Костина-Кассанелли Наталия Николаевна

Найти, чтобы потерять [litres]

Наталья Костина

Найти, чтобы потерять

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Костина-Кассанелли Н., 2019

© DepositPhotos.com / vicnt2815, Baloncici, destinacigdem, обложка, 2019

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

* * *

Вы думаете, всё так просто? Да, всё просто. Но совсем не так.

Альберт Эйнштейн

История умалчивает о многих историях.

Юзеф Булатович

Сегодня, сейчас. Разговор о бумаге, или Скорее рано, чем поздно

Я не думал, что буду так скучать по ней. И вспоминать даже чаще, чем Киру, которая – она таки была права, эта сидящая сейчас напротив женщина, – от меня ушла. Кира меня бросила, как и предсказывала Светлана Владимировна – Светочка, Лючия, Серый Волк, Светка-зараза, которая напророчила, накаркала, сглазила… Или же она просто была права с самого начала? Мы изначально оказались несовместимо разными? И все остальное выросло именно отсюда? А вовсе не потому, что я привык жить по-своему, а Кира совсем иначе? Да и, кстати, – нет, вот уж совсем некстати! – мы оба были лидерами, то есть людьми, непреклонными в своих заблуждениях. Что и доказали друг другу многократно.

Мы прожили вместе чуть более полугода, и… да, Светочка, да! Все произошло так, как ты и предрекала! И еще: по твоему лицу понятно, что ты наверняка уже все о нас знаешь. К тому же это твое любимое занятие – все знать. Увлечение, хобби, работа, коллекционирование, процент на старость… которая тебе пока не грозит, о нет! Поскольку ты очень успешно сопротивляешься ее малейшим поползновениям: изо всех сил стреляешь глазками и принимаешь изящные позы. А еще ты дефилируешь на невообразимых каблуках, не отстаешь от моды – вернее, всегда движешься на шаг впереди; ты тестируешь все новинки косметологии – от кремов с черным трюфелем до масок с черной же икрой, – затягивая свое упорствующее и не сдающееся диетам тело в то, что тебе к лицу. Да, дорогая моя Светик, на тебя приятно взглянуть – если бы все не портило невинно-паскудное выражение твоего лица! По которому быстро и ясно считывается не только ежом, но даже и дикобразом: меня ты встретила ну совершенно случайно! Мать ты ехидна… забредшая в район, куда в жизни не захаживала, и сидящая здесь за напитком такого качества, от которого у тебя даже последняя горничная отвернется. Но, честно говоря, я и сам не пойму, что тут делаю. Почему с упорством, достойным лучшего применения, я сюда прибредаю? Наверное, это своего рода епитимья. Наказание, наложенное на самого себя. За Киру. За наши глупые склоки. За ее слезы. За мои едкие слова, говорить которые я так хорошо насобачился… Да и за тебя, Светка, тоже, если уж подписывать чистосердечное…

– О, кого я вижу!

– Привет, – отвечаю я, плюхаясь рядом. – Откуда ты тут?

– Проездом со слета джедаев! – прямо отвечает бывшая мадам Серый Волк. – А тут портал открылся по ошибке… – Она небрежно болтает ложечкой в чашке, но меня не проведешь. Я знаю, что она явилась по мою душу. Или же я сам так часто о ней думал, что она в конце концов материализовалась?

– Не пей – козленочком станешь, – откровенно предупреждаю я, обеспокоенный видом и запахом напитка в ее чашке. Что это ей такого набодяжили?

– Стасов, ты что, до сих пор сказки пишешь? – Серый Волк игнорирует мое предупреждение и жмурит свои зелено-карие глаза. – Да, кстати, я твою книжку купила… сказки то есть. И была неприятно удивлена! Почему это Серый Волк у тебя а: мужик и бэ: такой малопривлекательный персонаж?

– А ты думала, я его с тебя спишу? – в свою очередь удивляюсь я.

– Я думала, что ты мыслишь нестандартно! – Она все-таки решает отведать заказанной бурды, делает глоток и морщится.

– Я абсолютно банален. – Я смотрю на мадам с сочувствием, но старательно задвигаю его в самый дальний угол, стараясь ничем себя не выдать, – да потому что это же Светка! Если ей хотя бы показать палец, она оттяпает и все целиком. Вытряхнув попутно и то, чего ты не стал бы рассказывать даже семейному психологу. И даже выпивши. Даже все-все выпивши.

– Слушай, – говорит она и отпихивает чашку на безопасное для здоровья расстояние, – зачем ты сюда ходишь? Разве это кофе по-венски? Это же что-то невозможное! Это… я просто приличных слов не нахожу!

– Дорогая моя, и не надо их искать! Такие слова тебе не к лицу, – с прекрасно различимым злорадством говорю я. – И потом, кто тебе сказал, что я хожу сюда ради кофе? Тем более по-венски?

– А зачем тогда? Сюда что, еще и лучшее в мире божоле привозят? И ты спешишь отметиться, чтобы не упустить момент? Пишешь номерок на ладони химическим карандашом и внимательно следишь, чтобы тебя не обскакали бодрые местные аборигены, подсевшие на божественный нектар после портвяхи? Пардон, месье, но вас тут не стояло! – фыркает она.

– Может, я захаживаю, чтобы набрести на хороший типаж, – огрызаюсь я. – Или мне, в отличие от тебя, здесь все нравится!

– Щас! – Светлана Владимировна, она же Серый Волк, хватает своей когтистой лапой мою чашку и сначала сует туда свой любопытный нос, а затем делает глоток. – Еще хуже, чем мой! – припечатывает она. – Я думала, может, тебе тут хороший варят… как заслуженному деятелю культуры! А у тебя и вовсе какашки летучей мыши, причем позавчерашние!

– Выбирайте выражения, мадам! – Я пробую обидеться и мямлю: – Просто он уже остыл!

Мой кофе в самом деле безнадежно остыл – да и я сам тоже потерял запал… И мне даже не интересно, зачем она все-таки явилась, – та, которая могла бы купить все здешнее заведение вместе с его разбавленным кофе и с неопрятным хамоватым бариста. Купить, нисколько не напрягаясь финансово. Походя, так сказать… как я – плавленый сырок и кефир в супермаркете неподалеку. Хотя зачем Светлане Владимировне может понадобиться этот недобитый общепит – вот в чем вопрос?

– Знаешь, на самом деле большинство не отличает хорошего от плохого, – примирительно бормочу я. – Люди не различают ни настоящего кофе, ни вина… и настоящая литература им тоже ни к чему. Что сейчас читают?..

– Твои сказки! – веско вставила моя собеседница. – На каждом углу! Хит сезона!

– Разве? – удивляюсь я. – Мне кажется, на каждом углу читают Пауло Коэльо…

– Даже не сомневайся! – уверяет меня Светлана. – Ты впереди! Вон, кстати, девица за столиком у окна… и она тоже!

Я недоверчиво разворачиваюсь всем телом и пялюсь: действительно, девушка весьма приятной наружности читает мою книгу!

– Это лишь подтверждает сказанное, – бурчу я, не желая сдаваться. – Что я прав и толпа не может состоять из дегустаторов! Людям все равно, что пить и что читать. Все красное, например, для подавляющего большинства на один вкус, и все книжки – просто бумага… И мир не принадлежит гурманам и романистам, что бы они о себе ни воображали!

– Ладно… философ! Пусть так! И выходит, я искала тебя как раз затем, чтобы поговорить о «просто бумаге», – насмешливо фыркнула та, которую я привык называть Серым Волком.

– Только не намекай, что ты хочешь снова пригласить меня вести мастер-класс или, не дай бог, расследовать убийство!

– А что не так было с мастер-классом?

– Ты еще спроси, что не так было с убийством! Которое плавно вытекло как раз из этого самого мастер-класса!

– По-моему, у тебя началась мания величия! – бросила она. – И если тебя не интересует хорошо оплачиваемая и не слишком утомительная работа на всем готовом… Что ж, я скажу ему, что мы не договорились!

– Не надо изъясняться загадками! Какая такая работа и кто этот он?

– Твой старый знакомый Николай Николаевич. Помнишь такого?

Разумеется, я помнил! Более того, на память о знакомстве с этим Николаем Николаевичем (он же прыткий старикашка Ник Ник, а также вдовец, похоронивший пять жен, олигарх, спортсмен и эт цетера, эт цетера) у меня остался шрам на голове, по которой сей джентльмен меня огрел, приняв за террориста, покушавшегося на его драгоценную жизнь. Шрам был также памятью о Кире – это она накладывала шов почти год назад. Тогда мне казалось, что мы не расстанемся больше никогда… И мы расстались.

– Да, – почему-то севшим голосом подтвердил я. – Помню.

– Он попросил меня передать тебе большой привет, а также пожелание, чтобы ты, как мастер пера, на него поработал. За очень солидное вознаграждение. Сумма не озвучивалась, но он просил, чтобы ты ему позвонил. – Света щелкнула замком сумочки и достала визитку. – На. Звякни, как выберешься из этого вертепа.

Она, вероятно, хотела добавить еще что-то, но, видимо, мое лицо не слишком располагало к дальнейшему общению.

– Спасибо, – запоздало сказал я ей уже в спину.

Сказал, потому что благословлять руку дающего нужно всегда, особенно в тех случаях, когда ты еще и виноват перед этой рукой. А я был виноват. Я некрасиво расстался и с этой женщиной тоже. И много раз хотел ее увидеть, чтобы извиниться. Увидел и… не извинился. И, похоже, снова ее обидел. Хотя бы тем, что показал себя снобом и неблагодарной скотиной. Мог бы расспросить, поинтересоваться, все ли у нее в порядке! Да, пустой треп – но так делают все воспитанные люди! Все, кроме меня.

– Увидимся!.. – совсем уж вдогонку бросил я, не уверенный, что она расслышала, ведь проговорил это скорее для успокоения собственной нечистой совести, чем действительно желая еще одной встречи. – Увидимся… – повторил я еще раз, совсем самому себе. – Когда-нибудь увидимся… но скорее поздно, чем рано!

В этом, как и во многом другом, я также, увы, ошибался. В следующий раз мы увиделись – и скорее рано, чем поздно.

Сегодня, сейчас. Ни холодно ни жарко, или Кактус, которому не привыкать

– Здра-а-авствуйте, Лев Вадимович! – Меня приветствовали даже не как старого знакомого, а скорее как друга. – Очень рад, очень рад!

Я растерянно ответил на вопросы о здоровье, затем озвучил свои творческие планы… Зачем? А затем, что меня об этом спрашивали так отечески ласково и таким голосом, каким умеют разговаривать лишь типы вроде Ник Ника да главные редакторы, когда им кровь из носу от тебя что-либо нужно. Причем нужно именно им, а вовсе не тебе!

– А что, если нам вечерком встретиться? Светлана… э-э-э… Владимировна ничего вам не передавала?

– Большой привет! – неожиданно развеселился я. – Светлана Владимировна передавала мне большой привет!

– Однако кроме привета у меня к вам, Лев Вадимыч, предложение… от которого вы, надеюсь, не откажетесь! Да, весьма и весьма надеюсь!

– Какого же плана предложение?

– Надеюсь, оно вас заинтересует! – гнул свое владелец загадочного предложения, передавший мне привет, и даже большой. – Но очень не хотелось бы по телефону! Не отужинаете ли со мной сегодня?

То, что я видел сегодня за окном, не предвещало ничего хорошего: конец августа, типовая бетонная застройка, изнемогшая от тотальной летней жары, и невнятные грядущие перспективы – то ли книгу почитать, то ли кино посмотреть. Или же все-таки отправиться за покупками в ближайший супермаркет, потому что иначе и книгу, и кино мне предстояло употреблять на голодный желудок. Который, то есть желудок, на слово «ужин» отреагировал внезапным, но, пожалуй, предсказуемым энтузиазмом.

– Хорошо! – согласился я. – Где и когда?

– Прекрасно! Прекрасно! – обрадовался мой собеседник. – Часиков этак в семь вас устроит? И, если вас не затруднит, Лев Вадимович, я бы хотел осуществить нашу встречу не в городе, а в известном вам месте. Вы же человек свободной профессии?

– Безусловно! – поразмыслив не долее секунды, подтвердил я.

Я был человеком весьма свободной профессии – писателем. Написавшим, кроме тех самых сказок, коими, если доверять комментариям Серого Волка, а также статистике, сейчас действительно зачитывались все, еще и чертову кучу детективов. Читать же сегодня вечером – или смотреть – я собирался вовсе не детективы, не к ночи они будь помянуты! Я был намерен либо расширить кругозор литературоведческими изысканиями, либо побаловать себя документальным кино о странах дальних и не очень. Путешествия и литература… литература и путешествия… Если забыть, что путешествую я в основном, сидя на диване, а литература, производимая мною, – большей частью чтиво о похождениях супермена Макса, то я мог даже показаться более приличным человеком, чем являлся на самом деле! В жизни же я был невыносимым неряхой, безалаберным и скучным типом, занудой и самоедом, которого бросали женщины, и отнюдь не в результате повальной бесполезности в плане ведения совместного хозяйства – скорее, я был бесполезен в человеческом плане… именно это в последние три месяца, когда я снова остался один, огорчало меня больше всего.

– Тогда уделите мне толику вашего времени… и, если позволите, – разливался соловьем Ник Ник, – я также могу предложить вам провести здесь выходные. Вы прекрасно знаете это место, – вдруг веско проговорил зазывающий меня на ужин с уик-эндом магнат. – Да и погода чудесная… замечательная! Все замерло в предвкушении последних мгновений лета! – неожиданно весьма поэтически выразился он и прибавил: – Не жарко и не холодно… чисто в раю!

С высоты одиннадцатого этажа я взглянул на свой личный, обозреваемый далеко окрест рай: отнюдь не эпическая картинка! Шестиполосная магистраль под самыми окнами, замирающая разве что глубоко ночью; чахлый ряд высаженных весной вместо незнамо зачем истребленных отцами города пирамидальных тополей жалких прутьев с порыжевшей неидентифицируемой листвой да такие же унылые, как и мои собственные, апартаменты неудачников, простирающиеся до самого горизонта, непоэтически перемежаемые массивами угрюмых жестяных гаражных коробок. Да, странные типы могут радоваться открывающемуся пейзажу, проживая в таком месте! Или же, в отличие от меня, не умеющего ценить простые радости жизни, они считают себя людьми счастливыми и удачливыми: гордыми владельцами жилья в городе, да еще и рядом с метро? Честные восемнадцать или даже двадцать два метра полезной площади! А ежели проживаешь один, то и в самом деле рай! Вода холодная, вода горячая – да ладно, выключили – не зимой же ее выключают, а летом! И включают же в конце концов? И пусть не через месяц, как было обещано, а только к концу августа… Как не включили?! Ах, у вас лично не включили? Так мы включали, но вы же сами жаловались, что прорвало! Вот и выключили! Что значит – не занимаемся? Очень даже занимаемся… в порядке очереди! Не у вас одного прорвало! Заявление надо писать! Писали? Раз писали, значит, починят! Что значит – когда? Когда очередь подойдет! И вообще, зачем вам горячая вода в августе месяце, в такую жару? Ну, если приспичило, в кастрюльке нагрейте и мойтесь себе на здоровье! Или в баню сходите. Полезно для здоровья. Да вы на меня не кричите, что значит – сами идите в баню?! Будете орать, вовсе из списка вычеркнем! Да и отрезайте, и заводите бойлер сколько хотите! Хоть два бойлера, если денег не жалко! И вам не хворать!

– Угу… – сказал я в трубку, непроизвольно вспоминая прекрасную ресторанную кухню, лес, озера, буколические окрестные пейзажи – когда не холодно и действительно не жарко… И можно побродить по ухоженному, больше напоминающему парк лесу, вместо того чтобы прислушиваться каждую минуту – не раздастся ли звонок в дверь: вдруг Кира? Которая забыла забрать что-нибудь… меня, например! И которому то холодно, то жарко от никак не отпускающих воспоминаний…

– Так я пришлю за вами машину?

– Очень обяжете, – ответил я церемонно. – Собственной пока не обзавелся.

До того как меня должны были любезно вывезти на природу, к лесам и долам, времени оставалось достаточно, однако собираться я почему-то начал немедленно и весьма капитально, будто намеревался провести во владениях Светы-Лючии не два дня, а по меньшей мере месяц. Или же я просто боялся ударить в грязь лицом – о, эти постоянно производимые моим извращенным писательским мозгом каламбуры! – ведь я уже однажды ударился лицом в грязь в присутствии Ник Ника, и отнюдь не фигурально!

Я собрал в саквояж самое приличное, что имел; загрузил также и ноутбук – мало ли, вдруг придет в голову гениальная идея, не на манжетах же ее записывать, в конце концов? Тем более что белых сорочек в моем гардеробе раз-два и обчелся! В основном я ношу черное… оно практичнее, особенно в отсутствие горячей воды!

– Остаешься за главного! – приказал я кактусу, подхватывая сумки и окидывая прощальным взором свое окончательно разоренное однокомнатное хозяйство. – Я ненадолго. Всего на два дня. В крайнем случае вернусь в понедельник!

Кактус, мой единственный, но надежный домашний друг, смотрел на меня с подоконника скептически. «Ну-ну, – будто говорил он. – Посмотрим! Хотя мне не привыкать… мне вообще тут без тебя ни холодно ни жарко! Поливаешь ты меня дай бог чтобы раз в месяц, вниманием также не балуешь… а я расту себе и расту! И даже процветаю! Чего и всем желаю. И даже тебе, хотя ты так себе человечишко… не лучший экземпляр!»

– Два дня! – еще раз пообещал я и захлопнул дверь.

Я и не предполагал, что вернуться сюда мне придется через гораздо более длительный срок.

Сегодня, сейчас. Полное дежавю, или Я согласился

– Очень рад! Очень!

– Прекрасно выглядите! – не кривлю душой я.

Николай Николаевич, которого я почему-то запомнил совершенно другим и который в моем внутреннем реестре памяти проходил под ником «прыткий старикашка», встречает меня, сияя. Он явно помолодел – или же это наконец подействовали его хваленые специальные витамины, которые он принимает сразу по четыре штуки? Ну и, в отличие от меня, он и по утрам бегает, и гимнастикой занимается, и в гольф играет… Это я, лентяй, просидел все лето взаперти и поэтому вял и бледен, как холодные вчерашние макароны! Ник Ник же бодрый, загоревший, спина у него прямая, а на подтянутых щечках – здоровый румянец.

– Прошу! Вы, наверное, проголодались… с дороги?

И с дороги, и от местного свежего воздуха, которого здесь явно в избытке, а еще потому как единственное, что я употребил сегодня, – дрянной кофе в той самой забегаловке, где меня поджидала в засаде Серый Волк. Пообедать я за сборами и приведением себя в порядок не успел, да и в холодильнике со времени ухода Киры, если честно, постоянно было шаром покати… зато я похудел! И у меня напрочь пропал наметившийся было животик… хотя под слоем жирка весьма явственно различимое сейчас бурчание наверняка не было бы таким нахальным! Я смущенно кашляю, чтобы скрыть этот нелицеприятный факт, и усаживаюсь за столик.

– Я не вегетарианец! – сразу же предупреждает пригласивший.

– И слава богу, – одобряю я.

– Знаете, в моем возрасте весьма важны животные аминокислоты, – вещает Ник Ник. – Что бы ни утверждали йоги, как только я перехожу на чисто растительную пищу, сразу начинаю чувствовать себя хуже! Мужчина, особенно репродуктивного возраста, не должен иметь дефицита ни в чем, тем более в строительном материале для новых клеток!

Я почти не поддерживаю разговор о репродуктивном возрасте мужчины, поскольку издавать членораздельные звуки мне мешают крайне значительные выделения из слюнных желез… видимо, у них недостатка в строительном материале не ощущается.

– Вы, наверное, удивлены, почему я позволил себе оторвать вас от работы и не предложил, например, встретиться где-то в более удобном для вас месте… – разливается красноречивый финансовый бонза. – Однако я взял на себя смелость передать вам со Светланой Владимировной визитку, и, поскольку вы так быстро и любезно откликнулись…

Я впиваюсь зубами в отнюдь не вегетарианский шмат неизвестного происхождения – впрочем, я сам же его и выбрал в поданном меню, не имея даже понятия, что такое это самое «конфи». Мне понравилось звучное название, хотя оно вполне могло воплотиться в ту самую неодобряемую нами с Ник Ником вегетарианскую гороховую котлету. Но мне повезло – вкус божественный и явно не фальшивого зайца. Я стараюсь не думать о том, что, если бы изучал меню более пристально, точно хлопнулся бы в голодный обморок, и наслаждаюсь моментом, потому что мясо нежнейшее и просто тает во рту. Я силюсь не заглатывать его неприлично быстро, отрезаю по чуть-чуть, услаждая организм изысканным вкусом и тонким букетом каких-то неведомых приправ.

– Вы не возражаете, что мы начали прямо с горячего? – вдруг спохватывается Ник Ник. – Разумеется, сначала должны были идти холодные закуски, но я не сторонник набивания желудка чем попало… или все-таки нужно было начать хотя бы с супа?

Я мычу что-то одобрительно-успокоительное и усердно киваю, соглашаясь, что все просто прекрасно.

– Однако суп я ел в обед… и если съесть весь обязательный набор, то как я потом совершу свою обязательную вечернюю прогулку? Но если вы, дорогой Лев Вадимович, предпочли бы все же начать с закусок или супа… я приношу свои искренние извинения! Кроме того, это же не формальный банкет, а, так сказать, неформальный ужин в приватной обстановке, и я пригласил вас, чтобы…

Я внезапно впадаю в какое-то странное состояние: мне кажется, что мы с Николаем Николаевичем уже сидели однажды за этим же столиком, и так же догорал закат за окнами, и цвели алые, белые и кремовые розы, и горели свечи в зале, и звучал рояль… и дрожал в красном вине отблеск, словно зрачок сказочного дракона… И угадывался огромный лес вокруг; и вода внизу, под горкой, принимала в себя свет первой звезды и выстилала шелком лунную дорожку… Вода, запах которой чувствовался даже здесь, в кондиционированном насквозь воздухе, под испарениями изысканной гастрономии угадывалась все та же глубь ледяной озерной воды… Воды, которая до сих пор хранила тайну: не до конца мной раскрытую, пропавшую вместе с женщиной, исчезнувшей год назад; воды, которая сама была информацией. И она хорошо знала, что я уже был тут, эта вода! И все, все это уже тоже было! И ненавязчивый блюз вкупе с навязчивым бормотанием моего визави, и розы на столиках, и дамы в вечерних туалетах… Вот сейчас откроется дверь и войдет Светлана!

Дверь отворилась, и вошла… Светлана! Мне даже показалось, что на ней было платье, которое я знал… и которое я когда-то с нее снял – нет, содрал в приступе необузданной, животной похоти… Все, все это со мной уже было! Дежавю было настолько полным, что я оцепенел. Я упал, провалился во временной колодец, полный воспоминаний, образов, прикосновений, запахов, звуков, разговоров… И даже время было почти одно и то же! Состояние природы, излет лета, неизбежное дыхание осени… И неужели, если я сейчас встану и поднимусь по хорошо знакомой лестнице и сверну налево, в конце коридора будет комната, а в ней – Кира?!

– …огромное вам спасибо, Лев Вадимович, что вы согласились! Мне чрезвычайно нравится именно ваш стиль изложения, и я просто не представляю, чтобы за эту работу взялся кто-то еще…

– Что? – тупо спросил я. – Я… согласился?!

– Ну… если честно, вы только что дали свое неоднозначное согласие! То есть я так это понял… – растерялся тот, кто некогда огрел меня по голове невыясненным предметом, после чего я отключился и пролежал на земле час. Сейчас он ничего такого не делал, но я, похоже, отключился и без физического воздействия… и весьма надолго! Потому как передо мной уже была не тарелка с так до конца и не проясненным конфи и салатом. Вино также было… прибрано?.. выпито мной?.. Я уставился прямо в дымившуюся чашку благоухающего напитка, с тем же названием, что и заказанный мною утром в другом месте, словно ответ надлежало искать здесь. Но в чашке не было никаких ответов. Только кофе… Кофе… странная штука… ведь это также лишь набор букв, только название! И, кроме всего, то, что стояло передо мной сейчас, и то, утреннее, даже не были родственниками – хотя и назывались одинаково! И точно так меня утреннего со мною вечерним связывало лишь звучание имени… хотя при этом я, который почему-то отсутствовал неизвестно где, уже успел на что-то согласиться!

– Ну, я имел в виду принципиальное согласие, – попытался выкрутиться из неизвестно чего я. – В принципе… да, я думаю, это осуществимо…

Женщина в сером струящемся шелке подошла ближе, словно намереваясь присоединиться к нам, и даже повернулась ко мне лицом… и… Никакая это была не Светлана! И время было не то – не осень, нет! Лето пока и не думало сдавать позиций. Просто внезапный холодный вечер сыграл со мной шутку: вечер, в который человеку с воображением может померещиться что угодно. Да, время и место были почти те же. Почти! Но только я уже был не тот… совсем не тот, что прежде!

Сегодня, сейчас. Хроническая сова, продавшаяся в рабство, или Убеждения, засунутые в карман

– Голубчик мой, Лев Вадимович, хоть сегодня выходной и я пригласил вас отдыхать, давайте все же обговорим детали. Мне, знаете ли, не терпится, а к числу моих добродетелей не принадлежит откладывание на потом!..

Вчера она все-таки появилась – та, которую я одновременно хотел и не хотел видеть. Мелькнула издалека – наверное, для того, чтобы удостовериться, что не сбежал, как злорадно подумал я. На владетельной Светлане Владимировне не было никакого струящегося шелка. Света-Лючия была обряжена в банальный брючный костюм а-ля Ангела Меркель. И сидел он на ней примерно так же, как и на знаменитой немецкой канцлерше – словно надетая на торопливой примерке и неизвестно по какой прихоти оставленная в гардеробе случайная вещь. Кургузый мятый льняной пиджачишко топырился на заду, не скрывая обширных бедер, а в груди и животе был явно тесноват. Светочка метнула в меня взгляд и тут же отвернулась. Что еще за тайны мадридского двора? Чего она от меня ожидала? Надеялась, что я выкину какой-то непредвиденный фортель? Или же, наоборот, волновалась, что я слишком покладист, смиренен и готов продать себя задешево?

– …когда будете готовы, зайдите ко мне! Мой секретарь уже подготовила договор, изучите… Если надо, дополните – и подпишем! Я вас не разбудил? – вдруг спохватился тот, которому не терпелось так, что он уже и секретаря в выходной день напряг, и утреннюю пробежку наверняка совершил наспех… в отличие от меня, который не торопился насладиться природными красотами и свежим воздухом и до сих пор валялся в постели.

– Здесь удивительно хорошо спится! – Я злорадно понадеялся, что этой фразой поставил Ник Ника в тупик: то ли я еще сплю и он меня действительно разбудил, то ли это просто похвала местному комфорту?

– О, прошу прощения… собственно, у нас весь день впереди… даже два! Наслаждайтесь отдыхом… Успеется!

Значит, все-таки решил, что разбудил! Я не знал, зачем играю на струнах чувствительной души пятикратного вдовца, чьи молодые и красивые избранницы, едва выйдя замуж, одна за другой покидали наш бренный мир. Причем покидали его отнюдь не насильственным путем: автокатастрофа, теракт, несчастный случай и даже цунами, как помнится!

– Вовсе нет, что вы! Как можно спать в такое чудесное утро!

– Я очень рад, что вы тоже жаворонок! Думаю, это также подтверждает, что мы прекрасно сработаемся! Терпеть не могу терять впустую самую продуктивную часть суток!

«Как же, жаворонок, – уныло подумал я. – Хроническая сова! Наверное, потому я и стал писателем, чтобы не вскакивать ни свет ни заря и не нестись в какой-нибудь офис или проектный институт». Однако вчера я внезапно совершил неожиданный ход и продался в рабство. Рабство литературное, которое вдобавок, как сейчас оказалось, будет начинаться, едва из-за горизонта выглянет розовоперстая Эос!

– Но сегодня и впрямь… э-э-э… выходной! Поэтому я вас не тороплю! Не тороплю! Вы в гольф не играете?

– Нет, не играю, – ответил я вежливо, хотя он вчера справлялся о том же самом как минимум трижды.

Видимо, Николай Николаич никак не мог смириться с тем, что кто-то может быть не жаворонком, к тому же равнодушным к элитной забаве. Или гольф – это спорт? Черт возьми, кажется, я что-то упустил в жизни… и почему мой Макс до сих пор не играет в гольф?! Это просто неприлично! Макс, неизменный герой моих более чем тридцати книг, занимался чем угодно: серфингом, сплавом по бурным рекам, горными лыжами, большим теннисом – никаким не пинг-понгом, боже упаси! – но отчего-то не играл в гольф! Супермены не могут не играть в гольф! И если я до сих пор не имею никакого понятия о сей забаве богатых и знаменитых, не это ли случай все исправить?

– …но хотел бы научиться! – добавляю я, и он тут же расцветает:

– Буду рад стать вашим первым наставником! Может быть, начнем сегодня… ну, хотя бы после обеда?

– Почему бы и нет? – покладисто соглашаюсь я. – Там же можно заодно и посмотреть… подписать?

– Нет, не нужно, – осторожно останавливает меня мой новый владелец, работодатель и барин, уже приготовивший по мою душу купчую крепость. – Разрешите дать вам совет, Лев Вадимович: никогда не путайте отдых и работу и не подписывайте ничего наспех!

Сказать ему, что ли, что я и в редакции ничего не читаю, а подмахиваю с ходу, едва успев плюхнуться напротив своего драгоценного редактора? Мне тычут пальцем, и я тут же ставлю свой залихватский автограф, потому что попросту не способен переварить все эти параграфы, пункты и подпункты, форс-мажоры и штрафные санкции. Обязательства сторон и смертную казнь в случае завала сроков? Две недели – лишение чести и достоинства. Месяц – порка розгами. Три – удушение в темном углу. Полгода – прилюдное четвертование с принудительной явкой остальных членов писательской гильдии и одновременная конфискация всего имущества, включая кактус.

Неизвестно, с какой стати, но Ник Ник явно мне благоволит, желая быть и патроном, и наставником, и добрым дядюшкой в одном лице. Интересно зачем? И не кроется ли тут что-то… что действительно стоит изучить заранее и ни в коем случае не соглашаться? Или же в нем до сих пор бродит старое чувство вины? Во-первых, это он нанес мне травму средней тяжести, а во-вторых, я не взял тогда в качестве отступного с него почти ничего… ничего, кроме информации, которую он сам считал гроша ломаного не стоящей, но которая помогла разгадать тайну! Однако Ник Ник остался в неведении… или же он все-таки все узнал? И не потому ли я прискакал сюда по первому его зову? Явился, оттого что снова подсознательно жажду пережить нечто подобное прошлогоднему приключению? Типун тебе на язык, Стасов! Только еще одного убийства тебе и не хватало, причем убийства настоящего, а не вымышленного! И ты вовсе не Макс, чтобы противостоять хитроумным козням, разоблачать шпионов, предотвращать ограбления века и ловить террористов! Ты не умеешь стрелять, не владеешь никакими единоборствами и даже свою ленивую задницу до сих пор не удосужился вытащить из кровати, хотя время уже ближе к обеду, чем к завтраку, который тебе полагался, но ты его пропустил!

– Договорились! – стараясь казаться благодарным, говорю я. – Не буду никогда ничего подписывать, не читая! А также читать неподписанное. И вообще ничего не буду читать! Просто так, на всякий случай!

– Я очень ценю в людях, особенно в писателях, чувство юмора! – сдержанно произносит тот, что давал за мою ушибленную голову тридцать тысяч в конвертируемой твердой валюте – куда более твердой, чем моя голова и мои убеждения! Потому что хоть моя голова и выстояла тогда, получив лишь сотрясение, с убеждениями вышло куда печальнее. Убеждения я готов сейчас засунуть в карман, потому что пользы от них никакой, особенно финансовой. И второй данный мне судьбой шанс я никак не желаю упустить. Потому что этот шанс может сработать, подарив мне – пусть временно! – но зато то, что я ценю больше всего: ощущение свободы. Свободы переместиться в практически любую выбранную точку на земном шаре. Путешествия и литература… И пусть литературой то, что я напишу здесь, никак нельзя будет назвать, путешествия, заработанные посредством нее, будут вполне реальны!

Сегодня, сейчас. Мудрость в денежном эквиваленте, или Что означают цифры

– Вот что я задумал, Лев Вадимыч!

Я несколько ошарашенно взираю на своего уже документально подтвержденного работодателя. После первого ознакомления с игрой под названием «гольф» я понял, что она, игра, мне неожиданно понравилась – и так же неожиданно меня захватила, причем захватила до такой степени, что я буквально загорелся желанием остаться здесь подольше и таки освоить все ее премудрости… насколько будет возможно при моих физических данных, конечно! Которые, то есть данные, как оказалось, весьма уступали возможностям моего нового патрона. Я с завистью смотрел, как жилистый и нисколько не уставший за полтора часа моего обучения Ник Ник ловко управляется с клюшками, и все больше ощущал дрожь в ногах и напряжение в пояснице. А также предвкушал, что завтра у меня будут ныть абсолютно все мускулы, если они у меня еще не атрофировались, разумеется! Итак, в результате всего я еще и завидую – отчаянно завидую «прыткому старикашке», который пока что бьет меня по всем позициям: и по части спорта, и по части фантазии. Потому что даже я не додумался бы преподнести в качестве свадебного подарка любимой женщине свою автобиографию! То есть про автобиографию я уже был наслышан – собственно, для литературной обработки оного шедевра я и был приглашен, – но что он собирается подарить это женщине?..

– М-да… – мямлю я. – Интересно!

– Вас что-то смущает? – вскидывается Ник Ник, у которого нюх на интонацию, как у легавой на затаившуюся дичь.

– Буду откровенен: женщинам обычно дарят несколько другие подарки!

– Лин, детка, – ласково обращается Ник Ник к необычайно красивой молодой особе, представленной мне этим утром, – что бы ты хотела получить в подарок: умную книгу или дорогое украшение?

– Наверное, я бы предпочла книгу, – говорит Лин и загадочно улыбается. – Украшение можно потерять, его могут украсть… А мудрость прочитанной книги остается с тобой навсегда и стоит всех драгоценных камней мира!

«О господи, – думаю я, – вот это ответ! Достойный не очаровательной леди, но античного философа!» Я изо всех сил стараюсь не таращиться на ту, что предпочитает мудрость денежному эквиваленту, но это мне удается из рук вон плохо. Не потому ли, что тут есть на что посмотреть: безупречный овал лица, ровного тона мраморная кожа, изумительный разрез глаз, изящные движения… и брючный костюм на совершенном теле уж точно сидит не как на Светочке – то есть не как на корове седло!

– Вот поэтому из всех возможных подарков я и выбрал именно книгу! – улыбается Ник Ник, и в нем вдруг тоже проявляется что-то восточное: сейчас он похож на излучающего блаженное сияние мудреца.

«Да это же его будущая невеста! – вдруг догадываюсь я. – Он задумал жениться в шестой раз! И я даже буду способствовать этому явлению! Интересно, он не боится, что опять… что снова?..» Вслух, слава богу, ничего из этого я не озвучиваю.

– Лин – мой секретарь, – веско произносит Николай Николаевич и как-то по-особенному смотрит на меня.

Ладно… хорошо… я все понял! Секретарь – значит, секретарь!

– Она – просто незаменимый секретарь! – добавляет он и улыбается. Девушка тоже улыбается – сдержанно, одними уголками губ, и становится еще неотразимее. Она слегка прикрывает веки, и ее густые, длинные ресницы так и хочется сравнить с крыльями бабочки, хотя у меня теперь совсем иные задачи: я приставлен к автобиографии одного из сильных мира сего, как канцелярская скрепка к магниту. Кроме того, мне не дóлжно заглядываться на экзотических красавиц, коими я никогда не буду обладать. Хотя бы потому, что не могу предложить им ничего: ни драгоценностей, ни мудрости! Мне не остается ничего другого, как тоже улыбаться, чем я и занимаюсь. Втроем мы излучаем такую приязнь, что раннее августовское утро за окном вправе нам позавидовать.

– Режим дня будет такой… – не спеша информирует босс. – Начинать будем, пожалуй, в девять… Конечно, это поздновато, но я не хочу переутомлять мою девочку. – Он нежно треплет незаменимую секретаршу по лилейной ручке. – Для женской красоты недосып – первый враг! Тем более что нужно успеть сделать гимнастику, потом пробежку, завтрак… Нет, пожалуй, начинать будем в девять двадцать! Иначе никакой пользы ни от спорта, ни от пищеварения!

Я лично хотел бы начинать в десять двадцать, а еще лучше – в одиннадцать, потому что именно в это время я обычно и просыпаюсь. Презрев спорт и правильное пищеварение. Разумеется, это нехорошо и неправильно, но – увы и ах! – я так живу. Или же это не называется полноценной жизнью?

– Итак, решено: в девять двадцать! Завтра у вас еще выходной день, Лев Вадимович. Ну а понедельник, как известно, день тяжелый… и не пропустить ли по этому поводу нам и его тоже? Что говорят о понедельнике китайцы, моя дорогая? – обращается Ник Ник к девушке.

– В Китае о неблагоприятных начинаниях в понедельник ничего не известно, – корректно начинает Лин. – Вы бывали в Китае, Лев Вадимович?

– Да… один раз. Очень красивая страна.

– Удивительная страна! – восклицает Ник Ник. – Обязательно поедем туда… в свадебное путешествие! Но знаете, что в Китае главное? Чтобы вас не побили метлой! Потому что, если вас побьют метлой, счастья и удачи в этой жизни вам уже не видать никогда!

– Неужели? – искренне удивляюсь я.

– Совершенно верно! – подтверждает Лин. – Такая примета!

– В таком случае я бы вообще запретил употреблять метлы в Китае! – притворно ворчу я, а Лин заливается смехом, словно серебряный колокольчик. – Я не слишком верю в приметы, – неожиданно говорю я, а сам размышляю: не метлой ли шарахнул меня год назад достопочтенный Николай Николаич и не от этого ли развалилась моя столь счастливо начавшаяся личная жизнь?

– А что говорят китайцы о заключении браков? – опрометчиво интересуюсь я, некстати позабыв о правилах хорошего тона, поскольку тут наличествовали жених и невеста, но Лин, кажется, нисколько не смутилась.

– Нехорошо, когда разница между мужем и женой три года или шесть лет. Такие браки недолговечны и даже могут закончиться трагедией, – вежливо информирует она, действительно как вышколенная секретарша, а не как невеста, для которой Ник Ник жертвует немалой толикой своего драгоценного личного времени, собираясь с моей помощью изваять некий приторный свадебный торт.

– Это нам не грозит! – отмахивается патрон. – Хотя стоит задуматься и как следует посчитать… да, посчитать! В Китае слишком много внимания уделяют цифрам! – фыркает он. – Четыре для китайцев – совершенно невозможная примета. Хуже четверки и нет ничего! А вот восьмерка – совсем другое дело. Самая счастливая и желанная цифра! Кстати, я родился восьмого августа. Это значит восьмого ноль восьмого, к тому же еще и в пятьдесят восьмом году!

– Как замечательно! – Лин хлопает в ладоши, радуясь, как маленькая девочка. – Столько восьмерок! Потому и так много успеха!

– Как сказать, как сказать… – скрипит Ник Ник, видимо припомнив всех безвременно почивших жен, даты рождения которых наверняка были далеко не так удачны, – но в моменты заключения предыдущих браков он, вероятно, ничего не знал о коварных китайских знаках! Неожиданно для себя я мысленно желаю Ник Нику всяческого благополучия в новом союзе. Не потому ли, что мне так нравится Лин?

– Удивительно, но в Китае тринадцать и шестьсот шестьдесят шесть – как раз счастливые цифры… даже очень счастливые! – восклицает очаровательная – китаянка? или же она просто похожа на китаянку? – девица. Кстати, откуда Ник Ник ее взял? Неужели Светочка подкинула?

– Да? – Николай Николаич удивлен не меньше моего. – Ну надо же! А у нас тринадцатого числа никакие переговоры не назначают, не говоря уж об американцах – у них в отелях даже тринадцатый этаж всегда отсутствует!

– Как это? – недоумеваю я. – Если у них кругом небоскребы?

– Двенадцатый, а потом сразу четырнадцатый! – пожимает плечами Ник Ник. – Как будто от такого переименования что-то может измениться! – брюзжит он.

– Может, – серьезно кивает Лин. – Очень даже может! Я в это верю. – Девушка грациозно склоняет головку: длинная белая шея словно стебель цветка… Господи, Стасов, опомнись! То у тебя бабочки порхают, то лотосы цветут! Этот цветок уж точно не про тебя! По твою душу наверняка явится Серый Волк… да как ухватит за оба бочка сразу!

– Ладно… – нехотя соглашается тот, что привык везде и всюду быть главным. – Если тебе нравится верить в подобную чепуху, можешь верить! Это никому не мешает… Только не забывай, что тут все-таки не Китай!

– То есть приметы действуют территориально? – пытаюсь шутить я.

– Именно! Именно! И ежели у нас верят в черную кошку, пустые ведра и другую чепуху, то тут оно как раз и сбывается. А твой Китай бог знает где… за Великой Китайской стеной!

Снова звучат серебряные колокольчики: похоже, Лин хорошо осознает свое положение и будет идеальной женой.

– Давайте отдыхать, господа! – приказывает всем патрон. – У меня сегодня еще много дел, а вы свободны, и советую вам этим воспользоваться!

– Восток – дело тонкое, Петруха!.. – вполголоса бормочу я, удаляясь в собственные апартаменты, поскольку дела меня пока не призывают и мои собственные выходные действительно продолжаются. – Восток – дело тонкое!

Сегодня, сейчас. Я устроился и выкобениваюсь, или Развесистый лопух

Серый Волк действительно не замедляет явиться: стук в дверь – отнюдь не деликатный, – и на пороге возникает мадам.

– Пришла справиться, как ты устроился, – объясняет она.

– А что, может быть еще лучше? – недоумеваю я. – Я не привык к роскоши. Она меня деморализует. И вообще, могла бы поселить меня и в служебном… в целях экономии!

– Николай Николаевич распорядился здесь, – сдержанно отвечает владелица удобств. – Он же за все и платит. Не пойму, чем ты вообще недоволен?

– Я найду, к чему придраться! – обещаю я.

– Когда найдешь, обязательно сообщи, – сухо говорит Светик. – И я все исправлю!

На Сером Волке все тот же совершенно не красящий ее мятый костюм. Да и в целом вид у нее какой-то слишком уж усталый. Внезапно мне становится совестно: мадам сначала постаралась дать мне заработать, затем устроила как можно комфортнее, а я, как последняя скотина, ворочу морду и выкобениваюсь.

– Свет, – мягко говорю я, – вообще-то большое спасибо… и все прекрасно, правда! Просто я действительно не привык. Тут же целые апартаменты! Могла бы выделить и поскромнее…

– Клиент платит, я зарабатываю, – пожимает Светка плечами, но я вижу, что она немного оттаяла.

– Ага, – говорю я. – Наверное, это компенсация за увечья… совесть твоего клиента мучает!

– Я тебя умоляю! – Светка, презрев грацию как явление, плюхается в кресло напротив. – Совесть? У Николая Николаевича? У него только титановые челюсти и лазерный прицел. И никакой совести в принципе!

– Похоже, он нацелился жениться! – начинаю сплетничать я и вдруг вспоминаю, что в подписанных мною бумажках числится пункт о неразглашении личной жизни! Опа! Одно нарушение уже есть, и наказываться оно будет финансово – я припоминаю еще один пункт. «А говоришь, ничего не читаешь, Стасов! – мысленно пинаю я себя. – Язык как помело! Сдалась тебе его бесценная личная жизнь!»

– Возможно… – задумчиво говорит та, что зарабатывает не только сдачей внаем дорогостоящих апартаментов, но также и всей возможной информацией. – Очень даже возможно!

– Только мне нельзя об этом говорить, – не выдержав, сообщаю я. – Контракт подписал.

– Вот так сразу и подписал? Лева, почему ты сначала со мной не посоветовался?

Я выкатываю глаза:

– Мне это и в голову не пришло, если честно! Посоветоваться!

– Зря! – бросает Серый Волк. – Он тебе такого мог навыставлять! Контракт у тебя? Покажи! – безапелляционно требует она.

Мое безоблачное настроение, похоже, стремительно портится. Ник Ник, он же прыткий старикашка, скорее всего, успел подложить мне свинью, пользуясь моим полным невежеством и усыпив бдительность гольфом и китайской красоткой Лин!

Светка, вздев очки и нахмурившись, придирчиво штудирует документ.

– Угу… – бормочет она и что-то отчеркивает в нем острым ногтем. – Угу! – Сердце у меня окончательно падает. Светик с хрустом перелистывает страницу. – Угу!

– Может, я пока пойду кофе выпью? – потерянно говорю я. – Где автомат, я помню…

– С ума сошел? Какой автомат! Это исключительно для обслуги! Стасов, не забывай, пожалуйста, что ты теперь гость и у тебя все включено… полный фарш! Хочешь кофе – иди в бар… Угу! Иди, иди… сейчас дочитаю эту кабальную запись и тоже приду! Поделюсь… впечатлением!

На негнущихся после утреннего гольфа ногах, чувствуя себя тем самым полным фаршем, причем провернутым дважды, я влекусь вниз по лестнице, печально размышляя о том, почему я такой дурак и какие будут последствия столь опрометчивого подписания.

Бар великолепен. Я прикидываю, что значит «все включено», входит ли в это алкоголь и в каком именно количестве, если входит? Не спросить ли мне водки… джина, коньяку, коктейль «Кровавая Мэри» тоже подойдет! Для успокоения нервной системы… Или же в том самом контракте оговорено, что мне и пить нельзя?! Находясь на работе… Но у меня еще почти полтора выходных дня! С какого числа действует этот чертов контракт?! С сегодняшнего? Со вчерашнего? С понедельника, который день тяжелый, но только не в Китае?!

– Еще один кофе, пожалуйста! И… рюмку коньяка?.. – полувопросительно говорю я.

– Да, конечно! – бесстрастно соглашается бармен, и передо мной тотчас возникает требуемое подкрепление.

– Мне то же самое!

Кажется, я никогда еще не радовался появлению этой женщины так, как в данный момент! Светка проглатывает содержимое своей посудины одним махом, будто валерьянку, и лезет пятерней в шевелюру, явно демонстрируя полную озадаченность: она словно не в силах сообщить мне плохие новости – и в то же время обязана это сделать… Да, наверное, такого простофили, как я, здесь еще никогда не сиживало! Я в растерянности верчу в руках напиток, благоухающий остро, терпко и пряно… Затем, так и не отхлебнув, пристраиваю его на стойку.

– Еще один! – Она щелкает пальцами, делает изрядный глоток и шумно выдыхает. – Да… ну и денек! Ладно, Стасов, не трепещи. Давай выпьем за успех безнадежного дела!

– А оно что, действительно совсем безнадежное? – севшим голосом вопрошаю я, вглядываясь в безжалостные серо-зелено-карие глаза. «Довыпендривался… – думаю я. – Доподписывался! Доигрался… Неужели же ты не понимал, идиот ты этакий, что с этими людьми нельзя играть вообще ни в какие игры?! И если и влезать в их логово, то только ползком и только когда там лет двадцать как выветрился их хищный дух! А ты еще и строил из себя! “Ничего не читаю, сразу все подписываю!..” Всем доверяю! Додоверялся! Будешь теперь пахать на него забесплатно до скончания своих дней! Вон у Светки и видос-то какой! Лопух… ну как есть лопух! Развесистый и зеленый!»

– Ладно… – Светка вдруг разевает пасть, полную блестящих, острых белых зубов, и заливисто хохочет. – Сдрейфил, Лев Вадимыч? – Она пихает меня локтем. – Жить будешь! – бодро уверяет она. – И даже на хлеб с маслом немножко заработаешь… если сможешь. – Мадам снова становится серьезной. Бармен благопристойно уходит на другой конец и не отсвечивает. – Если не будешь болтать своим длинным языком направо и налево – это оговорено особо, – веско произносит она. – Советую об этом помнить… настоятельно советую! И вообще, Стасов, рекомендую внимательно проштудировать эту бумажку, а еще лучше – выучить ее наизусть!

Сегодня, сейчас. Уроженец города Коростень, спертый туалетный бачок, или Они все-таки купили козу

– Малыш… – лепечу я во сне. – Малыш… ты вернулась?!

Я протягиваю к Кире, стоящей в распахнутых дверях моей квартиры, руки и… просыпаюсь. Мобильник наяривает не то канкан, не то еще что-то, не менее омерзительное: утро понедельника наступило. Первое утро моей работы. Время – половина восьмого. Наверное, можно было бы поспать еще полчаса, прикидываю я. Это Ник Нику, прыткому старикану-таракану, нужно вставать ни свет ни заря, потому что у него и цигун, и бег трусцой, и овсянка, которую нужно правильно переварить… вместе со мной! И дела у него, небось, тоже… Не бросает же он свою империю зла совсем без присмотра? Так никому нельзя, даже тем, у кого в дате рождения аж три волшебные восьмерки! Три колеса фортуны…

Я представляю себе фортуну, бодро катящую рядом с Ник Ником на трехколесном велосипеде, и просыпаюсь окончательно. Вчера мы со Светкой изрядно покуролесили, отмечая мой последний вечер вольной жизни. Серый Волк явно пыталась споить меня – не для того ли, чтобы снова, как когда-то, воспользоваться случаем и влезть в мою постель? Я уже даже начал готовиться к сопротивлению, когда она внезапно оставила меня в покое и переключилась на какого-то мажора, неосмотрительно пригласившего ее танцевать. Ну а я воспользовался моментом и сбежал. Чтобы в одиночестве улечься в свою роскошную двуспальную ладью, тут же отчалившую в страну грез, где до сих пор моим сердцем владела Кира. Женщина, которую я нашел здесь. Нашел и… потерял. Потерял по собственной глупости? Разумеется, да! Ответ положительный, потому что я мог ее удержать, – так, во всяком случае, мне казалось теперь. Да, я мог – но не удержал. Почему? Да потому что я – чванливый индюк. Спесивый баран. Упрямый осел…

Я чищу зубы, готовясь корчевать пни на окололитературной ниве, и вспоминаю весь наличный зоосад: самовлюбленный павиан! Неуклюжий бегемот. Близорукий, недальновидный, прущий напролом носорог. Это все я… я! «И Светка вчера меня тоже бросила!» – вдруг и совершенно некстати вспоминаю я, облачаясь в потертые голубые джинсы и легкую футболку, потому как день обещает быть не просто жарким, а очень жарким. Впрочем, работать мы будем в приятном искусственном микроклимате… или же Ник Ника, как поборника здорового образа жизни, понесет на свежий воздух? В какую-нибудь беседку под дубом вековым? Да, а Светка ускакала танцевать с тем типом, который зачем-то подгреб к нашему столику да и умыкнул ее, уже изрядно теплую! Зачем? Ну, может, у них дела… Да какие у нее могут быть дела с двадцатипятилетним мальчишкой? Пусть ему даже и ближе к тридцати? Да никаких, особенно когда рядом маститый прозаик Лев Стасов! Угу… и которому до сих пор снится его последняя, третья жена… Или же, маститый прозаик, ты просто созрел наконец-то излить душу – и тут тебе и обломилось! Светка отчалила и уже не вернулась… хотя ты ее ждал? Да никого я не ждал! Не ври самому себе… ждал! Особенно после того, как она оказала тебе услугу и растолковала все досконально в том самом договоре! Потому что у тебя, мон шер, для такого собственных мозгов не хватает!

– Доброе утро!

– О, Лев Вадимович, приятно, что вы пунктуальны!

Отчего же мне не быть пунктуальным, когда мой номер непосредственно соседствует с его? А с другой стороны – апартаменты прекрасной Лин… и, кажется, они даже имеют смежные двери, потому как красотка-секретарша появилась явно не со стороны коридора!

– Я вам нужна, Николай Николаевич?

Интересно все же, Светкина это питомица, из ее команды или нет? А если нет, то откуда он ее взял – неужели импортировал прямо из Китая?

– Спасибо, моя птичка, отдыхай, мы поработаем сегодня без тебя.

– Хорошо!

Лин – сама кротость и покладистость. А мы с Кирой не были ни кроткими, ни покладистыми… или же она пыталась? А я? Я пытался? Наверное, мне следовало больше ей уступать, потому что где вы видели кроткого и покладистого хирурга? А писатели вполне могут быть и кроткими, и уступчивыми! И даже не могут быть, а быть обязаны! Но я сам все испортил… да, сам!

– Я родился восьмого августа тысяча девятьсот… пардон – одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года в городе Коростень Житомирской области… в семье железнодорожного работника и учительницы… Я не слишком быстро говорю?

– Нет, Николай Николаич… я все равно пишу на диктофон, а на бумаге только делаю соответствующие пометки.

– А… хорошо!

Я кратко черкаю: «Коростень. Местный колорит, достопримечательности». Надо же! Мой прыткий стари… Стой, Стасов! Остановись! Опомнись! Какой он тебе старикашка?! Во-первых, Ник Ник бодр и свеж, как коростеньский огурчик… Нет, огурчики – они нежинские, а что в этом самом Коростене? Ладно, после обеда узнаем… Во-вторых, уроженец маленького городка, или слишком большого села, вырос в невероятно крупную акулу бизнеса – а ты во что? Да и разница в возрасте у вас не столь уж велика, как тебе, самовлюбленному типу, казалось! Сколько бишь ему… да всего-то шесть десятков. К тому же он еще и жениться собрался! Значит, чувствует в себе потенциал! А тебя, Стасов, жена именно что бросила… и это уже в-четвертых!

– …я думаю, о моем детстве – это не слишком интересно?

– Нет! – быстро корректирую процесс изложения будущей великой биографии я. – То есть да! Все это как раз весьма и весьма интересно! Чем больше будет воспоминаний детства и вообще бытовых мелочей, тем богаче и колоритнее будет текст в целом, так что попрошу ничего не упускать! И да, если вдруг что-то вспомните потом, то сделайте пометочку или надиктуйте Лин… пожалуйста!

От такого внимания к подробностям его бессознательного младенчества Ник Ник буквально распускается, как бутон на заре.

– Конечно! – обещает он. – Непременно! Я понимаю!

– Потом мы обязательно будем возвращаться ко всем ключевым моментам, – говорю я. – Очень важно ничего не упустить!

Да… интересная все же выпала судьба мальчику, родившемуся у местечкового железнодорожника и местной училки! Он вознесся на финансовый Олимп, может позволить себе все: купить личный самолет, выстроить в родном Коростеле… нет, коростель – это птица, а город – Коростень! – так вот, выстроить в родном Коростене парк юрского периода со спецэффектами, облететь Землю на воздушном шаре, разбрасывая по всему пути следования стодолларовые бумажки… Он может играть в гольф платиновыми клюшками, и предпочитать это место в средней полосе не самой экзотической страны в мире отдыху на каких-нибудь Гавайях, и даже жениться на девушке втрое моложе себя… и никто даже слова не скажет! Нет, как раз в этом случае не смолчат, а скажут: какой молодец! А Ник Ник действительно молодец… Металлолом, смотри ты, собирал и для того, чтобы установить личный рекорд, спер из сарая собственных родителей промышленные тиски, весившие больше его самого, и новенький чугунный бачок для унитаза! А также мойку из нержавейки, которую его папаша, в свою очередь, наверняка спер на любимой железной дороге, намереваясь установить в собственной кухне! И любопытно, выпороли его тогда или нет?

– …меня повесили на Доску почета, и я по нескольку раз на день спускался в вестибюль и, вместо того чтобы купить в буфете коржик, стоял и на себя любовался, хотя фотография была скверная, я на ней получился с выпученными глазами, а уши торчали, как локаторы. Но стоял голодный и глазел… к тому же и задница болела, наверное, с неделю…

Ага, таки выпороли! Но зато он стал героем дня… или месяца? Или за такие подвиги вешали на почетное место аж на целый год?

– …больше всего на свете я ненавидел кроликов. Знаете, такие ушастые прожорливые создания, которым все время нужно рвать траву. Остальные мальчишки все лето играли в футбол или на речке торчали – там у нас красивая речка, в Коростене, Уж называется, да и места в целом красивые, – а я с утра как вставал, так сразу брал в руки мешок и отправлялся за травой. Потому что кроликов у нас было много. Мы жили в частном секторе, да и весь город, считай, один большой частный сектор… деревня, одним словом. Ну, во всяком случае, Коростень моего детства… Да, и как только появлялась первая трава, меня заставляли ходить и щипать ее… Ну и я, понятное дело, не один такой был. Тогда все держали какую-то живность… да, наверное, и сейчас держат? – вдруг удивился он. – Давно я там не был! А тогда у всех были кролики, куры, козы, и бабки гоняли меня от своих дворов, потому что это была их трава. И я так присаживался, знаете, воровато, чтобы из окон не видно было, и быстро-быстро рвал все подряд: и спорыш, и одуванчики – кролики любили одуванчики! – и все, что попадалось, хотя отец мне не раз показывал, чего им нельзя…

Он вдруг останавливается, видимо и сам удивленный этими глубоко похороненными воспоминаниями: маленький лопоухий заморыш на пыльной улице под безжалостным летним солнцем, с пальцами, зелеными от сока травы и покрасневшими от крепких, не поддающихся стеблей. Малыш, озирающийся на закрытые ставни соседских домов, где прячутся от полуденного солнца грубые, крикливые бабки, привязывающие у калиток бодливых коз. Солнце просвечивает розовым его оттопыренные уши и коротко подстриженный чубчик: тогда всех мальчишек стригли коротко. Разношенные сандалики покрываются пылью, ссыпающейся с корней травы: отец не велит рвать траву с корнями, потому что кролики – существа чистоплотные, они не станут есть грязное… но трава рвется как попало – и с корнями, и без…

Пыль засыпается внутрь топорной кожаной обуви – после зимы непременно натрешь сандалиями большие круглые водянки, а потом они лопнут, особенно если сразу влезть в сандалии мокрыми ногами; и ковыляешь с речки до дома кое-как и, сорвав у дороги крупный, словно вздутый темно-зеленый лист подорожника, поплюешь на него и приложишь к ранке. Дома есть пластырь в аптечке, висящей на стене в кухне. Деревянный ящичек с красным крестом, а в нем пузырьки с йодом и зеленкой, рыбьим жиром от золотухи и картонными серыми коробочками из центральной аптеки, составленными одна на другую, и в каждой несколько неиспользованных порошков, свернутых из папиросной бумаги, а на коробочках написано острым почерком: «Отпущено по рецепту». Еще в аптечке хранятся банка с вазелином и тройчатка «от головы», на которую не нужен рецепт, – шесть таблеток в крохотной картоночке. Да, и еще в длинной бутылке с торчащей жесткой сигнатуркой болтушка от почесухи, которой мать щедро смазывает его расчесанные руки и ноги, – его кожа не любит травы, это называется красивым словом «аллергия», – но траву нужно рвать каждый день, аж пока не выпадет снег, и тогда ненасытные ушастые твари перейдут на сено. Однако сено нужно покупать, а трава растет даром… и он рвет и рвет ее, и на руках тоже сначала вспухают красные желваки, а потом образуются твердые мозоли, почти как у отца.

Встав на табурет, он достает из аптечки катушку липкого пластыря, отрезает кусочки и налепливает на натертые сандалиями круглые кровоточащие ранки: вот так уже хорошо! Матери нет дома, и это тоже хорошо, иначе не миновать бы ему жгучей зеленки прямо на оголенное мясо. Мать дует – но это нисколько не помогает; отец поднимает глаза от газеты и называет его тряпкой. Настоящие мужчины не кричат и не плачут… Почему? Мать постоянно кричит на отца, а тот – на нее. Когда его нет дома, мать собачится с бабкой и орут обе. А потом еще и плачут. Баба Поля, крупная, рыхлая, дородная, ненавидит тощую, мелкую, злую и дерганую сноху. «Ма-а-атема-а-атика! – прищурившись, тянет она. – На-а-аука! В одну трубу втекает, а в другую вытека-а-ает!» – И демонстративно шмякает селедкой о кухонный стол. Дефицитную селедку дали в продуктовом наборе к празднику 1 Мая. На столе подстелена бумажка – разворот из газеты «Труд». Есть еще газета «Правда», но ее брать для своих дел бабка почему-то опасается – не потому ли, что там вечно печатают государственные портреты? Остатки газеты бабка порежет ножницами и засунет в выцветшую матерчатую сумку в сортире во дворе; еще часть уйдет на растопку. Баба Поля вечно мерзнет, поэтому зимой у них всегда жарко. Потолки низкие, и, хотя окна не такие подслеповатые, как в большей части окрестных домишек, в комнатах почти всегда полутемно: накрахмаленный тюль, шторы, топорщащиеся колючими листьями столетники в горшках, а в самую жару бабка еще и ставни закрывает. Со стороны улицы света больше, но туда бабка его не пускает: «зала» не для его занятий. Там вообще никто не живет: он спит в одной комнатушке с бабой Полей, а мать с отцом – в такой же тесной клетушке с другого боку. «Свой дом! – гордо говорит бабка всем, кто не ленится ее слушать. – Не коммуналка какая!» В зале господствует красный цвет: красно-коричневые крашеные полы, красная плюшевая скатерть на круглом столе, буфет с салфетками «ришелье» и чайным сервизом – красным с золотой каемкой. Еще наличествуют синяя ваза, в которую никогда не наливают воду, потому что дно у нее треснуло, диван, бордовые шторы и стулья. У стульев скользкие кожаные сиденья, а в дерево вбито очень много потускневших латунных гвоздиков. В синей вазе – пластиковые государственно-красные гвоздики. В родительской комнате пахнет мамиными духами «Красная Москва» и отцовскими папиросами, у них с бабкой – чернилами, печкой и растиркой от радикулита с пчелиным ядом.

Печка, которую топят с кухни, частями выходит во все три комнаты, а уголь для нее каждую осень с грохотом сгружают в сарай. Зимой почти все готовят на печке, сдвигая кочергой чугунные кольца для уменьшения или увеличения жара, а летом бабка со своей стряпней переселяется в летнюю кухню – чтобы дом не нагревался. Калитка всегда заперта накрепко, и, когда он возвращается с травой, приходится долго брякать щеколдой и орать: «Ба-абу-у-ушка-а-а! Ба-а-абу-у-ушка-а-а-а!» Ему настрого не велено отпирать самому и особенно чужим, потому что у них электроплитка, а в счетчике, висящем в тесных и совершенно темных сенях, какой-то «жучок». Для отвода глаз в кухне стоят вонючий керогаз и такой же желтый и окислившийся, как и гвозди в стульях, примус. Электроплитку бабка всякий раз прячет внутрь стола.

Он втаскивает мешок с пряно пахнущей и отчего-то горячей внутри травой во двор и искательно говорит: «Ба, ну я пойду?» «Куда?» – для приличия спрашивает она, хотя могла бы и не спрашивать – и так все понятно: на речку с пацанами. «Молока выпей и иди», – наконец разрешает она. Он пьет молоко из тяжелой старой фаянсовой чашки: молоко с французской булкой, которая потом почему-то стала называться «городской». «Французская» звучит интереснее, да и город у них почти что не город, а так… Вот Житомир – это настоящий город, тем более Киев или там Харьков! Молоко казенное, из магазина, и оно ему нравится. Он не любит козье молоко и больше всего на свете боится, что в придачу к кроликам бабка решит завести козу. «По-о-о-оля-а-а-а! – кричит соседка с улицы, у которой есть коза. – Па-а-алии-ина-а-а!» По паспорту бабку зовут не Полина, а Пелагея, но это имя вышло из моды еще до войны, и на его памяти она всегда звалась Полиной. Соседка пришла чего-то занять: не то муки, не то сахара. Он прошмыгивает мимо, боясь, вдруг бабка передумает и пошлет его еще за чем-нибудь. Он хочет побыстрее уйти от запаха прогорклого постного масла, козьего молока, селедочных потрохов и разговоров о каком-то козле: «Целковый отдала, не поверишь! А куда деваться? Козочек-то три штуки!»

Он бежит, шлепая сандалиями по пыли, под горку, к песчаному пляжу и мутной, бурой, взбаламученной, прогревшейся воде, в которой можно плескаться до самой ночи, но до ночи у него никогда не получается, потому что его гонит домой здоровый аппетит растущего мальчишечьего организма. «Ба-абу-у-ушка-а-а!» «Ну, чего орешь как оглашенный? Обедать садись, а потом опять кролям нарвешь!» Он тянет с ложки горячий, обжигающий борщ и ненавидит. Кроли, чертовы кроли, когда же вы наконец нажретесь?! Спорыша, одуванчиков, молочая, падалицы из сада, картофельных очистков, морковной ботвы, тайком наломанных в парке молодых веток с листвой, ворованной из вагонов пшеницы? Отвратительно воняющего ворованного же комбикорма, которым отец подкармливает беременных крольчих, а те иногда сходят с ума и пожирают еще и собственных крольчат! И тогда отец ругается и грозится выдрать его: крольчихи не любят, когда их новорожденных детей, красных и отвратительных, берут в руки посторонние. Да он их никогда даже пальцем не касается! Его тошнит от одного их вида…

Его тошнит от козьего молока, перекрахмаленного картонного тюля, столетников в дырявых кастрюлях, оклеенных фольгой; тины, выпускающей на поверхность вонючие пузыри; селедочного «Труда», сгорающего в печке; от сортира, нестерпимо смрадного в летние дни; от треснутой вазы и от пластмассовых тусклых цветов; от плюшевой скатерти, которую нельзя стирать, а только выколачивать палкой во дворе, чтобы она не села и не полиняла, и поэтому она пахнет всем на свете: холодцом, заливной рыбой, винегретом, тайком вытертыми под столом о бахрому руками, уголовно наказуемой самогонкой и сидром из собственных яблок, старой желтой бумагой хранящихся под скатертью же квитанций и бабкиных советов из женского календаря. Она пахнет и самой бабой Полей, которая умерла и которую положили в зале на стол, сняв с него выцветшие гвоздики и треснутую вазу.

Он смотрит на старый город своего детства: маленький человек из маленького города, который уже знает, что вырастет и станет большим… и уедет отсюда навсегда, навсегда! Уедет насовсем, а не временно, как некоторые, кто глупее его и кто вернется, чтобы работать все на той же станции или на заводе и держать в тесных клетках кроликов – а потом забивать их в саду и распяливать шкурки мездрой наружу на треугольниках из потемневшего от крови и жира бруса. Он знает, что уедет и больше никогда в жизни не станет есть крольчатины, какой бы полезной и вкусной она ни была. Но иногда он все же скучает по звукам и запахам детства: глухому стуку осенних яблок в ночном саду, перекличке паровозов, которая слышнее в перемену погоды. Он скучает по зимнему запаху печей, в которых горит уголь, и летнему – маттиолы и ноготков, высеваемых каждую весну под окнами бабкой Полей. Ноготки пахли смолисто, остро и грубо, и после них липли пальцы. Это были цветы жаркого полдня, а у ночной маттиолы был невыразимо нежный, ни на что не похожий аромат, который он, казалось, мог вдыхать вечно! Он, передаривший в своей жизни немыслимое количество самых дорогих духов, надеялся, что когда-нибудь отыщет среди них и этот запах, – но нет, тщетно! Его нельзя подделать, нельзя сымитировать! Здесь, у этой женщины, которая, как и он, откуда-то вырвалась, уехала и сделала себя из ничего, тоже повсюду цветы и тоже по вечерам пряно и волшебно пахнет маттиолой. И розами, да… розами, которым не было места в саду его детства, потому что от роз не было никакой пользы: ни корма, ни молока, ни падалицы… только красота, одна лишь красота! И не потому ли он сюда так часто ездит – из-за этих самых невидных цветочков маттиолы, которую нигде уже и не встретишь, и запаха воды, поднимающегося, как в его детстве, снизу, тоже из-под горки… И все это бодрит, кружит голову, и чувствуешь себя таким молодым! Да… возможно, как раз потому, что это все тут есть: и даже зимний запах угля и чистого, только-только выпавшего снега… а вовсе не из-за гольфа! Для гольфа можно приезжать раз в неделю – а он живет тут чуть не пять месяцев в году. Выкупить, что ли, это место? И поселиться совсем? Что за глупости! И придет же в голову! Зачем ему превращать отдых в лишние хлопоты?..

Что этот писатель, который любовник Светланы Владимировны и книжек которого он, конечно же, не читал, так на него смотрит? А-а-а… это потому, что он уже долго сидит, уставившись в окно, в котором вдруг увидел так много из своего детства… сидит и молчит! Но как рассказать ему все, о чем он думал сейчас и о чем рассказывать явно не нужно, даже и для самой лучшей книги? Пусть напишет про металлолом и про то, как он читал стихи на утренниках, как был начальником… нет, вспомнил – не начальником, а командиром звездочки из пяти октябрят! Как писал перьевой ручкой в прописях по косым линейкам, а потом стал пионером – тогда все были пионерами, наверное, про это тоже надо? Сначала был в совете дружины, потом стал председателем… комсомольцем… ни во что такое он, конечно же, не верил и на БАМ ехать не собирался, как некоторые: и без него выстроили это железное и такое же бесполезное, как и поворот сибирских рек, чудовище.

Он же хорошо понимал разницу между мечтой и реальностью, пафосом и бытом, моральным и материальным. Он знал, что выгоднее быть на виду, и знакомился с кем надо, и говорил что надо, и поднимал руку, когда полагалось. Он попал в райком, а потом в обком – уже после института… и попал вовремя, и успел к дележке, и сколотил начальный капитал – быстро и чисто… ну, почти чисто. Совсем чисто не бывает ни у кого – ну разве что у этих, которые сейчас сделали миллиарды на информационных технологиях, на интернете этом самом… Проклятое и прóклятое время! Может, зря он тогда сказал, стоя в тесной и душной телефонной кабинке: «Мама, зачем мне возвращаться?» А теперь он все-таки возвращается… прямо в свое детство, чтобы ребенок, который у него еще, может быть, родится, мог прочесть и понять все, когда его уже не будет. Все: и про кроликов, и про речку Уж, извилистую, как змея, и про бабку Полину, которая на самом деле была Пелагеей… про его родителей, которые умерли вдруг, в один год: сначала папа, потом мама. И он приезжал на похороны, и заказывал невиданные в Коростене мраморные памятники – но именно приезжал, а не возвращался. Потому что у него была своя жизнь. Не коростеньская, в которой если женились, то всегда один раз… ну или редко-редко – два. У него было пять жен – пять! – и все они умерли… ушли, бросили его – и про это что, тоже надо рассказывать?! Кажется, зря он это все затеял… зря!

– Николай Николаевич, вам нехорошо?

– Ну что вы, Лев Вадимович, мне всегда хорошо! Я себя берегу… Но, наверное, на сегодня пока хватит…

Как он странно смотрит на него, этот писатель! Как будто что-то увидел… рассмотрел!

– Не знаю, – сказал он, теребя в руках дорогой блокнот, – не знаю… Я тут записал кое-что на досуге… для вас… хотя вы, наверное, что-то свое предложите…

– Пока вы молчали, – непонятно почему веселясь, брякнул я, – я целую историю придумал! Про то, как мальчик из маленького городка, который не любил кроликов, очень боялся, что родители купят еще и козу!

Ник Ник изумленно поднял брови и вдруг сказал:

– Я и в самом деле боялся этого больше всего! И они таки купили ее, эту козу! Моя бабка Полина настояла. Она купила козу. Купила, привела домой и… умерла. Вот такая история.

Сегодня, сейчас. Потомок Добрыни Никитича, или Разглашению не подлежит

– Да, – говорит он, прочитывая страницу за страницей, – да… все верно! Но вот этого, пожалуй, не надо… или надо? Я подумаю, хорошо?

– Последнее слово, разумеется, будет за вами, – корректно говорю я.

Наш олигарх сегодня необыкновенно тих. То ли давние воспоминания повергли его в это состояние, то ли еще что, но таким Ник Ника я пока не наблюдал. Лин, сопровождающая его, также моментально настроилась на ту же волну. Она почти перестала излучать флюиды своей потрясающей женственности и стала скромна, как еще не познавшая первого чувства институтка.

– У меня есть вопросы, – говорю я. – Я вчера почитал кое-какие материалы по вашей малой родине – очень любопытное место, оказывается! Весьма древний город. Более чем тысячелетний возраст! И это только то, о чем известно из летописных упоминаний, а на деле еще больше! И вы представляете, ведь именно там находился тот самый Искоростень, который сожгла жестокая княгиня Ольга!

– Да, я все это знаю… – Конечно же, мой работодатель об этом осведомлен, и новость не сбивает его с ног.

Ник Ник скучливо теребит шейный платок, который зачем-то повязал, хотя утро такое же жаркое, как и вчера. Он вообще сегодня выглядит на редкость официально: отглаженные брюки, клубный пиджак, сорочка, манжеты которой высовываются ровно на столько, на сколько полагается. Лин в простом изящном платье без рукавов, но туфельки на шпильках явно не предназначены для прогулок по пересеченной местности или гольфа… Не собралась ли эта парочка слинять в первую столицу сразу после нашей утренней беседы?

– Также в Коростене родился знаменитый богатырь Добрыня Никитич… – говорю я, осторожно прощупывая клиента на предмет геральдических изысканий. – Историки предполагают, что около тридцати семей, которые и сейчас проживают в Коростене и носят ту же фамилию, в прямом родстве… – Я чуть было не брякнул «с этим мифическим персонажем», но вовремя остановился. Николай Николаевич Никитич отнюдь не мифический персонаж, и деньги мне платит тоже совсем не мифические! Так зачем же его обижать? – Интересно было бы узнать, – сворачиваю я на более безопасную колею, – не являетесь ли и вы также потомком Добрыни?

– Думаю, узнать это не представляется возможным, – сухо произносит человек, совершенно не похожий на былинного богатыря. Но в самом деле, чем черт не шутит?

– Я сделаю вариант, а вы посмотрите, хорошо? – бормочу я. – Это будет просто исследование происхождения фамилии. Прозвучит нейтрально, но отчасти как бы и намекнет…

– Хорошо! – Босс раздраженно машет рукой с массивным перстнем на мизинце. – Делайте, как считаете нужным, но без помпы. Мне это не надо!

Запонки с такими же черными камнями – ониксы? или все-таки бриллианты? – пуляют в меня злые черные стрелы.

«Да он просто вылитый мафиози с красавицей-любовницей! – решаю я. – И нисколько не потомок легендарного воеводы, отличавшегося статью и дородностью, если верить летописям». Кстати, о летописях: врут, не краснея. А чего краснеть? Как князюшка-кормилец повелел, так и писали; и переписывали, если вдруг князя выгоняли взашей, а то и на кол сажали, а новому владетелю не нравилось, что говорилось о прежнем! Да и стати богатырские тысячу лет назад были иные: мужской рост редко-редко превышал сто шестьдесят сантиметров. Кушали, правда, хорошо, и о нелюбимом Ник Ником вегетарианстве и не помышляли. Потому как салатов, картошки и помидоров и в заводе не было… как и большинства известных сегодня овощей. Грибов, правда, произрастало по чащам и пущам навалом. Как и ягод. Но мелкому князьку, богатырю и ближнему к Владимиру Красно Солнышко боярину и советчику, питаться всем этим было невместно. Иное дело – кабанья нога, к примеру, или гусь с яблоками… Яблоки наверняка были не те, что сейчас – с голову младенца, а мелкие и кислые. Как раз только с гусем и подавать – исключительно для придания оному пикантного вкуса. И чего это меня вдруг на гусей снесло? А… это потому, что я проспал и не успел позавтракать. И, оглядываясь и смущаясь, пробрался к хорошо знакомому кофейному автомату, поскольку бежать в бар и пить там кофе в режиме нон-стоп мне тоже было невместно – как-никак я сейчас здесь гость! Ну или почти гость… примерно как Добрыня при князе. Как в летописи об оном бают: «И ловок, и на ножку поверток, поет, пляшет, на гусельках играет»! Охти мне… играющему на литературных гусельках! Ну хоть мечом махать не заставляют – и то хлеб.

– Кстати, – выкладываю я все, что удалось нарыть вчера, – в Коростене был найден уникальный клад ювелирных украшений двенадцатого века, которым не было равных даже в просвещенной Европе того периода!

– А что, разве Европа двенадцатого века славилась просвещенностью? – искренне удивляется Ник Ник. – По-моему, там ничего примечательного, кроме крестовых походов, в это время не случалось. Крестовые же походы вряд ли можно считать просветительскими мероприятиями! А вот о кладе я не знал… – Раздражение и некоторую отчужденность с него вдруг как ветром сдувает. Глазки Ник Ника Никитича загораются живым блеском. – Вы меня, Лев Вадимович, позавчера спросили – почему книга, а не драгоценности? Помните?

– Конечно, – подтверждаю я.

– Так вот, я много лет коллекционирую драгоценности… и не просто вкладываю деньги в караты или в модные безделушки… Меня прежде всего интересуют украшения с историей! О кладе из моего родного города я, увы, ничего не знал – занимался больше Европой, благо там княжество на княжестве сидело и княжеством погоняло… да и документы и акты о подлинности европейцы, как правило, не подделывают. Они у них действительно подлинные, в отличие от того, что могут всучить здесь! Да, так вот: самую любимую часть своей коллекции, то, с чем я никогда не расстаюсь, я всегда вожу с собой. И вам я ее, пожалуй, сейчас покажу! – неожиданно говорит он и… совсем как в фильме про шпионов, снимает со стены картину в богатой золоченой раме, за которой и обнаруживается вмонтированный в стену сейф.

– Такие штуки здесь в половине номеров, – поясняет он, не забывая, впрочем, заслонить от моих чересчур любопытных взоров панель с кнопочками и крутилками. – Но, поскольку я постоянный клиент заведения и этот номер постоянно за мной, мадам разрешила поставить здесь свой собственный сейф. Поскольку… поскольку… да! – восклицает он и распахивает дверцу настежь. Затем с явным усилием достает и ставит на стол нечто среднее между еще одним сейфом, кейсом и сказочным сундучком. Набирает еще одну комбинацию на цифровом замке, откидывает крышку и…

– Лин, детка, – воркует он, – подойди сюда! Драгоценности лучше всего смотрятся на прекрасной женской коже… особенно жемчуг, без женской кожи он просто мертв!

Я изумленно таращу глаза на извлекаемые из сафьяновых футляров и бархатных гнезд частички истории княжеств и королевских домов. Лин сидит неподвижно, как кукла, и только в ее загадочных и очень темных глазах вспыхивают те же искры, что и в бриллиантах, сапфирах, изумрудах, рубинах, прикладываемых к ее мраморной шее или таким же черным, как и глаза, волосам…

– Диадема «Колосья», – поясняет тот, кто вполне, как мне сейчас кажется, мог быть потомком легендарного Добрыни, – столько в нем стати, гордости и даже спеси, черт вполне богатырских и даже княжеских. – Считается утраченной после продажи части драгоценностей дома Романовых на аукционе «Кристи» в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. – Он хмыкает. – А она – вот она, здесь! Да, детка, потерпи… тяжелая штуковина, я понимаю… но о-о-чень тебе идет!

Щеки Лин вспыхивают румянцем, а бриллиантовая корона делает ее красоту совсем уж непереносимой.

– Большевики явно продешевили, продавая ценности дома Романовых, – удовлетворенно потирая руки, сообщает Ник Ник, вертя свою модель вместе с креслом то в ту, то в другую сторону. – Оцените только каратность камней и тонкость работы! Им же просто равных нет! Разумеется, мне пришлось выложить за все это уже полную цену… но я не жалею! И вообще ни о единой покупке не жалею! К тому же это прекрасное помещение капитала. Цена на все, что я приобрел, растет с каждым годом, и, надеюсь, у меня еще будут наследники, чтобы передать коллекцию им! Та-а-ак…. Теперь еще одна прелюбопытнейшая вещица, которая едва не погибла в революции семнадцатого года…

Первая корона – или тиара? не знаю, как и назвать, – сменяется следующей, еще более массивной, с огромными жемчужинами в обрамлении все тех же бриллиантов, к которым у правителей всех времен и народов, видимо, было особое пристрастие.

– Сначала она попала к герцогине Мальборо, а затем едва не погибла, когда на Филиппинах госпожа Маркос решила разобрать ее и продать по частям. Но я явился вовремя и этого не позволил! – Ник Ник довольно ухмыляется. – Это самые крупные экземпляры коллекции, которые я вожу с собой… Возможно, некоторым этого не понять – но я просто не могу с ними расстаться! Да, в моем собрании есть и другие крупные тиары… например, та, что была продана в США румынской принцессой Илеаной, или, скажем, диадема Кехли, но я не питаю к ним такой привязанности… нет! Не знаю, с чем это связано… Магия камней? Взгляните, какой блеск! Какая чистота! Да… они излучают… притягивают!

Лин коротко и взволнованно вздыхает, я же, кажется, и вовсе перестаю дышать. Да, в этих камнях действительно есть какая-то магия, что-то невероятно притягательное!

– Для коллекционеров вóйны, перевороты, революции – прекрасное время… и ужасное время! – царственно рокочет Ник Ник. – Величайшие сокровища переходят из рук в руки… И многие теряются навсегда, а иные нежданно-негаданно всплывают в каком-нибудь совершенно непредсказуемом месте!

«Да, например, в таком вот сейфе в загородном гольф-клубе!» – про себя комментирую я.

– Ожерелье Марии-Антуанетты… Скромно, разумеется, рядом с купеческим размахом Романовых, но оцените, друзья мои, сколько шарма! Королева любила аметисты… я тоже их люблю. Серьги… неполная парюра, не хватает нескольких предметов – но мы будем их искать… По преданию, именно эти серьги были на несчастной королеве во время ареста, однако, как бы ни было это лестно для меня, к сожалению, это неправда. На королеве были более крупные серьги с бриллиантами, но они пока не продаются. Говорят, драгоценности казненной королевы притягивают несчастья… но я не думаю, что это так! – говорит пятикратный вдовец, чьи жены погибали одна за другой. – После французской революции драгоценности королевы, коих существовало великое множество, ибо Мария-Антуанетта просто обожала украшения, рассеялись по всем существующим королевским домам. Их покупали все, кто мог себе это позволить, и нет никаких свидетельств, чтобы кому-то еще, кто их впоследствии носил, также отрубили голову!..

Лин осторожно расстегивает замочек и кладет слегка звякнувшее ожерелье на стол. За ним следуют и серьги.

– Я все же не хочу рисковать, – мило улыбается девушка.

– Ты зря так волнуешься! – Владелец пещеры Аладдина, компактно упакованной в переносной сейф, похоже, обиделся. – Я никогда бы не стал подвергать тебя опасности! Как и вообще кого бы то ни было! – Настроение у Ник Ника вдруг портится. Еще бы: вместо положенного восхищения его невеста явно сторонится всех этих предметов!

Я решаю немного поправить ситуацию.

– С исторической точки зрения, это необычайно интересно! – заявляю я.

Весь стол в кабинете коллекционера уже завален диадемами, брошками, полными и разрозненными парюрами, то есть комплектными украшениями: по какому признаку они собраны, я пока не понимаю, да и не моего это ума дело; серьгами, аграфами, перстнями и кольцами, место которых явно не здесь, а в каком-нибудь музее или банковской ячейке за семью печатями и десятью железобетонными перекрытиями…

За каждым из этих камней кроется какая-то история – и, возможно, далеко не одна!

– С исторической же точки зрения, наиболее любопытен, как мне кажется, вот этот экземпляр! – заявляет Николай Николаич, извлекая из недр несессера совсем небольшой предмет. Это перстень довольно грубой, я бы сказал, даже топорной работы в сравнении с невероятным изяществом романовских диадем или колье утонченной, погибшей под ножом гильотины королевы.

– А почему именно он? – интересуюсь я.

– Вообще-то, это только мое мнение. – Ник Ник явно любуется огромным кроваво-красным камнем, с моей точки зрения, слишком большим и вульгарным, чтобы быть настоящим. В центре камня, словно следящий за присутствующими зловещий зрачок, горит испускающая лучи точка. – По легенде, это тот самый перстень, который принадлежал семье Борджиа. Я приглашал самых надежных экспертов, так что принадлежность этого раритета Борджиа никакому сомнению не подлежит! – припечатывает он. – Вот, взгляните хотя бы на обратную сторону! Хорошо видно, что здесь изображен именно их герб, а анализ показал, что он не был нанесен в более позднее время. Есть еще нюансы – например, потайная емкость внутри, ведь известно, что Борджиа не стеснялись в средствах и, высыпав в бокал вина яд, который был спрятан под камнем, решали все вопросы… Но вам, повторяю, это не может быть интересно! – В Ник Нике вновь проснулся брюзга. – Помоги мне сложить все обратно, пожалуйста, – обращается он к Лин. – Мы уже опаздываем! Мы уезжаем до завтрашнего вечера, – это уже адресуется мне. – И, пожалуйста, Лев Вадимович, помните, – веско добавляет он, – вы подписали договор, согласно которому все, что вы увидели или услышали в этих стенах, разглашению не подлежит!

Сегодня, сейчас. Войдите, или Снова разглашению не подлежит

– Ты чего бродишь как потерянный?

Вовсе я не был потерянным. Просто… просто это место постоянно напоминало мне о Кире. И… чего греха таить, этим утром я, движимый каким-то иррациональным чувством, целенаправленно дошел до самого бывшего кабинета моей бывшей жены, глупо надеясь, что она может быть там. Что вот сейчас я постучу и услышу ее отрывистое «Войдите!». И… я постучал.

– Войдите…

Не знаю, зачем я потянул ручку и открыл дверь, хотя мог быстро развернуться и не беспокоить ту, которую увидел на Кирином месте: плотную блондинку с непроницаемым лицом хранительницы местных врачебных тайн.

– Здравствуйте, – глупо сказал я.

– Здра-а-авствуйте! – пропела блондинистая докторица – в отличие от Киры она умела здороваться и делала это со вкусом. – Что вас беспокоит?

– Голова болит, – брякнул я, потому что нужно же было на что-то пожаловаться.

– Ну так ма-а-аг-нитные бу-ури сегодня!

Интересно, она со всеми пациентами разговаривает, как с ясельной группой?

– Ру-у-учку во-от сюда-а-а! Да-авление в но-орме! Вчера что-нибудь горя-я-ячительное пили?

– Вчера – не пил, – сумрачно ответил я. – Позавчера немного вина. Я тут… на работе, можно сказать.

– Да-а-а? – На лице докторицы нарисовалось неподдельное удивление.

– Творческий отпуск. Работаю над книгой. Меня зовут Лев Стасов.

– Да-а-а?! – Она удивилась еще больше, так что брови совсем заползли под белую шапочку. В отличие от Киры – да почему в отличие? – эта, что сидела здесь и сейчас, совершенно не походила на мою жену, пусть и бывшую… нет, нет и нет – не бывшую! С этим я пока не согласен… совсем не согласен! Так вот, эта женщина, так не похожая на Киру, хотя и сидела на ее месте и занималась ее делом, даже одеваться предпочитала совсем не как Кира. Никакого салатового, никаких брюк… классический белый врачебный халат поверх платья и чуть кокетливая накрахмаленная белая пилотка. На объемистой груди висел стетоскоп – явно ненужный, но статусный предмет. – Вы подпишете мне книгу, Лев Вадимович? – искательно спросила корпулентная мадам доктор. – Это просто чудо что такое – ваши сказки! Так и кажется, что из леса вот-вот выйдут… ну, если не Серый Волк, то Клара или Роза! Кстати, меня зовут Софья… Илларионовна, да!

– Очень приятно, – пробормотал я.

Выходит, Серый Волк принял на работу вместо моей жены Софью Илларионовну, не догадывающуюся даже о хищной природе своей работодательницы и о том, что та отнюдь не живет в лесу, а обитает прямо тут, под боком.

– Ой, я об автографе, а вы ведь совсем не за этим пришли! – Блондинка внезапно покраснела. – Вот… таблеточки эти очень хорошие, очень! Любую боль снимают… Я вам с собой сейчас дам, – захлопотала она, – пару штук… на всякий случай. Но только вы, пожалуйста, если голова вдруг опять заболит, обязательно заходите – может быть, давление… с этим шутить нельзя!

– Да, – согласился я, впадая в какую-то вялую апатию. – С этим шутить нельзя. Вы правы.

Я принял подарок, и даже поблагодарил, и подписал, и улыбнулся – словом, выдал весь джентльменский набор, а затем вышел и побрел куда глаза глядят. Наткнулся на тренажерный зал, в углу которого находилась искусственная дорожка для отработки меткости броска, при ней нашелся и инструктор по гольфу для начинающих. Пришлось представиться и попинать мячик в сторону лунки. Я уже научился умерять силу удара, которая в гольфе была отнюдь не главной. Загонять мячик по прямой у меня получалось хорошо, но, когда тренер стал выставлять всяческие препятствия, имитируя неровности местности, мяч начал укатываться куда попало. В конце концов мне это надоело, но с упорством, достойным лучшего применения, я все посылал и посылал его в цель, пока окончательно не вспотел и не разозлился.

– Ничего, – сказал инструктор, лучась доброжелательством, – научитесь! Глазомер у вас прекрасный, а остальное наработается.

А что еще он мог сказать? Что я слепой и безрукий, к тому же не умею пока выполнять ни слайса, ни драйва, ни тем более хука; я просто тупо колочу по мячу первой попавшейся клюшкой и радуюсь, попав в лунку с расстояния тридцать сантиметров, да еще и безо всяких препятствий! А он меня хвалит… Ну а как на его работе иначе? Иначе Серый Волк, то бишь наша дорогая во всех смыслах Светлана Владимировна, голову ему отгрызет!

– Вы у меня записаны на завтра, – напомнил мне вежливый инструктор. – Чуть-чуть поработаем, и все получится! Главное в этом деле – глазомер.

Да, у меня были и прекрасный глазомер, и все остальное, наработанное за сорок пять с гаком лет земной жизни, тоже имелось, но я постоянно делал одни и те же ошибки, и упускал возможности, и расхлебывал последствия, и…

– Так чего ты бродишь как потерянный, Лева?

– Не знаю, – откровенно признаюсь я. – Хандра. Магнитные бури, наверное…

– Перемена сезона, – со знанием дела подтверждает Светик-Лючия, лучась, – нет, скорее излучая какое-то непонятное удовлетворение. – К доктору сходи на всякий случай… вдруг давление?

– Все в порядке, – говорю я, не желая признаваться, что да, был. У доктора. Которая оказалась не той. Не Кирой. И, очень даже возможно, вовсе и не человеком. А моим материализовавшимся страхом больше никогда не увидеть Киру. Вместо которой в жизни мне теперь будут попадаться сплошь Софьиилларионовны и Светланывладимировны…

– Ты обедал? – интересуется Серый Волк. – Пошли пообедаем.

– Почему бы и нет? – бормочу я, позволяя ей и привести, и усадить, и даже распорядиться, выбрав для нас обоих свекольник, цыпленка под мятным соусом и шоколадный торт.

Мы вкушаем обед, чинно восседая визави и перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде, форели, которая почему-то совсем в эти дни не клюет, – не иначе как действительно на перемену погоды; о гольфе, на который, напротив, клюет уже так много желающих, что она подумывает о расширении…

Мы сидим, словно знакомы сто лет – или женаты сто лет, – и нам уже не о чем говорить, потому что мы давно все обговорили и все знаем, но молчать не принято… Молчать неприлично, некрасиво, невоспитанно, наконец! Потому что, когда ты молчишь, ты наверняка думаешь о чем-то своем, личном, отгороженном непроницаемыми заборами… стенами толщиной в метр… даже в два, в три метра! И за этими стенами у тебя свое, собственное, и, может статься, ты даже свекольник терпеть не можешь, а от мятного соуса у тебя ломит зубы, как и от обязательного трепа… как от всех этих зачинов всех биографий: родился в скромной, обыкновенной семье… ничего не предвещало… но потом – талант, титанический труд, терпение… а также пруха, разруха, воровство, нужные связи и удачная женитьба. Не попал под передел – потому что тогда уже сам был тем, кто делит, отнимает и производит иные выгодные арифметические действия: интегрируя и дифференцируя, когда надо, куда надо и в потребном объеме. Скупая ваучеры у старух, землю у разорившихся колхозов и вовремя переведя капитал в валюту по официальному курсу шестьдесят шесть копеек за доллар, который на черном рынке в это же время шел этак рубликов по восемь. Шестьдесят шесть… шестьсот шестьдесят шесть… счастливое китайское число! Миллион раз по шестьдесят шесть копеек – и уже можешь позволить себе купить ожерелье Марии-Антуанетты, королевы, которая также многое себе позволяла. Твои желания как миллионера куда скромнее, чем у той, которой отрубили голову на гильотине – мудром и гуманном приспособлении для безболезненного умерщвления… умерщвления плоти? Плоти иссохших старух, которые и так были умерщвлены уже до предела и которые не знали, куда девать эти самые ваучеры, ничего не стоящие бумажки, за какие ты – который знал и умел – приобретал заводы, шахты, телефонные станции и королевские товарные дворы вместе с подвижным составом. Ты скупал на корню сталь и лес и тут же продавал и перепродавал их, а они радовались, что могут позволить себе за эту никчемную бумажку по двести граммов сыра и вареной колбасы! Да, все делали деньги – делали как могли, а тебе-то, собственно, какое дело, Стасов? Ты на стороне профанов лишь потому, что сам полный профан в смысле капиталовложения и капиталоприращения, и вообще любого приращения средств, если уж на то пошло! И ты сам виноват в том, что никогда не умел считать!..

– …как ты считаешь? – спрашивает меня о чем-то Светка, понятия не имею о чем!

– Не знаю, – честно отвечаю я, потому что действительно ничего не знаю!

У столика в нише напротив обедает молодая пара: тот самый красавец-мачо лет тридцати, который вчера и позавчера несколько раз приглашал танцевать мою сотрапезницу, и девица явно ему не под стать – носик уточкой, широкое лицо, маленькие глаза, жидкие волосы. Девица-не-красавица, но явно с гонором, который сквозит во всем: в обращении с персоналом, в жестах, во взглядах, в брезгливых касаниях и надменном тыканье пальчиком… причем явно в нашу сторону! Меня, если честно, раздражают подобные девицы, поэтому я демонстративно отворачиваюсь и внезапно спрашиваю:

– Свет, а как ты нажила капитал? Или это вопрос слишком интимный?

Серый Волк брякает ложечку о блюдце и удивленно таращит на меня свои хищные, сегодня совершенно зеленые глаза.

– Вопрос более чем интимный и к тому же неприличный, но тебе, Левушка, я отвечу. Для начала я вышла замуж за деньги. Я была не слишком красива, но во всяком случае лучше, чем эта. – Светик брезгливо двигает плечиком в сторону все еще глазеющей на нас девицы. – И еще у меня были мозги, которые многие мужчины – не в обиду тебе будь сказано – ценят больше, чем красоту или хороший характер. Хороший характер, кстати, никто не ценит – возьми на заметку, пригодится. Вставишь в роман какой-нибудь… Да! Я вышла замуж за деньги, но ко времени развода научилась делать их сама, причем гораздо лучше мужа! Потому что я вообще способная. – Она жмурится и чуть не мурлычет. – Очень, очень способная!

– Не сомневаюсь! – серьезно говорю я.

– А потом пошло-поехало… И все правда, что деньги к деньгам. Главное было даже не заработать, а сохранить. Потому что, когда я свой капитал наживала, рынок у нас был прям как при феодализме: если ты не чей-нибудь вассал и не можешь отсидеться за крепостными стенами какого-нибудь князя при набегах варяг, татар и прочих викингов, тебя сожрут с потрохами. Я выбрала правильно и, как видишь, до сих пор жива… и даже местами здорова. Хотя рынок с тех пор не слишком изменился. И теперь все друг друга жрут, дерут в клочья, подставляют и даже отстреливают. Слушай, а давай сменим тему? Скажи, правда, что Николай Николаевич показывал тебе свою коллекцию… ну, которую он с собой возит?

– Откуда ты знаешь? – удивляюсь я.

– И что там такие уникальные вещички… – Светка снова жмурится, и я, кажется, начинаю понимать, почему бриллианты – лучшие друзья девушек. Особенно таких, которым хорошо за сорок… особенно таких! Потому что даже при одном упоминании о драгоценностях Светик хорошеет на глазах и сбрасывает лет этак пяток. – Просто музейные экспонаты, да?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – отвечаю я. – И потом, не ты ли сама читала мой договор и растолковывала мне, как опасно быть болтливым, имея патроном такого сюзерена, как наш обидчивый богатырь Никитич? Ничего я не видел: ни драгоценностей, ни чего-то другого!

– Ну тогда и я тебе ничего не скажу! – надувается она. – А тебе с твоим любопытством наверняка захочется задать мне кое-какие вопросы!

– Какие? – тут же настораживаюсь я.

– Любые!

– Так уж и любые! И пока у меня вообще нет никаких вопросов… разве что о Лин: настоящая она китаянка или нет? Хотя ответ очевиден: нет. Иначе она разговаривала бы с акцентом, а она говорит так, будто родилась и выросла тут. Вот я сам и ответил!

– Ну-ну… – саркастически замечает Светка. – Если тебя устраивает такой ответ…

– Я не прав?

– Ты прав, Левушка… ты всегда прав!

– Но ты явно хотела сказать совершенно противоположное!

– Почему ты так решил? – Теперь эта невыносимая женщина открыто надо мной издевалась.

– Потому что я хорошо слышу интонацию, – бурчу я, и настроение портится окончательно. – Спасибо за компанию! – говорю я и встаю, чтобы покинуть ресторанный зал и снова слоняться без всякой цели… Я уже написал пробную главу, в которой фигурируют и кролики, и коростеньское босоногое детство, и экскурс в древнюю историю – с мстительной княгиней Ольгой, явившейся сводить счеты за убитого древлянами мужа. Муж был еще тот перец: собрав дань и прогуляв ее, он решил, что может вытрясти с вассалов еще, и явился снять с искоростенцев исподнее. Которые, как и все, кого беззастенчиво грабят и отбирают нажитое, не стерпели и, приладив князюшку ногами к вершинам двух наклоненных дерев, растения эти отпустили… Жена, явившаяся рассчитаться за позорную смерть мужа, прикинулась кроткой горлинкой и востребовала дань малую: всего-навсего по три голубя да по три воробья со двора. Затем ее воины привязали к птицам тлеющий трут и отпустили – а те полетели по домам. Легенда, конечно. Скорее всего, Ольга спалила Искоростень просто и без затей. Насладившись зрелищем трупов и пепелища, вдова отправилась восвояси… Да, маленькая деталь: перед тем как предать огню старых и малых, Ольга, объявленная затем святой и равноапостольной, закопала заживо древлянских послов. Это было первое посольство – второе милая молодая женщина сожгла заживо в бане… Кстати, не отсюда ли и сказки о Бабе-Яге?! Наверняка! Сделанное столь понравилось княгине, что, войдя во вкус, она спалила уже целый город… О, забыл! Ольга на поминках по мужу еще и приглашенных гостей убила! Сам собой напрашивается вывод: равноапостольная она была или попросту серийная маньячка? Но чем тогда можно было заниматься, кроме как воевать? Вышивать княгиня Ольга явно не любила, иначе сидела бы себе за пяльцами и горевала потихоньку. А она потихоньку не желала… потому и равноапостольная! То есть приравненная к мужикам, которые имели полное право поступать так, как желали, и ходить войной туда и сюда.

– Рада была твоему обществу! – говорит Светка, совсем уж непонятно отчего сияя. – Может, еще и поужинаем сегодня вместе?

– Не знаю, – говорю я. – Как получится. Скорее всего, я просто кофе вечером выпью. Отчего-то аппетит совсем пропал…

– А я постоянно хочу есть в последнее время! – говорит она. – Постоянно хочу есть!

Прошлое, которое определяет будущее. Век пятнадцатый, Ренессанс. Время желаний и шлюх

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое!» – но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Книга Екклесиаста

– Я хочу есть! – сказала она.

Он взглянул на нее и в который раз удивился ее ненасытности: она всегда хотела либо есть, либо совокупляться, но именно это качество и притягивало его в ней больше всего. Ее неуемная жадность во всем. И еще – ее жестокость. Потому что он и сам был жестоким. И также алкал всего и сразу. Он хотел много. Очень много! Женщин, славы, денег, власти… Но для того чтобы иметь все и утолить свои неуемные желания, ему совсем не обязательно было идти на войну. Был и другой путь. И на этом пути он тоже мог и убивать, и насиловать, и грабить… он мог делать все, что хотел. Потому что время ему благоприятствовало. Это было время желаний – утоленных желаний. И он мог взять что хотел и дать ей, что хотела она – женщина, появившаяся из ниоткуда. Женщина с нежным именем Роза. С лицом ангела и волосами цвета червонного золота.

Он пропустил прядь между пальцами, и она выгнулась, застонав от невыносимого, жгучего желания, и задрала платье, бесстыдно раскинув ноги.

– Иди ко мне! – приказала она.

– Так ты хочешь есть или… – Он употребил слово, которое более пристало говорить не вельможе и кардиналу, а простолюдину где-нибудь в кабаке, но это завело ее еще больше. Роза зарычала и впилась в него ногтями, опрокидывая на себя.

– Возьми меня, ты, ублюдок! – крикнула она.

Шлюха… какая же она все-таки была бесстыжая шлюха! В отличие от него – бывшего отнюдь не ублюдком и бастардом, но имевшего имя – почтенное имя! – и могущего назвать всех своих предков до восьмого колена! Она же была никто, более того, опасно было то, что он ничего о ней не знал, – ничего, кроме плохого! Но от этого его еще больше тянуло к этому телу, к этому лицу, к ее становящемуся хриплым от страсти голосу…

– Ты поедешь со мной в Рим? – спросил он, когда она насытилась и им, и ягнячьими ребрышками. Ребрышки, поданные им раньше, уже остыли, но Роза, похоже, остывала куда медленнее, чем жареное мясо: она снова и снова бросала на него многозначительные взгляды, медленно, напоказ облизывая жирные пальцы.

– Зачем тебе ехать в Рим? – спросила она. – Разве нам плохо здесь?

Да, она была всего лишь женщиной – той, что не видела дальше собственного носа, – женщиной, которых до нее у него было великое множество и наверняка будет еще больше после, но… Он и сам не понимал, почему его так влекло к ней!

– Я беременна, – вдруг сказала она. – Беременна от тебя!

Он отвернулся, долго смотрел через узкое окно на обмелевшую от летнего зноя реку, на курчавые заплатки виноградников на склонах, на белых овец, выбирающих остатки сгоревшей на солнце травы: они не знали, которая из них завтра окажется зажаренной и съеденной, – и в этом было их овечье счастье. Он долго смотрел и так же долго молчал. До него у нее были и другие мужчины… много мужчин. Возможно, не столько, сколько у него самого побывало женщин, но все же она жила тем, что отдавала свое тело тому, кто за него платил. Хорошо платил. Но он заплатил за него больше! Поэтому эта рыжеволосая шлюха сейчас с ним, кардиналом Родриго Борджиа! Да, их время – это время желаний и шлюх, которые спят с кем попало, а потом утверждают, что забеременели! У него уже было трое детей от трех разных женщин, и он признал себя их отцом… Три паскудные шлюхи, которые отдались ему, потому что он их захотел! Возможно, и эта рыжая благополучно родит и он даст ребенку свое имя – а потом избавится от нее. Зачем ему эта уже увядающая роза?

Он обернулся и понял, что она в свои немыслимые двадцать семь, когда женщины обычно уже не рожают, а лишь с завистью смотрят вслед тем, которые ослепительно молоды, юны и уже поэтому пробуждают желание ими обладать… в двадцать семь женщины могут нянчить собственных внуков, но она, эта Роза, бедра которой выглядят так, будто их не познали десятки или даже сотни мужчин, только лишь расцветает! Странная, непонятная, неразговорчивая, распутная, притягательная, высокомерная, лживая, корыстолюбивая, мерзкая сука! Чем она его взяла? Возможно, тем, что она просто его отражение?! Сука, ведьма!

– Это не мой ребенок, – грубо сказал он и скрестил руки на груди.

Она лишь засмеялась и вытерла пальцы о скатерть.

– Прикажи подать вина! – сказала она. – Теперь я хочу пить! И да, я поеду с тобой в Рим! Ты хочешь стать новым папой! – Она продолжала смеяться. – Ты – папой?! Ты – развратник, богохульник, убийца, гордец, мужеложец…

Он так резко толкнул ее обратно на постель, что она, мгновенно замолчав, лишь широко раскрыла глаза. Теперь он уже не ласкал ее – он насиловал ее, как пьяную подзаборную девку, как безродную кабацкую подавальщицу, как поденщицу с грязными ногами… Он оставлял страшные синие пятна от пальцев на ее мраморной коже – на ее теле, ало отсвечивающем на сосках, мочках, кончиках пальцев… Наконец он устал. Не насытился ею, потому что, оказывается, ею невозможно было насытиться! Он просто устал, выдохся, потому что эта ведьма выпила, высосала его до конца, до самого дна, опустошила его, но при этом явно хотела и жаждала еще и еще!

– Вина! – гаркнул он, приоткрыв дверь из своих покоев. – Эй, кто там! Вина, сладостей, фруктов!

Она полусидела, опершись о резной столбик кровати. На губах ее, вспухших, искусанных им почти в кровь, блуждала блаженная полуулыбка. И она все, все угадала! И что бы она еще сказала, не заткни он ей рот?! Но было довольно и того, что он услышал: развратник, богохульник, убийца, гордец, мужеложец… Все правда! И он гордился всем… всем, кроме последнего… но именно этому, тщательно скрываемому и спрятанному так глубоко, что не видит никто – никто, кроме нее, потому что от нее, оказывается, он ничего не может спрятать! Она читает его, как эти мнимые святоши читают свое писание. И этой некрасивой правде он будет обязан тем, что станет папой после своего родного дяди Альфонсо ди Борджиа! Который брал его, родного племянника, так же, как он сейчас – свою Розу! Женщину, носящую его ребенка! Или же это все-таки не его ребенок? А… какая разница! Вещи и люди – суть одни названия! Его дядя стал папой, потому что называл себя праведником. И он станет папой не потому, что праведник – о нет! – он тоже попросту назовет себя им! И еще потому, что умен, хитер и беспринципен… Он политик и обманщик, убийца и гордец, а это как раз то, что нужно! И ему уже тридцать семь. Время стать кем-нибудь, кроме как наследником древнего рода, развратником и богохульником! И если он не может стать королем, пусть будет папой. Высокая честь… много власти, денег, почета!..

Он внезапно вспомнил, как его дядя, папа Каликст III, призвал всех владетелей поддержать поход в защиту Гроба Господня, – и не откликнулся ни один государь! Да, они сочли себя выше папы! – и тем самым выше Бога! Ни один из этих проклятых развратников и богохульников, кровосмесителей и лжецов не пошел в поход против неверных турок! Потому что все они еще и трусы к тому же! Да, но он сам? Почему он не сел на коня? Не захотел кормить вшей, терпеть лишения, пить грязную воду, питаться крысами и тухлой кониной, блевать от морской болезни, пересекая море на скрипучей, пропускающей воду посудине, воняющей плесенью и прогорклыми сухарями?

Он предпочел остаться здесь, и пить вино, и спать с Розой на гладких льняных простынях, а не в обнимку с лошадью на камнях какой-нибудь пустыни! Он не трус – просто он уже заплатил! Заплатил за все! И еще потому, что он действительно не верит в их Бога… странного Бога, время которого вышло или, наоборот, еще не настало? Бога, который дал себя распять, – ну не глупец ли?! Вместо того чтобы жить, найти себе подходящую женщину и входить в нее каждую ночь и каждый день, а потом смотреть, как круглится у нее живот, потому что там, внутри, продолжение всего… мир, в котором ты останешься, когда умрешь! И будешь не в раю или в аду – есть ли они на самом деле или их просто выдумали те же, кто придумал и чистилище, – а там, где в самый раз быть для тех, кто не пошел в поход, но прислал денег: нате, воняйте и покрывайтесь язвами от тухлого мяса сами, мы же попросту откупились! А вы идите на турок, вы – те, кто верит в раскрашенные статуи в церквах, кто целует ноги деревянных мадонн!

Он-то всегда предпочитал живых женщин, эту жизнь – ту, что здесь и сейчас, – жизни загробной… И он все-таки будет папой! Потому что иначе невозможно; кто-то должен заплатить ему за все… за то, что его ласкали мужские руки родного дяди; за его прикушенный язык, за содранную в кровь кожу на ладонях, когда его собственные ногти впились в нее… Сладострастный старик уже сделал его кардиналом – он взглянул на перстень с красным отполированным камнем, внутри которого сияла звезда… его звезда! Он стал кардиналом, а его брат Педро – начальником над папскими войсками. «Интересно, – вдруг подумал он, – а с Педро наш дорогой любящий дядя сделал то же самое, что и со мной? О, дядя нас просто обожает!» Он горько усмехнулся. Дядюшка Алонсо с обвислыми собачьими щеками, со слюнявыми родственными поцелуями, с вечно мокрым ртом, с нежными объятиями, скорее похожими на ощупывания… Дядюшка, папа Каликст III, замаливающий старые грехи, когда уже не в состоянии наделать новых! А он сам еще может… он может зачинать детей и брюхатить баб! И для того, чтобы не бояться ада или десяти тысяч лет пребывания в чистилище, ему не нужно отправлять чужих детей умирать по дороге в Константинополь! Подыхать от дизентерии, кровавого поноса, укусов чумных крыс, болотной лихорадки, дневных отравленных стрел врагов и ночных кинжалов завистников или обиженных соратников, которых ты, напившись, ненароком оскорбил! Рассказав, например, какие они глупцы или мужеложцы! И они приходят и подкарауливают тебя, когда ты, пьяный и сонный, вылезаешь из своей палатки в темноту отлить… в зловонную темноту, где оглушительный запах аммиака сразу же бьет тебе в лицо, словно оплеуха, после которой дуэль уже неизбежна. Вокруг болото и смрад, малярия и нечистоты от сотен палаток и тысяч людей, испражняющихся тут же, прямо у временных жилищ… А где им еще испражняться? Всем этим идиотам, которые жаждут умереть во имя того, кто умер полторы тысячи лет назад? А также где испражняться их слугам, оруженосцам и всем обозным шлюхам, которым все равно кого ублажать и каким способом, лишь бы им платили звонкой монетой! И когда тебя убивают, ты падаешь лицом прямо в кучу чужого дерьма… Кровь и дерьмо – вот что остается от человека! Вот что останется от его дядюшки! У которого нет детей, потому что его семя изливалось не в женское лоно! А от него, Родриго, останутся дети, и они будут такими же умными, как и он сам! Они достигнут высот… Они не пойдут умирать за веру, потому что, как и он сам, ни во что не будут верить!

– Если у тебя родится сын, я назову его Чезаре, – сказал он, отщипывая ягоду от принесенного винограда.

– А если это будет девочка?

На что годятся девочки! Их выдают замуж в двенадцать лет, и они рожают еще девочек, а если повезет, то и мальчиков, и к двадцати пяти уже становятся старухами. Ему тридцать семь – только тридцать семь, – и впереди у него еще много времени! Хватит на все: и чтобы иметь сыновей, которым он передаст свое имя, и чтобы стать папой. Убить бы дядю Альфонсо прямо сейчас… Незаметно надавить на выступ рядом с камнем, передавая дяде чашу с вином. А потом сидеть рядом и смотреть, как старик начнет задыхаться, синеть, хватать ртом с багровым, распухшим языком воздух и как он наконец поймет…

– А если девочка? – вновь спросила она.

– Назовешь ее сама, как тебе захочется! – Он усмехнулся, вновь раскусывая виноградину и наслаждаясь ее вкусом и ароматом. У него уже есть одна дочь, Изабелла. Имя как виноград… черный виноград. Но на что годятся девочки? На что годится и она сама, эта Роза? После родов она наверняка потеряет привлекательность, во всяком случае для него. Кожа у нее будет дряблой, груди обвиснут, а бедра утратят упругость и станут рыхлыми, как переспелые груши. Сразу после родов, когда он заберет у нее своего мальчишку и отдаст ребенка кормилице, он отошлет эту отцветшую простолюдинку из Рима обратно в провинцию… она ему будет уже не нужна.

Родриго Борджиа был бы весьма удивлен, если бы кто-то поведал ему прямо сейчас, что Роза Ваноцци проведет рядом с ним долгие пятнадцать лет – в качестве официальной наложницы – и ее положение будет гораздо более влиятельным, чем если бы она стала его женой. Жениться на ней он все равно не смог бы, потому что и в самом деле станет Папой Римским Александром Шестым, а папы не женятся. Но он будет любить всех четверых детей, рожденных им и Розой… Троих мальчиков и одну девочку. Девочку, которую он, вопреки всему – и даже здравому рассудку, – будет любить больше всех.

Сегодня, сейчас. Почти мертвый писатель и Желтая Уточка

– Очень приятно, – говорит та самая невидная девица с утиным профилем, с которой мне этим утром выпало тренироваться вместе. Невооруженным глазом заметно, что мое общество ей неприятно. Однако ничего не попишешь, инструктор поставил нас в пару – наверное, потому, что она, как и я, пока почти ничего не умеет.

– Лев Вадимович, – представляюсь я.

– Ирина Павловна, – кисло улыбается девица, обряженная в ярко-желтый брючный костюм, и я внезапно понимаю, кого она мне напоминает. Да она же, со своей запавшей переносицей, вздернутым носиком и выпяченными накрашенными губками, вылитая Желтая Уточка!

Мы слушаем инструктора, который бьется с нами положенные два часа, не добившись ни малейших успехов. Я почему-то все время мажу, а Желтая Уточка, она же Ирина Павловна, играет еще хуже меня. Карикатурно отклячив зад, как того требует правильная постановка гольфиста, она раз за разом либо вообще бьет мимо мяча, либо промахивается мимо лунки с расстояния в пять сантиметров. Впрочем, я не лучше. Нисколько не лучше! Наконец наше время истекает. Все, включая тренера, вздыхают с облегчением.

– Может быть, выпьем кофе? – проявляя воспитанность, предлагаю я, уверенный, что Ирина Павловна непременно откажется. Ей явно нужно переодеться – Желтая Уточка изгваздалась в траве и земле, вспотела, а ее макияж понес значительные потери.

– Давайте, – внезапно соглашается она. – Только лучше чай. Зеленый.

Делать нечего. Мне отчаянно хочется в душ, но вместо этого я веду Ирину Павловну в салон, где заказываю ей чай, а себе кофе… два кофе, а еще лучше – три! Слава богу, в помещении прохладно – в отличие от уличного пекла, где солнце бьет все температурные рекорды.

– Тридцать два в тени! – глубокомысленно замечаю я, не зная, о чем еще можно говорить с Уточкой. Ну и, кроме прочего, погода – это почти единственная приличная тема для светской беседы. – А на солнце… просто страшно подумать сколько!

– На солнце – мильен градусов! Или даже три мильена, – вдруг огорошивает меня Ирина Павловна. – Действительно, даже подумать страшно! – И она так же внезапно улыбается.

– В самом деле?.. – сиплю я, от неожиданности давясь кофе и недоуменно взирая на девицу, которая зачем-то согласилась составить мне компанию и даже шутить с незнакомым мужиком изволит, – хотя почему же я незнакомый? Два часа совместного позора – это почти что близкое родство!

– Точняк! – говорит Уточка и дует одновременно на чай и на выбившуюся из прически прядь блеклых волос. – Три мильена как минимум! – подтверждает она. – Кстати, вы никогда не задумывались о том, что люди – весьма холодолюбивые создания?

– Разве? – снова удивляюсь я. – Честно говоря, я не люблю холод… но и такая жара, как сегодня, совсем не по мне. Вот градусов двадцать пять… или даже двадцать два – самое оно!

– В том-то и дело. – Ирина Павловна заправляет непослушную прядь за отчетливо оттопыренное ухо. – Мы, то есть люди, чувствуем себя комфортно в очень узком температурном диапазоне. При десяти тепла нам холодно, при тридцати – уже жарко. Нам постоянно нужно то охлаждаться, то согреваться. И при этом по температурной шкале Вселенной, где абсолютный нуль – это минус двести семьдесят три градуса, а верх теряется в невообразимых воображению миллионах, а возможно, даже в триллионах, мы со своим белковым строением явно ближе к абсолютному нулю. Смешно, что при этом мы еще и ищем каких-то мифических братьев по разуму, представляя их почему-то в виде этаких зеленых человечков с огромными глазами! И непременно таких же белковых, как и сами! Ну не нонсенс ли? Я думаю, разум во Вселенной – это скорее какие-нибудь плазменные образования… совершенно без глаз, и которым на нас, собственно, наплевать. Мы им неинтересны. И им у нас очень холодно к тому же…

Я потрясенно взираю на Желтую Уточку, будто со мной заговорило нечто разумно-плазменное… глас из купины огненной?

– Вы биолог? – осторожно спрашиваю я.

– Нет, – говорит она. – Я занимаюсь финансовыми потоками. Но иногда меня посещают всякие мысли… особенно в такую жару! Могу я в свою очередь поинтересоваться, чем занимаетесь вы, Лев Вадимович?

– Я писатель, – бормочу я, чувствуя себя несколько неловко перед представительницей финансовых рек и водоворотов.

– О! – восклицает Уточка. – Никогда еще не видела живого писателя! Впрочем, мертвого тоже, – добавляет она и улыбается. Улыбка у нее хорошая, хотя глаза при этом становятся еще меньше. «Ежели бы немного уменьшить ее уши, а глаза, наоборот, увеличить… – думаю я, исподтишка разглядывая сегодняшнюю партнершу по гольфу и интеллектуальной беседе, – она была бы поинтереснее… да и челюсть у девушки тяжеловата! И ноги коротковаты… И…»

Я не успеваю додумать, что еще с Ириной Павловной не так, потому что она требует мороженого и внезапно перескакивает с разума во Вселенной на современную литературу, – наверное, думает, что эта тема мне как-то ближе. Мне тоже приносят вазочку с пломбиром, фруктами, шоколадом и карамелью, и, пока я уничтожаю все это, моя собеседница успевает поговорить об Анне Гавальде, Аготе Кристоф, Люко Дашвар и Бернхарде Шлинке. Попутно я узнаю, что она любит Улицкую и не любит Дэна Брауна, не читает детективов (и слава богу!), хотела поступать на исторический (ух ты!), но потом послушалась папу (хорошая девочка) – и пошла по семейной линии. Я тоже люблю историю и истории и пишу детективы, но сейчас мне интереснее слушать, потому что говорит Ирина Павловна куда лучше, чем играет в гольф. Не знаю, какой она финансист, но образование и интересы у этой коротконогой пигалицы настолько обширны, что я забываю о тающем десерте и остывшем кофе, – о, эти нестабильные белковые соединения, которые стремятся к температуре окружающей среды или же, наоборот, хотят сохранить свою собственную температуру! – не суть важно. А важно, что мы сидим и болтаем обо всем: об исторических казусах и непризнанных гениях, а также о гениях, вполне признанных; об аудиокнигах, которые, оказывается, лучше слушать, когда руки заняты какой-нибудь работой, например вязанием носков; о том, что вязание принесли в мир мужчины, – ох уж эти мужчины, вечно они во всем хотят доказать свое первенство! А местами даже и первородство, хотя уже доподлинно доказано, что человечество произошло именно от женской особи!..

Мы говорим о литературе, потом о музыке, потом снова возвращаемся к истории… и даже к географии. И даже к биологии, в которой, если честно, я смыслю еще меньше, чем в географии. Однако мне совершенно не скучно. Ирина Павловна… стоп, стоп! Какая к черту она Ирина Павловна, тем более Желтая Уточка! Она же типичная Ирочка – и никак иначе! Так вот, Ирочка, несомненно, сделала мой день! Который без нее был бы жарок и скучен, потому что Ник Ник со своей красавицей-невестой еще не вернулся и мне нечем заняться… ну, почти нечем. И как хорошо, что тренер поставил мне в пару именно Ирочку! Внезапно я осознал, что моя собеседница как-то странно молчит, проследил за ее взглядом – и увидел ту, с которой, собственно, и началось мое увлечение прозвищами, и теперь я даю их всем и вся: Светлану Владимировну – Серого Волка. Она кивнула мне – или нам? – издали и тут же покинула помещение.

– Это… ваша подруга? – с непонятным напряжением в голосе осведомилась Ирочка. Да почему ж непонятным… тупое я белковое создание! Я же отчетливо видел Уто…то есть Ирочку в компании молодого человека, который потом отчего-то запал на Светку!

– Угу… – неопределенно подтверждаю я и начинаю скрести ложкой по растаявшей карамели, делая вид, что она меня ужасно интересует. – Подруга! Можно сказать… м-м-м… партнер! Деловой, – зачем-то уточняю я.

Мне отчего-то становится неловко, хотя Светка уже исчезла. Но она, казалось, унесла с собой всю легкость нашего околонаучного трепа, и даже солнечный костюм Ирочки как-то померк, и губы у нее дрожат слишком уж подозрительно, и из-за этого она почти отвернулась от меня… Может быть, нужно было сказать, что я со Светкой сплю? Но это было бы неправдой… хотя мы с ней как-то и переспали… эта женщина умеет добиваться своего! Чтобы разрядить атмосферу, я зачем-то спрашиваю:

– А вы приехали, чтобы научиться играть в гольф?

– Да, – говорит Ирочка тонким голоском маленькой девочки, только что проглотившей слезы. – Мы приехали играть в гольф… Папа купил нам с Даниилом по туру…

Значит, нашего ветреного красавца, которого умыкнула Серый Волк, зовут библейским именем Даниил!

– …это как бы подарок… предсвадебное путешествие… чтобы мы побыли вдвоем и, так сказать, окончательно притерлись друг к другу…

Ничего себе, притерлись, причем действительно окончательно! А еще Светка и этот Даниил так терлись на танцполе, что даже мне было неловко!

– …и папа очень хотел, чтобы я играла… в гольф, потому что он очень любит гольф и все время сюда приезжает… а я совсем не умею! И Даня хотел… я подарила ему набор клюшек… – совсем тихо добавляет она.

Ага! А тут его захомутала весьма опытная клюшка, отбившаяся от своего набора!

– Вы еще прекрасно научитесь играть, – дипломатично говорю я. – У вас прекрасный… м-м-м… глазомер!

– Я знаю, – вяло соглашается бывшая Уточка, но теперь она и на Ирочку мало похожа. Она вся как-то увяла, и глаза ее – слишком маленькие, как я решил пару часов назад, но весьма решительные и блестящие – утратили и решительность, и блеск. Ирочка-Уточка вся потускнела и как будто стала еще меньше. Черт бы побрал и Светку, и этого Даниила!

– У меня хороший глазомер, – говорит она. – И еще я очень целеустремленная. Так папа говорит… и… я знаю. А еще я хочу научиться хорошо играть в снукер. Я уже немного умею… но только у нас он пока мало распространен…

Настолько мало, что я даже не знаю, что это такое! Впрочем, сейчас Ирочка уйдет в свой номер плакать, а я пойду к себе и справлюсь о неведомом снукере у гугла, который знает все… кроме того, что теперь делать с Уточкиными слезами и коварной разлучницей Серым Волком… Сдался ей этот Даниил, могла бы пожалеть милую девочку и оставить красавчика с клюшками ей! Но Светка всегда берет то, что хочет… А разве сам я не таков? Все человечество в подавляющем своем мягкотелом большинстве таково… общество капризных, квелых и неинтересных остальной Вселенной белковых тел!

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Феррара. Вынужденные обстоятельства и надежные средства

– Я ни за что не согласилась бы принять это отродье отравителей в нашу семью, досточтимый мессир, если бы меня не вынудили к этому обстоятельства… вы знаете какие…

Замок имел множество потайных уголков, ниш, слуховых труб, комнат, в которых уже в метре от говорящих не было слышно ничего, и дверей, за которыми можно было услышать все. Она и слышала все, и знала все об обстоятельствах, на которые намекала ее свекровь. Им нужны были ее деньги, ее приданое, ее тогда еще живой и всемогущий отец, ее братья, их связи… Они, эти торгаши с герцогской короной в гербе, которым больше бы пристало украсить себя сумкой менялы, думали, что она может спасти их удел от жадно тянущего к нему руки Ватикана… и она спасала! Чтобы вместо благодарности слушать о себе такое!

Лукреция чуть продвинулась вперед, дабы не только слышать, но и видеть, однако едва не выдала себя и снова поспешно втиснулась в узкую каменную нишу за гобеленовым занавесом. Все, все здесь было куплено на ее деньги или привезено ею в двадцати тяжелых повозках: ткани, ковры, серебряная и золотая утварь, столы из туевого дерева, статуи, книги и картины… и эта чертова занавеска, в конце концов! У герцога же и его матери были только долговые расписки да непомерные амбиции, постоянные жалобы, интриги и грызня внутри семьи… Пауки, злобные пауки – вот кто они все такие!

– Видит бог, я отговаривала Альфонсо брать в дом дочь продажной девки, но что я могу? Я старуха, с которой уже не принято считаться… Но вы же знаете, что я хотела, чтобы он женился на донне Феличе, как советовали вы, мессир… – заискивающе сказала та, что назвала себя старухой, хотя она отнюдь не была старой, эта разжиревшая интриганка! Она еще желала получать от жизни все: и сласти, и молодые тела любовников на ее, Лукреции, приданое! Да, но кто, интересно, этот ее собеседник?

Она все-таки не выдержала, осторожно оттянула край гобелена и посмотрела в щелку. Впрочем, эти двое были настолько заняты своими кознями, что вряд ли заметили бы ее, даже если бы тут начался пожар! И вот еще новость: оказывается, герцогиня хотела, чтобы ее дорогой сынок женился на внебрачной дочери нового папы Юлия Второго! Толстошеей, черномазой и угреватой Феличе, которую при ней дорогая высокородная свекровь именовала не иначе как «шлюхин выползок»!

– Да, я помню. – Гость в дорожном, скрывающем фигуру, но не лицо одеянии делано вздохнул. – Наш дорогой папа давал вашему сыну развод, но дон Альфонсо почему-то заупрямился…

– Развод! Наш дорогой папа давал не только развод! И он даже не намекал – он говорил прямо, что поможет от нее избавиться, если она заартачится!

Заартачится! Лукреция вдруг от волнения потеряла слух. Конечно, она не согласилась бы на развод и ее отец не согласился бы… а если семья д’Эсте стала бы настаивать, скажем, на ее бесплодии или придумала бы еще что-то, им бы пришлось вернуть ее приданое – однако этого они не хотели, да и не могли! Потому что растратили уже почти все! Теперь же самое время от нее избавиться… подсыпать яду в еду или подослать убийцу с кинжалом в саду… воткнуть в нее омерзительно холодную сталь, как поступили в свое время с ее братом Джованни! Она глубоко вздохнула и…

– …не понимаю, что Альфонс, с его тонким вкусом и воспитанием, в ней нашел! – Герцогиня вскинула острый фамильный подбородок, не заплывший жиром, как все ее тело, обмакнула в вино кусочек бисквита и протянула ученому ворону, сидевшему на золоченом насесте. Тот подбросил кусочек в воздух и проглотил его, закрыв от удовольствия такие же черные, как у хозяйки, недобрые глаза. – Она два раза была замужем… мой дорогой Альфонсо получил эту девку уже потасканной, словно портовую подстилку. Она родила ребенка от собственного отца и еще смеет выдавать его за брата!.. – Свекровь от злобы едва не задохнулась и закашлялась.

Она родила Джованни, названного так в честь любимого брата, вовсе не от отца – что за глупости! И какое им дело, от кого она вообще его родила! Достаточно, что отец Джованни был куда более красив, пылок и умен, чем ее теперешний, третий по счету муж. И какая жалость, что Чезаре оказался так глуп, что убил его… Честь сестры! Он убил ее любовника не потому, что хотел скрыть ее внебрачного сына – в какой семье нет внебрачных детей? – а потому, что завидовал и ревновал. Потому-то ее и выдали за Альфонсо… Чезаре не к кому теперь ревновать любимую сестричку! И вряд ли она родит роду д’Эсте многочисленных наследников: господин герцог не торопится призывать ее на ложе. Он больше любит войну… и мальчиков! Красивых мальчиков, таких как ее Джованни… Ну уж его-то он не получит!

– Мы можем решить этот наболевший вопрос в очень скором времени, – вкрадчиво сказал мужчина в черном. – Вам стоит только приказать, моя дорогая донна.

Герцогиня тоже была в черном. Они сидели посреди комнаты как пара огромных ворон… куда более отвратительных и опасных, чем любимец хозяйки замка, прикованный к своему насесту за ногу длинной цепочкой.

– Да? – Ее свекровь внезапно подобралась в своем кресле. – И… что это за средство?

– Вам совершенно не обязательно знать подробности! – тонко улыбнулся гость. – Скажем так: это очень надежное средство! Очень! – подчеркнул он. – Такое же надежное, как и те средства, которыми славился покойный папа Александр, отец вашей невестки. Кстати, не привезла ли она их с собой?

– Я сто раз обыскивала ее апартаменты, – откровенно призналась герцогиня. – Но я не была уверена, что именно нужно искать!

– О, у нашего покойного папы был большой арсенал! Как и у его сына, кардинала Чезаре… Перстни с ядом внутри и снаружи: вам пожимали руку и слегка царапали кожу… – Гость протянул собственную руку и взял пальцы герцогини, но та отпрянула, едва не опрокинув стул. Глаза ее стали огромными, ноздри расширились. – Вам нечего бояться, дорогая донна! – успокоил ее приезжий. – Уверяю вас, в этом дельце мы с вами скорее союзники, чем соперники! – Он широко и сладко улыбнулся. – Еще у папы были ключи, о которые те, кому он доверял особые тайны, также оцарапывались. Впрочем, для этого годятся почти любые острые предметы. Нужны лишь тщеславные дураки, льстящие себя надеждами, что папа доверяет им больше, чем остальным! Таких приближали, а затем убивали, и Святой престол завладевал их имуществом! Впрочем, львиную долю папа Александр всегда оставлял себе, так что ему, пожалуй, следовало бы именоваться папой Львом, как вы считаете? Кхе-кхе-кхе… – Он противно засмеялся. – Мертвый лев ничуть не лучше дохлой собаки! Однако его неправедно скопленные богатства могут еще послужить благому делу, не правда ли?

– Я хорошо заплачу, – заверила герцогиня. – За действительно надежное средство! И… богатства Борджиа послужат благому делу, – осторожно добавила она, боясь в своей жадности пообещать лишнее.

– Я возьму недорого, – заверил ее сообщник. – Всего сто дукатов. Сто дукатов из приданого жены вашего сына… сто из ста тысяч… одна лишь капля! Капля в море… и одна капля из флакона, который я вам привезу, избавит вас от нее!

– Если бы вы видели ее, то поразились бы, какая за этой якобы ангельской внешностью прячется черная душа! – Ее свекровь уже сейчас явно нуждалась в оправдании того, что собиралась совершить в ближайшем будущем с ней, Лукрецией… Это она, она черна, как этот ее ворон!

– Я видел ее, – вздохнул гость. – Молодая герцогиня прекрасна. У нее к тому же, говорят, хороший характер и изысканные манеры?

– Эта притворщица может обмануть кого угодно, но только не меня! – отрезала свекровь. – Только не меня!

– Сто дукатов и то, что я найду в покоях… гм… покойной, – прокаркал торговец надежной смертью. – Прежде всего меня интересует перстень с красным камнем и гербом Борджиа… приметный перстень! Ну и еще кое-что…

– Я никогда не видела у нее такого перстня с красным камнем… – задумчиво сказала свекровь. – Хотя у нее горы побрякушек! Договорились! Вы получите сто дукатов и эту вещь…

Они его никогда не получат! Лукреция невольно схватилась за ладанку, висящую на шее: перстень с красным лучистым рубином был зашит именно в ней. Его можно было снять с ее шеи, лишь убив ее… но она не даст им этого сделать! Отныне она не примет из рук свекрови ничего! Холодная кладка толстой стены замка д’Эсте за ее спиной вдруг стала совершенно ледяной, как стена склепа. Она не возьмет ничего из рук свекрови, но получит свою каплю смертельной отравы из рук кого угодно: мужа, его брата, служанки или даже собственного ребенка! Она не убережется! Если кого-то захотят отравить, то отравят! Ей ли не знать… ей, выросшей в папских покоях и своими глазами видевшей все, о чем рассказывал тот, в плаще! Весь арсенал своего отца и брата… то, к чему у нее самой не лежала душа, – но что она и знала, и умела!

– А что такого особенного в этом кольце, отчего вы так хотите его получить? – неожиданно и запоздало поинтересовалась герцогиня-мать. – Оно дорогое, это кольцо?

– О нет, – поспешил заверить ее гость. – Меня этот предмет интересует лишь потому, что это кардинальский перстень, попавший в нечестивые руки. Кольцо, как символ пастырской чистоты и служения Господу нашему, должно быть возвращено в Ватикан и пройти там обряд очищения… только и всего. Говорят, – добавил он, глядя прямо в глаза хозяйке, – что такие предметы, некогда бывшие святынями, а затем ставшие орудиями зла, приносят дому, в котором находятся, одни несчастья. Я избавлю вас и от причины вашего душевного разлада, и от источника грядущих бед одновременно… И да пребудет с нами Бог!

– Аминь! – сумрачно отозвалась черная тень в кресле. Сейчас эта женщина действительно показалась Лукреции почти старухой. Точно такой же, какой на фресках изображали смерть.

Сегодня, сейчас. Проблемы с желудком, или Ядовитый старикашка

– Я просила всего одно кольцо! И не навсегда, а только на этот вечер!

– Ты сама не знаешь, о чем просишь! – почти вскрикнул за запертой дверью Ник Ник. – Я уже говорил тебе, что это невозможно! Что ж, – прибавил он ядовито, в то время пока я стоял и не знал, что делать – стучать или вернуться к себе, – я вижу, драгоценности для тебя все же дороже умных мыслей!

– Если ты хотел обидеть меня, у тебя прекрасно получилось! – Голос Лин дрожал. – Но для тебя они точно дороже не только меня, но и всего на свете!

– Если ты считаешь, что в этот кабак уместно было надеть не только уникальное кольцо, но и тиару императрицы, что ж, в следующий раз наденешь! Даже хоть все разом! Разрешаю, бери! Хороша же ты будешь…

Я тихо развернулся и возвратился обратно только через пятнадцать минут, когда страсти, по моему разумению, должны были уже остыть. Я извинился за опоздание: ссора, видимо, уже была завершена, хотя Лин сидела с каменным лицом, а ее жених был раздражен до чрезвычайности и метал молнии.

– Вы опоздали! – бросил он мне.

– Прошу извинить, – кротко сказал я. – Утренние проблемы с желудком.

– Проблемы! Проблемы! – проворчал Николай Николаич. – У всех одни только проблемы! Нужно бегать по утрам, и есть клетчатку, и не валяться в постели до семи часов! Тогда и проблем не будет!

Я обычно валялся в постели до обеда, а если и бегал, то исключительно в своих снах… Наверное, нужно налегать на пресловутую клетчатку, иначе действительно не избежать проблем! Интересно, а нельзя ли сей продукт потреблять в каком-нибудь привлекательном виде? Кофе, шоколад… секс, в конце концов! Бог мой, секс, а вернее, полное его отсутствие, похоже, бьет мне в голову! Но не Светку же мне увести от этого ее пророка Даниила?! Порочного пророка… пророчествующего порока…

– Мы будем работать или у вас, Лев Вадимович, проблемы не только с желудком?

Я очнулся:

– Да, конечно, простите…

– Я хочу увидеть ваши наработки за то время, что я отсутствовал! – продолжал брюзжать раздраженный пятикратный вдовец, не выдавший очередной невесте напрокат какое-то там кольцо. Естественно, я почти ничем не мог его порадовать, поскольку не имел материала, над которым мог бы работать, ввиду отсутствия самого респондента. И не зачитывать же мне было свои измышления по поводу семьи Борджиа, в самом деле?

– Угу… – сказал я, опасаясь также попасть под раздачу. – Я, собственно, занимался генеалогическим древом семьи Никитичей, чтобы проследить преемственность поколений, так сказать…

– Я же говорил вам, этого не нужно! – снова повысил голос мой работодатель. – Мы тут не сказочки с вами пишем!

Это уже был камень в мой огород, который я в эти дни не пахал и не засевал разумным, добрым и вечным и который успел изрядно зарасти сорняками… в виде околоисторических побасенок. Но я не мог поведать Ник Нику, что вчера мне до самого вечера пришлось утешать некую скромную девицу, приехавшую сюда с женихом и, похоже, оставшуюся ни с чем, поскольку жених ее проявил постыдную ветреность, попав в лапы Серого Волка… которой тоже секс ударил в голову, и не только туда. Разумеется, наш олигарх сим фактом может даже заинтересоваться, но деньги-то он мне платит совсем за другое!

– Простите, – покаянно произнес я. – Но у вас и в самом деле потрясающие предки… и я увлекся.

При упоминании о потрясающих предках Ник Ник явственно оттаял.

– На сегодня можешь быть свободна! – властно махнул он Лин, и та, не меняя выражения лица, поднялась, как будто была не живой женщиной, а роботом или куклой, и вышла. – Бабские капризы! – бросил ей вслед Николай Николаич. – Вожжа под хвост попала! Так на чем мы с вами остановились? Да, пожалуй, намек на родословную можно оставить… хотя я не лучший богатырь всех веков и народов! – Он засмеялся, и, хотя смех его пока что напоминал фырканье, тем не менее безропотный уход Лин разрядил обстановку и явно пошел на пользу его настроению. – Хотите знать, как я нажил свой первый миллион? – вдруг спросил Ник Ник.

– Думаю, без этого все равно не обойтись, – корректно говорю я.

– Хотя нет… это не очень интересно. Давайте оставим это на потом… Я надиктую, а вы разберетесь. Что-то голова разболелась. – Он садится и трет висок. – Женщины способны скрасить жизнь, но они же делают ее невыносимой! – изрекает наш обидчивый патрон, и мне не остается ничего другого, как согласиться.

– Может быть, вызвать врача? – предлагаю я, глядя на его страдальческую физиономию. Похоже, у Ник Ника и в самом деле разболелась голова.

– Какие тут врачи! – язвительно говорит он. – Ваша Кира Юрьевна хоть и обладала скверным характером, но все же имела и опыт, и квалификацию, а нынешняя – просто фармакопея на ножках! И больше ничего! Не видит проблемы! Голова болит – вот вам от головы! А отчего она болит, даже не поинтересуется! Как и эта… вынь ей да положь! Покрасоваться захотела! Сначала колечко, потом к колечку браслет и сережки, ведь одно только колечко – это фи! Все наперед! Наперед все понятно! А перед кем красоваться? Вот что главное! Бисер перед свиньями… да хоть все разом возьми и нацепи – мне не жалко! Однако ж все должно быть по месту! Знаете, Лев Вадимович, честно говоря, когда я женился в первый раз, я думал, что проживу со своей Оленькой долгие годы… Не скажу банальности: умереть в один день, но… Я действительно ее любил так, как сейчас, наверное, любить уже не способен. Вернее, я думал, что не способен… Нет, все не то! Вот как на духу: думал, что способен! И даже чувствовал! И вот вам результат!..

– Николай Николаевич, – сказал я как можно мягче, – вы поссорились… не знаю из-за чего… но ситуация немного остынет, и вы помиритесь!

– А вы с Кирой Юрьевной помирились?

Нет, но ядовитый же старикашка! В самом деле ядовитый! Чистый стрихнин! Какое ему дело, помирились мы с Кирой или наша ссора окончательная? И почему я должен говорить о том, о чем говорить не желаю?! Он что, купил не только мое время, но и мою личную жизнь?!

– Пока нет, – ответил я сухо.

– И не помиритесь! – припечатал он. – Потому как Кира Юрьевна, пардон, особа несгибаемая! А жениться можно лишь на такой женщине, которая умеет прощать! И вовремя промолчать, да! И не требовать невозможного! И уважать чужие интересы! Моя первая жена была именно такой… именно такой! И если вам скажут, что я женился на деньгах, на связях и по расчету, то это будет самой что ни на есть откровенной ложью! Что я пережил, когда она погибла! Ведь именно меня-то и подозревали! Все как назло сложилось так, будто это я ее убил! Даже тесть мой так думал! И сам уже киллера нанял, чтобы меня тоже… и не просто пулю в голову – нет, хотел, чтобы я признался… ну и стали из меня это признание выколачивать…

Должно быть, я заметно побледнел, потому как мой собеседник начал успокоительно махать ручкой:

– Слава богу, до паяльника или утюга не дошло… но пальцы сломали, нос, пару ребер… зубы выбили… непрофессионалы потому что! – Ник Ник внезапно ухмыльнулся, продемонстрировав ослепительно-голливудский оскал. – А всем должны заниматься профи! И деньги делать, и признания выколачивать! А эти… дубье стоеросовое, так я тестю и сказал! Когда он сам явился, чтобы самолично пулю мне в лоб пустить… Не вижу логики, сказал! Потому что я ее больше жизни любил – и не для того женился, чтобы травить! И вас, говорю, мне травить никак было не с руки! А если б я и захотел отравить, то у меня было бы такое алиби, что не подкопаешься и не придерешься! Потому как я не дурак, и вы отлично это знаете, говорю! Годовщина свадьбы нашей была, и вдруг явился посыльный, вручил розы и бутылку коньяка! Пошлость какая! Я бы себе такого, говорю, никогда не позволил – жену таким макаром поздравлять! У меня уже и билеты куплены к этой дате, и подарок… проверьте, сквозь выбитые зубы ему шепелявлю, не поленитесь! Настоящий подарок, а не бутылка, как будто Ольга алкоголичка! И не пьет она крепких напитков, и не пила никогда! И я не пью! А коньяк этот, между прочим, именно тот, что вы пьете! И никакой другой! Так что, я вас хотел отравить, что ли? А выгода мне от этого какая? Если я к вам прекрасно отношусь и вы мой, так сказать, учитель и наставник? И к тому же отец жены! И мне лично от вашей смерти выгоды никакой… ищите тех, кому выгодно! А выгодно, утверждаю, только одному человеку – вашему сыну, уж простите! Говорю, горячусь, потому что понимаю: если сейчас не достучусь до него, точно пулю в голову пустят. И не могу уже говорить, задыхаюсь, потому что дышать больно, ребра сломаны и даже кровь изо рта идет… Я потом три дня в реанимации пролежал и месяц в больнице… но это к делу не относится… вот вам и готовый детектив, Лев Вадимович, да!

– Так нашли убийцу? – заинтересованно и даже несколько потрясенно спрашиваю я.

– Да что его и искать было! Как я сказал, все так и оказалось. Сынок это все придумал… Игрок, наркоман, у него в кармане никогда не задерживалось, все спускал. Вот и захотел получить наследство, причем сестру убивать не собирался – благородный человек! Сказал, что все желал поделить пополам, по-честному! Человек чести… – Николай Николаевич снова скалится, и я внезапно замечаю в нем новую черту: несгибаемость и такой стальной стержень, что понимаю – этому человеку могли выбить все зубы, сломать все ребра и пальцы, но он бы не оговорил себя…

– М-да… – бормочу я. – Хорошенькая история!

– Он знал, что Ольга коньяк не пьет, и я тоже… впрочем, на меня ему было плевать. Он свой презент послал, все рассчитав: тесть был дома, а Ольги там быть не должно… но она не вовремя явилась… и, более того, зачем-то открыла бутылку! Сказала, что никогда не могла понять, что отец находит в этом напитке, и хочет попробовать. Он даже остановить ее не успел… да и с чего ему было ее останавливать? Годовщина свадьбы, она уже знала, что у меня какой-то сюрприз, радостная была… Она вообще была очень радостная – моя Ольга…

Прошлое, которое определяет будущее. Девяностые годы прошлого века. То, что совершенно бессмертно

Он очень долго не мог говорить о ней в прошедшем времени, сбиваясь на время настоящее: Оля говорит, Оля думает… Возможно, потому, что он так и не увидел ее мертвой? Она навсегда осталась для него живой. А еще она действительно была радостной и была его радостью, его светом, и это было самым главным. Не красота, не ум… да и особо красивой Ольга не была никогда. Миловидное кругловатое лицо, широко расставленные серые глаза, волосы не светлые и не темные… Рост средний, фигура со временем обещала расплыться, однако он не думал об этом. Потому что уже тогда понял: она – та единственная женщина, которая ему нужна. И неважно, какие у ее фигуры параметры или то, что зубы у нее не слишком белые и не совсем ровные. Главное – его Оля вся лучилась радостью и отдавала эту радость тоже радостно… Как она могла умереть? Нет, не так: как она посмела умереть?!

Годы и годы после ее смерти он искал и не находил: женщин было много, и женщин разных, – но радости, бескорыстной и детской, ни в одной из них уже не было. Ни одна не радовалась именно ему – ему самому, а не его успеху, его деньгам, подаркам, статусу. И никто, никто больше не расспрашивал его о детстве в Коростене – никто, кроме Ольги и этого писателишки, который видит в людях бог знает что и совсем не разбирается в жизни… Сказочник! От денег год назад отказался – немалых для него денег, между прочим, – а потребовал, чтобы он рассказал ему о том, кого тут убили. Выдумщик! Да и не было никакого убийства, как оказалось, человек сам умер, от сердечного приступа, – но этот, который детективы пишет, небось, возомнил себя Шерлоком Холмсом, расследование стал проводить! Вот и сейчас сидит, варежку разинул, глаза по семь копеек – а это, братиш, не твои придумки про богатырей каких-то мифических, это и есть жизнь настоящая! Ты ее не нюхал, в этом тебе как раз и повезло! Ты ее в своей норке с соседями с четырех сторон и мусоропроводом с пятой только придумывал, да в сериалах по телику смотрел – которые выдумывали такие же, как ты, – а он, Николай Николаевич Никитич, эту самую жизнь хлебал по полной! А ты пиши, пиши, у тебя это хорошо получается. Как у него самого – делать деньги. Которые можно копить, а лучше вкладывать в то, что совершенно бессмертно, чему нет цены, но что он сразу, сейчас же, безоговорочно и безропотно отдал бы, если бы это могло воскресить его Олю…

Долгие десять лет он прожил без родной души рядом – и сам, казалось, тоже лишился души. Не было у него после ее смерти ничего внутри, ничего не осталось, кроме расчетливости и пришедшего умения всех видеть насквозь… всех, кто навязывал ему свою дружбу, партнерство, кто подкладывал под него баб, пытаясь связать его, приручить, привязать… Нечем его уже было привязывать! После смерти Оли он стал одиночкой – родители, тесть были не в счет. Никого у него больше не было, да и не могло, наверное, быть… потому что Оля не уходила. Он понял: смерть на самом деле ничто. Если ты сам в нее не веришь. Не можешь поверить!

Только ей он рассказывал все: о своем детстве в захудалом городишке, из которого ему так хотелось выбраться; о том, как его выпороли за то, что он не делал, перед тем два часа уговаривая признаться и посулив, что, если признается, ему ничего не будет. Он устал от безнадежности ситуации и признался. А потом визжал от боли, унижения, обмана и вероломства и в свои жалкие семь поклялся сам себе страшной клятвой больше никогда такого над собой не допустить. Потому-то вытерпел и хруст ломаемых пальцев, и страшные удары под дых, когда, казалось, воздух, а вместе с ним и жизнь, уже никогда вновь не наполнят его… Он вынес бы, наверное, даже паяльник – но не признался бы в том, чего не делал. Просто не смог бы! Ни сделать, ни признаться!

Только ей он рассказывал все – да еще этому длинноволосому хлыщу с крысиным хвостиком на затылке и как бы модной небритостью. И еще он мог бы рассказать той – другой… последней… которую, кажется, тоже полюбил по-настоящему… но только он не мог разговаривать с ней сейчас. И этому, который жонглирует словами, будто фокусник, плетет из них разноцветные узоры, достает из ниоткуда, тоже почему-то может. Наверное, время такое подошло в его жизни: все сказать.

Однако этого он все же не расскажет, об этом он умолчит: как она, его Ольга, приходила к нему. Сначала почти каждую ночь, потом чуть реже… и они говорили, смеялись, даже ссорились… разве могут мертвые ссориться? Тем более смеяться так, как она! Мертвые ничего не могут… кроме как тянуть за собой. Она не тянула, нет. Наоборот, держала тут. Подсказывала. Гладила его по лицу своими теплыми руками, прижималась щекой, губами, всем телом… Он просыпался – и еще ощущал ее всю… всю! И знал, что на следующую ночь все повторится. Что она тут, рядом… и он ее любит. И она любит его. И значит, они живы. Оба. И он, и она.

Десять лет он не ходил на кладбище, на ее могилу. Потому что это было бы кощунством: ее ведь там не было! И он уже решил, что так будет всегда, до самого конца жизни. Ему стукнуло сорок, и вдруг наступил момент, когда он почувствовал, что стареет. Стареет стремительно – как будто не десять лет прошло, а четыре раза по десять! Он стал старым, усталым, циничным, перестал видеть в людях хорошее. Возможно, поэтому она стала приходить все реже, а затем наступил день, когда она к нему совсем не пришла. Или же просто теперь ей было с кем говорить там? Не считая брата, лишившего их обоих счастья выродка, убившего ее, у нее там родной души не было… Ему исполнилось сорок, когда умер тесть, ставший за эти годы его ближайшим другом. И вот он ушел к ней. Или же Оля перестала приходить вовсе не из-за его смерти, а потому что он впустил к себе в сердце другую? Соперницу. Совершенно не похожую на Ольгу. Другую: худую до костлявости, яркую, развратную, страстную, глупую, вертлявую, кудрявую, насмешливую… Черную, как цыганка. Постоянно горевшую и горячую и снаружи, и изнутри. Закружившую и приворожившую. Все рассчитывавшую и бесшабашную одновременно. Только взглянув на нее, он сразу понял, что она будет вертеть им, и изменять ему, и испортит ему жизнь, – но он уже ничего не мог поделать. Ему, с его небыстрой, как холодная речка Уж, коростенской кровью, нечего было противопоставить той, в которой были намешаны цыганская, еврейская, украинская и греческая. Он привез ее из Одессы, куда его занесло по делам, – наверное, только в этом городе и можно было найти такую женщину… совсем, совсем не в его вкусе! Да, Инна с ее острыми коленками, горбатым носом и грубыми лошадиными волосами была совсем не в его вкусе – как и та, что завладела его сердцем сейчас. Да, как и эта, что сейчас! Абсолютно не такая, какой… какой должна быть? Какой он хотел, чтобы она была? Второй Оленькой? Но в мире больше не было Оленьки – ни в этом, ни в том! Он ее потерял – потерял безвозвратно, безвременно, потерял даже не единожды… Или окончательно она ушла, просто устав ждать… ждать чего?..

Впервые он будто очнулся, повернул обратно, стал спиной к грани, отделявшей живых от мертвых; он ужаснулся своему образу жизни, своим одиноким сумасшедшим ночам, которые проводил, ожидая покойницу, и лишь одну ее… остальные были не в счет. И как он только не спятил! Да и сколько можно было жить одному?

Он привез ее с собой – ту, которая первой из всех других осталась рядом с ним до утра, и проснулась вместе с ним, и стала его женщиной… несомненно, его женщиной! Как будто кто-то шепнул это ему в ухо… одобрил и разрешил. Она?.. Или они?.. Потому что в тот самый день, когда Инна осталась с ним в его номере, в тот день, когда он, повинуясь неизвестно какому толчку, вошел в первый попавшийся ювелирный магазин и, полуослепленный южным солнцем, страстью и нетерпением, купил первое попавшееся кольцо, – в этот день умер от внезапного инфаркта тесть. И оставил почти все ему. Не двум племянникам-работягам – автослесарю и виртуозу-сварщику, – а ему: почти чужому и одновременно самому родному, одной крови… другой крови. Олиной, мгновенно свернувшейся от смертельного яда, или его, вздувающейся кровавыми пузырями на губах, когда он из последних сил шептал: «Ищите, кому выгодно! Ищите…»

Племянники получили достаточно, чтобы купить по квартире, по машине, по шубе жене… а о большем они и не мечтали – ну, разве что в недосягаемую Турцию слетать или там в Египет на недельку, один раз, чтобы потом показывать фотографии в альбоме: вот он, а вот пирамиды, а вот верблюд или там турок возле прилавка с золотыми цепочками толщиной в палец, – это они на дядькино наследство тоже вполне могли себе позволить.

Сначала он даже переживал, а потом понял всю мудрость покойного тестя: и что бы они делали с этими немереными миллионами, те, кто не был назначен для такой жизни? У кого были золотые руки, но со скрипом шевелились мозги? Все бы пошло прахом – и скорее рано, чем поздно. Он принял наследство, письмо тестя и небольшой пакет.

«Я купил его в подарок к годовщине вашей свадьбы, – писал тесть. – Перстень старинный, возможно, и подлинный. Камень уж точно подлинный, носил к ювелиру. Думал, будет с намеком, что встретите вместе и рубиновую свадьбу, не только самую первую. Ты мою Оленьку любил и любишь, и ты, Николай, мне родней родных. От денег не отказывайся, племяшкам я оставил разумно, остальное – тебе. И еще: женись. Не всем везет так, как мне с тобой, а то и оставить нажитое будет некому. В конце жизни это хорошо понимаешь. Когда-то я мечтал, что у вас будет дочка, назвали бы ее Николь – Николай и Ольга… Женись, Коля, а с подарком моим теперь делай что хочешь: хочешь – вынь камень, переделай, хочешь – продай, но я хотел бы, чтобы ты его хранил. Как память обо мне и об Оленьке…»

Случись это несколькими месяцами раньше, он бы заплакал, читая «…назвали бы ее Николь – Николай и Ольга…». Непременно заплакал бы… и Оля пришла бы к нему, и стала бы его утешать, и села бы рядом, и прижалась бы к нему…

Однако теперь у него уже была Инна.

Он положил прощальное письмо тестя на стол и открыл коробку. Перстень, явно старый и не очень красивый, показался ему грубоватым, но камень действительно был великолепен. Огромный, кроваво-красный, со звездой внутри, он магнетически притягивал взгляд и не то обещал что-то, не то от чего-то предостерегал…

Он осторожно достал перстень, примерил на собственный палец. Кольцо, казалось, мгновенно приросло к нему, хотя и выглядело чужеродным, из другого времени. Или из другого мира?

Да, он прав – тот, кто оставил ему и капитал, и кольцо. Он женится и родит ребенка – может быть, даже не одного. Чтобы было кому потом все оставить: деньги… мысли… жизнь? Да, и жизнь: жизнь как подарок, как образ существования, как продолжение его самого, в конце концов!

Перстень на его руке светил ровным и пристальным светом зрачка посередине, словно тоже примеривался к нему, пытался понять, каков новый хозяин. И словно ободрял, и одобрял, и подталкивал, и понукал… И он, кажется, понял к чему. К продолжению рода. К тому, что совершенно бессмертно.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Феррара. Чья-то смерть и ее жизнь

У нее мало времени… да нет же, у нее уже почти совсем нет времени! Прошло две недели… две томительные недели, и за это время она совсем извелась и исхудала так, что даже свекровь стала посматривать на нее с сочувствием и надеждой: и травить не придется, брать грех на душу, сдохнет сама…

Лукреция проскальзывает мимо своей копии: муж заказал ее портрет в виде юноши, молодого человека, к тому же в одеянии священника. Художник, не интересуясь и не спрашивая лишнего, исполнил заказ. Она останавливается и смотрит в свои собственные, хорошо узнаваемые глаза: не святые, не тихие, а сейчас особенно бунтующие, мятежные глаза. Сколько слухов, один нелепее другого, о ней ходит! И части их она обязана не только досужим и суеверным римлянам, испортившим ей столько крови, но и этой старой ведьме, своей свекрови! Например, герцогиня любит нашептывать на ушко тем, кто непременно разнесет эту новость дальше, что невестка отравила собственных отца и брата! Послала им бутылку приправленного смертельным ядом вина. Отравление – излюбленный прием Борджиа; но в этот раз он сработал против них самих. Дорогим вином, предназначавшимся для кардинала да Корнето, виночерпий по ошибке наполнил чаши отца и сына. Какие же дурные, злобные сплетни! Она не умеет готовить смеси из ядов, она никогда этим не занималась! Она не хотела и не хочет этого… и, видит бог, сейчас ее к этому просто вынуждают!

Процокали копыта по булыжнику во дворе, заржала лошадь, и Лукреция опрометью, наступая на подол, бросилась к окну. В глазах стало черным-черно, и, наверное, поэтому она приняла приехавшего за того, кого все эти дни ожидала. Ожидала с трепетом, страхом и несбыточной надеждой, что он не вернется. Пропадет, сгинет в дороге, окажется в руках разбойников, подавится куском в трактире и задохнется, умрет от лихорадки, свирепствующей в это время года в окрестностях Рима. Болота, малярия – вот истинные виновники смерти отца и Чезаре! Малярия – так сказали лекари, – а вовсе не яд, нет, не яд! Она вспомнила собственный ужас, когда увидела, во что уже через сутки превратились их тела: посиневшие, раздутые, обезображенные, неузнаваемые… Любимые, столько раз целовавшие ее губы, обнимавшие ее руки… Треснувшая пятнистая кожа, сочащаяся изнутри гнилая сукровица… Никакая это была не малярия! Это был яд… несомненно, яд! Но не она его им послала! Не она! А сейчас это должна сделать именно она, иначе будет поздно… если уже не поздно!

Всадник соскочил с лошади, и она перевела дух. Вцепилась побелевшими пальцами в раму с мелкими стеклами, хватала ртом застоявшийся, раскаленный, пахнущий голубиным пометом воздух…

Спешившийся был совсем молодой человек, почти мальчик, как ее сын Джованни, – наверняка старая карга посылала за чем-то из замка… не за новостями ли о том, другом черном вороне? И если сейчас она не поторопится, не решится, то дождется того, кого так боится! И тогда ее собственный труп, раздутый и покрытый синими пятнами, завернут в саван и спешно снесут в фамильный склеп, задвинут каменной плитой, на которой выбьют надпись: «Лукреция, герцогиня д’Эсте, так и не родившая законного наследника». Нет, не дождетесь! Женщина гордо вскинула голову: она сделает это! И она заставит Альфонса любить ее… любить не за огромное приданое, не за мальчишески стройную фигуру и не в полной темноте, когда легко принять одно за другое и обмануться! Она заставит мужа любить ее по-настоящему! Подарить ей детей… много детей! Потому что дети – вот настоящее бессмертие, а не смутное вечное блаженство или вечная мука… Вечная мука – это тут, на земле. Даже ее отец, папа римский, наместник Бога, который наверняка должен был бы знать, не верил ни в ад, ни в рай – и уж ей-то он сказал бы правду! Однако сейчас она и так знает ее, эту правду… и правда в том, что надо торопиться. Сейчас… сейчас – или никогда! Нечего лить слезы и ждать, нечего думать, что муж вернется из военного похода, выслушает ее и поверит ей, а не собственной матери, которой всегда смотрел в рот. Нужно ударить первой – или самой стать жертвой и дать убить себя. Ее отец убил многих, очень многих… а она убьет один раз – и только ради себя самой. Нет, она сделает это ради будущих детей! И это все, все оправдает!

Она рванула с шеи бархатный мешочек, и прочная цепочка тонкой венецианской работы не выдержала, лопнула. Вот оно… здесь. Здесь то, что было тебе обещано, что ты хотел больше всего, ты, посланец смерти, черный ворон! «Однако хватит ли яда… и остался ли он там вообще?!» – резанула вдруг мысль, и она затеребила ладанку, пытаясь ногтями разорвать швы, вынуть заветный перстень прямо тут, чтобы удостовериться!.. – но затем опомнилась и, уже не оглядываясь, почти побежала в свои покои, крепко сжимая в руке чью-то смерть – и свою собственную жизнь.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Феррара. Она это сделала

– Истинно вам говорю – последние времена настали! Конец света приближается! Содом и Гоморра берут верх над верой! – Старая кормилица мужа, доживающая свой век в замке на покое, поднимает вверх узловатый указательный палец. Ее тень, которая еще страшнее и уродливее старухи, корчится и кривляется на стене.

Слуги слушают, разинув рты. Лукреция, усмехнувшись лишь уголками губ, проскальзывает, будто привидение, не замеченная никем. Конец света? Это мы еще посмотрим! Кажется, для нее, Лукреции, это не конец, а именно начало… начало!

Она бежит к себе окольным путем, никого больше не встречая, бежит легким, ликующим шагом: оказывается, убивать так легко, так приятно! Совершённое пьянит ее без вина, которого она почти не пила, кружит голову, заставляет быстро биться сердце… Внизу живота она также чувствует нарастающее возбуждение, какое испытывает обычно с мужчиной. Сейчас же она переживает это от одной мысли о сделанном… от повторяющейся и повторяющейся мысли, которая движется в ней, словно мужское естество, нарастая и наполняя ее всю… «Я это сделала, я это сделала, я это сделала… Я это сделала!» Тело пронизывает сладостная судорога, она запрокидывает голову и стонет, затем в изнеможении, не дойдя до свой комнаты, садится прямо на пол. В голове нарастают гул и звон… Но нельзя сидеть тут, нельзя, чтобы ее застали в таком виде, нельзя, чтобы ее вообще просто увидели этой ночью! Потому что… потому что она это сделала!

– Моя дорогая матушка, я хочу с вами поговорить, – почтительно склонив голову, прошелестела она.

Герцогиня удивленно вскинула брови: Лукреция? В такое время? Когда она уже отпустила камеристку и почти лежит в постели? Неужели девчонка что-то пронюхала, или пришла жаловаться, или что-то требовать, или?..

В комнате горит всего одна свеча, но из окна струится такой яркий, почти осязаемый лунный свет, что и этого жалкого огонька не нужно. Герцогиня видит, что невестка взволнованна и бледна. Эта белобрысая копия своей матери, шлюхи из шлюх, плохо выглядит… Самое время девчонке подхватить какую-нибудь хворь, чтобы она не вешала на себя еще и это смертное прегрешение. Только эти Борджиа сами не умирают, нет! Кровь простолюдинов… крепкая закваска крестьян и погонщиков мулов… ничего… пусть будет грех. Она, глава рода д’Эсте, собирается жить еще долго… она этот грех отмолит!

– Я устала, дочь моя. – Герцогиня, тяжело ступая, недовольно поворачивает от ложа под богатым балдахином к креслу. – Уже поздно. Надеюсь, ты побеспокоила меня в такой час по важному делу?

– Да, – кротко говорит невестка. – У меня важное дело. Очень серьезный разговор, матушка. Я долго думала… и… не выпить ли нам вина?

Мать ее мужа сверлит Лукрецию недобрыми глазками-бусинками, затем в предвкушении облизывает губы:

– Хорошо…

Лукреция прекрасно знает ее привычки: карга не ложится без доброй толики густого красного нектара, крепкого и сладкого, после которого так сладко спится.

– Налей-ка себе и мне, – кивает герцогиня. – Не сочти за труд. Не хочу будить слуг.

Лукреция осторожно берет в руки пузатую бутыль; на подносе – два бокала. Для кого приготовлен второй? Не для того ли, кого та, которую она обязана звать матушкой, ждет не дождется? Кому были обещаны сто золотых, перстень с рубином и все, что он пожелает? А что еще из ее приданого он может пожелать? Старинные, источенные жучком фолианты в телячьей коже? Или он надеется, что она хранит у себя «аптеку сатаны», приписываемую ее отцу: склянки со смертельными порошками, высушенных саламандр, жаб, летучих мышей и крысиный чумной помет? Ногти повешенного или же корни мандрагоры, которая кричит, если кто-то неосторожно, не сказав заветных слов, выкапывает ее из земли? Мандрагора помогает иметь детей бездетным матерям – но употребившая ее женщина может отравить своим лоном собственного мужа, поэтому первая ночь с женой, испившей мандрагоры, смертельно опасна! Такая женщина должна лечь с тем, кого не жалко утром зарыть в землю: с нищим, с бродягой, с приговоренным к смертной казни… А что, если бедняга понесет в первую же ночь от нищего пропойцы или от оборотня-людоеда? Об этом она никогда не задумывалась, читая толстые фолианты из отцовской библиотеки. И она не бесплодна. Кроме Джованни у нее еще будут дети… она хочет детей! Но что же у нее есть такого, в чем заинтересован тот человек? Что он хочет найти, о чем она и сама не знает?

Лукреция наклоняет бутыль, и вино, льющееся в бокалы, в тусклом свете свечи и неверном лунном кажется черным.

– Ну так о чем ты хотела поговорить? – уже нетерпеливо осведомляется герцогиня.

– Я понимаю, вы ждали от меня не этого, – говорит Лукреция, склонив голову, чтобы ненароком не выдать себя блеском глаз. – Совсем не этого… Но я долго думала и решила. Я хочу посвятить себя Богу и уйти в монастырь.

– Что?!.. – после долгой паузы ошарашенно выдавливает свекровь. – Разве Альфонсо такой уж плохой муж?

Видно, что услышанная новость совершенно обескураживает толстуху. На ее лице растерянность, радость, недоверие, облегчение… все вместе. Однако если девчонка уйдет в монастырь, то, согласно ее герцогскому статусу, туда нужно будет внести огромный взнос! И она потребует обратно свое приданое! В то время как просто устранить ее будет стоить всего сто дукатов и какое-то там кольцо!

– Моя дорогая доченька, – шелестит свекровь елейным голосом. – Все мы любим Бога… но служить ему в монастыре нелегко! Ты не привыкла к такой жизни. Я не могу согласиться с твоим решением… вот так, сразу. Ты не писала об этом Альфонсо? – с тревогой осведомляется она.

– Нет, матушка… еще не писала.

– Неожиданное решение… гм! Неожиданное!

– Наша семья всегда была опорой церкви, – скромно потупившись, тонким голоском лепечет Лукреция. – Я много грешила в своей жизни… и теперь хочу уйти в монастырь, – наверное, несколько тверже, чем требует ситуация, объявляет она.

– Неисповедимы пути Господни! – бормочет свекровь, ворочаясь в кресле. На насесте рядом коротко каркает разбуженный ворон. – На, заткнись! – Герцогиня, как всегда, обмакивает кусок бисквита в вино и бросает птице. Ворон мгновенно просыпается, ловит лакомство и косится на Лукрецию недобрым глазом. Перья у него на макушке внезапно встают дыбом. Он снова каркает.

– Я хочу преклонить колени, – говорит Лукреция, повернувшись к огромному распятию у герцогского ложа. – Вы помолитесь со мной, матушка?

– Если ты этого желаешь, – бурчит старуха, которой не хочется становиться на колени на каменный пол вместе с этой одержимой. Ей не терпится допить вино, умоститься на взбитой перине и как следует обмозговать все варианты: дать ли уйти невестке в монастырь, сообщить ли о новости сыну прямо завтра или сначала дождаться того, кто должен явиться сюда со дня на день? Чтобы потом отписать о том, как его любимая жена внезапно заболела и на смертном одре даже пожелала постричься, но не успела… так жаль, так жаль! Скончалась скоропостижно, бедняжка!

Однако делать нечего – под непреклонным взором невестки герцогиня, колыхаясь всем телом, вылезает из кресла, делает несколько шагов в сторону распятия и смотрит вниз, на лунную дорожку у ног. Ее артритные колени уже отвыкли от подобных упражнений.

– О, Господи, воля твоя, – скрипит она, делая неуклюжую попытку опуститься на пол.

– Подождите, матушка! – покаянно восклицает Лукреция. – Я подам вам подушку!

Она возвращается к излюбленному месту свекрови и, проведя рукой над ее бокалом с вином, нажимает на выступ перстня. Камень уходит в сторону и слегка бьет ее по пальцам с внутренней стороны ладони. Порошок высыпается из тайника, который она молниеносно захлопывает. Лукреция берет с кресла подушку, уважительно подсовывает ее свекрови и почти бесплотной тенью пристраивается рядом.

– Патер ностер кви эс ин целис…[1] – гудит старуха, и Лукреция послушно вторит:

– Санктифицэтур номен ту-ум…[2]

«Отче наш, сущий на небесах… ты все видишь и все прозреваешь… я не могла поступить иначе! – думает она, в то время как губы шевелятся сами по себе, не сбиваясь в словах, знакомых с самого детства. – Прости мне этот грех, потому что ты тоже знаешь: иначе она убьет меня…»

– Ну хватит! – Тучная герцогиня кряхтит и, тяжело опираясь на ее руку, поднимается. – Утром мы еще поговорим… и помолимся, если ты захочешь! – обещает она. – Проводи-ка меня до кровати…

Лукреция послушно подхватывает ее, но старуха внезапно вспоминает: вино! Оно налито и не выпито! Дорогое вино, за которым она сегодня посылала мальчишку! Если не выпить, за ночь в него налетит мошкары…

Она поворачивает к столику и берет с него свой бокал. По привычке отламывает кусочек бисквита, чтобы дать ворону, но тот уже спит, нахохлившись и втянув голову между крыл. Лукреция замирает: мать мужа немолода и может умереть от чего угодно, хоть и от удара, который часто настигает таких полнокровных особ, но мертвый ворон рядом!.. Это обстоятельство кого угодно может навести на дурные мысли! К ее облегчению, старуха швыряет бисквит обратно в серебряную корзиночку, затем подносит кубок к губам и смакует. Вино превосходное! Стоит денег, которые она за него заплатила!

Лукреция не отводит взгляда и тоже пьет. Вино слишком сладкое, приторное, она такого не любит.

– Спокойной ночи! – говорит ей свекровь, затем усмехается и, покачиваясь, идет по лунной дорожке к кровати. Вино уже ударило ей в голову: не нужно было пить так много! Свет меркнет в ее глазах – должно быть, невестка, перед тем как уйти, задула свечу… хорошо, иначе снова пришлось бы вставать или звать прислужницу… Потому что на огонь летят москиты и огромные караморы… подлетают к ее лицу, сосут ее кровь, мерзко касаются кожи цепкими лапками… жужжат… жужжат… В голове нарастает непонятный звон – нет, она много выпила, так нельзя! Нельзя… нельзя… нельзя дать этой твари уйти в монастырь! У них уже нет ее денег… а то, что осталось, она не отдаст! Ни за что не отдаст! Кроме ста золотых, которые уже приготовлены в мешочке… черном бархатном мешке… черном как ночь… Куда подевалась луна? Почему она ничего не видит?! Лукреция! Позови кого-нибудь! Почему эта девчонка ушла?!.

Герцогиня хочет крикнуть, позвать на помощь – но уже не может. Она хрипит, ее тело дергается, глаза закатываются, рот перекашивается… Ворон недовольно ворочается на своем месте: что за ночь! Он слишком стар, чтобы ему постоянно мешали спать! Ворон топорщит перья и собирается недовольно каркнуть, но мешающие ему звуки внезапно стихают, и он, уже ничем не обеспокоенный, безмятежно спит до самого рассвета.

Тот, которого старая герцогиня д’Эсте так и не дождалась, приезжает в замок через два дня. В парадных покоях его встречает молодая герцогиня д’Эсте, вся в черном.

– Вы не хотите попрощаться с матушкой? – вежливо спрашивает она. – Покойная в часовне. Отпевание будет завтра, когда приедут мой муж и его брат. Если успеют, конечно. Очень жарко, – после деликатной паузы поясняет она, но гость и так понимает: лето, жара. Мертвых надо хоронить вовремя.

Он долго стоит в часовне, смотрит на гроб, усыпанный цветами: розами, лилиями. Воздух тяжел и почти осязаем: аромат цветов смешивается с запахами ладана, свечей и разложения плоти.

– У нее случился удар ночью. – Лукреция искоса поглядывает на гостя. – Когда утром к ней вошла камеристка, матушка уже не дышала… Такая трагедия!

Она красива, вежлива, очаровательна, воспитанна… Человек в черном невольно восхищается ею. Что ж… старуха умерла… Или?..

– Она ничего не просила передать мне? – неожиданно спрашивает он, внимательно наблюдая за молодой герцогиней: не выдаст ли она себя? И не она ли убила свекровь, не дожидаясь, пока та убьет ее?

Лукреция медлит с ответом не меньше минуты, но лицо ее бесстрастно и непроницаемо. Она подходит к гробу, поправляет цветы, а затем решительно достает из-под головы покойницы звякнувший мешочек.

– Герцогиня хотела передать вам вот это! – звонко говорит она.

У приезжего дергается угол рта. Он судорожно сглатывает. Чертова девка! Выходит, она каким-то образом узнала?! И… что же теперь делать?! Однако он быстро берет себя в руки: на своем веку ему доводилось видеть и не такое, как и выпутываться из разных передряг! А здесь… одна паучиха сожрала другую, только и всего! Но он все-таки не ожидал… Он лично поставил бы на старую и более опытную!

– Хорошо, – говорит он, улыбаясь одними губами, без глаз, и спрашивает то, о чем и так знает: – Это деньги?

– Да, – приветливо подтверждает молодая герцогиня д’Эсте. – Сто золотых. Все верно?

– Нет, – вдруг говорит он. – Мне были должны еще и кольцо! Вам лучше отдать его мне, герцогиня. – Он почтительно склоняет голову, но тон его непреклонен. – Поверьте, так будет лучше и для вас, – веско говорит он. – Эта вещь… она не приносит семейного счастья тому, у кого хранится…

Он хорошо видит, что Лукреция сомневается. Но вот герцогиня подносит руку к груди и достает из-за корсажа нечто, выглядящее как ладанка.

– Возьмите, – говорит она. – Он мне… больше не нужен… И… вы привезли то, что обещали?

– Да, – подтверждает он, с трепетом принимая вещь, за которой так долго охотился. – Вот. – Другой мешочек ложится в руку Лукреции, но она отдергивает ее, и он падает на пол.

– Нет, – говорит она. – Я просто хотела знать! А это… это мне больше не нужно!

– Возьмите, – усмехается гость. – Вы заплатили за это сполна! И… – многозначительно добавляет он, – у вашего мужа очень много врагов! Например, его смерти хочет собственный брат… и вы об этом прекрасно осведомлены, не так ли?

Лукреция смотрит на него расширенными глазами, наклоняется и поднимает упавшее с холодных каменных плит. Затем вспоминает еще нечто важное.

– Я знаю, – говорит она, – вы желали что-то еще… что?

– Пожалуй, уже ничего, – говорит гость. – Я получил, что хотел. Надеюсь, герцогиня, теперь и вы получите от жизни все, что хотите!

Сегодня, сейчас. Проспал и потерял, или Обращение в администрацию

День не задался с самого утра. Сначала я снова опоздал к патрону, и на этот раз оправданий у меня не было никаких, поскольку я просто-напросто забыл включить будильник и банально проспал. Очнулся я от того, что в дверь барабанили, – это Лин явилась узнать, куда я запропал. Николай Николаич к тому времени уже просто уехал, наверняка сочтя, что будить и распекать меня лично для его гранд-персоны будет унизительным.

– Ну что же вы! – прошипела Лин, когда я приоткрыл дверь. – Двенадцатый час! Мы вас ждали… и даже звонили, причем не один раз! Николай Николаевич очень сердился!

– О господи, – просипел я, с натугой вертя головой, которая во время сна, видимо, оказалась уложенной куда-то не туда. – Я что, проспал?!

– По-видимому, да! – саркастически бросила Лин. – Не иначе как проспали! И что у вас с телефоном? Почему вы не отвечали на звонки? Пожалуйста, разберитесь с этим!

Она, видимо, хотела сказать еще многое, но, будучи вышколенной секретаршей, просто развернулась и ушла, а я принялся лихорадочно рыться в своих пожитках, разыскивая злосчастный мобильник, которого не было нигде. Разумеется, я в любом месте проживания мгновенно устраиваю бардак, он же творческий беспорядок, но ведь здесь убираются дважды в день!

– Лин, – искательно попросил я, тихонько скребясь в двери ее апартаментов. – Лин!

– Да, – вежливо ответила она, открывая, хотя я видел, что наша невеста-секретарь все еще просто кипит. – Что вы хотите?

– Позвоните мне, пожалуйста… я нигде не могу отыскать трубку… – промямлил я.

– Хорошо!

Мы снова вернулись в номер, где я уже успел перетряхнуть все, что вчера с себя сбросил, а заодно и упрятал с дамских глаз вчерашнее несвежее белье.

– Ну? – сказала она, нетерпеливо тыкая в свой телефон. – Вы его слышите?

На улице чирикали птички, по аллее цокали копыта конной кавалькады, возвращавшейся с утренней прогулки, неподалеку, в чьем-то номере, деликатно гудел пылесос… и все.

– Его нет! – сказал я растерянно. – Не понимаю, куда он мог подеваться?

Наверное, вид у меня был столь жалкий, что Лин, которой за плохое выполнение секретарских обязанностей немало досталось, смягчилась:

– Может, просто разрядился?

– Он так быстро не разряжается, я за этим слежу.

Это была отговорка. Слежу я разве что за тем, чтобы из моего организма не выводился полностью кофеин, – но смартфон у меня новый, и он действительно был заряжен! Потому что вчера, когда мне неожиданно позвонил наш главный, он показывал почти полную батарею! Постойте… где же я с ним разговаривал? И не там ли я забыл свою трубу?

– Похоже, я его потерял…

– Нужно обратиться в администрацию, – посоветовала очаровательная секретарша. – Если его кто-то нашел, то наверняка отдали на ресепшн. Здесь никогда ничего не пропадает!

– Сейчас пойду искать, – согласился я, не совсем разделяя ее точку зрения. В этом заведении у меня уже пропадало нечто… страницы чужой рукописи, например! А однажды даже труп пропал с места убийства! Но если Ник Ник об этой истории не рассказывал, то Лин ее знать совершенно не обязательно. «Надо позвонить Светке, вот что! – пришла мне в голову гениальная идея. – И спросить, не нашелся ли уже мой телефон… Да, но как же я позвоню, если у меня трубы нет?! Ну-у-у, Стасов… ну ты и кретин! У тебя на тумбочке посреди номера стационарный! Вот с него и звони! И даже не Светочке, а сразу на ресепшн, как тебе и советовали!»

Лин, сочтя свою миссию выполненной, давно удалилась, а я стал накручивать диск:

– Алё, девушка?.. Это из двести двенадцатого беспокоят… у меня телефон пропал… нет, не из номера… Я вчера гулял и где-то в районе беседки… той, которая у фонтана… да… нет… не помню… если принесут, вы мне сообщите, да? Угу… спасибо…

Никто ничего не находил и ничего возвращать не собирался… Я внезапно почувствовал себя голым: лучше бы у меня пропало что-то другое, а не телефон! Потому что там у меня все: наши с Кирой фотки, наша переписка и еще много чего такого, очень личного, не предназначенного для случайных, а тем более неслучайных глаз! Например, мои фото с сыном, к которому я ездил зимой… А что, если я телефон не потерял? Если у меня его сознательно умыкнули?! О, вот мысля так мысля! Стасов, опомнись… ты не супергерой Макс, твоя персона никого здесь не интересует… даже Светочка на тебя уже не покушается, потому что у нее теперь новая игрушка! Лежит твоя труба где-нибудь под скамейкой, разряжается потихоньку… и скоро совсем разрядится, если ты и дальше будешь тут сидеть и не отправишься ее искать!

Ни в беседке, ни в ее окрестностях моего телефона не оказалось. Я обшарил практически все, но что я мог, если у меня не было подручных средств, то есть еще одного телефона, с которого можно было бы беспрерывно звонить самому себе и искать по звуку, а не подслеповато шаря, где только подсказывала моя буйная фантазия? Угу… вот тут я сидел, когда мне как раз позвонил главный.

– Левушка, – спросил он таким тоном, что я сразу понял: сейчас меня начнут прессовать. – Левушка, ты где?

– В творческом отпуске! – бодро доложил я.

– Я об этом и звоню спросить! – обрадовался он. – Сказочки пишешь, да? Такой успех, такой успех! Жду, жду продолжения… Когда сдашь рукопись?

– Я о сказках пока даже не думал, – отрезал я. – О сказках у нас договора не было!

– Да как же? – растерялся главный, и я будто воочию увидел, как у него от возмущения встопорщились буйные кудри, вернее, остатки кудрей, такой себе бордюрчик… вот как этот, вокруг беседки… только у нашего главного он не так тщательно подстрижен и ухожен. – Как это не договаривались?!. Ты ж обещал!

– Я сказал, что подумаю! – раздраженно напомнил я. Да, как раз в этом месте нашей беседы я очень рассердился: дались ему эти сказки! Что, я теперь всю оставшуюся жизнь буду, как кот ученый, сидеть на сказочной цепи и измышлять всякую чушь?!

Я вспомнил, как встал со скамейки, нарезал пару кругов вокруг малой архитектурной формы, потом зашел внутрь… ага, вот тут я и сел! Я снова обшарил все вокруг: доски пола были тщательно пригнаны, нигде ни щелочки, во всяком случае, такой, чтобы провалился довольно крупный предмет!

– Я сказал – подумаю, – веско повторил я. – Подумаю! И не более того! К тому же мы ничего не подписывали!

– Ну так ты подумаешь? – искательно осведомился главный. – Я тебя не тороплю, боже упаси! Совсем не тороплю! Только, Левушка, пока горячо, надо бы вторую бахнуть!

– А там и третью?

Сарказма он, видимо, не понял, а может, не захотел понять.

– Конечно! Конечно! И третью хорошо! Кстати, а чем ты сейчас занимаешься?

– Да так… – уклонился я от прямого ответа. – Пишу кое-что… можно сказать, исторический роман…

– Истори-и-ический? – недоверчиво протянул главный. – А почему? Ты ж никогда в этом жанре не писал?

– Я и сказок до этого никогда не писал!

Да… вот на этом повороте нашей беседы я и покинул весьма подходящее для этого место под названием «беседка», вышел… и пошел по дорожке… и дошел почти до озера, а главный все булькал у меня в ухе, все доказывал, что я свернул явно не туда и что ему позарез нужно… Ага! Здесь я остановился и весьма резко сказал, что сказками мне сейчас заниматься недосуг и что помимо них у меня есть срочная работа… частный заказ… Вот этого как раз и не надо было говорить! Потому что наш главный пуглив, как сурикат, и столь же любопытен. Теперь ни за что не отцепится, пока не выведает, а также не вытрясет все: на кого я работаю – уж не на конкурентов ли?! И что пишу, и зачем, и нельзя ли будет с этого поиметь копеечку родному издательству… Нет, нельзя! Полная тайна, частная территория, охраняется с собаками! И даже с крокодилами! Тут я, кажется, подошел к самой воде – но телефон-то у меня все еще был в руке! Так что утопить его или скормить крокодилам я никак не мог! Хотя и хотел… потому что пронзительный тенор главного, местами переходящий в фальцет, буквально сверлил мне мозг…

И я пошел обратно… с телефоном… и даже наобещал ему с три короба… зачем? Да потому что, если на меня давить долго и целеустремленно, я соглашаюсь! Как утверждала одна моя знакомая дама, зануде легче отдаться, чем объяснить, почему ты этого не хочешь! Вот и я согласился на все: и отдаться в виде нового сборника сказок, и историческое показать – не мой профиль, а вдруг? Действительно – вдруг… напишу историческую сагу и покончу наконец с осточертевшим и сидящим уже в печенках Максом. И стану… нет, серьезным писателем я уже никогда не стану. Это после сказок-то? Курам на смех… ага! Вот здесь мы и распрощались окончательно! И я сунул трубку в карман… определенно сунул! Или же я в карман не попал? Что на мне вчера было? Белые штаны, как на Остапе Бендере? Но я в них уже смотрел… причем не меньше трех раз.

Я закрутился на месте, где предположительно закончил разговор, словно собака, ловящая собственный хвост. Обежал обширную лужайку сначала по периметру, а затем стал двигаться по спирали, осматриваясь и вороша траву носком тапки. Последнего можно было и не делать, поскольку травка была подстрижена очень низко, но…

– Лев Вадимович, здравствуйте! Вы что… что-то потеряли?

– Ирочка! – От неожиданности и счастья, что я теперь не один и есть кому пожаловаться, я назвал Ирину Павловну ласково-уменьшительным – но ей, похоже, это понравилось. – Вот… трубу вчера посеял! Теперь ищу! Вы не могли бы мне на нее звякнуть?

– Конечно! – тут же согласилась она. – А я вас как раз и набирала… только что. Вы не забыли, что у нас сегодня тренировка? У нас с вами… потому что…

Только тут я, олух царя небесного, заметил, что Ирочка не сияет при моем появлении, как я при ее: сдался я ей с моим телефоном! И в пару нас снова поставили вместе лишь потому, что ее Даниил опять где-то пропадает… или он совсем бросил ее и уехал? Глазки у Ирочки припухшие и покрасневшие: должно быть, она плакала. М-да… потерять жениха – это вам не смартфон какой-нибудь… пусть даже со всеми дорогими воспоминаниями!

Ирочка нажимала и нажимала кнопку вызова, но… газон безмолвствовал, как, собственно, газону и положено. Мы еще раз спустились к озеру и прошли всем моим вчерашним маршрутом. Я искательно и заискивающе забегáл то справа, то слева, лебезил, лепетал – словом, мне было неловко. Потому что славная девушка Ирочка бродит тут со мной в поисках неизвестно чего, вместо того чтобы попытаться найти своего Даниила и вернуть его; или же просто наплевать на Даниила и сыскать себе для отпуска кого-нибудь более подходящего. Для отпуска, а также для личной жизни. Подходящую кандидатуру из своего класса и круга, а не бестолкового бумагомараку, у которого вечно все пропадает!

– Я вас не задерживаю? – внезапно спросила Ирочка, и я вдруг обнаружил себя в полном столбняке у двери своего нынешнего шефа… который уехал, потому что я не явился вовремя! – Может, вам нужно переодеться? Тренировка вот-вот начнется…

Моя добровольная помощница по поискам была вполне снаряжена для гольфа – я же имел вид более чем странный: колени, ладони и ступни в земле и мелком травяном мусоре, да и остальное наверняка не в лучшем виде! Потому что в припадочных попытках вспомнить, где именно я мог оставить телефон, я то ерошил волосы, то хлопал себя по бокам, то совал руки в карманы…

– Наверное, – согласился я. – Встречаемся у наших машинок, да?

– Ладно! – согласилась она, собираясь уже покинуть меня, но… неожиданно в конце коридора возникла мужская фигура… Даниил? Это точно был он, потому что Ирина Павловна быстро развернулась и взмолилась:

– Можно мне к вам? Я… я просто не могу сейчас с ним разговаривать!

– Конечно! – Я распахнул дверь, и девушка юркнула внутрь. – Посидите здесь, если хотите… или здесь, хорошо? А я быстренько приму душ и переоденусь… Вот, у меня есть напитки… и шоколадка!

Она подняла свои припухшие, в красных веках глазки и благодарно кивнула. Потому что к какому бы классу или обществу ни принадлежала девица, шоколадка ее утешает всегда.

Сегодня, сейчас. Ничего секретного, или Я сам не знаю зачем

– Спасибо за игру! – церемонно поблагодарила меня Ирина Павловна, которая сегодня вдруг показала необычайный класс и обставила меня по всем позициям. Казалось, наш тренер был удивлен не меньше и тоже недоумевал: или у его ученицы вдруг прорезался талант, или же девушка попросту надувала его все прошлые тренировки, гениально прикидываясь криворукой и слепошарой? Но, скорее, тренер склонялся к тому, чтобы приписать нежданный прорыв своему чуткому руководству, – слишком уж покровительственно он на нас поглядывал! Я же играл еще хуже обычного… видимо, растерял все силы без остатка в безнадежных поисках средства связи.

– И спасибо, что прикрыли меня… – совсем тихо говорит она.

– Всегда пожалуйста! – расшаркиваюсь я. Однако прикрыть-то я прикрыл, только интересно, а что подумал этот самый Даниил? Ведь он наверняка видел, как невеста скрылась в моем номере. Правда, мы появились из него довольно скоро, но… если он хочет разорвать помолвку, лучшего случая и искать не надо.

– Надеюсь, у вас не будет неприятностей… – бормочу я, уныло таща в авто спортинвентарь.

Ирочка сияет, радуясь маленькой – или большой? – победе, и говорит:

– Это надо отметить! Лев Вадимович, вы спиртные напитки употребляете?

День явно клонится к вечеру, поэтому употребить, наверное, уже и можно, и пора.

– Скорее нет, чем да, – говорю я, намеренно вводя Ирину Павловну в заблуждение, потому что употребляю я скорее да, чем нет. Но… когда я напиваюсь, меня обычно тянет на подвиги и непредсказуемые поступки, а также на поступки вполне предсказуемые, финал которых более чем очевиден. Словом, лучше и не начинать.

– Давайте все-таки выпьем, – настаивает она, и я сдаюсь:

– А давайте! За что будем пить – за вашу победу или за мое поражение? Есть еще вариант: поминки по безвременно скончавшемуся…

Ирочка вздрагивает:

– Что?..

– Я имею в виду, по моему усопшему телефону. Наверное, я все-таки выронил его в воду… или его нашел чей-то злобный йоркширский терьер и загрыз насмерть. Тут их навалом, таких волкодавов! Еще он мог попасть под газонокосилку и очутиться в компосте… или на него мог польститься взбесившийся барсук, или проглотить конь-меломан, который и наслаждался мелодиями в своем стойле все два часа, пока мы искали и беспрерывно звонили…

– У вас потрясающая фантазия! – смеется Ирочка. Как я уже замечал раньше, улыбка у нее очень славная. Глазки уже не опухшие и не красные, и вообще физические упражнения, похоже, пошли ей на пользу. – До коня-меломана даже я не додумалась бы! – Она ловко выруливает на дорогу и разгоняет гольфкар просто до опасной скорости. У машинки нет дверец, и, когда она лихо закладывает вираж, я едва из нее не выпадаю.

– Вы просто не пробовали! – восклицаю я, хватаясь за что попало. Что попало почему-то оказывается ее талией, мы оба смущаемся, она резко тормозит, и теперь я едва не тараню головой стекло.

– Нет, не пробовала, – признается она. – У меня фантазии совсем нет… наверное.

– Ну да! – говорю я, боясь пошевелиться и снова наткнуться в тесном пространстве на что-нибудь неподходящее. – А зеленые человечки? И наше белковое одиночество во вселенной? А шизофрения и раздвоение личности у Достоевского? А снукер, в конце концов? Только человек с воображением может пытаться играть во все эти игры, включая гольф! Потому что человеку без фантазии они и даром не нужны!

– Это почему? – живо интересуется Ирочка.

– Да потому что когда делаешь все эти движения… упражнения… не знаю, как точно выразиться… короче, когда занимаешься чем-то подобным, голова становится совершенно свободной и воображение воспаряет… и это очень полезно для творчества!

– Вы пишете роман, – утвердительно говорит она.

– Почему вы так решили? – удивляюсь я.

Теперь она едет потихоньку, и, хотя я уже не боюсь вывалиться, все равно не выпускаю из рук какую-то железяку.

– Ну… пока вы в душе были, я от нечего делать прочитала… совершенно случайно, вы не подумайте!..

Должно быть, от смущения или от того, что я все-таки могу подумать, она снова ударяет по тормозам, машина становится посреди каких-то пажитей как вкопанная, и я благословляю свою предусмотрительность, а также качество сборки гольфкара, потому что деталь, за которую я держусь, даже не прогибается. Но что мне делать с прямо-таки вопиющим фактом?! И почему это женщины, находясь в одиночестве, не могут и минуты высидеть спокойно, а сразу же начинают все читать и рассматривать?! Распечатывал-то я не для них, а для себя! Потому что мой писательский организм имеет странную особенность: текст на экране и текст, напечатанный на бумаге, – для меня суть разные тексты. Не говоря уж о написанном от руки – этого я вообще терпеть не могу… все свои почеркушки я должен немедленно перевести сначала в буквы на экране, разборчивые и четкие, а потом еще и распечатать. Только тогда я начинаю видеть огрехи и понимаю, что с этим делать дальше. Но вот что делать дальше с теми, кто сует любопытный нос куда попало?!

– Я понимаю, там не было ничего секретного… – Ирочка вдруг тяжело краснеет не только лицом, но и шеей, и даже плечи у нее идут пятнами. – Очень жарко! – говорит она.

– Давайте поедем. – Я вздыхаю. – Когда едешь, обдувает ветерком. В такую жару это особенно приятно… И да, конечно, там нет ничего секретного… Но это не роман. Я сам не знаю, зачем это написал, если честно, – признаюсь я. – Я часто пишу подобные… м-м-м… эссе… просто для себя. Когда-то хотел даже написать роман о Пушкине… в таком вот ключе, да.

– О Пушкине?!

Какое счастье, что она опять не затормозила! Если судить по громкости и экспрессии ее восклицания, при торможении меня точно выкинуло бы куда-нибудь в Гондурас.

– Ну да… о Пушкине! Хотите сказать, у меня нет ничего святого? Но мы все не святые, а уж гении тем более. Потому что у них все по-крупному. И гений, и злодейство, которые очень даже совместны… очень даже!

Я развиваю тему гениальности и злодейства, гениального злодейства, злых гениев, добрых гениев, сумасшедших гениев и того, что гениальность совершенно неотделима от порока… порока хоть какого-нибудь… ну хотя бы легкой клептомании!

Размышляя таким образом, горячась и размахивая руками, я совершенно не замечаю, что мы уже сидим за стойкой, и текила, которую я выплескиваю в себя одним махом, по всей видимости, уже далеко не первая.

– А то, что вы написали про папу Александра Шестого… это что, все правда? – Ирочка, она же Желтая Уточка и она же Ирина Павловна, от меня не отстает. Во всех смыслах: и в самом прямом, заваливая меня вопросами, и в смысле текилы тоже.

– Почти все правда! – торжественно говорю я. – Наш папа римский был тот еще чижик-пыжик! Даже делая скидку на то, что людям в средние века при отсутствии интернета было совершенно нечем заняться, он был невероятный живчик! Его так и тянуло на подвиги… вернее, на всякие непотребства!

– Но папы же были просто обязаны хранить целомудрие! – возмущается Ирина Павловна. – А у него одних внебрачных детей было сколько! Трое? Или даже четверо?

– Не меньше десяти! – утверждаю я. – И это только те, о которых историки знают достоверно!

– Ого! – Желтая Уточка делает губки клювиком. – Бурная личная жизнь! А Лукреция? Она действительно отравила своего отца, и брата, и свекровь… и наверняка еще кого-нибудь? И она действительно была очень красива? А ее муж был геем? И у них поэтому не было детей?

– И история, и я – оба мы врем, причем не стесняясь, – говорю я. – Но если мне простительно, поскольку это даже не роман, а так… баловство, то истории следовало бы больше задумываться о своем поведении! Хотя кто ее только не имел, эту историю! – Алкоголь развязывает мне язык, и я спешу извиниться: – Я имел в виду, что историю переписывали столько раз, что нам с вами и не снилось. Но с Лукрецией я, пожалуй, переборщил…

Я с удовлетворением смотрю на Ирину Павловну, Ирочку, хорошенькую маленькую Уточку, которая проявила ненужное любопытство, но… не мне ли самому хотелось это хоть кому-то показать? И даже послать главному, от которого потом совсем не отцепишься и который тут же потребует все это дописать, натолкать побольше эротических сцен, а затем непременно все это тиснет, да еще с провокационно-голосисечной обложкой?! И я, находясь в каком-то угаре и не слишком думая о последствиях, таки ему это послал! Находясь в помрачении рассудка, не иначе… Одна надежда на то, что мое послание не дойдет, или не будет прочитано, или вдруг не откроется… весьма призрачная надежда, если начистоту. А все потому, что актер не может без публики, а писатель – без читателей. У меня свербело где только можно. Я даже намеревался не только послать главному, но и выложить все это в Сеть, а уж хуже этого не может быть ничего!

– О Лукреции я почти все придумал… Да, она действительно три раза была замужем, родила внебрачного ребенка, но третий ее муж вовсе не был геем. Она родила от него не то девять, не то еще больше детей, и как раз деторождение и свело ее в могилу. Муж хотел, чтобы она рожала, и она сама этого хотела, хотя врач ей запрещал, – тогда тоже попадались врачи, понимающие толк в том, от чего чахнет женщина. Однако она не послушалась и умерла после очередных родов в страшных судорогах и мучениях, причем ей, бедняге, не исполнилось еще и сорока. А еще она была очень образованной, знала несколько языков, музицировала, сочиняла стихи… хотя в ту пору все девы, почитавшиеся аристократками, пели, или играли на лютне, или кропали вирши… но она же еще и папскую переписку вела! То есть была секретарем своего отца! И вообще, история упоминает о Лукреции в выражениях скорее лестных… никого она не травила. По принципу в семье не без урода. Наверное, ей претило все это насильственное лишение жизни, пусть даже с далеко идущими планами. Ее саму три раза выдавали замуж по расчету, а она просто хотела быть счастливой…

– Я тоже просто хочу быть счастливой, – неожиданно признается Ирочка.

Она говорит это очень тихо, но я слышу. Слышу так же отчетливо, как и те голоса, которые внезапно начинают нашептывать мне невероятные истории. И которые я просто записываю… Я не летописец, нет… и не историеписец… я выдумщик, фантазер, утопист, мечтатель, Манилов-Заливайский! Я морочу головы молоденьким уточкам, и старым волчицам, и бармену, который явно прислушивается к нашей беседе. И я тревожу прах Лукреции, которая ни в чем не виновата и которая не травила свою свекровь, – к слову, та умерла еще до того, как белокурая умница Лукреция вышла замуж за Альфонсо, герцога д’Эсте, и у нее была не свекровь, а свекор. Которого она тоже не травила. Но вот остальная семейка Борджиа… это были те еще чудовища!

Я говорю и говорю, и мы с Желтой Ирочкой ахаем, смеемся, перебиваем друг друга, лезем в интернет за справками на единственном оставшемся в живых телефоне, сталкиваясь над ним руками и головами, и в конце концов напиваемся до полного братания и положения, когда брудершафт становится неизбежным. Нам наливают еще по одной, и мы проделываем весь ритуал: она продевает свою руку в мою, завернутую кренделем, мы пьем из этого неудобного положения, хохочем и целуемся. Поцелуй с моей стороны совершенно братский:

– Твое здоровье, Ирочка!

Ее волосы щекочут мне шею, она хорошо пахнет: летним днем, свежим воздухом, скошенной травой, кожаными сиденьями, ветром, молодостью, лимонной кожурой, вишневой помадой – или это называется блеск? – полынью, сквозь которую мы проезжали, кучевыми облаками, глаженым льном и почему-то – молоком…

– И твое, Лев… Лева?

– Лева! – подтверждаю я, энергично кивая, и вдруг замечаю, что на нас очень пристально смотрят.

Человек с библейским именем Даниил – такой же молодой и наверняка пахнущий свежим воздухом, успехом, здоровьем, удачной карьерой – стоит и смотрит прямо на нас. И на лице его написана отнюдь не радость.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Венеция. Беглянка Бьянка

– Сегодня ночью, – шепчет она едва слышно, когда проходит мимо него в церкви.

Церковь – замечательное место. Оно придумано для того, чтобы влюбленные парочки могли беспрепятственно видеться, обмениваться записками, назначать свидания… молиться? Они еще слишком молоды, чтобы молиться! Она молится разве только об удаче их с Пьетро побега, и молится об этом не Богу – потому что он не поймет! И она не какая-нибудь там засушенная старая дева, чтобы шастать в церковь и стоять там на коленях: кстати, а о чем молятся старые девы? Вот интересно! Замуж их все равно уже не возьмут, детей им не рожать… и даже на ложе для греха прелюбодеяния их уже никто не возьмет – так чего они хотят от Бога? Для чего так часто стоят здесь, склонив костистые рыбьи профили, щелкая костяшками четок и суставчатыми, словно тростник, иссохшими пальцами? Наверное, Бог ужасно устал и от старых дев, и от человечества в целом, он изнемог от всех этих бесконечных просьб, нашептываний, посулов, обещаний… которые никто никогда не выполняет, получив просимое! И у Бога так болит от всего этого голова, что он заткнул уши и отвернулся – а то и вовсе ушел, удалился туда, где до него все это не может достать…

Она возвращается – якобы для того, чтобы омочить пальцы в святой воде, – и снова проходит мимо, роняя записку, которую молодой человек тут же подхватывает. Ее кормилица, которая всегда с ней, вся заплыла жиром от спокойной жизни и спит на ходу, ничего не замечая. А может, она все видит, но не хочет им мешать? Бьянка искоса смотрит на почтенную матрону, но взгляд той устремлен совсем в другую сторону: она глазеет на разряженных в пух и прах трех дочерей дожа Приули. Бьянка успевает оторваться от нее шагов на десять, когда та спохватывается и догоняет воспитанницу:

– Голубка моя, не утомилась?

Нянька тоже сует пальцы в каменную чашу со святой водой, торопливо осеняет себя крестом и шепчет:

– Ишь, навертели-то на себя! И золотая канитель, и перья, и каменья… не в храм пришли, а на маскарад, прости господи! Ты-то у меня и скромница, и красавица… Замуж как тебя выдадим, будешь шить себе и из бархата, и из парчи, жемчугами-то разошьем… потому как замужним это как раз полагается, а эти-то, эти-то разрядились! Как будто не в дом Божий, а куда в другое место пришли, тьфу! Все, все у тебя будет, голубка моя… дай срок! Будешь как сыр в масле кататься, жених-то бога-а-атый…

У нее все будет гораздо раньше, чем предполагает это ворчунья-ханжа… гораздо раньше! У нее будет все уже сегодня вечером! А ночью они с Пьетро убегут. Но до вечера нужно вести себя так, чтобы никто ничего не заподозрил… даже та, которой она могла бы довериться, могла – но не стала. Никому нельзя доверять, кроме себя самой! Потому что непременно проговорятся, выдадут ее отцу, а еще хуже – мачехе! Которая ненавидит красавицу-падчерицу лютой ненавистью… так бы и сожрала, и косточек не выплюнула, если бы могла!

– Пойдем, няня, – говорит Бьянка тоненьким, почти детским голоском. – Я и вправду устала…

Все складывается как нельзя более удачно: отец уехал и не вернется до конца следующей недели, мачеха занята шитьем новых нарядов. А у нее, дочери надменного богача Бартоломео Капелло, тоже много дел: прежде всего пробраться в покои отца и вскрыть потайной шкаф. Ее возлюбленный давно изготовил дубликат сложного ключа, выкраденного ею же у отца во время болезни, когда тот лежал в жару и беспамятстве. Иначе как бы она сняла ключ у него с шеи? Да и у слесаря заказ на дубликат наверняка вызвал бы вопросы, не будь предъявивший ключ Пьетро служащим банка, – а в банке все ключи таковы. Кроме того, уж кого-кого, а Пьетро никто ни в чем не заподозрит! Веселый, покладистый, всегда старающийся угодить клиентам Пьетро… Пьетро, который строит из себя перед богатыми клиентами тихоню, но она-то знает, каков он на самом деле! Как знает и то, что тихой воде доверять не стоит! Тихо плещущая вода подмывает фундаменты, обрушивает причалы, исподволь глодая сваи, пока не становится совсем поздно. Тихая, тусклая ночная вода принимает в себя тайны, интриги, заговоры, побеги и даже мертвецов, которых к утру она же унесет далеко-далеко… Она, Бьянка, никого не будет убивать – просто заберет свое… потому что она хочет жизни, радости, веселья и не хочет выходить замуж за косоглазого сына дожа Приули!

Гондола скользит по Гранд-каналу, неласковый ноябрьский ветер взрывает оспинами зеленую воду, несет в лицо мелкую взвесь дождя… Наконец-то! Она подбирает юбки, принимает руку гондольера и грациозно ставит башмачок на каменную ступень. Позади бурчит нянька, выбираясь на сушу, честя и совестя парня, считающего, что ему мало заплатили. Бьянка, дожидаясь кормилицу, смотрит через канал: банк, в котором трудится возлюбленный, как раз напротив их дома. С балкона она его впервые и увидела, а он увидел ее… О, она уже не была невинной девочкой, она уже знала, что означают такие взгляды! И она сразу поняла: вот он, ее шанс! Возможно, ее единственный шанс выскользнуть из-под гнета мачехи и не стать невесткой ханжи Приули. Мачеха права лишь в одном: она видит ее, Бьянку, насквозь… Именно за это Бьянка ее так ненавидит, а вовсе не за то, что та заняла место матери! И не за каждодневные попреки, не за слежку, наушничанье и подслушивание у дверей, и даже не за пощечину, которую та ей отвесила, узнав о любовнике! И что бы сказала милая маменька, узнав, что первого любовника Бьянка завела, когда ей едва сравнялось двенадцать?! Нет, пожалуй, за эту пощечину она тоже должна заплатить! Дорого заплатить! И она даже знает, как и чем!

– Пойдем домой, милая… ветер-то какой! Не с моими старыми костями было сегодня выходить, но когда ж и Богу-то помолиться, как не в воскресенье?

Няньке сорок лет: она кряхтит и приволакивает ногу, скрюченную от вечной сырости артритом. Да, женский век короток, а ей самой уже пятнадцать! Расцвет молодости – но скоро начнется время заката, и надо спешить! Сколько ей отмерено для того, чтобы сполна вкусить наслаждений, – пять, десять лет? О, она умеет и дарить, и получать наслаждение, – но ей больше не хочется делать это тайно. И она не хочет терпеть пощечины, от которых ее лицо горит до сих пор!

Сегодня Божий дом открыт, а банк закрыт. Окна наглухо запечатаны ставнями, под которыми еще и решетки. В подвалах – окованные железом сундуки, полные золота, серебра, драгоценностей, принесенных в заклад, переливчатых камней, от вида которых захватывает дух… Жаль, Пьетро не сумел до всего этого добраться! Но тогда они точно стали бы преступниками – ограбив банк, они поставили бы себя вне закона, – но она возьмет только свое! Свое! То, что должно было достаться ей от родной матери, – однако всем завладела мачеха! Убежать, обвенчаться с Пьетро и зажить своим домом где-нибудь подальше от Венеции… от этого города воды, туманов, гниющего дерева, вечной плесени, надменных взглядов…

– Это ты, Бьянка?

Она не удостоила мачеху ответом, лишь бросила недобрый взгляд на стоявшую перед зеркалом фигуру, двух ползающих белошвеек у ее ног и горы тканей, наваленных на креслах и столе: муслин, кружева из Бурано, французский бархат, китайский шелк…

– Иди отдохни, голубка, – нежно сказала нянька, и Бьянка поцеловала ее в щеку, которая уже стала обвисшей и дряблой… Бежать, бежать отсюда, пока не поздно!

– Я пойду к себе, прилягу, – сказала она. – Пришлешь мне горячего молока с медом в комнату?

Кормилица вдруг с силой притянула ее к себе, стиснула…

– Девочка… единственная моя!

Да, она у нее и впрямь единственная! Бьянка вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы. У нее был молочный брат, но он умер от чумы, а она даже тела его не увидела, не попрощалась! Потому что город закрыли – и тем спасли… Надолго ли? Тут все равно умирают от ревматизма, лихорадки, малокровия, малярии, сухого зимнего кашля и весенней горячки… Она уедет, уедет отсюда, поближе к солнцу, ее постель отныне будет всегда сухой и теплой, согретой мужским теплом! Она убежит – но убежит не с пустыми руками. И кое-что сделав еще… обязательно сделав это кое-что!

– Ты будешь меня вспоминать? – вдруг спросила она у няньки, уже с самого верха лестницы. – Будешь?

Сегодня, сейчас. Старые раны

Он ехал в своем комфортабельном лимузине, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Иногда они с шофером болтали, и даже не иногда, – можно сказать, они вели приятные беседы ни о чем всякий раз, когда оставались вдвоем. Парень был надежный и работал у него долго. В отношении него он не придерживался жесткого правила менять обслугу каждые полгода – чтобы не заводила дурных привычек и не разленивалась. Тут случай был особый: найти высококлассного водителя, да еще и бывшего спортсмена, почти телохранителя – за такого следовало держаться. И он держался, хотя парень имел недостаток – любил поболтать за рулем. Однако меру знал и, что было еще лучше, чувствовал настроение. Сегодня он не склонен был говорить… Проклятый писателишка, бумагомарака паршивый… разбередил старые раны… или это он сам начал вспоминать? И даже сам зачем-то рассказал, как его пытали, и сломали челюсть, и выбили зубы, и он уже решил, что умирает, когда изо рта стала течь кровь и он захлебывался этой своей кровью, словно несправедливостью, но даже в этот момент хотел доказать, что он не виноват… И доказал, да! Только Олю этим было уже не вернуть. Никого не вернуть… И Инну тоже… Ворвавшуюся в его жизнь, словно свежий ветер в никогда не открывающийся чулан. Глоток воздуха после десяти лет страшного одиночества – днем, и диких фантазий – ночью, когда к нему являлась его мертвая жена… живая жена! Нет, все-таки мертвая. Бывшая. И вдруг неожиданно – новая любовь, новое чувство… как будто на свет народился, как в народе говорят. Как говаривала, бывало, его бабка Полина-Пелагея, выйдя в самую жару из дощатого летнего душа: мокрые жидкие старческие волосы кукишем завернуты на макушке, лицо и руки пахнут земляничным мылом… «Ну иди, освежись! – велит бабка. – Я вот скупнулась – и как на свет народилась!» Вода в душе совсем не такая, как в речке. Та пахнет, а эта – нет. Просто мокрая… Под ногами – склизкие от вечной сырости доски, на гвозде – волглое, с тем же неистребимым приторным земляничным ароматом полотенце. Он становится посередине и крутит вентиль. Вода почти горячая, безвкусная, пресная… наверное, она потому и называется пресной, что запаха у нее никакого нет… как и вкуса… совсем как у той просфоры, от которой бабка всегда ему дает откусить, когда он заболевает. Пресный вкус всех его болезней…

Инной он тоже заболел. Как гриппом – сразу, остро, бурно… С лихорадкой ожидания, с горячечным бредом признаний… Думал: «Она никогда мне не приестся. Да, жизнь с ней будет непростой, но…» Она была ему нужна, эта непростая жизнь! Потому что простым и доступным он к тому времени был уже сыт по горло! Почему, почему она должна была заболеть, кто и где распоряжается человеческой жизнью и смертью?!.

Ужасный диагноз, еще более ужасное ожидание… они и пожить вместе толком не успели. После пресного он не успел насытиться острым – оно слишком быстро превратилось в горькое. И слишком много оказалось другого, чего он совсем не ждал: боль, наркотики, которые уже не помогали, высохшее до состояния мумии тело… И, наконец, смерть. Всего через полгода после свадьбы. Саркома мозга. И у него тоже словно бы вышибли мозг, ударили по голове, оглушили… И в то же время он испытал невероятное облегчение – когда ехал домой с похорон. Облегчение – потому что смерть нужно убирать с глаз долой – вот что он тогда подумал. И что мертвым не место среди живых. И что с Ольгой все было иначе… Ее он десять лет не мог отпустить, а эту отпустил сразу. Может, просто не любил? Как Олю – точно не любил… никого не любил и не полюбит уже, как Олю… А тогда – просто накрыло, закружило, потянуло. Южный город, черные ночи с огромными звездами… и даже пыль на проселочных дорогах пахла цветами… Иллюзия. Морок. Обман! Все было обман: и Инна, и его как бы любовь… Иллюзион. Кино про ненастоящее. Пыль пахла пылью, вода в порту воняла. Грязный город, суетливый, шумный, липкий, бесцеремонный… Больше он туда ни разу не возвращался. Не хотел. Как не хотел больше вспоминать Инну – только сейчас вспомнил, и то лишь потому, что этот хроникер хренов хочет забраться поглубже в душу, вывернуть ее наизнанку, вытащить наружу сокровенное… Этот Стасов хочет от него правды… Правда ему, видите ли, нужна – на меньшее он не согласен! И чувствует ведь правду, подлец! Этот Стасов заточен на правду, как он сам – на успех и деньги. Кому что… А может, так действительно лучше? Вспомнить все – и отпустить их наконец всех. Всех отпустить. Пусть этот борзописец пишет… пусть. Ему скрывать нечего. Нечего, кроме… кроме своих несчастий? Своего фатального невезения? Не везет в любви – повезет в карты? Карт он в руки не брал – фортуну испытывают только идиоты… и писатели, да! Достоевский этот их, на котором все помешались, что они в нем находят? Как нынче говорят, много букофф. Ах да, ему ж платили сдельно, Федору Михалычу-то, от строки… Сколько накропаешь, то и твое. Вот и сидел, измышлял, плел паутину, сеть – с повторами, чтобы больше было строчек-копеечек! Попрошайка, эпилептик, истерик, нечистоплотный с женщинами, маниакальный игрок, но – гений первой величины. Гений! Не отнимешь. Не везло в картах, то бишь в рулетке, – везло в другом. Вот и ему тоже везло. Перло. Само шло в руки. Ссыпáлось в кошелек, множило банковские счета. Фартило так, что даже завистники давились, от зависти же захлебываясь слюнями. Набивало, переполняло его закрома. Но сколько надо одному?.. Он не хотел быть один… попробовав раз, что такое настоящее, он желал это настоящее вернуть. Вернуть любым способом, вернуть во что бы то ни стало!

Третью он уже просто выбирал. Как товар. Как драгоценность. Как диадему. Хладнокровно и расчетливо. Сначала негласно навел справки. Спортсменка, красавица, разве что не комсомолка! – родители, деды, прадеды – до четвертого колена, сколько достал, на архивные изыскания истратил небольшое состояние. Безупречного здоровья. Никакой наследственности. Не нюхала, не кололось, не пила и даже по мужской линии никто не зашибал. На двадцать лет моложе, на полголовы выше… И имя царственное – Анна. Анечка… Не любила его, нет – но умничка, поняла, что любовь приходит туда, где ее готовы встретить, где есть все условия и нет бытовых проблем, вообще проблем никаких нет! И не будет – это он ей дал понять сразу. Он ей – материальное, статус, положение, она ему – домашний очаг и детей. От каждого, так сказать, по способностям. Полный коммунизм – но брачный контракт все же подписали. Чтобы не было недоразумений. Чтобы сразу поняла, что теряет в случае… Но не о том случае ему нужно было думать, ох, не о том! И не измены молодой жены бояться. И не того, что она его сейф обчистит и сбежит с каким-нибудь молодым порученцем из тех, что бросали на нее сальные взгляды! И не надо было никуда отпускать Аню, Анечку, Анюту… Потому что в мире несчастий ему был выписан просто какой-то бессрочный абонемент. Анечка, чудо его белокурое… Привезли замороженную – его Снегурочку, девочку его – идеально здоровую, проверенную, со всеми анализами, образцовыми кривыми зигзагами кардио-и энцефало-… никаких дефектов! Никаких… И даже несчастных случаев в ее семье не было! В прежней ее семье. До него. Вода. Не пресная – морская… Неизвестно чем пахнущая – он и близко с тех пор к морю не подходит. Никаких морей, и даже в безобидную Венецию больше не ездил, где уж точно цунами и быть не может! Но, наверное, она таки чем-то пахла, эта вода. В которой она захлебнулась… Аня… Анечка…

Он спит от усталости или это дорога его так укачала? День был дурной… зря поехал. Непонятно, зачем сорвался. Можно было и по телефону решить. Но с утра все кувырком пошло: писатель этот, много о себе понимающий, все не шел, Лин слонялась как в воду опущенная… нет! Только не в воду! Да, он плавает для здоровья… хотя в бассейнах по статистике гибнет людей больше, чем в цунами, – во всяком случае, в его стране! А Анечка погибла – захлебнулась в огромной, неизвестно откуда явившейся воде. Ночной, непредсказуемой, нежданной, ударившей ее, оглушившей, обволокшей… Она не могла дышать… совсем как он сейчас – что это с ним?! О господи… расчувствовался… Ох… наконец отпустило. Только зачем он отправил ее одну? Но если бы и он поехал?! Ему, в отличие от его первого тестя, некому было все оставить! Ни детей, ни близких родственников… один… он всегда один! Нет… не всегда. Люди вокруг… Приходят… и… уходят! Да, уходят! И он снова остается один как перст! Может, действительно выплеснуть все это на бумагу, отпечатать – сто штук, с золотым обрезом, в тисненом дорогом переплете… Отпечатать – да и сжечь потом все! А что? Сжечь можно… сжечь нам раз плюнуть! Только еще один гений – уж действительно гений! – сказал: «Рукописи не горят». Вот не горят эти чертовы рукописи, и все! И его не сгорит! Как не сгорают эти воспоминания… сколько ни лей на них воды. Не сгорают, не растворяются, не выцветают… чернила-мысли, проявляются и проявляются… И сколько ни жги, сколько ни кромсай – не забудешь. Но он хочет счастья… счастья! Потому что в этот раз, через столько лет, он снова любит по-настоящему?..

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Венеция. Последняя ночь

Она бросала в узел все подряд, не разбирая: футляры с драгоценностями, увесистые мешочки с флоринами, дукатами, цехинами и запрещенными к хождению в метрополии торнезелло, бумаги, в которых она ничего не понимала, – закладные? процентные? Какая разница! Ей и не надо это понимать – Пьетро разберется! Лишь однажды ее взгляд зацепился за перстень с огромным камнем: тот прожег ее красным светящимся зрачком и тут же словно бы подмигнул: не забудь и меня, Бьянка! Она моргнула, дыхание на миг сбилось – не оттого ли, что узел вдруг показался неожиданно тяжелым и брякнулся на пол? А с опустошенных полок окованного железом шкафа все смотрел прямо на нее странный красный зрак: пристально, призывно… предостерегающе? Нет, скорее поощряюще! Она тряхнула головой, зажала кольцо со светящимся камнем в кулаке и коротко выдохнула: все! Нет… не все! Она еще не все сделала, не со всеми рассчиталась!

Лестница была старая, но она знала, куда ступать, чтобы ступени не скрипели. Свечу она задула еще там, в ограбленной отцовской комнате, и теперь кралась по дому, как вор… вор? Ну уж нет! Это ее саму когда-то ограбили, лишили материнского наследства, после того как всем тут стала заправлять ненавистная мачеха! И сыну Приули ее отдают лишь потому, что тот не гонится за приданым, – всесильный дож хочет взять в жены своему уроду красавицу, пусть даже нищую, дабы поправить породу! Чтобы не рождались больше косоглазые да горбатые, которые у Приули в каждом поколении! Не-е-ет… у них с Пьетро будут красивые дети, и неважно, на кого они будут похожи – на нее или на него, потому как они пара что надо! На все, что она сейчас уносит, можно купить усадьбу, лошадей, виноградники… нанять слуг, накупить нарядов… Наряды!

Бьянка притворила дверь в комнату, где днем ее мачеха принимала купцов и портних, снова вздула свечу, поставила ее на низкий столик. В комнате уже было прибрано. Платья, новые и ненадеванные, которые нужно было еще где-то подогнать или подшить подол, тут и там были растопырены на распялках, словно привидения. На низком столике громоздились кипы купленных отрезов, которым только предстояло стать модными уборами. Тяжело поблескивали забытые портновские ножницы. Красный камень, последнее, что она взяла, и торопливо засунутый не в завязанный уже узел, а прямо в лиф, точно шевельнулся, толкая ее вперед, – да она и без него знала, что делать!

Ножницы легли в руку весомо, правильно, хищно щелкнули стальным клювом. Она подошла к первому платью – лиловая парча, золотая кайма, кружевная вставка, шитая жемчугом… в таком платье и она не отказалась бы пойти под венец! Но она не будет отсюда ничего уносить – и не потому только, что мачеха худа как щепка и усыхает с каждым годом, будто что-то жрет ее изнутри, а она, Бьянка, соблазнительно пышна и свежа, – нет! Она бы не взяла ничего этого, даже если бы ее умоляли надеть! Все, чего касались ненавистные сухие пергаментные руки с выпирающими желваками у кистей, все, во что облекалось это безгрудое тело, – все это она ненавидит так же остро, как и ту, которую уложил в постель матери ее неразборчивый отец. Злую, желчную, нетерпимую, истово, до кликушества набожную и бесплодную, как серые камни перед их домом, облизываемые сейчас холодной водой… Она прикрывает свое иссохшее лоно бархатом и парчой, но оно воняет даже из-под десяти кружевных юбок, из-под камчатого узорчатого подола, и Бьянка слышит эту вонь за три квартала от дома… Но она уйдет, убежит так далеко, что забудет этот запах!

Она кромсала золотые нити, перекрещивающиеся на лифах, резала мантильи, плоеные нежные воротники, дамастовые, пузырящиеся буфами рукава, невесомые кружева и стоявшую дыбом тафту. Уродовала изысканные творения белошвеек, с треском отрывала меховые оторочки от плащей, призванных защитить хилое тело от зимнего ветра с моря…

Она топтала ногами рассыпавшиеся жемчужины, залила маслом из светильника драгоценные отрезы: изумруд, царственный пурпур, небесная синева, старое золото… все это теперь грязь, лохмотья, рваные тряпки! Наконец она устала. Камень, стиснутый между ее грудей, тоже как будто насытился, перестал пульсировать, толкать ее руку, наслаждаться тугим ходом стальных лезвий, с хрустом входящих в ткань, словно в человеческую кожу.

Вскоре, как будто подтверждая, что пора уходить, раздался тихий свист; затем стукнуло в ставень: с улицы наверняка была видна полоска света и Пьетро знал, где она находится, – или, может быть, даже видел ее?

Бьянка накинула на плечи единственный уцелевший плащ. Он был ей мал и с трудом сходился на бурно вздымающейся груди, но подниматься к себе в комнату она уже не хотела. Дунула на огонек, накинула на голову капюшон и подхватила свое приданое. Отодвинула тяжелый, еще с вечера смазанный, в три пальца толщиной железный засов и привычным движением толкнула дверь, готовая ощутить мокрую оплеуху осенней мороси на пунцовеющих щеках. Сколько раз она вот так же, крадучись, сходила вниз и впускала с улицы Пьетро – холодного снаружи и пылающего внутри: пылающего так же, как она! И этот огонь можно было погасить лишь другим огнем, лишь соитием, жадным, повторяющимся снова и снова, почти каждую ночь… О, скоро она уже не будет держать в себе крики и стоны, она выпустит все это на свободу – и тело, и душу!

Бьянка снова толкнула дверь, все еще не понимая, что та заперта на ключ. На ключ! Дверь, которую запирали на ключ только в том случае, когда дома не было никого из хозяев, а в остальное время ее надежно охранял засов, – но сегодня она была накрепко закрыта! У нее был ключ от отцовского шкафа, но от входной двери ключа у нее не было! Хотя взять его на время и сделать дубликат было проще простого, но почему же тогда она об этом не подумала?!

Гнев, растерянность, злость, отчаяние и снова гнев! Подняться в спальню, находившуюся в самой глубине дома, туда, где под тяжелым пыльным пологом, под тремя пуховыми одеялами спит эта тощая ощипанная курица, подогнув под свое жалкое тело синие жилистые ноги… Войти, пока она еще ничего не понимает, пока смотрит свои унылые, пахнущие прогорклым маслом сны, схватить ее за бледную шею и сдавить!..

Бьянка стиснула пальцами узел, набитый их с Пьетро будущим, – стиснула так, что хрустнули суставы, будто хрящи ненавистного мачехиного горла… Убить проклятую тварь, именно сегодня зачем-то преградившую ей путь! Да она всю жизнь ей перегородила, с самого ее начала! С того дня, когда переступила этот самый порог! Задушить, наслаждаясь ее последними конвульсиями, как теми, другими, которые сладкой волной поднимаются из самого сокровенного места ее тела, когда Пьетро сильными толчками заполняет его… Она убьет, уничтожит ее, а потом раскромсает теми же ножницами, что и ее наряды, зальет ее гнилой кровью все, все!..

Бьянка тяжело дышала, сердце билось уже не в груди, не там, где лежал камень, повторяющий вместе с ее сердцем: «Да, да, да!» – оно колотилось выше, в горле, в голове… Да! Да! Да!

Почти не владея собой, она повернулась назад, к лестнице, чтобы взлететь наверх, туда, куда толкал ее ставший нестерпимо горячим, словно второе сердце, перстень; туда, где под подушкой, придавленной головой с желтыми, заплетенными в жидкие косы волосами, лежал ключ… ключ от всего: от ее счастья, ее будущего, ее желаний и ее надежд… Взять его, уничтожить последнюю преграду – стать настоящей преступницей, настоящей убийцей – пусть! Она заплатит эту цену, если по-другому уже нельзя!

– Не надо, голубка! – вдруг прозвучал мягкий голос совсем рядом, и от неожиданности она выронила звякнувший узел. – Не надо… не бери на душу еще и это!

– Няня!.. – выдохнула она. – Ты… ты все знаешь?!

– Я всегда все о тебе знаю, – улыбнулся из темноты голос. – Ты мое дитя… единственное дитя!

Да, она была ее единственным ребенком – после того как умер ее сын, молочный брат Бьянки, тот, с кем она делила свои детские игры, а потом и постель… Ее первый мужчина – неумелый, слишком юный, слишком торопливый, слишком пылкий! Он умер… его тело, так и не набравшее тяжелой мужской силы, скинули в ров, на груду таких же чумных тел, засыпали известью… Осталась только она, Бьянка, – белая голубка своей няни…

– Пусти! – Она дернулась, высвобождаясь из теплых объятий той, что все эти годы была рядом. Просто была рядом… незаметная, как воздух, которым она дышала, как вода, которую она пила в жару, запыхавшись, устав от щенячьей возни с Луиджи… своим братом, своим первым возлюбленным – мертвым возлюбленным, забытым возлюбленным… Мертвые – к мертвым, ведь сама она жива! И Пьетро жив, и ждет ее там, за этой проклятой дверью: руку протяни – и он ее возьмет! Только дверь – толстые старые доски, стянутые железными оковами, – и стоят между ними! Она откроет ее сегодня, сейчас… откроет, чего бы ей это ни стоило!

– Возьми, – просто сказала няня и вложила в ее руку… ключ! Тот самый, еще теплый от душных снов женщины, которую минуту назад она готова была убить… ключ от всего! От всего!

Она больше не сказала ни единого слова, только бросилась в знакомые объятия, так крепко стиснувшие ее, – куда там мужским, даже самым страстным!

Потянулась губами к морщинам, которые не целовала уже много лет, с тех пор как они появились… с того времени, когда она повзрослела, а эта женщина, которую только и можно было считать той, что действительно заменила ей мать, постарела. Она не любила старости – и она, Бьянка, никогда не будет старой! Эта мысль, отчего-то сладкая и одновременно страшная, слилась с поцелуями, которыми она покрывала лицо своей няни, лицо, по которому текли слезы… брызги соленой воды из-под весла… канал… Пьетро… крепкий ветер с открывшегося моря… ночь… плащ, который она в конце концов зашвырнула в воду, потому что он все же нестерпимо пах той, что его примеряла…

Ночь заканчивалась, превращаясь в утро. В утонувший плащ кутались рыбы – такие же холодные, как и ее мачеха. Ночь осталась позади – как и Венеция, которая еще не проснулась в своих спальнях с пятнами плесени на потолках, с лишайниками, проросшими в углах и на каменных стыках… с голубями, воркующими на подоконниках, – белыми, как кружево, и сизыми, как рассвет, рассветными птицами с переливчатыми парчовыми шейками…

Ночь уходила – ночь ее бегства, ночь перемен, воровская, перечеркнувшая все, что было ее жизнью раньше.

Ночь несостоявшегося убийства, ночь слепой преданности, ночь безраздельной любви.

Ночь уходила, и наступало утро. Утро ее новой жизни, за которым последует ослепительный солнечный день. Потому что даже в ноябре вдруг начинает сиять солнце и люди перестают кутаться в плащи, поднимают лица к небу… небу, по которому летят голубки… летят к своей свободе.

Сегодня, сейчас. В лесу родилась елочка, или Чижик-Пыжик, где ты был?

– Кажется, это ваш телефон? – пробрюзжал ядовитый старикашка, и я в самом деле узнал свою трубку, воззрившись сначала на нее, а потом и на того, кто мне ее протягивал, с неподдельным изумлением.

– Где вы его нашли?!

– В своей собственной машине! – пробурчал Ник Ник. – Эта штуковина трезвонила полдороги, а я не знал, как ее выключить, и чуть с ума не сошел! У вас, дорогой мой, потрясающие музыкальные вкусы! «В лесу родилась елочка»! Восемьдесят раз подряд! Или даже сто восемьдесят! И вы, наверное, глухой, потому что даже из багажника это орало так, что я своих собственных мыслей не слышал!

– О господи… – пролепетал я. – Простите! Простите ради бога, но я не понимаю, как он у вас оказался, честное слово!

– Я тоже этого не понимаю! – Ник Ник поджал губы. – И если не вы сами оставили свой телефон в моей машине… которая, кстати сказать, всегда заперта и подключена к сигнализации, то кто же тогда?!

Наверное, у меня был до чрезвычайности глупый вид, потому как Ник Ник смягчился и перестал буравить меня победитовыми сверлами своих сердитых глаз цвета мокрого асфальта – столь модного когда-то в бандитской автомобильной среде. Да и в самом деле, как мой телефон оказался в его запертой машине?! Или же кто-то нарочно его стянул и подбросил подозрительному олигарху, чтобы лишить меня работы… Но зачем?! Я-то кому дорогу перешел?!

– Я… я, честное слово, не знаю… Я вчера… не был в гараже! Я вообще в него не захожу – у меня и машины-то нет! А кто, собственно, имеет доступ к вашему автомобилю?

Ага, лучший вид защиты – это нападение!

– Я сам, мой шофер и Лин! – отрезал мой нынешний работодатель. – Еще мой референт, но он тут не наличествует! И ключи получает только у меня лично! Да, и мой начальник охраны… но его тоже здесь нет… к сожалению!

– Телефон пропал у меня вчера… – начал дедуктировать я. – Потому что утром у меня его уже не было…

– Это ни о чем не говорит – утром не было! – встрял Ник Ник. – И утром пропасть мог, и ночью… Кто у вас ночью был? – без реверансов осведомился он.

– Никого не было! – растерялся я. – Я спал один…

– В своем номере?

– А где я еще могу спать?! – вспылил я.

– Ну… вы где угодно можете! – Ник Ник прекратил вгрызаться в меня глазами, но явно стал ими же прицеливаться. – У вас тут много… поклонниц! Например, наша дорогая Светлана Владимировна! Разумеется, я не смею покушаться на вашу личную жизнь – это не мое дело, – но… ваша трубка звонила не переставая! А кто мог еще вам так названивать?! Кроме как женщина? В лесу родилась елочка! Пусть бегут неуклюже! Чижик-Пыжик! Я чуть с ума не сошел!

– Что?! – не поверил своим ушам я.

В лесу родилась елочка – это входящие, так сказать, для посторонних. Про елочку Ник Ник наверняка слушал, когда мы с Ирочкой пытались отыскать мою трубу. Пусть бегут неуклюже – это наш главный… Но Чижик-Пыжик! Да это же звонила Кира! А я, выходит, от ее звонков уклонялся! Мне ужасно хотелось расспросить дорогого, измученного моими музыкальными пристрастиями Николая Николаича, сколько раз играла скачущая, словно верткая зеленовато-коричневая птичка, мелодия, но я не посмел, поскольку он еще пузырился и негодовал.

– Позвольте, я заберу свой телефон? – робко протянул я руку.

– Нет! – отрубил он. – Не позволю! Сейчас приедет мой начальник охраны, а с ним еще пара человек, и они проверят ваше, так сказать, коммуникативное устройство… на предмет… на предмет несанкционированной прослушки, да!

– О боже! – только и сказал я. – Прослушка! Зачем бы мне это понадобилось, когда вы мне и так все рассказываете!

– Все? – вдруг удивился Ник Ник. – Я? Рассказываю?! – Он рассмеялся неприятным скрипучим смехом. – Ничего я вам не рассказываю! Ничего из того, что могло бы повредить моему бизнесу и мне лично и чего вам знать не положено… Но кто-то, видимо, очень хочет это узнать, да!

Ник Ник так напыжился от сознания собственной значимости, что на нем чуть пиджак не лопнул, а я дико обиделся:

– Ах, вот как! Выходит, я – засланный казачок? Простите, но мне ваши промышленные секреты сто лет как сдались! Что написано в нашем договоре о личных оскорблениях? Ах, ничего не написано? Но я все равно увольняюсь! И после того как ваша охрана вместе с вашими компьютерными гениями удостоверятся, что в моем телефоне нет ничего, кроме Чижика-Пыжика, потрудитесь вернуть его мне вместе с извинениями! И я еще подумаю, принимать мне их или же нет! – рявкнул я. – Помнится, один раз вы уже приняли меня за шпиона! И… гм… – Я поперхнулся собственным негодованием и даже закашлялся, но закончил: – И вы даже извинялись!

– Это я виновата, – вдруг сказала Лин, которая во время нашей перепалки не произнесла ни слова, только изумленно переводила взгляд своих округлившихся глаз то на меня, то на своего жениха. – Я… я вчера относила в машину свои вещи… ну, то, что нужно было отвезти назад… то, что мне не подошло… – Она умоляюще сложила изящные ручки. – Никол, это я виновата! Сумка была тяжелая, и Лев Вадимович вызвался мне помочь…

– Точно! – подтвердил я. – Я и помог!

– А говорили, что в гараже никогда не бывали! – тут же поймал меня на нестыковке дотошный Ник Ник.

– Наверное, тогда телефон Льва Вадимовича и попал в машину… как-то! – покаянно закончила Лин, а я тут же вспомнил, как наклонялся, чтобы помочь девушке с поклажей. Телефон и в самом деле мог выпасть из моего нагрудного кармана прямо в пакеты с ее гламурным барахлом… да, скорее всего, так оно и случилось! А потом я отправился к себе, ужасно довольный своей галантностью и тем, что никто больше меня не отрывает от дела… то есть от моих как бы исторических изысканий. И я пил кофе всю ночь… или почти всю ночь, и резвился за компом, а потом, уже почти на рассвете, вырубился, не проверив, где моя трубка… и не подумав, что нужно поставить будильник на положенное время. Потому что я привык жить без будильника и жить как хочется, то есть как бог на душу положит. И нету надо мной почти никаких начальников, и я не привык, чтобы меня распекали, как мальчишку… Да, не привык!

Мы с Ник Ником выглядели, наверное, как два петуха, которые уже встопорщили перья, и разинули клювы, и навострили шпоры, но… драка не состоялась. У Лин был такой покаянный и расстроенный вид, что наш олигарх смягчился:

– Ладно… возможно, это и так! Но они все равно приедут и проверят! И я принесу извинения, если это будет нужно!

– Хорошо! – сказал я, поняв, что большего ожидать нельзя. – Я отправляюсь к себе и буду ждать ваших извинений у себя в номере!

– Значит, работать мы сегодня не будем? – тут же снова завелся он. – И мы не будем работать по вашей вине, а не по моей! Ведь это именно вы умудрились подложить музыкальную бомбу ко мне в машину! А теперь еще и дуетесь, обижаетесь! А ведь я просто следую своим принципам и забочусь о своей безопасности – иначе я не могу! Потому что иначе невозможно!

Он, разумеется, был прав. Прав на все сто – а я на все сто не прав. Но, черт побери, Кира звонила! Она звонила – а я не ответил! И не перезвонил! И не перезвоню еще бог знает сколько времени, пока те, кто явится сюда, не разберут мой телефон на молекулы, а потом не соберут его обратно! И не факт, что мне вернут его в первозданном виде! Вместе со всей информацией… и с ее номером, которого я, конечно же, не мог сейчас вспомнить! И который мне не у кого было попросить, потому что Кира целенаправленно сменила его вместе с переменой образа жизни, а мне дала лишь после сильных колебаний!..

– Мы будем сегодня работать, – сказал я, тем самым подтверждая свое поражение. – Если вы готовы… то и я готов.

– Готов, готов… – проворчал Ник Ник. – Я всегда готов! И, мне кажется, как раз сегодня мне есть что вам порассказать!

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Венеция. Потеряли, но и нашли

– Может быть, ты все-таки передумаешь? – спросила мужа невысокая хрупкая женщина. – Она все-таки твоя дочь! Не нужно всего этого… позора… – Видно было, что последнее слово далось ей с трудом.

Не нужно позора! Его дочь! Как бы не так! Он, Капелло, не привык спускать никому, тем более нищему, безродному подмастерью! Ограбить его, ославить, да – опозорить! Именно – опозорить! И что теперь, проглотить? Сделать вид, что сам отдал дочь за этого проходимца, не считая всего, что эта парочка вынесла из его дома?!

– Я думаю, Бьянка не виновата, – тихо добавила жена. – Она хорошая девочка… она бы до такого не додумалась. Это все он… это он ее подбил!

– И ты еще предлагаешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не произошло?! Да я живьем поджарю этого мерзавца, когда его ко мне приволокут! Украсть драгоценности, деньги, бумаги, долговые расписки без малого на двадцать тысяч! Не считая того, что они неизвестно зачем испортили твои платья! – Капелло снова тяжело засопел. Он был слишком полнокровен, слишком вспыльчив, и его гнев до сих пор не остыл, хотя прошло уже больше трех месяцев с того часа, когда его родная дочь сбежала с мелким банковским клерком. Смазливым мальчишкой, за поимку которого он, Капелло, назначил неслыханную награду – целую тысячу золотых! И видит бог, он выплатит эти деньги тому, кто привезет его, а еще лучше – их обоих: и Пьетро, и Бьянку! Не-е-ет… он не станет признавать этот брак, пусть бы они и десять раз обвенчались! Он не дал и никогда не даст ей своего благословения! Он не согласен! Он заставит ее ползать на коленях… и перед собой, и перед той, которой она также нанесла обиду и которая воспитывала ее как родную дочь! Единственную дочь – потому что Господь не дал ему больше детей! Не дал, как они его об этом ни молили. Сколько святынь обошли… сколько принесли обетов! И теперь род Капелло оборвется… потому что и у Бьянки тоже не будет детей – уж он об этом позаботится! В монастырь – вот куда ей теперь дорога! Замаливать грехи: и прелюбодеяние, и воровство, но пуще всего – непослушание и неблагодарность!

– Я умоляю тебя, не нужно ничего делать! – Жена осторожно накрыла ладонью его руку. Бартоломео Капелло чуть было не стряхнул ее пальцы, но сдержал раздражение: она-то в чем виновата? Все эти годы она была ему хорошей женой и хорошей матерью Бьянке, и не ее вина, что этот чертов подмастерье соблазнил его дочь! У жены и так много забот: содержать дом, смотреть за прислугой… да и здоровье у нее хрупкое! Но он достанет, найдет этого ублюдка Бонавентури, где бы тот ни прятался от него… и чьим бы покровительством ни заручался! Проходимец, мошенник, вор, растлитель, негодяй! Он добьется, чтобы его повесили! И он привезет дочь полюбоваться этим зрелищем, потому что без ее согласия этого бы не произошло! Не виновата? Да она точно так же виновата, как и он! Непонятно, почему его жена жалеет эту пару, завладевшую тем, что по праву принадлежало только ему! Да еще и выставившую его на посмешище!

– Я найду их – и точка! – буркнул он. – Я так решил! Я мужчина и хозяин своего слова, в конце концов! Иначе люди станут говорить, что Капелло сначала назначил награду, а потом пожалел денег!

– Никто не станет так говорить. Все знают твою щедрость и твой хороший характер. – Синие глаза жены смотрели на него умоляюще. – Да, девочка сделала ошибку… большую ошибку! Но она все же твоя дочь… и ты должен любить ее…

– Должен?! – запыхтел он с негодованием. – Почему это должен?!

– …и если вдруг в один прекрасный день она приедет и бросится к твоим ногам – неужели ты не простишь ее? Неужели твое сердце не смягчится? Господь наш простил на кресте всех – и тех, кто его мучил, и тех, кто кидал в него камни, и тех, кто его распял… Вспомни хотя бы притчу о блудном сыне!

– Ты – святая! – действительно смягчился он, глядя на порозовевшее, одухотворенное верой лицо жены. Вот она бы с удовольствием ушла в монастырь, посвятила себя Богу без остатка, но он попросил ее руки после того, как схоронил мать Бьянки, и ему не отказали. Потому что тогда он был уважаемым человеком, не то что сейчас, когда все смеются за его спиной: дочь ограбила отца и сбежала!

– Моя дочь! – уже теряя запал от взгляда этих кротких глаз и сияния золотых тонких волос, проговорил он. – Дочь самого Капелло! Выкинуть такую штуку! Удрать, можно сказать, из-под венца! Да если бы она только попросила… сказала… намекнула, что сын Приули ей не нравится! Разве я бы пожалел дать за ней богатое приданое, с которым даже и герцогу было бы взять ее не зазорно!

Герцогу! Донна Капелло улыбнулась уголками губ. Иногда ее муж Бартоломео возносится в своих гордых мечтах так высоко! Бьянке следовало выйти за сына дожа Приули – это была очень хорошая партия. Да, паренек не слишком пригож собой – не чета красавчику Пьетро… но с лица воду не пить, да и какая семья! Почет, уважение, власть, богатство! Не то что теперь: даже в качестве законной жены ее падчерицу не будут принимать ни в одном приличном доме, потому что добрая слава лежит, а худая – бежит. Бежит далеко вперед, летит на крыльях… Ах, Бьянка, Бьянка! Что ты натворила! Теперь все они страдают: и Капелло, и семья Приули, которая тоже считает себя опозоренной, и несчастный старик, дядя совратителя Пьетро – Джанбаттиста Бонавентури… впрочем, он уже отмучился. Бедняга умер в тюрьме – и не от больного сердца, а от бесчестья и унижения… уж она-то знает! По улице не пройти – за спиной шепот, хихиканье, пересуды… Говорят даже, что это она довела падчерицу до отчаянного поступка, выжила ее из дому вечными придирками!

– Да, ты много потерял, – сказала жена, и ее глаза вдруг удивительно засветились, словно солнышко выглянуло посреди зимней слякоти. – Но… у нас есть за что возблагодарить Господа… я надеюсь, что есть.

– О чем ты? – непонимающе спросил Бартоломео. – Что еще за радость… что ты хочешь сказать?

– Ты потерял Бьянку… потерял ее как дочь, но… у меня будет ребенок… кажется… Нет, не кажется! Теперь я уже знаю! Мы… мы потеряли, но мы и нашли!

– Что-о-о?! – ахнул Капелло, развернувшись к жене всем телом и мгновенно забыв обо всем на свете: об утраченных долговых расписках и должниках, злословящих за его спиной, – уж теперь-то ему до них не добраться! – о могущественном доже Приули, одном из Совета десяти, который перестал разговаривать с ним и отворачивается при встрече в доме Божьем; об утраченном золоте и индийских рубинах. Ребенок! У него будет ребенок! У них будет ребенок! Вместо дочери, которую он потерял, у него родится другая! Или даже не дочь, а сын!

Ограбленный богач задохнулся от неожиданной радости, не в силах вымолвить ни слова, лишь пристально поглядывая то на лицо жены, то на ее еще не начавший набухать живот. Ребенок! После десяти лет бесплодных ожиданий, поездок по святым обителям, после лечения у всяких шарлатанов и знахарок… после того, как они, можно сказать, смирились со своей участью, его жена вдруг забеременела! Одной рукой у него отняли – и много отняли, – но другой дали! Дали! И… не знак ли это, что он действительно должен простить сбежавшую негодницу? О нет… простить Бьянку он все-таки не может. Во-первых, это означало бы повернуть с полдороги: награда действительно назначена, и он намерен честно выплатить ее, – а во-вторых, сенат уже издал указ об объявлении Пьетро и Бьянки вне закона и изгнании их из Венеции навсегда! А если гнусный совратитель и вор объявится в Венеции, торчать его голове на позорном столбе! После этого он, Капелло, уже не может вот так взять и все отменить! Когда даже родственника негодяя Пьетро уже осудили как сообщника, а в его собственном доме проводили дознание и розыск, потому что Бьянка просто не могла провернуть такое дело сама! У девчонки мозгов не хватило бы открыть потайной шкаф, да и с ключом от него он никогда не расстается! Кто-то или опоил его, или иным образом завладел ключом и сделал с него слепок, кто-то в его доме ей помогал! Он уволил всю прислугу, кроме старой кормилицы, – ее он и не думал подозревать, это как обвинить самого себя! Она у него в доме почти двадцать лет. Ее молоком была вскормлена его дочь и те две девочки, что родились до нее и умерли, едва научившись ходить. Она оплакивала их как собственных, а ее родные трое детей тоже все умерли! И муж умер, и где бы она преклонила голову, если бы он выставил ее на улицу?! А теперь, если Бог пошлет им с женой утешение в виде ребенка, она не будет вскармливать этого ребенка своим молоком – для этого она уже не годится, – но он поручит ей вести хозяйство, ведь жена еще долго не сможет им заниматься после родов! Он сделает старую кормилицу их экономкой, – ту, которая любит… любила негодяйку Бьянку без памяти… и она тоже, считай, потеряла последнюю дочь, бедняга!

– Я пожертвую в собор Святого Марка сто дукатов! – сказал Капелло, благоговейно становясь на колени у подола жены, – если родится девочка. И тысячу – если родится мальчик! Если все будет благополучно, – добавил он, потому что был не просто торговцем, а умным торговцем. Негоциантом до мозга костей – даже в том случае, если договариваться надо было с Богом.

– О, дорогой! – пролепетала жена. – Тысячу дукатов!

– Да! Клянусь в этом на святом распятии! Тысячу дукатов, если у нас родится крепкий, здоровый сын! И пусть покарает меня небо, если я нарушу свою клятву!

Синьора Капелло смотрела на мужа счастливо и благодарно. Она была беременна – точно беременна, – это подтвердили и лекарь, и старая кормилица: оба заверили, что она явно в положении. И чувствовала она себя так хорошо, насколько это вообще было возможно в ее возрасте, но… На душе у женщины скребли кошки и было неспокойно. Она будто чуяла, что заплатила за собственное счастье несчастьем другой. Несчастьем своей падчерицы Бьянки.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Все могло быть по-другому

– Я не буду это есть! – Бьянка отпихнула от себя тарелку. Кухарка, она же и служанка, пожала мощными плечами, подхватила кушанье и молча удалилась.

– Дорогая… – начал Пьетро, но Бьянка яростно перебила молодого мужа:

– Я не могу это есть! Я не могу здесь жить! Я не могу жить так! – Она схватила со стола уже надколотую чашку и швырнула ее в стену. Брызнули осколки, не принесшие облегчения, – юная жена закрыла лицо руками и разрыдалась:

– Нас нигде не принимают! Я не могу выйти на улицу! Обо мне везде говорят! О нас везде говорят! Они говорят ужасные вещи: что тебе отрубят голову, а меня заточат в монастырь! Что я воровка! Что я ворую в тех домах, куда меня пускают! Что мы убили твоего дядю, хотя все знают, что он умер сам! Но люди говорят, что мы его отравили – прислали ему в тюрьму отравленные хлеб и вино! Чтобы он не наболтал лишнего! Что на тех улицах, где я прохожу, начинают болеть дети! Что я тебя опоила, иначе бы ты такого не сделал! Что я колдунья! Что это не тебе, а мне нужно отрубить голову! И что сына Приули я тоже околдовала и потому он окосел!..

– Ну что ты слушаешь глупую болтовню… – снова начал Пьетро, но Бьянку уже было не остановить:

– Я думала, мы будем жить как богачи! Ты говорил, что у вас во Флоренции поместье, что твои родители состоятельны, а они беднее церковных мышей! Твоя мать сама стирает, у нее даже служанки нет! Мне пришлось нанять кухарку, потому что я не могу стоять у плиты – я в жизни не прикасалась к сальным кастрюлям! А теперь мы тратим наши деньги на то, чтобы кормить твоих чертовых братьев, да еще и твоего нищего полоумного отца в придачу!

– Замолчи! – Пьетро одним махом влепил неблагодарной оплеуху. Можно подумать, ему хорошо! Он заочно приговорен к смертной казни, он не может найти работу, от него шарахаются как от прокаженного, а эта белоручка целыми днями или спит, или закатывает истерики! В то время, когда он рискует быть арестованным и выданным в Венецию, она желает развлекаться, кататься на лошадях и шить себе новые платья, вместо того чтобы помогать его матери присматривать за детьми или научиться готовить, как это и полагалось бы примерной жене! Зачем он вообще ее послушал и ввязался в эту аферу! Работал бы сейчас в банке, получил бы должность кассира, а потом и старшего кассира! Мог бы жениться на дочке управляющего и со временем занять его место! У него были блестящие перспективы – и вот чем все закончилось: Бьянкиными скандалами, битой посудой, изгнанием и приятной перспективой остаться без головы! Да зачем она ему нужна, такая голова… глупая голова! Пустая голова! Голова, которую смогла вскружить эта неблагодарная кокетка! И они даже не могут воспользоваться тем, что его жена гордо называет своим приданым, – бумаги и драгоценности объявлены ворованными и всех, кто их купит, ждут крупные неприятности. Продали кое-что, конечно… едва за десятую часть настоящей цены. Бьянка не знает, что такое бедность, не представляет, каково это – зарабатывать своим трудом! Да еще и постоянно попрекает его! Все, все могло быть по-другому, но он сам виноват в том, что случилось! И она тоже виновата!

– Нечего строить из себя жену дожа! – рявкнул он. – Ты знала, за кого выходишь! И вообще, все это была твоя идея! Взять деньги твоего отца и сбежать! Ты меня обольстила! И ты уже не была невинной, можешь не притворяться!

– В чем ты еще меня обвинишь?! – прошипела Бьянка. – Давай, не стесняйся! Скажи еще, что я тебя опоила и околдовала, что ты пошел за мной, как осел на веревочке! Да ты и есть осел! Самый настоящий осел! И если ты еще хоть раз поднимешь на меня руку, я, я!..

– И что, интересно, ты сделаешь? – зло выдохнул Пьетро. – Ты? Вернешься к своему отцу, которому ты и даром не нужна, потому что теперь у него есть сын и наследник!

Да, это был удар по самому больному, не то что добитая щербатая чашка ценой в ломаный грош. У ее мачехи и отца в Венеции родился сын. Говорят, Бартоломео Капелло пожертвовал по этому поводу в собор Святого Марка мраморный алтарь и тысячу дукатов золотом. Тысячу дукатов! За которую она могла бы купить карету, выезд, свой дом, а не ютиться здесь, у родителей Пьетро, и есть подгоревшую кашу из милости! О, как ей нужна тысяча дукатов, а не то, что она взяла по собственной глупости – принесенные в заклад чужие драгоценности и бумаги, которые не принимают ни банки, ни даже самые алчные ростовщики! Никому не хочется наживать неприятности и тягаться с могущественной Венецианской республикой! А где деньги, которые у них еще недавно были? Она помнит – у них еще должно быть золото! Куда его Пьетро дел?!

– А куда делись оставшиеся деньги? – спросила она в запале. – У нас было много денег! Где они? Я хочу их видеть… они мне нужны!

По лицу Пьетро она поняла, что попала в точку. Он что-то скрывал от нее… что-то связанное с их деньгами. С ее деньгами!

– Я мужчина, – веско сказал тот, которого Бьянка уже почти не любила, потому что любовь быстро утекает в трещины в старой посуде, в крысиные дыры по углам, в щели старой кровати… Бог мой, да у них даже ложа своего не было! Когда они с Пьетро явились в его отчий дом, родители выделили им простой тюфяк, набитый соломой, в углу общей комнаты, где спали все восемь младших Бонавентури!

– Я мужчина, – повторил Пьетро уже более уверенно. – И я волен распоряжаться деньгами по своему усмотрению…

– Где они?! – взвизгнула Бьянка. – Покажи мне их! Я хочу их видеть! Сейчас же отдай мне деньги, или…

Оплеуха, куда более весомая, чем первая, сбила ее с ног. Молодая женщина повалилась как подкошенная – но не смирилась.

– Деньги!.. – в бешенстве кричала она, брызжа слюной. – Куда ты дел наше золото, негодяй?!

Внезапно Бьянка все поняла: и постоянные отлучки мужа, и его поздние возвращения среди ночи, с запахом вина, едва держащегося на ногах… «Он пропил все мое достояние… или… – она похолодела, – проиграл?!» Она знала о пристрастии мужа к игре – и какое счастье, что она спрятала часть драгоценностей в таком месте, где Пьетро до них не доберется! И… какое несчастье, что она с ним связалась!

– Ты их проиграл! – Бьянка закрыла лицо руками и зарыдала. – Ты все проиграл! О, я несчастная… как я могла тебе довериться, как я могла?!

Пьетро смотрел на жену и молчал. Да, он играл – играл, сначала мечтая удвоить или утроить состояние, чтобы открыть свою банковскую или меняльную контору, а потом – просто чтобы отыграться. Но ему не везло… не везло ни в чем, кроме любви… да и любовь ли это?! Любовь – это тайные сладостные свидания, ожидание и трепет, пойманный взгляд, оброненный платок, надушенный ирисом и фиалками, риск быть пойманным, сдерживаемые стоны, нежное тело патрицианки… А какая любовь здесь, на каменном полу, среди духоты и спертого воздуха, на гнилой соломе? Его мечта, его греза превратилась в истеричную фурию с красным лицом и растрепанными волосами, да еще и требующую у него отчета! И утверждающую, что она с ним несчастна! Да это он несчастен, это он все потерял! Но, возможно, еще есть шанс все поправить… он знает один кабачок, где на кон вместо наличных можно поставить жемчужную сережку или золотую пряжку – и никто не спросит, откуда ты это взял. Он отыграется… он сможет! Нужно только выведать у Бьянки, куда она дела драгоценности. Она не все ему отдала… у него хорошая память – как-никак он занимался банковскими расчетами! Он должен забрать у нее оставшиеся украшения… он уже искал, но ничего не нашел. Хитрая тварь, куда она их дела?! Но чтобы она их ему отдала, он должен быть с нею нежен…

– Дорогая, – сказал Пьетро, опускаясь рядом с женой на нечистый пол. – Прости меня, любимая… я был несдержан. Я люблю тебя, и я все исправлю… Скажи мне, мое счастье, ведь у нас еще кое-что осталось, да? Мы должны выбраться из этой ямы, в которую угодили, и если мы будем помогать друг другу и любить друг друга, как ты обещала это в церкви перед алтарем – почитать меня как своего мужа и слушаться меня во всем, – мы встанем на верный путь…

Он говорил и говорил, гладил ее по голове и по рукам, потом начал мять ее грудки – пухлые, но одновременно такие упругие! Задрал ей юбку, начал целовать между ногами… Она стонала и подавалась к нему – и сказала бы ему, точно сказала, но тут в комнату ввалилась целая гурьба младших Бонавентури, перепачканных, орущих, воняющих потом, луком и чесноком…

Бьянка села, мгновенно, рывком опустила юбки и сказала со звенящей в голосе ненавистью:

– Нет!

Сегодня, сейчас. Страсти-мордасти, или Даже дожи бывают не дюжи

– Хм!.. – произнес Ник Ник, кивая на стопку распечатанных листов. – Ну и фантазия у вас! Средневековые страсти-мордасти! Паноптикум на развалинах Помпеи! Честно говоря, я вам даже как-то завидую… чтобы вот такой всплеск из-за каких-то там бывших королевских регалий! У меня лично так воображение не работает.

– У вас, почтеннейший Николай Николаевич, включены другие опции, – ответил я довольно холодно, но он будто не заметил и продолжил резвиться:

– И любопытно, у дожа Приули в самом деле был косоглазый сын?

– Вполне может статься. И дожи бывают не дюжи, – пробормотал я, сдерживаясь, чтобы не выдернуть у него из рук часть моей работы, на которую он не имел никакого права.

– Мне даже любопытно стало, а что будет дальше? Как станет развиваться сюжет? Что станется с Бьянкой и Пьетро?

– А вы в интернете посмотрите, – сухо съязвил я. – Там все о них есть.

– Не-е-е-т, – протянул он. – Так мне неинтересно! Я подожду, пока вы, Лев Вадимович, изложите свою версию. Уж она наверняка не станет повторять интернетовскую!

– Почему же не станет? – удивился я. – Против фактов не попрешь… а я и не собираюсь! Хотя факты эти часто совершенно недостоверны. Так… кто-то кому-то что-то сказал… Сплетни, слухи, домыслы – словом, вольная интерпретация…

– Почти как у вас, – все не унимался мой работодатель, который, видимо, никак не мог угомониться после того, как его команда не обнаружила в моем телефоне никакого криминала, да еще и бесцеремонно вторглась в мою частную жизнь, прошерстив личную переписку. И даже интимные фото ими были просмотрены, да наверняка еще и прокомментированы!

– Можно спросить, Лев Вадимович?

– Спрашивайте, Николай Николаевич…

– Хорошо, спрошу. Но сначала, как говорится, расставлю все точки над i. Вы совершенно напрасно дуетесь – это не я сунул в машину ваш телефон. Не будь этого, ваша частная жизнь меня совершенно не интересовала бы… да я и не вникал, если честно. Поверил на слово специалистам, что все в порядке. Ну что, мир?

– Худой мир лучше доброй войны…

– Я тоже так думаю. Но все-таки фантазия у вас удивительная. Удивительная!

– Я не падок на грубую лесть, – отрезал я.

– Я тоже, – наконец иссяк он.

– В работе над вашим жизнеописанием я буду придерживаться лишь достоверных фактов, – пообещал я то, чего выполнить никак не смог бы: мне приходилось верить Ник Нику на слово, да и как бы я проверил эти самые факты, интересно?!

– Разумеется, я не папа римский и не венецианский дож… я всего лишь предприниматель и немножко коллекционер…

Как же, немножко! Любопытно было бы взглянуть на полную коллекцию никниковских раритетов! Но вряд ли он сочтет меня достойным… Настроение у меня совсем испортилось. Сегодня мы с нашим олигархом были как сообщающиеся сосуды, причем в моем случае настроение стремительно падало, будто кто-то давил на меня сверху, а у него жизнерадостность перла вверх и зашкаливала. Ник Ник разливался соловьем, повествуя о своей студенческой молодости, вспоминая и смакуя, хихикая в нужных местах и даже повизгивая от удовольствия. Я же просто сидел, скрестив руки на груди и не делая никаких заметок. Диктофон на что? Вот и пусть потрудится…

– …и мы решили собраться там на Новый год. Родители моей подружки уехали, и…

Я сидел, вглядываясь в чистую стену напротив, как в туго натянутый экран. Вот сейчас в зале погаснет свет, соседи перестанут скрипеть креслами и шуршать шоколадной фольгой, кашлять и шушукаться – и начнется фильм. Исторический. О Бьянке Капелло и Пьетро Бонавентури. Фильм, который я могу вызвать всего лишь силой своего воображения. И пусть себе Ник Ник булькает за кадром, озвучивая свое комсомольское прошлое, – он мне не помешает. Мне вообще ничего не может помешать… только помочь. Да, у меня буйная фантазия, вызывающая к жизни странные образы и воскрешающая людей, давно превратившихся в прах. Для меня они все еще живы… более чем живы! Они страдают, любят, совершают дерзкие и непредсказуемые поступки… или же убийства во времена Средневековья были весьма предсказуемы? Этого я не знаю. Как не знаю и того, куда повернет сюжет. Иногда мне кажется, что это не я его придумываю, а он сам ведет меня за собой куда вздумает. И мне совсем не любопытно, что там натворил молодой Николка в новогоднюю ночь… история наверняка пикантная, если уж он решил мне ее поведать, но вряд ли более занимательная, чем жизнь Бьянки Капелло. Женщины, которая вошла в историю под прозвищем Колдунья. Красавицы, наплевавшей на мораль и приличия, в пятнадцать лет сбежавшей из дома. Я расскажу о ней свою историю, которая не может считаться канонической, но мне этого и не нужно. Итак, Италия, Флоренция, шестнадцатый век. Бьянка Капелло, пожалуйте на сцену. Ваш выход!

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Деньги не растут на деревьях

– Хорошо, – сказал ростовщик, неприятно обшаривая ее маленькими заплывшими глазками. – Покажите, что у вас есть.

Бьянка, стараясь не торопиться и не терять лица, развязала тесемки бархатного мешочка. Не вытряхнула небрежно, а все так же не спеша достала крупные жемчужные сережки и массивный золотой браслет.

– Сколько вы за это хотите, милая? – поинтересовался старик.

Бьянка назвала сумму.

– Жемчуг мертвый, браслет дутый, золото низкой пробы… – Ростовщик поморщился. – Могу дать три испанских эскудо, да и то лишь из уважения к вам…

Бьянка едва не заплакала. Три монеты! Всего три! А ей нужно как минимум десять!

– Посмотрите лучше! – воскликнула она. – Браслет ведь с рубинами!

– Стекляшки, – бросил старик, вглядываясь более пристально, – но не в браслет, а в нее, Бьянку.

Посмотреть и вправду было на что: изящные белые руки загрубели от домашней работы, покрылись ссадинами и заусенцами. О, теперь эти руки умели все: чистить рыбу, резать овощи, топить очаг, выносить грязные горшки с дерьмом и отстирывать это самое дерьмо с простыней, потому что свекровь два месяца назад разбил паралич… От волос Бьянки несло кухонным чадом, платье, единственное приличное из оставшихся, уже вышло из моды и было покрыто пятнами. К тому же оно теперь болталось на ней, как на вешалке, поскольку ее постоянно тошнило от вонючей дешевой рыбы и тряпок, отстирать которые от испражнений до конца она не могла.

– Я не могу продать вам это за такую цену! – отрезала Бьянка и гордо вскинула голову. Это движение было из прошлой жизни, от которой теперь осталось так мало… совсем почти ничего не осталось! Но старик уже достал три толстых золотых кругляша, три двойных дуката, и они посверкивали, подмигивали ей: возьми нас, Бьянка… купи мяса, вина, фруктов, снова найми кухарку и прачку – хотя бы на месяц… отдохни, Бьянка! Однако как ей отдохнуть, когда за тонкой стеной то и дело стонет и кричит матушка Пьетро, по всему дому шныряют его братья и сестры – хотят есть, пить, дерутся, ссорятся, рвут друг у друга из рук остатки жалких игрушек, просят еды, орут, визжат, плачут… Она и сама сейчас едва не заплакала, но разве эти слезы помогут?

– У меня есть еще драгоценности, – сказала она. – И мне нужно десять эскудо… за эти.

– У меня опасная профессия, – снова оглядев ее с головы до ног, вкрадчиво произнес ростовщик. – Люди приходят разные… очень разные! Одни разбойники, которые хотят ограбить меня, а другие приносят краденое…

Бьянка сглотнула и почувствовала, как загорелись щеки и уши – маленькие изящные ушки, в которые раньше всегда были вдеты сережки, но сейчас в них не было ничего… ничего, кроме краски стыда, бешено пульсирующей крови и бешенства. Все ее поучают! Все тычут в нее пальцами… даже вот этот грязный старикашка, ростовщик из презренного еврейского племени, паук, кровосос!

– Да… приносят краденое, которое потом не продашь никому, потому что все спрашивают, что это и откуда я это взял! – насмешливо продолжал тот. – И что тогда делать? Перелить золото в слиток и продать ювелиру? Взять у вас за десять монет, а продать за одну? Хе-хе-хе… хорошая сделка! Особенно в случае, когда опись краденых вещей есть в каждом городе, у каждого торговца украшениями, в каждом банке! Я слышал интересную историю… Год назад в Венеции парочка молодых шалопаев – он и она – ограбили почтенного патриция… забыл фамилию… Очень богатый человек! Он обещал за поимку разбойников большую награду – тысячу венецианских дукатов! Но их так и не поймали. Не удивлюсь, если они живут сейчас в нашем городе… Не слыхали?

– Нет… – прошелестела Бьянка едва слышно. Губы у нее внезапно одеревенели, ноги подкашивались, но сесть было некуда.

– Вспомнил! – веселился старик. – Его зовут Пьетро Бонавентури, а ее – Бьянка Капелло. Правильно?

Бьянка молчала.

– Говорят, он увлекся ее красотой, а вот чем увлеклась она – непонятно. Впрочем, женщин бывает сложно понять. Этот Пьетро, по слухам, уже спустил ее денежки, потому что у них в роду все такие. И папаша его проигрывал все, что имел, и дед… почтенное когда-то было семейство! И в самом деле богатое, но Бонавентури давно уже нищие… Девчонке можно только посочувствовать. – Он прищелкнул языком.

– А что бы вы ей посоветовали? – вдруг спросила Бьянка. Она сумела взять себя в руки, и ее уже не тянуло бежать из этой полутемной лавчонки куда глаза глядят.

– Она молода и красива… говорят, – насмешливо сказал ростовщик, и Бьянка снова вспыхнула. – Муж ей ничем не поможет, лишь утащит с собой на самое дно. Да и какой это муж? Мальчишка! Ей бы обзавестись настоящим покровителем… сильным, надежным!

– Где же бедной девушке такого сыскать? – насмешливо спросила Бьянка. К ней внезапно вернулся былой кураж. В одно мгновение из несчастной, почти смирившейся с нищетой, тяжелой работой и никчемным спутником жизни женщины она снова превратилась в гордую и полную сил патрицианку. Распрямила плечи, подняла голову, вздернула подбородок… Даже ее волосы, потускневшие от кухонного жира, засветились, словно монеты на прилавке.

– Наш герцог Франческо, да будут благословенны его милости, любит красивых молодых женщин. – Еврей расплылся в улыбке, от которой его крючковатый нос стал казаться еще длиннее, а широкий рот – еще шире. – Я думаю, донна Бьянка – женщина во вкусе его милости. И еще я знаю, что донна Мондрагоне, у которой такой роскошный дом на пьяцца ди Сан Марко, иногда устраивает в этом самом доме свидания герцога с молоденькими женами проигравшихся мужей… все лучше, чем сидеть дома и портить ручки черной работой!

– Но как же эта девушка, Бьянка, попадет к донне Мондрагоне? Они ведь наверняка незнакомы! – Теперь уже не только волосы, но и глаза той, что пришла продать браслет и серьги, сияли.

– Флоренция – маленький город, моя госпожа, – притворно вздохнул ростовщик, и Бьянка с удивлением заметила, что старик тоже выпрямился – и не так уж он и стар! – Все друг друга знают. Я бы мог познакомить донну Бьянку с госпожой Мондрагоне. Если бы донна Бьянка выглядела… гм… попривлекательнее!

– Для этого донне Бьянке и нужно десять эскудо! – сказала она.

– Деньги, деньги… – проворчал ростовщик и снова съежился. Он явно не желал рисковать. – Деньги не падают с неба и не растут на деревьях, моя красавица! Принесите мне что-нибудь еще, и я дам за это хорошую цену! А еще я слышал, что у господина Капелло из Венеции пропал перстень с большим красным камнем. Камень этот непростой, его сразу отличишь – внутри у него звезда. Вот как у этого. – Почтенный сводник достал из-под прилавка довольно крупный звездчатый сапфир и предъявил Бьянке переливающуюся точку внутри небесной синевы. – Вот такой камень, только красный как кровь… Никогда не видели? Нет? Ну, если увидите кольцо или ту, что, не думая о последствиях, выскочила замуж за этого Бонавентури, скажите ей, чтобы принесла его мне. Я дам за перстень хорошую цену! Можно будет заказать самое красивое платье, и тонкую нижнюю сорочку, и подбитый мехом плащ, чтобы понравиться герцогу!

– Я передам ваши слова… если увижу госпожу Бонавентури. – Бьянка почтительно склонила голову, но все же не выдержала и продолжила: – Я думаю, его милости все равно, какой будет на женщине плащ, подбитый мехом или нет. И он не посмотрит на платье и даже на нижнюю сорочку, если ему понравится то, на что это все надето! Но я передам Бьянке Капелло ваши слова. Обязательно передам!

Сегодня, сейчас. Неурочное время, или Просто прочерк

– Простите, что в неурочное время…

– Да ничего… входите, – разрешил я. Еще бы я не разрешил! Однако, если честно, я не совсем был готов к визиту нашего олигарха – сидел в одних трусах, поскольку пока я довольно долго гулял по окрестностям, мой кондиционер экономил Светочке электроэнергию. Короче, я попросту забыл его врубить, а вечер был горячий. И в окна, где у меня как раз спальное место, нажарило будь здоров, почти как в моей однокомнатной душегубке, где и спальня, и гостиная, и кабинет – все смешалось в одном флаконе. Поэтому-то и тут я предпочитал работать не в гостиной, а в спальне, на маленьком столике у кровати. По большому счету гостиная была мне ни к чему, но платил за все тот, кто заказывал всю эту музыку… жизнеутверждающую биографию маленького человека, ставшего большим. Попавшего в струю, запрыгнувшего на подножку сумасшедшего экспресса… эт цетера, эт цетера…

Возможно, расшифровывая и переводя его рассказы из устной речи в язык легкой беллетристики, я просто ему завидовал? Может быть… очень может быть! Иначе отчего я целый вечер бродил как потерянный среди стриженых самшитов, розовых аллей и как бы естественных дубрав? Бродил и слушал голос в наушниках… где все было, как и у меня… почти все… почти все и почти как у всех – но какой неожиданный, прям-таки поразительный результат!

Я слушал и задавался вопросом: где та грань, переступив которую вы попадаете в другой мир? Другое измерение, где живут те же люди, – но живут несколько по-иному? В другом масштабе. Неизмеримо более крупном. Непостижимом для большинства. И большинству же, наверное, ненужном… Потому что они не знали бы, что со всем этим делать. Олигархами рождаются? Наверное… так же, как и рождаются писателями – на свое горе. И – к счастью или несчастью – некоторые так и проживают свои жизни, не узнав о своем предназначении, просто об этом не догадавшись…

– Я пришел вот по какому поводу, – произнес Николай Николаич, осторожно вдвигаясь в помещение, где я кайфовал, развернувшись спиной к прохладному потоку воздуха. – Сегодня днем я дошел до этого места в моей биографии… которое мы уже обсуждали. Так вот, я весь вечер думал над тем, что вам рассказал. И вдруг увидел это все иначе… с другого ракурса. И мне показалось, что об этом надо написать по-другому. И я даже на диктофон наговорил новый текст, чтобы занести вам, но потом опять передумал и все стер. Я вообще не хочу упоминать об этом эпизоде своей жизни. Вот почему-то очень не хочется. И… это ведь никому, кроме меня, не нужно, так? Я же могу об этом не говорить… если не хочу?

Я чуть было не сказал: «Хозяин – барин» или «Любой каприз за ваши деньги», – но, слава богу, сдержался. Это было бы пошло, грубо, некрасиво… Да, конечно, Ник Ник меня сильно обидел, вторгшись в мое личное пространство, и я до сих пор дулся, но… Он сделал это не из праздного любопытства, а потому что совсем не знает меня. Я и в самом деле мог оказаться шпионом, или же меня просто могли использовать втемную, или посулить денег – да мало ли! Именно так: мало ли у него врагов, у которых есть и деньги, и возможности. И неумное любопытство в придачу! Поэтому я, помолчав немного, согласился:

– Так.

– Но совсем не упоминать об этой женщине… об Инне… как-то некрасиво, вы не находите?..

– Да вы садитесь! – спохватился я, указывая ему на кресло.

Мой работодатель сел, потер лицо и сморщился, и я подумал, что он плоховато выглядит. Не спал в урочный час? Или его, помимо сомнений, мучила какая-то хроническая болячка? Мигрень? Болел живот, ныла совесть?

– Что, если нам просто написать: в таком-то году женился на И. М. Васильевой… э-э-э… которая… которая…

– Можно как в энциклопедии, – сухо подсказал я. – Если персона не представляет интереса для… э-э-э… – я тоже начал тянуть резину, соображая на ходу, как бы деликатнее скруглить неделикатный момент, – для читателей… – я все-таки выкрутился! – э-э-э… можно просто написать в скобках дату рождения, прочерк и дату смерти. Все! И начать новую главу или абзац.

– Да… – задумчиво произнес Ник Ник. – Это идея хорошая… Пожалуй, так и сделаем. Фамилия, инициалы, затем две даты – и между ними прочерк. Просто прочерк. Как… как в энциклопедии…

«И как в жизни, – мрачно подумал я. – Точно как в жизни! Две даты и между ними – прочерк. Как у большинства. Кладбище. Все там будем… И только некоторые кроме кладбища останутся еще и в энциклопедии. Или в учебниках. Да и то ненадолго. Порой даже память о тех, которые попадают в энциклопедии, гораздо скоротечнее скорби о ничем не отличившихся, но родных и близких людях. Интересы человечества слишком быстро меняются. Уходят люди, становятся неактуальными даты, устаревают энциклопедии… Да и кладбища рано или поздно ровняют с землей, и на их месте разбивают парки или строят парковки… Вечны только прочерки. Только прочерки. Одни лишь прочерки!»

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Два огня

Она не отдала ему перстень с красным камнем. Сказала, что Пьетро, по всей вероятности, спустил его в кости. Она была так расстроена, что не смогла принести безделицу, стоившую так много… Если бы она узнала об этом раньше, то спрятала бы кольцо там, где муж не нашел бы его! У нее даже слезы навернулись на глаза – настоящие слезы, и ростовщик смягчился. Вряд ли старый лис дал бы ей столько за то, что она выложила перед ним в этот раз, если бы не имел на нее виды и не думал о собственной будущей выгоде.

Бьянка наняла кухарку, прачку и, поразмыслив немного, сторговалась еще и с соседской девчонкой – ухаживать за лежачей больной, мести полы и бегать в лавку – за небольшую мзду, так как опыта у той не было. Обещала наградные к праздникам и хорошую рекомендацию – и неизбалованная дурочка согласилась.

Две недели Бьянка отъедалась и отсыпалась, умывалась настоем лилии и отбеливала кожу. Сшила два платья и полдюжины нижних сорочек – на большее денег не хватило, потому что на тканях, отделке и лучшей в городе портнихе она не экономила. Да и вряд ли ей понадобится больше нарядов, если герцог ее заметит!

Она выгоняла из комнаты крикливое потомство Бонавентури, запирала двери на засов и сводила волосы на теле, выщипывала брови, полировала ногти, терла пемзой загрубевшие подошвы ног, мыла волосы и наводила на них блеск с помощью желе из айвового семени. Зеркало говорило ей правду – она и впрямь была колдуньей: настолько быстро, прямо на глазах ей удалось похорошеть и расцвести. Ростовщик не узнал ее в прекрасной даме, явившейся с его запиской в руках, переданной ей тощим оборвышем из еврейского квартала.

– Вижу, вы не теряли времени даром! – воскликнул он.

Бьянка только царственно склонила голову. Красный камень в грубой массивной оправе, которая царапала ее сливочную грудь, теперь был надежно зашит в мешочек лайковой кожи и покоился у ее сердца и днем, и ночью. На ласки Пьетро в последнее время она откликалась неохотно, вернее, совсем не откликалась. А на вопрос, что это болтается у нее на шее, ответила:

– Частица мощей святой Зиты.

– Зачем тебе святая Зита, ты же не горничная и не прислуга, которым она покровительствует? – попытался поднять ее на смех Пьетро, но она лишь грубо стряхнула с себя его руку и отрезала:

– В этом доме я и то, и другое, и вообще за все про все!

Красный камень, какой так хотел заполучить старый еврей, казалось, горел внутри ладанки, и женщина горела вместе с ним: ей необходимо выбраться из ямы, в которую она попала, любым путем, любым способом! И даже если герцог будет таким же дряхлым, беззубым старикашкой, как и ростовщик, она все равно пойдет на все, лишь бы не оставаться в этом нищем квартале, в этом жалком доме рядом с Пьетро!

Герцог оказался молод, строен и не слишком красив. У него было треугольное лицо с ранними жесткими морщинами и глаза человека, которого не любят и боятся. Они стояли и смотрели друг на друга: Франческо и Бьянка. Он – в черном, она – в золотом, и вся – словно чистое золото: безупречный овал лица, скромно уложенные пшеничные волосы, прижатые к груди в мольбе руки, сияющие глаза, устремленные на его некрасивое властное лицо. О, у нее уже был один красавчик, ее муж, но какой в этом был толк?!

– Просите, чего вы хотите? – сказал он низким, глуховатым голосом.

О, ей хотелось так много! И прежде всего никогда больше не возвращаться обратно к Бонавентури, но об этом нельзя было говорить, и камень, толкнувшийся в самое сердце, велел ей сказать совсем другое – то, чего ждал от нее человек в черном, человек, которого никто не любил. Он жаждал именно любви, любви бескорыстной, поэтому ничего не следовало просить для себя! «Ты и так потом все получишь, – словно нашептывала ей пульсирующая на груди звезда. – Ты свое теперь не упустишь!»

– О, я не за себя пришла умолять вас! – Из глаз Бьянки вдруг полились слезы, крупные, как жемчужины, и отчего-то не портящие ее безупречного лица. – Милости и защиты! – Она опустилась на колени у его ног. – Несчастные гонимые скитальцы – я и мой муж Пьетро… осужденный Советом десяти к смерти… Я прошу за него, ваша светлость…

– Встаньте! – властно сказал герцог и опустил ей на плечо свою тяжелую руку. В голосе звучало одно, рука говорила совсем другое. Голос велел ей встать и уйти, потому что аудиенция была закончена, а рука удерживала, не давала этого сделать. Рука была почти такой же горячей, как камень, они словно жаждали встретиться, эти два огня, жаждали померяться – или обменяться? – властью, силой, волей.

Бьянка все-таки поднялась – медленно, будто нехотя, будто больше всего на свете желала бы остаться у его ног, но он повелел, и она подчинилась. Не поднимая головы, она глубоко, почтительно склонилась и двинулась к выходу из парадной залы донны Мондрагоне. И только в дверях она обернулась и снова встретилась с ним взглядом. Его глаза горели неистовым пламенем: два черных агата на белом страстном лице. И они, эти глаза, обещали сделать для нее все.

Сегодня, сейчас. Деспот и самодур, или Почему бы и нет?

– Я не могу этого для тебя сделать! Я вообще не понимаю, откуда у тебя берутся такие дикие желания!

«Да что ж они все время ссорятся? – удивился я. – И чего такого Лин от него хочет? Неужели снова желает надеть корону императрицы на какую-нибудь смузи-вечеринку?» Впрочем, это было не мое дело. А моим делом – и делом наиважнейшим – было не опаздывать и не раздражать патрона, который, судя по голосу, и без того был весьма не в духе. Поэтому я не стал ретироваться к себе, чтобы переждать, как в прошлый раз, их ссору, а решительно постучал.

– Войдите! – раздался срывающийся по-петушиному голос, и я вошел.

Николай Николаич был на себя не похож – шевелюра растрепана, лицо перекошено, пальцы подрагивают, без остановки вертя карандаш. Вдруг они застопорились, и – крак! – карандаш оказался разломанным на две половинки. Он с отвращением взглянул на обломки и кинул их в корзину для мусора.

– Вы вовремя, Лев Вадимович!

«Да уж… очень вовремя! – мрачно подумал я. – Только под раздачу попасть и не хватало…»

– Лин, душа моя… мы сегодня обойдемся без тебя! – на октаву выше, чем обычно, и почти не разжимая зубов, проскрипел олигарх. – Можешь быть свободна… до вечера! Или даже до завтрашнего утра! У меня будут дела… срочные дела!

– Как угодно! – ответствовала красавица-невеста, которая, видимо, рассчитывала совсем, совсем на другое, когда добивалась этого статуса. Она приносила ему молодость, красоту, ум – хотя, возможно, ума от нее и не требовалось, – а взамен логично рассчитывала получать безмерное обожание и потакание всем прихотям. Чтобы поклонялись и баловали. Возможно, у Лин еще не было опыта и Ник Ник был первым мужчиной, первым представителем такого ранга – или же девушка просто не рассчитала сил? Либо, как говорят, нашла коса на камень? О, Николай Николаич, несомненно, был кремень, он же самодур, деспот, домашний (а возможно, и не только домашний) тиран, сатрап и сумасброд. И наверняка женщины были для него не совсем одушевленными предметами – во всяком случае, свои желания они просто обязаны были согласовывать с ним. Более умудренные опытом общения с сильными мира сего могли бы подсказать красавице: прошение, даже поданное по всем правилам – с поклоном, реверансами и расшаркиваниями, – далеко не всегда бывает удовлетворено! Лин не учла этого – и теперь ее удаляющаяся спина излучала негодование, а на меня девица даже не взглянула. Не потому ли, что не хотела демонстрировать заплаканные глаза или, что еще хуже, совершенно ненавидящий взгляд?

Не-е-е-т, Стасов, не придумывай! Девушка, конечно, выходит за нашего олигарха по расчету, но расчет у нее правильный – довести дело до законного завершения, а не рассориться и разбежаться! Ей нужны статус и все права жены, а не сомнительное звание бывшей невесты! Пусть даже жен у Ник Ника было пять, но Лин особа решительная… да и каждая из этих пяти наверняка считала, что будет последней! Последней и единственной, вытеснившей из раненого сердца вдовца всех предыдущих неудачниц. Ни одна не думала, что может остаться в его воспоминаниях лишь прочерком… незамысловатым тире между двумя датами. И каждая хотела если уж не царского венца, то надежного дома, пристанища, в котором она была бы хозяйкой, единственной и безраздельной!

Она все-таки обернулась – в самых дверях. Полоснула по жениху обсидиановым клинком взгляда, дрогнула губами, по-детски припухшими, обиженными. Потом чуть задержалась глазами на мне, словно желала призвать в союзники, рассмотреть, жалею ли я ее молодую, великолепную красоту, приносимую в жертву этому старому эксцентрику, неуравновешенному чудовищу… Я ответил невозмутимой миной. Мне вовсе не улыбалось стать буферным государством и жилеткой для излияний их обоих. У меня уже были грустная и одинокая Желтая Уточка и неотвеченные Кирины звонки – теперь уже она не брала трубку, когда я вчера целый день пытался к ней пробиться.

Да, мне не было до Лин никакого дела – и потому, что я подписал контракт, и еще потому, что меня все больше и больше захватывала идея нового романа – исторического, да, исторического! «История умалчивает о многих историях»… Кто это сказал? Булычев, кажется? Нет, какой там Булычев! Булатович. Юзеф Булатович, польский остроумец, часто попадавший своими афоризмами в самую суть вещей и проблем. Да, история умалчивает слишком о многом… поэтому ей и нужны рассказчики. Такие, как я? Слишком многословные, с необузданной фантазией? Любители сочинять детективы и сказки? А почему бы и нет? Да, почему бы и нет!

Николай Николаевич не спешил начинать новую главу в своем собственном повествовании. В своей истории, состоящей по крайней мере из пяти грустных романов. Трагедия в пяти актах… и бог его знает, что еще было в жизни этого человека – кроме сломанных ребер, предательства, убийства близкого человека и крушений надежд…

«Интересно, а есть ли у него дом? – вдруг подумал я. – Строил ли он своим женщинам дома, где они становились настоящими хозяйками? И есть ли у него дом сейчас? Или же он так и скитается из отеля в пансионат, из гостиницы в следующую гостиницу… Не отсутствие ли своего дома – пунктик этого человека, терявшего дом как понятие и пристанище раз за разом? Недаром тут, где, по его словам, он проводит половину времени в году, у него даже собственные апартаменты с сейфом имеются! А у тебя самого, – неожиданно поинтересовался я, – есть ли дом, Стасов? Настоящий дом, а не захламленная конура, куда стыдно привести женщину? И не потому ли ушла Кира, что почувствовала – ты не живешь настоящим, нет у тебя настоящего, Лева! Некоторые птицы и звери не роют нор и не строят гнезд, а занимают брошенные и никому не нужные. С запахами запустения и одиночества… И ты почти так же – тебе все равно, где жить, потому что ты не живешь в реальности. Ты постоянно проваливаешься в какие-то норы твоего больного воображения, поэтому-то и взял первое, что под руку попалось, – с видом на автомагистраль, с невыносимыми звуком и запахом, – хотя мог бы жить совсем в другом месте! Но тебе все равно, где жить… ты обитаешь внутри собственных иллюзий! Но только женщины – они совсем другие. Им нужен настоящий дом, а не стоящее на песке нечто, которое может рухнуть в один миг! Рухнуть и погрести под собой так любовно налаженный быт – который важная часть их мира, их самих!»

– Ну что ж, начнем? – прокашлявшись, спросил человек, также не имеющий подлинного дома, но нисколько не тяготящийся этим. Потому что имел нечто неизмеримо большее – полную свободу выбора. И он выбирал не иметь, в то время когда другие просто брали то, что им подворачивалось. Как большинство. Как и я.

– Да, конечно! – вежливо ответил я, человек без настоящего дома. Как и та, о которой ему, этому неприкаянному человеку, так хотелось писать. И хотелось поскорее избавиться от этой ненастоящей работы, за которую платили реальные деньги, чтобы вернуться к себе, во временное пристанище, выбранное другим, и в нахлынувшем азарте стучать по клавишам, вызывая из небытия образы – проекции давно умерших людей. Чтобы вкладывать в их уста слова, которых они, возможно, никогда не говорили, и вдувать в них душу, в которой, может быть, они не нуждались. Вместо души у этих людей были амбиции, страсти, необузданные желания – и кольцо. Перстень всевластия. Аляповатая, слишком крупная, до полной безвкусицы, штуковина с красным камнем-глазом. Этим людям казалось, что они сами идут по жизни, сами торят путь – но на самом деле ими владел камень. Именно он толкал их в нужном направлении, это он требовал убить и очистить путь – на самый верх их желаний, которые на самом деле были его желаниями.

Я старательно записывал и делал пометки, но мысли мои блуждали не около истории Николая Николаевича Никитича – ими безраздельно владела Бьянка Капелло, она же Бонавентури, женщина, отчаянно желающая иметь свой дом. Женщина, в чем-то похожая на покинувшую нас Лин. Женщина, жаждущая счастья.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Проигранная партия

Великая герцогиня Тосканская и законная жена герцога Франческо I Медичи дохаживала последние недели беременности. При дворе перешептывались, что теперь у худосочной австрийки точно должен родиться мальчик – после шести девочек и только одного сына, умершего во младенчестве. Да, Иоанна тоже надеялась, что наконец родит наследника, здорового и крепкого. Почему у нее не рождаются сплошь сыновья, как у некоторых? Шесть девочек за двенадцать лет брака, две из которых появились на свет столь хилыми, что не дожили и до года!

Герцогиня, унылая и меланхоличная от природы, постоянно болела и жаловалась – жаловалась и болела. Беременность не красила и без того некрасивую австрийку, но Бьянка, находящаяся в самом зените зрелой женской прелести, втайне ей завидовала. Пусть бы и у нее распухли губы, лицо стало одутловатым и пошло пятнами, пусть даже ноги стали бы как две колоды! Ничего, она бы все стерпела! Но она, Бьянка, все эти годы бывшая для Франческо больше чем женой, так ни разу и не забеременела, хотя герцог проводил с любовницей куда больше времени, чем с законной супругой.

Бьянка также была предана возлюбленному душой и телом – с самого первого дня, когда он властно коснулся ее, словно давая понять: отныне ты моя! И с этого же дня она не давала Пьетро дотронуться до себя, гнала его с супружеского соломенного ложа – впрочем, таковым оно оставалось недолго. Герцог приблизил игрока и изгнанника Бонавентури и осыпал его милостями. Отныне Бьянка была женой не игрока и бездельника, но государственного мужа! Пьетро, разумеется, приписал неожиданное возвышение исключительно собственным деловым качествам, которых, кстати, у него было крайне мало, но зато гонора и заносчивости – выше крыши! Дурачок, он возомнил себя равным флорентийским законодателям и патрициям. Он неумно умничал, интриговал и нарывался на скандалы, в то время как его жена лишь смиренно благодарила его светлость за милости – а благодарить было за что!

Франческо выстроил для нее дом – не дом, а настоящий дворец, равного которому по изяществу и богатству отделки не было в городе. Герцог сходил с ума по Бьянке, не зная, что еще преподнести возлюбленной и чем ее порадовать. К ее ногам уже были принесены сады и виллы, драгоценная утварь и нежнейшие ткани, меха и вина, ковры и изысканная мебель, украшения и деньги. У нее было все – все, включая даже его сердце! Все, кроме положения законной супруги… этого он ей дать не мог – или не пожелал? Как рыдала она, узнав, что возлюбленный женится, вернее, уже женился, не поставив ее в известность или хотя бы извинившись, объяснив ей то, что она и сама прекрасно понимала: принцы не берут в жены тех, кого действительно любят. Венценосцам подыскивают невест, исходя из династических соображений. Кроме того, Бьянка тогда еще не была вдовой. Она была обвенчана с этим ничтожеством, с Пьетро, который так задрал нос от своего нежданного и бурного возвышения, что не видел камней под ногами и совсем перестал соображать, что делает, постоянно пьянствовал и развратничал.

Пьетро в одно мгновение позабыл, что стоит герцогу лишь пальцем шевельнуть – и он слетит с того места, куда его вознесли отнюдь не из-за его собственных талантов, а лишь потому, что за него просила она, Бьянка. Да и на нее Пьетро стало наплевать, он больше не слушал ее умных советов, которые только и могли его как-то сдержать, – с тех пор как он связался с Кассандрой Бонджиане и соблазнил девушку так же, как в свое время и Бьянку. Только с семейством Бонджиане Пьетро повезло куда меньше, чем с венецианским домом Капелло: гордые и решительные флорентийцы не спустили позора. Братья Кассандры прикончили и самого Пьетро, и свою обесчещенную сестру. Да, этого могло бы не случиться, но… она знает, что Франческо, уставший от выходок Пьетро, дал свое высочайшее согласие на его убийство. Он признался в этом своему духовнику… и ей, Бьянке. Это ли не высшая близость?! Франческо доверялся ей во всем, она знала о нем такое, о чем он умолчал даже на исповеди! Но у нее нет детей… единственная девочка, которой она забеременела еще в Венеции, во время одного из жарких свиданий с Пьетро, растет под присмотром кормилицы в деревне неподалеку. Дочь разительно похожа на Пьетро, поэтому Бьянка предпочла держать ее подальше, чтобы не напоминать Франческо о том, на чью смерть он выписал индульгенцию.

– Твой ход, душа моя, – ласково сказал Франческо, возвращая ее к действительности. – И почему у тебя такое грустное лицо? Оттого, что ты проигрываешь? – шутливо поддел он.

На самом деле проигрывала вовсе не она – это у него была безнадежная позиция. Ее, Бьянку, звали Колдуньей не потому, что мужчины так тянулись к ней. Она была не по-женски умна, и многие сторонились ее именно поэтому. Женщина должна рожать детей и не иметь собственного мнения – а не играть в шахматы и интересоваться алхимией! В подвале герцогского замка была оборудована целая алхимическая лаборатория, и Бьянка проводила там чуть ли не больше времени, чем Франческо, ставивший эту науку выше всех других и интересовавшийся химическими преобразованиями веществ с ранней юности.

– Послушай… – начала она, но не успела ничего сказать, потому что в двери их покоев громко и тревожно застучала чья-то рука.

– Что такое? – недовольно спросил герцог.

– Ваша милость… – Слуга запыхался и был бледен. – Не извольте гневаться, но у меня плохие новости… Ее светлость герцогиня Иоанна оступилась и упала с лестницы… Она… она рожает, ваша светлость!..

Да, партия была проиграна. Его нескладная жена, вечно обо все спотыкавшаяся и бродившая по дворцу, словно сомнамбула, упала с лестницы! Черт понес ее на эту лестницу, когда он так ждет сына! Ему отвратительны ее тонкие паучьи руки, ее липкая, цвета поганых грибов кожа, ее холодные ноги… но он приходит на ее ложе снова и снова: сына! он хочет сына! А она падает с лестницы в самый ответственный момент!

– Дьявол ее побери! – выругался он и торопливо обмахнул себя крестом, прикусил палец.

Да, без дьявольского промысла тут явно не обошлось. Дура Иоанна! Когда ей велено лежать, ее носит по каким-то там лестницам!

– Коня! – закричал герцог, сбегая вниз. До дворца было рукой подать, он велел выстроить дом Бьянки так, чтобы через пять минут неспешного хода уже можно было обнять любимую, но герцог не мог ходить пешком по улице, словно простолюдин, теряя достоинство, да и ноги его сейчас внезапно стали ватными. Сын! Он знал, ему предсказывали, что теперь у него обязательно будет сын, – и что?! Неужели звезды снова посмеются над ним?!

Герцог Франческо I Медичи вставил негнущуюся ногу в стремя и ударил непонятливого коня в бока. Пролетел махом квартал, спрыгнул, побежал наверх – не по той ли самой роковой лестнице?..

У покоев жены суетились, вскрикивали, бегали, хлопали дверьми… Увидев хозяина, притихли, расступились, склонились… «Словно трава под ветром», – вдруг подумал он.

– Что?! – нетерпеливо спросил Франческо у лекаря, но и без его слов уже все понял. У него родился ребенок. Крупный ребенок. Сын. Мальчик. И этот мальчик родился мертвым.

Жена его тоже сейчас умирала, но какой вообще был прок в этой женщине, которая не дала ему того, чего он так хотел?! Которую он не любил и даже не уважал! Которая лишь безмерно его раздражала?!

Да, австрийская партия была проиграна вчистую.

Сегодня, сейчас. Прекрасное видение на горизонте, или Редкий тип женщины

– Я вас раньше здесь не видела! – сказала томная красавица в ультракоротких шортиках, возникшая, словно прекрасное видение на моем горизонте, – вместо ожидаемой и в последнее время неизбежно печальной Ирочки.

– Я вас тоже раньше не видел! – честно признался я. – Обычно я играю с другим… гм… с другой партнершей.

– Надеюсь, я вас не разочарую! – пропела длинноногая гурия. – Хотя я только начинаю… по выходным! Обычно я приезжаю сюда по субботам, а вы?

– Лев Вадимович Стасов, – счел нужным представиться я. – Я здесь работаю… то есть приехал провести творческий отпуск.

Я непроизвольно начал врать и метать бисер, причем сразу в огромных количествах. Видимо, гормоны внутри моего организма, измученного видом недоступной Лин, безнадежной Ирочки и Светы-Лючии, более не покушающейся на меня, начали настоящий бунт.

– Та-а-анечка! – пропела райская дива. – А здесь хорошо, да?

– Я в основном работаю. – Я пытался овладеть ситуацией внутри, взять революцию под контроль, скрутить зачинщиков и заточить их, но пока у меня ничего не получалось. Вместо того чтобы сурово насупиться, изобразив Льва Толстого, осуждающего моральную распущенность, попрание христианских ценностей и мясоедение, я вился вокруг Танечки ужом, поддакивал, поддерживал, советовал… и неожиданно для себя выиграл.

– Ну-у-у… так нече-е-естно… – надула она прелестные губки, ничуть не похожие на печальный Уточкин клювик и созданные природой явно лишь для страстных поцелуев. – Теперь вы просто обязаны компенсировать мне плохое настроение!

Судя по виду Танечки, настроение у нее было чудесное. Возможно, она принадлежала именно к тому редкому типу женщин, которые вовсе не умели обижаться, а также обижать, требовать, закатывать скандалы, надеяться на продолжение отношений после случайной ночи и, рыдая, ждать потом покаянных звонков. Дождавшись же, осыпать позвонившего градом упреков и снова ссориться – нет, определенно Танечка была не такая!

– Какую именно компенсацию вы предпочитаете?

«Опомнись, Стасов! – истерически орал где-то задавленный резвящимся половым инстинктом внутренний голос. – Эта фифа с идеальной искусственной попой не для тебя! Раскланяйся, пожелай ей успехов в труде, учебе, а также хорошей погоды и приятного съема более подходящих объектов, и беги!» Однако гормоны, вкупе с моим эго, обиженным Кириным молчанием, требовали проверить голословные заявления на предмет искусственности округлостей прелестной Татьяны. И проверить они желали немедленно и сейчас же.

– Ну-у-у… холодного шампанского! Очень жарко! – лукаво улыбнулась сирена-искусительница.

– Легко! – сказал я. – У меня тут открытый счет!

– О-о-о… – многозначительно протянула она. – Круто!

– Я только приму душ и переоденусь, да?

– Я тоже надену что-нибудь, более соответствующее случаю! – промурлыкала моя новая знакомая.

Я нетерпеливо совал карточку в электронный замок, предвкушая приятное свидание в баре, а возможно, и его последствия, когда соседняя дверь приотворилась:

– Это вы, Лев Вадимович? Не зайдете ко мне… ненадолго? Я бы хотела с вами кое о чем поговорить…

Лин томно вздыхает и немного отодвигается, чтобы пропустить меня внутрь, но отодвигается она ровно настолько, чтобы ее грудь, немаленькая для азиатки, пришла в соприкосновение с моей. Неужели это… неужели это попытка соблазнить меня в отсутствие жениха? Но зачем?! «Ничего себе! – мысленно восклицаю я. – И что прикажете теперь со всем этим делать?» Вслух же говорю как можно корректнее:

– Я знаю, как вы расстроены, Лин… но, признаться, не понимаю, чем я могу вам помочь.

В номере полутемно. Шторы задернуты, кондиционированный воздух пахнет цветами. Где-то – не в спальне ли? – играет ненавязчивая музыка. Мои глаза быстро адаптируются к полумраку, и я замечаю еще несколько тревожных предзнаменований: на столике в такой же гостиной, как у меня, вино, фрукты… Я не решаюсь сесть в кресло, понимая, что в случае чего выбраться из его мягкого плена будет не так легко, и это может существенно затруднить мое бегство. Не говоря уже об этической стороне вопроса: Лин – чужая невеста. Более того, она невеста такого человека, который меня попросту уничтожит, – впрочем, и первого довода хватает. «И когда тебя останавливал факт, что женщина принадлежит другому?» – ехидно вопрошает гормональный зачинщик. Но я тверд как скала и даже ничего ему не отвечаю. Тем более что в баре меня наверняка уже ждет утренняя Татьяна, легкомысленная и прелестная, явно жаждущая вкусить еще и иных развлечений, кроме гольфа и шампанского.

– Неужели вы не видите, как он со мной обращается! – На Лин, появившейся неизвестно откуда, прозрачный пеньюар, и у меня захватывает дух.

– Н-н-е вижу… – ошеломленно бормочу я, одновременно лицезрея, обоняя и слыша все: страстные нотки в голосе, трепещущие, готовые сомкнуться ресницы, свежий запах молодой кожи, воды и еле различимого парфюма, а также охваченное порывом выхоленное тело, роскошь которого мне не принадлежит, – и не надо! Я не хочу! Не было у меня женщин такой ослепительной красоты – и бог с ними!

Я начинаю медленно пятиться к двери, бормоча под нос нечто несвязное:

– Простите… вы потом пожалеете об этом… не нужно этого делать, прошу вас… я порядочный человек!..

Последнее уж совсем неправда – но чего мы только не утверждаем, когда деваться некуда! Однако мне, слава всем богам, деваться есть куда: я мгновенно щелкаю замком и вываливаюсь в коридор, еще более взмокший, чем после тренировки, и так же мгновенно скрываюсь за своей дверью. Защелкиваю ее и даже накидываю цепочку. Адреналин с тестостероном, перекрикивая друг друга, осыпают меня оскорблениями и называют тряпкой и идиотом. Идиот я совершенно точно – зачем я поперся за ней?! А если там стоит какая-нибудь камера?! Оправдывайся потом и говори, что ты только зашел – и сразу же вышел! Достаточно пары снимков почти совсем обнаженной Лин на моем фоне – рубашка, в предвкушении душа уже расстегнутая почти до пояса, и дебильное выражение лица, которое так легко спутать со счастливым!

Я в панике кидаюсь проверять, нет ли в моем номере еще какой-нибудь, не замеченной мною ранее двери в соседний, Ник Никовский? Потому как Лин к Ник Нику проникает запросто – и, охваченная желанием мстить, она может вломиться ко мне через его апартаменты и довершить начатое! Тем более что у меня и сил отбиваться уже нет! «А Татьяна?! – внезапно вспоминаю я. – Татьяна!» Я обещал девушке шампанское… а сам чуть не влип в историю! Конечно, можно забаррикадироваться и не спускаться вовсе, но… Вряд ли Лин станет бегать за мной в неглиже повсюду!

Я наскоро, все время прислушиваясь, принимаю душ и переодеваюсь, затем на цыпочках подкрадываюсь к двери и мониторю обстановку. В нашем крыле, где сплошь дорогие люксовые номера, все тихо.

Стараясь не производить вообще никаких звуков, я притворяю дверь и почти бегом улепетываю к лестнице. Слава богу, Татьяна сидит в баре – освеженная, довольная, в очень миленьком платьице, которое, впрочем, всего чуть длиннее ее униформы для гольфа. Она не выговаривает мне за опоздание, просто мило улыбается. Мы заказываем выпивку, потом плавно переходим в ресторан, потом танцуем, потом…

– Ко мне или к тебе? – нежно говорит она.

– К тебе, – решаю я, все еще опасаясь провокаций со стороны пошедшей вразнос невесты олигарха. Мало ли что еще взбредет Лин в голову!

Я, Татьяна и мой выпущенный наконец на свободу тестостерон куролесим до самого утра. Утром Танечка, такая свежая, как будто и не кувыркалась всю ночь в постели, а все это время мирно и продуктивно спала, чмокает меня в щеку.

– Было просто здорово! – говорит она. – Ну, пока! Завтра на работу. Сегодня еще надо успеть сделать кучу дел.

На прощание она улыбается мне, как солнышко, и явно ничего не ждет: ни того, что я попрошу у нее телефончик, ни даже просто вежливого: «Встретимся еще как-нибудь?» Видимо, ничего этого ей не нужно. Таня и в самом деле редкая женщина… Кстати, проверено: попка у нее не произведение пластических хирургов, а самая настоящая!

Сегодня, сейчас. Дюма-дух-святой, или Сплошная отсебятина

– Слушай, ну ты просто Дюма-отец! – кричит мне в ухо главный.

– Ага… Дюма-сын и Дюма-дух-святой, – бурчу я, но не сердито, а весьма довольно.

– Ну прям историко-приключенческий роман! Когда допишешь?

– А черт его знает, – прямо признаюсь я. – Работы много, за которую деньги платят. – Я таки не выдержал и показал ядовитое жало.

– Ты пиши, пиши! – надрывается главный, точно хочет докричаться за сотню километров. – Мы в план поставим! Такую обложечку забабахаем!

– Ага, святые в гробу перевернутся, а грешные вообще будут волчком вертеться от вашей обложечки! Я ее уже представляю…

– Левушка, вот за твое воображение мы все тебя и любим! А я так особенно!

– Не надо меня любить особенно, – говорю я. – Достаточно деньги вовремя перечислять. Аванс дашь?

– Только после сдачи рукописи! Такой закон, – быстро говорит главный. – А что? Ты на мели, что ли?

– Я тут на всем готовом, – сообщаю я несколько надменно. – Система «все включено». Даже выпивка в баре. Текила, джин… ну и кофе, само собой.

– Эх… хотел бы я посмотреть на это самое место! – мечтательно восклицает он. – Где все включено, да еще и вдохновение нехило так посещает! Ты меня не пригласишь?

– Я сам приглашенный персонал, – сухо ответствую я, живо представив во владениях Светланы Владимировны нашего живчика главного, с его кудрями, громогласным голосом и неумеренным любопытством. Да и выпить он не дурак. Да он вообще не дурак! Потому и главный. А я не главный и ни разу им не буду… – Ну все, пока, – откланиваюсь я. – Будут еще новости – сообщу. – Я нажимаю на кнопку отбоя.

Романы им подавай! Исторические! С голыми тетками а-ля Мата Хари на обложках! Причем совершенно все равно, в какой стране и в каком веке происходит действие, – на обложке всегда изображается почти обнаженная девица, прикрытая либо двумя чеканными медяшками в районе сосков, либо полупрозрачным шарфиком, сквозь который все видно… почти как у Лин вчера. Бр-р! Чудом спасся, можно сказать!

Утром я тихо прокрался к себе, все еще опасаясь поползновений на свою персону и готовый объявить себя полным импотентом, – но по соседству было тихо. Лин или перебесилась, или, отыскав более покладистую жертву, спит сейчас в чьем-то номере… Ну и бог с ней! Я не обязан за ней присматривать, этого у меня в договоре не прописано!

– Здравствуйте, Лев Вадимович! – говорит очень знакомый голос. – Вы уже выздоровели?

– Здравствуйте, Ирочка! – ответствую я и думаю, что после бессонной ночи у меня, наверное, не слишком здоровый вид, вот девушка и подумала, что я приболел. – Я, собственно, здоров…

– А я думала, вдруг что-то серьезное… даже собралась проведать вас, а вы гуляете! – простодушно говорит она. – Мне тренер сказал, что вы заболели, и поставил мне в пару такой кошмар!..

– Наверное, это какое-то недоразумение, – предполагаю я, хотя накладка явно пошла мне на пользу. Длительное отсутствие здорового секса делает мужчин раздражительными, придирчивыми, подозрительными, и… их может легко соблазнить первая попавшаяся девица в мини-шортах? Ну, допустим, Татьяна – не первая попавшаяся… а очень вовремя попавшаяся! Что во-вторых, я додумать не успеваю, потому что Ирочка, она же Желтая Уточка, явно путаясь между «ты» и «вы», официальным и дружеским, интересуется:

– Лева, а можно я вас спрошу?

– Ирочка, я весь внимание! – поощряю девушку я.

– Вот это… что ты пишешь… это исторический роман будет? – Глазки Уточки заинтересованно блестят, но я внезапно раздражаюсь.

– Сговорились вы все, что ли? – бурчу я.

– С кем сговорились? – тут же вскидывается Ирочка.

– Да так… есть один человек. Который меня всегда напрягает!

– Это с которым вы работаете? – проницательно догадывается она.

– Да. Главный наш. Невыносимый тип, если честно. В каждую бочку затычка!

– Да-а-а? – удивляется Уточка, хотя удивляться тут особо нечему, и смешно вытягивает вперед свой приподнятый носик. – А мне показалось, что он приличный такой… дядечка…

– Это только на первый взгляд, – кривлюсь я. – На самом деле он тот еще фрукт! Пока своего не добьется, не слезет. Да, а что значит «приличный дядечка»? Вы что, с ним знакомы? – в свою очередь, хотя и запоздало, изумляюсь я. В самом деле, где Ирочка могла пересечься с нашим главным?!

– Не-е-ет… – мотает она головой, и ее бесцветная челка разлетается. – Не знакомы. То есть я его видела… с вами… то есть с тобой. И он еще по утрам бегает. Ну… и я бегаю. И иногда мы встречаемся…

– Это не он! – с облегчением говорю я. – Наш главный… это наш главный. А этот, который бегает, он, конечно, тоже главный, но не у нас. То есть не у меня… То есть временно… – Я окончательно запутался и поэтому решил прояснить все разом: – Главный – это редактор. Мой персональный бич божий. Он мне только что звонил. Роман хочет. Исторический. Ну, как бы исторический. Потому что то, что вы с ним называете романом, сплошная отсебятина. А тот, что бегает, – это Николай Николаевич. Интересный мужик, между прочим, – зачем-то добавляю я. Наверное, я рекомендую Ник Ника таким образом, потому что иначе выходило, будто я работаю сплошь с прохиндеями и сомнительными типами. Да и сам тот еще типаж, если честно!

– Ну почему же отсебятина? – Ирочка искренне обижается. – Очень даже… по канве, так сказать. Я в интернете насчет персонажей справлялась… И это точно роман, я знаю, просто вы… ты не хочешь мне говорить, да! Думаешь, я могу твою работу сглазить или как-то так…

– Господи, какие глупости! – Я умилительно смотрю на порозовевшую от волнения Ирочку. – Не верю я ни в какой сглаз, тем более проклятие… нет ничего такого и не бывает!

– Угу, – скептически хмыкает Уточка. – Не бывает! Очень даже бывает! Очень даже! Да, Лева, я еще спросить хочу: это самое кольцо, оно ведь действительно существует, да?

Вид у Уточки сегодня совсем девчоночий: волосики-перышки выбились из хвостика, платьишко по случаю жары коротенькое, хотя до наряда заменившей ее вчера на тренировке Татьяны ему далеко. Босоножки на плоской подошве делают ее трогательно-хрупкой, и без дополнительных ухищрений она оказывается почти на голову ниже меня. Взгляд умоляющий, но…

Я не имел права ничего разглашать, да и писать об этом проклятом перстне я не имел права, если уж на то пошло, хоть и в порядке полного вымысла! Поэтому я игнорирую Уточкину умоляющую мину и строго говорю:

– Нет. Оно не существует. Я его выдумал. В интернете увидел какое-то кольцо Борджиа – и пошло-поехало. Я же человек с фантазией…

– Я заметила, – говорит Ирочка. – С фантазией у вас полный вперед! Только нестыковки я тоже заметила… Например, у Бьянки Капелло есть ребенок, но в той главе, где описывается, как она попала из богатства в самую нищету и пошла к ростовщику продавать драгоценности, ни о каком ребенке и речи нет! А ведь это было бы логично – упомянуть ребенка?

– Точно! – поражаюсь я. – Это, наверное, потому что ты – женщина, а женщины всегда думают о детях. Честно говоря, сначала я колебался – упоминать этого ребенка или нет? Зачем утяжелять ткань повествования, так сказать, и сообщать об этой девочке, которая ни на что не влияет и больше нигде в романе не появится? Ну а потом решил не отступать от исторической правды и вставил в главу маленький абзац о ней… просто ты еще не видела исправленного варианта.

– Ага, я тебя поймала! Это все-таки роман! – ликует Ирочка и чуть не кидается мне на шею от восторга. Хорошо, что у беседки в парке в это время только мы. После Лин и тяжелых взглядов Даниила, направленных на мою персону, я скоро и от собственной тени буду шарахаться. – Я так и знала, я так и знала! – торжествует она.

– Ладно, можно и так считать… но, во всяком случае, пока это только заметки к роману, – не сдаюсь я. – Может, из этого еще ничего и не выйдет!

– Как это не выйдет? – Желтая Уточка даже обижается и складывает губки клювиком. – Такая тема интересная! Кольцо проклятия! Персонажи колоритные! Лукреция! Бьянка! А кто еще будет? – совсем взяв меня в осаду, допытывается она.

– Еще не знаю, – говорю я совершенно честно. – Я еще об этом не думал.

Сегодня, сейчас. Сказать можно только один раз

Она стояла перед ним, опустив руки, готовая принять ради него любую муку, любую смерть. Она, его девочка, его любовь, не первая, но последняя – это он точно знал! – и самая сильная из всех! Он любил ее так, как никого никогда не любил, – он даже не знал, что можно любить так безоглядно… Нет, это она любила его безоглядно, она знала, на что идет, как знала и то, каков он на самом деле и что над ним тяготеет… Проклятие. Да, проклятие!

– Я тебе помогу, не бойся! – сказала она.

– Чем же ты мне поможешь? – изумился он. – Похоже, мне уже никто не в силах помочь! И ты уходи, ни к чему мне тебя тянуть на дно вместе с собой…

– Нет! – сказала она. – Я сама решаю, куда идти. Я же человек, правда? Я личность. И я уже все решила. Знаешь, мне такой сон снился…

– Какой? – испугался он. – Плохой?

– Нет, не плохой… просто странный. Как будто мы с тобой идем, идем… а дорога все не кончается… А потом смотрю – мы уже не по дороге идем, а как бы под водой. И вокруг не лес, а водоросли… и рыбки проплывают… а мы разговариваем и словно не замечаем, что это вода, а не воздух! И вода сквозь нас проливается, как будто так и надо…

– Я не хотел везти тебя в это место, – сказал он. – Потому что… ну, потому что боялся. Вдруг тут с тобой что-то случится? Тут всякие люди бывают… и лес вокруг. И озеро…

Он не хотел ей говорить, что в этом месте почти год назад случилось странное происшествие – человек умер на детской площадке. Ночью. В окружении игрушек. У человека остановилось сердце – наверное, что-то вспомнил. Что-то связанное с игрушками… с детьми… Что-то невообразимо страшное, от чего вскидываются с кровати и кричат, срывая голос, – или не успевают крикнуть, потому что сердце останавливается. У него тоже было что-то в жизни, связанное с детьми, только он никак не мог сейчас вспомнить, что именно! Это было очень, очень важно – но он не мог. Может быть, потому, что рядом была она и он за нее боялся так, что страх перешибал все остальное?

– Наверное, и рыбки, и вода – это хорошо, – наконец сказал он.

– Да, точно, хорошо! – согласилась она. – Ой! Я вспомнила! Бабушка говорила, что женщины видят во сне рыбок к беременности! Значит, у нас будет ребенок! И еще я вспомнила – одна рыбка была такая красивая! Красная, вся блестящая! Чешуя у нее так и горела! Как будто была сделана из звезд! Это золотая рыбка, волшебная, она исполняет желания!

«Нет! – захотелось крикнуть ему. – Это не золотая рыбка! Это вообще не рыбка! И не нужно было тебе на нее смотреть, потому что она не исполняет желания – она отнимает их!» Он хотел крикнуть – но не смог. Потому что она бы испугалась. И побежала бы прочь от него, в воздухе, который стал водой. И она стала бы хватать этот воздух ртом, и захлебнулась бы, потому что это все-таки была вода, вода! И в ней невозможно дышать! Разве что вот так, потихоньку, когда идешь еле-еле, словно плывешь… А бежать нельзя, нельзя! И от этого не убежишь – вот что самое главное и самое страшное! Он уже пытался! Он пять раз пытался! И он рассказывал ей об этом – не мог не рассказать! Потому что она должна была знать. Знать все. О нем. И о тех, кого он погубил… по незнанию? Или же он всегда это знал? Просто делал вид, что не знает… не догадывается. Потому что с другими ему было все равно. А с ней – нет, с ней все по-иному… Остро… до самозабвения. До полного единения. До остановки сердца – но не от страха, а от счастья. С ней все, как было с Олей! И даже еще лучше! А вдруг… – Он похолодел тут, под водой, хотя вода и так была холодная и в ней не могло быть жарко, но он все равно весь взмок. Странное дело – выходит, под водой можно два раза стать мокрым? Один раз – от воды, а второй – от собственного пота? И вдруг его осенило: а что, если она – это Оля?! Которая пришла сюда, на Землю, во второй раз, чтобы…

Он боялся вымолвить это «чтобы», потому что знал – если он скажет неверное слово, все исчезнет, все разрушится! Потому что сказать можно было только один раз, только один раз – но никак не пять! Оля! Он силился вспомнить, когда она родилась, его жена… – его будущая жена! – и когда умерла та, которая Оля… Он напрягался, но цифры ускользали от него, словно рыбки, оставляя лишь едва заметный шлейф и ощущение досады… неуловимые цифры, с которыми он всю жизнь был на «ты», которые любили его, отдавались ему, которые пытались восполнить его потери… по-своему… как умели.

Оля умерла… Он ужасно напрягся – и увидел наконец-то цифры на камне… на огромном, тяжелом гранитном валуне, который он для нее купил… Последний подарок – страшный и ненужный.

Он увидел цифры, увидел их очень отчетливо и коротко вздохнул: да, точно, он так и знал! А потом он увидел еще и имя. Имя на камне. И это имя было не Оля…

Он страшно закричал и… проснулся. Он был весь мокрый, хотя в комнате было прохладно, почти холодно. Он всегда спал при такой температуре. Это было полезно для здоровья. Его здоровья. Он всегда очень заботился о своем здоровье. Следил за ним. Поддерживал себя в форме. Бегал. Плавал. Пил витамины. Ел здоровую, сбалансированную пищу. Знал разницу между плохим и хорошим холестерином, знал, отчего изнашиваются суставы. Принимал меры. Обследовался. Сдавал анализы. Он был здоров. Сто, триста раз здоров! Его организм был запрограммирован на мафусаилов век. Он был здоров и по мужской части. Мог иметь детей. Но они у него не рождались. Ни от жен, ни от любовниц. Да, это могло быть совпадением… статистика сообщала о совершенно невероятных совпадениях… но он чувствовал, что дело не в этом! Не в статистике! Не в роковом стечении обстоятельств – ах нет, именно в нем, в стечении! И именно роковом! Или же все, что с ним случилось, все, что происходило все эти годы, имело лишь одну цель? Которую он увидел во сне? Но что он увидел?!

Он рывком сел на кровати: он не помнил! Он знал, что увидел кошмар… и закричал… и проснулся… но о чем был сон?! Он застонал: ну почему, почему так?! Когда ему уже казалось, что он понял! Что ухватил самое главное! Но не осталось ничего! Кроме уверенности, что ему показали. Перед ним приподняли завесу, поведали главное – тайну… До него снизошли! Удовлетворили просьбу! А он – все забыл!

– Черт, черт, черт! – Он ударил кулаком по жесткой поверхности, но только зашибся. Он всегда спал отдельно от своих женщин и всегда – только на твердом. Не признавал мягкотелости и ненужного пагубного комфорта. Он хотел сохранить себя – но для чего?! Жить для того, чтобы просто жить?! Просто существовать? Не продолжиться хотя бы в одном ребенке? Не оставить после себя ничего… ничего!

– Я вспомню! – пригрозил он непонятно кому. – Вспомню – и тогда тебе мало не покажется! Ты за все мне ответишь! За все!

Вокруг было темно и тихо. Ночь и толстые стены комнаты поглотили слова. Но он был уверен, что его услышали.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Мельница не мелет без мельника

Он никогда не мог понять, что его брат нашел в этой женщине. Ради чего он хранил ей верность так долго? Двадцать четыре года! Почти четверть века его брат находился под влиянием чар этой чернокнижницы и не смотрел на других женщин! И даже признал своим этого бастарда Антонио, который – это всем и каждому было известно – был не его ребенком! Более того, он даже и ее, этой Колдуньи, ребенком не был! Она, эта венецианская потаскуха, просто-напросто прикинулась беременной, не допускала Франческо к себе, а сама делала вид, что на сносях, запихнув под платье подушку! И держала при себе трех брюхатых девок, пока одна из них не разродилась мальчишкой. Ублюдок Антонио даже с виду отродье кузнеца или кожевника: низкий, коренастый, с длинными руками-лопатами. На круглой, словно шар, ушастой голове прорезаны крохотные, зыркающие по сторонам глазенки… Племянник! Голубая кровь! Антонио Медичи! Крысеныш, выползок, ведьмин выкормыш! Он никогда не сядет на герцогский престол, уж об этом-то он, кардинал, в миру Фердинандо, позаботится! Трон герцогства Тосканского унаследует он, Фердинанд, младший сын, которого всегда затирали, возвышая и возвеличивая его брата, мелкую душонку! Какой позор – на похоронах собственной жены Франческо улыбался, открыто радовался и даже отсалютовал этой шлюхе, высунувшейся из окна поглазеть, когда мимо несли умершую соперницу! И оба смеялись – не потому ли, что сами и подстроили смерть несчастной Иоанны и ее ребенка? Наверняка правдивы все слухи о том, что жене Франческо сначала дали яд, а потом столкнули ее с самого верха лестницы! И, убив две души, они смеялись… и никто их не наказал! Божьи мельницы мелют медленно, но верно? Ничего они не мелют, эти мельницы, если не брать все в свои руки! Мельница не будет молоть без мельника! Того, кто будет следить за всем, кто будет подсыпать зерно… значит, надо подсыпать! Давно пора! Давно! Он долго терпел… ждал… и дождался! Сначала его брат добился для своей подстилки звания Дочери святого Марка. Каково! Республика присвоила той, которая числилась в розыске, беглой воровке, титул, какой дают лишь избранным патрицианкам Венеции, когда те становятся невестами венценосцев. Сколько же это стоило Франческо? Сколько золота он отвалил, чтобы умаслить гордую Венецию, вечную соперницу родной Флоренции? И почему он тогда еще не спохватился?! Чего ждал? Чтобы всего через три месяца после смерти Иоанны Бьянка стала герцогиней?! Законной женой?! Он пытался отговорить Франческо от этого ужасного шага… Сколько достойных партий он предлагал брату! Сколько целомудренных невест, принесших бы немалое приданое, пополнившее бы казну, он отверг! Не говоря уж о династических связях, прямых выгодах и перспективах! Но Франческо словно с ума сошел… Вот именно – брат сошел с ума! Стелился и перед Венецией, и перед этими Капелло… И отец, и брат Колдуньи стали рыцарями Золотой Звезды! Не будет он сейчас повторять то, что кричали злоязыкие флорентийцы на улице вслед новоиспеченной герцогине… хотя все, все это правда! Чернокнижница, колдунья, опоившая брата, выставившая его на посмешище обманными родами и крючконосым уродом Антонио! Однако теперь все будет по-другому… все пойдет по-другому, потому что перстень, в котором вся сила, наконец у него! Еврей-ростовщик не сумел выманить его у Колдуньи. Та сказала, что муж проиграл его в кости. Притворщица, лгунья, все ей верили, все жалели, – оттого что камень все это время был при ней и отводил всем глаза! А он, Фердинандо, как дурень, искал его во всех лавках, рассылал верных людей выкупать заклады с красными камнями, но все, все было не то! И только сейчас он додумался, догадался! Подкупил служанку, и та добыла ему то, что он так долго искал! Перстень Борджиа, дарующий удачу и силу мужчинам и неотразимую соблазнительность – женщинам. Правда, женщины дорого платят за то, что могут ослеплять мужчин, – у них не бывает детей. Недаром Бьянка все эти годы не могла родить законного наследника… и это очень даже кстати теперь, когда он решил действовать! Просто украсть, забрать у нее перстень, зашитый в кожаный мешочек, словно ладанка с мощами, он не рискнул. Он поступил куда мудрее – изготовил такой же мешочек, и даже кольцо ювелир сделал очень похожее, и камень подобрал почти точь-в-точь… не такой, правда, яркий и не рубин, а корунд – но вряд ли Колдунья часто вынимает перстень из его кожаной оболочки. Только когда та совсем истирается. Недавно она обновила ладанку, и он поручил доверенному мастеру-перчаточнику изготовить точную копию, заплатив более чем щедро: и за молчание, и за спешную ночную работу. Кольцо изготовил другой мастер, по образцу, который тоже доставили ночью и через час уже унесли обратно.

Будущий Великий герцог Тосканский Фердинанд I Медичи надел перстень с красным рубином на собственный палец, чтобы полюбоваться амулетом, приносящим удачу. Камень смотрел на него равнодушно – пока еще не признавал. Но он станет его хозяином, настоящим хозяином! Как станет лучшим правителем, который только был в Тоскане!

Он сжал руку в кулак и с силой ударил ею по столу. Внезапно кольцо на его пальце раскрылось на две половинки и из него просыпался какой-то порошок. Тайник! Может, именно в том, что находится внутри кольца, и сосредоточена вся сила? Может, это нужно пить самому или подсыпать тому, на кого хочешь повлиять? А может, это эликсир бессмертия, главная составляющая философского камня, который брат и его жена-ведьма сумели получить в своем алхимическом подвале?

Фердинандо уже послюнил палец, чтобы отправить в рот крупинку неизвестного вещества, но рассудительно передумал. Прошел в другую комнату, где на подстилке лежала любимая охотничья сука, недавно ощенившаяся, и кормила щенков. Выбрал одного – толстого, кудрявого, черного, с белой проточиной на лбу и белыми носочками на всех четырех лапах. Оторванный от соска щенок недовольно заскулил, замотал лобастой головой, высунул розовый язык трубочкой, ища утерянный источник молока. Он еще был слеп и беззуб, этот щенок, он не видел, где находится, и не мог лаять или кусаться. Он не имел души и был его, Фердинандо, собственностью, поэтому, нисколько не сомневаясь, кардинал католической церкви взял крупицу вещества и положил на этот жаждущий язык.

Сначала ничего не происходило. Щенок тыкался мордой, похожей на тупоносый башмак, и Фердинандо хотел уже было отправить его обратно к суке, но тут щенок вдруг выгнулся дугой, его маленькое тельце стали сотрясать волны судорог. Голова уже не искала молока – она мелко тряслась, из пасти щенка потекла пена, язычок посинел… он еще несколько раз сильно содрогнулся – и затих.

Сука в углу сначала заскулила, а потом вскочила и дико завыла.

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Умереть в один день

– Как ты думаешь, – спросила Бьянка мужа, – твой брат так же искренне желает примирения, как и мы с тобой?

– Моя дорогая супруга, – ответил Франческо, любуясь располневшей за двадцать четыре года их брака, но все еще на редкость красивой и статной женой. – Я думаю, хочет этого Фердинандо или нет, но мы с тобой сделали все возможное, чтобы избежать дальнейших распрей. Особенно ты. Ты в нашей семье главный миротворец. Без тебя все Медичи давно бы друг друга отравили! – Он засмеялся и игриво шлепнул жену по заду. Она все еще была желанной, его Бьянка. Его отрада. Его собственный рай, дарованный ему неизвестно за какие заслуги после ада с Иоанной! И она действительно была миротворцем: это признал даже высший судья на этом свете – Папа Римский Сикст V, приславший его жене благодарственное письмо за то, что она способствовала примирению братьев.

– Какие украшения мне надеть? – Она сбросила со своего аппетитного задика его руку. – Сейчас не время, мой любимый! Обед с твоим братом уже через два часа, а я не готова! И какие украшения мне надеть? – повторила она вопрос. – Аметисты?

– А ты собираешься напиться? – Герцог хмыкнул. У Бьянки не было пристрастия к вину. – Аметисты тебе к лицу, но их носят те, кто желает сдержать порок пьянства. Думаю, у Фердинандо во дворце будет жарко. Мой брат любит неумеренное тепло. А на дворе еще не зима, а теплый октябрь, месяц жатвы. Надень лучше сапфиры, не то в покоях его святейшества ты непременно вспотеешь… – Муж увернулся от ее шутливо-негодующей ручки, потом перехватил ее и поцеловал. – Ты можешь совсем ничего не надевать – все равно ты самая прекрасная женщина на свете!

– Разве? – кокетливо сказала Бьянка. Однако она могла бы и не спрашивать – он любил ее все с тем же юношеским пылом. Она была счастлива с Франческо, ибо тоже его любила! Ах, как не хочется стариться! Ее кожа уже начала увядать, Бьянка это хорошо видела. Совсем уже скоро она потеряет упругость и обвиснет, а затем вся покроется морщинами… Нет, об этом лучше не думать! Что толку страшиться старости, когда у них с Франческо столько сил, столько планов! И она совсем не старая – ее женский ритм ни разу не сбился и она вполне еще может родить ребенка! Она слышала множество историй, когда люди обзаводились потомством уже на склоне лет. И в Библии сказано о том же самом! Она будет молиться и надеяться, и Господь пошлет им с Франческо утешение! Сам папа прислал ей буллу с печатями, где говорится о ее, Бьянке, христианском смирении и благочестии, так неужели ей будет отказано в младенце? Она родит ребенка, а потом уже можно и стариться… и умереть с Франческо в один день… взявшись за руки… как святые…

Она быстро перекрестилась, а затем коснулась заветной ладанки на шее – кольцо было при ней. В последний месяц оно вело себя на редкость смирно – наверное, камню-звезде нравилось, что Бьянка помирила всех Медичи, и он был доволен. Ей внезапно захотелось распороть швы, посмотреть на перстень, надеть его на палец, полюбоваться сияющим красным зрачком, но времени и в самом деле оставалось совсем мало. Только чтобы поправить прическу, позволить облачить себя в парадное платье и выбрать украшения. Бьянка кликнула горничных.

Во дворце у брата Франческо, кардинала Фердинандо, и впрямь было жарко натоплено. Бьянка скинула на руки подскочивших лакеев подбитый горностаем плащ, обмахнулась веером… Брат мужа стоял на самом верху парадной лестницы – он не спустился, чтобы подать ей руку: злюка, интриган, зря она писала ему полные тепла письма… Каким он был, этот Фердинандо, таким и остался! Нудный святоша, осуждающий ее за то, что его собственный брат любит ее! Разве можно осуждать за любовь?!

Она подняла глаза и встретилась с кардиналом взглядом. Глаза у Фердинандо были черные, непроницаемые, зеркальные… как отполированный гематит, камень-кровавик… если растолочь его и положить в воду, она станет похожей на кровь. Брат мужа не любит ее еще и потому, что она умная – умнее, чем большинство окружающих женщин. Она знает, что за глаза он называет ее Колдуньей, Ведьмой, потому что она занимается химией и алхимией и ей ведомы свойства веществ и металлов, кислот и солей. Но разве женщине запрещены науки? И где в Библии этого нудного святоши об этом написано? Да, на самом деле она не любит Фердинандо, но тем не менее переступила через свою неприязнь и хочет только мира, только добра!

«И умереть с Франческо в один день», – сказал странный голос у нее в голове, словно идущий откуда-то сверху, с лестницы, с которой все не спускался ее шурин, чтобы приветствовать их.

Пиршественный стол был роскошен. Фердинандо, казалось, тоже оттаял. Брат шутил и смеялся, хлопал Франческо по плечу и даже был приветлив с ней, Бьянкой. Говорил изысканные комплименты и все подливал ей сладкого вина. Бьянка смеялась и шутила, что не зря сегодня надела вместо любимого жемчуга аметистовое ожерелье, поэтому сколько бы ни выпила, головы не потеряет.

– В лапидарии Фортунио Лицети написано, что, если положить аметист в бокал с вином, он может нейтрализовать самый сильный яд! – сказала Бьянка и тут же пожалела об этом.

Ей следовало просто продолжать смеяться и согласно кивать, а не умничать, показывая, что она читает все книжные новинки, особенно те, которые касаются алхимии или столь любимых ею драгоценных камней. Взгляд Фердинандо снова стал жестким, твердым, словно отполированным… Точно, кардинал походит на кровавик, гематит! Вино все же опьянило ее – больше, чем она желала показать. Больше, чем было нужно. Она хотела было сказать мужу, что устала и хочет покинуть пир, но ей не хотелось оставлять вспыльчивого Франческо наедине с братом. А тот снова подзывал виночерпия:

– Я хочу выпить за процветание Тосканы, за великий город Флоренцию и царственную чету в нем! Три составляющие славы – воистину, достойное правление!

В бокалы полилось вино – темное, как застоявшаяся венозная кровь. Фердинандо сам принял у виночерпия кубок, с поклоном поднес брату. На миг Бьянке показалось, что на пальце у Фердинандо точная копия ее кольца – того, которое она почти всю жизнь носит у сердца!..

Великая герцогиня Тосканская даже приподнялась, чтобы лучше видеть, но рубина со звездой на сухом и длинном пальце шурина она не узрела. Это просто отсвет вина играл на толстом золотом ободке: зачем он носит такое простое кольцо, не украшенное никаким камнем?.. А… он же корчит из себя святого! Кардинал в миру! И сжал кулак так, что костяшки побелели! Это потому, что не он правит в этом городе, не он Великий герцог Тосканский!.. Бьянка чуть не рассмеялась в голос. Достанься трон ему, этот ханжа в один миг сложил бы с себя обеты!

– Пью за царственную чету! – провозгласил Фердинандо.

Ей кубка почему-то не предложили. Бьянке уже не хотелось вина, но она вспыхнула, метнула растерянный взгляд на мужа: унижение! Ей показали ее место! Она всего лишь женщина… к тому же так и не родившая Флоренции наследника!

Франческо ободряюще улыбнулся, протянул ей наполовину опустошенный бокал:

– За мою царственную жену! – провозгласил он.

Она засмеялась и одним махом опорожнила кубок до дна. Голова кружилась. Казалось, стены пиршественного зала уже не золотистые, как ее волосы, в которые еще не вплелась седина, а кроваво-красные… А, это солнце заходит! Как жарко натоплено!

– Жарко! – сказала она мужу и почувствовала, что внутри у нее страшно печет, а снаружи кожа покрывается холодным, липким потом. – Франческо, – растерянно вымолвила она. – Мне нехорошо… Отвези меня домой, Франческо!

Он держал ее за руку, когда она умирала. Он тоже умирал, как и желал умереть всю жизнь – рядом с любимой, глаза в глаза. Они могли умереть совсем старыми, дряхлыми и выжившими из ума… умереть, став обузой всем… умереть поодиночке – сначала ушел бы кто-то один, а второй остался бы его оплакивать и горевать.

– Будь благословен, брат… ты сделал для нас так много! – прошептал герцог Тосканский.

– Бредит, – сказал лекарь.

Франческо крепче сжал руку любимой. Вдвоем – это совсем не страшно! Обопрись на меня, Бьянка! Обопрись на меня, потому что ты всегда была для меня опорой, теперь же я поведу тебя, и я тебя не отпущу! Ни на земле, ни на небе – ты всегда будешь со мной! Мы всегда будем вдвоем, Бьянка!

Сегодня, сейчас. Ужасный век, ужасные сердца, или Мы идем вас ловить!

Уточка утирала слезы, катящиеся по ее округлому личику, и всхлипывала:

– Ужасный век, ужасные сердца! Кто это сказал?

– Пушкин. – Я протянул Ирочке платок, и она высморкалась. Носик у нее покраснел, как и веки, – удивительно, что эта девушка так расстроилась! И от чего? От драмы, которая произошла пять веков назад?

– Зачем он их убил?! – все не могла угомониться та, которая непременно желала первой прочесть новую главу, – и вот… прочла!

– Он не любил брата и не любил его жену. Их никто во Флоренции не любил.

– Неправда-а-а… – с некоторым даже подвыванием в голосе промолвила Ирочка. – Вот непра-а-авда-а-а… – Она вновь заревела.

– Ира, ну нельзя же так! – воскликнул я. – Что тебе Гекуба? Откуда эти неумеренные слезы?

– Их не любили, потому что они были не как все! – твердо заявила чувствительная девица, прерывисто всхлипывая и медленно возвращаясь к жизни.

– Водички выпей… Больше ничего тебе не дам читать!

– Мы так не договаривались!

– Да мы никак не договаривались!

Желтая Уточка перестала плакать, осушила слезы платочком и… надулась.

– У меня и так тут никаких развлечений нет! Если не считать гольфа… Но это даже и не развлечение! А почти как работа, да!

– А как Даниил? – спросил я осторожно.

– Он говорит, что к гольфу совершенно охладел и что это не его! Он теперь рыбу ловит. Не понимаю, что это вообще за занятие!

Я вспомнил свою прошлогоднюю рыбалку, единственную в жизни, когда я пришел не ловить, а подслушивать разговоры, и что из этого вышло. И сказал, пожав плечами:

– Ну, мы с тобой тоже можем пойти на рыбалку. Это входит в пакет «все включено».

– А что потом с рыбой делать? Она же живая!

– Можем обратно выпустить, если захочешь. А можем и съесть. Повар нам ее приготовит.

– Я подумаю. – Ирочка все еще была под впечатлением прочитанного: двойное убийство герцога Тосканского и его жены спроецировалось на несчастную форель, которую все равно кто-то поймает и съест, – для этого ее тут и выращивают. Так почему бы нам ее не поймать? У меня сегодня выходной… А и в самом деле, поведу-ка я Уточку на рыбалку!

– Лев Вадимович, к вам можно?

– Не заперто! – крикнул я.

– О, вы не один!..

– Ирина… Павловна, да! Николай Николаич, – представил я находящихся в комнате друг другу.

– Еще раз простите, я не знал, что вы не один!

– Николай Николаевич, мы с Ириной Павловной просто беседовали о литературе, – насмешливо сказал я, а Ирочка почему-то густо покраснела.

– Да, – пискнула она. – О литературе! И об истории… немножко.

– М-да… Лев Вадимович вечно попадает во всякие истории!

Нет, он таки ядовитый старикашка! Ядовитый! Как мухомор! Нет, даже хуже – как синильная кислота!

– Однако я зашел по делу… не смею вас отвлекать от литературы и от истории, – расшаркался синильный Ник Ник, – но не видели ли вы Лин, Лев Вадимович?

При этом он так пристально взглянул на меня, а в его словах мне почудился такой скрытый подтекст, что меня тоже бросило в жар. Теперь красными стали мы оба.

– Очень жарко, – тоненьким девчачьим голоском сказала Уточка и обмахнулась моей рукописью.

Что сказать? Что я видел Лин и, более того, видел ее практически голой? И что она при этом пыталась меня соблазнить? Или сказать, что вовсе не видел? Но, возможно, у Светки после прошлогоднего происшествия камеры наблюдения теперь натыканы на каждом углу, и поэтому доказать, что мы с Лин вчера встречались, причем неоднократно, будет раз плюнуть?!

– Сегодня не видел, – наконец выкрутился я. – Но, возможно, она куда-то уехала… или гуляет… рыбу ловит!

– Лин? Рыбу?! – Брови Ник Ника взлетели так высоко, что почти скрылись в густой, хорошо подстриженной и элегантной седой шевелюре. – Лин и рыба! – фыркнул он. – Две вещи несовместные… если это не рыба в суси или сасими!

– Я тоже хочу попробовать ловить рыбу, – робко произнесла Ирочка. Должно быть, она интуитивно понимала, что разговор меня напрягает, и хотела таким образом разрядить атмосферу.

Мой патрон посмотрел на нее иронически, но, слава богу, воздержался от комментариев.

– Лев Вадимович, если вам вместо рыбы попадется Лин, пожалуйста, дайте мне знать!

Снова какие-то странные намеки! Попадется – уж не на крючок ли? То есть я пытаюсь поймать его драгоценную Лин – так, что ли?!

– Знаете, – напрямую сказал я, – мне кажется, в пятницу она была очень расстроена и даже обижена! Возможно, она просто не хочет с вами разговаривать?

– Или, может, телефон разрядился, – робко внесла свою лепту Ирочка. – У Льва Вадимовича недавно телефон пропал, и мы его искали… А в это время его тоже мог кто-то искать, но не находил, потому что телефон не отвечал…

– Да, милое дитя, мне понятна ваша мысль! – прервал мою гостью на полуслове потерявший невесту олигарх. – Я буду иметь в виду этот вариант… тоже!

«Всех нас он будет иметь… в виду!» – мрачно подумал я, очень желая, чтобы господин Никитич поскорее закончил дознание и оставил меня в покое.

– А вы знаете, – светски начала Ирочка, – Лев Вадимович пишет очень интересную книгу… историческую!

– Знаю! – отрезал Ник Ник. – Пишет! И даже не одну! Лев Вадимович очень плодовит… как писатель!

– Мне очень нравится… – робко продолжила моя новая поклонница, но Ник Ника сейчас меньше всего интересовало мое творчество. Он не мог найти свою невесту, которая, вполне вероятно, попросту вызвала такси и уехала в город развлекаться, а телефон отключила, чтобы досадить жениху.

– Прошу меня извинить… прелестная девушка… или мадам?..

– Наверное, мадемуазель. – Ирочка снова зарделась.

– Очень рад знакомству. Очень рад! Лев Вадимович, поставьте меня в известность, пожалуйста… и не забудьте, что завтра мы начинаем, как всегда. В любом случае! Тем более что…

В расстроенных чувствах жених, получивший такой чувствительный щелчок по своему самолюбию, не довел мысль до конца, расшаркался и удалился. Я облегченно выдохнул.

– Куда-то его… – я чуть было не сказал «невеста», но вовремя вспомнил о договоре, неразглашении, личной жизни и прочем и осторожно произнес: – Секретарша… подевалась! – Секретарша явно не относилась к личной жизни – или же личная жизнь у Ник Ника была так тесно сопряжена с работой, что любое упоминание о чем бы то ни было уже считалось нарушением?

– Ты говорил, что они поссорились? – Ирочка, кажется, уже полностью утешилась и оставила бедную Бьянку Капелло в покое.

– Ну… мне так показалось, – неопределенно сказал я. – Может, и не ссорились. Может, это она с кем-то другим поссорилась.

– А когда мы пойдем рыбу ловить?

Похоже, мысли моей случайной подружки в этом заведении скакали, как резвые белочки по ветвям. И в самом деле, не переименовать ли мне Желтую Уточку в Резвую Белочку? «Стасов, а можно все-таки по-человечески? – строго спросил внутренний голос. – Без всякого там зверья?»

– Можно, – со вздохом ответил я всем сразу: и голосу, и Ирочке. Все-таки она была Уточка… вон как клювик вытянула – рыбу ей, видите ли, не терпится поймать! На самом деле она просто хочет проверить, что делает ее драгоценный Даниил: рыбу ловит или просто нашел правдоподобный предлог от нее отделаться? – Пошли ловить рыбу, – сказал я. – Потому как сегодня мне определенно заняться больше нечем. Писать свой роман я уже не буду…

– Совсем? – испугалась Ирочка.

– Ира… – Я с сожалением посмотрел на девушку. – Я просто говорю о том, что мне нужно взять тайм-аут. Столько всего произошло…

Да, произошло довольно много: сначала Кира не ответила на мои звонки, затем меня желала соблазнить Лин, а я соблазнился совсем другой женщиной… и, кстати, даже телефон ее не взял, на случай, если мне вдруг понадобится алиби! Ладно… если она наезжает сюда по субботам, то наверняка ее имя есть в списках гостей. Я немного успокоился, хотя Ник Ник с его подозрительностью и буйным темпераментом может довести до невроза кого угодно – хоть невесту, она же секретарша, хоть меня. Поэтому следует дать отдых и нервам, и мозгам. Тем более что я еще не выбрал, о ком буду писать дальше. Внутри было пусто. Вряд ли, конечно, эту пустоту способна заполнить рыбная ловля, но это прекрасный способ дать отдых голове и получить еще немножко опыта в том, чего я почти не знаю. Рыбы – существа загадочные. Живут в воде и умирают на воздухе… в отличие от людей, которые живут на воздухе, а вот в воде могут запросто умереть!

Я неожиданно вспомнил, что одна из жен Ник Ника, кажется, умерла, попав в какую-то катастрофу, связанную с водой. Кораблекрушение? Вспомнил: цунами! Я вдруг очень живо представил себе, каково это: не иметь возможности вдохнуть воздух, который мы обычно не замечаем; вокруг вода, а ты не знаешь, как из нее выбраться, как выплыть… и понимаешь, что вот сейчас и умрешь! Я с силой вдохнул – так, что даже закашлялся.

– Что с тобой, Лева? – участливо спросила Ирочка.

– Ничего… почти ничего, – соврал я. Настроение у меня испортилось окончательно. Да и к воде теперь подходить ну совсем не хотелось! – Давай мы сегодня не будем ловить рыбу, – предложил я. – Пускай эта самая рыба еще хоть немножко поживет, а?

– Ну… как хочешь, – растерянно проговорила Уточка.

Видно было, что она уже настроилась идти к озеру – туда, где предположительно находился ее ветреный красавец Даниил. Ей нужен был предлог, чтобы взглянуть своими собственными глазами и оценить ситуацию… Я же сначала сам предложил заняться рыбной ловлей, а теперь вдруг передумал!

– Я могу и одна пойти, – чуть насупившись, сказала Ирочка. – Только я совсем не умею…

– Ладно, – обреченно произнес я. – Ловить рыбу так ловить рыбу! Мужик сказал – мужик сделал!

– Ты не мужик. – Уточка мгновенно повеселела. – Ты – писатель. Ты знаешь, что ты хороший писатель, Лев Стасов?

От такой откровенной похвалы я мгновенно оттаял, позабыв и о цунами, и о подозрительном господине Никитиче, и о своем довольно шатком алиби… и даже о бросившей меня Кире на время позабыл. Как все писатели – ладно, обо всех говорить не буду, скажу только о себе: периодически я нуждаюсь в одобрении. Искренней и непосредственной похвале, такой вот, какую сейчас получил от Ирочки. Наивной Желтой Уточки… такой многоопытной в финансовых сферах и совершенно беспомощной в любовных перипетиях. Ирочка, сама того не ведая, очень вовремя помогла мне, и теперь я был просто обязан помочь ей.

– Спасибо! – с чувством сказал я. – Большое спасибо! Такое не каждый день услышишь!

Ирочка в третий раз за утро покраснела, но теперь румянец был нежный и очень ее красил.

– Берегитесь, рыбы! – воскликнул я, с удовольствием глядя на это волшебное преображение. – Потому что мы идем вас ловить!

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Париж. Сильное, но не мгновенное действие

– Нет ничего проще, маркиза! – воскликнул бравый кавалер, подкручивая усы. – За один ваш поцелуй я готов сварганить не только то, что вы просите, но даже и многое другое!

Мари-Мадлен-Маргарита Дре д’Обрэ́, маркиза де Бренвилье, холодно посмотрела на известного волокиту и сделала маленький шажок назад, хотя и так находилась от кавалера на изрядном расстоянии. Его пылкость была скорее неприятна и мешала задуманному.

– Ваши таланты весьма известны… Разумеется, вы могли превратно истолковать мой визит – я пришла одна, без сопровождения, но это не то, о чем вы могли подумать!

– О, простите! – вскричал пламенный собеседник маркизы. – Но я только желал выразить восхищение, не более! И если бы мне только было позволено, я бы высказался более многословно и разнообразно!..

– Хорошо! – холодно оборвала его дама. – Я понимаю и принимаю ваш комплимент. Однако давайте вернемся к тому, что нужно мне. Прежде всего, мне не нужно много и разнообразно. Я имею в виду то, за чем я пришла. Мне некогда испытывать и ошибаться. Мне нужно, чтобы это действовало наверняка. Один состав. Неразличимый по вкусу, без запаха и желательно без цвета… Сильное действие, но не мгновенное. Потому что я не хочу…

– Вы не хотите, чтобы вас стали подозревать? – Капитану кавалерии Жану Батисту де Годену де Сент-Круа было плевать на то, почему маркиза явилась к нему в лабораторию одна и под покровом ночи. Также ему было все равно, что думает о нем эта штучка с набеленным лицом и прилепленной в углу рта черной бархатной мушкой. Эта ледышка с едва шевелящимися губами, которые она кривит в презрительной гримасе. Она снизошла до ночного визита без дуэньи не оттого, что внезапно воспылала к нему страстью, а потому что у нее к нему жестокая нужда иного рода.

Жан-Батист де Годен был известен в придворном кругу под интригующим именем Алхимик. Да, химические опыты, а более всего яды во всевозможных своих сочетаниях увлекали кавалера де Сент-Круа куда больше, чем военная служба! И еще ему нравились женщины. И не просто женщины, а вот такие неприступные с виду и слывущие холодными аристократками. Какие вулканы страстей они демонстрировали, когда освобождались от всего – и от своих туго затянутых корсетов, и от многолетних комплексов! В обширном арсенале капитана были не только яды, но и травяные и животные порошки, эликсиры, вытяжки и пластыри, способствующие пробуждению страсти. Точно так, как выразилась маркиза: сильное, но не мгновенное действие. Мгновенно убивают отточенная сталь и свинцовая пуля. Топор палача и разбойничий кистень. Его составы тоже могут убивать мгновенно, но интереснее смотреть, как жизнь уходит исподволь… Как утекает жизненная энергия, вытесняемая вялостью и утратой желаний. Как на смену теплоте приходят холод, равнодушие и оцепенение и загустевшая кровь перестает двигаться. И, наконец, апофеоз всего – душа покидает тело. О, лишь душа и делает человека человеком! Без нее он марионетка, кукла! Даже госпожа маркиза, тщащаяся казаться неживой под своей маской из белил, румян, притираний и с отсутствующей мимикой, – сама живость по сравнению с телом, испустившим последний вздох. Как разительно отличается живое от неживого! И как он любит наблюдать это превращение и способствовать ему!

– Меня и не могут подозревать! – равнодушно бросила изящная статуэтка.

Надменно выставила узкий носочек туфельки из-под юбок, выпятила нижнюю губку, откинула назад голову. Шея у маркизы де Бренвилье была так кругла и такой ослепительной белизны, что капитану захотелось тут же впиться в нее губами, оставить на ней свой отпечаток, а затем начать опускаться ниже, туда, к вырезу платья под газовым шарфом… Где маркиза была закована в броню из костяных планок и металлических пластин, обшитых атласом и батистом, но более всего – в броню своей сдержанности. Внутри этой женщины бушевало даже не пламя, а сметающий все на своем пути ураган. О, он доберется до нее, не будь он Алхимик и проницатель душ! Он доберется до нее! Он вытащит наружу сначала ее тело, освободив его от всего! Он извлечет маркизу из костяного футляра корсета, подбитого снизу душным кружевом нижних юбок, – извлечет как улитку, нежную и беззащитную, из ее убежища! Но прежде всего он избавит ее от брони сословных различий и предубеждений, от шнуровки совести, от корсета воспитания! Когда все эти условности слетят с нее как шелуха и она станет голой, тогда же она станет и свободной! Именно в тот момент она оценит это и будет делать все, что захочет… как он сам! Да, как он сам, ставший таким не сразу и не сразу понявший, что не так-то это легко: убежать от кастового и фамильного, сословного и навязанного воспитанием и средой, вдолбленного не слишком талантливыми учителями, которые сами, кстати, в свои поучения не слишком и верили! Он проделал долгий, долгий путь… но он покажет ей короткую дорогу! Ей, этой женщине, которой он столь явно не нравится! Его воздействие на нее будет сильным! Сильным – но не мгновенным! Медленным… иначе она уйдет – и больше никогда не вернется.

Сегодня, сейчас. Не та погода, или Очень решительная женщина

– Ну, примерно вот так! – сказал я и закинул удочку.

– Лева, а ты уверен, что мы хоть что-нибудь поймаем? – с сомнением поинтересовалась Ирочка, глядя на безмятежную, ослепительно сияющую мелкими бликами водную гладь.

– Ничего вы не поймаете, милая леди! – ответил вместо меня наш сосед справа, а сосед слева пояснил:

– Погода не та! С утра забрасываем – и хоть бы одна поклевка!

– Уже и наживку меняли, – уныло сказал первый рыбак, – не хочет, и все! Слишком жарко. Лучше бы загорать пошли, честное слово!

– Может, и нам пойти позагорать? – шепотом спросила Уточка, нацепившая ради рыбалки тот самый ярко-желтый брючный костюм. – Если не ловится?

– И на опарыша пробовали…

– И на куколку…

– И на кузнечика…

– И на мотыля…

– Все! Хватит! Я пошел! – устав перечислять виды наживок и ухищрения, к которым он прибегал, решил левый рыбак и начал собирать снасти.

– Да и я тоже, пожалуй… – сказал правый и с досадой наподдал ногой пустое ведро. – Разве можно поймать хоть что-нибудь, когда вода – просто кипяток?..

И тут же мое удилище согнулось крутой дугой.

– Рыба, рыба! – завизжала Ирочка.

Оба удильщика уставились на меня как проигравшиеся завсегдатаи Монте-Карло на сорвавшего банк случайного прохожего.

– Удачно забросил! – мрачно прокомментировал левый.

– Одна была, и ту поймал! – вздохнул второй.

– Первая! – удовлетворенно сказал я, снимая извивающуюся рыбину с крючка и передавая ее в дрожащие ручки Ирочки, которые едва не упустили добычу, но джентльмены вовремя помогли, хотя правый весьма ядовито заметил:

– …и последняя! Ушла вся форель! Жарко.

– Ладно! Хоть одна! – легкомысленно сказал я и закинул снова. Если честно, бросок получился так себе, хотя рука благодаря гольфу у меня была весьма натренированной. Ирочка пищала и рассматривала добычу, рыбаки потоптались рядом и снова принялись собираться.

– А вот и вторая! – выудил еще одну форель я. – Ты смотри, Ир, еще крупнее первой!

– Простите, а на что вы ловите? – Левый рыбак почтительно тронул меня за рукав.

– Мы червей возле леса накопали, – ответила Ирочка, потому что мне отвечать было некогда: третья форель бесновалась и никак не желала покидать родную стихию. – Лева, закинь и мне, у меня не получается! – возбужденно подпрыгивала она рядом.

– Сейчас… – рассеянно сказал я. – Сейчас я тебе помогу. Да, на червей. Вот.

– Червей?! – Второй расчехлил свои удочки обратно. – Обычно на червя в такое время года форель не клюет… Тем более на обыкновенного! Сейчас ее лучше на воблер брать, или на головастиков, или на малька…

– Лева, Лева, кидай скорей, я тоже хочу! – торопила меня Уточка.

– Вот так! Смотри! – В этот раз бросок получился что надо.

Я сунул удилище Ирочке в руки и снова насадил червяка, самого рядового и заурядного, неосмотрительно попавшегося нам в руки на лесной опушке.

– Может, вы нам своих червей одолжите? – заискивающе спросил левый господин, нервно сжимая дорогостоящие профессиональные снасти.

– Берите! – великодушно разрешила моя напарница. – У нас их много!

Рыбаки угостились червяками и снова закинули удочки, с затаенной надеждой ожидая поклевки. Но форель по-прежнему таскал только я. Одну за другой – жирную, толстую, откормленную осеннюю форель. У Уточки почему-то не клевало… впрочем, интересоваться скорее нужно было другим феноменом: почему рыба клевала у меня?

– Лева, почему у меня не ловится? – Ирочка заскучала, к тому же тут, на далеко выдающемся в озеро деревянном помосте, было на редкость жарко, а посоветовать ей надеть шляпу я не додумался.

– Не знаю… – вздохнул я. – У меня ловится… вот тебе моя удочка, держи! Наверное, у тебя просто червя съели.

Мы поменялись удочками, я вытащил снасть своей подружки и посмотрел на червяка. Тот был цел, хотя купаться ему явно не нравилось.

– Что ж, брат, – заметил я философски, – в жизни всегда так. Либо ты, либо тебя!

Я не стал менять червяка, да и с рыбалкой, наверное, пора было завязывать – рыбы уже хватало, – но зачем-то забросил еще – и тут же потянул.

– Это моя удочка, это моя! – заорала Ирочка в приступе рыболовного пыла.

– Твоя, твоя… – успокоил я ее и, почти обняв сзади, показал, как надо вытаскивать добычу. Ирочка от возбуждения визжала и едва не падала в воду.

– Девушка, ну что вы так кричите! – не выдержал рыболов справа. – Рыба этого не любит!

– Похоже, это нас с тобой рыба не любит, – скривился сосед слева.

– Ир, может, хватит? – спросил я. – Уже много поймали.

– Нет, нет! – запротестовала Уточка, оказавшаяся невероятно азартной. – Мне понравилось! Я еще ловить буду! Пока червяки не кончатся!

– Ладно. – Я пожал плечами. – Лови. Видишь во-о-он ту избушку? – Я с трудом оторвал Ирочку от созерцания заброшенного поплавка. – Когда у тебя руки от удочки заболят, подходи туда. Там нам рыбку приготовят. Я сейчас нашу добычу повару отнесу… А ты, если что поймаешь, ведро у соседей попроси. Временно, – дипломатично добавил я и смылся. Рыбу я ловил второй раз в жизни, но, как и в первый, мне почему-то перло со страшной силой… Интересно почему? Потому что я равнодушен к этому времяпрепровождению? Или потому, что простецкая казенная удочка и отечественные невзыскательные червяки оказались лучше навороченного импорта? Или все дело в каких-то феромонах… на которые рыба и клюет, а вовсе не на что-то другое?

– Завтра вечером опять пойдем?

Аппетит у Уточки был отменный, да и интереса к рыбалке она не потеряла, хотя после моего ухода не поймалось больше ничего – ни у нее, ни у тех двух унылых типов, утверждавших, что дело все-таки в погоде.

– Не знаю… – Я откровенно любовался раскрасневшейся и довольной Ирочкой, уписывающей форель, приготовленную на углях. – Утром у меня работа, потом гольф, потом…

– А потом пойдем рыбу ловить!

– Азартный ты, Парамоша! – Я усмехнулся. – Вечером надо опять работать, потому что мне за это деньги платят. Нужно обработать текст, а потом еще, может, и что-то свое успеть…

– Историческое? Продолжение?

– Наверное. Знаешь, я как-то в него втянулся, хотя сейчас у меня как раз образовался небольшой затор. Я никак не мог выбрать следующего героя… но наша рыбалка, похоже, разрешила ситуацию. Пока ты там забрасывала, а я сидел при кухне, он и нашелся. Герой. Вернее, героиня. Нет, не так: и герой, и героиня. Я даже уже всю их первую встречу написал… мысленно. Хотя скажу сразу: женщина мне нравится куда больше, чем мужчина!

– Я вижу, герр писатель, женщины интересуют вас явно сильнее, чем мужчины, и не только в истории! – Желтая Уточка взглянула на меня искоса и… о боже, с явным кокетством! После истории с женщиной по имени Лин я стал опасаться подобных взглядов. Кроме того, к Уточке я относился… ну, не по-отечески, конечно, – для этого я был не слишком стар, а она не совсем юна, – а скорее по-братски – вот оно, верное определение! Совершенно по-братски! Но вместо того чтобы сразу дать ей это понять, я зачем-то произнес:

– Ты права. Меня и по жизни женщины интересуют куда больше, чем мужчины!

И тут же испугался, чуть было не выпалив: «Но к тебе это ни в коей мере не относится!» Наверное, этим я бы смертельно обидел милую Ирочку, но, слава богу, вовремя спохватился и, чтобы исправить положение, поинтересовался с деланой заботой:

– А как у тебя с Даниилом?

– Я заметила, что на рыбалке его не было. – Ирочка помрачнела.

– Ну, может, он утром приходил? – предположил я.

– Я спрашивала. Эти двое с самого утра сидели. Его здесь не было. Ни сегодня, ни вчера! И вообще… Лева, а можно я закажу себе чего-нибудь выпить?

Мне тоже не мешало бы расслабить нервы, а то я постоянно дергаюсь и ищу двойное, и даже тройное дно и в замечаниях Ник Ника, и в простых отношениях с Ирочкой…

– Белое вино будешь? – спрашиваю я.

– Да, именно белое… – Уточка грустно вертит в пальчиках салфетку и молчит, пока нам не приносят требуемое, а потом со вздохом произносит:

– Знаешь, Лева, я давно стала примечать, что Даниила… как бы это помягче сформулировать… его интересуют зрелые женщины…

«Угу. Зрелые! Не такая воспитанная девушка, как ты, сказала бы – старые кошелки!» – про себя комментирую я, но слушаю очень внимательно, потому как вид у Ирочки очень грустный и сосредоточенный. Она явно хочет найти разумное решение проблемы, но о разуме обычно не вспоминают там, где господствуют чувства.

– …но, уж если совсем начистоту, мне и самой нравятся мужчины много старше меня! Для меня идеал брака – это Иосиф Бродский и Мария Соццани, – вдохновенно признается она, и меня прошибает цыганский пот. Я, разумеется, ни разу не Бродский, но неужели она намекает на наши… гм… отношения?! Ладно, пока никаких отношений и в помине нет… так… поцеловались на брудершафт… я ее случайно в машине обнял… ну и сегодняшняя рыбалка! Все! Но много ли нужно девице, чтобы увлечься… гм… зрелым мужчиной?!

– Наверное, я так чувствую, потому что мой идеал – папа. Я его безмерно люблю, и он меня тоже, и он… ну совсем немножко старше тебя. Самый подходящий возраст… для отношений. – Ирочка зарделась, ее взгляд затуманился и стал столь нежен, что я заерзал. Нужно было что-то со всем этим делать… хотя бы что-то сказать!

– У меня есть жена, – изрек я с некоторой натугой. – Она… – Я не стал признаваться, что Кира меня бросила, и вместо этого сказал: – Она врач. Хирург. Очень решительная женщина!

– О! – только и вымолвила Ирочка. – Какая профессия! А я вида крови совершенно не переношу. Хорошо, что я не видела, как эту несчастную рыбу… потрошили. Да, так вот о Данииле. Наверное, у меня это уже прошло. Я… я поняла, что ошиблась. Но я ведь тоже очень решительная женщина! Я ему все скажу! И потом, мы же с ним можем остаться друзьями?

Я не стал расстраивать Ирочку и говорить, что это утверждение уж точно из разряда мифов. Очень редкие женщины остаются в хороших отношениях с мужчинами, которые их бросили. Даже если сами пришли к выводу о бесполезности дальнейших душевных затрат на этих мужчин. Вместо этого я только промямлил:

– Угу… конечно, можете.

– Нам же еще работать… мы с Даниилом вместе работаем.

«Уволит твой папа, который идеал, этого Даниила и будет прав», – подумал я, но промолчал, не решаясь пророчествовать, а бедная брошенная Уточка вдруг вспомнила:

– Да, а какого героя или героиню ты выбрал? Расскажи, мне ужасно интересно!

Я так рад смене темы, что теперь могу рассказать этой девочке все, что она только пожелает, – в пределах истории об истории, конечно. Воодушевившись, я начинаю:

– Да, так вот, пока я сидел и ждал, не только новых героев выбрал, но даже и встречу их продумал уже, и диалоги, и немножко еще дальше… Короче, сначала я хотел сделать новой героиней Катрин Монвуазен – была такая мрачная тетка в Париже в семнадцатом веке, – но она показалась мне слишком простой. И потом, я уже вошел во вкус и теперь желаю королевских излишеств. Всяких там придворных интриг, кружев, бархата, золотой вышивки, рыцарских поединков, лилейных шеек, лодыжек, которые могли воспламенять воображение мужчин сильнее, чем грудь, выставленная в декольте почти целиком… – У меня кончается воздух, и я прерываюсь. – Считаешь, что я впадаю в детство? – озабоченно спрашиваю я.

– Нет, нет! – Глазки у Ирочки-Уточки блестят, грудь под желтым льном с энтузиазмом вздымается. – Мне очень, очень нравится начало, и так все интересно! Но действительно мало антуража. Всяких там балдахинов, гербов с копьями и лилиями на червленом фоне, девизов, клейнодов, факелов, аркебуз, загнанных лошадей, осад крепостей и шпаг…

– …и подвесок королевы! Нет уж, – усмехаюсь я. – Три мушкетера уже написаны! И лучше Дюма мне не стать!

– Ой, ну у тебя тоже ужасно, ужасно интересно! И у Дюма как-то мало женщин. Королева, миледи и эта… жена галантерейщика? Констанция Буонасье? Я правильно сказала? И мне почему-то всегда было жалко миледи. С ней мерзко поступили. У тебя женщины как-то богаче духовно, хотя они и поставлены в такие условия, когда просто вынуждены поступать… ну, скажем, не слишком хорошо!

– Моя новая героиня будет настоящим чудовищем, – предупреждаю я, но Уточку уже не остановить.

– Иногда жизнь поворачивается так… и с тобой происходят такие мерзости… такие необъяснимые вещи, что ты просто вынужден стать чудовищем! – выпаливает она и одним духом допивает остатки вина.

Да. Она права. Иногда жизнь начинает играть тобой, как шариком от пинг-понга. Колотит тебя со всех сторон – только успевай подпрыгивать. А потом, наигравшись, она тебя бросает и уходит. И кто-то случайный еще и наступает сверху, и расплющивает до полной катастрофы. Все! Ты больше никуда не годишься. Ты лежишь сором в углу и ждешь, пока тебя бросят к такому же сору, а потом засунут в печь, потому что ты уже ни на что не годен. И ты мечтаешь уже не вырасти и стать красивым теннисным мячом, или изысканным мячиком для гольфа, или даже глобусом – предел всех возможных желаний – нет, ты грезишь хотя бы о прежнем: чтобы тебя швыряло и било. Плющило и шибало изо всех сил. Только этого уже никогда не будет. Ничего больше не будет. Гамовер – как говорили мы в детстве, когда у нас были такие смешные компьютерные приставки к телевизору, на которых можно было играть в «Марио». Гейм овер. Конец игры. Ты стал ничем. Хламом. Мусором. Или вывернулся, выпал из предназначенной роли и вообще стал чем-то иным. Резиновым мячом-кляпом, который заталкивают в рот приговоренному к расстрелу. Потому что палача раздражает, когда кричат и плачут. Ты не приобрел иную форму, с виду ты такой же, как все, но… Ты все равно изменился. И изменился куда больше, чем если бы перестал существовать, – потому что ты превратился в чудовище. Почему и зачем это происходит? Вряд ли я смогу объяснить. Я даже и пробовать не буду, поскольку объяснять – не моя сильная сторона. Я просто об этом расскажу.

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Париж. Когда не о чем говорить

Ей не нравился этот мужчина: многословный болтун, позер, хвастун, пошляк, волокита. Однако он владел знаниями и вещами, недоступными ей и нужными ей, и она не могла получить все это иначе, как уступив. Пусть возьмет что хочет: этим она уже не дорожит.

– Почему ты такая холодная, Мари? – вдруг спрашивает он – тот, который чего только с ней ни проделывал, однако же это была не она, совсем не она! Она научилась выключать себя – ту, которая настоящая, еще в детстве, когда в ее комнату входили Антуан и Франсуа и закрывали двери на ключ. Один держал ее за руки, а второй заталкивал ей в рот грязный носовой платок, скрученный в тугой ком, – вонючий тряпичный мяч, который она кусала, обливаясь слезами, когда они, задрав ей юбки, пыхтя и сопя, по очереди дергались на ней. А потом ее выдали замуж, и оба брата – и Франсуа, и Антуан – пожелали ей счастья. Гадко улыбаясь и смахивая несуществующие слезы вполне реальными носовыми платками. Ей снились эти проклятые платки – и шарфы, которыми они привязывали ее руки и ноги, чтобы она не брыкалась. У нее были рослые, красивые братья. И муж был красивый. Только она его не любила – потому что в первую их ночь он проделал с ней то же самое. Или почти то же самое – не привязывая и не затыкая рот, – но… все так же торопливо, молча, стыдно, некрасиво, больно…

Этот, который с ней сейчас, наверное, даже излишне ласков, но что ей с того? Она не умеет этим пользоваться, ей это ни к чему! Делай что хочешь, но быстро – и не мешай, не задерживай, когда она хочет после этого уйти! К чему разговоры, когда беседовать не о чем?

– Почему? – настойчиво спрашивает он.

Она молчит. Она привыкла молчать, однако это только снаружи. Внутри она до сих пор кричит, и ругается самой площадной бранью, и желает им всем сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть!

Всем.

И обоим братьям.

И своей сестре.

И своему отцу.

Потому что они все всё знали.

И тоже держали ее за руки! Даже когда они до нее не дотрагивались! Даже когда были совсем в другом месте. Они все равно держали!

Сестра стояла за дверью, когда братья насиловали ее. И уходила, когда она плакала. Проверив напоследок, плачет ли она, Мари? Которая была красива, а она нет! Совсем, совсем некрасива! У сестры были заячья губа, и волчье нёбо, и одна сухая нога, которую она волочила, и голос ее больше походил на карканье, нежели на человеческую речь.

Отец знал обо всем. Потому что она сама ему рассказала! Поэтому да, он знал! Но он сказал, что она все это выдумала. И что у нее, Мари, злой, неблагодарный нрав. Ей нужно возблагодарить Бога, что она красива и может выйти замуж, в то время как ее сестре дорога только одна – в монастырь. И что ей, бедняжке, можно только посочувствовать. В то время когда Мари-Мадлен нужно примерно наказать! И ей снова задрали юбки… и снова привязали руки и ноги, потому что она брыкалась и отбивалась так, будто в нее вселился бес! Рот ей в этот раз не заткнули, и, пока ее пороли розгами, она кричала, кричала, кричала, кричала!..

А потом она лежала и плакала. И сестра стояла над ней и снова на нее смотрела. А потом прокаркала, что так ей и надо!

Она стала запирать свою комнату на ключ. И на засов. И придвигала к двери на ночь комод. На навощенных дубовых досках остались глубокие царапины – наверное, они там есть и сегодня. Когда она уже не живет в своей комнате. Наверное, в ней сейчас никто не живет. Потому что там больше невозможно жить – столько там было пролито слез!

Дубовые доски выдержали, когда их каждый вечер терзал еще более твердый, окованный железом буксус. Железное дерево. Железо в железе. Ее братья в воинском облачении. Красивая метафора. Она сама ее придумала. О, ей дали хорошее образование! И правильное воспитание: дорожи своей семьей! Преклоняйся перед братьями и отцом – они мужчины, продолжатели рода. Люби свою убогую сестру – потому что ни один мужчина ее не захочет, в то время как тебя, с твоим кукольным личиком и нежным голоском, хотят многие!

Дубовые доски выдержали, а вот ее душа – нет. Потому что от нее совсем ничего не осталось. Нет, еще оставалось, она помнит! Еще немножко души в ней жило… хотя они теперь ловили ее днем, потому что не могли добраться до нее ночью. В конюшне, куда она приходила, чтобы проехаться верхом; в кладовой, куда она спускалась, чтобы распорядиться по хозяйству; в комнате у сестры, куда та однажды ее заманила, прикинувшись больной…

Она показала отцу синяки, а тот сказал, что она притворщица, не далее как вчера свалившаяся на конной прогулке, и что, если она и дальше будет выдумывать всякие небылицы, он не только еще раз ее выпорет, но запрет в башне, посадив на хлеб и воду, чтобы отучить врать! И как жаль, что ее мать умерла! И какая радость, что ее мать умерла, – потому что нет ничего хуже, когда дочь пытается очернить своих близких – замечательных, любящих братьев и несчастную сестру! О, как она хотела ему сказать, что ее братья были даже слишком любящими!

И сказать, что да, все правда! Что ее душа полна самой черной ненависти, зависти и злобы!

Именно это как раз и было самой настоящей правдой!

Нет, не так! Это было правдой лишь наполовину: у нее внутри действительно стало черным-черно. Так черно, что эта черная ненависть и такая же злоба вытеснили душу целиком, без остатка. Души у нее внутри теперь не было. А зависть? Да, наверное, зависть была. Сестра могла уйти в монастырь, а ей, жаждавшей этого всем сердцем, в этой милости было отказано. Жить среди тех, кто беспол и безгрешен, и, может быть, в один прекрасный день на нее снизойдет благодать и ей будет дарована новая душа, чистая – вместо той, что у нее отняли! «Еще одна блажь! – бросил отец. – Еще одна твоя выдумка!»

Сестра могла уйти в монастырь – но не ушла. Она не ушла, потому что никогда этого не хотела. И глупо надеялась, что кто-то возьмет ее замуж. С ее заячьей губой и щелью внутри рта, гундосым гудением вместо плача и ржавым скрипом пополам с хрюканьем вместо смеха! У сестры было приданое – большое приданое, огромные деньги! Отец положил за ней чуть не половину своего состояния, хотя был скуп, как ростовщик, и бережлив, как монастырский ключник. За ней, Мари-Мадлен, не давали ничего. У нее и так было слишком много: красота, ум, воспитание и происхождение.

За ней стояло четырнадцать поколений дворянских предков.

Владетелей замков, воинов, феодалов, рыцарей, отважных бойцов в латах. Железа в железе, и шелка на шелковых телах тех, которых они привозили себе в жены и которые извивались и кричали от боли под ними в первую брачную ночь, затыкая себе рот платком или простыней… Потому что железо рвало шелк – а по-другому оно не умело, это железо!

Они погибали один за другим, храбрые и безрассудные дворяне из рода д’Обре, – и ему бы закончиться, иссякнуть, этому проклятому и прóклятому роду, – но новый шелк рождал новое железо, много-много железа! Хорошо обученного, жестокого, красивого и сильного железа.

Ее сестра, засохший урод, кривой сучок на сильном семейном древе, возможно, уже никого не родит, но ее братья женятся и воспроизведут себе подобных! Насильников и удачливых убийц. Им можно убивать, потому что война – это не убийство. И дуэль, когда ты оскорбляешь человека, который тебе не нравится, а потом протыкаешь его насквозь сталью и он истекает кровью, – это тоже не убийство.

Жаль, что эти двое ублюдков не могут убить друг друга!

Потому что они – братья! Они любят друг друга.

Любовь – это когда ты сидишь рядом, и пьешь вино, и гогочешь над сальными шутками, и рвешь руками жирное мясо, а потом держишь этими же руками какую-нибудь девку, первую попавшуюся. Держишь крепко, чтобы второму было удобно. Бьешь девку по голове, если она орет и не желает лежать смирно, расставив широко ноги. Если стискивает эти ноги и не дает войти: дура, это же мы, благородные д’Обре! Раздвинь ноги, ты, сучка, иначе я разобью тебе морду в кровь! Раздвинь – и тебе будет хорошо, хорошо, хорошо!..

А потом – второй. С первой попавшейся. Но уже – не с сестрой. Потому что одну сестру, Мари-Мадлен, выдали замуж, а вторая такая жуткая уродина с хищными когтистыми пальцами на сухой, как палка, с перекрученными венами ноге, что лучше ее не трогать. Тем более что вдруг и внизу у нее такая же щель в щели, как и во рту, и ты попадешь в эту щель и застрянешь, или она захлопнется и отрежет это твое достояние, этот твой клинок, железный вырост твоего железного тела, детородный шип… вдруг он останется там?!

И род д’Обре прервется?!

– Мари, – нежно говорит человек, которого она не любит, потому что ей нечем любить. – Мари! Почему ты такая холодная?

О, она очень теплая! Она горячая! Она горит! Пылает! Об нее можно обжечься!

Странно, что никто этого не чувствует. И этот, который водит по ее коже камнем огромного кольца – красным камнем с огнем, заточенным внутри, – тоже словно слепой! Неужели он не понимает: если бы эти два огня могли высвободиться, они бы пожрали друг друга?

– Ты получил, что хотел? – спрашивает она.

О, как она устала всем давать! Давать желаемое: выгодный брак – отцу, семерых наследников – мужу… такому же ненасытному и неразборчивому, как и ее братья! Нет, он весьма и весьма разборчив, ее муж, маркиз Бренвилье! Он бы не выбрал самого лучшего, если бы не чувствовал в ней этого яростного огня! Он бы взял ее сестру, если бы ему было все равно… Никто не взял ее сестру – все побоялись, что она нарожает им не белокурых ангелочков, таких, как родила она, Мари-Мадлен-Маргарита, бело-розовых, словно маргаритки, младенчиков, а химер и горгулий! В ливень она стоит у окна и смотрит невидящими глазами на беснующуюся за окном грозу, на воду, низвергающуюся с крыш замка и вырывающуюся из пасти этих чудовищ с такими же звуками, как у ее сестры! Она смотрит – и улыбается. Улыбается, потому что она, Мари, больше никогда не смеется. Хотя ее смех весьма мелодичен и может услаждать слух.

– Ты получил, что хотел? – еще раз повторяет она и, чтобы хоть как-то досадить этому человеку, говорит: – У тебя вульгарный перстень. Слишком крупный камень, слишком грубая оправа!

– Он принадлежал Маргарите Валуа, королеве Наварры. До этого им владел Папа Римский Александр VI… Видишь, с другой стороны герб Борджиа? Хочешь, я подарю его тебе? Но только с тем же условием, с каким королева Марго передавала эту вещицу тому, от кого она досталась уже мне: ничего не менять. Кольцо нельзя переделывать – камень составляет единое энергетическое целое с оправой…

Не слушая дальнейшей болтовни любовника, которого вечно сносило то в дебри алхимии, то в метафизику, она взяла в руки тяжелый перстень – и словно бы в первый раз в жизни согрелась. Оттаяли руки и ноги, как будто она сделала добрый глоток старого арманьяка. Прошли токи по позвоночнику, растаяла ледышка в груди… «Ну здравствуй! – словно бы сказал ей камень. – Как долго я тебя ждал!»

Сегодня, сейчас. За каждым мужчиной стоит женщина

– Зачем ты с ней переспал? – строго спросила Кира. – Ах да… я же тебя бросила, – вдруг вспомнила она.

– Это была просто случайная женщина… – зачем-то стал оправдываться я, виновато и многословно, уже понимая, что Кира и сама все знает, но все равно не даст к себе притронуться…

Я проснулся, совершенно отчетливо помня свой странный сон во всех деталях; и еще у меня возникло такое же отчетливое, как и виденное изображение, чувство: этот сон мне был послан не зря. Он связан с тем, что тут происходит… Это сон-ключ, сон-разгадка, сон… «Опомнись, Стасов! – строго сказал внутренний я. – Какая такая разгадка в обыкновенном, слегка эротическом сне? Ты просто истосковался по ней, вот и все! Дедукционист хренов…»

Да, я по ней истосковался. По этой женщине – не слишком любезной, порой даже тяжелой, резкой и острой, как те инструменты, с которыми она привыкла иметь дело. И по нашим ночным разговорам, когда ее голова лежит на моей груди и рука уже затекла – но нельзя двинуться, нельзя спугнуть сокровенного, того, чего не услышать днем. Чего не сказать в суете между метро и работой, кухней и дурацким сериалом, или даже между умными разговорами о тайнах вселенной и мудрым устройством простейших частиц… Я, наверное, слишком быстро привык к ней, а она еще не притерлась, еще цеплялась за какие-то углы. В то время когда я был текуч и мог принимать почти любые формы, она была отлита из сверхтвердого сплава – раз и навсегда. Можно было лишь чуть подогнать где-то – и алмазы гранят! – но не стоит забывать, что алмазы гранят такими же алмазами, но никак не водой!

– Я хочу тебя видеть… – говорю я в пустоту, в никуда, в ночь… и понимаю, что это бесполезно. – Непонятно, почему ты звонила, непонятно, почему не брала трубку, когда я стал названивать тебе сам… возможно, тебе тоже приснился сон? После того как ты провела ночь со случайным мужчиной, который был вполне хорош в постели, и умен, и даже красив – а иного ты и не выбрала бы! – но он был чужим. С ним можно было… нет, я слишком тебя уважаю, чтобы сказать «трахаться», – я скажу «заниматься любовью», хотя не было у тебя к нему никакой любви… не могло быть. С ним, с этим мужчиной, можно было все – кроме этого, последнего, которое возможно лишь тогда, когда настоящее: положить голову на грудь и рассказать о своем детстве, о том, как ты скучаешь по отцу, уже десять лет скучаешь, и даже помнишь номер его телефона, а его десять лет уже нет! Отца нет… а номер, наверное, есть. Если есть квартира и в ней городской телефон, то почему бы не быть номеру? Только ты не звонишь по этому номеру, никогда! Иногда тебе снится, как ты его набираешь, но все время ошибаешься в какой-то одной цифре, и прерываешь набор, и жмешь на рычаг, и начинаешь сначала – потому что знаешь: у тебя только одна попытка и, если ты наберешь неправильно, – все. Больше ничего уже не будет. А потом ты просыпаешься и плачешь, потому что десять лет прошло, а привыкнуть нельзя. А к тому, что меня нет рядом, ты, наверное, уже привыкла. Потому что я живой и можно пробовать раз, другой, третий… я отвечу. Я обязательно отвечу. А он, твой любимый отец, твой папа, с которым ты разговариваешь, сидя на кладбище и горестно подпершись кулачком, с которым ты обсуждаешь все, все – и про меня тоже! – а потом уходишь, потому что живые должны идти к своим, не ответит. Ты уходишь, напоследок поцеловав свои пальцы и приложив их к лицу на мраморе: больно, до сих пор больно! Он любил тебя больше всех на свете, свою девочку, Киру, Кирочку, Кирюшу… Да, мужей может быть сколько угодно, а он у тебя был один. И ты у него была одна. А у меня – не одна… Действительно, зачем я с ней переспал, с девушкой Татьяной, у которой такая круглая, упругая попка? Которая только меня и интересовала. А вовсе не сложное внутреннее устройство… возможно, оно у нее тоже было, но она, эта Татьяна, которая тоже во мне чем-то соблазнилась, берегла свой внутренний мир для другого. Которому кладет голову на плечо. С которым ссорится и на которого кричит, чтобы потом помириться. А со мной даже поссориться нет никакого толку… Потому что я чужой, одноразовый… эротическая прихоть выходного дня, ничего больше…

– Прости меня, – говорю я в темноту ночи.

Ночь смотрит на меня безразлично, безлично – для нее я тоже чужой. Кто-то примостившийся с краю с чашкой кофе, не видящий ее, ночь, не замечающий, как торжественно она шествует, как монументально наступает… Я не нужен ночи – суетливый маленький человек, занятый чем-то своим… какими-то давно умершими женщинами, которые и не делали ничего из того, что я им приписываю. Во всяком случае, они не делали этого так. Но они могли делать! И права Ирочка – меня и в жизни, и в истории больше интересуют женщины, чем мужчины… Потому что за каждым мужчиной непременно стоит женщина? Спорное утверждение… но большей частью это так. За мной стоит Кира – стоит укоризненно, молча, нетерпеливо… как эта самая ночь: ждет. Ждет каких-то правильных действий… А что я могу? Только то, что умею! Нанизывать слова, вызывать к жизни образы, сталкивать их: для жизни, для смерти… и для любви? Да, и для этого тоже! Хотя любовь бывает очень, очень разная… иногда даже кажется, что это и не любовь вовсе. Страсть, тоска, похоть, купля-продажа, обман самого себя… А что было у нас? Нет, у нас было настоящее… я знаю! Но, возможно, она думает по-другому?

О том, чтобы снова лечь и уснуть, уже не может быть и речи. И я делаю то единственное, на что способен. Для чего, наверное, и был рожден: начинаю записывать слова. Слова, идущие ниоткуда, всплывающие, как серебряные рыбки из черной глубины… Слова, никем никогда не сказанные – но все же живые. Ожившие и поэтому сейчас становящиеся настоящими.

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Париж. Очередное лекарство от запора, или Она постарается

– Я восхищаюсь вашим милосердием, моя дорогая Мари, и вашим мужеством, и смирением, и вашей добродетелью! – восклицает хорошо поставленным голосом Франсуаза де Ментенон, нудная святоша, воспитательница чужих детей, рожденных вне брака, – детей короля от его фаворитки, которым она во что бы то ни стало желает привить то, чем не обладают ни их отец, ни их мать: смертельную скуку, которую слишком многие путают с порядочностью.

Дамы, обязанные внимать, прикрывают саркастические мины веерами, а некоторые морщат напудренные носики и закатывают глазки: фу-у-у, как отвратительно пахнет! Потому что от слов маркизы де Ментенон в самом деле так и разит вонью дешевой похлебки, мочой, гнилой соломой и умирающими по шестеро на одной кровати нищебродами – их беззубыми ртами, провалившимися носами, кожей, покрытой болячками и струпьями… От них шибает гноем, калом, сукровицей… и в довершение всего – известью, которой пересыпают ряды тел в огромной общей могиле.

Дамы переглядываются и перемигиваются: похоже, воспитательница королевских отпрысков, которых в иные времена называли бы бастардами, а еще ранее – ублюдками, нашла себе подружку – еще одну свихнувшуюся маркизу, Мари-Мадлен Бренвилье. Бледную, тощую моль, скромно потупившую глазки, пока остальные ее рассматривают – словно чучело невиданного зверя или семипалого младенца с одним глазом циклопа, заспиртованного в банке.

– Она, – со слезой в звенящем голосе продолжает та, что учит отпрысков короля хорошим манерам, в то время как их мать эти манеры всячески попирает, – эта добрая душа, полная сострадания, держит умирающих в лечебницах бедняков за руку, чтобы облегчить им уход в мир иной! Задумайтесь, мои дорогие, прошу вас! Потому что мы все рано или поздно предстанем перед высшим судией и будем молить его о помиловании! И не все, о, не все его получат! Моя дорогая Мари, позвольте мне обнять вас!

Составы, полученные ею от любовника, были различными и действовали тоже различно. И этот неуч и хвастун даже не давал себе труда проверить их как следует! Делать это пришлось ей самой – в той самой больнице, которую сейчас так живописала мадам де Ментенон. О, это было идеальное место для научного эксперимента! Куда более подходящее, чем кухня их замка! Где не было никакого порядка и нельзя было видеть все от начала до самого конца. Прислуга, выпившая отравленный напиток, не желала обременять хозяйку своими страданиями и, боясь не смерти, а увольнения, запиралась в собственном чулане на замок. Она не видела действия, а ведь это и было главным! Что толку выслушивать доклад экономки, которая шепотом сообщала ей: «Мадам, младшая служанка почувствовала себя неважно… и… гм… мы уже отмыли ее комнату и наняли на ее место другую. Вам не о чем беспокоиться, мадам!»

От маркизы де Ментенон, отнюдь не фигурально прижавшей ее к обширной материнской груди, исходили затхлость всю жизнь сдерживаемых порывов и порядочность, имеющая вкус прогорклого масла. Также Мари хорошо различала чинность правописания и запах чернил, которыми сия особа каждое утро выводила записочки «о здравии и благоразумии»; маркиза вся состояла из коленопреклоненных молитв на истертом коврике перед распятием, распорядка дня и благоразумных советов, из которых были сложены даже ее сны. Из ее жизни было безжалостно изгнано все, что могло бы хоть на йоту сместить мадам де Ментенон со стези добродетели, даже забытые сухие цветы между страницами – памятки давно вычеркнутых из ее жизни привязанностей – о, она бы немедленно выбросила их из книг, как когда-то удалила из сердца, если бы обнаружила! И не только потому, что колокольчики и розы, от старости ставшие из синих и розовых лиловыми, а затем и вовсе бурыми, напоминали ей о неких событиях, которые сейчас она бы не допустила – нет! – а лишь потому, что и они когда-то были живы! Она не желала быть живой, эта достопочтенная матрона, насквозь пропитавшаяся нравоучениями, мятными лепешками для свежести дыхания и средством от моли. Маркиза де Ментенон, несмотря на всю корпулентность, являлась скорее не человеком, а нетленными мощами, которые по какому-то недоразумению еще дышали и даже вкушали пищу.

– Благодарю вас! – прошелестела Мари-Мадлен. – Благодарю от всего сердца!

О, ее признательность была бы еще больше, отдайся мадам де Ментенон, так жаждавшая подвижнических подвигов, добровольно в ее руки! Уж для нее она бы выбрала что-то совершенно уникальное! Отправляющее к ангелам медленно… очень медленно! Так постепенно, чтобы она, особа истинно редкостная в своем роде, успела бы и покаяться, и причаститься, и самолично выбрать саван, и одобрить место в фамильном склепе, собственноручно выгнав оттуда пауков метелочкой из петушиных перьев! Да, она и в самом деле хочет преклонить колени, потому что испытывает почти благоговение перед воспитательницей королевских ублюдков, – настолько они с ней разные! Она – вся клокочущая, подспудно подавленная страстность и порыв, а мадам де Ментенон – медлительная величавость, тихое течение навязываемой всем и каждому порядочности, тухлое стоячее болото!

Ее отец сделал непростительную глупость – добился, чтобы кавалера де Сент-Круа упрятали за решетку. Нет, не по обвинению в колдовстве, чернокнижии или отравлении, что еще можно было бы понять, – но лишь из-за того, что кто-то видел, как она к нему входила! В низко надвинутом на лицо капюшоне, ночью и без сопровождения. Это значило только одно: дорогой папенька все-таки разрешает ей уйти в монастырь… предварительно прилюдно раскаявшись… и после того, как она родила этому борову, своему мужу, семерых детей! Доказав тем самым живучесть и плодовитость рода д’Обре! Старый дурак еще надеялся выдать замуж свою любимицу, ее сестрицу… еле-еле ковыляющую безобразную жабу, которую он почему-то обожал, словно заколдованную принцессу!

Она сорвала жалкие восковые печати с двери лаборатории любовника – внутри царил полный хаос. Под ногами трещало битое стекло: Жан-Батист отбивался от недостойной черни, а те, кто не умел даже читать и никогда не задумывался об отличиях действия вытяжки из аконита и водной настойки тиса, попросту разгромили тут все из желания уничтожать то, чего они не понимают. Безграмотное мужичье… плебс, рабочие скоты, умирающие так же некрасиво и бездарно, как и жили!

Невежественные тупицы, те, кто ставил вместо подписи крест, нанесли лишь внешний урон; ей не нужно было заниматься дистилляцией или ждать несколько месяцев, когда вытяжка наберет необходимую силу. Бутыли, сундуки и короба за потайной дверью, ведущей в подвал, нисколько не пострадали.

Маркиза де Бренвилье отобрала необходимое, еще раз скользнула прозрачно-льдистым взором по разгромленной лаборатории. Ничего… Жан-Батист наведет порядок! Обвинения вздорны, достойный кавалерист полка его величества всего лишь пытался постичь непостижимое! Смысл и тайны жизни… но изобрел только очередное лекарство от запора, как вчера, смеясь, изволил заметить король. Полицейские приставы, дотошно описавшие уцелевшее и не позволившие толпе растерзать и сжечь источенные червями пергаменты и фолианты в телячьей коже, также не нашли следов преступления, то бишь ничего для распутства и прелюбодеяния. Стареющий король, которому распутство уже давалось с большим трудом, интересовался этим вопросом особо: но ни порошка из шпанских мушек, ни любострастных зелий, ни даже ложа, где кавалер Сент-Круа мог бы распутничать с маркизой де Бренвилье, обнаружено не было. Ну не на грубой же деревянной скамье занимались любовники тем, чем сам король заниматься уже не мог?!

Сам арестант, поломавшись и позапиравшись для виду сутки, на вторые выдал тайну: почтенная мать семейства посещала его для того, чтобы покупать лечебные отвары и настои… Почему ночью? Спросите у маркизы, но он лично думает, что мадам свихнулась на религиозной почве: пусть твоя правая рука не ведает, что творит левая, и прочая добродетельная чепуха. Маркиза платила ему звонкой монетой, а он ни в чем ее не обманывал: его микстуры и порошки не хуже, чем у признанных аптекарей! Пускай гильдия лекарей все проверит! Ах, никто уже не может ничего проверить – все пролито и смешано в одну кучу?! Он будет требовать возмещения убытков! Он обратится к самому королю!..

Король прочитал протоколы и велел провести негласное расследование относительно маркизы де Бренвилье. Которая, как оказалось, и в самом деле навещала госпитали для самых бедных и сутками не отходила от умирающих. Король был тронут. Король рассказал все подруге и наперснице, мадам де Ментенон, воспитательнице своих детей от официальной фаворитки – мадам де Монтеспан. Король все чаще проводил время с другой Франсуазой – не Монтеспан, но Ментенон, потому что мадам де Монтеспан, имевшая пылкий нрав, ничуть не умалившийся после семи удачных родов, словно и не старела. Ее остроумие, ее пылкость и жадность до плотских утех в конце концов так утомили короля-солнце, что Людовик XIV стал отдаляться от любовницы и в конце концов почти охладел к ней. Король неожиданно стал скучен и набожен, обретя новую привязанность в лице унылой пуританки Франсуазы де Ментенон. Которая и обнаружила, зачем посещала алхимическую лабораторию одна из придворных дам.

Выслушивая славословия, Мари-Мадлен думала только о том, что не увидит, как перекосится лицо ее столь любящего отца, когда он обнаружит, что его сердце бьется все реже, в глазах темнеет, а воздух больше не хочет поступать в легкие! Как жаль, что она не насладится этим зрелищем, не увидит, как его надменное, жирное, красное лицо станет сначала багровым, затем пурпурным, а потом и вовсе посинеет! Как у всех тех обреченных, которым она давала это средство… Чей замедляющийся пульс считала, не выпуская их холодеющих рук из своих изящных ладоней. Она даже не знает, когда это произойдет, потому что только одна бутылка вина из трех дюжин, посланных ею в родовое гнездо вчера в знак примирения и того, что она не сердится и все понимает, приправлена густым экстрактом наперстянки. Тучный и одышливый Антуан Дре д’Обре любит именно это вино. А для милой сестрицы она передала бочонок густого, как сироп, монастырского ликера, совершенно безвредного… будет чем помянуть их папочку! Три дюжины бутылок, переложенных соломой, со строгим наказом беречь – и не дай бог вознице разбить хоть одну! Три дюжины оплетенных бутылок, совершенно одинаковых на вид и вкус! И лишь в одной смерть, предназначенная только одному человеку. О, до братьев она тоже доберется… не все сразу! И она будет смаковать еще и это вино – горько-сладкий напиток мести и удовлетворения…

Да, не все сразу! Маркиза улыбнулась и обвела безмятежным взором присутствующих, затем скромно потупилась, как это и приличествовало той, что, не щадя себя, помогала бедным. Бедные, бедные ее братья! И несчастная ее сестрица! Нераскаявшиеся грешники! Заблудшие овечки! Ничего, она наставит их на путь истинный! Она найдет средство! А также способ дать знать, почему она их убивает! Для них, своих самых родных и любимых, она придумает что-то другое… совсем другое… нечто совершенно особенное!

Нечто особенно болезненное и мучительное – но она это найдет.

Она постарается!

Сегодня, сейчас. Не психотриллер, или В любом деле бывают замешаны драгоценности

– Знаете, Лев Вадимович, – Ник Ник беспокойно трет руки, – я думаю, фактуры для нашей с вами книги достаточно. По крайней мере, в общих чертах. Наговорил я уже прям как на «Войну и мир»… И детство, и юность, и первая любовь… и даже дуэли, пусть и финансовые, но с достойными соперниками, да! Но что касается двух моих последних браков, которые были очень трагичны и так же скоротечны… Я долго сомневался, но все же пришел к выводу, что их можно и вовсе не упоминать.

Очень хочется сказать, что мне небезразличны две погибшие молодые женщины, истории которых меня лично потрясли. Одна сгорела в башнях-близнецах во время теракта в Нью-Йорке, а вторая решила составить компанию подруге, и на летном шоу во время прыжка с самолета у нее не раскрылся парашют. Единственный парашют, который не раскрылся на этом чертовом шоу за многие годы его существования, достался именно юной жене Николая Никитича! Который сейчас пришел к выводу, что этот эпизод лишний, как и тот, когда люди, заживо горящие в небоскребе, уже понимали, что их не спасет никакое чудо, – но звонили своим близким, чтобы сказать им, как они их любят… Возможно, Николай Николаевич был уязвлен тем, что его жена позвонила своим родителям и сестре, что она говорила даже с маленькими племянниками, но ему не сказала ни слова. Не захотела? Не знала, что сказать? Или просто не успела, откладывая страшный разговор с самым близким человеком на потом? Или почувствовала, что не может, не должна разбить ему сердце? И что лучше оставить надежду и еще день или два побыть в его памяти живой… заблудившейся в незнакомом городе, потерявшей телефон, деньги, банковскую карточку, напившейся до бесчувствия, бросившей его, наконец! – но живой… А он поступает с ней, а заодно и с той, что была после нее, вот так. «Фактуры достаточно».

Что ж, фактуры и в самом деле достаточно, но как быть с тем, что эти две молодые женщины существовали в его жизни? Спали с ним, пили кофе, сидя рядом и соприкасаясь локтями, смеялись его шуткам… Они были! Жили вместе с ним и его интересами, планировали общее будущее… Да, мне лично этот человек кажется не слишком привлекательным, но большие деньги и большая власть имеют свое обаяние! И, возможно, они искренне были влюблены в Николая Никитича – почему бы и нет? Если Мария Соццани любила Иосифа Бродского до полного самозабвения, то почему же кто-то другой не может без памяти влюбиться в нашего коллекционера? Он невероятно амбициозен и зачастую нетерпим ни к какому другому мнению, кроме собственного, но по-своему колоритен и очень умен, наверное, даже слишком умен в своей области! И он успешен… во всем, кроме своих браков! Однако полоса матримониального невезения должна рано или поздно закончиться – так почему бы и не сейчас? Кстати, а где же Лин? Ладно, дуться прекрасно получается в выходные – но у нее же имеются и секретарские обязанности! Или же она решила выбить из жениха извинения и взять его измором, а до этого момента на работу ни ногой? А Ник Ник явно беспокоится, хотя и старается этого не показывать. Наверняка наш олигарх не привык, чтобы женщины с ним так обращались!

– Да, – киваю я. – Можно и опустить эти два эпизода. Мы же, в конце концов, не психотриллер пишем. Но, возможно, – осторожно говорю я, – у ваших двух последних жен были родные, которые могут… гм… обидеться? Если вы…

– Я не думаю… гм! – в свою очередь мнется и кашляет патрон, – что этим людям придет в голову читать мои мемуары… Да и где они возьмут книгу? Она же не будет продаваться на каждом углу! Я буду ее дарить… и только тем, кому сочту нужным… Хотя неисповедимы пути Господни!.. – уныло резюмирует он.

Вид у Ник Ника сегодня неважнецкий – он не столь ослепительно аккуратен и бодр, как всегда. Под глазами прорисовались отчетливые тени, шевелюра взъерошена, руки подрагивают, а взор рассеян. И даже штаны подозрительно мятые, будто он спал прямо в них! И еще он как будто все время к чему-то прислушивается… Ждет шагов Лин или хотя бы ее звонка?

– Может быть, посвятить какую-то часть книги вашей коллекции? – предлагаю я. – Правда, чтобы написать о вашей коллекции подробно и, так сказать, достойно, нужна отдельная книга. Лучше, конечно, фотоальбом, причем непременно хорошего качества. С профессиональными фотографическими работами.

– Это называется каталог, – подсказывает господин коллекционер. – И он у меня уже есть. Я очень редко кому его вообще предъявляю, но вам, конечно же, покажу… потому что нашел в вас истинного… гм!.. ценителя! Да!

Я польщен и удивлен: откуда мне быть ценителем королевских и исторических регалий стоимостью, которую даже мое разнузданное воображение беллетриста затрудняется представить? Однако почему бы и нет? Почему бы мне не любить всякие там бриллианты и изумруды просто гипотетически? За красоту и гармонию? И почему я, Лев Стасов, не могу восхищаться ювелирным искусством? Могу и восхищаюсь! И это даже правда!

– Сочту за честь! – расшаркиваюсь я. – Я бы с удовольствием ознакомился с полной коллекцией… хотя я имел в виду совсем другое. Я предполагал написать о каждом из этих предметов небольшую новеллу… историческое эссе или даже маленький детективный рассказ… как получится. Наверное, любой из ваших экспонатов мало того, что несет на себе отпечаток личности бывших владельцев, но и хранит тайны! Разумеется, я не стал бы додумывать того, чего нельзя знать наверняка, но все равно могло бы получиться очень интересно!

– Да ничего нельзя знать наверняка! – вдруг раздраженно бросает Ник Ник. – Ничего!

Очевидно, у него лопается терпение, потому что от его драгоценной Лин, поссорившейся с ним на почве этих самых бесценных ценностей, до сих пор ни слуху ни духу.

– Конечно, эти истории должны быть совсем другого толка, чем ваши… гм!.. повествования о всяких там средневековых страстях, дожах, ядах… Кстати, Лев Вадимович, а почему у вас все друг друга исключительно травят? – неожиданно интересуется Николай Николаевич и даже прячет в карман телефон, который до этого нетерпеливо вертел в руках.

– Ну, потому что смерть от яда гораздо более загадочна и гораздо менее очевидна, чем топор, торчащий в спине! Кроме того, только в относительно недавнем времени, когда криминалистика стала бурно развиваться, яды начали легко обнаруживать в организмах безвременно почивших. В средние века отравления даже самыми известными токсинами было трудно диагностировать, а вернее, совсем невозможно диагностировать! Потому что и сегодня имеются такие яды, которые очень быстро распадаются на совершенно безвредные составляющие, свойственные любому естественному обмену веществ. И такие отравления спустя всего лишь несколько часов не может обнаружить даже самая продвинутая экспертиза. Представьте теперь, что творилось в средние века, когда в мире бушевали пандемии: чума, холера, оспа, малярия? И мертвецов нужно было спешно хоронить, чтобы зараза не распространялась дальше. Тела не принято было вскрывать, потому что это противоречило христианской доктрине! И сгореть на костре инквизиции скорее мог врач, расчленивший труп, чтобы докопаться до причины смерти, чем реальный отравитель! – Я весьма разгорячился, но и господин Никитич, казалось, внимал моему панегирику ядам с огромной заинтересованностью.

– Неужели? – изумился он. – И что, даже сегодня можно отравить человека и выйти сухим из воды?!

– Думаю, да! – подтвердил я. – Помимо хорошо продуманного алиби имеются многочисленные экзотические растительные токсины, тесты на распознавание которых еще не придуманы, тяжелые металлы… передозировка привычных лекарств, угарный газ или даже сухой лед, в конце концов!

– Как много вы об этом знаете! – Ник Ник выглядит по-настоящему потрясенным. – А про лекарства – так в самую точку! Помните, в прошлом году я случайно выпил… ах, нет, это еще до вас было… Ваша жена, Кира Юрьевна, прописала мне новое лекарство, а оно с виду было совсем такое, как мои витамины, и я выпил сразу четыре таблетки и чуть богу душу не отдал! А если бы кто-то задумал меня вот так отравить… и что? Получилось бы! Но вот о вас я никогда бы такого не подумал… Во-первых – что вы интересуетесь, а во-вторых – подобная осведомленность!

– Помилуйте, Николай Николаич! Это ж как-никак мой хлеб: я ведь пишу детективы! И просто обязан быть в курсе, как отправлять людей на тот свет! И у меня есть супергерой Макс, который…

– Травит противников сухим льдом? Заставляет суперзлодеев его глотать?

– Его не глотают. – Я позволил себе улыбнуться. – Его используют другим способом…

– Нет-нет… не говорите! Знать ничего не хочу, как именно его применяют! – живо перебивает он меня. – Но я все-таки не понимаю… Неужели родные этих ваших отравленных – великих мира сего – и не подозревали ничего? Сегодня был жив, а завтра раз – и помер! Что, никого не искали? И не наказывали? Если так, то, честное слово, это возмутительно!

– В случае с великим герцогом Тосканским Франческо Медичи и его жены Бьянки, которых отравил родной брат, все всё знали. И ничего, подданным было абсолютно все равно, кто ими будет править дальше, а отравителя, кардинала Фердинандо, сопредельные правители уважали куда больше братца, что, собственно, его дальнейшее правление и доказало. При нем герцогство стало процветать, новый государь никакой алхимией и прочим чародейством в подвале не грешил, на колдунье, воровке и прелюбодейке женат не был, а достойно сложил с себя сан, взял в супруги вполне уважаемую принцессу и нарожал законных детишек. Кстати, брата с женой он отравил не какой-нибудь загадочной и малодоступной разрыв-травой, а банальным мышьяком – это доказали современные исследования их останков. Да, банальный мышьяк и в то время, и много веков спустя оставался излюбленным средством отравителей: не имеет ни вкуса, ни запаха и действует наверняка. Правда, мучения жертв ужасны… но ведь с жертвой необязательно сидеть в одной комнате или даже лежать в одной постели?

Говоря все это, я на минуту забыл, что первая, а возможно, и единственная и незабытая любовь Николая Никитича была как раз отравлена… Я осекся. Но мой собеседник, казалось, тоже об этом забыл – да и нужно принять во внимание, сколько лет прошло со времени трагедии!

– Интересно… А мышьяк – потому что им травили мышей?

– Именно, – подтверждаю я. – Мышей, крыс и прочих грызунов, разносящих чуму по городам и весям, ну, и заодно также и нелюбимых мужей, неугодных невесток, соперников, ненужных наследников…

– Нет, я все-таки не постигаю! – вскричал Ник Ник, которого этот вопрос, видимо, задевал за живое. – И что же, каждый мог так поступить? Никого не ловили и не вешали… либо не казнили еще каким-либо способом?

– Теоретически каждый, – я вздыхаю, правда не слишком сокрушенно. Наш многомудрый олигарх в некоторых вопросах ну прямо как ребенок! – Во-первых, вспомните, какая в то время была смертность. Даже во дворцах, при самом тщательном уходе и присмотре, младенцы, да и сами правители помирали с удручающей регулярностью. Что ж говорить о хижинах? Или о купеческих домах, где сегодня глава семейства был вроде как жив, а завтра преставился: то ли поганых грибов покушал, то ли кондратий его хватил, а может, и холерный вибрион коварно внедрился – потому как воду нигде не кипятили, и зачастую при эпидемиях вымирали целые кварталы и даже города! А симптомы, кстати, что у желудочных заболеваний, что у холеры… и даже при инсульте тошнит и рвота, и спутанное сознание! То же и с мышьяком.

– По-ра-зи-тель-но! – по слогам произносит Николай Николаич. – Просто по-ра-зи-тель-но!!

– Угу! – мрачно подтверждаю я. – Однако случались и отравители-виртуозы, так сказать. Которых не устраивали простые, доступные средства и которые торили новые пути. Знаменитая отравительница маркиза де Бренвилье изобретала целые коктейли из редких и малодоступных ядов, которые действовали не так ошеломляюще, явно и быстро, как мышьяк. И кто к ней только не обращался – за помощью и советом, так сказать. Именно из-за вышеупомянутой маркизы слетела со своего высокого места многолетняя фаворитка короля-солнце мадам де Монтеспан. История полагает, что стареющая красавица обращалась к маркизе за снадобьями для самого короля! О, – я предварил немой вопрос, вспыхнувший в глазах патрона, – она не собиралась убивать его из-за соперницы. Она всего лишь хотела вызвать повышенный сексуальный интерес к своей особе, который Людовик XIV начал терять. Однако за помощью к сердобольной маркизе, могущей разрешить наболевшие вопросы, в высшем свете, видимо, стали обращаться так часто, что смертность в высшем свете намного превысила среднестатистическую и возник громкий скандал. Скандал века, можно сказать.

– А драгоценности? – спросил крайне заинтригованный моим историческим экскурсом Ник Ник, временно позабывший о собственной коварной интриганке, испытывавшей его терпение. – Драгоценности в этом деле замешаны не были?

– В любом таком деле обязательно бывают замешаны драгоценности, – заверил я его. – Обязательно!

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция, Шато д’Обре. Она устала

Она очень устала. Стояла небывалая для месяца апреля жара. Тело отца обкладывали еще сохранившимся в подвале льдом, но все равно оно безобразно распухло, а запах стоял такой, что ее едва не стошнило, когда она приблизилась к гробу.

– Мы нашли его только утром! – Кто-нибудь другой не разобрал бы, что пытается сказать это тучное колченогое создание, по ошибке поименованное женщиной, – ее сестра. Редкие жирные волосы были почти одного цвета с ее прыщавым нечистым лбом, заячья губа вспухла и дрожала. – Он лежал там, у себя, и мухи… – Сестра зарыдала.

Да, мухи попировали на теле Антуана д’Обре на славу! И не нужно говорить, что слуги кинулись искать хозяина рано утром: эти ленивые скоты, небось, были только рады, что их не шпыняют с самого спозаранку и не теребят! Да и сама сестричка наверняка дрыхла до полудня, потом пару часов потягивалась и ублажала себя, завтракая в постели, и выползла искать папашу лишь тогда, когда за дверью его спальни уже вовсю жужжало и спаривалось, а вылупившиеся прожорливые личинки уже прогрызали лоснящуюся, натянувшуюся, словно на барабане, кожу…

Священник, сглатывая постоянно подступающую горькую слюну, тоже торопился. Никакой фимиам, каким усердно кадили в церкви, и никакие магнолии, которыми был засыпан преставившийся мессир д’Обре и приторный аромат которых лишь подчеркивал трупную вонь, не помогали. Наконец последнее «амен» было произнесено и на гроб надвинули тяжелую крышку. Первыми в траурной процессии двинулись братья, затем Мари-Мадлен с сестрой. Сохранившая никому не нужную невинность расплывшаяся туша ковыляла рядом и оттянула ей всю руку. Еще четверть часа – и останки были водворены в фамильный склеп, а все скорбящие ринулись на свежий воздух.

– Старик вонял хуже, чем дохлый мул! – слишком громко сказал на ухо брату Антуан-младший, теперь ставший Антуаном-старшим, и на них стали оборачиваться. Дура сестра всхлипнула, а Мари зло заметила:

– Если бы он не скопидомничал, а вовремя позвал лекаря и пустил кровь, этого бы не случилось!

– Никто не уйдет из этого мира живым. – Франсуа, который всегда был вторым и насиловал ее тоже всегда во вторую очередь, сделал постное лицо, но она прекрасно знала, что братец ждет не дождется главного сегодняшнего действа – оглашения завещания. Да, их старик действительно был прижимист – но тем больше они получат! У него в полку столько долгов, что уже нельзя и за карты сесть!

В тяжелой старомодной карете мгновенно стало душно. От сестры воняло давно не мытым телом, толстуха нещадно потела – и от волнения, и от того, что поверх слишком плотной траурной робы она напялила еще и меховой палантин. Блохи из нижних юбок дорогой безутешной сестрицы, которым было неуютно от множества привешенных изнутри по случаю выезда лавандовых саше, толпами перебирались на мех, подпрыгивали, чуя свежую кровь, и Мари-Мадлен брезгливо смахивала их с лица перчаткой. Проклятые провинциалы, которые не моются и которым лень вытряхнуть и проветрить лишний раз свои одеяла!

В задней карете ехали братья – слава богу, им хватило ума пустить их вперед, чтобы женщины не дышали пылью! Дождей давно не было, и белая пыль поднималась до небес. Небес, вряд ли принявших к себе черствую душу Антуана д’Обре. Папенька наверняка отправился прямо в ад – туда, где ему было самое место!

– Я устала, – сказала она, и это было правдой. Бессонная ночь, чтобы поспеть на похороны, затем еще одна – бдение у разлагающегося трупа вдвоем с сестрой и монахинями… монахиням-то это было зачем?! Их-то никто к этому не понуждал! Чертовы святоши… Сейчас странно вспоминать, что она сама когда-то собиралась уйти в монастырь! Иногда она наезжала в обитель босоногих сестер-кармелиток и жила там по две-три недели, когда слишком уставала от исполнения супружеских обязанностей, и от сосущих, словно пиявки, глаз тех, кому от нее что-то было нужно, и от приторных объятий новой подруги – королевской воспитательницы мадам Ментенон.

Она устала… она ужасно устала и потому не сразу поняла, что случилось.

– …моей младшей дочери, Мари-Мадлен-Маргарите, урожденной Дре д’Обре, маркизе де Бренвилье, я оставляю свое родительское благословление, а также все, что она, Мари-Мадлен-Маргарита, урожденная Дре д’Обре, маркиза де Бренвилье, захочет взять на память обо мне из моей комнаты, буде эта вещь или вещи не превысят по стоимости ста ливров!

– Что?! – спросила она, будто выныривая на поверхность из тяжелого полузабытья.

В столовой, где все они сидели, тоже было жарко и тоже воняло: свечными огарками, вынесенным покойником, обоими братьями и уродиной-сестрой, а также новыми кожаными, плохо выделанными башмаками мэтра Мандрена и пролитым вином, которое, оказывается, лилось из бокала прямо ей на платье. Нет, не ее собственное вино, которое она прислала, – оно было слишком дорого, и сестра не приказала подать его к столу. Эта скопидомка, так похожая на покойного папеньку, потчевала их какой-то прокисшей бурдой, которой Мари-Мадлен-Маргарита и облилась.

– Буде эта вещь или вещи не превысят по стоимости ста ливров, – виновато повторил стряпчий. – Подписано и засвидетельствовано в здравом уме и твердой памяти Антуаном Дре д’Обре, дворянином, и мной, мэтром Мандреном, о чем в конторской книге того же числа была сделана соответствующая запись… – Адвокат запнулся и посмотрел на бледную как полотно Мари-Мадлен-Маргариту, урожденную Дре д’Обре, маркизу де Бренвилье. Он не любил такие моменты в своей работе… но что поделаешь? Его клиент распорядился так, а не иначе, кроме того, госпожа маркиза прекрасно обеспечена, как он слышал! – Вам плохо, мадам? – все же участливо спросил он.

– Нет… ничего… благодарю вас… я очень устала, и мне, похоже, просто стало дурно… Ужасное событие…

– Да, в похоронах мало веселого, – вежливо откланялся мэтр, сделавший свое дело. – Ваш батюшка был слишком полнокровен, а в такую жару, как этой весной, нужно особенно следить за своим здоровьем!

Месье Мандрен был тощ как палка, и уж ему-то внезапная апоплексия точно не грозила, не то что старшему в роде д’Обре, тоже Антуану: главный наследник побагровел так, что стал краснее собственного щегольского жюстокора[3], – на похороны мог бы надеть и что-то поскромнее! Правда, известие застало и его, и брата врасплох, и они выехали из полков, не став дожидаться, пока им сошьют приличное траурное платье и пока тело их покойного отца окончательно протухнет.

Состояние старого д’Обре, копившего и не пускавшего по ветру ни единого су, не говоря уж об экю, было, пожалуй, самым значительным из всех, на какие мэтру Мандрену приходилось составлять завещание. И такое странное, такое несправедливое! Но покойник настаивал именно на таком дележе: половина – Антуану д’Обре, старшему сыну, а оставшаяся часть – пополам младшему сыну и старшей дочери. Но если подумать как следует, то младшая из наследников и так хорошо обеспечена? Госпожа маркиза ни в чем не нуждается, а ее сестра, если она не выйдет замуж – а она вряд ли выйдет замуж даже при таком наследстве! – вполне может завещать все свои деньги племянникам! Их, кажется, уже семеро? Даже если принять во внимание, что мадам маркиза может еще родить младенца, и не одного, и до совершеннолетнего возраста доживут они все, то каждому достанется более чем солидный куш! А ежели их тетка не будет трогать основной капитал, как поступал и ее папаша-скопидом, и прибавлять к нему ежегодные проценты, то… – Вычисления и рассуждения так заняли ум почтенного адвоката, что он и не заметил, как распрощался с осиротевшим семейством. Да, мадам маркиза была слишком бледна и слишком утомлена… семеро детей, подумать только! Семейные заботы, придворные обязанности, а теперь еще и похороны! Ехала из самого Парижа! И такая жара, такая нехорошая жара!

Мэтр Мандрен еще раз раскланялся в дверях и удалился, украдкой утираясь огромным, не первой свежести платком. Что ж… покойник тоже был не первой свежести… и завещание не первой свежести, если уж начистоту! Попахивающее завещание! Но как держалась госпожа маркиза! Удивительная женщина… удивительная! Какое достоинство! Какая осанка! И какая фигура после семи родов! Не то что у этой бедняжки, ее сестры… жалкая уродина… и какие деньги в одинокие женские руки! Однако ни с какими капиталами такую, как она, не возьмут – это уж он, господин Мандрен, готов прозакладывать собственную шляпу! Ладно бы только кривобокость и колченогость – кто из нас без изъянов… но лицо! И даже пусть лицо… женщина обязана сидеть дома, а красивое лицо – только приманка для греха. Однако же еще и голос! Не разбери-поймешь, о чем это чудище с тобой и говорит! И хрипит, и шепелявит, и каркает… Нет, даже если бы он не был женат, все равно ни за какие деньги, слуга покорный! Да… одной – красота, и титул, и семейная жизнь, а другой – деньги. Только все равно не очень справедливо… Интересно, а что госпожа маркиза выберет на память из вещей отца? На камине в его комнате он видел очень изящные часы… лично он взял бы часы… но стоимость не должна превышать ста ливров! Но это как посмотреть: когда эти часы приобретались, их стоимость наверняка была в три раза меньше… И хорошие вещи лишь возрастают в цене, как и капитал! Если тратить разумно, и вести хозяйство крепкой рукой, как вел его Антуан д’Обре, и еще откладывать, то… – снова подумал он и посетовал, что ушел и не успел дать прекрасной маркизе дельный совет: напирать на то, что часы должны быть оценены по их прежней стоимости. Да, все раньше стоило куда дешевле… жизнь вздорожала! И прокормить семь ртов – это не то что один… У них с женой всего один взрослый сын, и ему лично в голову не пришло бы лишить мальчика наследства! Непонятное завещание… непонятное! И какая женщина! Лицо! Осанка! Глаза! Аристократка! Но такая бледная… устала, бедняжка! Уж кому-кому, а ему, знатоку человеческих страстей и душ, прекрасно видно, как ужасно она устала!

Сегодня, сейчас. Чем пахнет вечность, или Так низко я еще не пал

– Вы что, не понимаете, что я не просто приехал сюда отдыхать, – я здесь работаю! И разве вы не знаете, что наша с вами работа такого толка, что я не могу оставаться один даже на день! Найдите мне ее! Найдите немедленно! Не нужно мне присылать другого секретаря! Мне дольше вводить в курс дела постороннего человека… Мне нужна Лин! Нет! Нет! До свидания!

Столики сегодня были сдвинуты плотнее обычного: в заведении происходил какой-то не то слет, не то чемпионат по гольфу, и в ресторанном зале, как и в комплексе, яблоку негде было упасть. Поэтому не только я, ужинавший вместе с Ирочкой, слышал расстроенного господина Никитича, которому позвонили прямо посреди банкета гольфистов, но и всякий, имеющий уши в радиусе метров пяти. Банкет шумел и чему-то бурно радовался, но Ник Ник в своем раздражении и запале был настолько громогласен, что желающие могли слышать каждое его слово. Впрочем, драмой господина Никитича особо никто и не заинтересовался: завзятые спортсмены были заняты своим, а потесненные к стенам постоянные клиенты заведения, в том числе и Светочка с женихом Ирины Павловны, – своим.

Странный выдался вечер: мы сидели все в ряд – я, брошенный Кирой, со мной рядом – Желтая Уточка, брошенная женихом, затем – Ник Ник, брошенный невестой, а далее – хищная Серый Волк в умопомрачительных кружевах и экс-жених Ирочки… или он все еще официально числился при ней?

Светка вела себя совсем уж неприлично, всячески демонстрируя интимность и испуская в зал флюиды такой сокрушительной чувственности, что даже гольфисты порой переставали галдеть о парах и хоул-ин-уанах[4] и всей мужской частью притягивались взорами к ней, словно железные опилки к магниту. Похудевшая и необычайно похорошевшая – это и я признавал, – хозяйка заведения, обряженная во что-то явно от высокой моды и к тому же настолько элегантное, что даже женская сторона зала не смогла бы это оспорить, как раз приняла убийственно эффектную позу, заставившую почти всех ближнеприсутствующих замолчать. Вот тут как раз и раздался горестный вопль олигарха, лишенного секретарской опеки. Только Ник Ник не пялился на Светку и оставался слеп и невосприимчив к ее могучим феромонам. К тому же господин Никитич переживал не просто личную драму, а совмещенную с неприятным рабочим моментом. У него пропала не просто невеста – но секретарь! Незаменимый секретарь! Настал понедельник, а она так и не соизволила занять свое рабочее место! И если как невесту Николай Николаич мог понять и даже простить Лин, то ее небрежением обязанностями своей правой руки он был необычайно раздосадован.

– Похоже, Лева, твой босс сильно не в духе! – шепнула мне Ирочка.

– Его секретарь не вышла на работу, – безлично прокомментировал я, стараясь выглядеть незаинтересованной стороной и не сболтнуть лишнего. Но Ирочка была поглощена профитролями и раковыми шейками, а также новой главой, которую я не без гордости принес ей в клюве, и поэтому сразу же успокоилась: ее знакомому писателю ничего не угрожало, а секретари наверняка пропадали со своих рабочих мест и раньше!

– Обалдеть! – сказала Ирочка, отправив в рот последний кусочек с тарелки и дочитав текст. – Ужасно вкусно! Но только зря я читала за едой… Нужно было отложить это все хотя бы до кофе!

– Почему? – рассеянно спросил я, потому что, увы, тоже не удержался и начал глазеть на томную и оттого удвоившую свою опасную прелесть Светку, плавно плывущую по открытой веранде под медленный блюз в объятиях шикарного Даниила.

– Да потому что там все воняют! – сказала Ирочка в сердцах, проследив направление моего взгляда. То, что она увидела, ей явно не понравилось. Однако Желтую Уточку воспитывали не какие-нибудь склонные к спонтанным скандалам гуманитарии – но хладнокровные финансисты! Поэтому Ирина Павловна лишь закусила губку, отвернулась от танцпола вместе со стулом и пояснила: – Труп воняет, его наследники воняют… кроме убийцы… но, наверное, и она воняет тоже. – Моя спутница скривилась. – И адвокат воняет… и комната… а уж что в склепе творится! Хорошо, что ты не стал это описывать. А то меня до сих пор мутит!

– Дорогая моя, это я еще не стал описывать, как воняет во дворце! – заверил я. – В то время как в наших широтах люди худо-бедно блюли себя в чистоте – бани при усадьбе имели не только цари, бояре или там всякие князья. И купчишки мылись не реже раза в неделю, и даже простые крестьяне. А вот в Европах бани еще со времен Древнего Рима были упразднены! Более того, мыться считалось занятием греховным! Христианство учило, что плоть следовало умерщвлять… И король, и придворные умерщвляли ее преимущественно при помощи сильных духов – таких, чтоб перешибали и ночной горшок под кроватью, и помои, и какашки с улицы! Потому как канализации в домах тоже не было! Все выплескивали из окон просто на мостовую под ними. Кстати, не пугайся, но туалетов не было даже в королевских покоях!

– О боже… – сказала Ирочка и побледнела.

– Очевидцы эпохи утверждают, что после дождичка, да еще в теплую погоду, в королевском парке было не продохнуть. Потому как придворных во дворце было понапихано в каждую комнату человек по пять – да гости, да прислуга, – и всем нужно было отправлять естественные надобности! Версаль же был спроектирован без единого туалета – архитекторы ведь тоже были продуктом своей эпохи, потому и не видели в том нужды. Да что архитекторы – сам король не видел!

– Я не понимаю, как же они обходились… без самого… м-м-м… необходимого!

– Самым естественным образом – ходили под кустики, способствуя пышному произрастанию оных. Это придворные и прислуга – но для короля и королевы были изобретены уютные передвижные кабинки с фарфоровыми вместилищами того, что их величества из себя исторгали, причем исторгали они это везде, где настигала нужда, и совершенно не стеснялись посторонних!

Парочка на веранде самым естественным образом целовалась, тоже никого не стесняясь, и поэтому я, опасаясь, что Ирочка повернется куда не надо и расстроится еще больше, продолжал ее ошеломлять:

– Дворец был настолько загажен и снаружи, со стороны сада, и изнутри, где придворные устраивали себе кошачьи нужники за портьерами и в глухих углах, что там смердит и спустя три с половиной века! Экскурсоводы даже сегодня могут привести сомневающихся в такие места, чтобы те понюхали, чем пахнет вечность! Так что один-единственный труп, три вспотевших наследника и одна пара козловых башмаков – это еще терпимо… вполне терпимо!

– И по дамам скакали блохи… – грустно протянула милая девочка, вряд ли видевшая в своей жизни хотя бы одну живую блоху, разумеется, если у нее не было в детстве собаки. У собак это случается.

– Блохи и даже вши, – строго сказал я. – Для избавления от насекомых дамы подвешивали под юбками кусочки меха, куда это добро и набивалось, а потом вытряхивали. Все эти горностаи на портретах – отнюдь не домашние любимцы милых дам, не фантазия художников и не пририсовано просто для красоты! Красавицы таскали с собой меховые чучела, чтобы приманивать на них блох! Блохи больно кусались, оставляли на коже некрасивые пятна и, кроме прочего, были разносчиками чумы и глистов…

– Все! – решительно сказала Ирочка. – Лева! Хватит! Никаких глистов, очень тебя прошу! Давай уж лучше о трупах… они мне как-то даже ближе! И скажи, ее в конце концов остановили, эту убийцу? Я могла бы и сама залезть в интернет и прочитать о этой маркизе, но, если честно, я просто боюсь! Почему-то у меня от этого твоего персонажа мурашки прям везде… я даже спать теперь буду бояться… одна!

Танцующая парочка явно не была намерена провести ночь порознь – такой у них был вид. Я тоже тяготился вынужденным одиночеством и даже подумывал о грядущей субботе, когда, возможно, на моем горизонте снова появится веселая Татьяна и украсит его своим присутствием… Но соблазнять милую, расстроенную, доверчивую и испуганную Уточку?! Не-е-ет… так низко писатель Стасов еще не пал!

– Возможно, тебе стоит познакомиться с кем-то из этих? – Я указал на возбужденных музыкой, алкоголем и победами – или поражениями, не суть важно – гольфистов. – Мне кажется, эти спортсмены сегодня способны на многое!

– Фу, Лева! – с чувством сказала Ирочка, и мне действительно стало стыдно. – Неужели ты думаешь, что я могу… могу отплатить Даниилу так… вот так пошло?! Да, я могла бы! – громче, чем надо, вскричала она, но во все нарастающем ресторанном шуме ее никто, кроме меня, слышать не мог. – Но… это было бы так банально! Ненавижу банальности и предсказуемых людей! – Она кивнула себе за спину, и я понял, что об откровенно ведущей себя там парочке Ирочка каким-то образом все знала. Непостижимая, невероятная, удивительная Желтая Уточка! Как мне хотелось сейчас, чтобы этой девушке наконец повезло! Чтобы она встретила того самого, единственного: непошлого, небанального, непредсказуемого – в самом хорошем смысле всех этих понятий!

– Ненавижу! – повторила она. – И убийц я тоже ненавижу!

– Аминь! – торжественно заключил я и поощрительно сжал тонкие пальчики Желтой Уточки, уязвленной предательством и предсказуемостью жизни.

Жаль, что мне придется опять огорчить эту девочку, потому что маркиза де Бренвилье очень скоро снова убьет. А потом – еще и еще. Войдя во вкус, такие люди не могут остановиться – пока их не остановят кто-то или что-то. Приговор суда или родные жертв, недовольные этим самым приговором. Или же просто слепой случай: дорожная катастрофа, шальной выстрел, наводнение, пожар, оползень, взбесившаяся собака, которую укусила взбесившаяся блоха, наконец!

Мари-Мадлен Бренвилье долго никто не мог остановить. И никто не остановил бы, не возжелай мнительный король-солнце избавиться от надоевшей фаворитки, чье имя неожиданно всплыло в деле о массовых отравлениях. Королей никто не имеет права травить! Так думают сами всевозможные короли – и носящие настоящие короны, и те, что получают эти звания вместе с накопленными богатствами. Они думают так до сих пор. Банально? Предсказуемо? Да, и, наверное, даже пошло…

А большую часть убийц так никогда и не находят, и не наказывают…

Я не буду говорить об этом Ирочке.

Не стоит расстраивать ее сегодня еще и этим.

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция, Париж, Лувр. Бесценная подруга

– Моя бесценная подруга! – Франсуаза де Монтеспан протянула свою весьма пухлую ручку и коснулась ее плеча.

Мари-Мадлен взглянула на королевскую фаворитку с удивлением: они и двух слов между собой не сказали! Что же нужно от нее той, которой при дворе дали нелестное прозвище Сколько стоит? Подруга короля знала толк в украшениях, драгоценных камнях, тканях, мехах и изысканных яствах. При этом благородная дама всегда справлялась о цене того, что желала приобрести, а если находила скрытый изъян или подозревала, что ее надувают, без промедления отправляла покупку обратно и требовала деньги назад!

Маркиза де Бренвилье присела в глубоком реверансе, тем самым выражая крайнюю степень почтения. Это не составило ей труда. Как и мадам де Монтеспан, она семь раз прошла через тяготы беременностей и родов, но, в отличие от фаворитки, которая в последние годы стала совсем уж ленива и невоздержанна в своих кулинарных прихотях, нисколько не располнела и не выглядит как перекормленная свиная туша! Говорят, король все больше охладевает к Франсуазе де Монтеспан… и не этому ли факту она обязана столь высоким вниманием?

– Не навестите ли вы меня, моя дорогая, сегодня вечером? Мы мило поболтали бы за чашечкой шоколада со взбитыми сливками. – Фаворитка облизнула полные губы розовым язычком. Несмотря на явно избыточные телеса, в этой жирной стареющей язве и скупердяйке до сих пор было что-то невыразимо притягательное… живость, задор, умение поддержать любой разговор? А заодно рассмешить короля – и сделать это так колко, метко и ехидно, как никто! Попасться на язык мадам Монтеспан означало конец карьеры… если ты не молоденькая и свежая простушка, разумеется, и поэтому имеешь для монарха особую ценность!

– Я хочу просить у вас совета, моя дорогая! – сказала Франсуаза де Монтеспан. – Совета не для себя, разумеется! Вы слывете очень умной женщиной, я очень ценю ваше мнение и поэтому хотела бы выслушать его…

К шоколаду были поданы очень вкусные пирожные-башенки, украшенные все теми же взбитыми сливками, к которым у хозяйки, видимо, было особое пристрастие, и засахаренными фруктами. Мари-Мадлен склонила голову.

– Я буду рада дать совет, если смогу, – сказала она осторожно.

– У меня есть очень близкая подруга, – фаворитка понизила голос. – Она замужем… много лет. Разумеется, между нею и мужем чувства уже не те, что прежде…

Та, что имела больший вес – во всех смыслах, – чем официальная супруга короля, занимала свой высокий пост уже больше десяти лет. Да, чувства короля остыли, и, несмотря на подаренных ему прелестных крошек и веселый нрав подруги, он все чаще пренебрегал ею. К тому же маркиза де Монтеспан сама сделала большую оплошность – чтобы оживить чувственность короля, она… подсунула ему молодую девицу! О чем сейчас и рассказывает с весьма огорченной миной, не забывая при этом поглощать пирожные одно за другим!

– Я понимаю. – Мари-Мадлен вновь вежливо склонила красиво причесанную голову. У нее, как и у королевской фаворитки, тоже были пышные светлые локоны и такие же голубые глаза, но на этом сходство, пожалуй, и заканчивалось.

– Моя подруга очень, очень огорчена! Что бы вы ей посоветовали? Как привлечь к себе внимание мужа, учитывая то обстоятельство, что его любовница находится в тягости… И как ей отнестись к незаконнорожденному ребенку?

Голубые глаза одной из собеседниц были лазурны и безмятежны, как море в солнечную погоду, – у второй же, пожалуй, море отливало сталью, словно штормило. Незаконнорожденный ребенок! Мари-Мадлен едва не фыркнула. Конечно, ее подруга очень боится, что дети той, которую она сама толкнула в объятия пресыщенного сорокалетнего любовника, дети от наивной семнадцатилетней дурочки, получат те же привилегии и титулы, что и ее собственные! Более того, принят закон, что в случае трагического пресечения рода Бурбонов на престол взойдет граф дю Мэн – сын короля от Франсуазы де Монтеспан! Но закон можно и отменить! И еще: вдруг Анжелика де Фонтанж окажется плодовитой, как крольчиха, и также нарожает впадающему с возрастом в сентиментальность всесильному монарху новых наследников? Еще более любимых и милых, чем ее собственные?! И тогда их, а не ее детей, сделают наследниками престола?! Нет, этого нельзя допустить, никак нельзя допустить! Она сделала ошибку – огромную ошибку, но эта вот бледная сухая моль все исправит! И она заплатит ей… заплатит, сколько бы та ни запросила!

– Ах, моя милая маркиза, – сладко пропело плоскогрудое создание, так и не притронувшееся к сладкому. – Это очень, очень больной вопрос! Для супруги, я имею в виду. Тяжело сознавать себя отставленной, особенно когда вся твоя жизнь была положена на алтарь супружеского счастья! Боюсь, мои советы не будут оригинальными: я бы рекомендовала бедной женщине молиться святой Фелицитате. Это великая святая! Великая! Она помогла многим парам в аналогичных ситуациях. Я всегда ношу с собой образок святой Фелицитаты и ладанку с частицей мощей святого Антония Падуанского… – И маркиза де Бренвилье, положив на свои едва заметные выпуклости сухую паучью лапку, закатила ввысь глаза.

– Ваша набожность меня всегда восхищала, моя дорогая подруга! – с чувством сказала Франсуаза де Монтеспан. – Да вы и сами почти святая!

– Что вы, что вы… – Фаворитке короля показалось, что эта женщина со стальными глазами сейчас снисходительно потреплет ее по щеке. – Я всего лишь орудие в неких руках, не более! Да, я люблю молиться, и к моим молитвам часто снисходят… На этой неделе я снова хочу удалиться в монастырь, где чувствуешь себя гораздо ближе к небесам, чем в нашем суетном Париже. Я помолюсь за вашу подругу, попрошу ей семейного счастья и привезу из монастыря святой воды…

Мари-Мадлен заметила, как мизинец мадам де Монтеспан, кокетливо оттопыренный у ручки золоченой чашки, дрогнул.

– …Пусть бедная женщина нальет немного этой воды в любое кушанье или питье любовницы своего мужа. Думаю, после этого та услышит голос неба и образумится. Кроме того, я не советовала бы вашей подруге слишком беспокоиться. Внебрачные дети, не получившие благословения святой церкви, часто рождаются слабыми и хилыми и быстро умирают… У матери также может случиться родильная горячка… особенно если мать слишком молода и если возле нее нет опытной акушерки, а роды преждевременны…

Внезапно всесильной фаворитке стало так страшно в присутствии маленькой хрупкой гостьи, что у нее отчетливо застучали зубы. Какое счастье, что, услышав о «святой воде», она по своему обыкновению не спросила, сколько это будет стоить! Зачем, зачем она позвала маркизу де Бренвилье прямо к себе, ведь все знают о том, что у нее дурная слава! Те, за кого она просит в этом своем монастыре, подозрительно часто заболевают и умирают – не то от услышанной небом просьбы, не то от монастырской воды, которую привозит с собой маркиза! А она распивает с ней шоколад, в то время как ее покои, в которых они сейчас сидят, совсем рядом с комнатами короля, а наушников тут всегда хватало! И если с Анжеликой де Фонтанж что-то случится, а король каким-то образом узнает, что она принимала эту ведьму, все может закончиться очень скверно! Но она уже не отступит… Что толку идти на попятную, если главная часть дела уже сделана – она все ей рассказала! Все! Эта страшная женщина отнюдь не глупа… и она прямо сказала, что привезет ей эту самую… святую воду!

Шоколад вдруг показался Франсуазе де Монтеспан нестерпимо горьким… уж не опередила ли ее эта прыткая тварь, эта хитрая Анжелика, эта деревенщина с круглой, как блин, физиономией, и не сговорилась ли первой с жуткой маркизой?! Не пьет ли она сама сейчас ту самую «святую воду», после которой исхудает, станет желтой, как испанский лимон, и через несколько месяцев ее снесут на погост?! Нет… не может быть… потому что в этом случае Мари Бренвилье точно не стала бы ей ничего обещать!

– Моя бесценная подруга, – прочувствованно произнесла фаворитка короля, когда откашляла остатки шоколада в кружевную салфетку. – Ваш совет поистине великолепен! Я передам его, а также то, что вы привезете нашей несчастной матери и жене… И да поможет нам всем Бог!

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция. Лицо и изнанка, или Я весь к вашим услугам

Она даже не предполагала, что завещание отца так сильно ее уязвит. Не оставить ей ничего, нет, даже еще хуже! – «любой предмет стоимостью не дороже ста ливров»! Однако вскоре Мари поняла, что гнев, негодование и обида – плохие помощники, когда нужно особенно тщательно все обдумать. Ведь у любого предмета есть перед и зад, верх и низ, лицо и изнанка… И ей просто надо успокоиться и подумать, как бы покрасивее перелицевать ситуацию, поменяв стороны местами. Она дала своим эмоциям остыть и заставила ум работать. Решение лежало на самой поверхности – и она порадовалась, как оно было красиво, просто и даже элегантно, это решение!

– Мой дорогой мэтр Мандрен! – воскликнула она, неожиданно появившись в конторе достойного стряпчего, составившего то самое завещание. – Как я рада вас видеть! Собственно, я приехала навестить сестру, но не могла не выказать вам свое почтение. Кроме того, мне нужен ваш дружеский совет.

Польщенный адвокат предложил высокочтимой гостье стул, воды, вина и всего себя.

– Я хотела бы посоветоваться с вами насчет того, что уместно взять из вещей отца… Если честно, я хотела бы забрать его портрет, но, боюсь, без вашей оценочной стоимости и соответствующей бумаги мне будет неприлично его просить!

Эта милая женщина собирается повесить у себя портрет того, кто оставил ее без законного наследства?!

– Я очень рад, мадам маркиза, – сказал стряпчий, – что вы столь великодушны! Что вашей душе… гм!.. чужды зависть и злость и что вы не держите сердца на своего отца… Возможно, он еще переменил бы свою последнюю волю, будь ему отпущено чуть дольше… – Адвокат немного запутался и смутился.

Маркиза де Бренвилье смотрела на него ясными голубыми глазками, ее золотые локоны сияли, а длинные изящные пальчики так и всплеснули:

– Ах, мой дорогой мэтр! Как хорошо… о, я хотела сказать совсем не то… плохо, что наш любимый батюшка умер так рано, но как хорошо, что он оказался стоек и сделал все так, как я его просила! Ведь это я настаивала на том, чтобы он написал завещание… и именно в той форме, в какой оно и было предъявлено!

– Да что вы говорите!..

За долгую профессиональную карьеру мэтру Мандрену не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Чтобы человек, каким бы богатым он ни был, отказывался от собственной доли, да еще и находясь в здравом рассудке?! Маркиза не выглядела сумасшедшей… скорее уж сумасшедшая та, другая! Говорят, сестра Мари-Мадлен Бренвилье совсем помешалась: то ездит по богомольям, истирает на холодных каменных полах все колени, а то возами заказывает деликатесы, окорока, устрицы, копчености да сладкие ликеры! Бродит по замку и пыхтит… ну, словно чудище из сказки. И зачем, скажите на милость, эта отказалась в пользу той?!

– Вы же очень умный человек, господин Мандрен! – сказала женщина с голубыми глазами и в голубом же шелке. – Мой муж очень богат. Я замужем, у меня есть дети… а мои братья даже еще не женаты, не говоря уж о сестре! И кому из нас деньги нужнее – мне или им? Ответьте сами, очень вас прошу!

– Ну… – Месье Мандрен растерялся. – Если по совести… у вас, наверное, все есть?

– Есть, есть! – засмеялась маркиза. – Вот именно: у меня есть все! И даже много больше, чем нужно женщине! У меня есть и деньги, и муж, и дети, и семья… достаток и внимание… И мне ли было желать еще? В то время как отец мог поддержать других своих детей, особенно Антуана, ведь он теперь глава нашей семьи! Знаете, мой дорогой мэтр, – доверительно сказала она, – ребенком я мечтала, что уйду в монастырь…

Золотой луч из окна падал на красавицу-маркизу, и месье Мандрен вдруг увидел, что эта милая женщина, мечтательно полузакрывшая чудные глаза и сжавшая почти детские ручки, ну чисто ангел… ангел небесный! И свет, который на нее так удивительно падает, и лицо у нее такое… у святых только и бывают такие лица! В монастырь! Сестрицу бы ее упечь в монастырь… а эта и так святая! Совсем святая!

– …только батюшка рассудил иначе. И я вышла замуж… И мой брак оказался моим послушанием… в некотором смысле! – Мари-Мадлен открыла глаза. Солнце переместилось. Луч погас. Но адвокат все еще был полон ощущением чуда.

– Да-да! – вскричал он. – Семья – это иногда и есть самое большое послушание! Особенно для женщины… Дети, за которых все время надо волноваться, болезни, войны… налоги! – Чувствуя, что его снесло немного не туда, мэтр Мандрен замолк.

– Мой муж меня очень любит, – прошептала маркиза. – Он не возражает, когда я отъезжаю помолиться или посещаю госпитали и больницы… И он дает на все это деньги… я понимаю… это мои причуды… но он так мил, он так добр ко мне!..

– О господи! – с чувством воскликнул стряпчий.

Он вспомнил, что слышал – слышал! – и о небывалом милосердии придворной дамы, и о том, что эти лилейные ручки касаются страшных язв и подвергают их владелицу смертельной опасности заразиться и умереть… и оставить своих малюток без матери! Нет, она точно святая!

– Выпейте вина, мадам, пока я надену чистый сюртук! – сказал он. – И я весь к вашим услугам!

Лицо на выбранном госпожой маркизой портрете было суровым: одутловатые брыли покойного Антуана д’Обре возлежали прямо на бочкообразной груди, украшенной толстой золотой цепью, брови были насуплены, губы выпячены, рука, словно связка сосисок, покоилась на раскрытом гроссбухе.

– Я бы хотела взять вот это! – прошептала маркиза де Бренвилье. – Он тут прямо как живой! Но, боюсь, это стоит гораздо больше ста ливров… Я точно знаю – больше ста ливров! Это чудный портрет! Я могу… я могу покрыть разницу, если это понадобится! Но я бы хотела только это… и больше ничего!

Мари-Мадлен засмеялась и потянулась в кровати, вспоминая смешной случай почти четырехлетней давности. Сестра отдала портрет безропотно, даже не настояв на его оценке и согласовании с братьями. Да и на что этой уродине была еще одна уродина? Да… дорогая сестрица, надо признать, весьма похожа на папочку – даже со своей заячьей губой она, несомненно, его ребенок! И покойный Антуан – вылитый папочка, и покойный Франсуа… Если бы братья завещали ей хоть что-то «в пределах ста ливров», она непременно выбрала бы их портреты и повесила бы рядом с этим. Впрочем, они все так схожи, что хватает и одного! Только она не была вылитой д’Обре… ни внешне, ни тем более внутренне. У нее было другое лицо… и другая изнанка! Она вновь засмеялась, вспомнив, как каждый из братьев, не сговариваясь, составил завещание в пользу старшей сестры, не оставив ни единого су ей. Впрочем, после достопамятной встречи у него в конторе мэтр Мандрен совсем не был удивлен таким положением вещей. Совершенно не удивлен! Более того, уезжая с тщательно упакованным портретом, она шепнула адвокату:

– Я очень полагаюсь на вашу скромность и ваш профессионализм, дорогой месье Мандрен! Никто не должен узнать, что я просила нашего батюшку составить завещание именно так… никто!

Он был профессионалом до мозга костей, этот провинциальный стряпчий. И он, несомненно, был скромен, но… Такая новость! Такая поразительная новость! И такая женщина! Единственная в своем роде!

Месье Мандрен не сказал ничего и никому – за исключением мадам Мандрен, с которой взял слово молчать, и мадам Мандрен молчала. Молчала она ровно полтора дня, и это было пыткой для достойной матроны. А потом мадам Мандрен рассказала все, что узнала, золовке, взяв, в свою очередь, с той клятву, что дальше нее это не пойдет.

Удивительно, как быстро распространяются слухи: через месяц о завещании знала вся провинция, а еще через две недели об этом стали судачить в столице. Не открыто – потому что тайну достойной маркизы следовало хранить. Такая удивительная женщина! Бессребреница… у которой умерли оба старших брата – один от холеры, свирепствовавшей в болотистой местности тем летом, когда там стоял их полк, а второй, который уж совсем было собрался выйти в отставку и жениться, чтобы род д’Обре не пресекся, скончался от гангрены.

Франсуа д’Обре упал с лошади и сильно расшибся, и младшая сестра, полная сострадания, бросила все и в разгар сезона в столице оставила двор и приехала, чтобы ходить за ним, но бедняге становилось все хуже и хуже. Лекарь уверял, что он поправится, но можно ли доверять этим лекарям? Неучи, шарлатаны! Сначала у д’Обре раздулась нога, а потом он посинел и распух весь, и все его нутро горело огнем – видать, когда его скинула зловредная животина, он повредил не только кость, но и отбил себе все внутренности!

На похоронах обе сестры, оставшиеся без мужской линии рода, так страшно рыдали, что совершенно опухли от слез и стали даже похожи: красавица-маркиза и ее ужасная уродливая сестра, которая теперь была самой богатой невестой во всей Франции, – да разве счастье за деньги купишь? Тем более когда тебе без малого пятьдесят! И если на такую страхолюдину даже смолоду никто не польстился, то что уж говорить о старой деве, кому она нужна? А госпоже маркизе, хотя она вся исплакалась, возраст был нипочем: такая же стройная, как и двадцать лет назад, и морщин, считай, совсем нет, и глазки хоть от слез и припухли, а все как васильки!

Мэтр Мандрен держал несчастную под руку и утешал как мог: на все воля Господня! Без его промысла и волос с головы не упадет! Этого госпожа маркиза отрицать не могла, потому что всем было известно, какая она набожная и верующая женщина. Поэтому она только вздохнула, склонила голову и смирилась с неизбежным.

Сегодня, сейчас. Растворилась в воздухе, или Женщины в одном платье надолго не пропадают

– То есть как это – нигде не смогли найти? Она что, в воздухе растворилась?! Вы у нее дома были? Да, да! Нет, это невозможно! Совершенно невозможно! Я не понимаю… в полицию? Да, и как можно быстрее! Мне это не нравится! Совсем не нравится! – Последние фразы адресовались уже мне. Николай Николаич выглядел сегодня еще хуже, чем вчера, – совсем уставшим и даже больным. По-хорошему, ему следовало бы лежать в постели и вызвать врача, о чем я тут же и сообщил.

– Какого еще врача! – совсем раскипятился он. – Вы что, еще не поняли, Лев Вадимович?! Как я буду разлеживаться, когда Лин пропала! Ее нигде не видели – ни у нее дома, ни в тех местах, где она обычно бывает… нигде!

– Она могла выехать отсюда, а потом сесть на поезд, автобус или самолет и отправиться куда угодно… отдохнуть, например, – предположил я, но господин Никитич тут же испепелил меня взглядом:

– Отдохнуть? От чего отдохнуть?!

Я лишь пожал плечами. Мало ли от чего отдыхают современные женщины! Им и от отдыха зачастую нужно отдыхать, причем сразу! Тем более от работы у такого джентльмена, как наш уважаемый потомок богатыря!

– Аэропорты уже все проверили! – буркнул он, обрушиваясь на стул. – Ни из одного в пределах страны она не вылетала! Но вы правы – еще есть поезда и автобусы… хотя границу она не пересекала. Эту работу для меня уже сделали, и я надеюсь, что ее сделали качественно!

Я хотел было сказать, что волноваться не стоит: сидит сейчас его распрекрасная Лин где-нибудь в Карпатах, в термальной ванне, пьет вино и лечит расшатавшиеся нервы и уязвленное эго. И вернется этак через недельку – посвежевшая и похорошевшая. А к тому времени наш достойный олигарх так изведется, что отдаст ей не только то, что она желала надеть на вечеринку, а и весь свой сундук Али-Бабы целиком!

– Я хочу заявить о том, что она пропала! – непреклонно сказал Ник Ник. – Заявить официально, но, разумеется, по своим каналам я буду искать тоже!

– Если вас это поддержит, я тоже могу что-то делать…

– А что вы можете?! – взвился он, но тут же и опал: – Если даже я, у которого такие связи и такие возможности, ничего толком не узнал!

– Давайте хотя бы посмотрим, в чем она уехала отсюда… и что взяла с собой из вещей. Вы знаете ее гардероб?

– Знаю ли я! Да я сам одобрил почти каждую вещь! Но вы правы, давайте взглянем! Может быть, у нас появятся кое-какие мысли, пока не приедут эти… профессионалы! – Он почти выплюнул последнее слово.

Мы не стали выходить в коридор – Николай Николаич просто толкнул смежную с номером Лин дверь, чем подтвердил мою догадку об их исключительно тесном общении, и мы вошли.

– Я здесь ничего не трогал! – заявил он. – Хотя и заглядывал… постоянно… с порога!

– Может быть, и не стоит трогать? – спохватился я. – До приезда этих самых профи? А то еще скажут, что мы им все испортили! Отпечатков пальцев, например, наставили!

Тут же я вспомнил, что в комнате, куда я теоретически попасть не мог, непременно найдут мои пальчики: я же тут побывал! Но брался ли я за что-нибудь?! Да непременно брался! Хотя объяснение могло быть и самым невинным: да, заходил. Да, по просьбе Лин… да хоть распечатки забрать с воспоминаниями босса, вот!

Николай Николаевич по-хозяйски прошелся по апартаментам невесты, распахивая шкафчики и ревностно проверяя содержимое.

– Мне кажется, она почти ничего с собой не взяла! – заявил он.

– Ну, значит, скоро вернется! – легкомысленно резюмировал я. – Женщины, имеющие при себе одно платье, надолго не пропадают!

– Лучше бы она взяла с собой три чемодана барахла! – мрачно проронил он. – Меня настораживает именно то, что она уехала налегке и исчезла!

– А на чем она уехала?

– На машине.

– На своей?

– На моей.

– Так ваша машина вроде в гараже? – удивился я.

– Но она же у меня не одна! – в свою очередь удивился он.

Мы посмотрели друг на друга.

– Пожалуй, я больше ничего не буду здесь трогать и вернусь к себе. Вы были правы. Вдруг какие-то следы…

– А горничная тут убирает? – неожиданно поинтересовался я, и мы снова переглянулись.

– Да, – сказал он. – Убирает… каждый день. Или два раза в день. Так что о следах – это я погорячился. Убирают тут хорошо… к сожалению!

– А когда приедут ваши профессионалы? – неосторожно спросил я, и он тут же разразился:

– Когда, когда! Сказали – когда освободятся, тогда и приедут! Никого же не убили? – передразнил он какое-то неизвестное мне лицо. – Не убили, так что сидите и ждите! Вот я и сижу… и жду! И ничего не делаю! Идите, – замахал он на меня руками. – Идите, Лев Вадимович… работайте! Хватит, что я один время теряю!

– Как скажете. – Я нисколько не обиделся, потому что видел, как все эти невинные с виду женские побрякушки на него подействовали. Как бережно он перебирал в шкафу еще хранившие очертания тела Лин вещи…

– Да идите же! – срываясь на фальцет, почти прокричал он. – Оставьте меня в покое! Оставьте меня одного! Я хочу побыть в одиночестве!..

Я вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Однако оставлять его в покое я не собирался.

Сегодня, сейчас. Я стал излишне сентиментальным, или На всю оставшуюся жизнь

– Светик, – сказал я, – похоже, у тебя возникла профессиональная проблема!

– Какая еще проблема? – недовольно поинтересовался Светкин хриплый не то со сна, не то от страсти голос. Я знал, что Светлана Владимировна никогда не почивает днем, – значит, оставалась страсть.

– Там Николай Николаевич Никитич, – оповестил я подругу без обиняков, – бушует у себя в номере. Даже в двух номерах одновременно – своем и своей невесты…

– Ну и пусть бушует! – ответствовала бездушная Серый Волк. – Он себе это может позволить. Я потом включу ему все, что он набушевал, в счет, и дело с концом!

– Нет, не с концом! – настаивал я. – Он бушует не в том плане, что все рушит. Он очень расстроен…

– Да он всегда чем-нибудь расстроен! Холерический тип, вот и все! Помнишь, как он тебя по голове бомкнул? – спросила Светка. – Потому что тоже был чрезвычайно расстроен! Ему казалось, что ты за ним следишь и убить его хочешь. Он всегда всех во всем подозревает! Чего у него стряслось на этот раз? – все же снизошла к проблеме владелица ВИП-комплекса.

– Его невеста пропала, – сказал я, чуть помедлив, но все же решил, что никакой тайны эта новость уже не составляет, поскольку скоро сюда и сыщики явятся – к недовольству мадам хозяйки, разумеется. «Светка терпеть не может всяческие накладки, но куда же в ее бизнесе без них?» – чуть злорадно подумал я и тут же себя за это пожурил: вот, променял Серого Волка на Желтую Уточку… которую эта железная Волк обидела! А она, может, вовсе и не обидела – если Даниил таков, каким себя показал уже здесь, когда у них с Уточкой, можно сказать, был медовый месяц, то зачем он ей вообще нужен? Светке надо памятник поставить… «Коварной разлучнице от благодарных невест». Правда, покинутая невеста пока одна – но это я, скорее всего, слишком мало о Светлане Владимировне знаю!

– Если б я была его суженой, – сказала коварная разлучница, – я б от него сбежала сразу, как только познакомилась! Ну ладно, это к делу не относится! Чем я, по твоему мнению, обязана твоему боссу помочь?

– Мне его вид не понравился. Отправь к нему врача, хорошо?

– А под каким предлогом? Ты же его знаешь – он сначала допрос с пристрастием устроит, а потом на порог не пустит! Потому что убийцы очень часто бывают в белых халатах!

– Ну так что же делать? – растерялся я.

– Ждать! – отрезала Светка. – Или он сам врача вызовет, но скорее невеста найдется. При всех его недостатках денег там столько, что невеста триста раз подумать должна, прежде чем на пятнадцать минут пропадать!

– Ее трое суток уже нет… или даже четверо…

– Значит, точно бросила!

– Если бы бросила, была бы записка!

– Значит, он ее совсем допек, если бросила без объяснений! Наверняка они поссорились!

– Ну, поссорились… – признался я. – Я даже слышал.

– Значит, точняк бросила! А чего он хотел? Чтобы красотки на него пачками вешались? В его возрасте и с его характером? И вообще, с такой девочкой, как эта Лин, нужно было держаться соответственно! А он ее, небось, заставлял по утрам бегать и овсянку есть!

– А овсянка-то тебе чем не нравится? – решил съязвить я.

– Мне-то овсянка как раз нравится! Полезно и для кишечника, и для кожи, но она ж сюда приехала не овсянку есть!

– Она сюда как раз приехала работать. Она его секретарь, – сказал я, а Светлана Владимировна аж хрюкнула:

– Стасов! Я тебя умоляю! Ты что, вчера родился? Какой еще секретарь?

– Квалифицированный! – отрезал я. – По крайней мере, мне так показалось.

– Ладно… – Серый Волк, похоже, прониклась наконец всей серьезностью ситуации. – Ты все равно в соседнем с ним номере, так?

– Так, – согласился я.

– Вот и сиди, слушай! Чуть что – звони мне. Я врача пришлю. По сигналу соседа. Если что, скажешь, что тебе послышалось, как он стонет!

– Света! – возопил я. – Ты мне, пожалуйста, никаких стонов не приписывай! А кроме того, тут у тебя такая звукоизоляция, что можно рок-концерты на полную катушку включать и резать свиней – и никто ничего не услышит! И сколько бы я ни прислушивался, все равно ничего не услышу! Разве что если под самой дверью стану и ухо к ней приложу! А мне бы не хотелось, чтобы меня в таком положении хоть кто-то увидел! И мне серьезно его жалко. Человек все-таки… хороший!

– Спасибо на добром слове. – Хозяйка прекрасной звукоизоляции вздохнула. – Ну, Лева, тогда я не знаю, что тебе и посоветовать… Просто зайди к нему сам… найди предлог!

– Он меня выставил и сказал, что хочет побыть один.

– Ничего не могу поделать! – отрезала Серый Волк. – Если человек хочет побыть один, как я могу присылать к нему врача или даже сама являться?

– Света, а и в самом деле, почему бы тебе не навестить его? Такая хорошая мысль!

– Он мне что, родной дядюшка, чтобы я его навещала? – изумилась Светка. – Мысль хорошая! Да под каким предлогом я к нему припрусь?!

– Ну спроси, как его обслуживают… не хочет ли он чего? Или пришли к нему… электрика, что ли! Проводку проверить!

– Стасов, ты или сошел с ума, или стал излишне сентиментальным от общения с этим твоим Никитичем! – категорически отмела все мои резоны Светлана Владимировна. – Не хватало только, чтобы он вообразил, будто я собираю слухи, сплетни, интересуюсь его личной жизнью или решила всобачить к нему в помещение парочку жучков! Да он меня потом со свету сживет или закажет!

– Это какой-то тупик, – растерянно сказал я. – Человеку плохо, а мы никак не можем ему помочь!

– Да, не можем, – согласилась она. – Мы не можем помочь этому человеку, если не хотим, чтобы этот самый человек стал нам врагом на всю оставшуюся жизнь!

Сегодня, сейчас. Сиськи-письки на фоне из папье-маше, или Я снова не вовремя

– Светик, – вкрадчиво сказал я, опасаясь, что она сейчас швырнет трубку, так и не поспособствовав разрешению проблемы. – Светочка, подожди, пожалуйста! – Мой ласковый голос наконец-то подействовал. – Подумай, пожалуйста, еще, и если вдруг в твою умную голову придет что-то дельное, позвони мне. Пожалуйста. Очень тебя прошу. Позвони!

– Да я тебе хоть среди ночи могу позвонить, – проворковала она, явно растаяв. – Если ты попросишь. Но к Никитичу сама не сунусь, об этом и не проси!

– А мне что делать?

– А что ты вчера делал?

– Роман писал, – растерялся я, выдав этой ехидне рода человеческого свою тайну. Правда, об этой тайне уже знали и Николай Николаич, и Желтая Уточка, и Лин… Но Лин была не в счет – потому что она пропала… да и вообще ей это было все равно. А вот Светке, похоже, было не все равно, потому что она тут же спросила:

– А о чем роман?

– Исторический, – кратко ответствовал я.

– А-а-а… – протянула она. – Я исторические романы не люблю. Я люблю мемуары, хотя там тоже вранья полно. Но только исторические романы вообще сплошная профанация. Сиськи-письки на фоне диорамы Курской битвы из папье-маше. Детский сад, трусы на лямках!

– Это ты путаешь исторические романы с любовными, – несколько уязвленно заявил я. И даже не несколько. Весьма и весьма уязвленно. Потому что у меня именно наличествовали не серьезные исторические изыскания, а как раз эти самые сиськи-письки, и именно на фоне раскрашенного на скорую руку папье-маше!

– Любовные тоже не читаю! – отрезала Серый Волк. – Мне этого добра и на работе хватает! И вообще, успокойся, Стасов, и иди писать свой роман дальше. Не пропадет наш вечно живой и любимый Никитич. Он еще и не такое переживал. И это переживет, и очень даже прекрасно переживет. А ты разнервничаешься за него, а потом свою гибель Помпеи живописать не сможешь. Или погуляй пойди… погода прекрасная. Я лично собираюсь вечером с Данилкой по озеру поплавать…

Ага! Вот так ласково-ласково: с Данилкой! Ай да Серый Волк! Лунная соната плюс томность заката, и легкий бриз, и ненавязчивый интим прямо в лодке… А действительно, чем сидеть тут и прислушиваться, не помер ли там с горя наш олигарх, поведу-ка я Ирочку на прогулку! Все равно писать свои псевдоисторические страсти в таком состоянии я не могу, а погода и в самом деле прекрасная. И Ирочка прекрасная. И даже Светка в своем роде тоже очень прекрасная… но с ней пусть гуляет кто-нибудь другой. Хотя бы и Данилка! Все равно как будущий Ирочкин муж он уже погиб. Безвозвратно.

Я надел легкие льняные брюки, заново причесался, оглядел себя в зеркале: весьма ничего! Можно приглашать девушек на романтические прогулки! Затем набрал номер. Трубку почему-то не брали, но я точно знал, что она должна быть при ней. В отличие от меня Желтая Уточка – существо крайне аккуратное… возможно, она в дýше? Очень даже возможно – в такую-то жару! Пройдусь-ка я потихоньку до ее апартаментов… а потом позвоню еще раз.

– Неужели ты думаешь, что она подходит тебе лучше?!. – Дверь в номер Ирины Павловны была распахнута настежь, и поэтому расхваленная мной звукоизоляция совершенно не работала. Кроме того, говорила она очень громко.

Как известно, у товарняка, да еще и тяжело груженного, тормозной путь километра два… у меня, груженного тяжкими раздумьями о пропавшей Лин и явно плохо себя чувствующем Ник Нике, торможение также наступило с запозданием, и я почти ввалился в помещение, где меня явно не ждали. Где вообще никого не ждали, ибо там происходило неприятное спонтанное объяснение. Даниил, или Данилка, как коротко называла уведенного жениха Светка, растерянно стоял перед бывшей невестой. На щеках Ирочки пылали яркие пятна, голос дрожал, глазки сверкали…

– Она совершенно, совершенно тебе не подходит! – кричала она. – Почему ты как слепой и этого не замечаешь?! Неужели я… – Тут она заметила меня и мгновенно осеклась.

«Я опять не вовремя, – уныло подумал я. – И тут я совершенно не нужен. И тут тоже драма. Носит меня сегодня нелегкая из огня да в полымя…»

– Простите. – Я не знал, куда и деваться. – Собственно… – промямлил я, – я пришел пригласить Ирину Павловну… и я совершенно не собирался…

– Ничего-ничего! – неожиданно весело воскликнул экс-жених. Еще бы! Мое появление его просто спасло, иначе бывшая невеста непременно высказала бы ему все, что думает, и очень даже возможно, что и с рукоприкладством! Как, собственно, он того и заслуживает. – Я уже ухожу! – «Данилка» весьма резво развернулся и дал стрекача, а вот я… я остался с разгневанной Желтой Уточкой один на один!

– Я не вовремя, – прямо сказал я.

– Ничего… – Ирочка отвернулась.

– Я хотел пригласить тебя погулять…

– Угу… – Она все не поворачивалась, и я с ужасом понял, что девушка, наверное, горько плачет, а я стою как соляной столб и совсем ничего не делаю! Ну просто совсем! Я порывисто шагнул к Ирочке, обнял это хрупкое создание и прижал к себе. Вы замечали, что стоит человеку ощутить поддержку, как он расклеивается окончательно? Едва я обнял ее, как Ирочкин плач перешел в самые настоящие рыдания.

– Ну ничего… ничего… – Я гладил ее по плечам, по вздрагивающей голове с растрепавшимися волосами, потом сильно прижал эту голову к своей груди, словно Ирочка была маленьким ребенком, и, слегка баюкая, поцеловал в макушку.

– Я, собственно, вернулся, чтобы извиниться, что наговорил резкостей, но, как вижу, тебя есть кому утешать!

Препротивный Даниил, писаный красавчик со злым лицом, стоял в дверях и презрительно взирал на нас.

– Это совсем не то, что вы подумали! – Я проговорил самую пошлую из всех банальностей и самую банальную из всех пошлостей – но что я мог еще сказать?!

Сегодня, сейчас. Не оставляйте меня одного, или Друзей мы порой не выбираем

– Что же это вы своего друга оставили одного в таком состоянии?

– Друга?.. – Я растерянно взирал на ту самую толстую неопределенную врачиху, которая заняла место моей бывшей жены. Моей любимой жены. Моей бросившей меня жены, черт побери, потому что я сам, наверное, во всем виноват! И это я для нее – бывший, а она для меня – все еще нет!

– Ну а кто он вам еще? – Докторша засопела носом, напоминающим картофелину, принюхалась: не пил ли я. Разумеется, я пил! Мы с Уточкой пили вдвоем, потому что у нас был повод. Ирочка была расстроена, а я был расстроен, потому что она была расстроена. Но я всячески отговаривал ее употреблять крепкие напитки, и тем более в большом количестве, поэтому мы были не то чтобы пьяны – скорее расслаблены и в легкой печали.

– Я спросила, есть ли у него друг, чтобы с ним посидеть, и он сразу назвал вас!

Николай Николаевич, который скорбно возлежал на своей огромной и теперь, увы, одинокой постели, открыл глаза.

– Лев Вадимович, неужели вы будете отрицать, что вы мне друг? – иронически спросил он, и я понял, что пациент скорее жив, чем мертв. Толстая докторша, однако, была иного мнения.

– Лежите и не поднимайтесь! – строго велела она. – Сейчас в центре расшифруют кардиограмму и, возможно, пришлют машину для госпитализации! Я предполагаю инфаркт, – драматическим шепотом сказала она мне. – Жаловался на сильные боли, ну и все такое. Очень подозрительно!

– О господи! – только и сказал я. – Вас совершенно нельзя оставлять одного!

– Вот и не оставляйте! – сварливо произнес господин Никитич, очевидно забыв, что сам же меня и изгнал. – А это еще кто? – Он неожиданно заметил мою спутницу и даже стал приподниматься, но бдительная докторша с носом картошкой была наготове, и ему это не удалось.

– Ирина Павловна, – церемонно представилась Уточка.

– Моя подруга, – прокомментировал я.

– Добро пожаловать! – проскрипел Ник Ник. – Николай Николаевич Никитич! – рекомендовался он, очевидно запамятовав, что они с Ириной Павловной уже встречались и даже знакомились. Но у Ирочки была такая скромная внешность, что неудивительно, почему он ее не запомнил. Можно сказать, Ирина Павловна была прямой противоположностью пропавшей Лин, которую не забудешь, увидев хотя бы мельком. – Друзья моих друзей – мои друзья! Простите, что я приветствую вас лежа! В другое время…

– Я попрошу вас много не разговаривать! – строго остановила его излияния скорая медицинская помощь. Однако тут у нее запиликал телефон – должно быть, пришла та самая шифрограмма из центра, которой она так нетерпеливо дожидалась, и врач временно потеряла к нам интерес.

– Садитесь, друзья мои, – сказал Ник Ник. Голос у него и в самом деле был весьма слабый, а в зеркало смотреть я бы ему и вовсе не рекомендовал, особенно при даме. Дама же ужасно растрогалась при виде такой беспомощности и тонким голоском предложила свою посильную помощь:

– Может быть, принести вам водички, Николай Николаевич?

– Водички не хочу, а водку мне не велели! – отрезал он, но потом спохватился: – Вы не подумайте, что я пью… я вообще, можно сказать, не употребляю крепкий алкоголь… и это совсем не то, что вы могли подумать!

– А я ничего и не подумала! – честно ответила Ирочка. В самом деле, времени, чтобы проанализировать ситуацию, у нее не было, особенно в свете того, что мы с ней все-таки употребляли, хотя и не крепкий.

– Инфаркта нет, и вообще сердце как бы в порядке, – озадаченно сказала врач. – Но вставать я бы вам пока не рекомендовала… хотя бы до завтра. Извините, Лев Вадимович, – обратилась она ко мне, – можно вас на два слова?

Мы вышли в гостиную.

– Не пойму, чем был спровоцирован такой тяжелый приступ? – вздохнула доктор. – Скажите мне как близкий человек, Николай Николаевич в последнее время не волновался?

– Ну, поскольку вы обязаны хранить врачебную тайну, то скажу прямо: волновался. И даже очень волновался. Его невеста бросила и сбежала. Безо всяких объяснений. Теперь он пытается ее найти… и вот!

– Ах, вот оно в чем дело! – несколько облегченно воскликнула она. Должно быть, теперь все становилось на свои места. – Нервы! Стресс!

– Ужасный стресс! – подтвердил я. – Он просто места себе не находит.

– Сейчас выпишу успокоительное… и принесу. Или лучше пойдемте со мной, я вам подробно все распишу и расскажу… И вообще, не оставляйте его сегодня одного, хорошо? Это ваша девушка?

– Нет, это не моя девушка, – ответил я как можно честнее. – Но она прекрасная девушка, и на нее можно положиться.

– Вы останьтесь с ним, а я сейчас позвоню и вызову сиделку. Тут есть надежная сестра, и совсем недалеко…

– Мы останемся с Николаем Николаевичем столько, сколько будет нужно, – заверил я.

– Я не хочу никаких лекарств! Тем более незнакомых! – Когда я вернулся с целым коробком таблеток, капсул, пастилок, сиропов и инструкций к ним, Николай Николаевич уже порозовел и сидел в постели прямо, хотя и обложенный со всех сторон подушками.

– Нет! – строго сказала Желтая Уточка. – Если доктор выписал, надо пить!

Должно быть, в этой девушке под личностью квалифицированного финансиста скрывалась еще одна, и не менее умелая, – Ирочка вполне могла бы стать воспитательницей трудных подростков, или психологом, или даже укротительницей диких зверей, потому что Ник Ник мгновенно стал как шелковый и присмирел.

– Ладно, – сказал он. – Хорошо. Я выпью… что выписано. Но не слишком много! – попытался снова взбрыкнуть он, но Ирина Павловна взглянула так, что он сдался. – Ну хорошо… хорошо! Но за это вы со мной посидите и почитаете мне!

– О! – Ирочка просияла. – Я очень люблю читать вслух! Только я хочу спросить: вы не боитесь страшных историй про убийства, отравления… и все такое прочее? Но это ужасно интересно и совсем не страшно, правда!

– Я ничего не боюсь! – заверил ее Ник Ник.

– Это Лев Вадимович такое пишет…

– Сочинение господина Загоскина… – неизвестно к кому адресуясь, изрек тот, кто все еще был ядовитым старикашкой, хотя и назвался моим другом. Ну, друзей мы порой не выбираем… тем более в том случае, когда эти друзья почему-то выбирают нас!

Ирочка смотрит на господина Никитича немного испуганными глазами, но он улыбается приятно и вполне благожелательно.

– Воды так много, – начинает Ирочка, – что она переполняет ее всю…

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция. Париж. Я ее не убивала!

Воды так много, что она переполняет ее всю. Ее живот давно уже как барабан – но они все вставляют и вставляют ей в рот железную воронку, затыкают ей нос и льют, льют… Она глотает, потом они прекращают лить и бьют ее по вздувшемуся животу палкой. Вода извергается из нее диким фонтаном, она отфыркивается, плюется, давится водой… обыкновенной, теплой водой из Сены, которую приносят в ведрах, и вливают, вливают, вливают в нее…

Однако как только она отплевывается настолько, что может говорить, она кричит:

– Я ее не убивала!

Вода. Удар. Рвота.

– Я ее не убивала!

Воронка. Запах железа. Вкус крови. Осколки зубов. Она глотает, а затем исторгает из себя головастика и кричит:

– Я ее не убивала!

Потом она уже не может кричать. Она хрипит. Потом шепчет. Потом говорит уже одними распухшими, ни на что не похожими губами:

– Я… ее… не убивала…

Она и в самом деле ее не убивала. Это была ошибка. О, как много было в ее жизни ошибок! Ошибок, которые уже не исправить. Не тот состав. Не то действие. И даже не те люди! О, если бы ей дали еще немного времени, она бы все, все исправила! Она бы снова убила их! Но убила бы по-другому! Чище. Красивее. Изящнее. Умнее. И она ни за что не стала бы связываться с мадам де Монтеспан… и тем самым связываться с королем!..

– Что она сказала? – спрашивает у палача писец, которому велено все фиксировать.

– Бормочет что-то… – пожимает плечами пыточный подручный. – Осторожнее надо. Все ж маркиза. Как бы не померла…

Они задирают на мокрой с головы до ног и привязанной к доске женщине сорочку и с сомнением смотрят на ее живот, превратившийся в огромный кровоподтек. Палач цыкает зубом. Подручный вздыхает:

– Господин судья сказал, чтоб осторожнее…

– Отвяжите ее! – велит главный дознаватель. – Отнесите ее в камеру! И смотрите за ней… в оба! Чтобы была жива! Ничего не принимать! Никаких просьб! Никакой еды! Никаких передач! А то еще отравит ее кто или сама отравится…

Холодную и окоченевшую, как труп, маркизу де Бренвилье относят в камеру и укладывают на солому. Она не шевелится. Однако она жива – губы и кончики пальцев у нее подрагивают. Железная дверь с лязгом захлопывается.

– Я ее не убивала, я ее не убивала, я ее не…

Ее сестра умерла сама. Умерла в то время, когда она, Мари-Мадлен, как раз обдумывала: что лучше применить, чтобы убить последнюю? Убрать и наконец вздохнуть полной грудью. Сорок лет она не могла дышать… потому что все это время она лежала на столе, юбки ее были задраны, а на лице и груди своей огромной задницей у нее сидела сестра. А там, среди ее юбок, копошились и тыкались двое – сначала Антуан, потом Франсуа. Оба – мертвые. Она их убила, наконец-то она их убила! А эта убила себя сама… сама! Хотя больше всего на свете она хотела прикончить ее своими руками! И видеть, как сестра подыхает… медленно… мучительно… больно… как наливается ядом ее безобразное тело, как перестают исполнять свою работу органы, переполняясь дурной кровью… Сначала отказывает печень и разливается желчь… потом перестают выводить жидкость почки… Тело еще больше раздувается – огромное и без яда безобразное тело становится совсем уж гротескным. Оливково-серая кожа, налитые кровью глаза, и по всей поверхности тела – крохотные точки кровоизлияний. Крап смерти. Которая придет к ее сестре еще нескоро: потому что сердце вместе с ядом получает нечто, заставляющее его работать, качать и качать… пока точки-кровоизлияния не сольются в одно целое, в некое послание… и тогда все прочтут и все увидят!

– Я ее не убивала! – кричит она так, что содрогается ржавая дверь толщиной в руку.

Когда она приехала, чтобы передать своей сестре подарок – то, что ее действительно убило бы, – та уже умирала. Распухшая от еды, питья, слез, бесполезных лекарств и сочащейся изо всех пор сукровицы, страшная туша была еще жива и даже что-то пыталась сказать.

Мари-Мадлен разгневанным вихрем летела по замку, опрашивая всех и перетряхивая все: она желала знать, как это произошло! Служанки трепетали, забиваясь по углам: надо же, у той ведьмы, что сейчас умирала непонятно от чего, оказывается, такая сестрица! Красавица, но характер, видимо, еще покруче, чем у их хозяйки! Ох, не дай бог попасть под горячую руку и такой-то вот характер!

– Что она ела?! – кричала маркиза, расшвыривая посуду. – Что она пила?!

– Да как всегда, – пожимала каменными плечами кухарка. – Кушала хорошо… как всегда! Она всегда хорошо кушала…

В столовой, на огромном темном дубовом столе, покрытом бархатной скатертью, разумеется, уже не стояли грязные тарелки – все было прибрано, подтерто, вычищено, подметено… только на столике у окна еще оставался забытый бокал и опорожненная только наполовину бутылка вина…

Мари-Мадлен машинально взяла в руки эту бутылку, провела пальцем по гладкому стеклу, взглянула на этикетку и… Она все поняла. Поняла в единый миг, связав вместе все, все, все!

Она не убивала своего отца. И она не убивала свою сестру! Отец умер сам – видимо, как и утверждал лекарь, от удара. Потому что он не успел добраться до единственной из трех дюжин отравленной бутылки, помеченной на всякий случай вот тут, в углу, почти незаметной точкой. Вот она, эта точка! Она сама ее поставила! И она так и осталась стоять в погребе, эта меченая бутылка со смертью внутри! И оставалась там много лет… пока вкусы ее сестры не изменились… или не случилось под рукой ликера… или это просто была минутная прихоть. Ее уродливая, жестокая, мерзкая сестрица возжелала влить в свою каркающую глотку вина. И ей принесли ту самую бутылку. И она выпила.

Но она ее не убивала! Она не успела ее убить!

– Мама, мама, котенька умирает!

Белый пушистый котенок младшей дочери Шарлотты-Луизы внезапно вытянулся на ковре. Его крохотное тельце растягивалось и сжималось судорогами, голубые глазки, точно такого же оттенка, как у дочери, закатились, розовый ротик приоткрылся в мýке…

– Мама, мама, он умирает! – рыдала девочка. Ее любимая девочка, ничего не унаследовавшая от кряжистых, коротконогих Бренвилье. И от д’Обре, не отличавшихся гармоничным сложением, в ней не было ничего… Она была ее – только ее плоть и кровь, ее любовь, ее Шарлотта! И она страдала! Страшная догадка пронзила Мари-Мадлен: стрихнин! Кто-то взял из ее комнаты порошок стрихнина и хотел отравить ее дочь, подсыпав его в молоко для шоколада! Но молоко выпил котенок! Вот блюдечко на полу… судороги!..

Она схватила маленькое тельце в руки и… внезапно рассмеялась.

– Моя дорогая, у твоего котеньки просто запор! Так бывает, когда маленький котенок ест слишком много мяса, а потом не может освободить животик… вот, пощупай пальчиком сама!

У котенка и в самом деле весь кишечник забит, и он корчится, потому что его тельце желает, но не может исторгнуть из себя все, что он съел за неделю.

Сияющие голубые глазки – ее глаза! – у самого ее лица:

– Мама, ты его полечишь?

– Конечно, моя дорогая! Мы его полечим…

Она не убивала своего отца. И она не убивала свою сестру… ее убил случай! И она не убивала своего любовника Сент-Круа! Кто его убил? Случай, или он – скотина, подлец! – дал убить себя, или сам по какой-то причине проглотил яд и тем самым бросил тень на нее! Да еще и оставил эти жуткие мемуары… эти записки… эти кошмарные, изобличающие их обоих дневники! В которых было все… все и даже много больше! Проклятый болтун, фантазер! Она поняла, она сразу поняла, откуда они все узнали! Все, и даже то, чего не знала она! Что мадам де Монтеспан, эта жирная, злобная, похотливая корова, не ограничилась тем, что отравила любовницу короля и ее ребенка! Еще она брала у кавалера Сент-Круа приворотные зелья! И даже служила черные мессы! И приносила в жертву младенцев – других младенцев, помимо того, которого она убила, умертвив Анжелику де Фонтанж!

Ей было больно смеяться. Внутренности горели огнем. Странно, что от воды – речной воды, отвратительно отдававшей нечистотами, трупами животных и тиной, внутри мог разгореться такой пожар! Который невозможно погасить этой самой водой!

Ей было больно смеяться – но она смеялась. Случай свел ее с Жаном-Батистом Сент-Круа. Случай подсказал ей, что необязательно испытывать яды на домашней прислуге и животных, – для этого лучше использовать бедняков в госпиталях, нищих, которые и так умрут! Пусть и не в этот раз, не от ее яда, но через год: от хлеба, зараженного спорыньей, от недоедания, от холеры, от тифа, от неудачных родов, от сифилиса, от укуса бешеной лисы, от печного угара… И тот же слепой случай поставил на ее пути фаворитку короля! Женщину, от которой нужно было держаться подальше! И случай же отвратил Франсуазу де Монтеспан от Мари-Мадлен! Чего она испугалась, эта непугливая интриганка? Почему не стала и дальше пользоваться ее услугами, а пошла к слабому на язык, невоздержанному и недальновидному Жану-Батисту?! Оставившему такие опасные записки – смертельные записки! Но фаворитку не будут пытать водой из Сены, потому что она – мать королевских детей! Законно признанных детей! Король на это не пойдет! Чтобы мать его детей исторгала из себя головастиков и дерьмо, а потом валялась почти голая на гнилой соломе?! Чтобы на нее глазели тюремщики и чернь?! О, почему она сама не отравила этого дурака раньше?! И собственноручно не обыскала его логово?! Почему она позволила, чтобы это случилось?!

Но она не убивала ни свою сестру, ни своего отца!

В этом она не сознается ни за что и никогда!

Она снова засмеялась – хрипло, булькая не до конца выкашлянной водой. Внутри что-то шевелилось. Должно быть, эти недоноски влили в нее не только головастиков, но и жаб!

– Чего это она хохочет? – с явным страхом спросил один страж у другого. – Спятила, что ли?

– Спятишь тут, – мрачно покачал головой второй. – Сколько народу потравила! Своих всех: папашу, братьев обоих и сестрицу. Говорят, денег было куры не клюют, а все мало! – Он сплюнул на грязные камни пола. – И деток маленьких травила во чреве матери. – Страж перекрестился. – Во как! Много чего натворила… Говорят, – он перешел на самый тихий шепот, – самого короля хотела отравить!

– И что ж теперь с ней сделают?! – Глаза у первого стража стали совсем круглые, рот приоткрылся.

– Слыхал, еще пытать будут, пока во всем не признается. А потом, должно быть, голову отрубят, как всякой ведьме, а тело сожгут, и пепел по ветру развеют… чтоб неповадно было!

– А с головой, с головой-то что будет? – все допытывался первый, у которого даже волосы под шапкой шевелились от ужаса. – Вдруг голова-то ее оживет, да и вселит свой дух еще в кого-нибудь! – От живописанной им самим картинки стража аж затрясло.

– Стой смирно! – одернул его второй, бывший, очевидно, начальником. – Господин архиепископ уж решит, что с головой ведьмы делать! Может, вместе с телом сожгут, а может, в неосвященной земле на десять саженей вглубь закопают… И дух – он не в голове живет.

– А в голове что? – все продолжал допытываться впечатлительный страж.

Начальник поскреб затылок.

– Черт его знает, что в голове, – наконец вымолвил он. – Мысли только всякие нехорошие… и все!

Сегодня, сейчас. Автор не дал себе труда развить тему, или Стремительный и неостановимый понос

– Что ж вы такое больному читаете! – осуждающе сказала сиделка. – Ужасы такие!

– Ну почему же ужасы? – возмутился Ник Ник, который не желал отпускать Ирочку, пока та не прочтет все до конца. – Это и есть жизнь, моя дорогая! Мировая история – это большей частью войны и убийства, перевороты и казни, расстрелы и заговоры! Что же касается прелестной маркизы, то, опуская некоторые недостоверные детали – например, головастиков, – в остальном я могу поручиться собственной головой, что почти так на самом деле и было! И даже еще страшнее. Жаль, что автор не дал себе труда развить тему пытки как следует, – съехидничал он. – Должно быть, автор работает на двух работах… а лучше бы хорошо делал одну!

– Какую же? – заинтересованно спросил я.

– Вам выбирать, вам выбирать! – болящий хитро поглядывал на меня и благосклонно – на Желтую Уточку. Медперсонал он и вовсе не удостаивал вниманием – словом, вел себя, как обычно. Если считать обычными поздний час, явно несоответствующий его расписанию жизни, его лежачее положение при посторонних и наше бдение у одра неумирающего.

– Больному нужен полный покой! – строго сказала сиделка. – У меня инструкции!

– Хотите, я вам завтра еще почитаю? – предложила Ирочка.

– Вернее, уже сегодня, – сказал я.

– Уже первый час! – подтвердила сиделка. – И очень прошу покинуть помещение! Больному пора ложиться!

Ник Ник снизошел до того, что недовольно на нее зыркнул:

– Я сам решу, когда мне пора ложиться! Тем более что я и так лежу!

– Спокойной ночи! – хором пожелали мы с Ирочкой, а когда закрыли за собой дверь, я сказал:

– Дальше я еще ничего не написал. Так что придется тебе читать ему что-то душеспасительное. Могу порекомендовать жития святых. Правда, там тоже не без греха: с кого кожу живьем содрали, кого тиграми затравили, а кому и голову долой… Словом, то еще чтение… Минздрав предупреждает!

– Но ты же свое будешь писать дальше? – обеспокоенно спросила Ирочка. – Да?

– Я как понос. Стремительный и неостановимый. Если уж начался… ой, пардон, кажется, я забылся! – Я смутился. В самом деле смутился. Однако Желтая Уточка смеялась. Громко и искренне.

– Мне понравилось сравнение! – отсмеявшись, сказала она. – И твой друг тоже понравился. Даже больше, чем в первый раз. Он очень милый… хотя и несчастный. И вообще… спасибо за вечер, Лева!

– Да, вечер удался! – сказал я. – Ну, почти удался…

– Завтра наверняка будет лучше, – вежливо ответствовала Ирочка. Она все-таки была просто замечательной девушкой! Просто замечательной! Зря Даниил с ней так… он еще пожалеет! Как пить дать пожалеет! Потому что такими девушками не разбрасываются.

Сегодня, сейчас. Она допила мой последний боярышник, или Даже в голову не пришло бы!

– Мы приехали, как только смогли…

Приехавших было двое: здоровенный мордатый тип с острым носом проныры и карьериста и при нем офигительно красивая девица. Поначалу, когда они еще не представились, я было подумал, что это какие-то партнеры Николая Николаича или, допустим, бизнесмен средней руки с эскортом… Однако здоровенный блондин в мятом несвежем костюме покосился по сторонам, отчего сиделку как ветром сдуло, двинул к кровати один стул для себя, а второй – для дамы и только после этого представился:

– Лысенко Игорь Анатольич. А это, – он кивнул на девицу, которая будто воды в рот набрала, – Катерина Александровна, моя квалифицированная помощница в чине капитана. Отдел по особо тяжким. Так что у вас тут стряслось?

В каком чине был остроносый блондин, осталось загадкой, но по тому, как он себя держал, и по капитанше, бывшей при нем на посылках, я рассудил – не ниже полицейского генерала. М-да… это вам не райотдел… хотя по вызову такого человека эти особо тяжкие вполне могли явиться и вчера!

– Пропала молодая женщина… сидите, пожалуйста, Лев Вадимович! Это мой друг – Лев Вадимович Стасов… при нем можно говорить что угодно!

Ох, нельзя при мне говорить что угодно! Потому что я все запоминаю, а что не запоминаю – додумываю… а потом еще и нещадно перевираю! И вставляю в какие попало книжки! А все вместе это называется литературной обработкой!

– Вот все данные о пропавшей, я их собрал в отдельную папку!

– Дельно, дельно, – похвалил блондин. – А пропавшая вам кто?

– Моя невеста, – сухо сказал господин Никитич. – Мы собирались через месяц пожениться.

– Угу… а при каких обстоятельствах девушка пропала? Вы, скажем, не ссорились?

– Ссорились, – еще суше прежнего подтвердил брошенный жених. – После чего я ее больше не видел… Я отбыл по делам, а когда вернулся, ее уже не было.

– А кто-нибудь видел пропавшую… – Блондин быстро заглянул в переданные материалы. – Лин? Интересное имя! И внешность очень характерная! Значит, давайте выясним, кто видел пропавшую Лин после вашего отъезда.

– Многие видели, – сказал я. – Я, например… Мы вместе работали… то есть я, Николай Николаевич и его невеста, которая по совместительству была его секретарем…

– Ага, ага… – Блондин слушал и параллельно что-то читал в папке, и отчеркивал, и показывал рыжей красотке, а та все так же, не издавая ни звука, кивала.

– Уехала она, значит, на вашей машине? Ладно, объявим в розыск… машина не иголка, тем более такая… найдем. Вот эти фактики, Катерина, надо срочно перепроверить… Это они, эти детективы как бы частные, в наши базы влезают… руки бы им повыдергать и в… Ладно. Можно никуда и не вставлять. Хватит и просто повыдергать…

Я во все глаза смотрел на красавицу в ослепительном кремовом льне – кивнет или не кивнет? Только скривилась, не кивнула. Значит, простого полицейского юмора не любит. Или вообще у нее с юмором напряг?

– А теперь давайте немножко вернемся, – сказал юморной генерал. – Из-за чего произошла ссора и насколько… ну, скажем, критичной для ваших отношений она была?

– Ссора произошла из-за драгоценностей. – Ник Ник произнес это таким обыденным тоном, каким, наверное, алкоголик, хряпнувший свою половину по голове бутылкой, сказал бы: «Эта хабалка допила мой последний боярышник, сечешь?»

– Да? – удивился блондин, а рыжая с умопомрачительной фигурой и такими волосами, которые можно было показывать в рекламе, остро взглянула на вызвавшего их олигарха. Но снова промолчала! Идеальная женщина… все понимает, слушает – и молчит! – А каких именно драгоценностей? Вы ей что-то пообещали и не… купили? Или купили и не отдали?

– Я пообещал, что она наденет драгоценности из моей коллекции… когда в этом будет нужда… вернее, когда это будет уместно… – не совсем уверенно стал объяснять Николай Николаевич. – Она собиралась на какую-то вечеринку… совершенно пошлую и абсолютно не такую, куда можно – и нужно! – было надевать на себя все это… Парюра Марии-Антуанетты на дискотеке! Да, допустим, она не выглядит и даже не является особо ценной, но для меня она ценна как раритет, как историческая реликвия, в конце концов, и я не хотел бы… ну, скажем, я не думал о том, что она ее потеряет, но, в конце концов, украшение могли просто повредить! Я только удивлялся, как это ей пришло в голову! И вообще, женщины во всем мире надевают такие украшения только в исключительных случаях, а для всяких там вечеринок существует бижутерия! И только у нас принято цеплять на себя бриллиантов на полмиллиона, а потом, напялив еще и шлепки, идти за картошкой на рынок!

– Скажите, Николай Николаевич, – рыжая полицейская красавица наконец подала голос. Он у нее был мягкий – не голос, а мечта… однако мечтать мне не пришлось, потому что эта самая медоточивая Екатерина Александровна – интересно, фамилия ее, случайно, не Медичи? – спросила: – Скажите, а коллекция ваша при вас хранится?

– Моя коллекция, как и полагается, хранится в банке! – провозгласил Ник Ник, и мне показалось, что плотный блондин с облегчением вздохнул. – А с собой я вожу только небольшую ее часть… но самую ценную… скажем так, с исторической точки зрения. Она у меня всегда с собой!

Полицейские как-то нехорошо переглянулись.

– Скажите, – снова спросила рыжая сильфида[5], – а после исчезновения вашей невесты вы проверяли, на месте ли ваша коллекция? Не пропало ли из нее чего-то?

– Нет, – растерянно сказал собиратель каратов и древностей. – Я… не проверял! Мне это… даже в голову не пришло бы!

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, Черниговское воеводство. Невместная жалоба

«…низко вам кланяемся и в ноги упадаем, – монотонно читал послушник. – За последний год без вести пропало в наших местах тридцать человек, а еще двадцать молодых и здоровых умерло смертию немочной. И буде на то ваша милость нарядить к нам дознание. Потому как упырь страшный, покойный наш генеральный обозный полковник, Василий сын Кашперов, Дунин-Борковский, встает по ночам из своей домовины, и приходит к людям, и кровь пьет, и нету от того упыря никакого спасения. На вашу заступу и помочь только и уповаем. А уж и крестным ходом ходили: со крестами, с хоругвами и молениями вкруг церкви и могилы того поганого Василия, сына Кашперова, Дунина-Борковского…»

– Это что такое ты сейчас мне читал? – с неподдельным удивлением спросил архиепископ Иоанн.

Паренек-послушник, приставленный к преподобному и славившийся трезвым умом и прилежанием грамоте, поклонился поясным поклоном и доложил:

– Прошение от сельца Холмы к вашей милости. Говорят, и в самом деле неспокойно там у них. – Послушник почему-то испуганно глянул себе за спину, но там не было совсем ничего – только его собственная тень дернулась на каменной, чисто выбеленной стене. На столе трепетал огонек свечи и лежало прошение, в котором черт-те что – спаси нас, Господи, чего только в недоумении не скажешь! – было написано!

– Мракобесие! – сказал просвещенный владыка. – Василий Касперович Дунин-Борковский был достойнейший человек! Его радением большой Троицкий собор возведен, в коем его ежедневно и поминают! Столп церкви, можно сказать, – и вдруг такой пасквиль! – Архиепископ гневно покосился на челобитную, но бумага была ни в чем не виновата. И разбираться в любом случае надо было… потому как жалобщики на этом не остановятся – они и до патриарха дойдут… и до самого царя Петра, который церковников не любит, но на расправу скор… И сам царь Петр, многие говорят, не от царства Божия, но от Антихриста… ох, не к ночи он будь помянут, ох, не к ночи!

– Что ж… – Владыка посидел, подумал. Можно было, конечно, спровадить эту бумагу глупую дальше, но разбираться-то все равно ему прикажут! И по-хорошему он разбираться поедет, и по-плохому – тоже он. Да еще и с гневом царским за спиной! – Что ж… – еще раз задумчиво повторил архиепископ, – слухи эти… они откуда-то идут? И люди помирают… Ехать надо, может быть, чем и поможем. Брата Мисаила с собой возьмем, лекаря. У него и травы поможные, и кровь он отворять умеет. Смертию немочной они там умирают! Посмотрим… а если надо, то и молебен в храме отслужим. И попа сельского приструнить надо, – это уже архипастырь сказал как бы сам себе, когда послушник, еще раз поясно поклонясь, вышел. – Ишь силы у него там нечистые разыгрались! Упыри из могил выходят! Мракобесие, язычество поганое… глушь лесная! Русалок, поди, до сих пор неводом в реке ловят и лешего на крестины зовут! Неверие, оно все оттого, что пастырь овец своих не пасет и от козлищ их не отделяет… – Владыка задул свечу – час был поздний, да и огонек, совсем потонувший в свечном сале, уже едва теплился. Завтра надо было рано вставать, стоять заутреню, да и собираться в это самое сельцо Холмы, с упырями местными разбираться.

Сельцо было невеликое, но аккуратное – вотчина того самого покойного Василия Касперовича Дунина-Борковского. Десятков пять беленых хат на одном берегу, да столько ж и на другом – словно бусины перламутровые кто бросил вдоль реки в три ряда. Утицы по реке плывут, тоже белые, а на пригорке над всем – храм, тоже невеликий, но соразмерный и ласкающий пастырское око. Чего ж не жить в таком-то раю, не радоваться?

Возок архиепископа съехал вниз, с того места, откуда открывался такой отрадный вид, и прогрохотал по мосту, тоже крепкому не только с виду. Видать, хозяин тут имелся, и хозяин неплохой. Что ж тогда в имении Борковских действительно творится? И кто жалобу эту невместную ему отписал?!

Дом покойного полковника и наказного атамана носил следы все той же зажиточной руки – был он просторен, ладен, с высоким крыльцом и толстыми стенами и внутри, должно быть, в летнюю жару прохладен: владыка взопрел в возке в полном облачении, да и от отца Мисаила пахло травами настолько крепко, что и без духоты в жар кидало. Увидев приближающийся архипастырский поезд, у дома забегала дворня, захлопали двери, засуетились.

Кони встали, из второго возка, попроще, что вез потребное в дорогу да узлы с травами – чего только отец Мисаил с собой не набрал! – выбежал вперед послушник, с почтением отворил дверцу, поддержал владыку под локоток. С крыльца так же, с бережением, сводили вниз тучную высокую пожилую женщину в черном плате, должно быть полковничью вдову. Завидев архиепископа, женщина оттолкнула девок-прислужниц, сама подошла, стала на колени, поцеловала руку.

– И тебе здравствовать, дочь моя. Мир дому сему… – сказал Иоанн, благословляя и двух девиц пригожего вида, почтительно потупивших глаза.

– В дом просим, – сказала вдова, и архиепископская услужливая память, до сей поры его ни разу не подводившая, и тут не подкачала. Полковницу звали Марья Васильевна, а дочерей – Лизавета, София и Анна… только какие это? И где еще одна? Замуж вышла? Значит, вышла еще при живом отце, потому как траур годовой по их родителю еще не кончился и выдавать оставшихся в эту пору было бы неприлично.

– Что ж, Мария Васильевна, – сказал архиепископ густым ласковым басом. – В дом можно… устали с дороги. Долго ехали, путь неблизкий. Решил вот проведать вас в горестях ваших, духовное наставление привезти и лекарское вспоможение болящим… Дошло до меня, что болеют в Холмах, – правда ли это?

Вместо обстоятельного ответа, коего можно было ожидать, вдова неожиданно закатила глаза и повалилась на землю снопом – и подскочить никто не успел, поддержать. Архиепископ так растерялся, что стоял столбом, но выручили отец Мисаил и расторопный отрок-послушник. Подхватили, а тут и дворня подоспела.

В суматохе в дом входили, не по чину: впереди сомлевшую несли, девки дворовые голосили, дочери плакали, отец Мисаил семенил и все твердил, что главное-то он по такому случаю и не взял! Про архипастыря чуть совсем не позабыли – да он, по промыслу Господню, не горд был, зато умом остер и любое дело прозреть умел, как никто другой. Владыка Иоанн сразу смекнул: не пустая бумага ему пришла из этого сельца Холмы, ох, не пустая! Что-то тут и впрямь неладно… Что вдовица скорбная в обморок упала и что у дочерей явно глаза заплаканы были, да с лица обе спавшие – бывает… Если болеют все Борковские – одно, тут помочь можно. Отец Мисаил – лекарь дотошный, в самый корень зрит и на ноги поставит… Но что, если тут и впрямь другое? Уж больно суетятся, больно бегают вокруг, и все оглядываются, и лица у дворовых Дуниных-Борковских ох нехорошие, совсем нехорошие! Как будто боятся кого и по сторонам то и дело зыркают. И ставни в доме все заперты – это белым-то днем?! И лампады в каждой комнате под образами горят… Набожность и прилежание к вере – это хорошо, но праздника никакого большого нет, и дышать в комнатах, запертых наглухо и с этими огнями внутри, тяжко! Особливо после вольного-то воздуха, после дубравы да речной свежести с белыми утицами… Хуже, чем в возке с отцом Мисаилом рядом всю дорогу, право слово!

Однако прошел отец Иоанн куда указали, и под образа сел, и приличную беседу завел, пока лекарь монастырский у болящей хлопотал да парубки его узлы с травами в дом вносили и поклажу приехавших. Вдовица в себя пришла, и встала даже, и извинялась очень, что такие хлопоты… За стол усадили – чем бог послал с дороги, а у флигелей опять началась суета, но уже другая. Кур ловили, где-то далеко завизжала свинья… Петров пост недавно закончился, можно было вкушать скоромное, но для свинины было жарковато. Сейчас бы в самую пору ушицы, и рыбки жареной, карасиков в сметане… проголодались в дороге, вот и думалось о телесном, не о духовном. Но о духовном тоже успеется – не на один день приехали. Одним днем, как сразу понял архиепископ, такое дело он не разрешит.

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Как при осаде, или Своим умом

– А что ж у вас все на запорах таких, как при осаде? – Преосвященный от обильной трапезы разомлел, тем паче что и ушица была подана, и карасей, томленных в сметане, в достатке, и всего, чего душа его желала, сама того даже и не ведая. Хлебосольный дом, одним словом, богатый.

Вдова с ним за столом посидела, но пищи, считай, никакой не вкушала, так, самую малость, и то все ей на тарелку постное накладывали: огурцы да каши чуток… владыка острым носом потянул – каша совсем без масла! Нюх у Иоанна был исключительный, что на запахи, что на иное. Но и своей каши сиротской вдова едва клюнула. Была она женщина телесная, но с лица заметно спáла – значит, не один день хворает… А если живет так, что чувств лишается и не ест, значит, грызет ее что-то… уж не слухи ли те самые, из-за которых он приехал? И кто донос написал? Кто тут, в Борковке, грамоту знает, чтобы так письмо составить? Сама вдова явно не писала, да и дочери ее этого не могли… Девиц, кстати, и за столом не было – да и зачем девок за стол сажать? Это в Москве, говорят, теперь порядки новые: женскому полу свободы такие дали, о каких ранее не слыхивали. И своей волей теперь девки могли замуж выходить, и в празднествах им предписывали участвовать… и за стол их велено было сажать вместе с гостями, и даже вина наливать! Это уж было прямое беспутство, но, благодарение Богу, тут, в Черниговском воеводстве и в самой Борковке, жили по старине, тихо и благолепно. Девок вином не поили, венчались по родительскому благословению… но только зачем затворяются, словно от набега?

Владыка перед обедом и двором прошел, осмотрел все внимательно. Кто к кресту и руке подходил – осенял, спрашивал голосом своим ласковым: все ли благополучно? Никто ни на что не жаловался, однако народ как-то странно мялся, да и забор вокруг усадьбы стоял такой, что и в самом деле – хоть татар встречай! И ворота, несмотря на белый день, были заперты накрепко, и засовом заложены во всю длину, и охранник при них был с бердышом, и собачищи у ворот на цепь были посажены такие – не волки даже, медведи! Будто Борковские жили не в своей вотчине, широко и вольно, а нападения ждали, право слово!

На черный двор, где располагались хозяйство, людская, поварня и прочее, Иоанн пока не пошел, но поставил себе сходить непременно, когда будет прилично. Под предлогом вызнать, нет ли у холопов, может, нужды какой? Все люди, все человеки, все у Бога должны быть присмотрены, раз уж он пастырем назначен. Но пока не пошел, сидел за столом, хотя отцу Мисаилу уже можно было и встать, и отправиться по предписанию, он ведь сюда как раз лечить приехал, а не свинину, жаренную с луком и грибами, третью сковороду уплетать!

– Так, владыко, от жары затворяем… – неопределенно ответил на интересующий вопрос родственник хозяйки, то ли двоюродный, то ли троюродный брат – Иоанн не расслышал. При остром зрении и нюхе он к старости весьма ослабел слухом. Ну, оно иногда и к лучшему – свое думать способнее, чего зря пустое слушать!

Время шло к закату, уже скоро можно было и на покой: и с дороги, и после такого сытного повечерия. Устали все: хозяйка давно на женскую половину ушла, те, кто по чину был за стол с архиепископом посажен, тоже уже все носами клевали. Странно это было – они-то как раз не тряслись тридцать верст по самому пеклу, неужто ночью не выспались? Хотя при такой духоте и жаре и в самом деле ночью могло и не спаться.

– Ну что ж, – сказал он, вставая. – Благодарствую за хлеб, за соль…

Тут же подхватили, повели, где нужный чулан, деликатно показали. Послушник его уже в отведенном покое был – хороший паренек, расторопный и неглупый, Артемий. Глупости преосвященный не любил, хоть и терпел – не каждому ума отмеряно, люди все разные. Но Артемий был чистое золото – не раз владыка говорил, что при постриге даст ему имя Матвей – дарованный богом. Артюша был ему дан в утешение – понимал с полуслова, однако со своими суждениями не лез, больше молчал, чем говорил, и тем радовал Иоанна еще больше.

Разоблачив архиепископа и уложив на лавку, на три перины, сам в ножках прикорнул – вдруг какая надобность будет посреди ночи, в чужом доме это не в своей келейке, где все под рукой. Тут, правда, расстарались: и того притащили, и этого, и квасу холодного, льдом обложенного, – если попить захочется и чтоб не степлился к утру, значит.

Владыка лег, думая, что с устатку сразу и уснет, ан нет. В голове всякое вертится: и дорога, и письмо, и вдовица эта скорбная, и каша ее сухая, и прочее все… С боку на бок ворочается, вздыхает, потом – Артемию слышно – молитву тихо читать начал: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны…» Потом еще одну, и трисвятую – трижды, как и положено. Артемий слушал, и тоже вздыхал, и вторил – про себя, конечно, хотя и знал, что архиепископ на ухо слаб, можно и шептать: если тихо совсем – не услышит. Но тут почему-то тишина была еще глуше, чем в монастыре. Кромешная какая-то тишина, ровно под землей, в подполе, в самом глубоком подземелье им постелили. И ставни на окне плотные такие – ни лучика со двора не пробивается, а между тем полнолуние как раз было, и луна такая яркая, хоть и книгу читать можно. Книги Артемий обожал – их у владыки Иоанна было множество, потому что он тоже был книгочей и любил всякое мудрствование. Словом, привела Артемия судьба на место столь завидное при владыке, что он в который раз об этом порадовался и ко всем молитвам еще и благодарственную прочел, и о здравии Иоанна, раба божия, тоже.

Лампадок в их комнате было три: лилового стекла, зеленого и красного – густого, как кровь, или, скорее, как вино для причастия. И все три горели ровно, тихо, и лики над ними были такие утешительные, такие родные… И владыка уж давно уснул, и к нему сон тоже шел – ровный и милый, как эти огонечки, и видел его уже Артемий: лето ну совсем как сейчас. И бежит он по лугу босой, и трава такая – некошеная, не колючая стерня, а шелковая трава-мурава, что называется. И в ней цветочки всякие: и колокольчики лиловые, и ромашки в зеленой-зеленой листве, тонкой, посеченной, и пахнут. И еще – гвоздички алые-алые – слезы Богородицы… И так не хочется ему ногами эту траву мять и цветочки эти красивые – тоже ведь творения Божьи, да и живые ведь они? И чудится Артемию, что у каждого цветка свое лицо, и свой голос, и глаза на него глядят, кроткие такие глаза, как у детей или у коровы, скажем… И ноги Артемия сами собой поднялись, чтоб траву с цветочками не топтать, и – о чудо Господне! – полетел он над лугом, над всей его красотой, над цветочными глазами и еще выше… И над селом Борковка поднялся – над обеими берегами, и хатками беленькими в садах, и над молодицами, которые вишневыми своими глазами тоже на него смотрят, над колодцами, над нивами, над речкой с мостом, и над домом, в котором его тело спит, и уже так высоко – выше колокольни! Только глядь, а на колокольне-то человек стоит! Подлетел он к нему совсем близко… и ужаснулся! Потому как и не человек это вовсе, а что-то страшное… Рот весь в крови, будто он кровь пил или тех гвоздичек, что человечьими глазами на лугу смотрели, всех как есть загрыз… Упырь! Тот самый, про которого в грамоте было писано, – и вот он где, оказывается! Вот он где прячется! Да и не прячется он вовсе – стоит и смотрит во все стороны, а потом вдруг как закричит: «Всё-о-о-о моё-о-о-о!..»

– Вот оно-о-о-о… во-о-от оно-о-о!.. – кричали где-то в доме, и что-то грохотало, и сыпалось, и разбивалось с треском.

Артемий вскочил, в темноте не сразу разобрав, что спит не в сенях при келье архиепископа, а совсем в другом месте, и треснулся головой о лавку. С перепугу не сразу и свечу нашел, и кресало. Пока огонь вздувал, крики поутихли, но беготня еще долго слышалась, и всхлипывания, и плач чей-то… и даже выли где-то в другом конце дома – должно быть, на женской половине, как по упокойнику.

Владыка сидел среди перин и тоже слушал – и ни слова не говорил. Но слушал внимательно, и Артемию только рукой махнул, когда тот сунулся, – не мешай, мол. И только когда все окончательно стихло, спустил на пол старые тощие, как у ощипанного петуха, ноги и сказал:

– Словом Божьим, сдается, в этом месте мы не поможем, Артюша. Своим умом будем действовать!

И Артемий сразу успокоился и даже говорить ничего не стал – и так все понятно стало. Своим умом – так своим, значит.

Сегодня, сейчас. Все пропало, или Будем искать!

– Ну вот, я же говорил – все на месте! – заявил Николай Николаевич, указывая на свой огромный несессер. Но в том, как он доставал его из бронированного хранилища, вдруг почувствовалась какая-то неуверенность. Руки моего нового друга задрожали, и он едва не уронил свой тяжеленный сундук. Подскочивший генерал вовремя принял переносной сейф и водрузил его на стол.

– Сейчас… – сказал Ник Ник. – Одну минуточку… сейчас! Что-то голова… закружилась! Ничего… уже прошло.

Он набрал комбинацию на крышке, покрутил колесики и повернул ручки. Откинулась крышка, и под ней обнаружилась стопа футляров – все в точности такие, как я помнил в прошлый раз. Но Николай Николаевич нервическим движением выхватил верхний футляр, открыл его, и… Он оказался пуст!

– Я… я сразу почувствовал… по весу! Сразу… – лепетал коллекционер, на лицо которого было жалко смотреть.

Он раскрывал один футляр за другим – тщетно. Хранилище было полностью опустошено.

– Диадема… – бессвязно перечислял сломанным голосом ограбленный олигарх. – Тиара… парюра… тиара… ожерелье… парные браслеты императрицы Евгении… и перстень! О боже мой! – Он схватился за голову, побледнел еще больше и рухнул бы, если бы меня не оказалось рядом.

– Лев… Вадимович! – прохрипел он. – Как… как же так?!

– А вы говорите – женщина пропала! – припечатал бездушный остроносый генерал. – А тут не только женщина… пропала! Опись драгоценностей у вас есть? Да вы не вскакивайте… водички выпейте! Есть у вас тут вода? – спросил он меня, а рыжая полицейская капитанша просто поднялась, открыла бар с холодильником и достала из него бутылку воды. Налила стакан и молча подала несчастному ограбленному. Я только удивился, откуда она узнала, что вода там? Или бывала тут раньше… или это та самая хваленая интуиция, которую я так люблю приписывать своему вымышленному Максу, – а, выходит, она существует на самом деле?

– Выпейте, – сказала она своим медово-коньячным голосом, от которого у меня даже мурашки забегали. Глаза у нее тоже были медового цвета. – Лекарства у вас тут какие-нибудь есть? – шепотом спросила она меня.

Лекарств была целая куча, но я не знал, какие от чего… в чем мне и пришлось признаться.

– Давайте, – сказала она, выбрала какие-то таблетки, выдавила на ладонь сразу четыре штуки и, как ребенку, предложила Николаю Николаевичу: – Вот… валерьяночки…

Он, словно автомат, сомнамбулически взял предложенное, положил в рот и запил.

– Описание украденного мне нужно как можно скорее. Помещение я опечатываю. Сейчас приедут криминалисты…

«Ого! – подумал я. – Серому Волку криминалисты очень не понравятся!»

– Послушайте, – сказал я, думая не о Светкиных выгодах и клиентуре, а скорее о том, чтобы пощадить нервы, репутацию и самолюбие Николая Николаича. – А нельзя ли, чтобы криминалисты приехали… ну, скажем, как группа отдыхающих… Рыбаки, игроки в гольф… и все такое.

– Понимаю, – сказал назвавшийся Игорем Анатольичем Лысенко. – Вы хотите все это сохранить в тайне? Но существует и тайна следствия. Ничего не будет разглашено – пока преступница или преступники не будут найдены и осуждены…

– Сколько дней прошло с тех пор, как все это пропало? – тихо спросила меня медовая капитанша.

– Четыре, кажется… или уже пять… – ответил я и по выражению их лиц понял: дело тухляк. Безнадежное дело. За это время красавица Лин, ставшая счастливой владелицей раритетов ценой в несколько миллионов – или в несколько десятков миллионов, или даже в несколько сотен этих, таких заманчивых миллионов зеленых денежных знаков! – успела уехать далеко-далеко… В другую страну или даже в другое полушарие…

– Будем искать! – нарочито бодрым голосом сказал генерал. – Такие вещи не просто безделушки, не бумажки денежные и не золото в слитках – хотя и это находят. А тут каждая вещь – музейный экспонат… и так просто их не продашь! Будем искать!

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Будем искать, или Настави я на путь прав

– Будем искать! – шепотом сказал владыка всей честной компании: приставленному к нему послушнику Артемию, отцу-лекарю Мисаилу и одному из возниц – бойкому и хитрому мужику Степашке. Второй возница, Ерема, был нерасторопен и уж больно простодушен, так что для того дела тайного, ради коего их архиепископ Иоанн собрал, не годился, – зато силы у него было, как у Самсона библейского. Львов в их краях отродясь не видывали, но медведя Ерема голыми руками уж точно мог заломать.

Искать было надо: упыря этим вечером видели все, не то что в середу на прошлой неделе, когда полковнице Марье Васильевне не то поблазнился весь в крови покойник, не то и вовсе ничего не было – одно расстройство всего организма, при котором и не такое может мерещиться: и гады, каких никогда и в книгах не видывали, и черти адские, и даже соблазн плотский, словно живой.

Сегодня архиепископ Иоанн служил в местной церкви вместе с тамошним причтом. Выстояли службу в храме все домочадцы, и челядь, да и почитай все село Борковка. В храм, понятно, все не поместились, потому как народ в Борковку съехался чуть не из Чернигова. В Чернигов архипастырь ездил один, даже и без Артемия. Сказал – по делам, но послушник знал – на могилу усопшего поехал, Василия Касперовича. Что хотел владыка там увидеть, неизвестно. Сам не сказал, а Артемий спрашивать не мог. Могила-то ему была зачем? Что архиепископ там хотел узнать? Однако что-то наверняка разглядел, потому как вернулся довольный и даже веселый. И обедню служил весело, глазами сверкал, и проповедь говорил громко, внятно, доступно. Про жизнь богоугодную, когда людям – людское, а Богу – Богово и когда каждый от щедрот своих дает. И про покойного очень хорошо говорил, про Василия Касперовича: кроме этой церкви, полковник своим коштом еще две выстроил – Петра и Павла и Вознесения, а в другие храмы и иконы жертвовал, и целые иконостасы! И на ремонт щедрой рукою давал, и на кресты, и на колокола, и почил сном праведника, и утвердился дух его в раю… И что в этом никаких сомнений ни у кого быть не должно, а остальное – морок и мракобесие. Слово «мракобесие» у владыки было любимое – очень он за всяческое просвещение радел и против суеверий вредных, что истинной вере только помеха, выступал. Сказал еще, что на могиле Василия Касперовича его парсуну утвердили – по-новому портрет. Написана как икона, и на той парсуне, сиречь портрете, Василий Касперович прямо как живой и словно сияние от него исходит, яко со праведниками только бывает. И повесили над могилой доску памятную, где про все дела его добрые выбито…

Слушали владыку тихо, муха пролетит – заметишь. Только вдова все плакала да носом всхлипывала, не могла сдерживаться. Что поделаешь, болезненная женщина, а от поста, что сама на себя наложила, самовольно, совсем ослабла. Отец Мисаил ей пост больше держать не велел, но и есть она пока не могла, потому как нутро питаться отвыкло. Велел ей травник кормиться помалу, но часто, пока в силу снова не войдет, но еда из нее вся обратно истекала, родные уж бояться стали, как бы и она не померла. А тут прямо осиялась вся, от добрых-то владыки речей! Ласковое слово – оно и кошке приятно, не то что человеку! И духом укрепилась Мария Васильевна, и исповедалась, и причастилась.

И все после слов владыки Иоанна как прозрели: нету никаких упырей, не бывает! Это враг рода человеческого морочит, видения насылает, хочет веру пошатнуть. С тем и из церкви все пошли, крестным ходом вокруг села, с пением. Хлопцы крепкие хоругви несли и кресты, а впереди всех – архиепископ, по правую руку – священник борковский, а по левую – отец Мисаил. Артемий сзади них шел, нес свечу пудовую, полковницы жертву. Она, как и муж ее покойный, очень к вере пристрастна была и церкви привержена.

Хор пел, чисто ангелы на небеси, и старики пели, и молодицы, и детки тоненькими голосами выводили: «…и настави я на пу-у-уть пра-а-ав, внити во гра-а-ад оби-и-ительны-ы-ый…» Вечер был тих и светел, и солнце уж садилось, и прохлада снизошла, и туман пошел по-над рекой, и были и в природе, и в людях словно некое благоволение и умиротворение. Всю половину села, где храм, уже обошли и всем ходом как есть к мосту двинулись – на ту сторону, значит, дело завершить…

Как вдруг откуда ни возьмись посреди моста фигура возникла – громадная, выше роста человеческого. Волосы и борода белые, как и у покойного полковника были, но только все в крови, и кровь свежая с усов и рта еще капала. Должно быть, сам архипастырь не ожидал в таком виде покойного Василия Касперовича узреть живым днем; одно дело – слушать, как бабы глупые рассказывают, что покойник под окном стоял и смотрел, а совсем другое – всем обществом его увидеть!

Владыка Иоанн от неожиданности остановился, и отец Мисаил встал как вкопанный, а священник отец Филимон так и вовсе остолбенел и даже рот открыл. Артемий сзади, как стали на мост спускаться, под ноги больше смотрел, чтобы пудовую свечу не накренить и не загасить, поэтому он упыря сразу и не увидел, но наскочил от неведения на троих столпов церкви и тут уже, споткнувшись, упал. А упырь все стоял и смотрел, и кровь изо рта его лилась, и народ сзади страшно закричал, и бабы завизжали и стали бежать кто куда. Задние-то сразу побегли, потому как им сверху, с берега, было все видно как на ладони, а передние, коим страх хоругвями застило, еще вперед двигались и налетели на священство и на вдову, что закричала так ужасно, что мороз по коже пошел, а затем чувств лишилась и упала, никто и подхватить не успел. Вот на эту-то несчастную и другие попадали, и дочерей полковничьих едва не задавили – хорошо, великан Ерема народ отпихивал да сдерживал. А потом и отпихивать уж никого не пришлось – все обратно побежали, от страха иконы роняя, а некоторые и бежать не могли – падали, головы руками закрывали, а иные и обмочились.

Очень Артемий гордился, что владыка почти сразу в себя пришел: крест свой над головой воздвиг и сказал:

– Изыди, враг рода человеческого!

И тут уже и Артемий стал читать:

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его!..

А за ним и остальные: отец Мисаил тоненько, но твердо, а отец Филимон дрожащим басом… И тут упырь весь затрясся, покачнулся, и вдруг… вспыхнуло, грохнуло, дымом все заволокло еще более густым, чем туман, который с реки наступал, – и пропало видение. Только всплеск был сильный, будто вурдалак в воду с моста рухнул, хотя отец Филимон потом утверждал, что черт проклятый в самое пекло провалился, и он сам в одну секунду узрел и пещи огненные, и чаны с кипящей смолой, и грешников…

Вдовицу потоптанную Ерема на руки поднял, девушки с матерью рядом сами шли. Народ частью разбежался совсем, а остальные к священству жались – так все и вошли на полковничий двор, за крепкий забор, и засовом затворились, и собак спустили.

Марью Васильевну отец Мисаил сразу стал отварами отпаивать, но очень плоха вдова была, может, и не жилица даже. Артемия владыка с собой позвал – опять на тот проклятый мост, пока не стемнело окончательно. Очень он идти не хотел, жутко ему было… но что ж, одного отца Иоанна отпускать, что ли, да еще и на ночь глядя?!

– Ерему с собой возьмем, если очень боишься, – с усмешкой сказал архиепископ, и Артемию стало стыдно: ладно, землепашцы неграмотные, суеверные, верят во всякое – и в гром небесный, и в бабу-кикимору, и в домового… а он-то при просвещенном владыке! Который если сказал, что не бывает никаких упырей, значит, так оно и есть!

На мосту Иоанн долго ходил, а в одном месте чуть не на коленях ползал, потому как действительно стемнело и туман был такой, что едва друг друга различали. Но они фонари с собой взяли, и ночь в июле не так скоро наступает. Владыка что-то там и скреб, и на тряпицу собирал, и нюхал, и Артемию нюхать велел: чем пахнет?

– Порохом вроде… – неуверенно сказал он. И тут же вспомнил – точно, пороховой вонью тогда от упыря шибануло, а ему почему-то подумалось – серный дух, адов смрад это!

– И зачем упырю порох? – спросил архиепископ не то у Артемия, не то у самого себя.

– Не знаю… – растерянно сказал Артемий.

– И кровь на мосту – настоящая. Вон сколько натекло…

– Так что, и вурдалак настоящий был? – испугался Артемий.

– Учишь вас, учишь, – рассердился владыка, – а вы все как темные! Ничего не видите, ничего не слышите, ничего не замечаете! Я тебя наставляю на путь прав, а ты все норовишь в сторону! Самый настоящий вурдалак тут был, то-то и оно! А поскольку вурдалаков не бывает, то что?

– Что? – переспросил Артемий.

– Господи, – попросил Иоанн, – дай мне терпения христианского, потому что разума ты мне даже больше, чем надо, дал! Да потому что кому-то очень нужно, чтобы тут, в Борковке, упырь появился! Кому это нужно и зачем?

– А и в самом деле? – заинтересовался и удивился Артемий.

– То-то и оно! – строго сказал владыка, воздев кверху перст. – То-то и оно!

Сегодня, сейчас. Договор остается в силе, или Детективная история

– Как там твой друг, Лева? – спросила Ирочка. – Ему уже лучше? Что-то его совсем не видно…

Да, Николай Николаевич в последнее время на людях не появлялся. Естественно, над его биографией мы работать перестали. Во-первых, это было совершенно невозможно, учитывая его состояние и то, как он был занят, отвечая на всевозможные вопросы, которые задавали многочисленные люди, сменяющие друг друга, – должно быть, разные криминалисты-специалисты. А во-вторых, мне даже неловко было ему напоминать об этой самой биографии, которую он намеревался преподнести в качестве свадебного подарка той, что его обокрала. Хотя книга обещала получиться и занимательной, и интересной, а местами даже захватывающей – но, как я полагал, вспоминать об эпизоде своей жизни, сопутствовавшем написанию этой книги, ему было бы тяжело.

Я в который раз подивился проницательности и выдержке этого человека, когда на следующий день после обнаружения пропажи, лишь только у него выдалась свободная минута, он призвал меня к себе и объявил, что наш договор остается в силе и что свой гонорар я получу в полном объеме в любом случае.

– Ну что вы, Николай Николаевич… – смутился я.

– Нет, это вы что, Лев Вадимович! – тут же строго оборвал меня он. – Вы-то почему должны пострадать? Если эта мерзавка так поступила со мной, то отчего я должен поступать некрасиво с другими людьми? Я немножко приду в себя… и мы продолжим. Да, продолжим! А пока… отдыхайте, учитесь играть в гольф… это место для меня… гм… утратило некую часть своего очарования, но мы с вами будем приезжать сюда… иногда… если вы, конечно, не против!

– Я не против… – совсем растерялся я.

– И потом, у вас же есть и другое занятие! Вы же еще одну книгу пишете… этот ваш исторический роман! И пишите, замечательно у вас получается… что-то среднее между вашими любимыми детективами и моим любимым Болеславом Прусом. А знаете, кстати, что его роман «Фараон» очень любил Иосиф Сталин? Правда, странно, что и хорошие, и очень плохие люди часто любят одни и те же вещи? Одну и ту же литературу, музыку, плачут от одних и тех же стихов… Иногда кажется, что тираны просто не имеют на это права! Но ведь в каждом из нас есть и хорошее, и плохое? И бывают такие моменты в жизни, когда плохое перевешивает… да, бывают! И мне нравится, что вы это тоже замечаете…

Я внезапно увидел Николая Николаевича – Ник Ника, ядовитого старикашку, как я его частенько мысленно именовал, глубоко уязвленным, разочарованным, задетым в своих самых лучших чувствах – но несломленным. Да, несломленным! И это, пожалуй, самая сильная черта его характера, подумалось мне. Этот человек был стоик и спортсмен – в том замечательном смысле этого слова, какой в него вкладывали англичане прошлого и позапрошлого веков и какой иногда вкладывают и теперь. Потому что даже в наше время лучше не скажешь!

– Николай Николаевич – настоящий спортсмен! – сказал я.

– Да? – удивилась наивная Ирочка. – А каким видом спорта он занимается?

– Это я так… в общем смысле…

– Кажется, я тебя поняла, – медленно проговорила она. – А… ты давно с ним дружишь?

– Нет, – честно признался я. – Мы знакомы примерно год, а дружить… дружить, наверное, начали вот только что… на днях… ну, когда все это произошло. Кстати, ты прочитала, что я тебе дал?

– О да! – Милая Уточка тут же забыла о болящем спортсмене и затараторила: – Но это же совершенно… совсем другое! До этого… ну как тебе сказать… до этого все было как бы в едином стиле… ну, такой… ну, я не знаю. Я в литературных стилях не разбираюсь, но классика, короче. Или Ренессанс? Ну, исторический стиль. И тут вдруг – такой махровый фольк! Прям избушка на курьих ножках… все такое народное! Черниговские леса и упыри! И стиль совсем другой! Это что… можно в одной книге так совмещать?

– Если концепция одна, то почему и не совместить? – несколько уязвленно сказал я, хотя в чем-то Ирочка была права. И как это со мной произошло, я и сам не понял! Должно быть, это от случившегося похищения века меня внезапно снесло из галантной Европы в черниговские леса, почти на родину богатыря Никитича… Иначе как этим обстоятельством мне трудно было бы объяснить изменение стиля, и языка, и места…

Я сидел молчаливый и сосредоточенный, и вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль: а не виноват ли в этом во всем – в том, что случилось и со мной, и с Ник Ником, – этот проклятый и проóклятый перстень, о котором он сказал, что лучше бы потерял всю остальную коллекцию вместе с той частью, что уже пропала, но только не его?! Почему это кольцо ему так дорого? Или же оно и в самом деле не имеет цены… или оно не имеет цены только для Николая Никитича? Хотел бы я это узнать! Но я не мог спросить об этом… не смел. Поэтому я придумывал свою историю – историю, которая не существовала, но могла существовать! Кольцо и в самом деле было свидетелем эпохи… и оно на самом деле меняло владельцев! И, возможно, оно также менялось вместе с ними? И само влияло на тех, кто его носил или надевал? Вот и я невольно попал под его чары, умудрившись родить на свет его виртуального двойника… И теперь выдуманный коварный перстень Борджиа может стать реальнее настоящего, потому что уже творит со мной что хочет!

– Но в целом мне очень, очень понравилось! – сказала Ирочка. – Мне даже захотелось почитать продолжение твоему другу… он так хорошо слушает! Как тебе кажется, Лева, ему понравилось мое чтение?

– Ты была просто бесподобна! – сказал я.

– Ты тоже бесподобен! – Она довольно засмеялась. Крутой утиный носик задрался от удовольствия, волосы пушились в беспорядке – должно быть, утром Уточка была в своей стихии, то есть ходила на озеро или во внутренний бассейн плавать. Я же все утро ленился… потому как снова вошел в собственный ритм: писал до полночи, потом дрых до полдня… правда, на тренировки с Ирой ходил исправно. Возможно, крутым гольфистом я не стану, но… Я не успел додумать дальше этого «но», потому что Ирочка потребовала ответа:

– А этот архиепископ Иоанн – он найдет того… упыря? И это будет детективная история, да?

– Да, это будет детективная история, – раскрыл я карты, и она чуть не запрыгала от удовольствия.

Все-таки Уточка была бесконечно очаровательна, и непосредственна, и… умна! Да, умна, несомненно. «Конечно, она умна, Стасов, – сказал внутренний голос, который так любил меня поучать. – Иначе как бы она занималась этими своими финансами? Неумна она только в том, что выбрала этого хлыща Даниила. Но Уточка, выходит, еще и удачлива, потому как от него ее избавил случай! Счастливый случай, избравший своим орудием Светку. А девушка поплачет, да и утешится… и, слава богу, не с тобой! Потому что ты все еще жаждешь Киры… увы, ты хочешь несбыточного и желаешь невозможного!»

– Да, это будет детективная история, – повторил я. – И у меня, похоже, уже созрело ее продолжение!

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Осиновый кол в сердце

– И молния туды ка-а-ак вдарит! И камень на его могиле поганой ка-а-ак треснет! Напополам! И оттелева кажную ночь – как бог свят, люди видели – он и выходит! И садится в карету, а в карету шесть вороных коней запряжоны! И у их, у коней энтих, из ноздрей дым валит! И везут они его сюда, значит… и тут он кровь и пьет! И гуляет до самого рассвету, а как только первый кочет запоет, он в свою карету шасть – и обратно, в могилу!

– Господи, спаси и помилуй! – крестятся в людской. Кухарка, тетка особо впечатлительная, даже вскрикивает.

– Да как же он в могилу-то попадает, ежели могила в Чернигове, а петух тута поет? – спрашивает рассудительный кучер полковницы. – Тудыть еще доехать надо… путь неблизкой!

– А как нечистая сила сюда попадает? – ехидно спрашивает рассказчик. – От пекла тоже путь неблизкой! Уж они пути свои знают! А еще видели, как он крови напьется и как петух-то его спугнет – он шасть в колодец! В тот самый, что позадь усадьбы… высох который. Видать, оттудова прямой путь… пекло – оно под землей, и колодец-то в землю уходит!

– Охти мне! – хватается кухарка за грудь. – А я туды за щавелем намедни ходила! Щавель там растет крупный! Ну нигде такого щавелю нет! Хо-о-оспа-а-ади-и-и…

– На крови тот щавель! – поднимает заскорузлый палец рассказчик. – Оттого такой и крупный!

– Вылить… вылить! Немедля! Охти мне…

– Да ты погодь, тетка, выливать! – Молодой насмешливый парень смотрит на компанию с явным недоверием. Он только вечером приехал с посланием к владыке из епархии и еще не совсем в курсе дела, поэтому так и храбр. – Борщ-то у тебя, небось, с убоиной? – спрашивает он. – Наваристый борщ?

– Со свининой. – Кухарка поджимает губы.

– Так ты его сюда тащи, – говорит он. – Все равно выльешь без пользы, а я съем.

– Не надо, – говорит одна из домашних девушек тоненьким голоском. – Не ешь… заболеешь… – Приезжий, статный, красивый, явно ей нравится.

– Тащи, тащи! – говорит смельчак. – Щас спробуем!

– А еще, – рассказчик понижает голос, недовольный тем, что внимание от него ушло к каким-то там щавелю и борщу, – он девок молодых портит! Как высосет он из них крови, так девка уже замуж и не хочет! А даже если и хочет, то ее никто не берет! Сваты такой дом десятой дорогой обходят, потому что девка такая и сама потом кровь пьет… Бывает, выдадут все же такую взамуж против воли или за большим приданым кто погонится, а она встает по ночам и идет к свекрам на половину… Тихо идет, ну чисто по воздуху плывет… нигде ничего не скрипнет, и двери сами собой отворяются… И она сначала свекруху изводит, а потом и до свекра добирается, и шею ему прокусывает…

– Бабы потому что всегда вкуснее, – с улыбкой комментирует насмешник. – А у мужиков кровь с дегтем, да и бородища такая – пока до крови доберешься, полон рот волосьев набьешь!

– …и тени они не отбрасывают, и собаки их чувствуют и воют!

С улицы и в самом деле вдруг доносится протяжный, жуткий вой.

– С нами крестна сила! – Кухарка как сноп валится на лавку и от ужаса засовывает себе в рот передник. Начинает одна собака, но вскоре вой становится гуще и многоголосее, к первому леденящему душу завыванию присоединяются новые и новые…

– Да ты, тетя, того и гляди сама помрешь! – жалеет кухарку приезжий. – Давай я пойду, пугану кобелей этих, а? Развылись, чисто по покойнику…

– Нет! – пугается вся женская половина. – Не ходи! Нельзя на улицу до утра выходить! Там он бродит!

– Вот ты не веришь, – с осуждением говорит рассказчик, – а у нас все село его видело! Как крестный ход-то шел, все видали! Потому как нельзя ему было попов с крестами на ту сторону пускать! Когда б они все село кругом обошли, тут бы ему и каюк! Упал бы он тогда в свой колодец, и прахом рассыпался, и больше бы уж не возвернулся! Стал он, значит, посередь моста, руки протянул… длинные-предлинные! А с зубов кровь так и каплет… и глаза горят! Хорошо, попов трое было – они три молитвы читали, а это им хуже кола осинового… Не смог он никого угрызть, завертелся на одном месте, заревел да под землю и провалился! Прям через мост, в дыму адском, серном. Все видели. Провалиться-то провалился, однако крестный ход-то до конца не дошел! Значит, он опять вылезет и теперь будет ходить и ходить… пока место пусто не станет! Сначала жену свою изведет, потом дочек… как укусит – так их замуж и не возьмут! И будут они чахнуть…

– Да девок и так замуж уж никто не возьмет, – басит кто-то из запечной темноты. – С такой славой им теперь в вековухах сидеть, все равно, укусит их упырь-полковник или пожалеет родную-то кровь! А по-хорошему, могилу-то его надо разорить совсем и гроб сжечь, а ему голову отрубить, а в сердце осиновый кол загнать! Только так, говорят, с ними и надо!

– Говорят, открывали уж могилу-то, – продолжает рассказчик, – да сделать ничего не смогли! Как открыли – а он в гробу как живой: губы красные, щеки, как у девки, румяные, а в зубах трубку держит, и из трубки дым идет! И кто этот самый дым вдохнул, те на следующий день заболели, а к вечеру и Богу душу отдали! Теперь и трогать боятся…

– Еще чеснок, говорят, помогает, – вставляет какая-то из баб, и ей отвечает целый хор голосов:

– Едим… едим чеснок! Весь день ходим и жуем!

– Хоть топор уже вешай от вашего чесноку, – замечает еще один молодой и язвительный голос. – И не есть его вовсе надо, а на шее носить!

– Да кругом уж носим! – ответствует одна из баб, видимо, бойкая и тоже насмешница. – Во всяких местах!

– Ему те твои места без надобности! – говорит кто-то, и все смеются, а затем еще один голос замечает:

– Да когда ж кобели-то эти заткнутся, а? На двор выйти надо… после этого самого щавелю живот что-то прихватило!

– Это тебя, дядя, медвежья болезнь прихватила! – Приезжий молодец до сих пор хорохорится и явно не верит в ночные повествования. Да и в какой людской не рассказывают таких страшилок-побасенок?

– Больно ты острый умом! – Рассказчик наконец обижается всерьез. – Неустрашимый – так пойди, выйди! Собак не обманешь – точно он там!

– Да ладно… – говорит приезжий. – Вот дохлебаю и выйду! Подумаешь! Не верю я ни во что такое! И крест святой ношу! Не слыхал я такого, чтобы крещеного человека нечисть тронула! – Он решительно отставляет миску, идет к двери и твердо отодвигает засов. Брякает тяжеленный крюк – и парень исчезает в темноте.

В людскую с улицы врывается отчаянный разноголосый вой, лай и скулеж, но затем кто-то захлопывает дверь, и при этом сквозняком задувает свечку. Пока выкресывают новый огонь, кто-то из баб тоже начинает тоненько поскуливать от страха. Наконец темнота отступает – и тут же с улицы доносится отчаянный, нечеловеческий крик.

– А-а-а-а!!

А затем:

– Впустите! Впустите!

С улицы рвут на себя кухонную дверь, которая не поддается. В людской начинается паника, но кто-то соображает и таки впускает внутрь давешнего насмешника, не соображающего, что дверь нужно было не тащить к себе, а просто толкнуть. Парень буквально вваливается в помещение, лицо у него даже не белое, а зеленое, руки дрожат, на шее – багровый след, словно от ножа или, скорее, исполинского когтя.

– В-в-видел! В-в-видел! – трясясь, говорит он. – В-видел упыря!

Он зажимает шею рукой, сквозь его пальцы так и хлещет.

– Полотенце! Полотенце дайте перевязать! – кричит кто-то.

– З-за шею… за шею он меня схватил…

– Укусил?! – в ужасе вскрикивает кухарка.

– К-кажется, не успел…

Все крестятся, ахают, посылают на господскую половину за лекарем – монахом Мисаилом, но никто не решается снова выйти на двор, где бродит вурдалак.

– Глаза… глаза красные и светятся! – говорит раненый. – Волосы белые… огромный!.. Как наскочит! Я так и упал, а он меня по шее!..

Раненого укладывают на лавку, дают воды, но вскоре ему становится совсем худо. Зубы стучат, у парня начинается жар, а потом и бред. Когда начинают неистово голосить петухи и встает солнце, и свидетели происшествия решаются выйти из людской, помогать уже некому. Гонец, привезший владыке Иоанну письмо, мертв.

Сегодня, сейчас. Еще одна страница дописана, или Поставить новую цель

– Лев Вадимович, а вы счастливы?

Глупо спрашивать: «А вы, Николай Николаевич?» – хотя и очень хочется. Потому что вопрос неуместный и очень личный… провокационный такой вопрос – поэтому я не отвечаю совсем. И мы опять сидим молча, созерцая закат: еще один день прожит, еще одна страница дописана. Моя страница… а что происходит с моим патроном, я не знаю, хотя и сижу с ним бок о бок на веранде, наслаждаясь вечером, видом и отсутствием пустого светского трепа. Оказывается, Ник Ник принадлежит к людям, с которыми комфортно молчать, – бесценное качество, как по мне. И вопрос, который он задал, личный вопрос, стал первым за этот вечер… и вообще первым вопросом такого плана за последние дни.

– Простите… – говорит он. – Случайно… получилось.

– Знаете, Николай Николаевич, в моей жизни очень многие вещи происходили, да, пожалуй, и сегодня происходят, совершенно случайно! Например, я случайно познакомился с одной замечательной девушкой… Нет, вы не подумайте, ничего такого. Я не влюбился. Но… это совершенно исключительное существо, правда! И спасибо случаю, который нас с ней незапланированно свел. Не хочу выражаться пафосно, но, видимо, придется: эта девушка может вернуть веру в человечество кому угодно, даже такому закоренелому цинику, как я!

– Неужели это та, которая мне читала? С детским голосом? – изумленно спрашивает он. – И что в ней такого… удивительного?

– Это трудно объяснить. На первый взгляд, и нет ничего… Да, вспомнил, когда я впервые ее увидел, она мне совсем не понравилась. Они сидели… она и этот ее жених, и я еще подумал, что она дочь очень богатых родителей, а он – явный охотник за приданым. И что у нее надутый вид, скверный и требовательный характер, а еще что она совсем некрасива…

– Разве? – удивляется Николай Никитич, человек с безупречным вкусом, три жены которого, кроме первой, Ольги, на которой он женился явно по любви, и второй, Инны, – по неразборчивой страсти, были выбраны им, словно щенки от призовых родителей – с прицелом на выставочный экстерьер, да простит он мне сии рассуждения, но ведь таковы описанные им самим факты! – Ну, наверное, я ее плохо рассмотрел. Собственно, мне как-то не до того было… Однако мне показалось, что она такая… очень миленькая! Кстати, она что, уже уехала?

– Нет. Мы с ней каждое утро в гольф играем.

– А почему она не играет со своим женихом? Который охотник за приданым?

Мне не хочется сплетничать и сообщать, что они практически расстались, поэтому я отвечаю уклончиво:

– Он не любит гольф. Он предпочитает ловить рыбу.

– Угу! – саркастически хмыкает Ник Ник. – Крупную рыбу в мутной воде! Лев Вадимович, когда я еще не знал вас так… м-м-м… близко, я даже не предполагал, что вы такой скрытный! Я думал, что писатели – это сплошное бла-бла-бла! И что они просто невыносимы в общении! И что от них голова раскалывается. Но вы действительно… невыносимы в общении! Потому что из вас слова лишнего не вытащишь!

– Прекрасно! – говорю я. – Я действительно невыносим, признаю! А вот насчет расколотой головы мы с вами можем поговорить и поподробнее!

Он несколько странно на меня взглядывает: не издеваюсь ли я? Ведь это именно он год назад пытался раскроить мой череп на две части!

– Шутка… это всего лишь шутка! – успокаиваю его я. – А насчет бла-бла-бла – мне вполне хватает этого на бумаге. Туда все и уходит. В домашнем обиходе я тихий и спокойный… иногда.

– Снова шутка? – недовольно бурчит мой собеседник.

– Большую часть своей сознательной жизни я прожил один. Жены меня… – я чувствую, что вступил на скользкую дорожку, но все равно заканчиваю: – Бросали. Сын уже взрослый, живет в другой стране. А из домашних питомцев у меня только кактус. Который тоже совершенно самодостаточен и не желает, чтобы к нему приставали.

– Значит, вы вполне счастливы… – делает неожиданный вывод Ник Ник. – Вы живете как хотите и занимаетесь чем хотите… и вам даже за это платят. Иногда. – Он не может удержаться от того, чтобы не выпустить эту весьма ядовитую парфянскую стрелу. Поскольку он наводил обо мне справки и теперь о моих мизерных писательских гонорарах ему известно все.

– Да. Счастлив тот, кто просто идет к цели. А когда цель уже достигнута, что остается?

– Нужно поставить себе новую цель, только и всего!

– Так просто?

– Многие сложные вещи можно разложить на простые. Да, кстати, вон этот ваш… любитель рыбалки! Поймал весьма-а-а крупную рыбу, мне так кажется! – Господин Никитич упирает свой перст на парочку, возникшую на нашем горизонте, – Ирочкиного бывшего Даниила и Светлану Владимировну собственной персоной. Светочка подплывает к нам величественно, как адмиральский крейсер.

– Добрый вечер… Николай Николаевич, надеюсь, вам удобно в предоставленном номере? – осведомляется она.

– Вполне. – Ник Ник поджимает губы: подобные расспросы ему неприятны, да еще и в присутствии третьего лица! Который стоит, делая вид, что ему все это невыносимо скучно и вообще даром не нать – смотреть, как дама сердца расшаркивается перед каким-то мелким и вредным старикашкой, которого отчего-то переселили в совершенно роскошный номер для новобрачных, а он при этом еще и козью морду строит!

Господин Никитич между тем и в самом деле недоволен:

– Но я хотел бы как можно быстрее въехать обратно… и не затруднять вас, Светлана Владимировна… тем более номер может вам понадобиться!

Это не то какой-то странный намек, не то еще одна неожиданная парфянская колкость – не скажу, что эти двое терпеть друг друга не могут, но постоянно пикируются… и, похоже, получают от этого своеобразное удовольствие!

– Я была рада помочь! – царственно говорит Светка, берет под руку свою добычу, и они удаляются.

– Вот еще одна особа, которая все время в поиске и которой это не надоедает! – говорит Николай Николаич. – Кстати, вы знаете, что акулы всю жизнь движутся и никогда не останавливаются? Потому что жабры у них устроены так, что не могут прогонять воду через себя самостоятельно, и, если акула перестанет двигаться, она просто задохнется?

– Я не знаток акул! – честно признаюсь я.

– Зато я – знаток! – мрачно резюмирует он. – Кстати, мы с вами сегодня говорили о случайностях… Почему-то эта тема меня в последнее время чрезвычайно занимает. Особенно в плане того, что я познакомился с Лин, – он морщится, словно от зубной боли, – совершенно случайно!

– Да? – удивляюсь я.

– Я поехал повидать друга. Это был незапланированный вояж. Мы не виделись много лет, а тут выпал такой счастливый случай – я узнал, где он живет, и позвонил. Это мой друг детства, представляете? В одной речушке купались, из одной, можно сказать, песочницы… И он теперь живет в Париже! Дизайнер, уехал много лет назад… интересный такой тип, еще мальчишкой был не такой, как все!

– Это он вас с ней познакомил? – осторожно спрашиваю я.

– Нет… совсем нет! Я познакомился с Лин самостоятельно. С другом мы уже и повидались, и наговорились, и распрощались… Рано утром я должен был вылетать обратно, но, будучи под впечатлением встречи и воспоминаний, не мог заснуть. И я вышел прогуляться… Париж ведь никогда не спит, знаете?

Да, я это знал. Я бывал в этом непростом и неоднозначном городе, в который либо влюбляешься безоговорочно, либо так же безоговорочно его отвергаешь. Я кивнул.

– Она сидела на ступеньке какой-то лестницы, сняв туфлю, и рассматривала свою стертую пятку. В другой раз я бы не остановился, но чисто случайно у меня в кармане оказался пластырь, и я его ей предложил. Просто достал и протянул, поскольку совсем не говорю по-французски. Но она взяла и сказала «спасибо». Сказала по-русски – наверное, потому что была очень расстроена и не могла дойти куда хотела со своей окровавленной пяткой… Ну и все… Мы разговорились и познакомились. Я поймал такси и отвез ее в отель. Она хотела как-то отблагодарить меня, я рассмеялся и сказал, что могу повезти ее обедать или ужинать – если ее устроит мое общество, – когда она случайно окажется в том городе, где я живу. Но она тоже в нем жила – в нашем с вами городе! Хотя чего удивительного – полтора миллиона человек… Половина из которых запросто могла бы оказаться в Париже! Я сам дал ей свой телефон… она, как мне показалось, не собиралась давать мне свой номер. А позвонила она только через месяц или полтора… Сказала, что все вспоминает этот случай, – как удивительно, что мы оказались из одного города. И что это не идет у нее из головы. А звонит просто, чтобы еще раз поблагодарить…

– А если кто-то нарочно подсунул вам эту девушку? Если конечной целью было именно похищение вашей коллекции? – напрямую, без обиняков задаю вопрос я.

– Меня уже об этом спрашивали! И я тоже об этом думал… но! Столько факторов должно было совпасть! Незапланированная поездка! Париж! Мое вечернее возбуждение… еще одна незапланированная прогулка… пластырь, в конце концов! Нет… судьбе было угодно, чтобы я его потерял… – Он повернул ко мне расстроенное лицо и пояснил: – Перстень Борджиа. Я очень им дорожил. Он был началом… точкой отсчета… и подарком очень дорогого мне человека. Я действительно готов был потерять все – кроме этой вещицы. И они его не найдут. Нет, не найдут! Они вообще ничего не найдут, – мрачно закончил он.

Мне бы хотелось не согласиться с ним, но, увы, я был точно такого же мнения.

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Многие в природе есть загадки

Послушникам не должно было так смотреть на женщин, а особливо на незамужних девиц, но Артемий просто глаз не мог отвести от младшей полковничьей дочери – Анны. Вторая, Софья, была тоже хороша и, может, даже красивее этой, но глаза почему-то возвращались и возвращались к Анне – причаровала она послушника, что ли? Или потому что тем страшным утром, когда из людской принесли умершего такой странной и жуткой смертью посыльного, Артемий увидел девушку не как положено – в полном облачении, с глазками, потупленными долу, – а в одной сорочке, простоволосую и босую…

Полковничья дочь сорвалась бежать вниз, после того как выглянула из своей светелки и увидела скорбную процессию с телом погибшего, двигавшуюся к господскому дому.

– Маркел! – только и крикнула она и бросилась вон, опрометью скатившись по крыльцу – белая рубаха просвечивала на ярком восходе, обрисовывая девичье тело такой соблазнительности и округлости, что Артемий даже зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел: не добежала полковничья дочь, упала от ужаса в пыль. Рассыпались ее тяжелые волнистые медно-красные волосы, укрыв почти всю, вместе с рубахой…

Следом из дома уже топотали сенные девки, поспешала вторая сестра, София, крича той, что лежала без чувств и слышать ее никак не могла:

– Это не он! Это не он, Анночка, это не он!

А она уже поднялась и, словно незрячая, вытянув вперед руки, пошла – белая рубаха, волосы цвета восхода, спутавшиеся, но оттого еще более прекрасные и… страшные. Потому что вдруг увидел Артемий: все, все – правда! Не успокоится упырь проклятый, пока всех тут не изведет. И даже дочерей не пожалеет. Потому что – нелюдь. Все правда, что слыхал он и в людской, и от селян, когда ходил с отцом Мисаилом к недужным. А владыка Иоанн… он, конечно, столп церкви просвещенный, но ведь и сам говорил: «Многие в природе есть загадки, кои великие умы пока разгадать не в силах!» Вот и тут такое же… Только тут и разгадывать не надо, а уезжать дай бог ноги! Дело свое они сделали: по просьбе слезной приехали и помощь оказали, какую смогли… И трав отец Мисаил, и настоек, и мазей на жиру раздал почти все, что имел: и от золотухи, и от почечуя, и от лихоманки, и от падучей… А от этого они ничем не смогут… Как это владыка и удумал – изловить вовкулака! Да как же его изловишь?!

– Это не он, Анночка… не он!

Полковничья дочь уже и сама увидела, что ошиблась, и лицо ее, несмотря на страшную картину, озарилось радостью.

– Не Маркел! – выдохнула она.

– Да откуда бы Маркелу тут и взяться, родная? – Средняя сестра уже обняла младшую за плечи, девки накинули на нее плат, повели к дому, в котором в жару и забытьи лежала матушка этих двух почти круглых сирот… Ох ты, жизнь горькая и не у одних только бедных!

Докладывал Артемий владыке обо всем не так, как положено было бы: обстоятельно, по порядку, по чину, – а тараторил как попало, с пятого на десятое. Иоанн аж рукой махнул.

– Да ты не части! – вздохнув, сказал он. – Сам уже все знаю… сообщили.

– А кто таков этот Маркел, пока не ведаю…

– А я ведаю! – сказал архипастырь, и Артемий в который раз подивился – откуда? Как прозревает, и схватывает, и знать все умудряется, когда вроде и не спешит никуда, и не бегает на молодых ногах, как он, Артюшка, и нос свой никуда не сует, – а все же видит!

– Жених это был младшей, Анна которая. У средней тоже был жених… да после всего этого слово ей вернул. Сказал, что не может жениться, бесчестье ему жену с такой славой брать. Что он не на приданом женится, а на добром имени… так-то вот.

– И второй тоже слово вернул?! – ахнул Артемий.

– А второму сама матушка отказала… Хотя покойный полковник отдать за Маркела Капниста младшую дочь и обещался. И она вроде была не против…

Тут Артемий вспомнил, как летела боярышня – в одной рубахе, с расплетенной косой, как не добежала, упав в пыль… страшась увидеть навеки закрывшиеся любимые глаза… и в собственные его глаза аж слезы вступили, пришлось некрасиво носом потянуть. Чтобы скрыть сей промах, спросил торопливо:

– А отказали почему?

– Так неровня он дочери генерального обозного! Хотя и дворянских кровей, но голодранец – так ее матери брат сказал, а она брата своего троюродного очень слушает, уважает. Он теперь старшая рука в доме, как хозяйка слегла… Плоха она?

– Плоха, – повесил голову Артемий. – Не встает.

– Ну, жива, а там, бог даст, и поправится. Мысли тут у меня кой-какие появились… интересные мысли! Вечерком отец Мисаил вернется из соседнего села, и, как стемнеет, мы тут все и соберемся. План у меня есть, как упыря изловить! Да что ж ты дрожишь-то так?! – рассердился владыка Иоанн. – Нету никаких упырей, не бывает их!

– А нечистая сила? Ее что, тоже не бывает? – осмелился воспротивиться Артемий.

– Нечистая сила вся в аду, где ей и надлежит! – рассердился владыка Иоанн, который сердился редко и в основном тогда, когда его не понимали. – Ангелы – в раю! Святые – на небеси, вместе с Отцом Нашим Небесным и с Владычицей, Богородицей! А тут люди… люди! Грешные и алчные! И суеверные! Понял?

– П-п-онял, – растерянно подтвердил Артемий, хотя не уразумел из речи архипастыря почти ничего.

Сегодня, сейчас. Возможно, не все так плохо, или Разочарование – подружка глупости

– Нет, я не согласен! – сказал я. – Не согласен с вашими выводами. Вот как хотите, Николай Николаич, но что, если все-таки это было подстроено? Что, если кто-то за вами следил? И все было подготовлено, спланировано заранее и нужно было только случая подходящего дождаться, а?

– Какого случая? – недовольно произнес господин Никитич, который сегодня был особенно мрачен и вдобавок ко всему еще и рассеян.

– Вот послушайте. Что, если за вами следили, и девушка у них была наготове, и кто-то только случая ждал, чтобы вам ее подсунуть? Такого случая… случайного случая!

– Как вы литературно выражаетесь, Лев Вадимович! Случай случайный!

– Вот именно, что случайный! – не сдавался я. – И если бы не Париж, то вы бы куда-нибудь еще поехали… и признайтесь, Лин ведь девушка такого типа, который не оставил вас равнодушным? Вы не могли пройти мимо такой красавицы, не оказав ей посильную помощь? И если бы у вас не случилось пластыря, вы бы тоже никуда не ушли, а просто вызвали бы ей такси! И сопроводили бы ее. Причем без пластыря, на который вы почему-то так упираете!

– Ну… логично! Вызвал бы! Вы бы и сами мимо не прошли!

– Я бы точно не прошел! Но у меня нет коллекции музейных украшений! И меня не стоило выслеживать, никуда, между прочим, не торопясь, чтобы не спугнуть, и вкладывая в это большие деньги!

Я видел, что он уже готов был согласиться с моими доводами или, по крайней мере, задуматься над ними, но тут очень не вовремя зазвонил телефон. Николай Николаевич взял трубку, и от того, что он в ней услышал, лицо его стало совсем хмурым.

– Нашли мою машину, – сказал он, когда разговор был закончен. – В другом городе, за четыреста километров. Ее утопили в заброшенном отстойнике. Нашли случайно… случайно! Все случайно в этом проклятом деле! – Он грохнул кулаком по столу и едва не заскрипел зубами. – Я уверен, что Лин подпала под чье-то влияние… и под очарование этих проклятых железяк! Которые я собирал на собственную голову! Я… я хочу побыть один…

– Что еще вам сообщили? – спросил я без обиняков, даже не думая уходить и оставлять его в таком состоянии одного.

– Что внутри машины найдена кровь и этот самый… генетический материал. – Он передернул плечами. – Они сейчас срочно делают анализы, чтобы сопоставить все это с тем, что у них есть… с образцами Лин… Бедная, бедная девочка! Глупышка…

– Возможно, не все так плохо, – пробормотал я, чувствуя, как холодеет где-то под ложечкой. Одно дело – писать об этом в своих книжонках, а другое – когда все случается у тебя на глазах, с человеком, которого ты знал… Генетический материал! Короче говоря, они, скорее всего, нашли не только кровь, но и следы борьбы… кожу, волосы… Она боролась, красавица и глупышка Лин… жадная Лин, польстившаяся на такой куш, который ей было не проглотить! Она рассчитывала, что кто-то – кто-то очень хитрый и очень расчетливый – честно с ней поделится! Отвалит ей за красивые глаза состояние, на которое она сможет безбедно существовать где-то на другом краю света… Но за такую работу не платят так много, а просто обещают заплатить. А потом топят в отстойнике или закапывают в лесу… оставляя в брошенной машине «генетический материал» – нате, не жалко! Для кого-то Лин была любовью и светом, а для кого-то – лишь расходным одноразовым материалом. Она сделала свое дело – и одной глупенькой красавицей на свете стало меньше! Умных мало, удачливых, да к тому же богатых – очень мало, красивых же – пруд пруди. И каждая красавица мнит себя единственной, достойной красивой же жизни… это ли не глупость? А у глупости есть неразлучная подружка – она называется разочарование. Когда красота не получает желаемого, является разочарование. Приходит – и остается. Потому что разочарование – очень назойливый гость… Ага, примерно как я: сижу у Ник Ника и разве что вместе со стулом меня отсюда сейчас можно вынести!

– Да что не так плохо! – взрывается Николай Никитич и вдруг… закрывает лицо руками и, отвернувшись, рычит: – Да уйдите же вы… уйдите!

Мне очень не хочется оставлять его одного в таком положении, но он явно не желает, чтобы кто-то видел его слезы. Но почему женщине можно и даже нужно плакать, а мужчине это стыдно? Кто это придумал? Бывают такие ситуации в жизни, когда не заплакать – невыносимо! Я не плачу, потому что Лин не была моей невестой и потому что это не меня постигло такое горькое разочарование… но я всей душой сочувствую этому человеку. Очень сочувствую. Узнать, что та, которую ты любил и в глаза которой еще надеялся заглянуть, чтобы просто что-то еще там увидеть… или задать единственный вопрос: как она могла? Или просто заглянуть хотя бы еще раз. Без вопросов.

Я выхожу и закрываю за собой дверь, но ухожу недалеко и снова плюхаюсь куда попало, чтобы осмыслить некое нечто, очень важное и для меня самого. Я сижу, совершенно обессилев и обмякнув, словно это с моей невестой, с моим близким человеком случилось ужасное… проклятое воображение писателя, которого у меня слишком много! И еще я размышляю о том, что, наверное, не мог бы простить предательства… двойного предательства. Или же они и в самом деле случайно познакомились? Однако она быстро поняла, что вышла на крупную дичь. Очень крупную… которая попадается только раз в жизни. И что нельзя упускать такой шанс. И сначала действительно хотела выйти за него замуж. Пока на нее не вышла еще одна крупная дичь… только это была не дичь! Да, тигр тоже может считаться дичью, но только не для самоуверенной молодой женщины, ни разу не охотившейся на что-либо опаснее домовой мыши! Помнится, в детстве я слышал историю, когда тигры – или это были львы? – сожрали укротителя! Прямо на арене… и не ушли, пока не насытили свои инстинкты и не разорвали его буквально в клочья, несмотря на струю из брандспойта, бичи, железные крючья, и визг, и крики всего зала. Они, эти подавленные хищники, всю свою невеселую жизнь в цирке, когда их держали в тесных клетках, били и заставляли делать то, для чего они не были предназначены природой, ждали этого случая. Когда дрессировщик подставит спину. Когда он будет болен, невнимателен и слаб – а звери это прекрасно чувствуют! Кто-то почувствовал, что Николай Никитич слишком страдает без подруги жизни – милой, ласковой, очень красивой и не очень умной, – и подставил ему именно такую девушку. Выбрал подходящую по всем параметрам – чтобы и самому потом воспользоваться… и воспользовался. И девушка стала уже не нужна. Генетический материал…

Я встаю с диванчика в прохладном холле, на котором просидел довольно долго, размышляя о превратностях и прихотливых изгибах дорог человеческих – и не человеческих тоже. Что ж… может быть, Николай Николаевич сам поймет свою ошибку… а может быть, никогда ее не поймет… или не признает. Потому что ошибки такого рода признавать тяжело… для собственного самолюбия.

Я иду, настолько погруженный в эти невеселые мысли, что почти налетаю на Ирочку – она явно направляется туда, откуда я ушел.

– Ой! – растерянно говорит она. – А я… решила навестить Николая Николаевича…

– Он вам позвонил? – удивленно спрашиваю я.

– Нет… я сама. – Глаза у Желтой Уточки круглые и беспомощные. – Он в последнее время такой грустный, – лепечет она. – И я решила… предложить ему… сыграть в гольф!

– Сейчас? – удивляюсь я. – В такую погоду?

Этой ночью бушевала ужасная гроза, а дождь только-только прекратился. Выпала, наверное, целая месячная норма. На поле для гольфа, возможно, и не слишком грязно – но шастать по сплошь мокрой траве?! Да еще когда на горизонте снова клубятся какие-то подозрительные тучи?

– Ириш, – дипломатично говорю я, – мне кажется, это не самая лучшая идея.

Я осторожно беру девушку под руку и разворачиваю ее в обратном направлении.

– Понимаешь, – говорю я, – Николай Николаевич сейчас в таком состоянии…

– Что с ним?! – вскидывается она. – Ему опять плохо?!

– Ира! Ты слишком вжилась в роль сестры милосердия! Да, ему плохо… но не в плане здоровья, а скорее в нравственном… и он должен побыть один. Он даже меня выгнал.

– А меня бы не выгнал! – необоснованно заявляет она и сникает. – Я знаю… понимаю… но мне его ну просто ужасно жа-а-алко-о-о… И пого-о-ода-а-а эта-а… я не знаю, куда деваться в такую погоду, если честно! И Даниил больше не приходит… совсем к ней переехал!..

– Ну, чего ты опять расплакалась? Я думал, у тебя с ним все, если честно, – недоумеваю я.

– Конечно, у меня с ним все! – Слезы, выступившие было у Ирочки на глазах, мгновенно высыхают. – Но есть же какие-то приличия! Тут полно общих знакомых… моих… и папиных… а он вот так! Нарочно, да! Чтобы все видели!

– Ну, папе рано или поздно пришлось бы сказать, – замечаю я.

– Я боюсь, что он с ним что-нибудь сделает… нехорошее, – наконец признается она. – Когда узнает, к кому он ушел…

– Ир, а ты знаешь, кто такая Анна Керн? – неожиданно спрашиваю я.

– Ну конечно! – Она даже обижается. – Муза Пушкина… это все знают!

– А между тем Анна Керн была очень смелой женщиной, – говорю я. – Она не побоялась родить внебрачного ребенка от своего троюродного брата, который к тому же был на двадцать лет моложе ее. Когда умер ее муж, генерал, она вышла замуж за того, кого любила. Брак этот был скандальным, и она лишилась средств, на которые существовала, потому как генеральскую пенсию у нее тут же отобрали. Однако Анна была сильной женщиной… и очень умной. Мне кажется, когда женщина чего-то очень сильно хочет, она этого добивается, несмотря ни на какие препятствия. И мужчины тоже иногда влюбляются в женщин, которые много их старше… Так что давай оставим в покое приятного зрелого мужчину, которому надо побыть одному… Если хочешь, я с тобой сыграю. Хотя там и чертовски мокро. И, кажется, вот-вот снова польет. Или научи меня играть в этот твой… в снукер. Пошли? – предлагаю я, и она вздыхает:

– Ладно, пошли… если ты действительно хочешь научиться…

Я хочу влезть с ногами на диван, взять пару чашек кофе и написать продолжение детективной истории, случившейся под Черниговом в незапамятные времена. Истории, которой никогда не происходило… но которая вполне могла произойти, потому что легенды о полковнике Дунине-Борковском, до сих пор распространенные в этой местности, все как одна причисляют его к вурдалакам! И даже могилу его раскапывали и переносили в другое место – именно из-за этих нелепых слухов. Но возникли-то эти слухи не на пустом месте? И теперь я пытаюсь это место заполнить своими силами и своей фантазией. Которая, быть может, как шар в этом самом загадочном снукере, попадет в единственно правильную возможную точку.

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. На суд людской и Божий

– Вот он, голубчик, попался! – завопил архиепископ таким молодым петушиным голосом, что у Артемия и страх пропал. А страх, между прочим, был нешуточный – а ну как нечисть красноглазая их всех перекусает, и ежели не помрут они в страшных мучениях, как тот бедолага, которому упырь шею располосовал, то сами упырями станут! И будут стучаться и скрестись по ночам в хаты: впустите, люди добрые, кровушки испить!

– Держи, держи его, Ерема! – кричал владыка.

– Держу-у-у… – басом отзывался силач Ерема. – Теперя не уйде-о-от…

– Огня давайте! – суетился отец Мисаил. – Огня!

Из темного дома, запертого на все ставни и засовы, как перед осадой, меж тем не спешил появляться никто. Кучер Степашка принялся колотить во все подряд окна:

– Выходь, православные! Християнское воинство упыря вашего споймало! Выходь! Он теперь под крестом владыки Иоанна… Выходь! Не боись! Упырь теперя смирный…

– Ты еще у меня брыкаться будешь! – Громоздкий Ерема, едва не упустивший верткого кровопийцу из медвежьих объятий, двинул того кулаком в темя, и упырь обмяк и завалился на бок. Из распахнувшихся наконец дверей господского дома к людям посереди двора уже бежала подмога: с факелами, рогатинами, пищалями, бердышами…

– Господи Исусе!.. – воскликнул кто-то. – Да это ж барин!

– Точно, точно он! – зашумел народ.

У лежащего на земле ушибленного пудовым кулаком Еремы человека, обряженного в белый саван, из-под которого торчали обыкновенные ходули, вдруг слезли с головы белые волосы – накладные, ровно как у немца или скомороха, и под ними оказались стриженные коротко родные, черные…

– Да у него и усы, и борода приклеенные! – завопил Артемий, внезапно уверовавший в то, что и в самом деле прав владыка: нечисть вся в аду, ангелы – на небеси, а вот этот, ряженый, он просто человек! Человек, как и все они тут, из плоти и крови, человек, которого можно поймать, связать, спросить: «Зачем ты это делал?..» Непонятный, странный, несомненно, грешный, но человек! Человек, а не упырь… но кто ж тогда людей губил?! Отчего тут все болели?! И помирали?!

– Да как же это, матерь Божья?! – Побледневшая до совершенно молочно-прозрачного цвета лица, у поверженного на землю, скорчившегося тела возникла другая белая фигура: она, Анна, перед которой все расступились. На белую до пят рубаху накинут белый же толстый плат, по нему – заплетенные в две толстые косы медные волосы змеями…

– Да что же это?! – еще раз воскликнула девушка. – Борис Петрович! Зачем же вы… – Она осеклась.

– Вяжите его! – приказал архиепископ властно, и его сразу послушались, хотя некоторые явно еще боялись подходить к неожиданно оказавшемуся не кем иным, как братом хозяйки, барином Борисом Петровичем.

– Озорство какое… можно сказать, святотатство! – осуждающе сказал отец Мисаил.

– И душегубство! – твердо добавил владыка Иоанн. – Доозоровался… В подпол пока его заприте да караул крепкий приставьте! Далее в Чернигов его отвезем… на суд людской и Божий!

– Зачем вы все это сделали?! – прорезал наступившую внезапно мертвую тишину, когда «упырь» медленно, обхватив голову, поднимался на колени, звонкий, полный боли голос Анны. – Зачем вы всех нас опозорили?! Зачем память батюшки осквернили?! – Девушка в душевной муке зажала у горла края плата и заплакала. Казалось, за эти косы, за медовые глаза, из которых катились крупные слезы – должно быть, тоже медовые, а не соленые, как у всех людей, – Артемий мог бы жизнь отдать… Но жизнь его с младенчества была предназначена Богу – он был ему обещан, предопределен, уготован за другое чудо, за спасение своей семьи, и был обязан отслужить, жизнь свою отдать Богу… Потому что его семье было явлено настоящее чудо, когда умирающий внезапно исцелился и поднялся – то, за что стоило посвятить себя Богу, навсегда… истинное чудо – а не вот такое! А тут был только обман, нехороший обман, некрасивый, подлый – права была негодующая дочь покойного генерального обозного. Позор и осквернение, да!

– А вот и глаз красный, что тому бедняге привиделся. – Отец Мисаил ткнул пальцем в перстень на руке брата полковницы. – Ты гляди-ка! Так и светится, так и горит!

Огромный красный камень в золотой оправе и в самом деле горел и сиял – отполированный, со зрачком-огонечком внутри, он отражал свет факелов и свечей и, казалось, ловил взоры и заглядывал прямо в глаза…

– Бесовская вещь! – поежился отец Мисаил.

Внезапно и владыке Иоанну стало не по себе от красного взгляда камня: пристального, странного… и впрямь будто очеловеченного!

– Прежде чем связать, снимите-ка с него это! – приказал он. – Да осторожнее! Читывал я про такие штуки… там внутри может быть колючка с ядом или тайник с порошком.

Артемий сразу вспомнил ярко-красный вспухший рубец на шее погибшего недавно молодца – вот оно от чего, оказывается! Яд был в кольце или еще в каком орудии, которым пользовался «упырь», а вовсе не в щавеле, растущем у колодца! И еще яд был в суеверии… И в обмане, который так и сочился из этого смотревшего исподлобья человека, тоже был яд!

Уезжать и увозить накрепко связанного и спутанного крепкими веревками брата полковницы собирались завтра. Сегодня же архиепископ решил отслужить благодарственный молебен в церкви и дать наставления воспрянувшей пастве, среди которой еще не все слыхали – да и те, кто слыхал, не уверовали, – что страшного кровососа и оборотня не существовало вовсе, а губил и пугал людей не кто иной, как сам Борис Петрович, шурин покойного обозного.

– Да как же вы поняли, владыка, что это он?! – все вскрикивал восторженно отец Мисаил.

– Я и не знал, что это он… сразу-то не догадался, – великодушествовал архиепископ. – Но только одно непреложно понял: морочит всех кто-то из своих. На кого собаки не кидаются и кто снаружи не заходит, потому как не дух это бесплотный и не привидение, а живой человек! У ворот же охрана, и ров, и забор неперелазный. И сообщник у негодяя тут должен быть… непременно должен быть! Не зря ж мы шкуру-то медвежью за частоколом нашли! Пока он внутри орудовал, тот снаружи, обряженный аки шатун, ходил и собак отвлекал, псы-то как скаженные и выли! Сбежал его помощник, жаль, не изловили мы его. Ну, это дело уже и не наше… вызнают теперь, кто пособлял, и накажут всех душегубов как должно! А Бориса Петровича я уж потом подозревать стал. Человек-то он с виду и богобоязненный, и почтенный, но!.. – Владыка строго поднял кверху длинный перст: – Не всякому почтенному наружно человеку верить надо! Поговорил я с домашними доверительно, да вот что и узнал: сватался Борис Петрович к Анне, младшей дочери, еще при жизни Василия Касперовича, да тот ему отказал. И не потому, что церковь разрешения на родственный брак не дала бы – в этом случае как раз венчаться можно, брат Марье Васильевне он был троюродный, – но ненадежный человек Борис Петрович, с изъяном! Полковник хорошо его знал и дочери такого мужа не желал. Игрок был Борис Петрович невоздержанный – отцовское достояние в зернь, кости и об заклады проигравший. К тому же возмечтал он найти философский камень, олово и свинец в золото обращавший, дабы восполнить свои былые богатства. На то его мечтание пустое и на колдунов-алхимиков, обещавших вот-вот ему камень добыть, он остаток денег и спустил. А за Анной большое приданое давали. Да дело и не в приданом, думаю, а больше в самой девице, которая в возраст вошла и стала такой вот раскрасавицей…

Да, это Артемий понимал, как никто другой: у Бориса Петровича и ноги подогнулись, когда он приехал и увидел ее красоту несказанную. Но вился рядом с той, кого возалкало его естество, жених невеликого роду и к тому же гол как сокол… но как сокол же отважен и храбр. Достойный, словом, жених, не чета Борису Петровичу!

– Уж и пообещал Маркелу Капнисту полковник отдать Анну, если на то будет ее согласие, но не успел тот посвататься по всем статьям, как умер генеральный обозный. Умер он смертью наглой и внезапной, никто и не ожидал… Причем умер полковник по приезде своего шурина Бориса, отобедав с оным наедине! – веско добавил архиепископ и строго обвел притихших присутствующих взором. – Совпадение? Не думаю… Схоронили полковника и стали приличный срок соблюдать, чтобы дочерей замуж выдать, но Борису Петровичу того было не надобно! Среднюю-то пускай… а вот Анну он для себя хотел. И вот тогда, думаю, и созрел у него план дерзкий и богопротивный. И алхимия пригодилась, чтобы серный дух пускать, и туман, и прочее, и морочить суеверные головы. И кровь он от зарезанной скотины, кою на кровяные колбасы тут завсегда собирают, в леднике брал и через специальные трубочки как бы изо рта пускал, и саван на себя надевал, и представлялся не кем иным, как самим покойным шурином! И ходули скоморошьи приспособил, чтобы больше казаться, страшнее. И слухи он же и его помощник или помощники распускали: ходит, мол, покойный Василий Касперович по ночам и кровь у жителей пьет… Всех запугал! От средней, Софьи, уже и жених отказался – но Маркел Капнист был не таков. Не желал он от слова своего открещиваться… но, думаю, Анна и сама бы в конце концов ему отказала – чтоб спасти от позора. Страшная история… Перстень же этот, – владыка указал на кольцо с негасимым красным камнем, что даже тут мерцал, словно из его нутра пытался вырваться некий огонь, – я прикажу накрепко в подвале монастырском закрыть! Ровно под алтарем Черниговской Божьей матери, и пусть он там и пребывает навечно под охраной Пречистой. В ее славу и в память про избавление от зла и обмана!

Прошлое, которое определяет будущее. Век двадцатый, СССР, Москва. Внутренние дела, или Раскормленное ничтожество

– Что это? – Галя Брежнева с недоумением ткнула пухлым коротковатым пальчиком в аляповатый перстень с красным камнем. – Зачем ты это притащил? Грубо, пошло… зачем он мне?

– Возьмите, Галина Леонидовна! – вкрадчиво сказал человек с лисьей мордочкой и лисьими же повадками. – Ценнейшая вещь! Музейный экспонат! А камень! Это же рубин, настоящий рубин, а не какой-нибудь там корунд! Возьмите… – Тонкие губы вытянулись трубочкой. – Этот перстень носил Папа Римский Александр Борджиа, а потом кто только им не владел! Пятьсот лет занимательнейшей истории и блистательных обладателей!

– Ну а мне он на кой? – грубо перебила поставщика ювелирных изделий гранд-дама загнивающего социалистического реализма, дочь Генерального секретаря Советского Союза и крупнейшая коллекционерша дорогостоящей ювелирки. Выбирала светская львица, считавшая собственный вкус безупречным, исключительно изделия выдающиеся: с крупными бриллиантами, жемчугом, изумрудами, сапфирами, но предпочтение отдавала все-таки бриллиантам чистой воды. Также Галина Леонидовна не пропускала и достойного антиквариата: мебели, оружия, хрусталя и фарфора. Возможно, это кольцо и было какой-то там исторической ценностью и стоило прибрать в свою коллекцию еще и его – денег-то много не попросят, да и денежки у нее всегда водились. Любвеобильный папаша давал без ограничений: слуги народа черпали для себя из народной кассы сколько хотели – на то они и были его слугами! А ежели денежных знаков с собой вдруг не оказывалось, а на ювелирном прилавке, напротив, вдруг появлялось нечто восхитительное и великолепное, она просто-напросто оставляла в кабинете директора магазина или комиссионки расписку. И никто, ни один человек еще ни разу не посмел отказать дочери генсека!

Однако сегодня Галочке не нравились ни оправа, ни огромный камень – пусть и действительно рубин! И еще: камень этот смотрел на нее, Галю Брежневу, слишком пристально… выжидающе… презрительно смотрел! На нее никто не смел так смотреть! Кроме того, все в этом… – она не смогла даже мысленно выговорить слово «изделие», которое не подходило ему, этому музейному экспонату! Также она не смогла бы объяснить, почему помимо того, что перстень выглядел неприятным, отталкивающим… опасным, в конце концов, он казался еще и явно живым!

– Юрию Михалычу подарите! – дребезжал лисьемордый. – Такая редкость, такая редкость!..

– На фиг Юрке эта редкость! – Галина Брежнева, недавно обзаведшаяся молодым и статным мужем, Юрием Михайловичем Чурбановым, выразилась круче – она вообще не стеснялась в выражениях, как и в средствах. Ее избраннику, который, словно по мановению некоей волшебной палочки, в свои тридцать четыре из майора вознесся в генерал-лейтенанты и стал заместителем министра внутренних дел, эта штука тоже явно была ни к чему. Она была из другого мира, другой породы – причем такой, с которой Галина раньше не встречалась, да и не нужно было ей с таким встречаться! Словом, это кольцо с камнем ни на что, виденное ею раньше, не походило…

– Юрию Михалычу бы понравилось! – продолжал настаивать продавец. Видно, ему позарез были нужны деньги. – И еще, только вам скажу, Галина Леонидовна… но это – чистая правда! Говорят, эта вещь приносит удачу. Да, да!

– Да где он его носить будет? – рассердилась пышнотелая и густобровая Галочка – копия своего отца, шепелявого генсека, – только с дикцией у нее все было в полном порядке. – В своем Министерстве внутренних дел, что ли?! Ха!

Дела, разумеется, были весьма и весьма внутренние… семейные были дела, клановые. И в этом клане и без этой странной штуковины всего прибывало. И камушков в семейных закромах, блестящих, дорогостоящих, исчислялось даже не килограммами – десятками килограммов; и машины были заграничные, и тряпки, и хрусталя, и бронзы какой хошь – античной, средневековой, Челлини-Донателлы там всякие. Про квартиры, дачи и говорить смешно. Картины какие угодно из запасников привезут и с поклонами повесят. Недавно Юрка придумал чучела коллекционировать – да на здоровье! Любого зверя тебе забьют и на подставочке красного дерева как живого подадут – нате, Юрь Михалыч, радуйтесь! Удачей для Юры Чурбанова, его колечком волшебным, была она, Галочка, а не это, странное. Не-е-ет… это она и в руки не возьмет!

– Ты это Ирке Бугримой снеси, – сказала Галина Брежнева. – Она купит. Они, в цирке, такое барахло любят. Она им своих львов пугать будет! – Галя разинула свою широкую ненасытную пасть – именно пасть, а не рот, – так показалось тому, кто принес этой непредсказуемой женщине истинную редкость, раритет, артефакт! – и захохотала.

И в самом деле… снесет-ка он драгоценное кольцо Борджиа Бугримовой! Та, в отличие от этой выскочки, хоть и всю жизнь на манеже, при клетках, при неистребимом аммиачном, сногсшибательном духе своих хищников, истинная аристократка. Царственная женщина… и дворянского рода – не то что это раскормленное ничтожество!

– Как скажете, Галина Леонидовна, как скажете! – Человек с лисьими повадками осторожно, будто боясь обжечься о раскаленное, взял со стола перстень с ярким камнем и бережно уложил его в сафьяновый футляр. – Можно и Ирине Николавне! Только вы же знаете, Ирина Николавна вам потом его не уступит, если вдруг передумаете!

– Иди-иди… не передумаю! – буркнула Брежнева, которой явно полегчало, когда странный предмет исчез с глаз, и она даже длинно выдохнула. Оказывается, пока эта зараза на нее вот так смотрела, она почти и не дышала! Не хочет она этого кольца! Пусть его кому угодно продают, но только не ей! Ишь раскатал губенки… нашел дурочку! Бугримова пусть такое покупает, она, эта баба с яйцами, ничего не боится!

– До свидания, Галина Леонидовна! – Поставщик советского двора повернулся к незаслуженно вознесшейся на самый верх плебейке спиной и поспешил к выходу. Он, разумеется, заметил, что Галя Брежнева не захотела даже брать украшение в руки. Она его боялась!

– Допилась до белой горячки! – зло сказал человек-лиса, выходя из строго охраняемого подъезда номенклатурного дома. – Черти везде мерещатся!

– Слава Богу, – проговорила Галина Брежнева, когда двери захлопнулись, отсекая от нее и продавца, и то странное, что он приносил.

Она прошла в комнату, тяжело плюхнулась на диван, достала бутылку коньяка и налила сразу полный стакан. Пить она начала уже давно и пила много и постоянно… но не с утра, совсем не с утра, как сегодня! Однако сегодня, сейчас, ей очень хотелось выпить и успокоиться. Галя почему-то чувствовала себя человеком, избежавшим огромной опасности… спасшимся от неминуемой катастрофы… «Или же катастрофа как раз заключалась в том, что я эту вещь не купила?! – вдруг пришла ей в голову странная мысль. – Вдруг перстень и в самом деле каким-то образом привлекает удачу?» Но у нее все было. Все! В буквальном смысле этого слова – у нее было все, что только возможно было пожелать. Она жила как хотела и с кем хотела. Теперь у нее были молодой муж, неизвестно какой по счету, и все, что только можно было достать за деньги в этой стране. И денег тоже было сколько угодно. Она была на вершине… ей некуда было больше стремиться. И, как знать, не столкнул бы ее этот камешек вниз, в пропасть?!

Галине Брежневой вдруг стало еще страшнее, чем когда жуткое кольцо лежало напротив и красная пристальная точка была устремлена прямо на нее. Лазерный прицел – вот что оно ей напоминало, да!

– Глупость какая! – сказала полупьяная женщина и рассмеялась.

Кино она вчера смотрела, вот что! Такое, какое в кинотеатрах не посмотришь, какое лишь домой привозят. И все там, в этом кино, было: и бабы голые, и даже мужики, тоже голые, которые этих баб по-всякому трахали, и убийца, и вот такая красная точка – точно, точно такая! Вот ей и померещилось бог знает что! Эх, надо было брать! Музейная редкость все ж! И в самом деле, из оправы выковырять этот камешек – дрянь оправа, грубая работа! И по-новому оправить, по ее заказу сделали бы, да и Юрочке подарить! Пусть в своем министерстве шутил бы, на подчиненных наставлял! – Галина хихикнула и налила себе еще. Да… зря она не захотела! А Ирка Бугримова купит… эта потаскуха цирковая со львами целуется, голову свою кудлатую им в пасть сует и никогда своего не упустит! И не своего тоже… и бриллианты у нее такие, каких даже у нее, Галины Брежневой, нет! И продать не хочет, сучка драная, хоть она к ней не раз подкатывалась!

– Чтоб тебя твои львы задрали, бл…дища! – выкрикнула она и запустила почти полным стаканом в стену. – Не хочешь продавать – я и так заберу! Все мое будет… и колечко с красным камушком тоже! Потому что тут я первая! И мне он его первой принес! Мне только позвонить – и он его на цырлах обратно притащит! И позвоню… позвоню! Вот только сейчас еще немножко выпью… для храбрости… – Галя Брежнева хихикнула и подмигнула своему совершенно пьяному отражению в зеркале бара, уставленного дорогими бутылками: – И позвоню!

Прошлое, которое определяет будущее. Век двадцатый, СССР, Москва. Долгожданная встреча, или Любой ценой

– Здрасс-с-ть, Ирина Николавна!

– О, здравствуйте, голубчик! Что-то принесли?

– Истинную редкость, Ирина Николавна, истинную редкость! И вам – первой!

– О! – только и сказала знаменитая дрессировщица – женщина с дворянскими предками и королевской осанкой, умная, проницательная, воспитанная… не чета той, другой, за которой не было настоящих корней и которая была просто раздутым мыльным пузырем.

– Да! – польщенно улыбнулся тонкогубым ртом тот, кого некоторые в этом обществе непочтительно называли спекулянтом и фарцой, хотя он был человеком тонкого вкуса, высокого образования и бизнесменом от природы.

О, как бы высоко он поднялся по ту сторону железного занавеса! Увы, это невозможно… Тут же приходилось юлить и изворачиваться, постоянно оглядываться и быть настороже, даже несмотря на высоких покровителей. Да еще и вертеться – и вашим, и нашим угождать! Льстить и давать взятки, ловчить и лгать…

– Вещь музейная, – веско сказал он, напуская на себя как можно более таинственный вид. – Из… нет, не буду открывать откуда, потому что это немножко не моя тайна! Но, поверьте, этот перстень принадлежал самому Александру Борджиа! Имеется даже официальное экспертное заключение. Более того, кольцо в первозданном виде и не подверглось ни единой переделке, а камень высокой чистоты и каратности! Звездчатый рубин!

– О! – еще раз сказала дрессировщица, беря магнетическую вещь в руки. Кольцо засветилось, заиграло, словно бы наконец вырвалось на свободу из многолетнего плена. В зимнем помещении цирка, вблизи вольеров с животными, было прохладно, но от перстня будто шел жар, и холодные пальцы Бугримовой тут же согрелись. – Носить я его, конечно же, не буду, – женщина тепло улыбнулась и этому нежданному чуду, и человеку, который его принес, – но возьму. Не могу не взять! Какова цена?

В голове у продавца тут же завертелось, защелкало, засуетились числа и мысли. Опасно было называть слишком высокую цену, однако соблазн был очень велик, и он удвоил первоначальную сумму.

– Ого! – Бугримова прищелкнула языком. – Боюсь, мне не потянуть! Но, если бы вы скинули процентов этак… скажем, двадцать, я бы подумала.

– Ирина Николавна, голубушка! – взмолился человек с лисьим лицом. – Что же вы со мной делаете-то! А я на что жить буду? – Он рассмеялся мелким неприятным повизгивающим смехом. – Ладно, где наша не пропадала! Двадцать процентов и то колечко, что вы хотели продать… Помните, что вам разонравилось? Бриллиант, который с угольком оказался? Вещичка плевая, но мне хоть какая, а прибыль! Сплавлю какой-нибудь актрисочке провинциальной, пыль в глаза пускать, кхи-кхи-кхи!

– Хорошо, договорились! – согласилась знаменитая укротительница, все так же не выпуская из рук перстня. – Денег, естественно, у меня тут нет… приезжайте завтра ко мне домой, хорошо? Там же я вам и то, с бриллиантом, отдам. Что до этого…

– Все-все-все! – тут же понял ситуацию продавец и улыбнулся как мог широко и приветливо. Хотя улыбка его все равно больше походила на оскал, однако это было самое большее, на что он был способен. – Не смею разлучать вас с наследием Борджиа! Оставляю его вам, дорогая Ирина Николавна! Я вам доверяю! Полностью доверяю! Оревуар! До завтра!

За посетителем уже давно захлопнулась простая, без затей дверь, а укротительница диких зверей все сидела, будто завороженная. Нужно было идти на манеж, шло драгоценное репетиционное время, а она не могла наглядеться на камень, не могла насладиться его теплом и ощущением долгожданной встречи – по-другому это и назвать было нельзя!

Наконец Бугримова очнулась, вышла не то из оцепенения, не то из приятной полудремы, но оставлять такую огромную ценность тут, в гримерке, под охраной жалкого серийного английского замка, который легко можно было отомкнуть шпилькой для волос, женщина не стала. Она взяла крепкий обувной шнурок, подвесила на него перстень и надела его на шею. И сразу же под шерстяной водолазкой словно забилось еще одно сердце – ровно и наполненно… удовлетворенно.

И денег заработал, и колечко в придачу! Никчемушная, конечно, штуковина: бриллиант мало того что с угольком, так еще и с трещиной! Но огромный, редкого розового цвета и внушительный… театральщина, одно слово! Сбагрит, сбагрит он это бриллиантовое счастье в один момент – таких, кому важен размер, а не качество, пруд пруди, а вот на рубиновом он сегодня поднялся! Изрядно поднялся! И не надо больше перед Брежневой унижаться… быдло – оно и есть быдло! Свинья, пусть даже и в соболях, все одно свинья…

Телефон задребезжал, когда он уже наливал себе, чтобы спрыснуть сделку. Рука дернулась, и дорогой виски пролился мимо стакана.

– Это я, – без обиняков заявила трубка. – Перстень еще у тебя?

Галя Брежнева, конечно же, рассказала мужу о штуковине с красным камнем – не могла не рассказать, потому что была еще очень пьяна, когда мужа Юрочку привезли в служебном авто домой. А что у трезвого на уме, то, как известно, у пьяного на языке. Язык Гали Брежневой слегка заплетался, но молчать она не могла:

– Притащил, значит… я и говорю – зачем нам этот самый Борджиа? Гром-а-адная каменюка и такая красная точка посередине… прям в лоб! Хи-хи! Говорит, мол, Юрь Михалы-ычу подарите… ик!

– Ну и где он? – довольно спросил Юрий Чурбанов, слегка поводя широкими плечами и потирая с холода ладони. Он любил броские вещи и еще не насытился их обладанием.

– Ушел! – удивилась Галина.

– Ну, это понятно. А перстень где? Я хочу его надеть! – игриво сказал муж и хлопнул свою обширную половину по обширному и бесформенному заду. Впрочем, страсти в их отношениях было не занимать: страсть могут подпитывать самые разные предметы, а тут страсть была истинной, бескрайней от финансовой неограниченности.

– Я его не взяла! – недоуменно сказала Галина. – Я подумала… я решила…

– Почему же ты решила за меня? – В голосе Юрия поубавилось теплоты, зато отчетливо проступила холодная сталь. – Я знаю, он бы мне понравился! Я его хочу! Я хочу этот перстень Борджиа! Слышишь? Хочу! Позвони немедленно этому твоему холую на тонких ножках и прикажи привезти его обратно!

– Х-хорошо. – Губы Галины дрожали, но ей нравилась властность этого мужчины, его грубый напор и то, что он не пресмыкался перед ней, а вел себя… ну совсем как этот Борджиа, наверное, держался со своими бабами! Да, нужно было брать! Нужно! Но еще не поздно… такую штуку не каждый купит!..

– Это я, – сказала она в телефон. – Перстень еще у тебя?

– Нет, Галина Леонидовна! – пропела трубка гнусным мстительным тенорком. – Уже нет… увы! Как вы правильно посоветовали, отнес Ирине Николавне! Она сразу и взяла… уникальная вещь, я же говорил!

– Сволочь! – припечатала Галина и швырнула трубку на рычаг.

– Ну что? – осведомился муж. – Когда привезет?

– Бугримова купила! – с неподдельной ненавистью в голосе ответствовала Галина. – Вечно она! Всегда дорогу перебежит… сколько она у меня… у нас… уже шикарных вещей увела! И я ж ей предлагала… по-хорошему предлагала! И цену давала чуть не вдвое! Бл…дь упертая! Как увидит стоящий антиквариат, так и тут как тут! Сволочь последняя! Подстилка цирковая! Тварь! Дрес-с-сировщица, мать ее!

– Я хочу этот перстень! – с угрозой в голосе повторил Юрий Чурбанов. – Я хочу его любой ценой! Слышишь? Любой!

В декабре смеркается быстро. В четыре часа дня уже совершенно темно и даже фонари перед престижной ведомственной многоэтажкой не могут полностью разогнать тьму, их свет едва пробивается сквозь густой занавес валящего снега. В цирке суета и генеральные прогоны перед новогодними выступлениями, на улице – тоже генеральная репетиция Нового года…

Два высоких, крепких молодых человека спокойно входят в охраняемый подъезд: один широко распахивает двери, чтобы пропустить второго с огромной пушистой елью в руках.

– Заноси! – командует он.

– К кому? – вскидывается вахтер, когда-то служивший прапорщиком.

– К Ирине Николавне Бугримовой! – бодро докладывает тот, что распахнул обе створки. – Квартира сто семнадцать! Какой этаж, отец?

– Седьмой, седьмой, – засуетился страж. – Да в этот лифт не поместится! Я вам щас грузовой вызову!

– Хорошо! – согласился второй, лица которого было совсем не видать за еловыми лапами. – Грузовой в самый раз будет!

– Дома она? – поинтересовался первый.

– Да с утра как ушла Ирина Николавна, так и нету! Да вам откроют, откроют, там домработница завсегда…

Домработнице час назад, как раз во время трансляции хоккейного матча, который бывший прапор не отрываясь смотрел по крохотному телевизору, упрятанному под стол, позвонили и сообщили, что сын сломал ногу и нужна операция, поскольку перелом у мальчика сложный. Женщина даже не стала отзваниваться хозяйке – мгновенно собралась и помчалась на другой конец Москвы, по названному ей адресу. Так что в квартире на седьмом этаже гарантированно никого не было…

Знаменитая дрессировщица львов и, в отличие от парвеню Брежневой, истинная светская львица Ирина Николаевна Бугримова вернулась домой совсем поздно, – но усталость как рукой сняло, когда она разглядела неладное: наружная дверь в ее апартаменты – бронированная, сверхнадежная – была лишь притворена. Квартира была умело вскрыта, а внутри жилья все было перевернуто снизу доверху. Впрочем, грабители не взяли ничего из того, чем прельстились бы обычные домашние воры: ни мехов, ни аппаратуры, ни коллекционного фарфора, ни даже картин. Воры, без сомнения, были квалифицированными и явились по точной наводке. И они нашли то, что искали, – хорошо скрытый тайник с коллекцией драгоценностей. Сейф был выпотрошен, бриллианты и перстень – бесценный перстень Борджиа, украшенный великолепным звездчатым рубином, – пропали.

Ирина Николавна Бугримова онемевшими пальцами накручивала диск, чтобы вызвать милицию и заявить о пропаже. У распахнутой настежь двери ее квартиры стояла огромная пушистая ель – оставленный ей кем-то новогодний подарок.

Сегодня, сейчас. Предложение, от которого невозможно отказаться, или Я должен подумать

– Дорогой мой Лев Вадимович… – Господин Никитич постукивал пальцем по ровно сложенной стопке распечатанных страниц, то есть по моей рукописи. Другой рукописи – не его биографии. – Сейчас я вам сделаю предложение, от которого вы не сможете отказаться. И вы не откажетесь, – веско проговорил он. Настолько веско, что мне даже стало как-то не по себе.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы я испугался Ник Ника, – с чего бы мне было его бояться? Тем паче никакого криминала за мной не водилось… и даже нашего знаменитого договора я вроде не нарушал!

– Ваш как бы исторический роман, безусловно, оригинален и, возможно, во многих местах попадает… как бы это выразиться… в точку? В яблочко? Ладно, вы меня поняли. Но в целом я бы охарактеризовал этот литературный труд как немыслимое, эклектическое нагромождение фактов и ваших диких домыслов, сваленное в одну большую кучу… Не перебивайте меня! – нервно сказал он, хотя я об этом и не помышлял.

Когда я обижаюсь – а сейчас на Ник Ника стоило обидеться, – то надолго замолкаю, чтобы обдумать и выстроить уничижительные аргументы… хотя он, безусловно, был прав: мои исторические зарисовки суть нездоровая эклектика, пусть и возведенная вокруг достоверных фактов. Но вокруг одного и того же каркаса можно соорудить и современный истребитель, и чучело динозавра! Все зависит лишь от манеры исполнителя. У меня собственная манера – но что, интересно, так задело Ник Ника, который настолько завелся? И что за предложение, от которого я не смогу – или не посмею отказаться? Сгораю от нетерпения услышать!

– Несмотря на то, что я как бы высказал некоторую критику, в целом мне это понравилось… Честное слово, понравилось! Но… – Ник Ник сделал театральную паузу, а я как воды в рот набрал, потому как у меня был слишком богатый опыт общения с критиками, многие из которых сочли бы аргументы господина Никитича детским лепетом, – уж они-то куда грамотнее и беспощаднее смешали бы меня с грязью! – Короче, не буду тянуть, – наконец решился он, видя, что народ тупо безмолвствует. – Я знаю, что вы хотели выпустить эту книгу… в вашей редакции.

– Это наш главный редактор хотел, а не я, – наконец изволил подать голос писатель Лев Стасов в моем лице.

– Но вы ведь тоже этого хотели? – начал раздражаться Ник Ник.

Зная, что он моментально заводится с пол-оборота, и памятуя о недавнем нервном срыве достопочтенного коллекционера и олигарха, а также о его плачевной нервной системе и прочих потрясениях, я счел за лучшее согласиться и склонил голову.

– Так вот, я хочу купить эту книгу сам! Сколько вы обычно получаете со своей… – Надеюсь, он не хотел произнести «макулатуры», потому что даже у моего терпения имелся предел! – Со своей работы… книги… романа! – закончил он. – Хотя я и так это знаю! – Он все-таки вспылил и двинул рукописью по столу так, что листы разлеглись веером.

– Не могу уловить сути проблемы! – холодно изрек я. – Вы можете перестать ходить вокруг да около и выложить все начистоту? Зачем вам эта моя книга? Что вы будете с ней делать? Сожжете на костре? Предадите анафеме? Устроите публичное аутодафе этому, как вы выразились, эклектическому опусу? Или подарите… – Я чуть было не брякнул «очередной невесте», но вовремя прикусил язык. Ник Ник был по-своему весьма порядочен… и к тому же настолько несчастлив в личной жизни, что мне стало стыдно. Очень стыдно, если честно. – Николай Николаич, зачем вам это нужно? – просто и без экивоков спросил я.

– Хорошо, я поясню… – чуть помедлив, сказал он. – Главным героем вашего романа есть не кто иной… то есть не что иное, как перстень Борджиа… который вы почти одушевили и наделили некими магическими свойствами. Так?

– Ну, водятся за мной мелкие грешки, – пожал плечами я. – Но идея-то была хороша, не так ли? Нанизать все эти истории на некий мистический стержень? Пять сотен лет – и какие люди! Характеры! Личности!

– Включая меня. – Ник Ник начал сверлить меня глазами, и я, кажется, понял, в чем было дело!

– Включая вас, да, – медленно произнес я. – Простите… это прямое или косвенное нарушение договора, хотя вашей личности я в книге не коснулся. Да и ваш перстень я описал весьма приблизительно…

– Весьма узнаваемо! – возразил он. – Любой дурак, видевший его у меня хотя бы раз, сразу же обо всем догадается!

– Ну… я могу это не печатать, – уныло сказал я. – Или заменить перстень… ну, скажем, на какую-нибудь диадему…

– Угу. Папа Римский в диадеме! Оригинально! – хмыкнул ядовитый старикашка.

– Или на кулон! – упорствовал я. – На пряжку, в конце концов! Аграф – вот как это называется! Стильно, научно, красиво! Приключения таинственного аграфа!

– Лев Вадимович, давайте успокоимся и все-таки рассмотрим мое предложение, – сказал он, сделав упор на слово мое. – Вы трудились. Результат вашего труда меня… э-э-э… очень впечатлил! Впечатлил, да! И я хочу его оплатить! И закрыть эту… э-э-э… тему раз и навсегда! Раз и навсегда! – повторил он. – Сколько вы хотите? Я утрою гонорар, который бы вы получили… причем деньги вы получите сразу, а не через полгода от начала продажи, как это у вас заведено! Сразу! Прямо сегодня!

Я молчал.

– Хорошо, упрямый вы человек! Во сколько вы оцениваете то, что будете лишены читательского признания? Пять ваших средних ставок! Пять! И прямо сегодня! Сейчас!

– Николай Николаевич, я не могу на это согласиться, – сказал я, и он дернулся, как будто я влепил ему пощечину, и покраснел.

– Почему? – тихо, но с угрозой в голосе спросил он. Или же угроза мне лишь почудилась? Но что-то было в этом его «почему»… что?! Я чувствовал, что дело тут не в перстне… вернее, не только в нем. Было что-то еще… да, он же сам сказал «попал в яблочко, в точку»! В какую точку я попал? И было это оговоркой или чем-то иным? А если иным, то чем именно?

Внезапно я почувствовал, что меня охватывает тот самый азарт, который всегда сопутствовал написанию финала всех моих романов: когда хочется завершить быстро, но в то же время нужно двигаться очень осторожно и ничего не упустить… Я мог сейчас согласиться на этот вполне достойный гонорар, оставить Ник Нику свою сырую рукопись и посчитать задачу выполненной. Я написал книгу, пусть и для одного-единственного читателя, и я продал ее. Все. Финиш. Цель достигнута. Конец истории. Но тут был явно не конец… Но что? Что?!

– Я должен подумать, – сказал я, и он с явным облегчением выдохнул.

– Подумайте, – с усмешкой сказал господин Никитич. – И можете даже назвать свою цену. И я тоже подумаю. Но не затягивайте, пожалуйста. Наше с вами сотрудничество заканчивается, меня ждет работа.

– Я должен подумать, – повторил я. – Потому что тут явно есть над чем подумать! – добавил я с вызовом. Зря, наверное, я это сказал. Потому что взгляд холодных серых глаз всесильного мультимиллионера мне не понравился.

Сегодня, сейчас. Найти, чтобы потерять, или Чтобы наверняка

– Ты чего тут сидишь? – внезапно раздался чей-то голос, и я очнулся. Конечно же, это была Ирочка! Милая Желтая Уточка, единственный светлый луч в этом царстве сплошных зубастых подводных акул. Да, так оно и есть: акулы плавают там, где мы их не видим, а на поверхности качается детская игрушка… беззаботная, простая, понятная, безопасная…

– Сижу, думаю, – честно признался я.

– О чем?

– Об истории… об истории с историями и об одной истории отдельно – о которой я почти ничего не знаю, но очень хотел бы знать.

– Ну так погугли, – простодушно посоветовала Ирочка. – Когда я слышу что-то незнакомое, я предпочитаю не расспрашивать, а иду в инет и там читаю!

– Если бы все было так просто! – сказал я. – Тут не погуглишь… приходится думать самому.

– Ты хочешь написать еще одну книгу? Кстати, в той главе, что про вурдалака, ну, когда они его поймали, где у тебя девушка Анна с рыжими волосами… ты ее явно с той капитанши списал! Чувствую, полицейская красотка поразила тебя в самое сердце, как несчастного Артемия!

– Почему это он несчастный? – сделал удивленное лицо я.

– Ну, потому что его отдали в монастырь… а там на красивых девушек смотреть не положено! А если бы не отдали, то он, может, стал бы великим воином и завоевал бы сердце Анны!

– Смотреть монахам как раз можно, – усмехаюсь я. – А насчет завоевания сердца прекрасной Анны я подумаю. В следующем романе. Только это будет не рыцарская сага, а…

– Детектив? – подсказывает она, а потом неожиданно говорит: – Ой, что-то мне нехорошо… – Загорелая мордашка Ирочки вдруг бледнеет, потом зеленеет, девушка с жалобным писком срывается со скамейки рядом со мной и бежит вперед. Однако убежать далеко моя Уточка не успевает – за ближайшим кустиком ее выташнивает.

– Ириш, – озабоченно говорю я, – что с тобой? Ты что, отравилась? Что ты сегодня ела?

– То, что и обычно. – Она вытирает рот моим платком и прячет глаза. – Боже, как мне стыдно… – лепечет Ирочка.

– Так, давай-ка я тебя к здешней докторице сопровожу! – решаю я. – Мне не нравятся вот эта бледность и все остальное!

– Лева… не надо. Меня вчера тоже… тошнило.

– Вот как раз и надо! – говорю я. – Если оно еще со вчера! Надо срочно какие-то меры принимать! Это может быть чем угодно… например, желтухой! Или тебя мог клещ укусить… тут есть клещи, я знаю!

Я хватаю перепуганную и уже совсем вяло сопротивляющуюся Ирочку и увлекаю ее за собой: благо я прекрасно знаю, где находится врачебный кабинет!

– Вот, – говорю я, передавая девушку в руки благожелательного медперсонала. – Разберитесь, пожалуйста! Тошнит! Только что… пардон… отдала завтрак!

– Здравствуйте! – говорит пухлая тетя-Айболит. – Что вы ели сегодня? Пройдемте со мной! А вам лучше подождать на улице или, если хотите, сядьте вот тут… в приемной. Вот журнальчики… это ваша жена?

– Нет, подруга… то есть я хочу сказать, что я ее друг! В смысле друг, а не бойфренд! – зачем-то решаю объясниться я и озабоченно интересуюсь: – Скажите, а может быть такое, что вдруг укусил клещ?

– Давайте не будем ставить преждевременных диагнозов! – строго говорит женщина в белом халате. – Если будет необходимо, я сама направлю вашу подругу куда нужно!

Я уныло листаю периодику: ничего увлекательного. Сплошной глянец, гламур вперемешку с пособиями по рыбной ловле. И еще почему-то сборник псалмов… странная подборочка! Вот псалмы меня меньше всего интересуют! Даже меньше рыбной ловли! «Не-е-ет, Стасов, – ехидно говорит проснувшийся внутренний голос, – псалмы ты как раз недавно искал! Потому как у тебя в том самом романе, который так жаждет откупить Ник Ник, псалмы имеются! А вот и они… Да, никогда не знаешь, где что найдешь! Или где потеряешь…»

– Где потеряешь, где потеряешь… – бормочу я. – Найти, чтобы потерять… чтобы потерять!.. – что-то в этом словосочетании было. Я всегда ищу вот такие броские фразочки – для того, чтобы сделать из них заглавия романов… дурацких романов про то, чего ни с кем никогда не случается… Или не может случиться? Еще как может! Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим… Попал в точку! В мишень, в яблочко… куда я попал? Ник Ник иногда выражается так, что голову сломаешь… если есть что ломать, конечно! Чего она там так долго мою Уточку мурыжит?! Что-то серьезное… если бы не было серьезное, она бы ее уже отпустила!

Я вскочил и начал мерить шагами тесный предбанник. Внезапно двери распахнулись и она вышла.

– Что? – нетерпеливо спросил я.

По лицу девушки блуждало странное выражение.

– Лева, – сказала Ирочка тихо и подняла на меня глаза. – Знаешь, Лева… она сказала, что я беременна! Совершенно точно беременна! Мы сделали тест! Даже два теста, чтобы наверняка! И врач сказала, что со мной все хорошо, вот!

– Оп-па, – только и вымолвил я, игнорируя «все хорошо». – Ира! И что же теперь делать?!

– Радоваться, наверное! – И Ирочка улыбнулась.

Сегодня, сейчас. Негодяй, или Мне заговаривают зубы

– Ира, – бубнил я, плетясь следом и переживая, как будто сам был нежданным отцом: – Ира, наверное, надо об этом сказать?..

– Конечно! Непременно надо сказать! Но только не сейчас… пока не время… И ты, пожалуйста, ничего никому не говори!

– Нет, он все-таки негодяй! – бормочу я. – Негодяй!

Я вспоминаю, что не далее как вчера ввечеру нарвался на эту парочку: Светка за рулем, ремень безопасности на гордо выпяченном вперед бюсте, словно орденская лента императрицы… шальная императрица, не иначе!.. а рядом – Даниил, тоже донельзя довольный собой. Едут развлекаться в город, потому что развлечения здесь уже приелись!

– Кто негодяй? – вскидывается Ирочка.

– Отец твоего ребенка негодяй! – рублю я.

– Почему?! – Девушка спотыкается и едва не падает, но я, слава богу, успеваю вовремя подхватить ее под руку.

– Ира, тебе надо быть осторожной!

– Почему – негодяй?! – продолжает настаивать она и выдирается из моих дружеских – и никаких других! – объятий с неожиданной силой.

– Да потому что! – резко говорю я. – Как он мог с тобой так поступить?!

Она смотрит на меня недоумевающе, потом останавливается, садится, мотает головой, будто хочет что-то сказать, но закрывает ладонью рот и…

– Меня опять тошнит! – жалобно восклицает она. – Лева, я тебя умо… умоляю… не говори больше таких вещей…

– Не говори правды, не издавай книг… иди у всех на поводу! Да что сегодня за день такой! Ира, я ему морду набью!

– Лева! – Она пугается. – Ты с ума сошел?! Ты этого не сделаешь! Николай Ник…

– Да плевал я на Николая Николаевича! – ору я. – Пусть делает что хочет! Расторгает контракт, ничего не платит, подает на меня в суд, в конце концов! Н-е-ет… но этому типу я все-таки набью морду!..

– Лева… мне нехорошо, – слабым голосом стонет Ирочка, и я бережно веду ее к скамейке, усаживаю, не зная, что делать: вести Уточку обратно в медпункт или же в номер? И уже туда вызывать эту самую врачиху, которая легкомысленно заявила, что с нашей Уточкой все хорошо! Ничего хорошего, судя по ее виду!

– Давай я отведу тебя и уложу в постель! – говорю я, и она лишь кивает, соглашаясь. Но тут же и восклицает:

– Лева! Никто не должен об этом знать! Никто! Ты не представляешь, как это опасно! Для всех! И поклянись, что ты с ним ничего не сделаешь! – еще горячее, чем прежде, вскрикивает она.

– Сегодня – точно ничего… – соглашаюсь я. – Потому что сегодня его тут нет! Пока нет, – зловеще намекаю я, хотя уже потихоньку начинаю остывать. Действительно, кто такой мне этот Даниил, что я так рассвирепел? Ну, хлыщ… ну, в самом деле негодяй – и что дальше? Если Ирина так уж хочет родить от него ребенка, то пусть рожает себе на здоровье! И еще они могут помириться… если он узнает, что она беременна. Некоторые мужчины просто млеют от младенцев…

– Кого нет?.. – осведомляется Ирочка отсутствующим голосом, цепляясь за мою руку и тут же на ней повисая.

– Даниила твоего нет…

– А при чем тут?.. – Она смотрит на меня сначала недоумевающе, а потом отворачивается, и я созерцаю только ее покрасневшие шею и часть тонкой спинки с трогательными лопатками в вырезе легкой кофточки. – То есть… я хотела сказать… Отведи меня ко мне… к нам… отведи меня в номер. Да, очень душно после этого дождя… И я хочу кофе. И еще хочу что-нибудь такое… кисленькое. Лимон? Нет, лучше апельсин…

Мы не торопясь, медленно и плавно движемся по дорожке, и всю дорогу Ирочка что-то лепечет, и щебечет, и болтает обо всем подряд: о погоде, о тучах, о собирающемся снова дожде, об озере и рыбалке, на которую хотела бы снова пойти, об осени, которая уже вот-вот… о том, что хочет еще научиться кататься верхом – как это она упустила такую возможность? – и о том, что сегодня мы, наверное, после обеда не будем играть в гольф, потому что… ну сам понимаешь!.. О лимонах и испанских апельсинах, сиесте и ее пользе, о том, что она не понимает, почему ее должно тошнить и почему это вообще происходит вот так, о розах, мимо которых мы проходим, и снова о рыжей полиционерше с такими дивными волосами, которая произвела на меня неизгладимое впечатление, – интересно, у нее есть дети? А если есть, рыжие ли они? И что ей абсолютно все равно, мальчик у нее будет или девочка, хотя лучше бы, конечно, мальчик… потому что мальчиков она как-то больше понимает…

Сам я понимаю лишь одно: мне заговаривают зубы. Заговаривают изо всех сил, пытаясь увести куда-то в сторону… от чего? От Даниила? Да черт с ним, с этим безответственным нарциссом, которого наверняка в отношениях с женщинами интересует только собственная персона! Однако я отчетливо слышу, и чувствую, и понимаю, что кроме Даниила тут есть что-то еще… что-то настолько лежащее на поверхности и слишком явное – иначе Ирочка бы так не старалась! Она что-то мне сказала… чего не должна была говорить! И теперь изо всех сил старается, чтобы, отвечая на ее болтовню, я это явное забыл!

– Пожалуйста, ложись в постель, а я вызову врача! – безапелляционно заявляю я, почти заталкивая Ирочку в ее номер. – Пожалуйста, никуда не выходи! В твоем положении это может быть опасно! Я только сделаю кое-что спешное и тут же вернусь! И поведу тебя обедать! Сам!

– Лева, какой ты милый! – очень искренне говорит она. – Я так рада, что ты… что именно ты… ты очень хороший, очень! – лепечет Ирочка. – Только я очень тебя прошу… не связывайся… не ввязывайся… и прими предложение Николая Николаевича… Хорошо? – Она молитвенно прижимает к груди маленькие ручки.

– Да сто лет сдался мне твой Даниил! – машинально говорю я и вдруг спрашиваю: – А откуда ты знаешь про предложение Никитича?

– Но ты же сам сказал… – растерянно говорит она и умоляюще смотрит мне прямо в глаза, будто заклинает подтвердить этот факт. – Сам! Когда мы шли… к врачу! Да!

Ничего я ей не говорил! Ничегошеньки! В этом я более чем уверен! Неужели наш суперинтриган подключил к своим козням бесхитростную Ирочку, чтобы склонить меня сделать то, чего я не хочу?! Это совсем уж нечестно… совсем!

И тут я вдруг смотрю на Ирину Павловну другими глазами, как будто у меня неожиданно навели резкость. Да она же отнюдь не то кроткое, беспомощное создание, что я в ней видел раньше лишь потому, что хотел видеть ее такой! Она же занимается финансами! И всех и все видит насквозь… как Светка! Ну или почти как Светка! Зря я называл ее Желтой Уточкой… это явно Владычица Морская… аналитик подводных течений, мастер снукера… но… в одном лице и растерянная, только что узнавшая о своей беременности девочка! И кому как не мне знать, что гений и злодейство – две вещи, совмещающиеся идеально, как два фрагмента пазла! И что в женщине могут уживаться даже не две личности!.. И неужели я, сам того не зная, действительно попал в точку?!

Я должен это выяснить! Я просто обязан это выяснить! Причем прямо сейчас.

Сегодня, сейчас. Нестандартный взгляд на мир, или Если не будет другого выхода

– Неужели вы хотите снова наступить на те же грабли? – чрезвычайно заинтересованно спросил Николай Николаич. – Вы удивительно непрактичный человек, Лев Вадимович! Удивительно! Я бы даже назвал вас мечтателем и фантазером! – Он усмехнулся и продолжил: – Не могу поверить, что вы снова хотите отказаться от денег в обмен на какую-то там правду! И зачем она вам, эта правда? Тем более что правда эта – чужая?!

Я бы мог ответить господину Никитичу, что эти грабли отнюдь не единственные мои любимые, на которые я постоянно и все время наступаю, но следовало сдерживать себя, хотя бы для того, чтобы не вывалить сразу же, что я и так все знаю. Тем более что всего я не знал, а лишь предполагал – но весьма жаждал узнать! Точно и в подробностях!

– Конечно, вы можете даже и безо всякой правды ничего мне не заплатить, – смиренно сказал я. – И я ничего с этим не сделаю. – Я жестом предварил его возмущение и продолжил: – И не потому, что вы практически всесильны, за вами – армия крючкотворов-адвокатов, у которых фантазия работает еще более изощренно, чем у меня, и против них я просто букашка… И они очень легко докажут, что я нарушал этот ваш дьявольский договор чуть ли не по всем пунктам… и я с этим даже и спорить не стану! И не потому, что нарушал, но потому, что очень хотел нарушить! Более того, я собираюсь сделать это прямо сейчас! Влезть в вашу личную жизнь, чтобы задать вам совершенно личные и даже неприличные вопросы! На которые, конечно, вы можете не отвечать… потому что совершенно не обязаны удовлетворять мое любопытство, которое буквально сводит меня с ума! – Я улыбнулся, но, вопреки моим ожиданиям, он улыбнулся тоже.

– Вы, наверное, удивитесь, но я попробую ответить! – сказал Ник Ник серьезно и очень вежливо.

Я не ожидал подобного, поэтому несколько растерялся, а растерявшись, брякнул совсем уже бесцеремонно:

– Тогда ответьте для начала: зачем вам нужна была эта автобиография? Ведь она вам на фиг сдалась, мне так кажется?

– А почему вам так кажется? – почти весело тут же парировал он, сбивая меня с толку все больше и больше, – но я уже не мог остановиться.

– Да потому что за этот месяц нашего тесного общения я узнал вас очень хорошо, уж простите! Вы не такой человек, которому было все это нужно… все эти бантики, завитушки, побрякушки… Это «а вот я какой крутой!».

– М-да… комплимент, искусно фаршированный ядом! – резюмировал он. – Но я обещал ответить – и я отвечу. Да, я не собирался этого делать… как вы экспрессивно выразились, Лев Вадимович, мне это на фиг сдалось.

– Вот и прекрасно, что вы это подтвердили! Тогда сразу же вопрос второй, вытекающий прямо из вопроса первого: я-то вам на фиг в таком случае сдался?

– О-о-о… а вот это не скажите! – Ник Ник поднял вверх палец. – Вот мы и добрались до главного, не так ли?

– Еще не добрались, – пробормотал я. – Но доберемся, это я вам обещаю…

– Вы мне, Лев Вадимович, понадобились как последний, завершающий штрих композиции. Мелкая подробность, доказывающая достоверность происходящего. И потом, вы мне были чрезвычайно любопытны! Я хотел пообщаться с вами еще раз, потому что у вас нестандартный взгляд на мир. Мне время от времени чрезвычайно полезно такое общение, потому что мы все – почти все, за редким исключением, – находимся внутри собственной структурированной системы, получаемой вместе с воспитанием, образованием и так далее. Я, например, математик…

– Да? – поразился я.

– Не перебивайте! – властно остановил он. – Вы же хотели, чтобы я высказался? Так теперь слушайте! Я математик по образованию, и, кроме прочего, это отражает суть моего характера. Для меня аксиома – нечто непреложное, а для вас – просто фраза, написанная на бумаге. Вы не верите ни в какие аксиомы, Лев Вадимович, вы почти непредсказуемы, вы переворачиваете факты с ног на голову, выдумываете миры и прошлое, которого не было… но которое могло быть и которое, черт возьми, было! Вы создаете парадоксы! И это – самая ценная черта вашего характера! А вовсе не болтливость, на которую я очень рассчитывал, – неожиданно закончил он.

– Пожалуй, я поручу вам написать мой некролог, – пробормотал я. – У вас хорошо получается! Да, а зачем вам понадобилась моя предполагаемая болтливость? Вы что, хотели, чтобы я на каждом углу трепался о том, что вас ограбили? А вы не думали, что я мог предположить и то, что вы сами подстроили это ограбление? И рассказывать уже об этом?

– Что?.. – растерялся он.

Я все-таки заставил его опешить, оторопеть, воспользовавшись единственным своим оружием – словом. Которым мог пользоваться так же свободно, как он – своей математикой и своими расчетами!

– Это ограбление – ненастоящее! – заявил я. – И вы расскажете мне, почему оно ненастоящее! Расскажете просто так, не по принципу «ты мне – я тебе», потому что мне нечего вам предложить… совсем нечего, кроме одной новости, которую вы и так скоро узнаете.

– Почему же я должен вам это рассказывать? – осведомился он.

– Потому что вы назвали меня своим другом! И вообще, вам что, некого больше было позвать?

– Ну, допустим, в тот момент – больше некого… – медленно проговорил он. – Но…

– Но я показал себя с самой лучшей стороны, поскольку не воспользовался вашей так называемой невестой в ваше отсутствие, да? Только этот факт и мог объяснить то, что вы назвали меня в качестве своего друга! Я просто сопоставил это… и понял – понял не сразу, каюсь… но все-таки понял! Как понял и другое: вы не стали бы монтировать камеры в номере и следить за собственной невестой, если бы она действительно была настоящей, эта невеста! Потому что вы – к счастью или нет, не знаю, – глубоко порядочны…

– Ну спасибо…

– Нет, это вы теперь меня не перебивайте! И второе: если уж вы следили за этой женщиной, не вашей невестой, а вашей сотрудницей или сообщницей, – значит, вы ей не доверяли! Или не совсем доверяли! И вы ничего не сказали ни о камерах, ни о слежке полиции! Более того, вы дали этой женщине почти неделю форы! Не для того ли, чтобы она наверняка скрылась и чтобы ее гарантированно не нашли? Я думаю, если бы вы сами не планировали это так называемое ограбление, вы бы сразу по исчезновении Лин кинулись бы к тайнику – проверять, не унесла ли она чего с собой! Но вы разыгрывали простофилю, ходили и стенали, и только спустя непозволительно долгий срок для такого происшествия в присутствии посторонних разыграли душераздирающую сцену: доверчивый жених ограблен коварной невестой! Браво! Даже я поверил – а уж полицейские были в полном восторге! Или же они тоже играли свои роли? Кстати, я все же волнуюсь, как там Лин? Надеюсь, она в порядке?

– В полном порядке, – после продолжительного и красноречивого молчания подтвердил господин Никитич. – Но… неужели все было так явно? Неужели… все зря?.. – пробормотал он, будто адресуясь совсем не ко мне.

– Зачем вы приставили ко мне еще и Ирину Павловну? – жестко спросил я.

– Какую еще Ирину Павловну? – попытался удивиться он.

– Ту самую, которую вы как бы не узнали, увидев во второй раз, и вас пришлось знакомить снова, хотя я прекрасно знаю, какая у вас замечательная память! Ту самую, которая шла к вам, в ваш новый номер, куда вас временно переселили, хотя она об этом знать была не должна! Ей неоткуда было об этом узнать – но она была в курсе! Так вот, теперь я желаю знать, зачем вы ее ко мне приставили!

– Я ее к вам не приставлял! – возмущенно бросил он. – Еще чего не хватало! Я вообще не хотел, чтобы вы и близко к ней подходили! То, что вы с ней познакомились, – просто дурацкий случай! Однако это оказалось весьма удобным для меня, да…

– Она на вас работает? Кто такой этот ее Даниил? Засланный казачок? Вы, помимо прочего, еще и шпионите за Светланой Владимировной?

– О господи! – воскликнул он. – У вас действительно какая-то необузданная фантазия! Ни за кем я не шпионю! У нас прекрасные отношения со Светланой Владимировной! А Даниил – родной брат Ирины, только и всего!

У меня буквально отвисла челюсть.

– Брат? Какой еще брат?!

– Я попросил Иру приехать вместе с Даниилом и представиться женихом и невестой, поскольку их тут никто не знает… для подстраховки, так сказать.

– Они очень ловко представлялись! – с горечью сказал я. – Особенно когда ссорились… очень натурально получилось, да!

– Ира очень рассердилась, когда Даниил увлекся нашей Светланой Владимировной, – кисло улыбнулся Николай Николаич. – До этого он ухаживал за ее близкой подругой, и дело уже шло к свадьбе… так что он и в самом деле жених… был.

– Она беременна! – вдруг брякнул я, совершенно позабыв из-за всех этих новостей о том, что обещал Ирочке ничего никому не сообщать.

– Кто? – не понял Ник Ник. – Подруга?

– Ирина Павловна!

– Что-о-о?!

– Я только что привел ее от врача. Ее тошнит, и она хочет кисленького! И еще она говорит, чтобы я никому ничего не говорил! Что никто ни о чем не должен знать! То есть ваша Ирина Павловна уже поняла: я знаю, что ограбление было инсценировкой! Но откуда бы она это поняла, если ни о чем не расспрашивала и ничем не интересовалась?! Кроме того, женщина просто обязана была бы интересоваться драгоценностями, она только об этом бы и болтала, пытаясь выудить из меня информацию любым способом! А она не пыталась! Зато очень вас жалела! И еще уговаривала меня согласиться на ваше предложение… то есть взять деньги и заткнуться – я правильно понял?

– Ира – беременна?!

Казалось, кроме этой новости, его не интересовало больше ничего, а все мои возмущенные вопли он попросту пропустил мимо ушей.

– Да! – заявил я. – Беременна! Два весьма надежных теста и врач это подтвердили! Кроме того, ее тошнит, как большинство беременных, и у нее капризы: апельсины, сиеста и чтобы я к вам не приставал!

– Вы хоть знаете, что вы сейчас сказали?! – заорал он.

– Что? – не понял я.

– То, что я наконец буду отцом!

– Что?..

– О господи! – Казалось, я никогда еще не видел никого столь растерянного и обалдевшего и счастливого одновременно.

– Вы расскажете мне наконец все с самого начала или нет?! – не выдержал я.

– Разумеется… конечно, расскажу! Тем более что Ира советовала мне это сделать… если уж совсем не будет другого выхода!

– Она советовала?!

– Да что вы все время делаете такое лицо, будто не можете проглотить устрицу! Да, советовала! Потому что ей очень понравилась эта ваша книга с историями… про историю! И она думала, что вы будете очень огорчены, потому что их не напечатают! И еще она сказала, что я просто обязан вам все рассказать… потому что у вас дар предвидения и вы хороший человек! Уж не знаю, как это все в вас и сочетается!

– В вас тоже сочетается несочетаемое!

– Ну и потому, что вашу книгу… ее просто нельзя печатать. Невозможно! Да, я расскажу вам всю историю – и вы поймете почему и, надеюсь, согласитесь со мной!

Сегодня, сейчас. Сказано уже все!

– Начинать нужно будет издалека… совсем издалека…

Я хотел было брякнуть, что уже погружался вместе с ним в очень далекие дали, где он существовал в городе Коростене – вместе с бабушкой, металлоломом, кроликами и козой, – но счел за лучшее промолчать. Я боялся спугнуть – и не узнать наконец главного! Кроме того, я действительно был не болтлив – не болтлив в той жизни, которую все считали настоящей… но, наверное, у меня все же настоящим было другое?..

– У меня есть враг. Враги есть у всех, но этот враг настоящий… Помните, я рассказывал вам об Ольге… о моей первой жене?

Видно было, что даже сейчас, когда он узнал о беременности своей настоящей невесты и его радости не было предела, вспоминать об Ольге ему было нестерпимо горько.

– Я любил ее… очень любил. Ее отравил собственный брат, отравил по ошибке, вместо своего отца… Брат Ольги был неумным человеком, очень импульсивным, завистливым и к тому же неисправимым игроком. И ему казалось несправедливым, что отец так выделяет и поощряет меня… ему казалось, что я занял место, принадлежащее ему. Принадлежащее по праву – которого я, нищий выскочка, не имел! И у него был друг… который, как я уверен, и подал ему эту идею. И он же достал яд, потому что имел доступ к этому веществу, – именно он, и никто другой. И еще этот человек занимается тем же, что и я, – он коллекционер. Мы начинали в одно время, и он считает, что моя коллекция полнее и интереснее… что вообще я постоянно перебегаю ему дорогу, – перекупая вещи, на которые он нацелился. Но я всегда находил их первым, уж в этом-то вы можете быть уверены! Просто мне… везло? Везло в одном – и катастрофически не везло в другом… да. А теперь о перстне Борджиа. Он пытался купить эту драгоценность еще у моего тестя, но тот почему-то предпочел подарить его мне. И… мне кажется, вы очень верно предположили… угадали, что этот перстень приносит несчастья в личной жизни. И удачу – во всем остальном. Но мне достаточно всего остального! Мне не нужно остального! Я хочу быть счастлив с Ирой… я люблю ее! Да, не смотрите на меня так… и она меня любит!

– Я это заметил, – тихо сказал я.

– Да. Это так! – торжественно повторил он. – Но вернемся к нашей истории… некрасивой истории. Я много раз получал предложения о продаже основной части моей коллекции – той, что я всегда вожу с собой. Это сердце моего собрания… а сердце, как известно, не продают. – Он усмехнулся. – Или продают в крайнем случае. Когда нет другого выхода. Но я продавать не собирался. – Ник Ник еще раз недобро улыбнулся. – И тогда он решил попросту украсть. О, совсем не попросту – я неправильно выразился. Поскольку и человек это непростой, он решил еще раз уязвить меня. И, как вы правильно заподозрили, моя встреча с Лин в Париже была не случайной. Он ждал – случайного времени и места – и дождался. И это не я дал ей свой номер… она мне его дала! Но, прежде чем позвонить этой девушке, я навел о ней справки. Именно потому, что мне эта случайность не показалась случайной. Я копнул очень глубоко… я ведь крайне подозрительный человек, и вы это знаете, Лев Вадимович!

Я кивнул, боясь неловким словом прервать его рассказ.

– Да, и я все-таки обнаружил связь между этими людьми. Связь не афишируемую, спрятанную и негласную. Но я не стал расставаться с Лин… наоборот, я предпринял шаги к сближению, потому что кто предупрежден – тот вооружен! И, кроме того, я мог нанести контрудар… чем, собственно, я и занялся! – Он усмехнулся, в этот раз самодовольно. – Я попросту перекупил эту девушку. Я выложил ей все начистоту и предложил работать на меня. Я могу быть убедительным, Лев Вадимович! Полгода мы с Лин разыгрывали нарастающие чувства, я взял ее к себе на работу и объявил своей невестой. Представляю, как этот человек, который погубил в моей жизни так много, потирал руки! Он уже предвкушал свою победу… он и сейчас празднует, должно быть!

– Так вы просто отдали ему свою коллекцию?! – все же не выдержал я. – Самую ее сущность?!

– Не торопитесь! Все не так просто, Лев Вадимович! За полгода со всех украшений, которые вы видели, сделали копии… очень точные копии. Да, это стоило недешево! И дороже всего, конечно, сама работа и молчание исполнителей, за которое я тоже немало заплатил! Но это всего лишь драгоценные металлы и камни… кстати, совсем не бриллианты! Цирконы, искусственный жемчуг… да, это совсем, совсем не то, на что тот, кто так хорошо подготовил всю эту операцию, рассчитывал! – Ник Ник хмыкнул. – Надеюсь, на ее подготовку и на гонорар нашей прелестной Лин он потратил не меньше, чем я на изготовление копий! Однако очень скоро он обнаружит, если уже не обнаружил, что получил лишь копии! Хотя это не должно его удивить… Это лишь несколько подорвет в его глазах мою оценку как эксцентричного самодура! – Николай Николаевич поджал губы. – Но с этим ему уж придется как-то смириться! Что я оказался разумнее, чем ему думалось, и возил с собой копии, и любовался на них же! Однако копии перстня Борджиа там нет. Потому что он – самый настоящий! Он-то как раз и есть та бомба, которую я под него подложил! Перстень Борджиа, который он желал получить больше, чем все остальное, – и он его получил! Мы все получили то, что хотели, – с удовольствием глядя на мое совершенно изумленное лицо, закончил он. – Лин – деньги от меня и от него, а также новую жизнь, к которой она стремилась, я – покой и Иру… и, очень надеюсь, что счастье… А он – сомнительное удовольствие от своей аферы и неприятности в дальнейшем! Очень надеюсь, что он их получит… в полной мере! А я… я буду смотреть… и ждать!

– Найти, чтобы потерять!.. – потрясенно пробормотал я. – Найти, чтобы потерять!

– Да! Потерять иногда бывает очень нужно, – сказал человек с удивительной историей – историей, которую я, возможно, мог бы написать… но я понял, что не напишу ее… не смогу подвести того, кто назвал меня другом, пусть даже мимолетно и в порыве… Я не могу подвести Ирочку, милую девочку, которая тоже очень хочет быть счастливой!

– Потерять, чтобы найти! – сказал Николай Николаевич Никитич, и этим было сказано уже все.

Сноски

1

Отче наш, сущий на небесах. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Да святится имя Твое.

3

Жюстокор (фр. justaucorps – «точно по корпусу») – тип мужского кафтана, появившийся в конце XVII века и сделавшийся в XVIII веке обязательным элементом европейского придворного костюма, наряду с камзолом.

4

Хоул-ин-уан (hole-in-one) – попадание в лунку с первого удара. Бывает очень редко, вероятность попадания у «среднего» игрока 1 к 46 000. Иногда на соревнованиях за это устанавливают специальные призы.

5

Здесь: изящная, с легкой фигурой женщина (перен.).

Content

Костина-Кассанелли Наталия Николаевна Найти, чтобы потерять [litres]

Наталья Костина Найти, чтобы потерять

Сегодня, сейчас. Разговор о бумаге, или Скорее рано, чем поздно

Сегодня, сейчас. Ни холодно ни жарко, или Кактус, которому не привыкать

Сегодня, сейчас. Полное дежавю, или Я согласился

Сегодня, сейчас. Хроническая сова, продавшаяся в рабство, или Убеждения, засунутые в карман

Сегодня, сейчас. Мудрость в денежном эквиваленте, или Что означают цифры

Сегодня, сейчас. Я устроился и выкобениваюсь, или Развесистый лопух

Сегодня, сейчас. Уроженец города Коростень, спертый туалетный бачок, или Они все-таки купили козу

Сегодня, сейчас. Потомок Добрыни Никитича, или Разглашению не подлежит

Сегодня, сейчас. Войдите, или Снова разглашению не подлежит

Прошлое, которое определяет будущее. Век пятнадцатый, Ренессанс. Время желаний и шлюх

Сегодня, сейчас. Почти мертвый писатель и Желтая Уточка

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Феррара. Вынужденные обстоятельства и надежные средства

Сегодня, сейчас. Проблемы с желудком, или Ядовитый старикашка

Прошлое, которое определяет будущее. Девяностые годы прошлого века. То, что совершенно бессмертно

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Феррара. Чья-то смерть и ее жизнь

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Феррара. Она это сделала

Сегодня, сейчас. Проспал и потерял, или Обращение в администрацию

Сегодня, сейчас. Ничего секретного, или Я сам не знаю зачем

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Венеция. Беглянка Бьянка

Сегодня, сейчас. Старые раны

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Венеция. Последняя ночь

Сегодня, сейчас. В лесу родилась елочка, или Чижик-Пыжик, где ты был?

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Венеция. Потеряли, но и нашли

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Все могло быть по-другому

Сегодня, сейчас. Страсти-мордасти, или Даже дожи бывают не дюжи

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Деньги не растут на деревьях

Сегодня, сейчас. Неурочное время, или Просто прочерк

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Два огня

Сегодня, сейчас. Деспот и самодур, или Почему бы и нет?

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Проигранная партия

Сегодня, сейчас. Прекрасное видение на горизонте, или Редкий тип женщины

Сегодня, сейчас. Дюма-дух-святой, или Сплошная отсебятина

Сегодня, сейчас. Сказать можно только один раз

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Мельница не мелет без мельника

Прошлое, которое определяет будущее. Век шестнадцатый, Флоренция. Умереть в один день

Сегодня, сейчас. Ужасный век, ужасные сердца, или Мы идем вас ловить!

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Париж. Сильное, но не мгновенное действие

Сегодня, сейчас. Не та погода, или Очень решительная женщина

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Париж. Когда не о чем говорить

Сегодня, сейчас. За каждым мужчиной стоит женщина

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Париж. Очередное лекарство от запора, или Она постарается

Сегодня, сейчас. Не психотриллер, или В любом деле бывают замешаны драгоценности

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция, Шато д’Обре. Она устала

Сегодня, сейчас. Чем пахнет вечность, или Так низко я еще не пал

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция, Париж, Лувр. Бесценная подруга

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция. Лицо и изнанка, или Я весь к вашим услугам

Сегодня, сейчас. Растворилась в воздухе, или Женщины в одном платье надолго не пропадают

Сегодня, сейчас. Я стал излишне сентиментальным, или На всю оставшуюся жизнь

Сегодня, сейчас. Сиськи-письки на фоне из папье-маше, или Я снова не вовремя

Сегодня, сейчас. Не оставляйте меня одного, или Друзей мы порой не выбираем

Прошлое, которое определяет будущее. Век семнадцатый, Франция. Париж. Я ее не убивала!

Сегодня, сейчас. Автор не дал себе труда развить тему, или Стремительный и неостановимый понос

Сегодня, сейчас. Она допила мой последний боярышник, или Даже в голову не пришло бы!

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, Черниговское воеводство. Невместная жалоба

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Как при осаде, или Своим умом

Сегодня, сейчас. Все пропало, или Будем искать!

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Будем искать, или Настави я на путь прав

Сегодня, сейчас. Договор остается в силе, или Детективная история

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Осиновый кол в сердце

Сегодня, сейчас. Еще одна страница дописана, или Поставить новую цель

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. Многие в природе есть загадки

Сегодня, сейчас. Возможно, не все так плохо, или Разочарование – подружка глупости

Прошлое, которое определяет будущее. Век восемнадцатый, Украина, село Борковка. На суд людской и Божий

Прошлое, которое определяет будущее. Век двадцатый, СССР, Москва. Внутренние дела, или Раскормленное ничтожество

Прошлое, которое определяет будущее. Век двадцатый, СССР, Москва. Долгожданная встреча, или Любой ценой

Сегодня, сейчас. Предложение, от которого невозможно отказаться, или Я должен подумать

Сегодня, сейчас. Найти, чтобы потерять, или Чтобы наверняка

Сегодня, сейчас. Негодяй, или Мне заговаривают зубы

Сегодня, сейчас. Нестандартный взгляд на мир, или Если не будет другого выхода

Сегодня, сейчас. Сказано уже все!

Сноски