Курт Воннегут

Вампитеры, фома и гранфаллоны

Kurt Vonnegut

WAMPETERS, FOMA AND GRANFALLOONS

Печатается с разрешения издательства Dial Press, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC и литературного агентства Nova Littera SIA.

Публикуется с разрешения Kurt Vonnegut LLC и литературного агентства The Wylie Agency (UK) LTD. Copyright © 1965, 1966, 1967, 1968, 1969, 1970, 1971, 1972, 1973, 1974 by Kurt Vonnegut. All rights reserved

© Kurt Vonnegut, 1965, 1966, 1967, 1968, 1969, 1970, 1971, 1972, 1973, 1974

© Перевод. В. Миловидов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Посвящается Джил, которая меня фиксанула

I have traveled extensively in Concord.

Немало странствовал я вкруг Конкорда.

ГЕНРИ ДЭВИД ТОРО

Вступление

Уважаемый читатель!

Название этой книги составлено из трех слов, которые можно найти в моем романе «Колыбель для кошки». Слово «вампитер» обозначает некий объект, вокруг которого могут вращаться жизни людей, иначе никоим образом друг с другом не связанных. Примером такого объекта способен послужить Святой Грааль. «Фо́ма» представляет собой различные формы безобидной лжи, предназначенной для утешения слабых душ. Пример: «До благосостояния – рукой подать». «Гранфаллон» – это исполненное гордости, но совершенно бессмысленное объединение человеческих существ. Взятые все вместе, эти слова являют собой лучший из возможных «зонтиков» для предлагаемого вашему вниманию собрания написанных мною рецензий и очерков, а также некоторых из произнесенных мною речей. Большинство своих речей я никогда не записывал.

Меня хлебом не корми – дай только произнести речь. О, как я люблю аплодисменты! Не меньше, чем легкие деньги. Но однажды, когда я в очередной раз разглагольствовал со сцены в зале библиотеки конгресса, изображая философа, явившегося прямо из прерий Среднего Запада, словесный поток, который струился из меня, вдруг прервался, словно кто-то завернул кран, находившийся в моей голове. Больше я не мог ничего сказать. И это стало концом моей карьеры оратора. Несколько раз после этого я еще выступал, но куда делся тот словоохотливый болтун, которого я так легко изображал?

Самой вероятной причиной того, что я заткнулся, стал вопрос, прозвучавший из зала. Средних лет человек, задавший мне его, показался мне недавним эмигрантом из Центральной Европы.

– Вы вождь американской молодежи, – сказал он. – Какое право вы имеете учить их быть такими циничными пессимистами?

Не был я никогда вождем американской молодежи! Я был писателем, которому, по правде говоря, больше пристало бы сидеть дома и сочинять, а не искать легких денег и громких аплодисментов.

Могу назвать несколько хороших писателей Америки, ставших замечательными публичными ораторами, но которым теперь трудно сконцентрироваться во время работы – так им не хватает аплодисментов.

Тем не менее, я думаю, что публичные выступления для успешного поэта, прозаика или драматурга единственный способ сделать хоть что-то в сфере политики. Если писатель задумает обручить политику и художественный вымысел, то изуродует свою работу до неузнаваемости.

Одна из многих нелепостей американской экономики: писатель получит гораздо больше денег за выступление в нищем колледже, чем за гениальный рассказ, напечатанный в журнале. Более того, он может продать и перепродать свою речь, и никто на него не обидится.

Люди вообще редко обижаются на плохие речи – даже на такие, что сто́ят тысячу долларов и больше. Кроме того, меня всегда интересовало, а слушает ли эти речи хотя бы один человек? Однажды перед тем, как мне предстояло произнести речь перед людьми из Американской академии искусств и литературы и Национального института искусств и литературы (она включена в эту книгу), я выслушал любопытное мнение по этому поводу.

Я ждал своего вступления, и меня буквально тошнило от ужаса. Перед аудиторией мы сидели трое в ряд: знаменитый старый архитектор, я и президент академии – три обтянутых кожей скелета; и мы разговаривали друг с другом, как осужденные, на глазах у охраны планирующие дать деру.

Надеясь, что архитектор успокоит меня, я сообщил ему, что мне страшно. Но он без тени сочувствия сказал – да еще так, чтобы слышал президент, – что тот читал мою речь и она вызвала у него отвращение.

Я повернулся к президенту и спросил, так ли это.

– Да, – промолвил он, – но пусть это вас не беспокоит.

Я напомнил президенту: несмотря на то что речь моя отвратительна, я обязан произнести ее.

– Никто не собирается слушать то, что вы им скажете, – заверил он меня. – Людей редко интересует содержание речи. Они просто хотят понять – по вашему тону, жестам, выражению лица, – честный вы человек или нет.

– Спасибо, – поклонился я.

– Если что, я наведу порядок, – пообещал президент.

И он навел. А я произнес речь.

В наш фантастический век трансплантации органов и иных форм терапевтической вивисекции было бы нелепым протестовать против того, что тебя препарируют живьем. Именно этим сейчас и заняты два молодых университетских профессора, Джером Клинкович из Университета Северной Айовы и Джон Соумер из Учительского колледжа штата Канзас. Они опубликовали книгу «Воннегут», которая иначе как поминальной не выглядит и представляет собой сборник посвященных мне статей. Теперь они задумали следующий шаг: сборник всех моих текстов, ранее не появлявшихся под книжной обложкой.

Эти люди предоставили моему издателю чудовищно полную библиографию. Я не веду записей относительно сделанного и рад бываю забыть многое из того, что уже написал. Клинкович и Соумер провели следствие, осудили меня и вынесли приговор, освеживший мою память. Хотя их намерения и были самыми дружественными. Они видели себя этакими археологами, добывающими из-под земли древние артефакты, которые помогли бы объяснить, кем я в итоге стал. Хотя самые отвратительные артефакты были относительно недавнего происхождения. И, изучив этот мусор, который, вне всякого сомнения, относился к продуктам моей жизнедеятельности, я почувствовал себя совсем не так, как дух Тутанхамона, прославленного археологами. Убийственно живым, да еще и обвиняемым в самых жалких, самых убогих преступлениях и проступках – вот как я себя почувствовал!

Из этого мусора я и составил книгу. Мне не удалось бы сделать это без помощи Клинковича и Соумера, которые одни знали, где закопаны почти все трупы. Не ведают они только о трех-четырех моих работах. Но даже велья – самая изуверская пытка из тех, что были изобретены жителями Земли за время их существования, – не заставила бы меня открыть место и время их публикации.

И вместе с тем мне не стыдно за то, что я публикую в этой книге. Я даже рад, что удалось сохранить значительную часть этих материалов. У меня есть несколько коротких рассказов, которые я никогда не включал в сборники. Пусть они так и останутся никому не известными – все, за исключением одного текста, именуемого «Стойкость»; это был сценарий для так и не снятого короткометражного научно-фантастического фильма. Данный текст будет единственным художественным произведением в книге.

Все же остальное, что вы найдете под этой обложкой, – мои попытки говорить по различным поводам голую правду, лишенную орнамента фикциональности. И это заставляет меня начать беседу о том месте, которое в современной литературе занимает «новый журнализм», противопоставляемый мною литературе вымысла.

Первым «новым журналистом», о ком я могу сказать хоть что-нибудь осмысленное, был Фукидид. Поставив себя в центр своих правдивых историй, он стал по-настоящему знаменитым; когда ему не хватало сведений, он прибегал к догадкам, но в любом случае полагал полезным увлекать и развлекать своих читателей.

Да, Фукидид был опытным учителем. Ему не хотелось, чтобы ученики клевали носом над его правдивыми историями, а потому, рассказывая их, он прибегал к помощи поразительно человечного языка, и они легко запоминались.

Фукидидом следует восхищаться за его стремление стать полезным, за то, что он старался быть хорошим гражданином. Те из моих современников, кто пишет или учит исходя из подобных принципов, также достойны всяческой похвалы. Поэтому я симпатизирую Хантеру Томпсону, например, как и пишу об этом в рецензии, включив ее в эту книгу.

Принадлежу ли я к «новым журналистам»? Наверное, да. В книге есть кое-что от данной манеры письма – там, где я повествую о Республике Биафра или о конвенции Республиканской партии в 1972 году. Все это написано в свободном стиле, с долей субъективности.

Но больше на такого рода тексты меня не соблазнить. Раньше я еще колебался, но теперь твердо убежден, что литература вымысла – гораздо более правдивый способ излагать истину, чем «новый журнализм». Или, если сказать иначе, лучший вид «нового журнализма» – фикциональная литература.

Любой художник – репортер. Но «новый журналист» не в состоянии сообщить или показать своему читателю столько же, сколько способен сообщить или показать писатель, использующий в качестве инструмента художественный вымысел.

Есть много таких мест, куда первому путь закрыт, в то время как второй может повести своего читателя куда угодно, даже на Юпитер – в том случае, если там есть нечто, что следует увидеть.

Но в любом случае, и это принципиальный момент, усвоенный мною в Американской академии искусств и литературы: главное не то, говоришь ты правду ли нет. Главное – производишь ли ты впечатление честного человека.

Размышляя о журналистике и литературе, я вспомнил, как много лет назад, во время урока по физике на первом курсе Корнелльского университета, стал свидетелем демонстрации различий между шумом и мелодией (в любом американском университете физика на первом курсе – самый адекватный предмет). Профессор взял небольшую деревянную пластинку длиной с армейский штык и с силой швырнул о стену класса, сделанную из шлакоблоков.

– Это шум, – прокомментировал он возникший звук.

Затем он взял еще семь примерно таких же пластин и принялся быстро бросать их об стену – так, как бросают метательные ножи. И пластинки, ударяясь о препятствие, сыграли первую фразу песенки «У Мэри был барашек белый». Я был очарован.

– Это мелодия, – пояснил профессор.

Так вот: литература вымысла – мелодия, а журналистика – старая или новая – всего лишь шум.

Еще этот профессор читал лекцию о равновесии. В классе стоял ряд шкафчиков высотой по пояс и длиной футов двадцать, из-за которого профессор и говорил, при этом к его пальцу был привязан шнурок, и он, объясняя про равновесие, постоянно дергал за него, словно играл в «йо-йо», хотя саму игрушку из-за шкафов мы не видели.

Продолжалось это бо́льшую часть урока. Наконец профессор поднял руку, чтобы мы могли увидеть, что же у него на конце шнурка. Это была деревянная рейка длиной двадцать футов, привязанная ровно за середину.

– Это и есть равновесие, – объяснил профессор.

Я постоянно теряю и вновь обретаю равновесие, что и есть сюжет всей популярной литературы. Да я и сам произведение литературы. Помню, однажды я встретился с театральным продюсером Хилли Элкинсом. Тот недавно купил права на экранизацию «Колыбели для кошки», и я изо всех сил старался показаться цивилизованным человеком – отпускал какие-то достойные этой роли замечания, на что Хилли, покачав головой, сказал:

– Нет, нет и еще раз нет. Нужно говорить это в стиле Уилла Роджерса, а не Кэри Гранта.

Сейчас наконец я обрел равновесие. Сегодня утром получил записку от читателя, которому только что исполнилось двадцать лет. Он прочитал мой последний роман «Завтрак для чемпионов» и написал: «Мистер Воннегут, пожалуйста, не убивайте себя!» Да благословит его бог! Я ответил, что со мной все в порядке.

Я посвящаю эту книгу человеку, который помог мне обрести равновесие. Я написал выше, что она меня «фиксанула». Это еще один неологизм. Джил пришла ко мне с ясно выраженным желанием «зафиксировать» мою чудесную жизнь на фотографиях – день за днем. То, что из этого получилось, оказалось более глубоким, чем простая «фиксация».

Включенное в эту книгу мое интервью для журнала «Плейбой» почти столь же фикционально, как и моя мимолетная имитация Кэри Грата. Это то, что я должен был бы сказать, но не то, что в действительности произнес. «Плейбой» показал мне распечатку того, что я наговорил им на магнитофон, и для меня стало очевидным, что я обладаю по меньшей мере одним качеством, роднящим меня с Джозефом Конрадом, а именно: английский – мой второй язык. Но, в отличие от Конрада, у меня первого языка не оказалось, а потому я принялся работать над распечаткой, вооружившись карандашом, ручкой, ножницами и «мазилкой», желая доказать всем, что пользоваться родным наречием и думать на нем о важных вещах для меня проще простого.

Именно это более всего привлекает меня в писательских трудах: они позволяют посредственности, проявившей терпение и прилежание, отредактировать собственную тупость и превратить ее в некое подобие ума. Безумцам же подобная работа позволяет в итоге прикинуться более здравомыслящими, чем самые разумные из представителей человечества.

Вот как я представляю в настоящее время Вселенную и место в ней человека.

Искривление Вселенной – не более чем иллюзия. На самом деле Вселенная прямая как струна, за исключением микроскопических петель на обоих ее концах.

Один из концов струны постоянно исчезает, словно растворяется. Расположенная рядом с этим концом петля неизменно отступает, спасаясь от исчезновения. Другой же конец струны, не останавливаясь, растет. Находящаяся рядом с растущим концом петля вечно преследует Акт Творения.

В начале и в конце было Ничто. Ничто подразумевает, что существует Нечто. Но из Ничто не получить Нечто. Поэтому Ничто только предполагает Нечто. А Предполагаемое и есть Вселенная – прямая как струна, как я уже сказал, с петлями на каждом конце.

Все мы – осколки этого предположения.

Вселенная отнюдь не бурлит жизнью. Она населена в единственной точке существами, способными исследовать ее и высказывать на сей счет суждения. Этой точкой является планета Земля, навечно помещенная в центр Подразумеваемого, ровно посередине от концов Вселенной. Все мерцания и сполохи в ночном небе вполне могут быть произведены огнем костра обычного ковбоя – сколько бы жизни и мудрости они в себе ни несли.

Теперь – по поводу того, что случилось с людьми, которых я описал в этой книге. К концу войны в Нигерии нигерийцы убили чуть меньше биафрийцев, чем я предполагал. Нигерийцы милосердны. Но мозг многих биафрийских детей уже не восстановится от последствий пережитого ими голода, вызванного блокадой, устроенной нигерийцами.

Этим маленьким страдальцам, живущим в центре Вселенной, будет как минимум оказано больше почестей, чем Ричарду М. Никсону. И конечно, бог позаботится них.

Сам же мистер Никсон является одним из третьестепенных персонажей данной книги. Он – первый президент США, который ненавидит свой народ и все, что ценят американцы. Несмотря на то что Никсон совершил столь отвратительные преступления, он так искренне верит в свою чистоту, что я подозреваю: кто-то в юности поведал ему, что единственными настоящими преступлениями являются преступления сексуального характера, и никто не может быть назван преступником, если он не мастурбатор или прелюбодей.

Однако Никсон оказался очень полезным человеком, поскольку доказал, что наша Конституция – документ никуда не годный, а содержащееся в ней предположение, что американцы никогда не изберут себе президентом человека, который будет люто ненавидеть их, не стоит и выеденного яйца. Чтобы вышвырнуть этого человека из Белого дома и посадить в тюрьму, нам нужно отменить Конституцию.

На данный момент это – главный из моих утопических проектов. Мои же долгосрочные планы – сделать так, чтобы в каждой американской семье было не менее тысячи членов. Только когда преодолеем одиночество, мы сможем более справедливо делиться друг с другом работой и благосостоянием. Я искренне верю, что постепенно у нас появятся такие семьи, и надеюсь, что они станут международными.

В книгу я собирался включить и кое-какие стихи, но обнаружил, что за все эти годы написал только одно стихотворение, заслужившее жить дольше одной минуты. Вот оно:

Делай,

Синий, красный, белый!

То, что нужно,

Молча, дружно!

Смело

Напрягая тело:

Пятки вместе, врозь носки –

И порви себя в куски.

Один из моих потерянных рассказов, который, надеюсь, никогда не найдут профессора Клинкович и Соумер, касается долга моих родителей темнокожей поварихе, жившей у нас, когда я был маленьким. Ее звали Ида Янг, и с ней я провел гораздо больше времени, чем с кем бы то ни было, по крайней мере до своей свадьбы. Она знала наизусть всю Библию и находила там изрядную мудрость и утешение. Кроме того, хорошо помнила историю Америки: то, что Ида Янг и прочие темнокожие американцы видели, чему удивлялись и о чем по-прежнему говорили – в Индиане, Иллинойсе, Кентукки и Теннесси. Из антологии сентиментальной поэзии она читала мне стихи о вечной любви, о верных собаках и скромных деревенских домах, где поселилось счастье; о стареющих людях, о прогулках по кладбищам и об умерших младенцах. Я помню название этой книги, и мне хотелось бы иметь ее, поскольку под обложкой этого томика кроется многое из того, кем я стал.

Книга называется «Пусть сильнее бьется сердце», и от нее мне было легко перейти к «Антологии Спун-Ривер» Эдгара Ли Мастера, к «Главной улице» Синклера Льюиса, а потом, как я теперь думаю, и к трилогии Джона Дос Пассоса «США». Все, что я пишу, несет в себе почти невыносимую сентиментальность. Особенно жалуются на это британские критики. А американский критик Роберт Шоулз однажды сказал, что горькой оболочкой я покрываю сахарные пилюли.

Меняться поздно. Но, по крайней мере, я знаю о своих корнях. Они растут из огромного кирпичного, какого-то сонного дома, построенного моим отцом-архитектором, где никто надолго не задерживался, кроме меня и Иды Янг.

В этой книге есть история про Тони Коста с полуострова Кейп-Код, бывшего приятеля моей дочери Эдит. Его обвинили в нескольких убийствах, но многие полагали, что он невменяем, а потому не подлежит обычному наказанию. Я с ним общался. Тони никак не мог поверить, что такой честный и разумный человек, каковым он себя считал, мог быть повинен в убийствах, которые ему приписывали полицейские.

Ко времени суда Тони стал самым известным американцем, которого когда-либо обвиняли в массовых убийствах. Известные криминальные журналисты написали о нем по меньшей мере две книги.

Вскоре на противоположном конце континента арестовали серийного убийцу Чарльза Мэнсона и всю его многочисленную семью. Они стали новыми общенациональными знаменитостями, а Коста за ночь утратил былую славу, превратившись в того, кем он был с самого начала – в нечто Подразумеваемое.

Таков и я. Таковыми были мои родители. Подразумеваемое способно воспроизводить себе подобных. Я сам вырастил троих таких же, как я, а еще троих Подразумеваемых усыновил. Все это пугает!

Кроме всего прочего, я убежден, что заплутал во времени. Завтра мне снова будет три года. А послезавтра – шестьдесят три.

Эта книга должна каким-то образом стабилизировать мое восприятие мира. В итоге она представляет собой карту тех мест, где я предположительно побывал, а также вещей, о которых думал последние двадцать лет. Включенные в книгу рассказы я расположил в хронологическом порядке. Если время, как многие считают, есть прямая и однородная нитка бус и если я взрослел и мужал достаточно элегантно, то вторая половина книги окажется лучше, чем первая. Хотя вряд ли. В моих нехудожественных произведениях слишком мало свидетельств того, что я вообще созрел. Все идеи, которые я успел высказать достаточно отчетливо, я умыкнул у разных людей еще до того, как закончил седьмой класс.

Правда, мои приключения в сфере художественной литературы оказались гораздо более удивительными и, я бы сказал, забавными. Здесь, как мне кажется, я показал нечто вроде роста и развития. Было бы здорово, если бы то, что я сказал, оказалось правдой. Тогда получалось бы, что литература вымысла сама наделена творческой силой.

Если человек с обыкновенными мозгами, вроде моих, посвятит себя созданию художественного произведения, то оно, в свою очередь, станет терзать и соблазнять эти мозги, пока они не превратятся в нечто умное. Мой друг, художник Джеймс Брукс, признался мне прошлым летом: «Я кладу на холст первый мазок, а потом уже сам холст делает половину работы». То же самое можно сказать о писчей бумаге, глине, кинопленке и звуковых волнах, а также прочих безжизненных субстанциях, которые человеческое существо способно превратить в учителей мудрости и товарищей по играм.

В основном я говорю об американцах. О других странах знаю мало. Раньше я думал, что американцы могли бы увеличить меру своей мудрости посредством экспериментов над собственными телами или с помощью медитации, технику которой можно позаимствовать из Азии. Теперь же я должен заметить, что подобные экзотические экскурсии не принесли американцам, погрязшим в банальности, никаких плодов, а истории приключений, какие они пережили в дальних странах, интересны лишь им самим.

В общем, единственный способ, который поможет американцам преодолеть свое убожество, повзрослеть, а потом спасти себя и всю нашу планету, – это установить искренние и страстные отношения с плодами собственного воображения. Что касается плодов моего воображения, моих романов и рассказов, то я не очень ими доволен. Но меня всегда поражают неожиданные прорывы в запредельное, открывающееся передо мной, когда я работаю в сфере воображения. И как же контрастируют эти прорывы с теми деревянными идеями, которые постукивают по поверхности моего стола, когда моя цель – написать правду.

Искренне ваш, Курт Воннегут

Вампитеры, фо́ма и гранфаллоны (мнения)

Научная фантастика

Много лет назад я жил в городке Скенектади, штат Нью-Йорк. Работал на компанию «Дженерал электрик», был со всех сторон окружен машинами и мыслями о них, а потому написал роман – о людях и машинах, причем машины в противостоянии с людьми одерживают верх, как и положено (книга была названа «Механическое пианино», и она вновь была издана и в твердой, и в мягкой обложках). Из рецензий узнал, что я – автор научно-фантастической прозы.

А мне было и невдомек. Я-то думал, что пишу роман о жизни, о вещах, которые видел и слышал в Скенектади, очень реальном городе, странным образом попавшем в наше отвратительное сегодня. С тех пор, неизменно раздражаемый этим обстоятельством, я являюсь постоянным жильцом ящика, на котором висит ярлык «научная фантастика», и мне страшно хочется вырваться оттуда, тем более потому, что многие критики регулярно используют этот ящик в качестве писсуара.

Человек попадает в этот ящик, вероятнее всего, потому что знако́м с техникой. До сих пор в обществе преобладает убеждение: нельзя быть уважаемым писателем и одновременно разбираться в устройстве холодильника – равно как ни один джентльмен не позволит себе появиться в городе в коричневом костюме. Во всем виноваты колледжи. Тех, кто изучает английскую литературу, как мне известно, учат ненавидеть химию и физику, а также гордиться тем, что они не такие унылые и жуткие, полностью лишенные чувства юмора и бредящие войной, как инженеры по ту сторону университетского дворика.

Наши самые влиятельные критики являются выходцами из этой среды, а потому их по сей день тошнит от науки и техники. Их презрение к научной фантастике представляется вполне естественным.

Но есть писатели, безумно счастливые тем, что их называют фантастами. Такого автора тревожит сама возможность того, что кто-то заклеймит его именем обычного рассказчика или романиста, который – так, между делом – может вставить в свою писанину упоминания о плодах научно-технического прогресса. Такой писатель нежно оберегает свой статус, поскольку его коллеги по цеху любят его – как любят друг друга члены старинных старомодных семейств. Писатели-фантасты часто встречаются, успокаивают друг друга и хвалят; они обмениваются письмами по двадцать страниц в одинарный пробел и, получив такое письмо, со всей присущей им чувствительностью обязательно спрыскивают это событие, сопровождая чтение миллионом приятных ударов сердца и тысячью радостных смешков.

Я общался с ними. Более щедрых и занятных людей среди писательской братии я не знаю, но я хочу сделать заявление, которое, конечно же, разозлит их. Эти люди – просто любители потусоваться, некое подобие масонской ложи. Если бы им так не нравилось собираться вместе, такой бы категории, как научная фантастика, просто не существовало. Как им нравится засиживаться за полночь, обсуждая вопрос: а что такое научная фантастика? С такой же пользой можно обсуждать, что такое лось. Или что такое орден «Восточной звезды».

Каким бы серым и тусклым был мир без этих бессмысленных людей! Мы бы реже улыбались, а книг у нас было бы в сто раз меньше. И вот что я хочу сказать про публикацию фантастики: если человек хоть немного умеет писать, его непременно опубликуют. Жуткий мусор был так востребован в «золотой век» журналов, который закончился совсем недавно, что эта востребованность привела к изобретению электрической пишущей машинки и неожиданно профинансировала мой побег из Скенектади. Счастливые были дни! Но сегодня существует лишь один тип журналов, в который невнятно бормочущий графоман может обратиться в поисках литературного признания. Догадайтесь, что это за журналы!

Я совсем не хочу сказать, что редакторы научно-фантастических журналов, антологий и романов – люди без всякого литературного вкуса. Отнюдь, и мы понемногу придем с вами к этому пониманию. Из всех, кто пасется на данном поле, вкуса лишены 75 процентов писателей и 95 процентов читателей. Хотя, может, дело не в отсутствии вкуса, а в некоей детскости, отсутствии зрелости. Голытьбу не волнует возможность зрелых отношений – пусть даже и с машиной. То, что ей известно о науке, к 1933 году было исчерпывающе изложено в журнале «Популярная механика». О политике и экономике она судит по альманаху «Информация для вас» от 1941 года. Об отношениях же между мужчиной и женщиной литературная голытьба знает в объеме сериала «Мэгги и Джиггс» – как в его обычном, так и в порнографическом варианте.

Когда-то я преподавал в старших классах слегка необычной школы для слегка необычных детей, для которых фантастика – любая фантастика – была, что валерьяновые капли для кошки. Но, несмотря на свою сообразительность, они никак не могли отличить одну историю от другой. Более всего их увлекало в этих книгах – кроме того, что они представлялись им комиксами, но без картинок, – выложенное на блюдечко будущее, которое они, не прилагая никаких особых усилий, могли поставить себе на службу. В этом будущем они обязательно были высокопоставленными деятелями, добиваясь положения без всяких усилий – со всеми своими прыщами, девственностью и прочими заморочками.

Странно, но их совершенно не увлекала американская космическая программа. Не потому, что она была для них слишком зрелой, напротив, мои ученики были совершенно очаровательным образом осведомлены, что ее финансируют и комплектуют такие же тугие на ухо подростки, какими были они сами. Просто они являлись реалистами: сомневались, что когда-нибудь смогут окончить школу; знали, что, если какой-нибудь кретин из них захочет прикрепиться к космической программе, ему как минимум нужна будет степень бакалавра, а если станет претендовать на действительно крутую работу, то и доктора наук.

Кстати, большинство из них все-таки окончили школу. А многие теперь с радостью читают о будущем, настоящем и даже прошлом, которое они никак не могут заставить себе служить, – читают «1984», «Человека-невидимку», «Мадам Бовари». Особенно их заводит Кафка. Ценители научной фантастики скажут: «Ха! И Оруэлл, и Эллисон, и Флобер, и Кафка – все они мастера научной фантастики». Они часто делают подобные заявления.

Кое-кто из них достаточно безумен, чтобы замахнуться на Толстого. Наверное, мне придется признать, что все люди, достойные хоть какого-то упоминания, принадлежат, по сути, к братству «Дельта Ипсилон», моему содружеству, – знают они об этом или нет. Кафка наверняка был бы членом этого братства – отчаянно несчастным.

А теперь послушайте, что я скажу про редакторов, про составителей антологий и про издателей, которые поддерживают жизнь на поле, занятом научными фантастами. Они – все, как один, – умнейшие, душевные и информированные люди. Принадлежат к тем немногим американцам, в чьем сознании гармонично переплелись две культуры, о которых писал Ч. П. Сноу. Они печатают так много барахла потому, что найти что-либо хорошее теперь трудно, а также потому, что считают своим долгом поддержать любого писателя (каким бы гадким он ни был), у которого хватит смелости включить технику в качестве одной из постоянных величин в уравнение человеческого существования. Пошли им бог удачу!

Они ищут полнокровные образы новой реальности. И время от времени находят их. Рядом с самой плохой американской литературой (я не говорю об образовательных журналах – это особая статья) они печатают и кое-что из самой лучшей. Несмотря на мизерный бюджет и незрелую читательскую массу, они могут найти и опубликовать по-настоящему отличные рассказы, потому что для немногих первоклассных писателей искусственная ниша, тот ящик, на котором написано «научная фантастика», будет всегда родным домом. Эти писатели быстро становятся стариками, и их пора причислить к великим. Почет и слава их не обошли стороной. Сообщество, к какому они принадлежат, не скупится на похвалы в их адрес. Не скупится и на любовь.

Скоро это сообщество исчезнет, растворится, как это происходит со всеми сообществами. И все больше и больше писателей из «мейнстрима», как фантасты называют авторов, существующих за пределами их «ящика», будут включать технику в свои повествования или, по крайней мере, станут выказывать ей должное уважение – как злой мачехе. Вы же, если пишете истории с вялыми диалогами и невнятной системой мотивов, неясными характерами и полным отсутствием здравого смысла, впрысните в них немного химии, физики, а может, и колдовства и смело отправляйте в журнал, практикующийся в публикации научной фантастики.

Короткие встречи на Внутреннем водном пути

Моторная яхта «Марлин» длиной пятьдесят один фут относится к памятникам своего времени – она была построена в 1930 году для Эдсела Форда. Ее массивные формы, красное дерево отделки, устремленная вперед рубка с лобовым стеклом от фирмы «Штутц Биркет» и стремительные обводы корпуса словно ждут: сейчас на борт спустятся актер Джимми Уокер под руку с Тексас Гуинан, и начнется…

Но последние девять лет эта вместительная, полная воздуха и чрезвычайно удобная яхта была собственностью Джозефа П. Кеннеди, который возил на ней своих многочисленных отпрысков. И, хотя здесь и обсуждались порой политические «замыслы с размахом», как сказал бы Гамлет, основными пассажирами яхты во время летних сезонов в порту Хианнис являлись дети.

С 1930 года судно с бортовым номером 132 сменило восемь владельцев. Его спроектировала фирма «Элдридж-Макиннис» и построила компания «Ф.Д. Лоули» – обе из Куинси, штат Массачусетс. Ход обеспечивают два мощных двигателя «Крайслер империал» по двести двадцать пять лошадиных сил каждый. Шкафчики на борту забиты водными лыжами, рыболовными принадлежностями и невостребованными кроссовками всех размеров. Под диваном спрятан семейный флаг – белое полотнище с двумя большими, цвета розы, звездами в центре и девятью звездами поменьше по верхнему краю.

Капитан «Марлина» Фрэнк Виртанен из Западного Барнстейбла, что на полуострове Кейп-Код, говорит о своих нынешних обязанностях:

– Вряд ли человек, не имеющий собственных детей и не понимающий детей в принципе, смог бы удержаться на этом месте и не свихнуться.

Капитан Виртанен – выпускник Массачусетской морской академии. Он командовал танкерами – как на войне, так и в мирное время. Теперь же командует яхтой Кеннеди, оборудованной системой резиновых ковриков и штормовых портов, которые позволяют ему в мгновение ока смыть с палубы шлангом остатки шоколадных пирожных и бутербродов с арахисовым маслом и желе.

Недавно капитан Виртанен попросил меня временно стать его матросом – он собирался отправиться на ежегодную осеннюю регату по внутреннему водному маршруту от порта Хианнис до Уэст-Палм-Бич. Этот путь регулярно проделывают яхты многих миллионеров, хотя сами их владельцы редко находятся на борту.

– Конечно, – ответил я. – Непременно!

Можете назвать меня Молли Блум. Можете – Исмаилом.

Когда речь заходит о деньгах, я оказываюсь полным дураком. Я согласился поработать матросом за весьма скромное вознаграждение плюс все, что я смогу приготовить и съесть, что в итоге оказалось немало. Думаю, я так много ел, потому что очень волновался, боясь перепутать бак и полубак. Фрэнк настаивал, чтобы на корабле мы использовали только морские термины.

Он жил в кормовой каюте, которая снаружи выглядела роскошно – с венецианскими шторами на окнах! Хотя, по сути, это было машинное отделение, и Фрэнк спал в гамаке, натянутом над небесно-голубым кожухом наших моторов.

Я спал на узкой койке в главной каюте. У нас была газовая плита с двумя конфорками, старомодный ящик для льда, горка с фарфором и покосившимися стеклянными дверцами в свинцовой оправе, а также умывальник с тазом размером с футбольное поле.

– Не хочу обидеть никого из Кеннеди, – произнес я. – Но все это было бы отличной декорацией для какой-нибудь пьесы Клиффорда Одетса о Великой депрессии. «Занавес поднимается, и мы видим кухню квартиры в доме у железной дороги в Нижнем Ист-Сайде…»

Капитанский мостик был продуваем насквозь, этому не мешали холщовые шторки. На более современных судах инструменты управления перенесены в каюту и интегрированы в консоль стереотелевизора, причем нактоуз спрятан в пластиковой панели, имитирующей палисандр.

У нас же единственное развлечение – радио. У приемника есть набор обычных популярных частот, но Фрэнку не до них. Для него лучшее шоу – сигнал бедствия, поэтому приемник настроен именно на специальную частоту. Время от времени кто-то вызывает береговую охрану и спрашивает, слышно ли его. И все.

– Разве вам не интересны новости политики? – спрашиваю я.

Как капитан «Марлина» Фрэнк встречался с крупнейшими политиками – с Линдоном Джонсоном, со всеми Кеннеди, со многими другими.

– Разве вам не любопытно, что поделывают сейчас ваши знаменитые друзья?

– Что?

– Ладно, забудьте!

Внутренний водный путь пересекает всю страну. Та часть, по которой мы шли, представляет собой систему заливов, озер, рек и ручьев в непосредственной близи от Атлантического побережья. Эти водоемы углублены до двенадцати футов, соединены каналами и размечены так же просто, как проходы между рядами в образцовых супермаркетах.

«Медленный ход! Скопление судов!» – предупреждают знаки на берегу. Или: «Марина Билла и Тельмы Суноко. 8 миль вниз по течению. Принимаем любые кредитные карточки», и так далее.

Разводные мосты, крутые изгибы каналов, ограничения скорости, великое множество судов – все замедляло путь, который отнял у нас четырнадцать дней, но это вносило и разнообразие, забавляло и обеспечивало безопасность движения.

Наш маршрут – не единственная артерия в системе. Здесь масса ответвлений, параллельных протоков – огромный выбор вариантов. Над всеми путями-дорогами нет единого управляющего органа; управление обеспечивает целая сеть федеральных и местных агентств, а часто вдали от основных путей дело берут в руки и частные предприниматели.

Романтики утверждают, будто Внутренний водный путь простирается до самого штата Мэн. Совершенно не согласен, поскольку мы с Фрэнком едва не потеряли «Марлина» со всем экипажем на октябрьской зыби в заливе Баззардс и проливе Лонг-Айленд. Мы прошли через Нью-Йорк на гребне отливной волны из апельсиновых шкурок, обогнули Сэнди-Хук с восточной стороны и не видели спокойных вод, пока, прорвавшись через полосу прибоя, не попали в залив Манасквен в Нью-Джерси.

Именно там начинается Внутренний водный путь.

В бухте Манасквен «Марлина» узнавали. Щегольской вид выдавал в нашей яхте близость к семейству Кеннеди, и она засветилась на многих фотографиях в газетах. Найти ее было нетрудно.

Я заливал в баки горючее, когда по палубе, хромая, подошел пожилой человек с незажженной трубкой во рту. Он молча смотрел на «Марлина», а потом произнес:

– Судно Кеннеди?

– Да.

– Идете в Вашингтон?

– В Уэст-Палм.

Он грустно улыбнулся:

– Все едино!

Мудрец!

Погода стояла спокойная, и на следующий день мы с Фрэнком решили пойти по внешней, океанской, стороне водного пути – здесь, ниже Манасквена, есть возможность выбора. Если у вас не свадебное путешествие, это самое разумное решение. Сэкономите время. Поэтому так получилось, что мне не удалось увидеть внутренний маршрут, который в этом месте пересекает Нью-Джерси. Фрэнк сказал, я умер бы со смеху, проплывая мимо задних двориков местного населения.

Пройдя через канал Кейп-Мэй, мы направились вверх по заливу Делавэр. Там, на входе в канал Делавэр-Чесапик, нас остановил патрульный катер инженерных войск. Командир катера, лейтенант, захотел узнать длину нашей яхты, ее осадку, а также прочие детали. Мы сказали, что осадка у нас немногим более трех футов.

– Владелец? – спросил лейтенант.

Ответ был достаточно сложен, так как, строго говоря, «Марлин» являлся собственностью делового партнера мистера Кеннеди. Фрэнк назвал имя.

– Адрес?

– Джозеф П. Кеннеди, порт Хианнис, Массачусетс, – произнес Фрэнк.

Лейтенант ничем не выдал того, что он что-то понял.

– Улица?

– Там нет улиц, – объяснил Фрэнк. – Это сельский поселок. Все друг друга знают.

Ночь мы провели на канале, где вновь заправились, взяв на борт 160 галлонов топлива. Фрэнк занялся подсчетами.

– Мы тратим на милю меньше чем один галлон.

– Это хорошо, Фрэнк?

– Замечательно!

Когда мы добрались до Уэст-Палм, я посчитал, сколько мы купили горючего: 1522 галлона.

Марины, что очень удобно, равномерно разбросаны по всему Внутреннему водному пути. Всегда под рукой горючее или механик, хотя механики здесь плоховатые.

– В обычном доме больше инструментов, чем у этого мастера, – сказал Фрэнк об одном из них. – Не может навернуть пробку на бутылку виски, не перехлестнув провода.

Марины, где идет по-настоящему большой бизнес, – это главным образом заправочные станции. Они делают деньги на продаже горючего. Средняя цена ночной стоянки здесь составляет около семи центов за один фут – невероятно мало, если учесть бесплатное электричество, воду, пользование душем и телевизионными комнатами.

Как и обычные заправочные станции, марины могут быть как ослепительно чистыми, так и невероятно грязными. Новейшие карты показывают, где они находятся и какие услуги предлагают. Основное правило: чем ближе к югу, тем роскошнее марина, что вполне естественно.

Хотя совсем необязательно каждую ночь проводить в марине. Есть такая вещь, как якорь.

В канале Делавэр-Чесапик мы встретили множество двигающихся к югу яхт, владельцами которых являлись миллионеры. В нашей марине их было более двадцати, и они могли бы использовать «Марлин» в качестве спасательной шлюпки.

На приборной доске у нас красовался медальон, по поверхности которого тянулась надпись: «О господи! Твой океан так велик, а мой корабль так мал!» Когда я впервые прочитал это, то сказал себе: «И все-таки пятьдесят один фут – не так уж и мало!» Увы, это не так.

Вообще-то, миллионеров поблизости не наблюдалось, зато их капитаны, повара и матросы оттягивались у «Шэфера», в знаменитом ресторане, где подают блюда из морепродуктов. Помещение, полное профессиональных моряков, способно привести меня в замешательство. Никто ни на кого не смотрит, все сидят, уставившись на горизонт.

Мы сели вместе со старым приятелем Фрэнка – Бертом из Новой Шотландии. Ему слегка за шестьдесят, у него ясные голубые глаза и цвет лица старого потертого чемодана. Он – капитан яла «Чэрити Энн Браунинг», судна длиной шестьдесят восемь футов. Они с Фрэнком дружили уже пятнадцать лет. Фрэнк не знал фамилии Берта, только его имя, и это давало ему ощущение превосходства. Берт вообще не знал никаких имен и фамилий. Он всех называл «капитан». Даже меня. Когда я отказался от этого наименования, он уже не включал меня в разговор. Тогда я не знал, что на Внутреннем водном пути каждый – капитан. Скажи, что ты не капитан, и никто не станет тебя замечать. Ты просто исчезнешь.

Берт пригласил нас на борт «Чэрити Энн Браунинг» выпить вместе с глубоко несчастным шведом Гюнтером. Тот был капитаном миниатюрного океанского лайнера «Голден Хинд IV», который возвышался над «Марлином», как Град божий.

«Чэрити Энн Браунинг» снаружи выглядела как деловитый парусник – раньше такие торговали копрой. Внутри же яхта была похожа на люкс невесты в новехоньком мотеле «Рено» – толстые ковры, три ванные, отделанные кафелем; пятнадцатифутовый диван, покрытый леопардовой шкурой; и паровое отопление. В каюте хозяина находилась королевских размеров кровать с отвернутым покрывалом. Простыни и подушки на постели были в незабудках.

Паруса на этой яхте никогда не поднимали. Здесь стоял большой неуклюжего вида дизельный мотор, который и двигал яхту по воде. Как сказал позднее Фрэнк, «этому судну паруса нужны так же, как атомной подлодке».

Берт содержал яхту в идеальной чистоте и порядке, не позволяя никому ничего трогать руками. Он не разрешил нам сесть на диван. Я по ошибке воспользовался пепельницей, и он немедленно забрал ее у меня, вымыл и аккуратно убрал в шкаф.

Той же ночью я заметил, как Берт и двое его матросов по обледенелому причалу идут в туалет на берегу, не рискнув воспользоваться тем, что есть у них на яхте.

Увидев полуразложенную постель, я спросил Берта, не ждет ли он на борт хозяина яхты. Тот ответил, что вряд ли встретит этого человека по меньшей мере еще три месяца.

– Хозяина? – уточнил Гюнтер. Он чувствовал себя уже хорошо. – Да кто такие эти хозяева? Как хоть они выглядят, хотел бы я знать?

– Вы ни разу не видели своего хозяина? – спросил я.

– Как же! Вижу постоянно! Два месяца в прошлом году. Пятнадцать минут в позапрошлом. Когда я в последний раз писал ему, то попросил его прислать свою последнюю фотографию. Идиотская страна. Каждый год здесь строят тысячи яхт для людей, которые не хотят на них ходить. Зачем они им тогда нужны? Чтобы похвалиться какой-нибудь дамочке, что, дескать, у них есть яхта с капитаном?

– Ваш хозяин отвечает на письма?

– Конечно. «Отведи судно в Бар-Харбор», – пишет он. «Иди на яхте в Майами, пройди через Магелланов пролив и покрась ее в небесно-голубой цвет».

Гюнтер закатил глаза.

– Платит он хорошо. Я даже получаю прибавки. Только часто просыпаюсь ночью и шепчу себе: «Эй, Гюнтер, какого черта ты здесь делаешь?»

Днем этот роскошный флот покидает марину. Цепочкой мы вытягиваемся вдоль залива Чесапик. Никто не договаривается о месте очередной встречи, но яхты лениво движутся одна за другой, причем капитаны руководствуются не столько картой или компасом, сколько маневрами идущего впереди судна.

Фрэнк, правда, предупредил, что так поступать нельзя.

– Нет здесь ничего опаснее, чем думать, будто парень впереди тебя знает, что он делает, – сказал он.

Оказывается, на многих из этих судов во Флориду плывут совсем молодые люди, часто – родственники владельцев. Их цель – оттянуться, и в головах у них совсем пусто.

Позднее мы сбросили скорость до десяти узлов из-за потрескивания в выхлопном коллекторе (обычно мы идем на пятнадцати), и нас обогнала трехкаютная яхта фирмы «Крис-Крафт». Ее капитан вызывал нас на частоте сигналов бедствия, которая у нас была, естественно, включена. Но я не услышал вызова, а Фрэнк находился внизу.

– Эй, на «Марлине», проснитесь! Ну же, на «Марлине», отвечайте!

Наконец Фрэнк услышал и произнес:

– Яхта «Марлин», прием.

– Слушайте, на «Марлине»! У вас карты есть?

– Конечно.

– Вы не скажете, где мы хоть находимся?

Мы сообщили ему наши координаты, но через несколько дней вновь увидели эту яхту в Элизабет, на сей раз поднятую в марине на рельсовом стапеле. Оба ее винта и руль были сорваны.

К северу от Норфолка Внутренний водный путь – это обычный транспортный маршрут. Здесь не до красот и развлечений. Движение судов плотное и напряженное. С оживленных берегов поднимаются столбы дыма и слышится шум многочисленных предприятий. К югу от Норфолка, где наш маршрут проходит по медленному древнему каналу Дисмал-Суомп, берега сближаются, деревья нависают над водой, климат смягчается и становится нежно-малярийным. Здесь наконец-то начинаешь ощущать себя Гекльберри Финном.

Мы с Фрэнком сняли куртки, закатали рукава и подняли шторы на капитанском мостике. У оператора шлюза купили несколько банок болотного меда. Пока шлюз наполнялся, пронесся слух, что по каналу проходит яхта Кеннеди.

– Там с вами Бобби нет? – кто-то насмешливо крикнул с берега.

– Нет! – отозвался Фрэнк и, повернувшись ко мне, сказал: – Мы на Юге.

Вплоть до самой Флориды мы дышали роскошными испарениями необитаемых южных болот. По пути нам встречались мелодраматические грязевые отмели и притопленные стволы упавших деревьев. Вода была похожа на кофе, но каких птиц мы видели! Я сказал Фрэнку, как мне нравится то, что значительная часть Восточного побережья практически не обжита. Но и скуки тут я хлебнул немало.

Монотонность пути мы разнообразили тем, что объедались как свиньи да пугали звуком рожка бакланов, сидевших на знаках по берегам канала.

– Убирайся с моего знака! – кричал Фрэнк, включая рожок, в то время как мы оба уплетали ливерную колбасу, сандвичи с болотным медом или еще какой-то чертов деликатес, который был призван помочь Фрэнку победить язву и обойтись без операции.

Однажды днем мы прошли мимо кеча с поднятыми парусами. Человек, стоящий у румпеля, был весь в складках жира. Он был невероятно толстый, но румяный, и на лице его было такое решительное выражение, словно перед ним стояли сложнейшие и опаснейшие задачи.

– Многие считают, – пробормотал Фрэнк с набитым ртом, – что под парусом ходят самые стройные и спортивные на свете люди. Но это далеко не так.

Лучшая часть путешествия – бродить вечером по незнакомым городам и поселкам – Элизабет, Морхед, Мертл-Бич, Чарлстон, Айл-оф-Хоуп, Джексонвилл, Коукоу и Уэмт-Палм.

Никогда не забуду обрывок разговора, услышанный мною в Чарлстоне, в Южной Каролине:

– Тут есть женщина, которая на улице на меня не посмотрит. Но я могу позвонить ей по телефону, и она будет часами со мной разговаривать.

Перед тем как мы отправились в путешествие, многие подкалывали нас, утверждая, что женщины будут табунами осаждать нас в каждой марине, куда мы придем на яхте Кеннеди. Но оказалось, что на подобных маршрутах женщина – редкий гость.

– Женщины только притворяются, будто им нравятся яхты и они обязательно хотят зацепить кого-нибудь из хозяев, – объяснил капитан. – Для обычной женщины яхта – это еще один дом, за которым нужно следить, только менее удобный. А тут мужчина отдает приказы, словно он капитан Уильям Блай. Двигателю она не доверяет, всяких труб-проводов боится. В магазин или прачечную нужно идти за шесть кварталов.

В одной из марин мы с Фрэнком завели вдумчивый разговор с единственной оказавшейся там женщиной. Правда, когда она увидела нас, то не растаяла от восторга. Во-первых, она была сторонницей Барри Голдуотера. Во-вторых, она одна, без посторонней помощи, управлялась с яхтой побольше, чем наша, – гнала ее из Итаки, штат Нью-Йорк, в Ки-Уэст.

Мы сообщили ей, что пребываем в восхищении относительно ее храбрости, навыков мореплавания и самого судна.

– Дома, – сказала она, – меня зовут Барнакл Биллом, как того парня из застольной песни.

Я спросил, почему ей нравится Голдуотер.

– Любой мужчина, способный управлять собственным самолетом или яхтой, починить радио и проявить фотопленку, для меня – номер один!

Стоило менеджеру марины узнать «Марлина», как он вызывал корреспондента городской газеты. Тогда сам менеджер, Фрэнк, а заодно и я появлялись на фотографии в местной прессе. Но самое чудесное признание исходило от чернокожего в Джексонвилле.

– О господи! – воскликнул он. – Это яхта самого президента? Мистера Кеннеди?

Чтобы не усложнять дело, мы кивнули. Парень, покачав головой, восторженно похлопал яхту по борту:

– Обязательно расскажу жене. Это лучшее из того, что со мной произошло в жизни.

Когда мы прибыли в Уст-Палм, Гюнтер, несчастного вида швед, уже встречал нас. Его маленький океанский лайнер обогнал «Марлина» на три часа.

– А вот и мы! – воскликнул Фрэнк.

– Ну и что? – мрачно отозвался Гюнтер. – Смотрите! Все штормовые жалюзи подняты. Еще два месяца здесь никого не будет. А когда приедут, вряд ли найдется сумасшедший, который захочет поплавать на яхте.

Фрэнк заметил, что семейство Кеннеди довольно активно использует «Марлина».

– Они все чокнутые, – заявил Гюнтер и, повернувшись ко мне, спросил: – Как вам Внутренний путь?

– Как вам сказать, – протянул я. – Хотелось бы в следующий раз идти медленнее. Внимательно все исследовать, бросать якорь в устье впадающих ручьев, просыпаться с птицами. Тот, кто имеет достаточно времени, может организовать себе здесь прекрасную жизнь.

– Сначала купите себе яхту, – отрезал Гюнтер.

Привет, звезда Вега![1]

Весьма приятная комедия была разыграна в рамках сотрудничества Карла Сагана из Гарварда и Иосифа Самуиловича Шкловского из российского Астрономического института имени Штернберга. Поначалу о сотрудничестве не шло и речи, но потом доктор Саган с таким энтузиазмом аннотировал американское издание книги Шкловского «Вселенная, жизнь, разум», что стал соавтором. Шкловский не возражал – он еще и увеличил объем книги, проаннотировав аннотацию Сагана.

В результате мы имеем удивительно авторитетную книгу о Вселенной, предназначенную для обычного читателя, не специалиста. В качестве примера – несколько предложений из книги: «Почему светит солнце?», «Представьте, что наша Вселенная – непропеченный пирог с изюмом…» По поводу последнего Саган замечает: «Бывали аналогии и похуже».

Соавторы никогда не встречались. Русский ученый написал своему американскому коллеге: «Вероятность нашей встречи не выше, чем вероятность посещения Земли инопланетными космонавтами». То, что встреча так и не состоялась, было связано отнюдь не с политикой. Просто ни тот, ни другой астроном терпеть не могли путешествий. Кстати, вероятность того, что нас когда-нибудь посетят существа из космоса, равно как и того, что нас уже посещали, значительно больше нуля. Авторы подсчитали, что во Вселенной может существовать много продвинутых цивилизаций, которые каждую тысячу лет могли бы навещать землян.

Поспешу с заверениями: сейчас у нас, как уверены астрономы, никто не гостит. Саган провел этот год в комитете, который изучал отчеты о встречах наших ВВС с неопознанными летающими объектами, и может заявить следующее.

Миф о летающих тарелках представляет собой изящный компромисс между желанием людей верить в традиционного бога-создателя и ощущаемой современным человеком необходимостью каким-то образом принять результаты научных открытий… Регулярно повторяющиеся наблюдения НЛО, а также настойчивость, с какой американские ВВС и научное сообщество отказываются объяснять результаты этих наблюдений, заставляют предполагать существование некоего заговора. Его цель – скрыть от общественности истинную природу неопознанных летающих объектов. Но именно потому, что люди страстно желают, чтобы эти объекты были добры к нам, разумны и имели непосредственное отношение к внеземным цивилизациям, честность требует, чтобы мы… принимали в расчет только самую строгую логику и убедительные свидетельства.

В духе сказанного Шкловский и Саган, признавая математическую вероятность контакта, отрицают существование свидетельств уже состоявшейся встречи инопланетян с Землей.

Именно в будущем нас ждут реальные радости общения с пришельцами. Авторы, очень осторожные во всем, что касается прочих обстоятельств, обещают, что в будущем земляне начнут исследовать Млечный Путь, передвигаясь на скоростях, близких к скорости света. Они говорят о межзвездных кораблях, которые в своих прямоточных двигателях будут использовать атомы, разбросанные по космосу, об антивеществе как топливе, какое космонавты, естественно, станут держать в магнитных бутылках. Шкловский и Саган терпеливо объясняют мне то, что я не могу в силу своей тупости понять: почему сердца и часы при скорости, приближающейся к скорости света, замедляют работу, а время на космическом корабле принципиально отличается от времени у меня на каминной полке.

Я верю во все это, безоговорочно верю, поскольку это входит в мои обязанности. Но я плачу́ свою цену за собственную глупую доверчивость, которую должен объяснить как интеллектуальную болезнь.

Из двух соавторов американский астроном более человечен: после маленьких юмористических отступлений он признает, что читателя – по известным причинам – книжка может испугать. Поэтому доктор Саган счел возможным включить в качестве иллюстраций, наряду с поражающими воображение фотографиями галактик и двойных звезд, карикатуры из комиксов Чарльза Шульца и Чарльза Аддамса, в которых люди (и Снупи) выказывают почтительное уважение ко Вселенной. Доктор Шкловский, с другой стороны, выглядит здесь как Том Свифт, бесстрашный герой научной фантастики, готовый истратить на свои изобретения триллионы рублей.

Человеческий интеллект, кстати, уже произвел радикальные изменения в жизни Солнечной системы. Земля неожиданно стала мощным источником радиоэнергии. «Таким образом, – говорит гуманист Саган, – среди характерных черт земной жизни, о которых могут узнать существа, отделенные от нас межзвездным пространством, находится и ужасающее содержание многих американских телевизионных программ». Мысль, что полномочными представителями землян в межгалактических контактах станут туповатый автомеханик Хоумер Пайл да деревенщина из Беверли-Хиллз, несколько отрезвляет.

Обучение необучаемых

Нельзя никого научить хорошо писать. Это умение есть нечто, что бог либо дает, либо нет. Большинство умных людей знакомо с этой истиной, однако количество писательских конференций неуклонно множится с каждым годом. В последнем апрельском выпуске журнала «Писатель» их перечислено шестьдесят восемь.

На следующий год будет еще больше. Они никому не приносят вреда. Они – как мягкая кегля Шму из комиксов Ала Каппа.

Пять лет назад я присутствовал при рождении одной из писательских конференций – Конференции писателей Кейп-Кода в Крэгвилле, штат Массачусетс. Об ее создании хорошенько помолились три жены местных священников, все трое – дамы средних лет. Однажды вечером они пригласили на встречу несколько писателей и преподавателей английской литературы, и председательствующая дама сказала следующее: «Мы подумали, что неплохо было бы следующим летом организовать писательскую конференцию Кейп-Кода».

Помню, дальше она заявила: «Мы полагаем, что уже утвердившиеся писатели получили бы немало удовольствия, помогая таким новичкам, как мы, сделать первый шаг на данном поприще».

И началось. В этом году звездой оказался Айзек Азимов. В прошлые годы таковыми были Ричард Ким и Жак Барзун. На первую конференцию прибыли двадцать шесть новичков от литературы, на следующую – сорок три, через год – шестьдесят три. В этом году, в августе, ожидается около сотни. Большинство слушателей – жены священников, дамы средних лет.

Так все и идет.

Недавно я поздравил одну из организаторов конференции, и она ответила: «Все мы получили огромное удовольствие. Писатели – одинокие люди, и им действительно нравится раз в год собираться вместе и обсуждать проблемы, которые им в равной степени интересны».

Это самая забавная сторона дела: представление, что каждый, кто приезжает на писательскую конференцию, является писателем. Услужливо вспоминаются иные формы летнего отдыха: врачебные конференции, где каждый из присутствующих считает себя врачом; юридические конференции, где все полагают себя юристами; и так далее. Можно даже организовать конференции клана Кеннеди, там каждый участник почувствует себя каким-то образом связанным с семьей Кеннеди.

«Кто приезжает на писательские конференции?» – спросите вы. Случайная выборка из двадцати слушателей будет содержать шестерых недавно разведенных обоего пола, троих замужних домохозяек средних лет, пятерых школьных учителей без признаков пола и возраста, двоих бабушек, смахивающих на старых лис, милого пожилого вдовца, полного правдивых историй о работе на железной дороге в Айдахо, одного действительного писателя и врача-терапевта с сорокалетним стажем, который за время работы накопил секретных сведений о больных на целый миллион и хочет все это продать киношникам.

«Как на писательских конференциях обстоит дело с сексом?» – спросите вы. Писатели являются сюда, естественно, не за сексом. Они ненавидят эти конференции. Их интересуют деньги. Они – настоящие зомби. Забрав свои чеки, отправляются домой. Здесь есть исключения, которые только подтверждают правила.

Еще она писательская конференция родилась на моих глазах совсем недавно – 18 июня. Я запомнил дату, поскольку в тот день проводилась вечеринка, посвященная знакомству с факультетом студентов Западного Иллинойского университета, что в Макомбе, штат Иллинойс. На тот же день была назначена Западно-Центральная писательская конференция, спонсором которой выступил университет. Вечеринку и конференцию проводили в мотеле «Тревелодж» в Макомбе, между прачечной и баром, где продавалось корневое пиво «Рутбир». На кампусе выпивка запрещена – таковы правила.

Основателем и руководителем этой конференции была не жена священника, а молодой, вечно жующий сигару преподаватель английской литературы Э. У. Джонсон. В рекламной брошюре конференции он написал, что был продавцом подержанной одежды, строительным рабочим и профессиональным игроком в карты. Также он был романистом, автором учебников и единственным преподавателем в Западном Иллинойском университете, опубликовавшим книгу. На вечеринке Джонсон грустил, потому что перед конференцией разослал тысячи брошюр, поместил рекламу в «Райтерс дайджест» и «Сэтердей ревю», а на само действо явились всего девятнадцать человек. Они сидели около стен, мечтательно закатывали глаза и ждали, когда же начнется дружба с писателями.

– Ничего не понимаю, – говорил он, перекрывая голосом льющуюся фоновую музыку и рев машин, участвующих в соревнованиях по дрэг-рейсингу на шоссе. – У нас такие же хорошие писатели, как и на других конференциях.

Хотя писательский состав был так себе – серединка на половинку. Был я, кого в брошюре обозначили как «ведущий черный юморист в американской литературе»; Ричард Йейтс, «вероятно, величайший из живущих американских авторов короткого рассказа»; приехал Джон Клеллон Холмс, «официальный биограф поколения битников, недавно закончивший роман «Абсолютные идиоты», написанный с точки зрения «белого юмора», и наконец явился Фредерик Уилл, «один из наиболее разнообразных по творческим интересам писателей Америки, активно публиковавшийся (восемнадцать книг) как поэт, автор нефикциональной литературы и переводчик».

Джонсон признался, что поначалу был вообще уверен только в пяти слушателях, а потом выдал, что сам никогда не присутствовал на писательских конференциях. Я спросил, как он додумался проводить подобную встречу, и он ответил, что привлекли его отнюдь не деньги. Как организатор он получал то, что обычно получал в качестве преподавателя. А так он искренне хотел помочь писателям.

Вечеринка закончилась в полночь. Все уехали домой, за исключением самого Джонсона, пары писателей да недавно разведенной девушки – ушла от араба, как она призналась. Мы сидели вокруг плавательного бассейна, вдыхая хлор и окись углерода.

– Знаете, почему не пришло больше людей? – спросила девушка.

– Нет, – покачал головой Джонсон.

– Потому что «Макомб, Иллинойс» звучит как адская дыра, а «Западный Иллинойский университет» – как захолустная школа, – объяснила она.

То, что сказала эта девица, звучало разумно. Писательские конференции следует проводить в Акапулько под эгидой одновременно Гарварда и Оксфорда и сразу же, через неделю, всем участникам выдавать писательские лицензии.

Вместе с тем из всех конференций, о которых мне известно, самая серьезная и заслуживающая уважения проводится примерно в такой же дыре, как Макомб, – в Блумингтоне, штат Индиана. Хозяин конференции – Университет штата Индиана. Отличный, кстати, университет.

Что вызывает восхищение в принятом здесь подходе, так это убеждение, что ни один начинающий писатель не способен за одну дурацкую неделю ни узнать что-либо, ни научиться чему-нибудь. Серьезно думающий об этой профессии человек обязан ежегодно являться сюда, чтобы можно было оценить его прогресс, а между конференциями должен писать и писать так, чтобы отваливалась рука.

Все мы четверо, суперзвезды, освещавшие провал конференции в Макомбе, были до этого преподавателями на писательском семинаре в Университете штата Айова. Именно там Э. У. Джонсон получил степень магистра гуманитарных наук. Я бросил работу там по прошествии двух лет – не со зла, а оттого, что размяк и совсем забросил собственную писанину: приезжавшие в Айову слушатели были столь талантливы, чутки и продуктивны, что занятия с ними могли продолжаться целыми днями и ночами. Пришлось послать все это к черту.

«Как вы им могли помочь?» – спросите вы.

Сам семинар помогает представить занятия литературным творчеством делом достойным и полезным – уже тем, что формирует сообщество пишущих, которого писатели лишены подчас даже в таких городах, как Нью-Йорк. Начинающий автор получает на семинаре уже добившегося успеха профессионального писателя в качестве наставника, задача которого – внушить ему уверенность в собственных силах и предостеречь от глупых ошибок.

Что касается моего участия в подобных конференциях и семинарах, то я пытался помочь талантливым людям реализовать свое призвание, по возможности не испугав их фактом существования шедевров, уже написанных мастерами, более взрослыми и зрелыми, чем они.

Если прибегнуть к экзотической метафоре, то я, так сказать, пытался забраться к ним в рот – так, чтобы не быть укушенным и, одновременно, чтобы не повредить им надгортанник. Там я должен был нащупать кончик телеграфной ленты, намотанной на шпулю, а потом – дюйм за дюймом – размотать ее и вытащить наружу, чтобы можно было прочитать то, что там записано. А записана там была литературная судьба моего ученика, совершенно не зависящая ни от меня, ни от Университета штата Айова.

Для такой ларингологии в Макомбе, как и прочих летних лагерях, нет никаких условий.

Да, нирвана нас не посещает!

Унитаристский священник узнал, что я ездил встречаться с Махариши Махеш Йоги, который был когда-то гуру для участников группы «Битлз», Донована и Миа Фэрроу, и спросил меня:

– Он мошенник?

Священника зовут Чарли. Унитаристы ни во что не верят. Я – унитарист.

– Нет, – ответил я. – Я был счастлив, просто увидев его. Его вибрации волшебны и глубоки. Махариши учит нас, что человек рожден не для страдания, и он не будет страдать, если станет практиковать трансцендентальную медитацию, что так же просто, как дышать.

– Вы шутите или нет?

– Лучше бы мне такими вещами не шутить, Чарли.

– Почему так мрачно?

– Мои жена и восемнадцатилетняя дочь попались на его крючок. Они прошли обряд инициации. Несколько раз в день заняты медитацией. До всего остального им как до лампочки. Они сияют как басовые барабаны, которым внутрь вставили электрические лампочки.

Я увидел Махариши в Кембридже, штат Массачусетс, после того, как на его крючок попалась моя дочь, до того, как то же самое сделала моя жена, и в тот самый день, когда это произошло с актрисой Миа Фэрроу. Было это в прошлом январе. Мисс Фэрроу около года давала всем понять, что она занимается трансцендентальной медитацией, но это было вранье. Просто хотела принадлежать к тем, кто это делает. Без инициации по-настоящему заниматься этим нельзя.

Но приобщить вас может отнюдь не каждый из тех, кто занимается трансцендентальной медитацией. Сделать это имеет право только сам Махариши, что будет для вас величайшей честью, или один из наставников, которых лично подготовил гуру. Мисс Фэрроу оказали высшую честь в номере, который Махариши занимал в кембриджском отеле. Моя жена и дочь обошлись простым инструктором в квартире бостонского художника и джазового музыканта, владевшего искусством медитации.

Дело это личное, но не секретное. Сначала человек посещает несколько публичных лекций, по тону исключительно радостных и внушающих доверие. Вам в самых дружеских интонациях говорят, что медитация – вещь исключительно простая, занимающийся медитативной практикой человек обязательно станет более счастливым, добродетельным и успешным при условии, что все делается правильно. Лектор не объясняет, что́ люди чувствуют во время медитации, потому что словами этого не передать. Это нужно пережить, говорит он.

Вы просите, чтобы вас принял сам учитель, и во время собеседования тот предлагает вам немного рассказать о себе. Ему интересно знать, принимаете ли вы наркотики, пьете ли, находитесь ли на лечении у психиатра, не сумасшедший ли вы, в конце концов. Человек обязан быть духовно чистым, трезвым и пребывать в полном рассудке – в противном случае он не сможет пройти инициацию. Если у вас заскок и вы лечитесь, то вам придется прийти позднее, когда лечение закончится.

Если учитель решит, что с вами все в порядке, вам велят явиться по определенному адресу в определенное время и в качестве даров принести носовой платок, свежие фрукты и семьдесят пять долларов. Домашним хозяйкам и студентам – тридцать пять.

Итак, в эту новую религию я лично инвестировал семьдесят долларов. Махариши, правда, считает, что это не религия, а техника. Тем не менее, на коктейлях можно слышать, как я, часто находясь в зоне слышимости своей жены и своей же дочери, мрачно говорю:

– На эту чертову религию я уже потратил семьдесят зеленых.

Мои деньги покрывают транспортные расходы для самого гуру и его помощников. Они не шикуют, ведут себя скромно и открыто. Если это и религия, то не в южнокалифорнийском стиле. Сержанту Фрайди здесь делать нечего.

На обряде инициации присутствуете только вы и ваш наставник, и вас посвящают в то, что для последователей Махариши действительно не является религией. Горят свечи, курится фимиам, а вокруг висят маленькие фотографии самого Махариши, а также его ушедшего из жизни гуру, которым был Его Святейшество Свами Брахмананда Саварсвати, Джагад Гуру Бхагван Шанкарачарья Джиотир Мат.

Ваш наставник, вероятно, такой же американец, как и вы, одетый в деловой костюм, передаст вам вашу личную мантру – звук, который, когда вы станете постигать его, начнет спуск в глубины вашего сознания. Эта передача звука, обычно – слова на санскрите, представляет собой особое искусство или, прошу прощения, науку, и наставник владеет в совершенстве.

Моя жена спросила у своего наставника, откуда он знает, какой звук какому человеку передавать. Наставник заметил, что вопрос этот сложный.

– Объяснить сложно, – сказал он. – Но поверьте мне, это настоящая наука.

Эта наука немало сделала для моей жены. В тот момент, когда впервые услышала свою мантру, она сразу же отправилась в глубины своего сознания – все глубже и глубже; и в этих глубинах ей открылся истинный восторг. Все, кто испытал подобное, говорят то же самое. И многие, кто научился у Махариши погружаться в собственное сознание, уверяют, что этот восторг бесконечно более прекрасен и приносит гораздо большее просветление, чем любой иной вид кайфа.

К тому же он безопасен – не привяжется ни один полицейский.

Эта новая религия (которая-есть-не-религия-а-техника) приносит огромное удовольствие, не противостоит никаким государственным органам или идеологиям, не требует жертв и открытых демонстраций добродетели и совершенно свободна от риска. Она полностью захватит средний класс – несмотря на то что планета умирает (а она действительно умирает – от отравленного воздуха и некачественной воды).

Внешние проявления этой новой религии чрезвычайно зрелищны. В январе прошлого года, когда я испросил возможность взять интервью у Его Святейшества (правильная форма обращения к Махариши), его помощник велел мне прийти к нему в отель в Кембридже «немедленно». Ему было безразлично, кем я был и кто я есть. Мой приход был просто важен для большей известности Его Святейшества. Сторонники трансцендентальной медитации нуждаются в этой известности, поскольку верят в то, что их техника спасет мир.

Каким образом?

Человек не может пребывать в мире с самим собой, если он несчастлив [так пишет Махариши в книге «Наука бытия и искусство жизни» (издательство Движения духовного возрождения, 1966)]. Те же достойные похвалы усилия, которые предпринимает Организация Объединенных Наций, только скребут по поверхности проблемы мира во всем мире. А вот если бы интеллектуальные и властные ресурсы государственных мужей во всех странах были бы направлены на популяризацию и внедрение практики трансцендентальной медитации в жизнь каждого человека, облик мира изменился бы за ночь… И пока государственные деятели будут пребывать в неведении относительно возможностей улучшить жизнь человека изнутри и, таким образом, принести ему вечный мир, счастье и безграничные интеллектуальные возможности, в решении проблем войны и мира мы всегда будем скользить по поверхности, а народы – страдать от холодных и горячих войн.

– А что вы предлагаете сделать с такими людьми, как Линдон Джонсон и Джордж Уоллес? – спросил я последователя Махариши.

Мы стояли в отеле в толпе белой молодежи возле закрытой двери Его Святейшества. Юноша, которому я задал вопрос, являлся студентом Бостонского университета и гитаристом.

– Вы думаете, они тоже начнут медитировать? – продолжил я.

– Даже если они не будут этого делать, – ответил студент, – то изменятся к лучшему, потому что окружающие их люди станут более совершенными посредством трансцендентальной медитации.

Вот вам и еще одна привлекательная сторона новой религии: стоит вам нырнуть в глубины собственного сознания, как вы успешно решаете текущие проблемы жизни.

Здесь же, перед дверью гуру, стояла средних лет женщина, которая хотела поговорить с Его Святейшеством и узнать, правильно ли она медитирует. Ей казалось, неправильно. Как я понял, для этой женщины погружение в собственное сознание было таким же развлечением, как плавание по-собачьи в реке Кайахога в Кливленде.

– Насколько опасно медитировать неправильно? – обратился я к ней. – Можно заболеть или сойти с ума?

– Ни в коем случае, – отозвалась она. – Самое плохое, что может случиться, – вы будете разочарованы.

Да, это вам не на кресте висеть! И не попасться львам на ужин!

Ко мне подошел помощник гуру с кипой газет и журналов и предложил их взять. Это были «Лук», «Лайф», «Тайм», «Ньюсуик», «Нэшнл обсервер», бостонские «Гералд трибюн» и «Глоуб», а еще «Нью-Йорк таймс мэгэзин», и во всех изданиях были большие статьи о Махариши.

На той неделе в прессе обсуждались три главные темы: пересадка сердца, поимка «Пуэбло» и Махариши. Махариши также выглядел очаровательно в «Тудей шоу», в «Тунайт шоу» Джонни Карсона и на Национальном образовательном телевидении.

Я спросил помощника:

– Вы настолько популярны, что тысячи людей немедленно готовы делать то, к чему вы призываете? Существует книга или брошюра, которую они могли бы купить?

– Нет, – ответил он. – И не будет никогда. Учитель должен сам показать вам, как следует переживать тонкие и деликатные состояния сознания, а потом проверить, верной ли дорогой вы идете.

– Скажите, – продолжил я, – а не могу я подойти к человеку, практикующему медитацию, и произнести: «Слушай, объясни мне, как ты это делаешь, и я сделаю то же самое»?

– Вы будете разочарованы.

В разговор вмешался парень из Бостона. Он рассказал о знакомой девушке, которая открыла свою мантру бойфренду. Делать этого нельзя, а она взяла и сделала.

– Это был ужасный поступок? – поинтересовался я.

И помощник гуру, и бостонец пожали плечами.

– Ничего ужасного в том, что вы могли бы сделать, нет. Поступок может быть мудрым и немудрым, – промолвил помощник.

Я все еще ничего не понимал.

– А что случилось с бойфрендом, когда он использовал мантру своей девушки?

– Он был разочарован.

Отмедитировав, Махариши вышел из номера и, поскольку личные интервью были одновременно обещаны множеству репортеров, он вынужден был организовать чудовищную по размерам пресс-конференцию в танцзале отеля.

Мы все спустились туда. На сцену положили оленью шкуру, на которую Махариши и уселся. Вертя в руках букетик желтых хризантем, он предложил нам задавать ему любые вопросы.

Махариши оказался милейшим человеком – седобородый весельчак небольшого роста, с коричнево-золотистой кожей, широкими плечами и мощной грудью. Глядя на его мускулистые руки и запястья, можно было бы подумать, что за свои пятьдесят шесть лет он немало потрудился физически. Но это не так. Как писал Сирил Данн в лондонском «Обсервере», Махариши начинал как физик, получив степень бакалавра точных наук в Университете Аллахабада. Сам же Махариши никаких личных сведений о себе не выдает – монах не имеет права этого делать.

Монахом он стал сразу после окончания университета, научившись у своих руководителей легкому способу медитации. Другие гуру не очень уважали его упрощенную технику, стремясь достичь просветления методами нарочито трудными, а подчас и гротесковыми. Перед смертью учитель Махариши велел ученику идти в мир и учить людей простой технике, что тот уже и делал в течение десяти лет.

В конце этого года Махариши вернется в Индию как простой монах, станет затворником и уже никогда больше не покажется на публике. Говорят, у него по всему миру четверть миллиона последователей, и его помощники продолжат дело по обращению новых и новых сторонников.

Я сидел на складном стуле в танцзале отеля, а позади меня расположилась пара сотен трансцендентальных медитаторов. Закрыв глаза, я ждал, когда поэзия, исходящая от этого святого человека, подхватит меня и унесет в таинственную Индию.

– Махариши, – произнес один из репортеров, – не чувствуете ли вы обеспокоенность ужасным положением дел в мире? Не кажется ли вам, что на мир слишком быстро надвигается темнота?

– Нельзя назвать комнату по-настоящему темной, – ответил Его Святейшество, – если вы знаете, где выключатель и как его можно повернуть.

– Вы говорите, что сознание по природе своей постоянно находится в поисках счастья. Какие свидетельства в пользу этого вы можете представить?

– Если человек сидит между двумя радиоприемниками, по которым идут разные программы, то он, естественно, отдаст предпочтение той программе, которая ему более приятна.

– Что вы думаете по поводу гражданских прав человека?

– А что это такое?

Проблему гражданских прав Его Святейшеству объяснили на примере темнокожих людей, которые – только потому, что у них темный цвет кожи, – не могут получить хорошее образование или приличную работу.

Махариши ответил, что любой угнетаемый способен избавиться от угнетения и подняться, если будет практиковать трансцендентальную медитацию. Он станет лучше выполнять свою работу, будет получать за нее больше и сможет купить все, что пожелает. И больше он уже не будет угнетенным. Иными словами, ему следует прекратить нытье, взяться за медитацию, подхватить себя за подтяжки и выдвинуться на ведущую позицию на рынке, где все сделки – честные.

Я широко открыл глаза и пристально посмотрел на Махариши. Нет, ему не удалось унести меня в Индию. Он отбросил меня назад в Скенектади, штат Нью-Йорк, где много лет назад я работал агентом по связям с общественностью. Именно там другие люди, но в такой же эйфории, говорили мне о положении человека в обществе в терминах радио, выключателей и честных рыночных сделок. Они тоже считали, что только нелепые глупцы могут чувствовать себя несчастными, когда в мире существует столько способов улучшить свое положение. У этих людей, кстати, тоже были степени бакалавра точных наук. Получалось, что Махариши проделал весь этот путь из Индии лишь для того, чтобы говорить с американцами, как инженер компании «Дженерал электрик».

Журналисты поинтересовались мнением Махариши об Иисусе Христе. У Его Святейшества оно было. Свой ответ он начал с придаточного предложения:

– Из того, что люди мне о Нем рассказывали…

Передо мной сидел человек, который совершенно бескорыстно провел годы своей жизни в американских и европейских отелях, уча христиан, как им спасти мир. А между тем в большинстве из номеров, где он жил, лежит Библия христианской ассоциации «Гедеон». Он даже не открывал ее, чтобы узнать, чему все-таки учил Иисус.

Вот уж, поистине ищущий ум!

Махариши предположил, что Иисус, вероятно, практиковал нечто подобное трансцендентальной медитации, но его учение было искажено учениками и утрачено. Затем он заявил, что Иисус и ранние христиане совершали ошибку, позволяя своему сознанию рассредоточиваться.

– Нужно постоянно держать себя под контролем, – заявил Махариши.

Блуждающие умы Иисуса и святых привели к формированию того, что Махариши считал абсурдом, – акцента на вере.

– Вера в лучшем случае, – провозгласил он, – позволяет человеку жить и умереть с надеждой. Церкви водят человека в сторону от истинного пути, потому что это все, что они могут предложить.

И мы вновь вернулись на рынок: церкви предлагают верующим сахарные пилюли, а Махариши – не требующее особого рецепта лекарство с потенциалом осадной гаубицы.

Что предпочтете вы?

Я вышел из отеля, и Иисус стал мне более симпатичен, чем до встречи с Его Святейшеством. Мне захотелось подойти к кресту распятия и сказать:

– Ты знаешь, почему там висишь? Ты совершил ошибку: тебе нужно было заниматься трансцендентальной медитацией, что так же просто, как дышать. Кроме того, ты был бы и гораздо лучшим плотником.

И здесь я столкнулся со знакомым мне деканом из Гарварда. Я знал только одного гарвардского декана, и именно с ним столкнулся. Накануне вечером Махариши битком набил студентами театр Сандерса, а потому я спросил декана, не станет ли трансцендентальная медитация очередным поветрием среди студентов.

– Многие студенты сразу ушли, как вы могли заметить, – ответил он.

– Это совершенно вывело из себя моих жену и дочь, – покачал я головой.

– Студенты, с которыми я говорил о Махариши, считают, что его учение не для них – слишком простое, – продолжил декан. – По-настоящему все это интересно только народу из «Бостонского чаепития».

«Бостонское чаепитие» – «ритм-энд-блюз» клуб в одной из краснокирпичных церквей южного Бостона. Посетители клуба и музыканты – преимущественно белые студенты. Клуб является домом движения «Звуки Босс-тауна», «Ньюсуик» назвал его движением «против хиппи и наркотиков».

– Похоже, – произнес я, – это очень хорошая религия для людей, которые не хотят проблем в трудные времена.

– В Гарварде есть прыгун с шестом, он утверждает, что благодаря Махариши с каждым разом прыгает все выше и выше.

– А болельщики кричат громче и громче.

Моя дочь, которая всегда была приличной художницей, заявила, что теперь она гораздо лучше как художник, и благодарить за это нужно Его Святейшество.

Жена же моя, которая в колледже хорошо писала, решила вновь заняться этим делом. Мне они сказали, что и я сочинял бы гораздо лучше, если бы дважды в день нырял в глубины собственного сознания. К тому же жизнь моя стала бы более радостной.

Единственное, что удерживает меня от занятий медитацией, – это лень. Надо выйти из дома, поехать в Бостон и провести там несколько дней. Кроме того, я сомневаюсь, что у меня хватит отваги (и вряд ли мне удастся победить свое чувство юмора) появиться возле чьей-либо двери с фруктами, цветами, чистым носовым платком и семьюдесятью пятью долларами в качестве подарка.

Потому я говорю своей жене всякие гнусности типа:

– Что это за святой, который говорит об экономике как разъездной секретарь Национальной ассоциации производителей?

– Это люди заставляют его говорить об экономике, – отвечает жена. – Сам он не хочет, это не его сфера деятельности.

– Как Махариши умудрился провалиться в Индии, на родине искусства медитации, но достичь такого успеха у представителей среднего класса Скандинавии, Западной Германии, Англии и Америки?

– На то есть, конечно, множество причин.

– Может, потому что он говорит об экономике как разъездной секретарь Национальной ассоциации производителей?

– Думай что хочешь, – говорит жена, и в ее голосе звучит любовь. Она улыбается.

– Если его религия приносит столько добра, почему он не идет прямо в трущобы, где люди страдают по-настоящему?

– Он хочет распространить свое учение как можно быстрее, а потому начал с влиятельных людей.

– Таких как «Битлз»?

– Да, среди прочих.

– Я знаю, почему влиятельным людям Махариши нравится больше, чем Иисус. Если бы «Битлз» и Миа Фэрроу пошли вслед за Иисусом, тот бы велел им отказаться от своих денег.

И моя жена улыбается.

Стойкость

Время действия: настоящее.

Место действия: северная часть штата Нью-Йорк, большая комната, наполненная пульсирующими, извивающимися, дышащими механизмами, которые исполняют функции различных органов человеческого тела – сердца, легких, печени и так далее. Разноцветные трубки и провода поднимаются от механизмов вверх, переплетаются и исчезают в отверстии на потолке. Сбоку – чрезвычайно сложная консоль управления.

ДОКТОРА ЭЛБЕРТА ЛИТТЛА, милого, привлекательного молодого врача общей практики знакомит с содержимым комнаты и сутью проекта его создатель и руководитель ДОКТОР НОРБЕРТ ФРАНКЕНШТЕЙН.

ФРАНКЕНШТЕЙНУ 65 лет, он – бесчувственный гений от медицины. У консоли, с наушниками на голове, сидит и наблюдает за измерительными приборами и мигающими огнями

ДОКТОР ТОМ СВИФТ, увлеченный работой первый помощник ФРАНКЕНШТЕЙНА.

ЛИТТЛ: О господи! О господи!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Да, это почки. А вот там – печень. Здесь же – поджелудочная железа.

ЛИТТЛ: Удивительно! Доктор Франкенштейн! После того что увидел, я начинаю сомневаться, действительно ли я занимался медициной. И был ли я в медицинской школе – тоже вопрос. (Показывает на один из механизмов.) А это ее сердце?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сердце от «Вестингауза». Если вам нужно сердце, они делают их чертовски хорошо. А вот к их почкам я и на пушечный выстрел не подойду.

ЛИТТЛ: Это сердце, наверное, стоит столько, сколько весь город, где я работал.

ФРАНКЕНШТЕЙН: А поджелудочная – весь ваш штат. Это Вермонт?

ЛИТТЛ: Да, Вермонт.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сколько мы заплатили за поджелудочную железу… Да, на эти деньги запросто можно купить весь Вермонт. Раньше никто не изготавливал поджелудочную, а нам она нужна была в течение десяти дней, а то бы мы потеряли больную. Мы обратились ко всем производителям органов: «Парни! Даешь аккордно-премиальную программу по изготовлению поджелудочной! Нам плевать, сколько это будет стоить, но к следующему вторнику нам нужен продукт».

ЛИТТЛ: И у них все получилось!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Больная еще жива. И уверяю вас, это ливер недешевый.

ЛИТТЛ: Но ведь пациент может себе позволить такое, верно?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Да уж, расплачивается не страховкой от «Голубого Креста».

ЛИТТЛ: Сколько операций она вынесла? И за сколько лет?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Первую большую операцию я сделал ей тридцать пять лет назад. А всего с тех пор – семьдесят восемь операций.

ЛИТТЛ: Сколько же ей?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сто лет.

ЛИТТЛ: Ну и нервы у дамы!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы как раз на них и смотрите.

ЛИТТЛ: Я имел в виду – какая отвага! Какая стойкость!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Мы каждый раз ее вырубаем. Без анестезии не оперируем.

ЛИТТЛ: Да даже и так…

ФРАНКЕНШТЕЙН хлопает СВИФТА по плечу. СВИФТ снимает наушник с одного уха, распределяя внимание между консолью и присутствующими.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Доктор Том Свифт. Это – доктор Элберт Литтл. Том – мой помощник.

СВИФТ: Здрассте!

ФРАНКЕНШТЕЙН: У доктора Литтла врачебная практика в Вермонте. Он оказался в наших краях и попросил об экскурсии.

ЛИТТЛ: Что вы слышите в наушниках?

СВИФТ: Все, что происходит в палате пациента. (Предлагает Литтлу послушать.) Прошу вас.

ЛИТТЛ (слушает): Ничего не слышно.

СВИФТ: Даму сейчас причесывают. Там ее косметолог. Она всегда ведет себя тихо, когда ее причесывают. (Забирает наушники.)

ФРАНКЕНШТЕЙН (СВИФТУ): Нам следует поздравить нашего юного гостя.

СВИФТ: С чем?

ЛИТТЛ: Хороший вопрос. С чем?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Мне известно о той славе, что выпала на вашу долю.

ЛИТТЛ: Какой славе? Мне ничего не известно.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы ведь тот самый доктор Литтл, которого «Домашний женский журнал» в прошлом месяце назвал «Семейным врачом года», не так ли?

ЛИТТЛ: А, это? Да, правильно. Даже не знаю, как им это пришло в голову. Но что меня поражает гораздо больше, так это то, что человек вашего масштаба знает об этом.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Я каждый месяц читаю «Домашний женский журнал» от корки до корки.

ЛИТТЛ: Неужели?

ФРАНКЕНШТЕЙН: У меня только одна пациентка, миссис Лавджой. А миссис Лавджой читает «Домашний женский журнал». Поэтому и я его читаю. Об этом мы с ней и говорим – о том, что там пишут. Мы и о вас там прочитали в номере за прошлый месяц. И теперь миссис Лавджой повторяет: «Какой это, должно быть, милый молодой человек! Такой понимающий!»

ЛИТТЛ: Вот как?

ФРАНКЕНШТЕЙН: И вот вы здесь, что называется, во плоти. Она же написала вам письмо.

ЛИТТЛ: Да, помню.

ФРАНКЕНШТЕЙН: В год миссис Лавджой пишет тысячу писем. И получает тысячу писем в ответ. Неутомимый корреспондент.

ЛИТТЛ: А как у нее настроение? Радостное?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Если бы это было не так, то в этом была бы наша вина. Ее настроение зависит от того, как работают эти механизмы. Месяц назад ее охватила грусть, а причиной было то, что здесь, на консоли, полетел транзистор. (ФРАНКЕНШТЕЙН протянул руку к консоли и одним движением рычажка переустановил какие-то параметры. Механизмы в комнате скорректировали свою работу.) Вот. Теперь пару минут у нее будет легкая депрессия. (Он снова изменил параметры.) А теперь она будет счастливее, чем прежде. Будет петь как птичка.

ЛИТТЛ с трудом скрывает ужас.

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Палата пациентки, полная цветов, коробок с конфетами и книг. Пациентка – СИЛЬВИЯ ЛАВДЖОЙ, вдова миллиардера. От СИЛЬВИИ осталась только голова, подсоединенная к трубкам и проводам, уходящим в пол, что становится очевидным не сразу. Первый кадр: ГЛОРИЯ, роскошного вида косметолог СИЛЬВИИ, стоит позади нее. СИЛЬВИЯ – красивая, преклонных лет дама, когда-то известная красавица. Она плачет.

СИЛЬВИЯ: Глория…

ГЛОРИЯ: Да, мадам?

СИЛЬВИЯ: Утри эти слезы, пока кто-нибудь не вошел и не увидел.

ГЛОРИЯ (едва не плачет сама): Да, мадам. (Вытирает СИЛЬВИИ слезы «Клинексом», рассматривает салфетку). Ну вот. Вытерла.

СИЛЬВИЯ: Не знаю, что на меня нашло. Внезапно такая печаль накатила…

ГЛОРИЯ: Каждый должен иногда поплакать.

СИЛЬВИЯ: Ну вот, все проходит. Заметно, что я плакала?

ГЛОРИЯ: Нет, нет, что вы!

Она не может совладать с собственными слезами. Отходит к окну, чтобы СИЛЬВИЯ не видела, как она плачет. КАМЕРА ОТЪЕЗЖАЕТ ОТ НЕЕ и показывает жуткую, аккуратно прибранную, с подключенными трубками и проводами, голову. Голова расположена на треножнике. Под головой, там, где у человека располагается грудь, висит черный ящик с мигающими разноцветными огоньками. Оттуда, откуда у человека обычно растут руки, из ящика торчат две механические руки. В пределах достижимости – стол, где лежат ручка, бумага, частично собранный пазл и громоздкая сумка для рукоделия, из которой высовываются спицы и незаконченный свитер. Над головой СИЛЬВИИ, на кронштейне, закреплен микрофон.

СИЛЬВИЯ (вздыхая): Ты, наверное, думаешь: какая глупая женщина! (ГЛОРИЯ качает головой, но молчит, не будучи в силах ответить.) Глория! Ты еще здесь?

ГЛОРИЯ: Да, я здесь.

СИЛЬВИЯ: Что-нибудь не так?

ГЛОРИЯ: Все хорошо.

СИЛЬВИЯ: Ты хорошая подруга, Глория. Я хочу, чтобы ты знала – я это чувствую всем сердцем.

ГЛОРИЯ: Я вас тоже очень люблю.

СИЛЬВИЯ: Если у тебя возникнут какие-нибудь проблемы, я помогу тебе. Ты только скажи.

ГЛОРИЯ: Обязательно скажу.

ГОВАРД ДЕРБИ, клерк, отвечающий в больнице за доставку почты, входит, пританцовывая, с пачкой писем – старый глупый бодрячок.

ДЕРБИ: Как сегодня наша пациентка?

СИЛЬВИЯ: Минуту назад была очень опечалена. Но теперь, увидев вас, я готова петь как птичка.

ДЕРБИ: Сегодня вам пятьдесят три письма. Одно даже из Ленинграда.

СИЛЬВИЯ: В Ленинграде живет одна слепая женщина. Бедняжка!

ДЕРБИ (сделав из пачки писем подобие веера, читает обратные адреса): Западная Виргиния, Гонолулу, Брисбен, Австралия.

СИЛЬВИЯ наугад выбирает конверт.

СИЛЬВИЯ: Уилинг, Западная Виргиния. Итак, кого мы знаем в Уилинге? (Она умело открывает конверт механическими руками, читает.) «Дорогая миссис Лавджой! Вы не знаете меня, но я только что прочитала о вас в «Ридерс дайджест» и теперь сижу и не могу унять слез». «Ридерс дайджест»? Господи! Да той статье уже четырнадцать лет! А она только что прочитала ее?

ДЕРБИ: Старый «Ридерс дайджест» никогда не умрет. У меня у самого дома есть подшивка, а ей уже лет десять. Я всегда его читаю, когда нужно немного взбодриться.

СИЛЬВИЯ (продолжает читать): «Теперь, если со мной что-нибудь случится, я никогда не стану жаловаться. Я думала, что я самая несчастная женщина на свете, после того как мой муж шесть месяцев назад застрелил свою любовницу и застрелился сам, оставив меня с семью детьми и неоплаченным «Бьюиком Роудмастером», у которого проколоты три колеса из четырех и полетела трансмиссия. Прочитав вашу историю, я теперь сижу и благодарю Господа за то, что он мне дал». Милое письмо!

ДЕРБИ: Еще бы!

СИЛЬВИЯ: Там постскриптум: «Поскорее выздоравливайте!» (Она кладет письмо на стол.) А письма из Вермонта нет?

ДЕРБИ: Вермонта?

СИЛЬВИЯ: В прошлом месяце, когда у меня было плохое настроение, я написала, как теперь понимаю, глупое, полное эгоизма и жалости к самой себе письмо молодому врачу, о котором прочитала в «Домашнем женском журнале». Мне стыдно! Я живу в постоянном страхе, меня просто трясет от мысли, что он может написать мне в ответ – если вообще напишет!

ГЛОРИЯ: Да что он сможет вам написать?

СИЛЬВИЯ: Про то, что мир полон реальных страданий, многие люди не знают, что они будут сегодня есть, и существуют сотни тысяч бедняков, которые никогда за всю свою жизнь не посещали врача. А у меня есть все – и нежная забота, и последние чудеса науки и медицины!

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Коридор перед палатой СИЛЬВИИ. На двери табличка: «ВХОДИТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО С УЛЫБКОЙ!» ФРАНКЕНШТЕЙН и ЛИТТЛ готовятся войти.

ЛИТТЛ: Она здесь?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Все, что не внизу, все здесь.

ЛИТТЛ: И все, полагаю, слушаются того, что здесь написано.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Это компонент терапии. Тут мы лечим не один конкретный орган, а всего пациента.

ГЛОРИЯ выходит из палаты и, плотно закрыв дверь, начинает громко плакать.

ФРАНКЕНШТЕЙН (ГЛОРИИ, раздраженно): Плакать? И так громко? В чем дело?

ГЛОРИЯ: Дайте ей умереть, доктор Франкенштейн. Ради бога, дайте ей умереть!

ЛИТТЛ: Это ее медсестра?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Чтобы работать медсестрой, у нее не хватает мозгов. Это паршивый косметолог. За сотню долларов в неделю она занимается лицом и прической нашей пациентки. (ГЛОРИИ) Вы перешли все границы, красота. Вы уволены.

ГЛОРИЯ: Что?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Забирайте свой чек и проваливайте!

ГЛОРИЯ: Но я ее ближайший друг!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Ничего себе друг! Вы же только что попросили меня ее вырубить.

ГЛОРИЯ: Во имя милосердия!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы уверены в существовании рая? Хотите отправить ее туда, где она сразу же получит крылья и арфу?

ГЛОРИЯ: Про рай ничего не знаю. Но ад есть. Он там, в этой палате, и вы – его изобретатель.

ФРАНКЕНШТЕЙН (уязвленный, медлит несколько мгновений перед тем, как ответить): Боже! Какие вещи способны говорить некоторые люди!

ГЛОРИЯ: Пора тем, кто любит, усилить наконец свой голос.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Любит. Любовь…

ГЛОРИЯ: Вы даже не знаете, что это такое.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Любовь. (Обращаясь скорее к самому себе, чем к ней.) Есть у меня жена? Нет. Любовница? Тоже нет. В своей жизни я любил только двух женщин – мать и женщину, которая лежит там, в палате. Я только что окончил медицинскую школу, а моя мать умирала от рака всех органов. «Отлично, умник, – сказал я себе, – ты такой крутой доктор из Гейдельберга. Посмотрим, как ты спасешь от смерти свою мать». Но все мне говорили, что я ничего не смогу для нее сделать, и тогда я ответил: «Пошли к черту. Я сделаю все, что нужно». А они решили, будто я чокнутый, и на время поместили меня в психушку. Когда я вышел оттуда, она уже умерла – как и пророчили те умники. Но они не знали, на какие чудеса способна техника. Я, правда, тоже не знал, но решил выяснить. Отправился в Массачусетский технологический институт, где начал изучать механику, электротехнику и химию – долгих шесть лет! Жил на чердаке, ел черствый хлеб и сыр, который обычно кладут в мышеловку. Когда я закончил МТИ, я сказал себе: «Отлично, парень! Вероятно, ты – единственный на земле человек, достаточно образованный, чтобы заниматься медициной двадцатого века». И я стал работать на клинику Керли в Бостоне. Туда привезли женщину – настоящую красавицу снаружи и полный хаос внутри. Она была точь-в-точь как моя мать. Вдова миллиардера, оставившего ей полмиллиарда долларов. И никаких родственников. А умники опять заявили: «Эта женщина умрет». А я ответил: «Заткнитесь и слушайте! И я объясню вам, что мы будем делать».

Молчание.

ЛИТТЛ: Да, неплохая история.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Это история о любви (ГЛОРИИ). Эта история любви началась задолго до того, как вы родились, крупный специалист по любви. И она все еще продолжается.

ГЛОРИЯ: В прошлом месяце она попросила меня принести ей пистолет. Хотела застрелиться.

ФРАНКЕНШТЕЙН: И вы думаете, мне об этом не известно? (Показывает пальцем на ЛИТТЛА). Примерно тогда же наша пациентка написала мистеру Литтлу письмо, где попросила его: «Привезите мне цианид, доктор, если у вас есть сердце».

ЛИТТЛ (неприятно удивленный): Вы знали про это? Вы… читаете ее почту?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Именно так мы можем выяснить, что́ она действительно чувствует. Порой она пытается нас одурачить – притворяется счастливой. Я ведь говорил вам про сломавшийся транзистор? Это было в прошлом месяце. Мы, может, и не узнали бы про поломку, если бы не читали ее почту и не слушали, что она говорит таким недоумкам, как наш бывший косметолог. (Воодушевившись.) Слушайте! Идите туда, к ней! Можете оставаться там, сколько хотите, и задавать любые вопросы. А потом, когда вернетесь, расскажете правду: она счастливая женщина или же живет в аду?

ЛИТТЛ (раздираемый сомнениями): Я…

ФРАНКЕНШТЕЙН: Идите! А я должен кое-что еще сказать этой юной леди – этой Мисс Убийство-из-жалости года. Я хочу показать ей тело, пару лет пролежавшее в гробу. Пусть посмотрит, как привлекательна смерть. Она ведь смерти хочет для своей подруги!

ЛИТТЛ отчаянно ищет, что сказать; наконец, мимикой дает понять, что хочет быть честным и справедливым до конца, и отправляется в палату.

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Палата. СИЛЬВИЯ одна, лицом отвернувшись от двери.

СИЛЬВИЯ: Кто там?

ЛИТТЛ: Друг. Вы написали мне письмо.

СИЛЬВИЯ: Я многим писала. Могу я на вас посмотреть? (ЛИТТЛ подходит.) (СИЛЬВИЯ смотрит на него с растущей симпатией.) Вы – доктор Литтл, семейный врач из Вермонта.

ЛИТТЛ (вежливо поклонившись): Миссис Лавджой! Как вы себя чувствуете?

СИЛЬВИЯ: Вы принесли мне цианид?

ЛИТТЛ: Нет.

СИЛЬВИЯ: Я бы сегодня все равно не стала принимать яд. Такой чудесный день! Хочется им насладиться. Завтрашним, кстати, тоже. Вы приехали на белоснежном коне?

ЛИТТЛ: В голубом «Олдсмобиле».

СИЛЬВИЯ: А как же ваши пациенты, которые любят вас и кому вы так нужны?

ЛИТТЛ: Другой врач заменяет меня, а я взял отпуск на неделю.

СИЛЬВИЯ: Не ради меня?

ЛИТТЛ: Нет.

СИЛЬВИЯ: У меня ведь все в порядке. Вы же знаете, в каких я умелых руках.

ЛИТТЛ: О, да!

СИЛЬВИЯ: В общем, другой врач мне не нужен.

ЛИТТЛ: Вы совершенно правы.

Пауза.

СИЛЬВИЯ: Хотя мне очень хотелось бы поговорить с кем-нибудь о смерти. Вы ведь часто с ней встречаетесь, полагаю?

ЛИТТЛ: Иногда.

СИЛЬВИЯ: И для тех, кто умирает, – это ведь благо?

ЛИТТЛ: Я слышал, так говорят.

СИЛЬВИЯ: А сами вы так говорите?

ЛИТТЛ: Врач не должен это обсуждать. Это непрофессионально, миссис Лавджой.

СИЛЬВИЯ: Почему же другие люди считают, что смерть есть благо?

ЛИТТЛ: Иногда пациент испытывает боль, его нельзя вылечить ни за какие деньги. А бывает, пациент превращается в овощ, и разум ему уже не вернуть.

СИЛЬВИЯ: Ни за какие деньги?

ЛИТТЛ: Насколько мне известно, сейчас есть возможность использовать искусственное сознание. Можно его выпросить, занять, а то и украсть. Если бы я спросил об этом у доктора Франкенштейна, он, наверное, рассказал бы мне.

Пауза.

СИЛЬВИЯ: Искусственное сознание – реальность.

ЛИТТЛ: Это он вам сказал?

СИЛЬВИЯ: Вчера я спросила у доктора Франкенштейна, что произойдет, если мой мозг начнет сдавать. Он был откровенен. Сказал, что мне не следует забивать этой проблемой свою маленькую хорошенькую головку. «Мы перейдем этот мост, когда настанет время». Так и сказал. (Пауза.) О господи! Сколько же мостов я перешла!

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Комната с искусственными органами – та же самая. СВИФТ у консоли. Входят ФРАНКЕНШТЕЙН и ЛИТТЛ.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Ну вот, вы совершили грандиозную экскурсию, и теперь мы вернулись к ее началу.

ЛИТТЛ: И я по-прежнему говорю то, что говорил в начале: «О господи! О господи!»

ФРАНКЕНШТЕЙН: Трудновато будет вернуться к аспиринам и слабительным после того, что вы здесь увидели, верно?

ЛИТТЛ: Да. (После паузы.) Какая из вещей здесь самая дешевая?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Та, что проще всего. Вот этот чертов насос. Он заменяет сердце.

ЛИТТЛ: Сколько он стоит?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Шестьдесят тысяч долларов. Есть дешевле, есть дороже. Дешевые – мусор, дорогие – как бриллианты.

ЛИТТЛ: А сколько их продается в год?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Шестьсот штук, плюс-минус несколько.

ЛИТТЛ: Плюс одна – одна жизнь. Минус одна – одна смерть.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Это в случае, если проблема с сердцем. Вам повезло, если у вас такая недорогая проблема. (СВИФТУ) Послушайте, Том, усыпите нашу пациентку, чтобы доктор Литтл увидел, как у нас заканчивается день.

СВИФТ: Но у нас еще есть двадцать минут.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Да какая разница! Поспит лишние двадцать минут – завтра будет чувствовать себя на миллион долларов, если не полетит еще один транзистор.

ЛИТТЛ: Так почему бы вам не направить на нее телевизионную камеру и не смотреть на то, что с ней происходит, на экране?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Она не хочет.

ЛИТТЛ: Ей предоставляют только то, что хочет она сама?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Так она решила. А какого черта мы должны смотреть на ее лицо? Достаточно снять параметры с приборов, и мы узнаем о ней больше, чем знает она сама. (СВИФТУ) Усыпите ее, Том.

СВИФТ: Это похоже на то, как вы останавливаете машину или выключаете горелку.

ЛИТТЛ: Неужели?

ФРАНКЕНШТЕЙН: У Тома тоже две степени – медицина и технические науки.

ЛИТТЛ: Вы устаете к концу дня, Том?

СВИФТ: Это приятная усталость – словно ты управлял большим реактивным самолетом, который летел из Нью-Йорка в Гонолулу. (Берется за рычаг.) А теперь у миссис Лавджой будет приятная мягкая посадка. (Медленно поворачивает рычаг, и механизмы замедляют работу.) Вот так.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Чудесно.

ЛИТТЛ: Она спит?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Как дитя.

СВИФТ: Все, что нам остается сделать, дождаться сменщика.

ЛИТТЛ: Никто не приносил ей чего-нибудь, с помощью чего она могла бы покончить с собой?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Нет. Да даже если бы и принес, беспокоиться не о чем. Руки сконструированы так, что ей ни за что не удастся направить на себя пистолет или поднести яд к губам – как бы ни старалась. Это придумал Том. Он – гений!

ЛИТТЛ: Поздравляю!

Раздается тревожный звонок. Свет мигает.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Кто бы это мог быть? (ЛИТТЛУ) Кто-то вошел в ее комнату. Надо бы проверить. (СВИФТУ) Заприте дверь в палату, Том. Кто бы туда ни попал, мы его поймаем. (СВИФТ нажимает кнопку, которая запирает дверь наверху.) (ЛИТТЛУ) Вы пойдете со мной.

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА. Палата

СИЛЬВИЯ спит, похрапывая. В палату только что пробралась ГЛОРИЯ. Она с опаской оглядывается, потом достает из сумочки револьвер и, проверив, заряжен ли он, прячет в сумку с рукоделием, лежащую на столе. ГЛОРИЯ едва успевает это сделать, как входят запыхавшиеся ЛИТТЛ и ФРАНКЕНШТЕЙН, открывший палату ключом.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Что происходит?

ГЛОРИЯ: Я забыла здесь часы. (Показывает на часы.) Теперь они со мной.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Кажется, я запретил вам появляться в этом здании!

ГЛОРИЯ: Я и не появлюсь.

ФРАНКЕНШТЕЙН (ЛИТТЛУ): Караульте ее здесь. А я пока проверю, как и что. Не исключено, что она успела что-то натворить. (ГЛОРИИ) Не хотите ли предстать перед судом за попытку предумышленного убийства? (В микрофон.) Том! Ты меня слышишь?

СВИФТ (через переговорное устройство): Слышу!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Разбуди ее. Я должен проверить, все ли с ней в порядке.

СВИФТ: Ку-ка-ре-ку!!!

Слышно, как механизмы на нижнем этаже начинают набирать скорость. СИЛЬВИЯ открывает глаза, приятно удивленная.

СИЛЬВИЯ (ФРАНКЕНШТЕЙНУ): Доброе утро, Норберт!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Как вы себя чувствуете?

СИЛЬВИЯ: Так же, как всегда, когда просыпаюсь: отлично! Словно я на морском берегу. Глория! Доброе утро!

ГЛОРИЯ: Доброе утро.

СИЛЬВИЯ: Доктор Литтл! Вы решили остаться еще на день?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Это не утро. Через минуту вы опять уснете.

СИЛЬВИЯ: Я опять заболела?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вряд ли.

СИЛЬВИЯ: Вы хотите мне сделать еще одну операцию?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Успокойтесь, прошу вас (достает из кармана офтальмоскоп).

СИЛЬВИЯ: Как я могу быть спокойной, когда мне предстоит еще одна операция?

ФРАНКЕНШТЕЙН (в микрофон): Том! Дай ей транквилизаторы.

СВИФТ (в переговорном устройстве): Будет сделано!

СИЛЬВИЯ: С чем я должна расстаться на сей раз? С ушами? Волосами?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сейчас мы поможем вам успокоиться.

СИЛЬВИЯ: Или с глазами? Мои глаза, Норберт! Настал их черед?

ФРАНКЕНШТЕЙН (ГЛОРИИ): Ну что, крошка? Смотри, что ты наделала! (В микрофон.) Где там твои чертовы транквилизаторы?

СВИФТ: Сейчас начнут действовать.

СИЛЬВИЯ: Ладно. Не имеет значения. (ФРАНКЕНШТЕЙН осматривает ее глаза.) Так все-таки мои глаза?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Ни то, ни другое, ни третье.

СИЛЬВИЯ: Легко досталось, не жаль и потерять.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы здоровы, как молодая породистая лошадь.

СИЛЬВИЯ: Я уверена, появился производитель отменных глаз!

ФРАНКЕНШТЕЙН: «Эр-си-эй» делает отличный товар, но мы пока не собираемся что-либо у них покупать. (Отходит, вполне удовлетворенный.) Все отлично. (ГЛОРИИ) Вам повезло.

СИЛЬВИЯ: Я радуюсь, когда моим друзьям везет.

СВИФТ: Усыплять?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Подожди. Мне нужно еще проверить кое-что внизу.

СВИФТ: Понял. Конец связи.

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

ЛИТТЛ, ГЛОРИЯ и ФРАНКЕНШТЕЙН минутой позднее входят в комнату с машинами. СВИФТ сидит у консоли управления.

СВИФТ: Сменщик опаздывает.

ФРАНКЕНШТЕЙН: У него дома проблемы. Хочешь хороший совет? Никогда не женись. (Он изучает прибор за прибором.)

ГЛОРИЯ (потрясенная обстановкой в комнате): О господи! О господи!

ЛИТТЛ: Никогда не видели ничего подобного?

ГЛОРИЯ: Нет.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Она была здесь великим специалистом по волосам. Обо всем остальном заботились мы – обо всем, кроме волос. (Показатели одного из приборов озадачивают его.) Что это? (ФРАНКЕНШТЕЙН легонько ударяет по прибору, и тот начинает показывать правильные данные.) Так-то лучше!

ГЛОРИЯ (глухо): Наука…

ФРАНКЕНШТЕЙН: А что, вы думали, находится в этой комнате?

ГЛОРИЯ: Я боялась думать. Теперь я понимаю, почему.

ФРАНКЕНШТЕЙН: У вас есть хоть какое-нибудь научное образование, чтобы оценить хотя бы приблизительно то, что вы здесь видите?

ГЛОРИЯ: В школе я два раза засыпалась на экзамене по естественной истории.

ФРАНКЕНШТЕЙН: А чему вас учили в колледже косметологов?

ГЛОРИЯ: Дурацким вещам для последних дураков. Как красить лицо. Завивать и развивать волосы. Стричь волосы. Красить волосы. Ухаживать за ногтями на руках, а летом – и на ногах.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Я полагаю, вы разболтаете всем о том, что видели здесь, когда выйдете отсюда?

ГЛОРИЯ: Вероятно.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Зарубите себе на носу: у вас нет ни мозгов, ни достаточного образования, чтобы квалифицированно говорить о том, что мы здесь делаем. Понятно?

ГЛОРИЯ: Возможно.

ФРАНКЕНШТЕЙН: И что же вы скажете людям – там, снаружи?

ГЛОРИЯ: Ничего особенно сложного. Просто…

ФРАНКЕНШТЕЙН: Ну?

ГЛОРИЯ: Что у вас есть голова мертвой женщины, подсоединенная к разным машинам и механизмам, и вы целыми днями играете с ней. И что вы не женаты, и все такое прочее.

Сцена замирает, как на неподвижной фотографии. Темнеет. Светлеет. Фигуры начинают двигаться.

ФРАНКЕНШТЕЙН (в ужасе): Как вы можете называть ее мертвой? Она читает «Домашний женский журнал»! Разговаривает! Вяжет! Пишет письма друзьям по всему миру!

ГЛОРИЯ: Она – как какая-то ужасная машинка из парка развлечений, которая будущее предсказывает.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Мне казалось, вы ее любите.

ГЛОРИЯ: Иногда я вижу в ней искру того, кем она была. Эту искру я и люблю. Большинство людей говорят, что любят ее за ее мужество. Но чего стоит ее мужество, если его источник – здесь, в этой комнате? Вы повернете тут несколько выключателей или вентилей, и она с удовольствием полетит на ракете добровольцем на Луну. Но – что бы вы ни делали здесь – искра живет в ней и кричит: «Ради Господа, кто-нибудь, вырвите меня отсюда!»

ФРАНКЕНШТЕЙН (глядя на консоль): Доктор Свифт, этот микрофон включен?

СВИФТ: Да.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Не выключайте. (ГЛОРИИ) Она слышала каждое сказанное вами слово. Что вы по этому поводу думаете?

ГЛОРИЯ: Она сейчас меня слышит?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Валяйте дальше, говорите! Вы избавляете меня от множества хлопот. Теперь мне не нужно будет объяснять Сильвии, каким другом вы ей были и почему я дал вам пинка.

ГЛОРИЯ (склонившись над микрофоном): Миссис Лавджой?

СВИФТ (передавая то, что он слышит в наушниках): Она говорит: «Что такое, моя милая?»

ГЛОРИЯ: В вашей сумочке для вязания лежит заряженный револьвер, миссис Лавджой, – на тот случай, если вы больше не хотите жить.

ФРАНКЕНШТЕЙН (не обеспокоенный тем, что он услышал о револьвере, но полный ненависти по отношению к ГЛОРИИ): Вы полная идиотка. Где вы взяли револьвер?

ГЛОРИЯ: Прислали почтой из Чикаго. Было объявление в журнале «Истинная любовь».

ФРАНКЕНШТЕЙН: Они продают оружие чокнутым телкам!

ГЛОРИЯ: Если бы было нужно, я получила бы базуку. Четырнадцать девяносто восемь.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сейчас я возьму оружие, и оно станет вещественным доказательством номер один на вашем суде. (Уходит.)

ЛИТТЛ (СВИФТУ): Не усыпите ее?

СВИФТ: Пациентка не сможет нанести себе вреда.

ГЛОРИЯ (ЛИТТЛУ): Что это значит?

ЛИТТЛ: Ее руки устроены так, что ей не прицелиться в себя из револьвера.

ГЛОРИЯ (шокированная): Они и об этом подумали!

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Палата СИЛЬВИИ. Входит ФРАНКЕНШТЕЙН. СИЛЬВИЯ в задумчивости держит оружие.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Хорошие тут у вас игрушки.

СИЛЬВИЯ: Не сердитесь на Глорию. Это я ее попросила. Умоляла принести мне револьвер.

ФРАНКЕНШТЕЙН: В прошлом месяце?

СИЛЬВИЯ: Да.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Но сейчас все уже лучше?

СИЛЬВИЯ: Да, кроме той искры.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Какой?

СИЛЬВИЯ: Искры, которую любит Глория, – крохотной искры того, кем я была раньше. Какой бы счастливой я ни была, эта искра просит: возьми револьвер и уничтожь то, что осталось.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Что вы ей отвечаете?

СИЛЬВИЯ: Я собираюсь это сделать, Норберт. Прощайте. (Она вновь и вновь пытается направить на себя револьвер, но у нее не получается. ФРАНКЕНШТЕЙН спокойно стоит рядом и наблюдает.) Что это? Почему? Это ведь случайность, верно?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Мы очень не хотим, чтобы вы навредили себе. Мы ведь вас тоже любим.

СИЛЬВИЯ: И сколько я должна так жить? Раньше я боялась спрашивать.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Я должен число вытащить из шляпы?

СИЛЬВИЯ: А может, не стоит? (Пауза.) Вы уже тащили? Сколько получилось?

ФРАНКЕНШТЕЙН: По меньшей мере пятьсот лет.

Молчание.

СИЛЬВИЯ: И что, я буду жить и после того, как вы умрете?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Ну что же, моя дорогая Сильвия, пора объяснить вам то, что я хотел вам сказать все эти годы. Каждый орган, находящийся там, внизу, способен позаботиться о двоих человеческих существах, а не об одном. Все трубки и провода спроектированы так, что к ним в считаные секунды можно подцепить второго человека. (Тишина) Вы понимаете, Сильвия? (Молчание. ФРАНКЕНШТЕЙН, страстно.) Сильвия! Я буду тем вторым. Ни один брак на свете не сравнится с нашим. Все величайшие истории любви померкнут перед нашей любовью. Ваша почка станет моей почкой! Ваша печень – моей печенью! Ваше сердце – моим сердцем. Мы будем жить в столь совершенной гармонии, Сильвия, что боги от зависти станут рвать на себе волосы.

СИЛЬВИЯ: Вы этого так хотите?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Больше, чем чего-нибудь в этом мире.

СИЛЬВИЯ: Ну что ж, тогда – пожалуйста! (Она разряжает револьвер во ФРАНКЕНШТЕЙНА.)

СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Та же палата через полчаса. Установлен второй треножник, на котором покоится голова ФРАНКЕНШТЕЙНА. ФРАНКЕНШТЕЙН и СИЛЬВИЯ спят. СВИФТ, рядом с которым стоит ЛИТТЛ, лихорадочно осуществляет последние соединения второй головы с механизмами, находящимся внизу. Рядом лежат гаечные ключи, горелка, прочие инструменты водопроводчика и электрика.

СВИФТ: Как-то так. (Выпрямляется, осматривается.) Как-то так.

ЛИТТЛ (смотрит на часы): двадцать восемь минут с момента первого выстрела.

СВИФТ: Слава богу, мы находились поблизости.

ЛИТТЛ: Конечно, вам нужен был водопроводчик.

СВИФТ (в микрофон): Чарли – мы здесь все установили. Как у вас там?

ЧАРЛИ (в переговорном устройстве): Все установлено.

СВИФТ: Дай им побольше мартини.

ГЛОРИЯ с остановившимся взглядом появляется в дверях.

ЧАРЛИ: Дал. Сейчас они будут на седьмом небе.

СВИФТ: Подкинь им еще и ЛСД.

ЧАРЛИ: Даю!

СВИФТ: Подожди! Я забыл про фонограф. (ЛИТТЛУ) Доктор Франкенштейн сказал – если это когда-нибудь случится, он хотел бы прийти в себя под определенную пластинку. Она среди других пластинок – простой белый конверт. (ГЛОРИИ) Попробуйте найти ее.

ГЛОРИЯ идет к фонографу, находит пластинку.

ГЛОРИЯ: Эта?

СВИФТ: Поставьте.

ГЛОРИЯ: Какой стороной?

СВИФТ: Не знаю.

ГЛОРИЯ: Одна сторона заклеена пленкой.

СВИФТ: Ставьте ту, что без пленки. (ГЛОРИЯ ставит пластинку на фонограф. В микрофон.) Будь готов разбудить пациентов.

ЧАРЛИ: Готов!

Пластинка начинает крутиться. Звучит дуэт Джанетт Макдональд и Нельсона Эдди «О, сладкая тайна жизни».

СВИФТ (в микрофон): Буди их!

ФРАНКЕНШТЕЙН и СИЛЬВИЯ просыпаются, исполненные радости и удовольствия. Сквозь полусон они наслаждаются музыкой, потом замечают друг друга и нежно улыбаются, как старые добрые друзья.

СИЛЬВИЯ: Привет, милый!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Привет, дорогая!

СИЛЬВИЯ: Как ты себя чувствуешь?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Отлично! Просто отлично!

Где-то там, на свободе, бродит маньяк!

Джек-потрошитель неоднократно получал комплименты по поводу того, как умело он расчленял женщин, которых убивал. «Установлено, что при вивисекции нижней части тела убитой были продемонстрированы изрядные анатомические навыки», – писала лондонская «Таймс» 1 октября 1888 года.

Теперь свой маньяк-потрошитель есть у Кейп-Кода. Фрагменты тел четырех молодых женщин в феврале и марте были найдены в Труро, в наспех выкопанных неглубоких могилах. Тот, кто это совершил, не слишком хорошо владел ножом. Он порубил женщин, как предполагает полиция, либо кусторубом, либо топором. И сделал это достаточно быстро.

По крайней мере две из женщин, школьная учительница и студентка колледжа из Провиденс, что на Роуд-Айленд, были застрелены из револьвера. Так как жертвы были разрублены на много кусков разного размера и формы, только убийца мог сделать достаточно веское предположение относительно действительной причины смерти. Возле корней дерева неподалеку от могил обнаружили испачканную веревку. Веревкой была обмотана и голова одной из жертв. Детали ужасны и вызывают жалость вместе с тошнотой.

Полицейские уверены, что задержали убийцу. В настоящее время он содержится в исправительном доме округа Барнстейбл. Подозреваемый – разведенный плотник из Принстауна, тихий, спокойный, ростом шесть футов и возрастом в двадцать четыре года человек, чья бывшая жена, Эвис, собирается свидетельствовать в пользу его невиновности. Он женился на ней, когда она от него забеременела в возрасте четырнадцати лет.

Его зовут Антон С. Коста. У него трое детей. «Тони хотел девочку, – говорит его жена. – Когда родился мальчик, он был разочарован. Когда появился второй мальчик, он впал в депрессию. Когда же родилась Николь, Тони был переполнен радостью. Он обожает Николь».

Моя девятнадцатилетняя дочь Эдит знает Тони Коста. Встретилась она с ним во время сумасшедшего лета, которое провела без нас в Принстауне. Эдит знала его достаточно хорошо, чтобы получить и отклонить приглашение, которое он, вероятно, посылал многим девушкам: «Приходи посмотреть мою плантацию марихуаны».

Тони утверждает, что у него действительно была марихуана, которую он хотел показать девушкам, – совсем скромная плантация, состоящая из двух растений, росших недалеко от могил.

На стене автоматической прачечной в Труро недавно была замечена граффити: «Тони Коста закапывает девушек».

Довольно гнусная шутка нынче в ходу в Кейп-Коде: «Тони Коста, со своими усами, длинными бачками, в бабушкиных очках и темном свитере, заходит в автомобильное агентство в Хианнисе и приценивается к «Кадиллаку Эльдорадо». «За эту машину вам придется голову отдать», – говорит продавец. «Договорились», – отвечает Тони».

Шутку рассказал мне знакомый архитектор. После этого он нервно смеялся. И я понял, что его тупой смех перед лицом ужаса – типичная реакция большинства мужчин в Кейп-Коде. Эта тупость – симптом их неспособности понять, зачем кому-то понадобилось разрубать на куски четырех безобидных девушек.

Эдмунд Динис, окружной прокурор, который лично будет выдвигать обвинение против Коста, также поражен этой тупостью. «В настоящем случае, – объясняет он, – мы не будем даже пытаться установить мотив. Кто знает, почему совершаются такие поступки!»

Мистера Диниса заинтересовал факт, что моя дочь знает обвиняемого. «И что она говорит?» – спросил он меня. Динис – громоздкий, мрачного вида, очень серьезный человек, никогда не был женат. Он на три года моложе меня – ему сорок четыре. Динис заведомо готов к любой информации от молодых людей, которая могла бы ему помочь понять, почему молодежь идет на преступления.

– Если Тони действительно убийца, – сказал я, – то для Эдит это настоящий шок. Она никогда ни в чем не подозревала его. К тому же Эдит достаточно молода. До настоящего момента ей и в голову не приходило, что в ком-то может быть столько зла. Она всегда чувствовала себя в безопасности.

– Но что она говорила? – настаивал Динис. – Какими словами?

– Она сказала по телефону из Айовы, где ходит в школу: «Если Тони убийца, это значит, что убийцей может стать любой». Для нее это было полной неожиданностью.

Разочарованный, Динис отсел от меня. От меня он надеялся услышать, полагаю, что-нибудь просветляющее по поводу культуры хиппи, представители которой были столь многочисленны в Принстауне, может, что-то о наркотиках.

Я и сам говорил с несколькими местными молодыми людьми по поводу наркотиков, задав им, в частности, такой вопрос:

– Если человек, совершивший эти убийства в Труро, был под наркотическим кайфом, то какой препарат он, вероятнее всего, принимал?

Я напомнил им, с какой жестокостью преступник разделался со своими жертвами, как неглубоки оказались могилы, несмотря на то что копать в том месте было легко – это был лес, и грунтом являлся песок.

Ответ был однозначный: амфетамин.

Убийства в Труро вполне могли быть совершены не под влиянием амфетамина, да и совершить их мог не Тони Коста. Но в его жизни имелся по меньшей мере один опыт употребления данного наркотика. Это случилось в Сан-Франциско. Когда Тони Коста принял амфетамин, ему стало плохо; он подумал, что задохнется, и потерял сознание, после чего его и привезли в отделение «Скорой помощи». Я узнал об этом от Лестера Аллена, одного из двоих жителей Кейп-Кода, которые пишут книги про убийства. Мистер Аллен – газетный репортер на пенсии, видевший в своей жизни семь казней – три из них ночью. Из-за них он заболел. Его наняли адвокаты защиты, двое, из местных, и попросили разыскать все, что помогло бы им в деле Тони Коста. Сам Тони, а также его друзья и родственники подробнейшим образом с ним поговорили – к настоящему моменту в его распоряжении находится тысяча сто страниц этих бесед. Но нигде на этих страницах, как Аллен мне сказал, нет и малейшего намека на то, как или почему были совершены эти убийства.

После ареста Тони отправили на освидетельствование в Бриджуотер, в больницу штата. Он был вежлив, но не словоохотлив. Однажды, правда, попросил разрешения повидать окружного прокурора. Тони хотелось узнать, что там слышно по поводу расследования убийств в Кейп-Коде. И заявил он следующее:

– Где-то там, на свободе, бродит маньяк!

– Все, связанные с данным делом, – сказал мне Лестер Аллен, – имеют опыт приема наркотиков. Кроме, естественно, юристов и полиции.

Молодежная культура кажется ему столь отличной от его собственной, что иногда он выглядит как антрополог, забравшийся далеко от дома – к квакиутлям или юкагирам.

Герман Гессе среди молодежи считается очень хорошим писателем. Власть здесь презирают за ее глупую жестокость в делах, связанных с наркотиками, бунтами в трущобах и вьетнамской войной. Каннабис, амфетамин и ЛСД тут доступны вблизи от дома; или, по крайней мере, были доступны до того, как Тони арестовали по обвинению в убийствах. Члены местного молодежного сообщества обычно говорят о себе и своих друзьях как о фриках.

Вот какой вопрос фрики из Принстауна задают обычным людям – попытка разузнать, насколько жители округа разозлены жестоким убийством женщин:

– Насколько плохо все это закончится для фриков?

Фрики на узких улочках города означают немалые прибыли для местных бизнесменов. Летом туда тысячами приезжают туристы, чтобы поглазеть на них, а также на беззастенчивых счастливых гомосексуалистов, художников и португальских рыбаков. Сомневаюсь, что туристам понравился бы Тони Коста, если бы они встретили его прошлым летом: он аккуратен и чист – чище, чем большинство, поскольку принимает душ три раза в день.

У Тони Коста язва, сообщил Лестер Аллен.

Когда прошлой зимой обнаружили расчлененные тела, туристы приехали даже не в сезон. Многие привезли детей, явились с лопатами и едой. Они хотели помочь копать. И были озадачены, когда местная полиция, егеря и пожарные встретили их прохладно. 9 марта 1969 года газета «Стандарт таймс» в Кейп-Коде вышла с заголовком: «Болезненный интерес привлекает толпы туристов к могилам в Труро».

Лестер Аллен уверяет меня, будто предприимчивые молодые бизнесмены продают пакеты с песком из могил по цене за пятьдесят центов фунт. Хотите немного?

Вот список достойных сожаления жертв убийцы – в той последовательности, в какой они становились жертвами убийцы.

Сидни Монсон, восемнадцати лет, из Истема, исчезла 25 мая. Она работала в «Эй энд Пи», оставила свой велосипед прислоненным к стене магазина, и больше ее никто не видел. Сестра Сидни подумала, что та уехала с подругой в Европу. Так сказать, счастливого пути!

Сьюзен Перри, восемнадцати лет, исчезла 8 сентября, сразу после Дня труда. Ее родители были в разводе. Отец – рыбак. Родители так и не заявили об исчезновении дочери, полагая, что та просто переехала в другой город. Снова: счастливого пути! Ее тело нашли первым. Опознали по обручальному кольцу матери.

Патрисия Уолш и Мэри-Энн Високи, обеим по двадцать три года, приехали вдвоем в город в пятницу, 24 января, на бледно-голубом «Фольксвагене Жук», принадлежавшем мисс Уолш. Они хотели поразвлечься в межсезонье. Если и были раньше знакомы с Тони, то не подали виду, когда его представила им хозяйка пансионата, сдавшая комнаты по пять долларов за ночь. Зимние цены невысоки.

Тони, уже разведенный, также остановился в этом пансионате. Он помог девушкам с багажом. Кто скажет, что рыцарство умерло в наше время?

Мисс Уолш и мисс Високи пропали. Их пустую машину заметили возле плантации марихуаны, но потом и она исчезла. Затем были найдены тела – в четырех частях.

Пропавший автомобиль обнаружили в Берлингтоне, штат Вермонт. Оставил его там Тони Коста, поэтому его и арестовали по подозрению в убийстве.

Эвелин Лоусон, моя подруга из Хианниса, колумнист еженедельной газеты «Реджистер», тоже пишет книгу об убийцах. Она подписала контракт с издательством «Уорлд паблишинг», с которым ее свел Норман Мейлер, хорошо знакомый с Принстауном. Издательство «Новая американская библиотека» сделало большие деньги на Бостонском Душителе Джеральда Франка, а Тони Кертис хорошо заработал, сыграв роль героя этой истории.

Душитель был еще одним специалистом по убийству женщин, жившим в Новой Англии. В отличие от мужчин, женщин легко убивать – они слабы, дружелюбны, им нравятся новые люди и новые места. Они всегда готовы к свиданиям. А какими символами они являются!

Эвелин Лоусон – фанат колдовства. Кроме того, она лучший знаток Принстауна, его уникальной истории и настоящего. Сам поселок, располагающийся на кончике «пальца» полуострова Кейп, кажется желанным и недостижимым маленьким портом людям, живущим ниже по «руке» (как знают почти все, Кейп-Код выглядит как человеческая рука). Чэтем занимает «локоть», Фалмаут, Катаме и Баззардс-Бэй оказались «подмышкой». Я живу на «бицепсе». Убитых женщин нашли на «запястье».

Сто процентов американских колонистов на короткое время бросали якорь у Принстауна, занимались стиркой, а затем двигались к Плимуту. Там, где пилигримы стирали, теперь живут португальцы, нью-йоркцы и еще другие. «Многие из первых поселенцев были морскими пиратами и мункассерами, – говорит Эвелин. – А многие – ведьмами, сбежавшими из Салема».

Вот что она писала в своей колонке после того, как окружной прокурор собрал сенсационную пресс-конференцию, на которой рассказал об обнаруженных трупах:

«Динис говорил, а моя кожа покрывалась мурашками от ужаса и отвращения. Тела были найдены возле старого кладбища, недалеко от перекрестка с черным грунтом – типичного места для проведения традиционных субботних ритуалов ведьм. Как заявил Динис, есть свидетельства в пользу того, что имел место акт каннибализма».

Далее Эвелин описывает, как Тони Коста на глазах его многих друзей и знакомых отправили в местную тюрьму.

Один из длинноволосых парней из группы, писала Эвелин, встал перед арестованным на колени, дотянулся до его руки в наручниках, поцеловал ее и громко произнес: «Тони, мы любим тебя!»

В действительности никто никому рук не целовал. Эвелин не видела, а просто слышала об этом, как слышал и я – от многих людей. Просто подобный жест был самым типичным, на который способен фрик – даже если он и не делал ничего подобного.

Окружной прокурор, полагаю, намеренно подливал масла в огонь, говоря о каннибализме. Также он заявил, что у некоторых трупов отсутствуют сердца. На следующий день, однако, медицинский эксперт, проводивший вскрытие, сообщил, что все сердца на месте.

Так называемые новости стали такими громкими и ужасными, что адвокаты Тони Коста вынуждены были обратиться в суд, что было совершенно справедливо, и пожаловаться на тех, кто раздувал вокруг этого дела шумиху, «…сдобренную образами сексуальной извращенности, расчлененных тел, дьявольских ухищрений и оккультизма». Адвокаты просили суд запретить стороне обвинения выдавать прессе любые факты о деле. Суд согласился с доводами защиты.

Теперь здесь все спокойно, а утечка информации случайна и незначительна.

Иногда в барах можно встретить людей, готовых слить информацию за деньги. Его шурин, так сказать, работает охранником в тюрьме и видит Коста каждый день – и так далее. Если бы мне понадобились официальные цветные фотографии того, что осталось от женщин, я бы их получил – нужно только заплатить!

Может, мне удалось бы купить кусок веревки, которой Тони связывал своих жертв, – только после суда. Бизнес есть бизнес – как это было всегда! На знаменитых преступниках всегда делают деньги. Мне ведь платят за то, что я пишу о Тони Коста.

Преступления в Кейп-Коде не в новинку; даже серийные убийства, связанные с наркотиками. Летом старого доброго 1901 года медсестра Джейн Топпан убила Олдена П. Дэвиса, его жену и двух дочерей морфином и атропином. Это было в десяти милях отсюда, в милейшем местечке Катаме, где до сих пор на мельницах мелют зерно.

В те времена здесь находился в отпуске Леонард Вуд, командир хулиганского полка «Дикие всадники», участвовавшего в американо-испанской войне. Президентом тогда был Маккинли, которого вскоре убили. Можно спорить, соответствовала ли Джейн Топпан духу того времени – с его всеобщей алчностью, милитаризмом, пренебрежением к человеческой жизни и коррупцией. Если соответствовала, то в значительной степени. Она призналась в убийстве не только Дэвисов, но и еще двадцати семи человек.

Джейн Топпан умерла в психушке в 1938 году. Именно там место всем серийным убийцам.

Джейн Топпан была сиротой, так и не смогла найти своих отца и мать. Тони Коста все знает о родителях, как и о толпах своих прочих любимых родственников. Его отец во время Второй мировой войны совершил подвиг на Новой Гвинее – спас другого матроса, когда тот тонул. Но, совершив этот героический поступок, старший Коста ударился головой о выступ кораллового рифа и умер. У Тони сохранилась газетная вырезка об этом деянии отца, и он с гордостью показывал ее всем.

Жизнь отца была застрахована на 10 000 долларов. Часть денег, предназначавшуюся Тони, взяла на доверительное хранение его мать, которая вскоре вновь вышла замуж. Она все еще живет в Принстауне. Когда Тони было тринадцать лет, он вел бухгалтерию своего отчима, каменщика, его деловую переписку, а также подсчитывал налоги.

Насколько нормальным человеком нужно быть для подобных дел?

«Ай-кью» Тони Коста составляет 121.

Тони и его бывшая жена были католиками. Теперь они к католицизму не имеют никакого отношения. Однажды Эвис сказала: «Мы оба верим в реинкарнацию, психоделию и бога в природе».

Она развелась с Тони в прошлом июне, обвинив в «жестоком и оскорбительном обращении». Это обычное обвинение, которое в американских разводных процессах используется даже по отношению к очень тихим и робким людям.

Репортеры, беседовавшие с городскими фриками о Тони, замечают, что о нем чаще всего говорят в прошедшем времени – так, словно он давно исчез и более не вернется. Фрикам не нравится кровавая известность их друга.

Для Тони они хотят только одного – справедливого суда.

Насколько вероятно, что Тони стал жертвой ложного обвинения? В начале 1968 года он совершил самый самоубийственный поступок из всех, что может совершить молодой неопытный наркоман: сообщил местной полиции, что такой-то и такой-то продает зелье. Человека арестовали. В этом была известная порция племенной справедливости – этот тип был из другого города. Но кто решит порубить на куски четырех хороших девушек лишь для того, чтобы подставить стукача?

Говорят, Тони был испорченным ребенком – его никогда не наказывали.

В шкафу номера в пансионате, где он помогал с багажом Патрисии Уолш и Энн Високи, полиция нашла моток испачканной кровью веревки.

Молодые американки будут и дальше искать любовь и удовольствия в местах, не менее опасных, чем ад. Приветствую их за оптимизм и выдержку.

Теперь я вспоминаю то лето, которое моя собственная дочь провела в Принстауне, изучая, как она нас уверяла, станковую живопись. Позднее Эдит рассказала мне и матери о молодом человеке, который говорил ей, что хочет убить ее и обязательно убьет. Она не стала сообщать об этом в полицию, полагая, что это шутка – такая же, как, например, приглашение полюбоваться на чью-нибудь плантацию марихуаны.

Когда Тони арестовали, я позвонил ей в Айову и спросил:

– Эдит, тот парень, который говорил, что собирается тебя убить, – его звали Тони Коста?

– Нет, нет, – ответила дочь. – Тони такого никогда бы не сказал. Это не Тони.

И тогда я сообщил ей, что Тони арестован. И объяснил, за что.

Excelsior! Мы летим на Луну! Excelsior!

Однажды мой брат Бернард присутствовал при запуске космического корабля с мыса Кеннеди, после чего сказал мне:

– Знаешь, эта вещь стоит тех денег, которые за нее заплачены – особенно если ты там присутствуешь.

Удовольствие на без малого миллиард долларов – в особенности грохот.

Грохот.

– Это настоящий фейерверк! – воскликнул он. – Такой, что земля из-под ног уходит.

Мы оба прожили достаточно долго, чтобы похвастаться обширным опытом общения с фейерверками. Мы заказывали их по почте и покупали в магазинах: «дамские пальчики» и «воздушный салют», «вишневые бомбы» и «охотники на негров».

«Охотники на негров».

Рассказ брата о грохоте на мысе Кеннеди спровоцировал во мне совершенно детскую реакцию.

– Ну, ваще! – сказал я. – Я тоже хочу послушать такой грохот.

Но я его так и не услышал – только по телевизору, из динамика размером с серебряный доллар. В своем желании попасть на космодром я зашел так далеко, что хитростью добился от НАСА приглашения на пуск, но потом не смог поехать. Правда, благодаря полученному приглашению попал в список тех, кому почтой бесплатно рассылают различные материалы, в которых прославляются американцы и их успехи в космосе. И лучшей из них к настоящему времени является книга фантастических цветных фотографий «Исследования космоса с фотоаппаратом». Книга эта стоит на моей полке с материалами о космосе рядом с книгой Патрисии Лобер «Справочник по звездам и планетам» издательства «Рэндом-хаус».

Посмотрим.

Мисс Лобер пишет для детей. Вот, например, что она говорит им:

«Мы летим сквозь космическое пространство. Наш корабль – Земля, которая вращается вокруг Солнца со скоростью 67 000 миль в час. Двигаясь вокруг Солнца, она также вращается вокруг своей оси. Солнце – звезда».

Если бы я был пьян, я бы закричал. Получается, что все земляне – астронавты, мои возлюбленные товарищи по космическому полету.

Возлюбленные.

Джеймсу Э. Уэббу тесно в детской комнате. У него на уме целые нации. Они побеждают, проигрывают. Вот что он говорит в своем предисловии к книге «Исследования космоса с фотоаппаратом»:

«На протяжении человеческой истории огромное влияние на будущее наций, на их относительную мощь и безопасность, взаимоотношения, внутренние экономические, социальные и политические процессы, а также на представление о действительности, оказывало то, как они овладевали окружающей средой, разрабатывали новые технологии, а также – как мы видим это сейчас, в процессе освоения космоса, – насколько умело они комбинировали первое и второе».

Будущее наций.

Уэбб не предлагает примеров. Поэтому я вспоминаю о Германии времен Первой мировой войны, о том, как немцы научились воевать под водой. Думаю об удивительных по мощи и сложности немецких ракетах Второй мировой, о том, с какими техническими возможностями нации придут к Третьей мировой войне. Размышляю о броне, о колесницах и порохе, использовавшихся в древности, о плавающих платформах, оснащенных пушками, дававшими одной нации, а потом и другой способность контролировать поверхность моря.

Я представляю, как испанцы завоевывали Новый Свет, где уже жили миллионы землян и где существовали по меньшей мере две земные цивилизации. А они искусно пытали индейцев, чтобы те сказали им, где спрятали золото.

Золото.

Как мастерски американцы овладели Югом с помощью похищенных с их родины африканцев! Я думаю о разрушительном воздействии, которое на природу оказывает ДДТ.

По-моему, большинство правдивых историй о том, как мы с помощью новых технологий овладевали окружающей средой, были историями о нашей жестокости и алчности. Представления о действительности, которые разделяли нации, оказывались ретроспективно либо идиотскими, либо солипсистическими. Никто из землян толком не смог обеспечить своей безопасности, а хозяева часто очень быстро переставали являться таковыми. После нас оставались лишь огромные кучи мусора, которые следовало разгрести, да изуродованные ландшафты, усыпанные трупами землян и обломками их машин.

Как глупо!

К настоящему моменту на исследования космоса мы истратили около 33 миллиардов долларов. Нам следовало истратить эти деньги на очистку наших грязных земных колоний. Нет никакой острой необходимости мчаться куда-то сквозь космическое пространство – как бы ни хотелось Артуру Ч. Кларку открыть источник радиосигналов, идущих с Юпитера. Хотя мы и так уже путешествуем через космос, каждый час на 43 000 миль приближаясь всей Солнечной системой к Шаровому скоплению М13 в созвездии Геркулеса.

Талантливые энтузиасты космических перелетов, такие как Артур Ч. Кларк, являются, конечно, настоящим сокровищем для тысяч людей, занятых в исключительно прибыльном космическом бизнесе. Кларк говорит более завораживающе, чем они. Его искусство и коммерческие интересы этих людей полностью совпадают. «Открытие того, что температура на Юпитере достаточно высока, а атмосфера полностью тождественна той, в которой на Земле зародилась жизнь, может стать прелюдией к наиболее значительным находкам биологической науки нашего века», – писал он в журнале «Плейбой».

«Плейбой».

Где-то позвякивают кассовые аппараты.

Среди прочих апологетов космических полетов мы находим и ученых, таких как доктор Гарольд С. Юрий, доктор Гарольд Масурски и иже с ними. Эти люди страстно желают узнать, были ли кратеры на Луне результатом падения небесных тел, была ли причиной их появления вулканическая деятельность или же роль свою сыграли оба фактора. Они хотели бы получить об этом исчерпывающие сведения прямо сейчас, если это возможно. И они знают, что это возможно, хотя и по фантастически высокой цене – на деньги, собранные налоговыми агентами, в том числе и с американцев, бедных, как индейка Иова, если позволите мне использовать такое сравнение.

Иов.

Если с первой посадкой на Луну все пройдет успешно, все Иовы Америки, как и все люди счастливые, примут щедрое участие в финансировании дальнейших полетов, купив по пятьдесят фунтов лунных камней и пыли каждый. Так они помогут и одному из моих товарищей по студенческому братству, который является важной персоной в американской космической программе.

Он водит «Ягуар ХКЕ».

«ХКЕ».

Мы оба состояли в студенческом братстве «Дельта-Эпсилон» в Корнелльском университете.

«Дельта-Эпсилон».

Мой товарищ по студенческому братству необычайно гордится нашей космической программой и имеет на это право (он также гордится принадлежностью к нашему братству, какое, как мне кажется, опять обретает былую славу и значимость). Он инженер и однажды вечером, когда мы славно отдали дань виски с содовой, спел настоящую рапсодию той точности, с какой они изготавливают и запускают «птичек». А я вдруг подумал о Гарри Гудини, который зарабатывал себе на жизнь тем, что выбирался из смирительных рубашек, банковских сейфов и запертых сундуков, пущенных под воду.

Вода.

Виски с содовой разбудили мою фантазию, и я подумал: Гудини, будь у него 33 миллиарда долларов, мог бы нанять лучших ученых своего времени, заставил бы их построить ракету, а также нечто вроде герметичной скороварки, в которой он мог бы путешествовать. А потом попросил бы отправить его на Луну.

Зачем бы он так сделал? А затем, что, даже имея ограниченный бюджет, Гудини стал величайшим шоуменом. Он увлекал зрителей тем, чем можно было увлечь сильнее всего – на кон ставил собственную жизнь. Прежде всего Гудини был инженером, вновь и вновь спасавшим свою жизнь с помощью собственных сил, отваги, инструментов и инженерного искусства.

Именно данный аспект космических программ более всего привлекает большинство жителей Земли – недоумков, маргиналов, лифтеров, стенографисток и так далее. Они слишком тупы, чтобы думать о причинах появления лунных кратеров. Расскажите им о радиосигналах с Юпитера, и через пять минут они напрочь забудут о них. Что им нравится, так это шоу, в которых погибают люди.

Погибают.

Действительно погибают.

Интересно сравнить землян тупых и умных. За все время, что живу, я успел познакомиться со многими учеными и заметить, что часто их так же раздражает работа друг друга, как это бывает с людьми глупыми. Как специалисту по связям с общественностью исследовательской лаборатории «Дженерал электрик» мне несколько раз повезло увидеть одного ученого, который, взволнованный собственным открытием, вбегал в лабораторию другого ученого и кричал (точнее, лаял):

– Эврика! Эврика! Эврика!

Эврика.

А тот, другой ученый, вынужденный слушать этот лай, с трудом ждал момента, когда первый заткнется и уйдет.

Я пытался говорить с учеными из «Дженерал электрик» об исключительно важных проблемах, про которые вычитывал в журнале «Сайентифик американ». Я тогда постоянно читал его, полагая это занятие частью своей работы – нужно же поддерживать уровень! Но если статья, которую я хотел обсудить, не относилась к сфере непосредственных интересов моего слушателя, он начинал засыпать. С таким же успехом я мог бы говорить с жителем Древнего Вавилона.

Поэтому я догадываюсь, что нашим даже самым известным ученым поднадоела космическая программа – конечно, если они прямо не связаны с исследованиями Луны и прочих вещей. Если нет, то им, как и мне, все это кажется слишком дорогим шоу-бизнесом.

Эврика!

Мой брат, занимающийся изучением физики облаков, в плане финансирования частично зависит от военно-морских сил. Недавно он разговаривал о миллиардах долларов, инвестируемых в исследования космоса, с таким же, как он, ученым-попрошайкой. Тот, криво усмехнувшись, сказал:

– За эти деньги они запросто могли бы открыть бога.

Открыть бога.

Добыв полста фунтов лунных камней,

Не стал я богаче, не стал веселей.

И зря святой Петр к себе меня звал –

Фабричной лавке я душу продал.

Душу продал.

Земля на фотографиях, которые прислали мне из НАСА, кажется милой розово-голубой жемчужиной! Она выглядит такой чистой! И на фото не видно ни голодных и злых землян, ни дыма, ни отбросов, ни мусора, ни изощреннейших орудий убийства.

На днях я летел через Аппалачи – со скоростью пятьсот миль в час и на высоте в пять миль. Говорят, что жизнь здесь, внизу, во многих местах ужасна, но сверху все выглядит как сад Эдема. Я человек небедный, могу себе позволить летать под небесами, похрустывая жареным арахисом и попивая джин.

Эдем.

«Земля – наша колыбель, которую вскоре мы должны покинуть, – говорит Артур Ч. Кларк. – Нашим же детсадом станет Солнечная система». Конечно, большинство из нас никогда не покинут этой колыбели, если только смерть не окажется чем-то вроде астронавтики.

Хотя у нас всегда есть джин.

Джин.

Помню обезьян в широкоформатном фильме «Космическая одиссея» Кубрика, их налитые кровью глаза, ужас, который они испытывали ночью. Как они кроили друг другу черепа, только научившись пользоваться разными орудиями. По-моему, мы недалеко ушли от них по лестнице эволюции, хотя у нас и есть широкоформатное кино. В тот самый вечер, когда я смотрел «Космическую одиссею», доктор Натан Паси, президент Гарвардского университета, вызвал в кампус полицейских, и те раскроили несколько черепов.

Широкоформатное кино.

Сомневаюсь, что в поисках детсада нам следует улетать с Земли. Разве нельзя построить его здесь?

Нет.

Сейчас я читаю книгу «Защита природы» поэта-натуралиста Джона Хэя (издательство «Атлантик Литтл и Браун»). Он описывает старого собирателя моллюсков из штата Мэн, и этот человек никогда не покинет колыбель:

В то время как спутники снимают с высоты в 25 000 миль покрытую клубящимися облаками Землю, которая, вращаясь, мчится через пространство, этот старый человек, сев на камень, отдыхает. В то время, как лабораторные умы, вооруженные компьютерами, пытаются легкомысленно заглянуть в будущее, он мечтает о прошлом. Наука движется вперед, воссоздавая происходящие на солнце процессы ядерного синтеза, чтобы навек обеспечить человечество неиссякаемыми источниками энергии; он же, расставив ноги и согнув спину, своими вилами сосредоточенно разгребает песок под ногами, метр за метром проходя отмель в поисках двустворчатых моллюсков.

Бедная обезьяна.

Нынешние хорошие авторы научной фантастики не так настойчиво, как Артур Ч. Кларк, желают основать для человечества детсад на Юпитере – не говоря уже о бедной обезьяне из штата Мэн, с ее вилами для моллюсков. Айзек Азимов, великий человек, полагает, что американская научная фантастика прошла к настоящему моменту три фазы развития и находится как раз в третьей фазе:

1. Доминируют приключения.

2. Доминируют технологии.

3. Доминирует социология.

Могу только надеяться, что это есть также пророчество и относительно человеческой истории. Понятие «социология» я интерпретирую широко – как уважительную, объективную заботу о землянах и их колыбели на Земле.

Третья фаза.

В течение своего обычного дня в том месте, где я живу (Кейп-Код), я ни разу не встречаю кого-нибудь, кто высказывал бы идеи относительно освоения космического пространства. Только когда происходит какой-нибудь особенно опасный запуск, мы упоминаем его в разговорах на почте. Во все остальные дни наша главная тема – погода. Что бы ты ни говорил на почте, это всего лишь один из способов поприветствовать своих соседей.

«Привет!»

Если космический корабль некоторое время болтался на орбите, а потом успешно приводнился, мои соседи говорят что-нибудь вроде «Слава богу!». Они благодарны Создателю за то, что какие-то коротковолосые спортсмены, слетавшие в космос в своей скороварке, не убились.

Интересно, что все вздыхают облегченно, когда благополучно возвращается домой русский космонавт. Моим соседям показалось бы неправильным, если бы имя какого-нибудь вдруг погибшего русского космонавта было включено в общий подсчет убитых коммунистов во Вьетнаме, попало бы в ободряющие сводки о том, сколько «красных» в день там убивают.

Подсчет трупов.

«Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может, самое лучшее воспитание и есть», – писал Федор Достоевский. Я верю в это и надеюсь, что многие дети землян отнесутся к первому следу человека на поверхности Луны как к вещи святой. Нам нужны святыни. Этот след будет означать, если мы будем последовательны, что земляне совершили невероятно трудное и прекрасное деяние, которое Создатель – повинуясь каким-то собственным мотивам – побудил их совершить.

Первый след.

Правда, в Америке след этот сразу будет опошлен рекламой. Многие озабоченные прибылью компании назовут в честь него себя и свои продукты. Этот след – что понятно даже ребенку – превратится в выигрышную приманку для покупателя.

Приманка для покупателя.

Но следу может и повезти. Он вполне способен превратиться в святыню. «Дорогу осилит идущий», – гласит старая пословица. Может, Создатель действительно хочет, чтобы мы одолели более долгий путь, чем тот, что прошли до сих пор. И он хочет укрепить наши нервы и развить воображение. Excelsior!

Excelsior!

Хотя я и предпочел бы так не думать, и вот по какой весьма простой причине: земляне, которые чувствовали, что Создатель действительно хочет, чтобы они что-то совершили по его воле, ведут себя, как правило, тупо и жестоко.

О чем тут говорить!

Молодой землянин мужского пола из Америки на днях остановился возле моего дома, чтобы поговорить о моей книге, которую прочитал. Он – сын недавно умершего алкоголика-бродяги из Бостона. Этот парень собирался в Израиль, что-то там искать, хотя евреем не был. Сказал же он, что его поколение – первое, которое верит в то, что у него нет будущего. Подобные утверждения я слышал и раньше.

Нет будущего.

– Как вы можете так говорить, – спросил я, – когда американская космическая программа развивается так успешно?

Парень ответил, что и у этой программы нет будущего, поскольку планета, на которой она развивается, подвергается уничтожению. Именно в тот день газеты сообщили, что два старых корабля класса «Либерти» должны были быть затоплены в Атлантическом океане с многотонным грузом нервно-паралитических газов на борту. Озеро Верхнее, единственное чистое из Великих озер, используется как сточная канава для таконитовых отходов заводов, расположенных в Дулуте. Объем двуокиси углерода в атмосфере, сообщил этот парень, с начала индустриальной революции вырос на 15 процентов, а дальнейшее увеличение его количества превратит мир в теплицу, где мы все зажаримся. Противоракетные системы, которые, конечно же, будут построены, в кооперации с вражескими системами, а также интегрируя фантастические возможности радаров, спутников и компьютеров, превратят всю планету в бомбу, способную взорваться от малейшего дуновения ветерка.

Бомба.

– Если вы действительно верите во все эти ужасные вещи относительно нашей планеты, – сказал я, – то как вы можете жить?

– Живу, как и все, день за днем, – ответил он. – Путешествую. Читаю.

Девушки с ним никакой не было. Его Евы.

Его Евы.

Я спросил парня, что он читает, и он достал из рюкзака книгу. Это была «Музыка сфер» Гая Мерчи (издательство «Хогтон Миффлин», 1961). Об этой книге я кое-что знал. Мерчи писал о времени для одной из моих книг:

Иногда мне кажется, что человечество неверно поняло саму проблему смерти и бессмертия. Вопрос в том, не является ли сама смерть человека иллюзией, которая, в свою очередь, есть форма бессмертия? Получив в свое распоряжение лишь ограниченное количество «лет», мы не замечаем, что эти годы охватывают все существующее для нас время, то есть никогда не заканчиваются.

Я попросил своего гостя показать мне пассаж, который в этой книге понравился ему более всего. Вот он:

Получается, что между нами и Грядущим Царством располагается только иллюзия пространства-времени. Конечно, я не могу вытянуть руку и прикоснуться к нему, но могу сделать это в своем воображении – почувствовать его приближение. И я способен увидеть красоту и порядок этого Царства, и главным образом красоту и порядок музыки. И я слышу – в действительности – музыку сфер.

Обращение к Американскому физическому обществу[2]

Мой единственный брат – специалист по физике облаков. Он на девять лет старше меня и в юности представлял для меня источник вдохновения. В те годы брат работал в исследовательской лаборатории компании «Дженерал электрик» в Скенектади. Одно время коллегами Бернарда были Ирвинг Лэнгмюир и Винсент Шэффер, и они вместе разрабатывали методики осаждения дождевых и снежных облаков с помощью сухого льда и йодистого серебра.

В Скенектади мой брат был известен тем, что в его лаборатории царил жуткий беспорядок. К нему регулярно приходил сотрудник службы безопасности, умолял его расчистить очередное гиблое место, устроенное где-нибудь в углу, на что однажды Бернард заявил, показывая на собственную голову:

– Если вы считаете, что в лаборатории у меня беспорядок, то что вы скажете об этом?

Вот за это я его и люблю. Мы любим друг друга, хотя он физик, а я гуманист.

Я польщен тем, что в своей программе вы назвали меня гуманистом. Сам я всегда считал себя параноиком, человеком эмоционально неадекватным, который зарабатывает на сомнительную по качеству жизнь своими психическими заболеваниями. Авторы художественной литературы обычно психически не самые здоровые люди.

Многие из вас преподают физику. Я тоже преподавал, но только литературное творчество. И часто недоумевал: что я делаю, зачем я это преподаю, если в нашей долине слез потребность в литераторах ничтожно мала? Полезность искусства – вот проблема, которая всегда ставила меня в тупик (исключением было, правда, искусство интерьера). Единственная внятная теория об этом, какую я мог составить, – это теория искусства как канарейки-в-угольной-шахте. Эта теория утверждает, что люди искусства важны для общества по причине своей чувствительности. Они даже сверхчувствительны, падают лапками кверху – как канарейки в наполненных ядовитым газом шахтах – задолго до того, как более грубые типы людей осознают, что обществу угрожает опасность.

Самое полезное, что я мог бы сделать перед своим приходом на эту встречу, – упасть кверху лапками. Правда, писатели и художники ежедневно тысячами делают это, и никто не обращает малейшего внимания.

Если хотите, чтобы о вашей профессии высказался кто-нибудь со стороны, то вы выбрали не того человека. У меня примерно такое же образование, как и у вас. В колледже я изучал химию. Х. Л. Менкен начинал как химик. Г. Дж. Уэллс – тоже. Отец сказал мне, что поможет платить за колледж только в том случае, если я буду изучать что-нибудь серьезное. Это было в конце тридцатых годов. Журнал «Ридерс дайджест» в те годы вовсю расписывал чудеса, которые германцы совершали в области химии. Она была наукой будущего. Как и немецкий язык. Поэтому я отправился в Корнелльский университет изучать химию и немецкий.

Вообще-то, как писателю мне повезло, что в колледже я изучал точные науки, а не английский и литературу. Рядом со мной не было доброго профессора словесности, который объяснил бы мне, насколько ужасна моя писанина. И не было профессора, который мог бы силой заставить меня читать то, что нужно. Поэтому чтение и письмо являлись для меня чистым удовольствием. «Госпожу Бовари» я прочитал только в прошлом году. Это очень хорошая книга. Я давно слышал об этом.

В дни своего студенчества, проведенные на химическом факультете, я был настоящий технократ. Искренне верил, что ученые загонят бога в угол и сфотографируют его на пленку «техниколор» уже в 1951 году. Я издевался над своими товарищами по студенческому братству, тратившими свою энергию на такие пустые предметы, как социология, государственное управление и история. И конечно, литература. Я говорил им, что вся власть в будущем будет сосредоточена в руках химиков, физиков и инженеров. Мои товарищи по братству больше меня знали о будущем и власти. Сегодня они богаты и во власти. Все они стали юристами.

Вы пригласили меня как писателя. Писателя немолодого: мне сорок шесть лет, и я уже вижу свой закат. В моем возрасте Скотт Фицджералд уже умер. Как и Антон Чехов. Как и Д. Г. Лоуренс, а также Джордж Оруэлл, человек, которым я восхищаюсь больше, чем всеми прочими людьми. Физики, в общем и целом, живут дольше, чем писатели. Коперник умер в семьдесят, Галилей – в семьдесят восемь, Исаак Ньютон – в восемьдесят пять. Они смогли прожить так долго еще до чудесных открытий современной медицины. Подумайте только, как долго они прожили бы, если бы им трансплантировали сердца!

Вы назвали меня гуманистом. Я кое-что читал о гуманизме и понял, что гуманист – это человек, интересующийся человеческими существами. Мой пес – гуманист. Его зовут Сэнди. Он – овчарка, и для него, как овчарки, это имя унизительно. Но уж так получилось.

Однажды, когда я преподавал литературное творчество в Университете штата Айова, я вдруг осознал, что Сэнди никогда не видел большое плотоядное животное. Я подумал: если я ему что-нибудь такое покажу, он от восторга потеряет сознание! Я взял собаку в маленький зоопарк, где в клетке жили два черных медведя.

– Эй, Сэнди! – сказал я по пути в зоопарк. – Сейчас ты кое-что увидишь. И кое-что унюхаешь!

Но эти медведи, хотя они находились от нас на расстоянии всего в три дюйма, совершенно не заинтересовали Сэнди. Вонь от них была такая, что сознание едва не потерял я сам. Но Сэнди их, кажется, даже не заметил. Он был занят. Разглядывал людей.

Большинство людей также интересуются людьми. По крайней мере, этот опыт я вынес из своих писательских игр. Поэтому мы поступили очень умно, послав на Луну людей, а не приборы – большинство людей приборами не интересуются. Одна из истин, которую я изрекаю перед начинающими писателями, такова: «Если вы описываете пейзаж, городскую сцену или море, всегда расположите где-нибудь человеческое существо. Почему? Потому что читают вас люди, а им больше всего интересны другие люди. Люди – гуманисты, по крайней мере в своем большинстве».

Незадолго до того, как я отправился из Кейп-Кода на эту встречу, я получил следующее письмо:

Уважаемый мистер Воннегут!

Я заметил объявление о публичной лекции «Добродетельный ученый», которую вы прочитаете в нью-йоркском отделении Американского физического общества. К сожалению, в этом году я не смогу посетить заседание общества. Тем не менее, как физик-гуманист, я был бы признателен вам за печатный экземпляр лекции. Заранее благодарю.

Искренне, ДЖОРДЖ Ф. НОРВУД-МЛ. Ассистент кафедры физики, Университет штата Майами, Корал-Гейблс, Флорида.

Если ассистент Норвуд действительно физик-гуманист, то он являет собой воплощение моего представления о добродетельном физике. Добродетельный физик – это физик-гуманист. Кстати, быть физиком-гуманистом – отличный способ получить две Нобелевские премии вместо одной. Как работает физик-гуманист? Он наблюдает за людьми, слушает их, думает о них, желает добра им и их планете. Никогда намеренно не причинит людям вред. И он не станет помогать политикам или военным, если те хотят причинить вред людям. Если он откроет технологию, которая будет вредна для людей, то никому о ней не расскажет. Он знает, что ученый может быть соучастником самых ужасных убийств. Это же так просто. И так ясно!

Меня пригласили сюда, как я полагаю, главным образом из-за моей книги «Колыбель для кошки». Она все еще в продаже, и если вы поторопитесь и купите ее, то разочарованы не будете. Книга об одном ученом старого образца, который совершенно не интересовался людьми. В разгар жуткой семейной ссоры он задает вопрос о черепахах. Никто из спорящих до этого и слова не произнес о черепахах. Но этот пожилой человек неожиданно захотел узнать: когда черепаха втягивает голову в панцирь, что происходит с ее позвоночником – он сгибается или сокращается?

Этот рассеянный человек, кому совершенно наплевать на людей, открывает форму льда, которая остается стабильной при комнатной температуре. Ученый умирает, но какие-то идиоты завладевают этой субстанцией, именуемой «Лед-9». Они роняют небольшой кусок вещества в море, вся вода на земле замерзает, и жизни на планете наступает конец.

Этот чудесный сюжет я узнал, работая специалистом по связям с общественностью в компании «Дженерал электрик». В те времена я писал рекламные релизы об исследовательской лаборатории, где трудился мой брат. И там я услышал историю о том, как нашу лабораторию еще в начале тридцатых годов посетил Герберт Уэллс. Все в компании «Дженерал электрик» были обеспокоены грядущим визитом, потому что никто не знал, чем можно развлечь великого писателя. И эту задачу поручили Ирвину Лэнгмьюиру, самому важному человеку в Скенектади и единственному нобелевскому лауреату в частном бизнесе. Лэнгмьюир поначалу не хотел этого делать, но потом, повинуясь чувству долга, стал размышлять, что бы предложить Уэллсу в качестве развлечения, чем бы того порадовать. И придумал научно-фантастическую историю, которую, как он считал, Уэллс мог бы использовать в своей работе. Это была история об особой форме льда, который не тает при комнатной температуре. Но Уэллса история не вдохновила. Он вскоре умер, потом умер Лэнгмьюир, а после смерти Лэнгмьюира я подумал: а может, мне самому написать эту историю?

Сочиняя роман про «Лед-9», я однажды попал на вечеринку, где мне представили специалиста по кристаллографии. Я рассказал ему про лед, сохраняющий стабильность при комнатной температуре. Он поставил свой стакан с коктейлем на каминную полку, сел в кресло-качалку в углу комнаты и в течение получаса сидел, ни с кем не разговаривая и не меняя выражения лица. Затем встал, взял свой коктейль, подошел ко мне и сказал:

– Нет.

«Лед-9» оказался вещью невозможной.

Многие открытия, сделанные за все время существования науки, были не менее отвратительны. Идея «Льда-9» имеет по меньшей мере нравственное измерение, хотя с точки зрения научной это полная чепуха.

Выше я назвал вымышленного изобретателя вымышленного «Льда-9» ученым старого образца. Раньше таких наивных в нравственном отношении ученых было много. Теперь не так. Молодые исследователи очень чутки по отношению к моральным аспектам своей работы. Мой вымышленный старый ученый, кроме всего прочего, задает в романе вопрос: «А что такое грех?» Это была насмешка – словно сама идея греха была такой же устаревшей, как доспехи средневекового рыцаря. Современных молодых ученых, как мне кажется, восхищает и завораживает идея греха. Для них грехом является все, что угрожает планете и жизни на ней.

Когда после Второй мировой войны я работал в «Дженерал электрик», то заметил, что пожилые ученые были, как правило, безоблачными оптимистами, в то время как те, кто только входил в мир науки, страдали от частых приступов сомнений и отчаяния. И последние с большой охотой обсуждали вопрос: а атомная бомба – это грех или нет?

Дэвид Лилиенталь, первый председатель Комиссии по атомной энергии, заявил, что уходит в отставку для того, чтобы иметь возможность свободно говорить, и ученые из «Дженерал электрик» решили пригласить Лилиенталя в Скенектади, чтобы тот рассказал им о бомбе – то, что он знает и что хочет рассказать. Лилиенталь согласился приехать. Молодые ученые сняли кинотеатр, который к приезду Лилиенталя был набит людьми под завязку.

Возбужденная аудитория, с трудом соблюдая тишину, ждала с благоговением и надеждой, которые были сдобрены изрядной порцией страха. Лилиенталь начал, помню, со следующего заявления:

– Прежде всего хочу сказать, что у нас нет никаких оснований для горя и печали.

Затем он рассказал ученым и их женам (молодым женам) об удивительных плодах, какие принесет человечеству использование атомной энергии в мирных целях. Он говорил о шариках, которые покрывают радиоактивным изотопом и загоняют в корпус подшипника – благодаря атомной энергии значительно уменьшается износ как ложа подшипника, так и самих шариков. Рассказал о человеке со злокачественной опухолью горла, размером и формой напоминающей тыкву. Тот уже собирался умирать, но ему дали выпить атомный коктейль, после чего опухоль за несколько дней исчезла. Человек этот, правда, все равно умер, но Лилиенталь и его сотрудники сочли данный эксперимент чрезвычайно перспективным.

Я никогда не видел, чтобы люди покидали кинотеатр в таком подавленном состоянии. «Дневник Анны Франк» кажется беззаботной комедией по сравнению с тем представлением, что устроил Лилиенталь перед этой конкретной аудиторией в тот конкретный вечер в том конкретном городе, где наука являлась высочайшим авторитетом. Молодые ученые и их молодые жены узнали то, что сейчас понимают большинство людей науки – что их руководство чаще всего лишено как моральных ограничителей, так и воображения. Спросите об этом Вернера фон Брауна. Босс заставлял его стрелять ракетами по Лондону.

Тот ученый, которого я изобразил в «Колыбели для кошки», был, конечно, продуктом Великой депрессии и Второй мировой войны. Настроение людей, живших в ту эпоху, можно выразить с помощью двух лозунгов: «Могу!» и «Трудное делаем сразу, невозможное – чуть дольше!»

Вторая мировая была войной против чистого зла. Я говорю это совершенно серьезно. Решать моральные проблемы нужды не было. В борьбе с таким противником все средства хороши. Но, когда война была выиграна, нравственная определенность и связанное с ней бессердечие ушли в прошлое не сразу. Правда, по-настоящему добродетельные ученые перестали говорить «Могу!».

Я считаю не вполне подходящим делом заниматься здесь морализаторством. Морализаторство – вообще не мой стиль. Но люди, особенно выходцы из университетов, все чаще и чаще желают, чтобы лекторы, обращающиеся к ним, в конце своих лекций обязательно акцентировали проблемы морали.

Один из величайших провалов в моей карьере лектора случился прошлым летом в Университете Вальпараисо, штат Индиана, где я говорил перед конференцией издателей и редакторов университетских газет. Я произнес огромное количество забавных шуток, но аплодисменты в конце были жидковаты. Вечером я спросил пригласивших меня людей – не оскорбил ли я чем-либо аудиторию. Они ответили, что от меня ждали морализаторства. Меня и пригласили-то как моралиста.

Поэтому сейчас, когда говорю со студентами, я читаю им мораль. Объясняю им, что нельзя брать больше, чем нужно, нельзя жадничать, убивать, даже в целях самозащиты. Нельзя загрязнять воду или атмосферу, нельзя работать на людей, загрязняющих воду или атмосферу, потому что вода и воздух – наше общее достояние. Я предостерегаю своих слушателей от совершения военных преступлений, а также от помощи тем, кто подобные преступления совершает. И эти моральные истины хорошо усваиваются, а потом звучат и в том, что молодые люди говорят друг другу.

Недавно меня навестил мой старый приятель по Скенектади:

– Почему с каждым годом все меньше молодых американцев идут в науку? – спросил он.

Я предположил, что молодежь все еще находится под впечатлением Нюрнбергского процесса. Молодые люди боятся, что карьера ученого слишком легко может подвести их к совершению военных преступлений. Они не хотят трудиться над созданием новых видов оружия. Не желают делать открытия, которые приведут к совершенствованию методов убийства. Отказываются работать на корпорации, загрязняющие воду и атмосферу и посягающие на прочие формы нашего общего достояния. Поэтому молодежь идет в иные сферы деятельности. Если они и становятся физиками, то столь добродетельными, что к физике их занятия не имеют ни малейшего отношения.

Студенты Мичиганского университета в Энн-Аброр подняли страшный шум, узнав, что их университет участвует в разработке секретной правительственной программы. Я говорил с ними по поводу их протестов, какие были организованы против нанимателей из компании «Доу Кэмикалс», производящей в том числе напалм. Моя точка зрения состояла в том, что нападать на этих людей, все равно что нападать на швейцара или билетера в театре. Они ни за что не отвечают. И я привлек их внимание к тому факту, что за пару лет до этого, когда в Гарварде развернулись протесты против компании «Доу», сам изобретатель напалма общался со студентами, находился в самом центре их толпы, но нимало не пострадал. Во всяком случае, никаких сведений о том, что ненависть студентов к напалму отразилась на его здоровье, я не нашел. Это было любопытно с моральной точки зрения, хотя, говоря об этом со студентами, я не хотел убедить их в том, что этому человеку все-таки следовало устроить головомойку. К тому же единственного ответа на вопросы у меня у самого не было.

На следующий день я получил письмо:

Уважаемый мистер Воннегут!

Вчера я слушал вашу лекцию в Кентербери-Хаус, и, должен заметить, меня поразил ваш разговор о Льюисе Файзере, которому позволили находиться среди демонстрантов в Гарварде и не причинили никакого вреда. Ваш вопрос, почему студенты не нападают на ученых, изобретающих оружие, бьет в точку и действительно беспокоит. Я думаю, мы должны это делать – таков мой ответ. Но вы знаете Льюиса Файзера? Я лично с ним незнаком, но в этом году я окончил Гарвард, и мне повезло услышать лекцию по органической химии, которую читал этот человек. Даже мой ограниченный опыт общения с ним плюс мнения людей, слушавших его до меня, позволяют утверждать, что на него вряд ли станут нападать. Судя по тому, как Льюис Файзер ведет себя в аудитории, он очень забавный и милый человек. И я не думаю, что он понял бы тех, кто попытался бы напасть на него. Кроме того, личность его такова, что он никак не может быть использован в качестве символа. Правда, люди из компании «Доу» настолько лишены индивидуальности, настолько четко представляют собою символ системы, что они сами напрашиваются на немедленный протест.

Письмо помогло мне понять, что доктор Файзер и прочие ученые старого образца – люди абсолютно невинные. Как Адам и Ева. Ничего греховного в том, что доктор Файзер изобрел напалм, не было. Но ученые больше не могут наслаждаться этой невинностью. Любой молодой исследователь, если военные предложат ему сконструировать какое-нибудь ужасающее оружие типа напалма, сразу поймет, что, делая это, он неизбежно впадет в грех. Современный грех. И благослови его Господь за понимание.

Хорошие ракеты, хорошие манеры, спокойной ночи!

В старшие классы школы в Индианаполисе я ходил вместе с милой девочкой, которую звали Барбара Мастерс. Ее отец работал в нашем городе окулистом. Сейчас она – жена министра обороны.

Недавно в Индианаполисе я обедал с одним приятелем, который тоже знал Барбару по школе. У него акцент человека из местного высшего общества, и когда он произносит фразу, она звучит так, словно ленточная пила вгрызается в гальванизированную жесть. Он сказал следующее:

– Когда достигаешь определенного возраста, с удивлением осознаешь, что тобой управляют люди, с которыми ты вместе ходил в школу. – Он помолчал, а потом добавил: – Неожиданно ловишь себя на мысли, что жизнь – это старшие классы средней школы. В школе валяешь дурака, затем поступаешь в колледж и узнаешь, как следовало вести себя в школе. Вскоре выползаешь в реальную жизнь, и она оказывается той же самой школой – с классными руководителями и прочими людьми.

– Ричард М. Никсон, – продолжил он и сделал паузу.

Нетрудно было представить, что он ходил в школу и с мистером Никсоном.

– Такой оптимистичный, просто брызжущий духовным здоровьем, – заметил я.

Теперь я живу в Кейп-Коде и по пути домой из Индианаполиса прочитал в сентябрьском номере «Эсквайра» статью доктора Эрнеста Дж. Стернгласса. Профессор Стернгласс, специалист в области физики радиации из Питсбургского университета, пообещал, что если хоть раз будет использована защитная противоракетная система мистера Лэйрда и мистера Никсона, то все дети, рожденные после того (рожденные где угодно), не смогут вырасти и дать потомство, поскольку умрут от родовых травм.

И я еще раз удивился жизнерадостности наших лидеров, людей моего возраста. Они призывают к строительству того, что иначе как машиной Апокалипсиса не назовешь, и, тем не менее, продолжают улыбаться. Все отлично, парни!

Так уж совпало, что мистер и миссис Лэйрд окончили школу в 1940 году, одновременно со мной. Именно тогда мы впервые увидели наши собственные некрологи – в выпускных альбомах.

Несколько месяцев назад мой приятель из Индианаполиса сообщил мне, что миссис Лэйрд прочитала мои книги и они ей понравились. Вероятно, ей захотелось встретиться со мной, что можно было бы устроить, если я приеду в Вашингтон. Идея показалось мне дикой. Я пацифист. Большая часть американского оружия – до нелепости бесчеловечные и жестокие приспособления. Моя последняя книга посвящена достойным жалости последствиям бомбардировок, от которых пострадали невооруженные люди на земле – в то время как в небе американские самолеты выполняли свои технические задания.

Я вспомнил школу, где нас учили уважать мнения друг друга независимо от того, что это были за мнения. Нам внушали быть неизменно дружелюбными, то есть всегда улыбаться. Может, министр обороны сделает вид, что ему приятен мой пацифизм, а я сделаю вид, что мне приятна мысль о конце света?

Получилось так, что в прошлом июне я оказался в Вашингтоне, а потому оставил послание для миссис Лэйрд в офисе ее мужа в Пентагоне. «Я буду три дня жить в «Шератон-парк», – написал я. Ответа не получил. Может, интерес миссис Лэйрд к моей работе был мистификацией?

Честное слово – если бы меня пригласили в дом Лэйрдов, я улыбался бы, не переставая. Признал бы, что министерство обороны делает именно то, что должно делать, и совсем не важно, если это похоже на самоубийство. Я бы согласился, слушая мнение своих оппонентов, что даже для планет есть вещи, более ужасные, чем смерть. Уходя, я поблагодарил бы Лэйрдов за прекрасный вечер. И сказал бы: «Я сожалею, что со мной нет моей жены. Ей бы все очень понравилось».

И я бы поблагодарил бога за то, что с нами не было маленьких детей. Теперь детей в школе не учат хорошим манерам. И они не стали бы улыбаться, если бы встретились с человеком, который дает «добро» на создание оружия, способного изуродовать и в конце концов убить всех людей на нашей планете. Дети не смогли бы скрыть своей ненависти к этому человеку, что, согласитесь, не является признаком воспитанности.

Почему они читают Гессе

Вот суть истории, которая будет популярна у молодежи всегда и везде. Молодой человек много путешествует, часто в одиночестве. Он ищет духовного равновесия, избегает брака и тяжелой нудной работы. Этот молодой человек умнее собственных родителей и большинства встречаемых им людей. Он нравится женщинам, бедным, старым мудрецам. Экспериментирует с сексом, считает это занятие очень приятным, но не потрясающим. На своем пути он встречает множество подтверждений, что душевное равновесие и духовный комфорт могут быть найдены. Мир прекрасен. Вокруг – сплошное волшебство.

В этой истории есть все, кроме новизны. Кретьен де Труа восемь веков назад успешно использовал ее в «Персевале Галльском». Кретьен заставил Персеваля искать Святой Грааль, Чашу причастия, которую Христос использовал во время Тайной вечери. Джек Керуак, Дж. Д. Селинджер и Сол Беллоу, как и многие другие, уже в недавнем времени получили свою долю славы, сочинив истории, сюжетом которых стал поиск.

Но из современных писателей лучше всех это сделал Герман Гессе. Уже восемь лет его нет среди живых. Лет ему было примерно столько же, сколько было моему отцу. Сначала Гессе был немцем, потом стал швейцарцем. И его нежно любят те молодые американцы, что находятся в постоянном поиске.

Его самая простая, прозрачная и чистая история поисков и обретения – роман-аллегория «Сиддхартха» (1922). Насколько он популярен? С 1957 года в Америке напечатали почти один миллион экземпляров. Четверть этого объема была продана в прошлом году. Ожидается, что в этом году продажи увеличатся.

Гессе не принадлежит к черным юмористам. Святые странники в книгах черных юмористов находят лишь мусор, ложь и идиотизм – куда бы они ни шли. Вместо Святого Грааля их ждет там обертка от жевательной резинки или использованный презерватив – и это в лучшем случае. Совсем не так обстоит дело с книгами Гессе; странник всегда найдет там нечто достойное – святость, мудрость, надежду. Вот некоторые финалы из Гессе:

Возможно… в конце концов из меня и выйдет поэт. И для меня это будет значить столько же, а может, и больше, чем работа советника или строителя каменных дамб. Хотя это вряд ли… затмит память обо всех людях, которых я продолжаю нежно любить – от стройной Розы Гританнер до бедного Боппи.

(«Питер Каменцинд», 1904)

Низко поклонился ему Говинда. Слезы, которых он даже не чувствовал, струились по его старому лицу. Ярким пламенем горело в его сердце чувство глубочайшей любви, смиреннейшего поклонения. Низко-низко поклонился он до самой земли – перед неподвижно сидящим, чья улыбка напомнила ему все, что он когда-либо любил в своей жизни, что когда-либо в его жизни было для него дорого и священно.

(«Сиддхартха», 1922. Пер. Б. Д. Прозоровской)

Перевязка причиняла мне боль. Все, что с тех пор происходило со мной, причиняло мне боль. Но когда я порой нахожу ключ и целиком погружаюсь в себя, туда, где в темном зеркале дремлют образы судьбы, тогда мне достаточно склониться над этим черным зеркалом, и я уже вижу свой собственный образ, который теперь совсем похож на Него, на Него, моего друга и вожатого.

(«Демиан», 1925. Пер. Г. Барышниковой)

О, я понял все, понял Пабло, понял Моцарта, я слышал где-то сзади его ужасный смех, знал, что все сотни тысяч фигур игры жизни лежат у меня в кармане, я изумленно угадывал смысл игры, был согласен начать ее еще раз, еще раз испытать ее муки, еще раз содрогнуться перед ее нелепостью, еще раз и еще множество раз пройти через ад своего нутра.

Когда-нибудь я сыграю в эту игру получше. Когда-нибудь я научусь смеяться. Пабло ждал меня. Моцарт ждал меня.

(«Степной волк», 1927. Пер. С. К. Апта)

Чудесно! Гессе достались по-настоящему чуткие, свободно владеющие обоими языками переводчики на английский, и среди них – Майкл Ролофф, Хильда Роснер и Урсула Молинаро.

Поэтому так легко объяснить любовь американской молодежи к Гессе: он предстает перед молодыми американцами человеком прямым и открытым; книги его отлично переведены, и в них писатель внушает своим читателям и надежду, и веру в романтику. Молодежь с ног собьется, а в наши дни нигде не найдет ни первого, ни второго. Но это – лишь одно, так сказать, солнечное объяснение.

Есть и другие, более мрачные и глубокие, и ключом к их пониманию является самая главная, по мнению нашей молодежи, книга Гессе – очень германская, безнадежно устаревшая, донельзя хаотичная, именуемая «Степной волк».

Интересующиеся проблемой конфликта поколений размышляют о следующем: два ведущих персонажа «Степного волка» – Иоганн Вольфганг Гете (1749–1832) и Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791), которые являются во сне, как призраки.

А вот и пример старомодного диалога, над которым молодые предпочитают не смеяться. Здесь Гарри Галлер в танцзале знакомится с девушкой, которая говорит ему:

– Теперь мы пойдем и немного почистим твои брюки и башмаки, они в этом нуждаются. А потом ты станцуешь со мной шимми.

На что Гарри отвечает:

– Я не могу станцевать ни шимми, ни вальс, ни польку, или как там еще называются все эти штуки, я никогда в жизни не учился танцевать.

(Пер. С. К. Апта)

В самом заглавии романа «Степной волк» (волк, живущий в степях) есть нечто волшебное. Я словно воочию вижу одинокого первокурсника, приехавшего в знаменитый университет из маленького поселка с единственной бензоколонкой, и он впервые переступает порог большого книжного магазина. А вот он уже выходит из магазина с бумажным пакетом, и в нем лежит первая серьезная книга, купленная им самостоятельно. Это «Степной волк»!

Парень прилично одет, и у него есть деньги, но он страдает от депрессии, а к женщинам относится с опаской.

Когда он прочитает «Степного волка» в своей мрачноватой комнате, вдали от дома и мамы, то поймет, что книга – о человеке средних лет, живущем в мрачноватой комнате вдали от дома и мамы. Этот человек прилично одет, у него есть деньги, но он страдает от депрессии, а к женщинам относится с опаской.

Недавно я спросил молодого барабанщика, который бросил учебу в Университете штата Айова, но обожает «Степного волка», почему книга так хорошо продается. Я сообщил ему удивительный факт: в сентябре прошлого года издательство «Бэнтем букс» выпустило «Степного волка» по цене доллар с четвертью, и за тридцать дней продало 360 000 экземпляров.

Барабанщик ответил, что большинство студентов экспериментируют с наркотиками, а «Степной волк» отлично гармонизируется с этими опытами.

– Я всегда считал, – сказал я, – что наркотический опыт отлично гармонизируется со всем на свете, за исключением полицейского участка.

Барабанщик признал мою правоту.

Я предположил, что в Америке слишком много тоскующих по дому людей, слишком много этой горько-сладостной ностальгии, а «Степной волк» – самая глубокая из когда-либо написанных книга о тоске по дому.

Это правда, что время от времени персонажи «Степного волка» прибегают к наркотикам – принимают несколько капель лауданума (раствор опия) или порцию кокаина – чтобы разогнать печаль. Джазист дает герою желтую сигарету, и она вызывает у него фантастические видения. Но наркотики не являются ни центром Вселенной, ни поводом для страха. Это просто лекарства, их можно достать у друзей. Никто на них не подсаживается, никто не утверждает, что наркотик является ключом к чему-то важному.

Да и в других книгах Гессе наркотический опыт не предстает как нечто соблазнительное. Писатель больше озабочен алкоголем. Его святые странники регулярно отдают слишком большую дань винам. Но они, скажем справедливости ради, стараются что-то с этим делать. Решают держаться подальше от таверн, хотя и тоскуют по искреннему чувству братства, которое их там связывает друг с другом.

Политическая платформа героя «Степного волка» полностью совпадает с идеями молодых американцев – он против войны, ненавидит производителей оружия и суперпатриотов. Нации, политические деятели, исторические фигуры не интересуют Гарри – как чужды ему дерзновенные планы и призывы к действию; ничто из этого не заставляет его сердце биться сильнее.

Гессе поражает и увлекает американскую молодежь тем, что дает ей шанс совершить безумное путешествие по роскошному кошмару – вдоль по бесконечным коридорам, через залы с разбивающимися зеркалами, туда, где грохочут музыкой костюмированные балы, а в пустых театрах идут гротесковые пьесы и фильмы, и дальше – к стене с тысячью дверей. На мгновение над тропинкой появляется знак, затем исчезает. Зловещие незнакомцы передают герою странные послания. И так далее, и тому подобное.

Волшебная театральная фантазия, в которой принимает участие Гарри Галлер, неожиданно доказывает, что Гессе являлся, вероятно, одним из самых забавных людей своего времени. Не исключено, что он был настолько подавлен страданием, когда писал «Степного волка», что единственным способом, которым он мог облегчить свою душу, было взорваться комедией в стиле Чарли Чаплина.

Это фантазия о двух людях, которые забираются на дерево, стоящее у дороги. У них есть ружье. Мужчины объявляют войну всем автомобилям и стреляют по ним, когда те проезжают мимо их дерева.

Я смеялся. В прозе Германа Гессе не так уж много поводов для смеха. Это потому, что романтика возможна, когда все персонажи принимают жизнь всерьез.

«Степной волк» Гессе – редкий случай, когда комедия врывается в повествование. Кроме всего прочего, комедия для него есть форма протеста против современных технологий, результат их неприятия по большому счету. Его истории разворачиваются в деревне, на фоне сельских пейзажей, часто – еще перед Первой мировой войной. Двигатели внутреннего сгорания не сотрясают тишины. Не звонят телефоны. Никаких новостей по радио. Сообщения приносят почтальоны, а иногда они звучат в голосе ветра над рекой.

В «Степном волке» ни у кого нет телефона, хотя действие происходит в богатом городе в послевоенное время, где люди под джазовую музыку танцуют шимми. В комнате у героя, несмотря на одиночество, от которого он почти теряет сознание, нет радио. И это при том, что радио, вообще-то, существует: Гарри видится, как он слушает его в компании с Моцартом – из Мюнхена передают фа-мажорный «Кончерто гроссо» Генделя. Любопытно, что по этому поводу изрекает герой:

…дьявольская жестяная воронка выплюнула ту смесь бронхиальной мокроты и жеваной резины, которую называют музыкой владельцы граммофонов и абоненты радио…

(Пер. С. К. Апта)

Я уже сказал, что Гессе и мой отец – люди примерно одного возраста. Мой отец не был европейцем, хотя часть своего образования получил перед Первой мировой войной в Страсбурге. Когда я получше узнал отца, мне стало известно, что он тоже бранил радио и кино, мечтал о Гете и Моцарте и испытывал непреодолимое желание палить по автомобилям – как раз тогда, когда Гессе писал «Степного волка».

Любопытно, что Гессе, говоривший от лица поколения, к которому принадлежал мой отец, теперь понятен и близок моим сыновьям и дочерям.

Повторюсь: моим дочерям и сыновьям в «Степном волке» особенно близка тоска по дому.

Я не иронизирую над этим чувством как над неким глупым капризом, из которого человек со временем вырастает. Я так и не вырос из него – как не выросли ни мой отец, ни Гессе. Я скучаю по своим отцу и матери, и всегда буду скучать, потому что они хорошо ко мне относились. И порой мне хочется вновь стать ребенком.

Но кто я такой, когда в полном одиночестве сижу в номере мотеля в пригороде, скажем, Эри, в Пенсильвании? Когда брожу по комнате, пытаюсь смотреть какой-то мусор на телеэкране, безуспешно перерываю местную телефонную книгу в надежде отыскать несуществующих родственников и друзей? Кто я такой, когда думаю о том, а не спуститься ли мне в бар и не завязать ли там дружеские отношения? А когда я мечтаю встретить там женщину, которая меня поймет, и страшусь реальных женщин, каких наверняка в том баре встречу, – кто я такой? Я – Степной волк.

Кстати, человек, назвавший себя Степным волком, – наименее плотоядное существо во всей художественной литературе. Он глупец, резонер, трус. Он – ягненок.

Когда Гессе был ребенком, его родители мечтали, что он станет священником. Но в возрасте четырнадцати лет Гессе пережил глубокий религиозный кризис – бежал из семинарии и даже попытался наложить на себя руки. В повести «Под колесами» (1906), единственном из прочитанных мной произведений Гессе с безнадежно печальным концом, он показывает себя страдающим подростком, который напивается и тонет.

Свою первую книгу, роман «Питер Каменцид», Гессе опубликовал, когда ему было двадцать семь лет. Книга была чрезвычайно популярна в Германии. Писатель процветал на родине, а затем, когда ему исполнилось тридцать пять, оставил Германию навсегда и переехал в Швейцарию.

Он сбежал от визгливого милитаризма кайзеровской Германии, от Гитлера, от двух проигранных мировых войн, от раздела Германии. От всего. Пока его бывшие соотечественники убивали вражеских солдат и сами гибли в окопах, Германа Гессе в мирной многоязыкой Швейцарии пользовал сам Карл Юнг. Гессе публиковал романтическую прозу и поэзию, путешествовал по Дальнему Востоку. Три раза был женат.

В 1946 году, через год после смерти Гитлера, Гессе получил премию Гете. Через год – Нобелевскую премию, но не как немец, а как швейцарец. Его нельзя назвать представителем поднимающейся из пепла немецкой культуры. Он представлял культуру, которая сбежала из Германии накануне холокоста.

Об этом думают и многие молодые американцы – сбежать, пока не начался холокост. Удачи им! Проблема лишь в том, что следующий холокост оставит нашу планету необитаемой. А Луна – это вам не Швейцария. Как Венера или Марс. Во всей Солнечной системе, кроме как на Земле, нечем дышать. Поэтому Степному волку не суждено тосковать по дому на какой-нибудь другой планете. Там он просто умрет.

Сверх меры озабоченный в Индианаполисе[3]

Дэн Уэйкфилд – мой друг. Мы оба ходили в школу Шортбридж в Индианаполисе, где ученики, между прочим, выпускали ежедневную газету. У нас с ним один издатель. Дэн способствовал успеху моих книг. Поэтому я обязательно похвалил бы его первый роман, даже если он был бы ужасен. Но я не дал бы честного слова, что это – хороший роман.

Мое честное слово: мистер Уэйкфилд в течение многих лет показал себя внимательным и глубоким автором документальных книг, таких как «Остров в городе», «Восстание на юге», «Наркоман». Журнал «Атлантик мансли» отдал ему целый номер под книгу «Супернация в мирные и военные дни».

Честное слово: Дэн Уэйкфилд теперь еще и серьезный романист. Его роман «Попутчики» рассказывает о том, что это значит – быть сверх меры озабоченным в Индианаполисе и почему так много людей, подпадающих под данную категорию, бегут из этого города. Роман и об узких и тусклых обстоятельствах жизни в этом городе. И я гарантирую: сам Уэйкфилд, написав ту книгу, уже не сможет вернуться домой. С этих пор автогонки «500 миль Индианаполиса» он вынужден будет смотреть по телевизору.

Это более богатая книга, чем «Жалоба портного» Филипа Рота, с более широкой проблематикой и более сложными характерами, хотя связанные с сексом проблемы, поднятые в обеих книгах, сходны. Уэйкфилд рисует нам двоих озабоченных молодых парней из Индианы, и нам легко представить, как они встречаются с Александром Портным в отеле «Говард Джонсон», на полпути между Индианаполисом и Нью-Йорком. Если бы они друг с другом были вполне искренни, то согласились бы, что как любовники они никуда не годятся, и с горечью в сердце признали бы, что такие женщинам не нужны – нигде и никогда.

«Попутчики» – книга, воспроизводящая конкретный период истории, достаточно давние события, относящиеся к моменту окончания корейской войны. Сегодня практически каждая книга привязана к какому-то периоду, поскольку в современной Америке ни одна неделя не похожа на другую, тем более год на год.

В той книге множество поводов для почти животного смеха, но мне не кажется, что он возникает от ощущения счастья. Животный смех, как я понял, прикрывает печаль, силу которой мало кто из смертных способен вынести.

После серии довольно пошлых и неудачных сексуальных приключений один из героев Уэйкфилда, к примеру, слегка ранит бритвой себе оба запястья, после чего «…ручейки крови льются и сливаются, образуя густое маленькое озерцо». Это не смешно, и сцена по мере развития становится все менее забавной.

Герой принимается размазывать кровь по лицу, по груди под рваной рубашкой – как индеец, раскрашивающий себя перед началом торжественного акта, будь это битва, молитва или смерть.

Но закончим о сексуальной комедии. В книге никто не умирает, хотя многие и хотели бы или, во всяком случае, не имели бы ничего против. Репортаж Уэйкфилда о жизни в срединной Америке, как и можно ожидать, отличается отвратительной точностью и очарованием. Его герои с затуманенными сексом мозгами пропускают автомобили своих родителей через гигантскую пинбол-машину, где роль бамперов и флипперов выполняют стрип-клубы, таверны, бензоколонки, гольф-площадки и ларьки по продаже гамбургеров. Они ищут публичные дома, которые, как оказывается, закрыты уже много лет.

Время от времени герои романа возвращаются к своим безвкусно-чопорным родителям, отвергая все их попытки узнать, где находились их чада и что поделывали. Их желудки, уже достаточно изувеченные гамбургерами и пивом, буквально выворачивает, когда родители начинают интересоваться, когда же они наконец осядут, найдут в Индианаполисе приличную работу и приличных жен. И наконец, все венчает грандиозная автомобильная авария. И опять же, этот необузданно сексуальный роман вдруг становится романом совсем не о сексе, а об обществе настолько сером и однообразном, что для молодого человека секс становится единственным приключением, сопряженным хоть с какой-нибудь мерой волшебства.

Но когда секс оказывается просто сексом, молодые герои бегут – увы, к тем же отношениям, хотя и в другом месте. И начинают среди прочих вещей играть с такими опасными предметами, как автомобили и бритвы.

Сколько лет героям Уэйкфилда? Примерно столько же, сколько было Хемингуэю, когда он вернулся к срединной Америке – спокойный, раненый, истинный герой Первой мировой войны.

Эта таинственная мадам Блаватская

Мадам Елена Петровна Блаватская (1831–1891), мужеподобная русская дворянка, агрессивно настроенная против самого института брака, стала гражданкой США в возрасте сорока семи лет, после того как пять лет прожила здесь. Сделала она то, чтобы ее оккультные теории были более близки американцам.

В этот процесс натурализации, – писала она тетке, – ввергло меня мое изначальное предназначение; но, к своему полному удивлению и отвращению, я вынуждена была публично повторять вслед за судьей, словно какой-то попугай, следующую тираду: я навсегда, до конца своих дней отрекаюсь от всех форм послушания и повиновения императору России.

Репортер спросил мадам Блаватскую, замужем ли она.

– Замужем? – произнесла та. – Нет, я вдова, и, слава богу! Я самому создателю не хотела бы быть рабом, не то что мужчине.

Вот как она выглядела в глазах одного из своих почитателей в Нью-Йорке в 1873 году.

…подобная магниту, достаточно сильному, чтобы удержать около себя любого, кто окажется поблизости. День за днем я видел ее – она сидела в своем кресле, сворачивая сигареты и беспрерывно куря. На шее у мадам висел довольно крупный кисет, сделанный из головы какого-то пушного зверя.

…Я думаю, она была выше ростом, чем казалась – столь широкой она была в кости. Широкое лицо и широкие плечи. Волосы у мадам были светло-каштановые и слегка завивались.

Мадам жила в небогатом и довольно опасном квартале, потому что часто сидела без денег. Деньги, я думаю, раздражали ее. Каждому посетителю она демонстрировала спрятанный в складках платья нож, уверяя, что это оружие предназначено для того, кто рискнет напасть на нее.

Последователи звали мадам Блаватскую Е. П.Б. Ближайшие друзья называли ее Джек – так иногда она подписывала и письма.

Отчет, характерный для эпохи, предшествовавшей явлению Фрейда.

Мадам Блаватская до сих пор имеет множество последователей. Ее самый значительный вклад в американскую интеллектуальную историю, на мой взгляд, состоит в следующем: она заставила янки поверить в то, что страшилки, пришедшие из иноземных религий, не всегда являются чепухой, как в том пытались уверять их ученые.

Эта женщина утверждала, что, до того как осесть в Америке, она трижды объехала свет.

Эта женщина, – писал нью-йоркский журнал «Дейли грэфик», – вела жизнь, полную событий, побывав в большинстве стран Востока. Она разыскивала свидетельства древности у подножия пирамид, была свидетельницей таинств в индуистских храмах и, сопровождаемая вооруженным эскортом, проникала в самое сердце Африки. Приключения, которые она пережила, странные люди, с какими встречалась, опасности на море и на суше, которые она преодолела, – все это делает историю мадам Блаватской одной из самых романтических, когда-либо рассказанных биографами.

В ее арсенале было немало цветистых историй о Марко Поло. Некоторые могли быть вымышленными.

Многие американцы, как я предполагаю, смутно догадываются, что в нашем недавнем прошлом благодаря усилиям П. Т. Барнума, который с удовольствием поддерживал разных шарлатанов, тоже имелись свои мадам блаватские. Когда я спрашиваю их, кто она такая и что сделала, они заявляют, что Е.П.Б. – одна из самых выдающихся обманщиц, которая ловко притворялась, что разговаривала с мертвыми. Это несправедливое мнение свидетельствует о полном неведении относительно предмета разговора.

Именно американцы, хотя она и сопротивлялась, толкнули мадам Блаватскую на путь спиритуализма, а не наоборот. Страна была помешана на призраках задолго до того, как она приехала в США. Это безумие началось в Хайдвилле, штат Нью-Йорк, в 1848 году, когда три сестры – Маргарет, Катарина и Ли Фокс – убедили своих соседей, что духи заставляют танцевать мебель в их доме. Мебель выстукивала сообщения. Один удар означал «нет», два удара – «возможно», а три удара – «да».

Когда мадам Блаватская в 1875 году занялась изучением американских медиумов, то обнаружила, то сестер Фокс давно обошли. В Нью-Йорке жила женщина, заставлявшая духов поднимать ее пианино в то время, как сама она на нем играла. В доме другой женщины из Бостона с потолка начинали падать цветы и виноград, когда появлялся мертвец. И так далее, и тому подобное.

Мадам Блаватская, настроенная скептически, тем не менее, была удивлена и напугана. Она писала:

Вплоть до марта 1873 года я никогда не видела медиумов, не присутствовала при сеансах.

В 1873 году ей было сорок два года, ее голова полнилась оккультными теориями, но сама мысль о контактах с мертвыми вызывала у нее тошноту. Она продолжала:

Именно в августе того года я узнала о существовании философии спиритуалистов. Услышав утверждение американских спиритуалистов о существовании «Летней страны», я на корню отвергла их идеи. Повторяю: я никогда не принадлежала к спиритуалистам.

Но вскоре, на ферме в штате Вермонт, ее мозг был «взорван».

Дело было так. Мадам Блаватская изучала стопроцентного американского медиума Уильяма Эдди из городка Читтенден. Как всегда, она была во власти своего ироничного скепсиса, но Уильям Эдди выбил из-под ее ног привычную почву: он вызвал для нее видимые призраки семи людей, каких могла знать только она, и те разговаривали на языках, которые в Вермонте никто не знал.

Медиум материализовал юношу из российской провинции Грузия; тот разговаривал на грузинском и по просьбе мадам Блаватской сыграл на гитаре черкесский танец, лезгинку. Также были материализованы Хассан Ага, бокатый купец из Тифлиса, и Саффар Али Бек, курдский вождь, сопровождавший мадам Блаватскую в ее конной поездке по Армении.

Также ей были явлены ее бывший слуга-татарин, который сказал ей «Чок якши», что по-татарски означает «Все в порядке»; старая русская женщина, когда-то ухаживавшая за сестрой Е.П.Б., а также огромный африканец в замысловатом головной уборе, маг, которого Блаватская встретила в Африке.

Наконец, был материализован старик, у которого с шеи свисал российский орден Святой Анны – на традиционной муаровой ленте с двумя черными полосами. Этот призрак был родным дядей мадам Блаватской.

Все происходило на протяжении четырнадцати дней. Это было чудесное представление, и я не собираюсь раскрывать тайну мошеннической проделки. Однако я должен описать финал-апофеоз. Дело обстояло так. Призрак по имени Джордж Дикс явился и сказал мадам Блаватской:

– Мадам, сейчас я вручу вам подтверждение истинности происходящего, оно удовлетворит не только вас, но и всех скептиков в мире. Я вложу в ваше руку колодку медали, которую при жизни получил ваш храбрый отец и которая похоронена вместе с ним в России.

Дух сделал, что обещал.

К Теософскому обществу, основанному в 1875 году мадам Блаватской и ветераном Гражданской войны полковником Генри С. Олкоттом, принадлежат сегодня сорок тысяч жителей Земли. В течение своего существования общество привлекало в свои ряды таких выдающихся людей, как Томас А. Эдисон, генерал Абнер Даблдей, считающийся изобретателем бейсбола, поэт У. Б. Йейтс, английская писательница и политик-реформатор XIX века доктор Анни Безант, Мотилал Неру, отец индийского премьер-министра, а также голландский живописец Пит Мондриан. Пять тысяч жаждущих истины душ живут в США. Их штаб находится в Иллинойсе, в экзотическом местечке Уитон. Они бережно хранят удивительные работы мадам Блаватской. Как и покойный Фред Аллен, Е.П.Б. написала, вероятно, столько, что вряд ли сама смогла бы поднять все написанное ею.

Вот пример того, как она пишет (из книги «Голос молчания»):

Чтобы познать СУЩНОСТЬ-ВСЕГО, ты прежде обязан познать СУЩНОСТЬ познающего. Но, чтобы постигнуть ту СУЩНОСТЬ, ты обязан отказаться от своей Сущности во имя Несуществующего, от Бытия во имя Не-бытия, после чего ты обретешь способность утвердиться между крыльями ВЕЛИКОЙ ПТИЦЫ. О, отрадно бытие между крыльями той, что не была рождена и не подвластна смерти, но, живя в вечности, вечно воплощает в себе Он.

Во еще один пример, на сей раз из книги «Тайная доктрина», опус в 1300 страниц, которую Е.П.Б. написала, ни разу не заглянув в словари и энциклопедии:

Луна играет главную и важнейшую роль в формировании Земли и заселении ее человеческими существами. Лунные монады, иначе Питри, предшественники человека, в действительности превратились в людей. Будучи монадами, вошедшими в эволюционный цикл в Сфере А и пройдя через Цепь планет, они развиваются в человеческие формы – так, как только что было показано. В начале человеческой стадии Четвертого Круга этой Сферы они «исторгают» своих астральных двойников из «обезьяноподобных» форм, которые развились в Круге Третьем.

И так далее.

Именно это учение, почерпнутое на Тибете, в Индии, Египте и Центральной Африке, мадам Блаватская сочла необходимым донести до Америки. Она явилась к нам, ощущая себя кораблем, чей трюм забит сокровищами сияющих тайн. А затем она сама была ошеломлена (на короткое время) теми дьявольскими играми, в какие играли наши доморощенные маги.

Теософское общество не проводит сеансов, не имеет ни ритуалов, ни объектов поклонения. Оно прославляет всемирное братство людей, утверждает, что учиться нужно у всех религий, и негромко напоминает способным слышать, что в мире существует множество странных и важных вещей, которые наука объяснить не в силах. А потому Теософское общество ждет объяснений.

По отношению к мадам Блаватской общество демонстрирует удивительное беспристрастие. Оно с радостью опубликовало «Личные воспоминания» мадам, которые не только показывают ее, что называется, в домашнем халате, но и позволяют судить о ней как о женщине подчас нелепой, а порой и умственно нездоровой. Кстати, «Воспоминания» – не вполне воспоминания. Скорее это посмертный пастиш писем, дневниковых заметок и прочей писанины, принадлежащей не только мадам Блаватской, но также ее друзьям и родственникам.

Общество не станет возражать, если мы, например, узнаем из «Воспоминаний», что мадам Блаватская, будучи ребенком, «часто до приступов пугалась собственных галлюцинаций». Об этом вспоминает родная тетка мадам, и она же продолжает:

Она совершенно ясно чувствовала, что ее преследуют, как она говорила, «ужасные сверкающие глаза», не видимые больше никем… Иной раз ее охватывали приступы смеха, которые, как она объясняла, вызывались смешными трюками, которые исполняли ее невидимые друзья.

Сегодня это определенно назвали бы симптомами психического заболевания.

Некоторые из нелепостей ее поведения.

Однажды утром в Нью-Йорке мадам Блаватская не смогла сойти к завтраку, пока ее не спасли. Оказывается, духи приклеили ее ночную рубашку к матрасу.

В другой раз симпатичный дух написал маслом свой портрет и приказал Е.П.Б. раскрасить раму цветами, и от этой работы мадам отказалась.

И все в таком же духе.

Когда кому-либо требовалось сандаловое масло, она заставляла его течь из своих ладоней.

Но, так или иначе, в этой женщине было и величие. Без таких сумасбродов наш мир был бы слишком пустым и тусклым. Начать с того, что она была достаточно отважна, чтобы путешествовать в одиночку, на большие расстояния. Проявила блестящие способности, выучив более дюжины языков, чтобы лучше понимать местных мудрецов. А какая щедрость! Ничего не желая лично для себя, она искала для всего человечества способы более яркой и сложной духовной жизни.

Мадам Блаватская до смерти боялась того, что плохо подготовленные, пустые люди начнут упражняться в магии и устроят на земле ад. Она многих в Америке сделала себе врагами, заявив, что медиумы идут на страшный риск, вступая в контакт с силами, которых не понимают.

Иногда она писала просто и ясно, как в следующем пассаже:

Именно от мотива, и только мотива зависит то, будет ли используемая магия черной, злобной, или же белой, доброй магией. Невозможно мобилизовать духовные силы, если в вызывающем их человеке осталась хоть капля эгоизма. Но если намерения медиума не отличаются чистотой, духовная энергия превратится в психическую и, действуя на астральном уровне, приведет к ужасным последствиям. Силы и возможности животной природы могут быть использованы как мстительным эгоистом, так и всепрощающим альтруистом; силы и возможности духа отдаются в руки только тому, кто совершенно чист сердцем – это и есть СВЯТАЯ МАГИЯ.

(Цитата из «Исследований по оккультизму» мадам Блаватской; неуемное желание использовать заглавные буквы – особенность ее стиля.)

Таким образом, как и многие святые люди, мадам стремилась к чистоте. Она даже написала правила поддержания чистоты, выученные ею в Индии и на Тибете. Как и следовало ожидать, правила запрещали телесный контакт, поедание мяса, употребление вина и крепких напитков, требовали отречения от всей тщетности и суеты мира и рекомендовали медитацию в больших объемах.

За год до смерти мадам враги через нью-йоркскую газету «Сан» обвинили ее в том, что в свое время она принадлежала к дамам полусвета и даже имела незаконнорожденного ребенка. Блаватская подала в суд и добилась опровержения. Она была даже готова представить в качестве свидетельства результаты гинекологического обследования, которое подтвердило бы, что она неспособна иметь детей и вступать в связь с мужчиной без того, чтобы это причинило ей боль.

Она действительно была вдовой, выйдя в возрасте шестнадцати лет за генерала Н. В. Блаватского, который был втрое ее старше. Но ее тетка писала, что юная жена убежала от генерала сразу же после церемонии, «не дав ему возможности даже думать о ней как о собственной жене». После этого и начались странствия Блаватской по свету.

Вот недатированная запись из блокнота, который она вела с шестнадцати лет: «Женщина находит счастье в овладении сверхъестественными силами. Любовь – лишь ужасный сон, ночной кошмар».

Может, так оно и есть.

Более того, друзьями Блаватской в большинстве своем являлись мужчины. «Пока мне не исполнилось девять лет, – писала она, – единственными моими няньками в полку, которым командовал мой отец, были солдаты артиллеристы и калмыки буддисты». Ее матерью была Елена де Ган, писательница, которую один критик назвал «русской Жорж Санд» (псевдоним ее был «Зинаида Р.», я не читал ее). Удивительное дело – иметь такую мать, но мадам Блаватская в своих «Воспоминаниях» не выказывает и тени удивления. Вот что она пишет о матери: «Моя мать умерла, когда родился мой брат, через шесть месяцев, в 1840-м или 1839 году, но я не уверена». Мадам Блаватская ошибается относительно даты смерти своей матери – та умерла в 1842 году. Получилось, что в своем воображении дочь сократила и без того короткую жизнь матери еще как минимум на два года.

Таким образом, когда умерла ее мать, мадам Блаватской было одиннадцать лет, и младшая сестра так вспоминает эти обстоятельства:

Когда умирала наша мать… она была полна вполне обоснованного беспокойства по поводу будущего своей старшей дочери и сказала: «Ну что ж. Возможно, хорошо, что я умираю. По крайней мере, я не увижу, какие тяготы падут на голову Елены. В одном я уверена: ее жизнь будет отличаться от жизни прочих женщин и ей придется много пострадать.

Можем ли мы сегодня, через 128 лет после описываемых событий, со всей определенностью предположить, что лада в отношениях матери и дочери не было? Вероятно, да.

Одно можно утверждать: даже в детстве мадам Блаватская ненавидела то, что другие женщины должны любить, – может, потому, что она была излишне дородной? Например, когда ей было шестнадцать лет (золотое время!), она жила со своим дедом и бабкой, и те решили отправить ее на бал. Твердо решили. Пригрозили, что отправят силой, если она не поедет сама. Так вот, если основываться на рассказе самой мадам Блаватской, она опустила ногу в кипящую воду и после этого шесть месяцев не могла нормально ходить.

Вот уж девственница так девственница!

Когда нога зажила, Елена вышла замуж за генерала Блаватского, а потом, сбежав от него, три раза объехала земной шар и научилась разным магическим штучкам – от ловкости рук до гипнотизма и тех древних ритуалов, которые, как говорят, могут производить чудеса.

Чудеса.

Мадам Блаватская нашла мир столь чудесным потому, как мне кажется, что жаждала чудес, а также поскольку сумела убедить и себя, и прочих людей, что чудо – то, что они видели. Даже живя без матери в пугающем ее доме деда и бабки, она источала тот же гипнотический магнетизм, который семьдесят лет спустя позволил Распутину обрести такое влияние на семью российского царя.

Например, сестра Вера вспоминает Елену в детстве как удивительно яркого рассказчика. «Она предавалась мечтам вслух и рассказывала нам о своих видениях, – пишет Вера, – таких же для нее осязаемых, как и сама жизнь». Однажды Елена, стоя на песчаной гряде, принялась рассказывать о море, растениях и о чудовищах, которые жили в том месте миллион лет назад. Неожиданно мечты стали для нее настоящим временем. «Мы находимся под водой! – закричала она. – Вокруг нас – тайны подводного мира!»

Она говорила об этом с такой убежденностью, писала сестра, в голосе ее звенело такое удивление, смешавшееся с ужасом, на детском лице застыло выражение такого дикого восторга и страха, что… когда она, громко крича, упала на песок, мы с отчаянными воплями упали вслед за ней, полностью уверенные в том, что море поглотило нас и мы более не существуем.

Много лет спустя, овладев новыми фокусами, мадам Блаватская посетила своих русских родственников. Брат, скептически относившийся к ее рассказам о Марко Поло, попросил сестру показать ему что-нибудь, чего он не сможет объяснить. Мадам велела ему поднять и опустить маленький шахматный столик, что было нетрудно сделать. Потом она уставилась на стол, не трогая его, а по прошествии времени вновь попросила брата поднять его. С таким же успехом он мог бы попытаться поднять Кремль. Другие атлеты совершили свои подходы, но – с таким же успехом. Они разломали столик, однако оторвать его от пола не сумели.

Мадам Блаватская провозгласила: а теперь столик стал вновь легким как перышко! И все получилось!

Я называю это гипнотизмом.

Конечно, мое определение не вполне убедительно. Описываемый эпизод произошел много лет назад, и я не нашел у мадам Блаватской ни одного признания относительно того, что она действительно владела искусством гипноза. Столь же малоубедительно могут звучать мои слова о том, что мадам Блаватская была удивительно искусна в фокусах, демонстрации ловкости рук и так далее – время от времени с легкой добавкой в виде чревовещания.

Прочитав много о мадам, я часто о ней думаю и прихожу к выводу, что она была не только истинно религиозна, но и при случае была способна на жульничество. Вспомните хотя бы эпизод, когда она разыграла посетителя из Нью-Йорка, мистера У. К. Джаджа. Инструментом розыгрыша стала маленькая китайская шкатулка, стоявшая на письменном столе мадам, у которой было множество ящичков. «Обычная шкатулка, каких полно», – позднее писал мистер Джадж. Ха! Если бы!

Не раз один из этих ящичков становился местом, где исчезали различные вещи. И столь же часто, с другой стороны, он был местом рождения предметов, которых до того момента в комнате не было. Я часто видел, как она клала в ящик маленькие монетки, кольцо или какой-нибудь амулет, закрывала его, вновь открывала, и вещицы там не оказывалось.

Ха!

Соучредителем Теософского общества наряду с мадам Блаватский, как я уже говорил, был полковник Генри С. Олкотт, к моменту их встречи – разведенный юрист. Однажды полковник принес мадам кое-какой материал для полотенец. Материал нужно было порезать и обметать. Как заметил полковник, пока мадам Блаватская выполняла эту работу, она шутила с кем-то невидимым, кто сидел под столом и кого она пинала ногой. Полковник поинтересовался, что за невидимое создание занимает ее внимание, после чего мадам ответила:

– О, это маленькая тварь элементарного уровня, она тянет меня за платье и чего-то хочет от меня.

Тогда полковник предложил мадам поручить работу этой элементарной твари, поскольку сама мадам Блаватская швея была никудышная, а домашние дела выполняла кое-как.

Мадам положила полотенца в стеклянный книжный шкаф, закрыла дверцы и около двадцати минут говорила с полковником об оккультных вопросах, пока кто-то вроде мыши не пискнул из-под ее рабочего стола. Полковник встал и открыл шкаф. Догадайтесь, что он нашел? Полотенца – обметанные, но из рук вон плохо.

Кстати, полковник Олкотт совсем не был бестолочью. Как офицер, он был отмечен заслугами за участие в Гражданской войне, а также известен как непримиримый борец со взяточничеством в армии. Полковник также занимался введением новых сельскохозяйственных культур и успешно экспериментировал с сортами сахарного тростника, способными переносить климат умеренных широт.

В чем-то полковник Олкотт напоминает мне Генри А. Уоллеса. Тот был министром сельского хозяйства в правительстве Франклина Д. Рузвельта и тоже экспериментировал с новыми сортами растений, а к концу своей жизни увлекся оккультизмом.

Полковник Олкотт был столь уважаем за ясность ума и рассудительность, что стал членом элитного «комитета троих», которому было поручено расследовать заговор, приведший к смерти Авраама Линкольна.

Полковник был и известным адвокатом, чья работа в сфере страхового законодательства оказывает влияние и на современную теорию и практику. Но, как бы там ни было, он всем сердцем поверил, что те полотенца обметала некая прекрасная фея.

Более того, полковник был готов верить в невероятное еще до того, как встретился с мадам Блаватской. Увиделись они впервые в доме Эдди в Вермонте, где мадам вручили в качестве сувенира колодку с медали ее отца. Полковник писал:

Мой взор был привлечен к алой гарибальдийской рубашке, которую носила мадам Блаватская и которая составляла живой контраст с унылыми красками, нас окружавшими. Светлые густые волосы, остриженные много выше плеч, были нежны как шелк и от корней вились, словно руно костуолдских ягнят.

…Мадам Блаватская свернула себе сигарету, и я предложил ей огня как повод к началу разговора.

Кисмет.

Они сразу почувствовали друг к другу симпатию – чистую и не окрашенную сексом. Полковник был разведен, он постепенно отдалялся от профессии юриста в сторону спиритуализма; мадам же являлась вдовой, предпочитавшей, чтобы ее звали Джек. Обоим было по сорок три года.

Они пережили множество захватывающих приключений, поначалу исследуя американских медиумов, большинство из которых им удалось разоблачить как мошенников. Излюбленным приемом был следующий: они приходили на спиритический сеанс, где в качестве медиума сидел обманщик, и пугали его, материализуя реального духа.

Вместе они никогда не жили, но редко расставались надолго, являя своим союзом викторианскую идиллию, столь органичную во времена Улисса С. Гранта: ночью полковник Олкотт сидел около мадам Блаватской, если она писала. И пока работала, она курила сигареты, сворачивая их одной рукой. Тем временем, замечает полковник, большие шары света скользили поверх мебели или прыгали с места на место, «и самый прелестный колокольный звон рождался в воздухе комнаты и скользил по ней».

И я верю этим рассказам!

Мадам Блаватская пишет:

Я была послана в Америку с определенной целью. Там я нашла Олкотта, искавшего союза с духами – как позднее он обретет союз с Мастерами. Мне было приказано объяснить ему, что духовные феномены вне философии оккультизма могут оказаться опасными и увести в неверном направлении. Я доказала ему: то, что медиумы совершают через посредничество духов, прочие могут делать, не прибегая к помощи последних; колокола и чтение мыслей, постукивания и физические явления могут быть явлены и тому, кто способен действовать в своем физическом теле через органы своего астрального тела. Я обладала такими способностями уже в четыре года.

В 1885 году они создали основанное на началах здравого смысла и бескорыстия Теософское общество. Позднее Блаватская и Олкотт совершили путешествие на Дальний Восток, где полковник научился самостоятельно делать маленькие чудеса. Мадам Блаватская уже не возвращалась ни в Америку, ни в Россию. Последние пять лет своей жизни она провела с друзьями в Европе и Англии, много писала, но предпочитала жить незаметно.

Она умерла в 1891 году, став первой русской, которой довелось стать гражданкой Соединенных Штатов Америки.

У меня под рукой письмо от Джой Миллз, президента американского Теософского общества:

В свое время в печать проникли достойные сожаления ошибочные утверждения относительно мадам Блаватской. На эти публикации, не отдавая себе отчета в их ненадежности, опираются иногда и современные исследователи, повторяющие в адрес мадам Блаватской беспочвенные утверждения и даже обвинения, которые являются не только злонамеренными, но и ложными. Именно поэтому мы хотели бы оказать содействие всякому, кто заинтересован в правде относительно жизни и учения этой замечательной женщины, представительницы прошлого века.

В ответ я могу сказать лишь то, что к образу мадам Блаватской я подходил как бы «изнутри», слушая и ее, и тех, кто ее любил. Но я мог бы запросто исходить и из представления о том, что вся ее жизнь была фарсом, охотно цитировать ее многочисленных врагов, считавших мадам низкой обманщицей.

Так или иначе: мадам Блаватская принесла в Америку мудрость Востока, в которой здесь всегда, в том числе и сейчас, ощущается острая необходимость. Если она в чем-то исказила эту мудрость или что-то домыслила за восточных мудрецов, то в этом она оказалась ничуть не хуже прочих. Единственное, чего мадам Блаватская жаждала для себя – веры в то знание, которое, как полагала, она несет.

Поэтому я и говорю: «Мир и почет вам, мадам Блаватская». Меня восхищает и радует обстоятельство, что некоторое время она являлась гражданкой США. Конечно, то бюрократическая деталь.

Какой бы экзотически странной ни была та женщина, в ней было особое очарование: она считала, что все люди – ее братья и сестры, а сама она – гражданин мира. И, кроме прочего, она сказала следующее:

Пусть не солнца луч слезу осушит с глаз скорбящего,

Но твоя любви исполненная щедрая рука.

Вечная память!

Биафра: народ, который предали

Ранние белые исследователи западного побережья Африки оставили карты, на которых значилось: «Королевство Биафра». Никто толком не знает, где оно располагалось, что у него были за законы, какие искусства там развивались, какими инструментами пользовались люди. Ни о королях Биафры, ни о королевах не сохранилось ни одной легенды.

Что же касается «Республики Биафра», то здесь мы знаем достаточно много. Это была нация, ее общая численность превосходила совокупное количество населения Ирландии и Норвегии. 30 мая 1967 года она провозгласила свою независимость. 17 января 1970 года Биафра на условиях безоговорочной капитуляции сдалась Нигерии – стране, от которой хотела отколоться. В том мире у Биафры было мало друзей, а среди ее врагов значились Россия и Англия. Враги Биафры особое удовольствие находили в том, что называли эту нацию «племенем».

«Какое-то племя».

Биафрианцы были в основном христианами. Они говорили на каком-то особо певучем варианте английского языка. Основу их экономики составляло свободное городское предпринимательство. Свою донельзя слабую валюту биафрианцы уважали.

Мелодией национального гимна Биафры стала «Финляндия» Яна Сибелиуса. Экваториальная страна восхищалась жителями северной Финляндии, что те сохранили свою независимость, несмотря на обстоятельства, которые были против них.

Биафра утратила свободу, и я был в самом центре событий, когда рушились ее фронты. Я прилетел туда из Габона 3 января, на «Ди-си-6», зафрахтованном «Каритас», римско-католической благотворительной организацией, среди мешков с кукурузой и бобами, в окружении пакетов сухого молока. Улетел же я через шесть дней на пустом «Ди-си-4» французского «Красного Креста». То был последний самолет, по которому не стреляли.

Там, в Биафре, я видел пьесу, выражавшую состояние духа защитников страны в последние дни ее существования. Действие происходило в древние времена, в доме врача. Луны не было видно несколько месяцев, и урожай погиб. Есть стало нечего. Люди принесли жертву богине плодородия, но жертва была отвергнута. Богиня объяснила причину: люди недостаточно бескорыстны и храбры.

Перед началом спектакля на древней маримбе сыграли национальный гимн. Похоже, такие же инструменты в свое время звучали при дворе биафрских королей. Чернокожий человек, игравший на маримбе, был обнажен по пояс и сидел на сцене на корточках. Он был композитором. Кроме того, у него была степень доктора Лондонской школы экономики.

Такое вот племя!

В Биафру я отправился с еще одним романистом, моим старым приятелем Вэнсом Бурджейли, а также с мисс Мириам Рейк, которая являлась нашим гидом. Мисс Рейк была главой комитета в защиту Биафры, который уже отправил в страну несколько американских писателей. Она оплачивала нашу поездку.

Впервые я встретил ее в аэропорту Кеннеди, мы должны были вместе лететь в Париж. Был канун Нового года. Я угостил мисс Рейк бокалом шампанского, хотя она и возражала, заявив, что за это должен заплатить комитет. Оказалось, что у нее докторская степень по английской литературе, она была также пианисткой. Ее отец Теодор Рейк, знаменитый психоаналитик, умер за три дня до нашей встречи.

Я сказал Мириам, как мне жаль, что он умер, и как мне понравилась в свое время одна из его книг «Слушать третьим ухом».

Теодор Рейк был тихим добрым евреем, успевшим вовремя уехать из Австрии. Еще одна его знаменитая книга – «Мазохизм и современный человек».

Я попросил Мириам подробнее рассказать о комитете, бенефициаром которого я являлся, и она призналась, что весь ее комитет – это один человек, она сама. Это была высокая, красивая женщина тридцати двух лет. Мириам объяснила, что образовала комитет, потому что ее начинало тошнить от прочих организаций, которые помогали Биафре. В этих организациях состояли множество людей, совершавших в свое время различные гнусности. И теперь они хотят лицемерно прикрыть свою вину якобы добрыми делами. Что касается Мириам, то ее вдохновляет величие народа Биафры, а не то ужасающее положение, в каком он оказался.

Она надеялась, что биафрианцы получат от кого-нибудь много оружия – последние модели машин для убийства.

В Биафру она ехала третий раз за год. Ничего не боялась.

Вот это комитет!

Я восхищаюсь этой женщиной, хотя и не питаю к ней особой признательности за то, что она дала мне возможность съездить в Биафру. Это как посетить Освенцим, где еще горят печи. Теперь мне все время не по себе. И, насколько у меня это получится, я всегда буду смотреть на Мириам как на пример для подражания. Но я не собираюсь ввергать своих читателей в обильные слезы по поводу массовой смерти невинных чернокожих детишек, по поводу насилия, сцен мародерства, убийства и прочего. Лучше я расскажу о достойной восхищения нации, которая прожила на свете менее трех лет. De mortuis nil nisi bonum. О мертвых – либо ничего, либо только хорошее.

Я спросил биафрианца, сколько успела прожить их нация. «Три Рождества, – ответил он. – И еще немного». Он не был голодным ребенком. Он был голодным взрослым. Напоминал живой скелет, но держался как настоящий мужчина.

Мы с Мириам подхватили в Париже Вэнса Бурджейли и полетели в Габон, откуда отправились в Биафру. Единственный способ добраться до Биафры – по воздуху, причем ночью. В конце салона было только восемь свободных пассажирских мест. Все остальное пространство самолета было заполнено мешками с провизией. Еда была из Америки. Мы летели над водой, внизу находились русские траулеры. Они отслеживали каждый самолет, направлявшийся в Биафру.

Русские сделали много хорошего: дали нигерийцам бомбардировщики Илюшина, «МиГи» и тяжелую артиллерию. Англичане тоже снабжали нигерийцев артиллерией, а также советниками, танками, бронетранспортерами, пулеметами, минометами и прочими необходимыми вещами, включая боеприпасы.

Америка поддерживала нейтралитет.

Когда мы приблизились к единственному сохранившемуся аэродрому в Биафре, в который было превращено шоссе, по его обочинам зажглись огни, напоминавшие светлячков. Аэродром был засекречен.

Самолет коснулся поверхности шоссе, и огни по его краям моментально погасли, зато пилоты включили носовые прожекторы. Самолет замедлил бег, свернул в сторону с посадочной полосы, прожекторы погасли, и все опять погрузилось в кромешную темноту.

В толпе, окружившей самолет, были видны только два белых лица. Одно принадлежало священнику церкви Святого Духа, второе – врачу из французского «Красного Креста». Врач руководил госпиталем для детей, страдавших квашиоркором, – тяжелой формой дистрофии, вызванной недостатком белка.

Священник.

Врач.

Нигерийцы арестовали всех служителей церкви Святого Духа, остававшихся со своей паствой в Биафре до конца. Большинство из них были ирландцами. Население их любило. Если они строили церковь, то поблизости, в обязательном порядке – школу. Дети, а также простые женщины и мужчины думали, что все белые люди были священниками, а потому они часто улыбались мне или Вэнсу и говорили: «Здравствуй, отец!»

Святые отцы депортированы навсегда. Их преступление состояло в том, что во время войны они оказались способными на сострадание.

Утром нас отвезли на «Пежо» в госпиталь, где работал французский доктор. Название деревни, где он находился, звучало как крик ребенка: «Ауо-Омама».

Я объяснял образованному биафрианцу:

– Американцы не очень хорошо знают, что происходит в Биафре, но про детей им известно.

– Мы благодарны, – отвечал тот. – Но хотелось бы, чтобы они знали больше. Они думают, будто мы – умирающая нация. Ничего подобного! Мы только что родившаяся энергичная современная нация. У нас есть врачи, больницы. Существуют программы общественного здравоохранения. Здесь так много болезней потому, что наши враги используют дипломатические и военные средства с единственной целью – уморить нас голодом.

О квашиоркоре. Это редкое заболевание, вызванное недостатком белка. Лечение его не представляло труда – пока Биафра не была блокирована.

Более всего страдают от нее дети беженцев, которых выгнали из дома, а потом с обочин дорог загнали в лес «МиГами» и бронированными колоннами. Биафрианцы – не лесное племя. Они живут в деревнях; они – фермеры, ремесленники, служащие, бизнесмены. У них даже нет оружия, с помощью которого можно охотиться. В лесу они кормили своих детей теми фруктами и корнями, какие можно было найти. В конце концов их рацион был сведен к воде и чистому воздуху.

Так квашиоркор стал массовым заболеванием.

Волосы детей рыжели. Кожа трескалась, как кожура спелого помидора. Живот распухал. Руки и ноги становились похожими на палочки от леденцов.

В Ауо-Омама мы втроем с трудом пробирались сквозь толпы таких детей. Если мы опускали руки, дети хватали нас за пальцы – по пять детей на одну руку. Странно, но палец незнакомца позволял ребенку какое-то время не плакать.

Пролетел «МиГ», несколько раз выстрелил, но на сей раз никуда не попал. Хотя раньше попадания в госпиталь были. Наш гид предположил, что за штурвалом самолета сидит либо египтянин, либо восточный немец.

Я спросил сестру-биафрианку, в чем более всего нуждается госпиталь.

– В еде, – ответила она.

У народа Биафры есть свой Джордж Вашингтон. Таковым он остается три Рождества. Его звали и зовут Одумегву Оджукву. Как и Джордж Вашингтон, генерал Оджукву был на родине в ту пору одним из наиболее состоятельных людей. В свое время он окончил Академию в Сандхерсте – британский аналог Вест-Пойнта.

Мы провели с ним час. Затем он пожал нам руки и поблагодарил за то, что приехали.

– Если мы будем идти вперед, то умрем, – сказал он. – Если станем отступать, то погибнем. Поэтому мы идем вперед.

Генерал Оджукву был на десять лет моложе нас с Вэнсом. Многие издеваются над ним за то, что он не погиб со своими войсками.

Может, они и правы.

Если бы он умер, это был бы еще один труп среди миллионов мертвых.

Когда мы встретили его, это был спокойный, грузный человек. Курил сигареты одну за другой. Сигареты в ту пору в Биафре стоили уйму денег. Генерал был в камуфляжной куртке, несмотря на то что сидел в прохладной гостиной в большом удобном плюшевом кресле.

– Должен вас предупредить, – сказал он, – мы находимся в радиусе выстрела их артиллерии.

У него был юмор висельника – все вокруг рушилось, а он сохранял спокойствие и поддерживал уверенность в себе. Отличный юмор.

Такой же тип юмора был характерен и для его непосредственного подчиненного, генерала Филипа Эффионга.

На его счет Вэнс заявил следующее:

– Эффионгу следовало быть вторым человеком в стране. Забавнее его – только командующий.

Шутки.

Вскоре Мириам стали раздражать мои разговоры, и она усмехнулась:

– Вы не можете открыть рот без того, чтобы не пошутить!

Это было правдой. Шутка была моей естественной реакцией на го́ре и страдания, с которыми я ничего не мог поделать.

Шутки Оджукву и Эффионга были связаны с тем преступлением, которое биафрианцы совершили и за которое их так жестоко наказывали столь многие нации. Суть преступления такова: они сами хотели стать нацией.

– Они называют нас точкой на карте, – сказал генерал Оджукву, – и никто толком не знает, где она находится.

Но внутри той точки живут 700 юристов, 500 врачей, 300 инженеров, 8 миллионов поэтов, 2 первоклассных романиста и бог знает кто еще – около одной третьей части всех чернокожих интеллектуалов Африки.

Ничего себе, точка!

Эти интеллектуалы попытались рассредоточиться по всей Нигерии, но там им стали завидовать, преследовать их и уничтожать. Тогда они вернулись в родные края, в эту самую точку.

Теперь точка исчезла. Опля!

Когда мы встретили генерала Оджукву, его солдаты готовились к бою, имея в своем распоряжении всего тридцать пять винтовочных патронов. Больше взять было неоткуда. До этого они неделями жили на одной чашке гари в день. Рецепт гари таков: добавьте воды в размолотый корень кассавы.

Теперь у солдат нет даже гари.

Генерал Оджукву описал нам типичную атаку нигерийской армии:

– Двадцать четыре часа они молотят по нашим позициям из артиллерии, а затем отправляют бронетранспортер. Если по бронетранспортеру кто-то стреляет, они отводят его, и артподготовка продолжается еще двадцать четыре часа. Когда вперед идет пехота, они прикрываются живым щитом из беженцев.

Мы спросили, что происходит с беженцами, попавшими в руки нигерийцев. У генерала Оджукву шутки не нашлось. Он глухим тоном объяснил, что мужчин, женщин и детей разделили на три группы и увели.

– Вы не хуже меня понимаете, – добавил генерал, – что случилось потом. – Он сделал паузу, а затем промолвил: – С мужчинами, женщинами и детьми.

Нам дали отдельные комнаты с душем в бывшем помещении учительского колледжа в Оверри, столице Биафры. Город был сначала захвачен нигерийцами, затем освобожден биафрианцами, и это была их единственная крупная победа в войне.

Нас отвезли в тренировочный лагерь на окраине Оверри. У солдат не было настоящих боеприпасов. Во время тренировочных атак пехотинцы кричали: «Бах!» А пулеметчики в ответ: «Тра-та-та-та-та!»

Офицер, который водил нас по разным местам, также выпускник Сандхерста, заметил:

– Не было бы никаких проблем, если бы не бензин.

Он говорил об обширных запасах нефти, находившихся у нас под ногами.

Я спросил его, кому принадлежит нефть, и ждал, что он гордо сообщит, что она является собственностью народа Биафры.

– Мы ее не национализировали, – ответил офицер. – Она все еще в собственности «Бритиш петролеум» и «Шелл».

В его голосе не звучало ни ожесточенности, ни злобы. Я вообще не встречал ожесточенных или злобных биафрианцев.

Генерал Оджукву дал нам ключ к пониманию того, почему биафрианцы были способны так долго нести такие тяготы и не ожесточились. Им всем присуща эмоциональная и духовная сила, чувство принадлежности к огромной семье. Мы попросили генерала рассказать нам о своей семье, и он ответил, что в его семье – три тысячи человек и он каждого знает в лицо, по имени, знает, что о нем думают и говорят другие.

Более типичная биафрианская семья может состоять из нескольких сотен человек. Кроме того, в стране не было сиротских домов, домов престарелых, не было никакой нужды в общественной благотворительности. А в самом начале войны никто не имел даже представления о том, что нужно делать с беженцами. Семьи сами заботились о всех – совершенно естественным образом.

Семьи были укоренены в земле. Не было биафрианца – каким бы бедным он ни являлся, – чтобы у него не было огорода.

Чудесно!

Семьи часто собирались – и мужчины, и женщины, – чтобы осудить семейные дела и проголосовать за то или иное решение. Когда началась война, воинскую повинность не ввели. Сами семьи решали, кто пойдет воевать.

В более счастливые времена семьи голосовали по поводу того, кто отправится в колледж, что и где будет изучать. Решив, сбрасывались на одежду, проезд и обучение. Первым человеком, чье обучение в колледже полностью оплатила семья, был врач, получивший степень доктора в 1938 году. С той поры стремление к высшему образованию в любых его формах стало настоящей манией.

Эта мания, не исключено, и явилась причиной гибели Биафры – в не меньшей степени, чем наличие в ее землях нефтяных запасов. Когда в 1960 году Нигерия стала независимым государством, сформированным на основе двух бывших британских колоний, Биафра была его частью, и биафрианцы получили лучшие должности в промышленности, в государственных структурах, в больницах и школах – именно потому, что они были так хорошо образованны.

И за это их ненавидели – лютой, животной ненавистью.

Поначалу в Оверри было спокойно. Не скоро мы поняли – падет не только Оверри, но вся Биафра. Когда мы приехали, правительственные учреждения поблизости уже готовились к эвакуации. Я узнал для себя кое-что новое: столицы могут погибать молча.

Никто нас не предупреждал. Все, с кем мы говорили, улыбались. И улыбка, которую мы видели чаще всего, принадлежала мистеру Б. Н. Уначукву, начальнику отдела протокола Министерства иностранных дел. Только подумайте: к концу войны у Биафры осталось так мало союзников и сочувствующих, что начальнику протокола не оставалось ничего, кроме как добиваться расположения пары романистов да преподавателя английской литературы.

Он составил список наших встреч с министрами, писателями и деятелями сферы образования. Каждое утро присылал нам машину с водителем и гидом. Вскоре мы заметили: с каждым днем его улыбка становилась все более печальной.

В пятый день нашего пребывания в Биафре не было ни доктора Уначукву, ни шофера, ни гида. Мы ждали и ждали на крыльце. Потом подошел Чинуа Ачебе, молодой романист. Мы спросили, есть ли какие новости. Он ответил, что больше не слушает новостные программы. Ачебе не улыбался, прислушиваясь к чему-то меланхоличному, может, даже прекрасному, но – далеко-далеко.

У меня есть роман Ачебе «Все распадается» с автографом автора.

– Я бы пригласил вас к себе домой, – произнес он, – но у нас ничего нет.

Мимо проехал грузовик с офисной мебелью. У всех грузовиков в Биафре на борту написаны их имена. У этого краской было выведено: «Медленная ярость».

– Но ведь должны быть какие-нибудь новости! – настаивал я.

– Новости? – эхом отозвался Ачебе. – Подумал, потом сказал мечтательно: – Только что за тюремной стеной нашли массовое захоронение.

Ходили слухи, объяснил он, что нигерийцы расстреляли много горожан, когда Оверри находился в их руках. Теперь могилы отыскали.

– Могилы, – промолвил Чинуа Ачебе. Могилы ему были явно неинтересны.

– Что вы сейчас пишете? – спросила Мириам.

– Пишу? – переспросил он. Было очевидно, что он не пишет ничего. Просто ожидает конца.

– Заупокойную мессу на ибо, – ответил Ачебе.

Ибо был его родным языком.

Подошла хорошенькая девушка Розмари Эгонзу Эзирим. Она была зоологом и работала над проектом снабжения рыбных ферм проточной водой.

– Проект временно закрыли, – сообщила она, – поэтому я сочиняю стихи.

– Все проекты временно закрыты, – отозвался Чинуа, – поэтому мы все пишем стихи.

Остановился Леонард Холл из «Манчестер гардиан». Он сказал:

– Больше всего судьба Биафры напоминает судьбу евреев в Варшавском гетто.

Он был прав. Евреи из Варшавы понимали, что их убьют, что бы они ни сделали, а потому предпочли умереть сражаясь.

Биафрианцы продолжали говорить внешнему миру, что нигерийцы хотят их всех убить, но на внешний мир эти слова впечатления не производили.

– Трудно доказать факт геноцида, – заметил Холл. – Если кто-то из биафрианцев выживет, значит, геноцида не было. Если не выживет никто, кто станет жаловаться?

Подошел мужчина из беженцев, с протянутой рукой, потирая другой рукой живот. Закатил глаза.

– Еды нет, – сказали мы.

Потом совершенно здорового вида девушка предложила нам кварту меда за три фунта. Как я уже писал, основу экономики здесь составляло свободное предпринимательство.

День получился лениво-неторопливым.

Мы спросили Розмари о круглом ярко-оранжевом значке, который она носила.

– Это «Дочери Биафры», – объяснила Розмари. – Вставай! Вперед!

В центре значка была изображена винтовка.

Розмари добавила, что «Дочери Биафры» разными доступными способами поддерживают войска, ухаживают за ранеными, иногда участвуют в партизанской войне.

– Когда есть возможность, мы идем на передний край. Приносим мужчинам маленькие подарки. Если они плохо воюют, мы их ругаем, и они обещают исправиться. Мы говорим им – они узнают, когда дела будут обстоять действительно плохо, потому что тогда в окопы явятся женщины. Женщины сильнее и отважнее мужчин.

Может, так оно и есть.

– Чинуа, что вам прислать, когда мы вернемся домой? – спросил Вэнс.

– Книги, – ответил тот.

– Розмари, – обратился я к девушке, – а где вы живете?

– В общежитии, недалеко отсюда. Хотите посмотреть?

И мы с Вэнсом отправились к ней. По пути остановились посмотреть на корт для сквоша, сделанный из бетонных блоков – без сомнения, еще в колониальные времена. Стены корта огнем бронебойных снарядов были превращены в швейцарский сыр. У дверей стояла маленькая девочка, без одежды, с рыжими волосами. Она выглядела сонной, и свет резал ей глаза.

– Здравствуй, отец! – сказала она.

Похоже, весь Оверри вышел на прогулку – люди шагали по обеим сторонам улицы в колонну по одному. Колонны двигались по кругу навстречу друг другу. Большинству из нас пойти было некуда. Мы были полным тревоги центром точки на карте; точка эта называлась Биафрой и с каждым днем становилась все меньше.

Мы прошли мимо ряда чистеньких бунгало. Здесь жили чиновники правительства. Возле каждого дома стояла машина – «Фольксваген», «Опель», «Пежо». Машины были частными. Бензина было вдоволь, потому что биафрианцы построили в джунглях небольшие, но эффективные нефтеперерабатывающие заводики. С аккумуляторами, правда, возникали проблемы, а потому большинство частных автомобилей заводили, толкая.

Снаружи одного из бунгало стоял «Опель Универсал» с полным багажником пакетов, а также кроватью и детской коляской на крыше кузова. Хозяин проверял, надежны ли завязанные им узлы, его жена стояла рядом с ребенком на руках. Люди собирались в семейную поездку. Поездку в никуда.

Мы их подтолкнули.

Солдат приветствовал нас с Вэнсом салютом и сияющей улыбкой.

– Comment ёca va? – сказал он, приняв нас почему-то за французов. Как французы, мы ему нравились. Франция прислала в Биафру кое-какое оружие. То же сделали Родезия и Южная Африка, а также, думаю, Израиль.

– Мы примем помощь от любого, – заявил генерал Оджукву, – и не важно, как они объясняют свою помощь. Как бы вы поступили в нашем случае?

Розмари жила в общежитии, в комнате двенадцать на двенадцать футов, с пятью младшими сестрами и братьями, которые приехали навестить ее на Рождество. Сама Розмари и ее семнадцатилетняя сестра спали на кровати. Остальные расположились на полу, на матах. Всем было хорошо. Еды было вдоволь. На подоконнике было сложено около двадцати фунтов батата. Чтобы жарить его, имелась кварта пальмового масла.

Пальмовое масло, так уж получилось, было одним из двух видов ресурсов, которые много лет назад побудили белого человека колонизировать эти места. Другой ресурс был еще более ценен, чем пальмовое масло. Это рабы.

Подумайте только: рабы.

Мы спросили сестру Розмари, сколько времени она тратит на свою прическу и помогает ли ей в этом кто-нибудь. На голове у нее было четырнадцать косичек, торчащих в разные стороны. Но не только это: голову ее крестообразно пересекали выбритые полоски, которые формировали ромбы вокруг мест, откуда торчали косички. Голова представляла собой сложную конструкцию – как русское пасхальное яйцо.

– Нет, мне бы никогда это не сделать самой, – ответила она. Каждое утро ей помогали родственники. На это уходил целый час.

Родственники.

Розмари была хорошенькая, невинная пышечка, впервые в жизни оказавшаяся в столице. Ее деревню пока не сожгли и разграбили, родственников не разнесло ветрами войны по всей стране. В комнате царил мир и изобилие.

– Мне кажется, мы самые счастливые люди в Биафре, – улыбнулась она.

Розмари еще сохранила в себе детскую пухлость.

Сейчас, когда я пишу эти строки, по радио передают, что, когда нигерийцы захватили город, было много случаев изнасилования, и одну женщину, которая сопротивлялась захватчикам, они облили бензином и подожгли.

Я лишь однажды плакал по Биафре – через три дня после возвращения, в два часа ночи. Полторы минуты издавал гротесковые лающие звуки – вот и все.

Мириам говорит, что она еще не плакала. Она достаточно закалена.

Вэнс рыдал один раз, но еще в Биафре. Маленькие дети ухватились за наши пальцы и перестали плакать. И тогда расплакался Вэнс.

В общежитии жили раненые солдаты. Покидая комнату Розмари, я споткнулся на пороге, и раненый солдат, лежавший в коридоре, радостно произнес:

– Мне очень жаль, сэр!

Это было формой вежливости, которую я не встречал за пределами Биафры. Когда случалось мне сделать что-нибудь нелепое или неловкое, биафрианцы говорили: «Мне очень жаль, сэр!» И им было искренне жаль. Сказавший это был на моей стороне, а на противоположной находилась враждебная нам Вселенная, полная мин-ловушек.

В коридор вышел Вэнс и уронил колпачок от камеры.

– Мне очень жаль, сэр! – вновь произнес солдат.

Мы спросили его, ужасна ли жизнь на фронте.

– Да, сэр, – ответил солдат. – Но ты напоминаешь себе, что ты – храбрый солдат Биафры, и остаешься в окопе, сэр.

В тот же вечер в нашу честь дал обед министр образования доктор Ифегву Эке и его жена. Они были женаты всего четыре дня. У него была степень доктора Гарвардского университета. У нее – докторская степень Колумбийского. На обеде присутствовали еще пять гостей. У них у всех также были докторские степени.

Мы сидели в бунгало. Шторы были задернуты. В комнате стоял современный датский сервант, на котором были расставлены оригинальные африканские резные скульптуры. Был здесь и стереофонический проигрыватель размером с товарный вагон, который играл музыку Мантовани. Помню, что-то сентиментальное, кажется, «Рожденный свободным».

Подавали канапе и немного бренди – чтобы развязались языки. На обед был фуршет, включавший в себя мясо маленькой местной антилопы. Все было ужасно, как обычно на подобных вечеринках: гости говорят о чем угодно, но только не о том, что у них на уме.

Справа от меня сидел доктор С.Дж. С. Куки, получивший ученую степень в Оксфорде. Теперь он – управляющий провинцией Опобо. Доктор Куки изможден до крайности. Глаза его постоянно красны. Провинция Опобо перешла в руки нигерийцев несколько месяцев назад.

Прочие гости весело щебетали, а я подыскивал тему, которая позволила бы и нам с доктором Куки вволю поболтать. Но все, о чем я мог подумать – жуткая реальность сегодняшнего дня. А не спросить ли мне доктора, не была ли причиной тому, что нигерийцы убили так много биафрианцев, заносчивость местных интеллектуалов? Хотелось также спросить, а не глупо ли я поступил, поддавшись обаянию генерала Оджукву? Не является ли он еще одним несгибаемым вождем, чья слава и святость сияют тем ярче, чем больше людей умирают с его именем на устах?

Но я превратился в кусок бетона – как и доктор Куки, промолчавший весь остаток вечера.

После вечеринки мы немного выпили в комнате Мириам. Дизельный генератор, освещавший Оверри, на ночь отключили, и мы зажгли свечу.

Мириам не преминула прокомментировать мое поведение на вечеринке.

– Мне очень жаль, – отпарировал я, – но я приехал в Биафру не канапе есть.

Что мы ели в Биафре? Как у гостей правительства, у нас имелось мясо, батат, а также супы и фрукты. Это обстоятельство меня смущало. Когда к нам подходил трупного вида нищий и мы говорили ему, что еды у нас нет, это было неправдой. Еда у нас была, и много. Но в наших желудках.

Тем же вечером в дверь Мириам постучали, и вошли трое мужчин. Мы удивились. Одним из вошедших был генерал Филип Эффионг, второй по забавности человек в Биафре. С ним находился помощник, который был так трепетно предан своему начальнику, что отдавал ему честь десять раз в минуту, хотя генерал и просил его не делать этого.

Третьим был опрятный и учтивый гражданский в белых брюках, сандалиях и малиновой рубашке дашики. Звали его Майк Икензе, и он являлся личным пресс-секретарем генерала Оджукву.

Молодой генерал был возбужденный, весь какой-то перекошенный, хулигански-дерганый, вдребезги пьяный. Так он встретил ужасные новости с фронта. Почему он пришел к нам? Догадываюсь: своим людям он не мог сказать, насколько плохо обстоят дела, но перед кем-то должен был выговориться! Единственными иностранцами были мы, и он говорил с нами три часа. Нигерийцы прорвали все фронты. Они быстро продвигались вперед, разрезая точку Биафры на десятки точек вообще микроскопических. Внутри же этих последних, в джунглях, прятались десятки тысяч биафрианцев, которые ничего не ели две недели.

Что сталось с храбрыми солдатами Биафры? От голода у них кружилась голова. Удары снарядов парализовали их. Они оставили свои окопы и шатаясь бродили по округе. Генерал Эффионг воздел руки к небу.

– Все кончено! – воскликнул он и рассмеялся смехом почти дьявольским. – Если Биафра станет маленькой сноской на странице современной истории, пусть эта сноска гласит: «Они пытались построить первое современное государство на африканской земле и потерпели неудачу».

Сердце его было разбито.

– Весь остальной мир думает, будто Нигерия не сделает ничего плохого, – продолжил он. – Обещаю вам: Нигерия так разочарует этот остальной мир, что он преодолеет шок, когда на землю придет новое поколение.

Конечно, он был неправ. Мир так же успешно противостоит шокам, как самоуплотняющийся бензобак.

Выстрелов мы не слышали до следующего утра. В пять часов на юге четыре раза прогремел гром. Гром был делом рук человеческих. Но ни один снаряд не упал там, где находились мы. Птицы прекратили щебетать. Прошло пять минут, и они вновь принялись за свое.

Правительственные офисы были пусты, бунгало тоже. Мы ждали доктора Уначукву, который должен был отвезти нас в аэропорт Ули – только так можно было покинуть страну. Простые люди оставались в городе – они покупали, продавали, просили милостыню, делали друг другу прически.

Они тоже перестали разговаривать, услышав выстрелы. Со своего крыльца мы увидели, как жители вышли на улицу, уложив на головы пожитки. Не произнося ни слова, они потянулись из Оверри, прочь от выстрелов.

Доктор Уначукву, официальный представитель принимающей стороны, все не приходил. Оставаться в Оверри становилось страшновато. Орудий мы больше не слышали. Мудрым они уже сказали все, что нужно.

Дизельный генератор работал. Это еще она вещь о гибнущих городах, которую я узнал: хочешь обмануть врага, оставляй свет включенным.

Наконец явился доктор Уначукву. Ему хотелось побыстрее уехать, но он не прекращал улыбался. Доктор сидел за рулем своего «Мерседеса», заднее сиденье у которого было завалено коробками и чемоданами. Сверху поклажи лежал восьмилетний сын доктора.

Все это я написал очень быстро. Теперь понимаю, что не выполнил своего обещания и говорил не о величии народа Биафры, а о той жалости, какую к нему испытывал. Я оплакивал детей. Рассказал о женщине, которую облили бензином.

Что до величия нации, то, наверное, это истина, что все нации велики и даже божественно велики в момент своей гибели. Прежде биафрианцы никогда не сражались. На сей раз они воевали достойно. Сражаться в будущем не будут.

Они никогда не сыграют «Финляндию» на своей древней маримбе.

Мир вам.

Мои соседи спрашивают меня, что они могут сделать для Биафры сейчас. Интересуются, что могли бы сделать для Биафры раньше.

Я отвечаю:

– Ничего. Это внутреннее дело Нигерии, и вы можете по этому поводу только горевать.

Тогда они спрашивают: а не следует ли им ненавидеть нигерийцев, чтобы, так сказать, соответствовать моменту?

И я говорю:

– Нет.

Обращение к выпускному классу колледжа Беннингтон, 1970 год

Надеюсь, вы будете по-настоящему рады, когда станете частью образованной Америки. Что касается меня, то мне в этом постоянно отказывали.

Как я недавно заявил на праздновании Дня земли в Нью-Йорке, законченных пессимистов нечасто приглашают произносить речи ранней весной. Я давно предсказывал, что все будет очень плохо; так и получилось.

Главная проблема, как мне кажется, заключается в том, что большинство людей, которые управляют нами, кто распоряжается властью и нашими деньгами, – юристы и военные. Юристы предпочитают забалтывать все наши проблемы. Военные хотят, чтобы мы определились с тем, кого считаем плохими парнями, чтобы они пустили им пулю в лоб. Но это не лучшие решения, особенно в том, что касается очистки канализации или контроля за уровнем рождаемости.

Я требую, чтобы администрация колледжа Беннингтон организовала здесь пункт подготовки офицеров-резервистов. Необходимо знать о военных как можно больше, поскольку в их руках много власти и большие деньги. Большой ошибкой является то, что военных удаляют с университетских кампусов и помещают в такие гетто, как Форт-Беннинг и Форт-Брэгг. Пусть делают то, чем они так гордятся, среди образованных людей.

Когда я учился в Корнелльском университете, более всего стимулировало меня к размышлениям то, что я узнал именно в таком пункте подготовки. Это были правила обращения с оружием, маршировка на плацу, как со мной разговаривали офицеры. Поскольку в университете я прошел курс военной подготовки, в конце Второй мировой войны меня сделали капралом. После войны, как вам известно, я прилично заработал на своем пацифизме.

Кроме самих военных, вам в колледже необходимо и их вооружение, особенно такое, какое позволяет расправляться с целыми толпами, – пулеметы и танки. Среди молодых людей сегодня тенденция собираться толпами. Но они должны понимать, как легко с помощью пулеметов и танков контролировать подобные сборища молодых людей.

По поводу танков существует базовое правило, которое вы обязаны знать: единственным человеком, победившим танк, был Джон Уэйн. Но он сидел в другом танке. Теперь по поводу пулеметов. Они работают как садовые шланги – с тем отличием, что разбрызгивают смерть. К ним следует относиться осторожно.

Настоятельно советую, когда вы имеете дело с танками или пулеметами: находитесь внутри, а не вне системы.

Я выгляжу пессимистом? Три года назад я преподавал в Университете штата Айова. У меня учились сотни студентов. Насколько мне известно, ни один из них не счел возможным оставить потомство. Я знаю только один подобный пример массового отказа от производства себе подобных, и относится он к Тасмании, к 1800-м годам. Тасманийцы отказались иметь детей и вообще заниматься любовью, когда белые колонисты, преступники из Англии, принялись охотиться на них ради развлечения.

Когда-то я был оптимистом. Это было в детстве, в Индианаполисе. Те из вас, кто бывал в Индианаполисе, понимают, как непросто быть в этом городе оптимистом. Там есть только гонка «500 миль Индианаполиса», затем 346 дней мини-гольфа, а потом – опять гонка.

Мой брат Бернард, который был старше меня на девять лет, готовился стать большим ученым. Позднее он открыл, что частицы йодистого серебра способны осаждать некоторые виды облаков в виде дождя или снега. Но в то время под его воздействием я стал большим энтузиастом науки. Считал, что ученые со временем поймут, как все на земле устроено, как работает, и заставят это работать еще лучше. Я был совершенно уверен, что, когда мне исполнился двадцать один год, какой-нибудь ученый уже сделает цветную фотографию Господа Бога и продаст ее журналу «Популярная механика».

Научные истины должны были сделать нас счастливыми и благоустроенными.

Что в действительности произошло, когда мне исполнился двадцать один год? Мы сбросили одну научную истину на Хиросиму и всех там убили. Сам я к тому времени вернулся из Дрездена, который был разрушен до основания. В Дрездене я был военнопленным. В этот момент мир начинал узнавать ужасную правду про немецкие лагеря смерти. И тогда я откровенно поговорил сам с собой.

– Эй, капрал Воннегут! – сказал я себе. – Наверное, ты был неправ, став в свое время оптимистом. Похоже, пессимизм вещь понадежнее.

С тех пор я был настроен неизменно пессимистично, за некоторыми исключениями. Чтобы убедить свою невесту выйти за меня замуж, я должен был обещать ей, что наше будущее будет божественным. Потом мне приходилось врать то же самое о будущем всякий раз, когда у нас должен был родиться очередной ребенок. И наконец, я вынужден был всякий раз делать то же самое, когда жена принималась угрожать, что бросит меня, потому что я пессимист.

Много раз я спасал наш брак, восклицая:

– Подожди! Я вижу свет в конце тоннеля!

Жаль, что мне не удастся показать этот свет и вам. Моя жена умоляла, чтобы я сделал это. Никакого света нет и не будет. Все станет невероятно плохо, а хорошо не будет никогда. Если бы я вам солгал, у меня возникло бы ощущение, что я солгал, и это был бы повод для уныния. А у нас и без того достаточно поводов для уныния.

Я хотел бы подарить лозунг вашему классу, всему вашему поколению. Это строка из моей любимой шекспировской пьесы, «Генриха VI», из третьей части. В первой сцене второго акта, как вы помните, Эдуард, граф Марч, который впоследствии станет королем Эдуардом, входит с Ричардом – тот будет герцогом Глостером. Они – сыновья герцога Йорка. Прибыв во главе своих войск на равнину возле Креста Мортимера в Херефордшире, они получают известие, что их отец обезглавлен. Кроме всего прочего, Ричард произносит слова, которые я и предлагаю вам взять в качестве своего девиза: «Рыдая, умаляешь горя глубину».

И вновь: «Рыдая, умаляешь горя глубину».

Но в этой же пьесе, которая явилась для меня утешением, есть и другая строка: «Наступишь на червя – он норовит вцепиться». Не буду даже напоминать вам, что это слова лорда Клиффорда из первой сцены второго акта[4]. Я думаю, что фраза, по замыслу автора, должна была нести в себе заряд оптимизма, но хочу заметить: попробуйте наступить на червя, и вряд ли он сможет потом вцепиться вам в ногу.

Я неоднократно проводил этот эксперимент над своими собственными детьми. Сейчас они уже взрослые. Могут давить любых червяков, не прибегая к помощи своего папочки. Но давайте представим на мгновение, что червяки обрели способность «вцепляться», что они «вцепляются». И спросим себя: «Какое новое, позитивное направление выберет червь цивилизации?»

Конечно же, она направится вверх, насколько возможно. Вверх в любом случае лучше, чем вниз, по крайней мере большинство в это верят. И мы будем чувствовать себя в большей безопасности, если правительство заберет деньги у ученых и отдаст их астрологам и хиромантам. Раньше я думал, что наука спасет нас, и она действительно пыталась это сделать. Но нам больше не вынести этих чудовищных взрывов – и не важно, в поддержку или против демократии их устраивают ученые. Наша надежда – в суевериях. Если вы хотите стать другом цивилизации, будьте врагом истины и фанатом безобидной чепухи.

Я знаю, что на производство этого вашего замечательного класса были потрачены миллионы долларов, и главная надежда ваших учителей состоит в том, что, после того как они от вас отвяжутся, вы уже никогда не попадете во власть суеверий. Пусть меня извинят: я лишу их этой надежды. Я умоляю вас поверить в самое нелепое из возможных суеверий – что человечество является центром Вселенной и оно призвано либо воплотить, либо опровергнуть самые амбициозные мечты Всемогущего Господа.

Если вы поверите в это и заставите других людей разделить с вами веру, тогда для нас может засветить огонек надежды. Человеческие существа обязаны перестать относиться друг к другу как к мусору, должны холить и лелеять друг друга. Тогда, вероятно, опять станет обычным делом иметь детей.

Многие из вас заведут потомство, если хоть в чем-то похожи на меня. Как писал И. Ф. Шиллер: «…безумство… и сами боги против тебя не в силах устоять»[5].

По поводу астрологии и хиромантии. Это достойные занятия, поскольку позволяют нам остро ощутить возможности, которые открывает перед нами жизнь. В них наиболее полно воплощены идеалы коммунизма – у каждого есть день рождения и почти у каждого – кисти рук.

Возьмем, к примеру, какую-нибудь серую унылую личность, день рождения которой приходится на 3 августа. Да он ведь Лев! И оказывается, что он – гордый, щедрый, надежный! Он энергичный, авторитетный, привык доминировать! Все Львы такие! Ему покровительствует Солнце. Его камни – рубин и алмаз. Цвет – оранжевый, а металл – золото. И после этого вы скажете, что этот человек – ничтожество? Знаки, гармонирующие с ним в делах бизнеса, брака и дружбы, – Стрелец и Овен. Есть ли среди вас Стрельцы или Овны? Внимание! Ваша судьба на подходе!

Вы думаете, что этот уныло выглядящий одиночка действительно одинок? Совсем не так! С ним в одной компании такие же Львы, как и он: Томас Лоренс Аравийский, Герберт Гувер, Дороти Паркер, Жаклин Онассис, Генри Форд, принцесса Маргарет и даже сам Джордж Бернард Шоу. О них-то вы слышали!

Посмотрите, как вспыхнули счастьем его глаза! Попросите его показать вам свои восхитительные ладони. Совершенно фантастическая линия сердца! Осторожно, девушки! А вы когда-нибудь видели такой холм Луны? Ничего себе! Вот человечище!

И это подводит нас к разговору об искусстве, а оно, как и астрология, использует вранье для того, чтобы показывать людей лучше, чем они есть на самом деле. Танцоры, например, двигаются гораздо более грациозно, чем реальные люди. В кинофильмах, романах и пьесах персонажи разговаривают интереснее, чем мы говорим в действительности, а наши обычные занятия там представляются как нечто действительно важное. Певцы и музыканты издают звуки гораздо более привлекательные, чем те, что производит обыкновенный человек. Архитекторы строят храмы, в них, как нам кажется, происходит нечто чудесное, хотя толком там ничего не происходит. И так далее, и тому подобное.

Искусство ставит человека в центр Вселенной – вне зависимости от того, достоин он этого места или нет. А вот военная наука обращается с ним как с мусором, как и с его детьми, и с городами, где он живет. Не исключено, что военная наука права, исходя из того, что, по сравнению с безграничной Вселенной, человек – существо, достойное презрения. Но я отвергаю это представление и прошу вас меня поддержать. Мой аргумент в поддержку человека – искусство и его воздействие.

Мой друг, литературовед и критик, решил написать статью о том, что я написал. Он перечитал все мои труды, что заняло у него два часа с четвертью, и впал в гнев.

– Знаешь, что ты делаешь? – спросил он меня.

– Нет, – ответил я. – И что же я делаю?

– Покрываешь сладкие пилюли горькой оболочкой!

Что бы я хотел сделать сейчас – позволить своему горькому пессимизму растаять, чтобы оставить вас с полными ртами вязкой ванильной патоки. Но мне все труднее даются такие кондитерские продукты – как раз с тех пор, когда наши военные ученые взяли за правило стрелять по собственному народу. Кроме того, в прошлом январе я ездил в Биафру – там было над чем посмеяться. И эта отвратительная война в Индокитае все продолжается и продолжается!

Тем не менее, я поделюсь с вами теми остатками патоки, что у меня есть.

Часто говорили, что человек теперь гораздо лучше разбирается в технологиях, чем в самом себе, и мир, изобилие и справедливость победят, когда уровень осознания человеком самого себя догонит уровень понимания им современных технологий. Это неправда. Люди надеются на великие открытия в общественных науках, на то, что физическим формулам F = ma и F = mc 2 будут найдены эквивалентные формулы для социальной сферы. Другие полагают, будто мы должны эволюционировать, стать лучше, чем есть, обезьянами с более крупными мозгами. Нам не нужно больше информации, чем у нас есть. Нам не нужен более крупный мозг. Все, что нам необходимо, – умерить собственный эгоизм.

Мы уже располагаем знанием о множестве разумных способов вести себя так, чтобы жизнь на Земле стала лучше. Например: поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой. Семьсот лет назад Фома Аквинский выдал несколько рекомендаций по поводу того, что людям делать с собственной жизнью, и эти рекомендации не были опошлены ни компьютерами, ни полетами на Луну, ни телеящиком. Фома славил семь духовных дел милосердия, к которым относятся: обучай невежественного, дай совет сомневающемуся, утешь опечаленного, порицай грешника, прости обидчика, старайся вынести притеснения и беды, молись за всех – живых и мертвых.

Он также восхищался семью телесными делами милосердия, к которым относил: накорми голодного, напои жаждущего, одень нагого, дай приют бездомному, навещай больных и заключенных, дай выкуп за пленного и предай земле мертвого.

Самый большой обман нашего времени заключается в представлении, что наука сделала религию чем-то безнадежно древним и состарившимся. Единственное, чему наука смогла нанести удар, так это истории Адама и Евы, а также истории Ионы и кита. Все остальное отлично сохранилось, особенно уроки честности и доброты. Люди, которые считают, что для XX века данные уроки не подходят, просто используют науку для оправдания своей жадности и грубости. Наука, друзья мои, не имеет к этому никакого отношения.

Еще одно надувательство. Все почему-то считают, что люди вашего возраста обязаны спасать мир. Однажды я выступал на выпускной церемонии в подготовительной школе для девочек в Кейп-Коде, где живу. Я сказал им, что они слишком маленькие, чтобы спасать мир, и после того, как получат свои дипломы, должны отправиться купаться и плавать на лодках, гулять, а то и просто валять дурака.

Я часто слышу, как родители говорят своим детям, которых они сами считают идеальными: «Ты видишь, как много в этом мире неправильного! Иди и сделай что-нибудь! Мы с тобой! Иди и спаси наш мир!»

Вы на четыре года старше, чем те девочки из подготовительной школы, но вы все-таки еще очень молоды. Вас тоже обманули, если кто-то уже успел убедить вас в том, что нужно идти и спасать мир. Это не ваша забота. У вас нет ни денег, ни власти. Вы не производите впечатления суровой зрелости, хотя когда-нибудь будете и суровыми, и зрелыми. Даже не знаете, как обращаться с динамитом. Спасать мир придется людям постарше. А вы можете им помочь.

Не нужно нести весь мир на своих плечах. Резвитесь и проказничайте, как это подходит людям вашего возраста. Кстати, проказы и излишняя резвость считались нарушением норм морского устава. Какое очаровательное нарушение! Оно означает отсутствие серьезности. Как бы я хотел, чтобы меня с бесчестьем уволили из военно-морского флота США – за проказы и излишнюю резвость!

Многие из вас летом займутся исключительно серьезной работой – вы будете участвовать в избирательных кампаниях наших самых человечных сенаторов и конгрессменов, помогать бедным, неграмотным и безнадежно старым. Отлично! Но не забывайте проказничать!

Когда придет время спасать мир, когда в ваших руках будет достаточно власти и вы будете знать, что к чему, когда люди перестанут смеяться над вашей молодостью, предлагаю вам поработать над созданием у нас социалистической формы государства. Система свободного предпринимательства слишком жестока к старым и слабым, к робким и глупым, а также к тем, кого никто не любит. Они просто не подходят этой системе. У них нет того, что в избытке имеет, например, Нельсон Рокфеллер.

Поэтому давайте делить общее богатство более справедливо, чем мы делали прежде. Пусть у всех будет достаточно еды, достойное жилье и, когда необходимо, медицинская помощь. Перестанем тратить деньги на оружие, которое, слава богу, все равно толком не работает, и начнем тратить их друг на друга. Ничего запредельного нет в том, чтобы иметь пусть и скромное, но изобилие – для всех. Есть же все это в Швеции! Пусть будет и у нас. Дуайт Дэвид Эйзенхауэр однажды заметил, что в Швеции, со всеми ее утопическими программами, огромное количество алкоголиков и самоубийц, а также беспокойная молодежь, способная на бурные выступления. Но даже при этом мне хочется, чтобы Америка попробовала социализм. А если мы начнем много пить и убивать себя, если наши дети станут вести себя как сумасшедшие – мы всегда сможем вернуться к обществу свободного предпринимательства.

Пытки и рев

Когда ребенком я читал рассказы о Робин Гуде, «Белый отряд» Конан Дойла и прочие книги, я так часто натыкался на слово «реветь», что вынужден был посмотреть его в словаре. В книгах, которые я читал, «ревели» плохие парни, когда парни хорошие их по заслугам наказывали. «Реветь» означало плакать громко и безудержно. Хорошие парни в книгах не ревут.

Но в реальной жизни очень трудно заставить здорового мужчину зарыдать – каким бы гнусным типом он ни являлся. Поэтому хорошие парни изобрели для этого разные устройства: дыбу, испанский сапог, «железную деву», педивинки, электрический стул, крест, тиски для больших пальцев. Кстати, эти тиски упоминаются в опубликованных разделах секретной пентагоновской истории вьетнамской войны. Недавний помощник министра обороны Джон Макнотон говорит о каждой бомбардировке Севера как об «…еще одном повороте тисков».

То есть мы мучители и однажды захотели победить в Индокитае и в других местах просто потому, что в нашем распоряжении – самые дорогие из существующих инструменты пыток.

Мне напоминают об испанской «Армаде», где в трюмах кораблей были предусмотрены пыточные камеры. Испанцы хотели заставить протестантов англичан зарыдать – громко и безудержно.

Англичане отказались.

Теперь отказались северные вьетнамцы и вьетконговцы. Многие из них – поодиночке – рыдали как чокнутые, когда их поливали напалмом, посыпали белым фосфором, сотнями набивали в тигровые клетки, опрыскивали дефолиантами. Но их общество продолжает биться.

Насколько мне известно, страдание неспособно заставить общество прекратить борьбу. Его можно поработить или уничтожить – или же предложить вещи, которые оно ценит. Во время Второй мировой войны Германию терзали (и по справедливости, добавил бы я), однако объем выпускаемой продукции, как и решимость ее людей увеличивались. Гитлер, как передает Альберт Шпеер, не хотел ни восторгаться руинами, ни утешать выживших. Биафрианцев одновременно мучили и терзали нигерийцы, русские и англичане. Их дети умирали с голоду. Взрослые внешним видом напоминали скелеты. Но они продолжали сражаться.

Интересно, с чего наши лидеры решили, будто массовые истязания помогут нам одержать верх в Индокитае? Они же нигде ни к чему не привели. Думаю, они почерпнули эту идею в детской литературе – дети же боготворят боль и пытки!

Дети много об этом говорят, часто придумывают то, что им кажется совершенно новыми орудиями пыток. Я помню, как мой друг, когда мы были детьми, предлагал мне: «Хочешь, расскажу о действительно крутой пытке?» На днях слышал детские разговоры об этом же – один ребенок рассказывал другому об очень сложной машине по производству боли. Крест был бы дешевле, да и работал бы лучше.

Но дети думают, что боль – эффективный способ контроля над людьми, что совсем не так, по крайней мере в долгосрочной перспективе. Дети верят, что боль может изменить сознание, что тоже неправда. Теперь же сделанные предметом огласки некогда секретные пентагоновские документы доказывают, что многие наделенные властью взрослые американцы (а некоторые из них – профессора) думали и думают как дети. Им должно быть стыдно за свое невежество.

Истязание с воздуха было единственной военной схемой, доступной нам, поскольку попытка уничтожить или захватить народ Северного Вьетнама означала бы начало Третьей мировой войны. А в этом случае уже нас истязали бы с воздуха.

Мне очень жаль, что мы заставляли мучиться других людей. Жаль, что вообще в это влезли. Я надеюсь, что у нас никогда не поднимется рука истязать другие народы. Это ничего не дает.

Человеческие существа – упрямые и храбрые животные. Если нужно, они способны вынести невероятную боль, в любых количествах. Северным вьетнамцам и Вьетконгу это было нужно.

И они справились.

Отправка американской армады была таким же глупым и бесполезным делом, как экспедиция испанской «Армады» к берегам Англии, хотя и более жестоким. В первом случае фиаско потерпели 27 000 испанцев. У нас только наркоманов во Вьетнаме было больше. Да здравствует победа!

Не важно, кто из американцев был эквивалентом королю Испании Филиппу Второму. Не важно, кто врал. Все мы должны на время заткнуться. Пусть наша армада в мертвом молчании поскорее плывет домой.

Обращение к Национальному институту искусства и литературы, 1971 год

В первый раз я был здесь в прошлом году. Мое тогдашнее впечатление: «Господи! Какие толстые стены!» (Мой отец был архитектором. Дед – тоже.)

Пригласив выступить с этим обращением, мне объяснили, что не нужно быть серьезным. Я был оскорблен. Я не просил позволения валять дурака, и, тем не менее, именно это мне было позволено.

Я могу быть не менее серьезным, чем все здесь собравшиеся – за некоторыми, вполне очевидными, исключениями. И я это докажу. Стану говорить о счастье, это правда, но также поговорю об антропологии, биохимии и о несчастье.

В особенности я хочу привлечь ваше внимание к работам доктора М. Сиднея Марголиса, эндокринолога из Лос-Анджелеса, который способен отличить мужчину-гомосексуалиста от мужчины-гетеросексуала исключительно по анализу мочи – ему даже не нужно видеть их. Какие еще химические вещества позволяют нам встретиться с миром чудес? Да все подряд. Биохимия – это все. Размышления людей искусства о человеке и его жизни – мусор. Счастье – в определенном соотношении химических элементов. До того, как это узнал, я пытался исследовать проблему счастья с помощью вопросов и ответов. (Если бы мне предстояло прожить жизнь заново, я сразу научился бы проводить анализ мочи.) И я спросил своего отца, когда он был уже очень старым человеком:

– Какой день в твоей жизни был самым счастливым?

– О, это было в воскресенье, – ответил он.

Вскоре после того, как отец женился, он купил новый «Олдсмобил». Это было перед Первой мировой войной. В те годы «Олдсмобил» еще не был предметом эротических снов американских жестянщиков, каким стал позднее. Все это происходило в Индианаполисе, штат Индиана. Мой отец, как я уже сказал, был архитектором, а еще художником. И вот он, архитектор и художник, воскресным утром везет свою молодую жену на новом «Олдсмобиле» на трассу, где обычно проводятся знаменитые пятисотмильные гонки Индианаполиса. Там он взламывает ворота, выводит машину на трек, выложенный кирпичом, и крутит по трассе – снова и снова, круг за кругом. Это был счастливый день. Когда отец рассказывал мне о своем самом счастливом дне, он уже был вдовцом, похоронившим жену, покончившую с собой.

Отец рассказал мне и про самый счастливый день своего отца, моего деда. Это было, когда мой дед был мальчишкой, жил в Индиане и однажды сидел вместе с приятелем на предохранительной решетке движущегося паровоза. Паровоз пыхтел из Индианаполиса в Луисвилл. Места вокруг были дикие, а мосты – деревянные.

Когда опустилась ночь, небо наполнилось фейерверками, вылетающими из трубы паровоза. Что могло быть прекраснее этого?

Ничего.

Мои отец и дед были хорошими художниками. Жаль, что сегодня их нет с нами. Они заслуживают вашей теплой компании в этом холодном склепе.

Месяц назад мой собственный сын спросил меня, какой день жизни я считаю самым счастливым. Своим вопросом он мне напомнил: пора на покой. Эта моя речь полна могил и склепов, не находите? Мой сын считает меня практически мертвым – так много сигарет «Пэлл-Мэлл» я выкуриваю за день (и он прав!).

Я посмотрел на него из могилы и сказал:

– Самый счастливый день в моей жизни к настоящему моменту был в октябре 1945 года. Меня только что уволили из армии США, которая в те времена, времена Уолта Диснея, была еще уважаемой организацией. И приняли на факультет антропологии Чикагского университета. «Наконец-то! – воскликнул я. – Я стану изучать человека!»

Я начал с физической антропологии. Меня научили измерять объем мозга давно умершего человеческого существа, чей мозг высох. Я просверливал дырку в черепе и наполнял его зернами гранулированного риса. Потом высыпал рис в градуированный цилиндр. Вскоре мне стало скучно.

Я переключился на археологию и узнал нечто, о чем догадывался, – человек создавал и крошил посуду с незапамятных времен. Тогда я пошел к своему факультетскому наставнику и признался, что наука меня нисколько не волнует, зато привлекает поэзия. Это было ужасно. Я понимал, что моя жена и отец захотят меня убить, если я стану заниматься поэзией.

Мой наставник улыбнулся:

– Как бы вам понравилось заниматься поэзией, которая притворяется, будто она – наука?

– А такое возможно?

Он пожал мне руку:

– Добро пожаловать в сферу социальной и культурной антропологии!

Также он сообщил, что Рут Бенедикт и Маргарет Мид уже занимаются ею – как и весьма деликатные джентльмены.

Одним из них был доктор Роберт Редфилд, глава факультета антропологии Чикагского университета. Ему довелось стать лучшим преподавателем из тех, кого я встретил в своей жизни. Он едва замечал меня. Порой смотрел на меня так, словно я был маленьким пушистым зверьком, застрявшим в корзине для мусора (кстати, я украл этот образ у Джорджа Плимптона; боже, благослови его!).

Доктор Редфилд уже умер. Не исключено, что какой-нибудь физиолог-антрополог в будущем наполнит его череп гранулами полированного риса, а потом пересыплет их в градуированный цилиндр.

Пока доктор Редфилд был жив, у него была чудесная мечта, которую он называл «народное общество». Эту мечту он описал в «Американском социологическом журнале» за 1947 год, том 52, страницы 293–308.

Доктор Редфилд утверждал, что примитивные общества отличаются поразительной разнородностью. Вместе с тем он просил нас признать, что все они имеют ряд общих черт. Например: они были такими маленькими по размеру, что в рамках племени все друг друга знали, и отношения устанавливались на всю жизнь. Члены одного сообщества тесно контактировали между собой и почти ни с кем не поддерживали отношений за пределами своего круга.

Коммуникация осуществлялась устно. Доступа к опыту и мысли прошлых поколений не существовало – за исключением того, что сохранялось в памяти. Стариков ценили именно за их память о прошлом. Изменений в жизни происходило мало. То, что знал один, знали все. Во что верил один, в то же верили другие. Разделение труда отсутствовало. То, что умел делать один, выполняли и остальные.

Доктор Редфилд призывал нас называть подобные общества «народными обществами», что я часто и делаю. Я продемонстрирую вам сейчас отрывок, оставленный доктором Редфилдом, и дам возможность самим ощутить ностальгию по тому обществу, в рамках которого жили все расы на этой земле.

В народном обществе, говорит доктор Редфилд, и я цитирую:

…поведение отличается личным, а не безличным характером. Личность же можно определить как социальный объект, реагирующий на определенные ситуации так же, как это делаю я, выражающий чувства и интересы, которые могли бы быть свойственны и мне. Личность – это я, но в иной форме, с присущими ей качествами и ценностями, и ее значимость для меня отнюдь не только утилитарна. Вещь, с другой стороны, есть социальный объект, не требующий от меня участия или сочувствия. Вещь имеет ко мне определенное отношение, но я реагирую на нее механически, и ценность вещи исчерпывается для меня тем, насколько она служит моим целям. В народном обществе все человеческие существа, принятые в группу, считаются личностями, и в этом маленьком сообществе ни к одному члену группы другие не относятся безлично, как к вещи.

Более того, в народном обществе личностный компонент распространяется и на многое за пределами человека. Та модель поведения, какую навязывает внутренний опыт индивидуума – его желания, страхи, чувства и интересы самого разного рода, – проектируется на все объекты, с которыми он приходит в контакт. Так, природа наделяется свойствами личности: стихии, характеристики пейзажа, животные и особенно то в естественном окружении, что по своему поведению или внешности предполагает наличие признаков человеческого, – всему этому приписываются черты человеческого существа.

Я утверждаю: в нас содержится множество химических веществ, требующих, чтобы мы жили именно в народных обществах. Поскольку нам это не удается, мы и чувствуем себя отвратительно. Химически мы устроены таким образом, чтобы жить именно в народных сообществах – как рыба создана для жизни в чистой воде. Но народных обществ, увы, для нас уже не существует.

Как вам повезло, что вы сегодня здесь, потому что я могу вам все объяснить. Зигмунд Фрейд признавался, что не знает, чего хочет женщина. Я знаю. Журнал «Космополитен» утверждает, что женщину более всего интересует оргазм, но это в лучшем случае лишь частичный ответ на вопрос. Вот чего женщины действительно хотят: они хотят жить в народных обществах, где все друг другу являются добрыми родственниками, а действия и предметы окружены ореолом святости. Заставляют женщин желать этого химические вещества. Они всех нас заставляют желать именно этого.

Когда с нами обращаются как с вещами, а не с людьми, мы под воздействием химических веществ впадаем в ярость. Когда с нами происходит то, что никогда не произошло бы в народном обществе, мы чувствуем себя как рыбы, вытащенные из воды – и вновь благодаря химическим веществам. Наша химия требует, чтобы мы вернулись в привычную нам воду. Если в нашей современной жизни мы начинаем вести себя дико и нелепо, мы просто повторяем то, что рыба делает на берегу – недолгое, правда, время.

Нас часто охватывает апатия – но то же самое происходит и с рыбой, уже полежавшей на берегу. Наши дети частенько напоминают апатичную рыбу – с тем исключением, что рыба не играет на гитаре. А что пытаются сформировать многие из наших детей? Народные общества, которые называют коммунами. У них ничего не получается. Между теми, кто верит в возможность существования народных обществ, и теми, кто в них не верит, разверзлась пропасть, разделяющая поколения.

Взрослые люди создают клубы, корпорации и тому подобное. Они притворяются, будто заинтересованы в том или ином узком аспекте бытия. Члены клуба «Лев» делают вид, что им очень интересны проблемы лечения и профилактики глазных болезней. По сути, они – одинокие неандертальцы, подчиняющиеся первому закону жизни, который гласит: «Человеческие существа становятся все более удовлетворенными по мере того, как приближаются к не требующим изощренных умственных усилий, основанным на братских отношениях условиям жизни народного общества».

Полагаю, американской Академии искусства и литературы, как и Национальному институту искусства и литературы, глубоко наплевать на литературу и искусство. Их члены, повинуясь химическим веществам, пытаются сформировать сцементированный общими суевериями и привязанностями клан. А может, племя или деревню. И на это я им говорю: «Удачи вам, мальчики и девочки!»

Есть и еще хорошие клубы. «Орден Лосей» открыт для всех белых христиан мужского пола. Мне самому симпатичны «Американские отцы войны». Чтобы вступить в клуб войны, нужно иметь друга или родственника, служившего в американской армии в течение последних 195 лет. Этот друг или родственник не обязан при увольнении получить награду или иные почести. Хотя, как мне говорили, это способствует приему в клуб.

Весьма помогает во всех этих делах глупость. Мои отец и дед глупцами не были, а поэтому и не стали Лосями. Они избрали одиночество. Одиночество может быть почти столь же умиротворяющим, как наркотики или хорошая компания, поскольку здесь рядом нет никого, кто мог бы напомнить одиночке, как далеко наше общество ушло от модели общества народного. В свой самый счастливый день мой отец имел рядом с собой лишь молодую жену. В тот день мои родители были единой плотью. Мой дед в свой самый счастливый день был со своим единственным другом. Разговоров они почти не вели, потому что паровоз издавал слишком много шума.

Что касается моего самого счастливого дня, то я был счастлив потому, что верил: факультет антропологии Чикагского университета станет для меня маленькой семьей единомышленников, в которую мне позволили влиться. Все оказалось не так.

Как уже сказал, я могу все объяснить в терминах своей антрополого-химической теории. Только два человека в меньшей степени, чем я, озадачены судьбой человека – Билли Грэм и Махариши. Если моя теория ошибочна, то это не имеет никакого значения, поскольку мне в любом случае велели не произносить серьезных речей.

К тому же вне зависимости от того, прав я или ошибаюсь, мы обречены – как и материальные объекты, нами созданные. Об этом мне поведал один астроном. Наше Солнце постепенно выжигает горючее, которым питается. Когда из его центра перестанет исходить жар, наступит коллапс. Он будет длиться до тех пор, пока Солнце не превратится в шар диаметром около сорока миль. Мы смогли бы поместить его между местом, где мы с вами сейчас сидим, и Брайдпортом.

Солнце хотело бы продолжать в том же духе, но атомные ядра не позволят. Непреодолимая сила столкнется с невообразимой инерцией объекта, результатом чего станет грандиозный взрыв. Наше Солнце превратится в сверхновую звезду, и эта вспышка будет сопоставима с тем, что называют рождением звезды Вифлеема. Никакой День земли не предотвратит этой катастрофы.

Во вселенском огне вспыхнут останки «Олдсмобила» 1912 года, предохранительная решетка со старого паровоза, Чикагский университет, а также канцелярская скрепка, которой были сшиты листы моего нынешнего к вам обращения от имени и по поручению Фонда Блэшфилда.

Благодарю вас.

Мои размышления по поводу собственной смерти

Мой дядя Алекс в своем письме ко мне подсчитал, что ему от роду – тысяча месяцев. Однажды он сообщил мне, что, умирая, человек напоминает угасающую свечу. Горение прекращается, и все. Дядя Алекс прав.

Перед самой смертью моя сестра сказала мне: «Боли нет». Она была удивлена. Моя мать вырубила себя при помощи снотворного, тоже без всякой боли. Отец думал, что она его бросила. Отец был прав.

Примерно через двадцать лет после этого мой отец известил своих троих детей, что умирает от рака легких, что ему не больно и душа его безмятежна. Просто пришло время, объяснил он. Мы все жили на востоке США, отец на Среднем Западе, а потому он прислал нам каждому по тысяче долларов, чтобы мы могли ездить к нему и обратно, сколько хотим, пока продолжается его безмятежное расставание с жизнью.

Случилось так, что отец умер через восемнадцать месяцев после того, как отправил нам чеки. Деньги, предназначавшиеся моей сестре, забрали коллекторы. Она была разорена и в то время уже начинала медленно умирать, хотя и не подозревала об этом. Я вложил свою тысячу в грузовой паром, ходивший между Хианнисом и Нантукетом, и потерял деньги. Судно объявили угрозой для навигации. Мой рассеянный брат куда-то задевал свой чек. Не исключено, что потом он его нашел. Так или иначе, я все равно ездил к отцу.

Наш отец умер от того, что медсестра назвала «друг стариков», – от пневмонии. Умер без всякой боли. Может, поэтому я не так часто думаю о смерти – кроме тех случаев, когда меня специально приглашают, как сегодня. У меня есть друг-актер, он много об этом размышляет, потому что это именно то, что позволяет ему излить печаль на зрителей театра, когда по роли он должен быть печален. Актер вспоминает свою собаку, которая умерла месяц назад. Эти воспоминания делают его как актера гораздо сильнее.

Когда думаю о собственной смерти, я не стремлюсь утешить себя мыслью, что мои потомки и книги будут жить после меня вечно. Любой из нас, наделенный здравым смыслом, знает, что в свое время Солнечная система сгорит, как целлулоидный воротничок. Вместе с тем я честно верю, что мы абсолютно неправы, полагая, будто мгновения нашего бытия исчезают одно за другим, причем безвозвратно. Вот это, настоящее мгновение, длится вечно – как и прочие мгновения нашей жизни.

Нашего вида постыдился бы сам Господь Бог

Если бы я был пришельцем с другой планеты, по поводу американского народа в 1972 году сказал бы следующее: «Это – свирепые создания, которые воображают себя мягкими и интеллигентными. В относительно недавнем прошлом эти люди практиковали рабство и геноцид». Именно геноцидом я назвал бы ограбление и уничтожение американских индейцев.

И дальше я бы добавил: «Две реальные политические партии в Америки – победители и лузеры. Обычные люди этого не понимают. Они считают, что принадлежат к двум воображаемым партиям – республиканцам и демократам».

«Обеими воображаемыми партиями заправляют победители. Когда республиканцы воюют с демократами, очевидно одно: выиграют победители».

«В прошлом демократов по численности было значительно больше, потому что их лидеры столь откровенно не презирали лузеров, как делали республиканцы».

«Лузеры могут вступать в воображаемые партии. Лузеры имеют право голоса».

«У лузеров есть тысячи форм религии, чаще всего – религия «кровоточащего сердца», – продолжил бы я. – Единственная религия победителей – жесткая интерпретация дарвинизма, в соответствии с которой законом Вселенной является выживание сильнейшего».

«Самых безжалостных дарвинистов привлекает в свои ряды именно Республиканская партия, которая периодически очищается от всех, кого заподозрили в наличии «кровоточащего сердца». Сейчас она, например, стремится изолировать и удалить из своих рядов конгрессмена Пола Н. Маклоски, который открыто протестовал (и даже лил слезы) против убийства вьетнамцев».

«Вьетнамцы – жалкие нищие фермеры, живущие от нас слишком далеко. Победители из Америки бомбят и расстреливают их на протяжении многих лет, изо дня в день. И это не безумие и не глупость, как полагают. Таким образом победители учатся быть безжалостными. Они понимают, что материальные ресурсы планеты почти истощены, а потому жалость равносильна самоубийству».

«Победители репетируют свои роли в фильме Уэллса «Облик грядущего».

«Есть очень сообразительный победитель, – скажу я дальше, – миллионер Уильям Ф. Бакли-младший, который регулярно появляется на страницах газет и на телеэкране. Он весьма забавно бранится с людьми, считающими, что победители обязаны как можно больше помогать лузерам. С его физиономии в эти моменты не сходит выражение превосходства.

Если я замечу, что сам Бакли плохо понимает тайный смысл этого выражения, то, как гость с другой планеты, не очень пострадаю в плане своей репутации на Земле. Я бы предположил такой смысл: «О, мой дорогой, я отлично понимаю то, что вы пытаетесь выговорить так неумело. Но в глубине своего сердца вы знаете, что каждый победитель, если он хочет выжить, обязан как можно бессердечнее обращаться с лузерами».

Вероятно, смысл его улыбки в ином. Но я гарантирую – именно такой была генеральная идея, лежавшая в основании всего, что делалось на республиканской национальной конвенции в Майами-Бич в 1972 году.

Все остальное – вздор.

Теперь послушайте: в то время, как конвенция, попукивая, мирно проводилась всего в нескольких милях от моей гостиницы, я отправился на ланч для победителей в Майами-Бич. Там был Нельсон Рокфеллер, Джон Кеннет Гэлбрайт. И еще – Уильям Ф. Бакли-младший. А кроме того – Артур О. Зульцбергер. И Джейкоб Джевитс. Клэр Бут Люс. И Арт Бухвальд. И еще Барбара Уолтерс. Все там были. То, что кто-то принадлежал к республиканцам, а другой – к демократам, стало просто смешным стечением обстоятельств, которое никому не нужно было объяснять.

Я спросил доктора Гэлбрайта, что он делает на республиканской конвенции. Тот объяснил, что ему предложили совершенно неприличную сумму, чтобы утром он вместе с Бакли повеселил публику, смотрящую «Эн-би-си».

Барбара Уолтерс пригласила меня появиться в шоу «Тудей». Я ответил, что мне совершенно нечего там сказать – конвенция лишила меня дара речи. Меня так назойливо от всего оберегали, в духовном и физическом смысле, что мне не удалось ни увидеть, ни услышать ничего, что уже не попало бы до этого в официальные пресс-релизы.

– Это «Диснейленд», в котором установили законы военного времени, – произнес я.

– Много вам и не нужно говорить, – попыталась успокоить меня Барбара.

– Но хоть что-то я должен сказать!

– Скажете: «Привет всем!»

Всем привет!

Арт Бухвальд сообщил мне, что приехал на конвенцию, чтобы повидаться с друзьями, другими журналистами. За нашим столом он пересказал содержание колонки, которую только что написал. Возникла смешная ситуация: для организации своей кампании республиканцы привлекли так много пожертвователей, что осталось неистраченными два миллиарда долларов. Поэтому конвенция решила сделать американскому народу хороший подарок – оплатить недельную бомбежку Вьетнама.

Я поинтересовался у Клэр Бут Люс: что она думает по поводу усилий молодых людей пробудить в американцах жалость к вьетнамскому народу. Здесь, в Майами, эта молодежь одевалась во вьетнамские одежды и носила с собой кукол, которые были раскрашены так, словно это были выпотрошенные и сожженные заживо тела детей.

Миссис Люс пожелала, чтобы молодые люди лучше взяли автомобиль и наполнили его чем-нибудь похожим на кровь. Добавила, что потеряла двоих близких родственников в автомобильных катастрофах, машины в наше время являются главными убийцами, и молодые американцы просто обязаны протестовать против них.

По поводу противостояния «Никсон – Макговерн». Все были уверены, что Никсон победит. Хотя никто не говорил об этом вслух, Макговерна считали мишенью для достаточно элегантного розыгрыша: он был одним из победителей, которого прочие победители убедили сыграть на стороне лузеров, по уши, так сказать, вывозившись в навозе популизма.

Лузеры терпеть не могут голосовать за лузеров. Они-то понимают, кто такие лузеры.

Поэтому Никсон победит.

Что осталось понять по поводу конвенции, так это то, насколько у рядовых членов Республиканской партии – как у индивидуумов – велика жалость по отношению к вьетнамцам, а также тем американцам, у которых нет приличного жилья и нормальной еды.

Непреложной научной истиной звучит следующее: пока делегаты представляют собой обычных людей, пока они не в массе (не в толпе единомышленников, не на громыхающем речами митинге, изливающем на их головы величественные политические установки руководства партии, когда им не угрожают толпы врагов-иноверцев), они демонстрируют достаточный уровень сочувствия и жалости.

Но здесь начинаются фокусы «собаки Павлова», которым уже немало лет: враги-иноверцы неизменно отстаивают гуманистические ценности, и поэтому их толпы враждебно настроены не всегда. Но, куда бы эти гуманисты ни направлялись, их сопровождает полиция, чтобы защитить от них приличных людей – республиканцев.

Поэтому в сознании последних и установилась павловская рефлекторная дуга: когда вместе собираются более двух людей, исповедующих принципы гуманности, следует вызывать полицию.

Если же полиция вовремя не появляется и эти гуманисты ведут себя достойно (и внешне, и по сути), все равно есть нечто, что приличные люди могут им противопоставить. Гуманистов они могут просто не замечать.

Именно так и поступили приличные люди во время одной из самых впечатляющих военных демонстраций в американской истории, состоявшейся 22 августа 1972 года перед отелем «Фонтенбло». Это событие не войдет в историю Америки, потому что приличные люди считают, что ему там не место.

Несколько сот американских солдат – убийц, прошедших мясорубку вьетнамской войны, – оделись в жутковатую защитную форму, предназначенную для современной войны в джунглях, построились повзводно, с надлежащими интервалами, и молча, опустив плечи, устало прошли маршем через весь Майами-Бич к отелю, где заседали республиканцы. Настоящие ветераны – кем они, собственно, и были. У многих уже отросли длинные волосы, что придало их внешнему виду облик убийц-индейцев, но уже из других времен.

Некоторые ехали на инвалидных колясках. Многие, перенесшие ранения, хромали или тащились на костылях. Где-то в Майами-Бич, неподалеку, обитал Джон Уэйн, последний стрелок. Но он не высовывался – в город явились настоящие стрелки. По улицам Майами-Бич шел Малыш Билли, умноженный на тысячу – молча, без звука и шепота, взвод за взводом, – на «Фонтенбло».

Сели на землю – и это было правонарушением, поскольку они блокировали уличное движение. Вздыхали, почесывались.

«Прекратите убийства!» – таковым было их послание республиканской конвенции.

Потом они разошлись по домам.

Сколько приличных людей вышли из отеля, как вы думаете? Или принялось выглядывать из окон? Ни одного. Почти. Интересны ветераны были только полиции.

Что же до бессмысленного времяпрепровождения, которое выпало на долю обычных делегатов, то оно состояло в прослушивании речей, замешанных на полуправде, молитв, произносимых выдающимися священниками, в добывании автографов, бегстве от враждебных толп. Сол Стейнберг, самый умный художник нашего времени, должен был бы вместе с Ренатой Одлер и Ричардом Роувером сделать из этого материал для «Нью-Йоркера».

Такой вот туман с завитушками!

Что касается молитв, то я выслушал много известных республиканцев и проповедников, возносивших молитвы во время воскресного богослужения перед открытием конвенции. И это еще одна дата, которую необходимо, полагаю, внести в американские учебники истории – 20 августа 1972 года. Позднее я объясню, почему.

Я внимательно слушал молитвы и проповеди и все хотел понять, как выглядит республиканский бог. Вот какое впечатление я вынес: он размерами с Маунт-Вашингтон и невозмутим.

Было произнесено множество проповедей, но главную, по просьбе самого Ричарда М. Никсона, прочитал доктор Д. Элтон Трублад, философ, квакер, почетный профессор Эрлхамского колледжа в Ричмонде, штат Индиана. Эрлхам, как и колледж Уиттиэр, куда ходил мистер Никсон в юности, – квакерская школа.

Доктор Трублад меня удивил: мне показалось, будто я услышал из его уст, что власть, принадлежащая американским политикам, исходит непосредственно от бога. У прочих репортеров сложилось сходное впечатление. Профессор говорил экспромтом, поэтому нам не предоставили письменных вариантов проповеди и проверить себя мы не смогли. Но после этого я взял у него интервью и записал наш разговор на пленку. Вот что получилось.

– После вашей утренней проповеди, – произнес я, – я слышал, как кто-то говорил, будто вы возводите президентскую власть непосредственно к богу. Нас же всегда учили, что власть президента опирается на народ. Поскольку вы теолог, мне было бы интересно…

– Я ничего не говорил о президенте! – оборвал меня Трублад. – Просто сказал, что вся власть в этом мире принадлежит богу, а все, что мы делаем, мы делаем пред его внимательным взором. И это единственный путь к патриотизму, не создающему себе идолов.

– То есть схема такая. Президент в своей власти опирается на людей, а люди получают ее от бога. Так?

– Нет, – ответил профессор. – Только бог наделен истинной властью. Я принимаю доктрину Лютера о двух царствах – о церкви и государстве. Длань свою над ними простер бог; все, что мы делаем, мы делаем, повинуясь провидению, а потому все это – производно.

– Таким образом президент одновременно ответственен перед людьми и богом?

– Сначала – перед богом, потом – перед людьми.

Я записал это столь дотошно и без купюр потому, что, как мне кажется, все это доказывает мое предположение, что республиканская национальная конвенция 20 августа 1972 года открылась проповедью «Богоданные права президентов».

Как и федеральных уполномоченных по водным ресурсам.

Я сказал доктору Трубладу, что всегда считал квакеров пацифистами, а потому был обеспокоен той энергией, с какой Ричард М. Никсон, квакер по воспитанию, продолжал войну во Вьетнаме.

Профессор заметил, что у меня упрощенное представление о квакерах, как и у большинства американцев.

– Почему все думают, когда я собираюсь произносить где-нибудь речь, что я должен обязательно выглядеть как человек с пачки овсяных хлопьев «Квакер»? – спросил он.

– То есть на данном этапе американской истории квакеры практически неотличимы от прочих американцев? – предположил я.

Доктор Трублад с готовностью согласился:

– И в нас много всего наворочено. Как и в каждом. А тот, кто верит, будто существует единственно верный вариант учения квакеров, просто дурак.

Я сказал профессору: американские противники войны, конечно, знают, что Никсон прислушивается к его мнению, и наверняка просили передать президенту, что с войной пора заканчивать.

– Конечно, – кивнул Трублад, – и часто в весьма грубой, безапелляционной форме. Я же им говорю: «Послушайте, он старается остановить войну. А вы ему пытаетесь помешать». Я им не поддаюсь, понятно?

Для «кровоточащих сердец» этот квакерский философ припас и нечто более горькое. Он собирается послать президенту малоизвестную цитату из Авраама Линкольна, который тоже воевал и с кем Никсон себя на этом основании отождествляет.

Вот она, эта цитата:

Мы все проходим через великое испытание, через испытание огнем. В условиях ответственности, которая была возложена на меня моим положением, будучи, как и все мы, лишь орудием в руках нашего Небесного Отца, полагаю, что в целях исполнения Его воли я обязан посвятить этому делу все свои помыслы. И, чтобы сопутствовал мне успех, я решил испросить Его помощи и поддержки.

Но если, попытавшись сделать все, на что способен, в жизни, Им дарованной, я бы потерпел неудачу, то счел бы, что во имя неведомой мне цели Он именно так определил волю Свою. Будь на то лишь мое желание, эта война никогда бы не началась. Будь мне позволено, эта война, даже начавшись, уже бы завершилась. Но мы видим: война продолжается; и мы обязаны понимать, что это Он позволяет ей продолжаться, исповедуя некую Свою цель, таинственную и нам неведомую. И хотя мы, по слабому нашему разумению, неспособны понять этой цели, мы не можем не верить, что именно Он, создавший мир, по-прежнему им управляет.

Мне нестерпима мысль, что этот документ попадет в руки президента. Я совершенно убежден, что мистер Никсон, с присущим ему поразительным отсутствием чувства юмора, не понимает, что реализует жесткий долгосрочный план выживания победителей за счет лузеров, выживания жирных за счет тощих. И абсолютно реальным для меня становится предположение – поскольку я понял, насколько беспросветно убоги его духовные наставники, – Никсон полностью уверен, что исполняет волю божью, чем бы он на своем посту ни был занят.

Кстати, если бы я был пришельцем с другой планеты, вот как бы я объяснил, в чем состоит действительная причина ненависти, которую Никсон питает к лузерам: в годы Великой депрессии его семья обеднела, и для родственников будущего президента это было страшным унижением. Словно семью по ошибке загнали в приют для бродячих собак. И теперь президент делает все, чтобы, не дай бог, его не обвинили в сочувствии к бедным, с которыми его так несправедливо отождествляли.

На своей конвенции республиканцы были от возбуждения и счастья на седьмом небе – их победа казалась делом решенным. Противник республиканцев по уши завяз в популизме, в то время как с их кандидатом пребывал сам бог. Делать особо было нечего, а потому в расписании каждого из оставшихся дней главными пунктами значились шумные вечеринки для автографов, где звездами были жена и дочери президента.

Естественно, поскольку победа была уже одержана, эти приятные милые женщины вели себя скромно и застенчиво. Они словно говорили, используя язык своих тел: «Лучше бы вы брали автографы у кого-нибудь из действительно известных кинозвезд». Кто из известных кинозвезд был там? Пожалуй, лишь Этель Мерман.

На третий день я вышел из лифта гостиницы «Фонтенбло». Теперь я сам раздавал автографы. Один дал бунтовщику, когда тут был бунт. Кроме того, собрал приличную коллекцию проповедей и молитв. Только что мне удалось раздобыть отпечатанную на ротаторе речь Джорджа Дж. Сейбелса-младшего, мэра Бирмингема, штат Алабама, которую тот произнес в воскресенье, в один день с доктором Трубладом.

Мэр Сейбелс только что передал ее мне, написанную большими буквами.

Я ГЛУБОКО ПРИЗНАТЕЛЕН ЗА ПРЕДОСТАВЛЕННУЮ МНЕ ЧЕСТЬ И ПРАВО ДОНЕСТИ ДО ВАС ЭТО ПОСЛАНИЕ: «ЕДИНАЯ НАЦИЯ ПОД ЕДИНЫМ БОГОМ» (ТАК ОНО НАЧИНАЛОСЬ), ПРЕДМЕТ, ЧРЕЗВЫЧАЙНО ДОРОГОЙ МНЕ, А ТАКЖЕ МИЛЛИОНАМ АМЕРИКАНЦЕВ ВСЕХ ВЕРОВАНИЙ, ЦВЕТА КОЖИ И РАС. И ОЧЕНЬ ВАЖНО ТО, ЧТО МЫ НАЧИНАЕМ НАШУ КОНВЕНЦИЮ СЕГОДНЯ, В ВОСКРЕСЕНЬЕ, С ТОРЖЕСТВЕННОГО БОГОСЛУЖЕНИЯ.

Я пристал к одной из сотен достигших брачного возраста девиц, прилетевших сюда, в Майами, за свой счет. Они являют собой живое доказательство того, что молодежь без ума от мистера Никсона. Накануне на вечеринке для молодежи и знаменитостей я слышал их восторженные вопли по поводу Этель Мерман.

– Я из журнала «Харпер», – произнес я. – Хотел вас спросить: может ли, по вашему мнению, атеист быть хорошим президентом Соединенных Штатов?

– Даже не представляю, как это могло бы быть, – ответила она.

– Почему нет?

– Ну, как вам сказать? Ведь наша страна находится под покровительством бога.

– А мог бы быть хорошим президентом еврей?

– Об этом я мало что знаю, – ответила девица.

Прелестное белое дитя. Нехотя я оторвал от нее свой взгляд. И что же я увидел? Десять американских индейцев, сидящих в вестибюле гостиницы в набивных креслах. Девять из них были огромные индейцы-мужчины. Десятый мальчик.

Цветом индейцы напоминали красное дерево.

Они не разговаривали, не вертели по сторонам головами, чтобы увидеть, кто есть кто.

Перед ними стоял кофейный столик, на нем лежал привезенный издалека, отпечатанный на ротаторе текст послания. Индейцы принадлежали к разным племенам.

Как я потом узнал, на послании был выведен следующий адрес: «Кому: Ричарду М. Никсону, президенту США».

В послании, в частности, говорилось:

Нашего вида сегодня постыдился бы сам Господь Бог. Страна, которая позволяет, чтобы часть народа жила в условиях, противоречащих ее собственным принципам, условиях, чреватых ежедневной дискриминацией и бесчеловечным отношением, – эта страна поистине полна ненависти, алчности и равнодушия.

К индейцам я не пошел. Сначала поболтал со знакомым репортером. Он рассказал мне, что́ доктор Дэниел Эллсберг, обнародовавший документы Пентагона, сообщил по поводу Генри Киссинджера, удивительно удачливого советника президента по международным делам. Он заявил: «Сделка, которую Фауст заключил с Мефистофелем, ни в какое сравнение не идет с тем, что сделал Генри».

Остро́та показалась мне замечательной. Эллсберг случайно оказался на конвенции. Никто, похоже, его не замечал, хотя он защищал именно те ценности, которые республиканцы считали предательством и злом. Происходило это, вероятно, оттого, что Эллсберг выглядел как простой сотрудник охраны.

Я рассказал своему приятелю, что смотрел по телевизору, как доктор Киссинджер одарял добродушными улыбками и своими автографами двух маленьких девочек в платьях из белого органди. Своими разговорами о Мефистофеле Эллсберг, безусловно, попал в точку, потому что то, что я видел тогда на экране, казалось мне действительным воплощением зла.

Маленькие девочки являли собой саму жизнь во всей ее юной красоте, добавил я. Любой же человек на посту доктора Киссинджера сегодня становится причиной новых бессмысленных смертей – как во Вьетнаме, так и на нашей стороне. Может, погибают даже маленькие девочки в белых платьях! Сама должность чревата злом. И нет ничего более отвратительного, чем то, что я видел на телеэкране – человек, занимающий такой пост, как добрый дядюшка мило улыбается детям и раздает автографы.

Вскоре я заметил Эбби Хоффмана, клоуна-революционера. Его раз десять останавливали люди из службы безопасности, которые все выглядели как доктор Эллсберг. Вид у клоуна Эбби был изнуренный. Его аккредитация была в порядке – он собирал материал для книги.

– Кого вы представляете? – спросил я.

– Журнал «Поле и река», – ответил он.

Мне показалось, что Эбби Хоффман больше не собирался паясничать. Многие от природы забавные люди, которые желали бы помочь лузерам, больше не будут кривляться и изображать клоунов. Они поняли, что клоунада не замедляет неуклонно-жестокого движения социальной машины. Более того, чаще всего клоунада становится для этого движения смазкой.

Кто-то говорит мне, что клоуны часто становятся самыми успешными революционерами. Такой вот, дескать, пикантный факт. Это неправда. Жестокая социальная машина в прошлом настолько нуждалась в клоунах для смазки своих частей, что она их сама же и производила. Вспомните испанскую инквизицию. Когда ей нужно было кого-нибудь публично сжечь заживо, она обривала этого человека с головы до ног, пытала, постепенно превращая в идиота, потом надевала на него дурацкий колпак и огненного цвета бумажный плащ и в довершение раскрашивала ему лицо или надевала маску.

Вот вам и клоун!

Мысль в том, чтобы сделать жертву смешной, а не жалкой. Жалость для социальной машины – все равно что ржавчина.

Я не хочу сказать, что американские победители собираются жечь американских лузеров на площадях своих городов; хотя, если бы они и начали это делать, я бы не удивился. Я говорю о том, что победители не обращают на лузеров никакого внимания, что также есть форма жестокости.

А делать это тем легче, чем больше сами жертвы или их представители стремятся выглядеть смешными. Даже если бы похожие на клоунов люди и не явились в Майами-Бич, чтобы превратить республиканскую конвенцию в ад, то здесь и без них хватило бы фриков всех мастей – в комиксах и агитационной литературе, которой тут навалом: агрессивных лесбиянок, жеманных гомосексуалистов, накачавшихся наркотиками хиппи, проституток, ожидающих съема, толстых черных мамаш с дюжиной малышей и отсутствием отца на горизонте.

Новость из официального органа партии «Первого понедельника»: Джерри Рубин, лидер политизированных хиппи, поддерживающий сенатора Джорджа Макговерна, «больше не считает», что люди должны убивать своих родителей, чтобы продемонстрировать приверженность переменам.

И так далее.

А эти индейцы в вестибюле отеля «Фонтенбло» сидели неподвижно и говорили мало потому, что дома их люди умирали от недостатка внимания, и они, эти посланцы, отлично знали: если они даже просто чихнут, это позволит кое-кому сразу выгнать их. Нужны нам тут всякие краснокожие клоуны!

В том, что индейцы сидели с видом каменного достоинства, и состояла главная опасность – они могли показаться смешными.

Эти индейцы потерпели унизительное поражение от белого человека в несправедливой и алчной войне. Им предложили выбор – смерть или безусловную капитуляцию, то есть жизнь в самых отвратительных условиях. Выбравшие жизнь, которую многие считают даром бога, теперь просили о милосердии. Средняя продолжительность жизни в их племенах составляла всего сорок шесть лет. Дети умирали с ужасающей регулярностью. Права на безраздельное распоряжение водными ресурсами были у них похищены. Многие лучшие их люди страдали от туберкулеза, наркомании и алкоголизма. Их школы, за которые отвечало правительство, были абсолютно безразличны к индейским представлениям о святости, как и белые законы, действовавшие на земле индейцев. Одной из вещей, которую приехали просить у президента Никсона индейцы, никогда и ничего ни у кого не просившие, была просьба – уважать и охранять с помощью закона религию их предков.

Потому что сейчас, как они мне объяснили, закон позволяет с пренебрежением относиться к верованиям индейцев и считать их не сто́ящими уважения предрассудками.

Я скажу так: религия индейцев не может быть более нелепой, чем христианство, которое ежедневно выдумывает заново доктор Д. Элтон Трублад, почетный профессор.

Больше всего я говорил с индейцем Роном Петитом. Он – из племени чиппева. Рон сказал, что все они приехали из разных частей Америки и направились во Фламинго-парк в Майами-Бич, где лузеры и их друзья построили палаточный лагерь. Но потом им пришлось покинуть лагерь – их пугали и вызывали у них отвращение местные клоуны.

И они отправились в индейскую резервацию в Голливуде, что в нескольких милях от Майами, – там их представление о святости и достоинстве найдет должное уважение. Индейцам не хотелось, чтобы их права представлял какой-нибудь волосатый белый, который станет поджигать флаг и мочиться на него, протестуя таким образом против угнетения и несправедливости.

Рон Петит рассказал мне забавную индейскую историю, но при этом не изобразил даже тени улыбки. Они приехали к «Фонтенбло» с посланием к президенту Никсону, однако никто, обладавший хоть каким-то статусом, не захотел их принять. На них просто не обращали внимания.

Вскоре они увидели, как люди начинают формировать очереди. Это дочери президента принялись раздавать автографы. И тогда индейцы тоже встали в очередь и стали терпеливо ждать.

О терпеливости индейцев ходят легенды.

Когда они предстали перед Патрисией или Джули – они не были точно уверены, кто перед ними, – то передали ей свое послание для ее отца.

А ее отец вечером, в своей речи, в которой он соглашался стать республиканским кандидатом, говорил, кроме всего прочего, следующее: «Нам не нужны чужие земли. Мы не стремимся к превосходству над другими народами. Мы ищем мира не только для себя, но и для всех людей планеты». То же самое он говорил на русском телевидении в мае.

Как пришелец с другой планеты я бы заметил, что все это правда только отчасти. Явившись на частную вечеринку для победителей, я много думал о самих победителях, о том, как им нравится жить, как хорошо они пекутся о своих финансовых делах. Они хотят ездить, куда им хочется, жить, как хочется, и покупать, что хочется.

Что может быть человечнее?

Они мечтают быть аристократами планетарного масштаба, и чтобы все их привечали.

И спрошу снова: что может быть человечнее?

Что более всего радует их в факте восстановления отношений с Китаем, так это возможность вскоре туда поехать. Меня это тоже радует.

Если нам понравится какая-нибудь часть Китая, мы запросто построим там маленький домик. Или мотель. Или ресторан «Ки-эф-си».

Нам не нужна чужая земля. Мы просто арендуем или купим ее – и все станут богачами.

Если бы я был пришельцем с другой планеты и рассказывал своим домашним по радио о Земле, то не стал бы американцев называть американцами. Я бы дал им название, которое сразу многое бы о них рассказало: я бы назвал их риелторами.

Республиканцев я назвал бы суперриелторами. А демократов – дрянь-риелторами.

Что меня восхитило в воскресном богослужении суперриелторов? В списке выступавших был астронавт полковник Фрэнк Борман. Похоже, он так же устал от своей космической оперы, как Эбби Хоффман – от клоунады. Сделав свое дело, то есть прочитав отрывок о сотворении Земли из «Бытия», он покинул трибуну.

На конвенции суперриелторов не было и тени того энтузиазма относительно блестящих возможностей, которые открываются перед американцами в космосе, что был свойственен эпохе Кеннеди.

Поскольку многие из присутствовавших республиканцев были достаточно тупы для того, чтобы верить, будто Макговерн действительно выступает за легализацию ЛСД, общую амнистию и аборты, я имею полное право полагать, что они также слишком тупы, чтобы видеть перспективы в освоении Луны.

Правда, они отправили туда несколько добропорядочных республиканцев – осмотреться, свозить клише для памятной почтовой марки, помолиться, сыграть в гольф, и теперь они лучше, чем кто-либо, знают, что нужно нам от Луны. Даже лузеры, с их ленивой изобретательностью, не смогли бы выжить на Луне.

Настало время вновь вернуться тяжелыми мыслями к тому, что нам делать с земной поверхностью. И почему бы не подружиться с нашими старыми друзьями китайцами.

Наверное, я поступил нехорошо, предположив, что доктор Киссинджер заключил сделку с сатаной. В нашей глубоко религиозной стране это вряд ли возможно.

Как мэр Бирмингема сказал нам о нашей нации в воскресенье,

ВО ВСЕХ НАШИХ ДЕЛАХ, В ПОБЕДАХ И ПОРАЖЕНИЯХ, СЕЙЧАС И В БУДУЩЕМ, ПО ВОЛЕ ГОСПОДА ЗДЕСЬ ВСЕГДА БУДЕТ «ЕДИНАЯ НАЦИЯ ПОД КРЫЛОМ ЕДИНСТВЕННОГО БОГА».

В конце концов, доктор Киссинджер занимался тем, что залечивал раны в отношениях между самыми могущественными нациями на Земле. Но правительство, которому он служит, представляет серьезную угрозу слабым народам, тем, кого в Библии короля Якова именуют «кроткими и смиренными».

Суперриелторы и доктор Киссинджер как их представитель заключили предварительное соглашение с другими сильными и опасными народами на нашей планете, чтобы решить, что им сообща делать с недвижимостью «кротких и смиренных».

Схема Никсона – Киссинджера, схема победителей, эта неометтернихова схема для установления долгосрочного мира на Земле, проста. Ее базовой аксиоме обязаны следовать и индивидуумы, и целые нации – как лузеры, так и победители. Работоспособность данной аксиомы мы доказали во Вьетнаме, Бангладеш, Биафре, в лагерях палестинских беженцев, в наших индейских резервациях, в приютах для больных и престарелых.

Аксиома такова: не обращай внимания на страдания людей.

Справедливости ради и без всякой иронии я могу называть американцев не только риелторами, но и целителями. На конвенции я говорил с Артом Линклеттером, который буквально сдвинут на медицинской помощи униженным и оскорбленным, и он – самый типичный американец.

Недавно он посетил Южную Корею, где много лет назад лечил корейских детей, пострадавших во время войны. Теперь эти бывшие дети – здоровые и счастливые мужчины и женщины. Потом Арт поехал во Вьетнам, чтобы помогать детям с более свежими ранами.

(Здесь я должен на мгновение отвлечься и создать аббревиатуру, которая должна послужить мне в дальнейшем изложении: САКДБ. Сходная аббревиатура, ССМДБ, была создана во время Второй мировой войны, вместе еще с одной – СНВЛЧ[6]. ССМДБ означало Совместный Сухопутно-Морской Долбаный Бардак. САКДБ означает Совместный Американо-Коммунистический Долбаный Бардак.)

Дети, которых Арт Линклеттер и многие другие американцы лечат или хотели бы лечить, – как раз жертвы САКДБ.

Но другие – те раненые, кого мы видим в нашей округе, нищие без гроша за душой – они-то ни в коем случае не могут быть жертвами САКДБ. Мы сами порождаем их. Денег у нас в обрез. Можем позволить не так уж много, чтобы помочь им. Но даже это «немного» режет победителей как острый нож.

Мой близкий приятель Декстер Лин, торговец обувью из Хианниса в Кейп-Коде, каждое утро читал «Нью-Йорк таймс», после чего пришел ко мне домой и заявил – исходя из того, что было прочитано, – что все у нас неуклонно движется к лучшему. Помню, я тоже однажды говорил с ним об ужасных автоводителях, с которыми он был знако́м. Он знал одну женщину во времена, когда все машины на радиаторах имели разнообразные украшения, которая, когда ехала, ни на мгновение не отводила взгляда от своего радиатора.

Так вот, мне кажется, что исходить из новостей текущего дня, текущей недели или даже десятилетия – все равно что ехать, уставившись на радиатор «Стуц Беркета». Именно потому столь многие из нас хотели бы встретиться с инопланетянином, он открыл бы нам более широкую картину наших ежедневных дел, а также дал ключ к пониманию реальности, в какой мы живем.

И этот инопланетянин сообщил бы нам, что ни один из настоящих победителей не боится бога и не верит в наказание в загробной жизни. Он бы сказал, что земляне пекутся о всеобщей правдивости для того, чтобы им верили, когда они врут. Президент Никсон мог врать сколько угодно во время своей речи на конвенции – именно потому, что был известен своим правдолюбием. Название этой игры – «Борьба за выживание». Все остальное – чепуха.

Он бы поздравил нас с тем, что мы научились-таки лечить нашу планету, и предупредил бы не слишком ранить ее во время наших разборок с недвижимостью – она же может настолько пострадать, что и вылечить будет нельзя.

И на прощание гость с другой планеты сказал бы нам то, что сказал когда-то Чарльз Дарвин – чтобы мы могли написать эти слова на камне большими буквами, – как сделал мэр Бирмингема:

Победители воюют с лузерами. Исход предрешен. Мира не будет.

Думать о немыслимом, говорить о непроизносимом

Запрет на торговлю алкогольной продукцией в стране был назван, кроме всего прочего, «Благородным экспериментом». Я сделал многое, чтобы подорвать наше уважение к полиции, которая должна была обеспечивать действие глупых и непопулярных законов. Война во Вьетнаме вполне может быть названа «Благородным экспериментом номер два», поскольку это было не менее тупое предприятие. Война оставила в наших душах тайное и несправедливое презрение к нашим воинам, особенно летчикам. Со временем это презрение будет все менее и менее тайным.

В тиши своих домов люди думают о немыслимом и говорят о непроизносимом, в целом не желая зла никому конкретно. И вполне разумная женщина несколько дней назад сказала мне, что ей, в общем-то, безразлично, что будет с некоторыми из наших пленных. Ей жаль плененных пехотинцев и летчиков, обеспечивавших авиаподдержку наземных войск. Но она считает, что пилоты, которых сбили, когда они из стратосферы бомбили мирных жителей, не должны были делать этого.

– Я не хотела бы носить на руке браслет с именем одного из таких летчиков, и я не молилась бы о том, чтобы он побыстрее вернулся домой, к своей семье, – заявила она. – Простите, но это так.

Я напомнил ей, что пилотам за отказ бомбить те или иные объекты могла грозить тюрьма.

– Они могли бы выйти в отставку, – возразила женщина.

Накануне вечером мы смотрели фильм о пойманных летчиках, и они совсем не выглядели благородными героями.

– Они пошли на войну добровольцами, – сказала она. – А им не следовало этого делать. Они – здоровые и умные люди. Наша страна процветает. Дома, в мирной жизни есть множество вещей, которыми можно заняться.

И так далее, и тому подобное.

– Если бы я была Джоан Баэз, – продолжила женщина, – я бы туда не поехала с новогодними подарками и песнями для этих людей.

В тиши своего дома эта женщина была более неспособна верить в романтические сказки, которые в прошлом заставляли нас энергично защищать наших солдат, – сказки про невинных мальчиков с оружием в руках.

Мы превратили наших солдат в отвратительных чудовищ, заставив их совершать чудовищные поступки.

Ужасные.

Экспериментировать.

Первый «Благородный эксперимент», «сухой закон», породил класс жестоких бессердечных людей, бизнесменов-гангстеров, чье дыхание будет отравлять наше общество еще как минимум сотню лет. Не оставит ли «Благородный эксперимент номер два» нам в наследство столь же плохо подвергающуюся лечению болезнь? Нам нравились гангстеры, когда они только начинали, и мы поощряли их своим одобрением. Не получится ли так, что сейчас мы выражаем одобрение и наемным воинам, вышедшим из нашей среды? Так бы я написал, если бы был писателем-фантастом.

И наша обессиленная страна обратилась бы тогда в страну циников, где романтика умерла и всеми делами стал бы заправлять класс безжалостных, высокооплачиваемых воинов. А потом люди поняли бы…

И так далее, и тому подобное.

Вряд ли все произойдет именно так. Но я боюсь, что на высшие должности в государстве мы будем и дальше выбирать самодовольных упрямых невежд. Слепой энтузиазм, когда-то в детстве поселившийся в их душах и до сих пор там живущий, приведет нас к новым «благородным экспериментам».

Мы же, сторонники гуманности, опять не сможем объединиться – потому что суть «экспериментов» большинству людей будет непонятна, хотя и принесет им боль и потери. Благородным же экспериментаторам такие люди, как мы, станут казаться неисправными механизмами, мешающими «эксперименту». И они прикажут полиции и солдатам хорошенько влепить нам, чтобы механизмы заработали исправно.

И вновь экспериментаторы заставят полицейских и солдат публично опозориться. Жаль, если это произойдет.

Обращение в связи с переименованием библиотеки колледжа Уитон, 1973 год

Я поздравляю этот любимый мной колледж с тем, что у него есть библиотека. Если преподаватель что-нибудь забудет, ему не будет нужды притворяться, будто он знает то, что забыл. Он сможет отправиться в библиотеку и посмотреть там все, что необходимо. Или заставит пойти туда какого-нибудь студента. В Уитоне никому нет смысла искажать факты – если только он не ленится жить.

Если библиотека колледжа сгорит, это не станет интеллектуальной катастрофой, подобной пожару Александрийской библиотеки в Египте. В Александрии просто отсутствовали дубликаты многих книг. С тех пор наша цивилизация развила в себе настоящую манию дублирования. Поскольку у нас так много всевозможных дубликатов, мы можем сказать, что наша культура надежно защищена от пожаров.

Я полагаю, что мы вполне, без боязни впасть в противоречие, можем сказать, что во многих утраченных книгах Александрийской библиотеки было много чепухи. Люди тех времен верили в вещи, которые не могли быть правдой. Это были достойные сожаления времена.

Александрийцы верили в то, что наш мир – центр Вселенной. Они не знали, что причиной болезней являются крошечные животные и несчастливое детство. Они сражались на ножах. Обо всем этом есть информация в вашей библиотеке – о том, как жили те люди и на кого они были похожи. Про нас там тоже многое имеется. Новые книги про нас прибывают в библиотеку каждый день. Какими нас изображают в этих книгах? Мы – смесь добра и зла.

Меня восхищает и ставит в тупик комбинация добра и зла, которая составляет мою сущность и сущность всех людей, но мне уже трудно заставить людей говорить об этом. Люди смущаются.

Меня восхищает комбинация добра и зла, содержащаяся в томах вашей библиотеки.

Ради справедливости замечу следующее. Во время Второй мировой войны люди моего поколения в Америке жили в плену иллюзий относительно своих моральных качеств – мы считали себя безусловными носителями добра. Это получилось оттого, что Америка вела справедливую войну. Большинству людей и не снились столь возбуждающие душу и тело переживания.

Обычно войны заканчиваются тем, что их ветераны чувствуют себя преданными, а свою жизнь ощущают бессмысленной, потому что бывших воинов убеждают – армии с обеих сторон фронта в равной мере являлись носителями зла. Совсем не так было с американскими ветеранами Второй мировой, как и с ветеранами из Англии, Канады, Австралии, Франции – со всеми, кто воевал на нашей стороне. Поначалу, поскольку решили воевать с немцами, мы могли просто сказать: нацисты – плохие. Так всегда бывало в войнах до относительно недавнего времени – чтобы чувствовать необходимое воодушевление на поле боя, ты обязан обозвать врага исчадием ада.

Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили, что немцы в этой войне действительно проявили себя как настоящие служители сатаны. В их адрес и раньше звучали обвинения в том, что, дескать, во время Первой мировой они делали из человеческой плоти мыло и свечи. Но во время Второй мировой войны это было действительно так. Теперь мы реально воевали с тем, что находилось за пределами норм человечности.

Для нас все это обернулось очень плохо. Мы же были просто пустоголовыми детьми – как и вообще все солдаты, дерущиеся на земле. В наше сознание можно было заложить что угодно, и мы верили в это. Верили в то, что, поскольку наши враги являются носителями абсолютного зла, то мы по контрасту – невероятно чисты и невинны. И иллюзия чистоты, для существования которой тогда, до известной степени, было основание, сегодня стала нашим проклятием. Поэтому я радуюсь, что в вашем колледже есть библиотека, ведь библиотека – память человечества. И она постоянно напоминает нам, что человеческое существо – в известных пределах – лишено чистоты и невинности.

Выскажусь иначе: все люди до известной степени пребывают во власти жадности и жестокости. А еще и ярости – без всяких причин.

Вот я стою перед вами – через несколько дней мне исполнится пятьдесят лет. Почти полвека я воображал, будто реагирую на окружающую меня жизнь как человек отзывчивый и справедливый, время от времени – по соответствующему поводу – спуская на кого-нибудь собак. Но только недавно, с помощью врача, я понял, что спускаю этих собак каждые двадцать дней – независимо от того, что происходит. Я становлюсь злым – без всякого повода. Вот оно, зло, живущее во мне. Чтобы никто из вас не нервничал, сообщу, что Везувий в ближайшие шесть дней извергаться не собирается.

Я не чист и не невинен. Мы как нация отнюдь не чисты и невинны. И я настаиваю, что в самой сердцевине американской трагедии, которая наиболее характерно иллюстрируется массовым убийством мирного населения деревенской общины Милай, лежит иллюзия, порожденная в нашем сознании Второй мировой войной: в войне между добром и злом мы всегда, что совершенно естественно, будем на стороне добра. И именно поэтому мы так несдержанны в использовании оружия.

Мы так доверяем себе в отношении оружия, что во многих американских домах его держат свободно, как домашних животных. Слишком многие из нас связаны с пистолетами и револьверами фамильярными отношениями. Но эти штуки должны вызывать у нас на коже мурашки страха. Ведь это – машины для убийства. Мы должны бояться их, как рака, цианида и электрического стула.

Мой отец коллекционировал пистолеты. Держал их в смазанном состоянии. Этими машинами для убийства людей он обменивался с такими же чокнувшимися на оружии. Именно так отец доказывал Индианаполису, штат Индиана, что он – не баба, не слабак, хотя и занимается искусствами (он был архитектором). Я же просто уехал из Индианаполиса, что по сравнению с плеванием в потолок и коллекционированием оружия было несомненным шагом вперед.

Какое отношение все сказанное мной имеет к библиотеке в Уитоне? Кроме прочего, здесь есть много историй про оружие – как исторических книг, так и романов про эффектные способы использования взрывчатых веществ и огнестрельного оружия.

Не исключено, что подобные развращающие ум правдивые истории и романы несут ответственность за недостатки американского национального характера в не меньшей степени, чем Вторая мировая война. Я не настолько сведущ в этих делах, чтобы говорить от имени историков, изучающих эволюцию человеческой жестокости, о том, как выигрываются и проигрываются войны. Я могу представлять только романистов и хочу за всех нас попросить у вас прощения. Множество историй, написанных нами, заканчиваются стрельбой, сведением счетов и смертью, а миллионы и миллионы простаков ошибочно принимают наши рассказы за модель современной жизни. Мы так часто заканчиваем свои сюжеты сведением счетов и смертью потому, что мы слишком ленивы. Среди выстрелов долго не проживешь, однако это превосходный способ закончить рассказ. Но для Ли Харви Освальда, Сирхан Сирхана и Артура Бремера это оказалось чем-то бо́льшим, чем просто конец истории из книги. Для них подобная концовка стала в высшей степени убедительным мифом, современным уроком морали и благородства.

Какие еще разрушения учинили рассказчики? Понятно, они делали это без злого умысла – просто решали технические задачи, присущие особенностям их профессии. Перестрелка – отличный способ завершить рассказ, а это очень непросто. Сложно также поддерживать в читателе или зрителе интерес на протяжении долгого времени. Обнаружили, что аудитории сделать это легче, если ей не нужно в равной степени переживать за всех персонажей истории. Поэтому наряду с героями, чью судьбу нужно было тщательно оберегать, рассказчики включали в свое повествование персонажей, бывших, так сказать, расходным материалом – таким же, как прокладки «Клинекс». И эта особенность беллетристики тупыми милашками была воспринята как модель жизни. Ужасным примером того, как беллетристика и действительность меняются местами, стала мясорубка в тюрьме Аттика, штат Нью-Йорк, когда во время восстания заключенных полиция в отсутствие зачинщиков использовала автоматическое оружие против статистов разыгравшейся драмы.

Какие еще дикие идеи писатели случайно внедряют в сознание людей? Непроходимые тупицы полагают – секс. Нет, в этом мы не виноваты. Ругать нужно кого-то другого. Имен не называю. Однажды моя теща написала мне из Индианаполиса, из дома для умеренно состоятельных вдов, где она жила. Теща настаивала, чтобы я перестал использовать в своих книгах грязные слова – из экономических соображений. Уверила, что прекрасно понимает меня: используя эти слова, я надеялся продать как можно больше книг; но результат был противоположным, по крайней мере в том доме, где она жила. Ее приятельницы не хотели покупать мои романы именно из-за грязных слов. В моей книге, о которой упоминала теща, американские солдаты говорят так, как говорят американские солдаты, и я был рад, что мне никто не запрещает писать подобное.

Я думаю, что на каком-то уровне получал удовольствие от свободы, позволявшей мне шокировать своими книгами пожилых леди. А когда десять лет назад студенты и авторы настаивали на своем праве использовать любое, даже самое грязное, слово, многие наши испуганные сограждане увидели в этом форму агрессии. И они были правы. Наипервейшее желание многих фанатиков свободы слова состоит в том, чтобы подколоть блюстителей нравов и приличий. Это же так занятно!

Но у легализации забавных, милых и отвратительных слов было одно прекрасное следствие. Мы не только смогли теперь совершенно свободно называть вслух и принародно любую часть нашего тела, что повысило уровень нашего духовного здоровья и понимания того, как устроены наш организм и душа. Теперь мы могли обсуждать что угодно! Когда моя мать (да благослови бог ее душу и ее колени!), держа меня на коленях, воспитывала во мне навыки приличного поведения, я узнал, что не имею права обижать кого-либо разговорами о человеческих выделениях, репродукции, религии или источниках благосостояния человека, с которым говорю. Теперь обо всем этом мы имеем право рассуждать! Так называемый хороший вкус не станет более уродовать наше сознание.

Самые мрачные табу, как и запрет на разговоры о сексуальности и выделениях, – религиозное лицемерие и преступно нажитое богатство. И если мы соберемся искренне и правдиво вести разговор о том, чем является Америка и чем она станет в будущем, то должны вести наше обсуждение в совершенно неприличной стилистике – или вообще не обсуждать ничего.

Думаю, что какие-нибудь писатели создали в вашей библиотеке некий запас коммунистических идей. Дай им только шанс – и они сделают это. Разложат повсюду в укромных уголках, подобно пасхальным яйцам. Я и сам сторонник более справедливого распределения труда и богатства. «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям». Есть ли более американская в своей сущности идея? Более пуританская? Эти слова следовало бы выгравировать на Плимутском камне, на который ступила нога первооткрывателя. Достойная была бы надпись – при всей своей экзотичности.

Но я – не марксист и не маоист. Я принадлежу к миру искусств, и мои ближайшие друзья принадлежат к миру искусств, а при марксизме или маоизме, как при любой другой форме монолитной диктатуры, нас просто размажут по стене. А я не хочу, чтобы меня размазывали по стене. В отличие от своих коллег, я не думаю, что Америка так поступит. Это очень консервативная нация. Она продолжает делать то, что всегда, хорошо это или плохо. Америка будет плохо относиться к цветным. Она всегда плохо относилась к цветным. По-прежнему будет позволять своим писателям делать и писать то, что они хотят, – это тоже в ее традициях. Америка слишком ленива, чтобы быстро меняться. И мне повезло, что я такого цвета, какого есть, и делаю то, что делаю. Америка – для меня.

Что касается разнообразных планов относительно того, как сделать Америку лучше, чем она есть, я думаю следующее: большие семьи в стабильном окружении могут сделать гораздо больше, чем правительство. Что до последних выборов, так я голосовал за Макговерна, и мы заслужили поражение.

Это не конец света. Конец света мог бы быть во Вьетнаме. В каждом человека заложен потенциал величия. Мне кажется вполне возможным, что Ричард Никсон, как любой другой неудачник, может стать великим. Для этого ему нужно побороть в себе зло – нежелание следовать Конституции. Мы все должны бороться с тем злом, какое в нас живет.

Уильям Ф. Бакли в своей недавней колонке написал, что в случае поражения Никсона я прыгал бы от радости. Это потому, что я сделал карьеру на презрении к Америке. Его слова доказывают, как мало он меня читал. Бакли также заявил, что я зарабатываю на разговорах о любви. Вообще-то, к любви я отношусь с подозрением, и любая моя честная биография это показала бы. Если кто-нибудь говорит мне, что он меня любит, я чувствую, словно к моей голове приставили пистолет. Что в подобной ситуации может ответить человек? Только то, что требует тот, с пистолетом – «Я тебя тоже!». К черту любовь и да здравствует кое-что иное, на описание чего у меня еще даже нет слов.

Итак, снова о добре и зле, содержащихся в вашей библиотеке. Книги, фильмы, пластинки, пленки и картины, которыми вы владеете, – во всем этом воплощено лучшее, что было и есть в людях, их создавших, хотя они в жизни по разным причинам были объектом презрения. Лучшим примером того, как из зла произрастает добро, являются в высшей степени гуманные произведения Луи-Фердинанда Селина, французского врача и романиста, который после Второй мировой войны был осужден как военный преступник. Луи-Фердинанд Селин – псевдоним. Настоящее его имя – Луи-Фердинанд Детуш. Родился он в бедной семье и проработал бо́льшую часть своей взрослой жизни врачом – за мизерную плату лечил бедняков. Его ранние романы я прочитал, ничего не зная об антисемитизме автора. Не было антисемитизма и в этих книгах. Но и я, и другие читатели Селина ощущали, что мы общаемся с великим человеком.

И это действительно так – его величие состояло в том, что он ценой мучительных поисков нашел в себе добро и показал нам. Пусть так и будет.

Он ушел из жизни. Умер от естественных причин. 1 июля 1961 года. Любопытно, что в этот же день застрелился Эрнест Хемингуэй.

Так я и закончу свою речь. Спасибо!

Пригласите Риту Райт в Америку!

Я хочу, чтобы американское правительство и какой-нибудь из наших университетов как можно скорее пригласили в Соединенные Штаты Риту Райт. В Советском Союзе она выступает как пропагандист и переводчик Уильяма Фолкнера и Дж. Д. Сэлинджера, Джона Апдайка и Франца Кафки, Анны Франк и Роберта Бернса, а также многих других писателей.

Миссис Райт никогда здесь не была и хотела бы к нам приехать. Было бы хорошо, если бы ей показали страну Фолкнера и Сэлинджера. Почему бы не доставить ей такую радость? Ведь это совсем не сложно. Я видел, какой восторг овладевал ею поминутно в Париже, в прошлом октябре. Это была одна из четырех поездок за пределы родной страны, которые ей удалось предпринять за семьдесят пять лет своей жизни. Она показывала мне Версаль, где все для нас обоих было ново и волнующе.

– Это мой вам подарок, – сказала Рита Райт.

Ее английский замечателен.

Замечательно и ее здоровье. Как и литературные вкусы. Переводчики в СССР находят хорошие книги на иностранных языках, а потом стараются убедить правительство издать их. Думая о книгах, которые благодаря Рите Райт прочитали ее соотечественники, я вынужден признать, что для международного взаимопонимания на самом глубинном уровне она сделала гораздо больше, чем многие другие. Было бы здорово, если бы эта ее заслуга была признана в исторических книгах.

Рита Райт давно живет на свете, она встречалась со многими знаменитыми людьми. Детство ее прошло еще до революции. Степень по физиологии она получила у Павлова. Только подумайте об этом! Она была вдовой командира подводной лодки – небольшого энтузиаста литературного творчества. Рита Райт уважала в нем это отсутствие энтузиазма.

И когда миссис Райт приедет сюда (если, конечно, приедет), мы увидим, что она совершенно не интересуется ни политикой, ни экономикой. Точнее, она в них совершенно не разбирается. Например, ее прочувствованные отзывы о советских писателях не имеют никакого отношения к тому, в фаворе ли они у политиков или нет. Единственное, что ей интересно – умеют они писать или нет.

Как и многих вообще людей, ее легко смутить, и я смутил ее вопросом о книжном пиратстве, которое широко практикуется в СССР. Схема такая: книги иностранных писателей публикуются без разрешения авторов. Так произошло с несколькими моими книгами, и меня даже не известили о том, что они вышли в свет.

Делая вид, будто они приличные люди, издатели помещают только-бог-знает-какой гонорар на только-бог-знает-какой счет автора. Ходят слухи, что автор может истратить эти деньги только в СССР. Таким образом, Солженицын свои деньги вряд ли получит. Грэм Грин попытался сделать это несколько лет назад, но пролетел.

Прочие социалистические страны действуют более достойно и открыто. И я сказал Рите Райт, что только Формоза ведет себя в отношении авторов столь же оскорбительно, как СССР. Она как-то вся съежилась.

– Только Формоза! – повторила она. – Я им скажу!

Думаю, она исполнила свое обещание. Не побоялась потребовать, чтобы советские издатели напечатали Кафку, и, конечно же, нисколько не колеблясь, сказала им про нарушение авторских прав.

Без сомнения, Россия постепенно улучшит свои манеры в области соблюдения авторского права. Мы можем подождать. Но пока ждем, у нас есть возможность продемонстрировать и собственные приличные манеры, пригласив Риту Райт – чтобы она посмотрела на нас, пока еще может путешествовать. Нужно оформить массу документов. Серьезные университеты должны попросить миссис Райт приехать по серьезным, научным делам. Наш государственный департамент также должен выразить свое удовольствие в связи с возможным визитом столь выдающегося гостя. Я обращаюсь к властям, которые знают, как делаются такие вещи. И, если соответствующие ответственные организации свяжутся по этому поводу со мной, я буду счастлив.

Предупреждаю: миссис Райт не сходит с ума по Достоевскому. И не считает, что последний роман Солженицына так хорош, как, похоже, думают иностранцы. Хотя его ранние романы и убедили ее, что СССР должен гордиться им как писателем.

Что сказать о Рите Райт как переводчике? Люди, на чье мнение можно положиться, считают ее первоклассным мастером. Ее перевод романа «Над пропастью во ржи» стал в России бестселлером на все времена. Как и пишущим для «Таймс», ей не разрешено использовать известное непечатное слово, но она гордится тем, что нашла эквивалентное ему старинное выражение, столь затейливое, что оно не может официально быть признано обсценным. Никто не пожаловался, и книга была напечатана так, как переведена. К удовлетворению Риты Райт, это выражение в контексте Сэлинджерова шедевра оказалось в должную в меру агрессивным – так, как это удовлетворило бы и самого писателя.

Обращение к конференции ПЕН-клуба. Стокгольм, 1973 год

В моей стране журналиста или преподавателя часто подвергают гонениям или увольняют за то, что он говорит и пишет не то, что нравится властям. Вместе с тем никто и никогда не обижал авторов романов, пьес и рассказов. Федеральным властям, властям штатов и местным властям эти люди малоинтересны – высокомерие, склонность к богохульству и предательству, свойственные некоторым из пишущих, никого особо не волнуют. И все это продолжается уже почти двести лет.

Если в моей уже достаточно старой стране установится тирания (а тирания может возникнуть где угодно, когда угодно и как угодно), то, пока останусь в рамках художественной литературы, я все равно буду писать то, что мне нравится, ни опасаясь ничего. Отношение американских властей к фикциональной литературе, которое они демонстрируют начиная с 1776 года, лучше всего описывается в стихотворении – первом в моей жизни, которое я выучил, услышав от приятеля по играм. Оно звучит так:

Дубье и каменья

Наносят раненья,

Слова же не бьют и не ранят.

Насколько мне известно, в некоторых странах считается, что художественная литература может нанести серьезный вред общественному порядку. Под художественной литературой я понимаю письменное сообщение человека о том, что происходит у него в голове, а это может отличаться от ежедневных новостей. Авторов такой литературы, как смог бы рассказать нам Генрих Бёлль, там сажают в тюрьмы, сумасшедшие дома, отправляют в ссылку, а иногда и убивают – только за то, что определенные слова они расставляют в определенном порядке. Политики, вытворяющие такое с писателями, должны познакомиться с американским опытом и осознать, что они не просто жестоки. Сама их жестокость бессмысленна. Художественная литература не несет в себе никакой опасности. Она – просто болтовня.

Доказательством может послужить вьетнамская война. Практически каждый американский писатель возражал против нашего участия в этой гражданской войне. Годами мы бунтовали по данному поводу – своими романами, поэмами, пьесами и рассказами. На наше самодовольное общество мы сбросили литературный эквивалент водородной бомбы.

Какова была мощь этой бомбы? Рассказываю: ее взрывная сила равнялась взрывной силе очень большого торта с банановым кремом – двухметрового диаметра, толщины в двадцать сантиметров, если его сбросить с высоты десяти метров или чуть больше.

Я думаю, нам следует передать это удивительное оружие Организации Объединенных Наций или какой-нибудь международной структуре, заботящейся об установлении мира во всем мире, например ЦРУ.

Что из моей речи могли бы уже узнать тираны большие и маленькие? Что авторы художественной литературы – люди безвредные. Им можно без всякого беспокойства разрешить ту степень свободы, какой наслаждаются птицы. Пусть поют, что им заблагорассудится, прыгают, где хотят, и летают. Жесткосердные власти обязаны наизусть выучить приводимое ниже стихотворение и каждое утро весело декламировать его:

Дубье и каменья

Наносят раненья,

А книги не бьют и не ранят.

Так заканчивается официальная часть моей речи. Но для вас, коллег, я припас несколько дополнительных слов. Пожалуйста, не повторяйте их за пределами этой комнаты. Конечно, американские писатели оказались не в состоянии изменить ход вьетнамской войны, но мы имеем все основания подозревать, что своей писаниной отравили сознание миллионов молодых американцев. Надеемся, что яд нашей литературы помешает им выполнить свой воинский долг в грядущих несправедливых войнах.

Посмотрим, получится ли у нас.

К сожалению, в Америке есть еще очень много людей, которые ничего не читают и почти ни о чем не думают. Эти люди в несправедливых войнах будут полезны. Нас это очень тревожит, но мы сделали все, что могли.

Большинство писателей по всему миру стараются делать то, что в их силах. Они обязаны так поступать. У них нет выбора. Художники – специализированные клетки в едином огромном организме, который называется человечеством. Эти клетки должны действовать сообразно со своим предназначением, как делают клетки в наших сердцах или на кончиках пальцев. И мы, собравшиеся здесь, тоже представляем собой специализированные клетки. Наша задача – помочь человечеству осознать себя, во всей своей сложности, жить его мыслями, видеть его сны. Выбора у нас нет.

И это не все. Тут собрались свои люди, и я думаю, мы должны признаться друг другу, что это не мы пишем то, что выходит из-под нашего пера. По крайней мере, не мы пишем то лучшее, что у нас получается. Лучшее из написанного нами основано на информации, энергии и целостности, поступающих извне. Случилось так, что скульпторы чувствуют это глубже, чем писатели. Каждый скульптор, с кем я имел дело, буквально ощущает, как во время работы некий призрак завладевает его пальцами.

Откуда идут эти внешние сигналы? Наверное, они поступают от прочих специализированных клеток нашего организма. Они передают нам энергию и маленькие порции информации – для того чтобы наш организм лучше понял самого себя, а мы – видели его сны.

Но если наш организм полагает, что все, чем мы занимаемся, очень важно, почему никто не считает нас более влиятельными, чем мы есть на самом деле? Я убежден, мы – чрезвычайно влиятельные люди, хотя многие национальные лидеры, включая моего, вероятно, о большинстве из нас не слышали. Наше влияние – медленное и деликатное, и ощущают его преимущественно молодые люди. Они испытывают голод по мифам, которые были бы созвучны с тайнами их времени.

Мы даем им эти мифы.

Мы будем по-настоящему влиятельными, когда станут влиятельными люди, внимающие нашим мифам. Нынешние правители живут в соответствии с мифами, которые были созданы для них авторами их молодости. Совершенно очевидно, что эти люди в течение своего загруженного делами дня ни на минуту не задумываются о том, правдивы ли мифы. Давайте помолимся за то, чтобы влиятельные писатели, создавшие наших правителей, были настоящими гуманистами.

Спасибо!

Политическая болезнь[7]

Я очень волнуюсь, как чувствует себя доктор Хантер Томпсон. Мне кажется, я просто обязан быть обеспокоен этим. Он – самый безумно-креативный и легкоранимый из всех представителей литературы «нового журнализма», и последние творения Томпсона буквально испещрены тревожными сообщениями о состоянии его здоровья. В этой, последней из своих книг, он приводит мнение врача: «Он никогда не встречал человека, пребывавшего в столь тревожном состоянии. По его мнению, я находился на краю полного ментального, физического и эмоционального коллапса».

Зачем он говорит об этом? Это крик о помощи? И чем мы можем помочь ему? Все выглядит так, словно сам себе он помогать не пытается. Томпсон совсем не похож на Джорджа Оруэлла, которому, как говорят, было совершенно неинтересно воевать с собственной болезнью. Томпсон, если верить тому, что он рассказывает о себе, испытал целую радугу разрешенных и запрещенных наркотиков в героических попытках почувствовать себя лучше. В другой своей книге, романе «Страх и отвращение в Лас-Вегасе», он пишет, что багажник его съемного красного кабриолета «Шевроле»

…был похож на мобильную лабораторию полицейского отдела по борьбе с наркотиками. У нас было две сумки травы, семьдесят пять таблеток мескалина, пять листов сильнейшей кислоты, большая солонка кокаина и целое созвездие разноцветных таблеток – стимуляторы, депрессанты, «кричалки», «хохотушки», а также кварта текилы, кварта рома, ящик «Будвайзера», пинта чистого эфира и пара дюжин ампул амилнитрита…

И вновь вопрос: что мы можем сделать, чтобы помочь ему? Я не знаком с Томпсоном, хотя и знаю его книги – блестящие, ценные и достойные уважения. Они свидетельствуют: действительность убивает их автора, потому что действительность ничтожна и отвратительна. В своей новой книге Томпсон мечтает о том, что действительность, как и его собственное здоровье, может стать значительно более совершенной, если к власти в стране придут по-настоящему благородные люди, искренне озабоченные проблемами нашего времени.

Вот что он написал, набравшись сил для освещения последней президентской кампании:

На моей памяти были уже три президентские избирательные кампании, но целых двенадцать лет, посмотрев на избирательный бюллетень, я не видел имени человека, за которого хотел бы проголосовать. Сейчас, когда мы готовимся стать свидетелями еще одного фальшивого спектакля, я уже ощущаю вонь очередного провала.

Томпсон освещал эту кампанию для журнала «Роллинг стоун». Его кошмары иллюстрировал Ральф Стедман, который стал такой же волшебной частью прозы Томпсона, какой явился для «Алисы в Стране чудес» и «Зазеркалья» сэр Джон Тенниел.

Когда же кампания закончилась, Томпсон был более удручен, чем прежде. Он пришел к выводу, что Макговерн был тусклым кандидатом, слишком большим любителем компромиссов, чтобы его фигура могла завести американскую публику и заставила ее мечтать о реформах, возрождении и величии. Последним опытом для Томпсона стал «Суперкубок». Сам Томпсон – бывший спортсмен (как и Джеймс Рестон, которого он называет «вечно колеблющимся кальвинистом») и свои самые мощные метафоры черпает из материала атлетических состязаний. Дуэйн Томас, безработный молчаливый темнокожий защитник, как ни странно, воплощает в себе его идею по всем признакам замечательного американского гражданина.

Когда же «Суперкубок» завершился, закончилась избирательная кампания, а потом и книга о ней, Томпсон сделал звонок – нахально-издевательский – Фрэнку Манкевичу, самому энергичному советнику Макговерна.

…я повесил трубку и выпил еще джина. Поставил на магнитофон альбом Долли Пэйтрон и стал смотреть, как ветер под моим балконом хлещет ветвями деревьев. Около полуночи, когда дождь прекратился, я надел свою специальную ночную рубашку из Майами-Бич и, пройдя несколько кварталов по бульвару Ла-Сьенега, зашел в клуб лузеров.

В этом новом «Страхе и отвращении» действительно много нового. Томпсон высказывает предположение, например, что подлившая масла в огонь фраза «Я поддерживаю Тома Иглтона на всю тысячу процентов» принадлежит отнюдь не Макговерну. Ее мог придумать и сам Иглтон, рассказав репортерам, что она принадлежит кандидату в президенты. Томпсон ненавидит Иглтона так же сильно, как любит Дуэйна Томаса. Он называет сенатора от штата Миссури, кроме всего прочего, «лжецом-оппортунистом», «продажной шкурой», «еще одним дешевым дельцом».

Даже направленные на человека, достойного презрения, подобные оскорбления, когда вырываешь их из контекста, не делают чести «новому журнализму». Но растворенные на страницах этой долгой и страстной книги такого рода оговорки звучат почти прекрасно. Они так эмоциональны, близки гротеску, что не наносят Иглтону никакого вреда. Вот что странно и одновременно замечательно. И я в столь же значительной степени благодарен «новому журнализму», в какой многие ответственные и достойные люди его не приемлют. Теперь я думаю, что «новый журнализм» не что иное, как литературный эквивалент кубизма: все правила забыты и нам показывают картины, создать которые раньше не решился бы ни один зрелый художник. Но в этих диких новых картинах мы видим во всем их блеске новые стороны столь любимой нами истины.

Могу и более откровенно: показывая, как ведут себя люди под пытками, как мечутся и бьются в мучениях, «новые журналисты» говорят то, что при других обстоятельствах сказать было бы невозможно. «Новый журнализм» – крик страдания, исторгаемого обстоятельствами из недр души простого человека.

«Новые журналисты» верят, что американцы вполне могут быть справедливыми и по-братски любить друг друга – это в их натуре. Данная иллюзия – если это, конечно, иллюзия – является основой всеобщего счастья, как полагают Томпсон и его коллеги по перу. Любое отклонение от данной основы – рана на теле Америки или причина ее болезни. То, что происходит сейчас в стране, напоминает им знаменитую пытку, описанную Оруэллом: жертве связывают руки, голову помещают в клетку и туда запускают крысу.

Спешу засвидетельствовать: атмосфера в Америке, конечно же, не является столь ужасающей. Я просто хочу сказать, что среди нас существуют сверхчувствительные люди, подобные Хантеру Томпсону. Остальные чувствуют себя отлично, просто отлично.

Что же касается тех, кто хотел бы побольше узнать о Томпсоне и его идеях, о его изношенной нервной системе, о стремлении разрушить себя – его невозможно ни сокращать, ни редактировать. Он принадлежит к тому редкому виду американских писателей, книги которых должен прочитать каждый. Он составляет волнующие, живые коллажи из аккуратно отобранного мусора жизни. Его тексты нужно пережить. Перефразировать их невозможно.

Я расспрашивал разных людей, пытаясь добиться правды о здоровье Хантера Томпсона. Мне говорили, что выглядит он сильным и даже цветущим и нет сомнений в стабильности его психики. Но, если мы вспомним вешний вид Дориана Грея, то поймем, что действительно происходит с этим человеом. Изнутри его пожирают современные ему и всем нам гнусные политики. Болезнь фатальна. Лекарства против нее не существует. Единственное, что мы можем сделать для бедного парня, так это назвать эту болезнь в его честь. Предлагаю: с этого момента всех, кто считает, что лживые политики легко манипулируют американцами, могут вести их как к добру, так и к злу, как к истине, так и ко лжи, как к счастью, так и к горю, – всех их полагать страдающими от болезни Хантера Томпсона.

Сегодня я не болен. Болезнь приходит и уходит. Этим утром у меня нет болезни Хантера Томпсона.

Интервью журналу «Плейбой»

«ПЛЕЙБОЙ»: Кроме того что писательство для вас стало выгодным способом зарабатывания на жизнь, для чего вы пишете?

ВОННЕГУТ: Мои мотивы – политические. Я полностью согласен со Сталиным, Гитлером и Муссолини в том, что писатель обязан служить обществу. Мое мнение отличается от мнения этих диктаторов только в одном – в понимании того, как писатели должны служить обществу. Я полагаю, что они могли бы – а биологически так просто обязаны – быть носителями и вершителями перемен. К лучшему, как мы все надеемся.

«ПЛЕЙБОЙ»: Биологически?

ВОННЕГУТ: Писатели представляют собой род специализированных клеток в организме общества. Это – клетки, ответственные за эволюцию. Человечество постоянно стремится к изменениям. Оно постоянно экспериментирует с новыми идеями. А писатели – инструмент внедрения в общество новых идей; кроме того, они реагируют на жизнь в символических формах. Вряд ли мы полностью контролируем то, что происходит.

«ПЛЕЙБОЙ»: Что же необходимо контролировать?

ВОННЕГУТ: Желание человечества усовершенствовать себя.

«ПЛЕЙБОЙ»: В дарвинистском смысле?

ВОННЕГУТ: Я не питаю к Дарвину особой благодарности за то, что он совершил, хотя подозреваю, что он был прав. Его идеи делают людей более жестокими. Дарвинизм внушает им: больные заслужили свою болезнь, а те, кто попал в неприятности, заслуживают их. Когда кто-нибудь умирает, жестокие дарвинисты полагают, будто это позволяет нам каким-то образом улучшить наше общее положение. А любой человек, попавший на высшие ступеньки социальной лестницы, оказался там, потому что он – доминирующая особь. Это – социал-дарвинизм прошлого века, но он продолжает цвести и в нынешнем. Давайте не будем о Дарвине. Писатели – специализированные клетки со своими функциями – так же, как сенсорные клетки на поверхности вашего тела, служащие вашему организму. Когда обществу угрожает опасность, мы бьем в тревожные колокола. Я создал для себя теорию искусств, которую назвал «канарейка-в-угольной-шахте». Вы ведь знаете, что шахтеры в шахту берут канареек, чтобы те определяли, есть там газ или нет, – пока шахтерам еще не стало плохо. Во времена Вьетнама художники делали это – они чирикали, а потом опрокидывались вверх лапками. Хотя особого значения данные действия не имели – никто из более-менее серьезных людей просто не обращал на это внимания. И все-таки я продолжаю считать, что художников – всех художников – следует ценить как систему предупреждения о грозящих нам всем опасностях.

«ПЛЕЙБОЙ»: А как насчет участия писателей в социальном планировании?

ВОННЕГУТ: У меня есть много идей относительно того, как сделать американцев более счастливыми, как лучше о них позаботиться.

«ПЛЕЙБОЙ»: В ваших книгах, особенно в «Сиренах Титана» и «Бойне номер пять», высказывается серьезное соображение относительно того, что все мгновения во времени протекают одновременно, что подразумевает невозможность изменения будущего волевым актом, реализованным в настоящем. Как с этой идеей сообразуется желание что-либо улучшить?

ВОННЕГУТ: Вы, конечно, понимаете, что все, что я здесь говорю, – собачья чушь?

«ПЛЕЙБОЙ»: Естественно.

ВОННЕГУТ: Наша жизнь действительно представляет собой одновременность всех ее мгновений. Это факт. Вы сидите передо мной одновременно и как ребенок, и как старик. Недавно я навестил женщину с болезнью Ходжкина. Жить ей остается от пары лет до нескольких месяцев, и она мне сказала, что живет именно так – проживая одновременно все мгновения своей жизни.

«ПЛЕЙБОЙ»: И все-таки это звучит парадоксом.

ВОННЕГУТ: Это потому, что я назвал то, что я говорю, собачьей чушью. Но это полезная, дающая успокоение собачья чушь. Именно поэтому я не люблю проповедников. Они не говорят ничего, что могло бы сделать людей хоть немного более счастливыми, хотя под рукой у нас много изящной, искусной лжи. Ведь, строго говоря, все вокруг есть вранье, поскольку наши мозги представляют собой весьма убогий компьютер, совершенно неспособный к производству высокоточной истины. Но в том, что касается улучшения положения человека, наши мозги кое-что могут. Именно для этого они и были сконструированы. Нам дана свобода создавать ложь, приносящую утешение. Но и здесь мы явно недорабатываем. Одним из наиболее симпатичных мне священников был Боб Николсон. Похож он был на Джозефа Коттена, работал бакалавром священником епископальной церкви в Кейп-Коде. Каждый раз, когда умирал кто-то из прихожан, он буквально сходил с ума. Смерть приводила его в бешенство и лишала сил. Поэтому в день похорон вся его паства, и особенно родственники умершего вынуждены были поддерживать и подбадривать священника, чтобы он мог, не срываясь, достойно провести обряд. Мне это нравилось: ничто из того, что он должен был сказать в рамках обычного ритуала епископальной церкви, не могло его удовлетворить. Ему была нужна другая, более совершенная ложь.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы ему помогли?

ВОННЕГУТ: Пытался. Все мы пытались. Ситуация была исключительно творческая – служитель бога буквально с катушек слетел.

«ПЛЕЙБОЙ»: Какая ложь вам нравится?

ВОННЕГУТ: «Не убий». Сказал это бог или нет, не важно – это отличная ложь. А если это все-таки сказал бог, тем сильнее заповедь.

«ПЛЕЙБОЙ»: Каковы ваши религиозные убеждения?

ВОННЕГУТ: Мои предки, приехавшие в Соединенные Штаты перед Гражданской войной, были атеистами. Поэтому я не бунтую и не возражаю против какой-либо организованной религии. У меня просто не было религиозного опыта. Возмутительные мысли об организованной религии я впитал с молоком матери. Это мысли моей семьи. Родители приехали сюда, воодушевленные Конституцией Соединенных Штатов, где обещалось процветание и братство всех людей. Они хотели работать – много и напряженно; и они были атеистами.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы полагаете, организованная религия может сделать кого-нибудь счастливее?

ВОННЕГУТ: Конечно! В церкви произносится много успокоительной лжи. Не в достаточном количестве, но кое-что есть. Хотелось бы, чтобы проповедники врали более убедительно относительно того, какими честными и человеколюбивыми мы все должны быть. Я никогда не слышал проповеди о мягкости или сдержанности, ни разу не слышал, чтобы проповедник говорил, как это плохо – убивать. Ни один из них не возражает против обмана в бизнесе. В году пятьдесят два воскресенья, но каким-то образом ни одна из этих тем в церкви даже не поднимается.

«ПЛЕЙБОЙ»: Существует ли религия, превосходящая все прочие?

ВОННЕГУТ: «Анонимные алкоголики». Они дарят вам большую семью, члены которой связаны почти кровным братством – в силу того, что все они переживают одинаковую катастрофу. Одна из самых замечательных сторон бытия «Анонимных алкоголиков» заключается в том, что к ним присоединяются люди непьющие, которые только притворяются алкоголиками. И причины тому – социальные и духовные. Они говорят там о своих реальных проблемах, о которых, как правило, в церкви не скажешь. То же самое касается домов для реабилитации бывших заключенных, наркоманов – туда стремятся попасть люди, кому необходимы собеседники, братские или сестринские отношения, которым нужна большая семья.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но почему?

ВОННЕГУТ: Это тоска по общению. Мы – общество одиночек, фрагментированное фабричной системой. Люди вынуждены передвигаться вслед за своим рабочим местом, когда благосостояние покидает одну местность и попадает в другую. Люди уже не живут оседлой жизнью. Но они должны жить именно так. Подобное существование действует на человека умиротворяюще. На днях в баре в Гринвич-Виллидже я говорил с адвокатом Объединенного профсоюза шахтеров, и он рассказал, что многие шахтеры в Пенсильвании не хотят уезжать из штата, хотя работы почти никакой. Там вся жизнь у них крутится вокруг церкви да еще музыки. У них там хоры, которым по сто лет, выдающиеся хоры. И люди не хотят ехать куда-нибудь в Сан-Диего, строить корабли или самолеты. Они остаются в Пенсильвании, там их дом. И это умно. У человека должен быть дом. Мои отец и дед были архитекторами. Дед первым в Индиане получил лицензию, и он построил дом, чтобы в нем прожило несколько поколений. Конечно, теперь там похоронное бюро и школа игры на укулеле. Но в течение своей жизни мой отец построил еще два дома – он мечтал, что в них будут жить последующие поколения семьи. Мне бы хотелось, чтобы семейные гнезда имелись у всех американцев.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но теперь вы живете в Нью-Йорке, в квартире.

ВОННЕГУТ: Увы, я оторвался от корней и уже привык к этому – таковы издержки профессии. Но я хотел бы, чтобы люди имели возможность на всю жизнь остаться в одном месте; уезжать, путешествовать по миру и обязательно возвращаться домой. Это утешает, умиротворяет и придает уверенность. Теперь, когда бы я ни приехал в Индианаполис, меня мучает детский вопрос, который я вынужден задать вслух: «А где моя кровать?» Я вырос в этом городе; теперь там живут почти миллион человек, но во всем городе нет места, где стояла бы постель, принадлежащая мне. Поэтому я спрашиваю: «Где моя кровать?» – после чего отправляюсь в гостиницу. Дома больше нет. До недавнего времени, как вы знаете, у каждого был постоянный набор родственников. И каждый мог отправиться в гости в дюжину домов. Поэтому, когда женатая парочка устраивала побоище, любой из них мог отправиться за три дома от места сражения и оставаться в доме близкого родственника, пока чувства нежные не проснуться вновь. Или, допустим, ребенок, которому осточертели родители, мог смотаться на время к дядюшке. Теперь этого, увы, нет. Каждая семья заперта в свою маленькую коробочку. Соседи ей уже не родственники. Нет поблизости дома, куда можно пойти и найти сочувствие. Когда Никсон принимается размышлять: «А что же такое случилось с Америкой?» – ответ оказывается простым. Нам мучительно не хватает друзей и родных. А они у нас были бы, если бы мы постоянно жили в своем доме, в окружении постоянных соседей.

«ПЛЕЙБОЙ»: А что вы думаете по поводу тех, кто предпринимает попытки создания альтернативных социальных структур, таких как коммуны?

ВОННЕГУТ: Они хотят вернуться к тому способу существования, который человеческие существа вели на протяжении миллиона лет, а потому это умно. К сожалению, коммуны, как правило, держатся недолго и в конце концов разваливаются, поскольку их члены не являются по-настоящему родственниками, и у них мало общего. Чтобы община или иное сообщество действительно существовала, должно сложиться такое положение, при котором один человек знает, о чем думает другой, даже не задавая вопросов. Так дело обстоит в примитивных сообществах. Молодые основатели современных коммун, договорившись с другими такими же людьми, пытаются сплотиться в сообщество, но они должны понимать, насколько отличаются друг от друга его члены. Однако их детям при условии, что коммуна существует долго, будет жить вместе уже легче, у них появится больше общих мнений и интересов, и они будут родственниками в большей степени, чем старшее поколение.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы занимались исследованиями на этот счет?

ВОННЕГУТ: Нет, не занимался. Просто боялся: вдруг обнаружу, что неправ! И разрушу свою маленькую солнечную мечту о более счастливом человечестве. Без такой мечты мне не справиться со своим пессимизмом. Она принадлежит только мне, и не говорите, что я неправ: человечество станет счастливее, чем сейчас. Но не когда победит рак, слетает на Марс, избавится от расовых предрассудков или вернет жизнь в озеро Эри, а когда вновь найдет способ существовать в форме примитивных сообществ. Это моя утопия. И она мне необходима.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вокруг вас есть сообщество близких вам людей?

ВОННЕГУТ: О, есть множество людей, которые готовы поговорить со мной по телефону. И я получаю множество приглашений от желающих встретиться.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но у вас же есть родственники, не так ли?

ВОННЕГУТ: У меня целая куча родственников, но все они разбросаны, а многие уже ушли. Кроме того, каждый думает на свой безумный лад.

«ПЛЕЙБОЙ»: А вы хотите находиться с людьми, которые живут рядом и думают так же, как вы?

ВОННЕГУТ: Нет, это будет недостаточно примитивное сообщество. Я хочу жить с людьми, которые вообще не думают – чтобы и мне не нужно было думать. Я устал от этого. Тем более что размышления не очень-то помогают. Человеческий мозг – слишком сильная машина для мелочовки практических забот, с которыми мы сталкиваемся в нашей Вселенной. Мне бы хотелось жить с аллигаторами, думать, как аллигатор.

«ПЛЕЙБОЙ»: А не может это чувство проистекать от усталости, вызванной тем, что вы недавно закончили новую книгу?

ВОННЕГУТ: Нет.

«ПЛЕЙБОЙ»: Хотя вы предпочли бы быть аллигатором, не могли бы мы все-таки еще поговорить о людях?

ВОННЕГУТ: Люди слишком хороши для этого мира.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы знаете о сообществах, в которые хотели бы вступить?

ВОННЕГУТ: Люди искусства составляют некую большую семью. Я полагаю, что принадлежу к ней. Художники обычно хорошо понимают друг друга, и никому ничего не нужно объяснять. В Нью-Йорке есть коммуна, она мне очень нравится, но я не хотел бы в нее вступать. Она основана одной моей знакомой. Там все со всеми трахаются. Это умно, поскольку формируется нечто вроде кровных связей. Конечно, в буквальном смысле связывает их не кровь, а некая иная жидкость, но и здесь возникает магическая связь, позволяющая одному человеку видеть в другом родственника. Моей знакомой пришлось потратить немало времени на создание этого сообщества, потому что существует множество людей, неспособных к подобному общению, неготовых сломать барьеры. Но все это действительно похоже на церемонию вступления в братство – как она описана в «Томе Сойере», где Том и Гек подписывают свою клятву кровью. Включены субстанции, лежащие в самом основании нашей жизни. Недавно я видел по телевидению фильм об исследованиях Верхнего Нила. Там британская экспедиция была остановлена вождем местного племени, и тот не позволял британцам двигаться дальше, пока они не смешают свою кровь с кровью вождя. В Нью-Йорке я знаю еще одну женщину – она организовала коммуну, основанную на ежевечернем совместном поедании огромных мисок чили со спагетти или рисом. Это тоже жизнеобразующие субстанции.

«ПЛЕЙБОЙ»: Это стремление жить сообществом хотя бы частично объясняет движение «фриков Иисуса», популярное среди молодежи. Но почему, как вы полагаете, их привлекает фундаменталистский вариант христианства?

ВОННЕГУТ: Выбор ядра для искусственно создаваемой большой семьи может быть достаточно произволен. Я уже говорил об искусствах, сперме, крови и спагетти. Христианство – такая же банальная и безобидная вещь. Вы знаете, что такое нуклеация? Я – нет, но притворюсь, будто знаю. Она имеет отношение к тому, чтобы определить, насколько большим должно быть нечто, чтобы не умереть, а, напротив, расти. Обычный пример – как зажечь огонь в угольной печке. Если зажженное вами пламя оказывается меньше определенного размера, оно погаснет. Но если больше – оно будет распространяться, пока не охватит все топливо в печке. Группы раковых клеток постоянно формируются в наших телах и постоянно же умирают, потому что эти группы не достигают размеров, необходимых для роста. В Америке нетрудно сформировать большую группу людей, кое-что знающих о христианстве, поскольку об этом предмете постоянно говорят. К примеру, большую компанию зороастрийцев собрать было бы сложнее. А вот христиан – сколько угодно. Есть также большие группы расистов. И тех, и других нетрудно заставить численно расти, особенно в обществе одиночек, таком как наше. Тут всего хватает.

«ПЛЕЙБОЙ»: То есть вы хотите сказать, что христианство вам нравится не больше и не меньше, чем миска спагетти по вечерам? Или что-нибудь иное, что может собрать вокруг себя большую семью?

ВОННЕГУТ: Христиане мне нравятся больше, чем кто-бы то ни было. Символом христианства являются добрые люди, сидящие вокруг общей миски.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы упоминаете о добрых людях, но каким-то образом эти разговоры про «фриков Иисуса» и большие семьи заставляют вспомнить Чарлза Мэнсона.

ВОННЕГУТ: Да, это так. Он принадлежал к большой семье. Собирал вокруг себя девиц с затуманенными мозгами, бездомных девиц; или, по крайней мере, девиц, которые чувствовали себя бездомными. И семья значила для них так много, что они готовы были что угодно для него сделать. Они были простушки, очень молоденькие.

«ПЛЕЙБОЙ»: Чем, как вы думаете, Мэнсон их подкупил?

ВОННЕГУТ: Он пожелал стать им отцом. Слабость нашего общества заключается в том, что мало людей хотят взять на себя роль отца, ответственность, стать организаторами, немногие могут подсказать, что нужно делать дальше. Если кто-то захочет это сделать, у него всегда найдутся последователи – в гораздо большем количестве, чем он мог бы контролировать. В нашем обществе обычная модель поведения отца состоит в том, что он отказывается от этой своей роли так скоро, как это только возможно – когда его ребенку исполняется шестнадцать лет. Я предполагаю, что Чарлз Мэнсон был готов взять на себя функции не только отца, но и деда, и прадеда. В нем была основательность, которой эти молодые люди не смогли увидеть в своих родителях.

«ПЛЕЙБОЙ»: А если твой отец оказался носителем зла, считай, что тебе не повезло?

ВОННЕГУТ: Именно! А как в иных случаях? Тебя родили и выбросили из своей жизни, а ты даже и понять этого не успел!

«ПЛЕЙБОЙ»: У вас есть предложения по поводу более здорового объединительного принципа, чем тот, что лежал в основании семьи Мэнсона?

ВОННЕГУТ: Конечно. Вместо убийства ядром такой семьи могут стать христианство или спагетти. Кстати, я рекомендую это для всех стран.

«ПЛЕЙБОЙ»: Есть ли способ, с помощью которого наша страна может способствовать росту больших семей?

ВОННЕГУТ: Есть. Это закон. Сейчас я пишу об этом в истории Килгора Траута.

«ПЛЕЙБОЙ»: Килгор Траут – вымышленный писатель-фантаст, образ которого вы использовали в своих романах?

ВОННЕГУТ: Да. Теперь он пишет роман о временах, когда наше правительство поймет, что оно не заботится должным образом о своем народе, потому что оно слишком медлительно и неуклюже. Оно хотело бы помочь людям, но никогда не поспевает вовремя. И тогда президент оказывается в Нигерии, где большие семьи существуют очень давно. Он находится под сильнейшим впечатлением, и неспроста. Большие семьи заботятся о больных и старых – о любом родственнике, попавшем в беду. Они делают это сразу, как только возникает необходимость, и правительству это не стоит ничего. И вот президент Соединенных Штатов возвращает домой и заявляет: главная проблема страны заключается в том, что ни у кого из граждан в непосредственной близости, на расстоянии вытянутой руки, нет достаточного количества родственников. Никто не может просто взять и крикнуть, чтобы те примчались помочь. Все обязательно должны заполнять бесконечные формы. Президент хочет с помощью компьютеров управления социальной защиты каждому американцу приписать тысячи родственников.

«ПЛЕЙБОЙ»: В произвольном порядке?

ВОННЕГУТ: Да. Человек выбрасывает из своего имени среднюю часть и вставляет туда имя, данное компьютером: имя греческого бога, название цвета, химического элемента, растения, животного. История начинается с того, что в Америку приезжает политический беженец, он не только должен принести стране присягу верности, но и принять новое среднее имя, которое ему выдаст компьютер. И получает его – Нарцисс. Теперь он Ласло Нарцисс Блитц. И у него по всей стране двадцать тысяч родственников с таким же средним именем от правительства. Он получает семейный каталог Нарциссов, подписку на месячный семейный журнал Нарциссов. В этом журнале много рекламных объявлений – работа, что продать, что купить!

«ПЛЕЙБОЙ»: И эти родственники от правительства не слишком ему докучают?

ВОННЕГУТ: Если они что-то хотят от него, он посылает их туда, куда легко послал бы кровного родственника. А еще помимо рекламы в журнале печатают статьи о семейных жуликах и бездельниках. Выгода от всего состоит в том, что никто теперь не чувствует себя одиноким, любой, кому нужно семь долларов до вторника, получает их – как и няньку на часок к своему ребенку или помощь в поездке в больницу. Когда в каком-нибудь мотеле в большом городе вдруг начинаю чувствовать себя одиноко, я беру телефонную книгу и ищу там Воннегутов и Либеров – и никогда не нахожу! Либер – девичья фамилия моей матери. Но если бы я был Нарцисс, или Бурундук, или Хром, у меня была бы куча номеров, куда можно позвонить!

«ПЛЕЙБОЙ»: А если бы они не захотели с вами общаться?

ВОННЕГУТ: Так для родственников это нормально. Но вполне нормально и то, что они были бы рады пообщаться да еще и помочь.

«ПЛЕЙБОЙ»: А закон будет, чтобы понуждать их дать вам то, что вам нужно?

ВОННЕГУТ: А с чего это? Это будет как с обычными родственниками, только их у вас будет море. Если какой-нибудь парень позвонит мне в дверь и скажет: «Привет! Ты – Бурундук, и я Бурундук. Мне нужна сотня долларов», я выслушаю его историю, если буду к этому расположен, и дам ему столько, сколько он достоин. Может, и ноль долларов ноль центов. И при этом мы, американцы, между прочим, не станем сборищем сентиментальных слезливых хлюпиков. Наоборот, появится гораздо больше людей, способных послать друг друга в задницу. Придет к вам, допустим, попрошайка и скажет: «Эй, приятель, не подкинешь пару монет?» А вы спрашиваете, как его среднее имя. Он отвечает: «Хром». А вы ему: «Пошел в задницу. Я Бурундук. Иди к Хромам, они тебе помогут». Со временем, понятно, Хромы начнут думать, что они лучше Нарциссов, станут между собой говорить: «Что-то мне не нравятся эти Бурундуки», но, по крайней мере, у нас станут встречаться люди из совершенно разных социальных групп. «Ты Изумруд? Мать моя, так я ведь тоже Изумруд. Ты откуда?» Я это знаю по Воннегутам. На этих людей у меня есть кое-какие права. К своему пятидесятилетию я получил открытку, подписанную целой толпой Воннегутов – это католическая община возле Окленда, в Калифорнии. Не представляю, как они узнали о моем юбилее, но это была замечательная открытка, хотя прежде я их не встречал. Несколько лет назад я выступал в Университете штата Гавайи, ко мне подошел парень и спросил: «Кто такой Фред Воннегут?» Я не знал, а он сказал, что имя Фреда Воннегута постоянно мелькает в газетах. Я взял местную газету, и там была большая фотография подержанной машины и надпись: «Приходи и заключи выгодную сделку с Фредом Воннегутом». Я нашел его, и мы вместе поужинали. Выяснилось, что он вырос на Самоа, а мать его была из Финляндии. Но эта встреча, это знакомство нам обоим запомнится навсегда.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но не являются ли подобные связи тем, что вы назвали в «Колыбели для кошки» ложным карассом – некоей группой, объединяющейся на ложных или искусственных основаниях?

ВОННЕГУТ: Не знаю. Но если это работает, все прочее не имеет значения. Это как у молодежи с наркотиками. Именно они их объединяют. Если ты начинаешь употреблять, у тебя появляется компания приятелей, с которыми видишься изо дня в день, потому что именно через них достаешь то, что тебе постоянно нужно. То есть вступаешь в сообщество, которого в иных случаях просто не могло быть. Группа, сформировавшаяся вокруг травки, – сообщество. То же самое можно сказать и про длинные волосы. Ты готов приветствовать совершенно незнакомых людей и верить им, потому что они выглядят как ты, они курят то, что куришь ты, и так далее. Все это – магические амулеты, по ним люди узнают друг друга, и на их основе формируются сообщества. С наркотиками особенно интересно, потому что эта история показывает, насколько изобретателен человек.

«ПЛЕЙБОЙ»: То есть это?

ВОННЕГУТ: Тысячи людей, принадлежащих к нашему обществу, считают, что они слишком глупы, малопривлекательны и необразованны, чтобы подняться. Они понимают, что им не купить дорогую машину, хороший дом, не получить достойную работу. Не всем это по плечу. Нужно быть милым и приятным. Хорошо выглядеть. Иметь связи. И они думают: если человек проигрывает, если он не в состоянии подняться по социальной лестнице, то будет вечно пребывать в убожестве и полиция станет каждый раз, когда проигравший попытается вырваться, возвращать его на место. Они тщательно взвесили все свои возможные действия. Покрасить ли мне свою комнату? Если я куплю крысиный яд, уйдут ли крысы? Увы, нет. Даже если вы покрасите комнату, она останется такой же убогой, какой была. И у вас не будет денег, чтобы пойти в кино, и друзей, которые бы вам нравились и которым вы бы доверяли. Что же вам остается? Что можно сделать? Вы можете изменить свое сознание. Изменить свое нутро. Наркотики и являлись инструментом этого совершенно чудесного, изобретательного, смелого эксперимента. Ни одно правительство не пошло бы на такое. Это было бы по плечу разве что нацистским докторам в концентрационных лагерях. Например, в блоке С всех накачивают амфетаминами, в блоке D дают героин, в Е все сидят на марихуане, а доктора смотрят, что с ними происходит. Но в действительности данный эксперимент проводился и проводится исключительно добровольцами, и все мы теперь знаем, что происходит у нас внутри. Может случиться так, что население Земли будет таким плотным, что нам придется жить в убогих, мерзких условиях, и единственным умным решением – единственным решением – станет изменение нашего внутреннего пространства.

«ПЛЕЙБОЙ»: Были ли наркотики решением лично для вас?

ВОННЕГУТ: Нет, хотя мне и прописывали амфетамин, потому что я слишком много спал. У меня с этим делом всегда было хорошо, но после восьмичасового ночного сна я часто засыпал и днем. Оказалось, что я могу проспать с часу до пяти, если захочу, и провести полдня, наслаждаясь чудесным цветным кино. Это обычный ответ на депрессию. Я спал и спал, пока не решил, что это бессмысленная трата времени. Пошел к врачу, и тот прописал мне риталин. Сработало. Я принимал совсем чуть-чуть, но и от этой малости впечатление было сильным. Как это: у меня депрессия, я глотаю лекарства с булавочную головку и все проходит? Раньше мне казалось, что причиной моего жуткого состояния были беспорядки в Аттике и минирование хайфонской бухты. А оказалось, причина – во внутренней химии моего организма. И все, что мне нужно – принять маленькую пилюлю. Я прекратил это делать, но тот опыт изменения внутреннего состояния с помощью пилюль был интересным.

«ПЛЕЙБОЙ»: Бывают ли у вас наряду с депрессивными маниакальные фазы?

ВОННЕГУТ: До недавнего времени это происходило каждые двадцать дней: я обязательно взрывался, спускал на кого-нибудь собак. Долгое время я полагал, что для этого у меня имелись причины, что во всем виноваты окружающие меня люди. Но только недавно осознал, что подобные состояния регулярно посещают меня с шестилетнего возраста. Окружавшие меня люди не могли с этим ничего поделать. Денек-другой они еще со мной справлялись, но в целом это происходило регулярно.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы сказали «происходило»?

ВОННЕГУТ: Я брал и беру уроки, чтобы научиться с этим справляться. Раз в неделю хожу к врачу. Это не психоанализ, а нечто более поверхностное: я говорю о своей депрессии, пытаюсь понять ее природу. В основном наши беседы касаются психологии. В книге, которую я недавно закончил, «Завтрак чемпионов», мотивы всех персонажей объясняются в терминах химии тела. Видите ли, нам совершенно наплевать на то, что с нашими персонажами было в детстве или даже вчера. Нам важно знать состояние их кровеносной системы. Если давление достаточно высокое, то и настроение на высоте: если давление падает, настроение – хуже некуда. Что касается меня, то в этом году я чувствую себя гораздо лучше, чем в прошлом. Последние два года были очень тяжелыми, но, поработав над собой, я выправился. Мне помогают умные люди – но не фрейдисты.

«ПЛЕЙБОЙ»: В романе «Бойня номер пять» вы пишете о том, что, выпив ночью, звоните друзьям по междугороднему телефону. Вы все еще так делаете?

ВОННЕГУТ: Нет. Но это здорово: в огромной стране вы можете найти кого угодно. Я люблю копаться в прошлом – конечно, если там живут не призраки, а живые люди. Я знавал акушера, который в молодости был очень беден. Он уехал в Калифорнию, где стал богат и знаменит. Он принимал роды у кинозвезд. Когда отошел от дел, то поехал домой, на Средний Запад, и повидался со всеми женщинами, с которыми был знаком в те времена. Хотел, чтобы они посмотрели и оценили, кем он стал теперь. «Рад за тебя!» – сказал я. То, что он сделал, было действительно хорошо. Мне нравятся люди, которые все помнят. Я сам однажды сделал совершенно безумную вещь. Когда я учился в старших классах в Шортбридже, там был танцевальный конкурс, за участие в котором нам давали шуточные призы. Призы вручал наш футбольный тренер. Он был фантастическим тренером, а команда в школе – просто взрывоопасная. Многие из моих одноклассников отказывались от призов, но тренер все равно оглашал, кому выпадает какой приз. В то время я был тощим узкоплечим дылдой.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как Билли Пилгрим в «Бойне номер пять»?

ВОННЕГУТ: Именно. Такой нелепый фламинго. И в качестве приза тренер, громогласно объявив об этом, протянул мне книгу «Курс Чарльза Атласа», всем известное пособие по атлетизму. Я чуть не потерял сознание. Готов был пойти и проколоть шины его автомобиля. Разве можно так относиться к подростку? Это же безответственно. Но я просто вышел из зала и отправился домой. Забыть подобного унижения я так и не смог. А в прошлом году я связался со справочным бюро Индианаполиса и попросил дать мне телефонный номер этого тренера. Я позвонил ему и представился. А потом напомнил про подарок и сказал: «Хочу, чтобы вы знали: теперь с моим телом все в порядке». И таким образом я действительно снял камень со своей души. Это почище всякой психиатрии.

«ПЛЕЙБОЙ»: В ваших книгах радость и удовольствие омрачает глубокая печаль. Несмотря на то что вы проводите столь успешную самотерапию, можно ли считать вас печальным человеком?

ВОННЕГУТ: В моем детстве случались печальные события, которые, вероятно, имеют отношение к тому, что я чувствую сегодня. Но сейчас, если я и испытываю некую печаль, то она проистекает главным образом из моей глубокой неудовлетворенности. Я считаю, что мы можем много совершить друг для друга и для людей вообще – и это обойдется нам совсем недорого, – но ничего из этого не делаем. Это имеет отношение и к миру идей. Я атеист и не люблю похоронные обряды и все, связанное с ними. Наконец я решил посетить могилы своих родителей. И посетил. Там, в Индианаполисе, лежат бок о бок два надгробных камня, и, стоя над могилами родителей, я пожалел, что они не были при жизни так счастливы, как могли бы. Это было бы легко для них – быть счастливее, чем они были. Вот что меня печалит. Я благодарен им за то, что они объяснили мне: всякая организованная религиозная жизнь противоречит духу христианства, а расовые предрассудки глупы и жестоки. Я им благодарен за то, что они совершенно чудесным образом шутили. Но родители передали мне и глубокую, коренящуюся в самом мозгу костей печаль. Детей ведь всему легко научить. Когда они рождаются, головки их пусты, и взрослые могут заложить туда что угодно.

«ПЛЕЙБОЙ»: Почему ваши родители были столь печальны?

ВОННЕГУТ: Планета, которую они так любили и которую, как считали, понимают, была разрушена Первой мировой войной. Человеческие существа слишком хороши для этой планеты. Вот, вероятно, отчего мои родители были печальны. Хотя все это, конечно, чепуха. Они подпортили свою жизнь тем, что думали не о тех вещах. И, черт побери, не нужно было бы прилагать больших усилий, чтобы заставить их думать о правильных.

«ПЛЕЙБОЙ»: Похожи ли вы на своего персонажа Элиота Розуотера? Вы так же нежно относитесь к печали, поглотившей мир?

ВОННЕГУТ: Нужно быть очень самодовольным человеком, чтобы говорить: ах, как мне жаль всех этих людей! Со мной это происходит нечасто. Я просто знаю, что в мире существует множество людей, испытывающих серьезные проблемы, из которых они не в силах выбраться. Если кто-то думает, что это не так, то вызывает у меня страшное раздражение. Есть люди, которым действительно нужно помогать. Мое беспокойство вызывают глупые люди, люди с ограниченными умственными возможностями. Кто-то о них должен заботиться, потому что самим им не справиться. Когда-то я попытался организовать некоммерческую организацию «Обустройство жизни». Если человек не знал, что ему делать, и приходил к нам за советом, мы давали ответ на его вопрос. Единственное требование – исполнять то, что мы говорили. Человеку нужно было дать обещание, что он обязательно сделает то, что мы ему предписали, и только после этого давали свои рекомендации. Но выяснилось, что никто не выполнял своих обещаний, а заставить их это сделать мы не могли. Не приглашать же из Детройта наемных киллеров!

«ПЛЕЙБОЙ»: Еще один способ побороть печаль, примириться с проблемой, которую ты не в состоянии решить, – это юмор. Это ваш способ?

ВОННЕГУТ: Я пытаюсь. Но смех ведь, как и слезы, является ответом на разочарование, и он ничего не решает – как, впрочем, и слезы. Смеяться и плакать – вот что остается человеку, когда ничего другого он не в состоянии делать. Фрейд о юморе написал очень здраво, что интересно, так как сам он был человеком, далеким от юмора. В качестве примера он приводит собаку, она хочет вырваться за ворота, укусить человека или подраться с другим псом, но, не сумев этого сделать, начинает рыть землю. Рытье земли ничего не решает, но она должна что-нибудь делать. Плач или смех – то, что в данном случае делает человек. Я много произносил всяких речей, потому что мне нужны были деньги. Порой у меня получалось забавно, особенно в соборе Парижской Богоматери, на проходившем там литературном фестивале. Там была огромная аудитория, и люди были настроены так хорошо, что, что бы я ни сказал, звучало смешно. Достаточно было кашлянуть или прочистить горло, как аудитория взрывалась смехом. История, которую я рассказываю, поистине ужасна. Люди смеялись, потому что страдали, их раздирала боль, с которой они ничего не могли поделать. Они были несчастны и беспомощны оттого, что за два дня до этого убили Мартина Лютера Кинга. В четверг, день убийства, фестиваль был прерван, а на следующий день продолжил свою работу, хотя этот день был днем горя, когда люди пытались прийти в себя. А в субботу настал мой черед выступать. У меня действительно был достаточно веселый текст, но именно присутствие горя стократ увеличило силу смеха. Следовало либо смеяться, либо плакать, поскольку вернуть Кинга было невозможно. Самый громкий смех всегда основан на остром разочаровании или жутком страхе.

«ПЛЕЙБОЙ»: Это называется черным юмором? Или весь юмор – черный?

ВОННЕГУТ: В определенном смысле, наверное, да. Конечно, люди, которых Брюс Джей Фридман назвал черными юмористами, не совсем похожи друг на друга. Я – не такой, как Дж. П. Донливи, но Фридман находит между нами нечто общее и называет нас обоих черными юмористами. А критики подхватили это словечко, ведь оно очень удобно. Все, что им нужно теперь делать, – сказать «черные юмористы» и назвать двадцать имен. Это некая форма стенографии. Но Фрейд уже написал про так называемый юмор висельника – это юмор Центральной Европы. Юмор людей, смеющихся в силу своей политической беспомощности. Данный тип юмора возник в Австро-Венгерской империи. Там жили евреи, сербы, хорваты, и все эти маленькие группы были слиты в единую, совершенно немыслимую империю. С ними происходили ужасные вещи. Это были слабые, беспомощные люди, а потому они шутили, и это все, что они могли сделать перед лицом неизбежной катастрофы. Юмор висельника, о котором писал Фрейд, – это то, что мы называем здесь еврейским юмором. Шутки о слабом, умном человеке, попавшем в безнадежную ситуацию. А я обычно пишу о людях, чувствующих, что они практически ничего не могут сделать по поводу того, что с ними происходит. Одна из моих любимых карикатур – ее создал Шел Силверстайн – изображает двоих парней, прикованных цепями за запястья к восемнадцатифутовой стене и за ноги к полу. Над ними, на потолке – маленькое зарешеченное окошко, в которое не пролезет и мышь. И один из парней говорит другому: «Итак, мой план таков…» Я думаю, это противоречит сути американской традиции юмористического рассказа – то, что мы имеем героя, неспособного выбраться из тупиковой ситуации. Но в жизни, как мне кажется, такие вещи обычны. Есть люди (особенно это относится к людям с умственными ограничениями), находящиеся в беде, из которой они никогда не выберутся – просто потому, что недостаточно умны. Что, с одной стороны, ужасно, а с другой – смешно, поскольку в нашей культуре господствует представление, будто человек всегда способен решить стоящие перед ним проблемы. Предполагается, что если немного больше вложить энергии, напрячься, то любая проблема будет решена. Хочется и плакать, и смеяться одновременно – настолько далеки от правды эти предположения! По нормам своей культуры американские мужчины не имеют права плакать. Я не склонен лить слезы. Зато смеюсь много, от души. Когда я в этом городе сталкиваюсь с каким-нибудь глупым необразованным чернокожим наркоманом, а потом встречаю оптимиста, утверждающего, что любой может подняться над своим окружением, если приложит достаточно усилий, мне хочется или плакать, или смеяться. Смеяться громким ослиным смехом. Но любой смех имеет значение, поскольку это – смех.

«ПЛЕЙБОЙ»: Что вам кажется по-настоящему смешным?

ВОННЕГУТ: Ничего особенного, что насмешило бы меня сверх меры, нет. Шутить – мой бизнес. Это малая форма искусства, и у меня к этому природный талант. Сочинение шутки похоже на зарядку мышеловки. Взводишь, заряжаешь, настраиваешь, и – хлоп! Мои книги – мозаики, состоящие из небольших фрагментов, и каждый фрагмент – шутка. Длиной они могут быть в пять строк, а могут – в одиннадцать. Если бы я писал трагические вещи, стиль был бы иным – проза текла бы могучим, размеренным потоком. Но вместо этого я занялся шутками. Одна из причин, по которым я пишу так медленно, желание заставить каждую шутку работать. Иного способа нет – или книга будет потеряна. Но юмор стал такой существенной частью моего стиля жизни, что, о чем бы я ни начал писать, я всегда нахожу в этом смешные стороны. А если нет – прекращаю работать.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как вы начали сочинять?

ВОННЕГУТ: В моей школе была ежедневная газета, с 1900 года. У них был курс подготовки типографских работников для тех, кто не собирался идти в колледж, и однажды они подумали: «Боже! У нас же есть линотип! Мы можем издавать собственную газету!» И принялись печатать ее каждый день, назвав «Эхо Шортбриджа». Это была такая старая газета, что в ней успели поработать и мои родители. Вместо того чтобы, подобно многим, писать для одного читателя, то есть для учителя – либо для мисс Грин, либо для мистера Уотсона, – я начал сочинять для большой аудитории. И если я выполнял свою работу плохо, то в течение двадцати четырех часов на меня выливали не один ушат дерьма. Вскоре выяснилось, что я умел писать лучше других. Все мы делаем что-то одно хорошо, и нам невдомек, почему люди не в состоянии делать то же самое. В моем случае это было писательство. В случае с моим братом – математика и физика. Сестра была сильна в рисовании и скульптуре.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы уже тогда интересовались научной фантастикой?

ВОННЕГУТ: Как правило, в ее бульварном варианте. Иногда я читал такую фантастику. Но еще и про секс, и про самолеты, и про убийства. Бульварная литература многообразна. Большинство моих современников, ставших научными фантастами, в детстве от бульварной фантастики сходили с ума – тратили на эти книги все деньги, собирали их, торговали ими, злорадствовали по их поводу, хвалили авторов, которых остальной мир считал поденными рабочими. Я так не поступал. Я стесняюсь научных фантастов. Они всегда хотят говорить о тысячах историй, которые я не читал. Я не считал, что бульварная фантастика была ниже меня. Просто прожигал свою жизнь иначе.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как же?

ВОННЕГУТ: Я говорил, например, что убил восемь лет на строительство авиамоделей и, вообще, валял дурака. Но все было сложнее. Я читал научную фантастику, но более консервативного толка. Это были Дж. Г. Уэллс и Роберт Льюис Стивенсон. Последнего легко забыли, а ведь он написал «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда». Читал я и Джорджа Бернарда Шоу, у которого так много всяких обобщающих аналогий! А его «Назад к Мафусаилу» кажется мне научной фантастикой.

«ПЛЕЙБОЙ»: А что вы думаете о научной фантастике как жанровой форме? Обычно критики говорят о ней как о литературе второго сорта, чуть ли не дешевке.

ВОННЕГУТ: Да, ставки гонорара здесь всегда были низкими, если сравнить с другими жанрами. И тон здесь задали бульварные писатели. Есть такой интересный факт. Когда «Ай-би-эм» вышла на рынок с электрической пишущей машинкой, она не знала, будет она востребована или нет. Компания просто не могла представить, чтобы кто-то мог быть настолько разочарован машинкой обычной, механической. Знаете, механическая машинка – замечательное устройство. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался на усталость рук. Поэтому компания и беспокоилась – найдет ли покупателя их новый товар. Но машинки начали покупать, и именно бульварные писатели, которым нужно было сочинять как можно быстрее, потому что им платили пословно. Правда, скорость появлялась за счет качества: характеров не было, диалоги были неинтересными. То, что они писали, выглядело как первый набросок. И именно это они продавали, поскольку не могли позволить себе затратить больше времени на то, чтобы улучшить ту или иную сцену. Так и продолжается. А если, пожелав стать автором научной фантастики, в дело захочет войти молодой человек, в качестве образца перед ним будет лежать то, что написали эти люди. Качество, как правило, было ужасным, но в каком-то смысле сам процесс давал большую степень свободы, потому что ты мог быстро выбросить на литературный рынок какие-нибудь острые идеи.

«ПЛЕЙБОЙ»: Что привлекло вас к использованию этой жанровой формы?

ВОННЕГУТ: Сразу после окончания Второй мировой войны я работал в «Дженерал электрик», где видел фрезерный станок, на котором делали роторы для реактивных двигателей, газовые турбины. Для фрезеровщика это было непростое занятие – вырезать лопасти с формами почти в стиле Константина Бранкузи. Но для изготовления лопастей у них имелись специальные станки с компьютерным приводом, и меня они просто восхищали. Это же был 1949 год, и сотрудники, работавшие на этих станках, предвидели появление сотен машин, которыми будут управлять маленькие коробочки, куда нужно только вставить перфокарту. «Механическое пианино» и стало моим ответом на перспективу того, что маленькие коробочки скоро начнут управлять всем. И идея эта не лишена смысла. Неплохо, если все решения будут принимать маленькие пощелкивающие коробочки. Правда, это плохо для людей, чье чувство собственного достоинства напрямую связано с работой, какую они выполняют.

«ПЛЕЙБОЙ»: То есть научная фантастика для вас – лучшее средство описать то, что вы думаете по тому или иному поводу?

ВОННЕГУТ: Избежать этого не было никакой возможности, поскольку сама компания «Дженерал электрик» представляет собой научную фантастику. Я бодро и весело позаимствовал у Хаксли сюжет «Дивного нового мира», который, в свою очередь, похитил сюжет у романа «Мы» Евгения Замятина.

«ПЛЕЙБОЙ»: Ваша «Бойня номер пять» описывает главным образом бомбардировку Дрездена, которую во время Второй мировой войны вы лично пережили. Что заставило вас писать об этом событии в жанре научной фантастики?

ВОННЕГУТ: Это происходит на интуитивном уровне. Когда собираешься что-то сделать, у тебя нет какой-то особой, заранее выработанной стратегии. Ты просто занят ежедневной работой. А научно-фантастические эпизоды в «Бойне номер пять» – то же самое, что шуты у Шекспира. Когда Шекспир понимает, что его аудитория уже достаточно нагрузилась серьезными вещами, он начинает слегка поднимать тон, выпуская шута, или глупую хозяйку гостиницы, или кого-нибудь еще – перед тем как вновь стать серьезным. Так и у меня: полеты на другие планеты, научная фантастика несерьезного вида – все это некое подобие шута, предназначенного смягчать серьезность повествования.

«ПЛЕЙБОЙ»: Когда писали «Бойню номер пять», пытались ли вы изображать свой объект чисто реалистически?

ВОННЕГУТ: Я не мог, поскольку книга в значительной степени сложилась в моей голове сама, и мне предстояло только вытащить ее оттуда. Я сделал это, но одно место в ней было пустым – сама бомбардировка Дрездена. Я просто не помнил ее. Тогда я связался со своими военными друзьями, однако они тоже ничего не помнили. И не хотели об этом говорить. Полностью забыли, как и что там все происходило. Вокруг бомбардировки выстраивалась самая разнообразная информация, но, если посмотреть на тогдашнюю картину моей памяти, самый центр был вырван из этой истории. Нечего было даже восстановить – ни в моей голове, ни в голове моих друзей.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но даже если вы ничего не помните, сам опыт интернирования и бомбежки в Дрездене изменил вас каким-либо образом?

ВОННЕГУТ: Нет. Если вы думаете, что я тогда изменился, то ошибаетесь. Важность Дрездена в моей жизни была преувеличена, потому что моя книга об этом событии стала бестселлером. Если бы не последнее обстоятельство, бомбардировка осталась бы совсем незначительным эпизодом моей биографии. И в целом я не думаю, что человеческая жизнь может круто измениться под воздействием столь краткосрочных событий. То, что происходило в Дрездене, могло ошеломить, но даже такой опыт не всегда способен изменить человека. У меня возникло ощущение, что я как бы плачу по долгам – голодая, пока нахожусь в лагере военнопленных. Голод для человеческого существа – нормальный опыт, но не для человеческого существа из американского среднего класса. Я был голоден шесть месяцев. Есть было почти нечего, и это было исключительно новое и необычное для меня ощущение, которое в других условиях мне никогда не пережить. Иных людей сбивает такси – и это сильные впечатления. Мне же внушает самодовольство этот период голодания – когда служил в армии, мой вес составлял 175 фунтов, когда я вышел из лагеря военнопленных – 134 фунта. Но я выдержал. А вот мой сын примерно в таком же возрасте получил туберкулез во время работы в Корпусе мира и вынужден был в течение года лежать неподвижно в больничной палате. Вообще, единственные люди, которые в нашем обществе заболевают туберкулезом, – это старики, живущие в трущобах. И вот мой сын, молодой человек, целый год неподвижно лежал среди алкоголиков, и этот опыт его изменил. Он пережил нечто, что с тех пор стало для него предметом размышлений.

«ПЛЕЙБОЙ»: Какой материал для размышлений дал вам опыт, пережитый в Дрездене?

ВОННЕГУТ: Мой ближайший друг Бернард В. О’Хейр, юрист из Пенсильвании, является одним из персонажей этой книги. Я спросил его, что для него значит опыт Дрездена, и он ответил, что больше не верит тому, что говорит правительство. Наше поколение верило правительству – нас не часто обманывали. Одной из причин было то, что во время нашего детства не было войны, а потому говорили нам главным образом правду. У правительства не было нужды лгать, лгать изощренно и помногу. Правительство же, ведущее войну, становится лживым по многим причинам. Одна из них – ввести противника в замешательство. Когда вступили в войну, мы знали, что наше правительство с уважением относится к жизни, оно делает все для того, чтобы не пострадали мирные граждане. Так вот, Дрезден с точки зрения военной тактики не имел никакой ценности – это был город мирных людей. Однако союзники бомбили его, пока он не сгорел и не расплавился почти полностью. А потом началась ложь. И нас это буквально ошарашило. Теперь подобное никого не беспокоит. Что американцев волновало в связи с ковровыми бомбардировками Ханоя? Не сами бомбардировки, а то, что их назначили на Рождество. Именно это обстоятельство всех и привело в ярость.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как бывший военнопленный, что вы чувствуете по поводу наших нынешних пленных, возвращающихся из Вьетнама?

ВОННЕГУТ: Вероятно, то, что они говорят, говорится ими по требованию нашего правительства. Но это не должно нас удивлять. В любом случае у этих людей был свой прямой интерес – на войне они являлись высокооплачиваемыми специалистами. Наши сорок пять тысяч крестов во Вьетнаме – дети семей из низших классов. У нас уже были массовые жертвы – на шахтах Пенсильвании, в гетто. Погибшие во Вьетнаме не зарабатывали больших денег, не сделали себе карьеру. Для них война обернулась адом. Зато специалисты говорят о войне: «О, это первоклассное занятие!» И им платят столько же, сколько получает исполнительный директор редакции крупного журнала. Это профессиональные военные, они готовы ехать куда угодно и воевать когда угодно.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы без особого сочувствия относитесь к тому факту, что их интернировали, не так ли?

ВОННЕГУТ: По поводу некоторых вещей я упрям как осел. Например, по поводу того, чем авиация отличается от пехоты. Я люблю пехоту. Если бы случилась война, а я был молод, и война была бы справедливой, я снова пошел бы в пехоту. И больше никуда. До дела Уильяма Келли я считал, что пехотинцы по большому счету достойны уважения. И это чувство жило среди пехотинцев других стран, участвовавших в войне. Только пехота достойна уважения, а все остальное под вопросом – даже артиллерия, которая, как вы знаете, прячется в кустах и лупит снарядами оттуда. Это, конечно, глупо, но именно так я считаю. Кроме того, я не люблю офицерство.

«ПЛЕЙБОЙ»: Почему?

ВОННЕГУТ: Все они – дерьмо. Каждый офицер из тех, кого я знал. Об этом я как-то говорил в академии Вест-Пойнт, и они сочли это смешным. Но всю свою жизнь я не любил офицеров из-за манеры, какой они разговаривают с простыми пехотинцами. То, как они это делают по отношению к тем, кто ниже их чином, совершенно недопустимо. На днях мой друг приезжал сюда и купил пальто, которым очень гордится. Но мне оно не нравится – из-за эполетов; и, я думаю, он должен их срезать.

«ПЛЕЙБОЙ»: Насколько можно судить по «Механическому пианино», где довольно сурово порицаются ученые и вообще научный взгляд на мир, вы эту публику тоже не любите. Изменился ли ваш взгляд на ученых за двадцать один год, прошедший с момента публикации книги?

ВОННЕГУТ: Ученые существенно изменились. Обычно люди следуют стереотипам, потому что это делает жизнь других проще. Так, профессора действительно были рассеянными; от них этого ждали, и они оправдывали ожидания. Профессура принялась культивировать это качество, пока оно не породило привычку: пропускать назначенные встречи, забывать о важных юбилеях. Время это прошло; теперь все не так. Многие ученые в прошлом очень напоминали Ирвинга Лэнгмюра. Он был нобелевским лауреатом, и мой брат, сам прекрасный ученый, работал с ним. Так я познакомился с этим человеком. В отношениях социальных он был настоящим ребенком и утверждал, что его цель – докапываться до истины, что она никогда не принесет вреда человеку, а его самого нисколько не интересует то, как будут использоваться его открытия. Многие ученые размышляли похожим образом, и я знал их, поскольку в компании «Дженерал электрик» был специалистом по связям с общественностью и главным образом работал с исследовательской лабораторией, где трудились сотни первоклассных ученых. Так я и познакомился с ними – с сотрудниками, занимавшимися сверхнизкими температурами, кристаллами и электронными микроскопами. Я болтался среди них целыми днями, всюду совал свой нос и со всеми разговаривал. Тогда, в 1949 году, они были чистыми, невинными экспертами, имевшими дело с истиной и совершенно не заботившимися о том, что́ другие могут сделать с их открытиями.

«ПЛЕЙБОЙ»: Атомная бомба пока не оказала никакого воздействия на их мозги, верно?

ВОННЕГУТ: В тот момент – нет. Но потом они вдруг проснулись и решили: «Черт побери, пора на это обратить пристальное внимание». И они сделали это, после чего тот тип ученого, который был воплощен в Лэнгмюре, исчез. Это был присущий своему времени стереотип, выгодный политикам и промышленникам – такой ученый совсем не задумывался о последствиях применения сделанных им открытий. Теперь же ученые поняли: все, что они создают, кто-то может использовать. Таков уж закон жизни – если то, что ты создал, может быть применено во имя зла, его применят. Я гордился своим братом, ведь его работа была чиста и невинна – он занимался сухим льдом и йодистым серебром, с помощью которых можно было бы провоцировать осадки. Брат открыл, что при определенных условиях йодистое серебро вызывает то снег, то дождь. Но год назад я стал свидетелем шока, какой он испытал, узнав, что его йодистое серебро годами использовалось в Индокитае. А брат ничего не знал об этом. Его открытием может воспользоваться кто угодно – вы или я, например. Можем, допустим, с моего заднего дворика начать осаждать облака. Все, что нам нужно, – простой генератор, с его помощью мы пустим в небо дым с начинкой из йодистого серебра. И поскольку мой брат всегда держался начеку по поводу возможного использования своих открытий военными, его действительно опечалило то, что он узнал о применении его разработок в войне. Таким образом, ученые стали думать о моральном аспекте того, чем они занимались. Несколько лет назад Норберт Винер, математик из Массачусетского технологического института, написал в журнале «Атлантик», что не собирается более снабжать информацией промышленность и правительство, потому что людям, там работающим, не хватает благородства и они используют научные открытия отнюдь не в гуманных целях.

«ПЛЕЙБОЙ»: А что вы думаете о таких ученых, как Вернер фон Браун?

ВОННЕГУТ: Он инженер, а не ученый. Что я о нем думаю? Я его не знаю, но мне кажется, что ему присуща этакая бессердечная невинность, которая могла бы позволить бессердечному человеку, но законопослушному гражданину, изобрести и построить электрический стул. В прошлом он был изобретателем военных систем. А изобретатели военных систем, включая Леонардо да Винчи, друзьями обычного человека не являются.

«ПЛЕЙБОЙ»: По крайней мере, до настоящего момента космическая программа не была связана с военным использованием науки и техники. Что вы думаете об этом?

ВОННЕГУТ: Я ездил смотреть очередной запуск на Луну. Я всегда был против космической программы – просто потому, что все это очень дорого и делается в страшной спешке. Мы разработали соответствующую этой цели технику, но, как мне кажется, здесь не стоит особенно торопиться – лететь на Луну, тратить огромные деньги. Исследования Луны мы можем распланировать на 500 лет. В конце концов, мы знаем, что на Луне нет ресурсов, которые можно было бы достаточно дешево доставлять на Землю, и нет атмосферы. Даже если бы весь наш этот спутник был выложен алмазами, пользы от этого было бы мало. Все это напоминает водевиль. Ученые понимали, что в лунную программу вложены большие деньги и они должны быть потрачены. И их потратили на инженерные разработки. Но с таким же эффектом их можно было вбить в строительство небоскреба, огромного моста или еще во что-нибудь. Все это не наука, а шумиха и шоу-бизнес. В значительной степени ответственность за все несет Джон Ф. Кеннеди. Он любил состязания. Кеннеди был крепким, полным радостной энергии атлетом и любил побеждать. И это было не такой уж плохой идеей – космические победы могли взбодрить американцев, сделать нас более энергичными. Все пошло немного не так, но Кеннеди, с его энтузиазмом, действительно желал добра людям Америки. Он полагал, это воодушевит нас.

«ПЛЕЙБОЙ»: Именно тогда большинству все это надоело. Почему, как вы думаете?

ВОННЕГУТ: Все это выглядело уж слишком по-детски. Даже для детей. Моим детям, например, все это было совсем неинтересно. На Луне им делать нечего. Даже третьеклассник знает, что там нет атмосферы. Нечего есть, пить, не с кем поговорить. Даже в Сахаре или на Северном полюсе есть кое-что поинтереснее.

«ПЛЕЙБОЙ»: Научно-фантастические книги о том, как это произойдет, оказались гораздо более живописными, чем реальность, не так ли?

ВОННЕГУТ: Для таких книг выбирали совершенно бесцветных героев, потому что только бесцветные герои способны выдержать подобное приключение. И весь полет они спорят между собой. Так вот: спорщиков нельзя брать в космос.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как вам понравился последний запуск?

ВОННЕГУТ: Это было громогласно-прекрасное событие – роскошное, эротическое в своей основе, опасное и чертовски дорогое. Там были Марта Рэй, Дон Риклс. Посетила нас и смерть.

«ПЛЕЙБОЙ»: Кто-то умер?

ВОННЕГУТ: Умер журнал «Лайф». Сотрудники этого издания приехали с камерами, напоминающим осадные гаубицы. Мы вместе там болтались. У нас была аккредитация от «Харпера». Когда же журналисты из «Лайф» вернулись со своими фотографиями домой, то обнаружили, что их журнал умер. Неплохой символ, не правда ли? Наша планета, покинутая астронавтами, летящими на Луну, стала безжизненной!

На космодром мы отправились, потому что на коктейле в Нью-Йорке встретили шведа-журналиста, он говорил, что плачет во время каждого запуска. Кроме того, мне и брат советовал поехать: «Когда видишь подъем корабля, то думаешь – это того стоит».

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы сказали, что там был сильный эротический компонент?

ВОННЕГУТ: Да, это был грандиозный, буквально космический половой акт. Но там налицо обычно и некая таинственность, чтобы факты не были столь явными. Поэтому все рассказы о пусках сдержанны. Обычно в них и намека нет на то, сколь мощно пуск корабля влияет на наблюдателя. Что скажут налогоплательщики, поняв, что они оплачивают коллективный оргазм нескольких тысяч фриков, которые стоят на расстоянии мили от пускового стола? И это в высшей степени мощный оргазм. То есть тебя трясет, и ты теряешь контроль над эмоциями. Кроме того, есть нечто необычное в звуке, который проносится над поверхностью воды и сотрясает ее. Насколько мне известно, существуют звуки особой частоты, они могут заставить человека непроизвольно обделаться. Звук может сильно бить по внутренностям.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как долго длится этот звук?

ВОННЕГУТ: Примерно минуту. Это был ночной старт, а поэтому мы могли держать корабль в поле зрения гораздо дольше, чем днем. Потому и звук длится дольше. Но определить сложно. Это как описывать автомобильную аварию – тут трудно доверять собственной памяти. Свет от пламени был также чрезвычайно интенсивен; его след на сетчатке оставался достаточно долго – наверное, не следовало на него глазеть.

«ПЛЕЙБОЙ»: А как на все это реагировали присутствующие?

ВОННЕГУТ: Совершенно потеряли рассудок. Они, казалось, трахаются со Вселенной. А после стояли робкие и одновременно самодовольные. Кроме того, в их глазах читалось: никто не имеет права сообщить окружающему миру, что НАСА содержит самый дорогой и крутой в истории человечества массажный кабинет. Когда я возвращался в Нью-Йорк, то по пути из аэропорта разговаривал с таксистом, и он сказал то, что я всегда думал: тратить деньги на космос можно, когда мы можем себе это позволить. Таксист добавил, что нам необходимы хорошие больницы и школы, а ему самому нужен дом. Он был приличный человек и не дурак. Работал двадцать четыре часа в сутки: с двух ночи и до трех пополудни на почте, а потом – крутил баранку в такси. Поверьте мне, он знал, что на Луне нет ничего особенного. Но если бы НАСА оплатила ему поездку на мыс Кеннеди, да еще и предоставила бы пропуск в вип-секцию или секцию для прессы, он наверняка понял бы, где тут истинные лакомства.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вьетнамская война стоила нам даже больше, чем космическая программа. Как вы думаете, что она с нами сделала?

ВОННЕГУТ: Разбила нам сердца. Война продлила то, что началось с Хиросимы: мы начали все глубже и острее осознавать, насколько мы жестоки. Кроме того, Вьетнам отнял у нас иллюзию, что мы каким-то образом можем контролировать правительство. Думаю, мы потеряли контроль над правительством. Война сделала явным то, что у обычных граждан нет ни малейшего шанса оказать воздействие на собственное начальство – даже с помощью гражданского неповиновения или массовых демонстраций. Правительство просто не станет отвечать – что бы граждане ни делали. Это урок, который испепелил нам души. На симпозиуме в ООН я встретил Ганса Моргентау и рассказал ему, что, когда преподавал в Айове и Гарварде, мои студенты показывали отличные литературные навыки, но им не о чем было писать. Частично это было вызвано пониманием того, что за прошедшие восемь лет правительство научилось не отвечать на то, что́ мы думаем и говорим. Ему просто неинтересно. Возможно, так было и раньше, но наши правители не давали нам понять так ясно, что наше мнение вообще ничего не значит. А Моргентау говорил, что вроде бы собирается начать новую книгу, но сомневается, стоит ли игра свеч. Если никто ни на что не обращает внимания, чего суетиться? Стократ занятнее писать книгу, которая каким-то образом оказывает влияние на происходящие события, на то, что и как люди думают. Но президент дал совершенно ясно понять, что он изолирован от всех возможных влияний.

«ПЛЕЙБОЙ»: Каково ваше мнение о Никсоне?

ВОННЕГУТ: Я не думаю, что он воплощение зла. Но Никсон не любит американский народ, и это ввергает нас в депрессию. Президент, особенно благодаря телевидению, может стать чрезвычайно эффективным учителем. Я не знаю, какими исполнительными полномочиями он наделен, насколько самостоятельно его правительство, но президент может оказывать влияние на наше поведение, способен подвигнуть нас в сторону либо зла, либо добра. Если сегодня он станет нас чему-нибудь учить, завтра мы будем вести себя в соответствии с его уроком. Все, что ему нужно сделать, – появиться на экране телевизора. Если он скажет, что наши соседи в беде, нам нужно лучше к ним относиться, мы так и поступим. Но уроки, которые нам преподает Никсон, – гнусные. Он научил нас презирать бедных за то, что те не в состоянии решать свои проблемы. Научил любить процветающих больше, чем неудачников. Никсон мог бы сделать нас гораздо гуманнее и оптимистичнее одним своим появлением на экране. Он мог бы сделать нас конфуцианцами.

«ПЛЕЙБОЙ»: Конфуцианцами?

ВОННЕГУТ: Да. Быть вежливыми друг с другом – вне зависимости от того, насколько мы сердиты или разочарованы. Уважать старость.

«ПЛЕЙБОЙ»: Гуманность и оптимизм составляли часть программы, с которой пытался выиграть Джордж Макговерн. Как вы можете объяснить его проигрыш?

ВОННЕГУТ: Он провалился как актер. Ему не удалось на камеру создать персонаж, которого мы бы полюбили или возненавидели. Поэтому Америка и проголосовала за то, чтобы его убрали из эфира. Американской аудитории не интересна частная жизнь актера, ей не хочется, чтобы шоу продолжалось только потому, что актер достоин уважения, правдив и холит в своем сердце – даже в рамках личной жизни – интересы нации. Значение имеет только одно: он сможет нас завести? Это национальная трагедия – то, что из общества мы превратились в аудиторию. И бедный Макговерн сделал то, что обычно делает актер по поводу неудавшегося представления. Ругает сценарий, выбрасывает в мусорную корзину часть своего старого материала, а он, к слову, был замечателен, требует новый материал, который, собственно, не что иное, как старый материал актеров прошлых лет, с каким они когда-то имели успех. Наверное, он не победил бы даже в том случае, если был бы Кларком Гейблом. У его оппонента были слишком сильные контраргументы: страх, вина и ненависть, которые белый человек чувствует, когда видит потомков тех, против кого совсем недавно совершил невероятное преступление – держал в качестве рабов. Ну разве не научная фантастика? Современная страна с чудесной Конституцией похищает людей и превращает их в машины. Вскоре подобная практика была прекращена, но мы получили миллионы потомков тех похищенных, которые расселились по всей стране. А вдруг они окажутся настолько человечными, что пожелают возмездия? Мнение Макговерна состояло в том, чтобы относиться к этим людям как ко всем прочим. Белый электорат, напротив, считал это опасным.

«ПЛЕЙБОЙ»: Если бы вы были кандидатом от Демократической партии, что бы противопоставили Никсону?

ВОННЕГУТ: Я бы противопоставил бедных и богатых. Заставил бы бедных признать, что они бедны. Арчи Банкер не считает себя бедным, но в действительности он – бедный, напуганный человек. Я убедил бы Арчи в том, что он не только бедный, но с каждым днем становится все беднее, а правящий класс грабит его и лжет ему. Меня приглашали подбрасывать идеи для компании Макговерна. Но по моим предложениям сделано ничего не было. Я хотел, чтобы Сардж Шрайвер сказал людям: «Вы ведь не очень счастливы, правда? В этой стране все несчастны, кроме богачей. Что-то здесь не так. Объясню, в чем проблема: все вы и каждый из вас очень одиноки. Вас разлучили с соседями. Почему? Богачи будут и дальше отнимать у нас наши деньги, если мы не объединимся. Они станут и дальше забирать у нас нашу силу. Они хотят, чтобы мы были одиноки, сидели по домам со своими женами и детьми, смотрели телевизор – так нами легче манипулировать. Под их дудку мы будем покупать то, что выгодно им, голосовать за то, что они нам предложат. Как американцы победили Великую депрессию? Сплотились. В те времена люди из профсоюзов называли друг друга «братья» и «сестры», и они действительно имели это в виду. Мы вернем тот утраченный дух. Братья и сестры! Мы будем голосовать за Макговерна и вернем нашу страну на дорогу жизни. Объединимся с соседями, чтобы вычистить наши города, выбросить мошенников из профсоюзов, опустить цены на мясных рынках. Вот наш лозунг для американского народа: «Мы больше не одиноки!» Вот такая демагогия мне нравится.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы считаете себя в определенном смысле радикалом?

ВОННЕГУТ: Нет, потому что все, во что я верю, узнал из начального курса основ гражданственности, который мне преподавали во время Великой депрессии в сорок третьей школе в Индианаполисе, с полного одобрения школьного совета. Сорок третья школа не была школой радикалов. В те времена Америка являлась нацией пацифистов и идеалистов. Меня, ученика шестого класса, учили гордиться тем, что наша регулярная армия насчитывает всего сто тысяч человек, а генералы ничего не могут сказать о том, что делается в Вашингтоне. Меня учили гордиться этим и, соответственно, сочувствовать Европе, которая вынуждена держать под ружьем более миллиона человек и тратить все свои деньги на самолеты и танки. Я просто никогда не забывал этот предмет и по-прежнему верю в его основы. У меня по нему очень высокая оценка.

«ПЛЕЙБОЙ»: Многие молодые люди разделяют ваши идеи. Не думаете ли вы, что именно по этой причине ваши книги так популярны у молодежи?

ВОННЕГУТ: Может быть, но, по правде говоря, не знаю. Я не стремлюсь заполучить себе в читатели как можно больше молодежи. Не держу пальцев ни на чьем пульсе, а просто пишу. Так получается потому, что я имею дело с вопросами, которые интересны второкурсникам, а взрослым людям кажутся уже решенными. Я говорю о том, что такое бог, чего он хочет, есть ли рай, и если да, то какой он? Именно в этом варятся второкурсники американских колледжей, данные проблемы они с радостью обсуждают. Людям более зрелым все это кажется утомительным – словно у них уже есть ответ на вопросы.

«ПЛЕЙБОЙ»: По-моему, в слово «зрелый» вы вкладываете иронический подтекст.

ВОННЕГУТ: Нет, если под «зрелостью» понимать то, как действуют пожилые люди, а под «незрелостью» – то, как поступают молодые.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но подобные вопросы сохраняют для вас свою важность, не так ли?

ВОННЕГУТ: Думать о них по-прежнему доставляет мне удовольствие. Здесь нет никакого личного интереса. Я не собираюсь выяснять, чего хочет бог, чтобы потом служить ему более эффективно. Не стану разбираться в том, как устроены небеса, чтобы быть к ним более подготовленным. Поразмышляв об этом, я начинаю смеяться. Люблю смеяться, поэтому я смеюсь, думая о боге и небесах. До сих пор не понимаю, зачем я это делаю.

«ПЛЕЙБОЙ»: Когда вы начали смеяться по этому поводу?

ВОННЕГУТ: Еще ребенком. Мне было интересно понять, что такое жизнь; я слышал, что об этом говорят взрослые, и смеялся. Мне всегда казалось, что маленьким детям нужно непременно вручать пособие, в котором было бы сказано, на какой планете они оказались, почему они с нее не падают, сколько у них есть тут времени, как избегать ядовитого плюща, и множество других вещей. Я сам начал писать такую книгу, она называлась «Добро пожаловать на Землю». Но застрял на объяснении того, почему мы не падаем. Гравитация – лишь слово, и оно ничего не объясняет. Если бы справился с гравитацией, то рассказал бы детям, как мы воспроизводим себе подобных, как давно живем на Земле, рассказал бы немного об эволюции. И еще одна вещь, о которой я хотел бы им поведать, – о культурной относительности. О существовании других культур я узнал только в колледже, хотя преподавать эту дисциплину нужно в первом классе школы. Первокласснику нужно внушить, что культура не изобретение рационалистического ума, существуют тысячи разнообразных и полноценных культур, все культуры основаны скорее на вере, чем на истине, и нашему обществу существует множество альтернатив. Я сам это осознал лишь в магистратуре Чикагского университета. Это так возбуждало! Конечно, сейчас идеи культурной относительности в моде – и они, вероятно, имеют отношение к моей популярности среди молодежи. Но они – более чем мода. Их можно защищать, это привлекательно. И в них, кроме всего, источник надежды. Это значит, что мы можем пойти и другим путем, если нам не нравится наш.

«ПЛЕЙБОЙ»: Какими бы ни были источники вашей популярности, за последнюю пару лет вы стали по-настоящему знаменитым. Сильно ли это изменило вашу жизнь?

ВОННЕГУТ: Большая проблема – почта. Мне кажется, я получаю столько же писем, сколько Эдди Фишер – в среднем шесть писем в день. Среди них много умных, хороших писем. Раньше я надеялся, что смогу ответить на все, но потом понял, что ничего у меня не получится. Стопки писем растут, и все это письма, на которые я обязан отреагировать. У меня была секретарша, с ее помощью я надеялся разобраться с немыслимой по объему корреспонденцией. Но потом оказалось, что полдня я трачу на то, что диктую письма. К тому же стоит мне ответить на письмо, как у меня появляется постоянный корреспондент, и, таким образом, объемы почты увеличиваются в геометрической прогрессии.

«ПЛЕЙБОЙ»: А другие стороны вашей жизни популярность изменила?

ВОННЕГУТ: Нет. Мне очень жаль, что все это не случилось раньше, когда я долгое время был не очень богат, а нужно было растить детей. Мы могли бы ездить с ними на отдых в приличные места, покупать чудесные игрушки. То есть, конечно, мои дети не ходили босиком, а некоторые из них даже учились в частных школах. Но все-таки было бы лучше, если бы деньги по годам распределялись равномерно. Теперь, когда дети выросли, деньги превратились в некую насмешку. Это одна из нелепостей писательской экономики. Писатель получает либо пятьдесят долларов, либо пятьсот тысяч – и никогда что-нибудь из того, что находится между этими цифрами.

«ПЛЕЙБОЙ»: Взлет популярности для вас не связан с какими-то неудобствами?

ВОННЕГУТ: Нет, со мной все в порядке, поскольку популярен не я, а мои книги. А я их не читаю и о них не думаю. В этом мире они живут сами по себе. И мы с ними – не одно и то же. Как и я со своей репутацией. Я значительно сократил количество публичных выступлений, потому что так непохож на свои книги и репутацию. Три раза в неделю на улицах в Нью-Йорке со мной заговаривают незнакомцы. И это меня радует. Я не ошеломляюще знаменит, и маленькая слава, которая у меня есть, пришла ко мне постепенно. Я восхищаюсь Норманом Мейлером, особенно его психическим здоровьем, потому что он выдержал самый сильный шок, который может пережить человеческое сознание, – он стал знаменитым в двадцать пять лет. И под этим грузом держался очень хорошо. Со мной же произошло то, что можно считать обычной историей американского бизнесмена. Как я сказал, моя семья всегда имела отношение к искусствам, поэтому искусства для меня – форма бизнеса. Начал я мальчишкой-разносчиком, а теперь у меня несколько супермаркетов на оживленных перекрестках. Карьера моя развивалась так, как развивается хорошо организованный бизнес. Двадцать лет я вкалывал на рудниках, зато теперь мои книги постоянно печатаются и продаются. И еще будут продаваться. За все несут ответственность компьютеры и печатный станок. Это очень по-американски – если машины сочтут, что могут тебя использовать, ты становишься успешным бизнесменом. Правда, сейчас меня уже не волнует, увеличивается мой бизнес или сокращается. Дети мои выросли. Какие-либо экзотические вложения денег меня не интересуют. Они не являются для меня символом любви.

«ПЛЕЙБОЙ»: Что же является для вас символом любви?

ВОННЕГУТ: Чушь это все. Или, допустим, приглашение в дом возле озера.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы состоятельный человек?

ВОННЕГУТ: Я знаю одну девицу, она постоянно задает людям этот вопрос. Каждый раз, когда она это делает, у меня выпадает челюсть. Моя мать говорила, что это самый грубый вопрос из всех, которые только можно задать человеку. Но, как правило, девица всегда получает ответ. Люди точно говорят ей, сколько они стоят. Потом она спрашивает, откуда пришли к ним деньги, и они опять отвечают. То, что происходит, мне напоминает откровенную порнографию. Мое состояние – это мои авторские права, которые имеют немалую стоимость – но только до тех пор, пока компьютеры и печатный станок будут считать меня своим человеком. Что же касается наличности, недвижимости и ценных бумаг, то я далеко не миллионер. И вряд ли им стану. Единственный способ в наши дни превратиться в миллионера – получать приличные проценты с капитала, а в этом смысле я не жду ничего значительного. Я получаю, так сказать, только прямой доход. Как я говорил, мои дети уже выросли, и у них может ум за разум зайти, если я стану предпринимать что-либо такое, что сделает их всех миллионерами.

«ПЛЕЙБОЙ»: У вас за плечами много лет того, что вы, конечно же, считаете хорошей работой. И, тем не менее, признание к вам пришло только сейчас. Что вы чувствуете?

ВОННЕГУТ: Во всяком случае, обманутым я себя не ощущаю. Читатели у меня были всегда, даже когда денег было совсем немного. Мои книги издавали в бумажных обложках, но с самого начала я получал дружеские послания от людей, находивших их в гарнизонном магазине, в аптеке или на автобусной остановке. «Матерь Тьма», «Канарейка в шахте» и «Сирены Титана» все поначалу выходили в бумажной обложке, да и «Колыбель для кошки» я писал с прицелом на этот сегмент рынка. «Холт» решил выпустить «Колыбель…» в твердой обложке после того, как продали права на ее версию в бумажной. Дело в том, что мне постоянно нужны были деньги, а за бумажную обложку я мог сразу получить три тысячи долларов. С издателем, выпускающим книгу в твердой обложке, этот номер не проходит. Но я также замечал, что мои современники получают приличные деньги, купаются в славе, и думал: «Черт, мне нужно поучиться писать лучше, хотя и то, что я делаю, я делаю прилично». Меня даже не рецензировали. «Эсквайр» опубликовал список американских писателей, гарантировав, что включил в него всех авторов, у кого есть хоть какие-нибудь литературные достоинства. Меня в этом списке не было. Список составлял Раст Хиллз. Я потом с ним познакомился и сказал, что его список меня убил. Прочитав его, я почувствовал себя человеком второго сорта. Раст заметил, что воспринимать этот список серьезно нельзя. «Это была шутка», – объяснил он. Вскоре они с женой выпустили антологию лучшей американской послевоенной прозы, и меня там опять не было. Ну и что, черт побери? Я постепенно воздвигал опорный пункт – из своих паршивых книжонок в бумажной обложке. В нашем обществе вымогательство – правило жизни, и ты способен получить что угодно, если построил надежный опорный пункт. Компьютеры издателей, печатавших мои книжки в бумаге, заметили, что торговая сеть их заказывает, что их постоянно нужно допечатывать. Тогда менеджеры решили посмотреть, что у них внутри. Издатели твердых обложек унюхали новые возможности. Остальное в этой истории – стипендия Гуггенхайма, профессорство, ресторан Элен Кауфман на Манхэттене. В этом году нас с Аленом Гинзбергом избрали членами Национального института искусства и литературы, и журнал «Ньюсуик» спросил меня: как получилось, что два таких фрика были выдвинуты в столь солидную организацию, само воплощение литературного истеблишмента? «Если истеблишмент не мы с Гинзбергом, то я уж и не знаю, кто», – ответил я.

«ПЛЕЙБОЙ»: «Бойня номер пять» была первым романом в твердой обложке, который хорошо продавался, не так ли?

ВОННЕГУТ: Да. Книга стала альтернативной позицией в рассылке книжного клуба «Гильдии литераторов». А «Завтрак для чемпионов» был основной позицией в рассылке и «Гильдии литераторов», и книжного клуба «Сэтердей ревю», и клуба «Бук файнд». Но я слишком похож на этого бейсболиста, Теда Уильямса, – медленно запрягаю…

«ПЛЕЙБОЙ»: Изменится ли ваша манера письма в будущем?

ВОННЕГУТ: После того как написал «Бойню номер пять», я понял, что могу уже ничего не сочинять – если, конечно, не захочу вновь сесть за письменный стол. Роман стал чем-то вроде завершения карьеры. Не знаю, почему. Думаю, у цветов, когда они вянут, возникает некая уверенность в том, что свою задачу они выполнили. Цветы никого не просили поручить им роль цветов, а я никого не просил сделать меня мной. По мере того как «Бойня…» двигалась к завершению, у меня зрело ощущение, что я произвел цветок. И могу прикрыть лавочку, поскольку выполнил все, что запланировал, и все у меня в порядке. Дело сделано, и есть возможность начать думать об ином.

«ПЛЕЙБОЙ»: Поскольку из печати недавно вышел «Завтрак для чемпионов», вы, очевидно, все-таки решили продолжить работу после «Бойни…»?

ВОННЕГУТ: «Бойня…» и «Завтрак…» составляли, по сути, одну книгу. Две ее части, но совершенно отдельные друг от друга. Это как слоистый коктейль, как вода и масло – части невозможно смешать. Поэтому я аккуратно декантировал «Бойню номер пять», а что осталось, стало «Завтраком для чемпионов».

«ПЛЕЙБОЙ»: Что вы хотели сказать в «Завтраке для чемпионов»?

ВОННЕГУТ: По мере старения в моих работах прибавляется дидактики. Я говорю то, что действительно думаю. Не прячу идеи, как пасхальные яйца, чтобы их кто-то разыскивал. Теперь, если у меня появляется идея и что-то для меня становится ясным, я не воплощаю ее в роман; просто пишу эссе и выражаю свою мысль как можно понятнее. В предисловии к «Завтраку для чемпионов» я прямо говорю, что больше не могу жить без культуры, поскольку понял, что у меня ее как не было, так и нет. То, что я принимал за культуру, был всего лишь набор рекламных роликов. Но ведь без культуры жить невозможно!

«ПЛЕЙБОЙ»: Большинство персонажей «Завтрака…», похоже, считают свою жизнь разбитой и подвержены отчаянию – в ситуациях, из которых им не выбраться. А многие из них подумывают о самоубийстве.

ВОННЕГУТ: Да, самоубийство прячется в самом сердце книги. Кроме того, это знак препинания в конце многих артистических карьер. Я выбрал этот знак, поиграл им в книге, вновь положил на полку, но оставил на виду. В том, что он меня, как и многих других людей, зачаровывает, – наследие Великой депрессии. Она оказала большее влияние на американский характер, чем любая война. Люди долго чувствовали себя ненужными. Всех их уволили машины. Дело выглядело таким образом, будто техника более не питала никакого интереса к человеческим существам. И когда я, будучи маленьким ребенком, наполнял свою пустую голову всякой всячиной, то видел и слышал тысячи людей, которые уже не могли выполнять свою работу и кормить семьи. Многие из них отказывались жить дальше и мечтали о смерти – настолько они были выбиты из седла. Думаю, молодые люди узнают эту нелюбовь к жизни в людях моего поколения – мы ее получили в наследство от наших родителей. И они боятся ее. А еще молодежь чувствует, что мы завидуем – еще одно чувство, которое мы получили в дар от тридцатых годов: мечтать о материальном достатке и завидовать тем, у кого он был. Секрет моего поколения в том, что мы не очень-то любим жизнь.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы считаете, молодое поколение любит жизнь больше, чем предыдущие?

ВОННЕГУТ: Нет. Молодое поколение, вероятно, тоже ее не любит. А злость, разделяющая отцов и детей, возникает, вероятно, из чувства вины и смятения, которое родители передают своим потомкам. Американский опыт – несчастливый опыт, и часть его связана с отсутствием культуры. Когда человек приплывает или прилетает сюда, он оставляет свою культуру на родине.

«ПЛЕЙБОЙ»: Какое влияние это оказало лично на вас?

ВОННЕГУТ: Все мои книги – попытка ответить на этот вопрос и заставить себя больше любить жизнь. Я стараюсь выбросить из головы те дешевые интеллектуальные товары, что взрослые заложили туда, когда я был ребенком. Вместо этого хочу поместить там культуру. Люди могут верить во что угодно, что означает – я тоже поверю во что угодно. Это я узнал из курса антропологии. Я хочу начать верить в вещи, которым свойственна изящная форма и гармония. В «Завтраке для чемпионов» я не угрожаю самоубийством. Уверяю, я уже вышел за пределы этого желания, перерос его. И для меня это многое значит. Раньше я считал самоубийство разумным способом уклониться от лекции, от выполнения каких-либо обязательств, оплаты по счетам, посещая вечеринки.

«ПЛЕЙБОЙ»: То есть ваши книги для вас являлись средством терапии?

ВОННЕГУТ: Да. Это же хорошо известная вещь. У писателя имеется, по крайней мере, одно дополнительное преимущество: он может ежедневно решать проблемы со своим психическим здоровьем. Если же мне повезет, мои книги станут чем-то более значительным, важным. Мне хотелось бы быть полезным гражданином, специализированной клеткой в теле общества. У меня ощущение, что «Завтрак…» станет последней из терапевтических книг, что, вероятно, плохо. Безумие в искусстве подчас приводит к прекрасным находкам. В конце «Завтрака…» своим персонажам, которых многократно и по-разному использовал, я даю свободу. Говорю им, что больше они мне не нужны; дальше они могут следовать своей собственной судьбе. Наверное, для меня это означает, что и я имею право следовать своей судьбе. И мне не нужно более о них заботиться.

«ПЛЕЙБОЙ»: Ощущения от этого хорошие?

ВОННЕГУТ: Разные. Я всегда рад чувствовать что-то другое, новое. Я изменился. На днях кто-то раскрыл мне тайну алхимиков. Они не пытались изменить природу металлов, лишь притворялись, что заняты этим, – чтобы привлечь богатых покровителей. Что они действительно искали, так это способы изменить себя.

«ПЛЕЙБОЙ»: Какие книги вы собираетесь сочинять в дальнейшем?

ВОННЕГУТ: Придется погадать. Это ведь не я решаю. Каждое утро сажусь за работу и вижу, как слова вытекают из недр пишущей машинки. Я чувствую себя мальчиком на побегушках, чья работа состоит в том, чтобы отрывать от телетайпной ленты кусок с очередной историей и нести его редактору. Мои догадки по поводу того, что я буду писать, связаны с тем, что случится с другими людьми по мере их старения. Интуиция будет ослабевать, как и творческое безумие; в моих книгах станет меньше забавных происшествий. Я начну больше объяснять, чем показывать. Чтобы было, о чем поговорить, мне придется наконец стать более образованным человеком. Моя карьера меня поражает. Как мог человек зайти так далеко с таким минимальным объемом информации, с такими искаженными представлениями о том, что в свое время сказали другие писатели? Я написал достаточно. Я не перестану писать, хотя, если бы бросил это занятие, было бы правильно. «Завтрак…» сделал еще одно важное дело – вынес на поверхность мою злость по поводу того, что мои родители прожили не такую счастливую жизнь, какую могли бы. Я об этом раньше говорил. Я прокляну себя, если передам их печаль по наследству своим детям. Вместо того чтобы курить одну за другой сигареты «Пэлл-Мэлл», что делаю с с четырнадцати лет, я мог бы отправиться на поиски счастья – нечто, что я еще никогда не пробовал. По мере того как идут годы, я чувствую все большее уважение к Трумену Капоте – может, оттого, что со временем он становится все более мудрым. На днях я видел его по телевизору, и он сказал, что большинство хороших художников глупы почти во всем, за исключением своего искусства. Примерно то же самое заметил Кевин Маккарти, когда я похвалил его за то, как он движется по сцене. «Большинство актеров, – сказал он, – довольно неуклюжие в обычной жизни». Так вот, я собираюсь перестать быть в обычной жизни глупцом. Перестать быть неуклюжим. Для людей моего возраста проблема заключается в том, чтобы избавиться наконец от нашего пронизанного завистью, а также ненавистью к жизни настроения, которое мы унаследовали от периода Великой депрессии. Ричард М. Никсон ведь тоже дитя Великой депрессии – со всем присущим ему отсутствием представлений о том, что такое счастье. Может, в ближайшие четыре года мы оба избавимся от этого груза. Пока же уверен лишь в одном: я должен сделать так, чтобы после моего ухода дети не говорили обо мне то, что я сказал о своем отце: «Он сочинял превосходные шутки, но был таким несчастным!»

Сноски

1

Рецензия на книгу «Разумная жизнь во Вселенной» И. С. Шкловского и Карла Сагана.

2

Нью-Йорк, 1969.

3

Рецензия на роман Дэна Уэйкфилда «Попутчики».

4

Эта реплика Клиффорда относится ко второй сцене второго акта. – Примеч. пер.

5

«Орлеанская дева»; III, 6 (пер. В. Жуковского).

6

СНВЛЧ (SNAFU) – сокращение, изобретенное американскими военными во времена Второй мировой войны и означающее беспорядок; от англ.: Situation Normal: All Fucked Up; примерный перевод, исключающий нецензурное слово: Ситуация Нормальная, Все Летит к Черту (СНВЛЧ).

По этой же модели созданы аббревиатуры:

Joint Army-Navy Fuck-Up – Совместный Сухопутно-Морской Долбаный Бардак (ССМДБ) и собственное изобретение К. Воннегута JACFU – Joint American-Communist Fuck-Up – Совместный Американо-Коммунистический Долбаный Бардак (САКДБ). – Примеч. пер.

7

Рецензия на книгу доктора Хантера С. Томпсона «Страх и отвращение: о предвыборной гонке 1972 года».

Content

Курт Воннегут
Вампитеры, фома и гранфаллоны

Вступление

Вампитеры, фо́ма и гранфаллоны (мнения)

Научная фантастика

Короткие встречи на Внутреннем водном пути

Привет, звезда Вега!

Обучение необучаемых

Да, нирвана нас не посещает!

Стойкость

Где-то там, на свободе, бродит маньяк!

Excelsior! Мы летим на Луну! Excelsior!

Обращение к Американскому физическому обществу

Хорошие ракеты, хорошие манеры, спокойной ночи!

Почему они читают Гессе

Сверх меры озабоченный в Индианаполисе

Эта таинственная мадам Блаватская

Биафра: народ, который предали

Обращение к выпускному классу колледжа Беннингтон, 1970 год

Пытки и рев

Обращение к Национальному институту искусства и литературы, 1971 год

Мои размышления по поводу собственной смерти

Нашего вида постыдился бы сам Господь Бог

Думать о немыслимом, говорить о непроизносимом

Обращение в связи с переименованием библиотеки колледжа Уитон, 1973 год

Пригласите Риту Райт в Америку!

Обращение к конференции ПЕН-клуба. Стокгольм, 1973 год

Политическая болезнь

Интервью журналу «Плейбой»

Сноски