Oceanman

Ержан Мауленович Есимханов

© Ержан Мауленович Есимханов, 2020

ISBN 978-5-4498-5732-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

OCEANMAN

Предисловие

У тебя не получится. Еще слишком рано. Нужно еще потренироваться. Этот старт слишком сложный для тебя. Еще никто этого не делал.

Я слышал такие вещи много раз, перед каждым из своих стартов. Самые разные люди, из самых разных побуждений, чаще добрых, иногда не очень, уговаривали меня подождать, пересмотреть цели, отказаться. Все они искренне верили, что правы, и что делают доброе дело.

Я в это не верил никогда. Никогда не отказывался от стартов, которые решил пройти. Никогда не снимался со старта, как бы ни было трудно. И знаете — всегда доходил до финиша. Всегда. Без исключений.

Меня зовут Ержан Есимханов. Я казахстанский юрист и спортсмен-любитель. Я занимаюсь марафонским плаванием. За последние три года я пять раз получал титул Oceanman, первым из Казахстана переплыл Гибралтарский пролив из Испании в Марокко (16 километров), переплыл озеро Вертерзее в Австрии (17 километров), преодолел 30-километровый плавательный марафон Morocco Swim Trek в Атлантическом океане вдоль западного берега пустыни Сахара, и, наконец, стал первым казахстанцем в истории, переплывшим (в гидрокостюме) пролив Ла-Манш из Англии во Францию (34 километра).

А самое интересное, что еще три года назад я не имел никакого отношения к спорту, и едва умел держаться на воде.

В этой книге — моя история.

Глава 1. Начало

Марафонское плавание вырабатывает терпение. Перед Ла-Маншем я тренировался по три часа в день, а по субботам — от пяти до семи часов подряд. Для того, чтобы плавать много, важно плавать много — звучит как парадокс, но это именно так.

Семь часов в бассейне — большое испытание не только для тела, но и для головы. Гребешь, дышишь, разворачиваешься. Гребешь, дышишь, разворачиваешься. Видишь только дно бассейна. Раз в час подкрепляешься энергетическим гелем или углеводным коктейлем. Большая нагрузка на тело — но на голову нагрузка еще больше, потому что такая тренировка кажется нескончаемой, и выдержать это очень тяжело.

И я придумал способ. На такие тренировки стал «брать» с собой что-то подумать — проблему, которая меня волновала; документ, которая никак не дописывался; или просто вещи, которые нужно было осмыслить и переварить. А для этого нет лучше времени, чем многочасовой заплыв.

Но семь часов — это очень много. Уже придумались решения, уже понятно, как писать документы, и начинаешь думать обо всем на свете. И здесь очень важно сохранять позитивный настрой. На больших расстояниях только спокойный позитивный настрой помогает двигаться дальше. Голова и тело взаимосвязаны в этом плане очень сильно, я это проверил много раз.

И тогда, когда думать уже становилось совершенно не о чем, я обычно вспоминал о том, с чего все начиналось…

*****

Начинать обычно принято с детства. Но так получилось, что в детстве я был очень далек от спорта.

Я родился в 1983 году, и рос в маленьком городке Талдыкорган, что на юго-востоке Казахстана. Детство у меня было очень счастливое, хотя сильно не хватало денег — нас с братом воспитывала мама, учитель истории, а как жилось учителям в девяностые, говорить не надо. Мама научила нас огромному множеству очень важных вещей, но спорту научить не могла, хотя бы потому, что было банально негде. Сложно стать пловцом в городе, где на 120 тысяч человек приходится один двадцатипятиметровый бассейн.

Правда, тогда о спорте мы и не мечтали. Мы, скорее, мечтали о другой жизни. Нас окружал маленький город без электричества, газа и горячей воды, с разбитыми дорогами, в котором главной точкой притяжения был центральный рынок — а мы мечтали о работе в сверкающих стеклом офисах, о больших городах, о путешествиях в другие страны. Может, и был в истории какой-то период, когда советские дети больше всего мечтали стать космонавтами, но это точно было не про нас.

Любой достаточно амбициозный подросток из девяностых в мое время понимал одну простую вещь — или ты учишься, или так навсегда и застрянешь на улицах. Примеров вокруг было много. Много было криминальной романтики в воздухе, много было легкодоступного адреналина. Все это было очень привлекательно — посиделки во дворах, пацанские разборки, алкоголь, до всего этого было рукой подать. Но к будущему это не имело никакого отношения. А будущего очень хотелось.

И поэтому я учился. Учился фанатично. Когда начались школьные олимпиады, начал так же фанатично участвовать в них. Олимпиады были единственным путем к высшему образованию, в те годы победителям и призерам олимпиад давали возможность учиться в университетах бесплатно, а на платное обучение денег не было. И поэтому я начал выигрывать олимпиады — городские, областные, потом республиканские.

Потом я поступил в университет и переехал в Алматы. Потом — довольно рано, еще во время учебы — начал работать. Я увлеченно и системно строил карьеру, которую всегда хотел — сначала работал юристом в крупной девелоперской компании, потом сумел пройти отбор в крупнейшую, на тот момент, юридическую фирму в мире, Baker&McKenzie. Там я проработал несколько очень напряженных, но и очень увлекательных лет. А после этого друзья, которые работали в казахстанской юридической фирме GRATA International, пригласили меня присоединиться к ним.

GRATA — первая и крупнейшая юридическая фирма в нашей стране. Она была основана спустя три месяца после объявления независимости, и за двадцать восемь лет выросла до офисов в двенадцати странах. GRATA была и является лидером во многих сферах — но лидерство зависит от людей. То направление бизнеса фирмы, которое мне предложили возглавить — «Строительство и Инфраструктура», — уже долгое время лежало на боку. До меня в нем сменилось три директора за год. Нужно было набирать команду и выстраивать систему работы в специфической и требующей специальных знаний сфере. Специальные знания у меня были — годы в девелопменте и Baker&McKenzie не прошли даром. А что касается системного подхода и умения руководить людьми, то мне только предстояло этому научиться.

Все получилось и на этот раз. За девять месяцев я сделал направление прибыльным, а спустя еще несколько лет практика вошла в рейтинг лучших в стране по версии наиболее престижного международного юридического рейтинга The Legal 500, и с тех пор так и не покидала первого места. Наша команда работала над самыми сложными инфраструктурными проектами, которые были реализованы в стране за последние десять лет. Мы были консультантами реконструкции электростанций и строительства трубопроводов; разрабатывали законодательство в области специальных экономических зон; впервые приводили в Казахстан сервисы, известные на весь мир; сталкивались в судах с экономическими гигантами — и побеждали.

Для меня в те годы было абсолютной нормой работать по 12—14 часов в день. Меньше не получалось — да и не хотелось. Командировки следовали одна за другой. Ночные посиделки в офисе незаметно перетекали в утренние. Это не было сложно и не вызывало усилий — просто так было надо, и это приносило результаты. Хотелось еще, всегда хотелось еще. Это может быть трудно понять тем, кто вырос в более благополучных условиях, но нашим отдыхом была работа, потому что только она приносила удовлетворение.

В 28 лет я стал партнером фирмы. Партнер — высшее звено в иерархии юридической фирмы. Это совладелец бизнеса, руководитель самостоятельной команды. Партнер самостоятельно ведет свой бизнес, и сам отвечает за результаты. У партнера нет зарплат и премий, его доходы зависят исключительно от него самого. Будущее, о котором я мечтал, сбылось.

Примерно в то время я встретил свою будущую жену, Гаухар. У нас появились дети, сын и дочь. Мы построили дом, о котором давно мечтали.

Выглядит как идеальная жизнь, не правда ли? Любимая работа, высокий доход, дом и семья. И на этом вполне можно было бы остановиться. И жить так еще много лет, получая удовольствие от заслуженного статуса, воспитывая детей, в радости и уважении. Но примерно годам к тридцати я стал понимать, что в жизни пора что-то менять — и менять существенно.

Много лет офисной и сытой жизни не прошли бесследно. К началу 2016 года я весил почти сто килограмм — вдвое больше, чем за десять лет до этого. Я много лет курил, прилично выпивал, отлично разбирался в алкоголе, регулярно посещал винодельни и вискикурни. У меня хронически болела спина — от постоянного сидения в офисном кресле образовалось шесть или семь протрузий. Я был обладателем большого пивного живота, который уже не получалось втягивать. Привычным было давление в сто сорок, привычной была одышка. В этом не было ничего необычного — так выглядят и чувствуют себя очень многие мужчины за тридцать. В нашем обществе это почему-то считается нормой, хотя нормой, конечно, быть не должно, потому что такой образ жизни — это прямой путь к ранней смерти, и я уже видел несколько таких смертей.

Но ведь у нас не очень любят учиться на чужих ошибках, верно?

Я, конечно, пытался с этим бороться. И первым видом спорта, которым я увлекся, стали, конечно же, единоборства.

Пару лет я занимался рукопашным боем вместе с младшим братом под руководством замечательного тренера Есета Болатовича Балгабекова. Есет Болатович, став не только нашим тренером, но и нашим старшим товарищем, подошел к делу ответственно и спуску нам не давал. За те годы, которые я у него провел, я, возможно, не стал серьезным бойцом, но на ринге стал чувствовать себя вполне уверенно.

Но то, как я это делал, было далеко от спорта. Мы занимались три раза в неделю, а в пятницу вечером я шел в бар, снимать стресс после рабочей недели. И самое главное, что никуда не делась привычка подходить к любому делу с точки зрения того, что можно ожидать в будущем — а мне очень быстро стало понятно, что в единоборствах у меня будущего нет. Для того, чтобы заниматься ими серьезно и получать результаты, надо обладать определенными качествами — нужна резкость, взрывная сила, моторность. Этих качеств у меня не было. У брата, кстати, они проявились, и из него потом получился вполне приличный боец-любитель, участник многочисленных соревнований.

Была и еще одна вещь, которую я понял только потом, когда увлекся плаванием. Для того, чтобы добиваться успеха в любом виде спорта, обязательно нужно соревноваться. Обязательно. Вы можете много лет плавать в бассейне, или бить грушу на ринге, но, если вы не соревнуетесь с такими же, как вы — серьезного прогресса не будет никогда. Соревнования в рукопашном бое — это всегда спарринг. Спарринг — это почти всегда травмы. Травмы сложно сочетать с офисной жизнью, командировками и деловыми встречами.

Поэтому с рукопашным боем у меня не заладилось. Я пробовал и другие вещи. Катался на горных лыжах. Таскал тяжести в зале. Бегал по утрам. Все это было бессистемно, и результатов не давало. Нужен был толчок, триггер.

Такой толчок настал в один из дней в мае 2016 года. День был выходной и солнечный, и мы поехали с детьми в бассейн. Моим детям-двойняшкам, Арлану и Ариане, тогда только-только исполнилось два. Они еще толком не умели плавать, я поплескался с ними на мелководье, а потом решил немного поплавать сам. И метров через двадцать-тридцать понял, что задыхаюсь.

Меня тогда почему-то очень сильно задела эта мысль. Я всегда прилично держался на воде. Все детство мы проводили лето в маленьком городке Каратау, где жила моя бабушка, и возле которого было несколько небольших озер. Как и все мальчишки, мы плескались в этих озерах до самозабвения. Я всегда считал плавание чем-то само собой разумеющимся, каким-то навыком, который всегда с тобой, как навык есть ножом и вилкой, или как умение писать. И вдруг я понял, что у меня этого навыка больше нет.

Это было болезненное понимание. И на следующий день я пришел в бассейн на свою первую тренировку. Так, в конце мая 2016 года, и началась моя большая плавательная история.

Глава 2. Волга

В английский город Дувр, откуда стартуют заплывы через Ла-Манш, я приехал поздно вечером во вторник 18 июня. Утром в среду я проснулся очень рано, еще до 6 утра — сказалась разница во времени, и непривычная обстановка вокруг.

За окном светало — в Дувре всегда светает рано. В окно хлестал тяжелый косой дождь. Небо было пасмурным, почти черным. Я спустился к завтраку. Из большого окна гостиничного кафе было видно море. Оно было свинцового цвета.

Мне предстояла пробная двухчасовая тренировка. Потом — еще две недели таких же. Потом — заплыв на тридцать четыре километра в этой тяжелой, холодной, свинцовой воде.

— «Куда я приехал?» — подумал я про себя. — «Как я вообще буду это делать?».

*****

На первой тренировке я поставил себе цель — проплыть четыреста метров. Бассейн, в котором я плавал, был неправильной формы, скорее для отдыха, чем для спорта. Его длина по прямой была метров сорок.

Плавать я, можно сказать, тогда не умел почти совсем. Я не утонул бы в открытой воде, но на этом преимущества заканчивались, и начинались недостатки. Плыл я скорее саженками, нежели кролем, как научился в детстве — другой школы у меня не было. Голову держал над водой, а не в воде. Дышать умел только в одну сторону — вправо. Не знал, что такое правильный гребок, из каких элементов он состоит, как входит в воду рука. Совсем не работал ногами, они просто болтались где-то сзади.

Четыреста метров я одолел с огромным трудом. После каждого бассейна я висел на краю и подолгу отдыхал. Дышать было нечем, и сердце вырывалось из груди. Сейчас это смешно вспоминать, но тогда, три с лишним года назад, все это было очень серьезно. Я был новичком, и совершал все ошибки новичка. Я занимался без тренера, без системы, без взгляда со стороны.

На следующей тренировке я проплыл еще четыреста метров. Потом еще. Потом — пятьсот. Я чувствовал, что у меня начинает получаться. Любой человек, начинающий с нуля и преодолевший первое сопротивление организма, знает это чувство, когда начинаешь втягиваться. Это радостное, но очень обманчивое чувство. Его причина — это чистая химия. Организм радостно расходует накопившиеся за период простоя углеводы, но еще не умеет ни эффективно использовать их, ни запасать. И поэтому через пару месяцев тренировок у новичков, которые занимаются без сопровождения опытного тренера, обычно начинается застой.

Но тогда я об этом еще не знал. Я испытывал дикий восторг, как и всякий не очень спортивный человек, который вдруг начинает своими руками делать какие-то вещи, которые раньше не удавались. Мне вдруг понравилось плавать. Понравилось больше, чем драться, бегать или таскать тяжести в зале. Я почувствовал, что это мое.

Примерно тогда я зарегистрировался на свои первые соревнования. Российская серия стартов X-Waters, которая сейчас выросла в большое предприятие и проводит старты по всему миру, в том году проводила свой самый первый старт — Volga Swim в Нижнем Новгороде. Старт был в середине июля. На подготовку у меня было чуть больше месяца.

Как понятно из названия, переплыть предстояло Волгу, примерно в том месте, где она соединяется с Окой. На заплыве было три дистанции — один километр, три и пять. Плыть километр было как-то стыдно, плыть пять — страшновато. Я выбрал три километра — их плыть тоже было страшновато, но хотя бы не так сильно.

На старт допускались все желающие. Это потом начнутся старты, для простого допуска на которые придется плыть многочасовые тестовые заплывы. С Волгой все было проще — это был заплыв для любителей, организованный любителями. Для допуска нужно было только зарегистрироваться, заплатить вступительный взнос и предоставить медицинскую справку о том, что я здоров и могу соревноваться.

Самое интересное, что я ничего тогда не знал о марафонском плавании. Ни о стратегиях, ни о том, как выглядит массовый старт. Не знал даже о том, что плыть мы будем со спасательными буями, прикрепленными к поясу (позже нормой стало возить с собой собственный буй). Не знал о том, как питаться до старта. О том, что такое углеводная загрузка-разгрузка. О том, как вообще работают углеводы, и из чего их получать. И самое смешное — я не знал, что все это надо знать. Я действовал вслепую, на авось. И поэтому перед стартом я сделал только две простые вещи — я бросил алкоголь, и начал тренироваться по три раза в неделю. Тогда это было очень много.

Через месяц после начала тренировок я уже немного привык к воде, и перестал отдыхать после каждого бассейна. Сначала я перешел на отрезки по двести метров, потом — по пятьсот. За тренировку я проплывал примерно полтора километра. Техника от повторения не улучшалась, а вот выносливость росла с каждым днем. Даже близкие отметили, что я сильно подтянулся на вид. Я шел на каждую тренировку, как на праздник.

Непосредственно перед стартом я проплыл два километра. Тогда я еще не знал о правиле, согласно которому перед стартом на открытой воде рекомендуется проплыть ту же дистанцию в бассейне. А за день до старта я зашел в спортивный магазин, и купил себе там гидрошорты. Увидел их где-то в Интернете, и они мне понравились. По правде говоря, это были даже не гидрошорты, а скорее длинные плавки, но я себе в них казался очень спортивным. В моих глазах они прибавляли мне как минимум километр на старте. Два километра плюс гидрошорты, думал я — и старт у меня в кармане.

Самое смешное, что все примерно так и получилось.

Нижний Новгород — красивый старый город с большой набережной. Организаторы были еще не очень опытные, хотя и очень старались, и старт был назначен на пять вечера — все приличные старты, как правило, проходят с утра, когда спортсмены еще свежие и у них не набит желудок. Стояла жара. Я купил себе кепку на прилавке со спортивными товарами, спрятался в тень и уныло слушал речи организаторов. Мне было не по себе. Я впервые в жизни участвовал в настоящих спортивных соревнованиях, и понятия не имел, чего ожидать.

Старт был с другого берега Волги, выше по течению. Течение должно было спустить пловцов к набережной Нижнего, при условии, что они пересекали полуторакилометровую реку. На место старта мы ехали целый час в старинном, раздолбанном советском автобусе. На соседнем сиденье два парня, оба на голову выше меня, обсуждали свое выступление на этапе чемпионата мира. Я чувствовал себя совершенно лишним на этом празднике жизни.

— «Куда я приехал?» — подумал я про себя. — «Как я вообще буду это делать?».

На другом берегу, на маленьком пляже, заросшем травой, на котором в выходные, видимо, часто купались и пили пиво местные жители, мы быстро переоделись и выстроились вдоль реки. Я натянул свои спасительные гидрошорты, шапочку с символикой заплыва и очки, пристегнул выданный организаторами буй, размялся и встал в первом ряду. На ногу я надел матерчатый браслет с чипом внутри — еще одну новинку для меня. Этот браслет, проходя через стартовую и финишную черту, фиксируется специальным оборудованием и замеряет твое время.

Высокий седовласый мужик слева от меня зачем-то плюнул в очки, размазал содержимое, а затем сполоснул их в воде. Я не совсем понял, зачем он совершил все эти малоаппетитные манипуляции, но незаметно повторил этот трюк за ним. Я не знал тогда, что это старый советский трюк от запотевания очков в воде, и что такой плевок работает лучше, чем любое заводское средство. Этот прием я использовал потом всегда, даже на Ла-Манше.

Справа и слева от меня высились плечистые ребята на голову выше (и куда моложе) меня. Стать у них была поистине арийская. Я оглянулся назад, туда, где стояли примерно такие же чайники, как я, почти с такими же животами, но решил не отступать. Впереди размахивал руками и что-то объяснял организатор заплыва. Он призывал нас ориентироваться при плавании на старую церковь. Церквей на другом берегу было с десяток, и все они были совершенно одинаковые, но никто не задавал вопросов.

— «Ладно», — подумал я. — «Разберемся». Всякий страх к тому моменту уже прошел. Было очень интересно.

Прозвучал свисток, все рванулись в воду, и тогда я понял, почему чайники остались позади. На массовых стартах вперед обычно выходят самые сильные ребята, которые рассчитывают на победу и не хотят терять драгоценные секунды на толкание в толпе. Те, кто плывет для себя, как я, спускаются в воду уже после, без спешки. Чемпионы при входе в воду, прямо скажем, не церемонятся, от души толкаются, а плывущие впереди вполне могут и приложить пяткой по лбу. Но я вдруг почувствовал себя в своей тарелке. Габариты помогли мне пробиться вперед, и я нырнул в холодную мутную воду.

Я почти ничего не помню из того заплыва. У меня и с другими заплывами так бывало — иногда помнишь только начало и конец, а все остальное какими-то проблесками, флешбэками. Вроде плывешь много часов, а потом понимаешь, что воспоминаний на пять минут. Помню, что было очень холодно — вода в Волге в июле обычно градусов двадцать. Помню, что вода была мутной от ила. Помню, что больше всего боялся потерять браслет на ноге, не доверяя ненадежному креплению. Помню, что плыли в основном вдоль берега, а с какой-то точки все вдруг повернули к другому берегу, и я вместе с ними. Помню сильное течение — поскольку мы плыли вниз, оно очень нам помогло. Никаких церквей я не видел, но с какого-то момента стало видно набережную и огромную толпу болельщиков на ней. К набережной плыли все, ошибиться было невозможно.

К финишу я довольно прилично устал, и меня снесло течением метров на двадцать. Пришлось выплывать обратно. Таких, как я, было немало. Длинная лестница вела от воды вверх, на набережную. На набережной стояла арка, которая считывала браслет. Нужно было пробежать через нее, отдать организаторам браслет и буй, и получить от них бутылку воды и банан. И в конце, совершенно ошеломленный, ты оказываешься на бетонной набережной босыми ногами, вокруг все счастливые, мокрые и обнимаются, и ты вдруг понимаешь, что ты здесь совершенно один.

И что ты это сделал. Закончил первые соревнования в своей жизни. Не испугался, не сошел с дистанции, ничего не перепутал. Доплыл. Три километра. Самая большая — на тот момент — дистанция в жизни.

Три километра я проплыл за пятьдесят четыре минуты. Это было очень хорошее время. Помогло, конечно, течение. И гидрошорты. Кстати, их я после соревнований больше не использовал ни разу в жизни.

Пожилой таксист кавказской наружности, подвозивший меня к гостинице на стареньком — я таких у нас давно не видел — «Москвиче», всю дорогу вопросительно смотрел в зеркало заднего вида на мое радостное лицо, на футболку, облепившую мокрое тело.

— Реку переплыл, что ли? — спросил он наконец.

— Да, — коротко ответил я.

— Ничего себе! — удивился он. — А зачем?

Я не нашел, что ответить.

Глава 3. Первая пятерка

Вода Ла-Манша при первом знакомстве обжигает лицо. Когда я впервые вошел в нее с берега в тот самый памятный дождливый день, мне немедленно захотелось выскочить обратно, и чем быстрее, тем лучше.

Я высунул голову из воды, огляделся, и что есть сил поплыл к зеленому бую, который обозначал начало плавательной зоны в гавани Дувра. Очень хотелось согреться — и действительно, минут через пять стало легче. Я доплыл до буя, перевернулся на спину и огляделся.

Вокруг было пасмурное море. Впереди — каменистый берег, за ним набережная, за ней — невысокие, этажей в восемь, жилые дома. С одной стороны виднелся длинный пешеходный пост, ведущий в море — местная туристическая достопримечательность. За мостом стояли подъемные краны — гавань Дувра в те дни активно реконструировалась. С другой стороны, на расстоянии примерно километра от меня, виднелся порт Дувра. Из него как раз выплывал в открытое море чудовищных размеров пассажирский лайнер.

Мелкий дождь моросил в лицо. Я вдруг почувствовал, что дождь согревает. Потом я прочитал, что вода в проливе в тот день была 14 градусов. Почему-то болели ладони и кисти рук. Точнее, болело все, но ладони как-то сильнее.

— «Ладно», — подумал я, и поплыл в направлении первого из цепочки желтых буев, обозначавших границу зоны плавания длиной примерно в километр, и шириной метров в двести.

Начиналась первая тренировка в проливе.

*****

На следующий старт после Волги я зарегистрировался через день после заплыва. Это была половина дистанции этапа любительского чемпионата Oceanman в Испании, в городе Санта-Пола, вокруг маленького острова Табарка в Средиземном море. Расстояние, которое предстояло проплыть, составляло пять километров.

Oceanman — это серия заплывов на открытой воде, которые когда-то стартовали в Испании, а сейчас проводятся по всему миру — в Италии, Мексике, России, Греции, и многих других странах. Сами организаторы называют Oceanman любительским чемпионатом мира по плаванию, и это, наверное, близко к истине. Oceanman — это человек, который проплыл полную дистанцию, которая в зависимости от условий заплыва составляет от десяти до четырнадцати километров. Само название придумано по аналогии с Ironman. Менее опытные участники плавают не десятку, а половину дистанции — Half-Oceanman. Бывает еще спринт, полтора километра, и Ultra Oceanman, 21 и 30 километров.

Таким образом, после речного заплыва на три километра мне предстоял морской заплыв на пять. До заплыва, который проводился в начале сентября, оставалось чуть больше месяца. И это означало одну простую вещь — надо было все-таки учиться плавать.

Для меня всегда было загадкой, почему начинающие спортсмены в нашей стране так не любят обращаться к тренерам. Возможно, это связано с тем, что уже состоявшиеся в какой-то сфере люди не очень любят, когда им рассказывают, что и как делать. Возможно, в этом виноваты и тренера, особенно те из них, кто помоложе. Вместо того, чтобы опекать и аккуратно направлять ученика, они больше демонстрируют свое превосходство, и им сильно не хватает терпения. А возможно, здесь есть что-то сродни нежеланию ходить по врачам, даже если что-то очень сильно болит, потому что вроде как должно пройти само. Одним словом, для меня этот феномен — загадка, но я и сам к тренеру шел долго и неохотно. Хотя с тренерами мне всегда везло.

Моим первым тренером был Дмитрий Токарев, мастер спорта по плаванию, представитель школы I Love Swimming. Я не обращался в саму школу, а работал с Дмитрием напрямую. Мы занимались всего три недели, но за этот срок успели многое. Дмитрий показал мне основные базовые вещи, которые должен знать каждый начинающий пловец. Он научил меня дышать на обе стороны, что очень важно в морской воде, потому что, если вы умеете дышать только в одну сторону, а с этой стороны начинаются волны, вам будет совсем некомфортно. Он показал мне базовые принципы работы ногами. Он показал, как грести и как тянуться, как разминаться и на что обратить внимание.

Школа I Love Swimming в подготовке пловцов использует технику плавания Total Immersion, разработанную около двух десятков лет назад американским тренером Терри Лафлином. Эта техника построена на соблюдении баланса и скольжении в воде, и хорошо помогает в обучении взрослых пловцов, впервые занявшихся этим видом спорта. Однако адептом Total Immersion я, в конечном итоге, так и не стал. Освоив разные техники, я на их базе и с учетом своих сильных и слабых сторон скомбинировал некий промежуточный вариант кроля, которым плаваю и сейчас. Он далеко не идеален, но он подходит мне — а это в плавании главное.

В подготовке пловцов обычно используется все четыре базовых вида плавания — кролем, брассом, баттерфляем и на спине. Сами заплывы, как правило, плывут только кролем. Дело не в том, что другими стилями плавать запрещено. Можно плыть так, как считаете нужным, при условии, что вы не нарушаете базовых правил заплыва. Тот же Ла-Манш отдельные спортсмены переплывали и брассом, и баттерфляем. Но кроль — наиболее эффективный вид плавания на таких стартах. Он лучше всего позволяет развивать скорость и при этом экономить энергию.

На каждом массовом старте, вроде X-Waters или Oceanman, для прохождения каждой дистанции предусмотрен временной лимит, в который нужно уложиться. Для десяти километров это обычно четыре часа. Если вы превысите этот лимит, то вас не снимут с заплыва, но в финальную квалификацию пловцов вы не попадете, и заплыв будет засчитан как DNF (do not finish — незавершенный). Поэтому на массовых стартах люди редко плывут брассом — он медленнее, и можно не уложиться в отведенное время, а также баттерфляем — он предполагает большой расход энергии. На спине люди не плывут по еще одной причине, к которой я вернусь немного позже.

К тому времени я начал тренироваться уже пять раз в неделю, в среднем по часу в день. За тренировку я проплывал по два с половиной — три километра. Мое самочувствие за два с лишним месяца тренировок значительно улучшилось.

Но главное было в другом. Я втянулся в тренировочный режим, и неожиданно для себя «заболел» плаванием. Никогда в жизни я не шел на тренировку с такой радостью. Если первые несколько недель мне приходилось себя заставлять, то теперь тренировки начали превращаться в удовольствие. Я открыл для себя еще одну сторону регулярных занятий спортом — они отлично снимают стресс после работы. Всю свою жизнь я снимал стресс с помощью алкоголя, как и многие люди в нашей профессии. Это лекарство может иногда помочь, но у него есть свои очевидные недостатки, из-за которых его явно не стоит применять слишком часто.

Регулярные тренировки дисциплинировали. Я долго пытался встроить их в свой загруженный распорядок дня, а потом понял, что лучше всего тренироваться по утрам — так и людей в бассейне меньше, и меньше вероятность пропустить во время тренировки важный звонок. А еще с утра больше энергии и пуст желудок. Вечерние тренировки в этом плане проходят куда хуже — ты уже успел устать в течение дня, и несколько раз поел.

Я стал приходить в бассейн к половине восьмого утра. Это вызывало трудности — я всю жизнь был законченной совой, любил работать по ночам, и редко ложился позже двух ночи. Пришлось начать ложиться раньше. Мой напряженный рабочий график часто приводил к тому, что питался и нерегулярно и на бегу — теперь пришлось следить за питанием. Тренировки постепенно начинали менять режим дня, а вслед за ним перестраивали под себя и жизнь в целом.

Мои тренировки тогда были простыми, как мычание. Я разминался кролем на дистанции в четыреста-пятьсот метров, а затем начинал плавать километровые отрезки — один в лопатках, один без. В лопатках я тогда плавал на скорость. Мне никто толком не объяснил, для чего они нужны, и я воспринимал их, скорее, как силовой тренажер. Это была хорошая тренировка выносливости, но техника от такой тренировки не улучшалась. Каждый последующий километр я пытался проплыть быстрее, чем предыдущий. Мое среднее время на километр тогда составляло примерно двадцать минут — хороший средний результат, если задуматься.

Через шесть недель после заплыва через Волгу, в начале сентября 2016 года, мы с женой сели в самолет, летевший в Амстердам. В Амстердаме мы арендовали машину. В наши планы входило проехать за два дня Голландию, Бельгию, Францию и Испанию, и добраться до городка Санта-Пола, что в провинции Аликанте. Расстояние, которое надо было проехать, составляло больше двух тысяч километров. Это был довольно абсурдный план, учитывая, что приходилось проводить за рулем больше двенадцати часов в сутки — и это за пару дней до старта. Но он, как ни странно, сработал. Мы заночевали во французском Клермон-Ферране, увидели изумительно красивый виадук Мийо, пересекли границу с Испанией, и поздней ночью 9 сентября приехали в Санта-Полу. Заплыв предстоял 11 сентября, в воскресенье.

Санта-Пола — сонный маленький испанский городок на берегу Средиземного моря. Палящее солнце, белые двухэтажные домики с вечно закрытыми ставнями, красивая набережная с ресторанами и кафе. В такой город хорошо приезжать не плавать, а пить белое вино с видом на яхты, выстроившиеся на закате вдоль берега.

На регистрации тебе выдают небольшой синтетический рюкзачок, стянутый веревкой. В рюкзаке — шапочка с символикой заплыва, для каждой дистанции своего цвета; чип, о котором я уже упоминал, и пара мелких сувениров от спонсоров. Я внимательно просмотрел список участников, вывешенный тут же, на стене палатки организаторов, стоявшей на набережной. Казахстанцев в нем не было. Зато много было украинцев и россиян. Уже позже я узнал, что Oceanman у россиян один из любимых стартов, не в последнюю очередь благодаря простой логистике, и до трети участников — это пловцы из Украины и России.

На стойке регистрации мы разговорились с пожилым англичанином. У англичанина было огромное пузо, и красный нос хорошо выпивающего человека. Он не выглядел серьезным пловцом.

— You’re lazy! — полушутливо сказал он мне, когда узнал, что я собираюсь плыть пять километров. Сам он забрал свой рюкзак там, где регистрировали на десятку. Я тогда только пожал плечами. Англичанин не производил впечатление человека, способного всерьез говорить на спортивные темы.

На следующий день англичанин проплыл десятку одним из первых. Он уверенно выбежал из воды, улыбнулся на камеру, а заметив меня, пожал руку.

— Next time try ten! — сказал он тогда. Я запомнил его слова. Тогда я еще не знал, что лишний вес для марафонского плавания может быть и преимуществом.

Тот заплыв на пять километров запомнился тем, что именно на нем я совершил две очень важные ошибки. Хорошо, что это было всего пять километров. Доведись мне тогда плыть десять, и до финиша я мог бы и не добраться.

Ошибка первая — я не пошел на предстартовый брифинг. На Волге ориентирование никаких проблем не вызвало, а плыть, судя по карте, предстояло вокруг острова Табарка — нужно было просто обплыть его кругом. Всего-то делов, подумал я. Тут и ребенок не заблудится. И не пошел.

И очень зря, потому что на брифинге объясняли важные вещи. Например, как плыть, чтобы не уйти по маршруту тех, кто плывет десять километров. Ведь этим людям тоже плыть вокруг острова, только им нужно еще сделать с каждого края по большому крюку.

Тут нужно пояснение о том, как проводятся такие старты. Принципиальных вещей всего три — ориентирование, безопасность, питание.

Ориентирование осуществляется по здоровенным буям, укрепленным якорями на воде метрах в трехстах друг от друга. Чаще их не ставят, это дорогое удовольствие для организаторов, главное, чтобы от одного буя было видно другой. И это часто превращает ориентирование в серьезный челлендж, не меньший, чем само плавание.

Казалось бы, в чем проблема — доплыл до одного буя, плыви от него к другому. Но мы имеем дело не с ровным шоссе, а с поверхностью моря. На ней волны, а даже полуметровая волна тебе, находящемуся на поверхности воды, полностью перекроет вид на двухметровый буй, находящийся в сотне метров от тебя. Кроме того, все это время ты плывешь кролем, и смотришь не вперед, а вправо и влево. Для того, чтобы увидеть буй, нужно на десятый (на твое усмотрение) вдох поднять голову особым образом, не прерывая движения. Я долго этому учился, и без ложной скромности могу сказать, что сейчас на поверхности воды я ориентируюсь хорошо, и могу разглядеть любой буй, не прерывая плавания ни на секунду. Тогда же, в самом начале, мне приходилось регулярно останавливаться, а траектория моего заплыва вместо прямой напоминала зигзаг. За счет таких метаний из стороны в сторону ты набираешь дополнительные метры, которые складываются в километры, и увеличивают время плавания. Одним словом, ориентирование на воде — это штука, которую важно освоить очень хорошо.

Именно поэтому никто не плывет в открытой воде на спине. Ориентироваться невозможно.

Безопасность организована тоже довольно просто. На протяжении всего заплыва вас сопровождают загорелые испанцы (и испанки, что иногда гораздо приятнее) на каяках. Это почти всегда волонтеры, местные студенты и спортсмены. Они следят за происходящим, и, если им кажется, что ты испытываешь проблемы, они могут подплыть и спросить, как дела. Есть международная система знаков, как звать на помощь и как показать, что у тебя все в порядке, хотя обычный большой палец отлично работает во всех странах мира, от России до Марокко, сам проверял. Если у человека действительно проблемы, его вытаскивают на лодку и снимают с заплыва. Это всегда очень печальное зрелище, когда мимо тебя, плывущего свою дистанцию, везут такого спортсмена, и такого человека всегда очень жаль. Кстати, снятий на таких соревнованиях много, 5—6%, что меня поначалу удивляло — казалось бы, неподготовленные люди на такие старты являться не должны — а потом, когда я начал разбираться, я сам понял, что поначалу был совершенно не неподготовлен, и тоже был в шаге от снятия.

Почему сопровождающие передвигаются на каяках? Потому что их главная задача — наблюдать за пловцами, не мешая им делать свое нелегкое дело. Один-единственный раз я участвовал в заплыве, на котором сопровождающая команда передвигалась на водных мотоциклах или скутерах, как их называют. Это был 30-километровый плавательный марафон в Марокко, о котором я еще расскажу. Поразительно интересный сам по себе (плыли вдоль берега пустыни Сахара), этот заплыв был поразительно плохо организован. Когда мимо тебя на полной скорости проносится парнишка на скутере, окатывая тебя волной, а ты плывешь уже третий день, хороших слов у тебя остается очень мало.

И третий важный вопрос — питание. На каждом заплыве есть так называемые feeding points — пункты питания. Это катер, с которого тебе кидают воду и легкий перекус — бананы или энергетические гели. На дистанции в пять километров такой катер встречается один раз, на десяти — два раза, примерно на пяти и восьми километрах. Это очень помогает — даже если до заплыва ты не планируешь останавливаться на пункте питания, после пары часов в соленой воде единственное, чего ты хочешь — это хоть чем-то вымыть эту гадость изо рта. Да и углеводы на заплыве лишними не бывают.

Всегда большой вопрос в том, брать ли питание с собой. Самый простой способ это сделать — приклеить его к спасательному бую, который пристегнут к твоему поясу. Он небольшой, обычно оранжевый, тащится за тобой по воде, и почти не мешает. В него часто кладут необходимые вещи или просто ценности, если их некому доверить. К бую удобно приклеить широким скотчем несколько энергетических гелей, кофеиновый шот, или маленькую бутылочку воды или изотоника. Кто-то прячет гели в рукава или штанины гидрокостюма, поскольку они плотные и облегающие. Кто-то вообще не берет с собой дополнительное питание, полагаясь на организаторов. Иногда организаторы запрещают брать с собой питание в воду. Чаще всего при этом они руководствуются соображениями охраны природы — обертки от гелей всегда летят в воду, мало кто из спортсменов прихватывает их с собой до финиша. Но я никогда не видел, чтобы за взятое с собой питание штрафовали или снимали с заплыва.

Старт был на следующее утро, в десять. Перед стартом я почти не спал. Обычно волнение почти не влияет на мой аппетит, но вот сон испортить может. Со временем я научусь засыпать перед стартом как убитый, где угодно, и в тесном гостиничном номере, и прямо на пустынном песке. Но до этого было еще очень далеко.

С набережной Санта-Полы большой, набитый пловцами катер доставил нас на остров Табарка еще затемно. Сложно сказать, что я тогда испытывал. Это не столько волнение или мандраж, со временем я придумал свое название этому чувству, а вот аналог ни в одном из языков не нашел. Я называю это чувство «холодок». Это и оголенные нервы, и напряжение, и собранность. Что-то похожее чувствует человек, смотрящий вниз с огромной высоты, и знающий, что между ним и высотой только шаг и никаких препятствий.

Все это ты чувствуешь до начала заплыва. После начала заплыва ты уже не чувствуешь ничего. Ревет сирена, десятки людей бросаются в воду. Я опять стартовал в первом ряду — и в этот раз, и во все последующие. Мне всегда нравилась атмосфера массового старта, эта мясорубка, где десятки мощных атлетов расталкивают друг друга в попытке вырвать преимущество. Потом, вырвавшись из давки, ты просто плывешь. Действуют одни рефлексы. Тело работает совершенно отдельно от головы. Все волнения, тревоги, злость, все причины для беспокойства, большие и малые, смывает водой в сторону. Остаешься только ты сам, твои руки, ноги, соленая вода, солнце над головой, и камни острова Табарка где-то справа — всегда справа, потому что плыли мы по часовой стрелке.

И тут проявилась вторая ошибка, которую я совершил до старта. Я ведь никогда не плавал прежде в соленой воде. Когда плывешь в ней кролем, некоторые места сильно начинает натирать, особенно подмышки. Опытные спортсмены используют для борьбы с этой проблемой специальные смазки, такие, как Body Glide или вазелин (petroleum jelly), который изготавливают из нефти (не стоит путать с тем, который продается в наших аптеках и часто служит объектом веселых шуток — он на заплыве ничем не поможет). Но я опытным не был. За два с лишним часа, которые я плыл, я стер себе вообще все, и еще несколько дней натертые места болели немилосердно. Получилось, что я прямом смысле заплатил за важный опыт собственной шкурой.

Соленая вода — вообще малоприятная штука. Если разобраться, это и не вода вовсе. Это холодная субстанция, крайне неприятная на вкус, которая норовит стереть тебе все, до чего доберется. Если ее хорошо глотнуть пару раз, начинается рвота — из-за этого сходили с серьезных стартов очень опытные пловцы. После пары часов в соленой воде немеет внутренняя поверхность рта, начинает распухать язык, ты перестаешь чувствовать вкус еды. Но есть у соленой воды и преимущество — скорость. Соленая вода поднимает тело, в ней легче разогнаться. Однако в целом заплывы в соленой воде всегда сложнее, чем в пресной, еще и потому, что соленая вода — это море или океан, а значит волны, приливы, морские животные и прочие прелести.

Пришлось и поплутать. Я немного проплыл с теми, кто плыл десятку, ушел в сторону, увеличив свое расстояние почти на километр. До финиша я добрался измотанный, но счастливый. На пятикилометровый заплыв у меня ушло больше двух часов. Спустя пару лет, на тренировках при подготовке к Ла-Маншу, я буду плавать пять километров за час двенадцать минут. Однако я уложился в лимит времени для пятерки (два с половиной часа), и официально завершил первую в жизни половинку Oceanmana. Она же, в общем-то, была и последней, потому что больше я такую дистанцию не плавал.

Итак, моя авантюра увенчалась успехом. Но впереди была еще большая авантюра. И на этот раз все было серьезно.

Глава 4. Я — Oceanman!

На третий день тренировок в проливе у меня все-таки украли мой рюкзак. С рюкзаком мне как-то изначально не везло. В первый день я просто бросил его на каменистом берегу и ушел плавать, рассчитывая на честность местных жителей. Местные жители его не тронули, но не из-за честности, а потому, что просто не успели. Минут через двадцать после того, как я начал плавать, начался прилив. Вернувшись, я не узнал берега — его не было. Весь каменистый берег по самую набережную был покрыт водой. Я уже мысленно попрощался было с рюкзаком, как вдруг увидел, что он болтается где-то у края набережной, и его уже вылавливает палкой местный полицейский.

Поэтому с тех пор я стал оставлять его повыше, откуда его, по всей видимости, и унесли неизвестные злоумышленники. Пришлось идти в гостиницу в гидрокостюме и босиком. Гостиница была минутах в десяти ходьбы, и я, по всей видимости, представлял собой совершенно феерическое зрелище. Хорошо, что я додумался спрятать карточку от гостиницы под клапан буя, который был пристегнут к поясу, а больше ничего ценного с собой не взял.

Самое смешное, что никакому здравомыслящему вору мой рюкзак понадобиться не мог — сейчас увидите, почему.

Рюкзак было жаль. Он был боевой и проверенный, сопровождал меня на всех стартах, бывал и в Испании, и в Марокко. Но еще жальче было того, что в нем лежало, потому что этот набор вещей, для человека постороннего очень странный, совершенно необходим для пловца-марафонца.

Итак, в рюкзаке всегда лежали: моток скотча (приматывать на дальней дистанции гели и прочее питание к буйку), веревка (соорудить что-то вроде удочки, с которой мне на заплыве будут кидать с лодки бутылку с питьем), перочинный нож (тут понятно), и банка вазелина, о котором я писал выше. В общем, я бы посмотрел на лицо того вора, когда он начал открывать мой рюкзак.

Поэтому мне и пришлось совершить незапланированный визит за покупками.

О магазине, в который я попал, нужно сказать отдельно. Он был поразительный, потому что в нем было ВСЕ. В смысле, вообще все. Думаю, в этом магазине найти можно было даже слюну василиска. Ну или совесть казахстанского коррупционера, что еще сложнее. Я на полном серьезе пять минут стоял перед нескончаемыми рядами собачьего корма всех видов и размеров, и молился Будде, чтобы в следующей жизни он сделал меня дуврской собакой.

На кассе стояла полная девушка-хохотушка. До моего появления она веселилась, шутила, подмигивала и флиртовала с покупателями. У нее было хорошее настроение. До того момента, когда у нее перед кассой вдруг не появился здоровенный небритый мужик, в корзине у которого были, следите за рукой: моток веревки, широкий скотч, нож и банка вазелина. В моих глазах этот набор не представлял собой ничего странного. Судя по тому, что девушка вдруг перестала хохотать, и начала судорожно оглядываться по сторонам, у нее на этот счет было другое мнение.

— You’re going camping? — попыталась пошутить она, пропуская покупки через кассу. Полагаю, она в этот момент пыталась понять, зачем в походе нужен вазелин.

Я решил не выходить из образа.

— No. I am not going camping, — произнес я с акцентом, с которым в голливудских фильмах разговаривают русские бандиты, и взял со стойки клубничную жвачку веселой расцветки.

*****

После возвращения домой я провел целую неделю в тяжких раздумьях. С одной стороны, для начала пяти километров было вполне достаточно. Я неплохо подтянул форму, провел два старта в абсолютно новом для меня виде спорта и был, в принципе, вполне доволен собой. Нормальный человек тут бы и остановился. Но то нормальный человек.

Была ведь еще и другая сторона вопроса. Через месяц, 16 октября 2016 года, в испанском городе Бенидорм должен был состояться завершающий этап чемпионата Oceanman. И на нем была возможность проплыть десять километров. Стать первым в Казахстане настоящим Oceanmanом. Не половинка, не спринт, никаких компромиссов. Полный Oceanman.

Меня и пугала, и привлекала эта идея. Почему пугала — понятно, я ведь начал заниматься плаванием только три месяца назад. До меня никто этого не делал, не с кем было это обсудить. Десять километров в морской воде казались чудовищной, огромной, невообразимой дистанцией.

А с другой стороны, надо было повышать планку. Хотелось НАСТОЯЩЕГО результата. И я чувствовал, что могу его добиться.

Я позвонил своему тренеру Дмитрию Токареву спросить совета. Дмитрий сказал, что торопиться не надо, что можно спокойно подготовиться в течение полугода, а затем сделать первый полный Oceanman в начале мая следующего года. Это был ожидаемый, логичный и совершенно правильный совет, который был дан исходя из адекватной оценки моей техники, опыта и сил.

Но я этот совет не послушал. Через неделю после заплыва на острове Табарка я зарегистрировался на финальный этап любительского чемпионата мира по плаванию Oceanman в городе Бенидорм, на дистанцию в десять километров.

Времени на подготовку оставалось всего три недели, и я пошел ва-банк — бросил все силы на увеличение выносливости, понимая, что за это время серьезно технику мне не улучшить. Пять километров у меня уже было, и я проплыл их с запасом. Мой расчет был направлен на то, что сил у меня хватит на семь-восемь километров, а остаток дистанции я дойду, что называется, на морально-волевых. Мысли о том, что я могу сойти с дистанции, я не допускал ни на секунду. Это был опасный, непродуманный, ничем не подтвержденный план. Знай я о плавании столько, сколько знаю сейчас, я никогда бы на него не пошел.

Тогда же я купил свой первый гидрокостюм. Гидрокостюм — это специальный обтягивающий неопреновый костюм, предназначенный для водных видов спорта. Он может быть разных типов — сплошной (до запястий и лодыжек), без рукавов, с открытыми руками и ногами. Главная задача гидрокостюма — защита от холода. Гидрокостюм почти не пропускает воду, и хорошо спасает от переохлаждения в холодной воде. Как правило, ношение гидрокостюмов на соревнованиях не разрешается при температуре выше 23 градусов, и обязательно при температуре ниже 18. Мой первый гидрокостюм был производства фирмы Roka. Я заказывал его через интернет, и поэтому он был немного тесноват в плечах. После Бенидорма я перешел на гидрокостюмы TYR, и свои наиболее значимые старты сделал именно в них.

Я вылетел в Испанию за три дня до старта — через Стамбул в Мадрид, потом самолетом местной авиакомпании в Аликанте, оттуда на машине в Бенидорм. Бенидорм оказался оживленным курортным городом, популярным у английских и немецких туристов. В нем красивая набережная с протяженными пляжами, и большая пешеходная зона с маленькими магазинчиками и ресторанами. Последние, впрочем, интересовали меня тогда меньше всего.

Примерно в четырех километрах от бухты Бенидорма в Средиземном море высится небольшой скалистый остров. Нам предстояло начать заплыв из бухты Бенидорма, доплыть до острова, проплыть вокруг него против часовой стрелки, и вернуться обратно. Это нам объяснили на брифинге, на котором я, на этот раз, сидел в первом ряду и слушал очень внимательно. До острова нам предстояло плыть, ориентируясь по цепочке буев, выстроенных по прямой. Десять километров плыли чуть больше сотни человек со всего мира. Настроены все были решительно.

В ночь перед заплывом я снова почти не спал. Я уже не думал о том, правильное ли я принял решение, когда согласился на этот старт — это уже не имело значения. Я просто лежал в гостиничном номере, рассматривая потолок в свете уличных фонарей. Мне было не по себе. От мысли о том, что завтра предстоит плыть четыре часа подряд, становилось совсем неуютно. Но сомневаться было уже поздно.

Заплыв стартовал в половине девятого утра, но уже в шесть утра я был на берегу. Я долго разминался и растягивался, а потом вошел в воду, и просто смотрел на косматое солнце, встающее над морем. Так меня и поймал местный фотограф — одинокого пловца, смотрящего в море перед стартом на рассвете.

Атмосфера перед стартом на таких заплывах, надо сказать, очень зажигательная. Играет музыка, энергичный диджей-ведущий разогревает толпу пловцов и болельщиков. Среди пловцов часто есть и инвалиды-колясочники, которых помощники доносят до воды, где они ждут массового старта вместе со всеми. Сила воли таких людей поражает, и ты уже не думаешь о собственных сомнениях. Одна-единственная мысль остается в голове — вперед, вперед, вперед! Потом ты слышишь рев сирены — и через минуту ты уже в воде далеко от берега, изо всех сил работаешь руками и ногами.

Первые три километра я проплыл без особых проблем. Я плыл вместе с группой хороших пловцов, видимо, членов одного плавательного клуба, которые решили держаться вместе. Пристроился к ним по дороге, и они как-то не возражали. В плавании есть возможность дрифта, когда ты держишься в ногах у сильного пловца и плывешь в его потоке, экономя энергию. Это не поощряется — предполагается, что каждый сам должен добраться до цели, и я сам никогда не дрифтовал и не любил, когда цепляются ко мне. А вот плыть бок о бок с сильными пловцами в их ритме не запрещается. Это никак не помогает физически, зато хорошо помогает морально — ты подхватываешь темп, и движешься в нем, если он тебе подходит.

На трех километрах мы подкрепились бананами и водой на пункте питания, и тут начались сюрпризы. Остров был уже прямо перед нами, а вот следующий буй, который, по логике, должен был находиться на пути к острову, вдруг оказался где-то слева. Мы двинулись к нему, но буквально через сотню метров увидели группу пловцов, которая… плыла нам навстречу.

Неразбериха была полная. Пара десятков пловцов зависла на волнах, вглядываясь в остров и друг в друга. Над водой висели отборнейшие ругательства на нескольких языках, включая русский. Я и еще несколько человек заметили каякера, который маячил в сторонке, неторопливо гребя веслом, и поплыли к нему.

Каякер был великолепен. Это был испанец лет сорока в гавайской рубашке, с роскошными длинными волосами, стянутыми в косу, и с полудюжиной цепей на волосатой груди. Он вполне мог играть дона местной мафии в каком-нибудь из мексиканских сериалов. Однако от этого великолепия не было никакого толку, потому что каякер не говорил по-английски. Мы болтались в воде у каяка, пытаясь разобраться в ситуации. Мат над водой стал гуще.

В стрессовых ситуациях соображаешь быстро. Я собрал в кучу все свои познания в испанском, который изучал когда-то очень давно:

— Donde nadar? («Куда плыть?») — закричал я ему на ломаном испанском. Он, к счастью, понял, и указал на тот самый буй, куда мы первоначально и направлялись.

Уже потом, на берегу, анализируя заплыв, я понял причину неразберихи. Буи действительно были выстроены в линию, а вот лодку питания за время стояния на воде, вероятно, сильно снесло в сторону. И получилось, что пока мы плывем к одному бую, от него к нам навстречу плывут другие люди.

Когда я приблизился к острову, я впервые почувствовал, что начинаю уставать. Стали «подсаживаться» плечи, на которые в таких заплывах приходится максимальная нагрузка. И тут обнаружилось, что остров таит в себе еще один сюрприз. Как оказалось, он все это время прикрывал бухту Бенидорма (и нас в ней) от морских волн. А тут мы выплыли в открытое море, и волны ударили в полную силу.

Сейчас, после Гибралтара и Ла-Манша, те волны вспоминаешь с усмешкой. Но это был мой первый опыт столкновения с настоящей морской волной в открытом море, и приятного в нем было мало. Все то время, пока я плыл вокруг острова, встречная волна била в лицо и относила назад. Я видел, как каякер снимает с заплыва какую-то девушку. Ее отчаянно тошнило — видимо, наглоталась морской воды. Волна била и трепала, заставляя тратить и так небольшие силы на борьбу. К тому моменту, когда я завершил заплыв вокруг острова и повернул обратно, я был уже совершенно измотан.

У меня был с собой НЗ — пара гелей в рукавах гидрокостюма. Но когда я решил ими воспользоваться, то вдруг обнаружил, что за время борьбы с волной их просто смыло в воду. Я даже не заметил, как и когда это произошло. Сюрприз был неприятный — силы были на исходе, и я сильно рассчитывал на углеводный заряд, который могли дать гели.

Я как-то дотянул до второго пункта питания, напился, съел гель и пару бананов. Я понятия не имел, сколько я уже плыву. Часы для плавания Garmin Swim, которые были у меня на запястье, в какой-то момент просто остановились. Потом я и в разговорах с другими пловцами слышал о том, что их Garmin Swim тоже останавливался на больших дистанциях. Видимо, создатели этих часов не рассчитывали на то, что люди в них будут творить такие сумасшедшие вещи. Но проблема была в том, что я не знал, сколько времени прошло, и укладываюсь ли я в четыре часа, отведенные на заплыв. Я не знал, сколько осталось плыть. Можно было только двигаться вперед — гребок за гребком, снова и снова.

Я до сих пор не знаю, как доплыл тогда, на каком топливе. Это был абсолютный предел моих сил, физических, моральных, каких угодно. Надо признать — я не был готов к десятке. Никто не плывет десять километров спустя четыре месяца после начала занятий плаванием. Тогда я это понял очень хорошо. Но выбора уже не было никакого.

И я просто плыл, и плыл, и плыл. В какой-то момент мне показалось, что я остался совершенно один. Что я последний человек на заплыве. Что все уже приплыли и празднуют, и только я, к своему позору и на всеобщее посмешище, все еще болтаюсь в воде. Ощущение было отвратительное — я, взрослый состоявшийся мужчина, давно от такого отвык. Но отделаться от него было невозможно. Время от времени ко мне подплывали каякеры, осведомиться, все ли у меня в порядке. Я не отвечал, просто продолжал плыть, и они отплывали в сторону, размахивая веслами — счастливые люди. А я плыл дальше.

И когда показалась, наконец, финишная арка; когда вдруг стало различимо песчаное дно с мелкими рыбками; когда стало понятно, что я все-таки доплыл, и уже никуда не деться — я уже не был способен даже радоваться. Я просто делал гребок, и потом еще один, и потом еще. А потом вдруг нащупал рукой дно, и встал.

Когда проплывешь большую дистанцию, да еще и в открытом море, трудно потом встать на ноги. Сильно качает, и кружится голова. Меня качнуло, я расставил ноги пошире и пошел в сторону финишной арки, а в голове была только одна мысль: «Лишь бы не упасть». Упасть в момент, когда ты сделал что-то, казавшееся совершенно невозможным, было бы совсем глупо.

И вот финиш, тебе на шею надевают медаль, фотограф делает финишное фото, ты отходишь чуть в сторону, чтобы отдышаться, смотришь на море, и видишь, что за тобой плывут люди, и их немало. И они продолжают прибывать и спустя десять минут после твоего финиша, и спустя двадцать. Все это время ты, как выясняется, был не один.

И только потом ты понимаешь, что именно ты сделал. Понимаешь, что ты только что проплыл десять километров в открытой воде. Что ты — Oceanman, и что это заслуженно и навсегда. И ты стоишь на берегу моря, там, где за несколько часов до этого ты вглядывался в рассвет в растерянности и страхе, и понимаешь, что раз ты смог сейчас это — то ты можешь все. И это чувство, ради которого стоит жить.

И ты улыбаешься сам себе, но никого это удивляет. Потому что все вокруг чувствуют почти то же самое.

Никогда — ни до, ни после — я не получал такого искреннего, откровенного и чистого удовольствия от финиша, как тогда, в Бенидорме. Возможно, причина была в том, что ко всем последующим стартам, даже самым сложным, я был по-настоящему готов. А вот Бенидорм был стартом, на который я, по любой логике, не должен был попасть. Но я попал — и сделал этот старт. Проплыл десять километров через четыре месяца после того, как в первый раз зашел в бассейн.

Из своего первого Oceanmana я вынес для себя важнейший урок: только ты сам можешь оценить, на что ты способен. Самый опытный тренер может оценить степень твоей подготовки, твою технику и выносливость. Но никто, кроме тебя, не сможет оценить, насколько ты готов к старту морально. Насколько способен отдать ему все, что у тебя есть. Насколько настроен на победу. Потому что голова — и я это очень хорошо понял тогда — решает в марафонском плавании примерно столько же, сколько и руки. И чем сложнее старт, тем важнее то, что творится у тебя в голове. Тем важнее твой настрой. Поэтому советоваться с умными людьми перед стартами нужно, но решение ты всегда должен принимать только сам и под свою ответственность.

Если бы тогда я не рискнул и не пошел на десятку, не было бы ничего, что случилось потом. Не было бы Гибралтара, Марокко, Ла-Манша. Тот заплыв и тот риск были моим пропуском в высшую лигу. Моим личным пропуском, дающим мне основания идти на риск дальше и снова повышать планку. Были основой, на которой я потом строил подготовку к другим заплывам. Потому что тогда, в Бенидорме, я понял одну очень важную вещь о себе, которую, дожив до тридцати трех лет, до этого не знал.

Как выяснилось, я не умею сдаваться.

Глава 5. Как правильно провести зиму

Самым мучительным в тренировках в проливе перед Ла-Маншем были, как ни странно, не сами тренировки. Да, было очень холодно. Да, была волна. Да, приходилось проплывать по десять километров каждый день — и так три недели. Но ко всему этому я был готов. Ради этого я и приехал за три недели до старта, это и была моя цель — привыкнуть к многочасовому плаванию в холодной морской воде.

Проблема оказалась совершенно неожиданной. Городской пляж Дувра — галечный, с острыми камнями. Обычно те, кто там тренируется, подходят в обуви к самой воде, затем разуваются и идут плавать, а обувь уносят помощники, чтобы ее не унесло приливом, как мой рюкзак. Но у меня помощников не было, я прилетел один. Поэтому обувь приходилось оставлять в рюкзаке, рюкзак прятать между камней, а к воде идти пару десятков метров, прихрамывая и ругаясь. Уже на третий день я изрезал ноги до крови.

На пляже был бетонный спуск в воду с железным поручнем. Это спуск местные почему-то называли non-slippery («нескользкий»). Это было откровенное издевательство, потому что спуск оброс водорослями, и в первый же день, когда я решил им воспользоваться, я поскользнулся и от души грохнулся на спину. Ситуацию усугубило то, что была суббота, по субботам на пляже занимается клуб местных пловцов, и поэтому феерическое падение стокилограммового мужика в гидрокостюме видела вся плавательная элита Дувра. Я, понятное дело, встал, сделал вид, что все так и было задумано, и это такие специальные казахские упражнения для быстрого плавания. Больше «нескользким» спуском я не пользовался — лучше уж было хромать и резать ноги, чем рисковать себе что-нибудь сломать перед самым стартом.

Эти вещи не мешали, но отвлекали. Но с ними приходилось мириться.

*****

Зимой, как правило, соревноваться негде. Поэтому зимний период межсезонья спортсмены используют для отдыха, восстановления и совершенствования техники. Свою первую плавательную зиму после Бенидорма так провел и я.

В начале 2017 года я зарегистрировался на первый старт сезона — полную дистанцию Oceanman, 10 километров, вокруг уже знакомого острова Табарка в Испании. Повторения истории с первым Oceanmanом я не хотел — я понимал, что могу вытащить старт на голой воле, но мне хотелось все-таки более серьезного и профессионального подхода. Поэтому я провел зиму, совершенствуя технику, правильно питаясь и поддерживая форму.

Три раза в неделю я тренировался в бассейне, проплывая примерно по три километра. Еще три раза в неделю я бегал восьмикилометровые кроссы для общей выносливости. Мне всегда очень нравился бег, но из-за старой травмы — разрыва крестообразной связки на левом колене, которую я получил, катаясь на горных лыжах — я всегда относился к бегу настороженно. А тут обнаружил, что если постепенно повышать нагрузки и тщательно разминаться, то регулярные кроссы мне вполне по силам.

Еще одним существенным изменением было то, что впервые за очень долгое время у меня перестала болеть спина.

Как я писал выше, после долгих лет сидячей офисной жизни у меня появилась проблема, с которой часто встречаются люди, ведущие малоподвижный образ жизни — протрузия межпозвоночных дисков. При протрузиях межпозвоночные диски сдвигаются относительно друг друга и повреждаются, что часто приводит к позвоночным грыжам.

Боль при протрузиях меньше всего напоминает боль в спине. Когда она впервые начала меня всерьез беспокоить, я первым делом подумал, что у меня проблемы с сердцем, и очень удивился, когда мне сказали, что проблема в спине. Эта боль, скорее, напоминает ощущение, как будто вы проглотили что-то очень горячее, но такое ощущение может длиться часами. Как результат долгих лет сидения в офисном кресле, боль начиналась от любого неудобного положения. Я несколько лет ходил к мануальным терапевтам в попытке что-то исправить, но не менялось почти ничего. До тех пор, пока я не начал регулярно плавать.

Через полгода регулярных занятий плаванием мышцы спины укрепились до такой степени, что стали поддерживать позвоночник — и боли прошли. Проблема, которая мучила меня годами, решилась будто сама собой, как побочный эффект моего увлечения. Заодно уменьшился вес. Мне даже пришлось в какой-то момент обновить почти весь свой гардероб.

Вообще ощущение трансформации из развалины в нормального человека — это удивительное ощущение. Оно сродни, наверное, созданию скульптуры, или написанию картины. Ты будто своими руками каждый день лепишь нового себя — и этот новый ты лучше, быстрее и здоровее тебя предыдущего.

Примерно в то время и сформировались базовые принципы моей подготовки, которые я применяю до сих пор. О них стоит рассказать отдельно.

Итак, БАЗОВЫЕ ПРИНЦИПЫ ПОДГОТОВКИ:

Принцип первый, о котором я уже писал: если хочешь плавать много — плавай много. Звучит как парадокс, но на самом деле все очень просто. Если хочешь плавать большие дистанции на соревнованиях, нужно плавать большие дистанции при подготовке. Но здесь есть один нюанс — большие дистанции нужно плавать подряд, без отдыха, только с перерывами на питание и воду не более 30—40 секунд раз в час.

Сейчас я, как правило, плаваю большие дистанции по субботам при шестидневной тренировочной неделе. Если, к примеру, моя ежедневная нагрузка составляет четыре километра в день, то в субботу я плыву десять. Понятно, что сразу такие объемы плавать не получится. Перед вторым Oceanmanом я начинал с четырех километров подряд, и постепенно увеличил нагрузку до десяти километров в бассейне примерно за две недели до старта. Это был совсем иной уровень подготовки, чем раньше.

Я знаю, что с таким подходом не все пловцы согласны. Есть пловцы, предпочитающие плавать перед большими стартами быстрые интервальные тренировки, километр-два в хорошем темпе. Возможно, такая тактика тоже работает, и она вполне может помочь подготовиться к старту физически. Но она никогда не поможет в другом важном вопросе — подготовить голову и психику пловца к нескольким часам плавания подряд. В этом может помочь только практика аналогичных заплывов.

За сезон-2016 я проплыл в бассейне примерно километров триста. За сезон-2017 уже шестьсот. За сезон-2018 — восемьсот. За первые полгода сезона-2019 (этап подготовки к заплыву через Ла-Манш) я проплыл почти тысячу километров в бассейне. Заплыв бывает успешным тогда, когда плавание становится образом жизни.

И тут мы плавно подошли ко второму принципу подготовки. Готовить нужно не только тело, но и голову.

Психология заплыва — вообще отдельный серьезный вопрос, к которому я еще много раз вернусь здесь, разбирая свои ошибки на стартах. Вода — особая стихия. То, что чувствует бегун или велосипедист во время старта, сильно отличается от того, что чувствует пловец, потому что пловец, в отличие от бегуна или велосипедиста, не взаимодействует с окружающим миром, и это очень важно. Пловец большую часть заплыва проводит в одиночестве, он видит только воду, а иногда не видит вообще ничего, к примеру, когда плывет ночью. Чувство одиночества на заплыве — для неподготовленных штука жутковатая. Находясь в воде в полном одиночестве, понимая, что под ним большая глубина и нет никакой точки опоры, пловец часто начинает испытывать чувство паники. Я видел такие случаи, и приятного в этом мало.

Почти все снятия со стартов, которые я когда-либо видел, происходили не из-за физических проблем, а из-за моральных. Единственный раз в жизни, когда я был близок к снятию со старта — в Марокко, на марафоне в Атлантическом океане — это происходило не потому, что я получил травму или устал, а потому, что я испытывал колоссальное раздражение из-за криво организованного заплыва, и это давало мне моральное право сойти со старта, как мне тогда казалось. Я этого, конечно, не сделал, но ощущения запомнил надолго.

Любые сильные эмоции в воде, все равно, положительные они или отрицательные — паника, злость, даже восторг — вредны, пока вы не достигли финиша. Эмоции обессиливают. Нужно спокойствие и самоконтроль, нужно колоссальное терпение. Нужно работать над этими качествами до заплыва, к примеру, плавать большие дистанции в бассейне. Нужно готовить себя к тому, что в воде эмоции не нужны, и подавлять их, не давать им начать принимать решения за вас. Это качество, кстати, отлично помогает и в обычной жизни.

А еще очень важно даже не рассматривать для себя возможность сойти со старта. Такой возможности для вас просто не должно существовать. Сейчас много говорят о визуализации успеха — так вот, визуализация успеха важна. Очень важно видеть перед собой финиш. Очень важно представлять себя на нем. Других вариантов, других итогов, кроме финиша, быть не должно.

А вообще всем опытным спортсменам, давно практикующим циклические виды спорта, знакомо состояние, когда старт идет вроде сам собой, и ты его не чувствуешь. Это состояние называют по-разному: «нирвана», «сон». Оно действительно похоже на сон — ты вдруг понимаешь, что плывешь уже два-три часа, но ты не помнишь, как ты их проплыл. Это поразительное состояние сродни тому, которое возникает при медитации. Кстати, некоторые медитативные практики предусматривают монотонное повторение определенных действий — точно такое же, как гребки руками в заданном ритме. Жаль только, что и предсказать, и вызвать это чувство самому почти невозможно, оно возникает само собой, и само собой же испаряется. На самых сложных стартах в моей жизни никакого «сна» не было — а жаль.

Принцип третий. Нужно постоянно повышать планку.

Мне всегда было сложно понять людей, которые постоянно плавают одни и те же дистанции. Кто-то рассматривает спорт как способ поддержания формы, кто-то — как тусовку друзей и способ проводить время. Я всегда видел в спорте возможность становиться лучше, чем ты был. А для этого нужно повышать планку, нужно постоянно проверять свои границы и расширять их.

И поэтому у меня все заплывы были на повышение, дистанция всегда была больше, и условия — сложнее, и каждый сезон заканчивался очередным большим стартом, который в конце прошлого сезона был еще непредставим. Только так, на мой взгляд, происходит развитие. И не только в спорте, кстати.

Принцип четвертый. Спортсмена делает режим.

Правильное питание и хороший сон ничуть не менее важны, чем собственно тренировки.

Питание спортсмена должно быть регулярным. Когда я начал плавать регулярно, мне пришлось научиться делать еще одну вещь, на которую я всю жизнь не обращал внимания — научиться завтракать. Я всю сознательную жизнь пренебрегал завтраками, мне так было абсолютно комфортно. Но когда ты тратишь по полторы тысячи калорий в день, их как-то нужно возмещать. Поэтому завтраки обязательны, и если сначала мне приходилось заставлять себя завтракать, то сейчас, пару лет спустя, я уже плохо представляю себе правильное утро без хорошего углеводного завтрака.

Питание спортсмена должно быть здоровым. Главное, на что делает упор в питании любой спортсмен, занимающийся циклическими видами спорта — это углеводы. Есть много углеводных диет и рекомендаций для спортсменов, и, поскольку я не спортивный врач, я не буду в них углубляться. В сезон я сокращаю потребление жирного и острого, чтобы не нагружать дополнительно печень, а в питании делаю упор на углеводы, продукты, богатые витаминами и минералами. Я уже давно не курю, хотя в межсезонье, или после важного старта, могу позволить себе сигару, и в плавательный сезон полностью исключаю алкоголь, хотя, признаюсь, это дается мне не без труда, и в межсезонье я с удовольствием могу выпить бутылочку вина субботним вечером. Проблема с алкоголем для спортсменов даже не в том, что он перегружает печень и сердце, а в том, что он замедляет процессы восстановления мышц после тренировки, а это при подготовке к серьезному старту совершенно недопустимо.

Восстановление вообще является ключевой проблемой для спортсменов, которые тренируются много. При моей шестидневной тренировочной неделе на восстановление остается около полутора суток между большой субботней тренировкой и утром понедельника. В это время я обязательно посещаю баню, обязательно иду на спортивный массаж, и обязательно отсыпаюсь. За три-четыре дня до старта я прекращаю все тренировки, и ограничиваюсь только разминкой и растяжкой, чтобы подойти к старту на пике формы.

Я стараюсь соблюдать режим сна, и спать не менее семи часов в сутки.

Пятый принцип. Соревноваться нужно обязательно.

Есть много людей, которые тренируются, как я это называю, «в стол». Как «пишущими в стол» называют людей, которые пишут, но никогда не публикуются, так и тренироваться можно «в стол». Можно годами посещать бассейн, бегать, бить грушу или тягать штангу, но, если вы при этом не соревнуетесь, рано или поздно возникнет риск того, что вы потеряете интерес к происходящему.

Именно соревнования придают смысл тренировкам. Соревнования нужно выбирать с умом. Если вы любитель, такой, как я, нет смысла участвовать в профессиональных стартах. Всегда можно найти старт, подходящий для вашего уровня подготовки. Старт, от которого вы получите удовольствие.

Именно соревнования придают вашим тренировкам драйв и смысл. Не избегайте соревнований.

Шестой, и завершающий принцип — принимайте решения сами.

Выше я рассказал о том, как решил плыть первые в жизни десять километров вопреки советам тренера. Это было глупое и опрометчивое решение — но именно оно, в конечном итоге, оказалось правильным, и именно оно, в конечном итоге, сделало из меня того спортсмена, которым я являюсь сейчас.

Никто, кроме вас, не сможет оценить ваш уровень готовности — не только физической, но и моральной. И, что гораздо важнее — никто не сможет поверить в вас так, как вы сами верите в себя. А именно это, в конечном итоге, залог успеха. В конце концов, если все считают, что сделать что-то невозможно — почему бы вам не стать первым, кто это сделает?

В любом спортивном старте есть элемент риска. Важно правильно его оценивать и не брать на себя слишком большие риски, но какой-то риск должен быть обязательно. Без риска жизнь становится пресной. И не только в спорте, кстати.

Эти принципы, среди прочего, хороши тем, что вы можете применять их вне зависимости от вашего уровня подготовки и от того старта, который вы запланировали.

Вооружившись этими принципами, и отлично подготовившись в межсезонье, я подошел к своему второму Oceanmanу. В начале мая 2017 года я снова вылетел в Испанию, в уже знакомый городок Санта-Пола, туда, где я когда-то плыл свою первую пятерку. Мне предстояло второй раз проплыть десять километров, и доказать, что мой первый успех не был случаен.

Глава 6. Второй и третий

Дувр — городишко микроскопический. Недавно отреставрированная и очень современная центральная площадь, красивая набережная, несколько узких улочек, и нависающий над городом грозный средневековый замок. Да еще и порт, в который туристы обычно не заглядывают — вот, в общем-то, и весь Дувр.

Этот город я, понятное дело, обошел за первые два дня. Тем более, что делать больше было особенно нечего. Я вставал очень рано, начинал тренировку около восьми утра, заканчивал еще до двенадцати, обедал, разбирал рабочую почту — работу ведь никто не отменял. Часам к трем дня я обычно был совершенно свободен, и шел обозревать окрестности, которые уже к концу первой недели изучил досконально.

Проблема, в общем-то, была не в скуке. Проблема была в том, что надо было где-то есть, а ресторанов в Дувре не так, чтобы много. Самая важная часть диеты любого пловца — паста, или попросту макароны, потому что это отличный источник углеводов. Пасту я старался есть каждый день. Но в Дувре было всего два итальянских ресторана, где ее могли приготовить. И вот тут начались сложности.

В первом ресторане мне не понравилось сразу. Он строил из себя что-то вроде ресторана высокой кухни, и там ужинали местные почтенные старцы со своими спутницами жизни. Старцы были одеты с иголочки, а я, расслабившись в отсутствие необходимости ходить в офис, разгуливал по Дувру едва ли не в плавках. Поэтому в первом ресторане меня обслуживали не очень охотно, и я после первого раза пожал плечами, и решил туда больше не ходить.

А вот во втором ресторане мне понравилось сразу. Хозяин, пожилой итальянец лет шестидесяти, по каким-то неуловимым признакам моментально распознал во мне пловца. Он вежливо осведомился, готовлюсь ли я к заплыву и сколько до него осталось, пожелал удачи, и с тех пор для меня в этом ресторанчике всегда находился столик в углу, и тарелка свежайшей пасты. Хозяин — его звали Серджио — был ненавязчив, вежлив, всегда спрашивал, как проходят тренировки, но совершенно не лез в душу. Так вас могут обслужить только в маленьком приморском ресторанчике, владельцу которого вы почему-то пришлись по душе.

Серджио я до сих пор вспоминаю с чувством неловкости. Вернувшись с заплыва через Ла-Манш, мы, конечно же, отправились ужинать к нему. Он очень обрадовался, когда узнал, что я финишировал успешно, накрыл превосходный стол, предложил вина — а у нас кусок в горло не лезет. Я после четырнадцати часов в воде до сих пор переживал качку, а моя команда все это время находилась на утлом суденышке, и чувствовала себя не лучше. Мы едва попробовали блюда и вино. Серджио был очень расстроен.

Надеюсь, он не держит на нас зла. Без его пасты мне точно пришлось бы туго.

*****

Я был готов к своему второму Oceanmanу. Я много тренировался, проплыл контрольные десять километров в бассейне, был подготовлен морально и знал, что меня ждет. Я не собирался так же, как и на первом старте, финишировать на последних резервах организма. Я знал дистанцию и ее особенности. Я был настроен на заплыв так, как боксер настраивается на сложный поединок.

Однако все, что могло пойти не так, пошло не так с самого начала.

Я уже плавал когда-то пять километров вокруг острова Табарка. Как и в прошлый раз, участников забрал с набережной Санта-Полы большой катер, чтобы отвезти на остров, откуда нам предстояло стартовать. На берегу острова, разбирая вещи перед стартом, я обнаружил, что оставил дома, в Алматы, пояс, которым пристегивается спасательный буй. На стартах Oceanman буи участники привозят с собой, и их использование обязательно. Взять другой было совершенно негде.

Я человек в обычной жизни патологически педантичный, это профессиональное. Я никогда ничего не забываю, и крайне редко куда-нибудь опаздываю. Как я мог забыть на важнейший старт основной элемент снаряжения — непонятно, но факт есть факт, пояса у меня не было. Я уже решил стартовать без буя, надеясь, что в общей толпе меня не заметят (хотя по ходу заплыва наблюдатели вычислили бы меня в любом случае), как вдруг увидел замечательную картину — два испанских паренька крепили веревкой огромный плакат с надписью Oceanman. Бухта веревки валялась тут же.

В критических ситуациях человек соображает быстро. Я достал из рюкзака перочинный нож, который возил с собой всегда, отхватил пару метров веревки на глазах изумленных парней, и от души сказал им «Muchas gracias!». Те только плечами пожали. Проблема с буем была решена.

До старта, по моим ощущениям, оставалось минут десять. Перед стартом пловцы обычно стараются окунуться в воду и проплыть пару десятков метров, чтобы привыкнуть к холодной воде. Поэтому до старта в воде всегда очень много людей, и только перед самым сигналом они вылезают из воды и выстраиваются в линию. Я окунулся, вышел из воды, встал, как обычно, в первых рядах пловцов, снял очки и стал делать то же самое, что когда-то делал на Волге один пожилой пловец — обрабатывать их слюной. В воде все еще находилось два или три человека, и я был уверен, что время до старта еще есть.

Сирена заревела совершенно неожиданно. Пловцы вокруг меня стремительно рванулись в воду, расталкивая друг друга. На массовых стартах в первых рядах обычно полная мясорубка, и в самой ее гуще оказался я, да еще и без плавательных очков. Только потом я сообразил, что пловцы, плескавшиеся в воде — это спортсмены-инвалиды, которые стартуют не с суши, а с воды.

Спортсменов с ограниченными возможностями на международных стартах много. Такие люди переплывают даже самые серьезные старты, такие, как Гибралтар и Ла-Манш. Возможность соревноваться для них — нормальная часть жизни. К стыду своему, я только потом понял, что даже не мог подумать о том, что те, кто сидит в воде — спортсмены-колясочники. Это, конечно, связано с тем, что в нашей стране такие люди сидят по домам вместо того, чтобы вести полную жизнь. И виноваты в этом, конечно, не они, а наша агрессивная, недружелюбная, и совершенно неприспособленная для них среда. И мы все почему-то думаем, что это нормально, хотя нормально как раз наоборот.

Не успел я кое-как, вкривь и вкось, натянуть очки и броситься в воду, как тут же получил по лицу ногой от спортсмена, плывущего впереди. На массовых стартах такое бывает, это нормально, такое невозможно сделать намеренно — но я, во-первых, совершенно ослеп, потому что очки тут же перекосило и залило водой, а во-вторых, разозлился, и это было совершенно лишнее.

Метров двести я плыл в общем потоке, стараясь увидеть хоть что-то через заливающую очки воду, и только потом сумел отплыть чуть в сторону, остановиться, вылить воду из очков и надеть их заново. Заплыв начинался очень весело. Весь настрой был сбит в буквальном смысле слова — ногой по лицу. Вариантов, однако, не было. Надо было плыть дальше.

Я взял хороший уверенный темп, чтобы не очень отставать от основной группы, которая ушла вперед, пока я разбирался с очками. Вода была холодная — в начале мая даже в Испании довольно прохладно. Мне понадобилось метров пятьсот, чтобы согреться и втянуться в заплыв. А потом, через пару километров, я даже начал получать удовольствие от происходящего.

Чем мне всегда нравился старт на Табарке, так это тем, что вокруг острова очень спокойная вода, и почти нет волн. Вокруг острова неглубоко, и в отдельных местах в прозрачной воде видны проплывающие рыбки и водоросли на дне. Сам остров очень красивый, хотя красотой там любоваться, в общем-то, не получается — плывешь в стандартном темпе, три гребка и вдох справа, три гребка и вдох слева. Иногда поднимаешь голову, чтобы посмотреть, далеко ли буй. Плыть в таких условиях одно удовольствие, особенно когда ты знаешь, что сил достаточно, что заплыв, после всех происшествий, под контролем, и что ты обязательно доплывешь.

Поэтому я плыл в свое удовольствие, иногда вместе с другими пловцами, иногда сам по себе. Пару раз съедал по энергетическому гелю — на этот раз, наученный опытом, я прикрутил гели скотчем к бую, и не стал засовывать их в рукава, чтобы не потерять. Пункты питания были на пяти и восьми километрах. На пяти километрах я посмотрел на часы и увидел, что проплыл пять километров за час двадцать одну минуту! Это, на секундочку, означало скорость в шестнадцать минут на километр. То есть я тогда одним махом обновил и свой рекорд на километр, и свой рекорд на пять километров, причем сделал это в очень спокойном темпе.

И тогда я понял с абсолютной ясностью, что старт удался. Что я обязательно доплыву, и обязательно покажу неплохое время. И остается только спокойно и в свое удовольствие допилить до конца дистанции, поглядывая по сторонам. К восьми километрам я, конечно, устал, но это была ожидаемая и контролируемая усталость, не то полное опустошение и бессилие, которое я чувствовал в Бенидорме.

Надо сказать, что на открытой воде плавать обычно сложнее, чем в бассейне. На дистанцию в десять километров в открытом море вы потратите больше сил и времени, чем на аналогичную дистанцию в бассейне. Это связано с целым рядом вещей — с волнами и течениями, с необходимостью ориентироваться, со свойствами воды. Нужно быть готовым к тому, что, если вы смогли уверенно проплыть какую-то дистанцию в бассейне, сделать эту же дистанцию в море будет сложнее, и нужно иметь запас сил.

Спустя примерно три с половиной часа после старта я уверенно финишировал, тем самым завершив свою вторую десятикилометровую дистанцию, и став двукратным Oceanmanом. Всего я сделаю полный Oceanman пять раз — на данный момент рекорд для нашей страны. Oceanman из большого и серьезного вызова потом постепенно превратится в элемент необходимой подготовки к более серьезным стартам, позволяющий после тренировок в бассейне в межсезонье адаптироваться к открытой воде.

Правда, и такой уверенный финиш не обошелся без сюрпризов. Как я выяснил спустя пару часов после заплыва, я сильно стер воротником гидрокостюма шею. Морская вода вообще стирает все, до чего ей удается добраться. Я как следует обмазался перед стартом petroleum jelly, о котором писал выше, но это не помогло — за время заплыва с шеи его смыло. На моей шее красовалась глубокая борозда — потом даже испанские таможенники с подозрением смотрели. Шрамы проходили потом еще очень долго. На одном из следующих стартов я обнаружил в продаже отличную штуку, которую у нас найти почти невозможно — силиконовую защиту для шеи MUGIRO, и с тех пор плавал только в ней. В плавании в морской воде есть много таких чисто практических мелочей, которые приходят исключительно с опытом.

Мой второй Oceanman и четвертый старт на открытой воде был завершен успешно. Я чувствовал себя готовым к новым победам, и был очень уверен в себе. Эта уверенность сыграла со мной злую шутку.

Следующий старт, на который я зарегистрировался уверенно и без раздумий — это заплыв через озеро Орта в Северной Италии, самая длинный этап Oceanman — 14 километров. Он должен был состояться в середине июня. До старта оставалось около полутора месяцев — вполне достаточно для того, чтобы подготовиться к четырнадцати километрам, имея в активе уверенную десятку.

Уверенность меня и подвела. Я посчитал, что между четырнадцатью и десятью километрами разница небольшая, и где одна дистанция — там и другая. В дополнение к этому накопились командировки и срочная работа. Поэтому готовиться к заплыву через Орту я начал только за три недели до старта.

Орта — длинное и очень красивое озеро неподалеку от Милана, по соседству со знаменитым Лаго Маджоре — итальянским «Большим озером». Вокруг Орты в изобилии разбросаны маленькие итальянские городки — Годзано, Бавено, Альпино, Миазино. Орта — озеро тихое. Вода здесь спокойная и очень теплая — почти двадцать четыре градуса. Здесь нет волн и течений, нет дурацкой погоды, нет стирающей кожу морской воды. Казалось бы — плыви в свое удовольствие. Но все оказалось не так-то просто.

То, что с заплывом есть серьезные проблемы, я понял на втором пункте питания. Первый пункт питания на Орте был на пяти километрах, второй — на восьми с половиной. И когда после второго питания я погрузился в воду, и осознал, что впереди еще шесть километров — я понял, что не доплыву. Сил не было. Руки не поднимались.

Тогда, на Орте, я впервые в жизни столкнулся с тем, что марафонцы называют термином «стена». Это резкое падение темпа, резкое наступление чувства усталости. Связано оно с тем, что у спортсмена наступает гипогликемия, снижение концентрации глюкозы в крови. А глюкоза — это то, на чем мы двигаемся. Причины «стены» всегда в одном — неправильное питание перед стартом, которое не обеспечило надлежащий запас глюкозы в организме, и недостаточно серьезные тренировки на выносливость до старта.

«Стена» не означает, что спортсмен перестает двигаться. Просто делать это гораздо сложнее. Организм начинает перерабатывать накопленные жиры, чтобы получать энергию из них. Для человека это процесс мучительный, он сопровождается тошнотой и другими неприятными ощущениями. Все это я на Орте ощутил в полной мере.

Когда я понял, что руки больше не поднимаются, я применил нехитрый психологический прием. Я сказал себе, что досчитаю до тысячи гребков, а потом сдамся. Каждый гребок примерно равен метру, тысяча — это километр. Я подумал, что еще тысячу вытяну, и все, снимаюсь. В этом не было ничего стыдного. Вокруг снимались подряд — каждую минуту кто-то из плывущих рядом поднимал руку, показывая, что больше не может. Из тех, кто плыл четырнадцать километров, снялось больше двадцати человек, то есть каждый десятый. И я сказал себе — все, считаю до тысячи, и снимаюсь.

Я досчитал до 5 630.

Пять тысяч шестьсот тридцать гребков. Пять тысяч шестьсот тридцать метров. Я помню эту цифру совершенно отчетливо, потому что именно на пяти тысячах шестистах тридцати гребках я увидел финиш. До него было метров триста. И тогда я забыл обо всем. Я просто греб, плыл, барахтался, снова греб. Для меня не существовало больше ничего во всей вселенной, кроме берега и этой арки на берегу. И когда я вышел из воды, встал и прошел через арку, вся вселенная сжалась вокруг этой секунды. И это было круто.

На финише я чувствовал себя как с тяжелейшего похмелья. Меня тошнило, кружилась голова, я с трудом мог говорить, сводило судорогой губы, трясло все тело. Только спустя минут сорок и два литра воды я пришел в себя настолько, чтобы позвонить родным и сказать, что я в порядке, и что я это сделал. Четырнадцать километров, третий Oceanman.

И снова повторилась ситуация, которая была после Бенидорма — не будь Орты, не будь сделанных там ошибок, не было бы потом ничего. После Орты я всерьез заинтересовался особенностями питания спортсмена. Я сделал выводы. Я сталкивался со «стеной» и на других стартах, но последствия уже никогда не были такими катастрофическими. Я научился делать углеводную разгрузку-загрузку, о которой я еще расскажу. Спортсмена делает режим и дисциплина — но спортсмена делают и ошибки, при условии, что из ошибок удалось сделать правильные выводы.

И еще одну принципиальную вещь я понял на Орте, которая потом мне очень сильно помогала. Даже если тебе кажется, что ты уже сдох — всегда есть возможность сделать еще один шаг. И еще один. А потом еще один. И еще один.

А потом ты победишь.

Глава 7. Гибралтар

По выходным на пляже Дувра собирается тусовка местных пловцов — Dover Channel Training Group. Среди них есть как те, кто приходит поплавать и пообщаться в свое удовольствие, так и те, кто всерьез готовится к заплыву через пролив. Состав, в основном, возрастной. Основательница всей этой затеи — Фреда Стритер, мама легендарной пловчихи Элисон Стритер, которая переплывала Ла-Манш 43 раза, и известна под прозвищем «Королева пролива».

Пловцы заходят в воду по очереди, делают пару кругов в гавани (один круг — километра два), выходят, заворачиваются в одеяла (в воде холодно, а на воздухе еще холоднее), пьют что-то согревающее и общаются между собой. Много тех, кого я по привычке называл про себя пенсионерами, хотя если в семьдесят лет человек каждые выходные плавает в шестнадцатиградусной воде, то пенсионером его называть довольно сложно.

На меня они обратили внимание, и это было заметно — пловцов в гавани мало, а тех, которые каждый день плавают по три часа, еще меньше. Но с вопросами ко мне никто не лез. Англичане вообще в этом плане люди очень сдержанные, и это мне импонирует. Это испанцы могут выяснить у тебя все подробности, назвать другом, обнять и похлопать по спине, а на другой день даже не поздороваются. Англичане предпочитают даже не начинать. Но когда я подошел к этой группе прикупить специальную катушку с длинной прочной веревкой, с помощью которой спортсменам подается еда во время заплыва, то пара человек подошла познакомиться. Им было очень интересно, что это за страна такая — Казахстан. Пловцы из Казахстана — редкие гости в Дувре.

Задав пару вопросов и угостив меня кофе, пловцы пошли на второй круг. Мужчины и женщины. Седые волосы, мощные плечи, полная уверенность в себе. Хотел бы я так постареть, конечно.

*****

Каждый крупный заплыв начинается с поиска информации. Чем сложнее заплыв, тем больше о нем информации. И тем меньше шанс найти в этом потоке информации что-то реально стоящее и полезное.

Идея переплыть Гибралтар возникла неслучайно. Во-первых, нужно было повышать планку. После Орты оставалось время еще на один большой заплыв в 2017 году. Хотелось, чтобы этот заплыв был особым, знаковым. Не хотелось идти на очередной массовый старт, в котором вместе с тобой плывет еще двести человек. И я начал искать что-то по-настоящему сложнее. И, как и все ищущие, нашел.

У альпинистов есть челлендж, который называется «Все восьмитысячники мира». У пловцов на открытой воде есть свой челлендж — семь крупнейших проливов мира, или Ocean’s Seven. Это проливы Гибралтар (из Испании в Марокко), Ла-Манш (из Англии во Францию), пролив Цугару в Японии между островами Хонсю и Хоккайдо, Северный (Ирландский) пролив между Ирландией и Шотландией, пролив Кука в Новой Зеландии, пролив Каталина в США, и пролив Молокаи в районе Гавайских островов. У каждого из этих проливов своя большая история и свои сложности. На момент написания этой книги все семь проливов покорило всего 19 человек, и первым из них стал легендарный ирландский пловец Стивен Редмонд. Это абсолютно поразительный человек, о котором я еще расскажу.

Гибралтар — первый и самый простой из семи. Когда я начал искать по-настоящему серьезный заплыв, Гибралтар был первой идеей, которая пришла в голову.

О Гибралтаре писали и говорили всякое. Как и любой заплыв из «большой семерки», этот заплыв известен сложными погодными условиями и большим количеством дисквалификаций и снятий. Лучшим, что я читал о Гибралтаре до заплыва, был отчет британца Николаса Адамса, который переплыл пролив в августе 2012 года за 4 часа 21 минуту. Пловцы-марафонцы, как правило, народ довольно конкретный, и поэтому отчет Адамса, размещенный в его блоге, назывался предельно ясно — «No-bullshit guide to Gibraltar Strait Swim». И это действительно был очень конкретный документ, который мне очень помог.

На основании отчета Адамса и другой информации я определил для себя перечень главных проблем, с которыми мне предстояло столкнуться во время заплыва:

— Большая дистанция — от 16 до 22 километров в зависимости от течений и ветров;

— Необходимость весь заплыв поддерживать высокий темп плавания, и невозможность сделать паузу;

— Сильные течения и высокая волна;

— Холодная вода;

— Невозможность заранее предсказать время заплыва, и отсюда невозможность подготовить организм к конкретному времени старта.

Однако первая проблема состояла не в самом заплыве. Она состояла в том, чтобы в принципе туда попасть.

С 1928 года по настоящее время Гибралтар переплыло около 1500 человек, что в шесть раз меньше, чем количество людей, которые взошли на Эверест. Для того, чтобы попасть на заплыв, нужно получить разрешение от испанской организации ACNEG — Asociación para el Cruce a Nado del Estrecho de Gibraltar, что в дословном переводе означает «Ассоциация для пересечения вплавь пролива Гибралтар». Создателем этой ассоциации и ее первым президентом был Рафаэль Гутьеррес Меза. ACNEG предоставляет около 60 разрешений на пересечение пролива в год, контролирует заплывы и выдает сертификаты, подтверждающие пересечение. Разрешения на заплыв бывают индивидуальные или групповые. Допускается заплыв группами до четырех человек.

Из-за того, что лицензий так мало, а желающие переплыть Гибралтар есть во всем мире, люди обычно ждут годами, чтобы просто пройти регистрацию, а после регистрации — чтобы дождаться своей очереди на заплыв. Среднее время между началом процесса регистрации и заплывом составляет два-три года.

Я написал в ACNEG, и мне, разумеется, никто не ответил. Тогда я начал искать варианты. И нашел — как выяснилось, есть несколько организаций, которые заранее выкупают у ACNEG плавательные слоты — отрезки времени в 4—5 дней, в течение которых группа или человек имеют право совершить заплыв — а потом набирают пловцов, готовят их и организуют заплывы. Все это, конечно, за хорошие деньги. Я написал в одну из таких организаций, которая называется Neda El Mon («Переплыви мир»). Шансов на успех у меня почти не было. По информации на сайте Neda El Mon, регистрация на заплыв завершилась еще в декабре 2016, а с марта 2017 организация начала с пловцами интенсивную программу тренировок. Я в июле 2017 в это расписание явно не вписывался.

И тут мне безумно повезло. Neda El Mon ответили мне почти сразу, буквально через день после того, как я с ними связался. Как выяснилось, в группе пловцов, которая должна была плыть с 7 по 12 сентября 2017 года, освободилось одно место, потому что спортсмен выбыл из-за травмы. Это была отличная новость для меня (хотя, подозреваю, не самая радостная для выбывшего спортсмена).

Оставались сущие пустяки.

Во-первых, мне нужно было доказать, что я способен плавать не хуже, чем группа опытнейших пловцов, которая начала подготовку еще в марте. Во-вторых, мне нужно было перечислить 2,500 евро в качестве взноса за заплыв, который, кстати, не возвращался в случае, если что-то шло не так. Свои плавательные способности я подтвердил довольно просто — в ближайшую же субботу отправился в бассейн, где проплыл десять километров за три часа с небольшим. Результаты заплыва, отправленные организаторам, их вполне устроили. За те деньги, которые я заплатил, Neda El Mon делали еще одну важную вещь — они предоставляли услуги support crew, команды поддержки, которая на заплыве плывет рядом с тобой и дает тебе питание. Если бы их не было, команду нужно было бы везти с собой из Алматы, а на месте нанимать лодку и шкипера.

И тут выяснилась третья особенность. Место, которое мне досталось, было не в индивидуальном, а в групповом заплыве. Мы должны были плыть вчетвером — я, и еще три испанских пловца. Я поначалу обрадовался этому, подумав, что группой плыть легче, но мне объяснили, что это не так. При групповом заплыве вся группа, по правилам, должна держать одну скорость. Если один из участников группы отстает более чем на 50 метров, его снимают с дистанции, и такие случаи нередки. Было понятно, что мне предстоит плыть в группе очень сильных пловцов, и я должен был держать их скорость. Будь заплыв индивидуальным, скорость движения я определял бы сам, и это сильно облегчило бы задачу.

Таким образом, мне предстояло переплыть Гибралтарский пролив. До заплыва оставалось полтора месяца. Времени, если честно, не было совсем.

Я разработал восьминедельную программу подготовки, включающую 6 тренировок в неделю в бассейне общим объемом 35—40 километров в неделю, и 3 беговые тренировки в неделю по 8 километров за тренировку, а также силовые упражнения и холодовую адаптацию (холодный душ на время, которое постоянно увеличивал). Эта программа была, пожалуй, самой интенсивной во всей моей спортивной жизни до того момента.

Каждый день я проводил интервальную тренировку по 5 километров, работал на скорость, с лопатками и утяжелителями. Моей задачей было сделать ежедневную тренировку настолько тяжелой, чтобы после нее обычный кроль в высоком темпе казался отдыхом. Я постоянно искал новые способы усложнить себе жизнь — работал не просто на скорость, а на скорость в лопатках и в специальном тормозящем поясе, на скорость с грузом на руках, постоянно увеличивая дистанцию и сокращая время. Каждую субботу у меня была особая тренировка — 10 километров кролем в максимальном темпе, то есть четыреста 25-метровых бассейнов. У этой тренировки была своя задача — держать максимально возможный темп максимально долгое время.

Это были очень суровые тренировки. Жизнь в тот период упростилась до предела. Я приезжал в бассейн к 7 утра, а в 11 вечера уже засыпал без сил. Тренироваться и восстанавливаться, спать и есть — других задач в жизни не осталось. На второй план отошла даже работа, чего со мной не было никогда, и тут очень помогло то, что у меня была мотивированная и сильная команда и налаженные процессы, которые не требовали ежедневного внимания.

Я сильно сбросил вес, и впервые за последние несколько лет стал весить меньше 90 килограмм. Но то, что со мной происходило, уже не было вопросом здоровья. Это был уже не ЗОЖ, это была его полная противоположность. Из человека, который когда-то занялся спортом, чтобы немного поправить здоровье, я стал человеком, спортивные нагрузки которого скорее вредят здоровью, нежели помогают ему. Меня давно перестали беспокоить такие вещи, как давление, одышка, лишний вес и больная спина. Теперь меня беспокоило только то, достаточно ли хорошо я восстанавливаюсь после тренировок. Нагрузки были запредельными, на грани.

Все задачи, которые не касались основной цели, стали второстепенными. На второй план ушла даже семья. И здесь я понял, как сильно мне повезло с моей семьей — за весь период подготовки я не встречал ничего, кроме одобрения и постоянной поддержки. Моей целью жила вся наша семья, и даже дети научились находить Гибралтар на глобусе, и стали рассказывать друзьям в детском саду о том, что их папа хочет «переплыть море».

К началу сентября я был готов к старту.

*****

Заплывы через Гибралтар стартуют из испанского городка Тарифа, что в Андалусии. Добраться туда из Казахстана очень нелегко. Из Алматы в Стамбул, из Стамбула в Мадрид, из Мадрида в Малагу — двадцать часов в самолете, а потом еще на машине из Малаги в Тарифу, сутки в пути.

В Тарифе, в маленькой гостинице рядом с набережной, меня встретила представительница Neda El Mon Мария — крепкая молодая девушка, которая сопровождала нас все последующие дни, и была в команде поддержки на лодке при пересечении пролива. Мария сама отлично плавала, и планировала пересечь Гибралтар в ближайшие пару лет — не знаю даже, удалось ли ей это.

После суток в пути ты мечтаешь о душе, ужине и кровати. Меня же, как ни странно, ждал… медосмотр. Я буквально закинул свои вещи в гостиницу, и Мария тут же проводила меня через пару улочек к представительному испанскому доктору. Медосмотр был серьезный, без дураков. Особенный упор делают на состояние рук и отсутствие травм, способность быстро восстанавливать пульс и дыхание. По окончании медосмотра испанский врач одобрительно кивнул Марии — «He will do it!».

— «Мне бы твою уверенность», — подумал я.

С 7 по 12 сентября Гибралтар должны были пересечь две группы пловцов. Я оказался во второй. В первой группе было три человека. Одним из них был уникальный спортсмен из Молдовы Дмитрий Волошин, легендарный марафонец, пробежавший Marathon des Sables в Сахаре (250 километров по пустыне), и ставший первым человеком в истории, который, уже после Гибралтара, пробежал полную марафонскую дистанцию на полюсе холода в Оймяконе при температуре ниже пятидесяти градусов, после которой едва не ослеп. Дмитрий решил попробовать себя и в плавании, и мы быстро нашли общий язык. С Дмитрием плыли американец Брайан, колоритный длинноволосый дядька лет пятидесяти, профессиональный тренер по плаванию, и молчаливый, но невероятно работоспособный молодой француз Виктор, триатлет.

Со мной во второй группе плыли три испанца — Хоаким, Франческо и Даниэль. Хоаким был спортсменом-любителем из Валенсии, ему было уже за пятьдесят. Он приехал в Тарифу с женой и двумя дочерьми. За него, как я понял, болел весь его небольшой город. Дани и Фран, как они попросили себя называть, были превосходными пловцами. Я был самым младшим в своей группе, и единственным, кто не говорил по-испански. В дальнейшем мне это сильно мешало в общении с группой.

Заплыв мог начаться в любой из шести дней с 7 по 12 сентября. Все зависело от погоды. Погоду в Гибралтарском проливе определяют несколько ветров, и еще несколько течений. Из ветров главных два — «плохой», марокканский Levante, и «хороший», испанский Poniente. Когда дует Levante, заплывы отменяют — из-за высокой волны в это время невозможно приблизиться к берегу Марокко. Poniente, напротив, помогает пловцам. На пляже, где мы тренировались каждое утро, стоял здоровенный флюгер в форме тунца, который показывал направление ветра. Каждое утро мы приходили к нему, чтобы увидеть, не задул ли желанный Poniente, но он все никак не начинался. Тарифу, кстати, из-за постоянных ветров и больших волн обожают серфингисты. Что серфингисту хорошо — то пловцу смерть, это я тогда хорошо понял.

Есть одна принципиальная вещь, которую важно понимать при участии в таких заплывах. В период времени, выделенный вам, организаторы должны предоставить вам возможность пересечь пролив. Но такая возможность всегда будет предоставляться в порядке очереди. Если группа должна идти первой — она пойдет первой, даже если остался всего один день, и вторая группа еще не плыла. За погоду организаторы не отвечают, и это прямо указано в контракте. Если в ваш период времени погоды не было, вы должны будете ждать, не откажется ли от заплыва кто-то из следующих за вами пловцов, чей период времени наступил. Если никто не откажется, и вы так и не поплывете, вам вернут деньги за участие. Ожидание и разочарование не компенсирует никто.

Погода в Тарифе не имеет никакого отношения к погоде в проливе. Ты можешь увидеть идеальную погоду, прийти к шкиперу и хоть угрожать ему пистолетом у виска — если у него неблагоприятный прогноз на погоду в проливе, в море он не выйдет. Бывали случаи, когда пловцы добирались до берега Марокко, но сильное течение не позволяло им приблизиться к берегу. Они оставались буквально в сотне метров от берега, и заплыв им не засчитывали. На море воля шкипера — закон.

Есть дни, в которые плыть нельзя в принципе. Есть те, в которые доплыть возможно, но это очень рискованное мероприятие. Есть те дни, в которые плыть рекомендуется. Дни, когда все ветры и течения складываются в более-менее приемлемую картину, выдаются очень нечасто. Достаточно сказать, что я прибыл в Тарифу вечером 6 сентября, а заплыв был в последний день нашего временного слота, 12 сентября. Поэтому, откровенно говоря, судьба заплыва висела на волоске.

У испанского берега довольно сильное течение. Чтобы его преодолеть, первый час нужно двигаться на максимальной скорости, да и потом не очень-то удается снизить темп. Переход из течения в течение можно почувствовать по температуре воды. На середине пролива вода теплее, около двадцати градусов, а у берега Марокко значительно холоднее, около семнадцати, причем холодает вода как раз тогда, когда ты сильно устал и способность организма вырабатывать тепло снизилась. Гибралтар — это крайне запутанная сеть ветров, течений, направлений и температур. Именно поэтому Гибралтар успешно преодолело так мало людей.

Нужно понимать, что организаторы заплыва — не за вас, но и не против вас. Они не будут вас опекать, не будут идти на поблажки, не будут давать советы. Им важно, чтобы заплыв прошел по правилам. А правила очень просты.

Пловцов сопровождают две лодки. Одна, побольше, корректирует курс, находясь метрах в пятидесяти впереди пловцов. При плавании нужно ориентироваться только на нее, и ее видно всегда, поэтому на Гибралтаре нет проблемы, которая есть на любом массовом старте — как разглядеть буй во время плавания. Ориентирование — это, пожалуй, единственное, чем заплыв через Гибралтар проще того же Oceanmanа.

Через Гибралтар нет прямого пути — курс зависит от течений, направления ветра и движения кораблей. Именно поэтому применительно к Гибралтару сложно говорить о конкретной дистанции. Мы плыли 16 километров, и нам очень повезло, потому что мы могли плыть и 22 километра, если бы течения и ветра были менее благоприятными. Поэтому на Гибралтаре очень велика роль опытного шкипера. Впрочем, шкипер ACNEG, Антонио, капитан лодки Columba, которая и вела нас через пролив, оказался истинным профессионалом своего дела.

Вторая лодка, поменьше, движется рядом с пловцами, с нее пловцам подают воду и питание (гели, энергетические батончики, бананы). Питание доступно не в любой момент, а по заранее определенному расписанию, и на него отводятся буквально секунды, потому что все время сносит течением. Категорически запрещено касаться любой из лодок, это влечет за собой автоматическую дисквалификацию. Нельзя останавливаться иначе, как во время питания. Также запрещено отставать от группы — при отставании более чем на 50 метров пловца снимают с дистанции. Причина та же — из-за течений и погоды группа не может остановиться и ждать отстающего, особенно первые час-полтора.

В ожидании заплыва мы тренировались каждое утро. Главной задачей тренировок было отработать взаимодействие в группе. Оно устроено по принципу «алмазного построения» — сильнейший пловец на острие, двое по бокам, слабейший в середине, в ногах у сильнейшего. Таким образом сильные тянут тех, кто слабее, по принципу птичьей стаи. Неожиданно я оказался сильнейшим в группе по скорости, а поскольку скорость в первые полтора часа заплыва через Гибралтар является главным решающим фактором (нужно выплыть из сильного испанского течения), то мы договорились, что первый час группу веду я, а потом меня сменяет второй испанец, Дани. Хоаким оказался слабейшим, и занял место в центре.

Именно тогда я и пожалел, что не владею испанским, поскольку мои сокомандники не столько тренировались, сколько обсуждали что-то между собой, очень быстро и чрезвычайно многословно. Проплывут в одну сторону метров пятьсот, встанут в воде, и устраивают утомительное (для меня) обсуждение. Меня такой подход, надо признаться, сильно раздражал. Я привык к тому, что на тренировке надо не болтать, а тренироваться, и с тоской смотрел на то, как режет воду дисциплинированная группа Брайана, Димы и Виктора. Я даже хотел было напроситься к ним четвертым, но не успел.

Конечно, по итогам обсуждения испанцы обязательно сообщали мне результат. Каждый раз он сводился к тому, что надо еще что-то поменять в перестроении. Эти изменения вносились так часто, что я, в конце концов, плюнул и отказался от всякого участия в обсуждении. Самое смешное, что как поначалу договорились, так в итоге и поплыли.

Тренировки у нас были несложные, километра по три-четыре. Мы могли стартовать в любую минуту, и перегружать организм смысла не было. Потренировавшись с утра (а мои испанцы — еще и вдоволь наболтавшись) мы разбредались в разные стороны, чтобы снова собраться за ужином уже двумя группами.

Тарифа благодаря серфингистам город тусовочный и шумный. В нем есть старинная крепость, в которой суровые испанские рыцари когда-то противостояли арабскому нашествию из Марокко. Я обошел и крепость, и окрестности, и местные пешеходные улочки буквально за день. Кроме тренировок и работы делать было особенно нечего, поэтому после обеда я отсыпался, восстанавливаясь после тяжелого тренировочного периода.

На третий день нас привели в ACNEG, ознакомиться с информацией о заплыве. Основатель ассоциации, Рафаэль, был тяжело болен и не мог нас встретить. Он лежал где-то на верхних этажах дома в центре Тарифы, а на первом этаже, который одновременно был и приемной ACNEG, нас встретила его дочь и со-директор ассоциации, Лаура Гутьеррес Диас, симпатичная, но очень строгая испанка лет тридцати. Она ответила на все наши вопросы, раздала нам памятные футболки и пожелала удачи.

Наконец, 10 сентября на заплыв ушла первая группа. Мы проводили их до набережной, и разбрелись по гостиничным номерам ждать новостей. На своих испанцев я к тому времени уже смотреть не мог. Новости пришли хорошие — первая группа финишировала спустя 4 часа 21 минуту после начала заплыва. Я встречал ребят на берегу, и от души поздравил Диму с очередной большой победой. Он рассказал, что весь заплыв уверенно лидировал Брайан — запас сил у этого немолодого уже американца оказался колоссальный.

Победители ушли праздновать, мы — ждать. На следующий день, 11 сентября, должна была стартовать наша группа.

Ночь перед заплывом все проводят по-разному, но это редко происходит в шумной компании. Чаще всего пловец предпочитает провести это время с семьей, или побыть одному. Концентрация в это время предельная. Не хочется никому звонить, не хочется разговаривать, обсуждать, планировать — все, что нужно было сказать, уже сказано. Не хочется есть, но нужно себя заставлять. Не хочется спать, но знаешь, что нужно. Настрой абсолютный — впереди есть только одна задача, и ее нужно выполнить.

И вот с таким настроем ты выходишь утром, одетый в гидрокостюм, размявшийся, нацеленный только на победу — и тебе за пятнадцать минут до старта сообщают, что заплыва не будет. Изменилась погода. Задул «плохой» марокканский Levante. Попробуем завтра, без уверенности сказала нам Мария. Есть еще завтра. Завтра — последний день.

Описать, что творится в душе в такие минуты, совершенно невозможно. Ощущение, будто из-под тебя выдернули почву. Первый час я просто сидел на краю кровати в гостиничном номере, и пережидал колоссальный приступ злобы неизвестно на кого. Потом на тебя обрушивается полная апатия. Ничего не хочется делать, ничего вообще уже не хочется. А надо вставать и заставлять себя снова делать все то же самое, что ты делал все эти дни — сушить гидрокостюм, смешивать питание на завтра, заново настраиваться, заново заставлять себя есть, хотя не хочется, и спать, хотя это совершенно невозможно. И в голове только одна мысль — «завтра последний шанс». Если мы не плывем завтра, усилия всего последнего года будут напрасными.

Вот тогда я и понял, что значит «перегореть до старта». Так люди и перегорают, так им и сбивают настрой. Настрой — очень серьезная штука, я это хорошо понял на Гибралтаре. И именно невозможность настроиться на определенное время делает Гибралтар таким сложным заплывом.

Мне все-таки удалось поспать в ту ночь часа четыре. Проснувшись, я первым делом кинулся к телефону. В нашей рассылке ждало короткое сообщение от Марии: «Есть семичасовое погодное окно. Будьте на набережной к 12 дня». Прочитав его, я аж взвился в воздух, и от восторга начал боксировать с тенью. Казалось бы, тяжелейшее испытание впереди, а радость была совершенно запредельная.

12 сентября, в 13 часов 32 минуты, мы попрыгали с катера в холодную воду Гибралтарского пролива, доплыли до испанского берега и коснулись рукой прибрежной скалы. Заревела сирена. Заплыв начался. Мы взяли старт по направлению к Африке. Нашей целью была крайняя точка марокканского берега — Пунта Тирес. До нее было 16 километров морской воды (и, кстати, больше километра глубины).

По условиям заплыва первый час нам нужно было идти на максимальной скорости, не меньше 3,5 километров в час. Это связано с тем, что самое сильное течение — у берегов Испании, из Атлантики в Средиземное море, и нужно из него выплыть. Если ему поддаться, то унесет мимо крайней точки Пунта Тирес, и 16 километров заплыва превратятся в 25. Течение там настолько сильное, что, когда останавливаешься возле лодки, чтобы выпить изотоник, тебя сносит мимо лодки, как на эскалаторе.

Как и было согласовано, мы выстроились алмазом, и я взял максимальную скорость. И уже минут через двадцать почувствовал, что что-то идет не так. Оглянувшись, я увидел, что Хоаким, который должен был держаться у меня в ногах, отстал метров на десять. Мы остановились и подождали. Ситуация повторилась еще раз через десять минут, потом еще. Я чувствовал, что плыву очень медленно. Мария на лодке усиленно нас подгоняла — стоять на месте было нельзя. Ситуация была критическая.

На 42 минуте заплыва Хоаким сдался. Его вытащили на лодку. Он выглядел очень плохо. Уверен, что физически он был готов к заплыву. С ним сыграл предательскую шутку перенос заплыва на один день. Хоаким потерял настрой и просто перегорел. Он так и сидел на маленькой лодке до конца заплыва, помогая Марии давать нам еду и питье. На большой лодке все это время ждала его жена.

Теперь алмазное построение теряло всякий смысл. Мы выстроились в ряд и взяли максимальную скорость. Заплыв пошел.

По регламенту нам должны были дать первую порцию питания спустя час. Но прошел час, и Мария отрицательно замотала головой — мы потеряли много времени. Приблизиться к лодке она разрешила только спустя еще полчаса. Питание каждый составляет себе сам, а рюкзак с ним и инструкции дает Марии до старта. Я не стал ничего изобретать, и взял с собой две литровые бутылки изотонического напитка, который восполняет баланс солей и минералов; штук десять энергетических гелей, пару энергетических батончиков и пару бананов. Батончики не пошли сразу — волна качала так, что их сложно было откусить, а еще они совершенно не жевались. Я перешел на гели, и плыл на них до конца заплыва, лишь в середине дистанции перекусив половинкой банана. После первой остановки питание нам давали каждые 45 минут. И на каждой остановке мои испанцы незамедлительно начинали говорить — не только друг с другом, но и с теми, кто сидел на лодке. Я им особенно разговориться не давал — кричал «Go, go, go!», и срывался вперед. Я был абсолютно, на двести процентов настроен на победу.

Первые два часа дались мне очень легко. На отметке в семь километров перестал работать GPS на электронных часах (я заменил Garmin на более серьезную модель, Polar V800, которая лучше подходит для длинных дистанций). В этот момент я еще чувствовал себя очень свежим. Мы шли уверенно, погода была хорошая. На середине заплыва началась ощутимая, под полтора метра, боковая волна. Плыть она особенно не мешала, но сильно, до тошноты, укачивала. Морские животные нас не беспокоили, правда, вдали виднелись чьи-то темные силуэты, но Мария сказала, что это дельфины, и они безвредны. Мы проплывали мимо огромных, с многоэтажный дом размером, кораблей, пересекавших пролив. Мне всегда было интересно, что думают те, кто в такой момент с корабля следит за пловцами — я как-то всегда оказывался с другой стороны.

В какой-то момент, повернувшись к лодке, я увидел, что Мария говорит с кем-то по спутниковому телефону. Она положила трубку, и обнялась с Хоакимом и третьим человеком, который сидел в лодке. Тогда я не придал этому значения — и только вернувшись на берег, мы узнали, что в этот момент, 12 сентября, в возрасте 59 лет в своей постели в городе Тарифа скончался от рака основатель ACNEG Рафаэль Гутьеррес Меза. Мы были последними из многих сотен пловцов, которых он проводил через пролив за свою долгую и достойную жизнь.

Часам к трем заплыва, примерно на отметке в десять километров, я начал уставать. Мы продолжали держать высокий темп, не сбавляя. Испанцы уступали мне в скорости, но не уступали в выносливости, а возможно, и превосходили. Несмотря на любовь к многословным беседам, они оказались настоящими пловцами. Я старался не отставать и идти вровень с ними, и это давалось нелегко. К трем с половиной часам, примерно на двенадцатом километре, мне было уже очень тяжело. В таком темпе настолько длинную дистанцию я раньше никогда не плавал.

Такие заплывы — это всегда смена периодов кризиса, когда каждый гребок ты буквально вытаскиваешь зубами, и периодов прилива сил. Сильнейший кризис случился у меня на двенадцатом километре. Руки онемели окончательно, каждый гребок оставлял ощущение того, что к рукам привязано по тяжелой гире. Я начал отставать от остальных, разозлился, стал терять концентрацию, но потом взял себя в руки, и просто стал вытягивать гребок за гребком, пытаясь делать их максимально эффективными. Эта борьба с собой продолжалась примерно минут сорок, потом я снова взял темп, и до конца заплыва дошел очень уверенно и спокойно.

Очень важно знать разницу между кризисом и концом. Очень важно знать, что за кризисом будет прилив сил — будет всегда, если все делать правильно. Это знание дает силы двигаться дальше. Больше эти силы в проливе взять неоткуда. Уже хорошо выученная истина о том, что на таких стартах главное не руки, а голова, тут работает как нельзя лучше. Правильная голова, правильный настрой — это 50% успеха, не меньше.

В море важно быть с собой в ладу. Море не терпит злости, раздражения, беспокойства. Море их поворачивает против тебя, эти чувства обессиливают, заставляют сдаваться. В море голова работает по-другому. Там не работает никакая внешняя мотивация, никакая накачка, никакие титулы и поддержка с суши — разве что о детях вспомнишь, и о том, что они ждут тебя с победой. Все это я понял тогда, на Гибралтаре. А если бы не понял — не доплыл бы.

Последние полчаса головной катер идет вдоль берега, и тебе очень не хочется за ним плыть, а хочется повернуть к берегу, и такое чувство, что до него рукой подать. Но нас предупреждали, что шкипер ищет самый удобный путь для нас, и, если он не поворачивает к берегу, значит приблизиться к нему в этом месте невозможно. Поэтому ты перестаешь обращать внимание на близость берега, и просто плывешь. И вдруг понимаешь, что катер встал, поднимаешь голову — и вот он, берег, в двадцати метрах от тебя. Все, конец. Приплыли. Это все происходит так обыденно, что ты не сразу осознаешь, какую гору только что своротил.

В 18 часов 19 минут 12 сентября 2017 года мы достигли марокканского берега — камни, покрытые водорослями, за ними высокий скалистый берег. На заплыв ушло четыре часа сорок шесть минут. Гибралтар был взят. Я стал первым казахстанцем в истории, переплывшим Гибралтарский пролив. И сделал я это всего год и три месяца спустя после начала занятий плаванием.

И нет никакой эйфории поначалу, и ощущения какого-то большого свершения, только радость, что все это кончилось, что не надо никуда больше плыть, что наконец не качает и есть что-то твердое под ногами. И только потом, в лодке, глядя на удаляющийся марокканский берег, понимаешь — ты ЭТО сделал. Тебе удалось. И это теперь с тобой на всю жизнь.

Наверное, ради этого люди берут марафоны, делают Ironman и совершают экстремальные заплывы. Ради этого идут в горы и в пустыни. Ощущение преодоления себя, покоренной вершины, пролива, пустыни, длинной дистанции — это то, что нельзя купить ни за какие деньги. То, что всегда будет с тобой.

В нашем постоянно меняющемся мире такое ощущение — очень редкая штука.

Глава 8. Учимся плавать заново

В гавани Дувра стоит примечательный памятник. Два мощных камня, в которых высечены по пояс плывущие люди. Один плывет по направлению к Франции, другой — в обратном направлении. Это памятник пловцам через Ла-Манш. Заплыв стал настолько легендарным и знаковым, что людям, которые решаются его совершить, поставили памятник на английском берегу.

Есть у памятника и еще одно назначение. Он стоит в напоминание о человеке, который переплыл Ла-Манш впервые в истории человечества. Это был капитан английского торгового флота Мэтью Уэбб. Он совершил свой заплыв 25 августа 1875 года, после нескольких неудачных попыток. Заплыв занял у него около 22 часов. Поскольку в то время не было навигаторов, капитана сильно помотало по каналу, и вместо 34 километров он проплыл почти в два раза больше. Современный кроль тогда еще не изобрели, и плыл капитан чем-то средним между саженками и брассом.

После заплыва капитан Мэтью Уэбб стал в Англии национальным героем. Он погиб восемь лет спустя при попытке переплыть Ниагарский водопад. Его тело, найденное спустя четыре дня после старта, было разбито о камни. Для этого человека слово «невозможно», видимо, действительно не существовало.

*****

Лучшее известное мне определение марафонского плавания принадлежит легендарному ирландскому пловцу из Корка Стивену Редмонду. В одном из интервью его попросили коротко рассказать о том, что такое марафонское плавание. Он ответил буквально двумя словами:

— Плавание — это боль.

Ничего лучше о плавании на открытой воде, на мой взгляд, никто и никогда не говорил.

Самое интересное, что Стивен Редмонд, первый человек, совершивший Ocean’s Seven — не профессиональный пловец. Он бывший игрок в регби, и плавать начал только после тридцати. Мне, по понятным причинам, всегда была близка его история.

Если вы хотите понять разницу между плаванием в открытой воде, и плаванием в бассейне, посмотрите на фото Стивена Редмонда. Вы сильно удивитесь. Это крепкий, абсолютно неспортивного вида пожилой мужчина с приличным животом. Его телосложение не имеет ничего общего с телосложением таких легенд плавания, как Майкл Фелпс — высоких, поджарых, длинноруких.

В этом и есть разница. В морской воде важна сопротивляемость холоду. Ее дает слой жира, поэтому упитанные пловцы-марафонцы — это совершенно нормальная картина. В бассейне такой пловец может сильно уступать поджарому спринтеру, но на открытой воде он будет чувствовать себя в своей стихии, тогда как имеющий хорошую скорость спринтер без лишнего жира на теле может быстро замерзнуть.

Несмотря на то, что я очень прилично плаваю, мне все еще совершенно нечего делать в бассейне рядом с людьми, которые занимаются с детства и носят звания, к примеру, мастеров спорта. У меня телосложение не то, и техника не та, и я просто слишком поздно начал. Но когда мы оказываемся с такими людьми в открытой воде, все происходит совсем по-другому. Мой опыт, выносливость, умение ориентироваться дают мне на открытой воде преимущества, которых у меня нет в бассейне. И я нередко завершал серьезные старты быстрее людей, носящих спортивные звания. Просто потому, что плавание в открытой воде, и плавание в бассейне — это два разных вида спорта. Технический арсенал один, а виды спорта разные, и сравнивать их сложно, как сравнивать беговые лыжи и горные. Хотя самый главный фактор успеха в любом из этих видов спорта всего один — фанатичное упорство, и вера в себя.

Гибралтаром я завершил плавательный сезон-2017. После возвращения в Алматы я впервые почувствовал, что это такое — публичный интерес. О заплыве написали представители многих СМИ, звонили, просили интервью, публиковали их, часто при этом безбожно перевирая факты и детали. Такой вид спорта, как марафонское плавание, был для Казахстана новым и экзотическим. Никто не знал, что это, и зачем именно это нужно.

Именно тогда, осенью 2017 года, у меня и возникла впервые идея переплыть Ла-Манш. Сначала об этом думалось как об очень отдаленной перспективе, о чем-то, что может со мной случиться спустя пять-шесть лет. Я только что завершил сложнейший заплыв в 16 километров, и даже не представлял себе, с какой стороны подойти к заплыву, протяженность которого более чем в два раза превышает эту дистанцию.

Чтобы хотя бы приблизиться к Ла-Маншу, нужен был переход. Нужны были промежуточные заплывы в двадцать километров и более. Это позволило бы хоть немного понять объем усилий, необходимый для преодоления чудовищной дистанции в 34 километра. И я стал такие заплывы искать.

Если поначалу мое планирование предстоящего сезона было стихийным и бессистемным — куда получилось, туда и поехал; то сейчас я начал планировать сезон заранее. Зиму 2017—2018 года я посвятил тренировкам, планированию и восстановлению.

На 2018 год я запланировал четыре спортивных состязания — уже знакомые дистанции в 10 километров вокруг острова Табарка в мае, и 14 километров на озере Орта в июне, чтобы втянуться в сезон и сделать плавный переход к более сложным дистанциям. На сентябрь я запланировал 17-километровый заплыв в Австрии, на озере Вертерзее. А в конце ноября — интереснейший 30-километровый плавательный марафон в Марокко, в Атлантическом океане, вдоль западного берега пустыни Сахара.

Даже в межсезонье я тренировался пять дней в неделю. Тренировки, которые когда-то были в тягость, потом — в удовольствие, со временем стали частью повседневной жизни, превратились в необходимость. Тело и голова требовали тренировок — и я не подозревал, что так бывает, но пропущенная тренировка влияла на настроение. В те дни, когда я пропускал тренировки, было чувство, что я упускаю что-то очень важное — то, что упускать нельзя, вроде вечера, проведенного с детьми, или важной встречи, о которой почему-то забыл. И я продолжал плавать пять раз в неделю, и бегать три раза в неделю даже зимой.

Была и еще одна задача — научиться, наконец, плавать правильно. Заявление о том, что человек, переплывший Гибралтар, не умеет плавать правильно, может звучать странно, но я хорошо знал себя. Гибралтар я вытащил благодаря выносливости и патологическому упрямству. На Гибралтаре я хорошо понял, как много значит настоящая, правильная техника плавания. Дани и Фран, куда менее скоростные и сильные, чем я, на длинной дистанции чувствовали себя лучше. Этому надо было учиться. Нужен был тренер — настоящий, опытнейший, серьезный.

И такого тренера я нашел. Мне, надо сказать, очень повезло — в который уже раз. О двух легендах — Мэтью Уэббе и Стивене Редмонде — я вам уже рассказал. Теперь осталось рассказать о третьей, с которой мне, в отличие от двух других, довелось серьезно поработать.

Лариса Аркадьевна Ольхина — мастер спорта международного класса, тренер высшей категории, в прошлом — старший тренер женской сборной Казахстана по водному поло. Так получилось, что с Ларисой Аркадьевной стала сначала тренироваться моя жена Гаухар. Проблема была в том, что до встречи с ней Гаухар панически боялась воды. Занимаясь с другими тренерами, она плавала вдоль стенки бассейна, и любые попытки тренера выманить ее хотя бы на середину всегда кончались неудачей. Мне сложно сказать, что Лариса Аркадьевна и Гаухар делали полгода вместе, как тренировались и над чем колдовали, но через полгода после начала занятий жена проплыла спринт на одном из этапов Oceanman, а это полтора километра на открытой воде!

Мы занимались в одном бассейне. Лариса Аркадьевна долго наблюдала за тем, как я наматываю километры. Сейчас я понимаю, как много ошибок она видела, и как самонадеянно я считал, что умею плавать хорошо. Но Лариса Аркадьевна никогда не вмешивалась, никогда не давала непрошеных советов, никогда не поправляла. Она просто наблюдала, что-то отмечала, делала выводы.

А однажды сняла мой заплыв на видео, и показала мне. И за две минуты разобрала мои основные проблемы. Показала, как, что и где можно и нужно исправить, чтобы получить максимум от каждого гребка.

— Надумаешь — обращайся, — сказала она. — Мне интересно будет с тобой поработать.

И уже на следующий день мы начали тренировки.

Поначалу это не было подготовкой к какому-то старту. Лариса Аркадьевна сказала, что просто поможет мне разобрать и исправить базовые ошибки. Это стыдно, сказала она, когда человек с такими плавательными достижениями не знает элементарных вещей. Я согласился — а что мне оставалось?

После первых тренировок обнаружилась еще одна интересная вещь.

— У тебя центр тяжести в правильном месте, — сказала мне Лариса Аркадьевна. — У тебя отличная плавучесть сама по себе. Посмотри на него, — она показала на знакомого пловца на соседней дорожке, который тоже у нее занимался. — Он выше тебя, и руки у него длиннее, но ты его обгоняешь, не прилагая особых усилий. Если бы тебя взяли лет в двенадцать, то из тебя получился бы как минимум чемпион Казахстана, все данные есть — и физика, и упорство.

Я тогда только пожал плечами. Кто же мог об этом знать в свое время?

Первая проблема, за которую мы активно взялись — это так называемый «перехлест рук». У пловцов-самоучек так бывает часто. Одна рука при движении как бы захлестывает траекторию другой, наезжает на нее, и вместо того, чтобы двигаться прямо, как стрела, пловец начинает извиваться, как змея. Каждый такой гребок крадет процентов двадцать энергии, которая в него вложена. Представляете, сколько лишних усилий я совершал на каждом заплыве, когда каждой рукой делаешь от пяти до семи тысяч гребков?

Я тогда носил с собой на тренировки сумку, полную спортивного снаряжения, которое накупил за годы тренировок. Были там и лопатки, и резиновый трос для силовых тренировок, и специальный утяжеляющий пояс — чего только не было. Лариса Аркадьевна рассмотрела весь этот набор, и всучила мне сумку обратно.

— Это пока не носи, — сказала она. — Для этого всего еще рано. К этому мы потом придем. А пока — вот, держи.

И протянула мне… обычную шариковую ручку. Самую простую, пластиковую, прозрачную. Из нее был вынут стержень.

— Это что? — очень удивился я.

— А это пока, дорогой мой, твой самый главный тренажер, — сказала мне Лариса Аркадьевна.

Тренажер был очень простым в применении. Нужно было плыть, аккуратно перекладывая ручку из руки в руку в самом конце гребка. Делая так, ты автоматически начинал подносить одну руку точно к другой, и это убирало перехлест.

— Километр, — сказала Лариса Аркадьевна.

— Три, — сказал я.

Ручкой дело не ограничилось. Через пару занятий Лариса Аркадьевна попросила меня купить плавательную трубку. Трубкой я отродясь не пользовался, и подводным плаванием не интересовался, но вопросов задавать не стал. И правильно сделал, как оказалось.

— Ты слишком сильно опускаешь голову, — сказала мне тренер, продолжая безжалостно разбирать мои ошибки. — Это крадет у тебя метры. Но мы это исправим.

И я стал плавать с трубкой. Секрет плавания с трубкой в том, что, когда ты опускаешь голову сильнее, чем нужно, в трубку попадает вода. Пока я не освоил правильный угол, я не раз и не два выныривал посредине бассейна, отчаянно откашливаясь и отфыркиваясь — когда вода попадает на вдохе в рот, приятного мало. Но упражнение было чрезвычайно эффективное. Буквально через пару занятий я перестал захлебываться. И тогда Лариса Аркадьевна связала мне ноги. В буквальном смысле — надела на них старую резиновую камеру от велосипедной шины.

— Посмотри, — показала она на видео. — Руки друг за друга уже не заходят, но извиваешься, как змея. Бедра ходят туда-сюда вместо того, чтобы стоять на месте. Движение должно быть по прямой. Ноги мы тебе сейчас завяжем. Управляй ими, держи их на месте, не позволяй ходить туда-сюда.

— А трубка? — спросил я.

— И трубка, — сказала Лариса Аркадьевна. — А как ты хотел?

Было сложно. Скорость была поистине черепашьей. Километры, которые я раньше буквально пролетал, тянулись бесконечно. Бедра немели от непривычной нагрузки — но я понимал, что надо делать, потому что связанные вместе ноги действительно стали ходить вправо-влево, как хвост у крокодила. Остановить их было очень сложно, нужно было работать прессом, спиной, бедрами — всеми теми мышцами, про которые, говоря о плавании, обычно никто не вспоминает. Мышцы болели люто. После каждого километра Лариса Аркадьевна показывала мне видео того, как я плыл. Таких видео было очень много, десятки и сотни, снятых на воде и под водой. И ничего, ничего, ничего не менялось, и это приводило меня в отчаяние. Поначалу. Потому что потом — пошло.

Плавая в одиночку, я никогда не видел себя со стороны. Я воображал себя отличным пловцом, сильным, с красивой техникой. Все это представление о себе было буквально стерто после первых тренировок, потому что я опять стал медленным, неловким, неуклюжим. И я это видел, потому что разбор видео был важной частью тренировок. Это очень полезно, как оказалось — видеть себя со-стороны, свои ошибки и просчеты. Это очень хорошо избавляет от любого самомнения. И очень хорошо понимаешь, что именно нужно делать дальше.

Лариса Аркадьевна разбирала мое плавание на части, исправляла каждую часть по-отдельности, и собирала заново, в единое целое. Это был очень тяжелый, но совершенно поразительный процесс. Пользуясь тем, что выносливости мне хватало, она грузила меня от души. А я только рад был, потому что через какое-то время пошли результаты — и они были неожиданно хорошие. Тело понимало, чего ему не хватает, его нужно было только направить. Моя скорость стремительно росла. Я наматывал десятки километров каждую неделю. Лариса Аркадьевна взяла за основу мой кривой и деревянный кроль, выносливость и физическую силу, и вокруг этого ядра построила совершенно нового пловца. Уже настоящего.

Но и это было только начало.

— Покажи-ка мне, как ты используешь лопатки, — однажды сказала Лариса Аркадьевна.

Я надел лопатки (твердые пластиковые щитки, увеличивающие площадь гребка) на ладони, и гордо проплыл метров четыреста. Я всегда использовал лопатки как своеобразный силовой тренажер, потому что грести в них сложнее, и нагрузка на плечи больше.

— Все ясно, — сказала Лариса Аркадьевна. — Снимай, и больше не надевай.

Вместо моих жестких лопаток она дала мне другие, мягче и больше. Их было трудно держать ровно при гребке, они норовили завалиться и проскользнуть в воду краем, но как раз этого и нельзя было допустить. Все это время я использовал лопатки неправильно. Они меньше всего напоминают силовой тренажер, и нужны для отработки правильного гребка, правильного входа в воду. Мы тренировались с самыми разными лопатками, от больших, раза в четыре шире моей ладони, до миниатюрных, в половину ладони. Каждые — для своей конкретной цели.

Наконец, настало время и для содержимого моей сумки. Лариса Аркадьевна извлекла из нее длинный эластичный резиновый трос с поясом на конце. Пояс я пристегивал к себе, а трос прикреплялся к специальному кольцу на краю бассейна. Нужно было плыть, преодолевая сопротивление троса, растягивая его по максимуму, до конца бассейна. Вот это была настоящая силовая тренировка. В первый раз я выдержал три раунда по полминуты. Потом нагрузка начала расти. Потом Лариса Аркадьевна стала устраивать силовые в конце обычной тренировки, после четырех-пяти километров, когда я и так был довольно измотан. Потом — в конце субботней тренировки, после десяти километров.

— Если делать — то делать, — говорила Лариса Аркадьевна.

Я и делал.

Росла скорость, росла выносливость, росла сила. Километр в двадцатипятиметровом бассейне, который я когда-то проплывал за двадцать минут, я стал плавать за восемнадцать с половиной, потом выплыл из восемнадцати, потом — из семнадцати. Выплыл десять километров из трех часов — на Бенидорме, когда плыл первую десятку, едва уложился в четыре. Сезон был близко, и я был к нему готов. И жалел я только о том, что не пришел к Ларисе Аркадьевне раньше.

Если вы начинаете заниматься спортом — каким угодно, от плавания до горных лыж — найдите хорошего тренера. Пусть покажет, как правильно, пусть научит. Не жалейте денег и времени. Не стесняйтесь спрашивать, и самое главное — любите учиться. Каким бы заслуженным, богатым, успешным, ярким и знаменитым вы не были, всегда есть человек, который может вас чему-то научить, и не нужно этого стесняться. Иначе, как и я, будете допускать ошибку за ошибкой, потеряете массу времени, и сделаете массу ненужных вещей. Мне с тренером решительно повезло. Но тот, первый большой курс подготовки у Ларисы Аркадьевны, был только легкой разминкой перед тем, что нам предстояло.

Именно тогда, в феврале 2018 года, я решился, и написал Майклу Ораму, президенту ассоциации CS&PS, которая проводит заплывы через Ла-Манш, с вопросом о том, какие свободные временные слоты есть у него на лето 2019 года. Майкл не отвечал несколько недель, и я уже было подумал, что у меня неверные контакты — потом, много позже, когда мы обсуждали технические детали заплыва, я понял, что оперативность при ответе на сообщения вообще не является сильной стороной английских пилотов. Они живут в своем мире, в котором вся эта суета, вроде мэйлов и дедлайнов, как-то не имеет большого значения.

Но Майкл, наконец, ответил. Коротко, по-деловому, без всяких лишних приветствий и пожеланий, которыми принято украшать корпоративную переписку. Он предложил мне несколько временных периодов, и я выбрал период с 1 по 9 июля 2019 года. Это еще не было пока формальной регистрацией.

— I will pencil you to 1 to 9 July, — написал мне Майкл, и предложил повторно связаться с ним в конце года.

Теперь надо было плавать. А что еще оставалось?

Глава 9. Вертерзее

В Дувре пьют много. В Англии вообще пьют много, климат располагает. Человек — существо солярное, у него от солнца очень зависит настроение. Когда солнца нет, как в Англии, человек ищет другие способы повысить себе настроение. И находит — как правило, в одном из видов алкоголя, которыми Англия так прославлена. Не зря из Великобритании происходят лучшие виды виски в мире, лучшие стауты и лучший джин.

Но в Дувре даже по сравнению с остальной Англией пьют очень много. Это бросается в глаза. Особенно когда ты готовишься к сложнейшему старту в своей спортивной жизни, и вы с алкоголем существуете в параллельных вселенных. Покупаешь вечером в супермаркете фрукты — а рядом на кассе две девчушки лет двадцати пробивают бутылку рома. Гуляешь по городу — и каждый вечер группки людей у баров. В выходные пьяниц становится так много, что они бросаются в глаза.

Местные, даже будучи пьяными, всегда изысканно вежливы. У меня как-то попросила мелочь пара бездомных с собакой. Они (кроме собаки, но я не уверен) были мертвецки пьяны, но парень обратился ко мне как-то так обходительно, что я сам потянулся в карман. Когда я протянул ему мелочь, он вежливо отвел мою руку:

— No, sir, — сказал он, и указал на свою спутницу. — To the lady.

*****

Два первых старта в 2018 году прошли относительно легко. Так и было запланировано, я втягивался в сезон. В мае я очень бодро проплыл очередные десять километров вокруг уже очень хорошо знакомого острова Табарка. Не то, чтобы мне так уж сильно нравилось это место, чтобы возвращаться туда в третий раз, но сезон заплывов Oceanman обычно начинается с Табарки, а я хотел начать как можно раньше.

В июне я снова полетел на Орту, уже вместе с женой. Она плыла полтора километра, я — очередные четырнадцать. Заплыв был непростой, было очень жарко, и на десятом километре я почувствовал сильную боль в плече, и последние пару километров греб, по сути, одной рукой. Но «стены» в этот раз не было, а проблему с плечом мы разобрали вместе с Ларисой Аркадьевной, и пришли к выводу, что на тренировках я слишком сильно растянул суставную сумку. Мы добавили несколько упражнений, направленных на укрепление мышц плеча, и больше я с этой проблемой не сталкивался.

Ночь перед заплывом я уже как-то описывал. Со временем я научился засыпать в любых условиях, при любом волнении. А вот ночь после заплыва — это совершенно отдельная история. Спать тоже очень сложно, но совсем по другим причинам. Начнем с того, что очень трудно найти позу, в которой у тебя ничего не болит. Кроме того, из-за многочисленных микроповреждений мышц — а они неизбежно повреждаются, если каждой рукой сделать по много тысяч гребков — поднимается температура. Каждая ночь после заплыва — это безуспешные попытки найти хоть какое-то положение тела, в котором тебя перестанет ломать и бросать в жар. Ситуация после Орты усугублялась тем, что левую руку приходилось передвигать правой, сама она не двигалась. Классное ощущение — проснуться среди ночи от того, что твоя левая рука оказалась под тобой и ты ее не чувствуешь совсем.

А самое странное, что единственная ночь, когда ничего подобного не было — это ночь после заплыва через Ла-Манш. Я так устал, что просто проспал десять часов кряду.

Но все это были мелочи, конечно. Впереди была новая большая цель — заплыв через озеро Вертерзее в Австрии. 17 километров — самая большая дистанция на тот момент, которую я когда-либо плавал. Заплыв организовывала компания X-Waters — те самые, что когда-то проводили мой первый заплыв через Волгу. За два года они выросли в большую и интересную серию стартов, с географией от Северного Ледовитого океана до Австрии.

Я разработал двухмесячную программу подготовки к старту. Она включала тренировки шесть раз в неделю общим объемом примерно по тридцать пять-сорок километров, и бег три раза в неделю по восемь километров за тренировку. К стандартным ежедневным тренировкам я, как обычно, добавил большие субботние — по десять-двенадцать километров. Принцип «плавай много, чтобы плавать много» работал, и я не собирался ему изменять.

Для Вертерзее я приготовил себе специальный казахский допинг — взял с собой соленый курт в маленьком пластиковом контейнере, который спрятал в буй. Проблема любого питания на заплыве (о питании я детально еще напишу) заключается в том, что его главной задачей является поставка организму углеводов, а это значит, что оно очень сладкое. На длинном многочасовом заплыве от этой сладости воротит. Я решил, что когда совсем уже не смогу есть дальше сладкие энергетические гели, то съем хотя бы курт, для компенсации. План, кстати, не сработал — но обо всем по порядку.

Перед стартом я сделал качественную углеводную разгрузку-загрузку. Это штука довольно хитрая, поэтому о ней подробнее.

Суть углеводной разгрузки в том, чтобы примерно за пару недель до старта начать исключать из рациона углеводы — мучное, макароны, каши, овощи и фрукты, рис, при этом не прекращая тренировки. Организм на углеводах работает, он делает из них глюкозу, на которой, собственно, вы и работаете в процессе тренировок. Если исключить углеводы из питания, организм довольно быстро исчерпывает запасы глюкозы, и начинает пытаться синтезировать ее самостоятельно — из жиров. Это довольно мучительный процесс, особенно если при этом продолжать тренироваться. Результаты сразу падают, и самочувствие ухудшается.

Зато, когда вы после разгрузки начинаете углеводную загрузку, то есть переходите на интенсивную углеводную диету, организм начинает расщеплять и запасать глюкозу в больших объемах, чем раньше. Это нужно начинать делать примерно за неделю до соревнований. В таком случае к старту ваш организм подойдет на пике запасов глюкозы, и в этом случае вы сможете избежать такого неприятного явления, как марафонская «стена», с которой я когда-то уже столкнулся.

Делать это нужно аккуратно, и желательно перед разгрузкой сделать общий анализ крови и проконсультироваться с врачом. Однако при разумном подходе этот метод дает хорошие результаты, что и показало Вертерзее.

Вертерзее — очень красивое озеро в австрийском регионе Каринтия, на берегу которого расположен тихий городок с любопытным названием Клагенфурт («замок кляузников»). До него часа четыре пути от Вены на чрезвычайно комфортабельном поезде. В Клагенфурте живут родители наших друзей, замечательной австрийско-казахстанской семейной пары. Мы приехали туда за два дня до старта, и успели побывать у них в гостях. Их дом расположен прямо на озере, напротив того места, где должны финишировать пловцы. Наши австрийские друзья пообещали нам, что всей семьей засядут на берегу, встречать меня на финише. Не финишировать в таких условиях вариантов не было.

Конечно, немного пугала дистанция. Семнадцать километров на открытой воде — это, все-таки, очень серьезно. Но когда я увидел озеро, то перестал волноваться. Озеро было поразительно спокойным. Волн практически не было. Австрийцы посоветовали попробовать воду на вкус, и оказалось, что ее действительно можно пить. После морских стартов, где вода в буквальном смысле может тебя отравить, старт в такой воде обещал быть очень приятным.

Однако до старта для нас было приготовлено еще кое-что интересное. Потому что напутствовать нас перед стартом должен был сам великий Мартин Стрел.

Даже если вы никогда не интересовались марафонским плаванием, то могли слышать это имя, потому что Мартин Стрел — это совершенно поразительный человек. Это пловец на сверхдальние дистанции из Словении, который является единственным человеком на Земле, проплывшим от начала и до конца Амазонку, Дунай, Миссисипи и Янцзы. Только по течению Амазонки он проплыл больше пяти тысяч километров, примерно по 80 километров в день в течение 66 дней. Он подвергался атакам пираний и крокодилов, перенес несколько тропических инфекций, замерзал насмерть, неоднократно тонул. Его достижения много раз входили в Книгу рекордов Гиннесса.

В личном общении Мартин оказался спокойным и приветливым человеком. Он дал нам несколько советов по поводу плавания, и даже сыграл немного на гитаре. Из напутствий Мартина мне больше всего запомнилась одна простая вещь: «Если вы хотите проплыть много — забудьте, что вы плывете». Это было очень своевременное напутствие перед долгим, более чем шестичасовым, семнадцатикилометровым заплывом.

После встречи я подошел к Мартину пожать руку. Мы немного, минут пять, поговорили. Он слышал о казахстанских спортсменах, таких, как Геннадий Головкин и лыжник Владимир Смирнов, но о казахстанских пловцах не слышал никогда, и очень удивился, когда я сказал ему, откуда я родом. Вблизи Мартин оказался довольно мощного сложения мужчиной, который никак не тянул на свои, на тот момент, шестьдесят три года. Энергетика у него была колоссальная, он буквально заражал уверенностью в себе. Он поделился планами — сказал, что обдумывает кругосветный (!) заплыв, на который ему требуется не много, не мало, а двадцать миллионов долларов, а также хочет стать самым старым человеком в истории, который когда-либо переплывал Ла-Манш.

На следующее утро я проснулся в пять утра. За мной заехал австрийский друг, отвезти к месту старта. Пловцы подтягивались постепенно, разминались, надевали гидрокостюмы. Нас должны были отвезти на другой конец озера, откуда нам предстояло потом приплыть обратно. На заплыв отводилось восемь часов.

Вода была совершенно спокойная. Большой катер нес нас по озеру вдоль красивейших лесистых склонов, а по воде плыл утренний туман, рассеиваясь на глазах. Пара россиян, стоявших рядом, стремительно поглощала финики. Их любят те, кто соревнуется на выносливость, за большой запас энергии, который они дают. Фиников в семь утра не хотелось совершенно. Глядя на то, как катер долго, очень долго, слишком долго продвигается по совершенно спокойной воде, я мог думать только о том, что всю эту слишком долгую дистанцию сейчас придется плыть обратно.

Нас было человек семьдесят, мужчин и женщин, из разных стран. Вокруг, если не считать приглушенных разговоров и легкого гула мотора, стояла абсолютная тишина. Даже думать не хотелось о том, что через какие-то полчаса покой этой воды нарушится мощными гребками десятков рук.

На другой стороне озера был маленький деревянный пирс. Организаторы указали нам на лесистый мыс, хорошо видный с берега. Это ваш следующий ориентир, сказали они, и до него восемь с половиной километров. Где-то возле него нас должны были накормить в первый раз. До мыса, казалось нам, можно было буквально достать рукой — в чистейшем австрийском горном воздухе он казался поразительно близким. Но мы хорошо знали, что это иллюзия — неопытных пловцов на той дистанции не было.

По свистку мы бросились в воду. Помню, что она показалась мне очень теплой. Я хорошо вырвался вперед на первых минутах. Потом выровнял дыхание, взял ритм, и размеренно поплыл по направлению к мысу-ориентиру, периодически поднимая голову, чтобы с ним свериться. Буев на этом участке дистанции почему-то не было — видимо, на все семнадцать километров организаторам их просто не хватило.

А потом произошла поразительная вещь, которая на заплывах со мной происходила очень редко, и всегда неожиданно. Я в какой-то момент перестал чувствовать время. Я видел и слышал все вокруг, ощущал вкус воды, чувствовал усилие мышц, работающих над гребком, но в душе вдруг поселилось абсолютное, вселенское спокойствие. Я плыл, и получал от этого процесса колоссальное удовольствие. И желал только одного — чтобы это состояние не кончалось как можно дольше. Это и был тот «сон», про который я уже писал здесь — состояние, когда теряешь чувство времени, когда заплыв превращается в медитацию.

Вышел я из него через два с половиной часа, как раз к первому пункту питания. Это были отличные два с половиной часа. Жаль только, что они не продлились дольше.

На пункте питания я перекусил изотоником и гелем. Дальше маршрут следовал к другому берегу озера. Было уже примерно одиннадцать утра, вышло яркое, но нежаркое солнце. Красота вокруг была такая, что хотелось не плыть, а перевернуться на спину и наслаждаться видом.

Так я и плыл — ровно, спокойно, уверенно и размеренно. После десятого километра я, конечно, начал уставать, но не подпускал к себе усталость. Настрой был проплыть все семнадцать уверенно и ровно. С собой у меня было штук пять гелей, прикрепленных скотчем к бую, а также кофеиновый шот, который я хранил на крайний случай. Это очень насыщенный кофеином напиток в маленькой, буквально миллиграмм пятьдесят, бутылочке. Иногда он может дать хороший заряд энергии. Я берег его к финишу, но так и не воспользовался в итоге.

Еще в неприкосновенности остался курт. Его просто не хотелось доставать. Для этого надо было прервать уверенное и размеренное движение, немного выпустить воздух из буя, разжевать курт, придумать, чем его запить — слишком много телодвижений для человека, который плывет уже четвертый час. Проще было продолжать двигаться дальше.

Второй пункт питания был ближе к четырнадцати километрам. Мы подплыли к нему вместе с седовласым немецким пловцом. Пока пили и ели бананы, перебросились парой слов о том, что хорошо бы сейчас выпить прохладного пива. Немец остался обдумывать эту мысль наедине со вторым бананом. Я, чтобы приблизить эту перспективу, поплыл дальше.

По сравнению с моими первыми заплывами и Гибралтаром Вертерзее, конечно, давался легче, но под конец я очень устал. Понятно было, что до финиша я доберусь обязательно, и поэтому я устало греб вдоль берега, на котором становилось все больше и больше аккуратных австрийских домиков с небольшими собственными пирсами для лодок. Вертерзее — популярное место для загородных домов у местной элиты. Жители домов выходили и с любопытством смотрели на нас, а потом принимались махать нам вслед. Они явно желали удачи — местные вообще довольно приветливы.

Я все искал дом своих австрийских знакомых, чтобы отвлечься немного от усталости и боли в плечах. Нашел его почти перед самым финишем, метров за четыреста до него — а все они, как потом выяснилось, в это время пошли меня встречать на финишной прямой. Но до этого долго сидели и ждали, поддерживая пловцов. Даже бутылку вина успели открыть, счастливые люди.

На финише меня радостно встречали мои болельщики. Я сфотографировался с заслуженной медалью, стянул плавательные очки, и обнаружил, что глазницы совершенно отекли, и не открываются. Так, с щелочками вместо глаз, я и пошел переодеваться.

17 километров я проплыл за 6 часов 38 минут. Это был отличный результат. Я опередил как минимум две трети пловцов, вышедших на старт, среди которых были и российские мастера спорта по плаванию, опытнейшие пловцы. А чувствовал себя прекрасно — сказалась правильная подготовка, суровый тренинг с Ларисой Аркадьевной, и разгрузка-загрузка. Я чувствовал себя настолько хорошо, что (невиданное дело!) нашел в себе силы и аппетит пойти ужинать в ресторан, и заказать там бутылку вина. Обычно вечером после стартов кусок в горло не лезет совершенно.

На финише нас ждал и Мартин Стрел. Он поздравил меня с успешным стартом, и мы сфотографировались на память. Он не плыл в тот день — семнадцать километров в спокойном озере для него, великого пловца, вряд ли были серьезным вызовом.

А я обновил личный рекорд по продолжительности плавания, убедился в том, что подготовка идет правильно, и вообще провел очень уверенный заплыв. Нужно было идти дальше, к более сложным стартам.

Глава 10. Марокко

Что меня в Дувре поражало — так это местные дети. На выходных каменистый пляж наполнялся людьми, молодежью, семьями с детьми. Босоногие дети наперегонки носились по камням, по которым я, взрослый мужик, с каждым днем ковылял к воде, матерясь и падая. И самое главное — они, эти дети, купались. С удовольствием плескались в воде.

Чтобы вы понимали — в первый день, когда я начал тренироваться, температура воды в гавани была четырнадцать градусов. Я это прочитал на доске объявлений у местного лодочного клуба, там температуру каждый день писали мелом. К дате заплыва температура выровнялась до шестнадцати, но все равно дыхание перехватывала качественно поначалу. А местные дети с удовольствием в ней плескались. И я не видел ни одного взрослого, который, как это у нас принято, с ужасом начал бы вытаскивать их из воды.

Видимо, именно по этой причине Великобритания — родина рекордного количества пловцов-марафонцев, которые покоряют сложнейшие старты. Логично, что «королева пролива» Элисон Стритер, которая переплыла его 43 раза, и в том числе сделала тройной заплыв Англия-Франция-Англия — британка родом из Дувра. Ла-Манш переплыло рекордное количество британских пловцов, куда больше, чем выходцев из любой другой страны. У пловцов, живущих в Англии, прекрасные условия для тренировок именно в холодной воде — такие, какие нам в Казахстане почти недоступны.

Не удивлюсь, если и кто-то из босоногих детей, которые отважно плескались в очень холодной воде, станет в будущем великим пловцом. Климат там, что ли, располагает.

*****

Заплыв, который я планировал совершить после Австрии, был, конечно, совершенно отмороженный — но поэтому и очень интересный. Представьте сами — Марокко, Атлантический океан. Четырехдневный плавательный марафон вдоль западного берега пустыни Сахара. Дистанция, тридцать километров, поделена на четыре части: шесть с половиной, восемь с половиной, десять и пять. Сто пятьдесят шесть пловцов со всего мира. И всего один казахстанец — ваш покорный слуга.

Заплыв назывался Morocco Swim Trek. Он проводился уже в четвертый раз. Организовывали его французы при помощи местной плавательной федерации.

В Марокко я, подготовленный и настроенный на успех, вылетел 26 ноября 2018 года. Путь из Казахстана в Марокко лежит неблизкий. Сначала предстояло добраться из Алматы в Стамбул, потом из Стамбула — в Касабланку. Но на этом путь не кончался. После ночевки в Касабланке я местными авиалиниями вылетал в маленький городок Дахла в Западной Сахаре. И уже оттуда нас на машине везли на место старта. Таким образом, путь до места старта занимал целых два дня.

Но обо всем по порядку.

В Марокко я до этого, строго говоря, не был, но при этом вроде как и был. Объясняется этот парадокс очень просто. Я был в Марокко ровно две минуты, когда переплыл Гибралтар и висел на местной скале, не осознавая еще до конца, что я это все-таки сделал. Причем таким визитом в Марокко может похвастаться далеко не каждый. Но при этом я никогда формально не въезжал в страну, не бродил по ее улицам и не осматривал достопримечательности. Так что, вроде как, и не был тоже.

Касабланка — не столица Марокко, но самый крупный и богатый город. Он производит двойственное впечатление. С одной стороны, восточная экзотика и колорит — базары, уличные кафе, где подают марокканский чай, и одна из самых больших мечетей в мире, мечеть Хасана Второго, которая вмещает 25 000 человек одновременно. С другой стороны — повсеместная грязь, шум, беспорядок и совершенно беспредельное уличное движение.

В Марокко, как и во многих арабских странах, порядок и точность вообще вещи относительные. К примеру, ни один из четырех авиарейсов, которыми я здесь пользовался, не состоялся вовремя. Здесь никто никуда не торопится. Здесь любят поговорить. У такого образа жизни есть, думаю, своя внутренняя логика, сформированная тысячами лет проживания в одном очень тесном месте огромных людских масс — в такой атмосфере просто необходимо научиться идти на компромиссы. Но после по-армейски организованного заплыва в Австрии местная расхлябанность очень бросалась в глаза.

В Дахле, в крошечном местном аэропорту, переполненном военными (потом я узнал, что эта часть Марокко является спорной территорией, на которую предъявляет претензии непризнанная Сахарская Арабская Демократическая Республика), нас уже встречали. Несколько энергичных французских женщин, и пара местных ребят с табличками ждали у выхода. К моему прилету уже стемнело. Нас погрузили в автобусы, и примерно час везли по пустыне, в почти кромешной тьме. Я ехал в тесном автобусе, зажатый со всех сторон сумками и людьми, и думал о том, как удивительно складывается жизнь. Не будь в моей жизни плавания, разве довелось бы мне, казахстанскому юристу, представителю скучной и консервативной профессии, трястись в древнем автобусе в африканской глуши на пути в неизведанное?

Нас привезли в местечко под названием Vagabond Camp — несколько домиков, рассыпанных вдоль длинного песчаного залива. Это был лагерь серферов — местные воды благодаря волнам пользуются у них большой популярностью. Мы перекусили какой-то местной едой, в изобилии поданной в столовой, забрали ключи и разобрались по номерам. Со мной в маленьком домике, состоящем из одной комнаты, в которой стояли бок о бок три кровати, и туалета с душем, жили еще два человека — русский парень, проживающий в Швейцарии, и китаец.

Здесь я должен позволить себе одно лирическое отступление. За все то время, которое я занимаюсь марафонским плаванием, эти занятия никогда не были сопряжены с комфортом. Заплывы обычно проводятся в местах, далеких от цивилизации — там и вода чище, и возможность выгнать на воду одновременно пару сотен пловцов больше. Гостиницы в таких местах — это всегда кровать и душ, хорошо если есть интернет. Питание спартанское, все остальные условия — тоже.

И это очень классно, если задуматься. После офисной жизни, после дома, после большого города такая атмосфера — это полная и абсолютная перезагрузка. В ней нет ничего лишнего, ничего наносного, ничего вычурного — только то, что действительно необходимо человеку. Место для сна, душ и еда. И к этому ты быстро привыкаешь, и хорошо понимаешь, что больше, чем это, человеку действительно не очень нужно.

Но условия в Марокко даже после двух с лишним лет занятия плаванием показались мне суровыми. Дело в том, что даже в самых отдаленных от цивилизации уголках мира я всегда имел возможность остаться один, уединиться. И это очень ценная возможность. Мы не задумываемся о ней, когда она у нас есть, но начинаем очень страдать, когда нас ее лишают. Я не жил с незнакомыми людьми в одной комнате со студенчества. Мои спутники, видимо, чувствовали то же самое. Разложив вещи по кроватям, мы застыли в неловком ожидании. Говорить было не о чем, и даже туалетом пользоваться как-то неудобно, когда за стеной каждый издаваемый тобой звук отлично слышат два совершенно незнакомых человека.

Я плохо спал той ночью. Слишком уж непривычной была обстановка. Пустынный ветер бросал в оконное стекло пригоршни песка. Рядом храпели два незнакомых человека. Я был в тысячах километров от дома, в Африке, посреди пустыни Сахара. И мне предстояло четыре дня плавания в очень суровых условиях.

После Гибралтара и Вертерзее марафон может показаться не очень серьезным испытанием. Но я знал, что это не так. После любого заплыва, который у меня когда-либо был, я имел возможность отдохнуть и восстановиться. Здесь такой возможности не было. Четыре дня подряд нужно было снова и снова выходить на старт, снова и снова плыть. Атлантический океан в декабре неприветлив, вода не больше восемнадцати градусов, волна.

У заплыва была и еще одна особенность. Мы четыре дня плыли вдоль берега Африки, и почти каждую ночь — в новом месте. Пока мы плыли в море к следующему месту ночевки, наши вещи везли к нему на машинах. С собой мы брали только небольшой рюкзак с самым необходимым, а большую часть вещей оставляли в Vagabond Camp. Это было по-настоящему интересное приключение.

Утром мы позавтракали — местные завтраки были обильными, но не очень подходящими для пловцов, со множеством салатов, пряных и острых блюд — и, настроенные на заплыв, стали собираться у берега. Но ничего не происходило. Организаторы слонялись туда-сюда, и что-то напряженно обсуждали. Жилистые марокканские парни, местные наблюдатели, играли на пляже в футбол. Делать было совершенно нечего.

Прошло два часа, потом три. Настало время обеда. Это было неправильно, очень неправильно. Правильно организованные заплывы стартуют рано утром, когда пловцы свежие, когда они не успели поесть и побыть на солнце, когда вода спокойнее и нет ветра. И это элементарное уважение к пловцам, которым и так сложно, и нет смысла делать их жизнь еще сложнее. А когда перегоревшие, потерявшие настрой, успевшие два раза поесть пловцы стартуют после обеда — из этого ничего хорошего обычно не выходит.

Так и получилось.

Французская безалаберность организаторов, помноженная на марокканскую расслабленность и раздолбайство, привели к тому, что стартовали мы только около трех часов дня. И получили комбинированную порцию сюрпризов, которую Атлантический океан обычно преподносит тем, кто относится к нему легкомысленно — прилив, течение и волны. Нам предстояло выплыть из длинного и узкого залива-фьорда, и прилив работал против нас. Течение было встречное. Ветер тоже был встречный, и волны били прямо в лицо. От них невозможно было укрыться, они забивали водой и нос, и рот. И пловцы, уставшие и потерявшие настрой, начали сходить со старта.

Заплыв я начал очень бодро. Шесть с половиной километров не казались серьезной дистанцией. Я планировал потратить на них не более двух часов. Нашей целью был песчаный остров под названием «Остров дракона». Но прошел час, потом второй. Ощутимого движения вперед не было. Ощущение было такое, будто я стою на месте. Оглядываясь на других пловцов, я понимал, что они чувствуют то же самое. По любым временным расчетам финиш уже должен был находиться очень близко — но его не было даже рядом. От марокканских наблюдателей, бодро рассекавших вокруг на водных мотоциклах, не было никакого толку. Они мало того, что не говорили по-английски, так еще и заливали пловцов волной от мотоциклов, и обдавали бензиновой гарью. В ответ на все вопросы они только скалились и показывали куда-то вперед.

И тогда я начал терять самообладание. Начал чувствовать злость. И была она совершенно оправданной. Заплыв был организован просто бездарно. И если такими были шесть с половиной километров — что предстояло на десяти? Я плыл, и меня разбирала злость. На беспечных раздолбаев-организаторов. На бессмысленных волонтеров. На море. На волны. На соленую воду. На самого себя.

Если когда-либо в жизни я и был близок к снятию со старта, то это там, в Марокко. И это произошло бы не из-за трудностей, усталости или травм. Это произошло бы из-за злости и полного осознания собственной правоты. Я считал, что имею полное право доплыть шесть с половиной и сняться, раз все это организовано так плохо. Я считал, что в этом не было бы моей вины.

Я был очень зол тогда. А море не терпит злости. Море вообще не терпит сильных эмоций. Любые сильные эмоции в открытой воде обессиливают. Море любит спокойных, терпеливых, настроенных на долгую работу. Эмоции в море убивают. В буквальном смысле.

К финишу я пришел через три с половиной часа — время, за которое в нормальных условиях я проплыл бы такую дистанцию дважды. Мимо финиша меня пронесло течением, как на эскалаторе, и я еще выгребал минут пять, чтобы вернуться. На финише стоял отборный многонациональный мат. Эмоции, которые я испытал во время заплыва, явно разделяли все пловцы.

Из 156 спортсменов в первый день снялись со старта больше тридцати человек — подготовленных, сильных, опытных пловцов. Это был самый высокий процент снятий, который я когда-либо видел. Главной причиной, безусловно, была бездарная организация заплыва.

Мы вернулись в Vagabond Camp на лодках, поужинали, собрали рюкзаки и стали ждать завтрашнего дня. Ждали мы с большим опасением. Мы не очень понимали, чего ожидать от второго дня, если первый начался так невесело.

На следующий день стартовали мы раньше, около десяти утра. С собой я взял маленький рюкзак, в который положил ноутбук, пару книг, смену сухой одежды и личные принадлежности. Все остальные вещи остались в Vagabond Camp. Туда нам предстояло вернуться только через три дня.

Мы сдали рюкзаки организаторам, расселись по лодкам, и они помчали нас к острову Дракона. Оттуда был старт второй части дистанции — восемь с половиной километров.

С утра я повторял себе — никаких эмоций. Никакой злости, никакого раздражения, никакого негатива. Настрой на спокойную, долгую и скучную работу. Как бы ни было сложно, как бы ни раздражало все вокруг — спокойствие и работа, ничего больше. Я больше не собирался рисковать судьбой заплыва из-за чужой расхлябанности и собственной раздражительности. Я летел так далеко не для того, чтобы сойти со старта. Просто в этот раз к обычным трудностям заплыва добавился еще и человеческий фактор. С ним просто нужно было смириться.

Дно у острова Дракона мелкое. Мы долго, минут пятнадцать, шли до стартовой точки, у которой становилось достаточно глубоко, чтобы начать уверенный заплыв. Настрой у всех был боевой — те, кто не был настроен на победу, снялись накануне. Прозвучала сирена, и мы рванулись вперед.

Точнее, рывка-то как раз не было. В отличие от всех других заплывов, где есть стартовая мясорубка и мощный рывок в самом начале, в Марокко я старался плыть очень спокойно. Я не спеша стартовал, уверенно набрал темп, и пошел в нем, пропуская вперед торопливых, обгоняя слишком медленных. Буи были расставлены широко, их было не очень хорошо видно, по морю гуляла небольшая волна, поэтому периодически приходилось корректировать направление. Но это не мешало.

И самое смешное было в том, что на второй день море было очень спокойным. Ни приливов, ни встречного течения, ни сильных волн. Спокойное, уверенное плавание. Я проплыл восемь с половиной километров меньше, чем за три часа — огромная разница с предыдущим днем.

Финишировали мы вместе с марокканцем Хуссамом — пересеклись с ним около одного из последних буев, разговорились сначала по-английски, потом, совершенно неожиданно — по-русски. Я очень удивился, когда Хуссам впервые заговорил со мной по-русски, но потом, когда мы познакомились поближе, я узнал, что он когда-то учился в Украине. Хуссам был спокойным и уверенным спортсменом лет сорока пяти, по своей основной профессии — финансистом. После финиша (рамка стояла в воде метрах в двухстах от берега) мы с ним долго шли к лагерю по колено в воде, обсуждая заплыв в деталях.

Дойдя до лагеря, я застыл от удивления. Я ожидал любой экзотики, но это был действительно сюрприз. На песчаном берегу нас ждали… несколько огромных бедуинских шатров. В каждый могло поместиться добрых сто человек. В одном из шатров энергично бегали уже знакомые нам местные повара — готовился пир на весь мир, дымили угли, и аппетитно пахло жареным мясом.

В шатрах было тенисто и прохладно. Пол был устлан длинными старыми коврами. На полу были разложены пледы — спальные места. Я вспомнил ночь, когда мне казалась не очень комфортной ночевка с двумя соседями, и усмехнулся про себя — теперь мне предстояла ночевка в компании как минимум восьмидесяти человек. Выбрав место подальше от входа, я бросил рюкзак и отправился на разведку.

Чуть в стороне от шатров были оборудованы две душевые кабины, и два биотуалета. Очередь к ним была огромная. Французско-арабский организационный подход снова давал о себе знать.

Самое важное после любого заплыва в морской воде — душ. Нужно смыть соль с волос и тела, это очень важно, потому что все тело после морской воды зудит, особенно на жаре — а в пустыне Сахара, где мы находились, жарко было даже в конце ноября. Нужно сначала стереть салфеткой, а потом смыть толстый слой смазки на шее, предохраняющий от натертостей. Нужно снять смазку с гидрокостюма, помыть его и повесить сушиться. Все это желательно сделать быстро. А до этого ты еще три часа плыл, устал и очень хочешь есть. Две душевые кабины на сто с лишним человек в таких условиях — это сущее издевательство. Но выбора не было.

Замечу, кстати, что к утру один из биотуалетов сломался. Поскольку посещение туалета перед заплывом абсолютно необходимо (на заплыве это делать, как вы понимаете, не получается), то к началу заплыва по территории вокруг лагеря нужно было ходить очень осторожно, и все время смотреть себе под ноги. Организаторы только разводили руками, видимо, имея в виду что-то вроде «се ля ви».

Но все когда-нибудь кончается. После заплыва, часового ожидания в очереди на жаре и прочих прелестей марокканского быта возможность просто растянуться на пледе в тени шатра и вытянуть ноги была сродни абсолютному счастью. Лежа на пледе, в бедуинском шатре, в пустыне Сахара, после пятнадцати километров, которые я за последние два дня проплыл в Атлантическом океане, я был абсолютно, как ребенок, счастлив — просто потому, что можно было так лежать.

В поездке я купил местную сим-карту на случай, если вокруг не окажется интернета. Это был как раз такой случай — в том месте, в котором мы были, ядовитые змеи встречались куда чаще, чем вай-фай. А интернет был нужен, потому что работу никто не отменял.

У читателей этой книги может сложиться впечатление, что последние три года я только тренировался и участвовал в соревнованиях. Это, конечно же, было не так. Работа никуда не делась, и деться не могла, потому что во всех соревнованиях я всегда участвовал за свой счет, а четыре-пять таких выездов в год — это довольно дорогое удовольствие. Я работал, в общем-то, всегда, в каждой поездке, после каждого заплыва, благо моя работа устроена так, что делать ее можно дистанционно. Даже командировки я планировал так, чтобы не прерывать тренировки, и, в числе прочего, я всегда выбирал гостиницы с бассейном, чтобы еще до завтрака проплыть обязательные несколько километров. Самым экзотическим местом для моей тренировки была гостиница Shangri-La в Пекине, на семьдесят восьмом этаже которой я в десять вечера, после бессонной ночи, проведенной в самолете, и тяжелого рабочего дня, нарезал километры туда и обратно вдоль огромного панорамного окна, из которого открывался вид на ночной Пекин.

А самым экзотическим местом для моей работы стал бедуинский шатер в пустыне Сахара. Потому что я подключил интернет, проверил почту, и стал проверять заключение, подготовленное младшими коллегами, которое до конца дня обязательно нужно было отправить клиенту. Вокруг постепенно темнело. На песке у шатра разжигали костер. Начинали доноситься первые звуки музыки — приближалась вечеринка. А я сидел, и проверял юридическое заключение. Странно иногда все-таки складывается жизнь, если задуматься.

Вечер был хорошим. Для нас зажарили пару барашков, которые подали с горой зелени и — наконец-то! — с пастой. К барашку отлично зашел местный зеленый чай, сладкий, с мятой. Он мне так понравился, что я перед отъездом купил домой красивый медный чайник для такого чая, и иногда сейчас его завариваю по вечерам. Играла национальная музыка. Для нас привезли местную группу, которая пела зажигательные арабские песни. Кто-то танцевал, кто-то хлопал в такт, а я просто сидел у края шатра, привалившись спиной к столбу, смотрел на затухающий огонь и отдыхал.

Ночь выдалась прохладная. Все легли рано, около десяти — вечеринка вечеринкой, а праздновать было пока рановато, поскольку мы были как раз на середине марафона. Хорошо, что я предусмотрительно захватил с собой спальник. Несмотря на непривычную обстановку, спал я как убитый, и выспался просто прекрасно. Это было важно — на следующий день предстояла самая длинная часть дистанции, десять километров.

Вы просыпались когда-нибудь в бедуинском шатре где-то на краю Сахары ранним утром от того, что африканское солнце светит вам в глаза через щель в стене шатра? Попробуйте, это стоит того.

После завтрака мы снова натянули гидрокостюмы и сдали рюкзаки. Говорить ни с кем не хотелось. Впереди была десятка, а десятка — это всегда серьезно. Мы прошли с полкилометра вдоль берега океана к месту старта, разогрелись и размялись. Над головами вился дрон, снимая лица пловцов. Растягиваясь, я внимательно прислушивался к своему организму. Все мышцы работали как часы, не болело решительно ничего. Я почувствовал, что окончательно втянулся в заплыв.

Третья часть дистанции Morocco Swim Trek протяженностью десять километров, вообще говоря, представляет собой самостоятельный заплыв. Называется он Pink Floyd Marathon, и проводит его местная федерация плавания. Название — это отсылка к истории легендарной группы Pink Floyd, творчество которой тесно связано с Марокко. Это протяженная дистанция вдоль пустынного морского берега. Вода в тот день снова была очень спокойной. Ее спокойствие нарушалось только наблюдателями, которые рассекали на водных мотоциклах туда и обратно, сильно мешая пловцам. Одному из таких я высказал пару ласковых на хорошем литературном языке, когда он в очередной раз промчался мимо меня. Думаю, этот темнокожий парень отлично меня понял — есть ситуации, когда знать язык вовсе не обязательно. Во всяком случае, мимо он больше не носился.

В остальном заплыв шел очень спокойно. Настолько спокойно, что я едва не проплыл мимо финиша. Проблема была в том, я опрометчиво взял с собой на заплыв всего одни очки. Когда ты плывешь в морской воде каждый день, да еще и в месте, где вокруг постоянно присутствует песок и жирная смазка, плавательные очки очень сложно держать в чистоте, а если их слишком интенсивно протирать, то можно повредить внутренний слой, который препятствует слишком сильному запотеванию. Первые два дня все было прекрасно, а вот к концу третьего дня видимость уже была сильно ограничена. Финишная арка была едва заметна, а по ощущениям к тому моменту я проплыл километров восемь, и сильно удивился, когда мне стали махать руками с берега, указывая на арку. Дистанцию в десять километров я проплыл чуть меньше, чем за четыре часа.

На берегу, сразу за финишной аркой, вручали медали организаторы Pink Floyd Marathon. Я довольно равнодушен к наградам, но очень обрадовался, когда увидел эту медаль. Дело в том, что, по давно заведенной привычке, все медали, привезенные из соревнований, я дарю своим детям. А поскольку всегда получается так, что одна поездка — одна медаль, кто-то из детей обязательно остается недовольным. А здесь получалось, что медалей будет две. И до второй оставалась сущая малость — всего пять километров.

Нашим следующим пристанищем было поразительной красоты место под названием Dakhla Attitude Camp. Это тоже был лагерь серферов. Домики были расположены на террасах песчаного холма, спускавшегося к морю. Совершенно миниатюрные, всего на два человека каждый, и, что было самое важное — с собственным душем. Я простоял под ним минимум полчаса, наслаждаясь таким поразительным и очень недооцененным благом цивилизации, как горячая вода. Благо, мой сосед почему-то припозднился.

Горячая вода, чистое белье и уединение. Вечные ценности, что в Африке, что в Казахстане.

Человеку, если разобраться, очень немного нужно для комфорта и счастья из того по-настоящему огромного количества вещей, которые нас сейчас каждый день окружают. Там, в Марокко, у меня была только сухая одежда, книги, возможность поработать и крыша над головой. А еще была то ли обязанность, то ли привилегия вставать каждое утро, и плыть в холодном море от одной точки к другой. И все это в совокупности очень упрощало жизнь. Я и сейчас иногда скучаю по этой атмосфере.

Моим соседом оказался худощавый швед Петер. Мы немного поговорили о том, о сем, потом развалились по кроватям, чтобы немного поспать до ужина. Было жарко. Ноябрьское африканское солнце щедро поливало лучами склон холма, где был расположен наш лагерь. После четырех часов в воде что-то делать не хотелось совершенно. В голове поселилось ощущение, что дело почти сделано. Оставалось всего пять километров. Я усиленно гнал от себя мысли о том, что завтра будет легко — по моему опыту, ни к чему хорошему они привести не могли. Не стоило расслабляться у самого финиша.

Утром все было по уже привычному расписанию — завтрак, сборы, разминка. Нам предстояло вернуться в Vagabond Camp и плыть финальные пять километров оттуда по уже знакомому нам заливу-фьорду — два с половиной километра по направлению к открытому морю, два с половиной километра обратно.

Финальная пятерка далась непросто. Во-первых, я уже почти ничего не видел. Очки для плавания, должен вам сказать, штука очень индивидуальная. Я всегда плаваю в одних и тех же очках, Arena Viper. Я нашел их путем долгих проб и ошибок, сменив добрых десятка два моделей, от дорогих до самых дешевых. В очках важно, чтобы они идеально подходили к переносице — в этом случае они не будут протекать, а это самое важное. Очки могут запотеть, могут быть заляпаны жиром и грязью, но во всех этих случаях плыть все-таки можно. Если очки протекают — плыть не получится, проверено многократно.

Поэтому к выбору очков нужно отнестись очень тщательно, и никогда не менять их до старта. Я не стал это делать, не стал просить у кого-то запасные очки или искать место, где их можно купить. Просто протер их, как мог. Получилось не очень.

Кстати, отмечу, что ни одна упомянутая в книге торговая марка не заплатила мне ни копейки. Я рекомендую только то, чем пользовался лично. Вам это может не подойти. Так что рекламы в этой книге нет — ни скрытой, ни открытой.

Таким образом, к началу старта я видел окружающий мир процентов на тридцать. На буи при таком раскладе надеяться не стоило. Рассчитывать можно было только на собственный опыт. Я решил зацепиться за какую-нибудь большую группу пловцов и не отставать от них, а на финише попробовать обогнать.

Море в последний день снова было бурное. Прилив мешал нам на пути к морю, и помогал на пути обратно. Гуляла приличная волна. Все это, в сочетании с полной неспособностью хоть как-то различать, что происходит в окружающем мире, очень дезориентировало. Но я решил, что я никуда не тороплюсь; что основная задача — закончить дистанцию, и что это нужно сделать спокойно. Так, в принципе, и получилось.

Я финишировал за один час пятьдесят семь минут.

На финише было шумно. Я сходил в наш домишко за телефоном, и позвонил семье. А потом, стянув гидрокостюм, просто стоял на берегу, чувствуя, как ветер овевает разгоряченное тело. Рядом финишировали остальные пловцы. Было исключительно хорошо от того, что завтра не надо никуда плыть снова. Программа по плаванию, по любым меркам, была явно перевыполнена. Общее время плавания за эти четыре дня составило 12 часов 16 минут. Общее расстояние — тридцать километров. Я стал первым представителем нашей страны, который завершил этот плавательный марафон.

Вечер был веселый. На него пожаловали какие-то серьезные местные чиновники — кавалькада джипов растянулась на половину пустыни. С нами плыла молодежная сборная Марокко по плаванию, атлетичные парни и девушки. Именно они собрали большую часть призовых мест на заплыве.

Я дождался своей второй медали, перекусил привычной уже марокканской едой, прихватил с собой пару бутылок пива, сел на шезлонге возле нашего домика, и с огромным удовольствием раскурил прихваченную с собой сигару. А потом сидел и пускал дым, слушая марокканскую ночь. Со стороны пляжа доносились звуки праздника, играла музыка, слышались человеческие голоса и смех. Но даже они не перекрывали ровный и мощный рокот океана, в котором мы последние четыре дня плыли, боролись, злились, отчаивались, страдали от боли, жажды и усталости — но, в конце концов, победили.

Глава 11. Финишная прямая

Над Дувром и гаванью возвышается Дуврский замок — монументальное, очень красивое и очень старое сооружение. Его видно из любой точки города, и отлично видно с моря, когда плаваешь в гавани. Правда, во время плавания на местные достопримечательности внимания как-то не обращаешь — слишком уж холодно.

Я пошел туда уже на второй день, после утренней тренировки. Обычно я никогда не упускаю возможность посетить любой средневековый замок, и чем старее замок — тем лучше. А Дуврский замок был старым и с большой историей. Заложили его еще римляне — на вершине холма, на котором он расположен, есть римский маяк, которому уже две тысячи лет. Он встречал набеги викингов, его штурмовал Вильгельм Завоеватель, он был центром Анжуйской монархии, в нем родился Ричард Львиное Сердце, он был важным укреплением во время английских дворянских войн, и именно из подземелий под Дуврским замком английский адмирал Рамси управлял операцией «Дюнкерк». Даже для Англии с ее обилием достопримечательностей это очень особенное место.

От моей гостиницы до замка было минут двадцать пути в гору. Путь лежал мимо бара White Horse. Я не удержался и заглянул внутрь — не выпить, нет. Бар известен тем, что на его стенах оставляют свои подписи пересекшие Ла-Манш пловцы. Все стены в баре исписаны — имя, дата, время плавания. Я пообещал себе обязательно вернуться в бар после заплыва, но уже чтобы было что написать самому.

Замок оказался поразительно красивым и интересным, с большим интерактивным средневековым музеем. С вершины холма, на которой он расположен, открывался вид на пролив. Я постарался разглядеть берег Франции, до которого было больше тридцати километров. На горизонте была видна какая-то темная линия, но было совершенно непонятно, то ли это берег, то ли просто тучи.

Римский маяк был монументален. Не было ничего удивительного в том, что он простоял на этом месте две тысячи лет, несмотря на все войны и потрясения. Толщина его стен была примерно метра полтора. Стена к стене к маяку стояла старая церковь двенадцатого века. Церковь была закрыта.

Я не суеверный человек. Но я обошел местные развалины, касаясь рукой камней, и долго стоял, разглядывая пролив с высоты. Про себя я просил всех местных святых, духов, эльфов, всю местную нечисть, всех плохих и хороших обитателей этих мест со времен римлян, викингов и английских баронов помочь мне в моем сумасшедшем замысле. Или хотя бы не мешать.

И готов поспорить, что почти все пловцы через Ла-Манш, которые были здесь до меня, делали примерно то же самое.

*****

После Марокко я устроил себе короткий перерыв в тренировках до Нового года. За это время я уладил формальности с заплывом через Ла-Манш — списался с организаторами, перечислил им две тысячи фунтов, и окончательно зарезервировал дату и время. На подготовку до 1 июля, когда начиналось мое окно, оставалось ровно шесть месяцев.

За эти шесть месяцев мне нужно было полностью перестроить тело и психику, чтобы подготовиться к тому, чтобы суметь пятнадцать часов без перерыва проплыть в холодной воде пролива, через волны и течения. Пятнадцать часов — именно к этому времени я готовился физически и морально.

Чтобы рассказать о моей подготовке к Ла-Маншу, лучше всего разделить ее на части. Передо мной стояло несколько задач. Нарастить объем дистанции и улучшить плавание; найти лучшую технику питания на заплыве; подготовить тело к холоду; и подготовиться морально. О каждой из этих задач стоит рассказать отдельно.

Плавание

— Ну здравствуй, — сказала Лариса Аркадьевна, когда я пересек порог бассейна в начале года. — Объем работы нам, в принципе, понятен. А становись-ка ты в планку.

— В планку? — удивился я.

— Да, в планку, — повторила Лариса Аркадьевна. — Надо тебя собрать. К июлю у тебя каждая мышца будет на своем месте, и будет работать правильно. Становись. Засекаю время.

Я до этого в жизни не стоял в планке, и искренне не понимал, какое отношение это имеет к плаванию. Несмотря на всю свою подготовку, в первый раз продержался я всего секунд сорок. Потом я довел это время до трех минут. Потом — до трех подходов по три минуты.

Наше расписание было простым и очень интенсивным. Три раза в неделю по утрам я тренировался у Ларисы Аркадьевны. Мы работали над техникой, силой, скоростью. Еще три раза в неделю я тренировался самостоятельно — две стандартные тренировки, и одна контрольная, в субботу, на большой объем. Я начал примерно с двенадцати часов в неделю, что давало объем в 35—40 километров в неделю.

— Бросай бег, — было следующее, что мне сказала Лариса Аркадьевна.

— Зачем? — искренне удивился я. Бегать я полюбил, дополнительно к тренировкам в бассейне бегал кроссы по восемь километров три раза в неделю в любую погоду, несмотря на любой мороз.

— Во-первых, тебе нельзя терять вес. Ты его и так потеряешь, но не надо это делать слишком сильно, иначе ты замерзнешь там, в проливе. Во-вторых, это совсем другая нагрузка, она тебе сейчас не нужна. Сколько ты сейчас весишь?

Я весил 96 килограмм. Мне в этом весе было очень комфортно.

— Ниже девяноста тебе спускаться нельзя. Есть надо много. И прекращаем бег. Ты и так сейчас начнешь стремительно худеть.

Так и вышло. Несмотря на то, что бег пришлось сбросить, вес уходил стремительно. Объемы и время тренировок росли с каждым днем.

Эти полгода я вообще вспоминаю как одну непрерывную гонку. На второй план ушло все — работа, дом, и даже, к сожалению, семья и дети. Осталось две задачи — тренировка и восстановление. Тренировка и восстановление, не было больше ничего. Я очень много тренировался, очень много спал, и очень много ел. И все равно к концу каждого дня буквально валился от усталости. Иногда, ожидая, когда дети почистят зубы перед сном и придут ко мне, чтобы я мог прочитать им на ночь сказку, я проваливался в сон. Дети будили меня, заглядывая в лицо — папа, ты чего, правда спишь? Я просыпался, пытаясь понять, на какой я планете.

Надо сказать, что меня поддерживали все. Вообще все, кто в принципе слышал о моей затее. Поддерживали партнеры по бизнесу, переключали на себя задачи, распределяли общую нагрузку. Поддерживала семья. Поддерживали друзья. Ни у кого ни разу не возникло вопроса — а зачем тебе вообще все это нужно?

Режим дня изменился. Я стал ложиться очень рано, сразу после десяти. Так же рано вставал, тренировался до десяти утра, потом плотно завтракал и ехал в офис.

С Ларисой Аркадьевной мы много работали над гребком. Мы добивались того, чтобы гребок был сильным и максимально эффективным, чтобы из каждого движения на воде я мог получить максимум. И главной задачей на пути к эффективному гребку стала растяжка.

Я всегда разогревался и растягивался перед каждой тренировкой, и считал себя довольно гибким человеком. Это было до того, как мной занялась Лариса Аркадьевна. Десять минут до начала каждой тренировки, уложив меня на пол лицом вниз, она безжалостно растягивала мои руки и плечи для того, чтобы гребок был длиннее. В тридцать пять, если ты никогда всерьез не растягивался ранее, это малоприятная процедура. Я предпочел бы проплыть десять километров вместо десяти минут на растяжке, но выбора не было — приходилось сжимать зубы, уткнувшись лицом в пол, и терпеть. Я ненавидел эти минуты, и даже сейчас, когда вспоминаю эти утренние страдания, у меня начинают болеть плечи. Но это давало результат, а результат был самым важным.

Мы, как и раньше, работали с лопатками всех видов, с резиновым шнуром, пристегнутым к поясу. Я плавал без рук, плавал со связанными ногами. Научился плавать баттерфляем, которым никогда толком не владел, и даже проплыл как-то целый километр. Но самым интересным опытом стало плавание с гантелями. Буквально — Лариса Аркадьевна вручала мне две двухкилограммовые гантели, и плыть надо было, сжимая их в ладонях. Начали мы с дистанции в два километра. Если вы никогда не плавали два километра, сжимая в каждой руке по гантеле, не пробуйте — это довольно специфический опыт. К концу такой тренировки я уставал больше, чем после любого из этапов в Марокко.

Только тогда я понял, как мало тренировался раньше. Только тогда я понял, что такое настоящий спортивный режим. Я был абсолютно, фанатично одержим одной-единственной целью — переплыть Ла-Манш. Каждая тренировка приближала меня к этой цели. Но было тяжело. Очень тяжело. Каждый день, просыпаясь в шесть утра перед очередной тяжелейшей тренировкой, я сидел на краю кровати, не понимая, что я делаю и для чего это все нужно. Но каким-то образом вставал, и начинался новый день.

Я стремительно рос как пловец. К маю мое среднее время на километр было меньше шестнадцати минут, два километра я стабильно выплывал из тридцати двух. Такое время мне раньше даже присниться не могло. И это был уверенный, устойчивый средний результат, который я, при необходимости, мог существенно превзойти.

— В объемные тренировки я не лезу, это не моя задача, — сказала мне Лариса Аркадьевна. — Там я знаю, что ты сам наберешь объем. Главное, чтобы к маю ты мог стабильно и ровно плыть минимум десять часов, и еще оставался запас.

Объемные тренировки — те, когда нужно проплыть максимальную дистанцию — я плавал по субботам. В бассейн я приходил к семи утра, кидал на край бассейна рюкзак с питанием и изотониками, разминался. Поначалу я плавал привычные десять километров. Потом двенадцать. Потом шестнадцать.

Максимальная дистанция, которую я проплыл в бассейне, составила 21 километр, или 840 двадцатипятиметровых бассейнов. Ее я плыл 6 часов 48 минут. К концу дистанции на краю бассейна собралась толпа из тренеров. Они не понимали, что я делаю. Они в принципе не видели, чтобы человек когда-либо столько плавал в бассейне.

К концу мая я довел объем тренировок до двадцати четырех часов в неделю. Из семи суток одни сутки я проводил в воде. Максимальная дистанция, которую я проплыл за неделю, составила 84 километра. Я практически переселился в бассейн. Я плавал больше, чем когда-либо в жизни ходил или бегал. За полгода я проплыл больше тысячи километров. Плавание стало не спортом — оно стало образом жизни.

Это было именно то, что нужно.

Питание

Главным вопросом, который во весь рост встал при планировании заплыва, стал вопрос совершенно элементарный — чем надо питаться, чтобы плыть через Ла-Манш пятнадцать часов подряд? На этот вопрос не было простого ответа. Базовые методы питания, которые я применял на других заплывах, на Ла-Манше бы не подошли. Но обо всем по порядку.

Как я уже писал выше, основа питания на любом заплыве — это углеводы. Есть несколько простых способов их получить. Чаще всего пловцы используют энергетические гели, энергетические батончики и бананы. Бананы очень популярны у пловцов, у них нейтральный вкус, они легко усваиваются, и содержат некоторое количество быстрых углеводов, позволяющее получить подпитку энергией во время старта. Пьют пловцы обычно воду или изотонические напитки — специальные спортивные напитки, которые поддерживают в организме оптимальный баланс жидкости и солей.

Марок, разновидностей, вкусов и видов спортивного питания великое множество. Здесь я остановлюсь только на некоторых из них. Проблема была не в марках и вкусах. Проблема была в том, что большинство их них мне не подходили.

Во-первых, следовало учесть протяженность заплыва. Пятнадцать часов в воде по очевидной причине исключали почти любое твердое питание — ходить в туалет в воде Ла-Манша совершенно некуда. Желудок должен был оставаться пустым, а все предложенное мгновенно перерабатывать в энергию.

Казалось, идеальным решением могли стать гели. Но с гелями есть целый ряд проблем. Во-первых, они дают очень короткий заряд энергии, который быстро кончается. Основываясь на всей информации, которую я читал до заплыва, питаться там чаще, чем раз в полчаса, было никак нельзя. Гели при такой нагрузке необходимое количество энергии не давали; вдобавок, они очень сладкие, и быстро приедаются.

Здесь нужно отметить один важный нюанс. Дело в том, что в морской воде все вкусы воспринимаются по-другому. Примерно через час нахождения в морской воде начинают неметь язык и небо. Вкус морской воды — далеко не самый приятный вкус на свете — пропитывает вообще все. Любое питание, которое вы употребляете, будет смешиваться с морской водой, и об этом всегда надо помнить. Вашим самым важным желанием становится хоть ненадолго и немного убрать или нейтрализовать этот неприятный вкус. Спортивное питание, которое в массе своей довольно сладкое, в сочетании с морской водой воспринимается плохо. Поэтому гели на заплыве могли пригодиться или время от времени, для разнообразия, или в самом конце, когда энергии нет уже никакой.

Во-вторых, следовало учесть особенности человеческого организма. Наш организм устроен так, что примерно на шестом-седьмом часу постоянных нагрузок он начинает перестраиваться. В условиях дефицита углеводов он пытается получать их из накопленных в организме жиров. Это нормальный, но очень неприятный процесс. Во всех отчетах о Ла-Манше, которые я когда-либо читал, говорилось о том, что пятый-седьмой часы заплыва обычно критические — пловца все время тошнит, питаться очень сложно, но делать это надо. Это исключало энергетические батончики в большом количестве — по опыту предыдущих заплывов я понимал, что есть их я просто не буду, организм их будет отторгать. Но взять их с собой все равно было нужно — опыт показывал, что лучше иметь разнообразное питание и прислушиваться к себе.

В-третьих, следовало учесть течение и волну. Я хорошо помнил, как на Гибралтаре буквально за пару секунд, во время которых я успевал сделать несколько глотков из бутылки, меня сносило метров на двадцать от лодки. Способ питания должен был получиться быстрым, простым и надежным.

Вам может показаться, что в выборе питания я был слишком привередлив. В конце концов, какая разница может быть взрослому человеку, приятный или неприятный вкус у питания, если оно совершенно необходимо? Но я знал, что на заплыве голова и тело работают по-другому. Это на берегу, если ваше тело отторгает питание, вы можете просто отложить его в сторону. В воде этого делать нельзя, там нужно откуда-то брать энергию. Нужно было простое, понятное и эффективное решение.

Пловцы через Ла-Манш обычно используют Maxim — энергетический порошок на основе мальтодекстрина, содержащий необходимые витамины и минералы. Его преимущество в том, что он безвкусен. Его разводят в воде, и время от времени подают пловцу в специальной бутылке, привязанной к длинной веревке вроде той, которую я купил у членов дуврского плавательного клуба. Это могло стать хорошим решением, но в Казахстане взять Maxim было совершенно негде, а полагаться на непроверенный на собственном организме способ питания я не хотел.

В конечном итоге, я нашел некий аналог «Максима» — энергетический напиток под названием Sponser Long Energy. Будучи разведенным водой, он превращался в жидкость розового цвета, напоминающую по вкусу молочный коктейль. Я много раз тестировал его на больших, пяти- и семичасовых тренировках, и в итоге пришел к выводу, что Sponser можно вполне использовать на заплыве в качестве базового питания. К нему, по советам бывалых пловцов, найденным в интернете, я добавил батончики Clif Bloks — что-то вроде фруктового мармелада, насыщенного калориями, освежающего и не вызывающего отторжения в морской воде, а еще батончики Clif Energy Bar, напоминающие по вкусу бельгийские вафли. Эта схема питания давала мне примерно 400 калорий в час.

Самое интересное, что в конечном итоге она не сработала. Но об этом я еще расскажу.

Мой режим питания в предстартовый период тоже сильно изменился. У меня всегда был хороший аппетит, на который не мог повлиять никакой стресс. Но в те полгода, когда длилась наиболее интенсивная подготовка к Ла-Маншу, я хотел есть всегда. Вообще всегда. Я питался четыре раза в день, на ночь съедал по огромной порции мороженого, но при этом продолжал терять вес, потому что если тренироваться по три часа в день, то восполнять колоссальную потерю калорий очень сложно. Я просыпался с чувством голода, и засыпал с чувством голода. Возможно, мне многие бы позавидовали — ведь я мог есть что угодно и в любых количествах, не теряя при этом формы и не набирая вес.

С тех пор, когда кто-то из знакомых заводит разговор о диетах или других способах похудеть, я обычно предлагаю им простой и универсальный рецепт. Хочешь похудеть — зарегистрируйся на невозможный старт, и тренируйся так, как будто после этого старта жизнь закончится.

Универсальный способ, если разобраться. Сбоев не дает.

Холод

Тренировки и планирование питания были важными задачами. Однако была еще одна, по сравнению с которой даже решение этих двух задач мало что значило. Плыть предстояло в воде температурой не более 16 градусов. Пятнадцать часов при шестнадцати градусах — тут как ни меняй эти цифры местами, все равно будет неуютно.

Температура холодной воды в вашем водопроводе обычно ниже 20 градусов, но выше шестнадцати. Если вам придет в голову идея принять в такой воде холодный душ, то вряд ли это сомнительное удовольствие продлится долго. А такая вода теплее той, что на Ла-Манше.

Я несколько раз плавал в довольно холодной воде. У острова Табарка в мае, на одном из Oceanmanов, вода была температурой примерно 18 градусов. На Гибралтаре кое-где снижалась до семнадцати. Такую воду можно терпеть некоторое время, но довольно сложно терпеть долго. И даже если вы отличаетесь колоссальной силой воли, непривычный к холодной воде организм может столкнуться с такой малоприятной штукой, как гипотермия.

Гипотермия — это состояние, при котором температура тела падает ниже, чем требуется для поддержания нормального обмена веществ. У человека это ниже тридцати пяти градусов. Небольшая гипотермия приводит к спутанной речи, потери памяти, сонливости. Сильная — к потере сознания и смерти.

Единственный способ гипотермию предотвратить — тренировки. К холодной воде нужно было привыкать. Нужно было сделать ее для организма такой же привычной, как и нежная, ласкающая кожу вода бассейна в каком-нибудь хорошем отеле.

Первое, что я сделал — перестал принимать горячий душ. Точнее, оставил его только для мытья головы. Принятие душа сразу стало очень быстрой процедурой, сильно повышающей бодрость, настроение и общий тонус. Чтобы эта процедура не становилась слишком быстрой, я стал вводить для себя ограничения по времени. Первые пару недель — контрастный душ. Потом — холодный до полуминуты. Потом — холодный до минуты. Потом — до двух, и так далее. Такой душ я принимал каждый день.

Но этого было мало. Минутное стояние под душем мало сравнимо с многочасовым заплывом в открытом море. Поэтому я стал применять то, чем так богата природа в нашем регионе. По выходным я выезжал в горы, добирался до какой-нибудь горной речки, и многократно, с перерывами в нее окунался, размахивая руками и демонстрируя бой с тенью. Я старался делать это очень рано, чтобы не пугать случайных туристов. Вода в горных реках обжигала и вышибала дух — но это было именно то, что нужно.

Но и этого было мало. Проблема была, как ни странно, в тренировках. Тренировался я в бассейне, а температура в любом бассейне обычно не ниже 26 градусов — катастрофически много для подготовки к Ла-Маншу. Поэтому я старался выезжать плавать в другие водоемы, включая озеро Капчагай, вода в котором в апреле-мае близка к воде Ла-Манша по температуре. А за три недели до старта я улетел в Дувр, тренироваться «на местности».

Несмотря на буквально все мои усилия вода Ла-Манша при первом знакомстве обожгла, как огнем. Когда я окунулся в нее впервые, несмотря на гидрокостюм и шапочку, мне немедленно захотелось выскочить наружу. В середине июня температура воды была равна четырнадцати градусам, судя по информации, написанной тут же, у станции аренды лодок и каяков. У меня начала кружиться голова, лицо и ладони стали сначала болеть, а потом — неметь.

Но самое интересное, что эти ощущения довольно быстро прошли. Уже минут через десять на холод перестаешь обращать особое внимание. Он просто есть, и с ним ничего не поделаешь. Или я просто привык — сложно сказать. Но одно могу сказать точно — первый мой душ после заплыва был обжигающе горячим.

Как, в общем-то, и все последующие.

Моральная подготовка

Об этом обычно рассказывать сложнее всего — но об этом всегда чаще всего спрашивают. Спрашивают о том, как можно на такой старт решиться. Спрашивают о мотивации. Спрашивают о страхах. Спрашивают о вещах, которые лично я никогда для себя отчетливо не формулировал просто потому, что знал — эти вещи у меня есть, и их объяснять и проговаривать не надо.

Я ни разу в жизни не снимался с заплыва. Выше я писал о том, как тяжело мне давались многие из них — часто благодаря тяжести самого заплыва, иногда по вине организаторов, но чаще всего — по моей собственной глупости, самонадеянности и склонности к риску. Но эти три качества, которыми я не горжусь, я всегда компенсировал тем, что не сдавался в ситуациях, в которых благодаря этим качествам оказывался. И считал, что это нормальный подход.

Я точно знал, что не снимусь с Ла-Манша сам. Что у меня просто не поднимется рука и не повернется язык заявить о том, что я сдаюсь. Я понимал, что могут снять меня — если я начну терять сознание, тонуть. Понимал, что я вряд ли буду в этом виноват, потому что к тому моменту уже мало что буду понимать. Это знание, осознание того, что сам я не сдамся никогда, сильно мне помогало в подготовке. Придавало уверенности.

Вообще, как мне кажется, интересоваться мотивацией у спортсменов — странная штука. Как могут рассказать о мотивации люди, которые никогда не испытывали с ней проблем? Но ведь понятно, что тех, кто спрашивает у меня о мотивации, как раз моя мотивация, если разобраться, волнует в последнюю очередь. В первую очередь их волнует то, как дотянуться до своей. Поэтому я все-таки скажу пару вещей о моральной подготовке к таким сложным стартам.

Начнем с простого. Я об этом уже писал, но не вредно и повторить. Чем сложнее старт, тем важнее в нем моральный настрой. Ла-Манш весь про голову, не про руки. Любой сложный старт на открытой воде в очень существенной степени про голову, не про руки. Никто не отрицает того, что надо уметь плавать, плавать много и долго — но если нет правильного настроя в голове, то даже самые отточенные навыки не помогут.

А вот о том, откуда взять правильный настрой в голове, я постараюсь немного рассказать.

Первое, и самое главное в воде — дружить с собой. Есть такая очень вредная и довольно популярная — не столько даже популярная, сколько попсовая — идея о том, что в серьезный спорт человек идет, чтобы преодолеть себя. Эта идея ложная и очень вредная, потому что она создает некий совершенно ненужный дуализм. Получается, что есть некий ленивый ты, который ничего не хочет, и которого нужно преодолеть, и некий сильный и мотивированный ты, который преодолевает первого.

Это не так. Нет никакого раздвоения. Ты — один, и ты един. Нет никакого ленивого тебя, которого нужно будить рано утром, заставлять тренироваться, лезть в холодную воду, подчинять режиму. Есть только ты. И если ты делаешь все эти вещи — то это не потому, что твоя сильная половина справилась со слабой, а потому, что ты нашел в себе силы их сделать. А если ты их не делаешь — то это не потому, что твое слабое альтер эго одолело сильное — его нет, и не нужно на него ссылаться. Ты просто сдался, вот и все.

С собой надо дружить. Себя надо уважать. И не надо себе врать — это, пожалуй, самое главное. Склонность к самообману — штука похуже любой болезни, потому что побеждает человека незаметно. Ты можешь не быть честным с другими — но с собой надо быть честным всегда.

Второе, и тоже очень важное — надо дружить с водой. Вообще с окружающей тебя средой.

Впервые попав в холодную воду, на большой заплыв, люди начинают испытывать по отношению к воде эмоции. Начинают ее бояться, раздражаться по отношению к воде, ненавидеть воду. Это лишнее. Вода — не враг и не друг. Это среда. У нее есть свои законы. Она не стремится убить, помешать, испортить настроение. Если вы оказались в пустыне, глупо будет жаловаться на то, что вокруг песок и сухо. Если вы оказались в воде, глупо жаловаться на волны, соленую воду и холод. Вы сами сюда пришли.

Я уже писал об этом, и повторю снова — эмоции в марафонском плавании опасны. Возможно, они опасны и в других видах спорта, но в этом совершенно точно. Сильные положительные эмоции способны вызвать кратковременный приток энергии, но за ним обязательно последует приступ слабости — человек так устроен. Сильные отрицательные эмоции вообще обессиливают. Эмоции на заплыве не нужны. Нужен спокойный, рабочий, уверенный подход.

А для такого подхода нужна привычка. Я не зря писал о том, что за полгода до Ла-Манша проплыл больше тысячи километров. Больше, чем прошел. Больше, чем пробежал. Больше, пожалуй, чем проехал на машине. Плавание стало образом жизни. Под конец одни сутки из семи в неделе я проводил в воде. Я жил в воде, без ложной скромности. Я привык к ней, как к родной среде. Мне в воде было едва ли не уютнее, чем снаружи.

И делал я это не только для тела — хотя и для тела тоже. Делал я это в очень значительной степени для головы. Главной задачей таких тренировок было приучить психику к однообразию огромной дистанции в воде, научить голову переключаться в режим ожидания, сделать плавание не спортом, а медитацией, образом жизни.

Что там говорить — я плавал даже во сне. И до сих пор плаваю иногда.

Третье, не менее важное. В марафонском плавании нельзя доверять никакой внешней накачке. Внешняя мотивация, я считаю, в жизни вообще работает плохо. Внешняя мотивация — это не когда ты сам пришел к какому-то решению, а тебя убедили к нему прийти. Внешняя мотивация — это увиденный где-то ролик о спортивных подвигах, после которого ты приходишь в зал или бассейн. Внешняя мотивация — это слова близких, родных, друзей. Внешняя мотивация — это общественное внимание к твоим поступкам. Все это важно, но далеко не так важно, как твое внутреннее убеждение в том, что ты должен ту или иную вещь сделать. Твое внутреннее, самостоятельно принятое решение.

Поэтому я всегда очень настороженно относился к любому внешнему воздействию, убеждению, давлению. И отрицательному, когда тебе говорят, что ты не сможешь. И положительному, когда тебе говорят, что ты сможешь все. Я пропускал и то, и другое мимо ушей. У меня было простое внутреннее понимание того, что я делаю. Больше ничего не было нужно.

И четвертое, последнее, пожалуй. И, пожалуй, самое простое. Я никогда, ни разу, ни единой мыслью не допускал, что я могу сойти, не доплыть или отказаться. Никогда. Такой возможности просто не существовало в природе.

А раз возможности проиграть не существует — проигрыша не будет. Это довольно просто, но как же много людей этого не понимает!

Ла-Манш всегда был для меня некоей понятной точкой отсчета. Я всегда, с тех пор как более-менее втянулся в спорт, с первого своего Oceanmanа, знал, что я там окажусь. Потому что Ла-Манш может не быть самым сложным заплывом в мире, но он точно является самым важным и знаковым. Как Эверест не является самой сложной горой в мире — но самой знаковой является точно.

У меня всегда был в жизни простой и примитивный принцип — если делаешь, делай до конца. Если становиться юристом, то лучшим в своем деле. Если воспитывать детей, то делать это с полной самоотдачей. Если заниматься спортом — то ставить перед собой самые сложные задачи. Если жить по этому принципу, Ла-Манш был совершенно неизбежен. Рано или поздно я должен был оказаться на его берегу.

Так, в итоге, и произошло. 18 июня, поздно вечером, после длинного перелета из Казахстана, и не менее длинного пути на машине из Лондона, я оказался в Дувре. Я бросил сумки в гостинице, и сразу пошел на берег. Было уже темно. Набережную и порт Дувра освещали фонари. Черная вода блестела под их светом, переливалась, покачивалась, напоминая некое гигантское живое существо. Я дошел по каменистому пляжу до кромки воды, и потрогал ее рукой, здороваясь, привыкая.

Я был на месте. Обратного пути не было.

Глава 12. Перед стартом

Главный звук, который сопровождает тебя в Дувре все время, пока ты там находишься — крики чаек. Чайки там везде. Пролетают у воды и над набережной. Вальяжно расхаживают по центральной площади. Рассекают воздух над башнями Дуврского замка. Они большие, бело-серые, наглые. Их крики чем-то напоминают человеческие, детские голоса. Поначалу, с непривычки, можно и испугаться.

Чайки сопровождают тебя во время тренировок. Проплываешь мимо буя в спокойную погоду — а на нем сидит чайка, невозмутимо покачивается на волнах. Чайки толкутся у ног, пока ты обедаешь после тренировки в открытом кафе. Если кинуть им что-нибудь, они не бросятся врассыпную, как какие-нибудь голуби, а неторопливо отойдут в сторону, потом так же неторопливо вернутся.

Есть только одно место, где крики чаек не слышны. Это середина пролива. Туда они не долетают. Не хотят, что ли.

Там бывают только люди. Люди, медузы, и огромные лайнеры, неспешно пересекающие пролив из Англии во Францию и обратно.

Если задуматься, довольно скучное место.

*****

Мои недели в Дувре разнообразием тоже не отличались. С утра я тренировался, потом шел обедать, потом работал. Звонил детям по видеосвязи, иногда гулял по набережной. Читал по вечерам хорошие книги, до которых все никак не доходили руки — среди них «Волоколамское шоссе» Александра Бека.

Эта атмосфера на выезде перед стартом мне всегда очень нравилась. Так было и в Тарифе перед заплывом через Гибралтар, и в Марокко. Тебя из обычной жизни, в которой все привычно, много дел, суета и все нужно делать сразу, выбрасывает в жизнь совершенно необычную. И дело в ней всего одно — плыть. Вокруг него складываются все остальные дела. Это сильно упрощает жизнь. Так, наверное, жили когда-то наши предки-кочевники. Если у тебя есть одно большое дело, ты всегда сделаешь его хорошо и без суеты. Если у тебя много маленьких дел в течение дня, сложно каждое из них сделать так, чтобы было спокойно на душе.

Я ждал дату старта. По приезду я купил английский номер телефона и созвонился с Майклом Орамом, пилотом, которые должен был сопровождать меня через пролив. Майкл пригласил к себе. Его дом (и, по совместительству, офис) был не в Дувре, а в маленьком городке Рамсгит, километрах в пятидесяти от Дувра. На поезде до него было полчаса езды.

Я поехал к Майклу в конце июня. Рамсгит был еще меньше и тише, чем Дувр. Дом Майкла был в пятнадцати минутах неспешной ходьбы от вокзала. Заросший кустами двор, небольшой заборчик. Дверь открыл сам Майкл — плотный бородатый дядька лет шестидесяти с высоким голосом и крепким рукопожатием. Я вошел в дом — и будто в детской книжке оказался, в каком-нибудь «Острове сокровищ».

Кабинет Майкла был завален картами, уставлен приборами, назначение которых угадывалось только приблизительно. В нем были подзорные трубы, в углу валялись какие-то спасательные круги, на столах громоздились стопки книг — настоящее жилище морского волка. По нему хотелось ходить, как по музею, изучая и трогая вещи.

Но такой возможности мне не предоставилось. Майкл был конкретен, как любой из приборов на его столе.

Английские пилоты вообще довольно конкретные люди. Я это понял еще по переписке, предшествующей заплыву. Стандартные правила деловой переписки на английском — обращение «dear», церемонные приветствия и прощания, какие-нибудь «kind regards» в конце — все это не для них. Они предельно лаконичны, и всегда сразу переходят к делу.

О пилотах, которые сопровождают заплыв, нужно сказать еще кое-что. Если соберетесь плыть, будьте готовы к тому, что они — не ваши друзья. Они и не ваши враги. Они выполняют одну очень простую задачу — провести вас из точки А в точку Б максимально эффективным способом. Пловцы, полные переживаний перед заплывом, с массой вопросов в голове, обычно идут к пилотам как к психологам, развеять сомнения, преисполниться уверенности в победе. Напрасно. Пилотам все равно. Их не касается заплыв, техника, питание. Их касается только ваша скорость, потому что она влияет на движение лодки.

И это, если разобраться, самый лучший подход. Он отучает от стремления положиться на кого-то еще, кроме себя.

Мы с Майклом предметно разобрали погоду на ближайшую неделю. Она не очень радовала. До воскресенья (а я приехал к Майклу в среду, 26 июня) надеяться на заплыв не следовало. По экрану планшета, которым был вооружен Майкл, шли косые полосы — сильный северо-западный ветер. На берегу не было ни облачка и стояла идеальная погода — но я, наученный Гибралтаром, знал, что погода на берегу ничего не значит.

— Позвони в воскресенье вечером, — сказал Майкл. — Вероятнее всего, стартанем во вторник, 2 июля. Пилотом будет мой сын Лэнс на лодке Sea Satin. Он тоже очень опытный пилот.

Я не возражал. Я слышал и про Майкла Орама, и про его сына. Опытные пилоты, одни из самых опытных из тех, кто сопровождает заплывы. Проблема была в другом. В понедельник, 1 июля, поздно вечером прилетала моя команда — жена, Гаухар, и брат, Нуржан. Если мы стартовали с утра во вторник, то они не успели бы ни выспаться, ни акклиматизироваться. А это было очень важно — ведь им предстояло сопровождать меня все время заплыва на качающейся лодке, подвергаться риску морской болезни, не имея возможности ни отдохнуть, ни поспать, ни как следует поесть.

Я обсудил этот вопрос с Майклом. Тот снова углубился в планшет.

— Пока идеальное время — в районе 12 ночи, — сказал он. — Успеют твои отдохнуть?

«Ночной заплыв», — подумал я. — «Приехали».

Я никогда не плавал ночью. Случалось, конечно, допоздна тренироваться, выходить из бассейна к 11 вечера. Но начинать самый сложный заплыв в жизни в 12 ночи — это было как-то слишком экстремально. Настолько экстремально, что… я даже обрадовался. В этом что-то было — начать заплыв через Ла-Манш в полночь, и встретить рассвет на середине пролива.

Но было и еще одно важное соображение. Если плыть пятнадцать часов подряд, то в любом случае попадаешь в ночь, это неизбежно. Лучше было пройти ночной участок в начале заплыва, пока ты свежий, чем в конце, когда силы, и моральные, и физические, уже на исходе.

— Ок, — сказал я. — Ночь так ночь.

Оставалось ждать. Ждать и надеяться, что все получится, как запланировано.

За четыре дня до предполагаемой даты заплыва я прекратил объемные ежедневные десятикилометровые тренировки, чтобы успеть восстановиться, и стал плавать по утрам не более часа. Освободившее время я использовал для того, чтобы исследовать все закоулки Дувра. И в одном из таких наткнулся на местный музей.

Музей был интересный — и, кстати, совершенно бесплатный. Среди экспонатов была отличная реконструкция деревянной лодки, на которых в свое время, многие тысячи лет назад, британский остров заселили выходцы с материка. Я обходил музей, снимая наиболее интересные детали, поднялся на третий, последний этаж — и замер.

Передо мной была история заплывов через Ла-Манш. Сотни фотографий. Кубки, призы, первые плавательные очки, сделанные из стекла и кожи. Мэтью Уэбб, первый человек, покоривший Ла-Манш. Гертруда Эдерле, первая женщина, переплывшая пролив. Легендарная Элисон Стритер, «королева пролива», переплывшая его 43 раза.

Я ходил вдоль стендов, рассматривал фотографии этих поразительных людей, черно-белые, старые. Фотографии из двадцатых и тридцатых годов, когда не было ни современных очков, ни лодок с навигацией, ни сложных питательных комплексов, ни вазелина, ни отточенных временем и проверенных наукой методов тренировок. Эти поразительные люди со старых фотографий плыли саженками, сопровождаемые деревянными лодками. Ели стейки и хлеб. Терпели поражение за поражением — но, в конце концов, все равно добивались своего. Потому что не могли по-другому.

Никаких шансов не было отступить после посещения этого места. Никаких шансов не сделать задуманное.

До заплыва меня ждала еще одна интересная встреча. В это самое время в проливе готовились к своему невероятному старту казахстанские триатлонистки, решившиеся сделать Arch2Arc — старт, соединяющий лондонскую Marble Arch и Триумфальную арку в Париже. Из Лондона им предстояло эстафетой, меняя друг друга, пробежать 87 миль до Дувра; из Дувра, также меняя друг друга, переплыть Ла-Манш, а потом добраться на велосипедах до Парижа. На набережной Дувра в один из предстартовых дней я и встретил трех участниц команды — Мадину Курманбаеву, Елену Кун и Эльфиру Дудник. Они, как и я, тренировались в проливе. Как и я, ждали погоды.

Так случайно сложилось, что первые казахстанцы, плывущие через Ла-Манш, должны были стартовать примерно одновременно, причем с одной командой пилотов. Девушек вел Майкл Орам, с которым я встречался буквально за два дня до встречи с ними, меня — его сын Лэнс. Мы тепло пообщались и пожелали друг другу удачи. И им, и мне предстояли совершенно непредсказуемые задачи.

Выходные тянулись долго и тягостно. Новостей не было. В воскресенье я снова позвонил Майклу. Тот не обрадовал — погода не изменилась. Мы договорились созвониться на следующий день, 1 июля, вечером. В этот же день прилетала из Алматы моя команда.

Я не ожидал, что повторится критическая ситуация, которая была у нас на Гибралтаре — когда мы плыли в последний отведенный нам день, и у нас было на заплыв всего одно семичасовое окно. На Ла-Манше у меня было время до 9 июля, можно было ждать. Проблема была в другом. Я уже три дня не тренировался. Еще один-два дня восстановления — и я был бы на пике формы. Но есть ждать дольше, то нужно было начинать тренироваться заново, чтобы мышцы были в тонусе, чтобы форма не терялась. В каком объеме это делать? На какое время ожидания рассчитывать? Не было понятно ничего. Оставалось только ждать — и я ждал.

Следующий день тянулся бесконечно. Летели где-то над Европой ко мне мои близкие люди. Шумели где-то над Ла-Маншем ветра, которые, как я надеялся, должны были к завтрашнему дню сложиться в нужную мне погоду. А я ходил по довольно пустынному городу, и сходил с ума от ожидания.

— Завтра, — сказал мне Майкл Орам, когда я, дождавшись, наконец, вечера, позвонил ему. — Завтра в 10 будьте в гавани, вас будет ждать лодка и команда. В районе 12 ночи начнем заплыв.

Я положил трубку и подпрыгнул от радости так, что хлипкие стены гостиничного номера затряслись. Завтра! Завтра все решится! Не нужно больше ждать — теперь нужно только готовиться, отсыпаться, настраиваться.

Завтра я поплыву через Ла-Манш.

Когда спустя пару часов в Дувр приехали мои, после положенных теплых приветствий и легкого ужина мы отправились на ночную набережную. Вода пролива, как и в первый раз, когда я ее увидел, покачивалась и шумела, напоминая гигантское живое существо. При одной мысли о том, что завтра в это же время мне предстоит прыгнуть в нее, а потом плыть до рассвета и еще очень-очень долго, мне стало очень неуютно. Эйфория, вызванная новостью о завтрашнем заплыве, прошла. Осталось трезвое осознание простого факта — будет очень тяжело. Очень.

На другой день я показывал гостям город, так хорошо изученный за это время. Мы поднялись в Дуврский замок, пообедали, прогулялись по набережной. Я попытался было поспать, помня о том, что впереди бессонная ночь, но мне не удалось сомкнуть глаза. Проще было занять себя делом, чем лежать и беспокоиться сразу обо всем.

Особенность больших заплывов в том, что питание для них ты смешиваешь заранее, потому что на лодке, в условиях качки и морской болезни, у команды для этого часто не бывает времени и физической возможности. Я подготовил несколько десятков небольших пластиковых бутылочек с водой. В каждой из них я смешал по порции жидкого питания, разложил батончики и гели, приготовил лекарства, в частности, ибупрофен от боли в мышцах. Я читал в отзывах многих других пловцов, что он бывает очень нужен в последние часы заплыва.

За время ожидания я приготовил себе два приспособления для передачи пищи. Первое состояло из телескопической треккинговой палки, к которой скотчем была надежно прикреплена обрезанная до середины большая бутылка. Эта штука была нужна для того, чтобы подавать с борта твердую пищу. Я долго с ней провозился, но в итоге получилась довольно надежная вещь. Второе приспособление состояло из ручки, на которую был намотан длинный, метров на сто, моток тонкой веревки. Это приспособление я купил в Дуврском клубе пловцов. На свободный конец веревки я надежно закрепил пластиковую спортивную фляжку с широким горлом. Это приспособление нужно было для жидкой пищи — фляжку наполняли из пластиковой бутылки с заранее приготовленной смесью, бросали за борт, я пил, закрывал ее и бросал обратно. Я не хотел бросать в пролив одноразовые пластиковые бутылки, поэтому приготовил такое многоразовое устройство, и оно очень потом помогло.

Экспериментируя с питанием во время тренировок в Дувре, и исследуя бесконечное разнообразие местных спортивных интернет-магазинов, я наткнулся на марку 32GI, о которой до этого никогда не слышал. У них тоже было спортивное питание для работы на длинных дистанциях, которое нужно было растворять в воде, аналог Sponser, который я готовился использовать на заплыве. Оно было легче, чем Sponser, хотя содержало не меньше калорий, у него был более освежающий вкус. Поэтому я приготовил двадцать бутылок с питанием Sponser, и еще 20 — с питанием 32GI. Первые были розового цвета, вторые — голубого, это было очень удобно. Запас сухого питания и воды мы взяли с собой на лодку. Мы также взяли с собой чайник для того, чтобы согревать питание для меня, если потребуется, и готовить чай для команды; запас еды для команды; кое-какую теплую одежду, и даже флаг Казахстана, который, как я надеялся, следующим утром мне удастся поднять на противоположном берегу. Одним словом, нагружены мы были под завязку.

Тем же вечером я получил сообщение из дома. Мама отправила мне фотографию, на которой мои пятилетние дети бодро показывали в камеру большие пальцы. На руке у каждого из них фломастером был нарисован номер 50.

50 — это был мой стартовый номер в Марокко, его рисовали пловцам фломастером на руке.

«Удачи, папа!» — было написано под фотографией. — «Ты самый лучший папа на свете!».

К десяти вечера мы были в гавани Дувра. Нас ждала небольшая белая лодка с надписью Sea Satin на борту. У нее стояли четыре человека — экипаж, во главе с высоким бородатым парнем с огромным животом. Это и был Лэнс Орам, наш капитан.

Глава 13. Ла-Манш

Заплыв начался обескураживающе.

Команда пилотов, откровенно говоря, к заплыву готова не была. Они слонялись вдоль пирса, курили и посматривали на экраны телефонов.

— Прогноз изменился, — сказал Лэнс. — Мы сами узнали двадцать минут назад. Через шесть-семь часов поднимется сильный северо-западный ветер. Он нагонит волну, причем такую, от которой ты нигде не сможешь укрыться. Она будет тебя выматывать. Лучше отложить заплыв на два дня, там прогноз получше вроде.

Эти слова были как удар обухом по голове. Недели тренировок, настрой всех последних дней, тщательная подготовка — все шло к черту.

— Насколько ты уверен? — спросил я. Лэнс пожал плечами.

— Такой у нас прогноз. Откровенно говоря, мы, местные пилоты, с таким прогнозом сами в море бы не вышли, не то, что плыть. Но смотри сам, тебе решать.

Я собрал команду на набережной, в стороне. Совещались мы недолго.

— Я плыву, короче, — сказал я. — Сейчас весь настрой собьем, потом тяжелее будет. Что я, волн не видел?

Нуржик пожал широченными плечами. Брат у меня человек спокойный и выдержанный, он всегда умел спустить меня с небес на землю в нужный момент.

— Тебе решать, ты плывешь, — просто сказал он. Я повернулся к Гохе.

— Ты что думаешь?

— Может, не стоит рисковать?

— А где гарантия, что через два дня погода будет? Сейчас есть настрой, время подходящее. Что будет через два дня — никто не знает.

— Тогда поплыли, — поддержала жена.

— Только знаешь, что? — вмешался Нуржик. — Если решаем плыть, то ты сейчас все, что он тебе наговорил, забудь. Выброси из головы. Нет никакой плохой погоды. Нет никакого прогноза. Нормальные условия, идем и делаем.

— Хорошо. Плывем, — подытожил я.

Лэнс, узнав наш вердикт, не очень обрадовался. Плыть в ту ночь им явно не хотелось. Но выбора у них не было, они должны были подчиниться решению пловца. Мы перекинули наши сумки на борт. Команда начала неторопливые сборы.

Лодка была совсем небольшой. Внизу — кают-компания человека на три, совмещенная с усеянной приборами капитанской рубкой, пара микроскопических спальных кают и туалет. Наверху — открытая палуба площадью 4—5 квадратных метров с поручнями, чтобы не вывалиться за борт. На этой палубе Нуржику и Гохе предстояло провести все то время, которое я буду плыть.

В команде Лэнса было три человека. Я, к сожалению, не успел запомнить их имена. Седоватый мужчина лет пятидесяти, постарше, был наблюдателем и следил за ходом заплыва. Еще был второй пилот и помощник. Когда мы все погрузились на борт, лодка оказалась заполненной людьми под завязку.

Мы долго и с трудом выбирались из гавани Дувра. Ее перекрывают два больших каменных «рукава» -волнолома, между которыми есть промежуток для прохода кораблей. Вода там очень бурная, волны высокие, лодку качало из стороны в сторону так, что мы изо всех сил держались за поручни, чтобы не выпасть. Смотреть за борт было страшно. «Неужели так будет все время»? — с ужасом подумал я.

Но вот лодка выбралась на открытую воду, и волна поутихла. Мы взяли курс направо от гавани, к местечку под названием Shakespeare Beach. Оттуда, как правило, стартуют заплывы через Ла-Манш. Лодка рассекала воду. Тьма за бортом была кромешная. Видно не было вообще ничего. Но мне было чем заняться.

Я размялся, тщательно растянулся, натянул гидрокостюм, нанес на шею и затылок толстый слой защитной смазки, осмотрел основные и запасные очки, прикрепил к ногам зеленые проблесковые маячки, которые в окружающей темноте показывали мое местоположение тем, кто был в лодке, надел на руку и настроил часы. Привычная рутина подготовки к заплыву успокаивала, как, наверное, чистка оружия успокаивает солдата. Я проходил это десятки раз, и все всегда все кончалось хорошо. Я старался не думать о воде, заплыве, расстоянии. Думать обо всем этом уже не имело никакого смысла.

Наконец, мы подошли к берегу. Он нависал над нами темной глыбой. Ночь была безлунная и почти беззвездная. На лодке включили мощный прожектор, направив его на небольшой каменистый пляж. Седой наблюдатель подозвал меня к краю лодки.

— Лодки касаться нельзя, — еще раз напомнил он. — Возникнут проблемы — подними руку. Твоя команда будет свистком подавать сигналы о том, что пришло время для питания. Сейчас ты прыгнешь в воду, доплывешь до берега, и когда будешь готов — подними руку. Мы дадим сигнал сиреной, и тогда надо начинать заплыв.

Я молча кивнул. Все было и так понятно. Я еще раз обнял родных, надел очки, заорал для бодрости «Йу-ху!» и прыгнул в воду. Вода в тот момент почему-то показалась мне нереально, обжигающе… теплой.

Я доплыл до берега в дюжину гребков, вылез на берег, обдирая ступни о камни и ничего не видя перед собой, повернулся к лодке и поднял руку. Заорала сирена. Заплыв начался.

Когда меня просят рассказать о заплыве, почему-то всегда вспоминаются частности, и никогда не получается вспомнить какую-то общую картину. Видимо, четырнадцать часов непрерывного плавания тело может выдержать, а мозг — нет, и он милосердно забывает какие-то совсем уж тяжелые вещи. Остаются яркие картинки, флешбэки. Вот я смотрю на экран часов, который светится под водой. Вот въехал рукой в медузу и, содрогаясь, пытаюсь избавиться от этой склизкой гадости. Вот меня качает волной вверх-вниз, и я теряю всякое чувство ориентации в пространстве.

Я плыл слева и чуть позади лодки. На ее короткой матче горел прожектор, и ее хорошо было видно с воды. Точнее, видно было только ее. В остальном тьма была кромешная — впереди, слева, и особенно в воде. В воде не было видно ничего. Настолько ничего, что пропадало всякое чувство движения вперед, всякое ощущение, что происходит какой-то прогресс. И когда оно пропадало, я начинал особенно сильно шевелить руками и ногами, чтобы его вернуть — слишком страшно было думать о том, что ты не двигаешься. Те, кто был в лодке, видели только два зеленых маячка, прикрепленных к моим ногам. Я потом смотрел на видео, как они мигали в темноте, а иногда, когда меня закрывало волной, пропадали из виду, и думал — неужели это был я?

Волна поначалу особенно не досаждала. Холод тоже — я довольно быстро к нему привык. Сильно напрягала темнота и полное отсутствие ощущения, что ты движешься, но я понимал, что это не физические проблемы, что это страхи в моей голове, а значит — они несущественны. И я старался сразу пропускать их, не останавливать на них внимания. О чем думалось? Да ни о чем. Обрывки мыслей, воспоминаний, разговоров. Провалиться в «сон», как на Вертерзее, тоже не удавалось — слишком непривычной была обстановка вокруг.

Я плыл и все ждал первого свистка, а он все не раздавался. Мы договорились, что, пока я свежий, первое питание будет через час, потом — каждые сорок минут, потом — каждые полчаса. И я все ждал, когда этот час пройдет, и по моим внутренним часам он прошел и закончился давным-давно, а свистка все не было и не было. И я продолжал плыть. На часы слишком часто я смотреть не хотел — это сбивало гребок.

Это, наверное, банальная фраза, но для того, чтобы понять, что чувствует человек, плывущий ночью через Ла-Манш, надо побыть таким человеком. Но если я что и помню лучше всего — так это абсолютное, тотальное одиночество. Твоей единственной связью с миром, к которому ты привык и который любишь, остается только маленький огонек на маленькой лодке, плывущей где-то впереди и правее тебя. И твой самый главный страх — потерять эту лодку из виду. А такое иногда происходит, потому что заплыв идет не по прямой, и для того, чтобы немного скорректировать траекторию в правильном направлении, пилот часто брал немного правее, а когда он брал правее, я терял лодку из виду. И ты тоже берешь правее, но сделать это ты можешь только через гребок, и эти два гребка — самое длинное время в жизни, потому что в это время ты совсем один.

Мы ведь, современные люди, мало что знаем об одиночестве. Нас все время окружают люди, всегда. Мы всегда на связи, у нас есть телефоны, почта, мессенджеры, мы никогда не одни, мы пронизаны сотнями сетей и соединены сотнями нитей с самыми разными людьми. И модно сейчас от этого уставать, и желать себе отдыха, и мечтать о том, чтобы побыть одному. Так вот, я сейчас могу сказать совершенно точно — в том, чтобы по-настоящему побыть одному, ничего веселого нет, и хорошего тоже. Это очень страшно — полное одиночество перед лицом непознаваемой, безбрежной, вечной стихии. И поэтому, когда меня спрашивают, что там, на Ла-Манше, было страшнее всего, я редко говорю правду. Я упоминаю холод, медуз, волны и усталость, но если добраться до основ, до самого дна, то страшнее всего было одиночество в те моменты, когда я терял лодку из виду.

Мои родные, оставшиеся где-то там, над водой, были в одном измерении. А я был в другом. И я больше всего мечтал до них дотянуться. И поэтому не было ничего радостней, когда раздался, наконец, долгожданный свисток. Я подплыл к лодке, и мне навстречу потянулась та самая треккинговая палка с прикрепленной к ней обрезанной бутылкой. По схеме питания у меня был энергетический батончик.

К тому времени поднялась волна, прилично качало. Меня то почти прибивало к лодке, то относило в сторону. Остановиться, зафиксировать свое положение, откусить и нормально прожевать батончик было невозможно. Я снова подплыл к лодке, махнул рукой и кинул то, что осталось от батончика, в бутылку.

— Это нереально! — крикнул я. Нуржик и Гоха изменились в лице. Я удивился.

— Переходим на жидкое! — крикнул я. Нуржик махнул рукой. За борт полетела пластиковая фляжка со «Спонсером». Я сделал пару глотков, больше не хотелось. Жидкость вдруг показалась слишком густой. Я захлопнул крышку, отбросил бутылку в сторону лодки (Нуржик тут же принялся выбирать веревку, на которой она была закреплена), и снова начал грести. Заплыв продолжался.

Уже много позже, когда мы обсуждали итоги заплыва, я понял, что своим криком «Это нереально!» едва не деморализовал свою команду. Они целый час наблюдали за мной с борта, понятия не имея, что происходит, что творится у меня в голове, как я себя чувствую. И первое, что я им сказал, когда этот час прошел — «Это нереально!». Конечно, они подумали, что речь идет о заплыве в целом. Они даже представить себе не могли, что я могу сдаться так быстро — но кто мог предсказать, что происходит там, в воде?

Сдаваться я не собирался. К темноте я начал привыкать, к одиночеству тоже. Я начинал втягиваться в заплыв.

Постепенно поднималась волна. Она не особенно мешала плыть, но прилично раскачивала. Сначала это было почти приятно. Но потом, с учетом того, что я ничего не видел вокруг, стало возникать ощущение полной потери ориентации. Когда живешь с чувством понимания того, где в окружающем тебя пространстве верх, а где низ, это настолько привычное чувство, что на него не обращаешь внимания. Но когда ты вдруг совершенно перестаешь это понимать, ощущать свое тело в пространстве, это странно и неприятно. Это вызывает панические мысли — хочется остановиться, повертеть головой, понять, где ты находишься. Я гнал от себя эти мысли как мог — ничего хорошего из паники ночью на открытой воде получиться не могло.

Потом пришли медузы.

На Ла-Манше два вида медуз, ты это хорошо видишь, когда плывешь через пролив. Одни — большие, коричневые, крайне отвратительные на ощупь, размером с половину человеческого тела, напоминающие гигантскую губку или чайный гриб. К ним очень неприятно прикасаться, но они безвредны. Другие — небольшие, белые, с тонкими полупрозрачными щупальцами. Прикосновения к ним почти не чувствуешь, но спустя пару мгновений то место, которым ты их коснулся, начинает немилосердно жечь. Ощущение такое, будто тебя ударили крапивой. Продолжается жжение минут десять, потом прекращается — как раз к тому моменту, когда ты сталкиваешься со следующей медузой. И все начинается снова.

Медузы на Ла-Манше плавают полями — сто-двести метров плотного скопления, когда ты встречаешь их на каждом гребке, потом метров триста относительно чистой воды, и новое поле. Их почти нет у самого побережья Англии, и почти нет у самого побережья Франции. Я читал, что когда-то, еще лет пятьдесят назад, медуз на Ла-Манше не было вообще. Они появились тогда, когда между Англией и Францией начали каждый день курсировать огромные пассажирские лайнеры, и питаются они отходами, которые эти лайнеры оставляют. Поэтому они и обитают полями, там, где ходят эти корабли.

На медуз иногда натыкаешься руками, но почему-то чаще — лицом. В полной темноте, когда ты не видишь решительно ничего, воткнуться лицом в губчатую мягкую массу — отвратительно, иного слова не подберешь. Ты сразу начинаешь бить руками по воде в попытке избавиться от этой гадости, уплыть от нее как можно быстрее, но это приводит только к тому, что ты очень скоро сталкиваешься со следующей. И опять почему-то не рукой, а лицом. Закон подлости. Или закон Ла-Манша, как посмотреть.

И ты плывешь в сплошной, кромешной тьме, стараясь не потерять огонек на твоем маленьком кораблике, тебя качает волной из стороны в сторону, ты не видишь решительно ничего, и то и дело натыкаешься на медуз. Все тело жжет, тебе холодно, и очень хочется остановиться, и понять, что вообще происходит — но останавливаться нельзя ни в коем случае.

Никогда, ни одного рассвета в своей жизни я не ждал с таким нетерпением, как того рассвета на Ла-Манше. Казалось, что с приходом солнца все изменится, жизнь наладится, а заплыв неожиданно и успешно закончится. А рассвет все не настает, и не настает. Мы ждали, что он наступит около пяти утра, и до рассвета я плыл долгие пять часов. И когда на горизонте где-то слева вдруг показался все-таки оранжевый косматый край солнца, я обрадовался так, будто заплыв уже позади.

На очередной остановке для питания я впервые оглянулся назад. Выходящее солнце осветило волны, которые ночью были черными, а утром стали свинцовыми. Английский берег — знаменитые белые скалы Дувра — был совсем рядом, буквально рукой подать. Ощущение было такое, будто я и не плыл всю ночь.

Настроение, однако, мне тут же поднял брат, спуская на веревке очередную порцию питательного коктейля.

— Они говорят, ты очень хорошо идешь. Прошел почти половину дистанции. Если будешь плыть в таком же темпе, часов десять уйдет на все.

Мне захотелось победно закричать от радости. Половина дистанции позади! Это уже значило, что я тут не случайно. Я вышел на Ла-Манш, и прошел уже половину дистанции, и я еще свеж и полон сил!

Я расслабился. И совершенно напрасно.

С рассветом поднялась волна, о которой нас предупреждала команда еще до заплыва. Задул северо-западный ветер. Сам ветер я почти не чувствовал, но волна была ощутимая. Она сильно сносила в сторону, била спереди и слева. Весь пролив, куда ни кинь взгляд, был покрыт рядами волн с белыми гребешками пены на них. Наверное, это было очень красиво — но в тот момент мне было не до красот.

Еще с рассветом пришла тошнота, в точности по расписанию. Я читал, что почти каждый человек, плывущий через Ла-Манш, между пятым и седьмым часом начинает испытывать приступы тошноты. Организм перестраивается, начинает перерабатывать жиры. В голове пять с половиной часов плавания из-за своего однообразия могут сложиться в некое единое впечатление, и ты перестанешь чувствовать время. Для тела пять с половиной часов плавания — это большая нагрузка, с которой надо справляться.

Одним словом, меня тошнило. Волна, которая раскачивала и мотала из стороны в сторону, самочувствие тоже не улучшала. Она выматывала, вытягивала из организма все силы. Я начал понимать, что устал. Любые тренировки, даже в самом проливе, были куда проще, чем то, с чем пришлось столкнуться на заплыве.

Я так ждал рассвета, но с рассветом все стало намного хуже. Если раньше главным врагом была темнота, то теперь на смену ей пришли тошнота и волна. Ла-Манш полностью оправдывал свою суровую репутацию. Он ни на минуту не давал расслабиться, все время испытывая меня и мое стремление переплыть пролив на прочность. Но мыслей о том, чтобы сняться, не было. За весь заплыв я не могу вспомнить ни единого раза, когда бы мне захотелось поднять руку и выбраться на лодку. Каждая из проблем — темнота, медузы, волны, тошнота, усталость и боль — воспринимались как некая данность, не имевшая никакого отношения к главной цели. С ними просто нужно было смириться, они были неизбежны.

Во время следующей остановки я попытался съесть четверть банана. Не успел я сделать после остановки и десяти гребков, как меня стошнило буквально на ходу. В итоге съеденный в самом начале маленький кусочек энергетического батончика стал единственным куском твердой пищи за четырнадцать с лишним часов плавания. Густой и сладкий «Спонсер» тоже заходил с трудом, и я перешел на относительно легкий 32GI. На нем я и дошел до конца заплыва.

— Тебя сносит, — сообщила мне команда во время остановки. — Уносит в сторону, ты теряешь расстояние, которое прошел за ночь. Они просят ускориться. Надо плыть быстрее течения, иначе получится, что мы стоим почти на месте.

Ускориться. На седьмом часу плавания через пролив. Замечательная, конечно, была рекомендация. Только вот как ее выполнять? Сил на ускорение уже не было. Были силы на спокойную, размеренную работу без рывков. И я продолжал делать то же самое, что делал до этого — гребок за гребком, вдох за вдохом, старался работать с волной, чтобы она помогала, а не лишала сил, и не обращать особенного внимания на медуз, которые все так же не обделяли меня своим вниманием.

В какой-то момент под гидрокостюмом началось дикое жжение. Видимо, щупальце или другая часть одной из маленьких белых медуз каким-то образом попали вместе с водой к телу. Левая сторона, в области сердца, горела как обожженная. Потом, уже на берегу, когда я снял гидрокостюм, вся левая сторона тела была в каких-то красных пятнах, которые не сразу прошли. Но странным образом эта боль помогла мне встряхнуться, и привела мысли в порядок. Вдобавок, организм перестроился, и к началу восьмого часа заплыва тошнота стала проходить.

Тогда же я стал замечать некоторые странности со временем. Я иногда бросал взгляд на часы, чтобы понять, сколько времени мы уже проплыли. Секундомер выключился где-то часу на шестом, но я знал, что мы стартовали около двенадцати ночи, и поэтому было легко понять, сколько часов мы плывем, и сколько времени проходит между остановками. Мы уже перешли на питание раз в полчаса — организм после семи часов заплыва требовал энергии, и молниеносно сжигал все, что в него попадало. Дотянуть от одного получасового отрезка до другого — вот была главная задача.

Но проходило полчаса, потом сорок минут, потом сорок пять — а свистка все не было. И так было раз за разом. Я начал злиться на команду — неужели нельзя было обеспечить своевременное питание, мне ведь здесь тяжело, а они сидят себе спокойно на лодке, и даже не могут вовремя все сделать! Эта злость была глупой, беспричинной, иррациональной — но я уже очень сильно устал, и плыть, и бороться, и преодолевать боль в мышцах, которая скапливалась постепенно, а скопившись, не отпускала, и мне было не до логики. Бесполезно было злиться на море — и я злился на команду, которая, как мне казалось, не поддерживала меня так, как мне надо.

И только потом, уже после заплыва, Нуржик рассказал мне, как нарочно придерживал время по совету Лэнса. Как не давал мне останавливаться, чтобы меня меньше сносило течением. Как молча терпел мои упреки, но раз за разом продолжал делать то же самое.

Моя команда была совершенно героической. Ни разу не было такого, чтобы я, посмотрев на лодку, не увидел глаза или Нуржика, или Гаухар. Зрительный контакт со мной был всегда. Он помогал мне почувствовать, что я не один. Я ни разу не видел, чтобы кто-то из них не то, чтобы исчез из виду, а хотя бы присел ненадолго. Все эти бесконечные четырнадцать с половиной часов они наблюдали за мной, помогали, подбадривали. Страдающие от холода и качки, обожженные солнцем до ожогов, они ни на секунду не думали о себе — только обо мне.

Течение становилось проблемой. Я физически чувствовал, как меня сносит в сторону лодки. Когда я останавливался для того, чтобы принять очередную порцию пищи, и мне сбрасывали вниз бутылку на длинной веревке, меня тащило назад, как на эскалаторе. За то время, которое требовалось мне, чтобы выпить двести-триста грамм содержимого бутылки, то есть буквально секунд за двадцать, веревка разматывалась вся, а в ней было ровно сто метров! Это ощущение потери расстояния обессиливало. Я чувствовал, что стою на месте. Обеспокоенный седой наблюдатель то и дело выходил на палубу, о чем-то беседуя с Нуржиком и Гохой. Они не передавали мне результаты этих бесед, но было и так понятно, в чем дело.

Нас сносило. Мы топтались на месте. Прогноз, который озвучил до заплыва Лэнс, был совершенно правильным. Условия для заплыва действительно были очень плохие. То преимущество, которое я набрал за ночь на относительно спокойной воде, полностью сошло на нет. Я плыл уже больше восьми часов, смертельно устал, а мы все еще топтались почти на середине пролива.

На сертификате, который мне выдали после заплыва, есть траектория моего заплыва, зафиксированная GPS. Пять часов я шел почти по прямой, и если бы погода сохранилась, то часов через десять после начала заплыва я выплыл бы аккурат к пляжу Wissant, ближайшей точке на французском берегу. Но мы проскочили Wissant, проскочили французский мыс Кап-гри-не, и ушли в сторону Атлантического океана. Я проигрывал борьбу с течением. Меня сносило в сторону.

С какого-то момента стал хорошо виден французский берег. До него, по ощущениям, была всего пара километров. Но и английский берег был виден так же хорошо, и до него, по ощущениям, было примерно столько же. Большую часть заплыва я видел оба берега одновременно. Французский не приближался, английский — не отдалялся. Это выматывало. Было полное ощущение того, что мы стоим на месте. Плечи болели, руки уже поднимались с трудом. Я гнал из головы все мысли об усталости, о боли, о расстоянии, которое предстоит пройти, вообще все мысли, кроме одной — гребок, гребок, еще гребок, вдох. И так до бесконечности.

В какой-то момент совершенно исчезло чувство времени. Не было разницы, плыву я седьмой час ли десятый. Были только получасовые отрывки, и нужно было дотянуть от одного до другого. Я уже не понимал, какое время дня сейчас. Усталость не то, чтобы накапливалась — она просто прочно поселилась в моем теле, и ощущение было такое, что она была всегда.

Когда люди слышат про Ла-Манш, они хотят услышать историю про волю. Про то, как человек терпел неимоверные страдания, проходил через какие-то нереальные трудности, но, в конце концов, волевым усилием собрал и преодолел их и себя. Те, кто думает так, не понимают, что такое Ла-Манш. Это история не про волю, не про преодоление. Воля и преодоление остаются там, на первых часах заплыва. Когда ты плывешь восемь, десять, двенадцать часов подряд, никакой воли уже не существует. И это совершенно невозможно объяснить, сколько я ни пытался потом это сделать. Наверное, остановись я тогда, и никакая сила не сдвинула бы меня дальше. Но я не останавливался, потому что такой возможности просто не существовало. Если бы мне крикнули с лодки «Остановись или умрешь!» — я бы просто не понял, о чем это. Это была бы фраза на незнакомом языке, не имеющая ни малейшего смысла.

Я слышал от знакомых марафонцев поговорку о том, что, если ты пробежал марафон, ты поговорил с собой, а вот если пробежал ультрамарафон в 80—100 километров — ты поговорил с Богом. Я далек от любой религии, но это очень похоже на те чувства, которые я испытывал в проливе. Я не понимаю, на чем я тогда двигался. Но понимаю, что не двигаться не мог.

Помню, что мыслей почти не было. Голова была пустой, как колокол. Думать было не о чем. Все, что можно было передумать, я вспомнил и передумал в предыдущие часы. Мозг не хотел тратить энергию на мысли. Энергия нужна была для одного — гребок, гребок, еще гребок, вдох.

Потом, когда я пересматривал видео с заплыва, я всегда обращал внимание на технику гребка. Даже в самом конце заплыва, когда усталость была просто невероятной, гребок был ровным, без захлеста, который всегда мне мешал. Аккуратный пронос руки над водой, аккуратный вход в воду. Лариса Аркадьевна проделала просто запредельную работу. Даже в состоянии полного истощения я плыл правильно.

На десятом часу заплыва, во время очередной остановки для принятия пищи, Нуржик, радостно улыбаясь, сообщил мне отличную, по его мнению, новость:

— Они говорят, осталось всего четыре мили!

— Точно мили? — уточнил я. — Не километра?

— Да, мили! Это же немного?

Четыре мили означали больше семи километров. Я плыл уже десять часов. Семь километров в открытом море, при серьезной волне. Это была просто убийственная новость.

Я не стал говорить об этом своим. Какая, в конце концов, была разница? Главное, что французский берег постепенно приближался. Семь километров в том состоянии означали еще часа три работы. Вариантов не было — надо было продолжать.

И я плыл дальше, и плыл дальше, и плыл дальше. Гребок, гребок, еще гребок и вдох. Считать гребки, как когда-то на Орте, я не пробовал — точнее, начинал и бросал. Мозг не хотел работать, это было бесполезно.

В попытке хоть откуда-то взять энергию на следующей остановке (сносить продолжало, остановки были короткими, сделать пару глотков — и плыть) я попросил у команды гель. Выдавил его в себя, а обертку на автомате засунул в бутылку, которую вытянули обратно на лодку. Гаухар потом рассказывала, что, когда увидела эту обертку, очень обрадовалась.

— Ержан еще в форме, оказывается, — сказала она тогда Нуржику. — Мусор выбрасывать в воду себе не позволяет, видишь. Значит, все пока нормально.

Боль в мышцах в какой-то момент стала очень сильной — настолько, что мешала плыть. С ней помогал справиться ибупрофен. Пловцы, о которых я читал, обычно брали с собой детский жидкий ибупрофен, и выливали его прямо в питье. Но я не знал, как эта штука подействует на мой измученный организм, и не менее измученный желудок. Поэтому я пару раз просил Нуржика измельчить таблетку ибупрофена, и высыпать ее в мой напиток. Заранее мы это сделать почему-то не догадались, и Нуржик на раскачивающейся лодке совершал чудеса эквилибристики, пытаясь раздавить лезвием ножа твердую таблетку, а потом, не просыпав, добавить порошок мне в питье. Ибупрофен помогал минут на двадцать — боль в мышцах не исчезала, а немного притуплялась. Потом все начиналось снова.

Берег Франции был уже совсем близко. Чувство было такое, что до него осталось метров двести. Он был буквально рядом, но мы все не подходили к нему. В какой-то момент я спросил у команды, в чем дело, и узнал, что пилоты, по сути, повернули в обратную сторону, против течения. Они искали некую ближайшую точку, к которой можно было причалить.

Завершался тринадцатый час заплыва. На очередной остановке Нуржик сказал:

— Они говорят, что осталось полтора километра.

— Точно километра, не мили? — на всякий случай уточнил я.

— Точно. Мы переспросили. Вот она, цель, туда тебе надо, — и брат указал на каменистый берег, видневшийся вдали.

Я решил пойти ва-банк. Смысла останавливаться больше не было. Порции напитка и гели больше не давали никакой ощутимой энергии.

— Давайте мне напиток и два геля, и на этом прекращаем питание, — сказал я. — Все, идем до конца без остановок. Свистните мне, когда берег будет рядом.

Полтора километра. В бассейне эту дистанцию я бодро и весело, гордясь своей силой, проплывал для разминки за какие-то двадцать с лишним минут.

Здесь полтора километра были вечностью. Я плыл их почти полтора часа. Плыл, сам искренне не понимая, на чем плыву и почему еще двигаюсь. Ничего не осталось в голове — ни желаний, ни эмоций, ни мыслей. Ничего, кроме неимоверной усталости — самой сильной усталости за всю мою жизнь.

Мне просто хотелось, чтобы все это, наконец, закончилось.

И когда над моей головой раздался свисток, и я поднял голову и увидел, что берег совсем рядом, буквально сотня метров до него — я почти ничего не почувствовал. Нуржик и Гаухар на палубе прыгали от радости. Я слышал крики «Ура!» и не понимал — неужели это про меня?

— Туда, где оранжевый буй! — показали мне пальцем на ближайшую скалу.

— Кидайте флаг! — крикнул я в ответ.

Мне сбросили флаг Казахстана, который я заранее взял с собой, в специальном непромокаемом контейнере. Я попытался привязать контейнер к руке, но руки не слушались. Тогда я поплыл с контейнером в одной руке, загребая другой. Торопиться было уже некуда.

Берег был высокий, каменистый, сплошные скалы. Когда я прикоснулся рукой к скале, с лодки заревела сирена, обозначая конец заплыва. Чувство было такое, будто прошла целая вечность с тех пор, как я слышал эту же сирену на противоположном, английском берегу.

Я цеплялся за скалу, не в силах выпрямиться, и не верил себе. Я переплыл пролив Ла-Манш из Англии во Францию. Огромное, не поддающееся никакому описанию и осознанию водное пространство. Я, такой маленький и бессильный человечек по сравнению с этой водой. В это было невозможно поверить. Но, тем не менее, это была чистая правда.

Я собрался с силами и полез на скалу. Руки тряслись. Голова кружилась, я почти ничего не видел. Скала была большая, скользкая и очень неудобная. «Не упасть бы», — думал я про себя. Упасть и сломать себе шею на французском берегу после преодоления Ла-Манша было бы, наверное, эффектно, но слишком уж мелодраматично.

Наконец, скала поддалась. Я достал из контейнера флаг. Он немедленно облепил меня с головы до ног — ветер дул свирепый. Я постарался развернуть флаг так, чтобы его было видно с лодки, и попытался встать. Меня качнуло, и я быстро присел. Собравшись с силами, и расставив ноги пошире, я попытался встать снова. На этот раз встать мне удалось, но я понимал, что это ненадолго.

— Фотографируйте быстрее! — крикнул я своим на лодке. Флаг трепало ветром и рвало из рук. Я развернул его над головой, чтобы ветер мог его подхватить. В конце концов, здесь, на французском берегу Ла-Манша, казахстанский пловец поднимал казахстанский флаг впервые в истории.

Долго стоять не получалось. Я присел, упаковал флаг обратно в контейнер, и сполз в воду. До лодки было метров пятьдесят. Когда я подплыл к ней, Нуржик буквально выдернул меня из воды мощным рывком — сам я вылезти смог бы с большим трудом.

Родные обняли меня с двух сторон, поддерживая и заглядывая в лицо. Команда высыпала на верхнюю палубу, поздравляя меня и пожимая мне руки. Я все еще до конца не осознавал, что плыть больше не надо, что заплыв уже кончился. Я сел на палубную скамью, и стянул очки, впервые за последние четырнадцать часов. Глаза заплыли так, что едва открывались — неудивительно, что я почти ничего не видел. Руки не двигались, меня всего трясло.

Позади было четырнадцать часов и двадцать одна минута непрерывного плавания. В общей сложности из-за течения и волн я проплыл больше сорока километров вместо положенных тридцати четырех — почти сорок один, как мне сказали. Я стартовал около двенадцати часов ночи, а финишировал примерно в два часа дня. Я такого, мягко говоря, не ожидал. В самом начале заплыва пилоты, конечно, были абсолютны правы — условия были не самые подходящие. Но какое это уже могло иметь значение?

Лица Нуржика и Гохи были обожжены солнцем до красноты, но сияли от радости. Они сунули мне в руки железную кружку с горячим чаем, в которую было всыпано несколько ложек сахара.

— Как вы тут? — спросил я. Они переглянулись и засмеялись.

Моя сухопутная казахская команда, никогда в жизни не ходившая по морю, оказалась на большой высоте. Как выяснилось, не успели мы стартовать, как вся пилотская команда, не исключая и самого Лэнса, начала страдать от морской болезни. К концу заплыва они были буквально зеленые, и то и дело перегибались через палубу — Нуржик предусмотрительно оттаскивал их от того края, с которого плыл я. Удивительно, что и Нуржик, и Гаухар, не имевшие никакого морского опыта, от морской болезни не страдали совершенно. Потом, размышляя над этим фактом, мы объяснили это волнением и концентрацией — человеческий организм, как известно, может творить чудеса в стрессовых ситуациях.

Не успели мы отплыть от французского берега, как навстречу нам показалась другая лодка, на которой — и это было удивительно — тоже красовался казахстанский флаг! Это финишировали казахстанские триатлонистки, которые делали старт Arch2Arc. Они стартовали за пять часов до меня, и плыли около девятнадцати часов, сменяя друг друга каждый час. Волна и течение, которые изрядно измучили меня, помотали и их. Мы помахали друг другу, и наши лодки разошлись в разные стороны. В тот день, 3 июля 2019 года, Ла-Манш оккупировал настоящий казахстанский десант.

Мы плыли обратно около трех с половиной часов. Лодка качалась на волнах, меня мутило. Я стащил гидрокостюм с верхней половины тела, и подставил тело суровому северному ветру. Волны сверху казались совершенно безобидными, но при одном взгляде на них меня начинало трясти. Теперь я знал, какими они могут быть.

В гавани Дувра Лэнс распечатал на портативном принтере мой сертификат с траекторией, временем и другими деталями заплыва. Мы расстались на хорошей волне — хотя Нуржик после почти девятнадцати часов (считая время до Shakespeare Beach, время моего плавания и обратный путь), проведенных на лодке вместе с ними, проникся к ним глубочайшим презрением. На морских волков они как-то действительно не тянули. Может, они и правы были, когда говорили в начале пути, что хорошие английские моряки в такую погоду остаются дома. Но важнее было то, что в такую погоду не остаются дома сумасшедшие казахстанские пловцы.

Было около шести вечера, когда мы высадились на берег. Меня после плавания и качки на ровной земле зашатало так, что я едва не упал. Первым делом я позвонил домой, маме. Дети уже спали, дома был двенадцатый час ночи.

— Доплыл? — бодрым голосом спросила мама.

— Конечно, мам! — постарался бодрым голосом ответить я.

— Я в тебе ни на секунду не сомневалась!

Глава 14. После заплыва

После Ла-Манша я проспал десять часов подряд, и наутро чувствовал себя просто прекрасно. Правда, болели все мышцы, но это была сущая мелочь по сравнению с тем, что плыть больше никуда было не нужно. Всю ночь у меня было ощущение, будто меня качает из стороны в сторону.

Перед сном я закинул фотографию с финиша в социальные сети. Я ожидал, что она не останется без внимания, но, когда я наутро включил телефон, на меня буквально обрушился поток поздравлений. Фотографию увидели много тысяч человек не только в Казахстане, но и по всему миру. Мне писали и звонили родные, друзья, коллеги. Мне написали практически все казахстанские СМИ, о которых я когда-либо слышал, с просьбой написать, надиктовать, снять хоть какой-то рассказ о заплыве. Видимо, выражение «проснулся знаменитым» было придумано про какую-то такую ситуацию. Я совершенно не ожидал, что моя личная спортивная история вызовет такой сильный резонанс.

Гаухар время от времени выкладывала видео с заплыва в истории моего Инстаграм-аккаунта. Когда я открыл его, я поразился, как много людей, оказывается, следили за заплывом. Совершенно незнакомые люди горячо болели за меня, переживали, желали удачи. Всех почему-то поразила ночная часть, которая лично мне далась легче всего — возможно, потому что на ночных видео были видны только волны, черная вода, и два маленьких зеленых маячка на моих ногах. Я до сих очень благодарен всем, кто тогда не остался равнодушным к моему заплыву. Уверен, что и эта поддержка помогала мне добраться до берега Франции вопреки всему.

Позавтракав, мы отправились в паб White Horse, на стенах которого с давних времен люди, переплывшие Ла-Манш, оставляли свои подписи и имена. Он был всего в паре шагов от нашей гостиницы. Каково же было наше удивление, когда нам сказали, что пловцы больше не пишут на стенах паба White Horse — на них банально кончилось место! Новый паб, перенявший пару лет назад эту традицию, назывался Les Fleurs.

Мы выпили в White Horse по пинте пива, и отправились в Les Fleurs. Там, на стене, почти у самого потолка, я написал зеленым маркером свое имя, время, и оставил место для детей на случай, если они когда-нибудь решат повторить сумасшедшую затею своего отца. После этого мы выпили по пинте пива и там, за успех заплыва.

На следующий день нам предстояло ехать в Лондон, чтобы провести там несколько дней. Вечером мы снова отправились в White Horse. Мы пили шотландский виски и читали надписи на стенах. Нам открывались целые истории — смешные, трагические, поразительные. Истории семей, которые возвращались к заплыву целыми поколениями. Родных сестер, переплывших Ла-Манш с промежутком во много лет. Команд и братств со всего мира. «Я плыл пятнадцать часов и еще одну чрезвычайно важную минуту», — написал один из пловцов, и я увидел почти воочию, как он улыбался этой действительно важной минуте, когда оставлял эту надпись. Это были истории людей со всего мира, объединенных единой сумасшедшей идеей — покорить холодный, жесткий, опасный, не любящий человека пролив. Это были истории людей, которым удавалось это сделать, несмотря ни на что.

Уже ночью мы выбрались на летнюю террасу на крыше паба, всю заросшую травой и цветами. Мы смотрели на город, на соседние крыши, и молчали. Каждый из нас вспоминал пережитое вчера. Каждый радовался, что все уже позади.

Каждый был благодарен за то, что все это у нас было.

Послесловие

Человек забывает быстро. Плохое забывается быстрее, от него хочется избавиться поскорее. Хорошее помнится дольше, но и оно постепенно уходит из памяти. События ретушируются, обновляются, приукрашиваются. Хочется думать о себе лучше. Хочется, чтобы другие думали о тебе лучше.

Я пообещал себе, что напишу книгу о своей спортивной истории тогда, когда со мной случится по-настоящему сильное переживание. То, о котором не стыдно будет рассказать. Не знаю, стал ли Ла-Манш таким переживанием. Когда я плыл через него, я думал, что все — переплыву, и в этот тяжелейший спорт я больше не вернусь. Но заплыв завершился, и следующий старт я стал планировать уже через несколько дней. И сейчас, когда я завершаю эту книгу, в моей голове крутятся идеи новых стартов. Неугомонное все-таки существо — человек.

Поэтому я решил рассказать эту историю, в первую очередь, для себя, чтобы помнить, как все было на самом деле. Чтобы не поддаться соблазну спустя много лет заретушировать, залакировать реальность, забыть про ошибки. Чтобы использовать этот концентрированный опыт для будущих стартов.

Еще я решил рассказать ее своим детям. Сейчас они едва умеют читать, но когда станут старше, им будет интересно узнать про то, что делал их отец. Узнать самим, рассказать друзьям. И, возможно — я на это очень надеюсь — самим помечтать о времени, когда они смогут задумывать и реализовывать уже свои спортивные старрты.

Возможно, к тому времени в моей жизни произойдут и другие заплывы, еще серьезнее, еще сложнее, чем Ла-Манш. Но ведь когда-то и три километра через Волгу казались мне чем-то совершенно невероятным. И то, что потом эти три километра стали небольшой частью ежедневной рутины, вовсе не значит, что тот, первый старт был не нужен, или не значим. Так и с Ла-Маншем — какие бы большие старты не случились в моей жизни, он всегда будет самым важным и самым знаковым.

Мы привыкли к тому, что большие вещи делают необычные люди. А я человек совершенно обычный, я хорошо это знаю. А значит, и обычные люди могут делать необычные вещи. Путь к необычным вещам лежит не в области таланта, запредельной силы воли, уникальных физических данных. Этот путь — в простых вещах. В желании, в дисциплине, и в стремлении измениться.

Плавание очень сильно изменило меня как человека. Оно сделало меня спокойным и сдержанным, приучило терпеть, планировать наперед, контролировать эмоции в критических ситуациях. Плавание открыло для меня множество стран, городов, мест — и морей, конечно. Плавание познакомило меня с новыми людьми и дало мне новых друзей.

Плавание помогло мне написать эту книгу. Ведь написание книги — это очень системная задача. Для него, конечно, важно вдохновение и некий набор умений, но не менее важна и способность каждый вечер садиться за текст и заставлять себя его продолжать. Эта способность сродни той, которая заставляет тебя каждое утро просыпаться, чтобы пойти на тяжелую тренировку. Эта способность появилась у меня благодаря плаванию.

Плавание помогло мне найти правильный путь для того, чтобы удовлетворить потребность в самореализации и признании. У нас почему-то принято не обращать большого внимания на эту потребность. А между тем она так же важна, как потребность в еде, сне и здоровых отношениях. Самореализация и признание для здорового человека — абсолютная необходимость. Не нужно стесняться стремления к ним. Нужно находить для них правильные пути. Спорт — это очень правильный путь, если разобраться.

Люди любят искать истории о том, как достичь максимального результата минимальными усилиями. В этой книге вы не найдете таких рецептов. Эта книга о другом. Здесь, как вы можете оценить, нет быстрых советов. Это книга о трудностях на пути к цели. Трудностей не надо бояться. Преодоленные трудности потом становятся самыми любимыми достижениями. От преодоления трудностей нужно получать удовольствие. От того, что твоя планка все время поднимается все выше и выше, тоже нужно научиться получать удовольствие. Это сложно, но результат, поверьте мне, стоит того.

А еще я решил рассказать эту историю всем, кто, как и я в свое время, думает, что начинать уже слишком поздно. Что возраст, работа, семья, отсутствие времени, состояние здоровья делают спорт для вас чем-то нереальным и невозможным. Моей целью всегда было доказать, что это не так. Что для человека, который по-настоящему хочет чего-то добиться, нет ничего невозможного. Что можно пройти путь от первых двадцати пяти метров в бассейне, после которых хочется зацепиться за борт и отдышаться, до одного из самых сложных проливов планеты, всего за три года.

Возможно, кто-то из вас, прочитав эту книгу, решит начать свою большую спортивную историю. И это будет самым лучшим результатом, который только может быть.

Ержан Есимханов

Content

Oceanman
Ержан Мауленович Есимханов

OCEANMAN

Предисловие

Глава 1. Начало

Глава 2. Волга

Глава 3. Первая пятерка

Глава 5. Как правильно провести зиму

Глава 6. Второй и третий

Глава 7. Гибралтар

Глава 8. Учимся плавать заново

Глава 9. Вертерзее

Глава 10. Марокко

Глава 11. Финишная прямая

Глава 12. Перед стартом

Глава 13. Ла-Манш

Глава 14. После заплыва

Послесловие