Ночные видения

Антология

HAUNTED NIGHTS

A Horror Writers Association Anthology Edited by Ellen Datlow and Lisa Morton Copyright © Lisa Morton; Ellen Datlow, editor 2017

This edition published by arrangement with Writers House and Synopsis Literary Agency

© Lisa Morton; Ellen Datlow, editor 2017

© А. Авербух, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

⁂

Предисловие от Лизы Мортон

Когда мы думаем о Хэллоуине – и особенно в Америке, где этот праздник был (вос)создан в своей современной, но все еще узнаваемой форме, – мы, вероятно, прежде всего вспоминаем костюмы и маски, «Откупись, а то заколдую!»[1], фонари из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз и рта, дома с привидениями, фильмы ужасов по телевизору, дыхание осени в воздухе. Те из нас, кто упорствует в своем почтении к печатному слову, могут перечитать любимые книги вроде «Канун Всех Святых» Рэя Брэдбери, «Темная жертва» Нормана Партриджа, «Легенда о сонной лощине» Вашингтона Ирвинга (вопреки распространенному мнению в этом классическом произведении Хэллоуин не упоминается ни разу). Наиболее образованные из нас могут знать о стихотворении Hallowe’en Роберта Бернса, содержащем милое и озорное описание шотландского празднования, во время которого (большей частью) молодые люди развлекаются предсказаниями будущего и заходят в этом настолько далеко, что даже призывают дьявола.

Но первые упоминания Хэллоуина в литературе встречаются за два столетия до Бернса и описывают праздник, насыщенный восхитительно-жутким суеверием. Возьмите для примера эти две строчки из стихотворения Flyting Against Polwart[2] Александра Монтгомери, написанного в 1584 году:

В конце жатвы в вечер Дня Всех Святых,

Когда наши добрые соседи едут…

Монтгомери описывает этих «добрых соседей» более подробно и мог легко наделить эти фигуры характерными для представлений того времени «привлекательными» чертами: тут и король фей, и королева эльфов, «и многие истинные инкубы», и ведьмы («роковые сестры»), и призраки, и пауки, и совы, и во́роны, и оборотни. Тот факт, что Flyting Against Polwart есть на самом деле сатира на одного из соперников Монтгомери, не умаляет созданного им странного и причудливого описания вечера Дня Всех Святых.

Заглядывая еще дальше в прошлое, обнаруживаем предка Хэллоуина, кельтский праздник Нового года, Самайн, чью мрачную сторону, вероятно, унаследовал наш Хэллоуин (хотя некоторые ученые полагают, что католический День Всех Святых (1 ноября) и День всех душ (2 ноября) несут бо́льшую ответственность за связи Хэллоуина со смертью, духами и всякой чертовщиной). На самом деле о том, как кельты справляли Самайн, мы знаем очень мало – они не оставили письменных источников, поэтому в своих рассуждениях мы можем полагаться лишь на сообщения раннехристианских миссионеров и отрывочные археологические свидетельства, но все же представляется, что для кельтов это была ночь тайн и господства темных сил. Как и во время, когда старый кельтский год уступал свое место новому, на Хэллоуин граница между нашим миром и иным делалась вполне проницаемой для духов мертвых и злонамеренных сидхи, или фей. Кельтские легенды изобилуют страшными делами, вершившимися на Самайн: женщины-оборотни губили стада овец, мертвецы возвращались к жизни, сидхи-воины, отважившиеся выйти из другого мира, сжигали дворцы; люди, уходившие туда, проживали там всю жизнь всего за год. Эти истории передавались из века в век и со временем стали ирландскими и шотландскими народными сказками о людях, которых феи вовлекли в свой танец, заканчивавшийся смертью человека, о встречах с полчищами призраков и сделками с дьявольскими ловкачами.

Самайн, возможно, дал Хэллоуину исходный материал, ирландцы и шотландцы донесли его до нас (хотя британцы осуждали его как пережиток религии, которую они более не принимали), но именно американцы превратили Хэллоуин в праздник, который мы знаем сегодня. В середине XIX века ирландцы, бежавшие от голода на родине, обнаружили, что верхняя прослойка американского среднего класса остро нуждается в способах проводить вечеринки. Взрывной рост числа журналов познакомил американских матрон со своеобразным октябрьским праздником с его играми, переодеванием в костюмы и возможностями заглянуть в иной мир. Новый Свет предоставил туземную тыкву, которая оказалась идеальной для вырезания глаз и ртов, превращавших ее в дьявольскую голову (на родине ирландские шутники удовлетворялись зажиганием свечей в выдолбленной репе), и к ХХ веку компании-производители нашли способы зарабатывать на конфетах, костюмах и декорациях.

И теперь в XXI веке Хэллоуин преодолел религиозные запреты, эмиграцию, разрушительные шалости (на пике Великой депрессии), необоснованные городские предрассудки об отравленных леденцах и лезвиях бритв в яблоках, кооптировал контркультурные группы, террористические акты и осуждение благоденствия религией. Хэллоуин не только обогнал другие праздники по продажам конфет и спиртного, но его влияние распространилось в такие разные области поп-культуры, как нанесение татуировок и комнаты, порожденные компьютерными видеоиграми, например игрой «Выберись из комнаты». Литература, связанная с Хэллоунном, переживает возрождение.

Рассказы из антологии «Ночные видения» дают возможность показать, что именно делает Хэллоуин такой плодотворной темой для художественного вымысла. Этот праздник со своими ночными корнями поднимает завесу между нашим миром и миром иным, допускает участие полчищ призраков, ведьм и оборотней, но он также имеет своих специфических героев вроде Скаредного Джека – кузнеца, оказывающегося хитрее дьявола, но в конце концов вынужденного вечно бродить по земле при свете лишь тлеющего адского уголька, который он несет в вырезанной тыкве (или репе). Привлекательность Хэллоуина для народов всего мира – ведь нас всех интересует смерть, не так ли? – позволяет праздновать его и в условиях изолированных сельских поселений, и в условиях густонаселенных городов. Он имеет богатую историю, и, по-видимому, его ожидает еще долгое и интересное будущее. Хэллоуин способствовал распространению популярности связанных с ним праздников – Дьявольской ночи, отмечаемой 30 октября, ночи, на которую перенесены с Хэллоуина шалости; Дня Всех Святых, 2 ноября, когда души, оказавшиеся в ловушке чистилища, могут получить наши подношения; валлийского Нос-Галан-Гифа[3] с его кострами и особенно играми, связанными с предсказаниями будущего; Dia de los Muertos[4], в котором мрачное католическое поклонение мертвым соединяется с гораздо более колоритными праздниками ацтеков и майя центральной Америки. Есть здесь истории и о ведьмах и феях, о дьяволе и его враге Джеке, о безумии, искусстве, мести, рождении, смерти и о завесах между мирами.

Думается, что кельты узнали бы эти истории, обменивались бы ими у костра на Самайн и слушали бы их, вздрагивая от восторга. Читая их, надеюсь, вы вспомните о том, что следуете великой традиции, которой не одна тысяча лет.

Счастливого вам Хэллоуина!

C кладбищенскими травами и семенами борца высокого

Шеннон Макгвайр

Шеннон Макгвайр живет, работает и смотрит, пожалуй, слишком много фильмов ужасов на Тихоокеанском Северо-Западе США, где вместе с ней в доме живут две огромные голубые кошки, помещается смешное количество книг и большая коллекция жутких кукол. Шеннон спит мало, публикует в среднем по четыре книги в год под своим именем и под псевдонимом Мира Грант. Ее первая книга Rosemary and Rue вышла в свет в сентябре 2009 года, и с тех пор Шеннон не останавливается. В свободное от писательской работы время она любит посещать Диснейленд, смотреть фильмы ужасов и с доброжелательным видом просматривать редакционные статьи Marvel, поскольку пытается убедить редакторов позволить ей писать «Людей Икс». Будьте в курсе событий, связанных с Шеннон, заходите на сайт www.seananmcguire.com, а также в «Твиттер» на @seananmcguire либо выйдите ночью на кукурузное поле и, обращаясь к луне, призовите тайное имя Великой Тыквы. Когда повернетесь, она уже будет рядом. Она всегда будет рядом.

«With Graveyard Weeds and Wolfsbane Seeds» by Seanan McGuire, copyright © 2017 by Seanan McGuire. Used by permission of the author.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри поварихе, когда та окунала яблоки в сваренную карамель и выкладывала на стол сохнуть. Яблоки маслянисто поблескивали в своих новых карамельных скорлупках. Повариха снисходительно улыбнулась, дала Мэри шарик карамели и выставила ее из кухни.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри мистеру Эвансу, садовнику. Он набивал старую одежду сеном, продевал в рукава палки и расставлял получившиеся пугала на шестах в саду, словно бдительных часовых. Мистер Эванс улыбнулся, не совсем снисходительно, как повариха, дал Мэри палочку с привязанной к ней веревочкой и выставил ее из сада.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри мистеру Блейку, кучеру. Он смазывал салом петли на главных воротах, чтобы они скрипели «са-а-а-ч», а не «co-оу», когда придут ряженые. Мистер Блейк холодно улыбнулся и дал Мэри старую подкову, тяжелую и рыжую от ржавчины, похожей на запекшуюся кровь, и подтолкнул ее от ворот к дому.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри сама себе. Карамель и ржавчина испачкали ей пальцы, палочку она вдела в свои собранные в хвост волосы, и она высоко торчала и покачивалась на осеннем ветру. Над домом восторженно каркали вороны, колебалась занавеска, оттягиваемая и отпускаемая невидимой рукой. Довольная собой и окружающим миром Мэри сунула подкову в карман и побежала к дому.

Вырасти в тени дома Холстона – значит вырасти в понимании, почему вообще верят в призраков.

Вера в призраков у вас может быть, но ее может и не быть, что хорошо, потому что к черту: никто не убедит меня, что некий Каспер ошивается вокруг, чтобы подглядеть, как я обнажаю сиськи под конец школьного дня. Мертвые мертвы. Мертвые ушли навсегда. Но дом Холстона… заставляет вас понять, почему люди могут поверить. Почему они захотят поверить.

Во-первых, это случилось чертовски давно. Так давно, когда в городе не было ни единого дома. Дом Холстона выстроили, когда тут было не что иное, как пастбище, вечнозеленые леса да коневодческие фермы для богатых. Холстоны по меркам старого времени были богачами, а послушать людей, которые знали их еще при жизни, так и по современным меркам у них были большие деньги. Такие деньги, что владеющий ими человек мог посмотреть на красивое поле и сказать:

– Тут я построю охренительный дом безо всякой причины, просто потому что мне так хочется.

И не следует судить их слишком строго, этих мертвых богачей старых времен. Наш город существует лишь потому, что они здесь строились – если само его название вам говорит недостаточно. Холстон, штат Орегон: «Приятное место для жизни». И это верно. Тут хорошо. Никаких преступлений, наркотиков, ничего, кроме подростковых шалостей, которые прекращаются с окончанием хулиганами средней школы. Тут так хорошо, что меня иногда тошнит, как будто эта приятность не оставляет места больше ни для чего. Думаю, старик Холстон, избравший вышеприведенный девиз, получил то, чего желал. Только у всех остальных выбора не оставалось.

Когда богатый человек решает, что ему надо построить дом, он также решает, что ему надо покупать пищу, одежду, развлекаться и так далее, все это делает дом родным. Люди вслед за богачом селятся здесь один за другим, и потом эти люди строят магазины, чтобы продавать в них свое дерьмо, и строят дома, чтобы содержать в них свое дерьмо, и, наконец, оглядываются и говорят:

– Да, блин, похоже, я теперь здесь живу. – И Холстоны маячили надо всем этим в своем смешном кошмарном доме с его черной железной решеткой, как будто для гриля, и красными фасадами из красного кирпича, и когда они стали умирать, все типа пожимали плечами и считали, что они сами на себя это навлекли строительством дома, который будто взят из готического романа.

Последний член семьи Холстона умер задолго до моего рождения, но я их все равно знаю. Их все знают. Невозможно вырасти здесь и не знать их, потому что смерть не могла заставить их уйти. Понимаете, они умирали слишком быстро от своего рода болезни, которая сначала унесла младшую дочку, а затем и всех остальных. Они не меняли своих завещаний, не аннулировали документов, гарантировавших, что в тяжелые времена никакой член этой семьи не сможет лишить остальных их драгоценного родительского гнезда.

Никто не может его купить. Никто не может его продать. Никто не может снести. Когда он сам разрушится – а это рано или поздно произойдет, ведь все когда-нибудь рушится, – мы сможем расчистить землю и отдать ее под городскую застройку, но пока ежегодные осмотры дома ничего такого не обнаружили, даже проседания почвы под фундаментом из-за действия грунтовых вод. Дом в идеальном состоянии, особенно если принять во внимание, что он стоит пустой и никто за ним не ухаживает уж семьдесят лет. Олени поедают траву, и она так коротка, что кажется подстриженной. Дожди моют окна, ветер выдувает мусор из желобов.

Этого достаточно, чтобы вы поняли, почему люди верят в призраков. Которые предположительно в доме имеются: Мэри Холстон, младшая девочка, та самая, которая заболела первой. Говорят, она по-прежнему в одиночку ходит по коридорам, ищет кого-нибудь, кто бы с нею поиграл. Вечно.

Этого также достаточно, чтобы в вечер Хэллоуина сделать дом привлекательным для скучающих подростков, он влечет их так же, как одинокая свеча, горящая в рое мошек. Ходить у нас тут в захолустье некуда, и взрослые ясно дали понять, что они категорически против вандализма, но патрулировать сад холстонского дома не будут. Если он достаточно долго будет предоставлен в наше распоряжение, то мы его, пожалуй, разрушим.

Впрочем, нет. Он переживет меня. Всех нас переживет. За исключением маленькой Мэри Холстон с ее призрачным садом, растущим в тени дома, где она умерла.

Мы собрались за воротами, пестрая шайка подростков, искавших возможности безнаказанно дать волю своим разрушительным инстинктам. Была Элиза со своими аэрозольными баллончиками краски, жвачкой, желтыми волосами и черными джинсами в обтяжку, которые всегда казались приглашением потаращиться и потом об этом пожалеть. Был Чак, чей рюкзачок распирало от яиц и банок с жидкостью, непотребный запах которой я чувствовала с того места, где стояла. Была Айко со своей бейсбольной битой и прищуром, о котором всех нас так и тянуло высказаться. Был Тайлер со своими вечными синяками на лице и руках, который никогда не хотел о них говорить, но зато мог куском кирпича артистически выбить окно с расстояния в шесть метров. Мы приветствовали друг друга кивками и грубыми оскорблениями, старались выглядеть круто, старались выглядеть небрежными, старались выглядеть так, будто сердца у нас не колотятся и будто кожа натянута не слишком, не как одежда, из которой мы уже выросли.

Или, может быть, так было только со мной. Элиза никогда не обнаруживала никаких признаков того, что ей небезразлично, что о ней думают. Отец Чака охотно выручал его из бед, как будто переживал собственные бурные подростковые годы, и то ломал чей-нибудь почтовый ящик, то швырял яйцами в чужой дом. Айко ненавидела всех, включая и своих лучших друзей, а Тайлер…

Иногда мне казалось, что Тайлер надеется попасть вместе с нами в такую переделку, которая закончится отправкой в исправительное учреждение для несовершеннолетних на прилично долгий срок. Надеется недостаточно сильно, чтобы выйти и сотворить что-то самостоятельно, но все же надеется. В этом заведении из него, наверно, сделали бы отбивную. И из всех нас тоже. Но по крайней мере, там бы нас лупили не близкие родственники.

– Эмили, – произнесла Айко голосом, который был подобен лезвию бритвы. – Ты опоздала.

– Я собирала припасы, – сказала я и приподняла рюкзачок. Айко посмотрела на него с усталым безразличием. – Спички. Стеклорез. Полезные вещи.

– Зачем нам стеклорез? – спросил Тайлер.

– Потому что если сможем забраться в дом до того, как сюда вызовут полицию, то сможем найти дерьмо и получше, – сказала я.

Тайлер помолчал и кивнул.

– Круто.

То, что кто-то мог вызвать полицию, было далеко идущим предположением. Даже взрослые на наши ночные похождения смотрели сквозь пальцы, пока мы, как это было принято в городе, пытались разнести дом Холстона. Кто-нибудь, услышав звон стекла или запах дыма, мог захотеть призвать нас к порядку, но только для того, чтобы мы не слишком расходились и не начинали громить дома, состояние которых кого-то действительно заботило. Подростки, по крайней мере, по мнению взрослых, делавших вид, будто им на нас наплевать, – дикие животные, за которыми приходится присматривать, чтобы не стали буйными.

Элиза щелкнула пузырем из жвачки.

– Как мы попадем внутрь?

– А резак на что? – сказал Чак, вытаскивая его из рюкзачка и размахивая им как мечом.

Элиза хлопнула в ладоши. Даже Тайлер улыбнулся. Айко отвернулась и, нахмурив лоб, посмотрела на закрытые ворота.

– Вы это видите? – спросила она.

– Что видим?

– Кто-то… – Она замолчала и покачала головой. – Ничего. Просто игра света. Давайте. Начнем эту вечеринку.

С такими же словами, вероятно, должен был начаться конец света. Начнем эту вечеринку. Хотелось бы мне услышать, как на это кто-нибудь хотя бы раз ответил:

– Давайте не будем.

Хотя бы раз.

– Сегодня Хэллоуин, – прошептал ветер под свесом крыши в густеющих сумерках октябрьского вечера. Он нес пыль и опавшие листья, и они запутывались в паутине, вызывая пауков из их убежищ и заставляя их падать в разросшуюся траву на цветочных клумбах, как крупные черные капли дождя.

– Сегодня Хэллоуин, – проухала сова в деревьях в тыльной части сада, расправила крылья, широко раскрыла желтые глаза, настороженно посмотрела на дом, сжала когтями ветку, на которой сидела, расщепляя древесину и кору, и беззвучно взлетела, как тень.

– Сегодня Хэллоуин, – выдохнула Мэри, прижавшись носом к стеклу окна в спальне и не сводя глаз с фигур, входивших в ворота. В этом году их было пять, пять ряженых, пришедших поиграть с нею, стать ей друзьями и, может быть, даже – если она будет очень-очень доброй, очень-очень удачливой, а они – очень-очень умными – она позволит им на некоторое время остаться.

О, как они надеялись, что им позволят на время остаться!

– Сегодня Хэллоуин, – повторила Мэри и, глядя на пришедших друзей, крепко обхватила себя руками.

Так близко к дому Холстона мы еще не бывали никогда. Мы довольно долго молчали, прежде чем Тайлер наконец высказал то, что чувствовал каждый.

– Тут херня какая-то происходит, и мне это не нравится.

Айко, настороженная, как кошка, которой наподдали ногой, остановилась и посмотрела на него.

– Что ты хочешь сказать? – спросила она.

Тайлер вызывающе посмотрел на нее.

– Только не говори мне, что ты этого не видишь.

– Я не говорила, что не вижу, – ответила Айко. – Я хочу знать, что видишь ты.

– Дом, – сказал Тайлер и указал рукой. – Гребаная штука, ей сколько, миллион лет? Старше моего дома, у которого краска облезает по стенам и желоба вечно забиты листьями. Этот дом… ни единого разбитого окна. Даже граффити нет. Как может дом стоять в таком состоянии, если о нем никто не заботится? А когда это дерьмо случается каждый год…

– Выбирай выражения, – протянула Элиза, громко щелкнув новым пузырем из жвачки.

– А он прав, – медленно проговорила я и постаралась не сощуриться, когда глаза всех обратились на меня. Когда на тебя все смотрят, это ощущается как саван. – Кто-нибудь из вас был здесь на Хэллоуин в прошлом году?

Один за другим мои друзья сказали, что не были. Тайлер тогда водился с другой компанией и проводил время, кидая яйцами по машинам с пешеходного перехода над дорогой. Элиза уехала из города в связи со «случаем» с девочкой, которая жила на другой стороне улицы. Айко ездила в Нью-Йорк навещать родственников. Чак оказался в каком-то неизвестном «другом месте» и отказывался уточнить где именно. Я нахмурилась.

– Ладно, так… как же мы узнаем, что кто-то не сделал то же самое до нас?

– Что ты хочешь сказать? – спросил Чак.

– Может, они врали, чтобы показаться смельчаками. – Это казалось вполне правдоподобным. Большинство ребят, утверждавших, что кидали камни или хотя бы замахнулись на дом Холстона, были трусишки, такого типа люди, которые больше заботятся о домашних заданиях, чем о хулиганских подвигах. Настоящие возмутители спокойствия всегда находили себе другие занятия, когда подходил Хэллоуин.

Если эти возмутители спокойствия в действительности существовали. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить кого-нибудь, кому подошел бы такой ярлык. Мне удалось вызвать в памяти неясное представление о шайке более старших подростков в джинсах с разрезами и в кожаных куртках. Как они болтаются за школой и пытаются выглядеть так круто, будто бросают вызов всему миру. Но, кажется, на самом деле я никогда их не видела, только в общих чертах слышала что-то о подвигах, совершенных предположительно ими. Это было странно.

Может быть, они много прогуливали уроки. Я покачала головой, чтобы прогнать неловкость, и повернулась к Чаку.

– Хорош, – сказала я.

– Кто умер и назначил тебя главной? – спросил он, но цепь на воротах все же перекусил. Она упала на дорогу с приглушенным звоном, металл лязгнул о камень, и ворота, освободившись от цепи, удерживавшей их на месте, величественно распахнулись.

Петли не скрипели, но вздохнули – тихо и устало. Казалось, это дом, где не смела показаться ржавчина, где само время шло по другим законам. Мы собрались плотной кучкой, не обсуждая этого и, видимо, черпая, хоть и слабую, но все-таки уверенность в близости людей, в которых не сомневались. Это были не далекие тени плохих ребят, которым мы так старательно пытались подражать, и вырасти которыми мечтали, но просто мои друзья, если я, не кривя душой, могла утверждать, что у меня таковые имеются. Им я доверила прикрывать себя сзади, собираясь стать легендой Хэллоуина.

– Открыто, – сказала Элиза и хлопнула еще один пузырь. Звук получился резкий и, как мне показалось, розовый. С таким пузыри из жвачки лопались только у Элизы.

– Кто пойдет первым?

– Что, забоялись? – Тайлер важно выступил вперед, прошел через ворота и остановился, пройдя лишь метра три по территории Холстона. Он повернулся, взглянул через плечо и усмехнулся – скорее ради одной Элизы, чем ради всех нас, вместе взятых, не сомневаюсь. Все знали, что Тайлер запал на Элизу, точно так же как все знали, что Элиза не сделает ничего, чтобы поощрить его. Насколько все знали, Элизу привлекала жевательная резинка, аэрозольные краски и сама Элиза. Что, по крайней мере, относило ее к той же категории, к которой относились мы с Тайлером. Так что неважно. У нее был хороший вкус.

Мы медленно последовали за Тайлером. Элиза отстала, достала из сумки баллончик с красной краской, встряхнула его, готовя к использованию, и жадным взглядом осмотрела кирпичный забор рядом с воротами.

– Вы идите, – сказала она. – Я останусь тут, чтобы те, кто захочет повеселиться на Хэллоуин, знали, что они здесь не первые.

– Хочешь побыть на стреме? – с заметным интересом спросил Тайлер.

Со слишком заметным. Элиза посмотрела на него с тоской.

– Иди, играй, мальчик, – сказала она. – Может, если поторопишься, как ряженый получишь конфетку в большом доме, если не кончатся. – Она повернулась спиной к стене, еще раз встряхнула баллончик, глядя куда-то внутрь себя и созерцая шедевр, который собиралась создать.

Тайлер пробормотал что-то себе под нос и поплелся по дорожке к нам. Чак сочувственно посмотрел на него. Айко ничего подобного не сделала. Ее внимание было поглощено домом. Она разглядывала целехонькую древесину и застекленные окна глазами художника. И она действительно была художником, как и мы все. Только средства у нас различались. Элиза использовала краски. Чак в некотором роде актерствовал. Тайлер танцевал. Я любила джазовые импровизации молотком или любым другим тупым инструментом. Айко же…

Айко была скульптором, и ей дом мог представляться нетронутым куском мрамора, готовым для обработки резцом.

– Пошли, – сказала она, и ее лицо с этой усмешкой походило на жуткий фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями глаз, носа и рта, светящийся в сумерках дьявольским огнем.

Иногда ряженые не добирались до двери. Они пугались, так сказала повариха. Не могли вынести величия дома, им казалось, что его окна следят за ними. Они не понимали, что дом лишь хочет завести друзей так, как этого же хочет Мэри. Друзья были важны.

– Сегодня Хэллоуин, – прошептала Мэри и, вздрагивая от восторга, вышла из своей комнаты. Пространство изгибалось вокруг нее, она прошла через стену к воротам, легко проникая через кирпичи и известку. Ряженый, не сумевший добраться до дома, стоял у стены с баллончиками с краской в каждой руке, рисуя на кирпиче что-то удивительное.

Созданное им было большое, красное и белое, оно закручивалось, как полоса на мятной карамельной палочке в виде трости с крючкообразным концом, сама сладость, выжидающая момента порезать небо острым сколом. Мэри захлопала в ладоши.

– Какого хрена… – ряженая обернулась, ее глаза и рот широко раскрылись. Комочек чего-то розового выпал изо рта и шлепнулся на дорожку.

Мэри нахмурилась.

– Сорить нехорошо, – сказала она. – Подними это. Мистер Эванс говорит, чтобы я никогда не сорила.

– Ты еще кто такая, мать твою? – спросила ряженая.

Мэри стала подозревать, что дружить с такой девочкой не стоит.

– Меня зовут Мэри. Я здесь живу. А тебя как зовут?

– Тут никто не живет, детка. Это дом Холстонов.

– Да, – терпеливо сказала Мэри. – Это мой дом.

Ряженая уставилась на нее, так и не подняв розовый комочек с дорожки.

– Ни хрена, – выдохнула ряженая. – Ты вырядилась как Мэри Холстон? Родители позволили? Где они? Это какое-то вирусное дерьмо.

– Тебе не следует говорить такие слова, – сказала Мэри. – Это некрасиво.

– Ну да, а рядиться в мертвого ребенка, который…

Ряженая продолжала говорить, но Мэри больше не слушала. Это были плохие слова, дурные, лживые, которые окружающим ее людям использовать не следовало. Требовалось сделать так, чтобы ряженая перестала их употреблять.

Так Мэри и сделала.

Когда она закончила и крик прекратился, ряженая больше ничего такого не говорила, Мэри снова посмотрела на стену. Спираль, как на карамельной палочке, исчезла. Теперь все стало розовым, желтым и печальным, как напоминание о смерти того, кто никогда не должен был здесь умереть.

Мэри вздохнула и ушла обратно в стену. Может быть, с другими будет веселее.

Через некоторое время то, что было Элизой, поднялось на ноги. Оно оставило баллончики с краской лежать на прежнем месте и молча стояло, ожидая возвращения остальных.

Все мы слышали крик, но, посмотрев, увидели лишь Элизу у стены, уже несшей контуры грандиозного абстрактного произведения. Я нерешительно помахала ей. Она ответила тем же.

– Сука, – пробормотал Тайлер.

– Да-да, – сказала Айко и посмотрела на дверь. – Эмили, у тебя отмычки. Ты как хочешь: пустишь нас или я начну колотить?

Это была одна из самых вежливых фраз, услышанных мною от нее. Я подошла к двери, достала из кармана набор отмычек и принялась за работу. Холстоны могли позволить себе дорогие замки, но технология идет вперед семимильными шагами. Я ожидала чего-то замысловатого, но посильного, такого, что позволило бы мне круто выглядеть перед друзьями. Произвести на них впечатление мне, слишком пухлой, медлительной и не желавшей сокрушать, когда, как мне казалось, нас могли поймать, было нелегко. Но я умела забираться в дома, поэтому меня терпели в компании. Пока я соглашалась открывать двери, я оставалась частью команды.

Даже здесь. Отмычки двигались, штифты пощелкивали, и меньше чем за половину времени, которое я отводила себе на отпирание замка, дверь распахнулась. За ней находился коридор такой же чистый, как и старомодный. Я на мгновение сжалась, будучи не в силах избавиться от ощущения, что что-то во всем этом совершенно неправильно. Мы знали о странностях архитектуры и особенностях климата, позволявших дому Холстона так хорошо выглядеть, хоть никто о нем и не заботился. Этому нас учили в школе, приводя дом Холстона в качестве примера уникального явления. Но здесь…

Предполагалось, что мы поверим, будто вороны пролетают по трубам, сметая паутину крыльями, или что еноты бродят по коридорам, случайно смахивая своими хвостами пыль, но при этом не причиняют никакого ущерба?

Чак протяжно свистнул.

– Да тут как гребаный музей.

Я подавила сильное желание сказать ему, чтобы он не ругался в таком месте, где в лунном свете, лившемся через окна с витражами, нас могли услышать призрачные тени. По счастью, Тайлер избавил меня от этого труда, небрежно подтолкнув Чака локтем в бок. В рюкзачке у Чака клацнули бутылки.

– Кто-то пытается нас наколоть, – сказал он. – Приходят, убираются в доме, а теперь готовятся выпрыгнуть на нас. Давайте мы их первыми нако…

– Делай что хочешь, – сказала Айко, не спускавшая глаз с круглого витража на верхней площадке лестницы. Поднявшись туда, она бы легко достала его своей битой.

– А что, если лестница прогнила? – спросила я.

Айко холодно и пренебрежительно посмотрела на меня так, как смотрела на все.

– Мне все равно надо что-то сокрушить, – сказала она. – Дом или себя – это неважно, – и пошла от нас.

Тайлер свистнул.

– Окей, Элиза забыта, – сказал он. – Я влюблен.

– Она не из твоей лиги, – сказал Чак.

– Она вообще не из чьей-то лиги, – сказал Тайлер.

– Я вас слышу, – сказала Айко и стала подниматься по лестнице под смех ребят.

Чак указал большим пальцем в сторону ближайшего коридора. Тайлер кивнул, и они вдвоем крадучись устремились туда. Я посмотрела в сторону Айко, ее силуэт виднелся на фоне большого круглого окна, и последовала за ребятами в глубь дома.

Мэри вышла из обоев и нахмурилась. Второй ряженый стоял перед круглым витражом с палкой в руке. Такие дети ей в друзья не годились. Они даже в ряженые не годились. Сегодня, в Хэллоуин, ни один из них не сказал слов, какие положено. Похоже, это их вовсе не заботило.

Если не заботило, то Мэри позаботится о том, чтобы заботило.

– Ломать вещи плохо, – строго сказала она.

Айко вскрикнула и повернулась, держа перед собой биту. Увидев Мэри, она поморгала, испуг прошел, и Айко нахмурилась.

– Ты просто ребенок.

– Это мой дом, – сказала Мэри. – Сегодня Хэллоуин, а это значит, что ряженые могут приходить без приглашения, чтобы требовать угощения, но хоть вас и не приглашали, вы должны вести себя как гости. Гости вещей не ломают. Гости вежливы.

Мэри сделала шаг вперед, а Айко шаг назад. Угроза, исходившая от этого ребенка, походила на дым, который невозможно потрогать, но который заполняет легкие и вызывает головокружение.

– Зачем вам ломать мои вещи? – спросила Мэри. – Сегодня Хэллоуин. Вы можете требовать угощения, но не ломать чужие вещи.

– Детка, это окно не твое. Этот дом никому не принадлежит.

– Он принадлежит мне, – сказала Мэри.

В отличие от Элизы Айко не кричала. Бейсбольная бита со стуком выпала у нее из рук и покатилась по лестнице. Упав, Айко уже более не говорила.

Всякий, глядя на звезды за цветным стеклом, мог бы увидеть вечно кричащее очертание девочки, окруженное далекими источниками света. А мог и не увидеть. Это вполне могло оказаться игрой теней.

Я не слышала ни звука. Чак и Тайлер собирались запустить свою машину Руба Голдберга[5], состоящую из старинной кухонной утвари, собранной по буфетам. Они явно намеревались обрушить огромную стопку всего этого, как только их удовлетворит высота этой стопки. Моя роль в создании этого сооружения была проста: я открывала замки на шкафчиках с фарфором и дверцы старинных буфетов, оберегая ребят от пауков.

Стремившиеся казаться агрессивно и безжалостно мужественными, они боялись пауков.

Но что-то изменилось. Какое-то ничтожное неопределимое свойство воздуха вокруг нас успело измениться за время одного дыхания, и наше пребывание здесь стало казаться ошибкой. Я отвернулась от ребят и нахмурилась, пытаясь понять, что меня тревожит.

Тайлер, конечно, заметил. Он уделял слишком много внимания чему не следовало, и так было всегда.

– В чем дело, Эмили? – осклабился он. – Испугалась?

– Отсоси, – добродушно ответила я. – Элиза не хочет иметь с тобой ничего общего, но это не значит, что со мной ты должен вести себя как скотина.

– Элиза не хочет иметь ничего общего и с тобой тоже, лесбиянка, – сказал он. Сказано было мрачно, что соответствовало мрачности дома.

– Ладно вам говниться, – сказал Чак.

– Спасибо, – сказала я.

– Как бы то ни было, – сказал Чак и добавил еще кувшин к своей стопке.

Я, хмурясь, повернулась к ребятам. И это мои друзья? И во всей школе не нашлось никого другого, на кого мне бы хотелось произвести впечатление, с кем стоило проводить время?

Иногда я думаю, что большинство отношений – не что иное, как попытка избавиться от одного одиночества, чтобы угодить в другое, и так продолжается, пока мы не найдем кого-то, в компании с кем лучше, чем в одиночестве, и тогда мы миримся с придурками-друзьями этого человека, пока не поймем, что игра не стоит свеч. Элиза была пылкой, забавной и даже могла быть милой, когда никто вокруг этого не видел. Конечно, иногда я задумывалась, а не такова ли она со всеми остальными из наших – мягкая и добрая наедине, кокетливая и грубая при посторонних, но на эту тему никогда слишком много не размышляла, потому что в таком случае пришлось бы определить свое отношение ко всему этому.

Мне хотелось иметь друзей. Я хотела, чтобы кто-то прикрыл меня сзади, если дела пойдут плохо. Но как-то так получалось, что «иметь друзей» всегда означало необходимость поддерживать отношения с людьми, которым на самом деле я не нравилась и которые сами мне не нравились, тогда как Элиза легко сходилась со всеми и потом рассказывала нам, до чего ей при этом противно.

– Пойду посмотрю, что там у Айко, – сказала я.

– Лесбиянка, – снова сказал Тайлер.

Я повернулась к нему.

– Вот я возьму один из проектов Чака по химии и так далеко затолкаю тебе в задницу, что будешь рыгать этой вонью, пока не доживешь до тридцати пяти, – пригрозила я. – Есть слова, которые ты не используешь. Они не твои.

– Слова вообще ничьи, – сказал Тайлер, холодно глядя на меня. – Просто говорю то, что вижу.

– Смотришь как задница.

Под его смех я вышла из кухни и вернулась в коридор, где мы оставили Айко. Она также не была мне подругой, но, по крайней мере, она не лезла из кожи вон, чтобы оскорблять меня. На самом деле она не лезла из кожи вон, чтобы делать что угодно, будь то плохое или хорошее, в том, что касалось меня. Большей частью она смотрела на меня, будто пытаясь понять, как со мной быть, как будто раз поняв меня, она могла бы решить, что делать со мною дальше. Ничего жестокого в ее взгляде не было. Он был холоден – да, но не жесток.

Бита Айко лежала на нижней площадке лестницы.

Увидев ее, я остановилась и поморгала, не совсем понимая, как это следует понимать. Айко носила эту биту повсюду. Она брала ее с собой в класс, и когда новые учителя возражали, Айко уходила домой и возвращалась с запиской от родителей, в которой объяснялось, что ее психическое здоровье тесно связано с этой битой. Проносить в нашу школу всякое оружие категорически запрещалось, и это означало, что всякий может встать и сказать: «Но она может отдубасить кого-нибудь этой битой», но после этого такому человеку, возможно, пришлось бы иметь дело со всей бейс-больной командой. Умная Айко знала лазейки в школьных правилах и умела ими пользоваться.

Так почему же ее бита оказалась на полу? Я медленно нагнулась и подняла ее. На самом деле я никогда к ней не прикасалась и в некотором смысле удивилась, что смогла это сделать. Мне всегда казалось, что она должна быть как молот Тора, слишком тяжелой для обычного смертного. Она должна была бы обжечь мне руку. Но оказалось, что это обычная бита, обычного веса, отполированная ладонью Айко.

– Айко, – тихо позвала я.

Ответа не последовало.

Шаг за шагом я стала подниматься по лестнице, двигаясь к круглому окну с цветными стеклами, которое не было разбито и даже не треснуло. За ним виднелось небо, усыпанное серебряными и золотыми звездами на синем фоне. Из-за цветных стекол здесь, видимо, даже в солнечные дни царил вечный полумрак. Ступеньки по отношению друг к другу располагались как-то странно, как будто образовывали своего рода картину, которую мне не удавалось увидеть.

Когда я увидела то, что лежало на полу, я перестала смотреть на окно.

Там, как отброшенная кукла, сложившись вдвое, лежала Айко. Лицо скрывали спутанные волосы. Я подбежала к ней, опустилась на колени и стала трясти ее.

– Айко! Айко!

Она совершенно никак не реагировала, и это напомнило мне первое впечатление, когда я ее здесь увидела, и укрепило его: она лежала как отброшенная детская игрушка, чем-то рассердившая свою хозяйку, к которой та, возможно, вернется потом, когда обида забудется. Я повернула ее на спину. Открытые глаза смотрели в потолок, черные пряди волос пересекали их, как паутина. Я отбросила волосы и не могла вынести ее немигающего взгляда.

Но она не умерла. Она медленно дышала, кожа оставалось теплой. Она не умерла. Она не могла умереть. Я пришла сюда слегка по-старомодному погромить, такого рода шалости делали нас в школе богами и, возможно – именно возможно, – могли бы помочь преодолеть различия между нами, делая нас своего рода шайкой, которая остается спаянной при удачах и неудачах, а не только когда легко и удобно. Я этого хотела. Я так этого хотела, что почти могла чувствовать на вкус, как вкус сахара на языке.

Из кухни донесся короткий резкий звук, начало и конец крика, сжатого в слишком тесные временные рамки. Я замерла. Закрыла глаза, прижала к себе Айко и пожалела, что не настолько сильна, чтобы поднять ее, унести отсюда, прочь от этого дома с привидениями, где желоба никогда не засоряются, а полы не плесневеют. Что-то было не так с этим домом Холстона. Что-то всегда с ним было не так.

В первый раз мне пришло в голову, что существовало название для чего-то блестящего, нетронутого и совершенного: соблазн. Или ловушка. Сойдет и то и другое. Взрослые, которым мы доверяли, которые, как предполагалось, должны заботиться о нас и оберегать нас, это они послали нас сюда, не так ли? Они говорили о том, какой это замечательный дом, о котором никто не заботится, что мы можем учинить здесь какой угодно хаос, не нажив себе неприятностей. Они забросили крючок с этой наживкой, а мы повелись на нее, как животные, повелись, не задумавшись, почему другие поколения подростков не побывали здесь до нас.

Позади себя я услышала шаги.

Последняя из ряженых нашла одну из своих подруг и, прижимая к себе, укачивала так, как мама прежде укачивала Мэри, еще до того, как маме пришлось уйти. Мэри остановилась. На самом деле она не любила вспоминать о маме. Мама вышла из дома до того… до того, как все изменилось, а когда все изменилось, мама не смогла найти дорогу обратно. Повариха сказала, что это оттого, что мама была за воротами, а за воротами – другой мир.

Мистер Эванс говорил, что так было не всегда.

Мистер Блейк сказал, что мама Сделала Что-то, когда поняла, что все так или иначе изменится, и то, что она Сделала, стало величайшей шуткой и величайшим угощением из всех известных, потому что именно поэтому они могли оставаться здесь, будь то Хэллоуин или не Хэллоуин, независимо от того, как менялся мир за воротами. Дом Холстона будет стоять вечно, потому что мама знала, что ее Мэри умирает, и мама хотела подарить дом дочери, чтобы та жила в нем после смерти.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри наконец, обращаясь к последней ряженой.

Девочка подняла голову, повернулась и сказала, будто выплевывая слова через плечо, как злая кошка.

– Ну, делай что задумала. И покончим с этим.

Мэри чуть склонила голову набок.

У этой ряженой не было ничего такого, чем она могла бы воспользоваться, чтобы нанести ущерб дому или вещам в нем. Она открывала двери, но она делала это аккуратно, осторожно, ничего не ломая, не оставляя следов. Сегодня Хэллоуин. Не важно, что у нее нет приглашения. Важно же то, что ряженая пришла, а Мэри было так одиноко.

– Сегодня Хэллоуин, – повторила она. – Хочешь пошутить или хочешь угощение?

Девочка посмотрела на Мэри и ничего не сказала, но в глазах у нее появилась надежда. Мэри улыбнулась.

Мэри поняла.

Она говорит, что теперь она моя сестра, и, наверно, будет твердить это, пока я не забуду, что это неправда. Это дом Холстона, в конце концов. Здесь нет ничего, кроме времени.

Мы стояли у окна эркера, следя за тем, как люди, прежде бывшие моими друзьями, идут к воротам, где ждет девочка, которая раньше была Элизой. Они кажутся маленькими и странно нагими без своей напускной порочности. Дом проглотил эту порочность целиком вместе со всем остальным, что забрал у них. По словам Мэри, это меньше, чем он забрал бы, если бы я не согласилась остаться. Но больше, чем взял бы, если бы они слушали то, чего никто не говорил, и предпочли бы держаться подальше.

Теперь они будут хорошими. Хорошими, как более старшие подростки, всегда ставившие нас в тупик, которые должны были бы разрушить дом Холстона задолго до того, как у нас появилась возможность прийти туда. Встречавшие Мэри, ставшие ее угощением, когда она увидела шутки, которые они пытались сыграть.

Может быть, это последний раз. Может быть, в Хэллоуин на следующий год я смогу предостеречь хулиганов, чтобы они держались подальше, смогу уговорить их бросать яйца в другие дома, дома поменьше, менее защищенные, чуть менее… знающие. Может быть, я смогу спасти их.

Или, может быть, найдут мое тело, единственное, чему будет дозволено разлагаться в этом доме с привидением, тело, которое превратится в кучку пыли на верхней площадке лестницы. Может быть, они встретят Мэри, отмечающую главный праздничный день года, она будет раздавать угощение горожанам, чтоб не шутили.

Холстон, штат Орегон, приятное место для жизни. Его основатели – то, что от них осталось, – об этом позаботились.

– Сегодня Хэллоуин, – шепчет Мэри, крепко беря меня за руку своей бестелесной рукой.

Она говорит, что теперь она моя сестра. Дайте нам достаточно времени, и это станет правдой.

– Мэри, Мэри, совсем напротив, как растет твой сад? – Я не хотела задавать этот вопрос. Но задала его.

Она смотрит на меня и улыбается.

– С кладбищенскими травами и семенами борца высокого, и пустые могилы все в ряд, – сказала она. – Сегодня Хэллоуин.

– Да, – сказала я, и ночь вокруг нас продолжалась, и эта ночь никогда не закончится.

Рот, полный грязи

Стивен Грэм Джонс

Стивен Грэм Джонс – автор шестнадцати романов, шести сборников коротких рассказов и более 250 рассказов. Сейчас он работает над несколькими графическими романами. Только что вышла его книга Mapping the Interior. Стивен награжден премией NEA Fellowship за художественное произведение, премией Техасского литературного института за художественное произведение, премией Independent Publishers Award за мультикультурное произведение художественной литературы и тремя премиями «Это хоррор», его произведения вошли в ежегодную десятку романов ужаса Bloody Disgusting. Стивен преподает в городе Боулдер в Университете Колорадо и в городе Риверсайд (Палм-Дезерт) в Калифорнийском университете. Живет в городе Боулдер, Колорадо, с женой и двумя детьми среди слишком многочисленных старых грузовиков. Посетите его страницу в «Твиттере» @SGJ72.

«Dirtmouth» by Stephen Graham Jones, copyright © 2017 by Stephen Graham Jones. Used by permission of the author.

Во-первых, вам надо знать, что для моих детей, Зои и Кейфана, единственная память об их матери – телевизионный фильм. Вы же его видели, нет? Весь штат Колорадо смотрел в тот вечер, ибо все уже слышали эту историю в новостях: «Женщина, боровшаяся с послеродовой депрессией, пробует „Горное целительное средство“». Это трагедия, как ни крути. И успех также, да, «триумф человеческой воли», все эти заголовки-приманки для читателей, но для нас трагедия, случившаяся более года тому назад. Я не виню в этом Марион, детектив, и также не могу винить ее депрессию и, конечно, близнецов. Особенно близнецов, Зои и Кейфана. Если уж тут должны быть жертвы, то это они.

Во-вторых, вам, наверно, надо знать, что случилось это на Хэллоуин. Знаю, с тех пор прошло две недели. Если бы я мог добраться, то не побоялся бы сугробов по грудь, я бы добрался, уж вы мне поверьте. И пожалуйста, поверьте также, что я преодолевал эти сугробы первые несколько дней. Пока не покатился от хижины вниз по склону.

Но об этом потом.

Хэллоуин я упомянул, конечно же, по той причине, что, как и День святого Валентина, и День матери, и Рождество, и тому подобное – все это коммерциализовано до невозможности. Но в отличие от других праздников что-то в Хэллоуине вызывает у нас ответное движение души, представляющее собой нечто большее, чем обычный ответ по принципу «стимул – реакция», воспитанный в нас беспрерывным потоком рекламы.

В ночь на Хэллоуин правила отменяются, не так ли? Это как бы праздничная ночь для всего мира. И мы можем как бы мельком увидеть то, маски чего носят некоторые из старших детей. То, фильмы о чем показывают в октябре. Все это по отдельности безобидно, но в совокупности… по-моему, это сгущается во что-то более темное, детектив. По-моему, в эту единственную ночь года нам хочется спрятать лицо под маской, это наша инстинктивная потребность скрыть свою истинную сущность, которая, как мы чувствуем, может случайно проявиться.

Но вернемся к хижине. Дело было две недели назад, я применяю горное целительное средство на свой лад – задумал провести целый месяц в хижине родителей Мэрион вместе с детьми, только я и они. Родители и сестры Мэрион обещали свести контакты с нами до минимума. Возможно, вы уже переживали такого рода кризисы и теперь живете своей обычной жизнью, но после смерти матери вся семья оказывается в таком положении, это обычное дело. Кастрюли и приходящие няни – к этому обычно все и сводится. Потому что никакой парень не сможет накормить и обстирать себя и своих детей, верно?

Первые две-три недели после похорон, может быть, так оно и было. Не потому что я мужского пола, а просто оттого, что я человек. Я был угнетен, подавлен, рвал на себе волосы. С нетерпением ждал, чтобы прошли ближайшие семнадцать лет. Представлял себе Зои и Кейфана на сцене по окончании учебы, а себя в толпе с портретом Мэрион в рамке или что-нибудь такое.

Знаю-знаю, если взглянуть на дело трезво, то, вероятно, к тому времени я снова женюсь, но, по-моему, вполне естественно вообразить себе самую мрачную картину, какую только можно придумать, и потом разглядывать ее до тех пор, пока в мире не останется ничего, кроме нее.

Но мне наконец удалось оторвать от нее взгляд, сначала на день, как об этом пишут во всех книжках, на сайтах и в группах, и теперь, то есть две недели назад, я объявил сестрам и родителям Мэрион, что хочу пожить в одиночестве с детьми. Чтобы заново познакомиться с ними. Начать сначала.

Ключи от хижины уже висели возле нашего холодильника. Это был подарок родителей Мэрион к свадьбе всех их дочерей, типа возможности провести время с родственниками, за которую не надо платить, а просто составить расписание, кто когда приезжает.

Я записался на бо́льшую часть ноября до самого Дня благодарения, согласившись на смехотворное условие матери Мэрион, что, да, я сам одену детей в костюмы и позвоню ей по «Скайпу», чтобы дедушка с бабушкой могли посмотреть. В какой хижине есть спутниковая тарелка с достаточной скоростью Интернета, чтобы передавать видео? Ответ: любая хижина, которую выстроил отец Мэрион, в прошлом главный финансовый директор, а ныне все еще консультирующий пенсионер.

Так и договорились. Я остановился по дороге из города, чтобы закупить любимые детьми крекеры на молоке и яйцах, вафли, которые можно разогреть в микроволновке, и два костюма: гусеницы и довольного дьяволенка. Если вы знаете Зои и Кейфана, нет нужды говорить, кто какой костюм выбрал.

По дороге на гору они, конечно, уснули, и за это я был им благодарен. Они ни разу не ездили по этой извилистой дороге – хижина стоит на высоте 3 тысячи метров над уровнем моря, – и я не знал, будет их укачивать в машине или нет. Будучи родителем-одиночкой, я понятия не имел, что делать, если детей начнет рвать на заднем сиденье.

Как бы то ни было, я по одному перенес их, спящих, вместе с детскими автокреслами из машины в хижину, развел огонь и съел холодную вафлю – это я, наверно, должен объяснить. Дело в Мэрион. До свадьбы треть наших свиданий проходила в палатках, и она всегда брала с собой одну вафлю в твердой пластиковой коробке, для которой никогда не находилось места у нее в рюкзаке. Это был как бы ее приз. За подъем по склону, за перенесение бурана, за хождение весь день в мокрых носках.

В последний свой поход она взяла вафли с собой, хотя, когда поднимаешься по отвесной скале, имеет значение каждый грамм.

Что же касается идеи, что хождение в горы избавит ее от гормонов, оставшихся в организме после беременности, которые начинали в это время сказываться депрессией, то это идея ее собственная. Никакого гуру, никакой мистики, никаких книжек. Как и ее отец, она была вполне самодостаточна. Если бы в какой-нибудь книжке говорилось, что для борьбы с послеродовой депрессией лучше всего физические нагрузки с риском для жизни, она, вероятно, пошла бы в кружок по вязанию.

Но это была ее идея, и она основательно готовилась к ее воплощению, вернула себе форму, необходимую для восхождений, раньше, чем это было возможно, по мнению врачей, затем подружилась с Шейлой из зала, где тренировались скалолазы, и, прямо как в одном фильме, однажды они поехали все по той же извилистой дороге покорять гору. Восхождение предполагало подъем на скалу с углублениями-«ступеньками», в которые помещался лишь носок ботинка. Домой из всей их команды вернулся лишь один человек.

Последний раз я видел Мэрион – вернее, игравшего ее актера – в то мгновение, когда то, за что она держалась пальцами, осыпалось, и она поплыла в открытое пространство позади себя. В этот момент думаешь, что туман над речкой, полноводной благодаря весеннему таянию снегов, может смягчить падение, подхватить ее, доставить невредимой на землю.

На самом деле, как в Колорадо все хорошо знают, гора сделала то, что делает на протяжении всей истории человечества: она поглотила ее.

Хоть тела, упавшие в эту речку в каньоне, течение обычно выносит в Боулдер, к великому горю и ужасу, на этот раз вода не выдала то, что скрывала.

Но все это вы и так знаете. Поиск продолжается, и все такое.

Я уже не слежу, честно говоря.

После той ночи на Хэллоуин… пожалуй, с этого места вы начнете сомневаться в правдивости моего рассказа. Начнете думать, что есть родительские или супружеские гормоны, которые могут потянуть вниз и отставшего вдовца.

Согласен с вами и в этом. По крайней мере, пока.

И благодарен за – пожалуй, это можно назвать иронией судьбы – за то, что это случилось уже после того, как я отважился вернуться на гору, погубившую мою жену. Наверно, это сидело где-то у меня в голове.

Но если вы думаете, что я все это сочинил и сам поверил своему вымыслу, то, умоляю вас, подумайте еще раз. И если вы думаете, что я придумываю все это, чтобы прикрыть что-то другое, то меня это не удивляет.

Впрочем, я вам доверяю.

Я ведь сам сюда пришел, не так ли? Не потому что вы меня выследили, не потому что свидетельства указывают на меня и лишь на меня, и не потому что родители Мэрион вас заставляют.

Я здесь для того, чтобы рассказать, что случилось в ночь на Хэллоуин две недели назад.

Едва я первый раз откусил от холодной вафли, которую позволил себе, ибо после смерти Мэрион это, признаю, я делал в память о ней, как на крыльце послышались шаркающие шаги.

Поскольку я отец, первым делом я посмотрел не в покрытое морозными узорами окно, а на два автомобильных сиденья, в которых по-прежнему спали Зои и Кейфан. Если вы отец, вы сначала убеждаетесь, что ваши дети в безопасности, и только потом проверяете все остальное.

Конечно же, с ними все было в порядке. Я подвинулся к окошку, произнося про себя нараспев: «Шутка или угощение?»

Вряд ли у двери в хижину на такой высоте могли быть какие-нибудь ряженые. Эта дверь освещалась, может быть, раз в выходные, и добраться сюда можно лишь на полноприводном автомобиле повышенной проходимости.

На крыльце никого не было. Ни домовых, ни прочей нечисти, ни медведя-барибала, принюхивающегося под дверью, ни пумы, следящей за креслом-качалкой для двоих и ожидающей очередного ее скрипа.

– Еноты, – сказал я себе, не зная точно, впадают ли они в зимнюю спячку.

Поскольку у енотов есть руки, я задвинул засов, и этого оказалось достаточно, чтобы разбудить Зои, которая разбудила Кейфана. Вот ведь дети! Можно на полную мощность слушать музыку во внедорожнике, подпевать и плакать от воспоминаний о конкретной песне, а дети спят себе и спят. Но стоит задвинуть хорошо смазанный засов, и они просыпаются от одного только этого шума.

Я не против. Если не проснутся сейчас, то не заснут всю ночь. Я покормил их, поменял подгузник Кейфану и затем, чувствуя зашевелившиеся амбиции – а также желая предупредить телефонные звонки, начинающиеся растерянной фразой: «Просто хотелось убедиться, что ты это действительно сделал», – я одел детей в костюмы гусеницы и дьяволенка и открыл свой ноутбук. Он сразу подключился к Интернету.

Мать Мэрион ответила после первого же гудка и сказала, что сидела у телефона, ожидая моего звонка.

Денора, сестра Мэрион, тоже была там, они собрались у экрана, чтобы посмотреть на детей. Я поднимал их одного за другим, повернул дьяволенка, чтобы показать хвост (это была Зои), и убедился в том, что улыбаюсь не слишком натужно.

– У вас точно все в порядке? – спросила Денора, когда мать Мэрион ушла укладывать чемоданы для их ежегодной поездки в Париж, которую они обычно предпринимают в ноябре, – видеозвонки интересны ведь только в первую минуту, затем это уже тяжкий труд. Посадив по ребенку на колени, я сказал, что у нас все в порядке и даже отлично. Мы снова становимся семьей. И Мэрион снова с нами.

Для Деноры этого было достаточно.

– Сделаю вид, что плохая связь, – сказала она, глядя вниз, где что-то делала с мышью. – Знаю, ты некоторое время хотел побыть один.

Я благодарно покивал, не разжимая губ, она прошептала «пока» и закончила звонок, оставив меня в блаженном одиночестве, как предполагалось, на целый месяц.

Я отключил вай-фай, чтобы никто не звонил. Теперь можно было спокойно почистить журналы и прочее в ноутбуке, но могу вам сказать: я точно знаю, что Интернет был. Я просто от него отключился.

Виноват ли человек, что так отключается? Как будто пытается скрыться.

Надеюсь, что нет. Я даже и не думал об этом.

Но теперь говорю вам, так что можете мне поверить.

Итак, поскольку был Хэллоуин, я позволил гусенице и дьяволенку оставаться в костюмах – не то чтобы они вполне это понимали – и, по обыкновению, провел инвентаризацию запасов еды и алкоголя, оставленных сестрой Мэрион, которая была здесь последней, и затем мы посмотрели эти три мультика, после которых мои дети обычно отключаются и которые я постоянно обещаю себе больше им не показывать, а затем начались слезы – верный признак того, что они опять устали.

Через полчаса после этого, как обычно, дети уже спали.

Мы никогда не думали завести здесь плетеную колыбельку или детскую кроватку, а по две штуки того и другого и подавно. Я уложил детей на автомобильные сиденья и на всякий случай пристегнул ремнями.

Я воображал, что если по склону горы сойдет лавина, то Зои и Кейфан прокатятся в ней в автомобильных сидениях – они же дети своей замечательной мамы!

Первый стакан вина я поднял в память Мэрион.

Я уже собирался поднять второй стакан, когда в дверь что-то стукнуло. Сначала как будто пальцами, не совсем сжатыми в кулак, а потом уже не то чтобы стукнуло, а будто навалилось на дверь.

Я посмотрел на засов через гостиную, пытаясь убедить себя, что не слышал того, что, как я твердо знал, слышал.

Уж не подняла ли мать Мэрион всех на ноги в метель оттого, что я не отвечаю на звонки?

Но тогда я бы увидел свет фар. Услышал бы хруст снега под шинами квадроцикла.

Это также не мог быть и заблудившийся охотник, разве только уж совсем заблудившийся. Сезон охоты закончился десятью днями ранее. Я читал об этом в газете.

Может быть, егерь?

И стукнул всего раз?

– Болван, – сказал я себе, быстро прошел по половику и распахнул дверь, чтобы показать себе, какой я болван.

Передо мной стояла Мэрион.

Знаю-знаю. Но вы должны мне поверить.

Мэрион Грейвз, упавшая со скалы в бурлящий поток год и два месяца назад, растерзанная тысячами литров талой воды, как предполагалось, покоится в донном иле где-то ниже по течению и может показаться на поверхности лишь в следующий сезон. Она стояла передо мной в лыжном костюме, который до сих пор хранится у меня в гараже в городе, и с белой маской на лице, несомненно, взятой из мусорного бака у начала тропы.

Мне кажется, прежде всего, я узнал ее глаза. Как она умоляла ими! Ей было так важно, чтобы я узнал ее по прошествии всех этих месяцев.

Если вы меня спросите, зачем я впустил ее, то первое, что я бы вам ответил: потому что ей там было холодно. Снег кружил, почти весь мой внедорожник уже занесло. Потом, подумав, я бы на ваш вопрос ответил, что ее снегоступы – лунные сапожки, как она называла их, впервые купив такие, – влажно поблескивали. Это означало, что к нам она шла через снег. Сам я такого никогда не делал, так что такая деталь не могла бы прийти мне в голову, если бы все это мне казалось. Но третий мой ответ, который только и следует принимать во внимание: Мэрион моя жена. И она вернулась.

– Мэрион, – сказал я так, как будто удерживался от произнесения этого имени слишком долго.

Когда она открыла рот под маской, все ее лицо сдвинулось, и вместо моего имени послышался лишь скрип. Не было бы маски, я бы мог увидеть тучи мошек, вылетающих у нее изо рта, или рвоту, состоящую из черного ила, или холодной воды, что хоть имело бы какой-то смысл.

Но – маска.

Ведь, в конце концов, был Хэллоуин, не так ли?

Она бросилась мне на шею, я обнял ее и осторожно ощупал, ища не столько знакомое, сколько желая понять, материальна ли она, реальна ли.

Она была реальна и материальна. Вплоть до знакомого запаха.

Она скрипела рваные слова мне в грудь, и я решил, что она говорит, что скучала по мне.

– Я тоже по тебе скучал, – сказал я, ведя ее в гостиную.

Я так и сяк пытался объяснить себе, зачем она в маске: был Хэллоуин, когда всякое случается, и возможен переход из одного мира в другой. Но так высоко в горах никто не увидит, так что какой же может быть вред от того, что она здесь? Дети спят, то есть мне могло все это показаться. Присниться, будто это наяву.

В порыве того, что, наверное, можно было бы назвать радостью, Мэрион отпустила мою шею и склонилась над детьми. Капля растаявшего инея упала с ее маски на щеку Зои, и та пошевелилась.

То есть все это происходило на самом деле.

– Где ты была? – спросил я. – Мы думали… мы все думали…

Я не договорил, не смог, да все равно она бы и не смогла ответить.

Как объяснить смерть тому, кто там не был, верно? И слов-то таких нет, и, если бы такое описание было у меня в голове, оно бы стало злокачественным, распространило бы свои темные завитки во все остальное, что я называю своей жизнью, и потянуло бы меня вниз или через границу этого мира. Куда-нибудь еще.

Так что я благодарен Мэрион, что избавила меня от этого.

Или, возможно, она просто не слушала меня.

В конце концов, она не видела наших малышей более года.

– Они уже ходят, – сказал я, и, когда она повернулась ко мне, чтобы показать, что поняла это, я увидел невозможное вздутие под лыжной курткой.

Сначала я не мог понять, что вижу, что это вздутие означает. И когда понял, это все равно не имело смысла. Либо газы, выделявшиеся в процессе разложения, так вздули ей живот, либо она в положении. Мэрион беременна.

Последнее было верно. Я понял это по осанке, она была такая же, как и в то время, когда она вынашивала наших близнецов.

Она увидела, что я заметил, и как бы застенчиво взглянула себе на живот.

Я взял ее за руку, подвел к дивану, хотел усадить рядом с собой, но в последний момент она отошла от меня и села по другую сторону от кофейного столика в кресло из воловьей кожи, в котором, как все мы знали, сиживал ее отец.

– Ты… ты сможешь делать это каждый год? – спросил я.

Я уже смотрел в будущее. Вообразил, как это будет. Я попрошу, чтоб хижину оставляли для меня на каждый Хэллоуин. Мэрион не будет вечно в этой маске и в этом уже старомодном лыжном костюме, но я устрою так, чтобы на Хэллоуин мы были здесь. Она увидит, что дети вырастают подобием ее, подобием меня. Что важно, они будут знать ее.

Один день в году, это немного. Но гораздо больше, чем ни одного дня.

Она не отвечала мне. Кисти рук она зажала между колен. Я приписал это застенчивости, которой я не знал в прежней Мэрион. Не то чтобы она была грубой или что-нибудь такое, но всегда смелой, иногда даже безрассудно смелой. Видимо, таким ее сделало падение со скалы, верно?

Но приходится допустить, что та же смелость придала ей духу вернуться.

– В таком случае это связано с беременностью? – спросил я, указав на ее живот. Надеюсь, это не показалось грубым.

Она следила за моим взглядом. Неужели это своего рода подтверждение?

– Ты не можешь… ты не можешь об этом говорить, верно? – сказал я. – Таково одно из правил?

То, что она не посмотрела вниз, означало «да». Я не сомневался, что именно это она и хотела сказать.

Наклонившись вперед, я пристально посмотрел ей в лицо, кивая обрывкам мыслей, соединявшихся у меня в голове. Из нас двоих лишь я верил в снежного человека, в инопланетян, в призраков и тому подобное, в то, что действительно и реально существовало где-то там, тогда как она со мной спорила, относилась ко всему этому скептически и считала мою веру своего рода религиозным импульсом общепризнанного атеиста. Считала, что в глубине души у меня была потребность в такой вере, в вере хотя бы во что-то.

Я никогда не соглашался с этим, не хотел быть таким поверхностным, таким прозрачным.

После ее падения я, однако, начал задумываться. Или нет, я старался соответствовать всем ее подозрениям обо мне, чтобы она оказалась права. Чтобы права оказалась Мэрион, в которую я мог бы верить, которая всегда бывала права, которая всегда была умнее, чем ее глупый муж.

Если бы она была тут или где-то рядом с этой гостиной, она бы сказала, что я просто ищу другой объект для своей веры, которая мне необходима, – ее. Всю эту накопившуюся потребность верить, нереализованную в силу моей застенчивости, и в обмен на которую, как казалось, можно было добиться ее возвращения, я мог бы потратить здесь и сейчас.

И? Вероятно, я бы тоже мог вспрыгнуть в этот разукрашенный фургон для музыкантов. Потеряете жену, так вспрыгнете в любой фургон, который, как вам кажется, может доставить вас в какое-то другое место, потому что прекрасно понимаете, в каком положении находитесь, а оно не слишком завидное.

Теперь в гостиной при свете камина она определенно отбрасывала не совсем четкую, но все же тень; снег, безусловно, таял на ней и капал на деревянный пол; глаза над маской, несомненно, регулярно моргали, и я мог поверить в то, что знал: она… призрак, видение, получившее форму, материализовавшаяся память. Она возвратилась не столько для того, чтобы закончить незаконченное – если люди ради этого возвращались бы в виде призраков, то мир кишел бы ими, – но потому, что захотела увидеть нас еще раз.

Правда, при определенных условиях. Наверняка ей поставили условия.

Такое вы говорите детям, когда они уже достаточно большие, чтобы самостоятельно пойти в парк, верно? Хорошо, я отпускаю тебя на этот раз, но только при условии, что ты вернешься до наступления темноты, если не будешь лазить по деревьям и уйдешь, если одна и та же машина проедет мимо тебя дважды, и так далее, и так далее.

Таким образом, вы сохраняете в целости свой мирок.

Одно из условий, которые Мэрион вынуждена была соблюдать, – не сообщать мне никаких новых сведений, она вообще не могла говорить. Вероятно, следовало поддерживать какое-то равновесие: если на этой стороне X, а на другой стороне – У, то если она скажет мне УУУУ, это выведет существующее из равновесия.

– Я понимаю, – сказал я.

И в этот момент – такое мог бы заметить только ее муж – она слегка прикоснулась к своему выпяченному животу.

– Я так рад, что ты здесь, – сказал я вместо ответа на то, что она только что дала мне понять: я не должен упоминать о ее беременности.

Это была та Мэрион, которую я знал. Эта женщина полезла бы на гору за два месяца до родов.

Эта женщина дала бы согласие на любое условие, лишь бы снова увидеть свою семью. Но характерный блеск в ее глазах мог заметить лишь муж. Он означал, что она что-то задумала.

Что же? Я знал что. Это находилось у нее в животе.

Она не была беременна в момент смерти, и то, что она беременна сейчас, означало, что либо у нее был секс с кем-то на той стороне (что вызывало вопрос: зачем она вернулась, чтобы показать беременность своему мужу), либо что эта беременность была не тем, чем казалась. Последнее казалось более осмысленным – я не мог себе представить, что биология размножения на той стороне такая же, как здесь.

Я спрашиваю вас, детектив, если ваша мертвая жена возвращается в последний раз, обвините ли вы ее в прелюбодеянии после смерти?

– Кейфан с каждым днем все больше похож на тебя, – сказал я, чтобы прервать молчание. Кто знает, какие еще условия она должна была соблюдать? Может быть, невидимые силы собрались под окном и подслушивали. Не мог ли огонь быть каналом связи? Но разумеется, все это догадки, неуклюжесть которых вызвана лишь скудостью моего во-ображения. Скорее если кто-то и подслушивал, то это происходило таким образом, что я даже и представить себе не могу. Так это и должно быть.

Я хочу сказать, что мы должны вести себя как следует.

Не то чтобы Мэрион когда-либо слишком заботилась о соблюдении правил поведения. После того как я упомянул о Кейфане, она выдавила из себя что-то похожее на кваканье, что отчетливо распадалось на два слога. Два слога, из которых состояло имя Зои, в этом я не сомневался. Мэрион сказала мне, что это Зои, благослови ее Господь, каждым днем все сильнее походит на меня.

Мэрион, увидев, что я правильно понял сказанное ею – как будто для того, чтобы доказать, что передо мною она прежняя, – взялась за прядь челки у виска. С этой привычкой она всегда боролась, поскольку кожное сало переходило с волос на кончики пальцев, а затем, когда она бессознательно прикасалась ими к лицу, переходило с них на кожу.

Только на этот раз волосы остались у нее между пальцев.

Она положила выпавшую прядь на колени и стала ее рассматривать.

Я тогда об этом ничего не сказал.

Это, конечно, означало, что время визита ограничено.

Она могла сохранять телесную форму лишь определенное время. А затем снова начнет разлагаться.

Я уже видел ложе ногтя на ее указательном пальце, оно чернело на глазах.

Неужели она при мне пройдет через все унизительные подробности своего падения?

– Это не имеет значения. – Я почти заставил себя сказать это, считая, что признаюсь ей в своей неубывающей любви.

Я буду сидеть с нею, если надо, пока она не превратится в скелет.

– О тебе сделали фильм, – сказал я, улыбаясь, чтобы она поняла мою оценку всей ситуации.

Она улыбнулась и посмотрела на огонь в камине.

– Полученные деньги позволят оплатить их учебу в колледже, – сказал я, кивнув в сторону детей.

Она кивнула, показывая, что это хорошо. Мне кажется, что важное для нас здесь теряет часть своей важности в загробной жизни.

– Ты можешь есть? – спросил я, поднимая остаток вафли.

Она посмотрела на эту вафлю, от которой я успел откусить лишь раз, обдумывая мой вопрос и, возможно, все, что он мог означать. Как будто управляла внутри себя такими мощными силами, что я и не мог себе представить. Но наконец она потянулась нетвердой рукой и взяла вафлю дрожащими кончиками пальцев, подняла ее, так поблагодарив меня, и отвернулась – ей пришлось приподнять нижний край маски, чтобы обнажить рот. В этот момент я видел ее в профиль, видел лицо, которое знал столько лет, но поду-мал, что она бы не хотела, чтобы я запомнил ее такой. Поэтому я отвернулся. И посмотрел в открытую дверь кухни. В никуда.

Но я слышал.

Маска не просто приподнялась, она отслоилась, поскольку плотно прилегала к коже. Звук был такой, будто отрывают что-то влажное.

Заметив краем глаза, что она снова повернулась ко мне лицом, маска на котором снова находилась в прежнем положении, я мог увидеть, как она пытается проглотить кусочек холодной вафли. Возможно, человек разучивается глотать, когда ему так долго не приходится есть. Или, возможно, акт глотания напомнил ей о водах речки, в которую она упала.

Она положила остаток вафли на столик рядом с отцовским креслом.

Мы оба молчали, но я знал: времени у нас остается немного.

Я хочу сказать, что то, что она пронесла через границу между мирами в животе для нас, для меня или только для детей, она должна вскоре, в ближайшие несколько минут доставить.

Я сидел, глядя, как она разлагается передо мной, и мысли мои множились. Она принесла в себе младенца, саму себя. Ей предстояло родить младенца, которым она была тридцать два года назад, потом этот младенец будет ускоренными темпами расти и развиваться и превратится в большеглазое чудо, скрытое в этой хижине. И затем через два, четыре или шесть лет мы сможем одеть Мэрион в видавшие виды лохмотья и «найти» ее в лесах, где она так давно потерялась и где жила, питаясь ягодами и личинками.

Жители Колорадо очень любят хорошие истории о спасении людей, и эта история будет лучшей.

«И все же, что же она родит?» – думал я.

Неужели Мэрион своим почерневшим указательным пальцем сделает разрез поперек живота и вытащит оттуда неподвижного младенца, чтобы я вдохнул в него жизнь?

Потому что я бы вдохнул.

Будут ли это более естественные роды, которые в буквальном смысле слова расщепят ее надвое, а мне придется выгребать то, что осталось, чтобы дети потом не выползли из своей матери? И, если так, мне ли придется перекусить пуповину и, вероятно, приложить ее к пупку Зои или Кейфана, и перекачать одно или два дыхания их жизни для жизни их матери?

Потому что я мог бы.

И вот Мэрион блуждает глазами по комнате, сначала ее взгляд останавливается на принадлежностях камина, вероятно, оценивая остроту края совка и кончика кочерги, но затем почти в отчаянии переходит на другое, на другую возможность и на следующую.

Так, значит, кесарево.

Ей надо вскрыть себя, чтобы родить, и она уже понимает, что ноготь на указательном пальце лишь отогнется, если она попробует применить его для разрезания плоти.

– Сейчас, подожди… – говорю я и поднимаюсь, не желая оставить ее ни на мгновение, поскольку каждое мгновение – это еще одно мгновение с нею, но я знаю, что ей нужен просто нож. Из кухни.

Проходя мимо, я позволяю себе кончиками пальцев коснуться кожи у нее на предплечье. Мне не следовало бы это говорить, следовало бы оставить это между нею и мной, но поскольку я уж рассказываю вам все, то скажу и об этом: одного легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я понял, почему она села одна в отцовское кресло, а не рядом со мной. Ее кожа разорвалась, как тончайшая ткань, а под нею была темная мокрая земля и извивающиеся блестящие черви, которые, как я думал, повалятся у нее изо рта, едва она разомкнет губы.

Я сделал вид, что не заметил. Сделал вид, что это ничего.

Я хочу сказать, что черви и все прочее – это была Мэрион. Я принял бы ее, в каком бы виде она передо мной ни предстала.

И на моем месте любой муж принял бы.

В кухне, конечно, я сразу вступил в противоборство, которое велось с тех пор, как Денора родила своего первенца – тут на всех шкафах и выдвижных ящиках были замки от детей. Все колющее и режущее хранили под замком, именно поэтому в гостиной не нашлось ничего острого.

Я не мог склонить замок на свою сторону. Чтобы открыть этот дурацкий ящик с ножами, мне пришлось, как обычно, встать на колени, чтобы лицо оказалось на одном уровне с ним, и представить себе устройство замка, что, в свою очередь, напомнило мне, что именно таким механизмом я всегда был для Мэрион.

Терпение, детектив. Я не сочиняю.

Из нас двоих Мэрион всегда была умнее. Я к этому относился спокойно, но понимал, что, когда ей требуется уговорить меня пойти на вечеринку у нее на работе, поехать на выходные к друзьям, она всегда могла сыграть на моих установках, уже имеющихся или таких, которые мне можно было бы внушить. В конце концов я соглашался, и получалось, что в большей степени это я убедил сам себя, чем она меня уговорила.

Для нее я был прост, как замок от детей.

Да штука-то в том, что она обычно оказывалась права. На вечеринку, как выяснялось, следовало пойти. Выходные действительно удавались на славу.

Движимый интуицией, я нажал на кнопку, открывавшую выдвижной ящик со столовым серебром. Ножей здесь, конечно, не было. В тот момент, когда ящик выкатился на своих пластиковых роликах, до меня дошло, что земля и черви, то, что я успел увидеть под кожей Мэрион… вовсе не то, что я ожидал увидеть.

И разве она, не говоря ничего, а только глядя на разные предметы в комнате, что подчеркивалось маской, привлекавшей мое внимание к тому, куда и как она посмотрела, разве она не позволяла мне толковать свое молчание так, как мне этого хотелось, заполнять его моими собственными фантазиями?

Или вот что: с самого начала я без колебаний принял ее присутствие, ее возвращение, но приоткрыло ли это завесу тайны так, что неявное вышло наружу и я узнал все, хоть ничего и не слышал?

И в самом деле условия.

И разве не в моем же духе самому сочинять условия, касающиеся возвращения умершей жены?

И не чистой ли это воды принятие желаемого за действительное, что позволило мне не просто поверить, что жена тайком переносит себя из царства смерти в собственном животе, но что мне надо помочь ей, и для этого я пришел в кухню, чтобы раздобыть ей нож?

Да, именно такое впечатление и создавалось. У меня перехватило дыхание.

– Мэрион, – сказал я настолько громко, что дети могли проснуться.

Вместо ответа в раковину из-под карниза выпала одинокая сосновая иголка.

Она выпала из-за слабого сквозняка. Слабейшего сквозняка.

С ножом в руке я бросился в гостиную и увидел только черно-белую воловью шкуру кресла, в котором сидела Мэрион, и на нем маску, сторону которой, обращенную к коже, невозможно описать словами, и уже тогда в моей глупой голове возникло подозрение, что Мэрион знала, что должна раствориться, но, не желая, чтобы я это видел, по-своему, хитростью отправила меня на кухню.

Отчасти это было верно.

Входная дверь была открыта.

Стол же, на котором прежде стояли автокресла с детьми, был пуст.

Я упал на колени, но сразу же вскочил, бросился в открытую дверь и сразу же оказался по пояс в снегу.

Следов, детектив, по которым можно было бы пойти, не было.

Что же, в конце концов, я нашел?

В снегу с северной стороны крыльца, где он доходил до поручней, была своего рода нора. Ход. Туннель.

Перед входом в него лежали два детских автокресла, потому что для такого тесного пространства они были бы слишком громоздки. Потому что матери любят прижимать детей к себе. Я понял, что она унесла их, по горке земли с червями, оставленной ею там, где она вошла в снег. Земля была, конечно, раскрошена, но такая же, как та, что на моих глазах шевелилась у нее в предплечье сразу под тонкой, как салфетка, кожей. Отправляйтесь туда, детектив, и вы найдете горку грязи на крыльце, я ручаюсь. Тогда вы будете знать наверняка. Да, и, кроме того, вафля.

Короче говоря, случилось вот что, если такая формулировка больше подходит для вашего отчета: моя жена Мэрион, недавно ставшая матерью, умерла четырнадцать месяцев назад и затем на этот Хэллоуин вернулась, но не за мной, а за нашими детьми.

Теперь о том, куда она могла их унести. Это будет следующий вопрос. Это единственный вопрос.

Из летних походов в окрестностях хижины – походов под руководством инструктора, женщины, которая в детстве проводила лето в этих местах, – я точно знаю, что вокруг хижины есть трещины в скалах, тянущиеся на несколько миль. Вы подумаете, и я вижу, что уже думаете, что в любой из этих трещин тело ребенка может находиться достаточно долго, чтобы исчезнуть вовсе. Даже не год, верно? Ведь кости еще мягкие.

Вы ошибаетесь, детектив.

Вы хотите такую историю, чтобы отец пережил такой же цикл горя, как и мать, поэтому он отправляется в горы, желая избавиться от депрессии, и, не найдя исцеления, он добывает его силой, делает приношение в святейшую из ночей, пытается выманить свою жену из ска л.

Уж лучше думайте, что я растер собственных детей в желе и оставил его у крыльца для енотов. Уж лучше думайте, что я смотрел, как они его едят.

Теперь о том, что подумают родители и сестры Мэрион, когда вернутся из Парижа. Они подумают, что это сделал я. В качестве доказательства они, вероятно, скажут, что Мэрион с параноидальной нетерпимостью относилась к моим предложениям оставлять детей в машине, когда мы заезжали в банк или в продовольственный магазин. Или, в данном случае, в хижине.

Естественно, четырнадцать месяцев я мог оставлять их где угодно, в машине или нет.

Но какой из меня отец?

Разве не я в какой-то момент снежной ночи наконец отправил электронное сообщение и заметил на стойке сумку для покупок, в которой из своих картонных коробок выглядывали костюмы гусеницы и дьяволенка?

Я никогда не заходил на сайт электронной почты из хижины, вот в чем штука. Проверьте журналы в компьютере.

Если я что и сделал, так это воспользовался драгоценной полосой частот отца Мэрион, чтобы посмотреть фильм про нее в последний раз, и остановил просмотр как раз в тот момент, когда она падает со скалы в пространство.

Я вам скажу, в этом кадре она смотрит прямо на меня.

Она говорит мне, что дети, дети…

Она говорит мне, и я это знаю, что Зои и Кейфан сейчас в полном порядке. Они со своей мамой.

Она погибла, упав со скалы. Сейчас она живет на другой стороне. И в ту ночь, когда перегородка между мирами более проницаема, чем в прочие ночи года, она пробралась к своим малышам.

Вы никогда не найдете Зои. Вы никогда не найдете Кейфана.

Сожалею, это не делает вашу работу проще, но это правда.

Я вижу, вы уже делаете выводы.

Все нормально, я серьезно. Я понимаю.

На вашем месте, и носи я такую форму, я бы тоже мог делать выводы, верно?

Мы здесь народ рациональный.

Но знаете, что я хочу от вас, господин полицейский, – простите, детектив, я устал, долго добирался по заснеженной дороге – я от вас вот чего хочу, главным образом: оставайтесь на своей позиции столько лет, сколько сможете. Или, если перейдете на другую работу или уйдете на пенсию, не теряйте связи с нашими местами.

Почему я так говорю?

Я почти уверен, что не пройдет и нескольких лет, как с горы станут просачиваться сообщения, понимаете? Сообщения о большой слепой личинке, движущейся в сланцеватой глине. Сообщения о приземистом рыжем демоне, следящем усталыми глазами за людьми с выступа скалы.

В какой-то момент станут известны слова женщины со спутанными волосами и ввалившимися глазами, которая босиком бежит среди деревьев рядом с горным велосипедистом.

И тогда, детектив, вы поймете.

Это будет продолжение телевизионного фильма, только вы будете единственным, кто поймет связь между его частями, поскольку меня к тому времени уже давно не будет. Меня направит куда следует, суд, съедят средства массовой информации, мне придется скрываться, и я покончу с собой в клозете с куском вафли, от которого откушено дважды, что и должно бы все доказать, но это неважно.

Имеет же значение то, что женщина, бегущая среди деревьев, не отрываясь смотрит в глаза этого горного велосипедиста.

И она не говорит: держись подальше, это моя гора.

Она говорит: подождем до октября.

Приезжай сюда снова, когда снег укроет землю и я прижмусь к тебе, мои длинные пальцы доберутся до основания твоего черепа, мои сухие губы прильнут к твоим, так что рвота из моего грязного рта наполнит твой, и вот так мы никогда не умрем.

Мою жену должно было вынести на берег реки этой весной, и прошлой весной тоже.

Спросите себя, сэр, почему ее не вынесло?

Узнайте, во что верите.

Почувствовать вкус родины

Джонатан Мэйберри

Произведения Джонатана Мэйберри – бестселлеры New York Times. Он пять раз удостаивался премии Брэма Стокера. Также он автор комиксов. Пишет для взрослых и для подросков в нескольких жанрах – триллеры, ужасы, научная фантастика, боевики, стимпанк. Среди его произведений серия о Джо Леджере, Rot & Ruin, Mars One (сейчас по этому произведению снимается кинофильм), трилогия Pine Deep (сейчас по этому произведению снимается телесериал), Captain America и многие другие. Он выступал редактором в широко известных антологиях, включая The X-Files, V-Wars, Scary Out There, Out of Tune, Baker Street Irregulars и Nights of the Living Dead. Популярная игра V-Wars: A Game of Blood и настольная игра Betrayal созданы по его романам и комиксам. Джонатан Мэйберри живет в Дель-Мар, Калифорния. Найдите его в Сети по адресу www.jonathanmaberry.com.

«A Small Taste of the Old Country» by Jonathan Maberry, copyright © 2017 by Jonathan Maberry. Used by permission of the author.

Бар аргентинца немецкого происхождения, Кампана, деревушка Эль Шалтен, провинция Санта Круз, Аргентина

31 октября 1948

– Джентльмены, не желаете ли чего-нибудь свежего из духовки?

Двое мужчин, сидевших у столика возле окна, настороженно подняли глаза. Этот вопрос задал очень пожилой человек, лицо которого, казалось, состояло лишь из носа и морщин, из которых помаргивали ясные голубые глазки. В руках он держал плетенную из лозы корзинку, содержимое которой прикрывала сложенная красная салфетка.

– Нет, – сказал тот из двух сидевших, который был старше, с очень черными волосами. Ему было около сорока лет. Его рот походил на тире, окруженное с обеих сторон круглыми скобками. Вероятно, эти морщины появлялись, когда он улыбался, но не сейчас. – Мы ничего не заказывали. – По-испански он говорил неловко, с сильным акцентом, который, по-видимому, пытался скрыть.

– Уверен, что вам обоим понравится то, что я хочу вам предложить. – Помешавший их разговору подвинул корзинку на дюйм ближе к столу.

В баре было тихо. Несколько мужчин, сидевших небольшими группами, вели рассудительные разговоры, согнувшись над высокими пивными стаканами. Никто не смеялся. Музыка не играла. Никто не входил сюда, весело смеясь или громогласно приветствуя друзей. В камине ярко пылал огонь, потому что температура в этот облачный день упала и поперек Фолклендского течения дул сильный ветер.

Второй человек за столиком был широкоплечий молодой блондин.

– Знает ли хозяин, что ты толкаешь здесь свое дерьмо?

– Сэр, – сказал старик, – я пекарь, а хозяин бара – мой постоянный покупатель.

Черноволосый мужчина чуть наклонился к корзинке, затем посмотрел на своего друга.

– Чувствуешь запах?

– Запах чего? – сказал тот, что был моложе и сидел дальше от корзинки.

Ободренный выражением лица черноволосого мужчины, пекарь сказал:

– У меня тут кое-что, что может вам понравиться, друзья мои.

– Сомневаюсь.

– Позволите показать? – спросил пекарь с подобострастной, но искренней улыбкой. – Ручаюсь вам обоим, такого вы здесь больше нигде не найдете. Даже в домах ваших друзей, которые разбираются в подобных вещах. Увы, нет. Это приготовлено по старому семейному рецепту, который неизвестен местным жителям. Такое вы, вероятно, не думали обонять и видеть, а уж пробовать и подавно. Верно вам говорю.

– Что ж, очень хорошо, – проворчал блондин. – Покажи, что у тебя там, и покончим с этим.

Старик поклонился, взялся за уголок красной салфетки, церемонно отогнул его, открыв взглядам небольшие темные хлебцы. Пар поднимался от них завитками, воздух наполнил восхитительный аромат. Черноволосый мужчина улыбнулся и сделал долгий тихий выдох. Его друг широко раскрыл глаза.

– Schwarzbrot?..[6]

– В самом деле, друзья мои, – сказал пекарь. – Очень рад, что вы слышали о нем, даже здесь в Аргентине. Да, это Schwarzbrot. Приготовлен по немецкому рецепту, передававшемуся от бабушки моей бабушки. С австрийским привкусом, разумеется. Лучшая пшеничная и ржаная мука, смешанная с кунжутным, анисовым, фенхельным семенем и чуть-чуть кориандра. И конечно, гвоздика, шамбала, сладкий клевер, семена сельдерея и кардамон. Все эти ингредиенты я вручную перемалываю, а затем перемалываю все вместе и добавляю в тесто. Все делается по старинке. Все делается как следует, потому что такие вещи, согласитесь, требуют точности.

Мужчины рассеянно кивали, не сводя глаз с горячих хлебцев. Оба сглатывали снова и снова, у них текли слюнки.

– Печь хлеб – традиция столь же достойная, как и всякая другая, – продолжал пекарь. – В Австрии и Германии каждая семья пекарей ревниво хранит в тайне свои рецепты изготовления Schwarzbrot. Что же, друзья мои, попробуйте.

Мужчины переглянулись, оба кивнули, взяли по хлебцу, втянули аппетитный запах и осторожно откусили. Пекарь, следивший за их глазами, увидел, как веки у них затрепетали, и улыбнулся. Мужчины прожевали, проглотили и откусили по второму разу, уже побольше.

– Mein Gott![7] – пробормотал черноволосый. – Райский вкус. Просто райский. Никогда не думал… – Он замолчал, покачал головой и откусил в третий раз, оставив между большим и указательным пальцами лишь крошечный кусочек.

Молодой блондин съел весь хлебец без комментариев и затем посмотрел на корзинку.

– Сколько стоит еще один?

Пекарь улыбнулся и положил хлебец на стол.

– Считайте это подарком. Для меня большое удовольствие знать, что они вам не просто понравились, но что вы их по достоинству оценили. Так что, пожалуйста, испытайте вкус прежней родины.

Мужчины схватили из корзины по второму хлебцу и запустили в них зубы. Через несколько мгновений неприкрытого наслаждения черноволосый, энергично жуя, поднял взгляд на пекаря.

– Какой именно старой родины? Мы аргентинцы. Из Санта-Крус. Мы здешние.

– Разумеется, – согласился пекарь, кивнув и подмигнув. – Ясное дело, мы все аргентинцы.

– Да, – сказал черноволосый.

– Да, – подтвердил блондин. – Никогда не выезжал за пределы Аргентины. Родился и вырос здесь.

– Конечно-конечно, – согласился пекарь.

Все они с улыбкой переглянулись. Двое сидевших за столом доели свои хлебцы и заглянули в корзинку. Она оказалась пуста. Оба разочарованно посмотрели на пекаря.

– У меня в лавке есть еще, – быстро проговорил он. – Это здесь рядом, в переулке возле площади. «Хлебцы Бекера и выпечка».

– А вы и есть Бекер?

– Джозеф Бекер, сэр, – сказал старик. – А вас, джентльмены, как прикажете?..

– Я Роберто Сантьяго, а это Эдуардо Гомез, – сказал черноволосый.

– Сантьяго и Гомез? – оживившись, сказал пекарь. – Конечно.

Сантьяго посмотрел на него.

– У тебя не испанская фамилия. Ты аргентинец немецкого происхождения?

– Я не потомок иммигрантов, – сказал Бекер, – в отличие от вас, вероятно.

– Точно, – сказал Гомез не слишком уверенно. – Именно так.

– Моя прабабушка родилась в Берлине, но вышла замуж за австрийца, и я родился в Халльштатте, это в Австрии, – сказал Бекер. – Вероятно, вы о нем слышали. Такое чудесное место в Зальцкаммергуте, что лежит на юго-западном берегу озера. Те из нас, кто из Халльштатта, очень гордятся тем, кто мы такие, что собой представляем и что перенесли.

– Никогда не слыхал о Халльштатте, – осторожно сказал Гомез.

– Неужели? – сказал Бекер, огорчившись.

– Мы аргентинцы, – настаивал Сантьяго. Кожа под бровями над веками образовывала у него по складке.

– Конечно-конечно, – умиротворяюще подхватил Бекер. – Как и многие другие здесь в провинциях Санта-Крус, в Буэнос-Айресе, Мисьонесе, Ла-Пампе, Чубуте и в сотне маленьких деревень.

Мужчины ничего не сказали.

– Мы аргентинцы, потому что Аргентина – такое прекрасное место, – дружелюбно продолжал Бекер. – Прекрасное и очень безопасное. Ночами дует свежий бриз, текила…

Сантьяго и Гомез слушали напряженно, очень внимательно, их взгляды были тверды, как сжатые кулаки. Бекер понимающе кивнул и едва заметно подмигнул.

– Это очень большой мир, друзья мои, и даже здесь, в прекрасном Санта-Крусе, все мы можем иногда чувствовать себя вдали от родины. Я вот чувствую.

– Много говоришь, – сказал Сантьяго.

– Я стар, – сказал пекарь, пожав плечами, – а старики любят поговорить. Это напоминает нам, что мы все еще живы. И… м-да, мир избавился от стольких людей, что часто вся моя компания – лишь мой собственный голос. Так что, да, я говорлив. Болтаю, журчу себе и вижу, что испытываю ваше терпение. В конце концов, разве люди, молодые и здоровые, как вы, друзья мои, пожелают тратить время на болтовню старика?

– Этот вопрос приходил и мне в голову, – сказал Сантьяго. – Мне невероятно хотелось бы узнать, почему ты считаешь возможным встревать в чужой разговор.

Гомез отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

– Я позволяю себе такую вольность, друзья мои, – невозмутимо отвечал маленький пекарь, – потому что сегодня второй день Seelenwoche[8]. Неделя всех душ. Вы об этом знаете?

Гомез начал было отвечать, но Сантьяго остановил его легким прикосновением к руке.

– Нет, – сказал он. – Мы не знаем, что это такое.

– Конечно, не знаете. Это австрийский праздник, а вы никогда не бывали в моей стране, как вы сказали. Позвольте мне объяснить. В Австрии мы не отмечаем Хэллоуин, как американцы или ирландцы. Для нас Seelenwoche связан с размышлением, с молитвами за тех, кто взят от нас, с приношениями духам наших любимых умерших. Все мы потеряли так много народу за время войны.

Гомез не сводил глаз с Бекера, Сантьяго же смотрел на свои руки.

– Война закончилась, – тихо сказал Сантьяго.

– Действительно ли закончилась, если живы люди, которые ее помнят? – мягко спросил Бекер. – Может ли она закончиться, если живы те, кто помнит довоенные годы и может сосчитать людей, которых потеряли? Членов семьи, друзей…

В углу бара, где разговаривали Бекер, Сантьяго и Гомез, стало очень тихо.

Бекер подвинул себе стул и сел.

– Seelenwoche никогда не был временем праздновать, а теперь, после войны, нам остается подводить итоги. Мы почитаем наших мертвых, не только вспоминая их, но и вспоминая, за что они боролись и за что умерли.

Сантьяго кивнул, поднял стакан с пивом и мрачно уставился в него. Кивнул, сделал большой глоток и очень осторожно поставил стакан на стол.

– Зачем вы говорите о таких вещах? – спросил Сантьяго.

– Потому что у нас в семье всегда отмечали Seelenwoche. Наша семья очень… ах… очень была привержена обычаям и традициям.

– «Была»? – спросил Гомез.

– Была.

Сантьяго и Гомез посмотрели на Бекера, и, хотя оба молчали, он кивнул, как если бы они спросили, так же как многие бледнокожие жители Санта-Крус кивали последние несколько лет.

Бекер прикоснулся к изогнутой ручке своей плетеной корзинки.

– Мы любим наших мертвых. То, что они умерли, не делает их менее важными для нашей семьи. Мы видим пустоты в мире, соответствующие по форме каждому из них. Понимаете?

Сантьяго и Гомез кивнули.

– Мы верим, что во время Seelenwoche, – продолжал Бекер, – души наших умерших любимых приходят и сидят за столом вместе с теми немногими из нас, кто уцелел. Мы знаем, что умершие страдают. Знаем, что они задерживаются в мире между миров, потому что церковь говорит нам, что все души попадают в чистилище в ожидании суда. Священники говорят, что лишь идеально чистые затем возносятся к небесам, но остальные должны ждать суда за грехи свои, ждать решения своей судьбы. Это то, что должны испытать все души, ибо, в конце концов, был ли кто-нибудь без греха? Вероятно, Иисус, но кто еще? Никто, если верить священникам, с которыми мне довелось говорить.

Сантьяго и Гомез молчали, но и не прогоняли Бекера от своего столика.

– Священники говорят, что в день страшного суда души всех мертвых либо вознесутся, либо будут сброшены в яму. А до тех пор они ждут и ждут. Так что заботиться о них должны мы. Помнить их и молиться о прощении их грехов здесь, на земле, давать возможное утешение. Вот почему у нас есть этот праздник. Он напоминает нам, что надо помнить их. И помнить, что они помнят, как были живыми. Может, они и мертвы, и не имеют земных тел, которые мы можем видеть, только когда завеса между мирами тонка – как, например, на этой неделе, – но они все чувствуют. Голод и жажду, радость и отчаяние, восторг и боль. И страх. Да, друзья мои, они очень хорошо знают, что такое страх. Во время Seelenwoche мы оставляем хлеб и воду, чтобы они могли утолить голод и жажду. Мы зажигаем фонари, чтобы мертвые знали, что мы рады приветствовать их в наших домах, и, по крайней мере эту неделю, им будет не так одиноко и не так страшно во тьме. Это хорошие обычаи, потому что они напоминают нам о сострадании, о наших лучших качествах, среди которых и милосердие. Вот зачем нам нужны традиции, не так ли? Чтобы мы помнили то, что важно помнить. Вот почему мы так часто ходим в церковь на этой неделе. Мы ходим молиться за мертвых и умолять Господа призвать их к себе на небеса.

Сантьяго начал было говорить, но Гомез остановил его, прикоснувшись к его руке. Молодой блондин свирепо посмотрел на Бекера.

– Наверно, в ваших интересах теперь уйти.

– Нет, пожалуйста, еще минутку, – взмолился пекарь. – Я пришел сюда не истории о привидениях рассказывать, не испортить вам вечер.

– И все же вы делаете именно это, – проворчал Гомез.

– Все это я сказал, чтобы сказать вот что, – просияв, сказал Бекер. – Я открыл здесь маленькую пекарню, не только чтобы сохранить рецепты нашей семьи. Я открыл ее, чтобы прославить себя и свою родину. В конце концов, я могу жить здесь жизнью изгнанника, но я австриец, ныне и навеки. Конечно, вы можете принять это во внимание, хотя напряженность отношений между моей родиной и вашей теперь, по окончании войны, усиливается. Одно время казалось, что мы станем одной страной, одним народом, забудем старые различия и все вместе пойдем под единым флагом. – Он помолчал и рассмеялся. – Конечно, я говорю это так, будто вы немцы, что, разумеется, не так. Простите меня. Просто я чувствую, что искушенные люди вроде вас поймут, что, говоря о «старой родине», я имею в виду страну, которую покинул и из которой должны были приехать ваши, ах… предки. Ибо хотя вы явно не европейцы, вы вполне могли бы сойти за немцев.

– Очень может быть, что в моих жилах есть немецкая кровь, – сказал Сантьяго.

Гомез промолчал.

– Итак, – сказал Бекер, – в том случае, если вы, что, я понимаю, маловероятно, захотите попробовать выпечку, приготовленную по другим семейным рецептам, почему бы вам не зайти в мою лавочку завтра вечером. Я был бы счастлив приготовить вам традиционный ужин со всеми вкусностями, которыми мы, Бекеры, так славимся, вернее, славились.

Гомез склонил голову на сторону.

– Вроде чего? Я имею в виду… Я слышал о вашей кухне, потому что здесь живет несколько выходцев из Австрии и Германии, но я ничего не пробовал.

– Как печально, – сказал Бекер и просиял. – Что ж, друзья мои, я был бы в восторге, я почел бы для себя честью познакомить вас с Tafel-spitz, это вареная постная говядина, подаваемая с соусом из яблок, хрена и шнитт-лука. Или, если хотите, есть гуляш, который подается горячим в горшке, его лучше всего есть с Semmelknödel, хлебными клецками, которыми моя матушка гордилась по праву.

Гомез на мгновение закрыл глаза и медленно вдохнул через нос. Сантьяго, должно быть, толкнул его ногой под столом, потому что молодой человек вдруг открыл глаза и прочистил горло.

– Вы так завлекательно описываете, – сказал он, – что я прямо чувствую вкус… хоть я и совершенно не знаю этих блюд.

– Конечно-конечно, эти названия для вас должны быть совершенно чужими, – сказал Бекер, чуть подмигнув. – Позвольте мне околдовывать вас и далее. Если придете на ужин, можете попробовать Selchfleisch[9] с квашеной капустой и клецками. А потом можете попробовать Marillenknöde, абрикосы и сливы-мирабель в тесте по рецепту моей тети. Клецки варят в слегка подсоленной воде, покрывают хрустящими жареными хлебными крошками и сахарной пудрой и запекают в картофельном тесте.

– Gott im Himmel[10], – пробормотал Гомез, и Сантьяго снова толкнул его ногой под столом. На этот раз, однако, Гомез покачал головой и сказал Бекеру:

– Вы меня убиваете.

– Так придете? – с надеждой спросил Бекер. – Предоставите ли мне большую честь приготовить такой ужин для джентльменов, которые, я в этом ни минуты не сомневаюсь, оценят его по достоинству? Здесь, в этом городе, я простой пекарь. Большая часть дня у меня уходит на приготовление местных мучных изделий. Aljafor[11], chocotorta[12] и, помоги мне Господь, tortas fritas[13]. Этого хотят покупатели, и, поскольку надо как-то жить, я это и продаю. Но я не таков. Эта не та пища, которую я понимаю, но я не могу продавать публике блюда австрийской кухни. Даже здесь не могу. По крайней мере, открыто. От этого начнутся многочисленные неприятности, а в отличие от вас, джентльмены, у меня нет документов, удостоверяющих, что я здесь родился. Все знают, что я австриец, хотя для подозрительных и недоброжелательных глаз я немец, а теперь все ненавидят немцев.

Гомез повернулся и сплюнул на пол.

– Аргентина – тихая гавань по названию, но не на деле, – сказал Бекер, понизив голос. – Люди ищут немцев. Определенного типа немцев. Нет, нет нужды ничего говорить, потому что я знаю, вы люди искушенные и такие вещи понимаете. Я хочу сказать – признаю, что, как и все старики, я не сразу перехожу к тому, что у меня на уме: я хочу сказать, что я если хочу жить спокойно, то должен быть хорошим немцем. Это означает забыть о значительной части моей культуры. Забросить ее, отречься от нее и сделать вид, что она никогда для меня ничего не значила.

Бекер умолк, притронулся к уголку глаза, рассмотрел мазок слизи на кончике пальца и вытер его о рубашку.

– Мне пришлось стать чужаком человеку, которым я был прежде, – сказал он. – Таким чужаком, что, если бы кто-то из моей семьи был жив, меня бы не узнали, если бы не знали того, что я готовлю втайне. Для себя. Для них. Вот почему я приглашаю вас, джентльмены, прийти ко мне в лавку после закрытия и разделить со мною пир по случаю Seelenwoche… чтобы вспомнить всех тех, кого мы любили и кто не дожил до конца войны. Окажете ли вы мне такую любезность? Согласитесь ли и далее терпеть компанию такого говорливого и печального старика, который не хочет ничего иного, как только предложить вам попробовать вкус родины? Моей… родины. Удастся мне вас соблазнить? Попробуете ли вы то, что мне так хочется приготовить для вас?

Сантьяго и Гомез долго не отвечали. Наконец, Сантьяго вымолвил одно слово:

– Да.

Знаменитая пекарня Бекера,

деревушка Эль Шалтен,

провинция Санта-Крус, Аргентина

1 ноября 1948 года

В дверь негромко постучали, и Джозеф Бекер сразу открыл дверь.

Он отворил дверь и отступил, пропуская мимо себя двух мужчин, и быстро осмотрел из конца в конец видимую часть кривой улочки. Уличные фонари не горели, но холодный лунный свет расписал булыжник мостовой серебряным и голубым. Вдалеке залаяла собака. На свес крыши дома напротив, лавки ювелира с закрытыми ставнями, сел тукан, прилетевший издалека из джунглей. Улица была безлюдна, лишь из дома за углом прохладный бриз доносил смех вечеринки.

– Заходите, друзья мои, – сказал Бекер, похлопывая по спинам входивших мужчин. Когда оба вошли, он закрыл дверь и запер тяжелым ключом, повернув его в замочной скважине дважды.

Лавка была мала, но все пространство в ней разумно использовалось. Часть его занимал прилавок, обращенная к покупателям часть которого была застеклена. Внутри на прямоугольных подносах была разложена выпечка: маленькие пирожные, покрытые сахарной пудрой; круглые шоколадные, состоящие из двух вафель с шоколадной прослойкой; бисквиты из кукурузного крахмала, покрытые крошкой кокосового ореха; поблескивавшие кубики айвы, ванильное суфле «дамские пальчики» и многие другие сладости, обычные для Аргентины. Были тут и французские, и итальянские печенья, и конфеты, и даже кое-какие кондитерские изделия, придуманные в Северной Америке.

Но возвышались над всем этим разного рода многочисленные хлебцы. Aajdov kruh, словенский хлеб из гречишной муки и картофеля; черный русский хлеб из дрожжевого теста, хрустящие японские мелопаны из обычного теста, покрытого тонким слоем особого теста для печений; итальянские michetta, иранская тафта, десятки других изделий из десятков других мест, и среди них целый поднос сахарных pan de muerto[14]. И разумеется, в центре всего этого располагались хлебцы из Австрии и Германии. Легкие Brötchen, булочки из пшеничной муки; Vollkornbrot из цельных рисовых зерен, Dreikornbrot из пшеничной, овсяной и рисовой муки; Fünfkornbrot с семенами пяти пряных растений. И даже толстые темные солоноватые Brezels.

Двое гостей стояли, широко раскрыв глаза и глядя через стекло в витрину. Их губы раскрылись – у обоих разыгрался аппетит.

– Джентльмены, – сказал лучившийся от гордости Бекер, – могу сказать, не опасаясь возражений, что большего разнообразия выпечки нигде в провинции Санта-Крус не найти.

– И нигде во всей этой богом забытой стране, – выдохнул Сантьяго.

– Гордыня – грех, – захихикал Бекер, – так говорят, но, если это и так, я приму любое наказание, которое мне присудят, ибо я очень горд.

Гомез все облизывался, как ребенок.

– Позвольте мне… – начал было он, но замолчал и быстро взглянул на Бекера. – Это на продажу?

– Тут ничто не продается, – сказал Бекер и, увидев, как приуныли его гости, рассмеялся. – Я шучу. Тут ничто не продается вам, поскольку вы мои гости. Это значит, что все в этой витрине для вас, только скажите. Давайте, не стесняйтесь, мы поужинаем, а затем выпьем вина и поговорим, а когда вы будете уходить, я нагружу вас сумками и кульками с выпечкой, которые вы возьмете домой. Прошу, джентльмены, проходите в гостиную и усаживайтесь.

По-прежнему хихикая, Бекер прошел за портьеру и взмахом руки пригласил гостей следовать за собой, и через минуту все уже сидели за большим деревянным столом возле потрескивавшего в камине огня. Красивая льняная скатерть покрывала стол, перед каждым местом поверх нее была расстелена особая салфетка. Сантьяго нахмурился, глядя на три дополнительных прибора.

– Мы ожидаем кого-то еще? – спросил он.

Бекер хмыкнул, потом улыбнулся.

– Ах, не забывайте, что это Seelenwoche, друг мой. Я поставил по дополнительному прибору для каждого из нас, чтобы мы могли предложить еду и питье тем, кого потеряли, и, возможно, побудить их принять участие в нашем застолье, обогреться у огня и в нашей компании.

Сантьяго смутился, но кивнул. Гомез взглянул на свой стул.

– Предпочтете ли вы, джентльмены, местное красное вино какому-нибудь вину моей страны? – Бекер особенно подчеркнул слово «моей», и оба гостя насторожились.

– А что у вас есть? – спросил Гомез.

– Да, – поддержал его Сантьяго, – если это из вашей страны, было бы интересно попробовать и оценить.

– Замечательно! – сказал Бекер, вскакивая с места, и из большого глиняного сосуда, где охлаждалось вино, принес тяжелую бутылку. Он откупорил ее и наполнил шесть стаканов, стоявших на столе, затем извлек пробки из второй и третьей бутылок и поставил их рядом. – Это рислинг из Вахау, так называется один из австрийских регионов. Возможно, в его вкусе вы заметите тонкий намек белого перца.

– Замечательное вино, – сказал Сантьяго, сделав глоток.

– За что пьем? – спросил пекарь. – Позвольте мне предложить тост?

– Это ваш дом, – сказал Сантьяго. – Первый тост ваш.

– Вы очень добры, – сказал Бекер, поднял стакан и сказал, – Genieße das Leben ständig! Du bist länger tot als lebendig![15]

Гости чуть подождали, кивнули и выпили.

Снова наполнив стаканы, Бекер ушел на кухню, откуда вернулся с первым из многочисленных блюд. Он не только приготовил деликатесы, которыми завлекал к себе на пир Сантьяго и Гомеза, но пошел гораздо дальше и ставил на стол одно блюдо за другим. Угощения было больше, чем могли съесть три человека. Больше, чем мог съесть десяток. От каждого подаваемого блюда пекарь отделял небольшую часть на тарелки, поставленные для мертвых. Вскоре на этих тарелках уже лежали куски мяса, твердых сыров и овощей, от которых шел пар, а рядом стояли миски с супом и рагу.

Гомез взял вилку и нахмурился.

– Простите, но у меня нет ножа.

– Разве вы не знаете обычая? – подняв брови, спросил Бекер. – На Seelenwoche многие прячут ножи, чтобы не искушать злых духов, которые могут пошалить. Разумеется, это обычно делается в вечер Хэллоуина, но в моем городе принято прятать ножи на всю неделю. – Он вздохнул. – Тем не менее шалости все равно происходят.

После недолгой паузы гости набросились на угощение и думать о ножах перестали. Как и было обещано, жареная говядина, вареная свинина и печеная курятина были так нежны, что мясо легко разделялось вилками. Временами за столом воцарялось молчание, все ели, и слышны были только звуки, сопровождающие жевание и глотание, да стук вилок и ложек по тарелкам, да восторженные вздохи. Бутылки откупоривали и опорожняли. Лица гостей и хозяина раскраснелись.

По мере того как желудки наполнялись, стал завязываться разговор. Сначала это были вопросы и ответы об ингредиентах блюд и о происхождении рецептов. Бекер рассказал, что одна из его тетушек готовила некое блюдо одним способом, а кузина – другим, но так же хорошо. Бекер говорил о городских ярмарках, рождественских и свадебных пиршествах, о поминках и перечислял подходящие для этих случаев блюда. Затем, в очередной раз наполнив бокалы, он откинулся на спинку стула и сказал с тоской:

– Но все это было, а не есть, друзья мои. Мы говорим о призраках, не так ли?

– Призраках? – переспросил Гомез, рот которого был занят большим куском шницеля, столь пряного, что пот выступил бусинами у него на верхней губе и на лбу.

– Конечно, – сказал Бекер. – О призраках всех тех, кто создавал рецепты блюд, которые мы едим. Все это рецепты чужие, разумеется, но придуманы они членами моей семьи. Сестрами и тетями, кузинами и племянниками, моими дорогими матушкой и бабушкой. Даже мой отец на кухне был сущий демон. Schweineschnitzel[16], которая вам, по-видимому, так нравится, приготовлена по его рецепту. Как будто, когда я готовил ее, его дух стоял рядом со мной, как будто призраки всех, кого я любил, находились со мной на кухне, руководя мною. Я часто чувствую их присутствие рядом, хотя, возможно, из-за того, что сейчас праздник, на этой неделе их присутствие ощущается особенно сильно. Не сомневаюсь, что каждый из них добавил что-то в блюда от себя, пока я не видел.

Гомез проглотил, взял стакан и при этом пролил немного вина.

– Тогда давайте выпьем.

– Ja, – сказал Сантьяго, – Zum wohl![17]

– Zum wohl, – буркнул Гомез, и эхом откликнулся Бекер. Все они подняли стаканы в направлении никем не занятой части стола и осушили стаканы до последней капли. Бекер снова налил вина.

Сантьяго, откинувшись на спинку стула и опустив голову так, что подбородок касался груди, посмотрел на тарелки с нетронутой едой, стоявшие напротив него.

– Что с ними случилось? – спросил он. – С вашими близкими, я хочу сказать.

Пекарь вздохнул.

– Они умерли во время войны.

Гомез нахмурился.

– В Халльштатте? Я не знал, что этот город бомбили.

– О, они погибли не от бомб, – сказал Бекер и, отодвинув стул, встал. – Позвольте, я уберу со стола.

Гомез уныло взглянул на свою тарелку и, по-видимому, удивился, что лежавшее на ней горой угощение исчезло.

– Теперь пришло время для чего-то особенного, – сказал Бекер, собирая тарелки и составляя их в стопку на буфете. – Надеюсь, у вас в желудках еще осталось место. Немного места, по крайней мере.

Сантьяго благоразумно расстегнул брюки, чтобы умерить давление на вздувшийся желудок, а Гомез, как казалось, готов начать пир сызнова. Бекер ушел на кухню и через несколько секунд вернулся с небольшим серебряным подносом в руках, на котором были пирамидкой сложены небольшие круглые пирожные, толщиной примерно по полсантиметра. Бледные, чуть подрумянившиеся по краям с отпечатком креста сверху. Пар шел от них, ибо Бекер только что достал их из духовки, и замечательный аромат, в котором можно было различить мускатный орех, корицу и гвоздику.

– В каждой деревне свой рецепт печенья или хлеба для душ, – сказал Бекер, ставя поднос точно посередине стола. – Одни пекут из такого же теста буханочки, другие – печенья. По краям хрустящие, но в серединке мягкие, как сливочное масло, и легкие, как перышко.

Гости не сводили взглядов с горки печений.

– Помню, столько раз я помогал маме печь их. Мы делали сразу по пятьдесят килограммов печений для душ, чтобы раздавать бедным детям, стучавшимся в нашу дверь всю Seelenwoche. Видите крест на каждом? Это означает, что это милостыня и потому праведный дар всякому, кто попросит. Это так похоже на маму: она отворяла дверь на стук всякого и приглашала зайти в дом. И мысли не допускала о том, чтобы отпустить из нашего дома голодного, ведь мы, как пекари и повара, всегда имели достаток.

Бекер прикоснулся кончиками пальцев к месту на груди возле сердца так же, как делают, касаясь креста, но на нем не было никаких ювелирных украшений.

– Нам повезло больше других, ибо мы никогда не знали голода. Мы знали о нем, конечно. Мы все знали об ужасах голода, нужды, невыносимой нужды. О том, что есть люди, лишившиеся жилья, которым никто не рад, перед которыми все двери закрыты. Поэтому, когда мои предки поселились в Халльштатте и открылись двери нашей пекарни, как мы могли отказать людям, приходившим к нам и просившим еды? Корка хлеба – ничто для тех, кто имеет так много, но она может накормить голодающего ребенка или дать силы человеку проработать еще день в надежде обеспечить любимых. Голодающий ребенок, возможно, больше ничего и не ел в тот день, кроме этих печений. Как мог человек, имеющий сердце, не обращать внимания на стук в дверь, каким бы нерешительным и слабым этот стук ни был?

– Вы молодец, – сказал Сантьяго.

– Нет, не я, – сказал Бекер. – Моя мама молодец. Она была самой доброй в нашей семье, как и ее мать, и ее сестры. Добрая, щедрая отчасти потому, что такова была ее натура, отчасти потому, что она сама помнила голод и нужду.

– Пахнут эти печенья восхитительно, – сказал Гомез.

– В самом деле? Знай моя мама, что вам нравится запах, она была бы рада.

– Тогда давайте съедим по печенью в ее честь, – предложил Гомез.

– Конечно, мой друг, конечно – Бекер приподнялся и потянулся через стол за печеньем, осторожно взял его двумя пальцами, опасаясь повредить нежную корочку, положил на небольшую тарелку и поставил ее перед Гомезом. Затем проделал все то же для Сантьяго. Наконец, взял одно печенье себе и сел.

Сантьяго кивнул в сторону пустой части стола.

– Вы ничего не забыли?

Бекер взглянул на тарелки с нетронутой едой.

– Ах, это так любезно с вашей стороны. Но нет, друг мой, печенья для душ – только для живых.

– Ох, – сказал Сантьяго, явно не слушавший.

– Еще одна вещь, – сказал Бекер, когда гости потянулись за своими печеньями. – Последний момент, касающийся церемонии, если позволите. Я люблю следовать традициям, и букве, и духу. – Он подошел к буфету и достал небольшой фонарь, проверил, есть ли в нем масло, и перенес его к столу.

– Нет ли у кого-нибудь из вас спичек?

Гомез достал из кармана коробок спичек, зажег одну о подошву ботинка и протянул ее Бекеру. Глаза старика замерцали голубым огнем, он взял руку Гомеза и поднес спичку к фитилю лампы. Пламя перескочило со спички на фитиль, и в тот же момент Гомез вздрогнул.

– Что с тобой такое? – спросил Сантьяго.

– Я… ничего, – сказал Гомез. – Просто испугался. Уже прошло.

Бекер поправил фитиль и поставил фонарь на стол рядом с тарелками нетронутой еды.

– Чтобы души умерших могли найти дорогу сюда и присоединиться к нашему пиру.

– Простите меня, герр Бекер, – сказал Сантьяго – его неестественный испанский уступал место немецкому, – но вы не находите, что в этом есть нечто дьявольское?

– Вы так думаете? – сказал удивленный Бекер. – Какая проницательность.

– Что?

– Ничего. Шутка. – Бекер снова наполнил стаканы тем, что оставалось в последней бутылке рислинга, положил руки ладонями на стол и удовлетворенно вздохнул. – А теперь, друзья мои, – сказал он также по-немецки, – прежде чем мы преломим хлеб, позвольте мне рассказать кое-что об этих печеньях. Их пекут с помощью волшебства. Особого волшебства, которое, стоит только раз откусить, может переносить нас в другие места и времена. Вот почему я пригласил сюда вас обоих.

– Что вы хотите сказать? – спросил Сантьяго. – Почему именно нас?

– Потому что вы не более аргентинцы, чем я, и даже не потомки эмигрантов, а собственно эмигранты. Вы такие же сыновья Германии, как я сын Австрии. Нет, пожалуйста, не отрицайте. Мы здесь все друзья. Мы здесь одни, в безопасности и можем быть теми, кто мы есть на самом деле. Тут нет шпиков. Ни американцев, ни британцев. Никаких мстителей из нового государства Израиль. Нам нечего бояться друг друга, и это позволяет нам дышать свободно, быть самими собой.

– А что, если мы немцы? – грозно спросил Сантьяго и холодно посмотрел на Бекера.

– Тогда я среди своих соотечественников, – сказал Бекер. – Я пригласил вас разделись со мной праздничный пир, потому что я знал – я знал, – что вы сможете оценить его так, как только и могут оценить сыны нашего отечества.

– Откуда нам знать, что вы не еврей? – спросил Гомез.

– Я ведь ел с вами свинину, – сказал Бекер. – И говядину в сливочном соусе. Потому что я говорю, что я не еврей. Потому что, будь я еврей, здесь вас ожидал бы десяток вооруженных людей, а не гостеприимство, не пир с хорошим вином.

– Он не еврей, – сказал Сантьяго.

– Не еврей, – согласился Бекер. – Я пекарь из Австрии, и моя семья на протяжении нескольких поколений жила в Халльштатте. – Он потрогал поверхность печенья для душ, лежавшего у него на тарелке. – Я пригласил вас сюда разделить со мной трапезу по случаю этого особого, священного праздника. Преломить со мной хлеб, попировать со мною и духами моей семьи, потому что я здесь один и одинок и я знал, что вы меня поймете. Ведь никто из вас не имеет здесь семьи.

– Моя погибла в Дрездене, – сказал Сантьяго.

– Um Gottes willen[18], – сказал Гомез, но Сантьяго покачал головой.

– Довольно, Эрхардт, – сказал Сантьяго. – Он прав. Мы здесь одни. Мы здесь в безопасности, как нигде.

– Я… я…

Сантьяго повернулся к Бекеру.

– Меня зовут Гейндрих Гебблер, а это Эрхардт Бем, мы рады разделить с вами эту трапезу. Боже! Как хорошо быть самим собой, хоть и ненадолго.

Гомез-Бем чертыхнулся и хлопнул ладонью по столу так, что вино в стаканах затанцевало.

– Будь мы все прокляты. Да, да, я Эрхардт Бем. Слышите, я сказал это! Теперь довольны?

– Очень довольны, – сказал Бекер. – И благодарю вас за доверие. Поверьте мне, эту тайну я унесу с собой в могилу.

– Да, уж лучше унесите, – предостерег Гебблер. – Ибо мы очень сильно рискуем.

– Ну а теперь можно съесть эти проклятые печенья? – спросил Бем.

– Погодите-погодите, – сказал Бекер. – Как я и говорил, все должно делаться в точности как следует. Съесть печенье для душ – дело серьезное, особенно в такой момент, как сейчас. В конце концов, мы стали свидетелями того, как сгорел наш мир. За время войны мы потеряли многих любимых, разве нет?

Гости кивнули.

– Так разве мы не почтим мертвых, пригласив их присоединиться к нашему застолью?

– Конечно-конечно, – сказал Бем, – пригласите Гитлера, и Гиммлера, и Геринга ради всего, что мне небезразлично. Мертвые мертвы, а я голоден.

– Мертвые мертвы, но они также и голодны, герр Бем, – сказал Бекер. – Я зажег этот фонарь, чтобы они могли найти нас, и я приготовил для них угощение, потому что мертвые всегда голодны. Всегда.

– Опять какая-то дьявольщина, – пробормотал Гебблер.

– Возможно. – Бекер указал на печенье. – Знаете ли вы, что в момент размола зерно обретает величайшую силу. Оно может давать жизнь. Тесто для печенья для душ должно готовиться, пока мука жива и свежа. Чтобы это печенье стоило есть, оно должно содержать в себе жизнь.

– Что-то я не понимаю, – сказал Бем.

– Сейчас поймете, – сказал Бекер. – А теперь, пожалуйста, попробуйте печенье для душ.

Гости переглянулись, пожали плечами, взяли печенье, и каждый понемногу с опаской откусил.

– Очень вкусно, – сказал Бем.

– Никогда такого вкусного не пробовал, – сказал Гебблер.

– Замечательно! – воскликнул Бекер, хлопнув в ладоши. – Угощайтесь. Берите сколько угодно.

Бем придвинул поднос и переложил к себе на тарелку еще четыре печенья, затем предложил то, что осталось, Гебблеру. Несмотря на то что оба обильно поужинали, ели они с наслаждением, перепачкав себе лица сахарной пудрой и засыпав крошками свои рубашки. Пока они ели, Бекер тихо рассказывал о празднике.

– Во время Seelenwoche, – говорил он, – души выходят из могил и скитаются по земле, как голодные призраки. Такие фонари, как этот, приглашают их к ужину с нами в надежде, что призраки попируют, утолят голод и умиротворятся.

– Так вы твердите, – сказал Гебблер, у которого изо рта торчало печенье, – но, откровенно говоря, герр Бекер, я не очень хороший католик. И никогда таковым не был, и особенно с тех пор, как наш мир распался на части. Все, что мне дорого, сожжено. Проклятые русские, британцы и американцы отняли у нас все. Наши надежды, мечты и все ценное, что у нас было. Мы – призраки в этом мире, в котором на самом деле уже больше не живем.

Бекер кивнул.

– Отвечу вам откровенностью на откровенность, герр Гебблер, я ведь тоже не очень хороший католик.

– Но не еврей? – спросил Бем, щеки которого распирало печенье для души.

– Не еврей.

– Тогда, если вы не католик, – сказал Гебблер, – зачем прилагать столько усилий, чтобы следовать этим ритуалам?

– Потому что я такой католик, – сказал Бекер. – Мой народ перенимает обычаи стран, где живет. Благодаря этому нам и удалось выжить в эти годы. Да… так же как уже удалось однажды. Ясно, что мы не смешивались с местным населением. Но за нами по-прежнему приходят, окружают нас и забирают. Впрочем, войне это в вину не поставишь. Мои сестры и братья, дяди и тети, кузины… они все умерли вдали от полей сражений. Сомневаюсь, что они слышали хоть один выстрел или видели падение бомбы.

Гости вдруг перестали жевать и посмотрели на хозяина с неожиданной подозрительностью.

– Что это значит? – спокойно спросил Гебблер.

– Это значит, что я не еврей, не гомосексуалист, не поляк, не славянин, то же относится и к моим близким, и все же они умерли в лагерях. В Берген-Бельзене и Заксенхаузене, в Бухенвальде и Дахау, в Маутхаузене и Равенсбрюке, – он слегка наклонился вперед и печально улыбнулся: – Я цыган.

– Проклятый цыган! – Бем выплюнул полуразжеванное печенье на стол. – Это ловушка. Он отравил нас.

Оба немца вскочили на ноги.

– Нет-нет-нет, – сказал Бекер, выставляя руки ладонями вперед. – Я бы никогда не осквернил семейных рецептов ядом. Ничто не скрывается в мясе, хлебе или чем-нибудь еще. Разве я не ел вместе с вами?

– Ты не ел печенья, – рявкнул Гебблер и грозно сделал шаг к пекарю.

– Да, не ел, но это не потому, что они отравлены, – запротестовал по-прежнему сидевший Бекер, – но потому что они приготовлены специально для вас. Для сегодняшнего вечера. Они приготовлены для празднования Seelenwoche.

– Это ловушка, Гейндрих, – сказал Бем. – Давай-ка посмотрим, сколько надо от него отрезать, прежде чем он скажет нам, кто еще знает о нас…

– Нет, – сказал Бекер. – В этом нет нужды, обершарфюрер[19] Бем. Не удивляйтесь. Думаете, я действовал наугад? Я приехал в этот город, чтобы найти вас и обершарфюрера Гебблера. Я приехал, чтобы разыскать вас обоих, поскольку оба вы были в Маутхаузене, куда отправили моих маму и бабушку. Вы забирали их золотые зубы и отрезали пальцы, чтобы снять кольца. Вы работали на коменданта, Франца Цирайса, и под его руководством заставляли их работать, морили голодом и похоронили то, что от них осталось, в братских могилах. То же было и с моими братьями и сестрами. И с моим отцом. Со всеми. Довели до голодной смерти и закопали, как мусор.

Бекер говорил тихо, спокойно, не спеша.

– Ну, так они умерли, – усмехнулся Гебблер. – И что? Вы, цыгане, – мусор и всегда были мусором, и мир стал лучше без вас. Вы даже хуже, чем евреи. Те, по крайней мере, хоть не отрекались от своей веры, когда мы держали их детей над пламенем костра. Вы, цыгане, отречетесь от чего угодно, чтобы выжить. Твоя мать, вероятно, предлагала раздвинуть ноги, чтобы мы могли попользоваться, и, может быть, мы и попользовались.

– Может быть, и предлагала, – сказал Бекер. – Может быть, умоляла и, может быть, сказала, что отказывается от своей веры, от своей культуры, от своего народа. А что еще она могла сказать? Почему бы ей – или любому из тех, кто попал в такое положение, как она, – не испытать все возможные способы, чтобы уцелеть? Что такое отречение, если не слова? Почему отречение более постыдно, чем уничтожение невинных людей сотнями тысяч и миллионами?

Бекер, говоря это, ни разу не повысил голоса, с его лица не сходила любезная улыбка.

– Посмотрим, что ты пожелаешь обещать, – сказал Бем, потянувшись за большой вилкой с двумя длинными зубцами.

– Нет, – сказал Бекер. – Не посмотрите. Вернее, это не будет иметь значения. Ничто из того, что вы можете мне сделать, не будет больше иметь ни малейшего значения.

Бем и Гебблер посмотрели на окна и на дверь.

– Не беспокойтесь, – сказал Бекер, – никакой полиции. Здесь, в Аргентине, никого не волнует, кто вы такие и что у вас в прошлом. Вот почему сюда едут нацисты. Тут была тихая гавань. Однако «безопасность» – забавное слово. Его смысл зависит от допущений, касающихся устройства мира.

– Болтаешь, – сказал Гебблер.

– Нет, – ответил Бекер, – я объясняю. Допущение, что вы в безопасности с точки зрения политики Аргентины – и вы в безопасности. Допущение, что вы не можете быть экстрадированы – и вас не выдадут. Допущение, что никакая земная власть не причинит вам здесь зла – и это почти совершенно верно.

– Тогда какого черта ты тут несешь? – сказал Гебблер.

– Ошибка в том, – сказал Бекер, – что я не полагаюсь на земные власти в том, чтобы наказать вас. Не полагаюсь. Я совсем не верю в правительства, агентства и суды.

Бем наставил на Бекера вилку.

– Говори ясно, а не то…

– Ш-ш, – сказал Бекер. – Остановитесь на минутку и подумайте, где находитесь и что я вам только что сказал. Подумайте, какое сейчас время года.

Гебблер и Бем непонимающе уставились на Бекера.

– Мой фонарь светит не очень ярко, – сказал Бекер, – но все же достаточно ярко. О да, он светит достаточно ярко, чтобы быть видимым для духов моих любимых умерших, хоть их кости и погребены на другом конце света. Но что такое расстояние для призраков?

Пламя фонаря вдруг заколебалось, как будто от дуновения бриза, хотя все окна были закрыты, и отбросило на стену странные тени. Бекер улыбнулся.

– Я был хорошим хозяином, – сказал он. – Я приготовил лучшие блюда по рецептам своей семьи, и вы хорошо поели. Очень хорошо. Некоторые праздники требуют откормленных тельцов, но, по-моему, и откормленные свиньи вполне сгодятся.

Бем снова вздрогнул, и Гебблер на этот раз – тоже. Их шумное дыхание наполнило собой столовую. Колеблющиеся тени на стене странным образом напоминали силуэты людей. Многих людей. Старых и молодых, высоких и приземистых, мужчин и женщин. Они были повсюду вокруг стола.

– Мертвые всегда голодны, – сказал Бекер. – А вы для них станете напоминанием о вкусе родины.

Он откинулся на спинку стула и смотрел, как тени напали на двух бывших немецких обершарфюреров. Улочка была тихая, окна закрыты ставнями, и если кто-то и слышал крики, то не явился выяснять, кто и отчего кричал.

Конец фитиля

Джоанна Парипински

Джоанна Парипински днем работает преподавателем английского языка в колледже, а по вечерам пишет о темных и странных явлениях жизни. Ее проза и стихи выходили в антологиях The Burning Maiden: Volume 2, Dark Moon Digest – Arcane II, The Literati Quarterly, а также в других изданиях.

Если она не преподает, не сочиняет истории и стихи, то играет на виолончели, бродит по кладбищам или мечтает об октябре. Она так любит Хэллоуин, что даже ее свадьба была оформлена в духе этого праздника. Чтобы узнать о ней больше, посетите ее веб-сайт по адресу joannaparypinski.com.

«Wick’s End» by Joanna Parypinski, copyright © 2017 by Joanna Parypinski. Used by permission of the author.

В морозный день я вошел в придорожную таверну, вызывающе-архаичное и кое-как выстроенное здание, где полы скрипели при каждом порыве ветра и атмосфера которого привлекала лишь наименее требовательных клиентов. Я полюбил это место, усталых путников, сидевших на шатких табуретах, и туманную мглу, которую можно найти в таких придорожных лачугах. Пожалуй, больше всего я любил бывать здесь 31 октября, в ночь, когда случаются разнообразные проказы.

Этот вечер выдался на самом деле холодным, и тепла в помещении таверны не хватало, чтобы растопить арктический холод у меня в груди. Я чувствовал, как кости у меня поскрипывают и хрустят. Жаль стариков, застрявших на этой земле, переживших столько лет и столько же октябрей, не положив им конец. С трудом вспоминаю теперь утесы и осыпающиеся замки старой Ирландии, где провел юность оборванцем, чья склонность к жульничеству оказалась сильнее слабого от рождения инстинкта самосохранения. Воспоминания изменяют мне по мере того, как время стирает их. С течением лет мелкие подробности расплываются и погружаются в серый туман.

Преобладающий дух на дорогах Новой Англии – невыразимое одиночество и загадочность. Я нахожу большое удовольствие в суеверии, к которому льнут бродячие души даже в наше просвещенное время. Особенно вечером на Хэллоуин я могу сидеть и ублажать себя слушанием удивительных сказок о призраках и ими посещаемых дорогах, тавернах, школах и железнодорожных путях – всякими мрачными фантазиями подобного рода.

Сегодня я пришел в эту таверну в поисках леденящих душу восторгов, ибо наступил еще один Хэллоуин, а мой свет тускнеет. Пламя померкло, лишь выгоревшие угли тлеют красным. Мне требовалось новое пламя, требовалось отметить этот вечер, который я собирался провести среди покрытых шрамами и забытых пьянчуг, обитающих в обветшалых мотелях и ведущих кочевую жизнь в грузовиках и на мотоциклах. Здесь не было семей, не было детей-ряженых, никого в костюмах, все сидели в тусклом свете и пили, как если бы это был обычный вечер, если бы только не всепроникающая атмосфера дьявольского очарования.

Я сел у неполированной барной стойки и поставил рядом с собой свой гаснущий фонарь, заказал виски и занялся вторым своим излюбленным времяпрепровождением – стал напиваться. Я слушал, как позади меня мужчины делали ставки в игре в пул, члены клуба байкеров рассказывали истории о привидениях, случившиеся на безымянных заброшенных дорогах и на старых каменных мостах по всей Америке. Я видел, как водители грузовиков набирают сообщения на сотовых телефонах и надвигают бейсбольные кепки на лоб, чтобы вздремнуть.

Дверь распахнулась, и в помещение вместе с женщиной ворвался ночной ветер. На ней была кожаная куртка, черные сапоги, в распущенных волосах поблескивала седина, на лице, будто вырезанном из дерева, привлекали внимание глаза, как черные ямы. Она села у бара через два табурета от меня и, делая заказ, улыбнулась дьявольской улыбкой, обнажившей зубы, среди которых было несколько золотых.

Она пила какую-то непрозрачную жидкость, в которой постукивали кубики льда, стакан держала узловатой загорелой рукой, кожа которой походила на воловью.

– Весь вечер собираешься таращиться на меня, милок, или заплатишь за этот стакан? – проговорила она хриплым, как у курильщика, голосом, не поворачивая ко мне головы.

– Посмотрим, – сказал я.

– На что?

– На твой ответ, – сказал я и потянул из своего стакана. – Шутка… или угощение?

Ее смех походил на шелест опавших листьев. Она бросила на стойку несколько купюр, которые бармен сразу схватил и припрятал.

– Хорошенько подумав, я, пожалуй, не стану требовать с тебя угощения, – сказала она.

Я улыбнулся.

– Очень хорошо.

– Расскажи мне хорошую историю, старина, – сказала она, и наконец повернулась ко мне лицом. Ее радужные оболочки были черны, как и зрачки. – Историю про привидений. В наших местах на Хэллоуин это настоящая валюта.

Столкновения шаров на столе для игры в пул походили на треск грома, хотя ночь стояла ясная, безоблачная и в воздухе висела еле заметная дымка. Я нашел, чем отметить этот вечер, и решил сыграть с нею. Я задумчиво отхлебнул виски и ответил:

– Придется об этом подумать. Мы заключим с тобой пари. Чья история окажется более страшной, тот угощает.

Она снова мрачно рассмеялась.

– А если никто не выиграет?

– Если истории не будут уступать одна другой, мы просто расскажем еще по одной.

Она оглядела меня с головы до ног, как будто я сказал что-то ужасно забавное.

– Идет. Кто начинает?

Из внутреннего кармана пальто я достал старую тусклую монету, фартинг, рельеф которой частично стерся, но все же был виден. На одной ее стороне святой Патрик с посохом в руках изгонял змей из Ирландии, а на другой король Давид играл на арфе. Я показал ей обе стороны.

– Будем считать, что вот это орел, а это решка.

– Решка, – сказала она. – Откуда у тебя эта музейная редкость?

Я подбросил монету, и она, вертясь, упала на стойку бара. Когда она наконец перестала крутиться, мы оба наклонились, чтобы посмотреть, какой стороной она упала.

– Да, значит, я первая, – сказала она, допила то, что оставалось в стакане, оттолкнула его от себя, повернулась ко мне, скрестила ноги и небрежно облокотилась на стойку.

– Слышал об одиноком путнике на шоссе? – наконец заговорила она. – На этом самом шоссе, между прочим. Видит он огонек в лесу, а сам замерз, проголодался, машин нет, подвезти его некому, вот он и свернул с дороги в лес. А было тихо, только сверчки поют под луной, и так это странно и жутко быть одному в лесу в такой темноте. Но он идет на огонек и вскоре видит, что это светятся окошки небольшой хижины. А было это на Хэллоуин несколько лет назад, и у него не было телефона, позвонить никому не мог – просто одинокий путник, странствовал автостопом, кому ему звонить? Подходит он к хижине и чувствует, что как бы кто-то наблюдает за ним, и тут видит такое, от чего замер на месте: вокруг хижины лица, и все смотрят на него. Лица с горящими глазами и ртами. И он думает, вампиры все это, нечистое место, и надо бы повернуть обратно к дороге, но дверца хижины отворяется, и из нее выходит женщина, просто старушка, не призрак, не гоблин, не какое-нибудь другое фантастическое ночное создание, поэтому этот человек рассмеялся и говорит, что подумал, будто тут что-то зловещее происходит, и указал рукой на лица.

– А это просто мои фонарики, – говорит старушка, и этот человек не понимает, как он мог так сглупить. Подходит он ближе, зная, что это лишь выдолбленные тыквы, внутри которых свечи горят, надеется попросить у этой старушки чего-нибудь поесть-попить, да только подходит он к двери, а она и говорит:

– Думаю, из твоей головы прекрасный фонарик получится. – Он смотрит и видит, что фонари-то эти – не выдолбленные тыквы, а человеческие головы, из которых мозги вынули, а вместо них свечи вставили, так что через пустые глазницы и разинутые рты свет проходит. Он повернулся, хотел бежать, да не сравниться ему с ведьмой. Все вышло, как она хотела, и будь я проклята, если его безголовое тело не прошло еще несколько шагов перед смертью.

Как раз в этот момент рассказа откуда ни возьмись появился бармен и снова наполнил стакан рассказчице. Она подняла его, глядя на бармена, как бы говоря: «За твое здоровье», и одним духом выпила.

– Очень хорошо, – сказал я.

Она посмотрела на меня, оценивая реакцию, но потом увидела мой фонарь, и глаза у нее загорелись.

– Это из репы?

– Да, а что? – сказал я, поднимая фонарь за ручку и поднося поближе к ней, чтобы она могла рассмотреть. Репе, из которой сделан фонарь, было придано сходство с лицом покойника, на месте рта был длинный горизонтальный разрез и два отверстия для глаз. В этом выдолбленном корнеплоде едва тлели красным догорающие угли.

– Кто ты, собственно, такой, загадочный человек?

– Хочешь слушать обо мне или мою историю с привидениями?

Она достала из кармана сигарету и закурила, заполнив помещение пьянящим дымом. Да, в этом заведении современные законы не соблюдались. Никто, по-видимому, не возражал. Это было последнее прибежище тех, кто жил в прошлом. Ее дым плыл на меня, и она жестом подтолкнула меня начать рассказ.

– Давным-давно в сумерках столетия жил один жалкий пьянчуга, злосчастный вор и мошенник, невыносимый и всеми презираемый человек. Каждую ночь, с сумерек и до рассвета, сидел он в городском баре и напивался до беспамятства.

И вот как-то туманным вечером в конце октября, когда в воздухе чувствуется морская соль, по дороге в бар наткнулся он у дороги на труп. В таком случае порядочный человек сообщил бы об этом властям, но этот пьянчуга к трупу отнесся с безразличием и пошел дальше своей дорогой. Но не успел он отойти далеко, как вдруг слышит позади себя шелест. Обернулся он и при свете полной луны видит, как труп поднимается на ноги. Ужас! У пьянчуги ноги приросли к земле, и он от страха шага ступить не может.

Покойник приблизился, объявил себя дьяволом и сказал, что заберет душу этого человека в ад. Пьянчуга не мог не поверить в этого ходячего мертвеца, ибо глаза у того горели лихорадочным красным, а черные губы кривились в ужасной усмешке.

Пьянчуга лишь попросил дьявола выполнить последнее свое желание: дать ему выпить еще разок. Тогда дьявол изменил свою наружность, и они вместе пошли в бар, чтобы пьянчуга мог напоследок выпить. Прикончили они по стакану эля, и тут пьянчуга набрался наглости и попросил дьявола заплатить за него. Естественно, ему бы хотелось, чтобы последняя выпивка досталась ему бесплатно. Дьявол втайне поразился смелости пьянчуги и превратился в шестипенсовую монету. Довольный собой пьянчуга схватил монету, но вместо того, чтобы отдать ее бармену, сунул себе в карман, где также носил и распятие. Оказавшись рядом с таким могущественным символом, дьявол уже не мог сменить форму монеты на какую-либо другую.

Не зря, выходит, этот пьянчуга прожил жизнь надувательством и обманом. Договорились они с дьяволом так: пьянчуга выпустит его из своего кармана на свободу, а дьявол даст ему еще десять лет жизни. Дьявол, естественно, согласился, и пьянчужка еще десять лет прожил спокойно.

Я сделал глоток виски, чтобы промочить пересохшее горло, и ждал оценки своего рассказа.

– Неплохая история, – сказала она, – но не страшнее моей.

– Не согласен.

Мы оба выпили.

– Ладно, – сказал я. – Полагаю, это ничья.

Каждый из нас заплатил за себя, и оба мы замолчали, между тем как позади нас шумно играли в карты. Я вспомнил юность, когда целыми днями, жульничая, участвовал в таких играх. Мне очень хотелось присоединиться к играющим, но, увы, на эту ночь я взял на себя обязанности и должен был их выполнить, в противном случае последствия, как я опасался, будут невыносимы.

– Ну что, еще по одной? – сказала женщина, имея в виду не пустые стаканы, стоявшие перед нами.

– Давай выйдем из бара, чтобы рассказывать свои истории в соответствующей атмосфере, – предложил я.

Она посмотрела на меня и на дверь, обдумывая мое предложение – в этих малонаселенных частях страны есть все основания опасаться незнакомых, – и кивнула. Мы вышли в ветреную ночь, в холодный серебристый туман, превращавший любой предмет, находящийся на расстоянии, в странное видение. Мой фонарь из выдолбленной репы едва-едва светился, но отверстия в глазницах и во рту выделялись в темноте более ярким красным свечением. Несмотря на выпитое спиртное, я снова замерз, и, поскольку фонарь почти погас, моя уверенность в себе также исчезла. Вероятно, я принял вызов женщины на этот Хэллоуин после бесхребетных жертв предшествующих лет, но сейчас в лунном свете я стал опасаться, что далее события этого вечера будут развиваться не так, как мне бы хотелось. Впрочем, такого рода мысли никогда меня не пугали: в конце концов, я всегда получал то, что хотел.

За унылой таверной лежал черный лес, покрывавший и пологий холм вдалеке, за которым уже ничего не было видно, только мрак и туман. В лунном свете резко выделялись контуры высоких деревьев, поднимавших свои изогнутые конечности к небесам, как бы в отчаянной молитве. Мы с женщиной направились к лесу, и сухие листья зашелестели у нас под ногами.

– Ну, милок, мне нужно время, чтобы придумать еще одну историю, так что на этот раз начинай ты рассказывать первым, – сказала она, и в ее голосе мне почудилось самодовольство и тайное знание. Она вела меня к лесу, а я… Это я вел ее туда или я следовал за нею? Кто из нас кого вел, подумал я, в этот зловещий лес?

– Сказка о скаредном человеке, обхитрившем дьявола, еще не закончена, – сказал я. – Десять лет спустя шел этот человек как-то один по яблоневому саду. – Мы дошли до границы леса и оказались в его темных объятиях. – Снова нашел он на земле открытый солнцу разлагающийся труп, кожа которого шевелилась от копошившихся под ней насекомых. Скаредный сразу понял, что это не обычный труп, но бежать и не пытался, он знал, что время его пришло. Дьявол вернулся, как и обещал, чтобы забрать его душу, но этот хитрец никогда не сдавался, не попросив выполнить свое последнее желание. На этот раз он попросил яблоко.

Дьявол сначала хотел было отказать ему, но человек настаивал. Дьявол решил, что не будет ничего плохого в том, чтобы удовлетворить эту просьбу, забрался на ближайшую яблоню, чтобы сорвать яблоко, и, пока доставал его, человек вырезал крест на коре яблони. Таким образом, дьявол оказался на дереве в ловушке. И договорились они так: на этот раз человек отпустит дьявола лишь при условии, что тот никогда не заберет его душу в ад. Дьявол на это согласился.

Мы зашли в густой лес настолько, что позади себя уже не видели света таверны. Лесные звуки ухающих сов и стрекотание насекомых эхом отдавались в тишине. Я не боялся, но и женщина, находившаяся рядом со мной, по-видимому, тоже не боялась, и это снова заставило меня подумать, что я сделал неверный выбор. Нет-нет, прочь окаянные мысли, пусть она последний раз прогуляется по лесу, ибо я ее убью.

Женщина засмеялась, как будто дерево заскрипело, и сказала, что эта история даже еще менее страшная, чем предыдущая.

– Годы сделали тебя простаком, – сказала она.

– Это еще не конец, – сказал я и стал рассказывать окончание сказки: – Прожив долгую жизнь, этот скаредный человек умер в одиночестве. Его душа отвернулась от света и, разумеется, от той ямы с кипящей жидкостью, известной как ад, и дьявол сдержал свое обещание. Увы, скаредный был обречен вечно бродить во тьме, если бы дьявол не предложил ему горящий уголь, чтобы освещать дорогу.

Далеко впереди забрезжил свет, как будто бестелесный блуждающий огонек плыл на крыльях мрака. Мы шли по листьям в густом кустарнике, наклонялись, проходя под низко нависшими ветвями, один вел другого, и приближались к этому загадочному источнику света.

– Дай-ка угадаю, – сказала женщина, – он по-прежнему скитается ни живой ни мертвый, так что надо его опасаться? Милок, тут есть вещи пострашнее. Рассказывают, что в этих лесах скрывается убийца и каждый Хэллоуин здесь находят тело с выгоревшими внутренностями. Что ты об этом думаешь? – Ее рот скривился в ужасной усмешке, и я подумал: знает ли она, что в этом году станет очередной жертвой, а если так, то как она может улыбаться такой адской улыбкой?

Эта треклятая женщина покачала головой и пошла быстрее прямо на огонек, который манил, как маяк, и я поспешил за ней. Мой фонарь, который я держал за ручку, раскачивался, излучая слабое подобие света. Время было на исходе. Редко позволял я фонарю так выгореть, и я знал, что играю в опасную игру, выжидая самого последнего момента. Но я скучал последние годы, мне очень хотелось увидеть страх в глазах этой женщины перед тем, как убить ее. Я хотел увидеть ужас понимания, когда до нее дойдет, что я провел ее. Моя гордыня, как всегда, возобладала над осторожностью.

Свет, который я видел впереди, лился из высоких окон дома, стоявшего среди деревьев. Это было ветхое сооружение из камня и дерева. Доски снизу до остроконечной крыши покрывали пятна плесени. Яркий свет, слишком белый, чтобы быть светом пламени, проходил сквозь легкую завесу тумана.

Перед этим зловещим домом, от которого, казалось, меня отталкивала какая-то метафизическая сила, я замедлил шаг, женщина тоже пошла медленнее. Когда она с любопытством взглянула на меня, я посмотрел на нее с ужасной усмешкой.

– Посмотри сюда, – сказал я, приподняв фонарь, который как никогда прежде был близок к тому, чтобы потухнуть. – Мне нужно новое пламя. Он потухает каждый Хэллоуин, понимаешь, и я должен поддержать в нем огонь, прежде чем он угаснет, а не то я останусь в темноте, – я потянулся к женщине. – Разжечь эти угли можно единственным способом – пламенем человеческой души.

Каждый год за то долгое время, что я играю в эту игру, именно в этот момент в глазах намеченной мною жертвы появляется ужас. Эта женщина, сводившая меня с ума, однако, просто рассмеялась жутким смехом, царапавшим мои барабанные перепонки, как наждачная бумага или шероховатая кора.

– Знаю, – сказала она. – Я знаю, кто ты такой, Джек. Не узнаешь меня?

Мы подошли к дому с выступавшими из стен окнами, из которых в лес лился белый свет. Вокруг дома лежал десяток или более светящихся лиц, увидев которые я вздрогнул, но это, разумеется, были лишь фонари из тыкв. Я вспомнил ведьму из истории, рассказанной этой женщиной, и тут-то я заметил, что эти фонари были не тыквы, но человеческие головы с вынутыми мозгами, в них горели свечи, и из глаз, носов и ртов лился их оранжевый свет.

Я с ужасом понял, кому принадлежали эти головы, ибо в каждой узнал одну из жертв прежних лет, души которых я использовал для разжигания своего фонаря и обгорелые тела которых оставлял в этом самом лесу. Их поедали дикие звери или находили люди. Но это невозможно! Это какое-то колдовство, подобия которому я не видел много лет: сохранить каждую голову так же хорошо, как мой фонарь, который я ношу многие столетия бессмертия.

Была, однако, и одна тыква среди этих ужасных голов, и ее вырезанное лицо очень напоминало лицо, вырезанное на моем фонаре из репы, – тот же самый ужасный рот, те же прорези для глаз.

– Что это? – только и мог я вымолвить, запинаясь. – Что это?

– Это я вырезала специально для тебя, – сказала она.

Я посмотрел на свой фонарь – увы! Он угасал! Угли почернели, и вскоре будет уже невозможно разжечь его, и я буду обречен провести остаток моих дней, лет, столетий, тысячелетий в вечной тьме. Вот в нем еще теплится искра, но погаснет через мгновение. В панике я схватил женщину за шею своим старым когтистым придатком. Я схватил ее, да, и ее глаза и смеющийся рот засветились от пламени горевшей в ней души. Но почему, почему она смеется? Сейчас моя жертва должна кричать от боли – ведь ее внутренности горят! Но она смеялась, смеялась во время горения.

И затем она наконец сказала:

– Ты – дурак. Я – дьявол. У меня нет души.

Всего мгновение я испытывал это потрясение, а у нее было лишь мгновение, чтобы засвидетельствовать мой ужас и насладиться им. Потом мой трюк сказался на мне самом. Пламя с нее перекинулось на меня, ибо душа-то у меня по-прежнему была, только она-то и позволяла мне оставаться здесь, на земле. Мою душу охватило пламя, и затем я почувствовал жар внутри, где прежде была пустота и этот холод, где должно было быть сердце. Пламя разгоралось в моем древнем поскрипывавшем теле, это пламя превратило мой скелет в золу. Невозможно передать словами агонию, когда тело горит внутри, невозможно передать ощущение, что ваша душа пожирает тело, в котором вы обитаете. О, это пытка, пытка, в которой умерли бесчисленные мои жертвы! Я открыл рот, чтобы закричать, и знал, что пламя вырывается между моими гнилыми зубами. То, что я видел, плясало и мерцало в огне, а эта женщина, усмехаясь, смотрела на меня сквозь языки пламени.

– Долго, ох, долго желал я отомстить тебе, Скаредный Джек.

На моих глазах ее лицо стало гнить. Глазные яблоки выпучились из гниющих глазниц, губы почернели от запекшейся крови, мышцы судорожно сократились, кожа покрылась пузырями и позеленела. Так она превратилась в ужасный смеющийся труп.

– Дьявол не любит, чтобы его обманывали, – ликуя, сказала она.

Тело мое распадалось на части, превращаясь в пламя.

Дьявол взял горящий кусок плоти и поместил его в фонарь, который вырезал специально для меня. Я был странным бесформенным сознанием в оранжевой тыкве и тогда с ужасом подумал, что уж не остаются ли каким-то образом живыми души, взятые мною для разжигания фонаря, пока я их ношу в нем? Уж не вынуждены ли они были переживать то же, что пережил я, и мучиться, пока теплится пламя?

Мне не пришлось долго размышлять об этой ужасной возможности, ибо дьявол наклонился и задул мой свет.

И теперь, потушенный, я все еще существую, по-прежнему существую в первобытной чистилищной тьме и так буду существовать вечно. Ни мертвый, ни живой, но бестелесное сознание. Пожалейте меня, смертные души, ибо хоть вы и умрете и некоторые попадут в злосчастную яму отчаяния, известную как ад, вы никогда не узнаете ужаса и бесконечного безумия вечности, как я, Джек из фонаря!

Каждые семнадцать лет

Гарт Никс

Гарт Никс работал литературным агентом, консультантом по маркетингу, редактором, рекламщиком, представителем книготорговой организации, букинистом, а также служил на полставки в резерве австралийской армии. Среди книг, написанных Гартом, удостоенные премий циклы «Старое Королевство»; научно-фантастические романы Shade’s Children и A Confusion of Princes; многочисленные книги в жанре фэнтези, среди которых «Тряпичная ведьма», шеститомник Seventh Tower, серия «Ключи от Королевства» и недавно опубликованный роман Frogkisserl, по мотивам которого Fox Animation и Blue Sky Studios создают мультипликационный мюзикл. Гарт Никс также является соавтором сериалов Шона Уильямса «Звери-воители», Trouble twisters, Have Sword, Will Travel. По всему миру продано более пяти миллионов книг Гарта, они входили в списки бестселлеров The New York Times, Publishers Weekly, USA Today, The Sunday Times и The Australian. Произведения Гарта Никса переведены на сорок один язык. Он живет в Сиднее, Австралия. Его можно найти в Сети: www.garthnix.com, www.facebook.com/garthnix и @garthnix.

«The Seventeen – Year Itch» by Garth Nix, copyright ©2017 by Garth Nix. Used by permission of the author.

За полтора месяца до Хэллоуина

– Это что такое?

Новый главный врач больницы заглянул за изогнутую дверцу в полость сферы диаметром около трех с половиной метров из твердой стали, которая стояла посередине пустой комнаты. Этот любопытный объект выглядел как батискаф или водолазный колокол, странным образом оказавшийся вдали от моря. Что только добавляло загадочности, его интерьер был полностью отделан своего рода резиной или другим пенистым материалом. В самой сфере сильно пахло застарелыми испражнениями.

– На плане этажа указано, что здесь располагается «Особая смирительная камера Броуварда», – ответил помощник главного врача, молодой человек по имени Роберт Кеннет, недоучившийся врач, надеявшийся сделать новую карьеру в больнице. В своей нынешней должности – в учреждении для смирения и вытеснения памяти криминально-безумных – он пребывал на два месяца дольше, чем доктор Орандо, главный врач, которая прибыла сюда в предыдущую пятницу и теперь заглядывала в каждый уголок и трещинку в больнице, которая была выстроена в три приема: 1887, 1952 и 1978 годах.

– Что это значит?

– Гм, не знаю, – сказал Кеннет. – Гм, у нас есть пациент по фамилии Броувард. Так я думаю.

– Что можете сказать об этом вы? – спросила Орандо, поворачиваясь к третьему участнику обхода. Семидесятилетний Темплар Макиндоу, старший санитар, был в то время самым пожилым сотрудником больницы и по особому разрешению работал после выхода на пенсию ввиду острой нужды в деньгах. Он знал все, что следовало знать о больнице, хоть и не всегда делился этими сведениями.

– Стивен Броувард, – сказал старик. – Сферу построили специально для него еще в сорок девятом. Тогда-то он и поступил сюда после того, что натворил.

– В тысяча девятьсот сорок девятом? Сколько же лет этому пациенту?

– Ох, он стар, – сказал Макиндоу. – Старше меня. Должно быть, девяносто пять, девяносто семь, что-то около того. Да вы видели его, мистер Кеннет. Охранники зовут его Обрубком.

– А, так это он, – сказал Кеннет, пытаясь и безуспешно не скривить рот. – Тот, у которого нет пальцев на руках и ногах.

– Пальцы на руках у него как бы есть, – невозмутимо сказал Макиндоу. – Только он отрезал их на уровне второго сустава. Но насчет пальцев на ногах вы правы.

– Членовредитель? – спросила Орандо с интересом клинициста. – Зачем он нам? И почему его здесь так долго держат?

– Убийство, – лаконично отвечал Макиндоу. – Серийные убийства. В шестьдесят пятом он погубил почти всех, кто был в лечебнице для душевнобольных в Уикшоу. Двадцать – тридцать человек.

– Что? – сказала Орандо и нахмурилась. – Не может быть. Я бы знала об этом хотя бы что-нибудь. У меня вторая докторантура по психологии серийных убийц. Я охватила всех, кто убил более десяти человек.

– Мне так говорили, – сказал Макиндоу с тем, что, как он надеялся, могло сойти за примирительное пожатие плечами. Он уже знал, что спорить с новым главным врачом не следовало, и ему было важно сохранить для себя нынешнюю работу в больнице. Хотя бы еще на несколько лет.

– А эта сфера?

– Сюда его сажали на Хэллоуин, – сказал Макиндоу. – В это время он бывал… особенно расстроен.

– Вы сажали туда пациента? – переспросила Орандо. Она выпрямилась в полный, впечатляющий рост и посмотрела на Макиндоу как на какое-то пакостное животное.

– Нет, – сказал Макиндоу. – Он сам себя туда сажал. Наутро перед Хэллоуином так кротко просил отвести себя в свою особую комнату и не выпускать оттуда до следующего рассвета. И так каждый Хэллоуин. Хотя насчет каждого семнадцатого он волновался особенно.

– Выглядит воздухонепроницаемой, – сказал Кеннет. – Он бы задохнулся, если бы просидел там больше суток. И удобств нет…

– И расцарапать себя нечем, – тихо заметил Макиндоу.

– Что это было? – спросила Орандо. – И что это за история с семнадцатым Хэллоуином?

– У него ужасный зуд, – объяснил Макиндоу. – Он усиливается со временем, с каждым годом и всегда обостряется на Хэллоуин. Особенно сильное обострение бывает каждые семнадцать лет. После Хэллоуина ослабевает и потом снова постепенно усиливается. В этой сфере нечем себя расцарапать.

– Это потому он отрезал себе пальцы на руках и ногах? – спросил Кеннет с блеском в глазах, выдававших живой интерес, но все же снова скривил рот.

– Думаю, да, – сказал Макиндоу. – Вырвал себе все зубы. Перед тем как сюда войти, отдавал свои зубные протезы.

– Сколько места зря пропадает, не говоря уж о расходах на создание этой… этой сферы, – сказала Орандо. – И что это мои предшественники думали потворствовать заблуждениям пациента таким образом? Что ж, в эту сферу он больше не попадет. Девяностолетний пациент в таких стесненных условиях? Где угодно, но только не в моей больнице. Мы его успокоим медикаментозными средствами, если придется, но до Хэллоуина еще полтора месяца. Курс лечения – под моим руководством – приведет к ремиссии или даже подавлению симптомов. Вы что-то сказали, Макиндоу?

– Да, мэм, – отвечал Макиндоу. – Этот Хэллоуин будет семнадцатым. Броуварт будет по-настоящему – я это серьезно говорю – по-настоящему плох…

– Я уже говорила о потакании иллюзиям! – перебила Орандо. – Надеюсь, мне не придется иметь дело с психозами у сотрудников больницы?

– Нет, мэм, – сказал Макиндоу, уже думавший о том, как бы ему самому и нескольким его друзьям из сотрудников больницы избежать дежурства на Хэллоуин.

Макиндоу видел Броуварда в 2001 году, и за семнадцать лет до этого, в 1984-м, и даже за семнадцать лет до этого, когда только начинал работать в больнице. И в каждом из этих случаев, Макиндоу очень утешало существование сферы, в которую можно было посадить Броуварда.

За десять дней до Хэллоуина

– Как поживаете, мистер Броувард? – спросил Макиндоу, останавливаясь в комнате отдыха возле высокого, но сутулого старика, который наполнял бумажный стаканчик водой из кулера.

– Плохо, – сказал Броувард, гримасничая. – Этот новый доктор, главный врач, она дает мне разные таблетки, испытывает и говорит со мной во время перерывов в работе. Это называется перерыв в работе! Я тогда хочу спать, как и полагается.

– Как ваш… ваш зуд? – тщательно подбирая слова, спросил Макиндоу.

Броувард посмотрел на свою грудь, на кисти с пеньками пальцев в кожаных перчатках, которые стали подниматься к грудине прежде, чем он с заметным усилием вернул их к бокам.

– Плохо, – мрачно сказал он. – Эта врачиха думает, что гипнотизирует меня так, что не захочется чесаться. Но все равно хочется. Десять дней остается… на этот раз будет ужасно, я уж чувствую. Даже и для семнадцатого раза.

– Семнадцать лет, – прошептал Макиндоу, внимательно осматривая комнату. Он не хотел, чтобы кто-то из сотрудников сообщил, что он, Макиндоу, сошел с ума.

– Да, – сказал Броувард. – Если бы прежний главный врач, доктор Гутиеррес, не заказала бы для меня эту сферу, я бы сейчас сильно волновался.

Его руки снова задвигались, оставшиеся пальцы приблизились к груди, обрубки стали скрести тело под голубым халатом. Броувард состроил гримасу, обнажив свои прекрасные зубные протезы, и заставил руки с остатками пальцев, подобными когтям, повиснуть по бокам.

– Так… так все эти беседы, гипноз и новые лекарства не помогают? – спросил Макиндоу.

– Не-а, – ответил Броувард. – Зудит сильно. Но я могу сдержаться, Мак. Я могу сдерживаться до Хэллоуина. А в этой сфере… царапать нечем. Все будет хорошо. Моя прапрабабушка жила с этим больше ста лет, так я думаю. И я как-то прожил с этим пятьдесят, разве нет?

Тон был просительный, глаза увлажнились.

– Да, да, – протянул Макиндоу и стиснул плечо Броуварда, желая поддержать старика. Мускулатуры в этом плече почти не было, одна кость. От Броуварда вообще мало что осталось, помимо кожи и костей.

– Вы хороший человек, – пробормотал Броувард. – Черт, вы мне прямо как родной… – последние слова он говорил все тише и вдруг взглянул на Макиндоу так, как будто бы увидел его в новом свете.

– Семья… – прошептал он.

– Да, мы давно знаем друг друга, – сказал Макиндоу. – Вас я знаю так давно, как никого другого.

Макиндоу попытался улыбнуться, но чувствовал себя старым. Ему было страшно. Он уже устроил так, чтобы не дежурить на Хэллоуин. Поделать он ничего не мог. Если бы он помог Броуварду попасть в сферу, доктор Орандо того оттуда выгонит, Макиндоу потеряет работу, а если потеряет работу, то потеряет и жилье, а он воспитывал троих внуков, и до того, как младший из них пойдет в среднюю школу, оставалось еще четыре года. Поделать Макиндоу ничего не мог.

– Вот дерьмо, – с горечью проговорил Макиндоу.

– Что? – спросил Броувард. Он овладел собой, выпрямился и потягивал воду из стаканчика. – Не беспокойтесь о том, что я сказал… Я могу удержаться. Могу. Вы не волнуйтесь, Мак. Заберусь в эту сферу, а потом продержусь еще семнадцать лет! Еще побью рекорд своей прапрабабушки.

– Да, – сказал Макиндоу. Он попытался улыбнуться этому невероятно смелому почти столетнему старику, но не сумел. – Да. Продолжайте в том же духе.

Макиндоу пошел из комнаты, оставив старика пить воду. У двери он оглянулся. Броувард держал картонный стаканчик двумя ладонями. Обрубки пальцев подергивались, сгибались и разгибались, совершая в воздухе такие движения, будто он что-то расчесывает.

Макиндоу с учащенным сердцебиением побежал в свое убежище, в комнату, где хранился инвентарь для уборки, на втором этаже самого старого здания больницы. Из-за незакрепленных кирпичей он достал бутылку шотландского виски, быстро сделал четыре глотка и прополоскал рот мятной жидкостью из другой бутылки, спрятанной за теми же кирпичами.

За день до Хэллоуина

– Мистер Кеннет, мне надо с вами поговорить.

– В чем дело, Макиндоу?

– Броувард. Он должен завтра отправиться в сферу.

Кеннет выскользнул из-за письменного стола и подошел к двери, желая убедиться, что поблизости нет доктора Орандо, закрыл дверь и вернулся за свой стол.

– Вы должны помочь ему попасть в эту сферу, – сказал Макиндоу.

Кеннет поиграл с карандашом, взял его и что-то нарисовал на промокашке, лежавшей на столе.

– Начальство ясно дало понять, что он не пойдет в эту штуку, – сказал Кеннет. – Броувард привязан к кровати в третьей палате, ему дают сильные седативные средства.

– Он по-прежнему пытается расчесывать, так ведь? – сказал Макиндоу. – И все сильнее, он по-прежнему пытается расчесывать там, где зудит, верно?

– Ну да, – сказал Кеннет и несколько раз сглотнул. – Послушайте… послушайте, Макиндоу, вы были здесь в 1966 году?

– Был, – сказал Макиндоу. – Мне было девятнадцать лет, меня комиссовали из армии. Получил ранение шрапнелью под Йа-Дрангом. Искал постоянную работу. Было два места на выбор: здесь и пекарня Дауна. Надо было идти в пекари.

– Доктор Гутиеррес, прежний главврач… она оставила указания своей преемнице, в них подтверждается то, что вы сказали насчет того, что Броуварда надо помещать в сферу. Своего рода странное… личное письмо с указаниями… там многое подчеркнуто.

– Лучше женщины в жизни не видал, – сказал Макиндоу. – Она пыталась понять, как помочь людям, и помогала. Она была совсем не такая, как большинство начальников, ну, вы же знаете, что у нас тут делается. Никто не хочет знать, что происходит с людьми, которые сюда попадают. Их списывают, будь то убийцы или просто неприспособленные.

– Но Броувард убийца, – сказал Кеннет. – Разве нет? В его истории болезни на этот счет неблагополучно. За что-то его поместили в эту лечебницу в Уикшоу, но вся документация сгорела при пожаре в сорок девятом. Многие погибли в этом пожаре, и все это повесили на него. Убийство вследствие поджога. Но был ли он к тому времени убийцей?

– Сами и подожгли, – сказал Макиндоу, он смотрел куда-то за Кеннета, видя что-то давно прошедшее. – По словам Броуварда, думали, что он внутри. Потому и подожгли. Но он к тому времени сумел выбраться наружу.

– А кто поджег? – спросил Кеннет. Теперь он быстро рисовал странные усмехавшиеся рожи со множеством зубов и торопливо заштриховывал их жирными линиями.

– Остававшиеся на дежурстве сотрудники лечебницы, – сказал Макиндоу. – По крайней мере, так мне говорил Броувард. Я тоже интересовался этой историей. Давно уже. Его обвинили в поджоге, но он не поджигал.

– А что он делал?

– Расчесывал, где зудело, – сказал Макиндоу. – Нельзя его так оставлять. Ему обязательно надо в сферу.

Кеннет провел прямую линию по бумаге, затем подчеркнул ее трижды.

– Мы не сможем, – медленно сказал он. – Орандо будет здесь. Она хочет наблюдать его. Но…

Он помолчал, рисуя карандашом большую черную точку.

– Но, знаете… может быть, сегодня вечером. Он старый человек, он мог бы умереть… надо лишь чуть-чуть…

– Нет! – воскликнул Макиндоу. – Нет. Вам не кажется, что об этом уже все думали прежде? Он думал об этом прежде. Мы не можем убить его. Он не может убить сам себя. И, мне кажется… мне кажется, он даже умереть не может.

– Почему… не может?

Макиндоу ответил не сразу. Кеннет смотрел на своего более старшего собеседника, зажав в ладони сломанный карандаш. Он даже не заметил, как сломал его пополам.

– Он хочет расчесывать, где зудит… Ему это необходимо, – сказал Макиндоу. – У него внутри что-то. Что-то такое, что медленно растет, раздражает кожу, зудит все сильнее и сильнее. И каждый семнадцатый год этот зуд становится просто невыносим, и ему надо почесать, и на Хэллоуин это… не знаю… созревает…

– Что? – сказал Кеннет. – Что?

– Он должен расчесывать, должен все время расчесывать кожу и под ней, – прошептал Макиндоу. – Чтобы это могло выйти.

Кеннет не сводил с него глаз, по-прежнему не понимая.

– Но он должен быть смертен, и если мы…

– Нет, – оборвал его Макиндоу. – Куда денется то, что у него внутри, если он умрет?

Оба замолчали. Прошла минута. Наконец Кеннет встал и бросил обломки карандаша в мусорную корзину возле стола.

– Я… я не могу нарушить указание Орандо, – сказал Кеннет. – Мне нельзя терять эту работу.

– Да, и мне тоже, – сказал Макиндоу. – Но вы молоды, вы себе другую найдете.

– Я не просто завалил диплом врача, – прервал Кеннет. – Меня исключили. Я воровал наркотические вещества. Мне еще повезло, что не посадили. Орандо дружит с моим отцом. Она сказала, что даст мне шанс.

– Но если ничего не предпринять… могут погибнуть люди.

– Ну что ж, я не погибну, – сказал Кеннет и вытер глаза. – Сделаю вид, что заболел. А вы, старина, делайте что считаете нужным. Меня здесь не будет.

– Я не работаю завтра, – сказал Макиндоу. – Никто из старой команды не работает. И, так я думаю, кое-кто из молодых тоже, они почувствовали, что запахло жареным. Завтра многие скажутся больными.

– А как же те, кто выйдет на работу?

– Черт, не знаю я! – взорвался Макиндоу. – Кое-кто из персонала Уикшоу уцелел. Есть такие. Я хочу сказать, у них будет шанс. Больные в новых зданиях могут не пострадать.

– Может быть, ничего и не будет, – сказал Кеннет, – и мы просто сами себя пугаем. Все это предположения. Тут немало сумасшедших, ведь верно?

– Конечно, – сказал с горечью Макиндоу, – но я не работаю завтра, и, уж конечно, вы скажетесь по-прежнему больным.

– Да, – сказал Кеннет. – Я болен. Мне надо сейчас же ехать домой.

Хэллоуин

– Вот это действительно очень интересно, – сказала доктор Орандо. – Никогда ничего подобного не видела. В его истории болезни нет ничего, что бы указывало, что он может быть невосприимчив к обезболивающим.

– Нет, мэм, – ответил брат милосердия, хотя на самом деле Орандо говорила сама с собой. – Гм, он и прежде разрывал ремень, мэм. Считалось, что это невозможно. Его держали шестеро, но он все равно двигался.

– Истерическая сила, – сказала Орандо. Она немного наклонила видеокамеру, стоявшую на треножнике, и убедилась, что Броувард, извивавшийся под ремнями, попадает в кадр. Его руки двигались, как змея, голову которой лопатой прижали к земле, обрубки пальцев пытались зацепиться за края кровати.

– Чешется, – поняла Орандо. Броувард пытался дотянуться до груди. Там была цель, к которой он стремился. Его сердце.

– Я бы попросила вас разрезать халат пациента от шеи до нижнего края грудины.

– Разрезать его халат, доктор?

– Да, именно это я и сказала. Это психосоматическое расчесывание настолько выражено, что мне кажется, оно способно произвести физический эффект. Вчера я видела некоторые признаки сыпи. Покраснение покровов, хотя и недолговременное. Хочу посмотреть, не развивается ли оно далее.

Медбрат кивнул, взял ножницы и подошел к кровати. В это время Броувард особенно напрягся, от напряжения рук канюля капельницы в локтевом сгибе задрожала. Ограничивающие его движения ремни заскрипели, зажимные скобы завизжали, он водил ими туда-сюда по металлической раме кровати.

Медбрат приставил ножницы к началу выреза халата и начал резать, но в это время в коридоре сработала сирена пожарной сигнализации, и ей эхом ответили многие другие сирены в трех зданиях. Частое, повторяющееся «вуп-вуп-вуп».

Все лампы погасли. Когда, мигая, зажглось аварийное освещение, медбрат бросил ножницы и находился уже у двери.

– Идите в главную палату на место, закрепленное за вами на случай пожарной тревоги, – сказала Орандо, схватила трубку телефона, находившегося у кровати, и набрала центр управления больницей. Никто не отвечал. Выждав шесть гудков, она положила трубку и набрала номер снова, нажимая на кнопки мини-фонариком в форме авторучки. На этот раз на звонок ответил запыхавшийся, явно растерянный охранник. Дежурить должны были двое, но многие сотрудники в тот день сказались больными, и Орандо собиралась это расследовать. Вероятно, люди хотели в праздник побыть с детьми, но уж она побеспокоится, чтобы за такой прогул, если не будет представлено уважительных причин, у них вычли дни из ежегодного отпуска.

– Говорит Орандо. Что происходит?

– Гм… сработали два температурных датчика в здании три, нет напряжения, и отключилась система видеонаблюдения во всем комплексе, что странно, она питается от независимой сети… Я не понимаю, что происходит, – сказал охранник. – Судя по пульту управления, все пожарные двери внутри здания заперты, городская пожарная и полицейская служба автоматически извещены. Я просто… гм… Сейчас сработал еще один температурный датчик в третьем здании…

– Объявите: здание три эвакуируется по плану, во всех остальных зданиях запереть входные двери, персоналу занять места, предписанные на случай пожара, – сказала Орандо. – Пусть ближайший санитар поможет вам проверить, все ли на месте, кто должен быть на работе. Затем пусть санитары вызывают на работу всех тех, кто сегодня не на дежурстве. Пациентов вывести на южную лужайку, как при чрезвычайной ситуации. Я направляюсь туда же.

Орандо положила трубку и посмотрела на Броуварда, потом на экраны приборов, чтобы убедиться, что он по-прежнему в стабильном состоянии. Он продолжал извиваться под ремнями, лязгал пряжками в такт звукам сирены. На мгновение Орандо подумала, не стоило ли эвакуировать и это здание тоже, но, поскольку автоматические пожарные выходы были закрыты, а в третьем здании со сравнительно недавних пор действовала система пожаротушения, она решила, что при необходимости времени для эвакуации будет достаточно и что гораздо лучше всем оставаться в здании, если нет реального риска задымления или пожара.

Естественно, она решила, что Броуварда лучше не перевозить, пока он находится под действием обезболивающих, и, хотя его состояние представлялось достаточно стабильным, могло потребоваться вмешательство врачей, что было невозможно на лужайке.

– Я скоро вернусь, мистер Броувард, – сказала Орандо. Она часто разговаривала с пациентами, даже с теми, кто бывал гораздо более сильно заторможен, чем старик, дергавшийся сейчас перед нею на больничной кровати. – Помните, у вас ничего не зудит. Нет нужды расчесывать. Расслабьтесь. Позвольте себе погрузиться в глубокий исцеляющий сон. Все…

В этот момент один из ремней лопнул, именно лопнул, раздавшийся при этом треск походил на выстрел. Орандо отпрянула, но сразу взяла себя в руки. Она подошла к кровати, взглянула на видеокамеру и убедилась, что случившееся записалось. Броувард освободил себе одну руку, и она тотчас оказалась у него на груди, обрубки пальцев стали скрести кожу.

Орандо поморгала. Под кожей того места, которое он отчаянно тер, появилось странное красное свечение. Несомненно, это был отсвет аварийной лампы, имевшей красный ободок.

Орандо подошла ближе, стараясь держаться в изножье кровати, вне досягаемости этой скребущей руки. Она долгие годы работала с опасными безумцами и не хотела рисковать, подходя слишком близко. Но у нее никогда не было такого очаровательного пациента, и она не могла не наклониться чуть вперед. Рассеянное красное свечение теперь стало яснее, как будто своего рода красная пыль поднималась между изувеченными пальцами старика…

Орандо не заметила, что затаила дыхание от восторга: она сейчас наблюдала не только случай, который должен был дать сильный импульс ее профессиональной карьере, но, вероятно, и материал для публицистической книги.

Она сделала вдох.

Через несколько мгновений ее пальцы стали подергиваться. В отличие от Броуварда они были длинными и с ногтями, покрытыми лаком и ухоженными. Но тем не менее ногтями.

Под кожей вдоль всей грудины у нее зачесалось. Она почесала одной рукой, но зуд не прекращался.

– Помогите, – застонала Орандо, забыв о Броуварде. Теперь во всем мире оставался только этот зуд. – Мне… нужна помощь!

Она выбежала из комнаты, расчесывая ногтями кожу и то, что находилось под ней. Подтеки крови поползли по ее блузке, жемчуг бус, которые были у нее на шее, омылся красным. Ее яростные движения порвали нитку, и бусины посыпались на пол.

Облако рыжей пыли сопровождало Орандо, с каждым вдохом и выдохом оно втягивалось и вырывалось из носа и рта, она бежала, рыдая и расчесывая, на лужайку, где начинали собираться пациенты и персонал из третьего здания…

…

Через три минуты в комнате Броуварда появился запыхавшийся Макиндоу, который был без обычной униформы санитара. Капюшон его спортивного костюма был натянут на кепку с необычайно длинным козырьком, совершенно скрывавшим его лицо. В руке он держал сумку с инструментами, а пламенем кухонной лампы заставлял сработать видимые датчики пожарной сигнализации.

Увидев Броуварда, сидящего на кровати, с которой свисали оборванные ремни, Макиндоу остановился. Старик-пациент сгорбился и обхватил себя руками.

Его обрубленные пальцы наконец успокоились. Они не подергивались, не расчесывали.

Но они были красного цвета, как и кисти, по запястья окрашенные его кровью.

Макиндоу замер в дверях. Пожарная сигнализация продолжала действовать, но между сигналами был слышен крик. Макиндоу не сразу понял, что этот крик продолжается уже несколько минут.

Крики доносились из-за окон через стеклопакеты с охранной сигнализацией, с лужайки, расположенной между зданиями и предназначенной для эвакуации.

В больнице нередко раздавались крики, но тут было другое. Макиндоу никогда не слышал таких криков, никогда не кричало столько людей сразу.

– Я не мог… – пробормотал Броувард. – Я не мог сдержаться. Семнадцать лет, и оно знает, знает. Хэллоуин.

Он посмотрел на Макиндоу. Броувард выглядел побитым и старше своих лет.

– Зуд…зуд… Мне пришлось почесать.

– Что… что это? – спросил Макиндоу. На самом деле он не понимал, что спрашивает и какой смысл это знать. Он ненавидел себя за уклонение от дежурства на Хэллоуин, он ненавидел себя за то, что вернулся в больницу и пытался что-то сделать, но больше всего он ненавидел себя за то, что опоздал. Надо было отправить Броуварда в сферу раньше, чего бы то ни стоило.

– Я не знаю, – прошептал Броувард. – И никогда не знал. Что-то древнее, что-то ужасное. Люди сталкивались с этим прежде, но мы забыли. В вечер всех святых. Старый зуд. Увидите. Мне жаль, Макиндоу, мне очень жаль…

– Вы пытались сделать что могли, – сказал Макиндоу. – Черт возьми, то, что происходит, не ваша вина.

– Не то, – прошептал Броувард. – Мне жаль вас. Это скоро вернется сюда.

– Да, – сказал Макиндоу и устало пожал плечами, зная, что на этот раз случилось непоправимое. Его жизнь была застрахована. Внуки как-нибудь проживут, может быть, им без его наставлений будет даже лучше. – Не волнуйтесь. Как я уже говорил, вы сделали что могли. Я это всякий раз видел. Вы боролись. Мне почти семьдесят, я могу умереть в любой момент. Это не ваша вина.

– Оно возвращается, когда получит сполна. Хочет родиться заново, скрыться и вырасти, – прошептал Броувард. – Оно любит знакомое место. Знакомое. Так оно иногда называлось. У нас в семье…

Он наклонился вперед, как будто от сильной боли, и когда выпрямился, между ладоней были зажаты хирургические ножницы, обрубки пальцев согнулись, чтобы крепко удерживать их.

– Мне так жаль, Макиндоу, но я… я больше не могу это выносить. Оно должно уйти к моим близким, а вы – самый близкий для меня человек. Зуд… ох, этот зуд…

Макиндоу бросился вперед, но было поздно. Броувард изо всех сил вонзил ножницы в зудящее место, прямо в грудину. Он уже был мертв. Санитар лишь помог ему лечь на спину. Одежда на груди старика почернела от крови, глаза остекленели. Как ни странно, его лицо сохраняло выражение, которого Макиндоу на нем никогда прежде не видел. Санитар видел немало смертей, но никогда не видел, чтобы смерть приносила облегчение.

Макиндоу сел на стул возле кровати. Крики на лужайке затихали. Он уже едва слышал отдельные затихающие стоны, сопровождаемые сиренами пожарной сигнализации и яростным писком мониторов, зафиксировавших у Броуварда падение кровяного давления и отсутствие пульса.

В коридоре, куда выходила дверь из комнаты, свистел ветер, хотя окна здесь никогда не открывались и сквозняк просто не мог возникнуть. Дверь скрипнула и чуть приоткрылась. Макиндоу напрягся, стараясь вспомнить слова молитвы, которую последний раз произнес в юности, когда лежал раненый в грязи. Тогда было жарко и очень влажно. Теперь было холодно, так холодно, как будто на полную мощность работал кондиционер, но Макиндоу потел, хотел двинуться и не мог.

В воздухе светилось красным что-то вроде несущейся ветром пыли, или крошечные насекомые летели роем прямо на Макиндоу, прямо ему на грудь…

Макиндоу вскрикнул, как будто добела раскаленную проволоку воткнули в грудь, пронзили сердце и вытащили из спины. Он прижал руку к грудине и судорожно задрал край куртки спортивного костюма и бывшей под ним футболки. Раны не было, и боль прошла так же быстро, как появилась.

Макиндоу посмотрел на свою грудину. Она выглядела так же, как прежде. Но белая кожа сделалась морщинистой, немногочисленные волоски стали жесткими и побелели. Макиндоу подумал, что теперь его грудь похожа на грудь другого человека, но так он думал всегда, по крайней мере с шестидесяти лет.

Теперь грудь выглядела не как-то иначе, но кожа ощущалась иначе. Как будто под ней скрывалось что-то.

Кожа посередине грудины слегка зудела. Совсем не сильно, но достаточно ощутимо. Трудно вообразить, насколько усилится этот зуд через семнадцать лет…

Макиндоу машинально начал было чесать, но остановился, стиснул челюсти и некоторое время сидел, думая. Затем встал и нашел на полу брошенную сумку с инструментами.

В ней находилась большая отвертка, которая послужит стамеской. Она была достаточно широка, чтобы отрубить палец по суставу. Там же лежал молоток. Отрубить можно на полу, и рядом находилось достаточно бинтов, которыми он мог воспользоваться, чтобы остановить кровь.

А также обезболивающие, но Макиндоу подумал, что использовать их не будет.

Боль хорошо отвлечет его.

Отвлечет от зуда.

Мерцание света в Ночь дьявола[20]

Кейт Джонз

Создательница мрачных фэнтези и ужасов, Кейт Джонз дважды была номинирована на премию Брэма Стокера и один раз на премию имени Ширли Джексон. Ее короткие рассказы выходили или вскоре выйдут в The Best Horror of the Year – Volume Eight, Black Static, Pseudopod и многих антологиях. Кроме того, она работает главным редактором в Omnium Gatherum, издании, получавшем призы во многих номинациях и посвященном мрачной фэнтези, ужасам и сверхъестественному. Кейт – специалист по всему тому, что страшно. Время, свободное от писательской деятельности, она посвящает коллекционрованию диковинок, исследованию сведений о темных и странных исторических личностях, фотографированию видов южной Калифорнии, где живет с очень хорошим человеком и двумя собаками, которые тоже очень хороши, но могли бы вести себя чуть получше.

«A Flicker of Light on Devil’s Night» by Kate Jonez, copyright © 2017 by Kate Jonez. Used by permission of the author.

Наверное, заботиться надо было больше, но постепенно все прежние обычные заботы отпали.

Плюшевый медведь девочки вдавлен в угол дивана, обитого тканью с цветочным рисунком, дивана, оказавшегося наименее уродливым в магазине дешевой мебели. Я поправила хлопчатобумажное покрывало, которое, как было задумано, должно скрывать пятно. Я бы хотела мебель, которая была бы так же элегантна, как был элегантен этот старый дом до того, как его поделили на квартиры. Когда я въехала сюда, это казалось возможным.

Луч октябрьского солнца, который кажется перенесенным из каталога «Крейт-энд-Баррел»[21], заставляет глиняные тона, использованные мною для декорирования, выглядеть так, будто вещи на самом деле покрыты глиной. Наверное, надо быть богатым, чтобы удачно покрасить ткань чаем и чтобы после этого она выглядела хорошо. Мне примерно так же не до красивости, как этому старому дому, выстроенному на переломе веков.

В ушах у плюшевого мишки серьги, единственные хорошие серьги, которыми я владела в жизни и, вероятно, буду вообще владеть, если быть честной. Серьги безвкусны, такие давно не в моде. Мне кажется, я уже минуту слышу песню Пинк, которая играла в тот вечер, когда мне их подарил мой бывший. В тот вечер глаза его сильно блестели от возбуждения в связи с большими планами, которые он строил, и безумными дикими вещами, которые мы собирались провернуть.

Тосковать по прошлому глупо. Мне от этой тоски физически плохо. Я больше не слушаю старую музыку. Наверное, надо бы продать эти серьги – я без гроша. Я даже забыла, что они у меня есть. У меня есть заботы поважнее.

Стекла в окнах гостиной дрожат, как будто только что взорвалась бомба. Хэллоуинские летучие мыши, изготовленные дочкой из бумаги для поделок, подергиваются на леске. Их крылья отбрасывают длинные тени на плетенный из лоскутов половичок. Я почти слышу, как хлопанье их крыльев возвещает появление темного ангела холодных времен. Воображаю, как жители всего квартала валятся на изрытую оспой землю, зажав ладонями кровоточащие уши. Пожалуй, я не в праздничном настроении. Смотреть в окно нет смысла. Нет ни малейшего шанса, что ангел сбросит бомбу. Вернее, этого ничего быть не может. Это лишь дети дерутся. Топают так, что стекла дрожат. И что им не посидеть спокойно десять минут кряду?

Я, топая, прохожу по гостиной и распахиваю дверь на чердак.

– Что вы там делаете? – Я пытаюсь придать своему голосу свойства, необходимые в данной ситуации, если это действительно ситуация, а вероятно, так оно и есть. Пытаюсь не нагнетать.

Наверху начинает реветь девочка. Это не худший ее крик, он не приводит на ум лужи крови, и от него кости не выпирают из-под кожи, но все же крик довольно тревожный.

– Заткнись, ты, толстож… дырка для члена, – кричит мальчик. Чердак теперь его комната, потому что он уже слишком взрослый, чтобы жить в одной комнате с девочкой, и пауки ему безразличны. Это меньшее из того, на что ему наплевать. – Убирайся из моей комнаты.

– Не уберусь. Мама-а-а-а! – вопит девочка.

Я поднимаюсь по лестнице. Ступени сделаны из твердой древесины и до сих пор блестят по краям, где никто не ступает – следы тех времен, когда дом был витриной железнодорожных магнатов или каких-то других логистических магнатов, и с ценами не считались, даже при оформлении чердака. Ступени были бы хороши, если бы я ошкурила их и заново покрыла лаком.

– В чем дело? – спрашиваю я, прищурившись и всматриваясь в полумрак.

Здесь пол в наихудшем состоянии. Потребуется немало всего, чтобы привести его в должный вид. Гораздо больше, чем можно позволить себе при такой арендной плате. Можно подумать, ремонт пола – одна из моих возможностей.

Октябрьское солнце едва пробивается через слуховое окно. На другой стороне улицы горит зеленый пластиковый бак для мусора. Церемонии Ночи дьявола начинаются еще до заката. Я прислушиваюсь, не донесется ли звук сирен, но нет, ничего не слышно. Ради одного горящего бака с мусором пожарные вряд ли поедут. Мусорный бак, тяжелый и долговечный, – собственность города. Так просто не расплавится. Может быть, кто-нибудь его вскоре потушит. Может быть, кто-то подоспеет вовремя.

– Он собирается отрезать мне руку, – говорит девочка, всхлипывая. – У него ножик.

– А как она может быть Фьюриозой[22] на Хэллоуин с двумя руками? – мальчик тянет себя за дреды, выкрашенные белым, хотя его волосы светлые от природы и прямые. Этот жест напоминает мне детское одеяльце, которым он требовал накрывать себе голову, когда был маленьким. Сейчас он без рубашки, хоть на чердаке и прохладно. Это его безразличие к собственному комфорту меня беспокоит. Но это наименьшее из того, что меня беспокоит. Он нагло усмехается, глядя на меня, – он уверен, что победил в споре. – В любом случае новая вырастет. – Он валится на грязный матрас в черно-белую клетку, который, несмотря на мои предостережения насчет постельных клопов, притащил из кучи старья, сложенной соседями возле их двери. Потом начинает чистить ногти лезвием перочинного ножа.

– Не хочу, чтобы мне руку отрезали, – кричит девочка. – Даже если новая вырастет. – Она обхватывает себя руками, но не убегает.

– Новые руки не вырастают, – говорю я. – А на Хэллоуин можешь быть кем угодно.

Она только еще сильнее плачет.

– Ну-ка, дай мне. – Я протягиваю руку к ножу.

Он убирает руку с ним подальше от меня, волосы отбрасывает назад, обнажая сердитую букву «Х», вырезанную на том месте, где, как полагает большинство людей, находится сердце. Линии этой буквы черные с налетом, как будто в рану втирали грязь. Середины линий приподняты и кажутся одутловатыми.

Я озабочена, но это не настолько серьезно, чтобы вести его к врачу. Антисептика будет достаточно. И у него назначена встреча с консультантом. Это вовсе не так уж плохо. Не может быть плохо. Встреча в январе, так что врач должен подумать, что можно подождать три месяца. Врач не заставит мальчика ждать, если он действительно болен, и нанесение ран самому себе – симптом чего-то плохого.

– Что с тобой случилось?

– Ангел Ариэль снизошла и вырезала мне сердце. Сказала, чтобы я готовился сделать работу без нее. – Он задирает подбородок и смотрит на меня, как бы желая убедиться, посмею ли я ему возразить. Голос у него низкий, как у его отца. Когда же это произошло?

– Он режет себя и в других местах тоже, мам. Я сама видела.

– Заткнись, подтирка, а не то и тебя тоже порежу. – Сейчас голос у него снова мальчишеский. Завеса, на мгновение приподнявшаяся, чтобы позволить заглянуть в будущее, снова опустилась.

– Он какает в банку, мам. – Девочка ухмыляется, пока не получает подушкой по голове.

Я вдыхаю все глубже, глубже и глубже. Воздуха в мире для меня недостаточно.

Сказать ему, что ли, что он перепутал имена ангела Гавриила и русалочки Ариэль? Другие подростки тоже такие вещи говорят? Боюсь спрашивать других родителей. Боюсь…

– У сучек-доносчиц будут колики. – Мальчик хватает ее и валит на отвратительный матрац.

Девочка на этот раз хихикает, а не плачет. Они на самом деле любят друг друга, несмотря на частые ссоры.

– Ну, довольно. Перестань использовать такие слова. – Вероятно, это далеко не худшее, но есть так много всего, что мне надо ему сказать, что надо прекратить, что я не знаю, с чего начать.

На чердаке пахнет грязными носками и чем-то дрожжевым. Я позволяю взгляду скользить по разбросанной одежде, игральным картам, костям, пуговицам, ботинкам, сумкам, чашкам, комиксам, обрывкам веревок, перьям, свечам, окуркам сигарет, о которых он говорит, что они тут всегда и были, и не поддающимся определению обломкам чего-то блестящего. Наконец мой взгляд падает на двухлитровую майонезную банку. Прямо сейчас я ничего с этим поделать не могу. С этим я ничего не могу поделать. Я не могу поделать…

Я даже не знаю, что сказать ребенку, который какает в банку.

– Идите вниз. Пора ужинать.

– Я хочу гамбургеры, – говорит девочка и бегом спускается по лестнице. – Гамбургеры с жареной картошкой.

Мальчик перекатывается по матрацу и закрывает глаза.

Где-то во мраке под стропилами темный ангел Ариэль хлопает крыльями, чтобы предупредить о надвигающихся холодах, или, вероятно, это летучая мышь. Скорее всего летучая мышь.

– И ты тоже. Надень рубашку, но не застегивай. Я хочу смазать порез.

– Не хочу есть. – Он открывает один глаз и смотрит на меня. Даже в лежачем положении его подбородок вызывающе вздернут.

– Встань и иди вниз. – Я тянусь, чтобы взять его за руку и помочь, но он откатывается и поднимается на ноги. Головой едва не задевает стропила. Для четырнадцатилетнего он высок. Он в мужчин по моей линии. Вскоре у него вырастет борода, которую он сможет заплетать в косичку, как его предки-викинги.

Я бы отправила его бродить по лесам на первую охоту, если бы знала о кузенах или дядях, которые были повсюду в тех местах, где я росла. Ему это было бы полезно.

– Что на ужин?

– Тосты.

Он поднимает брови и корчит рожу.

– С абрикосовым вареньем, – решительно говорю я, не давая ему высказать неудовольствие.

Смотрю, как он выкапывает из кучи одежды рубашку и, шаркая, спускается по лестнице. Идя следом за ним, я бросаю взгляд в слуховое окно и замечаю, что мусор в баке разгорелся и от него поднимается черный дым.

Когда я поворачиваю на лестничной площадке, в дверь на лестницу раздается стук.

За ним следует топот маленьких ног.

– Тигис! – кричит девочка, и дверная ручка ударяется в стену. Из вмятины, которую мне надо заделать, на деревянный пол сыпется штукатурка.

– Не хлопай… – Я даже не даю себе труда закончить предложение, пробегаю через комнату, берусь за ручку двери и отвожу ее от стены. Слова кружатся вокруг меня и возвращаются ко мне. Из-за многократного повторения они потеряли смысл. Мне нужен новый язык.

Тигис заходит к нам и сует мне в руки горшочек. В те времена, когда я ходила в клуб, я бы постаралась не становиться рядом с такой женщиной, миниатюрной, хрупкой. Рядом с ней я выгляжу громадной. Она мельком заглядывает мне в глаза, не давая время отказаться или выказать смущение. Жаль, мы могли бы быть более близкими подругами, чем есть на самом деле, потому что она вполне понимает, что это такое, когда талоны на продукты не появятся раньше чем через пять дней.

Она говорит что-то, чего я не понимаю. Не знаю точно, на каком это языке она говорит. Это эфиопский? Я всегда собираюсь посмотреть, проверить по словарю из библиотеки. Я ей что-нибудь тоже куплю на чаевые, которые заработаю сегодня в вечернюю смену. Впрочем, представить себе не могу, что ей может понравиться.

– Возьмите меня с собой, – девочка прижимается к руке Тигис. – Я не хочу тут оставаться. Пожалуйста! – Тигис улыбается и поглаживает мою дочку по голове.

– Ну, хватит. – Когда девочка говорит такие вещи, у меня под ложечкой появляется неприятное ощущение. Все у нас в доме как будто в порядке. Ангел этот вовсе не предвестник надвигающихся холодов. Ангел этот нереален. Ангел этот…

Хочу обнять девочку и дать ей почувствовать, что все хорошо, но у меня в руках горшок. В нем кусочки курицы, соус пахнет экзотическими пряностями.

– Заходи, поешь с нами.

Тигис говорит что-то на своем языке.

Девочка улыбается, как будто понимает сказанное, и отпускает ее руку.

– Она говорит, что сможет зайти попозже.

– Посмотрим. Спасибо, – говорю я и улыбаюсь. Мне не нравится этот секретный код, доступный только Тигис и моей дочери, но не хочу показаться грубой. Девочка моя. Я рассталась со всеми своими мечтами и имуществом, чтобы она была счастлива.

Тигис поворачивается и спускается по лестнице, бывшей в свое время, вероятно, центральным элементом величественного старого дома, тем, по чему спускались дебютанты, но ныне это лишь переход от одной квартиры секции восемь к другой. Вот человек сгорбился в дутом пальто, как будто не хочет, чтобы его видели ожидающим у двери Тигис.

Когда в последний раз моя девочка спускалась по этой лестнице, домой она вернулась с десятью долларами и от ее пальцев пахло кошачьей мочой. Муж Тигис дал ей эти деньги за помощь: они расфасовывали травку в пакеты с зиплоком[23]. Это всего лишь травка, но все же. И потом к ним то и дело приходят и уходят люди, вид которых мне вовсе не нравится, вроде этого мужчины в дутом пальто. У них не подходящее место для ребенка, для девочки. Любое несчастье может случиться, не успеешь и глазом моргнуть, несчастье, от которого она никогда полностью не оправится. Может быть, у меня есть шанс обеспечить ей безопасность чуть подольше. По крайней мере, здесь, по эту сторону от запертой двери, нет ни кузенов, ни дядей.

– А теперь закрой дверь. Запри, – говорю я. – Идите и садитесь.

Я иду за девочкой на кухню и ставлю горшок в центре стола, покрытого пластиком. Этот стол достался нам вместе с квартирой. Он выглядит круто, старомодно. Увидев его впервые, я вообразила, как бы на нем смотрелся мой новый фарфор, а мы бы сидели вокруг и говорили о том, как прошел день. Такого, правда, пока не бывало.

Девочка плюхается на стул у окна.

За ее головой светятся окна дома напротив. Еще один величественный старый дом, служащий убежищем совсем не тем, для кого был выстроен. Оранжевые и желтые окна того же оттенка, что и тыква на холодильнике, предназначенная для Хэллоуина. Пламя в мусорном баке заменило пылающий закат. Сегодня темноты не будет, пока резвятся дьяволы.

Я ставлю перед девочкой пластиковую миску и черпаком накладываю ей куриное рагу. Купить фарфор мне пока не удается.

Вон еще один костер. Это, похоже, горит куча листьев в переулке. Вокруг него собралась стайка подростков, бросают в огонь всякий мусор, чтобы пламя взвилось выше. Даже через закрытое окно я слышу звон разбиваемого стекла. На-деюсь, это закончится прежде, чем маленькие дети выйдут из домов завтра вечером. И вообще, куда смотрит полиция?

– Я это есть не буду, – девочка отталкивает от себя миску. – Воняет.

– Тигис приготовила это специально для тебя.

– Ну и ладно.

– Тогда ходи голодная, можешь хоть сейчас лечь в постель. – Меня разбирает зло, хочется говорить колкости. И что ей просто не поесть? Это просто чудо, что у нас сегодня курятина.

– Я больше никогда не лягу. – На лице такая гримаса, будто она сейчас заревет. Ее косичка расплелась, и одна прядь попала в миску. – В матрасе чудовище. У него ножик.

– Ты ляжешь в постель. – Я начинаю тянуть ее, потому что не позволяю себе схватить ее как следует, вернее, не доверяю себе. Когда я в таком настроении, ей может достаться.

Девочка кричит. Это не лучшая ее работа. Самый лучший свой крик она приберегает на три часа ночи. Голос пятилетнего ребенка – пронзительная сирена – вызывает в воображении хаос, представления об убийстве и поднимает меня с постели каждую ночь. Мальчик сказал, что чудовища не под кроватью, не в шкафу, они в матрасе и избавиться от них невозможно.

Если бы не этот крик, я бы восхитилась изяществом этого поворота сюжета. Он вызывает в ней крайний ужас. Нельзя крепко закрыть глаза, нельзя закрыть каждый квадратный дюйм тела одеялом, чтобы уберечься от чудовища в матрасе.

– Ну-ка, тихо. Готовься ко сну.

– Нет!

Я задумываюсь на секунду, не отшлепать ли ее… Она это заслужила. Но от этого все станет только хуже.

Педиатр говорит, что ей нужна строгая дисциплина, а за проступки надо усаживать на особый стул, прося подумать о своем поведении. В теории это как будто разумно. Я могу взять ее и положить в постель. Но она не будет лежать. Придется ее там удерживать. Чем это отличается от шлепанья?

– Хочешь тостов? – спрашиваю я. По-моему, это самое последовательное, на что я сегодня способна.

Она кивает с гораздо бо́льшим энтузиазмом, чем заслуживает разогретый хлеб. Я кладу в тостер два кусочка и нажимаю на рычаг.

– Где твой брат?

У двери кухни мелькает тень. Кажется, я слышу хлопанье крыльев. На секунду я замираю в нерешительности, и тут слышится скрип двери на лестницу.

Я успеваю схватить мальчика, когда его рука уже на ручке парадной двери.

– Далеко собрался? – Я говорю тем же тоном, каким говорила моя мама. Сразу становится ясно, что нужного результата этот тон не даст.

– На улицу, – говорит он.

– Никуда ты не пойдешь. По крайней мере, сегодня. Особенно сегодня. – У меня нет времени на споры. Мне надо быть в ресторане к началу смены через час, а бак с бензином у меня почти пуст. – Тебе надо сделать уроки.

Мальчик шипит, как змея, и, топая, начинает спускаться по лестнице.

Если он выйдет в ночь, он пропадет. Станет одним из ночных дьяволов, разжигающих костры и бьющих окна. Я не могу этого допустить.

– Вернись сейчас же. – Я бегу за ним и хватаю за руку.

– Отвали. – Он вырывает руку и толкает меня.

Я неудачно ступаю на край ступеньки, теряю равновесие, мною овладевает неизбежное тяготение. Я падаю. Такой беспомощности я не переживала с детства. Я падаю и ударяюсь коленом, бедром и плечом как раз перед дверью Тигис, дверью, которая в прежние времена, должно быть, вела в гостиную или салон. Я не ушиблась. По крайней мере, мне так кажется.

Мальчик, топая, подходит и становится надо мной. На лице нет никакого выражения. Он дергает дверь подъ-езда и выходит на улицу.

Это мой мальчик. Мозг подростка еще не вполне сформировался. Он совершил ошибку, неправильно рассудил. Или что-то отключилось и пересеклось?

– Вот таким человеком ты станешь? – Эти слова, адресованные моим дядям и кузенам, из уст мамы я слышала раз сто. Она так и не нашла лучшей формулировки для этой мысли. Ей никогда не удавалось пристыдить их или заставить вести себя иначе. Я чувствую, что звоню в тот же колокол и с тем же результатом.

Мальчик спускается по лестнице перед подъездом, я слышу его шаги. Я встаю не сразу. Смотрю через окно в двери на темно-фиолетовое небо. Пахнет горящим пластиком, но при этом я различаю и запах снега. Вскоре придется отыскать коробку с варежками. Она где-то на чердаке, где нож, пауки и какашки в банке. Придется бить задними крыльями, чтобы забраться в самые темные уголки чердака, потому что приближаются холода.

Что же мне теперь делать? Если одно колесо отвалилось, валится вся телега. Кто же позаботится о девочке сегодня вечером? С мальчиком беда. Он беспокойный. Мальчик – надо бы найти для него более подходящее место, человека, который бы знал, что делать. Но может быть, есть также шанс спасти и девочку. Сомневаюсь, что меня на это хватит. Сомневаюсь. Сомневаюсь – но мне не надо бросать одного ребенка под автобус, чтобы спасти другого. Надо спасти обоих или никого. Таково правило материнства, не так ли? Это единственное оправданное решение.

Клянусь, что слышу биение или трепет крыльев за дверью подъезда.

Он заглядывает в приоткрывшуюся дверь, затем заходит в подъезд. Протягивает руку, чтобы помочь мне.

– Извини, ладно?

– Ладно, – отвечаю я и принимаю его руку. Она так же холодна, как эта ночь.

– Я… – лицо у него красное, будто он в лихорадке.

– Я сказала «ладно». – Все далеко не ладно, но это слово на моем языке означает для меня нечто специфическое. – Ты сможешь уложить сестру? Мне сегодня надо раздобыть бензин.

Мальчик смотрит на меня так долго, как не смотрел уже некоторое время. Думаю, он разочарован тем, что сурового наказания не последовало. Он только что совершил худшее в своей жизни. А с меня сняли завесу, и стало ясно, что я мошенница и трусиха. Я бессильна сохранить что-либо в неприкосновенности. Я не могу помешать ему ломать вещи. Не могу помешать ему ломать, не могу помешать…

Я выхожу в ночь, жестянку для бензина и пластиковую трубку я держу в подъезде. Пылают костры. Все гораздо серьезней, чем выглядит, если смотреть в окно. Языки пламени от вещей выселяемых, как кажется, достигают небес. Они выше второго этажа, где прежде этими вещами было обставлено чье-то жилище.

Дьяволы таятся на ступенях перед подъездами или ныряют в переулок. В руках у них бутылки из-под спиртного с промасленными тряпками. При свете дня это дети, но сегодня вечером – нечто совершенно иное.

Уже слишком поздно, чтобы прокрасться в задний сад соседа и перекачать бензин из его старого трейлера на сдувшихся шинах. Никогда я не успеваю набрать вовремя. Никаких шансов. Как бы то ни было, сейчас для этого слишком светло из-за костров. Слишком поздно, чтобы пытаться претворить в жизнь этот непропеченный, неудачный план. Претворять в жизнь слишком поздно. Слишком поздно…

Я опускаю трубку в бензобак своей машины, и она натыкается на какое-то препятствие. С трейлером в заднем дворе получалось отлично. Наверно, моя старая колымага не настолько стара и не настолько разбита. Я облокачиваюсь о капот и смотрю на горящую кучу добра у соседнего дома. У меня нет ни сил, ни идей, чтобы что-то делать дальше. У меня нет сил. У меня нет…

Из языков пламени появляется темная фигура. От взмахов черных крыльев дым образует завихрения.

– Не следовало бы вам выходить в такую ночь, как эта, – говорит полковник Карпентер, – дьяволы унесут. – Он опирается на трость.

– Наверно, – говорю я и пожимаю плечами. Он, вероятно, считает меня грубой. Почти не сомневаюсь, что он знает, что я ворую бензин из его трейлера, так что считать меня грубой – наименьшее из того, что я заслуживаю.

– Ваш мальчик…

– Что такое?

– Бегает по улицам. Шумит всевозможными способами. – Я не вижу глаз старика, они в тени полей шляпы. – Собираюсь обратиться в полицию.

– Он дома. – Я смотрю на слуховое окно чердака. Большей частью оно темное, но я почти уверена, что вижу контуры крыльев ангела Ариэль и блеск в ее глазах. Она следит за мной.

– Вчера вечером, – говорит полковник. На мгновение запах дезодоранта «Олд-Спайс» преодолевает вонь горящей пластмассы. – Бесчинствует. Бегает с мальчишками, а потом домой, – полковник указывает пальцем на балкон моей гостиной.

Мы почти не выходим на балкон, потому что перила ненадежны.

– Гремят этой чертовой рэп-музыкой, бросают пустыми бутылками в проезжающие машины. И ваш с ними, лоботрясами.

Конечно, такое случалось. Конечно, случалось. С какой стати мне думать иначе?

– Я поговорю с ним об этом, – говорю я. – Больше это не повторится.

Повторится. Я не могу помешать развитию событий. Я не могу остановить их. Не могу…

– Вам нужен бензин? – спрашивает полковник, кивая на мою жестянку. – Вон там есть банка, на боку моей косилки. – Он надвигает шляпу. – Пожалуйста, наберите себе.

– Спасибо, – говорю я, и он, хромая, уходит, грозя тростью всему кварталу.

Косилку полковника я нахожу рядом с его домом. Как он и сказал, на ней есть жестянка с бензином. Я хватаю ее, но тряпка зацепляется за переключатель передачи и повисает. Бензин вытекает через дыру в ржавой жестянке. Приходится двигаться быстро, если собираюсь двигаться вообще.

Секунды летят, как годы. Холода приближаются. Тяжелые времена, которые гораздо хуже нынешних. Гораздо хуже.

Взбегаю по ступенькам к подъезду, затем по лестнице к своей квартире. Дверная ручка ударяет в стену, штукатурка сыпется на пол. Это одна из тех вещей, которые мне никогда не поправить. Бросаюсь в гостиную и даже становлюсь на уродливый диван.

Плюшевый мишка девочки по-прежнему в аляповатых серьгах, он смотрит на меня стеклянистыми глазами с неодобрением. Я пробегаю по коридору мимо ее комнаты, где в матрасе обитает чудище с ножом, и возвращаюсь в гостиную через кухню. В горшке рагу из курятины сгущается во что-то несъедобное. На этот раз я не забуду вернуть горшок.

Кастрюля с гвоздикой и палочками корицы опять выкипела. Сегодня уже нет нужды доливать ее и беспокоиться о ней. Никакие пряности не смогут замаскировать этот запах.

Поднимаюсь по лестнице на чердак. Стою на верхней площадке и смотрю в темноту. Бензин капает на мои туфли. Не думала, что меня не было дома так долго, но, видимо, это действительно так. Мальчик и девочка спят. Я ставлю жестянку с бензином на пол, чтобы не разбудить их. Жестянка теперь не так уж полна.

Я лежу с ними на грязном матрасе в белую и черную клетку, дьявольский свет мерцает на протоптанной мною дорожке.

Девочка сворачивается калачиком.

– Жарко, мам, – в полусне бормочет мальчик.

Мальчик и девочка – мои навечно. Они мои, чтобы я могла любить их и заботиться о них.

Я лежу, по-прежнему глядя на стропила, смотрю, как на них мерцает огонь от костра, как бьют крыльями тени. Пытаюсь припомнить что-нибудь содержательное, что могла бы в такой момент сказать мама, но язык неспособен описать, как что-то настолько горячее может быть вестником чего-то настолько холодного.

Воздух редеет, я жду ангела Ариэль, которая снизойдет, чтобы вырезать мое сердце, потому что со своим заданием я лучше справлюсь без него. Воздух нагревается, я жду ангела Ариэль. Пока воздух нагревается, я жду…

Гамамелис виргинский

Джеффри Форд

Джеффри Форд – автор романов «Физиогномика», «Меморанда», «Запределье», «Портрет миссис Шарбук», «Девочка в стекле», «Год призраков» и повести The Cosmology of the Wider World. Из-под его пера вышли сборники коротких рассказов The Fantasy Writer’s Assistant, The Empire of Ice Cream, The Drowned Life, Crackpot Palace и A Natural History of Hell. Короткие рассказы Форда выходили в многочисленных журналах и антологиях. Его произведения переведены почти на двадцать языков. Форд удостоен премии Небьюла, премии Эдгара, Международной премии фэнтези, премии имени ирли Джексон и Большой премии воображения. Джеффри Форд живет в Огайо, в сельском доме, который стоит уже 120 лет. Дом окружен полями, на которых выращивается кукуруза и соевые бобы. Преподает в Методистском университете Огайо.

«Witch Hazel» by Jeffrey Ford, copyright © 2017 by Jeffrey Ford. Used by permission of the author.

Когда-то в Пайн-Барренс, что в южном Джерси, с 31 октября по 2 ноября, Дня Всех Святых, люди, жившие в лесах или рядом с ними, прикрепляли к своим курткам и блузам цветущую веточку гамамелиса виргинского. Этот кустарник растет в сосняках и цветет приблизительно на Хэллоуин. Цветок выглядит как обитатель морских глубин, вместо лепестков из темно-коричневой сердцевины цветка радиально расходятся желтые щупальца. В плоде заключено единственное семя.

Английское название гамамелиса виргинского – witch hazel, то есть «ведьмин орешник», – может иметь какое-то отношение к реальным ведьмам и колдовству, но это необязательно. Слово witch, то есть «ведьма», происходит от среднеанглийского wicche, означающего «податливый», «гибкий». Этот смысл связан с использованием веток гамамелиса виргинского лозоходцами, обитателями сосновых лесов. Лозоходство – это способ обнаруживать находящуюся под землей руду, воду и так далее по вибрации ветки, имеющей форму буквы Y, которую держат перед собой двумя руками за верхние концы – «ручки», «ножкой» вперед. Несомненно, что второе слово в названии witch hazel, то есть hazel – «орешник», обязано своим происхождением тому, что, как считалось в Англии, лучшие «лозы», то есть инструменты для подземного поиска, получаются из веток орешника. Это растение не встречается в сосновых лесах, поэтому поселенцы нашли ему замену, растение со столь же гибкими ветками и удивительными цветками, которое цветет как раз в пору, когда зажигают фонари из выдолбленных тыкв.

Такая практика, то есть ношение цветков гамамелиса виргинского на одежде, в значительной степени сохранялась еще долго после Второй мировой войны, но большинство из тех, кто до сих пор ей следует, не понимают значения этой традиции и соблюдают ее только потому, что ее придерживались их родители и родители их родителей. Таким образом, традиция может сохраниться еще некоторое время. Есть, однако, предание, которое теперь вспоминают все реже и пересказывают лишь за кухонным столом или у каминов старожилов. Его действие начинается в 1853 году в расположенной на пустоши деревне Кэдалбог, где ныне сохранились лишь затерянные среди сосен единственная кирпичная труба и крошащийся фундамент стекольной фабрики. Эта деревня стеклоделов, собирателей черники, заготовителей мха и рудокопов возникла в 1845 году. К 1857 году она опустела.

Воспоминания о ней сохранились в дневнике Фейт Шоу, жены владельца фабрики. Кэдалбог в нем называется «идиллическим местом тишины и песка, белого и рыхлого, как облако. Вода в местных прудах имеет цвет крепкого чая, и у русла Сонного ручья в нижнем его течении всегда кажется, что в ветвях сосен шумит бриз, даже и в середине августа». Предположительно миссис Шоу делала все возможное, чтобы обеспечить своего супруга рабочими, которые приезжали на постоянное жительство с семьями. Ее любили и уважали, как и самого мистера Шоу. Каждый год наряду с другими праздниками она устраивала встречу Хэллоуина.

В отличие от жителей большинства других поселков, находившихся в этих сосновых лесах, шведов или пуритан с Лонг-Айленда, Кэдалбог был основан ирландскими эмигрантами, покинувшими родину, ища спасения от голода, разразившегося из-за неурожая картофеля. С собой из Старого Света они привезли и чудачества, характерные для Хэллоуина. Они рядились не в чудищ и вурдалаков, но наряжались в лучшее и представляли умерших родственников. Вместо тыкв делали фонари из репы. Всегда разжигали большой костер, танцевали под музыку металлических духовых инструментов и скрипку. Поскольку происходило все это темной осенней ночью в глубине сосновых лесов, занимавших около пяти тысяч квадратных километров, представлялось не такой уж нелепостью, что проходившие мимо могли поворачивать обратно, возвращаться домой, чтобы умолять других помолиться за сокращение срока их пребывания в чистилище. В такой обстановке даже такие немало повидавшие прагматичные люди могли поверить, что духи умерших на несколько ночей возвращаются с того света.

В 1853 году Хэллоуин пришелся на понедельник, и праздновать вечером рабочего дня было нельзя. Подобным же образом не годилось и воскресенье, поскольку этот день посвящался Господу. Так что случай, о котором я хочу рассказать, произошел 29 октября.

Дул холодный северный ветер. Пламя огромного костра под музыку лизало полукруг луны – была третья четверть. Крепкого спиртного напитка, называвшегося «хейгниф» (его рецепт ныне забыт) и получавшегося среди прочего из перебродившего сока диких яблок, черники, клюквы и дикого меда, всей деревней выпивали целую бочку.

На праздновании в тот вечер присутствовали мисс Мэвис Кейн и ее сестра Гиллани. Эти две женщины, неотличимые друг от друга близнецы, были хорошо известны, хоть и жили на краю деревни. Гиллани побывала замужем, но ее муж, Питер, квакер-рудокоп, родившийся в этих лесах, умер от укуса гремучей змеи, так что сестрам приходилось самим добывать себе пропитание. По сведениям Фейт Шоу, жили они неплохо. Как сказано в ее дневнике, «Сестры Кейн – стоическая пара, они суровы, бледны и немногословны. Ходят по своему участку молча, как призраки, рубят лес, починили крыльцо, бросают палку своему черному псу, Брогану».

По словам Фейт, единственной одеждой сестер были черные сатиновые платья по щиколотку. Даже летом в лесу, отыскивая желтые древесные грибы (они хорошо зарабатывали на них, кроша их и настаивая на меду, что делало грибы хрупкими), они надевали легкие корсеты и высокие воротники. Длинные черные волосы собирали в один большой узел так, что их концы свешивались на спину.

На празднование Хэллоуина они принесли «кейново крошево», так здесь называлось это лакомство, ставшее уже известным. Сестер, хоть обе и были миловидны, танцевать не приглашали. Они не пили и не ели, но просто сидели с сосредоточенными лицами, смотрели в огонь и на происходящее вокруг. Иные маски им были не нужны.

Через некоторое время после того, как пьяное пение перешло в тихий смех, в левой руке Гиллани внезапно появился небольшой нож для разделки мяса. Его лезвие сверкнуло в свете догорающего костра, рассекло воздух и расщепило позвонок Рея Уолтона, бригадира со стеклянной фабрики. Он вскрикнул, изо рта тотчас показалась кровь. Мэвис же пробила ножом горло девушки по имени Эйхерн, которая сложилась на земле, как бумажная кукла. Каждая из сестер стала прорубать себе дорогу: в воздух полетели пальцы, вытекали глаза, на землю повалились внутренности, полилась кровь, с треском ломались ребра, отсекались кисти рук. Крик ужаса разразился в тишине соснового леса.

Потребовалось некоторое время, прежде чем группа фабричных рабочих – как мужчин, так и женщин – усмирили сестер Кейн, которые дрались, будто в забытьи, будто находились под действием чар. К тому времени, когда двух убийц связали и увели, они успели убить шестерых и поранить двадцать человек. Это очень много, если учесть, что бойня продолжалась недолго и женщины были вооружены лишь острыми кухонными ножами. Послали в Маунт-Холли за шерифом Берлингтонского округа, а сестер заперли порознь в помещениях стекольной фабрики. Старый доктор Бойль, некогда живший в Этшоне и бежавший оттуда в леса после обвинений в должностных преступлениях, пьяный, оказался на месте побоища и помогал раненым. Он согласился с оценкой мистера Шоу, что нападения были явно случайными и бесцельными, чтобы считаться совершенными по предварительному умыслу. Большинство из тех, кто стал свидетелем побоища, с этим согласились.

Выполнив свои обязанности по отношению к раненым, Бойль отправился на фабрику, чтобы осмотреть сестер Кейн. К тому времени уже всходило солнце, и бриз ронял желтые дубовые листья на тропинку, по которой он шел. Дым от костра все еще витал в воздухе, бутылки валялись на поляне за фабрикой, вдоль тропинки и даже на большом расстоянии от нее. Доктор вошел в кирпичное здание. Его приветствовал мистер Шоу, который проводил его в тыльную часть фабрики к маленькой дверце, находившейся в темном коридоре. Бойль, человек осторожный, приложил ухо к дверце и прислушался. Фабрика была пуста, стояла необычная здесь тишина.

– Да кто их различит? Но знающие люди говорят, что тут Гиллани, – сказал Шоу.

– Она связана? – спросил Бойль.

– О да, очень надежно.

– Говорила она что-нибудь, когда ее привели сюда?

– Ничего. Изо рта шла пена, она сплевывала. Ворчала что-то.

– Хорошо, – сказал Бойль и кивнул.

Шоу подошел к двери, вставил в замочную скважину длинный железный ключ и повернул его. Петли заскрипели, дверь отворилась, и они вошли. Комнатка была мала, с низким потолком и одним оконцем на уровне глаз, выходившим на поляну, поросшую камышом перед прудом. Через окно снаружи в комнату сочился тусклый свет. Бойлю стало нехорошо в этом тесном пространстве, он был клаустрофоб. Он поставил сумку, снял пальто и шляпу и повесил их на спинку стула. Тишину нарушало лишь дыхание женщины, ровное и глубокое. Она спала на полу со связанными конечностями. Руки были связаны за спиной. Узел черных волос развязался, и они разметались по лицу. Рукава и юбку покрывала запекшаяся кровь.

Доктор попросил Шоу принести фонарь и, когда его принесли, осмотрел связанную. Повернув ее на спину, он обнаружил, что она спит с широко раскрытыми глазами.

– В высшей степени необычайно, – сказал он, поднося фонарь к ее лицу. Расширенные зрачки от приближения фонаря не сужались. Как написал доктор в личном отчете об этом случае (вместе с уцелевшими его отчетами о других случаях он хранится в мемориальной библиотеке Джозефа Трансера в деревне Бэтсто): «У первой из женщин Кейн, которую я осмотрел, налицо было несколько странных признаков, не самым маловажным из которых была высокая температура, глаза как блюдца, кожа над лимфатическими узлами сделалась зеленоватого оттенка, ресницы выпали, из левого уха сочился серебристый на вид секрет. Все это я расценил как явные указания на болезнь. Осмотрев нижнюю часть ее тела, я обнаружил, что ноги покрыты укусами насекомых, так называемых бразильских земляных блох, Tunga penetrans[24], – это я понял, проведя ладонью по коже голеней».

Как рассказывают, тогда Шоу, стоявший вместе с женой и Бойлем в этой складской комнате, чуть отпрыгнул назад и хмыкнул, указав на что-то белое, что, извиваясь, выползало из-под нижнего белья Гиллани Кейн. Бойль повернул фонарь, чтобы рассмотреть, что это. Тут был не один бескровный червь, постепенно, дюйм за дюймом, продвигавшийся по ее ноге, но десяток или более. Фейт Шоу зажала себе рот, и ее вырвало. Доктор поднялся на ноги и отодвинулся со всей поспешностью человека семидесяти пяти лет с больной печенью и больными коленями. С трясущимися руками он подошел к своей сумке и достал инструменты, необходимые для взятия анализа крови. Наклонившись снова над телом, он попросил, чтобы Шоу с женой ушли.

– Никто до моего возвращения не должен входить ни в эту комнату, ни в комнату, в которой находится другая сестра. Пожалуйста, убедитесь, чтобы после моего отъ-езда обе они были заперты.

Вернувшись домой, а Бойль жил между Кэдалбогом и Харрисвиллем, он заварил себе кофе и достал из ящика медный микроскоп, подаренный ему когда-то богатым пациентом за спасение своего любимого сына. Доктор не спал всю предыдущую ночь и затуманенным взором посмотрел в тубус микроскопа на мазок крови Гиллани. Вот что он написал по поводу увиденного: «Странный патоген буйно размножается в кровяных клетках этой женщины – он часто несет выросты и похож на цветок гамамелиса виргинского. Никогда подобного не видел». Он встал из-за стола, на котором стоял микроскоп, и, спотыкаясь, пошел к кровати, немного поспал и поехал обратно в Кэдалбог.

Он прибыл на фабрику уже под конец дня. Здесь царило смятение. Женщина в трансе с высокой температурой, которая спала с открытыми глазами, откуда-то нашла в себе силы разбить оконце, выходившее на пруд. Как записала в дневнике Фейт Шоу: «Тюремщики мы неопытные. Никто не подозревал, что она вырвется. Для нас это за пределами возможного. Выслали вслед за нею поисковую партию».

Бойль сказал супругам Шоу и немногим собравшимся рабочим:

– У Гиллани болезнь, о которой я не слышал. Что-то выползло из темного сердца сосновых лесов несколько столетий назад. У нее несомненные признаки сильного поражения ног блохами. Правильно ли я понимаю, что она проводит бо́льшую часть времени в лесу? Они с сестрой собирают грибы, если не ошибаюсь.

Фейт Шоу кивнула.

– Вероятно, блохи несут бактериальную инфекцию. Гиллани заражена. Надо найти ее и вылечить, а если ее найдут мертвой, то тело следует сжечь.

– Не говоря уж о том, что она вела себя как одержимая, размахивая этим ножом, – сказала Фейт.

– Что бы то ни было, это подобно тифу, паразит воздействует на мозг.

– А как быть с ее сестрой? – спросил Шоу.

– Приведите ее ко мне, – ответил доктор.

Владелец фабрики подал Бойлю заржавевший кольт.

– На случай, если она тоже начнет убивать. Он заряжен.

– Лучше пусть остается у вас. А не то я сам себе в ногу выстрелю.

На противоположной стороне фабрики они подошли к другой двери в темном коридоре. За ней находилась комната-склад без окон, но большего размера, чем первая. Посередине, окруженная полками, на которых стояли разного рода бутылки и лежали инструменты, привязанная к стулу с вертикальной спинкой сидела Мэвис Кейн. Руки у нее также были связаны. Бойль сразу заметил, что она не спит и начеку. Ее черное платье также покрывала запекшаяся кровь, но волосы были по-прежнему завязаны узлом. Бойль нашел в углу комнаты еще один стул, переставил его и сел лицом к Мэвис. Сходство с другой сестрой показалось ему поразительным. Доктор поставил сумку на пол и сказал:

– Как вы себя чувствуете, мисс Кейн?

Она безмятежно сидела и смотрела просто сквозь доктора, лицо ничего не выражало. Впрочем, губы шевельнулись, и она ответила.

– У меня лихорадка. Адский зуд внизу.

– Ваша сестра также больна. Когда она плохо себя почувствовала?

– После того, как мы встретили женщину у соленых болот.

– Что это за женщина?

– Старуха, мать Игнод, цвета дубовых листьев весной. Ходит в лохмотьях, сказала нам, что она ведьма, которую еще прежде поселенцы предали смерти, потому что она говорила с оленями, а они ее слушали. Она нашла магическую силу в безлюдье сосновых лесов.

– Как ее казнили?

– Утопили в болоте.

– А теперь она вернулась?

– Чтобы отомстить, так она сказала.

– Отомстить кому?

Мэвис молчала.

– Помните ли вы, что ваша сестра была сильно поражена этими блохами?

– Да.

– А вы? Раны у вас на ногах тоже от них?

– Да.

Бойль достал из сумки, стоявшей у его ног, бутылку синего стекла с пробкой.

– Я дам вам кое-что выпить. Это вас исцелит, – сказал он.

Мэвис не ответила ни слова, не посмотрела, когда он поднялся со стула и подошел к ней, вытаскивая пробку из синей бутылки.

– Выпейте это, – сказал он и протянул ей бутылку.

Он немного удивился тому, что она, не сопротивляясь, приникла губами к горлышку и, не задавая вопросов, сделала все, как он сказал, не пролив ни капли и не поморщившись от горького вкуса. Он дал ей чай из цветков гамамелиса виргинского, жабьего листа и призрачной осоки. Доктор выпоил ей всю бутылку. Бойль вставил пробку в пустую склянку и убрал ее в сумку. Сев на стул, он снова потянулся в сумку и достал другую бутылку, на этот раз из коричневого стекла.

Это было виски «Черная грязь», лекарство от всех болезней, прописанное Бойлем самому себе. Он отпил из горлышка и задумался, ожидая, когда эликсир начнет действовать.

В своих записках об этом случае доктор утверждал, что паразит, обнаруженный у сестер Кейн, вызывал отек в мозгу, что и обусловило их психотическое поведение. Гамамелис виргинский же обладал противовоспалительными свойствами, а два других ингредиента оказывали, говоря современным языком, антибиотическое воздействие. Хоть доктор Бойль учился в медицинском институте Пенсильванского университета, но за несколько лет, прожитых в сосновых лесах, он обогатил свои знания рецептами народной медицины. Он пишет: «Обе они находились под влиянием возбудителя несколько недель, он медленно размножался в них. У Гиллани симптомы по какой-то причине проявлялись особенно сильно, и в отношении нее я потерял надежду – с высокой температурой, пребывая, по крайней мере временами, в кататоническом ступоре, она скиталась по лесам и болотам».

Шоу разбудил Бойля от крепкого сна. В комнате не было окна, но доктор сразу понял, что уже наступило темное время суток: хозяин фабрики держал фонарь. Мэвис мирно спала, закрыв глаза, ее грудь медленно и мерно поднималась и опускалась. Бойль встал со стула и подошел к ней. Слегка похлопав ее по щеке, он назвал ее имя. Ее ресницы затрепетали, и она издала звук, похожий на стон.

– Выглядит лучше, – сказал доктор, обращаясь к Шоу.

– Замечательно.

– А ее сестра?

– Поисковая партия только что вернулась, ее не нашли. Прочесали лес, двадцать человек и Чандра О’Нил, следопыт, но никаких следов.

– Даже если найдете ее, и я смогу дать ей свое лекарство, болезнь у нее зашла слишком далеко, – сказал Бойль.

Шоу уже был готов признать поражение, когда Мэвис открыла глаза и что-то пробормотала. Бойль приблизил ухо к ее губам.

– Что это было? – спросил он. Она пробормотала что-то еще, и Шоу спросил:

– Она что-то говорит?

Доктор кивнул.

Бойль подошел к своей сумке и достал еще одну синюю бутылку с эликсиром гамамелиса виргинского и сунул ее себе в карман пальто.

– Что она сказала? – спросил Шоу.

– Сказала взять пса, Брогана. Пес возьмет след Гиллани, если назвать ее имя.

Страшно идти в Пайн-Барренс в темное время суток даже с факелом и с оружием. Люди, знавшие о непредсказуемости этих диких лесов, обычно старались в такое время оставаться поблизости от дома. Тем не менее доктор, владелец фабрики с женой, а также три работника из самых верных семье Шоу отправились в путь с заряженным оружием. У них было на всех два дробовика и два револьвера. Фейт имела двуствольный пистолет с дулами, расположенными одно над другим, а доктор был вооружен только своим эликсиром.

Ночь выдалась холодная, поскольку дело шло к зиме. Дул сильный бриз, на путников и вокруг них сыпались листья американского шарлахового и мерилендского дубов, клена и ниссы лесной. Месяц светил ярче, чем на Хэллоуин, и когда выходил из-за облаков, его свет отражался от белого песка, светившегося в полумраке. Они нашли черного пса, Брогана, сильное животное с толстой шеей и широкой грудью, он сидел на цепи рядом с нужником возле дома сестер. Пес был рад видеть людей, его не кормили с утра предыдущего дня. Фейт взяла с собой для Брогана кусок соленой оленины, что помогло с ним подружиться. Шоу снял ошейник, пока пес ел.

– Ищи Гиллани, – сказала Фейт самым ласковым голосом. – Ищи Гиллани.

Пес переводил взгляд с одного лица собравшихся возле него людей на другое. Миссис Шоу повторила команду еще раз. Броган дважды пролаял и побежал по тропинке в лес.

– Держимся вместе, – сказал Бойль, и все трусцой пустились за собакой. Потрескивавшие факелы освещали дорогу, но в то же время, слепя, не позволяли видеть ничего по сторонам. Миновали всем знакомую песчаную тропинку, затем пес убежал в кусты, все последовали за ним, обходя кедры и сосны. По счастью, время москитов и блох Tunga penetrans прошло, для них было слишком холодно. Доктор тяжело вздохнул, жалея, что не взял с собой еще одной бутылки виски. Вдалеке к западу прокричала сова. Бойль понимал, что собака ведет их к болоту.

Вскоре он оказался один на поляне с болотными папоротниками, покрасневшими по осени. Он потерял остальных добрых минут двадцать назад, но слышал лай пса неподалеку перед собой. Почва стала топкой, и Бойль двигался медленно, зная, что в любой момент может оказаться по шею в воде. Сначала он хотел позвать остальных, но, подумав, решил, что Гиллани с ножом может быть где-то рядом и что лучше действовать тихо. Тут он услышал, как собака лает и подвывает, что могло значить, что Гиллани нашли. Раздался выстрел. За ним последовал человеческий крик и громкий плеск.

Ненадолго наступила тишина, затем снова раздался крик и новые выстрелы. От этих звуков Бойлю стало страшно, очень хотелось убежать. Наконец он изо всех сил крикнул:

– Шоу! – и стоял, прислушиваясь к ночным звукам, заглушаемым стуком собственного сердца. Долго он стоял на ветру, затем услышал хруст сухих ветвей и шорох листьев.

– Шоу, это вы?

Но это был не Шоу. Бледная фигура, спотыкаясь о болотные папоротники, направлялась к нему. Доктор попятился и вышел на песок, хотел бежать, но не мог, страх лишил его сил.

Она подошла к нему в лунном свете, ее распущенные волосы развевались на ветру, как хвост черной кометы. На ней не было ничего, но в руках она держала топорик, окрашенный кровью. Доктор махнул перед собой факелом, рассчитывая таким образом сдержать ее. По мере того как она приближалась, он рассмотрел рану у нее на бедре, из пулевого отверстия, извиваясь, выползали белые черви.

– Вот оно, – сказал Бойль, повернулся и побежал изо всех сил, но вовсе не так быстро, чтобы уйти от Гиллани. Понятия не имея, куда бежит, он, прихрамывая, направился к стене деревьев, видимых в лунном свете. Не пробежав и ста метров, он запыхался, перешел на шаг и закашлялся.

Трудно было совладать с кашлем, но это ему наконец удалось. Сзади, несмотря на шум ветра, он слышал, или это ему только так казалось, шаги Гиллани. Он обернулся – она находилась в нескольких метрах от него. Она дышала со свистом и тоже хромала. Заметив, что он смотрит на нее, Гиллани занесла топорик, и доктор застонал, зная, что бежать больше не сможет. Сердце у него бешено колотилось. Она шла к нему, а он пробовал отползти. Она подняла топорик, и у себя над головой доктор увидел руку, протянувшуюся откуда-то сзади. В этой руке доктор увидел небольшой крупнокалиберный пистолет. Палец надавил на курок, когда Гиллани уже стояла над ним. Раздался выстрел, дым, искры, и две шарообразные пули вспороли лицо Гиллани. Кровь, куски плоти и сплетение червей под кожей. Гиллани повалилась на доктора, и он закричал.

Фейт Шоу и доктор добрались до деревни на рассвете. Там Фейт, взяв на себя роль доктора, прописала Бойлю бутылку бурбона. Убедившись, что у него есть все необходимое, Фейт звоном колокола собрала жителей деревни возле фабрики и рассказала собравшимся, как они нашли Гиллани Кейн на болоте и как она напала на мистера Шоу и других. Десяток мужчин вызвались пойти отыскивать уцелевших при дневном свете. Фейт вместе с женами еще двух участников ночного поиска решила отправиться с ними. Обнаружили останки изуродованного тела Брогана, но не нашли и следа мужчин. Искали каждый день бо́льшую часть недели. Ничего. Стали спускаться по течению ручьев и речек, рассчитывая, что тела могли быть унесены слабым течением. Ничего.

Наконец приехал шериф из Маунт-Холли, и ему рассказали о случившемся. Главными рассказчиками выступали Фейт и Бойль, остальное сообщила Мэвис, совершенно поправившаяся от болезни, поразившей также и ее сестру. Болезнь, по ее словам, сказывалась в подозрительности, в паранойе, вызывавшей смятение в сознании. Шериф ничего не мог понять и в конце концов ускакал обратно в Маунт-Холли, чтобы доложить о пяти пропавших без вести.

Примерно в середине этой очень суровой зимы Мэвис Кейн исчезла. Никто точно не мог сказать, когда это случилось, но все сходились в том, что после того, как лег снег, и до того, как он стаял. Многие в Кэдалбоге не могли ей простить ее участия в резне на Хэллоуин. Возможно, она погибла в лесах, но после ее исчезновения большинство жителей деревни о ней забыли, и только Фейт и Бойль продолжали ломать себе головы над тем, что случилось.

Через три года весной Фейт Шоу записала в своем дневнике, что доктор Бойль умер. Я проведывала его в Харрисвилле. Он пил и говорил, а я слушала. Он охотно обсуждал загадку исчезновения Мэвис и был убежден, что дело тут в биологии и химии, в психозе горячечного сознания. Но мне лучше знать, потому что я узнала окончание этой истории. Помощник по хозяйству, которого я наняла присматривать за доктором, рассказал мне, что в день смерти к нему заходила старуха в лохмотьях со странным зеленоватым цветом лица. Ее сопровождала черная собака. Помощник не знал, долго ли пробыла старуха у доктора, но, когда он вернулся на следующее утро развести огонь и приготовить завтрак, Бойль сидел в кресле, запрокинув голову, из носа и ушей выползали белые черви.

– Перед расставанием при нашей последней встрече он сказал мне о своей «Исповеди». Случилось так, что в Пайн-Барренс он оказался в первую очередь из-за неудачного принятия родов, во время которых младенец выходил ногами вперед, а доктор был сильно пьян.

– Сестры-близнецы, пуповина намоталась им на шеи, – сказал он. – Пытаясь выйти на свободу, они задушили друг друга. Я потерял сознание и повалился на пол. Очень прискорбно, что трагедия случилась на День всех душ. Родители этих близнецов хотели посадить меня в тюрьму, но я бежал, как вор в ночи. – У меня, да, видимо, и у него тоже, не хватило духу вслух размышлять о связи этих близнецов с другими. Все и без того было слишком сложно.

– Перед нашим последним расставанием он дал мне выписанный дрожащей рукой рецепт эликсира от подозрения. «Рано или поздно оно вернется», – сказал он.

С тех пор прошло двадцать лет, и я уже давно потеряла клочок бумаги с рецептом. Но каждый год на Хэллоуин я прикалываю к одежде веточку гамамелиса виргинского в честь Бойля, и, как ни странно, это начинает входить в моду.

Нос-Галан-Гиф

Келли Армстронг

Келли Армстронг – автор современного готического цикла Cainsville и детективных триллеров. Среди последних ее работ цикл городских рассказов в стиле фэнтези Otherworld, трилогия о паранормальных явлениях для подростков Darkest Powers & Darkness Rising и Age of Legends, цикл в стиле фэнтези для молодежи; детективная трилогия о Наде Стэффорд. Армстронг живет с семьей в Онтарио.

«Nos Galan Gaeaf» by Kelley Armstrong, copyright © 2017 by Kelley Armstrong. Used by permission of the author.

Adre, adre, am y cynta’, Hwch ddu gwta a gipio’r ola’

Домой, домой бегом,

Бесхвостая черная свинья настигнет последних.

Кейнзвилль, 31 октября 1979 года

Сеанна Уолш была нехороша собой, неумна, лишена очарования, остроумия и доброты. И все же Ланс не мог выкинуть ее из головы. Она, как червь, пробиралась обратно, и он не мог избежать мыслей о ней. Однако избегать приходилось. Надо было выведать ее секрет, пока он не сошел с ума. Это означало, что ей нужно умереть на Нос-Галан-Гиф[25].

То есть на самом деле он ее не убьет. То есть он не обхватит руками ее костлявую шею, не всадит пулю в ее плоскую грудь, не перережет ей горло и не будет смотреть, как выпучатся ее голубые глаза, пока кровь будет литься на землю. Об этом он подумал. Обо всем этом он думал поздно ночью, снова и снова прокручивая в голове свои фантазии, пока не оказалось, что простыни мокры от пота, а сам он дрожит. Но потом он представил себе, как это все будет на самом деле, и фантазии превратились в кошмар, наручники замкнулись у него на запястьях, мать всхлипывает, отец смотрит, вероятно, впервые в жизни, не говоря ни слова.

Нет. Ланс не убьет Сеанну Уолш сам. Но он подстроит ее смерть на Нос-Галан-Гиф… забрав ее камень от костра.

Утром на Нос-Галан-Гиф Ланс спросил у горгулий, следует ли дать Сеанне последний шанс. Он считал их по дороге к остановке школьного автобуса. Если окажется четное число, это будет означать «да». Да, надо дать Сеанне еще один шанс.

Разумеется, перехитрить себя было легко. Он знал, что на долгом пути до остановки автобуса ему встретится пять горгулий, что означало «нет», то есть давать Сеанне еще один шанс не следует. Надо было лишь получить правильный ответ. Так же, заперев дверь, он проверял ее четыре раза, чтобы быть абсолютно уверенным, что отец, придя домой, не застанет ее незапертой. Проверить дверь четыре раза. Проверить газовую плиту шесть раз. Проверить, выключен ли свет, дважды.

Четные числа служили добрыми предзнаменованиями. Они были надежны. Число проверок зависело от суровости наказания в случае, если он не сделает того, что должен. Оставить свет – значит мама только поворчит. Не запереть дверь – значит получить шлепок. Не выключить газ… Лансу даже думать не хотелось, что будет после этого.

Проверяй себя, проверяй и еще раз проверяй, только это позволяло успокоиться смятенному рассудку. То же относилось и к важному вопросу о последнем шансе. Ответ следовало узнать по количеству горгулий.

В таких случаях Ланс выбирал дорогу, количество горгулий вдоль которой он знал заранее. Последнее обстоятельство, впрочем, ничего в Кейнзвилле не гарантировало, где можно было проходить мимо банка четыре дня подряд и видеть горгульи… а на следующий день от них не оставалось и следа. Через два дня они появлялись снова, смеясь над ним, как будто все это время оставались на месте, и только он, дурак, думал, что это не так.

Сегодня пять горгулий, которых он рассчитывал увидеть, находились на своих местах, и, увидев последнюю, он содрогнулся от облегчения. Вопрос был решен. Нет нужды давать Сеанне еще один шанс. Затем, подходя к остановке автобуса, он услышал ее голос:

– Я своим глазком вижу одну скрытую горгулью.

– Где? – сказал Кейф, оглядываясь. – Я ничего не вижу.

– За десять баксов увидишь.

– Да пошла ты, Сеанна.

– Сейчас, пятнистая рожа.

Другие дети засмеялись. Они всегда смеялись, независимо от того, насколько изобретательны были ее оскорбления, независимо от того, сколько раз она их повторяла. Как будто все в автобусе ей подчинялись. Но никто не подчинялся до такой степени, как Ланс.

– Даю тебе пять за это, Сеанна, – сказала Эбби.

– Давай шесть и с тебя «Туинкиз»[26].

Эбби вручила ей купюры и печенье, Сеанна прошептала указания. Эбби медленно огляделась, стараясь, чтобы по выражению лица другие не поняли, что она за-думала.

– Все ясно, – фыркнула она. – Еще один в мой список на Первое мая.

Ланс отчаянно старался не искать глазами еще одну горгулью. Но сердце заколотилось, во рту пересохло, и он знал, что если не посмотрит, то весь день будет из-за этого мучиться. Он только быстро взглянет, и если сразу не заметит…

Он заметил горгулью, выглядывавшую из-за края крыши. Она была такого же цвета, как кирпичная кладка, и он мог сказать себе, что именно поэтому и не замечал ее прежде. Это был удобный ответ, но не истина. В чем заключалась истина? Он не знал. Никто не знал. О ней никто не беспокоился. Для них это было то же, что и радуга, магическое явление в повседневности. Для него эта последняя горгулья стала неприятным напоминанием о том, чем он не мог управлять, что не мог предсказать. Как обычно, странный мальчик, не как все.

Эта неожиданная шестая горгулья означала, что он должен дать Сеанне еще один, последний, шанс. Следующие пять минут он лихорадочно искал еще одну горгулью, чтобы изменить ответ. Когда подошел автобус, он неохотно зашел в салон вслед за другими ребятами, по-прежнему оглядываясь по сторонам.

Горгульи, которая спасла бы его, не было. Они дали свой ответ. Один последний шанс.

Он подошел к Сеанне и хотел сесть на соседнее место. Она сбросила на сиденье рюкзачок и посмотрела на Ланса, усмехаясь.

– Сейчас! – сказал Сеанна. – На последний ряд, не-удачник Ланс.

Он сел за нею. Кто-то из ребят захихикал. Эбби вздернула подбородок. Это было предостережение на случай, если он не образумится.

– Извини, пожалуйста, – сказала Сеанна. – В судебном предписании сказано «не ближе пятнадцати метров».

– А у тебя есть судебное предписание? – сказал Кейф.

– Я определила судебное предписание. Либо этот неудачник оставит меня в покое, либо я ему дам пинка под зад. Снова.

Послышались еще смешки.

– Я пересяду, – сказал Ланс, – как только ты вернешь мне деньги.

Смешки сменились хохотом.

– Тебе больше повезет с добыванием крови из горгулий, – сказал Кейф. – Если Сеанна выманила у тебя деньги на мелкие расходы, считай, что это плата за выученный урок: не задевай валлийцев.

Сеанна опустилась на сиденье с чопорной улыбкой. Другие ребята поднимали руки и хлопали друг друга по ладоням. Все они валлийцы. Из старейших семей в Кейнзвилле. И среди них ни одного честного горожанина.

Сеанна и ее родня гордились предками-мошенниками, пиратами, ворами, а в Кейнзвилле к валлийцам относились с таким же уважением, как к врачам, юристам и священникам. Ты их не трогай, и они не тронут тебя. Таков был общепринятый моральный кодекс, и почему-то это всех устраивало.

– Она не выманила, – сказал Ланс. – Выудила из кармана.

– Потому что ты снова меня выслеживал, – сказала Сеанна. – Нарушил условие моего судебного предписания. Считай это штрафом. Не хочешь платить – не подходи близко.

Даже Эбби кивнула, услышав это, и посмотрела на Ланса враждебно, но с сочувствием. Она считала, что парень сует пальцы в электрическую розетку, всякий раз ожидая нового результата.

– Так не вернешь деньги? – сказал он.

– Да нет же, и пошел к черту. Утаскивай свою костлявую задницу на последний ряд, пока не получил по ней.

Ланс встал и пошел в заднюю часть автобуса. Лишь раз, проходя мимо других ребят, он позволил себе едва заметную улыбку удовлетворения.

Он дал ей шанс, как приговорили горгульи. И она этим шансом не воспользовалась.

Сегодня он вытащит ее камень из костра.

Для других детей и некоторых жителей Кейнзвилля наступил день Хэллоуина. Некоторые из желавших отмечать 31 октября набивались в машины, чтобы навестить родственников в Чикаго, или собирались ходить ряжеными от двери к двери, требуя угощения. Для других городские старшины нанимали автобус, который должен был отвезти детей из Кейнзвилля в ближайший город, согласившийся принять всех, кто желал отмечать более привычный праздник. Автобус, заполненный детьми в костюмах, отправлялся перед ужином. Сопровождающие приносили целые мешки с леденцами для угощения жителей принимающего города.

Ланс смотрел на отъезжающий автобус и ни секунды не жалел о том, что остается. Он даже в детстве не хотел отмечать Хэллоуин. В этом он не был одинок. Он хотел остаться и отмечать Нос-Галан-Гиф. Глядя на удалявшийся автобус, он если что-то и чувствовал, то только жалость к находившимся в нем детям, которые, прижавшись носами с стеклам, мрачно смотрели на родной город.

Вообще говоря, на праздновании Нос-Галан-Гифа рады были всем, но Ланс слышал – об этом говорили шепотом, – что участие в праздновании семей, недавно прибывших в город, не поощрялось. Правда, отмечать этот праздник среди них хотели лишь немногие взрослые. То, что большую часть года делало Кейнзвилль восхитительно эксцентричным, на праздники менялось. Языческие праздники, шептали чужаки. Первое мая. Солнцестояние. И, что вызывало наибольшее смущение, Нос-Галан-Гиф. Нет, они, конечно же, любят отмечать современный Хэллоуин, не обращая внимания на его языческие корни и делая вид, что все дело в платьях принцессы и жевательной карамели в форме кукурузных зерен.

Первого ноября отмечался Калан-Гиф. Начало зимы. Ее границей служил Нос-Галан-Гиф, Ночь духа, когда завеса между миром людей и другим миром делается тоньше всего. Это ночь, которую не следует проводить на открытом воздухе. Но до этого, в начале вечера, – время праздновать.

Праздник возник как пир по случаю завершения уборки урожая. На Мейн-стрит, прямо на проезжей части, расставляли столы. Все ели в четыре часа пополудни, а затем дети играли в twco fala, доставая меченые яблоки. Доставший получал приз. Подростки толклись тут же, делая вид, будто скучают, но, когда появлялись старшины с «дополнительными» леденцами и безделушками, вся апатия пропадала, все угощались, только и было слышно: «Спасибо, мэм» и «Спасибо, сэр».

Когда с яблоками было покончено, развели костер. Ланс чувствовал жар от огромного костра, горевшего у соседей через два дома. Сеанна стояла менее чем в трех метрах от Ланса, видимо, решив на время не настаивать на соблюдении судебного предписания. Ланс смотрел на отсветы на ее бледном лице и воображал, будто это настоящее пламя. Воображал, будто она привязана к столбу и под ногами у нее горит огонь.

Будто ее сжигают, как ведьму. Подходящее наказание. Именно так, она ведьма, преобразившаяся в мерзкий ядовитый туман, коварно проникший в открытое окно как-то ночью, чтобы он, спящий, его вдохнул. До тех пор Сеанна была совсем другим ребенком, более надоедливым и смелым, чем большинство, но не особенным. Конечно, не особенным. Прошлым летом она уезжала к родственникам, и, когда вернулась, он увидел ее как будто впервые и, как ни старался, не мог оторвать от нее глаз.

Она околдовала его. Вот это единственное, что он знал точно. Поэтому сожжение будет подходящим средством. Вряд ли оно поможет, но он мог надеяться.

Пока одна из старшин под шум пламени рассказывала историю, другая обносила находившихся вокруг костра корзиной с гладкими камушками. Ланс, следя за Сеанной, затаил дыхание. Ей исполнилось тринадцать лет, и теперь она впервые участвовала в обряде, который назывался «Коэлсерф». Она могла отказаться. Тогда бы ему пришлось по-думать о другом способе избавиться от этой ведьмы.

Сеанна без колебаний взяла из корзины камушек и выхватила фломастер из руки стоявшей рядом Эбби. Та лишь вздохнула, подождала, пока Сеанна напишет на камушке свое имя, и взяла фломастер, чтобы дописать свое. Когда пришла очередь Ланса, он взял камушек и написал на нем свое имя аккуратными заглавными буквами.

Когда все камушки были розданы, старшины города по одному стали подходить к костру и класть свои камушки вокруг него. За ними выстроились в очередь горожане. Это был торжественный обряд, все молчали, но надеялись. Наутро, найдя свой камушек на месте, они вздохнут с облегчением, обнимут близких и будут праздновать, как будто получили гарантию, что доживут до следующего Нос-Галан-Гифа.

Ланс выждал, пока другие ребята положили свои камушки, и заметил, куда Сеанна положила свой. Затем он положил свой в нескольких сантиметрах от ее, дважды вдавив в землю. Два означало «да». Два для желаемого результата. Если бы он замешкался, он бы вдавил четыре раза. Но он не замешкался. Два нажатия – и камушек ушел в землю между другими.

Когда все камни были положены, старшины встали перед костром, подняли свои морщинистые руки и прокричали:

– Adre, adre, am y cynta’, Hwch ddu gwta a gipio’r ola’.Это было на валлийском, как и названия «Нос-Галан-Гиф», и «Калан-Гиф», и «Коэлсерф», и многое другое в Кейнзвилле. Основанный валлийскими эмигрантами, он сохранял свою идентичность, как и горожане, сжимавшие камушки-талисманы, которые должны были защитить от неопределенности будущего.

Старые обычаи всегда помогали им, так что валлийцы сохраняли их еще долго после того, как остальные о своих корнях забыли.

– Домой, домой, бегом. Бесхвостая черная свинья настигнет последних! – старшина прокричала эти слова, и дети завизжали в восторге и притворном ужасе. Это была причина бежать что есть сил. А другая причина – пакетик леденцов – уже ждала дома, и тем, у кого есть братья или сестры, следовало поспешить, потому что в одних пакетиках леденцов было больше, чем в других.

Дети убегали, крича и толкаясь, как бильярдные шары. Взрослые подначивали их, смеялись и кричали: «Берегитесь свинью!» и «Последний убежавший будет съеден!».

В детстве у Ланса не было братьев и сестер, и торопиться, чтобы получить лучший пакетик с леденцами, не имело смысла. Но он участвовал в беге, чтобы разделить общее возбуждение, чтобы быть частью толпы. Теперь он смотрел, как дети бегут по улице, на которой находился банк, и, как и многие другие, пытался занять место, с которого был виден финиш, где появилась размахивавшая руками фигура, одетая в черное, с расписанным свиным черепом на голове. Дети визжали и вопили, как будто такое не случалось – на этом самом месте – каждый год.

Ланс не мог видеть детей, но он знал дорогу, по которой бежали смелые. Они должны были повернуть к игровой площадке, затем к кустам налево мимо большого дуба и, наконец, по восточному проходу снова на ту же улицу. Во всех этих местах мог скрываться Hwch Ddu Gwta – человек в костюме черной свиньи, который выскакивал из-за кустов или спрыгивал с дерева.

Ланс следил за продвижениями бегущих по крикам. Затем взглянул на Сеанну, которая тоже следила за ними, она улыбалась, что бывало редко.

Увидев эту улыбку, Ланс возненавидел ее сильнее язвительных ухмылок Сеанны. Эта улыбка говорила, что в ней есть что-то такое, что стоило бы спасти.

Эта улыбка была лживой.

Он прошел по Мейн-стрит, остановился в нише и постарался запомнить костер, чтобы легко найти камушек Сеанны. Он повернулся и встретился взглядом с голубыми глазами, которые будто проникали в его мысли, как луч лазера. И это они вполне могли, если учесть, кто смотрел.

Роуз Уолш могла бы быть теткой Сеанны, но в детстве Ланс считал их родными сестрами. Совершить такую ошибку мог кто угодно, поскольку семьи были так близки, что имели общий двор, и дети бегали из одного дома в другой.

– Прямо коммуна какая-то, – презрительно фыркая, говаривала мать Ланса, и, если он в то время вообще замечал Сеанну, то лишь потому, что завидовал жизни, которую вела она сама и ее семья.

Восемнадцатилетняя Роуз была коренаста, как и большинство валлийцев, она обладала бюстом, который завораживал Ланса. Теперь Роуз не представляла для него опасности. Он лишь смотрел ей в глаза, жадно ища признаки того, что она не догадалась о его планах касательно Сеанны.

Роуз Уолш умела видеть. Так умение видеть ведьм называли в Кейнзвилле, и точно так же говорили, что кто-то умеет печь пирожки или играть на фортепиано.

– Слишком взрослый, чтобы бежать домой? – сказала Роуз.

Услышав ее голос, он вздрогнул. Роуз пожелала ему хорошего Нос-Галан-Гифа, и при этом ее губы скривились в еле заметной усмешке. Роуз Уолш улыбалась нечасто, но всегда была добра к Лансу, непоколебима и спокойна, и в выражении ее лица ничто не говорило о том, что она разгадала его план.

– Слишком взрослый, чтобы бежать домой? – повторила она.

– Немного.

– Но уже достаточно взрослый, чтобы участвовать в Mari Lwyd. Если бы ты попросил, тебя бы приняли, это точно. – Снова ее губы чуть скривились в улыбке. – Это прекрасное оправдание для пьянства несовершеннолетних.

Подумав о возможности участвовать в попойке, Ланс покачал головой и сказал:

– Я подожду. Но все равно спасибо. – С этими словами он ускользнул, но спиной чувствовал на себе взгляд Роуз.

Ланс подождал на Мейн-стрит, выжидая момента вернуться к костру и не сводя глаз с редеющей толпы. Если бы он ушел последним, это могли бы заметить, а он этого не хотел.

Он проходил мимо костра, когда к нему подошла одна из старшин. Он не знал ее имени. Для него все они были «старшины». Пожилые люди. Седые волосы, морщинистые лица. Одна из похожих друг на друга пожилых людей.

Это была женщина с длинными седеющими волосами. Невысокая, коренастая, как чайник из стишка. Несмотря на очевидный возраст, она вполне успевала за Лансом. Он все же замедлил шаг из уважения. Даже Сеанна относилась к старшинам с уважением.

– Роуз говорит, что ты, может быть, хочешь участвовать в Mari Lwyd, – сказала женщина.

Ланс покачал головой.

– В этом году – нет. Спасибо.

– Точно? Я могу найти для тебя место. Думаю, тебе понравится.

– Нет, спасибо, мэм.

– Что ж, тогда лучше беги домой. Пока не выйдут играть Hwch Ddu Gwta[27].

Она похлопала его по спине, и Ланс, направляясь в переулок, чувствовал на себе ее взгляд.

⁂

По дороге домой Ланс слышал, как Mari Lwyd обходит дом за домом. Серая кобыла.

Он свернул на свою улицу, как раз когда группа людей, сопровождавших Mari Lwyd, вышла из одного из домов. Смех и разговоры стали громче. Он увидел ее и на долю секунды снова стал маленьким, как будто увидел ее впервые.

Выждав достаточное время, чтобы родители решили, что он заснул, Ланс выберется из дома, чтобы посмотреть на Mari Lwyd. Лишь один взгляд – и он вернется домой и будет лежать в постели часами, повторяя таблицу умножения как средство от ночных страхов.

Он покачал головой, вспомнив себя в детстве. Конечно, зрелище было страшное. Фигура в капюшоне, несущая череп кобылы, белые одежды развеваются, привидение лошади. Но полупьяные люди, сопровождавшие это страшное создание, смеялись, толкались, как дети, поднимаясь по освещенным ступенькам крыльца соседнего дома.

Один из мужчин постучал в дверь, которая тотчас отворилась, и кто-то в прихожей в притворном ужасе закричал. Группа людей ввалилась в дом, где в обмен на угощение виски, рассказывали историю и благословляли дом на предстоящую зиму.

Окна на фасаде дома были открыты, Ланс услышал начало истории и остановился. Он подумал о Роуз, старшине и их приглашении.

Присоединиться к сопровождающим Mari Lwyd. Для этого не требуется быть не таким, как все. Это Кейнзвилль, где горгульи появляются и исчезают, где девочка-подросток может видеть будущее, где Mari Lwyd раздает свои благословения на предстоящую зиму.

Заходи к нам и присоединяйся.

Он хотел. Он отчаянно хотел.

На следующий год.

Сегодня ему надо было убить Сеанну Уолш.

⁂

Улизнуть из дома было нетрудно. Родители едва заметили, что он пришел. Самое сложное – вылезти из окна. Само по себе это несложно, оно открывалось легко. Да беда в том, что считалось плохой приметой выходить не через ту дверь, через которую вошел. Ланс скрипнул зубами и выбрался из своего окна. Затем четыре раза проверил, закрыто ли оно.

Он считал шаги до Мейн-Стрит. Еще одна примета. Если число шагов четное, все пройдет хорошо. Разумеется, получить четное число шагов несложно. Если получится нечетное, надо просто сделать лишний шаг, но было важно об этом задуматься. Кроме того, счет позволял избавиться от беспокойства в связи с тем, что он вышел из своей комнаты не через дверь, через которую туда вошел.

Ну а как же тревога в связи с тем, что он собирался сделать? Он боялся оказаться пойманным. Вот и все. Сеанна Уолш определила собственную судьбу в тот день, когда околдовала его. Он не сможет быть спокоен, пока она жива, поэтому ей не жить.

Мейн-стрит была темна и безлюдна, остались только угли от костра, по которым он мог определить положение камушка Сеанны. Этого было достаточно. Он подошел прямо к нему, схватил его и положил в карман. Подавляя в себе желание побежать, он прошел мимо кирпичной стены банка, затем засунул дрожащую руку в карман и нашел там гладкий камушек. Поглаживая его пальцами, Ланс улыбнулся.

Наступило утро, горожане собрались рано, у всех желудки затянуты в узел, не до кофе. Одна из старшин должна была обходить костер, собирать камушки один за другим и выкликать имена. Если какого-то камушка не окажется… что ж, все они знали, что это означает. На Нос-Галан-Гиф следующего года этот человек свой камушек у костра не положит, будет лежать под другим камнем, будет разлагаться в могиле.

По крайней мере, так говорили. Но был один фокус, и Ланс знал это.

Кейнзвилльским детям никто не объяснял, что означает обряд Коэлсерф. Это было бы жестоко, они бы потом ночь не спали в страхе, что родители или другие близкие не услышат их имена, когда их будут выкликать на следующее утро. В двенадцать лет Ланс подслушал разговор других ребят об этом, и сама мысль стала для него потрясением. Как будто придуманные им приметы и ритуалы сгустились в простое совершенство – защита от неопределенности будущего. Проживет ли он еще год? Этот обряд скажет ему об этом. Каждый год он сможет отвечать на этот вопрос.

В прошлом году после своего тринадцатого дня рождения Ланс положил свой камушек… и с высот полного владения ситуацией рухнул в глубины темнейших сомнений: он понял, что придется ждать рассвета, только тогда можно было выяснить, будет ли он жить.

Он не мог ждать.

Он прокрался к костру и нашел свой камень. Затем спрятался в тени, ждал и наблюдал за местом, где он лежал. Несколько раз, как ему показалось, что-то мелькнуло в кольце камней. Он решил, что видел, как исчез один камень. Ланс уже собирался пойти и проверить, как вдруг услышал шаги. Стоя в густой тени, он увидел появившуюся у костра фигуру в черном.

Жнец. Смерть. Пришла взять свое.

В ужасе Ланс наблюдал, как фигура в капюшоне обходит костер. Она согнулась, запустила руку в карман своих просторных черных одежд и вытащила камень.

Затем достала фломастер, написала что-то на камне и положила его на свободное место. Так повторялось еще два раза. Затем она выпрямилась, и под капюшоном Ланс увидел морщинистое лицо одной из старшин.

Ланс не шевелился, пока женщина не ушла, и затем, не останавливаясь, побежал домой.

На следующий год Ланс понял, что именно он видел. Фокус на Коэлсерф. Истина насчет судьбы и определенности.

Старшины не забирали камни. Они заменяли их. По крайней мере, некоторые. Каждый раз на утро Калан-Гифа нескольких камней обязательно не достанет. По окончании обряда старшины заговорят. Предостерегут.

Если вы не услышали свое имя, ваш жребий брошен. Но помните: нет такой судьбы, которую нельзя изменить. Слушайте внимательно. Следите за своим здоровьем. Подумайте о своей жизни. Выясните, почему ваш камень исчез, и, пока не поздно, поправьте в своей жизни что сможете.

А что же те, чьи камни исчезли? Отсутствие камня редко кого-либо удивляло. Это были люди, которые слишком много ели, слишком усердно работали, слишком мало двигались, пили сверх меры и вообще вели жизнь, сопряженную с высоким риском.

Старшины использовали Коэлсерф не для того, чтобы напугать людей, но чтобы встряхнуть их и вывести из состояния благодушия.

Смерть у твоего порога. Сделай что-нибудь, чтобы ее предотвратить.

Кто-то прислушивался к такому совету, кто-то нет.

Что же касается людей, камни которых заменяли старшины, их смерть невозможно было предотвратить. Несчастные случаи и трагедии. Никто и никогда не задумывался, почему обряд Коэлсерф их не предвидел. Предполагалось, что они непредсказуемы, что обряд не гарантирует вам еще год жизни, но просто указывает, что вы на верном пути.

Ланс знал, что старшины заменят камень Сеанны. Она будет думать, что у нее есть еще год. Но у нее не было года.

Он снова улыбнулся. У него стало сосать под ложечкой, это ощущение требовало, чтобы он не совершил ошибки. Он достал камень и поднял его, чтобы рассмотреть в лунном свете.

Сеанна Уолш.

Этот камень станет ее надгробным. Сеанна Уолш, «Покойся с миром».

Ланс хихикнул. Никогда эпитафия не бывала более кстати. Он сам будет покоиться с миром, когда Сеанны Уолш не станет.

Он убрал камень, убедился, что тот оказался на самом дне кармана и не выпадет, и направился по улице, шедшей по берегу. Дойдя до конца, он остановился, будто Hwch Ddu Gwta выскочит на него так же, как прежде выскакивала, пугая детей.

Он улыбнулся этой мысли. Взрослые, игравшие эту роль, давно ушли, улица и парк были безлюдны и тихи. Он сделал еще шаг и…

По нему скользнула чья-то тень.

Ланс посмотрел вверх и увидел пронесшуюся над его головой сову. Птица села на ограду детской площадки, на столбик, увенчанный литой головой химеры. Ланс пошел дальше к площади. Сова проводила его немигающими глазами.

Ланс стиснул камень в кармане. Голова совы повернулась ему вслед, она по-прежнему следила за ним. Чтобы попасть на улицу, ведшую к его дому, Лансу пришлось обогнуть детскую площадку. Голова совы продолжала поворачиваться. Ланс тоже не сводил с нее глаз, готовый броситься в сторону, если она нападет на него.

Он понимал, что это глупо. В Кейнзвилле совы были всегда. В темное время суток он замечал их возле горгулий, будто они вместе бодрствуют и следят за людьми. Их присутствие всегда прогоняло страх от того, что он вне дома после наступления темноты. Совы и горгульи стояли на страже, поэтому он считал себя в безопасности.

Но сегодня он не чувствовал себя в безопасности.

Когда в кустах за детской площадкой зашуршало, Ланс остановился так резко, что едва не упал, и взмахнул рукой, чтобы удержаться на ногах. Перед этим рука в кармане сжимала камень, который со стуком упал на землю.

Шуршание прекратилось.

Ланс выпрямился и стоял неподвижно, вглядываясь в темноту. Через мгновение он смог рассмотреть полускрытую за кустами фигуру. Что-то черное на четвереньках.

Hwch Ddu Gwta. Черная бесхвостая свинья.

Ланс резко встряхнул головой, устыдившись самой этой мысли. В самом деле? Какое бы волшебство ни творилось на Нос-Галан-Гиф, никто к нему всерьез не относился.

Бесхвостая черная свинья настигнет последнего.

Уж много лет ни один ребенок не умирал в Кейнзвилле и уж особенно на Нос-Галан-Гиф. Ланс подумал, что его пугают собственные фантазии.

Он сделал шаг к упавшему камню Сеанны, нагнулся, чтобы его поднять. В это время из кустов раздался храп. Ланс вздрогнул, выпрямился и забыл о камне. Странной формы низкая фигура, сгорбленная и в черной одежде, поднялась из-за кустов, заставив Ланса вспомнить о безголовой женщине, сопровождавшей черную свинью.

Фигура двинулась к нему, обходя куст, Ланс попятился, подняв руки, чтобы защититься.

– Да ты, должно быть, шутишь со мной, – сказала Сеанна. – Какого черта ты здесь делаешь?

Ланс разинул рот.

Но она опередила его, сказав:

– Глупый вопрос. Ты следишь за мной. Подкрадываешься ко мне. Снова.

– Я…

– Ты просто не понял намека, верно? – сказала она и сделала шаг к нему. – Я не заинтересована, Ланс Миллер. Думаешь так привлечь мое внимание? Это только злит меня, а ты ведь на самом деле не хочешь сердить…

Она прикоснулась носком обуви к своему камню и остановилась. Оба они замерли.

Тишина.

Сердце у Ланса колотилось, все в нем требовало, чтобы он бросился к этому камню и схватил его. Но он не мог пошевельнуться. Совершенно не мог.

Сеанна нагнулась и подняла гладкий камушек.

– Это… – ее бледное лицо вдруг покраснело. – Ты украл мой камень?

– Нет, я…

– Говорю тебе, что не заинтересована, а ты украл мой камень, чтобы наказать меня за это? Хотел, чтобы я целый год думала, что умру?

Она быстро преодолела разделявшее их расстояние.

– Трусливый придурок. У тебя не хватает даже смелости открыто угрожать мне. Все расскажу старшинам. Сама больше не буду с тобой разбираться. Пусть этим займется городской совет.

Она отвернулась, держа в руке камень, и тут Ланс обрел способность двигаться. Он бросился к ней и ударил по уродливому лицу. Схватил за волосы и потянул на себя, чтобы ударить этим уродливым лицом о землю.

Колотить им, пока она не умоется кровью. Колотить, пока она не потеряет способность открывать свой грязный рот. Колотить, пока мозги не вывалятся. Пока он не станет свободным.

И все это время, пока он возил ее лицом в грязи, он ждал ее крика, который бы говорил о ее боли, о ее страхе.

Но Сеанна не проронила ни звука.

Он снова дернул ее за волосы и…

Сеанна вырвалась из его рук и перекатилась на спину. Из разбитого носа текла кровь. Она подняла руку, и он увидел, что в ней что-то зажато. Камень. Большой. Она с размаху ударила им сбоку по голове Ланса, и все потемнело.

Открыв глаза, Ланс увидел над собой луну.

Как он может видеть луну, лежа в постели?

И почему ему кажется, будто он лежит?

На земле. Он сел и вспомнил Сеанну с камнем. Сеанна, камень с острыми краями. Как она ударила его этим камнем по голове.

Он вскочил на ноги и огляделся. Сердце бешено колотилось.

Он был один рядом с детской площадкой.

Черт возьми, нет. Нет, нет и нет. Он не мог позволить, чтобы она рассказала старшинам.

Сеанна, возможно, думала, что он лишь пытается напугать ее, но старшины узнают правду, а не узнают, так Роуз им расскажет.

Все это было ловушкой. Сеанна заставила его взять ее камень и пряталась, чтобы уличить его в этом. Какой ей еще смысл быть тут?

Ее вина. Всецело ее.

С улицы донесся шум шагов.

Сеанна несла свой камень обратно к костру.

У него еще оставалось время, чтобы остановить ее. Остановить ее и заставить заплатить за сыгранную с ним шутку. Чтобы избавиться от нее, он не станет полагаться на старую магию. Она права, это путь труса. Он сделает все сам. Ланс посмотрел на камень, которым она ударила его.

Справедливость.

Он поднял его, пошел к Мейн-стрит и уже должен был выйти на нее, когда у него над головой пролетела тень. Он посмотрел вверх, рассчитывая увидеть сову, но успел заметить то, что походило на…

Нет, это была сова. Должна была быть. Желтые когти и расходящиеся веером перья хвоста. Не серые, как камень, когти. Не мелькнувший серый, как камень, хвост.

Всего лишь сова.

Он пошел быстрее между домами, неслышно ступая по протоптанной тропинке. Луна скрылась за облаком, ему пришлось выставить руки и пробираться на ощупь вдоль кирпичной стены.

Когда перед ним возникла фигура, Ланс вздрогнул, но заставил себя встряхнуться, это всего лишь Сеанна. Он видел это по ее росту и худобе, хоть она и пыталась сбить его с толку, надев одну из этих огромных черных мантий, которые надевали Hwch Ddu Gwta. Мантия волочилась за ними по земле и скрывала лицо капюшоном.

Ланс спрятал камень за спиной, пошел прямо к ней и спросил:

– Думаешь, это должно меня напугать?

Сеанна стояла на месте. Он не мог видеть ее лицо в тени капюшона. По спине Ланса пошли мурашки, но он, не обращая на них внимания, потянулся, чтобы сбросить капюшон с головы фигуры.

Это ему удалось. Но под ним не было ничего.

Ланс, спотыкаясь, попятился. Из рукавов мантии появились бледные руки, костистые пальцы начали расстегивать пуговицы. Ткань стала оседать на землю, и он увидел окровавленную шею и сырое мясо, окружающее разрубленный позвоночник.

Он развернулся так быстро, что стал падать вперед, но удержался на ногах и побежал. Когда на его пути возникла тень, он уже знал, что это было. Знал и сказал себе, что ошибся.

Фокус. Просто фокус.

Черная свинья завернула губу, обнажив острые, как кинжалы, клыки. У Ланса закружилась голова. Он прижался спиной к стене, зажав камень в руке, переводил взгляд с одной на другую, готовый нанести удар той из них, которая набросится на него первой.

Но они просто стояли по разные стороны от него, не позволяя ему бежать.

Безголовая женщина.

Бесхвостая черная свинья.

Ни звука.

Без движения.

В ожидании.

Сеанна присела на корточки перед еще светившимися углями костра. Она нашла место, где лежал ее камень. Теперь это место было пусто. Она прокляла Ланса. Гадкие шутки терпимы, но это уже отъявленная жестокость.

Сеанна опустила руку в карман, желая достать камень, но вместо него достала лишь листья будры плющевидной и снова пришла в ярость. Будь он проклят. Когда показался Ланс, она собирала листья будры для обряда Eiddiorwg Dalen: сорвать десять листков будры на Нос-Галан-Гиф, выбросить девять и на ночь положить десятый под подушку. Это, как считается, позволит видеть пророческие сны. Дар зрения. Роуз могла утверждать, что свой дар она получила другим способом, но тетка Сеанны лгала. Хотела сохранить свой дар только для себя.

Сеанна отбросила листья будры в сторону. Теперь уже поздно. Придется ей ждать до следующего Нос-Галан-Гифа. И все из-за Ланса.

Она положила свой камень на прежнее место и, присев на корточки, стала осматривать другие камни. Ей пришлось прищуриться, чтобы разобрать имена, и она уже собиралась встать, когда месяц вышел из-за облаков и улицу залил лунный свет.

Она снова стала рассматривать камни и улыбнулась, кончиками пальцев коснувшись камня, помеченного именем Ланса.

Слева от себя Сеанна вдруг услышала нечто, похожее на шумный вдох. Ей показалось, что этот звук донесся с дорожки, шедшей по берегу, но там она ничего не увидела.

Она снова потянулась к камню Ланса и охватила его пальцами. Тут воздух прорезал визг, и Сеанна упала на спину. Послышался еще один краткий крик, крик животного, схваченного хищником.

Сеанна посмотрела в сторону дорожки, шедшей по берегу реки. Она еще прежде видела сову на детской площадке. При еле слышном, но тошнотворном хрусте костей она содрогнулась. Определенно это была сова.

Сеанна поднялась, положила камень Ланса себе в карман и направилась домой долгим окольным путем. Хруст костей и звуки, сопровождавшие разрывание плоти, затихали у нее за спиной.

Мы больше никогда не пригласим Эмбер

С. П. Мисковски

Роман С. П. Мисковски Knock Knock и новелла Delphine Dodd стали финалистами премии имени Ширли Джексон. Также она дважды получала стипендию National Endowment for the Arts Fellowships. Ее короткие рассказы публиковались в антологиях October Dreams II, The Hyde Hotel, Cassilda’s Song, Autumn Cthulhu, The Madness of Dr. Caligari и Darker Companions: Celebrating 50 Years of Ramsey Campbell. Новые рассказы скоро выйдут в свет в изданиях Black Static, Supernatural Tales и Strange Aeons. Вместе с Кейт Джонз С. П. Мисковски редактировала антологию Little Visible Delight.

«We’re Never Inviting Amber Again» by S. P. Miskowski, copyright © 2017 by S. P. Miskowski. Used by permission of the author.

Я стою на лужайке, глядя в октябрьское ночное небо. Холодно и сыро. Пытаюсь сдержать дрожь. Края облаков, закрывающих луну, похожи на черное кружево. Улица полна теней. В этот момент я уверен в одном: все это вина Эмбер. Вечно моя свояченица все портит. Что-то неладно с Эмбер, хоть никто, кроме меня, и не хочет это признавать. Вот, скажем, сегодня идеальный пример: пригласили ее к себе, и вот как она нам отплатила. Да, вот так. Больше никогда не пригласим ее к себе. После сегодняшнего – никогда.

Зря я согласился, чтобы моя жена пригласила к нам свою сумасшедшую сестру. Я уступил лишь из-за Хэллоуина. Думал развлечь наших друзей Мередит и Коннора, Стивена и Джефа предсказаниями Эмбер по ладони и прочей белибердой. Тем, как она смотрит этими своими глазами, как у енота, или умолкает на полуслове, и приходится снова вовлекать ее в разговор. На работе я постоянно рассказываю Мередит и Джефу, как Эмбер, поехав по пустяковому делу, застревает неизвестно где.

– Угадайте, откуда позвонила вчера вечером моя свояченица? – Это мой типичный вопрос за ланчем, за которым следуют лукавые усмешки и всевозможные догадки.

– С Фиджи?

– Из Рейкьявика?

– Нет, – говорю я. – Из Абу-Даби.

– Как она там оказалась? – спрашивают друзья, удивленно раскрыв глаза. – Помелом воспользовалась?

Тогда я улыбаюсь и следующие полчаса передаю рассказ своей жены Сесили о том, как ее сестра на такси компании «Убер» поехала в центр города в парикмахерскую. Эта поездка как-то переросла во вдохновленное одним из «видений» Эмбер приключение, во время которого она оказалась на другом конце земного шара. По дороге у нее украли чемодан, иностранную валюту обменивали на драгоценные камни, один турист, как она подозревала, ее проклял, а еще кто-то вместе с козой заблудился в Новой Зеландии. Одно с другим не вязалось, вероятно, все это было выдумано. Разумеется, я добавлял и кое-что от себя, и это вносило свой вклад в общее веселье.

– Твоя свояченица совсем безбашенная, – говорили сотрудники, выслушав очередной мой рассказ. Так можно назвать звезду реалити-шоу или популярную певичку, которая бреет себе голову и бейсбольной битой вышибает стекла в машине своего мужа.

– «Безбашенная» и близко не лежало с тем, как это на самом деле называется, – говорю я, и мы все начинаем смеяться.

– Не хотелось бы тебя огорчать, но Эмбер сегодня предсказывать по ладони отказывается, – сообщила мне Сесили, когда мы закончили установку фонарей из тыкв на заднем дворе.

Стол в столовой мы поставили так, чтобы гости могли полюбоваться горящими фонарями из тыкв за отодвигающейся стеклянной дверью. Жена настояла на этих фонарях, потому что, по словам Эмбер, они что-то отгоняют – честно говоря, не помню, что именно, может быть, злых духов, плохую карму или несчастья.

В доме мы повсюду расставили эти крошечные скелетики, похожие на пауков. Скелетики на столе ухмылялись, запрокинув черепа, и обеими руками предлагали зубочистки. В центре стола поставили подносы с тремя сортами сыра, ветчиной, крекерами, чипсами и соус.

– Не понимаю, что это значит, – сказал я.

– Не хочет предсказывать, – сказала Сесили. Моя чувственная жена с длинной шеей и изумительными ногами проявляет ужасную слабость, когда дело касается ее родственников.

– А что она хочет? – спросил я. Получилось более резко, чем мне хотелось. Давало себя знать виски, выпитое перед приходом гостей. – Я хочу сказать, чем бы ей хотелось заняться? – Я удержался и не скрипнул зубами. Притворился безразличным, моя Сесили находит это очень привлекательным. Попытался казаться беззаботным. Когда-то она по ошибке решила, что я беззаботен от природы.

– Не знаю, что она захочет дальше, но предсказывать будущее определенно не хочет. Никакого гадания по ладони, никаких карт Таро. Она говорит, что больше никогда не станет этим заниматься.

Все это для меня неожиданно, хотя Сесили в своем репертуаре: она всегда молчит до последней минуты, чтобы как можно дольше избегать «обсуждения». И Эмбер в своем: ее хлебом не корми – порушить чужие планы. Сколько раз мы посреди ночи спасали ее из ночного клуба, при съезде с бесплатной автострады или из квартиры совершенно незнакомого человека! И за все это она не может предоставить нам бесплатное развлечение на один вечер?

– Когда? – спросил я. – Когда это случилось? – Я думал, что, возможно, Эмбер что-то приснилось уже после того, как мы ее пригласили.

– Точно не знаю, но, кажется, она говорила, что недели две назад, – объяснила Сесили.

– Но почему? – спросил я, следя за тем, чтобы не обидеть жену своим тоном. – Почему именно сейчас? Мы пригласили ее, потому что она могла бы сделать то единственное, что делала годами, и она вдруг отказывается? – Я едва слышно снисходительно вздохнул, издав звук, которого с некоторых пор стал опасаться.

– Дрю, она не потому отказывается, что хочет испортить нам вечеринку, если ты это имеешь в виду. Она говорит, что и сама напугана.

– О-о-о… – сказал я, как мне хотелось надеяться, игриво-насмешливым тоном. – Она, случайно, не увидала ли себя в будущем служительницей автостоянки, квартира которой полна кошек из приюта?

Сесили невозмутимо ущипнула меня за руку, поплыла от меня, открыла мини-холодильник, который мы держим в столовой, достала из него охлажденную бутылку шардоне и наполнила стакан.

– Знаешь, не стоит насмехаться над ней, – напомнила Сесили. – После всего, что ей пришлось пережить. Это несправедливо. Правда.

Любой разговор о родственниках моей жены, в конце концов, ведет к несчастьям Эмбер. «Все, что ей пришлось пережить», – способ намекнуть на глупость, которую она совершила. Она добилась исключения из двух колледжей, случайно подожгла комнату в общежитии, разбила машину, вину за что возложила на «видение» – ей привиделись покойники на остановке автобуса во время дождя. Наконец ее уволили с работы секретарем, после того как она сказала клиенту, что рекламная фирма может быть порталом в другое измерение.

– Ты всегда ее защищаешь, – сказал я как можно более спокойно. – Я в восторге от твоей лояльности, – солгал я. – Но я сохраняю за собой право заметить, что мы обсуждаем взрослого человека – нашу ровесницу, – ведущую себя безответственно. Зачем же мы ее пригласили, если она не будет делать того, что обычно делает?

– Я ей сказала, что мы в любом случае будем рады ее видеть, что общение с нею доставляет нам удовольствие.

Я не удержался и издал тихий стон.

– Не расстраивайся, Дрю. Она обещала принести с собой доску Уиджа[28]. Вернее, как бы обещала.

– Ты это серьезно? Я доски Уиджа не видел со времени учебы в колледже. Почему бы нам просто не скачать жуткие звуки из Сети? – спросил я. – Скрип дверей, гоготание ведьм. Я хочу сказать, если уж так хочется всех усыпить.

– Дрю, если ты хочешь сказать, что она придет и…

– Нет-нет, не буду, – солгал я. – Но скажи, дорогая, что ты подумала?

– Она сказала: «Никаких гаданий по ладони, больше никогда в жизни». Я не могу отменить приглашение. Она казалась мне очень расстроенной. Наверно, встретила на вечеринке того парня…

– Ну, пошло-поехало. – По крайней мере, у меня появится еще одна история, чтобы рассказывать знакомым.

– Нет, он был мил. Это тот самый любезный красавец по имени Хэмиш, он сказал, что она ему действительно нравится.

– Хэмиш? – переспросил я.

Из соседних дворов все громче доносился шум веселья. Вечеринки для ворчливых взрослых вроде нас, подумал я. Пьяные прыгают за яблоками, флиртуют, соседки в черных корсетах и ажурных чулках, люди, ненавидящие свою работу, или супругов, или и то и другое сразу, топят свои печали в спиртном и ведут себя как подростки в состоянии полового возбуждения. Жаль, что не могу к ним присоединиться.

Район у нас тихий. Люди держатся особняком, даже на Хэллоуин. Мы живем в трех кварталах от начальной школы на одной и той же улице шесть лет, но ни разу не видели здесь ряженых. Каждый год мы с Сесили придумываем этому все новые объяснения: похищения инопланетянами, городские койоты… В этом году мы наконец приписали это нездоровым страхам молодых родителей. «Дурачки с младенцами» – так мы их называем. И каждый раз при этом радуемся своему везению – у нас нет детей. В последнее время я стал замечать намек на что-то, помимо веселья, в прекрасных карих глазах своей жены.

– Ну, хорошо, расскажи мне, что случилось с этим парнем, с Хэмишем этим, – сказал я. Меня вовсе не интересуют беды Эмбер, но я пытаюсь убедить свою жену в обратном.

– Скверная история, – сказала она, глядя на стакан с вином, как на волшебный шар[29], ответ которого она пытается прочесть. За нею и за стеклянной дверью на задний двор небо было темное, как грифельная доска.

– Хочешь сказать, что она привела его к себе, а потом он не позвонил?

Сесили покачала головой.

– Ну, не томи. Что? – спросил я. – Он, что, спятил от любви к ней?

– Нет. Вовсе нет.

– Побил он ее, что ли? – спросил я, возможно, со слишком явной надеждой в голосе.

– Нет, – сказала Сесили. – Ничего подобного. Он удивительный человек. Они провели ночь вместе. И он умер.

Последнее я понял не сразу, и мне совершенно не понравились картины, возникшие при этом перед моим мысленным взором.

– У Эмбер? – спросил я. – У нее дома? Типа в кровати?

Сесили снова покачала головой и пригубила шардоне. Я рассматривал изящный изгиб ее алых губ. Примите во внимание мои издерганные нервы и очаровательные ушки леопарда[30], которые она носила небрежно, как заколку для волос. Пока мы говорили, я строил планы после вечеринки на мою кошечку Сесили.

– Нет, он был не с нею, – сказала жена. – Это случилось на следующий вечер, он ехал домой.

– Разбился в машине?

– Это не дорожное происшествие, – сказала она. – Подробности мне показались неясными, но она сказала, что на него напали.

– Напали?

– Да, он в это время был в машине. За рулем. Стоял у светофора, ждал зеленого света. Наверно, дверцу не заблокировал. На него напали и убили.

– Погоди минутку, – сказал я, достал из мини-холодильника бутылку пива «Корона», потому что еще одна доза виски вывела бы меня за линию. В состояние, которое моя жена называет Дрювилль, когда она перестает со мной разговаривать и на меня смотреть и осуждающе поджимает свои прекрасные губы. Я твердо решил больше никогда не оказываться в Дрювилле.

– Она предсказывала это, – сказал я, – гадая по его ладони или как-то еще?

– Наверно, да.

– Так почему она ничего не предприняла? Разве она не сказала этому парню опасаться светофоров с красным светом, блокировать дверные замки или еще что-нибудь?

– Она хотела, – сказала Сесили. – Но боялась его отпугнуть.

– Ну, ты видишь, – сказал я. – Она использует все эти свои штуки лишь для привлечения внимания. Верила бы в свои предсказания – предостерегла бы парня. Верно?

– Не знаю, Дрю.

– Ты же понимаешь, что я говорю? Верно? Ты же понимаешь, так?

Меня прервал звонок в дверь. Играя роль гостеприимных хозяев, мы надели свои лучшие улыбки и прошли к парадной двери.

За порогом, ссутулившись, стоял Стивен в своем обычном костюме государственного служащего в нерабочее время – шерстяные брюки, серый пуловер. Находившийся рядом с ним Джеф был в джинсах, черной футболке и маске оборотня.

– Где же твой костюм, Стивен? – спросила Сесили.

– Мы до и после, – пробормотал Джеф из-под латекса и меха.

– До и после чего? – сказала Сесили. – У вас даже костюмы один другому не подходят.

– Так не пойдет, – сказал я. – Никакого угощения. Пошли вы оба знаете куда?! Спокойной ночи.

Джеф стянул маску и отбросил ее на лужайку. Стивен покачал головой в притворном раздражении.

– Я говорил ему, вечеринка – некостюмированная, но он же никогда не послушает. Пустите нас в дом, тут становится холодно.

Едва мы успели налить, как появились Мередит и Коннор. Гаррисоны масок не носят.

– А мы должны были прийти в костюмах? – сказала Мередит, осторожно ущипнув одно из леопардовых ушек. – Мне это только сейчас в голову пришло, сию минуту!

– Нет, боже мой, – сказал я. – Джеф был в какой-то недоделанной штуке, но мы заставили его снять.

– Дайте мне еще коктейль до того, как будете говорить обо мне, офисный вы планктон, – сказал Джеф.

Теперь, когда нас стало шестеро, громкость разговоров усилилась до смешного. Мы собрались вокруг стола, наши гости издавали одобрительные вежливые звуки вроде «ух» и «ах» при виде горящих за стеклянной дверью фонарей из тыкв. Я заметил, что свечи в некоторых оплывают, но решил не обращать на это внимания.

Мы ели, говорили о том, что творится на дорогах, об опасной стройке в центре города, о постепенном исчезновении наших любимых магазинов и кафе, о жалком положении нашей бейсбольной команды. Выкурили по косячку и выпили еще по разу, тут-то и заговорили об Эмбер.

– Она может и не появиться, – сказал я в надежде, что так оно и будет. Потом я подумал о настроении Сесили и сказал: – С Эмбер никогда не знаешь, чего ожидать.

Последние слова вызвали несколько смешков и кивков. Я снова наполнил стаканы, надеясь, что никто из гостей не повторит перед Сесили моих историй о свояченице. По счастью, Коннор объявил о планах переезда в больший дом, и разговор зашел о недвижимости.

Первой стук услышала Сесили. Она подняла подбородок и прислушалась, придав лицу соответствующее выражение.

– Как вы думаете, уж не Эмбер ли это?

– Ну, не думаю, что это наш первый ряженый за шесть лет, – сказал я и уже другим тоном добавил: – Не вставай, дорогая, я открою. – Остальные, когда я вышел из столовой, продолжали разговор.

Как объяснить, какое впечатление произвела на меня Эмбер? Всякий раз, как я вижу эту женщину, я испытываю потрясение. Не такое, какое испытал много лет назад в ночном клубе возле кампуса, дикое животное желание, смешанное с алкогольным опьянением и отвращением. Необъяснимый трепет, который она порождает во мне теперь, является не совсем следствием ее неухоженности и запущенности, но слабым и все же заметным сходством с моей женой.

Очень недолгое время они были похожи, как близнецы. Когда Сесили поступила на первый курс, Эмбер переехала из общежития. Они вместе снимали квартиру возле кампуса, обменивались одеждой, косметикой и парнями. Затем я порвал с Эмбер, и началось наше отдаление друг от друга. Она снова переехала в общежитие, делала вид, что учится, но потом провалила почти все экзамены.

Мы с Сесили закончили учебу рано, получили дипломы с отличием и вскоре после этого поженились. Эмбер поменяла свою профилирующую дисциплину в седьмой или восьмой раз, провалилась во втором университете, намекала на то, что собирается путешествовать, и была уволена с целого ряда должностей. В это время я осознал неспособность Эмбер держаться курса без постоянных советов и внимания своей младшей сестры. Честно говоря, она звонила нам, наверно, раз по десять на дню, пока я ее не предостерег.

– А, это ты, – сказал я, стоя в дверях и будучи не в силах приветствовать ее с большим энтузиазмом.

Я жестом предложил ей войти. Закрывая дверь, я заметил отъезжавшее от тротуара такси компании «Убер». Никаких ряженых, естественно, не было видно. Лишь пара взрослых вампиров направлялась на очередную вечеринку в нашем же квартале, их бархатные пелерины на ходу слегка развевались.

– Привет, Дрю, – сказала Эмбер хриплым голосом курильщицы. – Спасибо, что позволил мне зайти. Я хочу сказать, спасибо за приглашение.

Ее дыхание и мешковатое платье пахли свечами и пряностями. Она обхватила меня руками за шею и прижала к себе для слезливо-сентиментального поцелуя, который пришелся в щеку. Мне показалось, что все ее тело пытается окружить и поглотить меня.

– О чем ты говоришь! – сказал я, скрипнул зубами и освободился из ее ужасных объятий. Бросились в глаза мешки под глазами и ночная тяжесть туши для ресниц, и я в миллионный раз изумился: и что я находил в ней когда-то!? Я приписал это юношеской неосведомленности. Наши отношения были пробными, затем я целиком отдался Сесили, здравомыслию, пригородам, инвестиционным портфелям. Моя жена одобряла все это и была готова работать ради этого. И я тоже.

– Привет, Эмбер! – крикнула Сесили из другой комнаты.

– Привет, малышка!

– Иди к нам, присоединяйся!

Пока мы шли к столовой, я обратил внимание, что наша последняя гостья не имеет при себе обещанной доски Уиджа. В одном из соседних домов включили звукозапись с криками и жуткими звуками дома с привидениями, но быстро выключили. Меня утешала мысль, что, по крайней мере, у нас веселее, чем у наших соседей.

Сесили обняла Эмбер и предложила ей стакан вина. На мгновение мы все почувствовали себя лишенными энергии. Это я называю «холодком Эмбер», но моя жена при этом всегда огорчается, и это заметно, поэтому подобного рода наблюдения я оставляю при себе. Мередит прикрыла неловкость, долив в стакан своего мужа и выпив вместо него.

– Правильно ли я понимаю, что вы собираетесь провести с нами сеанс? – с усмешкой сказал Коннор.

– Что? – не поняла Эмбер. – Нет, я никогда не провожу сеансов, нет.

– И правильно, – сказала Мередит. – Вы читаете по ладоням?

– Перемены планов, – сказал я. – Или очевидные перемены в склонностях.

Лицо Эмбер потеряло последние следы румянца. Она сидела на стуле за столом, как взрослый, который вдруг сдулся до размеров ребенка, и расправляла складки платья. Покончив с этим, она выглядела не только такой же бледной, как прежде, но на грани обморока. У меня в голове мелькнула такая картина: платье, растекшееся вокруг нее, всасывает ее в себя, проглатывает и переваривает. Я представил себе, как она кричит, и улыбнулся.

– Я думала, что Сесили все объяснит, – сказала Эмбер. Гости непонимающе переглянулись.

– Да, – сказала Сесили. Всегда общительная, подтянутая и элегантная она служила доказательством того, что Эмбер не генетическая аберрация, но чудовище, которое сотворило само себя, неудавшаяся экспериментальная версия Сесили.

– У Эмбер недавно был печальный опыт. После всего, что ей пришлось пережить, она вынуждена прекратить…

Тут моя проворная Сесили стала подыскивать слова. Что же такое, черт возьми, случилось с ее сестрой? От каких таких ужасных обстоятельств ей надо отдохнуть? Эмбер, слишком странная, чтобы вести себя как нормальный человек и удержаться на работе, и при этом слишком легковозбудимая, чтобы зарабатывать деньги предсказаниями. Ее недостаток заключался в том, что она верила в вещи, которые любой нормальный человек называет чепухой, – в духов, ауры, предзнаменования, карты Таро, список можете продолжить сами.

– Я вижу, ты не взяла с собой доску Уиджа, – сказал я, зная, что категорические замечания заставляют ее нервничать.

– Не беспокойтесь, – сказала Мередит. – Пока не кончился сыр и вино, со мной все будет в порядке.

– Да, – сказал Джеф. – Не надо давления.

– Да ладно, Эмбер, – сказал я, стараясь говорить как благородный человек, а не как мерзавец. – Сегодня Хэллоуин. Все мы с радостью услышали бы предсказания о нашем будущем, попытались бы установить контакт с мертвыми или что-нибудь такое. Может быть, ты просто могла бы…

– Не хочет – не надо. В самом деле, – сказал Стивен так добродушно, что мне захотелось бросить в него куском копченой курятины.

Откуда-то из мрака за стеклянной дверью донесся крик. Мы на секунду умолкли, но потом рассмеялись. Все, кроме Эмбер, которая казалась такой выжатой и печальной, что Мередит потянулась и взяла ее за руку.

– Что это был за опыт, о котором вы упомянули? – сказала Мередит. – Не хотите рассказать о нем?

Я засмеялся и, вероятно, фыркнул. Сесили на меня выразительно посмотрела, и я заткнулся. Какое-то мгновение я не мог остановиться, это показывало, что я думаю о потребности Эмбер во внимании окружающих. Мои сотрудники и их супруги попали под влияние Эмбер, и уж с этим я ничего поделать не мог.

– Так не раз случалось в моей жизни, такого рода вещи, – начала Эмбер довольно низким голосом, что должно было заинтересовать слушателей. Все придвинулись к столу и сгрудились вокруг него, как дети в скаутском лагере вокруг костра. Сесили даже убавила мощность потолочного светильника и зажгла две свечи. При таком освещении Эмбер продолжала. – Много лет назад, когда я еще училась в колледже, выдалась ужасная ночь…

– Ну, что тебе стоило принести доску Уиджа? – перебил я. – Мы бы сами с ней разобрались, если уж тебе так не хочется играть.

На этот раз на меня выразительно посмотрели все – Сесили, Мередит и даже ребята. Я воспринял это как знак того, что нахожусь на пути к Дрювиллю, и потому решил сдать назад: открыл еще одну бутылку «Короны» и сел.

– Все в порядке. Не спеши, – сказала Сесили, обращаясь к Эмбер. – Хочешь повторить то, что рассказала мне? Ну, о том, почему ты больше не предсказываешь по ладони.

– Это долгая история, – сказала Эмбер, – и, вероятно, скучная для большинства.

– Да нет, – сказал Стивен. – Продолжайте.

– Всю свою жизнь с самого детства, – сказала Эмбер, – я испытывала потребность любить человека, который был бы весь мой. Вы же понимаете, что я имею в виду, человека, который был бы предан мне и только мне. И однажды мне показалось, что я увидела проблеск такой любви… – Я заметил взгляд, который она бросила в мою сторону, и почувствовал холодок в нижней части позвоночника. – Но эта любовь так и не сбылась. Может, кто-то и знал ее, но не я. Не я.

– Каждому хочется быть любимым, – заметила Мередит.

– Это всеобщее желание, – сказал Джеф.

– Господи! – Я вовсе не хотел ничего говорить, само вырвалось.

Сесили посмотрела на меня испепеляющим взглядом.

– Ладно, – сказал я как можно более кротко. – Знаете, что я вам скажу? У нас вечеринка. Давайте сами сделаем доску Уиджа.

– Дрю, пожалуйста, – сказала Сесили. – Она рассказывает нам, что случилось.

Эмбер уставилась на меня так, будто я пнул щенка.

– Это уиджа[31], но не доска Уиджа, – сказала она, обращаясь ко мне. Эти темные запущенные брови сошлись в безумной гримасе. Ее растянутый рот был влажен, что напомнило мне ночи, проведенные некогда в ее комнате общежития.

Сесили вздохнула и перевела взгляд за стеклянную дверь в задний двор. Из-за стола мы могли видеть глупые фонари из тыкв вдоль бетонной стены, их линия тянулась мимо ямы для шашлыков, огибала угол дома и вела к подъездной дорожке. Свечи оплывали, но нужный эффект от этого не пропадал: в темноте или при лунном свете усмехавшиеся рожи хищно светились оранжевым. Мне пришло в голову, что надо бы вставить и зажечь новые свечи.

Не то чтобы я верил хоть во что-то из того, что рассказывают о мире духов на Хэллоуин. Я привык думать, что интерес к оккультному – всего лишь проявление ребячливости и странности. Много лет назад, в ту ночь, когда я решил бросить Эмбер, мы пошли на развеселую вечеринку студенческого братства. Все комнаты на втором этаже были заняты, все насосы на первом качали эль в пластиковые стаканчики, музыка гремела, все еще танцевавшие начинали сбрасывать с себя одежду.

И тут Эмбер заявила, что ей было «видение» лежащей на полу молодой женщины, юбка которой была залита кровью и пивом. Своим сумасшедшим выступлением Эмбер для меня тот вечер испортила. Она, спотыкаясь, ходила в толпе, указывала пальцем и визжала. Окружающие смеялись над нами. Мы с этой вечеринки ушли рано. Все это дало пищу для сплетен наиболее способным ребятам на курсе, ребятам, которые в дальнейшем открыли собственные компании и когда-нибудь могли бы предложить мне работу. Об этом, естественно, пришлось забыть. Эмбер было «видение». Господи!

Через несколько дней я прочел отчет о вечеринке в газете. После нашего ухода произошла ужасная вещь. Фотография мертвой девушки в испорченном вечернем наряде подтвердила то, что я подозревал. Не то чтобы Эмбер обладала даром ясновидения. Как это возможно? В ней не было ничего особенного, а таких вещей, как видения, вообще не существует. Однако мне показалось, что она спровоцировала эту трагедию просто своим присутствием. Так же как однажды сказала водителю автобуса ехать в парк, а не по маршруту, чтобы избежать катастрофы. Через два часа этот парень врезался в телефонный столб, покалечив шесть пассажиров. Некоторые называют это предчувствием, но я – нет.

Может быть, она просто пугала людей, они теряли самообладание, и это вызывало цепную реакцию. Она была настроена на какую-то мерзость, на что-то, что мне не нравилось, с чем я не хотел жить под одной крышей и спать в одной постели. История из газеты о мертвой девушке показала мою правоту. Следовало порвать с Эмбер и перенести все внимание на Сесили.

– Ну, давайте же, – сказал я нашим гостям. – Будет забавно. Солонка и перечница будут означать «да» и «нет» соответственно, а мы будем задавать такие вопросы, на которые призракам достаточно будет ответить «да» или «нет». Посмотрите на меня! Я – ясновидящий!

– Никогда не смейся над мертвыми, – сказала Эмбер низким скрипучим голосом, и на секунду я испугался, что она может впасть в одно из этих трансоподобных состояний, в которых напоминает собаку, бьющуюся в судорогах.

– Господи, Эмбер, – сказал я, – давай о чем-нибудь повеселее!

Шейкеры я поставил на столе, как столбы футбольных ворот. Крошечные скелетики охраняли их, держа оставшиеся зубочистки как оружие. Верхний свет был приглушен, пламя свечей на столе колебалось.

Я сел перед шейкерами, положил руку на пустую картонную тарелку и улыбнулся, впервые за весь вечер действительно просиял.

– Это не шутка, – сказала Эмбер.

– Конечно, шутка, – дружелюбно возразил я и сосредоточился на картонной тарелке. – Есть тут кто-нибудь с нами? – спросил я.

Сесили вздохнула и покачала головой. Мередит, сделав над собой усилие, улыбнулась. Остальные только смотрели на меня.

– О духи! – произнес я нараспев. – С нами ли вы сегодня?

В этот момент я подвинул тарелку к солонке, что означало «да». В то же время я поднял брови в притворном удивлении и приготовился задать следующий вопрос, но меня перебила Эмбер.

– Нет! – закричала она, вскочив на ноги и одной рукой комкая складки платья. Через секунду ее стул опрокинулся на пол. – Нет!

Стивен и Джеф, широко раскрыв глаза, смотрели на меня со своего конца стола, и у меня не было сомнений в том, что они прикидывают, как бы удрать. Мередит побледнела, и Коннор держал ее руки.

– Что «нет»? – заорал я. – Ты шутишь, что ли, Эмбер? Ты шутишь?

Эмбер указала во двор за стеклянную дверь.

– Ты позволил погаснуть фонарям!

– И что? – сказал я. – Ты ненормальная?

– Дрю! – прошипела Сесили, встала с места и сделала шаг к стеклянной двери.

– Нет, – сказал я, стараясь говорить и думать спокойно. – Забудь это, дорогая. На этот раз я не позволю тебе приводить оправдания. Она погубила все вечеринки, на которые мы ее приглашали, и я сыт этим по горло. Ты слышишь меня? Мне это осточертело!

– Дрю, ради бога! – Сесили была на грани истерики, ничего подобного я в жизни не слышал. – Дрю, посмотри!

Я повернулся к жене. Лицо ее было бледно, руки стиснуты у подбородка. Все наши гости одновременно поднялись со своих мест. Я тоже встал и проследил за взглядом Сесили.

За стеклянной дверью я увидел высокую фигуру, которая, волоча ноги, шла к дому. Не то чтобы она шаталась, но каждый шаг делала с трудом, сбивая по пути погасшие фонари из тыкв. Тень, которую отбрасывает всякий обычный человек, превышала в длину два метра.

Я положил руку на плечо Сесили и слегка подтолкнул ее в бок. Меня побуждал естественный инстинкт, но я не собирался защитить жену. Меня охватило внезапное и очень сильное желание увидеть эту штуку, когда она выйдет на свет.

– Какого черта? – спросил я. Едва произнеся эти слова, я понял, что их следовало адресовать Эмбер. – Какого черта ты устроила на этот раз? – закричал я. – Говори сейчас же – или я вызываю полицию!

Проявления моего праведного гнева оказались прерваны глухим ударом. Сесили вскрикнула и бросилась к гостям. Все они, как дети, столпились у меня за спиной.

Мы смотрели, как фигура – широкоплечего мускулистого мужчины – толкнула стеклянную дверь, заставив задрожать стекло в ее раме. Трудно было определить истинный рост этой фигуры, поскольку на ее голове под лихим углом сидела маска оборотня, которую прежде отбросил Джеф. Мы видели зигзагообразный шрам, проходивший под губами этой фигуры и скрывавшийся в V-образном вырезе рубашки.

– Нет! – снова закричала Эмбер.

От ее крика все мы вздрогнули, но прежде чем успели отреагировать, она пошла через комнату и остановилась у стеклянной двери, глядя на фигуру, которая, хоть это и трудно было определить под маской, смотрела на нее.

Эмбер прижала ладони к двери, фигура заволновалась, снова и снова толкая плечом металлическую раму стеклянной двери.

– Хэмиш! – закричала Эмбер, приблизив лицо к стеклу. От выдыхаемого ею воздуха оно запотело. – Хэмиш, мне очень жаль!

Я мог бы влепить ей пощечину. Мог убить ее. Не знаю, почему она вызывала во мне худшие порывы, но так бывало всегда, даже когда много лет назад она упрашивала меня не бросать ее. Даже занимаясь с ней любовью, я чувствовал сильное желание смять ее лицо. При виде Эмбер и фигуры в маске оборотня на меня нашел приступ тошноты – женщина с избыточным весом в неряшливом платье и с потеками косметики на лице и жалкое создание за дверью, чье единственное желание заключалось в том, чтобы воссоединиться с нею, с ужасным объектом его жалкой привязанности.

– Хэмиш! Уходи! – закричала она.

После этого фигура, бывшая на добрых полметра выше Эмбер, перестала ломиться в дверь. Она прислонилась лбом к стеклу и то ли заскулила, то ли захныкала, я не могу сказать точнее. Затем повернулась и, пошатываясь, пошла по двору, по пути неловко наподдавая ногами обломки тыкв.

– Господи боже! – сказала Мередит. – Кто это? – и осела в объятиях Коннора. Он поддержал ее и стал подталкивать к выходу из столовой к двери на улицу.

Остальные стояли, глядя на меня. Наверно, думали, что я сделаю дальше, но я ничего не сделал, только едва не намочил себе штаны, услышав вой с улицы. Этот звук разделил нас. Сесили подбежала к сестре, которая кричала всякую чушь насчет призраков и погасших фонарей из тыкв. Джеф и Стивен направились к парадной двери, я последовал за ними.

– Что это было, Дрю? – спросил меня Джеф. – Эта штука настоящая? Ведь ненастоящая, верно? Это же шутка, правда?

Мередит плакала. Коннор крепко обнимал ее, направляя к парадной двери, за которой стояла их машина.

– О нет, – сказал я, – бросьте, разве вам уже пора?

Коннор ответил мне, когда я уже мог видеть только его голову, остальное скрывал складной верх автомобиля.

– Да что с тобой такое, Дрю? Не смешно, ты понял? Не смешно! – Он посмотрел по сторонам и вдруг заметил фигуру, которая теперь пыталась преодолеть живую изгородь, начинавшуюся от торца нашего дома.

– И в тебе тоже ничего смешного, – закричал он фигуре. – Не смешно! – Коннор сел на водительское сиденье, машина рванулась с места, только запахло жженой резиной покрышек.

Джеф и Стивен стояли в прихожей и спорили шепотом. Джеф качал головой.

– Слушай, – сказал он, – что бы там ни было под маской, это очень убедительно. Звук, который оно издало?.. Да. Это удалось.

– Джеф, – сказал я. – Это ведь не я подстроил. Я понятия не имею…

– Это уж слишком, – сказал он с натянутой улыбкой. – Да, ведь уже поздно.

– Джеф… – снова заговорил я.

Он не ответил. Они пошли к своей машине, и, как только сели, я услышал звук автоблокировки дверец, за которым последовало несколько ругательств – они продолжали спорить. Потом прокричали мое имя, и машина тронулась с места.

– Эмбер! – кричала из столовой моя жена. Когда я добежал туда, Сесили была одна, стеклянная дверь отодвинута в сторону, комнату заполнял холодный ночной воздух.

– Эмбер! – снова закричала Сесили. – Она ушла, Дрю. Я не смогла ее остановить. Она убежала за этим парнем, кто бы он ни был.

– За Хэмишем?

– Не знаю, ни кто это, ни что это, – сказала она. – Иди искать ее, Дрю!

– Она сама ушла. Она уже взрослая.

По выражению моего лица она поняла все. Все отвращение и презрение к Эмбер, которые я обычно старался скрывать. Сесили прочла все это по моему лицу и заплакала.

– Отлично, – сказал я. – Идеально.

– Ты тоже винишь в случившемся мою сестру?

– Она ненормальная, разве нет? – сказал я, пытаясь обнять ее, но она оттолкнула мои руки и отстранилась. Я потянулся к ней снова, но она шлепнула меня по руке.

– Невероятно. Я не могу… Просто невероятно!

– Кто настаивает, чтобы приглашать Эмбер всякий раз, как к нам приходят гости? – спросил я.

– А кто не может не выставлять ее на посмешище перед всеми? Кто не может вовремя остановиться? Скажи мне, – сказала она, постепенно повышая голос.

– Ты выбрала меня! – закричал я. – Я не губил жизни твой сестры. Я выбрал тебя, ты выбрала меня. Помнишь?

Сесили перестала плакать, выключила свет на улице, закрыла и заперла стеклянную дверь и ушла. Я слышал, как она, топая, поднимается по лестнице в нашу спальню.

Я подумал, не сыграть ли роль героя, не выйти ли в холодную ночь на поиски Эмбер. Но этого я сделать не смог. Меня хватило лишь на то, чтобы отпереть парадную дверь и выйти на дорожку. Фигура, что бы это ни было, выпуталась из живой изгороди и исчезла.

Я проверил место, на котором прежде лежала маска оборотня, выброшенная Джефом. Маски не было. Мне показалось, что дети поют на соседней улице, но убедиться я в этом не мог. Вдруг по другую сторону улицы в том месте, где деревья отбрасывали веретенообразные тени, я заметил какое-то движение.

Но почему-то, клянусь жизнью, я ничего не увидел в этих тенях. Я никогда не признаю, что увидел фигуру в маске оборотня, она поворачивала за угол с группой людей, одни из которых шли, другие плыли, не касаясь ногами земли. В нескольких шагах позади группы шла Эмбер, и я услышал ее замиравший голос:

– Хэмиш! Хэмиш!

Какую бы версию этой истории я ни рассказывал на работе, я не стану описывать, как, оглянувшись через плечо, увидел наверху, в окне спальни, свою жену, прекрасную и несчастную. Она смотрела. Я не скажу, что оба мы долго всматривались во мрак, и ни один не смел ни пошевелиться, ни окликнуть другого. Мы оба не знали, что делать дальше.

В разговорах на работе я буду во всем винить свояченицу. Я так всегда делаю. Скажу, что она испортила вечеринку и ушла с другом. Объясню, что один из дружков Эмбер, при мысли о котором идут мурашки по спине, должно быть, подстерег ее и проследил до нашего дома. Скажу, что понятия не имею, зачем Эмбер так поступила, и что мы больше никогда не пригласим ее к себе.

Сестры

Брайан Эвенсон

Брайан Эвенсон – автор более десятка художественных произведений, из самых последних назовем сборник рассказов «Павшие кони» и повесть The Warren. Его роман «Последние дни» попал в список Американской библиотечной ассоциации, а сборник Wavering Knife получил премию Международной Гильдии Ужасов. Брайан Эвенсон стал также финалистом премии Эдгар и премии имени Ширли Джексон. Его произведения переведены на французский, греческий, итальянский, японский, персидский, испанский и словенский языки. Живет в Валенсии (Калифорния), преподает в Школе критических исследований при Калифорнийском институте искусств.

«Sisters» by Brian Evenson, copyright © 2017 by Brian Evenson. Used by permission of the author.

Мы только что переехали и пока ничего не успели сделать своим соседям. Мы были совсем одни на краю квартала, и Милли уже начала жаловаться. Неужели и здесь мы почти не будем выходить из дома? Неужели не можем, по крайней мере, объединиться, чтобы отметить праздник?

– Это не наши праздники, – объяснила Мама. – Мы не такие, как они.

Милли лишь топнула ногой.

– Я теперь живу здесь, – сказала она. – Да. Теперь здесь.

Отец просто закатил глаза и вышел из комнаты. Я слышала, как в соседней комнате скрипнул шкафчик, где он держал спиртное, и бульканье – он наливал. Много. Сегодня мы, наверное, оставим его спящим на полу.

– Нет, – сказала Мама. – Ты нездешняя. По крайней мере, они не примут тебя за свою.

Милли повернулась ко мне.

– Я что хочу сказать: ты знаешь, чем они занимаются? – спросила она. Она обращалась как будто ко мне, но на самом деле сказала это Маме, поэтому я даже не дала себе труда кивнуть. – Это безумие. Один праздник предполагает подарки в ярких упаковках. Смеющийся человек забирается на крышу и бросает их в трубу камина. Если там горит огонь, подарки сгорают. Это считается забавным?

Как бы это сказать… да, мне так кажется. И Маме тоже, и я это знала, но она только покачала головой.

– Где это ты такое слышала? – спросила она.

– Да говорят, – сказал Милли. – Я делаю над собой усилие, чтобы быть в курсе. И еще, – сказала она, постепенно подбираясь взглядом ко мне. – Берут большую свечу, разминают и делают из нее девять свечей, а потом зажигают, не поднося к ним пламя.

– Тут ты, наверное, что-то путаешь, – пробормотала Мама.

– И еще: смотришь на себя в зеркало до тех пор, пока не начинаешь видеть сквозь кожу, и тогда рисуешь собственное сердце и посылаешь рисунок кому-нибудь в письме.

– И какой в этом смысл? – не смогла я удержаться от вопроса.

– Чтобы тот, кому ты послала рисунок, мог тобой управлять, – сказала Милли. – Говоришь: «Я не хочу себя и потому дарю тебе себя». Или что-нибудь в таком же роде.

– Очень странные здесь люди, – сказала я.

– Да, – согласилась Милли. – Очень странные. Или вот еще: выкапываешь дерево в одном месте, переносишь в другое и там сажаешь. Своего рода день кражи деревьев.

– Это День посадки деревьев, – сказала Мама. – Большая часть здешних жителей и не знает, что это такой праздник. Его почти никто не отмечает.

– Но дерево-то сначала надо откуда-то взять, – настаивала Милли. – Если хочешь посадить, откуда-то сначала надо выкопать, разве нет? Мне кажется, это скорее день воровства деревьев, чем день посадки деревьев.

Мама пожала плечами.

– Ну, можем мы хотя бы дерево украсть? – сказала Милли.

– Ни в коем случае, – сказала Мама.

– Почему же? – стала ныть Милли. Мама не ответила, только вздохнула. – И еще бывает день, когда закрываешь свое лицо чужим и идешь от одной двери к другой, собирая вещи и…

Но Мама потянулась и схватила ее за руку.

– Где ты слышала все это?

– Я, – сказала Милли. – От незрелых типов на улице. Слушала, что говорят по дороге в учебный центр. Они об этом говорили.

– Они тебя видели?

– Да нет, конечно, – сказала Милли. – Я бы никогда…

– А как этот день называется, они не сказали?

– Хэллоуин, – сказала Милли.

– Вечер святых?

Милли задумалась и пожала плечами.

– Может быть.

Мама выпустила ее руку.

– Вот это, – сказала она, – можно и отметить. Это не их праздник, а наш.

Милли решила, что разрешение дано, и несколько последующих недель только и могла говорить, что о Хэллоуине. Всякий раз, слыша голоса, доносившиеся с улицы, она затаивалась у парадной двери, поджидала, прислушивалась. Она так часто там стояла, что люди стали чувствовать ее присутствие. Не видеть ее в полном смысле слова, но начинали оглядываться через плечо, им все сильнее казалось, что они что-то упустили.

– Смотри, не попадись, Милли, – предостерегла ее я, – а то будет как с тетей Агнес.

– А что было с тетей Агнес? – с невинным видом спросила она, но, увидев выражение моего лица, сказала: – Шучу. Не волнуйся. Не попадусь.

⁂

Милли большую часть времени проводила вне дома, собирая сведения об этом празднике, проникаясь отношением к нему местных жителей. Отцу это не нравилось, он все чаще прибегал к спиртному из шкафчика, которое, вероятно, от того что он сам его готовил, как ни странно, никак не кончалось. Вскоре он уже проводил большую часть времени в бессознательном состоянии на полу, так что стены дома стали расплываться по углам. Маме приходилось пинать его, чтобы привести в полутрезвое состояние, а не то придется нам перебираться на другое место, если вообще сможем найти таковое.

Примерно через две недели Милли собрала всю семью, чтобы доложить о том, что ей удалось узнать. Как выяснилось, она побывала в учебном центре и там, заняв наблюдательную позицию в раздевалке, обогатилась целым рядом кратких свидетельств, касающихся «истинной» природы Хэллоуина. Среди прочего она узнала, как вырезать тыквы, придавая им формы голов отвергнутых и адом, и раем; какие требуются костюмы (под чем она подразумевала своего рода заменитель кожи, прикрепляемый поверх истинной кожи, хотя местные использовали искусственный кожзаменитель, а не настоящую кожу, как мы уж было хотели); и как делается «вызов у порога»: по ее словам, надо шлепнуть хозяина дома перчаткой по лицу и сказать что-то вроде: «Примешь ли ты шутку от моей руки или смиришь эту самую руку угощением?»

– Прямо такими словами и говорится? – спросила Мама.

Милли пожала плечами.

– Да нет, не совсем. Я немного подправила.

– А насчет шлепка перчаткой.

– Это тоже мое усовершенствование, – признала Милли.

Но, как сказала Мама, усовершенствовать этот праздник мы не будем. Если уж отмечать его, то так, как это здесь принято. Надо приспособиться.

– И даже к кожзаменителю? – спросила Милли.

Мама заколебалась.

– Ты какую-нибудь конкретную кожу имеешь в виду? – спросила она. – Не ту, что сейчас на тебе?

– Ну да, – сказала Милли. – Именно так.

Мама заколебалась и задумалась. Из соседней комнаты, пошатываясь, вышел Отец.

– Черт, пусть девчонки повеселятся.

Мама пожала плечами и уступила.

План состоял в том, что я привяжу нынешнюю кожу Милли к стулу, а она привяжет мою к другому и она отведет нас к новой искусственной коже, которую имела в виду.

– Тебе понравится, – заверила она меня. – Как примеришь новую кожу, не захочешь возвращаться.

– Но вы все же вернитесь, – предостерегла Мама.

– Разумеется, – сказала Милли, хотя по тому, как это было сказано, я поняла, что вернемся мы с неохотой.

Привязывание нынешней кожи Милли прошло гладко, особенно оттого, что она не спешила выселяться из нее, пока кожа не окажется надежно прикреплена к стулу. Я смотрела, как она вытекает через ноздри и становится снова простой Милли. Сначала кожа ничего не делала, потом закричала во все горло. Пришлось Маме ее заткнуть.

– Что, по-твоему, она помнит? – спросила Милли почти шепотом, напоминающим шелест бумаги. – Она знает, что я ею пользовалась?

– Должна что-то знать, – сказала я. – Иначе не кричала бы.

Чего мы не учли, так это того, что выбравшаяся из собственной кожи Милли теперь не сможет привязать к стулу мою кожу. А сама я вряд ли смогла бы это сделать.

– Может, сходить и взять кожу у кого-нибудь в долг? – прошептала Милли. – Принести сюда и сделать что требуется?

Мама вздохнула.

– Я сама сделаю, – сказала она.

Она крепко привязала меня – в этом у нее было больше опыта, чем у нас, – а также, пока я все еще находилась в собственной коже, затолкала мне в рот тряпку – так было проще. Тогда я стала извиваться в коже, медленно отделилась от нее и, тяжело дыша, вытащила себя наружу.

Милли, мимолетное видение, вела меня. Все еще тяжело дыша, я старалась не отставать. Мама стояла у двери, скрестив на груди руки, и смотрела нам вслед. Хорошо было чувствовать себя на свободе, хорошо потянуться.

– И что нам утруждать себя добыванием новой кожи? – думала я.

Я поделилась этой мыслью с Милли, и она меня отругала.

– Это важно, – сказала она. – Мы познакомимся с ними, посмотрим, как они празднуют. Поняв это, мы поймем гораздо больше, и вскоре нам не придется переезжать с места на место так часто. Может быть, мы почувствуем себя ими.

– А почему мы хотим себя чувствовать ими? – спросила я, но она не ответила.

Милли привела меня к телефонному столбу, у которого не было сбоку ступенек для монтеров, и затем ускорила шаг. Я следовала за ней. Вскоре мы оказались рядом с проволокой, которая громко гудела, и загудела еще громче, конечно, из-за того, что мы подошли к ней. Затем Милли соскользнула в ток, и ее стало уносить. Я последовала ее примеру, но немного отстала и чуть не потеряла ее в потоке. Слишком поздно я заметила, что она выбралась из него. Пришлось бороться с течением, но мне удалось добраться до ступенек, ведущих из потока. К тому времени, когда я оказалась на берегу, Милли уже пересекла лужайку и направлялась к крыльцу дома. Это был не настоящий дом, вроде нашего. С первого взгляда возникало ощущение, что он выстроен лишь из кирпичей, известки и дерева и вряд ли простоит более нескольких десятков лет и крепко укоренен на этом месте. Что толку от такого дома? Что вообще заинтересовало в нем Милли, я не могла понять.

– Смотри, – сказала она.

И тут же на крыльце появился полускрытый кустами какой-то манекен в черной оборванной одежде, со старческим лицом, длинными седыми волосами, в темной остроконечной шляпе и с глазами как горящие угли. Мы осторожно приблизились, но что-то в этом манекене увидело нас иначе, чем местные, и он закудахтал, помаргивая.

– Что это? – спросила я. – Какая-то движущаяся статуя?

– Можешь забраться в нее, – сказала Милли. – Давай, забирайся.

Так я и сделала. Не то чтобы забралась, но быстро втекла. Ощущение было совсем не такое, как в плотских кожах, которые я обычно занимала, но здесь мне казалось тесно. Руки двигались едва-едва, что-то мешало. Голова поворачивалась лишь на несколько сантиметров во всех направлениях. Ноги не двигались почти вовсе. Через мгновение ко мне втиснулась еще и сестра.

– Привет! – сказала я. – Тут тесновато.

– Не ворчи, – ответила Милли. – Места предостаточно.

В общем, она была права. Но все равно находиться нам обеим в искусственной коже казалось неловко. Мы постепенно к этому привыкали. Нам удалось несколько увеличить размах движений в суставах, сжимать и распрямлять пальцы. Совместными усилиями мы сумели переставлять ноги, которые скрипели.

– Что теперь? – спросила я.

– А теперь будем ждать, – ответила она.

Время шло, вечер превращался в ночь. Человек, похожий на нашего Отца, который, вероятно, и был нашим отцом, вышел из дома, ко входу, в который вело крыльцо, и посмотрел на нас через очки с толстыми стеклами. Потом он повозился с электрическим шнуром, прикрепленным к нашей искусственной коже, вытащил его вилку из розетки и снова включил в нее.

– Как думаешь, что ему надо? – прошептала я.

– Тс-с-с.

Наконец, сердясь все сильнее, он вытащил вилку из розетки и ушел в дом. Решив, что он выйдет нескоро, Милли сказала:

– Эта кожа, должно быть, изготовлена, чтобы делать что-то такое, чего она не делает сейчас, когда мы находимся внутри.

– Она делала что-то, когда мы пришли, – сказала я. – Глаза горели, она издавала какие-то звуки. Кудахтала или кричала.

– Глаза горели, кудахтала, кричала, – сказала сестра. – С этим я справлюсь. – Она стала искать что-то в нашей коже, и крыльцо озарилось красным светом, а динамик, вделанный в искусственную кожу, стал издавать такие звуки, как великан, которого душат.

– Слишком громко, – закричала я. – Слишком много света! – Она сразу сильно убавила и громкость, и яркость, и на крыльце стало темно и тихо.

Через мгновение из дома, безумно оглядываясь по сторонам, выскочил все тот же человек. Он некоторое время смотрел на выдернутый из розетки шнур, а затем, бормоча что-то и покачивая головой, ушел в дом.

– Что это было? – спросила Милли.

– А мне откуда знать?

Мы устроились. Дождались, когда в доме погасли огни и над нами лениво поползли звезды. Ждать мы умели. Ночь приближалась к концу, а мы все ждали.

– Чего ждем? – спросила я сестру.

– Ш-ш-ш. Ждем нужного дня. Когда начнется Хэллоуин.

Взошло солнце, и в коже стало тепло. Я потянулась, запуталась в Милли и стала толкать ее локтем, чтобы подвинулась. Медленно разгорался день. Семья вышла из дома, ко входу в который вело крыльцо. Сначала отец, похожий на того, которого мы видели вчера вечером, потом два незрелых типа, затем еще женщина, которую мы приняли за их мать. Солнце прошло над нами, не прямо через зенит, а ближе к одному краю неба. Наконец жители дома или, по крайней мере, члены какой-то семьи один за другим вернулись. Я не уверена, что это были те же самые.

Солнце уже стало садиться, когда я поняла, что вместе с нами в коже находится кто-то еще, от чьего присутствия Милли прижимала меня к коже так, что я начинала вытекать наружу.

– Привет, Мам, – сумела проговорить я.

– Говорю вам, девочки, что можно отмечать один праздник, а вы думаете, что это позволяет вам гулять всю ночь.

– Нет, – сказала я. – Я просто… Прости, Мам.

– Даже не предупредили, – сказала она. – Чем я заслужила такое отношение?

– Мы ничего плохого не делали, – сказала Милли. – Мы даже далеко не ушли.

Мама повернулась к ней.

– А ты? Хочешь, чтобы с тобою стало то же, что с тетей Агнес? – сказала Мама.

– Нет, Мам, – сумела выговорить я.

Она долго молчала. Я думала, она потащит нас домой, что праздник для нас закончился, не успев начаться. Мама вздохнула.

– Разберемся с этим завтра. Чтобы к полуночи были дома, – сказала она. – Прямо отсюда к проводам и затем домой. Без остановок!

– Да, Мам, – сказала я.

– Милли?

– Да, Мам, – сказала она.

– Хорошо, – сказала Мама и исчезла так же неожиданно, как появилась.

Было просто темно, гудели уличные фонари, когда народ стал собираться небольшими группами, по два, по три человека, все в особых ложных кожах, туго натянутых на их собственные. Это были незрелые типы, лет двенадцати или менее. Их неизбежно сопровождал один взрослый из местных, который был без фальшивой кожи, но стоял со сложенными на груди руками на краю тротуара вдалеке от крыльца.

– Им что, не разрешают подниматься на крыльцо без ложной кожи? – спросила я.

– Не знаю, – прошептала Милли. – Если так, то чего они вообще приходят, если у них нет ложной?

Среди тех, кто поднялся на крыльцо, были люди в кожах, напоминающих животных, а также покойников. Другие выбрали себе кожи, которые мне ничего не напоминали: странные сверкающие фигуры с глазами как у насекомых; лица, скрытые под вуалью, на груди странные символы. Было даже несколько в устрашающих костюмах шутов.

– У них у всех разного рода кожи? – спросила я.

– По-видимому, разного, – ответила Милли. – У них разнообразные кожи.

– И что в этом хорошего? – сказала я, но на это у сестры не было ответа.

Они поднялись на крыльцо, прошли мимо нас, остановились перед дверью и позвонили. Когда дверь отворилась, все закричали ритуальную фразу «сладости или гадости». Но никаких шуток не последовало, только торопливо раздавали полные пригоршни конфет, после чего созданий с двумя кожами прогнали с крыльца.

– Так, что же, если быстро не раздать конфет, то тогда начинают подшучивать? – спросила я.

– Я так понимаю, что да, – сказала Милли. – Тогда намажут оконные стекла мылом или станут бросать гнилыми фруктами в фасад или убьют самого главного члена семьи.

Мне показалось, что первые две шутки сильно отличаются от третьей. Естественно, я предположила, что должны быть еще какие-то способы подшутить, промежуточной жестокости. Скажем, отрубить палец или долго мучить одного из второстепенных членов семьи, например незрелого типа или домашнее животное. Даже убийство кого-нибудь помимо главы семьи показалось мне вполне приемлемой шуткой.

Сестра утверждала, что свои сведения она получила из подслушанных разговоров и телевизионных передач, которые смотрела через окно местного гриль-бара, то есть из двух авторитетных источников, с которыми не поспоришь.

Мы могли бы продолжать спор, если бы обе одновременно не заметили, что один из двукожих на крыльце смотрит не на человека, раздававшего конфеты, а на нас.

– Тихо, – шепнула мне сестра.

Но двукожий подошел ближе, потом еще ближе и с недоумением стал рассматривать ткань, металл и резину манекена, содержавшую нас. Черные сапоги, оранжевая юбка, высокая черная шляпа с мягкими полями, непрактичная во всех отношениях, ложная кожа выкрашена в черный и оранжевый. В руках он держал черную метлу. Вероятно, представлял своего рода древнюю и неэффективную уборщицу.

Он подошел очень близко и заглянул прямо в глаза нашего манекена, а потом посмотрел чуть в сторону, и я поняла, что он смотрит через искусственную кожу прямо на мою сестру.

– Ты что там делаешь? – сказал тип.

Задним числом я думаю, что сестра, до тех пор никем не замеченная и считавшая себя невидимой, не была готова к тому, что ее увидят. Прежде чем я успела ее остановить, она взяла на себя управление руками манекена и сжала их на шее этого типа.

На крыльце поднялась суета, кто-то закричал. Ваза с конфетами упала и разбилась. Державший ее человек ухватился за искусственные руки, стараясь освободить ребенка.

Я оказалась перед выбором: либо спасти ребенка, либо поддержать сестру. Я могла добавить свои усилия, и вдвоем мы бы легко сломали шею этому созданию. Либо я могла ослабить хватку ее пальцев.

В конце концов, я ничего не сделала. Я просто ушла. Через мгновение я оказалась вне искусственной кожи и пронеслась над тротуаром, поднялась на столб и вошла в провод. Через минуту я была уже дома, приходя в сознание в коже, которую занимала прежде.

Рядом, терпеливо ожидая, стояла Мама в дорожной одежде. Увидев, что я вернулась, она перерезала веревки и быстро освободила меня.

– Где твоя сестра? – спросила она.

– Ее увидели, – сказала я.

Мама просто кивнула, губы на ее коже образовывали тонкую линию. Я встала и помассировала себе запястья. Рядом с Мамой стоял Отец, прижимая к голове узелок со льдом.

– Она еще может вернуться, – сказал он.

Я села и, нервничая, стала ждать. И в конце концов она вернулась, перепуганная, хватая ртом воздух. Сестра в бешенстве посмотрела на меня.

– Ты меня бросила. – Это прозвучало как обвинение.

– Тебя увидели, – сказала я, пожав плечами.

Она посмотрела на Маму и Папу, ища поддержки, но никто ее не поддержал. Ее увидели. Она знала правила. Ей повезло, что мы вообще ее дождались.

– Оно меня больше не увидит, – сказала она. – Так что можно не волноваться.

– Ты его ослепила? – спросил Отец.

– Убила, – сказала она. – Задушила. – Она снова посмотрела на меня. – Тебя не благодарю, – прошептала сестра.

– Не зуди, – сказала ей Мама и подпоясала ей плащ. – Давайте, – сказала она. – Пора в путь.

Но едва мы отворили дверь, как снова появился тот тип. Он выглядел точно так же, как прежде, все тот же оранжевый и черный, все та же несчастная шляпа, только теперь у него были черные отметины на шее.

– Привет! – сказала Мама.

– Угощайте, а не то подшучу, – сказало это создание.

– Чем могу вам помочь? – спросила Мама. – Вы потерялись?

– Я… не знаю, – сказало оно.

– Да, – сказала Мама. – Я могу вам помочь.

Оно долго молчало и не двигалось.

– Кто вы? – наконец, вымолвило оно.

– Я? – сказала Мама, поднося руку к своей шее так, что это оживило мои воспоминания. – Я твоя мама. Разве не узнаешь?

Вот так наша семья увеличилась на одного члена, у меня появилась еще одна сестра. Милли этому не слишком обрадовалась, но я была чрезвычайно рада. Еще одна сестра, думала я, вспоминая все, чему смогу ее научить. Еще одна сестра! И я ее действительно научила и любила ее весь остаток вечера. До того самого момента, когда часы пробили полночь и праздник закончился. Тогда мы ее съели.

Всю ночь

Элиз Форье Иди

Элиз Форье Иди, драматург и прозаик, удостоенная нескольких премий. Живет в Лос-Анджелесе. Среди недавних публикаций – рассказы в жанрах фэнтези и хоррор, выходившие в сборниках Cast of Wonders, Disturbed Digest и Enchanted Conversation. Самая ее знаменитая пьеса The Pink Unicorn, посвященная трансгендеру-подростку, шла в США повсюду, а также в Канаде и в самое последнее время в Миннеаполисе и Питтсбурге. Элиз – член Ассоциации авторов, пищущих ужасы, Общества детских писателей и иллюстраторов, а также Гильдии писателей.

Элиз преподавала писательское мастерство в Университете Центрального Вашингтона, в Колледже Нортленд Пайонир, в Колледже Западного Лос-Анджелеса и в Совете Аризоны по искусству. Элиз гордится тем, что окончила Одиссей-Райтинг-Уоркшоп. Узнать о ней больше можно в Сети по адресу www.eliseforieredie.com.

«All Through the Night» by Elise Forier Edie, copyright ©2017 by Elise Forier Edie. Used by permission of the author.

Когда Мэгги показали тело ее мужа, она стала скорбеть не по нему, а по бабушке О’Нил. Конечно, когда-то она любила Эйдена. Но Нью-Йорк превратил ее сердце в булыжник, и отвращение при виде его сломанной шеи и грязных дешевых подштанников лишь заставило ее скривить губы. Он умер на улице, как собака.

– Позаботьтесь, чтобы его пристойно похоронили, – сказала она людям, которые, вероятно, его и убили. Осенью они прислали ей деньги, которые Мэгги отложила. К тому времени она уже знала, что беременна и что ее беды только начинаются.

Но сначала она подумала о бабушке О’Нил, об омытых дождями полях Керри[32]. О том, как в ту пору, когда оба они голодали и были легки и непрочны, как паутинки, им улыбалось усатое лицо бабушки.

– Видите, как голод делает мир подобным вуали, – сказала тогда бабушка. – Как за ней скрывается другой мир.

И маленькая Мэгги, тогда еще совсем ребенок, прижимаясь костистым боком к бабушке, увидела: трава скрывает еще более зеленые поля, в которых, как драгоценные камни, поблескивают тысячи глаз, живые изгороди полны узких дверей и окон, подобных бойницам. Она смотрела и навсегда запомнила мир-позади-мира, который можно видеть лишь тогда, когда живот у тебя пуст.

Но если в Файв-Поинтс и существовал такой полувидимый мир, то Мэгги считала его несчастливым местом. Ибо Нью-Йорк давил со всех сторон, и вместо чистых зеленых холмов и болотных пони народ тут толпился, как свиньи во время кормежки. В первые несколько дней в Америке Мэгги цеплялась за рукав Эйдена так, что у нее костяшки пальцев белели, а когда он смеялся и пробовал отцепить ее, она только скулила и цеплялась еще крепче. Куда бы они ни шли, повсюду их поджидали ужасы: от ям с нечистотами позади домов, сдававшихся в аренду, шел пар; над рекой, несшей дохлую рыбу, взрывались фейерверки; стайки ребятишек-оборванцев жарили крыс на кострах.

Они жили в комнате с десятью другими эмигрантами, спали на полу, застеленном соломой. Она плакала.

– Что, если мы тут умрем?

– Умрем? – смеялся он. – Конечно, умрем. Здесь. Теперь это наша родина. Но не волнуйся, любовь моя. Найдем кое-что и получше.

Но неделя проходила за неделей, а Мэгги во всем Новом Свете не видела ничего хорошего. Ни туманных полей, ни певчих птиц, ни горных вязов, ни грибов, растущих кольцами, ни опушенных зеленой листвой холмов, а только картины настолько странные, что она не знала, что и думать: мальчик-сириец с ручной обезьянкой в лохмотьях; длинная коса, извивающаяся по спине китайца; торговец с подносом помидоров, цвет и запах которых настолько непривычны, что она при виде их едва не закричала.

А бедный Эйден испустил дух в сточной канаве, губы и голубые глаза разбиты в желе. Мэгги трижды прокляла себя. Ибо именно она уговорила его ехать в эту холодную, как камень, страну, отделенную невозможным океаном от всего, что было им известно.

Некоторое время она чувствовала себя в безопасности в продуктовом магазине на Ориндж-стрит, где задерживалась после шитья одежды для одного еврея, жившего там же рядом. В корзинах высились горы румяных яблок, со стропил свешивались ароматные окорока. Миссис Докер, владелица магазина, сама, как яблочко, кругла и румяна. Ее сын Джек пел старинные песни тенорком, чистым, как звук церковных колоколов. Мэгги уютно устраивалась у прилавка и чувствовала себя почти как на родине в Ирландии. И бабушка, казалось, еще жива, и эта ошибка под названием Нью-Йорк – всего лишь кошмар, который исчезнет, стоит лишь моргнуть.

Как-то вечером в октябре, идя домой от Розенбаума, Мэгги увидела посреди Пэрадайз-сквер большой костер. Мальчишки-оборванцы с палками в руках с пением и скандированием шли по многолюдной улочке. Мэгги сначала не обратила на них внимания: она устала, шея болела после долгого шитья. Но, войдя в магазин миссис Докер, не могла не заметить тут веселья и поняла, что это Вечер всех святых.

У печки маленький Джек жарил орехи. Рядом несколько девушек по очереди чистили яблоки, бросая кожицу через плечо и краснея от криков и свиста смотревших на них молодых людей.

– Бросаю кожицу за спину над головой, – пели девушки. – Прочту письмецо моего милого на земле.

– Этот кусочек кожицы в форме буквы «П», поэтому она выйдет за Питера, – провозгласила присевшая на корточки высокая девушка, перед которой на усыпанном опилками полу лежала кучка срезанной кожицы. Она указала на широкоплечего парня, который, ссутулившись и улыбаясь, смотрел на пол.

– Нет! Это «Д», – закричала темноволосая девушка. – И Дэмиен – счастливчик, которому достанется наша Нелл.

– Это «П», и все!

– Болтай больше! Ты и нос у меня на лице прочесть не можешь!

На глазах у Мэгги продолжался этот спор, перемежавшийся взрывами смеха, пока не решили, что раскрасневшаяся Нелл должна очистить еще одно яблоко, чтобы по форме срезанной кожицы определить первую букву имени своего жениха.

За стойкой бара, на которой стоял огромный пышный пирог с изюмом и яблоками, а также запеченными мелкими вещицами, восседала миссис Докер. За пенни Мэгги могла купить себе кусочек, чтобы узнать будущее. Монетка, которая могла попасться в ее куске, предвещала богатство в предстоящем году. Если же попадется тряпица, считалось, что год выдастся несчастливым.

Мэгги купила себе клинышек пирога и стакан эля, но не решалась есть, хоть ей и хотелось. Она боялась будущего, как и всего, с чем сталкивалась в последнее время.

– Боишься сломать зуб о монету? – Вслед за толчком чья-то теплая рука обхватила ее локоть. Мэгги повернулась и посмотрела в ясные раскосые глаза. Кожа у их обладателя имела красивый чужестранный оттенок. На нем было синее пальто, а на голове большая синяя шляпа. – Можешь размять сначала в крошки, – сказал он. – Показать? Сейчас. Дайте нам ложку, – обратился он к миссис Докер. – У нас тут застенчивая.

Миссис Докер дала ложку, и Мэгги покраснела. Человек в синем свистнул, будто чайник закипел.

– Нравятся мне девушки, только что приехавшие из Ирландии. Ты веснушчатая, как яйцо индейки, и невинна, как дневной свет. Правильно я говорю? – Говоря это, он выпуклой стороной ложки раздавил кусок пирога. – Ты говорить умеешь, дорогуша? Или только таращиться?

– Говорить умею. И я не просила тебя портить мне пирог, – раскрошенный пирог напомнил Мэгги лицо бедняги Эйдена.

– Ах, вкус будет прежним, обещаю, – человек в синем подмигнул. – Ничего не могу с собой поделать, так и хочется все испортить. Особенно тебя. – Он наклонился вперед, и его рот оказался в нескольких дюймах от ее губ. – У тебя волосы – как горящий феникс, любовь моя. Скажи мне, в нижнем этаже они так же горят?

Все в магазине засмеялись. Мэгги схватила ложку.

– Это пристало знать моему мужу, а не таким, как ты.

Слышавшие это заулюлюкали.

– Ох-хо! – сказал человек в синем. – Горячая, огненная и скользкая, как хвост угря, это точно. Но, увы, замужем. Так где в таком случае твой муж? Пьет? Дерется? – Он чуть склонил голову набок. – Надеюсь, он, по крайней мере, явится домой, чтобы помогать тебе с малышом. Мальчика хочешь или девочку?

Мэгги едва сама успела понять, что беременна, и недоумевала, как мог узнать об этом человек в синем. По комнате прошел шепоток. Она собиралась сказать: «Я не хочу ребенка. Не знаю, как мне его прокормить», – но сдержалась.

В глазах человека в синем, где поблескивали золотые искорки, появилось что-то вроде жалости, а волосы его чернели, как земля в лесу.

– Ах, не хотел вас огорчать. Но послушайте. Что это? – Он склонился над уплощенным куском пирога. – Ах да. Красивое к красивому, если не ошибаюсь. – Он запустил длинные пальцы в крошки и вытащил из них что-то блестящее. Мэгги ахнула. Это была не ожидаемая монета или тряпица, но драгоценный камень, красный, как цветок.

– Что это, миссис Докер?! – воскликнул человек в синем. – Вы так разбогатели, что запекаете в пироге рубины?

– Довольно твоих шуток, Блаи Оррит, – сказала миссис Докер. – Ты эту штуку вытащил из собственного кармана.

– Да никогда! – сказал человек в синем. – Это из пирога ирландской девушки, я вам клянусь, и предсказывает ей прекрасное будущее. – Он покрутил в пальцах камень, который был красив, как пламя. – Что скажете, ирланд-ка? Год богатств, родится девочка, красивая в мать. Годится такое будущее для вашей красоты? – Он улыбнулся и уронил камень ей в ладонь.

Сжимая его, Мэгги чувствовала одновременно и холод и жар. Никогда не видела она такой красоты. Камень казался живым и мерцал, лежа у нее на ладони.

– Не знаю, – сказала она.

– Не знаете? Что ж, может быть, продадите мне ребенка, если он вам не нужен. – Человек в синем наклонился к ней и говорил так тихо, что Мэгги едва его слышала.

– Что?

Он усмехнулся, обнажив длинные и острые клыки.

– Если родится девочка, ваш ребенок, можете продать ее мне. Я буду с ней хорошо обращаться. Пристрою ее к работе, только когда она будет готова. Согласна ты на это, любовь моя?

Раскрасневшееся лицо Мэгги вдруг похолодело. Он, подобно путешественнику, гадающему по чайным листьям, узнал самое дурное желание ее сердца. Она посмотрела на его раскосые глаза, ярко-синюю одежду, кожу с золотистым оттенком. Что ж, это, пожалуй, парень-сидх, явившийся под Вечер всех святых искушать ее и показывать фокусы. И наверно, он волшебник и тоже из Файв-Поинтс, такой же порочный и опасный, как и город, в котором они остановились. У Мэгги пересохло во рту.

По комнате, как зыбь, прошел смешок, но Мэгги не обратила на него внимания. Она уронила красный камень на пол и отстранилась от него.

– Ну же, девушка, – сказал парень-сидх, нагнулся и поднял с пола камень. – Не забудь своего счастья. Не взять – плохая примета, – сказал он и вцепился ей в предплечье.

– Ради всего святого, перестань дразнить бедного ребенка. Она слишком молода и не понимает, что это просто стекло, – сказала женщина, проскользнувшая между Мэгги и человеком в синем. – Угости меня выпивкой, Блай Оррит. Оставь бедного ребенка его пиву.

– Ну, если так надо, – сидх приподнял шляпу. – Но ее красота оставляет меня в долгу. А я всегда плачу свои долги. А ты, ирландка?

Мэгги, спотыкаясь, вышла на улицу, оставив свой пирог, эль и многочисленных свидетелей этого разговора, которые смеялись.

Всю дорогу до дома Мэгги шарахалась от теней, быть вне дома в Вечер всех святых ей было страшно. Она сглупила, задержавшись в магазине у миссис Докер. Празднующие танцевали на улицах, в каждом уголке мерцал свет пламени. Мэгги не останавливалась посмотреть на веселье и не присоединялась к празднующим. Напротив, она шла, глядя перед собой в землю. Она боялась краем глаза увидеть идущий по улице в поисках ее труп Эйдена или парня-сидха в синем пальто, который будет снова искушать ее. И лишь оказавшись в комнате, которую снимала, Мэгги вздохнула с облегчением.

Но ощущение безопасности длилось недолго. Ибо едва она опустила руку в карман фартука, ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Ахнув, она вытащила оттуда сверкающий красный камень, тот самый, который вертел в руках парень-сидх. Каким-то непонятным образом камень нашел дорогу к ней, хотя она этого не просила и не желала.

Камень покатился по полу, и одна из соседок по квартире схватила его.

– Боже, откуда он у тебя?

– Нашла в пироге у миссис Докер, – сказала Мэгги и попятилась в угол.

– Так это предвестник удачи.

– Не думаю, Лин. Боюсь, кто-то из Добрых Людей подложил.

Лин усмехнулась. Это была девушка с резкими чертами лица и полным ртом зубов со сколотой эмалью.

– Вздор. Ничего такого не существует. Не будь дурочкой, Мэгги.

– Говорю тебе, он выглядел очень странно. И знал, что я беременна, хотя это пока незаметно.

– Значит, у него острый глаз, только и всего. – Лин повертела камень в свете фонаря. Он засверкал в ее грязных пальцах.

– Когда у тебя срок?

– Весной, наверное.

– Тяжело тебе будет без мужчины.

– Да. – Мэгги сглотнула, думая о предложении парня-сидха. Уж не заплатил ли он этим драгоценным камнем за ее еще не родившегося малыша? Придет ли за ним после родов? Хочет ли она этого?

– Хочешь, продам его, а деньги отдам тебе? – спросила Лин. – Стоит недешево, я тебе говорю.

– Нет, – Мэгги выхватила у Лин камень.

– Не мешает быть полюбезней, ты ведь теперь одна. Друзья понадобятся.

– Не нужны они мне. – Мэгги не желала знать никого из этого гнусного места.

Она положила на пол соломы, легла и повернулась лицом к стене. Одну руку она прижимала к животу, в другой у нее был камень. Что, если оставить ребенка Добрым Людям и купить себе билет обратно в Керри? Сможет ли она в одиночку вырастить ребенка в Файв-Поинтс? Выдержит ли? И то и другое ее отталкивало.

В конце концов Мэгги оставила у себя драгоценный камень, хоть и понимала, что это неправильно. Ей нравилось рассматривать его при ярком свете. Красный, сверкающий, он заставлял ее думать о цветах и сказках. Идя по улице, она перекатывала его в пальцах, согревала в ладони. У нее никогда не было такой красивой вещи. Она обещала себе вскоре вернуть камень, обязательно до рождения ребенка. Но Мэгги не прилагала усилий, чтобы найти Синего Человека, избегала магазина миссис Докер и покупала себе эль в устричном баре.

Ребенок в ней рос быстро. Сначала она ощущала его как бабочку, крылья которой трепещут в животе. Затем он стал шевелиться, как готовящееся рагу. Наконец он родился на волне такой боли, что Мэгги кричала, дрожала и забыла все на свете. Два дня она плакала, тужилась и кричала, затем девочка родилась, и повитуха объявила, что она здорова.

Мэгги, онемев, смотрела на девочку с золотистыми волосами. Она походила на Эйдена, и, когда раскрыла рот и закричала, все в груди Мэгги запело. Как будто на фабрике включили рубильник, приведший в действие гигантский механизм. Сердце Мэгги переполнилось кровью, глаза увлажнились.

«Что за прелестное создание, – думала она, – пальчики согнуты, как молодые листочки, крошечные реснички отбрасывают тени на щечки».

Она с ужасом вспомнила о рубине. Надо вернуть его как можно скорее! Она сглупила, так надолго оставив камень у себя. Ей не хотелось продавать ребенка.

Она обыскала карман фартука, солому, подоконники и даже заполненные грязью трещины между половицами, но сверкавшего драгоценного камня не нашла. Она решила спросить о камне Лин, но та исчезла, и Мэгги стала считать ее воровкой.

– Теперь Блай Оррит придет за моим ребенком, – думала Мэгги, перепуганная как никогда в жизни. Такого ужаса она не испытывала, даже когда умерла бабушка или когда Эйден взял Мэгги за руку и они вместе поднялись на борт судна. Она кричала, ругалась и смотрела на дочку и снова кричала, топала и ругалась. Два дня сердце у Мэгги учащенно билось, она ухаживала за дочкой и ждала, что явится парень-сидх и потребует своего. Но он не являлся. Мэгги вытащила из сточной канавы согнутый гвоздь: холодное железо защитит и ее, и дочку от волшебников. Затем она подвязала девочку к груди и дала ей имя Брайд.

Мэгги вернулась в квартиру Розенбаума, где шесть дней в неделю шила одежду. В этом сыром жилище все было завалено тканями и отделочными материалами. Она сидела здесь вместе с шестью другими девушками и снова и снова шила все одни и те же вещи. Но, когда Мэгги с подвязанной к груди Брайд, сгорбившись, опустилась на стул, Розенбаум цокнул языком и сказал, что на время работы она должна оставлять ребенка с кем-нибудь другим.

– Но за это надо платить…

– Что мне за дело до этого? – сказал он. – А что, если грудное молоко попадет на ваше шитье? А если ребенок испортит работу?

Миссис Розенбаум ворковала и квохтала над Брайд.

– Не волнуйтесь, – сказала она, и в ее воробьиных карих глазах показались искорки. – Найдите девушку, чтобы следить за младенцем. Покупайте ему хорошего свежего молока, и он вырастет крепким. Во всех рекламных объявлениях пишут, что коровье молоко лучше грудного. Все будет чудесно, дорогая. Здесь же не Ирландия, в конце концов.

Мэгги прислушалась к словам миссис Розенбаум: ведь та могла читать газеты и складывать числа. Мэгги нашла ребенку няню, жившую в том же коридоре через две комнаты от нее. Этой простой девочке с гладкими волосами было двенадцать лет, но Мэгги знала, что она будет добра к малышке. Половина заработка Мэгги уходила этой девочке, на другую она покупала свежее молоко. Каждый день она выставляла на улицу жестянку, в которую молочники наливали из ведер молоко. У одних телеги были грязные, вокруг других кружились мухи, но Мэгги всегда выбирала самое густое и жирное молоко, которое, шипя и пенясь, выливалось из ведра. Вместо того чтобы купить себе новую обувь, Мэгги заворачивала ступни в тряпки. Каждый день она шила, пока в руках не начинались судороги, а в глазах жжение.

Казалось, все шло хорошо, пока весна с изменчивой погодой уступала место зловонному лету. Разумеется, бывали дни, когда у Мэгги от голода кружилась голова и весь мир расплывался, как свечной воск. Тогда она думала о своих последних днях в Лэнсдауне, когда они с Эйденом так ослабели от голода, что опирались друг на друга, чтобы удержаться на ногах. Они тогда нашли убежище в работном доме, где Мэгги на ужин варила траву. Они лежали, обнявшись, слабые, как котята, ожидая перехода в лучший мир. Потом маркиз предложил оплатить проезд до Нью-Йорка всем желающим обитателям работного дома. Ему было выгоднее отправить своих людей в Америку, чем пытаться всех их прокормить.

– Это наш шанс, – сказала Мэгги Эйдену, – найти лучшую долю.

Что она понимала! В Америке, в Файв-Поинтс, не было съедобной травы. Мэгги ела глину и сосала мелкие камни. По ночам собирала солому с пола в комнате и жевала ее. Когда стали кровоточить десны, она упивалась вкусом железа. И всякий раз, когда Брайд улыбалась, у Мэгги переворачивалось сердце.

– По крайней мере, девочке выпадет лучшая доля, – думала Мэгги. – По крайней мере, у нее будет шанс.

Ветер с реки вцеплялся в лицо, как волчьи зубы. Снова пришла осень, тоскливая и сырая. Мэгги пришла домой, отработав двенадцатичасовую смену у Розенбаума, и застала Брайд бледной, как мертвец, вокруг глаз лежали пурпурные тени. Шейка отекла, дышала девочка с трудом.

– Не хочет есть. Не улыбается, – сказала няня, в глазах у которой стояли слезы.

Единственный врач, которого могла позволить себе Мэгги, жил в сырой комнате неподалеку в переулке. От него пахло джином, его шерстяное пальто раскачивалось на худощавом теле.

– Я полагаю, – сказал он довольно твердым голосом, – вы кормите ребенка молоком?

– Конечно. Коровьим молоком, поскольку оно лучше грудного.

– Верно. – Он вздохнул, зажег фонарь, вытер рукавом стол и стал так и сяк тыкать пальцем в крошечное тельце Брайд, потом послушал ее хриплое дыхание. При виде синих и пурпурных вздутий у нее за ушами доктор хмыкнул. Брайд не плакала, не улыбалась и не сучила ножками. Она просто лежала. Светлые кудряшки прилипли к потному лбу.

Врач сказал, что в Файв-Поинтс продавали молоко от больных коров, оно только казалось густым и жирным благодаря добавлению краски и мела.

– Вашей девочке лучше бы грудное молоко, моя дорогая. Боюсь, вы кормили ее ядовитым.

– Но что же мне делать? – слезы на щеках Мэгги были горячи, а все вокруг нее ледяное.

– Надейтесь, что малышка выживет, – сказал врач. – Помойте ее чистой водой, если сможете найти такую. Впрочем, осмелюсь предположить, вода из насоса вряд ли может считаться чистой. Может быть, купите ей пива? – Он покачал головой. – Мне очень жаль. Больше я ничем помочь не могу.

Мэгги пробовала давать Брайд и пиво, и кашицу, и хлеб, но та от всего отворачивалась. Мэгги ходила туда-сюда по комнате, пробираясь между лежащими на полу телами своих соседок, пытаясь пением изгнать яд из тельца ребенка. Соседи стали жаловаться, что она не дает им спать, и тогда Мэгги вышла в переулок и ходила, пока тряпки, которыми у нее были обвязаны ступни, не размотались и не стали волочиться за нею. Ночь превратилась в день, а Мэгги все укачивала Брайд и пела, ибо что еще ей оставалось делать? Она ходила, пока ноги не стали ощущаться как кирпичи на тротуаре, пока не покраснели, не онемели и не отекли. Тогда она села на тротуар, прислонилась спиной к стене дома и заснула. Незнакомые люди проходили мимо, и никто не обращал на нее внимания.

Когда Мэгги проснулась, было темно. Вдалеке мерцало пламя, щелкали петарды. Она поняла, что снова настал Вечер всех святых, и у нее сжалось сердце. В такой вечер повсюду бродят духи мертвых. Мэгги порылась в кармане, ища припасенный кусочек холодного железа. Младенец у нее на руках лежал неподвижно, как полено.

Увидев, что произошло с Брайд, Мэгги закричала: это был уже не ребенок, но зверь с черной шкурой и белыми глазами. Он каркал, как ворона, и когда Мэгги перевернула его, то обнаружила хвост, который шевелился, как у рассерженного кота.

Она снова вскрикнула. Несколько мальчишек, шедших по другую сторону переулка, засмеялись в ответ. Они пели и громко стучали палками по кирпичным стенам.

Вдруг создание, которое Мэгги держала в руках, заговорило, будто затрещало пламя.

– Эзуриенс![33] – произнесло оно. – Туа оссуа мандукабо![34]

Блаи Оррит взял свое, пока Мэгги спала, это случилось ровно через год после того, как она получила камень. Блаи забрал Брайд, а вместо нее оставил это создание. Мэгги закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание.

– Я могу это поправить, – думала она. – Ночь еще не закончилась. Я смелая и умная, я смогу найти Блаи Оррита и вернуть себе Брайд. Во что бы то ни стало. Чего бы то ни стоило, я заплачу.

Она поднялась на ноги и, прижимая к себе чудовище, торопливо пошла по переулку.

Дверь в магазин миссис Докер была широко распахнута. Пахло праздничными печеньями и пивом. Джек за год подрос, стал выше, шире, но, как и прежде, жарил фундук. Девушка с лентами в волосах, стоявшая рядом с ним, пела, обращаясь к орехам:

– Если ненавидите меня, плюньте и улетайте. Если любите меня, сгорите.

– Блай Оррит! – перекрывая шум разговоров, закричала Мэгги. – Блай Оррит, будь он проклят, где он сегодня?

Все разговоры смолкли, и находившиеся в магазине портовые грузчики, рабочие, девушки и дети повернули к Мэгги освещенные пламенем лица. Мокрая, взбешенная Мэгги стояла в дверях.

– Что он натворил на этот раз? – спросил кто-то.

– Он забрал моего ребенка. Мою девочку, – произнесла Мэгги хриплым от слез и ужаса голосом и топнула ногой.

– Послушайте, да вы сами почти ребенок, – миссис Докер вышла из-за прилавка, вытирая руки о фартук. Мэгги возненавидела ее за участливое выражение лица. – Что это вы говорите о Блаи Оррите, дорогая? Он вас обидел?

– Он оставил мне вот это. – Существо, которое Мэгги держала на руках, закричало по-ослиному, и все, кроме миссис Докер, отшатнулись. Воцарилось молчание, было слышно, как орехи потрескивают у очага. – Я позволила ему… Я думала… но он не может оставить ее у себя. Она моя! Я отдала все… – рыдания заставили Мэгги остановиться. – Я отдала все.

– Ну-ну, полно, – мягко проговорила миссис Докер. – Почему бы вам не подсесть к огню и не погреться? Выпейте эля. Джек жарит орехи…

– Мне не надо предсказаний будущего. Мне нужен мой ребенок. – Крик Мэгги полетел в лицо миссис Докер, как грязный половик. Та отпрянула. – Он должен отдать девочку. Как мне найти его?

– Если хотите сегодня найти Блаи, лучше всего заглянуть к Питу Уильямсу или в пивоварню. – Это сказал человек с красными глазами и темным лицом, сидевший у огня.

Миссис Докер повернулась к нему и сказала:

– Разве вы не видите?..

– Ясно вижу. Но Блаи Оррит нужен девушке, а не вам. Так что пусть попробует найти его. – Говоривший, глядя на Мэгги, выставил вперед подбородок. – Идите к нему на Малберри-бенд. Знаете, где это?

Она, конечно же, знала. Это все знали. Пит Уильямс владел танцевальным залом «Элмэк» на Ориндж, посещаемым эфиопами и ирландцами. «Старая Пивоварня», расположенная неподалеку, – дом, в котором сдавали квартиры, находился в переулке, называвшемся «Переулком убийц». Дом был самым низким зданием подобного рода в Нью-Йорке, он кишел крысами, и в нем ютились бедняки.

– Блаи Оррит и ему подобные – вот там они и обретаются, – сказал человек с красными глазами и дернул подбородком. – А теперь уходите и унесите с собой эту штуку. Ее не следует носить в такую ночь, как нынче.

– Я и не хочу, – сказала Мэгги.

Ей также не хотелось идти в Малберри-бенд. Но она развернулась, стоя в дверях, и, хромая, ушла в ночь, оставив за спиной участливое выражение лица миссис Докер.

Становилось все холоднее. Мэгги шла по темноватым улицам, там и сям появлялись и исчезали какие-то фигуры. Она старалась смотреть себе под ноги, чтобы не увидеть что-нибудь с Той Стороны. Но опустить глаза значило смотреть на существо, которое она несла на руках и глаза которого светились белым в темноте. Поэтому Мэгги стала смотреть вперед, стараясь не обращать внимания на то, как поеживаются вокруг нее дома.

– Даже если я зайду в потусторонний мир, – говорила она себе, – это неважно, ибо туда забрали Брайд, и я должна идти туда.

Мэгги расслабила плечи и позволила контурам окружающего расплываться. Там и сям мелькали какие-то фигуры. Проскакали оскаленные зубы и черный глаз лошадиного черепа. Дети-шотландцы несли фонари со свечами внутри, у которых светились глаза, рты и носы. Мэгги все шла, ее ноги сами находили дорогу.

Старая пивоварня была погружена во тьму. Грязные кирпичные стены, полуразвалившиеся трубы. На лежавшей перед нею Пэрадайз-сквер люди грели руки у большого костра, жарили орехи, рассказывали сказки, как и у миссис Докер. Но толпа здесь была другая, и Мэгги не сразу решилась обратиться к собравшимся с вопросом. На спине одного мужчины она заметила гигантские крылья летучей мыши, у женщины было свиное рыло. Огромные подковы выглядывали из-под подола грязной юбки другой. Ребенок, стоявший рядом с нею, подергивал пушистым хвостом.

– Если ищешь меру для взвешивания рыбы, то ищи в другом месте, – сказала женщина-свинья. Мужчина с крыльями летучей мыши ухмыльнулся, складки его лица в пламени костра отбрасывали зловещие тени.

– Я ищу Блаи Оррита, – дрожащим голосом сказала Мэгги. – Мне сказали, что он может снимать комнату в этой пивоварне. У него синее пальто. Вы его не видели?

– А что тебе может быть нужно от Блаи? – приподнялась с места женщина с копытами.

– Тебе до этого дела нет, – рявкнул мужчина с крыльями. – Если он здесь, найдешь его в подвале. Но я уже некоторое время его не вижу. Может, переехал куда.

– Куда это? – захохотала женщина-лошадь.

– Да к ней. – Мужчина осклабился и взмахнул крыльями.

Все засмеялись, а Мэгги повернулась и пошла к зданию.

Входная дверь из видавшей виды древесины выглядела довольно обычно, к ней вело несколько ступенек. Ручка в виде шишки, тугая пружина. Но на пороге воздух показался густым и горячим. Когда Мэгги взялась за дверную ручку, земля затряслась, и ей показалось, что она стоит на палубе корабля в ненастную погоду.

Она открыла дверь. На лестнице пахло хуже, чем в работном доме в Лэнсдауне: потом, дерьмом и разлитым джином. Мэгги почувствовала, что здесь просторно, как в церкви: где-то далеко над нею виднелся потолок, шаткие ступени, на стенах балконы. Свет исходил от свечей, и, хоть Мэгги не могла их видеть, она чувствовала, что здесь повсюду люди. Пол лестничных клеток содрогался под чьими-то ногами. Невидимые руки хватались за перила. Сверху сыпалась пыль – какие-то тени собирались на лестничных площадках.

– Свежее мясо, – шепот расползался по большому пространству, как тараканы, высыпанные из ведра.

Мэгги прочистила горло.

– Я тут ищу человека, – сказала она. – Мужчину. Он забрал моего ребенка.

Послышалось шарканье и шепот, потом торопливые шаги по лестнице.

«Вот он идет», – подумала Мэгги, стараясь взять себя в руки. Скоро руки Блаи Оррита схватят ее плечи. Его зубы пронзят ее кожу. Он сделает Мэгги своей рабыней на сто лет. Но от этого кошмара до следующего был лишь шаг.

Заскрипели половицы под чьими-то ногами. Мэгги сжала кулаки.

– Меня ищешь? – мягко спросил кто-то.

Мэгги повернулась. Она знала этот голос, знала так же хорошо, как молитвы своего детства.

– Эйден? – хрипло спросила она. – Это ты?

Вернувшийся с того света, конечно, не мог вдохнуть, но Мэгги все равно услышала вздох.

– Это так меня зовут? – спросил голос.

Волоча ноги, он подошел ближе так, что она стала его видеть. Голова на сломанной шее свисала на сторону. Изу-родованные пальцы правой руки болтались. Черви быстро расправились с его плотью, и Эйден состоял главным образом из костей, прикрытых грязными болтающимися тряпками.

Мэгги вся задрожала.

– Эйден, о, Эйден! Сможешь ли ты помочь мне?

– Помочь в чем, любовь моя? – Его нижняя челюсть не двинулась, поникшая голова не кивнула, но Мэгги все равно его слышала и чувствовала, что он так же близок к ее коже, как ее грязная одежда.

– Эйден, я потеряла нашего ребенка, – говоря это, она чувствовала ужас, пронизывающий все ее тело. Мэгги пошатнулась, и вернувшийся с того света ухватил ее неповрежденной рукой, костлявые пальцы впились ей в предплечье. – И тебя убила тоже я. – Она зарыдала. – Это я сказала, что нам надо ехать в Америку. Это я виновата, что ты погиб. И я оставила тебя в канаве среди твоих выбитых зубов, разбросанных как грошовые гвозди. Будто ты – мусорная куча. Мне так холодно. – У нее перехватило горло, эти слова оказались слишком велики, чтобы пройти в него. – Все вокруг такое холодное. Как же это так, что я все еще жива?

Пришедший с того света не ответил. Он разжал пальцы, и Мэгги осела на пол. Она боролась с извивающимся существом, которое по-прежнему держала на руках, стоя на коленях в грязи у ног своего покойного мужа.

– Эйден, – сказала Мэгги. – Прости меня.

Она ждала его ответа. Она ждала от него помощи. Но он лишь прикоснулся к ее волосам, теплым и мягким. Она подняла на него полные слез глаза. Перед нею стояла старуха, седые волосы свисали пучками. В руке она держала раскачивавшийся фонарь, из-за чего тени вокруг них обеих колебались. В юбках старухи Мэгги заметила огоньки, будто звезды горели.

– Дитя мое, ты потерялась? – спросила старуха.

– Я ищу Блаи Оррита. Он забрал моего ребенка, а мне оставил вот это, но я хочу вернуть себе Брайд. Можете принести ее мне? Вы здесь королева?

Старуха согнулась, чтобы посмотреть на существо, и стала переводить взгляд с этого чудовища на мокрое от слез лицо Мэгги и обратно.

– Блаи Оррит заперт в Могилах вот уж почти четыре месяца, – сказала она. – Он мертв или все еще гниет в тюрьме, моя дорогая.

– Но как же тогда?..

– Что это, по-твоему, у тебя на руках?

Мэгги сглотнула.

– Подменыш. Один из ваших, прошу прощения. А я бы хотела вернуть себе свою дочку.

Старуха потянула Мэгги за руку.

– Выйдем на открытый воздух, дитя мое. Кажется, в этом я смогу тебе помочь.

– Но я…

– Выйдем отсюда. Все будет хорошо.

Мэгги поднялась на ноги. Старуха открыла входную дверь. Ноги Мэгги дрожали. Старуха вытянула ее наружу.

Солнце уже взошло, начинался серый осенний день. В холодном свете утра Мэгги видела, что глаза у старухи желтые, а ее губы черны, как у собаки. Звезды в ее платье при свете дня сверкали уже не так красиво, но невидимые колокольчики позвякивали при каждом движении.

– Думаешь, что держишь на руках подменыша? – сказала старуха, и Мэгги кивнула. – Тогда, чтобы вернуть своего ребенка, ты должна бросить этого в огонь или в реку. Разве твоя бабушка тебе этого не говорила?

Мэгги моргнула.

– Говорила.

– Вот так, – кивнула старуха. – Хорошо. Река здесь недалеко. А прямо перед нашим домом ярко горит костер. Что выберешь?

Мэгги посмотрела по сторонам. На Пэрадайз-сквер по-прежнему пылал большой костер, раскаленные угли меняли оттенки оранжево-красного. Там, где вечером грелись ряженые, теперь, на рассвете, стояли люди. Мэгги узнала женщину с подковами, хоть на той теперь были обычные черные сапоги и губы накрашены кричащей помадой. Рядом с нею стояло несколько худых детей. Один тыкал палкой в костер, другие прыгали на месте. Ни у одного из них Мэгги не заметила хвоста. Пахло горящей древесиной и табаком.

Подмененный ребенок перестал извиваться, и Мэгги больше не чувствовала его хвоста у своего предплечья. Ноги у нее подогнулись, и она села прямо на ступеньки Старой Пивоварни. Старуха села рядом с нею, в утреннем воздухе позвякивали колокольчики.

– Я покупала молоко для своей девочки, – сказала Мэгги. – Все мои гроши ушли на него. А врач назвал молоко ядом.

– Это у тебя первенец? – спросила старуха. Мэгги кивнула. – Хорошо. Будут и еще.

– Но мой муж мертв. – У Мэгги так болело горло, что она едва терпела боль. – Я умоляла его поехать со мной, и он погиб в уличной драке.

– Всегда есть и другой мужчина. Он не будет твоим мужем, но кто-то да найдется. Жизнь продолжается, – сказала старуха.

– Это так надо?

Старуха не ответила. Солнце поднялось повыше. Горячие слезы на лице Мэгги остыли.

– Так мне не подменили ребенка? – сказала Мэгги.

– Нет.

– А вы не фея?

Старуха улыбнулась своей черной улыбкой.

– Ты уверена?

– Нет, – плача, засмеялась Мэгги. – Но теперь я вижу. Может, вы и фея, но это неважно. Всегда есть тот свет. Но там не лучше, чем здесь. – Она посмотрела на младенца в своих руках. При свете дня было видно, что Брайд умерла, похолодела, посинела и стала твердой, как палка.

Солнце постепенно поднималось все выше. Шлюха у костра перестала греть руки, пересекла площадь и стала рядом с ними.

– Жаль ребенка, – сказала она.

– Я так старалась, – Мэгги опустила голову и поцеловала холодное лицо Брайд. – Я старалась.

– Ах, милая, милая, – сказала шлюха. – Все мы стараемся.

Она села с другой стороны от Мэгги и прижалась к ней своим согретым у костра телом. Мэгги положила голову ей на плечо. Так они сидели долго. И, когда Мэгги была готова, старуха и шлюха пошли с нею к церкви. Она договаривалась со священником о еще одних похоронах, а они стояли рядом. И оставались на месте, когда она пошла положить цветы на могилу Эйдена и поставить свечу за упокой его души.

Королевство сахарных черепов и ноготков

Эрик Дж. Гиньяр

Эрик Дж. Гиньяр – автор и редактор мрачных рассказов, действие которых разворачивается в малоосвещенных предместьях Лос-Анджелеса. Его произведения выходили в журналах Nightmare magazine, Black Static, Shock Totem, Buzzy Mag и Dark Discoveries. Эрик награжден премией Брэма Стокера. Помимо гламурного мира беллетристики в стиле инди, он известен также в техническом мире, Эрик – профессор колледжа и каждый день, ковыляя, приходит домой к жене, детям, кошкам и террариуму, заполненному озорными жуками. Зайдите на его сайт www.ericjguignard.com, почитайте блог ericjguignard.blogspot.com или «Твиттер» @ericjguignard.

«A Kingdom of Sugar Skulls and Marigolds» by Eric J. Guignard, copyright © 2017 by Eric J. Guignard. Used by permission of the author.

Привет, пачуко![35]

Видел ты когда-нибудь, как в глазах женщины загорается зеленый свет, когда она берет руку мужчины, состоящую из одних костей? Он одет как лучший из чарро[36], его черно-золотая грека[37] мерцает, как звезды в безлунную ночь; пряжка его ремня, украшенного питеадо[38], вырезана из священного жадеита. Он мог бы быть марьячи[39] мечты, хотя лишь поет и танцует, но не играет.

Он еще и задира-отморозок. Хоть он и состоит из костей, его лучше не трогать. Вместо сомбреро он носит сверкающий черным большой цилиндр, высокий, как полет орла, с шелковой лентой вокруг тульи, украшенной розами, петушиными гребешками[40] и хризантемами. Когда он танцует, как ни странно, цилиндр не двигается, и ты ловишь себя на мысли, что и сам не хочешь, чтобы он двигался, потому что, если он сдвинется, будет плохо, несмотря на то что шляпа эта надета на череп, просто череп с карнавальной раскраской и милыми леденцами-сердечками, но то, что под этой шляпой, еще хуже…

И он не перестанет танцевать из-за пустяка.

С ней.

С женщиной, чьи глаза делаются зелеными, женщиной, чье лицо превращает паутину стежков, разрез губ в форме сердечка, пустой контур глаз, окруженных оранжевыми завитками, окруженных лазурью, окруженных алым, все в завитушках, как будто ветер смывает длинные волосы в бледнолицую бездну, и они танцуют, пока она не исчезнет.

Вот так и смерть тебя забирает, верно?

И эта женщина, пачуко, она может быть кем угодно, даже тобой.

Вот так…

Я знаю: вы спросите, как я проснулся утром и обнаружил, что облажался дважды.

Никакой madre[41] поблизости. Знаю, вы еще спросите, целовал ли я ее этими губами, но puta[42] сбежала, когда мне было три года, оставила меня, Папу и моих сестер ради какого-то wheto[43], руководителя оркестра… Интересно, что будет, когда она умрет, – здесь ее оплакивать не станут. Куда деваются одинокие души, печальные девушки?

И вот просыпаюсь я и вижу, что на кухне я один, больная голова лежит на столе и кажется слишком сильно набитой боксерской грушей, может быть, потому что вчера вечером я слишком много выпил… Может быть, я отключился, думая о Сэнти.

Как я уже говорил, я один, но в ухо мне говорит голос:

– Эй, бато[44], – говорит он. – Эй, сонная башка, очнись.

Я приоткрываю глаза, свет на кухне горит, как разозлившееся солнце, и я могу лишь прищуриться. Кухня повернута как-то боком, бутылка мескаля[45] лежит, и ее содержимое должно выливаться мне на лицо.

– Весь день дрыхнуть собираешься? – быстро говорит он, этот голос, но тихо, будто шепотом сообщает мне какую-то тайну.

Я издаю стон и всасываю слюну, вытекшую на кожу возле губ. Во рту сухо, будто вся слюна вытекла и приклеила мою щеку к столешнице, понимаете?

– Пачуко, если мне придется тебя будить, тебе не понравится.

Я медленно поднимаю голову, и кухня приходит в нормальное положение. Я моргаю, свет делается менее ярким, просто желтая лампочка и лучи, проходящие через неопрятные шторы. Ладно, так лучше, я осматриваюсь по сторонам, но больше никого нет, так что, возможно, что-то я и воображаю. Рядом с лужицей слюны, образовавшейся на столе, лежат череп, бутылка, нож с выкидным лезвием и книга.

– Мать вашу, – бормочу я. От мескаля не бывает такого похмелья, как от текилы, но все равно чувствуешь себя так, будто в голове перекатывается несколько жерновов.

В этом можно винить Йоли, поскольку она оставила на столе мескаль, будто подарок не только Папе, но и мне тоже. Но опять-таки, может быть, это и моя вина… Может быть, надо наконец стать взрослым, и все такое. Мескаль вырубает, как удар мачете, и я это знал.

– Ну вот.

Опять этот голос, хотя рядом никого нет. Глупо, но единственное, что я могу сказать, – это:

– Кто говорит?

– Вот те раз, – отвечает лежащий на столе череп. Он радуется, как собака, которой дали лакомство за правильно исполненный трюк.

Я вздрагиваю. Может показаться, что надо бы отреагировать как-то иначе, но такой ответ не укладывается у меня в сознании.

– Как?

– Разве не знаешь, чувак? Это ты меня сделал.

Наверно, это правда, я сам сделал череп из сахара, воды и пудры для безе. Немного краски, немного глазури… Но я не рассчитывал, что он будет разговаривать.

– Ты кто?

– Прочти мое имя, пачуко.

Хоть в глазах у меня все в тумане, я читаю написанное у него на лбу. Буквы вырезаны между глазурованными жилками, сердечками Купидона и пиками, карточной мастью.

– Сэнти?

– Надо тебе обратно в школу, – отвечает сахарный череп. – Буквы изучать.

Я дважды тру себе глаза, кажется, что каждое веко сделано из бетона. Надо добиться резкости изображения. Череп сделан в натуральную величину. Я его украсил: красный шрам растянул ему ухмыляющийся рот до самых скул, острых, как бритва; шикарная бабочка с раскрытыми крылышками прикрывает полость носа. Над зелеными завитками и оранжевыми языками пламени располагаются буквы, которые я вырезал вчера вечером, но с ними что-то не так: они не означают того, что я хотел. Я с шипением выдыхаю:

– Вашу мать.

Я переставил местами буквы, вместо Santi, вырезал Saint[46]. Вот так я облажался во второй раз.

Я отворачиваюсь.

– Нет, ты не реален.

– Ты меня недооцениваешь. Думаешь, я – сон? Открой глаза.

Я открываю и снова поворачиваюсь к нему. Все по-прежнему.

– Ну, доволен? – спрашивает Сейнт.

– Нет.

Хочу подставить голову под струю холодной воды, и по дороге к раковине все это возвращается, усиливается, устремляется мне в сознание, и я вспоминаю, как вчера делал сахарные черепа со своими сестрами Йоли и Цыпочкой.

Видите ли, года два назад Йоли превратила заднее крыльцо нашего дома в артистическую студию. У нее там марионетки, керамические животные со звездами вместо глаз, и все такое, маски, которые смеются одним ртом и плачут другим. Такого умения, как у нее, не встретите нигде, она вплетает сушеные перцы в лунообразные лица, пишет красками богов майя и воинов, сражающихся под пирамидами ночного неба, и они не носят никаких доспехов, кроме птичьих перьев, – это полное безумие.

В этом году на День Мертвых она и нас заставила сделать черепа, чтобы не покупать их у старушек на рыночных развалах. Мы просто смешали ингредиенты в форме, дали высохнуть, и вчера они были готовы. Слушая по радио Мигуэля Асевеса Мехия, который пел «Ту, соло, Ту» так, что дух захватывало, и никто не мог бы спеть лучше, кроме, может быть, Билла Хейли, который поет йодлем и который выступал следующим с песней «Рокет 88», охренительно заковыристой, мы их, сделанные черепа, украсили.

Йоли сделала свой череп Папы, Цыпочка – Абуэлиты[47], а я свой – Сэнти…

Я кашляю и плюю в раковину, полощу рот, подставляю под струю воды голову, и в ней становится чуть лучше. Поворачиваюсь обратно и признаю:

– Не знаю, о чем я думал вчера вечером.

– Ничего удивительного, пачуко, – говорит Сейнт, – в том-то и дело.

– Йоли сказала, что нас могут посетить духи, их надо призвать в День Мертвых, понимаешь?

– Может, духи и посещают. Может быть, есть и другие способы спасти их.

Я хватаю со стола бутылку мескаля и делаю глоток из горлышка.

– Кому нужно спасение?

– Кроме тебя? Ты пытался призвать кого-то другого, так я думаю.

Так и было.

Это Йоли унаследовала толстую книгу черной магии Brujería Magia Negra…[48]

Вчера осенняя жара превратилась в мороз, и небо раскололось, когда Йоли начала баловаться с этой книгой, читать оттуда, зажигать свечи, и пришел ее дружок Данте, и мы открыли бутылку мескаля, которую собирались поставить на алтарь Папе, и Данте провонял всю комнату своими косячками гашиша и молотого пейота[49]. Йоли говорила, что духов можно вызвать, если написать их имена на сахарных черепах и прочитать определенный абзац из книги, а мне стало мерещиться, я совсем окосел, но так оно было.

Я ничего не прочел из ее книги, не произносил никаких заклинаний, не баловался с этим дерьмом…

Потом они ушли, и я остался один. Все остальные праздновали на улицах. Я бы тоже мог пойти, но не мог, если это что-то объясняет… Я хочу сказать, что мы с Сэнти тусовали по этим праздникам каждый год с самого детства, и делать это без него я просто не мог, хотелось плакать.

Я ничего не мог делать, просто сидел за кухонным столом с черепом, который сам сделал для Сэнти, и на душе у меня было так тяжело, что я стал пить еще и говорить с Сэнти, типа почему это так все складывается…

И как-то так получилось, что книга о черной магии оказалась у меня в руках, и, как я уже говорил, я с этим дерьмом не балуюсь, но, может быть, я произнес несколько слов… Может быть, прочел что-то из этой книги, чего не понял, но все равно повторил вслух, типа один абзац, вырезая ножом с выкидным лезвием на черепе имя Сэнти.

– Эй, ты со мной или уже вернулся в свою страну фантазий? – спрашивает Сейнт.

– Какая разница? – говорю я, пожимая плечами.

– Поздоровайся.

– С кем?

Неожиданно, как выстрел в фильме Чиво[50], из гостиной доносится стук. Я не знаю, что это, и что-то во мне даже не желает это выяснять. Такой звук не может возникнуть в доме, он похож на чечетку, отбиваемую на «Американской эстраде»[51], обувь чечеточников и порождает этот резкий стук по деревянному полу.

– К тебе пришли.

Я смотрю, как Сейнт устало выкидывает из ножа лезвие.

– Кто-то вроде тебя или я свалял дурака?

– Почему бы тебе не выяснить?

И снова:

– Клак-клак-клак.

Я прохожу в гостиную через двери, открывающиеся в обе стороны, и закричал бы на месте, если бы у меня от ужаса не пропал голос.

В комнате как ни в чем не бывало стоит скелет и курит одну из папиных сигарет, которые мы оставили у него на алтаре. Это не труп, не наряженный в лохмотья, как чучело, никакой крови, грязи, никаких червей, выползающих из глазниц, это чистый, будто бы картонный скелет, бледный и вычищенный, каждая косточка на месте. И одет шикарно, лучше, чем я бы мог вырядиться, как будто собрался на танцы в «Кокосовую Рощу»[52]. У черепа настоящие тонкие усики, как были у Папы, на пальцах большие стальные кольца, как носил Папа, он еще называл их бойками для уличных драк.

Скелет смотрит на алтарь, где в стеклянной рамке стоит фотография Папы – он на ней не улыбается. На нем тэндо[53] с полями такой же ширины, как плечи, накрахмаленный белый воротничок сатиновой рубашки выпущен поверх пиджака в стиле «фингертип», который никто не мог носить так, как он. Цыпочка подписала губной помадой «ПСМ», каждому святому[54] поставлено по свече, Абуэлита[55] привезла их из Хуареса, такое количество на алтаре сразу не помещается. Траурный алтарь самой Абуэлиты располагается у противоположной стены комнаты. Через три года после смерти Папы Абуэлита последовала за ним в преисподнюю Миктлана[56].

Восемь лет назад мне было двенадцать, а Папу в восточном Лос-Анджелесе моряки отдубасили бейсбольными битами и свинцовыми трубами. Его так отдубасили, что его голова походила на вскрытую пиняту[57], из которой высыпались леденцы.

Эти леденцы теперь и выписаны на лице скелета.

Папа, наряженный в одежды с той картинки, поворачивается ко мне и произносит мое имя:

– Клак-клак-клак.

Из кухни доносится голос Сейнта:

– Воссоединение семьи, а, бато?

Папа поднимает костистые руки, чтобы заключить меня в объятия. Я не хочу прикасаться к нему, но выбора у меня нет. Он идет ко мне, я держу нож с выкидным лезвием и мог бы ткнуть этим лезвием ему между ребер, но я никогда не поднимал на него руку. Пусть он и мертвец, снова и снова повторяющий мое имя, мы обнимаемся.

У меня под глазом появляется гребаная струйка жидкости, так мне кажется, но в последнее время у меня много тяжелых переживаний.

– Меня забыли? – спрашивает Сейнт, как будто ему одиноко.

Отпустив меня, Папа отправляется на кухню и приносит оттуда сахарный череп, который лежит в локтевом сгибе и вращается то в одну сторону, то в другую, как йо-йо[58].

– Сумасшедший дом какой-то, – говорю я, глядя то на одного, то на другого и покачивая головой. – Я даже не знаю.

– Это ничего. Показать тебе кое-что? Валим отсюда, распишем город, найдем черепа красоток.

Клак-клак-клак.

Даже не оглянувшись, Папа и Сейнт распахивают парадную дверь и выходят из дома.

Я иду следом, но в поисках опоры наваливаюсь на парадную дверь, и она скрипит – от того, что я вижу, ноги у меня делаются ватными. Я почти отворачиваюсь, хотя зрелище, которому я стал свидетелем, не более безумно, чем говорящий, сделанный из сахара череп или несущий его покойник-Папа.

Иссиня-черный и электрик – таков цвет ночного неба, мерцающего и гудящего, как лампы круглосуточно работающего ресторанчика. Надвигаясь, растут в размерах тени, припорошенные агатовой пылью, стрелой проносятся по переулкам густонаселенной вселенной. Глаза пытаются разобрать что-то в полумраке, понять, что это передо мной, потому что серпообразный месяц представляет собой перекошенный в ухмылке зубастый рот с торчащей из него сигарой, огонек которой разрастается во вспышки петард, отчего мои руки, рефлекторно вскинутые перед лицом, отбрасывают тени. Звезды тоже пульсируют – вы такого еще не видели, – как фейерверки «огненное колесо», розовые сердечки и крутящиеся конусы лимонного снега, исчерченные тонкими зигзагообразными полосочками, изгибающимися, как волокна в пряже, и если распутать их, то все развалится…

Если долго всматриваться, то закружится голова.

Я только и могу вымолвить:

– Что?.. Как?.. Где дневной свет?..

– Сейчас полночь, бато.

– Да ведь еще утро, часов десять.

– Это День мертвых, чувак. Здесь всегда полночь.

Я киваю, типа окей, и понимаю, что это безумие, но я как бы чувствую, что принадлежу этому миру, как можно принадлежать странице комикса, в которую вступил в каком-нибудь магазинчике, где все продается по одной цене.

– Круто! – восклицает Сейнт при виде моей машины. – Клевая тачка! Я на переднем!

Я не узнаю свою «Импалу», припаркованную у тротуара, так она изменилась. Багажник открыт, как гроб, обитый изнутри красным шелком, но вместо покойника в нем цветы – ноготки всех оттенков желтого. Колеса – не что иное, как солнца, темно-синие, как чернила для татуировок, окруженные изгибающимися языками пламени. Машина расписана черепами, да-да, тут всевозможные черепа на любой вкус: забавные с подмигивающими глазами, ужасные с клыками и даже сексуальные на вид, например Мамаситы[59], с изумрудным дымом, идущим из пустых глазниц, и все эти черепа лязгают зубами.

Папа садится на заднее сиденье у меня за спиной и кладет Сейнта на переднее пассажирское сиденье рядом со мной.

– Заводи, – говорит сахарный череп.

– Куда едем?

– А ты как думаешь?

Клак-клак-клак.

Кажется, я все время знал, куда мы собираемся…

К Сэнти.

И вот мы едем, и это напоминает мне, как мы с ним ехали в последний раз… Мать вашу! Все напоминает мне Сэнти: прикосновение его длинных пальцев, которые всегда безумно горячи; то, как он понижает голос, желая шепнуть мне что-нибудь, что не должны слышать другие; даже запах его волос, смесь оливкового масла с помадой, они просто светятся, ничего подобного вы в жизни не видали.

Мы выросли в одном и том же квартале, вместе катались на велосипедах по бульвару Уиттиера[60], как более взрослые члены уличной банды – ездили медленно и неприметно. Когда мне было девять, он впервые взял меня с собой пострелять, и мы отбивали пулями горлышки бутылок в бетонных каналах реки Лос-Анджелес. Он вел мое дело, когда я оказался в ж… Другие не уважали меня за то, что я чуть худее, чуть меньше ростом, чем большинство в квартале, может быть, я иногда несу всякую фигню, но Сэнти всегда меня защищал… И даже когда я стал старше и уже хотел быть настоящим мужчиной и своим в Истсайдской банде «Белого забора», Сэнти направлял меня.

Теперь его нет, как и всех остальных, кого я любил, вроде Папы, вроде Абуэлиты…

– Погодите, – говорю я, – мне в голову пришла одна мысль.

– Так ты умеешь думать? – спрашивает Сейнт, будто умник.

– Я сделал твой череп, и вот ты здесь. Йоли сделала Папин череп, и он тоже здесь. Но Абуэлита… Ее череп сделала Цыпочка. Отчего же Абуэлиты нет с нами?

– Дорога сюда из Хуареса занимает больше времени.

– Ах да. – Я киваю так, будто мне следовало это знать.

– Клак-клак-клак. – Папа хочет вспомнить об Абуэлите так, как я вспоминал о Сэнти.

– Клак-клак-клак, – говорит он снова, когда я поворачиваю руль, сделанный из мяты перечной, и направляю машину через наш квартал от Четвертой улицы к Лорена мимо улицы Фресно и Конкорда.

– Клак-клак-клак, – продолжает он, и тут уж самые разные люди, люди нездешние, призраки людей. Я вижу сквозь них, как это всегда говорится в историях о привидениях, они состоят наполовину из тумана, наполовину из плоти, и только лица у них шикарно расписаны по случаю Дня Мертвых, и глаза горят зеленым, как расплавленный нефрит.

Есть здесь и другие, скелеты вроде Папы, а вон безголовые конкистадоры на скакунах из папье-маше, вон марширующий оркестр с латунными духовыми инструментами, то есть я хочу сказать, что инструменты идут сами собой на крохотных ножках, играя безумные мелодии. Вон развевающиеся знамена, похожие на персидские ковры, вон волки, вырезанные из агавы, даже кошки и собаки расхаживают на задних лапах, будто так и надо, глаза у них огромные и круглые, как блестящие золотые колеса.

– Клак-клак-клак, – говорит Папа, а Сейнт кивает, вернее, чуть перекатывается по сиденью вперед-назад, поскольку шеи у него нет.

– Абуэлита не одобряет твой образ жизни, – добавляет Сейнт, как будто это его касается. – Надо что-то с собой делать, в школу ходить или еще что-нибудь такое.

Я шумно выдыхаю и пожимаю плечами.

– Много ты, на хрен, знаешь.

Папа сразу же шлепает меня кистью по затылку.

– Клак-клак-клак.

– Твою мать! – скелет бьет больно, да к тому же на пальцах кольца. Наверно, останутся следы.

– Мы с Абуэлитой возвращаемся, – небрежно говорит Сейнт. – Может, она из другой школы, но я тусовал с нашими людьми солнца с тех пор, как Мексика бежала в Теночтитлан[61].

Я не прошу его объяснить, не даю себе такого труда, в этом нет нужды. Эта толстая книжка черной магии, унаследованная Йоли, Brujería Magia Negra, прежде принадлежала Абуэлите, но не спрашивайте меня, откуда она у нее взялась. Абуэлита приносила жертвы, чтобы нам лучше жилось, и не только в Америке.

В Мексике Абуэлита была знахаркой, колдуньей, возможно, вы бы назвали ее чародейкой. Она совершала духовные путешествия в Миктлан и кое-что умела. Абуэлита – единственный человек, которого боялся Папа.

Она умерла пять лет тому назад за несколько месяцев до Дня Мертвых и думала, что вернется. На следующее же утро нашли моряков, обвинявшихся в том, что они забили Папу до смерти. Каждый из них выглядел как красное яблоко в карамели после того, как от него изрядно откусишь. Головы у них представляли собой черепа с черными дырами для глаз, и в каждую дыру был воткнут стебелек цветка, ноготка.

Я знаю одно: Абуэлиту лучше не сердить.

Между тем Сейнт продолжает:

– Абуэлита говорит, что, если не одумаешься, будешь вскоре танцевать с Миктлантекутли, человеком в цилиндре. Чтобы станцевать так, бато, нужна лишь пуля. Вскоре увидишь, как и твой друг. А он был смышленый.

– Что ты знаешь о Сэнти?

– Больше, чем ты думаешь. Как я уже говорил, мы ведь вместе. Он в Миктлане, в преисподней. Сахарные черепа и цветы-ноготки навечно, такие вот дела. Не то чтобы очень хорошие.

Я качаю головой.

– Ты для чего сюда прибыл? Читать мне наставления от Абуэлиты или терзать меня рассказами о Сэнти?

– Не ради восхитительных бесед с тобой, уж это точно. Я помогаю людям. Даю им необходимое.

– Правда, что ль?

– А ты не знал? Ты же призвал меня.

– Я тебя не призывал.

– Как меня зовут, пачуко?

Опять эта ошибка в написании имени. Я киваю в знак согласия.

– Так подумай: что тебе нужно?

Ко времени нашего появления на Вечнозеленом кладбище я уже знаю, что мне нужно. Вот так я облажался в первый раз… Только как это теперь назвать? Облегчение? Искупление? Прощение?

Это Сэнти, и я не заслуживаю от него ничего, кроме ненависти.

Правда же заключается в том, что я не боец, мне недостает твердости, но я и не дерьмо, и Сэнти всегда знал, когда я блефую, знал все мои сомнения. Он знал меня как брат, знал обо мне даже больше меня самого и все это принимал.

Трудно рассказать, что случилось, даже признать это трудно… Но ладно, слушайте, случилось такое, что я и не думал. Два месяца назад…

Мы вернулись к бетонным берегам каналов пересохшей реки Лос-Анджелес, лежали в их тени, прохлаждались в летний зной. Я допивал бутылку виски «Четыре Розы», и мне было все равно.

– Чувак, оставь хоть глоток, – сказал Сэнти. – Допьешься до чертиков еще в молодости.

– Кого, на хрен, это колышет? – сказал я. Именно так я и думал.

– Меня, чувак.

Я шумно выдохнул и пожал плечами.

– Не веришь? – И вдруг он поворачивается ко мне так, будто собирается сказать что-то еще, чуть наклоняется, и в глазах у него горит этот огонь, как будто сейчас сообщит мне одну из своих тайн, только вокруг никого нет, так что я не понимаю, зачем это ему шептать, и вдруг его губы касаются моих…

Я замираю и чувствую это незнакомое до сих пор тепло. Его грудь слегка прижимается к моей, он держит меня за запястья, притягивает к себе, и я роняю бутылку с виски.

Она разбивается, звук громкий, да, в бетонированных берегах канала его подхватывает эхо. От этого звука я вздрагиваю, отшатываюсь от Сэнти, вырываю руки, но губы медлят, как будто они сами по себе и не хотят отрываться от него.

Затем мы отодвигаемся друг от друга.

– Что это было, на хрен? – спрашивает Сэнти, как будто это я так поступил с ним.

Кровь бросается мне в голову, становится жарко под воротником, и я думаю, что он назвал меня геем. Я не знал, что думать, меня переполняли противоречивые чувства, мне было страшно, я был зол, смущен…

– Это не я, – только и смог я вымолвить.

Но теперь, когда я вспоминаю этот случай, мне кажется, что на самом деле Сэнти произнес это радостно, как будто у него камень с души свалился… что это я просто неправильно его понял.

Вот только это и случилось, просто поцелуй. Мой братан поцеловал меня, только и всего.

Но оказалось, что мы были не одни. Над нами по берегу шли несколько человек из банды «Белый забор». Звон стекла от разбившейся бутылки привлек их внимание пусть хоть и на секунду. Нас видели.

И они сбежали по бетонированному берегу с криками и ругательствами.

– Гребаные хотос! – услышал я и понял, что пришла беда.

Того, что сделали мы с Сэнти, здесь никто не делает, чтобы не быть растоптанным бдительными блюстителями нравственности, которые защищают улицы от гребаных минетчиков и стремятся сделать себе имя на борьбе с ними.

И я понял, что происходит: кто-то пытается надеть на тебя куртку гея, и ты не доказываешь кулаками, что ты не гей, ты будешь носить эту куртку до конца жизни, что бы ни случилось.

– Бей придурков! – Лица у меня в глазах расплывались, я получил удар по голове справа, из глаз посыпались искры. Я отшатнулся, наткнулся не знаю на кого или на что, ударил сам и пригнулся одновременно, крича, что я ничего не сделал.

– Хотос! – услышал я снова и не мог поверить, что когда-то хотел считаться своим среди этих парней.

Так что к этому времени я уже сказал, подумал и поверил в это: я вырвался из свалки и, едва устояв на ногах, поклялся, что это была не моя вина. Я повернулся и указал на Сэнти.

– Это он гомик, не я!

Как я уже говорил, это трудно признать… И вот стоит Сэнти, кровь течет из разбитых губ, глаза подбиты, и я его так назвал. Я был ослеплен, испуган, времени подумать не было. Я просто не хотел, чтобы меня видели за этим… Я думал, что родные возненавидят меня, хотя теперь оказалось, что никто не может ненавидеть меня сильнее меня самого.

Как бы то ни было, неважно, что я сказал, ребята из «Белого забора» просто хотели подраться, побить кого-нибудь по какому угодно поводу, потому что именно таким образом они зарабатывали себе репутацию на улице.

Они стали наступать на меня, я вспомнил, что у меня с собой нож с выкидным лезвием, и достал его.

Чиво остановился и достал из кармана самодельный пистолет из трубки и куска дерева, боек приводился в действие всего лишь резиновой лентой, но дыру у вас в голове диаметром 5,6 миллиметра он все равно мог оставить. Этим же пистолетом за месяц до того Чиво убил соперника из уличной банды Маравилла.

– Хочешь поиграть, сука? – сказал он.

Я задрожал, убрал выкидное лезвие и поднял руки. Сэнти бросился на Чиво, врезал ему и сказал:

– Беги, чувак.

И я побежал.

За спиной я услышал выстрел. Очень громкий.

И вот мы почти у цели.

Я веду Сейнта и Папу через кладбище, яркие краски которого совершенно неуместны, лужайки усыпаны розовыми лепестками, небо в разрывах фейерверков. Мы проходим могилы с лежащими на них печеньями, украшенными черепом со скрещенными костями, на каждой стоит свеча Мадонны, горящая красным, розовым или голубым пламенем.

– Это сахар горит, бато. Ты это знал?

Я медленно качаю головой, ветер доносит приятный запах глазурованных печений.

Зеленоглазые призраки здесь повсюду: одни благополучны, другие бедны, старые, молодые, боксеры, невесты, священники, чудовища, все они исполняют этот последний танец, у всех лица расписаны. Они не обращают на нас внимания, курят сигареты с любимыми; чокаясь, выпивают у своих могил, украшенных цветами и фруктами, за старые времена, и мы их тоже не замечаем.

Сердце влечет меня лишь к одной могиле. И я мог бы найти ее с закрытыми глазами, потому что бываю возле нее почти каждый день.

– Вот после этого подъема, – говорю я, указывая подбородком вверх по холму.

Мы проходим гробницу, украшенную оберегами и изображениями пылающих сердец, и только тут, слишком поздно, я замечаю ребят из банды «Белый забор» из окрестностей Истсайда – их семеро.

Это невероятное совпадение, что и они тоже здесь, но, вероятно, даже бандиты навещают умерших родственников.

Я узнаю их всех: Большую Тень, Паука, Марионетку, Джеви, Психа, Порезанного и их вожака, Чиво, с бутылкой в руке, которая ходит у них по кругу.

Сердце у меня холодеет от ненависти.

Марионетка узнает меня и локтем подталкивает Джеви. Они указывают на меня, выкидывают на пальцах условный знак. Остальные таращатся на меня, и Чиво засовывает палец себе в рот и вытаскивает его – я понимаю, что это означает. Ускоряю шаг. Им есть чем заняться, и они возвращаются к своим делам, эхо подхватывает их смех.

– На хрен этих подонков, – говорит Сейнт.

– Ага, – отвечаю я, надеясь, что они не услышат.

Мы поднимаемся на гребень холма и начинаем спускаться по противоположному склону. Вокруг нас девушки танцуют, музыканты играют, мальчик и девочка, призраки, бегают друг за другом с обручами и палочками.

Затем мы оказываемся у могилы Сэнти. Она выглядит свежей, земля рыхлая, влажная. Холмик покрыт мокрыми стеблями вьющихся растений, высокие черешни стоят, как облака дыма. Положенные мною цветочные венки еще цветут, источая нежный запах, хоть им уже по два месяца.

У изголовья могилы, уставившись в землю, сидит фигура. Вид у нее торжественный. Рядом нет никого, кто мог бы ее оплакать.

– Сэнти?

Он поднимает взгляд, едва уловимая улыбка растягивает стежки его губ. Можно было бы подумать, что у него на лице грим, но только никакой грим не может заставить глаза так гореть зеленым. Если бы не это тусклое свечение, лоб, опутанный паутиной, сросшиеся брови, как рукоятка штопора, подбородок, как на распятии, и располосованный лопатообразный нос, Сэнти выглядит так, как я видел его в последний раз.

– Что с тобой, чувак? – говорит он.

– Я… я… – больше я ничего не могу вымолвить.

– Хочешь побыть один? – спрашивает Сейнт.

Я пожимаю плечами, и он понимает, что это означает «да». Папа уносит сахарный череп, и в последний момент я вижу, как они сворачивают за мавзолей. Говоря «последний момент», я имею в виду, что всю следующую минуту вообще ничего не вижу, слезы застилают мне глаза, все в них расплывается.

– Прости. Господи, я так чертовски виноват…

– Все нормально, чувак. Мне не следовало этого делать.

От этого мне становится только хуже, ведь это все из-за меня. Я не ожидал того, что мы сделали, но вроде бы должен был ожидать, и я не могу думать ни о чем другом, а только думаю, что я оставил его, и тут Сэнти берет вину на себя.

– Нет… – Я хочу сказать что-то еще, но слова не идут.

Я протягиваю руку, хочу прикоснуться к нему, но моя рука проходит сквозь него.

– Слишком поздно, чувак. Человек в цилиндре уже пришел, и мы станцевали.

– Это должен был быть я, Сэнти, мне не следовало тебя оставлять. Надо было порвать этих сук.

– Что это ты о нас говоришь? – доносится голос у меня из-за спины.

Мир замирает, все звуки смолкают, звучит только этот голос. Я поворачиваюсь. Передо мной Чиво и его банда «Белого забора».

– Пришел сегодня пососать чоризо[62] призрака, хото? – дразнит Большая Тень.

Они смеются и обступают нас со всех сторон. Я думаю о петле висельника, которая вот-вот затянется.

В надежде на помощь я смотрю в лицо Сэнти, он встречается со мной глазами и опускает их. Он грустно качает головой и говорит:

– Я всего лишь призрак, чувак, меня не вызвали. Имя на черепе, сам знаешь, не мое. Я не могу заступиться.

Петля затягивается.

– Я ничего не сделал.

– Тогда зачем ты здесь? – спрашивает Чиво. – И почему ты убежал от нас, сука? Это уже вина.

Я достаю из кармана нож с выкидным лезвием.

– Хватит духу пустить его в дело, хото? – говорит Паук, а остальные подходят еще ближе.

Я рассекаю лезвием воздух, но без толку, с таким же успехом ребенок мог бы бросить резиновый мячик в стаю волков. Сердце у меня колотится так, что, кажется, переломает ребра. Я уже знаю, что будет дальше, они начинают свистеть и наносить удары по воздуху вокруг меня, желая меня раззадорить.

– Пожалеешь, что сегодня вышел из дома, – обещает Джеви.

Я закрываю глаза: хочется снова стать маленьким, кататься вместе с Сэнти на велосипедах по бульвару Уиттиера, только я понимаю, что слишком поздно, и теперь мне хочется, чтобы все побыстрее кончилось…

Вдруг слышится стук, как будто чечеточники танцуют на деревянном полу в передаче «Американская эстрада», я открываю глаза и вижу Папу! Он без предупреждения бросается на ближайшего члена банды, раздается оглушительное «клак-клак-клак».

Папа наносит удар костяными пальцами с кольцами. До меня не сразу доходит, что удар достался Порезанному, потому что его лицо сползает куда-то влево, а зубы летят направо.

Ну, началось…

Я пытаюсь зацепить лезвием Чиво, он отшатывается назад, я промахиваюсь на несколько сантиметров. Я достаю его вытянутой рукой, у Большой Тени в руках бейсбольная бита… Он наносит удар сверху вниз, ломая мне предплечье. Нож вылетает из руки, я кричу от боли, злобы и всего прочего и падаю на колени.

Как бойцу мне с Папой – и даже с его скелетом – не сравниться. Он переключается на Психа. По крайней мере, мой крик не похож на крик Психа. Папа наносит ему удар кулаком по почкам, за которым следует сокрушающий в нос.

Я больше не представляю ни для кого угрозу, просто держу руку и скулю, но Чиво бьет меня стальным носком ботинка по лицу сбоку. Я валюсь на землю, он смеется.

Папа рычит:

– Клак-клак-клак!

Следующим от удара папиного кулака валится Джеви. Пожалуй, после выхода из больницы его лицо будет все в шрамах, как у Франкенштейна.

И все это время Сэйнт кричит с того места, где его уронил Папа:

– Дай ногой по яйцам! Выбей глаз!

Трое из них уже лежат, но затем Большая Тень наносит Папе удар битой по затылку, и Папа пошатывается. У Паука свинцовая труба, а у Марионетки на кулаки намотаны железные цепочки… Бандиты бьют по очереди, и при каждом ударе от скелета отлетают куски кости, проносясь, как кометы, по ночному небу.

Бандитов слишком много. Похоже, Папу опять забьют до смерти на глазах у меня, единственного свидетеля. Руки скелета распадаются, позвоночник рассыпается на позвонки, скелет разлетается на части, как брошенный на пол домик, собранный из детского конструктора.

– О, проклятье, – говорит Сейнт, он больше не строит из себя умника.

И все это время Чиво смеется.

Призрак Сэнти говорит ему:

– Может, хватит, задница? Убирайся, оставь нас!

– О задницах говоришь, должно быть, любишь их, а? – Чиво, покряхтывая, тыкает себя в бедра.

– Подонок, ты силен, только когда в руке пистолет, а вокруг банда. Вот встретимся в Миктлане, пожалеешь.

– Если это туда отправляются хото, то меня там не увидишь, – но смеяться Чиво перестает.

Он осматривает свою банду и понимает, что половина уже вне игры. Вдруг он вытаскивает самодельный пистолет, наводит на меня, в темных глазах у него пляшет пламя.

– Смотри, Псих, что он сделал с Порезанным, – говорит он, как будто это моя вина. Чиво говорит тихо, и это хуже, чем его крики и насмешки. Он совершенно спокойно говорит остальным: – Взять его.

Стремясь защититься, я сворачиваюсь в комок, но они хватают меня, тянут за руки и за ноги, я оказываюсь на весу лицом вниз. Я едва могу кричать, потому что едва могу дышать.

Я не понимаю, что сейчас должно случиться, я это чувствую: Чиво засовывает пистолет мне глубоко в задницу, и все это только из-за поцелуя…

– Тебе ведь нравится, как он входит, верно? – говорит Чиво.

– Он ничего не делал, это все я! – слышу я голос Сэнти. Хочется закричать: «Это неправда!», но это уже неважно.

– Ты должен поблагодарить меня, – отвечает Чиво. – Я посылаю его к тебе, сможете трахаться в аду.

Слышатся глумливые замечания и смех.

Тут раздается удар, как будто грузовик врезался в стену, и моя правая рука оказывается свободной. Я поднимаю глаза и успеваю увидеть, как Марионетка отлетает от меня метров на шесть. Упав, он валит два камня, стоящие в изголовьях могил, и в этот вечер ему уже не встать.

Остальные выпускают меня, и я падаю на землю. Рядом с Папиными костями стоит еще один невысокий коренастый скелет в домотканой одежде, какую делают в Кампече[63], отделанной кружевами и траурным крепом. Череп прикрыт черной вуалью, которую удерживает на месте заколка из черепахового панциря, – я узнаю ее, она получена по наследству моей бабушкой от ее бабушки.

Абуэлита явилась из Хуареса, и вместо волос у нее цветы-ноготки, а в руках книга черной магии, Brujería Magia Negra.

– Клак-клак-клак, – говорит она.

Голова Паука мотнулась набок, как будто ее отжали фомкой. Он, падая, делает полный оборот вокруг себя и валится на землю.

Большая Тень смотрит, разинув рот, глаза испуганные.

– Клак-клак-клак, – снова говорит Абуэлита.

От удара что-то ломается под футболкой у Большой Тени, я не знаю, сколько это ребер, только его ступни отрываются от земли, он падает головой вниз, сворачивается в клубок, как недавно это было со мной, хватает ртом воздух и всхлипывает, чего я прежде не слышал.

– Гребаная сука, ведьма! – кричит Чиво, переводя пистолет с меня на Абуэлиту, тот самый пистолет, который, как он считает, делает его таким крутым.

Гремит выстрел, пуля попадает Абуэлите в голову, я слышу «ах!» и не сразу понимаю, что это ахнул я сам.

Пуля разбивает на мелкие кусочки заколку из черепахового панциря, принадлежавшую бабушке Абуэлиты. Во лбу черепа дымится дыра, из нее сыплются лепестки ноготков. Мне кажется, Абуэлиту эта дыра от пули нисколько не волнует. Утрата заколки из черепахового панциря – поскольку это семейная ценность, и все такое – вот что будет ее огорчать.

И мне тоже не до шуток, в данный момент мне почти жаль cabron[64]. Он даже не понимает, что натворил…

Как я уже говорил, Абуэлиту лучше не сердить.

Глазницы ее черепа как будто расширяются, или, может быть, это из-за окружающей их колючей проволоки кажется, что они увеличиваются в размерах и начинают вращаться. Абуэлита воздевает обе руки, как будто держит ими ночное небо, и, когда рукава сползают к плечам, я вижу на костях рук руны.

– Клак-клак-клак, – говорит она.

– Клак-клак-клак!

– Клак-клак-клак!

Движение воздуха над кладбищем прекращается, как будто его высосали, красный свет окружает Чиво, и затем раздается взрыв.

Есть только один способ описать это: внутри Чиво взорвалась динамитная палочка. Он мертв, как динозавр.

Я сглатываю, утираю брызги с лица. Раза два моргаю.

И Чиво возвращается…

Он восстает из дерьма, в которое превратился, и теперь состоит наполовину из тумана, наполовину из твердого вещества. У него огромные, как в мультфильме, глаза, как будто он и сам не может поверить в собственное возвращение. Мы смотрим, как он похлопывает себя по телу. Крови нет, нет и грязи. Все так, как должно быть, даже его брюки цвета хаки по-прежнему сохраняют складку на штанинах.

Он злобно смотрит сначала на Абуэлиту, потом на меня.

– Я заставлю тебя заплатить, хото.

– Нет, бато, забудь, – говорит ему Сейнт. – Пришло время твоего последнего танца.

Может быть, Чиво уже наполовину состоял из тумана, так он был бледен, но теперь последние следы румянца исчезают с его лица, которое делается белым, как молоко.

По окутанной туманом листве проносится что-то вроде вихря, слышится шум, похожий на шум водопада, и расписанный скелет делает несколько гигантских шагов из воздуха, как бы проходя через невидимую дверь.

Он больше всех нас ростом и в charro regalia, шикарном костюме наездника, сверкающем десятью тысячами драгоценных камней, и если вы еще не поняли, кто бы это мог быть, то сообщаю вам, что цилиндр у него на черепе высок, как полет орла…

Это король Миктлантекутли, человек в цилиндре, и когда он щелкает своими огромными золотыми зубами, трясется земля.

Король Миктлана обводит наши лица с улыбкой, способной сдвинуть с места вагон, делает глубокий поклон, его цилиндр касается земли, и в этом месте из нее начинают расти ноготки.

Король Миктлана поворачивается к Чиво и протягивает ему длинную костистую руку, приглашая начать танец, и я вижу аппликации на обшлагах его куртки – паутину кристаллов.

Чиво не принимает протянутой ему руки.

Главарь банды «Белый забор» обмочился, если призраки вообще способны на такое, он смотрит на свои штаны, поворачивается и пускается бежать так, будто под ним земля горит.

Только из преисподней не убежишь.

Бегущий Чиво начинает вращаться вокруг себя и так, кружась, возвращается к руке короля, и с каждым шагом лицо Чиво приобретает что-то новое: то мазок фиолетового, то пятно оранжевого, то зеленовато-синего.

Миктлантекутли щелкает каблуками и кружит Чиво, их пальцы едва соприкасаются, одна нога скользит вперед, другая назад, затем наоборот, пятка ударяется о носок, что напоминает мне ballet folklórico, народный танец, который я видел еще в детстве, его танцевала Абу-элита.

Вокруг нас на кладбище собираются тени призраков-музыкантов, трубачи, гитаристы и скрипачи, звенят шпоры и колокольчики, есть даже басовая гитара размером почти с Миктлантекутли.

Король делает поворот в три шага и сгибает колени как раз так, как следует, делает прыжок и беззвучно приземляется. Слышно, как аплодирует его тень.

Я подхожу к Сейнту и Абуэлите, которые сопровождают танец свистом.

На лбу Чиво появляются сверкающие почки роз, он вскрикивает, взмахивает руками, между тем стежки, образующие причудливые завитушки, распространяются по его щекам, он выставляет вперед ногу, приставляет к ней сзади другую и начинает кружиться на месте, как балерина, между тем как в глазах у него горит зеленый огонь. Миктлантекутли, поддерживая его, склоняется над лицом чоло[65].

Чиво снова вскрикивает, выкрикивает замысловатые ругательства и, замахнувшись прямой рукой, наносит сильный удар. Наклонившийся Миктлантекутли поддерживал в это время спину Чиво, и удар последнего сбил с короля высокий цилиндр.

А что там под этим цилиндром, вам лучше не видеть…

Под ним не макушка черепа, не отбеленные кости. Это дверь, дыра с крошащимися краями в не имеющей возраста стене, и благодаря ей мы заглянули в сам Миктлан – Миктлан, где вечно танцуют черепа и ноготки. Миктлан, где из сахара получается пламя…

Крики Чиво затихают, и мне кажется, что он сейчас уйдет. Как бы то ни было, Миктлантекутли с ним разделался. Король поднимает Чиво большой костистой рукой и забрасывает его, как мяч в бейсболе, в отверстие своего черепа.

Затем Миктлантекутли надевает цилиндр, делает нам прощальный поклон и спиралью уходит в облака тумана и листвы.

Только тут я перевожу дыхание.

Абуэлита издает удовлетворенное «клак-клак-клак», а Папины кости собираются в скелет, который поднимается на ноги.

Папа обращается с «клак-клак-клак» к Абуэлите, его глазницы опущены вниз, он – сама кротость.

Затем Абуэлита обращается с «клак-клак-клак» к Сейнту. Он подмигивает и говорит мне:

– До свидания, бато, было здорово, но прошло.

Затем он уходит, и сахарный череп умолкает.

Напоследок Абуэлита грозит мне костями пальца.

– Клак-клак-клак.

Я, как и Папа, стою уставившись глазами в землю.

– Да, мэм, буду вести себя хорошо, мэм.

Она почти ласково еще раз повторяет свое «клак-клак-клак» и вручает мне книгу черной магии.

Абуэлита оглядывается по сторонам, делает жест, значение которого, вероятно, общеизвестно в преисподней, и вместе с Папой исчезает. Другие призраки вокруг меня тоже начинают растворяться в воздухе, луна в небе снова делается обычной, и я понимаю, что времени осталось немного.

Я поворачиваюсь к Сэнти, он уже едва виден, но я еще не помирился с ним…

– Подожди! – говорю я, но он лишь печально качает головой, как будто я не прошел испытание, и без следа растворяется в воздухе.

Я смотрю на камень в головах его могилы, на кусок холодного мрамора, торчащий из темной земли. Эхо повторяет мое имя, его уносит ветер вместе с тем, что можно принять за «клак-клак-клак», только это и напоминает мне, почему я оказался здесь.

– Подожди меня, подожди, – умоляю я. Не для того же я прошел все это, чтобы снова потерять его.

Нахожу на земле нож с выкидным лезвием, и, хотя у меня болит предплечье, я стираю им имя «Сейнт» с сахарного черепа.

Возможно, толку от этого никакого и ничего не случится. Может быть, уже слишком поздно, волшебные чары перестают действовать на рассвете, и все это того не стоит, но я должен попробовать то, ради чего оказался здесь. Я не хочу начинать новый день на кладбище в одиночестве, если не считать сахарного черепа.

И даже если у меня получится, не знаю, надолго ли он сможет остаться, насколько ли сильны чары Абуэлиты, но надеюсь, их хватит на всю жизнь. Надеюсь, он сможет услышать, как я каждый день повторяю то, что мне так давно следовало ему сказать.

Я открываю Brujería Magia Negra на определенной странице и читаю вслух, вырезая новое имя на лбу черепа, и на этот раз слежу за тем, чтобы все было написано без ошибок.

Поворот

Пол Кейн

Пол Кейн – автор бестселлеров, удостоенный многочисленных премий, а также редактор более семидесяти книг, включая трилогию Hooded Man (в которой действие разворачивается вокруг постапокалиптической фигуры Робина Гуда), антологии Hellbound Hearts и Monsters.

Среди его публицистических книг The Hellraiser: Films and Their Legacy и Voices in the Dark; его статьи выходили в таких изданиях, как SFX, Rue Morgue и Death Ray. К числу его последних романов относятся Lunar, The Rainbow Man (как П. Б. Кейн), Blood RED, Sherlock Holmes and the Servants of Hell (кроссовер между «Шерлоком Холмсом» и «Воставшим из ада») и Before. Ряд его произведений экранизирован. Пол Кейн живет в Дербишире, Соединенное Королевство, с женой Мэраей О’Реган, со своей семьей и с черной кошкой по имени Майна. Узнать о нем больше можно на сайте по адресу www.shadow-writer.co.uk.

«The Turn» by Paul Kane, copyright © 2017 by Paul Kane. Used by permission of the author.

Вечно одно и то же. Сами они не могут.

Услышав шаги, услышав меня, они поворачиваются. Это – главное. Это то, что приведет их к падению. Винить их, разумеется, нельзя. Это естественно, это инстинкт. Нечто такое, что уберегало людей в череде поколений. Необходимость посмотреть, кто может быть за спиной, кто может преследовать. Это сохраняло людям жизнь, хотя, если задуматься, нелепо, потому что то же самое действие теперь, сегодня вечером, повлечет за собой их смерть.

Все они слышат шаги и ничего другого. Сначала далекие, потом ближе. Сначала тихо, потом все громче. Потом так громко, что уже нельзя не обращать на них внимания. Знак того, что их преследуют. Никто не дышит в шею, не кладет руку на плечо. Просто шум шагов, стаккато, стук по асфальту за спиной, из чего ясно, что идущий сзади не отстает. Идет он или бежит, неважно.

Сначала они, возможно, думают, что это эхо, так прежде думали другие. В подземных переходах, под мостами или даже в переулках, где звук может отражаться от стен. Они могут остановиться, прислушаться, чтобы убедиться. И разумеется, идущий следом в это же время тоже остановится… потому что я прямо позади них. Они останавливаются, и я стою. Не могу ничего сделать, пока они не посмотрят. Вот так это бывает. Не спрашивайте меня как и почему.

Затем они снова идут, различая свои шаги и чужие, они слышны не одновременно, а с некоторым запозданием. Это еще одно указание на то, что сзади кто-то есть. Они и не могут быть одни, даже до того, как я нахожу их, избираю целью. Предпочитаю одинокие души, но известно, что время от времени я даю знать о своем присутствии парам. Они держатся за руки, думают, что в безопасности. Одна мысль об этом сегодня вечером чего стоит! В безопасности. В такой день нет человека, который был бы в безопасности. Я представляю опасность. И как бы то ни было, я представляю опасность, если они повернутся.

Я могу действовать лишь одну ночь в году, чем и объясняется то, почему я беру столь многих. Опять-таки так уж устроено – таковы правила. Так Санта-Клаус приходит на Рождество. Правда, я не дарю, а отбираю.

Обо мне сложены легенды, можете ознакомиться, если дадите себе такой труд, если не поленитесь их отыскать. Говорят, что я из числа мертвых, но сам я себя таковым не считаю. Я не тень, ожидающая момента, когда граница между этим миром и тем сделается расплывчатой, хотя мы действительно появляемся как раз в это время. Избранные мною, конечно, вступают в ряды мертвых, но я не из них. Некоторые высказывали предположение, что я – сама Смерть, и в этом, вероятно, есть доля истины. Смерть приходит ко всем и может прийти в любое время. Она руководствуется своими правилами, но совершенно не такими, как я. Может быть, я по-своему облегчаю груз Смерти на одну ночь. Не мне это обсуждать. Одни говорят, что я дух, само воплощение того, чему на самом деле посвящена эта ночь. Такое толкование мне нравится, но опять-таки я не могу претендовать на корону.

Простая истина заключается в том, что я вовсе не то, что перечислено выше. Я – совсем другое.

Побуждаемый тем, что я должен сделать и что делаю уже очень давно, я не могу вспомнить ничего иного. У меня нет жалости, я не обнаруживаю сострадания. Я не способен чувствовать любовь, раскаяние, страх. Я вообще лишен эмоций, у меня есть только цель. Призвание. И оно зовет меня, о, как оно меня зовет!

Кто-то может сказать, что я играю с человечеством. Вероятно, такая точка зрения имеет право на существование. Если так оно и есть, то я – один из немногих оставшихся, кто знает правила такой игры.

Возьмите, к примеру, вот этого человека. Он вырядился, как и многие сегодня вечером, в чудовище, но чудовище выдуманное. Это нечто такое в культуре, чего я никак не могу понять. Наряд смешон, маска из резины с клыками и рогами. Этот человек понятия не имеет, как выглядит настоящее чудовище. Понятия не имеет, отчего вообще возникла традиция скрывать лицо: скрывать от чудовищ, от лиха в эту ночь, скрывать себя под личиной, чтобы мертвые тебя не узнали. Он понятия не имеет о доставшемся ему наследии. Только и заботится о том, чтобы весело провести время, – несомненно, идет на то или иное сборище и уже пьяный, пошатывается.

Я пристраиваюсь у него за спиной, повторяю все его движения, хотя я-то могу идти по прямой. Несомненное проявление решимости – я никогда не отклоняюсь от намеченного плана действий. Он даже не сразу догадывается, что я рядом, его чувства притуплены спиртным. Он чувствует, что что-то неладно, но не может понять, что именно. Погоди. Да, вот сейчас! Он смотрит вниз на эти слишком большие ступни с когтями на каждом пальце и понимает: то, что он слышит, не может быть шумом его шагов. Что, помимо него, на относительно безлюдном отрезке улицы кто-то есть.

Решив, что это ему померещилось, он встряхивает головой. Не более того. Он идет дальше, спешит туда, где его ожидают огни и музыка, но не может избавиться от досаждающего чувства, от стука «клак-клак-клак», который, как жужжащая муха, носится вокруг его головы. Это чувство подсказывает, что шум шагов порождает не он, а кто-то другой.

Кто-то другой идет сзади.

Он вдруг останавливается, то же делаю и я. Он снова смотрит вниз, потом налево и направо. Я жду. Теперь уже скоро. Но не сейчас. Он посмотрит и станет жертвой, это может случиться теперь в любую минуту. Так бывает всегда. До тех пор я и пальцем его тронуть не могу. Но потом… о, потом…

Вот оно! Поворот. Сначала поворачивается голова, он смотрит через плечо. Затем – и туловище, теперь он стоит лицом ко мне. Я не могу видеть его лицо под маской, но не сомневаюсь, что на нем гримаса ужаса.

Если бы он только знал! Если бы он помнил старые обычаи, древние традиции! Но в наше время, похоже, их вообще забыли. Печально, но это так.

Ну, что ж. Пришло время для другого поворота.

Мой черед.

Тим Нолан знал о старых обычаях, о древних традициях.

Ему и следовало знать, ему рассказывали о них с детства. Сколько он себя помнил, его учили правилам. Что делать, чего не делать. Чего никогда не делать. В этот день. В этот вечер. Учила его бабушка, заменявшая ему родителей, которые погибли в автокатастрофе – в это время года, собственно говоря. На выходные попали в неожиданно налетевшую бурю, дороги обледенели, машину, за рулем которой был отец Тима, занесло, и она врезалась в дерево.

– Они никогда меня не слушали, – часто повторяла бабушка. – Я им говорила не ехать. О, милая моя девочка!

Вероятно, она оттого так много думала о несчастьях, которые могут случиться на Хэллоуин, что сама была родом из мест, где этому придавали большое значение. Как бы то ни было, в свою паранойю бабушка вовлекла и внука. Говорила, что проклятия обязательно сбываются, что на 31 октября по земле бродят вурдалаки, гоблины и привидения. Учила Тима способам уберечься от них.

Огонь бабушка считала самым действенным средством против нечисти, и много лет подряд на Хэллоуин разводила в саду большой костер, а Тим помогал.

– Вот так, большой, аккуратный. Теперь они не посмеют к нам сунуться, Тимоти, – говорила бабушка. – Пусть только попробуют!

Репа и картошка со вставленными в них углями или свечами окружали их участок оборонительным кольцом. Готовя такие светильники, бабушка бормотала заклинания, передававшиеся в семье из поколения в поколение. Научила она им и Тима. Они запирались в доме, как будто он осажден, и соблюдали особые меры предосторожности. Не отвечали на стук в дверь. Скорее всего это приходили дети требовать угощения. Но кто знает? Лучше перестраховаться. Так дожидались первых признаков рассвета, тогда снова можно было чувствовать себя в безопасности. И, поскольку Тим не знал иного, все это казалось ему само собой разумеющимся.

Тим уже больше не устраивал большого костра в саду отчасти из-за того, что теперь участок за городом, бывший в его распоряжении, был гораздо меньше. Но он расставлял по дому свечи, главным образом у окон и дверей. Твердил слова, которым научила его бабушка, – так люди произносят перед сном молитву, хотя к Богу заклинания Тима отношения не имели.

Что бы ни случалось, на Хэллоуин Тим не выходил из дому. На всякий случай. Никаких вечеринок не устраивал, дверь не отпирал, сидел при электрическом свете и ждал, курил одну сигарету за другой. Вообще же он был не особенно суеверен: не то чтобы он нарочно проходил под приставными лестницами или разбивал зеркала, но если такое случалось, сна не лишался. Однако если 31 октября ему удавалось прожить благополучно, то он считал, что весь оставшийся год ему ничто не грозит, как будто зло, не найдя его в этот день, должно было оставить его в покое.

Отчасти из-за своей суеверности все эти годы Тим оставался одиноким, особенно после того, как у бабушки обнаружили слабоумие. Тим ухаживал за ней, пока мог, но когда она стала представлять опасность не только для себя самой, но и для него и соседей… Как-то раз она поставила на горящую плиту чайник без воды и едва не спалила весь дом. Короче говоря, у Тима не оставалось выбора. Бабушке пришлось переехать в дом престарелых. Для Тима это повлекло за собой гораздо более умеренную жизнь, чем он вел до сих пор, но, работая компьютерщиком в маленькой семейной фирме, он кое-как сводил концы с концами. Другой причиной его одиночества было то, что он не мог сорить деньгами, чтобы производить впечатление на женщин.

Не то чтобы они понимали это… что бы то ни было. Естественно, когда он каждый год прятался на Хэллоуин, никто не составлял ему компанию. Люди теперь просто хотят праздновать, ходить, нарядившись, в гости и напиваться.

– Забыли, о чем это, – возмущалась бабушка. – Но они хотят, чтобы мы все это делали. В супермаркетах даже игрушки продаются! Игрушки, Тимоти! Поющие дьяволы, вилы, пластиковые тыквы!

Тим, как всегда, думал о будущем. Он понимал, что растить детей в такой обстановке сложно. Как объяснить, что им нельзя пойти к друзьям повеселиться? Что, если с ними что-то случиться? Что тогда?

Он думал о своем будущем ребенке, о родителях, которых можно лишиться так же легко, как он лишился своих; о том, что можно подвергнуться проклятию и стать жертвой чьей-нибудь шутки.

Умереть.

Уж лучше следить только за самим собой, как бы эгоистично это ни казалось, оставаться в одиночестве, не вовлекать никого в такие беды, реальные или воображаемые. Он может управлять ходом событий на Хэллоуин, по крайней мере в том, что касается его самого, может доставить себе такое удовольствие. Ничто и никогда в такую ночь не заставит его ступить за порог, покинуть безопасное жилище.

Да только в этом году раздался телефонный звонок. Тим не брал трубку, ибо находившийся на другом конце линии хитер и может навредить. Чем сильнее меняется мир, тем сильнее меняются они, используя технологию, позволявшую ему зарабатывать хлеб насущный каждый день (кроме Хэллоуина, на который он всегда отпрашивался с работы, если этот праздник приходился на буд-ний день).

Тим, привыкший не замечать происходящее в окружающем мире, на звонок не отвечал. Сложив руки, он сидел у камина и думал, что это, наверно, опять ему хотят что-то продать, или звонит телефонный хулиган, который со смехом бросит трубку. Но сработал автоответчик, и звонивший оставил сообщение, которое Тим не мог не услышать. Говорила женщина, но низким голосом:

– Алло, я пытаюсь дозвониться до мистера Тимоти Нолана. Возьмите трубку, если вы у телефона. – Тим вздрогнул, затянулся сигаретой, но продолжал сидеть. – Это… С вами говорят из богадельни Святого Августина. Я… боюсь, у меня для вас плохая новость.

В богадельне Святого Августина находится она.

Тим наклонился вперед, погасил окурок, другой рукой обхватил подбородок и энергично его потер.

– Речь о вашей бабушке, – продолжал женский голос. – Послушайте, если вы меня слышите, возьмите, пожалуйста, трубку. Вам надо приехать как можно скорее. Боюсь, ее состояние резко ухудшилось.

И вот я говорю: даже увидев меня, они борются.

Это опять инстинкт, человеческая природа. Инстинкт самосохранения. Я это понимаю. Но в конечном счете это бессмысленно. Возьмите, к примеру, эту молодую женщину, которой, по-видимому, безразлично, что сегодня за вечер. Она бежит трусцой по парку в ярком костюме – чтобы быть заметней. Светлые волосы собраны в хвост, выпущенный сзади в отверстие бейсбольной кепки, он болтается на бегу из стороны в сторону.

Я выждал, когда она замедлит бег, чтобы попить из фляжки, закрепленной на талии, и убедился, что она слышит мои шаги, пока не надела наушники – в противном случае она была бы для меня потеряна. У того, кто не слышит моих шагов, не возникает потребность повернуться, и тогда мой шанс упущен. По счастью, она почти сразу поняла, что за спиной кто-то есть, развернулась и как ни в чем не бывало побежала обратно.

Но через некоторое время все же обернулась. Не смогла устоять…

Тут-то и началась недолгая борьба. Долго она никогда не продолжается. В конце концов, невозможно бороться с неизбежным. Каждому приходится повернуться, всем приходится подчиниться мне. Принять мои знаки внимания.

Можете назвать то, что я делаю, «убийством», но слово это какое-то грубое, оно оставляет неприятный привкус во рту. То, что я делаю, – гораздо больше, чем просто прекращение жизни. Гораздо больше. Я превращаю свои жертвы из плоти в дух, освобождаю от бремени бытия, даю свободу быть с умершими, отправиться к месту вечного покоя. С наступлением конца всякие волнения прекращаются. У этой женщины были заботы, особенно после встречи со мной, но затем – раз и навсегда – в этом мире они исчезли. И в другом тоже.

Я изменил ее, преобразил. Это у меня получается лучше всего. На самом деле только это я и делаю. По крайней мере, сегодня.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, есть ли у меня какая-то норма. Есть ли определенное количество людей, которых я должен пристроить? Нормы как таковой нет, но я стремлюсь забрать как можно больше. Некоторые от меня ускользают, одни случайно, другим так предначертано судьбой. Один, помню, услышал меня, но как раз когда он собирался повернуться, а я – взять его, кто-то окликнул его с противоположного тротуара – и все испортил. Мысли о том, кто бы мог находиться сзади, рассеялись, и он даже не подумал о том, что могло бы последовать через несколько секунд. Поворот, затем преображение.

Другая, помню, споткнулась и упала, не успев оглянуться. После этого ее волновали главным образом собственные ушибы, она достала телефон и стала звонить, ей требовалась медицинская помощь. Для меня это стало сигналом – пора уходить. Помимо всего прочего, раз она не может идти, значит, я не могу преследовать. Как сделать так, чтобы она услышала мои шаги? Когда намеченная жертва неподвижна, неподвижен и я.

Такое случается. К этому привыкаешь. Но испытываешь разочарование. Признаюсь, я иногда протягиваю к ним руку до того, как они оглянулись, до того, как меня увидели. Протягиваю руку, предвосхищая кульминационный момент, хотя, если им удается уйти, я огорчаюсь. Меня донимают мысли о том, что могло бы быть, о том, что переполнило бы меня потом. Речь не о поглощении души как таковом, но об ощущении, его сопровождающем. Награда ли это своего рода? Не знаю. Знаю только, до чего это приятно. Лучше любого наркотика, который пробовали вы, люди. Эйфория, подобия которой…

Но что толку пытаться объяснить, вы все равно никогда не поймете. Это процесс, в котором участвуем мы оба, каждый играет свою роль, если быть точным. Причина и следствие, одно влечет за собой другое.

И вот она, очередная жертва. Я беззвучно перехожу с одного места на другое, и мой взор неизбежно падает на него. Вон он бредет и уже выглядит как потерянная душа. Выглядит как добыча.

Ты. Да, ты! Время твое пришло.

Теперь твоя очередь.

Никто над ним не подшутил. Ни феи, ни демоны его не терзали.

Тим перезвонил в богадельню Святого Августина, и там всё подтвердили. Его бабушка умирала.

– Вы знаете, она уже некоторое время отказывается от пищи, – сказала Тиму дежурная медсестра, судя по голосу, не та, которая оставила сообщение на автоответчике, эта говорила не так мрачно-торжественно. Пожалуй, с учетом того, о чем шла речь, даже легкомысленно, как будто вот-вот рассмеется.

– Мы подпитывали ее внутривенно, и ей стало немного получше. Но сегодня вечером…

Сегодня она умирала. Надо же, чтобы это случилось именно сегодня! Она умирала и была одна, по крайней мере в том смысле, который только и имел значение. Ясное дело, рядом были медики, но не близкие, а это считается важным. Женщина, которая его воспитала и оберегала столько лет, которая его одевала и кормила, ускользала, и в это время его не было рядом с ней, чтобы подержать ее руку.

– Вы уверены? – спросил Тим, сознавая, что теперь его можно принять за самого бессердечного человека. Может, съездить? Может ли это сделать кто-нибудь за него? Нет, не то. Ведь это его бабушка! Ведь это благодаря ей он стал таким, поймите ради бога!

На другом конце линии послышался вздох, и затем дежурная сестра, едва не смеясь, сказала:

– Да, мы уверены, мистер Нолан. Если собираетесь приехать, поторопитесь, время не ждет.

Тим положил трубку и посмотрел по сторонам, как будто ожидая, что решение примет кто-нибудь вместо него. Но рядом никого не было, и уже довольно давно. Только он и…

– Если собираетесь приехать…

Он поднял трубку к уху.

– Еду, – сказал он сестре.

А что еще оставалось?

Тим быстро задул свечи и выключил электрокамин – не хотел повторения случая с пустым чайником, – затем схватил ключи. Открыв дверь, он постоял некоторое время не в силах двинуться, не желая переступать порог. Он снова подумал о бабушке, втянул в себя воздух и решился выйти за дверь. Спеша оказаться в относительной безопасности автомобиля, он едва не забыл закрыть и запереть парадную дверь. Лишь опустившись на сиденье, он с облегчением выдохнул.

Трясущимися пальцами он вставил ключ в замок зажигания. Стал отъезжать от тротуара и задел другую машину, водитель которой дал звуковой сигнал.

– Соберись, – говорил себе Тим. – Соберись. Это надо сделать для бабушки.

Глядя через плечо, не полагаясь на зеркала, он следил за слепым пространством.

«Уже то хорошо, что хоть дождя нет», – подумал Тим, встроившись в поток транспорта.

К тому времени, когда он подъезжал к городу, стало ясно, что только это и хорошо. Транспортный поток едва двигался из-за какого-то праздничного мероприятия, одного из тех, которые так осуждала бабушка. Продвинувшись за двадцать минут на несколько сантиметров, Тим решил, что лучше съехать на обочину, оставить там машину и добраться до метро, на котором можно доехать почти до самого входа в богадельню Святого Августина.

…время не ждет.

И вот, заперев машину, Тим направился туда, где, как ему казалось, находилась станция подземки. Но вечером, и особенно в тот вечер, все выглядело совсем не так, как обычно. Как будто городской пейзаж вдруг стал сдвигаться вокруг него. Он запаниковал, что, естественно, не помогло. Паниковал он, прежде всего, в связи с тем, что на Хэллоуин находится вне дома впервые за очень долгое время. Он даже не мог вспомнить, за сколько лет. Кроме того, ему надо было срочно добраться до богадельни. Там, с бабушкой, он, как обычно, будет в большей безопасности.

На улицах на Тима натыкались люди в самых разных костюмах – от чудовищ из низкопробных фильмов до героев мультфильмов и фигур, ставших общеизвестными благодаря средствам массовой информации (какое отношение к Хэллоуину имеют Мэрилин Монро или Даффи Дак?![66]). Ему хотелось уйти от них, оказаться в каком-нибудь тихом месте, где можно было бы спокойно подумать, потому что шум стоял невообразимый и невыносимый.

Он свернул в какой-то незнакомый переулок, который вывел его на столь же незнакомую улицу, фонари на которой светили из-под абажуров в гамме цветов национального флага. Тим перебежал эту улицу, потом другую, но ощущение, что он заблудился, не проходило, а только усиливалось. Правда, сбывалось его желание оказаться подальше от толчеи, подальше от всего.

Он закурил, но и дым сигареты имел странный привкус, он бросил ее и затоптал.

Надо было идти к станции, к ближайшей станции подземки. Желая выяснить, где находится, Тим достал телефон, но сразу же уронил. Наклоняясь, чтобы поднять его, он уже знал, что экран разбился. Нажимать на кнопки не имело смысла. Оставалось только встряхнуть, но и это не помогло.

Тим посмотрел по сторонам так же, как дома. Искал кого-нибудь, кто бы помог. Но все те немногие, кого он видел, были заняты: одни смеялись, другие пили, кто-то ссорился – этих он обошел, стараясь держаться подальше.

И вот пока он брел, ища станцию подземки либо кого-нибудь трезвого, кто помог бы ее найти, он услышал шаги. Возможно, он слышал их уже некоторое время, но не обращал внимания. Как бы то ни было, теперь он их определенно заметил.

Он мог бы поклясться, что только что осмотрел ту часть улицы, которая была у него за спиной, и там не было никаких признаков человека, идущего следом. Как же могло оказаться?..

Тим замер и почувствовал в груди холодок, не имевший ничего общего с октябрьской погодой. Шедший сзади также остановился. Тим закрыл глаза, затем открыл их и попытался сглотнуть, хотя во рту вдруг пересохло.

Он подумал о бабушке, но не потому, что опасался оказаться в богадельне слишком поздно. Нет, он вспомнил слова бабушки, сказанные давным-давно, когда она учила своего Тимоти бороться с силами зла.

– Если так случится, – говорила бабушка, поднимая один из своих уже морщинистых пальцев, – что в такой вечер ты окажешься один и вне дома и услышишь позади чьи-то шаги, делай что угодно, но только не поворачивайся.

– Почему? – спросил еще юный тогда Тим.

– Потому, – сказала бабушка, увлажнив себе губы, то есть сделав нечто такое, что под конец жизни за нее приходилось делать сиделкам, – потому что на самом деле ты не хочешь видеть, что находится позади.

– Не хочу?

– Не хочешь. А если случится тебе повернуться, дорогой Тимоти, вскоре умрешь.

Он тогда сглотнул, и горло его внутри было сухо, как бабушкины губы. Сухо, как сейчас. Тим нерешительно сделал шаг, затем другой.

Каждому шагу как будто вторило эхо.

– Но не ищи тени, – напомнил он себе. Искать тень не менее опасно. – Не смотри вообще! Не поворачивай голову, смотри вперед. Продолжай искать станцию подземки. Думай о бабушке.

Огонь – вот что ему сейчас нужно. Защита. И тут Тим вспомнил о лежавшей в кармане джинсов зажигалке, запустил в него руку, вытащил ее и в качестве предостережения выставил в сторону руку с зажигалкой и зажег. Он надеялся, что шаги, приближавшиеся с каждой секундой, затихнут, что преследующий отстанет.

– Это один из празднующих, – сказал себе Тим. Он понимал, что ведет себя глупо, и в любое другое время года мог бы в это поверить. Но в таком случае ему бы пришлось признать, что все, что он делал на Хэллоуин на протяжении всех этих лет, было пустой тратой времени. Ему бы пришлось признать, что не было необходимости запираться в доме, что нечего бояться шуток, что не существует ни проклятий, ни чудовищ.

Что не существует необъяснимого. Того, что находилось только что у него за спиной, того, что, как он был уверен, подстерегало его.

– Но оно ничего не сможет, – напомнил себе Тим, – ничего не сделает, только ты не…

Повернись, черт возьми!

Старо. Когда-то мне было внове, что пропавшая душа, прохожий, которого я принимал за легкую добычу, оказывался более осведомленным, чем я ожидал. Вы только представьте.

Заметив меня позади, он сопротивлялся. Этот мужчина в куртке и джинсах с короткими каштановыми волосами. Неприметный во всех отношениях, за исключением одного: он знал традиции, понимал их смысл. Пусть он не совсем верил преданиям, пусть был готов в них усомниться. Пока это его спасало, ведь я не могу действовать, пока он на меня не смотрит. И он это знает.

Ловко это у него вышло, с зажигалкой. Огонь отгоняет призраков и духов, и он бы помог, если бы я был одним из них, а мы, как я полагаю, вполне установили, что это не так. Я не боюсь огня. Люди, за которыми я охочусь, могут быть хоть объяты пламенем, мне это безразлично. Это меня остановить не может. Я все равно сделаю то, что намерен и что делал всегда.

Мне начинает казаться, что эта пропащая душа всегда делала то, что делает сейчас: она защищается. В своих путешествиях я ее определенно не встречал. Так я думаю.

Неважно. Какая разница?! Важно, чтобы он увидел меня. Пока он меня не видит, я не существую.

Но что-то непохоже, чтобы он клюнул. Сколько я за ним ни иди, насколько ни сближайся. Нет, он должен посмотреть. Должен. Если их не отвлекают, они всегда…

Ну же, посмотри!

Ублюдок! Посмотри хоть краешком глаза, это все, о чем я прошу. Это в человеческой природе, это инстинкт.

Ну, теперь это уже становится делом чести. Делом принципа. Да, именно делом принципа, и позвольте вам сообщить: последний раз я сталкивался с подобным очень давно.

Верно. Сближаюсь, повторяю его движения, ступаю одновременно с ним. Сближаюсь, насколько возможно, чтобы не оказаться над ним, чтобы не коснуться его, это я умею.

Ну же. Ну! Лишь…

Повернись.

Знание убивало его. Знание того, что находится позади, от чего он уже не сможет уйти в этот вечер, оказавшись в моей власти. Даже если бы Тим добрался до станции подземки, даже если бы сумел добраться до богадельни и оказаться у кровати умирающей бабушки – разве он попросту не привел бы зло к ней?

Он не знал, что делать.

– Время не ждет.

Зажигалкой он ничего не добился, пламя лишь обожгло ему палец, и он, щелкнув, закрыл ее. Ему не нужно было защищаться от чего-то другого, когда я у него на хвосте. Когда я рядом, ничто не посмеет приблизиться к нему.

Тим стал воображать, как могло бы выглядеть существо, это создание, имени которого бабушка даже не называла, не говоря уж о том, чтобы его описывать. Клыки? Рога? Нет, слишком банально. Слишком антропоморфно, если такое слово тут уместно. Должно быть нечто такое, чего никто не мог бы вообразить, что-то такое, что выходит на охоту раз в году, чтобы… что? Поесть? Этим оно должно заняться? Съесть человека, как волк в волшебной сказке?

Или что-то другое? Неужели оно сделает что-нибудь другое, невообразимое, если он просто…

Нет. И не надо думать об этом, потому что этого просто не случится. Тим был неглуп и мог продолжать идти вот так в случае необходимости сколько угодно.

Однако ему отчаянно хотелось узнать. Не только что это позади, но также убедиться в том, что все, чему его учили, все его предосторожности на Хэллоуин – чего-то да стоило. Оправдывало затраченные усилия. Одиночество, стремление не подпускать к себе людей (и что это была за жизнь, если задуматься?).

Шаги за спиной становились все громче, и Тим скрипнул зубами. Теперь он уже не знал, слышит он их или они раздаются у него в голове. Новое проклятие, новая шутка нечистой силы.

– Пожалуйста, нет, – сказал он себе. Это было невыносимо. Он не мог…

И вдруг, как бы помимо его воли, это стало происходить.

Он смотрел через плечо. Он повернулся, как делал это всегда. Как будто ему на роду написано. Повернулся так же, как и все остальные.

Увидев, что находилось позади, Тим заскулил, и его скулеж вскоре превратился в смех. Гораздо более явный, чем сдерживаемый смех медсестры, с которой он говорил по телефону. Стоя лицом к своему преследователю, Тим хихикал.

Потому что перед ним стоял человек. Всего лишь человек.

Поскольку было холодно, этот человек натянул на голову капюшон, но Тим ясно видел под ним мужское лицо. Тим снова засмеялся, полностью повернулся к преследователю и с облегчением вздохнул.

– О, слава богу! – сказал он. Все его опасения оказались всего лишь…

Но, заметив выражение лица под капюшоном, Тим замер. Было в нем что-то странное, что-то грозное. Более грозное, чем воображаемые ужасы, поскольку догнавший его был здесь, а ужасы – нет. Но, прежде чем Тим успел что-либо сделать, побежать или как-то иначе защитить себя, мужчина выхватил клинок, замахнулся и нанес Тиму смертельную рану. За этим последовало еще два укола, и нападавший отступил. Тим зажимал раны, его руки сразу сделались мокрыми и черными от крови.

В глазах у Тима все расплылось, он тоже сделал шаг назад и пошатнулся, чувствуя, как с кровью из него уходит жизнь. Он мог бы поклясться, что в это время он увидел что-то… что-то еще.

В следующее мгновение Тим упал. Он умирал. Преследователь превратил его. Превратил в…

Да, вот теперь Тим ясно видел. Яснее, чем когда-либо он видел своими прежними глазами, которые теперь были практически бесполезны и закрывались. Он видел улицы, вновь заполненные народом, но это были не празднующие, но те, кто ушел в мир иной. Те, кому позволили «посетить» этот мир, пусть хотя бы и на одну только ночь. Тим улыбнулся или, по крайней мере, так ему показалось. Потому что там, не слишком далеко от него, находилась его бабушка, и она была не одна. Рядом с нею стояли две фигуры, которые жестами подзывали его к себе.

Его родители.

Тим, понятия не имея, как такое возможно, направился к ним, к теням, светящиеся формы которых сначала видел неясно, но теперь с каждой секундой они становились все более материальными – несомненно, более материальными, чем что-либо вокруг него в том, что он обычно называл реальным миром. Тим просиял, он уже больше не боялся. Он перестал быть пропащей душой.

Он на мгновение задумался над тем, что с ним случилось, о том, что оставляет позади, о том, что видел прежде. Но он не посмотрел назад, ему теперь было все равно. То, что ожидало его впереди, казалось более важным, чем все, что он оставлял за собой, поэтому он ни за что не оглянется.

Тим не собирался оборачиваться.

Я отвернулся от тела.

Этот будет на сегодня последним. Пора… Время уходить. Я прячу клинок под одеждой, опускаю голову, чтобы скрыть от видеокамер лицо, и поспешно пускаюсь в путь, но вдруг меня охватывает сожаление. Не о том, что я сделал сегодня вечером: это то, что я делаю всегда, что делал так много лет с самого детства, с тех пор, как меня научил этому мой дедушка. Нет, дело не в том, что я сделал.

Я вдруг сожалею о притворстве. Я притворился не тем, кто я на самом деле есть, а существом могущественным, хотя я далек от этого. Потом я думаю о выражении лица этого человека. В нем был не страх, который я обычно вижу в глазах жертвы в момент убийства (еще одно грубое слово, но ведь мы более не актерствуем, не так ли?), но что-то другое.

Он увидел что-то еще и этим напуган.

Это нечто вызывает мое любопытство, но теперь я в ужасе от себя. И еще я слышу позади шаги. И я знаю, что надо посмотреть, что там, я не могу не оглянуться. Я должен увидеть то, что увидел он, что бы то ни было. Такова человеческая природа, это инстинкт.

Мы всегда должны повернуться.

Джек

Пэт Кэдиган

Пэт Кэдиган продала свой первый профессионально написанный научно-фантастический рассказ в 1980 году, а зарабатывать на жизнь всецело писательским трудом начала в 1987-м. Она автор пятнадцати книг, в число которых входят две публицистические Lost in Space и Mummy, один роман для молодежи и два романа, удостоенные премии Артура Кларка – Synners и Fools. Пэт Кэдиган удостаивалась премий Локус и Хьюго за свою повесть «Рыбеха-дуреха, подавшаяся в суши», завоевавшую также премию Сэйун в Японии. Пэт Кэдиган можно найти в «Фейсбуке» и в «Пинтересте», а также в «Твиттере» @cadigan. Живет она в северном Лондоне с мужем, первым и единственным, Крисом Фаулером, где, топая, вышибает дух из рака в терминальной стадии. Большинство ее книг доступны в электронном виде в SF Gateway, амбициозной серии издательства Gollancz.

«Jack» by Pat Cadigan, copyright © 2017 by Pat Cadigan. Used by permission of the author.

– Мрачные времена – мрачные духи, – говорит мама, многозначительно глядя на меня. – Это одна из важнейших истин в мире.

– Может быть, даже во всех мирах, – добавляет бабушка и смотрит на меня с таким же выражением.

Будучи послушной седьмой дочерью седьмой дочери, я терпеливо киваю, будто последние два месяца не слышу эту истину по сто раз на дню. Я не возражаю. Обе они матери, а матерям свойственно тревожиться. Но послушать их, так выходит, будто на День Всех Святых я до сих пор не выходила из дому одна. Сказать по правде, с таким заданием я не сталкивалась, но, ей-богу, я уже не в том возрасте, когда у ребенка обнаруживаются первые признаки дарования. Мне тридцать один. Мама и бабушка впервые выполняли подобные поручения в более юном возрасте. Мама тогда была на десять лет моложе меня. Я взяла на себя немалую часть семейного бизнеса, с тем чтобы избавить от хлопот бабушку. Я на это подписалась, я готова и вполне это понимаю.

⁂

К половине четвертого пополудни я появляюсь на кладбище в одежде смотрителя и делаю вид, будто наблюдаю за уборкой опавшей листвы. Я не планировала оказаться здесь так рано, но надо было удрать из дома, избежать, во‐первых, суеты, которая неизбежно возникает, когда все делается в последнюю минуту, и, во‐вторых, указаний, пока дело не дошло до беды.

День для всех душ выдался чудесный, и я рада оказаться здесь так рано. Небо безоблачно, день еще жив-здоров, и еще слишком рано, тени пока не начали удлиняться. Свежо, но безветренно, поэтому листья сгребать – не бог весть какая работа. Я расхаживаю в куртке и широких брюках, шляпа надвинута на глаза, грабли на плече.

День Всех Святых здесь не такое суматошное время, как в местах, где строго следуют традициям. На кладбище по эту сторону от завесы, разделяющей естественный мир и мир сверхъестественный, машин почти нет. Разумеется, по ту сторону их больше, и в тех местах, где на деревьях еще остается дающая тень листва, я краем глаза замечаю души, перелетающие с места на место. Они знают, что я не настоящий смотритель, но я делаю вид, что не подозреваю о свободно перепархивающих духах, отчасти желая показать им, что мне здесь до них нет дела, отчасти, чтобы вжиться в образ. Я не умею перевоплощаться по системе Станиславского, и исполнение роли у меня начинает правдоподобно получаться, только минут пять спустя.

Наконец я оказываюсь в части кладбища со щеголеватыми, если не откровенно смехотворными, памятниками. Тут же располагаются гробницы, включая и склеп Перлмуттеров, который стал свидетелем кипучей деятельности в связи с Анной-Мей, последней из похороненных в нем представителей этой семьи. Судя по знакам и знамениям, в толковании моей бабушки, этой гробнице предстоят серьезные неприятности из-за неспособности Анны-Мей покоиться с миром.

Еще довольно рано. Что за черт! Раз уж я здесь, проверю-ка все три гробницы и несколько наиболее щегольских памятников. Все в порядке – никакого вандализма, никаких оккультных объедков и пивных банок, оставленных персоналом кладбища, который должен следить здесь за порядком, никаких признаков попыток вломиться в гробницы. Но меня интересуют не столько люди, которые могли в них вломиться.

У гробницы Перлмуттеров все довольно опрятно, но в девяти метрах от нее, стоит провести по траве заколдованными граблями, выявляются следы Анны-Мей. Следы не сказать чтобы свежие. Насколько я могу судить, она не выходила уже несколько часов, что для духа, который столько кочевряжится, довольно странно.

Возможно, дело в дневном свете – через некоторое время после смерти недавно умершие иногда находят его угнетающим. Или, может быть, святые ее запугали. Многие из них раздуваются от сознания собственной важности, особенно мученики. Впрочем, кто же может их винить? Сегодня праздник святых, не имеющих специального дня поминовения, так что мало кто, помимо ученых-теологов, знает, что это за души.

Из подобного рода размышлений меня выводит машина, медленно едущая по дороге метрах в тридцати от меня. Я ее и раньше замечала поблизости, она то набирает скорость, то плавно тормозит. На передних сиденьях двое, они как будто что-то высматривают, может быть, хотят скопировать интересное надгробие. Или, возможно, ищут какую-то могилу.

Вы скажете, что в эпоху Интернета и веб-сайтов, когда в Сети можно найти практически все, никто не станет ездить по кладбищу в поисках чьей-то могилы. И будете в корне неправы. Некоторым не приходит в голову обратиться с вопросом в кладбищенскую контору по телефону. Похоже, они даже не подозревают, что на кладбищах бывают конторы, в которых работают живые люди. Вы спросите: уж не думают ли они, что могила на кладбище волшебным образом оказывается вырытой и вместе с надгробным камнем ожидает покойника после похоронной церемонии?

Может, и так, не знаю. Люди могут быть чертовски странными, и как раз в тот момент, когда вам кажется, что вы уже всякого повидали, кто-то выкинет такой номер, что остолбенеете. Ничто не становится так поперек мозгов, как смерть человека. Даже самые уравновешенные, самые приземленные болваны могут, столкнувшись с нею, совершенно потерять свое здравомыслие.

И это живые. С умершими все обстоит еще хуже.

Особенно с недавно умершими. Под «недавно» я понимаю умерших менее года назад. Вообще говоря, чем дольше человек мертв, тем менее он жаждет жизни. Сроки тут разнятся от покойника к покойнику, но в конце концов даже самые упорные души, не желающие покидать места, к которым привыкли при жизни, смиряются с тем, что царство живых вне их досягаемости.

Все так, но беда в том, что вышесказанное верно не всегда.

Каждый год граница между естественным и сверхъестественным мирами на несколько дней делается проницаемой, менее реальной, менее… существующей, и никто не понимает почему. На этот счет имеются всевозможные теории, но надежных сведений нет вообще. Это вроде того, что мы имеем вместо квантовой механики. Естественный мир оказывает странное воздействие, проявляющееся на расстоянии. Сверхъестественный имеет теорию границы.

Я считаю, что на самом деле это квантовая механика есть своего рода волновая функция, которая должна сильно ослабевать, но она не ослабевает, а просто исчезает. Исчезает лишь на время, но последствия этого выходят за уровень отдельных фотонов и поднимаются до мира, данного в ощущение человеку, так что кое-что, обычно реальное, становится не таким уж реальным.

Эй, послушайте, неужели это представляется менее правдоподобным, чем объяснение типа «просто потому, что это Самайн[67]»?

Темнеет как-то слишком быстро. Я знаю, что сейчас это происходит с каждым днем все раньше, но что-то, как мне кажется, пошло не так. Смотрю календарь в сотовом телефоне, там сказано: «Заход солнца в 17:36, полная темнота приблизительно к 18:00», так что сейчас, в 17:45, не должно быть темно так, будто сейчас середина ночи. Из чего следует, что я присутствую при величайшем волшебстве. Должно быть, Ему потребовались века, чтобы скопить столько магической энергии. Уж чего-чего, а времени у Него довольно. Времени и темноты.

В 17:46 звонит мама:

– Что там у вас?

– Полночь, – шепчу я. – А у вас?

– Мы прямо на грани иллюзии, выглядит это очень странно, будто белая ночь в июне. Разумеется, по ту сторону, в естественном мире, никто не заметил. Ты где?

– Прямо возле некроособняка Перлмуттеров. От меня ничего не ускользнет.

– Не называй так, это все-таки гробница. А там есть?..

– Что-то происходит… мне надо идти. – Я разъединяю линию, пока мама не начала рассказывать мне то, что я уже слышала сто миллионов раз. Тут я понимаю, что, в конце концов, в этом разговоре ни разу ей не солгала. Не было даже лжи во спасение.

Крошечный, круглый, желто-оранжевый объект, колеблющийся вверх-вниз в темноте. Живые такие обычно не замечают, но у меня есть амулет, или, может быть, следовало бы назвать это приложением, поскольку оно находится у меня в телефоне наряду с немагическим программным обеспечением. Этот амулет способен определить, сопровождается ли вышеупомянутое свечение песнью сирены. Я не столько ее слышу, сколько чувствую. Если бы у меня в зубах были пломбы, они бы вибрировали. Я сама вибрирую, вся с головы до ног, и у меня такое ощущение, будто что-то вот-вот случится, и что если мне удастся оказаться рядом с происходящим, то я получу то, чего желаю больше всего на свете.

Вернее, то, чего я бы желала больше всего на свете, если бы была мертва и от этого несчастна, то есть я бы получила жизнь. Но не обычную жизнь с предустановленной смертью. В песне сирены поется, что это непрекращающаяся жизнь, ничем не прерываемая и бесконечная. Континуальная жизнь, беспрестанная, бессмертная и вечная. Жизнь без пауз, многолетняя, вечная и вовсе без какой бы то ни было смерти, просто стопроцентная жизнь. Жизнь и только жизнь. Жизнь, жизнь и еще раз жизнь. Все только жизнь, всегда.

Все вы, конечно, полагаете, что это самая замечательная вещь, и, насколько мне известно, так вполне может быть. Представьте, каково это – никогда не опасаться, что вам не хватит времени. Можете делать что угодно, а если не получается или вдруг просто надоело, не будете жалеть, что потратили лучшие годы, преследуя недостижимую цель. Сможете перейти к чему-нибудь другому, не беспокоясь о крылатой колеснице времени, которая спешит где-то рядом.

Однако здесь все устроено совсем не так. На этой плоскости существования все жизни конечны, а смерть обязательна. Неважно, по какую сторону от завесы вы находитесь, по естественную или по сверхъестественную, всякая жизнь заканчивается смертью. Энтропия затрагивает даже неодушевленные объекты. Это наука – законы термодинамики. Но это также и высокая философия, и на ее изучение люди кладут свои далеко не бесконечные жизни.

Но на самом деле все это упаривается вот до чего: невозможно получить нечто, ничего не отдав взамен. По той же причине вещи (в философском смысле) не возникают из ничего и не исчезают бесследно, и жить вечно нельзя. Точка.

Но есть исключения – лазейки. Лазейки есть всегда.

Единственное место, где можно найти лазейку, – сердце черной дыры. Но тут нельзя зевать – черные дыры существуют миллиардную долю секунды, даже еще меньше.

С лазейкой для обретения вечной жизни дела обстоят еще хуже.

На самом деле это даже не столько лазейка, сколько отвратительный пример надувательства. Попавшись на него, будете жалеть об этом вечно и столько же ненавидеть себя за совершенную ошибку. Я бы не назвала такое существование жизнью, но, возможно, все выглядит не так уж плохо, если вы мертвы и при этом в отчаянии.

Как-то я подслушала, как одна женщина, вернувшись с похорон, сказала что-то в том смысле, что страданиям покойника пришел конец. Мне даже не пришлось на нее взглянуть, чтобы понять, что она жила лишь в естественном мире.

Людям естественного мира просто – приходится лишь убедиться, что физические останки покойника оказываюся там, где им и положено. У них, у этих людей, нет недостатка в церемониях и ритуалах, но все они без исключений предназначены для живых. В этом нет ничего дурного. Люди, потерявшие близкого, заслуживают утешения. Но нам-то приходится иметь дело с духами умерших, а это дело непростое.

Возьмем, к примеру, близких Анны-Мей Перлмуттер и ее друзей. Они поминают покойницу в своих молитвах, по крайней мере те из них, кто имеет обыкновение молиться. Внуки Анны-Мей каждый вечер, став на колени возле кроватей, просят Бога благословить ее. Их мамы и/или папы при этом одобрительно поглядывают на своих детей. Все это очень хорошо, даже достойно восхищения, но ни одна из этих молитв, какими бы безупречными и искренними они ни были, не убережет Анну-Мей от того, чтобы ее жульническим образом лишили загробной жизни.

Это моя работа. Одно из направлений семейного бизнеса, который процветает уже несколько столетий.

Анна-Мей Перлмуттер умерла десять дней назад, ей было восемьдесят лет, и, судя по сведениям, почерпнутым из некролога и собранным по крохам из иных источников, Анна-Мей определенно не рада своей смерти. Она не просто позволяла себе жить, она участвовала в собственной жизни. Двадцать лет назад она победила рак груди и к этому эпизоду никогда больше не возвращалась. Когда у нее повышалось кровяное давление, она всегда аккуратно принимала лекарства, хотя в ее диете всегда бывало слишком много поваренной соли. Вероятно, она не ожидала инсульта (этого никто и никогда не ожидает), погубившего ее в одночасье.

Несомненно, она сразу же почувствовала, когда граница, разделяющая естественный и сверхъестественный миры, стала утончаться. Недавно умершие чувствуют убывание своего нахождения там наиболее остро. Процесс начинается сразу по официальном окончании Дня Всех Святых, через секунду после полуночи, и продолжается весь следующий день. Души, блуждающие до восхода солнца, – обычно потерянные, и, когда они не блуждают в предрассветной мгле, никто не знает, куда они направляются и чем заняты, да они и сами этого не знают. Все это очень странно и вызывает мурашки по коже. Сама я бывала на кладбище перед рассветом в День Всех Святых считаное число раз, помогала бабушке собирать магические предметы, чтобы пополнить нашу буфетную, и это оставило неприятное впечатление, которое не проходило еще несколько дней.

Если Анна-Мей Перлмуттер ушла среди предрассветных духов, то это ненадолго. Может быть, она полагала, будто бережет свою энергию, оставаясь в гробнице, тогда как граница между жизнью и смертью постепенно становилась все менее материальной. Возможно, Анна-Мей надеялась на полное исчезновение этой границы или, по крайней мере, на то, что хотя бы где-то она настолько утончится, что через нее можно будет силой проложить себе дорогу к жизни.

Есть старая история о том, как кто-то умерший в очень молодом возрасте сумел преодолеть эту границу и вернуться в мир живых. Предположительно свежий воздух спонтанно возродил исходное физическое тело, и этот человек вернулся домой, воссоединился с любимыми и дожил до ста лет.

Нет нужды говорить, что это лишь городская легенда. Вероятно, она возникла из рассказов о людях, по ошибке признанных мертвыми. Такой человек внезапно садится в гробу и просит поесть или попить (такое случалось довольно часто в те времена, когда еще не было современной медицины, и люди по понятным причинам нервничали, опасаясь быть погребенными заживо). Это не то же самое, что истинное воскресение, но отчаянные мертвецы не замечают разницы и хватаются за эту историю так, будто о ней рассказывали в вечерних новостях канала Си-Би-Эс[68] за минуту до их смерти.

Есть создания, которые зацикливаются на такого рода отчаянии и стремятся к жизни, как акула, почувствовавшая вкус крови, к ее источнику. В естественном мире есть жулики и мошенники, ублюдки, обладающие талантом отыскивать наиболее уязвимых и обирать их до нитки. На сверхъестественной стороне у нас полно всевозможных мерзких созданий, от жалящих и кусающих, невыносимо надоедливых до действительно опасных, ядовитых и вампиров, высасывающих души. Я уж не говорю о фокусниках-подражателях, которые на самом деле суть лишь неудачники, склонные поподличать.

И потом есть Джек.

Джек – это парень, который отлично знает, где проходит черта, которую нельзя пересекать, но которому даже не приходит в голову перед ней остановиться. Он вроде вашего друга, который не только всегда выигрывает, но должен выиграть некрасиво, даже если это потом выйдет ему боком. Не бывает такого, чтобы с Джеком не стряслось хоть какой-то беды, и он всегда ищет кого-нибудь, кого угодно, на кого можно было бы перегрузить свои беды.

В точном соответствии с предсказаниями бабушки, сделанными по знакам и предзнаменованиям, Джек идет сюда. Анна-Мей Перлмуттер – не единственная отчаянная умершая, желающая одолеть Жнеца, но по какой-то причине Джек, как мне кажется, считает ее наиболее перспективной.

Круглое пятнышко света теперь довольно близко и больше похоже на фонарь – свет льется из него сверху, снизу и по бокам. Джек его сделал сам – вырезал, и, надо сказать, очень умело. Он практикуется в этом уже несколько столетий. Наиболее сильное впечатление производит репа. Это крупный корнеплод, размером с небольшую тыкву, но ясно, что это репа, листья которой сплетены в ручку.

В свое время по ту сторону океана фонари делали как раз из репы. Тыква – овощ Нового Света, и ее еще предстоит ввести в культуру в стране, имевшей несчастье стать родиной Джека. Одни говорят, это была Ирландия, другие – Шотландия, третьи – Англия. В разное время Джек называл своей родиной то одну, то другую, то третью из этих стран, равно как и другие. Он может говорить с акцентом любой из европейских стран. По словам бабушки, когда они встретились впервые, Джек убедительно изображал венгра.

Фонарь останавливается в шести метрах от фасада гробницы. Джек за фонарем выглядит лишь как неясная форма. Свет яркий и теплый, в холоде ноябрьской ночи я так и чувствую тепло, исходящее от фонаря, который медленно движется направо. Слышу шаги Джека по траве. Тепло убывает, но лишь чуть-чуть. Уголек в репе Джека (до чего же обманчиво-глупо это словосочетание) тлеет, не гаснет. Чем дольше он находится на одном месте, тем теплее там становится. Если бы Джек задержался здесь достаточно надолго, загорелся бы и сам воздух.

По счастью, задерживаться Джеку не позволено. Ему приходится все время двигаться, ему и его репе. Он всегда появляется после наступления темноты, нигде не останавливается слишком надолго, поскольку не должен стать привычным, запомниться, увидеть рассвет.

Знаю, вы уж подумали о «Летучем голландце», верно? Да, идея та же, но частности различаются. «Летучий голландец» на самом деле – морское парусное судно с капитаном и командой. Не знаю, в чем там дело, но скорее всего в спеси. Есть множество историй о бессмертных путешественниках, и большинство из них очень романтичны.

Но только не история о Джеке. Когда-то она пользовалась широкой известностью, но никто и никогда не находил ее сколько-нибудь романтической. В наше время эта история довольно темна, но Джек по-прежнему входит в число десяти самых серьезных опасностей, грозящих человеку до и после смерти, и было бы ошибкой недооценивать его.

Такой ошибки я-то уж точно не совершу. Я готовилась к первой встрече с Джеком весь прошлый год. Со мной занимались мама и бабушка. Я изучала легенды и этого парня знаю вдоль и поперек, Джек – смышленая бестия, перехитривший самого себя и получивший по заслугам, но он по-прежнему пытается отвертеться от наказания. Я не позволю этому случиться. Уже предвкушаю, нервы становятся как у фанатика-евангелиста.

Огонек плывет ко мне. Становится действительно тепло. Хочется снять куртку, но нельзя – она заденет за ветки кустов и деревьев в радиусе пятнадцати метров. И вдруг он говорит:

– А, вот вы где!

Мгновение мне кажется, будто он обращается ко мне, но затем у боковой стены гробницы Перлмуттеров я замечаю женщину в вечернем платье, покрытом черными блестками с рядами серебристых бусин. Короткие курчавые волосы переливаются в свете фонаря, меняя цвет от рыжего до белого. По-видимому, она не может решить, сколько ей сейчас лет, но ей определенно не восемьдесят.

– Вы меня видите? – осторожно спрашивает она.

– Вижу и слышу. Вы призываете меня с последней ночи, Анна-Мей.

Она начинает двигаться к нему, затем спохватывается.

– Я даже не знаю, кто вы такой.

– Мы принадлежим к одному семейству. Я Джек, дядя одного из ваших далеких предков. Мне так жаль, что вы мертвы.

Ну, что ж, по крайней мере, это объясняет, почему он явился именно к Анне-Мей, а не к какой-нибудь другой отчаянной душе в округе. Джек всецело сосредоточился на Анне-Мей, но она не может приблизиться к нему настолько, чтобы ее осветил свет фонаря, поэтому расстояние между ними не слишком велико, но достаточно, чтобы не дать посторонним вмешаться, и в то же время чтобы Джек нашел другого простофилю, если Анна-Мей не клюнет. Но он, как мне представляется, вполне уверен, что семейные узы сделают ее восприимчивой. Мне надо просто подождать – по закону я могу вмешаться, лишь если он попытается на что-нибудь ее уговорить.

Анна-Мей чуть склоняется в его сторону, но не делает к нему ни шага.

– Вы пер… гм… – говорит Джек, – первая, с кем мне удается завязать разговор. Все остальные здесь производят впечатление… гм, даже не знаю какое. Как будто говорят на незнакомых языках.

Такое с недавно умершими случается, особенно если они решительно не желают быть мертвыми, как Анна-Мей. Вероятно, узнав, что другие ее тоже не понимают, она нисколько не обрадовалась.

– Так, может быть, вы мне скажете, – продолжает она. – Это оно и есть? Интереснее уже не будет? И вообще, тут хоть когда-нибудь бывает интересно? Что я делаю не так?

Джек приподнимает фонарь и отводит несколько в сторону, чтобы она могла оценить его обаятельную улыбку.

– Боюсь, не могу вам сказать. Видите ли, я не мертв.

Анна-Мей несколько отступает назад.

– В самом деле. Это правда. Подойдите поближе и убедитесь. – Джек топает ногами, чтобы показать ей, как он мнет траву и оставляет следы – души делать этого не могут, по крайней мере души умерших лишь десять дней назад. На Джеке дорогой костюм, пошитый при короле Эдуарде, в 1906–1918 годах. Значит, где-то какой-то смертный гниет голышом.

Анна-Мей колеблется, затем медленно приближается к Джеку. Кажется, она скорее скользит на коньках, нежели идет. Возраст ее пока не установился, но Джек продолжает улыбаться ей по старинке, всем своим видом как бы говоря: «Я такой очаровательный мошенник», и глазом не моргнет. Приблизившись к нему на метр, Анна-Мей вдруг останавливается и говорит:

– Я чувствую ваш запах!

Вероятно, у Джека были какие-то предположения о том, что она сделает в следующий момент, но такого он точно не ожидал. Я и сама едва не потеряла равновесие. Мертвые могут быть непредсказуемы, но Анна-Мей только что всех перещеголяла.

У Джека отвисает челюсть, он закрывает рот, но он снова открывается, и так повторяется несколько раз. Наконец он обретает дар речи.

– Надеюсь, я не причиняю вам неудобства.

– Это ваш костюм. Чувствую запах шерсти. Он сильнее прочих. Кроме того, пахнет гуталин ваших туфель. И что-то еще.

– Пропитка для водонепроницаемости, – доверительно признается Джек.

– Нет, вы во что-то вступили.

Мне плохо видно выражение лица Анны-Мей, но последнее ее замечание Джека явно не обрадовало. Я подумала, уж не пора ли мне вмешаться. Анна-Мей может оказаться для него слишком смышленой.

В начале своей карьеры странствующего мерзавца Джеку гораздо труднее было найти кого-нибудь, кто согласился бы его послушать, поскольку о нем знали очень многие. Чтобы заполучить собеседника, ему приходилось ждать, пока в могилу сойдет несколько поколений. И всякий раз самому дьяволу приходилось быстро приводить все в порядок, пока Джек не прокрался в ад или рай. Это сделало бы сделку необратимой, сам Джек оказался бы на свободе и вне досягаемости, а тот, кто, поддавшись на его уговоры, согласился взять у него фонарь из репы, бывал обманут.

Анна-Мей переводит взгляд с блестящих пахучих туфель Джека на фонарь в его руке, на его лицо и затем вдруг обратно на фонарь.

– Это что же… репа? – недоверчиво спрашивает она.

– Когда-то у людей только она и была, – отвечает Джек. Речь его льется без труда, но голос слегка дрожит. Впрочем, возможно, я принимаю желаемое за действительное. – Я хочу сказать, у нас на родине.

– О какой стране вы говорите? – спрашивает Анна-Мей.

Джек снова чарующе улыбается. Действует ли его очарование на Анну-Мей? Не понимаю, как люди покупаются на такое, но тут следует учитывать, что я не отчаявшаяся и не мертвая.

– От акцента я избавился давным-давно. Вы и представить себе не можете, до чего он был силен.

Уж не светит ли этот сукин сын на нее своей аурой? В своем сотовом я запускаю другое волшебное приложение. Ну, разумеется, Джек весь светится изумрудно-зеленым. Анна-Мей этого свечения не видит, но чувствует.

– Так и хочется сказать «Ирландия», – наконец произносит она, – и сама не знаю почему. Вряд ли я угадала.

– Скольких сынов и дочерей родной земли вы уже тут встретили, дорогая?

– Говорите прямо как герой музыкальной комедии, – говорит Анна-Мей с усмешкой. – Я вам не верю.

– В таком случае скажите мне, во что вы верите, – говорит Джек, вдруг посерьезнев.

– Не могли бы вы уточнить, что именно вас интересует, – говорит Анна-Мей снова с усмешкой.

– Верите ли вы в вечную жизнь? То есть в способность жить вечно.

– Вряд ли это имеет какое-либо значение с учетом того, что я мертва навечно.

– А что, если на этот счет вы ошибаетесь? Что, если стоит вам попросить – и жизнь ваша?

– Имеете в виду воскресение? – В голосе Анны-Мей чувствуется скепсис. – Я думала, такое возможно лишь в конце света. – Она поворачивается от него и смотрит в темноту. – Уж не оттого ли так рано стемнело? Это что же, конец света? – Она смотрит вверх на небо. – Я думала, при этом будет гораздо больше шума. Или это лишь самое начало? Скоро ли уже начнется вовсю?

– Успокойтесь, дорогая, это не апокалипсис. Сейчас, по крайней мере, – говорит Джек. – Да, возможно, это самое начало, начало чего-то изумительного, чудесного, такого, что никому и не снилось – для вас. И только для вас…

После этого я не могу не вмешаться. Я выхожу из тени, держа в руке фонарь – свой собственный, – то есть сотовый телефон с вмонтированным фонариком.

– Игра окончена, Джек. Забирай свою репу и отправляйся отсюда, пока не поздно.

Анна-Мей бледнеет всем телом так, что несколько мгновений ее почти не видно. Затем ее контуры снова проступают в полумраке. Вид у нее такой, будто она только что увидела привидение.

Джек, моргая, смотрит на меня, он искренне удивлен.

– Сколько тебе лет – двенадцать? Детка, твои безответственные родители приохотили тебя, еще несовершеннолетнюю, к колдовству.

К колдовству? Этим он выдал себя с головой: таким, как он, если и ходить на свидания, то только с самим собой.

– Я была бы польщена, – говорю я, – если б в твоем возрасте все вокруг не казались двенадцатилетними. Миссис Перлмуттер, держитесь подальше от этого типа.

Облик Анны-Мей Перлмуттер вдруг обретает вид, характерный для женщины лет пятидесяти.

– Почему же? – спрашивает она не без подозрения.

– Он намерен навредить вам. Я же лишь хочу вас защитить.

Она зло смеется мне в лицо.

– Вы немного припозднились, милая. Я мертва.

– На самом деле вы не так уж мертвы, – говорит Джек, жестикулируя, отчего фонарь начинает раскачиваться. – Не настолько мертвы, как желательно ей. Пока.

Анна-Мей переводит взгляд с него на меня и обратно.

– Что это должно значить? – Она поворачивается ко мне, видно, что она встревожена. – Вы, что же, шпионили за мной? Каким надо быть человеком, чтобы шпионить за мертвыми?

– Не шпионила. – Я не могу не чувствовать некоторого нетерпения, хотя и понимаю, что это лишь влияние Джека. Родня есть родня, сколько бы поколений вас ни разделяло. – Я не позволю, чтобы он уговорил вас на нечто такое, о чем вы будете жалеть вечно.

– Я. Мертва. – Анна-Мей произносит это с расстановкой, как будто объясняет идиотке. – Что он собирается сделать – убить меня?

– Я объясню, но лучше бы вам отойти от него на достаточное расстояние, – говорю я. – Хотя бы сантиметров на шестьдесят.

– Или на две мили, – вставляет Джек.

– Или на десять. Я за десять миль, – говорю я.

Джек смотрит на Анну-Мей, которая не сдвинулась ни на йоту.

– К сожалению, детка, ты в меньшинстве, – беззаботно говорит Джек. – А теперь иди, поиграй с марионеткой или с чем-нибудь еще, а взрослые пока попробуют поговорить.

Анна-Мей назад не отступила, но и к Джеку не приблизилась. Впрочем, и ко мне тоже. Будь она живой, приняла бы нас обоих за сумасшедших, но она мертва.

Джек ей родственник. Чрезвычайно трудно преодолеть влияние родственника, когда другой мертв, находится в отчаянии и ищет способа выбраться из могилы, а первый как будто именно это и предлагает. Анна-Мей вовсе не наивна. Она понимает, что если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то так оно на самом деле и есть. Но так она думала бы, если бы была жива, а она мертва. Она мертва, а он ей дядя Джек, так что, чью сторону она примет, пока неясно.

– Я так долго жил, что вы не поверите, – говорит Джек.

– Скажите же мне сколько, а я уж решу, верю я вам или нет.

– Валяй, скажи ей, – беззаботно говорю я. – Она родня, у нее есть право знать.

Но именно этого Джек и не хочет, и я понимаю почему: названное им количество лет покажется ей абсурдным, и он сразу потеряет ее доверие. Неважно, сколько он будет клясться и уверять, с ним будет покончено, ему придется пуститься в путь. Если он слишком долго находится на одном и том же месте, уголек прожжет репу, и Джеку придется нести его в кармане. Его это не убьет и даже вреда особого не нанесет, но будет причинять сильную боль, покуда он не найдет сельскохозяйственный рынок, работающий ночью (делать покупки в закрытых помещениях он не может, его сразу вышвыривают из-за сопровождающего его дымка).

– В самом деле, вы не поверите, – говорит он через некоторое время.

– Назовите цифру хотя бы приблизительно, – говорит Анна-Мей. – Полстолетия? Целое столетие?

– Гораздо-гораздо больше, – говорю я, наслаждаясь произведенным впечатлением. Скорее бы добраться до дому, чтобы все это описать. Ужасно жаль, что не сняла весь этот эпизод на видео. Впрочем, еще не поздно. Достаю телефон, надеясь запечатлеть ее реакцию на возраст Джека – ему 1537 лет. Запись получится бесценная. Обычно мертвые на видео не видны, но у меня и для этого есть волшебное приложение. Иногда трудно бывает поверить, что смартфоны изобретены по ту сторону завесы, где находится естественный мир, хотя в них в качестве программного обеспечения можно напихать всевозможных чар и заклинаний. Везет живущим сейчас, в такое замечательное время!

– Предположим, я скажу, что мне чуть больше пятнадцати, – с напускной скромностью говорит Джек.

– Пятнадцати чего? – спрашивает Анна-Мей. – Високосных лет?

Джек лишь улыбается. За пятнадцать столетий этот ублюдок нашел подходящий ответ на вопрос о своем возрасте. Старается представить дьявола симпатичным старым мошенником. Черт возьми, он и Ричарда Никсона представит симпатичным старым мошенником.

– Забудьте, – говорит ему Анна-Мей с непритворной досадой. – Я же могу подсчитать: если вам пятнадцать високосных лет, значит, вы гораздо младше меня и сейчас, и при жизни.

– Ну, ладно, речь не о високосных годах, – мурлычет Джек, стараясь показаться озорным.

Но Анну-Мей этим не проймешь.

– О чем же тогда? – настаивает она. – Пятнадцать… чего? Я требую, чтобы вы прямо сейчас сказали, в противном случае разговор окончен.

Делать нечего, придется Джеку отвечать как есть.

– Столетий, – вздыхает он.

То, что Джеку пришлось признаться в истине по требованию Анны-Мей, не помешает мне назвать его лжецом.

– Столетий? – говорю я со смехом. – Думаешь, кто-нибудь тебе поверит? Эта дама мертва, а не глупа.

– Ну-ка, тихо! – рявкает Анна-Мей. – Попытаюсь подумать.

У Джека хватает духу ухмыльнуться. То, что Анна-Мей пытается думать после такого смехотворного заявления, означает, что у него еще есть шансы.

– Пятнадцать столетий с лишним, – говорит наконец Анна-Мей. – Если так, то зачем же уходить? Кто вас преследует?

– У меня во всем мире нет ни единого врага, – говорит он как по писаному. Это правда, но не вся. У него и друзей тоже нет. Он никем никому не приходится. – Я могу прожить еще пятнадцать веков, но в последнее время мне кажется, что это довольно… скажем, эгоистично.

– В самом деле, – безо всякого выражения говорит Анна-Мей.

– В самом деле. И вот случилось так, что я услышал о вашей кончине, и подумал: мы же родственники, так почему бы не… оставить в семье? – Улыбка на тысячу ватт. Я бы с удовольствием треснула кулаком по этой роже, но волшебным образом сдерживаюсь от физического насилия при отсутствии физической опасности, хоть оно и пошло бы на пользу делу. Это тот самый случай, когда применение силы свело бы на нет мою правоту.

– Допустим. И как же, – продолжает Анна-Мей, – гипотетически говоря, вы это себе представляете? Как же вы передадите свое… гм…

– Долгожительство, – услужливо подсказывает Джек.

– Да, как вы передадите его мне? И что случится после этого с вами? Не рассыплетесь ли вы в пыль? И не получу ли я ваше тело, тогда как душа отлетит куда-нибудь еще?

– О, вам будет возвращено ваше собственное тело, – говорит Джек.

– Мне следовало ожидать тут подвоха! – отшатывается от него Анна-Мей. – Навечно остаться восьмидесятилетней?! Забудьте!

– Вы не будете восьмидесятилетней, – торопливо уверяет ее Джек. – Когда живешь вечно, старости не бывает. И болезней тоже. Живущие вечно не болеют. Даже не простужаются. И аллергия их не донимает.

Я вижу, что это ей куда более по душе.

– Полагаю, мне придется переезжать с места на место каждые несколько лет, чтобы соседи не замечали, что я не старею, – говорит Анна-Мей. Подозреваю, она даже не заметила, что обсуждает уже вовсе не гипотетическую ситуацию.

– Кто знает, может, надумаете просто жить на колесах, – говорит Джек. – Большинство людей не успевают попутешествовать вволю. Видеть интересные места, знакомиться с новыми людьми – да разве все перечислишь?!

– Всегда так хотелось повидать мир, – говорит Анна-Мей, обращаясь не столько к Джеку, сколько к самой себе.

– Нельзя сказать, что вам это совсем не удалось, – говорю я.

– А, ты еще здесь? – говорит Джек. – Коли так уж захотелось с кем-нибудь поспорить, пойди, поищи бар и затей драку с незнакомым посетителем. У нас здесь семейное дело.

– Нет, это афера, – говорю я Анне-Мей. – Если купитесь, вам так достанется, что вы себе и представить не можете.

– Вы когда-нибудь проходили химио- или лучевую терапию? – невозмутимо спрашивает меня Анна-Мей. – Не думаю. Сообщите, если придется пройти. Тогда и поговорим, кому и что досталось.

– Смотрите в корень, – говорю я ей. – Спросите его, чем он занимался последние тысячу пятьсот с лишним лет, спросите, в скольких местах он жил…

Она велит мне молчать, а Джеку говорит:

– Почему в самом деле вы предлагаете это именно мне?

– Я уже говорил. Мне стало…

– Эгоистично, да-да, я с первого раза вас услышала. Но должно же быть и что-то еще. Вас преследует какая-то банда? Или свора ревнивых мужей? Вы скрываетесь от закона? Что такого плохого случилось, что вы скорее готовы умереть.

– Не в том дело, что я скорее готов умереть, – тщательно выговаривает Джек. – Просто в глубине души у меня появилось ощущение, что пора… давно пора… передать свой факел. Или в данном случае этот фонарь. Как я уже говорил, хочу, чтобы он остался в семье.

– Вы так и не сказали, что с вами случится. Не заметили?

– Конечно нет, – произносит он с притворной улыбкой. – Если я сейчас же не начну загробную жизнь, я проживу обычную жизнь обычной продолжительности как смертный.

– А вы не найдете какого-нибудь способа прийти за мной года через два, поскольку передумаете?

– Клянусь вам всем что есть, было и будет, что я никогда не попытаюсь забрать этот фонарь обратно, – тщательно произносит Джек. – А теперь идите сюда и станьте передо мной… нет-нет, лицом от меня…

Она повинуется. В семижды семи поколениях предков нашей семьи еще никто не позволял Джеку всучить свой фонарь человеку, будь он живым или мертвым. Случись это в мое дежурство, я буду заглаживать свою оплошность перед дьяволом десятилетиями, даже если он сумеет поймать Джека до того, как тот ускользнет в загробную жизнь. А если не ускользнет…

Если же Джек как-то проскользнет мимо всех стражей, датчиков, часовых и всего прочего, что используется для предотвращения несанкционированного проникновения, за это заплачу не только я одна, но вся моя родня ныне, в прошлом и в будущем. Моих предков вышвырнут из загробной жизни, будто это вырываемые зубы на вечеринке сумасшедших дантистов. Грядущие поколения потомков будут рождаться для позора и неприкаянности, и большинство из них даже не поймет, за что это наказание, и наступление смерти не принесет им избавления, после нее их будут ожидать новые мучения.

Не подумайте, будто я преувеличиваю. Дьявол до сих пор так же безумно зол на Орфея за попытку вывести Эвридику из Аида, как был в день этой попытки. И ведь Орфей даже не добился своего. Или как насчет Прометея? Вам это имя ни о чем не говорит? Ну, знаете, это парень, который не мог сохранить собственную печень, потому что хренов орел клевал ее каждый день. Что, насколько я понимаю, и для орла тоже не пикник.

Любая из этих напастей может случиться со мной или моей родней, и даже смерть никого от них не убережет. Надо что-то делать. Что же предпринять?

– …возьмитесь руками за фонарь так, чтобы они лежали на моих, – говорит Джек.

– Но мои проходят прямо сквозь ваши, – говорит Анна-Мей. – Мы не можем соприкоснуться.

– Об этом не беспокойтесь, – говорит Джек. – Просто возьмитесь обеими руками за ручку, как будто держите фонарь. Сосредоточьтесь на своем намерении взять его, а я сосредоточусь на своем намерении…

Я бросаюсь вперед и прежде, чем она успевает взяться за ручку фонаря, отталкиваю Джека. Это всего лишь легкий толчок, который и насилием не назовешь, но Джек теряет равновесие и отступает с занимаемой позиции. Анна-Мей кричит – я прохожу сквозь нее, это с моей стороны faux pas[69], усугубляемая тем, что совершила я ее преднамеренно.

Я автоматически начинаю поворачиваться к Анне-Мей, желая извиниться, но передумываю. Слишком поздно – реакция Джека опережает меня на пятнадцать веков. Рукоятка проклятого фонаря из репы оказывается у меня в руках прежде, чем я успеваю это осознать, а Джек с пустыми руками пятится бочком.

– До чего интересно развиваются события! – буквально визжит он. – Пусть это не то, что я изначально задумывал, но черт с ним. План «Б» нисколько не хуже.

Некоторое время Анна-Мей издает лишь звуки, по которым можно догадаться о ее возмущении.

– Фонарь должен был стать моим! – говорит она наконец. – Отдайте.

– Нет, спасибо, – Джек пританцовывает от радости.

– Тогда вы дайте его мне, – Анна-Мей пытается занять позицию передо мной, но я отступаю в сторону.

– Не хочу вас огорчать, но она не отдаст, – говорит Джек. – Вообще-то она не настолько вредная. По крайней мере, сейчас. Может быть, впервые за полторы тысячи лет. Или, может быть, вскоре попытается сыграть в «Давайте договоримся» с мертвыми родственниками.

– Что за черт?! – произносит Анна-Мей так, что мы оба, и я, и Джек, чувствуем холодок.

Но холодок другого мира – меньшее из того, что чувствую сейчас я. Жизнь, от которой я спасла Анну-Мей, входит в меня, и это хуже, чем я могла ожидать. Теперь у меня никогда не будет места, которое я могла бы назвать родным; куда бы я ни направилась, я повсюду буду чужой; я всегда буду среди людей, но никогда не буду среди них своей; я всегда буду существовать в нейтральном состоянии, не оказывая воздействия и даже не будучи признаваемой; у меня не будет связи ни с кем и ни с чем; я буду не то чтобы нежеланна – обо мне просто никто не будет думать и помнить; я буду жива лишь оттого, что равно никому не нужна ни в аду, ни в раю. Меня легко будут замечать привратники и там и там, поскольку я несу единственную вещь, которой владею, – уголек адского огня, кинутый в меня Лукавым, отказавшим мне в разрешении войти, чтобы я могла найти путь в нескончаемой ночи, в которой проживаю свою бесполезную жизнь.

Нет, это была не я, это Джек. Был Джек, но теперь это я. Это лишь то, чего я заслуживаю за свой идиотизм. Анна-Мей никогда не поблагодарит меня. Она и понятия не имеет, от чего я ее спасла. Бабушка и мама…

– Ну и каково это – быть мученицей? – спрашивает меня Джек. – Это ли то самое, о чем ты мечтала, на что надеялась? Эй, звонили из рая, хотели поговорить с кем-нибудь из влиятельных.

И тут мне приходит эта безумная мысль. Я, должно быть, потеряла рассудок, думаю я, но – какого черта! – Я потеряла все остальное.

– Ну, Джек, раз уж ты принимаешь звонки, можешь заодно взять и мой телефон. – Я бросаю ему свой сотовый, он схватывает его на лету с такой ловкостью, что я не могу ею не восхититься. Полторы тысячи лет в него чем только не кидали, теперь он мог бы сыграть за «Янкиз»[70].

Я становлюсь так, что Анна-Мей оказывается между нами.

– Ах, Анна-Мей, если вы все еще хотите жить вечно, вот вам, ловите!

Она машинально выставляет руки, но она – призрак, который никак и ничего поймать не может. Репа пролетает прямо сквозь нее и попадает Джеку в живот. Я тут сильно рискую: он великолепно поймал мой телефон, и сейчас его реакция должна последовать столь же автоматически. Если фонарь упадет на землю, уголек прожжет репу, и мне придется носить его в кармане, пока я не изготовлю новый фонарь.

Милостивая фортуна улыбается мне. Джек роняет мой телефон и ловит фонарь, не позволив адскому огню попасть в живот, что в его нынешнем состоянии смертного привело бы к самой мучительной смерти.

Джек разражается длинным потоком ругательств в невообразимом для меня регистре и с громкостью, в два раза большей, чем я считала возможной для человека. Через некоторое время он иссякает и валится на траву. При этом, разумеется, не выпускает из рук фонарь.

– Ладно, полагаю, мы представляем, каково тебе, – говорю я немного погодя. – А теперь, если это и все, пожалуй, будет лучше тебе оторвать от земли свою жалкую, никчемную, не-нужную-даже-в-аду задницу и валить отсюда, пока не поздно.

Секунду он медлит. Затем медленно поднимается на ноги и уходит, не произнеся более ни слова.

– Что это было? – спрашивает меня Анна-Мей.

– Мы обе только что уклонились от самой большой отравленной пули на свете, – отвечаю я, испытывая такое облегчение, что мне даже неважно, что по возвращении домой мама и бабушка надают мне тумаков за то, что я едва не провалила задание.

– Да, но что это только что было? – снова спрашивает Анна-Мей.

– Это был Джек, – говорю я, но вижу, что ей этого мало и просто так она от меня не отвяжется. – Не хотелось бы вас огорчать, но Джек, который действительно фигурирует в вашем родословном древе…

– Но он мне не предок, – вставляет она. – Он дядя.

– Ваш Джек не очень хороший парень, и если семь смертных грехов изобрел не он, то он их усовершенствовал. Кроме того, он баловался с черной магией. На вас, людей, она не должна действовать, но…

– Вас, людей? – лукаво переспрашивает Анна-Мей.

– Вы хотите меня послушать или нет? – спрашиваю я, и она кивает. – Черная магия не должна действовать на вас, людей естественного мира. – Я выдерживаю паузу, чтобы убедиться, что она поняла. Она понимает. – Но иногда нечто опасное теряется и оказывается там, где не следует, и находится некто достаточно тупой или порочный, чтобы этим воспользоваться. Что Джек и сделал. Он призвал дьявола и продал свою душу за богатства, привлекательную внешность, большой schwanzstucker…[71] и одному богу известно, за что еще.

– А люди в шестисотом году знали, как это делается? – с сомнением в голосе произносит Анна-Мей. – Даже не знаю, использовался ли термин «дьявол» до…

– Миссис Перлмуттер, – говорю я, чувствуя, что очень-очень устала. – Сделки с дьяволом стары, как человечество, и всегда найдется гений, который надеется обмануть дьявола и не поплатиться. Ваш дядя Джек продал душу дьяволу за то, что в то время считали богатством, славой и дармовым сексом, как в нынешних порнофильмах. Но в конце концов, вечеринка закончилась, и дьявол явился, чтобы забрать Джека в ад.

Анна-Мей начинает было задавать вопрос, но вдруг передумывает.

– Продолжайте, – говорит она.

– И вот идут дьявол с Джеком в ад и проходят мимо яблоневого сада. Джек просит разрешения сорвать яблоко, чтобы съесть по дороге. Дьявол говорит: «Валяй, угощайся». Джек подходит к ближайшему дереву, забирается на него, хочет достать яблоко покрупнее, но падает. Встает, снова лезет на яблоню – та же история. И так раз шесть. Наконец, дьявол не выдержал и говорит:

– Стой, я сам тебе достану.

– И только дьявол залез на дерево, Джек выхватил нож и вырезал на коре крест. Оказался дьявол в западне.

Несколько потрясенная, Анна-Мей смотрит на меня.

– Грязный трюк.

– Вы и представить себе не можете, до чего грязный. Дьявол в ярости, но Джек не собирается срезать с коры крест, а дьявол не может его заставить. И вот Джек оставляет дьявола на яблоне и отправляется прожить остаток своей никчемной гадкой жизни. А когда Джек умрет, как должен умереть всякий смертный, его должны бы взять в рай. Но в рай не берут продавших свою душу дьяволу, даже если им удается, заключив сделку, перехитрить его. Поэтому Джек попадет в ад. Он знает, что дьявол давно спустился с яблони, и готов получить от него возмездие. Но Джек думает, что раз дьявол попался на эту уловку с яблоней, то удастся обыграть его и еще раз, уже на его, дьявола, поле. Но вот приходит Джек туда, а демон у дверей говорит ему: такие здесь не нужны, пропади.

– А Джек давай вонять, и, наконец, выходит дьявол и объявляет, что в ад его взять не должны, поскольку не берут в рай. Выставили его на холод, на настоящий холод, где нет никого и ничего. Там даже светло не бывает, одна только тьма. Джек желает знать, что же ему делать, куда идти и как найти дорогу – темно ведь. И вот дьявол бросает ему уголек адского огня и говорит, что он может поместить его в фонарь, так что не надо представлять дело так, будто он, то есть дьявол, ничего и никогда тебе не давал, а теперь проваливай с моей лужайки.

– Пришлось Джеку нести уголек в кармане, и жег этот уголек его чертовски сильно, без дураков, но не погубил. Через некоторое время пришла Джеку в голову мысль вырезать для уголька фонарь из репы. Этот фонарь и стал прямым предком фонарей с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта, с которыми ходят на Самайн. Большинство людей об этом не знает.

– Ничего себе, целая история, – говорит Анна-Мей.

– Так вы больше не сердитесь на меня за то, что я будто бы обманом лишила вас бессмертия? – Я не могу удержаться, чтобы немного не подразнить ее.

– Нисколько, – отвечает она. – Когда вы кинули эту штуку – этот фонарь – прямо сквозь меня, я почувствовала себя совсем не так, как когда он добивался, чтобы я взялась за ручку. Это было… не знаю даже, как это объяснить. Жутко. Я испытала ощущение тяжелой утраты. Утраты навечно. Оно продолжалось недолго, лишь секунду, но мне бы не хотелось пережить это ощущение снова. Вам, должно быть, было еще хуже…

– Забудьте, – говорю я, потому что сама я делать ничего не хочу. – До конца Дня Всех Святых остается еще несколько часов. Побродите тут еще немного, если хотите. В конце концов, найдете кого-нибудь одинокого, кто поможет вам добраться до того, что должно быть дальше. Не спрашивайте меня, что это будет. Живущие об этом понятия не имеют. Идет?

– Идет, – говорит она. – Благодарю вас. Я обязана вам своей… гм… загробной жизнью.

– Рада помочь, – говорю я и как можно скорее, но не переходя на бег, спускаюсь по склону холма от гробницы Перлмуттеров. Очень глупо бежать по кладбищу в темноте, и делать глупостей я некоторое время больше не буду.

Заблудившиеся во тьме

Джон Лэнган

Джон Лэнган – автор двух романов: «Рыбак» и House of Windows. Он опубликовал два сборника рассказов The Wide, Carnivorous Sky and Other Monstrous Geographies и Mr. Gaunt and Other Uneasy Encounters.

Вместе с Полем Тремблеем редактировал антологию Creatures: Thirty Years of Monsters. Джон Лэнган – один из учредителей премии имени Ширли Джексон, в состав жюри которой он входил первые три года. Сейчас он пишет обзоры произведений в жанре ужасов и мрачной фэнтези для журнала Locus.

Джон Лэнган живет в долине Гудзона, штат Нью-Йорк, с женой и сыном.

«Lost in the Dark» by John Langan, copyright © 2017 by John Langan. Used by permission of the author.

Десять лет назад телевизионный фильм «Заблудившиеся во тьме» Сейры Фиоре привел зрителей в ужас. Ныне, в годовщину выхода картины на экран, ее режиссер раскрыла новые обстоятельства съемок. Рассказывает Джон Лэнган.

I

Бар «У Пита» в университетском городке Гугенот[72], что лежит в долине Гудзона, – заведение общеизвестное. Его посещают студенты, у входа не достигшие совершеннолетия пробуют предъявлять вышибалам чужие удостоверения, а внутри каждый квадратный дюйм занят посетителями обоих полов, пытающимися перекричать рев акустической системы. Пол здесь истертый, деревянные столы и скамьи несут инициалы и прочие следы, оставленные поколениями молодых людей. Сколько их проводило здесь свои пятничные и субботние вечера, переживало драматические события выходных, вызванные к жизни гормонами и дешевым пивом, – не счесть.

В дневные часы «У Пита» выглядит совсем не так, как вечером: в это время посетители здесь постарше, заказывают себе в основном гамбургеры, которые, как утверждают знатоки, лучшие в городе. Постоянные клиенты располагаются у барной стойки по одиночке, они приходят сюда выпить дневную порцию спиртного и, может быть, перекинуться словечком с барменом. Между ланчем и ужином здесь относительное затишье. Можете прийти с блокнотом и ручкой и поработать часа два и, если не скупиться на чаевые, официантка будет подогревать вашу чашку кофе без кофеина. Бармен музыку громко не включает, так что, если надо, то можно и поговорить.

Сегодня я зашел в бар «У Пита» поговорить с Сейрой Фиоре. Честно говоря, не то чтобы мне хотелось взять у нее интервью именно здесь, но такое место встречи устраивало нас обоих, и вот я здесь, сижу в частично отгороженном пространстве в глубине зала. Верхняя половина его задней стены целиком занята окнами, переходящими и на потолок, что порождает парниковый эффект. Вероятно, задумывалось это с тем, чтобы посетители могли полюбоваться городским пейзажем, но за зданиями, выстроенными в дальнейшем позади бара, ничего не видно. Все же в зале много естественного света, что, должно быть, позволяет экономить электроэнергию.

Сегодня Хэллоуин, что очень кстати для интервью, которое я собираюсь взять. По улице уже идут маленькие дети в костюмах героев комиксов, фильмов и видеоигр. Их сопровождают взрослые в обычной одежде. Вижу детей в костюмах Бэтменов, стайки нацистских штурмовиков, диснеевских принцесс и студентов Массачусетского технологического института – такие лица стоило бы увековечить в героях видеоигр. Есть тут и несколько чудовищ, что меня огорчает, поскольку я традиционалист. Часа через два в городе состоится ежегодный парад, устраиваемый по случаю Хэллоуина, и ради этого перекроют нижнюю часть Мейн-стрит. Это будет, конечно, зрелище. Перед библиотекой, которая находится на той же Мейн-стрит чуть повыше бара «У Пита», соберутся сотни участников в костюмах и пойдут вниз к реке Сварткил, образующей западную границу города. Выйдя на берег, процессия повернет к автостоянке у полицейского участка, где сотрудники полицейского и пожарного департаментов во главе с мэром и другими местными чиновниками будут угощать ее участников сидром с пончиками. На мой взгляд, это очень мило.

Пока мы поджидаем Сейру Фиоре, следует добавить, чтобы у вас сложилось полное и правильное представление, что мы с ней знакомы. Более того, двадцать один год назад она была моей студенткой в Гугенотском филиале университета штата Нью-Йорк, где я преподавал первокурсникам писательское мастерство. В свои приблизительно двадцать пять лет Сейра, несколько лет работала там и сям, а также, попутешествовав, хотела получить диплом. Горячая поклонница фильмов ужасов, она написала несколько статей о таких фильмах, как «Носферату[73]» (самая первая постановка), «Дракула» Бэдема и «Почти полная тьма». На одном из занятий мы с нею как-то четверть часа спорили о достоинствах фильма «Пропащие ребята», чем очень развлекли ее однокурсников. По окончании семестра я иногда встречал Сейру в университетских коридорах и благодаря этому узнал, что она переводится на киноведческое отделение. Я сказал ей, что хорошо бы ей снять фильм ужасов.

Через одиннадцать лет после выхода на экраны фильма «Заблудившиеся во тьме» я вспомнил о наших разговорах с Сейрой. Я не видел ее со времени нашей встречи в Гуманитарном корпусе и понятия не имел, как с ней связаться, чтобы поздравить с доброжелательной реакцией критиков. Не могу забыть фильм «Более интеллектуальный вариант „Ведьмы из Блэр“». Впрочем, единственное, что объединяет фильм Сейры с Эдуардо Санчесом и Дэниелем Мириком, – это использование ручной камеры для создания иллюзии документальной съемки. Впрочем, «Заблудившиеся во тьме» имеет более развитый сюжет как с точки зрения прошлого Плохой Агаты, так и с точки зрения главной сюжетной линии Изабель Прайс. Эти сиквелы сделали немало для увековечивания бренда и помогли включению Плохой Агаты в пантеон современных злодеев из фильмов ужасов. Участие Сейры в этих фильмах было ограниченным, но она уговорила Джея. Т. Петти руководить созданием второго и добилась участия Шона Миклза в съемках третьего. В результате появилась трилогия фильмов ужасов, созданная тремя разными режиссерами, сотрудничество которых оказалось на редкость удачным. Сейра занимается постановкой, Петти исследует прошлое героев, Миклз придает фильмам их колдовские метакачества. В четвертом и пятом фильме Сейра выступает продюсером, но это объясняется деталями договора, подготовленного ее агентом. Недавно пошли разговоры о телевизионном сериале по мотивам «Заблудившиеся во тьме». Им заинтересовались Эй-эм-си[74], а также Шоутайм[75]. Вышли два-три романа, сюжетно связанные с этим фильмом, а также четыре выпуска комиксов в издательстве Ай-Ди-Дабл-Ю.

По правде сказать, я считаю, что долговременный успех франшизы «Заблудившиеся во тьме» в значительной степени связан с Хэллоуином. Делу нисколько не повредил выход оригинального фильма в выходные, на которые пришелся этот праздник, а придумавший раздать маски Плохой Агаты первой дюжине купивших билеты – безусловно, гений рекламного дела. Пластиковые раковины с резиновыми ремешками вряд ли можно считать сложными в производстве, но в их форму, в плоскости и острые углы вложена грубая энергия. Маски, изготовленные с учетом того, как были загримированы актеры во время съемок фильма, передают угрозу, исходящую от их героев. Особенно важны здесь глаза и еще важнее отсутствие левого глаза. Кусок черной ткани, приклеенный на дне глазницы, создает впечатление глубины. Получается, будто вы смотрите прямо в череп Плохой Агаты и видите там темноту. Когда я в последний раз интересовался стоимостью этих масок, выяснилось, что одна из оригинальных была продана на eBay за четыреста долларов. Маски же, выпускавшиеся с выходом каждой из последующих серий фильма «Заблудившиеся во тьме», отличались по исполнению (одна коллега говорила мне, что подаренная ей маска была самой лучшей из относящихся к четвертому фильму), но эти маски внесли свой вклад в невероятный успех этого сериала.

Все это время Сейра Фиоре была занята другими проектами. Она написала сценарии и поставила фильмы «Страшная дорога» (2009) и «Исповедь пузыря из жевательной резинки» (2011), а также выступила режиссером фильма «Сердцевина яблока» (2012). В 2014 году она написала сценарий и поставила документальный фильм o Ширли Джексон, номинированный на премию «Эмми». Вместе с Филом Джелаттом они адаптировали для кино-сценария «Галлюсиджению» Леарда Бэррона, что, по слухам, собирался сделать Джон Карпентер. И все же ни один из этих фильмов или сценариев не оказался так тесно связан с именем Сейры Фиоре, как серии «Заблудившиеся во тьме». Сама она относилась к этому большей частью спокойно, говоря в многочисленных интервью о том, что рада успеху фильмов.

Не то чтобы неизбежно, но вряд ли удивительно, что в нынешней культуре с ее кратковременной памятью любое произведение искусства, сохраняющее свою силу воздействия, эксплуатируется, насколько это только возможно. В случае первого фильма «Заблудившиеся во тьме» это означает шумное празднование десятой годовщины его выхода на экран. Есть специальный бонусный выпуск в формате blu-ray с дополнительным диском, множеством сведений о показе этого фильма в элитных кинотеатрах и с новым набором масок Плохой Агаты. Кроме того, объявление о том, что Такаши Шимизу подписал контракт на постановку шестого фильма «Заблудившиеся во тьме», как считается, знаменует новое многообещающее направлении для франшизы. Во всем этом ничего особенно замечательного. Гораздо менее достойные фильмы получают у публики и критики гораздо более теплый прием.

Достойно же внимания то, что затеряно в пятнадцати часах нового отснятого материала на бонусном диске в формате blu-ray. В них представлено сорокаминутное групповое интервью, во время которого Сейра и ее главный оператор, Кристи Найнтингейл, и Бен Формоза, игравший Бена Риоса, сидят за столом с Иди Эймос из Rue Morgue[76] и обсуждают предысторию и съемки этого фильма. Поклонники кино обожают копаться в закулисных историях своего любимого фильма. На столе стоит кувшин с водой, перед каждым из сидящих за ним – стакан. Сейра сидит, положив на стол локти и сцепив ладони. На ней черная льняная блуза, длинные черные волосы собраны на затылке в конский хвост. Кристи откинулась на спинку кресла, из-под синей бейсбольной кепки без надписи ниспадают курчавые каштановые волосы. На ней белая футболка с черно-белым портретом ухмыляющегося Билли Айдола приблизительно времен «Бунтарского крика»[77]. Бен выбрил себе голову, что в сочетании с заметной потерей веса придает ему более взрослый вид, чем у его прежних компаньонов. Его красная сорочка буквально кричит о деньгах, свидетельстве успеха его недавних ролей. Перед Иди на столе табличка. Огромные круглые очки слегка увеличивают ее глаза.

Разговор идет непринужденно, первые пятнадцать минут записи изобилуют интересными подробностями. Затем Сейра, отвечая на вопрос о том, как у нее возникла идея снимать фильм, опускает глаза, выдыхает и говорит:

– Предполагалось, что это будет документальная картина.

Иди, приняв это за шутку, смеется, но Кристи и Бен переглядываются, из чего становится ясно, что это не шутка.

– Погодите… – говорит Иди.

Сейра пьет из стакана.

– Я знаю Изабель со студенческой скамьи в Нью-Йоркском университете, – говорит она, имея в виду Изабель Раутер, сыгравшую злосчастную Изабель Прайс. – Она из города Гугенот, где я учились на первом и втором курсах. На этой почве мы типа сдружились. Она все знала о городе, все эти безумные истории. Я не знала, сочиняет она их или нет, но всякий раз, дав себе труд проверить верность ее историй, я убеждалась, что они правдивы. Или весьма близки к истине. Она училась на антрополога культуры. Хотела заниматься фольклором долины Гудзона.

Как бы то ни было, мы продолжали поддерживать отношения и после окончания университета. Я получила место в независимой Нью-Йоркской киностудии у продюсера Ларри Фессендена. Изабель переехала в Олбани, где ей предстояло получить степень доктора наук. Она хотела включить в диссертацию одну местную историю, услышанную от своего дяди, работавшего патрульным в Хайлендз, где она выросла. Около 1970 года один поезд совершил не предусмотренную расписанием остановку чуть севернее Гугенота. Это случилось еще в ту пору, когда железнодорожная линия проходила в долине реки Сварткил. Уже и тогда поезда шли в обход этой долины, но один ночной поезд, направлявшийся на север к Уилтвику, по-прежнему дважды в сутки подходил к станции в центре Гугенота. Состав был не очень велик, всего шесть вагонов. Примерно через пять минут после отправления из города поезд сбавил ход и остановился возле старой шахты, где добывали сырье для изготовления цемента. Там его поджидали двое мужчин в теплых пальто и шапках – было довольно прохладно. (Дело было в середине октября, но как раз на той неделе случались заморозки. Интересно, что некоторые подробности память удерживает так долго.) Не менее пяти пассажиров потом утверждали, что видели женщину, которую вывели из последнего вагона поезда один из кондукторов и другая женщина в головном уборе католической монахини. Ни один из пассажиров не смог хорошенько рассмотреть женщину, шедшую между ними, но все сходились в том, что у нее были длинные черные волосы, а на плечи накинуто мужское пальто. В остальных отношениях показания очевидцев расходились. Одни говорили, будто под пальто видели на ней смирительную рубашку, другие – белое платье, а третьи говорили, что она была в ночной рубашке и босиком. Она не сопротивлялась и не обращала внимания на встретивших ее двух мужчин. Кондуктор и монахиня передали ее встретившим их мужчинам, которые взяли ее под руки и повели ко входу в шахту. Больше никто из пассажиров ничего не видел, поскольку поезд тронулся.

Это и все, если не считать того, что одна из ехавших в поезде так разволновалась от увиденного, что позвонила в полицию в ту же минуту, как оказалась дома. В полиции не придали значения ее звонку и сказали, что это, вероятно, пустяк: просто инженер кому-то оказал любезность. Но озабоченной гражданке это показалось неубедительным, и она позвонила в полицию штата. Диспетчер, с которым она говорила, пообещал отправить кого-нибудь, чтобы посмотрели, что там случилось. Дядя Изабель… как его? Джон? Эдвард?

– Ричард, – подсказала Кристи Найтингейл, не глядя на Сейру.

– Точно, Ричард, дядя Рич, – подхватила Сейра. – Вот его-то и послали. Было уже довольно поздно, когда он выехал на старую дорогу, ведшую к шахте. Изабель он потом говорил, что не знал, чего там ожидать, но уж точно не пары свеженьких трупов. Войдя в шахту, он через три метра увидел тех двоих. Одного ударили о стену лицом с такой силой, что его нельзя было узнать. Другому вспороли грудную клетку.

– Погодите, – говорит Иди, – погодите. Минутку. Это что, на самом деле? Я хочу сказать, он это сам видел?

Сейра кивает.

– Можете проверить по газетам. Эту новость помещали на передних полосах «Уилтвик Дейли Фримэн» и «Плаукипси Джорнал» несколько дней подряд. Даже «Таймс» поместила заметку «Сонный университетский городок потрясают дикие убийства».

– Так что же случилось?

– Никто не знал, – говорит Сейра. – Все это очень странно. По-видимому, убитые – те же двое, кто встретил женщину, выведенную из поезда. Оказалось, что они братья, приехавшие откуда-то из Бруклина, может быть, из Гринпоинта[78]. Не могу вспомнить их имена, что-то такое польское. Никто из их близких не мог объяснить, что они делают на севере штата, а зачем они ждали возле шахты – и подавно. Никаких следов кондуктора или монахини так и не обнаружили. Все монастыри в радиусе трех часов езды от шахты могли дать отчет о местонахождении своих монахинь. Кондуктор работал на этом поезде недавно, он не вернулся и на следующий день, и оказалось, что сведения, полученные о нем при его поступлении на эту работу, неверны. Женщина в накинутом мужском пальто тоже не оставила ни следа. Полиция обыскала шахту, окрестные леса, опросила жителей ближайших домов, но все впустую.

Высказывались самые разные предположения. Наиболее широко известна версия об организованной преступной группировке. В долине Гудзона мафия весьма деятельна, у нее свои люди в местной системе утилизации отходов, что предоставляет замечательные возможности для избавления от конкурентов, верно? Говорили, что для подобных целей мафия также использует некоторые старые шахты и пещеры. Если эта версия верна, то женщину в накинутом пальто привезли к шахте с тем, чтобы она в ней навсегда исчезла. Кем бы она ни была, по этой версии, она сама или кто-то из ее окружения нарушил действующие правила и получил такое наказание.

Но если и так, то как ей удалось поменяться ролями со своими палачами и расправиться с ними? Не говоря уж о такой… особой жестокости. Можно бы представить, что выброс адреналина позволил ей одолеть одного из мужчин, завладеть его пистолетом и застрелить обоих, пока они не успели опомниться. Но смять лицевую часть черепа ударом о каменную стену шахты и вспороть грудную клетку – в это поверить уже труднее. Кроме того, нет никаких указаний на то, что кто-либо из них был вооружен.

Возможно, женщину привезли не для расправы. Может быть, ее намеревались обменять, предварительно похитив, а шахту избрали местом передачи ее тому, кто заплатит за нее выкуп. Либо она была элитной проституткой, которую переправляли из одного борделя в другой. И в том и в другом случае план не удался, и мужчины погибли. Характер убийств эти версии объясняют, но полицейские считают их наиболее вероятными.

Предлагались и другие объяснения. Оба убитых – поляки. Дело было в конце шестидесятых, полным ходом шла холодная война, а Польша входила в Восточный блок. Возможно, братья были иностранными агентами. Не могла ли эта женщина быть их сотрудницей, не выполнившей своих обязанностей? Не послали ли ее к шахте для ликвидации? И не спасли ли ее затем другие шпионы? Или братья работали на правительство США, а женщина оказалась пойманной шпионкой, которая должна была исчезнуть? Но и это далеко не самые безумные сценарии. В то время с большим успехом шел фильм «Ребенок Розмари», что может объяснять, почему многие запомнили сошедшую с поезда монахиню. Не может ли быть, что эта женщина несла сатанинское отродье или иным образом участвовала в дьявольских делах? Это объяснило бы если не то, что делали поляки возле шахты, то хотя бы жестокость, с которой их убили, – дьявол и его последователи весьма свирепы. Католическая же церковь последний раз санкционировала убийство человека уже довольно давно.

В конце концов расследование зашло в тупик. Формально дело не закрыто, но в отсутствие перспективных версий полицейские переключились на другие дела.

Сейра снова отпивает из стакана:

– Следующие год-другой местные ребята рассказывали истории о женщине в шахте, в которых ее представляли маниакальной убийцей, привезенной к тайному, специально приготовленному для нее месту заключения. Другие считали ее ведьмой, сброшенной в шахту, в сущности, с той же целью. Какой бы ни была природа этой женщины, естественной или сверхъестественной, ей удалось освободить себе руки, убить тюремщиков, она оказалась на свободе и может похитить любого ребенка, который беззаботно подпустит ее к себе слишком близко. Через несколько лет, после выхода на экраны фильма «Экзорцист» и под его влиянием, содержание этих историй видоизменилось. Женщина, теперь одержимая демонами, якобы отправилась на север штата ради их изгнания, что, по-видимому, успехом не увенчалось. Одной из особенностей подобного рода историй, формировавшихся под влиянием актуального культурного фона, стало вот что: женщина превратилась в подростка с опасными способностями, в инопланетянку в облике женщины, даже в вампира. Старшие дети отправлялись в шахту, особенно по ночам и особенно на Хэллоуин, и это стало своего рода обрядом инициации. В семидесятые годы железнодорожное движение по долине Гудзона прекратилось, тогда старшеклассники и студенты доезжали до начала дороги, ведущей к шахте, а потом пешком добирались до входа в нее, где разводили костры и пьянствовали.

Похожие явления наблюдаются по всей стране и даже по всему миру. Ужасные события становятся сутью историй о герое-чудовище, и в этой «женщине в шахте», как называли ее местные подростки, нет ничего необычного. Так сказала научный руководитель диссертации, над которой работала Изабель. Изабель не согласилась с нею и сказала, что обладает дополнительными сведениями, которые отличают ее версию от остальных. Опять-таки в ее версии фигурировал ее дядя Рич, полицейский.

Через десять лет после первого телефонного звонка по поводу этой истории с шахтой ему позвонили снова. На этот раз группа старшеклассников устроила вечеринку у входа в нее, и один из них на спор пошел внутрь. Это случилось за три часа до телефонного звонка, с тех пор ушедшего никто не видел. Двое других отправились его искать, но, как бы далеко от входа они ни отваживались отойти, никаких следов не нашли. Началась паника. Наконец кто-то, оказавшийся достаточно трезвым, поехал домой и сообщил в полицию. Личный состав полиции города Гугенот направили на костюмированную вечеринку в одном из университетских общежитий в связи с тем, что кто-то подмешал в спиртное ЛСД, поэтому звонок передали в полицию штата. Рич подозревал, что этот пропавший школьник разыгрывает на Хэллоуин своих друзей и полицейских. Несмотря на это, он до-ехал до дороги, ведущей к шахте, и затем пешком дошел до входа в нее.

Там он застал двенадцать подростков, все были более или менее трезвы, но в такой тревоге за своего товарища, что предположение о розыгрыше сразу отпало. С фонариком в руке Рич отправился в шахту искать пропавшего. Потом он говорил, что не боялся. Разумеется, он помнил об убитых, обнаруженных в шахте десятью годами ранее, но трупов он повидал немало, и, хотя среди них и не было настолько обезображенных, как эти поляки, все же некоторые не так уж сильно от них отличались. Темнота Рича никогда не пугала, мысль о нахождении так глубоко под землей – тоже. Его больше заботило то, что попадалось на пути: камни разных размеров, пыльные ящики, ржавые части старых механизмов, время от времени попадались инструменты рабочих, коробочки из-под пищи из ресторана быстрого питания и кости мелких животных. Все это позволяло без особого труда видеть следы пропавшего школьника.

На довольно большом расстоянии от входа, к своему удивлению, Рич обнаружил на стене граффити. Он читал имена людей (среди которых был и анархист А), спортивных команд, музыкальных групп, видел сердца с вписанными в них именами влюбленных, символы мира. Рич задел ногой кучу пивных банок, и грохот, с которым они рассыпались, оказался гораздо громче, чем ему бы хотелось. Наконец, он увидел портрет.

– Портрет? – переспрашивает Иди.

– Женский портрет, – подтверждает Сейра, – углем на стене примерно на уровне человеческого лица. Кто бы ни был изображен, говорил потом Рич, портрет поражал. Длинные черные волосы, высокие выступающие скулы, полные губы. Левый глаз был смазан, из-за чего создавалось впечатление, что на его месте в черепе дыра. Портрет оказывал сильное воздействие на зрителя, женщина была как живая. Последнее обстоятельство Рич не сразу смог передать словами. Он говорил, что она была в двух секундах от того, чтобы выйти из камня.

К этому времени он зашел уже довольно далеко от входа и оставшихся снаружи школьников давно не слышал. Ему показалось странным, что пропавший зашел так далеко. По правую сторону от Рича открылся вход в небольшое помещение. Он посветил туда фонариком и вдруг замер. Там стояла кровать, железный остов которой пестрел пятнами ржавчины, а матрас почернел от плесени (тут было сыро). Свешиваясь с этой кровати, лежала смирительная рубашка. Рич подошел к кровати, поднял рубашку и осветил ее фонариком. Ткань покрывали пятна плесени, между которыми Рич увидел ряды крестов, звезд Давида, серповидных полумесяцев и других значков, смысла которых он не знал, но счел религиозными. Правая сторона смирительной рубашки спереди и правый рукав были запачканы кровью. Рич положил рубашку на кровать и тут услышал позади себя шаги.

Потом он рассказывал, что чудом не выстрелил не глядя и даже не ослепил фонариком того, кто находился позади. Разумеется, это оказался пропавший школьник, потерявшийся в галереях шахты и вышедший на Рича лишь по счастливой случайности. «Почему не позвал на помощь?» – спросил Рич. «Потому, – ответил парень, – что там есть кто-то еще. Женщина».

Он видел ее в дальнем конце одной из галерей перед тем, как у него потух факел. Что-то у нее с лицом. Она увидела его, и выражение ее лица заставило его броситься бежать со всех ног. Школьник не мог сказать, сколько он прятался и прислушивался. Он принял Рича за эту женщину и уже собирался бежать еще дальше, чтобы не попасться ей на глаза. И вот теперь он нашел Рича, и им обоим надо выбираться из шахты как можно скорее.

Потом Рич говорил, что если бы услышал эту историю у костра, разведенного старшеклассниками у входа в шахту, то не поверил бы. Но на такой глубине в помещении с каменными стенами, освещаемыми светом фонарика, со странной смирительной рубашкой, все это казалось куда более правдоподобным. Школьник порывался бежать из шахты, но Рич не спешил. «Надо, – сказал он, – осмотреться здесь, а не то можно снова потеряться, нам ведь это ни к чему». «Это уж точно», – сказал парень.

Обратный путь на поверхность оказался долгим. Рич изо всех сил старался сохранять спокойствие и не позволять себе руководствоваться страхом школьника, но примерно на полдороге к выходу был один отрезок пути, когда Рич вдруг почувствовал твердую уверенность, что, кроме него и школьника, в галерее есть кто-то еще. Волоски у Рича на шее встали дыбом, во рту пересохло. Не желая пугать парня, Рич не останавливался, но ему показалось, что, помимо шума их шагов и эха, он слышит и еще нечто вроде шепота или шелеста ткани по камню. Трудно было решить, действительно он это слышит или это ему только кажется. Рич не хотел класть руку на пистолет, хотя между лопатками у него зудело, как будто кто-то смотрит туда, находясь в считаных шагах позади них во тьме. Парень, видимо, тоже это услышал и спросил, нет ли сзади ее? Рич по голосу понял, что парень вот-вот запаникует, и сказал, что нет там никого, только они вдвоем. Если школьник и заподозрил ложь, то промолчал.

Наконец Рич вывел школьника из шахты и передал в объятия его друзей. Все были вне себя от радости, что он вернулся целым и невредимым. Рич потом говорил, что только и мог что не смотреть в шахту: боялся увидеть в ней ту женщину с ужасно изуродованным лицом.

Наступает молчание, во время которого Кристи и Бен беспокойно ерзают в креслах. Наконец Иди говорит:

– Это… невероятно.

– Изабель тоже так думала, – говорит Сейра. – Года через два-три после этого в рассказах о женщине, оби-тающей в шахте, появилась новая подробность: на левой стороне лица у нее шрам. То ли об этом рассказал школьник, которого вывел Рич, то ли другие спустились глубоко в шахту и нашли там изображение на стене, но образ женщины приобрел эту новую черту. К тому же примерно в это время вышел на экраны первый фильм «Кошмар на улице Вязов» со своим уродливым злодеем. Но дело в том, что события продолжали развиваться любопытным образом, и у Изабель появилось достаточно сведений, делавших целесообразными дальнейшие исследования. Она говорила мне, что намерена сделать образ женщины из шахты центральным в своей диссертации и на ее примере показать, как давление новых форм повествования сказывается на традиционных фольклорных историях. Профессор, руководившая работой над диссертацией, не согласилась, и это еще мягко сказано. Изабель было сказано, что ее идея неосуществима и что лучше бы ей поехать на юг в Кентукки, откуда поступали сообщения о чудовищной ящерице, замеченной еще в конце шестидесятых годов во время местных волнений. Не сказать чтобы Изабель не интересовала эта ящерица, но она уже создала солидный задел на другую тему и бросать ее не хотела. Из-за такого отношения научного руководителя Изабель не знала, как быть: начинать новую работу с нуля или искать другого руководителя, который бы более соответствовал ее устремлениям. И в том и в другом случае завершение работы над диссертацией отодвигалось в будущее. Такое бывает, но все равно это – облом.

И тут появляюсь я. Я пять лет выпускала кишки, убеждая Ларри, что мне можно доверить камеру и небольшую съемочную группу. Мы искали подходящий проект. Я прочла множество сценариев, но ничего у меня в голове не щелкнуло. Я пыталась написать сценарий сама, но то, что у меня получалось, было не лучше. И вот как-то вечером мы говорили с Изабель по телефону. Мы перезванивались раза по два в месяц, рассказывали друг другу о своих делах. Она без конца, еще со студенческой поры, говорила о женщине из шахты, и я выслушала ее историю, наверно, раз тысячу. В тот вечер, в тысячу первый раз, все вдруг стало на свои места, и я поняла, что вот мой фильм, прямо передо мной. Я возьму работу Изабель и экранизирую ее. Сделаю документальный фильм о женщине из шахты, обо всей этой странной истории. Изабель сумела собрать целый архив: аудиозаписи бесед с двадцатью людьми, сотни фотографий, карты, полицейские отчеты, расписания поездов, статьи о добыче сырья для цемента. Еще до начала работы над фильмом я понимала, что у меня уже есть многое из того, что необходимо для его создания. Стоимость работ будет относительно невысока, что для начинающего кинематографиста всегда неплохо. Естественно, документальный фильм – не самый подходящий жанр для дебюта, но я планировала оживить его, включив в него экскурсию по шахте. Мы осмотримся там и, может быть, сможем отыскать рисунок, который видел Рич, дядя Изабель. Если нам улыбнется удача, найдем смирительную рубашку, это придаст фильму дополнительную изюминку.

Долго уговаривать Изабель не пришлось. Своим участием в работе над фильмом она рассчитывала показать средний палец своему научному руководителю, дать ей понять, насколько она неправа. Я сомневалась, что профессор это почувствует, мне казалось, что ее голова довольно прочно застряла в заднице. Но желание утереть нос научному руководителю побудило Изабель согласиться на сотрудничество со мной, поэтому я не спорила.

– Погоди, – говорит Иди, – погоди. Так это правда? Вы что же, хотите сказать, что «Заблудившиеся во тьме» – документальный фильм?

– Нет, – отвечает Сейра, – это сложнее, чем документальный фильм. – Впервые в этом интервью видно, что она разволновалась. И Кристи, и Бен едва удерживаются от искушения вскочить на ноги.

– Мы поехали к шахте – это уже после того, как мы с Изабель состряпали черновик введения, в котором за двадцать минут изложили историю загадочной женщины. Ее дядя Рич к тому времени уже вышел на пенсию и жил в городе Тампа, но мы поговорили с ним по телефону, и он повторил все то, что прежде рассказывал Изабель. Я договорилась с профессором из гугенотского филиала университета, специалистом по фольклору, которая должна была побеседовать с Изабель об этой женщине из шахты перед камерой.

Но сначала я хотела снять нашу поездку, мы запланировали ее на Хэллоуин, потому что как же можно было упустить такую возможность?! К тому времени школьники уже стали разводить костры у входа, а Рич вывел из шахты потерявшегося парня. Съемочная группа состояла из Кристи, кинооператора; Джорджа Молтмора, занимавшегося звуком, и двух студентов, будущих кинематографистов, согласившихся делать все необходимое. Обойтись меньшим числом участников нереально. И еще была Изабель, наш гид. Я выдала Джорджу и Изабель по ручной камере, а Прийе и Чеду одну на двоих. Не то чтобы я рассчитывала, что кому-то из них удастся запечатлеть что-нибудь замечательное, но мне нравилась идея вести съемку с нескольких точек сразу.

В сумерки на Хэллоуин мы вошли в шахту, и я не сомневалась, что застанем там вечеринку школьников. Более того, я на это рассчитывала. Это стало бы иллюстрацией того, что это ежегодное событие, местный ритуал. Но в шахте никого не оказалось. Не беда, не самое большое препятствие, и это неплохо. Сняв вход шахты снаружи, входим в нее.

Иди, выждав немного, говорит:

– И?..

– И выходим обратно, – говорит Сейра. – В конце концов.

II

– Синопсис фильма «Заблудившиеся во тьме» довольно прост: специалист по фольклору ведет съемочную группу в заброшенную шахту на поиски загадочной женщины, исчезнувшей там несколько десятилетий назад. В шахте группу преследуют странные явления, кульминацией которых становится встреча с пропавшей женщиной, оказавшейся созданием сверхъестественным. Большая часть съемочной группы погибает, а оставшиеся в живых, ища спасения, уходят в темноту шахты еще глубже, чем фильм и заканчивается.

Дьявол, как известно, прячется в деталях. В конце концов, снять фильм ужасов по такому сюжету можно. На мой взгляд, успех такого фильма зависит от трех сцен. Тут, мне кажется, имеет смысл приостановиться и обсудить их.

Сетевая база данных о фильмах IMDb содержит наиболее полные для этого сайта и, безусловно, собранные с любовью сведения о картине «Заблудившиеся во тьме» – двадцать три тысячи слов. Не желая изобретать заново колесо, процитирую то, что касается интересующих меня сцен. Фильм начинается титрами:

Синопсис фильма «Заблудившиеся во тьме» (2006)

Эта страница создана пользователями сайта, и ее содержание не подвергалось проверке или редактированию персоналом IMDb.

Внимание! Синопсис может содержать спойлеры.

Чтобы ознакомиться с содержанием фильма без спойлеров, читайте о его сюжете.

Профессор Изабель Прайс (ее играет Изабель Раутер) дает интервью у себя в кабинете.

– Тридцать пять лет назад, – говорит она, – вечером на Хэллоуин из города Хобокен (штат Нью-Джерси) на север штата Нью-Йорк в поезде привезли женщину.

Пока профессор говорит, на экране появляется снимок 1960 года, на котором изображен поезд, идущий среди полей. Затем в кадре снова появляется профессор Изабель Прайс. По ее словам, женщину двадцати одного года от роду звали Агата Мерривезер. Зритель видит фотопортрет молодой женщины, такие делают по окончании высшего учебного заведения. У нее темные глаза и длинные черные волосы. Затем в кадре появляется большой двухэтажный дом, выкрашенный в голубой и белый цвета. Профессор за кадром рассказывает, что Агата Мерривезер предыдущие четыре года провела в подвале дома своих родителей в городе Уихокен (штат Нью-Джерси). В это время соседи часто слышали из этого дома крики, вопли и шум, как будто падало что-то громоздкое. Фотографию дома на экране сменяют разложенные веером на столе листы полицейского отчета. Полиция Уихокена, продолжает голос за кадром, сто восемь раз выезжала в связи с жалобами на шум в доме Мерривезеров, но сумела получить доступ в него лишь на сто восьмой раз. Камера берет крупным планом верхний лист лежащего на столе отчета. Когда супруги Мерривезеры, люди средних лет, открыли дверь, по словам профессора Прайс, полицейские увидели разгром в гостиной: мебель повалена, лампы разбиты. Также они увидели Агату Мерривезер, сидевшую в углу в грязной ночной рубашке. На экране появляется фотография ее родителей: он в коричневом костюме, она в зеленом платье. «Родители Агаты, – продолжает голос за кадром, – объяснили полицейским, что их дочь будто бы нездорова, у нее время от времени бывают припадки. Полицейским это показалось подозрительным, поэтому они осмотрели дом. Один подошел к девушке». На экране появляется открытая дверь в темное помещение. Другой полицейский, по словам профессора Прайс, направился к двери в подвал. Камера заглядывает в темноту за этой дверью, а голос за кадром говорит, что полицейский обратил внимание, что эта дверь прежде была заперта на засов с висячим замком, но и то и другое оказалось сорвано, когда дверь вышибли, по-видимому, с большой силой. Лампочки в подвале не горели, но у полицейского с собой был фонарь. Он спустился вниз по лестнице и оказался в помещении, где вместо кровати друг на друге лежало несколько одеял, а туалет заменяло два ведра. Стены были исписаны крестами, которые тянулись рядами, шестиконечными звездами, серповидными полумесяцами и другими символами, значения которых полицейский не знал. Запах стоял ужасный.

На экране снова появляется профессор Прайс, сидящая за столом. Интервьюер, стоящая за камерой (Джиллиан Бернхеймер), спрашивает, что случилось дальше. «Ответ на этот вопрос, – отвечает профессор, – очень интересен. Пока полицейские осматривали дом, миссис Мерривезер говорила по телефону. Как легко догадаться, полиция не сомневалась, что здесь имело место жестокое обращение с несовершеннолетней[79]. Еще не успел закончиться опрос мистера Мерривезера, как перед домом остановилась черная машина, и из нее вышел Гаррисон Ло, архиепископ Ньюаркский, с двумя помощниками». На экране появляется крупный мужчина в архиепископской митре, сутане и с посохом, он приветствует толпу, собравшуюся у церкви. «Полицейские удивились, – говорит профессор, – но удивились еще сильнее тому, что сказал им архиепископ: „Эта женщина, то есть Агата, находится под защитой церкви. Она страдает от ужасного душевного заболевания, и ее родители вместе со мной добиваются ее выздоровления“».

На экране снова появляется профессор Прайс. Интервьюер интересуется реакцией полицейских. «Появление епископа, – говорит профессор, – произвело на них сильное впечатление. В те времена к церкви относились еще с большим уважением, а личное вмешательство архиепископа было делом необычайным. Полицейские были готовы ему поверить так, как в наши дни в подобной ситуации не поверили бы. Впрочем, – добавляет профессор, – к чести одного из полицейских, надо сказать, что он написал довольно объемистый отчет об этом посещении, благодаря которому мы о нем и знаем».

Интервьюер спрашивает, было ли установлено наблюдение за четой Мерривезеров. Профессор качает головой и говорит, что отчет был сдан и забыт. Однако ей удалось связаться с одним из бывших соседей Мерривезеров. Этот человек, пожелавший остаться неназванным, сообщил, что наутро после посещения полицейских Агату Мерривезер видели в смирительной рубашке: священник и монахиня вывели ее на лестницу перед парадной дверью дома ее родителей и затем усадили на заднее сиденье черного автомобиля, который тут же уехал. После этого сосед Агату больше не видел. Профессор Прайс спросила, не запомнил ли сосед дату отъезда Агаты. Оказалось, что запомнил: ее увезли на Хэллоуин.

Интервьюер спрашивает, что же делали там священник и монахиня.

– Об этом можно лишь догадываться, – отвечает профессор. – Я обращалась в епархию Ньюарка, а также к Гаррисону Ло, который ныне занимает какую-то должность в Ватикане. Все бесполезно. В епархии говорят, будто не имеют сведений о контактах бывшего архиепископа с Мерривезерами, а Гаррисон Ло сказал, что сведения о помощи находящимся под его пасторским покровительством разглашению не подлежат.

– Похоже, тут тупик, от церкви ничего узнать не удастся, – говорит интервьюер, – что заставляет меня спросить: как вы вообще узнали об Агате Мерривезер? И что побудило вас связать ее и женщину, высаженную из поезда неподалеку от Гугенота?

– Потерпите немного, – говорит профессор Прайс и берет фотокопию рисунка. На нем изображена молодая темноглазая женщина с длинными черными волосами, очень похожая на Агату Мерривезер. Рисунок был выполнен полицейским-портретистом в Уилтвике, штат Нью-Йорк, когда несколько пассажиров, ехавших все тем же поездом, позвонили в полицию, чтобы выразить свою озабоченность. Их показания сходились в том, что на женщине была смирительная рубашка и что ее сопровождали священник и монахиня. – Профессор кладет фотокопию на стол и продолжает: – Пассажиры также подтвердили, что у входа в шахту, принадлежавшую раньше Джеппенбергской цементной компании, Агату и ее спутников встретили двое мужчин, также священников. Возможно, в полиции не сочли нужным что-либо предпринимать в связи с этими сообщениями, а только позвонили в церковь святого Иоанна в Джеппенберге и спросили, не встречали ли тамошние священники кого-нибудь, приехавшего Уилтвикским поездом. Однако одно из этих сообщений попало к местному судье, который настоял на более тщательном расследовании. Именно вследствие этого, – говорит профессор Прайс, – и нашли тела поляков.

– Тела? – переспрашивает интервьюер. На экране начинают появляться одна за другой черно-белые фотографии, сделанные на месте преступления. На них изображены двое обнаженных мужчин, лежащих бок о бок у стены галереи шахты. Их ноги сведены, руки прижаты к бокам, глаза закрыты. Горло у обоих разодрано так, что видны шейные позвонки. На лицах и предплечьях видны длинные царапины. Стена и пол рядом с ними забрызганы кровью. Голос профессора за кадром продолжает: – Эти двое были обнаружены полицейскими, отправленными проверить шахту. Как видите, одежда, кольца и прочее, что могло быть на них и помогло бы их опознать, снято. Судя по всему, они погибли после недолгого отчаянного сопротивления. Причиной смерти каждого, по-видимому, стала рана на горле. Медицинская экспертиза показала, что раны эти нанесены зубами, скорее всего человеческими, и, хотя эксперт отметил аномалии в оставленных ими следах, он не уточнил, что это за аномалии. После наступления смерти обоих мужчин раздели и положили рядом друг с другом у стены. Тот, кто этим занимался, позаботился о том, чтобы не оставить следов. Но под самым сводом галереи, на высоте более трех с половиной метров, обнаружены кровавые отпечатки рук и ступней. Эти отпечатки тянутся в глубь шахты еще метров на семьдесят пять и затем пропадают.

Профессор поворачивается лицом к зрителю. Интервьюер спрашивает, что она имеет в виду. Профессор Прайс отвечает, что не знает, как это объяснить.

– Восемь дней полиция вела тщательное расследование. Эти убийства попали на передние полосы газет по всей долине Гудзона, о них сообщалось во всех новостных передачах местного телеканала. Немало высказывалось опасений о появлении оказавшегося на свободе маньяка-убийцы, а то и нескольких маньяков. Одна местная газета предположила, что убийства могли стать делом рук приверженцев культа в стиле Мэнсона[80]. Гугенот в это время стал Меккой контркультуры. Через несколько дней эта история с передовиц переместилась на вторые и третьи полосы газет, но по-прежнему привлекала к себе значительное внимание. Супружеская чета, ехавшая тем же поездом, высказала мнение, что погибшие были священниками, которые вывели Агату Мерривезер из поезда, но, как выяснилось, никто из местного духовенства их не знал. Рисунок, который я вам только что показывала, опубликовали в газете и показывали по телевидению. Именно благодаря этому стало понятно, что Агата Мерривезер и женщина из поезда – одно и то же лицо. Супруги, соседи Мерривезеров, увидели рисунок, узнали Агату и сообщили об этом в полицию, которая наведалась в дом Мерривезеров, но он оказался пуст: его хозяева, видимо, уехали, и никто из соседей их отъезда не видел. По-видимому, полиция установила своего рода наблюдение за церковью, но и это ни к каким результатам не привело.

– В Гугеноте, – продолжает профессор, – полицейские искали Агату в соседних домах, но ничего не нашли. Тогда привезли собак-ищеек, надеялись, что хоть с их помощью удастся что-то обнаружить. Две собаки почему-то разъярились и стали грызться между собой с такой яростью, что собаководам потребовалась помощь, сами они разнять собак не могли. Третья собака прошла в шахту метров на двести и стала выть. Полицейские сочли следы крови на стенах уловкой, имеющей целью направить расследование по ложному следу, хоть и не могли объяснить, зачем было оставлять следы так высоко. Решили обыскать шахту и с фонарями парами разошлись по галереям.

Интервьюер спрашивает, удалось ли что-нибудь найти.

– Удалось, – отвечает профессор Прайс. – В одном из ответвлений главной галереи наткнулись на то, что осталось от затвердевшей от крови смирительной рубашки. Она была разорвана женщиной, на которой была надета. В помощь полицейским Гугенота прибыло подкрепление. Некоторые из обследовавших шахту сообщали о звуках, которые слышали впереди себя или позади. Большей частью слышали шаги, хотя одна пара слышала в шахте неподалеку от себя рычание. В полиции говорили, что основные силы направлены на обследование шахты, где не без оснований рассчитывали найти скрывающегося убийцу. И в конце концов… так ничего и не нашли. Поиски свернули.

– Свернули? – переспрашивает интервьюер.

Профессор кивает.

– Почему же? – спрашивает интервьюер.

– Никто не знает, – говорит профессор. – Поиски в шахте были самым многообещающим мероприятием. Но и в других местах никаких следов Агаты Мерривезер не обнаружили. Узнав об этом, местные журналисты попытались добраться до сути случившегося, но полиция оградилась от них будто каменной стеной. Через некоторое время газеты переключились на другие темы. С тех пор больше никаких попыток установить судьбу Агаты Мерривезер не предпринималось.

– В самом деле? – спрашивает интервьюер.

– Я предприняла основательные поиски, – говорит профессор. – Есть истории, которые рассказывают местные школьники, есть легенды, но нет ничего подобного результатам официального расследования. Ах да, в ходе своих поисков я все же установила еще один странный факт. Тела убитых поляков, оставленные в шахте рядом со входом, перевезли в окружной морг, откуда их через три дня востребовал некто Джон Смит, проживающий на Манхэттене.

– Имя вымышленное? – спрашивает интервьюер.

Профессор Прайс кивает.

– Я, разумеется, не говорила с каждым Джоном Смитом, проживавшим в то время в столице, но не сомневаюсь, что явившийся за этими телами воспользовался очень распространенным псевдонимом.

– Почему? – спрашивает интервьюер.

– Этот вопрос часто задают, – говорит профессор. – Чтобы ответить на него, мне кажется, надо начать с того места, где Агату Мерривезер видели в последний раз. Придется отправиться к шахте.

Вторая сцена находится в конце второй трети фильма. К этому времени мы уже основательно углубились в шахту и, помимо Изабель Прайс, успели познакомиться с Кармен Мелой, постановщиком; с Кристи Феабеарн, оператором; с Джорджем Слатски, звукооператором; и Беном Райосом и Меган Хвонг, стажерами. Мы прошли участок шахты, примыкающий ко входу, с разбросанными здесь банками из-под пива, бутылками, предметами одежды, с граффити, среди которых и предостережение о «Плохой Агате», на это имя обращают внимание все, кроме Изабель. Сверяясь по старой схеме шахты, которую она держит в руках, мы спускаемся все дальше под землю по основной галерее. По пути попадаются ржавые детали механизмов, лопаты и другие инструменты, запыленный журнал «Плейбой» – видимо, недолгое время служивший кому-то источником впечатлений. Изабель вкратце повторяет нам историю Агаты Мерривезер, участники съемочной группы делятся о ней мнениями. Доходим до портрета Агаты, на котором с правой частью лица все нормально, но левая напоминает труп. Бен прикасается к этому лицу, и все мы вздрагиваем от его крика, но он начинает смеяться, и мы с облегчением нервно смеемся вместе с ним, а Меган называет его задницей.

Становятся яснее взаимоотношения между участниками съемочной группы: Бен и Меган влюблены друг в друга. Ее беспокоит, как родители посмотрят на то, что она встречается с некорейцем. Слышим обрывки жаркого спора, который они ведут между собой шепотом. Джордж вспыльчив и зациклен на своей десятилетней дочери, ради полной опеки над которой он сцепился в юридической схватке со своей бывшей женой. Кристи с самого начала недовольна нашим проектом, что усугубляется ее клаустрофобией. Кармен все время следит, чтобы никто не отстал, задает вопросы технического и личного характера. Изабель сосредоточена на поиске, она ищет так усердно, что это даже угнетает. Создается впечатление, что она знает еще что-то такое, чем не поделились с остальными.

(Здесь имеет смысл приостановиться, чтобы отметить, что Изабель Раутер заслуживает похвал за замечательную актерскую игру. Разумеется, ее роль строится на опыте, полученном в прошлом. Тем не менее она создает замечательный образ женщины, стремящейся сохранить самообладание в условиях сильного давления, которое оказывается на нее извне и изнутри.)

Тут в записи становится слышно то, что начиналось как тихий шум на заднем плане, едва отличимый от возникающего при нашем продвижении по галерее. Этот шум становится значительно громче. Вот в нем уже можно различить всхлипывания, которые могла бы издавать женщина, изможденная несколькими часами плача; стук камешка, прокатившегося по полу и ударившегося о другой камень. Некоторые звуки истолковать сложнее: металлическое гудение и вдруг внезапный, оглушительный рев, вызывающий у съемочной группы ужас, – все в панике с расширенными от страха зрачками бросаются опрометью по туннелю, а между тем этот рев длится и длится.

Так мы оказываемся в расположенной по левую сторону галереи небольшой выработке, в которую ведет невысокий проход. Целую минуту все кричат и ругаются, пока рев не затихает. Тогда становится слышно наше шумное дыхание. Только теперь мы осматриваемся. Потолок имеет уклон, часть его теряется в темноте. На стенах по обе стороны от нас тянутся ряды непонятных символов. Прямо перед нами пол рассечен узкой расщелиной, на дне которой видны потеки темно-красной жидкости. Концов расщелины не видно, они теряются в черноте. Несмотря на предостережения, Бен Риос становится на колени и протягивает руку к этим подтекам, затем подносит пальцы к носу и запрокидывает голову, морщась от отвращения.

– Кровь, – говорит он. Так мы и думали.

Пока остальные переваривают эту новость, Изабель Прайс ходит, освещая фонариком странные символы на стенах. Геометрические фигуры – большей частью концентрические круги – перемежаются с рядами знаков, похожих на иероглифы. Изабель направляет луч фонарика на пол и поднимает прямоугольную доску размером с поднос. В левом ее верхнем углу вырезано «Да», а в верхнем правом – «Нет». Остальная часть этой примитивной доски Уиджа занята выписанными по порядку буквами алфавита, «А» располагается под «Да», а «Z» под «Нет». От буквы к букве и от букв к центру прямоугольника, занятого плоским камнем, тянутся изогнутые линии, нанесенные кровью, причем видно, что некоторые из них нанесены явно позже остальных. Изабель берет этот плоский камень и переворачивает его. Становится видна та его часть, которая прежде прилегала к доске, она испачкана чем-то красноватым. С камнем в руке Изабель подходит к расщелине, становится возле нее на колени и опускает камень в кровоподтек на дне. Остальные вскрикивают, просят ее этого не делать. Изабель выпрямляется, кладет камень на прежнее место на доске и жестом подзывает к себе Бена и Меган, но Бен подойти отказывается. После недолгих препирательств Джордж говорит, что примет участие в спиритическом сеансе, который хочет провести профессор. Передав свое снаряжение Бену, Джордж становится на колени по правую сторону от Изабель, Меган – по левую. Слышен шепот: Кристи спрашивает Кармен, что происходит, а та велит ей снимать.

Вот как в материалах IMDb описывается то, что происходит далее:

– Не надавливая, прикоснитесь к этому камню, вот так, – говорит профессор и слегка касается его кончиками пальцев. Меган и Джордж делают то же. – Хорошо, – продолжает профессор. – Теперь освободите сознание.

– Это как? – спрашивает Меган. – Вы что, не видите, где мы находимся?

– Просто постарайтесь, сделайте что в ваших силах, – отвечает профессор. – Можете закрыть глаза, иногда это помогает.

Меган отрицательно качает головой, но Джордж закрывает глаза и говорит:

– Так. Что дальше?

Профессор закрывает глаза.

– Есть здесь кто-нибудь? – спрашивает она.

Ничего не происходит.

– Есть здесь кто-нибудь? – повторяет вопрос профессор.

Камень с шипением ползет по доске, Меган вскрикивает, но пальцы от него не отрывает.

– Что за черт? – говорит Джордж.

– Все нормально. Не волнуйтесь. Держите руки на планшетке.

– На чем? – переспрашивает Меган.

– На камне, – говорит Джордж.

– Верно, – говорит профессор Прайс, – на камне. – Она открывает глаза. Камень останавливается на слове «Да». Профессор кивает.

– Кто тут? – спрашивает она.

Камень скользит от слова «Да» вниз к букве «А» и далее к «Г», обратно к «А», затем к «Т» и снова к «А».

– Агата, – говорит профессор Прайс.

– Срань господня! – слышится голос Кристи. Бен Риос крестится.

– Что случилось с тобой, Агата? – спрашивает профессор.

Камень, по очереди указывая на буквы, дает ответ:

– Л-О-В-У-Ш-К-У.

– Ты попала в ловушку? – спрашивает профессор.

Камень передвигается к слову «Да».

– Почему? – спрашивает профессор.

Камень по буквам отвечает:

– П-Л-О-Х-О.

– Тебе было плохо? – говорит профессор.

Камень по буквам повторяет:

– П-Л-О-Х-О.

– Как именно тебе было плохо? – нахмурившись, спрашивает профессор.

Камень не двигается.

– Как тебе было плохо, Агата? – повторяет вопрос профессор.

Камень, передвигаясь от буквы к букве, отвечает:

– К-Р-О-В-Ь.

– Я не понимаю, – говорит профессор. – Как тебе было плохо, Агата?

– А мне все понятно, – говорит Джордж. – Она что-то делала с кровью. Может быть, пила ее.

Камень соскальзывает на «Да».

– Пожалуйста, позвольте я буду задавать вопросы, – говорит профессор Прайс. – Что ты делала с кровью, Агата?

Камень перемещается к слову «Нет».

– Ладно, – говорит профессор, – кто тебя заманил сюда в ловушку, в эту шахту?

Камень по буквам отвечает:

– К-Л-Е-Р-О-С.

– Кто это Клерос? – спрашивает Меган. Джордж качает головой. Профессор Прайс молчит.

– По-моему, это по-гречески, – говорит Бен.

– По-гречески? – переспрашивает Кармен.

– Да, слово того же корня, что и «клирик»[81].

– Откуда ты, Агата? – спрашивает профессор.

Камень передвигается к слову «Нет».

Профессор Прайс повторяет вопрос.

Камень не двигается.

Профессор шумно выдыхает и спрашивает:

– Можно тебе как-то помочь, Агата?

Все ждут ответа, но напрасно.

– Ты еще здесь, Агата? – спрашивает профессор.

Камень не двигается.

– В чем дело? – спрашивает Меган.

– Мы ее потеряли, – говорит Джордж. Он прислоняется спиной к стене и убирает руки с камня на доске Уиджа. Меган следует его примеру. Профессор пытается продолжить сеанс, но вскоре понимает, что больше ничего уже не будет.

– Что это была за хрень? – говорит Кристи.

– Да, Изабель, что происходит? – подхватывает Кармен.

Изабель Прайс начала было отвечать, но ее прерывает крик Джорджа, который, сидя, пробует отодвинуться в сторону. Меган вскрикивает и пытается подняться на ноги. Профессор в изумлении поднимает руки.

Из доски Уиджа сочится кровь, капли сливаются между собой и образуют ручейки, стекающие на пол.

– Вашу мать! – кричит Кристи.

Меган поворачивается и сталкивается с Беном. Кровь растекается вокруг доски Уиджа. Профессор Прайс смотрит на нее.

– Изабель, какого хрена тут творится? – спрашивает Кармен.

Кровь заливает слова и буквы на доске Уиджа. Бен что-то бормочет.

– Отец наш небесный, – молится Джордж.

Струйка крови добирается до края расщелины посередине выработки и стекает в нее.

– Что это? Что это? Что это мы видим? Что?

Кармен приказывает всем отойти от ручейка крови и стать рядом с нею. Все, кроме профессора, повинуются.

– Изабель, – говорит Кармен. – Иди сюда, Изабель.

Профессор Прайс оборачивается. Лицо ничего не выражает. Левый ее глаз красен, от него по щеке стекает струйка крови.

Сцена третья и последняя, несомненно, – кульминация фильма. Теперь его содержание вполне соответствует названию, поскольку съемочная группа, выйдя из выработки, о которой говорилось выше, обнаружила, что после панического бегства не в состоянии определить свое местонахождение на схеме. Пробовали идти галереями, казавшимися знакомыми, но местонахождение так и не определили. Часть съемочной группы находилась на грани истерики.

Между тем Кармен сумела вывести Изабель из состояния транса, в которое та погрузилась. Левый глаз у нее по-прежнему оставался красным из-за кровоизлияний, но кровоточить перестал. Отвечая на вопрос Кармен и Кристи, Изабель поделилась кое-какими секретами, которые, как мы и предполагали, от нас утаивала. Она рассказала, что поиски сведений об Агате Мерривезер привели ее на интернет-сайт, содержащий странные сведения. Ей попался на глаза заголовок «Связанная женщина в шахте» и показалось, что статья под ним может иметь отношение к уже собранным ею данным. Сайт постоянно перезагружал ее компьютер, поэтому она не смогла прочесть всю статью, но прочитанное ее заинтриговало. Речь шла о четырнадцатилетней девочке, совершившей в начале шестидесятых годов ХХ века серию ужасных убийств в северо-западной части штата Нью-Джерси, в сельской местности неподалеку от Пенсильвания-лайн. Девочку задержал шериф, и по какой-то причине для консультации пригласили местного католического священника. Это, в свою очередь, привело к тому, что вызывали еще двух священников, одного пожилого, другого молодого. Оба они говорили с акцентом, по которому никто не мог понять, из каких они краев. Они назвались членами небольшого ордена в Перилаймио. Девочку выпустили под их надзор при условии, что она не будет покидать своего дома. Через некоторое время оказалось, что сама девочка, ее родители и эти священники скрылись в неизвестном направлении. Поговаривали, будто ее ищут, но если и так, то поиски ничего не дали.

– Какое все это имеет отношение к делу? – спрашивает Кристи, и Изабель объясняет, что на этом веб-сайте приводилось имя девочки: Агата Мерривезер. По-видимому, с помощью церкви ей и ее семье удалось бежать на восток, где они осели в Уихокене. Но вот вопрос: почему?

– Эта Агата была одержима, – говорит Джордж. – Ведь к тому дело клонится, верно?

– Я тоже так думала, – говорит Изабель, – пока не поинтересовалась орденом в Перилаймио, к которому принадлежали эти священники. Это очень-очень старый орден, может быть, он даже старше самой католической церкви.

– О чем она говорит?! – восклицает Меган. – Как часть церкви может быть старше самой церкви?

– Как елка на Рождество, – говорит Бен, – или как рождественское полено[82]. Как языческие обряды, перенятые церковью.

– Вот именно, – говорит Изабель. – Членов ордена Перилаймио обвинили в управлении Kere.

– А это что такое? – спрашивает Кристи.

– Духи смерти, – говорит Бен.

– Духи смерти? – говорит Меган. – Откуда он это знает?

– Он учил греческий в школе, – говорит Бен.

– Это что же, привидения, что ли? – говорит Меган.

– Скорее, больше похоже на дьяволов, – говорит Джордж.

– Нет, – говорит Изабель. – Есть еще такие существа первобытной тьмы, над которыми церковь не властна. Для того чтобы оставаться в мире, им необходима кровь. Если они вселяются в человека, их нельзя изгнать или уничтожить.

– Что здесь и происходит, – говорит Джордж. – Агату Мерривезер привезли сюда, чтобы держать в заключении.

– Это все теория, – говорит Изабель. – Сначала в этой истории я видела лишь случай длительного истязания девочки религиозными фанатиками. Шахта, по-видимому, должна была служить не привлекающим внимания примитивным местом заключения. Скорее всего мужчины, сопровождавшие Агату на север штата Нью-Йорк, рассчитывали, что она умрет в этих галереях от плохого питания или болезни.

– Это еще с какой стати? – говорит Кристи. – Разве Изабель только что не сказала, что духов смерти нельзя убить?

– Тут все сложнее, – говорит Изабель. – Сущность Kere – жестокость. Насилие против них бессильно, однако если человек, в которого они вселились, умирает от естественных причин, они его отпускают.

– Ерунда какая-то, – говорит Кристи. – Если видите в этом хоть какой-нибудь смысл, объясните его мне.

– Дело в том, – говорит Кармен, – что Изабель считала, будто мы имеем дело с ненормальной женщиной.

– Честно говоря, – подхватывает Изабель, – я была уверена, что Агата умерла уже несколько лет назад. Самое большее, на что я надеялась, – это найти ее останки.

– А вместо этого, – говорит Кристи, – имеем… это. Имеем то, что имеем.

– Мы заблудились, – говорит Джордж. – Заблудились во тьме. И где-то рядом с нами находится чудовище.

Плутая, съемочная группа оказывается в другой небольшой выработке, в стенах которой через регулярные интервалы расположены проемы.

Вот как на сайте IMDb описывается то, что последовало за этим:

Бен посветил фонариком в самый правый проем, оказавшийся тупиком – луч фонаря уперся в стену нетронутой горной породы. Следующий проем вел в ход. Бен посветил еще левее в следующий проем. Тут тоже был тупик, но в горной породе примерно на высоте человеческого роста находился такой же портрет, какой съемочная группа видела раньше: правая половина – как женское лицо, а левая – череп.

Меган вскрикивает.

– Что за хрень? – говорит Кристи.

– Это лишь еще один рисунок, и на нем кресты, – говорит Бен и протягивает свободную руку к рисунку. – Видите?

Его фонарик гаснет. Снова вскрикивает Меган.

– Бен! – зовет Кармен.

– Бен! – говорит Джордж. – Сейчас не время шутить, старина. – Джордж направляет луч фонарика в нишу.

Происходит какое-то движение. Бен вскрикивает. Луч фонарика мечется из стороны в сторону, потому что Джордж пытается уследить за происходящим. Кристи вскрикивает. Кармен направляет фонарик на Бена.

– Ну же, ну, – говорит она.

Бен продолжает кричать. Кто-то схватил его сзади. Белые руки обхватили его за шею и грудь, белые ноги – за талию. Голова с длинными черными волосами прижимается к его шее. Бен одной рукой хватает белую руку, другой с размаху бьет по этой голове, оступается и едва не валится назад.

– Кто-нибудь, сделайте что-нибудь! – кричит Меган.

– Агата, Агата! – кричит профессор Прайс, – Агата, остановись!

Агата рычит и откидывает свою голову назад. Слышится звук раздираемой плоти, вслед за чем из разорванного горла Бена с шипением вырывается струя крови. Он падает на колени, шлепает ладонями по рукам Агаты и валится вперед, Агата по-прежнему прижимается к нему и роняет голову ему на шею. Слышно хлюпанье, Агата втягивает в себя кровь Бена.

– Срань господня, – говорит Кристи.

– Сука гребаная, – кричит Меган и бросается на Агату, подняв фонарь, как дубинку. Агата уклоняется от Меган, бросается на нее, наносит удар в спину и вырывает ей горло.

– Боже мой, – шепчет Кристи.

– Надо убираться отсюда, – говорит Джордж и выбегает из выработки. Агата перепрыгивает с Меган на стену и повисает на ней как паук.

– Агата! Пожалуйста! Агата! – кричит профессор Прайс. Агата перебирается по стене в неосвещенное место. Кармен шарит лучом фонарика по потолку.

– Куда она делась? – кричит Кристи. – Где она?

– Агата! Пожалуйста! – кричит профессор Прайс.

Агата падает на Кармен, фонарик которой отлетает в сторону. Кармен кричит. Агата рычит. Кристи и профессор Прайс пытаются отползти. Слышны сдавленные звуки, издаваемые борющейся Кармен.

– Уходим! Живо! – кричит Кристи.

– Стойте, помогите! – кричит Кармен.

– Прости, – говорит Кристи и убегает в ход, обнаруженный Беном.

– Кристи! – кричит Кармен.

Агата рычит.

– Агата, пожалуйста, – говорит профессор Прайс, но устремляется за Кристи.

Кармен кричит.

Экран темнеет.

Через несколько секунд раздается лязг, и на экране появляется лицо Кристи, освещенное лампой камеры.

– Не знаю, зачем я это делаю, – говорит она. – Никому из нас живым отсюда не выйти. Я слышу ее – Агату. Она приближается. – Кристи начинает плакать. – Я просто хотела сказать, что мне очень жаль Кармен. Я не могла ничего сделать, чтобы помочь Бену или Меган. Может быть, я не могла помочь и Кармен тоже, но мне очень жаль. – Она утирает глаза тыльной стороной ладони и говорит: – Джордж, если тебе посчастливится выбраться отсюда, из этой шахты, и ты когда-нибудь увидишь то, что я сейчас снимаю, будь ты проклят, кусок куриного дерьма!

В кадре – лицо Изабель Прайс.

– Ты так и не рассказала нам все, так ведь? – говорит Кристи. Профессор Прайс отрицательно качает головой. – Хочешь сказать что-нибудь сейчас? – Изабель снова качает головой. – Ты же знаешь, это все твоя вина. – Профессор кивает. – Оставим камеру здесь и будем надеяться, что кто-нибудь ее найдет. Это почти так же глупо, как и все остальное, но, слушай, что нам мешает? – Она ставит камеру и поворачивается, чтобы осветить ход, по которому им с профессором предстоит идти. – У нас еще есть фонарик. Постараемся растянуть заряд батареек насколько возможно. – Профессор Прайс устремляется по ходу, Кристи идет следом. Уже едва видимая в кадре Кристи останавливается и говорит: – Я слышу ее. Поторопись.

Обе женщины исчезают во мраке. Следующие три минуты на фоне хода, освещенного лампой камеры, идут титры. Когда они заканчиваются, свет этой лампы ослабевает. Слышно, как кто-то ступает босиком по камню. На экране крупным планом появляется лицо Агаты – лицо молодой женщины, лоб и щеки перепачканы кровью, глаза широко раскрыты. Изображение на экране мерцает. Вместо левого глаза у Агаты пустая глазница, левая щека ввалилась, губы слева оттянуты от остроконечных зубов. Изображение снова мерцает, слышится потрескивание, будто помехи в радиоприемнике, экран гаснет.

III

Очень хочется обсудить, все ли в фильме «Заблудившиеся во тьме» сделано верно, – это во мне говорит преподаватель. Возьмем, к примеру, начало. В нем зритель знакомится с существенными сведениями второго плана, при этом интрига сохраняется, а также с самой историей Агаты Мерривезер, за чем следует растянутая часть, посвященная привлекательности католической церкви и ее тайнам. (Если бы я хотел показаться истинным педантом, то заметил бы, что эта часть является одним из ребер еще большего зонтика, зонтика готики, под которым ищет убежища этот фильм.) Я бы указал, что фильм заставляет подозревать, что в рассказе об Агате остается еще что-то такое, что от зрителя и вообще от кого бы то ни было утаили. Одна только Изабель Прайс знает всю историю и умалчивает о ее части до самого конца. Делая Изабель моделью для портретов Агаты, обнаруженных в шахте съемочной группой (о визуальном сходстве между этими двумя женщинами, Агатой и Изабель, никто не упоминает), фильм вызывает у зрителя подозрение о существовании между ними какой-то связи, а также все усиливающееся впечатление, что герои фильма оказались в ситуации, которая гораздо хуже, чем кажется. (Создатели фильма нисколько не скрывают, а скорее, выпячивают то обстоятельство, что неясно, кто играет Плохую Агату. В титрах указано, что это Агата Мерривезер. Я принадлежу к лагерю сторонников мнения, что чудовище сыграла Изабель Раутер, и готов спорить об этом на деньги. Ее сходство с портретом слишком велико, чтобы быть случайным.)

Если бы не интервью Сейры Фиоре, вышедшее на бонусном диске в формате blue-ray, можно было бы считать, что он посвящен именно такому критическому анализу. Однако это интервью изменило все. По словам Сейры, поход в шахту для съемок материала для документального фильма Изабель Раутер продолжался гораздо дольше запланированного, почти двадцать часов. В это время съемочная группа плутала по естественным пещерам, связанным с шахтой. Под землей ее участникам пришлось столкнуться со странными явлениями, примерно половину которых, по крайней мере, один из членов группы сумел зафиксировать с помощью камеры. Группа вышла из шахты, имея около двух часов приличного отснятого материала, но совсем не такого, какой планировали снимать. После чернового монтажа Сейра стала отсматривать фильм вместе с Лэрри Фессенденом, который пришел в восторг от увиденного. Он решил, что Сейра отказалась от плана снимать документальный фильм, а вместо него решила снять фильм ужасов. Сейра не растерялась и, видя энтузиазм Лэрри, сказала, что да, она решила пойти другим путем. Фессенден предложил сделать из того, что ему было показано, полнометражный художественный фильм при условии, что Сейра переделает сценарий, обогатив сюжетную линию. Поскольку в тот момент никакого вообще сценария не существовало, его просьбу было выполнить и проще и сложнее. Тем не менее Сейра согласилась. Кроме того, она обещала сохранить в фильме как можно больше из показанного Лэрри, что для более художественной ленты большего хронометража было вполне возможно. В итоге получился фильм продолжительностью в час сорок минут, а отснятый в шахте материал занимал в нем сорок минут. Изабель Раутер, по существу, желала играть себя, как и Кристи Найтингейл и Джордж Молтмор. Стажеры, Прийа и Чэд, не пожелали участвовать в новой экспедиции в шахту, поэтому их заменили актерами Беном Формозой и Меган Парк. Чтобы не совмещать работу режиссера, сценариста и актрисы, Сейра наняла Кармен Фуэнтер, которая должна была сыграть Сейру. Остальное – киноистория.

Если верить Сейре, художественный фильм «Заблудившиеся во тьме» создан в значительной степени из материала, предназначенного для другого фильма, документального. Я здесь использую слово «если», потому что, как только стало известно об ее интервью, возник вопрос аутентичности. В конце концов, Изабель оказалась кинематографистом, начавшим свою карьеру в кино с имитации документального фильма. Чем же еще отметить десятилетнюю годовщину выхода фильма на экран, как не созданием еще одного подобного фильма в том же жанре, который бы заставил зрителей вспомнить первый и задуматься над его тайнами? Те, кого убедили откровения Сейры, разнообразно восхваляли ее за ум, но порицали за цинизм. Я придерживался точки зрения то одних, то других, пылко отстаивая каждую из них. То, что рассказывает Сейра о загадочной женщине, сошедшей с поезда, идущего в Уилтвик, о мужчинах, убитых в шахте неподалеку от ее входа, – истинная правда. Можно почитать об этом в Сети, в архивах газеты «Уилтвик Дейли Фримэн» и в журнале «Плаукипси». Подтвердить историю о дяде Изабель Раутер оказалось сложнее. Ричард Хиггинс умер в городе Тампа три года назад. Я отыскал одного из его прежних товарищей по работе, Генри Эллисона, который подтвердил, что Рич спускался в шахту, чтобы отыскать этого болвана-старшеклассника. Ничего другого Генри от Ричарда не слышал.

Тем не менее существует достаточно оснований полагать, что Сейра Фиоре хотя бы отчасти говорила правду. Это не означает, что документальный фильм был снят между обнаружением ею этих сведений и созданием фильма «Заблудившиеся во тьме». Опять-таки я кое-что раскопал и обнаружил контактные данные для всех членов исходной съемочной группы, кроме одного. Где бы сейчас ни жил Чэд Сингер, чтобы найти его, моих скудных способностей сыщика оказывается недостаточно. Что касается остальных, Прийа Субрамани выслушала по телефону, кто я такой и зачем ей звоню, затем разъединила линию и заблокировала мой телефонный номер. Кристи Найтингейл послала меня довольно далеко. Не знаю точно, заблокировалась ли от меня и она, поскольку особого смысла перезванивать ей я не видел. Джордж Молтмор, едва я объяснил по телефону, в чем дело, разозлился и спросил, кем, черт возьми, я себя считаю и кем, черт возьми, прикидываюсь. Несмотря на все мои усилия убедить его в моих благих намерениях, он распалялся все сильнее, так что дошло до того, что он пригрозил выяснить, где я живу, и явиться к моей двери с дробовиком. Наконец, я сам повесил трубку. К некоторому моему удивлению, Лэрри Фессенден проговорил со мной почти полчаса. Правда, определенно на мой вопрос он так и не ответил. «Да, конечно, – сказал он, – я помню принесенный Сейрой фильм. Потрясающая работа». Было ли то, что он увидел, спросил я, документальным фильмом? «Ах да, – сказал он, – та история наделала много шума, ведь верно?» Он не смог вспомнить, говорила ли это Сейра ему тогда, но, если бы все оказалось правдой, это было бы нечто, не так ли? «Да, сказал я, это было бы что-то».

И вот совершено неожиданно со мной согласилась поговорить Изабель Раутер. Уже по окончании съемок фильма «Заблудившиеся во тьме» у них с Сейрой вышел спор, вылившийся в ссору, из-за которой они не общаются до сих пор. Изабель вернулась в Олбани, чтобы работать над диссертацией в университете штата, однако семестр спустя оттуда уехала. Несколько лет после съемок фильма «Заблудившиеся во тьме», сказала мне Изабель, все у нее шло типа наперекосяк. Она переезжала с места на место, занималась… разными вещами. Наконец она взяла себя в руки, поселилась в Боулдере, где стала преподавать йогу. Она спросила меня, говорил ли я о фильме с кем-либо еще и что эти люди мне сказали. Особенно ее интересовало, говорил ли я с Сейрой. Изабель очень живо отреагировала, узнав, что та была моей студенткой, расспрашивала меня о том, как она училась. Когда дело дошло до вопросов о документальном фильме, ее ответы стали туманны. Да, в шахте проводились кое-какие предварительные съемки. Фактически съемочная группа там заблудилась. Известно ли мне, что идея фильма, изобилующего сверхъестественными явлениями, принадлежит ей? Эта идея выросла из материала, собранного ею для диссертации.

– Так вы все-таки сначала сняли документальный фильм? – спросил я.

– Не знаю, зашла ли бы я настолько далеко, – сказала Изабель. – Мы потерялись во мраке. У Сейры это показано довольно правдиво.

Больше ничего определенного мне из нее выудить не удалось. Сказанного Изабель оказалось достаточно, чтобы подкрепить утверждения Сейры, но недостаточно для окончательного решения вопроса. Я уж не говорю о том, что чем больше я листал заметки, сделанные во время бесед с участниками съемочной группы, тем яснее мне становилось, что со мной обошлись как с простофилей. Чрезвычайно бурная реакция Прийи, Кристи, театральная вспышка Джорджа, деликатные уходы от ответов Фессендена, двусмысленные ответы Изабель – все это казалось продуманным, предусмотренным сценарием, имеющим целью создать впечатление, что документальный фильм не только был снят прежде художественного, но что в нем запечатлены события чрезвычайно неприятные. И очень часто истина выглядит вопиющей ложью. Как сказал Толстой, Бог – дрянной романист[83].

В конце концов мне предстояло поговорить со своей бывшей студенткой. Телефонному разговору или переписке по электронной почте Сейра предпочла встречу лицом к лицу. На Хэллоуин ей предстояло участвовать в специальном показе фильма «Заблудившиеся во тьме», который должен был состояться поздно ночью в Джеппенбергском городском театре. Почему бы нам не встретиться перед показом? Она принесет с собой ноутбук, там есть фрагменты фильма, которые могут показаться мне интересными. Я согласился, что и привело меня сюда, в бар «У Пита». Я сижу в дальней от входа части зала, пока ряженые совершают свое ежегодное паломничество.

IV

Сейра Фиоре входит в бар так, как имела обыкновение входить в аудиторию, где я вел занятия, – быстрым шагом, наклонив голову вперед, прижимая к боку большую сумку. Каблуки сапог стучат по деревянному полу. На ней черные джинсы, черная кожаная куртка, под ней белая блузка. Длинные черные волосы свешиваются по бокам лица. Не дав перехватить себя дежурной распорядительнице, Сейра проходит по залу к моему столику и усаживается на скамью напротив. Поскольку я не знал ее до тех пор, когда ей было двадцать пять, перемены в ее внешности не кажутся мне существенными, как это часто бывает с моими бывшими студентами. Пока мы не виделись, время не стояло на месте, что она, несомненно, должна заметить: борода у меня по бокам побелела, а в рыжеватой ее части, которая находится посередине, появились отдельные седые волосы. Мы обмениваемся приветствиями. Торопливо подходит официантка, Сейра заказывает мартини, вытаскивает из сумки серый ноутбук и кладет его, не раскрывая, на стол перед собой. Положив на него обе ладони, она спрашивает, говорил ли я с участниками исходной съемочной группы.

Да, говорил со всеми, кроме Чада Сингера, отвечаю я и передаю ей вкратце то, что мне удалось узнать. Сейра с ухмылкой выслушивает от меня ругательства Кристи Найтингейл и опускает голову, желая скрыть улыбку, вызванную моим описанием бурной реакции Джорджа Молтмора. Невнятный ответ Лэрри Фессендена вызывает у Сейры кивок, как и замечание Изабель Раутер о том, что они потерялись во мраке.

– Ее заинтриговало мое сообщение о том, что вы у меня учились, – добавил я, но это никакой реакции у Сейры не вызывает.

Официантка возвращается с мартини и спрашивает меня, не хочу ли я еще кофе. Я не хочу.

– Если что-нибудь пожелаете… – говорит она и уходит.

– Так, – говорит Сейра, попробовав мартини. – Так как же мы поступим?

– Почему бы нам не начать с вопроса «почему именно сейчас?». Зачем потребовалось ждать десять лет, чтобы обнародовать новые сведения? Не проще было бы сделать это при выходе фильма на экран?

– Возможно, – отвечает Сейра. – Не знаю. В то время мы с Изабель были в ссоре и не разговаривали. Мы и до сих пор не помирились, но тогда это было внове. У нас была серьезная стычка – дело приняло не просто уродливый вид, но жуткий. Все воспринималось очень болезненно. Я действительно хотела предать гласности документальный материал, главным образом, поскольку мне казалось, что это повредит Изабель. Она тогда вернулась в магистратуру, пыталась вытянуть диссертацию. Если бы стало широко известно о том, что мы участвовали в работе над этим безумным документальным проектом, я так понимаю, ее исследование стало бы куда менее приятным.

Впрочем, впервые в жизни я прислушалась к своему внутреннему голосу и поступила как следовало. Потом долгое время я была настолько занята, что у меня не было времени подумать об отснятом материале. Согласившись на интервью для Rue Morgue, я не собиралась упоминать об этих вещах. Просто… так получилось. Теперь я не вижу в этом ничего дурного. Я хочу сказать, Изабель уже закончила работу над диссертацией, так ведь? Разве она теперь не массажистка или что-нибудь такое?

– Инструктор по йоге, – говорю я. – Но признайте, что…

– Выбор времени весьма подозрителен, да. Не могу винить тех, кто так думает. Вот только это я вам и могу сказать.

– Однако у вас есть исходный документальный фильм.

Сейра кивает.

– Есть. – Она открывает ноутбук. – Да только беда в том, что мы живем в эпоху, когда такого рода материал легко подделать. Имея необходимые ресурсы, можно сварганить такое, что введет в заблуждение всех, кроме экспертов, а может быть, и их тоже. Впрочем, зачем это надо? – Она поднимает руку, не давая мне сказать. – Да, знаю, слава. Но это тот самый случай, когда кассовые сборы лишь уменьшатся. Если бы единственной моей целью было вызвать интерес публики к фильму, я бы просто сказала, что исходный материал утрачен, что у меня полетел жесткий диск, на котором все хранилось. Ничтожный прирост доходов от проката не окупил бы трудов по созданию нового поддельного фильма.

– Именно это я и рассчитывал бы от вас услышать, если бы вы пытались выдать поддельный фильм за подлинный.

– Да, – говорит она, проводя кончиком пальца по тачпэду, благодаря чему компьютер оживает. – Штука в том, что если вы хотите поверить в конспирологическую версию, то всегда поверите. Что бы я ни говорила, так или иначе, мои слова станут свидетельством того, что вы хотите услышать.

– Тоже верно.

– Ладно. – Она набирает что-то на клавиатуре и разворачивает экран на девяносто градусов так, чтобы я его тоже видел. На нем справа на переднем плане – Изабель Раутер, ее лицо подсвечено тем же вечерним светом, что и скала, на фоне которой она стоит. Слева на экране на заднем плане виден вход в шахту.

– Вот так мы начинаем, – говорит Сейра. – Изабель стоит перед входом в шахту и рассказывает историю нашей несчастной женщины. Можем посмотреть, как она рассказывает, но вы ведь уже знаете суть истории, верно?

– Верно.

– Ну, тогда давайте… – Она перескакивает на десятую минуту от начала фильма. Зритель переносится в глубь шахты, ход вырублен в скальной породе, неровные стены и потолок, под ногами валяется мусор. Для всех, видевших фильм «Заблудившиеся во тьме», это знакомая картина, хотя голоса звучат непривычно. Чэд Сингер, его голос доносится справа от экрана, говорит:

– А мне это долго придется нести? Я потому спрашиваю, что тяжелая штука.

Голос Джорджа Молтмора, который может доноситься из-за камеры, бормочет что-то насчет акустики этого проклятого места.

– Фу! – говорит Кристи Найтингейл, увидев высохший трупик какого-то мелкого животного, вероятно, мыши.

– Пришлось заменить звуковое сопровождение на более интригующее, – говорит мне Сейра. – Кроме того, Чэд ушел, так что оставить его голос мы не могли. – Она останавливает запись временным стопом. – Такого я могу вам показать много, если вы именно этим интересуетесь. – Она перескакивает еще на пять минут вперед: участники съемочной группы столпились возле какого-то механизма, который мог бы фигурировать в комиксах работы Джека Кирби[84], размером примерно с холодильник. Желтая краска поблекла и местами отслаивается, большие круглые отверстия в боках затянуты паутиной. Сейра перескакивает еще на шесть минут вперед: все участники съемочной группы испытывают комическое облегчение, наткнувшись на старинный номер «Плейбоя» с помятыми страницами и обложкой. Шутки, которыми обмениваются при этом участники съемочной группы, очень похожи на таковые из более поздней версии фильма. Сейра перескакивает на десять минут еще дальше. Съемка, ведущаяся в темной галерее шахты, приносит первую неожиданность в нашей беседе, женское лицо на каменной стене. Оно точно такое же, как в фильме «Заблудившиеся во тьме». Я вздрагиваю и говорю:

– Господи. Это настоящее?

– Это то, что мы нашли, – говорит Сейра.

Я рассматриваю волнистые волосы портрета, линии скул и носа, странно-смазанное место на рисунке справа от меня, которое придает лицу вид черепа. Так и хочется прикоснуться к экрану, но я подавляю это желание.

– Я думал… Я хочу сказать, я знал, что Рич упоминал об этом портрете в своем рассказе, но я думал, он это сочинил.

– Я тоже так думала, – говорит Сейра. – Трудно поверить, что это правда, верно? Как будто что-то из фильма ужасов.

– Кто же это нарисовал? – Я не могу оторваться от портрета, который в некоторых отношениях не отличается от того, что я видел прежде, в прочих же отличается существенно. Еще более странно, что изображенная женщина очень похожа на Изабель. – Я хочу сказать, нет ли у Изабель друзей-художников?

– Она поклялась мне, что это не она, – говорит Сейра и кликает мышью по значку «воспроизведение». Камера панорамирует стену галереи и берет крупным планом Изабель.

– Очень смешно, – недовольно говорит она.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Кристи.

– Думаешь, я не знаю, что это?

– Изабель, – говорит Сейра, – это не мы нарисовали.

– Да, верно, – говорит Изабель.

– Серьезно, – говорит Кристи.

– Думаешь, мы это как-то подстроили? – говорит Прийа Субрамани.

– Естественно, – отвечает Изабель. – А как иначе объяснить сходство?

– Хм… кто-то нарисовал, – говорит Чэд. – Но это не кто-то из нас.

– Ты уверен? – говорит Изабель.

– Да, – отвечает Чэд. – Если мои друзья говорят, что чего-то не делали, я им верю.

– Какой нам смысл? – говорит Сейра. – Зачем нам рисовать и потом лгать, будто это не мы?

Сомнение смягчает выражение лица Изабель, но она уже столько инвестировала в этот спор, что не может уступить. К тому же она не хочет допускать, что члены съемочной группы говорят правду, поскольку в таком случае придется рассматривать последствия этого.

– Ладно, – говорит она и отворачивается.

Камера берет крупным планом лицо Сейры, которая через поджатые губы выпускает струю воздуха и закатывает глаза.

– Пожалуй, не следовало показывать этот кусок, – говорит она и постукивает пальцем по тачпэду, так что изображение на экране застывает. – Когда по возвращении из шахты мы отсматривали снятый материл, Кристи предположила, что Изабель может иметь отношение к появлению того рисунка. Я ей ответила, что это невозможно, что ее подозрение смешно. Разве она не видела реакции Изабель на рисунок? Когда группа собралась на просмотр того, что подготовили мы с Кристи, она напрямик спросила Изабель о портрете. Я не мешала, и, должна признать, мне было любопытно. Изабель изобразила искреннее удивление, показавшееся мне достаточно убедительным, чтобы я ей поверила. Впрочем, если учесть ее великолепную актерскую игру в фильме «Заблудившиеся во тьме», то можно и усомниться.

– Зачем ей это могло понадобиться?

– Чтобы подкрепить правдивость истории, которая нас туда привела, это во‐первых, – отвечает Сейра.

– Ну, не знаю, – говорю я. – Я бы сказал, что это несколько чересчур.

– Ну да. – Сейра с помощью ускоренного воспроизведения перематывает фильм еще на десять минут вперед. На экране съемочная группа поспешно проходит через две просторных выработки в шахте, их плоские потолки покоятся на каменных колоннах толщиной со ствол старого дерева. Во втором «зале» лучи фонариков освещают справа от камеры какую-то форму, похожую на кучу тряпок. Группа пересекает зал по направлению к этой куче, продолжая светить на нее фонариками. По мере приближения к ней становится видно, что это туша большого животного. Когда группа останавливается возле него, Сейра возвращает воспроизведение фильма к нормальной скорости.

– …это? – говорит Чэд.

– По-моему, медведь, – говорит Сейра.

– Исключено, – говорит Кристи.

– Тут могут быть медведи? – спрашивает Прийа.

– Да, – говорит Джордж, – барибалы. – Он отделяется от остальных и обходит вокруг туши.

– Осторожно, – говорит Прийа.

– Да, Джордж, – говорит Чэд, – не рискуй.

– Расслабьтесь, – говорит Джордж. – Эта тварь давным-давно мертва. – Он присаживается на корточки возле головы медведя, и, водя фонариком, освещает разные части туши. Вдруг глаза его суживаются.

– Что за черт?! – говорит он.

– Что? – говорит Сейра.

– В чем дело? – спрашивает Прийа.

– Судя по всему, – говорит Джордж, – кто-то вырвал горло этому властелину леса.

– Это странно? – говорит Чэд.

– Кто бы это мог быть? – говорит Кристи.

– Понятия не имею, – говорит Джордж. – Может, другой медведь. Или пума.

– Погодите-ка, хочу посмотреть, – говорит Кристи. Ведя съемку, она обходит тушу, лежащую на брюхе, и оказывается рядом с сидящим на корточках Джорджем, который светит фонариком на голову медведя. Глаза последнего усохли и ушли в глубь глазниц, зубы оскалены. Правого клыка нет, челюсть, из которой он выступал, разворочена и покрыта черной, давно запекшейся кровью. Часть кожи на толстой шее животного висит клоками, обнажая засохшие мускулы и беловатые позвонки.

– Господи, – говорит Кристи.

– Крови должно было бы быть больше, – говорит Джордж. Он освещает фонариком пол вокруг туши, в пыли и на камне крови нет. – Гм.

– И что это значит? – спрашивает Прийа.

– А не могли это быть, ну, не знаю, браконьеры? – говорит Чэд.

– На барибалов можно охотиться, – говорит Джордж. – Нужна лицензия, но уж если его убили по ошибке, нет нужды так утруждать себя, чтобы скрыть тушу. Я уж не говорю, что не представляю, какое оружие могло бы нанести такую рану.

– Может, его подстрелили, – говорит Чэд, – он сюда спрятался, а другой медведь его добил.

Джордж пожимает плечами.

– Все может быть. Однако твоя версия не объясняет отсутствие крови.

– Не нравится мне это, – говорит Кристи.

– Эй, послушайте, – говорит Прийа, – а где Изабель?

Сейра останавливает воспроизведение фильма.

– А что случилось с Изабель? – спрашиваю я.

– Она… отошла, – говорит Сейра.

– В шахте?

– Ну да, – говорит Сейра. – Так все подумали.

– И куда же она пошла?

– До самого конца шахты, а потом еще дальше. От конца галереи отходит несколько пещер естественного происхождения. Большую часть времени мы потратили как раз на то, что искали ее – около пятнадцати часов. – Следующие двадцать минут фильма представляют собой несколько сцен, отстоящих друг от друга в реальном времени на интервал от получаса до полутора часов. Выражение лиц участников съемочной группы меняется от недовольного, усталого или напряженного до встревоженного.

– У нас было кое-что из еды и питья, но немного – мы не рассчитывали оставаться под землей более двух-трех часов. И то и другое кончилось довольно быстро. Вскоре после этого Чэду пришло в голову, что надо бы повернуть обратно и выйти из шахты, где можно было бы запросить помощи, чтобы прислали профессионалов, которые бы нашли Изабель. Мысль о том, чтобы оставить ее одну в шахте, приводила Кристи в ужас. Другие вроде бы согласились, но мы продолжали двигаться в глубь шахты. Изабель оставила довольно заметные следы, и мы надеялись догнать ее, хотя раза два пришлось эти следы отыскивать. Наконец мы дошли вот до этого места.

Сейра ударяет пальцем по тачпэду. На экране виден ход, упирающийся в небольшое, неглубокое расширение, заваленное мусором: рядами стоят заржавевшие бочки, надписи на них, сообщающие о содержимом, давно отслоились и осыпались; тут же картонные коробки разной степени сохранности, покрытые плесенью; лопаты и кирки, мумифицированные в пыльной паутине; покосившаяся стопка из восьми-девяти шахтерских касок.

– Вот черт, – говорит Сейра.

– Что будем дальше делать? – спрашивает Чэд.

– Возвращаться, – отвечает Джордж. – Посмотрим, найдем ли мы дорогу от последней развилки.

– Погодите, – говорит Кристи. Камера снимает пространство за ближайшим к стене рядом бочек. По мере движения камеры с прикрепленным к ней источником света движутся и тени бочек. Наконец в стене становится видно углубление. – Ребята, – говорит Кристи, направляя на него свет от камеры. Углубление очертаниями напоминает контуры человека и ведет в лаз, по которому можно пройти. Дальний его конец теряется в темноте.

– Что это? – спрашивает Сейра.

– Туннель какой-то, – говорит Кристи. Камера делает наезд на вход в него.

– Что ты делаешь? – говорит Сейра.

– Подождите, – говорит Кристи. Изображение на экране сильно раскачивается – она пробирается в лаз.

– Эй, – зовет Джордж.

Кристи с камерой оказываются в расширении туннеля. Изогнутые стены расходятся перед более широким выходом. Камера снимает пол, усыпанный разнообразными камнями, среди которых протоптана тропинка.

– Ребята! – кричит Кристи.

Затем на экране появляется Прийа, выбирающаяся из этого туннеля. Чэд помогает ей подняться на ноги. Джордж, находящийся слева от камеры, говорит:

– Мы точно этого хотим?

– Нет, – говорит Чэд.

– Не знаю, – говорит Прийа.

– Хотите оставить Изабель здесь, в темноте? – спрашивает Кристи.

– Стоит проверить, – говорит Сейра. – Пройдем еще немного. Если не найдем следов, повернем обратно.

– Какого вообще хрена она здесь делает? – говорит Прийа.

– Вот найдем Изабель и спросим, – говорит Сейра.

Следующая сцена: на экране стоят участники съемочной группы, окруженные темнотой. Где она заканчивается, где ее граница, неясно – лучи фонариков ее не достигают. Потолок и стены также не видны. Виден лишь каменный пол, на котором стоят участники съемочной группы.

– Эй, Изабель! – кричат Чэд и Кристи, но им отвечает лишь эхо, да и то еле слышно.

– Где мы? – спрашивает Прийа. Никто не отвечает.

В следующей сцене у самого правого края экрана появляется какое-то свечение.

– Эй, – говорит Кристи, направляя на него камеру. – Смотрите. – Фонарики остальных участников съемочной группы направляются туда же.

– Какого?.. – говорит Прийа.

– Выглядит как зуб, – говорит Сейра.

– Это сталагмит, – говорит Джордж. – Или сталактит. Я их путаю. Либо одно, либо другое, но это не зуб.

– Это не сталагмит, – говорит Чэд. – Поверхностная текстура не та. Кроме того, сталактиты и сталагмиты встречаются обычно парами и даже группами. А где тут другие?

– Так что это такое, мистер Геолог? – спрашивает Джордж.

– Это камень, – говорит Кристи.

Так оно и есть, хотя предположения Сейры и Джорджа обоснованны и правдоподобны. Это скала из того же белого, отливающего перламутром минерала, она стоит вертикально, имеет в высоту чуть более метра и сужается от тонкого основания к уплощенной верхушке диаметром с чайное блюдце. Примерно посередине ее высоты находится украшение, которое, будучи взято крупным планом, оказывается лицом, которое грубо нарисовано, возможно, древесным углем. Небрежно набросанные черные волосы, черный провал на месте левого глаза не оставляют сомнений, что это повторение портрета, находящегося в шахте неподалеку от входа.

– Что за хрень? – говорит Кристи.

– Что это такое? – говорит Прийа. – Что тут происходит?

– Гм, – говорит Чэд. Камера отступает, и становится видно, что он берет что-то с плоской верхушки белого камня. Хмурясь, он поднимает взятый предмет. – По-моему, это палец.

– Боже милостивый, – говорит Кристи. – Ты уверен?

– Нет, – говорит Чэд, осторожно перекладывая палец, как будто он может рассыпаться на части.

– Что за черт? – говорит Джордж.

– Надо уходить, – говорит Прийа.

– По-моему, она права, – говорит Кристи.

– Ну, еще чуть-чуть, – говорит Сейра. – Пожалуйста, пройдем еще немного. Я понимаю, это… страшно, я понимаю. Но пожалуйста… Не можем же мы оставить Изабель здесь. Пожалуйста.

– С чего ты взяла, что она здесь? – говорит Джордж.

– Не хочу тут оставаться, – говорит Прийа. – Надо уходить.

– Сейра, – говорит Кристи.

Не говоря ни слова и светя на пол перед собой фонариком, Сейра проходит мимо странного белого камня в том же направлении, куда съемочная группа направлялась прежде.

– Эй! – говорит Кристи.

– Что она делает?! – говорит Чэд.

– Командир принимает решение, – говорит Джордж.

– Мы, что же, пойдем за ней? – спрашивает Чэд.

– А у нас есть выбор? – говорит Кристи. – Мы уже потеряли Изабель. – Камера начинает двигаться за Сейрой.

– Это так несправедливо, – доносится сзади голос Прийи.

В начале следующей сцены видна Сейра, на несколько шагов опережающая остальных участников съемочной группы, она освещает себе путь фонариком.

– Сейра, – говорит Кристи. – Подожди. – Остальные тоже просят Сейру подождать.

– Ну, послушай! – говорит Прийа.

Сейра останавливается, но не оттого, что ее об этом просят. Луч ее фонарика скользит по полу пещеры слева от нее, освещая невысокий ряд темных камней. Сейра поворачивает к этим камням, то же делают, светя на них фонариками, остальные участники съемочной группы.

– Что теперь? – говорит Джордж.

Этот ряд длиной сантиметров двадцать состоит из камней размером с человеческий кулак и менее. Они черные, пористые и отличаются от породы, на которой лежат. С каждого из концов к этому ряду примыкают более длинные ряды камней, которые образуют на полу прямоугольник размером с большую дверь. Ограниченная ими поверхность искрится в свете фонариков. Чэд становится на колени и тянется к ближайшему сверкающему предмету, но отдергивает руку.

– Вот дерьмо!

– Что это? – спрашивает Прийа.

– Стекло, – отвечает Чэд, показывая окровавленные кончики пальцев. – Это блестит разбитое стекло. – Он сует пальцы в рот.

– Твою мать, – говорит Кристи.

– Что это значит? – спрашивает Прийа.

– Да, Сейра, – говорит Кристи, – что это за хрень?

– Я… – начинает Сейра, но Джордж перебивает ее.

– Ш-ш-ш. Слышите?

– Что? – говорит Кристи.

– Я слышу, – говорит Прийа.

– Что? – спрашивает Чэд.

– Вон там, – говорит Джордж, светя фонариком в черноту за дальней стороной прямоугольника, выложенного из камней. – Послушайте.

Все замолкают. Становится слышен, как кажется, доносящийся издалека слабый стон.

– Это Изабель? – спрашивает Чэд.

– А кому тут еще быть? – говорит Кристи. – Идемте. – И она первая устремляется на звук, огибая выложенный из камней прямоугольник. – Изабель! – кричит Кристи. – Мы здесь.

Несколько впереди пол пещеры начинает светиться белым. Это не битое стекло, а скорее свечение плоской поверхности, свечение жидкости.

– Что за хрень? – говорит Кристи. Она подходит к краю водоема, судя по неподвижности его поверхности, озера. В свете фонариков его границы не видны, поэтому кажется, что озеро велико. Здесь, у воды, стоны звучат странно глухо. Камера поворачивается направо, налево и снова направо.

– Изабель! – кричит Кристи.

Остальные участники съемочной группы присоединяются к ней. Возгласы удивления при виде озера сливаются с криками «Изабель!». Лучи фонариков преследуют друг друга вдоль берегов по обе стороны от столпившейся группы.

– Где?.. – говорит Кристи.

– Вон там, – говорит Сейра, указывая лучом фонарика направо. Там едва освещаемая лучом фонарика виднеется стоящая в воде фигура, все бегут к ней. Камера дергается.

Обхватив себя руками, по щиколотку в воде стоит Иза-бель Раутер. Ее глаза закрыты, из открытого рта вырываются стоны. Прийа, подняв брызги, входит в воду, делает, высоко поднимая колени, шесть шагов к Изабель и прикасается к ней. Изабель содрогается, ее стон замирает. Глаза остаются закрытыми.

– Все в порядке, – говорит Прийа. – Изабель, все хорошо. Это же я. Я, Прийа. Мы здесь.

– Прийа? – переспрашивает Изабель хриплым шепотом.

– Ну да, – говорит Прийа. – Это я. Мы все здесь. Мы тебя нашли. Все в порядке.

Изабель открывает глаза и поднимает ладони, защищая глаза от света фонариков.

– Изабель, – говорит Сейра, – с тобой все в порядке?

– Вы здесь, – говорит Изабель.

– Ну да, здесь, – говорит Сейра.

– Что с тобой случилось? – спрашивает Кристи.

– Все нормально? – говорит Прийа.

Изабель опускает глаза и что-то бормочет.

– Что? – говорит Прийа.

Едва переставляя босые несгибающиеся ноги, Изабель направляется к берегу. Выйдя из воды, она не останавливается, а проходит мимо съемочной группы. Камера снимает ее.

– Погоди минутку, – говорит Кристи, – ты куда?

Не оглядываясь назад, Изабель отвечает:

– Из шахты.

– Вот так? – говорит Кристи. – Мы-то тебя искали-волновались… и все? «Из шахты»? В самом деле?

– Кристи, – говорит Сейра.

– Нет, она права, – говорит Чэд.

Прийа выходит из воды.

– У нее, наверно, шок, – говорит она.

– Наверно, она заноза у меня в заднице, – говорит Кристи.

– Ребята, – говорит Сейра, – мы не могли бы продолжать эту дискуссию, не отставая от Изабель?

– Да, – говорит Чэд, – было бы обидно потерять ее во второй раз.

– Заткнись, Чэд, – говорит Кристи.

Три недолгие сцены показывают участников съемочной группы, преодолевающих тьму между подземным озером и местом, где пещера переходит в галерею шахты. Изабель идет быстрым шагом даже и после того, как поранила правую ступню. Она оставляет кровавый след. Наконец, остальные догоняют ее и требуют, чтобы она позволила перевязать рану. Это делает Джордж. Изабель не сбавляет скорости и в шахте, при этом одни участники съемочной группы жалуются, другие радуются. Все это время Кристи продолжает спрашивать, что случилось с Изабель, достаточно громко, чтобы та услышала, но ответа не получает.

Изабель останавливается, лишь дойдя до портрета женщины неподалеку от входа в шахту. Застыв, она смотрит на него, остальные участники съемочной группы собираются вокруг нее.

– Что теперь? – говорит Кристи.

В ответ Изабель издает громкий крик, от которого все вздрагивают и отшатываются от нее. Этот крик длится и длится, и на записи, выйдя за пределы возможностей записывающей аппаратуры, превращается в потрескивание, будто помехи в радиоприемнике. Изабель сгибается вдвое и так, согнувшись, идет нетвердой походкой с широко раскрытым ртом. В звукозаписи ее крик перемежается с помехами в виде гудения. Участники съемочной группы стоят в оцепенении, у всех на лицах – ужас. Из глаз Изабель текут слезы, из носа – сопли, к губам и подбородку пристали мелкие сгустки крови. Звукозаписывающая аппаратура уже ничего не записывает, слышно только гудение. Наконец Прийа подбегает к Изабель, обнимает ее и уводит к выходу из шахты. Изабель, по-прежнему согнувшись вдвое, подчиняется. Чэд и Джордж идут за ними следом. Наконец и Сейра, посмотрев некоторое время на портрет, поворачивается и уходит вслед за остальными.

Камера продолжает снимать стену со странным портретом, черты которого так поразительно напоминают Изабель Раутер, наезжает на него до тех пор, пока в кадре не оказывается лишь та часть лица, которая похожа на череп. С этого момента запись звука возобновляется. Изабель по-прежнему кричит, и ей отвечает эхо где-то в галереях шахты. Экран темнеет.

– Режиссер – Сейра Фиоре, – плывут по экрану белые титры.

– Вот так, – говорит Сейра, остановив воспроизведение.

– Гм. – Я вдруг спохватываюсь, что за то время, пока мы смотрели фильм, солнце зашло за гору, которая у нас называется Француз, и уже стемнело. Осенний свет скатился по окнам в тыльной стороне бара, и теперь к ним прильнула чернота. Откуда-то из темноты доносятся крики и визг ряженых. Нелепо, но после часа, проведенного вместе с героями фильма под землей, мне начинает казаться, что чернота высвободилась из шахты и перелилась в ночь.

– Это нечто, – говорю я, сглотнув.

– Лэрри беспокоился, что материалу не хватает прямоты, – говорит Сейра. – Ему понравилось, но он сказал, что фильму необходимо развитие. Я была… это было сюрреалистично, понимаете? Я смонтировала фильм, который показывал… Не знаю, что он показывал. И рядом со мной находился кинематографист, мнением которого я дорожила, но он рассматривал фильм как вымысел. И тут я поняла: «Да, его можно смотреть и так, – а потом подумала: – Погодите, это так и было?» Она качает головой.

– А вам никогда не приходило в голову сказать ему правду?

– Приходило. Примерно на полсекудны, пока он не начал сыпать цифрами бюджета, пока не начал говорить о возможных дистрибьюторах. Все это было крайне скромно, но по сравнению с тем, к чему я привыкла… Да, к тому же он говорил о возможности представить меня в роли режиссера… ну, тут уж размышлять было не о чем.

– Больше всего меня беспокоила Изабель. После выхода из шахты она пребывала довольно в печальном состоянии. Прийа сразу же отвезла ее в отделение экстренной медицинской помощи в Уилтвике. Изабель перестала кричать вскоре после того, как Прийа отвела ее от портрета, но ее горло было в ужасном состоянии. Она вымоталась, организм оказался обезвожен после долгого пребывания в шахте – все это время она не пила. Кроме того, у нее что-то случилось с кровью: белых кровяных телец стало не то слишком много, не то слишком мало – не помню. Как бы то ни было, дня два-три она провела в больнице. Я решила, что вряд ли она, мягко говоря, пожелает участвовать в повторной экспедиции в шахту, но я чувствовала себя обязанной посвятить ее в новый план.

– И?..

– Она очень заинтересовалась им, что меня сильно удивило, предложила мне свою помощь в работе над сценарием, у нее было несколько отличных идей. Многое из того, что касается Плохой Агаты, привнесла она. – Видя, что я раскрыл рот, Сейра подняла руку, чтобы предупредить неизбежный вопрос. – Да, я спрашивала ее, что с ней произошло, пока она была одна в глубине шахты. Она лишь пожала плечами, сказала, что заблудилась и что запаниковала. Хорошо, сказала я, но что заставило тебя от нас уйти?

Она услышала что-то, и ей показалось, будто кто-то зовет ее по имени. Ей уже казалось, что все подшучивают над ней из-за сходства с женщиной, изображенной на портрете, и она решила, что это из той же оперы. Она собиралась найти того, кто ее зовет, и отвесить ему хорошего пинка. Но вместо этого заблудилась, а затем пережила срыв, это и все, что она смогла вспомнить, пока находилась в больнице.

– Вы ей поверили?

– Да, – не сразу ответила Сейра, – но я понимала, что мне она рассказывает не все, и не могла придумать, как убедить ее поделиться со мной, рассказать все, как было. Она как будто спокойно относилась к перспективе возвращения в шахту, но меня саму эта перспектива угнетала. Честно говоря, мне было бы спокойней, если бы она отказалась. Беда заключалась в том, что Прийа и Чэд уже вышли из игры, а это означало, что мы не сможем использовать материал, отснятый для документального фильма, так, как мне бы хотелось. Если бы Изабель отказалась, нам пришлось бы переснимать весь фильм, а нашего скромного бюджета для этого не хватило бы. Поэтому мы отправились в шахту вместе, и, надо признать, она отлично справилась со своей работой. Все годы нашего знакомства я и не подозревала, какая она замечательная актриса.

– Из-за чего вы рассорились?

– Творческие разногласия, – говорит Сейра, нахмурившись.

– По поводу чего?

– Да много чего. – Как будто заметив, что за окнами стемнело, Сейра говорит: – Срань господня! Сколько сейчас? – Она закрывает окно на экране компьютера и смотрит на часы в его углу. – Надо идти, – говорит она, закрывая ноутбук.

Пока она убирает его со стола в сумку, я говорю:

– Может быть, хотите что-нибудь добавить?

– Забавно, – говорит она, вставая со скамьи, – было время, когда я подумывала о том, чтобы выложить это видео в Сети, безо всяких фанфар закачать на «Ютуб», позволить всем желающим делать с ним что будет угодно. Только я понимала, что это будет воспринято как рекламный трюк, как старый материал, который я наскоро смонтировала, чтобы подстегнуть интерес к своему фильму. Во время интервью, которое я давала в связи с годовщиной выхода ленты на экран, у меня не было никаких планов, о которых имело бы смысл упомянуть. Но вот когда я заговорила о фильме, я вдруг поняла: почему бы нет?

– И все до сих пор считают это мистификацией.

– Да. Ну, что тут поделаешь?!

Чтобы дойти от нашего столика до бара и заплатить по счету, надо сделать не более двенадцати – пятнадцати шагов, но на это, как кажется, у нас уходит час. Мысли у меня разбегаются, я пытаюсь сопоставить услышанное со всем тем, что я знаю о Сейре и ее фильме. В конце концов, я писатель, автор ужастиков. Именно поэтому редакторы попросили меня провести эту беседу. Предполагалось, что я оценю достоверность материала, отснятого Сейрой в шахте, и, если сочту его достоверным, прослежу его связи с фильмом «Заблудившиеся во тьме», объясню то, как факты преломляются в вымысле. Это же любимое занятие критиков, не так ли? Особенно когда речь заходит о вымысле. Самая обычная задача – показать, что в фильме нет ничего нереального, что, в конце концов, все это явления повседневной жизни. Вампир – порождение нашего подавленного эротизма, оборотень – наша безрассудная ярость. Однако в фильме, показанном мне Сейрой, – материал не повседневной жизни. Не знаю, что это, потому что, сказать по правде, последнее время я скорее скептик, чем верующий. Каким бы странным вам это ни показалось, это – одна из причин, почему я люблю писать о сверхъестественном. Истории, которые я рассказываю, дают мне возможность допускать сверхъестественное, его нехватка так остро ощущается в окружающем мире. Но этот фильм… Так и хочется придумать что-нибудь такое, что объясняло бы его и имело отношение к управлению древней силой, владеющий которой доставлен в уединенное место и заключен в нем, как в темнице. Эти убитые в шахте неподалеку от входа, может быть, были принесены там в жертву, и это – способ привязать что-то в этой безымянной женщине к шахте. Не стали ли предметы, попадавшиеся в галереях и в продолжающих их пещерах, свидетельством того, что кто-то ухаживал за этой женщиной и поклонялся ей? А Изабель Раутер и пережитое ею под землей – не был ли фильм, в создании которого она принимала участие, актом поклонения чему-то, найденному ею во мраке? Тут вспоминается полузабытая строчка Йейтса[85] о развлечении сонного императора.

Все это бессмыслица, все напоминает карточный домик – чихните, и он развалится. Я плачу по счету, и мы выходим из бара «У Пита». По тротуарам медленно идут дети с родителями, все поднимаются по Мейн-стрит к библиотеке, где народ собирается перед парадом на Хэллоуин. Зомби шагают рядом с воинами-клонами из «Звездных войн», шествие замыкает Бэтмен. Родители в костюмах клоунов несут на руках детей в костюмах божьих коровок. Невеста Франкенштейна возвышается над окружающими ее хоббитами. Ведьмы, чьи заостренные зеленые подбородки видны под широкими полями черных шляп, разговаривают с щеголяющими в цветочных венках феями с крыльями, усыпанными блестками. Есть тут и ребенок в костюме мохнатой собаки, и взрослый, наряженный в робота с коробкообразным туловищем. Мрачная Смерть грозно размахивает косой. Гермиона Грейнджер[86] держит в руке волшебную палочку. Вампиры в вечерних платьях идут рядом с супергероями в ярких костюмах. Наряды старомодных призраков полощутся, как простыни на бельевых веревках.

В этом шествии я замечаю несколько Плохих Агат, одна из них совсем маленькая. Именно она пробирается через толпу к нам с Сейрой. Девочка задирает голову в маске, которая для нее слишком велика, чтобы посмотреть на нас. Маска старинная, у нее угловатые черты, зияет черная левая глазница. Заметив девочку, Сейра приподнимает бровь. Девочка протягивает моей спутнице маску Плохой Агаты.

Сейра, поколебавшись, принимает подарок. Девочка убегает в толпу. Сейра рассматривает стилизованную маску Плохой Агаты, как будто фотографию старой знакомой. Она переворачивает маску, наклоняет голову, натягивает маску на лицо, выпрямляется и поворачивается ко мне. Я уже приготовил остроумную реплику, но не могу вымолвить ни слова. Ничего больше не говоря, Сейра поворачивается и присоединяется к параду.

Первый лунный Хэллоуин

Джон Р. Литтл

Роман Джона Р. Литтла, The Memory Tree, удостоился премии Брэма Стокера в 2008 году. С тех пор эту же премию получил роман Miranda, а еще два попали в шортлист. Самые последние его романы – Soul Mates и DarkNet.

Короткие рассказы Джона Р. Литла выходили в журналах The Twilight Zone, Cavalier и Weird Tales, а также в антологиях, среди которых Shivers IV, Blood Lite II, Dark Delicacies III: Haunted, Qualia Nous и других.

Связаться с Джоном можно через его веб-сайт www.johnrlittle.com или «Фейсбук». Он будет рад вашим сообщениям.

«The First Lunar Halloween» by John R. Little, copyright © 2017 by John R. Little. Used by permission of the author.

1 октября 2204 года.

Вопрос о праздновании Хэллоуина был погребен в самом конце повестки дня заседания совета города Транквилити[87].

Обсудить его предложила Сюзан Собл, которую этими вопросами засыпа́ли ученики. Сюзан руководит 149-й когортой с первого класса, с тех пор, когда ее ученикам было по пять лет. Теперь в когорте пятнадцать человек, и всем им по двенадцать земных лет (или около того).

Мэр громко прочел пункт повестки дня и пригласил для выступления Сюзан.

– Спасибо, господин мэр. Здесь, в Транквилити, мы всегда поощряли изучение детьми земного наследия. Мелочей, разумеется, никто не помнит, но все мы чувствуем связь с родиной.

Сюзан выдержала паузу, давая слушателям возможность воспользоваться воображением, как им будет угодно. Сама она видела Землю непосредственно лишь дважды. Это была белая сверкающая сфера, висящая над поверхностью Луны и лишенная жизни. Но на видеоэкранах ее изображение постоянно напоминало о родной планете.

– В этом году один из наших учащихся обнаружил отсылку к древней традиции отмечать праздник, называемый Хэллоуином. Отмечают его весело, со смехом, с замечательными костюмами, с притворным страхом и так далее. Этот праздник старинный, он позволяет проследить наши культурные корни. Я бы хотела, чтобы наша когорта первой отпраздновала Хэллоуин здесь, на Луне.

Сюзан выдержала паузу и добавила то, что могло понравиться не всем.

– Я бы хотела, чтобы это произошло на поверхности. Дети готовы выйти наружу и увидеть над собой лицо Земли. Разумеется, под моим присмотром, и у нас есть эскперт по вопросам поверхности, который будет со мной, это Джонатан Петти, он проследит, чтобы были соблюдены все меры предосторожности.

После этих слов в зале воцарилась мертвая тишина. Все были ошеломлены. До сих пор еще не бывало, чтобы столько детей одновременно отважилось выйти на поверхность.

Молчание нарушил мэр.

– Вы сознаете всю опасность?

– Да, конечно.

– Условия на поверхности настолько суровы… и…

Он посмотрел на остальных членов совета, как бы ища их поддержки, но все они уставились перед собой в разложенные на столах бумаги.

Сюзан решилась закончить фразу за мэра.

– Инопланетяне?

Мэр внимательно посмотрел на нее.

– Все мы знаем эти слухи, – сказала Сюзан. – Джонатан уверяет меня, что экскурсия совершенно безопасна.

В конце концов, Сюзан удалось убедить совет, что это идеальная возможность. Они запланировали экскурсию и хотели, чтобы для детей она стала самым памятным событием школьных лет.

За ее предложение проголосовали семеро, против – двое.

Последние две недели Сюзан проводила значительную часть своего свободного времени в поисках сведений о Хэллоуине и была очарована собранным материалом. Вместе с Джонатаном она разработала план экскурсии.

Впрочем, документы, которые ей удалось найти, были немногочисленны. Вместе с Землей погибла и база данных, которой пользовались в Транквилити. Теперь Интернет представлялся туманным мифом. Уцелели лишь отдельные фрагменты, оказавшиеся скачанными, когда прервалась связь с Землей, а также мемуары и дневники жителей Транквилити, созданные в первые годы существования города. Их-то теперь и изучала Сюзан.

– Сюзан.

Она посмотрела поверх монитора. Джонатан. Сюзан улыбнулась ему.

Джонатану было сорок два земных года, а ей тридцать девять. Высокий даже и для жителя Луны, уверенный в себе, широкая заразительная улыбка. Сюзан он нравился.

– Ты готова? – спросил он.

– Точно не знаю, но, наверно, настолько готова, насколько это для меня возможно.

Она вдруг заволновалась и несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Выход на поверхность по-прежнему казался ей делом рискованным.

Джонатан взял ее за руку и слегка потянул за собой.

– Все будет хорошо. Им понравится.

– Знаю.

Но ничего такого она не знала.

Последние несколько недель Сюзан и Джонатан планировали экскурсию. Джонатан, эксперт по вопросам поверхности, делал идеи Сюзан практически реализуемыми.

Дети ждали их у Граундпорта. Родители помогали им надеть скафандры. Большинство детей были выше Сюзан, и иногда оказывалось непросто подыскать скафандр, который бы вполне подходил ребенку, но через некоторое время все уладилось.

Шаг первый – украшения.

– Родители, внимание, теперь можете идти. Дети, вам предстоит украсить скафандры друг друга вашими маркерами. Помните, костюмы раньше бывали страшными. Чудовище, инопланетяне, призраки – все что угодно.

На это ушло около часа. Сюзан украсила скафандр Джонатана большим ртом с двумя торчащими наружу ногами. Она пыталась вспомнить картинки с изображением давно вымершей гигантской рыбы, виденные в ту пору, когда она сама ходила в школу, и теперь придавала костюму Джонатана некоторые черты этой рыбы.

– Идея мне нравится, – сказал Джонатан. – Это я понимаю. Хэллоуин. Возможность притвориться на некоторое время кем-то другим. Можно воспользоваться случаем и стать кем-нибудь страшным или великим. Это временно, просто попытка вырваться из скуки нашей повседневной жизни.

Скуки? Сюзан знала, что Джонатан каждую неделю проводит несколько часов на поверхности. Трудно представить, чтобы это было скучно.

Украшения исчезнут с костюмов, когда они вернутся и пройдут обычную процедуру возвращения.

Сюзан уставилась на имя «Петти», выведенное на шлеме Джонатана ярко-зеленым, как и у всех остальных. На поверхности другого способа узнать человека не будет.

– Так, пора, пора, – обращаясь к классу, проговорила Сюзан. Костюмы уже стали нагреваться, но включить систему охлаждения, пока не надеты шлемы, было невозможно.

– Можно вопрос?

Сюзан оглянулась. Мэтт Уайли всегда задавал много вопросов.

– Разумеется, – ответила Сюзан.

– Как насчет инопланетян? Разве их нет на поверхности?

Сюзан растерялась и посмотрела на Джонатана. Он кивнул и ответил:

– Верить в инопланетян на Луне нет оснований. Это старый миф, неподкрепленный фактами.

– Вы уверены?

– Я бывал на поверхности, по крайней мере, раз пятьдесят, и, хотя мы многого еще не знаем, мы никогда не видели ни малейших признаков каких-либо инопланетян. Насколько нам известно, все они находятся на Земле.

Сюзан услышала тоненький голосок и тотчас поняла, что он принадлежит ее дочери, Селене.

– А что, если вы ошибаетесь?

– Никто не ошибается, – сказала Сюзан. – Экскурсия совершенно безопасна, так что желаю вам получить побольше удовольствия от своего первого Хэллоуина.

Закончив приготовления, все стали собираться вокруг трубы. Одновременно в нее могли войти лишь пять человек, поэтому Джонатан пошел первым с четырьмя детьми. Затем пошли еще две четверки, Сюзан – в последнюю очередь, с двумя детьми, одним из которых была Селена.

Пока поднимались на двести метров к поверхности, Сюзан чувствовала себя так, будто ее покидает жизнь, и так бывало каждый раз. Они покидали безопасность города, расположенного в лунной толще, и им предстояло оказаться в безграничном открытом пространстве.

То же чувствовали все. Место обитания человека на луне – ее толща.

Они вышли из трубы. Земля была почти полной и светила так, что всё, находящееся на поверхности Луны, отбрасывало тени.

Сюзан старалась не смотреть на Землю, надо было следить за детьми.

– Проверка: все ли меня слышат? Поднимите руку, если слышите.

Все подняли руки, одни раньше, другие с запозданием, но для детей это естественно. Сюзан знала, что им хочется побегать, попрыгать, осмотреться, как когда-то хотелось и ей, девочке, впервые оказавшейся на поверхности Луны столько земных лет назад.

Скоро.

Впереди ждали неожиданности, а Сюзан хотелось, чтобы дети приятно провели время.

– Так, не забывайте, сегодня Хэллоуин! Должно быть страшно и весело. Праздник захватывающий и… ну, загадочный. Знаю, все вы хотите побегать и попрыгать, но мы должны следовать тропой Хэллоуина.

Хоть шлемы и отбрасывали тени в свете Земли, Сюзан видела, что дети смотрят на нее с удивлением.

– Посмотрите на Землю, – сказала Сюзан. – Вот с нее прилетели сюда наши предки. Люди жили там тысячи лет… – Она не добавила: – Пока не были уничтожены за один день.

Сюзан тоже посмотрела вверх. Земля, загадочный шар, диаметр которого казался в четыре раза больше солнца, будто светящийся драгоценный камень, висела высоко над горизонтом.

– Раньше она была голубая, – добавил Джонатан. – Инопланетяне убили всех, и планета окуталась светящимися белыми облаками. Может быть, такой она останется навечно, этого никто не знает.

– По возвращении, – сказала Сюзан, – будете писать сочинение, так что смотрите внимательно.

Джонатан пошел, перепрыгивая с места на место, остальные последовали за ним, Сюзан шла в цепочке последней, но ее это не смущало. Джонатан вышел на поверхность за день до экскурсии, чтобы проложить Тропу. Сюзан была рада видеть детей, которые ничего не боялись.

Пора.

Джонатан направлялся к Станции 1, как они и планировали. Все, кроме него, были возбуждены, с трудом контролировали свои движения, но все веселились. Сюзан знала, что скафандры совершенно надежны и оберегают детей, так что, если кому-то и случится упасть на острые камни, никаких повреждений не будет. Если бы упала она сама, то почувствовала бы лишь неловкость.

Тропа Хэллоуина в плане представляла собой ромб, и перед тем, как они повернут обратно к трубе, предстояло сделать три остановки. Всего экскурсия должна была продолжаться три часа.

Скользя и перепрыгивая, дети подошли к месту первой остановки. Джонатан выбрал маршрут так, что тропа обходила крупные камни и кратеры. Его старые следы до сих пор виднелись на лунном грунте. Все следы, оставленные экскурсией, будут видны тем, кто пойдет по тропе в дальнейшем. Само по себе на Луне ничто не меняется.

На первой остановке Сюзан проверила время. Все было в порядке.

Дети стали в полукруг возле плоского камня с установленным на нем голо-проектором. Начался показ учебного фильма, который каждый мог слышать в своем шлеме. Что за технология использовалась в этом голо-проекторе, никто не знал.

Сюзан не слушала, этот учебный фильм она видела уже раз десять. На экранах показывали старомодное жилище, какое, возможно, существовало когда-то на Земле, раздавались детские крики: «Сладости или гадости!», ведьма кричит на детей и сует им леденцы. Сюзан надеялась, что все это показано правдиво, но, как это было на самом деле, никто не знал.

Сюзан посмотрела вверх на изумительную Землю.

Хоть Солнце уже зашло за горизонт, это едва ли имело значение. Земля теперь была самым большим светилом Луны.

Миллионы крошечных звезд рассыпались по иссиня-черному небу над Луной. Сюзан захотелось протянуть руку и зачерпнуть звезды так же, как в ее воображении земляне зачерпывали проигоршни песка на морском берегу.

Сюзан вдруг охватила тоска по оставленной родине, стало жаль утраченных корней человечества, и она задумалась над самой обычной загадкой для жителей Транквилити: по-прежнему ли на Земле находятся инопланетяне, и если да, то что они делают?

Фильм закончился громким хлопком, от неожиданности все вздрогнули. И Сюзан тоже. Она знала, что так будет, но слишком глубоко задумалась.

– Пора идти к Станции 2, – сказал Джонатан. – Теперь впереди пойдет Сюзан, так что стройтесь за нею.

Возглавляя шествие, Сюзан вспомнила кое-что из того, что узнала о Хэллоуине, но что не смогла включить в три учебных фильма для голо-проекторов. У нее просто не поместились прыжки за яблоками, поцелуи на Хэллоуин, бритвенные лезвия в леденцах, оранжево-черный пирог из тыквы, бросание яйцами в дома (что бы это ни значило), тематические парки и сотни других тем, материал по которым ей удалось отыскать. Кто знает, что в вышеперечисленном правда, а что – миф? Это-то и делало Хэллоуин таким веселым праздником.

Кроме того, Сюзан рассчитывала предложить ученикам некоторые темы для самостоятельного изучения.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что все следуют за ней.

Дорога до следующей остановки заняла десять минут, и Сюзан несколько запыхалась, она не привыкла к такого рода ходьбе.

На остановке дети собрались вокруг проектора и стали смотреть второй учебный фильм. В нем рассказывалось о традициях, связанных с предсказателями судеб, и о привидениях – этими историями пугали маленьких детей.

Больше всего Сюзан нравилось в фильме то место, где в полутемной комнате вечером на Хэллоуин сидит незамужняя женщина и смотрит в зеркало, чтобы увидеть лицо своего будущего мужа. Если вместо лица она увидит череп, то умрет до свадьбы.

Сюзан помнила закадровый текст фильма слово в слово, поскольку сама же его и написала. С помощью Джонатана, естественно.

Сюзан посмотрела по сторонам и вдруг спохватилась, что не видит Джонатана. Она поморгала и осмотрела группу еще раз в твердой уверенности, что зрение ее обманывает.

Но Джонатана по-прежнему не было.

Сюзан напряглась, опасаясь закричать, сглотнула и попыталась скрыть свой ужас, не желая пугать детей.

– Джонатан!

Ответа не последовало. Мэтт Уилей повернулся и пошел за ней. Сюзан же двинулась в том направлении, откуда они только что пришли.

– Джонатан! – Сюзан понимала, что голос выдает ее страх, но ничего не могла с собой поделать.

– Мисс Собл! – Мэтт оказался рядом с нею и положил руку в перчатке ей на плечо.

– Все нормально, Мэтт. Наверно, он пошел, чтобы подобрать что-то.

– Знаю, – сказал Мэтт. – Он же эксперт.

Другие дети смотрели на них. Сюзан, повинуясь подсознательному побуждению, отыскала среди них девочку, на шлеме которой яркими зелеными буквами было выведено «Собл». Прошла еще минута, ответа от Джонатана так и не последовало.

– Давайте немного вернемся, – предложила Сюзан. – Может быть, он где-то рядом.

Они пошли по следам, которые сами же только что оставили. На ходу Сюзан изменила свою частоту и запросила Центр связи Транквилити, не обращался ли туда Джонатан. Оказалось, не обращался.

Транквилити назывался городом, но это было явное преувеличение. Его население составляло всего две тысячи человек – только они-то и оставались в живых во всей Солнечной системе. Возник этот город еще до вторжения, как шахтерский лагерь. Здесь в удивительных количествах обнаружили алмазы. На Земле всякая женщина желала иметь обручальное кольцо с лунным алмазом.

Теперь в Транквилити добычей полезных ископаемых больше не занимались. Город существовал, чтобы могли выжить уцелевшие люди.

Возвратившись по следам группы примерно на двести метров, Сюзан нашла место, где Джонатан сошел с тропы. Здесь от нее отходили в сторону две борозды. Раньше этих борозд тут не было. Сюзан охватил ужас: она поняла, что параллельные желобки оставлены сапогами Джонатана, которого волокли.

– Оставайтесь здесь, – сказала Сюзан детям. Мэтт хотел пойти с нею, но она выставила руку, преградив ему дорогу. – Я далеко не отойду.

Борозды, оставленные сапогами Джонатана, заворачивали за кратер. Сюзан медленно шла вдоль этих борозд, и вдруг сердце у нее бешено заколотилось – она увидела валявшийся на грунте сломанный шлем Джонатана.

На плоской его части на лбу она увидела фамилию «Петти», выведенную знакомым ярко-зеленым цветом.

Все вокруг было залито кровью, которая образовывала гигантское темное пятно с вкраплениями вмерзшей плоти – температура на поверхности Луны близка к абсолютному нолю.

Сам шлем имел зазубренную выемку, как будто от него откусило гигантское чудовище.

Инопланетяне.

Сюзан захотелось закричать, но она не смогла. Хотелось побежать, но ей показалось, что ноги гвоздями прибиты к поверхности Луны.

– Джонатан?..

Что бы она ни сказала, дети услышат.

Она не видела следов ни космического скафандра Джонатана, ни его тела. Широкая тропа уходила с места его гибели за кратер, в пустоту.

Она обязана доставить детей в безопасное место, не напугав их. Сюзан двинулась к ним. Все молча смотрели на нее.

– Все в порядке, – сказала Сюзан, – мистеру Петти понадобилось срочно вернуться из-за неполадки в скафандре. Мы сейчас тоже будем возвращаться.

– Почему же он ушел, не предупредив? – спросил кто-то из детей.

Сюзан не знала точно, кто это был, но просто отрезала:

– Потому что не предупредил. Идемте.

Но куда?

Она, в общем, представляла себе, где находится Станция 3 на тропе Хэллоуина. Придется дойти сначала туда, а уж там она поймет, как вернуться к трубе.

– Сюда, – сказала Сюзан и пошла впереди группы, но сразу сообразила, что в арьергард надо поставить кого-нибудь, заслуживающего доверия. Но не Селену. Ее надо было поставить впереди, рядом с собой.

– Мэтт, проследи, все ли идут за мной. Договорились?

– Так точно.

Никогда в жизни Сюзан не испытывала такого одиночества. Она лишь в общих чертах представляла себе дорогу к третьей станции и принимала меры, чтобы до нее добраться. Каждые несколько минут она останавливалась и, подпрыгнув, разворачивалась к детям, чтобы убедиться, что все они идут за ней.

Дорога до третьей станции заняла двадцать минут.

Там проектор стал показывать учебный фильм, но Сюзан не смотрела и не слушала. Меньше всего на свете ее теперь интересовала праздничная экскурсия.

Со времени их ухода из города прошел час. Воздуха оставалось на два часа.

Она мысленно пересчитала детей в когорте… двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

Четырнадцать.

– О нет, только не это!

Не хватало Мэтта Уайли.

– Мэтт! – она подождала и закричала, – МЭТТ! – Было ясно, что криком делу не поможешь. Будь он жив, отозвался бы с первого раза. Правила поведения в опасных ситуациях вдалбливались в каждого жителя Луны с пеленок.

Инопланетяне.

Нет, не может быть. На самом деле их на Луне нет.

Или есть?

Этого никто в точности не знал, но старые предания, дошедшие от шестого поколения предков, рассказывали о том, как инопланетяне разрушили Землю, а затем оставили передовой пост на Луне, не подозревая, что тут находится последнее убежище людей.

Может быть, инопланетяне узнали об этом сегодня.

Сюзан посмотрела на сиявшую над головой Землю и подумала, как и столь многие до нее:

– Что же там на самом деле произошло?

Этого никогда не узнать. Она обернулась и посмотрела на оставшихся детей. Их было четырнадцать.

– Подождите здесь. Станьте поближе друг к другу, чтобы каждый видел остальных. Я сейчас вернусь.

Сюзан, надув губы от страха, запрыгала по тропе туда, откуда они пришли. Если с нею что-то случится, что будет с детьми?

Она обязана доставить их в Транквилити.

Она шла по знакомой тропе несколько минут, но никаких признаков Мэтта не видела.

Если бы он получил какую-то травму, а она оставила его здесь, ко времени прибытия спасательной команды Мэтт был бы уже мертв. Сейчас время становилось таким же врагом, как и все остальное.

Если бы Сюзан не оставила Мэтта, кто знает, что бы случилось с остальными детьми.

Сюзан остановилась и попыталась сосредоточиться, но мозг отказывался работать. Она не знала, что делать.

– Мама.

Голос Селены вернул Сюзан к действительности.

– Я уже возвращаюсь.

– Нам страшно.

– Знаю. Я уже рядом с вами.

Переход к Граундпорту оказался самым долгим в жизни Сюзан. Ей все казалось, будто Мэтт зовет ее, но она понимала, что это только кажется. Никто из ее детей ничего такого не слышал.

На этот раз она шла в арьергарде и, не умолкая, говорила о том, какое направление выбрать, с тем чтобы дети знали, что она с ними.

Около трубы она снова пересчитала детей. Их оказалось четырнадцать.

– О господи, как же я скажу родителям Мэтта, что оставила его здесь?

Сюзан поморгала, стремясь избавиться от слез, мешавших видеть, и заставила себя делать то, что сейчас требовалось. Она дождалась, пока откроется шахта, и отправила в лифт первую пятерку детей, убедившись, что среди них находится и Селена.

Вскоре после этого все оказались в шлюзе с воздухом, находившимся под определенным давлением. Как и предписывалось протоколом, всех просканировали и очистили. Затем пришлось подождать в другом помещении.

Сюзан думала об инопланетянах.

Дети, оказавшись в безопасности, болтали между собой. Сюзан знала, что на поверхности они пережили страх. Смогут ли они впредь без опаски выходить на поверхность?

По окончании положенного по протоколу часового карантина дверь, отодвинувшись, открылась, все могли выйти.

В дверном проеме стоял Джонатан Петти.

Сюзан подумала, что это галлюцинация, что, может быть, инопланетяне каким-то образом проникли в его мозг и теперь управляют его телом.

– Привет всем! – сказал Джонатан. Он широко улыбался, и два работника технической службы, вошедшие одновременно с ним в помещение, улыбались вместе с ним.

– Какого черта! – начала было Сюзан, но умолкла, не зная, что сказать.

– Это Хэллоуин, вы не забыли?

Дети смотрели на Джонатана в такой же растерянности, как Сюзан.

– Помните, что я говорил о Хэллоуине? Это возможность стать другим. Иногда этот другой страшен, а в этом году я хотел дать вам почувствовать, будто вы переживаете настоящий Хэллоуин на Земле. Я решил стать для вас инопланетянином и немножко вас напугать.

– Ты имеешь в виду… свой шлем? И кровь?

– Это лишь видимость. Все заранее подготовлено. По-моему, с кровью вышло особенно удачно.

Сюзан все не могла поверить.

– Так это не по-настоящему?

Она посмотрела на детей, все они начинали улыбаться, главным образом, над ее растерянностью. В конце концов, никто из них не видел места, где на застывшей крови валялся шлем Джонатана.

– Жидкость, похожая на кровь, – поправила себя Сюзан.

– Я считаю, именно таким бывал Хэллоуин, – сказал Джонатан. – Дети требуют угощения, угрожая всяческими проказами, а люди в домах пугают их. Разве не так?

Сюзан не могла не кивнуть. Джонатан говорил все правильно. Просто она не рассчитывала пережить настоящий Хэллоуин.

И зачем люди на Земле справляли его год за годом?

– Хэллоуин, должно быть, был ужасен, – сказала Селена.

Джонатан улыбнулся.

– Этого мы никогда не поймем, но его желательные проявления должны были перевешивать дурные.

Против собстенной воли Сюзан подбежала к Джонатану и обняла его. Она никогда прежде этого не делала, но ей хотелось убедиться, что все это не галлюцинация.

– А где Мэтт? – спросила она.

– Мэтт?

Сюзан посмотрела в дверной проем, через который вошел Джонатан.

– Разве он не с тобой? Он бы хотел…

Сюзан резко повернулась к Джонатану.

– Скажи мне, что он тоже подшутил.

Джонатан покачал головой.

– Не понимаю, о чем ты…

Джонатан посмотрел на детей, пересчитал и сказал:

– О боже мой, что случилось?

– Он был с нами, и вдруг его не стало.

– Так он до сих пор на поверхности?

Сюзан не смогла ответить. Она почувствовала холод и тошноту.

Спасательная команда быстро подготовилась к выходу на поверхность, Сюзан и Джонатан отправились с нею. Сюзан показала место, где, как она твердо знала, Мэтт еще был вместе с группой, а затем другое, на третьем переходе по тропе Хэллоуина, где впервые заметила его отсутствие.

Никаких его следов так и не нашли. Неделю спустя в городе прошла церемония поминовения.

В глубине души Сюзан винила себя. Это она должна была идти в хвосте группы, а не Мэтт.

Вернувшись после церемонии к себе в каюту, она заплакала.

Ей больше никогда не захочется думать о Хэллоуине.

О редакторах-составителях

Эллен Датлоу редактировала научную фантастику, фэнтези, короткие рассказы более тридцати пяти лет. Ныне она работает на Tor.com. Кроме того, она отредактировала более пятидесяти антологий, среди которых серия The Best Horror of the Year, Fearful Symmetries, The Doll Collection, The Monstrous и Black Feathers.

Многократно удостоенная премий за свою работу, Датлоу получила премию имени Карла Эдварда Вагнера, присуждаемую Британским обществом фэнтези за «выдающийся вклад в развитие жанра». Кроме того, Датлоу удостоилась премий «За заслуги перед жанром» и от Ассоциации авторов романов ужасов, и от Всемирного конвента фэнтези.

Датлоу живет в Нью-Йорке и выступает одним из ведущих ежемесячных чтений Fantastic Fiction Reading Series в клубе «Кей-джи-би». Более подробные сведения о ней можно найти на сайте www.datlow.com, в «Фейсбуке» и в «Твиттере» @EllenDatlow.

Лиза Мортон, сценарист, автор публицистических книг, прозаик, удостоенная премии Брэма Стокера, редактор и специалист по Хэллоуину, чью работу журнал Американской библиотечной ассоциации Readers Advisory Guide to Horror охарактеризовал как «определенно мрачную, лишающую покоя и пугающую». Как специалист по Хэллоуину, она появлялась на History Channel и Радио Би-би-си, а также на страницах журналов Real Simple и The Wall Street Journal. Кроме того, она выступала консультантом при подготовке первого выпуска марок Почты США, посвященных Хэллоуину. Среди ее последних работ Ghosts: A Haunted History и Cemetery Dance Select: Lisa Morton. Лиза Мортон живет в долине Сан-Фернандо, в Сети ее можно найти по адресу www.lisamorton.com.

Сноски

1

«Сладости или гадости» – фраза, которую говорят дети, требуя угощения на праздник Хэллоуин.

2

«Поэтическая дуэль с Полвартом».

3

Канун валлийского первого дня зимы, то есть вечер 31 октября.

4

День мертвых (исп.).

5

Имя художника-мультипликатора, часто изображавшего чрезвычайно сложно устроенные машины, выполняющие простейшие действия.

6

Черный хлеб? (нем.)

7

Боже мой! (нем.)

8

Неделя души (нем.).

9

Копченое мясо (нем.).

10

Бог небесный (нем.).

11

Традиционное кондитерское изделие, которое можно найти в некоторых областях Испании и странах Латинской Америки. Основная его форма состоит из двух слоев сладкого круглого печенья, соединенных между собой слоем молочной карамели или джемом и покрытых сахарной пудрой.

12

Шоколадное печенье.

13

Оладьи из пресного теста.

14

Хлеб мертвых.

15

Всегда наслаждайтесь жизнью! Вы мертвы дольше, чем живы! (нем.)

16

Свиная котлета (нем.).

17

Да, будем здоровы! (нем.)

18

По воле Божьей (нем.).

19

Звание в СС и СА, которое соответствовало званию фельдфебель в вермахте.

20

Имеется в виду ночь 30 октября за сутки до Хэллоуина.

21

Сеть магазинов в США и Канаде, специализирующихся на товарах для дома.

22

Героиня фильма «Безумный Макс: Дорога ярости» – постапокалиптический боевик австралийского режиссера Джорджа Миллера, премьерный показ которого состоялся в 2015 году.

23

Полиэтиленовые пакеты, закрывающиеся при помощи входящего в паз рубчика.

24

Самки этих блох откладывают яйца под кожей животных и людей, вызывая болезненные раны.

25

Название первого дня зимы у валлийцев, который приходится на 1 ноября. Считается, что в ночь перед этим днем духи шалят, поэтому люди избегают кладбищ, переходов через живые изгороди, перекрестков, ибо духи собираются именно в этих местах.

26

Товарный знак печенья с кремовой начинкой производства компании «Интерстейт бейкериз».

27

Бесхвостая черная свинья.

28

«Говорящая», или спиритическая, доска, планшетка для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 10 и словами «да» и «нет».

29

Игрушка в виде шара, размером с биллиардный, используется для гадания и получения советов. Играющий задает вопрос и затем читает ответ, суть которого сводится к «да» или «нет».

30

Твердый упругий ободок, надеваемый на голову для поддержки волос, украшенный матерчатыми ушами леопарда.

31

По одной из версий, словом «уиджа» древние египтяне обозначали удачу.

32

Графство, расположенное на юго-западе Ирландии.

33

Есть хочу! (лат.)

34

Я ем свой ossua (прах?)! (лат.)

35

Член молодежной банды американцев мексиканского происхождения.

36

Мексиканский ковбой.

37

Длинное, двубортное, свободно свисающее пальто.

38

Техника вышивки по коже.

39

Уличный музыкант в Мексике.

40

Название цветка.

41

Матери (исп.).

42

Сука (исп.).

43

Так на мексиканском сленге называют белых.

44

Парень (исп.).

45

Мексиканская водка, изготавливаемая из сока агавы.

46

Святой (англ.), произносится «сейнт».

47

Бабуля (исп.).

48

Черная магия и колдовство… (исп.)

49

Кактус, растущий на севере Мексики и на юге Техаса, его бутоны содержат наркотическое вещество.

50

Эммануэль Любецки Моргенштерн, мексиканский кинооператор, режиссер, продюсер.

51

Одна из самых популярных и долговечных музыкальных передач в истории телевидения.

52

Ночной клуб в отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе.

53

Широкополая, обычно фетровая шляпа.

54

Святой (англ.), произносится «сейнт».

55

Бабуля (исп.).

56

Загробный мир в мифологии ацтеков.

57

Украшенный контейнер из папье-маше, керамики или ткани, заполненный игрушками и/или леденцами.

58

Игрушка, состоящая из двух дисков, соединяющей их перемычки и прикрепленной к ней веревочки, которая намотана на перемычку. Если отпустить игрушку, держа ее за кончик веревочки, то, опустившись, насколько позволяет веревочка, йо-йо начинает подниматься по ней вверх.

59

Джоан Мари Лорер (англ. Joan Marie Laurer); 1969–2016, американская рестлер, модель, порноактриса и культуристка.

60

Одна из транспортных артерий Лос-Анджелеса.

61

Ацтекский город-государство, находившийся на месте современного города Мехико.

62

Колбаса (исп.).

63

Штат в Мексике.

64

Извращенец (исп.).

65

Бандита (исп.).

66

Утенок, старейший персонаж многочисленных мультфильмов студии «Уорнер бразерс».

67

Кельтский Новый год, празднуется 31 октября.

68

Одна из трех крупнейших телерадиовещательных компаний США.

69

Ошибка, оплошность (фр.).

70

«Нью-Йорк янкиз» – бейсбольная команда из г. Нью-Йорка.

71

Псевдонемецкое слово из фильма Мела Брукса «Молодой Франкенштейн», означающее пенис.

72

Города с таким названием в долине Гудзона нет, но описаниям автора отвечает основанный гугенотами и лежащий в ней город Нью-Пальц (New Paltz), западную границу которого представляет река Уолкил (Walkill).

73

Вампир (нем.) – немецкий немой фильм Фридриха Мурнау (1922) или его ремейк Вернера Херцога (1979).

74

Кабельная телесеть, запустившая, например, сериал «Ходячие мертвецы»..

75

Американский платный кабельный и спутниковый телеканал.

76

«Улица Морг» (фр.), американский журнал, посвященный жанру хоррор в кино и литературе.

77

Второй студийный альбом британского рок-музыканта Билли Айдола, вышедший в 1983 году.

78

Самый северный район боро Бруклин, Нью-Йорк.

79

Возраст совершеннолетия в штате Нью-Йорк – 18 лет, так что, по-видимому, имеется в виду, что Агата была несовершеннолетней четыре года назад, к началу своего заточения в подвале.

80

Чарли Мэнсон (1934–2019), гуру общины хиппи, известной как «семья Мэнсона», совершившей убийства жены кинорежиссера Романа Полански – актрисы Ш. Тейт и шестерых ее друзей в Беверли-Хиллз в августе 1969 года.

81

Клерос по-гречески означает «жребий, судьба».

82

Традиционно сжигается в камине в сочельник.

83

Где именно так сказал Толстой, выяснить не удается.

84

Американский писатель, легендарный художник и редактор комиксов (1917–1994).

85

Имеется в виду Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский поэт, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

86

Одна из главных героинь цикла романов о Гарри Поттере.

87

Говорящее название, означающее «спокойствие».

Content

Ночные видения
Антология

Предисловие от Лизы Мортон

C кладбищенскими травами и семенами борца высокого Шеннон Макгвайр

Рот, полный грязи Стивен Грэм Джонс

Почувствовать вкус родины Джонатан Мэйберри

Конец фитиля Джоанна Парипински

Каждые семнадцать лет Гарт Никс

Мерцание света в Ночь дьявола Кейт Джонз

Гамамелис виргинский Джеффри Форд

Нос-Галан-Гиф Келли Армстронг

Мы больше никогда не пригласим Эмбер С. П. Мисковски

Сестры Брайан Эвенсон

Всю ночь Элиз Форье Иди

Королевство сахарных черепов и ноготков Эрик Дж. Гиньяр

Поворот Пол Кейн

Джек Пэт Кэдиган

Заблудившиеся во тьме Джон Лэнган

Первый лунный Хэллоуин Джон Р. Литтл

О редакторах-составителях

Сноски