Светлана Сурганова

Всё сначала!

Света Сурганова – чудесный мастер и на личном успешном поприще, и везде, где ее душа требует высказаться: через музыку, через Слово – и умом, и сердцем она тронула и восхитила! Спасибо!

Вениамин Смехов. 21.01.20

Светлана Сурганова – уникальное явление на нашей сцене. Не только потому что она пишет изумительную музыку и чудесные по глубине и смыслу тексты, а потому что в Свете есть… свет. Вот ведь поразительное совпадение имени и внутреннего содержания человека!

Юлия Меньшова

Светлана Сурганова для меня – воплощение неформатности. В лучшем смысле этого слова. Она существует вне удобных штампов, вне всего того, что я ненавижу и на сцене, и в жизни. И она собирает огромные залы ее преданных слушателей. Надеюсь, теперь им предстоит стать ее преданными читателями. Я – уж точно один из них!

Юрий Стоянов

Для меня Сурганова – островок культуры в океане суррогата и незамысловатых сочетаний мотивчиков и текстовочек, мишуры и всякой карнавальной чепухи, через которую с кровью приходится продираться к своему слушателю тем немногим, кто ещё способен к творчеству. К этим немногим я причисляю Светлану. Да ей и имя досталось знаковое – Света, Свет! И для меня свет Сургановой – это тот самый свет в окошке, о котором писала Цветаева. И Сурганова несет этот свет и тепло в наш остывающий мир.

Ольга Кормухина

Наверное, среди читателей этой книги найдётся тот, у кого есть диски Светланы, кто знает наизусть её песни, но ни разу не был на концерте. Так вот, если увидите в вашем городе афиши Светланы Сургановой, отложите все дела и бегите на концерт! Вы уйдёте с её выступления с тем чувством, к которому потом захочется возвращаться, чтобы испытать неповторимые эмоции ещё и ещё…

Эдмунд Шклярский

Предисловие

«Что останется после меня?» – эта строчка из любимой песни на стихи И. А. Бродского и одновременно вопрос, который часто, особенно в последнее время, я себе задаю.

Если задуматься, ведь ты – это миф, то, что ты рассказал о себе, или то, что рассказали о тебе другие. Рассказали, запомнили, записали.

Описывая предметы, события, чувства, людей, мы подтверждаем их существование. Подтверждаем собственное существование в своих дневниках. Дневниковые записи, как и фотографии, запечатлевают события твоей жизни. Перечитывая их, ты как будто просматриваешь фотоальбом. Иногда требуется эмоциональное усилие, чтобы не побояться встретиться с самим собой 20–30-летней выдержки.

Это книга – калейдоскоп воспоминаний, в сочетании с подлинными дневниковыми записями, где охвачен период взросления, формирования личности. Временной диапазон событий, о которых идет речь в книге, включает историю семьи Сургановых/Чебурахиных до зарождения коллектива «Сурганова и Оркестр»; Строгой хронологии в книге нет. Это действительно калейдоскоп, в большей степени моя реакция на происходившие события.

Нельзя объять необъятное. Это мой первый опыт, и мне было бы сложно сделать все в одиночку. Я благодарю Ирину Кошелеву за подготовку и сбор материалов для этой книги.

Сказка

Где-то далеко очень высоко в Космосе родилась маленькая девочка от большого взаимного чувства Короля и Королевы. Дети, которые рождены в любви, всегда особенные – они красивы, умны, доверяют миру, и обмануть их непросто, так как они легко отличают ложь от истины.

Сам Создатель и вся Вселенная ждут рождения таких детей, потому что именно они становятся проводниками Добра и Света на земле.

Именно им выпадает и много испытаний.

Нашей девочке при рождении щедро отмерили талантов, доброты, мудрости и душевных сил, чтобы нести все это людям.

Она получила оберег – Кристалл чистой энергии, которая поможет ей выстоять в любой непростой ситуации. Назвали ее Светланой.

Но, как известно, силы зла противятся промыслу Создателя, поэтому в историю вмешались космические пираты, и родители потеряли свою принцессу…

К счастью, одна добрая женщина, которая растила хлеб на Земле, нашла нашу принцессу, приняв ее за обычную девочку, и назвала своей дочкой. Стали они жить-поживать да добра наживать!

Глава первая. Родители

Давным-давно…

Свердловск. Зимний рассвет. Незадавшийся ночной мороз и оттепель накануне превратили утрамбованный наст на булыжной мостовой в рыхлую кашу, затрудняя ход розвальней на конной тяге. Натужно скрипя полозьями, сани то и дело спотыкались на оттаявших каменных проплешинах. Гнедая кобыла оседала, всхрапывала, продолжая упрямо дергать оглобли. С каждым рывком укутанная в тулуп роженица вскрикивала: «Ой, сейчас рожу, ой, сейчас рожу». Дед-возница хмыкал в окладистую бороду, причмокивал лошади и заботливо подтыкал овчину с подветренной стороны: «Потерпи, милая, полверсты всего». Дорога до роддома, что на перекрестке улиц Розы Люксембург и Декабристов, казалась вечностью, хотя заняла от силы пятнадцать минут.

Роды были тяжелые. Послед прирос и не выходил, пришлось отрывать его вручную. Больно, травматично, но куда деваться-то?! Роженица Зоя терпела и думала только об одном: как можно быстрее встать на ноги ради новорожденной дочки. Девочка Лия, моя будущая мама – Сурганова Лия Давидовна, родилась ранним утром 28 января 1935 года.

Ее родители, Зоя Михайловна Сурганова и Давид Васильевич Чебурахин, мои бабушка и дедушка, соответственно, первые несколько лет жили в гражданском браке. К моменту рождения дочери у них уже был трехлетний сын. Леню записали на фамилию отца, а Лию зарегистрировали по матери, поскольку Давид Васильевич в это время находился на военных сборах во Владивостоке. Вот и получилось, что мужская половина семьи была Чебурахины, а женская – Сургановы.

У Давида Васильевича была далеко непростая, но очень интересная судьба. Родился он в 1905 году на Украине, в селе Темрюк Никольского района Донецкой области. Младший ребенок в зажиточной семье, настолько поздний, что дети брата были старше него. Последышу не находилось места в тесной многонаселенной хате. Ему часто приходилось ночевать в хлеву среди домашнего скота. Он вспоминал, как зарывался в солому, засыпал там, убаюканный мирным сопением коров и запахом молока.

После революции, как и многих, семью Давида Васильевича раскулачили. Пятнадцатилетним мальчишкой, окончив восьмилетку, он пешком ушел в Одессу. Очень хотел учиться, мечтал посвятить свою жизнь сельскому хозяйству. С тех пор потерял все связи со своей семьей во многом из-за старшего брата, которого всегда недолюбливал.

Как любой портовый город, Одесса была наводнена иностранцами, особенно греками-рыбаками. Они подкармливали щуплого студента, а он писал за них сочинения – для получения разрешения на промысел требовалось знание русского языка. Перебиваясь подсобной работой, окончил аграрный техникум и ремесленные курсы.

В конце 20-х годов прошлого века началось массовое плановое сельскохозяйственное переселение на восток страны с целью освоения многоземельных районов Сибири и Урала. Грянула коллективизация, и образованные аграрии были очень нужны в крестьянских хозяйствах. Вместе с этой волной Давид Васильевич оказался в одном из колхозов Свердловской области на должности агронома, где по фельдшерской части уже работала Зоя Михайловна, его будущая жена – девушка статная, красивая, исполненная аристократического достоинства.

Жизненный путь Зои Михайловны тоже не был усеян розами. Она родилась 25 декабря 1906 года в состоятельной семье уральских промышленников Сургановых. После Великой Октябрьской революции имущество реквизировали, а семья была признана «неблагонадежной». Ее глава, Михаил Николаевич, мой прадед, одним только своим зажиточным происхождением провинился перед советской властью, вследствие чего был объявлен лишенцем – человеком без права избирательного голоса, получения высшего образования и занятия управленческих должностей. Он работал сторожем на том заводе, которым некогда владела его семья.

Жена его Мария Петровна несколько месяцев находилась под следствием. Когда ее арестовали, восемнадцатилетняя дочь Зоя собрала все семейные драгоценности и «выкупила» свою мать у НКВД. Михаил Николаевич в период ухаживания баловал невесту, желая расположить ее к себе, преподносил ей много подарков. Завязав украшения в платок узелком, Зоя пошла в НКВД, добилась свидания с матерью. Марию Петровну уже почти сломали постоянными пытками на оговор себя во вредительстве: кормили соленой пищей, не давали пить и не разрешали спать. Зоя Михайловна была не робкого десятка. Не побоявшись обвинения в пособничестве врагам народа, отважилась на «выкуп» матери из-под следствия. Она села перед следователем и на его ухмылку молча развернула узелок. Куда ему было деваться перед таким выбором: либо брать «взятку» и неплохо нажиться, либо ее тоже сажать? Он оказался «честным мздоимцем» – условия договора выполнил. До обвинения дело так и не дошло, следствие свернули и Марию Петровну отпустили.

То, как Зоя Михайловна вызволила свою мать из НКВД, впоследствии стало семейной легендой, обрастая все новыми и новыми подробностями. Неоспоримо одно – чтобы отважиться на такой поступок, требовались недюженные самообладание и мужество. Зоя Михайловна была волевой и целеустремленной натурой, настоящим стоиком. Несмотря на доброту, в ней был несгибаемый стержень, видный как своим, так и посторонним. Она мечтала стать доктором. Однако на детей лишенцев был наложен негласный запрет обучения в вузах. Ее долго не принимали в институт под разными предлогами. После того как ее старшая сестра Антонина умерла от туберкулеза, ее решение стать врачом, врачом-фтизиатором, только окрепло. Она добилась своего – поступила на медицинское отделение Пермского университета и спустя несколько лет с блеском его окончила. После выпуска сразу отправилась работать в колхоз и встретила там будущего мужа Давида.

Жить было негде. В общежитии механизаторов им простынкой отделили угол, там и ютились сначала вдвоем, потом с детьми. Родители Зои Михайловны зятя не любили. Теща, а она была женщина суровая, иначе как «голодранцем» его не называла: гол, как сокол, без гроша в кармане, ни кола, ни двора, ни имущества, ничего. Они все ждали, когда же дочь одумается и бросит своего незавидного избранника, тем более, – ухажеров хватало. Но та оставалась верной мужу и следовала за ним повсюду.

Зоя Михайловна никогда не жила чужим умом, не боялась трудностей и была не зависима от общественного мнения. Досужие толки ее не ранили, она просто не обращала на них внимания. Говорят – ну, и пусть говорят: «На чужой роток не накинешь платок». Что подумают, как посмотрят, что скажут, ее не интересовало: ни когда в коридорах университета многозначительно оглядывались на дочку лишенца; ни когда за спиной перешептывались зеваки, видя, как они с Давидом Васильевичем пришли расписываться, держа за руку подросших детей.

Семья переезжает в Красноуфимск, где Давиду Васильевичу предложили преподавательское место в сельскохозяйственном техникуме. А вскоре перспективному педагогу пришло приглашение в аспирантуру Ленинградского сельскохозяйственного института. Он заочно сдал экзамены, и семья перебралась в город на Неве. Провожая Давида Васильевича, благодарные студенты подарили ему на память вырезанную из дерева скульптуру быка и коровы. Потрясающе тонкая ручная работа! Она пережила войну, блокаду, несколько переездов и смену поколений. Ее неоднократно пытались купить, выменять и даже украсть. Но она до сих пор хранится в нашем доме – настоящая семейная реликвия.

В Ленинград сначала переехали Давид Васильевич, Зоя Михайловна и старший сын Леня. Пока обустраивались, младшенькую Лию было решено оставить в Свердловске с дедушкой и бабушкой. Лию в трехлетнем возрасте в Ленинград привезла младшая сестра Зои Михайловны, Анфия Михайловна. Увидев трамваи в первый раз, Лиечка закричала на всю улицу: «Ой, какие маленькие красные паровозики!» Перед тем как показаться на глаза родителям, они отправились в общественную баню в переулке Ильича. Тетя намылила племянницу и усадила на скамейку, пошла воды набрать. Лиечка благополучно съехала на пол – скамейка-то каменная, скользкая! И каталась по полу среди шаек, весело хохоча, собирая пену. ☺

Не успела семья воссоединиться, как в ноябре 1939 года Давида Васильевича призвали на войну, Советско-финскую кампанию. Тем временем у Зои Михайловны умерла мама, и она перевезла к себе отца. Но ему не суждено было надолго пережить жену. Он угас спустя несколько месяцев. Семья жила в общежитской комнатушке на Загородном проспекте, 42, во дворе знаменитого Дома Петровых. Посередине комнаты стоял большой стол красного дерева под белой накрахмаленной скатертью, а в его центре – маленькая хрустальная солоночка. Когда в блокаду стол рубили на дрова, Лиечка спрятала ее и уберегла. Солонка и сейчас украшает каждое наше застолье – скромный свидетель предвоенного быта семьи.

Давид Васильевич вернулся домой, комиссованный по тяжелому ранению – ему удалили две трети желудка. Восстановился в аспирантуре и для сельхозпрактики получил опытные участки в Каменке. Жил в пригороде, писал диссертацию. Так порознь их и застала Великая Отечественная война. С началом поспешной эвакуации, когда фашистские войска еще не сомкнули кольцо вокруг Ленинграда, Зою Михайловну с детьми предлагали вывезти в тыл, но она отказывалась. Не хотела трогаться с места, пока от Давида Васильевича не было никаких известий. Когда к ней раз за разом приходили эвакуационные бригады, уговаривая подумать о детях, категорично заявляла: «Без мужа никуда не поеду». А Давид Васильевич во всеобщей неразберихе не мог пробиться к своим. Когда он, наконец, добрался до города, последние эвакуационные эшелоны уже ушли. Так семья на все девятьсот страшных дней осталась в блокадном Ленинграде.

Давид Васильевич не подлежал призыву по состоянию здоровья. И как он ни просился добровольцем, партийный комитет не отпустил его воевать, оставив для защиты диссертации, поскольку, в связи с продовольственным дефицитом, подготовка квалифицированных сельскохозяйственных кадров имела стратегическое значение для страны. Зоя Михайловна, будучи врачом, и, соответственно, военнообязанной, была мобилизована с первых дней в звании майора медицинской службы, но на фронт ее не отправили из-за наличия маленьких детей. Лиечке на тот момент было шесть с половиной, Леньке – почти десять. Всю войну Зоя Михайловна проработала фтизиатром-рентгенологом в железнодорожной поликлинике на улице Боровой, 55, куда ходила пешком по Звенигородской. Для блокадного Ленинграда ее специализация оказалась крайне актуальной. Истощенные, изможденные голодом и холодом жители города были подвержены заболеваемости туберкулезом, практически каждый второй больной обращался с запущенной стадией. Зоя Михайловна многих спасла от преждевременной смерти. В знак признательности благодарные пациенты приносили ей продукты, что для голодного города было немыслимой щедростью.

Тогда Дорогу жизни еще не открыли, и в отрезанном от снабжения Ленинграде не осталось продовольствия. Когда горели знаменитые Бадаевские склады и по земле лавой тек расплавленный пожаром сахар, ленинградцы со всех районов города шли на Киевскую улицу за тем, чтобы раздобыть хоть кусочек земли, пропитанной сиропом. В народе ее называли «сладкая земля». Заливали водой, кипятили, готовый отвар процеживали и пили, а иногда просто комочками клали в рот и сосали. На «голодных рынках» того времени появился так называемый «Бадаевский продукт» – расфасованная в газетные кулечки «сладкая земля», которую продавали втридорога или выменивали на золото наравне с другим провиантом. В пищу шли самые невероятные вещи: ремни, кожаная обувь, клей, аптечный рыбий жир. Не осталось никакой живности: собак, кошек и птиц переловили. Люди охотились на крыс, поедали траву, листья, кору деревьев.

В начале блокады Давид Васильевич учился в аспирантуре, поэтому получал иждивенческую карточку наравне с Леней и Лией. Зое Михайловне хоть и выдавали офицерский паек, но сильно урезанный, по причине того, что она не числилась в действующей армии. Врачи были на вес золота, их не хватало. Она брала дополнительные смены, пропадала на работе сутками, пока не слегла.

Однажды ее бывший пациент заглянул в поликлинику, повидаться, а там ему сообщили, что Зоя Михайловна больше недели не появлялась на работе. Обеспокоенный, он взял адрес, пришел на квартиру и застал безрадостную картину: Давид Васильевич весь распух от осмотических голодных отеков и еле-еле передвигался, Зоя Михайловна уже несколько дней не вставала, только дети еще кое-как держались за счет того, что родители отдавали им свой хлеб. Гость достал из кармана комок слипшихся, грязных, в крошках табака и песке конфет-подушечек. Оставив гостинец, он ушел, а через несколько дней вернулся с лоскутом лошадиной шкуры и куском конины. Жаль история не сохранила имени благодетеля!

Так благодаря помощи совершенно постороннего человека семья продержалась несколько месяцев, выжила в самую лютую блокадную зиму 1941 года. Шкуру разделили впрок. Длительное время вываривали, получая какой-никакой суп. Лиечка с Ленькой вылавливали ее из бульона, нарезали тоненькими полосками, накручивая на вилку, жарили в печке и грызли. Потом ходили чумазые, как трубочисты.

А кусок конины Зоя Михайловна завернула Давиду Васильевичу с собой в дорогу. Он не мог больше смотреть, как семья голодает, и, оставив им свои карточки, отправился пешком, в буквальном смысле куда глаза глядят, на поиски работы и прокорма. Уходя, сказал: «Если найду работу – напишу, а если нет – считайте меня коммунистом». Дошел до совхоза «Выборгский». В здании правления за столом сидели парторг, мордатый такой мужик, и директор совхоза. Давид Васильевич рассказал им свой послужной список с одной только просьбой – дать ему работу по специальности. Парторг рассмеялся и сказал директору: «Даже не вздумай его брать. Это же смертник! Он отсюда выйдет, три шага сделает и замертво упадет». Давид Васильевич даже много лет спустя не мог спокойно рассказывать о том разговоре, хотя по натуре был человек уравновешенный. Хотел тогда просто встать и уйти, но вспомнив глаза провожавших его жены и детей, поборол свою гордость.

Директор совхоза оказался человеком понимающим и, несмотря на слова парторга, взял Давида Васильевича начальником участка «Жерновка», что в районе Ржевки-Пороховых. Через полгода он умудрился с оказией передать семье полмешка овса. На нем начали по-настоящему «пировать»! Его и парили, и жарили, и лущили! А на лето Давид Васильевич детей забирал в совхоз, где перебивались на подножном корму.

В 1943 году, уже после прорыва блокады 18 января, Давида Васильевича назначили председателем совхоза «Ручьи». Катастрофически не хватало рабочих рук, и на примере собственных детей он придумал выход – привлекать к работам в летний период школьников. С этой идеей обратился за помощью к Марии Федоровне Рыбинской, директору школы № 146, где учился Леня. Ребятишки сколачивались в бригады и трудились летом на полях совхоза. В основном им поручали работы, не требующие больших физических усилий: прополку морковки, свеклы, репы, турнепса, кормление птиц. В качестве поощрения раз в день выдавали целый стакан молока и дополнительный кусочек хлеба. А зимой тем же составом ребята работали в госпиталях.

Осенью 1943 года в первый класс пошла Лиечка. Но не в ту школу, где учился брат, а в 322-ю на Бородинской улице. Тогда вновь было введено раздельное обучение: с одной стороны Бородинки находилась мужская школа, напротив через дорогу – женская. Она была совсем рядом с их домом на Загородном проспекте, но и это расстояние в тех условиях еще надо было преодолеть. Однажды бомбежка застала стайку ребятишек прямо на пороге школы. В их числе была моя мама. На ее левой ноге навсегда остался шрам от осколка – как напоминанием о том дне. Зоя Михайловна сама обработала рану: почистила, зашила, перевязала. Лиечка даже не пикнула. Тогда как Давиду Васильевичу, державшему дочь, от увиденного стало плохо, и он брякнулся на пол, потеряв сознание.

Лия, вообще, росла не капризной. В войну дети быстро привыкали быть терпеливыми. Ближайшее бомбоубежище располагалось в подвале соседнего двора. Днем ли, ночью, когда надо было туда спускаться, молча вставала, одной рукой брала свою единственную уцелевшую тряпичную куклу, другой – мамину ладонь и шла. И так почти три года… Но вот по сей день не может выносить шума работающей бормашины и пылесоса, потому что эти звуки напоминают ей свист падающих бомб.

Истории мамы и бабушки о войне, о блокадном быте – одни из самых ярких впечатлений моих детских лет. Им было что мне рассказать! Как проходили их дни. Как часами выстаивали на морозе в очереди за хлебом, который хлебом-то сложно назвать, потому что это была зеленоватого цвета склизская масса – смесь опилок, травы и жмыха с грубопомольной мукой. Канализация не работала, отопления не было, водоснабжения и электричества тоже. Жили при лучине. Лампой служила керосинка, но разжигали ее нечасто. Она сильно чадила, да и керосин приходилось экономить. Печь заменяла буржуйка, которую растапливали паркетом и книгами. За водой ходили на Фонтанку, к 21-му дому, где и сейчас находится спуск с набережной. Это рядом с Аничковым мостом. Именно там зимой находилась прорубь. Сегодня я преодолеваю за десять-пятнадцать минут то расстояние, на которое мама и бабушка в своих походах за водой тратили полдня. И у меня сжимается сердце, когда я представляю, как они, голодные, обессиленные, коченея от стужи, брели по темным, изрытым бомбами улицам, с обледенелыми ведрами в руках, провожая глазами встречные саночки с замерзшими трупами.

Мама до сих пор не может читать книги и смотреть фильмы о блокаде. Всему написанному и снятому на эту тему она и ее семья были живыми свидетелями. Детское сознание навсегда запечатлело картину, как между их подворотней и гастрономом на углу со Звенигородской улицей стоял мужчина и жадно вгрызался в кусок сырого мяса, впервые за долгие месяцы завезенного в магазин. Сок и кровь вперемешку со слюной текли по его подбородку. А он рычал и плакал одновременно.

Нет ничего удивительного в том, что некоторые люди теряли достоинство и человеческий облик. Встречались и такие, кто жировал на чужой беде. Процветало мародерство. В блокаду вымирали целыми семьями. Жилье со всем добром пустовало. Случалось, что дворники и соседи разоряли квартиры умерших и ушедших на фронт. Всякое бывало… Зоя Михайловна рассказывала, как однажды у нее на глазах посреди улицы упал мужчина – потерял сознание, так к нему подбежал прохожий и начал прямо заживо отрезать куски плоти с бедер и ягодиц. Огромному риску в этом плане подвергались дети. Обезумевшие от голода люди убивали своих и подкарауливали чужих. Мама однажды чудом спаслась от людоедки… Зоя Михайловна, уйдя на работу и оставив Лиечку одну, неожиданно вернулась домой на минутку, тем самым спугнув непрошеную гостью.

Такие рассказы не могли не впечатлить! Помню, маленькой представляла себе все это и думала: смогла бы я вытерпеть такое?! Сохранила бы порядочность и человеческий облик в столь тяжелый период? Семья Сургановых, несмотря на все ужасы блокады, достойно переносила ее тяготы. Просто делали свое дело: мама с братом учились, а вечерами дежурили на крышах вместе с другими школьниками и тушили зажигалки, спасая город от пожаров. Леня и Лия были еще совсем детьми, но рано повзрослевшими. У них перед глазами был пример их мамы – Зои Михайловны, которая работала, помогала соседям, умудрялась поддерживать чистоту и порядок в квартире и еще находила силы шутить и подбадривать.

Попадая в пограничные жизненные ситуации, я мысленно возвращаюсь к тем историям, которые слышала от родителей. Они помогают справляться с собственными испытаниями, не терять веру, «не раскисать» и не опускать руки. Я всегда хотела быть достойной этих людей. Как дочь и внучка блокадниц, знаю цену фразы «лишь бы не было войны» и понимаю – вот где действительно были трудности. На таком фоне наши проблемы – это уже не проблемы.

Я чувствую свою генетическую связь с людьми, отстоявшими и сохранившими наш прекрасный город. Никогда не подам руки тем, кто говорит сегодня, что надо было сдать Ленинград фашистам. Если следовать логике таких разговоров: надо было и Москву сдавать, как когда-то еще Наполеону, и, вообще, с Гитлером не воевать… – «пили бы тогда немецкое пиво, закусывая колбасками», и остались бы одни «чистые арийцы»! Но тоталитаризм противоестественен самой природе. Когда одна нация или раса хочет убедить других в своей избранности и пытается господствовать, уничтожая неугодных, она не только попирает человеческие законы, а идет против самого мироустройства. Не зря же природой дано такое разнообразие! Величайшая красота заключена во множестве разновидностей – это общий закон, позволяющий существовать планете.

Не останови тогда ленинградцы фашистов у стен родного города, нас бы вообще на свете не было. Как и тех, кто сегодня реконструирует неофашизм. Недаром Ленинград – первый в списке Городов-героев и единственный в мировой истории, чей девятисотдневный подвиг не знает аналогов по масштабу истребления гражданского населения, по той степени глубины лишений и страданий, по столь продолжительной осаде, закончившейся полным разгромом осаждавших!

И я горжусь, что моя семья тоже – частичка этого безпрецедентного подвига. Ведь единственный смысл, передававшийся по живой цепочке от ленинградца к ленинградцу и питавший их надежду, заключался именно в этой стойкости и суперидее: уберечь, не сдать город, отстоять его любой ценой. Поэт Илья Эренбург писал: «…Нет в мире города, который столько жизней отдал ради победы. Его история – история всей Отечественной войны: если мы вошли в Берлин, то это и потому, что немцы не вошли в Ленинград». Солдатам на фронте поднимала боевой дух одна лишь мысль, что где-то там за их спинами, в невыносимых условиях борется непокоренный город.

Удивительной закалки люди Ленинграда, огромной души! В то время взаимовыручка была как само собой разумеющееся. Если появлялась хоть малейшая возможность, люди старались помогать друг другу, городу, стране… Укрывали от вражеских налетов памятники и объекты культурного наследия; в музеях сохраняли экспозиции, в библиотеках – книги; в Эрмитаже не было сожжено ни одной картины; в зоопарке остались нетронутыми животные; в Ботаническом саду и Институте растениеводства сберегли коллекции, собранные со всего земного шара. Умирали от голода рядом с семенами, и ни у кого даже мысли не возникало сьесть хоть одно зернышко!

День Победы – мой самый личный, самый важный, самый главный праздник. Праздник номер один! И то, что я испытываю 9 мая, причем с каждым годом все сильнее, сложно передать словами. Это одновременно гордость и скорбь. Стараюсь всегда помочь пожилому человеку с протянутой рукой… Обязательно оставляю деньги и спрашиваю, чем еще могу быть ему полезна. И мне стыдно за государство, не способное обеспечить достойную старость людям, отстоявшим Родину.

Хотя я сама не застала ни войны, ни блокады, ощущение того времени пронзительным эхом живет во мне. Может, поэтому так интересны и важны для меня военные песни. Я шла к записи альбома военных песен всю свою сознательную жизнь с момента, когда застыла, завороженная, у радиоточки, слушая «Журавлей» в исполнении Марка Бернеса. Мне было года четыре.

* * *

09.05.1990 г.

Сегодня царствует песня о войне. Война. Добро это или зло? Шанс раскрыть свой максимум. Но жестокий шанс. Какие песни! Разве могли бы они быть такими без нее и, вообще, быть. Абсурд?! Это стало закономерностью: чтобы полностью раскрыть себя, нужен стресс, драка, кровопролитие, нервотрепка.<>

Послевоенные годы

Сургановы-Чебурахины в первые послевоенные годы, как и многие ленинградцы, жили трудно. Мебель ушла на растопку. Разносолами не баловались, но старались не унывать – ведь уже не голодали! Гардероб имели скромный, но на фоне других семей было что надеть. Мама иногда со смехом вспоминает, как ее простенькие платья вызывали восклицания во дворе: «Ой, вы такие зажиточные – у тебя два платья и оба штапельные!» Обновки, ревностно запримеченные соседями, были результатом кропотливого труда Зои Михайловны – настоящей рукодельницы – она постоянно что-то перешивала, перекраивала, перелицовывала для всей семьи. Ни одного лоскутка не выбрасывала – все шло в дело. Вот так и прослыли богачами…

Давид Васильевич на должности директора восстанавливал совхозы ленинградской области: «Выборгский», «Ручьи»… пять в общей сложности. После войны был колоссальный упадок народного хозяйства. Сельхозугодья превратились в глиняное месиво, нашпигованное человеческими останками, искореженным железом, неразорвавшимися снарядами. Почва выгорела. Пахали вручную, сберегая единственный трактор для уборки урожая – не дай Бог, на мину наскочит. Поголовья скота были истреблены или реквизированы для нужд фронта. Зерновых запасов едва хватало на одну посевную. Но сколь велика была сила духа, что даже в таких условиях на голом энтузиазме совхозы ленобласти выдавали рекордное количество молока, хлеба, картофеля! Работали сутками без выходных! Давид Васильевич поднимал до рентабельности совхоз за совхозом.

В мае 1946 года дедушке дали ордер на новую жилплощадь в доме номер 4 по улице Красной конницы. Но он не нашел времени самостоятельно съездить по адресу и посмотреть, отправил своего заместителя. А тот ошибся дверью и попал не в ту квартиру. Вместо отдельной, двухкомнатной, очутился в коммунальной по соседству – с двумя пустующими комнатами. Должен был с лестницы свернуть направо, а прошел прямо. Вот из-за этой нелепости наша семья прожила следующие пятьдесят пять лет в коммуналке. Сам Давид Васильевич был равнодушен к этому переезду. Редко появлялся в новой квартире, словно чувствовал, что не проживет в ней долго. Работа у него была тяжелая, в город он почти не приезжал, мотаясь по совхозам. Смеялся, что выполнял свой коммунистический долг. Его звали на работу в райком партии, потом в горком, но он отказывался и говорил: «Я – практик. Мне надо быть на земле». Дедушка умер в 1960 году в возрасте пятидесяти пяти лет. У него случился плоскоклеточный рак – много курил…

Леня по окончании войны был награжден медалью «За оборону Ленинграда». Немногие дети удостаивались боевых наград. Поэтому когда Леня пришел на выпускной вечер с медалью на груди, кто-то из старших зло и резко спросил:

– Чего нацепил? Где украл? – И протянул руку, чтобы сорвать награду.

– Не тронь! Тебе показать удостоверение на медаль? – ответил Леня.

Конфликт разрешился, но обида осталась. Свою медаль Леонид больше ни разу не надел…

Он серьезно занимался спортом, был чемпионом Советского Союза по плаванью среди юниоров. Во Дворце пионеров на Невском долго висел его портрет. Друзья считали Леньку везунчиком. Он был добрым, улыбчивым. Когда окончил «корабелку», его позвали в аспирантуру, но он предпочел работу в так называемом «почтовом ящике» – закрытом КБ, без адреса.

Леня женился, родился сын Сережа. А вскоре после появления наследника получил заманчивое с точки зрения карьерного роста распределение на базу ВМФ в Каспийске. Однажды по пути с работы домой он, по обыкновению, купил на берегу рыбу. Всегда брал у рыбаков свежий улов, а тут пожилая женщина продавала… Небось подняла выкинутую на берег дохлую рыбу… Леня съел эту рыбину и умер от бутулизма. Когда позднее семье переслали его вещи, Зоя Михайловна открыла чемодан – наверху лежала книга Аны Марии Матуте «Мертвые сыновья». Когда он умер, ему было только тридцать семь…

Лия Давидовна унаследовала от отца земледельческую жилку и решила посвятить свою жизнь выращиванию хлеба – главной для каждого блокадника святыне. В 1959 году она закончила Ленинградский сельскохозяйственный институт в Пушкине по специальности Защита растений от вредителей и болезней. На вручении дипломов присутствовали селекционеры-пшеничники, и мама сразу получила приглашение в Омский СибНИИСХоз. И это при том, что на распределении в комиссии сидел Давид Васильевич с одобренной совхозом «Ручьи» заявкой на дочь. Однако Лиечка предпочла свою трудовую карьеру начать самостоятельно, без протекций и поблажек со стороны отца.

В дальнейшие планы вмешалось замужество. Лиечке было двадцать три года. Со своим будущим супругом на тот момент она уже была знакома около десяти лет. Его звали Аркадий. Он был старше ее на восемь лет, хорош собой, горяч характером, родом из Красноуфимска, где их семьи когда-то были дружны. Он приехал в Ленинград учиться в Высшем военно-морском училище имени Фрунзе и частенько заглядывал к Сургановым. Лиечка ему нравилась всегда, и Аркадий оказывал ей знаки внимания. К моменту бракосочетания его уже списали с флота… за избиение матроса. И Лиечку все предупреждали, что характер у ее избранника норовистый, непредсказуемый. Она не послушала… Перераспределилась на работу по месту жительства мужа, и они уехали в Красноуфимск.

Ничто не предвещало беды. Лиечка вспоминала, как молодоженами они даже начали вместе строить катер. Аркадий сам его выдалбливал, смолил, а Лиечка в качестве подмастерья подавала инструменты и подносила материалы. Однако к концу первого месяца совместной жизни выяснилось, что муж жутко ревнив. Придет бывало с работы: «Где ты сегодня была, расскажи, по какой улице шла? Ага, там военное училище, и ты около него флиртовала!?» А то и на полном серьезе отпросится пораньше, бежит домой через три ступеньки по лестнице, влетает и прямиком под кровать – вдруг там любовник спрятан. Рук, к счастью, не распускал, но истерики закатывал ежедневно. А Лиечка тогда была совсем еще девочка, всегда оберегаемая мужчинами в семье – громко прикрикнуть не умела. Ее просто тихо колотило.

Так продолжалось год. Молодые жили в коммуналке. Их соседка все это безобразие видела-слышала. И когда Зоя Михайловна приехала погостить к дочери, женщина позвала ее на кухню и, не особо вдаваясь в подробности, сказала: «Увозите отсюда свою девочку. Пока не поздно». Сказано это было так, что тотчас, не мешкая, Зоя Михайловна договорилась со своей давней знакомой в Красноуфимске, чтобы Лиечка какое-то время, пока не перераспределится, пожила у нее. В советское время ведь так сразу нельзя было бросить работу. Тем же вечером перевезли вещи. А после очередной ссоры с мужем перебралась к знакомой сама.

Изредка они с Аркадием сталкивались в трамвае по дороге на работу. На людях он сцен не устраивал, но постоянно спрашивал, когда она вернется, и каждую их случайную встречу заканчивал фразой: «Ладно, подождем». Когда уладили вопрос с увольнением, Зоя Михайловна забрала дочь в Ленинград. Уезжали спешно, налегке, ничего с собой не взяв. Знакомая обещала все вещи почтой прислать, но так и не прислала…

Кстати, первым поднял тревогу Леня. Он чувствовал что-то неладное и все твердил Зое Михайловне: «Поезжай, Лийке там плохо». Хорошо, что она прислушалась… Развод оформляли уже заочно. Аркадий потом еще долго писал Лие. Но не приезжал. Ленька тогда сказал сестре: «Если ты ответишь хоть на одно письмо, я тебе ноги выдерну и спички вставлю».

После незадавшегося брака нужно было все начинать сначала. Лиечка и тут проявила самостоятельность. К отцу в совхоз снова не пошла. Ну, как же, разве можно по блату? Хоть и с двухлетней отсрочкой приняла приглашение работать в Омске. Боролась с совкой зерновой – есть такой вредитель. Испытывала пестициды. Первый раз, когда в поле вышла, – конца краю не видать, вспомнила поговорку: пошел работать – забудь то, чему тебя учили в институте. На практике все совсем не так, как в теории. В учебнике написано, при какой влажности и температуре надлежит хранить зерно, как оно должно быть послойно укрыто. А зашла в сарай: брезент на голую землю постелен, сверху свалена куча зерна – мокрое, и от совки, если присмотреться, аж шевелится.

Первый свой сибирский заработок потратила, купив маме нарядную теплую кофту, Леньке – свитер, отцу – шерстяную безрукавку. А на то, чтобы отправить подарки почтой в Ленинград, денег уже не осталось. Пришлось ждать отпуска, чтобы отдать их собственноручно.

Жила в частном домике у колоритной бабки Фаины, потомственной сибирячки. Они потом еще долго переписывались. Хозяйка после Лии так никого больше и не пустила. Писала, что лучше нее постояльцев не найти, и все надеялась, что та вернется. У мамы действительно были мысли насовсем остаться – нравилась ей Сибирь. Часто вспоминала свои ежеутренние километровые забеги на подшефные участки в валенках и шубейке: морозец щиплет, ресницы индевеют, снег скрипит, дым из труб прямым столбом – красота!

Однажды чуть не попала под самолет! Не лайнер, конечно – под кукурузник. Он опылял поля, а она в сосредоточенной задумчивости прогуливалась. Видит краем глаза – летит. Ну, и пусть себе летит. А когда осознала, что находится на его траектории и он уже слишком низко для того, чтобы свернуть, дала деру по прямой – нет чтобы в сторону отскочить. Под конец упала на землю, уши руками зажала, глаза зажмурила!.. Самолет над самой головой пролетел! Летчик, приземлившись, весь раскрасневшийся, взмокший от страха, что задавил девчонку, подбежал, замахнулся на нее и… обнял: «Слава Богу, живая!» Это ж кому рассказать! Ну, под машину угодить – еще куда ни шло, под поезд, даже под катер, но чтобы под самолет! Так что по части оригинальности моей мамуле равных нет.

Однако не суждено ей было остаться в Сибири, жизнь распорядилась иначе. Пришло известие, что Давид Васильевич при смерти. Лиечка все бросила и поспешила в Ленинград. Ее уговаривали не увольняться – перевестись в аспирантуру. Но отец умирает! Ни о чем другом в ту минуту она думать не могла!

После похорон Давида Васильевича дома надолго не задержалась. Поступила в аспирантуру и уехала в Дагестан. Приступила к кандидатской диссертации на тему неполегающих сортов озимой пшеницы. Работала в трех километрах от Дербента на опытно-селекционной станции имени Ахундова. Вместе с другими аспирантами жили коммуной, а мамуля была ее казначеем. Размещались в двух деревянных бараках – в одном девушки, в другом – парни. Быт был самый простой. Кашеварили прямо на улице. Созывая на обед, били палкой в подвешенный рельс: первыми со всей округи бежали кошки, за ними – собаки и последними, нога за ногу, подтягивались аспиранты. Спозаранку уходили в поле, трудились с шести до десяти утра, после чего бегали купаться – благо, Каспийское море рядом, пережидали пик жары, лежа под мокрыми простынями на полу, и возвращались к работе с трех до семи вечера. В Дагестане не поливное земледелие – богара. Полуденное пекло еле-еле выдерживали и посевы, и люди. Пытались охладиться любым способом. Лиечка заработала себе радикулит: разгоряченная вставала под ледяной душ и, в конечном итоге, застудила поясницу. Лежала на полу влежку, не могла пошевелиться. Товарищи ее за ноги, за руки переворачивали. Клали на спину разогретый кирпич или горячий песок – лечили теплом.

Однажды большой компанией решили забраться на гору Джалган, встречать восход. Насмотрелись, как местная молодежь, словно архары, лихо по ней лазает. До горы, казалось, вроде бы рукой подать, совсем рядом. Вышли ранним утром и еле-еле докарабкались к закату.

Мама рассказывала, что всему удивлялась. Никак не могла привыкнуть к местному укладу жизни: аварцы на берегу моря жили прямо в землянках, без электричества и каких-либо удобств. У них были огромные безухие волкодавы. Когда собаки не пасли скот в горах, они лежали вдоль улиц, провожая прохожих сердитым рыком. Проходя мимо, главное было не оглядываться, иначе спровоцируешь нападение. Малыши, предоставленные сами себе, целыми днями бегали по поселку, срывая немытые овощи и фрукты в огородах. На них были незашитые посередке штанишки: сел, сделал свои маленькие и большие дела и побежал дальше.

Три года по шесть месяцев мама находилась в Дагестане, собирала материал для диссертации. Защитилась уже в Ленинграде. И вот тут начались мытарства с работой. С ее специализацией трудоустроиться в большом городе было не так просто, как на просторах земледельческих регионов. Поэтому Лия, не раздумывая, уехала на Украину. Работала на Мироновской селекционно-опытной станции имени Старченко под началом Василия Николаевича Ремесла.

Историческая справка: В. Н. Ремесло – знаменитый селекционер, доктор сельскохозяйственных наук, академик ВАСХНИЛ и АН СССР, автор сорока сортов разных зерновых культур, в том числе Мироновской-808, широко распространенного в мире стандарта озимой пшеницы. Ныне опытная станция является Мироновским институтом пшеницы Национальной академии аграрных наук Украины, который носит имя В. Н. Ремесла.

Мамуля подавала большие надежды и быстро продвигалась по карьерной лестнице. И снова вмешалась беда – внезапная смерть Лени. Ремесло не хотел ее отпускать, долго не подписывал заявление об уходе, лично предлагал внеочередной отпуск. Но и тут, как незадолго до этого, когда не стало Давида Васильевича, дал о себе знать Лиечкин характер: в Ленинграде мама совсем одна… Печальное событие уже не первый раз срывает ее с места работы.

Когда семья лишилась мужчин, и мама с бабушкой остались вдвоем, ни о каких разъездах по стране уже не могло быть и речи. Зоя Михайловна заявила дочери: «Я больше тебя никуда от себя не отпущу, а если ты уедешь, последую за тобой». Пришлось искать работу в Ленинграде. И в итоге оказалась в инспекции государственной комиссии по сортоиспытанию. Трудилась много и всегда добросовестно. Любую работу превращала для себя и других в приятное занятие.

Лию Давидовну, как и ее отца, влекла практика. Ленинградская область климатически считается зоной рискованного земледелия. Влажность, дожди, почва размякает, поэтому прикорневое полегание большое. Распространены болезни – мучнистая роса, спорынья, тля… Кстати, первый признак нашествия тли – когда по дорожкам вокруг поля бегают трясогузки. Борьба с разного рода вредителями – мамина специализация еще со студенческих времен. Через пять лет бумажной работы по рекомендации отцовского коллеги ей удалось попасть во Всесоюзный институт растениеводства. В сортоиспытательной госкомиссии она была начальником участка, а придя в ВИР, ей – кандидату сельскохозяйственных наук, пришлось начинать все заново, с должности лаборантки. Проработала там до самой пенсии, пройдя путь от лаборантки до старшего научного сотрудника и заведующей лабораторией отдела зерновых культур.

Для Лии Давидовны, блокадного ребенка, испытания военных лет не прошли бесследно. Организм в юном возрасте пережил изменения, которые не позволили впоследствии иметь детей. К тридцати годам Лия задумалась о приемном ребенке. Но, чтобы решиться на столь ответственный и непростой шаг, подарить дом и родительскую любовь брошенному чужому малышу, потребовалось несколько лет.

На тот момент при Ленинградском педиатрическом институте была кафедра, которая выхаживала оставленных в роддоме грудничков с различными патологиями. Волей случая в этом учреждении работала близкая подруга Зои Михайловны – Федореева Александра Васильевна. История дружбы их семейств насчитывала к тому моменту без малого тридцать лет. Они вместе учились в институте. Ее муж Арсений Савельевич, военно-полевой хирург, когда-то оперировал Давида Васильевича после его ранения в финскую войну. В Великую Отечественную командовал санбатом. К несчастью, медицинскую палатку, в которой находился профессор Федореев вместе с другими врачами и ранеными, живьем сжег немецкий лазутчик.

Александра Васильевна заведовала в педиатрическом институте кафедрой гигиены. Рассказами о работе она исподволь подтолкнула Лию Давидовну познакомиться со своими подопечными – детьми-отказничками. Выбор пал на меня и еще одного мальчика. Мне повезло – парнишку-конкурента забрали на день раньше другие усыновители.

Будущие мама с бабушкой долгое время меня просто навещали. Приглядывались сами и давали возможность мне привыкнуть к ним. Я их целыми днями ждала и высматривала. Мама рассказывала: «Иду по улице и вижу, как в окне маячит твоя рыжая маленькая головка. Поднимаюсь по лестнице и в коридоре слышу истошные вопли: «Ко мне мама пришла! Скорее одевайте! Меня мама ждет!» После чего тебя, причесанную и нарядную, выводят ко мне навстречу. Ни один мускул на лице не выдает твою радость». Стеснялась. Мама терялась первое время, не зная, что со мной делать – только что слышала одно, и вдруг как подменили девочку. Я скромно здоровалась, потупив глаза, словно и не орала только что за дверью.

Летом кафедра вместе с яслями выезжала на дачу в Юкки. Там была весьма примечательная большая, круглая клумба. Когда мы гуляли с мамой, я мечтала оказаться на ее вершине, все примерялась, как бы это ловчее сделать. Моего роста хватало лишь на то, чтобы, подпрыгнув, мельком оглядеть ее поверхность. Вдруг я заметила там скомканный фантик – разноцветный! А мамуля его не видела и недоумевала, почему я, что-то лопоча на только мне понятном языке, нарезаю круги вокруг клумбы. Мне во что бы то ни стало приспичило достать этот фантик и рассмотреть поближе. А никак. Глаз видит, да зуб неймет. Мама спросила: «Светочка, тебе что-то нужно? Ты хочешь цветочек сорвать?» Я молчу и упорно выхаживаю по кругу в поисках доступа к цели. Тогда я еще не воспринимала маму, как человека, которого можно попросить обо всем на свете. И потом долго еще справлялась самостоятельно со своими маленькими детскими проблемами, не обращалась за помощью. Так и вошло в привычку.

Документы на мое удочерение оформили не сразу, потому что семья неполная. Мама пошла в райком партии, хотя и не была коммунисткой. Там на высокой должности работала дама, хорошо знавшая Давида Васильевича, который в свое время был членом бюро райкома. Все вопросы решились мгновенно одним росчерком пера. Так я вытянула свой первый в жизни счастливый билет – обрела семью. Семью Сургановых.

В тот день, когда меня забрали из ЛПМИ насовсем, мы с мамой привычно пошли на прогулку. Дойдя до места, где мы раньше поворачивали назад, мама не остановилась. Я удивленно вытянула свою руку из ее ладони – знала границу, до которой обычно гуляли. Стояла как вкопанная, а мама ласково увещевала: «Светочка, мы не пойдем назад, мы идем домой». Не сразу вняв уговорам, я тронулась с места, но очень неуверенно: шаг делаю – притормаживаю… «Идем, идем, Светочка, нам нужно успеть на тот трамвайчик».

Демаркационная линия была преодолена – во всех смыслах.

Мне было чуть меньше трех лет, когда я стала Светой Сургановой.

Я оказалась еще тем подарочком! В комплект входили: целиакия, анемия, ангина, задержка физического и психического развития. Словом, типичный отказничок, оставленный в роддоме без каких-либо перспектив. Скромный перечень разрешенных мне продуктов включал в себя не более десяти наименований – не особо-то пошикуешь! Бабушка отвергла все ограничения, выбросила в мусорное ведро список диет, решив давать всего понемножку и наблюдать за реакцией моего организма. Единственным обязательным ежедневным пунктом моего меню оставалась греча. Через полгода меня было не узнать – опал вечно вздутый живот, появился румянец. Доктор Левина, наблюдавшая меня в поликлинике, встретив нас на улице, только руками всплеснула: «Неужели это наша Светочка?!»

В первые дни со мной было непросто. Я боялась всего. Когда меня стали укладывать спать и попытались раздеть, я обхватила себя руками и начала орать. Мне казалось, что мой наряд отнимут, а меня снова вернут в детский дом. Мама перепробовала все подходы и уговоры. Показывала пижамку, нахваливала, какая она мягкая и красивая; пыталась объяснить, что в платье не спят. Я ни в какую. Только еще громче продолжала голосить: «Нет! Не хочу!! Не буду!» Выход из этой неожиданной ситуации предложила бабушка, сказав Лие: «Оставь ее. Ребенку надо успокоиться. Пусть спит так». И какое-то время меня перед сном не переодевали. Несколько ночей я спала одетой. Страх потерять новое платье был связан с воспоминанием – как только потенциальные родители уходили, нарядную одежду, предназначенную для смотрин, с детей снимали, одевая их в ежедневную, неброскую. В неокрепшем сознании отпечаталось: платье снимают – значит, родители уйдут.

Вскоре после того как меня забрали домой, мамины подруги пришли ее навестить, а заодно познакомиться с новым членом семьи. Принесли шоколадные конфеты. Я сразу запихнула в рот несколько штук, в страхе, что сейчас отнимут. Зажала рот ладошкой, да так и стояла: прожевать не могу, выплюнуть жалко, слезы градом.

Еще я боялась оставаться одна в комнате. Пока мама и бабушка рядом – все в порядке, но стоило им выйти – я заходилась плачем. Даже сквозь сон чувствовала их отсутствие. Боялась, что они уйдут и больше не вернутся. Решили проблему тем, что стали выходить исключительно по одной и никогда не выключали свет полностью – хотя бы маленький ночничок всегда оставляли.

Вследствие ранней сенсорной депривации у меня сформировалась пагубная привычка: сосать большой палец руки. Долго, практически до самой школы, не могли меня от этого отучить. Его и горчицей намазывали, и платком заматывали – чего только ни придумывали – не помогало. Я неизменно отворачивалась к стене и – чмок-чмок-чмок, пока не засну. Соску почему-то не брала. Бабуля и тут выход нашла. Поставила мое раскладное кресло рядом со своей кроватью. Когда наступало время ложиться спать, она протягивала к моей ладошке свой большой шершавый палец. Я обхватывала его, успокаивалась и засыпала.

* * *

20.05.2014 г.

Миф… отдаленность временная придает имени мифологичность. И теперь уже только на уровне ощущений, эмоциональной памяти – шершавый большой палец правой руки, который зажимала перед сном, газета Правда в разворот – как надежная ширма, укрывающая половину Зои Михайловны, очки в пластмассовой коричневой оправе, мучительные приступы невролгии и эти спасительные тегретол и финлепсин, аура мудрости, доброты. Возмущение и повышение тона крайне редко. И этот зов домой: «Света, обедать, Света, домой» – из форточки кухни. Ах, как бы я хотела сейчас предстать перед ней, подержать ее за руки, спросить, довольна ли она мною…

Ох, какими друзьями мы были с бабушкой – словами не передать! Я очень ее любила. Она называла меня «наш Светлячок» и узнавала по повороту ключа в замке. Меня восхищала ее доброта, спокойная мудрость, ненапускная серьезная, степенность, несуетливость. Она была полной противоположностью моей маме – человеку крайностей, эмоционально вспыльчивому. Я вспоминаю, как вместо замечаний и одергиваний, когда я разыграюсь и раздухарюсь, бабушка повторяла излюбленную фразу: «Пощипывай себя». Это быстро приводило меня в чувства.

Зоя Михайловна была настоящим кладезем по части колоритных фразеологизмов и идиом. Она запустила в обиход понятие «шкариться» – не то чтобы ссориться, а царапать друг друга меткими замечаниями. Терючок – катушка ниток, вехоть – мочалка: эти слова перекочевали в наш дом с Урала. «Сучи лапками, не сиди, как кокора», – что в переводе означало – не быть инертным, равнодушно наблюдая, как жизнь проходит стороной. А ее присказка: «Не бери в голову. Три к носу» – стала для меня инструкцией по борьбе с неприятностями.

Я никогда не встречала человека преклонного возраста столь гармоничного и самодостаточного, как бабуля. Зоя Михайловна до конца дней оставалась образцом достоинства и рассудительности. Я никогда не слышала от нее старческих причитаний. Сколько себя помню, она постоянно была чем-то занята: домом, хозяйством, мной; много читала, интересовалась сегодняшним днем. Наглядно опровергала бытующее мнение, что с возрастом людям становится скучно жить.

Незабываемыми остаются для меня наши с ней прогулки по Суворовскому проспекту до Заячьего переулка, где находился пункт приема стеклотары. В то время пустые молочные бутылки сдавались. Мы укладывали в сетку-авоську несколько накопившихся бутылок и шли сначала их сдавать, выстояв иногда приличную очередь перед окошком приемщика, а потом на вырученные деньги тут же в бакалее покупали бутылку свежего молока, четвертинку черного хлеба, грамм сто пятьдесят сливочного масла и маленький кусочек сыра – ровно столько, чтобы хватило до завтрашнего дня. Излишков не плодили, в голову не приходило, что можно выбросить продукты.

А как она пила чай! Неторопливо, смакуя, вприкуску с сахарком. Привычный сейчас рафинад появился намного позже. Я не застала сахарных голов, о которых рассказывала Зоя Михайловна. В продаже были большие, угловатые твердые куски сахара. У нас были специальные щипчики. Они мне напоминали нечто среднее между хирургическим инструментом и орудием пыток: блестящие, острые, опасные… Бабушка брала бесформенный кусок, ловкими движениями раскалывала его на маленькие кусочки и складывала их в сахарницу. Чай Зоя Михайловна заваривала всегда сама. Пропаривала чайник, добавляла в грузинский черный байховый щепотку мяты и чабреца, заливала до краев кипятком и укутывала в полотенце. Когда выставляла его на стол – аж крышечка подпрыгивала от жара. Остывший чай Зоя Михайловна не признавала. Он должен «кипеть» на языке.

Традиция чаепития пришла из дореволюционного уклада семьи Сургановых. «Мы – уральские водохлебы», – приговаривала Зоя Михайловна и рассказывала, как ее отец целые вечера после бани проводил у самовара. Медный, дровяной, толстопузый красавец, потрескивая углями, гудел в центре огромного стола. Распаренный, румяный Михаил Николаевич в белоснежной накрахмаленной рубахе садился на резной табурет, клал на колени полотенце и, поддавая жару сапогом перед каждой чашкой, пил чай «до седьмого пота», утирая испарину с лица и шеи.

Бабуля всю жизнь проработала в железнодорожной поликлинике. Оттуда же ушла на пенсию. Ее хотели представить на звание заслуженного врача РСФСР. На собрании выдвигали двоих. Перед началом голосования Зоя Михайловна взяла самоотвод в пользу коллеги, мотивировав это тем, что та старше и на пять лет работает дольше. Великая скромница, ставящая интересы и благополучие других выше собственных. Всегда верно могла поставить диагноз и уберечь от лишних медицинских вмешательств. Например, маленькая, я часто болела ангиной. Мне хотели удалить гланды, но бабушка была против. Говорила: они необходимы! Служат барьером, защищают горло и дыхательные пути от проникновения инфекции. Она настаивала, что при моем низком гемоглобине и плохой свертываемости во время операции может открыться кровотечение. Пошли в клинику, и там врачи лишь подтвердили ее правоту, отказавшись рисковать без необходимости.

Зоя Михайловна дожила до восьмидесяти четырех лет в добром здравии и светлом уме. Ее не стало 20 мая 1991 года…

У нашей семьи есть традиция, провожая гостей, махать им из окна, пока они идут через двор на улицу. Бабуля застудилась на весеннем сквозняке. У нее случился отогенный менингит. Ее прооперировали. Перевели в палату. И вроде бы дело пошло на поправку… Но… развилась тромбэмболия легочной артерии, что и послужило причиной смерти. Мама потом еще долго сокрушалась о том, что так ей и не привезла чай с молоком, о котором она попросила.

Я лишь недавно узнала, какой наказ она дала моей маме: «Никогда не обижай эту девочку. У нее кроме тебя никого нет». Как огненными буквами на душе выжгла!

* * *

17.05.1991 г.

Знаешь, что самое страшное и тяжелое на свете? Это собственная беспомощность, когда у тебя на глазах умирает твой близкий, родной, любимый человек, воспитавший тебя, заложивший стержень добра и любви к людям, который сам только тем и жил, чтобы мне сделать лучше, мне быть полезным и оградить даже от самых маленьких домашних хлопот. Свое бессилие в борьбе со все подминающим под себя возрастом ощущаешь, как проклятие.

<…> Пятнадцать дней. Пятнадцать восхождений на Голгофу. Пятнадцать раз – как на смертную казнь, за страшным, безжалостным приговором. Полмесяца в реанимации без сознания. «Состояние тяжелое, состояние крайне тяжелое, состояние предтерминальное; начались пролежни, три раза переводили на ИВЛ… ну, что вы хотите, в таком возрасте перенести две операции, и сам диагноз очень серьезный, у нас бывали случаи, что и молодые не справлялись», – из реплик реаниматоров.

DS: отогенный менингит с явлениями энцефалита и отека мозга на фоне перенесенного гриппа, осложнившегося воспалением среднего уха. Теперь уже как девять дней на ЛОР-отделении.

Как мы с матушкой радовались каждому ее произнесенному слову, каждому движению руки. А сегодня – утрата сознания, сильная одышка, судорожные явления. А именно сегодня удалось достать достаточное количество церебрализина.

Знаешь, что самое тяжелое и страшное на свете? Это видеть как старится твоя родная мать. Как веселая, жизнеобильная, милая женщина превращается в слабенькую, немощную старушонку. Ей сейчас тяжелей, чем мне. Это ведь ее мать. И с ее-то эмоциональным подходом к ситуации…

Как могу, утешаю, как могу, подготавливаю. Господи, как тяжело.

И ведь как на грех, нет рядом со мной главной поддержки. Нет, нет, этот этап, этот путь я должна пройти сама. <…>

Все что произошло со мной за последнее время – колоссальная встряска, заставившая и подсказавшая воспринимать мир несколько иначе, глубже. Мир становится ближе и понятней. Я теперь не так его боюсь…

Теперь я, тем более, должна стать врачом, потому что этого очень хотела бабуля. Так и не сказанное мне напутствие я увидела в ее взгляде, перед тем, как ее увезли в операционную. Этот взгляд мне не забыть до конца своих дней. Стать врачом – это мой долг перед ней, это подарок ей, она бы была довольна.

Мне очень хотелось быть похожей на Зою Михайловну. Именно она во многом предопределила мой выбор профессии. Мы часто рассуждали с ней на темы врачевания. Бабуля приучала меня доверять докторам и не бояться медицинских манипуляций. Когда требовалось, она сама лечила меня, ставила уколы, объясняя доступным языком, что для чего, куда и зачем. Зоя Михайловна всегда казалась мне немножко волшебницей, ведь ее действия, хоть и через боль, дарили облегчение и выздоровление. И именно от нее мне передалось понятие «сострадание».

Я осознанно пошла по ее стопам, когда решила поступать в медучилище, а потом, если повезет, в институт. Еще в выпускном классе школы меня познакомили с моим будущим педагогом-хирургом Ириной Александровной Колотиловой, которая преподавала в ЛМУ № 5. Она буквально влюбила меня в свой предмет. В училище я штудировала хирургию тщательней других дисциплин. Готовилась к выпускному экзамену по институтскому учебнику и получила пятерку с тремя плюсами. А вот предвидеть, что из всех медицинских вузов города я окажусь именно в том, откуда меня когда-то взяли на воспитание, не мог никто.

Одно время у меня были мысли стать детским хирургом. Но, несмотря на всю мою любовь к предмету, я так и не смогла привыкнуть к некоторым вещам. На практических занятиях приходилось и резать, и вскрывать, и зашивать, держать крючки, зажимы… У меня неплохо получалось, но все через эмоциональный стресс: во-первых, я плохо переношу все, что связано с чужой болью и кровью, во-вторых, терпеть не могу трупы. Когда оперировали пальцы – панариций, например, просто чуть в обморок не падала; то же касалось гинекологии, особенно родов и абортов.

К счастью, в жизни хирургические навыки мне так и не пригодились… Но все, что в голову вложили учителя, врезалось в память навечно. До сих пор помню названия многих косточек, многочисленные симптомы и диагнозы. Как-то было дело – летели мы на гастроли, и пассажиру на борту стало плохо. Стюардесса обратилась с просьбой, если есть врачи, подойти к больному. Кроме меня, никого не оказалось. Ничего серьезного не было – просто упало давление. Валокордин приняли, точки нужные помассировали. Помогло. И мама меня, кстати, тоже держит в медицинском тонусе, не дает расслабиться. То приступ бронхиальной астмы, то сердечную недостаточность, то гипертонический криз с микроинсультом, то почечную колику подбросит. Да, мы часто смеемся над тем, что с дипломом педиатра я практикую, как геронтолог. Плюс друзья иногда звонят с вопросами по здоровью. Я в состоянии оценить серьезность ситуации и срочность принятия мер. Могу также сетку йодную нарисовать. ☺

Несмотря на затянувшееся студенчество, я ни минуты не жалею о времени, потраченном на медицинское образование. Все нормальные люди в мединститутах учатся шесть лет, а у меня было две академки, плюс год и девять месяцев медучилища; в общей сложности мое обучение вылилось в десять лет. Я была вечным студентом. Не торопилась, потому что понимала, что работать по специальности морально не готова. Кроме того, признаюсь, всегда чувствовала себя с детьми как с инопланетянами, не зная, чего они хотят и что от них ждать.

Примерно со второго курса меня все больше на свою сторону стала перетягивать музыка. И вот меня отчислили. Временно. Спустя пару месяцев приняли обратно. Я тогда даже посмеивалась, что российская медицина поняла, что не сможет обойтись без Сургановой. Лишь несколько лет спустя я узнала, как все было на самом деле… Я не особо делюсь дома своими проблемами. Так уж повелось. Мамуля сама заметила, что я как-то редко стала ходить в институт. Она аккуратно поинтересовалась, почему. Я отпираться не стала, призналась, что много пропустила, и теперь мне стыдно там появляться, да и вряд ли уже смогу наверстать. Ничего мне не сказав, мама поехала в деканат. От напряжения и волнения нервы сдали – едва ступив на порог института, она расплакалась. Преподаватели всполошились, подумали, что со мной какая-то беда стряслась. И вот тогда мама рассказала им мою «педиатрическую» историю. То ли ее рассказ их разжалобил, то ли люди в деканате попались сердобольные, но в институте меня восстановили.

А в 1996 году я получила диплом врача.

По иронии судьбы, одно и то же учебное заведение подарило мне путевку в жизнь дважды. Вот и не верь после этого в предначертанность и в то, что снаряд в одну воронку два раза не попадает. Выпустив птенца, гнездо снова меня приняло. Но о том, что я уже была в прошлом пасынком педиатрического института, не подозревала вплоть до третьего курса, когда нежданно-негаданно на меня свалилась вся правда о моем происхождении.

В двадцать пять лет узнала, что на самом деле я не родная дочь, а приемная. Мама не планировала раскрывать свою тайну – так получилось. Это не было осмысленным решением, скорее стало результатом стрессовой ситуации. В любой семье бывают непростые периоды… На определенном этапе Лия Давидовна перестала соглашаться с моим образом жизни. Конечно, ей хотелось, чтобы у меня было, как у всех: школа, институт, семья, дети, стабильная, желательно престижная работа. Когда же я выросла, мама поняла, что ее дочь жить по общепринятым правилам не хочет и не может. У нас произошли идеологические разногласия, маме сложно было принять мое окружение. Однажды во время очередной ссоры мама запустила в меня тряпкой – она мыла окно – и вдруг выпалила в сердцах: «Ты такая неправильная, непорядочная! Есть в кого!» «И в кого же», – парировала я, почему-то подумав, что она, наконец-то, расскажет об отце, о котором предпочитала никогда не говорить. Но вопреки моим предположениям, Лия Давидовна воскликнула: «Ты такая же распущенная, как твоя малолетняя мать!» Я остолбенела, но попыталась сохранить хладнокровие: «О, как интересно! С этого момента поподробнее, пожалуйста», – попросила я. И мама заявила: «Твоя мать слишком рано тебя родила, в ее шестнадцать ты ей была не нужна, и она оставила тебя в роддоме!»

Сейчас вспоминаю об этом спокойно, безболезненно. А первая реакция была шоковой: как будто мне сообщили о смерти родного человека. Сердце колотилось, щеки пылали, голова плыла… Меня словно ошпарило кипятком, и тут же окатило холодом. Казалось, еще немного – и я потеряю сознание. Чтобы не упасть, я побежала… Вон из дома. Остаток дня провела с друзьями. Катались всю ночь на машине. Доехали до Выборга и обратно. Под утро шок утих, только глубоко внутри остался неприятный холодок. Несколько дней я ходила в прострации, потому что, как и все, когда-то выстроила для себя цепочку: я – дочка мамы, у нее были свои родители – мои бабушка и дедушка… И тут вдруг на третьем десятке пришлось столкнуться с информацией, что я, условно говоря, ниоткуда. Правда, какое-то внутреннее ощущение отстраненности от этой семьи во мне всегда присутствовало. Отдельные моменты, реплики, реакции подчас удивляли меня своими несостыковками. Поэтому, с одной стороны, да, конечно, потрясение было, а с другой стороны, все встало на свои места. Те оговорки, которые с детства вызывали вопросы, стали понятными. Как-то раз Зоя Михайловна, раздосадованная тем, что Галя – бывшая жена и вдова Лени запретила (по непонятным для всех причинам) видеться сыну Сергею с Сургановыми, воскликнула: «Как же так?! Он же у меня единственный внук!»

«Как же он может быть единственным внуком, если еще есть я?» – пронеслось у меня в голове.

Я спросила с недоумением: «Бабуля, а как же я? Разве я не твоя внучка?» Бабушка осеклась. Попыталась сгладить ситуацию, поясняя, что он – мальчик, поэтому единственный внук, как я – девочка, единственная внучка. Фраза прозвучала неубедительно и только глубже загнала меня в размышления. Например: удивляло отсутствие в доме моих фотографий младше трехлетнего возраста…

И вот все прояснилось. Я поняла, почему ко мне так особенно относились в семье, словно оберегали от чего-то. Пришло видение ситуации в целом и принятие ее. Кстати, моя самоидентификация ничуть не пострадала – кто я? Я – дочь Сургановой Лии Давидовны. Я – внучка Сургановой Зои Михайловны. Те люди, которые вкладывали в меня силы, время, эмоции, средства – и есть мои родители.

В любом случае это нечаянное событие привело к тому, что мы с мамой стали ближе. Никогда после ее признания ни у меня, ни у нее ни в слове, ни в жесте, ни во взгляде не промелькнуло хоть что-то «неродное». Я очень ей благодарна за то, что когда-то она сделала меня своей дочерью. И не менее признательна за правду. С того момента, когда воспитательница детдома впервые подвела меня к Лие Давидовне со словами: «Это Светочка, она не очень быстро осваивается, но когда привыкает и признает человека, то это на всю жизнь», – мы с мамой преодолели все мыслимые и немыслимые рубежи и виражи, и обе остались целы. В чем, я считаю, наша общая заслуга.

Я не рвалась найти свои корни, хотя среди друзей поначалу бродили идеи отыскать моих кровных родственников. Не уверена, что это необходимо. Любопытство, конечно, присутствует: взглянуть на лицо, от кого мне достался такой профиль. ☺ Свел бы случай, пожала б руку, сказала бы «спасибо» за то, что произвели меня на свет. Остальное не столь важно. Меня всегда больше интересовал человек, благодаря которому я ношу столь примечательное отчество.

Иначе как Яшечка мама его не называла. Он был младше ее на шесть лет. Красивый, добрый парень. Познакомились под Киевом, когда она работала у Ремесло, а он служил сверхсрочную. Сам был с Украины, мечтал после армии закончить педагогический, из которого его призвали. Влюблены были очень! Он сбегал в самоволки. Встречались, пока смерть брата не вынудила Лиечку срочно уехать. Отслужив, Яша тоже приехал в Ленинград – с предложением руки и сердца. Устроился работать учителем физкультуры, жил у Сургановых. И вдруг однажды, без объяснений и видимых причин сорвался и уехал на родину. Его родственникам было не по нраву, что он живет в чужом городе с женщиной, которая старше его. Мама была сконфужена, сильно переживала. Зоя Михайловна вдогонку отправила ему письмо. Что она там написала, осталось тайной. Только Яков больше не объявился. Как в воду канул. Лишь спустя много лет вдруг приехал. К тому времени у мамы уже была я, и он передал для меня маленького, игрушечного ежика. Эта романтическая история закончилась моим отчеством, и только.

Не могу отказать себе в удовольствии упомянуть еще одного маминого кавалера, Владимира Якутовича – курсанта Ленинградского высшего военно-морского гидрографического училища имени Орджоникидзе. Она не понарошку собиралась за него замуж. Жили на соседних улицах, много лет дружили семьями. Родители с обеих сторон выбор одобряли, даже скинулись и купили молодым на свадьбу сервиз. «Юные оба были – без царя в голове, – вспоминает мама. Он сделал одну большую ошибку: как-то приехал на побывку и говорит: «Лийка, вот скажи мне – Вовка, женись на мне! – сразу берем паспорта и идем в ЗАГС». Вместо того чтобы подыграть, превратить это в шутку, я заершилась и выпалила в ответ: «Ага! Потом ты мне скажешь – это ты меня на себе женила!» Вот из-за такой ерунды так и не расписались. На третьем курсе он перевелся в Черноморское военно-морское училище имени Нахимова. Получив лейтенантские погоны, уехал служить на Камчатку, писал, звал к себе. А мама, хоть и любила, никак не могла решиться, все думала: не расписанные – неприлично, да и работу интересную жалко бросать. Так и просомневалась, пока он, в конце концов, не завел семью. Мама потом говорила, что не могла одна принять решение за двоих. Издержки старомодного воспитания. А кавалер слишком робким оказался. Сегодня Владимир Иванович Якутович – капитан 1 ранга в отставке. Уйдя в запас, работал в министерстве речного флота, занимая гражданскую должность, эквивалентную адмиралу ВМФ, живет в Москве. С мамой до сих пор перезваниваются, а когда встречаются, он целует ей руку и кается: «Испортил я тебе жизнь, Лийка». Она только смеется в ответ.

Уму непостижимо – ведь я могла бы быть адмиральской дочкой! Правда, тогда это была бы уже совсем другая история…

Так вышло, что у всех Сургановых была непростая семейная жизнь. Бабушка редко виделась с дедом, который постоянно то работал, то учился, зачастую в другом городе, да и овдовела относительно рано. У мамы не клеилось с ухажерами, а единственный брак не сложился. И поэтому во мне подсознательно сформировалось недоверчивое отношение к противоположному полу, своеобразное табу. Теперь это вызывает у меня легкую досаду, потому что делает палитру моей жизни неполной. Хотя в детстве я совсем не расстраивалась из-за отсутствия отца. Когда кто-то расспрашивал меня о семье, я с гордостью заявляла: «У меня есть мАмитка и бАбитка». Всегда, насколько хватает моих воспоминаний, они были рядом. Мама, работая за городом, умела распределить свое время так, чтобы я не чувствовала ее нехватку. Касалось ли это дежурства у моей постели, когда я в детстве болела, или выпускного в медучилище, когда отплясывала босиком, разбросав в разные стороны новые, подаренные мне по случаю, туфельки.

Несмотря на скромный семейный бюджет, родители всегда изыскивали возможность организовать мой летний отдых так, чтобы я не «болталась» в городе. Если не удавалось достать путевку на юг или в пионерский лагерь, мы ехали дикарями, навещали родственников. В Балаклаве у маминой двоюродной сестры по отцу было свое хозяйство, и я могла часами возиться с живностью: цыплятами, кошками, собаками. С последними у меня сложились неоднозначные отношения. Мне было 5–6 лет. Нас пригласили в гости друзья наших родственников. Стол стоял во дворе – большой, южный, щедро накрытый. Сварили раков. Все уселись и, как водится – взрослые принялись общаться, а меня предоставили самой себе. Застолье мне быстро наскучило, и я направилась изучать двор. Там жила собака – пожилой сторожевой пес, лет 15 просидевший на цепи, к тому же подслеповатый. Нас предупредили, что он может быть злым. Но во мне проснулась жалость, и я решила его угостить. Взяв с тарелки рака, я понесла его к конуре и протянула на ладошке псу. Лакомство пахло так привлекательно, а пес видел так плохо, что не соизмерил силу аромата с величиной кусочка, распахнул пасть во всю ее ширину и цапнул меня за кисть! Хлынула кровь… Я застыла в изумлении. Не столько от боли, сколько от неожиданности и увиденного. Расплакаться? Как-то неловко. У взрослых за столом шумное веселье, и тут я со своей рукой… Максимально стараясь не привлечь к себе внимание, молча подошла к маме. Кто закричал первым, точно не помню, кажется, мама. Ну и началось! «Скорее! Перекись, вату, бинт!!»

Остаток отпуска мама осваивала десмургию. Сама делала мне перевязки, подолгу отмачивая старые засохшие бинты в марганцовке. К счастью, сухожилия и суставы были не повреждены. Иначе – какая игра на скрипке!

Еще одна встреча с собакой случилась, когда я уже занималась в музыкальной школе. Раннее утро. Таврический сад. Я на пробежке. Темно, фонари еще не включили. И вдруг меня с лаем догоняет чья-то злобная, оставленная без присмотра овчарка. Я столбенею. Она еще и без намордника! Сжимаю кулаки и прячу их у подбородка, а внутренний голос орет: только не руки, только не руки!!

Помню, как в Сухуми я впервые увидела море и дорвалась до южного солнца. В тот же день мои руки сгорели до волдырей. А на завтра намечалась экскурсия в Новоафонские пещеры. И нужно было чем-то прикрыть обожженные места. А мы, как на грех, ничего не взяли с длинными рукавами, кроме шерстяной кофты. И вот несколько часов тряски в душном автобусе, жара за тридцать. Среди полуголых, загорелых пассажиров сидит девочка в вязаной кофте с перебинтованными руками. Уже тогда работала на контрасте! ☺ А между прочим, в пещерах было прохладно и сыро, так что кофточка тогда пришлась очень кстати. Возвращаясь с югов, мы всегда везли с собой в Ленинград трехлитровые банки с морской водой для полоскания моего, вечно тонзиллитного горла. Это сейчас ее можно купить в любой аптеке, а тогда морская вода была настоящей экзотикой.

А однажды меня чуть не украли… Это случилось в Песочном. Мне было лет пять, когда мы поселились у Федореевых. Они пустили нас пожить в свою квартиру, пока сами были на курорте. В тот день мама отлучилась в магазин. Бабушка хлопотала на кухне. Ну, а я копошилась в садике под окном, лепила куличики. Бабуля готовила и одним глазком поглядывала за мной, как вдруг повернулась – нет внучки. Цыганка в яркой юбке подошла ко мне и говорит: «Пойдем, я тебе что-то интересное покажу, ты такого никогда не видела». И давай угощать меня конфетами. Я рот разинула и пошла за ней, ведь меня никогда раньше не обманывали. Неподалеку проходила автотрасса. Мы не успели ее перейти, как я услышала голос Зои Михайловны, который вернул меня к реальности. Она кричала: «Светочка, ты где? Покажись». Я быстренько выдернула руку и бегом припустила к дому. Может, каких-то пять минут, и похищение удалось бы… Помню, мама напустилась на бабулю за потерю бдительности. Та не оправдывалась, только сидела и крепко-крепко прижимала меня к себе. У меня так и осталось навсегда это ощущение родных объятий.

Обычно я остро реагировала на прикосновения к себе. Как там у Маршака: «Эй, не стойте слишком близко – я тигренок, а не киска»… Однажды в детском саду я увлеченно возилась с кубиками и проигнорировала «построение» на обед. То ли от усталости, то ли по невнимательности, но как бы там ни было, воспитательница резко схватила меня. Я тотчас, без предупреждающего визга, вцепилась зубами в ее руку. Уже тогда я не терпела никакого принуждения и насильственного вторжения в свое личное пространство. Так и повелось.

А еще помню, что в садик я ходила безропотно. Но каждый раз боялась, что меня там оставят навсегда. Поэтому прежде чем уйти в группу, уточняла у мамы: «Ты придешь меня манешь?» Что в переводе на взрослый язык означало: «Ты после работы заберешь меня обратно домой?»

Частенько мы гостили в Воронеже. Мама наведывалась сюда к родственникам по линии Анфии Михайловны, родной сестры бабушки. В их доме жил чудесный пес, боксер Флинт. Мы любили играть с ним в футбол. А поскольку я была совсем маленького роста, он иногда меня путал с игрушкой: то мячик подкинет, то меня вместо него.

А еще из Воронежа, будучи чуть старше, я привезла свой первый песенник А. Б. Пугачевой. С хозяйского кассетника, который мне казался чудом техники, я прослушивала хиты Аллы Борисовны, раз за разом перематывала туда-сюда и записывала слова песен в тетрадку.

Еще немного о моем воспитании. Меня редко ругали и почти не наказывали. Во всяком случае, никогда не ставили в угол и уж, тем более, не пороли. Если я, бывало, напортачу, то в качестве назидания мама переставала со мной разговаривать. Ее молчание было для меня красноречивее любых ремней. Правда, с моей стороны не было особых провинностей, за которые нужно было серьезно наказывать. Конечно, я шалила, но по-детски и безобидно. И на все у меня был один универсальный ответ: «Не сердись, мамочка! Я вырасту и поумнею».

Я с полной ответственностью могу заявить – мама у меня фантастическая! Друг и заступница. Думаю, для Жванецкого, написавшего когда-то свой потрясающий по глубине и искреннему восхищению монолог «Наши мамы», одним из прототипов наверняка могла быть Лия Давидовна. В трудные времена 90-х, уже выйдя на пенсию, она кем только ни работала: уборщицей, санитаркой в больнице и роддоме, коридорной в гостинице, даже ночным сторожем в ресторане, где ее начальник все подшучивал: «Надо вам, Лия Давидовна, «Парабеллум» подарить».

Сегодня, когда я вижу ее, восьмидесятипятилетнюю даму, прогуливающуюся по дорожкам нашего небольшого имения, счастливую, умиротворенную, цитирующую своих любимых поэтов, смею думать, что отчасти свой дочерний долг я исполнила. Ежедневно при каждом удобном случае говорю ей, какая она у меня замечательная: самая добрая, умная, красивая, талантливая, юморная. Молюсь за нее.

* * *

25 января 2012 г.

Господи! Огради мою маму, матушку, мамулю от болей разных, от хвори разной. Дай ей сил и лет, Господи! Чтоб ничто не мучило ее и не мешало остаток лет наслаждаться и радоваться жизни! Господи, прошу!

Дай ей светлую голову, здоровое сердце и почки, и печень, и легкие – все органы чтоб были здоровы. Пусть она радует меня и друзей своим легким нравом, веселостью, смехом, прибаутками, стихами. Чтоб шутила, искрила и светилась. Господи, дай ей здоровья!

Господи, прошу!!!

И еще. Помните такой устоявшийся образ еврейской мамы с куриным супчиком? Этот образ был, есть и, даст Бог, будет пребывать в веках. И если во время болезни, сложных операций, родов, первой любви, переходного возраста, экзаменов, финансового кризиса, революции, войны, Армагеддона рядом есть такая мама, то и бульон будет с его полезными свойствами, и все проблемы непременно канут в Лету.

Как быстро время прошло… Теперь мне уже не приходится взбираться на поребрик, чтобы сравняться с мамой в росте. Я не боюсь спать в темноте, не ем конфеты горстями, «шекелек» стал кошельком, а «мерешок» – ремешком, но моя память бережно хранит фрагменты счастливого детства, которое подарили мне моя «мамитка» Лия Давидовна и «бабитка» Зоя Михайловна.

От первого лица. Ахматова

На сайте объявлен конкурс на прочтение стихов А. А. Ахматовой. Пытаюсь вспомнить: «Когда, когда же это было последний раз – чтение стихов? В школе, кажется, на экзамене… Тогда еще Председатель комиссии рыдала, слушая как я читаю «Смерть поэта» Пушкина. Рискну! Вдруг навыки чтения не утрачены!»

Отправляюсь в библиотеку и выбираю, что из Ахматовой мне близко.

Одно стихотворение как будто Анна Андреевна списывала с моей нынешней ситуации.

О тебе вспоминаю я редко

И твоей не пленять судьбой

Но с души не стирается метка

Незначительной встречи с тобой

…

Пусть не ты над моими устами

Наклонялся моля о любви

Пусть не ты золотыми стихами

Обессмертил томления мои

Я над будущим тайно колдую,

Если вечер совсем голубой,

И предчувствую встречу вторую,

Неизбежную встречу с тобой.

Конкурс выиграл кто-то другой. Но если по-честному – и моя затея была не для призов и наград, а именно ради этой – второй – встречи… Анна Ахматова – великий поэт!

Супруги Зоя Михайловна Сурганова и Давид Васильевич Чебурахин. 1936 г.

Анфия Михайловна Сурганова (справа). 1946 г.

Зоя Михайловна с Лией Давидовной. 1952 г.

Лия Сурганова и Лёня Чебурахин. 1946 г.

Света Сурганова. Школа

С Мишей Сентяй на практике в Солнечном. 1987 г. Ленинградское медицинское училище № 5

С Ладой Шпилько на практике в детском санатории «Солнышко». 1987 г.

С пионерами в лагере Ходжибей. 1986 г.

Мед. отряд ЛМУ рвется в детский санаторий на практику. 1987 г.

Глава вторая. Детство

Фрагменты детских воспоминаний, отголоски пережитого, давно забытого, а то и вовсе рассказанного, покадрово вспыхивают в моем сознании, подобно слайдам в кинопроекторе…

Слайд 1: «Лошадь»

Помню эпизод: мама взяла меня с собой в магазин. Мы идем по Суворовскому, я держусь за руку мамы и подпрыгиваю от возбуждения – на улице столько всего интересного. И вдруг!.. Я увидела невероятных размеров чудовище! Оно громко фыркало и, как мне казалось – непременно должно было меня укусить. Мы как раз подошли к дверям магазина, и осталось только войти, но существо приближалось!.. Я испугалась, вырвала свою ладошку из маминой руки и бросилась к ближайшему парадному. Спряталась!

Все произошло так быстро, что мама не успела заметить моего побега. Только что была тут и нету. Она принялась искать и звать меня. Но я стояла внутри парадного, прижавшись к стенке и боясь пошевелиться. Кто-то из прохожих спросил:

– Вы ищите девочку?

– Да! Вы видели ее?!

– Она побежала туда, – и указал маме на мое укрытие.

Мама подошла ко мне в совершенном недоумении:

– Почему ты убежала? Что случилось?… Пойдем! – Я наотрез отказывалась и твердила:

– Нет, я не пойду! Там он… Кто-то очень большой, и он страшный. Я не знаю, кто это, я не пойду!

Только теперь маме стало ясно, что меня напугала лошадь! Ведь это была моя первая встреча с ней.

Во времена моего детства лошадей еще использовали для доставки хлеба и других продуктов в магазины. Случалось, что они появлялись прямо на улицах города. Мамуля объяснила, что это животное хорошее, очень доброе и полезное для человека, и совсем не кусается. Поверив ей, я, с опаской, все-таки согласилась покинуть свое убежище, и мы отправились дальше за покупками.

Слайд 2: «Правда»

Кадр меняется… И вот на полу, занимая половину комнаты, расстелена самая большая и толстая газета страны – в три года я любила «читать» «Правду». ☺ Я внимательно просматриваю полосы, деловито перелистываю страницы… Заходит мама и переворачивает газету, потому что она лежит у меня вверх тормашками. С тех пор я не читаю газет. ☺

Слайд 3: «Общество чистых тарелок»

Еще кадр: большой, накрытый ковровой скатертью стол. Семейный обед. А они у нас проходили очень чинно-важно. Бабуля варила изумительные куриные бульоны. Меня, малоежку, все время заставляли доедать до конца и показывать чистую тарелку Владимиру Ильичу Ленину, который якобы обитал на соседней крыше. «Светочка, порадуй дедушку Ленина, – говорили мне, – покажи ему чистую тарелочку!» Я свято верила взрослым и чтила заветы Ильича, поэтому честно все доедала, стремясь попасть в «Общество чистых тарелок».

Слайд 4: «Грибы»

Следующий слайд: вижу себя в лесу на залитой солнцем поляне, где нашла завернутый в цветную фольгу шоколадный мухоморчик. Я догадалась, как он тут оказался… и после моей первой находки стала пристальнее наблюдать за мамой – не подложит ли она еще что-нибудь за соседний куст черники.

Надо признаться, живым грибам я радовалась все же больше. Однажды, уже чуть постарше, я была в пионерском лагере. Мама приехала меня навестить. Мы отправились на прогулку в лес. Вдалеке мне померещилась красная шапка подосиновика. Я ринулась к нему и, не добежав, вдруг упала, споткнувшись обо что-то. Препятствием оказался тоже красный гриб, да такой огромный и крепкий, что действительно мог сбить с ног. И разве такая ерунда, как содранные коленки, могла поколебать ощущение восторга?!

Слайд 5: «Бабушкины руки»

Так уж устроена моя память, что она оставляет в голове не события и даты, а эмоциональные, тактильные, чувственные переживания.

Отчетливо помню бабушкины руки, натруженные и шершавые, ласковее и уютнее которых не было и нет. Их нехватку ощущаю и по сей день.

Слайд 6: «Первый поцелуй»

А вот где-то рядом первый поцелуй – славного еврейского мальчика Витьки Гельмана, пахнущего конфетами и шампунем «Кря-кря». Мы ходили в одну группу детского сада. Каждый день, встречая утром, он заключал меня в объятия и нежно целовал на глазах у изумленных родителей и воспитателей.

Слайд 7: «Перетягивание каната»

Помню, как в том же детском саду меня встречали две противоборствующие группировки. Одна заявляла: «Ты будешь играть сегодня с нами «, другая упрямо вторила: «Нет, с нами»! Первая группировка брала за правую руку, вторая – за левую, и каждая тащила в свою сторону. Своеобразное перетягивание каната, только вместо каната – Света Сурганова…

Слайд 8: «В домике Петра»

В детстве я была непосредственно смешной. И позабавить публику мне удавалось непроизвольно. В пять лет на экскурсии в домике Петра Первого мое внимание привлекла большая изразцовая печь. Уперев руки в колени, я обстоятельно, с сознанием дела, изучив сюжет каждой черепицы, обернулась к взрослым и с восторгом воскликнула: «Это надо же?! А?!» Толпа покатилась со смеху! ☺ Моя увлеченность составила нешуточную конкуренцию экскурсоводу.

Слайд 9: «Мокрый песок»

Кто-то из великих сказал, что жизнь – штука подробная. Ее прелесть в мелочах. Важно все. Любые, даже пустяковые, на первый взгляд, события, – это знаки, которые надо учиться читать и разгадывать. По невнимательности мы не замечаем их, удивляясь – почему в итоге получилось так, а не иначе.

Еще одна из стойких ассоциаций детства – запах мокрого песка. Дико хотелось зачерпнуть горсть и съесть. Иногда, когда никто не видел, позволяла себе такую вольность. Лишь много позже, учась в мединституте, узнала, что это косвенный симптом анемии, которой я страдала в детстве.

Слайд 10: «Те еще фрукты»

А еще – вкус гранатового сока… В советское время мамуля с ног сбивалась в поисках дефицитных экзотических плодов. И каждый вечер вручную, через марлю давила зерна граната, чтобы напоить меня полезным напитком. Я помню ее красные, покрытые мелкими трещинками пальцы… Осознание важности и жертвенности подобных рутинных поступков пришло позднее, вместе с чувством бесконечной благодарности за то, что я вообще живу.

Другой съедобный плод при знакомстве с ним вызвал у меня недоверие. Моя первая домашняя осень. Мама, желая порадовать меня, купила арбуз. Спелый, сочный, сахарный и, как казалось маме, – аппетитный и соблазнительный для ребенка. Но не для меня. Покончив с обедом и показав тарелку Ленину, я не проявила никакого интереса к миске с красными кусочками. Мама удивилась: «Светочка, что же ты не берешь арбуз? Попробуй!» Я отказывалась. Тогда мама, видя что я напряженно сижу, сама положила мне кусок арбуза на тарелку. Но это только еще больше меня смутило:

– Я не буду.

– Но почему, Светочка? – мама искренне недоумевала. – Это же вкусно! Попробуй.

– Я не буду это есть! Я не знаю, что это такое!

И тогда мама поняла, что прежде я никогда не видела арбузов…

Слайд 11: «Книги вслух»

Помню, с раннего возраста любила, когда мне читали вслух. Первая книга, которую прочла мне мама, называлась «Краденое солнце». Она была написана Корнеем Ивановичем Чуковским в стихах. Надо знать Лию Давидовну, как она умеет читать! Особенно стихи! Это было таким ярким впечатлением, что я с легкостью выучила всю сказку наизусть! Так состоялась моя первая «прививка» поэзией. Потом были «Айболит», «Робинзон Крузо, «Снежная королева»… С таким же удовольствием я слушала радиоспектакли и пластинки: «Братец Лис и братец Кролик», «Голубой Щенок», «Последний лист»… Завораживали не только сюжеты сказок и новелл, но и голоса, которыми они были озвучены. Хороший литературный вкус детям прививали лучшие советские актеры!

Слайд 12: «Круче любого кино!»

Настоящим вечерним таинством был для меня просмотр диафильмов! Особый трепет уже начинался с момента подготовки к сеансу. На пустую стену, где не было фотографий и картин, английскими булавками мама прикалывала белую, свежую, принесенную из прачечной, простыню. Идеальный экран! Из круглой баночки вынималась рулоном скрученная пленка и заряжалась в фильмоскоп «Огонек МФ-74». Выключали свет, зашторивали окна. Становилось темно, таинственно и страшно интересно! «Дядя Степа», «Горшок каши», «Сказка о царе Салтане»… Но самым любимым был «Пеппи Длинный чулок», главная героиня которого до сих пор остается моей ролевой моделью. ☺

Слайд 13: «Моя первая NN»

Моя первая учительница – Петрова Наталья Николаевна. Высокая, а может быть, только казавшаяся нам первоклашкам таковой, она неизменно приходила в школу в строгом бежевом костюме, который делал ее еще более солидной. Я робела. Я вообще всегда крайне трепетно и с каким-то особенным пиететом относилась к понятию Учитель. Наверное, это что-то от японского отношения к наставникам – проявление наивысшего уважения и покорности.

Слайд 14: «Вместо английского»

После начальной школы, до седьмого класса, моим классным руководителем была Ткалич Луиза Викентьевна, преподаватель английского. В рамках школьной программы иностранный язык я так и не освоила. На уроках Луизы Викентьевны все ребята вместе с ней были вовлечены во внеклассную работу. Рисовали стенгазеты, сочиняли речевки. Всем коллективом выбирали кандидатов, которым предстояло защищать честь школы на разных городских соревнованиях. Я была представителем команды по настольному теннису и легкой атлетике. Луиза Викентьевна шутила: «Школа без Сургановой жить не сможет!» А она и по сей день стоит. ☺

Слайд 15: «О, спорт! Ты – мир!»

Никогда не забуду уроки физкультуры Просвирнина Валентина Семеновича. Когда кто-то из нас начинал фехтовать лыжными палками или бросаться гантелями, он хотел казаться суровым и начинал громко кричать. Но мы его все равно не боялись, потому что любили. От него исходила какая-то тотальная, космическая доброта, и дети это чувствовали.

Слайд 16: «О, эта тарабанщина!»

Прекрасно помню директора школы – Тарабана Виктора Ивановича. Он пришел на смену бывшему директору – статной, уже немолодой даме. В первый рабочий день его, маленького, щуплого, со спины и вовсе не отличающегося от старшеклассника, ученики приняли за ровесника. Начали подтрунивать и даже пару раз «дружески» хлопнули по плечу: «Ну что, новенький? Из какого класса будешь?» В ответ сочным басом прозвучало: «Я – новый директор школы. А ваших родителей попрошу завтра зайти ко мне в кабинет».

Слайд 17: «Здравствуй, Колосс!»

Почему-то в младших классах не удалось в меня заложить основы точных наук. И с годами один пробел в знаниях наслаивался на другой, как снежный ком. И в какой-то момент я начала осознавать, что задавать вопросы учителю по непонятной мне теме уже бессмысленно, потому что тут же вскроется вся глубина накопленного невежества. Здравствуй, комплекс неполноценности размером с Колосс!..

Слайд 17: «Я не тормоз, я – медленный газ»

Грамматика тоже давалась с трудом. Читать я научилась только во втором классе и то по слогам. Поэтому ужасно завидовала своим друзьям, которые рассказывали: «В четыре года родители уходили на работу и, чтобы меня занять, давали в руки книгу, я читал ее, и день проходил незаметно».

Для меня же один из самых жутких детских страхов – это контрольные проверки на скорость чтения. В класс приходила завуч, по одному вызывала учеников к доске и включала пугающий звук секундомера. Нужно было под его назойливое тикание прочитать отрывок из книги. В конце экзекуции подсчитывалось количество прочитанных слов за минуту. Я краснела, бледнела, потела. От волнения все буквы сливались в единое серое полотно. В такие моменты я испытывала унижение: у меня был один из самых низких результатов в классе. У всех получалось, а у меня нет! Завуч всем видом показывала свое недовольство, что усиливало мой чудовищный комплекс. Потом я много лет не читала книг, они вызывали у меня отвращение и страх. Из всей школьной программы одолела, наверное, одну-единственную – «Мать» Горького. Что касается внеклассного чтения, то это был «Старик и море» Хэмингуэя – благо, она тоненькая.

Я до сих пор робею перед книгами. К великому сожалению, читаю меньше, чем мне бы хотелось. Я думаю, у каждого человека свой способ получения информации – кто-то черпает ее из книг и бесед, кто-то из космоса и медитаций.

Сейчас, если удается сесть за книгу, люблю почитать научно-популярные издания, эзотерическую литературу, биографии великих людей.

Слайд 18: «Несостоявшийся генсек»

Наталья Анатольевна Русакова – замдиректора по внеклассной работе, – еще один знаковый человек в моей судьбе. Именно она увидела во мне творческую личность, заметила и выпестовала организаторские способности. Неожиданно для себя самой я стала сначала комсоргом, потом секретарем комитета комсомола школы. Чем еще может заняться нерадивая ученица, читающая по слогам и не способная решить логарифмическое уравнение!? ☺ Меня даже звали работать в райком комсомола. Я отказалась. Мама интересовалась – почему. В ответ я отшучивалась: «Мамуля, ты что!? Представь, приходит к нам в школу дама из райкома. Все начинают ехидничать: «Опять эта дура явилась!» Я не хочу, чтобы мне в спину неслось: «Смотрите, дура Сурганова идет». Так я не стала генсеком! ☺

На самом деле, мне не столько была интересна комсомольская работа, сколько задушевные беседы с Натальей Анатольевной.

* * *

Раскрой меня. Дай возможность встать

в полный рост. Дай в руку свечу, с

которой пройду по этому черному коридору.

Ветер не затушит пламя свечи.

Я пронесу ее бережно.

Слайд 19: «На коньках»

Еще одно яркое воспоминание из детства: мы ходили в Таврический сад кататься на коньках. Вернее, я каталась, а мама за мной наблюдала и места себе не находила от переживаний. Все боялась, что меня кто-нибудь собьет или задавит. Каток небольшой, а народу много. Меня не манили лавры фигуристки, а скорее – конькобежки. Я долго-долго разбегалась по льду, садилась на корточки, вытягивала вперед руки и так скользила между катающимися, довольная собой. Мамины волнения были напрасны. Люди сами расступались, озадаченные моей манерой скольжения, и провожали долгими, снисходительными улыбками.

Слайд 20: «Акробатические этюды»

В начальной школе, не опасаясь быть затоптанной старшеклассниками, на переменах любила садиться на шпагат и крутить колесо. Тогда еще на экран только-только вышел фильм «Не бойся, я с тобой» со Львом Дуровым в главной роли. После фильма все мальчишки и девчонки повально увлеклись карате и акробатикой. Я была единственная из ребят, кто ловко освоил трюк: делаешь колесо, переворачиваешься и приземляешься на обе ноги сразу. Получалось легко и красиво, да так, что ученики сбегалась посмотреть, некоторые аплодировали, а кто-то даже пытался повторить.

* * *

Суть человека скрыта от взгляда

прохожего за многими дверьми.

Но проходя сквозь каждую из них,

встречаешься с новой бездной, с новой

глубиной. И восторгаешься! А если

дверь закрыта, причину невозможности

пройти через нее ищи в себе.

Не доступна. Нужна работа. Ты еще не совершенен.

Душа твоя не настолько тонка

и изящна, чтоб впустили тебя.

Совершенствуйся! И дойдешь до сути.

Познаешь!

Слайд 21: «Первая бутылка»

Обеденный стол. Сцена вторая. Мне исполнилось три года. В тот день мама собрала всех своих подруг на мои смотрины. Дамы выпили и поставили бутылку из-под шампанского под стол, где я проводила праздник, по обыкновению скрываясь от внимания гостей. Ну, и, недолго думая, я приложилась… (не к подругам, а к бутылке ☺)

Слайд 22: «Пугало»

Помню, мама частенько брала меня на работу в Пушкин или Стрельну, где располагались опытные участки ВИРа. Присланные селекционерами новые сорта пшеницы испытывали на специальных делянках. Я залегала между этими делянками, играя с мамой в прятки. Но, когда маму от игры отвлекала ее научная работа, я начинала носиться по полям, гоняя воробьев, которые бесстыдно уничтожали ценную пшеницу. С радостью подрабатывала пугалом. ☺ Вот тогда-то я и научилась свистеть как соловей-разбойник. Для устрашения птиц в поле была установлена холостая пушка-хлопушка. Но она выполняла лишь функцию насеста: воробьи рассаживались рядком на стволе, при каждом выстреле – бум – дружно подпрыгивали и возвращались на прежнее место. Ввиду бесполезности пушки в ход шли врытые в землю перетянутые сеткой деревянные ловушки. Возле них собирались со всей округи коты. Они завывали, водили хороводы, скребли, расшатывали, подкапывали их, но ничем, кроме поклеванных лап, похвастаться не могли. В конце каждого рабочего дня воробьев из ловушки вытряхивали в мешок, увозили подальше от полей и выпускали. Иногда чирикающий мешок разрешали нести мне.

* * *

Не обкрадывай себя слепым созерцанием света.

Бери от него мудрость, ибо щедрот

его хватит всем и навсегда.

Слайд 23: «Убийца!»

К тем же временам относится грустная история о том, как одного из попавшихся воробьев я решила оставить себе. Надеялась приручить, чтобы он жил у нас, если не дома, то хотя бы во дворе. Мама предупреждала меня – не надо, не довезешь, но я заартачилась. На мне было платье с нагрудным карманом – туда я его и посадила. Пока ехали в электричке, я все проверяла: дышит-не дышит, гладила его по голове, разговаривала с ним. И в какой-то момент почувствовала неладное – все, не теплый, не шевелится. Я очень переживала тогда и по сей день чувствую себя виноватой перед воробьем. Посягнуть на живое существо или оставить в беспомощном состоянии – табу для меня.

Слайд 24: «Мои бабочки»

Однажды мне подарили бабочек… Как-то зимой «Оркестр» отыграл корпоратив в одном московском яхт-клубе, и люди, которые нас пригласили, в конце мероприятия передали мне коробку. Я поблагодарила, но «в запаре» не открыла ее. И только добравшись до дома, обнаружила внутри десять живых бабочек – подняла крышку, а они разлетелись в разные стороны. Я чуть не умерла от разрыва сердца! Начала искать информацию, как их содержать. Оказалось, главное – кормить сладкой водой. Технология такова: ловишь бабочку, держишь аккуратно за крылья, разматываешь хоботок (я это делала зубочисткой), окунаешь его в сладкую воду, ждешь. Сначала бабочки сопротивлялись, потом понимали, что это вкусно. И вот так на протяжении двух недель. Они живут недолго… Каждый раз для меня была трагедия, когда умирала очередная бабочка.

Слайд 25: «Мамины бабочки»

Лия Давидовна в молодые годы увлекалась коллекционированием бабочек. В квартире на Коннице хранились застекленные коробки с образцами. Их вид меня с одной стороны восхищал, с другой – вызывал гнев и недоумение: «Как она могла проколоть бабочку булавкой!?»

Слайд 26: «Кувырки в обед»

Еще история. Как-то мы приехали к маме на работу зимой. Снегу выпало нереально много, он был белый и пушистый. Возле столовой я нашла небольшой пригорочек, с которого было весело и приятно скатываться веретеном. Самозабвенно, с упоением, никого вокруг не замечая, я валялась и кувыркалась в снегу. Мамины коллеги, столпившись полукругом, потешались надо мной весь обеденный перерыв.

* * *

Радуйтесь! Радуйтесь написанному слову,

сказанному вам слову,

рассеявшему ваши сомнения и укрепившему

волю вашу.

Будьте отзывчивыми. Каждое прикосновение

к вам воспринимайте как

источник энергии, как источник

любви и добра. Ибо прикоснувшийся

к вам сам того жаждет.

Слайд 27: «Убежище»

Меня очень пугал дверной звонок. Он был громкий и резкий, не сулящий ничего хорошего. Едва заслышав его пронзительный звук, я прямиком с разбегу падала на колени и скользила по оциклеванному паркету прямо под круглый стол и отсиживалась там. Это было мое личное пространство, надежно скрытое ковровой скатертью. А «пришельцы» так и норовили приподнять ее «подол» и выманить меня из убежища. Особенно мне не нравилось, когда начинали сюсюкаться. Помню, как я часто задавала себе вопрос: «Почему взрослые так неестественно себя ведут с детьми? Заискивают, заигрывают, относятся к ним, как к каким-то недоумкам, вместо того чтобы по-человечески, по-взрослому спросить: «Ну, что нового? Как дела?»

Неужели я вырасту и стану такой же?!»

* * *

02.06.2004 г.

<…> ЛОР-институт. Я наблюдаю, сидя в коридоре, за детьми и их родителями. Как много уродства в этих взаимоотношениях. Почему взрослые все время детям запрещают: бегать, играть с другими детьми, громко смеяться. Террор и осада все время! Досаждают и осаживают! «Ну-ка сядь на место! – не бегай!!!» С какой такой стати маленький ребенок должен сидеть, как привязанный, на одном месте и не бегать, когда в нем в 500 раз больше жизни, чем в любом взрослом. Это сродни тому, если взрослому, который решил сесть на лавочку почитать газету, кто-нибудь, толкая в бок, говорил: ну-ка немедленно подскочи и пробеги пару кругов вокруг квартала <…>. У детей свой темп жизни, у взрослых – свой. Это надо помнить и лишний раз не делать из ребенка озлобленного неврастеника.

Два детских персонажа мне особенно понравились: я их назвала «мальчик с пальчик» и «общительный цыпленок».

Слайд 27: «Кошки-мышки»

Я выросла в коммунальной квартире, а это не только суровые испытания бытом, но и прекрасная школа терпимости. Весь этот хаос из звонков, речей, скрипящих половиц, хлопающих дверей, детского плача, работающего телевизора был настоящей проверкой на прочность.

<…> Аленке кошку подарили. Представляешь, нам только Машки не хватало. «Теперь у нас будут жить кошка, хомяк и мышка», – говорит мне радостно именинница. Я ее спрашиваю: «Что за мышка-то, она-то откуда взялась?» – «Так ведь ее тетя Алла как-то на кухне видела, как та под ванну убежала. Теперь Машка за ней охотиться будет». Зоопарк и дурдом в одной квартире – не многовато ли будет? Кошки, мышки, поэты, шизофреники, алкоголики, музыканты, бывшие научные сотрудники, библиотекари и дети, дети, дети, дети…, ух, как шумно! Не квартира, а просто целая вселенная.

Слайд 28: «Punctum Punctorum»

Побывав в других городах и странах, пожив в разных районах Петербурга, могу с полной ответственностью сказать: город Ленинград, микрорайон Пески, улица Красной конницы, ныне Кавалергардская, дом четыре, квартира двадцать два, – координаты силы, мое самое любимое место на планете Земля, мой Punctum Punctorum. Это четырехэтажный флигель постройки 1917 года. Он чудом уцелел во время ВОВ. Соседний дом в этом же дворе был разрушен во время бомбежки в блокаду. Наша квартира – на третьем этаже подъезда с крутой каменной лестницей, по перилам которой я в детстве очень любила кататься. С того момента, как туда в мае 1946 года въехало семейство Сургановых-Чебурахиных, и до 2001 года, когда я смогла выкупить квартиру и расселить соседей, это была четырехкомнатная коммуналка, небольшая по метражу, но при этом густонаселенная: три семьи, кошки, собаки, клопы, тараканы.

Мама, бабушка и я «жировали» по сравнению с другими жильцами в двух смежных комнатках, 13 и 14 м^2. Первое ощущение мира, первые познания, первые уроки, первые написанные тексты, песни – все здесь. Из окон были видны моя школа и детский сад. Само по себе место, несмотря на то, что центр города, очень спокойное, красивое и широкое, рукой подать до набережной Невы. Выходишь на Суворовский проспект: простирается вид на растреллиевское чудо – Смольный собор. Рядом Таврический сад и Кикины палаты, где и по сей день находится музыкальная школа, которую я когда-то закончила. Все в пешей доступности. Все рядом. И никакой суеты.

У нас была уникальная коммуналка – очень маленькая и очень дружная. Ванна стояла на кухне, она была закрыта большой деревянной доской, а когда кто-то хотел помыться, кухня превращалась в банно-прачечный комбинат. Доска снималась, становилась притвором к остекленным дверям, и приготовить еду уже никто не мог. У каждой семьи был свой график помывки, и все уживались бесконфликтно.

В числе наших соседей попадались весьма колоритные персонажи. Фронтовик Сережа – милейшей души человек, внешне очень похожий на Есенина, а по совместительству хронический алкоголик, время от времени изрядно выпив, помахивая топориком для рубки мяса, и любил поговорить матом.

* * *

Не дай мне Бог достичь то время,

когда рассудок, память, слух

истлеют враз во мне, а детям

обузой им я стану вдруг.

Не дай мне Бог достичь то время,

когда избранник милый мой

прошепчет, голову склоняя:

«Ничто не вечно под луной».

Пошли, Всевышний, мне награду

за все прискорбные деньки,

что в душу мне печаль, досаду,

а в сердце ненависть несли.

Соседка Алла – умная, тонкая творческая натура, к несчастью, страдавшая шизофренией и почему-то предпочитавшая сходить с ума именно в наших комнатах. Чаще всего обострение проявлялось повышенным интересом к детской познавательной передаче «Ромашка», в конце которой для телезрителей звучало домашнее задание. Алла оживлялась, настойчиво требовала блокнот и ручку и спешно записывала за ведущим вопросы; или с утра залезала в ванну, запиралась до вечера, и никто не мог попасть на кухню весь день. Особо агрессивной не была, скорее назойливой. Больше всех доставалось от нее бабушке. Днем, пока кто в школе, кто на работе, Алла прошмыгнет к нам, усядется напротив и давай: «Зоя Михайловна, снимите очки». Бабушка снимает… «Зоя Михайловна, наденьте очки». Надевает, невозмутимо продолжая читать газету… И так могло продолжаться часами, пока Зоя Михайловна не произнесет: «Алла, вы все-таки определитесь – мне снять очки или надеть». Бабуля демонстрировала чудеса выдержки и терпения – никогда не прогоняла ее и не повышала голоса. Как доктор, знала, как следует вести себя в подобных ситуациях.

Алла писала замечательные стихи. Я позволю себе процитировать.

* * *

Ты сломал мне песню

А я пою

Ты искал синицу

А я зарю

Ты хотел остаться

А я жить

Ты хотел купаться

А я плыть

Разгребая заводь рукой

Выбирая камни ногой

Ни к чему казаться земным

Если с детства болен простым.

* * *

Светлане

Холодна как лед

Горяча как мед

Утолит без вина

И пошлет вас в брод

Чтоб знали вы как с волками жить

Как в реке стоять, по теченью плыть

Небесам служить и не каяться

Остальных любить и не маяться.

Два раза в году у нее случались обострения. И мы отправляли ее в психоневрологический диспансер. Выписавшись, она возвращалась и устраивала разборки: «Кто меня сдал?» Успокаивалась только в том случае, если ей говорили, что это сделала я. Видимо, она испытывала пиетет перед моим званием студента медицинского ВУЗа. У нее были две дочери, но они жили с отцом. Когда старшая вышла замуж, Алле, по инвалидности, вместе с младшей девочкой выхлопотали отдельную квартиру. Она съехала. Окончательно… Но еще долго не могла нас покинуть. Дворники рассказывали: «Приходила ваша. Сидела на скамейке. На окна смотрела и плакала»… Мы жалели ее.

Теперь немного о запахах детства. Нашу коммуналку в шутку прозвали «Клуб дымок». Курили все, кроме Зои Михайловны, которая не притрагивалась к сигаретам с блокадных времен – они у нее ассоциировались с голодом. Помнится, выйдешь на кухню – бери топор и вешай. Прокуренные помещения с тех пор не люблю, сама не курю, ну разве что подростком баловалась.

* * *

Между 19 апреля и 5 мая 1992 г.

Серенький, прокуренный ничтожно-уничтожающий мирок коммунальной будничности, и нескончаемый людской поток и топот за дверьми. Свежего воздуху! Прекратите курить, ведь здесь же ваши дети, уже потенциальные хроники-бронхитики, неврастеники <…> Ни мне, так хоть им дайте дышать. Мерзко, гадко и ужасно жалко всех <…>

Слайд 29: «Телефонофобия»

К дымовой завесе в дополнение – антисанитария, несметное количество тараканов, горы немытой посуды. Отдельный аттракцион – телефон один на всю квартиру. Он числился за бабулей, но словоохотливые соседи им активно пользовались. И у дверей моей комнаты, которые мне почему-то не позволяли закрывать, часами кто-то разговаривал, зачастую именно тогда, когда я пыталась учить уроки. Я выслушивала массу историй про новые колготки, обои, цены на колбасу… Сосредоточиться на алгебре с геометрией не было никакой возможности. В итоге из меня выросла махровая троечница с нелюбовью к телефонной связи.

Я до сих пор вздрагиваю от звонков, поэтому для меня не актуален выбор рингтона. Просто делаю режим беззвучным, чтобы не нарушал тишину.

Однажды меня целый месяц изводил молодой человек. С упорством маньяка он названивал на домашний номер. Изнурил маму до такой степени, что она не выдержала и дала ему мой мобильный, и тут началось…

– Здравствуйте, это Светлана? Мне с вами нужно серьезно поговорить!

– А что случилось-то? Кто вы?

– Про мою историю можно написать целую книгу…

– На целую книгу у меня, к сожалению, времени нет, но если вы попробуете описать вашу ситуацию чуть короче…

Выяснилось, что у него есть девушка, которая, по его словам, влюбилась в меня, и ему ужасно от этого не по себе. Я должна нагрубить ей, чтобы та разочаровалась во мне. Словом, полнейший бред! Долго он донимал меня. Надоел. Пришлось попросить Валерку Тхая поговорить с ним по-мужски. А Валера обладает уникальным даром, никого не оскорбляя, вправлять людям мозги. Или в крайнем случае деликатно предложить им один из маршрутов пешего эротического похода. Что и было проделано.

Наступление эры радиотелефонов застало меня в «Ночных снайперах», где продвинутым мобильным пользователем была Диана Сергеевна. Настоящая фанатка всевозможных информационных технологий: Интернета, сотовой связи, скайпа, ICQ. Меня это нередко раздражало и даже вызывало приступы ревности – она постоянно с кем-то созванивалась и переписывалась. Могла одновременно беседовать по телефону и разговаривать со мной. Не понимая, к кому обращена очередная реплика, мой мозг закипал. Это усилило мою нелюбовь к телефонным разговорам. Предпочитаю смс-переписку. Для меня мобильник был и остается средством экстренной связи.

Как я сейчас понимаю – моя нелюбовь к телефону уходит корнями в гораздо более раннее детство, чем неугомонная болтовня соседей у дверей нашей комнаты.

Тогда я только обвыкалась в родительском доме. Меня неудержимо влекла к себе серая тренькающая коробочка. Она стояла высоко на тумбочке и казалась недосягаемой мечтой. И вот как-то раз мама, придя с работы, застала картину: я, вся из себя такая довольная, улыбающаяся стою на стуле. В руках у меня телефонная трубка. И я самозабвенно сама с собой веду беседу на только мне понятном тарабарском языке. Что на нее тогда нашло, мама и сама объяснить не могла – то ли неприятности на работе, то ли плохое настроение, но шлепнула она меня со всей злостью и отняла трубку. Я горько расплакалась. Бабуля еле-еле успокоила. Мама сразу пожалела о содеянном, стала просить прощения. Даже купила игрушечный телефон, но я к нему так и не притронулась. Столь велико оказалось потрясение.

Это едва ли не единственный случай, когда мама незаслуженно обидела меня. А, вообще, я росла в «оранжерейных» условиях. Благодаря бережному отношению ко мне со стороны родителей я сохранила наивный и добрый настрой к людям. Мне ненавязчиво привили чувство вкуса, любовь к прекрасному, хорошие манеры и чувство меры. Научили никому и никогда не завидовать. Мама часто говорила: «Не досадуй на чужие способности и благополучие. Не расточай свою энергию на страдания по несбыточному и, тем более, на негатив и злопыхательство. Помни, что чужое все равно никогда не станет твоим». Я усвоила: не следует жаловаться и списывать собственную лень на несправедливость судьбы.

На мамину зарплату и бабушкину пенсию блокадницы мы жили скромно. Родители в хорошем смысле были гордыми людьми, ни у кого ничего не просили и не занимали. Всегда довольствовались тем, что дано, рассчитывая на собственные силы. Ограниченность в средствах меня не задевала. Я попросту не замечала ее: всегда было вкусно, сытно и аккуратно. Мама, мастерица на все руки, обшивала и обвязывала меня с головы до ног. Когда-то, еще учась в институте, она закончила курсы кройки и шитья, и во времена тотального дефицита детской одежды в стране ее умения очень пригодились.

Вещи, сделанные ее руками, всегда отличали оригинальные детали – брюки с аппликацией, вышивка на переднике, вязаный костюмчик с бантовыми складками. Юбка и жилетка были сношены мною до дыр, настолько я их любила – не желала снимать. Даже невзрачное коричневое школьное платье смотрелось элегантно за счет связанных мамой белых воротничков.

Родители не давали денег на карманные расходы, да это и не требовалось. Я никогда не шла наперекор семейной аскезе, радовалась любым, даже самым простым подаркам. Поступила в первый класс, мне тетрадку с карандашами подарили – уже радость!

Слайд 30: «Все-таки Шишкин или Малевич?»

Помню, во мне проснулся художник. Мама купила листок ватмана. Я прикрепила его кнопками к двери и… пошла на кухню. У нас дома обитала замечательная кастрюля, на ней было изображено семейство оленей. Не кастрюля, а шедевр изобразительного искусства! Она меня так впечатлила, что я поставила ее перед собой и стала срисовывать пейзаж на лист ватмана. Получилось здорово! Много лет эта картина была предметом моей гордости.

Позже в совместном с Дианой сборнике «Патронташ», наряду с ее картинами, я обнародовала и некоторые свои рисунки. Графика – не графика, скорее вольное гуляние карандаша. Мне очень нравится эстетика минимализма, когда обозначаешь только контуры, давая воображению дорисовать начинку.

А тогда, после истории с кастрюлей-натурщицей, оценив мои художественные способности, мама подарила мне роскошный набор гуаши, до этого я имела дело только с акварелью. Но гуашь оказалась плотнее и тяжеловеснее и потому не прижилась. Странное совпадение: чаще меня тянуло рисовать тогда, когда я заболевала. Когда же температура спадала, интерес к краскам падал тоже.

Слайд 30: «От фарцовщиков»

В классе в четвертом-пятом у всех друзей уже были кроссовки Adidas, а у меня их не было. Я мечтала о кроссовках днем и ночью так сильно, как только может мечтать подросток, и как-то заикнулась об этом маме. В советское время заграничные вещи можно было купить только в комиссионке или у фарцовщиков. Новые к тому же стоили невероятно дорого. Мама с бабушкой переглянулись, пошли искать фарцовщика. Как сейчас помню – прихожу из школы, а на моем секретере – сверток, прикрытый газеткой. Приподняв ее, я дар речи потеряла – белые кожаные кроссовки, с синими замшевыми полосками! Настоящие, фирменные! Первые в моей жизни! Вот оно счастье! И наплевать, что они поношенные!

Слайд 31: «Вымогательница»

Родители делали все, чтобы я ни в чем не нуждалась. С благодарностью в ответ я старалась быть не капризной и не требовательной.

И, наверное, этим облегчала им жизнь. Правда, был один момент, за который мне до сих пор стыдно. В начале 80-х, когда вся страна, в том числе и я, каталась на деревянной «Карелии», в магазинах начали появляться пластиковые немецкие лыжи. Они были такие красивые – легкие, белые, со специальной насечечкой, чтобы не было отдачи. И я, видимо, ослепленная их совершенством, принялась канючить: «Купи, мама, купи!» Просто какой-то эгоистичный приступ у меня случился, вот вынь да положь! А они дорогущие! Девяносто рублей! На тот момент – сумасшедшие деньги при маминой-то зарплате в сто двадцать рублей. В общем, не мытьем, так катаньем, со слезами на глазах выпросила я у мамы эти лыжи. И – о, ужас – прокатилась на них пару раз и охладела. Оттого ли, что я ими не умела пользоваться, или неправильно была подобрана смазка, но скользить по нашему снегу они отказывались. Может, я их просто задом наперед надела? ☺ Лыжи мне и года не прослужили. Были поставлены в угол, заброшены и в конечном итоге кому-то подарены.

Сколько лет прошло, а я так и не могу простить себе это финансовое «обесточивание» мамы. С тех пор дала зарок: никогда ничего не просить. А если что-то надо – заработай и купи себе сама!

Слайд 32: «Римская цифра»

В Ленинграде в начале шестидесятых появилась традиция: всем новорожденным выдавали памятные медали, мальчикам – синие, девочкам – красные. На лицевой стороне красовался Ленин на броневике, а с обратной можно было прочесть имя и дату рождения нового Ленинградца. Так вот у меня в ней ошибка. Гравировщик рядом с римской десяткой поставил палочку не с той стороны. Получился не одиннадцатый месяц – как надо, а девятый. Так что праздную дважды. ☺

Слайд 33: «Пара гнедых»

Помню, в четвертом классе моя школьная подруга, Катя Малашина, спела мне романс Вертинского «Пара гнедых». Мелодия и слова буквально ввели меня в транс!

«Пара гнедых, запряженных зарею,

пара уставших и хмурых на вид,

что вы бредете усталой рысцою

и навеваете грусть на других…»

Я постоянно напевала его. Правда, на свой лад. Как потом выяснилось, Катино исполнение тоже не было оригинальной версией романса. Вот и получилась вторая производная от производной. Окружающие взрослые твердили: «Светочка, ты неправильно поешь! Текст и мелодия другие». А я отвечала: «Мне нравится в таком виде!» Да простит меня автор романса, но я и тут не обошлась без собственного прочтения! Убеждена, когда хочется петь – надо петь. Пусть по-своему, главное – петь!

Слайд 34: «Выжигалка»

Пионерский лагерь, кружок выжигания по дереву. Пожилой, полный мастер в синем рабочем комбинезоне, припудренном древесной пылью. Запах свежеотшкуренных дощечек. Рисунок на пергаментной бумаге, черный лист копировки. Высунув от усердия кончик языка, в числе других ребят я старательно вывожу каждую линию. Увековечиваю изображение на досочке выжигательным аппаратом. Радостно предвкушаю момент, как дома разверну перед мамой и бабушкой свой рукодельный подарок.

Слайд 35: «Фильтр»

С малых лет детсад, школа, взрослые меня убеждали в том, что, находясь в социуме, нельзя быть от него свободным. И если существуют законы, традиции, принятые обществом, то их надо, как минимум, уважать, как максимум, соблюдать. Меня этот постулат всегда настораживал и вызывал внутренний протест. Я видела, как многие говорят одно, а делают другое. Лишние звенья, непрочные связи, ханжество, алчность, инертность. Я росла и думала, что, наверное, не имеет смысла слепо подчиняться всему, что предлагается. И стала пропускать все через собственный фильтр, непонятно каким образом сформировавшийся и встроенный в меня.

* * *

«Так же, как звезды, планеты и кометы притягивают к себе космическую пыль, мы являемся центрами мысли и притягиваем к себе всевозможные идеи: от озарений интуиции до таких сложных мыслительных систем, что на их основание требуется несколько жизней».

Самое ценное, что есть у каждого из нас – индивидуальность. Максимум, что человек может приобрести за свою жизнь – самого себя. Лучшую версию самого себя. Какой смысл играть чужую роль, беспрекословно доверяя законам, придуманным задолго до тебя обществом, с которым, по большому счету, тебя мало что связывает?..

С моими словами можно поспорить и с легкостью разнести их в пух и прах. Я даже сопротивляться не буду, просто посторонюсь и останусь при своем мнении. Свобода проявления личности – необходимый жизненный минимум, как воздух и вода, без которого все живое гибнет. Я никогда не смогу быть большинством только потому что это большинство. Я все равно буду жить по-своему. И мне не важно, как на это посмотрят окружающие.

При этом у меня все в порядке с ответственностью перед тем, кого я приручила, и перед данными обещаниями. И тут нет противоречий. Их уравновешивает мой внутренний цензор. Есть моменты, когда мои собственные моральные устои совпадают с общественными. Я не диссидент, чтобы во всем и везде принципиально быть против. Совсем нет. Существует много точек соприкосновения. Да и свободу надо заслужить! Свободу выбора, как тебе жить и с кем шагать в ногу. Пусть даже набивая шишки, отстаивать свою уникальность.

* * *

Замерзшие пальцы суетятся на грифе. Убегают и снова возвращаются к порожку. Не натягивайте слишком сильно струны… Вам будет больно, когда однажды сорвавшись, одна из них ударит вас по лицу…

Маме и бабушке, слава Богу, хватило мудрости и терпения меня не форматировать под среднестатистические стандарты. Некоторые родители берут на себя завышенные полномочия и пытаются кроить судьбу ребенка по-своему. На меня же старались не давить, оставляя за мной право на собственное мнение и самостоятельные решения. Первое из которых я приняла в пять с половиной лет…

Слайд: 36 «Избранница»

Для меня самой загадка, почему я выбрала именно скрипку. По счастливой случайности, в нашем доме этажом выше жила педагог музыкальной школы Зенина Людмила Ефимовна. Каждый божий день она была вынуждена слушать, как во время моего купания в тазике (ванны тогда еще не было) мы с мамой горланили «Шел отряд по берегу» и «Расцветали яблони и груши». Пели, как умели. ☺ Но громко и воодушевленно. Однажды Людмила Ефимовна не выдержала и настроенная решительно спустилась к нам с вопросом: «Лиечка, может быть, ты отведешь Светочку в музыкальную школу? Пусть лучше она там поет, а не терроризирует уши соседей!» И вот, уже сама соседка ведет меня на занятие в музыкальную школу № 12 Дзержинского района.

Людмила Ефимовна была женщиной яркой, высокой, будто сошла с полотен Кустодиева. Мне тогда казалось, что она просто исполинских размеров. И шаги у нее были огромные, как у Гулливера. Я семенила за ней, часто переходя на бег. Ладошки потели, щеки краснели, но попросить Людмилу Ефимовну идти помедленнее было страшно неловко.

Когда пришло время определяться с инструментом, я категорично заявила: «Хочу играть на скрипке». Сказала, как отрезала. Это был совершенно осознанный выбор.

Когда выбираешь такой инструмент, как скрипка, поначалу не представляешь, какие сложности тебя ждут. Не говоря о тех сложностях, которые поджидают соседей. ☺ Тогда же встал вопрос, смогу ли я вообще играть на скрипке. Когда преподавательница Митряковская Лидия Пименовна взглянула на мои крохотные ручки, она засомневалась, что из меня выйдет толк – пальчики маленькие, короткие, катастрофически не хватает растяжки, чтобы достать до нужной ноты на грифе. Но за счет широкой ладони и благодаря упертости я все-таки смогла играть.

Я была так счастлива, когда мама и бабушка купили мне первую в жизни «восьмушку»! Я буквально впитывала скрипку, познавала ее. Мне было интересно – а как же она устроена? Я даже обнаружила, где у нее сердце! Оно за верхней декой, как за грудиной, рядом с грифом под подставкой, которая держит струны! Скрипка завораживала меня. Я любовалась ее формами и пропорциями. Укладывала ее к себе на подушку, укрывала одеялом, когда ложилась спать – не могла расстаться ни на секунду. Уже тогда понимала: все, что нас окружает – живое, часть общей космической энергии. Тем более музыкальный инструмент, в который вложена душа мастера!

Выпускной экзамен в музыкальной школе я сдавала на инструменте немецкой мануфактуры XIX века. Многие годы эта скрипочка оставалась моей верной спутницей. У нее была особенность. Она отличалась от своих подруг уменьшенными пропорциями: вместо целых 4/4 в ней было 7/8. До «взрослого» инструмента мои пальцы так и не выросли.

Каюсь, я три раза изменяла своей скрипке. Сначала это была электрическая пятиструнная «Zeta». Мне ее подарил наш общий с Дианой американский друг Александр Канарский, в честь которого назван один из лучших акустических альбомов «Ночных снайперов». Потом была японская электроскрипка «Yamaha», но уже классическая четырехструнная. Оба эти инструмента, по сравнению с моей малюткой, были для меня огромными, играть на них мне было крайне сложно. Приходилось менять всю аппликатуру.

Осенью 2010 года в моей жизни произошло важное событие: поклонники подарили мне скрипку пражского мастера Мирослава Комара. Это была моя давняя мечта – получить именно чешский мастеровой инструмент. На торжественное вручение скрипки в Праге был приглашен сам Мирослав Комар! Должна признаться, эта взрослая чешская дама просто великолепна! Взаимодействовать с ней – сплошное удовольствие. Но при этом я продолжаю ничуть не меньше любить скрипочку, на которой играла еще в музыкальной школе. Я себя долго винила и испытывала угрызения совести: простит ли мне измену моя малышка? Она простила. Стоит взять ее в руки, она звучит так же, как и прежде.

* * *

Играю на скрипке вечного Вивальди. В дверь раздается стук. Открываю. На пороге изрядно выпивший сосед Женя. Невнятно, но душевно начинает просить, чтобы я ему сыграла мелодию из к/ф «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». Я наигрываю, как могу. Женя бросается пожимать мне руку со словами: «Как замечательно. Люблю я Холмса и Ливанова люблю, они с Ватсоном такой классный квартет состроили». Уходит. Я в раздумии. Возвращаюсь к Вивальди. Опять стук в дверь. Женя: А «В мире животных» можешь? Отвечаю: «Попробую». Пробую, получается жалостливо так. У обоих из глаз чуть слезы не брызнули. «Я всем расскажу, как замечательно», – потрясая выставленным большим пальцем, говорит Женя и целует в приливе чувств меня в щеку. Уходит.

Годы спустя, учась в мединституте, я узнала, как важна для развития коры головного мозга мелкая моторика, игра на скрипке – лучший поставщик оной. Этот инструмент серьезно скомпенсировал задержку моего развития. Поэтому скрипка для меня – настоящий Божий дар, как и педагог Лидия Пименовна, терпеливо обучавшая меня скрипичным премудростям.

Я была настолько миниатюрной, что ей приходилось нагибаться. Иначе было не расслышать, что же я там играю. Однажды она придумала уловку: сама садилась, а меня ставила на стул перед собой. В результате наши глаза оказывались примерно на одном уровне. Я методично водила по струнам прямо перед ее лицом. А Лидия Пименовна время от времени спрашивала: «Светочка, ты не устала? Может, отдохнешь?» – «Неть!» – отвечала я и продолжала пиликать. Уже тогда стеснялась говорить о своей усталости, считая это неприличным.

Лидии Пименовне удалось-таки поставить мои «нестандартные» пальцы на гриф, научить меня разговаривать инструментом. Возможно, моя скрипичная карьера выстроилась бы иначе, но, к сожалению, Лидия Пименовна ушла работать в музыкальную школу при Ленинградской консерватории, рядом с Финляндским вокзалом. Она звала меня с собой. Мы не решились – родителям было далеко меня возить. Еще 4 года я обучалась у другого харизматичного педагога – Виолетты Павловны Газиянц. Она запомнилась мне своими темпераментными уроками, ее реакция на удачно взятую ноту и проваленный кусок произведения была хотя и разной по эмоции, но по накалу одинаково бурной.

Слайд 37: «Хор»

В музыкальной школе обязательной дисциплиной был хор. Так что напелась я вдоволь, а вокальные экспромты на кухне в тазике прекратились. Руководила хором Улитина Ольга Алексеевна. Я хоть и мелкая была, пела альтом, стояла всегда слева в нижнем ряду. Мы даже ездили на гастроли – выступали в Риге на Празднике хоровой песни. Там собралось очень много детей со всего Советского союза, наверное, несколько тысяч. И представьте – такая махина пела как единое целое! У меня до сих пор хранятся фотографии этого грандиозного хора и памятная глиняная медаль участника. Тогда же я нежно и бесповоротно влюбилась в старую Ригу с ее узкими брусчатыми улицами, пряничными домиками и готическими средневековыми соборами. Была очарована настолько, что несколько раз сбегала с уроков, а позже с лекций, чтобы оказаться на Домской площади и послушать орган.

Слайд 38: «Все в себе»

* * *

За решетку Таврического сада спряталась зима и никак не хочет оттуда выходить. «Хватит вредничать, – говорю я ей, – уже так хочется тепла».

У меня перед глазами всегда был пример моих блокадниц, мамы и бабушки. На их фоне, что бы ни случилось, как-то стыдно оказаться «размазней». Была зима. Мы с мамой гуляли в Таврическом саду. Я заявила, что хочу прокатиться на санках с горки. А спуск был крутым. Мама мне предложила выбрать другое место: «Ты упадешь и будешь плакать». Но я настаивала. Тогда она промолвила: «Ладно, езжай, но, если упадешь, не реви!» Естественно, я навернулась, ударилась подбородком и получила санками по затылку. Позднее мама рассказывала: «Слезы в глазах, рот кривится – видно, что очень больно, хочет расплакаться, но держится как кремень».

Слайд 39: «Носи, качай»

Мама рассказывала, что маленькой я не очень была отзывчива на ласку, тянулась к ней, но вместе с тем не поддавалась, словно боялась быть застигнутой врасплох.

Как-то перед сном я попросилась на ручки, хотела, чтобы меня покачали. Мама меня взяла и стала убаюкивать. Я лежала с закрытыми глазами. Все говорило за то, что ребенок уснул. Вдруг этот ребенок с закрытыми глазами на фоне полной тишины говорит командным голосом: «Все, хватит. Клади в кровать».

Слайд 39: «Перед расстрелом»

Мама с бабушкой тщательно оберегали меня. Их забота не давала мне возможности натворить непоправимых глупостей, научила размышлять, присматриваться к миру, быть внимательной к окружающим. Но при этом я выросла ко многому неприспособленной во взрослой жизни. Долгие годы оставалась скованной, ранимой и неуверенной в себе. Чего мне стоило преодолеть свои зажимы! О, эти предатели – вечно потеющие ладони, красные пятна, покрывающие щеки. Чтобы просто выйти к доске и ответить на вопрос учителя, приходилось каждый раз выдерживать пытку последних минут перед расстрелом.

Слайд 40: «О любви или судьбоносная юбка»

А каково было пробуждающимся чувствам в условиях тотальной стеснительности! Мои первые робкие симпатии так и остались нереализованными. Редкие шансы на судьбоносную встречу разбивались о мою застенчивость.

В старших классах школы была традиция выезжать в лагерь труда и отдыха. Там школьники, по обыкновению, пропалывали турнепс, работали на полях. А вечером излюбленным развлечением были дискотеки в клубе. Хотя клуб – громко сказано, скорее деревянный барак, с проигрывателем и пластинками. Девочки и мальчики приходили туда полюбезничать и потанцевать. Барак был разделен на две части: техническую и танцевальную, между ними небольшое окошко. Почему-то именно в этот вечер мне захотелось быть в юбке. И вторая загадка: я почему-то оказалась на половине, где музыку заводили, а не на танцполе. И тут к окошечку подходит мой одноклассник Алеша, которому я очень симпатизировала и говорит мне: «Потанцуем!». А дверь «операторской» какой-то чудак, как назло, закрыл снаружи. Протискиваться через узкое окно в юбке я постеснялась. Думала: все танцуют, а я тут ползу у всех на глазах, сверкаю трусиками! Вот если бы я была в брюках… сейчас вряд ли бы вы читали эти строки! И я ответила: «Не пойду». Ну конечно же это не значило, что я не хотела с ним танцевать! Я мечтала об этом! Но… постеснялась. Вот и осталась я плясать-притоптывать на пару со своей стеснительностью. А мой Алеша тут же пригласил на танец Тоню… ☺

Поэт Илья Кормильцев как-то сказал, что человечество – это сборище трусливых обезьян. Сказано жестко, но в чем-то он прав. Я сама временами бываю похожа на трусливую обезьяну. Страх – это то, что мне очень хорошо знакомо. Клаустрофобия, панические атаки, страх оставить включенными газ и воду, страх сойти с ума, страх одинокой беспомощной старости, страх морщин, страх полноты, страх смерти близких, страх финансовой несостоятельности, страх войны, в общем – та еще трусиха!

* * *

Между 20 и 23 ноября 1991 г.

Скажи, что будет с нами со всеми. Нет, не отвечай, молчи. Мне страшно. <…> Мама тут как-то мне сказала: «И хочется, и колется…», на что я выпалила: «Так колется, что уже даже не хочется!» Хочется, еще как хочется, но я боюсь. Чего? – Безвозвратности… Ни друг, ни враг, – а так… <…> Скажи только одну мне вещь: я тебе нужна? Нет, не говори, молчи. Я опять боюсь. Чего? – Ответа…

Слайд 41: «Падай, но хвост пистолетом»

Мне 6 лет. Первый отчетный концерт в музыкальной школе. Полный актовый зал, за роялем мой аккомпаниатор Людмила Ефимовна. Я стою с «восьмушкой» в руках и за внешней гиперотважностью скрываю свое волнение, доводящее меня до полуобморочного состояния. «Света отлично смотрится на сцене! Вот ребенок – ничего не боится, играет так уверенно!» – говорили маме собравшиеся в зале педагоги. А я настолько волновалась, что загнала темп. Потом в разговоре с мамой Людмила Ефимовна пошутила: «Лиечка, утихомирь свою дочку! Может, она у тебя и виртуоз, но мне-то как за ней угнаться?»

Слайд 42: «Членовредительство»

Был момент, когда я едва не забросила занятия в музыкальной школе. Он пришелся на возраст, когда начинают играть гормоны в крови, появляются другие интересы.

***

1989 г.

Стена, за стенкою ты, за окнами ночь

Хочется петь, но вокруг тишина,

затыкающая мне рот,

Но может именно она

способна вникнуть в такт,

Внемля гибнет…

Нет не то!

Рву лист и ложусь спать.

Я стала лениться, увиливать, прогуливать, хотя экзамены и отчетные концерты все еще сдавала хорошо.

***

28.09.1989 г.

Из звуков рождаются звуки.

И только

Ни радости нет в них, ни муки —

Нисколько.

Настройка – это только настройка

На то, что придет…

Ведь не может же быть иначе…

Помню, как готова была придумать тысячу отговорок, лишь бы только не идти на урок по специальности. Даже пошла на членовредительство! Решила порезать себе палец, чтоб только не играть на скрипке. Взяла лезвие, стала проводить по подушечке, но оно оказалось тупым. Попробовала на одном пальце, втором, но порезы выглядели неубедительно. Так я себе распорола чуть ли не все пять пальцев. Придя на урок, сообщила Виолетте Павловне, что поранилась, когда точила карандаш. Она потребовала разбинтовать руку. Внимательно посмотрела на ранки и убийственно заметила: «Много же у тебя было карандашей!..»

Слайд 43: «Осточертело»

* * *

Осточертело! Звуки, звуки, и все не в радость. Плач ребенка, щелчки закрывающихся дверей, скрежет, писк, топот, стук, голоса… А за окнами – скрип старой качели. Только его приемлю. Устала. От всех звуков, от всего, от всех. Тишины… и тиканья часов хочу.

До окончания обучения в музыкальной школе оставалось всего полгода, но мне все страшно надоело! Я сообщила маме, что бросаю школу. В ответ она произнесла: «Тебя можно понять. Это твое решение. Бросай! Но учти, потом у тебя на всю жизнь останется сожаление о том, что ты оставила дело незавершенным». Мне дали передышку на несколько месяцев, и я все-таки окончила музыкальную школу.

С тех пор любое начатое дело я стараюсь довести до конца. А если что-то не получается, это не повод бросить начатое, а только знак, что требуется пауза.

Слайд 44: «Отец»

Я видела маму и бабушку, которые много лет жили без поддержки сильной половины. Мужская депривация привела к тому, что во мне стали появляться черты недостающего члена семьи. Я привыкла во всем полагаться на саму себя. Безотцовщина основательно подкорректировала мое поведение.

* * *

10.05.1990 г.

Я – песок, рассыпающийся в твоих руках. Я – дуб – стучите громче. Я – ласковый кирпич, внезапно падающий на чью-то голову. Я – глина, из которой мог бы получиться славный кувшин, который мог бы напоить жаждущего. Но нет мастера! Где тебя черт носит?!!! ☺

Я – решето. Кто-то проходит сквозь меня, кого-то я не замечаю, а кто-то остается во мне, заполняя мой дуршлаг… Я – звук, заполняющий чей-то эфир. Я – эфир, который заполняешь ты.

Так получилось, что все время я была сильней кого-то. Во мне много мужского начала, особенно в плане характера. Может, поэтому ко мне шли те, кому нужна была поддержка. Я вытаскивала, я всем внушала: «не спите», я заставляла жить, но теперь настало время, когда мне самой нужен такой человек. Может, это от того, что я старею, или от того, что я начинаю бесповоротно превращаться в женщину. А может, от того, что рядом оказался человек сильнее меня. Но быть в роли слабой, это так непривычно. Как может слабый защитить тебя? <…> Жизнь сурова. Выживает сильнейший. Все подвластно естественному отбору. Мы еще очень далеки от разгадки Его замысла, а тем временем мир по спирали уходит к войне.

Слайд 45: «Игрища»

Дружбу я водила в основном с мальчишками. Гоняла с ними в футбол, лазала по гаражам, жужжала машинками, играла в войнушку и в казаков-разбойников. Любимым развлечением было выманить серьезного злого вахтера из общежития напротив. Какой мы испытывали драйв, когда он выскакивал со шваброй и гонялся за нами по всему двору. ☺

Лидером хит-парада дворовых игрищ было строительство шалашей. В ход шли ветви тополей, выброшенная старая мебель, периодическая печать.

Примерно тогда же проявились и докторские наклонности. Я не любила играть в кукол. Все эти наряды-бантики-косички – не мое! Куклы для меня были пациентами. Я специализировалась как доктор общего профиля, так что ни одна кукла не пострадала, но фонендоскопом все были прослушаны от макушки до пят. Кстати, а почему куклы всегда были девочками? Какая половая дискриминация в кукольной сфере! ☺

У кукол были конкуренты – обезьянка Джакони и яркий красно-оранжевый петух. Ему потом кто-то дырку в попе прожег… Но это его никак не портило. Я сочувствовала петуху и тоже его лечила.

Но самой любимой игрушкой все-таки оставался самосвал! В него можно было загрузить всех пациентов и отвезти под круглый обеденный стол – в «госпиталь». ☺

Мне никогда не бывало скучно наедине с собой: то цепляла на палку нитку с крючком и сидела у пруда в далеком Севастополе, то собирала шампиньоны на газонах возле дома, то отправлялась в археологическую экспедицию в садике напротив искать осколки снаряда. Рано утром мама тайком выбрасывала мои выкопанные артефакты, а к вечеру я добывала новые.

* * *

Не раз я себе задавала вопрос: когда кончается детство, и когда начинается взрослая жизнь, где эта черта, грань или ступень, перешагнув которую мы начинаем новый отсчет. И сегодня я ответила на этот вопрос.

Ни к кому я не была так привязана, как к тебе. Привязанность – это что-то детское, наивное. Но это больше, чем благоговение и любовь. Привязанность выше всего этого, глубже, искреннее и… беспомощнее. И когда в тебе губят эту привязанность, уходит детство, наступает взрослость со всей ее сдержанностью, рамками приличия, осторожностью и недоверчивостью, с ее усталостью…

Слайд 46: «Притча»

Оглядываясь назад, я понимаю, что сам факт моего удочерения – настоящее чудо и один из наглядных признаков божественного присутствия в моей судьбе. Я всегда чувствовала незримую поддержку. Я очень люблю притчу про то, как Человек и Бог идут по песчаному берегу океана. Человек говорит Богу: «Господи! Почему, когда у меня все хорошо, я иду по жизни и вижу на песке следы двух пар ног – твоих и моих, а когда случается беда, на песке следы только одной пары? Почему ты покидаешь меня?» «Неразумный ты человек, – отвечает Бог, – ведь я беру тебя на руки!»

В юности я неоднократно пыталась себе представить образ Бога: то это красивый мужчина, то ласковая женщина, а иногда – подросток или умудренный опытом, седовласый старец. Неизменно одно – это всегда был понимающий, мудрый, добрый и очень терпеливый собеседник. Хотя, например, на такую подопечную, как я, уже давно мог бы разозлиться: сколько невыполненных обещаний, попустительства, лени и малодушия во мне! А Бог это все терпит и приговаривает: «Ну ничего, может быть, в следующий раз она усвоит урок».

Да, Бог многолик, и у каждого он свой. Люди по-разному его называют: Будда, Христос, Аллах… Какое имя – не важно, главное, быть с ним в диалоге.

Мне кажется, признание Бога приходит через осознание смерти, конечности жизненного пути и вопроса: а что же дальше? Вот в такой момент особенно важна поддержка. Как раз-таки вера и помогает не отчаиваться и продолжать свой путь.

* * *

Как море с берегом, я буду с тобой.

Но если ты скажешь: «уходи», я уйду без слов, – так море исчезает, оставив на земле гудящие раковины.

От первого лица. Лыжи

«Лыжи – это единственное, что у меня получается лучше! ☺ пожалуй, приглашу ее присоединиться – так я думаю, планируя зимний отдых. И она соглашается! Мы встречаемся в Шамони. Я одновременно смущаюсь и немножечко выпендриваюсь, утрируя карвинговую технику, и наблюдаю, как она наблюдает за мной:

– Ой, у меня так не получается ехать, как у вас – столбиком!

Но Света старается очень и, кажется, сама ситуация ее заводит, лыжное сафари манит!

А у меня все-таки цель не пустить ей пыль в глаза, а вместе покататься. Поэтому я предлагаю несколько упражнений, подстраиваюсь под ее технику, и мы можем ехать. Она пытается не отстать от меня, а я сильно не гоню. Но на одном из перевалов куска черной трассы было не миновать. Съезжаю чуть ниже и собираюсь страховать ее спуск. Машу рукой – «Готова? Поехали!» Первый же бугор, поворот, сноп снежной лавины, и мимо меня сначала проносятся лыжи, причем аккуратненько скрепленные вместе ски-стопами. А потом и сама лыжница – «солдатиком, сложив руки по швам». Удержать ее я не успеваю, все было слишком стремительно. Она самодоставила себя к подножью черной трассы. К счастью, не ушиблась. С этого момента за Светой закрепляется прозвище Белая Молния – по цвету ее лыжной экипировки.

Белая Молния на Белой горе. Когда мы поднялись на смотровую площадку Монблана, Света поведала, что в строчке из Белой песни «Грудь земли ласкают реки» речь идет как раз о горных вершинах.

Мы проводили время не только на трассах. Чего стоят терминальные бассейны под открытым небом, когда рядом с тобой возвышаются заснеженные четырехтысячники Шамони и Курмайора. Вечером отыскивали какой-нибудь приятный бар с местным колоритом и наслаждались приятным общением. В камине огонь, в бокале вино, тирольские или савойские песни… Веселые, с загоревшими носами мы ☺.

Однажды попали на ирландских скрипачей, прослушали целый их концерт. Они явно увидели в Свете «своего» и старались от души. В другом месте наблюдали, как молодые австрийцы забивают огромный гвоздь в толстенный пень острой стороной молотка. Не то чтоб забить – попасть по гвоздю сложно! Когда мальчишкам занятие надоело и бар немного опустел, мы со Светой тоже попробовали. Нет, гвоздя, конечно, не забили, а по одному разу честно в шляпку попали☺.

Однажды и меня на трассе ждал подвох. Снежная пушка насыпала целый бугор плотного мокрого снега, я не замечаю его на повороте, врезаюсь на полном ходу, как в стену. Лыжи меня выщелкивают, и я кувырком лечу под гору.

– Сейчас же спускаемся вниз и покупаем вам шлем! – тон Светы не предполагает возражений…

Много лет я катаюсь без каски и не всегда даже шапку надеваю. Все-таки курорт, хочется загорать, но со Светой не поспоришь. Сказала шлем – значит, шлем.

И в качестве спойлера – через несколько лет эта каска спасла мне жизнь!..

Глава третья. Экзистенциальная

Я не могу измерить свой жизненный опыт количеством прожитых лет. Уж если и пытаться его измерять, так скорее – числом и силой очарованностей.

* * *

26.11.1991 г.

Сегодня по ночному телевидению удалось послушать литературную передачу, посвященную Афанасию Фету. Я в восторге. Состоялось еще одно открытие, открытие для себя родственной души. Его настроения удивительно близки мне теперешней. Человек с грустью и с весной в душе. Высокая лирика, интеллигентность и изящество. Разделенная любовь, но которую не увенчали семейные узы. Свет рассветно-закатного солнца. Предутренне-вечереющая тишь, задумчивость и неспешность. <…> Он предстал передо мной человеком хорошо знакомым. «Ничто так не сближает людей, как искусство и поэзия, и эта близость сама становится поэзией», – поразительное высказывание. Это то, что определяло мои взаимоотношения с самыми мне близкими людьми. Это родство душ – как апогей осмысленного существования. Это истинная радость – радость творчества. Но не буду больше распространяться на эту тему. Это для меня слишком сокровенное <…>. Это – дух, а значит – молчание. Это – знание.

<…>

Порой и все чаще мне моя серьезность начинает казаться слишком серьезной. Внутренний голос спрашивает: «Ну разве ты такая?» На что я ему отвечаю: «А разве тебе самому интересны все эти плоскоклеточные шутки, тупоугольные остроты, эти повседневные прибаутки?» Может, это все кого-то и забавляет. А я устала от пустословия, заполнения эфира сиюминутностью. Я, наверно, становлюсь занудой, но больше ощущаю потребность в вечном, тягу к всеобъемлющему, к мудрости, к связи времен и религий, – к родству с вселенной. Тяга вполне объяснима. Это, наверное, рефлекторно-компенсаторный ответ на мое земное одиночество.

Поэты, поэты…

Так кто же я? Философ или зануда?

* * *

Учиться радоваться радостям других, это, как говорит Маришка, труднее, чем приходить на помощь в трудный час. В этой помощи другим мы больше любим себя, сострадаем себе, утешаем себя, подкрепляем надеждой, что тот, кому помогаем сейчас, не останется в долгу. И оказав мало мальскую услугу, мы теперь уже готовы закабалить беднягу, подчинить. Он мой, он теперь всю жизнь должен благодарен быть мне. Не так ли? А если очень хорошенько прислушаться к себе? Нет, я так не хочу! Ведь существует что-то выше внутреннего сознания подчинения себе кого-то. Это, наверное, любовь. А может, любовь – лишь одна из разновидностей подчинения себе или себя. Пусть даже и так. Есть ведь на свете счастливые пленники, которые одновременно свободнее многих смертных. Пленниками их делают любящие, свободными их делает сила собственной любви.

С годами приходит осознанность и вместе с ней, как знак равно, любовь. Вглядитесь в глаза стариков… Я ни разу не видела, чтобы у глубоко пожилого человека были злые глаза. Они могут быть усталыми, печальными, отрешенными, но никак не злыми.

Вместе с тем, становясь старше, я не теряю связь с детством. Наивность, непосредственность, жажда открытий, чистота восприятия, способность радоваться мелочам не утрачены, не забыты. Меня легко удивить и расстрогать. Могу посмотреть на цветок и увидеть в нем космического посланника. «Это надо же! А?!»

* * *

Поле ромашек, а в каждой ромашке десятки лепестков, и сколько лепестков <…>, столько оттенков, столько мыслей и чувств.

Я дарю тебе это поле ромашек…

Какой все-таки выдумщик этот Господь Бог! Взять, к примеру, времена года. У каждого свой аромат и вкус! Весной он абсолютно прозрачный, подернутый нотками цветов и карамели. Летом – тягучий, как разлитый ягодный сироп с нагретой солнцем смолой. Осенью – терпкий, пропитанный любимым ароматом зеленых яблок и сена. А зимой – влажный с горьковатым привкусом хвои и морской воды.

Я воспринимаю все живое, как чудо. Восхваляю деревья, воду, солнечный свет, силу и свежесть ветра. Почему люди не утруждают себя на мгновение остановиться и просто полюбоваться поведением птиц или игрой кота?

* * *

Птица – стремительный жест пространства.

«Жизнь – это то, что с нами происходит, пока мы строим совсем другие планы…» – спел когда-то Джон Леннон! А ведь это так! Стоит ценить каждый момент, ведь он промелькнет и больше никогда не повторится.

Если бы меня попросили изобразить на холсте символ счастья, своеобразный «тотем», я бы нарисовала тюльпан на фоне солнца. Суть счастья в гармонии и простоте. Надо лишь разглядеть, принять, сберечь и научиться радоваться тому, что дано. Вот вам рецепт прививки от алчности.

В моей жизни как минимум трижды случались патовые ситуации, когда мне не понарошку светило преждевременно «сыграть в ящик». После каждой из которых каждый день казался лучшим днем в моей жизни. И по сей день, просыпаясь, благодарю рассвет, мирное небо над головой. Я жива, здорова, у меня есть стол и кров, есть с кем их делить. Со мной рядом друзья, родные люди, которым небезразлично мое творчество. Они для меня колоссальная поддержка. Вот важнейшее слагаемое моего счастья.

Конечно, меня занимает поиск рецепта безусловного общечеловеческого счастья. Конечно, хочется прикоснуться к вселенской мудрости, открыть закон всеобщего примирения, найти единую формулу.

* * *

Не помню, кто сказал, а может, сама придумала: Идея счастья – идея многократного использования <…> мгновения.

Счастье там, где есть усилие и тонус.

Я наблюдаю некоторые семьи, где материально все благополучно, а дети несчастны: неэмоциональны или капризны. Они перекормлены достатком. У них нет стимула, потому что изначально есть все. Им не за что бороться, не к чему стремиться. Излишества обкрадывают жизнь. И молодцы те родители, которые выстраивают «семейную политику» таким образом, чтобы у детей всегда была мотивация, чтобы они добивались своих, пусть маленьких детских целей, но своим трудом.

Преодоления дают нам мудрость, силу, одухотворенность. Если ты вдруг чувствуешь себя несчастным, это твоя недоработка. Ты либо не соизволил потрудиться над собой, либо чего-то недопонял. Я никому не желаю экстремально негативных ситуаций – войны, потери близких, унижения человеческого достоинства. Но меня восхищают люди, которые справились с тяжелейшими трагедиями и остались при этом жизнерадостными, добрыми, полными любви и света: Ирена Сандлер, Тамара Петкевич, Вера Лотар-Шевченко… И таких примеров немало!

Что является причиной хорошего настроения у меня? Наверное, чувство собственной состоятельности, когда понимаешь, что ты реально можешь кому-то помочь.

Есть люди, которым свойственно периодически выводить себя из зоны комфорта, переживать искусственно созданный стресс. Когда это экстремальный отдых, спорт, финансовые риски – я могу понять и принять такое желание почерпнуть адреналина. А вот когда «экстрим» грозит разрушением планеты, гибелью людей, природы и ее ресурсов, когда нарастают общая нервозность и агрессия, у меня возникает желание вернуть системе стабильность, уравновесить силы зла и добра. «Весь мир разрушим, а затем…» – это не про меня. Я за сохранение, за баланс, за гармонию. Ведь зону комфорта можно покинуть без риска для себя и других. А наоборот – с огромной пользой для тех, кто объективно нуждается в нашей силе и душевной помощи. Стоит поработать волонтером в хосписе, доме престарелых, приюте для животных, психо-неврологическом интернате… Духовный апгрейд будет обеспечен. Зачем уподобляться сверчкам, которые меняют старую кожу на новую в жутких мучениях?

В начале двухтысячных годов мне подарили десять южноафриканских сверчков, огромных, рыжих, похожих на тараканов. Я поселила их по всем правилам – в тепле и влажности, в прозрачном контейнере. Мой кот Хрюндель в порыве общительности периодически мутузил его по всей кухне. Сверчки, хоть и испытывали колоссальный шок, все же прожили три-четыре месяца – весь отпущенный им природой срок. И, как положено, в назначенное время начали менять свои «шкурки». Драматичный процесс! Потому что у некоторых особей сброшенный хитин отрывался вместе с лапками…

Будем разумны. Если оболочка «жмет», не обязательно сразу рвать ее на «1000 маленьких медвежат». Меня расстраивает, что для обновления человечеству до сих пор требуется создавать острые конфликты, а потом с колоссальными потерями их разрешать.

* * *

09.05.1990 г.

Сегодня царствует песня о войне. Война. Добро это или зло? Шанс раскрыть свой максимум. Но жестокий шанс. Какие песни! Разве могли бы они быть такими без нее, и вообще быть. Абсурд?! Это стало закономерностью: чтобы полностью раскрыть себя, нужен стресс, сверхусилие, драка, кровопролитие, нервотрепка. Когда все спокойно (относительно все и относительно спокойно), постепенно начинаешь погружаться в летаргию, тело ленится, душа опустевает, черствеет, замечаешь отсутствие мыслей (еще хорошо, если это замечаешь). Но наступает момент, когда уже нет сил более терпеть подобное состояние. Душа корчится, снует из угла в угол в поисках поддержки, непонятно, какими силами выводишь свое тело из состояния паралича и… хочешь кричать, бежать навстречу, обнимать, целовать, шутить, смеяться и говорить, говорить, говорить…

Мой духовный путь – это каждодневный анализ своей реакции на происходящее вокруг с оглядкой на те нравственные ориентиры, на которых я была воспитана. При изначально скромных интеллектуальных и физических задатках, слабом здоровье, психологической надломленности раннего детства и сомнительной перспективе в дальнейшем передо мной стояла задача – вынырнуть из «минусового баланса» и «дозреть» до среднестатистического уровня. Чему собственно и была посвящена первая половина жизни.

***

Самоубийцы, поэты

и прочие <>

путешествующие

при помощи крыльев…

Я же – бревно,

отделенное острым

от корня, едва

тоньше других:

не гожусь подпирать

устои

моста, – значит

дров из меня наломают.

Это естественно

– сгореть

ярко и самобытно…

Но пока

за этот слегка

сутулый ствол

может держаться

что-нибудь живое.

Все началось с понятия «Свобода». Если в тебе нет комплексов, и ты способен управлять собой, своими слабостью и силой, не озираться болезненно на мнение окружающих, то ты действительно свободный человек. Одновременно с этим я осознала, что за свободу придется бороться и даже расплачиваться…

* * *

Толпа – это «за»

Человек – это «против»

Ты – против толпы,

ты за человека —

ты есть толпа.

* * *

Лицо,

кратное только себе, —

лицо гения.

Понимание того, что мы одиноки и конечны, накрыло меня внезапно еще в четырехлетнем возрасте. Я вдруг осознала, что первой из нашей «святой троицы» уйдет бабушка. Я почувствовала отчаяние и панику, которые не описать словами. Позже паника сменилась хронической глубинной печалью.

* * *

Я беру многогранник и смотрю на него, он перекатывается у меня по пальцам под возникающей тяжестью одной из сторон. Мы идем с ним по дороге. Светлячки пролетают как маленькие пули у глаз, у виска. Копилка пуста. Все, что было в ней, скопилось в этом многограннике, и я подбрасываю его, как теннисный мячик, поражаюсь его ненадобностью. Последний полководец сегодня ушел в отставку. Войско разбрелось по будуарам <…>. А тот, кто остался, залез верхом на Луну и вместе с ней раскачивает звезды. Преданность – последняя роскошь утопающего в людском океане. Ты – мой последний остров, принявший мое одиночество и, возведя его в степень, сбросивший меня в грудную клетку океана. Все меньше и меньше гнезд остается, где еще живы птенцы. Мне кажется кощунством что-то говорить. Кто я такая, чтобы говорить, пачкать белизну листа? И так много сказано <…>. Вожди и соплеменники, я не нашла с вами общего языка. Я хочу найти свой дом. Я уже в пути… Прощай, печаль, здравствуй, печаль…

* * *

Ты становишься абсолютно невесомым, воздушным. Ты – бесплотный дух. Ты – Космос. Ты – везде и нигде. Ты – все и ничто. Ты – для всех и ни для кого.

В подростковом возрасте я остро ощущула свою чужеродность с внешним миром. Она усугубляла мою нерешительность идти с этим миром на контакт. Открыться ровесникам, а уж тем более взрослым, для меня было немыслимо. Наедине с собой я сочиняла образы героев, на которых хотела быть похожей. Со временем у меня выработался кодекс чести: свои принципы, свои «да» и «нет», «можно-нельзя», свои табу.

* * *

С годами стираются грани

между миром и «Я».

И тогда наступает вечность

с невозможностью выжить

и совершенным умением жить.

Не зная библейских заповедей, я жила по ним совершенно естественным образом. Для моих родителей изложенные в Писании истины были как сами собой разумеющиеся правила поведения. Они жили по общечеловеческим канонам, уважая себя и ближнего. Никаких посягательств.

Вообще, уважение – это основа основ во взаимоотношениях: уважение к труду, к чужому опыту, достоинствам и даже недостаткам. А начинается оно с малого – способности научиться уважать себя и собственное тело – оболочку души. И хотелось бы, чтобы эта оболочка была подтянутой и здоровой. Самокритичность и перфекционизм! Но без фанатизма, неврозов и саморазрушения! Как говорили восточные мудрецы – делай, что можешь, а дальше – как будет. Ведь кто-то же должен гореть стремлением сделать мир лучше. Но, чтобы начать делать: мало умения и мастерства, необходима смелость.

* * *

«Любая идея, чарующая нас, совершенно бесполезна до тех пор, пока мы не решимся ею воспользоваться».

Бывает – горит талантливый человек творческим замыслом, грандиозными планами, горит!.. Да перегорает. Потому что начинает буксовать, сомневаться, путаться в своих «тараканах», а потом – я не придумываю! – зарабатывает тем, что травит тараканов в чужих коммуналках.

* * *

Весна 1990

«Пой, шизофреник, твой век на дворе» – точно подметил Петр. Раздвоенность, увы – наша неотъемлемая часть. Телом – здесь, душою (впрочем, это слишком истертое слово, лучше скажу – «психикой») – совсем в другом. Даже те, о ком можно сказать «цельная натура» – делают одно, хотят другое, думают третье. Вот уж поистине «нашел не то, что искал, а искал не то, что хотел». Впрочем, некоторым удается это совмещать более естественно и с меньшим ущербом для себя и других. Вот дети, они действительно чаще говорят правду, то есть то, что хотят и думают. Мы же обросли рамками со всех сторон – как пишет Фрейд, наше «супер-эго» сдерживает и подавляет наше «эго» (я), а тем более «ид» (оно). Впрочем, если «оно» прорывается наружу, получается вариант Фрэнка Додда.

Верно утверждение: «Неприятности – это еще не самое плохое из того, что может с нами произойти. Хуже всего, когда с нами ничего не происходит!»

Самое неблагодарное занятие – винить кого-то в своих проблемах. Если Господь оказал тебе честь нести испытание, неси его с честью, безропотно, без обид на обстоятельства. Ответственность за то, что с тобой случается в жизни, лежит только на тебе самом.

Лень – вот что может погубить любой талант. Нельзя останавливаться и вечно горевать над содеянным или несодеянным. Это, как воронка, которая засасывает и не дает двигаться вперед. «Не буксовать!» – говорю я себе.

У меня внутри настоящий perpetuum mobile. Я не могу без движения, без перемен. Мне даже сны снятся динамичные. Отчетливо помню один: я еду на красном спортивном кабриолете по золотой песчаной дороге. Справа и слева – черные узкие бездонные обрывы, а за ними – ярко-зеленого, салатного цвета поля. Дорога уходит в гору, похожую на переплетенные силуэты мужского и женского тел. И я приближаюсь к ней на бешеной скорости…

Я пересказала этот сон Динке Арбениной. Она впечатлилась и тут же набросала текст будущей песни «Алмазный британец».

А еще на протяжении многих лет я просматриваю один и тот же сон: очень высокий, крутой, почти отвесный берег реки, с которого я стремительно кубарем качусь вниз. Летом он усыпан ярким желтым песком, зимой – ослепительно белым снегом. А рядом сосны и уходящий в воду обрыв. Краски всегда самые насыщенные. Мне не удается досмотреть этот сон до конца, всегда просыпаюсь раньше, чем упаду в воду или выкачусь на лед.

* * *

Прострел мне в спину, если через несколько минут опять кто-нибудь не позвонит. А пока тихо, давай поговорим.

Сегодня выпал снег, как недоразумение. Зима-акселератка сама не поняла, чего натворила. На дворе начало октября, а она его снегом! Суетится, и чего ради, ведь прекрасно знает: всему свой черед. И я, под стать ей, суечусь иногда, тороплю ход событий. То, что дано понять мне, приходит к людям с годами. А я, не учитывая их скорость передвижения, требую от них слишком многого. Даже к песне нужно привыкнуть, прислушаться, чтобы вникнуть. Повторить ее и не раз, и не два, чтобы дошло… Перед тем как прикоснуться, нужно присмотреться. Перед тем как присмотреться, нужно прислушаться, а для того, чтобы знать, к чему прислушиваться, нужен определенный багаж за плечами. Вот такая длинная цепь, и чтобы не нарушить порядок звеньев, нужно терпенье. Постоянство в последовательности и последовательность в постоянстве…

А вчера вдруг захотелось сказать: спасибо тебе за то, что ты есть, и боже мой, как здорово, что ты у меня есть. В этой стремительной смене событий, в этом непостоянстве и неустойчивости ты как стена, как поручень, на который всегда можно облокотиться и передохнуть. Ты – воплощение Свободы, свободы мыслей, слов, поступков. Мне удивительно просто и легко, грустно и светло, странно и тепло рядом с тобой.

Простите, я прервусь. Кто-то звонит… Ну, вот, кажется, удалось избежать прострела в поясницу!

За мной закрепился имидж интеллигентной хулиганки. Это импонирует мне. «Неуправляема, непредсказуема, во мне темперамент вулкана Везувия». Люблю импровизировать. Могу погусарить, очаровать кого-то. Уравновешивают этот фонтан непредсказуемости мои терпимость и такт. Я легка на подъем и полна энтузиазма. Правда, пока дело не коснется бытовых вопросов. Бытовой рутине предпочту этюды Шрадика.

Как-то очень хороший психолог мне сказал: «Вы ведете двойную жизнь, выдаете себя не за того человека». Я ему встречный вопрос: «Я – шизофреник? Во мне два начала?.. Два конца?!» Он: «Нет, вы, по всей видимости, пытаетесь придерживаться определенных устоев. При этом чувствуется, что вас многое не устраивает и раздражает. Но вы не решаетесь выказать раздражение, чтобы никого не обидеть. Плюс боитесь казаться хуже, чем есть на самом деле, или хуже того образа, который вы создали».

Справедливости ради замечу, что он оказался прав во многом.

Единственное неоспоримое достижение за все годы – я научилась терпеть. Вывести меня из себя можно, но крайне сложно.

* * *

О терпимости. О терпимости в первую очередь между близкими людьми. Казалось бы, много известно друг о друге. Но обнаженность одного перед другим не должна быть объектом прицела, объектом нанесения удара. В минуту раздражительности и усталости особо надо быть бдительным. Потому что не осознает последствий рубящий с плеча в гневе. Бойся обидеть. Не понимаешь, не приемлешь – отойди, подумай или просто обойди стороной.

С другой стороны, когда, боясь обидеть кого-то, сдерживаешься, то копишь в себе негатив, который начинает тебя самого разъедать. Надо быть честным и доброжелательным одновременно. Не стоит бояться разговаривать друг с другом и говорить о том, что наболело. Неплохо бы научиться переплавлять обиды в ресурсные состояния. Ну хотя бы улыбнуться!

* * *

23.10.1989 г.

Дайте мне только знать, что существуете где-то на этой планете. Пусть вы устали, пусть ваши мысли заняты своими житейскими проблемами. Вы живете! Вы живете чем-то или кем-то. Я живу вами. Не дай бог, мне усугубить вашу усталость. Улыбайтесь! Я так люблю, когда вы улыбаетесь. Что мне мешает каждый день управлять собой так, как хочет этого разум? Но коварная подкорка опускает мне руки, укладывает мое тело на диван, опускает веки, помещает мои мысли в глицерин, где они начинают несвязно и лениво плавать. Кто заставляет руки обнимать шесть измученных струн и всякий раз подвергать пальцы распятию на них. Мой ангел, будьте со мной. Я так боюсь обыденности в наших отношениях, которых, впрочем, как таковых еще и не было. Так, только какие-то клочки, обрывки фраз, мимолетные, скользящие взгляды. Наши созвездия не перекликаются ни в любви, ни в ненависти. Полное неведение. Даже небо не способно предсказать наше с вами завтра.

Китайская мудрость гласит: «Иногда сдержаться в течение минуты значит избежать раскаяния в течение ста дней». А это бывает сделать крайне сложно! Вот почему пауза – спасение. Важно успокоиться самой и не дать заработать очко провокатору.

А как на счет недосказанности в угоду тактичности? Нужна ли твоему оппоненту твоя «объективная» правда? Ведь истина в том, что у каждого она своя. Учусь оставлять пространство для маневра.

* * *

За ненадобностью себя в очередь не встану. Я пойду своей дорогой…

Вы – учитель, и это мне дороже всех земных на свете перипетий.

Во мне нет нужды; ну, так я пошла…

Если чувствую, что ситуация накаляется, призываю на помощь юмор, спасаюсь хорошей шуткой. В современном мегаполисе люди в большинстве своем хмурые и угрюмые. Я же, напротив, стараюсь улыбаться как можно чаще. Вопреки всему. Дарю улыбки незнакомым людям, ведь у меня нет никаких предубеждений к ним… Каждый незнакомый – белый лист, tabula rasa. Я всегда пожму руку тому, кто мне ее протягивает.

Какой смысл ходить раздраженным и печалиться? Жизнь дана для радости, открытий, самопознания и самосовершенствования. А если человек смурной, значит, он находится еще на уровне низкочастотных вибраций. У него еще все впереди – если он приложит немного усилий. А в помощь ему мудрые книги, правильные фильмы, мысли великих людей и красивая музыка.

* * *

К книге, которую нужно прочесть, но которая не трогает, отнеситесь как к месту, где зарыт клад. Надо только потрудиться, чтобы его найти. Отыщите хотя бы одну строчку, которая как нельзя лучше импонирует сегодняшнему настрою. И вы найдете ответ на волнующий вас вопрос. Не следует отталкивать данное нам в помощь.

Однажды еще в школе мне попалась книга о воспитании спартанских детей и произвела колоссальное впечатление на мой подростковый неокрепший ум. После ее прочтения я сформулировала жизненную задачу: через способность терпеть боль, потери, несовершенство людей и мира нарастить запас прочности и максимально подготовить себя к непредсказуемым ситуациям. Быть в тонусе, чтобы впоследствии справляться с еще более сложными вещами. Вот и огребла! Как корабль назовешь…

Никогда, даже по самым печальным поводам, нельзя опускать руки. Надо оставаться благодарным всем, без исключения. «Спасибо» – одно из самых частых слов моего лексикона. Ежедневная практика благодарности способна поднять тебя из руин.

* * *

Мудрость – не только знание. Это еще и действие, согласно этому знанию.

Следует множить восторг. Поводов предостаточно. Взять хотя бы вопросы мироздания и великого разнообразия проявления жизни.

Не вижу смысла сдерживать потенциал, экономить силы, беречь себя, ведь не знаем, сколько отпущено… С самых юных лет я заметила за собой такую особенность: мне радостно делиться. Это часть моей сути. Кому-то, наверное, необходимо брать, и это тоже путь. Есть передатчики и приемники, есть доноры и реципиенты. Все уравновешено, и одно без другого теряет смысл. Когда же кончаются силы, надо не стесняться и просить, искренне просить всем сердцем.

* * *

20.11.1991 г.

Навалилась усталость.

И как же с ней быть. А вот так. Ручка и блокнот. Под аккомпанемент тиканья часов и топот за дверьми пишу о том, что очень соскучилась по тебе. Какая гордость? Какая обида? Ведь есть что-то выше всего этого, непременно есть. И это именно то, что определяет мою сущность. Любимые и самые далекие. Доступные, но такие повседневные. Безразличные, но уж очень откровенные. Вы, люди, все, кто окружают меня, на кого взваливаю я свои наблюдения и выводы. Вы все – стеклышки в витраже картины моей жизни. Пестрая, разношерстная, хаотичная, сумбурная и где-то суетная, – не была бы только лишена смысла картина.

* * *

И нет защиты… Отчего все так?

Отчего люди боятся друг друга? Не боятся сделать другому подножку, а боятся написать письмо или подарить цветы. Боятся принимать тепло других и не считают нужным делиться своим? Отворачиваются от естественных порывов, предпочитая играть.

Люди, – вы же художники! Отчего вы отказываетесь от широких полотен, метая бисер в пустоту.

Молодые помышляют о самоубийстве, старики, мучительно корчась от боли и дряхлости, умирают на больничных койках. Грешники читают проповеди, праведники с заклепкой во рту тихонько сходят с ума в убогих кельях многоэтажных домов.

Где наше добро, наша снисходительность и мудрость?

Закрыв глаза на все, сжавшись и забаррикадировав все подходы к себе, сидим в запертых неосвещенных комнатах и ждем конца света.

Так ли все было задумано? Так ли?

И к чему мы пришли? Неужели это и есть логическое завершение всякого явления? Стоило ли тогда заваривать всю эту кашу с мирозданием? В чем смысл тут всего происходящего? В поте лица работать, заниматься не своим делом, чтобы хоть как-то просуществовать. Влюбиться, чтобы тебя обсмеяли и выгнали <…>. Склеивать из набора глухих нот песни, чтоб только нарушить тишину.

А может, смысл в спасительной лжи, в иллюзиях <…>

Не понимаю, откуда в современном мире может быть уныние, когда столько дел вокруг? И даже если оно случается, меня поддерживают три примера. Я вспоминаю, какие испытания выпали на долю моих соотечественников – блокадников Ленинграда. Второй пример – мальчик, рожденный с синдромом тетраамелии – без рук, без ног, Ник Вуйчич. Его состояние не помешало ему стать любящим мужем, отцом четверых детей, читать лекции, заниматься благотворительностью и разъезжать по всему миру. Третий пример – космолог и физик-теоретик Стивен Хокинг. Больше тридцати лет страдавший боковым амиотрофическим склерозом. Из всего тела подвижность сохранили лишь мимическая мышца щеки и глаз. При этом он до последнего дня снимал научно-популярные фильмы, писал книги и руководил Центром теоретической космологии Кембриджского университета. Вот это я понимаю! Какое право я имею хандрить, зная эти истории? Жизнь – штука многогранная и удивительно короткая, и мы все прекрасно понимаем, чем она заканчивается.

* * *

11.1991 г.

Шагая от метро к дому вдоль решетки Таврического сада, там – впереди от меня стояла на автобусной остановке совершенно одинокая, уже немолодая женщина. Был поздний час. Я даже не знаю, ходят ли автобусы так поздно. Мне вдруг стало страшно и беспокойно за эту «даму ночи», и я вообразила себе – вот сейчас подойду к ней и спрошу: «Вы, наверное, очень устали и измучились ожиданием автобуса? Вы, наверное, голодны и хотите спать?» И тут я, голосуя, останавливаю первую попавшуюся «волгу», плачу таксисту, ни о чем не спрашивая, говорю ему, чтоб отвез эту даму, куда ей заблагорассудится. Усаживаю в машину, говорю моей ночной незнакомке, что за проезд заплачено, и желаю ей спокойной ночи.

Таким образом фантазируя, я совсем уже подошла к остановке. Автобусы так и не намеревались подъезжать. Женщина так же стояла, я в том же темпе, в каком шла, прошагала мимо, так же вглядываясь куда-то вдаль и делая вид, что думаю о чем-то своем…

* * *

«Как все шатко, как все зыбко…» Так размышлял, шагая по вечерним улицам, городской смотритель. Он любит свое дело и свой город и поэтому каждый вечер выходит из дома, чтобы пройти по тротуарам, взглянуть на гуляющие пары и спешащих одиночек, заглядеться на зашторенные окна, обладающие такой притягательностью мягкого света.

Все в порядке. Величие и покой – и так же в душе, и так же по сути. Но порой оно утрачивается. И тут на помощь приходят верные друзья: город и блокнот. Только они примут все как есть, позволят оставить на своих газонах и страницах отпечатки следов, только они все стерпят, все поймут и простят. Они выносят меня из самых мрачных закоулков моих мыслей. Они дарят мне доброту и мудрость, уверенность и любовь, неприхотливость и снисходительность.

Как все шатко, как все зыбко…

Как легко все разрушить, как легко обнаружить отсутствие того, в чем был когда-то уверен. Мы думаем, верим, сомневаемся и снова – верим…

Я уверена, что талант – это прежде всего ответственность.

Есть во мне жизненная установка, наподобие внутреннего стального троса. Имя ее «неловко». В ней вся моя сила и дисциплина. Вот хоть и страшно, а бояться как-то неловко, неловко не справиться с трудностями, неудобно не пережить болезнь. Капризничать неудобно, плакать неудобно, помереть тоже неудобно! От меня ведь другого ждут… Как я могу не оправдать ожидания?

Не приемлю необоснованный риск – по глупости или ради бахвальства. Мне «слабо» без специальных навыков на опасный трамплин. У меня все в порядке с чувством самосохранения. Я должна беречь себя, потому что не хочу огорчать любимых людей и доставлять им хлопоты. Чувство самосохранения идет во мне рядом с чувством сохранения другого. Я стараюсь подбирать слова, быть терпимой, уютной и деликатной. «Терпение и такт». И, надеюсь, я их имею.

Чувство неловкости однажды меня вытянуло с того света. Пока мама жива, пока жив хотя бы один мой друг, пока жив любимый человек – я попросту не имею права умереть. Поэтому сказала себе – «Держись!» Ведь это только грань, нарисованная линия тонкой веточкой на мокром песке, ее просто нужно перешагнуть и идти дальше…

* * *

Прислушиваясь к шагам за спиной, в топоте по ноябрьской грязи я вдруг обратила внимание на аритмичную музыку позади меня раздававшихся шагов.

– Прихрамывает, – подумала я, – на правую ногу. Да, точно на правую. Я даже обернулась. И, действительно, шел человек и прихрамывал на правую ногу.

– А я на левую, – промелькнуло у меня в голове. Только этого никто не слышит…

* * *

«И не важно, что мы многое умеем и многое заслужили, мы никогда не достигнем лучшей жизни, пока не сможем ее представить и не позволим себе жить именно так».

Наверное, у меня все-таки было моральное право спеть строчку: «Мне известны все пределы». Я бы хотела, чтобы мой опыт оказался для кого-то спасательным кругом.

***

Рыбы имеют море.

Море имеет берег,

на котором в часы печали

стоят одиноко люди,

несущие на плечах дороги…

Я прошла через смертельный диагноз, годы инвалидности и знаю, о чем говорю: болезнь – это лишь повод для размышлений. Боль иногда является единственным доказательством того, что ты еще жив. Преодоление ее умножает меру твоей выносливости.

Теперь, когда я победила свой онкологический диагноз, я могу вспоминать о нем отстраненно, словно и не со мной это было. Могу точно заявить: никогда не надо отчаиваться, какой бы аховой ситуация не казалась.

Все началось с недомогания и ощущения сбоя в организме. Симптоматика – как из раздела медицинского учебника «Начало развития онкологического заболевания в кишечнике»: анемия, слабость, резкие боли после приема пищи. К счастью, локализация оказалась наиболее благоприятная для опухолевого роста – сигмовидная кишка. На тот момент я была студенткой педиатрической академии, поэтому кое-какое представление о медицине имела. Сопоставляя все признаки и симптомы, я догадывалась о своем диагнозе. Но признаться себе в том, что в моем кишечнике назревает катастрофа, не хватало мужества. Я не могла заставить себя пройти обследование, убедиться в правильности своих предположений. Понимала, что мне грозит ректороманоскопия – процедура не из приятных. Задаюсь вопросом, почему бы ее не сделать менее травматичной, в первую очередь психологически? Если бы люди ходили на подобные обследования, что называется, с легким сердцем, то страшных и запущенных диагнозов стало бы меньше.

Я стеснялась, не желала подвергать себя унизительной, как мне на тот момент казалось, экзекуции. Сейчас понимаю, какой это было глупостью с моей стороны! Поэтому призываю всех – обследуйтесь. Переборите свою стыдливость, страх или лень!

Сегодня уже сложно сказать, на что я надеялась, занимаясь самолечением! Глотала болеутоляющие таблетки, пила настойку чистотела и скрывала правду о своем состоянии. Боли только усиливались. Самочувствие ухудшалось. Каждый прием пищи вызывал болезненный ураган в животе. Я стала ограничивать себя в еде, терять в весе. Но обратиться к врачам по-прежнему не решалась и дотянула до момента, когда полип в кишке стал злокачественным. К врачам я все-таки попала, но уже не по своей воле…

Это случилось в июле 1997 года, находясь в гостях у друзей, я раздухарилась и на спор подняла гирю. Кишка «рванула». Где только была моя голова в тот момент? Я почувствовала, что мне нехорошо. Но даже тогда никому ничего не сказала. Поехала домой. На велосипеде. Дорога по нашим милым питерским колдобинам заняла минут сорок. Меня тошнило, колотило, в глазах темнело, заливал липкий холодный пот. Я только чудом не потеряла сознание. Кое-как добравшись до дома, почувствовала – все… кранты! Слава Богу, рядом были Динка Арбенина, Ольга Гусева и Женя Венлиг. Сразу вызвали «неотложку».

Меня привезли в дежурную больницу на Фонтанке. Широко известно, что у нас все очень размеренно и неторопливо: сначала я долго ожидала в приемном отделении, пока доктор спустился, пока подошел ко мне, пока пальпировал, пока записал – прошла вечность. Никто не подозревал, что в моем случае промедление смерти подобно. Мне было 28. В таком возрасте врачи любое недомогание живота у женщин, как правило, списывают на гинекологию. Никому и в голову не могло прийти, что у меня там – рак. Думали – девочка молодая, застудила придатки… А когда почуяли неладное – все-таки отправили меня в проктологический центр на Крестовском острове. Уже там, сделав мне пункцию, в дугласовом пространстве обнаружили гной.

На операционный стол я попала с шестнадцатичасовым каловым перитонитом, мало совместимым с жизнью. Так что было все серьезно. Но почему-то все равно первые полтора часа меня оперировали гинекологи, пытаясь найти причину перитонита в своей сфере. И только потом абдоминалисты. Они-то и обнаружили некротизированный участок в разорвавшейся сигмовидной кишке. Гистология показала аденокарциному сигмы.

Сама опухоль, слава Богу, оказалась операбельной, еще не расползлись метастазы. Мне снова повезло.

Операция длилась около шести часов. У меня было такое количество наркоза – не каждый выйдет без потерь.

Когда ко мне вернулось сознание, я подумала, что самое тяжелое осталось позади. Будучи студенткой МедВУЗа, я могла трезво оценивать происходящее. Помню, лежу в реанимации с дыркой в животе, которая называется колостома. Заходит доктор, оперировавший меня, и трагическим тоном так осторожно, издалека начинает мне рассказывать: «Слава Богу, мы успели, но пришлось сделать травмирующую операцию. Теперь вам придется жить с некоторыми неудобствами, которые, впрочем, со временем можно будет исправить еще одной операцией…» Он боялся прямо сказать, что, удалив злокачественную опухоль, мне вырезали примерно полтора метра кишечника, и теперь туалетом для меня, как минимум несколько месяцев, а то и лет, будет являться сменный мешочек, который прикреплен у меня на животе.

Я бодро так прервала его: «Вы что, мне операцию по Га́ртману сделали?» Хирургия была одним из моих самых любимых предметов в институте, я состояла в «Научном студенческом обществе» и по злой иронии судьбы даже писала работу на тему рака сигмовидной кишки. Скорбное выражение на лице доктора сменилось удивлением, видимо, ожидал другую реакцию от пациентки – шок, слезы… Он запнулся, но тут же, почти на автомате поправил меня: «Гартма́на…» И мы начали спорить, где правильнее ставить ударение в фамилии автора операции. На том и разошлись.

В случае с первой операцией я даже испугаться не успела. Настоящий страх ко мне пришел позже, когда выяснилось, что потребуется повторное «вскрытие». Я надеялась по-быстрому оклематься и вернуться домой, чтобы мое отсутствие в несколько дней для мамы осталось незамеченным.

Я не предполагала, что через двенадцать дней передо мной разверзнется кромешный ад…

* * *

05.05.1992 г.

Ветер дует не с той стороны, вот и душно… Открывай окна, не открывай, все одно – душно. И летает душа и скитается неприкаянная. А тело где-то неподвижно. Оно всю жизнь чего-то боялось. А перед самой смертью поняло чего же оно боялось – передвижений. Парадокс: странник – по натуре, а боялась движения (как вовне, так и внутри себя). Всякий раз себя останавливая перед чем-то, оно переставало двигаться, а потом вовсе забыло, как это делается. Зачем двигаться, если все равно остановят или одернут.

Тяжело. Ну, что на этот раз произошло, спрашиваю я себя: депрессия, обида, зависть, ущемленное самолюбие, неисполненное желание… что? И то, и другое, и третье, и все вместе взятое. Я предчувствую или даже предвижу печальную развязку всему этому. Только перед ней мне бы очень хотелось избавиться от собственной желчности и грязи, от мрачности.

Здесь отличная акустика; какой-то монотонный звон-свист, какие-то голоса, и как будто бы далеко, а я летаю в этих звуках… Пусто, как пусто, и как хорошо…

Ну, вот, пожалуй, теперь все.

Все глухо, как в танке!

Оказалось, что меня плохо продренировали.

Поднялась высоченная температура. Началась симптоматика непроходимости и сепсиса. Я угодила на операционный стол вторично. Диагноз звучал так: «множественные межпетлевые абсцессы». Пришлось меня снова вскрывать и тщательно промывать. Если после первой операции у меня оставались еще хоть какие-то силы, то после второй я была ниже нуля, причем по Кельвину. Доктора не давали никаких гарантий, говорили: «Мы делаем все, что можем. Если хватит у нее силенок, значит, выкарабкается».

Я лежала вся в зондах и катетерах. Изо рта – трубка. Из живота – 4 трубки…

Но самой неприятной трубкой, торчащей из меня, был назогастральный зонд. Мне его поставили еще в палате, перед тем как увезти в операционную. И вот тогда я стала «слоником»…

На этот раз реанимация оказалась сущим адом: постоянная температура, боль, которая не дает спать и не снимается опиатами. При каждом движении в тебя втыкается тысяча ножей – в бока, в живот – везде. Настоящая пытка! Невыносимая настолько, что простыни подо мной были мокрые от пота – хоть выжимай. Боль всепоглощающая. Чтобы как-то с ней справиться, отвлечься, заснуть – старалась просто дышать на раз-два-три, заставляла себя считать – сколько могла. Доходила до пятидесяти и начинала опять. Когда совсем припекало, пыталась присаживаться на постель, подавала медсестре знаки с просьбой обезболить меня.

Помню, самая тяжелая ночь выдалась сразу после операции, а рядом дежурила уже немолодая сестричка. Она только задремлет, а тут я начинаю кряхтеть. Сразу просыпается, подходит ко мне, причитает ласково: «Ну что ты, сердечная, невмоготу тебе, бедной… Давай еще укольчик сделаю». Такая сердобольная, отзывчивая, а я вот даже имени ее не спросила. В памяти остались только общие очертания силуэта и благодарность за то, что она меня тогда на короткие промежутки времени избавляла от боли, и я успевала погрузиться в пусть недолгий, но глубокий сон. А через некоторое время – все по новой, все девять кругов ада. Помню, как у меня возникло ощущение, что боль не просто обнулила, а прошлась катком по всему живому во мне. Эмоций не осталось. Это была та грань, дойдя до которой не хочется чувствовать вообще ничего.

А когда через два дня после операции убрали первый зонд, я воскресла и подумала: «Все-таки жизнь прекрасна!!»

Отдельный аттракцион – перевязки с использованием клеола. Это такой жидкий медицинский клей «Момент», олицетворяющий собой все несовершенство медицинской промышленности того времени. Иного способа зафиксировать на животе громоздкую повязку в конце девяностых годов еще не придумали. Операционное поле большое, и надо было покрыть его целиком. Выглядело это следующим образом: марлевый тампон, сверху общая марля, и все это посажено на клей, который тут же становился частью кожи. А сдирать эту намертво вросшую в рану конструкцию надо было непременно бензином или спиртосодержащим раствором. Непередаваемые ощущения, как если бы терли разъедающим веществом по свежесодранной ссадине! За каждую перевязку килограмма два теряешь запросто. Зубами скрипишь, обливаешься потом, но неловко кричать или ругаться матом, хотя хочется очень! И так девять раз… Пока не сняли швы.

***

По артериям и венам

Городских коммуникаций,

По краям разрытых ран

Апрельских ремонтных работ,

По деревянным мостикам

Мимо торгующей толпы

Подростков и опустившихся женщин,

Мимо книжных киосков

И ящиков с пивом,

Мимо роз, мимо тюльпанов,

«Беломорканала», «Стрелы»,

«Стюардессы», пирожков и нищих…

И, господи, через все это

Я еще способна вспомнить

Твое лицо.

Я часто думаю об этом и уверена: если бы болезнь была смертельной, я бы, наверное, умерла. Но она была просто плохо совместимой с жизнью. А врачи-хирурги взяли и совместили. За это им огромное спасибо!

Помню, как раздумывала: «За что Господь послал такое испытание? Почему мне? И сама же себе отвечала: «Это просто такая ситуация, урок, этап жизни. Мне ниспослано ровно столько, сколько я заслужила и могу вынести. Поэтому держись, терпи и внимай, но не сдавайся!» А еще перед глазами всплывала увиденная мною однажды шуточная картинка, на которой аист заглатывает лягушку, а под ней подпись: из каждой ситуации есть как минимум два выхода…

***

Все чем только можешь наградить меня,

О, Господь, —

Так это – любовью.

Все, чего заслуживаю я —

Только присутствие времени.

И, Господи,

Пусть только не умолкает

Песня в ее душе,

Как когда-то во мне…

Вспоминала рассказы бабушки о тяготах ленинградцев в блокаду, закалялась и ободрялась их примером. Давала себе разные обещания: если встану на ноги, брошу пить, ругаться матом, сердиться на людей, стану добрее, собраннее, научусь прощать, начну помогать ближним, займусь изучением языков, буду больше читать, ходить в музей и оперу…

Всякий раз, когда попадаешь в какую-нибудь передрягу и чувствуешь, что висишь на волоске, смещаешь приоритеты. Но запала хватает ненадолго. Каюсь, многое не выполнила.

В общем, каких только мыслей не возникало, в том числе и о смерти. Но думала о ней не в контексте избавления. Мечтала только об одном – не быть обузой родным и друзьям. Просила Бога: «Дай мне сил перенести все испытания, не сойти с ума. А если все-таки придется умереть, пусть у меня хватит мужества уйти максимально красиво, без криков, унижения, не потеряв человеческого достоинства!»

Наверное, Он услышал меня: в первую очередь я старалась не усложнять жизнь врачам, дать профессионалам возможность спокойно работать, выполнять необходимые манипуляции в срок и в нужном количестве.

Было ли мне страшно? Я не думала об этом. Мне было важно не расстраивать друзей и маму. Сначала я пыталась утаить от нее мою госпитализацию. Первые дни, когда я не отвечала на звонки, мама решила, что я на гастролях. А потом, почувствовав неладное, заволновалась, стала обзванивать моих друзей. Все раскрылось как раз перед второй операцией.

Иногда спрашиваю себя, почему мне удалось выжить там, где другим не повезло? Почему этот счастливый лотерейный билет вытянула именно я? Может быть, потому, что постеснялась умереть. Или просто так совпало: молодой возраст, клиника, врачи, друзья.

Болезнь близкого человека не каждый может перенести. Не потому что люди плохие, чаще оказываются не готовыми психологически. А рядом со мной таких людей не было. Меня навещали, ухаживали, помогали деньгами и лекарствами. Когда требовалась кровь, а у меня редкая группа – находили доноров и сдавали сами. Благодаря их стараниям я шла на поправку. А как они меня морально поддерживали! Я знаю, многие, узнав о своем диагнозе, замыкаются, пытаются пережить трагедию в одиночку. Это не выход! Я тоже раньше самонадеянно считала: со всем могу справиться одна. На самом деле – ни черта подобного! Теперь убеждена, что ни одну серьезную ситуацию не преодолела бы без участия друзей. И львиная доля успеха моего выздоровления лежит на плечах этих людей. Думала только об одном: я обязана выжить, прийти в норму. Это мой долг перед теми, кто не оставил меня наедине с бедой, вложил в мое выздоровление столько сил!

И, безусловно, ключевая роль в истории моих «хождений по мукам» принадлежит Диане Арбениной. Таких людей больше нет! Она невероятный друг, умеющий поддержать, как никто другой. За это ей низкий поклон и Спасибо. Если бы не ее жизнеутверждающий тонус и чувство юмора, если бы ее не было рядом, я вообще не уверена в успехе всего мероприятия. Именно Диана в буквальном смысле выходила меня. Она дежурила у моей постели ночами, утром уходила на работу в строительную бригаду. Хваталась за любую халтуру, ведь надо было зарабатывать деньги на лекарства и еду. А по вечерам неизменно прибегала в больницу и сидела со мной до поздней ночи, иногда оставалась ночевать в палате. В память врезался один момент: я пластом лежу в постели, а Динка, устроившись в ногах, читает мне книгу Виктора Пелевина «Жизнь насекомых». Ее чтение лучше любой таблетки отвлекало от плохих мыслей и болезненных ощущений.

В больнице все считали Диану моей сестрой, ведь перед первой операцией я сказала, что она – единственная моя родственница. Все, что случилось в больнице, думаю, для нее тоже было шоком, как и для меня. Натерпелась она не меньше моего…

что проще? – вопрос,

мне его не постигнуть,

самой умереть

или видеть, как гибнут?

Ведь стоял вопрос о жизни и смерти.

Это оказалось колоссальным опытом для нас обеих.

***

Ничего не осталось,

Только усталость…

Да и та —

Не та.

«Счастлива?» —

Твоя правота.

Печальна? —

Моя пустота.

Разрыв в углу рта

И губ суета —

Маята, простота…

Печальна? —

Моя пустота.

Разрыв в углу рта

И губ суета —

Маята, простота…

Когда вернулась домой, весила 43 килограмма. Сил не было совершенно! Стоять могла не более десяти минут. Помню, как впервые взяла в руки скрипку. Этот изящный легкий инструмент показался мне многотонным сооружением. Кое-как я взгромоздила ее на плечо. А пошевелить смычком уже не смогла.

Начались «прекрасные» будни, продлившиеся долгие восемь лет. Пришлось научиться ходить к врачам. Я стала пациентом отделения стомированных больных Городского клинического онкодиспансера. Там мне очень помогли с адаптацией: обучили пользоваться специальными приспособлениями, ухаживать за собой, да и просто полноценно жить с искусственной выводящей системой. С благодарностью вспоминаю Аршанского Рафаэла Николаевича – заведующего отделением стомированных больных.

А уже три месяца спустя я отправилась на гастроли. Приходилось жестко себя контролировать: неаккуратное движение – и все «хозяйство» могло слететь. В состоянии хронического стресса только и думала: как бы чего не отклеилось, не отвалилось, не обнаружилось, не засорилось. И так в течение восьми лет. В подобных случаях некоторые люди не выходят из дома, а я ездила по стране, давала концерты. И никто ничего не замечал. О том, что со мной что-то не так, знала Динка и несколько самых близких друзей.

Гастроли стали для меня настоящим испытанием на прочность. Это ведь такой уклад жизни, когда спишь, ешь, умываешься и делаешь все остальное не по своей необходимости, а когда случится возможность. Конечно, было непросто, особенно в вопросах гигиены: отсутствие горячей воды в некоторых гостиницах, устаревшие поезда и туравтобусы без биотуалетов… К тому же приходилось придерживаться обязательной диеты, что в разъездах тоже хлопотно. Ограничения были во всем, даже в общении. Старалась меньше появляться на людях. В баню, бассейн, спортзал, на пляж – путь мне был заказан, да и вообще, не особо-то разгуляешься с таким «сюрпризом» на животе. Но больше всего меня тяготили фотосессии, для которых надо было облачаться в облегающие наряды.

И вот тогда меня подбадривал пример прекрасной ленинградской актрисы Гликерии Васильевны Богдановой-Чесноковой. У нее было схожее с моим заболевание. А ведь в то время не было специальных приспособлений. Все допотопное, неудобное, из подручных материалов. Она обматывала себя простынями и клеенками, утягивалась бандажами под сценическими костюмами и выходила на сцену: играла в оперетте, пела, плясала, снималась в кино и, по свидетельству современников, сохраняла потрясающее чувство юмора. Помните этот чудный диалог в фильме «Мистер Икс»?

– Вы были ребеночком! И такая маленькая-маленькая…

– Маленькая…

– Такая пухленькая-пухленькая!

– Пухленькая…

– Такая розовенькая-розовенькая!

– Розовенькая…

– Как поросеночек!

– Как поросеночек…

– И вот этот поросеночек рос, рос, и выросла такая большая…

– И выросла такая большая… Э! Э! Что выросло?!

– Ну, что выросло, то выросло, теперь уж не вернешь…

Или искрометные перлы из «Укротительницы тигров»: «Теперь я могу спокойно умереть. – Эскимо? – Три порции, пожалуйста!» Удивительно! Я смотрела картины с участием Гликерии Васильевны, читала книгу о ней и восхищалась ее примером самоотверженного служения искусству вопреки болезни. Я думала: «Мне намного легче справляться с моим состоянием, ведь я живу в другое время, и медицина сейчас лучше. Средств ухода больше». Мне опять повезло!!

Я долго не решалась на восстановительную операцию, потому что была напугана второй реанимацией – уж больно много она отняла у меня сил.

И потом, у «Ночных снайперов» был напряженный гастрольный график. Мы много ездили, а выпадать из жизни коллектива не хотелось. Пугали и возможные риски, неопределенность: срастется – не срастется. К тому же за восемь лет у меня стала развиваться спаечная болезнь. Как ни странно, я успела свыкнуться со стомой. Несмотря на то, что лучшие годы жизни – с 28 по 36 прошли в условиях серьезных ограничений, я не горела желанием снова ложиться под нож. И уже поставила на себе крест. Но тут, к моему счастью, случился калькулезный холецистит, и новой операции было не избежать. На осмотре мой лечащий доктор Свистунов Николай Николаевич предложил: «Слушай, ну, уж если все равно мы будем лезть в твой живот, давай заодно с удалением желчного пузыря сделаем и реконструкцию кишечника. Два в одном! Две операции – один наркоз. И будешь ты как новенькая, девочка-припевочка». Однако честно предупредил, что стопроцентных гарантий успешности операции не дает. Решение должно быть только за мной. Сердце подпрыгнуло! «Неужели возможно?…» Это значит снова наркоз, реанимация, боль… А я ведь уже смирилось до конца жизни ходить со стомой…

Я вышла из клиники – была весна, конец апреля, моего любимого месяца. Шла по улицам. Остановилась, сделала вдох-выдох. Еще раз вдох-выдох. И в голове прозвучало: будь, что будет, но я это сделаю. Рискованно, но игра стоит свеч. Я приняла решение.

* * *

Студенческое:

Терапевты – все знают, ничего не умеют. Хирурги – ничего не знают, но все могут. Патологоанатомы – все знают, все умеют, все могут – но уже поздно.

* * *

Я хочу быть воздухом – незаметным и необходимым.

* * *

Я могу передвигаться (исправлено на перемещаться) ветром, сквозняк оставляя врагам.

В мае 2005 года меня прооперировали. Я стала обычным человеком, но с необычными новыми ощущениями жизни. Простите за интимные подробности: первая естественная дефекация. Как я ее ждала и как я боялась, что ее не случится, или ей что-то помешает! Вдруг организм забыл, как это делается в обычных условиях. Тогда я подумала: «Кажется, я победила!»

Жизнь нахлынула на меня со всех сторон! У меня выросли крылья за спиной. Я бросилась наверстывать упущенное за эти годы. Поистине случилось второе рождение. Ведь, шутка ли, восемь лет самой себе не принадлежать – каждый шаг с поправкой на стому.

***

Никто не видел наших колец на пальцах.

Никто не знал, что такое случится.

Мы мчимся.

Сентябрьский дождь в лобовое стекло.

Утекло.

И смыло

налеты боли дороги полотно.

Верю

и заново дышу. Как долго продлится?

Вы думали, это все? Ан нет! Мои странствия по больницам не закончились. В марте 2008 года я перенесла еще одну операцию, четвертую по счету. Там уже была задействована другая область. Снова пришлось долгие месяцы восстанавливаться и перекраивать гастрольный график.

А пятую, пятичасовую, сделали в ноябре 2015-го. Последнюю, надеюсь. Ничего не поделаешь – однажды возникшая онкология – как клеймо на всю жизнь. Может проявиться в любой момент. Нужно было избавиться от пары-тройки органов, чтобы не выстрелили проблемами в будущем.

* * *

12.04.2005 г.

Жить, жить! Утвердительно: жить! Гнать из головы сознание пигмея. То, что все может обрушиться и уничтожить тебя навсегда, в любой момент – не может, не должно уничтожать в тебе смелость жить. <…>

Я очень жду начало нового отсчета. Листаю тетради, дневники и понимаю, – я не стала лучше. Я не стала умней, я не стала снисходительней и мудрей… Я просто снова начинаю записывать мысли. Я снова чувствую в этом потребность – начинаю обрамлять еще одну грань моего алмаза.

И все-таки какое чудо – стихи. Чудо рождения рифмы. Чудо порыва написать и не побояться, что их осудят, высмеют, растопчут.

А есть ли авторитеты?

Конечно, есть! Но ведь они призваны для роста, а не стагнации. Они

не имеют никакого морального права тормозить душевные порывы.

В конце концов расценивайте это как противопоставление души грязной бесчеловечности, коей кишмя кишит людская сущность.

Во мне и для меня должна быть борьба.

Я должна преодолевать и совершать хоть и маленькие и значащие только для меня подвиги!

Важно выйти из любых передряг без озлобленности, а желательно еще и с приобретениями. Я не хочу больше злиться и врать. Стала внимательнее относиться ко времени – глупо транжирить то, чего катастрофически мало. Мы можем изготовить все что угодно, кроме времени. На больничной койке оно растягивается в вечность, а, по сути, ускользает водой в решето. Абсолютно бессмысленными стали вражда, обиды, осуждения. Даже в самых, казалось бы, неразрешимых конфликтах я поняла – нельзя утрачивать любовь к ближнему, чувство юмора и самоиронию. А в жизни было и остается главным сама жизнь. Чем дальше, тем больше она меня восхищает. Мы так мало знаем о ней и так часто небрежно с ней обращаемся! Много суеты. Мало любви.

Болезнь научила действовать без паники, доверять своему организму и профессионалам. А ставить на себе крест, даже услышав приговор врачей – из разряда глупостей. Как минимум стоит сначала сделать вдох и выдох, а лучше еще вдох и еще выдох, и не упускать из головы мысль: ты не одинок! Он тебе все равно поможет, если только ты сам не отвернешься от Него. Кто-то спросит: «А как же с этим грузом жить?» Отвечу – «Потихонечку! А как люди в войну справлялись? Есть было нечего, холод, бомбежки, и семеро по лавкам – вот это по-настоящему сложная ситуация».

Как каждый человек, я время от времени задумываюсь о смерти. Нет, я не сторонница ее идеализации, героизации и уж тем более романтизации, но излишне драматизировать тоже не склонна. Скорее, мною движет любопытство. Что может быть сильнее и интереснее смерти – только жизнь. А самое важное событие в жизни – это смерть и то, как и с чем ты подойдешь к этому событию. В существование потустороннего я верю, как в закон сохранения энергии. Мне видится, что душа, попрощавшись с телом, становится частью бытия, находит свое продолжение в другом измерении. ТОТ и ЭТОТ свет – две составляющих единого.

Если выпало тебе испытание – пройди его достойно, извлеки уроки, помоги своим примером другим и спокойно, с улыбкой, когда настанет час, уходи. Как у Робина Шармы: «Сынок, мир радовался твоему появлению на свет, а ты при этом плакал. Проживи жизнь так, чтобы мир плакал, когда ты, исполненный радости, покинешь его».

Не единожды постояв у черты, я перестала загадывать наперед. Но вот что совершенно точно ощущаю, как после упрочилась моя взаимосвязь с тонкими материями. Это не видения, не предсказания и не вещие сны, а ощущение некого куратора, который меня сопровождает и приглядывает за мной. Наверное, у каждого такой «товарищ» есть, его иногда называют ангелом-хранителем, иногда Богом. Пожалуй, он мой самый близкий и понимающий друг.

* * *

Я всю жизнь в кого-то жила…

В саму себя некогда было.

Слишком наполняли меня чужие, нет, не чужие, близких и любимых мною людей заботы и проблемы.

Я как хамелеон – принимала цвет окружающей среды. Я начинала любить то, что любили они. Я слушала и читала то, что слушали и читали они. Мое образование и знакомство с жизнью происходило через их жизнь. Это были мои поводыри.

И вот я выросла. Поводыри стали уходить от меня. Или я от них. Кто неосознанно, кто целенаправленно. Кто-то умирал во мне, кого-то я убивала в себе сознательно. И вот я осталась одна. На что опереться, не знаю, потому что меня-то и не было. Я была в них. Их не стало. И не стало

меня. Только воспоминания. И только слова, рожденные во мне ими. Кто родит меня? Кто прорастет во мне. Я не привыкла. Мне страшно. Я —

пустота. Немота в квадрате комнаты. Мертвая тишина.

Меня нет. Я закончилась с ними. Других не дано. Я никогда не

смогу кого-нибудь так сильно полюбить. Ушла (вернее убита) детская привязанность. Но мне по-прежнему катастрофически

не хватает рядом взрослого, сильного, мудрого, а значит, доброго и снисходительного учителя.

Помню, лежа на реанимационной койке, я представляла, что наша жизнь – книга. Закончился один этап, мы с чем-то расстались, перевернули страницу, началась следующая, с нового абзаца… Что бы ни случилось, нужно помнить, что и это очередная твоя страница в жизни, которую ты скоро перелистнешь. Если не сможешь сам, тебе помогут. Душа вообще не умирает, не исчезает, она просто путешествует…

* * *

Мое имя – восхищенье! Любованье и

отклик. Мое имя – вглубь,

пуля навылет. Мне имя – Стремление.

* * *

Ты – моя смелость, мой азарт, мой полет – все признаки жизни.

* * *

Сегодня мне подарили тюльпаны.

Так здорово, что даже не рассказать словами! Я спросила у того, кто подарил мне цветы: «Как ты догадался, что мой любимый цветок – тюльпан?» А он мне ответил: «Я закрыл глаза и представил тебя, а потом – цветок, это оказался – тюльпан».

* * *

13.12.1991 г.

Боюсь,

боюсь,

боюсь

Всего на свете:

тебя обидеть,

ранить подорожник,

споткнуться о сороконожку.

Боюсь за тебя…

Не болей, прошу!

Не умирай, молю!

Мой страх разрушит ночь с тобой!

* * *

Наступает ночь. Разобрана постель. И вот кажется – впереди целая вечность, которая дает возможность сформулировать дневные черновики мыслей. Нет, пожалуй, черновиками их назвать нельзя. Ну, во-первых, они вовсе не черные, а скорее – бежевые, а во-вторых, этот мысленный черновик в бесконечное количество раз превосходит все имеющиеся мои письменные бумажные чистовики. Как мысленное сделать очевидным и соответствующим мысленному? А?

Я потихоньку начинаю чувствовать потребность в высказывании своей точки зрения на некоторые проявления жизни. Но эти чистые странички магически действуют на меня. Как только шарик ручки прикасается к белому листу с той целью, чтобы записать сделанные за день выводы и наблюдения, голова и ее содержимое становятся такими же белыми, т. е. пустыми. И как с этим бороться, я просто не знаю. Ну, вот – пустоголовая, тупая и безграмотная девица опять марает страницы.

На этом пока и закончим.

Мне проще говорить с тобой стихами и высказываниями уже имеющимися, но во многом мне импонирующими. Лучше мне не сказать о том, что уже сказано другими. И потому я вновь цитирую:

Если ты умеешь мечтать и не превращать

мечту в своего хозяина,

Если ты умеешь мыслить и не превращать

мысли в самоцель,

если ты умеешь встречаться с триумфом

и катастрофой,

и одинаково обращаться с этими двумя

обманщиками,

если ты можешь заставить свое

сердце, и нервы, и мышцы

делать свое дело и после того,

как их уже не будет,

и таким образом сохраниться,

когда от тебя уже ничего не останется,

кроме воли, которая говорила им: «Держитесь!».

Если ты можешь заполнить неумолимую

минуту

шестидесятисекундным пробегом —

тебе будут принадлежать земля и все, что в ней.

И более того, ты будешь человеком!

Шеклтон назвал эти стихи духом «Квеста» (корабля, на котором он погиб, следуя к южному полюсу).

Все, чем я теперь занимаюсь, – это учеба, в том смысле, что я учусь жить. <…> (хочется сказать: «с чувством, с толком, с расстановкой»), максимально используя весь свой внутренний и внешний потенциал, короче, на все 120 оборотов. И жить с перспективой, чего я вовсе не умела. Представляешь, я теперь планирую на день, на месяц, год и жизнь. Хочется цельного, продуманного, логически выстроенного процесса. О завершенности его я не говорю. Я говорю о самом процессе, который дает: мне – уверенность в этой жизни, другим – минуты откровения, искренности, а значит, приближенности к самому себе. Ибо человек – велик. Все – в нем. Он – во всем. Мы так мало знаем о себе и потому так мало знаем о других и даже самых близких. Но вот – опять речь проповедника, каноника. Мне б родиться в Италии в XV веке и быть пастором. Может быть, оттуда все множество моих внутренних противоречий и несостыкованности с сегодняшним миром. Даже если говорить о любви. О моем отношении к семье, к духовности, к брачному обряду. По сути, моя любовь – любовь свободного человека, который занимается культивированием образа, превозношением и приданием возвышенных черт объекту своего внимания. Одновременно с этой культивацией чувств происходит мой внутренний рост, с одной стороны, и отчужденность от массы людей – с другой. Моя любовь – это вынашивание в чреве собственной души плода, из которого вырастает (…ну, что вырастает, то вырастает) безгранично видящее, сентиментально-доброе, понимающее существо.

А мирские аспекты… с годами их важность становится весомее – они пока выступают в роли противоречия. Бог даст, может, я стану когда-нибудь глядеть проще на мир. Мне кажется порой, что я вижу чуть больше, чем другие, и то, чего вовсе не стоит знать. И я прихожу к выводу, что я не вижу явных вещей, которые нужно замечать в первую очередь.

Я сейчас вхожу в период стагнации. Сейчас «плато на моей кривой обучения». И поэтому мне нужна настойчивость, упорство (просто ослиное упрямство), чтобы не скатиться, а взять курс на взлет. И сейчас мне нужна устойчивость, чтобы устоять и не подойти к тебе. Я всякий раз чувствую несвоевременность моего выхода на тебя. Я чуть поторопилась. А теперь мне хочется, чтоб мы обе забыли все, что нас связывало когда-либо. И все начать сначала. Потому что теперь я – уже немножечко не я, ты – совсем не ты (в моем восприятии). Я мечтаю о плодотворности такого дружеского союза… Я хочу полного взаимопонимания, полной откровенности (но которая оставляет право на существование тайн), я хочу, чтоб не было страха ни за себя, ни за другого (страха обиды, что я или она неделикатностью и незнанием смогут задеть за живые струны), я хочу родства душ, родства взглядов на жизнь; аристократического, интеллигентного, эстетического единства. Я хочу озорства и непосредственности, я хочу путешествий.

«…Знает ли человек, когда он совершает свое лучшее деяние? Знает ли кто, какое слово его имело наибольшее влияние? Знает ли кто, какая его мысль достигла наивысших сфер? Никто не знает этого. Может быть, такое знание пресекло бы стремление к развитию, ибо могло бы пробудить гордость… Люди очень часто минуют в пренебрежении те мысли, которые радуют Сердца Высшие. Так будем посылать в пространство лучшие мысли».

* * *

Так говорят суфии: «Сотри пыль с зеркала своей души, и в нем отразится абсолют».

От первого лица. Отряд не заметил

В силу обоюдной занятости, жизни в разных городах и других обстоятельств наши встречи были нечастыми. После концерта 1 минута, два слова, и вихрь вопросов/ эмоций/ рук/ фотовспышек уже завладел вниманием артиста, и… «В ночь ее поезд увез!»

Но в этот вечер пришла спасительная смс – Подождите!

Я приезжаю на вокзал и жду. До отправления пять минут. «Наверное не смогла».

– «Не уходите!»

Последний вагон моргнул красной лампочкой, и его покрытый инеем хвост начал удаляться в морозную ночь. Перрон покинули грустные и веселые провожающие.

Уж не знаю, какая с неба упала счастливая звезда, но только на опустевшем перроне, в самом его начале показалась одинокая фигура. Неужели?.. Удалось сойти?.. Пара секунд неуверенности.

Ну точно – этот «противочумный костюм», как она в шутку называла свой зимний пуховик, не перепутать ни с чем. Бросаюсь на встречу! Наперегонки с собственным дыханием. А потом в первое такси и в ночной город в предвкушении нескольких часов общения.

– Мы можем выпить немного вина? Я ужасно устала.

– Выхожу из комнаты, открываю Гевюрцтрамминер, а когда возвращаюсь, она уже спит. И мне жаль ее будить. Только что отыгран концерт, даны интервью, глубокая ночь, и, маленьким комочком свернувшись на краю дивана, спит смертельно уставшая, но невероятно красивая женщина. Я не двигаюсь, боясь поколебать воздух, и смотрю на ее лицо. Наверное, она почувствовала мое присутствие, открыла глаза и улыбнулась. Утром мне улетать в Мюнхен, между нами снова будут города, а пока есть наших 4 часа…

Мы берем ей билет на первый Сапсан, который догонит ночной поезд, и отряд не заметит потери бойца.

Мне нельзя за руль из-за Гевюрцтрамминера, я провожаю ее на метро и корю себя за это. Но. Она говорит, что рада напомнить себе о своих юных путешествиях в подземке.

Снова вокзал и поезд. Прощаясь, обнимаю ее и в трех шагах от себя слышу:

– А я вас знаю! Вы – Сурганова!

Оборачиваюсь – стоит, покачиваясь, хмельной мужчина.

– У вас был концерт? Мне нравятся ваши песни, – и скрывается в темноте.

Даже в столь ранний час сложно сохранить инкогнито.

Глава четвертая. Мои слагаемые

***

19.03.1992 г.

Вы, понимающие жизнь

за пределами видимости,

Вы, тонко чувствующие

этот мир,

Вы, последователи беспредельности,

приходите ко мне,

порассуждаем о вечности.

Ну, где же вы?

Или опять что-то с транспортом?

Мои слагаемые:

Сургановы Зоя Михайловна и Лия Давидовна, Федореевы Александра Васильевна, Арсений Савельевич, Фаина Васильевна и Ксения Генриховна, Чистякова Татьяна Львовна, Зенина Людмила Ефимовна, Торопкова Елена Вениаминовна, Улитина Ольга Алексеевна, Кейн Элеонора Родионовна, Ольга Ильинская, Газиянц Виолетта Павловна, Суровцева Виолетта, Ткалич Луиза Викентьевна, Николай Фурасьев, Евгения Венлиг, Труфанова Элла Викторовна, Петр Малаховский, Михаил Козырев, Федченко Галина Анисимовна и Александр Васильевич, Максим Балобин, Свистунов Николай Николаевич, Русакова Наталья Анатольевна, Валерий Тхай, Михаил Тебеньков, Денис Сусин, Никита Межевич, Дмитрий Степанов, Роман Квачев, Катя Шимилева, Лада Шпилько, Александра Алякова, Александр Петров, Марина Андрюшина, Ксения Летунова, Ольга Алексеева, Елизавета Костягина, Татьяна Хмельник, Всеволод Анисимов, Иваникова Светлана Ивановна, Сезария Эвора, Сергей Шнуров, Юлия Зайцева, Вера Полозкова, Кира Левина, Светлана Лаврентьева, Наташа Леушина, Диана Аветисян, Елена Жукова, Феликс Арановский, Аида Хасамутдинова, Наталья Ковалева, Наталья Самсонова, Константин Арбенин, Александр Арсеньев, Кирилл Ипатов, Юрий Шмыров, Данил Прокопьев, Алексей Любчик, Иван Неклюдов, Лев Орлов, Марк Лихтер, Настя Бодестова, Оксана Базилевич, Маргарита Бычкова, Вадик Марков, Борис Баринов, Настя Полева, Сергей Соколов, Балалыкина Татьяна Викторовна, Белоусова Людмила Павловна, Ольга Жукова, Дмитрий Бозин, Роман Григорьевич Виктюк, Вениамин Борисович Смехов, Юрий Николаевич Стоянов, Игорь Ботвин, Влада Волновская, Евгения Зайцева, Ирина Кошелева, Саша Вахивский, Ирина Миронова, Ольга Виор, Михаил Казинник, Светлана Лосева, Диана Арбенина, Евгений Власов, Александр Войцеховский, Игорь Заливалов, Татьяна Воротынцева, Ирэна Вороная, Алексей Золотарев, Лилиана Лунгина, Андрей Малахов, Ирина Алпатова, Сабина Гашимова, Ольга Липич, Игорь Пронин, Елена Абибок, Софья Бридж, Денис Головнев, Ирина Фаренбрух, Севка Аниськин, Юрий Горошевский, Лена Грачева, Иван Иволга, Игорь Статных, Гога Копылов, Альберт Потапкин, Алла Борисовна Пугачева, Наталья Гулькина, Диана Гурцкая, Светлана Владимировна Медведева, Сосо и Ирина Павлиашвили, Вероника Бошман, Анжела Коган, Елена Разумная, Мария Горелова, Чудная Дарья Юрьевна, Алексей Иванов, Алла Довлатова, Елена Долгих, Мария Савкина, Мария Смелкова, Ольга Зубкова, Марина Чен, Юрий Шевчук, Наталья Дьяченко, Юлия Сажина, Марта Жарова, Забелина Светлана Борисовна, Клочкова Татьяна Николаевна, Антон Жильцов, Сергей Зарецкий, Махотаева Маргарита Владимировна, Алиса Бруновна Фрейндлих, Борис Зуев, Любовь Орлова, Шупер Светлана Петровна, Филатенко Анна Александровна, Катя Малашина, Евгений Меркин, Алексей Анифифоров, Ольга и Наталья Шпигальских, Сергей Лапчик, Микаэл Таривердиев, Элла Маклакова, Григорий Юлкин, Ольга Кормухина, Сергей Мельников, Ксения Шаповалова, Наталья Ракицкая, Саша Медведев Шура, Дима Мамонтов, Кристина и Сергей Филипповы, Вячеслав Бутусов, Яна Лаптева, Александр Сергеевич Пушкин, Рыжова Наталья, Ражова Наталья (мл), Светлана Гурьева, Алла Барская, Максим Виторган, Юрий Киевец, Алекей Стрелко, Лилия Ахеджакова, Елена Ким, Виктор Цой, Мария Миссинг, Камаева Анна Вадимовна, Цыпурдеева Анна Алексеевна, Варвара Климова, Марина Пустовалова, Юрий Гагарин, Виктор Андреев, Фанни, Женя Гарбузова, Чарли Чаплин, Люба Мистрякова, Эльвира Лескаускайте, Марк Шлямович, Эдита Пьеха, Дмитрий Нагиев, Юлия Меньшова, Ксения Стриж, Афина, Ринат Сунгатуллин, Юля Мельникова, Хромушина Елена, Анзаур Чундоков, Ерпылева Елена, Татьяна Бадалова, Елена Бадмаева, Валентин Андросенков, Асет Гайрабекова, Володя Розанов, Иосиф Александрович Бродский, Ксения Румянцева, Настя Рябоконь, Оля Сафрошина, Саша Ежов, Алнксандра Кампински, Митио Каку, Катя Азимуратова, Юра Дзюба, Сизов Владимир Сергеевич, Юрий Никулин, Николай Симанов, Олег Скиба, Илья Кормильцев, Евгений Скрыпник, Александр Славуцкий, Смородина Татьяна Валентиновна, Евгений Водолазкин, Лена Нуриева, Вольфганг Моцарт, Оксана Сова, Александр Башлачев, Дарина Соколова, Женя Стекольщиков, Иешуа, Николай Рерих, Джо Дассен, Жан Мишель Жар, Доктор Джо Диспенза, Бернар Вербер, Илья Мощицкий, Стивен Хоккинг, Ник Вуйчич, Максим Горький, Анна Андреевна Ахматова, Марина Ивановна Цветаева, Владимир Маяковский, Зинаида Гиппиус, Федерико Гарсия Лорка Хуан Рамон Хименес Анатолий Мариенгов, Дмитрий Быков, Татьяна Черниговская, Евгений Леонов, Бэлла Ахмадулина, Монтень Мишель, Наталья Гирлина, Вадим Зеланд, Альфред Шнитке, Фридрих Ницше, Антон Ботагов, Дэвид Гаррет, Омар Хайям, Протасов Дмитрий Андреевич, Сергей Курехин, Александра Пахмутова, Михаил Лермонтов, Леонид Филатов, Никита Высоцкий, Расул Гамзатов, Эльдар Рязанов, Анастасия Попкова, Евгений Хавтан, Артур Шопенгауэр, Никола Паганини, Будда, Света Хорн, Динар Хурматуллин, Слава Михеев, Юлия Хуторецкая, Михаил и Наташа Цветковы, Саша Цыпкин, Сергей Чекрыжов, Алексей Кортнев, Саша Чернецкий, Максим Галкин, Дмитрий Харатьян, Маша Чубарова, Кирилл Чуриков, Леонид Шемяков, Антон Шестаков, Дмитрий Леднев, Сельма Лагерлеф, Маша и Глаша Шубины, Фредди Меркюри, Татьяна Танне, Андрей Брусков, Михаил Михайлович Огородов, Николай Некрасов, Евгений Евтушенко, Дмитрий Горелов, Сергей Есенин, Андрей Харченко, Слава Полунин, Рене Дюпере, Эдмун Шклярский, Леонид Лейкин, Роберт Городецкий, Евгений Евстигнеев, Антонио Вивальди, Иоганн Себастьян Бах, Елена Блаватская, Лев Гумилев, Анатолий Кудрявцев, Евгений Маргулис, Лиза Глинка, Илья Йофф, Александр Каренин, Катя Лабинская, Якутович Владимир Иванович, Фаина Раневская, Николай Якимчук, Виктор Тихомиров, Леонид Федоров, Наталья Эфендиева, Валерий Гергиев, Юрий Щербаков, Андрей Самсонов, Дмитрий Саратский, Лиля Хасанова, Елена Фролова, Сергей Фирсов, Андрей Федечко, Александр Ф Скляр, Саша Устинов, Женя Туруте, Лена Трусова, Корней Чуковский, Астрид Линдгрен, Ли Инга Николаевна, Алексей и Елена Корольковы, Татьяна Кузнецова, Кошелева Валерия Петровна, Анель Балгозина, Колотилова Ирина Александровна, Юрий Луговской, Владимир Любимов, Юлия Мамичева, Максим Маслин, Мария Макарова, Рената Литвинова, Земфира Рамазанова, Юлия Мен, Маша Левина, Концевая Нина Леонидовна, Александр Демьяненко, Вера Полозкова, Артем Комиссаров, Алексей Никитин, Яковлева Галина, Ольга Удальцова, Ирина Родионова, Ира Спиридонова, Алла Циренщикова, Татьяна и Михаил Невские, Наталья Басовская, Дмитрий Высоцкий, Анна Геллер, Елена Русина, Андрей Проказин, Екатерина Шмелева, Ольга Окуджава, Воронкова Лариса Николаевна, Олег Пшеничный, Руслан Луценко, Елена Мелешкина, Инна Чайковская, Миша Сентяй, Денис Дулицкий, Лида Лосицкая, Таня Покровская, Андрей Ксенофонтов, Николай Бондарев, Александр Розенбаум, Игорь Дмитриев, Михаил Соловьев

Коты и кошки: Мурзилка, Хрюша, Хрюндель, Факс, Миша, Соня (Фрося), Фоксик

И это далеко не полный список.

Одним из показателей зрелости, на мой взгляд, является признание того, что основная прелесть жизни в том, что она конечна. Прекрасно, что всему, даже самому хорошему, а уж тем более плохому, наступает конец. Если бы этого не было, то все утратило бы свою ценность, смысл, вкус, драйв, нерв. Сложно не согласиться с Томом Стоппардом: «Смерть, конечно, несчастье, но все же не самое большое, если выбирать между ней и бессмертием». Точнее не скажешь!

Существует мнение о бессмысленности страха перед тем, чего ты не знаешь, с чем не знаком напрямую. «Умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего», – Владимир Даль. Действительно, какой смысл бояться приближающегося к остановке трамвая? Он ведь все равно приедет. Для кого-то, возможно, с некоторым опережением графика… Когда это произойдет, просто сядешь в него и поедешь дальше, слегка непривычным для тебя маршрутом без перекрестков и светофоров, с третьей космической…

***

1992 г.

Многоточие – повод для размышления.

День рождения – повод для откровения.

Смерть – повод для жизни

в откровенных размышлениях.

Мне кажется, пока мы живы, нужно как можно больше времени посвящать друг другу. Не имеет смысла скупиться на проявление добрых чувств, внимания, нежности. Нельзя отказывать себе в удовольствии делать комплименты. Если что-то нравится в человеке – говорить ему об этом незамедлительно. Не стоит бояться, что кто-то воспримет это как лесть. Порадуй здесь и сейчас! Не бывает «потом»!

Мертвым дифирамбы не нужны, а живым их часто не хватает.

Даже если существует реинкарнация – это слишком слабая мотивация для того, чтобы впустую транжирить эту жизнь. Дубля не будет.

Чтобы «нажиться» на полную катушку, кому-то не хватит и ста лет. Мне же будет достаточно ровно столько, сколько я буду любить эту жизнь и смогу себя свободно физически чувствовать, никого не обременяя.

А когда настанет срок, то хотелось бы перейти в другое измерение максимально легко. Например, во сне. Было бы совсем здорово, если б изобрели аппарат, как сканнер, которым тебя просвечивают в аэропорту. Нажал кнопочку – пых! – и рассыпаешься блестками в пространстве. Без шума, без пыли.

Memento mori – для меня не просто крылатая фраза. Никуда от этого не деться… Но хотя бы в песнях мне хочется эту мощную деструктивную силу страха смерти преобразовать в силу созидания.

Песни – это панацея от тоски, которая «во мне слишком вечная». Так я пытаюсь справиться с утратами, уже произошедшими, и готовлю себя к тем, которых не избежать. Так легче не сойти с ума, обуздать свой страх.

Я веселюсь на публике и откровенничаю с ней, фиглярствую и даже ерничаю порой. При этом я все равно веду диалог с ушедшими, которые до сих пор мне дороги и близки. Любимые, уходя из жизни, никуда не исчезают. Все здесь. Я ими пропитана насквозь. Я в любой момент к ним обращаюсь.

* * *

01.04.1990 г.

Может то, что мы встретились – случайность?

Может то, что ты такая – моя усталость и желание?

Может то, что мы врозь – твоя любовь к ним?

Я ставлю свечу, я молюсь за тех, кто дорог тебе.

Если я когда-нибудь приобрету силу, я пущу ее на то, чтоб у тебя всегда были силы.

Живи! Ты – ласковый пришелец с огромными зелеными глазами. Ты – отражение, моя потусторонность.

Время не лечит. Стоит вспомнить, и как будто все произошло только вчера. Боль не притупляется с годами. А скольких еще предстоит пережить, и как я дальше буду с этим, все нарастающим грузом, справляться. Боюсь момента, когда он меня просто раздавит. Я так и не научилась терять…

Первой утратой стала бабушка. На этом оборвалось мое детство.

* * *

20 мая 1991 года,

Понедельник, 16:00. Пусто…

Мозг отказывался принять тот факт, что смерть удостоила своим вниманием самого близкого в ту пору человека. Тогда, после похорон, собравшиеся у нас дома, чтобы помянуть Зою Михайловну, начали наводить грусть и смурь, а мне захотелось высветлить этот момент. Я принялась рассказывать забавные истории, которые случались у нас с бабушкой. Закончились поминки распеванием любимых песен Зои Михайловны.

Я думаю, умерших нельзя огорчать унынием. Им приятней наблюдать за нами с небес, когда у нас все хорошо, когда мы вспоминаем их с улыбкой, а не слезами.

Смерть бабушки стала отправной точкой обратного отсчета, темп которого только нарастает с годами. Я не привыкла плакать. Выплакиваюсь песнями…

* * *

Расстояние разлуки измеряю не временем, а песнями, которые успела написать в твое отсутствие.

В 2006 году их набралось на целую программу. Она называлась «Просвет» и стала своеобразным реквиемом – откликом на события, когда один за другим ушли бесконечно близкие и значимые для меня люди. Я помню эпиграф, который произносила на тех концертах: «В этой череде потерь наступит пробел, проглянет свет в очертаниях окон дома, в которых нас с тобой уже нет».

Это была попытка пережить утрату и побороть чувство вины за то, что я не в силах была что-либо изменить.

Первое серьезное потрясение случилось, когда я была секретарем комитета комсомола школы и училась в десятом классе. В день нашего дежурства я вдруг услышала крики и выглянула в окно четвертого этажа. На земле лежала женщина. Ее светлые волосы рассыпались по снегу, а левое бедро неестественно вывернулось наружу. Сомнений нет – произошла трагедия… Я смотрела и не могла узнать в этой женщине ученицу 8 Б класса Карину Мартынову. А ведь это была моя подопечная, комсорг. И нас связывали не только комсомольско-деловые отношения, но и приятельские. Мы даже жили в одной комнате одного барака, трудясь на полях ЛТО, пропалывая турнепс. Каринка всегда приветливая, улыбчивая, легкая, и вдруг так!

Много лет я не могла отойти от шока. До сих пор чувствую себя виноватой, что мне не хватило чуткости. Я не смогла разглядеть ее внутренней драмы, о которой она никому не говорила. Ее подростковое сердце не справилось с разводом родителей и безответными чувствами к старшекласснику.

***

Твое земное покрывало

Разукрашу я цветами,

И когда они устанут,

Лягут теплым перегноем,

Из которого с годами

Выйдут новые цветы,

в каждом лепестке которых

снова будешь,

снова – ты!

У меня самой желание свести счеты с жизнью возникло лишь однажды. Расстроенная ссорой, хотела повеситься на ремне. Поднялась на чердак и только примерила петлю – заходит мама и спрашивает: «А что это ты тут делаешь? Я там чайник поставила… Пойдем, пойдем». Я вдруг как прозрела. И поняла всю глупость и нелепость данной ситуации.

* * *

1991 г.

Взгляни на рассвет, коснись ладонью травы, окропленной росою, умойся лунным светом, полетай, хоть немножко.

Почему я не лезвие бритвы, я была бы самым тупым, безопасным лезвием.

Почему я не пушка? Во мне бы все снаряды были бы холостыми.

Почему я не веревка? Я была бы тонка и непрочна, как нить.

Почему я не яд? Я была бы зельем, срок годности которого давно истек.

Почему я не я? Я взяла бы тебя за руку…

Закипает в котлах безысходность, о прутья стальных решеток разрезаются крылья, рвущиеся к солнцу. Это все мрак. Хватит. Мы слишком серьезны и злы в этой жизни. Хватит. Надо просыпаться…

О суициде впредь не помышляла, свалив эту ответственность на Господа Бога. Он позволил появиться на этот свет, Ему и решать, когда уйти.

Конечно, есть очень тяжелые ситуации: гибель детей, тяжелые увечья, неизлечимая болезнь… Чаще всего люди совершают непоправимое, находясь в состоянии аффекта. Это проявление глубочайшего психического накала, когда человек ослеплен эмоциями и не видит выхода. Я никого не осуждаю. Каждый имеет право на свой путь. В моем окружении, к сожалению, не только школьная подруга Карина выбрала подобный исход, но и очень важный для меня человек в гораздо более зрелом возрасте. Это была катастрофа для родственников, для друзей, для меня. Стоило многих лет, чтобы как-то осмыслить, отчасти принять, с уважением отнестись к этому поступку, как к праву на выбор.

Но до сих пор у меня возникает чувство колоссальной досады, что меня не оказалось рядом в острый решающий момент. Всего-то ведь и надо: быть рядом, подобрать правильное слово, взять за руку, отвлечь! И впереди были бы еще дни, годы, много счастливых мгновений.

Но история не терпит сослагательного наклонения…

Человек – это Явление. Одному не хватает 80 земных лет, чтобы выразить себя. А кому-то 37 достаточно…

Иногда до конца не понимаешь причину своего мрачного настроения. Вероятно, срабатывает суммарный эффект от того, что творится вокруг – в стране, в обществе, в мире, на планете. Нервная система не справляется, и тут очень важно не «слететь с катушек».

***

Мы оба с тобой бродяги,

Два бездомных отшельника.

Плутаем по улицам

Замусоренного, но по-прежнему

Любимого города.

Негде нам с тобой приткнуться,

Побыть рядом и просто обо всем

Помолчать…

И поэтому уже кончаются

Чернила в ручке…

Мне, слава Богу, неизвестно значение слова «обреченность», когда уже абсолютно понятно, что дни твои сочтены. Что бы я сделала? Наверное, в первую очередь раздала долги, если бы они у меня были. Съездила бы туда, где давно хотела побывать.

Я знаю, что среди неизлечимо больных людей немало тех, кто уходит в тень, не желая вызывать жалости к себе. Сопереживание словно пугает их, они не принимают помощь, отталкивают близких и пытаются сами осмыслить приговор судьбы. Включают экономный режим и тихо угасают. А есть другие – те, кто до последнего дня открыт и живет на полную катушку.

Таким был Юл Абрамов. Он страдал от меланомы. Страшная болезнь на последней стадии уже не поддавалась терапии, хотя испробовано было все – и химия, и облучение. Лечение оттянуло его уход и даже превзошло все ожидания врачей. Ему давали полгода, а Юл прожил больше двух лет. Мы с Валеркой и Кирой Левиной поддерживали Юла, как могли.

Он писал потрясающие песни! Пока болел, последние год-полтора, мы на Кавалергардской записывали их. Чтобы максимально продлить поцесс записи и оставить Юла вовлеченным, делали бесконечное количество дублей. Хотя Юл прекрасно все исполнял с первого раза. Он был очень педантичным, строгим к себе человеком. И до последнего оттачивал свое вокальное мастерство.

* * *

06.11.2003 г.

Дом. Мой любимый желтенький дом в центре двора. Четвертый этаж – гитарист-любитель шпарит через комбик. Нам на третьем слышно хорошо.

Этажом ниже – священнослужитель развлекает играющих во дворе детишек музыкой, которая несется из динамика, выставленного в форточку. А мы между комбиком и динамиком – пишем Юла в «SENNHEISER». Хотим получить чистый сигнал. А с кухни несутся слюноточивые запахи – мамуля напекла пирожков – объеденье.

Очень тяжелым стал для Юла последний месяц. Кончились силы, одолела кахексия. Он кричал в голос. Последний раз Мы с Валеркой видели Юла за два дня до его смерти. На друга было больно смотреть – абсолютно высохшее бледно-желтое тело, кожа да кости. Мы принесли ему первой весенней клубники. Юл приходил в сознание урывками, всполохами. В какой-то момент он узнал нас и очень обрадовался нам и нашей клубнике. Поел ее! Это были последние ягоды в его жизни… Три раза слово «последний» в трех строчках…

***

«Алмазные звезды

Срываю с неба,

Превращаю их в буквы,

В слова и в строчки.

К твоим ногам

Возлагаю пепел

Сгоревших кружев

Ночной сорочки».

Всегда буду рассказывать про Юла, исполнять его песни. Его голос, теперь уже только в записях, продолжает меня завораживать по сей день. Юл прожил только тридцать лет. Я не могу допустить, чтобы он был забыт.

Есть люди, будто отмеченные особым знаком смерти. Они горят, торопятся жить. Яркие, красивые, харизматичные. Прячут за своей неординарностью хрупкость весеннего льда. Свободолюбивы, как дикие мустанги. Им не сидится на месте. Влюбляют в себя навечно. Сами часто влюбляются мимолетно, разбивая сердца. Бесстрашные до сумасбродства. Безудержные до максимализма. Им подвластны все стихии. В их руках спорится любое дело. Сегодня могут заработать миллион, а завтра легко проиграться в ноль. Непокорные, упрямые, сильные, неподдающиеся. Они не совместимы со старостью. Такие не гнутся. Такие ломаются сразу. Навсегда остаются молодыми. Гибнут на взлете. Уйти или остаться – только им решать.

Такой она и была… Светка Голубева.

2 февряля 2006 года ей было только 37…

Мой дневник сохранил несколько ее живых строчек…

«В это окно заглядывает весна. Совсем еще молодая, несмотря на конец апреля. Какие страны задержали ее приход? А может, люди… делами и мыслями… Город затосковал, замерз и она простила, пришла. Природа великодушна, в отличие… нет, не в отличие. Человек тоже, являясь ее творением, унаследовал это качество. Страшно недооценить. Не надо. Будем великодушны. И я, и ты, и она… И он. Пусть природа поможет ему сотворить чудо, даст силы, расслоит пространство.

Смотрю на весну, а она улыбается мне вечерним заходом солнца. И казалось бы, что еще надо… Не грусти. Ты от дневного сияния, я от лунного света. И произойдет соединение».

* * *

03.03.1990 г.

Второго марта у Михаила Сергеевича Горбачева был день рождения. Ему исполнилось 59 лет…

Сначала меня поразили ее глаза. Жгуче-притягательны и одновременно отталкивающие. Непроницательный человек сначала в ней увидит пацанку. Это и понятно. Всегда в брюках, в спортивной обуви, джемпере и куртке, а если холодно, то иногда и в шапке. Аккуратная короткая стрижка. Живость речи, легкость в общении, доходящая до панибратства, лавинообразный колкий юмор. Кто-то даже, наверное, скажет: вульгарна. Они – слепцы. Сама на себя удивляюсь, как же я все-таки решилась заговорить. Нет, первой заговорила она. Боже мой, и как кстати. Да здравствует физиология, да здравствует зачет! Нет, все-таки иногда надо давать ход своим намерениям и мыслям. Так кто же она, та, о которой я еще пока ничего не сказала? «Задержись после практики», – она тут же дала согласие. И мы встретились. Зашли на 3-ю хирургию, где она уже второй год работает, а потом поехали ко мне.

Сначала чувствовалось некоторое напряжение. Ей хотелось поскорей узнать, чего я хочу от нее. Впрочем, она меня об этом так и спросила: «Что ты хочешь?» На что я ответила: «Хочу я очень многого…» Интересно, она, наверное, подумала, что я обращусь к ней с просьбой помочь научиться играть на гитаре.

Мне кажется, что мы с ней были бы хорошими друзьями, если были бы вместе. Но нас растаскивают по разным полюсам те, кто к нам привык, или те, к кому привыкли мы. Опять же извечный вопрос: а что я смогу ей дать? Какое право я имею претендовать на ее свободное, которое совсем несвободное, время. Отвлекать, отрывать, отнимать… Какое право? Единственное, что я четко знаю, так это то, что если вдруг я ей когда-нибудь понадоблюсь, я не заставлю себя ждать. Моя восторженность, понимание, доброта, привязанность – это будет со мной пока. Но если я почувствую, что в этом нуждается она, это все станет нашим.

* * *

31.05.1990 г. 1:07

Самолеты прилетают… Прекрасное неповторимо, а жаль. Какие глаза! Сегодня они излучали жизнь, они были приветливо-лукавыми, в них искрилось предвкушение встречи. Как они были прекрасны! Я давно не испытывала такой радости, видя радость другого. Что может быть лучше человека, окрыленного мечтой и близостью долгожданной встречи. Я впитывала каждый миг. Хоть у меня и нет видеокамеры, но я и без нее мысленно прокручиваю эту чудную сказку, сказку ее улыбки. Я хочу, чтоб у нее всегда было такое лицо, хочу чтоб ей было легко, я хочу, чтоб она ВСЕГДА была счастлива, или, нет, лучше сказать, всегда находила в себе силы дождаться встречи. Так получилось, что бог послал на Землю Разлуку. Но если есть разлука, значит, будет и встреча. А если есть встреча, то значит, будет все в порядке: будет светить солнце и даже немного согревать душу, будут идти дожди, когда мы захотим, значит, будет ночь, которая принесет понимание.

Да, я сама вошла в твою жизнь. <…> Я уже заболела тобой, когда ты еще и не подозревала о моем существовании. Ты стала Летучим Голландцем – призраком в моем сознании – неуловимым, неприближаемым, недосягаемым и единственным. Ты стала солнцем, которое затмило все, что встречалось и встречается на моем пути. Ты стала тем, чего я всю жизнь подсознательно ждала. Ты стала явью.

***

06.12.1991 г.

Твою глубину принимаю,

как камень, брошенный в воду,

Но в этой глубине нет

обращения ко мне.

И потому мой Бог обезличил…

Твою красоту принимаю,

как красоту птичьего полета.

Я не касаюсь перьев птиц,

Я только смотрю и радуюсь,

Чем выше полет птицы, тем лучше я ее вижу…

Я принимаю твое совершенство,

как совершенство иконы,

Но не прошу ничего взамен

и не целую стекол.

Глядя на икону, духом расту…

Обезличенный, я принимаю тебя,

Как безоблачность, как веру,

Как роскошь в быту, и по сему

Довольствуюсь малым: ты – есть…

* * *

09.05.1990 г.

Я сама себя парализую. Парализую ожиданием тебя. Но я не могу иначе…

Пернатая гостья. Прилетела и улетела. Сегодня мне сказали, что ты жесткая. Они не гладили птичьих перьев, они не знают, что… А, и бог с ними. Как хорошо, что ты заходишь, звонишь, приезжаешь, как хорошо… Пусть каждый в этом спектакле исполняет свою роль. Пусть каждый из нас будет талантлив по-своему. Дело за малым: найти свое. Всякий раз корю себя за то, что слишком много пишу о себе. Не много ль чести? Я, я, я – что за дикое слово! Надо разомкнуть провода и… А на ком же их замкнуть? На тебе? Слишком много чести (мне), да и ни к чему это (тебе). А знаешь, все неплохо, все отлично. Ты жива, а значит, буду жить и я. Ты поешь, и значит, моим струнам аккомпанировать тебе. Ты любишь, и значит, моим стихам не кончаться. Ты грустишь, и значит, мне снова не спать этой ночью. Ты смотришь на меня, и значит, может, ты меня увидишь. Я грешна, но признаюсь честно, мне не хватает твоей нежности. Кто скажет мне о нежности богов?..

* * *

Сказанное мне и данное в чужих стихах – все принимаю на свой счет. И вот тогда, когда ты подарила мне маленький сборник стихов Рериха, я и в них отыскала строчки, обращенные ко мне. Не сердись на мою отчужденность. Она нужна мне для накопления сил. Я все вижу и воспринимаю, наверное, лучше и оптимистичнее, чем есть на самом деле. Я вижу, <…>, и спасибо тебе… за Рериха.

…А может, я опять все себе нафантазировала?..

* * *

Один дом – «тундра зимой»,

Другой – «муравейник».

Однажды из одного (дома) из них вышло Солнце, которое называло себя Луной. А из другого – Луна. Но которую все принимали за Солнце. Несмотря на неразбериху, они встретились…

Свобода окрыляет, одиночество гнетет. Как сохранить равновесие? Я заставила себя изменить свое восприятие одиночества – оно должно быть в дефиците. Уединение должно приносить радость! И все встало на свои места. Когда мне случается оставаться наедине с собой, я почитаю это как маленький праздник. Я жду его и дорожу им, как временем для размышлений и творчества. Но вместе с тем отдаю себе отчет, что не смогла бы отшельничать всю жизнь.

* * *

24.07.1992 г.

Постигая одиночество, и как ни странно, в нашей квартире, я вдруг наткнулась на мысль, что оно невыносимо.

Невыносимо, как тяжесть вдруг свалившегося на тебя клада. В руках у тебя груз, несметное богатство, и ты не знаешь, что с ним делать, на что тратить, куда девать. Начинаешь суетиться после недолгого оглушения непривычной тишиной, делать какие-то несвязанные действия, поступки. Кидаешься к одному, берешься за другое, думаешь о третьем. Перед тобой как будто внезапно распахнулась форточка под натиском свежего, опьяняющего, ароматного ветра. Перед тобой дыхание вселенной, перед тобой колоссальные возможности, и ты мечешься, не знаешь, с реализации которой из них следует начать в первую очередь. Книги, гитара, стихи, мысли, блокнот, скрипка, уборка квартиры, аппаратура, учебники – как карусель крутится в голове. Важно и то, и другое, и третье. Зажигаешь спичку, а руки тянутся к гитаре, от гитары к смычку, от смычка к ручке, от ручки к спичке, и опять по новой.

Много думаю о тебе. Хочу, чтоб мысли мои о тебе охраняли тебя. Если б только это было возможно, ты давно бы уже стала неуязвимой, недосягаемой ни для болезней, ни для аварий, ни для плохого настроения.

Чем больше узнаю людей, чем больше общаюсь с ровесниками, тем острее и глубже ощущаю радость того, что ты есть, ценность того, что знаю тебя. Порой мне кажется, только ты способна понять меня целиком и полностью, иногда мне кажется, только я способна прочувствовать и принять твою боль, – и то, и другое незримые узы, с усилением отчужденности и боли крепчающие.

До твоего дня рождения еще целый месяц, а я уже фантазирую, что я тебе подарю, как пройдет у тебя этот день, с кем ты увидишься, о том, какая ты будешь красивая и элегантная и как опять покоришь всех присутствующих и вновь приходящих. Что подарить тебе? Я подарю тебе то, что дарю тебе каждый день, каждый час – мысли о тебе, отношение, песни к тебе, – ничего более ценного у меня нет.

Ты – неплохая встряска для человечества – баллов эдак на восемь. Знаешь, иногда после какого-то чрезвычайного случая, будь то травма или потрясение, некоторые люди начинают внезапно для самого себя и для окружающих говорить на иностранном языке, другие приобретают способность к телекинезу, а совсем другие начинают просто писать стихи и песни. Так вот ты, правильнее сказать, не встряска, а ЧП – чрезвычайное происшествие, после встречи с которым у людей раскрываются чрезвычайно необыкновенные способности. «А мы с тобой так странно далеки, что нас сближает даже расстояние», – конец цитаты. Да тебе памятник при жизни нужно ставить за то, что ты заставляешь людей так писать. <…>

Решено. Пора открывать клуб любителей и исполнителей песен, вдохновителем которых явилась ты. А таких наберется немало.

Вырисовывается эволюция сознания. <…> Если раньше это был восторг от встречи с неопознанным летающим объектом, одновременно страх и риск, боязнь того, что он, однажды улетев, никогда не помигает своими огоньками, то теперь это… подобной аллегории еще не выдумано.

Одна большая сопричастность везде и во всем, внутри тебя, около тебя и независимо от тебя, как пространство, которым заполнено все, как пространство, которое заполняет только одно имя…

Во мне еще до сих пор доминирует огромный кусок минувших лет, который был эмоционально крайне насыщенным. И большая часть песен написана именно тогда. Даже родной город стал символом ностальгии.

***

Снаружи пасмурно,

Внутри слезливо.

Потеют руки от напряженья

И от безделья разбиться

Давно готовы о твердь бетона,

Стона не вымолвив.

Не смех, не злость, не страх, не дрожь,

Когда уж будет невтерпеж…

А на ладони – только дождь.

Ленинград или Санкт-Петербург? Конечно, Ленинград. Санкт-Петербург – для меня звучит холодно, по-европейски чопорно. Одноименный город уже есть в Америке, а Ленинграда на планете Земля нигде больше нет. Мне ближе, как я привыкла шутить, Пугачевская версия Мандельштамовского стихотворения. Он для меня был и остается Ленинградом. Я родилась в городе именно с этим названием. Здесь впервые влюбилась, начала писать песни. Он – источник моего вдохновения. Мое настоящее и прошлое. Здесь я похоронила своих близких людей…

Я абстрагируюсь от истории названия города и ассоциирую Ленинград в первую очередь с блокадой, Великой Отечественной войной, шестидесятниками, с Бродским… И сама себя до сих пор считаю ленинградкой. Сергей Довлатов писал: «Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония».

Еще ленинградцев отличает особый нерв, трепетность и тактичность.

Несмотря на то, что десятилетиями из города вымывали элиту, он остается символом русской духовности, творческой мысли, интеллигентности. И я не согласна с расхожим мнением, что «Питер иссяк» и из культурной столицы превратился в заурядный мегаполис. Скорее всего, это мнение обусловлено личной разочарованностью, субъективными переживаниями отдельных людей. Конечно, у нас не самый благоприятный климат – низкое свинцовое небо, частые дожди… Зато какая здесь мощь! Какие люди!

Трагическое событие апреля 2017 года. Теракт в метро. Взорван вагон. И первые, кто выбрался на платформу, не разбежались в панике, а кинулись оказывать помощь пострадавшим. Метро закрыли. Город встал. Таксисты и горожане на личных автомобилях бесплатно развозили людей по домам.

Это мой город. Не могу представить себе жизнь в другом месте. Уезжая на гастроли, уже на третий день начинаю скучать. Как я люблю прокатиться по набережным, потоптаться по родным Пескам, выветриться в ЦПКиО, Таврическом саду, Пушкинском и Гатчинском парках, сказать «Здравствуй!» Растреллиевскому чуду – Смольному собору. И в очередной раз возмутиться: «Какого черта сняли маятник Фуко из-под купола Исакия!»

* * *

(из серии: семейные анекдоты)

– Возьму купальник и пойду загорать на Петропавловку.

– Так ведь еще, наверно, рановато, холодно!

– А я пальто надену.

Все течет, все меняется… Развалилась страна, в которой я выросла, не вернуть многих людей, нет прежней меня, но не стерлись в памяти адреса и лица. И хоть ты тресни, но это по-прежнему для меня Ленинград! Петроградка, Купчино, Просвет… С этих улиц мне подмигивает моя юность, и, кажется, в одной из подворотен скрылось детство. Но, к великому сожалению, с годами город превращается для меня в живой некрополь. В каждом районе свои маячки скорби. Петроградская сторона вся пешком исхоженная: Левашовский проспект, улица Широкая, она же Ленина – здесь жил Виктор Александрович Смирнов. Улица Орбелли в районе площади Мужества с многоэтажкой Светы Голубевой. На севере – проспект Просвещения, именно сюда, на улицу Ивана Фомина, к дому Натальи Николаевны в студенческие годы я мчалась на велосипеде. Васильевский остров… здесь на Смоленском кладбище могилы дорогих мне людей – уже три. И лишь одно место в городе я катастрофически не переношу – проспект Обуховской обороны. Боюсь до дрожи всю жизнь, как будто ведомая предчувствием. Именно здесь на перекрестке с улицей Дудко ранним утром 29 октября 2004 года Оля Гусева оступилась на трамвайных рельсах…

Бытует мнение, что, покидая этот мир раньше срока, человек уходит не прощенный и не простивший. Я попробую не согласиться. Любовь предполагает прощение. Слезы, пролитые по умершему, молитвы, за него вознесенные, искупляют его преждевременный уход. Позволю себе процитировать слова покойного патриарха Алексия II: «Выше закона может быть только любовь, выше права – лишь милость, выше справедливости – лишь прощение. Многое на свете имеет предел, но нет предела милосердию». Я считаю, каждый учебник надо начинать с этой фразы. Конечно, умение простить – это проявление великодушия, внутренней силы. Когда ты прощаешь, принимаешь, смиряешься, у тебя светлеет на душе. Отпуская человека с легким сердцем, делаешь легче его дальнейший путь. Я уверена, – кто не умеет прощать, тот не умеет любить.

Любовь – это талант СОпереживать, СОчувствовать.

Любовь – это чудо. То, что нас очеловечивает, сохраняет жизнь на планете и саму планету. Любовь – это основа основ. Суть всего происходящего, то, из чего мы появились, состоим и во что в конечном итоге уйдем. А еще – это способность трепетать: когда поджилки трясутся, то бледнеешь, то краснеешь, забываешь слова, когда готов на сумасбродные поступки. Любовь сродни музыке. Когда встречаются две гармонии и звучат как шедевр. Любовь – это стартер.

* * *

28.05.1990 г.

С Днем Рождения тебя, мой учитель, мой далекий неласковый бог! С Днем появления. Ты вошла в мою жизнь как утреннее солнце – яркое, притягательное, теплое. Те минуты, часы, дни, подаренные нам тобою, незабываемы. Они как ночничок во тьме, как прекрасная добрая сказка. Как тебе живется, мой учитель? Улыбаешься ли ты? Грустишь? Житейские проблемы, хозяйство, они делают свое дело. А дело у них одно – обособить, отчуждить, закрыть. Но ведь есть люди, которые находят счастье в заточении. Я сужу однобоко и сердито, я просто, наверное, не понимаю семейного счастья. А ведь это здорово – семейное счастье. Только для одних оно – путь к усовершенствованию себя и любимого, открытие и откровение, для других – путь, заканчивающийся тупиком, окольцованностью, все замыкающей на себе круговерти дня. У каждого свой удел, у каждого свое призвание. А в чем мое призвание? Зачем я тут, кем послана на Землю? Я люблю людей. Только они очень несчастливы и слабы. Я глубоко уверена в том, что каждый сюда пришедший – творец, в нем заложена суть творца. А несчастье его состоит в том, что он иногда забывает об этом, или у него нет возможности и сил раскрыть себя. Человек очень закомплексован в самовыражении, он разучился творить. Творческий процесс всегда прекрасен! Творчество окрыляет, делает лица светлыми, души возвышенными, мысли теплыми и мудрыми. Если каждый человек станет творцом в моем городе, я буду счастлива. Это будет прекрасный город мастеров. В нем будут чистые тротуары (без скомканных бумажек и хабариков), потому что один творец никогда не посмеет нарушить гармонию творения другого. В этом городе не будет нищих и убогих, потому что в городе мастеров будут жить люди, которые будут творить духовно богатых людей. Им наверняка не понравится, если в их творчестве будет фальшь, дисгармония, низость, бедность нравов. Будет вечный круговорот энергии. Никто не будет слабым. Мое предназначение в этой жизни вижу в том, чтобы закладывать фундамента города мастеров, давать людям энергию, пробуждать в них творцов, делать их добрее. Искоренять тупую озлобленность, ненависть. Дать понять всю прелесть смирения. <…> Только бы люди не очень сопротивлялись по своей жизненности…

Мне сегодня сказали, что я стала инфантильной. Да, наверное, потому что так мыслить, как мыслю я сейчас, способен или ребенок (infant), или сумасшедший. Я отношусь, по всей видимости, и к тем, и к другим.

* * *

июль 1990 г.

Коричневые сплетни, черные мысли,

оранжевые надежды и небо,

вечное небо, сверкающее своей безоблачностью,

голубое, полное птиц и солнца.

Если возьмешь – отдам,

если устанешь – отниму твою усталость,

если захочешь услышать – скажу,

если промолчишь – услышу.

Радость твоя – моя радость, что ты живешь.

Красноречие твое – моя немота.

Лоскут доверия – мой мотор надежды.

Ранимое – не то, что падало, а то, что может упасть.

Стойкое – не то, что стоит, а то, что может подняться после падения.

Когда же уснет сторож?

Нет, не для того, чтоб произвести разбой, а чтоб произошло обогащение.

* * *

28.05.2004 г.

День рождения <…> моего смысла и осмысленности. Так просто! Ты – родилась! Ты родилась, и я – родилась. Бог столкнул нас на кафедре Нормальной Анатомии Педиатрического института. Боюсь подумать, что было бы со мной, если бы ты не решила тогда, в год моего первого курса, остаться работать ассистентом на кафедре ЛПМИ.

…Свидетель радостей моих и бед – не уходи!

Ты дала мне понять слово «мать». До тебя это было странным сочетанием букв. Л.Д. – женщина-подвиг, не в обиду ей все вышесказанное, но это… другое.

***

Мы, как две капли похожи.

Мы – земля и небо.

Если ты дождь, то я пью тебя,

если ты ветер, ты расправляешь мои паруса,

если ты звезда, я смотрю на тебя,

если это ты, я спешу к тебе.

Пусть далекое станет близким.

Тот телефонный звонок разделил мою жизнь на «до» и «после». Я помню, как на мгновение замер весь мир. Мой взгляд застыл. А дальше – километры стертого паркета, прострация и желание выть от бессилия что-либо изменить. И беспредельная, зияющая пустота внутри. Как выжженая земля в овраге Сухой Балки 22 августа 2006 года…

***

Пусть ветер, пахнущий травой,

Развеет пыль с уснувших губ.

В далекой синей вышине

Взовьется смутный голос труб,

Проскачут всадники любви,

Закружат дикий хоровод.

Но в пепельных его зрачках

Не отразится небосвод,

Не снять печати забытья

С уставших теплых милых глаз.

И в волосы вплелась трава.

Он спит. Он ожидает нас.

Это неизбежно… С утратами в моем сердце образуются прорехи, которые уже никогда и никому не суждено заполнить. Ощущение, что ты как будто выхолощен, сердце словно ошпарено кипятком. Я долго прихожу в себя, латаю душу…

***

И вся вселенная

единым сгустком

осела в глубине души

и тяжело…

И вся бессмыслица,

трагедии от малой до великой

сжимают сердце

огненным кольцом

и мне не избежать…

Те люди, о ком я только что рассказала, и те, о ком еще расскажу, и даже те, о ком позволю себе умолчать – сформировали, сформулировали и отформатировали меня, повлияв на ключевые моменты биографии той Светланы Сургановой, которую теперь знаете вы.

***

Мысли… мысли —

мои ежесекундные

диалоги с космосом.

Лучший собеседник.

И нет никого. Ни меня,

ни собеседника как отдельных

единиц. Мы едины…

Мне кажется, Бог наделил меня способностью жалеть людей. Жалеть в старославянском смысле слова. У предков в Древней Руси не было принято говорить друг другу: «Я люблю тебя». Вместо этого употребляли глагол «жалити» или «жаловати», что означает – я желаю тебе всего самого хорошего, уважаю, чувствую, жалею тебя. Наверное, моя любовь как раз такого свойства. В силу возраста и опыта уже многие человеческие поступки хорошо понятны, я почти всем им могу найти, пусть не оправдание, но хотя бы объяснение. Если раньше какие-то поступки вызывали во мне негатив, то теперь их мотивы для меня ясны.

***

По соседству поэт что-то писал

на обрывке конверта.

Мне было хорошо с тобой! – кто-то

сказал, выходя за двери,

побудь еще – капризничал ребенок,

лежа в постели.

Встречи, объятия, поцелуи —

и все это всуе, где-то,

поверхностно, вскольз.

Люди устали кричать друг на друга,

а другие, но тоже люди – устали

все это воспринимать всерьез.

Я вдруг заметила, что люди для меня превращаются в «картинки с выставки», персонажи, образы. Чаще я просто наблюдаю за ними. Созерцательность – наименее травматичный путь во взаимоотношениях.

Мы не можем знать всего даже о хорошо знакомом человеке. У нас нет права друг друга судить, рубить с плеча категоричностью. Не стоит забывать, что у каждого своя интерпретация одного и того же события. Нам не всегда до конца известно, чем вызвано поведение человека в данной ситуации. Возможно, его вынудили обстоятельства. А узнав предысторию поступка, ты даже пожмешь человеку руку.

* * *

Диалог:

– Он плохой человек, поверь мне, я знаю его давно.

– Нет, он добрый и надежный, я думаю о нем лучше, чем ты, и поэтому я знаю о нем больше.

Если оставить человеку его право быть таким, какой он есть, собственные нервы будут целее. Мы же не осуждаем ромашку за ее желтую сердцевину и белые лепестки. Ведь иногда даже очень близкие люди начинают раздражать, и, как только мы включаем критику, настраиваемся на осуждение, все рушится. Конец любви, конец партнерству. Выключи критику, любуйся ромашкой! ☺

Как сказал Бродский: «Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается».

По сути, люди – камикадзе. Каждый – смертник. Остается только любить и беречь друг друга, помня об этом.

* * *

Чем мы дорожим больше всего? – Уверенностью в другом.

Чем мы совсем не дорожим? – Уверенностью другого в нас самих.

Чего мы боимся? – Друг друга.

Чего мы избегаем? – Холода и непонимания другого.

Оттого и расстаемся так по-глупому.

А ведь в сущности мы – родные люди.

Научиться прощать и научиться просить прощения – категории равнозначные. Эрих Мария Ремарк писал, что просит прощения не тот, кто виноват, а тот, кто хочет сохранить отношения. Я стараюсь следовать этому принципу, всегда готова первой извиниться, уступить. Любимым надо прощать все, чтобы не уйти в ссоре, ведь каждый день, каждый миг может оказаться для кого-то из нас последним. Примеров множество. Все под Богом ходим.

Потому то и «не отрекаюсь любя», говорю себе: «Бейся до последнего. Дыши. Терпи. Помогай, чем только можешь, но не покидай! Потому что, если покинешь, может случиться непоправимое…»

***

Облаком буду плыть

лишь бы с тобою быть.

На высоте одной.

Буду волной шуметь

Лишь бы с тобою петь

На глубине большой.

Там, где настоящие чувства – время и расстояние не имеют разрушительного эффекта. Можем годами не видеться с друзьями, а встречаемся, и пройденных лет как ни бывало. А когда присутствие любимого вовсе невозможно, я обращаюсь к нему песнями через пространство и время. Любовь к людям, меня покинувшим, продолжает жить, и сила ее не угасает.

Мне вспомнилась эпитафия на могиле Иосифа Бродского: Letum non omnia finit – «Со смертью не все кончается».

* * *

На небе как и на дорогах бывают кочки.

Небо дышит – вдох-выдох, ведь это легкие земли.

Я люблю тебя!

Любовь настолько многогранна, что пресытиться ею невозможно.

***

Мне хотелось стать для тебя

светлым пятнышком в воспоминании,

а получилось – кляксой.

Мне хотелось стать твоим другом,

а получилось – приятелем.

Мне хотелось посвятить тебе жизнь,

а получилось – пару десятков строк.

Я хотела стать для тебя

родниковою водой,

а на деле вышло – болотной зарослью.

Ах, как многого мне хотелось…

Неудачница – неотступница,

недоумка – ненасытница,

не теперь, и не я…

Почему-то принято думать, что человек нуждается в том, чтобы его любили. Мне кажется, намного важнее любить самому.

***

Я не научилась петь,

Писать и сочинять стихи…

Зато я научилась

Тихо, ненавязчиво любить.

***

Январь 1985

Вы не скупитесь на любовь,

Коль имя стало светлым, близким

того, кто вами пренебрег,

а сердце ваше сделал искрой.

Вы не скупитесь на огонь,

на страсть и пыл одной лишь мысли,

что завтра, может, через год,

вы станете с ним очень близки.

И может то, что вы не любы

не так обидно и серьезно.

Любить порой не так уж просто,

зато не страшно ничего.

Не страшен вам ни холод лютый,

ни зной палящий, ни пурга,

ни злые языки недру́гов,

ни их дурная клевета.

Любовь звала людей на подвиг,

творила с ними чудеса.

Любите!

И если чувство безответно.

Любите!

Все остальное – ерунда.

Сам факт, что ты влюблен – уже великое чудо. Дорожу такими моментами. И не важно, люби́м ли ты в ответ, надо уметь быть самодостаточным, получая максимум удовольствия и творческой пользы от собственного чувства.

* * *

<…> Господи, не дай сойти с ума в этой кутерьме!

Есть люди, которые любят меня. Есть люди, которых любишь ты. Счастливы ли они? Счастливы ли мы? Ты близок мне сейчас как никогда. Так было всегда, и так будет. Я люблю этот маршрут, я люблю эти окна, я люблю все, что связано с тобой. Я люблю, а значит, есть шанс на то, что может быть я буду жить.

«Жизнь длится во время поцелуя, все прочее – воспоминание о ней!» – как мне это понятно!

Стопроцентное ощущение жизни для меня возникает только тогда, когда я кем-то всецело очарована, влюблена до мурашек и переполнена светом.

* * *

А, к чертям! Я буду безудержно нежной. Я буду как есть и была, не ломая, не хлюпая, смело, не оглядываясь назад.

Я буду неуклюжей и странной, смешной, открытой <..>.

Я буду искать <…> Я буду идти к тебе. <…>

Где мои глаза, где мое лицо. Где я?

Нет меня здесь.

Пропитана вами настолько, что хочется пить.

Я проглочу, я встану на ноги, я буду жить.

Но нет, ваше вино так сладко и горько,

оно опьяняет меня,

оно утоляет мою жажду,

оно переполняет меня.

Вы так мне приятны!

Господи, прости…

и приходи,

у меня сегодня к чаю черный хлеб с изюмом…

* * *

По направлению к тебе я встречаю настроения, идеи и мысли, которые ускоряют мой путь…

Уважение личного пространства – вот залог здоровых отношений. Если по-настоящему любишь партнера, то даешь ему возможность оставаться самим собой и в то же время оставляешь место для собственных мыслей и интересов. Это как с ребенком, которого воспитываешь: аккуратно, ненавязчиво направляя, помогая, оставляешь ему возможность делать самостоятельные шаги, проявлять свою волю. Случается так, что люди начинают друг друга душить чувством собственничества. В это нельзя скатываться! Конечно, становясь ближе, велик соблазн обрести постоянный контроль друг над другом. Но, как показывает опыт, такие отношения обречены. Бессмысленно стреноживать того, кого любишь. Уважай себя и уважай свободу другого. На таких правилах должна вестись игра. Чтобы любовь не превратилась в «душегубку», на мой взгляд, надо стараться держать правильную дистанцию, давать воздух, свободу, не покушаясь на заповедные территории партнера. И тогда его телефон на тумбочке – это средство мобильной связи, а не источник для подозрений. Нужно оставлять личное пространство нетронутым, иметь уважение и деликатность, чувствовать собственную уместность, своевременность своих слов и присутствий. Это не отменяет общепринятых «в омут с головой» и «все к ногам любимой». Все должно быть в меру – как любила говорить Зоя Михайловна.

* * *

Если рядом со мной человек улыбается и нам есть о чем помолчать вдвоем – это любовь.

* * *

О многом не пишу и не могу писать. А те, что не на бумаге, мысли, они в моем молчаливом взгляде, в моей улыбке… Нет, не пишется. Думается…

Существует поговорка – от любви до ненависти один шаг. Думаю, что ревность как раз и является этим шагом. Я, вообще, человек неагрессивный, но был такой период в жизни, когда казалось, что свое счастье надо завоевывать кулаками, порезами, ожогами, но в «любовном треугольнике» на третье лицо никогда не посягала.

Ревность – это удел юных, бурление эмоций, поиск самого себя, когда еще ни в чем не уверен. Чтобы не ревновать – надо быть самодостаточным. Осознать, что и без партнера можешь существовать как личность.

Скажи спасибо судьбе, что ваша встреча вообще состоялась, и какой-то отрезок пути вы идете вместе, ведь этого могло и не быть. И даже, расставшись, благодари.

***

13.03.1992 г.

Зажигая лампу под вечер,

закрывая настежь открытые окна,

я рву на мелкие части письма

и жгу ненужных фотографий ворох.

Перемалывая то, что случилось за день:

и мою обойденность и твою неулыбку,

я стараюсь запомнить каждый жест-недомолвку,

каждый шаг ненавстречу и ночь-недосыпку.

Зажигая под вечер фантазии стог,

я лечу над сетями траншей и дорог.

Чувствую все и многое вижу…

Чаще пишу и реже все слышу

Звон телефонного соловушки-птахи

Окунут меня в улетученность встречи

Любимых моих голоса и речи,

И вынут из сердца страхи.

Когда же я стану простой и спокойной,

Без суеты, без споров и всплесков

Как стол и свеча, как икона и фреска

В каждом дому, без фальши и блеска.

В каждом доме, в каждой постели…

Но тут опять налетели метели. <…>

Благоговею. Предана. Ненарушима

Неподвластная. Нежнодалекая.

Непредсказуема. Непонята небрежными

Хватит ли сил на воды вешние?..

Влюбленный, как самурай и пионер, должен быть всегда готов! Отпустить… и в любой момент принять обратно. Не травмируя, не нарушая, не упрекая… Я или люблю человека со всеми его да и нет, плюсами и минусами, или он плывет сам себе по своей траектории, а я по своей.

Я однозначно против глобального промискуитета, но придерживаюсь мысли, что человек имеет право на познание окружающего мира. Прочными и долговременными отношения вполне могут быть, даже если они открыты в сексуальном плане. Вот когда речь идет уже о семейных взаимоотношениях, тут не должно быть никаких двусмысленностей или трехслойностей. Семья – это свято! Семья, ставлю знак равно, верность. Верность, на мой взгляд – это проявление красоты и внутренней силы, результат большого духовного пути. В этом понятии заключено все: терпимость, ответственность, смирение, сострадание, благодарность.

* * *

Иногда «любовные связи» хочется сменить на сердечное увлечение и влюбленность.

Умиротворение, как передышка в пути, дающая мне силу, надежду и море нежности, наконец наступило. Я затаилась. Просыпаюсь каждое утро и молюсь: «Господи, подари мне еще один день счастливой жизни! Не разъединяй нас! Не теряй! Не отнимай друг у друга!»

Наверное, я наполнила свой колодец и теперь пытаюсь черпать вдохновение для строчек из него…

* * *

07.10.1992 г.

Какой-то очередной застой. Не пишется, не думается, не так отчаянно любится. Хочется от всех убежать, затаиться. Вот, думаешь, завтра, да непременно завтра <…>. Но не тут-то было. Жизнь вносит свои коррективы. Повязанность по рукам и ногам этими коррективами, вечными обстоятельствами вынудила меня опять прибегнуть к записям в блокноте. Как спасение, как вздох, как утешение и возможность сосредоточиться и решить, наконец, что мне все-таки нужно от этой жизни. По-крупному – вдохновения, а значит, восторженности и любви, но краски меркнут. На первый план выступает усталость. Тотальная усталость от всего: от общений, от суеты. Вот только ветер за окнами способен вдохнуть в меня нечто похожее на окрыленность. Ах, как я люблю этот трепет листвы, как я люблю этот моросящий осенний дождь. Вот где истинная музыка…

Я скучаю по тому невероятному душевному драйву, когда, сверкая пятками, бежишь по проспекту, чтобы пять минут постоять перед любимыми окнами, или сломя голову несешься на велосипеде на другой конец города, с целью засунуть в дверную ручку букет цветов и тут же скрыться незамеченной. Когда не бежишь – летишь, не касаясь асфальта! Сердце готово выпрыгнуть из груди, коленки дрожат, вот-вот, через пару метров эскалатор вынесет тебя наверх, и ты… О!.. Да! – увидишь его – свой «клин», на котором сошелся весь свет! Ты в полуобморочном состоянии думаешь: только бы не упасть от переизбытка чувств!

***

01.04.1993 г.

Усталый взгляд провидицы,

Мудростью наполнены зрачки

И сжаты у груди две вестницы

В замок, и боль вся стерпится,

Когда увижу снова на пути

Одно очарованье, свет и мглу

К любимой крестнице

С поклоном я иду…

Весна

С кривой ухмылкой на губах

Оставила сомненье у бровей

Но хоть убей, так тошно без тебя…

Румянец перекликнулся с рассветом,

А нынче день…

Внутренняя легкость, интеллигентность, живой ум, способность импровизировать в любых ситуациях, находчивость, доброта, щедрость – вот маркеры моего восхищения людьми. И качества, которыми я хочу обладать сама. А если к тому же человек наделен прекрасным чувством юмора – все, я пропала! Вот она моя Ахиллесова пята. У кого-то путь к сердцу лежит через желудок, к моему же прямиком через юмор.

С годами все больше ценю людей трудолюбивых, цельных, способных методично работать на результат.

Несмотря на то, что «Своих» людей я чувствую практически сразу. Для меня друг – понятие важное и святое, это высшая ипостась в отношениях. Чтобы назваться другом, надо проявить преданность, многолетнюю стабильность, взаимовыдержку и взаимовыручку; пройти острые моменты, миновать рифы, мели, лабиринты, – вот тогда я смогу назваться другом.

Критерий дружбы прост: если вдруг случится беда или радость, кому я могу позвонить? Список невелик. Это люди, с которыми мне светло, когда я думаю о них, мне хочется улыбнуться. Они уже наравне с семьей. Кстати, по мне, любимый человек должен быть в первую очередь другом. Иногда в отношениях я «локомотив», а иногда мне самой хочется делегировать внутренние ощущения «вожака», и я согласна на «поводыря». Если смена ролей «от локомотива до ведомого» происходит безболезненно и доверительно, то это симптоматично для Дружбы.

* * *

<…> я сегодня натянула на скрипке новые струны. Ах, какой она стала отзывчивой, как она слушала мои пальцы. Мы не мешали друг другу: струны пальцам, пальцы – струнам. Мы слились воедино. И родился звук наш общий. И мы упивались им. Нам было хорошо. Потому что каждый из нас раскрывал и давал возможность выразить друг друга. Моя душа похожа на эту скрипочку с новыми струнами. Она отзывчивая. Нужны только очень нежные прикосновения к струнам моей души. И она запоет. Она отдаст все тона и полутона. Все многозвучье…

С людьми мне важно, чтобы они меня вдохновляли, чтоб меня к ним тянуло.

Но если раньше я, перефразировав Вертинского, говорила: «Мне не нужна женщина, мне нужен образ», то сейчас мне, помимо образа, нужны стабильные и продуктивные взаимодействия с близкими по духу людьми.

Я поняла, что я далеко не волк-одиночка, – «без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много». Поэтому для меня так важна тема дружбы.

* * *

20.11.1991 г.

Было много славных людей. Были и те, кто пришел в этот дом впервые.

А потом мы с <друзьями > поехали кататься по ночному городу, смотреть на разведенные мосты и гулять по Новой Голландии. Город фонарей был укутан мокрым ноябрьским убранством, как и было обещано. Звучали песни, читались стихи, разгадывался кроссворд, который ребята составили по моим песням. Забавно у них это получилось. Хоть высылай на «Поле чудес». Было тепло. И я даже сказала кому-то: «Я счастлива!»

***

2006

Когда-нибудь и меня заберет смерть

Но не моя, а смерть друзей,

по которым истоскуется сердце мое.

Дальнейшее – сумма вычитаний.

Кто преумножил – тот простился.

Ласкать! Ласкать! Ласкать!

Надо друг друга ласкать, —

Руками, словом, взглядом.

Недолюбленными отпускаем…

Ты во мне. Ничего не изменилось.

До встречи…

Как говорил Козьма Прутков: «Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то они и носят в себе». Это отчасти и про меня.

В мою голову как будто встроен радар соционики. Я без особых подсчетов и тестов понимаю, с кем общаться, с кем нет, а если да, то как. Судьба то тут, то там подкидывает мне интересных людей, а моя задача – не пройти мимо них.

В конце восьмидесятых, начале девяностых все мы были юные, не знали понятия формат/не формат, не стремились кому-то подражать, щедро делились песнями, заряжали друг друга. Не было конкуренции, а скорее, был общий «творческий котел»: вот ты, к примеру, пишешь стихи, а я – музыку, он классно играет на гитаре, а у ребят, напротив, есть аппаратура, так давайте вместе что-нибудь придумаем. Постоянное движение, свободная миграция людей, идей, песен. Вот тогда я и познакомилась с Петром Малаховским, Мариной Чен, Женей Венлиг, Светой Голубевой, Анатолием Кудрявцевым, Костей Арбениным. Так потихоньку и образовалась моя среда обитания. Позже к нам присоединились Валера Тхай, Юл Абрамов, Диана Кулаченко.

Моя тяга к творческим группировкам началась еще в детстве с кружка «Художественное слово» в Доме пионеров Смольнинского района.

Как только был сдан выпускной экзамен в музыкальной школе, я начала осваивать гитару. Мой одноклассник очаровывал девчонок песнями Цоя, а сосед по коммуналке рвал мое сердце, играя за стенкой мелодию Spanish Romans Joex Interdits. И вот однажды я отважилась и попросила соседа научить меня нескольким аккордам. Он любезно согласился и показал мне Em, Am и Dm. И бездна разверзлась! Теперь я могу петь песни Высоцкого, Окуджавы, Дольского, Визбора! Могла бы… Но нет. Я чувствовала неохоту заниматься разбором полетов: снимать цифровки, заучивать слова и последовательность аккордов. Я поняла, что мне проще песни сочинять самой.

Побренчав на гитаре пару недель и разучив эти три аккорда, я сразу же организовала школьный Вокально-Инструментальный Ансамбль. Он целиком состоял из девочек и назывался «Камертон». Мы даже пару раз выступили на школьных вечерах.

Дальше – больше. Я тогда училась в медицинском училище № 5 на улице Зайцева. Ко Дню ВЛКСМ был объявлен музыкальный конкурс. Каждой группе нужно было исполнить комсомольскую песню разных периодов жизни страны. Нам достались 20-е годы. Признаюсь, мне было лень искать и разучивать подходящую композицию, да и время поджимало. Это сподвигло меня написать песню самой про стройки первых пятилеток в соответствующей тому времени стилистике. Тут же среди поющих одногруппниц я провела кастинг, отобрала тех, которые чаще попадали в ноты, и создала группу «Лига». На конкурсе состоялась премьера моей патриотической песни. Ее текст не отличался поэтичностью, был наивен и несуразен. Но своим куражом и вдохновенным исполнением мы взбодрили зрителя. Песня произвела фурор у всех собравшихся.

Именно тогда меня приметил Петр Малаховский – человек, который предопределил мою будущую профессиональную карьеру. На тот момент он преподавал в моем медучилище историю КПСС и обществоведение. Когда первый раз видишь Петра, то никогда не подумаешь, что он может что-нибудь преподавать, а тем более историю КПСС! Типичный хиппи огромного роста, с длинными не особо ухоженными волосами; добрейшей души человек из династии питерских научных интеллигентов, немного не от мира сего. И вот этот волосатый дядька пересказывал молоденьким девицам – будущим медсестрам, тезисы последнего партсъезда! Более абсурдное явление сложно было придумать. И когда группа «Лига» зажгла со своей псевдокомсомольской песней, он обратил на меня внимание. Правильнее будет сказать – вцепился в меня!

Петр уже много лет увлекался музыкой, играл на клавишных и гитаре, сочинял песни. Вот он и захотел поделиться ими со мной незамедлительно.

Так я постепенно влилась в группу «Нечто иное», создателем и идейным вдохновителем которой являлся Петр. Он по тем временам был «крутым перцем», потому что чуть ли не единственный в городе среди музыкантов-любителей обладал профессиональным оборудованием для звукозаписи. Помню, какой испытала культурный шок, впервые увидев у Петра настоящий японский синтезатор Roland D-20. Этот инструмент напоминал мне пульт управления полетами, а по цене в советское время был сопоставим с автомобилем. Не менее эффектно выглядела индонезийского производства шестиканальная портастудия. Внешне она напоминала обычный музыкальный центр – с вертушкой, радио, простым кассетником. Но второй кассетный карман с рекордингом на шесть дорожек делал этот агрегат сверхценным! На ней можно было записать сепаративно шесть инструментов!

Помню, что мы с ним быстро, чуть ли не в три дня, записали первое совместное демо. Я тогда впервые услышала свой голос в записи. Меня постигло страшное разочарование! Во-первых, я себя не узнала, подумала: «Нет, не может быть, это не я! Какой он мерзкий, противный, хриплый и сиплый!» И потом еще много лет я комплексовала из-за своих обертонов. Операция на связках тоже не особо помогла. Я переживала до тех пор, пока Иванникова Светлана Ивановна мне не сказала: «Что ты собственно переживаешь? Вот эти все твои нюансы, обертона, легкая сипотца – пойми – неповторимы, ты же такая одна на белом свете! Как тут можно стесняться? Это твоя фишка! Вот и культивируй ее, не зажимайся!» Такие простые, а какими важными оказались для меня слова! Низкий ей за них поклон!

«Лимонадный дождь»

13.12.1990 г.

Плюс – на минус, боль – на радость,

Грусть – на песню заменю!

Вместо мрачного настроя

Вам улыбку подарю!

Я зашторю тучи в небе,

Дождь прольется лимонадом

Я вскочу на карусели,

Буду прыгать акробатом.

Сигаретный дым седой

Навивает размышленье:

Жизни вдох и жизни выдох

Нам даны для утоленья.

Удаление – в сближенье

Знак деленье – в умноженье

Неизбежность – в исцеленье

Я сегодня превращу!

Вы меня не покидайте

Увлекайте, приласкайте

Мне ведь надо-то чуть-чуть

Плюс на минус, минус в плюс

Я не дамся тебе, грусть!

Мои первые сочинения – это желание разобраться с собственными мыслями и наладить диалог с окружающим миром.

***

июль 1986 г.

В блокноте строки – запись боли,

эфы скрипки гибкий стан,

звуков нежных переливы

в дары себе несу и вам.

Я рифмовала строчки и писала песни сугубо для себя. Известность, признание поклонников – об этом не могло быть и речи! Я просто так жила. Складывала в ноты и слова свои эмоции.

***

01.12.1990 г.

Запри меня в черном чулане,

Пепел слов моих разбросай по ветру.

В дни тоски, беспробудной печали

К тебе, только к тебе…

Сумрак! Темно и холодно

мне будет, когда ты захлопнешь

дверь за моей спиной. Стой!

Ведь это я, убитая память твоя,

смотри мне в лицо и молчи, я

читаю тебя, я слушаю музыку

твоей души, я люблю тебя.

Мне казалось, что творчество – это то, что оправдывает мое присутствие в этой жизни, мой способ отыскать ответы на вопросы мироустройства. Это размышления на темы веры, верности, любви, свободы, испытания, бунта, смерти…

* * *

Каждый день дан мне для того, чтобы сделать себя лучше, чтобы завоевать право приблизиться к Тебе.

И в дни усталости, в дни отдыха делаю выводы, накапливаю силы, чтобы с новой волной продолжить путь.

Я иду к тому, что называю спасением.

***

2006

Озарения и бездны…

И так по кругу,

когда теряешь

друга, подругу.

Мне оставаться скорбь умножая

терпкой настойкой печали.

Отчалю и я…

Когда?

Не знаю, кто победит меня:

моя жизнь или твоя смерть?

Конечно, основной юношеский посыл заключался в стремлении достучаться до своей симпатии.

Я помню свою первую песню, она называлась «Дождик»: как жаль, что с неба льется дождик и мне снова не встретить тебя… ля-ля-ля. Смешная, милая, наивная песенка. У нее самая простая история появления – первая влюбленность.

Я ходила в ЦПК и О им Кирова на тренировки в любительскую секцию по настольному теннису. И как очень многие из нашей разношерстной компании, была совершенно очарована тренером Виктором Александровичем Смирновым. Удивительно, как в этом на вид несуразном, пухлом, невысокого роста мужчине в неизменно красных спортивных штанах и походкой Чарли Чаплина сочетались шарм и притягательность. Я втрескалась до умопомрачения!

Все занятия проходили на открытой площадке. А когда шел дождь, теннисные столы размокали, играть было невозможно, и тренировки отменялись. Это автоматически означало, что встреча не состоится. Вот в один из таких ненастных дней я, раздосадованная очередной отменой, написала эту песенку. С тех пор люблю пасмурную погоду! Настраивает на философский лад. ☺

* * *

<…> Нужно только вспомнить, кем ты был до момента вашей встречи. И хоть изредка вспоминать о первозданности сложившегося в твоей душе образа. Он прекрасен. Расчесать бы мои мысли да сплести бы косу. А пока только так, эмоции, чувства…

Виктор Александрович писал талантливые стихи.

Я помню, как я была горда, когда одно из них он посвятил мне!

Виктор Смирнов

к С.С. на день поступления в институт

Когда кругов познанья леты

пройдут неспешной чередой,

их суть сумев постичь, о, Света,

ты станешь мудрой и простой, —

то не забудь того, кто ране

тебя к ним вел через года,

И тех, кого незримы раны,

с тобой встречаясь иногда,

случайно, душу рубцевали, —

о, пусть тогда ты, внемля зову,

простишь им милые «морали»,

и под углом ты зренья новым,

отыщешь в них Любви зерно,

что проросло – в тебе неслышно:

для жизни слово то верно,

из глубины чье сердце вышло!

«Была мечта», «А дочь моя боится темноты», «Тебя я в мыслях не держу» были мною музыкально озвучены. Транслируя его поэтическое слово, я сохраняю память о нем. Юношеская влюбленность со временем уступила место другим очарованиям, но вылилась в чувство бесконечной благодарности.

* * *

27.02.1990 г.

Его походка мне напоминает походку Чарли Чаплина. Невысокого роста, в прошлом – блондин с задиристым чубом, нельзя сказать, что полный, в общем, крепыш. Если будете у него в гостях, не просите его ставить Джо Дассена или разогревать чай, попросите его почистить картошку. Так, как делает это он, не делает никто. Словами не передать, это надо видеть. Это же целое искусство, танец ножа и рук. А какая скорость, какая легкость в движениях! Неужели все холостяки такие виртуозы по очистке картофеля? Ну, а какие он делает салаты, селедку под шубой и холодец! Объеденье! <> Боже мой, если б мне кто-нибудь хоть раз в жизни так сказал: «Из-за дали и разлуки, из-за дум наедине, всепрощающие руки протяни, родная, мне». Да я бы тут не только руки, да я что угодно бы протянула. Женщины, куда вы смотрите? Распахните отяжелевшие от туши ресницы, откройте глаза, заштукатуренные переливающимися всеми цветами радуги тенями. Рассмотрите под этой неловкостью, юношеской угловатостью, рассеянностью, хвастливостью эталон вежливости, интеллигентность, изысканность манер! Разглядели? <> Я взрослею, умнею, ты – стареешь. Я теперь многое знаю; я знаю, что ты любишь, что тебя раздражает, чего тебе не хватает. <…> Ты – одинок, арена для тебя мала. Слушатель благодарный, но они все не те, кому ты пишешь. Я люблю, когда ты немногословен. Не бойся, если тебя не поймут сейчас. Филолог, ты же знаешь столько чарующих, лаконичных, выразительных слов, ты ведь – мастер, а спускаешься до ширпотреба. Шей костюм по себе, а не по тому, кто тебя слушает. Твори! С годами ты становишься понятней и ближе мне… Последних моих шести лет доминанта. С Днем Рожденья тебя!

Мы не упускали друг друга из вида до самого его ухода 10 февраля 2011 года. Последние пять лет он тяжело болел, диагнозы сменяли друг друга, забирая у него все больше сил. Я подключала своих знакомых врачей, которые оперировали и консультировали его. Мои друзья помогали мне поддерживать Виктора Александровича эмоционально. Мы собирались у него дома, где он читал нам свои стихи, всегда радуя какой-нибудь новинкой. Слушали что-нибудь из его виниловой коллекции. Теплых воспоминаний о нем мне хватит до конца моих дней.

* * *

24.05.1990 г.

Есть люди, которые любят меня. Есть люди, которых любишь ты. Счастливы ли они? Счастливы ли мы? Ты близок мне сейчас как никогда. Так было всегда, и так будет. Я люблю этот маршрут, я люблю эти окна, я люблю все, что связано с тобой. Я люблю, а значит, есть шанс на то, что, может быть, я буду жить.

Счастлив ты или нет – зависит от твоего восприятия событий. Помнится, у мамы была любимая шутка-присказка: «Чем отличается оптимист от пессимиста? Пессимист, пригубив коньяка, скажет – «Клопами пахнет». А оптимист, раздавив клопа, с восторгом произнесет: – «О!.. – коньячком попахивает!» Хочу так общаться со слушателем, чтобы мой, даже самый горький опыт, воодушевлял.

Я – дитя Советского Союза и не худший представитель того времени. Эта страна воспитала меня и моих родителей. Сейчас, когда говорят только о негативных сторонах жизни в СССР, мне это больно и неприятно. Возможно, и наверняка я выросла в идеализированном мире, созданном бабушкой и мамой. Советское прошлое для меня и моей семьи имело массу положительных моментов. Но главное – сам дух времени был другой. Сейчас я с болью в сердце смотрю на то, что утрачено и никогда не будет восполнено. Уже нет того энтузиазма, светлого отношения к жизни, воодушевления, той милой наивности, отзывчивости, открытости, искренности, самоотверженности, желания помочь. Не хватает основательности в обучении, ответственности в работе. Стало много корысти. В погоне за быстрой прибылью, получением показного эффекта уходит профессионализм. Даже в музыке – сплошь однодневки. Песни на Евровидении – ну кто их помнит? Наверное, это один из симптомов нашей эпохи, примета времени, мираж на воде… Такое ощущение, что мы подхватили вирус. Работаем под копирку. Все похожи друг на друга, а те, кто похож друг на друга, похожи на западные и американские образцы. Где наши лица? Где индивидуальность? Где наши характерные национальные черты? Мы отрастили дреды, мямлим про «телок», копируем ужимки темнокожих РЭПеров. Но никто из них почему-то не взял в руки балалайку, не надел кокошник и не поплыл по сцене березкой, которая во поле стояла.

Меня с детства пропитала советская музыка, она – часть моей эстетики. Музыканты на репетициях иногда в шутку, иногда всерьез «выруливают» из моей же мелодии в какой-нибудь советский хит. Я – продукт советской эпохи и ничуть не комплексую по этому поводу. Наоборот – горжусь. Это было время восстановления после Великой Отечественной войны, освоения космоса, масштабных комсомольских строек. На этом фоне и музыка рождалась уникальная, напоенная энтузиазмом, верой в светлое будущее, братством народов, созиданием. Всем тем, чего остро не хватает сейчас.

Создавались не просто тексты песен, а подлинная песенная поэзия. Был огромный пласт музыки для детей, где Шаинский, Энтин творили шедевры. Эфир наполняли произведения композиторов с «божьей отметиной», людей большого таланта и профессионализма: Александры Пахмутовой, Алексея Рыбникова, Микаэла Таривердиева, Раймонда Паулса, Исаака и Максима Дунаевских. Плеяда творцов, которые сформировали эстетическое восприятие нескольких поколений. И чем еще привлекательна советская песня – мне видится, что в ней психологический настрой явно здоровей и позитивнее, чем в нынешней музыке. Все это в сочетании с доминирующей идеологией рождало светлые, пусть в чем-то наивные, но прекрасные мелодии с их особым шармом и обаянием. Советские композиторы и исполнители у многих музыкантов на Западе и сейчас вызывают интерес и уважение. Муслим Магомаев, Эдуард Хиль, прозванный мистером Трололо, стал со своим вокализом интернет-мемом в англоязычном медиа-пространстве в 2009 году.

Было бы здорово, если бы отечественные композиторы черпали вдохновение из своих истоков. А нашей музыке сегодня как раз не хватает той душевности и мелодичности. Современные композиторы в основном ориентируются на западные тенденции, где ставка делается на ритмичность, подчас в ущерб мелодике. Тексты, как правило, не несут никакого смысла, а только экзальтацию и желание эпатировать. Слова подчастую обесценены, бездумно заимствованы. Если за «слово» принимать некий символ, несущий смысл, то мы повсеместно окружены его антиподами, смысл отнимающими. В каждой коммуникативной паре или группе людей они свои. Сегодня люди замкнулись каждый в своем мире. Даже Алла Пугачева уже не в состоянии нас объединить. ☺ Были имена, известные и любимые всенародно. Сейчас – разрозненность, фрагментарность социума, каждый в отдельной скорлупке. Утрачивается общий язык, как в прямом, так и в переносном смысле, обедняется речь. Если говорить в целом о современности, я бы назвала антисловом почти все, что льется во время ток-шоу с экрана телевизора. Порой просто недопустимая лексика, способная морально покалечить и унизить собеседника.

Признаться, я очень восприимчива к слову. Слово для меня начало, оно же и конец всему. Речевые обороты, как лакмусовая бумажка, работающая безошибочно. Могу по выражению, которое употребил человек, определить, мой он или нет. Мне не важно, что человек носит, мне важно, что он «несет». Еще в школе мне привили мысль, что уровень культуры напрямую зависит от культуры речи. Это сложный философский вопрос, что первично – слово или мысль. Здесь очень тонкая грань, но недаром сказано: «Вначале было Слово…» А культура речи, как верно заметил Иосиф Бродский, – это то, что отличает людей от животного мира. Если задумываться о том, ЧТО мы говорим и КАК, во многом это изменит наше поведение и поступки.

Очень любопытен опыт, доказывающий силу воздействия слова, как вибрации энергии. Японские ученые провели эксперимент: разлили воду по трем одинаковым сосудам. Воде из одного ласково говорили: «люблю, благодарю», на воду в другом сосуде стали прикрикивать: «дурак!» а воду в третьем сосуде игнорировали. В результате свои лучшие качества дольше всего сохранила хваленая вода; та, которую обругали, потускнела, а оставшаяся без внимания превратилась в затхлую, мутную жижу с черным осадком. Эксперимент доказал, что самое страшное – это равнодушие, а слово может стать как эликсиром жизни, так и ядом.

* * *

Не омрачайте сознание другого своим недоверием.

Мне, как человеку, пишущему тексты, важна еще фонетическая красота слова, его звучание. Прорыв в сознании, наступил со знакомства с «Антологией русского верлибра». Для меня стал важен не только смысл поэтической строки, но и ее фонетическое благозвучие и ритмика. Когда беру готовый текст, моя задача – услышать музыку, которая в нем уже заключена. Каждое стихотворение изначально имеет свою мелодию, и ее надо просто услышать, угадать.

***

Наутро проснулся. Взглядом запнулся

о стрелки часов. Наспех умылся,

Накинул пальто на плечи,

задувая вчерашние свечи.

Выскочил в дождь.

Встретились – утро и он. Столкнулись

плечами. Молчали недолго. Качались

листочки, намокли желтея. Лелея

остатки тепла уходящего лета

Вздохнул полной грудью и

влюбился…

Именно поэтому, я думаю, неносителю языка сложно постичь всю глубину иностранной поэзии. Ни один перевод в достаточной степени не отражает оригинал. Все, чем можно насладиться – это дословность содержания стихотворного текста. Многое зависит от переводчика. Есть гениальные переводы, превосходящие по своей поэтической ценности оригинал. Как пример, стихотворение «Дождь» Федерико Гарсиа Лорки в переводе Валентина Парнаха.

Цитата Самюэля Кольриджа «Проза – это слова в наилучшем порядке, а поэзия – это наилучшие слова в наилучшем порядке». Настоящие поэты, по моему представлению, – Божьи посланники, небесные рупоры, которые пытаются до нас, земных, достучаться, донести все богатства и прелести духовной жизни, чтобы сделать наше существование более осознанным, утонченным, красивым. Вдохнуть в нас гармонию, расширить рамки восприятия, научить ЧУВСТВОВАТЬ. Поэтому писать стихи – это огромная моральная ответственность.

«Поэт в России – больше чем поэт». Так было, есть и всегда будет. Это знаменитое высказывание Евгения Евтушенко, если делить по гендерному признаку, к поэтессе относится даже не в квадрате и не в кубе, а в какой-то энной степени. Ведь что такое женщина? По Аристотелю – «увечный, от природы изуродованный мужчина». Это изречение справедливо ровно настолько, насколько его можно парировать фразой, что мужчина – это уродливая, недоотесанная женщина. Старо, как мир, сравнение, как спор скульпторов, что лучше – лепить из глины или ваять из мрамора. А, между тем, разница не только в наборе хромосом.

* * *

07.12.1990 г.

Мы – лошадки, бегающие по кругу арены вселенского цирка. Только за плечами у одних больше количество кругов, у других – меньше.

Ах, эти слова, словно листья опавшие…

Ах, эти люди – лошадки уставшие…

Как умудриться не в ущерб себе и другим сочетать простое и сложное, земное и звездное, женское и мужское, человеческое и звериное? Изящество, тонкость, красоту с повседневностью?

Мужчина решительнее и прочнее, но женщина глубже и чутче. Один добытчик, другая – хранитель. Там, где у него логика и напор, у нее – интуиция и гибкость, он выносливее, она терпеливее. Для продолжения человеческого рода важны оба. Но на правах носителя двойной Х-хромосомы, а это означает, что я принадлежу к той половине человечества, у которой на энное количество генов больше, чем у оставшейся, я позволю себе маленькую вольность – утверждать, что быть женщиной очень даже перспективно. А если она еще и поэт!..

Окружающим легко сказать: не принимай близко к сердцу. А поэт так устроен, что знает про человека всегда чуточку больше. Другая погруженность. И глубина сердца измеряется не сантиметрами… Я не берусь отвечать за весь поэтический мир, но то, что какой-то внутренний конфликт, уязвимость, болезненное восприятие действительности присутствуют – это факт.

* * *

13.08.1990 г.

Лавинообразный период. То волна душевного подъема, легкости, любви, то волна безграничной печали, отчаяния, закованности. Качели жизни швыряют мою душу из одной крайности в другую. <…> Очень непросто, медленно, но все-таки подхожу к пониманию мысли о том, что же есть истинная любовь. Истинно любимым является то или тот человек, от присутствия которого ты сможешь отказаться. Звучит парадоксально. Но это так.

Иногда на меня находят сомнения: а что, собственно, я могу подарить со сцены? Какое вообще имею право петь? «Ни голосу, ни волосу», – как любила говорить Зоя Михайловна про современных эстрадных певцов, для которой эталоном всегда являлись Шаляпин, Лемешев, Козловский. А потом получаю стопку писем, в которых мне люди говорят спасибо за то, что мое творчество помогло пережить трудную жизненную ситуацию, и понимаю – все не напрасно. Хотя на сцене я меньше всего занята внедрением в умы глубоких философских мыслей или попыткой кого-то научить жизни. Живые выступления на то и даны, чтобы раскрывать эмоциональные стороны песен. То есть работа над альбомом – это полная концентрация и концептуальное погружение в тексты, в музыкально-мелодические, аранжировочные идеи, на концертах же я даю волю своему темпераменту, импровизирую, исходя из конкретных предлагаемых обстоятельств. Поэтому каждый концерт неповторим.

Я подумала – если философские темы фатализма каждый раз предъявлять публике сгущенными красками, то что же получится? Зритель сбежит – и правильно сделает! Я бы и сама сбежала! С годами сформировалось кредо: о серьезных вещах – весело и бодро. «Помирать – так с музыкой!»

Это, наверное, во мне эволюционировал один из основополагающих принципов «Ночных снайперов»: «Лучше грустно петь, чем грустно жить».

В повседневности не всегда даешь себе право на искреннюю эмоцию. А на сцене я, наверное, более естественна, чем в обычной жизни. Во время концерта чувствую себя хулиганистым ребенком, которому позволено и простительно все. Я на сто процентов становлюсь сама собой. Ощущаю себя не просто обнаженной, а так, словно у меня нет мышц, сосудов, нервов, даже самого скелета не существует. Полностью растворяюсь. Сцена – это самое честное, самое энергоемкое, но и энергозатратное место. Поэтому до концерта очень хочется уединения и сосредоточенности.

* * *

2006

Выкристаллизованные чувства

выбрасываю в зал энергетическим

комком, обращенным в

слова и звуки.

Мне приятно сопричастие людей, их сопереживание моим чувствам, и я не в обиде, если, например, ожидала одну реакцию, а получила другую. Песня принадлежит слушателям, и они вольны делать с ней, что угодно. Пусть как хотят, так и реагируют. Главное, чтобы реагировали! Я выбираю только те тексты любимых поэтов, которые как будто вынуты из моего сердца, словно обо мне написаны. Меня устраивает роль ретранслятора. Их строчками я рассказываю в том числе и про себя.

***

Вот и речь

моим объяснениям

Вот и вздох

моим откровениям

Вот и голос

моим песнопениям

Вот и смысл

моего отречения

К двадцати годам в мою жизнь пришла поэзия Иосифа Александровича Бродского. Помню, как Петр Малаховский оставил мне почитать самиздатовский сборник его стихов – книгу альбомного формата в жестком черном переплете. Второй приход в мое сознание случился, когда Света Голубева, легко и как бы между прочим, в нашей беседе прочитала наизусть стихотворение «Муха». Я ощутила эффект как от неожиданного и невероятного кульбита: «Как можно запомнить столько стихотворных строчек?!» Годы спустя, по ее стопам, я «замахнулась» на «Бабочку». Мне захотелось прочитать ее со сцены. Понадобились месяцы, чтобы я впечатала текст в свой мозг, довела его до автоматизма, чтобы во время концерта не то что случайный звук на сцене или шорох в зале, а даже артиллерийская бомбежка не могли бы выбить из моей памяти ни слова, ни строчки. Декламировала друзьям при любой возможности. Даже Динку Арбенину не миновала эта участь. Помню, будучи уже обе несколько лет в одиночном плавании, мы сидели в ресторане «Седьмой гость» на Миллионной, и я решила потренироваться – на одном дыхании выплеснув на Динку это не короткое стихотворение. От волнения загнала темп! Она слушала и приговаривала: «Помедленнее, помедленнее»…

Опыт с «Бабочкой» мне понравился, и со временем я расширила стихотворный репертуар. Чтобы быть в сценической форме, я должна была его периодически «освежать» в голове. Однажды я его «освежила» прямо на операционном столе, развлекая анестезиологов во время удаления металлоконструкции из моей левой лодыжки.

* * *

2006

Хочу много красивых стихов

и видеть, как убегают от меня фонари…

В какой-то момент я поняла, что не я сама сочиняю песни, а мои руки и гитара, точнее – пальцы на грифе. Я сенсорик. Мне нужно трогать и ощущать. Как только я беру инструмент в руки, сразу нарождаются идеи, сочетания аккордов, последовательность звуков и пауз. Я нахожу ритмический рисунок, и это меня заводит. Если Муза в этот момент ко мне благосклонна, из ощущения ритма нарождается слово. Наша с ней встреча происходит спонтанно. Никогда не угадаешь, в котором часу и в каком обличии она наведается в гости.

* * *

27–28.12.1989 г.

Весь облик ее не современен, но не старомоден, кроме прически. Неприхотлива в одежде. Ее больше занимает состояние собственных мыслей и души, нежели состояние складок на ее юбке. Огромные, уставшие, глубокие, любящие, любимые глаза. То лукаво прищуренные, то распахнутые от восторга или удивления, они в вечном движении, они все видят. Жадно, чуть виновато исподлобья глядят на тебя.

Сколько ей лет? Не знаю, когда как: когда тринадцать, когда триста.

Как и все, она не может без привязанности и любви. Ее умиляют ребятишки – пионеры. Она любит их, они любят ее. А еще она любит кактусы. Она мне сама об этом говорила. Не знаю, всерьез или в шутку, иногда бывает трудно понять, всерьез она говорит или в шутку. Счастлива ли она? Не знаю. <…> Условности, запреты, запросы, расспросы, цветы от нелюбимых мужчин, сплетни полных женщин и ко всему этому усталость и ранимость. Она – роза. Она – дитя еще не окончательно пропавшего, убитого племени, не задушенного, не испачканного. Не сквернословит никогда, наверное, потому, что она филолог. Ее французский – безупречен. Но все-таки несколько слов из ее лексикона меня коробят. Мечтает стать народной артисткой и поэтому по утрам и вечерам, в большой будь то или маленькой компании, рассказывает «байки», совсем не жалея свои голосовые связки и надрывающиеся от смеха животы слушающих ее зевак. <…>

Я люблю ее. Я хочу, чтоб она была счастлива. Она – ветер, который заполняет мои паруса. Иногда я ловлю себя на мысли, что я бываю на нее в обиде лишь потому, что она не берет меня с собой в свой рабочий день. Я для нее существую лишь после семи вечера. А я хочу быть ее ученицей. Я хочу брать от нее все, что она может мне дать. А она жадничает… Сама того не зная, она вдохновляет меня. Но я хочу большего. А она не пускает. А вламываться без стука и стучаться в закрытую наглухо дверь мне не позволяет воспитание. Она не берет меня с собой… Наверное, потому, что таких как я у нее очень много. Еще одна ученица! <…>. У каждого из нас друг для друга свое предназначение…

* * *

Каждый вправе сам себе выбирать

учителя. Каждый выбирает по своим меркам.

Если кто-то выберет учителем

тебя, сделай мерку его божественной.

Например, как-то в Риге, проходя по подземному переходу к перрону, увидела картину: в безлюдном месте у обшарпанной стены лежал чемоданчик с накинутыми на него пальто и курткой, а рядом под «раз-два-три, раз-два-три» пожилая пара танцевала вальс… Сюрреализм.

* * *

Не губи в себе благие стремления и

проявления нежной привязанности.

Черные эмоции сдержи, а лучше схорони,

чтоб канули в лету они.

Радость бескорыстную не таи в себе,

выплесни ее и она засверкает в глазах,

как брызги фонтана в лучах солнца.

Не сковывай себя!

На свете и так достаточно оков.

Тогда, в переходе, я незаметно прошмыгнула в тень, чтобы не спугнуть таинство двоих. И несколько мгновений украдкой любовалась этой почти кинематографичной картиной. А некоторое время спустя в рижском пригороде Булдури родилась Белая песня. Событийный ряд и адресаты в ней, конечно, другие, но толчком послужил именно случайный привокзальный вальс.

На самом деле, растопкой для поэтического огня может стать любая мелочь. Как же прозорлива была Анна Андреевна Ахматова, написав: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». А еще вдогонку мне вспомнились строчки из Пастернаковской «Вакханалии»: «Состав земли не знает грязи, все очищает аромат, который льет без всякой связи десяток роз в стеклянной вазе…» Поэт, по сути, наблюдатель и коллекционер впечатлений. Накапливает, настаивает, выдерживает и, подобно хорошему вину, декантирует, насыщая, как кислородом, собственным опытом.

* * *

Переписывать письма в блокнот…

Со стороны покажется смешным.

Закладывать в память, на годы

А после рождается музыка…

Я не пишу стихов. Я всю жизнь только учусь делать это. У меня даже свой рецепт припасен. Он не сложный. Из ингредиентов берем словарный запас, сольфеджио, азы гармонии… хотя последнее не обязательно, исключительно для пикантности. Из инструментов – ручку, а лучше карандаш, лист бумаги, можно диктофон. В качестве приправы – немножко душевных переживаний, жизненный опыт, перчинка измены и обязательно список потерь. Все это замешиваем на сегодняшнем настроении, самочувствии, атмосферном и артериальном давлении. Получившийся коктейль выдыхаем наружу. Выпускаем как птицу из клетки. Что может быть проще, не правда ли?

Я иронизирую. Но разве можно по-другому ответить на вопрос, который мне задают почти в каждом интервью: как пишется песня?

* * *

Хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь изобрел такой прибор (он мне представляется в виде колпака), надетый на голову он, абсорбировал бы мысли, которые вылетают за день из головы. Вот было бы здорово, если бы эти мысли не улетучивались, а осаждались как капельки пара на холодном стекле. Под вечер я снимала бы этот колпак, выжимала из него конденсат дневных впечатлений и пропускала через фильтр. А потом записывала бы эту выжимку или экстрактированный фильтрат в блокнот. И главное, эта запись была бы краткой, очень лаконичной, как глоток «Фанты» в жаркую погоду.

* * *

Я – пишу, ты – говоришь мне.

Услышимость того и другого явна.

Раскручиваются слова, как и чернила

Под нажимом шарика, связывая

нас с тобой по разным сторонам листа.

Между поэтами во все времена шел спор, что считать за настоящее творчество – легкое, непринужденное, текущее, как ручей, сочинительство, или же выстраданные, в долгих раздумьях верно найденные рифмы. Мне знакомы оба пути. Например, для создания окончательной мелодии и аранжировки к песне «Неужели не я» по стихотворению Бродского «От окраины к центру» понадобилось пять лет, а для стихотворения «Девочка-генерал» – пять минут.

* * *

2006

Культивируй себя и собственные странности.

* * *

Стихи – как все, что чрезвычайной важности (и опасности!) – письмо зашифрованное.

* * *

Присеки свой страх на корню.

Страх порождает все пороки!

* * *

2006

Погружайся в себя. Чем глубже

нырнешь, тем сложнее другим

будет до тебя достать.

Одна из самых «легких» песен родилась, когда я работала посудомойкой в ресторане «Граф Суворов» на Садовой. Это был период, когда с деньгами было совсем тяжко, и пришлось идти подрабатывать. А поскольку «труд облагораживает человека», родилась очень светлая песня. Я ритмично отскабливала пригоревшие сковороды в душной кухне и, пританцовывая у мойки, напевала: «Я иду по дороге, мне светит солнце, и нет больше туч в моей голове…»

* * *

Если общение не приносит легкости,

добра и уверенности с тем,

кого считаешь учителем своим,

помни! В этом вина только твоя.

Значит, нет в тебе самом доброты,

легкости, уверенности.

Ты не уверен в том, что любишь его?

«Мураками». Помню, как летом сидела на Кавалергардской. Все разъехались кто куда. Мне было одиноко. Я опять почему-то надела юбку, хотя после той неудачной патефонной вечеринки в сельском клубе носила их крайне редко, ☺ взяла гитару в руки, и понеслось… Получилась песня о зарождении чувств. Когда юный человек впервые влюбляется, для него это совершенно новое ощущение, он не понимает, как и что с ним делать. Душой любит, глазами любит, но еще робок и не смеет прикоснуться к предмету своего обожания. Это гимн юношеской чувственности. А так же это мое обращение к любимым людям, которые еще здесь, рядом, но уже настолько далеки, что нет возможности дотянуться до них.

Так что я, вероятно, разочарую книголюбов и поклонников японского гения – ни сам Харуки Мураками, ни одно из его произведений не были прямым источником моего вдохновения. Хотя непосредственному сюжету песни послужила реальная история. Как-то, еще со «Снайперами», мы летели самолетом из Германии, рядом сидела Диана Сергеевна и читала «Хроники заводной птицы». Была ужасная тряска, и мне стало страшно. На тот момент я слыла отпетой аэрофобкой, панически боялась перелетов. Случилась турбулентность, я там чуть «коньки не отбросила»! Динка почувствовала это и, чтобы меня как-то отвлечь, начала вслух цитировать Бродского, отложив «Птицу». Этот кадр на многие годы так и остался стоять перед моими глазами: задумчивая Динка в очках, с книжкой светлого переплета в руках. Он вспомнился мне в момент написания песни, и родилась строчка: «Над каштановым побегом, в переплетах Мураками». Отчасти эта песня – слова моей благодарности Диане за такие трудные и прекрасные наши девять с половиной лет.

* * *

Бесцветной ночною порой мы – только что зачатые цветы…

И ты и я не можем знать, какой цвет вберет в себя зерно.

Но ясно то, что нужно хоть изредка поливать его.

* * *

Она танцует за рулем,

Она знает слова всех песен.

Мне хочется петь вместе с ней,

Мне хочется смотреть на нее.

* * *

02.10.2001 г.

Хочу целовать твой обворожительно-обволакивающий нежный голос.

* * *

Междометия и предлоги – хороши между и в паузах. В другие моменты – беречь время собеседника стокатто фраз.

* * *

Любишь то, что знаешь, а что не знаешь, как правило, боишься.

* * *

2005

Так легко рождаются стихи

в твоей кудрявой голове!

С таким воздушным упоеньем,

очаровательной небрежностью

их произносишь вслух.

Спасибо за внезапное, лихое

столкновение…

Слушаю, качаю головой,

боюсь спугнуть.

Покой нарушен!

Дождалась…

Я начинаю чувства.

Я начинаю жить.

Здравствуй, жизнь великолепная!

* * *

13–14.04.2005 г.

Сил нет. Едем Москва – Питер, поезд на 1:05. Был пресс-день. Очень много людей. Очень много энергий. <…> Я была в коричневом с широкими треугольными карманами платье (Франция: фирмы «голубой-белый-красный»), в темных ретро-очках круглой формы и английских замшевых туфельках, фасона, как раньше носили детишки в детский сад: с круглым носом, без каблука, с перешейком-хлястиком на тыльной стороне стопы. Отпад! Как я себе нравилась! Ах, да забыла! Колготки. Я была в телесного цвета капроновых колготках.

Еще пара вспышек сознания: на автографсессии было 300 человек, подарили много цветов, в основном желтые тюльпаны и бархатно-красные розы. В конце люди хором декламировали «Корабли» и «Весну».

На прессухе вручили «Золотой диск» за продажу 100 000 лицензионных дисков – за коммерческий успех в легальном бизнесе – мне так объяснили.

Вот мы и дома. Сначала на Кавалергардскую. Мамуля. Хрюндель. <…>

* * *

2006

Все потерять.

От всего отказаться.

Дальше идти

и ничего не бояться.

* * *

2006

Тело становится автономной

капсулой, запущенной в пространство.

Которое течет только в одном

направлении: от…

Вот и нет возращений,

вот и нет возражений

против того, что произойдет.

* * *

2006

Он говорит мне: иди!

А я мну порог дверей воспоминаний.

Он говорит мне: пиши! —

А я читаю буквари,

заслонку неба закрывая на крючок.

Он говорит мне: пой! —

Другие делают это лучше и

умолкает мой рот

А я вдыхаю ветер с залива.

Он говорит мне: живи!

А я робко листаю дни,

детство, гоню в седину.

Игра затянулась в мертвую петлю.

Слова остались во рту

невнятной жвачкой

бессмысленных дней

без тебя.

* * *

Дата: Не помню, сбилась со счету.

Точка с запятой, пауза, аккорд, пассаж.

За окнами – дождь. Рандевю не состоялось. Были сомнения, вот оно и не состоялось. Снова пауза на четыре такта. Раневая поверхность понемногу затягивается, рубцуется, отслаивается и снова начинает кровоточить, но теперь я знаю, как залечить ее. Все будет отлично. Какой пустяк. Пару царапин на голой душе. Они – благодать, они – то, что делает меня сильнее. Они – пропуск в завтрашний день

* * *

17.01.2006 г.

И никакой суеты! Наслаждайся

каждым звуком.

* * *

22.12.1989 г.

Живу как у Христа за пазухой.

А что дальше? Бездна, которую не в состоянии (а может, просто боится) охватить мой разум. M <…> Пусть длятся как можно дольше те минуты, года, когда мы вместе. Давай открывать в друг друге неведанные континенты, острова, бермудские треугольники, звезды, мелодии. Давай любить друг друга, чтоб быть свободными людьми. Это сложно, но это реально, потому что так было задумано. А смысл всего тут происходящего – это разгадать Его замысел. Свобода в единении, в гармонии личности. Свобода в отчуждении, в признании себя пылинкой, аминокислотой и одновременно в признании себя богом. Сложно? Да! Безумно сложно, но интересно! Свобода – в растворении себя в ком-то, свобода в окружении людьми, любящими тебя, в ощущении себя центром вселенной. Свобода, это когда вовремя… Давай любить друг друга и одновременно быть свободными людьми.

* * *

2006

И никаких мучений!

Все в удовольствие.

Почувствуй и сравни:

могло быть и хуже!

От первого лица. Мой путь

У меня умирает близкий по духу, крови и по жизни человек. Если сказать что из-под моих ног выбита почва и рухнул весь мой мир, эти слова не передадут ощущения пустоты вокруг. Сорок дней. Сорок последних дней присутствия на Земле родной души. Мне хочется лечь на песок лицом вниз и чтобы сверху упал многотонный пресс. Понятно, что надо идти дальше. Хотя бы ради памяти. Но мне нужно откуда-то взять силы. Хорошо, что на Земле есть такие места, Места Силы, возможно, объективные, возможно, они у каждого свои.

Для меня одно из них в Латвии, нравится Рига, Лиепая и длинное юрмальское побережье. Я прошу у Светы разрешения поехать в Каугури. Хотя ей не очень удобна моя просьба – Света сама устроила себе краткий уединенный отпуск там же, мне она не отказывает.

Мы пересеклись на полтора дня. Вечером она встретила меня в аэропорту, и мы до позднего времени проговорили о детских сказках, забавных случаях, вспоминали и поминали дорогих каждому из нас, уже ушедших людей.

Мне еще хотелось успеть к морю перед сном. А наутро Света вышла к завтраку и принесла с собой гитару:

– Я написала песню!

И пропела мне припев и первый куплет песни «Мой путь».

– А второй куплет еще надо придумать…

Ее слова как нельзя лучше отражали состояние и настроение во мне – все мои причалы затоплены и следы на берегу смыты.

Днем мы встречаемся с общими друзьями, сувениры, гостинцы, и она уезжает в Питер на машине.

Шпигелау.

Прилетаю в Каугури. Света сообщает мне, что уже несколько дней собирает наклейки в супермаркете Рими, чтобы получить бонусные бокалы для вина марки Шпигелау. И сегодня последний день Акции. Все разумные и наразумные покупки для себя, гостей, друзей уже сделаны – буклет не полон.

Я, к своему стыду, о винном стекле Шпигелау даже не знаю. Хотя считаю себя продвинутым любителем вина и пью его из не менее заслуженных бокалов Ридель. А тут оказывается имеется конкурент. Да еще и сделанный из безсвинцового стекла! Что для вкуса вина важно. Все это я узнаю, в нетерпении читая матчасть об истории бренда Шпигелау и придумывая – что же купить себе или в качестве подарков друзьям в Россию, чтобы Свете хватило бонусов на бокалы. Наконец штабели рижских шпрот и конфет Лайма потянули на нужное количество очков, и мы, наклеив последний квадратик, сжимая в руках заветную книжицу, мчим в Рими – нам выносят вожделенную коробку! Бокалы наши! Да какие красивые и удобные, высокие, объемные. Можно пить вино, не используя предварительно декантер. Кислорода в них поместится предостаточно. Я восхищаюсь – Света старалась не зря! Достойный конкурент моему Риделю. Остается только провести дегустацию.

Фонарик.

Света очень любит фонарики. И в том же Рими она нашла небольшого размера велосипедный фонарь. Наблюдаю, вот Света взяла его в руки, замерла на мгновенье, подумала о чем-то; вижу – человек очень заинтересован и очень его хочет. Но что меня отвлекло и сподвигло отвести Свету в сторону, сейчас даже не вспомню – может, зима за окном и не время для велопробега… Так или иначе, но мои мысли не настроились на Светину волну, и мы свернули к кассам без фонаря. Разложили продукты на ленте транспортера, кассир начала их пробивать, и, еще не переступив черту выхода, Света оборачивается в зал и произносит:

«Фонааарик…» с таким детским «обломом» в голосе и взгляде, что теперь столбенею я. И уже почти срываюсь с места, чтобы вернуться за фонарем! Но нерусскоговорящая девушка пробила последний товар и вопросительно смотрит на меня, ожидая денег. Мы расплачиваемся и уходим, а я помню этот полный сожаления взгляд и голос Светы уже много лет. И все последующие фонарики не стирают из памяти того самого!

Глава пятая. Снайперская

* * *

Вижу тебя обнаженно-закутанную, далекую, неподступную и бесконечно одинокую.

Диана Арбенина. «Ночные снайперы»… Если бы было можно, я бы замноготочила главу этими четырьмя словами. Потому что они всеобъемлющи и самодостаточны.

Уже давно, независимо от меня и от Динки, сама по себе существует альтернативная снайперская история. Легендарная и романтичная. Ею настолько проникаешься, что происходит небольшая аберрация собственной памяти. Коварный момент. Можно легко запутаться, где правда, где вымысел. Я имею в виду исследования поклонников. У «летописцев» все разобрано до мельчайших подробностей: те или иные стихи и песни, по каким характерным признакам кому посвящены, с какими датами и событиями совпадают. Очень интересно читать подобные истолкования, с их детальным анализом, красивыми пассажами и почти детективными оборотами. Только жизнь сложнее и глубже, чем ее можно описать в творчестве, даже самом гениальном. Маленькие факты, зашифрованные в снайперских стихах, безусловно красноречивы. Другое дело, что целостность картины скрыта от постороннего глаза и поэтому искажается субьективностью домыслов. Это как в древнеиндийской притче о споре слепых мудрецов: описывая слона, один нащупал хобот-змею, второй – уши-опахало, третий – хвост-веревку, четвертый – бивни-штыки, пятый ноги-колонны… В поисках истины каждый из нас и прав, и заблуждается одновременно.

Для меня сложен этот опыт написания книги, потому что все равно большая часть самого важного, святого, дорогого остается за кадром. Многочисленные фотографии, видео, дневниковые записи – это все только верхушка айсберга. Самое сокровенное, что долгие годы формировало меня, остается неосвещенным, незафиксированным. Я пишу – и тем самым тоже создаю некий миф, скорее даже миф о мифе. Пусть он будет. Я за то, чтобы оставалась недосказанность. Очень непросто взять двадцатипятилетний пласт жизни и, хорошенько переворошив его, встретиться один на один с собой – это требует серьезных внутренних сил.

Бумага не способна вместить весь шквал эмоций и водоворот событий, что были пережиты в «снайперские» времена. По сей день это живет во мне, поет, плачет, болит, борется… И навсегда останется со мной.

Я очень люблю наш с Динькой совместный период. Безумно по нему тоскую и до последнего вздоха буду благодарить те без малого десять лет, которые мне были подарены Судьбой. Это абсолютно бесшабашная, счастливая пора, совершенно смелая, отвязная, неразумная, юная. Мы, конечно, во многом не отдавали себе отчет. Мы просто любили и были смелыми. А мне кажется, любовь и смелость – это залог любого успеха.

Для нас все было впервые, а оттого остро, ярко, бескомпромиссно. Билась посуда, летели ножи, утюги, лампы; падали шкафы, ломались гитары и скрипки, лопались струны и нервы. Бок о бок, плечом к плечу, лоб в лоб, но всюду вдвоем. Жизнь и сцена напополам. Наши выступления всегда отличало безумное напряжение чувств. Мы тогда еще не научились «фильтровать», выносили на сцену все, чем жили. Оттого и получалось нервно и чарующе-откровенно.

Много лет назад на обшарпанной стене питерской съемной коммуналки на Казанской улице зеленой краской мы собственноручно вывели лозунг: «Снайперизм могуч, горюч и дерзновенен». Что с тех пор стало с этой надписью – неизвестно, но суть ее никуда не исчезла.

Годы, проведенные рядом с Динькой, безусловно, самый насыщенный по эмоциям период моей жизни. Сумбурный, импульсивный и временами «кровопролитный». Сейчас бы у меня не хватило никаких душевных сил все это пережить снова. Шутка ли: я Скорпион, она Рак – это же ух какое мощное астральное сочетание и для жизни, и для творчества. При неосторожном обращении крайне взрывоопасное. Мы уже пятнадцать лет порознь, а страну до сих пор «колбасит».

Я думаю, что недалек тот день, когда история наших непростых творческих и личных взаимоотношений станет сюжетом для фильма. Фильм о двух сильных, одаренных людях, в чем-то неуловимо похожих и одновременно таких разных. О музыке, свободе выбора и цене, которую приходится платить за талант. О той возникшей чувственной искре, которая породила творческий союз, что когда-то назвался «Ночные снайперы».

* * *

28.11.1996 г.

Вот мы и остались вдвоем, я и отражение в зеркале. Его светлый квадрат на темной стене похож на залитую солнцем дверь, ведущую, как утверждают умершие, в рай. Сегодня предчувствия перешли в знание, так же отчетливо, как падает тяжелый бархатный занавес за плечами уходящего со сцены актера. В эти дни я с теми, с кем была когда-то близка. Эти люди приходят ко мне. И мы друг другу рады. Мы подолгу смотрим в глаза и молчим. И так же молча проплывают эпизоды, штрихи, мелочи, события, когда-то пережитые вместе. Я понимаю, что каждый из них мне очень дорог. Я хотела бы успеть сказать им об этом <>. Это апогей отношений. И он наступает вместе с неизбежностью. Эта пуповина, канат начинает ежесекундно таять. Он становится похожим на солнечный лучик, паутину. Тает, тает, тает… А я улетаю дальше, дальше… И вот уже ничего не держит. Но я по-прежнему оборачиваюсь и вглядываюсь, и снова ищу знакомый силуэт. Наши обоюдоострые противоречивости колят нам грудь. При малейшей попытке сблизиться я чувствую, как твои щупальцы хотят сдержать меня. Но, родная моя! Никто не виноват в том, что мне угораздило родиться ни в Швеции, ни в Австралии и даже ни в Дании. И никто не виноват, что твой выбор когда-то упал на меня. Наше сознание – это отпечаток времени и свод законов, которые нам насаждает общество, плюс те, которые мы сами придумываем. И как только что-то не вписывается в нашу систему, мы начинаем нервничать, злиться или пытаться повернуть мир лицом к себе. Мы не хотим видеть изнанку или со спины. Мы выбираем ракурс и угол зрения, делая при этом изображение плоским. Нет объема! Нет воздуха! Тебе никогда не хотелось заглянуть за полотно картины? Но дело не в живописи. Я говорю о том, что каждый для себя создает свою систему координат, свои траектории, свои законы движения. Сложность мира – в неспособности контактировать между этими системами. Его величество хаос, броуновское движение! Люди – молекулы, которые отталкиваются друг от друга и следуют дальше, до нового столкновения, обогащаясь, либо теряя что-нибудь при этом. Ты не принимаешь меня, ты хочешь перечеркнуть мою траекторию. Это то же самое, что убить меня. Ты не принимаешь меня такой, какая я есть. Ты выбрасываешь за борт весь мой пусть не очень богатый опыт, мои мысли и взгляды, в формировании которых ты принимала непосредственное участие. Ты сама породила во мне это пространство. И мне оно нравится. Я очень, очень, очень благодарна тебе! Ты сделала меня свободным человеком. Ты подарила мне трехмерность, ты дала возможность приподниматься и изредка улетать моей крыше. Мне нравится, как я живу, как я думаю, чувствую и люблю. Спасибо тебе! Ты сама не знаешь, как мне дорого то, что ты вложила в меня. Я люблю тебя и робею, потому что ты сейчас пытаешься отречься от своего «дитя». Почему ты несчастлива, когда твой ребенок счастлив. Почему ты не хочешь видеть его сильным, свободным, добрым, веселым и способным к самовыражению. Мне очень тяжело от того, что твое сознание закрепощено рамками законов, которыми люди усложняют себе и другим жизнь. Кто давал нам приказ любить землю и ненавидеть небо? Кто заставляет нас радоваться солнцу и огорчаться луне? В этой жизни по-настоящему у нас есть только одно право – право любить!

Однажды в ответ на многочисленные расспросы о наших взаимоотношениях с Дианой я позволила сравнение, возможно, не самое корректное. Да простят меня великие предшественницы, я сказала: она – Цветаева, я – Парнок. Спонтанно сорвавшаяся с языка аналогия вполне закономерна: то же переплетение поэтического и житейского, та же стихотворная перекличка, неуравновешенность, лихорадочность отношений, болезненный разрыв с последующей непримиримостью. Уж не знаю, насколько я дотягиваю до Парнок в общем контексте, но инициалы у нас одинаковые. ☺ А в Диане много цветаевской роковой надрывности, неистовости чувств, категоричности. Она фантастически талантлива! Но в каких-то моментах может быть фантастически жесткой. Как ледяной поток, обжечь, парализовать, как хлыст, пресечь любое движение, любой порыв в свою сторону. Но при этом умеет щедро любить, очаровывать. Может совершенно заполонить собою, утопить в себе. Способна подарить веру, сделать счастливой и отнять это все в одночасье. Наши отношения сделали меня сильнее и терпимее, научили держать удар в любой ситуации. Но что бы я не говорила – Динка тотально красива в любви. Настоящий фейерверк – он может быть коротким, ярким и восхитительным… Как-то уже в бытность «Сургановой и Оркестра» на одной радиостанции в прямом эфире по телефону прозвучал вопрос радиослушательницы: «Светлана, скажите, пожалуйста, Арбенина – это ваш творческий псевдоним?» Я тогда ответила, что это мое Alter Ego.

Если продолжить эту параллель, то даже первая встреча с Дианой перекликается с тем, как познакомились Парнок и Цветаева. В обоих случаях не обошлось без посредников. И там, и там внезапная заинтересованность, пронзившая обеих с первого же взгляда.

Мы стремительно ворвались в жизнь друг друга. Самой невероятностью нашего знакомства сняли все вопросы относительно его предначертанности. Посудите сами, как могла специализирующаяся на английском языке второкурсница филфака магаданского Международного педагогического университета оказаться на пороге у студентки третьего курса Педиатрического института в Санкт-Петербурге? Правильно – абсолютно случайно, благодаря провидению в лице милой, очень инициативной барышни по имени Виолетта Суровцева. Она буквально столкнула нас лбами во времени и пространстве. Ветка, некогда служебным долгом родителей заброшенная на Колыму, несколько лет была одноклассницей Дианы. По возвращении в Питер юношеская непоседливость занесла ее на лето в подростковый трудовой лагерь Хаджибей, под Одессой, где я подрабатывала, сочетая две должности: медсестры и негласного музыкального руководителя пионерского отряда. В нем-то на посту вожатой и очутилась Виолетта Суровцева.

Смеха ради стоит заметить, что этот самый Хаджибей был центром притяжения ленинградцев. Здесь перезнакомились и сдружились многие ребята, чьи дорожки до этого никак не хотели пересекаться в родном городе. Вот и наше общение с Веткой, начавшись в Хаджибее, благополучно продолжилось в Питере. Не то чтобы мы часто виделись, но из поля зрения друг друга не выпадали. Однажды она позвонила мне и очень воодушевленно начала рассказывать: «У меня есть классная подруга… Вот ты поешь песни. И она поет песни! Хочу вас познакомить». Примерно тот же текст она озвучила Диане, которая вместе с мамой и братом ехала на юг через Питер. Устоять перед напором Виолетты не было никакой возможности. Я пригласила ее вместе с загадочной незнакомкой к себе домой.

Обстоятельства нашей первой встречи с Дианой я не забуду никогда. 19 августа 1993 года. Я готовилась к приходу гостей. С трудом согласовала со всеми обитателями нашей коммуналки время для банных процедур. Напомню, что ванна тогда стояла на кухне, и на время помывки ты перекрывал соседям доступ к холодильникам, продуктам, газовой плите, вилкам-ложкам и т. д. В таких условиях принятие душа – роскошь, доступная, в лучшем случае, раз в неделю.

Было около трех, а мы условились на пять – времени хоть отбавляй. В предвкушении омовения иду по коридору по направлению к ванне, и тут раздается звонок! Я вздрагиваю, чертыхаюсь и в надежде, что это не ко мне – открываю дверь. На пороге стоят: Виолетта Суровцева и худощавая девушка со светлым каре, в круглых гаррипоттеровских очках и джинсовой куртке на пару размеров больше. «Здрассссьте!..» Первое ее впечатление обо мне, наверное, было ужасающим и подтвердило самые худшие опасения. Позже Динка призналась: «Пока Суровцева вела меня к тебе, я все думала: «Ну вот, сейчас приду, а в дверях меня встретит 25-летняя обрюзгшая, толстая, ленивая тетка. И начнет размазывать сопли про несчастную любовь под гитару! Надо будет сидеть, слушать и, что меня особенно убивало, бурно реагировать: «О да, хорошо!» А тут вдруг дверь нам открыл самый натуральный Плюшкин: в халате, стоптанных тапочках, с длинными малопривлекательного вида волосами, сосульками свисающими вдоль шеи… Я подумала, что на час меня хватит, но не больше».

Застигнутая врасплох, я повела гостей в мою комнату – самую дальнюю по коридору коммуналки. Путь показался Динке бесконечным, хотя все расстояние составляло семь шагов. И с каждым шагом крепло ее желание поскорее смыться.

У них с Виолеткой, к всеобщей радости, за пазухой было припасено. Тогда как раз появились в продаже немецкие разноцветные ликеры. Банановый, грейпфрутовый – невообразимая сладкая вредность. Я наспех, превышая все мыслимые рекорды по скорости принятия душа, привела себя в порядок. Мы сели за стол, и… Все понеслось, все закружилось. Первой спела я. Кажется, «Кошку». И по реакции Дианы поняла, что это было стопроцентное попадание. По ее лицу читалось, что она не ожидала ничего подобного услышать. Ей было любопытно, и в то же время она испытывала смущение за свою первоначальную предвзятость. На правах хозяйки я принялась забалтывать возникшую неловкость, но была прервана репликой Дианы: «Меньше говори – больше пой». «Какая нахальная девица, еще рот затыкает», – подумала я. Тогда мне была еще неизвестна ее своеобразная манера делать комплименты.

В свою очередь, Диана показала пару своих песен – «Рубеж» и «Тоска». Я была потрясена, вслушивалась в ее голос, подачу и понимала, что передо мной мощнейший талант. Я исполнила еще парочку своих, а потом попросила Динку повторить уже спетое ею, на бис, а сама достала скрипку и стала экспромтом подыгрывать. Так впервые произошло наше музыкальное слияние. Это был рубеж для нас обеих. Одноименная песня у меня до сих пор одна из любимых.

В тот незапамятный вечер было много выпито и много спето. Мы передавали гитару из рук в руки и были друг другом очарованы. Мы совпали мгновенно, как будто по взмаху волшебной палочки. Нас накрыло… и бессмысленно было сопротивляться. Не замечая времени, мы засиделись до полуночи, а когда опомнились, Динке с Веткой пришлось бегом бежать, чтобы успеть на метро. Прощаясь, я сказала Диньке, что музыка – это ее, и она должна этим заниматься.

На момент нашей встречи каждая из нас, пусть не в равной степени, но накопила свой музыкальный опыт. У Динки за плечами было участие в нескольких магаданских конкурсах авторской песни. У меня, помимо «Нечто иного», был сложившийся дуэт со Светланой Голубевой. Время от времени мы выступали на разных молодежных фестивалях и снискали известность в неформальной тусовке Питера. Даже записали кустарный акустический альбом, в который вошли более сорока песен авторства обеих. Он разошелся по рукам наших друзей и знакомых под неофициальным названием «Дохлый Сурик» – не понимаю, какой дурак мог дать ему такое неблагозвучное название, до сих пор злюсь. Кто-то, например, Костя Арбенин, считает, что наш тандем со Светой был интереснее того, что мы впоследствии «замутили» с Дианой. Сколько людей – столько и мнений. Жизнь сама все расставила по своим местам. Могу сказать одно, Голубева никогда не собиралась заниматься музыкой профессионально. Мечтала стать детским хирургом, но позже была вынуждена заняться часовым бизнесом. Наши совместные выступления не были у нее в приоритете, она пела под настроение, от случая к случаю. Но всегда с удовольствием.

Когда Диана с Виолеттой ушли, моей первой мыслью было – хорошо бы познакомить ее со всеми моими друзьями, чтобы они так же, как я, очаровались ее талантом. Инициатором продолжения наших отношений была сама Диана. Она сделала первый шаг, когда на следующий день, уже в одиночестве, до полуночи прождала меня на лестничной площадке. Помню: я возвращаюсь вся такая одухотворенная, после того как мы с друзьями почти закончили работу над самиздатовской книгой текстов в подарок Голубевой ко Дню ее рождения 25 августа. И вижу – на ступеньках она. Мне было неимоверно приятно. Мы проговорили какое-то время и поняли, что прямо сейчас расстаться нет никаких сил. Но Диньке во что бы то ни стало нужно было вернуться домой. Метро уже не работало. В качестве такси мы словили «неотложку» и вместе доехали до улицы маршала Блюхера к Суровцевым. Это была наша первая романтическая поездка. А уже назавтра случился поход в Этнографический музей в компании бабушки Виолетты, брата Дианы и Петра Малаховского. Среди экспонатов мы увидели огромный капкан на медведя. Под ним красовалась надпись: Клепец. «О! Какой чудный эвфемизм!» – подумала я. Петя тут же перефразировал одну из моих строчек: Я одинока, как клепец в этнографическом музее☺. Там же в музее Петр рассказал нам о предстоящем фестивале авторской песни, стартующем со дня на день в ДК Ленсовета. Дома у Петра были записаны аранжировки к песням «Лето», «Рубеж» и «Тоска». Мы выступили и получили лауреатство Второго Всероссийского фестиваля авторской песни.

Отметить это событие нам толком не удалось, потому что Динка с семейством сразу же отбыла на юг. На обратном пути они снова проездом оказались в Питере. Вот тогда-то я и ввела Дианку в круг своих друзей, познакомила с Костей Арбениным, Маришкой Чен, Валеркой Тхаем, Юлом Абрамовым, Светой Голубевой, Женей Венлиг… Диана вернулась в Магадан совершенно очарованная нашей чудесной, развеселой творческой компанией. У нее началась переписка с Костей, со Светой и со мной. Спустя месяц в некоторых телефонных звонках и ее письмах стали проскальзывать настораживающие факты: то она попала под машину, то в драке ей выбили передний зуб… Я переживала, не находила себе места. Понимала, что где-то там на застуженном, продуваемом всеми ветрами краю земли жизнь полюбившегося мне человека начинает обретать деструктивный характер. Моя голова была занята чем угодно, только не учебой в институте…

* * *

04.12.1991 г.

Всякий раз, когда я думаю о тебе, душа моя переполняется нежностью и привязанностью. Мы врозь, мы вместе; мы чужие, мы родные; мы понимаем друг друга с полувзгляда, мы не можем докричаться. Как все просто и как все непреодолимо трудно.

Долго не раздумывала. Взяла академку, одолжила денег, купила билет на самолет и в день своего двадцатипятилетия улетела в Магадан, повергнув в шок всех, кто меня окружал, особенно маму. Что движило мною? Всего понемногу. Конечно, в первую очередь эмоциональный порыв – спасти, увезти… Не без этого. Я наивно полагала, что во мне нуждаются, и очертя голову рванула на Колыму. Как прекрасно сказано в стихотворении Федора Тютчева: «Нам не дано предугадать…» Мои фонтазии и действительность совпали не во всем… Я отнюдь не умаляю романтическую составляющую магаданского марш-броска, но доля обоюдного прагматизма в тех наших приключениях присутствовала. Я решала свои задачи, Динка свои. Сделав шаг навстречу неизвестности, я сама себе бросила вызов. Мне был необходим трамплин во взрослую жизнь. Хоть мне и стукнуло двадцать пять лет, я, пребывая под неусыпной опекой родителей, оставалась инфантильной. Рывок в Магадан стал первым шагом на пути к самостоятельности.

Динке всегда буду благодарна за то, что все случилось именно так, а не иначе: и то, что ждала она тогда не меня (как выяснилось много позже), мне сейчас уже абсолютно не важно. Она – молодец! Даже вида не подала и, глазом не моргнув, сумела случившуюся рокировку обратить на пользу всем участникам истории. В итоге, на тот момент мы обе оказались палочками-выручалочками друг для друга и сумели воспользоваться выпавшим шансом на все сто. Это, наверное, лучший сценарий, который только можно было придумать для меня, и, надеюсь, для Динки тоже. Все ходы были сделаны правильно. С уверенностью могу сказать, что если бы знала заранее, во что ввязываюсь, с удовольствием прошла бы этот путь снова! Никакого другого пути себе не представляю. Это – мое! Чем дольше живу, тем больше в этом убеждаюсь. Я счастливый человек и ни на секунду не пожалела ни о чем.

Динка очень приветливо меня встретила. Они вместе с Александром Васильевичем ждали меня в аэропорту на своей рыжей «Хонде». От Сокола до Магадана пятьдесят км пути. Никогда не забуду эту чудесную, фантастической красоты дорогу между сопками. Я впервые оказалась на Севере и сразу очаровалась его суровой, прекрасной природой. Это впечатление сохранилось во мне по сей день.

Меня приняли в семью, дружную и уютную. Ее глава, Александр Васильевич, которого Диана ласково, по-родному, называет тятей, врач скорой помощи, совершенно потрясающий, с тонким чувством юмора человек. Мама, Галина Анисимовна, журналист местной газеты «Территория». Брат Антон-первоклашка, собственно сама Динка и маленький песик Чапа – уже старенькая белая болонка. Динка, Антон и я мирно уживались в одной комнате. Была единственная проблема – вовремя уложить брата спать. Чтение сказок на ночь было не эффективным. Однажды Динка пошла на хитрость. Говорит Антону: «Закрой глазки, представь много слоников, стоящих в очереди у забора. И каждый из них должен этот забор перепрыгнуть. И считай – один перепрыгнул, второй перепрыгнут, третий… И о чудо – ребенок затих. Пять минут молчит, 10 минут. Мы облегченно переглянулись: «Уснул»… Прошло примерно полчаса, и вдруг раздается вопль на всю комнату: «Перепрыгнул!»

Один момент стоит у меня перед глазами, который я себе до сих пор не могу простить: как-то мы заигрались в вечернее время, устроив на полу «кашу-малу». Антошка расшалился, долго не мог успокоиться, а я, в попытке его урезонить, оттолкнула его от себя, не рассчитав свои силы, да так, что он отлетел в сторону, проскользив по полу, ударился об дверь и расплакался. Я едва не поседела, шутка ли – чуть ребенка не угробила! И сейчас испытываю чувство вины, хотя Антон уже давно взрослый мужчина и, вероятно, даже не помнит об этой истории.

Мой приезд, конечно, внес определенные коррективы в уклад семьи, но в целом поначалу мало что изменилось, никакой революции: родители работали, Антошка ходил в первый класс, Динка продолжала свое обучение в университете. Она была прилежная студентка. Несмотря на все наши похождения, тусовки, дружеские посиделки, всегда занималась, готовилась к лекциям. Я старалась подработать, чтобы не жить нахлебником в семье, тем более, что тогда в нашем свежеиспеченном демократическом государстве случился очередной экономический коллапс. Гиперинфляция разогнала долларовый курс, и его стоимость к концу 1993 года выросла в четыре раза. Цены моментально взлетели на все, включая авиаперевозки. Собственно, это стало основной причиной того, что я застряла в Магадане на полгода. Изначально задерживаться надолго в мои планы не входило. Подразумевалось, что я сподвигну Диану на переезд, и не позднее зимних каникул мы вместе вернемся в Питер. Но случилось так, как случилось: перелет на большую землю стал не по карману. А иного транспортного исхода с Колымы нет: железная дорога отсутствует, а теплоходы курсируют только в пределах Дальнего Востока и Крайнего Севера. Но это и к лучшему: у нас было целых шесть месяцев, чтобы пройти проверку на прочность! Получился дуэт северной закалки.

Галина Анисимовна устроила меня курьером в газету «Территория». Я курсировала между типографией и редакцией с распечатанными правками для наборщиков текста. Меня завораживала вся поднаготная создания газетного номера. В памяти ярким пятном остались свинцовые пальцы наборщиков. Вторым моим занятием, даже не знаю, как назвать эту должность, было обходить предприятия и выяснять, кто вакцинирован от туберкулеза, а кто нет, вести перепись и предоставлять данные в поликлинику. Мне приходилось ставить «пуговички» и потом измерять реакцию Манту. В страшном сне не приснится такое – бесконечные списки… походы туда-сюда в минус сорок пять… В питерской одежде мне светило воспаление легких. Чтобы я окончательно не превратилась в сосульку, Динька отдала мне свою черную шубку из искусственного меха и унты, но и это не спасало. Я постоянно мерзла. Это была ежедневная, невыносимая пытка холодом.

Какое счастье, что в декабре, ближе к Новому году, подвернулся «Империал». Выглядел он как «новорусский» кабак с шиком итальянского стиля – высокие стулья, крахмаленные скатерти, воздух звенит от чистоты… Почему это заведение пафосно именовалось казино – тайна, покрытая мраком. Не было ничего из привычных его атрибутов: ни крупье, ни рулетки, ни карточных столов, ни игровых автоматов. По крайней мере, мы ничего этого не видели. Сюда приходили толстые дядьки в дорогих костюмах, чтобы спустить за один вечер столько, сколько мы вдвоем не заработали бы за год. Они выпивали и закусывали, а мы, две «шпингалетки», громко с надрывом пели песни про «жизни и смерти крутой поединок». Как можно было такой репертуар слушать в казино – для меня до сих пор загадка! Вначале мы шли на разогреве у варьете-шоу. И, видимо, себя неплохо зарекомендовали, потому что наши выступления «от случая к случаю» плавно перетекли на регулярную основу – пятница, суббота, воскресенье. В общей сложности с 25 декабря по 1 мая мы дали там 50 концертов.

Вели исключительно ночной образ жизни. Когда все нормальные люди ложились спать, у нас начинался самый пик активности. Однажды поздним вечером, по пути на работу нас окликнули фразой, ставшей впоследствии легендарной. На часах около полуночи, мороз трескучий, темень, пурга. Мы с Динкой, закутанные по самые кончики носов, направляемся в «Империал». Переходим дорогу. У светофора одинокий автомобиль. Водитель приспускает окно, высовывает голову и шутливо кричит нам вслед: «Девчата, вы с охоты или на охоту?» Наверное, зачехленные инструменты напомнили ему винтовки, и в безлюдной ночи он принял нас за стрелков. Лихие девяностые… Как бы там ни было, именно этому безвестному автолюбителю, канувшему в магаданской метели, «Ночные снайперы» обязаны своим названием. Главное, вовремя и правильно интерпретировать!

Мне часто задают вопрос, насколько прогнозируем был успех на тот момент, когда я отправилась в Магадан. Мало кто верит, что с моей стороны это была чистейшая импровизация. Я не настолько стратег и не забивала себе голову лишними размышлениями. Моя «бездумность» привела к тому, что я выступила в качестве «детонатора»: я настояла на том, что делом всей жизни Дианы является создание песен. Родители поначалу скептически относились к песнопениям дочери. Судьба Динки могла повернуться как угодно. Кто-то пророчил ей большое филологическое будущее, кто-то – жизнь и работу на Аляске…

В какой-то момент мое пребывание в семье стало под вопросом. Конечно, законы гостеприимства не позволяли родителям Дианы выставить меня за дверь. Будучи интеллигентными, вежливыми людьми, они открыто не высказывали недовольство. Но предложение от Галины Анисимовны оплатить мне билет до Питера, при условии, что я уеду одна, прозвучало.

Разворачивалась обычная житейская ситуация, когда мама и папа столкнулись с внезапным открытием: ребенок вырос, в его жизни появился новый человек и собственные интересы. Надо бы отпустить чадо, но смириться с этим непросто. За внешним благополучием накопилось раздражение. Я понимала, что возросшая интенсивность Динькиных трений с родителями напрямую касается меня. Слишком долгое присутствие в доме постороннего человека всех стесняло. В общем, обстоятельства сложились таким образом, что мы с Динкой должны были жить отдельно от ее семьи. Снимать даже маленькую комнатушку денег не было, поэтому выручали друзья, то пригласив пожить в своей квартире, то в студенческом общежитии.

Самостоятельность давалась тяжело. Пришлось себя сдерживать во всем, в том числе в еде. Основным блюдом являлась китайская лапша быстрого приготовления, приправой к которой служил соевый соус. Иногда его было больше, чем самой лапши. В то же время именно в Магадане я попробовала северный деликатес – строганину. Тонко нарезанные ломтики замороженной рыбы окунались в смесь соли с перцем и запивались водкой. Было очень вкусно!

Нам позарез нужны были деньги, чтобы осуществить единственную на тот момент цель – уехать в Петербург. Тотальная нехватка финансов толкала нас порой на нелепые способы их заработать. Как-то мы решили «приподняться» на кейтеринге. В обычной столовой мы скупили партию пирожков. К сожалению, нам достались только с морковкой. С картошкой и мясом давно уже были проданы и съедены. И вот, вечером мы пришли в студенческое общежитие и принялись обходить комнаты, предлагая свой товар с небольшой наценкой за доставку. Увы – даже в то не самое сытое время студенты не горели желанием поужинать пирожком с морковкой.

Из всей партии нам удалось сбыть всего два или три. В последнюю дверь мы стучали с особой настойчивостью. На пороге появилась молодая девушка.

– Здравствуйте! А мы пирожки вам принесли, купите, пожалуйста.

– Спасибо, но мне не нужны пирожки.

– Ну пожалуйста! Они с морковкой! Это очень полезно.

– Да я не люблю морковку.

– А может, у вас есть сосед? Он обрадуется пирожкам. Возьмите для него.

– Нет у меня никакого соседа…

– О! У вас есть собака! Мы видим – у вас собака! Возьмите скорее пирожки для своей собаки, им ведь тоже нужны витамины.

И пока девушка в нерешительности медлила с ответом, мы буквально запихнули все оставшиеся пирожки в комнату и быстро убежали. Так завершила работу наша выездная кулинария.

После провала с кейтерингом, мы оказались втянутыми в предвыборную компанию одного из магаданских депутатов. Нас снабдили изрядным количеством агитационного материала и подробно проинструктировали, в каких местах наиболее наглядно будет их расклеивать, а самое главное – как варить для этого клейстер. Вначале мы честно принялись за его изготовление. Купили муки, нашли большую кастрюлю, поставили на медленный огонь и тщательно перемешивали варево (мутную массу), чтобы не было комков. Десяток-другой портретов мы прилепили на клейстер. А потом поняли, что на магаданском морозе расклейку листовок можно значительно ускорить. Плюнь на нее, и она намертво прилипла к стене!

Да простит меня доставшийся нам кандидат, если он не прошел на выборы по нашей вине. Потому что нам скоро надоело ходить по улицам с пачками бумаги и плевать на нее. Мы нашли пустырь и предали все агитки огню. И наконец-то согрелись! Так что польза от предвыборной компании была.

С листовками нам вообще везло. Уже в Питере мы подрабатывали на распространении рекламных проспектов. Мы должны были забирать их в типографии и засорять ими почтовые ящики многоэтажек. Они были упакованы в брикеты, и очень скоро мы поняли, что это отличный строительный материал. У нашего дивана наконец-то появилась недостающую ножка, а на кухне – удобное кресло☺! Оно, конечно, иногда рассыпалось под седоком, но мы быстро возвращали ему первоначальную форму!

В качестве противовеса материальному недостатку наши творческие дела шли в гору. Диана просто фонтанировала стихами и песнями. И у меня случился сочинительский всплеск перед последующим многолетним затишьем. Кстати, мы довольно-таки быстро сделались магаданскими знаменитостями. Секрет успеха был прост – в маленьком городе необычайно развита взаимовыручка. Мы давали сольные концерты. Нас приглашали в радиоэфир. Местные телевизионщики отсняли в «Империале» получасовой репортаж о нашем дуэте – так мы впервые попали «в телевизор». Без нас не обходился ни один квартирник. На одном из таких импровизированных домашних концертов по случаю дня рождения автора-исполнителя Андрея Сорокача «Сороки» 17 февраля была записана «Первая пуля» – неофициальный акустический альбом, положивший начало обширной дискографии «Ночных снайперов».

А затем в нашей жизни случилась Весна! Нет, пока еще не «Тридцать первая», а «Студенческая». Это грандиозный Всероссийский молодежный фестиваль. Он включает в себя различные направления музыкального творчества и проходит ежегодно при государственной поддержке. Его масштабы поистине впечатляют – отборочные туры проводятся в вузах всех регионов страны. Это единственный в своем роде не фейковый конкурс, в котором юные ребята из любых, даже самых отдаленных уголков нашей необъятной родины, могут продемонстрировать свои таланты. Как представители Северного университета мы с Динкой заняли первое место на предварительном межвузовом этапе, после чего выиграли региональный отбор и в мае 1994 года в качестве финалистов выехали в Самару на заключительный Гала-концерт.

Лауреатство ушло самарскому трио «Клуб», а мы разделили специальный приз «За лучший песенный номер» с еще тремя исполнителями: Марком Толчинским из Махачкалы, группой «Воляры» из Новосибирска и читинским народным ансамблем «Вечерея». Я снимаю шляпу перед значимостью «Студенческой весны» в снайперской истории, но запомнилась она мне лишь типичной для молодежных тусовок развеселой атмосферой всеобщего праздника, литрами портвейна на голодный желудок, полуночными песнопениями и знакомством с Митей Гореловым – в ту пору барабанщиком мурманской рок-группы «Кузя-Бэнд», семнадцатилетним длинноволосым, субтильным юношей в очках. Ни мы с Дианой, ни он тогда не предполагали, что через семь лет судьба свяжет нас прочным узлом совместного творчества. Мы просто обменялись адресами, телефонами и расстались, условившись когда-нибудь непременно повидаться. Диана еще пошутила: «До встречи на крутой рок-тусовке». Как в воду глядела… Следующим фестом, где мы с Митей пересеклись, было «Нашествие». Куда он приехал в качестве барабанщика группы ДДТ.

Анекдотическая ситуация: полгода мы зарабатывали деньги, чтобы купить билеты до Питера, а покинули Магадан нежданно-негаданно, уехав на Большую землю абсолютно бесплатно за счет организаторов «Студенческой весны».

Из Самары мы отправились поездом в Питер. Я помню, как смотрела в вагонное окно, предвкушая встречи с родным городом, с мамой. Пока меня не было, ее поддерживали мои друзья. Каждую пятницу они приходили к ней в гости. Чаевничали, беседовали, пели, пили, отвлекали. Традиция пятничных встреч сохранилась вплоть до 2002 года. Лия Давидовна была очень сердита за мой внезапный побег в Магадан. Растопить лед обиды я решила своим эффектным возвращением. На пороге родной коммуналки я возникла вся, как мне тогда казалось, из себя стильная и загадочная: в черных очках с модельной стрижкой. В руках я держала красную розу на длинном стебле. Увы, лед только чуть тронулся, но не более…

Вернувшись, мы попытались пожить на Кавалергардской, но это недолго продолжалось. У Лии Давидовны и Дианы сложились непростые отношения. Чтобы не доводить до конфликтов, они старались поддерживать прохладный нейтралитет, но стычки все равно случались. Я лавировала между ними, пытаясь сглаживать острые углы. Ситуация зеркальная магаданской. В обоих случаях выходом стал поиск отдельного жилья.

* * *

1996

Я люблю <…> и мне жаль, что я чувствую <…> себя при этом уродом, вернее, мне пытаются навязать, что я должна себя чувствовать уродом. Запад в этом отношении ведет более гуманную и прогрессивную политику. Они признают хотя бы то единственное право за человеком – право любить. А кого, сколько и как, это, простите, уже личное дело каждого. Почему я не имею права быть в союзе с тем, кого люблю. Чего же здесь противоестественного? Или по-твоему, нужен некий объект, с которым ты заключаешь брачное соглашение, предоставляющее ему право пользоваться твоими гениталиями и делать вид, что ты при этом безмерно счастлива, а по ночам зарываться в мокрую от слез подушку и от бессилия колотить ее кулаками со всхлипами о том, как он тебе ненавистен. Нет уж, увольте! Быть в одной связке лишь только потому, что ты – женщина, а он – мужчина? Мне думается, этого не достаточно! И разве есть в том какая-то вина, что мне претят его ласки. Почему надо заставлять человека есть морковь, когда у него от нее аллергия, он начинает чесаться и плохо дышать!? Уж сколько тысячелетий земля «терпит» эти несколько процентов «уродов» из общей популяции таких как <…>. Этот список имен вряд ли сможет утешить любящую мать, которой ну просто необходимо, чтоб ее ребенок был КАК ВСЕ. И что, в конце концов, подумают друзья, знакомые, соседи…? Да, вас подавляющее большинство. Вот вы и подавляете, считая себя правыми на это. Природа терпит, значит, ей так надо. И только она имеет право диктовать законы и распоряжаться, кому и каким быть, а кому не быть. Стоит ли разыгрывать трагедию на том месте, где сама природа дала свое добро. Мне хочется приходить домой и знать, что там меня ждут такой, какая я есть, что меня там любят такой, какая я есть, без «поправки на уродство» и за вычетом моей второй половины. Я хочу приводить в наш дом моего любимого человека, с которой мы прожили бок о бок уже больше трех лет, пусть сложных, несуразных, в чем-то жестоких. Но мы их прожили. И то, что мы сейчас вместе и чувствуем потребность друг в друге – это говорит о том, что все пережитое пережито не зря! Ты не хочешь принять наши отношения. Но я хочу тебе сказать, что они ничем не отличаются от союза между Э. и В., С. и Ж., Л. и А. и многих, многих других. Единственное их отличие заключается в том, что мы не можем иметь общих детей. Мы могли бы жить вместе. Но ты никогда не примешь наших отношений, в которых почему-то видишь только одну сторону, что по меньшей мере однобоко. Я вынуждена разрываться между двумя домами. Ты спрашиваешь, вернусь ли я? Я никуда не уходила. Меня не приняла ты. От меня опять отказались…

Я очень люблю тебя, я очень люблю свой дом. И мне бесконечно жаль, что мы врозь.

Четвертого еду в Сангиг на обследование. Кишечник замучил. Любопытно, сойдутся ли диагнозы?

На фиг! Еще не время!

Скитания по съемным коммуналкам, общежитиям, остановки у друзей… Это длилось много лет с редкими попытками вернуться домой, но каждый раз неудачными.

Однажды мы заявились 31 декабря к Лие Давидовне поздравить ее с Новым годом. Обритые под ноль. Уже не помню, на каком кураже мы решили облысеть, но именно в таком виде мы позвонили в дверь Кавалергардской. Годятся все слова русского языка, чтобы выразить бурю мамулиных чувств – от «удивлена» до «шокирована». Но держалась она, как подобает в праздничный день гостеприимному питерскому интеллигенту. Сказала только:

– Надеюсь, я вижу тебя лысой первый и последний раз!

Я же повторяла:

– Мамуль! Ну посмотри, какой правильной красивой формы у меня череп!»

Первый – да, а вот с последним мамуля не угадала. Бриться налысо мне доводилось и позже. Мне очень нравилось ощущение легкости и какой-то трогательной незащищенности. После очередного бритья мама взяла с меня слово – чтоб больше никогда! Вот уже много лет слово держу. Хотя иногда так хочется почувствовать связь с космосом и сбросить с себя всю лишнюю информацию, которую вбирают в себя волосы.

Тихими и покладистыми квартирантами мы не были – куролесили по молодости знатно… Поэтому адреса менялись непозволительно часто. Одним из первых и любимых мест была квартира в Рыбацком, где стоял легендарный бильярдный стол, под которым спала Ольга Гусева. Как все смеялись – Ольга из Магадана «прилетела на крокодиле». Продала чучело из отцовской коллекции, на вырученные деньги купила билет и отправилась следом за нами. Она училась в том же международном педагогическом университете, что и Диана. Увидев нас на концертах отборочного тура Студенческой Весны, очаровалась песнями. Завязалась дружба. А когда мы с Динкой покинули Магадан, Оля тоже решила последовать в Питер. Надо было видеть Ольгу! Девушка исполинских размеров, с длинными по плечи волнистыми волосами, с крупными чертами лица, с большими диоптриями стекол в оправе, – ее часто принимали за парня. Когда она заходила в общественный туалет, прекрасная половина вздрагивала. Человек огромной души и большого поэтического таланта. Во всех смыслах Человек-Гора. Позже гроб с телом Ольги не поместился в заранее вырытую могилу, пришлось подкапывать…

В Питере Ольга сняла хрущовку на Гражданском проспекте, куда мы с Динькой явились сами и подтянули друзей, чтобы отметить ее приезд. Ольга, человек редкой щедрости, хлебосольно и радушно угощала всех стихийно прибывших в ее квартирку. Мы пили, пели песни, тусовка разрасталась… На следующий день с трудом оторвав голову от подушки, решили продолжить. Взяли гитару, горячительное и поехали в Педиатрическую «общагу» на Лесную. Там все развивалось по тому же сценарию: «пели-пили». В результате весь Ольгин капитал, оставшийся от крокодила, был съеден и выпит. Мы предложили ей переехать к нам в Рыбацкое. Фактически с этого момента мы уже неразлучно кочевали втроем.

Ольга, будучи начитанной, доброй, открытой, широчайшего кругозора, охотно делилась знаниями и помогала Динке в учебе. Они вообще были как-то по-особенному близки с ней.

Безденежье иногда нас с Динкой и Ольгой толкало на поступки. Мы украли в магазине кетчуп! «Uncle Ben’s». Ну да, пристроили бутылку кетчупа за пояс брюк и пошли оплачивать покупки, на которые денег хватало. И вдруг, когда подошла наша очередь, бутылка предательски начала медленно двигаться вниз. «Бум!» – звук стекла о кафельную плитку аккурат возле кассира. Делая вид, что это не у нас, мы забрали пакеты и тоже медленно, приволакивая ногу с кетчупом в штанине, вышли из магазина. Дома у нас были самые вкусные макароны «болоньезе»!

Город и особая музыкально-поэтическая атмосфера, царившая вокруг, спровоцировали в Динке мощнейший творческий всплеск. Джем-сейшены, совместные «гастроли» по квартирам друзей. Все охотно делились друг с другом эмоциями, идеями, рифмами, аккордами. Мы были молодыми, влюбленными, бедными и веселыми. Ни о деньгах, ни о славе еще никто не задумывался. Все были пропитаны духом свободы и сочинительства. И не заразиться этим было просто невозможно.

Я не слукавлю, если скажу, что мои друзья были очарованы Динькиной энергетикой, естеством, владением словом и той милой, неповторимой угловатостью, которая только добавляла ей еще больше шарма.

Запомнилась смешная история, которую мы с ней разыграли для предстоящего знакомства с Костей Арбениным. Я решила ее представить не как Диану из Магадана, а как Дайану фром Бостон. Динька прекрасно говорила на английском. Тут же была придумана легенда: якобы Дайана – моя дальняя-дальняя родственница, приехала в Питер на несколько дней. Мне неловко было оставить ее одну, поэтому сейчас я с ней. К тому же она ни слова не понимает по-русски. Встретившись с Костей на выходе станции метро «Площадь Александра Невского», мы втроем отправились к его друзьям. Нас ожидало интеллигентное застолье. Я повторила презентацию своей «родственницы» собравшимся. Завязалась беседа на чистом английском языке. Дайана рассказывала о себе, о семье, и когда речь зашла о работе, она произнесла Oilcompany. Костины друзья не были столь же сильны в английском и услышав Oil, начали гадать, о чем речь. Вдруг кто-то выкрикнул «Это же нефть!» На что Динка тут же радостно эмоционально отреагировала: «Да!!!» Штирлиц был на грани провала. «Кажется, наша гостья понимает по-русски?»… читалось на лицах. Я принялась срочно забалтывать ситуацию. Когда обман раскрылся, я на какое-то время утратила Костино доверие. Но это не помешало ему в дальнейшем помочь с пропиской Дианы в Питере.

Тогда возможностей остаться в Ленинграде было не так много – либо работа, либо учеба, либо замужество. Я так и сказала: «Костя, выручай! Женись!» И он как настоящий друг и джентльмен – согласился.

Сцена бракосочетания в самом «запеперистом» ЗАГСе на Английской набережной напоминала паноптикум. Жених и невеста – оба в брючных костюмах. Свидетели – оба в брючных костюмах. Гости – не все в брючных костюмах. Ольга пришла в темном платье, на груди которого зияла яркая меховая аппликация в виде Микки-Мауса. Дайана фром Бостон стала Дианой Сергеевной Арбениной.

Наш переезд в Питер случился очень вовремя. Динка успела закончить учебный год в Магадане, и у нее было в запасе целое лето, чтобы она могла определиться, где продолжить свое обучение. В итоге перевелась в университет имени Жданова. Причем попала туда с протекции Валеры Тхая, у которого везде есть связи… Валерка, легкий на подъем, всегда готов помочь, даже когда не совсем понимает, как ему это сделать.

Валерка откликался на любую авантюру. Особенно если это касалось музыки. Он аккомпанировал всем, по-дружески, просто получая от этого кайф. Не у всех ведь были инструменты, да и не каждый, кто сочинял, умел играть. Тот же Костя Арбенин, когда пел, отстукивал ритм ладонями по коленям или бренчал мелочью в кармане. Это было его фирменной фишкой. Однажды Валера привел Юла Абрамова. Это были те благословенные времена, когда на его смертельный недуг не было ни немека, а впереди простиралась целая жизнь. Мы с Динкой и Ольгой как раз устраняли последствия той памятной вечеринки на Гражданке. Юл был совсем молод и многое из того, что я исполняю сегодня, еще не написал. В две гитары с Валеркой он спел несколько песен. Мы впечатлились. Не могу сказать, что наши встречи стали частыми. Юл всегда появлялся нежданно-негаданно и неизменно в сопровождении Валерки. И в компании с ними любая посиделка превращалась в песенный марафон. Помню, спонтанно собрались у Ольги в комнате на Разъезжей. Динка, Светка, я, и как из-под земли возникли парни, оба навеселе и не с пустыми руками. Они только что записали Юла на кассетник и горели желанием незамедлительно это отпраздновать. Вот тут-то мы все вшестером и «зависли». Пели по кругу часов шесть, а Валерка последовательно каждому аккомпанировал.

Многие ставшие позже знаковыми альбомы записывались спонтанно, экспромтом. К примеру, идея записать «Вторую пулю» возникла от безысходности, когда мы с Динкой терялись в догадках, что б такое подарить моей однокурснице, Аиде Хисамутдиновой, пригласившей нас на День рождения. Мыслей не было, денег тоже. И вдруг Динка предложила: «А давай подарим ей наши песни». Но для этого их еще надо было записать на кассету. И вот впопыхах ночью, накануне торжественной даты мы этим занялись. Дело было в 1995 году в Рыбацком, в той самой квартире с вошедшим в историю бильярдным столом. Запись велась на магнитофон «Романтик» – наше единственное «студийное» оборудование. Динке пришлось петь и играть в крайне неудобной позе, изогнувшись «буквой зю»: на плече – гитара, она записывалась через звукосниматель, а голос – через микрофон, закрепленный к лузе стола на уровне пояса. Микрофонными стойками мы тогда еще не обзавелись. Все песни – с первого дубля. Внезапным промоутером этого домашнего альбома выступила сама именинница. Подаренный ей единственный экземпляр кассеты она переписала нескольким своим знакомым, и с того момента формально несуществующий альбом самопроизвольно размножился на территории от Питера до Магадана. Студийной версии «Второй пули» никогда не было, поэтому многие песни перекочевали в «Каплю дегтя/В бочке меда». Вот и получается, что черновик своего первого официального альбома «Ночные снайперы» набросали за одну ночь на бильярдном столе.

После переезда из Магадана Диану словно прорвало… Она пишет много новых, красивых песен и стихов. Ей было все равно, где их сочинять, на чем записывать. Могла это делать в кафе, в транспорте, на сигаретной пачке, на обрывке газеты, на салфетке. Зачастую Динка не удосуживалась записывать родившиеся рифмы. Зачитывала экспромтом, уверяя присутствующих, что запомнила все буква в букву.

А я в большей степени делала вокально-скрипичные аранжировки. Мое восхищение ее талантом, таким свободным и мощным, граничило с наваждением. Мне хотелось, чтобы весь мир разделил его со мной.

Покорение Питера «Ночные снайперы» начали с выступления в знаменитой «трубе» – подземном переходе под Невским проспектом у Гостиного двора. Это культовое место для всех меломанов, помнящее Цоя, Гребенщикова, Науменко и других гуру отечественного рока. Многие музыканты практиковали уличные выступления, потому что это реально «кормило». И нам тоже удалось заработать. А то, что нам набросали, мы в тот же день и прогуляли. Наконец-то впервые за долгое время прилично поели. Но главное, мы получили бесценный опыт первой встречи с непредвзятой публикой. Тут вам не перед хмельными толстосумами в «Империале» петь. Или на дружеской тусовке, где все свои. В подземку спускались прохожие, спешили по своим делам. И если вдруг они остановились, вслушались, похлопали, бросили монету – это дорогого стоило. Мы поняли, что наши песни людей цепляют. Это добавило уверенности и оптимизма.

Переход не стал для нас местом постоянной дислокации. Мы спускались сюда еще пару раз, ради того, чтоб «подзаработать на ужин». Все-таки уличные музыканты – это особая каста: талант, помноженный на анархичность. С этим надо родиться. У них в крови – благородное презрение к подмосткам, тогда как для нас с Динкой профессиональная сцена была заветной мечтой. И окрыленные своим магаданским успехом, мы полагали, что ее осуществление не за горами. Но Питер – не Магадан. Он отрезвил нас моментально. Радио, и уж тем более телевидение, здесь неприступнее бастионов Петропавловки. А знаменитый питерский рок-клуб, колыбель русского рока, утратил в начале девяностых всю активность восьмидесятых, и его статус фактически сошел на нет, хотя номинально он еще функционировал.

В качестве альтернативы росли, как грибы после дождя, всевозможные рок-мастерские и рок-лаборатории. Это были тесные, прокуренные полуподвальные помещения с плохой акустикой и сомнительной репутацией. Они функционировали по ротационному принципу с мизерными членскими взносами, почти на голом энтузиазме. Организация происходивших в их стенах концертов и фестивалей начинающих музыкантов была на примитивном, самодеятельном уровне. Но именно эти точки положили начало клубному движению в стране. Одной из таких рок-лабораторий была «Засада» в промзоне на улице Маршала Говорова, принадлежавшая группе «Бриллианты от Неккермана». Стараниями Петра Малаховского «Ночные снайперы» вписались в их конкурсную программу.

«Засаду» решили покорить «Летом». Мы втроем вышли на сцену. Петр зарядил синтезатор, я стояла со скрипкой, Диана с гитарой. Более нелепую троицу было сложно придумать: двухметровый длинноволосый Петя в видавшем виды свалявшемся, мешковатом свитере, Диана в очках и офисном костюме, я в двубортном пиджаке с огромными плечами. Диссонанс между образом и репертуаром бросался в глаза, но в то время на это мало кто обращал внимание. Мы еще не придумали своей фирменной внешности – всех этих милитари-фишек с короткими стрижками, тяжелыми ботинками.

«Лето. На дорогах пыль. Лето. Вся земля как высохший пустырь».

Песня прозвучала убедительно. Мы произвели впечатление настолько, что сыграли в «Засаде» несколько сольных концертов в октябре 1994 года и даже получили символический гонорар. Это выступление, пожалуй, и определило клубный формат «Ночных снайперов» на ближайшие годы.

Воодушевленные тем, что у нас появился первый хит (позволю себе заметить, не «Рубеж», а именно «Лето»), мы загорелись идеей его профессионально записать. Снова возник Малаховский. Он подсказал студию рядом с Фонтанкой в Никольском переулке, бывшей улице Мясникова. Петр, вообще, тогда везде ходил, все выяснял, всюду договаривался.

Предварительно решили порепетировать всем кагалом у меня на Кавалергардской: мы с Дианой, Валерка Тхай, басист Витя Опокин, два Сереги – Поповичев и Кравченко – гитарист и барабанщик группы «Нечто иное». Последние двое знали толк в программировании и являлись счастливыми обладателями приличных электрогитары и драм-машины. В ту пору это было неописуемой роскошью. Например, у Валерки своей электрогитары не было. По этой причине Валерку было решено переквалифицировать в клавишника, тем более, что на Кавалергардской пылилось пианино, на котором я в детстве разучивала гаммы. Творческий процесс пошел, Валерка лихо импровизировал, остальные тоже не отставали. В электричестве «Лето» преобразилось. Пока мы репетировали, нам казалось, что песня звучит просто божественно – вот сейчас запишем и сразу прославимся!

Горькая правда жизни подстерегла нас, едва мы переступили порог студии. Звукорежиссером там работал музыкант группы «Пикник» Юра Ключанцев «Дональд». Он встретил нас словами: «Давайте так! Вы сейчас сыграете, как сможете, а я пойму, как вас записать». Юра, как и все студийщики, довольно скептически относился к начинающим музыкантам. Мы подключились, начали играть, и как-то сразу не заладилось… Песня на глазах, а вернее, на ушах стала разваливаться. То, что в коммуналке было идеально, в студии никуда не годилось.

Юра мрачнел, но продолжал с нами возиться, подсказывал на свой вкус, как и что делать. Увидев, что вместе у нас ничего путного не получается, он решил писать каждого отдельно, по очереди. Начали с электронных барабанов. Их надо было просто перекинуть в сессию. Худо-бедно записали бас, затем Динкину акустическую гитару и мою скрипку. Динка с ее безудержностью пропускала доли, я, переволновавшись, косячила и спотыкалась. Дотошный Юра все замечал, не позволяя даже крохотной помарки. Приходилось делать дубль за дублем. Такая скрупулезность доводила всех до белого каления.

А когда Валерка сыграл фортепьянное соло, в студии повисла гробовая тишина… Было смело и наивно со стороны Валерки демонстрировать свои таперские способности профессиональному клавишнику, музыканту известной группы. Сконфузились, поняли, что это – тупик. Затянувшуюся паузу прервал Юра: «Парень, не мучайся, я сам сыграю». И сыграл с первого дубля.

К концу дня Динка прописала вокал, я – бэки, и, по сути, песня была готова. Естественно, разбирало любопытство, что же в итоге получилось. Юра, не откладывая в долгий ящик, начал наши кривенькие записи поправлять, подравнивать, вытягивать, «причесывать» в сторону свинга. Чтобы понять, как песня приблизительно будет звучать, мы попросили Юру показать нам результат предсведения. Он включил, и стало очевидно, что это вообще не то, что игралось у меня дома. Словно другая песня. Оно и понятно – не было уже такого «мутабора», который мы устроили, репетируя на Кавалергардской. Пусть там все было сыграно вкривь-вкось, но при этом азартно, с огоньком и большим энтузиазмом. А студийный результат получился точным, ровным, но бездушным. Юра нас всех «сплющил».

Разочарование было парализующим. Помню, как сидела в углу студии на корточках, обхватив голову, и повторяла одну-единственную фразу: «Убили!.. Убили вещь…» Безупречность фонограммы осталась, а волшебство улетучилось. Магию спугнули. Живое, пульсирующее, терпкое «Лето» кануло в Лету.

Вот таким выдался первый опыт студийной работы. Не самый удачный, но вместе с тем бесценный, как урок на будущее.

Я очень жалею, что у меня не осталось этого варианта, было бы интересно послушать его сейчас. А «неубитая» версия существует на «Детском лепете».

Поймала себя на мысли, что говорю о временах сравнительно недавних. Подумаешь – каких-то двадцать пять лет прошло, а, по сути, получается, что именно в этот отрезок сменилась эпоха: цифра вытеснила аналог. И целая пропасть образовалась между тогда и сейчас. В нынешний век современных технологий, когда даже самый простой по «начинке» компьютер без труда способен создать аудиофайл, сложно кому-то объяснить, что в середине 90-х звукозапись была настоящим событием. Мы не обладали ни деньгами, ни связями, поэтому, если и удавалось договориться со студией по знакомству за символическую плату, приходилось сильно экономить на времени, материале, музыкантах. Сессионниками выступали наши друзья. Дополнительных смен себе не позволяли.

Тот же «Детский лепет» был сделан в крайне сжатые сроки. Треть альбома записали в музыкальной школе на улице Маршала Тухачевского. При ней располагалась студия – ленинградский филиал «Мелодии» с добротной аппаратурой советских времен. Все песни с первого раза, хотя сыгранность оставляла желать лучшего – репетиций как таковых не было, попробуй-ка, дополнительно собери музыкантов, работающих «за пиво». По той же причине аранжировки были, мягко говоря, лаконичными. И все равно, как мы ни гнали, счетчик студии нас опережал. На целый альбом средств не хватило, поэтому еще несколько треков (в том числе одну из любимых версий «Я знаю, ты уйдешь», где дебютировал гитарист Иван Иволга) мы дописывали «за спасибо» в Институте киноинженеров на Бухарестской улице.

В финансах были ограничены настолько, что такси не могли себе позволить даже вскладчину. Закончив работу далеко за полночь, мы поняли, что на метро уже не успеваем. Ехать на Кавалергардскую. Рискнули поймать машину. Всю дорогу думали, как же нам расплатиться. Не доехав до дома пару кварталов, попросили остановить на Чайковской у Чаплин-клуба. Сгрузили водителю всю собранную по карманам мелочь и, пока он ее считал, по-быстрому ретировались. Думали, прокатило! Но не тут-то было! Таксист, не досчитавшись нужной суммы, врубил мотор и помчался за нами! И вот она настоящая погоня! Как в кино! Яркие лучи фар шарят по узким проходным питерским дворам. Мы – врассыпную! Я и Динка – в сторону Кавалергардской, Ольга и Петр со своим тяжеленным Roland D20 – в соседний переулок. Разъяренный таксист предпочел гнаться за Петром, как за более очевидной мишенью. Было жутко. Перепугались сильно, но не оставлять же друзей в беде. Понятно, что надо было вернуться на «место преступления», но как это сделать, чтоб нас не узнали? Решили переодеться. Нашли дома чьи-то шапки и шубы и поспешили на выручку, озираясь по сторонам, не появится ли на пустынных улицах, как летучий голландец, обманутый таксист.

Закончили работу над «Детским лепетом», доукомплектовав его песнями из «Нечто иного». После сведения мы получили на руки один-единственный экземпляр альбома на аудиокассете. Размножали его путем переписывания на домашнем магнитофоне, перманентно трясясь, что пленка бесценного оригинала порвется, «зажуется», или ее настигнет еще какая-нибудь беда. Помню, что самопальный тираж мы с Динкой художественно оформили сами. Нарисованную от руки обложку с изображением Петропавловской крепости в перекрестье снайперского прицела ксерокопировали, собственноручно разрезали, загибали и вставляли черно-белые бумажки в пластиковые коробочки с кассетами. Кстати, тогда, в 96-м году, альбом еще был безымянным. На кассетах значилось – «Ночные снайперы»: домашние и студийные записи разных лет. Распространялся он все тем же проторенным путем – по рукам друзей и знакомых, иногда удавалось продать несколько кассет на концертах.

Три года спустя Саша Канарский подарил ему второе рождение, когда проспонсировал самиздатовский тираж в количестве ста штук. А еще через год, лейблом «Manchester Files» был выполнен ремастеринг альбома, с презентацией и пресс-конференцией. «Детский лепет» обрел, наконец, название и официальный номерной статус в дискографии группы. Но к этому моменту уже успела выйти «Капля дегтя/ В бочке меда» – первый официальный акустический двойной альбом «Ночных снайперов», записанный в лектории питерского Зоопарка летом 1998 года. Именно поэтому «Детский лепет», по сути, первый, а формально второй. Я очень трепетно к нему отношусь. Это не значит, что «Каплю» с «Бочкой» люблю меньше, просто они не требовали того напряжения сил и нервов. Двойник был записан живьем на сцене всего за пару часов. «Лепет» же мне дороже многочастностью его создания, теми событиями и приключениями, которые сопровождали его появление.

Говоря о годах, когда «Ночные снайперы» набирали обороты, надо учитывать, что это было за время. Мы жили в кочевых условиях хронической неразберихи и тотального безденежья. Все было сумбурно, непредсказуемо. Ну и «оторвы» мы были на тот момент – будь здоров – чумовые и бесстрашные! Часто ввязывались в различные авантюры. Засыпая вечером, не всегда могли с уверенностью сказать, где проснемся завтра утром. Однажды мы с Динкой отправились на велосипедах в гости к Марте, к нашему другу, талантливому поэту, писателю, к девушке-шаману. Марта живет в Рощино. Это была чудесная поездка: лес, река, жара и пиво. Настолько чудесная, что обратно мы возвращались с велосипедами на электричке. Раннее утро. Слава Богу, транспорта еще мало. От Московского вокзала до Кавалергардской по Суворовскому на велике минут 5 езды. Но не в нашем случае и не в нашем состоянии. Динка пытается сесть на велик и… падает. Со второй попытки оседлывает велик, проезжает несколько метров и… падает! Если у меня еще присутствовали остатки инстинкта самосохранения и я вела свой велик «под уздцы», периодически призывая Динку уйти с проезжей части и перейти на тротуар, то ДС в своих силах не сомневалась и отвечала уверенно «Я доеду!».

К слову, велосипедные вылазки мы любили. Рекордом является наш марш-бросок до Выборга. И это не на современных мультискоростных велосипедах с японским обвесом, а на старой доброй «Украине» с огромными колесами и только с той скоростью, которую способны выжать твои ноги, а не шимановская передача.

Мы взяли палатки и выехали в сторону Выборга. В Сестрорецке решили сделать привал. Несколько неудачных попыток растянуть палатку, которую сметали порывы ветра, в итоге увенчались успехом, и мы смогли наконец-то лечь отдохнуть в «домике». Надвигалась гроза. Чтоб не тащить на себе мокрую палатку, мы быстро свернули лагерь и продолжили путь. Дождь обрушился как водопад… К счастью, ненадолго. Ветровки высохли сразу, а вот намокшие джинсы еще километров 20 неприятно липли к ногам. Эти водные процедуры нас с Динкой в дороге развлекали еще много раз. Только высохнем – опять дождь! Мы продолжили путь. Больше ста км. Жарко. Взятая с собой вода закончилась. Тогда еще вдоль трасс не было в изобилии бензоколонок и магазинчиков, воды купить негде, а пить нам хотелось смертельно! Потому, увидев на дороге местную жительницу, торгующую натуральным козьим молоком, мы бросились к ней. Я помню, какими жадными глотками я его пила! И, кажется, его вкус помню до сих пор!

Мы ехали весь вечер и ночь. Когда добрались до Выборга – у нас болело все! Устали запредельно! Мысль о возвращении в Питер на великах вызывала нервный смех и судороги. А в понедельник нужно быть на учебе. Пришлось штурмовать воскресную пригородную электричку. Нам удалось занять места и присторить велосипеды рядом. Мы рухнули на сиденье и тут же заснули. Но по дороге народ прибывал. Нас разбудили недовольные пассажиры с требованием убрать велосипеды в тамбур. Мы повиновались. А наши места тут же заняли дамы с кошелками. Остаток пути нам пришлось простоять в тамбуре, который с каждой остановкой уплотнялся новыми недовольными пассажирами. И уже непонятно, что было труднее – крутить 150 км педали или два часа ехать, стоя в душном переполненном вагоне.

В августе 1998 года мы сыграли в парке-заповеднике Монрепо в Выборге сольный концерт.

Космополитная натура Дианы Сергеевны влекла ее по миру, жаждала новых знакомств, стран, городов. А осенью 1996 года мы впервые поехали за границу вместе. В Данию.

Это та еще эпопея, с предысторией и эпилогом. В Питере был Danmark-club, помогающий с обучением языку и трудоустройством в Дании. Руководил клубом Андрей Домбровский – педагог, волонтер, впоследствии учредитель благотворительной общественной организации «Подорожник». Одной из его инициатив было создание «Школы для всех» по образу и подобию Высших Народных школ Дании. С этой целью он организовывал ознакомительные поездки по обмену: датчане приезжали к нам с лекциями и семинарами, наши отправлялись на учебу в Данию.

В сентябре 1996 года я и Динка были приставлены к группе англоговорящих датчан в качестве переводчиков-гидов. Мы ездили на экскурсии, сопровождали их на лекциях, в общем, обеспечивали культурно-развлекательную программу. Исколесили за неделю весь Питер и его окрестности от Зеленогорска до Приморска.

* * *

22.09.1996 г.

С датчанами едем в икарусе из Зеленогорска в Пушкин, затем в Петергоф. Перед нами на первом сиденье сидят двое уже немолодых датчанина, вернее датчанин и датчанка. Леди была прозвана ДС поэтом за ее неповторимую подачу речи и вокальные[1] данные. Слышим ее речь. Диана Сергеевна: Вступил наш поэт». Затем начинается синхронный перевод:

«Всегда я что-то жду, живу надеждой,

что жизнь подарит мне иль отберет.

И чувство перемены неизбежной

порою верх над разумом берет.

Мне кажется порой здоровье сдало,

не хватит сил болезни одолеть,

и веры в медицину меньше стало

и тягостней становится болеть».

Я слушаю и удивляюсь. Ведь эти стихи были прочитаны ДС и мной в местной газетке «Зеленогорск». Прочитано и забыто. И вот через несколько десятков дней у ДС всплывает. Удачно!

Благодаря нашей экскурсионной «повинности» я впервые побывала на Карельском перешейке. Помню, как сидела в трехместной шикарной палатке (нам раньше такие и не снились), заночевав прямо на территории Рождество-Богородичного мужского монастыря на острове Коневец. И не могла оторвать глаз от налившихся спелостью кустов черники, распластанных под тяжестью ягод на сотни метров вокруг. И это в конце сентября! Мы приехали ввосьмером: шесть датчан, Динка и я. Добирались до Владимирской бухты на разваливающемся «Львовце», а там нас встречал настоятель монастыря, архимандрит Назарий – полный, говорящий с украинским акцентом мужчина. Впоследствии епископ Кронштадтский, наместник Александро-Невской лавры.

* * *

26.09.1996 г.

Возвращаемся из Приморска на автобусе. Только что остановились, оправились. Едем дальше. На Динкиной голове застряла еловая иголочка. Она превращается в антенну на макушке ДС. Звучат позывные, начинается передача «Спортивное обозрение». ДС: сегодня состоялся матч между командами «Пре-пре-при-при-морья» и «При-при-пре-пре-озерска». Команда при-при-пре-пре-озерска наголо разбила команду пре-пре-при-при-морья, забросав окна команды футбольными мячами и засунув вратаря в дымоход». Далее настраиваю ДС на другую волну, переставив еловую иголочку ближе к челке. «Театральное обозрение». ДС: Дорогие друзья! Сегодня в сельском клубе «Огоньки» состоялась премьера спектакля по пьесе Б. Шоу «Так жить нельзя» в русской интерпретации. В первом ряду зрительного зала, состоявшего из трех заплеванных фанатами театрального искусства скамеек, находился бригадир совхоза «Озаренное вымя» и главная доярка (по совместительству любовница). Финальная сцена спектакля была ознаменована триумфальной дойкой самой послушной коровы под завершающий монолог главного героя. Бригадир и доярка плакали. Плевки на скамьях стыли. Подруги священного животного переминались с копыта на копыто в стойлах, проглотив от волнения свои жвачки. На этом наше театральное обозрение заканчивается. Просьба заказывать билеты заранее.

Эжен Ионеску рыдал бы от восторга!

Месяц спустя вчетвером: Диана Сергеевна, я, Петр Малаховский и Ольга Гусева попали на обучение в Данию. Интернациональная школа располагалась в городе Эльсиноре, том самом, где разворачивалось действие шекспировского «Гамлета». Она представляла собой лагерь с жилыми и учебными корпусами, где разновозрастный и разношерстный международный контингент изучал разные предметы. Сейчас там жили американцы, бразильцы и африканцы. Смысл такого образования – помочь переквалифицироваться взрослым людям, дать возможность что-то изменить в своей жизни. Из предметов кто-то выбирал театр, кто-то рукоделие, кто-то народные промыслы, кто-то национальные танцы. Проводились семинары, концерты, конкурсы.

* * *

25.10.1996 г.

В 13:50 – Пулково-2: С-Петербург – Копенгаген (Дания). Лету два часа. Полет пролетел незаметно. Вкусненько покормили. Приземлились мягко. Уши болели недолго. Затем в автобусе через Копенгаген до вокзала. Мимо – дома 2–4-этажные – аккуратные с чистыми тонированными стеклами и с красными черепичными крышами. Кругом кустарники, заборы и стаи велосипедистов. Город с картинки. Город-сказка. Электрички с мягкими сиденьями по четыре человека в отсеке, всего два отделения по (10–12) отсеков, одно для курящих, другое для нормальных. К пяти вечера были в Эльсиноре. Там на автобусе до интернациональной школы. Встретили, разместили по номерам на 3-м этаже – последнем. Комнатки – мансарды со всеми удобствами и без излишеств.

И тут мне Динка оставляет своей рукой в блокноте: «И в руках его осталась победа, лишенная смысла, надежда, просящая подаяний, и вера, утверждающая, что бога нет. Д.А. 4 ноябрь 96 г. Эльсинор».

Я помню, что на территории школы была замечательная музыкальная комната, куда в любое время было можно прийти поиграть. В ней было разбросано множество всевозможных перкуссионных инструментов, один из которых в итоге перекочевал ко мне. От такого изобилия со мной случился приступ клептомании. Я не смогла устоять перед искушением и решила, что одному маленькому бонгу, обтянутому натуральной кожей, просто необходимо переехать в Питер. Он до сих пор живет у меня в студии.

* * *

11.11.1996 г.

В первый день 6.11.96 (вт.) пока приехали, устроились – вечером ужин в датской «ночлежке» – скромно, вкусно, много, чисто, непринужденно. После Яни пригласила к себе. Пива было немерено. Скоро устала. Динка с Ольгой остались вливать в себя халявное пиво, а мы с Петром вернулись в хотел. По ТВ рассказывали по-немецки о событиях в Москве, об операции на сердце у Ельцина. Добирались от Эльсинора – Копенгаген – Орхус по железной дороге и на пароме по Балтийскому морю. По дороге туда было ветрено. Соленая вода окрапляла лицо, долетала на высоту 4-хэтажного дома.

Чем русские всегда славились за границей, а уж особенно в 90-е годы? Своей предприимчивостью. Вот и некоторые наши наиболее сообразительные товарищи в лице Ольги Гусевой стали делать свой маленький бизнес. Самый простой и доступный – пустые пивные бутылки, которые в Дании выгодно сдают. По сравнению с нашими пунктами приема стеклотары там соотношение цен заманчивое: сдал три пустых бутылки – получил одну полную. Бартер можно было осуществить на соседней бензоколонке… Поскольку Ольга не владела английским сама, она брала с собой в качестве переводчика прежде всего Диану Сергеевну, а нас с Петром – в качестве носильщиков. Мы вчетвером, груженные рюкзаками с бутылками, позвякивая-побрякивая, брели на заветную заправку. По пятницам наши вылазки приобретали оптовый размах. Мы отоваривались сразу на все выходные, ведь в Дании в субботу и воскресенье купить ничего нельзя – магазины не работают. Продавцы удивлялись – откуда у нас такое несметное количество бутылок. Но пиво взамен отпускали безропотно. Надо сказать, Ольга собирала бутылки с упорством маньяка и изобретательностью творца. Она тащила их отовсюду! И когда однажды члены комиссии, проверяющей жилье, открыли дверь в ее комнату, они остолбенели! На полу ступить было негде – он весь был заставлен пустыми бутылками.

* * *

11.11.1996 г.

Позавчера 9.11 были в Копенгагене, в музее Курьезов. Финиш! Потрясающе. Китайские шары, напенисник, велосипед и скрипка из спичек, голографии пружинок и купальщиц, теленок с четырьмя задними лапами, двуглавая свинья, самый большой, самый маленький и самый толстый человек, каменный туннель с подвешенными стенами и полом, видеоматериалы. А началом экспозиции служит кран с неба с льющейся водой.

После музея мы с Динькой погуляли по Копенгагену, свое путешествие разнообразили поиском пустых бутылок, которые здесь стоят 1,5 кроны, и самих крон, забытых датчанами в телефонных автоматах. Зашли в торгово-развлекательный центр, в один из баров. Кожанно-деревянный интерьер, музыкант с гитарой, ирландский кофе – спокойно-веселая, непринужденная обильная публика. Понравилось. В какой-то день были в Копенгагене в Глиптотеке. Больше всего поразили залы Родена и Пикассо. Еще раньше были с группой в Луизиане – в музее современного искусства. Посмотрели мультики про пингвинчиков, рост Петра М. Поразила скульптура из металла – она и он во взаимном проникновении с анатомо-физиологическими подробностями.

Здесь в стране весьма отличающееся от нашего отношение к сексу. Гуляя по Копенгагену, мы с Д. видели витрину, украшенную тремя восковыми фигурами с иллюзией, будто бы они из тряпок – это были фигуры не очень стройных и молодых женщин с обвисшими грудями и ягодицами в экспрессивных позах, одна из которых лежала на полу, раскинув члены и в одной из рук (в правой) держа вибратор (если я правильно поняла) у лона. Города не изобилуют рекламными проспектами в общественных местах. Запомнились три: мумифицированный мальчик с огурцами на бутерброде; скульптура, вернее картина, изображающая мужские прелести этой скульптуры, и третье – девушка, на голову которой надета кастрюля с надписью HER.

Чуть позже к нам прибыл Андрей Домбровский с сыном Димой. Сообразительный мальчишка своей предприимчивостью мигом заткнул за пояс Ольгу. Он очень быстро и ловко научился добывать трофеи из расставленных повсюду вендинговых автоматов с кофе, газировкой, чипсами, шоколадками… Дима смастерил маленький жестяной бумеранг, который на веревочке засовывал в монетоприемник. Автомат доверчиво срабатывал, отдавая парню свои Марсы и Сникерсы, после чего он благополучно вытягивал бумеранг обратно. Так систематически опустошались все автоматы в ближайшей округе. А датчане недоумевали – автомат не сломан, но денег в нем нет. И продукции тоже.

11.11.96 г.

8.11.96 (чт.) в Хилькской школе вместе с нашими знакомыми и уже родными датчанами (Яни, Ен, Лис, Гео и др.) прослушали лекцию о водоочистительных сооружениях, а потом посмотрели, как они функционируют. Это было недалеко (10 минут ходьбы). Все компьютеризировано, всюду чистота, только вот запах около первых коллекторов и в месте прессовки мусора на компост был невкусный. 7.11.96 (ср.) в первый день посетили школу Бодель, вечером всей группой опоздали на лекцию в школу Рут, а еще позднее с Андреем, его Димкой, Петром, Ольгой и Динькой поехали в гости к Хильке. У нее в доме: компьютер, море книг, цветов, свечей. Чисто, сдержанно, со вкусом. У Хильки – астма с 42 лет. А курит как паровоз.

А еще Дания нас покорила своими замечательными велосипедными свалками. Двухколесный транспорт там настолько доступен, что его ремонтом никто не заморачивается. Порванная цепь или погнутое колесо – и велик остается на улице в специально отведенном месте. Петя Малаховский нашел очень приличный велосипед, у которого просто не было седла. И решил его вывезти бесплатно в Россию. Когда мы уезжали, он его разобрал, упаковал в большой черный мешок для мусора, но при регистрации на рейс выяснилось, что за перевес надо доплачивать. Денег не хватало… В итоге Петр увез два колеса, а раму, скрепя сердце, оставил прямо в туалете аэропорта.

* * *

11.11.1996 г.

Сидим в аудитории и слушаем «Китайское искусство». Перед этим были в центре образования для взрослых. Добирались туда и обратно на великах. Очень легкий ход. Одно удовольствие. Студенты осваивают компьютерные программы, реализуют свои собственные проекты, едят, отдыхают. Обучение в неделю от 200 датских крон. Длительность курса 4–14 недель. Вчера 10.11 отдыхали, бродили по Эльсинору. Были у «гамлетовского» замка, смотрели на Швецию через пролив.

Забавный эпизод приключился, когда мы ехали из Эльсинора в Орхус. Поезд переправлялся на пароме через пролив. Гусева во время переправы решила покурить, замешкалась и осталась на пароме, опоздав с посадкой на поезд. До сих пор помню ужас в глазах Ольги, глядящих на наш проезжающий мимо вагон. Нескладная, близорукая, всклокоченная, она в панике начинает метаться между прохожими, неспособная объяснить, что ей нужно. Наконец, собрав все свои познания английского, Ольга выпаливает одну-единственную фразу: Май френдз ин зе трэш (мои друзья в мусоре), вместо трейн (в поезде). Она, как заведенная, бегала туда-сюда по платформе и повторяла этот каламбур. Потом ее подобрали полицейские и каким-то чудесным образом все-таки отправили по назначению. В итоге без денег, без знания языка Ольга смогла добраться до Эльсинора, лишний раз доказав, что русские нигде не пропадут.

11.11.1996 г.

9.11.96 – вернулись из Орхуса. Смотрели дневные народные школы Бодель, Рут и Хильки. Встретили тепло. Лис покатала по городу. Видели резиденцию королевы. Старый город, церковь, залезли на колокольню, посмотрели на город с высоты 35 м, брякнули по несколько раз в колокола, послушали орган. В последний вечер пребывания в Орхусе ужинали в рыбном ресторанчике. До сих пор вспоминаю – слюнки текут. Жили в отеле недалеко от вокзала. Не номер – а мечта. Двухспаленка, огромные окна, телик с 24 программами, кожаные кресла, столик и стол и всюду на полу паласы пушистые.

С отъездом из Дании наши международные связи не закончились. В очень скором времени мы вписали свои имена в историю шведской альтернативной музыки. Одним прекрасным днем объявился в Петербурге человек по имени Кеннет Сускин. Швед американского происхождения, контуженный во время Вьетнамской войны, которая оставила ему на память резкость в движениях и речи. Сказать, что он был очень своеобразный – ничего не сказать. Внешне нечто среднее между Элисом Купером и Мерлином Менсоном. Эдакий великовозрастный панк. Он приехал в Питер в надежде записать свои песни, поскольку у нас это стоит в разы дешевле, чем в Швеции. Пока искал музыкантов, согласных ему аккомпанировать, познакомился с Малаховским, подарил ему сборник своих текстов на английском языке. Петя решил помочь иностранному гостю. Придумал аранжировки, взялся подыграть ему на клавишных и подогнал нас: Диана на бэк-вокале, я – на скрипке, Тарас Богданов играл на гитаре. В итоге мы записали несколько песен. Мне хорошо запомнилась одна – «Norwegian man». Кеннет пел по-английски в стиле хардкор-панка. Для пущей убедительности взял себе творческий псевдоним Flat and Bad. Видимо, ему казалось, что Сускин – это недостаточно звучно. Записи он увез с собой, и вся Швеция вздрогнула. Собственно, этим все закончилось. Я больше ничего о нем не слышала, а жаль.

К слову, многие наши знакомства в ту пору были быстротечны. Это вовсе не показатель ветрености и непостоянства. Просто тогда радар был настроен на «нужных» людей. Одни люди оставались рядом и шли с нами через годы, а другим суждено было лишь на мгновение пересечь снайперскую орбиту, оставив свой след, исчезнуть.

Вилли Пшеничный (Олег Николаевич) – журналист, работал в «Новой газете», «Комсомольской правде» и других изданиях. После концерта на закрытии клуба «Белый кролик» случилось личное знакомство, положившее начало интернет-истории о «Ночных снайперах». На своем сайте Вилли создал страницу о группе, где разместил фото, песни и рецензии на них. Весной 1999 года Вилли Пшеничный стал одним из организаторов первого сольного концерта «НС» в Москве, познакомив нас с Д. Ицковичем, владельцем клуба «Проект ОГИ», в котором и состоялось выступление.

Ринат Сунгатулин – программист. Встреча состоялась в клубе «Анна» в 97 году, а в 98-м Ринат стал администратором и организатором концертов «Ночных снайперов». Выступил спонсором альбома «Капля дегтя в бочке меда». Познакомил нас с Верой Дорн.

Вера Дорн – музыкант. Родилась в Баварии, путешествовала по миру, оказалась в Питере. На момент нашего знакомства увлеклась саксофоном. Ее увлеченность инструментом очаровала меня, и я предложила Вере сотрудничество. Мы придумали и записали партии саксофона в песнях «Лист Филь», «До востребования». Для нее это был первый концертный и студийный опыт. Позднее Вера Дорн стала известным в Питере музыкантом, участвовала во многих проектах, давала сольные концерты в составе «Vera Dorn Trio».

Валерий Вальран (Козиев) – ученый, живописец, публицист – куратор проектов, проходящих в галерее Арт-Коллегия на Литейном, 64, где снайперы дали ряд концертов.

Александр Житинский – писатель, драматург, журналист, руководитель издательства «Геликон плюс». НС познакомились с ним на концерте в клубе «Борей». С его участием был издан сборник песен и антипесен «Патронташ», который сначала вышел в издательстве СПИ Дедъ и назывался «Дрянь» и «Цель». Эта книга на стадии «дряни» и «цели» примечательна тем, что у «Ночных снайперов» появился свой логотип – знаменитая мишень в перекрестье прицела, и тем, что в ней содержались наши с Динкой графические рисунки.

И пусть простят меня те, кого я обошла упоминанием на страницах этой книги, но я признательна и благодарна каждому, кто помогал или был причастен.

Еще один пример скоротечной незабываемой встречи. Есть на белом свете талантливый человек по имени Руслан Луценко. Когда-то давно Марина Чен, очарованная пением парня в переходе питерского метро, буквально за руку притащила его ко мне домой. Его вклад в копилку репертуара НС, а позже СиО сложно переоценить – он подарил вечный хит «Корабли». Получасовая наша с ним встреча дала «выхлоп» на четверть века вперед.

Не имеет значения, сколько времени отпущено на общение, важно, что оно привнесло.

В августе 1998 года знакомство со Светланой Лосевой было еще одним примером удачной встречи с «нужным» человеком. На тот момент Светлана – музыкальный журналист и фотограф, в недавнем прошлом директор группы «Ноль», разносторонне одаренная, эрудированная, с потрясающим чувством юмора и талантом рассказчика. Она имела весомое имя в питерских рок-н-рольных кругах. «Ночные снайперы» только что отметили свое пятилетие, а никакой значительной раскрутки так и не произошло. Мы по-прежнему выступали на конкурсах и фестивалях, таких как:

– «Бабье лето» – в ДК Рыбацкое,

– «Невский десант» – музыкальный марафон на набережной Петропавловской крепости,

– «За рамками приличий», «Могучая кучка» – концертный зал лектория зоопарка,

– «Анатомия современного искусства», «Вавилонская башня» – галерея «Арт-Коллегия».

Завоевывали мы лауреатство или нет, результат был одинаков – дальше концертов в маленьких клубах за гонорар, которого едва хватало на ужин, дело не шло. К «Ночным снайперам» намертво приклеился статус акустического дуэта, широко известного в узких кругах. Конечно, нам льстило, когда восторженные дивы, проникнувшиеся снайперской музыкой, щебетали об элитарности и штучности, но в нас самих крепла неудовлетворенность от топтания на месте, от того, что мы никак не могли преодолеть кулуарности нашего творчества. Не хватало толчка в лице грамотного промоутера.

В гости к Свете Лосевой на Охту нас привела ее знакомая, художница Татьяна Азовцева. Она заранее предупредила, что это будут своего рода смотрины у человека, для которого рок-н-ролл давно стал не только профессией, но и образом жизни. Поэтому мы старались изо всех сил произвести должное впечатление. Как позже выяснилось, Лосеву Азовцева тоже «подготовила», поэтому для нее не стало сюрпризом, что в ходе ночных посиделок под соответствующим градусом мы выдали гостеприимной хозяйке весь репертуар, а под утро предложили ей стать нашим директором.

Согласилась С.Л. не сразу. Думаю, просто не восприняла нас всерьез. Мало ли барышень с неустроенной личной жизнью, штурмовавших музыкальный Олимп, после удачного замужества сменило свое амплуа, превратилось в домохозяек или светских львиц?!

Света заглянула в «Чаплин» на наш концерт, оценить, насколько амбиции соответствуют способностям. Будучи человеком опытным, она сразу заметила как сильные, так и слабые стороны, которые еще не поздно было повернуть на пользу дела. Ее долгожданное «Да!» стало той самой линией, разделившей историю «Ночных снайперов» на «до» и «после». Теперь первоочередной задачей было поставить группу на коммерческие рельсы. Перемены, ждавшие нас, были сродни революции. Условием новоиспеченного директора стало полное послушание с нашей стороны, как бы оно ни ломало устоявшихся привычек.

Света – очень специфический человек. Не могу сказать, что я с ней сразу поладила. Пожалуй, все то время, которое было нам отпущено на совместную работу, мы пытались притереться друг к другу, найти общий язык. Зато с Дианой Сергеевной они спелись на удивление быстро. Для кого-то Лосева – роковой персонаж, заглушивший в «Снайперах» голос питерского андеграунда, превративший их в нечто «форматное». Для кого-то, напротив, гениальный продюсер, вытащившая группу из клубных площадок на тридцать зрителей в залы-тысячники и стадионы… Сколько людей – столько и мнений. Одно могу сказать точно – с таким человеком у руля, с ее «чуйкой» и смелостью «Ночным снайперам» все было по плечу. Сама по себе рисковая и фартовая, Света и нас с Динкой приучала не тушеваться в непривычных условиях, частенько провоцируя нас на «слабо».

Мы летели в Тюмень на фестиваль женского вокала «Сирин». Немного выпили, развеселились, и Света поспорила с нами, сможем ли мы дать концерт прямо сейчас на борту самолета. «Конечно, да, – сказали мы, – нам не слабо́». Лосева тут же получила добро от экипажа, вышла в проход и как заправский конферансье громко объявила: «Внимание! Сейчас вы сможете стать свидетелями уникального выступления новой талантливой группы из Санкт-Петербурга «Ночные снайперы». Кому интересно – садитесь ближе. Мы расчехлили инструменты и, перекрикивая работающие турбины, запели: «Жить осталось чуть-чуть…».

С.Л., обладая хорошей интуицией, смогла выстроить стратегию развития группы. Она начала с того, что прекратила наши скитания по многочисленным клубам Питера, сосредоточив выступления только на двух – «Чаплине» и «Африке». Это был тактически грамотный ход – уже не мы бегали за зрителем, а зритель целенаправленно шел на нас. И, кстати, акустическую специфику дуэта Света воспринимала как промежуточный вариант, постепенно изживающий себя. Она делала ставку на электричество, понимая, что одной только голой акустикой большие залы не раскачать.

Для привлечения зрителя «Ночным снайперам» в первую очередь был нужен качественный саунд. Для этого требовались профессиональные музыканты. Света нашла лучших. Такого знакомства мы с Динкой не могли представить даже в самых смелых мечтах! А Света, как бы между прочим, декабрьским вечером 1998 года привела в «Грибоедов» на наш концерт ритм-секцию «Наутилуса Помпилиуса»: басиста Гогу (Игоря) Копылова и барабанщика Алика (Альберта) Потапкина. Ребята недавно остались без работы, и мудрая Света пригласила их с прицелом на сотрудничество. Им понравился наш задор, а полусамодеятельный статус ничуть не смутил. И уже через пару дней парни репетировали с нами.

Справедливости ради стоит заметить, что мы и раньше предпринимали попытки выйти за рамки дуэта. В 1997 году, получив приглашение на фестиваль «Невский десант», «Ночные снайперы» занялись подготовкой программы в составе с барабанщиком Алексеем Ивановым и басистом Юрой Дегтяревым. Чуть позже в качестве гитариста к нам присоединился Валера Тхай. Он в то время работал с автором-исполнителем Дмитрием Григорьевым, у которого был свой проект в Ленконцерте и студия игры на гитаре. Валерка подрабатывал и там, и там, щеголяя Григорьевским знаменитым Les Paul. Мы неделю усиленно репетировали, но в результате выступление отменилось. Нам по каким-то причинам отказали организаторы. Валера выпал из состава, сосредоточившись на песнях Григорьева, и его место занял Денис Дулицкий. Играть с ребятами на постоянной основе мы финансово себе позволить не могли. Гонорара на пятерых не хватало, поэтому мы продолжали давать клубные акустические концерты на двоих. За давностью лет мне сложно объективно оценить качество нашей игры расширенным составом, помню только, что по ощущениям все было замечательно. Так что на момент, когда Света Лосева привела Алика и Гогу, мы уже не впервые экспериментировали с бэндом.

Новые музыканты, принесшие с собой узнаваемые «наутилусовские» приемы, добавили красок к нашему пронзительному лиризму. И на стыке двух стилей родился тот самый «фатальный драйв», взрывное, удивительное по силе и проникновению электрическое звучание, на долгие годы ставшее визитной карточкой «Снайперов». Работа бок о бок с такими профи очень подтянула нас в музыкальном плане. По первости Алику пришлось изрядно «побегать» за Дианой Сергеевной, скоростной и необузданной, частенько загоняющей темп. Но в конечном итоге парни построили нас ритмически, научили «ловить песню ухом», не бояться вариативности приемов. Достаточно вспомнить, что именно Гога сочинил шикарный рифф для «Колыбельной по-снайперски», на котором держится вся песня. А Алик придумал аранжировку «Католического священника», собрав ее гармонически и тем самым выявив всю красоту этой песни. Именно с этой ритм-секцией в феврале 1999 года «Ночные снайперы» записали первый электрический сингл «Алмазный британец». Да не где-нибудь, а на студии «ДДТ», опять же благодаря знакомствам и связям С. Лосевой.

Конечно, для именитых музыкантов после столь успешной карьеры в «Нау» нянчиться с двумя своенравными девицами не было пределом мечтаний, и мы понимали, что при первой же возможности их переманит какая-нибудь более статусная команда. Алика хватило почти на год, осенью 1999 года он ушел работать в «Аквариум». В последний раз мы отыграли с ним на разогреве у Гарика Сукачева в ДК им. Ленсовета. Были безбожно освистаны его публикой и закиданы бутылками. Тот концерт ознаменовался еще и тем, что видеонарезка из него вошла в наш первый официальный клип «Колыбельная по-снайперски». Он был снят в питерском районе коломны в октябре 1999 года режиссером Наташей Крусановой, близким другом Майка Науменко и Виктора Цоя. Света Лосева была с ней хорошо знакома и договорилась поработать с нами при минимальном бюджете.

Наташа и ее замечательная команда: оператор Сергей Славнитский, осветитель Константин Исаев и монтажер Константин Стафеев снимали и монтировали фактически безвозмездно. Героический труд! Ребята с одной камерой без штатива, без дополнительного оборудования и ассистентов мотались с нами в промозглую погоду по окрестностям заброшенного Алексеевского дворца на Мойке. Снимали подпольно, поскольку не было денег платить за разрешение на съемку. Скрываясь от охраны, тайком пробирались на маковку пожарной башни. Символично, что после реставрации спустя несколько лет бывший дворец превратился в Дом музыки. А в ту пору, когда мы там «партизанили», он пребывал в полнейшем запустении. В результате получился абсолютно некоммерческий, но интересный по атмосфере клип.

Уход барабанщика застал нас прямо накануне начала работы над первым электрическим альбомом. Сказать, что мы были в панике – ничего не сказать. Плюс у нас была «недосдача» по соло-гитаристу. Я вспомнила про Ивана Иволгу, который помогал нам на «Детском лепете». Он пришел сам и привел своего друга барабанщика Сергея Сандовского.

Сергей Сандовский… Даже не знаю, что было главным его занятием в жизни: играть на барабанах или делать музыкальные инструменты? То и то он делал с характером. Как-то на день рождения Сергей подарил мне собственноручно восстановленную гитару. В недавнем прошлом японец Takamine был выброшен из окна московской многоэтажки в пылу очередной нашей с Динкой «бури». От него остался только гриф, на который Сергей «нарастил» тело. Эксклюзивный инструмент отработал с нами огромное количество концертов.

Вот такой славной компанией летом 2000 года мы приступили к записи пластинки. Записывались и сводились в питерской студии «Добролет». Работали все лето, которое выдалось необыкновенно жарким в тот год. С тех пор жаркая погода буквально преследует меня при создании альбомов. Новая питерская примета – если в городе устанавливается нетипичная для Питера жара, значит Сурганова села записывать альбом.

Практически ежедневно, а точнее еженочно, мы работали с 0 до 8. Материала накопилось много, около сорока песен. Изначально, приступая к записи, мы даже не знали, какие выберем для альбома. В итоге сделали двадцать пять, из которых для окончательного релиза отобрали четырнадцать. В пластинку, к сожалению, не вошли несколько очень красивых и хорошо записанных композиций, в частности, «Белые козы» и «Католический священник». Позже вышли их ремейки, но они не идут в сравнение с теми ранними версиями.

Диана настояла на том, чтобы альбом назывался «Рубеж», хотя рассматривались и другие варианты, например «31–37». Нас записывал Евгений Левин – звукорежиссер и гитарист «Алисы». Женя легкий и юморной человек: может одновременно рассказывать анекдот и нажимать нужные кнопки на пульте. Он умудрялся заразить хорошим настроением и расшевелить кого угодно. Вспоминаю, как он вдохновил Ваню на гитарное соло для «Кошки московской». Наш скромный Иволга очень долго зажимался в присутствии Левина – гитариста известной команды, и никак не мог нормально сыграть. Женя вручил ему банку с джин-тоником, довел до нужной кондиции и вовремя нажал на кнопку REC. Ванька сыграл шедеврально.

Совершенно гениальный прием Женя придумал для моего скрипичного вступления к песне «Парфюмерная». Начиналось оно издалека-издалека, очень тихо… Потом звук плавно нарастал, все громче и громче, создавалось впечатление, будто скрипка приближается к уху слушателя. Этот звуковой эффект достигался тем, что я, играя на инструменте, медленно-медленно маленькими шажочками шла по длинному коридору студии к микрофону. Было четыре утра. Машины еще не ходили. В городе тихо. С одной стороны большущие окна «Добролета», с другой – тяжелые мощные двери. Огромное пространство с замечательной акустикой и одинокий голос скрипки…

Запись альбома была закончена в августе. Начало осени «провисло» затянувшейся паузой непривычного для нас безделья. Мы замерли в ожидании С.Л., которая отправилась в Москву штурмовать радиостанции и прессу. Пробным шаром стала «31 весна». Именно на нее была сделана ставка. Кассету с демо-версией Света собственноручно вручила Михаилу Козыреву. Тот рискнул поставить ее на «Нашем радио» в пятничном вечернем шоу «Красавица и чудовище» в рубрике «Оно вам надо?» Как оказалось – надо! Радиослушатели взорвали эфир одобрительными звонками. На этой волне через неделю активной ротации песня стартовала в «Чартовой дюжине» сразу с пятого места. И за три недели добралась до вершины главного рок-хит-парада страны, продержавшись в нем в общей сложности пятнадцать недель. Такие даты не забываются – 29 сентября 2000 года – день, когда «31 весну» впервые услышала многомиллионная аудитория страны, и «Ночные снайперы», что называется, проснулись знаменитыми.

Я помню эти первые признаки известности и узнаваемости – стоило нам с Динкой спуститься в подземку (в те светлые времена, когда мы еще пользовались метрополитеном), молоденькие девушки начинали взволнованно и громко перешептываться за спиной. А потом самая решительная подбегала за автографом.

Одним из показателей народного признания артиста является то, что люди начинают сочинять про него анекдоты и байки. Самая одиозная про нас была такой: якобы общество больных энурезом предъявило претензии на право пользования брендом «Ночные Снайперы».

В ноябре 2000 года, когда «31 весна» уже звучала из каждого «утюга», «Снайперы» подписали контракт на выпуск «Рубежа» с «Реал Рекордз» – крупнейшим звукозаписывающим лейблом страны.

Два года разделяло концерт в «Чаплин»-клубе и подписание контракта. Лосева продолжала медленно и уверенно внедрять «Снайперов» в систему шоу-бизнеса. Нашла нам визажиста – известного московского фотохудожника и стилиста Наталью Голубь, что было очень кстати в условиях обрушившейся на нас медийности. Численность эфиров на радио и телевидении, интервью сми возросло пропорционально уменьшению количества концертов. Сейчас я понимаю, что это была необходимая и грамотная пиар-компания, но тогда это дико раздражало. Уже ничего не хотелось. Но точка невозврата была пройдена…

Лосева сократила до минимума количество клубных выступлений, создавая искусственный дефицит в пользу крупных площадок. «Снайперы» стали звучать по принципу реже, но громче. В Москве мы стали играть чаще, чем в родном Питере.

Однажды на наш концерт в клубе «Бункер» заглянула Земфира в компании Маши Макаровой (Группа «Маша и Медведи»). Послушала и пригласила к себе домой. Всю ночь мы общались, выпивали и впитывали друг друга. Встреча оставила приятный шлейф и «отрикошетила» знакомством с Ларисой Пальцевой, в недавнем прошлом пресс-атташе Земфиры. Л.П. оказалась человеком, сыгравшим впоследствии неоднозначную роль в истории группы «НС».

Не без стараний Ларисы московская тусовка с каждым днем стала оказывать все большее влияние на группу в целом и на Диану Сергеевну, в частности. Меня начали настораживать изменения в ее поведении. Я заняла выжидательную позицию…

* * *

весна 2001 г.

<…> пишу по кочкам – неразборчиво – вслепую – по губам – и так же сегодня на сцене и не только на сцене, и не только сегодня – читаю – чувствую – вслепую верю…

Остановка… Нет, ничего не хочу, разворот – дальше – остановка – ларек… Устала. Я перевернула страницу…

* * *

08.07.2001 г.

Сделала ревизию. Много книг ушло в пакеты. Учебу всю упаковала. Письма, за редким исключением, вынесла из дома. Простилась. Не знаю… Так надо.

Свое кое-что обнаружила. Все то же. Лучше не стала. Даже есть к чему вернуться. Сейчас в «Словакии» в Саратове. Напротив – Волга.

Думаю о Динке – на часах – 26 минут, как она родилась. Много хочется сказать ей. Душа не на месте, когда ей плохо. Убивают грубость и ревность. Убивают меня, а я терплю и наблюдаю смену фавориток. Задевает по-прежнему. Пусть не так остро, но беспросветней. Глупая! Глупая! Отрекается, кусается, мечется. А ей – дом! Хочу подарить ей дом. Не хочет – пусть не живет. Но это место, куда она всегда может вернуться. Хочу подарить ей уют и покой. Ей нужен отдых и часы перемирия с миром и с собой.

Света Лосева не обращала особого внимания на повышенную нервозность, капризность и требовательность Дианы, списывая их на усталость от обилия концертов, эфиров и гастролей. Искренне уверенная в том, что Д.А. в силу молодости и темперамента просто подхватила легкую «звездянку», которая пройдет, как только она привыкнет к статусу публичного человека. Света Лосева сама не заметила, как потеряла контроль над ситуацией. А с переездом ДС на ПМЖ в столицу началось постепенное вымывание питерцев из группы.

Первым на выходе оказался Сергей Сандовский. Это было ожидаемо. Серега – классный барабанщик, но неудобный человек в том смысле, что у него всегда и на все было свое мнение. Он не умел подчиняться. Поступал и играл так, как считал нужным. Как музыкант, он тогда был на голову выше нас с Динкой, но не учитывать наше мнение тоже было неправильно с его стороны. На компромиссы он не шел принципиально. Они с Арбениной в упор не слышали друг друга. Его раздражала Динкина манера ускоряться, а ее бесило его нежелание подстраиваться под нее. Сергей упорно стремился заставить Д.А. играть строго в барабаны. Для него правильность ритма на сцене была важнее эмоциональности.

Сергей был очень обижен своим увольнением из группы. Почему-то считал, что его инициатором была я. Это не так. За последующие четырнадцать лет я не нашла подходящего момента сказать ему об этом. Не успела. И уже не успею… 12 июня 2015 года Сергей Сандовский ушел из жизни.

* * *

10.07.2001 г.

Д/р (8.07.2001 г.) ДС прошел событийно: концерт (последний в рамках акции «Праздник футбола оле Кока-кола») – прошел на ура! автопати – по Волге на кораблике, на острове – мучительно долгий на алкоголе разговор с Сережей Сандовским – об его уходе. После – посиделки у гостиницы – общее братание с кока-кольной командой. Проводы Динкой Ларисы – до аэропорта и обратно, уже глубокой ночью. Какие-то казахи – чуть было не завязалась драка. Попыталась миром и женскими приемчиками развести – удалось, но все подпортила ДС, налетела, как смерч, ударила сильно. Попала. В глаз. С фингалом ходила долго. Концерт в Пскове отыгрывала в очках.

Место барабанщика в «Ночных снайперах» недолго оставалось вакантным. На носу были крупные летние фестивали, и тут я вспомнила про нашего с Динкой давнего знакомого – Митю Горелова. По счастью, нашлись его контакты. Диана скептически отнеслась к этой затее. А я была в Митьке на сто процентов уверена, но при этом немного схитрила, хорошо его подготовив. Предварительно дала записи, посвятила во все тонкости песен. На смотрины 20 июля он пришел во всеоружии. Горелов не стал мудрствовать: снял партии Сандовского и уверенно их сыграл. Вопрос о барабанщике был закрыт на долгие годы.

Может быть, это совпадение, а, может, и нет, но с уходом Сандовского группа словно лишилась морального стержня. Разобщенность участников достигла степени брожения. Единственное, что мы все еще делали сообща – выпивали по поводу и без и стояли на сцене. Что-то непоправимо сломалось. Ситуация усугублялась и тем, что коллектив был разбросан по разным городам. Динка и Митька обосновались в Москве, я, Гога и Лосева продолжали жить в Питере, а Ванька метался между двумя столицами. Репетировали редко, что не могло не сказываться на слаженности звучания. Не хватало сыгранности и понимания друг друга. Концертов было много, и все они были похожи один на другой. Одинаковые города, вереницей мелькающие за окном поезда, самолета, автобуса… Конвейер. Мы в режиме выгорания отрабатывали свою популярность.

17.10.2001 г.

Стартовали из Питера в Москву, затем в Барнаул. Был сольный концерт в ДК Мотостроения. Аппарат слабенький, народу – с половину зала, с потолка – штукатурка с дождем, Гога загашен, мы – с похмелья – в общем, зажигали – давали шоу. Я на коде в песне «Папа» в экстазе легла на сцену. Динка, не заметив мои раскинутые руки, наступила мне на указательный левый. Ваня тоже метался по сцене. Но больше всего солировал Гога – импровизировал в нотах и в телодвижениях. Организаторы прогорели. Мы повеселились. Публика скандировала: «Еще!»

Современный мир брутален и фаллоцентричен. Хочешь, не хочешь – он тебя ангажирует и подминает под себя. Вписавшись в обойму шоу-бизнеса, «Ночные снайперы» вынуждены были подчиняться законам и не особо разнообразным стандартам мейнстрима. И все равно было интересно и поучительно выступать на одних площадках с именитыми коллегами.

* * *

19.10.2001 г.

Алма-Ата (Алматы), Hotel «Astana». Прибыли из Барнаула поездом. Сегодня – большая музыкальная тусовка на городской площади с участием «Аквариума», «Машины времени», «Ляписа Трубецкого», «Неприкасаемых», «Чайфа», «Тотала», «А-студио», «Смысловых галлюцинаций», неизменной парочки «Би-2» и «Сплина» (кого забыла, не обидятся). С поезда – на саундчек на городскую площадь. Прохлада. Солнце флиртует. Горы манят. «Тотал» подключается. Вторыми мы. Удивляюсь, куда весь звук на сцене пропадает во время самого выступления. На саундчеке есть. На выступлении – нет. Ну, хрен с ним. Хотя мы не единственные пострадавшие. Жаловался «Чайф», да и другие не хвалили. После саунда – эфир на «Нашем радио», которое внедрилось уже в 206-й город, которым и стал Алматы. После – долгожданные душ и обед. Потом был, пожалуй, самый светлый момент в нашем маленьком путешествии. Куратор Андрей вывез нас в горы. Мы миновали каток «Медеу» и остановились у канатной дороги. Чувствовать себя в подвешенном состоянии не привыкать, но когда это буквально и под ногами ничего, кроме 1,5–3,5 м до снега и уходящих под тебя елей, становится чуточку не по себе (может, потому что со мной это впервые). На память – фото по прибытии наверх. Двое мужчин, один постарше, второй помоложе, любезно нас спрыгнули с качельки: («встаем на ноги – и в разные стороны», – «а мы только в одну всегда ходим…») Молодой признал нас, поэтому третий «polaroyd» мы получили бесплатно. Узнали, что впереди стоящая гора отделяет нас от Китая, узнали, что есть тропа, по которой можно дойти пешком до Китая. Ванюша был особенно сентиментален. На обратном пути Андрей развлекал нас рассказами о Долиной, В. Мэй, Горбачеве, которых ему приходилось видеть.

Перед выходом на сцену – пресс-конференция. Прошла тепло, но без традиционных вопросов не обошлось. Перед нашим выходом выступал «Чайф», за нами «Машина» – в общем, обложили. Все-таки давление авторитета монстров отечественного рок-н-ролла полностью преодолеть не удалось + бардак со звуком на сцене. Зато народу на площади было – видимо не видимо, пожалуй, это была самая массовая аудитория, перед которой мы когда-либо выступали. Порвалась струна, Динкина гитара расстроилась – как следствие – нестроевич (наш постоянный сопровождающий) с другими инструментами. Я на измене, «качу баллон» на Ваньку, баса просто не слышно. Митька играл «в глухую». Все это, конечно, скачало. Резонанс хиленький. На ротационные вещи («Кошка», «Рубеж», «31 весна») реагировали, более-менее прокатила «Осень ну и что», остальные: «Потанцуй», «Столица», «Пароходы» – мимо, к тому же – новые.

Динка пригорюнилась. Утешала, как могла. Собственно, не утешала а (говорила) давала «рацио». С ДС было как никогда легко. Обмякла. Льнула, но не впускала. Прислушивалась. Разговаривала. Теплела. Такое бы сохранить. Больше(го) не надо.

На утро выяснилось, что Гогу с Митькой раздели на улице, когда они возвращались в гостиницу со второго мероприятия (там были только «монстры»). Двое местных под дулом и острием сняли куртки. Так что, когда прилетели в московский «0» со снегом, им было не жарко. Хорошо, у них при себе в куртках не было денег, и хорошо, что не ввязались в драку. А «ребятки» работали под прикрытием местной минтуры. Тоже – бизнес! Fuck! Но это не единственный облом в поездке. Динкина коммерческая смекалка подвела на сей раз. Решила звякнуть в Москву не по мобильнику (решила сэкономить), а из гостиницы («3*») – в итоге 43 $ США за 21 минуту, а в местной валюте еще страшней – 6000 таньга (теньге). В поезде при пересечении границы с Казахстаном Митьку опустили на 100 $ из-за отсутствия российского вкладыша в паспорте (разумеется, расходы взяла на себя группа, куда еще из Митьки вычитать?). После концерта на площади у Митьки «поползла» педаль – тоже проблема. В общем, прокатились.

Все это по свежим следам я пишу, сидя в итальянском бистро «Sbarro», что неподалеку от Ленинградского вокзала. До поезда еще есть время. <….> В цветочных магазинах нет ирисов. С чем возвращаться. Только с сердцем (частило всю дорогу). Уже не терпится. Как хорошо, что есть блокнот и ручка, когда много времени ожидания.

Осенью в преддверии больших гастролей штат «Ночных снайперов» пополнился тур-менеджером. На эту должность вполне ожидаемо по настоянию Д.А. была назначена Лариса Пальцева. Если до этого момента она частным образом неотступно следовала за Динкой, сопровождала ее везде, став поверенной в ее делах, то теперь утвердилась в официальном статусе. И чем больше усиливалось влияние Ларисы, тем отчетливее становилось понятно, что дни Светы Лосевой в качестве директора «Ночных снайперов» сочтены. Мне кажется, что она сама это давно поняла, потому что вдруг резко умерила свой энтузиазм и работала уже по инерции.

Можно долго спорить, переросли «Ночные снайперы» своего директора или просто надоели ей, но было видно, что накопилась взаимная усталость, и обеим сторонам не хватает нового вызова. Вообще, мне это напоминает отношение к первой учительнице: все ее любят, помнят всю жизнь, но, познав основы, идут дальше самостоятельно. Бесспорно одно – без Светы Лосевой «Ночные снайперы» так бы и остались достоянием горстки преданных почитателей. Она вкладывала в нас свое время, знания, связи. Но удивительным образом именно Света стала тем человеком, который расшатал первый кирпичик фундамента дуэта. Она привила Диане осознание лидерства и всячески это подчеркивала. С ее легкой руки осталось в прошлом паритетное взаимодействие, взаимодополняемость и творческое равенство сообщающихся сосудов. Правда, надо отдать ей должное, Света была честна в отношении меня, не плела подковерных интриг и не скрывала, что ставка в первую очередь сделана на Диану, потому что на ней держался репертуар. Мои редкие песни были сведены к абсолютному минимуму, чтобы не было стилистического перекоса. Вот тогда, наверное, Динка впервые почувствовала, что ей никто не нужен, кроме аккомпанирующего состава, который в любой момент можно поменять.

Как следствие, песни «Ночных снайперов» становились более моноконцептуальными, жесткими, все меньше нуждаясь в скрипке и моих аранжировочных ремарках. Динка гнула свою линию и никакой конкуренции терпеть не желала. На определенном этапе ее как будто бы стало раздражать, что часть внимания от публики перепадала мне. И она открыто объявила, что в новом альбоме не будет ни одной моей песни. Более того, работа над пластинкой постоянно откладывалась по причине того, что Диана Сергеевна никак не могла определиться с выбором собственных песен. Решила остановиться исключительно на тех, что были сочинены «в наступившем тысячелетии». К работе над альбомом «Цунами» «Ночные снайперы» приступили под занавес 2001 года. И, конечно, в электричестве. Первой ласточкой стала «Столица», записанная 8 ноября на студии «Мосфильм» звукорежиссером Володей Овчинниковым. Еще до сведения все поняли, что песня обещает быть.

* * *

09.11.2001 г.

Пугали московским «мосфильмовским» снобизмом, поэтому ехали сосредоточенно. Гога по обыкновению медленно и верно гасил самосознание. Хватило на запись бас-трека, затем стремительно нажрался, чем немерено раздражал всех присутствующих. Динка с Лариской встретили на вокзале, были приветливы и заботливы. Динка – как никогда или очень давно при той еще жизни. Ванька блистал – был собран, подготовлен, работал чисто. Митька – как всегда – надежно и уверенно. Я – вконец разучилась играть на скрипке, и польза от меня была только в некотором racio, которое периодически выдавала в виде идей аранжировки. После 9-ти часов работы в студии перекусили в Макдональдсе и поехали в клуб Б-2, где была вечеринка «Нашего радио» во главе с Мишей Козыревым. Застали выступление Найка Борзова. Обратно – в сидячем вагоне. Динка-лапушка обеспечила нас полежечными местами, как в СВ.

Немного ретроспективы.

Были три вылазки. 2 октября – ДК МАИ – аншлаг. В Москву добирались с Аветисянчиком на машине (и собственно обратно). 6 октября – ДК Ленсовета – 10-летие «Добролета». Без Гоги. 30 октября – ДК Ленсовета с программой «Дезертир», больше половины зала, плюс яма.

Только год прошел с момента выхода «Рубежа», давшего старт гастрольно-информационной гонке. Меня стало накрывать чувство безостановочного, непрекращающегося дежавю. Угнетало отсутствие свободы. Группе симпатизировало все больше народу, но мы сами себе уже не принадлежали.

* * *

19.11.01. Понедельник. ДР у Ивана Иволги. А я с мыслями о ближайшем будущем:

14:00 – онколог

15:00 – Думская

19:00 – Ванька

29.11. г. Питер. Fuzz-фильм ДК Ленсовета

30.11. г. Иваново

01.12. г. Москва, клуб «16 тонн»

08.12. г. Москва, клуб Б-2

15.12. г. Москва, съемки от Реала в клубе «Бармалей»

16.12. г. Тверь

22.12. г. Питер, Юбилейный, елка

27.12. г. Н. Новгород

30.12. г. Москва, клуб Б-2, акустика

31.12. г. Самара

Я начала тосковать по тем временам, когда, еще совсем не обремененные славой, мы с Динькой играли в маленьких клубах. Это были очень важные и эмоционально насыщенные моменты в нашей жизни. Каждое выступление оказывалось завоеванием публики. Мы шли, как на бой, и никогда не знали, чем он закончится. Когда тебя уже любят за какие-то результаты, отношение публики теряет объективность, становится более лояльным. А это расслабляет…

* * *

08.12.2001 г.

12:00–15:00 репа в «Полигоне» прошла продуктивно. Посмотрели «Солнце» и «По волнам», но без Гоги. Сейчас лежу в номере 935 гостиницы «Минск» в г. Москве. Сегодня играем в клубе Б-2.

Немного о прошедших событиях.

Иваново – знаменательно. Из Питера до Москвы на поезде. В Москве воссоединились с DA и отправились на «газельке» в Иваново. Ехали около 5 часов. Останавливались в придорожных кафе, пили водочку, душевно болтали. Приехали тепленькие, сразу на саундчек. Там – не готово, – помаялись, покушали, снова водочки… Саундчек прошел тепленьким. Потом в гостиницу – спать. Концерт – поздно, в полночь. Когда появились в клубе – местная администратор Ирина спросила: «Она (имея в виду Динку) в таком состоянии выйдет на сцену?» – Вышла. Отлично отыграли. Зал скандировал. Сделали. После концерта – водочка, до утра – разговоры разговаривали (сначала с Гогой группой, затем я с Лосем, затем я с Лоркой). Утром мужики уехали на «газельке» в Москву, а мы втроем (Лора, Динка и я) на «Витаре». Я была хороша. По дороге милиционеры-гаишники попросили подбросить хлопца Андрея до г. Владимира. Дорогой развлекала. В кафе была водочка еще и папа с девочкой (примечательные). На саундчеке не были. Заехали домой к Лоре – уже хужело. Вечером в «16 тонн» – вот тут-то все и началось – полная ж…! Колбасило так!!! Думала, коньки отброшу. Спасительные, но уже не лезущие ни через какие дыры 50 грамм коньяка – сцена – в бреду, в поту с ужасным звуком (Ерема – убийца!). Но в итоге на ура. Если бы Динка в конце не спела две последние песни в одиночку заплетающимся языком, все было бы совсем хорошо. Решаем поехать после «16 тонн» в Рязань к Динкиным родителям. Долгие расчеты, проводы – невыносимо долгие… Загибаюсь, по дороге – рвет – дебют с пакетиком в машине.

В итоге – переночевали у Лоры (познакомилась со старшим братом Вадимом). На следующий день поехали. Еще колбасило. Динка тоже на пара́х. Галина Анисимовна, Александр Васильевич и Антошка встретили сердечно. Люблю эту семью. Динку разморило – дремала. А мы разговаривали. Уехали этим же вечером, и этой же ночью села в поезд из Москвы в Питер. Наконец-то… Неделя на то, чтобы прийти в чувства. И пришла. На неделе приходила Наташа (ученица) со своей подругой Аней (улыбчива, мила, с отличным чутьем фотообъектива и с высшим филологическим образованием). На следующий день выгуливали Сашку Гурьева. К мамуле заходила Элеонора Родионовна, в общем, жизнь проистекала.

Если уж быть до конца откровенной, акустическая линия мне всегда была ближе. Дело в том, что у группы крайне специфичный материал, абсолютно самобытный. То звучание, к которому мы пришли в электрическом составе, не отвечало внутренней энергетике и сути песен полностью. Обертка не коррелировала с содержанием. Она была слишком грубая для него. Я ратовала за большее соответствие одного другому. Диана абсолютно самодостаточна. Ее песни ей под стать. Если и требуется какое-то обрамление, то оно должно быть абсолютно выверенным, сверхделикатным. Направленным лишь на то, чтобы подчеркнуть ее поэзию и красоту тембра голоса.

С момента выхода «Рубежа» «Ночные снайперы» больше полутора лет не играли акустику. И наконец, к восторгу соскучившейся публики, 30 декабря 2001 года «тряхнули стариной» в московском клубе Б2. Прозвучало немыслимое количество песен, наверное, все, кроме того, что уже игралось в электричестве.

* * *

30.04.2002 г. (ретроспективно)

День начала с прослушивания акустики в клубе Б2… сыграно очень нервозно, неровно и сыро. Надо много работать. Хочется убрать излишний надрыв в исполнении:

– акустический интеллигентный высокопоэтический панк,

– больше фишек,

– все должно быть легко, как бы играючи, даже о серьезном,

– в две гитары, хорошо бы хоть изредка играть на акустическом альте,

– мне не нужно пытаться петь манерой ДС.

Счастье выходить на сцену, когда ты хочешь петь. Но еще большее счастье – когда другие хотят слышать то, что ты поешь! Я все чаще задавалась вопросом – осталась ли у нас эта обоюдность? Акустика в Б2 подтвердила мои опасения. Диана была взвинчена, на моих песнях не пела, уходила в кулисы. Из зала доносились нетрезвые панибратские выкрики. Было неуютно, неудобно и пусто при битком набитом танцполе. В погоне за большими площадками мы растеряли самих себя, отвыкнув от теплой дружественной атмосферы прежних концертов с огромным желанием играть, жить, дарить новое, рисковать. С годами понимаешь, что это самоценно!

* * *

29.12.2001 г.

Вчера на вечеринке (Центр Международной Торговли) посетителей развлекали Валдис Пельш, «Иванушки», «Смысловые галлюцинации» и многие другие. Скрипки не было. Впервые. И вообще – денек «удался». Тридцатиминутную программу сократили до четырех песен (как чувствовали, что лажа будет со звуком). Ерема – до Zвиданья… Соседи наехали. Ключ от квартиры забыли в квартире. Вскрыл Ванька обложкой от паспорта. Финал вечера – чуть не подрались. Динька – заступница всех униженных и оскорбленных. Война ее облагораживает. В миру – все мечется.

К началу 2002 года в коллективе сложилась не простая эмоциональная атмосфера. Я очень надеялась, что путешествие к Земле Обетованной немного разрядит ситуацию. Мы всегда мечтали о поездке в Израиль.

* * *

10.01.2002 г.

Самолет. Питер – Тель-Авив. Концерт 12.01. Командир корабля Валерий Копылов. Наш – в «о» – в отрубе. Время к посадке. Прилетаем в 14 с копейками (т. е. шекелями). Прикол – я в детстве переставляла буквы в словах: ремешок – мерешок – кошелек – шекелек (может быть, что-то связывает меня с Израилем?).

На второй день пребывания в Тель-Авиве все утро гуляли по берегу Средиземного моря. На песчаном побережье нам повстречался колоритный персонаж – пожилая дама в красном кожаном пальто, серых трениках и белых кроссовках. В руке у правого уха она несла радиоприемник, из которого доносилась русская речь. Наши везде. На обратном пути попался музыкальный магазин «Yamaha» – присмотрели Динке гитару, мне – электроскрипку со стереовыходом, громкостью, эквалайзером, обработками. Интересный инструмент. Разбитая Динькой в порыве гнева об ванну пятиструнная Zeta была только с регулятором громкости. Прогресс!

Вечером Дима, куратор, предоставленный нам студией «Союз», свозил нас в Yaffа – сказочную возвышенность, уходящую мысом в море. Как счастливый обладатель зодиакального знака Скорпион прошлась по улице Скорпионов и загадала желание. Поразило висящее глиняное яйцо, из которого растет настоящее апельсиновое дерево (скульптура Рене Морина «Парящий апельсин» символа Яффо). Дима, будучи и без того приятным собеседником, охотно рассказывал об обычаях иудеев. Сильнее всего поразил рассказ о Дне памяти погибших в войнах израильтян. Все ныне живущие, где бы кто ни был, в определенный день и час встают и замирают в молчании на одну минуту.

Напиток «Прекрасная водка», неизменно сопровождавший нас всю поездку – названию соответствовал. Мы пили ее литрами, несмотря на жару. Уезжая, набрали себе и друзьям по несколько бутылок. Когда же открыли ее в Питере, не оказалось ничего общего с тем вкусом и эффектом, которые она имела на земле Обетованной. «Каждый напиток лучше всего звучит там, где был произведен», – подумалось мне.

Помню еще один момент. Теплая южная ночь. Черное небо, огромные яркие низкие звезды. Температура воды и воздуха +30. У нас дебют – мы впервые идем купаться в Мертвом море, вода в котором, как известно, очень соленая и плотная, поэтому выталкивает все, что в нее попадает. Плывешь и чувствуешь себя куском пенопласта. А Света Лосева со своими щедрыми округлостями в этой воде мне напомнила мою любимую детскую игрушку – заводного бегемотика с подвижными лапками.

Концерт в Израиле стал прощальным рождественским подарком от Лосевой. По возвращении на родину она была отправлена в отставку. К этому все шло последние полгода. Свете инкриминировали инертность, отсутствие прогресса, топтание на месте. Отныне менеджмент команды был всецело и безраздельно сосредоточен в руках Ларисы Пальцевой. В «Ночных снайперах» осталось только двое коренных питерцев – Гога и я. Впрочем, и про Гогу на тот момент уже было ясно, что его увольнение – лишь вопрос времени. Группе предстояла запись альбома, и никто не хотел заморачиваться поисками нового басиста. Коней на переправе не меняют. У меня сложилось впечатление, что Гога тогда все понял про будущее группы и себя в ней… Сорвался в штопор и выходить из него не пытался. Потерял интерес к песням, отыгрывал концерты на автомате, словно нарочно напрашивался на увольнение.

Вот в такой непростой ситуации «Ночные снайперы» десантировались в Киев и начали работу над альбомом «Цунами». Все аранжировки нами были придуманы и отрепетированы заранее. Работу начали с записи барабанов и баса. Этот этап прошел быстро и гладко, если не брать во внимание «загашенность» Гоги.

Саундпродюсировал альбом Евгений Ступка. Неожиданно в процессе работы песни начали менять свое звучание. Одним это пошло на пользу, другим – не очень… Ушли важные, на мой взгляд, мелодические и смысловые акценты.

* * *

Динька в алкогольном залете (конкретно!). Только работа в студии и общение с маэстро Ступка немного сдерживают и держат процесс на плаву.

Вот уже четвертый час ночи – Ваньки нет, – жду – сегодня начал писаться в студии.

Я за несколько сессий прописала свои скрипичные партии.

Было объявлено, что квартет профессиональных скрипачей справится с записью лучше, а мне следует начать избавляться от кабацких мотивов. И как бы между прочим заметили, что из соображений концептуальной цельности альбома весь вокал, включая бэки, будет записывать одна Диана.

* * *

12.02.2002 г.

Ситуация конфликтная. Арбенина бортует и блокирует. Но цветочки еще живы. Эмоции эмоциями, а справедливость должна присутствовать всегда.

Поняв, что мое присутствие превратили в формальность, я психанула и уехала из Киева. Группа продолжала работать без меня, сделав вид, что ничего не случилось. «Отряд не заметил потери бойца».

* * *

06.02.2002 г.

Что-то навсегда ушло, оставив щемящее чувство недосягаемости и неотвратимости. Лицо надолго застыло. Прошли изумление и восторг и даже усталость. Все замерло внутри. Пусто.

Может, что-нибудь случится этой ночью, – я возьму скрипку, смычок будет послушным и ласковым, пальцы на струнах спляшут изящный танец – родится звук. По-разному ведут себя розы…

Работа над «Цунами» стала для меня своеобразной точкой невозврата, моим персональным final countdown.

Негласно, но вполне иллюстративно, я была отстранена от общения со СМИ, чатов с поклонниками, фото- и автограф-сессий. Медиа-пространство безраздельно было отдано Диане. Незаметно начавшись на исходе предыдущего года, теперь это превратилось в тенденцию с нарочитой демонстрацией иерархии в команде. Не могу сказать, что я скучала по вниманию прессы, для меня всегда интервью и эфиры были сродни отбыванию повинности, огорчало другое – публичное позиционирование меня отрезанным ломтем. А тем временем дистанция с Динькой продолжала расти. Совместных радостей уже не осталось. Сближали только трудности. Почему, когда все было хорошо, испарялись дружелюбие и терпимость? Неужели, чтобы нормально общаться, кому то из нас надо находиться в беде? Как, например в столице Чукотского края Анадыре.

* * *

19.04.2002 г.

Чудесно долетели. Разместили в канадском, еще пахнущем краской отеле.

Разница во времени 9 часов.

Далее: ночью отмочалили Ваньку – выпил, стал слишком общительным, кто-то этого не понял, в итоге – фингал, рассечена бровь (пришлось ушивать) и каскад из царапин на лице от осколков стакана, запущенного в Ваньку. В день концерта был корюшкин фестиваль («Корфест»), который отмечал свое 10-летие. На лимане развлекались местные жители: ловили корюшку, ели оленину, катались на собачьих упряжках – вечером – концерт в свежевыстроенном ледовом – внешне похожий на металлический барак, внутри по последнему слову техники. Выступали перед «Чайфами».

Все бы ничего, если бы какой-то м…к не запустил стеклянной бутылкой из-под Боржоми на сцену. Бутылка, попав в микрофонную стойку, сбила ее, разлетелась на осколки, некоторые из которых попали в Динкину шею и грудь. Пошла кровь, шея и левая рука выглядели живописно.

Далее кратко: близко от сонной! – SOS! – поспела бригада скорой, Динка продолжала петь – обтерли – оказалось, ничего страшного – Слава Богу!!!

Ночью ломился к Динке в гостиничный номер Абрамович – главный округа, – видать, хороший мужик. Динка уже спала, а мы с Лариской зажигали внизу в баре.

Перелет «домой» трудный очень, долгий, при посадке в Шереметьево ДС вытошнило. Колбасило всех. Все молились. Господь был с нами! Слава Господу!

Меня больше не называли солисткой «Ночных снайперов», исключительно скрипачкой. Поставили в ряд с другими музыкантами. Мы с Дианой Сергеевной теперь не располагались в одну линию на сцене. Была единственная фронтвумен, выдвинутая в авангард, и аккомпанирующий состав за ее спиной. Для меня иногда «случайно» забывали установить микрофон или «не парились», когда его «вырубало» по тех. причинам.

* * *

27.04.2002 г.

Г. Тула. Спорткомплекс «Арена». Нераскрученный, но хороший зал мест на тысячи 2–2,5. Аппарат – буквально сняли полиэтилен. На саундчеке – идеально. Ну, и разумеется, на концерте – куча лажи. Сначала не врубился Динкин микрофон – сел аккумулятор; поменяли на мой, потом «сел» мой.

Скрипка вопит из мониторов так, что страшно касаться смычком струн. У Ваньки отрубалась сеть у примочки «Мясобуги», у Митьки порвался пластик на малом, и по низам гудела бочка. И так по кругу. Признаюсь, меня все это слило. Но я не сдавалась. Самыми замечательными и благополучными оказались пара последних песен программы и «бисы», которых можно было бы сыграть и побольше. Но ДС ни в какую. В итоге концертик получился на 1 час 15 минут, из которых половина с экстримом. В общем – недо*бс. Но принимали душевно. Биссировали. Народ разгорячился.

До Москвы домчались быстро за 2 часа с копейками (180 км). Сережа Мельников – наш новый концертный менеджер оказался душевным парнем с наметившейся лысиной и румяными щеками – удивительно светлое лицо, как и он сам. Надеюсь, мы его не разочаруем, если уже не разочаровали по количеству людей на этих 3-х концертах.

Завтра (уже сегодня) мастеринг акустики обновленной, чат-максимум, ну и концерт в клубе «Точка».

Некоторые мероприятия теперь отыгрывались без моего участия. Более того, без моего ведома. Это касалось и одиночных акустических вылазок Дианы, и выступлений группы на крупных фестивалях. Мне прозрачно намекали, что обходятся без меня. Хотя внешне еще сохранялась иллюзия общения.

* * *

15.05.2002 г.

Вернулась из Тюмени через Москву. Нику Рок-н-Роллу не смогли отказать в участии в фестивале «Сирин-2002». Первый для нас состоялся четыре года назад. Накануне 11.05, в Питере отыграли в Юбилейном на Козыревском фестивале «Наши в городе». Вечером до Москвы, далее дилемма – лететь – не лететь. Намечались еще Ноябрьск и Салехард. Но организаторы не выходили вовремя на связь. Решение висело в воздухе, и Ника Рок-н-Ролл подводить не хотелось. Бросили монету уже у самого самолета. Выпали «крылья» – летим. ТУ-134 крошечный, пошарпанный, но с отличной начинкой – экипажем. Выпили водочки, летелось легко, почти не страшно. Прилетели кривенькие. Но к сцене протрезвели. Выступили на «ура». Кричали из зала «еще». Далее – бардак. Билеты обратные не взяли, организатор Женя последующих концертов мутит воду. Гостиница холодная, номера несуразные. Бочок не сливает, раковина протекает.

В общем, получилось так: Питер «Наши в городе» – ночь в поезде: жара, не спалось – утром самолет в Тюмень, бухаем – прилет, вечером концерт – отоспалась – день на разборки, приобретение билетов обратно – вечером все решилось – бухаем – празднично ужинаем в номере со строганиной, блинами и семгой под водочку – тепло и спокойно. Динька уснула, а мы с Лоркой на лестничном холле тренькали на гитаре. Водочка кончилась, а до самолета еще часа 2–2,5. Пошла в поход. Продавщиц в киоске одарила кагором, себе – водочку. Лариску срубило. Я не ложилась. Вовремя подняла девчонок. Такси до аэропорта. Самолет, еще по 50. Срубает в сон. Приземлились. На вокзал Ленинградский – взяли на 17:20. На Затонную. Урывками сплю. Девчонки на прессконференции «Максидрома». Опаздываем на 17:20. Берем на 18:30 ЭР-200. На полпути загорается соседний вагон. Не сильно. Просто дымно.

PS. Забыла. После приземления в Тюмени я попросилась в экипажную самолета. И меня пустили. Вот! А еще ДС в салоне забыла новый текст на бумажке и ручку. Мы сбегали. Я забралась в самолет, и мне вернули. Вот!

Динка начала откровенно «зажимать» новые песни. Не считала нужным мне их показывать. Иногда я слышала очередную новинку только вместе с публикой, когда разгоряченная концертом Диана рубила ее в финале охрипшим голосом под расстроенную гитару. К моим аранжировочным идеям уже никто не прислушивался. Ванька постоянно «запиливал» скрипку.

В летние каникулы уволили Гогу Копылова. Буднично, жестко, без лишних разговоров, просто поставили перед фактом. На его место заранее присмотрели Диму Честных – московского блюзового басиста, джазмена. Его первый полноценный концерт состоялся 23 августа в «Точке». Удачно, хотя с самого начала было видно, что стилистически это не совсем «снайперский» человек. А Гога ушел в никуда… Две пятерки оказались роковым цифросочетанием для бывших снайперских музыкантов. В пятьдесят пять оборвалась жизнь Сереги Сандовского, и в том же возрасте Гога жарким июлем 2017 года перенес тяжелый инсульт.

В поведении оставшихся музыкантов мелькали заговорческие мотивы. При моем появлении все замолкали на полуслове. Чувство неловкости ходило по пятам. Я постоянно чувствовала себя не в своей тарелке, чужой среди своих. И тяжелее всего было с Динкой. Она окончательно дистанцировалась, перестала со мной разговаривать. Это случилось как-то в одночасье. Приходя в гримерку, мы даже не здоровались.

Когда авторство в «Ночных снайперах» безраздельно перешло к Диане, и ни мои песни, ни мои аранжировки стали невостребованны, я естественно начала испытывать творческий дискомфорт. И нашла, как мне показалось, достойную альтернативу – в рамках одного проекта издать два разных материала: соответственно, под брендом – полноценный электрический альбом, а параллельно – независимый авторский сборник неохваченных электричеством песен.

Эта мысль уходила корнями еще в те славные времена, когда мы жили на улице Плеханова (Казанской). Там располагалась последняя снайперская штаб-квартира. Самая знаменитая и легендарная, под окнами которой впоследствии стали собираться фанатские тусовки, а стены в парадной пестрить признаниями. И может, до сих пор у дверного звонка там красуется надпись «Ночные снайперы»… Мы прожили в ней около пяти лет. Сделали домашнюю студию из того нехитрого оборудования, которое удалось насобирать. Помню, я все время что-то ремонтировала, перепаяла, доводила до ума собственноручно или с помощью друзей-умельцев. У меня есть одно качество – когда речь заходит о музыкальной аппаратуре, во мне просыпается куркуль-хозяйственник: люблю, чтобы все было четко, добротно, функционально и систематизированно. Динка, как и подобает истинному поэту, не вдавалась в технические тонкости. Знала, где стоит гитара, умела включать плиту и не путала шкаф с холодильником, а остальное – «спросите у Светки». И нас обеих такое положение вещей более чем устраивало.

Позже в нашей «студии» появились и стали предметами гордости и нескрываемой зависти гостей новехонькая четырехканальная цифровая портастудия Tascam, электроскрипка Zeta, электрогитара Stratocaster и минидисковая дека Sony. Этот музыкальный арсенал прислал нам в подарок прямиком из Калифорнии летом 1999 года заочный американский друг Саша Канарский. Саша – это еще один пример «нужного» человека, которого нам с Динкой подарили небеса. Выпускник МГУ, он уехал в Штаты работать программистом. Его однокурсник Дмитрий Мамонтов, услышав песни НС, решил поделиться своим открытием с другом, отправив в Калифорнию нашу кассету. Материал Саше понравился, а вот как он был записан – не очень. Желание услышать песни НС в должном качестве сподвигло его изучить технологию звукорежиссуры. И, более того, он захотел предоставить возможность нам самим работать на качественной аппаратуре. Представьте наш восторг, когда мы получили эти сокровища!

Мы опробовали портостудию тем же летом, в июле, когда Саша Канарский прилетел из Калифорнии к нам в отпуск – познакомиться, погостить и помочь освоить новую технику. За пять дней записали пластинку, состоящую в основном из новых песен Дианы Сергеевны. Диск назвали в его честь. Предполагалось, что у альбма «Канарский» будет вторая часть, куда войдут и мои песни, а запишем мы ее через год, в следующий отпуск Саши. Но вскоре началось активное продвижение группы. Идею отложили. «Ночные снайперы» «раскручивались» как рок-коллектив. Выпускать двойную акустику до электрического альбома было нецелесообразно. У меня же есть проверенная жизненным опытом установка: ПОТОМ не бывает! Если ты сейчас это не сделал, ты не сделаешь этого никогда.

Однажды мы с Динкой оказались в гостях у Михаила Адамова, общего друга Юла Абрамова и Валеры Тхая. Ребята как раз записывали альбом на домашней студии. Валерка выступал как мультиинструменталист: играл и на гитаре, и на басу, и на перкуссии. Вот тогда я напомнила Динке о намерении собрать наши неизданные песни и записать их. И не двумя инструментами – гитара, скрипка, а более полифонично. Динка воодушевленно подхватила идею. Мы, не откладывая в долгий ящик, записали голоса для одной из песен и отдали Тхаю. Он, уже без нашего участия, дописал клавишные, бас, соло гитары и т. д. Помню, как он приносил эскизы аранжировок, и мы втроем за рюмкой чая на Казанской бурно обсуждали нюансы и предполагаемую прибыльность будущей пластинки. Приближалось десятилетие группы, плюс трехсотлетие Питера. Все очень символично. Хотелось торжественно обозначить оба события выходом нового альбома.

Диана Сергеевна все это прекрасно понимала. У меня не возникло и тени сомнения в том, что это будет поддерживаться с ее стороны. Но как только идея начала обретать реальные очертания – Диана самоустранилась. Любые попытки заговорить на данную тему встречали категорический отказ. Было сказано: «Нет, сейчас это не актуально. Нам есть чем заняться. У нас много работы. Впереди еще один альбом. Потом разберемся с твоими песнями». Я не очень понимала, чем вызвано такое сопротивление, ведь в любом случае запись планировалась в свободное от «Снайперов» время. Я решила, что все равно это сделаю.

Воспользовавшись гастрольной паузой, меньше чем за неделю мы с Валеркой записали «Апрельскую», «Кошку» и, кажется, еще «Больно». Позже это станет одним из аргументов обвинения в мой адрес – что делала сольный альбом за спиной Дианы Сергеевны. Абсурд, учитывая, что мы все еще жили под одной крышей. А спрятать Тхая на двадцати квадратных метрах коммуналки, согласитесь, не просто!☺ Он приходил на Казанскую каждый день, мы работали практически без пауз, засиживаясь далеко за полночь. Динка была тут же, изредка отпускала безобидные колкости, а иногда приносила нам чай. Д.С. была сосредоточена на своей цели, остальное ей было «по барабану». Все происходило в параллельном режиме – висела в «аське», болтала по телефону, читала, отсыпалась: а мы в наушниках тихонько работали. Правда, дальше трех песен дело не пошло, я снова надолго пропала в гастрольных разъездах со «Снайперами». И только ближе к осени 2002 года я вызвонила Тхая с твердым намерением доделать начатый альбом.

Вскоре мы с Д.С. утратили один из объединяющих нас факторов – совместное жилье, разбежавшись из коммуналки на Казанской в разных направлениях: Диана Серегеевна – в Москву, а я на родную Кавалергардскую. И в это же время мне урезали зарплату. Признаюсь, на тот момент финансовые потери были ощутимым ударом. Я только что заняла денег, чтобы полностью расселить коммуналку. Изначально эту жилищную эпопею мы начали вместе с Динкой, когда поняли, что жить в двух смежных комнатах с Л.Д. мягко говоря сложновато. Мы взяли в долг у Димы Мамонтова необходимую сумму и выкупили одну комнату у наших соседей, в надежде, что теперь-то быт наладится. Д.С. обрела законную жилплощадь и питерскую прописку. Но жизнь внесла свои коррективы… Этой квартирой она так и не воспользовалась. Все ее интересы перекочевали в Москву. Еще долго потом на Кавалергардскую приходили квитанции и письма на ее имя…

* * *

09.12.2002 г.

Встретились в Б-2. Концерт отыграли хорошо. Тимур отстроил комфортный звук. Народу – биток. Билеты по 400–500 рублей. В конце ДА совсем устала от принятого в процессе алкоголя – понесло. Пела новые. Под финал вытащила весь бэнд на «Не ищу». Потом в гримерке потасовка между Ларисой, ДА и Катей (Б-2) на почве денег и глубоко нетрезвой ЛП – неприятный осадок «-» очарование в очередной раз. Копилка пустеет. Жаль. Небо прогнивает в такие моменты. На следующий день отдых. Ближе к вечеру с Аветисянчиком выбрались в город. В «Yamache» купили смычок немецкой мануфактуры (170$). Там же встретили Филиппову Лену (музыкант из «Неприкасаемых»). Смычок обмыли в «Американ Гриле» на Маяковской.

Затем нас унесло в «Удар» <…>. Там встретили Волгу-Волгу (Наташу) с Настей. Познакомились с учредителями «Удара» Ириной и Светой. Посмотрели шоу и даже станцевали «медляк»: «Кузнечик, я тебя люблю…»

Ночевали у Яны (75 Б) дома – милая коммуналка, чудесные родители, соседи и собаки. Нормальная семья – до чего красивое явление.

Утром – Кузьминки. В 14:00 репетиция анплакта-презентации «Цунами»:

– Пароходы

– Цунами (вальсок – «сурок»)

– Потанцуй (а-ля танго «Утомленное солнце»)

– ДР (ум-ца-ца, «танец с саблями» и «пусть бегут неуклюже»)

Свой тридцать четвертый День рождения впервые с момента нашего знакомства я отмечала без Дианы Сергеевны… Она не поздравила меня даже удаленно. Сидя на Кавалергардской, окруженная друзьями, я никак не могла перебить и перепить ощущение зияющей пустоты внутри себя. Уделалась тогда в пух и прах. В результате на следующее утро опоздала на поезд. «Ночные снайперы» уехали на гастроли без меня.

После этого случая Диана стала демонстративно игнорировать меня на сцене. Это настолько бросалось в глаза, что не могло остаться незамеченным по ту сторону рампы. В фанатском кругу поползли взволнованные слухи о моем уходе из группы. Представители СМИ открыто подначивали «Снайперов» вопросами на эту тему. Диана в сдержанно-сглаженной форме все опровергала. Я тоже не давала никаких комментариев. Мы обе придерживались золотого правила – не выносить сор из избы. Диану явно тяготило сотрудничество со мной, и все шло к тому, что «Ночные снайперы» рано или поздно пополнят список команд, расколовшихся между двумя основателями. Это витало в воздухе. Но даже тогда, несмотря на многочисленные предпосылки, я не была готова отказаться от общего дела и не предполагала никаких кардинальных мер со стороны Динки. Я не представляла себя отдельно от «Снайперов».

Релиз «Цунами» намечался на апрель, но альбом вышел только 5 декабря. Диана никак не могла принять окончательный вариант. Они со Ступкой все время что-то пересводили, доводили до ума.

И так были увлечены нововведениями, что пропустили обидные, на мой взгляд, ляпы.

* * *

«На границе»:

– после первого припева соло-гитара выдает последнюю ноту фальшиво – так и оставили.

– в последнем припеве за повтором у соло-гитары в голосоведении взяты такие ноты, которые перебивают вокал, забирают внимание на себя – громко и много.

– на протяжении всей песни на голосоведении партия скрипки должна была звучать отчетливее, но ее «задвинули» до почти полной неуловимости ухом.

«Цунами»:

– в длинном проигрыше, где вступают волторны и скрипки на фоне навязчивого фортепьяно, изначально планировалось скрипичное соло (эту тему в конце играют соло-гитара и оркестр в измененном виде).

– голосоведение скрипки, настроенческое и эмоциональное было убрано напрочь и заменено «нейтральными» волторнами, играющими, по сути, «пэдовые» ноты.

«День рождения»:

– скрипичный и гитарный проигрыш взяты за основу, хотя изначально значились у меня подкладочной партией.

– клавиши – «та-та-та-та» – пошло и смешно в самом плохом смысле.

«Африканские мальчики»:

– проигрыш соло-гитары заменен духовыми инструментами – абсолютно не в тему, тяжеловесно.

К тому же выход «Цунами» затянули долгими финансовыми переговорами с лейблом. В итоге мастер альбома был передан «Реалу» лишь 9 августа. Сроки релиза не раз переносились. И вот, наконец, свершилось!

* * *

05.12.2002 г.

Вышел альбом «Цунами» – дождались! Хотели отметить за городом – не получилось. Курьер с дисками подъехал только к 19:00.

Мы с Митькой купили 3 розы и витаминов родительнице.

Слушали громко. Выпили много и стремительно. Автор скоро ускользнул с пассией.

На следующий день – давно забытое чувство жестокого похмелья. Сижу в Б-2, поправляю самочувствие пивом, роллами, суши… Все-таки презентация «Цунами» – питаюсь японской кухней.

Отстрелявшись двумя московскими презентациями – для зрителей и для прессы, обкатку программы мы начали с Волгограда 12 декабря 2002 года. Это был скомканный, нервный, молчаливый концерт. Мой последний в составе «Ночных снайперов». Но тогда я этого еще не знала. Неприятный холодок догадки окатил, когда мне не прислали гастрольную карту и дорожные билеты по туровым городам. Логистические проколы изредка случались и раньше. Пару раз мне уже приходилось добираться до места предстоящего выступления своим ходом, но это касалось только отдельных фестивалей и единичных концертов.

* * *

13.12.2002 г.

Еду в поезде Волгоград – Москва. В пятницу. Вчера отыграли в театре Эстрады. Было человек 600. Народ принимал тепло. Но бисов не было. Организаторы: Света – бритая в висках лет 50, с пышной грудью, коренастая, работает на местной Радио-Максимум и Людмила, тоже нарычного вида (от слова «нары») – вульгарная и приставучая, понятия не имеющая о субординации. Денег не доплатили. За пиво сняли. Аппарат в зале хиленький. ДА была добродушна и ласкова.

17 декабря 2002 года. Контрольный выстрел. Быстро, четко, без суеты и сантиментов. После очередной репетиции Диана Сергеевна под предлогом, что надо поговорить, назначила мне встречу в кафе на Лубянке. Мы выпили коньяку, и она, не рассусоливая, объявила, что отныне наши пути расходятся: «Дальше я буду жить без тебя, а ты без меня». Категоричность тона не оставляла мне ни выбора, ни надежды: врозь, так врозь – Диана с «Ночными снайперами», а я сама по себе. Это не было просьбой, предложением или намеком, лишь жесткая констатация решения. Обсуждению не подлежало, обжалованию и подавно. Надо знать Динку, чтобы понимать, какой прямолинейной она может быть: ее речь прозвучала настолько безапелляционно, что продолжать разговор на эту тему не имело смысла.

Я промолчала, коротко кивнув. На большее меня не хватило.

– Не переживай, – сказала Диана. – Ты и без меня справишься. Вы же с Валеркой пишете альбом…

Тогда я поинтересовалась: какие из моих песен, на ее взгляд, могли бы в него войти. В числе перечисленных Д.С. назвала «Неужели не я».

Вечером я «оторвалась» на концерте группы «Психея», а на следующий день уехала из Москвы домой.

* * *

между 13.12.2002 г. и 12.01.2003 г.

Что я чувствую? Ослепительно-яркое белое пятно, как после атомного взрыва, который тебе снится. Боишься открыть глаза: правда или сон? Осталось хоть что-нибудь из живого? Страшно обернуться. Но постепенно пыль оседает, смывая копоть прошлых отношений. Еще приглушено все, неопределенный звон в ушах, движения замедленно-нерешительны. Очухаюсь. Посмотрю на небо. Откашляюсь. И пойду по дороге.

Моя психика, к счастью, устроена так, что в момент стресса я еще быстрее начинаю «сучить лапками» и как та лягушка из молока взбивать сметану. Тратить время на депрессию было непозволительно. Плюс требовалось в достаточно сжатые сроки создать продукт, который позволил бы рассчитаться с долгом – на мне висел хомут в семь с половиной тысяч долларов, в то время очень приличная сумма.

Безусловно, это был еще один экстремальный момент в моей жизни. Для сравнения пришла на ум аналогия с глубоководным погружением в море, когда нырнула на приличную глубину – и, уповая на надежность акваланга, плавала уверенно и беззаботно, любуясь красотами, не задумываясь о своей уязвимости. И вдруг внезапно перекрыли кислород – что хочешь, то и делай. Стоит запаниковать и рвануть наверх – вспененная декомпрессией кровь разорвет легкие. Поэтому всплывай медленно и аккуратно. Если успеешь, конечно. Перспектива потерять сознание и захлебнуться мне не подходила. Я справилась. В первую очередь благодаря друзьям. Три человека не дали мне утонуть: Диана Аветисян, ставшая впоследствии первым директором «Сургановой и Оркестра», Валера Тхай и музыкант группы «Психея» Игорь Статных. К тому времени у нас с Валеркой уже было довольно много записано для альбома, и стало ясно, что надо его выпускать.

О сольной карьере прежде не думала. Теперь мысль о ней была завораживающей и страшной одновременно.

Когда-то, еще в 2000 году, друзья сделали нам с Динкой подарок – прыжок с парашютом. Мы поднялись на высоту четыре тысячи метров. Перед нами раскрылась карта мира. И что?! Сюда надо прыгать?! Страшно, аж жуть! Сердце бешено колотилось! Но ведь снайперизм дерзновенен!☺ И каждая в тандеме с инструктором шагнула вниз. «Эх, будь что будет! А-а-а!» – и полетели. Паника первые две-три секунды, уши болят, ветер жуткий. А когда купол парашюта раскрылся, началось плавное парение в тишине. Восторг!

И вот нечто подобное я испытала, когда начала сольную карьеру… как из самолета шагнула.

* * *

12.01.2003 г.

В «Колизее» посмотрели «Симону» с Аль Пачино – «…забавно быть уволенным матерью собственного ребенка» – как в тему. Вчера же слушали программу «Воздух» по «Нашему радио» с НС —…умерла так умерла…

Когда схлынули первые эмоции, я попыталась проанализировать обстоятельства своей отставки и поняла силу поступка Дианы. Человек повел себя максимально честно, сказав откровенно: уходи, нам с тобой не по пути. Она выступила инициатором там, где я бы не смогла. Я по натуре не радикалист. У меня очень хорошо развито долготерпение. Поэтому могла бы приспосабливаться к любому неблагополучию еще долго. Но ничего конструктивного в этом не было. И слава богу, что Динка отважилась разрубить этот «Гордиев узел». Ей пришлось взять на себя ответственность и в одиночку принять решение за двоих. Это требовало мужества… Особенно с учетом того, что она заведомо ставила себя в незавидную позицию «гонителя», что автоматически влекло за собой частичную обструкцию со стороны прессы, поклонников, общественного мнения. Произошло вполне предсказуемое разделение в публике. Мне, как «пострадавшей» стороне, досталась жалость, Динке – порицание. Поэтому мне было хоть и больнее, но легче, чем ей.

Кто-то из позитивных почитателей подытожил снайперский разрыв высказыванием: «У нас был один хороший коллектив, а теперь два».

Иногда расставание – единственный способ сохранить любовь.

Нет предательств, нет пощечин, нет обманутого доверия. Все только опыт. Обучение не бывает простым…

Для себя я сделала вывод – нельзя полностью растворяться в другом человеке. У каждого свои рельсы, свой путь, и он имеет полное право пройти его самостоятельно. «У каждого судьба, у каждого что-то свое», – как спел Борис Борисович.

* * *

Между 12 и 18 января 2003 г.

Моя грусть – мое наслаждение, минуты просветления под Альбинони и Баха, глаза ласкают строчки Лорки Федерико Гарсии, и вот кажется, ты снова дома.

Вся лишняя шелуха отлетела, мусор вынесен прочь, голова светлая, нет обидчиков, потому что ты все равно их любишь, как бы ты себя ни обманывал и какие бы провокации тебе ни устраивали окружающие.

Вместе пройден путь почти в десять лет – огромный кусок, который из жизни не выкинешь! Многие годы вопрос – почему расстались «Ночные снайперы» был самым задаваемым в большинстве интервью. Не давал он покоя и огромному числу наших поклонников.

Сейчас, спустя 15 лет я, наверное, отвечу на него просто – так сложились обстоятельства. Мы были молоды. Мы были заряжены на творчество. Мы горели приключениями, отношениями, открывающимися возможностями, симпатиями – всем тем, из чего рождаются песни. Мы жили. В нашу жизнь входили люди. Нас с Дианой сводило и разводило.

Может быть, мне не хватило мудрости и прозорливости понять стремления и внутренний мир Диньки. Возможно, сейчас я посмотрела бы иначе на все ее отъезды, встречи, внешнюю холодность… Каждый познает этот мир и себя в нем так, как ему диктует характер, воспитание, предначертанность. Но тогда я воспринимала все очень остро и буквально – на фоне, может быть, своих личных счетов со смертью; в пылу творческой, концертной, пост-концертной эйфории, градус эмоций был всегда выше среднего, градус напитков тоже. Говорились неосторожные, обидные слова, которые западали в душу, ранили и множили непонимание.

Динка – игрок и провокатор. В этом нет ничего плохого! Просто я в свое время не смогла понять ее тактику, этот своеобразный стиль жизни.

Возможно, я не могла стать тем «домашним очагом», куда после долгого плавания хотел бы вернуться странник. Переезд Динки в Москву моя психика расценила как сигнал – меня снова бросили… Чтобы устоять на ногах, мне нужно было действовать. Однажды в общей компании я познакомилась с Дианой Аветисян. В моем окружении появился человек, который дал мне давно забытые и так необходимые мне ощущения стабильности и верности. Возникла взаимная симпатия. И как пел А. Макаревич – «…каждый пошел своею дорогой, а поезд пошел своей…»

Дуэт распался. Своим решением Д.С. невольно вернула мне мое «я», дала возможность в полной мере реализовать свой потенциал. Я получила шанс на творческую перезагрузку. Позволила себе выпустить эмоции, раскрыть сердце новым людям, интересам, впечатлениям, вдохновениям. Снова стали появляться песни. Ну как тут тысячу раз не сказать спасибо Диане Сергеевне?! Вспоминается Бродский: «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность…» Вольтеровская философия: «все к лучшему в этом лучшем из миров!» – мне близка.

Когда мы были одной командой, я пребывала в иллюзии, что являюсь катализатором творчества Динки. Такая «прилагательная» роль меня вполне устраивала. Я даже считала ее почетной. Диана всегда была охотницей за чувствами, о которых потом талантливо рассказывала в своих стихах, песнях, а позже и в прозе. Чаще всего адресатом являлся некий собирательный образ. Но в конечном счете не так уж и важно, что служило толчком для рождения чуда. Это ее личная заповедная зона. Был радостен сам факт появления песни. И я радовалась. Размолвки, шероховатости, личные трения я не считала поводом рушить общее дело. Плечом к плечу пройден большой путь, Я была уверена, что «Ночные снайперы» – живой организм, над которым не властны время и обстоятельства. НС в акустике – великолепнейший дуэт, совершенно ни на что не похожий, удивительный по своей сути, редкой силы творческий, эмоциональный и личностный сплав. Это филигранная мозаика, годами складывавшаяся из едва заметных нюансов, где житейское и творческое сплетались воедино, оставаясь уникальным полотном. Кстати – излюбленная фраза Динки – «Снайперов всегда будет двое»…

Гипнотический альянс двух «получокнутых» девиц с гитарой и скрипкой, с пронзительными голосами, распахнутыми сердцами, зашкаливающей, сбивающей с ног энергетикой – в этом была уникальность и неповторимость дуэта. Разные, совершенно непохожие люди, две харизмы, в паритетном взаимодействии комфортно чувствующие себя рядом на сцене. Такого не было, нет и не будет в рок-н-ролле!

У нас были изумительные концерты, когда шло переливание и перевоплощение друг в друга. Тот, кто это видел, я думаю, меня понимает и вместе со мной сожалеет о том, что этого не вернуть и не повторить. Остается только благодарить небеса за то, что такое чудо когда-то случилось!

Диана Арбенина. «Ночные снайперы»…

От первого лица. Катапульта

Мы приехали в ЦПКО погулять. Взгляд в сторону – сооружение. Катапульта?.. Подошли. Стоят люди, на полет никто не решается. Конечно же мы! Народ сразу оживился, пока нас со Светой упаковывали в страховочные ремни – подсобрался, послышались ободряющие реплики.

Света слева, я справа, инструктаж – погнали! Разгон был такой силы, что во мне перехватило не только дыхание, но и все жизненные процессы остановились. Мы несемся вверх, ужас меня парализует, и я понимаю, что, наверное, вот прямо сейчас и умру, даже не достигнув максимальной верхней точки.

И тут сквозь шум ветра в моих ушах я слышу бодрый голос Светы – …Космические силы! И… Делаю вдох! Не знаю, кто начинает громко кричать – люди внизу или я. Точно не Света. А катапульта уже рухнула вниз и к моему лицу стремительно приближается асфальтовая плитка, я могу разглядеть мельчайшие трещинки на ней и травинки. Во мне разливается чистый абсолютный страх – Я сейчас коснусь ее носом!.. Нет. В 1 сантиметре от земли – по ощущениям – свободное падение сменяется на новый бросок ввысь. Космические силы вновь приходят на помощь. Да и амплитуда второго взмаха не такая резвая – я обретаю дар речи и начинаю хохотать. А снизу ликуют наши зрители. Кто-то даже снимал. Но мы не спросили памятных фото. На память остались впечатления.

Есть еще один человек, без которого мне трудно представить свою жизнь. Он был свидетелем моих музыкальных начинаний: «Нечто иное», «Ночные снайперы», «Сурганова и Оркестр» и, наверное, он единственный из ныне здравствующих музыкантов, кому довелось поиграть вместе и по отдельности с Дианой Арбениной, со Светланой Голубевой, с Юлом Абрамовым. Конечно же Валерка Тхай! Мой старинный, проверенный временем друг, к которому я всегда могу обратиться за поддержкой. Помимо того, что он классный музыкант-мультиинструменталист, он еще и джентльмен! Настоящий мужчина, юморист, добряк и отпетый семьянин. Он переиграл с невообразимым количеством коллективов и музыкантов – помогал всем, кому только можно, и даже тем, кому нельзя было помочь.

Мы знаем друг друга тридцать лет. Наши взаимоотношения уже почти на родственном уровне. То есть это уже та степень близости духа, когда обоюдные недостатки воспринимаются со снисходительной улыбкой.

Валерка – типичный представитель музыкальной молодежи перестроечной поры, взрослевший в эпоху расцвета ленинградского рок-клуба. Первые шаги в карьере начинал по золотому советскому стандарту: музыкальная школа, кружок при ДК, школьный ансамбль, ВИА в училище… Уже в восьмом классе на пару с одноклассником организовал дуэт пианистов. Первые деньги заработал на свадьбе друга. Причем исполняя очень странный для такого случая репертуар: песни «Кино», «Наутилуса», «Алисы»…

После школы Валерка поступил в медучилище. Его, как и меня, на свою сторону тянула музыка. Часто, вместо учебы, вооружившись гитарой, обходил знакомых, устраивая джем-сэйшны. Преподаватели наказывали прогульщика отработками – мытьем полов в онкодиспансере. Зная Валерку, могу себе представить, сколько километров линолеума там было перемыто…

Мы повстречались ранней осенью 1991 года, буквально через пару недель после путча, похоронившего Советский Союз. Я училась на втором курсе ЛПМИ и сподвижничала педиатрическим КВНщикам по музыкальной части, а Валерка благодаря счастливому стечению обстоятельств очутился на одной из наших репетиций.

Надо отдать должное: компания «веселых и находчивых» подобралась на заглядение! Юморные, интеллектуальные медики с нешуточными творческими амбициями готовились к отборочному туру в Высшую лигу КВН. Кстати, Светка Голубева была одной из ее заводил и активных участниц. Генеральная репетиция была назначена в ДК имени Ленсовета. Пока решались оргвопросы, я вышла в коридор разыграться на скрипке. В перерывах между Бахом и Вивальди я краем уха уловила резвые, сочные гитарные ноты. И только тогда заметила, что я в коридоре не одна. «Кто этот, кто этот, кто этот парень с гитарой?» Инструмент у незнакомца был самый простенький, к тому же с совершенно непристойным расстоянием между струнами и грифом. Как в музыкальной среде говорят, играл «на весле». На нем чисто физически невозможно было зажать струны. А он это делал бегло. Меня это поразило: «Какой техникой надо обладать, какими руками?!» Я была совершенно очарована! С тех пор я не устаю повторять: «Валерка – уникальный гитарист! Он из любой трехкопеечной деревяхи, на которую натянуты самые дешевые струны, способен извлечь кристально-чистый звук».

Как оказалось, он тоже меня заприметил. Размышлял, что надо бы познакомиться и взять телефон, – такая бодрая девчонка может пригодиться. Нас обоих одновременно посетило желание шагнуть навстречу друг другу. Я оказалась более прыткой. Подошла и сказала: «Какое у тебя классное звукоизвлечение». В ответ Валерка, как истинный джентльмен, тоже отвесил мне комплимент. Слово за слово – завязалось знакомство. Я рассказала, что сочиняю песни и подыскиваю музыкантов, готовых поучаствовать в их записи. Мы обменялись телефонами и пошли на общую репетицию.

Через несколько дней я позвонила Валерке и предложила встретиться поиграть. Он сразу принял мое предложение. Меня и по сей день подкупает его готовность вписаться в любую музыкальную авантрюру.

«Была мечта» на стихи Виктора Смирнова – первая песня, которую я показала Валерке. Он слету ее сыграла на глазах изумленной Наташи Ковалевой, моей однокурсницы, в чьей квартире и дебютировал наш с ним дуэт. Вот это да! Звучит, как с пластинки! Я почувствовала такую легкость и радость от нашей совместной игры, что захотелось продолжить! Мы посидели еще часок, а потом еще… И вот уже была почти готова акустическая программа!

Будучи по натуре эдаким «неуловимым Джо», Валерка мог пропасть на недели, месяцы, годы, даже если позвонил с обещанием «забежать через пару минут». А потом так же неожиданно мог возникнуть. Например, как это случилось на студии «Добролет», где «Ночные снайперы» записывали альбом «Рубеж», а Валерка у того же звукорежиссера Жени Левина записывал гитарные партии для своих знакомых музыкантов; или в «Корсаре», где он играл кавера на известные блюзы.

* * *

21.09.1996 г.

Вечер. Мы с Динкой в Джаз-Клубе. Звучит в исполнении Питерского джазленда «Когда святые маршируют по улице». Пьем пиво. Я говорю: «Джаз для меня из области непостижимого, я не понимаю, как можно написать такую музыку?..» «Фигня, – отвечает Диана Сергеевна, – написать можно, а вот как это можно повторить дважды?»

Забавно – за первые десять-двенадцать лет знакомства мы с Валеркой где только не играли вместе: на посиделках, репетициях, в разных студиях, а на сцену вместе ни разу так и не вышли. Впервые это случилось только после моего ухода из НС, когда мне нужно было решаться на сольный проект.

15 февраля 2003 года, в клубе «ФоБи» силами шестерых человек была организована и представлена наша с Валерой двухчасовая акустическая программа. За техническую составляющую отвечал Игорь Статных, звукорежиссером был Валентин Андросенков, административной частью рулила Диана Аветисян. Мария Савкина украсила наше выступление скрипкой.

Когда все это затевалось, я честно сказала ребятам: «Не знаю, надо ли оно кому-то?.. Придет ли народ нас слушать, сколько мы заработаем? И заработаем ли вообще?» Они оптимистично подытожили мой спич: «Ну, вот заодно и выясним».

Конечно, я покривила бы душой, сказав, что была готова к пустому залу. Все-таки бэкграунд в «Снайперах» был заработан приличный. Но я не ожидала, что народу будет столько, что всем за раз не хватит места и придется на следующий день играть второй концерт.

Мы с Валеркой вышли на сцену. Сразу из зала послышалась реплика: «А это че за дядечка такой в очечках?» У меня – секундное замешательство. Хоть обратно уходи! Но провокации на то и существуют, чтобы им не поддаваться. И преодолев растерянность, я ответила в той же манере: «Это какой надо дядечка!» – ну, и пошло-поехало-заиграло! Конечно, людям было интересно поглазеть, как там бывшая снайперская скрипачка отдувается в одиночестве. Но, по тому, как активно и громко мне подпевали, было видно, что мои песни знают и слушают. После концерта подходили знакомиться с Валеркой, тепло жали руки, спрашивали, кто он, откуда. Молва о потрясающем гитаристе моментально облетела город, обогнав неполные сутки, разделявшие премьерные концерты, и уже на следующий день его приветствовали, как родного.

Многолюдный успех питерского дебюта сразу натолкнул на мысль опробовать свои силы в Москве. Межстоличный аншлаг в Нижнем Новгороде 2 марта, который не смогли омрачить недружелюбные действия дирекции «Ночных снайперов», только укрепил нашу уверенность.

В канун Международного женского дня мы десантировались в клубе «Удар» на территории СК «Олимпийский». И по тому, как нас принимали в Первопрестольной, стало ясно, что останавливаться на достигнутом недопустимо. Надо создавать группу! Где искать музыкантов, я понятия не имела. Помог Валерка. Он привел барабанщика Андрея Ящерицына и бас-гитариста Евгения Кулика – парней, вместе с которыми подрабатывал в ресторане. Мы начали репетировать. Но что-то не задалось… Я даже до конца не понимала, что именно, просто чувствовала – не то. Ребята очень старались, но были на другой волне. Однако мы упрямо пытались преодолеть этот диссонанс.

На момент, когда окончательно стало ясно, что с Женей и Андреем играть не сможем, у нас уже наметились два электрических концерта в Питере и Москве. Нужно было срочно спасать ситуацию. А у Валерки на любой случай жизни припасен козырь в рукаве.

Он пригласил меня в джазовый клуб «JFC» на концерт своих друзей группы «Север-Комбо» – независимый проект музыкантов «Маркшейдер Кунста» и «Ленинграда». Это люди, по-хорошему чокнутые на латиноамериканской музыке. Играли ее и знали о ней, наверное, больше, чем сами латиноамериканцы. И вот в этой стилистике «Север-Комбо» исполняли собственные авторские песни. Получалось забавно, зажигательно и танцевально. А еще ребят отличало великолепное, изящное чувство юмора.

Валерка ни словом не обмолвился, что мне предстояло «знакомство с прицелом». Я шла послушать хорошую музыку, а попала на смотрины. С первого же аккорда была совершенно очарована, как ребята играли, с какой подачей! И где-то в закоулках моей фантазии блеснула идея: как было бы здорово сыграть с ними на одной сцене! Но я тогда отмела эту мысль, поскольку они мне показались совершенно неприступными: барабанщик Данил Прокопьев, перкуссионист Кирилл Ипатов, саксофонист Иван Неклюдов, клавишник-аккордеонист Александр Арсеньев и фронтмен, он же бас-гитарист Юрий Шмыров. Это был очень слаженный коллектив, где люди понимали друг друга с полувзмаха, полувздоха. В тот вечер я так и не решилась ни с кем из них заговорить. Созрела лишь за пару недель до запланированных концертов, когда под гнетом того, что они вообще рискуют не состояться, уже надо было принимать решительные меры.

Мы с Валеркой отправились на репетиционную базу «Север-Комбо» в Басковом переулке с намерением убедить музыкантов саккомпанировать мне в качестве разовой акции. Ребята хорошо меня восприняли. Наверное, сыграло свою роль то, что с Сашей Арсеньевым и Кириллом Ипатовым мы уже не раз встречались на Кавалергардской – по мере необходимости Валерка привлекал их к записи альбома «Неужели не я». С учетом этого, вопрос о совместном выступлении, наверное, уже витал в воздухе, его просто надо было «приземлить».

В итоге ребята саранжировали и отрепетировали двадцать с лишним песен за две недели, и 26 апреля 2003 года в зале у Финляндского вокзала на Арсенальной набережной состоялся исторический концерт, сделавший эту дату Днем рождения коллектива «Сурганова и Оркестр».

Не так-то просто было придумать название новому образовавшемуся коллективу. Искать синонимическую альтернативу НС – провокационно, антонимическую – смешно. Мне в названии захотелось «увековечить» фамилию семьи, которая меня воспитала, и тем самым сделать приятное маме. Вот и получился «Сурганова и Оркестр» – единственный абсолютно логичный вариант. И уж если придерживаться терминологии, комбо – это и есть мобильный по составу камерный оркестр с ярко выраженной техникой импровизации.

Концерт был волнительный, если не сказать нервный. Он запомнился двумя яркими моментами. Во-первых, присутствием на сцене Светланы Голубевой, с которой мы не виделись несколько лет, потерявшись в околоснайперском водовороте. Она в качестве поддержки и поздравления новоявленному коллективу исполнила несколько своих песен, подытожив выступление дуэтом со мной. А во-вторых, акробатическим номером Валерки, который, запнувшись о монитор, рухнул спиной на пол, при этом не выпустив из рук гитары, и так быстро вскочил на ноги, что ему позавидовал бы «Ванька-встанька», – в зале никто даже не заметил секундного исчезновения гитариста!

На сцене не только Валерка «хватанул» экстрима: из-за ошибок техников были сложности со звуком на сцене. А еще, как на грех, я накануне заболела! Пропал голос. Не то, что петь – говорить было крайне сложно. Вышла на сцену с высоченной температурой. Мне было тяжело стоять. Несколько песен исполнила, сидя на стуле. Но не зря говорят, что сцена лечит – к середине концерта я раздухарилась и недомогания уже не замечала.

Музыканты, несмотря на профессионализм, сильно переволновались – как-никак большой «сидячий» зал, большое колличество нового материала. На «Север-Комбо» ходило в то время максимум триста человек – в основном танцоры сальсы. Самая большая площадка, на которой им доводилось выступать – «Китайский летчик» на Лубянке. Наш апрельский аншлаг в тысячнике и вовлеченность публики приятно шокировали парней. Как знать, возможно, именно это стало решающим фактором, сподвигнувшим их на дальнейшее сотрудничество со мной.

Народу собралось действительно много, зал был переполнен, что не могло не радовать. Поддержать нас приехали люди из разных городов: Москвы, Ростова-на-Дону, Омска, Томска, Киева… Но сразу оговорюсь – принимали неоднозначно. На тот момент альбом еще не вышел, поэтому наши аранжировочные эксперименты никому не были известны и для некоторых людей стали шоком. Например, давняя песня «Предчувствие смерти» – многими любимая, во все времена исполнялась распевно под гитару в традиционном четырехтактовом ритме. И вдруг я ее превратила в рэп, с бодрым латиноамериканским проигрышем в конце. Было от чего упасть в обморок!

Я взяла на себя смелость сломать некоторые стереотипы. Не открещиваясь от переживаний, предложила просто сменить эмоцию.

Неделю спустя 3 мая 2003 года в московском Б2 программу уже сыграли уверенно и мощно. А какое волнение меня охватило, когда на финальной песне «Мураками» я увидела в зале сотни рук в белых перчатках с сердечком на ладони! У самой чуть сердце не выпрыгнуло! Этот красочный флэшмоб превратился в визитную карточку наших поклонников и сопровождает «Сурганову и Оркестр» все эти годы, куда бы ни занесла нас кочевая жизнь.

Продолжение следует…

* * *

06.11.1990 г.

Моя книга раскрыта всем ветрам

и всем глазам.

Нет в ней злого умысла, здесь —

душа моя, любовь и мысли.

Люблю вас!

Примечания

1

Вокальные данные – в данном случае – хриплый, осипший, прокуренный голос вперемешку с бронхоспастическими подсвистами, но решительный и выпуклый на общем говорительном фоне.

Content

Светлана Сурганова
Всё сначала!

Предисловие

Сказка

Глава первая. Родители

Глава вторая. Детство

* * *

* * *

* * *

* * *

***

***

Глава третья. Экзистенциальная

***

***

***

***

***

***

Глава четвертая. Мои слагаемые

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

«Лимонадный дождь»

***

***

***

Виктор Смирнов к С.С. на день поступления в институт

***

***

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава пятая. Снайперская

Примечания