Джон Стейнбек

Зима тревоги нашей

John Steinbeck

THE WINTER OF OUR DISCONTENT

Печатается с разрешения The Estate of Elaine A. Steinbeck и литературных агентств McIntosh and Otis, Inc. и Andrew Nurnberg.

© John Steinbeck, 1961

© Copyright renewed Elaine Steinbeck, Thom Steinbeck, and John Steinbeck IV, 1989

© Школа перевода В. Баканова, 2016

© Перевод. Д. Целовальникова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Посвящается моей сестре Бет, чей свет сияет ярко.

Читателям, которые попытаются угадать прототипов моих героев и определить место действия, советую оглянуться вокруг и посмотреть на самих себя, поскольку в своей книге я по большей части писал о современной Америке.

Часть 1

Глава 1

Солнечным апрельским утром Мэри Хоули открыла глаза, перевернулась на другой бок и обнаружила, что ее муж сунул мизинцы в рот, растянул щеки и изображает лягушку.

– Ты смешной! – сказала она. – Итан, ты прирожденный комик.

– Мисс Мышка, выходи-ка за меня замуж!

– Дурачишься с утра пораньше?

– И год рад весне! И день утру рад![1]

– Значит, дурачишься. Помнишь, что сегодня Великая Пятница?

– Гнусные римляне строятся, чтобы идти на Голгофу.

– Не богохульствуй! Марулло разрешит тебе закрыться в одиннадцать?

– Моя цыпонька-краса, Марулло – католик и итальяшка-иммигрант. Вряд ли он вообще сегодня явится. Закрою в полдень и не открою, пока не кончится казнь.

– Рассуждаешь как пилигрим. Нехорошо так говорить!

– Чепуха, букашечка! Это у меня от предков со стороны матери. Так говорят настоящие пираты. И, между прочим, казнь действительно была.

– Какие еще пираты? Ты же говорил, они были китобоями, со специальными грамотами от Континентального конгресса, уж не знаю, как они там называются.

– Зато на кораблях, которые они обстреливали, их считали пиратами. А те римские солдаты считали, что это была казнь.

– Ну вот, теперь ты злишься. Мне больше нравится, когда ты дурачишься.

– Я всегда дурачусь. У кого хочешь спроси!

– Вечно ты мне голову морочишь! Тебе есть чем гордиться: в одной семье и отцы-пилигримы, и капитаны-китобои.

– А им-то гордиться и нечем.

– Почему?

– Разве стали бы мои предки гордиться, узнав, что породили чертова бакалейщика для чертова хозяина-итальяшки в городе, который когда-то принадлежал им целиком?

– Никакой ты не бакалейщик. Скорее управляющий – ведешь бухгалтерию, относишь деньги в банк и заказываешь товар.

– Само собой. Еще я подметаю, выношу мусор и хожу перед Марулло на задних лапах, а будь я чертовым котом, то и мышей бы для него ловил.

Мэри обвила мужа руками.

– Лучше давай дурачиться, – сказала она. – Прошу, не сквернословь в Великую Пятницу! Я тебя люблю.

– Ладно, – немного погодя ответил он. – Все вы, женщины, так говорите. Только не думай, что поэтому тебе можно валяться в чем мать родила в постели женатого мужчины!

– Хотела поговорить с тобой о детях.

– Они в кутузке?

– Ну вот, опять дурачишься. Пусть они сами скажут.

– Почему бы тебе…

– Сегодня Марджи Янг-Хант мне снова погадает.

– Она гадает на бобах? Кто эта Марджи Янг-Хант? И чем она всех пастушков пленила?[2]

– Хорошо, что я не ревнива! Говорят, если мужчина нарочито не замечает красивую девушку…

– Ничего себе девушка! Два брака за плечами.

– Ее второй муж умер.

– Завтракать пора. Ты веришь в эту ерунду?

– Ну, про брата карты сказали правду. Помнишь: кто-то из родных и близких?

– А кто-то из моих родных и близких получит хорошего пинка, если не возьмет курс на кухню…

– Уже бегу! Как насчет яичницы?

– Пожалуй, пойдет. Кстати, почему именно Великая Пятница? Что в ней великого?

– Ах, Итан! – вздохнула она. – Все бы тебе шутить!

Кофе сварился, на тарелке лежали яичница и гренки. Итан Аллен Хоули проскользнул в уголок возле кухонного окна.

– Чувствую себя великолепно, – заметил он. – Почему эту пятницу называют Великой?

– Весна, – пояснила она, стоя у плиты.

– Весенняя Пятница?

– Весеннее обострение. Дети уже встали?

– Вряд ли. Маленькие дармоеды. Давай растолкаем их и выпорем!

– Ну и шуточки у тебя! Обедать придешь?

– Нет.

– Почему?

– Женщины. Вожу их тайком с двенадцати до трех. Может, и твою Марджи позову.

– Не смей так шутить, Итан! Марджи – настоящая подруга! Она последнюю рубашку с себя снимет!

– Неужели? Откуда у нее рубашка?

– Опять ты говоришь как пилигрим.

– Спорим, мы с ней в родстве? В ней тоже течет кровь пиратов.

– Опять ты валяешь дурака! Вот список продуктов. – Она сунула ему в нагрудный карман листок. – Вышло много, но ведь Пасха все-таки! И не забудь про яйца – две дюжины, запомни. Ты уже опаздываешь!

– Знаю. И Марулло обеднеет на пару грошовых покупок. Зачем нам столько яиц?

– Будем красить. Аллен и Мэри-Эллен очень просили. Тебе пора!

– Как скажешь, мой жучиный цветочек! Можно я сначала сбегаю наверх и намну бока Аллену и Мэри-Эллен?

– Итан, ты избаловал их до безобразия! Сам знаешь.

– Прощай, корабль! В добрый путь![3] – объявил он, захлопнул за собой дверь из проволочной сетки и вышел в золотисто-зеленое утро.

Итан оглянулся на красивый старинный дом, в котором жили его отцы и деды: обшитый досками, выкрашенными белой краской, над парадной дверью арочное окно, повсюду элементы декора в духе братьев Адамов, на крыше смотровая площадка – так называемый вдовий мостик. Дом стоял в глубине зеленеющего сада среди столетних сиреней, чьи стволы в обхвате достигали туловища взрослого человека, а ветки покрылись набухшими почками. Старые вязы на Вязовой улице ничуть не уступали им по вышине и тоже выпустили первые листочки, окрасившись желтой дымкой. Выглянувшее солнце осветило здание банка и засверкало на серебристом резервуаре для бензина, от старой бухты пахнуло бурыми водорослями и солью.

Единственный прохожий на Вязовой улице – ирландский сеттер мистера Бейкера, он же банкиров пес, он же Рыжий Бейкер – с достоинством прохаживался вдоль деревьев, иногда обнюхивая пахучие метки ранее отметившихся на стволах псов.

– С добрым утром, сэр. Меня зовут Итан Аллен Хоули. Мы с вами как-то отливали на пару, помните?

Рыжий Бейкер остановился и ответил на приветствие, не спеша махнув пушистым хвостом.

– Я вот смотрел сейчас на свой дом, – поделился Итан. – Умели тогда строить, ничего не скажешь.

Рыжий склонил голову набок и небрежно почесал ребра задней лапой.

– Да почему бы и не строить? Денег-то хватало. Китовый жир с семи морей и спермацет. Знаете, что такое спермацет?

Рыжий вздохнул с подвыванием.

– Вижу, что не знаете. Это светлый, приятно пахнущий жир из головы кашалота. Пес, мой вам совет: прочтите «Моби Дика»!

Сеттер задрал ногу возле чугунного столбика на обочине. Итан обернулся через плечо и бросил:

– Заодно подготовьте анализ книги. Может, сына моего поучите. Он понятия не имеет, как пишется слово «спермацет», да и с остальными словами у него неважно.

В двух кварталах от старого дома Итана Аллена Хоули Вязовая улица поворачивает и упирается в Главную улицу. Посреди первого квартала на зазеленевшем газоне у дома Эдгаров ватага воробьев устроила драку. Разошлись они не на шутку: яростно кидались друг на друга, шумно чирикали, клевались, норовя попасть в глаз, и не заметили, как подошел Итан.

– Птички в гнездышках дружны, – проговорил он, остановившись, чтобы полюбоваться битвой. – Почему не дружим мы?.. Бред сивой кобылы! Вы, ребятки, не можете поладить даже в такое прелестное утро. Зря с вами так носился святой Франциск! Кыш-ш! – Итан бросился к воробьям, размахивая руками, и они шумно вспорхнули, горько сетуя скрипучими голосами. – Вот что я вам скажу, – заметил он им вслед. – В полдень солнце померкнет, на землю упадет тьма, и вы устрашитесь.

Старинный дом Филипсов во втором квартале переделали в пансион. Джои Морфи, кассир в Первом национальном банке, вышел на улицу, поковырялся в зубах, оправил клетчатый жилет, поздоровался с Итаном и сказал:

– Как раз собирался к вам заглянуть, мистер Хоули.

– Почему все-таки Великая Пятница?

– От латинского великус-великилиус-великум. Переводится как паршивый.

Джои смахивал на лошадь – и как лошадь улыбался, поднимая верхнюю губу и обнажая большие квадратные зубы. Джозеф Патрик Морфи, Джои Морфи, старина Джои, Морф прожил в Нью-Бэйтауне всего несколько лет, но при этом пользовался бешеной популярностью. Морф-Балагур рассказывал свои побасенки с каменным лицом игрока в покер, зато над чужими смеялся до упаду – неважно, слышал он их раньше или нет. Морф-Знаток был осведомлен обо всем и обо всех (от мафии до династии Маунтбэттенов), однако информацию выдавал таким тоном, что она воспринималась скорее как вопрос. В результате собеседник считал его не зазнайкой, а товарищем и при случае выдавал его слова за свои. Морф был тот еще черт: неимоверно азартный – впрочем, никто ни разу не видел его за игрой, – хороший бухгалтер и отличный банковский кассир. Мистер Бейкер, президент Первого национального, доверял ему настолько, что Джои выполнял в банке большую часть работы. Морф со всеми был в приятельских отношениях и при этом ни к кому не обращался по имени. Итана он называл мистером Хоули, а Марджи Янг-Хант – миссис Янг-Хант, хотя ходили слухи, что он с ней спит. У него не было ни семьи, ни другой родни, жил он один в двухкомнатной квартире с ванной в старом доме Филипса, а питался в основном в ресторане «Формачтер». Бейкер и страховая компания сочли его послужной список безупречным, однако была у братца Джои манера рассказывать свои байки так, будто они происходили вовсе не с его знакомыми, а с ним самим. Похоже, парень прошел огонь и воду. Подобная скромность снискала ему еще больше приятелей. Ногти Джои держал в чистоте, одевался дорого и модно, рубашки менял регулярно, ботинки его всегда сияли.

Мужчины вместе направились в сторону Главной улицы.

– Давно хотел спросить: адмирал Хоули вам не родственник?

– Может, адмирал Холси? – уточнил Итан. – У меня в роду было много капитанов, но об адмирале я не слыхал.

– Вроде ваш прадед был капитаном китобойного судна? Похоже, я спутал капитана с адмиралом.

– В нашем городке полно легенд, – кивнул Итан. – Говорят, мои предки со стороны отца занимались пиратством, а со стороны матери – прибыли в Америку на борту «Мэйфлауэра».

– Итан Аллен[4], – протянул Джои. – Господи, неужели он тоже ваш предок?

– Возможно. Скорее всего – да, – ответил Итан. – Ну и денек сегодня – лучше не бывает! Так о чем вы хотели поговорить?

– Денек чудный. Вроде как с полудня до трех у вас перерыв? Сделайте-ка мне пару сандвичей к половине двенадцатого. Забегу за ними сам. И бутылочку молока приготовьте.

– Банк закроется?

– Банк – да, а я нет. Старина Джои будет на своем месте, прикованный к бухгалтерским книгам. Перед долгими праздниками все кому не лень бегут обналичивать чеки.

– Никогда об этом не задумывался, – признался Итан.

– Еще бы. Пасха, День памяти, Четвертое июля, День труда – любые длинные выходные. Приди мне в голову ограбить банк – непременно сделал бы это перед большим праздником. Денежек полно, приходи да бери.

– Джои, а вас когда-нибудь грабили?

– Нет. Зато мой друг пережил ограбление дважды.

– И что рассказывает?

– Он здорово испугался. Делал все, что было велено. Лег на пол и не геройствовал. Сказал, что в отличие от него деньги-то застрахованы куда лучше.

– Я принесу вам сэндвичи в свой перерыв. Постучу в заднюю дверь. Какие вам сделать?

– Не утруждайтесь, мистер Хоули, я сам забегу – через проулок до вас пара шагов. Ветчина, сыр, ржаной хлеб и майонез, да еще молочка или колы бутылочку возьму, на потом.

– Есть неплохая салями – Марулло расстарался.

– Нет, спасибо. Как поживает наш мафиози-одиночка?

– Вроде ничего.

– При всей нелюбви к макаронникам скажу, что малый, умудрившийся сколотить состояние буквально из ничего – начинал-то он с ручной тележки, – вызывает заслуженное восхищение. Ловкий парень. Никому и не снится, сколько у него припрятано на черный день. Вероятно, мне не следовало об этом говорить. Все-таки я банковский служащий.

– Да вы ничего и не сказали.

Они подошли к углу Вязовой улицы и Главной. Возле груды розовых кирпичей, что раньше была старым отелем «Бухта», они невольно остановились и посмотрели на место, где вскоре вырастет новый супермаркет «Вулворт». Ранним утром желтый бульдозер и кран с ядром затаились, будто хищники в ожидании добычи.

– Всегда мечтал поработать на этой штуке, – заметил Джои. – Представляю, как клево было бы размахнуться стальным шаром и смотреть, как рушится стена!

– Я вполне насмотрелся на это во Франции, – сказал Итан.

– Ну конечно! Ваше имя выгравировано на памятнике в гавани.

– Налетчиков, что ограбили банк вашего знакомого, поймали? – Итан нисколько не сомневался, что речь шла о самом Джои. Так решил бы любой.

– Еще бы! Переловили, как мышей. К счастью, грабители банков умом не блещут. Возьмись старина Джои написать книгу о том, как обнести банк, копы остались бы с носом.

Итан расхохотался:

– И как их обмануть?

– Есть у меня отличный источник информации, мистер Хоули: я читаю газеты. Вдобавок знавал я одного копа. Не угодно ли прослушать лекцию за пару долларов?

– Сократите ее до семидесяти пяти центов – мне пора открывать магазин.

– Леди и джентльмены, – начал Джои. – Мы собрались этим утром… Нет, не так, постойте! Почему попадаются грабители банков? Во-первых, наличие предыдущих приводов и судимостей. Во-вторых, дележ добычи – всегда найдется недовольный, который сольет остальных копам. В-третьих, бабы. Куда же без них! И в результате – номер четыре: они начинают швыряться деньгами. Полиция пасет транжир, и оп-ля!

– В чем суть вашего метода, сэр профессор?

– Метод прост как два пальца об асфальт. Делать все наоборот! Не грабить банк, если у вас были приводы. Никаких подельников – сделайте все сами и молчок. Забудьте про баб. Не тратьте ни пенса. Спрячьте все в кубышку на несколько лет. Потом, дождавшись подходящего предлога, доставайте понемногу и вкладывайте. Надо именно вкладывать, а не тратить.

– Вдруг грабителя опознают свидетели?

– Будет в маске и не скажет ни слова – его мама родная не опознает. Вам приходилось читать описания преступников свидетелями? Мой друг коп говорит, что иногда его ставят среди подозреваемых на опознании и свидетели частенько указывают на него. Клянутся и божатся, что преступление совершил именно он… Гоните ваши семьдесят пять центов!

Итан сунул руку в карман:

– За мной должок.

– Возьму сэндвичами, – заявил Джои.

Они пересекли Главную улицу и свернули в узкий переулок между домами. Джои вошел в заднюю дверь Первого национального, Итан отпер дверь магазинчика «Фрукты и деликатесы от Марулло» на противоположной стороне.

– Ветчина и сыр? – прокричал он.

– На ржаном хлебе, плюс салат и майонез.

Через пыльное зарешеченное окошко в кладовую сочился серый свет. Итан замер на пороге: полки от пола до потолка, внизу картонные и деревянные ящики с консервированными фруктами, овощами, рыбой, мясопродуктами и сыром. Он принюхался и вдохнул характерные ароматы муки, фасоли и гороха, бумажно-чернильные нотки коробок с хлопьями, густой кисловатый амбре сыров и колбас, душок ветчины и бекона, легкое зловоние свекольной ботвы, капустных и салатных обрезков, доносящееся из серебристых мусорных баков возле заднего входа. Затхлого запаха мышей он так и не уловил, распахнул дверь и выкатил баки в проулок. Серый кот ринулся ему наперерез, но Итан его прогнал.

– Даже не мечтай, – заявил он коту. – Кошачья еда – мыши и крысы, хотя ты, кот-ворюга, предпочитаешь колбасу. Прочь! Я же сказал – прочь! – Серый кот спокойно облизывал розовую подушечку лапы, но, услышав второе «прочь», бросился удирать со всех ног, взлетел на дощатый забор позади банка – и был таков. – Слово-то волшебное, – задумчиво произнес Итан, вернулся в кладовую и закрыл за собой дверь.

Проходя по пыльной кладовой к створчатой двери в магазин, он услышал доносившийся из туалета шепот воды. Итан открыл фанерную дверь, включил свет и спустил воду. Затем распахнул стеклянную дверь с проволочной сеткой и надежно зафиксировал ее деревянным бруском, который подвинул ногой.

Из-за опущенных штор в магазинчике царил зеленый полумрак. Снова полки от пола до потолка, аккуратно уставленные консервами в сверкающей жестяной и стеклянной таре, – настоящая библиотека для желудка. С одной стороны – прилавок, кассовый аппарат, бумажные пакеты, упаковочная бечевка и – главный предмет гордости – из нержавеющей стали с белой эмалью холодильный шкаф с компрессором, бормочущим что-то самому себе. Итан щелкнул выключателем, и голубоватый неоновый свет залил мясные нарезки, сыры, колбасы, котлеты, бифштексы и рыбу. Рассеянный свет, наводнивший помещение, напомнил Итану собор в Шартре. Он помедлил, любуясь органными трубами из банок с томатной пастой, часовнями из горчицы и оливок, сотнями овальных гробниц для сардин.

– Единум и единокус, – гундосо протянул Итан, подстраиваясь под манеру исполнения литаний. – Един единомышус, что единожукус, все единус, Господи… амииииинь! – пропел он.

Итан так и слышал комментарий жены: «Что за глупости! Ты можешь оскорбить чувства верующих. Нельзя так поступать с людьми, Итан!»

Продавец в бакалейной лавке – в лавке Марулло, – муж и отец двух очаровательных деток. Когда ему побыть одному? Днем занят с покупателями, вечером – с женой и детишками.

– В туалете – где же еще?! – громко объявил Итан. – Причем прямо сейчас, пока я не открыл шлюзы. О! Мускусно-тускло, пахуче-текуче, натужно и звучно праздное время в уборной течет! Ну, и чьи чувства я задел, моя сахарная ножка? – обратился он к жене. – Здесь нет никого-никогошеньки. Только я и мои единум-единокус, пока… пока я не отопру чертову входную дверь!

Из ящика рядом с кассой он достал чистый фартук, развернул его, расправил тесемки, обернул вокруг туловища, завязал тесемки впереди, потом отвел длинные концы назад и затянул на бантик.

Фартук был длинный, почти до середины голени. Итан поднял правую руку, сложил пальцы в пригоршню, ладонью вперед, и объявил:

– Внимайте мне, консервированные груши, маринованные огурчики и пикули в острой заливке! «И как настал день, собрались старейшины народа, первосвященники и книжники, и ввели Его в свой синедрион…»[5] Заметьте, и как настал день. Эти мерзавцы вставали рано и времени зря не теряли. Ну-ка, что там дальше? «Было же около шестого часа дня», по-нашему, полдень, «и сделалась тьма по всей земле до часа девятого, и померкло солнце». Как видите, я прекрасно все помню. Боже милосердный, до чего он долго умирал, я бы даже сказал – невыносимо долго! – Итан уронил руку и задумчиво оглядел уставленные консервами полки, будто ждал от них ответа. – Теперь ты молчишь, Мария, моя пышечка. Ты ведь дщерь иерусалимская? «Не плачьте обо Мне, – сказал Он. – Но плачьте о себе и о детях ваших… Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» До сих пор сердце разрывается! Тетушка Дебора обработала меня на славу. Шестой час еще не наступил…

Он поднял зеленые шторы на больших окнах и сказал:

– День, войди!

Он отпер входную дверь.

– Мир, входи!

Он распахнул забранные железными прутьями двери и закрепил их в открытом положении. Утреннее солнце нежно ласкало тротуар, как и должно быть в апреле, ведь оно только что встало аккурат там, где Главная улица упиралась в бухту. Итан сходил в туалет за метлой – пора было подметать перед магазином.

День, бесконечный день вовсе не однороден. По мере продвижения солнца по небу меняется не только освещенность, преобразуются фактура и эмоциональный фон, форма и смысл; день деформируется под действием тысячи факторов вроде времени года, жары или холода, полного штиля или нескольких ветров, дующих одновременно; его корежит от запахов и вкусов, текстуры льда или травы, набухших почек, распустившихся листьев или голых безжизненных ветвей. Вместе с днем меняются и его подданные – насекомые и птицы, кошки и собаки, бабочки и люди.

Тихий, сумрачный и сокровенный день Итана Аллена Хоули закончился. Человек, ритмично подметавший тротуар, был уже не тем, кто мог читать проповеди консервам, или распевать литании, или дурачиться в уборной. Он сгреб окурки и обертки от жвачки, шелуху от распустившихся почек и обычную уличную пыль и передвинул кучку мусора к водосточной канаве, где его потом заберут рабочие на серебристом грузовике.

Мистер Бейкер с достоинством следовал от своего дома на Кленовой улице к красной кирпичной базилике, в которой располагался Первый национальный. Ну и что, если шаги его были разной длины, вряд ли кто-нибудь был в курсе его детской привычки аккуратно перешагивать через трещины в асфальте, чтобы не сломать спину своей матери?[6]

– Доброе утро, мистер Бейкер, – поздоровался Итан и перестал махать метлой, чтобы не запылить наглаженные саржевые брюки банкира.

– Здравствуй, Итан. Прекрасное утро!

– Весна пришла, мистер Бейкер. Сурок снова не ошибся.

– Ну да, ну да. – Бейкер помолчал. – Итан, я хочу с тобой потолковать. По завещанию брата твоя жена получила тысяч пять, верно?

– Шесть с половиной после уплаты налогов, – кивнул Итан.

– Они просто лежат в банке. Нужно их куда-нибудь вложить. Об этом я и хочу с тобой потолковать. Денежки должны работать!

– На шести с половиной тысячах много не заработаешь, сэр. Они лежат себе и ждут крайнего случая.

– Итан, деньги не должны лежать мертвым грузом!

– Да как вам сказать, сэр. Помните? «И даже тот, кто лишь стоит и ждёт…»[7].

Голос банкира резко похолодел.

– Не понял. – Судя по его тону, Бейкер прекрасно все понял и счел Итана дураком. Тот обиделся, и обида породила ложь.

Метла выписала по тротуару изящную дугу.

– Видите ли, в чем дело, сэр… Эти деньги – гарантия благополучия Мэри, если со мной что-нибудь случится.

– Тогда тебе следует застраховать свою жизнь на часть суммы.

– Однако это мера временная, сэр. Деньги достались Мэри в наследство от брата. Ее мать пока жива. И прожить она может еще много лет.

– Понимаю. Иногда старики становятся обузой.

– А иные еще и сидят на своих деньгах. – Выдав эту ложь, Итан бросил взгляд на банкира, который начал медленно наливаться краской. – Видите ли, сэр, вложив деньги Мэри, я могу потерять их точно так же, как некогда свои, и прогорю, как в свое время мой отец.

– Так то дела давно минувших дней, Итан! Да, ты здорово прогорел, но времена меняются, возникают новые перспективы.

– Перспектив у меня было предостаточно, мистер Бейкер, лучше бы я обладал толикой здравого смысла. Не забывайте, что после войны магазин принадлежал мне. Полквартала недвижимости продал, чтобы купить для него товаров. На том все и кончилось.

– Знаю, Итан. Я ведь твой банкир. И дела твои знаю не хуже, чем доктор – пульс своего пациента.

– Еще бы. Мне хватило пары лет, чтобы обанкротиться. Для расплаты с долгами пришлось продать все, кроме дома.

– Не так уж ты и виноват. Только из армии вернулся, опыта в бизнесе никакого. К тому же тебя угораздило открыть свое дело аккурат в кризис, хотя мы и называли его временным спадом в экономике. На мели оказались коммерсанты и поопытней тебя.

– А уж на какую мель сел я… Впервые в истории Хоули стал продавцом в бакалейной лавке у макаронника!

– Объясни мне вот что, Итан. Разориться может каждый. Вопрос в том, почему человек с таким происхождением, образованием, к тому же обремененный семьей, позволяет себе оставаться на мели и дальше? Неужели у тебя кишка тонка? Что тебя выбило из колеи настолько, что вернуться в нее ты уже не в силах?

Итан едва не разразился гневной тирадой вроде «Вам не понять, ведь вы так никогда не влипали», но вместо этого смел обертки от жвачек и окурки в аккуратную пирамидку и подвинул ее к сточной канаве.

– Дело не в том, что не можешь вернуться в колею, точнее не только в этом. Просто падаешь духом и отчаиваешься. Приходит страх. Мне очень страшно. Энергетическая компания Лонг-Айленда может отрезать свет. Жене нужна одежда, детишкам – обувь и развлечения. Вдруг я не смогу дать им образование? Плюс ежемесячные счета, плюс доктора, плюс зубы и удаление миндалин… Что будет с ними, если я заболею и не смогу подметать чертов тротуар? Вам не понять. Происходит это не сразу. Гниль разъедает тебя изнутри. Дальше следующей ежемесячной выплаты за холодильник мысли не идут. Свою работу я ненавижу и в то же время боюсь ее потерять. Разве вам меня понять?

– Как насчет матери Мэри?

– Я вам уже говорил. Она сидит на деньгах. На них же и умрет.

– Не знал. Я думал, Мэри из бедной семьи. Зато я знаю вот что: если ты болен, прими лекарство, ляг на операцию или устрой себе встряску. Наши предки были людьми отчаянными. Они не дали бы растащить себя по кускам. Впрочем, времена меняются. Сейчас есть перспективы, о которых наши отцы и деды даже не мечтали. А пользуются ими иностранцы. Того и гляди захватят всю Америку. Итан, проснись!

– А как же холодильник?

– Бог с ним, с холодильником!

– А как же Мэри и дети?

– Забудь про них на время! Если выберешься из ямы, они будут любить тебя куда больше. Переживаниями о семье добра не наживешь.

– А как быть с деньгами Мэри?

– Лучше рискнуть и потерять, чем не рисковать вообще! При должной осторожности и хорошем совете ничего ты не потеряешь. Риск не означает проигрыш. Наши предки всегда шли на осознанный риск и выигрывали. Вот что я скажу, Итан. Ты позоришь память старины шкипера Хоули! Он вместе с моим отцом владел «Красавицей Адэйр» – новейшим и чуть ли не лучшим китобойным судном уходящей эпохи. Хватит сопли жевать! Ты обязан постараться хотя бы ради «Красавицы Адэйр»! К черту финансовую компанию и ежемесячные взносы!

Итан осторожно загнал кончиком метлы упорно не желающий подчиняться кусок целлофана в канаву и мягко напомнил:

– Сэр, «Красавица Адэйр» сгорела до самой ватерлинии.

– Знаю, что сгорела, но разве нас это остановило? Вовсе нет.

– Судно было застраховано.

– Разумеется!

– А я не был. Спас только дом, остальное потерял.

– Забудь! Хватит предаваться размышлениям о прошлом. Наберись мужества и дерзости! Я не зря завел речь о том, что ты должен вложить в дело деньги Мэри. Итан, я ведь пытаюсь тебе помочь!

– Спасибо, сэр.

– От этого фартука мы тебя избавим. Хотя бы ради памяти шкипера Хоули. Он бы глазам своим не поверил!

– Это уж точно.

– Так держать, Итан! От фартука мы тебя избавим.

– Если бы не Мэри и дети…

– Забудь о них, ради их же блага! В Нью-Бэйтауне назревает кое-что интересное, и ты можешь присоединиться к процессу.

– Спасибо, сэр.

– Сперва мне нужно все обдумать.

– Мистер Морфи говорит, что останется работать, когда вы закроетесь в полдень. Я обещал сделать ему пару сэндвичей. Хотите, и вам принесу?

– Нет, не стоит. Я оставляю Джои за старшего. Парень он толковый. Мне нужно выяснить про кое-какую недвижимость. Наведаюсь в канцелярию округа. С двенадцати до трех там открыто только для своих. Вероятно, смогу и для тебя что-нибудь разузнать. Скоро поговорим. До встречи!

Мистер Бейкер широко шагнул, чтобы не наступить на трещину в асфальте, пересек проулок и вошел в Первый национальный с главного входа. Итан улыбнулся ему вслед.

Вскоре подметать он закончил, потому что идущие на работу люди хлынули рекой. Он вынес на улицу стойки со свежими фруктами и разместил возле входа. Убедившись, что поблизости никого нет, он вынул три поставленных друг на друга банки собачьего корма и извлек маленький невзрачный мешочек с наличными, вернул консервы на место, разблокировал кассовый аппарат, разложил двадцатки, десятки, пятерки и однодолларовые банкноты в соответствующие отделения, прижав их специальными крепежами. В передней части выдвижного ящика он рассортировал монетки в пятьдесят, двадцать пять, десять, пять и один цент, затем захлопнул кассу. Покупателей было немного, в основном маленькие девочки с всклокоченными со сна волосами, которых родители послали кого за хлебом, кого за молоком, кого за кофе.

Пришла Марджи Янг-Хант в обтягивающем бюст свитерке цвета лосося. Твидовая юбка нежно липла к бедрам, подчеркивая выдающуюся попку, однако именно в карих близоруких глазах Марджи сияло то, что жена Итана не смогла бы разглядеть никогда, потому что в присутствии жен этого там не бывает и в помине. Чуть дело касалось мужчин, Марджи превращалась в хищника, охотницу, Артемиду[8]. Старый Шкипер Хоули называл такой взгляд блудливым. Специально для жен бархатный голос с хрипотцой смягчался и становился чуть тоньше.

– Доброе утречко, Ит! Чудный денек для пикника, да?

– Доброе. Спорим, у тебя кончился кофе?

– Догадайся ты, что у меня кончился алка-зельцер, и я стала бы от тебя шарахаться.

– Веселая выдалась ночка?

– Скорее нескучная. Залетный торговый агент – мечта любой разведенки. Чемоданчик с бесплатными образцами. Пожалуй, ты назвал бы его торговым агентом. Зовут то ли Биггер, то ли Боггер, от компании «Би-Би-Ди-энд-Ди». К чему я веду? Он сказал, что хочет к тебе заглянуть.

– Мы-то закупаемся у компании «Вэйландс».

– Ну, если он чувствует себя с утра получше, чем я, то мистер Докука уже вовсю ищет новых клиентов. Слушай, притащи мне водички! Хочу принять пару шипучек прямо сейчас.

Итан сходил в кладовую и налил в картонный стаканчик воды из-под крана. Марджи бросила в него три плоских таблетки и подождала, пока они растворятся.

– Ну, будем здоровы! – воскликнула она и выпила залпом. – Работайте, черти вы эдакие!

– Я слышал, ты собралась сегодня погадать Мэри.

– О господи! Чуть не забыла… Пора открывать свое дело. Мигом озолочусь.

– Мэри в восторге. Ты и правда умеешь предсказывать будущее?

– Да чего там предсказывать! Даешь людям, точнее женщинам, выговориться, а потом повторяешь услышанное, и они думают, что у тебя дар ясновидения.

– Плюс высокие брюнеты?

– Куда же без них. Разбирайся я в мужчинах хоть чуть, разве я стала бы связываться с всякими сомнительными типами? Пару раз я лопухнулась по-крупному.

– Вроде твой первый муж умер?

– Нет, второй, гореть ему… А, ладно! Мир его праху.

Итан почтительно поздоровался с престарелой миссис Изински, долго взвешивал четверть фунта масла и даже лестно отозвался о погоде. Марджи Янг-Хант улыбалась и не думала уходить, не спеша разглядывала баночки фуа-гра с золотистыми наклейками и крошечные, как футляры для драгоценностей, баночки с черной икрой, стоявшие позади кассового аппарата.

– Так вот, – сказала Марджи, дождавшись, пока старушка уйдет, бормоча себе под нос по-польски.

– Так что?

– Я тут подумала: знай я мужчин, как знаю женщин, я могла бы открыть свое дело. Почему бы тебе не просветить меня, Итан?

– Ты и сама знаешь о них предостаточно. Может, даже слишком много.

– Ладно тебе! Где твое чувство юмора?

– Начнем прямо сейчас?

– Лучше как-нибудь вечерком.

– Отлично, – сказал он. – Предлагаю групповые занятия. Мэри, наши дети и ты. Тема: мужчины и их слабости, руководство по эксплуатации.

Марджи не обратила на его язвительность ни малейшего внимания.

– Ты когда-нибудь работаешь допоздна – ну, подбиваешь счета к первому числу или еще что?

– Конечно. Только работу я беру домой.

Марджи подняла руки над головой и запустила пальцы в волосы.

– Почему? – спросила она.

– Потому что кончается на «у».

– Видишь, как многому ты можешь меня научить!

– И когда надсмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, и одели Его в одежды Его, и повели Его на распятие. Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его. И, придя на место, называемое Голгофа, что значит: Лобное место[9]…

– Итан, Бога ради!

– Да-да, именно так.

– Ты знаешь, что ты чертов сукин сын?

– О да, дщерь Иерусалимская.

Неожиданно она улыбнулась.

– Знаешь, что я сделаю? Я тебе такое предсказание устрою, что не порадуешься. Ты станешь большой шишкой, Итан. Все, к чему ты прикоснешься, обратится в золото, предводитель человечества! – Она быстро ретировалась к двери, на пороге помедлила и усмехнулась: – Слабо́ оправдать такие ожидания, Итан? До скорого, Спаситель!

До чего странно и яростно стучат по асфальту каблучки отвергнутой женщины.

После десяти все изменилось. Огромные стеклянные двери банка распахнулись, и в них ринулся поток клиентов за деньгами, которые они затем понесли к Марулло – закупаться деликатесами для пасхального стола. Итан кружился как белка в колесе, пока не настал «час шестой».

Пожарный колокол на башне ратуши сердито пробил полдень. Покупатели удалились с полными сумками мясных изделий. Итан занес стойки с фруктами и закрыл двери. Внезапно темнота внутри него сгустилась, он задернул зеленые шторы, и в магазине тоже стало темно. Светились только неоновые трубки в холодильнике, окрашивая помещение в призрачный синий цвет.

Итан отрезал четыре толстых куска ржаного хлеба и щедро намазал их маслом. Открыл дверцу, достал два куска плавленого швейцарского сыра и три куска ветчины. «Сыр и салат, – пробормотал он. – Сыр и салат. Когда мужчина женится, становится крылат». Верхние куски хлеба он смазал майонезом из банки, положил на сэндвичи, придавил и обрезал выступающий салат и ветчину. Так, теперь коробка молока и вощеная бумага для упаковки. Итан аккуратно заворачивал сэндвичи, когда прозвенел дверной колокольчик и вошел Марулло, толстый и широкоплечий, как медведь, короткие ручки едва прилегали к телу. Шляпу он носил на затылке, из-под нее торчала шапка густых серо-стальных волос. Жуликоватые сонные глазки Марулло слезились, зато передние золотые зубы ослепительно сияли в неоновом свете. Две верхние пуговицы на брюках были расстегнуты, из-под них виднелись теплые серые кальсоны. Марулло заложил толстенькие большие пальцы за пояс под животом и заморгал, привыкая к полумраку.

– С добрым утром, мистер Марулло. Точнее, доброго дня.

– Привет, малыш. Быстро ты закрылся.

– Весь город закрылся. Я думал, вы в церкви.

– Нет сегодня службы. Единственный день в году, когда ее нет.

– Неужели? Я и не знал. Чем могу помочь?

Короткие толстые ручки выпрямились, несколько раз согнулись и разогнулись в локтях.

– Руки болят, малыш. Артрит… Все хуже и хуже.

– Вылечить можно?

– Чего я только не пробовал: горячие компрессы, акулий жир, таблетки – болит. Тишина и порядок. Давай потолкуем о бизнесе, малыш? – блеснул зубами Марулло.

– Случилось что?

– Случилось? Что случилось?

– Погодите-ка, пока я отнесу сэндвичи в банк. Мистер Морфи попросил.

– Дополнительные услуги? Молодец. Правильно.

Итан прошел через кладовую, пересек проулок и постучал в заднюю дверь банка. Джои открыл, он отдал ему молоко и сэндвичи.

– Спасибо! Право, не стоило утруждаться.

– Это дополнительная услуга. Так Марулло сказал.

– Придержите для меня пару бутылочек колы. Во рту сушь не хуже, чем в пустыне.

Вернувшись, Итан застал Марулло за инспектированием мусорного бака.

– О чем вы хотели поговорить, мистер Марулло?

– Начнем отсюда, малыш. – Он вынул из бака листья цветной капусты. – Слишком много срезаешь.

– Чтобы вид был товарный.

– Цветная капуста идет на вес. Ты выбрасываешь деньги в мусор! Я знаю одного ловкого грека, у него штук двадцать ресторанчиков. Он открыл большой секрет: заглядывай в мусорные баки. То, что персонал выкинул, можно было продать. Ловкий парень.

– Да, мистер Марулло. – Итан суетливо направился в торговый зал, Марулло семенил за ним по пятам, сгибая и разгибая руки в локтях.

– Ты хорошенько брызгаешь овощи, как я говорил?

– Конечно.

Босс поднял пучок салата.

– Суховат.

– Черт возьми, Марулло, не стану я пропитывать его насквозь – сгниет ведь! И так воды на треть от веса.

– От воды салату только польза – будет свежий и бодрый. Думаешь, я не знаю, как надо? Начинал-то я с одной тележки – всего с одной! Я-то знаю. Либо учишься хитростям, малыш, либо ты банкрот. Так, теперь мясо: слишком много платишь оптовикам.

– Ну, мы же вроде как предлагаем покупателям говядину первого сорта.

– Первый-второй-третий – кто разберет? Что на ценнике написано, то и будет! А теперь поговорим как следует. Ты отпускаешь продукты в кредит, и это не дело. Не заплатят к пятнадцатому числу – долой таких клиентов!

– Нельзя так. Некоторые закупаются тут уже лет двадцать.

– Слушай сюда, малыш. Сетевые магазины не дадут в долг ни пенни даже Рокфеллеру!

– Да, но наши должники всегда потом платят по большей части.

– Ключевое слово – потом! Деньги-то замораживаются. Сетевые магазины берут продукты грузовиками. Мы так не можем. Тебе еще многому учиться, малыш. Люди-то они хорошие, но деньги – тоже хорошо. В баке слишком много мясных обрезков.

– Мясо попалось жирное и заветренное.

– Сперва взвешивай, потом обрезай. Заботиться нужно прежде всего о своих интересах. Иначе кто позаботится о тебе? Учись, малыш. – Золотые зубы уже не сверкали, губы Марулло сжались в нитку.

Неожиданно для себя Итан вспылил:

– Марулло, надувать покупателей я не стану!

– Никто никого не надувает. Бизнес есть бизнес, иначе в деле долго не продержишься, малыш. Думаешь, мистер Бейкер раздает бесплатные образцы?

Итан вскипел не хуже чайника.

– Нет, это ты послушай! – крикнул он. – Хоули живут здесь с середины семнадцатого века! А ты – иностранец. Что ты вообще понимаешь? С самого начала мы прекрасно ладили с соседями и были людьми порядочными. Думаешь, приперся сюда со своей Сицилии и можешь разом все изменить? Ошибаешься! Хочешь меня уволить – ради бога, хоть сейчас. И не смей называть меня малышом, не то как дам в нос!..

Марулло засиял всеми зубами сразу.

– Ладно, ладно. Не злись! Я только хотел удружить.

– И малышом хватит меня называть! Мои предки живут здесь уже две сотни лет! – Итан и сам понял, как смешно это звучит, и гнев начал улетучиваться.

– С английским у меня так себе. Думаешь, Марулло – всего лишь итальяшка, макаронник, даго? Моему роду и имени две, а то и три тысячи лет! Марулл – римский политик, о нем писал Валерий Максим. И что такое твои две сотни лет?

– Ты здесь не родился!

– Двести лет назад тебя тоже здесь не было.

От гнева Итана не осталось и следа, и он увидел такое, что заставляет иного усомниться в неизменности окружающей реальности. Иммигрант, макаронник, разносчик фруктов внезапно преобразился: высокий выпуклый лоб, мощный римский нос, глубоко посаженные глаза глядели свирепо и бесстрашно, голова венчала мощную шею, и было в нем столько гордости и уверенности в себе, что он вполне мог позволить себе притворяться скромным торговцем. Потрясение от подобного открытия бывает так велико, что поневоле задумаешься: что еще я пропустил в этой жизни?

– Перестаньте строить из себя макаронника, – глухо сказал Итан.

– Выгодно для бизнеса. Я учу тебя, как вести дело. Мне уже шестьдесят восемь. Жена умерла. Артрит достал. Пытаюсь тебя научить. Может, и не выйдет. У многих не выходит. И они вылетают в трубу.

– Могли бы и не напоминать, сам помню, чем закончился мой бизнес.

– Нет, ты не понял. Я пытаюсь научить тебя, как вести дело, чтобы ты больше не прогорел.

– Черта с два! У меня и бизнеса-то больше нет.

– Я же говорю – малыш.

– Послушайте, Марулло, – сказал Итан. – Я практически веду весь бизнес за вас. Занимаюсь бухгалтерией, кладу деньги в банк, заказываю продукты. Удерживаю покупателей. И они к нам возвращаются. Разве я не умею вести дело?

– Конечно, чему-то ты научился. И ты уже не тот малыш. Бесишься, когда я тебя так называю. Как же мне тебя звать? Я так всех зову.

– Попробуйте по имени.

– Нет, звучит недружелюбно. То ли дело «малыш».

– Трудно держаться с достоинством, когда тебя называют малышом.

– В достоинстве дружелюбия нет.

Итан рассмеялся.

– Если ты продавец в магазине макаронника, приходится держаться с достоинством – хотя бы ради жены и детей. Понимаете?

– Чушь!

– Ясное дело. Будь у меня чувство собственного достоинства, я бы об этом и не думал. Чуть не забыл слова, которые отец сказал мне незадолго до смерти. Предел оскорбления напрямую зависит от умственных способностей и уверенности в себе. Выражение «сукин сын» обидит лишь того, кто не вполне уверен в своей матери, а вот, к примеру, Альберта Эйнштейна они не заденут ничуть. Тогда он был еще жив. Так что продолжайте называть меня малышом и дальше, если угодно.

– Вот видишь, малыш! Звучит по-дружески.

– Ладно, пусть так. Вы вроде говорили, что я с бизнесом не справляюсь?

– Бизнес – это деньги. Дружба сюда никак. А ты, малыш, слишком по-дружески с покупателями. Так нельзя. С одной стороны дружба, с другой – бизнес и деньги.

– Что за ерунда, Марулло! Я знаю много дружелюбных и уважаемых дельцов.

– Пока не доходит до бизнеса с ними – да, малыш. Сам поймешь. Когда поймешь, будет слишком поздно. С магазином ты справляешься, но если он станет твоим – тут тебя и разорят по-дружески. Я учу тебя, как в школе. Пока, малыш. – Марулло согнул руки в локтях, поспешно вышел и захлопнул за собой дверь, и Итан ощутил, как на него пала тьма.

Раздался негромкий лязгающий стук в дверь. Итан отодвинул штору и объявил:

– Магазин закрыт до трех часов.

– Откройте, мне нужно с вами поговорить.

Вошел незнакомец – тощий и моложавый, из той породы людей, что никогда не были по-настоящему молодыми, – одет как франт, сквозь блестящие, гладко прилизанные волосы проглядывает лысина, веселые глазки беспокойно бегают.

– Извиняюсь за беспокойство. Я тут проездом. Хотел переговорить наедине. Думал, старик никогда не уйдет.

– Марулло?

– Ага. Я ждал на той стороне улицы.

Итан покосился на идеально обработанные руки незнакомца. На среднем пальце левой руки был золотой перстень с кошачьим глазом. Незнакомец заметил его взгляд.

– Я вас не грабить пришел, – успокоил он. – Познакомился вчера с вашей подругой.

– Неужели?

– Миссис Янг-Хант. Марджи Янг-Хант.

– Да что вы?

Незнакомец явно чувствовал себя не в своей тарелке и пытался поскорее нащупать подход или хотя бы найти предлог для дальнейшей беседы.

– Премилая цыпочка. Наговорила про вас много хорошего. Вот я и подумал… Кстати, меня зовут Биггерс. Работаю на «Би-Би-Ди-энд-Ди».

– Наш поставщик – «Вэйландс».

– Знаю. Об этом я и хочу потолковать. Думаю, немного разнообразия вам не повредит. Мы только начинаем работать с вашим округом. И довольно быстро расширяемся. Для начала решили пойти на кое-какие уступки в ценах. И вы сможете зашибить пару монет.

– Говорите с Марулло. У него соглашение с «Вэйландс».

– Заказываете-то вы, а не Марулло? – доверительно спросил Биггерс, не понижая голоса.

– Да, я. Марулло артрит замучил, к тому же у него есть и другие дела.

– Мы готовы сбавить цены.

– Думаю, Марулло и так сбавил их до предела. Лучше поговорите с ним.

– Ни в коем случае. Мне нужен тот, кто занимается заказами. А это вы.

– Я всего лишь продавец.

– Мистер Хоули, вы делаете заказы. Могу вам предложить пять процентов.

– Марулло это будет интересно, если качество у вас не хуже.

– Вы не поняли. Марулло мне не нужен. Пять процентов предлагаю наличными – ни чеков, ни записей, ни проблем с парнями из налоговой, просто славная зелень из рук в руки, а оттуда в ваш карман.

– Почему не предложите скидку Марулло?

– У поставщиков есть уговор о ценах.

– Ясно. Что будет, если я соглашусь на пять процентов, а потом расскажу Марулло?

– Похоже, плохо вы знаете эту публику. Расскажете ему, и он будет гадать, сколько вам предложили на самом деле. И это абсолютно естественно.

– Хотите, чтобы я надул своего работодателя? – вполголоса спросил Итан.

– Никакого надувательства! Он не потеряет ничего, а вы зашибете пару баксов. Любой имеет право срубить денег по-легкому. Марджи сказала, вы парень ловкий.

– До чего день хмурый, – проговорил Итан.

– Вовсе нет. У вас шторы задернуты. – Пронырливый гость почуял опасность: его мысли судорожно заметались, будто мышь между сыром и мышеловкой. – Сделаем вот как. Вы поразмыслите над моим предложением. Подберете для нас несколько заказов. Буду в вашем городке – зайду. Я приезжаю раз в две недели. Вот моя визитка.

Итан не двинулся с места. Биггерс выложил карточку на холодильный прилавок.

– А вот небольшой сувенир для наших новых друзей. – Из бокового кармана он достал дорогой и красивый бумажник из тюленьей кожи. Его он пристроил рядом с визиткой. – Отличная штука. Есть отделение для водительских прав, для платежных карт.

Итан промолчал.

– Заеду через пару недель, – пообещал Биггерс. – Вы пока поразмыслите. Я-то приеду непременно. У меня свидание с Марджи. Премилая цыпочка. – Не дождавшись ответа, он сказал: – Ну, я пошел. До скорого! – Внезапно он придвинулся к Итану вплотную: – Не дуркуйте! Все так делают. Все! – Он выскользнул за дверь и тихо прикрыл ее за собой.

В сгустившейся тишине раздавался гул неоновых трубок холодильника. Итан медленно повернулся к своей молчаливой аудитории – уставленным консервами полкам.

– Я-то думал, мы с вами друзья! А вы за меня даже не вступились. Эх, вы, мои ненадежные друзья-устрицы, маринованные огурчики, сухие смеси для кекса. Никаких вам больше единус. Интересно, что сказал бы святой Франциск, если бы его укусила собака или обгадила птица? Сказал бы он так: «Спасибо, мистер Пес, grazie tanto, сеньора Птица»? – В заднюю дверь застучали, потом забарабанили, и Итан быстро пошел открывать, бормоча себе под нос: – В перерыв покупателей куда больше, чем в часы работы.

Внутрь ввалился Джои Морфи, хватаясь за горло.

– Бога ради, – простонал он. – На помощь… глоток пепси-колы, или я умру от обезвоживания! Почему здесь так темно? Неужели глаза меня тоже подводят?

– Шторы задернуты. Пытаюсь отвадить мучимых жаждой банковских служащих. – Итан прошел к холодильнику, извлек покрытую инеем бутылку, открыл и потянулся за второй. – Похоже, мне тоже не помешает освежиться.

Старина Джои прислонился к стеклянной дверце и залпом осушил полбутылки.

– Эгей! – воскликнул он, заметив бумажник. – Кто-то посеял Форт-Нокс.

– Небольшой сувенир от представителя «Би-Би-Ди-энд-Ди». Пытаются навязать нам свой товар.

– Ну, сынок, торгуют они явно не орешками. Штука вам перепала отменная. Кстати, с вашими инициалами, причем в золоте.

– Да неужели?

– Вы что – не видели?

– Торговый агент только что ушел.

Джои открыл щелчком кожаный бумажник и пролистал пластиковые кармашки для визиток.

– Пора вам расширять круг знакомств, – заметил он. Добрался до отделения для купюр и воскликнул: – Широко мыслит ваш агент! – Он извлек двумя пальцами новенькую двадцатидолларовую банкноту. – Знал я, что они решили оккупировать наш округ, но не думал, что они пустят в ход тяжелую артиллерию. Вот вам и сувенир на память!

– Как там оказалась купюра?

– Думаете, я подложил?

– Джои, мне нужно с вами посоветоваться. Тот тип предложил пять процентов с любых закупок через их фирму.

– Браво-браво! Наконец-то вы разбогатеете! И слов на ветер они не бросают. Доставайте колу: это надо отметить!

– Думаете, мне стоит принять…

– Почему нет, если на цене это не отразится? Никто ничего не теряет.

– Он велел не говорить Марулло, иначе тот решит, что я получаю еще больше.

– Непременно решит. Что с вами, Хоули? Вы в своем уме? Видимо, дело в освещении. Вы весь зеленый. А я тоже? Надеюсь, вы не отказали ему сразу?

– Едва не выкинул его пинком под зад.

– Ого! Таких динозавров, как вы, еще поискать.

– Он сказал, что так делают все.

– Только предлагают не всем. Вам крупно повезло.

– Так нечестно.

– Почему же? Кто в убытке? Разве это противозаконно?

– То есть вы не стали бы отказываться?

– Отказываться?! Да я бы выпрашивал без устали! Вот только в моем деле все лазейки давно перекрыты. Если ты не президент, угодишь в тюрьму буквально за все, что попытаешься выкроить. Не понимаю я вас! Чего менжуетесь? Старина Альфио в убытке не будет, так о чем речь? Вы делаете одолжение поставщику, поставщик делает одолжение вам – хрустящее зеленое одолжение! Не глупите. У вас ведь жена и дети, а семья обходится ой недешево.

– Не пошли бы вы по своим делам…

Джои Морфи с грохотом поставил недопитую колу на прилавок.

– Мистер Хоули… Нет, мистер Итан Аллен Хоули, – холодно поправил себя он. – Если вам взбрело в голову, что я поступил бы противозаконно или склонял к этому вас, то идите-ка вы к черту!

Джои сердито зашагал к заднему входу.

– Я не так выразился! Богом клянусь, Джои, я не это имел в виду! День выдался непростой, то одно, то другое, да и праздник этот жуткий…

Морфи остановился:

– В каком смысле жуткий? Ах да! Понимаю. Еще бы не понять. Вы мне верите?

– Из года в год, с самого детства, и чем дальше, тем хуже… Так и слышится Его возглас: «lama sabach thani’»[10], и такое в нем одиночество…

– Итан, я вас понимаю. Осталось недолго, Итан, уже недолго. Забудь, что я сказал, ладно?

И в этот момент ударил пожарный колокол, всего один раз.

– Теперь все кончено, – проговорил старина Джои. – Кончено до следующего года. – Он тихонько выскользнул через задний вход и прикрыл за собой дверь.

Итан поднял шторы и снова открыл магазин, но торговля почти замерла: двое детишек забежали за бутылкой молока и буханкой хлеба, мисс Борчер купила на ужин отбивную из молодой баранины и банку горошка. Улицы обезлюдели. В последние полчаса перед шестью, пока Итан готовился к закрытию, не было ни души. Заперев двери и направившись домой, Итан вспомнил про список продуктов; пришлось вернуться, набрать две большие сумки и снова все закрыть. Ему хотелось прогуляться до набережной и посмотреть, как серые волны накатывают на пристань, вдохнуть запах моря и поболтать с чайками, стоящими клювом к ветру на плавучем причале. Вспомнилось написанное давным-давно восторженное стихотворение какой-то поэтессы, пришедшей в исступление от полета чайки, что скользила на ветру, будто по спирали. Начиналось оно так: «О, вольная птица, куда ты стремишься?» Ответа на этот вопрос поэтесса так и не нашла – впрочем, вряд он был ей вообще нужен.

Тяжелые сумки с продуктами для праздничного стола прогулке отнюдь не способствовали. Итан устало пересек Главную и направился по Вязовой улице к старинному дому семейства Хоули.

Глава 2

Мэри отошла от плиты и забрала у него одну сумку с продуктами.

– Мне столько надо тебе рассказать! Жду не дождусь!

Итан ее поцеловал, и она почувствовала, какие сухие у него губы.

– Случилось что? – спросила она.

– Так, устал.

– У тебя же был трехчасовой перерыв!

– Дел полно.

– Надеюсь, ты не в печали!

– День сегодня печальный.

– Напротив, день – чудесный! Я тебе такое расскажу!

– Где наши дети?

– Наверху, слушают радио. У них тоже новости!

– Что стряслось на этот раз?

– Почему именно стряслось?

– Не знаю.

– Тебе нездоровится.

– Да в порядке я!

– Мне не терпится рассказать, но сначала давайте поужинаем. Ты ушам своим не поверишь!

Аллен и Мэри Эллен скатились вниз по лестнице и вбежали в кухню.

– Он дома, – заметили они.

– Пап, у тебя в магазине продается «Пикс»?

– Если ты о хлопьях, то да, конечно, Аллен.

– Принеси нам несколько! У них на коробке маска Микки Мауса, ну, чтобы вырезать.

– Разве ты не староват для масок с Микки Маусом?

– Посылаешь им купон с коробки и десять центов, и тебе приходит такая штука для чревовещания и инструкция к ней. Мы по радио сейчас слышали!

– Расскажи отцу, чем вы хотите заняться, – напомнила Мэри.

– Мы решили принять участие в конкурсе «Почему я люблю Америку»! Первое место – поездка в Вашингтон с родителями, и куча других призов.

– Отлично, – сказал Итан. – Что это такое? Что делать надо?

– Газета Херста! – вскричала Эллен. – Конкурс проводится по всей стране. Пишешь эссе о том, почему ты любишь Америку. Победителей покажут по телевизору!

– Подумаешь, телевидение! – воскликнул Аллен. – Как насчет поездки в Вашингтон, отеля, выступления, встречи с президентом и прочих радостей? Вот это я понимаю!

– А как насчет школы?

– Все будет летом. Победителей объявят четвертого июля.

– Что ж, почему бы и нет. Вы и правда любите Америку или вы любите призы?

– Послушай, отец, – вмешалась Мэри, – не порти им удовольствие!

– Всего лишь хочу отделить хлопья от маски мыши. Они все валят в одну кучу.

– Пап, а откуда бы нам списать?

– Что списать?!

– Ну, там всякие умные штуки, которые сказали другие парни…

– Твой прадед собрал неплохую библиотеку. Книги на чердаке.

– И что там есть?

– Есть речи Линкольна, Дэниела Уэбстера и Генри Клея. Можешь еще посмотреть Генри Торо, Уолта Уитмена или Эмерсона, Марка Твена тоже полистай. Всех найдешь на чердаке.

– Пап, ты их читал?

– Ваш прадед был моим дедом. И иногда он читал мне вслух.

– Поможешь нам с эссе?

– Тогда это будет мое эссе.

– Ладно, – сказал Аллен. – Не забудешь принести «Пикс»? В хлопьях много железа, и все такое.

– Попробую не забыть.

– Можно нам в кино?

– Мы собирались красить пасхальные яйца, – напомнила Мэри. – Они уже варятся. После ужина можете поиграть с ними на террасе.

– А можно мы пойдем на чердак – полистаем книжки?

– Не забудьте потом погасить свет, – кивнула Мэри. – Однажды он горел целую неделю. Итан, это ты забыл его выключить.

Когда дети убежали, Мэри сказала:

– Разве ты не рад, что они собрались участвовать в конкурсе?

– Конечно, если только они займутся этим всерьез.

– Мне не терпится тебе рассказать! Сегодня Марджи мне снова гадала, причем трижды! Она говорит, подобный расклад никому еще не выпадал! Трижды! Карты сами так ложились, я видела!

– О господи!

– Погоди смеяться, сначала послушай! Ты вот вечно шутишь насчет высоких брюнетов. Ни за что не догадаешься, кто моя судьба! Или хочешь угадать?

– Мэри, позволь тебя предупредить.

– Предупредить?! Ты ведь понятия не имеешь! Моя судьба – это ты!

Итан выругался себе под нос.

– Чего-чего?

– Не густо, вот чего.

– Думай что хочешь, но так сказали карты! Причем трижды!

– Карты умеют говорить?

– Еще как умеют, – отрезала Мэри. – Она читала мой расклад, и все там было про тебя. Главное вот что: ты станешь одним из самых влиятельных людей в нашем городе. И произойдет это довольно скоро. Долго ждать не придется! Каждая карта, которую она переворачивала, показывала деньги и еще деньги. Ты будешь богат!

– Дорогая, – сказал Итан, – прошу, послушай меня!

– Ты сделаешь выгодное вложение!

– Чего мне вкладывать?

– Ну, после моего брата остались деньги…

– Нет! – воскликнул он. – Ни за что к ним не прикоснусь! Деньги твои, твоими и останутся. Ты сама придумала или…

– Марджи о них даже не заикнулась. И карты молчали. В июле ты сделаешь выгодное вложение, и с того момента твоему везению не будет конца! Разве не здорово? Так она и сказала: твоя судьба – Итан. Он станет самым богатым и влиятельным человеком в нашем городе!

– Черт бы ее побрал! Она не вправе…

– Итан!

– Знаешь, что она творит? И что творишь ты?

– Знаю, что я хорошая жена, а она хорошая подруга! И я не хочу ссориться при детях. Марджи Янг – моя лучшая подруга! Знаю, тебе она не нравится. Думаю, ты просто ревнуешь. У меня был чудесный день, ты же хочешь все испортить! Нельзя так, Итан! – От гнева и досады лицо Мэри пошло пятнами, и она яростно набросилась на того, кто попытался лишить ее мечты о богатстве. – Сидишь тут и разносишь всех в пух и прах, мистер Умник! Думаешь, Марджи все наврала? Вовсе нет, я сама сдвигала карты трижды! И даже если это так, она лишь хотела немного помочь, поступила по-дружески, чуток подняла мне настроение! Ну, что ты на это скажешь, мистер Умник? Какая ей с того выгода?

– Если бы я только знал, – проговорил он. – Может, просто решила подгадить. Ведь у нее ни мужа, ни работы. Наверное, дело в этом.

Мэри понизила голос и проговорила с горечью:

– Да что ты вообще знаешь? Подгадить! Ты понятия не имеешь, каково приходится Марджи. Ее постоянно преследуют мужчины. Влиятельные, женатые… шепчут ей сальности и делают неприличные предложения. Она уж и не знает, куда от них деваться! Поэтому ей нужна подруга, которой можно довериться. О, она мне такого порассказала – ты не поверишь, кто к ней подкатывает! Некоторые на людях делают вид, что терпеть ее не могут, а сами шныряют возле ее дома или звонят и настаивают на встрече. Прикидываются святошами, вечно морали читают, а потом… И ты говоришь, что она хочет нам подгадить!

– Имен она не называла?

– Нет, и это лишний раз говорит в ее пользу! Марджи никому не хочет навредить, если только ее не тронут. Среди них есть один человек, узнай я его имя – непременно поседела бы!

Итан глубоко вздохнул, задержал дыхание и выдохнул.

– Кто бы это мог быть? – продолжила Мэри. – Судя по всему, мы оба его знаем и вряд ли смогли бы в такое поверить.

– При определенных обстоятельствах она наверняка расколется, – тихо произнес Итан.

– Если ее вынудят – да! Так она и сказала. Допустим, под угрозой окажется ее доброе имя… Как думаешь, кто это?

– Кажется, я знаю.

– Знаешь? И кто же?

– Я.

Мэри изумленно ахнула.

– Итан! Опять ты дурачишься! – воскликнула она. – За тобой глаз да глаз, вечно ты меня разыгрываешь! Впрочем, это лучше, чем грустить.

– Вот так история с географией! Мужчина признается в грехах плоти, да еще с лучшей подругой жены, и над ним же насмехаются.

– Таким не шутят!

– Возможно, мужчине следует все отрицать. Тогда уж жена почтит его подозрением. Дорогая моя, клянусь тебе всем, что есть святого, что я никогда ни словом, ни делом не приставал к Марджи Янг-Хант! Теперь ты веришь, что я виновен?

– Ты?!

– Думаешь, я недостаточно хорош и не пользуюсь спросом – другими словами, на меня никто не позарится?

– Пошутить я люблю, ты знаешь. Но с таким не шутят, Итан! Надеюсь, дети не добрались до сундуков. Вечно они все разбросают и не уберут за собой.

– Попробую еще разок, моя возлюбленная супруга. Некая женщина с инициалами М. Я.-Х. по известной лишь ей причине обложила меня ловушками. Мне угрожает смертельная опасность угодить не в одну, так в другую западню.

– Почему бы тебе не поразмыслить над предсказанием? Карты говорили про июль, причем трижды – сама видела! Ты получишь кучу денег. Подумай-ка об этом.

– Ты так сильно любишь деньги, мой крольчонок?

– Что значит – люблю деньги?

– Ты любишь их настолько, что готова прибегнуть к черной магии, запретным чарам и заклинаниям или иным подобным средствам?

– Вот ты и сказал! Ты начал первый. Я не позволю тебе прятаться за словами! Люблю ли я деньги? Нет. Но и волноваться по пустякам я тоже не люблю. Мне хочется ходить по городу с высоко поднятой головой. Мне не хочется, чтобы мои дети чувствовали себя ущемленными по сравнению с другими детьми, потому что они вечно в чужих обносках. Я хочу высоко держать голову!

– Думаешь, деньги ее поднимут?

– Деньги сотрут насмешки с лиц твоих чертовых дружков-снобов!

– Над Хоули никто не насмехается.

– Это ты так думаешь! Ты просто не замечаешь.

– Потому что я себя не накручиваю.

– Ах так, попрекаешь меня своими чертовыми Хоули?

– Что ты, дорогая. Мое происхождение больше не аргумент в споре.

– Рада, что до тебя наконец дошло. В любом городе продавец есть продавец, будь он хоть трижды Хоули!

– Все еще винишь меня за банкротство?

– Нет. Конечно, нет. А вот за то, что ты сидишь в яме и не желаешь из нее вылезать, – да! Не будь у тебя голова забита морально устаревшими высоконравственными идейками, давно бы вылез. Над тобой все смеются! Благородный джентльмен без денег – хуже любого босяка! – Мэри сама испугалась своих слов, смутилась и умолкла.

– Прости, – сказал Итан. – Кое-чему ты меня научила – трем вещам, если быть точным, моя кроличья лапка. Люди не верят правде, не верят тому, что вполне возможно, и тому, что вполне логично. Теперь я знаю, где взять деньги, что помогут предсказанию сбыться.

– Где?

– Я ограблю банк.

Таймер на духовке запиликал.

– Сходи за детьми, – велела Мэри. – Запеканка готова. И свет пусть не забудут погасить.

Она прислушалась к его удаляющимся шагам.

Глава 3

Для моей жены, моей Мэри, заснуть не сложнее, чем закрыть дверцу шкафа. Сколько раз я с завистью наблюдал, как это происходит. Ее прелестное тело чуть вздрагивает, она будто укутывается в кокон. Легкий вздох, глаза закрываются, губы безмятежно складываются в мудрую и отстраненную улыбку греческой богини. Она улыбается всю ночь, дыхание вибрирует в горле – на храп совсем не похоже, звук такой, будто котенок мурлыкает. На миг температура у Мэри резко подскакивает, и от тела рядом со мной исходит свечение, потом температура падает, и Мэри уже далеко. Не знаю, куда она уходит во снах. Она утверждает, что ей ничего не снится. Конечно, снится. Просто сны ее не тревожат либо тревожат так сильно, что к моменту пробуждения она их уже не помнит. Она любит сон, и сон отвечает ей взаимностью. У меня, увы, все иначе. Я сражаюсь со сном и в то же время жажду в него погрузиться.

Думаю, разница между нами в том, что Мэри знает – она будет жить вечно, из одной жизни она шагнет в другую с той же легкостью, с которой переходит от сна к пробуждению. Она знает это всем телом, всем своим существом и думает об этом не больше, чем о том, как дышать. И поэтому у нее есть время на сон и отдых, время на то, чтобы ненадолго прервать свое существование.

Что же касается меня, то я интуитивно чую: однажды, рано или поздно, моя жизнь закончится. И я изо всех сил борюсь со сном, взываю к нему и даже порой заманиваю. Сплю я с чувством щемящей тоски, в яростных муках. Мне это известно, потому что в момент пробуждения я все еще ощущаю сокрушительный удар. Заснув, я не отдыхаю вовсе. Мои сны – продолжение дневных тревог, доведенных до абсурда, они похожи на маленьких человечков, пляшущих в масках рогатых зверей.

По времени я сплю гораздо меньше, чем Мэри. Она говорит, что иначе не высыпается, и я соглашаюсь, что мне столько сна не надо, однако сам в это не верю. Тело накапливает огромное количество энергии, получая ее из пищи. Можно использовать ее быстро, как дети, съедающие все конфеты за один присест, можно тратить ее понемногу. Всегда найдется маленькая девочка, которая отложит часть конфет на потом и будет лакомиться ими, когда у торопливых обжор уже ничего не останется. Думаю, Мэри проживет гораздо дольше меня. Она копит жизненные силы на потом. Если подумать, многие женщины живут гораздо дольше мужчин.

Великая Пятница всегда рвала мне душу. Даже в детстве в глубокую печаль меня повергали не муки распятого Христа, а его страшное одиночество. Навеянная Матфеем печаль так меня и не покинула, я все еще помню отрывистый, напряженный голос моей двоюродной бабушки Деборы, жившей в Новой Англии.

В этом году стало еще хуже. Мы примеряем историю на себя, отождествляем себя с ней. Сегодня Марулло вздумалось меня поучать, и впервые я понял сущность торговли. Сразу после этого мне впервые предложили взятку. Как ни странно – в мои-то годы, – прежде такого не случалось. Я должен как следует поразмыслить о Марджи Янг-Хант. Подлая она или нет? Какова ее цель? Насколько я понял, она что-то мне пообещала и чем-то пригрозила, если я откажусь это принять. Способен ли мужчина продумать свою жизнь до конца или должен просто плыть по течению?

Столько ночей я лежал без сна, слушая тихое мурлыканье Мэри, спящей рядом со мной! Если долго вглядываться в темноту, перед глазами замелькают красные точки и время покажется бесконечным. Мэри так любит спать, что я стараюсь беречь ее сон, даже когда кожа зудит от желания встать и уйти. Если я покину кровать, жена проснется. Она чувствует мое отсутствие. Единственный раз бессонница у Мэри случилась во время болезни, поэтому она считает, что я нездоров.

Сегодня ночью я не мог больше лежать и решил прогуляться. Дыхание Мэри было ровным и мурлыкающим, на губах играла античная улыбка. Вероятно, жене снилась ожидавшая нас удача и деньги, которые я вот-вот наживу. Мэри хочет, чтобы ей было чем гордиться.

Почему-то некоторые считают, что как следует все обдумать можно лишь в специальном месте. У меня такое есть, да и всегда было, только я хожу туда не просто подумать, а прочувствовать, пережить заново и извлечь из глубин памяти. Это мой островок безопасности, который должен быть у каждого, хотя редко кто в таком признается. Спящего часто будит затаенное, тихое движение, а обычное размеренное действие его сну ничуть не мешает. Еще я уверен, что душа спящего блуждает по мыслям других людей. Поэтому я убедил себя, что скоро мне понадобится в туалет, дождался позыва, встал и вышел. После ванной я тихо спустился по лестнице, неся вещи в охапке, и оделся на кухне.

Мэри утверждает, что я разделяю с другими людьми их воображаемые беды, которых нет и в помине. Возможно, она права, однако я представил сценку в тускло освещенной кухне: Мэри просыпается и ищет меня по всему дому с выражением беспокойства на лице. Я черкнул записку на листке из блокнота: «Дорогая, мне не спится. Ушел погулять. Скоро вернусь». Вроде я оставил ее прямо по центру стола, чтобы включивший свет увидел записку в первую очередь.

Потом я приоткрыл заднюю дверь и вдохнул ночной воздух. Было прохладно, пахло изморозью. Я закутался в теплое пальто и натянул вязаную матросскую шапку на уши. На кухне заурчали электронные часы. Без четверти три. Я провалялся в кровати без сна, разглядывая красные точки, с одиннадцати часов.

Наш Нью-Бэйтаун – красивый старинный городок. Его первыми поселенцами, моими предками, стали сыны тех неугомонных, задиристых и алчных моряков, которые при Елизавете были головной болью всей Европы, при Кромвеле захватили Вест-Индию, по возвращении Карла II Стюарта получили каперские грамоты и осели на севере побережья. Они успешно совмещали пиратство и пуританство, которые не так уж и отличаются друг от друга, если вдуматься. Приверженцы обеих групп терпеть не могут своих противников и неровно дышат к чужой собственности. Смешавшись, они породили на редкость строптивое и живучее племя. Я узнал об этом благодаря отцу. Он чересчур высоко чтил память своих славных предков, что обычно присуще тем потомкам, кто не унаследовал от них практически никаких выдающихся качеств. Мой отец был великодушный, хорошо образованный, опрометчивый, иногда гениальный дурак. Он собственноручно потерял землю, деньги, престиж и будущее; фактически, он потерял все, чего поколения Алленов и Хоули добились за пару сотен лет, утратил все, кроме имени, а ничто иное его и не занимало. Отец давал мне так называемые «уроки наследия предков». Поэтому я столько знаю о наших стариках. Вероятно, по той же причине я работаю продавцом в сицилийском продуктовом магазине, расположенном в квартале, некогда принадлежавшем семейству Хоули. Хотел бы я не принимать это к сердцу, но ничего не могу с собой поделать. Ведь нашу семью сгубили вовсе не депрессия и не тяжелые времена.

А началось все с мысли о том, что Нью-Бэйтаун – красивый городок. На Вязовой улице я свернул вправо, а не влево, и быстро дошел до кривой улочки Порлок, параллельной Главной. Коротышка Вилли, наш толстый полисмен, обычно дремлет в патрульной машине на Главной улице, а мне не хотелось проходить мимо него в ночное время. «Почему не спишь, Ит? Нашел себе милашку или еще что?» Коротышка Вилли на посту скучает и любит поболтать, потом же любит передать другому то, что услышал от тебя. От его одиночества в городке частенько происходят мелкие, зато на редкость неприятные скандалы. Днем дежурит полисмен Стоунуолл Джексон Смит. Это вовсе не прозвище. Его назвали в честь президента Эндрю Джексона – Твердокаменного Джексона, и благодаря этому его не спутаешь с прочими Смитами. Не знаю, почему городские полицейские являют друг другу полную противоположность, но это факт. Стоуни Смит ни за что не расколется, какой сегодня день недели, разве что под присягой. Шеф полиции Смит отдается работе без остатка, изучает передовые методы и прошел стажировку в ФБР в Вашингтоне. Думаю, он образцовый полицейский – высокий, сдержанный, с металлическим блеском в глазах. Если вы задумали преступление, то нашему шефу полиции лучше не попадаться.

Вот куда завело меня желание избежать разговора с Коротышкой Вилли на улице Порлок. Кстати, на ней находятся самые красивые дома Нью-Бэйтауна. В начале девятнадцатого века в городке было больше сотни китобойных судов. Возвращаясь из годичного или двухгодового плавания по Антарктике или Китайскому морю, они были загружены китовым жиром под завязку. В иностранных портах моряки подхватывали и всяческие сувениры, и новые идеи. Поэтому в домах на улице Порлок так много китайских безделушек. Некоторые капитаны отличались весьма недурственным вкусом. В результате в домах на улице Порлок отчетливо заметно влияние братьев Адамов и стиля неогрек. В Англии тогда он был в моде. Однако наряду с арочными окнами, колоннами с каннелюрами и меандрами они не забывали пристроить на крыше привычный «вдовий мостик». Предполагалось, что преданные жены должны выходить на него и высматривать возвращающиеся корабли; возможно, некоторые из них так и делали. Мое семейство, Хоули, а также Филипсы, Эдгары и Бейкеры прибыли в городок куда раньше. Они остались на Вязовой улице, и их дома были выстроены в колониальном стиле – с остроконечными крышами и обшитыми досками наружными стенами. Таков и мой дом, то есть старинный дом Хоули. Вязы-великаны на нашей улице – ровесники домам.

На улице Порлок сохранились газовые фонари, только теперь в них горели электрические лампы. Летом приезжают туристы – оценить архитектуру и так называемое «очарование старины». Неужели очаровательной может быть лишь старина?

Я уже позабыл, как вермонтские Аллены спутались с Хоули. Это произошло вскоре после Первой американской революции. Разумеется, выяснить подробности нетрудно. Где-то на чердаке должны быть записи. Когда отец умер, Мэри была сыта по горло семейной историей Хоули, поэтому ее предложение перенести все реликвии на чердак я вполне понял. От чужих семейных историй быстро устаешь. Мэри даже не уроженка Нью-Бэйтауна. Ее семья – ирландского происхождения, причем не из католиков. Она всегда делает на этом акцент. Ольстерский род, как она любит говорить. Сама Мэри приехала из Бостона.

Точнее, привез ее из Бостона я. Так и вижу нас обоих, причем, пожалуй, даже более четко, чем тогда: взволнованный, оробелый младший лейтенант Хоули, получивший увольнительную на выходные, и кроткая, розовощекая, пахнущая свежестью юная девушка, чьи прелести троекратно возросли на фоне войны и бесконечной муштры. Настроены тогда мы были очень серьезно, я бы сказал – безумно серьезно. Меня убьют, и она будет хранить память героя вечно. Об этом мечтали миллионы юношей в оливковой форме и девушек в цветастых платьях. Все могло закончиться стандартным письмом: «Извини, я полюбила другого» – но Мэри осталась верна своему воину. Ее письма преследовали меня повсюду: круглый, четкий почерк, темно-синие чернила на голубой бумаге; вся рота узнавала их сразу и бурно за меня радовалась. Даже если бы я не хотел жениться на Мэри, ее постоянство принудило бы меня к этому ради исполнения всеобщей мечты о красивых и преданных женщинах.

Мэри ничуть не колебалась и с готовностью переехала из бостонской многоэтажки в старинный дом семейства Хоули на Вязовой улице. Ее не сломили ни постепенный упадок моего бизнеса, ни рождение наших детей, ни затянувшееся прозябание семьи, пока я перебивался продавцом в продуктовом магазине. Ждать она умеет, теперь я это понимаю. И все же слишком долгое ожидание ее утомило. Прежде она никогда не высказывала своих заветных желаний, глумиться и сыпать колкостями вовсе не в ее духе. Моя Мэри слишком долго мирилась с превратностями судьбы. Удивляло меня другое – в ней появилась злоба, а ведь раньше ее не было и в помине… Как быстро проясняются мысли, когда шагаешь по покрытой инеем ночной улице.

Ранним утром в Нью-Бэйтауне можно гулять, совершенно не таясь. Коротышка Вилли отпустит шутку-другую, а большинство жителей, увидев меня идущим к бухте в три часа утра, решит, что я собираюсь порыбачить, и благополучно займется своими делами. Каких только способов рыбной ловли они не придумали, причем многие передаются из поколения в поколение, как кулинарные рецепты. Рыбаки у нас друг друга понимают и уважают.

В свете фонарей иней на газонах и тротуарах переливался миллионами крошечных бриллиантов. На таком инее остаются следы, а впереди меня их не было. В детстве я обожал ходить по свежевыпавшему снегу или инею. Словно попадаешь в совершенно новый мир, где до тебя никто не бывал, и открываешь нечто свежее, чистое, никем не использованное и не испачканное. Типичное ночное племя – кошки – терпеть не может по нему ходить. Помню, как-то раз я на спор прошелся босиком по снегу – он просто обжигал ступни. Сегодня на мне галоши и теплые носки, и я с радостью оставил первые шрамы на сверкающей целине.

На пересечении улиц Порлок и Торки, где находится велосипедный завод, неподалеку от Глухой улицы, чистый иней уродовали два длинных следа. Дэнни Тейлор – неприкаянный, пошатывающийся призрак – вечно куда-то стремится, а дотащившись туда, понимает, что ему надо совсем в другое место. Дэнни – пьянь беспробудная. Думаю, такой в каждом городке есть. При упоминании Дэнни Тейлора городские шишки медленно качают головами: из хорошей, уважаемой семьи, последний в своем роду, получил прекрасное образование. Что-то пошло не так в Академии? Почему он не приведет себя в божеский вид? Он допьется до смерти, а это неправильно, потому что Дэнни – джентльмен. Какой стыд – клянчить деньги на выпивку. К счастью, его родители до этого не дожили. Пьянство сына их непременно убило бы, но они уже мертвы. Так принято рассуждать в Нью-Бэйтауне.

Дэнни – мое больное место и вечный упрек. Я мог бы ему помочь. Я и пытался, но он не позволяет. Дэнни мне как брат – мы ровесники, дружим с детства, одинакового роста и равны по силе. Вероятно, я чувствую вину за то, что, будучи сторожем брату моему, не смог его спасти. И благодаря этой убежденности все причины, даже самые весомые, выглядят жалкими отговорками. Тейлоры – семейство столь же почтенное, как и Хоули, Бейкеры и прочие. В детстве без Дэнни не обходился ни пикник, ни поход в цирк, ни любые соревнования, ни Рождество. Он был самым близким мне человеком. Возможно, поступи мы в один колледж, все вышло бы иначе. Я отправился в Гарвард и предался изучению классических языков и литературы, с головой окунулся в старину, красоту и таинственные глубины гуманитарных наук – знания совершенно бесполезные для владельца продуктового магазина, как выяснилось позже. И мне всегда хотелось, чтобы в том восхитительном паломничестве меня сопровождал Дэнни. Однако его готовили к карьере на море. С поступлением в Военно-морскую академию было все решено и условлено еще в его глубоком детстве. Каждый раз, когда у нас избирали нового конгрессмена, отец Дэнни не забывал обновить договоренность.

Три года учебы с отличием – и внезапное исключение. Говаривают, это убило его родителей, да и от самого Дэнни мало что осталось. Шаркающий скорбный призрак, клянчащий десятицентовики на пинту «топлива». Англичане выразились бы так: он не оправдал надежд родни, хотя в большей степени он не оправдал своих собственных ожиданий. В результате Дэнни превратился в бродягу, блуждающего по улицам с глубокой ночи до раннего утра, – одинокое и жалкое создание. Выпрашивая мелочь на выпивку, он заглядывает тебе в глаза, будто умоляет его простить, потому что простить сам себя он не может. Он спит в лачуге на судовой верфи, некогда принадлежавшей Уилберам. Я склонился, рассматривая его следы, чтобы понять, куда он направился. Судя по ним, с верфи он ушел и может быть где угодно. Коротышка Вилли не станет его арестовывать. Что толку?

Я знал, куда мне идти. Еще лежа в кровати, я понял, куда меня так тянет, увидел будто наяву, даже запах почувствовал. Старая гавань теперь в изрядном запустении. После постройки нового волнолома и городского мола огромная якорная стоянка, образованная зубчатыми выступами Троицына рифа, заросла илом и песком. Исчезли стапели, канатные дворы и склады, где целые семьи бондарей изготавливали бочки для китовой ворвани, исчезли причалы, над которыми нависали бушприты китобойных судов с их гальюнными фигурами или резными носовыми украшениями. Обычно они были трехмачтовыми, с крепкой обшивкой, способной выдержать долгие годы плавания при любой непогоде. На бизань-мачте крепились прямые паруса и нижний косой парус; бом-утлегарь был выносной, двойной мартин-гик служил и шпринтовым гафелем.

Есть у меня гравюра Старой гавани, до отказа забитой кораблями, и несколько выцветших фотографий на листах железа, но я и без них отлично знаю и гавань, и корабли. Мой дед чертил их на земле тростью из бивня нарвала и без устали гонял меня по морским терминам, постукивая по источенной приливом свае – жалкому огрызку того, что некогда было причалом Хоули. Неистовый старик с седыми бакенбардами. Я любил его до дрожи.

– Ладно, – говорил он голосом, которым привык отдавать команды с мостика без всякого рупора, – назови-ка мне всю оснастку, да погромче. И не шепчи!

И я выкрикивал названия снастей, он же выстукивал тростью из бивня нарвала в такт моим словам.

– Бом-утлегарь (бац!), бом-кливер (бац!), средний кливер, кливер (бац! бац!).

– Громче! Не смей бубнить!

– Фор-трюмсель, фор-бом-брамсель, фор-брамсель, верхний фор-марсель, ундерлисель, фок! – И каждое название сопровождалось ударом.

– А теперь грот-мачта! Громче!

– Грот-трюмсель! – Бац!

Годы сказывались, и он начал уставать.

– Отставить грот-мачту! – гремел он. – Переходи к бизани. Громко и отчетливо!

– Есть, сэр! Крюйс-трюм, крюйс-бом-брамсель, крюйс-бом-брам, верхний крюйсель, нижний крюйсель, крюйс-марсель…

– Дальше!

– Бизань.

– Как крепится?

– По гику и к гафелю, сэр.

Бац! Бац! Бац! Трость из бивня нарвала бьет по наполовину затопленной свае.

С годами слух его ухудшался, и он все чаще обвинял людей, что они бубнят себе под нос.

– Если знаешь наверняка или думаешь, что знаешь, – говори громко и отчетливо! – орал дедушка.

Пусть в конце жизни слух и подводил Старого Шкипера, память он сохранил ясную. Он мог безошибочно назвать тоннаж и скорость хода чуть ли не любого судна, покинувшего гавань Нью-Бэйтауна, помнил, с каким грузом оно вернулось и как он был разделен, а ведь к тому моменту, как дед стал шкипером, великая эпоха китобойного промысла практически отошла в прошлое. Керосин дед презрительно окрестил скунсовым жиром, керосиновые лампы – вонючками. Появление электрических ламп он встретил равнодушно, ибо к тому моменту целиком погрузился в воспоминания о прошлом. Его смерть не стала для меня ударом – старик заставил меня усвоить не только парусное вооружение, я знал, к чему быть готовым и что делать.

На краю заросшей илом и песком Старой гавани, где раньше находился причал Хоули, еще сохранился каменный фундамент. Он доходит в аккурат до уровня малой воды, во время прилива волны бьются о каменную кладку. В десяти футах от конца есть небольшая сводчатая ниша фута четыре в ширину, столько же в высоту и футов пять в глубину. Возможно, раньше она использовалась для отвода воды, теперь же вход со стороны суши забит песком и камнями. Это и есть мое Место, которое нужно каждому человеку. Когда я там, увидеть меня можно лишь с моря. Сейчас в Старой гавани осталось лишь несколько старых хибар, где летом живут собиратели венерок, зимой они по большей части пустуют. Впрочем, люди это тихие и нелюбопытные. Целыми днями молчат, ходят ссутулившись и опустив голову.

Туда-то я и направился. Там я просидел всю ночь перед тем, как пойти в армию, и перед тем, как жениться на Мэри, и большую часть ночи, когда в муках рождалась Эллен. Я был вынужден приходить сюда, садиться в нишу, слушать, как волны бьются о камень, и смотреть на остроконечные уступы Троицына рифа. Лежа в кровати и разглядывая круженье красных точек, я мысленно отправлялся сюда и знал, что должен прийти и посидеть в своем Месте. В Старую гавань меня влечет предчувствие перемен – больших перемен.

Вдоль берега тянется Саут-Девон, пляж ярко освещен фонарями – добрые люди заботятся о влюбленных, вынуждая их искать иное место уединения. Постановлением муниципалитета Коротышка Вилли обязан патрулировать его каждый час. Как ни странно, я не встретил ни души, хотя обычно в это время рыбаки либо уходят в море, либо возвращаются с лова. Я перегнулся через край пристани, отыскал выступающий камень и, сложившись пополам, вполз в пещерку. Не успел я расположиться, как мимо проехала патрульная машина. Этой ночью я дважды избежал встречи с Коротышкой Вилли. Вроде бы восседать в маленькой нише со скрещенными ногами, словно долбаный Будда, неудобно и выглядит по-дурацки, однако я привык к камню – или он ко мне. Вероятно, я сидел здесь столько раз, что моя пятая точка приспособилась к камням. Вести себя глупо мне не привыкать. Порой это даже здорово, ведь дети тоже любят дурачиться и смеяться до упаду. Иногда это помогает вырваться из рутины и начать заново. Когда на душе у меня неспокойно, я дурачусь, чтобы моя любимая не догадалась, как мне тяжело. Пока она меня ни разу не раскрыла, или же мне так кажется. Я мало знаю свою Мэри и совсем не знаю, что ей известно обо мне. Вряд ли ей известно о Месте. Откуда? Я о нем никому не рассказывал и особого названия не придумал, оно для меня просто Место. У меня нет ни ритуала, ни петушиного слова – ничего подобного. Это всего лишь точка в пространстве, куда я прихожу заглянуть в себя. Ни один человек по-настоящему не знает других людей. Самое большее, на что он способен, – предположить, что они похожи на него. Теперь, сидя на Месте, укрытом от ветра, и глядя в свете прожекторов на наступающий прилив, я задался вопросом: у всех ли есть свое Место, всем ли оно нужно и всегда ли оно находится? Порой в чужих глазах мелькает взгляд затравленного зверя, ищущего, где бы затаиться и переждать, пока душевный трепет сойдет на нет, где можно побыть одному и подвести итоги. Разумеется, я в курсе теорий о стремлении вернуться в утробу и подсознательной тяге к смерти, и для большинства оно действительно так, однако едва ли это мой случай – если только не пытаться называть простыми именами понятия куда более сложные. Сам я называю происходящее со мной в Месте словом «переучет». Кто-то назвал бы это молитвой – и тоже бы не ошибся. Вряд ли можно считать это размышлениями. Если перевести на язык образов, то мое времяпрепровождение там подобно трепещущему на свежем ветру мокрому парусу, постепенно высыхающему и становящемуся ослепительно белым. Не знаю, хорошо это или плохо, но мне именно это и нужно.

Вопросов накопилось изрядно, они прыгали и махали руками, будто школьники, пытающиеся привлечь внимание учителя. Вдалеке раздался гул мотора – одноцилиндровый, значит, судно рыболовецкое. Мачтовый огонь двигался с юга от Троицына рифа. Я отвлекся на красные и зеленые огни, уверенно идущие по проливу: так могло лавировать лишь местное судно. На мелководье оно бросило якорь, двое рыбаков сели в ялик и погребли к берегу. На песок набежали малые волны, потревоженные чайки не спеша вернулись на плавучий причал.

Вопрос первый. Мэри, моя ненаглядная, спит с улыбкой на губах. Надеюсь, она не проснулась и не ищет меня. А если проснулась, то скажет ли? Сомневаюсь. Хотя и кажется, будто она говорит все, при этом она не говорит ничего. Как насчет предсказания? Хочет ли она богатства для себя или печется обо мне? Ясное дело, предсказание – фальшивка, сочиненная Марджи Янг-Хант по неизвестной мне причине, но это не важно. Фальшивое предсказание работает не хуже настоящего, тем более что все предсказания – ложь. Любой здравомыслящий человек способен заработать, если приложит усилия. По большей части он идет на это ради денег, барахла или признания – и благодаря им же отклоняется от выбранного курса. Великие финансовые воротилы вроде Моргана или Рокфеллера не отвлекаются ни на что. Они хотели заработать денег – и зарабатывали. Что они делали с ними дальше – другое дело. Я всегда подозревал, что они убоялись вызванного ими фантома и пытались от него откупиться.

Вопрос второй. Под богатством Мэри подразумевает новые шторы в гостиную, образование для детей и возможность ходить с гордо поднятой головой, ведь, положа руку на сердце, сейчас она меня немного стыдится. Признание вырвалось у нее в сердцах, и значит, это правда.

Вопрос третий. Хочу ли я разбогатеть? Честно говоря – нет. Отчасти работа продавца мне ненавистна. В армии я дослужился до офицерского звания, но прекрасно понимаю, что обязан этому громкому имени и семейным связям. Чин мне дали не за красивые глаза, я действительно был хорошим офицером. Однако у меня не было желания командовать, подчинять других своей воле и заставлять ходить по струнке, иначе я остался бы в армии и мог бы уже дослужиться до чина полковника. Командовать я не любил, поэтому решил покончить со службой. Говорят, хороший солдат выигрывает битву, а не войну. В войне выигрывают те, кто в ней не участвует, то есть штатские.

Вопрос четвертый. Марулло раскрыл мне правду о бизнесе, то есть о процессе получения денег. То же самое говорили Джои Морфи, Бейкер и залетный торговый агент. Причем говорили прямо. Так почему же мне так противно, будто они подсунули мне тухлое яйцо? Неужели я такой хороший и правильный? Вряд ли. Подает голос гордыня? Похоже на то. Или я слишком ленив, чтобы утруждать себя? Много во мне пассивной доброты, которая есть не что иное, как лень, нежелание напрягаться и усложнять себе жизнь.

Наступление рассвета чувствуется еще глубокой ночью. По-особому пахнет воздух, иначе дует ветер, на востоке загорается звезда или планета. Жаль, не знаю, как она называется. Перед зарей ветер свежеет или крепчает. Значит, скоро мне возвращаться. Припозднившейся звезде недолго осталось светить. Как там говорят: звезды склоняют, но не принуждают? Слыхал я, что немало крупных финансистов при покупке ценных бумаг обращаются за советом к астрологам. Склоняют ли звезды играть на повышение? Находится ли под влиянием звезд Американская телефонно-телеграфная компания? В моем предсказании прекрасные и далекие звезды не фигурировали. Лишь потрепанная колода карт Таро в руках праздной, блудливой женщины, которая ими и манипулировала. Или карты тоже склоняют, но не принуждают? Что ж, именно они склонили меня отправиться на Место посреди ночи и раздумывать над противным для меня вопросом куда дольше, чем он того заслуживает. Склонился-то я как миленький. Разве склонят они человека разжиться деловой жилкой, которой у него отродясь не было? Можно ли меня склонить к тому, чего я не хочу? Либо съедят тебя, либо съешь ты. С этой истины и начнем. Что аморальнее – съесть или быть съеденным? В конце концов съедят всех, земля поглотит даже самых безжалостных и хитрых едоков.

На Устричном холме давно кукарекали петухи, которых я слушал, но не слышал. Жаль, не могу остаться здесь и встретить рассвет.

Я говорил, что у меня нет никаких ритуалов, связанных с Местом, однако это не совсем так. Иногда забавы ради я представляю Старую гавань в первозданном виде: причалы, склады, лес мачт, подлесок снаряжения и парусов. Среди них мои предки, моя кровь: младшие на палубе, взрослые на мачтах, самые старшие на мостике. И никакой тебе лживой рекламы в газетах и нагоняев из-за обрезанных с цветной капусты листьев. Тогда у человека было хоть какое-то достоинство и положение. И дышалось куда свободнее.

Так говорил мой дурак-отец. Старый шкипер вспоминал драки из-за долей прибыли, махинации с провизией, придирчивый осмотр каждой доски обшивки и кильсона, судебные тяжбы и убийства – думаете, из-за женщин, славы, приключений? Вовсе нет. Из-за денег. Редко какое партнерство длилось дольше одного плаванья, а вражда вспыхивала и тянулась даже после того, как причины были давно позабыты.

Старик-шкипер не мог забыть одной утраты, точнее, не мог простить одного преступления. Он не раз вспоминал о ней, сидя или стоя на берегу Старой гавани. Мы проводили там большую часть времени, только он и я. Помню, как он указывал тростью из бивня нарвала на воду.

– Отсчитай третий выступ на Троицыном рифе, – велел отец. – Нашел? Соедини его с крайней точкой Портового мыса при полной воде. Видишь? Отложи по этой линии полкабельтова – там она и лежит, во всяком случае, ее киль.

– «Красавица Адэйр»?

– Она самая.

– Наш корабль.

– Наполовину наш. Был у меня компаньон… «Красавица» сгорела на якорной стоянке, до самой ватерлинии. В случайность пожара я никогда не верил.

– Думаете, ее подожгли, сэр?

– Да.

– Но… но вы ведь ее не поджигали!

– Я – нет.

– Тогда кто же?

– Не знаю.

– А зачем?

– Ради страховки.

– Тогда уже не важно, кто это сделал.

– Не важно.

– Тогда в чем же дело?

– Дело в человеке. Только в нем. Единственная сила – человек. От него все и зависит.

С капитаном Бейкером мой отец больше не разговаривал, однако переносить вражду на его сына-банкира не стал. Не в его духе это было – впрочем, как и поджог корабля.

Господи ты боже мой, мне действительно пора возвращаться! Я едва не перешел на бег, бездумно шагая по Главной улице. Было еще темно, лишь край моря посветлел и волны стали серо-стальными. Я обогнул Мемориал воинской славы и миновал почтамт. У входа, как всегда, стоял Дэнни Тейлор – руки в карманах, воротник рваного пальто поднят, козырек стрелковой кепки опущен. Замерзшее испитое лицо – сизого цвета.

– Ит! – встрепенулся он. – Извини, что докучаю… Извини. Мне бы немного для подогрева… Ты ведь знаешь, я прошу только в крайнем случае!

– Знаю, Дэнни. Точнее, откуда мне знать! Но я тебе верю. – Я дал ему долларовую банкноту. – Этого хватит?

Губы у него задрожали, как у ребенка, который вот-вот заплачет.

– Спасибо тебе, Ит! Да, это вырубит меня на весь день, и на вечер, может быть, хватит.

При мысли об этом он явно приободрился.

– Дэнни, не пора ли тебе завязать? Думаешь, я забыл? Ведь ты был мне братом, Дэнни. Ты и сейчас мне как брат. Я готов на что угодно, лишь бы тебе помочь!

Его изможденные щеки чуть потемнели. Он посмотрел на деньги в руке, подействовавшие на него как глоток «топлива». Затем поднял на меня абсолютно трезвый, тяжелый взгляд.

– Во-первых, никого, кроме меня, это не касается, черт побери! Во-вторых, у тебя самого ни гроша за душой. И ты слеп, как и я, только слепота твоя иная!

– Послушай, Дэнни…

– Чего ради? Пожалуй, я побогаче тебя буду. Есть у меня козырь на руках! Помнишь наш загородный домик?

– Тот, что сгорел? Где мы играли в подвальчике?

– Все-то ты помнишь. Так вот, он – мой.

– Дэнни, ты мог бы его продать и начать все сначала!

– Ни за что. Налоги съедают его год за годом, но большой луг Тейлоров все еще мой.

– Почему ты его не продашь?

– Потому что луг – это я, Дэнни Тейлор. Пока он у меня есть, ни один чертов святоша не вправе мне приказывать и ни один ублюдок не упечет меня в психушку ради моего же блага! Смекаешь?

– Послушай, Дэнни…

– Нечего мне слушать! Думаешь, за доллар можешь капать мне на мозги? Подавись!

– Оставь.

– И оставлю! Ты сам не знаешь, чего несешь. Ты никогда не был… пьяницей. Я же не учу тебя заворачивать грудинку? Иди-ка ты своей дорогой, а я постучу в окошко и разживусь «топливом». Помни – я побогаче тебя буду. И я не торгаш! – Он отвернулся и спрятал голову в угол у запертой двери, как ребенок, что закрывает глаза в полной уверенности: раз он не видит мир, значит, его и нет. Он стоял и ждал, пока я не ушел.

Коротышка Вилли, дремавший в патрульной машине напротив гостиницы, стряхнул сон и высунулся из окна «шевроле».

– С добрым утром, Итан, – сказал он. – Рано встал или еще не лег?

– И то, и другое.

– Нашел себе милашку?

– Конечно, Вилли, и еще какую!

– Только не говори, Ит, что закрутил с уличной девкой!

– Клянусь!

– Да ни в жисть не поверю! Небось рыбачить ходил. Как там твоя хозяйка?

– Спит.

– Во-во, дождусь смены и тоже посплю.

Я пошел дальше, не напомнив ему, что он и так спал только что.

Тихо поднявшись на заднее крыльцо, я вошел и включил на кухне свет. Записка чуть сместилась влево. Готов поклясться, что оставил ее в центре стола.

Я поставил вариться кофе и сел ждать, пока он закипит. Едва я начал клевать носом, как вошла Мэри. Со сна моя любимая похожа на маленькую девочку. Глядя на нее и не скажешь, что она мать двух здоровых пострелят. А кожа ее прелестно пахнет свежескошенной травой – самым уютным и благодатным из всех запахов.

– Зачем встал так рано?

– Могу спросить тебя о том же. Прошу, учти, что почти всю ночь я не спал. Погляди на галоши у двери. Потрогай, какие они мокрые.

– Где был?

– На берегу моря есть маленькая пещера, моя взъерошенная уточка. Я заполз в нее и изучал ночь.

– Чего-чего?

– И увидел, как из моря поднялась звездочка, а поскольку она была ничейная, то решил взять себе. Приручил ее и вернул обратно – пусть жирку нагуляет.

– Опять дурачишься! Думаю, ты встал только что, вот я и проснулась.

– Не веришь – спроси Коротышку Вилли. Я с ним разговаривал. Спроси Дэнни Тейлора. Я дал ему доллар.

– Зря. Он опять напьется.

– Знаю. Именно для этого он и взял доллар. Где бы нам уложить нашу звездочку спать, моя сладкая кочерыжка?

– Как чудно пахнет кофе! Рада, что ты опять дурачишься. Просто ужас, когда ты не в духе. Извини за предсказание. Не думай, что я с тобой несчастна!

– Ты ни при чем, так карты легли.

– Чего?

– Кроме шуток. Я придумал, как разбогатеть.

– Я никогда не знаю, о чем ты думаешь.

– В том-то и беда, когда говоришь правду. Можно я выпорю детей в честь грядущего воскресения? Кости обещаю не ломать!

– Я еще не умылась, – вспомнила она. – Кинулась смотреть, кто там грохочет на кухне.

Когда Мэри ушла в ванную, я спрятал записку в карман. Я так ничего и не понял. Знаем ли мы, что скрывается за внешней оболочкой? Какая же ты внутри? Мэри, ты меня слышишь? Кто ты есть на самом деле?

Глава 4

У той субботы была своя, особая динамика. Есть ли она у других дней? Этот день выпадал из череды будней. Я представил мрачный шепот тетушки Деборы: «Разумеется, ведь Иисус мертв. Сегодня единственный день из всех дней, когда Он мертв. И все мужчины и женщины тоже мертвы. Иисус в аду. Но завтра… Погоди до завтра, и ты кое-что поймешь».

Я ее плохо помню, как редко запоминаешь того, кто тебе слишком близок. Тетя читала мне Священное Писание, будто ежедневную газету; пожалуй, так она его и воспринимала – непрерывный поток извечно повторяющихся событий, не перестающих удивлять ее своей новизной. Каждую Пасху Иисус воскресал из мертвых, как впервые, хотя она этого, разумеется, ждала. Словно и не было тех двух тысяч лет и события Библии происходили здесь и сейчас. В какой-то мере ей удалось убедить в этом меня.

Никогда прежде я не испытывал ни малейшего желания открывать магазин. Пожалуй, мне было ненавистно каждое муторное утро в лавке. Однако сегодня мне вдруг захотелось поскорее отправиться на работу. Я люблю мою Мэри всем сердцем, отчасти даже сильнее, чем себя самого, но при этом не всегда слушаю ее внимательно. Когда она излагает хронику покупок, походов к врачу и бесед, которые ее порадовали или вооружили новыми знаниями, я не слышу ее вообще, поэтому порой она восклицает: «Ты должен об этом знать! Я же тебе говорила! Точно помню, говорила в четверг утром». Очень может быть, что говорила. Даже наверняка. Есть темы, в пределах которых она выкладывает мне абсолютно все.

Сегодня утром я не просто не хотел ее слушать, я хотел удрать. Наверное, мне хотелось говорить самому, а сказать было нечего, потому что Мэри, в свою очередь, вовсе не меня слушает, иногда даже не слышит. Она улавливает высоту тона и интонацию, по ним же и судит о моем здоровье и настроении, определяет, устал ли я или мне весело. Кстати сказать, весьма неплохой способ. Теперь я понимаю, что она не слушает меня потому, что обращаюсь я не к ней, а к некоему тайному собеседнику внутри себя. То же самое и с Мэри. Разумеется, если дело касается детей или других каких катастроф, то все меняется.

Я не раз задумывался о том, как меняется манера излагать свои мысли в зависимости от собеседника. По большей части я обращаюсь к давно умершим людям вроде моего Плимутского камня – тетушки Деборы – или к Старому Шкиперу. Иногда я с ними спорю. Как-то раз в конце изнурительной и нудной борьбы с самим собой я воскликнул: «Неужели мне обязательно это делать?», а он отчеканил: «Знамо дело! И не бубни себе под нос». Он никогда не спорил. Только говорил, что мне делать, и я делал. Никакой мистики в этом нет. Я обращаюсь за советом или оправданием к той части моего «я», которая отличается зрелостью и уверенностью.

Если же мне просто нужно высказаться, то есть озвучить свои мысли, то для этого как нельзя лучше подходят молчаливые, выстроенные ровными рядами консервные банки и бутылки на полках. Как, впрочем, любое попавшееся на дороге животное или птица. Они не спорят и никому ничего не расскажут.

– Уже уходишь? – спросила Мэри. – У тебя еще полчаса в запасе. Вот что значит вставать рано.

– Нужно распаковать кучу коробок, расставить продукты по полкам, – ответил я. – Перед открытием придется принять пару судьбоносных решений. Можно ли разместить маринованные огурчики рядом с помидорами? Не поссорятся ли консервированные абрикосы с персиками? Ты ведь знаешь, как важно сочетание цветов в одежде.

– Над всем-то ты шутишь, – отмахнулась Мэри. – И все же я рада! Лучше шутить, чем брюзжать. Многие мужчины только и делают, что брюзжат.

Я вышел слишком рано. Рыжий Бейкер еще не отправился на прогулку. По этому псу можно часы проверять, впрочем, как и по любой другой собаке. Обход территории он совершит ровно через полчаса. Джои Морфи тоже не видать. Сегодня банк закрыт для посетителей, но это вовсе не значит, что Джои не просидит весь день за книгами. В городе очень тихо, многие уехали на пасхальный уик-энд. Люди всегда уезжают, пусть и не особо того хотят. Такое чувство, что даже воробьи с Вязовой улицы отправились восвояси.

По пути мне встретился Твердокаменный Джексон Смит – выходил из кофейной при ресторане «Формачтер». Он такой тощий и субтильный, что револьвер и наручники кажутся больше обычного размера. Форменную фуражку он лихо сдвигает набок и ковыряется в зубах отточенным гусиным перышком.

– Спешу к прилавку, Стоуни. Торговля так и кипит.

– Да неужто? В городе ни души, – заметил он, будто сожалея, что сам не уехал.

– Убийства или иные чернушные казусы были, Стоуни?

– Тишь да гладь. Несколько ребят врубились на тачке в ограждение на мосту. Машина их собственная, судья заставит оплатить починку моста, и всех делов. Слыхали про ограбление банка в Фладхэмптоне?

– Нет.

– Новости по телику не смотрели?

– Нет у нас пока телевизора. Много взяли?

– Вроде тысяч тринадцать. Вчера, прямо перед закрытием. Грабителей было трое. В четырех штатах введен режим повышенной опасности. Вилли дежурит на автостраде, изнылся весь.

– Выспался он вчера отменно.

– Знаю, а я не спал. Всю ночь на ногах.

– Думаете, их поймают?

– Еще бы! Никуда они не денутся. Грабителей банков ловят только так. Страховая компания с нас живых не слезет. Страховщики никогда не сдаются.

– Надо как следует постараться, чтобы тебя не взяли.

– Да уж, это точно.

– Стоуни, присмотрели бы вы за Дэнни Тейлором. Вид у него совсем больной.

– Недолго ему осталось, – протянул Стоуни. – Досадно. Хороший парень из хорошей семьи…

– У меня прямо душа не на месте. Я его люблю.

– Увы, ничего не поделаешь. Похоже, будет дождь, Ит. Вилли ненавидит мокнуть.

Впервые на моей памяти я свернул в проулок с радостью и отпер заднюю дверь с нетерпением. Кот дежурил у входа – ждал меня. Ни одного утра не пропустил, не попытавшись проскользнуть внутрь, а я неизменно швырял в него палкой или топал ногами. Тощий и шустрый, и уши драные – явно пострадали в драках с другими котами. То ли эти зверюшки странные сами по себе, то ли просто кажутся странными людям, как обезьяны, к примеру. Этот котяра пытался прошмыгнуть внутрь раз шестьсот, если не восемьсот, и ему ни разу не удалось.

– Тебя ждет жестокий сюрприз, – сказал я коту. Он сидел, обвив себя хвостом, подрагивавшим между передними лапами. Я зашел в темный магазин, взял с полки коробку молока, распечатал и налил в чашку. Потом отнес ее на склад и поставил на пол. Кот мрачно посмотрел на меня, затем на молоко и удалился прочь, перемахнув через забор у заднего фасада банка.

Я смотрел ему вслед, и тут в проулок вошел Джои Морфи с ключом от задней двери банка в руках. Вид у него был потрепанный и усталый – будто не спал всю ночь.

– Здрасьте, мистер Хоули.

– Я думал, что вы сегодня закрыты.

– По-моему, я никогда не закроюсь. Нашел ошибку в тридцать шесть долларов. Вчера работал до полуночи.

– Недостача?

– Нет, переизбыток.

– Разве это плохо?

– Увы. Найти нужно обязательно.

– Неужели банки настолько честны?

– Разумеется. В отличие от людей. Если я хочу отдохнуть, то должен поскорее все выяснить.

– Жаль, что я так мало понимаю в банковском деле.

– Все, что знаю я, уместится в одной фразе. Деньги делают деньги.

– Для меня в этом толку немного.

– Для меня тоже. Но совет дать могу.

– И какой же?

– Вот такой: никогда не принимайте первое предложение, и если кто-то что-то продает, то у него есть на то веская причина и вещь ценна лишь для того, кому она нужна.

– Ускоренный курс?

– Ну да, вот только без первой истины он ничего не значит.

– Деньги делают деньги?

– И это многих из нас из игры исключает.

– Разве нельзя одолжить денег?

– Можно, только для этого нужны активы, а это тоже деньги в каком-то смысле.

– Похоже, мне лучше оставаться продавцом.

– И то верно. Слушали про фладхэмптонский банк?

– Стоуни рассказывал. Забавно, ведь мы только вчера говорили об ограблениях, помните?

– Там работает мой приятель. Грабителей было трое, один говорил с акцентом, один хромой. Трое! Разумеется, их поймают. Через недельку-другую.

– Сурово!

– Вряд ли. Умом парни не блещут. Для таких и существует закон.

– Простите за вчерашнее.

– Забудьте! Болтаю слишком много. Еще одно правило – не болтай! Никак не усвою. А вид у вас сегодня бодрый!

– Странно. Я почти не спал.

– Заболел кто?

– Нет. Просто бывают такие ночи…

– Мне ли не знать.

Я подмел магазин и поднял шторы, сам того не замечая и не испытывая к работе ни малейшей ненависти. В голове крутились наставления Джои. И я, конечно же, обсудил их с моими друзьями на полках, возможно, даже вслух. Не знаю.

– Досточтимые коллеги, – начал я, – если все так просто, почему мало кто преуспевает? Почему все совершают одни и те же ошибки, снова и снова? Или кое о чем мы все-таки забываем? Не исключено, что слабость в классическом значении есть разновидность человеколюбия. Как сказал Марулло, у денег нет сердца. Не выходит ли тогда, что, имея дело с деньгами, человек не может позволить себе такую слабость? Как заставить обычного славного парня убивать на войне? Ладно если враг выглядит иначе, чем ты, или говорит на другом языке. А как насчет гражданской войны? Ах да, янки пожирали младенцев, южане морили пленных голодом. Тогда ладно. Погодите, консервированные шампиньоны и свекла ломтиками, через минутку я весь ваш. Знаю, вы хотите, чтобы я говорил только о вас. Все хотят. Однако я лишь ступил на порог, точнее, вышел на исходную позицию. Если законы мышления и законы, регламентирующие право собственности, суть одно и то же, то относительна и мораль, образ действия и грех – в относительной вселенной все относительно! Иначе никак. И никуда от этого не денешься. Вот она, исходная позиция.

Вы, хлопья с маской Микки Мауса на коробке и хитроумной штукой для чревовещания, которую можно получить по почте, послав вырезанную этикетку и десять центов! Вас мне придется взять домой, а пока стойте и помалкивайте. То, что я сказал моей Мэри в форме шутки, – истинная правда. Мои предки, в высшей степени уважаемые судовладельцы и капитаны, с ведома правительства действительно занимались захватом судов во время Первой американской революции и в тысяча восемьсот двенадцатом году. Весьма патриотично и похвально. Однако англичане считали их пиратами и реквизированную собственность врага предки брали себе. Вот откуда взялось семейное благосостояние, которое мой отец пустил по ветру. Выражение «деньги делают деньги» тоже оттуда. Нам есть чем гордиться.

Я занес со склада ящик с томатной пастой и забил опустевшую полку очаровательно стройными баночками.

– Вероятно, вы не знаете, потому что в каком-то смысле вы иностранцы. У денег нет не только сердца, у них нет ни чести, ни памяти. Через некоторое время деньги по умолчанию становятся достойными уважения. Не подумайте, что я хулю деньги. Напротив, я ими восхищаюсь. Джентльмены, позвольте представить вновь прибывших в нашу общину! Так, посмотрим. Поставлю-ка я их рядом с вами, бутылочки с кетчупом. Вот юные маринованные огурчики, прошу любить и жаловать! Уроженцы Нью-Йорка, там же сорваны и упакованы по банкам. Я тут обсуждал с моими друзьями тему денег. Одно из наших наиболее уважаемых семейств – да вы их точно знаете! Они известны во всем мире. Так вот, состояние они сколотили на поставках говядины британцам, когда наша страна с британцами воевала, и их деньги уважают не меньше, чем само почтенное семейство. Или взять другую династию – пожалуй, самых великих финансистов из всех. Основатель купил у военных три сотни винтовок. Те сочли их бракованными и опасными для солдат, и он приобрел их очень дешево, центов по пятьдесят за ствол. Довольно скоро генерал Фримонт решил предпринять героический поход на Запад и закупил винтовки не глядя, по двадцать долларов за ствол. Никто не знает, взрывались они в руках солдат или нет… Это все к тому, что деньги делают деньги. Неважно, как ты разбогател, важно, что деньги у тебя есть и ты продолжаешь богатеть. И вовсе это не цинизм. Наш господин и повелитель, Марулло из древнего римского рода, абсолютно прав. Если дело касается денег, обычные правила поведения отдыхают. Почему я разговариваю с продуктами? Вероятно, потому, что вы умеете молчать. Слова мои не повторяете, сплетни не разносите. Обсуждать тему денег как пошлую и отвратную не станут лишь те, у кого они есть. А вот бедняки находят ее очень даже достойной и привлекательной. Согласитесь, если человек питает живой интерес к деньгам, то обязан изучить их природу, типичные черты и свойства! Боюсь, совсем немногие, в основном великие финансисты или скряги, интересуются деньгами как таковыми. Скряг, которые копят из страха нищеты, можно вообще сбросить со счетов.

На полу выросла гора пустых коробок. Я отнес их на склад, чтобы сложить и припрятать. Многие покупатели берут их для покупок, и, как говорил Марулло: «Экономия пакетов, малыш».

Снова «малыш»! Теперь я не возражаю. Я даже хочу, чтобы он звал меня малышом, пусть так обо мне и думает. Пока я складывал коробки, в дверь забарабанили. Я взглянул на старый серебряный хронометр. Удивительное дело – впервые в жизни я не открыл магазин ровно в девять! Минула четверть десятого. За прениями с консервами я напрочь забыл о своих прямых обязанностях. Из-за стекла и защитной решетки внутрь заглядывала Марджи Янг-Хант. Я никогда на нее не смотрел, точнее, особо не засматривался. Вероятно, поэтому она устроила мне то предсказание – хотела удостовериться, что я знаю о ее существовании. Надо вести себя как ни в чем не бывало.

Я распахнул двери.

– Извини, если отрываю от дела.

– Я сам задержался.

– Разве?

– Конечно. Уже десятый час.

Она вошла неторопливой походкой. Ее пятая точка заманчиво оттопыривалась и подпрыгивала на каждом шагу. Впереди покачивался шикарный бюст, акцент на нем можно и не делать. Как говорится, все при ней. Таких, как Марджи, старина Джои называет «лакомый кусочек», да и мой сын Аллен наверняка тоже. Пожалуй, я впервые увидел ее по-настоящему. Черты лица правильные, нос чуть длинноват, губы обведены так, что кажутся больше, особенно нижняя. Волосы насыщенного каштанового цвета, какого в природе не бывает, но ей идет. Подбородок слабый и выступающий вперед, зато щеки округлые и скулы широкие. Глаза у Марджи тщательно накрашены. Серо-голубые, в зависимости от освещения меняют цвет. Лицо много вынесшее и не павшее духом ни от ударов судьбы, ни от мужских кулаков. Марджи стрельнула глазками по мне, потом по полкам с продуктами, потом опять посмотрела на меня. Похоже, она весьма наблюдательна, да и память у нее отличная.

– Надеюсь, у тебя нет той же проблемы, что и вчера.

Она рассмеялась:

– Нет-нет. Я не каждый день привечаю заезжих торговых агентов. Сегодня у меня действительно кончился кофе.

– Не ты одна такая.

– Ты о чем?

– Первые утренние покупатели всегда приходят за кофе.

– Неужели?

– Конечно. Послушай, я благодарен, что ты отправила ко мне своего приятеля.

– Идея была его.

– Но прислала его ты. Какой кофе возьмешь?

– Все равно. Какую бы марку ни взяла, кофе я варю паршивый.

– Нужное количество отмеряешь?

– Конечно, да толку ноль. Видно, у меня руки не из того места… ой, чуть не сказала!

– Я тебя понял. Попробуй-ка этот купаж. – Я достал банку с полки, Марджи потянулась ко мне – просто шаг навстречу, – и каждая часть ее тела пришла в движение, негласно заявляя о себе. Я здесь, протянула нога. И я, выпятилось бедро. Ничуть не лучше меня, пропел нежный животик. Я знакомился с ее телом, глядя на него, как впервые. Дыхание перехватило. Мэри считает, что женщина посылает в пространство сигналы, которые может включать и выключать по своему желанию. Если так, то система связи Марджи охватывает все ее тело – от острого носика лаковой туфельки до кончиков каштановых локонов.

– Вижу, твоя хандра прошла.

– Вчера на меня и правда накатило. Понятия не имею, откуда что взялось.

– Как я тебя понимаю! У меня тоже бывает ни с того ни с сего.

– Наделала ты дел своим гаданием.

– Ты из-за него разозлился?

– Нет. Просто интересно, как ты это провернула.

– Ведь ты не веришь в гадания!

– Неважно. Кое в чем ты попала не в бровь, а в глаз. Озвучила мои мысли и намерения.

– Какие именно?

– Пора меняться.

– Думаешь, я подтасовала карты?

– Какая разница. Даже если так, то что тебя заставило? Об этом ты не думала?

Она настороженно посмотрела мне прямо в глаза.

– Да-а, – тихо проговорила Марджи. – То есть нет, никогда об этом не думала. Если я подтасовала карты, то что меня заставило?.. Чувствую себя обманутым обманщиком.

В дверь заглянул Бейкер.

– Доброго утра, Марджи, – поздоровался он. – Итан, ты подумал над моим предложением?

– Еще бы. И хочу с вами кое-что обсудить.

– В любое время, Итан!

– В течение рабочей недели выбраться не смогу. Сами понимаете, Марулло тут редко бывает. Завтра будете дома?

– Конечно, после церковной службы. А это идея! Приходите с Мэри часикам к четырем. Пока дамы будут обсуждать пасхальные шляпки, мы ускользнем и…

– У меня к вам сотня вопросов! Думаю, лучше все записать.

– Помогу, чем могу. До встречи. Еще раз доброго утра, Марджи!

Едва банкир удалился, Марджи заметила:

– Времени даром не теряешь.

– Так, разминаюсь. Скажи-ка мне вот что: если ты будешь делать расклад с завязанными глазами и мы сравним его со вчерашним?..

– Ну, нет! – воскликнула она. – Ничего не выйдет. Ты шутишь или правда готов рискнуть?

– По-моему, неважно, верю я или нет. Я не верю ни в телепатию, ни в молнию, ни в водородную бомбу, ни в фиалки, ни в косяки рыб, но знаю, что они существуют. Я не верю в призраков, хотя их и видел.

– Вот теперь ты шутишь!

– Вовсе нет.

– Ты на себя не похож.

– Ну да. Люди меняются.

– Что тому причиной, Ит?

– Не знаю. Может, мне надоело быть продавцом.

– Давно пора.

– Тебе действительно нравится Мэри?

– Конечно! Почему ты спрашиваешь?

– Просто вы с ней такие разные… точнее, ты совсем на нее не похожа.

– Понимаю. Но она мне очень нравится. Я ее люблю!

– Я тоже.

– Везет же некоторым!

– Да, я везунчик.

– Я не про тебя. Ладно, пойду варить свой паршивый кофе. Насчет гадания подумаю.

– Чем скорее – тем лучше, а то остыну.

Каблучки зацокали прочь, упругие бедра плавно покачивались в такт ходьбе. До этого дня я словно никогда ее не видел. Страшно подумать, сколь многих в своей жизни я не видел. Когда двое встречаются, под влиянием друг друга преображаются оба, и получаются совсем другие люди. Вероятно, дело в том… черт, как все закручено! Я решил подумать об этом ночью, когда не смогу уснуть. При мысли о том, что сегодня я не открыл магазин вовремя, я испугался. Это все равно что обронить на месте преступления носовой платок или очки, как убийца в том громком чикагском деле. Что это на меня нашло? Какое преступление? Какое убийство?

В полдень я сделал четыре сэндвича с сыром и ветчиной, с салатом и майонезом. Сыр и салат, сыр и салат. Когда мужчина женится, становится крылат. Два сэндвича и бутылочку колы я отнес к задней двери банка и вручил старине Джои.

– Нашлась ошибка?

– Еще нет. Подобрался к ней так близко, что чуть не ослеп.

– Почему бы не отложить до понедельника?

– Никак нельзя. В банках так не принято.

– Порой стоит немного отвлечься, и решение приходит само.

– Знаю. Спасибо за сэндвичи. – Он заглянул в каждый, желая убедиться, что я не забыл про салат и майонез.

В субботу после полудня, накануне Пасхи, торговля такая, что курам на смех. Так выразился бы мой августейший сын-неуч. Однако произошло два события, которые наглядно показали, что во мне происходят некие глубинные изменения. Вчера или позавчера я действовал бы совсем иначе. Словно выбираешь обои и вдруг попадается рулон с совершенно новым рисунком.

Сперва пришел Марулло. Артрит его замучил совсем. Он постоянно сгибал и разгибал руки, будто тяжелоатлет перед выпадом.

– Как торговля?

– Идет понемногу, Альфио. – Никогда прежде не называл его по имени.

– В городе пусто…

– Жаль, что ты больше не зовешь меня малышом.

– Думал, тебе не нравится.

– Теперь нравится, Альфио.

– Все разъехались. – Наверное, плечи у него жгло, будто суставы обсыпали раскаленным песком.

– Как давно ты приехал с Сицилии?

– Сорок семь лет назад. Очень давно.

– Выезжал туда?

– Нет.

– Почему бы не съездить погостить?

– Зачем? Все стало другим.

– Неужели не интересно, что там и как?

– Не очень.

– Родственники живы?

– Конечно, брат с семьей, у него уже и внуки пошли.

– Неужели не хочется их повидать?

Он посмотрел на меня так, как я сам разглядывал Марджи – словно увидел впервые.

– Что у тебя на уме, малыш?

– Не могу видеть, как ты мучаешься артритом. Подумал, что на Сицилии сейчас тепло. Может, боль уйдет.

Он поглядел на меня настороженно.

– Что с тобой?

– В каком смысле?

– Ты изменился.

– А! Есть пара хороших новостей.

– Работу не бросишь?

– Пока вряд ли. Если захочешь съездить в Италию, то я пригляжу за магазином до твоего возвращения.

– Что за новости?

– Пока не скажу. Все неопределенно… – Я поводил ладонью взад-вперед.

– Деньги?

– Вероятно. Послушай, ведь ты богат. Почему бы не поехать на Сицилию и не показать всем, каковы американские богачи? Погрейся на солнышке. С магазином я справлюсь, сам знаешь.

– Ты не прекратишь на меня работать?

– Нет, черт возьми! Ты знаешь меня достаточно, чтобы понимать – я тебя не предам.

– А ты изменился, малыш. Почему вдруг?

– Я же говорю – есть новости. Поезжай понянчить бамбини.

– Там я чужой, – задумчиво протянул Марулло, хотя заронить некое зернышко мне удалось.

Еще я знал, что ночью он примчится проверять книги – этот сукин сын не верит никому.

Не успел он выйти за порог, и тут же нарисовался агент «Би-Би-Ди-энд-Ди», совсем как вчера.

– Я не по делу. На выходные собираюсь в Монток, решил заскочить по дороге.

– Отлично, – сказал я, протягивая ему бумажник с торчащей из него двадцаткой. – Как раз хотел вам вернуть.

– Черт, напрасно вы так. Я же сказал, что пришел не по делу.

– Заберите.

– К чему вы клоните?

– Там, откуда я родом, так скрепляют договор.

– Вы что – обиделись?

– Вовсе нет.

– Тогда в чем дело?

– Забирайте, по ценам мы пока не сговорились.

– Господи Иисусе! «Вэйландс» предложил вам больше?

– Нет.

– Тогда кто? Чертовы дискаунтеры?

Я сунул двадцатку ему в нагрудный карман позади аккуратно сложенного носового платка.

– Бумажник оставлю, – сказал я. – Он мне понравился.

– Послушайте, мне надо согласовать все с руководством! Подождите, скажем, до вторника. Я вам позвоню, назовусь Хью.

– Как угодно, звонок-то за ваш счет.

– Дождитесь звонка, ладно?

– Дождусь, – пообещал я. – Порыбачить собрались?

– Нет, я только охочусь, и то лишь на цыпочек. Пытался зацепить тот лакомый кусочек – Марджи. Да не вышло. Чуть голову мне не откусила! Никогда их не поймешь.

– Они всё страньше и страньше[11].

– Вот уж взаправду, – согласился он. Я лет пятнадцать не слышал этого выражения. Вид у него стал озабоченный. – Ничего не предпринимайте, пока не позвоню! Господи, я-то думал, что развожу деревенского парня…

– Не собираюсь предавать хозяина за бесценок.

– Очуметь! Вот вы и подняли ставку.

– Я просто отказался от взятки, если уж говорить начистоту.

Похоже, я действительно изменился. Парень меня зауважал, и это мне понравилось. Да что там, я был счастлив! Шельмец решил, что я такой же, как он, только половчее.

Незадолго до закрытия позвонила Мэри.

– Итан, – начала она, – обещай не злиться…

– На что, мой цветик?

– Ну, она такая одинокая, и я подумала… В общем, я пригласила Марджи на ужин.

– Почему бы и нет?

– Ты не сердишься?!

– Нет, черт возьми!

– Не сквернословь. Завтра же Пасха!

– Кстати, завтра к четырем мы идем к Бейкерам. Так что наведи красоту!

– Мы пойдем к ним домой?

– Да, на чай.

– Придется надеть платье, в котором я хотела идти на пасхальную службу.

– Здоровски здорово, моя сладкая кочерыжка!

– Ты не сердишься из-за Марджи?

– Люблю тебя! – заверил я.

Нет, ну правда. Кроме шуток. А в голове пронеслось: какими же сволочами мы, мужики, иногда бываем.

Глава 5

Я прошел по Вязовой улице, свернул на дорожку, усыпанную гравием, и остановился перед старинным домом. Он выглядел иначе. Я почувствовал, что он мой. Ни Мэри, ни отца, ни Старого Шкипера – только мой. Хоть продай, хоть сожги, хоть оставь как есть.

Не успел я подняться на пару ступеней, как дверь с проволочной сеткой распахнулась и наружу с воплями вылетел Аллен.

– Где «Пикс»? Ты принес мне «Пикс»?

– Нет, – ответил я. И – о чудо из чудес! – он не стал возмущаться и стенать. И к матери не побежал, призывая ее в свидетели и канюча, что я обещал принести ему хлопья.

Он вздохнул и тихо ушел.

– Доброго вечера, – сказал я вслед его удаляющейся спине.

Он остановился.

– Доброго вечера, – повторил Аллен, будто это была фраза на иностранном языке, которую он только что узнал.

В кухню вошла Мэри.

– Ты постригся, – отметила она. Любую мою странность она списывает на лихорадку либо на стрижку.

– Нет, моя завитушка, я не стригся.

– Я тут вертелась как белочка в колесе, чтобы все подготовить.

– Зачем?

– Я же говорила, на ужин придет Марджи.

– Помню, но зачем так суетиться?

– К нам в гости сто лет никто не приходил!

– Твоя правда. Вот уж правда так правда.

– Надеюсь, ты наденешь черный костюм?

– Нет, пусть будет Конь Сив – скромный серый.

– Почему не черный?

– В нем я иду завтра в церковь, боюсь помять.

– Я могу выгладить его утром.

– И все же я надену Коня Сив – милей во всем округе не найдешь!

– Дети, – предупредила она, – на столе ничего не трогайте! Я достала парадный сервиз. Ты не хочешь надевать темное?

– Нет.

– Марджи придет разодетой в пух и прах.

– Марджи понравится Конь Сив.

– Откуда тебе знать?

– Она мне сказала.

– А вот и нет!

– Написала хвалебное письмо в газету.

– Посерьезней, Итан! Ведь ты будешь с ней любезен?

– Буду флиртовать с ней напропалую.

– Я подумала, в честь нее тебе захочется надеть черный костюм.

– Послушай, цветочек, когда я пришел, мне было плевать, буду я одетым или голым. А ты в две секунды сделала так, что, кроме Коня Сив, я ни на что иное уже не согласен!

– Из вредности?

– Именно!

Она вздохнула, точь-в-точь как Аллен.

– Что на ужин? Хочу надеть галстук в тон мясу.

– Жареный цыпленок. Неужели не унюхал?

– Унюхал. Мэри… – начал я, но договаривать не стал. А смысл? Бодаться с общенациональным инстинктом себе дороже. Она закупалась в гастрономе сети «Сэйф-Райт» – у них сегодня были куры по специальной акции. Там дешевле, чем у Марулло, хотя я беру продукты по оптовой цене. Я объяснял Мэри, что распродажи в сетевых магазинах заманивают покупателей и те набирают с десяток других товаров – просто потому, что под руку попались. Все это знают и все равно ведутся.

Лекция для Мэри-многоцветика засохла на корню. Новый Итан Аллен Хоули идет в ногу с общенациональными капризами и использует их себе во благо.

– Надеюсь, ты не считаешь это предательством, – сказала Мэри.

– Дорогая моя, понятия добродетели и греха цыпленку одинаково чужды.

– У них так дешево!

– Ты поступила мудро и хозяйственно.

– Ты надо мной потешаешься!

В спальне меня уже ждал Аллен.

– Можно посмотреть на твой меч тамплиера?

– Конечно, возьми в углу шкафа.

Сын прекрасно знал, где хранится мой меч. Пока я сбрасывал одежду, он достал кожаный чехол, вынул из ножен сверкающий клинок и принял перед зеркалом величественную позу.

– Как продвигается твое эссе?

– Чего?

– Полагаю, ты имел в виду: «Простите, не расслышал, сэр»?

– Да, сэр.

– Я спросил: как там твое эссе?

– А! Отлично.

– Не передумал писать?

– Не-а.

– Повтори-ка!

– Никак нет, сэр.

– Шляпу тоже можешь примерить. Она в большой кожаной коробке на полке. Правда, перо чуток пожелтело.

Я забрался в большую старинную ванну на львиных лапах. Любили наши предки предаваться роскоши. Я тщательно надраил тело мочалкой, словно пытаясь отмыться от разговора с Марулло и событий дня, затем побрился не глядя, нащупывая щетину кончиками пальцев. Прямо римлянин эпохи упадка империи. Причесываясь, заглянул в зеркало. Давно я не видел своего лица. Вполне можно бриться каждый день и не видеть себя, особенно если тебе все равно. Красота не глубже кожи, и еще она должна идти изнутри. Надеюсь, что так, иначе я далеко не уеду. Я не уродлив, просто, на мой взгляд, лицо у меня ничем не примечательное. Я попытался изобразить на нем благородство, суровость, гордость, радость. Ничего не вышло. Так, рожицы покорчил, не более.

Вернувшись в спальню, я обнаружил Аллена в шляпе рыцаря-храмовника. Если у меня в ней такой же нелепый вид, с масонством нужно срочно завязывать. Кожаная коробка из-под шляпы валялась на полу. Внутри выпирала подставка из картона, обтянутая бархатом. По форме она напоминала перевернутую суповую миску.

– Интересно, удастся ли отбелить страусиное перо или придется купить новое?

– Если купишь другое, можно мне взять это?

– Почему нет? Кстати, где Эллен? Давно не слышал ее визгливый голосок.

– Пишет эссе о том, как любит Америку.

– А ты?

– Пока размышляю. Принесешь мне «Пикс»?

– Боюсь, забуду. Почему бы тебе не заскочить как-нибудь ко мне в магазин?

– Ладно. Можно кое-что спросить… сэр?

– Буду весьма польщен.

– Правда, что когда-то мы владели двумя кварталами на Главной улице?

– Правда.

– И китобойные суда у нас были?

– Были.

– Ну, а куда все подевалось?

– Мы все потеряли.

– Как это?

– Просто взяли и потеряли.

– Ты шутишь.

– Чертовски серьезная шутка, если вскрыть истинные причины.

– В школе мы вскрывали лягушку!

– Повезло тебе, а лягушке не очень. Какой из галстуков мне надеть, чтобы стать красавцем хоть куда?

– Синий, – апатично ответил сын. – Послушай, как оденешься… Будет у тебя время заглянуть на чердак?

– Если тебе это важно, то время я найду.

– Придешь?

– Приду.

– Ладно. Я поднимусь наверх и включу свет.

– Пара минут мучений с галстуком, и я с тобой.

На голых ступенях шаги Аллена прозвучали неожиданно гулко.

Если я завязываю галстук вдумчиво, то он всегда перекручивается, однако стоит позволить пальцам действовать самим по себе, и все выходит как нельзя лучше. Поэтому я смело передал моим рукам все полномочия и принялся думать о чердаке старинного дома Хоули – моем доме, моем чердаке. Он вовсе не похож на темную, заросшую паутиной тюрьму, где ютятся сломанные и ненужные вещи. На чердаке есть окошки со старинными стеклами, проходя через которые солнечный свет становится бледно-лиловым, а изображение искажается – будто смотришь на мир сквозь воду. Хранящимся на чердаке книгам не грозит свалка или приют для моряков и членов их семей; они чинно стоят по полкам и ждут, когда их обнаружит следующее поколение Хоули. Еще туда вынесены большие старые кресла – некоторые за немодностью, некоторые продавлены, со сломанными пружинами. Пыли там нет. Уборка в доме включает и чердак, а поскольку большую часть времени он заперт, то пыли неоткуда взяться. Помню, как в детстве, устав рыться в бриллиантовых россыпях книг, в пору душевных невзгод или в переломные моменты жизни я забирался на чердак, сжимался в комок на старом продавленном кресле и часами сидел в лучах лилового света, сочившегося из окна. Я рассматривал грубо обтесанные балки, которые поддерживают крышу, изучал, как они соединяются друг с другом и крепятся дубовыми штырями. В дождь, когда вода шелестит по крыше или ревет зверем, чердак – прекрасное и надежное укрытие от непогоды. И, конечно, освещенные лиловым светом книги – детские книжки с картинками, хозяева которых давно выросли, родили своих детей и умерли: подборка «Болтунишки» и «Ролло»; богато иллюстрированная серия «Стихийные бедствия» – «Пожары», «Наводнения», «Цунами», «Землетрясения»; «Ад» Данте с гравюрами Гюстава Доре, между которыми, будто кирпичи забиты, квадратные терцины поэмы; надрывающие сердце сказки Ганса Христиана Андерсена; жестокие сказки братьев Гримм, от которых кровь стынет в жилах; «Смерть короля Артура» с гравюрами Обри Бердслея – существа болезненного и извращенного – довольно странный выбор для величественного и мужественного Мэллори.

Помню, что считал Г. Х. Андерсена мудрецом. Его король поверял свои тайны колодцу, и их не знал больше никто. Рассказчик всегда должен помнить о том, кто его услышит или прочтет, ведь у сказки столько толкований, сколько и читателей. Каждый выбирает то, что подходит ему, и меняет сказку на свой лад. Некоторые выхватывают отдельные куски, а остальное отбрасывают, некоторые пропускают сказку через сито своих предрассудков, некоторые ее восторженно раскрашивают… Сказка должна затрагивать в душе читателя некие струны, лишь тогда он с ней сживается и познает ее чудеса. Сказка для Аллена отличается от той, что я рассказываю Мэри, Марулло слышит уже иную версию, подходящую только ему. Быть может, колодец Андерсена – идеальный вариант, ведь он просто слушает, а тихое эхо очень скоро замирает, не передавая ничего дальше.

Наверное, все мы, или почти все, – последователи науки девятнадцатого века, отрицавшей то, чего нельзя измерить или объяснить. Непостижимое происходило как ни в чем не бывало, без всякого нашего участия. Мы его в упор не замечали, и в результате большая часть мира досталась детям, безумцам, дуракам и мистикам, которых гораздо больше интересовало само явление, чем его причины. Поэтому много старинного и прекрасного человечество вынесло на чердак: видеть не хотим, выбросить на свалку не осмеливаемся.

С балки свисала голая лампочка. Пол устилали обтесанные вручную сосновые доски двадцати дюймов в ширину и двух в толщину, вполне выдерживавшие аккуратные ряды сундуков и ящиков, лампы с бумажными абажурами, вазы и всякого рода предметы былой роскоши, изгнанные на чердак за ненадобностью. А еще в лучах приглушенного света стояли стеллажи с целыми поколениями книг, причем нигде не было ни пылинки. Мэри – суровый и непреклонный борец с пылью, она чистоплотна что твой старшина. Книги расставлены по размеру и по цвету.

Аллен прислонился лбом к верхней полке стеллажа и пристально смотрел на книги. Правая рука лежала на эфесе меча рыцарей-храмовников.

– С тебя хоть картину пиши, сын мой. Очень символично: «Юность, война и учение».

– Хотел спросить… Ты говорил, есть книжки, где можно найти всякую фигню.

– Какую именно фигню?

– Патриотическую фигню, для моего эссе.

– Ясно. Патриотическую фигню, значит. Как насчет такой фразы: «Неужели жизнь так дорога, а покой столь сладостен, чтобы покупать их ценой цепей и рабства? Не допусти этого, Господь всемогущий! Я не знаю, какой путь изберут другие, что же касается меня, то дайте мне свободу или дайте мне смерть!»[12]?

– Отлично! Крутяк.

– Еще бы. Вот какие гиганты населяли землю в прежние времена.

– Вот бы я жил тогда!.. Пиратские корабли! Подумать только! Бах-бах! Флаг спустить! Сундуки с золотом и дамочки в шелковых платьях, увешанные драгоценностями. Да, уж я бы пожил! Ведь наши предки занимались – ну, ты сам говорил…

– Промышляли благородным пиратством, оно же каперство. Пожалуй, им оно не казалось таким привлекательным, как тебе. Солонина и галеты. Вдобавок в те времена свирепствовала цинга.

– А, подумаешь! Я бы раздобыл золота и привез его домой. Наверное, теперь пиратствовать уже нельзя?

– Увы, теперь оно поставлено на широкую ногу. Называется дипломатия.

– У нас в школе один парень выиграл два приза по телику – пятьдесят и двести долларов! Как тебе?

– Полагаю, неглупый парень.

– Еще какой глупый! Зато хитрый. Он сказал, что нужно заиметь фишку.

– Фишку?

– Ну да. Вроде как ты мальчик-инвалид или помогаешь своей старенькой маме выращивать лягушек. Зрителю это интересно, и тебя пригласят на шоу. У него есть журнал, где написано про все американские конкурсы. Можно и мне такой, пап?

– Хм, пиратство осталось в прошлом, однако порыв неистребим.

– Что ты имеешь в виду?

– Кое-что задаром. Богатство без усилий.

– Можно и мне такой журнал?

– Я думал, после скандала со взятками на радиостанциях такие штуки не в фаворе.

– Черта с два! То есть нет, сэр. Они кое-что поменяли. Я просто хочу быть в курсе, как можно разжиться бабками.

– Значит, бабками?

– Ну, или баблом – какая разница, откуда у тебя деньги?

– Не верю, сынок. Деньгам-то ничего не сделается, а вот что будет с тем, кто получит их таким путем?

– Ничего с ним не будет. Закон-то не нарушается. В нашей стране многие известнейшие люди…

– Чарльз, сын мой, сын мой!

– При чем тут Чарльз?

– Неужели тебе так хочется разбогатеть, Аллен?

– Думаешь, легко мне живется без мопеда? Да у нас парней двадцать на них разъезжают! А каково жить в семье, где нет даже машины, не говоря уже о телевизоре?

– Я потрясен до глубины души.

– Ты не знаешь, каково мне, пап! Однажды в классе я сделал доклад про своего прапрадеда, который был капитаном китобойного судна.

– Было дело.

– Надо мною смеялся весь класс. Знаешь, как меня прозвали? Китенком. Как тебе?

– Погано.

– Все было бы не так погано, будь ты адвокатом, или банкиром, или еще кем. Знаешь, что я куплю, как только разживусь бабками?

– Нет, и что же?

– Я куплю тебе автомобиль, чтобы ты не чувствовал себя паршивее всех.

– Спасибо, Аллен, – ответил я. В горле пересохло.

– Не за что. Мне-то все равно права получать рано.

– Речи великих отцов-основателей нашей нации в том шкафу, Аллен. Надеюсь, ты прочтешь хотя бы несколько.

– Прочту. Они мне понадобятся.

– Это точно. Удачной охоты. – Я тихо спустился по лестнице, на ходу облизывая губы. И Аллен был прав. Я чувствовал себя паршиво.

Я сел в большее кресло под торшером, Мэри подала мне газету.

– До чего же ты заботливая, моя затейница!

– Костюм смотрится неплохо.

– Умеешь ты проигрывать, и готовишь прекрасно.

– Галстук идет к твоему цвету глаз.

– Ты что-то задумала. Я вижу. Предлагаю секрет за секрет.

– Нет у меня секрета, – ответила она.

– Тогда придумай!

– Не могу. Давай же, Итан, рассказывай!

– Дети уши не греют поблизости?

– Нет.

– Сегодня ко мне заходила Марджи Янг-Хант. Сказала, что у нее кончился кофе. Думаю, она по мне сохнет.

– Ну же, рассказывай!

– Мы поболтали про предсказание, и я подумал, что любопытно было бы снова сделать расклад и посмотреть, совпадет ли.

– Шутишь!

– Не шучу. Она согласилась, что это любопытно.

– Ты же не любишь такие штуки.

– Люблю, если предсказание хорошее.

– Думаешь, она погадает тебе сегодня?

– Готов поспорить, что ради этого она и придет.

– Нет, что ты! Я сама ее пригласила.

– Но сперва она тебя к этому подвела.

– Ты ее недолюбливаешь.

– Напротив – я начинаю ее очень любить и даже уважать.

– Хотела бы я знать, когда ты говоришь всерьез, а когда шутишь.

Эллен вошла так тихо, что было непонятно, подслушивала она или нет. Хотя я был уверен, что подслушивала. Эллен – типичная девочка-девочка, вдобавок ей тринадцать: милая и грустная, веселая и чувствительная, болезненно-слабая в нужный ей момент. Она подобна тесту, которое начало подходить. Может стать красавицей… Эллен любит на кого-нибудь опираться, особенно на меня: обопрется, дышит в ухо, дыхание сладкое, как у молодой телочки. И еще она любит все трогать.

Эллен оперлась на подлокотник кресла, коснулась меня узким плечиком. Она провела розовым пальчиком по рукаву пиджака до волос на запястье, и мне стало щекотно. Светлые волоски на ее руке при свете лампы казались золотыми. В ней полно притворства, но разве не таковы все девочки-девочки?

– Красишь ногти? – заметил я.

– Мама разрешила брать розовый лак. А у тебя ногти неухоженные.

– Да ты что?

– Зато чистые.

– Я помыл их щеткой.

– Ненавижу грязные ногти, как у Аллена.

– Может, ты ненавидишь в нем все без исключения – оптом, так сказать?

– Да.

– Молодец. Почему бы тебе его не убить?

– Выдумаешь же! – Она провела пальцами у меня за ухом. Вероятно, Эллен уже приводит своих ровесников-мальчишек в полное смятение.

– Слышал, ты занялась эссе.

– Тебе сказал этот гаденыш!

– Получается?

– Конечно! Еще как получается. Когда закончу, дам тебе почитать.

– Я польщен. Вижу, ты приоделась.

– Ты про это старье?! Нет, нарядное платье я берегу на завтра.

– Хорошая идея. Там будут мальчики.

– Ненавижу мальчиков! Терпеть их не могу!

– Знаю. Твой девиз – неприязнь. Я и сам их недолюбливаю. Пусти-ка на минутку. Хочу почитать газету.

Она вспорхнула с подлокотника, словно кинозвезда двадцатых годов, и мигом отомстила:

– Когда разбогатеешь?

Да уж, нелегко придется ее мужчине. Мне захотелось сгрести дочь в охапку и отшлепать, но именно этого она и добивалась. Кажется, Эллен накрасила глаза. Жалости в них было не больше, чем в глазах пантеры перед прыжком.

– В следующую пятницу, – небрежно ответил я.

– Лучше поторопись! Мне надоело быть бедной.

И она поспешно выскользнула вон. Хотя Эллен воплощает все, чего я терпеть не могу в остальных, я люблю ее – да что там, я ее просто обожаю.

Газету почитать не удалось. Не успел я ее развернуть, как прибыла Марджи Янг-Хант. Явилась при полном параде, даже парикмахерскую посетила. Пожалуй, описать прическу точнее смогла бы Мэри, но не я.

Утренняя Марджи, у которой закончился кофе, нацелилась на меня, как медвежий капкан. Вечерняя Марджи сделала ставку на Мэри. Если ее пятая точка и пружинила, мне этого было не видать. Если под ее аккуратным костюмчиком и было на что посмотреть, то оно надежно пряталось под одеждой. Идеальная гостья (для другой женщины) – услужливая, обаятельная, льстивая, чуткая, скромная. Со мной обращалась так, будто с утра я постарел лет на сорок. Женщины – удивительные создания. Я ими восхищаюсь, хотя и не понимаю, зачем они так перевоплощаются.

Пока Марджи и Мэри предавались приятному ритуалу: «Что ты сделала с волосами?», «Мне нравится», «Это твой цвет! Всегда его носи» – безобидные позывные сигналы, типичные для женщин, – я вспомнил самый женский анекдот из всех, что знаю. Встречаются две женщины. Одна восклицает: «Что ты сделала с волосами? Они стали похожи на парик». – «Это и есть парик». – «Ни за что бы ни подумала!»

Вероятно, женщины посылают друг другу куда более сложные сигналы, чем мы можем или имеем право представить.

Ужин превратился в череду похвал жареному цыпленку и отрицаний его съедобности как таковой. Эллен изучала нашу гостью немигающим взглядом, запоминая каждую деталь ее прически и макияжа. И я понял, что тщательный осмотр, на котором базируется так называемая женская интуиция, начинается совсем в юном возрасте. Моего взгляда Эллен избегала. Она прекрасно осознавала, что открыла огонь на поражение, и теперь ждала моей мести. Ну хорошо, моя хулиганистая дочь. Отомщу тебе самым жестоким способом: забуду о твоей выходке.

Ужин удался: пища обильная и сытная, как и должно быть на званом ужине, груда посуды, которую хозяева используют лишь для торжественных случаев. Потом был кофе, хотя обычно мы его не пьем.

– Разве он тебя не бодрит?

– Ничто меня не бодрит.

– Даже я?

– Итан!

Потом была молчаливая, ожесточенная битва за посуду.

– Позволь мне помочь!

– Ни за что! Ведь ты гостья!

– Давай хотя бы помогу отнести к раковине.

Взгляд Мэри обратился к детям; она воодушевилась и пошла в атаку со всей горячностью, присущей ближнему штыковому бою. Они знали, что их ждет, но поделать ничего не могли.

– Посуду всегда моют дети. Любят они это дело! И у них прекрасно получается. Я ими горжусь!

– Как мило! В наши дни редко такое увидишь.

– Знаю. Нам с Итаном очень повезло, ведь они хотят помогать сами!

Их изворотливые умишки заметались в поисках выхода. Закатить скандал? Сказаться больными? Поронять красивые старинные тарелки?.. Похоже, Мэри тоже прочла их подленькие помыслы.

– Самое замечательное в том, что они ни разу ничего не расколотили, даже краешка стакана не отбили!

– Надо же, как вам повезло с детьми! – воскликнула Марджи. – Как тебе удалось их этому научить?

– У них это врожденное. Знаешь, некоторых сколько ни учи, а обе руки левые, зато Эллен и Аллен у нас ребята ловкие.

Я бросил беглый взгляд на детей, чтобы убедиться – они справятся. Дети знали, что их раскусили. Интересно, они задумывались над тем, что Марджи Янг-Хант тоже поняла? Они все еще искали выход. Я лучезарно улыбнулся.

– Разумеется, они любят похвалы, – заметил я, – но им пора. Если мы их не отпустим, дети опоздают в кино.

Марджи хватило такта не рассмеяться, Мэри бросила на меня взгляд, полный восхищения: дети в кино и не собирались.

Даже если подростки не шумят, в их отсутствие становится гораздо тише. Самый воздух вокруг них будто кипит. Когда они уходят, дом вздыхает с облегчением и успокаивается. Неудивительно, что полтергейст заводится лишь в тех домах, где есть дети-подростки.

Оставшись втроем, мы принялись осторожно ходить вокруг да около темы, от которой никуда не деться. Я достал из серванта три высоких бокала на длинных ножках, привезенных из Англии бог знает когда, и наполнил их из оплетенной галонной бутыли, потемневшей от древности.

– Ямайский ром, – пояснил я. – Хоули были моряками.

– Должно быть, он очень старый, – восхитилась Марджи Янг-Хант.

– Старше и тебя, и меня, и даже моего отца.

– Крышу от него сносит на раз, – предупредила Мэри. – Похоже, сегодня гуляем так гуляем. Итан достает его только на свадьбах и похоронах. Думаешь, стоит, дорогой? Все-таки завтра Пасха.

– Дорогая, причащаться-то мы будем тоже не кока-колой.

– Мэри, я никогда не видела твоего мужа таким веселым.

– А все твое предсказание! – воскликнула Мэри. – Оно изменило Итана в одну ночь.

Поразительное существо человек – клубок приборов, регуляторов и датчиков, из их показаний мы можем прочесть малую толику, да и то вряд ли точно. Внезапно в моем нутре зародилась яркая вспышка красной боли, которая острыми копьями проткнула и разорвала грудную клетку. В ушах взревел ветер, и меня понесло, будто беспомощный корабль, лишившийся мачты прежде, чем успели убрать парус. Во рту стало солоно-горько, комната запульсировала и завращалась. Сработали датчики тревоги, чуя опасность, предвидя хаос, ожидая удара. Меня накрыло, когда я проходил за спинами женщин; я согнулся от боли и пошел дальше – они так ничего и не заметили. Теперь я понимаю, почему в старину люди верили, что человеком может овладеть дьявол. Пожалуй, я и сам готов в это поверить. Обладание! Тебя охватывает чувство присутствия инородной сущности – каждый нерв яростно сопротивляется, и все же ты понимаешь, что безнадежно проигрываешь, и признаешь поражение, примиряясь с захватчиком. Посягательство – вот подходящее слово, звук его подобен ревущему синему пламени паяльной лампы.

До меня донесся голос моей милой.

– Услышать что-нибудь приятное никому не повредит, – проговорила она.

Как ни странно, голос меня вполне слушался.

– Немного надежды, пусть даже безнадежной, полезно всякому, – поддакнул я, убрал бутыль в сервант, вернулся к столу и выпил полбокала старинного ароматного рома, затем сел нога на ногу и сложил пальцы в замок.

– Не понимаю его, – призналась Мэри. – Итан всегда терпеть не мог гаданий, вечно насмехался.

Мои нервные окончания шелестели, будто сухая трава на зимнем ветру, переплетенные пальцы побелели от напряжения.

– Попытаюсь объяснить миссис Янг… то есть Марджи, – проговорил я. – Мэри родилась в благородной, но бедной ирландской семье.

– Не в такой уж и бедной!

– Слышишь, как она разговаривает?

– Ну, после того как ты об этом упомянул…

– Так вот, бабушку Мэри хоть к лику святых причисляй – она была праведной христианкой, не так ли? – Мне почудилось, что в моей милой растет неприязнь, и все же я продолжил: – При этом она верила в Волшебный народец, хотя это не очень-то согласуется с христианством.

– Это же вещи разные!

– Разумеется, дорогая. Разница большая. Можно ли верить в то, чего не знаешь?

– Берегись, Марджи! – воскликнула Мэри. – Он загонит тебя в ловушку.

– Вовсе нет. Я ничего не знаю ни про судьбу, ни про предсказания судьбы. Как я могу в них не верить? Я верю, что они существуют, потому что они имеют место быть.

– Ты не веришь, что это правда!

– Правда в том, что люди гадают друг другу – миллионы людей! – и платят за это. Чем не причина для моего интереса?

– Но ты ведь…

– Погоди! Дело не в том, что я не верю, а в том, что не знаю наверняка. Это вовсе не одно и то же. Что стоит на первом месте – судьба или предсказание судьбы?

– Пожалуй, я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Неужели? – недовольно буркнула Мэри.

– Представь, что гадалка восприимчива к тому, что должно случиться. Ты это имел в виду, Итан?

– Так это совершенно разные вещи! При чем здесь карты?

– Карты должен кто-то раскладывать, – ответил я.

Марджи на меня не смотрела, однако я знал, что она чувствует растущее недовольство Мэри и ждет моих указаний.

– А давайте проверим? – предложил я.

– Забавное предложение. Такие вещи проверок не любят. Впрочем, почему бы и нет. Придумайте, что мы хотим узнать.

– Вы даже не попробовали ром.

Они подняли бокалы и отпили по глотку. Я осушил свой и снова достал бутылку.

– Итан, ты уверен?..

– Да, ненаглядная. – Я наполнил бокал. – Почему бы тебе не погадать с завязанными глазами?

– Расклад нужно читать.

– А если переворачивать карты будет Мэри или я, а ты прочтешь?

– Между картами и гадалкой должна быть некая близость… Впрочем, давайте попробуем.

– Если делать, то делать как положено! – заявила Мэри.

Всегда она так. Моя Мэри не любит перемен – точнее, небольших перемен. С большими она справляется куда лучше остальных: ужасно расстроится из-за порезанного пальца и не дрогнет при виде разорванного горла. Мне стало немного неловко: я сказал Мэри, что мы с Марджи все обговорили, а тут выяснилось, что нет.

– Утром мы с тобой это обсуждали.

– Да, я еще за кофе приходила. Весь день об этом размышляла. Карты у меня с собой.

Мэри склонна путать решимость с раздражением, а раздражение с оскорблением. Она боится насилия в любых его формах. Виноваты в этом ее пьяницы-дядюшки, позор на их головы. Я почувствовал, что в ней нарастает страх.

– Давайте не будем с этим шутить, – сказал я. – Лучше просто поиграем в карты.

Марджи поняла мою тактику – наверное, тоже ею пользовалась.

– Я не против.

– Моя судьба уже предсказана. Я разбогатею. И довольно об этом.

– Я же говорила, он не верит в гадания! Походит вокруг да около, потом мигом в кусты. Итан меня иногда так бесит!

– Да неужто? По тебе и не скажешь. Ты всегда ведешь себя как любящая жена.

Разве не странно, как вдруг замечаешь подводные течения и камни – не всегда, но часто. Мэри мыслит нелогично, она больше основывается на ощущениях. Напряжение в комнате нарастало. Мне пришло в голову, что теперь Мэри с Марджи вряд ли останутся лучшими подругами.

– Я бы очень хотел узнать о картах побольше, – заметил я. – Слышал, что на картах гадают цыгане. Ты часом не цыганка? Ни разу с ними не общался.

– У нее русская девичья фамилия, сама же она с Аляски.

Теперь понятно, откуда широкие скулы.

– Есть у меня позорная тайна, – призналась Марджи, – о которой тебе, Мэри, я никогда не рассказывала: как мы попали на Аляску.

– Раньше она принадлежала русским, – вклинился я. – Потом ее купили мы.

– Да, но знаете ли вы, что раньше она была тюрьмой, как Сибирь, только для преступников совсем ужасных?

– Для каких именно?

– Для самых опасных. Мою прапрабабку сослали на Аляску за колдовство!

– И что она наколдовала?

– Она насылала штормы.

Я расхохотался.

– Вижу, у тебя это в крови.

– Насылать штормы?

– Гадать на картах, что практически одно и то же.

– Шутишь! – воскликнула Мэри. – Быть того не может!

– Шутки шутками, но это правда. Колдовство считалось хуже убийства. У меня сохранились ее записи, только все на русском.

– Ты знаешь русский?

– Совсем чуть-чуть.

– Пожалуй, колдовство действительно худшее из преступлений, – заявил я.

– Я же говорила! – вскричала Мэри. – Он мечется из стороны в сторону. Никогда не знаешь, что у него в голове. Вчера ночью он… Утром он поднялся еще до рассвета. И пошел гулять.

– Я отъявленный негодяй, – признался я. – Законченная, неисправимая сволочь.

– Что ж, мне хотелось бы, чтобы Марджи сделала расклад, только по-своему, без твоего вмешательства. Если мы продолжим болтать, то вернутся дети и мы ничего не успеем!

– Прошу прощения. – Я поднялся в нашу спальню. На кровати лежал меч, на полу – открытая шляпная коробка. Я зашел в ванную и спустил воду. Звук разнесся по всему дому. Я смочил полотенце холодной водой и приложил ко лбу, потом к глазам, чтобы снять напряжение. Приятная прохлада меня успокоила. Я присел на унитаз и накрыл лицо мокрым полотенцем, а когда оно согрелось, смочил его снова. В спальне я вынул из коробки шляпу с пером, надел и промаршировал вниз по лестнице.

– Ах ты, дурачок! – с облегчением вздохнула Мэри. Боль и напряжение, висевшие в воздухе, исчезли.

– Страусиные перья отбеливают? – поинтересовался я. – Оно здорово пожелтело.

– Думаю, да. Спроси у мистера Шульца.

– Зайду к нему в понедельник.

– Хочу, чтобы Марджи тебе погадала, – сказала Мэри. – Очень-очень хочу!

Я надел шляпу на стойку перил – будто пьяный адмирал прислонился к лестнице, хотя я не уверен, бывают ли в природе пьяные адмиралы.

– Принеси ломберный столик, Ит. Места нужно много.

Я вынул его из стенного шкафа и отогнул складные ножки.

– Марджи понадобится стул с прямой спинкой.

Я поставил рядом стул из столового гарнитура.

– Что мы должны делать?

– Сосредоточьтесь, – велела Марджи.

– На чем?

– Ни на чем, если получится. Карты в моей сумочке на диване.

Я всегда считал, что гадальные карты должны быть засаленными, толстыми и растрепанными, но эти были чистые и сверкали, будто ламинированные. Длиннее и уже игральных карт, к тому же их гораздо больше пятидесяти двух. Марджи сидела прямо и перемешивала колоду – яркие картинки, затейливые рубашки. Названия были на французском: l’empereur, l’ermite, le chariot, la justice, le mat, le diable – земля, солнце, луна и звезды, и масти – мечи, кубки, жезлы и деньги (кажется, deniero означает деньги, хотя символом была геральдическая роза), у каждого набора свои roi, reine, и chevalier – король, королева и рыцарь. Потом я увидел странные, неприятные картинки – башня, в которую бьет молния, человек на виселице, подвешенный за ногу – le pendu, и смерть – la mort – скелет с косой.

– Мрачновато, – заметил я. – Картинки действительно означают то, что на них нарисовано?

– Зависит от того, в какой последовательности они выпадают. Если вверх ногами, то значение противоположное.

– То есть они меняют значение?

– Да. Для того и существует толкование.

Взявшись за карты, Марджи преобразилась. При свете лампы ее руки сказали мне то, о чем я догадывался и раньше, – она старше, чем кажется на первый взгляд.

– Где ты этому научилась? – спросил я.

– Наблюдала за бабушкой, потом стала гадать на вечеринках – чем не способ привлечь к себе внимание?

– Сама-то веришь?

– Не знаю. Иногда выпадает нечто удивительное. Не знаю.

– А не служат ли карты ритуалом для концентрации внимания или для ясновидения?

– Порой мне тоже так думается. Особенно когда я даю карте непривычное толкование и все совпадает! – Руки Марджи, проворно тасующие колоду, словно жили своей жизнью. Наконец она протянула карты мне и спросила: – Кому гадаем?

– Итану! – вскричала Мэри. – Посмотрим, совпадет ли расклад со вчерашним.

Марджи посмотрела на меня:

– Светлые волосы, голубые глаза. Тебе под сорок?

– Точно.

– Король жезлов[13]. – Она отыскала нужную карту. – Это ты, – картинка с королем в мантии и в короне с большим красно-синим скипетром, внизу надпись «Roi de bâtons». Она положила карту лицом вверх и перетасовала колоду. Затем быстро перевернула ее, верхней картой закрыла короля, комментируя свои действия певучим голосом. – Что выше тебя. – Поперек сверху. – Что против тебя. – Одна сверху. – Что венчает тебя. – Одну вниз. – Что под тобой. Что было. Что будет. – Она выложила картами крест на столе. Потом быстро выложила слева от креста четыре карты в ряд, приговаривая: – Для тебя, для дома, на что надеешься, чем дело кончится. – Последняя карта изображала человека, повешенного вверх ногами, le pendu, но с того места, где сидел я, он лежал головой кверху.

– Прощай, богатство!

– Это может означать спасение души, – заметила она, водя пальцем по нижней губе.

– Деньги будут? – нетерпеливо спросила Мэри.

– Да, будут, – рассеянно ответила она.

Внезапно Марджи смешала карты, перетасовала и вновь выложила крестом, бормоча себе под нос. На отдельные карты она даже не смотрела, изучая картину в целом, взгляд у нее стал затуманенный и отчужденный.

Отличный трюк, подумал я, впечатляет дамочек в женских клубах – да где угодно. Наверное, так и выглядели настоящие пифии – невозмутимые, бесстрастные и загадочные. Если ты способна держать людей в напряжении, слушать затаив дыхание и ждать чуда, они поверят чему угодно, и дело тут не столько в актерской игре, сколько в приемах и правильном выборе подходящего момента. И эта женщина тратит свое время на залетных торговых агентов?! Чего же ей нужно от нас или от меня? Вдруг она сгребла карты в стопку и убрала в красный футляр, на котором была надпись: «I. Muller & Cie, Fabrique de Cartes»[14].

– Не могу гадать, – бросила она. – Такое бывает.

Мэри воскликнула, захлебываясь:

– Ты увидела что-то, о чем не хочешь нам говорить?

– Почему не сказать! Когда я была маленькой девочкой, то видела, как меняет кожу змея – гремучник из Скалистых гор. Я наблюдала за ней от начала до конца. Так вот, я смотрела на карты, и они исчезли, и вместо них появилась змея – половина серая и облезлая, половина новая и блестящая. Дальше уж думайте сами.

– Похоже на состояние транса, – отозвался я. – Раньше с тобой такое бывало?

– Трижды.

– В остальные разы какой был смысл?

– Без понятия.

– Всегда змея?

– О нет! Картинки разные, но всегда безумные.

Мэри восторженно воскликнула:

– Наверное, это символизирует перемены в жизни Итана!

– Разве он гремучая змея?

– Ах! Понимаю, что ты имеешь в виду.

– Меня в дрожь так и бросает, – призналась Марджи. – Раньше я вроде как любила змей, а когда выросла – возненавидела. Мне от них здорово не по себе. Пойду-ка я домой.

– Итан тебя проводит.

– Не стоит.

– Я был бы только рад.

Марджи улыбнулась Мэри.

– Держи его при себе, – сказала она. – Ты не представляешь, каково быть одной.

– Ерунда! – отмахнулась Мэри. – Стоит тебе пальцем поманить, как муж мигом отыщется.

– Раньше я так и делала. Толку от подобных мужчин – ноль. Если их так легко заполучить, то грош им цена. Держи его при себе, не то кто-нибудь уведет. – За разговором она набросила пальто, спеша поскорее уйти. – Прекрасный ужин. Надеюсь, не в последний раз. Извини за гадание, Итан.

– Увидимся завтра в церкви?

– Нет. Сегодня я уезжаю в Монток.

– Там же холодно и мокро!

– Обожаю встречать утро на берегу моря. Доброй ночи! – Марджи выскользнула, прежде чем я успел придержать входную дверь, будто за ней кто-то гнался.

– Не знала, что она собралась уезжать, – задумчиво протянула Мэри.

Я чуть не сказал: она и сама не знала.

– Итан, что ты думаешь о сегодняшнем гадании?

– Ничего ведь не вышло.

– Не забывай, она сказала, что деньги будут. Как ты думаешь, что бы все это значило? Полагаю, она увидела нечто, о чем не захотела рассказывать. Ее что-то напугало.

– Наверное, ее впечатлил вид змеи.

– Думаешь, в этом есть какой-то смысл?..

– Медовая моя булочка, эксперт по предсказаниям у нас ты. Откуда мне знать?

– Ну, ладно. Я рада, что ты ее не возненавидел. Я боялась.

– Я коварен, – заявил я. – Свои мысли я скрываю.

– Только не от меня! Они останутся и на второй показ.

– Что-что?

– Дети. Они всегда остаются. Ты чудно выкрутился с посудой!

– Я лукав, – объявил я. – Чуть позже я непременно покушусь на твою честь!

Глава 6

Откладывать решение, чтобы поразмыслить о нем на досуге, для меня не в новинку. В итоге, когда мне удается найти время и повернуться к проблеме лицом, выясняется, что все давно решено и вердикт вынесен. Наверняка так поступают все, только никто в этом не признается. Словно в темных и глухих пещерах разума безликие присяжные провели заседание и приняли решение. Есть во мне тайная, никогда не спящая часть, которую я всегда представлял в виде черных глубоких вод – много что там зарождается, но на поверхность поднимается немногое. Или же это огромная библиотека с записями обо всем, что случилось с живой материей с момента ее появления.

Думаю, некоторым людям – к примеру, поэтам – проникать туда легче, чем остальным. Однажды, когда я занимался доставкой газет и у меня не было будильника, я придумал, как посылать запрос и получать ответ. Ночью, лежа в постели, я представлял себя стоящим на берегу черных вод. Брал в руку круглый белый камень. Писал на нем черными буквами «четыре часа», ронял камень в воду и смотрел, как он переворачивается и исчезает. Срабатывало. Ровно в четыре я просыпался. Потом научился просыпаться в четыре десять, в четверть пятого. Ни разу не проспал.

Иногда на поверхность вылезает нечто странное, иногда нечто ужасающее – вроде морского змея или кракена, поднимающегося из бездонных глубин.

Всего год назад в нашем доме умер Дэннис, брат Мэри, причем умирал он долго и тяжело. Воспаление щитовидной железы заставляло беднягу корчиться от ужаса, он сделался буен и опасен. Его доброе, вытянутое лошадиное лицо типичного ирландца обратилось в звериную маску. Я удерживал его, когда он метался в предсмертном бреду, успокаивал и подбадривал; агония тянулась целую неделю, пока легкие не заполнились жидкостью. Я не хотел, чтобы Мэри смотрела, как он умирает. Прежде ей не приходилось видеть смерть, и я боялся, что она начисто уничтожит память о добром и хорошем человеке, которым был ее брат. Потом, сидя у его постели, я почувствовал, как из моих темных вод выплыло чудовище. Я возненавидел умирающего. Мне захотелось его убить, перегрызть ему глотку. Желваки напряглись, губы ощерились, будто у волка при виде добычи.

Терзаемый чувством вины, я открылся старому доктору Пилу, подписавшему свидетельство о смерти.

– Не вижу в этом ничего особенного, – заметил он. – Мне приходилось встречать подобные эмоции, хотя мало кто способен в них признаться.

– Откуда такая ненависть? Он же мне нравился.

– Быть может, давние воспоминания, – предположил доктор. – Или отголосок тех времен, когда стая воспринимала больного или раненого как угрозу. Некоторые звери и многие рыбы разрывают ослабевшего собрата на части и съедают.

– Я не зверь и не рыба!

– Нет, конечно. Вероятно, именно поэтому вам не по себе. Однако никуда от этого не денешься, все остается внутри нас.

Хороший он старик, док Пили, уставший старик. Пятьдесят лет помогал нам рождаться и умирать.

Возвращаясь к Конгрессу Впотьмах, скажу, что мое подсознание явно не бездельничало. Иногда человек меняется настолько кардинально, что ты говоришь себе: «Не мог он так поступить. Это на него не похоже». Кто знает, вдруг это зависит от ситуации или от давления, которое человек испытывает хоть сверху, хоть снизу, и оно изменяет его до неузнаваемости. На войне такое бывает сплошь и рядом: трус становится героем, храбрец позорно бежит. Или вот читаешь в утренней газете, как примерный отец семейства зарубил топором жену и детей. Я полагаю, человек меняется постоянно. Однако есть моменты, когда перемены становятся особенно заметны. Пожелай я докопаться до самой сути, наверное, проследил бы зерна зародившихся во мне перемен вплоть до своего рождения или даже раньше. В последнее время мелкие детали стали складываться в целостную картинку. Словно события и жизненный опыт подталкивали меня в направлении обратном тому, которое я привык считать верным для себя – продавец в продуктовой лавке, неудачник, человек без надежды и без стимула, зацикленный на обязанностях кормильца-поильца, сидящий в клетке из привычек и установок, которые считал правильными, даже добродетельными. Возможно, это было лишь самолюбованием, каковое я прикрывал понятием «хороший человек».

И я отлично знал, что творится вокруг. Марулло напрасно утруждался, открывая мне глаза. Нельзя жить в городишке вроде Нью-Бэйтауна и не знать. Судья Доркас помогал автомобилистам со штрафными талонами в обмен на услуги. Причем особо не таясь. А дальше уже услуга за услугу. Мэр, он же владелец компании «Стройматериалы Бадда», продавал городку стройматериалы по завышенным ценам, и не всегда в них была нужда. После асфальтирования нескольких улиц выяснилось, что Бейкер, Марулло и еще с полдюжины крупных предпринимателей скупили участки до того, как обнародовали план. Вроде бы факты вполне типичные, но я всегда был твердо уверен, что это не для меня. Марулло, Бейкер, торговый агент, Марджи Янг-Хант и Джои Морфи всем скопом меня подзуживали и подталкивали, поэтому пришлось «взять передышку и поразмыслить».

Моя любимая мурлыкала во сне с улыбкой античной богини на губах и довольно светилась чуть больше обычного, как всегда бывает с ней после любви, которая приносит ей чувство спокойного удовлетворения.

Как ни странно, после бессонной прошлой ночи спать не хотелось вовсе. Я заметил, что если наутро не надо вставать рано, то мне не спится. Перед глазами мелькали красные точки, уличный фонарь бросал на потолок тени голых ветвей старых вязов, которые под дуновением весеннего ветра медленно сплетались в узоры, словно в игре «колыбель для кошки». Окно было полуоткрыто, белые занавески трепетали и наполнялись воздухом, будто паруса на судне. Мэри не представляет, как можно обойтись без белых тюлевых занавесок, и постоянно их настирывает. Они придают ей чувство уверенности и добропорядочности. И она делает вид, что сердится, когда я подтруниваю над ее обывательскими ирландскими замашками.

Я тоже был доволен, но, в отличие от Мэри, нырнувшей в сон, спать нисколько не желал. Мне хотелось насладиться своими ощущениями сполна. Мне хотелось подумать о конкурсе эссе «Я люблю Америку», в котором собирались участвовать мои отпрыски. Помимо прочего мне хотелось поразмыслить о происходящем со мной и решить, что с этим делать, поэтому я, разумеется, начал с последней мысли и обнаружил, что темные присяжные моих глубин уже вынесли вердикт. Такие вот дела, все решено и подписано. Будто готовился к забегу, долго тренировался – и наконец стоишь на низком старте, упершись шиповками в стартовые колодки. Пистолет стреляет, и ты бежишь. Я обнаружил, что стою на старте и жду выстрела. Похоже, я, как всегда, узнал последним. Весь день люди отмечали, как прекрасно я выгляжу, подразумевая, что я изменился, стал более уверенным в себе. Торговый агент, заглянув после обеда, испытал шок. Марулло посматривал на меня с тревогой. Старина Джои посчитал нужным извиниться за то, чего не делал. Потом Марджи Янг-Хант со своим видением – пожалуй, она была ближе всех к истине. Непостижимым образом она поняла меня и увидела уверенность во мне прежде, чем я сам ее ощутил. И символом перемен стала гремучая змея. Я непроизвольно усмехнулся в темноте. Потом Марджи смешалась и прибегла к старой уловке (пригрозила изменой) как к приманке, которую швыряют в прилив, чтобы узнать, какие рыбы там кормятся. Нет, я не помнил тайного шепота ее тела – перед глазами стояла другая картинка: ее когтистые руки, выдающие возраст, и нервозность, которая приходит с пониманием, что ситуация вышла из-под контроля.

Порой я гадаю, какова природа ночных мыслей. Они сродни снам. Порой мне удается их направлять, порой они несутся на меня словно табун диких лошадей.

Я вспомнил Дэнни Тейлора. Мне не хотелось думать о нем и грустить, однако пришлось. И я прибег к отличному трюку, которому меня выучил один бывалый старшина. На войне был день, ночь и день, слившиеся воедино, и его отдельные части вобрали в себя все мерзости и ужасы этого жуткого бизнеса. Пока он тянулся, я вряд ли осознавал происходящее в полной мере, поскольку был занят и смертельно устал, зато после этот день-ночь-день возвращался ко мне каждую ночь, пока не довел меня до безумия, оно же боевое истощение, оно же посттравматический синдром. Чего я только не перепробовал, чтобы о нем не думать; невзирая ни на что, он вновь и вновь просачивался в мои мысли. Размякнув под действием виски, я выложил все своему старшине – старому вояке, побывавшему на таких войнах, о которых мы уже забыли. Если бы он надел все свои регалии, на мундире не осталось бы места для пуговиц. Майк Пулавский, поляк из Чикаго, однофамилец знаменитого героя. По счастливой случайности, он был изрядно пьян, иначе бы мигом замкнулся, поскольку фамильярничать со старшими по званию не положено.

Майк выслушал, уставившись в точку между моими глазами.

– Да уж, – кивнул он. – Знакомо. Беда в том, что ты пытаешься выбросить все из головы. Бесполезно. Нужно его, так сказать, принять радушно.

– В каком смысле, Майк?

– Подойди к делу основательно: начни с самого начала и припомни все, что сможешь, до конца. Каждый раз, когда оно будет возвращаться, проделывай это снова и снова. Довольно скоро ему надоест, и посыпятся отдельные куски, а потом и все исчезнет.

Я попробовал, и у меня получилось. Не знаю, знакомы ли с этим трюком мозгоправы; наверное, да. Когда ко мне в ночи пришел Дэнни Тейлор, я применил к нему метод старшины Майка.

Будучи детьми – одного возраста, одного роста, одного веса, – мы часто забегали в магазин на Главной улице, где продавали зерно и фураж, и вставали на весы. На одной неделе я весил на полфунта больше Дэнни, на следующей он меня догонял. Мы вместе рыбачили и охотились, вместе купались и встречались с девушками. Семья Дэнни была зажиточной, как большинство старых семейств в Нью-Бэйтауне. Дом Тейлоров – белое здание с высокими колоннами на Порлок-стрит. Когда-то у них был и загородный дом – милях в трех от города.

Местность вокруг Нью-Бэйтауна холмистая, поросшая лесами – виргинской сосной, низкорослыми дубами, кое-где встречаются кария и кедр. Задолго до моего рождения дубы росли настоящими великанами, такими огромными, что местные корабелы вырезали из них кили, шпангоуты и настил для палубы буквально рядом с верфью, пока деревья не закончились. В этой-то земле обетованной у Тейлоров был загородный дом, стоявший посреди огромного луга – единственного ровного места на мили вокруг. Лет шестьдесят назад дом сгорел, восстанавливать его не стали. Детьми мы с Дэнни ездили туда на велосипедах. Мы играли в каменном подвале и строили из старых кирпичей охотничий домик. Тамошние сады были по-прежнему чудесны. Обсаженные деревьями аллеи и остатки живых изгородей медленно зарастали лесом. Кое-где уцелели фрагменты каменной балюстрады, а как-то раз мы нашли бюст Пана на конусообразном постаменте. Он упал лицом вниз и зарылся рожками и бородой в песчанистый суглинок. Мы его подняли, почистили и некоторое время ему поклонялись. В конце концов жадность и девушки взяли верх. Мы отвезли его на тележке в Фладхэмптон и продали старьевщику за пять долларов. Хорошая была статуя, может, даже старинная.

Мы с Дэнни дружили, ведь всем мальчишкам нужны друзья. Потом ему настал черед поступать в Военно-морскую академию. Я увидел его в форме, и он исчез на много лет. Нью-Бэйтаун – городок маленький, все друг друга знают. Весть об исключении Дэнни разнеслась быстро, но говорили об этом мало. Тейлоры умерли, Хоули тоже. Остался лишь я, ну, и мой сын Аллен, конечно. Дэнни не возвращался, пока родители были живы, приехал уже запойным пьяницей. Сперва я пытался помочь, только ему было уже ничего не нужно. И никто ему не был нужен. Несмотря ни на что, мы остались близки, даже очень.

Я прошелся по всему, что смог вспомнить вплоть до того утра, когда дал ему доллар, чтобы он обрел временное забвение.

Архитектоника моей перемены подвергалась давлению извне – желание Мэри, мечты Аллена, злость Эллен, помощь Бейкера. Только в самом конце, когда ход подготовлен, мысль венчает здание крышей и находит слова для объяснения и оправдания. Что, если мой скромный, изрядно затянувшийся труд на ниве торговли проистекал не от добродетели, а от духовной лени? Для успеха необходим кураж. Вероятно, я в себе сомневался, боялся последствий – короче говоря, ленился действовать. Преуспевающие дельцы в нашем городке особо не мудрствуют и не скрываются, хотя и добиваются немногого, потому как их сдерживают установленные правила. Закон преступается не сильно, доходы тоже не велики. Если бы деятельность городской администрации и коммерсантов Нью-Бэйтауна подверглась тщательному расследованию, всплыла бы сотня нарушений правовых норм и тысяча нарушений нравственных законов, однако все они были бы незначительными – так, мелкие отступления. Из десяти заповедей они кое-что отменили, кое-что оставили. Стоило одному из наших успешных дельцов получить желаемое, как он снова становился добродетельнейшим из граждан – словно рубашку сменил; особого вреда от его махинаций не было никому, если только он не попадался. Задумывались ли они об этом? Не знаю. Если можно предать забвению незначительные проступки, то как быть с дерзкими и жестокими злодеяниями? Если медленно и целенаправленно сживать человека со свету, то перестанет ли убийство считаться убийством – в отличие от быстрого и милосердного удара ножом? Я не чувствую вины за убитых мною на войне немцев. Представьте на минуту, что я упразднил все правила, без исключения. Смогу ли я вернуться к ним после достижения цели? Безусловно, бизнес – это война. Тогда почему бы, добиваясь мира, не сделать ее всеобщей? Бейкер с друзьями не стреляли в моего отца, зато в результате их советов он разорился, а они нажились. Разве это не убийство? Неужели хоть одно из огромных состояний, которыми мы восхищаемся, нажито без проявления жестокосердия?

Я знаю, что, если на время откажусь от правил, останутся шрамы, но разве будут они страшнее тех, которые появились после моего банкротства? Жить – значит получать шрамы.

Мои размышления были подобны флюгеру на крыше дома смятения и тревоги. Можно сделать, потому что нужно сделать. Если я открою дверь, смогу ли потом ее закрыть? Неизвестно. Пока не открою, не узнаю… Знает ли Бейкер? Задумывался ли он?.. Старый Шкипер считал, что Бейкеры спалили «Красавицу Адэйр» ради страховки. Неужели Бейкер захотел помочь мне из-за сгоревшего судна и неудач моего отца? Это и есть его шрамы?

Я словно огромный корабль, который поворачивают, тянут и толкают множество маленьких буксиров. Если уж прилив и буксиры сделали свое дело, приходится брать новый курс и запускать двигатели. На мостике, где обычно осуществляется планирование, звучит вопрос: ладно, теперь я знаю, куда хочу, – как мне туда попасть, где находятся подводные камни и какая будет погода?

Один гибельный подводный риф мне знаком: разговоры. Многие проговорились и предали себя сами, изнывая от жажды славы, даже если это печальная слава преступника. Андерсоновский колодец – единственный конфидент, которому можно доверять.

Я обратился к Старому Шкиперу:

– Задать ли мне этот курс, сэр? Хорош ли он? Добьюсь ли я цели?

Впервые он отказался мною командовать:

– Разбирайся сам. Что хорошо одному, для другого не годится. Потом узнаешь.

Старый хрыч мог бы помочь, но вряд ли бы это что-нибудь изменило. Никому не нужны советы, все ищут лишь одобрения.

Глава 7

Когда я проснулся, засоня Мэри уже встала и, судя по запаху, хлопотала над кофе и беконом. Лучшего дня для Христова воскресения было еще поискать: зелено-сине-желтый день. Из окна спальни я видел, что к воскрешению готово все – деревья, трава. Время года выбрано подходящее. Я надел свой рождественский шлафрок и подаренные на день рождения тапочки. В ванной обнаружил липкую штуку для волос, которой пользовался Аллен, и намазал голову, так что моя расчесанная шевелюра застыла и превратилась в тугой шлем.

Пасхальный воскресный завтрак – яично-блинная вакханалия, щедро сдобренная беконом. Я подкрался к Мэри, похлопал ее по шелковой попе и воскликнул:

– Kyrie eleison![15]

– Ой! Не слышала, как ты подошел. – Она оглядела мой шлафрок, рисунок турецкий огурец. – Мило. Ты редко его надеваешь.

– Времени мало. Точнее, было мало.

– Что ж, мило, – похвалила она.

– Еще бы! Ведь ты сама выбирала. Неужели дети спят под эти восхитительные запахи?

– Нет. Они на заднем дворе, прячут в траве яйца. Интересно, что нужно мистеру Бейкеру.

Мгновенность смены темы не перестает меня поражать.

– Мистер Бейкер, мистер Бейкер… Ах да! Вероятно, он хочет помочь мне разбогатеть.

– Ты рассказал ему про гадание?

– Разумеется, нет, дорогая. Наверное, он догадался сам. – Потом я посерьезнел. – Послушай, ватрушечка, неужели ты думаешь, что у меня ум великого дельца?

– В каком смысле? – Мэри пора было переворачивать блинчик, но она отвлеклась на меня.

– Мистер Бейкер думает, что мне следует пустить в оборот наследство твоего брата.

– Ну, уж если мистер Бейкер…

– Погоди! Я не хочу. Ведь это твои деньги, твоя гарантия на будущее.

– Разве мистер Бейкер не разбирается в этом лучше тебя, дорогой?

– Не уверен. Знаю лишь, что мой отец ему доверял. В результате я работаю на Марулло.

– И все же мистер Бейкер…

– Милая, ты согласна следовать моим указаниям?

– Да, конечно…

– Во всем?

– Опять дурачишься?

– Напротив, я серьезен. Можно сказать – смертельно серьезен.

– Я тебе верю. Однако сомневаться в мистере Бейкере нельзя. Он же…

– Он же мистер Бейкер. Послушаем, что он скажет, и тогда… И все же я хочу, чтобы деньги по-прежнему оставались в банке.

Аллен влетел в заднюю дверь, будто камень из пращи.

– Марулло! – воскликнул он. – Снаружи мистер Марулло! Хочет тебя видеть!

– Что ему надо? – удивилась Мэри.

– Пригласи его в дом.

– Пригласил. Он хочет, чтобы ты к нему вышел.

– Итан, в чем дело? Ты не можешь идти на улицу в таком виде! Сегодня же Пасха!

– Аллен, скажи мистеру Марулло, что я не одет. Пусть зайдет попозже. Если спешит, пусть зайдет с парадного входа, и я с ним поговорю.

Аллен выбежал.

– Не знаю, чего ему нужно. Может, магазин ограбили.

Аллен влетел в дом.

– Сейчас зайдет с парадного.

– Дорогой, не дай ему испортить тебе завтрак, слышишь?

Я прошел сквозь дом и открыл парадную дверь. Марулло стоял на крыльце, разодетый для пасхальной службы – черный шерстяной костюм, толстая золотая цепь для часов. В руке он держал черную же шляпу и нервно улыбался, будто уличный пес, который боится, что его не пустят в дом.

– Входи.

– Нет, – отказался он. – Я на пару слов. Слышал, тот парень предлагал тебе на лапу.

– Да ну?

– Слышал, ты его вышвырнул вон.

– Кто тебе рассказал?

– Не скажу. – Он снова улыбнулся.

– Ну, и что? Думаешь, надо было согласиться?

Марулло шагнул вперед и пожал мне руку, дважды подняв и опустив ее очень церемонно.

– Ты хороший парень! – заявил он.

– Может, он мало предложил.

– Смеешься? Ты хороший парень. Вот и все. Ты хороший парень! – Он сунул руку в топорщившийся боковой карман и извлек пакет. – Вот, бери!

Марулло похлопал меня по плечу, засмущался и ретировался; короткие ножки унесли его прочь, толстая шея, выпиравшая над кипельно-белым воротничком, побагровела.

– В чем дело?

Я заглянул в пакет – цветные леденцы в виде пасхальных яиц. В магазине стоит большая квадратная банка с такими конфетами.

– Принес детям подарок, – ответил я.

– Марулло – принес подарок?! Поверить не могу.

– Тем не менее принес.

– Почему? Совсем на него не похоже.

– Видимо, он меня просто любит.

– Может, я не все знаю?

– Утиный цветочек, мы с тобой не знаем миллионов восемь разных штук! – Дети ошарашенно замерли на пороге задней двери. Я протянул им пакет. – Вам подарок от почитателя. До завтрака не сильно увлекайтесь!

Одеваясь к службе, Мэри проговорила:

– Хотела бы я знать, что это было.

– Ты про Марулло? Признаюсь, дорогая, я и сам хотел бы знать.

– Пакет дешевых леденцов…

– А тебе не кажется, что все ясно как божий день?

– Не понимаю.

– Жена у него умерла, детей нет. Подружки тоже. Он стареет. Возможно… вдруг ему просто одиноко?

– Никогда он к нам не приходил. Пока ему одиноко, попроси-ка его о прибавке! Навестил он не мистера Бейкера, а именно тебя.

Я принарядился, что луг по весне, – добротный темный костюм (мой Похоронный Черный), сорочка с воротничком, таким белым, что солнечные лучи отражались под прямым углом, возвращаясь обратно к светилу, небесно-голубой галстук в мелкий горошек.

Неужели миссис Марджи Янг-Хант сподобилась наслать бурю? Иначе откуда узнал Марулло? Вариант только один: мистер Шельмец рассказал миссис Янг-Хант, она – Марулло. Марджи я не доверяю, с чем себя и поздравляю. Кто же знает почему? Ну, никак я не пойму. С этой песенкой в голове я отправился в сад за белым цветком в петличку – в честь Пасхи. В углу между фундаментом и дверью в подвал есть защищенное от ветра местечко, где земля прогревается от домового котла и ловит каждый лучик зимнего солнца. Там растут белые фиалки, принесенные мною с кладбища, где они разрослись по могилам моих предков. Я сорвал три крошечных цветка с львиными мордочками для себя и собрал ровно дюжину для моей любимой, окружил букетик бледными листочками и крепко обернул фольгой, припасенной с кухни.

– Ах, как мило! – воскликнула Мэри. – Сейчас найду булавку и приколю.

– Самые первые цветы в этом году, моя сливочная курятинка. Я твой раб! Христос воскрес! Мир снова в порядке!

– Прошу, не шути со святым, дорогой.

– Что ты сделала с волосами?!

– Нравится?

– Восторг! Всегда так делай.

– Я сомневалась, придется ли тебе по вкусу. Марджи сказала, что ты даже не заметишь. Вот она удивится! – Мэри надела шляпку с цветами – ежегодное весеннее подношение Эостре. – Нравится?

– Еще как!

Потом досмотру подверглись младшие Хоули; уши, носы, парадные туфли – ничто не осталось без внимания, хотя они сопротивлялись до последнего. Аллен так сильно набриллиантинил волосы, что не мог моргать. Каблуки ботинок были не чищены, зато челка на лбу лежала небрежной летней волной.

Эллен выглядела безупречно. По крайней мере снаружи. Я решил снова рискнуть.

– Эллен, – проговорил я, – ты изменила прическу. Тебе очень к лицу! Мэри, дорогая, не правда ли?

– Ах, Итан! Она начала прихорашиваться, – умилилась Мэри.

Мы построились в процессию, вышли по подъездной дорожке на Вязовую улицу и направились к Порлок-стрит, где стоит наша церковь с белой колокольней, целиком содранная с творения Кристофера Рена. Мы стали частью растущего людского потока, в котором каждая женщина восхищалась чужими шляпками.

– Я тоже придумал шляпку для Пасхи, – заметил я. – Скромненькая, без полей – просто терновый венец из золота с рубинами в виде капель на лбу.

– Итан! – грозно нахмурилась Мэри. – Вдруг тебя услышат!

– Впрочем, вряд ли она войдет в моду.

– Ты отвратителен! – воскликнула Мэри, и я с ней был более чем согласен. Интересно, как бы отреагировал Бейкер, сделай я комплимент его волосам?..

Наш семейный ручеек соединился с другими потоками, церемонно их поприветствовал и влился в единую реку, текущую в епископальную церковь Святого Фомы – здание средней величины, чуть выше других строений в центре.

Когда придет время открыть сыну житейские тайны, о которых он, вне всякого сомнения, уже осведомлен, надо не забыть про похвалу прическе. Вооруженный этим знанием, он далеко пойдет – насколько пожелает его распутное сердечко. Однако следует помнить и еще кое-что. Женщин можно пинать, бить, бросать, тащить за руку или толкать, но ни в коем случае нельзя портить им прическу. Обладая этим знанием, он станет королем.

Бейкеры поднимались по ступеням прямо перед нами, и мы обменялись чинными приветствиями.

– Надеюсь, за чаем увидимся.

– Да, конечно. Счастливой Пасхи!

– Неужели это Аллен? Как вытянулся! И Мэри-Эллен! За ними не уследишь – растут как на дрожжах.

Церковь, в которой вырос, навсегда остается родной. Я знаю все потайные уголки, все запахи церкви Святого Фомы. В той купели меня крестили, возле алтарной ограды я принял конфирмацию, вон на той скамье Хоули восседали бог знает сколько лет, и это вовсе не фигура речи. Должно быть, святость места въелась в меня глубоко, потому что я отлично помню каждый из случаев осквернения храма Божьего, а было их преизрядно. Думаю, я до сих пор помню все места, где нацарапаны мои инициалы. Как-то раз мистер Вилер застал нас с Дэнни Тейлором над молитвенником с булавкой (мы выкалывали одно грязное словцо) и наказал, но на всякий случай ему пришлось пролистать на предмет ругательств буквально все молитвенники и псалтыри.

Как-то раз на скамье под кафедрой произошло нечто ужасное. Я тогда облачался в ажурную комжу, носил за священником крест и пел мощным дискантом. Службу вел епископ, славный старичок с лысиной, что вареная луковица; мне казалось, что вокруг нее чуть ли не нимб сияет. И вот я, в религиозном угаре, в конце процессии воткнул крест в специальное гнездо, а латунную защелку закрепить забыл. Во время чтения второго отрывка из Библии я с ужасом увидел, что тяжелый латунный крест закачался и низвергнулся на беззащитную святую плешь. Епископ рухнул, как корова под ударом мясницкого топора, и мне пришлось уступить комжу мальчику, который пел гораздо хуже меня, – Вонючке Хиллу. Он стал антропологом, живет где-то на Западе. Это происшествие наглядно меня убедило, что одних намерений – добрых или злокозненных – недостаточно. Иногда в игру вступает случай, или судьба, или еще что-нибудь.

Мы досидели службу до конца и услышали новость, что Христос воскрес. И, как всегда, по моей спине пробежали мурашки. Я причастился с радостью. Аллен и Мэри-Эллен еще не приняли конфирмацию и здорово скучали, поэтому на них приходилось строго поглядывать. Однако Мэри способна прожигать взглядом даже толстокожих подростков.

На залитом солнцем крыльце мы пожимали руки, здоровались, снова пожимали руки и поздравляли соседей с праздником. Мы приветствовали друг друга по дороге на службу, мы повторяли слова приветствия после ее окончания – своего рода продолжение литании в виде демонстрации приличных манер, тихая просьба о внимании и уважении.

– Утро доброе! Как поживаете в этот чудный денек?

– Прекрасно, благодарю. Как ваша матушка?

– Стареет, стареет. Все болит, ничего не помогает. Я передам, что вы о ней спрашивали.

Слова несут не смысл, а ощущения. Действуем ли мы осознанно или чувство стимулирует действо и иногда мысль использует его в качестве орудия? Впереди нашей маленькой процессии на солнышко вышел мистер Бейкер, стараясь не наступать на трещины в асфальте; мать его уже лет двадцать как померла, однако ее спине по-прежнему ничего не угрожало. За ним семенила миссис Бейкер, с трудом подстраиваясь под неровный шаг супруга, – маленькая яркоглазая женщина-птичка, не хищница, а так, любительница зернышек.

Аллен, мой сын, шагал рядом с сестрой, и оба делали вид, что не знакомы. Думаю, она его презирает, а он ее на дух не выносит. Это может затянуться на всю жизнь, хотя позже они научатся скрывать свои чувства за розовым облаком любящих слов. Так вручи же им завтрак, сестра моя, жена моя, – сваренные вкрутую яйца и маринованные огурчики, сэндвичи с арахисовым маслом и фруктовым джемом, красные бочковые яблоки – и отпусти в мир плодиться и размножаться.

Так она и сделала. Они ушли, унося бумажные пакеты, каждый в свой отдельный мир.

– Понравилась служба, дорогая?

– Конечно! Как и всегда. А вот ты… не знаю, веришь ли ты… нет, я серьезно! Порой твои шуточки…

– А ну присаживайся, моя невразумительная радость.

– Мне нужно сготовить обед.

– Наплюй на обед!

– Вот об этом я и говорю. Все бы ты шутил!

– Обед не святыня. Будь погода потеплее, отнес бы тебя в лодку, зашли бы за волнолом и наловили морских карасей!

– Нас ждут Бейкеры. Итан, веришь ты в церковь или нет? Почему придумываешь для меня смешные прозвища? Вообще-то, у меня есть имя.

– Не хочу повторяться и утомлять тебя, зато в моем сердце имя твое звенит, как колокольчик. Верю ли я? Что за вопрос! Нужно ли мне придирчиво изучать каждую блистательную фразу из Никейского символа веры, заряженного ими под завязку? Нет. В этом нет необходимости. Он неделим! Иссохни моя душа и тело без веры, как фасоль без влаги, то слова «Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях» не заставили бы мое нутро сжиматься, в груди бы не трепетало, в голове не вспыхнуло бы пламя!

– Ничего не понимаю.

– Умница! Я тоже… Скажем так: когда я был ребенком, мягким и гибким, меня поместили в небольшой епископский ящик в форме креста, и вот его-то форму я и принял. Потом вылупился из него, как птенец из скорлупы, и разве удивительно, что форму креста я сохранил? Разве ты не замечала, что цыплята смахивают на яйца?

– Ты говоришь ужасные вещи даже детям!

– А они – мне. Вчера вечером Эллен спросила: «Папочка, когда мы разбогатеем?» Тем не менее я не ответил так, как следовало бы: «Мы разбогатеем скоро, но ты не справишься с богатством, так же как не справилась с бедностью». И это правда. В бедности она завистлива. В богатстве станет спесива. Деньги болезнь не излечат, изменятся лишь симптомы.

– Как ты можешь говорить такое про собственных детей? Что же ты скажешь обо мне?

– Скажу, что ты подарок судьбы, сокровище, свет моей туманной жизни.

– Ты как пьяный.

– Ну да.

– А вот и нет! Я почуяла бы запах.

– Ты и почуяла, милая.

– Что на тебя нашло?

– А! Сама знаешь. Перемены – чудовищные, как девятибалльный шторм. До тебя докатываются лишь самые удаленные от эпицентра волны.

– Итан, ты меня пугаешь. Правда! Ты стал буен.

– Помнишь мои регалии?

– Медали за военные заслуги?

– Я получил их за буйство – или за буянство. Ни один человек на земле не был менее склонен к убийству, чем я. И тогда они сделали еще один ящик и втиснули меня в него. Время требовало, чтобы я убивал людей, и я убивал.

– Время было военное, ты делал это ради своей страны.

– Время всегда то одно, то другое. До сих пор мне удавалось избегать своего времени. Я был чертовски хорошим солдатом, моя кастрюлька, – смышленым, проворным, безжалостным, – эффективной боевой единицей. Не исключено, что я смогу стать не менее эффективной единицей и в нашем времени.

– Ты пытаешься мне что-то сказать.

– Увы, да. По мне, так это звучит словно оправдание. Надеюсь, мне кажется.

– Займусь-ка я обедом.

– После нещадного завтрака мне до сих пор есть не хочется.

– Ладно, сам найдешь, что поклевать. Ты видел шляпку миссис Бейкер? Наверное, из Нью-Йорка.

– Что она сделала с волосами?

– Тоже заметил? По цвету почти клубника.

– «Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израэля»[16].

– Почему Марджи вздумалось поехать в Монток в такое неподходящее время года?

– Ей нравится раннее утро у моря.

– Не любит она вставать рано. Я над ней постоянно подшучиваю. И разве не странно, что Марулло принес конфетные яички?

– Думаешь, эти события как-то связаны? Марджи встает рано, а Марулло приносит яички.

– Хватит шутить!

– Я не шучу. В кои-то веки я серьезен. Если открою тебе тайну, никому не расскажешь?

– Ты меня разыгрываешь!

– Нет.

– Тогда обещаю.

– Думаю, Марулло собрался съездить в Италию.

– Откуда ты знаешь? Он тебе сказал?

– Не совсем. Я сообразил. Со-образил.

– Но тогда магазин останется на тебе целиком! Нужно подыскать кого-нибудь в помощь.

– Сам справлюсь.

– Ты и теперь делаешь почти все сам. Нужно найти помощника.

– Помни: это не наверняка, и это тайна!

– Свои обещания я не забываю!

– Зато можешь намекнуть.

– Итан, я не буду.

– Знаешь, ты кто? Милый маленький крольчонок с цветами на голове!

– Перекуси чем найдешь. Я пока приведу себя в порядок.

Мэри ушла, я потянулся в кресле, и в ушах моих прозвенел тайный глас: «Ныне отпуска-а-а-ешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с ми-и-и-ром». И будь я проклят, если я не заснул! Рухнул со скалы во тьму, прямо в гостиной. Редко со мной такое бывает. Я все думал о Дэнни Тейлоре, вот он мне и приснился. Мы не были ни маленькими, ни взрослыми – скорее подростками, – вокруг расстилалось дно высохшего озера, а там фундамент старинного дома и дыра в подвал. Стояло раннее лето, потому что листья и трава были сочными и сгибались под собственным весом; в такой день чувствуешь себя тоже тучным и немного ошалелым. Дэнни скрылся за деревцем можжевельника – прямым и стройным, как колонна. Я услышал его искаженный голос – слова будто доносились из-под воды. И вот я уже с ним рядом, а он тает, и плоть стекает со скелета. Я пытаюсь вернуть все как было, приглаживаю ладонями стекающую массу обратно, как мокрый цемент, когда он теряет форму, но ничего не выходит. Его сущность проскальзывает меж моих пальцев. Говорят, сон длится мгновенье. Этот никак не заканчивался, и чем больше я пытался помочь Дэнни, тем сильнее он таял.

Меня разбудила Мэри, я дышал тяжело и часто.

– Весенняя лихорадка, – отметила она. – Первый признак. В юности я столько спала, что мама послала за доктором Грейди. Думала, у меня сонная болезнь, а я просто росла по весне.

– Мне приснился дневной кошмар. Никому такого не пожелаю!

– Это лихорадка. Поднимись наверх, расчеши волосы и умойся. Милый, что-то вид у тебя усталый. Ты в порядке? Нам скоро идти. Ты проспал два часа. Наверное, и к лучшему. Интересно, что задумал мистер Бейкер?

– Скоро узнаем, дорогая. Пообещай выслушать каждое слово!

– А вдруг он захочет переговорить с тобой вдвоем? Дельцы не любят присутствия женщин.

– Что ж, придется ему потерпеть. Я хочу, чтобы ты присутствовала.

– Я в этом совсем не разбираюсь.

– Но ведь он будет говорить о твоих деньгах!

С такими людьми, как Бейкеры, нельзя знаться, если это не дано тебе от рождения. Приятельские и даже дружеские связи – совсем другое дело. Хоули и Бейкеры были сродни по крови, происхождению, опыту и достатку. Они-то и образуют ядро, отгороженное от чужаков стенами и рвами. Когда мой отец потерял все наши деньги, я не стал полным изгоем. Пожалуй, Бейкеры будут воспринимать меня как Хоули до конца моих дней, потому что чувствуют сродство. Но я бедный родственник. Аристократ без денег постепенно теряет и статус. Без денег Аллен, мой сын, не сможет знаться с Бейкерами, а его сын станет чужаком независимо от имени и предков. Мы обратились в фермеров без земли, командиров без солдат, всадников без лошадей. Нам не выжить. Вероятно, именно поэтому я начал меняться. Я не хочу да и никогда не хотел денег ради денег. Это лишь средство сохранить свое место в классе, к которому я привык и где могу жить в свое удовольствие. Видимо, темные глубины моего подсознания сами провели соответствующую работу. На поверхность всплыла уже не мысль, а убеждение.

– Добрый вечер, – сказала миссис Бейкер. – Очень рада, что вы пришли. Мэри, вы нас избегаете! Сегодня такой дивный день! Вам понравилась служба? Думаю, для клирика наш пастор весьма интересный мужчина.

– Мы теперь редко видимся, – поддакнул мистер Бейкер. – Помню, твой прадед сидел в этом самом кресле и рассказывал, как грязные испанцы потопили «Мэн»[17]. Даже чай пролил, только пил он не чай. Старый шкипер Хоули слегка разбавлял чаем свой ром. Вспыльчивый был человек, некоторые даже считали его гневливым.

Сперва Мэри была потрясена теплым приемом, потом ей стало приятно. Разумеется, она не знала, что я объявил ее братниной наследницей. Репутация владельца денег не намного хуже, чем сами деньги.

Миссис Бейкер, голова которой подергивалась от какого-то нервного расстройства, налила чаю в чашечки не толще лепестка магнолии, и рука ее нисколько не дрожала, в отличие от остального тела.

Мистер Бейкер задумчиво помешал сахар.

– Не знаю, нравится ли мне чай как таковой или же церемония чаепития, – заметил он. – Я большой любитель церемоний, даже нелепых.

– Думаю, я вас понимаю, – сказал я. – Сегодня утром на службе мне было спокойно, потому что на ней не бывает неожиданностей. Я знал все слова прежде, чем они произносились вслух.

– Итан, во время войны… – послушайте, леди, и попробуйте-ка вспомнить что-либо подобное, – …во время войны я служил советником военного министра. И в Вашингтоне пожил.

– Мне там ужасно не понравилось, – призналась миссис Бейкер.

– Были мы как-то на большом чаепитии для военных – гостей собралось человек пятьсот. Самое высокое положение занимала жена генерала с пятью звездочкам, за ней – жена генерал-лейтенанта с тремя. Хозяйка приема, жена министра иностранных дел, поручила пятизвездочной леди разливать чай, а трехзвездочной – кофе. И что вы думаете, первая леди отказалась, потому как – цитирую – «Все знают, что кофе превосходит чай по рангу»! Вы где-нибудь такое слышали? – Банкир хихикнул. – Как выяснилось впоследствии, выше всех по рангу стоит виски.

– Сплошная суета, – заметила миссис Бейкер. – Люди постоянно переезжали с места на место, не успев обрасти ни привычками, ни манерами.

Мэри рассказала про традиции ирландского чая в Бостоне, который кипятили в круглых чанах на открытом огне и разливали жестяными черпаками.

– Ирландцы не заваривают чай, они его кипятят, – добавила она. – Напиток получается такой ядреный, что разъедает полировку на столе.

Наверняка существуют некие ритуальные расшаркивания, предваряющие серьезный разговор или действие, и чем важнее дело, тем дольше и непринужденнее беседа. Каждый должен внести свою лепту – перышко или цветной лоскуток. Если бы Мэри и миссис Бейкер не желали быть причастными к серьезному делу, они давно перешли бы на другие темы. Мистер Бейкер совершил возлияние, окропив вином землю нашей беседы, Мэри присоединилась. Ей было приятно и радостно видеть такое к себе участие. Настал черед миссис Бейкер и мой внести свой вклад, и я счел своим долгом пропустить даму вперед.

Она прибегла к тому же чайному источнику, что и другие.

– Помню, когда-то чая было несколько десятков видов. У каждой хозяйки был свой рецепт практически из всего! Надо полагать, не осталось ни единой травки, листика или цветка, с которым не придумали какой-нибудь чай. Теперь есть лишь два вида – индийский и китайский, последнего совсем мало. Помните чай с пижмой, с ромашкой, с листьями и цветами апельсина?.. А батистовый чай?

– Как это – батистовый чай? – спросила Мэри.

– Равные части кипятка и горячего молока. Дети такой чай обожают! Не похоже ни на молоко, ни на воду. – Про миссис Бейкер можно было сказать то же самое.

Наступил мой черед, и я хотел обронить пару нейтральных замечаний про Бостонское чаепитие, однако не всегда выходит, как мы того хотим. Сюрпризы случаются самопроизвольно, не дожидаясь разрешения.

– После службы я заснул, – неожиданно для самого себя сказал я. – И мне приснился Дэнни Тейлор, причем в ужасном кошмаре. Вы ведь помните Дэнни?

– Бедняга, – вздохнул мистер Бейкер.

– Когда-то мы были очень близки. У меня нет братьев. Наверное, мы с Дэнни были как братья. Конечно, я не справился, потому что не стал сторожем брату моему.

Мэри рассердилась, что я нарушил ход беседы. Она решила мне слегка отомстить.

– Итан дает ему деньги! Вряд ли это правильно. Дэнни их все равно пропивает.

– Ну-у! – протянул мистер Бейкер.

– Хотел бы я знать… В любом случае это был лишь полуденный кошмар. Я даю ему совсем немного – доллар-два. Что еще он может купить на такую мелочь? Возможно, будь у него деньги, он смог бы вылечиться.

– Да кто даст ему денег? – воскликнула Мэри. – Ведь это его убьет! Не правда ли, мистер Бейкер?

На меня рассердились все трое. Лучше бы я заговорил о Бостонском чаепитии.

– Бедняга, – повторил мистер Бейкер. – Тейлоры были славным родом. Мне здорово не по себе видеть его таким. И все же Мэри права. Вероятно, он упьется до смерти.

– Этим-то он и занимается. От меня ему ничего не угрожает: я не могу дать ему достойную сумму.

– Дело в принципе, – возразил мистер Бейкер.

Миссис Бейкер отметила с истинно женской жестокостью:

– Давно пора определить его в заведение, где о нем как следует позаботятся!

Удивительно, когда вместо того, чтобы использовать для прохода по минному полю тайных намерений и невидимых преград каждую подробность беседы, человеческий разум резвится и колобродит, развлекая себя игрой в жмурки или прятки. Я вполне отдавал себе отчет, что такое дом Бейкеров и дом Хоули: темные стены и шторы, мрачные фикусы, никогда не видевшие солнечного света, портреты, гравюры и воспоминания о прежних временах из фаянса и слоновой кости, из ткани и дерева, которые намертво скрепляют их с реальностью и стабильностью. Кресла меняются в зависимости от моды и степени удобства, зато сундуки и обеденные столы, книжные шкафы и письменные столы воплощают собой незыблемое прошлое. Хоули не просто семья, Хоули – дом. Поэтому бедняга Дэнни и держится за луг Тейлоров. Без земли, без семьи у него скоро и имени не останется. Судя по их тону, манере речи и настрою, эта троица его аннулировала. Некоторым нужен дом и прошлое, чтобы убедить в своем существовании самих себя, хотя связь эта по большей части надуманная. В магазине я продавец-неудачник, зато у себя дома я Хоули, так что я знаю, о чем говорю. Бейкер может протянуть руку помощи Хоули. Без дома меня бы тоже аннулировали. Не человек человеку, а дом дому. Исключение Дэнни Тейлора из реальности меня возмутило, но я был бессилен. Эта мысль заставила меня сосредоточиться и взять себя в руки. Бейкер намерен подреставрировать Хоули в обмен на активное участие в махинациях с вожделенным наследством Мэри. Вот я и ступил на край минного поля. Сердце мое ожесточилось против сего бескорыстного благотворителя. Оно покрылось броней, стало недоверчивым и коварным. По его указке на меня нахлынуло предчувствие боя и законов контролируемого бешенства, первый из которых гласит: лучшая защита – нападение.

– Мистер Бейкер, не стоит ходить вокруг да около. Вам лучше меня известно, как мой отец медленно, но верно потерял состояние Хоули. Я тогда был на войне. Как это случилось?

– Благие намерения и необдуманные решения…

– Я знаю, он был не от мира сего, и все же как именно это случилось?

– Видишь ли, время было такое. Все лихорадочно хватали акции. И он тоже.

– Был у него советчик?

– Он вложился в военно-техническое снабжение, которое к тому моменту уже устарело. Потом контракты расторгли, и он разорился.

– Вы были в Вашингтоне. Неужели не знали о контрактах?

– Только в общих чертах.

– Однако достаточно для того, чтобы не вкладываться самому.

– Да.

– Вы давали моему отцу советы по вкладам?

– Я был в Вашингтоне.

– Но вы знали, что он занял денег под залог имущества Хоули?

– Знал.

– И вы ему не отсоветовали?

– Я был в Вашингтоне.

– Тем не менее ваш банк обратил взыскание на имущество.

– Итан, у банка не было выбора. Ты знаешь сам.

– Да, знаю. Досадно, что вы не смогли ему отсоветовать.

– Не вини его, Итан.

– Теперь, немного разобравшись, не виню. Я и прежде его не осуждал, хотя не знал, что именно произошло.

Думаю, Бейкер заготовил вступительное слово. Утратив инициативу, он судорожно искал выход. Банкир покашлял, высморкался и вытер нос бумажным платком, достал из упаковки другой, промокнул им глаза, затем протер очки третьим платочком. У всех свои способы потянуть время. Знавал я одного любителя минут пять набивать и раскуривать трубку.

Когда он подготовился, я сказал:

– Я не имею ни малейшего права просить вас о помощи. Однако вы сами вспомнили о долговременных партнерских отношениях наших семейств.

– Отличные были люди, – кивнул мистер Бейкер. – Прекрасно разбирались в делах, придерживались консервативных взглядов…

– И при этом руководствовались здравым смыслом, сэр. Полагаю, в свое время они выбрали верный курс и держались его.

– Именно.

– Даже если приходилось пустить на дно или сжечь вражеский корабль?..

– Разумеется, они действовали с ведома правительства.

– Сэр, кажется, в тысяча восемьсот первом им пришлось держать ответ о том, кого следует считать врагами.

– После окончания войны многое подлежит пересмотру.

– Безусловно. Я вспомнил старые заслуги не для поддержания беседы. Откровенно говоря, мистер Бейкер, я хотел бы… так сказать, возродить состояние Хоули.

– Верный настрой, Итан! Я уж было решил, что ты утратил хватку.

– Утратил или же не развил ее как следует. Вы предлагали помочь. С чего мне начать?

– Беда в том, что у тебя нет начального капитала.

– Знаю. А будь у меня деньги, с чего следовало бы начать?

– Как бы нам не утомить наших леди, – заметил он. – Пожалуй, лучше перейдем в библиотеку. Деловые разговоры дамам скучны.

Миссис Бейкер поднялась.

– Я как раз хотела попросить Мэри помочь мне выбрать обои для большой спальни. Образцы наверху, Мэри.

– Я хотел, чтобы Мэри послушала…

Однако она пошла у Бейкеров на поводу, как я и предполагал.

– Я в бизнесе ничего не смыслю. Зато неплохо разбираюсь в обоях.

– Дорогая, это и тебя касается!

– Итан, я непременно запутаюсь. Ведь ты меня знаешь!

– Дорогая, пожалуй, без тебя я запутаюсь не меньше.

Вероятно, идея с обоями принадлежала мистеру Бейкеру. Вряд ли его жена выбирает их сама. Ни одна женщина не позарилась бы на темные обои с геометрическим рисунком, которыми была оклеена гостиная.

– Итак, – продолжил он, когда женщины вышли, – твоя проблема, Итан, в начальном капитале. Дом ваш не заложен. Под него можно взять ссуду.

– Не стану я этого делать.

– Уважаю твою позицию, однако больше у тебя ничего нет. Разве что наследство Мэри. Сумма невелика, но деньги делают деньги.

– Я не хочу трогать ее деньги. Это гарантия Мэри на будущее.

– Счет у вас общий, они просто лежат мертвым грузом.

– Предположим, я переборол угрызения совести. Что вы можете посоветовать?

– Ты хотя бы примерно представляешь, каково состояние ее матери?

– Нет. Вроде как она не бедствует.

Мистер Бейкер аккуратно протер очки.

– То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами.

– Разумеется.

– К счастью, ты не болтун. Как и все Хоули, за исключением, пожалуй, твоего отца. Я человек деловой и знаю, что скоро Нью-Бэйтаун начнет развиваться. Для этого у нас есть все: гавань, пляжи, источники пресной воды. Едва процесс пойдет, его не остановишь. Разумный предприниматель обязан помочь родному городу.

– И получить прибыль.

– Естественно.

– Почему не сложилось раньше?

– Понятно почему: в городском совете сидят ретрограды. Они живут прошлым. Они задерживают прогресс!

Мне всегда было любопытно, какова мера благотворительности в процессе получения прибыли. Если отбросить рассуждения о прогрессе и благе общества, намерения Бейкера можно свести к следующему: он и еще несколько ему подобных, то есть узкий круг избранных, будут поддерживать нынешнюю администрацию, пока не скупят или не возьмут под контроль все перспективные объекты. Потом они избавятся от городского совета и мэра, откроют двери прогрессу, и тогда выяснится, что они завладели каждой улицей, по которой он должен пройти. Из чистой сентиментальности банкир решил выделить и мне небольшую долю. Не знаю, сообщит ли он мне график работ или так далеко его энтузиазм не простирается, однако в общих чертах он меня в курс дела ввел. Городские выборы состоятся седьмого июля. К тому времени наши дальновидные дельцы должны взять силы прогресса под контроль.

Вряд ли найдется хоть один человек в этом мире, который не любит давать советов. Чем меньше энтузиазма показывал я, тем сильнее загорался мой учитель и тем больше подробностей он выдавал.

– Мне нужно об этом поразмыслить, сэр, – сказал я. – Что вам ясно как день, для меня загадка. И, разумеется, следует обсудить все с Мэри.

– А вот тут ты не прав! – воскликнул он. – Нынче в бизнесе слишком много юбок.

– Наследство-то ее!

– Лучшее, что ты можешь для нее сделать, – заработать денег. Женщинам это нравится гораздо больше.

– Надеюсь, вы не сочтете меня неблагодарным, мистер Бейкер. Соображаю я медленно. Мне нужно хорошенько все переварить. Вы слыхали, что Марулло собрался в Италию?

Он прищурился.

– Навсегда?

– Нет, погостить.

– Что ж, надеюсь, он примет меры на случай, если с ним что-нибудь произойдет. Ведь Марулло уже не молод. Есть у него завещание?

– Не знаю.

– Если нагрянет толпа его родственничков, ты можешь и работы лишиться.

Я напустил спасительного тумана.

– Задали вы мне задачку… Хотелось бы мне знать еще кое-что: когда вы начнете?

– Скажу тебе вот что: развитие напрямую зависит от транспортного сообщения.

– Ну, скоростные автострады того и гляди до нас доберутся.

– Долго ждать. Нам нужны хорошие люди с хорошими деньгами, а они предпочитают путешествовать по воздуху.

– Аэропорта у нас и нет.

– Вот-вот.

– Более того, у нас нет места для аэропорта, если только не снести холмы.

– Дорогое удовольствие. Затраты на рабочую силу выйдут запредельные.

– Так каков же план?

– Итан, доверься мне и прости, что не могу тебе сейчас ответить. Обещаю, если ты раздобудешь немного средств, то вступишь в дело на равных с другими. Ситуация непростая, но решаемая.

– Что ж, и за это большое спасибо.

– Давние партнеры должны друг друга держаться.

– Марулло входит в вашу группу?

– Ни в коем случае. Он идет своей дорогой вместе с ему подобными.

– Дела у них неплохи, верно?

– Увы, даже слишком. Не нравится мне, что к нам лезут иностранцы.

– И седьмого июля начнется кутерьма.

– Разве я это говорил?

– Нет, наверное, мне показалось.

– Именно.

Тут вернулась Мэри. Мы обменялись любезностями с хозяевами и пошли домой.

– Как они были к нам милы! Что он тебе сказал?

– Все как обычно. Я должен пустить в ход твои деньги, а я не хочу их трогать.

– Знаю, ты думаешь обо мне, дорогой! Но если ты не воспользуешься его советом, то ты дурак.

– Не нравится мне это дело, Мэри. Вдруг он ошибается? Ты останешься без средств.

– Вот что я скажу тебе, Итан: если не решишься ты, я сама возьму деньги и отнесу их ему! Честное слово!

– Дай мне поразмыслить как следует. Не хочу вмешивать тебя в эти дела.

– И не вмешивай! Деньги лежат на общем счету. Сам знаешь, что говорилось в предсказании.

– Господи, опять это предсказание!

– А я в него верю!

– Если я потеряю твои деньги, ты меня возненавидишь.

– Ни за что! Ты – моя судьба. Марджи так и сказала.

– Марджи сказала слова – кру́гом от них голова, помнить их буду всегда, до самого Судного дня.

– Не шути так!

– Пожалуй, я не шучу. Не дай предсказанию испортить сладость нашего краха.

– Разве чуточку денег нам навредит? Много не надо, пусть будет достаточно. – Я промолчал. – Ты не согласен?..

– О, дочь принца, достаточно денег не бывает. Одно из двух: денег либо нет, либо их недостаточно.

– Неправда!

– Еще какая правда. Помнишь техасского миллиардера, который недавно умер? Он жил в гостинице, сидел на чемоданах. Ни завещания, ни наследников – денег-то у него было недостаточно. Чем больше у тебя есть, тем меньше тебе хватает.

– Значит, сменить шторы в гостиной и завести котел побольше, чтобы четверо могли искупаться в один день, и мыть посуду горячей водой – грех? – саркастично заметила Мэри.

– Про грех и речи нет, моя дурашка. Я лишь констатировал факт, закон природы.

– Похоже, человеческую природу ты не особо уважаешь.

– Никто не говорит про человеческую природу, я имею в виду природу вообще, моя Мэри. Белки запасают орехов гикори в десять раз больше, чем смогут съесть. Гофер набивает живот до отвала, потом пихает еду за щеки, которые раздуваются, как мешки. А сколько меда, заготовленного на зиму, съедают умные пчелки?

Если Мэри сбить с толку, она выбрасывает струю гнева, как осьминог – струю чернил, и скрывается в этом темном облаке.

– Меня от тебя тошнит! – воскликнула она. – Почему ты не даешь никому хоть недолго побыть счастливым?

– Дорогая моя, дело-то не в этом. Боюсь я совсем другого: деньги приносят отчаяние и несчастье, тревогу и зависть.

Наверное, подсознательно она тоже этого боялась. Мэри прищурилась, поискала больное место, нашла и ударила зазубренными осколками слов.

– Нищий продавец заботится о том, как плохо ему будет богатым!.. Ты ведешь себя так, словно можешь урвать богатство в любой момент!

– Думаю, что да.

– Каким это образом?

– В том-то и проблема.

– Ты понятия не имеешь, что делать, иначе давно бы это сделал! Ты блефуешь! Ты всегда блефуешь!

Желание ранить порождает ярость. На меня накатила волна гнева. Мерзкие, гнусные слова поднялись из темных глубин будто яд.

– Смотри! – воскликнула Мэри. – Вон там! Видел?

– Где? Что?

– Мимо дерева и прямо к нам во двор!

– Мэри, что это было? Скажи! Что ты увидела?

В сумерках я заметил заигравшую на ее губах улыбку – ту самую потрясающую женскую улыбку. Ее принимают за мудрость, но это не совсем то, ведь если есть понимание, то мудрость становится не нужна.

– Ничего-то ты не видела, Мэри.

– Белку видела, но она убежала…

Я обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Давай-ка прогуляемся вокруг квартала.

И мы двинулись в ночь, не говоря ни слова, ведь слова были нам ни к чему.

Глава 8

В детстве я активно охотился на мелких зверюшек и с удовольствием их убивал. Кролики и белки, небольшие птицы, а позже и утки падали на землю искореженными ошметками костей, крови, меха и перьев. Во мне не было ни ненависти, ни злобы, ни чувства вины, мной двигала лишь дикарская изобретательность. От жажды убийства меня избавила война – я уподобился ребенку, объевшемуся сладостей. Ружейный выстрел больше не казался мне воплем неистового блаженства.

В начале весны к нам стала наведываться с визитами пара бойких кроликов. Особенно им полюбились садовые гвоздики Мэри – они объедали их под самый корень.

– Избавься от них, – велела Мэри.

Я достал свое охотничье ружье двенадцатого калибра, липкое от смазки, и отыскал несколько старых толстых патронов с дробью под номером пять. Вечером я сел на заднем крыльце и уложил обоих кроликов одним выстрелом. Потом зарыл пушистые комочки под старой сиренью, и в животе у меня заворочалась тоска.

Убивать я совершенно отвык. Человек привыкает ко всему: к массовым убийствам, захоронениям или даже казням; когда привыкаешь, дыба и клещи становятся просто рабочими инструментами.

Подождав, пока дети лягут спать, я сказал:

– Пойду немного прогуляюсь.

Мэри не спросила, куда и зачем я иду, как сделала бы всего пару дней назад.

– Ты надолго?

– Нет, не очень.

– Дожидаться тебя не буду – спать хочу, – заявила она.

По-видимому, она выбрала направление и успешно шла вперед, в отличие от меня. Я все еще расстраивался из-за кроликов. Вероятно, после того, как что-нибудь уничтожишь, вполне естественно попытаться восстановить равновесие, что-нибудь создав. Но разве именно это двигало мной тогда?

Я с трудом добрался до вонючей конуры, где жил Дэнни Тейлор. Возле полевой кровати на блюдечке горела свеча.

Дэнни пребывал в плачевном состоянии – мрачный, изможденный и подавленный. Его кожа отливала синевой. От вони, стоявшей в лачуге, где лежал немытый человек под засаленным одеялом, меня едва не стошнило. Его глаза были открыты и смотрели в никуда. Я думал, он будет бредить, поэтому крайне удивился, когда он заговорил внятно, в манере прежнего Дэнни Тейлора.

– Чего ты хочешь, Ит?

– Помочь тебе.

– Не думал, что ты настолько глуп.

– Ты болен.

– Думаешь, я сам не знаю? Еще как знаю. – Он пошарил под койкой и достал бутылку «Олд Форестер», полную на треть. – Выпьешь?

– Нет, Дэнни. Дорогое у тебя виски.

– Есть у меня друзья.

– Кто принес?

– Не важно. – Он отхлебнул и попытался проглотить, но это далось ему нелегко. Потом ему полегчало, и он рассмеялся. – Мой друг хотел поговорить о деле, а я его надул. Вырубился прежде, чем он успел высказаться. Он не знал, как мало мне надо. Хочешь поговорить о деле, Ит? Я ведь снова могу вырубиться.

– Дэнни, ты меня хоть немного любишь? Веришь мне? Хоть сколько-нибудь?

– Конечно, только едва доходит до дела, я сперва-наперво пьяница, и выпивка мне дороже всего.

– Если я найду денег, ты пойдешь лечиться?

Он поразительно быстро пришел в себя и стал похож на прежнего Дэнни.

– Ит, я мог бы ответить, что пойду. Но ты не знаешь пьяниц. Я возьму деньги и пропью.

– А если я заплачу напрямую больнице?

– Я пытаюсь тебе объяснить. Лягу лечиться с лучшими намерениями, а через несколько дней сбегу. Нельзя доверять пьянице, Ит. Не имеет значения, что я скажу или сделаю, – я все равно сбегу.

– Разве ты не хочешь завязать, Дэнни?

– Вряд ли. Думаю, ты знаешь, чего я хочу. – Он снова поднял бутылку, и я поразился скорости его реакции. Он не только стал прежним Дэнни, его чувства настолько обострились, что он прочел мои мысли. – Не обольщайся, это ненадолго. Алкоголь сначала стимулирует, потом угнетает нервную систему. Надеюсь, ты уйдешь раньше, чем это случится. Прямо сейчас мне кажется, что этого не произойдет. Так всегда бывает на подъеме. – Он всмотрелся в меня, и при тусклом свете его глаза влажно блеснули. – Ты предложил заплатить за мое лечение. А денег-то у тебя и нет, Итан!

– Достать несложно. Мэри осталось кое-что в наследство от брата.

– И ты отдашь его мне?

– Да.

– Несмотря на то что я велел тебе не верить пьянице? Несмотря на то что я заверил тебя, что возьму деньги и разобью твое сердце?

– Дэнни, ты и так его разбиваешь. Ты мне снился. Мы были на нашем старом месте – помнишь?

Он поднял бутылку, отставил ее и сказал:

– Нет, еще рано… еще рано. Ит, никогда-никогда не доверяй пьянице! На вид я ужасен, вылитый мертвец, а в глубине меня живет хитрый разум, замышляя против тебя. Прямо сейчас, в эту минуту, я человек, который был твоим другом. Я солгал насчет того, что вот-вот вырублюсь. Как бы я ни был пьян, про бутылку-то я помню.

– Погоди, – сказал я, – иначе это будет выглядеть… иначе ты начнешь и меня подозревать. Бутылку тебе принес Бейкер, верно?

– Да.

– Он хотел, чтобы ты кое-что подписал?

– Да, а я вырубился. – Он хихикнул и снова поднес бутылку к губам, однако при свете свечи я заметил, что наверх поднялся лишь маленький пузырек. Дэнни почти ничего не отпил.

– Об этом я тоже хотел с тобой поговорить, Дэнни. Ему нужна твоя земля?

– Да.

– Почему ты ее до сих пор не продал?

– Я же говорил. С землей я джентльмен, хотя и веду себя не по-джентльменски.

– Не продавай, Дэнни! Держись за нее.

– Тебе-то что? Почему бы и нет?

– Ради чувства собственного достоинства.

– Нет у меня никакого достоинства, сплошная рисовка.

– А вот и есть! Когда ты просил у меня денег, тебе было стыдно. Значит, есть и достоинство.

– А вот и нет! Я тебя обманул. Говорю же, пьяницы хитры! Я поставил тебя в неловкое положение, и ты дал мне доллар, потому что решил, будто мне стыдно. Не было мне стыдно! Просто хотелось выпить.

– Не продавай землю, Дэнни. Она очень дорогая. Бейкер знает ей цену. Он ничего не покупает просто так.

– И чем же она так ценна?

– Это единственное ровное место, которое годится для летного поля.

– Ясно.

– Если ты ее придержишь, то сможешь начать новую жизнь, Дэнни. Держись ее! Пройдешь лечение, выйдешь, а тебя ждет яичко в гнездышке.

– Ага, только гнездышко будет продано. Не лучше ли продать ее и пропить и… Когда сломается ветка, выпадет из колыбели детка-а! – визгливо пропел он и расхохотался. – Ты хочешь мою землю, Ит? Поэтому пришел?

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Мне и так хорошо.

– Позволь кое-что объяснить. Будь ты бездомным бродягой, мог бы жить как тебе заблагорассудится. Однако у тебя есть нечто, о чем грезят дальновидные граждане нашего города.

– Луг Тейлоров. И я никому его не отдам! Я тоже человек дальновидный. – Он любовно посмотрел на бутылку.

– Дэнни, это единственное место для аэропорта. Ключевое место! Оно нужно им непременно, иначе придется выравнивать холмы, а это слишком дорого.

– Тогда они у меня на крючке, и уж я-то подергаю за леску!

– Дэнни, ты кое-что забыл. Владелец недвижимости – ценный человек. Уже идут разговоры, что следует проявить милосердие и определить тебя в заведение, где о тебе позаботятся.

– Они не посмеют!

– Еще как посмеют, причем будут считать это благом. Сам знаешь, как это делается. Наш старый добрый судья объявит тебя неспособным заботиться о собственности. Назначит опекуна – понимаешь кого? Затрат потребуется немало, поэтому твою собственность, разумеется, придется продать, чтобы оплатить издержки, и угадай, кто ее купит?

Дэнни выслушал меня, сверкая глазами и приоткрыв рот. Потом он отвернулся.

– Ит, ты пытаешься меня напугать. Только со временем ты промахнулся. Зайди с утра, когда мне холодно и мир подобен зеленой блевоте. А сейчас я сильнее десятерых, потому что со мной бутылка! – Он помахал ею как мечом и сощурил сверкнувшие глаза. – Разве я не говорил тебе, Ит? Вроде говорил: ум пьяницы хитер и злобен.

– Я же объяснил тебе, что произойдет!

– Согласен. Знаю, это правда. Ты высказался. Но вместо того, чтобы меня напугать, ты меня рассердил. Только чокнутый может считать пьяницу беспомощным! Пьяница – особый механизм с особыми умениями. Я вполне способен дать отпор, именно этого я теперь и хочу!

– Молодчина! Эти слова я и хотел от тебя услышать.

Он смерил меня взглядом поверх горлышка бутылки, будто она была мушкой ружья.

– Ты одолжишь мне деньги Мэри?

– Да.

– Без гарантий?

– Да.

– Зная, что шанс не получить их обратно – тысяча против одного?

– Да.

– У пьяниц есть скверное свойство, Ит. Я тебе не верю. – Он облизал пересохшие губы. – Ты отдашь деньги мне в руки?

– Когда пожелаешь.

– Я ведь говорил тебе не давать!

– И все же я отдам.

На этот раз он запрокинул бутылку, и внутри поднялся большой пузырь. Глаза его загорелись еще ярче, но взгляд стал холодным и отстраненным, как у змеи.

– На этой неделе принести сможешь, Ит?

– Да.

– В среду?

– Да.

– У тебя есть пара баксов прямо сейчас?

Столько у меня и было – бумажный доллар, полтинник, четвертак, две монетки по десять центов, пятачок и три пенни. Я высыпал их в протянутую руку.

Он допил виски и бросил бутылку на пол.

– Никогда не считал тебя умным, Ит. Неужели ты не знаешь, что даже первичное лечение обойдется в тысячу долларов?

– Хорошо.

– Вот потеха! Ит, это не шахматы, а покер. Когда-то я неплохо играл в покер, увы, более чем неплохо. Ты надеешься, что я отдам тебе свой луг в качестве обеспечения. И что выпивки на тысячу долларов достаточно, чтобы меня убить, и аэропорт свалится тебе в руки.

– Дэнни, это мерзко.

– А я предупреждал, что мерзок.

– Разве ты не можешь представить, что я действительно хочу тебе помочь?

– Нет. Но я, пожалуй, могу сделать так, как ты сказал… Ты помнишь меня по старым денькам, Ит. Думаешь, я тебя не помню? В тебе всегда сидел неподкупный судья. Ладно. Что-то я трезвею. Бутылка пуста. Я ухожу. Моя цена – тысяча баксов.

– Хорошо.

– Наличными, в среду.

– Принесу.

– Никаких расписок, никаких подписей, ничего! И не думай, что знаешь меня, Итан, по старым добрым денькам. Моя подруга-бутылка все изменила. Нет у меня ни преданности, ни честности. Тебе останется только посмеяться над собой.

– Я просто хочу, чтобы ты попытался.

– Разумеется, Ит, попытаться я обещаю. Надеюсь, мне удалось тебя убедить – обещания пьяницы мало что стоят. Просто принеси наличку. Оставайся сколько угодно. Мой дом – твой дом. Я ухожу. Увидимся в среду, Ит. – Он встал со старой армейской койки, отшвырнул одеяло и вышел, покачиваясь. Ширинка на брюках была расстегнута.

Я немного посидел, глядя, как оплывает свеча на блюдце. Все, что сказал Дэнни, было правдой, кроме одного, и на это я поставил. Где-то в глубине обломков таился Дэнни Тейлор. Вряд ли его можно так просто отсечь. Я любил Дэнни и был готов на… на то, о чем он попросит.

Вдалеке раздался его звучный, поддатый фальцет:

Милая лодка, как птица, лети,

Прямо свой курс держи,

Того, кто рожден быть королем,

К острову Скай неси.

Посидев в одиночестве, я задул свечу и пошел домой по Главной улице. Вилли в патрульной машине еще не спал.

– Сдается, слишком ты часто прогуливаешься, Ит, – заметил он.

– Сам знаешь, как бывает.

– Конечно. Весна. Дело-то молодое.

Мэри спала и улыбалась во сне, я скользнул под одеяло, и она почти проснулась. В животе ворочалась тоска – холодная и болезненная. Мэри повернулась на бок, почувствовала, как я нуждаюсь в ней, и обняла меня всем своим теплым, пахнущим травой телом. Я знал, что тоска пойдет на убыль, но прямо сейчас Мэри была мне очень нужна. Не знаю, проснулась ли она окончательно, тем не менее даже во сне она знала, что нужна мне.

А после она сказала:

– Полагаю, ты голоден.

– Да, моя Елена.

– Чего хочешь?

– Сэндвич с луком, а лучше два сэндвича на ржаном хлебе.

– Мне придется сделать и себе тоже, чтобы перебить запах.

– Разве тебе самой не хочется?

– Конечно.

Она пошлепала босыми ногами вниз по ступенькам и вскоре вернулась, неся два сэндвича, коробку молока и два стакана.

Лук попался довольно жгучий.

– Мэри, гордая моя ирландка, – начал я.

– Сначала прожуй.

– Ты действительно не хочешь вникать в мои дела?

– Ну, нет.

– Тогда намекну. Мне нужна тысяча долларов.

– Мистер Бейкер что-то посоветовал?

– В некотором роде. Но это секрет.

– Просто выпиши чек.

– Нет, дорогая, сходи за наличными. Заодно пусти в банке слух, что собралась покупать новую мебель, или ковер, или еще что-нибудь.

– Я не собираюсь ничего покупать.

– Соберешься.

– Это секрет?

– Ты сама сказала, что не хочешь ни во что вникать.

– Да, пожалуй. Да. Так будет лучше. Жгучий лучок! А мистер Бейкер одобрил бы?

– Еще как.

– Когда понадобятся деньги?

– Завтра.

– Не могу я есть этот лук! Хотя от меня уже и так воняет.

– Ты моя любимая!

– Никак не приду в себя после визита Марулло.

– В каком смысле?

– Явился к тебе домой. Принес конфеты.

– Пути Господни неисповедимы.

– Не кощунствуй! Пасха еще не кончилась.

– Кончилась. Сейчас уже четверть второго.

– Боже мой! Пора спать.

– Вот в чем трудность – Шекспир[18].

– Все бы тебе шутить!

Однако я не шутил. Тоска никуда не делась, я о ней не думал, просто чувствовал резь и иногда спрашивал себя: отчего мне так больно? Человек привыкает ко всему, нужно лишь время. Давным-давно я устроился на динамитный завод развозить на тележке нитроглицерин. Платили хорошо, потому что работа была опасная. Сперва я переживал за каждый шаг, но через недельку-другую понял, что это работа как работа. Да ведь я даже с работой продавца свыкся! Привычное всегда кажется более привлекательным, чем нечто незнакомое.

Лежа в темноте и разглядывая мелькающие перед глазами красные точки, я размышлял над тем, что люди считают делом совести, и не мог найти изъяна в своих действиях. После выбора курса я задумался, смогу ли изменить направление или повернуть компас на девяносто градусов, и понял, что могу, но не хочу.

Я попал в иное измерение и пришел от него в восторг. Будто обнаружил новую группу мышц или сбылась моя детская мечта – уметь летать. Часто мне удается заново проиграть в голове события, сцены, беседы и выискать подробности, которых не заметил при первом проигрыше.

Мэри сочла приход Марулло с конфетами странным, и я склонен доверять ее чутью. Сперва я решил, что он благодарит меня за неподкупность. Однако вопрос Мэри заставил меня поискать другой ответ. Марулло не награждал за прошлые заслуги, он задабривал меня на будущее. Лично до меня ему не было дела, его интересовала лишь выгода, которую можно из меня извлечь. Я вернулся к его советам по торговле и разговору о Сицилии. Где-то там он и потерял уверенность. Что-то ему от меня понадобилось, чего-то он от меня ждет. Способ выяснить есть. Попрошу у него чего-нибудь, в чем при обычных обстоятельствах он откажет, и если получу, то буду знать, что застиг его врасплох и серьезно встревожил. Я отложил Марулло в сторону и перешел к Марджи. Марджи… Так вот сколько ей лет. Была в двадцатые годы песенка: «Марджи, я мечтаю о тебе всегда, Марджи, я готов бросить мир к твоим ногам…»

На фоне плавающих красных пятен я снова прокрутил эпизоды с Марджи, пытаясь не додумывать лишнего. Долгое время, года два точно, жила-была миссис Янг-Хант – подруга моей жены, предмет разговоров, которые я пропускал мимо ушей. Потом возникла Марджи Янг-Хант, за ней просто Марджи. Она наверняка заходила в магазин и до Великой Пятницы, только я не помню. В тот день она словно возвестила о себе. Вполне возможно, что раньше она не замечала меня, как я не замечал ее. Однако теперь она неизменно присутствует и выступает инициатором действий. Чего она хочет? Может, ей просто нечем заняться, кроме как вредить людям? Или у нее свои цели? Я подозреваю, она показала товар лицом, чтобы я заметил ее и думал о ней. Похоже, она затеяла игру со вторым предсказанием из лучших побуждений, желая покрасоваться перед нами и развлечь. Потом что-то случилось, и все пошло не так. Ни Мэри, ни я не сказали ничего, чтобы вызвать ее напряженность. Видела ли она змею на самом деле? Это объяснение – наиболее простое и вероятное. Может, она действительно обладает интуицией и способна угадывать чужие мысли. Я в это верю, потому что ей удалось застать меня в процессе метаморфозы, однако не исключено и совпадение. Тогда почему она сбежала в Монток, хотя вовсе не собиралась, снова сошлась с торговым агентом, выболтала все Марулло? Мне не верилось, что она способна брякнуть, не подумав. Где-то на чердаке среди книг была история жизни… Беринга? Нет, Баранова, Александра Баранова, русского губернатора начала девятнадцатого века. Вдруг там найдется упоминание об использовании Аляски в качестве тюрьмы для колдунов? Вряд ли такую историю можно выдумать. Надо как-нибудь проскользнуть наверх, пока Мэри спит.

Послышался скрип старых дубовых ступеней, потом еще и еще, и я понял, что это вовсе не усадка дома из-за перемены температуры. Эллен опять ходит во сне.

Разумеется, я люблю свою дочь, но иногда она меня пугает: порой мне кажется, что она родилась хитрой, завистливой и в то же время любящей. Она завидует своему брату и часто ревнует его ко мне. Еще мне кажется, что ее озабоченность вопросами пола пришла слишком рано. Наверное, отцы это всегда чувствуют. В раннем детстве ее интерес к мужским гениталиям изрядно нас смущал. Потом она вступила в пору тайных перемен. И никакой это был не невинный ангелочек, чей образ навеян модными журналами. Воздух в доме кипел от нервного напряжения, стены вибрировали от смутной тревоги. Я читал, что в Средние века девочек-подростков считали особо расположенными к колдовству, и меня это не удивляет. На какое-то время в нашем доме поселилось то, что мы в шутку окрестили барабашкой. Картины срывались со стен и падали, посуда разбивалась сама по себе. На чердаке гремели тяжелые шаги, в подвале – глухие удары. Не знаю, что их вызывало, но я счел за лучшее приглядывать за Эллен, следил за ее непонятными перемещениями по дому. Она вела себя как ночная кошка. Я уверял себя, что она не виновата в падениях картин, поломках и шуме, однако скоро выяснил, что без нее в доме ничего не происходит. Во время визитов барабашки она могла просто сидеть и смотреть в никуда, и все же ее присутствие было обязательно.

В детстве я слышал, что в старинном доме Хоули обитает дух нашего предка пуританина-пирата, однако, судя по утверждениям очевидцев, он был вполне приличным призраком, который лишь бродил и стонал, как ему и полагается. Под его незримым весом скрипели ступени, в преддверии смерти кого-нибудь из домашних он стучал в стены – все было пристойно. Барабашка был совершенно иной – злобный, подлый, бедовый, мстительный. Ни разу не сломал ничего, что не имело бы ценности. Потом он исчез. По-настоящему я в него не верил. Он был семейной шуткой, однако он действительно являлся, срывал со стен картины и разбивал фарфор.

Когда он исчез, Эллен начала ходить во сне, как сейчас. На лестнице раздавались ее медленные, уверенные шаги. Моя Мэри глубоко вздохнула и пробормотала что-то во сне. Поднялся ветерок и поворошил тени покрывающихся листвой ветвей на потолке.

Я тихонько выскользнул из постели и набросил халат; как и все, я верил, что будить лунатиков нельзя.

Может показаться, что я не люблю свою дочь, но это не так. Я люблю ее, хотя отчасти и побаиваюсь, потому что я ее не понимаю.

Если спускаться по лестнице ближе к стене, то ступени не скрипят. Я обнаружил это, шляясь по ночам в юности и пробираясь домой с заднего входа. Когда мне не хочется тревожить Мэри, я вспоминаю старые навыки. Ведя пальцами по стене, чтобы не оступиться, я тихо спустился вниз. От уличного фонаря шел тусклый узорчатый свет, угасая до полутьмы вдали от окна. И все же Эллен я разглядел. От нее будто исходило свечение, возможно, благодаря белой ночной рубашке. Лицо было в тени, руки и пальцы отражали свет. Она стояла перед сервантом, где хранились семейные сокровища, которым грош цена: вырезанные из кости нарвала спермацетовые киты и кораблики с оснасткой, пушками и командой, с гарпунщиком на носу, клыки и загнутые бивни моржей, маленькая модель «Красавицы Адэйр», покрытая сверкающим лаком, скрученные паруса и снасти побурели и запылились. Разные китайские штучки, которые капитаны привозили с Востока после того, как лишили воды Китая спермацетовых китов, всякая всячина вроде безделушек из слоновой кости и черного дерева, смеющиеся и хмурые божки, безмятежные и непристойные фигурки, цветы, вырезанные из розового кварца, мыльного камня и нефрита – да, даже из нефрита! – и прелестные полупрозрачные чашечки из тончайшего фарфора. Кое-что может оказаться ценным, вроде лошадок, полных жизни, несмотря на кажущуюся бесформенность, но это случайность чистой воды. Разве способны были мореходы, убийцы китов, отличать хорошее от плохого? Или все-таки способны?

Сервант всегда был для меня чем-то вроде святилища – как маски предков для римлян или лары и пенаты, а еще раньше – камни, упавшие с луны. У нас даже имелся корень мандрагоры – выросший из семени висельника и здорово смахивающий на человечка, и еще настоящая русалка, уже изрядно ветхая, искусно сшитая из верхней половины обезьянки и нижней половины рыбы. С годами она усохла, обнажились швы, но ее зубки по-прежнему скалились в звериной улыбке.

Полагаю, у каждой семьи есть волшебная реликвия, передающаяся из поколения в поколение. У нас это был – как бы сказать поточнее? – кусок полупрозрачного камня, то ли кварц, то ли жадеит, то ли мыльный камень. Круглый, четыре дюйма в диаметре и полтора в толщину. На поверхности вырезана бесконечная переплетающаяся фигура, которая одновременно движется и не движется. Она живая, хотя у нее нет ни головы, ни хвоста, ни конца, ни начала. Обработанный камень вовсе не скользкий, он на ощупь чуть липкий и всегда теплый. Его привез из Китая кто-то из моих предков-мореходов. Он волшебный – его приятно рассматривать, трогать, проводить им по щеке или поглаживать пальцами. Этот странный камень живет в серванте. Мальчиком, юношей и мужчиной мне дозволялось его трогать, держать в руках, только уносить было нельзя. По мере изменения моих потребностей менялся и камень – цвет, рисунок, фактура. Однажды я вообразил, что это женская грудь, потом он трансформировался в йони, распаленное и жаждущее. Вероятно, позже он обратился в мозг или даже в тайну, безначальное, бесконечное, вечно движущееся нечто – вопрос в себе, не нуждающийся ни в ответе, который его уничтожит, ни в начале, ни в конце, которые положат ему предел.

На серванте с колониальных времен сохранился латунный замок, в котором всегда торчал квадратный ключик.

Моя спящая дочь держала волшебный камень в руках, поглаживала его пальцами, ласкала, будто он был живой. Она прижала его к своей едва наметившейся груди, потом к щеке, потыкалась в него носом, как щенок, напевая низким голосом песню, похожую на страстный и тоскливый стон. В ней чувствовалась разрушительная сила. Сначала я испугался, вдруг она захочет разбить камень вдребезги или спрятать, потом понял, что в ее руках это мать, возлюбленный, дитя.

Я задумался, как разбудить ее, не напугав. И все же зачем лунатиков будят? Из опасения, что они могут причинить себе вред? Ни разу не слышал ни о каком вреде, если только их не растормошили. Есть ли у меня право вмешиваться? Ведь это не кошмарный сон, полный боли или страха, она вполне довольна и испытывает то, о чем бодрствующий человек понятия не имеет. Чего ради мне все портить? Я медленно отошел, сел в большое кресло и стал ждать.

В полутемной комнате роились частички искрящегося света, закручиваясь в облачка, как мошкара. По всей видимости, ничего такого не происходило, просто от усталости у меня рябило в глазах, но выглядело это довольно убедительно. И моя дочь Эллен действительно лучилась светом – не только белая ночная рубашка, еще и кожа. Я ясно различал ее лицо. Она больше не выглядела маленькой девочкой; ее лицо полностью сформировалось и принадлежало взрослой женщине. Губы были плотно сжаты, что обычно им не свойственно.

Немного погодя Эллен твердой рукой положила талисман точно на место, закрыла дверцы серванта и повернула в замке ключ. Она прошла мимо моего кресла и поднялась вверх по лестнице. Мне привиделись две вещи: во-первых, она шла походкой не девочки, а счастливой женщины, во-вторых, пока она шла, свечение вокруг нее медленно гасло. Может, эти впечатления были детищами моего разума, но третье-то мне точно не почудилось. Во время ее подъема по лестнице не скрипнула ни одна ступенька! Похоже, она шла вдоль стены, где ступени не стонут.

Я последовал за дочерью и обнаружил ее в постели крепко уснувшей и накрытой одеялом как следует. Она дышала ртом, и лицо ее было лицом спящего ребенка.

Повинуясь внезапному импульсу, я вновь спустился по лестнице, открыл сервант и взял камень в руки. Он еще хранил тепло Эллен. Как в детстве, я провел пальцем по бесконечной струящейся фигуре и успокоился. Благодаря камню я стал ближе к Эллен.

Интересно, сделал ли камень ее ближе ко мне и к Хоули?..

Глава 9

В понедельник вероломная весна вильнула обратно к зиме: полил холодный дождь, задул промозглый порывистый ветер, срывая нежные листочки чересчур доверчивых деревьев. Лихих любвеобильных воробьев, настроившихся на блудни, швыряло по газонам, будто ветошь, мимо курса и мимо цели, и они гневно чирикали, возмущаясь непостоянством погоды.

Я поприветствовал Рыжего Бейкера на его обзорной экскурсии, пушистый хвост стелился по ветру, словно боевой стяг. Мой старый знакомый щурился от дождя.

– Начиная с сегодняшнего дня, – обратился я к нему, – мы с тобой остаемся друзьями только для виду, однако я считаю своим долгом заявить, что за нашими улыбками скрывается зверская конкуренция, так сказать конфликт интересов. – Мне было что прибавить, но он спешил поскорее закончить свои дела и укрыться от непогоды.

Морф появился вовремя. Скорее всего, он меня поджидал.

– Ну и денек! – заметил он; его клеенчатый плащ хлопал на ветру и вился вокруг ног. – Слышал, вы нанесли светский визит моему боссу.

– Мне понадобился совет. Чаем меня тоже угостили.

– Не без этого.

– К совету прислушиваешься, только если он совпадает с тем, что надумал сам.

– Похоже, вы решили сделать вложение капитала.

– Мэри хочет прикупить новую мебель. Стоит женщине чего захотеть, и она обставляет это как удачное вложение.

– Не только женщины так делают, – заметил Морф. – Я и сам такой.

– Что ж, это ее деньги. Хочет прицениться, что и как.

На углу Главной ветер сорвал жестяной рекламный плакат с магазина игрушек Раппа и с диким скрежетом поволок его по улице; звук был словно машины столкнулись.

– Слыхал я, будто ваш босс собирается съездить домой в Италию.

– Не знаю. Странно, что он никогда туда не ездил. У итальянцев такие дружные семьи.

– Найдется минутка для кофе?

– Мне нужно подметать. После праздника покупателей будет много.

– Ладно вам! Не жмитесь. Личный друг мистера Бейкера может позволить себе чашечку кофе. – Морф сказал это вовсе не так, как выглядит на бумаге. Он способен придать любой фразе вполне невинный и благой вид.

За все эти годы я ни разу не заходил поутру в кофейню при ресторане «Формачтер» – пожалуй, единственный из всех жителей нашего городка. Мы забрались на барные табуреты возле стойки, и мисс Линч, с которой я учился в школе, придвинула нам чашки, не расплескав кофе по блюдцам. Крошечный сливочник она поставила аккуратно, а пару кусочков сахара, завернутых в бумагу, швырнула словно игральные кости.

– Два очка! – воскликнул Морф.

Мисс Линч – вечная мисс. Теперь это обращение – часть ее имени, неотъемлемая часть ее самой. Похоже, ей никогда не удастся от него избавиться. С каждым годом ее нос краснеет все больше, только не от выпивки, а от хронического насморка.

– С добрым утром, Итан, – сказала она. – Что-нибудь празднуешь?

– Морф меня затащил, – признался я. Потом в качестве эксперимента добавил: – Энни.

Голова ее дернулась, как при звуке выстрела, потом до нее дошло, она улыбнулась и – верите или нет? – стала точь-в-точь похожа на девочку-пятиклассницу с красным носом и всем прочим.

– Рада тебя видеть, Итан, – проговорила она и вытерла нос бумажной салфеткой.

– Я поразился, когда услышал, – продолжил Морф. Он принялся разворачивать обертку на кусочке сахара. Ногти у него были отполированы до блеска. – Сначала тебе приходит в голову идея, потом с нею свыкаешься и понимаешь, что так оно и есть. Редко бывает иначе.

– Не понимаю, о чем вы.

– Пожалуй, я тоже. Черт бы побрал эти обертки! Почему бы просто не положить сахар в миску?

– Чтобы люди не брали лишнего.

– Наверное, вы правы. Был у меня приятель, который довольно долго прожил на одном сахаре. Подходил к автомату, брал кофе за десять центов, выпивал половину, досыпал сахару доверху. По крайней мере, не умер от голода.

Как всегда, я задался вопросом – не о себе ли рассказывает Морф? – сдержанный, жесткий незнакомец неопределенного возраста с наманикюренными руками. Судя по навыкам мышления, он получил неплохое образование. Свою эрудицию он успешно скрывал за жаргоном полусвета – языком ярким, емким и нарочито безграмотным.

– Поэтому вы кладете всего один кусок? – спросил я.

Морф усмехнулся.

– У всех свои теории, – заметил он. – Не важно, как именно потрепала человека жизнь, у него всегда есть теория, которая все объясняет. Теория поведет тебя по тропинке через сад, и ты не станешь сбиваться на дорожные указатели. Поэтому вашему боссу и удалось меня надуть.

Долго я не пил кофе вне дома. На вкус так себе. Я бы и не сказал, что это кофе, зато горячий; я пролил немного на рубашку и убедился, что он вдобавок и коричневый.

– Что-то я не вполне вас понимаю.

– Я пытался разобраться, откуда взялась эта идея. Думаю, помогло признание, что он здесь сорок лет. Тридцать пять или тридцать семь – в самый раз, однако сорок – уже не то.

– Похоже, сообразительностью я не отличаюсь.

– Сорок лет назад был тысяча девятьсот двадцатый год. Еще не догоняете? Что ж, в банке приходится проверять клиентов быстро – вдруг кто мухлюет с чеками. Довольно скоро вырабатываешь свой свод правил. Выходит автоматически, порой даже не задумываешься. Щелк – и картинка складывается. Впрочем, я могу ошибаться. Вероятно, он приехал в тысяча девятьсот двадцатом. Я могу и ошибаться.

Я допил кофе.

– Пора выметаться, – объявил я.

– Вам тоже удалось меня обмануть, – добавил Морф. – Если бы вы стали задавать вопросы, я бы не раскололся. Но вы молчите, поэтому скажу сам. В тысяча девятьсот двадцать первом приняли Первый закон о квотах для иммигрантов.

– И что?

– В тысяча девятьсот двадцатом он приехать мог. А в двадцать первом – вряд ли.

– И что?

– Как считает мой шизанутый мозг, Марулло прибыл после тысяча девятьсот двадцать первого года, причем нелегально. Поэтому он не может съездить домой – паспорт-то ему никто не даст.

– Господи, хорошо, что я не банкир!

– Из вас мог бы выйти банкир получше, чем я. Слишком много болтаю. Если он собирается уехать, то я здорово не прав. Погодите, уже иду. Кофе за мой счет.

– Пока, Энни, – сказал я.

– Приходи еще, Итан. А то ты никогда не заглядываешь!

– Приду.

Переходя через улицу, Морф попросил:

– Не передавайте его макаронному высокопреосвященству, что я дал маху и обозвал его кандидатом на депортацию, ладно?

– К чему это мне?

– А мне? Что в футляре?

– Шляпа рыцаря-храмовника. Перо пожелтело. Хочу попробовать его отбелить.

– Вы в теме?

– Это у нас семейное. Мы были масонами задолго до того, как Джордж Вашингтон стал Великим магистром.

– Неужели? А мистер Бейкер – член ложи?

– У них в семье это тоже принято.

Мы вошли в проулок. Морф выудил ключ от задней двери банка.

– Вероятно, именно поэтому мы открываем сейф, будто заседание ложи. Только свечи в руках не держим. Точно мессу служим.

– Морф, – заметил я, – вы, видно, не с той ноги встали. Похоже, Пасха на вас никак не повлияла.

– Узнаем через восемь дней, – ответил он. – Нет, ну честно! Ровно в девять мы стоим с непокрытыми головами перед святая святых. Срабатывает замок с часовым механизмом, Отец Бейкер преклоняет колена, открывает сейф, и все мы кланяемся в ножки Великому Богу Наживы.

– Морф, ну вы совсем!

– Может, и так. Черт бы побрал этот замок! Его легче открыть шилом, чем родным ключом. – Он звенел ключом и пинал дверь, пока она не распахнулась. Морф достал из кармана кусок бумажной салфетки и сунул в замок.

Я едва не воскликнул: разве это не опасно?

Он и сам ответил.

– Чертова штука не защелкивается! Конечно, Бейкер проверяет дверь после открытия сейфа. Не спешите с моими измышлениями к Марулло, ладно? Уж очень он выгодный клиент.

– Ладно, Морф, – ответил я и направился к двери на своей стороне проулка, озираясь в поисках кота, который всегда норовит проскользнуть внутрь.

Изнутри магазин показался мне новым и изменившимся. Я замечал то, чего не видел раньше, и не замечал того, что меня раздражало прежде. Почему бы и нет? Взгляни на мир новыми глазами или хотя бы через новые стекла – и алле-гоп! – вот тебе и новый мир.

Подтекающий клапан в туалетном бачке тихо шипел. Марулло не станет тратиться на новый, потому что счетчика на воду нет, а значит, плевать. Я вошел в переднюю часть магазина и снял со старозаветных рычажных весов двухфунтовую гирю. В уборной я повесил ее на цепочку над дубовой ручкой для слива. Вода хлынула потоком. Я вернулся в магазин, прислушался и услышал бодрое журчание. Этот звук не спутаешь ни с чем. Я поставил гирю на весы и занял свое рабочее место за стойкой. Мои прихожане на полках замерли в ожидании. Деваться бедолагам было некуда. Особенно бросалась в глаза маска Микки Мауса, ухмылявшаяся с упаковки хлопьев для завтрака. Она напомнила мне про данное Аллену обещание. Я взял специальную палку, которой достаю товар с верхних полок, снял коробку и поставил ее под своим плащом на складе. Когда я вернулся, с полки мне ухмылялся следующий Микки Маус.

Я пошарил за консервами и достал серый холщовый мешочек с монетами для кассы, потом вспомнил и потянулся еще глубже, за револьвером тридцать восьмого калибра, который лежал там сколько я себя помню. Это был посеребренный «айвер-джонсон»[19], изрядно облезший. Я открыл барабан и увидел позеленевшие от времени патроны. Старая смазка застыла, и барабан поворачивался с трудом. Я положил негодное и наверняка опасное оружие в ящик рядом с кассой, достал чистый фартук, обернул его вокруг пояса и аккуратно подвернул верх, чтобы скрыть завязки.

Есть ли хоть один человек, который не задумывается над решениями, поступками и деятельностью сильных мира сего? Рождаются ли они в результате размышлений и продиктованы благими намерениями или же иные из них являются плодом случайности, фантазий, грез, сказок, которые мы рассказываем сами себе? Я точно знаю, сколько играл в игры со своим воображением, потому что началось все с правил Морфа для успешного ограбления банка. Я прокручивал в голове его слова с ребяческим восторгом, в котором взрослый вряд ли признается. Это была забавная игра, шедшая параллельно работе в магазине, и все происходящее прекрасно в нее вписывалось. Текущий бачок в туалете, маска с Микки Маусом для Аллена, подробности об открытии сейфа. Возникали новые повороты и ракурсы вроде бумажной салфетки в задней двери банка. Понемногу игра разрасталась, но до сегодняшнего утра все происходило лишь в моей голове. Повесить гирю от весов на цепочку бачка стало моим первым реальным вкладом, внесенным в мысленный кордебалет. Старый пистолет пошел под номером два. И вот я задумался над хронометражем. Игра обретала точность.

Я все еще ношу отцовский серебряный хронометр марки «Гамильтон» с двумя толстыми стрелками и большими черными цифрами – красивым его не назовешь, зато время он отсчитывает поразительно точно. Утром я положил его в карман рубашки прежде, чем начал подметать тротуар. И отметил, что, когда я открыл двери и сделал пару уверенных взмахов метлой, было без пяти девять. Удивительно, сколько мусора скапливается за выходные, к тому же шел дождь, и грязь раскисла.

До чего поразительно точный инструмент наш банк – будто железнодорожный хронометр моего отца! Ровно без пяти минут девять Бейкер свернул с Вязовой улицы навстречу порыву ветра. Гарри Роббит и Эдит Олден, видимо, за ним наблюдали. Они выскочили из «Формачтера» и догнали его посредине улицы.

– Доброе утро, мистер Бейкер! – окликнул я. – Доброе утро, Эдит. Доброе утро, Гарри.

– С добрым утром, Итан. Без шланга тебе сегодня не обойтись! – И они зашли в банк.

Я прислонил метлу возле входа в магазин, снял гирю с весов, зашел за стойку, открыл ящик и проделал быструю, но продуманную пантомиму. Прошел на склад, повесил гирю на цепочку сливного бачка. Заправил передник за пояс, надел плащ, шагнул к задней двери и слегка ее приоткрыл. Черная минутная стрелка коснулась двенадцати, забили часы на башне ратуши. Я отсчитал в уме восемь шагов через проулок и еще двадцать. Я отбивал шаг рукой, не размыкая губ, добавил десять секунд, потом снова замахал. Все происходило у меня в голове – я считал, руки сами совершали определенные движения – двадцать шагов, быстрых и продуманных, затем еще восемь. Я закрыл заднюю дверь, снял плащ, опустил полу передника, пошел в туалет, снял гирю с цепочки и остановил воду, зашел за стойку, открыл ящик, открыл шляпную коробку, закрыл и завязал ее, вернулся обратно к входной двери, взял метлу и посмотрел на часы. Две минуты и двадцать секунд десятого – неплохо, хотя немного практики, и я смогу уложиться меньше чем за две минуты.

Я подмел лишь половину тротуара, когда из ресторана «Формачтер» вышел Стоуни, наш шеф полиции.

– С добрым утром, Ит. Дай-ка мне по-быстрому полфунта масла, фунт бекона, бутылку молока и дюжину яиц. У моей жены кончилось абсолютно все.

– Конечно, командир. Как поживаете? – Я собрал продукты и встряхнул бумажный пакет.

– Хорошо, – ответил он. – Минуту назад заходил, но, судя по звукам, ты был в уборной.

– Теперь неделю буду бегать из-за пасхальных яичек.

– Что поделаешь, – вздохнул Стоуни. – Нужда не терпит.

Значит, обойдется.

Уже собираясь уходить, он спросил:

– Что там с твоим дружком, Дэнни Тейлором?

– Не знаю, а что – буянит?

– Нет, выглядит неплохо, чистенько. Я сидел в машине. Попросил меня заверить его подпись.

– Зачем?

– Не знаю. У него было два документа, но он их перевернул, так что я не разглядел.

– Два документа?

– Да, два. Он подписал дважды, и я дважды заверил подпись.

– Трезвый был?

– Похоже на то. Волосы подстрижены, на шее галстук.

– Хотелось бы верить, шеф!

– Мне тоже. Бедняга. Видимо, надежды не теряет. Мне пора домой! – И он умчался. Жена Стоуни моложе его на двадцать лет.

Я вернулся на тротуар и посметал на мостовую большие ошметки грязи. Мне было паршиво. Вероятно, в первый раз всегда так.

Насчет наплыва покупателей я не ошибся. Похоже, у всех жителей городка кончилась вся провизия. Фрукты и овощи нам привозят не раньше полудня, так что выбирать было особо не из чего. Впрочем, и с оставшимся товаром мне пришлось побегать.

Марулло заявился около десяти и, как ни странно, протянул мне руку помощи: взвешивал и упаковывал покупки, пробивал чеки на кассе. Давненько он мне не помогал. По большей части просто бродил по магазину, внимательно все осматривая, и удалялся, будто домовладелец, не проживающий в доме, который сдает. Сегодня же он помогал открывать упаковки и ящики с подвезенными продуктами. Ему было явно не по себе, он украдкой меня изучал, когда я не смотрел в его сторону. Времени на разговоры у нас не предвиделось, и я чувствовал на себе его тяжелый взгляд. Я думаю, это из-за отказа брать взятку. Вероятно, Морф прав. Определенный тип людей, услышав о твоей честности, будет искать подвох. А какая ему в том выгода, задумается он. Такое отношение типично для тех, кто разыгрывает собственную жизнь, словно покерную партию. При мысли об этом я хихикнул в глубине души – так глубоко, что наружу не поднялось ни пузырька.

Около одиннадцати пришла моя красавица Мэри, радостно сияя в новом ситцевом платье. Выглядела она довольной, хоть и несколько напряженной, словно сделала что-то приятное и вместе с тем опасное. Так оно и было. Она протянула мне коричневый конверт.

– Думаю, тебе это понадобится, – сказала она и настороженно, будто птичка, улыбнулась Марулло, как улыбается всем, кто ей не симпатичен или кому она не доверяет. Я объясняю это тем, что женам никогда не нравятся ни начальники своих мужей, ни их секретарши.

– Спасибо, дорогая, – ответил я. – Ты очень заботлива. Прости, что не могу пригласить тебя на лодочную прогулку по Нилу прямо сейчас!

– Ты и правда занят, – кивнула она.

– У тебя тоже кончились все продукты?

– Ясное дело! Вот список. Принесешь вечером? Вижу, сейчас ты слишком занят, чтобы все собрать.

– Прошу, больше никаких вареных яиц!..

– Ну что ты, дорогой! Теперь до следующего года.

– Пасхальным кроликам пришлось побегать!

– Марджи зовет нас сегодня в ресторан «Формачтер». Говорит, что никогда ничем нас не угощала.

– Прекрасно, – сказал я.

– Говорит, у нее дома нам было бы тесно.

– Да ну?

– Я отвлекаю тебя от работы, – поняла она.

Марулло глаз не сводил с коричневого конверта. Я убрал его под передник и сунул в карман. Шеф знал, что конверт банковский. Его мысли метались словно терьеры, гонявшие крысу по городской свалке.

– Мистер Марулло, я так и не поблагодарила вас за конфеты, – сказала Мэри. – Дети были в восторге.

– Просто подарочек на Пасху, – пробормотал он. – Какое у вас весеннее платье!

– Благодарю. А ведь я промокла! Думала, дождик кончился, но нет.

– Мэри, возьми мой плащ.

– Ни за что! Там только слегка моросит. Возвращайся к покупателям.

Темп нарастал. Бейкер заглянул, увидел очередь и ушел, бросив, что вернется попозже.

Покупатели все шли и шли до полудня, а потом, как всегда бывает, торговля замерла. Наступил обед. Уличное движение прекратилось. Впервые за утро никто ничего не хотел. Я попил молока из открытой коробки. Все, что я брал в магазине, я записывал и вычитал из зарплаты. Марулло разрешал мне отовариваться по оптовым ценам. Разница выходила значительная. Иначе вряд ли мы прожили бы на мое жалованье.

Он прислонился к прилавку, сложил руки на груди, и ему стало больно, поэтому он сунул их в карманы, но и это не помогло.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил я. – И не помню такого ажиотажа. Похоже, им надоело доедать картофельный салат.

– Ты отлично работаешь, малыш.

– Просто работаю.

– Нет, покупатели возвращаются. Ты им нравишься.

– Они ко мне привыкли. Я тут всегда торчу. – Я решил бросить пробный камешек. – Могу поспорить, ты ждешь не дождешься жаркого сицилийского солнышка! Я был там в войну.

Марулло отвернулся:

– Я еще не надумал.

– Почему?

– Ну, долго не ездил – сорок лет. Уже никого там и не знаю.

– А родня?

– Они меня тоже не знают.

– Я бы с удовольствием съездил в Италию, только без винтовки и походного снаряжения. Впрочем, сорок лет – долгий срок. В каком году ты приехал в Америку?

– В девятьсот двадцатом – давным давно.

Морф попал не в бровь, а в глаз. Вероятно у банкиров, копов и таможенников особое чутье. И тут мне пришла в голову проверка получше. Я открыл ящик, достал старый револьвер и швырнул его на стойку. Марулло мигом спрятал руки за спину.

– Что тут у тебя, малыш?

– Я подумал, что тебе следует раздобыть на него разрешение. С Актом Салливана шутки плохи!

– Откуда он взялся?

– Лежал тут с самого начала.

– Ни разу его не видел. Это не мое!

– И не мое. Я тоже его впервые вижу. Вряд ли он ничей. Поскольку он тут, почему бы тебе не оформить разрешение? Уверен, что револьвер не твой?

– Говорю же – впервые вижу! Не люблю оружие.

– Забавно! Я думал, все мафиози его обожают.

– При чем тут мафиози? Хочешь сказать, я – мафия?!

Я решил обратить все в невинную шутку:

– Как я слышал, все сицилийцы – мафия.

– Обалдеть! Я не знаю ни одного мафиози!

Я бросил револьвер обратно в ящик.

– Век живи – век учись! Ну, мне он, понятное дело, не нужен. Отдам-ка я его Стоуни. Скажу, нашел случайно, потому что так и было.

– Так и сделай, – велел Марулло. – Я в жизни его не видал! Он мне не нужен. Это не мое!

– Ладно, – ответил я. – Нет так нет.

Чтобы получить разрешение на оружие, требуется бумажек не меньше, чем для оформления паспорта.

Мой босс сам не свой. Вероятно, слишком много мелких событий произошло вслед друг за другом.

Престарелая мисс Элгар, королевская принцесса Нью-Бэйтауна, держалась как можно ближе к ветру, выставив один стаксель. От внешнего мира ее огораживал двойной стеклопакет. Она пришла поторговаться за дюжину яиц. Зная меня с младенчества, она иначе как ребенком меня и не воспринимала и приятно изумилась, что я умею отсчитывать сдачу.

– Спасибо тебе, Итан, – сказала она, смерив одинаково пристальным взглядом кофемолку и Марулло. – Как поживает твой отец, Итан?

– Хорошо, мисс Элгар, – ответил я.

– Передавай ему привет, моя умница!

– Да, мэм! Обязательно передам, мэм. – Я вовсе не собирался перенастраивать ее чувство времени. Говорят, она все еще заводит по субботам напольные часы, хотя они уже сколько лет работают от электричества. Неплохо зависнуть во времени – очень даже неплохо, когда у тебя вечный полдень. Перед уходом мисс Элгар сосредоточенно кивнула кофемолке.

– Совсем спятила, – констатировал Марулло, покрутив пальцем у виска.

– Никто не меняется. Никому нет вреда.

– Твой отец умер! Почему ты ей не скажешь, что он мертв?

– Даже если она поверит, все равно скоро забудет. Она всегда о нем спрашивает. Да что там, она только недавно перестала моему деду приветы передавать! Говорят, дружила с ним, старым брюзгой.

– Совсем спятила, – повторил Марулло.

По неведомой причине странное чувство времени мисс Элгар помогло ему взять себя в руки. Трудно понять, насколько человек сложен или прост. Когда ты слишком уверен в своих выводах, непременно ошибешься. Думаю, опираясь на привычки и жизненный опыт, Марулло сократил свои подходы к людям до трех типов: приказ, лесть и подкуп. Поскольку все они срабатывали достаточно часто, он и полагался на них целиком. И в какой-то момент общения со мной перестал использовать первый подход.

– Ты хороший парень, – сказал он. – И друг из тебя хороший.

– Старый Шкипер, мой дед, говаривал: «Хочешь сохранить друга – не вздумай его проверять».

– Умно.

– Он был умен.

– Все воскресенье я размышлял, малыш, даже в церкви.

Я знал, что Марулло мучился из-за вознаграждения, по крайней мере, я так думал, поэтому решил сэкономить время.

– Ты про подарочек от торгового агента?

– Да! – Он посмотрел на меня восхищенно. – Ты тоже умен.

– Не настолько, чтобы работать на себя.

– Ты здесь уже сколько – двенадцать лет?

– Именно, слишком долго. Не пора ли это изменить?

– И никогда ты не зажимал мелочь из кассы и не брал продукты домой, не записав на свой счет.

– Честность – мое больное место.

– Не шути! Так оно и есть. Я тебя проверяю. Я знаю!

– Вот и повесь мне медаль на левый лацкан.

– Все воруют – кто-то больше, кто-то меньше, – только не ты. Я знаю!

– Может, я выжидаю и хочу украсть все сразу?

– Не отшучивайся. Так оно и есть!

– Альфио, тебе попалось настоящее золото! Так что не надо его слишком полировать – вдруг позолота слезет.

– Становись-ка ты моим партнером!

– А деньги я откуда возьму? Свою зарплату вложу?

– Что-нибудь придумаем.

– Тогда я смогу красть у тебя, не обворовывая себя!

Он одобрительно засмеялся:

– Ты умен, малыш. Ты не крадешь.

– Ты не слушаешь! Может, я хочу заграбастать все.

– Ты честен, малыш.

– О чем я и говорю. Когда я особенно честен, мне никто не верит. Альфио, хочешь утаить свои замыслы – говори правду!

– Что это ты такое болтаешь?

– Ars est celare artem[20].

Марулло пошевелил губами, повторяя фразу, и расхохотался.

– Ого! – воскликнул он. – Ого! Hic erat demonstrandum[21].

– Колу холодную будешь?

– Мне нельзя из-за этого. – Он похлопал себя обеими руками по животу.

– Ты не настолько стар, чтобы жаловаться на желудок, – вряд ли тебе больше пятидесяти!

– Пятьдесят два, и желудок у меня больной.

– Ладно, – сказал я. – Если это был тысяча девятьсот двадцатый год, тогда ты приехал в двенадцать лет. Похоже, в Сицилии учить латынь начинают довольно рано.

– Я пел в церковном хоре, – признался он.

– Я тоже пел в хоре и носил крест. И я выпью колы! Альфио, придумай, как мне выкупить долю, а я посмотрю. Только предупреждаю – денег у меня нет!

– Что-нибудь придумаем.

– Деньги будут непременно.

Он пристально посмотрел мне в лицо, не в силах отвести взгляд, и мягко добавил:

– Io lo credo[22].

Во мне забурлила сила, которой вряд ли стоит гордиться. Я открыл колу, запрокинул бутылку и посмотрел в глаза Марулло поверх коричневого ствола.

– Ты хороший парень, – повторил он, пожал мне руку и побрел прочь.

Повинуясь внезапному порыву, я крикнул ему вслед:

– Как твоя рука?

Марулло вздрогнул от неожиданности.

– Больше не болит, – сказал он и вышел, повторяя сам себе, – больше не болит.

Вдруг он вернулся и возбужденно выпалил:

– Бабло надо брать!

– Какое бабло?

– Пять процентов.

– Почему?

– Надо брать! Будешь понемногу выкупать свою долю, только соглашайся не на пять, а на шесть процентов.

– Нет.

– Что значит нет, если я сказал да?!

– Альфио, это не нужно. Было бы нужно, я согласился бы, а так – нет.

Он глубоко вздохнул.

После обеда покупателей было куда меньше, чем утром, но без дела я не сидел. С трех до четырех есть загадочный промежуток, в который поток клиентов всегда ослабевает – от двадцати минут до получаса. Потом он снова нарастает – люди идут с работы, жены закупаются для ужина на скорую руку.

В период относительного затишья заглянул Бейкер. Он постоял, разглядывая сыры и колбасы в холодильной камере, пока из магазина не вышли двое покупателей из разряда тех, что никогда не знают, зачем пришли и чего им нужно – они трогают то одно, то другое, надеясь, что товар сам вскочит им в руки и потребует, чтобы его купили.

Наконец они ушли.

– Итан, – сказал банкир, – знаешь ли ты, что Мэри сняла со счета тысячу долларов?

– Да, сэр. Она говорила, что собирается за деньгами.

– Ты знаешь зачем?

– Конечно, сэр. Она твердила об этом пару месяцев. Ох уж эти женщины! Мебель чуть поизносится, а им уже охота купить новую.

– Не думаешь ли ты, что тратить деньги сейчас на такую ерунду глупо? Я же вчера говорил, что скоро выпадет благоприятная возможность для вложения!

– Сэр, деньги-то ее.

– Итан, я говорил не про рискованное предприятие. Я имел в виду надежную инвестицию. С той тысячей она могла бы подождать годик, получить хорошие проценты, купить мебель и сохранить свою тысячу!

– Мистер Бейкер, не могу же я запретить ей тратить собственные деньги!

– Разве ты не можешь ее убедить, отговорить от трат?

– Мне как-то в голову не пришло.

– Итан, так сказал бы твой отец. Так сказал бы размазня! Я помогу тебе подняться на ноги, если ты не будешь размазней.

– Ладно, сэр.

– И не похоже, что она собирается их тратить в нашем городке. Нет, она намерена побродить по распродажам и заплатить наличными! И говорить не буду, что ей там всучат! Местные магазины хоть и берут дороже, зато в случае чего товар можно обменять. Ты должен настоять на своем, Итан! Уговори ее вернуть деньги на счет. Или пусть отдаст деньги мне в руки. Она ни разу не пожалеет!

– Сэр, деньги достались ей в наследство от брата.

– Знаю. Я пытался ей объяснить, когда она их снимала. Уставилась на меня своими голубенькими глазками и сказала, что хочет просто прицениться! Разве нельзя просто прицениться без тысячи долларов в кармане? Если она не понимает, ты-то должен проявить благоразумие!

– Сказывается недостаток практики, мистер Бейкер. С тех пор как мы поженились, денег у нас и не было.

– Что ж, так практикуйся скорее, не то будет поздно! Для некоторых женщин тяга к покупкам превращается в зависимость.

– У Мэри не было возможности ее развить, сэр.

– Значит, будет. Дай ей нюхнуть крови, и она превратится в убийцу!

– Мистер Бейкер, вряд ли вы говорите серьезно.

– Еще как серьезно!

– Так аккуратно с деньгами не обращается ни одна жена. Ей деваться некуда.

Как ни странно, он разбушевался еще сильнее.

– Итан, ты меня разочаровал! Хочешь чего-нибудь достигнуть в жизни – стань хозяином в своем доме! Уж отсрочить покупку новой мебели ты мог бы.

– Я бы мог, а она нет. – Мне пришло в голову, что банкиры способны просвечивать людей, как рентген, и прямо сейчас он видит конверт в моем кармане. – Я попытаюсь ее уговорить, мистер Бейкер.

– Если она их уже не потратила! Она сейчас дома?

– Сказала, собирается на автобус до Риджхэмптона.

– Господи, ты боже мой! Плакала тысяча баксов!

– Ну, у нее осталось кое-что на счете.

– Дело-то не в этом! Деньги – твой единственный путь наверх!

– Деньги делают деньги, – мягко напомнил я.

– Верно! Упустишь это из виду, и все кончено – останешься продавцом до конца своих дней!

– Мне жаль, что так вышло.

– Ты должен контролировать ситуацию.

– Женщины – странные существа, сэр. Вероятно, ваш вчерашний разговор о деньгах навел ее на мысль, что заработать их легче легкого.

– Тебе надо развеять ее заблуждения, иначе ничего не заработаешь.

– Хотите холодной колы, сэр?

– Да, пожалуй.

Из бутылки ему пить было не с руки. Пришлось достать упаковку бумажных стаканчиков для пикника, зато он немного остыл, лишь невнятно ворчал, как утихающий гром.

Зашли две негритянки с железнодорожного переезда, и мистеру Бейкеру пришлось проглотить и колу, и свой гнев.

– Поговори с женой! – грозно повторил он, вышел широким шагом и пересек улицу, направляясь к себе домой.

Я задумался, не заподозрил ли он чего и поэтому так разозлился. Вряд ли. Нет, думаю, он разозлился потому, что почувствовал – теряет хватку. Если твой совет не принимают – чем не повод для ярости?

Негритянки были милы. Возле переезда находится община цветных, все очень приятные люди. У нас они покупают редко, потому что там свой магазин, и лишь время от времени они заглядывают, чтобы сравнить цены и убедиться, что расовая солидарность не обходится им слишком дорого. Они больше приценивались, чем покупали, и я понимал почему… Хорошенькие женщины с длинными стройными ногами. Удивительно, как полуголодное детство отражается на человеческом теле, да и на духе тоже.

Перед закрытием я позвонил Мэри.

– Голубиная пушинка, я немного задержусь.

– Не забудь про ужин с Марджи в «Формачтере»!

– Я помню.

– Насколько задержишься?

– Минут на десять-пятнадцать. Хочу пройтись и посмотреть на земснаряд в гавани.

– Зачем?

– Подумываю его прикупить.

– Фи!

– Рыбки взять?

– Только если попадется хорошая камбала. Остальная рыба ушла.

– Ладно, пойду и я.

– Не очень-то прохлаждайся! Тебе еще купаться и переодеваться. Все-таки в ресторан идем!

– Не буду, моя прелестница, моя красавица! Мистер Бейкер устроил мне разнос за то, что позволил тебе потратить тысячу долларов.

– Вот же старый козел!

– Мэри-Мэри! И у стен есть уши.

– Пускай засунет свои наставления сам знаешь куда!

– Вряд ли у него получится. К тому же он считает тебя бестолочью.

– Кем-кем?

– А я – размазня, слюнтяй и все в таком духе.

Она звонко расхохоталась, и от удовольствия мое сердце пошло мурашками.

– Скорее домой, милый, – сказала она. – Скорее домой!

И каково это вынести мужчине?! Повесив трубку, я обмяк и взмок от счастья, если такое бывает одновременно. Я попытался вспомнить, как жил без Мэри, и не смог, попытался представить свою жизнь без нее и не смог этого даже вообразить, за исключением того, что мир окрасился бы в траурные тона. Наверное, всем случается сочинять себе эпитафию. Моя звучала бы так: «Прощай, простофиля».

Солнце село за холмы на западе, но в небе висело огромное рыхлое облако, рассеивало свет и отбрасывало на воды гавани и за волнорез, так что пенистые гребни волн зарделись, словно розы. Сваи в воде у городской пристани стоят по три, сверху стянуты железными обручами и стесаны в форме конуса, чтобы выдерживать давление зимнего льда. На каждой неподвижно застывшая чайка – как правило, самец с кипельно-белой грудкой и серыми крыльями. Хотел бы я знать, владеют ли они своими местами и могут ли по собственному усмотрению их продавать или сдавать внаем.

У причала стояло несколько рыболовных ботов. Я знал всех рыбаков, знал их всю жизнь. И Мэри была права. Они привезли одну камбалу. Я купил пару хороших рыбешек у Джо Логана и подождал, пока он отделит филе от костей, ловко орудуя ножом, идущим вдоль позвоночника легко, будто сквозь воду. Весной тема для разговоров одна: когда придет королевский горбыль. Мы говаривали так: сирень зацветет, и горбыль придет, но разве можно полагаться на поговорки? Такое чувство, будто всю мою жизнь горбыль либо еще не пришел, либо только что ушел. До чего же красива эта рыба! Изящная, как форель, чистая, серебряная как… как серебро. И пахнет хорошо. Увы, горбыль ушел. Джо Логан не поймал ни одного.

– А мне нравится рыба-шар, – признался Джо. – Забавно: называешь ее так, и никто не притронется, стоит же сказать «морской цыпленок», и покупатели за нее дерутся.

– Как дочка, Джо?

– То ей лучше, то опять тает на глазах. Сердце кровью обливается!

– Увы. Очень тебе сочувствую!

– Если бы можно было хоть как-то помочь…

– Конечно! Бедный ребенок! Вот пакет. Бросай камбалу прямо сюда. Передай дочке мой сердечный привет!

Он долго смотрел мне в глаза, будто надеялся из меня что-нибудь вытянуть, будто у меня было лекарство.

– Передам, Ит, – сказал он. – Обязательно передам.

За волноломом работал земснаряд, гигантский бур взрывал ил и ракушки, насосы перемещали грунт сквозь трубу на понтонах и выбрасывали позади просмоленного забора на берегу. Горели ходовые огни и якорный огонь, две красных лампочки обозначали, что земснаряд работает. Бледный кок в белом колпаке и переднике оперся о поручни, смотрел за борт и время от времени сплевывал в бурлящую воду. Ветер дул с моря. Он нес от земснаряда вонь ила, гниющих моллюсков и пожухших водорослей вместе со сладкими запахами поспевающего пирога с яблоками и корицей. Огромный бур величественно поворачивался, расширяя фарватер.

На парусах изящной яхты заиграл розовый отблеск заката; она приблизилась к берегу, и отблеск погас. Я побрел обратно в город, свернул налево у новой гавани, яхт-клуба и здания Американского легиона, возле ступеней которого стояли выкрашенные коричневой краской пулеметы.

В судоремонтной мастерской вовсю трудились рабочие, торопясь покрасить и просмолить лодки к надвигающемуся лету. Подготовку к новому сезону задержала аномально холодная весна.

Я прошел мимо лодок, потом по заросшему пустырю на краю гавани и медленно направился к хижине Дэнни с односкатной крышей. На случай, если он не захочет со мной встречаться, я принялся насвистывать старую песенку.

Так оно и вышло. Хижина была пуста, но я знал наверняка, будто видел своими глазами, что Дэнни лежит в зарослях бурьяна где-нибудь за старыми бревнами, разбросанными повсюду. И поскольку я был уверен, что он вернется в хижину, едва я уйду, я достал из кармана коричневый конверт, положил его на грязную койку и пошел прочь, все еще насвистывая, за исключением того момента, когда я тихо произнес: «Прощай, Дэнни. Удачи тебе!» Я снова засвистел, вышел из гавани и зашагал мимо особняков на Порлок, свернул на Вязовую улицу и добрался до своего дома – старинного дома Хоули.

Я обнаружил Мэри в самом центре урагана, медленно крутящего вокруг нее обломки, овевающего ее шквальными ветрами. Стоя в белой нейлоновой комбинации и тапочках, она управляла разгромом; свежевымытые волосы были накручены на бигуди и лежали на голове, будто помет колбасок-сосунков. Даже не припомню, когда мы ужинали в ресторане. Мы не могли себе этого позволить и давно отвыкли. От дикого ажиотажа Мэри трепетали даже дети по краям ее личного урагана. Она их покормила, искупала, раздала приказы, потом сама же их отменила. В кухне стояла гладильная доска, мои бесценные и любимые вещи были отутюжены и развешаны по стульям. Периодически Мэри замедляла галоп и бросалась возить утюгом по своему платью, разложенному на доске. Дети слишком переволновались, чтобы есть, но приказ есть приказ.

У меня имеется пять парадно-выходных костюмов – совсем неплохо для продавца в продуктовом магазине. Я пощупал висевшие на спинках стульев вещи. Они зовутся по цветам: синий – Консервативный, коричневый – Милый Джордж Браун, черный – Похоронный, серые – Дориан Грей и Конь Сив.

– Какой надеть, моя обнимашка?

– Обнимашка?! О как! Что ж, ужин не торжественный, к тому же сегодня понедельник. Я предложила бы Милого Джорджа или Дориана – да, Дориан подойдет: он достаточно нарядный и без лишнего официоза.

– И к нему бабочку в горошек?

– Разумеется.

Эллен не выдержала:

– Папа! Ты же не собираешься надевать бабочку?! Ты слишком старый!

– А вот и нет. Я юн, весел и беспечен!

– Ты будешь похож на аиста. Хорошо хоть я не с вами!

– Я тоже рад. С чего ты взяла, что я буду похож на старого аиста?

– Ну, ты не совсем старый, только для бабочки уже староват.

– Негодная маленькая зануда!

– Что ж, иди, если хочешь, чтобы над тобой все смеялись.

– Вот и отлично. Мэри, ты хочешь, чтобы надо мной все смеялись?

– Оставь отца в покое, ему пора мыться. Рубашку я положила на кровать.

– Я уже написал половину эссе для конкурса, – вклинился Аллен.

– Хорошо, потому что летом тебе придется поработать.

– Поработать?!

– В магазине.

– О как. – Энтузиазма он не выказал.

Эллен ахнула, но когда все посмотрели на нее, промолчала. Мэри повторила восемьдесят пять вещей, которые детям надо и не надо делать в наше отсутствие, и я отправился принимать ванну.

Пока я пытался завязать бабочку в горошек, свою единственную бабочку, вошла Эллен и прислонилась к двери.

– Будь ты помоложе, было бы получше, – с пугающей женственностью протянула она.

– Устроишь ты своему счастливому мужу веселую жизнь, дорогая.

– Старшеклассники их уже не носят.

– Зато бабочку носит премьер-министр Макмиллан.

– Ему можно. Папочка, а считается жульничеством списывать что-то из книги?

– Поясни-ка.

– Если человек… если я пишу эссе и беру что-то из книги?

– Зависит от того, как именно ты это делаешь.

– Ну-у, скажу твоими же словами – поясни-ка.

– Не нукай!

– Хорошо.

– Если ты поставишь кавычки и сноску на того, кто это написал, твое эссе только прибавит авторитетности. Думаю, половина американской литературы состоит из цитат или хрестоматий. Теперь тебе нравится моя бабочка?

– А если ты не ставишь кавычки…

– Вот тогда это уже воровство, то есть жульничество. Ты ведь так не поступишь, верно?

– Не поступлю.

– Тогда в чем проблема?

– За это сажают в тюрьму?

– Могут, если делаешь это из-за денег. Не поступай так, моя девочка. Так что ты думаешь о моем галстуке теперь?

– Ты просто невозможен, – протянула она.

– Если ты направляешься вниз, сообщи своему чертову братцу, что я принес ему чертову маску Микки Мауса и позор на его голову!

– Никогда-то ты не слушаешь!

– Слушаю.

– А вот и нет. Ты еще пожалеешь!

– Прощай, Леда. Лебедю – привет![23]

Она лениво побрела прочь – по-младенчески упитанная блудница. Девочки меня убивают. Они оказываются такими девочками!

Моя Мэри была красива, красива и ослепительна. Из всех ее пор сочился внутренний свет. Она взяла меня под руку, и мы отправились по Вязовой улице под склонившимися аркой деревьями, под светом фонарей, и, клянусь, наши ноги шли гордой и легкой поступью чистокровных лошадок, приближающихся к барьеру.

– Тебе нужно отправиться в Рим! Египет для тебя тесен. Большой мир зовет!

Она хихикнула. Клянусь, она хихикнула, словно отдавая дань нашей дочери.

– Мы теперь будем чаще выбираться из дому, моя дорогая.

– Когда?

– Когда разбогатеем.

– И когда же это будет?

– Скоро. Научу тебя носить туфли на каблуках.

– И будешь прикуривать сигары десятидолларовыми банкнотами?

– Двадцатками.

– Люблю тебя!

– Я смущен, мэм! Зря вы это сказали. Вы вогнали меня в краску!

Не так давно владельцы «Формачтера» установили эркерные окна на фасаде, застеклив их бутылочным стеклом, чтобы придать ресторану оригинальность и дух старины. Так оно и вышло, вот только изогнутое стекло сильно кривило лица сидящих за столиками людей: с улицы виднелась то одна сплошная челюсть, то большой блуждающий глаз. Это придавало старому «Формачтеру» определенный шарм, как и ящики с геранью и лобелией на подоконниках.

Марджи уже ждала нас – истинная хозяйка вечера. Она представила своего спутника, некоего мистера Хартога из Нью-Йорка, любителя позагорать под кварцевой лампой и с зубами, сидящими часто, что зерна в початке кукурузы. Хартог был изрядно потрепан и побит жизнью, зато откликался на все реплики благодарным смехом. Это и был его вклад в беседу, причем довольно неплохой.

– Как поживаете? – спросила Мэри.

Хартог засмеялся.

– Надеюсь, вы в курсе, что ваша спутница – ведьма, – сказал я.

Хартог расхохотался. Настроение у всех было прекрасное.

– Я попросила столик у окна, – сообщила Марджи. – Вон тот.

– И цветы велела поставить особые, Марджи!

– Мэри, должна же я хоть как-нибудь отплатить тебе за гостеприимство!

И в том же духе они продолжали, пока Марджи нас рассаживала, а Хартог все время смеялся – поистине гениальный собеседник. Я решил вытянуть из него словечко чуть попозже.

Накрытый стол выглядел красивым и белым; серебро, которое таковым не являлось, сверкало почище серебра.

– Я – хозяйка, значит, я главная, поэтому пить будем мартини, хотите вы того или нет! – заявила Марджи.

Хартог засмеялся.

Принесли мартини, только не в рюмках, а в огромных бокалах размером с поилку для птиц и со спиральками лимонной цедры. Первый глоток обжег, словно укус мыши-вампира, и подействовал как легкий анестетик, – напиток пошел мягче и к концу бокала стал в самый раз.

– Выпьем еще, – сказала Марджи. – Еда здесь неплохая, но не настолько.

И тогда я рассказал историю о том, что всегда хотел открыть бар, в котором вам подавали бы сразу второй мартини. Я нажил бы целое состояние.

Хартог засмеялся, нам принесли четыре новых поилки для птиц, я же тем временем жевал лимонную цедру из первого бокала.

Со второй порцией мартини Хартог обрел дар речи. У него был низкий, эффектный голос, как у певца или продавца, рекламирующего товар, который никому не нужен. Таким голосом еще разговаривает врач с лежачим пациентом.

– Миссис Янг-Хант говорит, что у вас тут бизнес, – заметил он. – Потрясающий городок – нетронутый городок.

Я чуть было не выложил ему, в чем заключается мой «бизнес», но Марджи перехватила мяч.

– Мистер Хоули – грядущая мощь этой страны! – брякнула она.

– Неужели? По какой же вы части, мистер Хоули?

– По всякой, – ответила Марджи. – Абсолютно по всякой, но не в открытую, ты ведь понимаешь! – Глаза ее пьяно блеснули. Я посмотрел на глаза Мэри, которые стали обретать тот же блеск, и понял, что Марджи с кавалером опрокинули по парочке мартини до нашего прихода, по крайней мере Марджи.

– Что ж, теперь я могу не отнекиваться, – сказал я.

Хартог снова рассмеялся:

– У вас прелестная жена! Это уже полдела.

– Скорее, дело именно в этом.

– Итан, из-за тебя он подумает, что мы с тобой ссоримся!

– И еще как! – Я выпил залпом полбокала и, ощутив, как за глазами разливается тепло, посмотрел на улицу сквозь бутылочное стекло в крошечной створке. В нем отражался свет свечи, и казалось, что он медленно вращается. Вероятно, это было самовнушение, поскольку я слышал свой голос, доносившийся словно извне. – Миссис Марджи – Ведьма Востока[24]. Мартини – не напиток. Мартини – зелье. – Мерцающее стекло все еще притягивало меня.

– Вот те на! Я-то всегда считала себя Озмой. Разве Ведьма Востока не была злой?

– Еще бы!

– Разве она не растаяла?

Сквозь кривое стекло я увидел мужскую фигуру, бредущую по тротуару. Она была сильно искажена, и все же манеру склонять голову чуть влево и ходить на внешних сторонах стоп я признал. Так делал Дэнни. Я увидел, как вскакиваю и бросаюсь за ним. Я мчусь к углу Вязовой улицы, но он исчезает – вероятно, свернув на задний двор второго дома.

– Дэнни! Дэнни! – кричу я. – Верни мне деньги! Не бери их! Они отравлены! Я их отравил!

Раздался чей-то смех. Смеялся Хартог. Марджи сказала:

– Я лучше буду Озмой.

Я утер слезы салфеткой и пояснил:

– Надо пить ртом, а не смачивать глаза. До чего жжется!

– Глаза у тебя красные, – заметила Мэри.

Я так и не вернулся к нашей компании – слышал будто со стороны, как разговариваю и рассказываю истории, как заливисто смеется моя Мэри; видимо, я был забавен и даже очарователен, но к столу так и не вернулся. Думаю, Марджи догадалась. Она смотрела на меня с немым вопросом, черт бы ее побрал! Она действительно ведьма.

Не знаю, что мы ели. Помню белое вино, так что, вероятно, была рыба. Оконные стекла вращались, как пропеллеры. Еще помню бренди, так что, наверное, я пил кофе… И тут все закончилось.

На выходе, пропустив вперед Мэри и Хартога, Марджи спросила:

– Куда ты ушел?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты ушел! Присутствовал лишь частично.

– Прочь, ведьма!

– Ладно, дружище, – сказала она.

По пути домой я оглядывал тени в садах. Мэри висела у меня на руке, бредя чуть нетвердой походкой.

– Какой приятный вечер, – вздохнула она. – Давно мне не было так хорошо!

– Получилось мило.

– Не знаю, смогу ли ответить Марджи таким же прекрасным ужином. Она – отличная хозяйка!

– Это уж точно.

– И ты, Итан! Я знала, что ты умеешь быть забавным, но сегодня ты смешил нас весь вечер! Мистер Хартог сказал, что изнемог от смеха, слушая про мистера Рыжего Бейкера.

Неужели я и о нем рассказывал? Что именно? Ну надо же. Эх, Дэнни, верни деньги! Прошу!

– Устроил же ты нам представление, – сказала моя Мэри. На пороге нашего дома я сжал ее так крепко, что она всхлипнула. – Дорогой, ты пьян! Мне больно! Тише, детей разбудим!

Я намеревался подождать, пока она уснет, и выскользнуть на улицу, дойти до его лачуги, искать его, даже пустить по его следу полицию. И все же я прекрасно понимал: Дэнни уже нет. Я знал, что Дэнни уже нет. И лежал в темноте, глядя на красные и желтые точки, плававшие в моих мокрых глазах. Я знал, что наделал, и Дэнни тоже знал. Я вспомнил убитых кроликов. Может быть, только в первый раз чувствуешь себя скверно. Никуда не денешься. В бизнесе и в политике приходится идти по головам, чтобы стать Королем Горы. На вершине можно позволить себе и доброту, и великодушие, но сначала туда надо забраться.

Глава 10

Темплтонский аэродром находится всего в сорока милях от Нью-Бэйтауна, реактивные самолеты преодолевают это расстояние минут за пять. Рои смертоносных москитов пролетают над нами с растущей регулярностью. Жаль, я не могу восхищаться ими или даже любить, как мой сын Аллен. Будь у них хотя бы еще одна цель, я, пожалуй, и смог бы, но их единственная функция – убивать, у меня же убийства в печенках сидят. Я так и не научился вслед за Алленом находить их в небе впереди поднятого ими шума. Они преодолевают звуковой барьер с гулом, похожим на взрыв парового котла. Проносясь ночью над домом, они проникают в мои сны, и я просыпаюсь грустный и больной, будто у меня язва души.

Рано утром раздался гул, и я вскочил как ужаленный. Мне приснились немецкие универсальные зенитки «восемь-восемь», которыми мы так восхищались и которых так боялись в годы войны.

Тело пощипывало от холодного пота, я лежал в бледном утреннем свете и прислушивался к тонкому злобному нытью, уносящемуся прочь. Я думал о том, как глубоко въелась эта дрожь в людей во всем мире – не в мысли, нет, глубоко под кожу. И дело не в самих самолетах, а в их назначении.

Когда положение становится слишком напряженным, люди спасаются тем, что перестают о нем думать. Но оно проникает внутрь и смешивается со многим другим, в результате появляются тревога и недовольство, чувство вины и необъяснимое желание выцарапать у жизни хоть что-нибудь, все равно что, прежде чем все закончится. Вероятно, психоаналитики, работающие как четко отлаженные конвейеры, занимаются не комплексами, а вот такими боеголовками, которые могут однажды обернуться ядерными грибами. Мне кажется, что практически все, кого я знаю, нервничают и не находят себе места, ведут себя слишком шумно и нарочито весело, как люди, напивающиеся в канун Нового года. Забыть ли старую любовь и целовать соседскую жену.

Я повернулся к Мэри. Она не улыбалась во сне. Уголки рта опустились, вокруг крепко зажмуренных глаз пролегли усталые складки – значит, приболела, потому что так она выглядит всегда, когда хворает. Мэри – самая здоровая жена в целом мире, пока не заболеет, что случается не часто, и уж тогда она самая хворая жена во всем мире.

В очередной раз воздух рассек звук пролетающих реактивных истребителей. К огню люди привыкали полмиллиона лет, а на то, чтобы свыкнуться с силой непомерно более жестокой, нам выпало меньше пятнадцати лет. Будет ли у нас шанс использовать ее в мирных целях? Если законы мышления – суть законы вещей, то не происходит ли ядерный распад в душе? Не это ли происходит со мной, со всеми нами?

Тетушка Дебора рассказывала мне одну семейную историю. В начале прошлого века некоторые из моих предков принадлежали к секте кампбеллитов. Тетушка Дебора была тогда ребенком, но помнит, как они ждали конца света. Ее родители раздали все, чем владели, оставив себе лишь простыни. Их они надели и в предсказанное время ушли в горы встречать Конец Света. Сотни людей одетых в простыни молились и пели. Наступила ночь, они запели громче и стали танцевать, ближе к назначенному часу с неба упала звезда, и все закричали. Она долго помнила тот крик. Люди выли, как волки, сказала тетушка, вопили, как гиены, хотя она не слышала гиену ни разу в жизни. И вот наступил тот самый миг. Одетые в белое мужчины, женщины и дети задержали дыхание. Миг тянулся и тянулся. Дети посинели от натуги, и ничего не случилось. Их обманули, обещанная гибель не состоялась. На рассвете они спустились с горы и попытались вернуть розданную одежду, кастрюли и сковородки, быков и ослов. И я понимал, каково этим беднягам пришлось.

Думаю, воспоминание во мне пробудили реактивные истребители – столько усилий, времени, денег ушло на этих разносчиков смерти. Почувствуем ли мы себя обманутыми, если никогда не пустим их в дело? Мы умеем посылать ракеты в космос, но так и не научились излечивать ни злобу, ни тревогу.

Моя Мэри открыла глаза.

– Итан, – сказала она, – ты слишком громко думаешь. Не знаю уж о чем, только ты мне здорово мешаешь. Прекрати думать, Итан!

Я чуть не посоветовал ей завязывать с выпивкой, но вид у нее был слишком несчастный. Я не всегда знаю, когда шутить не стоит, и все же на этот раз сообразил.

– Голова?

– Да.

– Живот?

– Да.

– И все остальное?

– И все остальное.

– Сейчас что-нибудь тебе добуду.

– Добудь мне могилу!

– Не вставай.

– Не могу! Нужно собрать детей в школу.

– Я соберу.

– Тебе нужно на работу.

– Говорю же, я все сделаю.

Немного помолчав, она призналась:

– Итан, похоже, я не смогу встать. Мне слишком плохо.

– Вызвать доктора?

– Нет.

– Тебя нельзя оставлять одну. Может, Эллен не пойдет в школу?

– Нет, у нее экзамены.

– Может, позвонить Марджи Янг-Хант и попросить ее прийти?

– Телефон отключен. У нее новый как-его-там.

– Могу заскочить к ней по дороге на работу.

– Она убьет любого, кто разбудит ее в такую рань!

– Могу подсунуть записку под дверь.

– Нет, я не хочу, чтобы ты к ней заходил!

– Мне не сложно.

– Нет, нет! Я не хочу, чтобы ты к ней заходил! Не хочу, и все!

– Нельзя оставлять тебя одну.

– Как смешно! Мне лучше. Наверное, накричала на тебя, и мне уже полегче. Хм, и правда, – сказала она и, словно в доказательство, поднялась с кровати и надела халат. Вид у нее стал бодрее.

– Ты – чудо, моя дорогая!

Во время бритья я порезался и спустился к завтраку с красным клочком туалетной бумаги, налепленным на лицо.

Никакого Морфа, ковыряющегося в зубах на крылечке, я по дороге не встретил, чему был рад. Мне не хотелось его видеть. Я поспешил прочь, если вдруг он решит меня нагнать.

Открыв заднюю дверь магазина, я обнаружил на пороге коричневый банковский конверт. Он был заклеен, а банковские конверты довольно прочны. Пришлось достать складной нож, чтобы его распечатать.

Три листа бумаги в линейку для школьников, пачка за пять центов, исписанные мягким графитовым карандашом. Завещание: «Находясь в здравом уме… В виде компенсации…» И долговая расписка: «Обязуюсь возместить и передаю в залог…» Оба листа подписаны, почерк аккуратный и разборчивый. «Дорогой Ит, вот то, чего ты хочешь».

Кожа на лице показалась мне твердой, как крабовый панцирь. Я медленно прикрыл заднюю дверь, словно дверь склепа. Первые два листа бумаги я бережно свернул и положил в бумажник, третий скомкал, бросил в унитаз и дернул за цепочку. Шарик бумаги никак не желал проваливаться за край, но в конце концов исчез.

Когда я вернулся из уборной, задняя дверь была приоткрыта. Я думал, что закрыл ее. Послышался шорох, я поднял голову и увидел на верхней полке чертова кота, пытающегося зацепить когтями висящий под потолком окорок. Я схватил метлу с длинной ручкой и как следует погонял его по магазину, пытаясь выставить вон. С силой замахнулся на кота, пробегавшего мимо меня, промазал и сломал ручку метлы о косяк.

Проповеди консервам я сегодня не читал. Не смог и двух слов связать. Зато я достал шланг, помыл тротуар и канаву. После я отдраил весь магазин, даже заросшие пылью самые дальние уголки, в которые давно не заглядывал. И еще я пел:

Зима тревоги нашей позади,

К нам с солнцем Йорка лето возвратилось[25].

Знаю, что это не песня, но я все равно пел.

Часть 2

Глава 11

Нью-Бэйтаун – прелестное местечко, чья некогда большая гавань защищена от северо-восточных ветров прибрежным островом. Городок раскинулся по берегам нескольких заливов, которые питают приливные воды, устраивающие по узким каналам напротив порта и моря дикие гонки. В нем нет ни сутолоки, ни тесноты большого города. Кроме особняков давно почивших китобоев, остальная застройка небольшая и аккуратная, утопающая в зелени прекрасных старых деревьев – нескольких видов дубов, кленов и вязов, карии и даже кипарисов, хотя, за исключением вязов на самых старых улицах, представителем местной флоры является только дуб. Когда-то здесь росли могучие дубы, и было их так много, что сразу нескольким верфям хватало их на обшивочные доски и кницы, кили и кильсоны.

Общинам, как и людям, свойственны периоды здоровья и болезни, и даже периоды юности и старости, надежды и отчаяния. Было время, когда несколько городков вроде Нью-Бэйтауна снабжали китовым жиром весь западный мир. Из американского аванпоста заправлялись все лампы для чтения в Оксфорде и Кембридже. Потом в Пенсильвании забила нефть, или горное масло, и дешевый керосин, его еще называли минеральным маслом, вытеснил китовый жир и оставил без дела большую часть морских охотников. На Нью-Бэйтаун обрушились немочь и отчаяние, от которых он так и не оправился. Городки неподалеку росли и процветали на других ископаемых и видах топлива, но Нью-Бэйтаун, чья живая сила целиком зиждилась на судах с прямыми парусами и китах, впал в оцепенение. Змеящийся поток мигрантов из Нью-Йорка обогнул Нью-Бэйтаун стороной, оставив его и дальше грезить об ушедших днях. И, как это всегда бывает, жители убедили себя, что их все устраивает. Их миновали шум и грязь, которые несут с собой отпускники, яркий свет неоновых вывесок, деньги заезжих туристов и создаваемая ими кутерьма. Возле живописных заливов появилось всего несколько новых домов. Однако поток мигрантов продолжал выползать из Нью-Йорка, и все знали, что рано или поздно он затопит Нью-Бэйтаун. Местные одновременно мечтали об этом и ненавидели саму мысль о таком исходе. Соседние города были богаты, буквально купались в содранных с туристов деньгах, раздувались от прибыли, светились особняками нуворишей. Олд-Бэйтаун стал рассадником живописи, керамики и гомосексуализма, а проклятое плоскостопое племя Лесбоса плело ткани ручной работы и мелкие бытовые интриги. Нью-Бэйтаун все продолжал рассуждать о старых добрых временах и о том, когда придет горбыль.

На поросших тростником берегах заливов гнездились и выводили флотилии молодняка дикие утки, рыли норы, селясь целыми колониями, и ловко рассекали воду поутру ондатры. Скопы зависали на лету, прицеливались и пикировали на рыбу, чайки поднимали венерок и морских гребешков высоко в воздух и роняли на землю, чтобы разбить раковины и съесть моллюсков. Выдры все еще рассекали воду, словно загадочные пушистые шепотки, в садах разгуливали кролики, по улицам городка, будто маленькие волны, проносились серые белки. Хрипло распевались и махали крыльями петушки фазанов. По мелкой воде бродили голубые цапли, похожие на пары долговязых рапир, ночью завывали выпи, будто одинокие призраки.

Весна и лето приходят в Нью-Бэйтаун поздно, зато когда они наступают, то приносят с собой неповторимо мягкий и неистовый гомон, запах и настрой. В начале июня буйно распускается мир листвы, стеблей и цветов, и каждый закат не похож на другие. Ввечеру выкрикивают свои скрипучие имена куропатки, после наступления темноты стеной обрушиваются трели козодоев. Дубы покрываются сочной листвой и роняют в траву длинные сережки цветов. Собаки из разных домов встречаются и устраивают пикники, бродят по лесам ошалелые и счастливые и порой не возвращаются целыми днями.

В июне мужчина, подгоняемый инстинктом, косит траву, бросает в землю семена и вступает в схватку с кротами и кроликами, муравьями, жуками, птицами и всеми остальными, кто приходит, чтобы отнять его сад. Женщина любуется закручивающимися лепестками розы, умиляется и вздыхает, кожа ее становится лепестком, глаза – тычинками.

Июнь месяц веселый, спокойный и теплый, влажный и громогласный: все растет и размножается – и прелестное, и отвратительное, и труженик, и вредитель. Девушки в обтягивающих слаксах бродят по Главной улице, взявшись за руки и водрузив на плечи маленькие транзисторные радиоприемники, из которых им в уши льются заунывные любовные песни. Ошалевшие от гормонов юноши сидят на табуретах в аптеке-закусочной Танжерса, потягивая через соломинки лимонад, что вскоре выступит на их лицах очередной порцией прыщей. Они провожают девушек немигающими похотливыми взглядами и отпускают пренебрежительные замечания, в то время как внутри буквально изнывают от желания.

В июне деловые люди заходят к «Эллу и Сью» или в «Формачтер» глотнуть пивка и остаются пить виски, вдрызг напиваясь к полудню. Даже средь бела дня пыльные машины въезжают в запущенный палисадник стоящего на отшибе и давно не крашенного дома с наглухо задернутыми шторами, где Эллис, городская шлюха, решает полуденные проблемы прибитых июньской жарой мужчин. И день-деньской за волноломом встают на якорь лодки, сидя в которых счастливые мужчины и женщины терпеливо выуживают из моря себе обед.

Июнь – это покраска и обрезка, планы и замыслы. Редкий мужчина не тащит домой бетонные блоки, мелкий брус два на четыре и разрисованные с обратной стороны чертежами Тадж-Махала почтовые конверты. На берегу лежит килем кверху сотня лодочек, поблескивающих от противообрастающей краски, их владельцы приосаниваются и улыбаются медленным, словно застывшим, валам. До конца месяца школа все еще крепко держит стойких детишек, зато, когда наступает время экзаменов, мятеж выплескивается, и обычная простуда оборачивается повальной эпидемией, настоящей чумой, которая в последний день учебного года мгновенно исчезает.

В июне распускается счастливый росток лета. «Куда мы отправимся на славный праздник Четвертого июля?.. Пора бы нам распланировать отпуск». Июнь – матерь всех возможностей: утята храбро плывут наперерез опасностям вроде челюстей каймановых черепах, салат-латук тянется навстречу засухе, помидоры выбрасывают дерзкие стебли навстречу гусеницам бабочки-совки, семьи прикидывают преимущества песка и солнечных ожогов перед непредсказуемыми ночевками в горах под несмолкающую симфонию комариных оркестров. «В этом году я отдохну. Не буду так уставать. В этом году я не позволю детям превратить две недели моего отпуска в ад на колесах. Я работал весь год. Настало мое время! Я работал весь год». Подготовка к отпуску затмевает старые воспоминания, и в порядке наш мир[26].

Нью-Бэйтаун пребывал в спячке. Люди, управлявшие его политикой, моралью, экономикой, делали это так долго, что закоснели в своих взглядах. Мэр, городской совет, судьи, полиция были вечны. Мэр по-свойски снабжал город материалами своего производства, судьи по-свойски решали проблемы со штрафами автолюбителей так давно, что уже и забыли, что это незаконно. Все люди – праведники. Кроме соседей, конечно.

Золотистый полдень обдавал теплым дуновением лета. Несколько ранних отпускников, у которых нет детей, вынуждающих родителей сидеть дома до окончания учебного года, катили по улицам – чужаки. Машины проезжали город насквозь, везя за собой на прицепах небольшие лодки и большие подвесные моторы. Даже с закрытыми глазами Итан признал бы в них отпускников по продуктам, что они покупали, – холодная мясная нарезка и плавленый сыр, крекеры и сардины в масле.

В полдень в магазин зашел освежиться Джои Морфи, зачастивший в честь теплой погоды. Он махнул бутылкой в сторону холодильника.

– Вам бы не помешала стойка с газированной водой, – заметил он.

– И отрастить еще четыре руки? Или распочковаться на двух продавцов? Сосед Джои, вы забыли, что магазин мне не принадлежит!

– А зря.

– Напомнить вам мое предание о смерти короля?[27]

– Знаю я ваше предание. В двойной бухгалтерии вы не смыслили ни черта – не отличили бы спаржу от дыры в земле, из которой ее выдрали. Пришлось учиться на горьком опыте. Послушайте, теперь-то вы всему научились!

– Да толку мало.

– Будь магазин ваш, могли бы неплохо зарабатывать.

– Но он не мой.

– Откройте другой по соседству – и всех клиентов с собой заберете.

– С чего вы взяли?

– Люди покупают у тех, кого знают. Доброе имя делает свое дело.

– Не очень-то оно мне помогло. Меня знал весь город. И все равно я разорился.

– Это уже техническая сторона. Вы не умели правильно закупаться.

– Вдруг я и теперь не умею?

– Нет, умеете. Вы и сами не заметили, как научились. Только у вас до сих пор настрой неудачника. Избавляйтесь от него, мистер Хоули! Избавляйся, Итан!

– Спасибо.

– Ты мне нравишься. Когда Марулло едет в Италию?

– Не говорит. Послушай, Джои, насколько он богат?.. Нет, не хочу знать! Думаю, тебе не полагается обсуждать дела клиентов.

– Ради друга можно и нарушить правила, Итан. Всех его дел я не знаю, но, судя по банковскому счету, – да, богат. Он запускает свои пальцы повсюду: немного недвижимости там, пустырь сям, несколько коттеджей на берегу моря и пачка первых закладных такой толщины, что двумя руками не обхватишь.

– Откуда сведения?

– Индивидуальная банковская ячейка, причем не маленькая. Когда Марулло ее открывает, один ключ у него, другой – у меня. Признаюсь, я не мог не заглянуть. Похоже, я отличаюсь прямо-таки нездоровым любопытством.

– И ничего противозаконного? Ну, о чем постоянно пишут в газетах – никаких там наркотиков, рэкета и тому подобного?

– Вряд ли бы я знал. Он не рассказывает о своих делах направо и налево. Снимает со счета, кладет обратно. И я понятия не имею, где еще у него есть счета. Как ты заметил, я не назвал его баланс.

– Я и не просил.

– Можно мне пивка?

– Только на вынос. Могу налить в бумажный стаканчик.

– Не хочу, чтобы ты нарушал закон.

– А, плевать! – Итан пробил в банке дыры. – Если кто-нибудь войдет, не держи пиво на виду.

– Спасибо. Я много думал о тебе, Итан.

– Почему?

– Может, потому, что я люблю везде совать свой нос, как Носач Паркер[28]. Банкротство – это состояние души. Будто попадаешь в песчаную ловушку вроде тех, что роют муравьиные львы. И вечно соскальзываешь. Выскочить оттуда чертовски трудно. Тебе нужно прыгать, Ит! Как только выберешься, поймешь, что успех – тоже состояние души.

– И тоже ловушка?

– Если и да, то гораздо более приятная.

– Предположим, один выпрыгнет, а другой-то упадет.

– Только Бог видит, как воробей падает на землю, но даже Он не предпринимает ничего.

– Хотел бы я знать, к чему ты клонишь.

– Самому интересно! Может, тогда и сам бы так поступил. Банковские кассиры не становятся президентами банка. А вот человек с кучей ценных бумаг очень даже становится. Похоже, я клоню вот к чему: хватай все, что идет тебе в руки. Другого шанса может и не представиться.

– Ты философ, Джои, философ финансов!

– Хорош веселиться! Если у тебя чего-то нет, об этом ты и думаешь. В одиночестве человек много о чем размышляет. Знаешь, большинство людей на девяносто процентов живут в прошлом, на семь процентов в настоящем, и в результате на будущее у них остается всего три процента! Старина Сэтчел Пэйдж[29] сказал самую мудрую вещь, какую я слышал в жизни. Он сказал: «Никогда не оглядывайся. Вдруг тебя уже нагоняют?» Пора мне. Бейкер завтра уезжает в Нью-Йорк на несколько дней. Хлопочет, как пчелка.

– И чем же он занят?

– Я почем знаю? Впрочем, я сортирую почту. Много писем приходит из Олбани.

– Политика?

– Почту я сортирую, а не читаю. У вас всегда так мало покупателей?

– Около четырех – да. Минут через десять пойдут.

– Вот видишь – ты научился. Готов поспорить, до банкротства ты этого не знал. Ну, до скорого! Хватай золотое колечко и катайся на карусели даром!

Небольшой наплыв покупателей между пятью и шестью случился точно по расписанию. Благодаря переходу на летнее время солнце стояло высоко, и, когда Итан занес лотки с фруктами внутрь, закрыл двери и задернул зеленые шторы, на улице было светло как днем. Сверяясь со списком, он набрал продуктов домой и сложил все в один большой пакет. Затем снял фартук, надел плащ и шляпу, подпрыгнул и уселся на стойку, глядя на полки со своими прихожанами.

– Никаких откровений не будет, – сказал он. – Просто запомните слова Сэтчела Пэйджа. Похоже, придется мне научиться не оглядываться.

Он достал из бумажника сложенные листы и завернул их в вощеную бумагу. Потом открыл эмалированную дверцу холодильника, сунул конверт в угол за компрессор и захлопнул дверцу.

На полке под кассовым аппаратом Итан нашел пыльный и потрепанный телефонный справочник, лежавший там на случай экстренных заказов фирме-поставщику. Так, Министерство юстиции США… Он передвинул палец ниже по колонке мимо Антитрестовского управления Минюста, Таможенной службы, Управления исполнения наказаний, Федерального бюро расследований и под ним нашел Службу иммиграции и натурализации, Восточный Бродвей, дом 20, БА 7–0300, по вечерам, в сб., воскр. и вых. ОЛ 6–5888.

– О-Эл шесть-пять-восемь-восемь-восемь, – произнес Итан вслух, – О-Эл шесть-пять-восемь-восемь-восемь, вечером звонить вас просим. – И тогда он обратился к консервам, не глядя на них: – Если все честно и законно, то никто не пострадает.

Итан вышел через заднюю дверь и запер ее. С пакетом в руках пересек дорогу и направился к гостинице и ресторану «Формачтер». В зале было шумно от любителей коктейлей, зато в крошечном лобби, где стояла будка телефона-автомата, не было никого, даже дежурного. Итан прикрыл стеклянную дверцу, поставил продукты на пол, высыпал мелочь на полку, бросил в автомат десятицентовик и набрал ноль.

– Коммутатор.

– Ага. Коммутатор… соедините меня с Нью-Йорком.

– Пожалуйста, наберите номер.

Так он и сделал.

Итан вернулся с работы, неся сумку с продуктами. До чего прекрасны длинные летние дни! Трава на лужайке так разрослась, что легла под своим весом. Он поцеловал Мэри влажными губами.

– Головастик, лужайка совсем одичала. Как думаешь, мне удастся заставить Аллена ее подстричь?

– У детей экзамены. Сам знаешь – конец года и все такое.

– Что там за жуткий визг из соседней комнаты?

– Он репетирует с той изменяющей голос штукой. Будет выступать на школьном вечере в честь окончания учебного года.

– Что ж, похоже, стричь газон придется мне.

– Извини, дорогой! Дети – они такие.

– Да, и такие, и растакие.

– Ты не в духе? Тяжелый день?

– Ну-ка поглядим, что за день у меня выдался. На ногах с утра до вечера. При мысли о том, что еще и газонокосилку возить туда-сюда, меня не тянет скакать от радости.

– Нам нужна моторная косилка! Как у Джонсонов – садишься себе и едешь.

– Нам нужен садовник и помощник садовника. У моего деда они были. Ездить на косилке? Тогда бы и Аллен согласился стричь траву.

– Не придирайся. Ему всего четырнадцать! В этом возрасте они все такие.

– Откуда только взялось заблуждение, что дети – очаровательны?

– Ты и впрямь не в духе.

– Ну-ка, поглядим. Да, похоже на то. И визг сводит меня с ума.

– Он репетирует.

– Теперь это так называется.

– Не вымещай на нем дурное настроение!

– Нет так нет, но мне бы здорово полегчало. – Итан ворвался в гостиную, где Аллен пронзительно выдавал посредством вибрирующей на языке пластинки едва различимые слова. – Что это за фигня?!

Аллен сплюнул в ладонь.

– Та штука из коробки «Пикс». Для чревовещания.

– А хлопья ты съел?

– Нет. Я их не люблю. Пап, мне нужно репетировать.

– Прервись на минутку. – Итан присел. – Чем ты собираешься заниматься в жизни?

– Чего?

– Я про будущее. Разве вам об этом в школе не говорили? Будущее – в твоих руках.

В комнату проскользнула Эллен, уселась на диван и свернулась клубочком, как кошка. Она хихикнула так визгливо, что резануло по ушам.

– Хочет попасть на телевидение, – пояснила она.

– Один парень, которому всего тринадцать, выиграл в викторину сто тридцать тысяч долларов!

– Потом выяснилось, что все было подстроено, – заметила Эллен.

– Зато сто тридцать кусков остались у него!

– Нравственная сторона дела тебя не заботит? – мягко спросил Итан.

– Так бабла целая куча!

– И ты не считаешь это бесчестным?

– Подумаешь, все так делают!

– Знаешь, что бывает с теми, кто предлагает себя на серебряном блюде, а желающих не находится? В результате у них нет ни чести, ни денег.

– Иногда приходится рискнуть – так уж крошится печенька!

– Да уж, совсем искрошилась, – протянул Итан. – Как и твои манеры. Сядь прямо! Слово «сэр» теперь в твоем лексиконе отсутствует?

Мальчик опешил, убедился, что отец не шутит, и нехотя выпрямился, всем своим видом выражая праведное негодование.

– Нет, сэр, – ответил он.

– Как успехи в школе?

– Вроде нормально.

– Ты писал эссе о том, как любишь Америку. Судя по твоему намерению ее сгубить, с проектом покончено?

– Что значит – сгубить… сэр?

– Разве можно любить нечто непорядочное?

– Ладно тебе, пап, все так делают!

– А если так, то непорядочное становится хорошим?

– Никто по этому поводу не загоняется, кроме пары умников. А эссе я закончил.

– Хорошо, я хотел бы на него взглянуть.

– Уже отправил.

– У тебя должна остаться копия.

– Нет, сэр.

– Вдруг оно потеряется?

– Я как-то не подумал. Пап, вот бы я мог поехать в лагерь, как остальные ребята!

– Мы не можем себе этого позволить. Не все ребята ездят в лагеря, далеко не все.

– Вот бы у нас были деньги! – Аллен посмотрел на свои руки и облизнул губы.

Эллен прищурилась и наблюдала.

Итан изучающе смотрел на сына.

– В этом я тебе поспособствую, – сказал он.

– Не понял, сэр?

– Летом ты поработаешь в магазине.

– Что значит – поработаю?!

– Ты хотел спросить – как именно поработаешь? Поручу тебе носить продукты и выставлять их на полки, подметать и, если хорошо себя проявишь, позволю обслуживать покупателей.

– Я хочу в лагерь!

– Еще ты хочешь выиграть сто тысяч долларов.

– Может, я выиграю конкурс эссе! По крайней мере, съезжу в Вашингтон. Хоть какой-то отдых после учебного года!

– Аллен! Нормы поведения, правила вежливости и порядочности – неизменны! Пора тебе научиться им соответствовать хотя бы для виду. Ты будешь работать летом!

Мальчик поднял взгляд.

– Не имеешь права!

– Ну-ка повтори!

– Детский труд запрещен! До шестнадцати мне не дадут разрешения на работу! Хочешь, чтобы я нарушал закон?

– Думаешь, все мальчишки и девчонки, помогающие своим родителям, наполовину рабы, а наполовину преступники? – Гнев Итана был так же беспощаден, как и его любовь.

Аллен отвернулся:

– Я не это хотел сказать, сэр.

– Еще бы. И больше такого не повторится! Ты задираешь нос перед двадцатью поколениями Хоули и Алленов. Они были людьми достойными. Может, и ты когда-нибудь станешь таким.

– Да, сэр. Можно уйти в свою комнату, сэр?

– Можно.

Аллен медленно поднялся по лестнице.

Когда он скрылся, Эллен задрыгала ногами в воздухе, как пропеллерами. И тут же села прямо и одернула юбку, словно юная леди.

– Я тут почитала речи Генри Клэя[30]. Он, конечно, хорош.

– Конечно.

– Ты помнишь его речи?

– Не то чтобы очень. Давненько я их не читал.

– Он великолепен!

– Едва ли это подходящее чтение для школьницы.

– Он просто великолепен!

Итан встал со стула, и весь долгий, тяжелый день навалился ему на плечи.

В кухне его встретила злая и заплаканная Мэри.

– Я все слышала! – объявила она. – Понятия не имею, что на тебя нашло! Он всего лишь маленький мальчик!

– Лучше поздно, чем никогда, дорогая.

– Никакая я тебе не дорогая! Тирана в своей семье я не потерплю!

– Тирана? О господи!

– Он всего лишь маленький мальчик! А ты на него накинулся!

– Думаю, ему это на пользу.

– Какая польза?! Ты раздавил его, как букашку!

– Нет, дорогая. Я устроил ему беглое знакомство с миром, в котором он живет. Точнее, развеял его заблуждения об этом мире.

– Откуда тебе знать, каков мир на самом деле? – Итан прошел мимо нее и открыл заднюю дверь. – Куда ты?

– Стричь лужайку.

– Ты же вроде устал.

– Да… и уже отдохнул. – Он оглянулся через плечо и посмотрел на нее сквозь противомоскитную сетку. – Человек – существо одинокое, – сказал он и улыбнулся ей, потом выкатил газонокосилку.

Застрекотали лезвия, прорываясь сквозь мягкую и сочную траву. Возле крыльца звук затих.

– Мэри-Мэри, моя дорогая! Я люблю тебя…

И лезвия снова с урчанием накинулись на разросшуюся траву.

Глава 12

Марджи Янг-Хант была женщиной эффектной, здравомыслящей и умной, причем умной настолько, что знала, когда и как этот ум скрывать. Оба ее брака потерпели фиаско, как и ее мужчины: один оказался слишком слаб, второй еще слабее – он умер. На свидания ее приглашали редко. Она организовывала их сама – наводила мосты частыми телефонными звонками, письмами, открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления и якобы случайными встречами. Она разносила домашний супчик собственного приготовления хворым и помнила все чужие дни рождения. Этим она не давала людям забыть о своем существовании. Значительная часть дохода Марджи уходила на волосы, ногти, массаж, кремы и мази.

Ни одна женщина в городке не следила так за собой – чтобы живот оставался плоским, кожа чистой и сияющей, зубы белоснежными, линия подбородка не расплывалась. Другие женщины говаривали: «Должно быть, она куда старше, чем выглядит».

Когда мышцы груди ослабли и уже не откликались на кремы, массаж и гимнастику, Марджи упаковала их в специальное белье и продолжила носить свои выдающиеся достоинства с гордостью. Макияж занимал все больше времени. Волосы блестели и лежали глянцевой волной, как в рекламе шампуня. На свидании она ела, танцевала, смеялась, шутила, притягивала своего спутника сетью крошечных магнитиков, и никто бы не заподозрил, насколько этот сценарий заучен ею наизусть. Выждав положенное время и благосклонно приняв некоторые инвестиции, она ложилась с ним в постель, по возможности не афишируя этого факта. Потом она снова возвращалась к наведению мостов. Рано или поздно общая постель должна была стать ловушкой, в которую попадется ее уверенность в завтрашнем дне и грядущее довольство. Однако перспективная добыча выскальзывала из шелково-стеганых тенет. Все чаще и чаще Марджи встречались женатые, немощные либо чересчур бдительные. Тщетно она обращалась за помощью к картам Таро – колода упорно молчала.

Марджи знавала многих мужчин, большинство из них были нечестивые, раздираемые тщеславием или впавшие в уныние, поэтому в ней развилось презрение к своей дичи, как бывает у профессионального охотника на хищников. Такими людьми легко управлять, используя их страхи и тщеславие. До того они жаждали быть обманутыми, что она больше не испытывала триумфа от своих побед, разве только гадливую жалость. Эти становились ее друзьями и союзниками. Их она защищала даже от осознания того, что они ее друзья. Им она отдавала лучшую часть себя, потому что они ничего от нее не требовали. Марджи держала их в секрете, ибо в глубине души знала: гордиться тут нечем. В их число входили Дэнни Тейлор, Марулло, и даже шеф Стоунуолл Джексон Смит, и еще кое-кто. Они доверяли ей, она – им, и их тайное существование было единственной отдушиной, в которой она черпала силы. Эти друзья разговаривали с ней свободно и безбоязненно, для них она была вроде андерсоновского колодца – чуткая, не вершившая суда, молчаливая. У большинства людей есть скрытые пороки; у Марджи Янг-Хант имелась скрытая добродетель. Благодаря своей тайне она знала о Нью-Бэйтауне и даже о целом округе Уэссекс больше всех остальных, и знание ее было лишено всякого предубеждения, потому как она не стала бы – точнее, не смогла бы – пользоваться им в своих интересах. Однако в иных сферах она находила применение буквально всему, что попадало ей в руки.

Проект под названием «Итан Аллен Хоули» начался случайно, от нечего делать. Отчасти Итан был прав, подозревая со стороны Марджи умысел, желание проверить свои силы. Многие унылые мужчины, приходившие к ней за утешением, страдали половым бессилием, сексуальные травмы сковывали все сферы их жизни. С помощью толики лести и сочувствия Марджи помогала им освободиться и снова выйти на бой с их вооруженными кнутами женами. К Мэри Хоули она действительно привязалась и через нее в конце концов познакомилась с Итаном, страдавшим от травмы иного рода – травмы социально-экономической, которая лишила его силы и уверенности в себе. Не имея ни работы, ни любви, ни детей, Марджи задумалась, сможет ли она освободить и привести этого искалеченного мужчину к какой-нибудь другой развязке. Завязалась игра, своего рода головоломка, проверка – следствие вовсе не доброты душевной, а просто любопытства и скуки. Итан был мужчина незаурядный; направить его к успеху значило доказать собственную незаурядность, в чем Марджи сейчас особенно нуждалась.

Вероятно, она была единственной, кто осознал глубину происходящей в Итане перемены, и Марджи это пугало, потому что она приписывала ее себе. У мыши росла львиная грива. Марджи видела играющие под его одеждой мышцы, чувствовала зарождавшуюся в его взгляде безжалостность. Должно быть, нечто подобное испытывал благодушный Эйнштейн, когда его греза о природе материи вспыхнула над Хиросимой.

Марджи была очень привязана к Мэри Хоули и в то же время не испытывала к ней ни сочувствия, ни жалости. Женщины относятся к ударам судьбы как к явлениям природы, особенно когда они падают на головы других женщин.

Неподалеку от Старой гавани в крошечном, безукоризненно чистом домике, стоявшем посреди большого заросшего сада, Марджи прильнула к зеркалу для макияжа, чтобы проинспектировать свое оружие. Она смотрела сквозь тональный крем, пудру, тени для глаз, ресницы в черной броне туши и видела скрытые морщинки, потерявшую упругость кожу. Она чувствовала, как годы наступают, подобно приливу, накатывающему на скалу посреди спокойного моря. У зрелости есть свой арсенал, но он требует тренировки и навыков, которыми она пока не владела. Ей нужно научиться прежде, чем текстура юности и предвкушения осыплется и оставит ее нагой, дряблой и убогой. Секрет ее успеха заключался в том, что она всегда держала марку, даже наедине с собой. В качестве эксперимента она расслабила губы, как им того хотелось, и полуприкрыла веки. Она опустила гордо поднятый подбородок, и кожа под ним провисла. На женщину в зеркале тут же взгромоздилось лет двадцать, и Марджи вздрогнула, услышав безжалостный шепоток, объявивший ее участь. Она слишком припозднилась. Чтобы стариться, женщине нужна соответствующая витрина – свет, декорации, черный бархат, – где можно себе потихоньку седеть и набирать лишний вес, хихикать и скаредничать, окружив себя детьми, любовью, заботой, разными безделушками, с приятным и необременительным мужем или лучше с еще более приятным и необременительным завещанием и счетом в банке. Женщина, стареющая в одиночестве, – бесполезный, никому не нужный хлам, морщинистое недоразумение без семьи и близких, которые бы над нею кудахтали и растирали больные места.

В животе запекло от страха. С первым мужем ей повезло. Он был слаб, и она довольно скоро нащупала его самое слабое место. Он был в нее безнадежно влюблен, поэтому, когда Марджи понадобился развод, он и речи не завел о прекращении выплаты алиментов в случае ее вступления в новый брак.

Второй муж думал, что у нее свой капитал, да так оно и было. После его смерти осталось немного, зато на алименты первого мужа Марджи жилось довольно сносно, на одежду и развлечения вполне хватало. А вдруг ее первый муж умрет?! Страшное дело. Это был ее еженощный – да что там, ежедневный, ежемесячный кошмар: вдруг чек не придет?..

В январе она встретила его на перекрестке Мэдисон-авеню и Пятьдесят седьмой улицы. Он постарел и исхудал. Если эта сволочь умрет, денег больше не будет. Пожалуй, Марджи единственная в целом свете молилась о его здоровье искренне.

Перед ее мысленным взором возникло вытянутое, молчаливое лицо и мертвые глаза, отдавшиеся болью в самом ее нутре. Если сукин сын умрет!..

Склонившаяся к зеркалу Марджи замерла, собрала всю волю и метнула ее, как копье. Подбородок поднялся, складка исчезла, глаза засияли, кожа натянулась и разгладилась, плечи выпрямились. Она встала и закружилась в вальсе по красному ковру с длинным ворсом. На босых ногах сверкнули выкрашенные розовым лаком ноготки. Пора спешить, пора действовать, пока еще не слишком поздно.

Она распахнула шкаф и достала прелестное соблазнительное платье, которое приберегала на праздник Четвертого июля, туфли на шпильках и тончайшие прозрачные чулки. От былой апатии не осталось и следа. Марджи оделась быстро и деловито, как мясник натачивает свой нож, и осмотрела себя в зеркале в полный рост, как мясник пробует лезвие пальцем. Теперь проворно, но без спешки – навстречу мужчине, который не станет ждать; небрежно-неторопливо возникнуть перед ним с грацией умной, уверенной в себе женщины с красивыми ножками и в безукоризненных белых перчатках. Все мужчины оглядывались ей вслед. Присвистнул водитель грузовичка «Братьев Миллеров», с грохотом пронесшегося мимо, двое старшеклассников прищурились, проводили ее немигающими страстными взглядами и судорожно сглотнули слюну.

– Вот это я понимаю! – воскликнул один.

– Да уж! – восхищенно ответил другой.

– Вот бы ее…

– Да уж!

Леди по улицам не гуляет – только не в Нью-Бэйтауне. Она должна идти с целью, идти по делу, каким бы оно ни было незначительным. Выстукивая каблучками по Главной, Марджи кланялась и заговаривала с прохожими, машинально их оценивая.

Мистер Холл: живет в долг, уже довольно давно.

Стоуни: крепкий, мужественный, но кто может прожить на зарплату или пенсию копа? К тому же он ее друг.

Гарольд Бек: есть недвижимость, и немало, однако Гарольд совсем с приветом, и, похоже, он единственный в мире, кто не в курсе.

Макдовелл: «Очень рада вас видеть, сэр! Как поживает Милли?» Исключено – шотландец, глубоко привязанный к жене-инвалиду, из тех, что нас всех переживут. Человек-загадка. Никто не знал, насколько он богат.

Простодушный Дональд Рэндольф: распрекрасный собеседник у стойки бара, истинный джентльмен, чьи манеры уходят корнями в рюмку; в качестве мужа совершенно бесполезен, если вы, конечно, не хотите вести хозяйство прямо в баре.

Гарольд Льюс: говорят, в родстве с владельцем журнала «Тайм», но кто говорит – он сам, что ли? Человек-кремень, известен своей житейской мудростью, которой обязан отсутствием красноречия.

Эд Вантонер: лжец, жулик и вор. Предположительно, богат и жена при смерти. Никому не доверяет, даже своей собаке – держит ее на цепи, чтобы не сбежала, и та вечно воет.

Пол Стрэйт: глава местных республиканцев. Жену зовут Бабочка, и это не прозвище! Бабочка Стрэйт, так и крестили – кроме шуток. Пол пошел бы в гору, будь в штате Нью-Йорк губернатор-республиканец. Владелец городской свалки, за грузовик мусора берет четверть доллара. Говорят, когда крысы становятся чересчур крупными и оголтелыми, Пол продает желающим билеты на отстрел и раздает напрокат фонарики и дробовики. Так похож на нынешнего президента, что многие зовут его Айком. Как-то раз перепивший Дэнни Тейлор назвал его Пол Славный и Всехвальный, и прозвище прилипло. Так его все и называют за глаза.

Марулло: сам не свой в последнее время. Совсем смурной стал. Глаза у Марулло такие, будто ему всадили в живот пулю сорок пятого калибра. Прошел мимо дверей своего магазина, даже не заглянув. Марджи вошла внутрь, покачивая стройными бедрами.

Итан разговаривал с приезжим – моложавый брюнет, брюки в стиле «Лиги плюща», шляпа с узкими полями. Лет сорок, крепкий, настойчивый, отдающий себя работе целиком, чем бы он там ни занимался. Он так напирал на прилавок, будто намеревался залезть Итану в глотку.

– Привет! – сказала Марджи. – Вижу, ты занят. Зайду попозже.

Праздная женщина всегда найдет, чем заняться в банке на вполне законных основаниях. Марджи пересекла проулок и зашла в храм из мрамора и нержавеющей стали.

При виде нее Джои Морфи засиял во все кассовое окно. Что за улыбка, что за характер – отличный друг, а вот в качестве мужа совсем неперспективен. Марджи сразу распознала в нем отъявленного холостяка, который холостяком же и умрет. Двойная могилка Джои явно не светит.

– Найдутся ли у вас свежие, незасаленные деньги? – спросила она.

– Минутку, мэм, сейчас погляжу. Я практически уверен, что где-то были. Сколько вам пожелается?

– Унций шесть, месье. – Она достала из белой лайковой сумочки книжку и выписала чек на двадцать долларов.

Джои рассмеялся. Марджи ему нравилась. Время от времени, не слишком часто, он выводил ее пообедать и спал с ней. Еще ему нравилось с ней поболтать и пошутить.

– Миссис Янг-Хант, вы напомнили мне одного приятеля, который примкнул в Мексике к Панчо Вилье. Знаете такого?

– Ни в коем случае.

– Ну и ладно. Эту историю рассказал мой приятель. Когда Панчо пришел на север, он принялся печатать банкноты в двадцать песо. Наделал столько, что не сосчитать. Да и считали они так себе. Его люди взвешивали банкноты на весах.

– Ах, Джои, вечно вы пускаетесь в воспоминания о своей бурной юности.

– Черта с два, миссис Янг-Хант! Тогда мне было лет пять от роду. Это просто история. Так вот, приходит к нему аппетитная дамочка, хоть индианка, зато фигуристая, и говорит: «Генерал, вы казнили моего мужа и оставили меня вдовой с пятью сиротками. Разве так делаются народные революции?» Панчо прикинул ее активы, вот как я сейчас.

– Ну, Джои, тебе-то их подбивать особо нечем.

– Знаю. Это просто история. Панчо велел своему адъютанту: «Отвесь ей пять кило денег». Вышло изрядно. Они связали всю кипу куском веревки, и женщина удалилась, волоча тюк «капусты». И тут подходит лейтенант, отдает честь и сообщает: «Мой генерал (звуки они коверкают, выходит «ми грал»), мужа ее мы не расстреляли. Он напился, и мы посадили его в каталажку за углом». Панчо глаз не мог отвести от удаляющейся с тюком денег дамочки. И он сказал: «Ну, так иди и казни его! Нельзя огорчать бедную вдову».

– Джои, несносный вы человек!

– История вполне жизненная. Я в нее верю. – Он повертел чек в руках. – Выдать двадцатками, полусотнями или сотнями?

– Давайте серебряными битами, раз уж речь зашла об испанских колониях!

Им было приятно вместе.

Из своего стеклянного кабинета высунулся Бейкер.

Вот и еще один вариант. Как-то раз Бейкер пытался к ней подкатить – грамотно, но довольно витиевато. Мистер Бейкер был Мистером Деньги. Разумеется, жена у него имелась, однако Марджи знала этих мистеров бейкеров. Если им чего-нибудь вздумается заполучить, они всегда найдут моральное оправдание. Она была рада, что его отшила. Пусть останется про запас.

Марджи собрала пятидолларовые банкноты, которые ей выдал Джои, направилась к седому банкиру, и вдруг незаметно вошел мужчина, разговаривавший с Итаном, проскользнул перед ней и показал визитную карточку. Его пригласили в кабинет и прикрыли дверь.

– Ага, поцелуйте меня в… ножку, – сказала Марджи.

– Зато у вас прелестнейшая ножка в округе Уэссекс, – утешил Джои. – Сходим сегодня куда-нибудь? Потанцуем, пожуем и все такое?

– Сегодня не могу. Кто это был?

– Впервые вижу. Похож на банковского ревизора. В такие моменты я радуюсь своей честности и умению складывать-вычитать.

– Знаете, Джои, даже самая преданная женщина сбежит от вас, роняя туфельки.

– Только на то и надеюсь, мэм!

– Увидимся.

Она вышла, пересекла проулок и вновь завернула в продуктовый магазинчик Марулло.

– Привет, Ит!

– Привет, Марджи.

– Что это за красавчик к тебе заходил?

– Ты что – носишь с собой хрустальный шар?

– Секретный агент?

– Хуже. Марджи, почему все боятся копов? Даже не делая ничего плохого, я все равно боюсь копов.

– Этот кучерявый посланник божий – шпик?

– Не совсем. Сказал, что из федералов.

– Что ты натворил, Итан?

– Натворил? Я?!

– Чего он от тебя хотел?

– Он только вопросы задавал.

– И о чем он спрашивал?

– Давно ли я знаю своего босса? Кто еще его знает? Когда он появился в Нью-Бэйтауне?

– И что ты ему ответил?

– Уходя на битву с врагом, я его еще не знал. А когда вернулся с войны, он уже был здесь. После моего банкротства он выкупил магазин и дал мне работу.

– Как думаешь, в чем дело?

– А бог его знает.

Марджи всматривалась в глаза Итана и размышляла. Простачком он только притворяется, думала она. Интересно, чего на самом деле хотел тот парень.

Он заговорил так тихо, что напугал ее.

– Ты мне не веришь? Знаешь, Марджи, правде никто не верит.

– Всей ли правде, Ит? Когда разделываешь цыпленка, все его мясо – курятина, только есть мясо белое, а есть темное.

– Видимо, да. Честно говоря, мне не по себе, Марджи. Если с Альфио что-нибудь случится, я вылечу на улицу.

– Разве ты забыл, что скоро разбогатеешь?

– Трудно об этом помнить, когда ты беден.

– Не знаю, помнишь ли ты вот о чем, Итан. Дело было весной, к Пасхе. Я зашла, и ты назвал меня дщерью иерусалимской.

– То было в Великую Пятницу.

– Значит, помнишь. Я нашла, откуда это. Евангелие от Матфея, слова удивительные и… жуткие.

– Да.

– Что тогда на тебя нашло?

– Моя тетушка Дебора. Раз в году она меня распинала. И это тянется до сих пор.

– Ты шутишь! А тогда говорил на полном серьезе.

– Я не шутил ни тогда, ни сейчас.

– Знаешь, – игриво заявила Марджи, – предсказание-то мое сбывается!

– Знаю.

– Разве мне за это ничего не положено?

– Конечно.

– Так когда же мы сочтемся?

– Не соблаговолишь пройти в подсобку?

– Вряд ли ты на это способен.

– Почему же?

– Сам знаешь. Ты ни разу в жизни не ходил налево!

– Я мог бы научиться.

– Ты не смог бы согрешить, даже если бы захотел.

– Попробую.

– Чтобы возбудиться, тебе нужно воспылать либо любовью, либо ненавистью. К тому же перепихнуться по-быстрому – не твой стиль, все должно быть медленно и величаво.

– Может, ты и права. Как ты узнала?

– Просто знаю, и все.

Он распахнул дверцу холодильника, достал колу, тут же покрывшуюся инеем, открыл и передал бутылку Марджи, себе же взял вторую.

– Чего ты от меня хочешь?

– Мужчин, подобных тебе, я еще не встречала. Наверное, хочу узнать, каково это – когда тебя так сильно любят или же ненавидят.

– Ты – ведьма! Почему бы тебе не вызвать свистом ветер?

– Свистеть не умею. Чтобы вызвать в мужчине бурю, мне достаточно движения бровей. Ну как, удалось зажечь твой огонь?

– Возможно.

Он изучал ее пристально, не скрываясь.

– Сложена добротно, будто кирпичный нужник во дворе, мягкая и гладкая, здоровая и сильная.

– Откуда тебе знать? Ты ведь меня ни разу не касался.

– Если я вздумаю к тебе прикоснуться – беги сломя голову.

– Я не из пугливых.

– Прекрати! Наверняка есть какой-то подвох. С самомнением у меня все в порядке, силу своей привлекательности я знаю. Чего тебе нужно? Дамочка ты, конечно, аппетитная, но при этом еще и умная. Чего тебе нужно?

– Я предсказала тебе удачу, и все понемногу сбывается.

– И ты хочешь примазаться?

– Да.

– Вот теперь верю. – Итан возвел глаза к потолку. – Мэри моего сердца, – воскликнул он, – взгляни на мужа своего, возлюбленного своего, дражайшего своего друга! Защити от зла, что внутри меня, и от вреда, что извне! Взываю к помощи твоей, о Мэри, ибо мужчине присуща странная и смутная потребность из века в век рассеивать семя свое по свету! Ora pro me[31].

– Итан, ну ты и плут!

– Знаю. Разве нельзя быть благородным плутом?

– Ты меня пугаешь. Раньше такого не было.

– Ума не приложу почему.

Вид у нее стал как во время гадания на Таро, и он это заметил.

– Марулло.

– И что с ним?

– Я у тебя спрашиваю.

– Погоди минутку. Так, полдюжины яиц, кусок масла. Как насчет кофе?

– Да, и банку кофе. Люблю, когда есть про запас. Как тебе хэш из говяжьей солонины, который марки «Ням-ням»?

– Сам не пробовал. Говорят, очень даже хорош. Одну минутку, мистер Бейкер. А разве миссис Бейкер еще не брала этот хэш?

– Не знаю, Итан. Я ем то, что мне подают. Миссис Янг-Хант, вы хорошеете с каждым днем!

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, а правда. И вы прекрасно одеваетесь.

– То же самое я подумала и про вас, мистер Бейкер. Я не про вашу красоту, а про то, что у вас отличный портной.

– Пожалуй, да. Обходится он мне недешево.

– Помните, что сказал один умник? «О человеке судят по манерам». Теперь у нас по-другому. Теперь человека делает портной и придает ему любой образ.

– Проблема хорошо пошитого костюма в том, что он слишком хорош в носке. Этому уже десять лет.

– Поверить не могу, мистер Бейкер! Как поживает миссис Бейкер?

– Настолько хорошо, что способна жаловаться на жизнь. Почему бы вам ей не позванивать, миссис Янг-Хант? Ей довольно одиноко. Мало кто из вашего поколения достаточно образован, чтобы с ним можно было поддерживать беседу. Цитата принадлежит Уикему. Это девиз Винчестерского колледжа.

Она повернулась к Итану.

– Найдите мне еще хоть одного американского банкира, который это знает!

Бейкер покраснел.

– Моя жена выписывает серию «Великие книги». Она большая любительница чтения. Прошу, позвоните ей как-нибудь.

– С удовольствием! Сложите мои покупки в пакет, мистер Хоули. Захвачу их на обратном пути.

– Хорошо, мэм.

– Поразительная женщина, – отметил Бейкер.

– Они с Мэри отлично ладят.

– Итан, тот федерал заходил сюда?

– Заходил.

– Чего хотел?

– Не знаю. Задал пару вопросов про мистера Марулло. Ответить мне было нечего.

Бейкер не спеша отбросил образ Марджи, как актиния отбрасывает панцирь высосанного ею краба.

– Итан, ты видел Дэнни Тейлора?

– Нет, не видел.

– Ты знаешь, где он?

– Нет, не знаю.

– Мне нужно с ним связаться. Как думаешь, где он может быть?

– Я не виделся с ним… да, с мая месяца. Он хотел снова лечь в клинику.

– Ты знаешь в какую?

– Он не сказал. Но настроен был серьезно.

– Учреждение государственное?

– Вряд ли, сэр. Он взял у меня немного денег.

– Что?!

– Я одолжил ему немного денег.

– Сколько?

– В каком смысле, сэр?

– Извини, Итан. Мы с тобой старые друзья. Извини. Еще деньги у него были?

– Думаю, да.

– Ты знаешь, сколько именно?

– Нет, сэр. Просто мне показалось, что у него есть деньги.

– Если знаешь, где он, скажи!

– Сказал бы, если б знал, мистер Бейкер. Возможно, стоит составить список адресов и телефонов.

– Он брал у тебя наличными?

– Да.

– Нехорошо-то как! Наверняка лег не под своим именем.

– Почему?

– Люди из хороших семей всегда так делают. Итан, ты взял деньги у Мэри?

– Да.

– И она не против?

– Она не знает.

– Начинаешь соображать.

– У вас научился, сэр.

– Вот и помни об этом.

– Учусь понемногу. По большей части узнаю, сколько я всего еще не знаю.

– Здоровый подход. Мэри здорова?

– Да, она у меня сильная и крепкая. Вот бы вывезти ее куда-нибудь отдохнуть! Мы сколько лет не выбирались из города.

– Все впереди, Итан. Я подумываю отправиться на Четвертое июля в Мэн. Шум и гам меня доконали.

– Везет вам, банкирам. Вы ведь недавно ездили в Олбани?

– С чего ты взял?

– Не знаю, слышал краем уха. Может, миссис Бейкер сказала моей Мэри.

– Вряд ли. Она не в курсе. Попытайся вспомнить, от кого ты слышал!

– Или померещилось…

– Итан, дело серьезное! Постарайся припомнить, кто тебе сказал.

– Не могу, сэр. Какая разница, если это неправда?

– Скажу тебе по секрету, почему я так встревожился. Видишь ли, это правда. Меня вызывал губернатор штата. Дело нешуточное. Откуда же произошла утечка?

– Кто-нибудь из тамошних?

– Вряд ли. Я слетал одним днем. Дело серьезное. Я тебе кое-что расскажу. Если информация просочится, я буду знать, кто виноват.

– Тогда я ничего знать не хочу!

– Ты знаешь про Олбани, поэтому выбора у тебя нет. Штат затеял расследование делишек и нашего округа, и Нью-Бэйтауна.

– Почему?

– Думаю, вонь дошла до самого Олбани.

– Никакой политики?

– Думаю, политикой можно назвать все, чем занимается губернатор.

– Мистер Бейкер, почему это нужно скрывать?

– Я скажу тебе почему. Едва на севере штата стало известно о предыдущей проверке, как большая часть документации исчезла.

– Ясно. Жаль, что вы мне рассказали. Я не болтун, но такого лучше не знать.

– Если на то пошло, Итан, я тоже предпочел бы не знать.

– Выборы – седьмого июля. Все вскроется до них?

– Как штат решит.

– Думаете, Марулло замешан? Я не могу себе позволить лишиться работы!

– Вряд ли. Приходил федерал. Министерство юстиции. Разве ты у него документы не спрашивал?

– Как-то не подумал. Он махнул удостоверением, но я не разглядывал.

– Очень зря. Всегда проверяй документы.

– И как вы решились уехать в такое время?

– А, это не страшно. На выходных Четвертого июля ничего не происходит. Япошки напали на Перл-Харбор в выходные. Знали, что все разъедутся.

– Вот бы я мог съездить куда-нибудь с Мэри!

– Попозже съездишь. Пока же напряги мозги и попытайся найти Дэнни Тейлора.

– Зачем? Разве это так важно?

– Еще бы. Прямо сейчас я не могу тебе объяснить почему.

– Что ж, придется его поискать.

– Если ты его найдешь, то, возможно, и эта работа тебе больше не понадобится.

– Я постараюсь, сэр!

– Вот и молодец, Итан. Я в тебя верю. Как только найдешь – сразу мне звони, хоть днем, хоть ночью.

Глава 13

Меня всегда поражали люди, которые говорят, что им некогда думать. Я, к примеру, способен думать о нескольких вещах сразу. Могу взвешивать овощи, обмениваться приветствиями с покупателями, ссориться или нежничать с Мэри, справляться с детьми, и все это совершенно не препятствует непрерывному процессу обдумывания, размышления, домысливания. Наверняка так могут все. Возможно, нехватка времени – это отсутствие желания думать.

В незнакомой, неизведанной стране, в которую я попал, у меня, пожалуй, и не было другого выбора. Подступали вопросы, требующие ответа. Мир этот был для меня совершенно нов, и я ломал голову над теми материями, что его старожилы давно уразумели и перестали о них задумываться еще в детстве.

Я считал, что могу запустить процесс и управлять им на каждом повороте, даже остановить, если потребуется. Теперь же во мне росла пугающая уверенность, что процесс способен стать вещью в себе, почти личностью с собственными целями и средствами, вполне независимой от своего создателя. И еще одна тревожная мысль не давала мне покоя. Запустил ли я этот процесс сам – или же просто не стал ему сопротивляться? Возможно, привел его в движение я, но в то же время он тащил меня за собой. Будто я очутился на длиннющей улице, где нет ни перекрестков, ни развилок, ни выбора.

Вопрос выбора стал главным испытанием. Что такое моральные принципы? Просто слова? Достойно ли судить своего отца за слабость, если он проявлял лишь щедрость души и наивную убежденность в том, что остальные люди столь же щедры? Никто не толкал его в яму, он сам в нее свалился. Безнравственно ли обирать упавшего? Как видно, нет.

Вокруг Нью-Бэйтауна неспешно стягивалось кольцо окружения, и затеяли это люди достойные. Если все получится, их будут считать не бесчестными, а ловкими. Если вмешается фактор, которого они не учли, – будет ли это безнравственно или непорядочно? Полагаю, зависит от того, добьется этот «фактор» успеха или нет. Для подавляющего большинства успех не бывает плохим. Помню, когда Гитлер беспрепятственно и триумфально продвигался вперед, многие порядочные люди искали и находили в нем скрытые добродетели. Муссолини заставил поезда ходить точно по расписанию, Виши сотрудничал с врагом ради Франции, а Сталин, кем бы он ни был, тоже действовал решительно. Сила и успех – выше любых моральных принципов, выше критики. Выходит, дело не в том, что́ ты делаешь, а ка́к ты это делаешь и как называешь. Есть ли в людях, в самой глубине души, предохранительное устройство, способное остановить или наказать за проступок? Не похоже. Наказание настигает лишь в случае неудачи. По сути, если преступник не пойман, то и преступления никакого нет. В результате запланированных для Нью-Бэйтауна перестановок некоторые пострадают, некоторые даже погибнут, однако начатый процесс это не остановит.

Постигнув и приняв схему развития событий, я четко видел свой путь и лежащие впереди опасности. Что изумляло больше всего, так это самостоятельное зарождение замыслов – одно вырастало из другого, кусочки головоломки складывались. Я смотрел, как процесс развивается, и лишь легонько его направлял.

То, что я сделал и еще планировал сделать, я предпринял с полным осознанием того, что мне это чуждо, но необходимо, как стремена необходимы для того, чтобы взобраться на рослую лошадь. Если ты уже в седле, то стремена не нужны. Может, этот процесс мне не остановить, однако начинать следующий я не стану. Не хочу и не буду больше жителем этой мрачной и опасной страны. К трагедии седьмого июля я не имею ни малейшего отношения. Процесс запустил не я, зато я могу его предугадать и воспользоваться им.

Один из древнейших и наиболее часто опровергаемых мифов – убеждение, что мысли человека отражаются у него на лице, что глаза – зеркало души. Ничего подобного. В глазах можно увидеть лишь болезнь, неудачу или отчаяние, которые также являются разновидностями болезни. Существуют исключительные люди, способные видеть вглубь, чувствовать перемену или слышать тайный сигнал. Думаю, моя Мэри перемену заметила, но истолковала ее неверно, зато Марджи Янг-Хант… Впрочем, она ведьма, и это меня тревожит. Мне кажется, она одновременно умна и обладает колдовской силой, что тревожит вдвойне.

Я был уверен, что Бейкер уедет на праздники, вероятно, после обеда в пятницу перед Четвертым июля. Чтобы возыметь должное действие на выборы, буря разразится в пятницу или в субботу, поэтому вполне логично предположить, что Бейкер захочет убраться подальше. Разумеется, мне до этой встряски дела нет. Для меня это лишь упражнение в предвидении, однако все же придется предпринять ряд мер в четверг, на случай его более скорого отъезда. Мое субботнее мероприятие настолько точно выверено, что я мог бы проделать необходимые действия с закрытыми глазами. Я испытывал не страх, а лишь толику волнения, как актер перед выходом на сцену.

В понедельник, двадцать седьмого июня, Марулло заявился, едва я успел открыть магазин. Он с любопытством осмотрел полки, кассовый аппарат, холодильник, заглянул в складское помещение. Судя по его лицу, он видел это все впервые в жизни.

– Собираешься куда-нибудь на Четвертое июля? – спросил я.

– С чего ты взял?

– Ну, на праздники уезжают все, кто может себе это позволить.

– Вон что! И куда же мне ехать?

– А куда ездят остальные? В горы Катскилл, да хоть в Монток на рыбалку. Тунец пришел.

Сама мысль о том, чтобы сражаться с тридцатифунтовой рыбой, отдалась болью в его измученных артритом руках; он согнул их в локтях и поморщился.

Я едва не спросил, когда он собирается в Италию, но это было бы уже слишком. Я подошел к нему и осторожно взял за правый локоть.

– Альфио, – сказал я, – ты совсем спятил! Почему не съездишь в Нью-Йорк к лучшему врачу? Наверняка есть способ покончить с болью.

– Не верю я им.

– Чего тебе терять? Поезжай! Попробуй.

– Тебе-то какое дело?

– Никакого. Только я уже кучу лет работаю на одного дурного сукиного сына! И если старому прохвосту-итальяшке больно, я чувствую ту же боль. Ты приходишь, скрючиваешь руки, и в результате я битый час не могу разогнуться сам!

– Тебе меня жалко?

– Нет, черт побери! Я умасливаю тебя ради прибавки к жалованью.

Марулло уставился на меня глазами гончей; белки покраснели, темно-коричневая радужка по цвету почти слилась со зрачком.

– Ты хороший парень, – сказал он.

– Сильно на это не рассчитывай!

– Хороший парень! – выпалил Марулло и, будто смутившись проявления чувств, выскочил из магазина и побрел прочь.

Я взвешивал три фунта стручковой фасоли для миссис Дэвидсон, когда Марулло снова ворвался в магазин. Он остановился в дверях и крикнул:

– Бери мой «понтиак»!

– Чего?!

– Поезжай куда-нибудь на воскресенье и понедельник!

– Не могу, не на что и не на чем.

– Свози детей отдохнуть! Бери «понтиак», гараж я предупредил. Бак полный!

– Погоди-ка.

– Пошел к черту! Свози детей отдохнуть!

Он швырнул в меня бумажный шарик, упавший между стручками фасоли. Миссис Дэвидсон смотрела, как Марулло несется по улице прочь. Я поднял зеленый комок – три двадцатидолларовые купюры, сложенные в плотный квадратик.

– Что это с ним?

– Итальянцы легко возбудимы.

– Да уж, и деньгами швыряются направо и налево.

До конца недели он не появился, так что все прошло как надо. Прежде он никогда не уезжал, не предупредив меня. Такое чувство, словно стоишь и смотришь на парад, прекрасно зная, что будет дальше, но все равно не можешь оторваться.

«Понтиака» я не ожидал. Марулло никому не давал свою машину. Чудны́е настали времена. Некая внешняя сила взялась управлять событиями, и они сгрудились подобно скоту, который ведут по погрузочному желобу. Наоборот тоже бывает. Порой внешняя сила отклоняет тебя от выбранного курса и сводит все усилия на нет, как бы тщательно ты все ни запланировал. Думаю, именно поэтому люди верят в удачу или в невезение.

В четверг, тридцатого июня, я проснулся, как всегда, в жемчужно-сером преддверии рассвета, который в середине лета наступает довольно рано. Кресло и комод виднелись сгустками темноты, картина на стене – легким намеком. Редко когда на рассвете не поднимается бриз, и белые занавески трепетали на ветру, словно живые.

Какое удовольствие зависнуть между двумя мирами – слоистыми небесами сна и бренными подпорками яви. Я сладко потянулся, ощущая приятное покалывание во всем теле. Будто за ночь кожа стянулась, и утром приходится напрягать мышцы и растягивать ее до обычного размера, в чем заключается некое саднящее удовольствие.

Сперва я обратился к запомнившимся снам и пролистал их, словно утреннюю газету, в поисках чего-нибудь интересного или полезного. Потом исследовал грядущий день в поисках того, что пока не случилось. Далее я воспользовался методикой, усвоенной от лучшего командира, которого я знал. Чарли Эдвардс, майор средних лет, пожалуй, уже староватый для боевого офицера, зато вояка отменный. У него была большая семья – красавица жена и четверо детей-погодков, и сердце его непрерывно болело бы от любви и тоски по ним, позволь он себе такую роскошь. Чарли рассказал мне, как он справляется. Делая свое смертельно опасное дело, он не мог отвлекаться на любовь к близким и расщеплять внимание, вот он и выработал метод. Поутру, если только его не подняли по тревоге, он раскрывал разум и сердце для своей семьи. Словно вынимал каждого из них из застекленного шкафчика, вспоминал, как они выглядят, гладил, целовал и убирал обратно; в конце он с ними прощался и захлопывал дверцу. На все про все уходило полчаса, если у него выдавалась такая возможность, и потом ему не надо было думать о них в течение дня. Он мог посвятить себя полностью, не разрываясь между разумом и чувствами, своей работе – убийству людей. Лучший офицер, которого я знал. Я попросил разрешения использовать его метод, и он позволил. Когда он погиб, все, о чем я мог подумать, – жизнь он прожил хорошую и насыщенную. Жил в свое удовольствие, насладился любовью, исполнил свой долг – разве многим удается такое хотя бы отчасти?

Метод майора Чарли я использую нечасто, но в такой день, как этот вторник, мне потребуется все мое внимание, поэтому, едва занялся рассвет, я посетил членов моей семьи, подобно майору Чарли.

Начал я в хронологическом порядке с поклона тетушке Деборе. Ее назвали в честь Деборы, судьи народа Израилева, и я читал, что судьи тогда были предводителями войск. Пожалуй, она вполне соответствовала своему имени. Моя двоюродная бабка могла бы командовать армиями. Ей удавалось распоряжаться целыми когортами мыслей. Я перенял от нее умение черпать радость в учении без всякой явной выгоды. Несмотря на свою суровость, она испытывала ненасытную жажду знаний и не считала достойными своего внимания тех, в ком этой жажды не было. Я отвесил ей почтенный поклон. Старому Шкиперу достался призрачный поклон, моему отцу – кивок. Я даже отдал должное зияющему провалу в прошлом – своей матери. Она умерла рано, и на месте нее осталась лишь пустота.

Одно меня беспокоило. Контуры тетушки Деборы, Старого Шкипера и отца расплывались, хотя обычно виделись мне четко, словно на фотографии. Что ж, вероятно, старые воспоминания блекнут, как и старые дагерротипы – задний фон наступает, поглощая изображения на переднем плане. Нельзя же держать их в памяти вечно.

Следующей должна была идти Мэри, но я отложил ее на потом.

Я перешел к Аллену. Мне не удалось вспомнить его лицо в детстве – радостное и восхищенное, убедившее меня в совершенстве человеческой природы. Он появился таким, каким стал, – угрюмым, чванливым, обидчивым, отчужденным и замкнувшимся в боли и растерянности своего взросления, поре жестокой и мучительной, когда ты набрасываешься на любого близкого человека, в том числе и на самого себя, словно пес, угодивший в капкан. Даже перед моим мысленным взором он не смог выбраться из своего плачевного состояния, и я отложил его в сторону, сказав только: я знаю. Я помню, каково это, и ничем не могу тебе помочь. Никто не может. Я лишь могу тебе сказать, что это закончится. Но ты не поверишь. Иди с миром, иди с моей любовью, хотя сейчас мы друг друга на дух не переносим.

При виде Эллен меня охватила радость. Она будет красива, даже красивее своей матери, потому что, когда ее лицо окончательно сформируется, на нем проявится сдержанная властность тетушки Деборы. Перепады настроения, жестокие шутки, нервозность – все это неотъемлемые составляющие женщины, которая будет прекрасна и любима. Я знаю, ведь я видел, как она ходила во сне и прижимала к еще не развившейся груди розовый талисман, какой она выглядела взрослой и счастливой. Талисман, что так дорог мне, дорог и Эллен. Возможно, именно Эллен унаследует и передаст потомкам все, что есть во мне непреходящего. И я мысленно обнял ее, а она осталась верна себе и пощекотала мне ухо, и засмеялась. Моя Эллен. Моя дочь.

Я повернул голову к Мэри, спящей и улыбающейся во сне. Она всегда лежит справа от меня, чтобы в любой момент положить голову мне на плечо, и моя левая рука остается свободной для ласки.

Несколько дней назад я порезался изогнутым ножом для фруктов, на подушечке указательного пальца теперь твердый бугорок. Я осторожно провел восхитительную линию от уха до плеча средним пальцем – достаточно ласково, чтобы не напугать, и достаточно твердо, чтобы не пощекотать. Мэри, как всегда, глубоко вздохнула и тихонько застонала от удовольствия. Некоторые возмущаются, когда их будишь, только не моя Мэри. Она просыпается навстречу новому дню с предвкушением чего-то хорошего. И я стараюсь чем-нибудь ее порадовать, чтобы ожидания ее не обманулись. Для таких случаев я и придерживаю сюрпризы и потом извлекаю их из своих запасов, вот как сейчас.

Глаза ее открылись, еще затуманенные сном.

– Уже пора? – спросила она и взглянула в окно, чтобы увидеть, насколько рассвело. Над комодом висит картина: деревья, озеро и маленькая корова, стоящая в воде. С кровати уже можно было различить ее хвост – значит, день наступил.

– Я принес тебе радостную весть, моя летающая белочка!

– Не может быть!

– Я когда-нибудь тебе лгал?

– Возможно.

– Ты в достаточной мере пробудилась, чтобы услышать радостную весть?

– Нет.

– Тогда придержу ее на потом.

Она повернулась на левый бок, и на ее мягкой плоти пролегла глубокая складка.

– Ты столько шутишь! Будто собрался залить цементом лужайку…

– Нет, не собрался.

– Или решил завести сверчковую ферму…

– Нет. Как вижу, ты помнишь мои старые нереализованные планы.

– Придумал новую шутку?

– Это нечто столь странное и чудесное, что тебе понадобится как следует постараться, чтобы поверить.

Глаза ее прояснились, вокруг готовых рассмеяться губ собрались мелкие складочки.

– Рассказывай!

– Помнишь нашего знакомого итальяшку по имени Марулло?

– Вот так раз… Да ты опять шутишь!

– Сейчас все узнаешь. Пресловутый Марулло ненадолго уехал из города.

– Куда же?

– Не сказал.

– Когда вернется?

– Перестань меня сбивать! Этого он тоже не сказал. Дело вот в чем: он сначала предложил, а потом, несмотря на мои возражения, и приказал взять его машину и отправиться на выходные в путешествие!

– Ты меня разыгрываешь!

– Стал бы я тебе лгать, чтобы ты потом расстроилась?

– Но почему?!

– Понятия не имею. Могу лишь заверить, начиная клятвой бойскаута и заканчивая папской присягой, что обитый норковым мехом «понтиак» с полным баком чистейшего горючего ожидает ваше высочество!

– Куда же нам отправиться?

– А вот это, моя козявочка, решать тебе. Можешь посвятить планированию весь сегодняшний день, и завтрашний, и даже субботу.

– Но ведь понедельник – тоже выходной. Получается два полных дня!

– Именно.

– Разве мы можем себе это позволить? Придется жить в мотеле или еще где-нибудь.

– Можем – не можем, какая разница? У меня есть заначка!

– Глупыш, знаю я все твои заначки. Поверить не могу, что он одолжил нам свою машину!

– Я тоже, тем не менее это факт.

– Помнишь, как он принес конфеты на Пасху?

– Наверно, старческое.

– Интересно, чего он добивается?

– Не пристало моей жене так рассуждать! Может, он хочет, чтобы мы его любили.

– У меня теперь тысяча дел!

– Еще бы. – Ее мысли бульдозером ринулись разравнивать груды открывшихся перспектив. Я знал, что потерял внимание Мэри и вряд ли получу его назад, и это было хорошо.

За завтраком, еще до второй чашки кофе, она успела перебрать и отвергнуть половину мест для отдыха в восточной Америке. За последние годы бедняжке выпадало не слишком много развлечений.

– Хлоя, – объявил я, – придется потрудиться, чтобы завладеть твоим вниманием. Мне предложили сделать выгодную инвестицию. Нужно еще немного твоих денег. Первое вложение себя вполне оправдало.

– Мистер Бейкер в курсе?

– Это его идея.

– Тогда бери. Подпиши чек.

– Не хочешь узнать, сколько именно?

– Вряд ли.

– Не хочешь узнать, во что я вкладываюсь? Количественные показатели, плату за перевозку, графики, предполагаемую прибыль, налоговые вычеты и все такое прочее?

– Все равно ничего не пойму.

– Еще как поймешь!

– Ну, мне не хочется понимать.

– Неудивительно, что тебя называют Лисой с Уолл-стрит. Твой холодный как лед, острый и твердый как алмаз, деловой ум пугает меня до чертиков!

– Мы едем отдыхать! – воскликнула она. – Мы едем отдыхать на целых два дня!

Разве можно не любить такую женщину, разве можно ею не восхищаться?

– Кто эта Мэри – кто она? – пропел я, собрал бутылки из-под молока и отправился на работу.

Хотелось поболтать с Джои, просто так, ни о чем, но то ли я припозднился, то ли он вышел слишком рано. Когда я повернул на Главную, он уже заходил в кофейню. Я последовал за ним и сел на табурет рядом.

– Тебе удалось и меня пристрастить к местному кофе, Джои.

– С добрым утром, мистер Хоули. Кофе здесь неплохой.

Я поздоровался с моей школьной подружкой:

– С добрым утром, Энни!

– Становишься постоянным клиентом, Ит?

– Похоже на то. Мне чашечку черного кофе.

– Чернее не бывает.

– Черного как отчаяние.

– Чего?

– Черного, говорю.

– Отыщешь в нем хоть каплю белизны, Ит, получишь другой.

– Как дела, Морф?

– Все то же, только хуже.

– Махнемся работами?

– Да с удовольствием, особенно перед такими длинными выходными.

– Проблемы не у тебя одного. Продуктами сейчас многие запасаются.

– Пожалуй. Об этом я как-то не подумал.

– Припасы для пикника: маринованные огурчики, сосиски и, боже упаси, зефир. У вас, значит, тоже аврал?

– Четвертое июля выпадает на понедельник, погода хорошая – шутишь? И что самое страшное: наш вседержитель намылился отдохнуть в горах от дел праведных.

– Бейкер?

– Ну не Джеймс же Г. Блейн?!

– Хочу с ним увидеться. Точнее, мне нужно его повидать.

– Что ж, поймай, если сможешь. Он скачет, как четвертак в бубне.

– Джои, я могу принести сэндвичи прямо на твой боевой пост.

– Пожалуй, и придется тебя попросить.

– В этот раз за кофе плачу я.

– Ладно.

Мы вместе перешли через дорогу и свернули в проулок.

– Видок у тебя скверный, Джои.

– Еще бы. Устал я от чужих денег. На выходные у меня назначено любовное свидание, а я, скорее всего, настолько выдохнусь, что не сподоблюсь. – Он сунул обертку от жвачки в замок, зашел, сказал: – Увидимся! – и закрыл дверь.

– Джои! – окликнул я, снова открывая дверь. – Сэндвич принести?

– Нет, спасибо, – ответил он из слабо освещенного, пахнущего мастикой помещения. – Может, в пятницу. А вот в воскресенье – точно.

– Разве вы не закрываетесь в обед?

– Говорил же тебе: банк закрывается, Морфи работает.

– Если что – зови.

– Спасибо… Спасибо, мистер Хоули.

В тот день мне нечего было сказать моему воинству на полках, кроме как «С добрым утром, джентльмены. Вольно!». За пару минут до девяти я уже облачился в передник, вооружился метлой и вышел убирать тротуар.

Бейкер настолько точен, что того и гляди затикает, в груди у него наверняка есть пружина, как в часах. Восемь пятьдесят шесть, пятьдесят семь – и вот он идет по Вязовой улице, восемь пятьдесят восемь – переходит дорогу, восемь пятьдесят девять – уже у стеклянных дверей, где его встречаю я с метлой наперевес.

– Мистер Бейкер, я хочу с вами поговорить.

– С добрым утром, Итан. Подождешь немного? Входи.

Я последовал за ним и увидел то, о чем говорил Джои, – религиозную церемонию. Когда стрелка часов дошла до цифры девять, они буквально встали по стойке «смирно». Огромная стальная дверь щелкнула и зажужжала. Джои набрал секретный код и повернул колесо, открывавшее задвижку. Святая святых распахнулась, Бейкер прошествовал вдоль строя салютовавших ему денег. Я стоял за ограждением, словно смиренный прихожанин, наблюдающий за святым таинством.

Бейкер повернулся ко мне.

– Ну, Итан. Что я могу для тебя сделать?

– Хочу поговорить с вами с глазу на глаз, – тихо сказал я, – а магазин оставить не на кого.

– Это так срочно?

– Боюсь, что да.

– Тебе нужен помощник.

– Знаю.

– Загляну, если выдастся минутка. Есть новости про Тейлора?

– Пока нет. Но я забросил пару удочек.

– Ладно уж, попытаюсь выкроить минутку.

– Спасибо, сэр! – Я точно знал, что он придет.

Так и случилось – не прошло и часа, как он появился и подождал, когда уйдут покупатели.

– Так в чем дело, Итан?

– Мистер Бейкер, врач, адвокат и священник обязаны соблюдать профессиональную тайну. А как с этим у банкиров?

Он улыбнулся.

– Ты хоть раз слышал, чтобы банкир обсуждал дела клиента?

– Нет.

– Что ж, спроси как-нибудь – увидишь. Кроме того, я твой друг, Итан.

– Знаю. Совсем дерганый я стал. Сколько лет без отдыха.

– При чем тут отдых?

– Выложу все как есть, мистер Бейкер. Марулло влип!

Он придвинулся ко мне.

– В каком смысле?

– Точно не знаю, сэр. Думаю, речь идет о нелегальном въезде в страну.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал, буквально пару слов.

Его мысли тут же заметались, выхватывая кусочки головоломки и собирая их воедино.

– Продолжай. Дело идет к депортации?

– Боюсь, что да. Мистер Бейкер, он всегда ко мне хорошо относился. Я ни за что не смог бы ему навредить!

– Прежде всего, ты должен самому себе, Итан. Что он предлагает?

– Не то чтобы предлагает… Выражался он сумбурно и витиевато, но кое-что я уловил. Если удастся собрать по-быстрому тысяч пять наличкой, то магазин – мой.

– Похоже, он решил сделать ноги, однако наверняка ты не знаешь.

– Да я ни в чем не уверен!

– Значит, в пособничестве тебя вряд ли обвинят. Он ведь не сказал тебе ничего определенного.

– Нет, сэр.

– Тогда с чего ты решил, о какой сумме идет речь?

– Все просто, сэр. Именно столько у нас и есть.

– Ты сможешь выторговать его за меньшую сумму?

– Вероятно, да.

Мистер Бейкер окинул магазин оценивающим взглядом.

– Если ты не ошибся, то вполне можешь поторговаться.

– С этим у меня не очень.

– Ты знаешь, я не люблю сделок в обход закона. Давай я переговорю с ним сам.

– Он уехал.

– Когда вернется?

– Не знаю, сэр. Заметьте, я просто предположил, что Марулло заглянет, и, будь у меня наличка, он мог бы пойти на сделку. Он ведь ко мне хорошо относится, сэр.

– Знаю.

– И мне бы очень не хотелось злоупотреблять его добротой.

– Магазин он может продать кому угодно. И легко получить за него тысяч десять.

– Выходит, напрасно я надеялся.

– Мыслить надо широко! Своя рубашка ближе к телу.

– Скорее, рубашка Мэри. Ведь это ее деньги.

– Так и есть. Что же ты задумал?

– Вы сможете помочь мне с составлением договора? Сумму и дату пока указывать не будем. Деньги я, пожалуй, сниму в пятницу.

– Почему именно в пятницу?

– Ну, я могу только гадать, но он говорил: на выходные все уезжают. Вот я и решил, что он тогда и появится. Разве у него нет счета в вашем банке?

– Клянусь богом, нет! Недавно снял все деньги. Сказал, покупает акции. Я ничего и не заподозрил, потому что он и раньше так делал и всегда возвращал больше, чем брал. – Банкир вперился в глаза очередной Мисс Рейнгольд[32] на красочном плакате на холодильнике, однако оставил ее веселый призыв без ответа. – Ты ведь понимаешь, что можешь на этом крупно погореть?

– В каком смысле?

– В-первых, он может продать его полудюжине разных лиц, а вторых – не исключено, что магазин заложен-перезаложен. Ты ведь не станешь проводить юридическую проверку.

– Я мог бы попробовать узнать в канцелярии округа. Знаю, как вы заняты, мистер Бейкер! Я злоупотребляю вашим дружеским отношением к роду Хоули. К тому же вы единственный из моих друзей, кто разбирается в таких вещах.

– Я позвоню Тому Ватсону насчет прав собственности. Черт возьми, Итан, время крайне неподходящее! Завтра вечером я уезжаю. Если он и правда проходимец, то влипнешь ты по уши. И обдерут тебя как липку!

– Наверное, зря я это затеял… Господи, мистер Бейкер, я так устал быть продавцом в чужом магазине!

– Я не сказал, что надо сдаваться. Я сказал, что ты рискуешь.

– Мэри была бы счастлива, если бы магазин стал моим. Однако вы правы. Рисковать ее деньгами не следует. Похоже, мне стоит вызвать федералов.

– Тогда ты лишишься преимущества!

– Почему?

– Если его депортируют, он все продаст через агента, и магазин обойдется куда дороже, чем ты сможешь себе позволить. Ведь ты не знаешь наверняка, решил он бежать или нет. Как же ты сообщишь об этом федералам, если не уверен? Ты даже не знаешь, на крючке он или нет.

– И то правда.

– Кстати говоря, ты о нем вообще ничего не знаешь. Все, что у тебя есть, – смутные догадки, верно?

– Верно.

– Забудь о них.

– Разве не будет подозрительно, если я выпишу чек на такую сумму без указания назначения платежа?

– Напиши на чеке что-нибудь вроде «Для вложения в торговлю продуктами с А. Марулло». Вот тебе и назначение платежа.

– А вдруг ничего не выйдет?

– Положишь деньги обратно в банк.

– Думаете, стоит рискнуть?

– Знаешь, Итан, в этой жизни все рискованно. К примеру, иметь такие деньги при себе.

– С этим я как-нибудь справлюсь.

– Жаль, что я уезжаю.

Хронометраж я выверил точно. За все это время не было ни одного покупателя, и вот теперь появилось с полдюжины: три женщины, старик и двое детишек. Бейкер придвинулся и тихо проговорил:

– Приготовлю для тебя сумму стодолларовыми купюрами, номера запишу. Если его поймают, свои деньги вернешь. – Он степенно кивнул женщинам, поздоровался со стариком Джорджем и потрепал детишек по волосам. Бейкер – глубоко продуманный тип.

Глава 14

Первое июля. Оно делит год надвое, как пробор волосы. Я предвидел, что для меня этот день станет межевым знаком: вчера я был одним, завтра буду другим. Я сделал ходы, которых не отменишь. Время и случай играли мне на руку, точнее, подыгрывали. Я никогда не скрывал от самого себя, что именно я делаю. Никто не заставлял меня следовать курсом, который я выбрал. До поры до времени я променял свой образ мыслей и действий на достаток, чувство собственного достоинства и уверенность в будущем. Было бы слишком просто оправдаться тем, что я поступил так ради семьи; я знал: обеспечив близким достаток и уверенность в будущем, я обрету и чувство собственного достоинства. Цель у меня была вполне конкретная, достигнув ее, я смогу вернуться к прежним привычкам. Война не сделала из меня убийцу, хотя в свое время мне приходилось убивать. Посылая людей в разведку, я сознавал, что они могут погибнуть, и в отличие от некоторых не черпал в жертвенном подвиге никакой радости; я никогда не был в восторге от того, что делал, ничуть себя не оправдывал и не освобождал от ответственности. Главное – понимать, что собой представляет конкретная цель, и по достижении ее сразу остановиться. Но это возможно лишь в том случае, если цель конкретна и все под контролем – уверенность в будущем и чувство собственного достоинства, потом нужно остановиться. Из опыта войны я знал, что потери в личном составе – жертвы стремления к цели, а вовсе не злобы, ненависти или жестокости. И я верю в любовь, что в последний миг связывает победителя и проигравшего, убийцу и жертву.

Однако отчего-то при мысли об исписанных рукой Дэнни листках и благодарных глазах Марулло мне становилось больно.

Я не лежал без сна, как некоторые бойцы накануне сражения. Сразу глубоко уснул, а перед рассветом пробудился свежим и отдохнувшим. И против обыкновения я не лежал в темноте. Мне хотелось поскорее вернуться к повседневной жизни. Я выскользнул из постели, оделся в ванной и спустился по ступенькам, идя возле стены. К своему удивлению, я пошел прямиком к стеклянному шкафчику, отпер его и ощутил в руках гладкий розовый камень. Я положил его в карман, закрыл и запер шкаф на замок. За всю жизнь я ни разу не выносил камень из дома и никак не ожидал, что сделаю это сегодня утром. По памяти я миновал темную кухню и вышел через заднюю дверь в предрассветные сумерки. Склонившиеся аркой вязы были покрыты сочной листвой, образуя черную пещеру. Будь у меня «понтиак» Марулло сейчас, я уехал бы из Нью-Бэйтауна в пробуждающийся мир моих ранних воспоминаний. Палец вычерчивал бесконечный извилистый узор на теплом, как плоть, талисмане, лежавшем в кармане… Талисман?

Тетушка Дебора, посылавшая меня в детстве на Голгофу, относилась к словам весьма щепетильно. В их употреблении она не терпела ни малейшей расхлябанности и не позволяла мне расслабляться. Какая в этой старушке была сила! Если она и стремилась к бессмертию, то обрела его во мне. Видя, как я вожу пальцем по рисунку, она сказала:

– Итан, эта заморская штучка вполне может стать твоим талисманом.

– Что такое талисман?

– Если скажу я, ты не усвоишь. Посмотри-ка в словаре сам.

Столько слов стали моими потому, что тетушка Дебора разожгла во мне любопытство и принудила справляться с ним собственными силами! Конечно, я отвечал: «Мне все равно!» Однако она знала, что я посмотрю его тайком, и проговаривала слово по буквам, чтобы я смог его отыскать. Т-а-л-и-с-м-а-н. К словам она относилась трепетно и не терпела, если их употребляют неправильно, как не выносила и неряшливого обращения с хорошей вещью. Теперь, много лет спустя, я так и вижу страницу и себя, пытающегося вспомнить, как пишется слово «талисман». На арабском это волнистая линия с точечкой на конце. На греческом я мог прочесть благодаря все той же неутомимой старушке. «Камень или другой предмет с вырезанными на нем рисунками или письменами, которому приписывается оккультная сила, связанная с влиянием звезд и планид, обычно носится как амулет, оберегающий владельца от бедствий или приносящий удачу». Мне пришлось искать в словаре «оккультный», «планида» и «амулет». Так было всегда. Одно слово воспламеняло другие, как петарды в связке.

Когда я поинтересовался, верит ли она в талисманы, тетушка Дебора спросила:

– А я тут при чем?

Я положил камешек в ее ладони.

– Что значит этот рисунок или символ?

– Талисман твой, а не мой. И означать он будет то, что ты захочешь. Положи обратно в шкафчик. Он тебе еще пригодится.

И вот теперь, идя под сводами вязов, я чувствовал, что она жива как никогда, а это и есть настоящее бессмертие. Рисунок вился по кругу, обвивая сам себя, – змей без головы и без хвоста, без конца и без начала. Я взял его с собой впервые, чтобы… Отвратить зло? Подманить удачу? В предсказания я тоже не верил, а бессмертие всегда считал жалким утешением для обделенных.

Очерченная светом граница на востоке была июлем, потому что июнь кончился этой ночью. Июньское золото в июле становится медью, серебро – свинцом. Июльская листва тяжелая, густая и обильная. Песни июльских птиц – трескучий припев без нотки страсти, потому что гнезда опустели и невзрачные, едва оперившиеся птенцы неуклюже порхают неподалеку. Нет, июль вовсе не месяц надежд или их исполнения. Фрукты еще безвкусные и бесцветные, початки кукурузы похожи на пустые светло-зеленые свертки с мягкими желтыми кисточками на концах. На завязи тыкв красуются венчики засохших цветков, похожие на присохшую пуповину.

Я дошел до Порлок-стрит, улицы упитанных и довольных жизнью. Сгущавшаяся медь рассвета высветлила кусты роз, тяжелые от распустившихся цветов, подобные зрелым женщинам, чьи прелести корсет уже не вмещает, хотя ножки еще стройны и красивы.

Медленно шагая по улицам, я словно прощался навсегда. Между «до свидания» и «прощай» – большая разница. В первом есть привкус сожаления и надежды, второе звучит емко и остро – зубастое слово, перекусывающее связь между прошлым и будущим.

Я пришел в Старую гавань. Прощай – что? Не знаю. Не помню. Вроде бы мне хотелось пойти в мое Место, но как человек, выросший на море, я знал, что прилив стоит высокий и Место скрыто под темной водой. Вчера я видел на небе четырехдневный месяц – не толще кривой иглы хирурга и в то же время достаточно сильный для того, чтобы прилив затопил устье моей пещерки.

Наведываться в хижину Дэнни бессмысленно. Стало достаточно светло, чтобы я смог различить высокие травы там, где раньше была протоптана тропинка.

Старая гавань пестрела летними суденышками с изящными корпусами, на ночь прикрытыми брезентом, кое-где любители вставать спозаранку уже готовились выйти в море, поднимали паруса, распутывали кливер – и грот-шкоты, выкладывали генуэзские стаксели, словно огромные белые растрепанные гнезда.

В Новой гавани было куда более оживленно. Катера напрокат, привязанные поближе к причалу для удобства пассажиров, суетливые рыбаки-отпускники, которые заваливают всю палубу выловленной рыбой и после обеда недоуменно размышляют, куда девать мешки, корзины и целые груды морских окуней, таутог, рыбы-шар, морских петухов и даже изящных катрановых акул. Сначала они с жадностью выдергивают их из воды, потом рыбы погибают, и их бросают обратно в воду, на корм чайкам. Те собираются в стаи и выжидают, зная, что отпускникам скоро станет дурно от такого изобилия. Кому охота чистить и разделывать целый мешок добычи? Поймать рыбу куда проще, чем потом ее пристроить.

На зеркальной глади заалели медные отблески рассвета. Круглые зеленые и треугольные красные буи замерли на бровке канала, у основания каждого отражался его брат-близнец.

Я повернул у флагштока рядом с мемориалом и нашел свою фамилию среди имен выживших героев, блестевших серебряными буквами: капитан И. А. Хоули, а ниже, в золоте, имена восемнадцати уроженцев Нью-Бэйтауна, так и не вернувшихся домой. Большинство имен мне были знакомы, когда-то я знал их владельцев – раньше они мало чем отличались от остальных, зато теперь сияли золотом. На краткий миг мне захотелось быть среди них, в нижнем списке: капитан И. А. Хоули золотом, среди разгильдяев и нерадивых солдат, среди трусов и героев, объединенных золотыми буквами. На войне гибнут не только храбрецы, просто у них куда меньше шансов выжить.

Толстяк Вилли подъехал, припарковался возле мемориала и достал с заднего сиденья флаг.

– Привет, Ит, – поздоровался он, прикрепил латунные люверсы к флагштоку и медленно поднял полотнище на вершину, где оно обмякло, будто висельник. – Совсем износился, – добавил он, переводя дух. – Смотри-ка. Еще пара дней, и поднимем новый.

– О пятидесяти звездах?

– А как же! Нейлоновый, здоровущий – раза в два побольше этого, а весит вполовину меньше.

– Как делишки, Вилли?

– Жаловаться особо не на что, но я пожалуюсь! Славное Четвертое июля – всегда та еще кутерьма. Выпадает на понедельник, значит, будет больше аварий, драк и пьяных, причем из числа приезжих. Подбросить тебя до магазина?

– Мне нужно на почту, а потом я выпил бы кофе.

– Ясно. Довезу. Я бы тебя и кофе угостил, только Стоуни зол как черт.

– Что это с ним?

– А бог его знает. Пару дней назад куда-то съездил, вернулся злющий.

– Куда же?

– Не сказал. Я подожду, пока ты заберешь почту.

– Не стоит, Вилли. Мне еще нужно отправить пару писем.

– Как угодно. – Он сдал назад и уехал по Главной.

На почте было полутемно, полы только что натерли и повесили табличку: «Осторожно: скользкий пол!»

С самого открытия почтамта мы арендовали абонентский ящик под номером семь. Я набрал джи-один-два-эр, вынул пачку проспектов и посулов, адресованных «Абоненту». Больше там ничего не было – одна макулатура. Я отправился по Главной, намереваясь выпить кофе, но в последний момент передумал – то ли расхотел, то ли было лень разговаривать. Просто не хотелось идти в кофейню «Формачтер». Мужчина – это целый клубок беспечных порывов, как, впрочем, и женщина.

Я подметал тротуар, когда точный как часы Бейкер свернул с Вязовой улицы на Главную и отправился на церемонию открывания замка. Пока я на скорую руку раскладывал на уличной стойке дыни, к банку подъехал старомодный бронированный автомобиль зеленого цвета. С заднего сиденья выбрались двое охранников, вооруженных как коммандос, и понесли серые мешки с деньгами. Минут через десять вернулись, сели в свою передвижную крепость и уехали. Похоже, им пришлось ждать, пока Морфи все пересчитает, а Бейкер проверит и выдаст расписку. С деньгами чересчур много возни. Как говорит Морфи, к чужим деньгам может развиться прямо-таки отвращение. Судя по весу и количеству мешков, в банке ожидается крупная предпраздничная выемка наличности. Будь я заурядным грабителем, прямо сейчас и кинулся бы грабить. Однако заурядным налетчиком я не был. Все, что я узнал, я узнал благодаря моему приятелю Джои. Он мог бы стать великим налетчиком. Интересно, почему он не захотел проверить свою теорию на практике?

В то утро торговля так и кипела. Все оказалось куда хуже, чем я предполагал. Солнце жарило вовсю, не было ни ветерка – именно такая погода заставляет людей отправиться на отдых. У меня столпилась целая очередь. Одно я понял наверняка: нанять помощника нужно во что бы то ни стало. Если у Аллена не выйдет, уволю его и найду еще кого-нибудь.

Около одиннадцати заглянул Бейкер, явно торопясь. Мне пришлось на время покинуть покупателей и уединиться с ним на складе.

Он сунул мне в руки два конверта, большой и маленький, и при этом так спешил, что выдал инструкцию в телеграфном стиле.

– Том Ватсон говорит, что все в порядке. Он не знает, есть ли закладные. Думает, что нет. Вот купчая. Подпишите там, где стоят галочки. Деньги помечены, номера записаны. Вот чек на всю сумму. Просто поставь свою подпись. Извини, Итан, что я так тороплюсь. Ненавижу вести дела в спешке!

– Думаете, стоит рискнуть?

– Черт бы тебя побрал, Итан, после всей этой беготни…

– Простите, сэр! Простите! Знаю, вы правы. – Я положил чек на коробку молока и подписал химическим карандашом.

При всей спешке подпись Бейкер изучил внимательно.

– Сперва предложи две тысячи. Набавляй по две сотни. Ты, разумеется, понимаешь, что на счету осталось всего пять сотен. И не дай бог тебе не хватит денег!

– Если все удастся, разве я не смогу взять ссуду под магазин?

– Конечно, сможешь – если хочешь разориться на выплате процентов.

– Даже не знаю, как вас благодарить!

– Не давай слабину, Итан! Не позволяй ему себя разжалобить. Язык у него здорово подвешен. Как и у всех итальяшек. Помни о своих интересах!

– Я вам ужасно благодарен!

– Мне пора, – сказал мистер Бейкер. – Хочу успеть выбраться из города до полуденных пробок.

Он выбежал, едва не сбив с ног миссис Виллоу, которая придирчиво ощупывала каждую дыню.

Днем наплыв покупателей не спал. Похоже, опалившая улицы жара сделала людей нервными и откровенно вздорными. Словно они не к празднику запасались, а готовились к мировой катастрофе. Я не смог бы выкроить минутку для сэндвича Морфу, даже если бы захотел.

Мне приходилось не только обслуживать покупателей, но и приглядывать за ними. Было много приезжих, частенько они так и норовят что-нибудь стянуть. Просто не могут удержаться. И тащат не обязательно мелочевку. Хуже всего приходится баночкам с деликатесами – фуа-гра, икра, шампиньоны. Поэтому Марулло и распорядился держать их на полке за кассой, куда покупателей не пускают. Он объяснил, что ловить вора за руку – плохо для бизнеса. Остальные покупатели чувствуют себя неуютно, потому что (по мнению Марулло) невиновных не бывает. Единственный способ покрыть убыток – обсчитать другого покупателя. Едва я замечал, что кто-нибудь подходит слишком близко к некоторым полкам, как гасил порыв словами: «Коктейльные луковки у нас почти даром». Бедняга подпрыгивал от неожиданности, будто я прочел его мысли. Подозревать – неприятно. Меня здорово злит, когда из-за одного человека страдают все остальные.

День клонился к вечеру, время тянулось и тянулось. После пяти заглянул шеф полиции Стоуни – худой, мрачный и язвительный. Он купил телеужин – рубленый бифштекс с морковью и картофельным пюре, приготовленный и замороженный на подносике из фольги.

– Похоже, вы немного перегрелись, командир.

– Да нет. Я в порядке. – Вид у него был неважный.

– Две порции?

– Одну – жена уехала. У копов выходных не бывает.

– Увы.

– Может, оно и к лучшему. При таком наплыве людей я редко бываю дома.

– Слышал, вы недавно уезжали.

– Кто сказал?

– Вилли.

– Вот трепло!

– Он сказал без задней мысли.

– Мозгов у него нет на задние мысли! С такими мозгами и до тюрьмы недалеко.

– А у кого они есть? – нарочно спросил я и получил ответ куда более подробный, чем рассчитывал.

– И что ты этим хочешь сказать, Итан?

– Столько у нас законов, что иной раз нарушишь и не заметишь.

– Так и есть. Значит, ты не в курсе.

– Я как раз хотел спросить, командир… Я тут убирался и нашел старый револьвер, весь грязный и ржавый. Марулло говорит, что это не его, и уж точно он не мой. Что с ним делать?

– Сдай мне, если не хочешь возиться с лицензией.

– Принесу завтра, он лежит у меня дома. Я сунул его в банку с маслом. Стоуни, а что вы с ними делаете потом?

– Ну, сначала проверяем, не засветились ли где, потом бросаем в океан. – Он немного приободрился, однако в мои планы это никак не входило.

– Помните, пару лет назад на севере штата был судебный процесс? Полицейские сбывали с рук конфискованное оружие.

Стоуни расплылся в ласковой крокодильей улыбке и с крокодильей же веселой непринужденностью произнес:

– Итан, неделя у меня выдалась не из легких. Прямо скажем, адская неделька! Если тебе вздумалось меня подкалывать, то зря. Мне и так тошно.

– Извините, командир. Могу ли я, как гражданин трезвомыслящий, предложить свою помощь – например, напиться с вами?

– Господи, если бы я только мог! Лучше бы я напился.

– Так за чем дело?

– Ты знаешь? Нет, откуда тебе знать. Если бы я только знал, чего ради и кто все это затеял!

– Вы о чем?

– Забудь, Ит. Нет, постой-ка! Ведь ты друг мистера Бейкера. Как там у него обстоят дела?

– Не такой уж я ему и друг, командир.

– Как насчет Марулло? Кстати, где он?

– Уехал в Нью-Йорк. Решил полечить свой артрит.

– Боже всемогущий! Не знаю. Просто не знаю. Видеть бы черту́, чтобы я знал, когда прыгать.

– Стоуни, что-то я не пойму…

– Да уж. Я и так наговорил лишнего.

– Соображаю я туговато, но если хотите облегчить душу…

– Нет. Нет, не хочу. Утечку они на меня не повесят, даже если бы я знал, кто они такие. Забудь, Ит. Просто у меня неприятности.

– Через меня утечки точно не будет, Стоуни. Кто они – Большое жюри?

– Ты все-таки в курсе?

– Слегка.

– Что за этим стоит?

– Прогресс.

Стоуни подошел и так крепко стиснул мое плечо своей железной рукой, что мне стало больно.

– Итан, – горячо проговорил он, – как думаешь, я хороший коп?

– Отличный.

– Стараюсь. Стараюсь, как могу. Послушай, Ит, хорошо ли заставлять человека доносить на своих друзей, чтобы самому спастись?

– Нет, не хорошо.

– Вот и я думаю. Вовсе я не в восторге от такого правительства. Меня пугает… Я больше не смогу быть отличным копом, потому что я не в восторге от того, что делаю.

– Вас на чем-то подловили, командир?

– Как ты сказал, законов у нас столько, что иной раз нарушишь – и сам не заметишь. Но, Господи Иисусе! Те парни были моими друзьями! Ты не проговоришься, Ит?

– Нет. Вы забыли свой телеужин, командир.

– Да уж. Пойду домой, сниму туфли и буду смотреть, как у копов в телевизоре все получается. Знаешь, иногда пустой дом – это даже к лучшему. Пока, Итан.

Стоуни мне нравился. Похоже, он хороший офицер. Интересно, где пролегает черта.

Я уже закрывался, заносил с улицы ящики с фруктами, и тут неспешно вошел Джои Морфи.

– Быстро! – велел я, закрыл двойные двери и задернул темно-зеленые шторы. – Говори шепотом!

– Какая муха тебя укусила?

– Вдруг кто захочет еще что купить?

– Ага! Как я тебя понимаю! Господи, ненавижу долгие выходные! Все будто с цепи срываются. Сперва носятся как одержимые, собираются-закупаются, потом возвращаются выдохшимися и без цента в кармане.

– Хочешь выпить холодненького, пока я накрываю моих любимчиков одеяльцами?

– А давай! Пиво есть?

– Только навынос.

– Вынесу-вынесу. Главное, банку открой.

Я пробил в банке две треугольные дыры, Джои перевернул ее вверх ногами и вылил целиком себе в глотку.

– Ах! – выдохнул он, ставя банку на стойку.

– Мы едем отдыхать.

– Эх ты, бедолага! И куда же?

– Не знаю. По этому поводу мы еще не успели поскандалить.

– Что-то происходит. Ты не в курсе?

– Хотя бы намекни.

– Не могу. Просто нутром чую. У меня шея пониже затылка так и зудит. Верный знак! У всех тут наблюдается легкий раскордаж.

– Может, тебе показалось?

– Может быть. Хотя Бейкер никогда не уезжает на выходные, сейчас он прямо-таки когти рвет из города.

Я рассмеялся.

– Книги проверил?

– Так ты в курсе? Конечно, проверил.

– Да ладно!

– Знавал я одного почтальона в маленьком городке. Работал у них простофиля по имени Ральф – волосы тусклые, очочки, крошечный подбородок, аденоиды огромные, как желваки. Так вот, Ральфа замели за кражу марок – украл много, сотен на восемнадцать долларов. И посадили как миленького. Такой уж он был простофиля.

– Хочешь сказать, он их не брал?

– Даже если и не брал, все едино. А я вот дерганый. Замести себя точно не позволю.

– Ты поэтому не женишься?

– Кстати, и поэтому тоже.

Я сложил фартук и убрал в ящик под стойкой.

– Подозревать всех и вся накладно и по времени, и по силам, Джои. А мне времени жаль.

– В банке по-другому нельзя. Один раз оплошал, и тебе конец. Достаточно ничтожного слуха.

– Только не говори, что ты подозреваешь всех.

– Шестое чувство. Чуть что не так, у меня срабатывает тревожный датчик.

– Ну и жизнь! Вряд ли ты серьезно.

– Пожалуй, нет. Я тут подумал: вдруг ты что-нибудь слышал касаемо моих дел, ведь ты бы мне сказал?

– Наверное, я сказал бы кому угодно и что угодно. Может, поэтому мне никто ничего не рассказывает. Ты домой?

– Нет, хочу зайти через дорогу и перекусить.

Я выключил свет в торговом зале.

– Давай-ка выйдем через заднюю дверь. Послушай, завтра я сделаю тебе сэндвичи до наплыва покупателей. Ветчина, сыр, ржаной хлеб, салат и майонез, верно? И кварта молока.

– Тебе бы стоило работать в банке, – заметил он.

Полагаю, из-за того, что Джои жил один, он был не более одинок, чем все остальные. Мы расстались возле дверей «Формачтера», и внезапно мне захотелось пойти с ним. Дома наверняка все кувырком.

Так оно и было. Мэри распланировала наше путешествие. Возле мыса Монток есть ранчо-пансионат с всякими шикарными прибамбасами, как в вестернах для взрослых. Самое смешное, что это старейшее скотоводческое ранчо, действующее и поныне. Право на землю владельцы получили еще от Карла Второго, когда о Техасе никто и не слышал. Изначально там пасли скот, которым кормился Нью-Йорк, и пастухов выбирали по жребию, как присяжных, на ограниченный срок. Ясное дело, теперь там сплошь серебряные шпоры и ковбойская атрибутика, зато на вересковых пустошах до сих пор пасутся красные коровы и быки. Мэри решила, что было бы здорово снять домик и провести там воскресную ночь.

Эллен хотела ехать в Нью-Йорк, остановиться в гостинице и провести оба дня на Таймс-Сквер. Аллен вообще не хотел никуда ехать. Так он обычно добивается внимания и заявляет миру о своем существовании.

Накал страстей в доме зашкаливал. Эллен заливалась горючими слезами, уставшая Мэри раскраснелась от досады, Аллен сидел мрачный и отрешенный, слушая несущееся из карманного радиоприемника ритмичное буханье и визгливый вой на грани истерики, повествующий о любви и разлуке. «Обещала любить, сама обманула и мое бедное нежное сердце пнула».

– Я почти готова сдаться, – вздохнула Мэри.

– Они просто пытаются помочь.

– Они прямо из кожи вон лезут, так стараются меня довести!

– Мне никогда ничего не разрешают! – всхлипнула Эллен.

В гостиной Аллен сделал музыку погромче:

– …Мое бедное сердце пнула!

– Может, запрем их в подвале и поедем вдвоем, моя витаминка-каротинка?

– Знаешь, я почти дозрела! – Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать рев бедного нежного сердца.

Внезапно вскипев, я бросился в гостиную, намереваясь порвать сына в клочья и отпинать его бедный нежный труп. Я уже вбегал в комнату, как вдруг музыка смолкла. «Мы прерываем нашу программу для специального выпуска новостей. Официальные лица Нью-Бэйтауна и округа Уэссекс получили повестки в суд и вскоре предстанут перед Большим жюри для дачи показаний в связи с обвинениями в целом ряде нарушений от махинаций со штрафными талонами автовладельцев до взяток и откатов за строительные подряды и поставку стройматериалов…»

Вот они и посыпались: мэр, городской совет, судьи – все скопом. Мне стало грустно и тяжело, я слушал и не слышал. Может, они действительно виновны в том, в чем их обвиняют, но они занимались этим так долго, что уже и не считали предосудительным. Если же они невиновны, то до местных выборов оправдаться не успеют, а даже если успеют, то обвинения не забудутся. Их обложили со всех сторон. Наверное, они знали. Я ждал упоминания Стоуни и не дождался – значит, он сдал их в обмен на неприкосновенность. Неудивительно, что ему было так тошно.

Мэри слушала, стоя в дверях.

– Вот это да! – воскликнула она. – Давненько у нас не было такого ажиотажа. Думаешь, это правда, Итан?

– Уже неважно, – ответил я. – Дело-то в другом.

– Интересно, что думает мистер Бейкер.

– Он уехал отдыхать. Мне интересно, что он сейчас чувствует.

Аллен нетерпеливо заерзал, потому что музыку прервали.

Новости, ужин, мытье посуды отодвинули наши затруднения на второй план, пока не стало слишком поздно для принятия решения, дальнейших слез или ссор.

Лежа в постели, я содрогнулся всем телом.

– Дорогой, у тебя мурашки, – заметила Мэри. – Ты не заболел?

– Нет, моя ненаглядная, просто я чувствую то же, что и они. Должно быть, им сейчас тяжко.

– Итан, прекрати! Нельзя взваливать на себя чужие неприятности.

– Еще как можно.

– Вряд ли из тебя выйдет хороший бизнесмен. Ты слишком остро на все реагируешь. Ведь это не твое преступление!

– Я вот о чем подумал: возможно, мы все виноваты.

– Не понимаю!

– Я тоже, милая.

– Если бы нашелся кто-нибудь, кто мог с ними остаться…

– Ну-ка, Коломбина, повтори!

– Как бы я хотела провести выходные с тобой! Мы столько не были вдвоем.

– Одиноких пожилых родственниц у нас не ахти сколько. Подумай хорошенько! Если бы мы могли их засолить или замариновать на время! Мэри, мадонна, сосредоточься! Я жажду очутиться наедине с тобой в незнакомом месте! Мы бродили бы по дюнам, плавали голышом и валялись на травке.

– Знаю, дорогой, знаю! Тебе пришлось нелегко. Я очень тебя понимаю!

– Обними меня крепче. Давай что-нибудь придумаем!

– Ты еще дрожишь. Тебе холодно?

– Мне холодно и жарко, я наполнен до краев и пуст… и устал.

– Я попытаюсь все уладить. Правда! Конечно, я их люблю, но…

– Знаю, и я надел бы свой галстук-бабочку…

– А если их посадят?

– Было бы здорово…

– Да нет же, я про тех людей!

– В этом нет нужды. До следующего вторника им не оправдаться, выборы уже в четверг. В этом-то все и дело.

– Итан, не будь циничным! Ты же не такой. Ты становишься циничным, и лучше нам уехать, ведь ты не шутил! Я знаю, когда ты шутишь. Ты сказал на полном серьезе.

И тут я испугался. Едва себя не выдал! Этого я никак не могу позволить.

– Скажи-ка, мисс Мышка, ты за меня выйдешь?

И Мэри ответила:

– Да-да-да!

Я чертовски испугался, что выдам себя. Ведь я поверил, что глаза – вовсе не зеркало души. Самые ужасные исчадия ада в женском обличье, которые встречались мне в жизни, обладали ангельскими личиками и невинными глазками. Иные видят тебя насквозь и смотрят в самую суть, но таких немного. По большей части люди не интересуются никем, кроме себя. Как-то раз девушка-канадка, в чьих жилах текла шотландская кровь, поведала мне историю, которая проняла ее, а рассказ о ней пронял меня. Повзрослев, она почувствовала, как все на нее смотрят, и отнюдь не дружелюбно, отчего она то краснела, то ударялась в слезы. Ее дед, шотландский горец, резко выдал: «Если б ты знала, насколько людям плевать на все и вся, ты бы с ума не сходила!» Она излечилась от смущения, я же уверился в неприкосновенности моих тайн, потому что это правда. Вот только Мэри, обычно глядящая на мир сквозь розовые очки, что-то заметила. Пока завтра не кончится, я в опасности.

Если бы мой план возник внезапно и во всех подробностях сразу, я отмел бы его как полный вздор. Взрослые люди так не поступают, зато они играют в тайные игры. Моя игра началась с правил Джои для идеального ограбления. Я играл, борясь со скукой на работе, и сюжет обрастал новыми подробностями – Аллен и маска Микки-Мауса, текущий бачок, ржавый револьвер, долгие праздники, смятая бумага в замке двери. Забавы ради я засек время и порепетировал. Впрочем, вооруженные грабители, устраивающие перестрелку с копами, – те же мальчишки, выучившиеся палить из игрушечных пистолетов так споро, что просто не могут этим не воспользоваться.

Сам не знаю, когда моя игра перестала быть игрой. Наверное, в тот момент, когда я понял, что смогу купить магазин и мне понадобятся деньги на раскрутку. Отказываться от идеального плана, даже не попробовав, жалко. К тому же это преступление не против людей, а против денег. Никто не пострадает. Деньги застрахованы. Истинные злодеяния я совершил против людей – против Дэнни и Марулло. Если я сподобился на такое, то ограбление для меня ничто. Кроме того, мне больше никогда не придется так поступать. Как ни странно, еще до того, как я понял, что это не игра, моя схема, вооружение, снаряжение и хронометраж стали максимально близки к совершенству. Игрушечный пистолет в руках мальчишки превратился в кольт сорок пятого калибра.

Разумеется, произойти могло всякое, хотя переходить через дорогу или прогуливаться под деревьями тоже опасно. Вряд ли мне было страшно, ведь я столько раз все репетировал. Впрочем, дыхание у меня перехватило, как у актера перед премьерой. Я будто собрался сыграть в пьесе, в которой все возможные случайности просчитаны и исключены.

Я боялся, что не усну, и все же я спал долго и без сновидений и даже проспал. Я хотел использовать темное время перед рассветом для принятия успокоительного лекарства – полежать и все обдумать хорошенько. Однако, когда я распахнул глаза, хвост коровы на картине уже с полчаса как был виден. Меня будто взрывной волной подбросило. Иногда из-за внезапного пробуждения тело сводит судорога. Кровать содрогнулась, разбудив Мэри.

– Что случилось?

– Проспал!

– Ерунда. Еще рано.

– Нет, мой абсолютив! Сегодня денек кошмарный. Мир впадет в продуктовый раж. Не вставай.

– Тебе нужно хорошенько позавтракать.

– Знаешь что? Я возьму в «Формачтере» побольше кофе и буду рыскать по полкам Марулло, как волк.

– Правда?

– Отдыхай, твое мышиное высочество, и думай, как бы нам избавиться от наших любимых деток. Нам это нужно как никогда!

– Знаю. Попробую что-нибудь придумать.

Я оделся и убежал прежде, чем она успела проявить столь свойственную ей заботу о моем здоровье и благополучии.

Сидевший в кофейне Джои похлопал по стулу рядом с собой.

– Не могу, Морфи. Я опаздываю. Энни, налей мне с собой кварту кофе!

– Сделаю два раза по пинте, Итан.

– Хорошо. Хорошее не бывает!

Она разлила кофе в бумажные стаканчики и поставила их в пакет.

Джои допил свой кофе и перешел со мной через улицу.

– Сегодня вам придется служить мессу без епископа.

– Похоже на то. Как тебе новости?

– Поверить не могу!

– Помнишь, я сказал, что носом чую?

– Об этом я и подумал, когда услышал новости. Нос у тебя чуткий.

– Прилагается к моей профессии. Теперь Бейкер может возвращаться. Интересно, вернется или нет?

– Почему?

– А ты ничего не чуешь?

Я посмотрел на него недоуменно.

– Чего-то я не догоняю и догонять не хочу!

– Господи Иисусе!

– По-твоему, это очевидно?

– Конечно. Как говорится, с волками жить…

– О господи! Сколько всего я не понимаю в этой жизни. Я пытался вспомнить, какие сэндвичи тебе нравятся – с салатом или с майонезом?

– И с тем, и с тем. – Джои сорвал целлофановую пленку с пачки «кэмела» и сунул в замок.

– Мне пора, – сказал я. – У нас сегодня распродажа чая. Пришли верхнюю часть упаковки, получишь ребенка! Знаешь каких-нибудь дамочек?

– Ясное дело, и ребенок – последний приз, который им нужен. Не утруждайся, за сэндвичами зайду сам.

Он вошел в свою дверь, замок не щелкнул. Надеюсь, Джои никогда не узнает, что он был моим лучшим учителем по жизни. Он не только все рассказал-показал, но и проложил мне путь, сам того не зная.

Все, кто разбирается в таких вещах, то есть знатоки, в один голос утверждают: только деньги делают деньги. Самый простой способ – всегда самый лучший. Главным достоинством моего плана была его потрясающая простота. Впрочем, я действительно считал его лишь тщательно осмысленной грезой, пока без вины виноватый Марулло, бродивший впотьмах, не шагнул в пропасть. Только когда стало ясно, что я почти наверняка завладею магазином, мой возвышенный план спустился с небес на землю. Несведущий в таких делах человек непременно задался бы вопросом: если я получаю магазин, зачем мне еще деньги? Бейкер меня бы понял, как и Джои, как, впрочем, и Марулло. Владеть магазином без оборотного капитала куда хуже, чем не владеть им вовсе. Вдоль Аппиевой дороги[33] банкротства тянется вереница могил предприятий, не защищенных капиталом. Одна могила у меня там уже есть. Даже самый бездарный полководец не станет тратить все силы на прорыв, если у него нет ни минометов, ни запасов вооружения, ни пополнения потерь, однако так поступают многие начинающие бизнесмены. Деньги Мэри, помеченные и с переписанными номерами, оттопыривали карман моих брюк, но Марулло заберет столько, сколько сможет. Потом настанет первое число месяца. К непроверенным предприятиям оптовики отнюдь не щедры. Следовательно, деньги понадобятся, и ждут они меня за тикающими стальными дверями. Процесс их извлечения, родившийся из моих фантазий, выдержал все проверки. Противозаконность предприятия мало меня заботила. Марулло меня тоже не волновал. Не будь он жертвой, сам вполне мог задумать нечто подобное. А вот Дэнни очень меня беспокоил, хотя я прекрасно понимал, что он был не жилец. Неудачная попытка Бейкера стала для меня более чем достаточным оправданием. И все же при мысли о Дэнни внутри все переворачивалось, и с этим пришлось смириться, как мирятся с раной, полученной в победном бою. С этим мне придется жить, хотя со временем боль пройдет или обрастет забвением, как осколок снаряда в ране обрастает хрящом.

Сперва надо решить вопрос с деньгами, ведь тут все тщательно подготовлено и рассчитано не хуже, чем в электрической цепи.

Правила Морфи вполне надежны, я их усвоил и даже добавил одно сверху. Правило первое: никаких приводов. У меня их нет. Номер два: никаких подельников или конфидентов. Само собой, у меня их нет. Номер три: никаких баб. Марджи Янг-Хант была единственной, кто попадал под это определение, и я вовсе не собирался пить шампанское из ее туфельки. Номер четыре: не транжирь. Не буду. Понемногу стану расплачиваться с оптовиками. Куда спрятать деньги, тоже знаю. В коробке из-под шляпы рыцаря-храмовника есть покрытая бархатом картонка, выгнутая в форме головы и примерно такого же размера. Я уже оторвал ее от дна и смазал края контактным клеем, чтобы в случае надобности приладить все как было.

От опознания – маска Микки-Мауса. Кроме нее, никто ничего не запомнит. Старый плащ Марулло (все старые бежевые плащи похожи) и пара одноразовых целлофановых перчаток. Маску я вырезал несколько дней назад, коробку и хлопья смыл в унитаз, туда же отправятся потом маска и перчатки. Старый посеребренный «айвер-джонсон» я натер сажей, в уборной поставил банку моторного масла, чтобы бросить его туда и сдать шефу полиции Стоуни при первой возможности.

И последнее, мое собственное правило: не будь свиньей. Не бери слишком много, не трогай крупные купюры. Если там будет тысяч шесть-десять десятками и двадцатками, то мне вполне хватит, и я легко смогу их спрятать. Коробка из-под торта, стоящего на холодильнике, послужит для переноски денег, затем она снова окажется на прежнем месте, и в ней будет торт. Я пытался изменять голос при помощи той пронзительной адовой штуки для чревовещания, но потом решил молчать и изъясняться жестами. Все на месте, все готово.

Я почти пожалел, что Бейкер в отъезде. В банке будут лишь Морфи, Гарри Роббит и Эдит Олден. Я все распланировал с точностью до секунды. Без пяти девять я поставлю метлу у входа. Репетировал я много раз. Фартук подвернуть, гирю с весов прикрепить на цепочку бачка, чтобы полилась вода. Любой покупатель услышит шум и сделает очевидный вывод. Плащ, маска, коробка из-под торта, пистолет, перчатки. Перейти через проулок, распахнуть заднюю дверь, надеть маску, зайти аккурат в тот момент, когда зажужжит часовой механизм сейфа и Джои откроет дверцу. Жестом приказать троим работникам лечь на пол, махнув револьвером. Хлопот они не доставят. Как сказал Джои, деньги застрахованы, а он – нет. Собрать деньги, сложить в коробку, перейти проулок, смыть маску и перчатки в унитаз, пистолет сунуть в банку с маслом, снять плащ. Опустить фартук, деньги убрать в шляпную картонку, торт – обратно в коробку, взять метлу и продолжить мести тротуар как ни в чем не бывало, будучи на самом виду, когда поднимется переполох. На все про все уйдет минута и сорок секунд, время замерено, проверено и перепроверено. Тем не менее, как бы тщательно я все ни распланировал и ни выверил, я слегка нервничал и перед открытием вымел весь магазин. Фартук надел вчерашний, чтобы новые складки не бросались в глаза.

Вы не поверите, но время остановилось, словно Иисус Навин с бабочкой на шее остановил солнце. Минутная стрелка отцовского хронометра замерла и отказалась двигаться дальше.

Долго я не обращался вслух к моей пастве, зато сегодня утром меня к этому вынудили нервы.

– Друзья мои, скоро вы станете свидетелями тайны. Я знаю, что могу положиться на ваше молчание. Если кто-то испытывает сомнения этического порядка, то прошу удалиться. – Я помолчал. – Возражений нет? Отлично. И коли хоть одна устрица или вилок капусты затеет обсуждать сие с чужаками, то смертный приговор будет приведен в исполнение с помощью ножа и вилки. Также хочу вас поблагодарить. Все мы трудились вместе на этой благодатной ниве, и я был таким же слугой, как и вы. Однако грядут перемены. Впредь хозяином здесь стану я, в связи с чем обещаю проявлять доброту и понимание. Момент близится, друзья мои, занавес поднимается… Прощайте! – Идя к дверям с метлой в руках, я неожиданно для себя вскрикнул: – Дэнни… Дэнни! Оставь меня в покое!

Я содрогнулся всем телом, пришлось опереться на метлу и постоять, пока я смог открыть двойные двери.

Короткая толстая стрелка на часах моего отца стояла на девятке, длинная и тонкая показывала шесть минут до девяти. Мне чудилось, что хронометр пульсирует у меня в руке.

Глава 15

Тот день отличался от остальных дней, как собаки от кошек, как те и другие – от хризантем, или от приливной волны, или от скарлатины. Во многих штатах, по крайней мере в нашем точно, действует закон, по которому на выходных непременно идет дождь, иначе как видимо-невидимо народу сможет враз промокнуть насквозь и захандрить? Июльское солнце успешно развеяло легкие перистые облачка, зато на западном краю неба нарисовался грозовой фронт – тучи-силовики, несущие дождь из долины реки Гудзон, вооруженные молниями и уже грохочущие раскатами грома. Если закон будет соблюдаться должным образом, то они притормозят до той поры, когда на шоссе и пляжи выберется максимальное число ошалевших от сутолоки отдыхающих, одетых по-летнему и по-летнему же доверчивых.

Большинство магазинов начинают работать не раньше половины десятого. Это была идея Марулло – переманить часть чужой клиентуры, открываясь на полчаса раньше остальных. Я бы не стал так делать. Выгода невелика, а другие магазины относились к нам с неприязнью. Марулло было плевать, он о таких вещах даже не задумывался. Что с него возьмешь – иностранец, макаронник, мафиози, тиран, притеснитель бедняков, подонок и сукин сын восьми разновидностей. Что ж, после того как я его уничтожил, вполне естественно, что все его ошибки и преступления стали ясны, как белый день.

Длинная стрелка на отцовских часах неспешно двигалась по кругу, я ожесточенно махал метлой, дожидаясь плавного начала своей операции. Я дышал ртом, желудок вдавился в легкие, как перед атакой.

Для субботнего утра в канун Четвертого июля людей было маловато. Мимо прошел незнакомец – старик с удочкой и зеленой пластиковой коробкой для рыболовных снастей. Он направлялся к волнолому, чтобы просидеть весь день с несвежей наживкой на крючке. Глаз он не поднимал, и я окликнул его сам:

– Желаю вам крупного улова!

– Ничего у меня не ловится, – ответил он.

– Иногда попадается полосатый окунь.

– Навряд ли.

Экий оптимист выискался, зато я привлек его внимание.

По тротуару промчалась Одинокая Дженни. Она неслась будто на роликах, пожалуй, самый ненадежный свидетель во всем Нью-Бэйтауне. Как-то раз она открыла газ в духовке и забыла его зажечь. Если бы она вспомнила, куда положила спички, то непременно взлетела бы на воздух вместе со своим домиком.

– С добрым утром, мисс Дженни.

– Доброе утро, Дэнни!

– Я Итан.

– Ну конечно. Хочу испечь пирог.

Я попытался оставить зарубку в ее памяти.

– Что за пирог?

– Рецепт от Фанни Фармер, только этикетка с упаковки пропала, так что точно не знаю.

Из нее вышел бы еще тот свидетель. Почему она назвала меня Дэнни?

Кусок фольги на тротуаре никак не желал сметаться. Мне пришлось нагнуться и поддеть его ногтем. Банковские мыши действительно пустились в пляс в отсутствие Кота-Бейкера. Их-то я и ждал. До девяти оставалось меньше минуты, когда они выскочили из кофейни и бросились бежать через улицу.

– Бегом-бегом-бегом! – крикнул я, и они смущенно усмехнулись, отпирая банковские двери.

Пробило девять. Я не должен думать обо всем сразу – шаг за шагом, в порядке очередности, как я и репетировал. Я убрал свой взволнованный желудок вниз, где ему и положено находиться, предварительно прислонив метлу к косяку, где ее будет видно. И нарочито медленно двинулся вперед.

Краем глаза я приметил едущую по улице машину и решил подождать, пока она проедет.

– Мистер Хоули!

Я резко крутанулся на месте, как делают загнанные в угол гангстеры в кино. Пыльный темно-зеленый «шевроле» скользнул к обочине, и – Боже милостивый! – из него вылез тот федеральный агент, разряженный как выпускник «Лиги Плюща». Моя твердокаменная земля содрогнулась, будто отражение в воде. Оцепенев, я наблюдал, как он идет ко мне по тротуару. Время словно остановилось. Вот и все. Мой тщательно продуманный план обратился в прах прямо у меня на глазах, как происходит с древним артефактом, если его вынести на свет. Если броситься в уборную и довести замысел до конца… Не сработает. Против правил Морфи не пойдешь. Мысль и свет передвигаются примерно с одинаковой скоростью. Тяжко отказываться от долго вынашиваемого плана, который репетировал столько раз, что его выполнение кажется лишь еще одним повтором, однако я забросил его подальше и закрыл тему. Выбора у меня не было. И пронесшаяся со скоростью света мысль сказала: слава богу, он не явился минутой позже. Это стало бы роковой случайностью, как потом пишут в криминальных сводках.

И за все это время молодой человек сделал лишь четыре чопорных шага по тротуару.

Наверное, он что-то заметил.

– Что с вами, мистер Хоули? Вид у вас нездоровый.

– Живот расстроился, – ответил я.

– В таком деле медлить нельзя. Бегите! Я подожду.

Я бросился в уборную, закрыл дверь и дернул за цепочку, чтобы зашумела вода. Свет включать не стал. Я сидел в темноте. Трепещущий живот мне подыграл. Я тут же ощутил позыв и облегчился, пульсирующая боль понемногу спала. Поправка в кодекс Морфи: при непредвиденных обстоятельствах немедленно меняй план.

В переломные моменты или в минуту опасности я словно выхожу за пределы своего тела и смотрю на себя со стороны – как двигаюсь, что думаю, и при этом не испытываю ровно никаких эмоций. Сидя в темноте, я наблюдал, как другой человек сворачивает свой идеальный план, убирает его в коробку, закрывает крышку и забрасывает подальше не только сам план, но даже мысли о нем. Я имею в виду, что к тому времени, как я поднялся на ноги, застегнул брюки и коснулся хлипкой фанерной двери, я стал продавцом продуктового магазина, готовым к трудному дню. Никакой маскировки не было и в помине. Я действительно стал им. Мне хотелось знать, зачем приехал тот парень, однако я не особо тревожился – так, нервничал скорее по привычке опасаться копов.

– Извините, что заставил ждать, – сказал я. – Даже не вспомню, чего я съел, чтобы так страдать.

– Вирус бродит, – заметил визитер. – Моя жена переболела на прошлой неделе.

– Мощная зараза. Едва успел добежать. Что я могу для вас сделать?

Он смутился, словно почувствовал свою вину.

– Чего только в жизни не бывает, – нерешительно начал он. Я едва удержался, чтобы не ляпнуть, чего именно, и правильно, потому как он продолжил: – В моей работе с кем только не сталкиваешься.

Я зашел за стойку, ногой закрыл коробку со шляпой рыцаря-храмовника и облокотился на прилавок.

Пока он шел ко мне по тротуару, этот человек казался мне громадным, мрачным и неотвратимым, как рок, враг, людоед. Едва я свернул и отверг свой план, как увидел агента совсем иначе, всякая связь между нами исчезла. Он был примерно моих лет, но отличался образованием, манерами поведения, возможно, был другого исповедания; лицо худое, коротко подстриженные волосы стоят торчком, белая рубашка изо льна с крупным переплетением, уголки воротничка на пуговках и выбранный женой галстук, наверняка завязанный и расправленный ею же. Костюм темно-серый, ногти явно обрабатывал дома, хотя сделано качественно, на левой руке золотое обручальное кольцо, в петлице наградная ленточка – намек на орден или медаль, которую он не носит. Хотя губы и синие глаза привыкли выражать твердость, сейчас твердости в них не было. Словно в агенте, который прежде выкладывал свои краткие, четкие вопросы один за другим, как стальные бруски, зияла дыра.

– Вы уже приходили, – сказал я. – Из какого вы учреждения?

– Министерство юстиции.

– Значит, закон блюдете?

Он улыбнулся.

– Да, по крайней мере стараюсь. Я здесь не официально – даже не знаю, одобрило бы мои действия начальство. У меня сегодня выходной.

– Что я могу для вас сделать?

– Объяснить довольно сложно. С чего бы начать… Я приехал в частном порядке. Хоули, за двенадцать лет службы я ни разу не сталкивался ни с чем подобным!

– Расскажите, в чем дело, и я попробую вам помочь.

Он улыбнулся.

– Так просто не расскажешь. Я добирался от Нью-Йорка три часа, обратно придется ехать еще три, вдобавок в предпраздничный день.

– Сочувствую.

– Да уж.

– Кажется, вы говорили, что вас зовут Уолдер.

– Ричард Уолдер.

– Мистер Уолдер, скоро набежит толпа покупателей. Не понимаю, почему их еще нет. Сосиски-горчицу-гарниры к праздничному пикнику. Переходите прямо к делу. У меня неприятности?

– По долгу службы я сталкиваюсь с самыми разными людьми. С отморозками и лжецами, с мошенниками и аферистами, с умными и глупыми. По большей части они заслуживают вполне однозначного отношения, которым я и руководствуюсь в своей работе. Понимаете?

– Нет, ничуть. Послушайте, Уолдер, какого черта вам нужно? Я ведь не идиот. Я разговаривал с Бейкером из банка. Вы пытаетесь поймать Марулло, моего босса.

– Уже поймал, – спокойно сказал он.

– Что он натворил?

– Нелегальный въезд в страну. Мое дело простое. Получаю досье, иду по следу. Потом передаю дело в суд.

– Его депортируют?

– Да.

– Он вправе подать встречный иск? Я могу хоть как-то ему помочь?

– Нет. Он не хочет судиться. Признал себя виновным. Готов уехать.

– Мать честная!

Вошло шесть или восемь покупателей.

– Я вас предупреждал! – напомнил я и помог людям выбрать, что им было нужно или казалось нужным. Слава богу, я заранее заказал целую гору булочек для хот-догов и гамбургеров.

– Почем у вас пикули? – спросил Уолдер.

– Посмотрите на ценнике.

– Тридцать девять центов, мэм, – сообщил он. И принялся за работу – взвешивал, упаковывал, считал стоимость покупки. Он протиснулся мимо меня, чтобы выбить чек на кассовом аппарате. Когда он отошел, я взял пакет из стопки, открыл ящик и, прикрыв старый револьвер пакетом, как кухонной прихваткой, отнес его в уборную, а там бросил в банку с машинным маслом, специально для этого приготовленную.

– Здорово у вас выходит, – заметил я, вернувшись.

– Во время учебы подрабатывал по вечерам в супермаркете «Гранд-Юнион».

– Оно и видно.

– Разве у вас нет помощника?

– Собираюсь привлечь сынишку.

Покупатели всегда налетают стаями, они не ходят по одному с равными интервалами. В промежутках продавец собирается с силами для следующего наплыва. Когда двое мужчин работают вместе, то друг под друга подстраиваются, противоречия между ними сглаживаются. В армии выясняется, что если у черных и белых есть общий враг, то делить им больше нечего. Мой затаенный страх перед копами угас при виде того, как Уолдер отвесил фунт помидоров и надписал на пакете сумму покупки.

Первый наплыв схлынул.

– Поскорее говорите, чего хотели, – предупредил я.

– Я обещал Марулло заехать. Он хочет передать магазин вам.

– Да вы рехнулись!.. Прошу прощения, мэм, я не вам, я обращался к моему другу.

– Конечно. Так вот, нас пятеро, причем трое – дети. Сколько мне нужно взять сосисок?

– По пять на каждого ребенка, три для вашего мужа, две для вас. Итого двадцать.

– Думаете, они съедят по пять сосисок?!

– По крайней мере, им так кажется сейчас. Вы собираетесь на пикник?

– Угу.

– Тогда возьмите пять сверху – несколько штук дети непременно уронят в костер.

– Где у вас пробки для раковины?

– Там, рядом с моющими средствами и нашатырем.

– Я потрясен. По долгу службы я вечно сталкиваюсь с всякими отморозками. Насмотревшись на жуликов, лжецов и мошенников, поневоле впадешь в ступор, встретив человека порядочного.

– Что значит – порядочного?! Мой босс в жизни ничего даром не раздавал. Спуску он не даст никому.

– Да, таким его сделали мы. Еще до приезда в Америку он знал, что написано у подножия статуи Свободы. Заучил Декларацию независимости наизусть. Билль о правах горел в нем огненными буквами. А потом его не впустили. И он решил попасть сюда всеми правдами и неправдами. Добрый человек помог – забрал все, что у него было, и высадил в прибрежных водах, чтобы тот добирался до берега сам. Долго он постигал американский образ жизни, зато потом научился, и еще как научился! «Любой имеет право срубить денег по-легкому. Своя рубашка ближе к телу»! Урок Марулло усвоил. Он вовсе не глуп. И позаботился о главном.

Покупатели входили и выходили, поэтому эффектной кульминации не вышло – монолог распался на несколько отрывочных реплик.

– Поэтому он не особо расстроился, когда кто-то сдал его властям.

– Сдал?

– Конечно. Хватило телефонного звонка.

– И кто же это сделал?

– Кто знает? Министерство – отлаженный механизм. Выставляешь настройки, и все работает само по себе, как стиральная машина-автомат.

– Почему он не пустился в бега?

– Устал, устал как собака. И все ему опротивело. Деньги у него есть. Решил вернуться на Сицилию.

– Я так и не понял насчет магазина.

– Мы с ним похожи. Я умею распознать обманщика, это моя работа. А вот человек порядочный сбивает меня с толку, потрясает до глубины души. Вот и с ним так вышло. Один парень не обманывал его, не крал, не ныл. Марулло пытался научить этого простофилю заботиться о себе в нашей свободной стране, но до наивного парня никак не доходило. Долгое время он вас боялся. Не мог понять, в чем подвох, и наконец сообразил, что ваша сила в порядочности.

– А если он ошибся?

– В своей правоте он уверен. Решил сделать из вас памятник тому, во что он когда-то верил. Документ о передаче права собственности у меня в машине. Вам осталось только зарегистрировать его.

– Не понимаю.

– Я и сам не уверен, понимаю или нет. Знаете, как он разговаривает – будто попкорн лопается. Попробую растолковать. Представьте, что человек устроен определенным образом и должен двигаться только в одном направлении. Если он попытается свернуть, то случится непоправимое – резьба слетит, он выйдет из строя, заболеет. Будто человек сам себе судья: сам нарушил закон, сам себя оштрафовал. Так вот, вы – его авансовый платеж, отданный за то, чтобы свет не погас.

– Почему вы приехали из самого Нью-Йорка?

– Даже и не знаю. Пожалуй, хотел убедиться, что свет не погаснет.

– О господи!

Магазин наводнили галдящие дети и взмокшие женщины. Ну все, теперь не видать мне свободной минутки до полудня.

Уолдер сходил к машине, вернулся и раздвинул в стороны волну обезумевших от жары и предпраздничной суматохи женщин. Он положил на стойку пакет из плотной бумаги, перевязанный бечевкой.

– Мне пора. По заторам теперь ехать часа четыре. Жена здорово злится. Сказала, зря не отложил на потом. Но такие дела ждать не могут.

– Мистер, я уже десять минут жду, пока вы меня обслужите!

– Секундочку, мэм.

– Я спросил, не хочет ли он передать что-нибудь на словах, и он ответил: «Скажите ему прощай». Что-нибудь ответите?

– Скажите ему прощай.

Волна едва прикрытых одеждой животов сомкнулась у прилавка. Я вздохнул с облегчением, бросил пакет в ящик под кассой и вместе с ним запер свою хандру.

Глава 16

Время летело быстро, и все же день тянулся бесконечно. К моменту закрытия я уже и не помнил, как открывал утром, настолько давно это было. Джои зашел аккурат перед тем, как я собрался запирать двери. Я, не спрашивая, открыл банку пива ему, потом себе, чего не делал никогда. Я хотел поделиться новостью про Марулло и магазин, однако не смог выдать даже ту версию, которую выдумал для себя самого.

– Вид у тебя уставший, – сказал Джои.

– Да уж. Посмотри на полки – покупатели смели все подчистую. Похватали даже то, чего не хотели и не собирались брать. – Я вынул из кассы наличку, сложил в серый холщовый мешочек, сверху добавил деньги от Бейкера и пакет Уордена, потом завязал бечевкой.

– Не стоит оставлять деньги здесь.

– Пожалуй. Я их спрячу. Еще пива хочешь?

– Конечно.

– Я тоже.

– Ты на редкость благодатный слушатель, – заметил Джои. – Я и сам начинаю верить в свои истории.

– Ты о чем?

– Я про свой тонкий нюх. Сегодня кое-что учуял. Прямо с утра пораньше. Может, и приснилось, но я был сам не свой – волосы на затылке дыбом встали, и все такое. Я не просто подумал, что сегодня банк ограбят. Я это знал! Лежал в постели и знал. Мы подкладываем клинышки под кнопки тревожной сигнализации на полу, чтобы не задеть случайно. Утром я первым делом их вынул. Настолько я был уверен и готов! И чем ты это объяснишь?

– Наверное, кто-то планировал ограбление, а ты прочел его мысли, и он передумал.

– Ты даешь другу выйти с честью из любой ситуации.

– Сам-то что думаешь?

– Бог его знает. Пожалуй, я так долго не ошибался, что поверил в свою непогрешимость. Однако тряхануло меня как следует.

– Знаешь, Морфи, я слишком устал, чтобы подметать.

– Бабки не оставляй. Забери домой.

– Ладно, как скажешь.

– Странное у меня предчувствие.

Я открыл картонку, положил мешочек с деньгами вместе со шляпой с пером и завязал тесемкой. Наблюдавший за мной Джои сказал:

– Поеду в Нью-Йорк, сниму номер в отеле с видом на Таймс-Сквер, сброшу туфли и целых два дня буду смотреть, как идет дождь.

– С дамой, с которой было назначено свидание?

– Нет, ту встречу я отменил. Закажу бутылку виски и бабу. Ни с той, ни с другой говорить особо не надо.

– Я тебе уже говорил – мы вроде как едем отдыхать.

– Хорошо бы. Тебе давно пора. Пошли?

– Еще пару дел закончу. Ты иди, Джои, снимай свои туфли.

Первым делом нужно было позвонить Мэри и сказать, что я немного задержусь.

– Да, но давай скорей-скорей! Сюрприз-сюрприз!

– Милая, скажи сразу.

– Нет! Хочу видеть твое лицо!

Я повесил маску Микки-Мауса на кассу, прикрыв окошко, показывающее цифры. Надел плащ и шляпу, выключил свет и сел на прилавок, свесив ноги. В правый бок меня колол почерневший черенок банана, в левое плечо врезался кассовый аппарат. Шторы я опускать не стал, чтобы вечерний летний свет беспрепятственно проходил через решетку, и было очень тихо, аж в ушах звенело. То, что нужно. Я ощупал левый карман – какая-то шишка упиралась в кассовый аппарат. Талисман! Я взял его в руки и принялся недоуменно разглядывать. Вчера казалось, что талисман мне понадобится.

Я поводил пальцем по узору на камне, и, как всегда, в меня хлынула сила. В полдень он розовый, как роза, к вечеру темнеет и приобретает багряный оттенок, будто в него попадает немного крови.

Мне требовалось не обдумывать произошедшее, а скорее сделать перепланировку: я словно очутился в саду, из которого ночью извлекли дом, и нужно устроить некое временное убежище до тех пор, пока я не построю новый дом. Весь день я деловито суетился, пока не смог медленно в себя впустить, пересчитать и опознать кое-какие вещи. Полки весь день брали штурмом, и там, где оборона была прорвана голодной ордой покупателей, зияли прогалы, словно в щербатом рту.

– Помолимся за наших усопших друзей! – объявил я. – За тонкую красную линию кетчупов, за доблестные маринованные огурчики, за специи и за плешивых малюток каперсов в уксусе. Мы не можем отдать за них жизнь, не можем причислить их к лику… Нет, не то. Это мы, живые… Нет, не то. Альфио! Желаю тебе удачи и избавления от боли! Конечно, ты не прав, но для тебя неправота станет отличной припаркой. Ты принес жертву, будучи жертвой сам.

По улице шли прохожие, периодически закрывая собой окошко, и в магазине становилось то темнее, то светлее. Я покопался в отбросах минувшего дня в поисках слов Уолдера и попытался вспомнить, как при этом выглядело его лицо. «Человек сам себе судья: сам нарушил закон, сам себя оштрафовал. Так вот, вы – его авансовый платеж, отданный за то, чтобы свет не погас». Так он и сказал. Ох уж этот Уолдер, потрясенный до глубины души одной-единственной вспышкой порядочности!

Чтобы свет не погас. Неужели так выразился Альфио?

Я провел пальцем по змею на талисмане и вернулся в начало, оно же конец. Давно горит этот свет – три тысячи лет назад предки Марулло пробрались с факелами в грот Луперкаль у подножья Палатинского холма, чтобы принести жертву богу Пану по прозвищу Луперк, покровителю стад и защитнику от волков. И свет не погас. Марулло – макаронник, итальяшка – принес жертву тому же богу и по той же причине. Я так и видел, как он поднимает голову на толстой шее над ноющими от боли плечами – гордую голову, горящие глаза – и свет. Хотелось бы знать, какую цену придется заплатить мне и когда. Если я отнесу талисман в Старую Гавань и брошу его в воду – этого хватит?

Задергивать шторы я не стал. На длинные выходные мы оставляем окна открытыми, чтобы копы могли заглядывать внутрь. На складе было темно. Я запер заднюю дверь и уже почти перешел улицу, как вспомнил про забытую за стойкой шляпную картонку. Возвращаться я не стал. Будь что будет. В тот субботний вечер поднялся ветер с юго-востока, значит, наверняка пойдет дождь и как следует намочит отпускников. Я решил, что во вторник налью молока тому серому коту и зазову его в гости в мой магазин.

Глава 17

Я не знаю, что творится в душе у других людей – одновременно таких разных и таких одинаковых. Могу только предполагать. Про себя знаю точно: я буду корчиться и извиваться, лишь бы избежать ранящей меня правды, а когда выбора не останется, отодвину ее прочь в надежде, что она исчезнет. Говорят ли другие люди твердо «Подумаю об этом завтра, когда будут силы» и потом рисуют картинку желанного будущего или подправленного прошлого, словно дитя, исступленно играющее перед неизбежной отправкой в постель?..

Домой я шел скрепя сердце по минному полю правды. Будущее было усеяно плодоносными драконьими зубами. Неудивительно, что я бросился со всех ног на безопасную якорную стоянку моего прошлого. Но на пути решительно застыла тетушка Дебора, искусный стрелок влет по стайкам кривды, и в глазах ее горели вопросительные знаки.

В витрине ювелирного магазина я разглядывал браслеты для наручных часов и оправы для очков до тех пор, пока оставаться дальше стало неприлично. Влажный ветреный вечер обещал разразиться грозовым ливнем.

В начале прошлого века было много таких, как тетушка Дебора, – островков любопытства и знания. Вероятно, обращаться к книгам заставляла их изоляция от сверстников или же бесконечное ожидание, тянувшееся иногда годами, иногда вечно, ожидание возвращения кораблей, толкавшее их к книгам вроде тех, что заполняли наш чердак. Она была самой лучшей из двоюродных бабушек, сивиллой и пифией в одном лице, изрекала для меня волшебную бессмыслицу, которая обретала смысл, и при этом не теряла своего волшебства, стоило мне посмотреть значения слов в словаре.

– Змий прельсти мя, и ядох[34], – сказала она, и в голосе ее звучал приговор. – Львица цепная, крови вкусив, наиперше владыку своего пояст. – Мистические слова, ведь я помню их до сих пор.

Мимо меня, опустив голову, бочком пробрался мэр Нью-Бэйтауна и отрывисто буркнул в ответ на мое приветствие.

Свой дом, старинный дом Хоули, я почувствовал за полквартала. Прошлой ночью его окутывала паутина уныния, сегодня же, в этот предгрозовой вечер, он искрился от предвкушения. Дом, как опал, впитывает в себя краски дня. Мэри-озорница услышала мои шаги и мелькнула в дверях огненным всполохом.

– Ни за что не догадаешься! – воскликнула она и вытянула руки ладонями внутрь, словно держала в них большую коробку.

– Львица цепная, крови вкусив, наиперше владыку своего пояст. – Фраза крутилась у меня на языке, ею я и ответил.

– Неплохо, но ты не угадал!

– Тайный почитатель подарил нам динозавра.

– Неверно, хотя ничуть не менее удивительно! Не скажу, пока не приведешь себя в порядок, потому что такие новости надо слушать свежевымытым!

– Пока я слышу только любовный клич синезадого мандрила. – Так и было: он несся из гостиной, где унылый Аллен терзал свою мятежную душу. «От твоих кудряшек у меня мурашки, От твоей мордашки – сердце нараспашку». – Ей-богу, сейчас он у меня огребет!

– Не огребет. Я тебе такое скажу!..

– Нельзя ли выслушать новость грязным?

– Нет!

Я прошел через гостиную. Сын откликнулся на мое приветствие, надув и лопнув пузырь жвачки.

– Надеюсь, твое одинокое сердце уже прибрали.

– Чего?

– Чего, сэр!.. В прошлый раз его взяли и шваркнули об пол.

– Номер один во всех хит-парадах, – заявил он. – Миллион продаж за две недели.

– Чудно! Рад, что будущее в твоих руках. – Поднимаясь по лестнице, я подтянул следующий припев: – От твоей мордашки – сердце нараспашку!

Эллен поджидала меня с книгой в руках, заложив страницу пальцем. Я давно изучил ее методу. Сейчас задаст вопрос, который, по ее мнению, мне интересен, потом выболтает все, что хотела сказать Мэри. Эллен сама не своя, если не поделится новостью первой. Болтушкой я бы ее не назвал, хотя болтушка она и есть. Я приложил палец к губам:

– Тс-с!

– Но, папочка…

– Прикуси язык, мой тепличный ревенек! – Я захлопнул дверь и крикнул: – Ванная мужчины – его крепость! – Она засмеялась. Я не верю детям, когда они смеются над моими шутками. Я надраил лицо до красноты, яростно почистил зубы до крови в деснах. Побрился, надел чистую сорочку и столь ненавистную моей дочери бабочку – в знак неповиновения.

Когда я спустился, Мэри дрожала от нетерпения.

– Ты не поверишь!

– Львица цепная, крови вкусив, наиперше владыку своего пояст. Говори!

– Марджи – самая лучшая подруга на свете!

– Цитирую: «Человек, придумавший часы с кукушкой, умер. Новость старая, зато хорошая»!

– Ни за что не догадаешься: она возьмет детей, чтобы мы смогли уехать вдвоем!

– В чем подвох?

– Я не просила, она сама предложила!

– Они сожрут ее заживо.

– Дети от нее без ума! Она повезет их в Нью-Йорк поездом, в воскресенье, остановится у друзей на ночь, а в понедельник они пойдут смотреть, как поднимают новый пятидесятизвездный флаг у Рокфеллеровского центра, потом парад и все остальное!

– Поверить не могу.

– Разве это не прекраснейшая новость?

– Самая распрекрасная. А мы с тобой, мисс Мышка, сбежим на монтокские пустоши?

– Я уже позвонила и заказала комнату.

– Не брежу ли я? Сейчас лопну от счастья. Прямо чувствую, как раздуваюсь.

Я хотел сказать ей про магазин, но от такого количества хороших новостей и несварение может случиться. Лучше подожду и расскажу ей на пустошах.

В кухню проскользнула Эллен.

– Папочка, та розовая штука исчезла!

– Она у меня. В кармане. Возьми, положи ее обратно в шкафчик.

– Ты же не велел ее брать!

– И сейчас не велю, под страхом смертной казни!

Она почти жадно выхватила у меня талисман и понесла в гостиную, держа обеими руками.

Мэри посмотрела на меня удивленно и тревожно:

– Зачем ты его брал, Итан?

– На удачу, любовь моя. И все получилось!

Глава 18

Как и должно было случиться, в воскресенье, третьего июля, пошел дождь, и его крупные капли казались мокрее, чем обычно. Мы ползли в змеистой веренице запотевших машин, чувствуя себя почти по-королевски и в то же время беспомощными и потерянными, будто выпущенные из клетки птицы, испугавшиеся свободы, стоило той показать свои зубы. Мэри сидела прямо, благоухая свежевыглаженным хлопком.

– Ты счастлива? Ты рада?

– Все время думаю о детях.

– Понимаю. Тетушка Дебора называла такое счастливой тоской. Лети, моя птичка! Оборки на твоих плечах – это крылья, моя дурочка!

Она улыбнулась и придвинулась ближе.

– Я все время думаю о детях. Интересно, чем они сейчас занимаются?

– Да чем угодно, только о нас небось и не вспоминают.

– Наверное, так и есть. До нас им особого дела нет.

– Последуем их примеру! Завидев, как твоя барка скользит ко мне, о моя нильская змейка[35], я понял: это наш день. Сегодня ночью Октавий пойдет выпрашивать подаяние у какого-нибудь грека-козопаса.

– Ну ты и чудак! Аллен никогда не глядит под ноги. Он может выйти на дорогу на красный свет!

– Знаю. А бедняжка Эллен косолапит. Зато у нее доброе сердце и симпатичная мордашка. Надеюсь, ее кто-нибудь полюбит и ампутирует ей ноги.

– Дай хоть немного поволноваться! Мне так легче.

– Отлично сказано. Давай вместе переберем все самые кошмарные перспективы!

– Ты ведь понимаешь, о чем я.

– Понимаю. Однако виноваты именно вы, ваше высочество! Гемофилия передается только по женской линии. Бедные кровиночки!

– Никто так не любит своих детей, как ты.

– Вина моя десятикратна, ибо я подлец!

– Люблю тебя.

– Ну вот, совсем другое дело. Видишь ту полосу? Гляди, как дрок и вереск цепляются за песок и он выступает из-под них твердыми маленькими волнами. Капли дождя бьются об землю и отскакивают в тонкую дымку тумана. Мне всегда казалось, что Монток похож на Дартмур или Эксмур, хотя я видел их только на картинках. Пожалуй, переселенцы из Девоншира чувствовали бы себя тут будто дома. Как думаешь, здесь есть привидения?

– Если не было, то благодаря тебе будут.

– Говорить комплименты надо от всего сердца.

– От сердца потом. Где-то здесь нам сворачивать. На указателе должно быть написано «Муркрофт».

Указатель вскоре обнаружился. У длинной веретенообразной оконечности Лонг-Айленда мы выявили еще одно достоинство: дождевая вода впитывалась в песок, и грязи не было.

Поселились мы в кукольном домике – новом и ситцевом, с двумя односпальными кроватями, разрекламированными в общенациональном масштабе, и пухлыми, как пышки, матрацами.

– Мне такие кровати не нравятся!

– Глупыш, стоит только руку протянуть…

– Протянутой рукой ты не отделаешься, моя развратница!

Ужинали мы в предосудительной роскоши – жаренные на огне американские омары, белое вино – много белого вина, чтобы глазки моей Мэри заблестели, потом я усиленно подливал ей коньяк, пока у самого в голове не зашумело. Именно Мэри вспомнила номер нашего кукольного домика и смогла нашарить замочную скважину. Я был не настолько пьян, чтобы не попытаться ее совратить, хотя если бы она была против, то уклонилась бы с легкостью.

После, изнывая от неги, она положила мне на правое плечо голову, улыбнулась и принялась тихонько позевывать.

– Тебя что-то тревожит?

– Какая забота! Грезишь наяву.

– Ты изо всех сил стараешься сделать меня счастливой. И это не дает мне покоя. Тебя что-то тревожит?

На пороге сна случаются необъяснимые озарения.

– Да, тревожит. Теперь довольна? Не вздумай никому рассказывать: небо падает на землю, и кусочек прищемил мне хвост.

Она сладко уснула с улыбкой античной богини на губах. Я высвободил руку и встал между кроватями. Дождь стих, с крыши стекала вода, и четвертинка луны отражалась в миллиарде капель.

– Beaux rêves[36], моя дражайшая возлюбленная. Не дай небу на нас упасть!

Хотя кровать была первоклассная и сверхмягкая, я лежал и смотрел на узкий серп среди набегающих с моря облаков. И слушал зловещий крик выпи. Я скрестил пальцы на обеих руках. Двойной крест на удачу. На хвост мой упала лишь горошина.

Если на рассвете и гремел гром, я его не услышал. Меня встретили золото и зелень, темный вереск и светлый папоротник, желто-красный мокрый песок дюн и сверкающий, как чеканное серебро, Атлантический океан. Скрюченный старый дуб возле нашего домика зарос у корней лишайником, ребристым по краям и жемчужно-серым. Между кукольных домишек вилась гравиевая дорожка, ведущая к крытому дранкой бунгало. Там продавали открытки, марки и сувениры; а еще там находились контора и обеденный зал с синими скатертями в мелкую клетку, где мы, куклы, могли столоваться.

Управляющий сидел у себя в кабинете, просматривая какой-то список. Я обратил на него внимание, еще когда мы заселялись: волосы сальные, на лице щетина. Продувной и нахальный, он вдохновился нашим веселым видом и так жаждал, чтобы мы оказались тайными любовниками, что я едва не записал нас в регистрационный журнал как мистера и миссис Смит. Он выискивал грех, будто вынюхивая что-то, как крот своим длинным чутким носом.

– С добрым утром, – сказал я.

Он навел на меня свой нос:

– Как спалось?

– Прекрасно. Скажите, могу ли я отнести моей жене поднос с завтраком?

– Еда подается только в столовой, с семи тридцати до девяти тридцати.

– Я могу отнести и сам…

– Это против правил.

– Неужели нельзя их нарушить разок? Сами знаете, как оно бывает. – Я бросил ему намек, потому что не хотел обманывать его ожиданий.

Радость управляющего стала достаточным вознаграждением. Его глаза заблестели, нос задрожал.

– Немного смущается, да?

– Ну, сами знаете, как оно бывает.

– А что скажет повар?

– Передайте ему, что на туманной вершине чайной горы его ждет доллар.

Повару-греку доллар показался достаточно привлекательным. Вскоре я уже тащил огромный, накрытый салфеткой поднос по гравиевой дорожке, затем поставил его на грубо отесанную скамейку, чтобы нарвать букетик крошечных полевых цветов для украшения королевского завтрака моей голубки.

Похоже, она не спала и все же как ни в чем не бывало открыла глаза и воскликнула:

– Пахнет кофе! Ах! Ах! Какой чудный муж… и цветочки! – И все прочие восторженные возгласы, которые никогда не утратят своего очарования.

Мы поели, покофейничали раз и другой, моя Мэри встрепенулась в кровати и стала выглядеть куда более юной и невинной, чем ее дочь. И каждый из нас почтительно отозвался о том, как хорошо мы поспали.

Мое время пришло.

– Устройся поудобнее. У меня новость, одновременно грустная и веселая.

– Отлично! Ты прикупил океан?

– Марулло в беде.

– Что?!

– Давным-давно он прибыл в Америку без спросу.

– Ну и что?

– Теперь его просят покинуть страну.

– Его депортируют?

– Да.

– Это ужасно!

– Нехорошо вышло.

– Что же нам делать? Что ты будешь делать?

– Игра окончена. Он продал магазин мне, точнее, тебе. Деньги ведь твои. Ему нужно превратить собственность в наличные, а меня он любит, поэтому отдал мне магазин почти даром – всего за три тысячи долларов.

– Ужас какой! Неужели ты теперь – владелец?..

– Да.

– Ты больше не продавец! Не продавец!

Она упала лицом в подушки и разрыдалась, всхлипывая и содрогаясь всем телом, как рыдал бы раб, с которого сняли ошейник.

Я вышел на крыльцо кукольного домика и сидел на солнышке, пока она не успокоилась, потом она умылась, расчесала волосы, надела платье, распахнула дверь и позвала меня. И она изменилась, она всегда меняется. Слова не понадобились. Мне все сказала гордая посадка головы. Теперь она могла держать ее гордо. Мы снова принадлежали к благородному сословию.

– Мы можем как-нибудь помочь мистеру Марулло?

– Боюсь, что нет.

– Как это произошло? Кто его разоблачил?

– Не знаю.

– Он хороший человек. С ним нельзя так поступать. Как он справляется?

– С достоинством. С честью.

Мы гуляли по пляжу, как и задумывали, сидели на песке, собирали яркие ракушки и показывали их друг другу, говорили на общие темы и восхищались морем, воздухом, светом, солнцем и бризом, будто Создатель подслушивал наши похвалы.

Мэри была рассеянна. Думаю, она хотела вернуться уже в новом статусе, увидеть, как изменятся взгляды других женщин, услышать, как изменится тон приветствий на Главной улице. Исчезла «бедняжка Мэри Хоули, которая трудится не покладая рук». Она стала миссис Итан Аллен Хоули и будет ею всегда. Мне придется поддерживать ее в этом статусе. Она прожила день, как и собиралась, потому что отдых был запланирован и оплачен, однако по-настоящему она переворачивала и разглядывала вовсе не ракушки, а грядущие радостные дни.

Мы пообедали в клетчатом обеденном зале, и поведение Мэри, ее уверенность в своем положении и в ситуации изрядно разочаровали мистера Крота. Его чуткий нос едва не свихнулся, так рьяно он вынюхивал запах греха. Последние иллюзии бедолага утратил, когда ему пришлось подойти к нашему столику и объявить, что миссис Хоули просят к телефону.

– Кто знает, что мы здесь?

– Ну, конечно, Марджи. Мне пришлось ей сказать из-за детей. Ах! Надеюсь… Ведь он совсем не глядит под ноги!

Она вернулась, дрожа от возбуждения.

– Ты ни за что не догадаешься! Ни за что!

– Догадываюсь, что новости хорошие.

– Она спросила: вы слушали новости? Новости по радио? По голосу я поняла: случилось что-то хорошее!

– Выкладывай, в чем дело, а потом рассказывай, как именно она тебе сообщила.

– Поверить не могу!

– Давай я попробую, может, у меня получится поверить.

– Аллен получил премию!

– Что? Аллен? Рассказывай!

– За конкурс эссе – участники со всей страны – поощрительная премия!

– Да ладно!

– Получил. Поощрительных премий всего пять… Ему вручат часы, покажут по телевизору! Ты можешь поверить? Знаменитость в семье!

– Прямо не верится. То есть он нарочно строил из себя лентяя? Каков артист! Все-таки его бедное нежное сердце никто не пинал.

– Не насмехайся! Подумай только, наш сын – один из пяти мальчиков со всех Соединенных Штатов, который удостоился специального упоминания жюри и попадет на телевидение!

– И часы! А время-то определять он умеет?

– Итан, если ты будешь насмехаться, люди подумают, что ты завидуешь собственному сыну!

– Я потрясен. Думал, что стиль у него на уровне генерала Эйзенхауэра. Литературного раба-то у него нет.

– Итан, я тебя знаю. Ты только делаешь вид, что их гнобишь. А на самом деле балуешь их до безобразия. Метода у тебя такая загадочная. Я хочу знать: ты помог ему с эссе?

– Помог?! Он мне его даже не показал.

– Ну, тогда все нормально. Не хотелось бы, чтобы ты кичился тем, что написал эссе за него.

– Не могу с этим свыкнуться. Выходит, мы мало что знаем о своих детях. Как справляется Эллен?

– Ходит гордая, как павлин. Марджи так обрадовалась, что едва могла говорить. Газеты хотят взять у него интервью, телевидение… Его покажут по телевизору! Ты понимаешь, что нам даже не на чем смотреть? Марджи говорит, можно посмотреть у нее. Знаменитость в семье! Итан, нам нужен свой телевизор!

– Купим. Завтра первым делом займусь, или сама закажешь?

– А мы можем… Итан, я и забыла, что теперь ты – владелец магазина, совсем из головы вылетело! Ты веришь? Знаменитость в семье!

– Надеюсь, мы без него выживем.

– Это надо отметить! Поехали домой! Они возвращаются семичасовым поездом. Мы должны его встретить, понимаешь, вроде как устроить ему торжественный прием.

– И торт испечь.

– Испеку!

– Развесить бумажные гирлянды.

– Ты ведь не бесишься от ревности?

– Нет. Я сражен наповал. Думаю, бумажные гирлянды по всему дому – отличная идея.

– На улице вешать не станем, это слишком пафосно. Марджи советует притвориться, будто мы ничего не знаем, пусть расскажет сам.

– Не согласен. Вдруг он застесняется или решит, что нам все равно. Нет, встретим его аплодисментами, ликующими криками и тортом. Если хоть один магазин открыт, я добуду бенгальских огней.

– Придорожные киоски…

– Ну да! По пути домой, если у них хоть что-то осталось.

Мэри опустила голову, будто решила прочесть молитву.

– Ты теперь владелец магазина, Аллен – знаменитость. Кто бы мог подумать, что все случится одновременно? Итан, пора ехать домой. Мы должны быть там, когда они вернутся. Что с тобой?

– Меня сейчас словно волной обдало – как мало мы знаем других людей. Хандра накатила. Помню, на Рождество вместо радости меня настигал Великоперц.

– Кто-кто?!

– Так мне слышалось, когда тетушка Дебора говорила Weltschmerz[37].

– И что это такое?

– Будто гуси по твоей могиле ходят.

– А, ты об этом. Перестань. Думаю, сегодня лучший день в нашей жизни. Не осознавать этого – просто черная неблагодарность с нашей стороны! Теперь улыбнись и гони своего Великоперца! Итан, до чего забавно, придумаешь же такое!.. Оплати счет. Я соберу вещи.

Я расплатился деньгами, свернутыми в плотный квадратик, и спросил мистера Крота:

– У вас остались бенгальские огни на прилавке с сувенирами?

– По-моему, да. Сейчас посмотрю… Вот они. Сколько вам нужно?

– Давайте все, – ответил я. – Наш сын стал знаменитостью.

– Правда? В каком смысле?

– Смысл есть только один.

– Вы имеете в виду Дика Кларка или вроде того?

– Или Чессмена, или Диллинджера[38].

– Вы шутите!

– Его покажут по телевизору.

– По какому каналу? Во сколько?

– Не знаю пока.

– Буду смотреть. Как его зовут?

– Как и меня. Итан Аллен Хоули, называют Алленом.

– Для нас было честью принимать на нашем ранчо вас и миссис Аллен.

– Миссис Хоули.

– Точно. Надеюсь, вы приедете снова. У нас многие знаменитости останавливаются. Приезжают к нам за… за тишиной.

По дороге домой в медленном и сверкающем змеистом потоке машин счастливая Мэри сидела прямо и гордо.

– Я купил целый ящик бенгальских огней. Больше сотни.

– Вот теперь ты снова на себя похож, дорогой. Интересно, Бейкеры уже вернулись?

Глава 19

Мой сын вел себя прекрасно. С нами держался непринужденно и милостиво. Мстить он не стал, обошлись без казней. Почести и похвалу воспринимал как должное, не ударяясь ни в тщеславие, ни в принижение своих заслуг. Он прошествовал к своему креслу в гостиной и включил радио прежде, чем сотня бенгальских огней догорела до черных палочек. Очевидно, он простил нам наши беззакония. Никогда мне не доводилось видеть, чтобы мальчик принимал свое величие с большим достоинством.

Воистину то была ночь чудес. Шальное вознесение Аллена было удивительным, но куда более изумляла реакция Эллен. Несколько лет пристальных наблюдений подвели меня к тому, что мисс Эллен будет бесноваться от зависти и прибегнет к любым средствам, лишь бы принизить величие брата. Ей удалось меня одурачить. Она стала превозносить его до небес. Именно Эллен поведала, как после сказочного вечера они сидели в изящно обставленной квартирке на Шестьдесят седьмой улице, смотрели новости по каналу «Си-Би-Эс» и вдруг услышали объявление про триумф Аллена. Именно Эллен подробно изложила, что они говорили, как при этом выглядели и как сильно они были потрясены – дунь, и упадут. Аллен невозмутимо сидел в отдалении, пока Эллен рассказывала, как его покажут по телевизору вместе с четырьмя другими получателями поощрительной премии, как он прочтет свое эссе перед миллионами телезрителей, и в паузах Мэри издавала радостные возгласы. Я покосился на Марджи Янг-Хант. Она держалась замкнуто, как во время того гадания. И в комнату вползла мрачная тишина.

– Деваться некуда, – объявил я. – Это надо отметить ледяным имбирным элем!

– Эллен принесет. Где Эллен? Носится туда-сюда, как ветерок.

Марджи Янг-Хант нервно поднялась:

– Это семейное торжество. Пойду я.

– Марджи, ты ведь тоже участница событий! Куда подевалась Эллен?

– Мэри, не заставляй меня признаваться в том, что я вымоталась дальше некуда.

– Милая моя, нелегко тебе пришлось! Все время забываю. Мы так дивно отдохнули, ты даже не представляешь! И все благодаря тебе.

– Мне тоже понравилась наша поездка. Удачно, что все так сложилось!

Ей хотелось уйти, причем поскорее. Она выслушала наши благодарности, спасибо от Аллена и ретировалась.

– Мы не рассказали про магазин, – пробормотала Мэри.

– Бог с ним. Тогда бы мы обездолили его Розовощекое Высокопреосвященство. Сегодня его праздник. Куда подевалась Эллен?

– Пошла спать, – ответила Мэри. – Молодец, что не сказал, дорогой. Ты прав. Аллен, сегодня был большой день. Тебе пора ложиться.

– Думаю еще немного посидеть, – любезно уведомил нас Аллен.

– Тебе нужно отдохнуть!

– Я и так отдыхаю.

Мэри обернулась ко мне за поддержкой.

– Настало время испытаний. Могу стереть его в порошок, либо же пускай за ним будет победа даже над нами.

– Он всего лишь ребенок! Ему нужен отдых.

– Ему много чего нужно, но только не отдых.

– Всем известно, что детям нужно отдыхать.

– То, что известно всем, наверняка ошибочно. Ты знаешь хоть одного ребенка, который доработался до смерти? Нет, так делают только взрослые. Дети для этого слишком умны. Они отдыхают, когда им надо.

– Уже за полночь!

– Да, дорогая, и он проспит до обеда. А нам с тобой подниматься в шесть.

– Хочешь сказать, что ты пойдешь спать и оставишь его тут?

– Должен же он хоть как-то отомстить нам за то, что мы произвели его на свет.

– Ничего не понимаю! При чем тут месть?

– Предлагаю заключить договор, а то ты начинаешь злиться.

– Еще бы. А ты ерундишь!

– Если в течение получаса после того, как мы ляжем, он не уползет в свою норку, я заплачу тебе сорок семь миллионов восемьсот двадцать шесть долларов и восемьдесят центов.

Ну, конечно, я проиграл и теперь должен ей денег. Ступеньки под нашей знаменитостью заскрипели лишь через тридцать пять минут после того, как мы легли в кровать.

– Терпеть не могу, когда ты прав! – заявила моя Мэри. Она приготовилась прислушиваться всю ночь.

– Не был я прав, дорогая. Я ошибся на пять минут. Просто я помню себя в его возрасте.

И тогда Мэри уснула. Она не слышала, как Эллен прокралась вниз по ступенькам. А я слышал. Я смотрел, как движутся в темноте красные точки. Спускаться не стал, потому что раздался щелчок ключа в замочной скважине шкафчика, и я понял, что дочь подзаряжает свою батарейку.

Красные точки на месте не стояли. Они метались и ускользали, стоило на них сфокусироваться. Старый Шкипер меня избегал. Я не мог его отчетливо разглядеть с тех пор, как… Да, с самой Пасхи. Он вовсе не похож на тетушку Гарриет – «Да пребудет она на небеси», – но я точно знаю, что старик не появляется, когда я не в ладах с собой. Он своего рода мерило моих внутриличностных взаимоотношений.

В ту ночь я заставил его появиться. Я лежал прямо и неподвижно, далеко на моей стороне кровати. Я напряг каждый мускул своего тела, особенно шею и челюсть, сжал руки в кулаки на животе и вынудил его прийти: блеклые прищуренные глазки, седые торчащие усы и чуть стянутые вперед плечи, свидетельствующие о том, что некогда он был могуч и частенько пускал свою силу в ход. Я даже заставил его надеть синюю фуражку с коротким блестящим козырьком и золотой буквой «Х», образованной двумя якорями, хотя прежде он редко ее надевал. Старик не был расположен общаться, но я заставил его прийти и поместил на полуразрушенном пирсе в Старой гавани возле моего Места. Я усадил его на кучу щебня и расположил сложенные в пригоршни руки на набалдашнике трости из бивня нарвала. Этой тростью и слона убить можно.

– Мне нужно ненавидеть. Раскаиваться и прощать – чушь собачья! Я ищу настоящую ненависть, чтобы получить разрядку.

Память плодовита. Начни с одной четкой детали, и она придет в движение, станет отматываться назад или вперед, как кинопленка, стоит только начать.

Старый Шкипер пошевелился. Указал тростью.

– Во время прилива проведи линию от третьего камня по ту сторону волнолома до мыса Порти, в полукабельтове вдоль нее и лежит она или то, что от нее осталось.

– Полкабельтова – это сколько, сэр?

– Сколько? Полсотни морских саженей, знамо дело. Она стояла на якоре, начинался прилив. Два неудачных года подряд. Половина бочек с китовым жиром – пустые. Я был на берегу, когда она вспыхнула, время около полуночи. Потом загорелась ворвань, и в городе стало светло как днем, полыхающая пленка жира растеклась до самого мыса Оспри. Вытянуть ее на берег было нельзя – сожгли бы все доки. До ватерлинии догорела за час. Киль и фальшкиль лежат теперь на дне, поди до сих пор целехоньки. Дуб с острова Шелтер, кницы тоже из него выструганы.

– Почему начался пожар?

– Начался, как же. Я был на берегу.

– Кому понадобилось ее поджигать?

– Ясное дело – владельцам.

– Вы были владельцем.

– Наполовину. Я не смог бы сжечь корабль. Хотел бы я взглянуть на ее шпангоуты теперь – посмотреть, в каком они состоянии.

– Теперь вы вполне можете взглянуть, Шкипер.

– Вот тебе и повод для ненависти.

– Лучше, чем ничего. Как только разбогатею, я подниму ее киль. Сделаю это для вас… Соединить третий камень с мысом Порти во время прилива, пятьдесят морских саженей вдоль черты. – Я не спал. Кулаки сжаты, руки напряжены и прижаты к животу, чтобы Старый Шкипер не исчез. Потом я его отпустил, и на меня нахлынул сон.

Когда фараону снился сон, он призывал экспертов, и они толковали ему, что было и что будет в его царстве, и это было правильно, потому что он и был этим царством. Когда сон снится кому-то из нас, мы тоже обращаемся к эксперту, и он толкует нам, что да как в стране под названием мы. Приснившийся мне сон в толкованиях не нуждался. Как и большинство современных людей, я не верю ни в пророчества, ни в магию, а потом трачу на них полжизни.

По весне Аллен, томясь от тоски и одиночества, желая наказать Господа Бога и родителей, заявил, что он атеист. Я объяснил ему, что он напрасно погорячился, потому как у него уже не будет повода шарахаться от прислоненных к стене лестниц, плевать через левое плечо при виде черных кошек и загадывать желание, увидев молодой месяц.

Люди, которые боятся своих снов, убеждают себя, что не видят их вовсе. Я мог бы объяснить свой сон с легкостью, но это не делает его менее пугающим.

Дэнни прислал мне приказ, не знаю, каким образом. Он собрался улетать на самолете и хотел, чтобы я для него кое-что сделал, причем своими руками. Для Мэри он хотел шляпку. Она должна была быть темная, из бархатистой шкурки ягненка, мехом внутрь. Материал следовало взять такой, как на моих домашних тапочках из овчины, фасоном как бейсбольная кепка с длинным козырьком. Еще ему понадобился ветромер, только не маленький, с вращающимися металлическими чашечками, а большой, самодельный, из жесткого картона, на бамбуковой палке. И он позвонил мне, чтобы я встретился с ним до отлета. Я взял с собой трость Старого Шкипера, ту, из бивня нарвала, которая стоит у нас в холле в подставке из слоновьей ноги.

Когда нам подарили слоновью ногу, я посмотрел на большие ногти цвета слоновой кости и сказал своим детям: «Тому, кто покрасит их лаком для ногтей, достанется по первое число, ясно вам?» Они послушались, и мне пришлось красить слоновьи ногти самому – в ярко-красный цвет, позаимствованным у Мэри лаком.

Я поехал на встречу с Дэнни в «понтиаке» Марулло, аэропорт находился в здании нью-бэйтаунской почты. Припарковавшись, я положил трость на заднее сиденье, и тут подъехали двое злющих копов на патрульной машине и сказали:

– На сиденье нельзя.

– Это запрещено законом?

– Не умничай нам тут!

– Я просто спросил.

– Ну, не клади ее на сиденье.

Дэнни сортировал посылки на почтовом складе. Он надел кепку из овчины, в руках держал вращающийся ветромер. Лицо у него было исхудавшее, губы сильно потрескались, руки распухли, как грелки с горячей водой, будто их искусали осы.

Он поднялся пожать мне руку, и моя правая кисть угодила в теплую, упругую массу. Он сунул мне что-то маленькое, тяжелое и холодное, размером с ключ, но не ключ – металлический предмет, на ощупь отполированный и с острыми краями. Я не знал, что это, потому что не видел, только трогал его. Я склонился к Дэнни и поцеловал его, ощутив сухость грубых обветренных губ. И тогда я проснулся, весь дрожа и обливаясь холодным потом. Светало. Я видел озеро, корову в воде еще было не различить, и все еще чувствовал прикосновение сухих губ. Я мигом поднялся, потому что не хотел лежать и думать об этом. Кофе варить не стал, сразу пошел к слоновьей ноге и убедился, что чертова трость на месте.

В тревожный час рассвета было жарко и влажно, утренний бриз еще не подул. Серебристо-серую улицу устилали следы людской жизнедеятельности. «Формачтер» пока не открылся, впрочем, кофе я не хотел. Я зашел через заднюю дверь в торговое помещение и увидел под стойкой кожаную шляпную коробку. Вскрыл банку с кофе, высыпал содержимое в мусорное ведро. Затем проделал две дырочки в банке сгущенки и вылил ее в жестянку из-под кофе, подпер заднюю дверь и поставил молоко у входа. Кот уже сидел в проулке, но к молоку не подошел, пока я не отправился в торговый зал. Оттуда я наблюдал за серым котом в сером проулке, лакающим молоко. Он поднял голову, и у него были белые испачканные усы. Он сел, умылся и вылизал лапы.

Я открыл картонку и вынул субботние чеки, уложенные по порядку и заколотые скрепками. Из коричневого банковского конверта я достал тридцать стодолларовых купюр и убрал оставшиеся двадцать. Три тысячи долларов придержу для устойчивости баланса, пока магазин не встанет на ноги. Две тысячи положу на счет Мэри и, как только представится возможность, доложу туда оставшиеся три тысячи. Тридцать купюр я положил в свой новенький бумажник, от чего он изрядно распух, и сунул в боковой карман. Потом я вынес из склада ящики и коробки, вскрыл и принялся уставлять опустевшие полки, записывая на листке упаковочной бумаги продукты, которые следовало заказать. Ящики и коробки я сложил стопкой в проулке, где их заберет мусоровоз, и налил в стаканчик из-под кофе еще молока, но кот не вернулся. Либо наелся, либо, шельмец, предпочитал ворованную еду.

Судя по всему, некоторые годы разительно отличаются от других лет по погоде, роду занятий и настроению, как один день отличается от другого. Год тысяча девятьсот шестидесятый стал годом перемен, годом обнаружения тайных страхов, когда тревога выходит из спячки и перерастает в гнев. И происходило это не только со мной или с Нью-Бэйтауном. Скоро должно было состояться выдвижение кандидатов в президенты, и витавшая в воздухе тревога постепенно менялась на гнев и сопутствующее ей возбуждение. Происходящее затрагивало не одну нацию, лихорадило весь мир – Африку, Кубу, Южную Америку, Европу, Азию, Ближний Восток. Тревога перерастала в гнев, гнев искал выхода, причем любого – лишь бы выплеснуть агрессию, и страны нервничали, как лошади у барьера.

Я знал, что вторник, пятое июля, будет большой день. Думаю, я знал заранее, что именно произойдет, хотя теперь, когда все случилось, трудно сказать наверняка.

Я будто заранее знал, что противоударный Бейкер на семнадцати камнях, тикающий как часы, забарабанит в мою дверь за час до открытия банка. Так и вышло, я даже не успел открыть магазин для покупателей. Я впустил его и запер за ним дверь.

– Какой ужас! – воскликнул он. – Я был в отъезде. Вернулся, как только услышал в новостях!

– Про какой именно ужас вы говорите, сэр?

– Конечно, про скандал! Эти люди были моими друзьями, старыми друзьями. Я должен что-то предпринять!

– До выборов их не станут допрашивать, им просто предъявили обвинения.

– Знаю. Не опубликовать ли нам заявление о нашей вере в их невиновность? Да хоть платное объявление в газету дать.

– В какую газету, сэр? «Вестник Бэй-Харбора» не выйдет до четверга.

– Надо что-нибудь предпринять.

– Надо.

Он говорил для проформы. Наверное, он понял, что я это понимаю. И все же смотрел мне в глаза и при этом выглядел всерьез встревоженным.

– Если ничего не предпримем, сумасбродные радикалы испортят нам все выборы! Нужно выдвинуть новых кандидатов. Ужасно поступать так со старыми друзьями, но они и сами должны понимать, что мы не имеем права пускать сюда твердолобых радикалов!

– Почему бы вам с ними не поговорить?

– Они до сих пор в себя не пришли. У них не было времени на раздумья. Марулло вернулся?

– Прислал друга. Я купил магазин за три тысячи долларов.

– Отлично. Удачная сделка. Бумаги подписаны?

– Да.

– Если он что затеет, номера купюр переписаны.

– Ничего он не затеет. Он хочет уехать. Он устал.

– Никогда ему не доверял. Никогда не знал, во что он замешан.

– Он был жуликом, сэр?

– Скорее пронырой, как говорится, и нашим и вашим. Если ему удастся продать всю свою собственность, то он богач, однако три тысячи за магазин – это просто даром.

– Он меня любил.

– Пожалуй. Кого он прислал – мафию?

– Федерала. Видите, Марулло мне доверял.

Бейкер хлопнул себя по лбу, что было ему совсем несвойственно.

– И как я не додумался? Ты нам подходишь! Из хорошей семьи, надежный, владелец недвижимости, бизнесмен, человек уважаемый. В городе у тебя нет ни единого врага. Разумеется, ты нам подходишь.

– Подхожу для чего?

– Для должности мэра!

– Бизнесменом я стал в прошлую субботу.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Вокруг тебя мы соберем новые уважаемые лица. А что, идеальный вариант!

– Из продавцов в мэры?

– Никто не считал Хоули всего лишь продавцом.

– Я считал. И Мэри тоже.

– Теперь все изменилось. Можем объявить сегодня, пока не явились залетные сумасброды.

– Мне нужно обдумать все от кильсона до трюмселя[39].

– Некогда обдумывать.

– А кого вы собирались выдвигать прежде?

– Прежде чего?

– Прежде чем городской совет погорел. Поговорим позже. Суббота выдалась тяжелая. У меня едва весы не купили.

– Ты мог бы довести магазин до ума, Итан. Советую сделать перепланировку и продать его. Обслуживать покупателей тебе будет уже не с руки. Есть новости про Дэнни?

– Нет. Пока нет.

– Зря ты дал ему денег.

– Кто знает. Я думал, что совершаю доброе дело.

– Разумеется. Разумеется.

– Мистер Бейкер, сэр… Что случилось с «Красавицей Адэйр»?

– Как что? Сгорела.

– Сгорела прямо в гавани… Как начался пожар, сэр?

– Нашел время спрашивать! Я знаю лишь то, что слышал. Сам я был тогда слишком мал. Старые китобойные суда пропитывали китовым жиром. Наверняка какой-нибудь матрос уронил спичку. Твой дед был шкипером. Вроде бы он уже сошел на берег. Судно только вернулось из плавания.

– Причем из неудачного.

– Насколько я знаю, да.

– Со страховкой были сложности?

– Ну, страховая компания всегда проводит расследование… Нет, насколько я помню, компенсацию мы в итоге получили – и Хоули, и Бейкеры.

– Мой дед подозревал поджог.

– О господи! Чего ради?

– Ради денег. Китобойный промысел захирел.

– При мне он ничего такого не говорил.

– А не при вас?

– Итан, ты на что намекаешь? Почему ты вспомнил ту стародавнюю историю?

– Сжечь корабль – страшное преступление. Почти как убийство. Когда-нибудь я подниму ее киль.

– Поднимешь киль?!

– Я точно знаю, где она лежит. В полукабельтове от берега.

– Зачем тебе это?

– Хочу посмотреть, уцелела ли древесина. Дуб с острова Шелтер. Если жив киль, то шхуна не совсем умерла. Вам пора, не то пропустите церемонию освящения сейфа. Да и мне нужно открываться.

Сработал баланс его часового механизма, и банкир потикал прочь.

Теперь я думаю, что предвидел и приход Биггерса. Наверное, бедняга тратит большую часть времени, карауля у дверей. Вот и сейчас поджидал где-нибудь поблизости, пока уйдет Бейкер.

– Надеюсь, сегодня вы не вцепитесь мне в глотку.

– С чего бы мне вцепляться?

– Понимаю, почему вы тогда обозлились. Я вел себя не особо дипломатично…

– Пожалуй, что так.

– Вы обмозговали мое предложение?

– Да.

– Что скажете?

– Шесть процентов меня устроят больше.

– Не знаю, пойдет ли на это «Би-энд-Би».

– Им решать.

– Они могут предложить вам пять с половиной.

– А вы добавите еще полпроцента.

– Господи Иисусе! Я-то считал вас деревенским простачком. Вы меня без ножа режете!

– Либо так, либо никак.

– Эх, а какой будет объем заказов?

– Часть списка на стойке возле кассы.

Он изучил обрывок упаковочной бумаги, где я набросал список.

– Похоже, я на крючке. Да, братец, совсем вы меня обескровили. Сегодня весь заказ оформить получится?

– Завтра будет куда больше.

– То есть закупаться будете только у нас?

– Смотря сколько заплатите.

– Ну, брат, босса своего вы за горло держите. Думаете, прокатит?

– Поживем – увидим.

– А я попробую заглянуть к любительнице торговых агентов. Ты, братец, холоден как рыба. Говорю тебе, бабенка она что надо!

– Подруга моей жены.

– А! Ясно. Слишком близко от дома не годится. Ловко! Если бы до меня не дошло раньше, то теперь бы точно понял. Шесть процентов! Это ж надо! Приду завтра утром.

– Либо сегодня к вечеру, если успею.

– Лучше завтра с утра.

В субботу торговля шла рывками. Во вторник темп резко изменился. Люди никуда не торопились. Они хотели обсудить скандал, говорили, как это плохо, ужасно, грустно, скверно – и при этом с удовольствием смаковали подробности. Давно у нас не было скандалов. Про предстоящий съезд партии демократов в Лос-Анджелесе никто и слова не сказал. Разумеется, Нью-Бэйтаун – республиканский городишко, хотя дело не только в этом – люди интересуются лишь тем, что близко к дому. Мы знали людей, на чьих могилах плясали.

Шеф Стоунуолл Джексон зашел в полдень, вид имел уставший и мрачный.

Я поднял на стойку банку с машинным маслом и выудил из нее куском проволоки старый револьвер.

– Вот улика, командир. Заберите поскорее, а то он меня нервирует.

– Так вытри его как следует. Ты только посмотри! Так называемый двухдолларовый револьвер – «айвер-джонсон» со сдвигаемым вперед барабаном!.. Есть на кого оставить магазин?

– Нет.

– Где Марулло?

– Уехал.

– Тогда придется ненадолго закрыть лавочку.

– В чем дело, командир?

– Сегодня утром сынишка Чарли Прайора убежал из дома. Есть что-нибудь холодное попить?

– Конечно. Апельсин, лимон, крем-сода, кола?

– Дай-ка мне «севен-ап». Чудной парень этот Чарли. Его сынишке Тому восемь. Он понимает, что весь мир против него, и решает удрать из дома, чтобы стать пиратом. Любой другой папаша нахлопал бы ему пониже спины, но только не Чарли. Открывать не будешь?

– Извините. Вот, пожалуйста. Парень Чарли отличный, но при чем тут я?

– Ну, у Чарли все не как у людей. Он считает, что лучший способ вылечить Тома – помочь ему. И вот после завтрака они вместе скатывают спальный мешок, пакуют побольше еды. Том хочет взять японский меч для самозащиты, тот волочится по земле, поэтому приходится обойтись штыком. Чарли сажает его в машину и вывозит из города, чтобы у парня был хороший старт. Высаживает его возле луга Тейлоров – ты знаешь, где раньше стоял их дом. Было это часов в девять утра. Чарли немного понаблюдал за парнем. Первым делом тот уселся и слопал шесть сэндвичей и два варенных вкрутую яйца. И тогда уже направился через луг со своим отважным скарбом и штыком, а Чарли поехал домой.

Началось. Я знал, я знал. И вздохнул чуть ли не с облегчением, что наконец с этим покончу.

– Около одиннадцати он выбежал на дорогу в слезах и соплях и поймал попутку.

– Пожалуй, я догадываюсь. Дэнни?..

– Боюсь, что да. Внизу, в подвале развалин дома. Ящик виски, выпиты всего две бутылки, и флакон со снотворным. Извини, Ит, но без тебя нам не обойтись. Он лежал долго, и кто-то до него добрался. Лицо объедено. Наверное, кошки. Ты помнишь у него какие-нибудь шрамы или отметины?

– Я не хочу на него смотреть, командир.

– А кому легко? Как насчет шрамов?

– Над левым коленом шрам от колючей проволоки, и… – я закатал рукав, – и татуировка, как у меня, – сердце. Мы оба сделали ее в детстве. Рисунок нацарапали бритвой, потом втерли чернила. До сих пор хорошо видно.

– Хм, может, и сгодится. Еще что-нибудь помнишь?

– Да… Большой шрам на левом боку, кусок ребра удален. У него был гнойный плеврит, лекарств таких, как сейчас, еще не придумали, поэтому пришлось вставлять дренажную трубку.

– Если ребра нет, то этого достаточно для опознания. Тогда мне и присутствовать не надо. Пусть коронер оторвет задницу от стула. Тебе придется присягнуть, что у него есть такие отметины.

– Ладно. Только не заставляйте меня на него смотреть, Стоуни. Ведь он был моим другом…

– Конечно, Ит. Послушай, ты и правда собираешься баллотироваться в мэры?

– Впервые слышу. Командир, вы не могли бы побыть тут пару минут…

– Мне нужно идти.

– Всего пару минут, пока я сбегаю через дорогу за выпивкой?

– А, конечно. Понял. Конечно, беги. С будущим мэром надо ладить.

Я выпил там и с собой тоже прихватил. Стоуни ушел, я написал на куске картона «Вернусь к двум часам», запер двери и задернул шторы.

Я уселся на шляпную коробку позади стойки и долго сидел в зеленом полумраке магазина – своего собственного магазина.

Глава 20

Без десяти три я вышел через заднюю дверь, завернул за угол и направился к банку. Сидевший в своей бронзовой клетке Морфи забрал стопку купюр и чеков, коричневый конверт и бланки о взносе депозита. Он расправил банковские книжки растопыренными пальцами и вписал маленькие угловатые цифры стальным пером, шуршащим по бумаге. Подвинув книжки, он осторожно посмотрел на меня.

– Итан, говорить не буду ничего. Я знаю, что он был твоим другом.

– Спасибо.

– Если поторопишься, то ускользнешь от нашего мозгового треста.

Не успел. Полагаю, с Морфи вполне сталось бы подать ему знак. Дверь матового стекла распахнулась, и на пороге кабинета возник Бейкер – собранный, строгий и смурной.

– Минутка найдется, Итан?

К чему откладывать? Я зашел в его матовое логово, и он притворил дверь так тихо, что даже замок не щелкнул. Крышка письменного стола была прикрыта стеклом, под которым лежали отпечатанные на машинке списки цифр. Напротив, будто телята у вымени, стояли два кресла для посетителей. Они были удобные, но куда ниже стола. Присев, я вынужден был смотреть на Бейкера снизу вверх и мигом оказался в позиции просителя.

– Прискорбно.

– Да.

– Не думаю, что тебе стоит брать вину на себя. Вероятно, этим бы и закончилось.

– Вероятно.

– Уверен, ты считал, что поступаешь правильно.

– Я думал, у него есть шанс.

– Разумеется.

Ненависть поднималась в горле комом, вызывая скорее тошноту, чем ярость.

– Помимо трагедии и утраты перед нами встает непростой вопрос. Не знаешь, у него были родственники?

– Вряд ли.

– Родственники найдутся у любого, у кого есть деньги.

– Денег у него не было.

– У него был луг Тейлоров, без залогов и долгов.

– Правда? Ну да, луг и дыра в подвал…

– Итан, я ведь тебе говорил, что мы хотим строить аэропорт, который будет обслуживать весь округ. Луг ровный. Если мы не сможем им воспользоваться, то выравнивание холмов обойдется в миллионы долларов. И вот теперь, в отсутствие наследников, придется обращаться в суд. Нам грозят долгие месяцы разбирательств!

– Понятно.

Бейкер взъярился:

– И что же тебе понятно? Своими благими намерениями ты взвинтил цену проекта до небес! Порой мне кажется, что в мире нет никого опаснее доброхотов!

– Вероятно, вы правы. Мне пора возвращаться в магазин.

– Это же твой магазин!

– И верно. Никак не привыкну. Совсем забыл.

– Да, ты забыл! Деньги, которые ты дал ему, были деньги Мэри. Теперь она их не увидит. Ты их просто выбросил!

– Дэнни нравилась моя Мэри. Он знал, что это ее деньги.

– Ни черта это ей не поможет!

– Я подумал, он шутит. Он передал мне вот что. – Я вынул два листа бумаги в линеечку из внутреннего кармана, куда положил их специально, чтобы непринужденно достать при случае.

Бейкер разгладил листы на своем столе. Пока он читал, у него начал дергаться мускул правой щеки, так что даже ухо подпрыгивало. Затем снова перечитал документ в поисках лазейки.

Когда сукин сын посмотрел на меня, в глазах его был страх. Он увидел того, о чьем существовании даже не догадывался. Ему потребовалось время, чтобы приспособиться к незнакомцу, но он был силен. Он приспособился.

– Какую цену просишь?

– Пятьдесят один процент.

– Чего именно?

– Акционерной компании, долевого участия или что там у вас будет.

– Что за дичь!

– Вам нужен аэропорт. Единственный ровный участок – мой.

Бейкер аккуратно протер очки бумажной салфеткой, надел их. Оглядел пространство вокруг меня, будто меня тут не было. Наконец спросил:

– Ты с самого начала понимал, что делаешь, Итан?

– Да.

– И ты доволен собой?

– Доволен настолько, насколько может быть доволен человек, который принес другу бутылку виски и попытался выманить его подпись.

– Это он тебе сказал?

– Да.

– Он был лжецом.

– Это он тоже сказал. Предупредил, что ему верить нельзя. Возможно, тут какой-нибудь подвох. – Я медленно убрал два исписанных карандашом листка со стола и аккуратно сложил.

– И еще какой, Итан! Документы без единого изъяна, датированы, засвидетельствованы. Возможно, он тебя ненавидел. И подвох в том, что ты деградируешь как личность.

– Мистер Бейкер, в моей семье никто не сжигал корабль!

– Мы договоримся, Итан, мы займемся бизнесом. Заработаем денег. На холмах вокруг луга вырастет целый городок. Похоже, тебе придется стать мэром.

– Не могу, сэр. Называется конфликт интересов. Некоторые постигают это прямо сейчас на своем довольно печальном опыте.

Он осторожно вздохнул, словно боясь разбудить нечто, спящее в его горле.

Я поднялся, положил руку на гнутую кожаную спинку мягкого черного кресла для посетителей.

– Сэр, когда вы смиритесь с фактом, что я вовсе не тот славный простофиля, которым кажусь, вам полегчает.

– Почему ты не посвятил меня в свои планы?

– Иметь сообщников опасно.

– Тогда ты понимаешь, что совершил преступление.

– Вовсе нет. Преступления совершают другие. Мне пора открывать магазин, хотя он и мой собственный.

Я коснулся дверной ручки, и тут Бейкер тихо спросил:

– Кто сдал Марулло?

– Думаю, что вы, сэр. – Он вскочил с места, но я быстренько прикрыл за собой дверь и отправился в свой магазин.

Глава 21

Никто в целом свете не способен закатить такую грандиозную вечеринку или устроить такой замечательный праздник, как моя Мэри. Ей нравится не хлопотать, а блистать, подобно драгоценному камню. И она великолепно справляется. На губах улыбка, глаза сияют, звонкий смех придает глубину даже самым плоским шуткам. Когда Мэри встречает гостей на пороге, каждый чувствует себя куда более привлекательным и умным, чем он есть. Сверх этого Мэри не делает ничего, большего от нее и не требуется.

К моему возвращению весь дом Хоули излучал ощущение праздника. От люстры до картин протянулись гирлянды разноцветных пластиковых флажков, ими же были украшены балясины.

– Ты не поверишь! – воскликнула Мэри. – Эллен раздобыла их на заправочной станции «Эссо». Джордж Сэндоу одолжил!

– Что празднуем?

– Все! Нам есть чем гордиться!

Не знаю, слышала она про Дэнни Тейлора или нет. Если и слышала, то решила отстранить его от участия в нашем празднике. Само собой, я его тоже не звал, однако он слонялся где-то поблизости. Конечно, позже мне придется пойти и встретиться с ним, но приглашать внутрь я его не стал.

– Можно подумать, премию получила Эллен, – сказала Мэри. – Гордится так, будто сама выиграла конкурс. Погляди, какой торт она испекла! – На вершине высокого белого торта красовалась надпись красными, зелеными, желтыми и синими буквами: «Герой». – На ужин будет жареный цыпленок под соусом и с потрошками и картофельное пюре, несмотря на то что сейчас лето!

– Неплохо, дорогая, неплохо. А где юная знаменитость?

– Знаешь, он изменился. Пошел принять ванну и переодеться к ужину.

– Воистину сегодня день чудес, моя сивилла! Скоро выяснится, что мул произвел на свет жеребенка и в небе появилась новая комета. Ванна перед ужином, подумать только!

– Тебе тоже не мешало бы переодеться. Я припасла бутылку вина, и, хотя торжество у нас чисто семейное, может быть, ты скажешь тост или речь? – Мэри буквально наводнила весь дом ощущением праздника. Неожиданно для себя я помчался наверх мыться, чтобы поскорее примкнуть к веселью.

Проходя мимо комнаты Аллена, я постучал, услышал бурчание и вошел.

Он стоял напротив зеркала, держа в руках ручное зеркальце, и разглядывал свой профиль. Чем-то черным, вероятно тушью Мэри, он нарисовал тонкие усики, подвел брови и загнул кончики кверху, придав им дьявольский изгиб. Когда я вошел, Аллен улыбался своему отражению умудренной, циничной улыбкой. И он надел мой галстук-бабочку в горошек. При виде меня он ничуть не смутился.

– Репетирую номер, – поведал он и опустил зеркальце.

– Сын, в этой суматохе я и не сказал, как сильно тобой горжусь.

– Это… ну, это всего лишь начало.

– Признаться, не думал, что ты сможешь написать хотя бы не хуже нашего президента. И удивлен я не меньше, чем обрадован. Когда ты представишь свое эссе миру?

– В воскресенье, в четыре тридцать, причем по всем каналам. Я полечу в Нью-Йорк. За мной пришлют отдельный самолет.

– Ты хорошо подготовился?

– Выступлю как надо. Это всего лишь начало.

– По мне, так больше похоже на финал, ведь ты вошел в пятерку лучших.

– Передача по всем каналам, – повторил он и принялся стирать усики куском ваты. К своему удивлению, я увидел у него в руках косметичку с тенями, гримом и кольдкремом.

– Столько всего случилось с нами в последнее время. Ты ведь знаешь, я купил магазин?

– Да уж! Я слышал.

– Так что, когда снимем флажки и мишуру, мне понадобится твоя помощь.

– Как это – помощь?

– Я тебе уже говорил, мне понадобится твоя помощь в магазине.

– Ничего не выйдет, – бросил он и принялся разглядывать в зеркальце свои зубы.

– Что значит – не выйдет?

– В паре передач я буду гостем программы, потом телешоу «Угадай, кто я!» и «Таинственный гость». Затем еще новая мозголомная викторина для подростков под названием «Тин-Твистер». Может, даже получится прочесть свой очерк со сцены под музыку. Сам видишь, мне совершенно некогда. – Он выдавил из баллончика какую-то липкую штуку и втер в волосы.

– Значит, с карьерой ты уже определился?

– Как я уже сказал, это только начало.

– Сегодня вечером я не буду спускать с цепи псов войны. Поговорим потом.

– До тебя пытался дозвониться какой-то дядя с «Эн-Би-Си». Наверное, по поводу контракта, ведь я пока несовершеннолетний.

– Как насчет школы, сын мой?

– Кому она нужна, если есть контракт?

Я быстро прикрыл дверь. В ванной я включил холодную воду, выстудил пылающую кожу и плоть, чтобы погасить клокочущую ярость. И вышел, сияя чистотой и благоухая духами Мэри, уже вполне владея собой. Незадолго до ужина Эллен присела на подлокотник моего кресла, потом перекатилась мне на колени и обняла обеими руками.

– Люблю тебя, – сказала она. – Разве не здорово? И разве Аллен не чудо? Он будто для этого и рожден! – И это девочка, которую я считал крайне эгоистичной и склонной к подлостям.

Перед тортом я сказал тост в честь юного героя, пожелал ему удачи и добавил:

– Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось!

– Это Шекспир, – узнала Эллен.

– Да, моя глупышка, но из какой пьесы, кто это сказал и когда?

– Откуда мне знать? – буркнул Аллен. – Я же не ботан.

Я помог отнести посуду на кухню. Мэри сияла как ни в чем не бывало.

– Не раздражайся, – сказала она. – Он отыщет верный курс. С ним все будет в порядке. Прошу, будь к нему терпимее.

– Буду, моя непорочная курочка.

– Тебе звонили из Нью-Йорка. Думаю, по поводу Аллена. Разве не здорово, что за ним пришлют самолет? Никак не свыкнусь, что ты владелец магазина. Я знаю… Весь город твердит, что ты станешь мэром!

– Не стану.

– Ну, я слышала это дюжину раз.

– Я заключил сделку, из-за которой не смогу быть мэром. Мне нужно прогуляться, моя дорогая. У меня встреча.

– Боюсь, скоро я пожалею, что ты уже не продавец. Раньше вечера ты проводил дома. Вдруг тебе снова позвонят?

– Подождут.

– Не хотят они ждать. Поздно вернешься?

– Не знаю. Как пойдет.

– Разве не грустно вышло с Дэнни Тейлором? Плащ возьми.

– Конечно.

В холле я надел шляпу и под влиянием порыва прихватил нарваловую трость Старого Шкипера, стоявшую в слоновьей ноге. Позади меня внезапно возникла Эллен.

– С тобой можно?

– Не сегодня.

– Люблю тебя!

Я пристально посмотрел дочери в глаза.

– И я тебя люблю. Принесу тебе сокровищ, есть особые предпочтения?

Она хихикнула.

– Пойдешь с тростью?

– Возьму для самозащиты. – Я сделал выпад, будто закрученная спиралью кость была мечом.

– Надолго уходишь?

– Не очень.

– Зачем тебе трость?

– Для красоты, похвальбы, угрозы, страха, удовлетворения остаточной потребности ходить с оружием в руках.

– Я тебя дождусь. Можно подержать в руках ту розовую штуку?

– Ни за что на свете, мой навозный цветочек!.. Розовую штуку? Ты имеешь в виду талисман? Конечно, можно.

– Что такое талисман?

– Посмотри в словаре. Знаешь, как пишется?

– Та-лес-ман.

– Нет, та-лис-ман.

– Лучше ты скажи!

– Лучше посмотри сама, тогда точно запомнишь.

Она раскинула руки, крепко меня обняла и быстро отпустила.

Вечер был сырой и вязкий, насыщенный влагой воздух достиг консистенции куриного бульона. Вокруг прятавшихся среди густой листвы фонарей на Вязовой улице сияли туманные ореолы.

Мужчина работающий редко видит мир при дневном свете. Неудивительно, что новости и мнения о нем он получает от своей жены. Она знает, что случилось и кто что сказал, но она процеживает все через свою женскую сущность, в связи с чем большинство работающих мужчин видят дневной мир глазами женщин. Ночью же магазин или контора закрываются, и пробуждается к жизни мир мужчины.

Крученый бивень нарвала удобно лежал в руке, тяжелая серебряная рукоятка была отполирована ладонью Старого Шкипера.

Давным-давно, когда я жил в дневном мире, чрезмерном для меня[40], я прилег бы на траву. Лицом вниз, близко-близко к зеленым стеблям, я стал бы одним целым с муравьями, тлей и мокрицами, больше не колосс. В буйных травяных джунглях я забывался и обретал мир в душе.

Теперь в ночи меня потянуло в Старую гавань и в мое Место, где неизменный мир циклов жизни и времени, приливов и отливов сгладит все мои изъяны.

Проходя мимо «Формачтера», я мельком взглянул на свой магазин с зелеными шторами. Перед пожарной частью в патрульной машине сидел толстяк Вилли – лицо раскраснелось, пот градом.

– Снова рыскаешь, Ит?

– Ну да.

– Ужасно жаль Дэнни Тейлора. Славный был парень.

– Ужасно, – кивнул я и поспешил прочь.

По улицам кружило несколько машин, пешеходов не было. Никто не отважился гулять по такой жаре.

Я повернул у мемориала и направился к Старой гавани, где горели якорные огни нескольких яхт и рыболовных судов. На углу улицы Порлок мелькнул чей-то силуэт и двинулся мне навстречу, по походке и осанке я сразу узнал Марджи Янг-Хант.

Она остановилась передо мной, не давая шанса пройти мимо. Некоторые женщины способны выглядеть свежо даже в жаркую ночь. Вероятно, благодаря беззаботно развевающейся ситцевой юбке.

– Думаю, ты искал меня, – сказала она, поправив и без того аккуратную прядку волос.

– С чего ты взяла?

Она взяла меня под руку и настойчиво повела вперед.

– Такие меня и ищут. Я сидела в «Формачтере». Увидела, как ты идешь, и подумала, что ты хотел бы меня увидеть, поэтому обежала вокруг квартала и выскочила тебе навстречу.

– Откуда ты знала, где я пойду?

– Почувствовала. Слушай, как стрекочут цикады, – будет еще жара и никакого ветра. Не волнуйся, Итан, скоро мы уйдем в тень. Если хочешь, пошли ко мне. Я налью тебе выпить – высокий холодный бокал от высокой горячей женщины.

Я позволил ей увлечь меня в аллею, заросшую бирючиной. У самой земли пылали ярко-желтые цветочки.

– Вот и мой домик – чертоги наслаждения над гаражом.

– Почему ты решила, что я ищу тебя?

– Меня или кого-нибудь вроде меня. Видел когда-нибудь корриду, Итан?

– Однажды в Арле, сразу после войны.

– Мой второй муж любил корриду и брал меня с собой. Думаю, бои быков – для мужчин, которым не хватает храбрости, но они о ней мечтают. Если ты видел хоть один бой, то поймешь. Помнишь, как после игры с плащом бык пытается убить того, кого и в помине нет?

– Да.

– Помнишь, как он приходит в замешательство, иногда просто стоит и ждет непонятно чего? И тогда нужно дать ему лошадь, иначе у него сердце разорвется. Ему нужно вонзить свои рога во что-нибудь плотное, иначе его боевой дух умрет. Я как та лошадь. И мужчины ко мне приходят соответствующие – сбитые с толку, озадаченные. Вонзят в меня свой рог – и вот она, маленькая победа. Они снова могут вернуться к мулетам и эспадам[41].

– Марджи!

– Погоди. Пытаюсь найти ключ. Понюхай, как пахнет жимолость!

– Но ведь я одержал победу!

– Неужели? Зацепил рогом плащ и растоптал?

– С чего ты взяла?

– Просто я знаю, когда мужчина ищет меня или другую Марджи. Осторожно, ступеньки узкие. Не ударься головой. Так, вот выключатель – видишь? Чертоги наслаждения, мягкий свет, мускуса запах – вглубь океана, где солнца нет[42].

– По ходу дела, ты настоящая ведьма.

– Конечно, ведьма! Бедная, жалкая ведьма в захолустном городишке. Садись туда, к окну. Я включу фальшивый ветер. Сперва схожу и, что называется, переоденусь во что-нибудь более подходящее, потом принесу тебе высокий холодный бокал топлива.

– Ты хорошо его знала?

– Частично. Ту часть мужчины, которую может узнать только женщина. Иногда это его лучшая часть, но не всегда. Таков был и Дэнни. Он мне доверял.

Комната была как памятный альбом других комнат, как обрывки и отголоски чужих жизней. Вентилятор у окна тихонько гудел.

Вскоре Марджи вернулась в синей струящейся хламиде и в облаке парфюма. Я вдохнул аромат, и она сказала:

– Не бойся. При Мэри я этим одеколоном не пользовалась. На, выпей. Я лишь ополоснула стакан тоником, так что это чистый джин. Позвени льдинками – покажется, что напиток холодный.

Я выпил его разом, будто пиво, и почувствовал, как по плечам и рукам разлилось сухое тепло, по коже побежали мурашки.

– Именно то, что тебе надо, – заметила она.

– Похоже на то.

– Я сделаю из тебя храброго быка, пободаешь меня и поймешь: ты победил. Вот что надо настоящему быку.

Я уставился на свои руки в многочисленных царапинах и порезах от открывания ящиков и коробок, на свои не очень чистые ногти.

Она взяла с дивана мою трость из бивня нарвала.

– Надеюсь, она тебе не понадобится, чтобы распалять свою поникшую чувственность.

– Ты теперь мой враг?

– Я, нью-бэйтаунская любодейка, – твой враг?! – Я молчал так долго, что она встревожилась. – Не торопись. У тебя вся жизнь, чтобы найти ответ. Сейчас принесу еще выпить.

Я взял у нее из рук полный бокал; мои губы и рот так пересохли, что пришлось отхлебнуть, прежде чем я смог заговорить, и голос получился сиплый.

– Чего ты хочешь?

– Может, я настроилась на любовь.

– С мужчиной, который любит свою жену?

– Мэри? Ты ее не знаешь.

– Я знаю, что она нежная, милая и немного беспомощная.

– Беспомощная? Да она крепче армейского ботинка! После того как твой мотор развалится на части, ее хватит еще надолго. Она как чайка, парящая в потоках воздуха и не утруждающая себя даже крылом махнуть!

– Неправда.

– Случись большая беда, и ты сгоришь дотла, а она легким ветерком промчится мимо.

– Чего ты хочешь?

– Разве ты не будешь ко мне подкатывать? Разве ты не хочешь выбить свою злость бедрами о старую добрую Марджи?

Я опустил полупустой бокал на столик сбоку, она метнулась к нему змеей, подняла, подставила под него пепельницу и вытерла мокрый след рукой.

– Марджи, я хочу тебя понять.

– Черта с два! Ты хочешь понять, что я думаю о твоих свершениях.

– Я не узнаю, чего ты хочешь, пока не пойму, кто ты есть.

– Ну, теперь верю. Вот тебе экскурсия – всего за доллар. Тур по Марджи Янг-Хант с ружьем и фотоаппаратом. Я была славной, умненькой девочкой и посредственной танцовщицей. Встретила «мужчину в возрасте», выскочила замуж. Он меня не любил, он был в меня влюблен. Славная умненькая девочка получила все на блюдечке. Танцевать мне не особо нравилось, и мне чертовски не нравилось работать. Когда я его бросила, он настолько растерялся, что даже не включил в мировое соглашение пункт о прекращении выплаты алиментов в случае моего вступления в новый брак. Я вышла замуж за другого и устроила ему такой ураган страстей, что долго он не протянул. Чек приходил первого числа каждого месяца целых двадцать лет. Двадцать лет я палец о палец не ударила, только подарки от воздыхателей получала. Самой не верится, что прошло столько времени. И я больше не славная девочка.

Она сходила в кухоньку и взяла три кубика льда, бросила в свой стакан и налила сверху джина. Бормочущий вентилятор принес запах с отмели, обнажившейся во время отлива.

– Ты заработаешь кучу денег, Итан.

– Знаешь про сделку?

– Даже благороднейшие из римлян – те еще подонки.

– Продолжай.

Она сделала широкий жест и смахнула стакан, кубики льда отскочили от стены, как игральные кости.

– На прошлой неделе героя-любовника хватил удар. Когда он остынет, чеков уже не будет. Я старая, ленивая, и мне страшно. Тебя я припасла на всякий случай, но я тебе не доверяю. Ты можешь нарушить правила. Снова стать порядочным. Говорю же, я боюсь!

Я встал и обнаружил, что ноги налились тяжестью – не дрожат, а просто как не мои.

– И чего ты от меня хочешь?

– Марулло тоже был моим другом.

– Ясно.

– Разве ты не хочешь лечь со мной в кровать? Я хороша. Все так говорят.

– Для этого мне пришлось бы тебя возненавидеть.

– Поэтому я тебе и не доверяю.

– Давай что-нибудь придумаем. Я ненавижу Бейкера. Попробуй захомутать его.

– Фу, что за выражения! Ты совсем не пьешь.

– Я пью, когда есть что отметить.

– Бейкер знает, что ты сделал с Дэнни?

– Да.

– И как он к этому отнесся?

– Нормально отнесся. Но теперь я не рискнул бы поворачиваться к нему спиной.

– Должно быть, Альфио рискнул повернуться спиной к тебе.

– Что ты имеешь в виду?

– Так, догадки. Хотя готова держать пари, что я права. Не бойся, я ему не скажу. Марулло мне друг.

– Пожалуй, я понял: ты специально нагнетаешь обстановку, чтобы меня спровоцировать. Марджи, твой меч – игрушечный!

– Думаешь, я не знаю, Ит? И все же я полагаюсь на свое чутье.

– Не хочешь поделиться предчувствием?

– Почему бы и нет. Готова спорить на что угодно: сперва за тебя примутся все десять поколений Хоули, потом ты сам начнешь хлестать себя мокрой веревкой и посыпать раны солью!

– Даже если так, какая тебе от этого выгода?

– Тебе понадобится друг, чтобы выговориться, а я единственная на всем белом свете, кому ты сможешь открыться. Тайна – дело ужасно одинокое, Итан. И это обойдется тебе практически даром – так, небольшой процент.

– Думаю, мне пора.

– Пей свой джин.

– Не хочу.

– Не ударься головой, когда будешь спускаться, Итан.

Я спустился до середины, и она меня догнала.

– Ты специально оставил свою трость?

– Господи, нет, конечно!

– Возьми. Я подумала, прощальный подарок…

Пошел дождик, в ночи сильнее запахло жимолостью. Ноги были как ватные, так что трость пригодилась.

На сиденье рядом с толстяком Вилли лежал рулон бумажных полотенец, чтобы вытирать струящийся пот.

– Держу пари, я знаю, кто она.

– Еще бы.

– Послушай, Ит, тут тебя разыскивал какой-то тип – большущий «крайслер», личный шофер.

– Чего хотел?

– Не знаю. Спрашивал, не видел ли я тебя. Я не раскололся!

– С меня подарок на Рождество, Вилли.

– Слушай, Итан, а что у тебя с ногами?

– В покер играл. Ноги затекли.

– А-а, бывает. Если увижу того типа, сказать ему, что ты пошел домой?

– Передай, чтобы завтра заглянул в магазин.

– «Крайслер-империал». Здоровая дура, длинная, как товарный вагон.

Старина Джои стоял на тротуаре перед «Формачтером», вид имел вялый и поникший.

– Я-то думал, ты подался в Нью-Йорк.

– Слишком жарко. Не смог собраться с силами. Заходи и выпей со мной, Итан. Я в миноре.

– Слишком жарко, чтобы пить, Морфи.

– Даже пиво не будешь?

– От пива мне становится еще жарче.

– Вот так всегда! Отпахал в банке и ни пойти некуда, ни поговорить не с кем!

– Тебе стоит жениться.

– Тогда поговорить будет не с кем вдвойне!

– Пожалуй, ты прав.

– Да, я чертовски прав! Нет никого более одинокого, чем женатый мужчина.

– А ты откуда знаешь?

– Видел. И сейчас на такого смотрю. Пожалуй, куплю пивка и отправлюсь к Марджи Янг-Ханг. Она часов не наблюдает.

– Вряд ли она в городе, Морфи. Она вроде сказала моей жене, что уезжает в Мэн, пока не спадет жара.

– Черт бы ее побрал! Раз ее нет, то бармен в плюсе. Поведаю ему пару печальных эпизодов из одной растраченной на пустяки жизни. Он ведь тоже все мимо ушей пропускает. Пока, Ит. Иди с богом! Так прощаются в Мексике.

Нарваловая трость застучала по тротуару, подчеркивая мое недоумение, почему же я солгал Джои. Марджи болтать не станет, чтобы не испортить себе всю игру. Она не станет вынимать чеку из гранаты. Почему – не знаю.

Свернув с Главной улицы на Вязовую, я заметил припаркованный возле дома Хоули «крайслер», больше смахивающий не на товарный вагон, а на катафалк. Он был черный и не блестящий из-за капель дождя и грязных маслянистых брызг, что бывают от езды по автострадам. На габаритных огнях стояли матовые стекла.

Наверное, было уже очень поздно. Окна в спящих домах на Вязовой улице не горели. По дороге я промок и наступил в лужу. При ходьбе туфли смачно чвакали.

За запотевшим стеклом сидел мужчина в шоферской фуражке. Я остановился рядом с монстром на колесах, постучал по стеклу, и оно опустилось с электрическим писком. В лицо дохнуло неестественным холодком кондиционированного воздуха.

– Я Итан Хоули. Вы меня искали? – В полумраке блеснули зубы, на которые упал свет уличного фонаря.

Дверь распахнулась, и из машины вылез стройный, одетый с иголочки мужчина.

– Я из компании «Данскем, Брок и Швин», телевизионное подразделение. Мне нужно с вами поговорить. – Он бросил взгляд на водителя. – Только не здесь. Может, войдем в дом?

– Пойдемте. Думаю, все уже спят. Если будете говорить тихо…

Он последовал за мной по мощеной дорожке посреди размокшего газона. В холле горел оставленный на ночь свет. По пути я сунул трость в подставку из слоновьей ноги.

В гостиной я зажег лампу возле своего большого продавленного кресла.

В доме было тихо, но мне почудилось в этой тишине что-то недоброе и нервное. Я бросил взгляд на лестницу и выходившую на площадку дверь спальни.

– Похоже, дело у вас важное, если приехали так поздно.

– Да.

Теперь я его разглядел. Зубы были его визитной карточкой, однако резко контрастировали с уставшими и настороженными глазами.

– Мы не хотим выносить это на публику. Год выдался трудный, как вы знаете. Сперва катастрофа с викторинами, потом шумиха вокруг откатов на радио и слушания в Конгрессе. Смотреть нужно буквально за всем. Трудное время.

– Лучше переходите к делу.

– Вы читали очерк своего сына «Я люблю Америку»?

– Нет, не читал. Он хотел сделать мне сюрприз.

– Ему это удалось. Не понимаю, почему мы не спохватились раньше, но так уж вышло. – Он протянул мне синюю папку. – Прочтите там, где подчеркнуто.

Я опустился в кресло и открыл папку. Внутри лежали листы, напечатанные то ли на пишущей машинке, то ли на новом типографском станке тем же шрифтом, и все поля были исчерканы черным карандашом.

«Я люблю Америку». Итан Аллен Хоули II.

«Что есть отдельный человек? Атом, почти невидимый без увеличительного стекла, точка на поверхности вселенной, доля секунды по сравнению с необозримой, не имеющей ни начала, ни конца вечностью, капля воды в бездонных глубинах, что испаряется и уносится ветром, песчинка, что вскоре соединится с прахом, из которого произошла. Неужели создание столь мелкое, ничтожное, бренное, недолговечное выступит против становления великой нации, что пребудет в веках, разве выступит оно против последующих поколений, которые произойдут из наших чресел и будут жить до скончания этого мира? Так устремим же взоры на свою страну, обретем достоинство чистых и бескорыстных патриотов и спасем нашу страну от грозящих ей опасностей! Чего мы стоим, чего стоит человек, который не готов пожертвовать собой во имя своей страны?»

Я перелистал страницы, черные отметки были повсюду.

– Узнаете откуда?

– Нет. Что-то знакомое, вроде написано в прошлом веке.

– Так и есть. Генри Клей, речь 1850 года.

– А остальное? Тоже из Клея?

– Нет, отрывки из разных мест – немного из Дэниела Уэбстера, немного из Джефферсона и, да поможет мне Бог, фрагмент Второй инаугурационной речи Линкольна. Понятия не имею, как мы такое пропустили. Наверное, дело в том, что работ были тысячи. Слава богу, вовремя спохватились! После проблем с викторинами, Ван Дореном и прочим только этого нам не хватало.

– Для ребенка – странная манера написания.

– Понятия не имею, как такое случилось. Если бы не открытка, никто бы и не понял.

– Открытка?

– Почтовая открытка с видом на Эмпайр-стейт-билдинг.

– Кто отправитель?

– Аноним.

– Откуда отправлена?

– Из Нью-Йорка.

– Дайте посмотреть.

– Мы храним ее за семью замками на случай проблем. Вы ведь не станете создавать нам проблемы?

– Чего вы хотите от меня?

– Забудьте обо всем, словно ничего и не было. Мы готовы спустить дело на тормозах.

– Такое забыть трудно.

– Черт, я не о том, просто держите рот на замке и не создавайте нам проблем! Год выдался паршивый. Да еще эти выборы – чего только не выплывает наружу по ходу дела.

Я закрыл синюю папку и отдал ему:

– Со мной у вас проблем не будет.

Он сверкнул белыми, как жемчужины, зубами:

– Так я и знал! Я им говорил. Я собрал о вас сведения. У вас хорошая репутация, вы из уважаемой семьи…

– Не пора ли вам?

– Вы должны знать, что я понимаю ваши чувства.

– Спасибо. А я – ваши. То, что можно скрыть, не существует вовсе.

– Не хочу оставлять вас в таком настроении. Я специализируюсь на связях с общественностью. Давайте как-нибудь утрясем этот вопрос. Мы можем предложить вашему сыну именную стипендию или еще что-нибудь достойное…

– Неужели порок устроил забастовку ради повышения оплаты труда? Нет, просто уходите сейчас же, прошу вас!

– Мы как-нибудь утрясем этот вопрос.

– Я в вас не сомневаюсь.

Я проводил его, вернулся в кресло, выключил свет и стал слушать звуки моего дома. Он стучал как сердце, хотя, вероятно, это и было биение моего сердца и скрипы старого дома. Я решил пойти к шкафчику и взять талисман, уже поднялся и…

Раздался треск и скулеж, будто заржал испуганный жеребенок, потом быстрые шаги в холле и тишина. Я зачвакал мокрыми ботинками по ступенькам. Вошел в комнату Эллен, включил свет. Она свернулась в клубок под одеялом, голову спрятала под подушку. Я попытался ее поднять, но дочь вцепилась крепко, пришлось дернуть посильнее. Из уголка рта Эллен сочилась кровь.

– В ванной поскользнулась.

– Вижу. Сильно болит?

– Нет, не очень.

– Другими словами, меня это не касается.

– Я не хотела, чтобы его посадили в тюрьму!

Аллен сидел на краю кровати в одних трусах. Глаза у него были как у загнанной в угол мыши, готовой из последних сил кинуться на веник.

– Стукачка поганая!

– Ты все слышал?

– Я слышал, что устроила эта стукачка!

– Как насчет того, что устроил ты?

Загнанная в угол мышь ощерилась.

– Ну и что? Все так делают. Подумаешь, не повезло – с кем не бывает!

– Ты действительно так считаешь?

– Ты что – газет не читал? Так живут все без исключения, почитай газеты! Чем проповедовать тут мне, лучше газеты полистай! Сам-то небось тоже не святой, ведь все так живут! Не собираюсь отдуваться за других. И плевать мне на все, кроме этой поганой стукачки!

Обычно Мэри просыпается медленно, но сейчас она не спала. Наверное, даже не засыпала. Она сидела в комнате Эллен, на краешке кровати. В свете уличного фонаря ее было хорошо видно, по лицу пробегали тени листьев. Она была как скала, огромная гранитная скала посреди быстрины. Марджи права. Она крепка, как армейский ботинок, неподвижна, несгибаема, надежна.

– Ты идешь спать, Итан?

Значит, она тоже слушала.

– Нет, моя дорогая-любимая.

– Снова уходишь?

– Да, пойду прогуляюсь.

– Тебе бы выспаться. На улице дождь. Тебе так нужно уйти?

– Да. Есть одно место. Я должен туда сходить.

– Плащ возьми. Не забудь, как раньше.

– Да, дорогая.

Целовать ее я не стал. Не смог из-за свернувшейся клубочком фигуры под простыней. Но я тронул ее за плечо, провел рукой по лицу и почувствовал, что она крепка, как армейский ботинок.

Я отправился в ванную за пачкой бритвенных лезвий.

В холле я открыл шкаф, чтобы взять плащ, как велела Мэри, и услышал шорох, возню и топот. Ко мне бросилась всхлипывающая Эллен, уткнула в мою грудь окровавленный нос и крепко обхватила обеими руками, прижав мои локти к бокам. Она дрожала всем своим маленьким тельцем.

Я взял ее за челку и приподнял голову к свету.

– Возьми меня с собой!

– Не могу, глупышка. Пойдем на кухню, я тебя умою.

– Возьми меня с собой! Ведь ты не вернешься!

– Ты чего, лапуля? Конечно, вернусь. Я всегда возвращаюсь. А ты иди в кровать и отдохни. Станет полегче.

– Ты не возьмешь меня?

– Там, куда я иду, детей не пускают. Ты же не хочешь стоять на улице в ночнушке?

– Не уходи!

Она снова вцепилась в меня, гладила по рукам, по бокам, сунула сжатые в кулаки руки в мои карманы, и я испугался, что она найдет лезвия. Эллен всегда любила ласкаться, обниматься и неизменно меня удивляла. Вдруг она разжала руки, отступила назад с высоко поднятой головой и посмотрела на меня спокойными, без слез глазами. Я поцеловал ее грязную щечку и почувствовал на губах вкус подсохшей крови. И тогда я повернулся к двери.

– Разве ты не возьмешь свою трость?

– Нет, Эллен. Не сегодня. Иди спать, дорогая. Иди спать.

Удрал я быстро. Наверное, я удирал от нее и от Мэри. Я слышал, как она спускалась по лестнице размеренным шагом.

Глава 22

Прилив был в разгаре. Я вошел в теплую воду бухты и добрался до Места. Медленная донная волна накатывала и отступала, брюки мигом намокли. Набитый бумажник в боковом кармане бился о бедро, затем пропитался водой, как и одежда, и потерял свой вес. Летнее море кишело медузами размером с крыжовник, они вытягивали усики и жглись, как крапива. Я чувствовал, как они жалят мои ноги и живот, словно язычки пламени, а неторопливая волна ритмично накатывала и покидала Место, будто в такт дыханию. Дождь обратился в легкий туман и вобрал в себя все звезды и уличные фонари, превратив исходивший от них свет в темное, тусклое сияние. Третий выступ я разглядел, но из Места его было не соединить с той точкой, где лежал киль затонувшей «Красавицы Адэйр». Набежавшая волна оторвала мои ноги от дна, и они будто стали сами по себе, отдельно от тела, налетевший из ниоткуда порыв ветра погнал туман, как овец. И я увидел звезду – позднюю, до рассвета ей уже не подняться. В бухту с пыхтеньем вошло какое-то судно, судя по неторопливому, напыщенному звуку мотора – парусное. За зубчатым краем волнолома мелькнул мачтовый огонь, красных и зеленых бортовых огней с моего Места было не видно.

Кожа горела от щупалец медуз. Судно бросило якорь, и мачтовый огонь погас.

Свет Марулло все еще горел, как и свет Старого Шкипера, как и свет тетушки Деборы.

Неправда, что есть один общий свет или мировой костер. Каждый несет свой собственный огонек, и каждый одинок.

Вдоль берега промелькнула стайка крохотных мальков.

Мой свет погас. В целом мире нет ничего чернее погасшего фитиля.

В глубине души я сказал: хочу домой, точнее, по ту сторону дома, где зажигают свет.

После того как свет погаснет, становится намного темнее, чем если бы он не горел никогда. Мир полон изгоев, бродящих во мраке. Уж лучше поступить так, как делали предки Марулло из Древнего Рима: они уходили с достоинством, без лишнего драматизма, не наказывая ни себя, ни своих близких – прощание, теплая ванна и вскрытые вены. В моем случае – теплое море и лезвие бритвы.

Донная волна наступающего прилива ворвалась в Место, подхватила мои ноги и качнула их в сторону, а на обратном пути уволокла в море мокрый сложенный плащ.

Я перевернулся на бок, полез в брючный карман за бритвенными лезвиями и вдруг нащупал какой-то бугор. И с удивлением вспомнил нежные, ласковые руки несущей огонь девочки. Я едва извлек камень из мокрых брюк. В моих руках он вобрал в себя малейшие лучики света и стал красным, даже багровым.

Накативший вал отбросил меня к задней стенке. Ритм движения волн нарастал. Мне пришлось преодолевать сопротивление воды, чтобы выбраться, а выбраться я был просто обязан. Я крутился, бултыхался, барахтался по плечи в воде, и оживившиеся волны прижимали меня к старому причалу.

Я должен вернуться… Я должен отдать талисман его новой хозяйке.

Чтобы еще один свет не погас.

Сноски

1

Роберт Браунинг. Песенка Пиппы. Перевод С. Шестакова.

2

У. Шекспир. Два веронца. Акт 4, сцена 2. Перевод В. Левика.

3

Генри Уодсворт Лонгфелло. «Постройка корабля».

4

Итан Аллен (1738–1889) – герой Войны за независимость США. В 1778 году был обвинен в государственной измене за попытку переговоров с Канадой о признании штата Вермонт британской территорией. Итан Аллен Хоули отмечает, что его предки Хоули «спутались» с вермонтскими Алленами.

5

«И как настал день…». Лука. 22:66–23:45.

6

В США есть детское суеверие: на трещину в асфальте наступаешь – мамину спину ломаешь.

7

Последняя строфа сонета Джона Мильтона «О своей слепоте». Перевод С. Шестакова.

8

Артемида – в греческой мифологии богиня охоты.

9

Матфей, 27:31–33.

10

Матфей, 27:46. «А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или, Или! лама савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»

11

Цитата из «Алисы в стране чудес» (1865) Льюиса Кэрролла. Глава 2. «Всё страньше и страньше! – вскричала Алиса. От изумления она совсем забыла, как нужно говорить». Перевод Н. Демуровой.

12

Патрик Генри (1736–1799). Речь перед Законодательным собранием в Вирджинии 23 марта 1775 года. Перевод, предположительно, Фурсенко А. А. «Свобода или смерть!» – Вопросы истории, 1976, № 2, с. 210–213.

13

Король жезлов предполагает, что человек должен сохранять равновесие и использовать свою силу мудро, чтобы подать хороший пример.

14

«И. Мюллер и компаньоны. Карточная фабрика». (фр.)

15

Господи, помилуй! (греч.)

16

Лука, 2–32.

17

15 февраля 1898 года линкор «Мэн» взорвался в порту Гаваны, 262 члена команды погибли, что послужило поводом к испано-американской войне и распространению лозунга «Помните Мэн!».

18

Гамлет. Акт III. Сцена 1. Перевод М. Лозинского.

19

«Айвер-джонсон» – любимое оружие самоубийц, карманный револьвер, выпускавшийся между 1880-ми годами и началом двадцатого века.

20

Искусство – в умении скрывать искусство. (лат.) Овидий. Секреты любви. 8 г. н. э.

21

Что и требовалось доказать. (лат.)

22

В это я верю. (лат.)

23

В греческой мифологии Ледой, женой царя Спарты, овладел Зевс в облике лебедя.

24

В «Удивительном волшебнике из страны Оз» Л. Фрэнка Баума злая ведьма Запада, правившая жевунами, погибла под упавшим на нее домиком Дороти. Принцесса Озма, дочь Волшебника Оза, появляется во всех остальных книгах серии.

25

Строчка из трагедии Шекспира «Ричард III» (реплика Глостера, которую напевает Итан и с которой начинается пьеса Шекспира). Акт I, сцена 1. Перевод Михаила Лозинского. (Примеч. пер.)

26

«И в порядке наш мир». Роберт Браунинг (1812–1889), «Пиппа проходит» (1841), часть 1. Перевод С. Шестакова.

27

Вероятно, имеется в виду «Предание о смерти королей». У. Шекспир. Ричард II. Акт III, сцена 2.

28

Носач Паркер – человек, вмешивающийся во все, везде сующий свой нос. Также герой одноименного британского газетного комикса «Nosey Parker» Аллена Морли, выходившего в разделе юмора газеты «Сан-Пост».

29

Старина Сэтчел Пэйдж (1906–1982) – питчер в бейсбольной Лиге для негров и в Американской лиге.

30

Генри Клэй (1777–1852) – американский конгрессмен и выдающийся оратор.

31

Молись за меня. (лат.)

32

Мисс Рейнгольд – пиво «Рейнгольд», популярное в Нью-Йорке, проводило конкурс красоты «Мисс Рейнгольд» начиная с 1939 года, и любители пива выбирали одну из нескольких девушек. В 1959 году общее число голосов превысило двадцать два миллиона.

33

Аппиева дорога – важная римская дорога, соединявшая Рим с Южной Италией.

34

«Змий прельсти мя, и ядох» – ответ Евы Господу в Эдемском саду. Книга Бытия 3,13. Следующая фраза – старинная английская пословица «Львица цепная, крови вкусив, наиперше владыку своего пояст» – из древнеанглийского перевода «Утешения философией» Боэция.

35

Нильская змейка: Шекспир. «Антоний и Клеопатра», Акт I, сцена 25. В оригинале Клеопатру называют «змеей старого Нила».

36

Приятных сновидений. (фр.)

37

Мировая скорбь. (нем.)

38

Дик Кларк (1929–2012) – ведущий игрового шоу «Американская эстрада» с 1957 по 1987 год. Хотя в начале скандала с взятками в медиабизнесе он проходил по делу, к ответственности он не привлекался. Кэрил Чессмен (1921–1960) – осужден в 1848 году за 17 случаев грабежей, похищения людей и изнасилований, казнен в тюрьме Сан-Квентин 2 мая 1960 года. Джон Диллинджер (1903–1934) – американский грабитель банков, прозванный «враг общества номер один», за которым полиция охотилась до тех пор, пока в 1943-м его не пристрелили на выходе из чикагского кинотеатра агенты ФБР. Из его истории Джон Эдгар Гувер вывел мораль: «Преступление никогда себя не оправдывает».

39

Киль – хребет корабля, обеспечивающий поддержку конструкции, кильсон – продольный брус, который кладут поверх киля для усиления конструкции. Трюмсель – верхний парус у судов с прямым парусным вооружением.

40

Уильям Вордсворт. «Чрезмерен мир для нас». Перевод С. Сухарева. Аллюзии на «Листья травы» Уолта Уитмена.

41

Мулета – кусок красной ткани, крепящийся к палке, которым матадор дразнит быка, эспада – шпага матадора.

42

Из поэмы «Кубла Хан, или Видение во сне» (1816) Сэмюэля Кольриджа (1772–1834).

Content

Джон Стейнбек
Зима тревоги нашей

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Сноски