Татьяна Александровна Бочарова

Женщина в лунном свете

© Бочарова Т., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

1

Нина умерла в апреле. Стоял погожий денек. С утра ярко светило солнце, заливались птицы в ветвях старой березы под окнами. Она лежала в постели, маленькая, сухая, точно былинка, глаза ее были открыты и смотрели на Ивана доверчиво и спокойно. Он сидел рядом и подавленно молчал. Он не знал, что сказать.

Нина все понимала. Она понимала, что сейчас ее не станет. Лицо ее было отрешенным и безмятежным. А вчера еще она мучилась от боли, кусала губы, в глазах был страх, страдание.

За ночь все переменилось. Боль ушла, страх тоже. Она позвала Ивана.

– Давай я Борьке позвоню, – предложил он, испугавшись этой внезапной безмятежности и тихости жены.

– Не надо, – попросила она, едва шевеля запекшимися губами, – зачем? Он на работе сейчас. Вечером освободится, приедет. А то в выходные.

Иван понял, а вернее, почувствовал, что Нина специально так говорит – она знает, что до вечера не доживет, не то что до выходных. Не хочет, чтобы сын видел ее конец. Тем более Борька не один придет, а с Зойкой, супругой, будь она неладна. Зойка свекровь ненавидит. Зачем Нине в последние свои минуты терпеть рядом эту змеюку?

Иван согласно кивнул и сел возле кровати жены нести свой крест, свою вахту. Оба молчали, одна лежа под одеялом, другой сидя на новом, недавно купленном дерматиновом стуле с металлической спинкой. Каждый вспоминал одно и то же – общую их молодость.

Иван думал о том, как быстро все промелькнуло – каких-то тридцать лет, и нет юности, нет озорной зеленоглазой девчонки с каштановыми кудрями и сочными розовыми губами. Нет весенних пьяных вечеров, поцелуев в сквере на скамейке, сердца, стучащего в груди от оглушительного счастья: «Влюблен! Женюсь!» Куда все подевалось? И почему так внезапно и скоро?

А Нина думала о том, что, несмотря на горькие слезы последних десяти лет, на бедность и безденежье, на тяжкую болезнь, растерзавшую ее плоть, она все же была счастлива. Если б не Ванино пьянство, то и совсем счастлива. Потому что знала твердо – любовь у них была, взаимная, яркая, как в фильмах показывают. А ради любви все можно стерпеть: и нужду, и ссоры, и бегство из дому повзрослевших детей. И даже мужнино пристрастие к алкоголю.

Вот так они молчали и вспоминали, а за окном надрывалась маленькая серая птаха, выводя трели и рулады на старой, видавшей жизнь, березе, среди ветвей, покрытых набухшими почками, готовыми пустить первую листву…

2

На похороны приехала сестра Нины, Татьяна. Она жила в Минске и была старше Нины на пять лет, но выглядела гораздо моложе нее. Татьяна поселилась у них в квартире, хлопотала, звонила беспрерывно по телефону, по-хозяйски гоняла Ивана, Борьку и даже Зойку. На кладбище она тоже всем заправляла, а уж на поминках и вовсе чувствовала себя генералом.

Сам Иван казался себе маленьким и ничтожным, и ему хотелось стать еще более незаметным, залезть под стол и спрятаться там от сочувственных и одновременно осуждающих взглядов родни и друзей. Он смотрел на большой портрет Нины, стоявший в торце стола, перевязанный траурной лентой. На нем жена, молодая, белозубая, смеялась, словно давая понять Ивану: все в этой жизни преходяще, не стоит так уж убиваться.

Иван наливал стопку за стопкой, ему не хотелось смотреть на Нинину улыбку. Нина давно не была такой – ослепительно красивой, полной сил и юного задора. Она была худой и угасшей, с пожелтевшим лицом, воспаленными глазами, тихим голосом. Но именно это была его Нина, та, которую он держал за руку во время ее последнего вздоха…

Поминки Иван запомнил плохо. Все утонуло в хмельном угаре. Дней пять или больше он не просыхал, а когда очнулся – за окном было темно, а кругом тишина. Иван, с трудом заставив тело шевелиться, сел на диване. Где все? Где Борька, Зойка, где Татьяна? Бросили его одного в горе и беспомощности, гады.

– Борька-а, – позвал Иван и не узнал своего голоса, надтреснутого и едва слышного. – Борь, ты где? Плохо мне, сынок…

Ивану действительно было хреново: голова точно свинцом налита, в глазах тошнотворная зелень, под ложечкой тянущая тупая боль.

– Борька-а…

– Ну чего ноешь-то? Иду я, иду, – послышался спокойный голос.

В комнату зашла Татьяна.

– Проснулся? – Она укоризненно покачала головой. – Свинья ты, Ваня, какая же свинья! Тебе лишь бы водку жрать. Ниночки нет, царствие ей небесное. – Татьяна всхлипнула и перекрестилась. – А у тебя все одно на уме. Эх… – Она безнадежно махнула рукой.

Иван между тем заметил цепким натренированным взглядом в другой ее руке поллитровку. Славная Танька баба, понимающая, не даст пропасть родственнику.

– Танюш, вот те крест, завяжу я. – Иван нетвердой дрожащей рукой положил знамение. – Это ж я от горя. Как я без Ниночки? Что я теперь… – Он не договорил, голос его сорвался, глаза наполнились слезами.

Татьяна вздохнула и, приблизившись к дивану, села рядом.

– Эх, Ваня, Ваня. – Ее теплая мягкая ладонь коснулась его шевелюры. – Ведь неплохой мужик. Как ты так жизнь свою профукал? Все питье твое, будь оно неладно. И Ниночку на тот свет раньше времени спровадил, она-то любила тебя, дурня, переживала, убивалась. Вот и допереживалась…

Они сидели на диване, обнявшись, застыв в неизбывном горе, и молча тихо плакали. Первой пришла в себя Татьяна.

– Вот что, Ваня, ты выпей, опохмелись. Я там яишенку пожарила с колбаской, пойдем, тебе поесть надо. Ты с поминок голодаешь, ничего, кроме водки, в рот не брал.

Иван послушно двинулся за ней в кухню, присел к столу, как всегда, бывало, садился, ожидая, пока Нина поставит перед ним тарелку с едой. И вдруг с новой болью и остротой ощутил – не будет больше он так сидеть, с нетерпением глядя в спину хлопочущей у плиты жены. Никогда больше не посмотрит она на него усталыми и добрыми глазами, не скажет с дружеской усмешкой: «Ну что, папочка, проголодался? А у нас сегодня вареники на ужин…»

Иван уронил голову и уставился в столешницу. Татьяна подала ему скворчащую сковородку и вилку. Иван налил стопку, за ней другую, третью. Постепенно его отпустило, пелена перед глазами рассеялась, тошнота прошла.

– С работы звонили, – сказала Татьяна.

– Чего им? – рассердился Иван. – Могу я жену похоронить, в конце концов?

– Так больше недели уже прошло. – Татьяна грустно улыбнулась.

– Как больше недели? – не поверил Иван. – Я думал, пара дней.

– Завтра девять дней. – Татьяна все так же грустно покачала головой. – Отметим, и поеду я.

– Куда поедешь? – не понял Иван.

– Домой поеду, горе ты луковое. У меня там внуки, огород, хозяйство брошено. Не могу ж я с тобой здесь вечно сидеть да водкой тебя поить.

Иван молча смотрел на Татьяну, не зная, что сказать. Он боялся остаться один в пустой квартире, боялся, что ночью явится к нему Нина и начнет упрекать, что не берег ее при жизни. И будет права. Но он же мужик, не пацаненок, чтобы вцепиться в Татьянину юбку и просить не уезжать, не бросать его.

– А на работу сходи, – проговорила Татьяна, забирая пустую сковородку. – Там сердятся уже, говорят, подводишь ты их, заказы срываешь.

– Схожу. – Иван обреченно кивнул.

3

Назавтра он принял душ, долго брился, придирчиво разглядывая свое опухшее и красное лицо в круглом зеркале над раковиной. Надел чистую рубашку, аккуратно причесал влажные волосы. Снова оглядел себя в зеркале, уже в стенном шкафу.

Нина всегда говорила, что Иван не выглядит на свой возраст. Она была права. Может, дело было в его поджарости или в густых, без единой проплешины, волосах, доставшихся ему по наследству от деда и отца.

Так или иначе, никто Ивану не давал его пятидесяти двух. Вроде нестарый совсем мужик, вот только по лицу видно, что злоупотребляет алкоголем. Нина рядом с ним последние годы выглядела значительно старше, хотя была моложе на четыре года. Иван на всякий случай втянул еще больше и так плоский живот, приосанился, расправил плечи. Зачем-то откашлялся и поехал к начальству на разборки.

Фирма, в которой он работал электриком, находилась недалеко, шесть остановок на автобусе. Иван ехал и смотрел в окно. Вот уже почки сменились первыми зелеными листочками, и травка молодая вовсю зеленеет. И солнышко так ласково светит. А Нины нет. Как так? Как может быть, что он – вот, едет себе, глядит на солнце, на птичек, прыгающих по асфальту, а она не видит всего этого, не слышит веселого звона трамвая, капель первого весеннего дождя, ничего, ничего не слышит и не видит…

Он едва не проехал свою остановку, задумавшись. Выскочил из дверей, споткнулся, больно подвернув ногу. Тихо, сквозь зубы, выругался и почувствовал, как его неудержимо тянет выпить. «Потом, вечером, – успокоил он сам себя. – Схожу по заказам, денежку заработаю. А вечером можно. Как раз девять дней».

Начальник смотрел на Ивана равнодушно и одновременно нетерпеливо.

– Как уволен? – Тот ничего не понимал. – Объясните, за что?

– Что тебе объяснять, Андреев? Мы в твоих услугах больше не нуждаемся. Ждать, пока ты выйдешь из запоя, у нас нет ни времени, ни денег.

– Но у меня жена… да как вы… как не стыдно вам! Я жену похоронил, девять дней сегодня… – Иван почувствовал, как к лицу прилила кровь.

– Сочувствую твоему горю, Иван Палыч, но у нас частная фирма, тут каждый день год кормит. Клиентов терять никак нельзя, а ты подвел. И хоть бы предупредил, позвонил.

– Я звонил! – Иван задохнулся от гнева и несправедливости.

– Какое там. – Начальник махнул рукой. – Мы тебе звонили, ты трубку не брал. Да если б это первый раз было, Андреев! Так ведь не первый. И не второй. Иди. Ступай с богом, а горю твоему мы соболезнуем.

Иван хотел возразить, внутри у него все клокотало от боли и ярости. Но неожиданно он почувствовал, что не может ничего сказать. Да, действительно периодически он не выходил на работу. Срывался на неделю, потом еще несколько дней приходил в себя. Его терпели на фирме, потому что специалистом в своей области он был хорошим. Терпели, терпели, да и надоело. Когда-нибудь всему приходит конец.

– Ладно, – хрипло проговорил Иван и взялся за дверную ручку. – Ладно, вы еще пожалеете. Еще просить будете, чтобы я вернулся. А вот вам! – Он показал начальнику кукиш.

Тот пожал плечами, все так же равнодушно глядя куда-то мимо Ивана. Он вышел в коридор и с силой захлопнул дверь, вкладывая в этот хлопок всю свою злость и боль. Рванул туго затянутый галстук – вот дурак, еще и удавку с утра повязал. Он шел, прихрамывая, по длинному узкому коридору и говорил сам с собой. Нет, не только с собой, еще и с Ниной. «Так-то они со мной, – жалобно шептал Иван, – разве я заслужил? Столько лет верой и правдой! И руки у меня золотые, сам начальник сколько раз говорил!» А голос Нины в его голове отвечал мягко и печально: «Но ты ведь понимаешь, что прав он, твой начальник. Кто будет пьянство терпеть? Никто. Сам виноват».

Так, споря сам с собой, он дождался автобуса, доехал до своей остановки и тут же зашел в «Пятерочку». Татьяна увидела его, нагруженного пакетами с бутылками, и всплеснула руками.

– Ты что это, Ваня! Куда столько водки?

– Так ведь девять дней!

Иван торопливо протиснулся мимо нее в прихожую. Руки его тряслись от нетерпения. Скорей, скорей, чтобы ничего не помнить, чтобы все забыть, и начальника, и зеленую травку, и, главное, это проклятое сияющее солнце…

4

На следующий день Татьяна уехала. Перед тем как отправиться на вокзал, она долго плакала, глядя на бесчувственного угрюмого Ивана. Позвонила Борису.

– Ты ж смотри, отца не бросай. Болен он. И с работы его выгнали. Помогайте ему, навещайте.

Борька промычал что-то невразумительное в ответ. Трубку тут же выхватила Зойка:

– Вон как, он пьет, а мы должны ходить за ним да приглядывать! Еще, может, и содержать его на свои кровные? Вот если б он квартиру на нас отписал, тогда да, конечно. Зачем ему одному целая трешка? Что он в ней делать будет?

Татьяна послушала, плюнула и в сердцах бросила трубку. Окинула последним взглядом Ивана, пробормотала: «Эх, бедолага» – и, подхватив чемодан, уехала.

Вечером Ивану позвонила дочь Маша из Сан-Франциско. Маша была замужем за американцем, звонила редко и никогда не приезжала, объясняя это тем, что билеты дорогие, все они в своем Франциско сильно занятые, да и не принято среди американцев много общаться с родственниками. Вот и на похороны матери Маша тоже не приехала, а Иван ждал ее, надеялся. Думал, внучку привезет, Юльку, ей шесть будет осенью. Они с Ниной только по скайпу ее и видели, а вживую ни разу.

– Привет, пап, – бодро проговорила Маша. – Ну, как ты там?

Он только что принял очередные сто грамм, поэтому в жилах его приятно бурлила кровь, а язык слегка заплетался.

– Доча! Здравствуй, доча! – пропел в телефон Иван. – Я ничего. Держусь. – Он икнул и прикрыл трубку рукой.

– Снова выпил? – укоризненно произнесла Маша. – Даже сейчас не можешь удержаться? В такое-то время.

– Молчи, доча! – Иван погрозил трубке пальцем. – Ты… что ты понимаешь! Сидишь там у себя в Америке, едрить ее… а мамка умерла, нет ее больше. Понимаешь, нет мамочки нашей…

Тут Иван снова заплакал, хлюпая носом и отирая слезы, катящиеся из красных глаз.

– Ты держись, пап. – Голос Маши смягчился. – Не пей. Заботься о здоровье. Я… я, может, приеду скоро к вам. Если получится.

– Приезжай, Марусенька, приезжай! И Юленьку привози! Вы теперь все, что у меня осталось. Борька со своей стервой Зойкой только и ждут, чтобы я вслед за Ниночкой отправился.

– Что ты такое несешь, пап! – Маша едва слышно вздохнула. – Связь дорогая, не могу больше говорить. Давай, не глупи. Целую.

– Целую, доча!

Она выключилась. Иван налил еще рюмку, закусил вчерашней оладушкой, испеченной Татьяной. Сел на диван, уронив руки.

Вот она, жизнь. Никому не нужная, пустая и одинокая жизнь. Детям он без надобности, Нинки нет. Работы нет. Деньги еще пока есть, что-то откладывали они с Ниной, но скоро и они закончатся. И хоть волком вой в четырех стенах – на помощь никто не придет.

Иван поколебался и набрал давнего армейского приятеля Семена. Раньше, в молодые годы, они близко дружили семьями. Потом Иван стал пить, а Семен, напротив, преуспел, организовал свой бизнес, фирму, предоставляющую ремонтно-бытовые услуги. Пути их разошлись, но несмотря на это периодически они перезванивались и иногда, правда редко, встречались пропустить по пиву.

– Здорово, Палыч! – приветствовал Ивана Семен. – Как жив-здоров? Про Нину твою в курсе. Соболезную. – Семен деликатно покашлял в трубку.

– Если честно, Сэм, хреново жив. – Иван тяжело вздохнул.

– Ты давай, держись, старик! Раскисать нельзя.

Иван поморщился. Как же все они достали его с этим «держись». Неужели нет какого-нибудь другого слова для таких случаев?

– Вот что, Сэм, поперли меня с работы. Так что я, как говорится, в свободном полете.

– Как поперли? – удивился Семен. – За что? Небось за пьянки твои вечные?

Иван подавленно молчал.

– Я так понимаю, тебе помощь нужна? – спросил напрямую Семен.

– Если можно, – неловко пробормотал Иван. – Может, у вас там нужны мастера?

– Не, братан, у нас полный комплект. Но ты погоди, не переживай. Я что-нибудь придумаю. Перезвоню тебе через денек-другой. Деньги-то есть у тебя?

– Пока есть.

– Ну вот и славно. Ты смотри там, меру знай. Горе горем, а так и белочку словить недолго.

– Ну что ты, я ни-ни, – пообещал Иван.

– Знаю я твое ни-ни, – вздохнул Семен. – Ладно, на связи.

Иван отложил телефон, подумал и налил себе еще стопку. Он сидел и вспоминал, как они с Ниной радовались, когда Маша поступила в иняз. До этого она два года занималась с репетиторами, окончила английскую школу с единственной четверкой, все остальные были пятерки. Для их скромной семьи это была победа. Иван и Нина ужасно гордились тем, что дочка выбилась в люди, будет учиться в престижном вузе, общаться с молодежью из высшего общества. И потом, когда Маша окончила институт с красным дипломом и ее пригласили переводчиком в крупную международную компанию, тоже были на седьмом небе от счастья. А напрасно. Именно там совсем юная двадцатидвухлетняя Маша встретила Генриха, солидного тридцатипятилетнего бизнесмена из Штатов. Он увлекся, потерял голову. Вот тут Нина и Иван забили тревогу – разница в возрасте большая, да и неизвестно, что за человек, а уже речь вовсю идет о том, чтобы увезти дочь далеко от родительского дома, в Америку. Маша только смеялась, глядя на их волнения и страхи: «Мам, пап, я ж не на луну лечу, а в самую лучшую страну в мире. Там все для людей, там возможности другие. Вот встану на ноги, вас туда перетащу. Хоть поживете по-человечески на старости лет!» Нина плакала, Иван угрюмо хмурился и наливал очередной стакан. Борька, тогда еще студент колледжа, как мог, успокаивал родителей:

– Да что вам, пусть едет. Родня в Америке – это же круто!

Вот и вышло, круче не бывает. Маша уехала и пропала. Сначала года полтора скучала по дому, по близким, – звонила, писала, обещала приехать. Потом родилась Юлька – и как отрезало. Редкие звонки раз в месяц, короткие эсэмэски – у нас все в порядке. Не нужны они стали Маше, не нужны. А тут и Борька женился, привел в семью Зойку. И пошло-поехало: скандал за скандалом, ненависть, отчуждение…

Может, с этого все и началось – Иваново пьянство, Нинина болезнь? Каждый нашел свою лазейку, убегая от тоски по их привычному, уютному мирку, который рухнул, разрушился, распался на обломки… Что поделать теперь, прошлого не вернуть. Надо выживать, хотя зачем это – Ивану не совсем понятно. Были бы рядом дети, внуки, тогда ясно. А когда днем и ночью один…

Иван вздохнул, вытер скупую мужскую слезу, набежавшую на глаза, и потянулся к бутылке.

5

Семен обещание сдержал, устроил Ивана в сервисный центр внештатным мастером-электриком. Без трудовой, по договору, на одиночные заказы. Заказы подворачивались нечасто, свободного времени у Ивана оставалось пруд пруди. И это было ужасно. Будь он занят с утра до вечера, может, и не думал бы постоянно о Нине, об обиде, нанесенной бывшим работодателем, о предавших его детях, об одиночестве. А главное – не смог бы беспрепятственно пить. Но Иван был свободен, за исключением тех редких моментов, когда ему звонили и вызывали на объект.

Его захватили тоска и отчаяние. Просыпаясь по утрам в пустой квартире, он лелеял лишь одну мысль – побыстрее приложиться к спасительной бутылке. С ней, палочкой-выручалочкой, жизнь казалась более или менее сносной, но лишь до того момента, когда хмель сходил на нет. Тогда нужно было снова бежать в магазин, покупать волшебное лекарство от лютой тоски. И так несколько раз на дню.

Иван старался не опускаться, следить за собой. Ежедневно принимал душ, стирал и гладил одежду, даже отжимался с гантелями по утрам. Но из зеркала на него смотрел все более затравленный и убитый мужик. Говорить ему было не с кем, и одинокими пьяными вечерами он вспоминал, как они с Ниной душевно беседовали. Сидели на диване перед телевизором и болтали обо всем на свете. Как же здорово все это было, а он, дурак, не понимал и не ценил своего счастья. Даже ссоры, которые были у них нередки в последние годы, – даже они сейчас вспоминались с особой теплотой и грустью. Потому что с кем сейчас спорить? Только с зеркальным шкафом в спальне…

В постоянном подпитии дни слились в одну серую, унылую череду. Иван не заметил, как наступило лето, как буйно зазеленели деревья во дворе. Грозы сменялись удушливым зноем, а он все ходил по привычной пыльной дорожке в «Пятерочку» и носил оттуда звенящие стеклом пакеты.

Затем и лето прошло. Пришел сентябрь с освежающей и ласковой прохладой, с чистым голубым небом и тихими дождями. Как-то утром Иван проснулся от сильной боли в животе. Что-то точно ножом буравило под ложечкой, выворачивая нутро наизнанку. Он привычно опрокинул стопку, думая, что это лучшее лекарство от любой боли, но не тут-то было – его скрутило еще сильней. Задыхаясь от невыносимой боли, Иван с трудом поднялся и, скрючившись в три погибели, побрел в кухню. Залез в шкафчик, где Нина хранила всякие лекарства, разыскал ношпу и кинул в рот сразу две таблетки. Минут через десять ему немного полегчало. Он выпил чаю, принял холодный душ. Проглядел сообщения на телефоне и нашел эсэмэску с заказом. Боль притаилась где-то внутри, оглушенная ношпой. Иван чуял ее, ноги у него дрожали, на лбу выступила испарина. Хотелось прилечь. Однако он заставил себя одеться, взять инструменты и поехал на вызов.

Заказчицей оказалась женщина средних лет, которой требовалось всего-навсего повесить люстру. Люстра была китайской, Иван такие терпеть не мог, с кучей дурацких висюлек, листочков, цветочков. Все это надо было собрать, свинтить, а хлипкие китайские детали норовили рассыпаться или согнуться прямо в руках. Он долго и кропотливо собирал проклятую люстру, затем встал на стремянку и стал крепить ее под потолок.

– Как красиво! – залюбовалась хозяйка. – Не зря столько денег за нее отвалила.

Иван хотел сказать, что зря, но сдержался и промолчал. Боль внутри снова начала оживать. Он заторопился, желая опередить ее, обогнать тот момент, когда она станет невыносимой. Стремянка качнулась, рука Ивана дернулась, обломок китайского листочка остался у него в пальцах. Женщина охнула и схватилась за сердце.

– Осторожней! Как же вы так! Это ж денег стоит, такая красота. Что теперь делать?

Иван с неприязнью смотрел на люстру. На его взгляд, отсутствие лепестка нисколько не портило и без того уродливый дизайн. Боль все разрасталась, словно в желудке расправляла крылья гигантская летучая мышь. Он хотел что-то сказать, но вместо слов с его губ сорвался стон. Хозяйка испуганно покосилась на него.

– Вам плохо?

– Нет, все нормально. – Иван из последних сил заставил себя завернуть оставшиеся шурупы и слез на пол.

– На вас лица нет, – недовольно сказала женщина. – И зачем они присылают больных? Только люстру испортили.

– Можно попить? – хрипло спросил Иван.

– Пейте. Вода в графине на кухне.

Он, согнувшись, вышел из комнаты. Добрался до кухонного стола, налил в чашку воды, жадно выпил. Надел куртку, ботинки и нетвердыми шагами побрел вниз по ступенькам. На улице ему стало хуже. Пришлось вызвать такси. Он ехал и кусал губы от боли. Внутри жгло огнем.

– У вас что-то болит? Может, в больницу? – участливо спросил молодой парнишка-водитель.

Иван молча покачал головой и стиснул зубы, чтобы снова не застонать. Едва войдя в квартиру, он набрал Борьку.

– Да, пап, – ответил тот кисло.

– Сынок, что-то плохо мне. Живот прихватило.

– Пить надо меньше, – усмехнулся Борька.

– Я не шучу, Борь. – Иван уже не мог сдерживаться и протяжно застонал.

– Да что там с тобой? – удивленно и испуганно проговорил Борька.

– Что, что, умираю! Вот что! Садись в машину и дуй сюда… – Иван хотел еще что-то добавить, но тут в глазах у него потемнело от всепоглощающей, запредельной боли. Внутри словно вулкан вскрылся и захлестал раскаленной лавой.

Иван уронил телефон и опустился на пол в прихожей. Последнее, что он увидел, была фотография Нины на комоде. Глаза ее смотрели грустно и тревожно. «Вот мы и свидимся», – мелькнуло у Ивана в мозгу, а дальше были непроглядная темень и глухая тишина.

6

Когда он открыл глаза, вокруг был сплошной белый цвет, зловеще яркий, точно вытравленный хлоркой. «Неужели Там так светло?» – это было первой Ивановой мыслью. Вторая была: «Где же Нина?» Он приготовился позвать ее и тут услышал надсадный и хриплый кашель. Кашель был вполне человеческий, мужской, а никак не с небесных пастбищ. Иван с трудом повернул голову вбок, но по-прежнему не увидел ничего, кроме ослепительной белизны.

– О, привет, друган! – отчетливо произнес тот, кто кашлял.

– Привет, – слабо ответил Иван. – А ты где?

– Да здесь я.

Послышался скрип кровати, шаги, и перед глазами Ивана возникло тощее лицо в небритой черной щетине. «Может, это черт?» – с опаской подумал Иван, лихорадочно вспоминая все свои совершенные за жизнь грехи. Вполне возможно, они потянули на ад, особенно пьянство. Вот поэтому и Нину не видать – она-то наверняка в раю…

Черт, однако, осклабился, демонстрируя металлические зубы, и откашлявшись проговорил:

– Серега.

– Серега? – не понял Иван. Черта зовут Серегой?

– Да ты еще совсем того… слабенький. – Щетинистый с сожалением покачал головой.

– Где я? – жалобно спросил Иван.

– Где? В больнице, где еще. Вчера тебя привезли и сразу в реанимацию. Прободение язвы. – Заросший причмокнул со знанием дела.

Иван молчал, пытаясь определить, где находятся части его тела. Кажется, ноги внизу. Он пошевелил пальцами. Вроде действуют. Теперь руки. Однако правая рука шевелиться не желала. Ее словно что-то пригвоздило, она была мертва и обездвижена. Иван заворочался, пытаясь разбудить руку.

– Эй, тихо ты, малохольный! Это ж капельница. Собьешь, сестра знаешь как ругаться будет.

Иван снова повернул голову и увидел висящий сверху прозрачный пакет. Постепенно он начинал чувствовать тело. Боли не было, на смену ей пришла страшная слабость. Такая, что голову поднять невозможно. Иван тихонько застонал. Серега аккуратно присел рядом на край кровати.

– Операция у тебя была. Антон Александрович сказал – с того света вытянули.

– Кто это, Антон Александрович? – Иван облизнул треснувшие губы.

– Доктор. Заведующий отделением. Человечище! Специалист, каких мало.

Иван кивнул.

– Значит, я тут со вчерашнего?

– Так точно, – Серега улыбнулся своими железными зубами, – всю ночь оперировали. Только полчаса назад привезли сюда, в палату.

Послышался скрип отворяемой двери, на Ивана дохнуло сквозняком.

– Ну как там наш больной? – раздался веселый молодой голос.

– Он! – шепнул Серега и быстренько слинял на свою койку.

Над Иваном склонился симпатичный мужчина лет тридцати пяти, светловолосый, с хитро прищуренными серыми глазами.

– Ну напугали! – произнес он шутливо-сердитым тоном. – Я уж думал, мы вас потеряем. Такое кровотечение внутреннее открылось… – Он покачал головой в белой шапочке. – Но вы не переживайте, Иван Павлович. Все образуется. Гемоглобинчик мы вам поднимем, посадим вас на диетку, проколем укольчики, и будете как новенький. А вот спиртное придется на время позабыть.

Иван доверчиво смотрел в ясное, открытое лицо врача. Он ему нравился, целиком и безоговорочно. Даже дурацкая и смешная манера говорить в уменьшительно-ласкательной манере о медицинских терминах: укольчик, гемоглобинчик, диетка. Врач подмигнул Ивану, проверил капельницу и широкими стремительными шагами вышел из палаты.

– Видал, какой? – проговорил Серега со своей кровати.

– Отличный мужик, – согласился Иван.

– А то. Его фамилия Трефилов. Он здесь главный на целых два этажа.

– А ты с чем лежишь? – поинтересовался Иван. – Тоже с язвой?

– С ней, родимой, – подтвердил Серега, – здесь таких много, пол-отделения. – Он вдруг скорчил уморительную мину. – Выпить хочется, смерть.

– А нельзя?

– Нет, конечно. Если Антон узнает, вообще убьет. Он нас, алкашей, лечит, с того света, понимаешь, вытаскивает, и все для чего? Чтобы свой желудок водкой разрушать? Для этого?

– Нет, конечно, – охотно согласился Иван.

После пережитого пить ему совершенно не хотелось. Хотелось спать. Закрыть глаза и погрузиться в дрему.

– Эй, спать нельзя, – потормошил его Серега. – У тебя же капельница.

Но тут пришла сестра и капельницу отключила. Иван благополучно уснул, а когда проснулся, у кровати на стуле сидел Борька.

– Ну пап, ты даешь. Я приехал, а ты без сознания на полу. Черный весь. Напугал до смерти.

«Напугаешь вас, – мрачно подумал Иван, – небось обрадовались до чертиков. Решили, что все, кранты».

– Тут тебе Зоя собрала то, что врач разрешил.

Борька деловито стал выкладывать из пакета на тумбочку бутылку воды, банку с каким то слизистым отваром, фруктовую пастилу. Иван вспомнил, что ничего не ел с тех пор, как очнулся после реанимации, но аппетита ни малейшего не почувствовал. Борька налил ему воды, он сделал пару маленьких глотков, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Там было тихо, боль, убаюканная лекарствами, крепко спала.

– Я пойду, – засобирался Борька, – Зоя дома ждет. Завтра на дачу. Ты отдыхай, набирайся сил. Я послезавтра заеду. – Он слегка сжал Ивану руку и ушел.

– Сын? – спросил Серега.

– Ага.

– Красивый. Но на тебя не похож.

– В мать, – тихо сказал Иван.

– А кстати, где супруга твоя? Что не пришла проведать?

– Умерла, – коротко бросил Иван и повернул голову к стенке.

– Прости, брат, – неловко проговорил Серега. – Я ж не знал.

– Ничего.

Иван почувствовал, как наваливается на него привычная тоска. Какая разница, дома он или в больнице – все равно Нину не вернуть, а Борька чужой, Зойкин. А Серега – что Серега, просто посторонний мужик. Ему не понять…

– Так ты из-за нее… – сочувственно произнес Серега. – Будет тут и язва, и инфаркт.

– Хватит с меня одной язвы, – вяло пошутил Иван.

– Вот и молодец, и правильно, – обрадовался Серега. – Горевать долго – это лишнее. Неправильно это. А ты поправляйся, мы с тобой гулять пойдем. Тут парк такой на территории, одно удовольствие. Погода отличная. Ты, главное, на ноги вставай.

– Постараюсь, – пообещал Иван, тронутый его вниманием и теплотой.

7

Потянулись долгие дни реабилитации. Трефилов разрешил Ивану вставать, потом потихоньку выходить из палаты и гулять по светлому, чисто вымытому больничному коридору.

– Только без фанатизма, – наказал он ему, – чуть-чуть походили и в постельку, отдыхать.

Иван послушно делал все, как велел завотделением. Минут пятнадцать медленно прогуливался мимо лавочек и кадок с цветами, заглядывал к сестричкам в процедурную, не спеша доходил до буфета, беседовал с буфетчицей бабой Зиной, сухонькой и бойкой старушкой, относившейся к нему с жалостливой симпатией. Муж бабы Зины спился и помер, и она сочувствовала всем больным в отделении, которые страдали от такого же пагубного пристрастия. Выслушав от нее, что пьянство страшный грех и доведет его до могилы, а также получив стакан теплого какао с восхитительно вкусной пенкой, Иван тем же путем шел обратно. Добравшись до палаты, он забирался под одеяло и дремал, а проснувшись, слушал новости или, без особой охоты, играл с Серегой в любимого им «дурака».

Недели через две Иван окреп настолько, что рискнул спуститься вниз и в сопровождении Сереги вышел во двор. По-прежнему ярко светило солнце, стояло чудесное сентябрьское утро. Они немного отошли от крыльца туда, где за асфальтовой дорожкой начинался парк. Листва только-только начала желтеть, а трава еще вовсю зеленела. На большой, обнесенной кирпичами клумбе пышным цветом разрослись охряно-рыжие бархатцы, окутывая воздух характерным терпким ароматом.

Иван и Серега сидели на скамейке под высоким, раскидистым кленом и молчали, блаженно подставив лица под ласковые солнечные лучи.

– Вот видишь, как все складывается, – сказал наконец Серега. – Уже гуляешь. Тебя еще раньше меня выпишут. Вот увидишь.

Иван кивнул в ответ, продолжая молчать. Он думал о том, что совсем не хочет выписываться отсюда. Тут хоть люди вокруг. Кормят сносно. Медсестрички приветливые, если и колят уколы, то не больно. Опять же, Серега рядом, пусть и невеликого ума человек, а тоже живая душа. А дома что? Снова пустота, мысли о Нине да жажда выпивки…

Они еще посидели немного и поднялись в палату. Через полчаса зашел Трефилов.

– Сюрприз! – Он по обыкновению был весел и полон энергии.

Распахнул дверь пошире, и Иван увидел Машу. Та стояла на пороге и смотрела на него, на глазах блестели слезы.

– Папа!

– Доченька! – Иван вскочил, позабыв, что двигаться ему нужно очень осторожно, и тут же охнул от боли.

– Тихо-тихо, – бросился к нему Трефилов. Бережно усадил на постель. – Сюрприз сюрпризом, а беречь себя необходимо. Подойдите, – велел он Маше.

Та приблизилась к кровати, стояла молча, теребя в руках белый носовой платочек.

– Машенька. – Иван протянул руки к дочери.

Она осторожно наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Выглядишь молодцом.

– Когда ты приехала? – Он не верил своему счастью.

– Вчера.

– Юленьку привезла?

– Нет. Джулия с отцом. У него отпуск, и он повез ее к своей родне.

– А разве я не родня? – робко уронил Иван.

– Пап, не надо, не начинай, – попросила Маша. – Там у них свои законы. Приходится подчиняться.

– Ну хорошо, хорошо. – Иван испугался, что она сейчас уйдет. – Сядь, посиди со мной.

– Конечно.

Она придвинула стул и села.

– Ты зачем прилетела?

– К тебе. Боря написал, что ты в больнице. Я сразу взяла билет.

Он смотрел на нее и не мог наглядеться. Красавица. Лицом в него, а обликом все равно в мать. Только бледненькая да худая. Но все равно хороша, глаз не оторвать.

– Как… как мама умерла? – тихо спросила Маша. – Мучилась она?

– Нет, – твердо ответил Иван. Незачем дочери знать правду о бессонных ночах, уколах, искусанных губах. – Нет, – повторил он, – просто уснула. Тебя перед смертью вспоминала. Не дождалась вот…

Маша вздохнула, из глаз ее полились слезы.

– Ну что ты, ну не надо, не плачь. – Иван обнял ее и прижал к себе, точно ребенка. – Я тебя… я так тебя люблю. Хочешь, бросай свою Америку, приезжайте сюда с Юлей, будем вместе жить. Семьей.

Маша улыбнулась сквозь слезы и покачала головой. В дверях показался Трефилов.

– На первый раз хватит, я думаю. Тем более сейчас не время для посещений. Завтра придете.

Маша послушно встала. Поцеловала отца еще раз и вышла из палаты. Серега, заинтригованный, глядел на Ивана.

– Дочка?

– Дочка. Из Америки прилетела.

– Ух ты! Круто. Красивая у тебя дочка. Жена, наверное, тоже была красивая.

– Да, – коротко ответил Иван.

Его грызли обида и тоска. Почему Маша не могла привезти Юльку? Почему не приехала похоронить мать? Где, когда они с Ниной сделали промашку, воспитали детей, которым теперь не нужны? Вроде ни в чем им не отказывали, водили в музыкалку, нанимали англичанку, зимой бегали всей семьей на лыжах, летом отдыхали на море. Отчего же эта отчужденность и равнодушие?

– Андреев, на укол! – крикнула из коридора сестричка Соня.

Иван медленно и тяжело встал.

– Ни пуха ни пера, – напутствовал его Серега.

В коридоре Иван наткнулся на Трефилова.

– Ну как, рады? – весело спросил его тот.

– Рад, – угрюмо ответил Иван. Доктор посмотрел на него с удивлением.

– Что-то непохоже. А я вам уколы прописал, витамины, поддерживающие иммунитет. Давайте-ка, Иван Павлович, поправляйтесь, нечего у нас залеживаться. Другим тоже нужно.

Иван что-то буркнул в ответ и пошел в процедурную.

– Работайте кулачком, – велела ему энергичная кудрявая Соня и туго затянула жгут на Ивановой руке. – Сейчас будете как новенький, – сказала она и ловко вколола иголку ему в вену. Было не больно, но чуть-чуть неприятно. – Ну вот, – она выдернула шприц, смазала место укола ваткой, пропитанной спиртом, и заклеила пластырем, – порядок. Завтра утром еще один.

– И сколько всего?

– Пока десять дней. А там, как доктор скажет.

– Понятно.

Иван покинул процедурную. Ему показалось, что чувствует он себя значительно бодрее. Идти во всяком случае было легче, и Иван вдруг ощутил, что проголодался. Он добрался до палаты и, достав из холодильника свои нехитрые припасы, соорудил бутерброд с сыром. Сходил в столовую, налил себе кипятка, заварил чаю и, вернувшись, с удовольствием принялся за еду. Серега, глядя на него, тоже захотел подкрепиться.

Они сидели, чаевничали и говорили за жизнь. Иван чувствовал, как обида на Машу постепенно проходит, уступая место радости, что она тут, в Москве, все-таки приехала, не бросила его в трудную минуту. Серега рядом уютно жевал бутерброды, и Иван невольно разоткровенничался, стал рассказывать ему про Нину, про то, как они познакомились, как жили, как внезапно и грозно вмешалась в их жизнь неумолимая болезнь. Серега внимательно слушал, время от времени поскребывая щетинистую щеку и сочувственно кивая.

8

С этого дня Иван стал медленно, но верно идти на поправку. Серегу вскоре выписали, и Иван каждое утро гулял один в больничном парке. Маша приходила ежедневно, приносила полные сумки продуктов, благо Трефилов расширил строгую Иванову диету и разрешил ему питаться разными вкусностями.

На место Сереги положили новенького, пожилого лысого мужика с панкреатитом. Лысого звали Николаем, дружелюбием Сереги он не отличался, целыми днями лежал в кровати и смотрел спортивные передачи на планшете или разгадывал кроссворды. Его навещала жена, полная, румяная женщина, пахнущая крепкими до приторности духами. Она подолгу сидела в палате, что-то шептала мужу на ушко и тонко визгливо хихикала. После ее ухода в воздухе долго витал резкий, тошнотворно-сладковатый запах. Ивана они оба раздражали непомерно. Он еще острей чувствовал свое одиночество и старался уйти из палаты и не возвращаться как можно дольше.

Сентябрь меж тем подошел к концу, зарядили дожди, листья кленов покраснели и начали опадать. Однако Иван все равно шел на улицу. Маша подарила ему зонт, красивый, дорогой, черный с перламутровой тростью, и он часами прогуливался по аллее, топча ботинками золотисто-багряную листву и разглядывая покрытое тучами небо. Для тех же моментов, когда дождь переставал, Иван облюбовал скамейку недалеко от своего корпуса, крепкую, недавно выкрашенную в зеленый цвет. Это была та самая скамейка, на которой они когда-то сидели с Серегой. Теперь Иван сидел тут один и с интересом наблюдал за жизнью больницы. Мимо проходили больные, особенно много их было почему-то из травматологии – все в гипсах и повязках, с костылями и палками. Днем в обед пробегала стайка симпатичных медсестер, и Иван даже запомнил некоторых по именам. Ближе к вечеру по аллее шли врачи, закончившие дежурство. Они направлялись к стоянке, где были припаркованы их автомобили. Постепенно Иван привык к своему занятию, оно было для него сродни кино и здорово отвлекало от тягостных мыслей…

А потом неожиданно наступило бабье лето. Дожди прекратились, на небе не было ни единого облачка, клены приосанились и передумали терять листву. В один из таких дней к Ивану пришла Маша, и они долго сидели на скамейке, говорили обо всем – о Нине, о Юльке, о Машином детстве.

– Ты только не спеши уезжать, – попросил ее Иван. – Побудь еще немного. Потом ведь неизвестно, когда сподобишься.

– Я не уезжаю, – успокоила его Маша. – Дождусь, пока тебя выпишут.

При мысли о выписке и возвращении в пустую квартиру Ивану снова стало тоскливо. Маша ушла, а он продолжал сидеть на скамейке, и в голове у него были невеселые мысли…

– У вас не занято? – Приятный женский голос вывел его из раздумья.

Иван поднял глаза – прямо перед ним стояла женщина, примерно его ровесница или чуть младше. Она была одета в длинный цветастый халат, поверх него – небрежно наброшенная куртка, на ногах уличные туфли без каблука. Лицо у женщины было миловидным, но бледным, под глазами тени, а сами глаза редкого зеленого цвета. Все это Иван успел рассмотреть в одно мгновение, так как незнакомка стояла совсем близко.

– Садитесь, конечно. – Он на всякий случай подвинулся, хотя сидел и так с краю.

Женщина села, закинув ногу на ногу и уронив на колени изящные худые руки с длинными, красивыми и хрупкими пальцами.

– Гуляете? – спросила она Ивана чуть погодя.

– Да, сижу вот.

Он ощущал неловкость и одновременно какое-то странное возбуждение. Незнакомка была явно интересной внешне, в ней чувствовались порода и шарм. Этого никогда не было в Нине, хорошенькой от природы, но простоватой, курносой и широкоскулой. Иван боялся таких женщин, они были ему непонятны и вызывали смущение.

– Правильно делаете, что гуляете, – проговорила незнакомка, – скоро погода испортится и придется целый день сидеть в палате, а там страшная духота.

Голос у нее был совсем молодой, низкий и необычайно волнующий. Иван, видя такое расположение со стороны дамы, немного осмелел.

– А вы тоже пациентка? – спросил он, стараясь не смотреть так уж в упор на ее правильное, точеное лицо.

– Да. Лежу вон там, – она махнула рукой в сторону соседнего корпуса, – надоело до смерти. Домой хочу.

– А с кем вы дома живете? – неожиданно для себя вдруг спросил Иван.

– Одна живу. С мужем разошлись уже десять лет как.

– Жаль, – проговорил Иван, чувствуя, что ему вовсе не жаль, что у незнакомки нет мужа, а наоборот, этот факт его радует.

– Мне кажется, нам нужно представиться, – сказала женщина и улыбнулась, обнажая чудесные ровные и белые зубы. – Лидия.

Она протянула Ивану тонкую кисть. Он бережно пожал хрупкие пальчики и произнес:

– Иван, – подумал и затем прибавил: – Иван Павлович Андреев.

– О, как официально. – Лидия тихо засмеялась. – А я Лебедева. Лидия Лебедева.

– Очень приятно. – Иван вдруг понял, что улыбается. Кажется, он улыбался впервые после смерти Нины. Впервые за почти полгода.

– Правда, красиво здесь? – спросила Лидия и кивнула на золотые листья клена под ногами.

– Правда, – серьезно согласился Иван. Его разбирало любопытство, и он спросил, поколебавшись: – Сколько вам лет, Лидия?

Она взглянула на него, и в глазах ее было кокетство.

– А вас разве не учили, что женщину неприлично спрашивать о возрасте?

– Такой женщине, как вы, ничего не повредит. Вы… очень красивая, Лидия… Лида, можно так?

– Конечно, можно. – Она подумала и добавила: – Мне сорок пять.

– Я бы не дал вам и сорока, – сказал Иван.

– Спасибо. Приятно слышать.

– Когда вас выписывают? – Он вдруг забеспокоился, что Лидия выглядит вполне здоровой, не считая бледности, и завтра ее может уже не быть в больнице. Она вздохнула:

– Не скоро. Проклятые анализы. Гемоглобин никак не хочет подниматься.

– У меня тоже, – сказал Иван и засмеялся.

Она тоже засмеялась.

– Слушайте, что мы сидим здесь, как два старика? Давайте пройдемся, – предложил Иван.

– С удовольствием.

Они встали и медленно побрели вдоль аллеи. Иван то и дело глядел на хрупкую фигурку в длинном, до пят, халате.

– Вам не холодно? – заботливо поинтересовался он.

– Нет. Наоборот, жарко. Но я вынуждена кутаться, иммунитет на нуле, чуть что, подцепляю простуду.

Они еще поговорили о всякой ерунде – о том, кто сколько здесь лежит, у кого какой врач, как кормят в больничной столовой, за разговорами не заметив, как сделали круг по аллее и вернулись к скамейке. Бледное лицо Лидии слегка порозовело, зеленые глаза блестели. Легкий теплый ветерок растрепал ее аккуратно подстриженные каштановые волосы.

– Как же хорошо вот так поболтать с кем-то понимающим, – призналась она. – В палате все старушки, у них то тут, то там колет, режет, ноет. Ни о чем другом и слушать не могут, как о своих болячках. Скука ужасная.

– Так приходите сюда вечером, поболтаем, – совершенно осмелев, предложил Иван.

Она засмеялась, смех ее был чистым и звонким, точно колокольчик. Потом с готовностью кивнула:

– Обязательно приду.

Он проводил ее до корпуса, посмотрел, как она заходит в стеклянные двери. Постоял немного и пошел к себе.

9

Он сам себе боялся признаться, что с нетерпением ждет вечера. Ему было стыдно перед Ниной, будто та могла видеть, как он увлекся посторонней женщиной. Да еще какой! Видно же, что Лидия птичка высокого полета, наверняка с образованием, начитанная, умная. Вон и речь у нее правильная, слова выговаривает четко, фразы строит красиво, шутит тонко и изысканно. Ивану нравились ее шутки и весь ее облик, утонченный, меланхолический, такой далекий от его обычной жизни и привычного окружения. Она казалась ему легкой, невесомой, чистой и утоляющей печаль, как глоток родниковой воды в изнурительный зной. И такая женщина одна, без мужа столько лет?

Иван едва дождался окончания тихого часа. Пополдничал и вышел во двор. Скамейка была пуста, и он почувствовал укол тревоги. Вдруг Лидия не придет? Может, он не понравился ей, а разговаривала она с ним из вежливости, ясно же, что воспитанная, так просто человека не обидит. Иван подумал, что, если она сейчас не появится, он пойдет в соседний корпус на ее поиски. Только он так решил, как увидел Лидию в конце аллеи.

Она, как и утром, была в халате, но вместо куртки надела теплое пальто, черное, с крупными красными пуговицами. Голову ее украшала задорная беретка. Она неудержимо напомнила Ивану Эдит Пиаф, в детстве у него была пластинка, на обложке которой красовался портрет маленькой француженки, похожей на воробушка. Ивану нравились ее песни, низкий грассирующий голос.

– Добрый вечер! А вот и я, – весело поздоровалась Лидия. – Ну, что будем делать? Сядем или прогуляемся?

Иван придирчиво оглядел ее наряд на предмет непроницаемости для ветра и вечернего холода.

– Я утеплилась, – доложила Лидия, поймав его взгляд.

– Тогда пойдем. Сходим в кафе, это тут рядом, сразу за оградой.

– А можно? – испугалась она. – Это же за территорией.

– Можно, ничего не будет, – успокоил он ее.

Они, не торопясь, добрели до ворот, вышли на улицу и заглянули в маленькую кофейню, примостившуюся прямо напротив больничной ограды.

– Что вы будете? Чай, кофе?

Иван был необычайно рад, что Маша как раз сегодня оставила ему немного денег, наказав купить себе что-нибудь вкусненькое.

– Кофе. И вон ту корзиночку. – Лидия показала пальчиком в стекло, за которым на полке красовалась свежее пирожное с ягодами и взбитыми сливками.

– Понял!

Иван заказал корзиночку, кофе и зеленый чай для себя. Они уселись возле окна за маленьким столиком.

– Господи, прямо праздник какой-то, – радостно проговорила Лидия, – гуляют со мной, кофе поят. Когда это все было?

– Неужели за вами никто не ухаживал? – не поверил Иван.

Ему казалось, за Лидией толпы должны были бегать. Она покачала головой и улыбнулась:

– Нет. Кому я нужна, вечно болеющая доходяга. Вот и муж сбежал, не понравилось ему вечно нянькаться со мной.

– А дети у вас есть?

Лидия на секунду замялась.

– Есть. Дочка.

– Она приходит к вам сюда?

– Редко. У нас… мы не очень ладим.

– Вот и у нас с сыном так же, – признался Иван.

Сердце его тихо трепетало, Лидия вызывала у него щемящую жалость и восторг. Ему хотелось обнять ее, укрыть от ветра и болезней. Оберегать и баловать. И смотреть, смотреть в эти изумрудно-зеленые глаза.

Он собрался с духом и коснулся ее руки. Она перестала есть и вопросительно глянула на него.

– Вы что-то хотели?

– Нет, ничего. Просто мне захотелось до вас дотронуться.

– Я нравлюсь вам? – просто спросила она.

– Очень. Я… никогда не изменял Нине. Никогда.

– Нина – это жена?

– Да. Она умерла этой весной.

– Бедная. Как жаль. – Лидия закусила губу.

– Вы ешьте, я вас отвлек, – неловко произнес Иван.

– А почему вы вспомнили про жену?

– Потому что… потому что мне не нравилась ни одна женщина, кроме нее. Раньше. Пока я не встретил вас.

– Что же теперь? – Она лукаво опустила глаза и принялась ковырять ложечкой пирожное.

– Теперь мне нравитесь вы.

Иван выпалил это одним духом и замолчал. Она тоже молчала, продолжая терзать корзиночку.

– Я вас обидел? – спросил он с грустью. – Что-то не то сказал? Вы же просто… просто сели на скамейку. Поболтать. Да? А я говорю глупости всякие…

– Ваня. – Голос ее звучал мягко и вкрадчиво. – Простите, что я вас так называю. Мне… очень нравится то, что вы говорите. Ваши всякие глупости. Говорите еще – я с удовольствием послушаю.

– Но вам действительно хорошо со мной? Интересно? Я же неотесанный чурбан в сравнении с вами. И старый уже.

– Нет, вовсе вы не старый. – Лидия наконец расправилась с корзиночной и теперь пила кофе, смешно, малюсенькими глотками, словно птичка.

«Эдит Пиаф», – подумал Иван, и у него закружилась голова.

Она допила кофе и взглянула на маленькие часики на запястье.

– Наверное, пора возвращаться. Уже поздно, врачи будут ругаться.

Иван с неохотой кивнул и встал. Он снова, как и утром, проводил Лидию до корпуса, помахал ей рукой через стеклянную дверь.

Он шел к себе и думал, что многого в жизни не знает, несмотря на солидный возраст. Например, что можно вот так, в одночасье, почувствовать себя живым и молодым, избавиться от одиночества, найти родственную душу и понять это с оглушительной ясностью, даже несмотря на то, что толком ничего не знаешь об этой душе…

С этой мыслью он зашел в палату. Сосед громко храпел. Иван разделся и забрался под одеяло. Сон не шел, слишком велико было возбуждение. Перед глазами стояло лицо Лидии, ее доверчивые глаза, розовые губы, каштановые пряди у виска. Иван ворочался почти до утра, и на рассвете наконец задремал, блаженно улыбаясь во сне, словно влюбленный юноша.

10

Они стали встречаться на заветной скамейке каждое утро и каждый вечер. Если было тепло, сидели под кленами, если прохладно, гуляли по парку, иногда выходили на улицу и пили кофе в полюбившейся им маленькой кофейне. Они так и не перешли на «ты», и Ивану это очень нравилось. Он не желал никуда спешить. Ему хотелось наслаждаться каждым мгновением, проведенным вместе с Лидией, просто смотреть на нее, слушать звук ее голоса, ее тихий, милый смех. Иногда она брала его под руку, и тогда он был на верху блаженства.

Его поражало в Лидии то, что она напрочь была лишена цинизма, присущего людям их возраста. Обо всем она судила с той наивностью и чистотой, которые бывают лишь в юности. Когда Иван, бывало, жаловался ей на Борьку с Зойкой, а также на Машу, позабывшую родителей в своей Америке, она неизменно с улыбкой успокаивала его, уверяя, что все они желают ему лишь добра. Защищала она от его нападок и неприветливого соседа по палате, и его визгливую супругу, и бывшего начальника, который уволил Ивана за пьянки. Он как-то не выдержал и упрекнул ее в излишней доверчивости, и Лидия просто ответила:

– У меня с детства порок сердца. Врачи сначала говорили, что я не доживу до десяти лет. Потом – что умру раньше, чем мне исполнится двадцать. Затем – что я никогда не стану матерью. Я привыкла радоваться каждому прожитому дню, любое, самое незначительное хорошее событие воспринимать как подарок судьбы. Я просто не замечаю плохого – зачем тратить на него силы и время, которых и без того мало.

Ивана ужасно огорчило то, что она сказала. Он не хотел и думать о том, что Лидия серьезно больна. Быть этого не может – вот же она, сидит рядом на скамейке, глаза ее смеются, на щеках легкий румянец от их долгих прогулок. Иван решил, что Лидия по-женски сгущает краски, преувеличивая опасность и тяжесть своей болезни.

Так пролетела неделя. Трефилов и Маша не могли нарадоваться на Ивана. Трефилов заговорил о выписке. Впервые эта тема не расстроила Ивана. Он больше не боялся одиночества, он знал, чем займется, когда его выпишут – будет ходить в больницу к Лидии, носить ей передачи, фрукты, конфеты, ее любимые пирожные. Будет гулять с ней в больничном парке и ждать, пока она окончательно поправится.

То ли от длительного пребывания на свежем воздухе, то ли от лечения гемоглобин Ивана, долгое время державшийся на низкой отметке, пришел наконец в норму, и Трефилов отменил ему уколы. Иван, радуясь свободе, решил провести с Лидией весь день, накормить ее обедом в их любимом кафе, а после до самого вечера прогуливаться по парку. По такому случаю он с утра примарафетился, сменил старенький спортивный костюм на джинсы и пуловер, которые принесла ему из дома Маша. Тщательно причесался, оглядел себя в крошечном палатном зеркале и спустился вниз. Там он нос к носу столкнулся с Серегой – тот стоял на крыльце и держал в руках пакет с яблоками.

– А я к тебе! – радостно заявил Серега. – Соскучился, брат. Вот, яблочки принес. – Он сунул пакет в руки растерянного Ивана. – Как ты тут? Не выписывают еще?

– Выписывают. На следующей неделе. – Иван постарался скрыть досаду. Лидия наверняка уже ждала его на скамейке, и он не хотел опаздывать ни на минуту.

– Слушай, выглядишь просто отлично, – похвалил его ничего не заметивший Серега. – Прямо помолодел на десять лет. Вот что значит трезвая жизнь! Идем, прогуляемся?

Иван понял, что отвязаться от Сереги не удастся. Да и негоже это, не по-мужски – приятель пришел его навестить, а он слиняет себе к чертям собачьим.

– Послушай, я тебя сейчас с одним человеком познакомлю. Хочешь? – спросил он у Сереги.

– Еще спрашиваешь! Конечно, хочу. Я тут одурел совсем с тоски и скуки. А что за человек? Тоже желудком мается? Небось наш коллега? – Серега весело подмигнул и щелкнул себя по горлу.

– Не коллега, – серьезно проговорил Иван. – И не язвенник. Это женщина.

– Иди ты! – Серега свистнул. – Баба? Так ты тут с бабой познакомился? Вот оно в чем дело! То-то, я гляжу, хвост распушил, как павлин.

– Ты это, Серег, поосторожней только. Она… как тебе сказать, она мне очень дорога.

– В смысле дорога? – не понял Серега. – Ты бабки на нее тратишь, что ли?

– Эх, Серега. – Иван хлопнул приятеля по плечу и усмехнулся: – Какие бабки? Дорога это значит дорога, душой, так сказать.

– Душой? – Серега почесал затылок. – А телом?

– Иди ты. – Иван сердито плюнул.

– Понял, понял, не сердись, друг. Пойдем, познакомишь меня со своей дамой сердца.

Они спустились со ступенек и подошли к скамейке. Там было пусто.

– Сейчас придет. – Иван взглянул на часы. Лидия должна была быть на месте уже минут пять, а то и больше. – Сейчас.

– Да ты не нервничай так, – успокоил Серега, заметив, как напряглось лицо Ивана. – Придет твоя мамзель. Куда ей тут деваться?

Они сели на лавочку, но разговор не клеился. Иван был как на иголках. Вдруг Лидия пришла пораньше и не дождавшись его ушла? Замерзла? Или обиделась?

Они прождали еще минут пятнадцать. Серега вопросительно взглянул на Ивана. Тот пожал плечами.

– Я пойду, пожалуй, – неуверенно проговорил Серега, – а ты не расстраивайся. Может, она себя неважно почувствовала. Или прилегла и заснула, такое бывает, особенно в больнице. После обеда наверняка объявится.

Иван молча кивал. На сердце у него было неспокойно. Хотелось, чтобы Серега наконец ушел. Тогда можно будет сходить в корпус, разыскать там Лидию и выяснить, что случилось.

Он проводил Серегу до ограды и снова вернулся на скамейку. Лидии по-прежнему не было. Он ходил взад-вперед, ругая себя на чем свет стоит. Что за дурак старый, целую неделю общался с человеком и не догадался взять ее номер! Сейчас бы позвонил и не нужно было бы волноваться.

Все же Иван решил в корпус к Лидии не ходить, подождать до вечера. Мало ли почему она не пришла? Может надоело ей, устала. Или действительно прилегла после завтрака да и задремала.

Небо нахмурилось, начал накрапывать дождик, сначала мелкий, потом все сильнее. Иван, ежась на ветру, поспешил в свой корпус. Все время до полдника он провел, глядя в окно, из которого была видна мокрая одинокая скамейка. К пяти часам дождь кончился, и Иван, как часовой, снова нес вахту под кленами. Лидии не было. Он ждал ее до темноты. Несколько раз подходил к ее корпусу, нерешительно топтался у дверей. Его охватил страх. Он был почти уверен, что Лидии наскучило его общество, и, возможно, уже давно. Просто из-за хорошего воспитания она не стала ему этого говорить. Но, видно, терпение ее сегодня кончилось. А может, ее выписали и она ничего не сказала ему и по-тихому исчезла…

Ивана охватило отчаяние. Вконец замерзнув, он наконец ушел в корпус и поднялся к себе на этаж. Дежурная сестра отругала его за слишком долгое отсутствие.

– Распустил вас Антон Александрович, ведете себя точно на курорте, хочу ушел, хочу пришел. Это больница, а не отель пять звезд.

Иван молча выслушал замечания и пошел в палату. В окно робко заглядывал молодой месяц, сосед мирно спал. «Как же так, Лидия, – думал Иван, опершись локтями на широкий подоконник и обхватив руками голову. – Где же ты? Где ты, милая Лида?»

Утром он почувствовал себя совсем неважно. Закололо сердце, разболелся затылок. Дежурная сестра измерила давление и покачала головой:

– Высокое. Хотите, уколю? Но потом нужно полежать.

– Не хочу. – Иван поспешно выдернул руку из манжеты. – Я сам. Я так.

Он почти бегом вышел из процедурного кабинета. На улице было ветрено. За ночь клен лишился половины своей листвы, и оголенные ветви одиноко чернели на фоне серого, обложенного тучами неба. Он терпеливо ждал, но Лидии и след простыл. Иван наконец решился. Зашел в корпус, подошел к справочному окошку.

– Не подскажете, в какой палате лежит Лидия Лебедева?

Пожилая регистраторша в очках долго смотрела в экран компьютера. Потом недовольно покачала головой.

– Нет такой.

– Как нет? Она у вас лежала, еще позавчера!

– Нету. Может в другом корпусе?

– В этом! – не унимался Иван. – Я сам ее провожал сюда целую неделю. А вчера она не пришла на скамейку. Я волнуюсь, может случилось чего?

– Мужчина, тут больница, а не дом свиданий, – сердито проговорила женщина. – Говорю вам, никакая Лидия Лебедева у нас не лежит. Вы что-то напутали. И время уже позднее!

– Но что же мне делать? – в отчаянии произнес Иван.

– Спросите завтра в приемном отделении. Там сведения обо всех больных. Наверное, вы все-таки перепутали корпуса. А сейчас идите к себе, увидит вас тут начальство, меня уволят.

Иван нехотя отошел от окошка. Он был в полном недоумении. Не мог же он сойти с ума – он семь дней подряд видел, как Лидия заходила в стеклянные двери. Видел, как улыбалась ему и махала рукой. И ему говорят, что она здесь не лежит?

Он едва вытерпел ночь, а наутро в десять, сразу после обхода, был уже в приемном. В новом окошке теперь уже молодая симпатичная девушка, быстро проглядев экран, бодро объявила:

– Нету Лидии Лебедевой. Есть Татьяна Лебедева, в травматологии, есть Лидия Каркадзе, в гинекологии. Лидии Лебедевой нет.

– Да как же так? – не выдержав, взорвался Иван. – За кого вы меня все тут держите? Мне нужен человек, женщина! Она была здесь, в этой вашей чертовой больнице! Смотрите внимательней!

– Я смотрю внимательно, – спокойно проговорила девушка. – А вы, если не прекратите хулиганить, будете иметь дело с охраной.

Она кивнула на здоровенного двухметрового парня, стоявшего у входа. Иван кое-как взял себя в руки.

– Пожалуйста, я прошу вас! Не сердитесь, я не хотел вас обидеть. Посмотрите еще. Лидия Лебедева, 45 лет. Она должна лежать в кардиологии.

Девушка покачала головой. Иван отошел от окошка, чувствуя, как сжимается сердце и стучит кровь в висках.

– Мужчина! – окликнул его негромко чей-то голос.

Он вздохнул и обернулся. У колонны стояла седая старушка санитарка в белом халате, в руках у нее была стопка историй болезни.

– Вы меня? – растерянно спросил Иван.

– Вас. Вы ведь ищите Лидию Лебедеву?

Взгляд у старушки был спокойный и доброжелательный. Иван подошел к ней и встал рядом.

– Да, ищу. Вы ее знаете? Знаете, где она?

Санитарка сделала рукой жест, предлагая следовать за ней. Они отошли чуть дальше в коридор, где было меньше народу.

– Где она? – Иван с надеждой посмотрел на старушку.

– Лидия Лебедева умерла, три года назад. Она лечилась во второй кардиологии, у нее был порок сердца.

– Что?! – Иван невольно покачнулся и ухватился за крашеную стену. – Я… я не понимаю.

– А что тут понимать? – все так же спокойно проговорила санитарка. – Лидия Лебедева мертва. Давно. Ты кто ей будешь? Знакомый?

– Знакомый, – заикаясь, пробормотал Иван.

– Что ж ты раньше не пришел, знакомый? – Старуха посмотрела на него с укоризной. – Она долго болела, с полгода. И никто ее не навещал, ни одна душа. А теперь что… – Она махнула рукой и хотела идти, но Иван схватил ее за халат.

– Этого не может быть!

– Чего?

– Я видел Лиду живой и здоровой. Только позавчера вечером видел! Она ушла в свой корпус. И исчезла! Она не могла умереть три года назад! Это бред!

Старушка покачала головой:

– Э, милый, а я смотрю, ты не в себе. Откуда ты такой явился?

– Тут у вас лежу.

– Не в неврологии, часом?

– В гастроэнтерологии.

– Небось пьешь? – Санитарка кивнула понимающе.

– При чем тут пьешь? Мне нужна Лида! Я не могу без нее.

– Померла твоя Лида. Раньше думать надо было.

С этими словами старуха вырвала халат из рук Ивана и ушла. Он постоял немного, оглушенный, и нетвердой походкой двинулся в свой корпус.

У крыльца стоял Серега, Иван машинально заметил, что тот оделся понарядней, и ботинки у него сверкают гуталиновым блеском. «Это он на Лидию впечатление хочет произвести», – мелькнуло у него в голове. На Лидию… А Лидии нет. Он сходит с ума, неделю общался с женщиной, которой три года как нет на свете. Успел влюбиться в нее…

– Привет! – Серега радостно замахал ему и бросился навстречу. – Ну что, нашел свою зазнобу? Познакомишь?

Иван отрицательно мотнул головой.

– Нет? – разочарованно протянул Серега. – Почему? Боишься, что я ее уведу? Так ведь ты ж мой дружбан, я ни-ни. Только гляну одним глазком.

– Я сказал, нет. – Ивану показалось, что асфальт под ногами качается.

Лицо Сереги стало двоиться у него перед глазами.

– Эй, ты чего? – Цепкая Серегина пятерня легла ему на плечо. – Ты серый весь. Нехорошо тебе? Что стряслось? Где ты был?

– Лидию… искал… – задыхаясь выдавил Иван.

– И что?

– Умерла она.

– Как умерла? – Глаза Сереги едва не выскочили из орбит. – Когда?

– Три года назад.

Воцарилась многозначительная пауза.

– Ты вот что, Ваня… – голос Сереги стал вкрадчивым и тихим, – пойдем… пошли, я тебя в палату… ты выпил, что ли? Вроде не пахнет. – Он принюхался и, взяв Ивана под руку, решительно потащил к дверям. – Идем, идем. Тебе надо прилечь. Нехороший ты.

Иван послушно шел рядом, едва перебирая ватными ногами. Вокруг него все кружилось, звуки становились тише и тоньше. Он словно во сне зашел в лифт, вышел оттуда, добрался до палаты. Серега заботливо уложил его в кровать.

– Лежи. Я за доктором.

Иван прикрыл глаза и провалился в свинцовую мглу…

11

– Нет, вы только подумайте! Все лечение коту под хвост. – Маша в отчаянии смотрела то на Ивана, лежащего в кровати, укрытого одеялом до подбородка, то на Борьку, стоящего рядом. Тот кивал, всем своим видом показывая осуждение и согласие с сестрой.

– Его тут лечат-лечат, а он за старое! Как только тебе не совестно, пап! – Маша сердито всхлипнула и отерла глаза.

– Тебе нельзя пить! У тебя операция была! Как ты не понимаешь?

– Да говорю же, не пил я, – слабым голосом пробормотал Иван. – Вот вам крест, не пил.

– А что тогда бред несешь? Про женщину, которая умерла три года назад, а ты с ней якобы сейчас познакомился? Нечего тут глазами хлопать, твой приятель все рассказал. Сказал, что нашел тебя в полуобморочном состоянии, и ты твердил про какую-то Лидию из гинекологии…

– Из кардиологии, – мрачно поправил Иван.

Он готов был задушить Серегу – болтун хренов! Дернул же черт рассказать ему про Лидию…

Иван сурово посмотрел на детей.

– Это не бред. Это правда.

Маша устало уронила руки.

– Ну вот, опять. Ты хоть понимаешь, что убиваешь себя? Давление зашкаливает, кардиограмма плохая. Того гляди, язва опять откроется. Откуда эти галлюцинации? Впору тебя в психиатрию переводить.

– А лучше сразу в наркологию, – подала голос Зойка, которую Иван не сразу заметил. Она пряталась за спиной у Борьки и теперь выскочила вперед. – Надо решать вопрос ребром. Не хочет жить по-человечески, будем кодировать.

Маша поморщилась.

– Подожди ты, кодировать. Я еще сегодня с врачом поговорю. И ведь надо же, уже хотели выписывать его, так на тебе.

Иван слушал споры по поводу себя и понимал, что ему до лампочки. Все они ему до лампочки, со своими нотациями, с глупыми подозрениями. Ему нужна Лидия. Не может быть, чтобы она умерла или чтобы ее вовсе не было, а он ее придумал в своем больном воображении. Она была. И есть. Надо найти ее. Но говорить никому ничего не стоит, иначе его просто-напросто закроют в психушке.

– Пап, ну что ты молчишь? – Маша снова смахнула слезы. – Обещай, что будешь умницей. Доктор тебе назначил новые уколы, успокоительные. Ненадолго, дней на пять. Ты лежи в палате, не выходи на улицу, холодно уже, дожди. Через пять дней мы тебя заберем домой. Надеюсь, за это время тебе станет лучше.

Иван упрямо молчал.

– Да что с ним разговаривать, – досадливо проговорила Зойка и сощурила густо подведенные глаза. – В наркологию и под капельницу…

Маша нагнулась, поцеловала Ивана. Затем вышла из палаты, увлекая за собой брата и его жену.

Днем пришел Трефилов.

– Ну что вы, Иван Павлович? Расстраиваете детей. Дочка ваша плачет все время. С чего вдруг у вас галлюцинации?

– Нет никаких галлюцинаций, – доверительно проговорил Иван. – Вы… может, вы ее помните? Лидия Лебедева, лежала тут у вас в соседнем корпусе три года назад.

Трефилов помолчал, морща лоб.

– Нет, не помню такой. В любом случае чудес в этой жизни не бывает. Женщина, умершая три года назад, не могла с вами сейчас гулять во дворе. Вы это понимаете?

Иван видел, что врач относится к нему без пренебрежения, по-доброму и даже с пониманием.

– Но я же… я видел ее. Держал за руку. Поил кофе. Не мог же я все это сам себе выдумать?

Трефилов похлопал его по одеялу.

– Человек – создание хрупкое. А его психика – вещь вообще до конца неизученная. У вас был сильный стресс от смерти жены. Да еще тяжелая болезнь. В таком состоянии возможно все.

– То есть вы считаете… Лидия мне привиделась?

– Только так, дорогой мой, только так. Еще раз повторяю – чудес на свете не бывает.

С этими словами Трефилов поправил на Иване одеяло и вышел из палаты. Вскоре пришла сестра и сделала ему укол.

На Ивана навалилось отчаяние. Оно было еще чернее и беспросветнее, чем после смерти Нины. Лидии нет. Он сам себе ее придумал. Но как тогда быть со словами старой санитарки? Совпадение? В конце концов, на свете огромное количество женщин, носящих имя Лидия Лебедева. Одна из них действительно могла три года назад лежать в кардиологии. А Иван, видимо, слышал где-то подобное сочетание имени и фамилии, и теперь неожиданно они всплыли в его памяти вот таким причудливым образом.

Время тянулось медленно, по каплям, ненужное теперь, пустое время. Не надо никуда идти, нечего ждать, не на что надеяться. Иван все время спал. Возможно, сонливость была побочным действием уколов. А может быть, так его мозг спасался от глубокой душевной травмы. Он не понимал, сколько дней прошло. На улицу его не выпускали, он сидел в палате. Когда не спал, вставал и смотрел в окно, плачущее дождливыми каплями. Клен совсем облетел, на асфальте пузырились лужи. Скамейка казалась черной, на ее спинке сидели голуби, мокрые и сердитые.

Соседа выписали, и Иван остался в палате один. Он бродил взад-вперед по тесному четырехметровому пространству, как узник по тюремной камере. Перед глазами его стояла Лидия, ее бледное лицо, каштановые волосы, грустные зеленые глаза, тонкие кисти. Он не мог ни есть, ни спать, только все думал, понимая, что именно так и сходят с ума.

В какой-то момент Иван почувствовал, что смертельно устал. Ему захотелось лечь и ничего больше не видеть и не слышать. Он залез под одеяло, закрыл глаза. На него тут же навалился полубред-полусон. Лидия. Она шла по темному двору к нему навстречу. На губах была улыбка. В спину ей что-то ярко светило, не то фонарь, не то луна. Силуэт ее на фоне этого света казался четким, точно нарисованным тушью.

– Лида! – прошептал Иван, не веря своему счастью. – Ты не призрак! Ты есть. Ты пришла…

Она продолжала двигаться ему навстречу, он протянул к ней руки. Оставалось всего десять шагов, не больше. Внезапно свет погас, наступила тьма. Он больше не видел ее.

– Лида! Ты где? Пожалуйста, не исчезай! Пожалуйста!

Иван напрягал глаза, стараясь разглядеть что-нибудь в кромешной мгле, но вокруг была пустота.

– Лида-а! – крикнул он и очнулся…

В палате было светло. Яркий свет полной луны бледно-золотым потоком вползал в окно и спускался на стены и пол. Иван, мокрый от пота, сел на кровати. Его охватило какое-то невероятное лихорадочное возбуждение, руки дрожали, во рту было сухо. Он с трудом встал и сделал шаг к окну. Голова кружилась, ноги были ватными. Но он все же добрался до подоконника и выглянул во двор. В ярком лунном свете хорошо была видна скамейка. Дождь закончился, сильный ветер низко нагибал обнаженные ветки клена.

Иван, не отрываясь, смотрел и смотрел сквозь стекло. Внезапно ему стало казаться, что на скамейке кто-то есть! Он отчетливо различил хрупкую темную фигурку, скрючившуюся на конце лавочки. Сердце его скакнуло вниз и заколотилось бешеными ударами. Лидия?! Это она? Фигурка шевельнулась, он мог поклясться, что различает очертания женского тела – голова в беретке, пальто, нога закинута за ногу.

В следующее мгновение Иван выбежал из палаты. Коридор был пуст, на посту дремала пожилая медсестра, Оксана Степановна. Иван на цыпочках прокрался мимо нее. Вышел на лестницу. Он молил Бога только об одном – чтобы дверь корпуса оказалась открытой. На его счастье, она была заперта на щеколду. Иван тихонько отодвинул засов и шагнул на залитое лунным светом крыльцо. Тут же на него налетел порыв ветра, едва не сбив с ног. Иван ощутил, как его пронизывает насквозь холод, но, не обращая на это внимание, двинулся по асфальтовой дорожке к скамейке. Шаг, еще шаг. Он уже хорошо различал знакомое, родное лицо, видел красные пуговицы на черном пальто, каштановые кудри, выбивающиеся из-под берета.

– Лида! – Он бросился к ней, едва не упал, остановился у края скамейки, пораженный, счастливый до глубины души.

– Тихо! – Она приложила палец к губам.

– Это ты? Где ты была? Я искал тебя! Мне сказали, тебя здесь нет. Мне сказали… сказали ты умерла… давно… Лида, милая! Я ничего не понимаю… – Иван сел на корточки перед ней. Он целовал ее туфли, прижимался щекой к колючей шерсти пальто.

– Тихо, – повторила она еще раз и провела ладонью по его волосам. – Сядь. Садись.

Иван послушно сел рядом, пожирая ее глазами.

– Объясни мне! Что происходит? Куда ты делась?

– Это трудно понять, – тихо сказала Лидия.

– Объясни, я пойму, – проговорил он.

– Тебе сказали правду, – все таким же едва слышным, шелестящим голосом произнесла она.

– Какую правду? Кто сказал?

– Санитарка. Тетя Даша.

– Санитарка? С картами которая?

Лидия кивнула.

– Она сказала, что ты умерла три года назад, а до этого лежала в кардиологии!

Лидия смотрела на него и молчала. Он тоже молчал.

– Ты что… ты хочешь сказать, что…

Он протянул руку и дотронулся до ее плеча. Ощутил под пальцами живую плоть и улыбнулся.

– Но ты же не призрак? Это бред. Я могу дотронуться до тебя. Я тебя вижу.

– Теперь это можно сделать только ночью. И только при полной луне.

Он смотрел на нее, округлив глаза.

– Почему?

– Послушай, я умерла три года назад. Я призрак, привидение. Меня нет. Ты утром проснешься – и меня не будет. Мы можем видеться только раз в месяц по ночам.

– Раз в месяц? – Иван с трудом дышал. – Разве бывают привидения?

– Как видишь. – Лидия слабо улыбнулась.

– Плевать, – произнес он и тоже улыбнулся. – Хоть ты призрак, хоть кто. Мне все равно. Я… я люблю тебя. Лида, я тебя люблю, ты все, что есть у меня в жизни.

– Какой же ты глупый, Ваня, – она пристально заглянула ему в глаза, – как можно любить того, кого нет?

– Но ты же есть! Ты говоришь со мной!

Иван чувствовал, что замерзает. Его бил озноб. Пальцы оледенели. Но он продолжал сидеть и словно зачарованный смотрел на Лидию. Она что-то шептала, он почти не разбирал слов. Его охватила эйфория. Пусть они там все хоть лопнут, он ее нашел! Вот она, рядом. Он никуда ее не отпустит, досидит с ней до рассвета, дождется, пока луна исчезнет. И они будут вместе. Всегда, всегда…

– Всегда, – пробормотал Иван и облизал пересохшие губы. У него зуб на зуб не попадал.

– Ты бредишь, – испуганно проговорила Лидия. – Ты… – Она приложила руку ему ко лбу. – О господи, ты как кипяток. Зачем… – она не договорила и с тоской оглянулась по сторонам.

– Лидия… – продолжал бессвязно бормотать Иван.

Ему показалось, что ночь кончается, он схватился за ее руку, тоже ледяную.

– Я не пущу тебя… не отдам… не…

Порыв ледяного ветра заткнул ему рот. В груди возник ком и начал разрастаться, не давая сделать даже малейший вздох. Иван больше не видел Лидию, он ничего не видел. Все утонуло в белом тумане. Он почувствовал, что его тело стало невесомым, отделилось от земли и точно плывет по воздуху. А дальше все растворилось и угасло.

12

Снова над ним был белый потолок. Но было тихо, ни звука. Только что-то тикало мерно и навязчиво. Иван хотел окликнуть Лидию, но изо рта вырвалось лишь хриплое мычание. Дышать было тяжело и больно.

– Молчите. Вам нельзя говорить, – над ним склонилось женское лицо в маске.

Иван все же вздохнул с трудом и услышал явственный свист. Тиканье продолжалось, и он понял, что тикает у него в голове. Женщина обтерла его лоб марлей и поднесла к пересохшим губам ложечку с водой.

– Пейте. – Он послушно глотнул и тут же зашелся хриплым неудержимым кашлем. – Пневмония у вас, двухсторонняя, крупозная, – с жалостью сказала женщина, – трое суток были без сознания. В рубашке, видно, родились. Санитар вас во дворе нашел, ночью на скамейке, раздетого, полумертвого. Еще пятнадцать минут – и не вытащили бы.

Иван молча слушал, как свистят его легкие. Ему отчаянно хотелось спросить про Лидию, но страшная слабость парализовала все его существо. Он прикрыл глаза.

– Спите, – сказала врач. – Постепенно оклемаетесь. Организм у вас крепкий, несмотря на возраст. Выкарабкаетесь.

Она что-то еще говорила, но Иван уже не слышал этого, погрузившись в спасительный сон.

Он пробыл в реанимации неделю. Постепенно уколы и капельницы сделали свое дело – температура, долго державшаяся на максимальной отметке, поползла вниз, свист в груди прекратился, кашель сделался влажным, и стало возможно без боли делать вдох и выдох.

Каждый день к нему приходила Маша, молча сидела рядом, смотрела грустными глазами. Пару раз приехал Борька, неловко топтался рядом с высокой реанимационной кроватью, вздыхал, теребил только-только отпущенную светлую бородку. Заходил и Трефилов. Он выглядел подавленным и виноватым.

– Ну как же так, Иван Павлович? Недооценили мы ваше состояние, надо было смотреть за вами лучше. Не засни Оксана, вы бы не выскочили на улицу в холод в одной рубашке.

Его тон был настолько искренним и ласковым, что Иван растрогался почти до слез. Вот ведь какой человек, добрая душа. Слова худого не скажет, несмотря на то что Иван его под монастырь подвел своей ночной прогулкой: случись что нехорошее, врачу пришлось бы отвечать. Да и жалко трудов, потраченных на его лечение от язвы.

Иван невольно пожалел, что его сын не Антон Александрович, а Борька, равнодушный и слушающий лишь свою Зойку.

Трефилов еще немного посидел, рассказал пару смешных анекдотов, оставил у Ивана на тумбочке два румяных яблока и ушел.

Иван всех слушал, всем кивал, послушно подставлял руки под капельницы, а зад под уколы. Но в голове его зрели неведомые никому планы. Он думал, как ему отыскать Лидию. Видимо, она действительно призрак, но что это меняет? Они нужны друг другу; если она может приходить к нему в этот мир – значит, они могут встречаться.

Если бы мысли Ивана кто-то озвучил, всем без исключения было бы ясно, что это мысли сумасшедшего. Допившегося до чертей, до белочки, человека. Однако самому ему так не казалось. Он отлично помнил на ощупь пальцы Лидии, в ушах у него звучал ее голос, перед глазами стояло красивое бледное лицо. Она была для него реальностью, чудесной реальностью, которую нельзя потерять ни за какие коврижки.

Иван терпеливо ждал. Его перевели в палату. По ночам он вставал и смотрел в окно на совсем юный растущий лунный серп. Смотрел, как он крепнет, наливается округлостью.

Наконец наступило полнолуние, но Лидии на скамейке не было. Он смотрел в окно три ночи напролет. Пусто.

Луна начала спадать. Ивана стали готовить к выписке. В начале ноября приехал Борька на машине, погрузил два огромных пакета и спортивную сумку – все, что накопилось за время болезни Ивана, – в багажник, посадил отца и увез его из больницы.

13

В первые дни квартира казалась Ивану чужой и слишком просторной по сравнению с крошечной тесной палатой. Маша жила в бывшей детской, по утрам готовила ему кашу, в обед заставляла есть протертый суп и ревностно следила за тем, чтобы он принимал таблетки, прописанные Трефиловым от язвы. Она была печальной и молчаливой, на вопрос Ивана, надолго ли еще она останется, отвечала, что нет, ненадолго.

– Мне домой надо. Меня там семья ждет. Вот только как я тебя здесь оставлю такого? – Она вздыхала и уходила в комнату звонить домой.

Иван машинально пытался прислушаться к ее разговорам, но Маша говорила по-английски, ни черта не разобрать.

– А что твой Генрих, совсем по-русски не умеет? – спросил он как-то у дочери.

Она в ответ пожала плечами:

– Умеет. Но зачем ему это? Мы общаемся на его родном языке, – вздохнула в очередной раз и добавила: – Если тебе мешает, я могу дверь прикрыть.

Ивану, однако, Машины разговоры были по барабану, он весь был сконцентрирован на своем.

В первый же день пребывания дома он достал старенький Нинин ноутбук, зашел в поисковик и набрал слово «призрак». Тут же ему выскочило огромное количество ссылок. Иван придирчиво проглядел с десяток и остановился на эзотерическом форуме, который назывался довольно зловеще: «Мертвые среди нас». К его радости, на форуме общались и делились впечатлениями такие же страдальцы, как он. К многим приходили умершие близкие, кто-то познакомился со своей второй половинкой, а она оказалась из потустороннего мира – ну прямо совсем как у Ивана.

Он с головой ушел сначала в чтение, а затем и в переписку. Чтобы участвовать в диалогах, необходимо было зарегистрироваться. Иван с компьютером был на «вы», ноутом увлекалась исключительно Нина, а самому ему было лень вникать в премудрости типа авторизации и прочих деталей. Помыкавшись без результата в течение нескольких дней, он все же скрепя сердце решил обратиться за помощью к Маше. Та подошла, склонилась над ноутбуком, глянула на экран, потом на Ивана.

– Это еще что? Что за дикость?

Иван молчал, опустив глаза.

– Я не буду тебя здесь регистрировать, – твердо сказала Маша. – Ты чуть не умер из-за своих видений, тебя с того света вытащили. Неужели ты думаешь, что я своими руками устрою так, чтобы ты окончательно спятил?

– Ну не хочешь, как хочешь, – упрямо проговорил Иван. – Я все равно зарегистрируюсь, Серегу попрошу, он в компах шарит.

Маша в задумчивости стояла рядом и молчала. Иван пошевелил мышкой и принялся в сотый раз вводить логин.

– Дай сюда. – Маша взяла мышь из его руки. – Отойди, я сяду.

Иван, не веря своему счастью, поспешно вскочил. Он наблюдал за тем, как Маша ловко и быстро печатает буквы и цифры.

– Вот, можешь теперь переписываться. – Она указала на экран, на котором светилась вожделенная надпись «Добро пожаловать». – Тут нужно было придумать ник, ну, прозвище. Я записала тебя как Жана.

– Господи, да хоть Мухомором! – Иван уселся за стол. Руки его дрожали от нетерпения.

– Смотри, – строго предупредила Маша, – не вздумай ничего предпринимать из того, что тебе там будут советовать. Читать читай, если тебе от этого легче, а из дома я тебя никуда не выпущу. Понял?

– Понял, – с готовностью кивнул Иван.

Его глаза уже скользили по строчкам, пальцы бегали по клавишам. Маша вздохнула и ушла. Иван набрал сообщение.

«Кто здесь влюблен в призрак? Есть такие?»

Минуту никто не отвечал. Потом посыпались эсэмэски: «Я влюблена», «Я встречаюсь с призраком», «Ко мне по ночам является дух моей девушки, она погибла в автокатастрофе». Иван лихорадочно перечитывал послания, не зная, с кем начать переписку. Наконец он выбрал какого-то Лео, который сообщал, что встречается с любимой в ночь полнолуния.

Поглощенный общением, Иван не заметил времени. Когда он пришел в себя, оказалось, что уже вечер. Маша позвала его ужинать.

– Тебе вредно столько времени проводить за экраном. – Она внимательно глядела на Ивана. – Ты бледный, и глаза покраснели. Я жалею, что помогла тебе с этой чепухой.

Иван и сам чувствовал, что устал. К тому же переписка с Лео не принесла ему желаемого облегчения. Ничего конкретного тот ему не сообщил, писал общие фразы, слог у него был выспренний, сложный для Иванова восприятия. Он, однако, питал надежду на то, что завтра поближе познакомится с другими своими корреспондентами и среди них найдется кто-то более интересный и продвинутый в области привидений. Но назавтра все было точно так же, с той лишь разницей, что Иван почти целый день переписывался с девушкой под ником Ариэль. У той случился роман с призраком, пока она отдыхала в Турции. С тех пор бедняжка страдала и никак не могла забыть своего призрачного мужчину, который являлся к ней каждую ночь в номер пятизвездочного отеля.

Пообщавшись еще с двумя такими же абонентами, Иван пришел к выводу, что все они просто-напросто больные на голову, несчастные люди, полностью ушедшие из реального мира в вымышленный и живущие бесплодными грезами. Но ведь у самого него все не так! Лидия действительно существует, возможно, ей нужна его помощь, ее надо разыскать во что бы то ни стало. Но как?

Иван вяло съел приготовленный Машей обед, лег на диван и задумался. Включенный ноут тихо пощелкивал – это продолжали приходить новые сообщения с форума. Иван прикрыл глаза, стараясь воссоздать в воображении образ Лидии. Ее лицо тут же возникло перед ним, как живое. Сердце сжалось от пронзительной боли. Иван немного полежал, не выдержал и подошел к столу. Глянул на экран, словно в нем было спасение от острой душевной боли. Поколебался и открыл последнее сообщение.

«Добрый вечер, Жан. Мое имя Ночной дух. Я могу вам помочь соединиться с возлюбленной».

Рука Ивана дрогнула, мышка щелкнула на сообщение, и оно исчезло.

«Пропало!» – с ужасом подумал Иван и стал лихорадочно шарить во вкладках.

Сообщение нашлось в корзине. Иван трясущимися руками извлек его оттуда, перечитал несколько раз и написал ответ: «Я буду очень признателен. Что нужно делать?»

Абонент ответил довольно быстро. «Сходите на кладбище, накопайте немного земли, киньте горсть в ближайший проточный водоем, остальное оставьте на пешем перекрестке. Подождите два дня. Потом выходите во двор при любой луне – ваша подруга будет вас ждать там».

Иван, шевеля губами, снова и снова перечитывал послание. Звучит убедительно. Во всяком случае, чувствуется почерк знатока, а не сопливых мальчиков и девочек, страдающих от одиночества и неразделенной любви.

Он открыл страничку Ночного духа. На аватарке была изображена черная летучая мышь, на заднем плане сияло небо, усыпанное крупными звездами. Иван несколько минут разглядывал страничку, потом подумал и написал: «Спасибо. Так и сделаю». Тут же пришел ответ: «Удачи!»

Иван вышел с форума, закрыл ноутбук и вернулся на диван. Он был готов последовать совету Ночного духа, но нужно было обдумать детали. Например, как ночью идти на кладбище? Маша его и днем-то из дому не выпускает, а ночью? Да и страшновато как-то. Иван тут же одернул себя. Чего ему бояться? Он и так дважды был на волосок от смерти, так неужели Лидия не стоит того, чтобы рискнуть ради нее!

Иван открыл на телефоне карту, нашел ближайшее кладбище. Идти до него от дома было минут двадцать быстрым ходом. Можно, конечно, вызвать такси. Иван решил, что так и поступит. Оставалось придумать, как быть с Машей. Если дождаться, пока она уснет, можно, наверное, потихоньку выйти из квартиры. На все про все часа полтора, и потом он должен вернуться. Даже если Маша за это время проснется – ну что она может сделать? Начнет звонить ему, ругаться. Все это терпимо, можно пережить. Зато он добудет земли для обряда.

Иван совсем успокоился, ему стало хорошо, легко. Он с аппетитом поужинал и лег спать, поставив будильник на три часа ночи.

14

Он проснулся тотчас же по сигналу. Быстро вырубил звонок, чтобы не разбудить Машу. Крадучись пробрался в прихожую, оделся, не зажигая света, и потихоньку вышел на площадку. Спустился во двор, вызвал такси. Чтобы не пугать водителя, Иван назвал ближайший адрес, от которого до кладбища было рукой подать. Таксист высадил его посреди ночной улицы, на прощанье окинув подозрительным взглядом, и умчался во тьму.

Иван медленно подошел к ограде. Это было старое церковное кладбище, на котором давно никого не хоронили. Вокруг не горел ни один фонарь. Иван зашел в калитку и в растерянности остановился. Он прихватил с собой контейнер для земли и небольшой садовый совок, которым Нина рыхлила горшки с цветами на балконе. Не зная, куда идти, Иван почти на ощупь двинулся куда-то вбок. Дошел до ближайшей могилы, опустился на корточки и почувствовал, как кружится голова. Превозмогая слабость и подкатывающую к горлу тошноту, он достал совок и ковырнул им промерзшую землю. Отбросил в сторону первую горсть и продолжал копать.

В кармане куртки завибрировал телефон. Иван вздрогнул и остановился. Маша! Проснулась и обнаружила, что его нет. Он засуетился, бросил совок, вытащил телефон. На экране светилась надпись: «Серега». Какого черта ему нужно ночью? Иван с досадой сбил вызов и вонзил в землю совок. Экран вновь осветился и угрожающе зарычал.

Иван вдруг опомнился. Встал с земли. Ноги у него дрожали, лоб покрылся холодным потом. Что это с ним? Что он делает? Роет ночью чужую могилу на кладбище! Да это настоящее безумие.

Телефон зазвонил в третий раз.

– Да, – хрипло проговорил Иван.

– Привет, Вань, – гаркнул ему в самое ухо Серега. – Не спишь?

– Н-нет.

– Вот и я не сплю, – обрадовался Серега. – Трубы горят. Ты как, братан? Как себя чувствуешь?

– Нормально чувствую, – пробормотал Иван. – Ты днем не мог позвонить?

– Дак спал я днем. Отключился, да и продрых до половины второго. А теперь бессонница замучила. И выпить охота, просто страсть. Может, ты того… приедешь? Посидим по-человечески. А?

Иван не удержался и нервно хохотнул. Видел бы его сейчас Серега, во мраке, посреди могил, с совком в руках.

– Что ты смеешься? Надо мной? – обиделся Серега. – Так это напрасно. Я ж к тебе, как к другу…

– Да нет, не над тобой. Это я так, о своем. Не приеду я, брат, не могу. Дочка не отпустит. – Иван облизал пересохшие губы.

– А, дочка… да, она у тебя строгая, – согласился Серега. – Ну, прошу пардону. Пойду приму снотворное в гордом одиночестве.

– Не переборщи только, – предупредил его Иван.

– Постараюсь.

Серега отключился.

Иван выдохнул с облегчением. Глаза его привыкли к темноте, и он поглядел на заполненный землей контейнер. Ему стало стыдно и жутко. Он ударом ноги отшвырнул контейнер в кусты, туда же кинул совок и медленно поплелся обратно к воротам. Через пятнадцать минут другое такси доставило его к дому.

Едва он сунул ключ в замочную скважину, дверь распахнулась. Маша в халате поверх ночнушки стояла перед Иваном, вид ее не предвещал ничего хорошего.

– Ты где был?

– В магазине. – Иван попробовал улыбнуться, но губы его не слушались. У него получилась лишь кривая ухмылка.

– В каком еще магазине? Ночь на дворе!

– Тут недалеко круглосуточный, – пробормотал Иван, чувствуя себя идиотом.

Маша молчала, глядя на него в упор. Лицо ее в тусклом свете прихожей казалось мертвенно-бледным.

– Понимаешь, – все тем же виноватым тоном, продолжил Иван, – селедки захотелось, прямо мочи нет.

– Селедки? В три часа ночи? Пап, ты спятил? – Маша резко повернулась и пошла от него в комнату, на ходу бросив: – Немедленно раздевайся и в постель.

Хлопнула дверь. Иван покорно снял куртку и ботинки и пошел к себе. В голове стучал молот, ладони были мокрыми и холодными. Он залез под одеяло, его знобило, как при температуре. Он сам не понимал, как мог проделать весь этот фортель с кладбищенской землей.

Постепенно он согрелся, успокоился немного и наконец уснул.

Проснулся Иван лишь к полудню. Сначала ему показалось, что все произошедшее ночью – сон. Потом он увидел землю под ногтями и все вспомнил. Ему стало до чертиков совестно перед Машей, даже на глаза ей показываться было страшно. Все же Иван выполз из комнаты, постоял под душем, стараясь прийти в себя, и робко заглянул на кухню.

– А, выспался. – Маша стояла у плиты, что-то помешивая в большой кастрюле. – Я надеюсь, больше такого не повторится?

Иван кивнул и сел пить чай. Его неудержимо тянуло поглядеть компьютер – нет ли новых сообщений от Ночного духа. Маша больше к разговору о его ночном исчезновении не возвращалась, и Иван почувствовал себя слегка уверенней. Он допил чай, доел приготовленные Машей бутерброды, выпил лекарство и отправился к себе.

Сообщения были. Целых два.

«Как дела, Жан?» «Удалось ли добыть земли?»

«Нет, – ответил Иван. – Мне помешали».

Иван не стал сообщать Духу о том, что он сам ушел с кладбища и не воспользовался уже накопанной землей.

«Плохо», – лаконично отозвался Дух.

«Плохо, – согласился Иван. – Может есть более простой способ?»

«Ждите, – велел Дух, – ваша дама скоро должна появиться. Я чувствую».

«Но как я узнаю?» – забеспокоился Иван.

«Смотрите в окно».

– Пап, – раздался голос Маши, – вылезай из-за ноута, к тебе пришли.

В прихожей стоял Семен. В одной руке у него была авоська с бананами, в другой огромный торт от «Палыча».

– Ты прости, брат, не мог к тебе в больницу выбраться, на работе цейтнот плюс жена слегла с гипертонией. Два месяца как белка в колесе. Только очухался и сразу к тебе.

Они сидели в кухне, пили чай с тортом, Маша деликатно ушла, оставив их одних.

– Так-то, Палыч. – Семен дул на чай и смотрел на Ивана сквозь толстые стекла очков. – Ты молоток, выкарабкался. Не переживай, все наладится. И работку тебе подкинем, даже не сомневайся. Ты только окрепни сначала, сил наберись.

– Спасибо, Сэм. – Иван был тронут.

Ему хотелось поделиться с давним другом самым сокровенным. Однако он боялся. Он уже привык к тому, что все его откровения вызывают лишь жалостливую улыбку. Семен начал сам.

– Слушай, Вань, Машка твоя мне вкратце все рассказала. Ну, отчего ты второй раз в реанимацию загремел. Призрак какой-то к тебе явился. Это правда?

Иван помолчал, ковыряя ложечкой кусок торта. Потом сказал:

– Правда. Ее зовут Лидия. У нее было больное сердце, она лечилась в больнице три года назад и тогда же умерла.

– Кто это тебе сказал? – Семен недоверчиво приподнял бровь.

– Одна санитарка. Она ее помнит.

– Ну ты даешь! – Семен хмыкнул и глотнул из чашки. – Верить какой-то санитарке! Мало ли что она скажет!

– Зачем ей врать? – удивился Иван.

– Мало ли зачем. Чужая душа потемки. Вот что, я завтра пойду в больницу, схожу в архив и все узнаю о твоем призраке. А то так свихнуться раз плюнуть.

Иван печально кивнул. Семен еще немного посидел и откланялся.

Маша в комнате тихо говорила по телефону, прикрыв дверь. Ивану показалось, что он различает русскую речь. Он прислушался, но слов было не разобрать.

Он подошел к окну. В черном небе сияла луна. Иван невольно бросил взгляд на скамейку у подъезда, но там сидел лишь пьяный мужик с бутылкой пива. Что делать? Снова идти на кладбище? Исключено, Маша его не отпустит, да и негоже это. Последовать совету Ночного духа и каждую ночь смотреть в окно? Или дождаться, пока Семен сходит в архив? Иван остановился на последнем. Он еще немного посидел у окна и лег спать.

15

Семен позвонил на следующий вечер.

– Слушай, я все узнал. В общем, санитарка твоя правду сказала. Была такая Лебедева Лидия Дмитриевна, 42 года. Действительно, лежала во второй кардиологии и действительно умерла три года назад.

– Как тебе удалось узнать? – выдохнул Иван.

– Да проще простого. Шоколадку подарил девчонке из архива. Большую шоколадку. Ну и еще кое-что. – Семен хитро усмехнулся.

– И что теперь делать? – растерянно проговорил Иван.

– Не знаю. Я бы… я бы сходил к ней домой. Посмотрел, что да как. С родными бы поговорил. С точки зрения здоровой психики то, что ты рассказываешь, невероятно. Но факт остается фактом – Лидия Лебедева действительно существовала, ты ее не выдумал.

– А это идея! – обрадовался Иван. – Вот только адрес… где его взять?

– Уже взял, – довольный, ответил Семен. – Хочешь жить, Ваня, умей вертеться.

Иван даже вымолвить ничего не мог. Стоял с трубкой у уха и глупо улыбался. Семен продиктовал ему адрес.

– Сходить с тобой или сам?

– Сам, – твердо произнес Иван.

– Ну как знаешь.

Семен повесил трубку. Из комнаты выглянула Маша.

– С кем ты разговаривал?

– С Семеном.

– Он же вчера только был.

– Ну и что. Он мой друг.

– Друг, – неожиданно с неприязнью проговорила Маша. – Где он был, этот друг, когда ты спивался здесь один?

– Перестань, – осадил ее Иван. – Он помогал. Работу мне нашел.

– Тоже мне работа. – Маша пренебрежительно поджала губы.

– Хоть какая. Жить же на что-то нужно. Борька с Зойкой меня кормить не собираются, а до пенсии далеко.

– Да, наверное, ты прав. Прости, – тут же сдалась Маша. – Вот что, я завтра должна уйти по делам. Побудешь один?

– Конечно. Даже не волнуйся!

Иван был в восторге от неожиданно свалившейся на него свободы. Теперь, чтобы сходить по адресу, добытому Семеном, не надо будет объяснять Маше, куда это он собрался.

– Хорошо, – согласилась она, – из дома далеко не выходи, погуляй во дворе. Про лекарства не забудь! И не вздумай покупать никаких селедок!

– Договорились.

Ночью Ивану не спалось. Он нервничал, представляя в красках, как придет к Лидии домой и что это ему даст. Вдруг в квартире давно живут чужие люди? Под утро он уснул тревожным прерывистым сном.

Когда Иван проснулся, Маша уже ушла. Он позавтракал, немного полежал после еды, как его учил Трефилов, затем принял душ, оделся и вышел на улицу.

Дом Лидии находился на другом краю города, Ивану пришлось спуститься в метро. Он с лета не ездил на транспорте, у него слегка кружилась голова, в ногах чувствовалась слабость. Его пугала толпа, бесконечное оживление, суета. Все же он кое-как добрался до места. Отыскал дом, блочную старенькую пятиэтажку, нашел подъезд. Кода домофона он не знал, дождался, пока кто-то из жильцов выйдет, и зашел.

Квартира была на пятом, последнем этаже. Иван остановился перед обшарпанной дверью. Руки его стали ледяными. Он сделал глубокий вдох и решительно надавил на звонок. Послышались легкие и быстрые шаги, глазок на мгновение потемнел. Несколько секунд за дверью было тихо. Затем женский голос произнес глухо и нерешительно:

– Вы к кому?

– Откройте, пожалуйста, – попросил Иван.

Снова тишина. И наконец лязг цепочки. Дверь распахнулась. На пороге перед Иваном стояла девушка лет 22–23, худенькая, босая, одетая в холщовые бриджи цвета хаки и свободную клетчатую рубашку, застегнутую лишь на несколько пуговиц. Длинные, роскошные и волнистые русые волосы спадали ей на плечи и грудь. Серые глаза смотрели настороженно.

– Вам чего? – Голос ее сорвался, она закашлялась и схватилась за горло. – Болею, охрипла, – пояснила она шепотом.

Иван сочувственно кивнул.

– Позвольте мне войти. Не бойтесь, я не вор и не мошенник. Мне… мне очень надо поговорить с вами.

Девушка колебалась. Видно было, что она боится. Да и вообще вид у нее был какой-то затравленный и несчастный. Бледное, почти бескровное лицо, под глазами темные тени. Однако само лицо удивительно правильное, редкой красоты, с точеными чертами. Она наконец кивнула.

– Заходите.

Иван сделал шаг и очутился в коридоре. Вокруг царили ужасающая нищета и запустение: из мебели только старая, покосившаяся вешалка с тумбой. Порванные обои свисают небрежными лохмотьями, паркетная доска почернела от времени.

Девушка кивнула в сторону комнаты:

– Туда.

Она говорила полушепотом, продолжая держаться за горло, видно, опасаясь нового приступа кашля.

Иван хотел снять ботинки, но она махнула рукой:

– Лишнее.

Они зашли в единственную небольшую комнату, такую же пустую и обшарпанную, как прихожая. Хозяйка квартиры указала на старый продавленный диван, небрежно покрытый линялым, в катышках, пледом.

– Садитесь.

Иван послушно сел.

– Что вы хотели? – В глазах у нее отчетливо читалась усталость.

– Как вас зовут? – спросил Иван.

– Вам зачем? Катя.

– Я Иван Павлович. – Иван помялся, не зная, как начать разговор. – Катя, скажите, в этой квартире когда-то жила Лидия Лебедева?

– Это моя мать. Она умерла. Давно.

У Ивана перехватило дыхание. Значит, это и есть дочь Лидии, с которой она, по ее словам, была в напряженных отношениях? Совсем непохожа, только руки – те же длинные, хрупкие пальцы, те же изящные запястья.

– Вот что, Катя, – тихо проговорил Иван. – Сейчас я вам кое-что расскажу. Одну интересную историю. Вы только не сочтите меня за психа.

Катя молчала, с безучастным видом играя своими кудрями.

– Я знаю вашу маму, – сказал Иван. – Знаю Лидию. Мы с ней познакомились в больнице.

– Вы лежали вместе с ней?

– Нет, мы познакомились сейчас, совсем недавно, меньше месяца назад.

Она оставила волосы и смотрела на него, округлив глаза.

– Видите ли, Лидия не исчезла с лица земли, – осторожно начал Иван. – Ее тело, вернее, ее призрак, здесь, среди нас. Она села ко мне на скамейку. В больничном парке. Мы разговаривали. Она даже рассказала мне о вас, что переживает за ваши отношения.

– Вы сумасшедший? – хрипло проговорила Катя.

– Я абсолютно нормальный. Вы же видите, я нашел вас, нашел адрес. Я знаю все про вашу маму. Но я не был с ней знаком при ее жизни.

Она покачала головой:

– Так не бывает.

– Бывает, Катя. Я много читал об этом, я знаю. Она появляется в полнолуние.

– Кто?

– Лидия. Ваша мама.

– Глупости. Идите отсюда. Вы безумец. – Катя распахнула дверь комнаты. – Уходите!

Она вдруг пошатнулась и схватилась за косяк.

– Что с вами? – Иван вскочил и бросился к ней.

Он подхватил легкое, почти невесомое тело девушки. Она не противилась, безвольно свесив голову ему на плечо.

– Вот так, тихонько. – Иван донес Катю до дивана и бережно уложил, подсунув под голову старенькую засаленную подушку. – Вам плохо? Что болит? Скажите!

– Голова кружится, – с трудом шевеля губами, проговорила Катя. В лице ее не было ни кровинки.

– Я сейчас. Я вам чая горячего, с сахаром. Сейчас, мигом… – Он побежал в кухню.

Обстановка и там была убогой донельзя. Иван поискал глазами электрочайник и не нашел. Взял первый попавшийся ковшик, поставил воду на плиту. Распахнул старенький холодильник – он был пуст, не считая увядшей морковки и банки кильки в томате.

– Господи, да что же это? – пробормотал Иван.

Сахара он тоже не нашел, зато на столике лежала упаковка меда из Макдоналдса. Иван сунул в стакан с кипятком какой-то копеечный пакетик чая, налил туда меда и вернулся в комнату.

– Пейте. – Он протянул стакан Кате.

Та стала пить мелкими глотками. Это напомнило Ивану Лидию. Значит, все-таки что-то есть общее. Ее лицо слегка порозовело.

– Катя, вы сегодня ели что-нибудь?

Она отрицательно помотала головой.

– Как же так? У вас будет голодный обморок. Послушайте, вы лежите, а я сбегаю в магазин и в аптеку. Надо же вас хоть как-то накормить и подлечить.

Она лежала и молчала, глядя на Ивана большими серыми глазами в обрамлении черных длинных ресниц.

– Я пошел, – бодро сказал Иван, – скоро вернусь.

Он вышел из квартиры, спустился вниз и огляделся в поисках продуктового магазина. Невдалеке виднелся «Магнит». Иван рванул туда, параллельно шаря в карманах в поисках денег. Он накупил фруктов, сыра, взял свиной антрекот, нормального чая и две плитки шоколада. Затем забежал в аптеку и купил недорогое средство от кашля. На этом его финансы спели романсы. Но Иван был доволен. Он мигом добежал до дома и позвонил в квартиру. Катя долго не открывала, и Иван испугался, что ей стало худо и она потеряла сознание. Наконец дверь распахнулась. Катя с любопытством смотрела на пакеты в руках Ивана.

– Ну вот, сейчас накормим тебя. – Он осторожно отодвинул ее и зашел в квартиру. – Мясо будешь?

Он не заметил, как перешел на «ты». Она кивнула. В глазах ее зажегся жадный блеск.

«Да она давно голодает», – подумал Иван с жалостью.

Через десять минут на единственной облезлой сковороде скворчал и брызгался маслом антрекот. Катя сидела за столом, пила крепкий сладкий чай и ела бутерброды с сыром и шоколад. Лицо ее разрумянилось, ноздри слегка раздувались, принюхиваясь к запаху жареной свинины. Иван заставил ее выпить сироп от кашля, она нехотя подчинилась, морщась от отвращения:

– Брр… Гадость. Слишком сладкий.

– Ты одна живешь? – спросил ее Иван, переворачивая антрекот.

Она кивнула.

– Одна.

– Работаешь?

– Сейчас нет.

– На что же ты живешь? – удивился Иван.

– Картины продаю. Иногда.

– Картины? Ты художница?

– Ну можно и так сказать. Я не доучилась, бросила.

– И покупают твои картины?

Она вздохнула и откусила острыми ровными зубами край шоколадки.

– Иногда.

– Ясно. – Иван выключил газ, положил отбивную на тарелку и поставил ее перед девушкой. – Ешь давай.

Она поспешно вонзила вилку в поджаристый мясной бок.

– Почему у тебя такая пустота в квартире? Где мебель, вещи?

– М-м, – пробормотала Катя с набитым ртом.

Он посмотрел на нее с недоумением. Она махнула рукой.

– Долгая история.

– Я не тороплюсь. – Иван усмехнулся. – Давай, выкладывай.

– Квартира чужая. Я здесь не хозяйка и даже не прописана. Плачу аренду, денег не хватает, пришлось все, что можно было, продать за долги.

– Как это квартира чужая? Что ты такое говоришь? Это же… это ведь мамина квартира? Лидии? – Иван запнулся, чувствуя неловкость.

– Была мамина. После ее смерти я вляпалась в одну историю. Долго рассказывать. – Катя доела остатки антрекота и с сожалением оглядела пустую тарелку. – Короче, обманули меня. Предложили выгодный вроде вариант, а на деле осталась я без квартиры, с пропиской в тьмутаракани. Вот теперь живу тут Христа ради, есть деньги – плачу, нет – вещички распродаю.

Иван молчал, потрясенный ее рассказом. Вот ведь, бывают в жизни ситуации похуже той, в которой очутился он сам.

– Спасибо, – сказала Катя. – Я выйду, покурю.

– Иди, – согласился Иван.

Она ушла на балкон. Он сидел у стола в оцепенении и думал о том, что было бы, если бы он не пришел. Девчонка на грани, больная, без денег, без еды, в четырех стенах, еще немного – и ей бы потребовалась серьезная медицинская помощь. Ему вдруг пришла в голову совершенно невероятная мысль – что, если призрак Лидии явился к нему не просто так. Что, если… если она заботилась о Кате, хотела, чтобы кто-то помог ей, протянул руку…

Послышались босоногие шаги. Катя стояла в проеме между кухней и коридором. Вид у нее был куда лучше, чем час назад. «Какая красавица, – невольно отметил про себя Иван. – Странно, что нет с ней рядом никого, кто бы поддержал ее, защитил. Нет мужчины».

– Послушай, так существовать нельзя, – сказал он твердо.

– А как можно? – Она пожала плечами. Лицо ее было равнодушным и отрешенным.

– Тебе надо питаться. Ты молодая, еще рожать должна. И с квартирой что-то нужно решать.

– Легко сказать. – Катя откинула за спину волосы. – Ничего тут не поделаешь. Сама виновата. Дурой быть не надо.

– Я… я мог бы помочь, – несмело предложил Иван.

– Помочь чем?

– Я мог бы приходить сюда, иногда. Немного подкармливать тебя. И нам было бы веселей.

– Нам? – Она смотрела на него с изумлением.

– Нам, – твердо повторил он. – Нам ведь обоим одиноко. И Лидии не хватает и мне, и тебе. Мы оба… любим ее.

– Вы хотите сказать, что влюбились в призрака?

Он грустно кивнул.

– Ну вы даете, как вас… Иван. Это просто бред какой-то.

Она довольно фамильярно опустила его отчество, но он не обиделся. Он чувствовал, что нужен здесь, что в силах хоть как-то изменить жизнь этой странной девушки, принести пользу, а не просто коптить небо, заливая тоску алкоголем. И Лидия на том свете будет спокойна, что кто-то заботится о ее дочери…

– Вот что, Катя, – проговорил Иван с решимостью, – не будем спорить. Безумец я или нет, для тебя это не имеет никакого значения. Считай, что мать меня послала к тебе в трудную минуту.

– С небес. – Она насмешливо улыбнулась, но больше ничего не сказала.

– Нужно привести квартиру в порядок. Купить посуду, необходимые вещи. Это же просто бомжатник какой-то. – Иван выразительно оглядел кухню.

– У меня нет сил на это, – просипела Катя. – Да и не умею я этого всего…

– Я умею, – перебил ее Иван. – Ты отдыхай. Можешь поспать. Я скоро вернусь.

– О'кей.

Она ушла в комнату. Иван оделся и снова вышел на улицу. Спросил во дворе, где находится ближайший Сбербанк и направился туда.

16

– Вы действительно хотите снять деньги с вклада? – Девушка-операционистка смотрела на него с недоверием.

– Да, хочу.

– Хорошо. Пишите заявление.

Иван взял бланк и отошел к окну. Это было все, что у него оставалось после смерти Нины. Она пилила его, заставляя много лет хоть копеечку, но откладывать в банк, на счет. Вот и скопилась мало-мальская сумма, не бог весь сколько, но все же деньги. Иван старался не думать о том, что он не работает и вклад – его единственный сейчас источник дохода. Лидия и Катя сейчас важнее. А там что-нибудь придумается, в конце концов, Семен подкинет работенку, ведь обещал же.

Он решительно подошел к окошку и протянул заявление девушке. Та шлепнула печать и велела:

– Получать в кассе.

Через пятнадцать минут довольный Иван уже шагал по улице, ощущая себя деловым и платежеспособным. Он зашел все в тот же «Магнит», купил губок и порошков, а также пару кастрюлек, чашки, еще продуктов. Едва волоча тяжеленные пакеты, добрался до Катиного дома. Тяжело дыша, поднялся по лестнице, думая о том, что сказала бы Маша, видя его сейчас. На этот раз Катя открыла сразу же.

– Ого! – Она весело присвистнула. – Может, вы того, Санта-Клаус? С рождественскими подарками.

Иван заметил, что голос ее звучит менее хрипло, и обрадовался: значит, лекарство помогает.

– Ну, до Рождества еще далеко, – невозмутимо проговорил он, ставя пакеты на грязный выщербленный паркет. – Скорей, я тетя Ася.

– Какая еще тетя Ася? – удивилась Катя.

– Реклама такая раньше была по телику – тетя Ася с порошками приезжала в дом к сестре с племянниками, и там все начинало сиять чистотой.

– Вот оно что. – Катя понимающе кивнула.

Иван с энтузиазмом принялся за уборку. Начал с кухни, оттер, что было возможно, затем надраил ванную. Вымыл пол в комнате. Катя сначала наблюдала за ним, ничего не делая, затем потихоньку начала помогать. Иван чувствовал подъем, от утренней слабости и вялости и следа не осталось. Наконец он оглядел квартиру и остался доволен.

– Сойдет для начала. Теперь обедать!

Они с Катей сварили в новой кастрюльке макароны, пожарили купаты, нарезали помидоры для салата.

– Господи, да я так последний раз ела года полтора назад.

Катя с восторгом уплетала купаты. Иван смотрел на нее, и сердце его наполнялось тихой радостью. Ему казалось, что Лидия где-то рядом, невидимая, смотрит на них и улыбается своей милой, застенчивой улыбкой.

– Покажи свои картины, – попросил он Катю, когда она наелась.

– Вам правда интересно? – Она прищурилась.

– Очень. Я никогда не был знаком с настоящими художниками.

– Говорю же, я не художница. Из академии меня выперли за хвосты и прогулы. Я только полтора курса и отучилась.

– А мне всегда казалось, что художник – это не профессия, а призвание.

– Ну, профессионализм никто не отменял. – Катя пожала плечами. – Ладно, идем смотреть.

Она привела его в комнату и распахнула дверь в кладовку. Там на полках были аккуратно расставлены картины. Много.

– Можно? – Иван дотронулся до одной.

– Можно, – разрешила Катя.

Он вытащил картину на свет, глянул и замер, восхищенный. Деревенька, занесенная снегом, колечки дыма над трубами крыш, саночки, летящие с горки, вдали темные зубчики елей. И холодное оранжевое солнце.

– Как красиво!

Он взял другую картину, третью. Это все были пейзажи, зимние, весенние, летние.

– Ты очень талантлива. – Иван был тронут и взволнован до глубины души. Вот какая дочка у Лидии, настоящее юное дарование. Он хотел смотреть еще, но Катя остановила его:

– Хватит на первый раз.

– Хватит так хватит. – Он послушно отошел от кладовки.

Катя бережно сложила картины и расставила их по местам. Затем крепко прикрыла дверку.

– Ты с твоим талантом должна быть миллионершей!

Она посмотрела на него и грустно усмехнулась:

– Никто их не покупает.

– Почему?

– Не знаю. Видимо, из меня скверный коммерсант. Написать могу, а продать не выходит. Салоны заламывают адскую комиссию. Мне достаются копейки.

– Мы еще с ними разберемся, – пообещал воодушевленный Иван.

Катя глядела на него все с той же незлой насмешливостью.

– Ну-ну.

Потом посмотрела на часы, одиноко висящие на голой ободранной стене.

– А вам не пора домой? Разве вас никто не ждет?

Домой! Иван вдруг спохватился и понял, что провел у Кати почти весь день. Маша наверняка давно пришла, волнуется. Сейчас начнет звонить, еще, чего доброго, плакать. Но уходить отсюда ему совсем не хотелось.

– Давай еще немного посидим, – сказал он Кате, – чаю попьем. Я пирожные купил. А там уж пойду.

– Я лопну, – улыбнулась Катя, – разве можно столько есть?

Однако Иван видел, что она не против его общества. Да и чаю с пирожными ей явно хотелось. Так они и сделали – вскипятили воды в ковшике и сели за стол чаевничать.

– У тебя есть отец? – осторожно спросил Иван у Кати.

– Есть. Но мы с ним не общаемся.

– Почему?

– Не знаю. Он никогда особенно не интересовался мной, даже когда я была маленькая. А уж когда выросла – и подавно.

– Но вы созваниваетесь хоть иногда? Видитесь?

– Нет.

– А друзья? Друзья есть у тебя?

Он пытался понять, как могла она оказаться в такой тяжелой ситуации и никто ей не помог. Даже не попытался.

– Друзья? – Катя задумалась на секунду и отрицательно помотала головой. – Нет, друзей нет.

– Да как же так? – не выдержал Иван. – В твоем возрасте должна быть студенческая или молодежная компания, гулянки, танцульки.

– Ха, – засмеялась Катя, – сейчас не то время, не так, как было в вашу молодость. Вы ж небось совсем старый.

Иван сконфуженно молчал. Конечно, а чего он хотел? Катя намного моложе его Борьки, для нее Иван – древняя мумия. Катя поняла, что сказала бестактность. Вид у нее сделался виноватым.

– Я вас обидела? Ну простите, я не хотела. Я просто имела в виду, что сейчас молодежь другая, каждый сам по себе. А я тем более. Я жутко неконтактная.

– Что ж ты, так и сидишь целыми днями одна в квартире?

Она кивнула.

– И не скучно тебе?

– Нет. Я пишу. Иногда леплю. Лепить, правда, недавно начала, но выходит неплохо.

– А если тебя выгонят из квартиры? Что тогда?

– Не знаю, – беспечно проговорила Катя. – Съеду куда-нибудь. Комнату сниму. Мне много не надо – была бы кровать да мольберт и краски.

Иван понимающе наклонил голову. В это время у него зазвонил телефон.

– Ты где? – взволнованно произнесла в трубку Маша. – Мы тебя потеряли. Все в порядке?

– Все хорошо, – успокоил Иван дочь, – я гуляю. Скоро приду.

– Не вредно тебе так долго гулять?

– Я потихоньку. Не один, с Серегой, – соврал он.

– Вы там, часом, того… не выпили? – совсем расстроилась Маша.

– Что ты, даже не думай. Об этом речи нет.

– Ну хорошо, – наконец успокоилась она, – ты таблетку принял?

– Да, все в порядке.

– Ладно. Давай домой, я обед сварила.

Иван убрал телефон и улыбнулся Кате, которая вопросительно глядела на него.

– Дочь. Нервничает, переживает за меня.

– Почему переживает?

– Я болел долго, в больнице лежал.

– А, ясно, – произнесла она довольно равнодушно.

Иван вновь, как когда она назвала его старым, ощутил укол обиды. Но тут же сам себя одернул: Катя еще ребенок, чего от нее ждать? Сочувствия, понимания? Ей не до того сейчас.

– Ладно, пойду я, – проговорил он и встал, – еды хватит дня на два. У тебя одежда-то теплая есть?

Она кивнула.

– Есть. Пуховик. И сапожки демисезонные.

– Какие демисезонные?! На улице минус двенадцать!

– А я не выхожу туда, на улицу, – беззаботно объяснила Катя и снова закашлялась.

– Ладно. Завтра приду, пойдем покупать тебе сапоги, – тоном, не терпящим возражения, произнес Иван.

Она только плечами пожала. Он последний раз глянул на ее милое, чуть заостренное личико и скрылся за дверью.

17

– Ох уж мне этот Серега! – Маша с подозрением смотрела на стоящего в прихожей Ивана, ноздри ее едва заметно шевелились.

«Принюхивается», – понял Иван. Он улыбнулся и шутливо произнес:

– Я же сказал, мы ни-ни. Сухой закон.

– Вид у тебя какой-то… – Маша не договорила, с кухни раздалось громкое шипение. Она поспешно убежала.

Иван не спеша разделся, снял ботинки и покосился в зеркало. Да, видок – глаза блестят лихорадочным блеском, на скулах пятна румянца, волосы взъерошены. Понятно, почему Маша так насторожилась. Но не объяснишь же ей, в чем дело, не скажешь, что призрак Лидии привел его к своей дочери. Тогда его точно закроют, и дело с концом.

Иван решил молчать в тряпочку о Кате. Он сходил в ванную, вымыл руки и ополоснул холодной водой горящее лицо.

– Пап, кушать иди, – крикнула Маша из кухни.

– Иду, – отозвался Иван.

Есть ему совершенно не хотелось, отчасти от общего возбуждения, отчасти оттого, что он в течение дня плотно ел у Кати. Но, делать нечего, он послушно отправился на Машин зов и сел за стол. Маша налила ему борща, положила в него сметаны, отрезала ломоть круглого столового хлеба.

– Ешь.

Иван принялся через силу хлебать борщ. Маша сидела рядом и внимательно смотрела на него.

– Не вкусно?

– Что ты, очень вкусно! Можно язык проглотить.

– Оно и видно, – с сарказмом заметила она. Помолчала немного, потом сказала: – Боря звонил.

– Ну как у них дела?

– С Зоей опять поругался. – Маша вздохнула.

– А, это у них регулярно, – Иван скривил пренебрежительную мину, – помирятся. Дня не пройдет, Борька побежит прощенья просить. Подкаблучник он, наш Борька, а жена его стерва та еще.

– Не ругайся, папа. – Маша снова вздохнула.

Вид у нее был печальный и усталый. Наверное, соскучилась по мужу, по дочке.

– Как там твои в Америке? – спросил Иван, чтобы ее немного развеселить.

– Все хорошо, – коротко ответила она.

– Звонят?

– Пишут.

Он увидел, что разговора не выходит, и решил сменить тему.

– Может, сходим куда-нибудь вместе? Я себя чувствую хорошо, а тебе нужно развеяться. Устала ты тут за мной ухаживать.

Маша посмотрела на него удивленно.

– Куда сходим?

– Ну хоть в кино. Или в этот… в зоопарк!

Иван понял, что сморозил глупость. Ну какой Маше зоопарк? Это скорей для Кати подойдет, может, ей там интересно будет зверей всяких рисовать. Машины губы дрогнули в слабой улыбке.

– Ох, папа, ну ты даешь. А я смотрю, ты идешь на поправку. И выглядишь неплохо.

– Ну так пойдем в кино? – повторил Иван свой вопрос.

На лицо Маши набежала тень, оно снова стало серьезным и грустным.

– Не сегодня, пап. Голова болит. Ты не обижайся, ладно?

– Конечно, я не обижусь. Можем завтра пойти. Или послезавтра. Как скажешь.

– Хорошо. – Она кивнула и принялась собирать посуду в раковину.

– Ты иди приляг, отдохни, – сказал ей Иван, – я сам вымою.

– Да не надо, мне нетрудно.

Маша включила кран и принялась намыливать губку. Иван постоял немного, глядя на ее хрупкие, чуть ссутуленные плечи. Она, казалось, не замечала его больше, целиком ушедшая в какие-то свои мысли.

Иван вздохнул и пошел в комнату. Сел на диван, включил телевизор. Мысли его вертелись вокруг Кати. Странная девушка. Странная и непохожая ни на кого. В ней хрупкость и беспомощность удивительным образом сочетались с какой-то дикой, необузданной силой, о которой Иван лишь догадывался интуитивно, седьмым чувством. Именно такая дочка, по его мнению, и должна была быть у Лидии. Обе они словно не от мира сего, чудны́е и притягательные, и души их, обнаженные и беззащитные, уязвимы для обывателей. Иван представлял себе, как Катя сидела в пустой квартире, без еды, без денег, не в состоянии выйти на улицу из-за мороза, и писала свои картины. И они получались у нее светлыми, полными мягкой прелести и красоты. Говорят же: настоящий художник – голодный художник…

Ивану вдруг сделалось беспокойно. Как она там одна? Снова он сглупил и не взял ее номер. Теперь придется до утра волноваться. Он слышал, как за стеной Маша опять говорит по телефону. Голос ее звучал сердито и напряженно. Слов Иван не разобрал, кроме одной фразы: «Ну сколько ж можно!» Он понял, что она беседует с Борькой по поводу его вечных конфликтов с супругой. «Правильно, – решил Иван. – Пусть вправит ему мозги».

Он уставился в экран, ощущая, как глаза начинают слипаться и его клонит в сон.

Когда Маша зашла в комнату, она застала отца сладко храпящим на диване, без подушки и одеяла, полностью одетым. По телевизору шел футбольный матч, а на губах Ивана играла легкая и радостная улыбка. Маша покачала головой, щелкнула пультом, погасила экран. Достала из шкафа теплый плед и укрыла им Ивана.

18

Утром Иван засобирался к Кате. На вопрос Маши, куда это он намылился, у него был заранее готов ответ: к Семену иду, насчет работы.

– Рановато тебе работать, – Маша с сомнением покачала головой, – нужно еще окрепнуть.

– Так не сразу же, – успокоил ее Иван, – это все предварительно. Посидим, обсудим, наметим планы, как говорится.

– Главное, чтобы вы ваши планы намечали без возлияний, – строго заметила Маша.

– Ну разумеется.

Иван, обрадованный тем, что она столь легко отпускает его, обнял ее и расцеловал в обе щеки. Маша деликатно отстранилась.

– Ладно уж, иди. Телефон слушай, а то я тебе вчера дозвониться не могла.

Иван глянул на экран и действительно обнаружил там пропущенные вызовы.

– Буду слушать, – пообещал он и скрылся за дверью.

Весь неблизкий путь до Катиного дома он провел в раздумьях. Он думал о Лидии, о том, увидит ли он ее когда-нибудь еще, в полнолуние или в обычную ночь. Может, она приходит иногда к Кате? Интересно, видит ли Лидия его, знает ли, что он разыскал ее дочь?

За этими мыслями Иван не заметил, как приехал. Он без труда нашел дом, поднялся на пятый этаж и позвонил. Ответом ему была тишина. Он снова надавил на кнопку, опять без результата. «Ну уж нет, – в сердцах подумал Иван. – Черта с два! Пусть мать – призрак, но дочка-то вполне живая. Куда она могла деться?»

Едва он так подумал, снизу послышались шаги. Иван обернулся – по лестнице поднималась Катя. Лицо у нее раскраснелось от холода, нос был лиловым, как и руки без перчаток.

– Доброе утро, – сказал ей Иван. – Откуда это ты ни свет ни заря? Я ведь велел тебе не выходить без сапог.

– Велел, – насмешливо передразнила она и по привычке откашлялась. – Кто вы мне такой, чтобы велеть?

Хотя она и говорила довольно невежливые вещи, вид ее был вполне добродушным.

– Нужно было по делам, – пояснила она мгновение спустя.

Они вошли в квартиру. У Кати зуб на зуб не попадал. Она сняла тонкую курточку и осталась в стареньких джинсах и вязаном свитере, который был ей сильно велик и висел мешком на ее худенькой фигурке.

– Срочно на кухню пить чай, – скомандовал Иван, – иначе так никогда и не поправишься. Вон, голос какой осиплый, того гляди, вообще пропадет.

– А, голос, – Катя небрежно махнула рукой, – он у меня всегда такой. Сорвала в детстве, теперь чуть какая простуда – так сразу хрипеть начинаю по несколько месяцев. Врач сказал – хронический ларингит.

– Так тебе курить категорически нельзя, – заволновался Иван. – И лечиться нужно.

Она больше не пререкалась, пригладила щеткой запутавшиеся волосы и послушно уселась за стол. Они попили чай и перекусили вчерашними вкусностями, купленными Иваном. Убедившись, что Катя согрелась, он предложил:

– Ну что, идем за сапогами?

– Погодите. Я должна картину закончить.

– Это обязательно делать прямо сейчас? – удивился Иван.

– Да. Потом у меня вдохновения не будет.

Она смотрела на него серьезно, без улыбки, чуть сведя на переносице красиво вылепленные бровки. Он понял, что она не рисуется, и пожал плечами.

– Хорошо, пиши. Я подожду.

– Можете посмотреть, – разрешила Катя и ушла в комнату.

Иван убрал со стола, заодно прикрутив пару болтающихся винтов в допотопном кухонном гарнитуре. Сполоснул чашки и блюдца и зашел в комнату.

Катя сидела перед мольбертом на низеньком стульчике, задумчиво глядя на холст. Иван тихонько подошел и встал за ее спиной. На холсте был изображен густой, дремучий лес. Среди еловых ветвей мерцали зловеще глаза сов. За толстым стволом прятался голодный волк – то, что он голоден, было видно по его морде, осунувшейся и свирепой. Где-то сбоку в темноте висела бледная полная луна.

– Красиво, – почему-то шепотом проговорил Иван. – Как называется?

– Полнолуние.

Он невольно вздрогнул.

– Ты… ты это для продажи? У тебя заказ?

Она взглянула на него спокойно и ответила:

– Нет. Просто так.

– Если просто так, к чему спешка? Можно вечером закончить.

– Я же сказала, сейчас у меня вдохновение. А вечером его может и не быть.

Иван видел, что Кате уже не до него. Она целиком ушла в работу, взгляд ее блуждал по холсту, она слегка покусывала губы. Ее тонкие длинные пальчики взяли кисть, окунули ее в краску. Она принялась расставлять на холсте одинокие мазки, то тут, то там. Ивану был совершенно непонятен ее замысел, он не видел в этих мазках ничего связного. Но терпеливо стоял и смотрел как завороженный.

– Сядьте, – не оборачиваясь, велела Катя.

– Не надо, я так.

– Сядьте, – повторила она. – Устанете. Это надолго. И мне мешает, что вы стоите над душой.

Он послушно сел на диван, продолжая наблюдать за увлекательным процессом. Катя продолжала ставить свои мазки, еле слышно бормоча что-то себе под нос. Так прошло минут сорок. Иван, к удивлению своему, заметил, что картина неуловимо изменилась. Сгустилась темнота под елями, свет луны стал еще более зловещим, глаза сов горели, как электрические лампочки. От холста веяло мистическим ужасом, и этот ужас нарастал с каждым мазком Катиной кисти.

– Ты настоящий мастер, – пробормотал потрясенный Иван.

– Скажете тоже, – невозмутимо и даже равнодушно произнесла Катя, ни на секунду не отрываясь от работы. – Просто, я же сказала, вдохновение нашло. – Она слегка отстранилась и придирчиво оглядела плоды своего труда. – Ладно, сойдет. На сегодня, пожалуй, хватит.

Она аккуратно поставила мольберт в угол, сложила кисти и краски и убрала стул.

– Вот теперь можно и за сапогами.

19

Поход за Катиной обувью оказался интереснейшим времяпрепровождением. Сначала они с Иваном посетили ближайший торговый центр, где довольно быстро выбрали симпатичные зимние сапожки. Иван оплатил покупку, они вышли из магазина, и тут началось. Вокруг были сплошные бутики с одеждой, обувью, аксессуарами, парфюмерией – настоящее царство моды. Иван, давно отвыкший от хождения по подобным местам, чувствовал себя древним динозавром. Катя же, напротив, впала в невероятное возбуждение. Лицо ее горело, в глазах появился хищный блеск. Она забегала то в один магазин, то в другой, Иван едва поспевал за ней. В одном из отделов она примерила хорошенькую норковую шубку, в другом – длинный кардиган, отороченный песцовым мехом. В третьем кожаную сумочку на длинном ремешке. Всякий раз к ним подскакивала продавщица и начинала с улыбкой уговаривать Ивана купить своей «супруге» подарок – «ведь он ей так идет». Иван от стыда и волнения вспотел. Катя в любой из обновок выглядела как кукла, она вертелась перед зеркалом, оглядывая стройную фигурку в отражении, ловя завистливые взгляды других покупательниц.

Иван понял, как ей не хватало всего этого. Всей этой роскоши, красоты, блеска, хоть она и говорила, что ей ничего не нужно, кроме мольберта и красок.

– Давай купим тебе что-нибудь из вещей, – предложил он Кате, стараясь прогнать мысли о грядущей финансовой катастрофе.

– А можно? – Она посмотрела на него со страхом и одновременно с надеждой.

– Можно, – решительно ответил он. – Выбирай.

Она выбрала кардиган. Иван в душе поблагодарил небеса, что Катин выбор не остановился на шубке.

– Спасибо, – прошептала Катя и чмокнула Ивана куда-то между щекой и ухом.

Нагруженные пакетами, они вышли из магазина и спустились по эскалатору вниз.

– Попкорн хочешь?

– Хочу!

Он купил ей большое ведерко. Она бережно несла пакет с кардиганом, жевала и тихо насвистывала себе под нос какую-то песенку. Иван шел рядом и понимал, что влип. Заботиться о Кате, кормить ее, покупать ей красивые вещи было настолько приятно, что отказаться от этого будет невероятно сложно, просто невозможно. Такими темпами деньги очень быстро закончатся, и что тогда делать? Иван решил для себя завтра же идти к Семену и просить его, чтобы тот нашел ему работу, не разовую, а настоящую, с хорошим заработком.

– Вы о чем задумались? – спросила Катя, когда они оказались на улице.

– Так, ни о чем. Ерунда.

– Почему вы так делаете? – Она смотрела прямо ему в глаза, отчего у Ивана вдруг пересохло в горле.

– Как?

– Нянчитесь со мной, тратите на меня деньги.

– Потому что… потому что ты дочь Лидии.

Иван сказал это и понял, что говорит неправду. Образ Лидии за прошедшие два дня померк и стал совсем не таким ярким, как был раньше. Рядом с Катей, живой, изменчивой, дерзкой и одновременно беспомощной, этот образ сделался далеким и полузабытым. Ивану казалось странным, что он хотел встречи с призраком, готов был совершать обряды, идти на кладбище, читать заговоры.

– Ну и что, что я дочь Лидии? – как бы в подтверждение его мыслей, капризно произнесла Катя. – Вы так говорите, как будто у вас были отношения.

– У нас и были отношения, – упрямо проговорил Иван.

– Ха! Глупости! Какие отношения могут быть с привидением! Сколько вы знали друг друга?

– Неделю. Этого достаточно. Я… я любил твою мать.

– Чушь. – В тоне у Кати неожиданно зазвучала злость. Иван посмотрел на нее с удивлением. – Чушь, – повторила она и закусила губу.

– Почему чушь?

– Потому что нельзя любить того, кого нет. Любить надо того, кто на самом деле существует!

Иван подумал, что она абсолютно права. Он и сам это понимал. Но что он мог ей ответить? Что сам не знает, почему ему хочется остаться тут как можно дольше, помогать ей, покупать продукты и вещи, следить за тем, чтобы она не голодала и не мерзла… самое большое счастье для человека – быть кому-то необходимым. Это дает силы жить…

– Ладно, что-то я увлеклась, – проговорила Катя мягче, тон ее сделался виноватым. – Должна спасибо сказать вам, а не нотации читать. Тем более вы вон на сколько меня старше, наверняка много повидали, не мне вас учить.

Ивану вдруг пришло в голову, что хоть Катя и младше его лет на 30, но жизнь она знает не хуже, а в чем-то и лучше. Возможно, это благодаря ее особому взгляду на мир, взгляду живописца и творца.

– Давай не будем спорить и ссориться, – ласково проговорил он, – каждый из нас по-своему прав. Мне не жаль для тебя ни денег, ни времени, и я очень рад, что теперь у тебя есть теплые сапожки и ты не будешь мерзнуть в мороз и стужу.

Катя улыбнулась и хотела сказать что-то в ответ, но в эту минуту у нее зазвонил телефон. Она достала его из кармана куртки, взглянула на экран, и лицо ее помрачнело.

– Я… я должна ответить. Можно – отойду?

Иван пожал плечами. Она быстро отступила в сторону и пошла от него по тротуару. Иван ощутил болезненный укол в самое сердце. Кто это звонит? Почему она не может при нем говорить? Вдруг это мужчина? Что, если Катя обманула его, сказав, что у нее никого нет? Наверняка обманула. Чтоб у такой девушки не было кавалера? Вот он и нарисовался. Иван почувствовал острое желание догнать Катю и выяснить, с кем она разговаривает.

Он с трудом сдержался, чтобы не броситься за ней вслед. Он стоял и смотрел, как удаляется ее хрупкая фигурка. Проходящий мимо парень в дубленке едва не налетел на Ивана и с досадой произнес:

– Осторожно, папаша, стоите тут посреди улицы!

– Какой я тебе папаша! – буркнул Иван и сник окончательно.

Нужно снять розовые очки и взглянуть правде в глаза. Для Кати и ее ровесников он старик, неуклюжий и устаревший папаша, путающийся под ногами. Помог – и довольно, пора и честь знать…

Весь ушедший в горестные мысли, он не заметил, как Катя вернулась обратно.

– Прости, – проговорила она.

Лицо ее было злым и напряженным, но Иван понял, что злость эта адресована не ему, а недавнему абоненту.

– Кто звонил? – с деланым равнодушием поинтересовался он.

– Да так, по делу. По поводу картин.

Иван видел, что она врет. Он промолчал, не зная, что сказать.

– Голова разболелась, – пожаловалась Катя. – Пошли домой?

От этого «пошли домой» повеяло таким уютом и доверчивостью, что все переживания Ивана мгновенно улетучились. Она не сказала: я пойду домой, она сказала – пошли! Она собиралась идти вместе с ним, будто это было в порядке вещей. Будто они много раз выходили вместе из дома и много раз туда возвращались.

– Пойдем, конечно, – не в силах скрыть радость, произнес Иван. И добавил сочувственно: – Ты, наверное, устала от магазинов. Тебе нужно отдохнуть.

Они вернулись в квартиру, и Иван снова просидел там до вечера. Звонила Маша, он наврал ей, что Семен устроил ему заказ. Маша заволновалась, но он успокоил ее, обещав вернуться не позже семи. Они обедали, Катя писала свою картину, потом вместе смотрели фильм по телевизору. Время летело незаметно, Иван оглянуться не успел, как натикало шесть часов. Пора было уходить.

– Завтра я, возможно, не приду, – сказал Иван Кате. – По делам нужно. – Он твердо решил идти к Семену по поводу трудоустройства.

Она кивнула. Иван кинул цепкий взгляд на ее лицо, пытаясь уловить – жалеет ли она, что его не будет целый день, или ей это все равно. Однако Катя выглядела непроницаемой и спокойной. Они простились, и он ушел восвояси.

20

– Фантастика! – Семен слушал рассказ Ивана и качал головой.

Иван сомневался, до конца ли друг поверил в то, что он говорит. Они сидели на просторной Семеновой кухне и пили чай из красивых керамических бокалов, купленных им в очередной заграничной поездке.

– Значит, говоришь, дочка, – произнес Семен задумчиво, когда Иван замолчал.

– Да, Катя. Художница. Картины пишет.

– Эх, Палыч, вот если б мне кто-то такое рассказал, я бы решил, что у бедняги крыша съехала. – Семен серьезно поглядел на притихшего Ивана. Немного помолчал и прибавил так же серьезно: – Верю я тебе, не переживай, верю. Кто знает этих мертвых, может, какие из них и приходят в наш грешный мир, особенно если чувствуют, что у близких нерешенные проблемы. Вот, например, моей Ритке целый год снилась умершая тетка. Все твердила ей: «Залезь в погреб». Ритка уж и не знала, что сделать: в церковь ходила, свечку за упокой ставила, батюшке исповедовалась. Все одно – снится и снится. Ну я плюнул, посадил ее в машину, повез к тетке в деревню, а это 500 километров от Москвы. Приехали, в дом зашли, Ритка погреб открыла, и что ты думаешь? В банке трехлитровой деньги, сто тыщ! Тетка перед смертью все, что у нее скопилось, в банку закатала и в подпол спрятала. А сказать никому не успела. Супруга-то моя у нее единственная племянница, других родственников нет. Вот так. А ты говоришь, призрак!

– Вот я так и подумал, – несмело вставил Иван. – Может, Лидия и правда о дочке заботилась.

– Что ж теперь, будешь помогать девчонке? – поинтересовался Семен.

– Кто, как не я? – Иван сказал и сразу вспомнил давешний телефонный звонок и неизвестного абонента, с которым Катя ушла говорить подальше от него. Однако он тут же прогнал неприятные мысли и повторил решительно: – Кроме меня, некому.

– Понимаю, – кивнул Семен.

– Деньги нужны, Сэм, – взмолился Иван. – Работа нужна. Позарез.

– Да меня Машка убьет, если я тебя на работу устрою. – Семен сделал отчаянное лицо.

– Не убьет! Она уедет скоро. Я сам себе хозяин. Выручай, друг!

Семен надолго задумался, что-то прикидывая в уме. Иван терпеливо ждал.

– Ну хорошо. Так и быть. Возьму тебя к нам в фирму. Но только учти, заказов много, будешь крутиться как белка в колесе. Здоровье не подкачает?

– Да что ты! Я как новенький после такого лечения, – похвастался Иван.

– Ну-ну. – Семен глянул на него снисходительно, и тут же лицо его сделалось суровым. – И вот еще что: выпьешь в рабочее время – считай, что попрощались. У нас с этим строго.

– Понял, – с готовностью произнес Иван. – Спасибо, брат. Я в долгу не останусь. Отблагодарю.

– Мне твоя благодарность без надобности, – проговорил Семен. – Ты лучше скажи, что с квартирой делать будешь?

– С какой квартирой? – не понял Иван.

– С квартирой твоей Кати. Надо ж помочь девчонке, негоже, чтобы так, среди бела дня, жилплощадь отбирали. Чай, сейчас не девяностые.

Ивану стало так стыдно, что он покраснел до корней волос. И что он за мужик, прости господи! Вот Сэм, тот точно мужик. Сразу вник в суть дела. Ясно же ежу, что нужно заступиться за Катю, разобраться, что к чему, попробовать вернуть похищенную квартиру.

– Вот что, – прервал его терзания Семен, – будет время, пойдем разыщем ту гниду, которая сироту обманула. Поговорим с ним по-серьезному, найдем управу.

– Обязательно найдем! – с готовностью согласился Иван. Он чувствовал себя полным сил и энергии, готовым плодотворно трудиться и бороться со всеми, кто посмеет причинить Кате хоть малейший вред.

Дверь кухни распахнулась, и вошла жена Семена, Рита.

– Мальчики, вы чего пустой чай гоняете? – Она покачала головой. – Погодите, вот я вам сейчас блины разогрею, со сметаной.

– Нет, я пойду, – заторопила Иван и встал. – Спасибо, Ритуля, не суетись. Меня дома дочка покормит.

– Сема говорит, дочка твоя в Америке живет. – Рита с интересом уставилась на Ивана.

Тот нехотя кивнул. Он чуял, что сейчас начнутся расспросы, на которые ему отвечать вовсе не улыбалось. Лучше поскорее уйти отсюда и позвонить Кате – как она там. Они сегодня разговаривали только утром, и Иван уже успел соскучиться.

– Ну же, – не отставала Рита, – расскажи, что да как. Хорошо небось живут, богато?

Иван мыкнул что-то невразумительное, но тут ему на помощь пришел Семен.

– Рит, отстань от человека, не привязывайся. Он слабый еще, болел недавно. Дочка за ним ухаживать приехала. Не до рассказов.

Рита разочарованно вздохнула, но перечить мужу не стала. Только переспросила:

– Точно блинов не нужно? – И удалилась восвояси.

Семен проводил Ивана в прихожую.

– Так я буду ждать, – проговорил Иван, пожимая руку приятеля.

– Лады, – согласился тот.

21

Семен не подвел, со следующего дня зачислил Ивана в штат своей фирмы и тут же загрузил его по полной. Тот почти неделю работал как папа Карло, с утра и до позднего вечера. С Катей они лишь перезванивались, ехать к ней после работы у него не было сил.

Маша в первые дни пыталась протестовать, грозила новой реанимацией и кладбищем, но Иван твердо пресек все ее попытки вмешаться в его жизнь. Она смирилась, вечером встречала Ивана горячим ужином, утром готовила завтрак и собирала с собой бутерброды.

Иван был счастлив – за неделю он заработал столько, сколько раньше и за месяц не выходило. Часть денег он положил на карту, на остальные купил подарочки для Юльки, кучу всего для Кати и в выходные отправился к ней, нагруженный сумками и пакетами.

– О, опять Санта-Клаус пожаловал, – приветствовала она его, стоя на пороге.

Иван заметил, что выглядит она лучше, чем на прошлой неделе. Лицо чуть округлилось, исчез затравленный взгляд. Еще бы, ведь он ей оставил полный холодильник. Кашель ее, правда, пока не прошел, голос по-прежнему был хриплым, но Иван решил, что всему свое время. Вылечат они и этот застарелый ларингит.

– Как твоя картина? – спросил Иван, заходя в комнату.

– Нормально, – бросила Катя равнодушно.

Он удивленно глянул на нее.

– Вдохновения нет?

– Ага. – Она улыбнулась, показывая жемчужные зубки. – Надоело все. Хочется сходить куда-нибудь.

– Пошли в зоопарк, – неожиданно для себя выпалил Иван, вспомнив свою недавнюю идею, и смущенно замолк.

– Куда? – Она округлила и без того огромные глаза.

– Ну в зоопарк, где зверюшки всякие. Ты же рисуешь волков, сов, белок. Вот и посмотришь. – Он глядел на нее с робостью, ожидая насмешки.

Но Катя не смеялась. Лицо ее было серьезным, даже вдохновенным.

– А пошли. – Она решительно махнула рукой.

Они быстро собрались и поехали в центр. Иван купил билеты, и они вошли на территорию зоопарка. Большинство животных были в зимней спячке, Ивану и Кате пришлось довольствоваться теми, кто бодрствовал и находился в павильонах. Они посетили Дом жирафа. Катя надолго застряла у клетки с антилопами, вынула из кармана блокнотик, принялась делать зарисовки. В Доме птиц ее восхитили фламинго. Она порхала от вольера к вольеру, сама напоминая Ивану маленькую резвую птичку. Он видел, что ей весело и интересно, и от этого на душе у него было светло и радостно.

Они провели в зоопарке два с половиной часа, выпили кофе с пончиками, пофотографировались на лоне природы и поехали домой.

Едва они вышли из метро, у Кати зазвонил телефон. Она взглянула на экран, и, как в прошлый раз, лицо ее стало угрюмым. Она неловко глянула на Ивана. Он понял, что ей снова нужно, чтобы его не было рядом.

– Кто это? – спросил он, ощущая смутную тревогу.

– Потом скажу.

Она отошла в сторону и, прикрывая трубку рукой, что-то быстро заговорила в динамик. До Ивана доносились отдельные фразы… «это невозможно»… «нет»… «пожалуйста»… Потом Катя замолчала, видимо, слушая то, что ей отвечали на другом конце. Вид у нее сделался совсем поникший. Она кивнула… «Да, я поняла, хорошо»… Еще немного послушала, потом отключилась. Обернулась к Ивану. В глазах ее стояли слезы. Иван не выдержал:

– Кто все время тебе звонит? – Он приблизился к ней, взял за руку: – Скажи мне, не бойся. Тебе угрожают?

Катя молча шмыгнула носом.

– Послушай, мне ты можешь сказать правду, – как можно мягче произнес Иван. – Я не дам тебя в обиду. Смогу защитить.

Катино лицо напряглось, ее гладкий лобик прорезала морщина. Иван видел, что она терзается сомнением – говорить или нет.

– Ну же, Катя. – Он заглянул ей в глаза. – Кто это?

– Х-хозяйка квартиры, – через силу выдавила она.

– Кто? – переспросил ошарашенный Иван. – Что она хочет от тебя? Денег?

– Д-да, – так же с трудом произнесла Катя.

– Ты задолжала ей? Сколько?

Она опустила голову, глядя на свои новые сапожки.

– Скажи, сколько, – настойчиво повторил Иван.

– За три месяца, – наконец тихо проговорила она.

– По тридцатке за месяц? Девяносто?

Катя жалобно всхлипнула.

– Не плачь, – мягко попросил Иван и погладил ее по плечу, – слышишь, Катя, не плачь. Я что-нибудь придумаю. Достану деньги.

Тут он вспомнил об их с Семеном решении отвоевать Катину квартиру обратно. Похоже, другого выхода нет, иначе где взять столько денег.

– Не думай об этом, – сказал он Кате. – Это теперь не твоя забота.

Она кивнула со вздохом. Иван видел, что она не испытывает облегчения от его слов. Не верит, что он может помочь?

Он повел ее домой, по дороге рассказывая всякие смешные случаи из жизни, желая отвлечь и хоть как-то развеселить. Однако Катя подавленно молчала, старательно избегая встречаться с Иваном взглядом.

День был безнадежно испорчен, равно как и впечатления от посещения зоопарка. Они пообедали в траурной обстановке. Катя оставалась по-прежнему подавленной и молчаливой. Иван уже не знал, что предпринять. Он должен был ехать домой, но ему было тревожно оставлять Катю одну в таком состоянии. Он предпринял осторожную попытку выведать у нее, что же все-таки произошло с квартирой, но она отвечала уклончиво и односложно: написала дарственную на некую женщину, которая обещала впоследствии щедро заплатить, выписалась в комнату в коммуналке в области – и все это добровольно. Больше ему ничего из нее вытянуть не удалось.

С тяжелым сердцем Иван вынужден был уйти, пообещав Кате, что завтра утром будет у нее.

22

Дома его ждал неприятный сюрприз. Едва Иван открыл дверь, как услышал голоса, доносящееся из комнаты. В прихожей висели чужие вещи – мужская черная куртка и женская норковая шуба до пола.

«Борька с Зойкой приехали… – понял Иван и с досадой подумал: – Черт их принес сегодня». Против Борьки он ничего не имел, а видеть невестку ему совершенно не хотелось, особенно в субботний вечер и сейчас, когда на душе было тоскливо и беспокойно за Катю.

– А вот и он! – Дверь комнаты распахнулась, и на пороге возникла сама Зойка, а вместе с ней Борька и Маша. – Совесть у вас есть, Иван Палыч? Или пропили вы ее всю без остатка?

Зойка воинственно выставила вперед свою пышную грудь, туго обтянутую водолазкой.

– В чем дело? – хмуро поинтересовался Иван.

– Папа, ты меня обманул! – Маша смотрела на него с укоризной, бледные щеки окрасил слабый румянец.

– Как обманул? Почему? – Иван не сразу понял, что она имеет в виду.

– Приходил твой приятель. Сергей. Говорит, потерял тебя, ты ему не звонишь, на сообщения не отвечаешь. Как же так, папа? Ты ведь мне говорил, что с ним гуляешь!

Иван молчал, исподлобья глядя на столпившуюся на пороге компанию.

– Где ты пропадаешь все время? – трагическим голосом спросила Маша.

– Работаю, – буркнул Иван, понимая, что звучит это неубедительно.

– Где это такая работа 24 часа в сутки, да еще и по выходным? – ехидно поинтересовалась Зойка.

– Папа, скажи честно, ты ходишь в больницу? Ищешь там… ищешь свою женщину, которая умерла? Как ее… – Маша по привычке нервно теребила в руках носовой платочек.

– Лидия, – спокойно подсказал Иван.

– С ума спятил на старости лет. – Зойка фыркнула и покрутила пальцем у виска.

– Папа! – начала было Маша, но Иван перебил ее:

– Успокойся, доча, не хожу я в больницу. Я совсем в другом месте был все это время.

– Где? – хором спросили все трое.

– А вот это секрет. – Иван решительно повесил куртку на крючок и стал разуваться.

– Да как вам только не стыдно, Иван Палыч? – Зойка уперла руки в крутые бока. – Мы тут переживаем за вас, ночи, можно сказать, не спим…

– А ты спи ночью-то, – невозмутимо сказал Иван, – спи. А то еще, чего доброго, похудеешь от бессонницы.

Зойка захлебнулась от возмущения и со злостью глянула на Борьку.

– Пап, ну ты того… выбирай выражения… – уныло пробормотал тот.

– Не вам меня учить. – Иван поставил ботинки в галошницу, прошел в свою комнату и плотно закрыл дверь.

Из коридора до него доносились возмущенные голоса. Он сел на диван, обхватил руками голову и прикрыл глаза.

– Пап! – в приоткрытую щелку просунулось Машино лицо. Иван не ответил. – Пап, ну прости, не обижайся. Мы же волнуемся. Ты практически с того света вернулся. Тебе надо беречь себя.

– Никогда не поверю, что эта стервоза Зойка за меня волнуется. И вообще, что она тут делает? Пусть убирается к себе домой.

– Ну как тебе не стыдно? – Маша подошла и села рядом. Положила руку Ивану на плечо. – Почему ты так ее не любишь?

– А она меня любит? А маму твою она любила? – Иван не мог больше сдерживаться. Из него буквально хлестали злость и ярость. – Только и разговоров было, чтобы поменяться квартирами, им отдать нашу, а нам с Ниной поехать к ним в двушку. Не согласились – стали врагами на всю жизнь.

– Да она не думает о квартире. Она переживает за твое здоровье. За то, что ты пьешь там где-то тайком.

– Да не пью я, не пью! Ты же видишь! Я работаю, мне некогда пить. Семена спроси!

– Я знаю, знаю. Тихо, не сердись. – Маша поглаживала его по плечу. В коридоре хлопнула дверь. – Ну вот, они ушли, – грустно сказала Маша. – Зря ты так. Они приехали навестить тебя, думали, все вместе посидим, поужинаем.

– А чего ж тогда она первая хамит? – расстроился Иван вконец. Он чувствовал себя виноватым, хотя не понимал, в чем конкретно.

– Ладно, – успокоила его Маша. – Ничего. В следующий раз посидим. Пойдем кушать.

Она привела его на кухню, положила ему еды в тарелку, налила чаю.

– Эклер хочешь? Боря принес.

– Не хочу, – буркнул Иван.

Он через силу съел ужин и, сославшись на головную боль, ушел к себе. Убедившись, что дверь плотно закрыта, а Маша по-прежнему хлопочет в кухне, Иван набрал номер Семена.

– А, это ты? – отозвался тот. – Как отдыхается? – В трубке звучала отдаленная музыка. – Я вот в ресторан решил сходить со своей половиной.

– Ресторан – это хорошо, – проговорил Иван и, на всякий случай понизив голос, произнес: – А я у Кати был.

– И как она, Катя твоя?

– Плохо.

– Почему плохо? – удивился Семен.

– Ей хозяева звонят. Денег требуют, угрожают. Послушай, Сэм, надо что-то делать. Идти к ним, разбираться.

– Денег? – удивился Семен. – А она разве не прописана в квартире? Они не имеют права ее выселить, если осталась прописка. И никаких денег не могут требовать.

– То-то и оно, что она выписалась! В какую-то комнатенку в Подмосковье. Написала дарственную на чужую тетку и выписалась, представляешь? Такой лапши ей на уши навешали, просто диву даешься… – Иван вздохнул и замолчал.

– Ясно, – проговорил Семен задумчиво. – Ну ладно. Документы-то какие-нибудь есть у твоей Кати? Что они ей обещали, когда уговаривали дарственную подписать?

– Я не знаю, – растерялся Иван. – Вроде бы денег обещали. Много.

– Ну тогда должна быть нотариальная расписка. Вот ты ее об этом и спроси. Пусть отдаст расписку и скажет телефон этих уродов. А там уж порешаем.

– Хорошо, – согласился Иван.

– Ну лады. Созвонимся, Палыч. А то супруга скучает. Я ей потанцевать обещал.

– Пока, – попрощался Иван.

Он отложил телефон на столик и задумался. Вдруг у Кати нет никакой расписки? Вдруг она настолько наивна, что поверила, что ей дадут денег, на словах? А что, такая вполне могла. И придется раздобывать деньги и платить долги, а где их взять, такие деньги?!

От переживаний у Ивана разболелся желудок. Он испугался, что у него вновь откроется язва, и вспомнил, что забыл сегодня принять лекарство. Вышел в кухню, убедился, что Маши там нет, выпил таблетку, снова вернулся к себе и позвонил Кате. Она ответила тотчас, словно дежурила у телефона.

– Да.

– Катюша, это я.

– Слышу, что вы.

– Как ты? – спросил Иван.

– Нормально. – Тон у нее был какой-то странный и отчужденный. Ивану показалось, что рядом с ней кто-то есть.

– Ты… тебе неудобно говорить?

– Почему? Удобно. А что вы хотели?

– Я хотел спросить – есть ли у тебя расписка о том, что тебе обещали денег?

– Расписка? Какая расписка? – рассеянно проговорила Катя.

– Ну как же, – упавшим голосом произнес Иван. – Тебе же денег обещали за то, что ты напишешь дарственную. Должна была быть расписка.

– А, точно. Была какая-то бумажка. Я ее куда-то задевала, завтра поищу. Сейчас устала, поздно уже, спать хочется. – Она зевнула, как показалось Ивану, нарочито.

Он понял, что ей не терпится положить трубку.

– Хорошо, – сказал он, – ты завтра поищи. А сейчас ложись. Я утром позвоню.

– Ладно. Спокойной ночи.

Она отключилась. Иван постелил себе на диване и лег. Его одолевали разные мысли. Почти все они были о Кате. Он удивился сам себе, как быстро он позабыл Лидию. Точно ее и не было. Еще он думал о Зойке. Его терзала обида – за себя, за покойную Нину. Несправедливо это все, ведь они с Ниной встретили Зойку как родную. Отдали им с Борькой квартиру Нининой покойной матери. Дарили дорогие подарки, звали в гости, накрывали роскошный стол. А ей с самого начала все казалось мало. Сидела бы в своем Владимире и не рыпалась, а то принесло ее в Москву, а Борьку угораздило в нее втюриться…

С Зойки Иван снова переключился на Катю, на ее странное поведение, потом на предстоящий рабочий день. Он ворочался с боку на бок, перекладывал подушку то так, то сяк и наконец забылся тяжелым и тревожным сном.

23

Утром Иван вновь позвонил Кате.

– Ну что, нашла расписку?

– Чего? – протянула она сонно. – Какую еще расписку?

Иван разозлился было, но долго сердиться на Катю у него не получалось.

– Мы же договорились, ты ищешь расписку от хозяев, в которой они обещают дать тебе деньги за то, что ты пишешь на них дарственную.

Он старался говорить как можно спокойней и мягче, что удавалось с трудом – Иван ехал в переполненном троллейбусе и его со всех сторон толкали и тискали другие пассажиры.

– А, да, помню. Я пока не искала. Я еще сплю.

– Найди ее, пожалуйста, – попросил Иван со всей убедительностью, на которую был способен, – она нам очень нужна.

– Кому это нам?

– Мне и моему другу. Мы хотим съездить к твоим хозяевам и побеседовать с ними. Пусть отдают деньги, или мы будем судиться и оспаривать дарственную. – Иван заметил, что на него оглядываются люди и быстро проговорил: – Ищи расписку, Катя. Я попозже перезвоню.

Едва он вышел из троллейбуса, позвонил Семен.

– Ну как?

– Пока никак, – грустно ответил Иван.

– Что значит «никак»? Я сегодня после обеда свободен. Могли бы сгонять к обидчикам твоей Кати.

– Эх, – расстроился Иван. – Она никак не найдет эту чертову расписку.

– Как так? – рассердился Семен. – Это что, так трудно – бумажку отыскать?

– Ну не могу же я ее силой заставить искать, – стал оправдываться Иван. – Придется, наверное, ехать к ней и самому все делать.

– Балуешь ты ее, Палыч, – строго проговорил Семен, – не к добру это. Кто она тебе? Никто. И знать ты ее совсем не знаешь. А девчонка уже вертит тобой, как хочет.

Иван молчал, понимая, что приятель прав. Но лишь отчасти. Если бы Семен видел Катю, ее бледное худое личико, беззащитный взгляд, хрупкие плечики – возможно, он бы не стал судить столь строго.

– Ладно, – смягчился Семен. – Отработай сегодня и поезжай к своей подопечной. Разыщи бумагу, на днях съездим.

Ивану уже и самому было ясно, что расписку Катя без него и искать не станет. Стало быть, придется после работы тащиться на другой конец города, рыться в кладовке – наверняка бумажка там, валяется где-нибудь между картинами. И что, интересно, он скажет Маше?

Одолеваемый сомнениями, Иван добрался до офиса, набрал заказов, расписался в журнале и поехал на заработки. Освободился он лишь в восемь вечера. В течение дня Иван несколько раз звонил Кате, но она то не подходила, то была не доступна. А когда наконец взяла трубку, сказала, что ее посетило вдохновение и она работает над картиной. Иван махнул рукой, спустился в метро и без четверти девять был у нее.

Катя встретила его на пороге, она была в старенькой майке и крошечных джинсовых шортиках. Лицо и руки измазаны краской.

– Что вы так поздно? – Она внимательно разглядывала Ивана, который падал с ног от усталости.

– Ты ела? – спросил он, заходя в квартиру.

– Не успела. – Катя махнула рукой.

– Как не успела? Я же тебе все оставил. Нужно было только разогреть! Вообще не ела? Весь день?

Она беззаботно кивнула и убежала к своей картине. Иван заглянул в кухню: там царил ужасный бардак. В раковине столпилась целая баррикада чашек из-под кофе, стол был усыпан хлебными крошками и шкурками от колбасы, в центре его красовалась банка с окурками. В холодильнике стояли нетронутыми кастрюля и сковородка, полные еды. Иван поставил еду на газ и принялся убирать беспорядок. Катя сидела в комнате и ни гугу.

– Кушать иди, – позвал ее Иван.

Она не отвечала. Он разложил еду по тарелкам и осторожно заглянул в комнату. Катя, скрючившись на своей табуретке, застыла перед мольбертом, словно оцепенев.

– Эй, – тихонько окликнул ее Иван. – Кать! Ты чего?

Она вздрогнула и очнулась.

– Что с тобой? Ты уснула? – Иван глядел на нее с тревогой.

– Нет, все в порядке. Я просто устала. Целый день работала.

– И питалась только кофе с бутербродами. – Иван укоризненно покачал головой. Подошел, взял ее за руку. – Пошли. Хватит тут сидеть. Так с ума сойти недолго.

Катя послушно встала. Он заметил, что она дрожит. Рука была как лед.

– Ты замерзла, глупышка. – Иван не удержался и обнял ее. И тут же ощутил удар, как от тока. Ему показалось, что кровь в жилах потекла в два раза быстрей. Катя покорно стояла в его объятиях и молчала. Он с трудом перевел дух. – Идем.

Они пришли в кухню. Иван усадил Катю за стол, всунул ей в руку вилку.

– Ешь.

Она начала жевать, машинально, как под гипнозом. Иван, тяжело дыша, смотрел в свою тарелку. Что это с ним? Оказывается, Катя волнует его как мужчину! Он… он хочет ее, всем своим нутром, всей плотью. Но это невозможно – она же для него как ребенок, как дочь!

– Вы какой-то странный сегодня, – неожиданно спокойным и будничным тоном проговорила Катя.

– Это не я странный, а ты! Насвинячила в квартире, весь день не ела толком, дымишь как паровоз, то впадаешь в ступор, то веселишься.

– Странный… – словно не слыша его слов повторила Катя. И неожиданно, протянув руку, коснулась его щеки.

Иван замер и едва не поперхнулся. Сердце его ухнуло куда-то вниз.

– Можно я перестану называть вас на «вы»? Мне неудобно, не люблю этого.

– Можно, – произнес Иван хрипло.

– Хорошо. – Она продолжала есть как ни в чем не бывало. Потом надула губки и капризно сказала: – Мне холодно. Хочу принять душ.

– Конечно, прими. Здесь плохо топят. Можно заболеть.

Катя встала и молча отправилась в ванную. Иван продолжал сидеть за столом в полной прострации. Зачем он здесь? От Кати исходит опасность, он ошибался – она вовсе не дитя, а уверенная в себе, красивая женщина. Что, если не сострадание и жалость толкают Ивана помогать ей? Что, если это банальная похоть?

Ему было невероятно стыдно. Перед всеми – перед Машей, Ниной, Борькой и даже перед Зойкой. В ванной раздался шум воды.

Иван поднялся и побрел в комнату, оставив посуду на столе. Он вдруг вспомнил, что нужно же найти проклятую расписку. Вода вовсю лилась, докричаться до Кати было невозможно. Иван решил, что не обязательно дожидаться ее разрешения, иначе будет слишком поздно – ему еще домой добираться почти час, а время девять! Он открыл кладовку и начал обшаривать полки. Помимо картин тут было полным-полно всякого хлама. Очевидно, Катя стащила сюда все мало-мальски ценное, что осталось от их жизни с матерью. На глаза Ивану попались старые бумажные папки с дипломами из художественной школы, коробки со статуэтками, древние корешки от квитанций за свет и телефон, много еще всякой дребедени. Ясно было, что Катя особо не разбиралась, когда сваливала в кладовку весь этот хлам, просто сгребла все в кучу и запихала по полкам. Иван скрупулезно проглядывал каждую папку и коробку. Расписки нигде не было. Постепенно терпение его таяло, а с ним и надежда разыскать необходимый документ.

Иван вздохнул и принялся возвращать временно вынутые картины по своим местам. В это время щелкнула задвижка в ванной и на пороге комнаты появилась Катя, завернутая в полотенце, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами.

– Ты что это делаешь? – Она удивленно глядела на Ивана с картинами в руках.

– С легким паром. Ищу твою расписку.

– Кто тебе сказал, что она здесь? – недовольно произнесла Катя, подошла и забрала у Ивана полотна. – Вообще-то нехорошо хозяйничать в чужой квартире.

Она быстро вернула картины в кладовку и захлопнула дверь. Иван стоял, ошарашенный невероятной наглостью Кати и столь же невероятной красотой ее полуобнаженного тела. Он даже не нашелся что ответить, стоял и пожирал ее глазами. Она, словно не замечая его состояния, спокойно прошла через комнату, взяла с тумбочки щетку и принялась расчесывать свои кудри, ни дать ни взять Лорелея, захватившая в свои сети беднягу рыбака.

Иван наконец пришел в себя, стряхнул охватившее его наваждение и произнес как можно более сухо и равнодушно:

– Мне уйти?

– Да, выйди, я должна одеться. Можешь на кухне посидеть.

– Спасибо за разрешение, – язвительно проговорил Иван.

Катя на секунду прекратила причесываться и метнула на него зоркий и пристальный взгляд.

– Обиделся, что ли?

– Да нет. – Иван пожал плечами и пошел к двери.

– Да ладно, я же вижу, обиделся.

Она отложила щетку, приблизилась к нему и встала почти вплотную. Иван вновь, как час назад, ощутил идущий от нее ток. Он хотел отойти, но ноги не желали слушаться. Иван облизнул пересохшие губы.

– Я нравлюсь тебе? – спросила Катя и тряхнула волосами.

– Ч-что ты имеешь в виду? – пробормотал Иван, чувствуя, что погиб.

– Разве ты не понимаешь, что?

Ее глаза были так близко, от нее шел восхитительный аромат весенней свежести, прохладного майского сиреневого утра.

– Катя… не надо… – Он сделал последнюю отчаянную попытку отойти от нее. Полотенце скользнуло на пол.

– Упс, – весело сказала Катя.

Иван хотел зажмуриться, но вместо этого в следующее мгновение сжал в объятиях прохладное, мраморное тело. В висках его неистово пульсировала кровь, грудь разрывалась от сумасшедшего, запредельного счастья. Катины губы коснулись его лица, он нашел их своими губами… дальше все слилось в одну волшебную симфонию запахов и эмоций…

24

– Так что ты там искал? Расписку? – спросила Катя полчаса спустя. Они лежали на диване, лицо Ивана было опутано Катиными волосами, словно рыбацкими сетями, ее голова покоилась у него на плече.

– Что… какая расписка… – Он никак не мог опомниться, сжимая ладонями ее осиную талию, боясь очнуться и понять, что все произошедшее сон.

– Ну ты же говорил, что искал расписку, – спокойно произнесла Катя, легонько поглаживая его по щеке.

– Замолчи. Как ты можешь… – Он притянул ее к себе, уткнулся носом в ее теплую ключицу.

– Я и не такое могу. – Она тихонько засмеялась, но, однако, не шевелилась, с удовольствием нежась в его объятиях.

Так они лежали еще минут двадцать. Потом Иван спохватился:

– Ты с мокрой головой. Замерзнешь.

– Не замерзну. – Она приподнялась на локте и посмотрела на него внимательно, зрачки у нее были черными и огромными. – Ты останешься?

– Останусь.

Иван представил себе, что будет значить для него это «останусь». Скандал с Машей, бессонная ночь перед рабочим днем. Все это лежало на одной чаше весов, а на другой были Катины розовые губы и ее взгляд, серьезный, без улыбки, проникающий в самую душу. Вторая чаша, безусловно, перевешивала.

– Останусь, – повторил Иван и поцеловал Катю в эти самые губы. – Но мне нужно позвонить.

– Звони. – Она легко спрыгнула на пол, голая прошла через комнату и скрылась в коридоре.

Вскоре до Ивана донесся запах табачного дыма. Он встал, кое-как привел себя в порядок. Достал телефон, обреченно глянул на экран – одиннадцать. Странно, что Маша до сих пор не звонила. Он набрал ее номер.

– Да, – отозвалась она. Голос ее звучал глухо и как-то отстраненно.

– Привет, – бодрым тоном произнес Иван.

– Привет. Ты где? Еще на работе?

– Нет, что-ты, какая работа!

– Вот и я думаю, что для работы поздновато, – сказала Маша.

– Послушай, доча… – Иван замялся, не зная, какие слова подобрать. – Послушай, я сегодня… не приду.

– Как не придешь? – в ее тоне наконец послышались живые нотки.

– Я… переночую у Сереги. – Иван сказал и тут же пожалел. Это было глупо.

– У Сереги? Пап, снова говоришь неправду? Ну какой Серега? Ты меня совсем за дуру держишь?

– Почему за дуру? Мы… мы решили посидеть. Не бойся, пить не будем. Если только самую малость – завтра с утра по заказам.

– Я не верю тебе, – тихо сказала Маша, – ты не у Сереги. Кто она?

– В смысле? – растерялся Иван.

– Кто эта женщина, к которой ты ходишь последнюю неделю? Ведь не с призраком же ты общаешься все это время? Не у него собрался ночевать?

– Послушай, Маша, я завтра все тебе объясню. Честное слово, приеду после работы, мы сядем и обо всем поговорим.

– Что я могу сказать? Ты взрослый человек. Смотри, береги себя… И кстати! Ты помнишь, что завтра должен быть на консультации в гастроэнтерологии? Доктор ждет тебя к часу.

Иван растерянно смолк. Конечно, он не помнил ни о какой консультации, вернее, теперь только начинал припоминать, что Трефилов перед выпиской из больницы зашел к нему в палату и предложил в частном порядке первое время раз в две недели наблюдаться у него по поводу язвы. Маша тут же ухватилась за его слова: «Тебе это необходимо, будешь ходить как миленький!» Стало быть, теперь не отвертишься.

В трубке повисла многозначительная тишина.

– Я так и знала! – наконец произнесла Маша. – Все забыл! Тебе до лампочки. Врач переживает, а ты…

– Я схожу в больницу, – поспешно перебил ее Иван. – Обещаю! Как раз в обеденный перерыв и схожу. Не волнуйся.

Маша скептически хмыкнула, но больше говорить ничего не стала и попрощалась.

Иван облегченно вздохнул и вытер влажный лоб. Он поднял с пола мокрое полотенце и зашел в кухню. Катя нагишом сидела на табуретке и дымила третьей по счету сигаретой. Два окурка уже плавали в банке с водой.

– Позвонил? – Она вопросительно поглядела на Ивана.

– Да.

– Дочке звонил?

Иван кивнул.

– И что она сказала, твоя дочка?

– Какая тебе разница? – Иван зажег газ и поставил кипятиться воду. – Завтра купим чайник.

Катя рассеянно наклонила голову. Он ласково обнял ее и поцеловал в макушку.

– Оденься, снова простынешь. И хватить дымить. Вон, голос так и не вернулся. Да и негоже девушке быть такой курильщицей.

– Ой, ой, давай только без нравоучений. – Катя смешно наморщила носик, однако сигарету послушно потушила и ушла в комнату.

Вскоре она вернулась все в тех же шортиках и майке. Волосы, так и не высохшие, она собрала на затылке и подколола заколкой.

– Есть хочется! У нас что-нибудь осталось? – Она заглянула в холодильник и вытащила оттуда изрядно укороченный батон колбасы.

– Погоди, сейчас картошку сварю, – попробовал было остановить ее Иван, но она, не слушая его, уже отхватила ножом кусок колбасы и отправила в рот. – Эх, Катя, Катя. – Он глянул на нее с нежностью. – Какая ты анархистка! Все делаешь неправильно. И расписку не нашли, – вспомнил Иван, но в глубине души ему было сейчас плевать на это.

Он все же сварил картошку, растопил в ней масло, нарезал салат и заставил Катю поесть нормально. Затем они разобрали диван, постелили свежее белье и улеглись. Время было глубоко за полночь. Иван поставил будильник на семь утра.

– Ужас, – шепнула Катя и обняла его своими длинными, похожими на змей, руками.

Иван тут же потерял счет времени и провалился в сладостную сказку…

25

Наутро он едва встал. Глаза слипались, в голове гулко звенело. Катя крепко спала, раскинувшись во весь диван, волосы ее разметались по подушке, лицо во сне пламенело. Он бережно поцеловал ее, раз, другой. Она тихонько застонала, губы ее страдальчески скривились:

– Не надо, пожалуйста… я не могу…

Иван с удивлением поглядел на нее и понял, что это она во сне.

– Спи, моя хорошая. – Он осторожно погладил ее по голове, убрал с лица волнистые пряди. Оделся, выпил кофе и уехал на работу.

Все утро он был словно в прострации, говорил и действовал на автопилоте, в мыслях была лишь Катя, минувшая ночь, вкус ее сладких губ, тихое ароматное дыхание…

Иван очухался лишь к полудню и вспомнил про Трефилова. Самому ему было все равно – ну пропустит он один визит, ничего страшного не случится. Но Машу жалко, снова начнет дергаться, переживать. Иван дождался перерыва между клиентами и позвонил в больницу.

– А, Иван Павлович! – приветствовал его Трефилов. – Как дела? Как самочувствие? Вы помните, что должны наблюдаться у нас?

– Я как раз по этому поводу, – мрачно проговорил Иван.

Разговор с Трефиловым напомнил ему о недавней болезни, и воспоминание это было не из приятных.

– Когда я вам назначил прийти? – спросил Трефилов.

– Вот, дочка сказала, что сегодня.

– Ну да, сегодня я целый день в больнице на дежурстве. Заходите, посмотрим вас.

– Сейчас приеду, – пообещал Иван.

Он с сожалением проглядел несколько сообщений с заказами, понимая, что придется пожертвовать часть времени на дурацкое обследование и, стало быть, потерять хорошие деньги. Да еще и Трефилову нужно заплатить за консультацию, не Христа же ради он будет с ним возиться.

Иван поохал, покряхтел и поехал в больницу.

Трефилов встретил его радушно, уложил на кушетку, долго мял ему живот, расспрашивал, не болит ли что, как пищеварение, соблюдает ли Иван диету, не поднимает ли тяжести, не злоупотребляет ли спиртным. Иван клятвенно заверил доктора, что у него все в порядке. Ест он строго по часам и строго отварную пищу без специй, не переутомляется и совсем не пьет.

Трефилов слушал и удовлетворенно кивал.

– В следующий раз сделаем вам гастроскопию, – пообещал он Ивану таким задушевным тоном, будто говорил о пенной ванне с массажем. – Таблетки принимаете, которые я вам прописал?

– Принимаю.

– Ну и молодец. – Трефилов похлопал его по плечу. – Можете идти, через две недели милости просим снова.

Иван встал с кушетки и протянул ему конверт с деньгами.

– Ну что вы… – Трефилов тонко улыбнулся и, смущаясь, взял конверт своими длинными изящными пальцами. – Благодарю.

– И я вас, – проговорил Иван и вышел из кабинета.

Он чувствовал невероятное облегчение – теперь можно со спокойной душой отрапортовать Маше, что он свое обещание выполнил. На этот раз! А насчет следующего… Тут Иван сильно сомневался. Ходить в больницу каждые две недели, делать гастроскопию, да еще тратить на это кровно заработанные денежки ему вовсе не улыбалось. Зачем все это? Болезни, бог даст, в прошлом. А у него, кажется, начинается совсем новая жизнь. Жизнь, о которой, наверное, мечтают многие в его возрасте, но не многие решатся себе ее позволить. А он рискнул – и отступать теперь некуда. Его ждет Катя, ее ароматные губы, волосы, разметавшиеся по подушке. Беззащитный и в то же время порочный взгляд, доверчивое дыхание ему в ухо…

У Ивана закружилась голова. Он набрал Катин номер.

– Котенок, ты как?

– Я хорошо! – Голос ее действительно звучал весело и бодро, несмотря на хрипоту.

Иван ощутил, как внутри него возникает восхитительное чувство невесомости, ощущение счастья.

– Вот что, я вечером приеду, но поздно. Нужно после работы зайти домой.

– Ночевать останешься? – тут же спросила она.

– Ну конечно!

– Хорошо, я буду ждать.

Иван хотел сказать про расписку, но махнул рукой. Какая сейчас им расписка? Медовый месяц! Он шел по улице, и ноги сами норовили пуститься в пляс. На него даже оглянулись несколько прохожих, и были это исключительно женщины. «И водка не нужна, – подумал Иван, – и так точно пьяный».

Он вернулся к заказам и после каждого из них не мог удержаться и звонил Кате. Та всякий раз радовалась и с надеждой интересовалась:

– Уже едешь?

– Нет еще, – отвечал Иван со вздохом.

– Чего ж тогда звонишь?

– Соскучился.

– Я тоже, – говорила она и дышала в трубку тихо и часто, так, что у Ивана кровь приливала к лицу.

Так повторилось много раз за вечер. Наконец с работой было покончено. Иван послал Кате смайлик с сердечком, собрался с силами и поехал к Маше.

26

– Что с тобой? – Маша смотрела на Ивана с изумлением. – Что происходит? Тебя не узнать. Ты… ты весь сияешь. Ты нашел себе кого-то?

– Сядь, пожалуйста, – попросил ее Иван.

Маша послушно опустилась на диван.

– Ты права, доча, я… я, кажется, того… влюбился.

Она ничего не ответила, продолжая внимательно глядеть на него. Иван решился.

– Это дочка Лидии. Ее зовут Катя.

– Чья дочка?! – Маша резко отпрянула в сторону, подбородок ее задрожал.

– Лидии. – Иван поморщился, предчувствуя длительные объяснения.

– Папа! – крикнула Маша и вскочила. На лице ее отразился ужас.

– Сядь! – Иван тоже вскочил и дернул легонько ее за руку, но она продолжала стоять.

– Послушай, я же не говорю, что встречаюсь с Лидией. Ее действительно нет на свете, она умерла. Давно. Но я нашел ее адрес, сходил к ней домой. И там… там оказалась ее дочь. Катя.

– Катя, – повторила Маша уже тише и слегка наклонила голову.

– Да, Катя, – радуясь, что она перестала спорить, повторил Иван, – она была в бедственном положении. У нее отняли квартиру, денег она не зарабатывает, и я…

– И ты решил взять на себя заботу о ней, – язвительно подсказала Маша. Она уже совсем успокоилась, только губы едва заметно продолжали подрагивать.

– Да, – подтвердил Иван, делая вид, что не замечает ее сарказма. – Так и было. Я стал помогать ей. Купил еду, одежду. Ездил к ней часто. А недавно мы… мы стали близки.

Иван намеренно сказал недавно, а не вчера. Ему хотелось, чтобы Маша думала, что их отношения – не случайность, а закономерность, что все уже решено и подписано. Он с тревогой и робостью поглядел на дочь, но та молчала, глядя куда-то мимо него.

– Ты… ты не осуждаешь меня? – с удивлением спросил ее Иван.

– Я? – рассеянно переспросила Маша. – Нет, что ты. Как я могу? Сколько ей лет?

– Кате?

– Ну да. Кате.

Иван растерянно пожал плечами.

– Я… я не знаю. Не больше 25, наверное.

– Не больше? А если меньше? – Маша наконец посмотрела на него в упор.

– Какая разница, – слегка сник Иван.

– Ты прав, никакой. Просто… просто ты не думал о том, зачем молодой девушке больной, пьющий мужчина 52 лет?

– Ну зачем ты… – еще более расстроился Иван.

Конечно, он думал об этом. Думал все сегодняшнее утро и весь день. И сейчас он тоже думал об этом. Но невесомость внутри не давала этим мыслям расцвести пышным цветом, она глушила их на корню, как глушат сорняки плохо прополотые грядки.

– Ты чудак, пап, чтоб не сказать больше, – устало проговорила Маша и села обратно на диван.

– Возможно, я и чудак, – тихо сказал Иван, – но я впервые после смерти мамы чувствую себя живым. Я готов к любому обороту. Катя нужна мне.

– А ты? Ты ей нужен?

– Да, – твердо произнес Иван. – Нужен. Она ждет меня.

– Ну хорошо. – Маша тихонько вздохнула. – Что ты намерен делать?

– Я привезу ее сюда. Завтра же. Или в крайнем случае послезавтра. Ты ведь скоро уедешь? Мы тебе не помешаем.

– Вот как… – Маша кивнула и замолчала в задумчивости.

– Прости, – виновато проговорил Иван и положил руку ей на плечо.

– Да что ты! За что ты извиняешься? Это твой дом, ты здесь хозяин. Можешь делать что хочешь.

– Ты верно не обиделась? – Иван заглянул ей в лицо. Ему показалось, она сейчас заплачет. Но нет, ее глаза были сухими.

– Конечно, не обиделась. – Маша обняла его и чмокнула в щеку. – Поступай, как решил. Только… Как ты себя чувствуешь? Не угробит тебя твоя страсть? Ты ведь едва оклемался от тяжелой болезни.

– Не угробит, – засмеялся Иван, – не волнуйся. Наоборот, мне это даже полезно. А вот о моей болезни при Кате говорить не стоит, ладно?

– Понимаю, – согласилась Маша, – не хочешь выглядеть перед ней слабым и немощным.

– Я здоров, – запальчиво произнес Иван и, вспомнив минувшую ночь, надулся от гордости, как индюк.

Маша усмехнулась:

– Ладно, я тебя поняла. Я действительно скоро уезжаю, уже билеты взяла. Так что не буду вам мешать.

Ивану вдруг стало неловко и совестно. Маша печальная, видно, американская жизнь не такая сладкая, как кажется. Может, ей нужна помощь или по крайней мере сочувствие и участие. А он втюрился в девчонку на старости лет. Верно говорят: седина в бороду, бес в ребро…

– Доча, – несмело произнес Иван, – ты того… может, останешься? Пусть Генрих приедет в Москву и Юленьку привезет. А? Мы ее тут как принцессу примем. А, доча?

– Ты что? – Маша аж плечами передернула. – Он никогда не поедет. Ему работать надо. Да и дорого это все ужасно. Нет, об этом и речи нет.

– Ну, нет так нет, – согласился Иван. – Ты прости, мне ехать пора.

– Ты уезжаешь? На ночь глядя?

– Да. Кате обещал приехать ночевать. Возможно, мы завтра придем вместе.

– Хорошо.

Маша встала, давая понять, что разговор окончен. Она ушла, а Иван все продолжал сидеть на диване.

На душе у него скребли кошки. А чего он, собственно, хотел, на что надеялся? Неужели на то, что Маша возрадуется, узнав о его романе? Спасибо, что скандала не устроила, а ведь могла бы. В конце концов, она его наследница и в случае официальной женитьбы отца вынуждена будет делиться имуществом с его новой супругой.

Иван подумал и устыдился собственных мыслей. Нет, не такой у Маши характер, чтобы ссориться, идти на конфликт. Это тебе не Зойка, которая глотку перегрызет за лишнюю копейку…

Он решительно встал и вышел из комнаты. Кухня была пуста, Маша у себя смотрела телевизор. Иван осторожно заглянул к ней.

– Доча, я ушел.

– Пока, – проговорила она, не отрываясь от экрана.

– Я это… попросить тебя хотел… – Он замялся, с неловкостью глядя на нее.

– Что еще? – Маша удивленно вскинула брови.

– Не говори Борьке про Катю, а? Не скажешь?

– А, вот ты о чем. – Она кивнула. – Хорошо, не скажу. Сам смотри не проговорись.

Маша слабо улыбнулась. Иван, обрадованный, послал ей воздушный поцелуй и пошел одеваться.

27

Перед тем как идти к Кате, Иван не удержался – заскочил в «Магнит», накупил всякой всячины, хотя в холодильнике еще оставались продукты.

– Вот, держи, это тебе! – Он сунул ей в руки коробочку с пирожными «картошка».

– Спасибо! – Она взвизгнула от радости и повисла у Ивана на шее – ни дать ни взять ребенок, которому купили вожделенную игрушку.

Иван, довольный и польщенный, зашел в прихожую.

– Как ты тут без меня?

Он придирчиво оглядел квартиру, думая заметить давешний хаос и беспорядок, но нет, все было чисто и вполне пристойно. Лишь на кухне по-прежнему стояла банка, полная окурков.

– Надо отучать тебя от курения, – строго сказал Иван. – Иначе будут проблемы с детишками.

– А я не планирую детишек, – засмеялась Катя и тут же, по обыкновению, закашлялась. – Во всяком случае, в обозримом будущем.

– Ты не планируешь, а я – да. – Иван пристально взглянул на нее, наблюдая за реакцией на свои слова. К его радости, Катя не выглядела удивленной.

– Ты хочешь детей? – спросила она, распечатывая коробку с пирожными.

– От тебя хочу, – твердо сказал Иван.

– Так ты что, жениться на мне собрался? – Она ложечкой отколупнула от шоколадного бока.

– Собрался. Если ты, конечно, не против.

– Вот прикол! – Катя с жадностью ела «картошку». – Мне еще никто не делал предложения. Я имею в виду законный брак.

– А какие предложения тебе делали? – заволновался Иван.

– Незачем тебе это. – Она махнула рукой пренебрежительно, продолжая с аппетитом лакомиться.

– Еще как зачем! Я хочу все о тебе знать.

– Ну, всего никто не знает, только Бог, – задумчиво проговорила Катя и облизнула ложку. – Но я подумаю…

Он видел, что она говорит вполне серьезно. Он это чувствовал. И от этого ему хотелось запеть в полный голос.

Они еще немного посидели молча. Катя доела пирожное, умудрившись запачкать кончик носа. Иван, улыбаясь, достал салфетку и смахнул шоколадную крошку.

– Вкусно, – проговорила она и мечтательно вздохнула.

– Завтра еще куплю, раз вкусно, – пообещал Иван. Подумал немного и наконец решился.

– Вот что, Катюша, у меня есть идея насчет того, как мы… как не платить за твою квартиру.

Катя глянула на него с любопытством и скрестила руки на груди.

– И как?

– Поедем жить ко мне! У меня трешка, дочка скоро уедет в Америку. Мы останемся вдвоем. А там и с хозяевами твоими разберемся, не спеша. Поедешь? – Иван посмотрел на нее с ожиданием.

Катя опустила голову, весь вид ее выражал задумчивость и сомнение. Иван продолжал в растерянности глядеть на нее. Ему вдруг показалось, что она улыбается. Сердце его наполнилось обидой и болью. Она смеется над ним! Для нее сегодняшняя ночь ничего не значит! А он, старый дурак, раскис, слюни распустил, размечтался о женитьбе.

– Значит, не поедешь? – резко проговорил Иван и уставился в окно.

Катя молчала. Ему захотелось схватить со стола чашку и запустить ею в стекло. Или с грохотом швырнуть об пол. И стукнуть кулаком по столу, так, чтобы с него посыпались чашки и блюдца. Но он тоже молчал, застыв в оцепенении на табуретке. За спиной у Ивана послышались мягкие шаги. Катины руки легли ему на плечи. Ее теплая щека прижалась к его виску. Сердце гулко заколотилось.

– Я согласна, – прошептала Катя Ивану прямо в ухо. – Поедем.

Он обернулся и подхватил ее на руки. Она была легкой как пушинка. Она обнимала его за шею обеими руками и тихо смеялась, откинув голову назад. Волосы ее свисали гораздо ниже талии.

– Моя малышка! Моя девочка! Мой аленький цветочек!

Она вдруг перестала смеяться, лицо ее стало серьезным.

– Скажи, только честно, ты меня не бросишь?

– Я? Тебя? Ты шутишь? – Иван стал целовать ее, неистово, страстно, она отвечала так же страстно, жадно ловила его губы. Он понес ее в комнату, чувствуя себя Геркулесом, способным с легкостью разорвать львиную пасть голыми руками.

Новая ночь была еще жарче, чем предыдущая. Наутро Иван чувствовал себя вымотанным до предела. Все же он заставил себя встать, принять душ, напился крепкого кофе и немного пришел в себя. Катя только-только открыла глаза, когда Иван, полностью готовый, уже собирался уходить на работу.

– Бедненький ты мой, – прошелестела она, сладко потягиваясь в постели. – В такую рань уже на ногах.

– Волка ноги кормят, – пошутил Иван. – Ты вот что, вставай потихоньку и собирайся. Бери только самое необходимое. И то, что тебе дорого. Вечером я приеду, возьмем такси и поедем ко мне.

– Слушаюсь, мой повелитель. – Катя шутливо приставила ладонь к виску, отдавая честь.

– Эх ты, дурында, – с ласковой усмешкой произнес Иван, – к непокрытой голове не козыряют.

– Ну, это мужики не козыряют, – весело сказала Катя, – а нам, девушкам, можно.

Он кивнул и направился в прихожую. День выдался напряженный, клиенты попадались как на подбор скандальные и привязчивые: все им было не так да не эдак. Иван с трудом отыскал в череде заказов свободные полчасика на отдых и невольно прислушался к себе: как организм отреагировал на ночное сумасшествие с Катей. К его удовольствию, самочувствие было вполне сносным, лишь немного кружилась голова да пару раз пошла носом кровь, но не сильно и не долго, сразу остановилась.

Вечером они с Катей заказали такси, погрузили ее нехитрый скарб, в основном состоящий из картин, мольберта и пары небольших сумок с одеждой, и поехали к Ивану домой.

На пороге их встретила Маша. Она внимательно поглядела на Катю, кивнула в знак приветствия и тут же ушла в свою комнату. Катя стояла не двигаясь, прижимая к груди завернутые в газету холсты.

– Ну чего ты? – Иван легонько подтолкнул ее. – Заходи. Чувствуй себя как дома.

– Угу, – пробормотала она.

Ему показалось, Катя думает о чем-то своем, неизвестном ему и непонятном. Он испугался, что она передумала и сейчас уйдет.

– Катюша, что с тобой? Не стесняйся, проходи.

– Да я и не думала стесняться, – нарочито бодро проговорила Катя и наконец зашла в прихожую.

Иван поставил сумки на пол.

– Давай мне картины.

Она поспешно замотала головой.

– Нет, я сама, – осторожно приставила их к стене и расстегнула молнию на куртке.

– Ты иди в комнату, – велел ей Иван, – там располагайся, вещи в шкаф клади. Картины можешь туда же, на полки, шкаф огромный, места хватит. А я погляжу, что там с ужином.

Катя послушно кивнула, сняла сапоги и потащила картины в комнату. Иван вымыл руки и заглянул в холодильник. На полке стояла сковородка с котлетами и большая кастрюлька с гречкой. «Умница доча», – с нежностью и благодарностью подумал Иван. Он был невероятно рад, что не нужно самому готовить еду, а можно быстро поужинать и лечь – от накопленной за два дня усталости он валился с ног.

Иван быстренько разогрел котлеты и гречку, разложил еду по тарелкам и заглянул в комнату. Катя заботливо и аккуратно укладывала полотна в шкаф. Сумки с одеждой стояли рядом не распакованные.

– Идем есть, – позвал Иван.

– Идем.

Они с аппетитом уплетали котлеты и гречку, щедро политую маслом и кетчупом.

– Вкусно, – похвалила Катя, – твоя дочка здорово готовит.

– Да она вообще у меня молодец, – с гордостью похвастался Иван.

Катя усмехнулась.

Он подумал о том, что по-хорошему надо бы позвать Машу за стол, постараться как-то завязать общую беседу, сделать так, чтобы девчонки подружились. Но у него сейчас не было на это сил. Сказывался сумасшедший график последних дней. Ему хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть.

– Ты какой-то бледный, – словно прочитав его мысли, сказала Катя. – Иди отдыхай. Я, так и быть, уберу здесь.

– Премного благодарен, – шутливо ответил Иван.

Он решил, что действительно ляжет и немного подремлет. А потом встанет, и они все вместе выпьют чаю и поболтают. Он хотел было заглянуть к Маше и сказать ей спасибо за ужин, но почувствовал, что его шатает. Иван с трудом доплелся до дивана, не расстилая, улегся. Едва его голова коснулась подушки, он отключился.

28

Ему снилось, что он опять в больнице. Лежит под капельницей, а рядом сидит Трефилов в идеально отутюженном халате и такой же шапочке. Иван во сне расстроился до невозможности – как так, снова постель, беспомощность, уколы, процедуры? Он со страхом думал о том, что вот-вот в палату зайдет Катя и увидит его, опутанного трубками, бледного и немощного. Иван захотел немедленно подняться, но тело не слушалось его. Он попробовал заговорить с Трефиловым, но изо рта вырвалось лишь несвязное мычание.

– Молчите, – строго произнес Трефилов и погрозил Ивану пальцем в прозрачной силиконовой перчатке. – Вам нельзя говорить. Двигаться тоже нельзя. Иначе…

Он не успел закончить. Откуда-то сбоку раздался крикливый голос Зойки.

– Правильно, к наркологу его! Чтоб знал, как пить!

Иван беспокойно заерзал, замычал громче, пытаясь сбросить капельницу, а вместе с ним одеяло, которое казалось ему пудовым от тяжести. Но Трефилов и Зойка навалились на него вдвоем, пыхтя и ругаясь. Зойка что-то бормотала, ее черные, в катышках туши, ресницы то поднимались, то отпускались, словно крылья какой-то фантастической, зловещей бабочки…

И вдруг Иван увидел Лидию. Она бесшумно скользила по стене, глядя прямо на него своими удивительными зелеными глазами. Ни Трефилов, ни Зойка, очевидно, не замечали ее, продолжая бороться с Иваном, прижимая его к кровати. Но он сам отчетливо видел ее лицо, такое бледное, что оно почти сливалось с белой стеной, видел хрупкие пальцы, стиснутые на груди. Иван сдавленно крикнул и рванулся из рук Трефилова и Зойки. Лидия испуганно метнулась по стене – он понял, что это не Лидия, а лишь тень, бесплотная тень, которая может исчезнуть от дуновения ветерка.

Зойка на мгновение отвлеклась, перестала душить Ивана, взглянула на стену. Лицо ее скорчилось от злости. Она набрала в легкие побольше воздуха и …

– Нет! – крикнул Иван что было мочи и яростным движением скинул с себя Трефилова. – Нет! Нет! Лида!..

Больничная палата вдруг заклубилась в молочно-белой дымке и стала таять. Первой исчезла Зойка, за ней Трефилов, потом и Лидия стала блекнуть, растворяясь в белесом дыму. Лишь одни глаза цвета изумруда продолжали смотреть на Ивана из пустоты, точно улыбка Чеширского Кота…

– Тихо, – донесся до Ивана чей-то знакомый голос. Он звучал словно издалека, Иван не мог вспомнить, кому он принадлежит.

– Что тихо, он спит! – ответил другой голос, так же известный ему, но также не узнанный.

– Ну так не буди!

Иван напряг слух, насколько это было можно. Глаза Лидии продолжали смотреть на него, но с каждой секундой они становились все менее и менее видимы, теряя яркость. Теперь это были лишь две крохотные зелено-голубые звездочки на сером небе.

– Я пойду гляну, – произнес первый голос совсем близко.

– Лучше я.

Иван почувствовал, что замерз, и пошевелил пальцами, надеясь отыскать одеяло. Но оно отчего-то не отыскивалось. Он скрючился на кровати, поджал под себя ноги, стараясь согреться. В это время на него сверху упало что-то теплое и мягкое. Сразу стало спокойно, уютно, изумрудные глаза-звездочки окончательно растворились во мгле. Иван с облегчением вздохнул и проснулся…

Ноги его были заботливо укутаны пледом. Рядом стояла Катя и внимательно смотрела на него.

– Ты чего? – спросил Иван, с трудом приходя в себя, и зевнул. Голова была тяжелая, хотелось пить.

– Ничего, – тут же ответила Катя с невозмутимым видом.

– Я что, долго спал?

Она кивнула.

– Часа полтора.

– Вот черт, – выругался Иван, – теперь ночью бессонница замучает. Надо было меня разбудить.

Он сел на диване. От сна остался неприятный осадок. Ивана не покидало ощущение, что Лидия где-то здесь, в комнате, невидимая, наблюдает за ним. Он встряхнулся и встал.

– Как тебе Маша? Вы пообщались, я надеюсь?

– Пообщались, – проговорила Катя довольно угрюмо.

Иван глянул на нее с удивлением.

– Повздорили, что ли?

– Да нет, не бери в голову.

Она принялась разбирать сумку с вещами, которых было совсем немного, в основном джинсы и свитера. Иван невольно залюбовался ее хрупкой и гибкой фигуркой.

– Все, кажется. – Катя вытащила из сумки какую-то видавшую виды майку, сунула ее в шкаф и кивнула на пустую сумку. – Куда ее?

– Сверни и положи на верхнюю полку. А лучше выкинь, она уже свое отслужила. Новую купим.

Сумка действительно выглядела ахово – потемневшая от времени, продранная в нескольких местах, с болтающейся, полуоторванной единственной ручкой.

Катя пожала плечами:

– Ладно. – Она присела на корточки и на всякий случай пошарила в сумке – не завалялись ли там какие-нибудь мелкие вещи типа носков, вытащила пару пуговиц, дырявый ремешок и какую-то бумажку. Оглядела найденное и решила:

– Все на помойку.

– Погоди. – Иван поспешно подошел к ней. – Что за бумага?

– Фигня какая-нибудь. – Она хотела скомкать листок, но он забрал его у нее.

– «Я, Ахметьева Елена Витальевна, обязуюсь заплатить Лебедевой Екатерине Алексеевне сумму в 5 миллионов рублей».

– Это что? – Иван смотрел на недоумевающую Катю. – Это и есть твоя расписка?

– Похоже на то. Я ж говорю, запихнула куда-то, наверное, в каком-нибудь кармане лежала.

Иван внимательно разглядывал число, подпись. Странный документ, если его можно так назвать. Ни паспортных данных, ни печати нотариуса. Нигде не указано, с какой стати эта Ахметьева должна заплатить такую громадную сумму. Очевидно, она и не собиралась это делать, а Катю просто обманула, пользуясь ее наивностью и неискушенностью в таких вопросах.

– Вот ешкин кот, – тихо выругался Иван. – И каким местом ты думала, когда подписывала дарственную в обмен на эту филькину грамоту?

– Я ей верила, – проговорила Катя и опустила голову. – Она говорила, что знала маму, работала с ней.

– И ты даже не усомнилась, не проверила?

– Мне было не до того. – Голос Кати дрогнул. – Это случилось спустя пару месяцев после маминой смерти. Я была никакая. И денег не было ни капли, все ушло на врачей и на похороны. А тут она. Позвонила, попросилась прийти. Принесла кучу подарков, деньги мне дала. Сказала, что только вернулась из командировки, не успела на похороны. Почему я должна была ей не поверить?

Иван смотрел на поникшую Катю и думал, что она права. Откуда ей было знать, что на свете существуют мошенники, особенно при таком воспитании, которое дала ей Лидия, сама отличающаяся крайней доверчивостью.

– Что было дальше? – спросил он Катю.

– Дальше она приходила еще пару раз, все время с подарками, смотрела мои картины, нахваливала, говорила, что мне надо открыть свой салон. Что нужна мастерская. Я тоже так считала. Тогда она сказала, что может мне помочь. Даст денег в обмен на квартиру. Много денег. Хватит, чтобы купить жилье в Подмосковье и мастерскую.

– А почему же она не предложила просто купить у тебя квартиру? – недоумевал Иван.

– Она сказала, что так будет выгодней для нас обеих. Что рыночная цена квартиры меньше той суммы, которую она мне заплатит. Что-то твердила про налог от продажи, который будет огромным, потому что я только-только вступила в наследство. Я не поняла толком.

– Чушь это все, – мрачно сказал Иван, – чушь. Она тебя просто надула. И деньги платить вовсе не собиралась. Оттого и просила дарственную.

– Да, теперь я уже поняла. А тогда… она написала эту расписку, мы поехали к нотариусу, я подписала документы. И мы отправились в ресторан, отмечать сделку, а заодно и мой день рождения – мне девятнадцать исполнилось. Пили вино, оно было очень крепким, у меня разболелась голова. Она отвезла меня домой, сказала, что пока я не куплю новую квартиру, смогу жить здесь. Я спросила, когда получу мои деньги, и она сказала, что на днях. Я легла и уснула. А утром проснулась и стала ждать своих денег. Неделю ждала, месяц. Звонила ей. Ахметьева сначала говорила любезно, обещала, что вот-вот переведет деньги на счет, что ей для этого надо дачу продать. А потом ее тон изменился. Она сказала, что вообще не понимает, о чем идет речь. Что никаких денег она не обещала и про расписку слышит впервые. Тут я и поняла, что влипла. Пошла к юристу, а тот сказал мне, что дарственную оспорить крайне сложно, практически невозможно. Я в истерику, валяюсь дома в соплях, и тут как гром среди ясного неба являются два бугая и требуют, чтобы я выметалась со всеми потрохами. Что мне было делать? Документы на квартиру подписаны, я больше не владелица. Вечером она позвонила, Елена эта. Говорит: знай мою доброту, можешь жить тут сколько захочешь, но будь добра, плати аренду. Я была в ужасе. Откуда мне платить аренду, если денег ни копейки? А она мне – тогда выметайся по месту своей прописки. А это в семидесяти километрах от Москвы, газовая колонка, сосед-алкаш и вдобавок последний этаж и крыша течет. Я тогда дико испугалась. По всем знакомым собрала что могла и ей заплатила. А потом пошла в Макдоналдс работать. Почти вся зарплата уходила на съем. И так три года. А осенью этой у меня несколько картин купили, и я из «Макдака» ушла – уж больно надоело. Как-то так…

Иван слушал этот печальный рассказ и понимал, что шансов вернуть Катину квартиру совсем мало, чтобы не сказать жестче. И все-таки надо попробовать. Семен – мужик серьезный, привык добиваться своего, он так просто не отступится. Ну а Иван – тот и вовсе за Катю в лепешку готов расшибиться.

– Что ты молчишь? – спросила Катя и села на диван. – Я дура, да?

– Если и дура, то очень симпатичная. – Иван улыбнулся, аккуратно сложил расписку, спрятал ее в карман. Присел рядом с Катей, ласково обнял ее. – Не грусти. Мы обязательно найдем выход из положения.

Она вздохнула и доверчиво опустила голову ему на плечо.

29

Назавтра Иван позвонил Семену.

– Есть расписка!

– Отлично, – обрадовался тот. – На чье имя?

– Некая Ахметьева Елена Витальевна. Москвичка.

– Паспортные данные есть?

– Нету. – Иван вздохнул.

– Плохо. А телефон?

– Есть, конечно. Катя этой злодейке ежемесячно деньги передает. За свою же квартиру.

– Диктуй номер, я ей позвоню.

– А что скажешь? – обеспокоился Иван.

– Назначу встречу. Например, в кафе. Скажу, что хотим отдать ей долг за аренду. И поговорить о дальнейшем. Думаю, она живо прискачет. Катя-то, ты говоришь, ей уже давно не платила.

– Да, это верно, – согласился Иван.

Он решил не рассказывать Семену до поры до времени о том, что расписка составлена юридически безграмотно и фактически лишает Катю права получить деньги. Пусть сам увидит, может, он, Иван, чего-то недопонимает.

Через час Семен перезвонил и сообщил, что разговаривал с Ахметьевой и та согласилась днем в обед подъехать в «Шоколадницу» на Баррикадной.

– Для начала нужно познакомиться с врагом в лицо, – пошутил он. – Послушаем ее версию случившегося.

– Ее версию? – изумился Иван. – Ты что, не веришь Кате? Думаешь, она обманывает?

– Тихо, тихо, – успокоил его Семен. – Я этого не говорил. Но в таких делах лучше выслушать обе стороны.

Иван в душе не согласился с приятелем, но промолчал. Возможно, тому виднее, все-таки он успешный предприниматель и в подобных делах знает толк.

Он ходил по заказам, представляя себе, как Катя и Маша поладили, оставшись в квартире одни. Ну а зачем им ссориться? Маше все равно, у нее уже билет в Америку. И на душе у нее должно быть спокойней, что за отцом кто-то присмотрит, кроме непутевого Борьки и его злобной супружницы. Правда, из Кати нянька та еще, за ней бы самой кто приглядывал. Но все-таки это живая душа рядом, не то что одному в четырех стенах.

Позвонить Кате Иван не успевал, занятый работой, послал эсэмэску: «Как дела? Что делаете?» Она не отвечала и даже не читала сообщение. Иван такую же эсэмэску написал Маше. Та ответила лаконично: «все ок». У Ивана отлегло от сердца, и до самого обеда он честно и с воодушевлением трудился.

В обед они с Семеном встретились на Баррикадной. Сели в «Шоколадницу», заказали бизнес-ланч. Иван продемонстрировал другу расписку, тот внимательно прочитал ее несколько раз и нахмурился.

– Фигня какая-то. Понятно, почему эта Ахметьева чувствует себя так уверенно. Без заверения нотариуса это просто бесполезная писулька. В суде скажут, что твоя Катя ее сама написала.

– Да уж. – Иван тяжело вздохнул.

– Но все равно. – Семен ободряюще похлопал его по плечу. – Нужно попытаться. Начнем с малого, а там уж посмотрим – если что, подключим тяжелую артиллерию. Не нравится мне эта тетя.

Иван посмотрел на Семена с недоумением. Какая еще артиллерия? Спрашивать, однако, он ничего не стал, принялся за ланч, а вскоре Ахметьева позвонила, что подъезжает.

Ахметьева оказалась тучной дамой под сорок, с тщательно уложенными обесцвеченными кудрями, ярко накрашенными кровавыми губами и такими же ногтями. Она приехала на огромном внедорожнике и долго неумело парковалась у обочины. Иван и Семен, сидя за столиком, наблюдали в окно за ее виражами. Наконец она воткнула машину между «Пежо» и «Матиссом», не спеша вылезла и направилась к дверям, волоча по снегу подол длиннющей лисьей шубы.

– Добрый день. – Голос у нее был низкий и прокуренный. – Это ведь вы меня ждете?

– Мы, – спокойно подтвердил Семен. – Присаживайтесь.

Он отодвинул стул. Ахметьева сняла шубу, аккуратно повесила ее на плечики и села. Иван всерьез обеспокоился, не развалится ли стул под ее телесами.

– Вам заказать что-нибудь? – спросил Ахметьеву Семен.

– Эспрессо. И стакан воды.

– Хорошо.

Семен подозвал официанта и сделал заказ. Ахметьева смотрела на мужчин вопросительно.

– Ну так что? Вы принесли мне долг?

– Не совсем, – проговорил Семен и скрестил руки на груди.

– Как это не совсем? – не поняла Ахметьева.

– Видите ли, Елена Витальевна, на самом деле мы пригласили вас сюда не для того, чтобы отдать деньги. – Семен внимательно поглядел на нее и слегка прищурил глаза за толстыми стеклами очков.

– Нет? А для чего же вы меня пригласили? – Густо напудренное лицо Ахметьевой начало медленно багроветь.

– А для того, уважаемая Елена Витальевна, чтобы показать вам вот это. – Семен сунул ей под нос расписку.

– Что это? – Она брезгливо поджала губы.

– Расписка, которую вы дали Екатерине Лебедевой и в которой вы обязуетесь перевести на ее счет пять миллионов российских рублей.

– Вы с ума сошли! – возмутилась Ахметьева. – Я никогда этого не писала! Это не имеет ко мне никакого отношения! Что за наглость?!

Весь ее вид выражал крайнюю степень негодования. Она резко оттолкнула руку Семена. Тот спокойно проговорил:

– Смотрите, тут ваша роспись.

– Не может быть! Это подделка.

– Мы сделаем графическую экспертизу, – не моргнув глазом, пообещал Семен.

– Глупости все это. – Ахметьева скорчила презрительную мину. Видно было, что она нисколько не боится и уверена, что зацепить ее нечем.

– Глупости, не глупости, мы обратимся с этой бумагой в суд, – грозно встрял Иван.

– Так вас там и ждут, – насмешливо произнесла Ахметьева, встала и принялась надевать шубу.

– Не отдадите деньги, обяжем вас вернуть обратно квартиру, – пригрозил Семен.

– А вот это уж точно чушь, – спокойно сказала Ахметьева, доставая из сумочки сигареты. – Дарственная – отдельный документ, не имеющий обратного хода. Расписка ваша говеная тут вообще ни при чем, вы поняли?

– Поняли, – невозмутимо ответил Семен и язвительно поинтересовался: – Что, эспрессо свой не дождетесь?

– Нет уж, спасибо. – Она поспешно направилась к дверям, на ходу презрительно бросив «проходимцы».

Семен и Иван переглянулись.

– Ну и как тебе? – спросил Иван.

Семен пожал плечами:

– Ушлая дамочка. Голыми руками ее не возьмешь. Зуб даю, если и дойдет до суда, то он будет не в нашу пользу. Скверно то, что в расписке действительно никак не указано, что деньги даются в обмен на дарственную. Дура твоя Катя, ох дурында.

– Что ты хочешь от нее? Ей и двадцати не было, когда эта тварь ее обработала. – Иван со злостью посмотрел в окно на отъезжающий внедорожник.

Официант принес кофе и удивленно оглядел пустой стул, на котором пять минут назад сидела Ахметьева.

– Ставьте, ставьте, – велел ему Семен. – Я с удовольствием выпью.

– Так что делать-то? – расстроился Иван. – Ничего нам не светит? Так и отдать квартиру этой ведьме?

– Я думаю, для начала все же стоит сходить в суд, подать иск. Поглядим, что они там скажут. А уж если ничего путного не выйдет, будем решать.

Иван кивнул. Его охватила решимость бороться за Катю, чего бы это ни стоило. В конце концов, расписка нашлась, а это уже хорошо. Под лежачий камень, как говорится, вода не течет, так что Семен прав.

– Завтра займусь этим, – пообещал другу Иван.

– Займись, – одобрил тот. – Будем на связи. Да, кстати, тебе от Ритки привет. Она все грезит пообщаться с твоей Машей, разузнать у нее про Америку. Прямо мозг мне проела. Баба, что с нее взять. – Семен снисходительно усмехнулся и протянул Ивану руку. – Ну, бывай.

30

На следующий день Иван поехал в суд. Пожилой адвокат долго рассматривал расписку, вертел ее в руках то так, то сяк.

– Скажу откровенно, шансы невелики. – Он посмотрел на Ивана поверх очков. – По сути это не документ, бумага не имеет юридической силы. Где паспортные данные, по какому поводу обещана такая огромная сумма? Если это долг, то где об этом сказано?

– Деньги обещали девушке в обмен на то, что она подарит свою квартиру и выпишется оттуда, – с готовностью подсказал Иван.

К его удивлению, этот факт никак не вдохновил адвоката и даже не вызвал у него сочувственных эмоций.

– Как мы докажем эту связь юридически? – спросил он у Ивана.

Тот пожал плечами и сделал неопределенный жест.

– Вот именно, никак. Расписка действительно является гражданско-правовым документом, но в вашем случае она составлена в корне неверно. В суде такие документы уважением не пользуются. Но тем не менее… – Адвокат снял копию с расписки и прикрепил в папку. – Пишите заявление и ждите.

– Сколько ждать? – спросил Иван.

– Этого я вам сказать не могу. Может две недели, а может месяц. У судьи есть дела поважнее вашей бумажки.

Иван кивнул и сел писать. Под заявлением была нужна подпись Кати, он договорился, что принесет бланк на днях.

Из суда Иван вышел злой и раздраженный. Неужели нет никакой управы на эту Ахметьеву?

Он позвонил Семену. Тот был занят, отвечал кратко.

– Понял, Палыч, понял. Буду думать. А иск подавайте, мало ли, вдруг да повезет.

Не слишком обнадеженный, Иван поехал по заказам, потом на рынок за инструментами и запчастями, оттуда снова на работу. Домой он вернулся после восьми вечера, вымотанный до предела и голодный как волк.

Подходя к подъезду, Иван увидел Катю. Та сидела на корточках и кормила тощую облезлую кошку, кидая ей ломтики нарезанной сосиски.

– Привет, – поздоровался Иван.

– Привет! – Она бросила последний кусочек, встала и подошла к нему. – Мне их так жалко. – Она кивнула на кошку.

– Да, – согласился Иван, – им сейчас не сладко приходится. Холод собачий, еды нет.

– Я ее каждый день буду кормить, – воодушевленно проговорила Катя и чмокнула его куда-то между ухом и щекой.

– Ты моя мать Тереза. – Он улыбнулся. – Думаешь, эта кошка единственная здесь? Их тут добрый десяток.

Как бы в подтверждение его слов из подвального окошка вылез здоровенный серый кот, огляделся, принюхался и громко требовательно мяукнул. Катя тут же вытащила из-за пазухи новую сосиску. Иван смотрел, как она возится с котом, на душе у него воцарялся мир и покой, несмотря на повисший в воздухе вопрос с Ахметьевой.

Катя обернулась, поймала его взгляд и улыбнулась:

– Это у меня от мамы. Она ужасно любила животных. У нас раньше, когда я маленькая была, жила собака. Большой такой ротвейлер по кличке Пусик.

– Странная кличка для большого ротвейлера, – усмехнулся Иван.

– Ничего не странная. Он действительно был пусик-лапусик, добрый и ласковый, безобидный, как тюфяк.

Кот тем временем доел сосиску и, облизываясь, отошел. Кошка принялась вылизывать грязную кудлатую шерстку. Иван почувствовал, что замерзает.

– Пошли домой, – сказал он Кате.

– Идем. – Она вздохнула и с сожалением поглядела на кошек.

В квартире вкусно пахло тушеной курицей с приправами. Маша в кухне гремела кастрюлями.

– Ты чего не помогаешь? – спросил Иван Катю, невольно сглатывая слюнки.

Она небрежно отмахнулась:

– Ты же знаешь, я терпеть не могу готовить.

– Пришли? – Маша выглянула из двери. – Давайте за стол. Все горячее.

– Я не голодна, – быстро проговорила Катя и шмыгнула в комнату.

Иван покачал головой, вымыл руки и сел ужинать.

– Как день прошел? – спросил он у Маши.

Та пожала плечами:

– Нормально.

– Я смотрю, вы не слишком расположились друг к другу?

– Почему? Что, по-твоему, мы должны обниматься и целоваться? Лучше скажи, чего так поздно пришел?

– По делам ездил, – уклончиво ответил Иван.

– А чувствуешь себя нормально? – Маша глянула на него внимательней.

«Сейчас спросит про таблетки», – подумал он, и точно.

– Лекарство принимал? – тут же поинтересовалась Маша.

– Да.

Он приготовился к новым вопросам по поводу своего здоровья, но Маша неожиданно потеряла интерес к этой теме. Они немного посидели, поговорили о том о сем, и Иван ушел к Кате.

Та смотрела телевизор, параллельно виртуозно подпиливая ногти.

– Я был в суде, – сказал Иван.

Она никак не отреагировала на его слова.

– Ты должна подписать заявление. Будем судиться с Ахметьевой.

Она чуть подняла голову.

– Судиться?

– Да. Попробуем бороться официальными методами.

– У тебя ничего не выйдет, – с безнадежностью проговорила Катя.

– Посмотрим, – упрямо возразил Иван.

– Ладно. Где я должна подписать?

– Вот здесь. – Иван показал ей бланк. – Тут уже все заполнено, нужна лишь твоя роспись.

– Прямо сейчас? – Катя с неохотой отложила пилочку и подошла к Ивану. Бегло просмотрела заявление. – Ты думаешь, это поможет?

– С чего-то же нужно начать. Завтра отнесу в суд, будем ждать слушания дела.

– О'кей. – Катя взяла со стола ручку и поставила внизу заявления размашистую подпись с витиеватым росчерком.

– Ну вот, – удовлетворенно произнес Иван и, аккуратно сложив заявление в файл, спрятал к себе в сумку. – Ты зря не стала есть, курочка – пальчики оближешь.

Катя в ответ промолчала и вернулась к своим ногтям.

Иван прилег на диван рядом с ней. Его охватило блаженное состояние покоя и уюта. Он погрузился в сладкую полудрему, изредка приоткрывая глаза и поглядывая на Катины голые коленки в опасной и манящей близости.

Утром следующего дня Иван отнес заявление, подписанное Катей, адвокату. Через пару дней позвонил Семен.

– Что новенького?

– Пока тишина, – сказал Иван.

– Вот что, нужно пересечься. Есть одна идея. Что у тебя вечером?

Вечером Иван обещал Кате сходить с ней в кино. Однако он не был уверен, что она не увлечется очередной картиной и не передумает смотреть фильм.

– Погоди, через пять минут перезвоню, – сказал он Семену.

– Давай, – согласился тот.

Иван набрал Катю.

– Привет, малыш, ты как?

– Нормально, – проговорила та сдержанно.

По ее тону Иван понял, что так и есть: она поглощена работой.

– Ты помнишь про кино? – на всякий случай спросил он ее.

– Кино? Нет, не помню. Мы договаривались куда-то идти?

– Да, радость моя, – с ласковой усмешкой произнес Иван.

– Давай не сегодня, – жалобно попросила Катя, – у меня только-только что-то начало складываться.

– Ну хорошо. Тогда, если ты не против, я встречусь с приятелем. С Семеном.

– Это тот, с которым ты к Ахметьевой ездил?

– Он.

– О'кей, – легко согласилась Катя. – Только допоздна не сидите. А то я буду скучать.

– Я ненадолго, – заверил ее Иван.

Они нежно распрощались, и Иван перезвонил Семену:

– Куда подъехать?

Они договорились встретиться в шесть в баре, недалеко от Семенова дома. Это было место, где они много лет встречались, с уютной и знакомой обстановкой, в которой приятно было расслабиться и поболтать обо всем на свете.

В зале царил полумрак, играла тихая музыка. Иван и Семен сидели за массивным дубовым столом и не спеша, с толком, пили пиво из пузатых граненых кружек. Семен слушал подробный рассказ Ивана о том, как приняли в суде иск о Катиной квартире, вид его выражал сомнение и колебание.

– Есть у меня одна идея, – наконец проговорил он.

– Какая? – оживился Иван.

– Пробьем эту Ахметьеву по базе МВД.

– Каким образом? – Иван окинул приятеля удивленным взглядом.

– Имеется у меня человечек, сделает, поможет. Что-то мне подсказывает, что не одну Катерину эта гражданка надула. Больно уж уверенная да наглая.

– Это точно, – согласился Иван.

Он ненавидел Ахметьеву всей душой – вот ведь стерва, не пожалела девчонку, почти ребенка, сироту.

– Погоди, сейчас позвоню, – сказал Семен и стал листать справочник в мобильном. – Вот она, моя голубушка. – Его взгляд потеплел. Он нажал на вызов.

Иван смотрел на Семена с нескрываемым любопытством.

– Танюша! Привет, солнышко! Это я.

В трубке послышался высокий девичий голосок. Иван, не переставая изумляться, молча сидел и слушал.

– Как поживаешь, рыбка моя? – ворковал Семен. – Лучше всех? Ну я и не сомневался. Я как? Да тоже тьфу, тьфу, скриплю помаленьку. Танечка, а я ведь по делу. У меня к тебе большая просьба. В долгу не останусь, ты меня знаешь. Можешь пробить по своим каналам некую Ахметьеву Елену Витальевну? Около сорока лет, москвичка. Можешь? Отлично! Перезвонишь? Хорошо, прелесть моя. Мы ждем. Спасибо тебе!

Он отключился. Глаза его молодо блестели, губы машинально сложились в улыбку.

– Кто это? – спросил Иван. – Что за Танюша?

– Эх, было дело, – Семен игриво махнул рукой и одним духом допил пиво, – думаешь только тебе бес ребро пощекотал? У меня, брат, тоже было. Такая женщина, Вань, просто крышу сносит. Умница, красавица. Характер ангельский. Ах, если бы не Ритка моя…

Иван молчал, пораженный признаниями друга. Он считал Семена идеальным мужем и вообще образцовым семьянином. И надо же…

– Она в органах работает, – пояснил Семен. – Обещала посмотреть нашу мадам.

Они еще посидели, допили пиво, поговорили немного о женщинах. Иван понял, что к Татьяне у Семена было серьезное чувство. Но семью он не бросил бы ни под каким видом. Наконец раздался звонок.

– Да, Танюша! – На губах Семена снова заиграла было улыбка, и тут же оно сделалось суровым и напряженным. – Что? Да что ты говоришь? Ах, зараза! Я так и думал.

Иван нетерпеливо дернул его за рукав.

– Что? Что там?

Тот отмахнулся:

– Погоди ты! Нет, солнышко, это я не тебе, – проговорил он в трубку, – я понял, понял! Подъеду к тебе сегодня. Можно? Завтра? Хорошо, завтра. С меня презент, Танюша. Ну конечно, тот самый. Твои любимые. Помню ли я, какие? Обижаешь, рыбка моя. Все, целую, до завтра.

Он отключил вызов и торжествующе посмотрел на Ивана.

– Ну, что я тебе говорил! Ахметьева наша фигурирует в двух уголовных делах. В одном свидельница по делу некоего Ахметьева Леонида Леонидовича.

– Муж? – догадался Иван.

– Разумеется, – кивнул Семен и продолжил: – А в другом она обвиняемая в квартирном мошенничестве. Оба дела замяли, видимо, за большие бабки. Ахметьевы – владельцы частной риелторской фирмы, у них и свой нотариус имеется. Смекаешь, чем пахнет?

Иван кивнул и поглядел на приятеля с надеждой.

– Что же делать теперь?

– А теперь, Палыч, пора тебе повидать мою Танюшку. – Лицо Семена приняло озорное выражение. – Завтра велела к ней подъехать. Будем разбираться с нашей мадамой. – Он довольно потер руки и жестом подозвал официанта. – Посчитай нас, любезный. Так-то, – обратился он к Ивану. – Ты Катерине пока ничего не говори до поры до времени. Понял?

– Буду молчать как рыба, – пообещал Иван.

31

Танюша оказалась прехорошенькой блондинкой лет 28, с соблазнительными формами и чудесными ножками, выглядывающими из-под форменной юбки.

– Знакомьтесь, – проговорил Семен, входя в кабинет. – Старший лейтенант полиции Татьяна Владимировна Зайцева. А это, – он кивнул на Ивана, – Андреев Иван Палыч, мой армейский друг.

– Очень приятно. – Татьяна протянула Ивану маленькую крепкую ладошку.

Ее веселые карие глаза смотрели на Семена с нежностью. Тот достал из-за пазухи пакетик и протянул девушке.

– Вот. Как обещал. Твои любимые.

Таня заглянула в пакет и лицо ее просияло.

– «Эскада»! Сема, я тебя обожаю!

Она бросилась ему на шею, обняла и расцеловала в обе щеки. Потом спохватилась, глянула на Ивана и залилась краской. Тот неловко кашлянул.

– Вы присядьте, – сказала Татьяна. – Это дело небыстрое. Я позвонила следователю, который вел дело вашей Ахметьевой. Это майор Шебаршин, Валерий Николаевич. Он обещал сегодня подъехать. – Она глянула на часы. – Пока задерживается. Работы много.

Семен понимающе кивнул, подвинул к себе стул и сел. Иван последовал его примеру.

– Чаю хотите? – спросила Таня.

– Хотим, солнышко. – Семен ласково улыбнулся. – Мы сегодня без обеда. Сразу сюда, к тебе.

– Я сейчас.

Девушка упорхнула. Через несколько минут она вернулась с подносом, на котором красовались две чашки чая и тарелочка с бутербродами.

– Вот, угощайтесь.

Иван и Семен принялись за трапезу. Татьяна сидела и с умилением наблюдала за тем, как ест Семен.

– Вкусно?

– Еще как, радость моя. Как же я соскучился по тебе!

– И я соскучилась. – Таня вздохнула и осторожно погладила его по плечу. – Совсем забыл меня. Не звонишь.

– Что ты! – Семен перестал жевать. – Как я могу тебя забыть? Ты у меня в сердце всегда. А не звоню я, старый болван, чтобы душу не травить нам обоим.

Он опустил голову. Таня тоже молчала. Иван чувствовал себя лишним в этом светлом, просторном кабинете, уставленном горшками с цветами.

Дверь распахнулась, и на пороге возник высокий и сухопарый молодой человек возрастом слегка за тридцать.

– Добрый день!

Таня вскочила.

– Здравствуйте! Это майор Шебаршин, – представила она парня.

Тот протянул руку поочередно Семену, затем Ивану и присел у стола.

– Ну, что там у вас с Ахметьевой? – У него было приятное, открытое лицо и чуть насмешливый взгляд. – Снова за старое, да, Танюха?

– Похоже на то. – Таня кивнула.

– Я эту барыню и ее супруга уже почти на нары упек, да сорвались карасики с крючка. Бабла у них немерено, всех подмазали. Я ничего не мог сделать, дело развалили.

– Вы им расскажите, чем они промышляли, – попросила майора Таня и кивнула на притихших Ивана и Семена.

– Чем? Да очень просто. Находили девчонок молоденьких, без родни, без защиты, глупеньких, наивных, пудрили им мозги, дескать, напиши дарственную на меня, а я тебе денег отвалю, не пожалеешь. Расписку писали кое-как, без нотариального заверения, без указания обоснования выплаты. Ну а потом сливались, из квартиры бедолагу выгоняли, а денег и не думали отдавать.

Иван и Семен переглянулись.

– Точно, как у нас!

Шебаршин, прищурившись, посмотрел на них.

– Расскажите все по порядку. Если получится, мы эту стерву прижмем. Дело-то можно и возобновить, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

Иван, волнуясь и запинаясь, поведал парню историю кражи Катиной квартиры. Тот внимательно слушал, делая пометки в блокноте.

– Ну ты смотри! – Он дождался, пока Иван закончит, и покачал головой. – Ничего не боится! Вот ведь зараза. И главное, не взять ее голыми руками. Расписка – натуральная фикция, девочка ваша совершеннолетняя, опека на ее защиту не встанет. Ну да ничего! – Он весело подмигнул огорченным приятелям. – Есть у меня одна зацепка. Посадить мы эту дрянь не посадим, но квартиру она вернет.

– Как вернет? – не поверил своим ушам Иван.

– А вот так, – спокойно и твердо проговорил Шебаршин. – У нее будет хороший выбор: или вернуть квартиру, или снова предстать перед следствием. И на этот раз никакие деньги ей не помогут избежать суда. А ей этого ох как не захочется.

– Все верно, – подтвердила Таня, до этого молчавшая. – Ахметьева побоится возобновления дела. Ей проще вернуть квартиру, она у нее точно не последняя.

– Это уж как пить дать, – согласился Семен.

– Вы мне телефончик ее дайте, – попросил Шебаршин, – а то у нее номера каждые три месяца меняются. Мы с ней побеседуем по-приятельски.

Иван поспешно продиктовал телефон. Майор записал его в справочник.

– Вот так. – Он удовлетворенно кивнул. – Думаю, на днях можете идти к нотариусу. Только уж, пожалуйста, не к ахметьевскому.

– У меня есть нотариус, – встрепенулся Семен. – Отличная дама. Все сделает в лучшем виде.

– А точно, что Ахметьева передарит квартиру обратно? – с тревогой спросил Иван. Ему не верилось, что все так просто могло разрешиться.

– Ну, стопроцентной гарантии дать не могу, но 99 процентов обещаю. – Шебаршин улыбнулся.

Иван был готов расцеловать его.

– Ладно, я пошел, а то дела.

Парень встал, попрощался и вышел за дверь.

– Спасибо, – сказал Иван Татьяне.

– Да не за что, – пожала плечами та. – Дай бог, чтобы все получилось. Жалко девушку. – Она кинула беглый взгляд на Семена.

– Вот что, Вань, – попросил тот, – ты иди. Подожди меня на улице. Я скоро.

Иван послушно вышел из кабинета. Его охватило радостное возбуждение. Он хотел было позвонить Кате и все ей рассказать, но представил себе суровый и скептический взгляд приятеля. Нет, пока ничего конкретного не случилось, обнадеживать Катю нельзя. Иван все же набрал ее, но только затем, чтобы узнать, как дела.

– Леплю, – коротко ответила она.

– А Маша?

– Ушла. Сказала, вечером вернется.

Тон у Кати был холодноватым, из чего Иван заключил, что дружбы у них с Машей так и не получается. Он вздохнул и утешил себя тем, что Маша все равно совсем скоро уедет. И они с Катей останутся вдвоем, как настоящая семья. От этой мысли ему стало так хорошо и тепло, что он невольно улыбнулся. И увидел Семена, выходящего из здания. Тот тоже сиял, как новенький пятак.

– Спасибо, друг, – бросился к нему Иван.

– Что мне, тебе спасибо!

– За что?

– Благодаря тебе Танюшку повидал. А то не решился бы. Мы ведь типа того, расстались. – Семен опустил голову.

– Почему расстались? – спросил Иван и тут же понял, что сморозил глупость.

– Эх, Ваня, Ваня, ну почему так все непутево устроено в жизни… – Семен поглядел на него, в глазах была тоска. – Я б за нее, за Танюшку… да я б жизнь за нее отдал! Ей-богу, можешь смеяться.

Иван и не думал смеяться, он отлично понимал друга. Сам он не представлял свою жизнь без Кати.

– Ну за что ей такое? – с горечью проговорил Семен. – Молодая, красивая, карьеру делает. И на тебе – старый пень навязался на ее голову. Да еще и несвободный.

– Скажешь тоже, пень, – возразил Иван, – она любит тебя.

– То-то и оно, что любит, – сокрушенно произнес Семен. – Страсть меж нами была, Вань. Такая, что и не описать словами. Я, честно говоря, думал, что это в книжках да в фильмах такое придумывают, специально, чтоб людей позабавить. Ан нет. Фильмам до этого далеко.

– Так что ж ты? – несмело спросил Иван. – Ребята у тебя взрослые. Может, надо было того… развестись?

– Ритку бросить? Предать? Да ты что, Палыч, я на такое гнидство не способен.

– А девчонку морочить способен? – рассердился Иван.

– Так в том-то и дело. Я как понял, что не могу из дому уйти, так сразу ей и сказал. Сразу, понимаешь!

– А она?

– А она сказала, что ей все равно. Мол, ей хорошо со мной и так.

– Но ведь не дело это, – осторожно произнес Иван.

– А то я не понимаю, что не дело. Ей семья нужна, муж, детишки. Вот майор этот, Шебаршин, – чем не партия… – Семен мрачно усмехнулся.

Иван вспомнил сухощавое лицо Шебаршина, его ироничный взгляд и понимающе кивнул.

– Вот и решил я – все, ничего у нас не будет. Ты меня знаешь, если я чего решу, так тому и быть. Полгода как мы расстались, не общаемся. У меня душа вся изболелась. Как там, думаю, моя родная, вдруг страдает, тоскует? Места себе не находит. А тут такой повод!

Иван молчал, не зная, что сказать. Он не представлял себе, в каком положении оказался бы сам, если бы встретил Катю, когда Нина была еще жива. А может – не встретил бы…

– Ладно, Палыч, – Семен встряхнулся и взял себя в руки, – я погнал на фирму. Тебя подвезти?

– Нет, мне на метро быстрее.

– Ну как знаешь. Танюшка будет держать нас в курсе. Как Шебаршин прищучит Ахметьеву, так я звоню нотариусу, и вы едете на оформление. Лады?

– Лады.

Они обменялись рукопожатиями, и Семен пошел на парковку, а Иван отправился к метро.

32

Вечером они с Катей решили прогуляться. Иван случайно освободился пораньше – у него отменился последний заказ.

– Пойдем пройдемся, – предложил он, глядя на бледное Катино личико, – сидишь целый день в духоте.

Она на удивление легко согласилась. Они оделись и вышли на улицу. Стоял довольно морозный вечер, уже выпал снег, но было безветренно и вполне приятно для прогулки. Иван и Катя, обнявшись, не спеша брели по тротуару.

– Как твои скульптуры? – спросил Иван.

– Пока не очень. – Она улыбнулась. – Но мне нравится. Я буду стараться.

– Тебе бы доучиться, – заметил Иван.

– Не говори мне про учебу, – мгновенно завелась она. – Это не для меня все – лекции, зачеты, экзамены. Я едва школу выдержала. Десять лет пыток.

– Какая ты, – с ласковой иронией заметил Иван.

– Какая? – вызывающе переспросила Катя.

– Нежная. Ранимая. Не такая, как все.

– Да нет, не в этом дело. – Катя чиркнула зажигалкой.

– А в чем?

– Ни в чем.

Она надолго замолчала. Иван не решался продолжать разговор. Да ему и не обязательно было – он и так чувствовал себя на седьмом небе от блаженства идти рядом с Катей, легонько обнимать ее за талию. Помолчав, она вдруг сказала:

– Слушай, я никак не могу придумать, как мне тебя называть. Иван – слишком официально, Ваня мне ужасно не нравится. У тебя были какие-нибудь прозвища? Или особые уменьшительные имена?

Она посмотрела на него весело и с озорством. Иван слегка растерялся. И Нина, и все родные называли его Ваней, Ванюшей. Приятели иногда величали Палычем. Больше уменьшительных имен у него не было. Если только…

– Чего молчишь? – Катя нетерпеливо потеребила его за воротник куртки.

– В армии ребята называли меня Вано. На грузинский манер.

– Прикольно. Хотя на грузина ты не похож.

– Не похож, – согласился Иван и улыбнулся.

– Вано, – повторила Катя. – Мне нравится. Я тебя так буду называть. Вано.

Она прижалась щекой к его плечу. У Ивана перехватило дыхание.

– Смотри, звезды, – тихо сказала Катя, – я думала их сейчас нет. А они есть.

В темном небе действительно тихо сияло несколько звезд.

– Погода ясная. Вот они и видны, – сказал Иван.

– Когда-нибудь я напишу твой портрет, – пообещала Катя. – Когда-нибудь.

– Почему не сейчас?

– Сейчас у меня нет вдохновения, – проговорила она серьезно.

Ивану показалось, что в ее словах заключен какой-то тайный смысл, но какой именно, понять не смог.

– Хорошо, я согласен подождать, – ласково проговорил он, – буду ждать твоего вдохновения.

Она кивнула и взяла его за руку. Они дошли до метро, заглянули в магазин, купили кое-какие продукты и вернулись домой. У подъезда нос к носу столкнулись с Машей.

– Наконец-то, – обрадовался Иван. – Где ты ходишь так поздно?

– По делам ездила, – коротко бросила Маша и, не глядя на Катю, принялась открывать дверь.

– Можно узнать, что за дела?

– Вам будет неинтересно. – Маша зашла в квартиру и начала снимать пальто. – Выполняю поручения американской родни. Почти все сделала.

– Ну и ладно, – согласился Иван, видя, что Маша не расположена к откровенной беседе.

– Мы тут к чаю всего накупили, будешь с нами?

Маша покачала головой.

– Спасибо, но нет. Устала. Моталась весь день. Отвыкла от общественного транспорта, дома-то у себя только на машине передвигаюсь. Пойду лягу.

Иван кивнул и поймал взгляд Кати. Та смотрела на Машу исподтишка, настороженно и недобро. У Ивана кольнуло сердце. Все же он снова, как и днем, утешил себя тем, что скоро Маши здесь не будет. Они пошли в кухню и устроили великолепное чаепитие. В процессе него Катя развеселилась, бледные щеки ее разгорелись, глаза блестели. Она звонко смеялась, подкалывала Ивана, называла его Вано, периодически порывисто обнимала и целовала. Они не заметили, как из кухни плавно перекочевали в спальню. Заснули они далеко за полночь, тесно сплетясь в объятиях, счастливые, с блаженными улыбками на лицах.

33

Катя постепенно обживалась у Ивана, расчехлила свой мольберт, вовсю писала картины, иногда лепила из гипса и глины, разводя в комнате жуткую грязь. Ивану нравилось наблюдать за тем, как она работает. Когда выдавалась редкая свободная минутка, он уютно устраивался на диване и с интересом смотрел, как Катя орудует кистью, погружая ее то в одну, то в другую краску, нанося быстрые, легкие мазки. Иногда она переставала писать и надолго застывала перед холстом, целиком и полностью погруженная в себя. В такие мгновения Ивану казалось, что, если рядом обрушится кирпичная стена – Катя не услышит шума и даже не вздрогнет.

Просидев в оцепенении минут пять или больше, она так же неожиданно оживала, и ее кисть принималась порхать по мольберту с утроенной энергией. Ивану очень хотелось, чтобы Маша признала Катин талант и оценила ее работы. Он звал ее к себе в комнату, поглядеть, как Катя колдует над мольбертом, но она неизменно находила предлог, чтобы не ходить: то суп на плите убежал, то белье надо повесить, то срочно позвонить Генриху в Сан-Франциско. Иван прекрасно понимал, что это откровенный саботаж, но поделать ничего не мог.

Машино поведение, однако, было ничто в сравнении с Борькой и Зойкой. Те заявились в первое же воскресенье после Катиного переезда к Ивану. Пока Борька по обыкновению неловко топтался в прихожей, Зойка скинула ему на руки свою шубу и молниеносно влетела в комнату. Катя только села за мольберт и смешивала краски. Зойка остановилась на пороге, выкатила на нее глаза, и щеки ее вспыхнули гневным румянцем.

– Это что? – вопросила она, указывая на Катю пальцем с длинным и острым отполированным ногтем. – Кто это такая?

– Моя невеста, – ответил Иван спокойно и невозмутимо.

Ему нравилось наблюдать за Зойкиной реакцией, за ее яростью.

– Невеста? – Зойка едва не захлебнулась от злости, с шумом втянула носом воздух и заорала в коридор:

– Б-о-орь!!!

– Да здесь я, здесь, – уныло проговорил Борька, заходя в комнату.

– Нет, ты глянь! Невеста! – Зойка кипела и шипела, как переполненный самовар.

Катя отложила кисть и удивленно переводила глаза с Зойки на Борьку, затем на Ивана и обратно.

– Иван Палыч, вы это серьезно? – наконец взяв себя в руки, проговорила Зойка.

– Серьезней не бывает, – заверил ее Иван.

– Да она же… да как вы не понимаете! Это же аферистка! Ей ваша жилплощадь нужна! – Слова так и сыпались из Зойкиного рта, как картофель из порванного мешка.

Катя вскочила со стула, губы ее дрожали. Иван поспешно подошел, обнял ее, слегка надавил на плечи, стараясь усадить обратно.

– Замолчи, – велел он Зойке.

– Не замолчу! Кто-то же должен сказать вам правду, если все остальные боятся. – Зойка перевела дух и взглянула на мужа и подошедшую Машу, тихо стоящую в дверях.

– Зой, не надо… – попросила та.

– Но она же погубит его! – не унималась Зойка. – Обдерет как липку, а после выгонит на улицу. Я знаю такую историю, у меня сосед женился на молоденькой, так потом босой на лавочке сидел во дворе. Она его домой не пускала. Так и умер босиком…

Машино лицо страдальчески сморщилось.

– Вот что, – возвысил голос Иван, продолжая обнимать Катю, – я не собираюсь умирать на лавочке и тем более босиком. Не надо обо мне беспокоиться и меня жалеть. Мы с Катей поженимся, и точка. Это решено.

– А квартира? – упавшим голосом проговорила Зойка.

– При чем тут квартира? У Кати есть где жить.

Иван почувствовал, как дрогнуло под его ладонью Катино плечико. Сглотнул и повторил тверже:

– У нее есть своя квартира, так что не извольте беспокоиться. И вообще – я вас не звал.

Он замолчал, всем видом показывая, что разговор окончен. Зойка стрельнула ненавидящим взглядом в Катю.

– Нашла себе легкую добычу. Пьющий человек, что ребенок. Говорила я, лечить его нужно, кодировать! – Последняя фраза адресовалась Маше.

Та поспешно подхватила Зойку под локоть и вывела из комнаты. Борька поглядел на Ивана, укоризненно покачал головой и вышел следом за ними, прикрыв за собой дверь.

Катя сидела в оцепенении, не двигаясь, в ее лице не было ни кровинки.

– Не обращай внимания на них, – ласково сказал Иван, невольно прислушиваясь к бубнящим в коридоре голосам. – Зойка всегда такая. Жадная дура. Ей бы только квартиру.

– Зачем ты им наврал? – тихо спросила Катя. – Мне же на самом деле негде жить.

– Ну, это мы еще посмотрим, – проговорил Иван запальчиво. Катя тяжело вздохнула.

– Ты надеешься на суд? Это глупо. Даже я понимаю, что шансов ноль.

Иван поглядел на ее опущенные плечики, и его пронзила острая жалость.

– Суд здесь ни при чем.

Он сказал и тут же пожалел об этом. Катя вскинула на него глаза, в них были недоумение и немой вопрос. Иван мысленно проклял себя за несдержанность. Придется теперь все выкладывать: и про визит в органы, и про то, что рассказал об Ахметьевой Шебаршин. А он между тем так и не позвонил, хоть и обещал, что через пару дней можно будет идти к нотариусу. Значит, что-то застопорилось у него, что-то не складывается. Иван подумал, что крушение надежд будет для Кати еще тяжелей, чем сама потеря квартиры. Значит, нужно молчать. Молчать и ждать звонка от Шебаршина.

– Как бы там ни было, а ситуация с твоим жильем – точно не дело Зойки, – сказал он твердо. – Ты здесь на правах жены, и точка. Поэтому перестань реветь и занимайся тем, чем начала.

Катя кивнула, шмыгнула носом, отерла слезы и послушно взялась за кисть. Иван немного посидел рядом с ней, затем потихоньку вышел из комнаты. Дверь в кухню была плотно прикрыта, оттуда слышались голоса.

Значит, Борька с Зойкой не ушли еще, сидят, перемывают ему кости. Иван хотел было вмешаться и прекратить их диспут, он уже шагнул к двери, но, повинуясь любопытству, остановился на пороге. Прислушался.

– А я вам говорю, нужно действовать. Сначала этот призрак, теперь невеста. До чего еще он допьется? – это, конечно, сказала Зойка. – Нельзя смотреть на все это и ничего не предпринимать! Нельзя! – Голос ее клокотал от возмущения.

«Вот ведь стерва, – со злостью подумал Иван, – никак не уймется».

– Что я должна, по-твоему, предпринять? – донесся до него усталый голос Маши. – Я одной ногой уже в Америке. В личную жизнь человека никто не имеет права вмешаться. Чувствует отец себя неплохо, лекарство пьет, на консультации в больницу ходит. Что еще?

– Тебе просто наплевать на все, – грубо проговорила Зойка.

– Конечно, мне наплевать, – не выдержала Маша. – Только тебе не наплевать. Ты у нас самая сердобольная. Скажи лучше, что ты рассчитывала на квартиру. А теперь – фигушки.

– Девочки, не ссорьтесь, – вмешался осторожно Борька. – Вот увидите, отец одумается. Зачем ему эта девчонка? Это все временно, у нас, у мужиков, так бывает.

– Идиоты вы оба, – рявкнула Зойка, – ничего от вас не добьешься. Слизняки!

Иван решительно толкнул дверь. Вся троица сидела за столом. При виде Ивана они умолкли, Маша и Борька опустили глаза, а Зойка уставилась на него с вызовом.

– Все обсудили? – спросил Иван.

Ответа не последовало.

– Тогда вон отсюда.

Он старался говорить тихо и спокойно, но голос предательски звенел. Зойка среагировала первой. Вскочила с табурета, схватила за рукав Борьку и потащила его мимо Ивана в коридор. Маша молча сидела, так и не подняв лица.

– Наплачетесь еще, – крикнула Зойка из коридора.

Гулко хлопнула дверь.

– Зачем ты им сказала о Кате? – Иван сел напротив Маши, стараясь унять противную дрожь в руках.

– Случайно вышло. Говорила с Борей по телефону, крикнула Кате, чтобы духовку выключила. Ну он и спросил, с кем я разговариваю. Пришлось объяснить. Он тут же Зое все передал.

– Ясно, – проговорил Иван. Не удержался и пристукнул кулаком по столу. – Не смейте больше плохое о Кате говорить! Не смейте, слышите?

Маша глянула на него с удивлением.

– Это ты мне? Я здесь при чем? Я ничего не говорю, молчу.

– Ну и что, что молчишь? – не унимался Иван. – Я же все вижу. Ты тоже ее ненавидишь! Ненавидишь Катю. Не желаешь признавать ее талант.

– Да что мне до ее таланта! Я в живописи ни черта не смыслю. Рисует себе – и ладно. И вообще – оставьте вы все меня в покое! – Маша вдруг закрыла лицо руками, плечи ее затряслись.

– Ты что? Чего ты? – испугался Иван, глядя на рыдающую Машу. – Ну прости бога ради. Я же… я не хотел тебя обидеть. Просто накипело. И почему я вечно должен оправдываться перед вами, перед Зойкой!

– Ты… нникому… нничего… не должен, – всхлипывая и запинаясь, проговорила Маша.

Она все плакала и никак не могла успокоиться. Иван налил ей воды, накапал валерьянки. Ему было невероятно стыдно: в самом деле, что он на нее сорвался, чем она виновата в Зойкином хамстве?

Иван отвел Машу в комнату, уложил в постель, укрыл пледом, принес горячего чая.

– Я эту чертову куклу больше на порог не пущу, – в сердцах пообещал он. – Всех довела до ручки!

– Ладно тебе, пап, – слабым голосом проговорила Маша. – Давай уже закончим. Я устала, и… мне нехорошо.

– Конечно, – поспешно согласился Иван, – я пойду, не буду тебе мешать. Ты чаю выпей и поспи. И не обижайся на старого дурака.

– Ты вовсе не старый. – Маша едва заметно улыбнулась. – И не дурак. Ты вот что… – Она слегка поколебалась и неуверенно продолжила: – Скажи, как выглядела твоя эта… Ну, Лидия?

Иван уставился на нее в недоумении.

– Зачем тебе это вдруг? Ты же… ты мне не верила…

– Я и сейчас не верю, – Маша усмехнулась, – но просто… интересно. Какая из себя должна была быть женщина, которая тебя чуть с ума не свела?

Иван подумал и негромко произнес:

– Обычно выглядела. Короткие волосы, чуть рыжеватые, беретка. Пальтишко, из-под него халат. Хрупкая, тоненькая… Сейчас это все уже не важно. Я Катю люблю.

– Знаю, что любишь. Просто спросила.

Маша натянула плед до подбородка.

– Спокойной ночи.

Иван вернулся к себе в комнату. Катя усердно трудилась над холстом, вид у нее был серьезный и сосредоточенный. На Ивана она никак не отреагировала.

– Вот и умница, – похвалил ее тот, – твое дело – писать свои картины, больше ни о чем не беспокойся.

Катя подняла на него глаза, слегка опухшие от слез:

– Скажи, а ты тоже… тоже думаешь, что мне нужна твоя квартира? Что я… с тобой… ради денег и всего такого?

Иван улыбнулся устало и ласково и присел с ней рядом.

– Нет. Я так не думаю. И никогда не буду так думать, кто бы что ни говорил. Я верю тебе.

Катины губы дрогнули, она порывисто обняла Ивана и спрятала лицо у него на груди.

– Ну чего ты, дуреха? – пробормотал он, умирая от нежности. – Да, так уж получилось, встретились мы с тобой не в лучшее время для обоих, и возраст у нас разный, и все против нас. Но разве из-за этого сдаваться? Вешать нос, сырость разводить? Вот увидишь, мы победим, все у нас будет хорошо. Вот увидишь.

Он прижимал ее к себе, баюкал, как младенца, легонько похлопывая по спине. Так они сидели долго, Иван не знал, сколько времени прошло – может двадцать минут, а может, и целый час. Катя почти не шевелилась, застыв, приникнув к нему, обхватив руками его шею. От ее лица груди было мокро и горячо. Иван прикрыл глаза, думая о том, что ради нее, ради этой странной и несчастной девочки ему легко преодолеть любые трудности: совсем не пить, рассориться с близкими, побороть болезнь, разорвать голыми руками того, кто посмеет обидеть ее…

34

Один за другим бежали дни. Работа у Ивана спорилась, заказы сыпались как из рога изобилия, и он уже стал подумывать о том, не купить ли ему автомобиль. Когда-то в молодости у них с Ниной была машина, «девятка», но потом, когда Иван стал часто выпивать, Нина категорически воспротивилась тому, чтобы он садился за руль. Она, разумеется, была права – пьяный за рулем представлял опасность не только для себя, но и для окружающих. «Девятка» постепенно обветшала, ее продали, а новый автомобиль так и не купили. И вот теперь Иван почувствовал, что ему не хватает собственных колес. Как славно было бы после работы подъехать к дому на тачке, посадить в нее Катю, повезти кататься или ужинать в кафе. А в выходные махнуть на природу или, к примеру, путешествовать, как сейчас делают многие, те же Борька с Зойкой.

Иван открыл пару сайтов и стал приглядываться к подержанным машинам. Кате про свою мечту он решил пока не говорить, и даже Семену не сказал. Да и что говорить, если денег покуда нет и с квартирой Катиной полная неясность. Шебаршин затих, ни слуху ни духу, Семен периодически теребил Татьяну, но та ничем не могла его обнадежить. Зато они снова начали встречаться. Семена теперь было не поймать, он даже по телефону не мог говорить больше полминуты – все свободное время проводил у Тани. Иван, с одной стороны, радовался за друга, с другой – его все больше и больше терзала тревога. Вдруг с Ахметьевой ничего не вышло, Шебаршину не удалось ее запугать и квартиру возвращать она не собирается?

В один из дней ему позвонили из больницы и пригласили на гастроскопию. Он и думать забыл о консультациях и обследованиях. Иван вежливо поблагодарил и повесил трубку, твердо решив, что здоров и ни в каких процедурах не нуждается. Более того, он постепенно перестал пить таблетки. Как-то так само собой вышло – позабыл о них в суете и обилии дел, а Маша больше не напоминала, тоже, видимо, замоталась и потеряла бдительность. Тем не менее чувствовал себя Иван великолепно: живот не болел, головокружение исчезло, кровь из носа тоже больше не шла. Несмотря на огромную занятость на работе, он по ночам ощущал себя полным сил и частенько не давал Кате заснуть до самого утра…

В начале декабря Иван собрался с духом и поехал к Нине на кладбище. Они давно планировали сделать это вместе с Машей, но та последнее время почти не бывала дома, объясняя свое отсутствие разными неотложными делами, которые она должна успеть сделать до отъезда. Катю Иван с собой не взял, хотя она просилась. Он стоял у одиноко торчащего из земли креста, долго смотрел на табличку: Андреева Нина Сергеевна. К весне нужно будет обязательно справить памятник. Деньги на него Иван уже начал откладывать, еще совсем немного – и можно заказывать.

– Нина, Нина, – почти неслышно шептал Иван, стоя с непокрытой головой под тихо падающим снегом. – Как ты там? Простишь ли меня? Простишь ли дурака, который отравил тебе жизнь?

Ему казалось, он слышит ее голос, ласковый, спокойный: «Ну что ты, Ваня, зачем ты? Ничего ты мне не отравлял, жили, как все живут, не хуже и не лучше. Нормально жили. Ты, главное, береги себя, Ваня. Не пей».

Иван внимал этому голосу, звучащему у него в голове, и согласно кивал. Постояв у могилы, он аккуратно смахнул снег с креста, погладил табличку и, повернувшись, зашагал к кладбищенским воротам.

Вокруг было безлюдно и тихо. Иван свернул направо, затем налево и вышел на главную аллею. Вдалеке замаячили смутные очертания ограды. Иван чуть прибавил шагу. Внезапно ему почудилось, что позади кто-то идет. Он обернулся, но никого не увидел. Снег валил все сильнее. Иван запахнул воротник, натянул поглубже шапку.

«Прощай, Нина». Он почти подошел к воротам.

«Прощай, Ваня», – прошелестел за его спиной тихий голос.

Иван вздрогнул и остановился. Ему показалось, что голос вполне реальный и звучит на самом деле. Иван снова обернулся и разглядел вдалеке на дорожке размытый силуэт. Он беспомощно заметался, поскользнулся на припорошенном снегом льду, кинулся было обратно, туда, откуда пришел. Но силуэт уже бесследно исчез. Иван медленно вышел из ворот. Лицо его было мокрым, ноги ватными. Он мог поклясться, что голос принадлежал Лидии!! Она здесь, на кладбище! Рядом с Ниной! Они обе простились с ним, обе отпустили…

Он шел к автобусной остановке и плакал. Все равно слез никто не увидит, подумают, что это снег. Ранний снег, который еще не раз растает, пока не наметет настоящие, тугие сугробы. Пока не наступит долгая, бесконечно долгая зима…

Квартира была пуста, ни Маши, ни Кати. Только Иван разделся и поставил чайник, чтобы отогреться после лютого кладбищенского холода, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Катя, лицо красное с мороза, нос распух.

– Ты что, гуляла? – удивился Иван.

Обычно Катю было не выманить из дому, на улице она сразу мерзла, начинала чихать, скучать и хотела поскорей домой к своему мольберту. Иван каждый раз почти насильно тащил ее на прогулку, чтобы организм получал достаточное количество кислорода. Ему с трудом удавалось заставить ее провести вне стен квартиры минут сорок, максимум час. А тут вдруг она сама, по собственной инициативе надумала гулять!

Катя кивнула.

– Да, решила пройтись, надоело дома торчать.

Голос ее звучал хрипло и сдавленно, Иван обеспокоился, не простыла ли она. В последнее время Катя почти перестала кашлять, осиплость понемногу стала проходить, не хватало теперь, чтобы все началось заново.

Чайник как раз вскипел, они уселись пить чай. Иван достал мед, положил Кате в стакан полную ложку.

– Хорошо бы ноги попарить, – озабоченно произнес он, глядя на лихорадочный румянец, рваными пятнами покрывающий ее щеки.

– Перестань, – остановила она его и досадливо поморщилась. – Я вовсе не замерзла и болеть не собираюсь. Лучше вот что скажи – ничего, если я на ближайшие выходные уеду? Ненадолго, на пару дней.

Иван глотнул, горячий чай обжег ему небо, он закашлялся. Катя смотрела на него с тревогой.

– Куда уедешь? – спросил он, переведя дух.

– На дачу к подруге, она тоже художница. Зовет писать натуру.

Иван нахмурился. Катина затея ему совсем не нравилась – отпускать ее одну на какую-то чужую дачу, в стужу, да еще на все выходные, с ночевкой, стало быть!

– Не пойму, зачем тебе это? – проговорил он как можно мягче. – Разве здесь, в Москве, нельзя писать натуру? Поедем в парк, оденемся потеплее, возьмем мольберт.

Она отчаянно замотала головой.

– Нет, тут совсем не то! Ты не понимаешь!

– Где уж мне. – Иван мрачно усмехнулся.

Катя вскочила, не допив чаю, порывисто обняла Ивана, прижалась щекой к его щеке.

– Ну пожалуйста! Всего два дня. Вечером в воскресенье я вернусь, обещаю! Там лес, речка настоящая, во льду, дома красивые, старинные. Я же не пленница твоя, в конце концов.

– Конечно, нет. – Иван поцеловал ее в теплую макушку. – Просто… просто я буду скучать без тебя. И волноваться.

– Скучать скучай, – Катя кокетливо повела плечиком, – а волноваться – лишнее. Я буду тебе звонить оттуда и писать. Клянусь!!

Иван понял, что выхода у него нет, придется согласиться. Все же он сделал последнюю попытку.

– Может, поедем вместе?

– Тебе там будет неинтересно. Там одни художники, все будут работать.

– Все? Так вас там много будет? – опять забеспокоился Иван. – И мужики тоже будут?

– Конечно, будут. – Катя рассмеялась. Потом чмокнула Ивана в щеку. – Ты что, ревнуешь? Глупый. Я никогда не стану ничего личного иметь с художниками.

– Это почему? – удивился он.

– Потому. Имею печальный опыт с ранней юности.

Ивана, однако, этот ответ не успокоил, он терзался тревогой и ревностью. Они с Катей с момента знакомства еще ни разу не расставались, по крайней мере, она всегда была недалеко, в часе езды. А тут – неведомая деревня, неизвестная компания, ночи без сна, проведенные в обществе чужих мужчин, спиртное, сигареты. С другой стороны, если Иван сейчас заартачится и встанет в позу, то Катя может подумать, что он считает ее своей собственностью и полагает, что волен требовать всего, чего захочет, раз она живет на его обеспечении. Этого Ивану вовсе не хотелось. Он не собирался ущемлять Катину свободу, наоборот, мечтал, чтобы она была счастлива. Если ей хорошо и приятно от поездки, то пусть. Он перетерпит.

– Ладно, езжай, – скрепя сердце согласился он. – Но чур – к телефону подходить. Ночью спать и не дымить сутки напролет.

– Обещаю, – клятвенно заверила Катя и покрыла Иваново лицо нежными поцелуями.

В пятницу вечером она уехала, с его рюкзаком за плечами и мольбертом в руках. Иван проводил ее до метро, дальше она категорически его не пустила. Он вернулся домой, и на него навалилось отчаяние. Два дня! Целых два дня и две ночи без Кати. Это казалось Ивану невероятно долгим сроком. Он привык, что она всегда рядом. Привык ночью слышать ее тихое, ровное дыхание под боком. Привык отправлять ей глупые и смешные эсэмэски в перерывах между работой. Привык вечером сидеть с ней на кухне и болтать обо всем на свете.

И вот теперь вокруг тишина и пустота. Маша молчит, безмолвно готовит, моет посуду, тихо говорит по телефону, плотно прикрыв дверь. Ее как будто и нет. А Катя шумела, от нее всегда был беспорядок, разбросанные повсюду мокрые полотенца после душа, скомканные листы бумаги с набросками, окурки на столе, громкий смех. Как же хотелось сейчас Ивану этого восхитительного, живого беспорядка вместо чистоты и безукоризненного порядка.

35

С утра в субботу Иван помаялся, пошатался по квартире, выпил чаю, посмотрел какой-то фильм. Он не знал, чем ему заняться на выходных. Семен уехал с женой на дачу. Серега лежал с гриппом. От нечего делать Иван залез в компьютер. Он лениво пролистал сайты продажи автомобилей, обалдел от цен и хотел было закрыть ноут, как вдруг заметил вкладку с эзотерического форума. Иван не заглядывал сюда с того самого момента, как познакомился с Катей. Он поколебался и щелкнул мышкой. Мать моя женщина, десять сообщений! И все от Ночного духа.

«Жан, куда пропали? Удалось ли вам встретиться с любимой?», «Жан, если вы все еще не встретились с вашим призраком, то вот новый проверенный способ: взять кусочек хлеба…»

Иван не стал дочитывать. Он методично удалил эсэмэски, затем уничтожил свою страницу и с чувством выполненного долга закрыл ноутбук. Надо же, каким безумцем он был! Притащился ночью на кладбище, рыл землю, собирался вызывать призрак Лидии, вступать с ней в психофизический контакт, как советовал его абонент. Правильно Катя в первую их встречу назвала его сумасшедшим. Но с другой стороны – как быть с голосом, который он слышал на кладбище? Иван долго колебался и наконец пришел к выводу, что призрак Лидии действительно существует, волен являться к нему по собственному желанию, и главной его целью было отыскать для дочери поддержку в ее бедственном положении. Убедившись, что Катя в безопасности, под опекой Ивана, она попрощалась с ним.

Пока он размышлял над этой мистической темой, раздался телефонный звонок. Семен!

– Да, – сказал удивленный Иван. – Разве ты не на даче?

– На даче я, на даче. Таня звонила. Сделал Шебаршин нашу подругу.

– Как сделал? – не понял Иван.

– Дожал! Испугалась стерва. Обещала в понедельник быть у нотариуса. Подпишет обратную дарственную!

– Да ты что?! – Иван почувствовал, что ноги его не держат, и опустился на диван. – Сэм, дружище! Я твой должник навеки.

– Брось, не болтай. Я уже созвонился с нотариусом, она будет вас ждать в понедельник утром. Обязательно приезжайте, нужно брать быка за рога. Адрес я тебе пришлю.

– Хорошо! Спасибо! Как у вас с Таней?

– Потом. Рита рядом. Но вообще все супер! – Семен весело хохотнул и отключился.

Иван продолжал сидеть, пытаясь переварить только что услышанное. Первое, что пришло ему на ум – это то, что до приезда Кати еще целый день, и он не выдержит, если не поделится с ней радостным известием. Но как быть? Звонить и говорить по телефону? Связь в глухомани, где она сейчас обитает, отвратительная, он уже звонил утром, почти ничего не слышно. Нет, звонок это не вариант. Значит, придется все-таки ждать Катиного возвращения.

Иван еще немного посидел, стараясь прийти в себя, и пошел в прихожую одеваться. Он решил навестить Серегу, чтобы как-то отвлечься от назойливых мыслей о Кате…

Серега был невероятно рад визиту Ивана. Выглядел он неважнецки – лицо зеленое, осунувшееся, горло замотано шарфом, коленки у старых треников обвисли, майка пожелтела от времени и пота.

– Пятый день тридцать девять и два, – пожаловался он и зашелся долгим надсадным кашлем.

Они зашли в комнату. Серега тут же лег в постель, его знобило. Иван с сочувствием и жалостью оглядывал убогую обстановку: оборвавшуюся линялую штору на окне, клубы пыли у плинтусов, одинокий апельсин в окружении окурков на табурете у дивана. Словно в подтверждение его мыслей Серега печально произнес:

– Хоть бы одна сволочь зашла. Лежишь тут, подыхаешь, как собака под забором.

Иван понял, что он имеет в виду своих бывших жен. Их у Сереги было целых три, и все трое ушли от него по причине его беспробудного пьянства.

– Вот они, бабы, – посетовал Серега. – Иуды. Веришь, Ванюха, каждая в любви клялась. Когда денежки водились, всем я нужен был. А теперь нет бабок – никому нет дела.

Серега в прошлом работал на Дальнем Востоке, сначала, при Советском Союзе, райкомовским шофером, потом в рыбной артели. С финансами у него был полный порядок, он привык жить на широкую ногу: бары, рестораны, отдых на море. А когда на Камчатке стало плохо с электроэнергией, переехал в Москву к последней жене. Здесь у него с работой не заладилось – он попытался устроиться водителем в автолайн, но что-то там не срослось, денег выходило мало, супруга была недовольна. Серега в очередной раз запил, надолго, по-черному. Жена, недолго думая, выставила его вон со всеми манатками. Слава богу, что у него нашлась старая тетка, которая, умирая, переписала на непутевого племянника крохотную квартирку в Выхино. Туда Серега и заехал, за пару лет приведя старенькую, бедную, но аккуратную обстановку в настоящий бардак и бедлам.

– Не переживай, – утешил его Иван, – сейчас я за тобой поухаживаю. Чаю тебе сделаю, гречки сварю.

– Мне б чекушку. – Серега просительно взглянул на Ивана. – Сгоняй, друг, сделай благое дело.

– Ты спятил? Куда тебе чекушка с такой температурой? На тот свет захотел? Так там ничего интересного, я знаю, видел.

– Мне все одно, тот свет, этот. Душа горит. – Серега поежился под одеялом и принялся с остервенением скоблить давно не мытую шевелюру. – Скоро я в бомжа превращусь тут. Даже помыться сил нет.

– Что ж ты раньше не сказал, что тебе так плохо? – отругал его Иван.

– Дак я разве думал, что этакая пакость прицепится? Ну грипп, с кем не бывает. Но чтоб пятый день температура, едрить твою мать…

Серега снова зашелся жестоким кашлем.

– Тебе рентген нужно сделать, – озабоченно проговорил Иван.

– Меня уже ничего не спасет. Никакой рентген. – Серега безнадежно махнул рукой. – Вот только если чекушка…

– Нет, – сказал Иван твердо и отправился на кухню.

Он сварил гречку, прибавив к ней пару скрюченных древних сосисок, найденных в Серегином холодильнике. Тот поел совсем чуть-чуть, аппетита у него не было. Затем Иван помог ему вымыть голову под краном. Серега принял душ, переоделся, лег в чистую постель, выпил чаю с пряником и блаженно закатил глаза.

– Вань, тебя мне сам Бог послал.

Иван молча сидел на стуле рядом с диваном.

– Расскажи что-нибудь, – попросил Серега. – Расскажи, как там твоя призрачная женщина. Как ее…

– Лидия, – мрачно подсказал Иван. Он колебался, рассказывать или нет Сереге про Катю. Черт его знает, как он воспримет.

– Ну так что с Лидией? – нетерпеливо повторил Серега.

Видно, он сильно соскучился в одиночестве и теперь ему хотелось развлекухи. Иван решил не говорить ему правды. Рановато еще, попозже узнает.

– Нету Лидии, – твердо проговорил он.

– Как нет? – расстроился Серега.

– Вот так. Была и нет. Призрак это был, привидение. Трефилов сказал – от сильного стресса.

– Ну ему видней, Трефилову, – согласился Серега. Подумал немного и добавил: – А все-таки жаль, что она призрак. Какая ни есть, а баба.

Иван только головой качнул в ответ. Он просидел у Сереги до позднего вечера. Сходил в магазин, купил еды, наварил картошки, накрошил салат. Вечером они измерили Серегину температуру – 38, 5.

– Прогресс! – обрадовался Серега. – Не иначе как ты экстрасенс, Палыч.

– Да это просто вирус проходит, – усмехнулся Иван.

Он был рад, что длинный день без Кати наконец закончился. Общение с Серегой его порядком утомило, поэтому, когда он вернулся домой, то вскоре лег спать и проспал до 9 утра.

36

Едва поднявшись с постели, он набрал Катю. Та, к чести ее будь сказано, тут же взяла трубку, слышимость была ужасающая, но все же Иван разобрал, что у нее все хорошо, она плодотворно потрудилась, поела шашлыка и после обеда собирается двигать домой. «Дождаться бы еще этого «после обеда», – с грустью подумал Иван. Чтобы не хандрить, он решил заняться уборкой. Вымыл пол, вытряхнул коврик, протер пыль с мебели. Помог Маше запустить стирку и развесить белье.

В два часа дня позвонил Серега.

– Эй, экстрасенс, мне опять требуется сеанс. Температура вверх ползет.

– Не может быть, – не поверил Иван, однако все же послушно оделся и поехал в Выхино.

Как он и предполагал, температура у Сереги и не думала подниматься, наоборот, она снизилась до 37, 6. Но выговаривать ему Иван не стал, ясно же, натерпелся бедняга, один в квартире в жару, да еще с таким кашлем. Он заставил Серегу подышать картофельным паром, съесть половину лимона для насыщения организма витамином С и прополоскать горло содовым раствором.

В шесть Катя написала, что едет на станцию. Иван поспешно распрощался с приятелем и двинул в сторону дома. Он не удержался, зашел в магазин и, как всегда в последнее время, накупил кучу вкусной еды. Ему нравилось баловать Катю пирожными, экзотическими фруктами, икрой. Она по-прежнему оставалась чрезмерно худенькой, а потому Иван считал, что ей нужно хорошо и калорийно питаться три раза в день минимум.

Подходя к подъезду с двумя внушительными пакетами, он глянул на часы: без малого восемь. Катя обещала быть не позже девяти. Вот ведь упрямица – потащится с вокзала с вещами и мольбертом. А он бы с удовольствием ее встретил, и они бы на такси в два счета доехали до дому. Ну да ладно, недолго осталось ждать.

Иван повернул ключ в двери и зашел в темную прихожую. Первое, что он увидел, включив свет, была Катина куртка на вешалке. Второе – ее сапожки в углу. Приехала!! Иван прислушался – в квартире было тихо. Из-под двери Машиной комнаты пробивалась полоска света. Иван разделся, отнес продукты в холодильник и на цыпочках зашел в комнату.

Вокруг царил полумрак. Катя крепко спала, завернувшись в одеяло, как в кокон. В окно лился бледный лунный свет, в лучах которого ее лицо казалось зеленоватым и измученным.

Иван осторожно сел рядом прямо на ковер. Погладил тихонько Катину щеку. Она дернулась и что-то пробормотала во сне. Иван поспешно убрал руку.

– Спи. Спи, мой ангел.

Он задернул штору и вышел. Маша в кухне кипятила чайник.

– Привет, доча! Будем чай пить?

– Да. – Она кивнула, дождалась, пока погаснет лампочка, налила две чашки и кинула заварку.

Они уселись за стол.

– На следующей неделе уезжаю, – сказала Маша. – Ты ведь ничего, нормально?

– Я отлично. – Иван улыбнулся. – Вот только жаль мне с тобой расставаться.

– Я этого не заметила. – Маша тоже улыбнулась, как показалось Ивану, через силу.

– Ну что ты такое говоришь. – Иван обнял ее. – Ты моя самая любимая девочка. Мне тебя будет очень не хватать. Вот если бы вы с Юлечкой жили здесь, в Москве…

– Если бы да кабы, – проговорила Маша мягко. – Это невозможно, ты знаешь. Да и где бы мы жили? Тут всем вместе тесно будет.

Иван открыл было рот, сказать про возвращение Катиной квартиры, но побоялся из суеверия – вдруг все сорвется.

– Найдем, где жить, – произнес он уклончиво.

– Да нет, – уже тверже сказала Маша. – Это все утопия. Но ты не переживай, я буду тебе часто звонить. И по скайпу сможем общаться.

Они посидели еще немного, поговорили ни о чем. Наконец Маша сказала, что хочет спать. Иван пожелал ей спокойной ночи и ушел в комнату. Катя так и спала, уютно и тихо посапывая, и просыпаться явно не собиралась, несмотря на то что время было еще раннее – очевидно, умоталась за эти два дня. Иван представил себе, как завтра объявит ей радостную новость, и надулся, как индюк, от гордости и самодовольства. Поставил будильник на восемь, разделся, залез в постель к Кате под теплый бок и отключился.

37

Катя смотрела на Ивана изумленными глазами, на лице ее было написано недоверие.

– Мне вернут квартиру? Не может быть.

Он усмехнулся и привлек ее к себе.

– Еще как может. Через неделю можешь начинать там ремонт.

Она снова взглянула на него.

– Ты шутишь?

– Я не шучу. Сейчас мы позавтракаем, оденемся и пойдем к нотариусу, там ты подпишешь документы, и все – квартира снова твоя.

Катя вдруг вырвалась из его объятий, вскочила на ноги и запрыгала по дивану.

– Боже, боже, вот счастье! Ура! – Щеки ее раскраснелись, глаза блестели, волосы длинными локонами спадали на лицо и грудь.

Иван смотрел на нее с нежностью и восхищением. Катя перестала прыгать, порывисто обняла его и стала целовать.

– Спасибо тебе! Это все ты! Ты мое солнце, мой ангел-спаситель!

Иван почувствовал, как сердце падает вниз от огромного, непомерного счастья. Они лежали и целовались, сначала нежно, затем страстно. Потом все утонуло в пелене наслаждения и восторга, Иван слышал легкое Катино дыхание и всем существом ощущал ее упоительный, весенний аромат…

Очнулись они лишь спустя час.

– Господи, как же я счастлива, – прошептала Катя Ивану на ухо.

– Вставай, сокровище. – Он улыбнулся и ущипнул ее за кончик носа. – Нам пора.

– Да, да. – Она мигом подскочила и скрылась в ванной.

Через минуту оттуда донесся шум воды. Ему вторил громкий Катин голос, по обыкновению, фальшиво распевающий какой-то жизнерадостный мотив. Иван прислушался, усмехнулся и стал складывать диван.

Зашла Маша. Выразительно кивнула в сторону ванной.

– Что это с ней?

– Радуется.

– Чему радуется? – без улыбки спросила Маша.

Ивану пришлось раскрыть карты.

– Мы с Семеном ее квартиру отвоевали обратно.

– Вот как… – Она задумчиво кивнула. – Я пойду кашу варить, овсяную. На вас делать?

– Делай!

Настроение у Ивана было великолепным. Как здорово иметь такого друга, как Сэм! И как повезло, что у него есть Танюша. Теперь бы еще научиться продавать Катины картины – и можно считать, что жизнь удалась. Иван покрыл диван пледом, распахнул шкаф, достал оттуда пару полотен и принялся придирчиво их разглядывать. На его взгляд, такие произведения должны с руками отрывать за приличные деньги. Одно другого лучше.

Иван не удержался и полез в глубь полок. Он видел далеко не все Катины работы, и ему хотелось поглядеть, все ли они так хороши и интересны, как, к примеру, «Полнолуние». Иван осторожно перебирал холсты. Среди любимых Катей пейзажей попадались и портреты, правда их было существенно меньше. Какой-то кудрявый мальчик, похожий на маленького Ленина с октябрятской звездочки, худощавый мужчина с крючковатым, хищным носом, несколько молодых девушек и женщина средних лет, с усталым лицом, туго затянутыми в пучок светлыми волосами и серыми грустными глазами. Что-то в ее облике показалось Ивану смутно знакомым. Он пригляделся внимательней и понял, что женщина напоминает ему Катю, только значительно старше. Иван глянул на оборотную сторону и вздрогнул: поперек холста размашистым почерком была сделана карандашная надпись «МАМА». Лидия? Но почему она совершенно не похожа на себя? На Катю – да, а на незнакомку с больничной скамейки ни капельки.

Пока Иван застыл в недоумении, раздумывая и разглядывая портрет, шум воды в ванной стих. Хлопнула дверь. Он поспешно запихнул картины обратно на полки и едва успел прикрыть шкаф, как на пороге возникла Катя, обернутая в большое махровое полотенце.

– Сегодня самый лучший день в моей жизни! – провозгласила она и снова кинулась целовать Ивана.

– Ну хватит, хватит. – Он постарался придать голосу и лицу обыденное выражение. – Мы так никогда не уйдем. Пошли завтракать, там нам Маша овсянку сварила.

– Ненавижу овсянку. – Катины глаза недобро сверкнули. – И вообще… когда она уже уедет наконец, твоя Маша?

Иван от удивления замер на месте.

– Что… чем тебе Маша помешала? Как не стыдно?

– Нисколечко не стыдно. – Катя пожала плечами, скинула полотенце и принялась натягивать одежду. – Хозяйничает везде, будто самая главная.

– Она и есть главная, – строго произнес Иван. – Это ее квартира в будущем.

– Вот именно в будущем. – Катя пренебрежительно хмыкнула. – Не сейчас же! Сейчас тут ты хозяин.

– Я не понимаю, что ты взъелась? Она ухаживает за нами, готовит, убирает…

– Ага, и смотрит на меня, точно я у нее миллион украла. – Катя скрутила волосы в хвост и стала еще больше похожа на женщину с портрета.

Иван не мог оторвать от нее взгляд.

– Что? – сказала Катя. – Что ты так на меня смотришь?

– Скажи, у тебя есть фотографии Лидии? – невпопад спросил Иван.

– Зачем тебе? – Ее глаза сощурились. – Есть где-то, но нужно искать. Я не помню.

– Неужели хоть одной нет?

Она помотала головой.

– Я готова. Идем?

– Давай хоть чаю выпьем? – предложил Иван.

– В городе выпьем.

Она решительно направилась в прихожую. Иван поколебался, вздохнул и пошел следом. Из кухни выглянула Маша, увидела их в полном обмундировании.

– А как же каша?

– Прости, Марусенька, не успеваем.

Иван виновато чмокнул ее в щеку. Маша ничего не сказала, но выразительно поглядела на Катю. Та выдержала ее взгляд и молча отперла дверь.

Они ехали в автобусе, каждый погруженный в свои мысли. Иван все не мог взять в толк, отчего Лидия на портрете совсем другая, чем та, которая явилась к нему в больнице. Это казалось ему невероятным. Он бы спросил об этом Катю, но Катя же не видела призрак Лидии. Еще его угнетала все усиливающаяся вражда Маши и Кати. Они, конечно, обе тихие, не то что Зойка, глотки драть не станут, на открытую ссору не пойдут. Но кошка между ними пробежала, это факт. О чем думала Катя, Иван не знал. Вид у нее был загадочный и довольно воинственный. И невероятно притягательный.

Ровно в одиннадцать они были у кабинета нотариуса. Ахметьева уже сидела на лавочке, в своей долгополой шубе, с лицом мокрым от жары и злым.

– Доброе утро, – поздоровался с ней Иван.

Она взглянула на него, потом на Катю, губы ее искривились, подбородок напрягся. Однако она молча кивнула в ответ.

Через пять минут секретарь, миловидная темноволосая девушка, позвала их в кабинет.

– Я подготовила бумаги, вот, проверьте данные. Если все верно, мы печатаем.

Иван углубился в документ, долго перечитывал строчку за строчкой, сверял номера паспортов. Катя со скучающим видом стояла рядом и глядела в окно. Ахметьева пыхтела за спиной, обливаясь потом, но тем не менее не расставаясь со своей роскошной дохой.

– Все правильно вроде, – наконец произнес Иван.

– Отлично. – Девушка забрала бумаги. – Теперь посидите в коридоре, я вас вызову.

Они вышли.

– Ишь, шалава, – едва слышно, себе под нос, пробормотала Ахметьева. – Нашла себе заступников. Небось хорошо поработала одним местом.

Иван увидел, как вскинулась Катя. Лицо ее зашлось неровным румянцем, глаза зло сузились. Он испугался, что она тут же вцепится в физиономию Ахметьевой, и крепко схватил ее за руку.

– Перестаньте сейчас же, – грозно велел он тетке.

– Ой, да что такого я сказала. – Та презрительно усмехнулась. – Можно подумать, это неправда.

Катина рука дернулась в руке Ивана.

– Тихо, – приказал он ей. – Не обращай внимания. А вы скажите спасибо, что на свободе, а не в тюрьме. – Иван пристально глянул на Ахметьеву. – За такое срок полагается.

– Не пугай, пуганые, – пробормотала та, но все же смолкла.

Воцарилась напряженная тишина. Иван сидел между Ахметьевой и Катей и буквально чувствовал, как об него, точно о волнорез, бьются волны ненависти, посылаемые с обеих сторон.

– Зайдите, – позвала девушка из кабинета.

«Слава богу», – обрадовался Иван.

Они снова зашли в кабинет, поставили подписи на гербовой бумаге и оплатили пошлину.

– Вот и все. – Нотариус, пожилая женщина с короткой седой стрижкой, сдержанно улыбнулась. – Поздравляю. Семену Матвеевичу передавайте привет.

– Обязательно передадим, – пообещал Иван. – Спасибо.

Они вышли на улицу. Был полдень. Светило солнце.

– Всего хорошего. – Иван насмешливо посмотрел на Ахметьеву.

– И вам не хворать. – Тетка запахнула шубу и заковыляла к своей машине.

– Тварь, – сквозь зубы бросила ей в след Катя и прибавила непечатное ругательство.

– Перестань. Надо уметь отпускать, – сказал ей Иван.

– Какой ты добренький, отпускать. Пожил бы ты так, как я. Что бы тогда запел? – зло проговорила Катя.

– Ладно, ладно. – Он обнял ее и поцеловал. – Не будем ссориться. Тем более такой чудесный момент. Предлагаю пойти отметить.

– Давай! – обрадовалась Катя. – Я, кстати, есть хочу, умираю.

– Нужно было усмирить гордыню и скушать овсянку, – засмеялся Иван.

Она шутливо толкнула его в бок острым кулачком. Они зашли в «Братья Караваевы», Иван взял себе плов, а Кате лазанью и восхитительное безе с орехами. Она уплетала за обе щеки лазанью, глаза ее весело блестели.

– Поверить не могу, что не нужно больше выкручиваться и отдавать этой паучихе деньги. – Катя скорчила зверскую физиономию, словно за столом напротив нее сидела Ахметьева.

– Не нужно, – подтвердил Иван. – Мы приведем твою квартиру в порядок и сдадим ее. На деньги от сдачи сделаем тебе свой собственный сайт, раскрутим его. И картины начнут продаваться.

Катя перестала жевать и смотрела на Ивана с изумлением и восторгом.

– Свой сайт?

– Да.

– Я даже мечтать об этом не могла.

– Сделаем галерею твоих работ. А заставкой… заставкой поставим «Полнолуние». Как тебе такая идея? – Иван с улыбкой заглянул ей в глаза.

Катино лицо вдруг помрачнело.

– Только не «Полнолуние». Не люблю эту картину.

– Как не любишь? – удивился Иван. – Ты же часами над ней работаешь. Сама же говоришь, у тебя вдохновение и все такое…

– Не люблю, – повторила Катя и задумчиво потеребила прядь волос, выбившуюся из хвоста.

Иван почувствовал, что поневоле чем-то расстроил ее. Но чем? Спрашивать было бесполезно, замыкаясь, Катя никогда не шла на контакт, до тех пор, пока ее внезапная хандра не проходила сама собой.

– Хорошо, – миролюбиво сказал Иван и легонько погладил ее по руке. – Сделаем заставкой другую картину. Какую захочешь. Главное, у тебя есть квартира.

Она кивнула и, подвинувшись к Ивану почти вплотную, положила голову ему на плечо. Они некоторое время просто сидели молча, Иван лелеял возникшее внутри блаженство. Потом Катя тихонько вздохнула и потянулась за вилкой.

– Вкусная лазанья, – проговорила она виновато.

– Кушай, ради бога, – ласково усмехнулся Иван.

Они вышли из «Караваевых». Он довел ее до остановки, посадил на автобус, а сам поехал работать. Настроение у него было замечательным, и только в самой глубине крохотным червячком засела непонятная, необъяснимая тревога. Иван не мог осознать ее причины и поэтому списал свое состояние на общую нервозность и возбудимость. С тех пор как в его жизни стали происходить сверхъестественные чудеса, а особенно после знакомства с Катей, он все время находился на взводе. Мало спал, часто испытывал полярные чувства – эйфория сменялась отчаянием, и наоборот. Кроме того, он вот уже несколько месяцев как совершенно не употреблял алкоголя. Все вместе взятое и могло давать ощущение некоего дискомфорта и страха.

Иван как мог постарался прогнать неприятное чувство. Позвонил Семену, еще раз поблагодарил его за все, что он сделал для них с Катей. Потом поговорил по телефону с Машей. Затем его с головой захватила работа.

38

Освободился Иван лишь поздним вечером. Написал Кате эсэмэску: «Еду, скоро буду. Что тебе купить?» Она ответила почти тотчас: «Ничего. Приезжай скорей, я соскучилась». Иван просиял и, превозмогая усталость, зашагал к метро. Ему мечталось, что Катя встретит его в прихожей поцелуями и объятиями, как утром. Но в коридоре было пусто.

– Катюша, – позвал Иван. – Кать, я пришел!

Ноль реакции. Иван заглянул в комнату: Катя притулилась на диване, свернувшись в клубок, точно маленький, сиротливый котенок.

– Ты чего? – удивился Иван. Подошел, сел рядом, обнял. Ему показалось, ее глаза заплаканы. – Что случилось? Вы поссорились с Машей? Где она, кстати?

– У себя. Спит, кажется. Неважно себя чувствует.

Голос Кати звучал хрипло и надтреснуто. «Точно плакала», – подумал Иван.

– Котенок, в чем дело? – Он требовательно заглянул ей в глаза. – Ты чем-то расстроена?

– Н-нет, – через силу выдавила Катя.

– Ну я же вижу, что ты говоришь неправду. Выкладывай, что тебя огорчило? Картина не выходит? Или со скульптурами проблемы?

– Картина, – тихо проговорила Катя и опустила голову.

– Вот дурочка, – ласково сказал Иван и поцеловал ее в теплую макушку. – Нашла из-за чего страдать. Тем более в такой день. Ужинать будешь?

Она покачала головой:

– Не хочется.

– Что значит «не хочется»? Ты просто обязана питаться, иначе заболеешь.

Иван снова поцеловал ее и вышел из комнаты. Потихоньку заглянул к Маше – та действительно спала, свет был погашен. Иван отправился на кухню и занялся приготовлением ужина. Катя не выходила, продолжая свое затворничество. Иван вновь почувствовал тревогу. Что у Кати на уме – одному богу известно. Вдруг ее что-то мучит? Что-то, о чем она упорно не говорит, делая вид, что всему виной непокорное вдохновение? Или действительно эта дурында способна из-за такого переживать?

– Иди кушать, – позвал он ее через полчаса.

Катя нехотя пришла и стала ковырять еду вилкой с безучастным видом.

– Может быть, ты тоже заболела, как Маша? – Иван уже не на шутку испугался.

Она пожала плечами:

– Может быть.

– Сейчас грипп идет, – Иван вспомнил Серегу, – температура высоченная. У тебя нет жара?

Катя послушно подставила ему лоб. Он был вполне нормальный, даже прохладный.

– Нет, температуры нет. Что же тогда с тобой? Не тошнит?

– Тошнит, – жалобно проговорила Катя.

– Неужели отравилась в «Караваевых»? Вроде там все свежее всегда…

Иван засуетился, захлопотал. Сделал в духовке сухари, заварил ромашковый чай. Напичкал Катю таблетками угля и уложил в постель.

– Если будет хуже, вызовем врача, – решил он и потушил свет. – А пока спи.

Катя тут же закрыла глаза и отвернулась к стенке. Иван вышел в коридор, плотно прикрыв дверь. Ну вот, теперь и у него дома лазарет, а не только у Сережи. Из комнаты выглянула Маша, бледная и взъерошенная.

– Как ты? – участливо спросил ее Иван. – Тоже отравилась?

– Отравилась? Я? – Маша с удивлением смотрела на него. – Нет. А почему тоже? Кто-то еще отравился?

– Катя. Ее тошнит. Ей очень плохо, я уложил ее спать.

– Странно, – сказала Маша. – Утром прыгает, как зайчик, и поет в ванной, а вечером ей плохо.

– Ничего странного. Болезнь всегда наступает внезапно.

Иван почувствовал, что Машины слова его задели. В самом деле, сколько можно терпеть эту конфронтацию!

– Послушай, доча. – Иван положил ей руку на плечо. – Мне не нравится, что вы с Катей не ладите.

– Ты уже это говорил. – Маша дернула плечиком и осторожно ускользнула от руки Ивана.

– Говорил и буду говорить. Пожалуйста, я прошу тебя. Ты старше, у тебя ребенок. Муж. Ты должна понять.

– Да все я понимаю, пап. Просто… ты хочешь, чтобы я относилась к ней как к девочке. Но я, прости, не могу. У нас слишком маленькая разница в возрасте.

– Да, это так. – Иван вздохнул. – И все-таки я тебя прошу…

– Ладно. – Маша быстро чмокнула его в щеку. – Не расстраивайся. Все хорошо.

Ивану вдруг показалось, что он слышит Катин голос. Зовет его? Что-то нужно? Или тошнит сильнее?

– Прости. – Он бросился в комнату.

В углу в темноте горел экран мобильного. Катя сидела на диване, лица ее было не видно.

– Ты… ты с кем-то разговаривала? – спросил ее Иван.

– Нет. Просто время посмотрела.

– Я слышал, как ты что-то сказала. Думал, ты меня зовешь.

– Тебе показалось. – Катя спрятала телефон под подушку.

– Хорошо. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. – Тон у Кати был чужим и отстраненным.

Иван ощутил, как сдавило виски. Врет! Она врет, обманывает его. С кем-то говорит по телефону, одна, в темноте. Это не может быть Ахметьева с требованием арендной платы, с ней покончено. Кто же тогда?

– Будешь спать? – стараясь говорить спокойно, спросил Иван.

– Да, пожалуй. – Катя снова отвернулась к стенке, давая понять, что разговор окончен.

Иван вышел. Руки у него дрожали, во рту появился противный привкус. Маша права! Он старый осел, Катя вертит им как хочет, а главное, что-то скрывает от него. Что, если все-таки у нее есть мужчина? И именно к нему она ездила на выходные, а вовсе не к подруге на дачу? Но неужели можно так умело притворяться, имитировать нежность, страсть?

Иван почувствовал, как его неудержимо тянет принять заветные сто грамм. В кухне в верхнем шкафчике должен быть коньяк. Иван замаскировал его за пакетами с крупами, Маша вряд ли туда совалась. Он быстро зашел в кухню, воровато оглянулся и пошарил в полке. Бутылка была на месте. Иван глотнул прямо из горлышка, почувствовав, как разливается по жилам блаженное тепло. Подумал и глотнул еще.

– Папа! Ты что это? – Маша стояла на пороге и смотрела на него с изумлением. – Ты ж вроде не пьешь уже давно.

– Прости, доча, не серчай. – Иван улыбнулся, с удовольствием отмечая, как отступает тревога, сменяясь приятной легкостью. – Устал. С устатку это.

– Ну-ну, – саркастически произнесла Маша.

– Ништяк, доча. Я капельку. Самую малость. – Иван снова глотнул.

Маша поморщилась, как от боли. Он поставил бутылку обратно на полку и нетвердой походкой отправился в комнату.

Присел на диван, потормошил Катю.

– Эй! Ты спишь?

Она не отвечала.

– Спишь, значит, – пробормотал Иван, чувствуя, как вокруг все плывет и шатается.

Длительное воздержание от алкоголя сыграло свою роль – он быстро захмелел. Все волнения и переживания отодвинулись куда-то на задний план, его одолевали сонливость и апатия. Иван долго раздевался, неловко стаскивая одежду непослушными руками, а раздевшись, залез под одеяло и тотчас уснул. Во сне ему казалось, что Катя рядом снова разговаривает по телефону, отвернувшись от него и прикрыв рукой динамик. Иван пытался вслушаться в то, что она говорит, но не мог. Его штормило, диван покачивался, и он опасался, что вот-вот съедет на пол. Потом Катя умолкла, диван принял устойчивое положение, и Иван провалился в темную пустоту…

39

Наутро он встал с адской головной болью и в совершенной прострации. Надо было ехать на работу, но сил никаких не было. Иван позвонил на фирму и сказался больным. «Один день сойдет», – решил он. Тем более Катя себя неважно чувствует. При мысли о Кате Иван тотчас вспомнил вчерашний вечер, ее таинственный разговор по телефону. Ему снова стало не по себе. Он оглядел спящую Катю, по своей любимой привычке укутавшуюся в одеяло с головой. Несколько секунд прислушивался к ее ровному дыханию, затем, воровато озираясь, потихоньку вытащил ее телефон из-под подушки, хотел зайти в контакты, но экран оказался запаролен.

Вот те раз! Зачем Кате пароль на телефоне? Что она хочет от него скрыть? Тут же Иван стал уговаривать себя, что телефон у Кати давно и пароль стоит там с того времени, когда они еще не были знакомы.

Он с трудом поднялся с постели. Голова кружилась, во рту был сушняк. Самое милое дело было сейчас опохмелиться, опрокинуть стопку коньячка. Но Иван представил себе Машино лицо, ее глаза и твердо решил обойтись другими средствами. Он вышел в кухню, сделал себе крепкий кофе, пару горячих бутербродов с ветчиной и сыром, поел и прилег в гостиной, распахнув настежь окно. Мысль о том, что Катя может ему изменять, не давала Ивану покоя. Он сам себе был смешон – эдакий Отелло в возрасте, потерявший разум от страсти к юной Дездемоне. Однако он не мог отделаться от ощущения, что Катя что-то скрывает от него. Загадочные звонки с возвращением квартиры не прекратились, настроение ее меняется по сто раз на дню, что-то гложет ее, это факт. И это точно не доставучие арендаторы и не капризное вдохновение.

От кофе и холодного морозного воздуха, рвущегося в окно, Ивану стало немного легче. Голова почти прошла, утихла противная дрожь в руках. И как он раньше напивался вдрызг почти каждый день? Нина терпела его пьянки, на работе ждали, пока он неделями приходил в себя после очередной отключки. Нет, сейчас такое невозможно, ему нужны деньги, много денег. Он собирается жить на полную катушку, жениться на Кате, сделать так, чтобы она ни в чем себе не отказывала. А главное, он нужен ей трезвый, сильный и здоровый. Если вообще нужен…

Иван постарался прогнать темные мысли.

– Доброе утро, Вано! – Свежее, сияющее личико Кати склонилось над ним.

Елки-моталки, он не заметил, как задремал.

– Какая у тебя холодрыга. – Катя поежилась и поплотней запахнула на груди легкий шелковый халатик. – На улице минус пятнадцать, а ты окошко открываешь.

Иван и сам чувствовал, что замерз. В носу неприятно свербело, как перед простудой. Он встал и захлопнул окно. Катя сладко потянулась и спросила:

– Ты почему на работу не пошел?

– Решил с тобой остаться. Ты же плохо себя чувствовала. – Он обнял ее и посадил к себе на колени.

– Ой, да нормально я себя чувствовала, – отмахнулась Катя, но послушно продолжала сидеть и даже принялась поглаживать Ивана по волосам.

Он блаженно закрыл глаза.

– Что будем делать? Может, поедем к тебе, прикинем, во сколько обойдется ремонт квартиры? Нужно все обмерять.

– Поехали, – тут же согласилась Катя.

Они позавтракали и вышли из дому. От Катиной вчерашней хандры не осталось и следа, она выглядела веселой и бодрой, то и дело смеялась, но Ивану показалось, что в ее поведении есть некоторая нарочитость. Он был рад, что она больше не печалится и что ему удалось ее чем-то увлечь. Однако противный червячок в глубине души продолжал шевелиться и отравлять ему существование. Иван нет-нет да присматривался к Кате, вглядывался в ее лицо, словно пытаясь прочитать по нему ответы на все свои немые вопросы. В какой-то момент их взгляды пересеклись. В Катиных глазах отчетливо читался страх, хотя губы ее были растянуты в улыбке. Она быстро отвернулась и заговорила о какой-то ерунде.

Настроение у Ивана совсем испортилось. Они доехали до Катиного дома, вошли в квартиру. Вокруг было пусто и сиротливо. Катя тут же принялась сновать из комнаты в кухню и обратно, на ходу излагая, что и как она будет здесь обустраивать. Иван, слушая ее вполуха, молча вытащил рулетку, измерил комнату и коридор по периметру, прикидывая в уме, сколько нужно будет покупать обоев и других стройматериалов. Катя все щебетала и щебетала без умолку, Ивану хотелось остановить ее, схватить, заключить в объятия и не выпускать, покуда он не поймет, не узнает, что у нее в голове, откуда этот затравленный взгляд, фальшивая улыбка, преувеличенно радостный тон. Но он продолжал измерять теперь уже высоту стен и делать пометки в телефоне.

– А пол? Пол мы будем менять? – спросила Катя и наконец села на диван.

Иван заметил, что у нее дрожат руки.

– Обязательно будем. Постелим ламинат. Не самый дорогой, но качественный.

– Я хочу черный, – сказала Катя. Лицо ее стало серьезным.

– Почему черный? – удивился Иван. – Совсем черный? Или просто темного оттенка?

– Совсем. Как ночь. – Она взглянула на него и опустила ресницы. – Я на балкон. Мне надо покурить.

– Хорошо. – Иван отложил было рулетку, чтобы пойти с ней, но она поспешно проговорила: – Ты мерь, мерь, я быстро.

Она ушла. Иван в рассеянности вертел в руках рулетку. Ему было не до измерений. Что же все-таки с ней творится? Кажется, все началось с этой дурацкой поездки к подруге. После нее Катя стала сама не своя. Видимо, все же нужно поговорить с ней в открытую, выяснить, что ее терзает.

Иван решительно направился к балкону.

– Катя! – Он распахнул дверь и замер как вкопанный. Катя стояла на цыпочках, перегнувшись через перила и свесившись вниз по пояс. На мгновение ему показалось, что она сейчас сорвется и упадет. Он сдавленно вскрикнул и рванулся вперед, вытянув руки. Она подняла голову. В лице ее не было ни кровинки.

– Ты что? – Иван схватил ее за плечи.

– Ничего. – Она смотрела ему прямо в глаза, не мигая.

– Ты же… ты могла упасть, разбиться. Это только сумасшедшие так забавляются.

– Ну, значит, я сумасшедшая, – тихо сказала Катя и криво улыбнулась.

– Послушай, нам надо поговорить.

Иван крепко прижал ее и повлек за собой в комнату. Она не противилась. Он усадил ее на диван, сел рядом.

– Что с тобой происходит?

– Ничего.

Ее щеки слегка порозовели.

– Я вижу, что ничего! На тебя смотреть больно. И Ахметьева тут ни при чем. Скажи мне правду. У тебя… у тебя есть кто-то? – Иван с силой сжал ее руку.

– Ай, больно! – Катины губы страдальчески скривились.

– Прости, – испугался Иван и ослабил хватку. – Пожалуйста, прости! Я… я просто весь извелся. Я же вижу – что-то не так. С кем ты вчера разговаривала?

– Опять двадцать пять, – с досадой проговорила Катя, – говорю же тебе, я не разговаривала, я смотрела, который час.

Иван понял, что все бесполезно.

– Ну хорошо, положим. Но сейчас… что это было?

– Голова закружилась. Слишком сильно затянулась. Ты мне так и не ответил – будет у меня черный пол?

– Будет, – угрюмо ответил Иван.

– Ну вот и славно, – с облегчением произнесла Катя и, осторожно высвободив свою кисть из руки Ивана, встала. – Я еще хочу тебе на кухне кое-что показать. Идем.

Он покорно последовал за ней. В левом боку кололо, затылок онемел. «Надо бы давление измерить, – подумал Иван. – От такого инсульт получить плевое дело».

– Вот тут я хочу плитку, кремовую такую, с прожилками, я видела у одной знакомой. А стены – расписать. Вот здесь – жар-птицы, там – ромашки. – Иван смотрел на Катю, деловито расхаживающую по пятиметровой кухне и оживленно жестикулирующую. «Может быть, она и верно сумасшедшая?» – мелькнуло у него в мозгу. И тут же он подумал: «Какая разница. Будь она хоть трижды безумная, мне ее не разлюбить».

– А кто будет делать ремонт? – громко спросила Катя и сложила руки на груди.

Иван очнулся от своих дум.

– У меня на работе есть хорошие мастера. Договорюсь с ними. А проводку сам поменяю.

– Ура, ура! – Она захлопала в ладоши.

Ивану вдруг неудержимо захотелось уйти из квартиры, пустое, лишенное мебели пространство напоминало ему тюремную камеру. Они находились тут уже больше двух часов.

– Ты что такой кислый? – спросила Катя как ни в чем не бывало. Можно было подумать, что десять минут назад она не стояла на балконе вниз головой, рискуя сорваться.

– Да так, ничего. – Иван натянуто улыбнулся. – Может, уже пойдем отсюда? Я почти все измерил.

– Ну пошли, – согласилась она.

Уже в прихожей, надевая куртку, он снова поймал на себе ее взгляд: внимательный, тревожный и быстрый. И тут же Катя распахнула дверь и выбежала на лестничную клетку.

40

Катино непонятное поведение совершенно выбило Ивана из колеи. Он ни на минуту не мог отключиться от того, чтобы не думать о ее молниеносных сменах настроения, странных взглядах, таинственных телефонных переговорах. Перед глазами его стояла страшная картина: Катя на балконе, свесившись головой вниз, в любое мгновение рискуя сорваться и погибнуть. Ему не с кем было поделиться своими переживаниями: Маша не стала бы даже слушать о его отношениях с Катей, а Семен с головой ушел в свой тайный роман, и отягощать его сейчас рассказами о собственной личной жизни было не слишком удобно.

Иван все ждал, что Катя придет в себя и станет прежней, но с ней продолжали происходить необъяснимые вещи. Она то была ласкова и мила, то вдруг неожиданно бурно реагировала на любое безобидное слово, говорила Ивану резкости, после плакала. Он неизменно утешал ее, она успокаивалась, а потом, позже, он снова видел, как она тайком смотрит на него – в глазах была тоска.

Наконец Иван не выдержал и после работы поехал к Сереге. Тот уже совсем поправился и как раз перед его приходом успел посетить магазин и затариться поллитровкой. Это было как раз то, чего Ивану не хватало всю последнюю неделю. Они наспех соорудили закуску и сели в кухне с задушевным разговором.

Иван поведал Сереге про Катю, рассказав все с самого начала: как искал призрак Лидии, как пришел к ней в квартиру, обнаружил там Катю, стал помогать ей и, наконец, влюбился по уши. Утаил он от Сереги лишь один момент – непонятное несходство призрака Лидии с ее портретом, написанным Катей. Но сейчас, под действием горячительного, это показалось Ивану маловажным. Зато он изложил приятелю во всех деталях то, что произошло после Катиной поездки на дачу, не обойдя вниманием и эпизод с балконом.

Серега слушал, время от времени кидал в рот кусок докторской колбасы и опрокидывал стопку. Он терпеливо дождался, пока Иван закончит свое повествование.

– Ну что я тебе скажу, – Серега поскреб черную щетину на подбородке, – истеричка твоя Катя. У баб это бывает. Моя Люська такой была.

Люськой звали вторую жену Сереги, по его словам, самую любимую, от которой он по глупости ушел к третьей жене, Тамаре, той самой, что впоследствии выгнала его из дому.

– Я тебе точно говорю, даже не парься, – с видом знатока вещал Серега. – У них это все от гормонов. Много гормонов – плохо, мало – тоже плохо. Вот они и злятся, точно голодные комарихи, кровь нашу пьют.

– Это верно, – согласился Иван. – Кровопийцы. Делать-то что? Что ты делал со своей Люськой? – спросил он у Сереги.

– Я ее к морю возил. Там на солнышке все ее гормоны в норму приходили. Эх, чудное время было… – Серега налил очередную рюмку, выпил залпом и мечтательно закатил глаза. – Идет она, значит, рядом со мной, по бережку, по мокрому песочку. А фигурка у нее была – закачаешься. И все мужики, все, Вань, какие в радиусе десяти метров, все на нее шеи сворачивают. А она улыбается и обнимает меня покрепче. И мы с ней идем, такие, а народ на нас смотрит…

Иван в красках представил Серегу и Люську на прибрежном песке, красивых, молодых и счастливых. Что теперь осталось от этого счастья…

– Ты, Вань, послушайся моего совета, – с грустью сказал Серега. – Возьми путевку и поезжайте куда-нибудь в теплые страны.

– Да я как-то… мы ремонт хотели. И машину взять… – Иван растерянно смотрел на приятеля.

– К черту ремонт, – решительно отрезал тот. – А тачка тебе и вовсе не нужна, Палыч. На такси вполне можно перемещаться, да и автобусы сейчас неплохо ходят. Бери лучше тур и жми в Таиланд. Или на Гоа.

– Это ж бешеные деньги, – пробормотал Иван, чувствуя, как его начинает одолевать страстное желание поступить так, как советует Серега.

В самом деле, как чудесно было бы взять Катю, увезти ее из этой холодрыги и тоски в яркое, солнечное лето! Купить ей цветастые купальники, сарафанчики, шляпки и шлепки. Катать ее в волнах, плескать в лицо солеными брызгами, закапывать ее гибкое, стройное тело в белый горячий песок, вместе собирать прибрежные прозрачные камешки и ракушки…

– Я подумаю, – сказал он Сереге. – Спасибо тебе.

– Не за что. Ты лучше приходи почаще. Одному пить скучно.

– Пить-то нам особо нельзя, – заметил Иван. – Не забывай, что мы язвенники.

Серега весело заржал.

– Язвенники – это не трезвенники. Так что будь! – Он поднял свою стопку и звучно ударил ею о бок Ивана.

41

Когда Иван добрался до дому, была полночь. В дверях его встретила Маша, привычно нюхнула и презрительно хмыкнула:

– Опять…

– Да я чуть-чуть только, Серегу навещал, – успокоил ее Иван.

– Знаем мы ваше чуть-чуть. – Маша вздохнула, но продолжать не стала, ушла по своим делам.

Иван зашел в комнату и обнаружил Катю за работой. Она сосредоточенно склонилась над столом, руки и лицо ее были перемазаны глиной, на полу вокруг тоже валялись глиняные крошки. Иван, однако, только обрадовался этому беспорядку.

– Лепишь?

Она кивнула:

– Леплю. Смотри, вроде неплохо получается.

Она отодвинула руки и продемонстрировала Ивану начерно слепленную голову, которая показалась ему смутно знакомой.

– Это кто?

– Не узнаешь? – Она хитро прищурилась. – Это ты!

Иван с изумлением смотрел на бюст. Действительно, похож! Ай да Катя!

– Ты гений! – Он подхватил ее на руки и закружил по комнате.

– Пусти! Я же грязная вся, запачкаю тебя.

– Пачкай!

Он был несказанно счастлив. Она лепит его портрет! Значит, любит! Значит, все эти недомолвки и косые взгляды – ерунда, как говорит Серега, гормоны. Катя втянула носом воздух:

– Ты выпил?

– Немного. Я ездил к другу.

– К какому другу? К Семену?

– Нет, к другому. Ты его не знаешь. Мы с ним в больнице вместе лежали. – Иван осторожно поставил Катю на пол. – Кстати, я хотел тебя спросить…

Он замялся, не решаясь продолжать. Его одолевало желание рассказать Кате, что призрак Лидии совсем не похож на написанный ею портрет. Но тогда нужно признаться, что он рылся в ее картинах. Все же Иван решил рискнуть. Катя смотрела на него с ожиданием, и он тихо произнес:

– Я нашел среди твоих работ портрет мамы.

– Ты нашел? – Она слегка нахмурилась, но в целом осталась спокойной. – Ты смотрел картины без меня?

Иван виновато кивнул.

– Ладно. И что?

– Та Лидия Лебедева, которая приходила ко мне в больнице – она совсем другая. Иначе выглядит.

Катя пожала плечами:

– Откуда мне знать, как выглядит твой призрак?

– Ну да, – пробормотал Иван. – Ты права. Я просто подумал, может, ты можешь как-то объяснить это?

– Объяснить, почему к тебе явилось привидение и представилось моей матерью??

Катя вдруг громко расхохоталась. Иван смотрел на нее в растерянности, потом тоже улыбнулся. Действительно, глупо. Она все смеялась и смеялась, потом закашлялась, на глазах ее выступили слезы.

– Катя, ты чего? – Иван испугался. – Может, тебе воды?

Она наконец успокоилась. Вытерла руки об фартук, присела на диван.

– Давай больше не будем о призраке. Мне это неприятно. И я… я не верю тебе. Не было никакой Лидии.

– Как же я тогда нашел тебя? – возразил Иван. – Откуда взял твой адрес?

– Не знаю. – Она упрямо мотнула головой. – И, честно говоря, не хочу знать. Стой так, не шевелись. – Она вскочила и принялась что-то подправлять в скульптуре. – Вот, гляди, так лучше?

– Лучше, – произнес Иван рассеянно.

Он вынужден был себе признаться, что все его попытки постичь эту странную семейку терпят крах. Не успел он разобраться с загадками Катиного поведения, как на него сыплются новые тайны. Катя уже не замечала его, полностью уйдя в работу.

– Ты долго еще? – спросил ее Иван.

– Долго.

– Спать пора. Первый час. Мне на работу завтра.

– Спи. Я в гостиную пойду.

Она быстренько собрала все свои принадлежности и ушла. Иван приготовил постель, но сон вдруг словно рукой сняло. Он включил ноутбук. Может, прав Серега – стоит все бросить и уехать дней на десять вместе с Катей к морю? Там она успокоится, поправит нервы, в конце концов, должен же быть у них медовый месяц!

Иван открыл наугад несколько сайтов с туристическими предложениями и завис, пораженный их разнообразием. Ему нравилось все: он с удовольствием махнул бы с Катей на Пхукет, но с не меньшим удовольствием отправился бы на Тенерифе или в Эйлат. Иван с жадным интересом разглядывал яркие, красочные фото в интернете, лазурные волны, песок, пальмы. Последний раз они с Ниной ездили отдыхать четыре года назад, все в ту же Анталью, в скромный трехзвездочный отель. Ни в Эйлате, ни на Тенерифе Иван никогда не был. Он не сомневался, что Катя вообще никуда не выезжала из Москвы, по крайней мере после смерти матери.

Он так долго смотрел в монитор, что глаза у него стали чесаться и ему наконец захотелось спать. Он глянул на часы – мать честная, половина второго! Время за просмотрами туров пролетело мгновенно. Иван закрыл ноутбук и заглянул в гостиную. Катя спала на диванчике, свернувшись клубочком, руки ее были в засохшей глине. На журнальном столике торжественно стоял бюст, в котором теперь уже четко угадывался Иванов профиль.

– Вот чудо-юдо, – пробормотал Иван, улыбаясь. Достал из шкафа одеяло, аккуратно и тщательно укутал Катю, подложил ей под голову подушку, погасил свет и ушел к себе.

42

Спалось Ивану плохо. Он все время просыпался, ворочался с боку на бок, то ему было холодно, то жарко. Наконец он проснулся окончательно. До будильника еще оставалось минут сорок, но вместо того, чтобы понежиться в постели, Иван зачем-то вскочил и пошел в гостиную. Катя крепко спала, лицо ее во сне было суровым и сосредоточенным, словно она решала какую-то сложную задачу. Иван долго глядел на нее, борясь с искушением разбудить. Все-таки он превозмог себя, потихоньку вышел, сходил в душ, соорудил себе глазунью и бутерброд с колбасой и принялся за завтрак. Едва он взял в руки вилку, за спиной скрипнули половицы. Катя стояла на пороге кухни и отчаянно зевала.

– Встала? – обрадовался Иван. – Я и на тебя яичницу сделал. Положить?

Она отрицательно мотнула головой и протерла сонные глаза.

– Ну как хочешь. – Иван улыбнулся. Ему не терпелось поделиться с ней своими планами относительно поездки. – Слушай, я вчера смотрел туры на январь. Там столько всего!

– Какие еще туры? – Катя пренебрежительно покривила губы.

– Обыкновенные, пляжные. Хочу, чтобы мы на Новый год уехали отсюда. Как ты на это смотришь?

– Никак не смотрю!

Тон Кати больно резанул Ивана. В нем звучало откровенное раздражение. Он молчал, растерянный такой странной реакцией на, казалось бы, безобидные слова. Она хмуро глядела на него и кусала губы, как делала всегда, когда сердилась или была недовольна. Иван отодвинул тарелку.

– Послушай, – произнес он как можно мягче. – Нам это необходимо. Нам нужно уехать, побыть вдвоем. Ты… тебе там станет легче, ты успокоишься… И кашель наконец пройдет окончательно.

– Успокоишься! – неожиданно грубо и язвительно передразнила Катя. – Я что, психбольная? Что ты все трясешься надо мной? Думаешь, все так просто, такой крутой – чихнул и все проблемы решил?

Она с каждой секундой заводилась все больше. Иван ничего не понимал.

– Ничего такого я не думаю. Какие проблемы, Катюша, о чем ты?

Катя вдруг моментально сдулась. Лицо ее стало серым и усталым, плечи поникли.

– Да нет, это я так, к слову. Ты… прости. Просто я… не хочу сейчас никуда ехать.

– Почему?

– Не хочу, и все. Без причины. Разве я не имею права голоса?

– Конечно, имеешь.

Иван пожал плечами и встал из-за стола. Есть он больше не мог. Ему было обидно до чертиков. Он уже придумал себе в мечтах, как они летят на самолете, как поселяются в чудесном отельчике, где мало людей и из окна видно море и пальмы. Как вечерами бродят по мокрому прибрежному песку, оставляя за собой две цепочки следов, одни побольше, другие поменьше. Что ж, пора возвращаться к реальности…

– Ладно, – сухо произнес он, глядя на съежившуюся у стены Катю, – не хочешь на море, будешь на Новый год кушать оливье и смотреть концерт по телевизору.

Она ничего не ответила. Иван отнес посуду в мойку, наскоро ополоснул ее и протиснулся мимо Кати в коридор.

– Вано! – Ее голос задрожал.

– Что? – так же сухо и сдержанно спросил он.

– Не сердись. Пожалуйста.

– Да нет, я не думаю сердиться. Просто хотел как лучше. Думал обрадовать тебя. А то сидишь целыми днями сама с собой, так и спятить недолго.

Он сказал и пожалел. Катино лицо сморщилось, из глаз потекли слезы. Ивана тут же охватила острая жалость.

– Ну что ты! – Он обнял ее и прижал к себе. – Что ты, малыш? Я же не принуждаю тебя. Найдем, чем заняться здесь, дома. В конце концов, ремонт у тебя начнем. Мы же хотели. Да? Будем искать мастеров?

Она кивнула, грустно глядя на него, на кончиках длинных загнутых ресниц дрожали прозрачные слезинки.

– Вот что, – проговорил Иван как можно спокойней и ласковей, – мне сейчас пора. Я вернусь вечером, и мы все обсудим. Только не плачь. Договорились? – Он погладил ее по щеке.

Она снова кивнула и шмыгнула носом. Он поцеловал ее в соленые мокрые губы и скрылся за дверью.

43

Иван старался не думать об утреннем инциденте. Ничего запредельного не произошло, ну сорвалась Катя, но ведь тут же извинилась. Расстроилась, что обидела его, даже плакала. Значит, по-прежнему нуждается в нем и доверяет. Все же на душе у него остался неприятный осадок. Иван машинально выполнял работу, а в голове все вертелись Катины грубые слова, ее резкий, сердитый тон. Такое было впервые за все время их отношений, они действительно чуть не поссорились. Иван втайне ждал, что Катя позвонит или хотя бы напишет ему, но телефон молчал.

Ближе к обеду позвонил Семен. Они не разговаривали уже неделю с тех пор, как Катя и Иван съездили к нотариусу.

– Как дела? – спросил Семен.

– Да так, – уклончиво ответил Иван. Ему не хотелось рассказывать сейчас о проблемах с Катей.

– А у меня просто капец. – Семен тяжело вздохнул и замолчал.

– Что такое? – удивился Иван.

– Ритка все узнала. Подслушала наш с Таней разговор по телефону. Я думал, спит она. А она не спала, специально прикинулась. Оказывается, она вот уже месяц догадывалась, эсэмэски читала тайком в телефоне. На работу к Татьяне съездила, все про нее разузнала…

– Не может быть! – ужаснулся Иван.

– Вот представь. Не Ритка, а Шерлок Холмс какой-то, – сокрушенно проговорил Семен.

– И что теперь? – осторожно спросил Иван.

– Устроила истерику вчера. Кричала, рыдала, обещала вены себе вскрыть. Весь день с ней просидел, «Скорую» даже хотел вызвать. А вечером… вообще ад начался. – Голос Семена дрогнул, но он тут же взял себя в руки и продолжал: – Танюша позвонила. Я ей обещал подъехать на часок и не приехал. Рита как услышала, что телефон звонит, так вскочила и как кошка – прыг. Я вздохнуть не успел, она уже трубку схватила. Увидела на экране Таню и хлоп – телефон об пол. Ну я тоже озверел: дура, говорю, истеричка! Смартфон последней модели, чертову тучу денег стоит. А ты его всмятку. Рассердился, поднял обломки, симку вынул и ушел. Слава богу, у меня мобила не одна. Карту переставил, Танюшку набрал. Она умница, все поняла. Тоже плачет, только тихо. «Бросишь меня», – говорит. Я ей: «Не брошу». А она горько так: «Знаю, что бросишь». И молчит, только всхлипывает. Ей-богу, Палыч, проще повеситься. Ну что я ей скажу? Я, конечно, успокоил ее, как мог, пообещал, что через пару дней, когда все уляжется, приеду и мы все обсудим. Только повесил трубку, Ритка пришла. Раз – на колени передо мной. Я чуть не обделался. «Прости, я идиотка. Только не уходи». Плачет, руки мои стала целовать. «Брось ее, – говорит. – Я не переживу. Я для тебя на все готова, хочешь, пластику сделаю, под нож лягу?» Так тошно мне стало, Вань, не поверишь. – Семен снова замолчал, теперь уже надолго.

Иван стоял с трубкой у уха и не знал, что сказать. А что тут скажешь? Это как операция – что-то нужно отрезать, а страшно. И больно. А главное – не знаешь, что отрезать, чтобы остаться в живых.

– Загадал я тебе загадку, – невесело усмехнулся Семен. – Знаю, советовать тут никто не сможет. Просто поделиться захотелось. Спасибо, что выслушал.

– Да о чем ты! Мы ж друзья. Ты не переживай так, все как-то наладится.

– Ничего не наладится, Вань. Не могу я их бросить, ни одну, ни другую. Не могу, понимаешь. Обе мне дороги. И сил у меня на двоих хватает, и бабок. Стало быть… терпеть надо и выкручиваться… Эх… – Семен тихонько выругался и положил трубку.

Иван посмотрел на часы – обеденное время почти закончилось. Ему нужно было еще по трем адресам. Он купил в маленькой кафешке кофе навынос и пирожок, на ходу перекусил и пошел к остановке.

Очередной заказ, слава богу, оказался совсем недалеко. Там требовалось проштробить стену под розетку для телевизора. Работы на час с небольшим. Звонок Семена немного отвлек Ивана от мыслей о Кате. Он ехал в троллейбусе и раздумывал над тем, что рассказал ему приятель. Ситуация действительно получалась безвыходная: и Риту безумно жаль, и Танюшку тоже. Иван представил, как мается Семен между двумя женщинами, каждая из которых любит его и готова понять, простить и оправдать, и искренне посочувствовал ему. Врагу не пожелаешь такого, и что делать – неизвестно. А делать что-то необходимо, добром все это не кончится…

За этими мыслями Иван незаметно доехал до цели. Дверь ему открыла миловидная женщина лет примерно сорока.

– Как вы быстро, – обрадовалась она. – А я уж приготовилась ждать.

– Зачем ждать? – Иван улыбнулся и достал из чемоданчика бахилы. – Я вот он, тут как тут.

– Пойдемте. – Она провела его в комнату, видимо, служившую гостиной.

Иван машинально оценил обстановку: явно недешевый ремонт, натяжной потолок, на полу красивая паркетная доска с замысловатым рисунком, на стенах дорогие обои, серые с жемчужным блеском, стильная мебель. На большом белом кожаном диване лежал новенький телевизор диагональю не меньше 55 дюймов, терпеливо дожидающийся, пока его водрузят на стену.

– Обои придется подклеивать, – предупредил хозяйку Иван, осмотрев имеющиеся в наличии розетки, которые шли понизу. – Что ж сразу не сделали, как вам надо, во время ремонта?

– Муж всем этим занимался. – Женщина безнадежно махнула рукой. – Он у меня такой бестолковый, ничего нельзя поручить. Говорила ему сто раз – плазма будет висеть на стене, скажи рабочим сделать соответствующую проводку. Так нет, забыл. А я, как на грех, на гастроли улетела.

– На гастроли? – Иван вставил вилку от перфоратора в розетку и поглядел на женщину с интересом. – Вы артистка?

Она улыбнулась и поправила и так безупречную прическу.

– Я певица. Пою в оперном театре.

– Вот как. – Иван одобрительно хмыкнул. – Никогда не видел оперных певиц живьем. – Он подумал и прибавил с гордостью: – А моя жена – художница.

Сказал и покраснел. Слышала б его сейчас Маша. А Нина…

– Ну, я считаю, вам и повезло, и нет, – с уверенностью проговорила хозяйка.

– Это почему? – удивился Иван.

– Художники – особый народ. К жизни они не слишком приспособлены.

– Это точно. – Иван усмехнулся.

– Но в то же время с ними интересней, чем с обычными людьми.

– И это верно. А откуда вы все так хорошо знаете?

– Откуда! Муж у меня художник. Руки золотые, глаз – алмаз. А голова дырявая. Приходится все самой контролировать.

Женщина увидела, что Иван наставил на стену перфоратор, и зажала руками уши.

– Сейчас будет грохот, да?

– Да, немного пошумлю. Вы пока лучше выйдите. Посидите в другой комнате.

Она кивнула и удалилась. Иван нажал на кнопку. Стена оказалась бетонной, твердой, как алмаз. Перфоратор Ивана, хоть и был хорошим и дорогим, шел тяжело. Он потратил полчаса на то, чтобы сделать штробу под провода…

Оставались еще и сами розетки, одна под кабель, другая под антенну. Иван почувствовал, что устал. Это был четвертый заказ за день, завтракал он в семь утра, а обедать не обедал вовсе. Он невольно сглотнул слюну. Как хорошо было бы сейчас оказаться дома, на кухне, и чтобы Катя налила ему супу, отрезала краюшку хлеба, а сама села бы рядом и смотрела, как он ест. Так всегда делала Нина, когда Иван приходил с работы…

Иван снова вспомнил их с Катей утреннюю стычку, вздохнул и с остервенением надавил на перфоратор. Тот зашелся пронзительным визгом…

– Доброго вам вечера!

Иван вздрогнул от неожиданности и поднял голову. На пороге комнаты стоял высокий и плечистый парень, одетый в холщовые брюки и свободно спадающую толстовку. Длинные рыжеватые волосы его были забраны в хвост. Лицом рыжий сильно напоминал Иисуса Христа, те же правильные, библейские черты, большие выразительные глаза, нос с легкой горбинкой. Видимо, это был хозяин квартиры, тот самый неприспособленный к жизни художник, о котором только что рассказывала заказчица. За шумом перфоратора Иван не услышал, как он вошел. Парень выглядел намного моложе супруги.

– Николай, – представился он и протянул Ивану руку.

«Точно художник», – подумал тот, пожимая его руку с худыми и нервными пальцами. Парень чем-то неуловимым напомнил ему Катю, такая же изысканность в облике в сочетании с взвинченностью и хрупкостью.

– Я смотрю, замучились вы с этой стеной. – Николай кивнул на густой слой штукатурной пыли, осевший у плинтуса.

– Да, стенка у вас железобетонная, – усмехнулся Иван. – Пришлось попотеть.

– Это все Саша. Уперлась рогом с этим телевизором, мол, обязательно должен висеть. Я ей предлагал тумбу купить, пусть бы стоял себе, и не надо соседей оглушать и легкие себе засорять. Куда там. – Он махнул рукой и улыбнулся.

Зубы у него были неровные, передние резцы слегка торчали вперед, как у зайца, но это странным образом не только не портило его, но и, напротив, придавало особое обаяние.

– Да все уже позади, – успокоил парня Иван. – Еще минут двадцать, и можете вешать ваш телевизор.

– А вы не сможете его сами повесить? – попросил Николай. – Я заплачу отдельно.

Иван пожал плечами:

– Без проблем. Кронштейн есть у вас?

– Есть.

– Ну и отлично.

Николай радостно просиял и уселся на диване, почтительно подвинув телевизор в сторонку. Иван занялся проводами, периодически бросая на парня мимолетные взгляды. Тот молчал, легонько барабаня по экрану своими длинными красивыми пальцами. Иван наконец решился спросить:

– Вы ведь художник?

– Художник.

– Покупают ваши картины?

– Не жалуюсь. У меня своя мастерская. Спасибо Саше. – Николай улыбнулся.

– Почему Саше? – удивился Иван.

– Потому что это она купила старый, заброшенный подвальчик. Все там отмыла, отремонтировала, сделала студию. Кормила меня, одевала, обувала, пока я раскручивался, искал клиентов.

– Откуда же у нее столько денег? – невольно вырвалось у Ивана, и тут же он смущенно замолк.

Однако его любопытство не вызвало у Николая никакого неудовольствия.

– Саша – прима, звезда. Поет главные партии в спектаклях. Ездит на гастроли за границу. У нее приличные гонорары.

– Вот оно что. – Иван кивнул понимающе и принялся вставлять в гнезда подрозетники.

– Да. Сашу мне сам Бог послал, – охотно продолжал Николай. – И ведь не поверите, где мы познакомились.

– Где же? – спросил Иван, орудуя шуруповертом.

– В травмпункте! – выпалил Николай и уставился на Ивана, наблюдая за тем, какое впечатление произвели его слова.

– Не может быть. – Иван оторвался от работы и с удивлением взглянул на парня.

– Может! Еще как. Дело было на майские праздники. Два года назад. Я с друзьями напился, поехал пьяный на велике, сверзился с него и сломал руку. Представляете, что для меня это значит? Тем более рука правая! Месяц бездействия, да и потом еще столько же на реабилитацию. Друзья меня привезли в травмпункт, там очередь часа на два, не меньше. Они меня посадили на лавочку и ушли. А я сижу. Морда в ссадинах, рука болит зверски, хмель не до конца прошел. Сижу, грущу. И тут вижу – она! Ее муж в травмпункт на руках принес.

– Муж? – не понял Иван.

– Ну да, Саша была замужем. Муж солидный такой дядя, каким-то бизнесом занимался. Они в парке на роликах катались, она и упала. И ногу себе сломала. Сидят они напротив меня на скамейке, о чем-то тихо шепчутся. А я от нее глаз не могу оторвать. Мне сразу представилось, как ее лицо на холсте будет смотреться. Я, сжав зубы, вытащил кое-как левой рукой из-за пазухи блокнот и карандаш – они у меня всегда с собой – и принялся за набросок. Левой-то плохо выходило, не то что правой. Но все же кое-как я Сашино лицо запечатлел. Смотрю – она заметила, что я ее рисую. Поняла все. Мужу что-то сказала, тот встал и отошел. А она мне говорит: «Молодой человек, вы что – рисуете мой портрет?» Ну я кивнул. Я уже тогда понял, что влюбился по уши, прямо с первого взгляда. Шансов никаких, но что поделать, сердцу не прикажешь. А Саша меня пальчиком так поманила: «Подойдите, – говорит. – Покажите мне, как у вас вышло». Я подошел. Протянул ей блокнот. Она долго смотрела. Сначала улыбалась. Потом стала серьезной. «Вы художник?» – спрашивает. «Да, художник». – «Вы хороший художник. Даже не просто хороший, а талант. Я вам тут кое-что напишу, на вашем блокноте. Вы потом посмотрите». Она взяла мой карандаш и черкнула что-то на листочке. Потом отдала блокнот мне назад. Тут муж ее вернулся – он за водой ходил из кулера. Я сел на свое место. Глянул в блокнот. А там – номер телефона. И подпись: Александра. У меня сердце – прыг! И рука даже болеть перестала. Она, Саша, искоса смотрит на меня и улыбается. И я улыбаться стал как дурак. Даже муж ее на меня посмотрел сердито, с подозрением – мол, что за дурак тут сидит и лыбится. – Николай замолчал, мечтательно глядя в потолок. На губах его блуждала улыбка – отблеск той, о которой он рассказывал.

– Интересно как, – проговорил Иван, с неохотой берясь за шуруповерт. – А дальше? Как дальше?

– А дальше было вот что. Сходили мы к врачу, сначала я, потом она. Наложили нам гипс, и мы разъехались, каждый к себе домой. Вечером я позвонил по номеру. Саша взяла трубку. Мы проговорили почти два часа. Она оказалась старше меня на десять лет. Но я не чувствовал разницы. Мне она казалась молоденькой девушкой, такая светлая, радостная, веселая. Лучезарная. Я в тот же вечер сел писать ее портрет. Мы договорились, что она придет посмотреть, как выходит. И она пришла, как только смогла выходить. Мы сидели у меня в малюсенькой однушке под крышей, пили шампанское и ели клубнику. Первую в этом сезоне, вкусно пахнущую, чуть кисловатую. Мне два дня как сняли гипс, но Саша кормила меня ягодами из своих рук. Потом… она осталась на ночь. Утром прибежал ее муж. Обещал меня убить. Говорил, что у него есть нужные люди. Я выставил его вон.

– А Саша? – спросил Иван, потрясенный рассказом парня.

– А Саша осталась у меня. Квартира была мужнина. Он даже вещи ей не хотел отдавать. Мы постепенно все новое купили ей, от тапочек до пальто. Она подала на развод, и мы расписались. Работали оба. Сначала Саша зарабатывала в разы больше. Потом и у меня дело пошло. В августе купили эту квартиру. Ремонт сделали.

– Да, ремонт сделали, а кое-кто с розетками напортачил, – раздался звонкий и веселый голос.

Иван и Николай обернулись как по команде – на пороге комнаты стояла Саша и смотрела на них с улыбкой.

– Идемте чай пить, – предложила она. – Я печенье утром испекла. Вкусное.

– Спасибо, я никак, – с сожалением отказался Иван. – Мне еще по двум адресам. Сейчас повешу вашу плазму и бегом дальше. Давайте кронштейн.

Николай сбегал в соседнюю комнату и принес коробку с кронштейном. Иван быстро собрал его, повесил на стену и закрепил телевизор. Они с Николаем подключили антенну, вставили вилку в розетку и экран ожил и вспыхнул.

– Ура! – Саша радостно захлопала в ладоши. – Наконец-то сбылась моя мечта. Спасибо вам большое!

– Не за что, – произнес Иван. – Удачи вам, творческих успехов. И любви, – прибавил он, поколебавшись.

– И вам любви с вашей женой-художницей, – улыбнулась Саша.

– Ваша супруга художница? – оживился Николай. – Что ж вы мне сразу не сказали? Может быть, я ее знаю?

– Вряд ли, – уклончиво ответил Иван. – Она еще молодая и не слишком известная. Но очень талантливая.

– Ну, молодость не порок, – проговорила Саша. – Еще встанет на ноги. Как мой Коля.

– А у вас нет фото ее работ? – спросил Николай.

– Есть. Одна.

Иван достал телефон и открыл фотографию «Полнолуния». Он успел сфотографировать ее в тот день, когда безуспешно искал в кладовке расписку от Ахметьевой.

Николай долго разглядывал экран.

– Классная работа, – наконец проговорил он. – И стиль свой есть, и фантазия. И чувство цвета редкое. Странно, почему я нигде не видел ее картин. Приводите вашу жену ко мне в мастерскую, я попробую помочь ей с продажей картин. Вот моя визитка.

Николай достал из кармана карточку и протянул Ивану. Тот, обрадованный таким поворотом дела, взял ее и спрятал в бумажник.

– Обязательно придем, – пообещал он парню и, попрощавшись, вышел на улицу.

44

Сил совсем не было, но Иван, превозмогая усталость, все же съездил еще в одно место, а последний заказ отменился сам собой. Можно было со спокойной совестью ехать домой. Настроение Ивана заметно улучшилось, неприятный осадок от утренней размолвки с Катей прошел, он чувствовал, что соскучился. Ему хотелось поскорей рассказать ей о Николае, о том, что тот обещал помочь с продажей картин. Иван достал телефон.

– Катюша!

– Привет, Вано. – Ее голос звучал тихо, но Иван уловил в нем теплоту. Усталость как рукой сняло.

– Я закончил. Еду домой. Как там у вас с едой?

– Маша что-то готовила.

– Отлично. А то я голодный как волк. Ты спроси ее, может, что-то надо купить? Я в «Пятерочку» зайду.

– Картошки купи, она кончается. И молока два пакета, – сказала Катя.

Иван удивился такой ее осведомленности о хозяйственных делах. Обычно Катя просила купить только сладкое или мороженое, а на остальное ей было наплевать.

– Ладно, целую, до скорой встречи, – проговорил он весело.

– До встречи, – все так же тихо ответила Катя и отключилась.

Иван вызвал машину и поехал к дому. По дороге он заглянул в магазин, купил все, что велела Катя, и от себя еще добавил маленький тортик «Панчо», чтобы порадовать ее сладким.

На сердце у него было хорошо и спокойно, пожалуй, впервые за последнюю неделю. Он поднялся по лестнице, зашел в квартиру и бодро провозгласил:

– Девочки! Я дома!

Ответом была тишина.

– Эй, вы там живы? – Иван принялся снимать куртку.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге показалась Маша.

– Привет, па.

– Здравствуй, доча. Возьми, отнеси. – Иван кивнул на пакеты с продуктами. – Там все, как ты просила, молоко, картошка.

Маша удивленно глянула на него.

– Я просила? У нас полный пакет молока, и картошку я только вчера покупала.

Иван недоуменно молчал. Маша пожала плечами, послушно подняла пакеты с пола и удалилась в кухню.

– Катя где? – вслед ей крикнул Иван.

– Ушла.

– Как ушла? Куда?

Он кинулся вслед за Машей. Та уже выгружала продукты, что-то ставила в холодильник, что-то клала на полки шкафчика.

– Куда ушла? – повторил Иван, ощущая внутри холодок от недоброго предчувствия.

– Не знаю куда, – спокойно проговорила Маша. – Ты ужинать будешь?

– Нет, погоди. – Иван позабыл, что только что умирал с голоду. – Я же только что с ней говорил! Что она, не сказала, куда идет на ночь глядя?

– Нет.

– Хорошенькое дело! – Благодушие Ивана как ветром сдуло.

Он вытащил телефон и набрал номер Кати. В ухо ударили гудки. Ощущение тревоги и беспокойства усилилось.

– Я спрашиваю, ты кушать будешь? – тем же невозмутимым тоном проговорила Маша. – Суп греть?

– Суп? – рассеянно переспросил Иван. – А, да, суп… грей.

Она кивнула и зажгла газ.

Иван снова набрал Катю. Все те же тоскливые, долгие гудки. Он взглянул на часы: половина десятого. Дышать стало тяжело, в висках запульсировала кровь.

– Послушай, Маша, вы, часом, того… не повздорили?

– И не думали.

– Но… что же она… так просто встала и ушла? – упавшим голосом проговорил Иван.

– Представь себе, да. За полчаса до твоего прихода. Встала и ушла. Даже до свиданья не сказала. – Маша поставила кастрюлю на плиту.

За полчаса! Значит, полчаса назад она была еще здесь. Специально погнала его в магазин, чтобы успеть слинять! Она еще утром знала, что уйдет! А он, болван, вещал ей про моря…

– Где теперь ее искать? – Иван беспомощно взглянул на Машу.

– А зачем искать? – Маша зевнула и достала с полки глубокую тарелку.

– Как зачем? Может… может, что-то стряслось? Почему она не отвечает на звонки?

– Пап, ты, конечно, прости, но… – Маша выразительно замолчала.

– Что? Что ты хочешь сказать? – спросил он, хотя ему и так все было ясно.

– Я хочу сказать, что твоя Катя не ребенок, она взрослая женщина и имеет право идти, куда ей вздумается.

– Но предупредить она меня должна была? – Иван не выдержал и сорвался на крик.

– А если она не хочет тебя предупреждать? – Маша тоже повысила голос, лицо ее порозовело от возбуждения. – Если она не хочет, чтобы ты ее нашел? Об этом ты не думал?

Иван потерянно молчал.

– Ты чересчур наивен. – Маша покачала головой и грустно усмехнулась. – Не стоит забывать, какая между вами разница.

Она сняла крышку с кастрюли, налила в тарелку суп и поставила ее на стол перед Иваном.

– Ешь.

Тот обхватил голову руками и закрыл глаза.

– Ешь, – громче повторила Маша. – И перестань убиваться по ней. Кто знает, что у нее на уме? Зачем она вообще с тобой связалась?

– Она любит меня, – тихо, но твердо произнес Иван, не открывая глаз и не двигаясь, – любит, я знаю.

– Да откуда ты можешь это знать? Чужая душа потемки! Видишь, она ни в грош тебя не ставит. Ты волнуешься из-за нее, переживаешь. А ей плевать!

– А вдруг не плевать? – Иван посмотрел на Машу в упор. – Вдруг правда что-то случилось? Она такая нервная была всю последнюю неделю. И сегодня утром… Мы… мы поссорились. Потом, правда, сразу помирились. Может, была какая-то причина…

– Может, и была. Только нам она ее не сказала. – Маша присела рядом с Иваном на табуретку. – Кушай. Тебе нельзя голодать.

Иван машинально принялся хлебать суп, но ему кусок не шел в горло.

– А вдруг… она вообще не придет?

– Ну не придет и ладно. Говорю же, она совершеннолетняя.

– Ты рассуждаешь как совершенно посторонний человек. – Иван в сердцах бросил ложку.

– Я и есть ей посторонний человек. Ты хочешь, чтобы я признала ее твоей женой?

– Да, хочу.

– Какая тебе разница? Я завтра улетаю. Делай что хочешь. Только меня в это не впутывай.

В голосе Маши отчетливо зазвучало раздражение. Иван подумал, что она права. Полгода как Нина умерла. Он должен быть в трауре, а не крутить роман с девчонкой вдвое младше себя и терять от этого голову.

– Ладно, прости. – Он робко тронул Машу за плечо. – Пойми, я люблю ее.

– Люби на здоровье, только с ума не сходи. Вернется твоя Катя, никуда не денется.

– Ты правда так думаешь? – Иван с надеждой уцепился за ее слова, как утопающий хватается за соломинку.

– Правда, – нехотя, сквозь зубы, ответила Маша.

Иван тяжело вздохнул и кивнул. Все равно выхода нет, придется ждать. Катя должна прийти или хотя бы позвонить. Не может же она вот так без предупреждения исчезнуть и не дать о себе знать. Или… может?

Он с трудом доел суп, налил себе чаю и со стаканом в руках ушел в комнату. В груди нарастало ощущение тоскливой пустоты. Иван отчетливо понимал, что Катино исчезновение не внезапно и не случайно, оно лишь закономерный итог того, что творилось последнюю неделю. Маша права – они не пара друг другу. Кате он не нужен. Вернее, был нужен – когда ей требовались деньги на аренду, когда она была в тяжелом положении. А теперь, когда у нее есть собственная жилплощадь и нет надобности выкручиваться с финансами – теперь он стал ей в тягость. Вот откуда ее плохое настроение, виноватый тон, резкий отказ ехать с ним в отпуск. Она хотела уйти и ушла. Ушла к тому, с кем говорила тайком по телефону, просто-напросто сбежала, бросила его, иначе и быть не могло – зачем молоденькой девчонке, красавице, пожилой больной кавалер, без особых доходов, с алкогольным прошлым!

«Хоть бы простилась по-человечески, – помертвевшими губами бормотал Иван. – Зачем же так, как воришка, тайком… да еще и трубку не брать… эх, Катя, Катя…»

Ему было больно и обидно до слез. Разве он стал бы ее держать силой? Да для него главное, чтобы она, дуреха, была счастлива…

Маша за дверью сновала взад-вперед, собирала вещи, грохала дверцами шкафа, запускала стиралку. Ивану хотелось, чтобы она оставила свои дела, села с ним рядом, просто помолчала, сочувственно подержала за руку. Но просить об этом ему не позволяла гордость. Он строго-настрого запретил себе звонить Кате – ушла, так ушла пусть. В конце концов, он мужик или кто?

Остаток вечера показался Ивану адом. Он не находил себе места, метался по комнате, садился, снова вскакивал, то и дело смотрел на часы и ждал. Надеялся, что Катя одумается и хотя бы позвонит. Но телефон молчал.

Около полуночи Иван в изнеможении прилег на диван, не раздеваясь, и на пару часов забылся полусном-полубредом.

45

Ровно в четыре утра его словно подбросила какая-то сила. Иван вскочил, чувствуя, что сна нет ни в одном глазу. Первым делом он глянул на телефон, лелея надежду, что там может быть эсэмэска от Кати. Но экран был девственно чист. Иван поколебался и нажал на вызов: электронный голос произнес ему в ухо, что абонент недоступен. Значит, выключила аппарат, чтобы он не надоедал ей своими звонками. Или… вдруг все же что-то случилось?

Ивана прошиб холодный пот. Он почти бегом кинулся в ванную, встал под душ. Через двадцать минут он, уже полностью одетый, стоял в прихожей. Скрипнула дверь. Перед Иваном возникло заспанное лицо Маши.

– Ты с ума сошел? Пять утра! Куда собрался?

– Пойду, схожу к ней домой. Наверняка она там.

– А попозже нельзя это сделать?

– Не могу попозже. Нужно сейчас. – Он не стал слушать ответную тираду, повернулся и хлопнул дверью.

На улице был лютый холод и непроглядный мрак. Иван надвинул шапку на самый лоб, поднял воротник и зашагал к метро. Станция еще была закрыта, и ему пришлось минут десять торчать на продувном ветру. Однако Иван не чувствовал холода. Пару раз он набрал Катю, ее аппарат по-прежнему был выключен. От его вчерашней обиды не осталось и следа – он весь был во власти тревоги. Что-то случилось, какая-то беда! А он, идиот, вместо того чтобы еще вчера бежать в полицию, принимать меры, раскис, распустил нюни, думал о всякой чепухе – любит его Катя, не любит!

Иван почти вбежал в распахнувшиеся стеклянные двери, долго и муторно дожидался, пока первый поезд приползет на платформу. Через сорок минут он стоял у Катиной квартиры и изо всех сил жал на звонок. Никто не открывал. Значит, Катя дома не ночевала, не могла же она уйти ни свет ни заря. Что делать, где ее искать? Иван с отчаянием подумал, что не знает о Кате ничего, что могло бы хоть как-то облегчить поиски, пролить свет на ее местонахождение. Ни ее друзей, ни знакомых, ни даже адреса салона, через который она продает картины. Надо звонить Семену, пусть снова подключает свою Танюшку. Пусть объявят Катю в розыск, или как там у них это делается…

Иван взглянул на время – семь часов. Рановато, но ничего. Он набрал номер.

– Доброе утро, Палыч, – сонно и хмуро отозвался Семен. – Чего беспокоишь с утра пораньше? Случилось чего?

– Случилось. Катя пропала!

– Как пропала? Куда?

– Если б знал куда, не звонил бы. – Иван ощутил, как перехватывает дыхание.

– Ну ты погоди, Вань, – уже мягче произнес Семен, угадав его состояние. – Ты толком скажи. Я ж не знаю, что у вас там стряслось. Поссорились?

– Немного, – выдавил Иван и тут же добавил: – Но помирились. Сразу же.

– Может, она того… обиделась на тебя?

– Ума не приложу, за что! Говорю же, мы тут же помирились. Она целый день до вечера дома была, а потом вдруг ушла. Никому ничего не сказала. Я с работы вернулся – ее нет.

– Звонил ей?

– А то!

– И что? Не отвечает? Или недоступна?

– Сначала первое, затем второе. И дома ее нет, я уже здесь, у ее квартиры.

Семен замолчал, задумавшись. Иван тоже молчал, машинально прислушиваясь к звукам подъезда.

– Ну вот что, Палыч, – проговорил наконец Семен, – ты раньше времени не паникуй. Думаю, найдется Катерина, никуда не денется. Больно норовистая она у тебя, вечно какие-то фокусы с ней происходят.

– А вдруг случилось что?

– Да что может случиться? Ерунда. – Семен нетерпеливо кашлянул.

Иван понял, что ему не до него, своих проблем хватает. Все же он спросил:

– Слушай, Сэм, а нельзя того… в розыск.? Через Татьяну…

– Ну ты даешь, Ваня. – Семен делано рассмеялся. – Танюхе сейчас только этого не хватало. Ты маленько подожди, небось вернется твоя Катя, цела и невредима. Езжай на работу, погляди как будет. Не объявится до вечера – позвони. Лады?

Ивану ничего не оставалось, как ответить «лады». Он повесил трубку, не переставая психовать ни на йоту. Семен – отличный мужик и друг надежный, но, во‐первых, у него свои проблемы, а во‐вторых, он не знает Катю, не понимает, какая она хрупкая, тонкокожая, отличающаяся от обычных людей. Да что Семен, Иван прежде и сам бы этого никогда не понял, а расскажи ему кто-то о том, что есть в природе особый вид женщин, которых нужно от всего беречь и защищать, только посмеялся бы над этим чудаком.

…Иван на всякий случай еще пару раз позвонил в дверь, немного потоптался на площадке перед квартирой и спустился вниз. Ничего не оставалось, как послушаться совета Семена и ехать на работу. Он машинально, на автомате, выполнял нужные действия, улыбался заказчикам, здоровался, прощался, а в голове точно молотком стучало: «Пропала. Пропала. Беда». В обед он не выдержал, позвонил Маше.

– Катя не приходила?

– Нет. Ты помнишь, что я сегодня улетаю?

– Когда?

Иван забыл об этом начисто. Ему стало так совестно, аж уши загорелись.

– Самолет в двенадцать ночи, я думала, ты придешь, попрощаемся по-человечески. Мне нужно пораньше выехать, кое-что успеть сделать.

– Да, конечно. Я сейчас приеду. Жди.

– Хорошо.

Иван повесил трубку и без всякой надежды, просто от обреченности, набрал Катю. Он был внутренне готов услышать неумолимое «абонент временно недоступен». Но вместо этого раздались гудки и сразу вслед за тем родной, с хрипотцой голос произнес:

– Да!

– Катя!!! – Иван боялся вздохнуть, боялся поверить своим ушам. – Катя!

– Ну Катя я, Катя, чего орешь? – спокойно сказала она.

– Ты где? Я чуть с ума не сошел от страха! Ищу тебя повсюду.

– Дома я, у себя. Уснула.

– Уснула? Ничего себе! Я в семь утра тебе в дверь трезвонил, обзвонился со вчерашнего вечера! Как это так можно? Зачем ты ушла? Почему не предупредила? Трубку почему не берешь?

– Ой, тише, тише. Не столько вопросов сразу. – В ее тоне послышалась знакомая Ивану легкая ирония.

– Я тебе дам тише! – яростно произнес он. – Я еду. Через полчаса буду. Чтобы никуда из дому!

– Слушаюсь, товарищ генерал.

Он с неохотой отключился. Глянул на часы: два. Маша ждет. Он обещал ей прийти. Ужас какой-то, он точно между двух огней. Совсем как Семен. Нет, хуже, гораздо хуже. Между любимыми женщинами можно сделать выбор, хотя и сложно, а между любимой и дочерью нельзя! Иван заметался, не зная, что предпринять. Не ехать к Кате нельзя – надо выяснить, что с ней. А то, не дай бог, снова исчезнет – второго такого же вечера Иван не переживет. Но как быть с Машей? «Успею», – решил он и вызвал такси для скорости.

46

Катя распахнула дверь, и Иван удивился ее виду – обычно по квартире она бродила в легких шортиках либо бриджах и маечке. А тут была полностью одета: джинсы, джемпер. Волосы аккуратно уложены в пучок на затылке. Губы подкрашены. Ивану она показалась повзрослевшей и чужой, как будто с нее сошла трогательная беззащитность и она за одну ночь стала такой, как все девушки в ее возрасте.

– Что все это значит?

Он оттеснил ее с порога и вошел в прихожую. И тут же увидел чемодан. Откуда он взялся у Кати – Иван понятия не имел. Никакого чемодана в помине не было.

– Ты… ты что… ты хотела уехать? – Он впился в нее взглядом.

Она молчала, слегка опустив голову.

– Кать, я тебя спрашиваю. Зачем это все? Зачем чемодан? Куда ты собралась?

– Не все ли тебе равно? – тихо проговорила она.

– Мне? Мне не все равно!! Я люблю тебя, дурочку! Я чуть не помер! Катя! Ты хочешь уехать? Бросить меня?

– Я должна, – совсем тихо, но твердо сказала Катя.

– Что за чушь? Кому должна? Что вообще происходит? Ты что-то недоговариваешь! Ведь все хорошо у нас, и квартиру тебе вернули. Почему же…

– Я должна уехать, – перебила его Катя уже громче. – Мы… мы не можем быть вместе. Понимаешь? Не можем!

– Не можем? – Иван почувствовал, как острая боль пронзила сердце. – Почему? Катюша, девочка моя, ангел мой! Почему мы не можем быть вместе? Ты… ты не любишь меня?

Он пошатнулся и схватился рукой за косяк. Сделал над собой невероятное усилие и повторил уже спокойней.

– Ты меня не любишь, да? Я противен тебе, смешон? Не бойся, скажи как есть. Я выдержу.

– Я люблю тебя, – проговорила Катя и посмотрела прямо ему в глаза.

Ее лицо было маской страдания. Иван метнулся к ней, обнял, прижал к себе.

– Пусти! – Она с неожиданной силой стала вырываться. – Отпусти, слышишь?

Он послушно разжал руки.

– Но… почему? Я не понимаю… если ты говоришь, что любишь меня… Катенька, объясни, прошу…

– Послушай, Вано. – Катин голос прерывался, будто она задыхалась. – Я… я ничего не могу тебе объяснить. Так надо. Нет другого выхода.

– У кого нет?

– У меня. Я не могу остаться. Я хотела уехать тайком. Но… не смогла. Мне… мне надо было тебя увидеть.

Она тихонько провела пальцами по его щеке – как тогда, на кухне, в тот памятный счастливый день. Зачем он был, этот день…

– Неужели ты не можешь сказать мне, в чем дело? Я сделаю для тебя все, что угодно. Луну с неба достану.

Он смотрел на нее с надеждой. Она медленно покачала головой.

– Нет, ты не сможешь…

– Давай уедем вместе! А, Катюш? – сбивчиво и лихорадочно заговорил Иван. – Уедем далеко отсюда, туда, где тепло, где нет зимы. Квартиры сдадим. Снимем маленький домик с садиком. Ты будешь сидеть и писать картины, а я рядом. Поедем, Катенька!

– Глупый. – Она грустно улыбнулась. – Какой домик? Ты бредишь.

Иван вдруг вспомнил Лидию, ту осеннюю ночь на скамейке, озноб, ледяной холод, сковавший тело. Ее слова: «Ты бредишь, у тебя жар». Слишком много для одного человека. Слишком. Он не вынесет новой потери. Это жестоко.

– Это жестоко, – повторил Иван вслух то, что вертелось в голове. – Вы все покидаете меня! Все! Сначала Нина. Потом Лидия. Теперь ты…

Катя не мигая смотрела на него, на закипающие в его глазах слезы. Лицо ее исказила гримаса боли. Ее губы скривились и задрожали, пальцы сжались в кулаки.

– Лидия, – прошептала она тихо и с яростью. – Будь она проклята, эта Лидия! Из-за нее…

– Что ты? Бог с тобой! Что ты говоришь! Она же мать! – Иван поглядел на Катю с изумлением.

– Мать. Да. – Катя неожиданно сорвалась с места и кинулась в комнату.

– Куда ты? – Иван хотел броситься следом, но она, обернувшись, выставив вперед руку, отчаянно и громко крикнула:

– Не смей! Стой здесь! Лидия, говоришь? Сейчас…

Она скрылась за дверью. Иван стоял как вкопанный, не смея сделать шаг. До него доносились какие-то звуки и шорохи, скрип дверцы кладовки, приглушенный стук, неразличимое, еле слышное Катино бормотание. Внутри возникло и стало разрастаться ощущение ужаса и безысходности. Иван не мог понять, отчего, откуда оно взялось, но с трудом мог дышать.

– Катя, – упавшим голосом позвал он.

– Лидия! – отчетливо проговорила она из-за двери. – Вот твоя Лидия. Смотри! Любуйся!

Дверь широко распахнулась. На пороге стояла… Лидия. Длинный халат, стоптанные туфельки без каблука, каштановые пряди из-под беретки.

Изумрудно-зеленые глаза смотрели прямо на Ивана.

– Ну что? – сказала Лидия, и голос ее звучал без малейшей хрипоты, звонко и чисто. – Понял теперь?

Иван отчаянно помотал головой, с губ вместо слов выходило лишь дурацкое мычание.

– Да что ты мычишь, точно бык! – зло фыркнула Катя. – Не бойся, я не призрак. Вот! – Она стянула с головы парик, и русые длинные локоны в беспорядке рассыпались по ее плечам.

Иван смотрел на нее с ужасом и брезгливостью, точно перед ним, свернувшись клубком, лежала гадюка. Катя его взгляд перехватила, плечи ее ссутулились, злой огонь в глазах потух, лицо стало серым и усталым.

– Ну да, обманула я тебя. Как последняя шваль. Я и есть такая… – Она опустилась на корточки у стены, руками обхватив голову.

– Зачем? – наконец смог выдавить Иван. – Объясни, зачем?

– Господи, неужели тебе до сих пор неясно?

Катины плечи дрогнули, но глаза остались сухими.

– Нет, – пробормотал Иван и тут же понял, что врет.

Оказывается, он знал об этом давно – просто не хотел признаваться самому себе. Упорно отгонял от себя страшную догадку, предпочитая иллюзии и грезы чудовищной правде, отмахивался от маленького сосущего червячка внутри. Лучше бы он ослеп и оглох. Умер тогда на лавочке под кленами студеным октябрьским утром. Катя подняла на него глаза – такими огромными они никогда еще ему не казались. Огромные и зеленые. Таких просто не бывает.

– Цветные линзы, – пояснила она с нервным смешком. – Долго носить нельзя, глаза начинают чесаться и слезиться.

– Зачем тебе это все? – сдавленным голосом спросил Иван.

– Я хотела, чтобы ты умер, – произнесла она тихо и просто, будничным тоном. – Замерз, заболел и отбросил коньки.

– Но зачем? Что я тебе сделал? Ты же не знала меня!

– Ничего не сделал. – Ее глаза смотрели на него в упор. – Ничего. Мне тебя заказали.

– За… что? – Иван поперхнулся.

– Заказали. Велели, чтобы я прикинулась мертвой Лидией. Выманивала тебя по ночам на холод. Довела до ручки.

– Кто? – выдохнул Иван. – Кто это был? Кто велел?

– Зачем тебе? – со скукой спросила Катя.

– Кто? Говори! Я должен знать! – Иван уже кричал. Ему хотелось схватить хрупкое податливое тельце, сжать его в ладонях до хруста костей, сдавить, терзать.

– Да не ори ты так. – Катя поднялась, распрямилась, тряхнула головой, откидывая волосы, упавшие ей на лицо.

– Это Зойка? Она? Стерва! Гадина дрянная! Квартиру хотела к рукам прибрать? Я ей покажу квартиру! Она у меня, зараза, по миру пойдет…

Катя спокойно слушала страстный монолог Ивана. Точеные бровки ее насмешливо выгнулись.

– Все? – Она скинула туфельку с правой ноги, потрясла в воздухе узкой босой ступней с длинными пальчиками, покрытыми ярко-алым лаком.

– Черт, малы стали. – Иван не сразу понял, что она имеет в виду туфли.

Катя мгновение молчала, словно раздумывала о чем-то. Потом тряхнула волосами и произнесла с решимостью:

– Трефилов. Он велел.

– Кто?

Иван от удивления едва не поперхнулся и натужно закашлялся. Как это может быть? Чем он перешел дорогу лечащему врачу? Устал тот его лечить, что ли? Статистику ему Иван испортил? Смешно… Смешно, если бы не было так страшно. Страшно и жестоко.

– Что лыбишься? – спросила Катя с тревогой в голосе. – Спятил, что ли?

– Не спятил. – Иван постарался взять себя в руки. – Понять пытаюсь, зачем этот гад купил тебя? И как ты дошла до жизни такой? Ты преступница, Катерина. Убийца.

Катя криво усмехнулась, но лицо ее словно окаменело.

– Вот что, – твердо произнес Иван. Подошел к ней, крепко сжал руку повыше локтя. – Давай рассказывай. Все. От начала до конца.

– Ты уверен, что хочешь этого?

Катя смотрела на него спокойно и обреченно. И за этим спокойствием и обреченностью Иван уловил скрытое, но страстное желание выговориться, облегчить душу. Он отвел ее в комнату и усадил на диван.

– Да, я уверен. Мне нужно знать все. Ты поняла?

Она послушно кивнула и опустила глаза.

47

– Мама заболела весной. Вернее, она всегда болела. Но той весной ей стало хуже. Она долго не хотела ложиться в больницу, все надеялась на что-то, тянула. Наконец у нее не осталось сил. Как-то утром она не смогла встать с кровати. Я испугалась, вызвала «Скорую». Ее госпитализировали. Я ходила в больницу каждый день. Иногда два раза в день. Плакала часто. Мне было так страшно – вдруг с мамой что-то случится? У меня никого, кроме нее, на всем свете. Как-то раз вышла из палаты в коридор, вся в слезах и соплях, а навстречу – он, Антон. Красивый такой, улыбающийся. Идет мне навстречу широким шагом, прямо не идет, а летит. Оказалось, его на консультацию вызвали в соседнюю палату, там у женщины желудок разболелся. Трефилов увидел меня зареванную и хвать за руку. «Чего ты, – говорит, – сырость тут разводишь? Здесь плакать нельзя – больные волноваться станут, а им опасно». Я еще больше зарыдала. Тут он обнял меня, так, по-отечески, усадил на банкетку и велел:

– Подожди здесь, я скоро.

И скрылся в палате. Мне почему-то сразу стало не так страшно, будто он меня загипнотизировал. Слезы сами собой высохли. Трефилов вернулся минут через двадцать.

– Пошли!

Я удивилась и растерялась.

– Куда пошли?

– Увидишь.

Он отвел в больничную кафешку, тогда в этом корпусе была такая, потом ее почему-то закрыли. Купил мне борщ, котлеты с гречкой, компот и, кажется, какую-то булочку. Я уже месяц нормально не ела, набросилась на все это. Он смотрел, как я поглощаю пищу, и улыбался. Потом сказал:

– Я все знаю про тебя. Спросил у завотделением, он мой друг. Не плачь, твоя мама обязательно поправится. Я обещаю.

Он был такой надежный, такой сильный, уверенный. И такой красивый… Слишком уверенный и красивый для глупой, маленькой, растерянной девчонки, у которой умирала мама. Мне захотелось сжаться в комок на его груди, раствориться и уснуть. И чтобы он гладил меня по голове своими крепкими, но ласковыми руками. Короче… я влюбилась. Как последняя дура – ведь он не скрывал, что женат, что у него ребенок. Что я ему интересна только как любовница. – Катя криво усмехнулась. – Мне тогда было все равно – Антон стал мне единственным родным существом. Мы стали встречаться тайком, я была послушной куклой в его руках. Обещание Антона не исполнилось – мама вскоре умерла. А потом меня надули с квартирой. Я подумала – зачем мне такая большая, да еще сравнительно недалеко от центра? Куплю совсем маленькую в ближайшем Подмосковье. На оставшиеся деньги открою мастерскую, буду заниматься любимым делом… дура была, жуткая дура! Некому было уму-разуму научить.

– Что ж твой Трефилов не научил? – не удержавшись, едко спросил Иван. Его съедала дикая ревность. Так вот кто тайный поклонник Кати, который незримо присутствовал в их жизни все это время! Не зря он волновался, предчувствия его не обманули.

– Ну что ты, – Катя махнула рукой, – Антону не до этого было. Ему тоже нужны были деньги. Много денег. Он очень их любил. А платили в больнице мало. И вот, когда меня кинули, квартиру отобрали, а бабки не подумали платить, тогда все и случилось.

– Что случилось? – не понял Иван.

Катя нетерпеливо мотнула головой.

– Подожди, не перебивай. Мне и так тяжко.

Он кивнул и замолчал, глядя на нее с мрачным ожиданием.

– У Трефилова в гастроэнтерологии тогда лежал мужик вроде тебя – одинокий, пьющий. Жена от него давно ушла, детей он достал, они устали бороться с его пьянством. Как-то Трефилов разговорился с сыном этого бедолаги, и тот пожаловался на отца – мол, живет в двухкомнатной квартире один, превратил ее в хлев, не платит коммуналку месяцами, а они с женой и маленьким ребенком ютятся в крошечной однушке. Антон этот разговор запомнил и пересказал мне. Мы лежали в постели, в гостиничном номере, после занятия любовью, и он, обнимая меня, произнес мечтательно:

– Как было бы славно помочь сыну этого Орлова получить отцовскую квартиру.

Я удивилась.

– Разве это возможно?

– Вполне, – ответил Антон очень серьезно.

Я тогда не придала значения его словам, я просто представить себе не могла, что он задумал. Он вернулся к нашему разговору через неделю.

– Послушай, тебе ведь нужны деньги?

Деньги мне были очень нужны. Я мыкалась с жильем, добывала средства на съем. Трефилов мне почти не помогал, говорил, что самому едва хватает прокормить семью. Я с готовностью закивала, думая, что все же он решил что-то мне подбросить. Но я ошибалась. Он заговорил. Оживленно, жестикулируя, глаза его блестели, голос звенел от возбуждения. Сказал, что посмотрел один классный фильм, там девушка переодевалась в призрак погибшей невесты главного героя и делала с ним все, что хотела. Я ничего не понимала – какая девушка, какой призрак. При чем здесь деньги. Я его так и спросила – как все это связано с деньгами.

– А так! – ответил он и, взяв меня за подбородок, поглядел мне прямо в глаза. Мне вдруг стало жутко, даже коленки затряслись.

– Ты будешь призраком! – торжествующе провозгласил Трефилов.

– Я?

Я не верила своим ушам. Антон излагал свой план четко и ясно: я должна была загримироваться под женщину 40 лет, надеть халат и подойти в больничном парке к Орлову. Сказаться пациенткой, завести с ним знакомство, понравиться, а затем и влюбить в себя. Повстречаться с ним неделю или чуть больше, а потом исчезнуть.

– Исчезнуть? – не выдержал Иван.

До него постепенно начинало доходить. Вот, значит, как! Он не первая жертва Трефилова! Был другой, на котором тот оттачивал свое «мастерство». Или… другие?

Иван с ужасом смотрел на Катю.

– Ну да, – проговорила та и отвела взгляд. – Я должна была пропасть без следа, а одержимый страстью язвенник – отправиться на поиски возлюбленной, в справочную. Антон сказал, что знает там одну старушку-санитарку, у нее дома парализованный сын, она сильно нуждается и за разумное вознаграждение согласится нам помочь.

– Чем помочь? – спросила я и получила ответ:

– Сказать, что знает тебя, что ты лечилась в больнице и умерла несколько лет назад. – Катя облизала пересохшие губы и искоса глянула на Ивана.

– Дальше, – решительно потребовал тот.

– А дальше нужно было дождаться полнолуния. Антон говорил, что в такие ночи психика человека особенно уязвима, а алкоголики – народ внушаемый. Для верности он собирался назначить Орлову легкие успокоительные, якобы чтобы тот не нервничал и не усугублял язву. Но на деле это должно было привести к потере воли и еще большей внушаемости. Пребывающий в прострации Орлов должен был увидеть меня лунной ночью на скамейке, поверить в то, что я призрак, выйти во двор раздетый и… замерзнуть…

– И ты… ты согласилась на это? – Иван не мог поверить собственным ушам. – Как ты могла? Это же… это убийство.

Катя в отчаянии стиснула руки.

– Я не соглашалась! Я была в ужасе от его плана. Он начал упрашивать, умолять. Сказал, что уже поговорил с сыном Орлова, тот согласен заплатить немалую сумму за смерть отца. Что мы разделим деньги поровну. Что это только один раз, и я должна пойти на это ради него. Я рыдала, он обнимал меня, покрывал мое лицо и тело поцелуями, твердил, что любит, что риска никакого, все продумано. Только один-единственный раз! – Катя вся дрожала, губы ее тряслись. Она всецело была во власти кошмарных воспоминаний. – Не знаю, как это случилось, – прошептала она. – Я… я сказала ему «да». Не я, кто-то внутри меня сказал. И тут же я пожалела об этом. Антон кинулся на меня и едва не задушил в объятиях.

– Спасибо, моя дорогая девочка, – повторял он как безумный. – Спасибо! Ты мой ангел, моя любовь!

Этого было достаточно. Я ведь любила его. Очень сильно любила. Он был моим первым мужчиной. Моим единственным другом, моей семьей. Я решила, что во имя любви смогу это сделать. Тем более Орлов все равно рано или поздно сопьется и погибнет. Так почему не сейчас? Деньги тоже меня манили, но не они были главным. Главным было – услужить Антону, завоевать его нежность, его признательность…

У нас все получилось. Трефилов все рассчитал, купил для меня парик, грим, аксессуары. В нужный момент отвлек с поста дежурную медсестру, будто бы по делу. Орлов выскочил во двор в одном белье, сел ко мне на скамейку и замерз. Его сын принес деньги, не так уж и много. Трефилов дал мне жалкие крохи, но мне было все равно – я испытывала шок от того, что сделала. Я и представить себе не могла, что меня будет так мучить совесть. Я перестала спать, ночами мне снились кошмары, черное небо, а в нем луна. Скамейка. Белое лицо Орлова. Я просыпалась среди ночи в холодном поту. Но самое ужасное было не это.

– Не это? – изумился Иван. – А что же?

– Самым страшным было то, что Антон вдруг потерял ко мне всякий интерес. Он разлюбил меня! Вернее, он никогда меня и не любил, но теперь стал совсем холоден. Как будто ему было противно иметь дело со мной. Господи, это было так больно, так несправедливо! Я думала, что сойду с ума. Знаешь, Вано, голод можно пережить. Отсутствие нормальных условий для существования – тоже. Даже страх – и тот можно перетерпеть. Но потерять любимого человека – хуже этого нет ничего. Я бегала за Трефиловым как собачка. Приходила в больницу, торчала под дверями его кабинета. Звонила на мобильный, а он сбрасывал звонки…

Время неслось мимо меня, я не замечала его в череде тусклых, серых дней, наполненных ненавистной работой и одиночеством.

Прошел год, за ним другой… Неправда, что время лечит! Может, и лечит, но не всех и не всегда. Мне становилось только хуже, моя сумасшедшая привязанность к Трефилову никуда не исчезала. И вдруг… вдруг он сам позвонил мне! Сказал, что соскучился и хочет меня видеть. Я была вне себя от счастья. Я помчалась к нему по первому зову. Он был нежен и внимателен, как в то далекое чудное время, когда мы только познакомились. Ухаживал за мной, повез в ресторан, оттуда в отель. Так продолжалось неделю или чуть больше. Я готова была поверить в чудо, но… чудес на свете не бывает. – Катя вздохнула и обреченно покачала головой. – Вскоре я поняла, зачем понадобилась Трефилову. Он рассказал мне про тебя.

– Про меня? – угрюмо переспросил Иван. Ему было так тошно, что хотелось завыть в голос.

– Да. Он сказал, что пришло время повторить историю с призраком. Снова обещал денег. Я… я хотела уйти, но он схватил меня и стал говорить, что понял, что я его единственная любовь. Что, если у нас будут деньги, он сможет уйти от жены.

– И ты поверила? – Иван пренебрежительно усмехнулся.

– Не то чтобы поверила. Я, конечно, понимала, что он врет. Что обманет меня, как только получит желаемое. Но… как тебе объяснить… когда почти три года мечтаешь об одном и том же, живешь призрачной надеждой, что этот человек будет моим, только моим и ничьим больше – и вдруг это начинает осуществляться! Я не могла противиться искушению. К тому времени смерть Орлова немного стерлась из моей памяти, страх притупился. Мне казалось, что нам ничего не грозит, риск минимальный. Тогда, два года назад, никого не удивило, что какой-то пьяница вышел ночью бродить во двор. За это время в отделении сменилось много медсестер и врачей, об Орлове давно никто не вспоминал. И я решилась. Мне пришло в голову назваться маминым именем – тогда, в первый раз, я выдумала какие-то первые попавшиеся имя и фамилию. Возможно… может быть, мне в глубине души хотелось, чтобы она хоть на время ожила… – Катя сделала небольшую паузу.

Иван смотрел на нее молча, в груди росла острая боль. Такая молодая, такая неимоверно красивая, желанная до дрожи – убийца. Преступница. Он чувствовал, что задыхается, лучше убить ее, задушить прямо здесь, сейчас, сжать эту тонкую белую шейку, на которой бьется синяя жилка.

– Я подсела к тебе на скамейку. Ты… ты показался мне совсем не таким, как Орлов. Тот был вконец опустившийся тип, хоть и клюнул на меня. А ты… ты был ласков, галантен, острил. Повел меня в кафе. У тебя были такие глаза… в них читалась беспомощность и тоска и какая-то робкая надежда. Я провела с тобой день, другой, и мне стало очевидным, что я не смогу тебя убить. Даже для того, чтобы быть с Антоном. Так я ему и сказала. – Катя вдруг улыбнулась, мимолетной и светлой улыбкой. И тут же лицо ее снова сделалось мрачным и страдальческим. – Что тут началось! Он дико разозлился. Наорал на меня. Пригрозил, что тут же бросит, теперь уже навсегда. Но меня это почему-то не испугало – первый раз в жизни. Я твердо стояла на своем. Тогда он пошел другим путем. Сказал, что напишет заявление в полицию, в котором подробно расскажет, отчего умер Орлов. Представит все так, будто его убийство организовала я одна, а он был лишь свидетелем. В доказательство продемонстрировал мне фотографии и видеозаписи меня с Орловым в больничном дворике – он все сохранил, ничего не уничтожил!

– «Я расскажу, как ты, красивая и хитрая стерва, придумала этот план и хладнокровно осуществила его. А я молчал, потому что любил тебя и не хотел потерять. Но теперь меня замучила совесть и я больше не могу молчать! Сын Орлова недавно уехал за границу с семьей, я узнавал. Никто тебя не спасет и не оправдает», – вот что он сказал мне.

– Подонок, – сдавленно произнес Иван. – А я еще мечтал, чтобы Борька был таким, как он…

– Борьке твоему до него далеко, – философски заметила Катя и продолжала: – Я струхнула тогда. Наверное, зря. Ничего бы он не смог сделать. Но… это я теперь понимаю, когда рядом твое плечо, когда вы с Семеном запросто вернули мою квартиру. А тогда я чувствовала себя настолько бесправной, беспомощной и уязвимой, что… короче, я испугалась. Решила как-то обмануть Трефилова. Тянуть время, а там будет видно. Наши отношения с тобой развивались по плану: встречи, мое исчезновение, известие о том, что я давно умерла, наконец мое появление ночью на лавочке. Все складывалось на редкость удачно, даже медсестра в ту ночь как по заказу задремала на посту, и тебе ничто не помешало выйти на улицу. Все складывалось удачно… До той минуты, когда я увидела, что ты промерз до костей, у тебя жар и ты теряешь сознание. Я встала со скамейки и позвала санитара. Сказала ему, что какой-то алкаш на лавочке лежит. Он тебя унес…

Антон назавтра чуть не убил меня. Сказал, что все равно ты умрешь. Что деньги наполовину заплачены и отступать назад нельзя. Велел мне дождаться нового полнолуния и опять прийти на лавочку. Я отказывалась. Он угрожал. Я сидела в квартире и тряслась от страха. Деньги – последние мои деньги – он отобрал, сказал, что вернет, только если я выполню задание. Есть было нечего, кредиторы звонили ежедневно. Требовали арендной платы… и тут звонок в дверь. Смотрю в глазок – а там ты! Я чуть не умерла с испугу. Думала, ну все, ты меня раскусил. Пришлось придумать этот цирк с ларингитом и кашлем – я боялась, что ты узнаешь меня по голосу. Это сработало: ты ничего не заподозрил и начал твердить про призрак, про то, что мама тебя ко мне прислала. Короче, настоящий бред сумасшедшего. Ну а дальше… ты сам все знаешь…

Катя низко опустила голову и замолчала. Иван смотрел на нее, такую маленькую, беспомощную, с затравленным потухшим взглядом, и гнев его улетучивался, уступая место болезненной жалости. 19 лет, на свете никого, жить негде, долги. Да еще эта дурацкая, разрушительная любовь к Трефилову… Как он может судить ее, когда сам не так давно отправился на кладбище рыть чужую могилу, мечтая воссоединиться с любимой…

Она точно услышала его мысли. Сказала дрожащим голосом:

– Пойми, у меня не было выхода. Только с обрыва в реку…

– Это он тебе звонил все время? – спросил Иван. – Не Ахметьева?

Катя кивнула.

– Он. Требовал, чтобы я оделась Лидией и выманила тебя ночью на мороз. Говорил, что ты сразу умрешь, от разрыва сердца. Что таблетки, которые прописаны тебе от желудка, имеют побочным эффектом повышенную возбудимость, осталось только как следует взбудоражить тебя. Я, разумеется, противилась как могла. А потом… потом наступил тот ужасный день.

– Какой день? – не понял Иван. Ему казалось, что ничего ужасней того, что ему только что рассказала Катя, уже не может быть.

– Ты на кладбище собрался, к Нине. Помнишь? Меня не взял.

Иван молча кивнул.

– Я дома сидела. Тут он звонит. «Ты где? Немедленно приезжай! Есть разговор». Я не хотела к нему ехать. Пока думала, что бы соврать поубедительней, он вдруг как ляпнет: «Ладно, не приезжай. Я сам сейчас приеду». Я впала в панику. Он приедет, меня в квартире нет. Будет искать, узнает, где я. Поймет, что у нас отношения! От страха мне в голову пришла совершенно дурацкая идея. Я сказала Трефилову, что слежу за тобой, что ты на кладбище, пошел проведать Нину. Что это прекрасный момент для того, чтобы изобразить Лидию. Я думала, он отвяжется – он ведь этого и хотел от меня, чтобы я периодически появлялась перед тобой в виде призрака. Не тут-то было! Антон обрадовался, спросил, какое кладбище, пообещал подъехать в течение сорока минут. Мне ничего не оставалось, как взять такси и тоже ехать туда. Там мы с Трефиловым встретились.

Катя сделала крохотную паузу, хлебнула воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. Иван тут же вспомнил свой путь от Нининой могилы до ворот кладбища, шаги за спиной, тихий, шелестящий голос, силуэт, растворившийся в снежной дымке. Так вот кто это был!

– Мы отыскали тебя около могилы, – продолжила Катя, – шли следом. Трефилов велел мне тебя окликнуть. От имени Лидии. Он отошел в сторону, я продолжала следовать за тобой по пятам. Я вдруг подумала, что я могу закончить все это. Весь кошмар с явлением призрака. Если я попрощаюсь с тобой от лица Лидии, ты решишь, что она отпускает тебя и больше не станешь ее искать.

– Я и не думал ее искать, – мрачно проговорил Иван. – Мне не нужно было. У меня была ты…

– И все-таки… Мне показалось, что так я оберегу тебя от козней Трефилова. И еще… – Катя слегка поколебалась, – я… мне неприятно было, что ты до сих пор вспоминаешь Лидию. Как будто все еще любишь ее. Может быть… может, это была ревность, не знаю… Я тихо сказала за твоей спиной: «Прощай, Ваня». Ты слышал?

Иван кивнул.

– Я видела, что слышал. Ты вздрогнул, стал озираться. Я быстро убежала прочь. Ты ушел. Ко мне подошел Трефилов. Он был чрезвычайно доволен. Он хотел, чтобы ночью я пришла под твое окно. Говорил, что таблетки действуют на нервную систему и у нас все получится.

– Болван твой Трефилов. – Иван презрительно скривил губы. – Я давно не принимаю никаких таблеток. Незачем мне, и так все в порядке.

– Да, я заметила. – Катя поспешно кивнула. – о Трефилов и не догадывался об этом. Он кричал, что это последний шанс, иначе деньги пропадут. В конце концов, чтобы отвязаться от него, я пообещала ему, что сделаю, как он хочет. Я торопилась, ты мог вернуться и, не застав меня дома, стал бы волноваться. Мы распрощались с ним, и я побежала к тебе. Я сглупила, думая, что Трефилов совсем уж ничего не подозревает. Он, конечно, смекнул, что я вожу его за нос. Поехал тайком за мной, увидел, как я захожу в подъезд твоего дома. Вбежал следом, схватил меня за руку. Начался ад. Он тряс меня и орал, что мне конец. Что я предала его и поплачусь за это. Что он немедленно позвонит тебе и все расскажет. Все: как я чуть не убила тебя, и сделала это из-за квартиры, чтобы получить деньги и расплатиться с долгами! Я валялась у него в ногах, рыдала, умоляла молчать. Именно в тот момент я поняла… поняла, что люблю тебя! Что это и есть настоящая любовь, а не то, что у меня было к Антону. Если до этого я колебалась в выборе, то тут я сделала его окончательно и бесповоротно. Трефилов больше не имел для меня никакой ценности, он стал моим врагом, человеком, угрожающим разрушить мое счастье, приобретенное столь дорогой ценой… – Катя робко и с нежностью глянула на Ивана.

Тот с трудом поборол порыв броситься к ней и заключить в объятия, но все же остался на месте.

– Я не могла допустить, чтобы ты узнал правду обо мне. Я готова была на все, лишь бы он ничего тебе не сказал. Тогда Трефилов предложил спокойно поговорить, не в подъезде, где в любую минуту нас можешь увидеть ты, а у него на даче. Я согласилась, что мне оставалось? – Катин голос задрожал и сорвался. – Он привел бы меня к тебе. У него в телефоне, помимо старых, теперь были и новые фотки – меня в образе Лидии. Парик он тоже фотографировал. Даже видео было, где я репетировала свою первую речь, которую должна была произнести в момент нашего знакомства. Ты никогда бы не простил меня. Никогда!

– Простил бы, – буркнул Иван.

– Это ты сейчас так говоришь, когда я сама призналась тебе. А если бы он рассказал… а, да что там…

Она безнадежно махнула рукой. В глазах у нее была тоска. У него дрогнуло сердце.

– Хочешь узнать, что было потом? – спросила Катя уже спокойней, немного овладев собой.

– Да.

– Я поехала к Трефилову. Тебе наврала, что еду к друзьям-художникам. Думала как-то уговорить его, смягчить. Но он был непреклонен. Им владело все вместе: ревность, страх разоблачения, жадность, нежелание терять обещанные деньги. Короче… я пробыла там два дня и ничего не добилась, он по-прежнему угрожал, что все тебе расскажет, если я немедленно не убью тебя. Говорил, что у нас с ним один выход из положения – твоя смерть. Отступать некуда. Я поняла, что выбора у меня нет. Надо бежать отсюда. У меня тетка в Смоленской области, к ней я и собралась. Мне бы там несладко пришлось, но пусть лучше так, чем весь этот позор. Думала, ночь последнюю проведу с тобой, а назавтра исчезну по-тихому. Когда я вернулась от Трефилова, ты был у приятеля. Я прилегла в ожидании и задремала. Перед тем как уснуть, все молила Бога как-то помочь, сделать так, чтобы я могла остаться с тобой… Проснулась утром, а ты говоришь, что квартиру возвращают! Я была вне себя от счастья, решила – вот он, шанс, о котором я просила небеса. Продам квартиру по-настоящему или сдам на худой конец, как ты предлагал, деньги Трефилову отдам, откуплюсь. Я уцепилась за эту идею, мне стало так хорошо, легко… Да только недолго я радовалась – вечером, пока тебя не было, он снова позвонил и сказал, что дает мне ровно неделю. Если через неделю ты не будешь мертв, он покажет тебе записи в телефоне…

Катя умолкла. По ее щекам катились слезы. Иван не мог вымолвить ни слова, потрясенный до глубины души. Перед ним как будто разверзлась бездна ада. Теперь он все понимал, все, с самого начала. Словно в одно мгновение решился кроссворд с множеством пустых клеточек. Все странности Катиного поведения – ее внезапные приступы меланхолии, беспричинные, как ему казалось, смены настроения, провисающие в воздухе, недосказанные фразы – все это сейчас сложилось в одну невероятную и ужасную картину. Ту самую, над которой она работала с таким упорством и ожесточением.

– «Полнолуние», – тихо пробормотал Иван. – Вот отчего такое название…

А он-то гадал, что с ней творится всю неделю. На балкон полезла! Неужели хотела на самом деле… У него с силой сдавило виски.

– Вот дурочка, – пробормотал Иван, ощущая, как перехватывает дыхание. – Какая же ты дуреха! Какая…

– Я знаю, знаю. – Катя вдруг метеором бросилась к нему, повисла на груди, заглядывая в лицо. – Прости! Ради бога, прости! Не прогоняй меня. Я… я не смогу без тебя…

Последние слова она произнесла уже тихо, еле слышно. Плечи ее поникли. Она тихо заплакала, уткнувшись носом Ивану в рубашку. Он осторожно погладил ее по волосам.

– Перестань. Слышишь, не плачь. Катя…

Она зарыдала еще горше:

– Мне нет прощения. Я преступница!

– Успокойся. Все в прошлом. Только совесть…

Он не договорил. Это было лишним – он и так видел, что Катя терзается раскаянием.

– Все, все. – Иван прижал ее к себе.

Она понемногу успокаивалась, перестала плакать, только прерывисто всхлипывала, точно обиженный ребенок. Он подумал, что мог потерять ее – уехала бы из Москвы и пропала бы одна, без надежного плеча. Вляпалась бы в очередную историю…

Иван держал ее в объятиях и чувствовал, как постепенно отпускает боль. И одновременно с этим его охватила ярость. Жгучая ярость и ненависть к тому, кто едва не погубил его счастье, кто истязал это хрупкое, беззащитное создание, доверчиво прижавшееся сейчас к его груди.

– Мерзавец, – пробормотал Иван сквозь зубы, – какой мерзавец. И держит же его земля.

Ему хотелось увидеть Трефилова, посмотреть ему в глаза. Заявить на него он не может – тот тут же потопит Катю. Но поговорить по-мужски… А для начала разобраться с невестушкой окаянной, с Зойкой.

– Вот что, – Иван мягко отстранил от себя Катю, – мне нужно выйти, побыть одному. Ты ляг, полежи. Никуда не выходи. Все образуется, я обещаю.

– Куда ты? – Она вскинула на него испуганные глаза.

– Да никуда. Просто… во дворе постою. Или до магазина прогуляюсь. Мозги проветрю. Задала ты мне задачку… – Он мрачно усмехнулся.

– Не уходи. – Катя снова вцепилась в Ивана. – Побудь со мной. Мне страшно.

– Чего ты боишься, глупенькая? Трефилов твой сюда не придет. Я скоро вернусь. Принесу тебе тортик.

– Не надо мне никакого тортика, – с отчаянием проговорила Катя. Вздохнула и с безнадежностью опустила руки. – А впрочем, иди, ладно…

– Обещай ждать меня здесь. Ни шагу из дома.

– Хорошо.

Он быстро оделся и вышел.

48

Холодный воздух слегка освежил его пылающее лицо. Иван вызвал такси и поехал к Борьке. Он молил об одном – только бы они были дома, не на даче! Они ведь по выходным ездят на свою фазенду, а сегодня суббота. К радости Ивана, на звонок дверь распахнула Зойка. Увидела его, удивленно вскинула жирно намалеванные брови.

– Вот те на. Кто к нам пожаловал. Какими судьбами?

Иван оттеснил ее и молча зашел в квартиру.

– Эй, полегче на поворотах. – Зойкино лицо приобрело знакомое злое выражение. – Мы вас в гости не звали, так что нечего тут толкаться.

– Ты, стерва. – Иван надвинулся на нее, глянул в упор. – Я все знаю.

– Нет, вы посмотрите на него! – заголосила Зойка. – Вломился на ночь глядя, еще и обзывается. Что вы знаете?

– Все! – рявкнул Иван. Схватил Зойку за плечи и с силой тряхнул так, что у той дернулась голова. – За такое срок дают! – сказал Иван и тряхнул невестку еще раз.

Из Зойкиной головы одна за другой посыпались шпильки, со звоном ударяясь об узорчатую плитку, ее гладкие обесцвеченные волосы вывалились из пучка и упали ей на плечи. Она испуганно смотрела на Ивана.

– Что здесь происходит? – раздался голос Борьки. Тот стоял на пороге комнаты и с изумлением смотрел на отца и супругу. – Па?

– Ничего, – буркнул Иван. – Разговор у нас с Зоей. Секретный. Ты, сынок, будь добр, не мешай. Дай закончить.

– Странно как-то, – неуверенно проговорил Борька, косясь на Зойку, – у вас… все нормально?

– Отлично все, – сказал Иван и угрожающе глянул на Зойку.

Та молчала, мелкими суетливыми движениями убирая с лица волосы. Борька с недоумением пожал плечами и скрылся в комнате.

– Смотри мне, – прошипел Иван, глядя на невестку испепеляющим взглядом. – Не уймешься, напишу на тебя заявление. Свидетели имеются.

– Да вы о чем? – Зойка шмыгнула носом. – Что я такого сделала, в конце-то концов? Я ж как лучше хотела.

– Как лучше? – Иван почувствовал, что сейчас просто-напросто задушит ее. Вот ведь тварь, даже не стыдится. – Кукиш тебе будет, а не квартира! – Он сунул ей под нос фигу.

– При чем тут квартира? Я разве из-за этого…

– А из-за чего еще?

Иван презрительно скривил губы. Невестка выглядела испуганной и жалкой. Конечно, еще бы. Боится небось, что ее выведут на чистую виду. Он почувствовал, что его злость понемногу проходит.

– Я тебя предупредил, – зловещим полушепотом сказал он Зойке. – Не перестанешь плести интриги, будешь на нарах загорать, а не на Канарах.

Та покрутила пальцем у виска.

– Ненормальный. Допился до белой горячки. То призраки ему мерещатся, то еще что.

Иван уже не слушал ее. Он хлопнул дверью, сбежал по лестнице и вновь очутился на темной улице. В лицо ему сыпанула метель. Иван медленно пошел в сторону метро. Он еще не знал, что именно будет делать, но одно он знал точно – он должен увидеть Трефилова! Посмотреть ему в глаза, сказать, что ему все известно. Что отныне Катя не его раба, а чужая любимая женщина, находящаяся под защитой, и никакая страшная правда не заставит Ивана отречься от нее. Пусть не смеет больше шантажировать ее, иначе все узнают про его деяния…

Суббота. Трефилов по субботам часто дежурит, в отделении вечером пусто, он один в кабинете. Иван прибавил шагу. Через двадцать минут он был в больнице.

– Куда? – спросил охранник на проходной. – Посещения давно закончены.

– Мне нужно к доктору. Плохо себя чувствую, он велел зайти.

Иван для убедительности протянул парню пятьсот рублей. Тот тут же спрятал их в карман.

– Ну ладно, проходите.

Иван зашел на территорию. Прошел заснеженный парк, остановился на мгновение у скамейки. Усмехнулся. Какой же он идиот, действительно думал, что общается с привидением. Хотя, что удивительного – после длительного запоя, тяжелой болезни да еще и транквилизаторов и не в такое поверишь…

Он подошел к своему корпусу. Большинство окон первого этажа были темны, но в кабинете Трефилова горел свет. Иван, не смея поверить удаче, подошел и осторожно заглянул в окно, однако не увидел ничего, кроме стоящего в углу шкафа и тумбы с телевизором. Он почувствовал разочарование. Вдруг этот гад вышел куда-то? Или вообще сегодня дежурит другой врач? Так или иначе, Иван решил проверить лично. Дверь корпуса была не заперта, он вошел в тускло освещенный холл. Вокруг никого. Воровато озираясь, Иван метнулся по коридору. Вот и кабинет.

Трефилов сидел, согнувшись над столом, уставившись в экран ноутбука. Услышав шаги, он поднял голову. Лицо его сначала вытянулось от удивления, затем приняло радушное выражение.

– Какие люди к нам пожаловали! Иван Павлович, дорогой, проходите, не стесняйтесь. Что вас привело сюда в столь поздний час? Плохо себя почувствовали?

Иван стоял и смотрел на это прекрасное, открытое лицо: высокий чистый лоб, вдумчивые серые глаза, губы, сложенные в приветливую улыбку. Как этот ангел может быть таким чудовищем? Губить ни в чем не повинных людей, использовать и травить беззащитную девушку? Как?

– Мне все известно, – произнес Иван, стараясь говорить как можно более спокойно.

Брови Трефилова слегка приподнялись.

– Простите, не понял. Что значит все? Вы о чем?

– Я о Лидии Лебедевой. Вернее, о ее дочери, Кате, которую ты, сволочь, заставил изображать призрак умершей женщины, чтобы убивать своих пациентов!

Выдержка все же изменила Ивану и последние слова он уже выкрикнул Трефилову в лицо. И тут же опомнился – нельзя, чтобы кто-то услышал их. Это грозит Кате тюрьмой.

Улыбка медленно сползала с лица Трефилова. И так же медленно оно становилось белым, словно мрамор.

– Я не понимаю, – пробормотал он, – какая Лидия, какая Катя? Вы бредите, Иван Павлович. Вот я сейчас вам укольчик… – Он метнулся было к стеклянному шкафу, но Иван жестом остановил его.

– Хватит укольчиков.

Он не спеша подошел к столу. Взгляд его машинально выхватил картинку со странички ноута. Летучая мышь на фоне звездного неба! Вот это да! Ночной дух? Ну конечно, как он сразу не догадался, кто его осведомленный о призраках консультант.

– Советую не рыпаться, – Иван крепко сжал руку Трефилова повыше запястья, – хоть я и язвенник, силы у меня поболее, чем у тебя. И доказательств твоих художеств достаточно, чтобы ты сел надолго.

– Вы не посмеете… – пробормотал Трефилов, отчаянно дергая руку. – Я… я буду во всем винить ее! Она сядет первая! Клянусь!

Иван кивнул:

– Знаю. Я и не сомневался, что ты ублюдок, каких мало. Сам нагадил, а девчонка отвечай. Конечно, что тебе еще одна разрушенная жизнь…

– Вы не знаете! – вдруг горячо заговорил Трефилов. – Это все она! Она! Она – дьявол, исчадие ада. Искусительница! Это она все придумала, клянусь! Не я!

Иван усмехнулся. Было что-то комичное во всей этой пламенной речи, в том, что Трефилов продолжал называть его на «вы».

– Заткнись, – коротко бросил он ему.

– Но вы же не… вы никому не скажете? – голос Трефилова задрожал.

«Еще, чего доброго, заплачет, сопляк», – с презрением подумал Иван.

– Успокойся, слюни подбери. Я бы сказал, да не могу – нельзя. Ты же, паук, Катю с собой на нары утащишь. Но и ты смотри: руки прочь от нее! Она теперь моя. Жена моя, а не кукла ради забавы. Я за нее глотку перегрызу тебе и любому. Понял? – Иван изо всей силы дернул Трефилова за руку.

Тот скривился от боли.

– Бог тебе отомстит за твои дела. И за Катю. – Иван отпустил его и пошел к двери.

У порога он обернулся. Трефилов, бледный как полотно, не отрываясь смотрел на него, на лбу у него блестели капельки пота, губы сделались синими, красивое лицо искажала гримаса ярости.

– Чтоб ты лопнул! – прошептал он с ненавистью. – Алкаш несчастный! Что она в тебе нашла! Кусок дерьма. Плебей. Говорил я этой дуре – придумай другое имя, не то, которое существовало на самом деле! Так нет, уперлась, Лидия и Лидия. Как тебе только в голову пришло взять в архиве адрес?

Он захлебывался своим ядом, своей злобой. Он точно сбросил маску и предстал перед Иваном во всей красе, а точнее, во всем отвратительном, подлом, преступном облике. Иван покачал головой и, ни слова не говоря, вышел из кабинета.

В коридоре было по-прежнему тихо и пусто. Первый этаж в основном занимали процедурные кабинеты, закрытые в столь позднее время. Иван, стараясь двигаться бесшумно, пошел к стеклянным дверям. Его не покидало брезгливое чувство, будто он раздавил отвратительное, ядовитое насекомое, испачкался брызнувшими из него смертельными соками. Ему хотелось поскорей вернуться к Кате, отмыться от этого яда, постараться все забыть.

Он дошел до дверей и вышел в холл, а затем на крыльцо. У стены корпуса стояли и курили двое мужиков, по виду явно пациенты Трефилова. Иван оглядел их с невольным сочувствием и самодовольно подумал: благодаря мне вам теперь ничего не грозит. Никакой призрак Лидии Лебедевой.

– Смотри, какой видос, – проговорил один мужик и сунул другому под нос смартфон.

Тот с интересом углубился в просмотр.

Иван, не оборачиваясь, зашагал по дорожке к парку. Он уже поравнялся со скамейкой, как вдруг его точно дернуло что-то. Видео! Надо было заставить Трефилова уничтожить все записи с Катей, стереть из памяти фотки. А лучше отобрать у него телефон и выкинуть к чертовой матери. Это нужно сделать немедленно. Кто знает этого подонка!

Иван поспешил обратно к корпусу. Крыльцо было пустым, курильщики уже ушли в палату, он так же, как в первый раз, потихоньку зашел в холл и свернул в длинный коридор. Дверь кабинета была плотно прикрыта. Иван распахнул ее и зашел.

Трефилов лежал у стола, руки его были раскинуты в стороны, одна нога неловко подвернута под себя. Халат задрался, под ним нежно голубели джинсы. Иван, стараясь сдержать судорожно рвущееся из груди дыхание, медленно приблизился к нему, присел на корточки. Приложил руку к шее, как их учили когда-то в армии. Пульса не было. Он затравленно оглянулся по сторонам. Ни души. На столе еще горел экран ноутбука! На теле ни крови, ни следов борьбы. И тем не менее Трефилов был мертв!..

Иван в растерянности поднялся с пола. В лицо ему ударил лунный свет. Он невольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел за окном темный силуэт. Длинный до пят халат, поверх него пальто. Берет, из-под него темные пряди. Он вздрогнул и вгляделся пристальней. За окном стояла Лидия!!! Взгляды их встретились, она резко повернулась и бросилась бежать.

Иван опрометью кинулся из кабинета. Его трясло, точно он ухватился за оголенный провод. Позабыв про осторожность, он пронесся по коридору и выскочил на улицу. Женский силуэт маячил метрах в пятнадцати от него.

– Катя!!! Стой!! – Иван в три прыжка настиг ее, схватил за руку. – Ты зачем? Ты что? Сумасшедшая! Что ты натворила! Это ты его? Говори сейчас же!

Она попыталась вывернуться, но Иван крепко держал ее запястье. Он слышал ее частое дыхание.

– Ты убила его? Отвечай!

Иван дернул за парик, тот съехал и остался у него в ладони. Она охнула и замерла. Иван тоже замер с париком в руке. Перед ним стояла… Маша! Ее волосы были туго стянуты в узел на макушке, лицо выражало отчаяние и решимость.

– Что это? – дрожащим голосом проговорил Иван. – Что творится? Объясни мне, я не понимаю. Трефилов… он мертвый… в своем кабинете… и ты… что значит этот маскарад?

– Это я его убила, – сквозь зубы произнесла Маша.

– Ты? С ума сошла? Что ты несешь?

– Я не сошла с ума. Отпусти меня. – Маша изо всех сил дернула руку, но Иван держал крепко.

– Нет, – тяжело дыша, но уже спокойней сказал он. – Сначала ты мне расскажешь, что произошло.

Маша смотрела на него с безнадежностью, плечи ее устало ссутулились.

– У меня самолет через три часа. Мне надо к Юльке. Она… она больна. Серьезно, очень больна. Ей нужно лечение, нужна операция. Деньги нужны, много денег. – Маша опустила голову.

– Юля больна?

Иван не верил своим ушам. Как же так, Маша же всегда писала и говорила им, что девочка здоровенькая и благополучная?

– Что с ней? – тихо спросил Иван.

– Какая тебе разница? Ты все равно не знаешь этого заболевания, диагноз ничего тебе не скажет. С этим… с этим не живут. К сожалению…

Иван вздрогнул.

– Как не живут? Что ты такое говоришь?

– Так. Без операции не живут. А на нее нужны деньги.

– Сколько?

– 200 тысяч.

Иван вздохнул облегченно.

– Господи, да разве это сумма? Мы достанем, Сэм одолжит. Если не все, то у Сереги займу.

– 200 тысяч долларов, – тусклым голосом произнесла Маша.

Иван судорожно вдохнул морозный воздух и едва не поперхнулся. Он выпустил Машину руку, и она пошевелила затекшими пальцами. Оба молчали, избегая смотреть друг на друга.

– Ты хотела… тебе нужна была квартира? – наконец едва слышно проговорил Иван. – Это ты заплатила Трефилову? Не Зойка?

– Откуда… ты откуда знаешь про Трефилова? Кто тебе сказал? Он? – Машины глаза стали огромными от ужаса.

– Катя, – коротко ответил Иван.

– Как Катя?? При чем тут она? – Маша вздрогнула, продолжая смотреть на него неотрывно.

– При том, что это она изображала Лидию. Трефилов заставил ее. Запугал.

– Боже мой! – Маша обхватила голову руками, по щекам ее потекли слезы. – Так это… это она! Я… как чувствовала. Она на меня таким волком смотрела. Я все думала, за что, почему… Какой ужас! Вот гад!

Иван молча смотрел на красивое и бледное лицо дочери. Ему казалось, что его пырнули ножом и он истекает кровью. Второй раз за сегодняшний день его предавал самый близкий человек.

– Скажи мне только одно – зачем? – проговорил Иван прерывающимся от боли голосом. – Зачем было так? Неужели ты не могла сказать? Попросить?

– И ты продал бы квартиру? – Маша всхлипнула и скептически покачала головой. – Говорю же, нужно много денег.

– А что твой муж? Что Генрих, будь он неладен! Он что, не может раздобыть денег? – взорвался Иван. Боль и отчаяние перерастали в гнев.

– Генрих давно не живет с нами. Он ушел сразу, как Юля заболела.

– Вот оно что…

Иван начинал понимать. Теперь ему становились ясны короткие Машины звонки, редкие сеансы видеосвязи, лаконичные ответы: все хорошо, мам, пап. Все было плохо, хуже некуда. Но он не трудился разглядеть это, увлеченный лишь выпивкой. А Нина… Нина, возможно, и понимала, но она болела и была слишком слаба…

– Прости, – сказала Маша. – Я не знаю, что на меня нашло, я была в отчаянии. Мы уже год по больницам, денег нет катастрофически. Страховка давно не покрывает расходов. А тут мама умерла, и Борька звонит, говорит, ты в больнице при смерти. Ну я… я и решилась… поехала. Посмотрю, думала. И как дьявол-искуситель, этот врач!

– Трефилов?

– Да. Вызвал меня в кабинет и спрашивает, мол, не надо ли мне, чтобы отец домой не вернулся? И так уже достал всех своим пьянством, на что ему дальше такая жизнь?

– Вот выродок, – со злостью произнес Иван. – Нелюдь.

– Меня словно черт попутал. Я подумала… мамы нет, ты тоскуешь, так, может, даже лучше будет… – Она не договорила, из глаз ее вновь хлынули слезы.

– Ладно, не реви, – грубовато, но уже спокойно проговорил Иван, – дальше что было? Он пообещал тебе, что отправит меня на тот свет?

Маша кивнула и продолжала безутешно рыдать.

Ивану все уже было ясно. Трефилов подослал к нему Катю, та не смогла его убить, в последний момент кликнула санитара. Маша надеялась, что Трефилов закончит обещанное, но, видимо, постепенно ее стали терзать муки совести. Она металась из стороны в сторону, борясь сама с собой и с искушением, то желала отцу смерти, то волновалась за него и хотела уберечь. Иван только одного не мог взять в толк, зачем Маша нарядилась Лидией.

– Зачем весь этот маскарад? – спросил он дочь.

– Я просто хотела вернуть свои деньги.

– Какие деньги?

– Аванс. Трефилов потребовал аванс, и я дала ему некоторую сумму. Он хранил деньги в сейфе в кабинете. Я видела код. Успела подсмотреть, пока он их клал туда. Я просила его отдать их мне обратно, я бы уже давно уехала. Юлька там с моей подругой, Эльзой, они ждут меня не дождутся. Я поняла, что с квартирой не получится, да и слава богу. Это на меня помутнение какое-то нашло от отчаяния, от страха за Юлю. Я бы уехала – но эта мразь зажилила деньги и никак не хотела возвращать.

– И ты…

– Я надеялась застать Трефилова врасплох. Смешно, конечно, понимаю. Но я уже была в невменяемом состоянии, не знала, что предпринять. Подумала, если наряжусь твоей Лидией, то он не узнает меня, растеряется хоть на пару секунд. Я взяла с собой электрошокер, купила в интернете. Решила, что постучу к нему в кабинет и, пока он опешит от моего вида, нанесу удар. Я читала, это неопасно, максимум, что может быть, – кратковременная потеря сознания, до десяти минут. Мне бы хватило и пары минут, чтобы вытащить деньги из сейфа и убежать. Если бы кто меня и заметил – в таком виде я сошла бы за пациентку, лежащую в отделении… Но… не знаю, что произошло! Честное слово – не знаю! – Маша кинула на Ивана затравленный взгляд. – Я постучала, он ответил: «Войдите!» Я зашла в кабинет. Трефилов увидел меня, вскочил из-за стола, глаза его выкатились из орбит. Он захрипел, схватился за грудь и… и упал! – Маша в отчаянии закрыла лицо руками.

Иван молчал, ошарашенный.

– Я подбежала к нему, – сдавленно прошептала. – Он был мертв! Я ничего не успела, даже слова сказать, клянусь! Он… увидел меня и умер!

Иван ничего не понимал. Не мог же Трефилов так испугаться Машу в образе Лидии, чтобы свалиться замертво! Или… мог? Досиделся на своих колдовских форумах, совсем спятил, решил, что к нему пришло возмездие в виде привидения? Бред какой-то..

– Боже, что теперь будет! Бедная Юля! – Маша в отчаянии заломила руки.

За спиной у Ивана хрустнула ветка. Он машинально обернулся. В тени елки стояла Катя.

– Ты еще здесь зачем? – Иван забеспокоился, заметался между ней и Машей. – Иди домой сейчас же.

– Я так больше не могу! – Катя шагнула из тени в лунный свет и встала рядом с Машей.

Они были почти одного роста и одинаковой комплекции, обе хрупкие, вытянутые, как молодые березки.

– Я признаюсь во всем. Пусть меня посадят, но и его тоже посадят. Трефилова!

– Трефилов мертв, – процедила Маша.

– Как мертв? – Катя отшатнулась. Лицо ее побелело.

– Так. Я убила его. Напугала до смерти.

Катя молча разглядывала наряд Маши, халат, наброшенное на плечи пальто. Перевела взгляд на парик в руках у Ивана.

– Она изобразила тебя, – мрачно пояснил Иван. – Вернее, Лидию.

– Зачем?

– Затем, что мне нужны были мои деньги! У меня ребенок умирает!!! – иступленно произнесла Маша. – Я хотела его отвлечь и вырубить на несколько минут. А он… – Она безнадежно махнула рукой и замолчала.

Несколько мгновений висела тяжкая пауза.

– Ты не виновата, – вдруг тихо сказала Катя.

Маша стояла в оцепенении, не глядя на нее и никак не реагируя на ее слова.

– Трефилов умер не из-за тебя. Вернее, не из-за призрака Лидии. – Катя говорила все так же тихо, но твердо и уверенно.

Иван и Маша одновременно подняли на нее взгляд и слушали, затаив дыхание.

– У него было больное сердце. Его предупреждали, что в любой момент может случиться инфаркт. Антон скрывал ото всех свою болезнь, но я знала. При мне у него бывали приступы, он глотал таблетки, перемогался кое-как. В последнее время он сильно нервничал, волновался… Это просто совпадение…

Иван вспомнил бледное лицо Трефилова, испарину, выступившую у него на лбу, посиневшие губы и поспешно кивнул.

– Да, это скорей я виноват, – сказал он, обращаясь к Маше, – я вломился к нему прямо перед твоим визитом, кричал, что мне все известно, угрожал, требовал оставить Катю в покое. От вида призрака он бы вряд ли умер, он ведь лучше других знал, что никакого призрака не существует…

Наступила гнетущая тишина.

– Мне надо ехать, – наконец неуверенно проговорила Маша. – Самолет не будет ждать.

Иван кивнул.

– Езжай. Ты деньги успела забрать?

– Да. Вот они. – Маша достала из-за пазухи сверток.

– Езжай, – повторил Иван. – Не думай ни о чем. Спасай Юлю. Я… я найду деньги. Продам квартиру, займу, если что.

– Спасибо! – Маша порывисто обняла его, плечи ее дрожали. – Прости! Ради бога, прости меня, папа! – Голос ее снова сорвался на рыдания, но она взяла себя в руки. Уже без слез поглядела Ивану в глаза, потом резко повернулась и побежала к воротам.

Иван и Катя остались стоять у занесенной снегом скамейки.

– Нам тоже пора, – проговорил Иван и взял Катю за руку. – Идем, пока Трефилова не обнаружили в его кабинете. Поднимется шум, нам это ни к чему.

Она молча кивнула и послушно пошла с ним рядом. Они вышли из ворот и остановились возле кофейни. Та была еще открыта.

– Зайдем? – спросил Иван у Кати.

– Зайдем.

Они вошли и сели у окна. Подошел официант.

– Слушаю вас.

– Нам корзиночку с фруктами, – Иван улыбнулся, – и чай.

– Отличный выбор, – сказал парень и удалился, сделав пометку в блокноте.

Они сидели друг напротив друга и молчали, каждый думая о своем.

– Ты сердишься на меня? – спросила Катя, по привычке теребя локоны.

– Сержусь. – Он снова улыбнулся.

– Не простишь? – робко проговорила она.

– Прощу.

Он протянул руку через стол и погладил ее пальцы.

– Я постараюсь сделать так, чтобы мы все забыли. Я буду очень стараться.

– Я сама себе никогда не прощу, – с болью сказала Катя.

– Перестань. Бывают ситуации, когда человек не властен над собой. Когда он загнан в угол и у него нет выбора.

– Выбор всегда есть, – твердо возразила Катя.

– Ну вот, ты его и сделала… когда позвала санитара. – Иван усмехнулся.

Он замолчал, думая о том, что Катя не просто сделала свой выбор тогда, студеной октябрьской ночью, она и потом продолжала бороться, писала свое «Полнолуние», вкладывая в него всю боль, весь ужас от содеянного, словно прорисовывая на холсте свою душу и тем самым очищая ее от страшных грехов, которые совершила поневоле…

Официант принес корзиночку и чайник. Иван смотрел, как Катя ест пирожное, аккуратно ложечкой отколупывая по маленьким кусочкам.

– Мама тоже любила корзиночки?

– Она? – с набитым ртом проговорила Катя и замотала головой. – Она их ненавидела! – доела и улыбнулась: – А я их обожаю.

Иван чувствовал, как на душе воцаряется покой. Удивительный, тихий покой с оттенком легкой грусти. Словно зарубцевалась язва, но не в желудке, а в сердце.

– И все-таки ответь, почему ты изобразила Лидию такой? – Он вопросительно посмотрел на Катю.

Та вскинула брови.

– Какой?

– Совершенно не похожей на настоящую. Ведь на портрете у тебя в кладовке она же совсем не так выглядит. Волосы другие, прическа. Глаза.

Катя едва заметно улыбнулась.

– А ты так и не понял? – Она отпила из чашки и посмотрела на Ивана пристально.

Тот пожал плечами.

– Нет.

– Твоя Лидия была срисована с Нины. Маша принесла Трефилову ее фотографию, а он передал ее мне. Там, где она еще до болезни.

– С Нины?

Иван не мог поверить. Господи, так вот откуда эти до боли родные каштановые пряди у виска, эти изумрудные глаза! Как он мог забыть? Ему стало так горько, горько и стыдно, что захотелось провалиться под землю. Но тут он увидел Катины серые огромные глаза близко-близко, почти рядом.

– Мы вместе все забудем, – шепотом проговорила она. – Или почти все. Но ее… ее будем помнить. Вернее, их.

У Ивана зазвонил телефон. Он хотел нажать на отбой, но на дисплее высветилась фотография Борьки.

– Да, сынок, – сказал Иван и удивился непривычной мягкости своего голоса. Давно у него не получалось так разговаривать с Борькой.

– Па, там Зоя плачет. Говорит, ты ее в чем-то ужасном подозреваешь. А она… она же любит тебя. Она…

– Борь, не бери в голову. Я был не прав. Приношу свои извинения.

– Но Зоя… она хочет признаться тебе…

– В чем признаться?

Иван от удивления выронил ложечку. Оказывается, вечер чудес еще не окончен! Катя посмотрела на него с испугом. Он кивнул ей и погладил ее руку.

– Все в порядке, не волнуйся. Так в чем признаться? – повторил он в трубку.

– Видишь ли… Зоя все мечтала, чтобы ты бросил пить. Боялась, что водка тебя до могилы доведет. И она… она потихоньку подменила твои таблетки.

– Какие таблетки? – не понял Иван.

– Ну синенькие такие, которые у тебя на комоде лежали. Тебе их врач дал от желудка. Она, короче, зашла к вам, пока тебя не было дома, потихоньку их забрала, а взамен положила другие, похожие. Те, что алкашам дают, чтоб на выпивку не тянуло. Пап, прости ее, она ведь хотела как лучше…

Борька что-то еще забормотал в трубку, но Иван уже не слушал его. Он смеялся, весело, неудержимо, до слез. Катя сначала глядела на него с удивлением, смешанным со страхом, затем тоже улыбнулась. Тихо засмеялась, смех ее был как колокольчик – настоящий, легкий, искренний смех, точь-в-точь как у Лидии…

– Ай да Зойка, – проговорил Иван, вытирая глаза.

– Пап, ты там? – неуверенно позвал Борька.

– Все в порядке, сынок. Передай Зое, что ее уловка сработала, я теперь не пью. Так что спасибо.

Иван отключил вызов и попросил у подошедшего официанта:

– Нам, пожалуйста, еще одну корзиночку!

Content

Татьяна Александровна Бочарова
Женщина в лунном свете

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48