Уинтер Реншоу

P.S. I Miss You. Я по тебе скучаю

Она была не для каждого, она была для меня.

АТТИКУС

© Авдонина М.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Дорогая Мелроуз!

Когда я впервые встретил тебя, ты была просто незнакомой девушкой. Потом ты стала моей соседкой. А чуть позже дала понять, что станешь для меня самой большой занозой в боку, какую я когда-либо мог словить.

Ты слишком громко пела в душевой и тратила на себя всю горячую воду.

Ты была чертовски напориста.

Ты делала мою жизнь сложной во всех отношениях.

Но, как бы я ни пытался, я не могу перестать думать о тебе.

Сказать по правде… я не могу перестать желать тебя.

Я собирался сказать тебе это. Cобирался отринуть свою гордость, все недомолвки и показать тебе ту часть моего «я», которую прежде не видел никто… Но потом было признание, которое словно взрыв все уничтожило.

Я до сих пор не понимаю, как я не предвидел этого.

Саттер

P.S. Я по тебе скучаю.

Глава 1

Мелроуз

Я играла девушку, выгуливающую собак, в одной из серий «Уилла и Грейс».

Хозяйку кондитерской в каком-то фильме для канала «Lifetime».

Младшую сестру Райана Гослинга в инди-короткометражке, которая так и не вышла на экраны.

Жертву № 2 в одной из серий восемнадцатого сезона «Закона и порядка».

Но сегодня у меня самая сложная роль из всех: в реалити-шоу без камеры, именуемом «Девушка, всю жизнь обожает своего лучшего друга», Мелроуз Клейборн в роли… Мелроуз Клейборн.

Остановившись перед бунгало Ника Кэмдена в Студио-Сити, я расправляю плечи, приглаживаю свои белокурые волосы и нажимаю указательным пальцем на кнопку звонка. Сердце колотится с такой силой, что мне кажется, будто оно выпадет и рухнет на пол, едва Ник откроет дверь – но я надеюсь, что бабочки, трепещущие в моем животе, успеют перехватить падающее сердце.

Он оказывает на меня такой эффект.

Каждый. Чертов. Раз.

И это о многом говорит, потому что меня не так-то легко заставить нервничать или выбить из колеи. Но мое чувство к нему с годами только крепло и, оставаясь безответным, становилось все сильнее.

Но вчера вечером, ни с того ни с сего, Ник позвонил мне – и это странно, потому что он никогда не звонит, только пишет сообщения. Он настолько не любит телефонные звонки, что на его телефоне постоянно включена вибрация, и его автоответчик переполнен голосовыми сообщениями за шесть с половиной лет.

– Мел, мне нужно поговорить с тобой завтра, – сказал он едва ли не с волнением. Но в его голосе слышался намек на улыбку, на странное веселье. – Это очень важно.

– Ник, ты пугаешь меня, – ответила я ему, гадая, не подбросил ли кто-нибудь ему в выпивку какой-нибудь наркотик, отчего Ник сейчас не в себе. – Просто скажи, раз уж позвонил.

– Я должен сказать тебе это лично. И должен спросить у тебя кое-что дико важное, – сказал он. – О боже, это просто безумие. Я невероятно нервничаю, Мел. Но я скажу тебе сразу же, как только ты приедешь сюда завтра. Я уже давно хотел тебе об этом сказать, но не мог. Не мог до сего момента. Но теперь могу. И я не могу больше ждать. Это важно, Мел. Это… о боже.

– Ник… – Я расхаживала по своей спальне, прижав левую руку ко лбу. За все время нашей дружбы – почти двадцать лет – я никогда не слышала, чтобы Ник был так взволнован. – Ты не можешь просто сказать мне сейчас?

– Приходи завтра, часа в три, – ответил он. – Об этом нужно беседовать лично.

Я еще раз звоню в дверь, потом проверяю время на телефоне. Подавив зевок, я поднимаюсь на цыпочки и пытаюсь заглянуть внутрь сквозь стеклянные боковые панели двери. Зная Ника, я могу предположить, что он передумал или выскочил за буррито, встретил кого-нибудь знакомого и увлекся разговором.

Но, с другой стороны… он так настаивал на том, что должен лично поговорить со мной в три часа об этой «дико важной» вещи. Вряд ли он мог о таком забыть.

Всю ночь я вертелась в постели, пытаясь догадаться, что это могло бы быть. Странно, как можно знать человека настолько долго и при этом самым прискорбным образом не понимать его.

Во времена моего детства Ник жил по соседству, и мы с ним были неразлучны с того дня, как его семья переехала в наш район. Я познакомилась с ним у ручья, где он ловил лягушек – и я едва ли не силой заставила его отпустить их на волю. К вечеру мы сообразили, что его комната расположена на втором этаже – и моя тоже, только в нашем доме, так что можно подавать сигналы через окно. А к концу недели он подарил мне портативную рацию и сказал, что я его лучший друг.

Когда нам было по десять лет, он преподнес мне «подвеску дружбы» – вроде тех, которые девочки обычно дарят другим девочкам. Он отдал мне половинку с надписью «лучший», а сам носил ту, на которой было написано «друг», но всегда прятал ее под рубашкой, чтобы никто не распускал сплетни – впрочем, кто-то стал бы их распускать.

Ника любили все.

Летом, после окончания седьмого класса, Ник резко повзрослел, и все изменилось.

Его голос стал ниже.

Его ноги сделались длиннее.

Даже черты его лица стали более четкими и выразительными.

Он словно вырос за пару месяцев, и я поняла, что смотрю на него так, как не смотрела никогда прежде. А когда ночью закрыла глаза, то обнаружила, что думаю о том, каково было бы целоваться с ним.

До того я могла прибежать в соседний двор с неаккуратно собранными в хвост волосами и спросить, не хочет ли Ник покататься на велосипеде… и буквально на следующий день я уже стала тщательно причесывать волосы и наносить на губы мятный бальзам перед каждой встречей с ним.

Я вдруг поняла, что не могу смотреть на него, не краснея при этом.

К несчастью, стремительное преображение Ника заметила не только я.

Дверь распахивается с коротким скрипом, и я даже не успеваю осознать, что происходит, когда Ник сгребает меня в охапку и кружит по крыльцу своего съемного бунгало.

– Мелли! – Он утыкается лицом мне в плечо и сжимает меня так сильно, что я не могу дышать, а бабочки у меня в животе едва не превращаются в кашу.

Я вдыхаю неизменный запах Ника, тот самый запах, который всегда вызывал у меня ощущение дома. Что-то похожее на едва заметный след табачного дыма, дешевого кондиционера для ткани и мыла «Irish Spring».

Ник вырос в Брентвуде, он был сыном успешной сценаристки и не менее успешного композитора и мог бы без труда получить все – как в материальном, так и в профессиональном плане. Связи его родителей могли бы посрамить самого Стивена Спилберга.

Но Ник всегда желал быть обычным человеком, самостоятельно зарабатывающим на жизнь, и я уважала его за это.

– Ты только глянь на себя, – говорит он, ставя меня наземь. Он продолжает держать меня за руки, окидывая меня с головы до ног взглядом своих невероятных синих глаз. – Я уже несколько месяцев тебя не видел.

Три месяца, две недели и пять дней – но кто будет считать?

В прошлый раз мы встречались на моем дне рождения, и у барной стойки было столько народа, что я за весь вечер едва смогла обменяться с ним парой фраз. Мы договорились погулять с ним в следующие выходные после того дня, но его группа умчалась выступать в Вегас, а за день до его возвращения я уехала в Ванкувер на съемки фильма.

Это было какое-то вечное невезение: жизнь постоянно разводила нас в разные стороны в самое неподходящее время.

– Как тебе нравится это жилище? – спрашивает он, ведя меня в дом. Мои легкие наполняет запах моющего средства и стирального порошка, через спинку кожаного кресла в гостиной перекинут сложенный плед.

Я хмыкаю при мысли о том, что Ник перед моим приходом занимался уборкой. В юные годы он всегда был неряхой. Хотите пример? Как-то раз я споткнулась о его кроссовки, входя в его спальню, и едва не выбила себе передний зуб, падая на неаккуратную стопку виниловых пластинок. К счастью, мое падение смягчил пустой чехол от его гитары, но на следующий день Ник купил подставку для обуви.

– Нравится, – отвечаю я, осматривая его бунгало. В прошлый раз, когда я видела его, он жил в какой-то квартире в Толука-Лейк с четырьмя соседями. А до того сожительствовал с какой-то инстаграм-моделью по имени Кейденс Сент-Килда, но эти отношения оказались короткими, поскольку девушка желала заполучить его целиком и полностью, а этого Ник не мог дать никому – и я знала об этом. – Когда ты переехал сюда?

– В прошлом месяце, – отвечает он. – Взял в субаренду у кузена нашего барабанщика.

Звяканье кастрюль и сковородок на кухне свидетельствует о том, что мы не одни, но меня это не удивляет. У Ника всегда были соседи. Он отчаянный экстраверт. Он не может оставаться один дольше, чем на пять минут, но в этом нет ни назойливости, ни навязчивости. Скорее это проявление некой харизмы, вечной жизни на вечеринке и готовности хорошо провести время.

Я вслед за Ником прохожу в гостиную, и он указывает мне на центральную подушку кожаного дивана коньячного цвета. Потом начинает расхаживать по небольшой комнате, энергично потирая ладони.

– Ник, – со смехом говорю я, – ты ведешь себя как сумасшедший… ты это знаешь, да?

Его взгляд останавливается на мне, он на несколько секунд прекращает расхаживать.

– Я адски нервничаю.

– Тебе не нужно нервничать, когда ты рядом со мной. Никогда.

– Это другое. – Он снова останавливается на пару секунд. – Это то, о чем я никогда прежде тебе не говорил.

«О боже».

Мое сердце трепещет, и некая давно погребенная надежда прокладывает себе путь наружу, заставляя мои губы растянуться в улыбке – но я подавляю эту улыбку.

Я ни за что не признала бы этого вслух, но минувшей ночью изрядная часть моей души поверила в то, что Ник затеял это все ради того, чтобы сказать: он питает ко мне некие чувства и хочет встречаться со мной.

Это абсурдная идея, знаю.

Подобные вещи не происходят ни с того ни с сего.

Я не наивна, и я не идиотка. Я знаю, как малы шансы на то, что мой лучший друг, не видящий меня по многу месяцев, неожиданно воспылает ко мне любовью. Эти шансы, честно сказать, стремятся к нулю, и я пыталась придумать другие объяснения, однако в них не было смысла, потому что Ник в моем присутствии никогда не нервничал.

По какой бы то ни было причине.

Что еще могло заставить его нервничать рядом со мной, как не сердечное признание?

Скрестив ноги и сев прямо, я говорю:

– Давай уже, колись. У меня не так много времени.

Он прикрывает нос и рот сложенными ладонями, резко выдыхает, а когда отводит руки от лица, я вижу на его лице странную, какую-то пьяную улыбку.

Глаза его блестят, словно у девушки-подростка, получившей пропуск за кулисы на концерте Гарри Стайлса.

Ник пытается что-то сказать, но не может.

О боже…

Он действительно…

Он действительно пытается признаться мне…

– Мелроуз, – говорит он, делая глубокий вдох и падая передо мной на колени. Он берет меня за руки и, честное слово, на миг у меня плывет в глазах. – Ты помнишь, как в детстве мы всё-всё рассказывали друг другу?

– Да…

– Есть кое-что, чего я никогда не говорил тебе, – продолжает он, глядя мне в глаза. – Наверное… наверное, я боялся высказать это вслух. Я боялся, что это – то, чего я так хотел, больше, чем хотел чего-либо еще в своей жизни… что оно не сбудется. Мне казалось, что, признавшись в этом, я все испорчу. Поэтому я держал это при себе, но больше не могу. Это слишком важно. Оно гложет меня изнутри, и гложет уже не первый год. Но теперь пора. Я должен сказать это тебе.

Он несет чушь.

Ник никогда не нес чушь.

Он сжимает мои ладони дрожащими руками, потом поднимается и садится на диван рядом со мной. Обхватив мое лицо ладонями, он тепло улыбается, но эта улыбка вскоре сменяется тревогой.

– Это безумие, Мелроуз. Я поверить не могу, что собираюсь сказать тебе это.

Мои губы приоткрываются, я едва не выпаливаю что-то вроде «я тоже любила тебя с самого детства…» – но я прикусываю язык и жду, пока он выскажется первым.

– Ты же помнишь мою группу, верно? – спрашивает он, подразумевая свою первую группу, «Melrose Nights», которую он собрал в старшей школе и назвал в мою честь.

Я киваю, и сердце мое падает. Нет… летит вниз.

– И что насчет этого? – спрашиваю я, моргая, чтобы скрыть жгучий стыд во взгляде.

– Мел, я всегда мечтал сделать ее успешной, – говорит он. – В смысле, коммерчески успешной.

Я поднимаю брови. Для меня это новость.

Он всегда был сторонником любительской сцены и противником больших музыкальных корпораций, которые контролировали каждую песню, исполнявшуюся в Америке по радио.

– Правда? – Я склоняю голову, уткнувшись подбородком в грудь. – Ведь ты всегда говорил…

– Я знаю, что именно я всегда говорил, – обрывает он меня. – Но чем больше я об этом размышлял, тем сильнее мне казалось… я просто хочу, чтобы мои песни услышало как можно больше народа. И дело даже не в том, чтобы стать знаменитым и заработать деньги, ты же знаешь, я за всем этим не гонюсь. Я просто хочу, чтобы люди знали мои песни. Вот и все.

Я сглатываю комок в горле и смотрю на камин в углу, над которым на полке валяется пустая смятая банка из-под «Old Milwaukee» – любимого напитка Ника, – а рядом с ней притулилось что-то вроде скомканного кружевного лифчика.

Видимо, когда Ник убирался, он кое о чем забыл…

– Ладно, так что ты пытаешься сказать мне? – спрашиваю я, прищурившись.

– Мы подписали контракт… – Губы его растягиваются так широко, что выражение лица становится совершенно безумным. – …И мало того, мы отправляемся в тур вместе с «Maroon 5».

Я изо всех сил пытаюсь сдержать глубокое недоверие и не дать этому чувству отразиться на моем лице, но что-то подсказывает мне, что моя попытка тщетна. Ник всматривается в меня, ловит мой взгляд, и его безумная улыбка угасает.

– Ты же ненавидишь «Maroon 5», – замечаю я.

– Я когда-то ненавидел «Maroon 5», – поправляет он. – Как бы то ни было, у них буквально в последнюю минуту полетели кувырком все планы, поэтому они ухватились за нас. Мы отбываем на следующей неделе.

– На следующей неделе? И надолго?

– На полгода. – Он стискивает намозоленные о струны гитары ладони. – Полгода в поездке с одним из самых крупных музыкальных коллективов в Северной Америке!

Он так громко произносит последнюю фразу, словно сам не может во все это поверить.

Как и я.

– Ух ты, Ник… это… это круто. Ты был прав. Это очень важные новости, – говорю я. Мне кажется, что все во мне медленно замирает. Мой голос. Мое сердце. Моя надежда. – Я рада за тебя.

Я обнимаю его, вдыхаю его запах и крепко сжимаю руки. Внутри у меня все ноет и завязывается в узел. Это не поддающееся описанию чувство, которое охватывает тебя, когда ты понимаешь, что что-то вот-вот изменится и жизнь уже никогда не будет прежней.

Но я сказала правду. Я рада за него. Я понятия не имела, что он хотел именно этого, но теперь, когда он поделился со мной такими известиями, я действительно за него рада. Он мой лучший друг, самый давний мой друг, и я хочу лишь, чтобы он был счастлив.

И кроме того, он заслуживает этого.

Ник безумно талантлив.

Он пишет музыку.

Сочиняет стихи.

Поет.

Играет.

Работает музыкальным продюсером.

Сводит треки.

Все это у него получается естественно. И если он так и останется в тени, на любительской сцене, это окажет дурную услугу не только ему, но и всему остальному миру.

– Я понимаю, что это круто, Ник, но мне интересно… почему ты не мог сказать мне это все по телефону? – спрашиваю я. – Зачем заставлять меня ехать сюда, чтобы ты мог сообщить мне это лично?

Ник откидывается назад, всматривается в мое лицо и проводит ладонью по подбородку, покрытому едва заметной щетиной.

– Потому что я должен попросить тебя об одной услуге…

Приподняв бровь, я отвечаю ему таким же пристальным взглядом. Он никогда не просил меня ни об одном одолжении – с тех самых пор, как мы познакомились (не считая ряда случаев в средней школе, когда он хотел, чтобы я вместо него поговорила с девушками или за обедом утащила для него лишнюю порцию «итальянского льда»[1]).

– Помнишь, я сказал, что взял это жилье в субаренду у одного чувака, – продолжает он. – Я плачу полторы тысячи в месяц – половину полной арендной платы. Плюс коммуналка. Ты же знаешь, какой я скряга, верно? Я просто не хочу выбрасывать эти деньги на ветер в те полгода, пока меня не будет, и не хочу вешать на Саттера свою половину квартплаты, это было бы просто нечестно.

– На Саттера? – переспрашиваю я.

– Саттер Олкотт – мой сосед, – поясняет Ник. – Хороший парень. Электрик, у него своя компания. Он тебе понравится. Конечно, я знаю, что ты живешь в гостевом доме своей бабушки, но ты единственная из моих знакомых, кто не связан арендой жилья, так что я подумал… мо-о-ожет быть, ты захочешь помочь мне в эти несколько месяцев? В качестве дружеской услуги. А за это я… ну, не знаю, сделаю что-нибудь для тебя. Что ты хочешь? Хочешь билет на концерт «Maroon 5» с пропуском за кулисы? Хочешь познакомиться с Адамом?

– Ты уже перешел на «ты» с Адамом Левином? – спрашиваю я, склонив голову набок. Ник ухмыляется.

– Пока что нет. Но перейду.

– Не знаю… – Я делаю долгий, медленный вдох. – А как же Мёрфи?

– У нас есть огражденный двор, – отвечает Ник, указывая в заднюю часть дома. – Ему там понравится.

– А твой сосед? Будет ли ему по душе жить в одном доме с посторонней девушкой?

– Конечно.

– И ты уверен, что он не маньяк? – Я понижаю голос и подаюсь вперед.

Ник давится слюной.

– Э-э… да. Он не маньяк. Сердцеед, да, безусловно. Но не маньяк, ни в коем случае.

Наши глаза встречаются, и я молча прикидываю: оставить ли все как есть или согласиться оказать эту небольшую услугу.

Моя соседка-кузина Марица недавно переехала к своему парню, Исайе, так что в гостевом домике моей бабушки сейчас живу только я с Мёрфи. Иногда там бывает слишком тихо. И одиноко. Бабушка в последнее время полюбила путешествовать. То она дома, а спустя неделю уже летит на двенадцать дней на Бали вместе со своей лучшей подругой Констанс или кем-нибудь из клана Кеннеди.

Смена обстановки, возможно, будет к лучшему…

– Я сделаю что угодно, Мел. Все, что захочешь. – Он складывает ладони, выпячивает нижнюю губу и смотрит на меня, подняв брови.

Придурок.

– Умоляющее выражение лица тебе не идет, чтоб ты знал, – замечаю я.

– Ладно, ладно, но что тебе мешает сказать «да»? – Он складывает руки на коленях. Я пытаюсь ответить, но не знаю, что сказать.

– Вот видишь? – говорит Ник. – У тебя даже нет веской причины для того, чтобы отказать мне.

Он прав.

Я не могу сослаться на местоположение его дома – оно вполне удобно для меня. Я не могу сослаться на своего пса. Я не могу сослаться на слишком высокую арендную плату, потому что именно полторы тысячи в месяц бабушка берет с меня за проживание в ее гостевом домике. В семействе Клейборн не принято делать такие вещи бесплатно.

Но, помимо всего этого, я знаю, что Ник сделал бы это для меня, если бы мне понадобилось.

Пожав плечами, я смотрю ему в лицо и улыбаюсь.

– Отлично.

Секунду спустя он снова сгребает меня в объятия, крепко сжимает и начинает подпрыгивать на месте, словно обрадованный ребенок. Одним-единственным словом я раскрыла ту сторону личности Ника, о существовании которой даже не подозревала.

– Я обожаю тебя, Мел, – говорит он, стискивая меня в объятиях еще крепче. – Я тебя ужасно люблю.

Я ожидала услышать эти слова сегодня… правда, совсем не в таком контексте.

Глава 2

Саттер

– Вам… э-э… нужна какая-нибудь помощь с этим? – Я захлопываю дверцу своего рабочего пикапа и подхожу к блондинке, которая тащит две спортивные сумки и два огромных чемодана «Louis Vuitton», в то время как вокруг нее бегает маленький мопс на поводке.

Мне кажется, что с первого взгляда проникнуться к кому-то неприязнью – это свидетельство дурного воспитания, но, созерцая свою новую соседку не долее пяти секунд, я уже понимаю, что она именно такая, как я и ожидал. В смысле… она воплощение всего, что мне не нравится в современных лос-анджелесских девушках, и уж точно она не тот человек, с которым мне хотелось бы делить кров в течение ближайших шести месяцев.

Во-первых, по словам Ника, она «начинающая актриса». Это уже о многом говорит.

Во-вторых, она происходит из какого-то известного семейства, а я не очень хорошо умею ладить с детками из богатых и знаменитых семей.

А в‐третьих… ну кто, черт побери, надевает обувь на высоких каблуках во время переезда в новое жилье?

Мелроуз пытается пройти по потрескавшейся асфальтовой дорожке, ведущей к моему бунгало, и через каждые несколько шагов останавливается, чтобы поудобнее перехватить вещи.

Ее каблуки цокают по асфальту, груди на каждом шагу колышутся, едва не выпрыгивая из облегающего белого топика. Помимо того она прижимает щекой к плечу свой смартфон.

– Я тебе перезвоню, – говорит она в трубку, заметив меня. По крайней мере, мне кажется, что она меня заметила. Трудно что-то разобрать сквозь огромные солнечные очки «Шанель», скрывающие ее глаза. – Да, всё в порядке.

– Или вы просто можете сделать две ходки, – продолжаю я.

Она сдвигает очки к кончику своего идеального носика и изучает меня.

Первое впечатление? Чертовски горячая цыпочка.

Второе впечатление? Чертовски требовательная цыпочка.

Третье впечатление? Проще некуда.

Когда мой изначальный сосед, Гектор, получил работу на другом конце страны, он убедил какого-то гитариста-казанову по имени Ник Кэмден поселиться в доме вместо него.

Ладно. Отлично. Кто угодно, лишь бы за жилье платил.

Но месяц спустя группа Ника подписала контракт с какой-то крутой студией звукозаписи и ему сообщили, что в ближайшие полгода ему вместе с группой предстоит гастролировать по всей стране. Ник, будучи скрягой, сразу же зазвал какую-то свою старую подругу пожить в доме вместо него.

Он заверил меня, что мы с ней поладим, что она «дико клевая» и «ненапряжная», и пообещал, что, если ничего не получится или если она решит съехать, он все равно будет ежемесячно выплачивать свою половину арендной платы.

С первого же взгляда на эту штучку я понял, что мы с ней постоянно будем спорить. Вероятно, в течение ближайшей пары месяцев нам предстоит ругаться, выясняя, кто оставил сиденье в туалете поднятым (не я) и чья очередь мыть тарелки, скопившиеся в раковине (ее, естественно). А через некоторое время она соберет вещички и съедет обратно в гостевой дом своей бабушки в Брентвуде, проклиная тот день, когда встретила меня.

Не вижу ничего плохого в том, чтобы слегка ускорить неизбежную развязку.

Изрядную часть последнего десятилетия я жил вместе с соседями, к тому же я все еще не отошел от затянувшегося расставания с девушкой, которая буквально висела на мне, не давая вздохнуть.

Все, что мне нужно – это немного личного пространства и времени для того, чтобы выдохнуть и прийти в себя.

– Мелроуз – ваше настоящее имя? – спрашиваю я, подходя ближе и подхватывая одну из ее сумок. Одновременно я присматриваюсь к своей новой соседке поближе. Запах дорогих духов наполняет мои легкие, и я от души надеюсь, что эта девушка не настолько общительна, как кажется с виду. – Или это актерский псевдоним, который вы взяли, чтобы выделиться среди прочих?

Она склоняет голову набок.

– «Саттер Олкотт» звучит как имя богатого белого старикашки.

«Туше».

Я подавляю улыбку и перебираю ключи, пока не нахожу нужный, потом вставляю его в замок входной двери. Мелроуз маячит позади, выжидая, и я более чем уверен, что от меня воняет, как от помойки. Я весь день тянул проводку в строящемся здании в Энсино, а март нынче выдался необычайно жарким.

Особенно для целого дня работы.

Мы входим в дом, и я ставлю ее сумку у левой стены прихожей, но на этом моя помощь заканчивается, поскольку сейчас у меня три первоочередных дела: горячий душ, холодное пиво и сочный стейк-рибай.

– Вы знаете, куда идти? – спрашиваю я.

– Ник сказал – наверх. Спальня слева.

Я хмыкаю:

– У Ника проблемы с ориентировкой в пространстве. Слева – моя комната. А его, то есть ваша, справа.

Странно думать о том, что она и Ник – друзья, даже лучшие друзья. Он может носить одну и ту же футболку по три дня, прежде чем кинуть в стирку. А на ней туфли с красной подошвой и высокими каблуками – я постоянно вижу женщин в таких туфлях на бульваре Робертсон.

– Вы всегда так наряжаетесь для переезда? – спрашиваю я, отметив, что ее блестящие белокурые волосы изящно завиты, а полные губы накрашены темно-розовой помадой. Не знаю уж, полные ли эти губы от природы или же она попыталась сделать из себя некое подобие Кайли Дженнер – в наши дни подобные вещи не определишь на взгляд, по крайней мере, в большом городе. Однако эти губы просто великолепны, словно две половинки подушки, имеющей форму сердечка.

– Я не наряжалась. – Она опускает взгляд на свои туфли на шпильках, потом снова смотрит на меня. – Это не наряд.

Может быть, там, откуда она прибыла, это и так.

– А, понимаю. Значит, вы просто хотели произвести на меня впечатление, – говорю я.

Мелроуз поджимает губы – такие полные, розовые… Да, я уже говорил о них.

– К вашему сведению, у меня сегодня было прослушивание, и я целый день ездила по городу. У меня не было времени переодеться.

– Ник сказал, что вы актриса, – припоминаю я. Он рассказал мне все о ней – о том, как познакомился с ней еще в детстве и что ее бабушка была какой-то знаменитой и именитой кинозвездой по имени Глория Клейборн, хотя я плевать на это хотел. – Но я не видел вас ни в одном фильме.

Я запомнил бы такое лицо.

И такую грудь я тоже запомнил бы.

Она прищуривает красивые глаза и расправляет плечи.

– Вы не могли бы хоть полминуты вести разговор без завуалированных оскорблений в мой адрес?

– Вы полагаете, что я намеревался вас оскорбить? – Я подавляю усмешку.

– Ник сказал мне, что вы хороший человек, – отзывается она. – Он не говорил мне, что вы заносчивый нахал.

Я прижимаю ладонь к сердцу, притворяясь, будто ее слова меня уязвили.

– Может, это он виноват в том, что так меня расхвалил? Он скупой, как черт, и сделает что угодно лишь бы сэкономить несколько баксов. Я ужасно рад, что больше в моем холодильнике не будут валяться эти банки с мочой… то есть с «Old Milwaukee».

Мелроуз опускает взгляд, как будто ей трудно признать, что ее друг детства буквально продал ее за эти несколько тысяч баксов. Отпустив ручку чемодана, она складывает руки на груди.

– Он не стал бы ставить меня в такое неловкое положение, – возражает она. – Он не стал бы просить меня жить под одной крышей с кем бы то ни было, если бы не думал, что я смогу с этим человеком поладить.

– Может быть, вы просто знаете его не настолько хорошо, как вам кажется? – Я пожимаю плечами, как будто это не моя проблема – и это действительно так. – Я всегда априори предполагаю, что все лгут и заботятся только о себе. Так намного реже приходится разочаровываться в жизни.

– Я не лгу.

– Фигня, – отмахиваюсь я. – Все лгут. А если говорят, будто не лгут, то тоже лгут.

– Я не согласна, но пусть так. – Она закатывает глаза и выдыхает сквозь сжатые губы. Мой взгляд снова падает на эти губы – такие полные, что это мешает сосредоточиться на чем-то другом. Хотя и остальные черты ее внешности безупречны – от сливочной кожи и изогнутых ресниц до блестящих белокурых локонов и подтянутого аккуратного зада. Но если я что-то и усвоил к своим двадцати восьми годам, то это то, что безупречная внешность почти всегда уравновешивается внутренним уродством, безумием и прочими неприятными особенностями.

Я точно это знаю.

Моя прошлая девушка была такой же, понадобилось лишь немного больше времени для того, чтобы сквозь ее внешний лоск добраться до истинной сути: лживая, легкомысленная принцесска, изображающая из себя веганку-филантропку, главная ценность которой – полностью натуральная вагина.

– Вы всегда держитесь так, словно кол проглотили, или я просто застал вас в неудачный момент? – спрашиваю я. Мне искренне интересно, но я готов получить любой ответ.

– Зачем это? – Она хмурит брови, ее пес легонько царапает ей ногу. Он явно устал от этого разговора. – Вы испытываете меня? Пытаетесь проверить на прочность? Узнать, насколько далеко вы можете зайти, прежде чем я дам отпор?

Близко… но не совсем в точку.

– Кажется, я когда-то тоже так делала… когда была совсем маленькой, – добавляет она.

– Ой-ой-ой. – Я направляюсь к лестнице, изображая, будто поражен до глубины души. – Вы закончили? Могу я уже принять душ?

– То, что я вежлива, не означает, что я глупа. Я неплохо читаю людей, Саттер. В том числе и вас. Я точно знаю, что вы пытаетесь сделать, и искренне советую вам перестать.

Я потираю грудь ладонью и ухмыляюсь.

– Вы пытаетесь меня запугать?

Мелроуз сжимает губы.

– Нет. Просто говорю, чтобы вы прекратили это.

– Что именно прекратить?

– То, что вы пытаетесь делать, – говорит она. – Потому что могу вам пообещать: со мной это не сработает. У меня толстая шкура и долгое терпение.

Я начинаю гадать – быть может, я ее недооценил? Все это время я предполагал, что она типичная «брентвудская сучка» с полным отсутствием личности, амбициями до небес и самоуважением на уровне плинтуса.

Но… теперь мне кажется, что в ней может быть больше, чем видно с первого взгляда.

– Итак… – Она приподнимает ухоженные брови и делает шаг ко мне, держась прямо и гордо, словно королева. – Может быть, начнем сначала?

– Что?

Она протягивает правую руку, и на ее красивом лице медленно проявляется улыбка.

– Привет, Саттер. Я Мелроуз, ваша новая соседка. Рада познакомиться с вами.

Не знаю, разыгрывает ли она меня или искренне хочет начать все заново – насколько я понимаю, она может и притворяться, но мне кажется, что это не так.

В любом случае, я решаю подыграть. Я отказываюсь быть проигравшим в той игре, которую я сам же и затеял.

– Мелроуз, очень приятно с вами познакомиться. Николас высоко ценит вас. Уверен, что мы подружимся, – отвечаю я преувеличенно-сладким тоном, пожимая ей руку.

В эту игру можно играть и вдвоем.

– Вот так намного лучше. – Она выдыхает, выражая частичное довольство ситуацией, потом снова берется за ручку чемодана.

Я действительно ожидал сегодня увидеть голливудскую принцесску, начинающую Пэрис Хилтон с комплексом превосходства. А встретил остроумную красавицу, которая в мгновение ока поставила меня на место.

И это… если быть полностью честным с собой… на самом деле чертовски круто.

Глава 3

Мелроуз

Ник мне должен.

Он очень много мне должен.

И при следующей нашей встрече я ему это выскажу. Я ему все это выскажу прямо в лицо.

Ему повезло, что я всегда держу свое слово, иначе бы я с порога уехала с вещами обратно.

Войдя в комнату Ника – мою комнату, – я расстегиваю «молнию» чемодана и пытаюсь найти пустой шкаф или отделение гардероба, на которое смогу претендовать. Я привезла с собой немного вещей… да… только необходимое. Одежду. Обувь. Косметику. Клейкие листки и гелевые ручки, чтобы писать записки и напоминания.

Все остальные мои вещи остались в гостевом домике в Брентвуде, а поскольку Ник конечно же не увез с собой мебель, вряд ли мне понадобится что-то сверх основного минимума.

И к тому же я не хотела обременять себя лишним – на тот случай, если сосед Ника окажется полным уродом. Я бы сделала для Ника все, что угодно, но я не собираюсь проводить ближайшие полгода в компании какого-то отморозка лишь ради того, чтобы Ник мог сэкономить несколько тысяч баксов на арендной плате.

Если мне хотя бы покажется, что Саттер записывает на камеру, как я принимаю душ, или крадет мое нижнее белье, я сразу же съеду отсюда. Есть предел тому, что я смогу вытерпеть, даже ради самого любимого на свете человека.

Но что-то подсказывает мне, что Саттер не таков.

Неприятный? Да, абсолютно верно.

Маньяк? Хм, похоже, что нет.

Гардероб Ника забит футболками, мешковато свисающими с проволочных и пластиковых плечиков вперемешку, без какого бы то ни было порядка. Сдвинув его вещи в сторону, я расчищаю для себя несколько футов пространства и начинаю развешивать в шкафу свои топики и платья.

Закончив с этим, я на секунду присаживаюсь на его кровать и вижу на прикроватном столике нашу с Ником совместную фотографию. Я узнаю ее: этот снимок был сделан в наш первый год в старшей школе, когда парень, с которым я встречалась, послал меня за неделю до школьного бала – и было это после того, как Скайлар Сондерс осталась без пары для этого самого бала и, поедая пиццу в школьном кафетерии, при всех высказалась, что всегда считала моего парня симпатичным.

Он конечно же узнал об этом – и избавился от меня, как от протухшего содержимого мусорного ведра. Однако в свою защиту могу сказать, что девяносто восемь процентов парней в старшей школе Ла-Палома поступили бы точно так же.

Все хотели встречаться со Скайлар, и мне достался неудачный жребий, потому что, как оказалось, она хотела встречаться именно с моим парнем.

Ник в тот год не собирался идти на бал – он никогда не любил таких мероприятий, к тому же, как это ни странно для ритм-гитариста, он совершенно не умел танцевать. Однако в последнюю минуту он заставил себя напялить фрак и возник у меня на пороге, протягивая мне букетик цветов, чтобы я могла украсить корсаж своего бального платья. А на подъездной дорожке за его спиной стояла винтажная «Шелби Кобра», принадлежавшая его отцу.

На фотографии мы позируем перед этой самой машиной, стараясь не смеяться над тем, как неловко он обнимает меня за талию, а я прижимаюсь к нему спиной, и мы выглядим словно настоящая пара.

Я улыбаюсь. Во всех воспоминаниях моего детства и юности обязательно присутствует Ник – хотя бы в чем-то, отдаленно, намеком.

Гул воды, текущей по старым водопроводным трубам бунгало, возвращает меня в настоящее, в мою новую реальность. Должно быть, Саттер принимает душ в единственном санузле этого дома… подробность, которую Ник не поведал мне до того, как я согласилась переехать сюда.

Будучи единственным ребенком в семье, я никогда ни с кем не делила санузел. Даже когда мы жили в гостевом домике вдвоем с Марицей, у каждой из нас был свой «уголок задумчивости». Я не говорю, что это для меня слишком по-нищенски, однако не могу не отметить, что для меня подобный опыт будет внове. Даже во время учебы в колледже я жила на съемной квартире, и у меня всегда была собственная ванная.

Бедняга Саттер.

Ему, несомненно, понравится тот факт, что я могу проснуться по утрам единственным способом – напевая под душем песенки из популярных музыкальных шоу. Особенно в дни прослушиваний, когда это служит сразу двум целям. Мне нужно распеться, чтобы голос звучал приятно, а самый быстрый способ это сделать – петь под горячим душем.

Спускаясь обратно в прихожую, чтобы забрать свой второй чемодан, я хихикаю про себя, мысленно воспроизводя нашу словесную стычку – а это была именно стычка.

Он отпускал в мой адрес короткие фразы и замаскированные шпильки практически с момента встречи, и у меня почти не было шансов оценить, насколько симпатичен этот парень. Это о многом свидетельствует, потому что смотреть на него действительно приятно – если бы он при этом молчал.

Загорелая кожа.

Взлохмаченные русые волосы.

Чеканные черты лица.

Мускулистые руки с проступающими венами.

Широкие плечи.

Теплые светло-карие глаза – если в них долго смотреть, можно растаять.

Но Саттер был слишком занят тем, что проверял на прочность границы и устанавливал главенство, словно дикий кот, метящий территорию, и в конце концов мне пришлось заявить о своем месте в этой новой иерархии и заставить его отступить.

Единственное, чего я не могу понять… зачем?

Зачем эти проверки и подколки с его стороны?

Мы с ним посторонние друг другу люди.

Совершенно посторонние.

Поправив на плече лямку сумки, я начинаю подниматься по деревянной лестнице. Едва я одолеваю пять ступеней, как дверь ванной распахивается и оттуда в облаке выходит совершенно нагой красавец, прямо древнегреческий Адонис, и его рука (едва) прикрывает немаленькое… достоинство.

Взглянув в сторону лестницы и увидев меня, он улыбается краешком губ, потом подмигивает и салютует, прежде чем скрыться в своей комнате.

Ага. Так вот как он хочет обернуть ситуацию?

Отлично.

Игра начинается, Саттер.

Глава 4

Саттер

…как следует оторвемся…

…и весь этот джаз…

Это что еще за чертовщина?

Мне требуется секунда, чтобы проснуться, но потом я понимаю, что сейчас шесть утра и что моя новая соседка поет песенку из мюзикла в душевой, разделяющей наши комнаты.

– Черт тебя побери, женщина! – Я со стоном перекатываюсь на другой бок и накрываю голову подушкой, но звук от этого не становится особо тише.

У этой девушки отличные голосовые связки, надо отдать ей должное. Держу пари, она из тех голливудских «див тройного поражения», чьи родители выложили десятки тысяч долларов на то, чтобы их кровиночка могла петь, танцевать и играть перед камерой – на достаточном уровне, дабы предстать перед публикой и когда-нибудь, может быть, когда-нибудь… стать новой Арианой Гранде.

Еще раз застонав, я тянусь за своим телефоном, лежащим на прикроватном столике, и втыкаю наушники. Спустя десять секунд в ушах у меня играет «Steely Dan»[2] – как будто в моей ванной и не идет дурацкое бродвейское шоу.

Сначала я прослушиваю «Hey Nineteen».

Потом «Deacon Blues».

«Bad Sneakers» и «Show Biz Kids».

Когда начинается пятая песня, я выдергиваю один наушник и прислушиваюсь, что творится у меня за дверью. Пение и шум текущей воды все еще продолжаются.

Сбросив одеяло, я выползаю из кровати в одном из самом худших и мрачных утренних настроений и шлепаю в сторону ванной. Там я обнаруживаю желтый клейкий листок, прилепленный к дверному косяку. На нем фиолетовыми чернилами нацарапано:

ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ЗА МЕЛРОУЗ С 6:00 ДО 7:00

М/Ж

Пусть лучше это будет шуткой.

Я комкаю бумажку в кулаке и стучу в дверь.

– Кто там? – спрашивает она певучим голосом, способным посрамить любую из диснеевских принцесс.

– Вы скоро закончите? Мне нужно собираться на работу. – Уперев руку в бок, я резко выдыхаю. Мне нужно приезжать к восьми, и, выехав на минуту позже обычного времени, я могу застрять в пробке на лишние двадцать минут, вместо того чтобы приехать вовремя.

С Ником такой проблемы не было никогда.

Он почти постоянно приходил домой в три часа ночи, спал весь день, а душ принимал между обедом и ужином – по крайней мере, я так полагаю. Когда по вечерам я приходил с работы, в доме всегда пахло мылом.

– Мне нужно держать бальзам на волосах, по крайней мере, еще двадцать минут, – громко отзывается она.

Прижавшись лбом к двери, я вдыхаю цветочный запах шампуня и геля для душа, просачивающийся наружу.

Но секунду спустя замок щелкает, и дверь распахивается, являя моему взгляду Мелроуз, которая стоит перед зеркалом, приоткрыв рот. Голова ее обмотана тюрбаном из полотенца, а тело окутано толстым халатом, скрывающим буквально все.

– Вы не можете вот так врываться сюда, – говорит она, стискивая в пальцах махровые отвороты халата. – Серьезно. Неужели вам непонятно?

– Я как раз собирался починить этот замок, – отвечаю я ей, осознав, что произошло. «Это была случайность, клянусь». – Какого черта душ все еще включен, а вы стоите тут в халате?

– Пар благотворно действует на мою кожу.

Наверное, она действительно считает меня идиотом. Буду очень рад разочаровать ее.

– Вы всегда наматываете на голову полотенце, когда наносите на волосы бальзам? – интересуюсь я, глядя мимо нее.

– Всегда. – Она прячет улыбку.

Секунду спустя пар начинает улетучиваться, маленькое помещение остывает, но душ все еще бежит.

– Вы использовали всю горячую воду, – заявляю я, упирая руки в бока и с силой выдыхая.

– Всю? О боже, мне так жаль. – Она поворачивается к душу, поворачивает кран, потом протискивается мимо меня к двери.

Она идет в свою комнату, и я вижу только ее спину, но я уверен, что она широко ухмыляется.

Сжав руку в кулак, я прижимаю его ко лбу и делаю глубокий вдох, прежде чем выйти в коридор и постучать в ее дверь. Подобные ситуации нужно пресекать в зародыше.

– Да? – отвечает она и секунду спустя открывает дверь, все еще одетая в свой широченный халат.

– Я знаю, что вы пытаетесь сделать, – говорю я. – Больше так не делайте.

Она на миг прикусывает ровными белыми зубами нижнюю губу, уголки ее рта чуть приподнимаются.

– Не шутите со мной, и я не буду шутить с вами. Всё просто.

Я прищуриваюсь.

– Это потому, что вчера я вышел из душа голым? Я просто забыл свое полотенце. Что мне было делать – заматываться в коврик для ванной?

Что такого, если она на полсекунды увидела мою задницу? Да половина телеканалов сейчас показывает куда больше обнаженки. Я прикрыл важные части – по крайней мере, постарался.

– Вы действительно считаете, что я вам поверю – несмотря на то что вы вышли из ванной вразвалочку и подмигнули мне? – спрашивает Мелроуз.

Это подмигивание должно было разрядить ситуацию, сгладить неловкость и показать ей, что я не какой-то там сексуальный извращенец. Если бы я знал, что это дурацкое подмигивание только осложнит обстановку, я ни за что бы так не поступил.

– В любом случае, разве вам не нужно собираться на работу? Полагаю, если вы пойдете в ванную сейчас и не будете торчать под душем слишком долго, вам хватит теплой воды на трехминутное омовение. – С этими словами она захлопывает дверь, а я остаюсь стоять в коридоре. Я разъярен, но еще более впечатлен.

Не хочу забегать вперед, учитывая, что она живет здесь меньше суток… но мне кажется, что я встретил достойную соперницу.

Глава 5

Мелроуз

– Как я выгляжу, Мёрф? – Я кручусь перед своим псом, демонстрируя ему свое черное, льнущее к коже платье-футляр от «Herve Leger», которое приберегаю для особых случаев.

Мопс склоняет набок круглую голову и моргает.

Я фотографирую свое отражение и пересылаю лучшей подруге, Аэрин, которая не боится сказать мне, если что-то не так.

– Да, это правда. Я надевала его слишком много раз. После сегодняшнего дня я отправлю его в отставку. – Я прохожу через свою новую комнату к зеркалу и изучаю собственное отражение. Сегодня утром – после инцидента с душем – я вышла пробежаться трусцой по району. Он оказался на удивление спокойным и жилым, а не застроенным сплошными пивными и клубами, как можно было ожидать от места, где решил поселиться Ник.

За обедом я встретилась с парой подруг, с которыми познакомилась на курсах актерского мастерства, а потом до раннего вечера завивала волосы и укладывала еще теплые локоны – так, чтобы они легли блестящими волнами в стиле голливудских кинозвезд.

Взяв ярко-розовую помаду, я наношу ее на губы, потом улыбаюсь и проверяю, не испачкала ли я зубы.

Помада – это всего лишь стратегический ход. Во-первых, период внимания у мужчин невероятно короток, особенно в городе, где на каждом шагу попадаются сногсшибательные красотки. Но если мои губы накрашены этой броской помадой, это привлекает мужские взгляды ко мне.

Во-вторых, если они смотрят на мои губы, то есть немало шансов, что они действительно слышат те слова, которые произносят эти губы.

И в‐третьих, если я так накрашусь, то большинство этих мужчин не посмеют даже попытаться поцеловать меня. Они не захотят рисковать тем, что, выйдя из «Ivy», наткнутся на кого-либо из своих друзей и те увидят мазки розовой помады – на губах или на воротничке, не важно. Не говоря уже о том, чтобы пройтись под руку с девушкой вдвое младше себя.

Эти типы предпочитают хранить свои бесстыдные вкусы в тайне.

Об этом свидетельствуют беззвучные «Ролекс» на запястье.

И то, что эти мужчины всегда точно знают, какое вино к какому блюду заказать.

И владеют искусством не называть вслух имен.

И ездят на спорткарах за миллион долларов – совершенно неприметного цвета: черного, белого или серебристого.

И живут в особняках, скрытых среди Голливудских холмов, за коваными воротами, к которым ведет извилистая подъездная аллея.

Конечно, есть типы, которые демонстрируют свое богатство, словно почетную награду. Они приезжают на желтых «Феррари» и ради скромного ужина на двоих надевают больше побрякушек, чем носит средний рэпер.

Обычно я стараюсь избегать таких типов, но не всегда получается – время от времени кто-нибудь да попадется. И вопреки тому, как воспринимает меня большинство людей, я не гонюсь за материальными благами. Мои дизайнерские солнечные очки? Мои модные туфли? Мои дорогие чемоданы? Все это отдала мне мама.

Я слишком бедна, чтобы позволить себе шикарные трапезы и багаж с монограммами.

«Трудности актерской жизни» – это не просто речевой штамп, это моя реальность.

Телефон, лежащий на прикроватном столике, вибрирует, и я тянусь за ним, разблокирую движением большого пальца и нажимаю на значок сообщения.

РОБЕРТ: Идем сегодня?

Я отвечаю улыбающимся смайликом, добавляю «конечно» и нажимаю кнопку отправки.

РОБЕРТ: Уже еду.

Роберт Макколи – местный продюсер с огромным списком впечатляющих связей. Мы встретились на съемках фильма «Время жизни» несколько месяцев назад, и он, не тратя времени, предложил мне встречаться. Вот только вскоре после начала съемок он вернулся в Лос-Анджелес, и до нынешнего дня наше расписание не совпадало.

Если бы моя кузина Марица была здесь, она отругала бы меня за то, что я иду на свидание с мужчиной вдвое старше меня, однако в этом нет ничего отталкивающего или неподобающего.

Как правило, те мужчины в возрасте, с которыми я встречалась, были более стильными и куда более элегантными, чем молодые. У них был обширный опыт, который парням двадцати с небольшим лет еще только предстоит обрести. И они не скряги. Я уважаю мужчин, которые понимают, что жизнь слишком коротка, чтобы заказывать блюда из меню «всё за доллар».

К тому же я предпочту нарядиться и пойти на изысканный ужин, чем отправиться на домашнюю вечеринку в Калабасас с каким-нибудь парнем… который сольется, как только его дружки начнут высмеивать его влюбленность. Еще меньше мне нравятся те, которые ездят на «Порше» и рассуждают о том, какие они успешные, но, как только нам приносят чек, им хватает наглости предложить мне заплатить пополам.

Дилетанты.

Я больше не собираюсь тратить время на парней моего возраста и даже не сожалею об этом.

Я присаживаюсь на край кровати и ухмыляюсь, вспоминая сегодняшнее утро и инцидент с душем.

Следует признать, обычно я не веду себя так по-детски. Разбудить его попсовыми песенками и истратить всю горячую воду – это несколько ниже моего достоинства, но после того маленького спектакля, который он устроил вчера по выходе из ванной, я должна была расставить всё по местам – и как можно быстрее.

В любом случае, Саттер просто сборный образ парней моего возраста, которые обычно западают на меня. И сборный образ тех парней, которых я без проблем посылаю.

Хлопает входная дверь, и стены дома содрогаются.

«Упомяни о чёрте…»

– Идем, Мёрф. – Я похлопываю себя по бедру, мопс спрыгивает с кровати и следом за мной бежит вниз по лестнице. Мне нужно выгулять его, прежде чем приедет Роберт, а потом я запру Мёрфи в вольере – ради его собственной безопасности.

Не то чтобы я не доверяла Саттеру, но если Мёрфи, боже упаси, потеряется или пострадает, я не могу рассчитывать на помощь своего соседа. Я предпочту, чтобы мой пес был жив и здоров и, когда я вернусь домой, оказался там, где я его оставлю.

Спустившись вниз, я огибаю угол у двери и едва не сталкиваюсь с упомянутым соседом.

– Привет, – говорю я, заправляя за ухо белокурый локон.

От солнца его кожа сделалась бронзовой, а русые волосы местами выгорели. На белой футболке с надписью «ALCOTT ELECTRIC» зияет длинный косой разрез, открывая верхние кубики его накачанного пресса.

Мёрфи царапает мою ногу, просясь ко мне на руки, но я и так уже в течение десяти минут чистила платье липким роликом и не собираюсь делать это снова – час свидания все ближе.

Мы с Саттером встречаемся взглядами, но он хранит молчание. Я понятия не имею, злится ли он на меня за утреннее происшествие или всё еще оценивает, на что я способна. Судя по его легкому прищуру, я полагаю, что то и другое разом.

– Ну… ладно, – говорю я, обходя его. – Пойдем, Мёрф, тебе надо погулять.

Мопс семенит за мной, и мы выходим через раздвижную дверь черного хода в патио.

Задний двор крошечный, почти микроскопический, но он окружен деревьями и выгоревшим деревянным забором, отсюда не слышно ни шума дорожного движения, ни даже голосов соседей.

Здесь уютно.

Совсем не похоже на ухоженное поместье бабушки или сдержанно-богатый дом моих родителей, где я росла – по соседству с Ником.

Прислонившись к крашеному столбику крыльца, я жду, пока мой пес сделает свои дела, потом сверяю время.

Роберт должен приехать с минуты на минуту.

Мое сердце сбивается с ритма, когда я пытаюсь представить себе первый момент встречи – когда ты впервые видишь кого-то после того, как весь день готовилась к этому. Скрещение двух выжидающих взглядов. Столкновение двух безмолвных улыбок.

А еще я просто люблю свидания.

Я люблю знакомиться с новыми людьми.

Я люблю выстраивать отношения и заводить связи, особенно такие связи, которые могут в будущем дать мне какие-то возможности.

Это мой конек, моя стихия.

Это то, что я делаю.

Мёрфи возвращается к крыльцу, и мы входим в дом. Я усаживаюсь на кожаный диван коньячного цвета, скрещиваю ноги и окидываю взглядом свой собственноручно сделанный маникюр: нет ли царапин или облупившегося лака?

Всё в порядке.

Глядя в окно, я насчитываю шесть машин, проехавших мимо, потом решаю подняться наверх и найти свой винтажный браслет от «Картье» – подарок от бабушки на шестнадцатилетие и мой талисман.

У Роберта, вероятно, больше связей, чем у кого-либо из тех, с кем я ходила на свидания. Его резюме – это список длиной в милю, заполненный впечатляющими именами и известными блокбастерами. Но если даже не считать того, что встреча с ним может дать мне некую профессиональную выгоду, он приятен с виду и в обращении.

Поднявшись по лестнице, я вхожу в свою комнату, закрываю дверь и наклоняюсь над чемоданом, роясь в кармашках в поисках футляра с украшениями.

Я собираюсь все разложить по местам в эти выходные, но мне понадобятся коробки и чехлы, чтобы положить вещи Ника на хранение. Он попросил меня въехать в его комнату, но оставил в ней все как было – наверное, просто запихал охапку смятых шмоток в один большой чемодан.

По комнате все еще разбросаны его постеры, фотографии, медиаторы для гитар и заляпанные кофе блокноты – именно так он все это хранил.

Я даже нашла под кроватью пустую банку из-под «Old Milwaukee».

Ох Ник…

С нескольких попыток я все-таки ухитряюсь найти свой браслет и ключик, который отпирает его. Спустя минуту я загоняю Мёрфи в его вольер и спускаюсь обратно вниз, ожидая приезда Роберта.

Запах мужского геля для душа витает в сыром воздухе над лестницей, и это подсказывает мне, что Саттер только что принимал душ после работы – насколько я понимаю, это у него постоянная привычка.

В глубине души я чувствую побуждение извиниться перед ним за сегодняшнее утро. Сомнительно, что начать день с прохладного (во всех смыслах) приветствия от почти незнакомой соседки – это лучший способ наладить отношения.

Теперь я отчасти чувствую себя виноватой, но в то же время – отомщенной.

Уперев руку в бок и цокая каблуками по деревянному полу, я направляюсь на кухню, ориентируясь на хлопок дверцы холодильника и на звук откупориваемой пивной бутылки.

– Послушайте, – говорю я. – Я прошу прощения… за сегодняшнее утро. Мне не следовало использовать всю горячую воду.

Он делает глоток пива и окидывает меня взглядом.

– Но, если серьезно, нам нужно ладить друг с другом и уважать друг друга, – продолжаю я. – Иначе эти шесть месяцев, вероятно, будут…

– Тебе, наверное, следует снять этот наряд, – без всякого выражения заявляет Саттер и делает еще глоток.

– Что? – Мое лицо вытягивается. Я в полном замешательстве. Если он так пытается ухаживать за мной, то, черт побери…

– Он уехал.

– Кто уехал? – спрашиваю я.

– Тот тип, – поясняет он, кивая в сторону входной двери. – Тип в костюме-тройке, приезжавший на «Феррари».

– Роберт?

– Я не спрашивал, как его зовут. Я просто сказал, чтобы он уезжал.

Мои глаза распахиваются сами собой. Мне хочется ударить Саттера по лицу.

– Ты хоть знаешь, кто это был?

Он пожимает плечами.

– Не-а. Не знаю. И мне плевать.

– Роберт Макколи. – Я произношу это имя медленно, подчеркивая каждый слог.

Саттер снова пожимает плечами, как будто это имя ничего ему не говорит.

– Он очень известный продюсер, – говорю я, чувствуя, как немеют и дрожат губы. Руки у меня тоже дрожат. И голос тоже. – Мы уже несколько месяцев планировали это свидание. Зачем… почему ты это сделал? Какое ты имел право?

– Я оказал тебе услугу. – Он прислоняется к кухонной стойке и опирается на нее локтем, словно ведет какой-то ничего не значащий диалог.

– Ты понятия не имеешь, что ты сделал. – Я сжимаю зубы с такой силой, что мышцы на щеках сводит острой болью.

Он качает головой.

– Этот тип просто хотел покрасоваться рядом с молодой симпатяжкой и перепихнуться с девушкой, чье либидо еще не на пике. Это просто отвратительно. И бесперспективно. Для вас обоих.

– Ни хрена себе у тебя шуточки!

– Да нет, хрен есть, хочешь проверить? – Он ухмыляется, и мне хочется сорвать эту улыбку с его красивого лица. Несмотря на то что Саттер по любым стандартам невероятно привлекателен, в этот момент его вид раздражает меня.

– Ни за что. – Я твердо скрещиваю руки на груди. – Даже через сто миллионов лет. Даю слово. – Я понимаю, насколько по-детски это звучит, но я слишком зла, чтобы сдерживаться.

Схватив свой телефон, я собираюсь набрать сообщение Роберту, но сначала мне нужно узнать, что сказал ему Саттер.

– Что ты такого ему наговорил, что он уехал? – спрашиваю я. Он прижимает к губам горлышко бутылки, но не пьет.

– А какая разница?

– Мне нужно исправить то, что ты натворил, так что разница есть. Отвечай немедленно.

Он отходит к раковине, допивает пиво, потом споласкивает бутылку и отправляет в мусорное ведро для перерабатываемых отходов в дальнем конце стойки.

Никогда не встречала такого цивилизованного наглеца.

– Я сказал ему, что он недостаточно хорош для тебя, – отвечает Саттер, поворачиваясь ко мне лицом. Он опирается ладонями о стойку позади себя и скрещивает ноги в лодыжках – словно мы приятели, болтающие о том о сем, и я не стою перед ним в платье и туфлях за несколько тысяч долларов, с прической и макияжем, на которые убила весь вечер.

– Почему ты это сказал? – В горле у меня встает комок.

Саттер выпрямляется и скрещивает руки на своей мускулистой груди.

– Потому что я знаю таких, как он.

Закатив глаза, я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала.

– Ты ничего не знаешь обо мне. Ты ничего не знаешь о нем. Ты не имел права.

– Я знаю достаточно.

Прикрыв глаза ладонью, я делаю глубокий вдох. Сейчас я не могу смотреть на него, я хочу уйти, но тело становится неподъемно-тяжелым, кровь – густой и горячей, и я не могу сделать ни шагу.

– Наверняка было что-то еще, – говорю я несколько секунд спустя, заставив себя посмотреть в глаза Саттеру. – Он не уехал бы просто потому, что какой-то незнакомый тип сказал ему, будто он недостаточно хорош для меня.

У Роберта Макколи стальное эго и больше самоуверенности, чем у Джорджа Клуни и Тома Круза вместе взятых. Чтобы отказаться от меня, ему вряд ли бы хватило слов какого-то наглого электрика.

– Не важно, что я сказал, – заявляет Саттер. – И прекрати спрашивать, потому что я тебе все равно не отвечу.

Я делаю шаг к нему, сжимая кулаки. Я много чего хочу сказать ему, но слова застревают в горле, меня душит неприкрытая ярость.

Я устремляю на него пылающий взгляд.

А потом иду прочь, гневно вколачивая каблуки в пол. Наверное, следовало показать ему средний палец, плюнуть в лицо, крикнуть, что он не имел права. Но, вероятно, ему это слишком понравится.

Я не склонна кого-то ненавидеть, но если бы все же захотела… предметом моей ненависти был бы Саттер Олкотт.

Глава 6

Саттер

– Чувак, у тебя меньше шансов, чем у ледяного кубика в аду, – говорю я своему приятелю Каю. Он разглаживает сложенную бандану, которой повязывает свои длинные темные волосы, чтобы они не лезли в глаза, и не сводит взгляда с высокой брюнетки в углу. Хотя, надо сказать, он таращится на нее с того момента, как она переступила порог моего дома.

Впрочем, как и я сам.

– Смотри и учись. – Я делаю глоток пива, по-прежнему глядя на черноволосую ведьму, которая стоит в углу, болтая с одним из моих друзей.

Остальная компания разместилась в патио, несколько человек торчат в гостиной, но я опасаюсь выпускать эту цыпочку из поля зрения – ведь есть призрачный шанс, что кто-то из этих придурков решит подкатить к ней.

– Еще раз – как, ты сказал, ее зовут? – спрашиваю я.

– Миган, – отвечает Кай, подчеркивая звук «и». Лицо у него удрученное, но на самом деле я оказываю ему услугу. Кай хороший парень, но через слово вставляет в разговор «чувак» или «чувиха», а мозг у него слишком неразвитый, чтобы поддерживать нормальный диалог с кем бы то ни было, не говоря уж об этой цыпочке, которую он пытается склеить.

По вечерам в пятницу вся компания собирается у меня, чтобы оттянуться и отдохнуть от суеты большого города – всю неделю мы буквально рвем задницы на британский флаг, только чтобы заработать на жизнь. Я сумел добиться чуть большего, чем практически все мои друзья, но тем не менее деньги все равно не растут на деревьях. Мы просто компания обычных парней, имена которых не красуются ни в списках ВИП-персон, ни в документах на «Порше» и «Рейндж Роверы».

Я уверен, что Миган пришла сюда с Раджем и его девушкой, Налой, и мне кажется, что она – коллега Налы по работе, и я удостоверюсь в этом через две с половиной секунды.

Взяв из холодильника холодное пиво, я небрежным шагом направляюсь к ней и протягиваю ей бутылку. Взгляд темных глаз Мееган падает на меня, потом перебегает на пиво и снова на меня.

– Что это? – спрашивает она, подаваясь ко мне. В глазах ее прыгают искры, алые губы подрагивают.

– Именно то, чем оно выглядит.

Она берет у меня бутылку и скручивает крышку.

– Обычно я не пью пиво.

– Обычно я не делюсь своим пивом с посторонними женщинами.

Я бы предложил ей что-нибудь из вин Мелроуз, но все бутылки облеплены клейкими бумажками с надписями «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО», «ЯД» и «НЕ ТВОЕ».

– Полагаю, сегодня вечером мы оба намерены сделать исключение, верно? – спрашивает она, едва ли не раскачиваясь взад-вперед и выдавая игривую полуулыбку.

– Саттер, – представляюсь я.

– Миган. – Она делает маленький глоток пива, ни на секунду не сводя с меня взгляда.

– Ты пришла сюда с Раджем и Налой, верно?

– Верно. Мы с Налой работаем вместе. В прошлые выходные я притащила ее на вечеринку, а теперь оказываю ей ответную услугу, – говорит Миган. – Не то чтобы ей пришлось тащить меня сюда…

– Извини. По крайней мере, она могла бы привести тебя туда, где посторонние мужчины не будут бесстыдно заигрывать с тобой.

– Это сейчас и происходит? – спрашивает она.

– А что же еще? – Я подцепляю пальцами отклеившийся уголок этикетки на своей бутылке с пивом, но продолжаю смотреть на девушку.

Я говорю серьезно. Миган привлекательна – в смысле, интересна и не похожа на пластиковую куклу, она выглядит достаточно умной, чтобы поддерживать разговор. И конечно же она понимает, что, когда мужчина подходит к ней и предлагает выпивку, это все равно, как если бы он сказал: «Ты горячая штучка. Давай выпьем, а потом развлечемся в свое удовольствие». И если бы она не была настроена точно так же, она не стояла бы здесь и не разговаривала бы со мной.

Входная дверь отворяется, и я подаюсь вперед, чтобы бросить взгляд через гостиную в прихожую. Конечно же там стоит Мелроуз, обводя взглядом дом, полный посторонних людей. Но это сбивает ее с толку лишь на несколько секунд, после чего она направляется в кухню и берет из шкафчика бутылку вина, срывает с нее собственное «объявление», а потом достает из ящика стола штопор.

– Это красное «Москато»? – спрашивает Миган, указывая на бутылку. Она стоит так близко ко мне, что мы практически соприкасаемся плечами, но, похоже, теперь мне придется сражаться за ее внимание против бутылки вина. И что девушки находят в этих слабеньких десертных винах?

«Пьют всякое дерьмо, да еще и восхищаются».

– Да. Хочешь? – Мелроуз поворачивается к ней и приподнимает бровь.

– Было бы неплохо. – Миган ставит бутылку с пивом на стойку, отходит к кухонным шкафчикам и по очереди открывает их, пока не находит бокалы, о существовании которых я даже не подозревал. Должно быть, их привезла Мелроуз. – Это мило с твоей стороны. Спасибо.

Девушки разливают вино по бокалам и чокаются ими, прежде чем начать прихлебывать напиток мелкими глотками – осторожно, чтобы не размазать помаду.

– Тяжелый был день? – спрашиваю я у Мелроуз.

– Да. – Она выдыхает, прислоняется к стойке, легонько постукивая розовыми наманикюренными ногтями по бокалу, который держит в другой руке.

– Тебе, вероятно, надо расслабиться и отдохнуть, – говорю я, указывая глазами в потолок – ее комната находится прямо над нами.

– А что я, по-твоему, прямо сейчас делаю? – спрашивает она, отпивая большой глоток. Ее синие глаза сверкают. Она точно знает, что она делает.

– А кем ты работаешь? – спрашивает Миган. Вот только спрашивает она не у меня… а у Мелроуз.

Мне это выносит мозг – какого черта Мелроуз интересует ее больше, чем я? Если это и дальше продолжится в том же духе, мне скоро придется поднимать с пола свою челюсть.

– Я актриса, – отвечает Мелроуз со скромной улыбкой, как на заказ. Я гадаю, долго ли она репетировала эту улыбку.

– Вот мне и показалось, что ты выглядишь как-то знакомо! – Лицо Миган озаряется. – Я видела тебя в каком-то… я точно знаю, что видела.

Мелроуз перечисляет свои роли, и Миган кивает, подскакивая на месте.

– Да, да, вот эта роль! – восклицает она. – С ума сойти! Ты просто хоть и не слишком известная, но знаменитость. Можно с тобой сфотографироваться?

Я зажмуриваюсь, чтобы не закатить глаза, и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не замотать головой.

Все уважение, которое я питал к Миган… испарилось в последние двадцать три секунды.

Исчезло.

Бесследно и мгновенно.

Она была такой интригующей со своей смуглой кожей, экзотическими чертами лица, красиво очерченными губами и намеком на чувство юмора.

У меня были определенные надежды.

А теперь эти надежды исчезли – и все из-за этой штучки по имени Мелроуз Клейборн.

– Кто-нибудь тебе говорил, что ты похожа на Дженнифер Лоуренс? – щебечет Миган. – Но ты намного красивее.

Мелроуз отмахивается от ее слов.

– А, перестань.

– Тебя никогда не волновало, что люди могут спутать тебя с ней? – Миган делает еще глоток вина и подается ближе к Мелроуз. Меня все равно что нет, словно я невидимка, подслушивающий самый дурацкий разговор на моей памяти.

Мелроуз качает головой.

– Я еще не настолько знаменита. Пока я играю мелкие роли. Мое имя мало кому известно. Но что, если я когда-нибудь прославлюсь? Меня не беспокоит, что меня могут перепутать с ней. Мне кажется, мы достаточно разные.

– Мне нравится, что ты такая скромная. – Миган склоняет голову, словно в знак уважения к Мелроуз. Словно хочет прямо сейчас подружиться с нею. – И ты такая талантливая, боже! Когда-нибудь ты станешь знаменитой, я это знаю. Посмотри, у меня прямо мурашки по коже бегут!

Миган проводит кончиками пальцев по своему предплечью, словно в каком-то пафосном спектакле, и Мелроуз бросает на меня взгляд.

Что бы сейчас ни происходило, это просто неслыханно.

Девушки так не поступают.

Они дерутся, словно кошки, бросаются друг на друга, выпустив когти.

Они преследуют друг друга.

Они отпускают сомнительные комплименты.

Они не должны вот так становиться приятельницами.

– Ладно, хватит обо мне. А чем занимаешься ты? – спрашивает Мелроуз. Уголок ее губ приподнимается. Это не улыбка. Это усмешка. Она знает, что делает. Она знает, что я собирался подкатить к Миган, и теперь отбирает у меня ее внимание.

Должно быть, это месть за сорванное свидание с тем морщинистым хрычом. Да, отчасти я сделал это намеренно, поскольку это показалось мне идеальной частью моего замысла, но, если честно, я делал лишь то, что считал правильным. Мне плевать, кто что скажет, но седые, лысеющие мужики, разъезжающие на дорогих спорткарах и похожие на оплывших гоблинов, цепляют таких девушек, как Мелроуз, лишь потому, что у этих мужиков есть деньги. И такие девушки, как Мелроуз, нужны им только для одного – и мне плевать, что она скажет.

Это и вправду отвратительно.

Когда-нибудь она будет мне благодарна.

Когда-нибудь стадо актрисок станет, проливая слезы, рассказывать о том, как этот хрыч принуждал их к сексу, и тогда Мелроуз вспомнит этот вечер, вспомнит, как я спас ее от его сморщенного хрена и беззубого рта, и шепотом поблагодарит меня за это.

– Я бухгалтер в агентстве по подбору персонала, – отвечает Миган. – Ужасно скучная работа. Но я посещала кое-какие актерские курсы, чисто так, для себя. Ничего серьез- ного.

Ага, значит, вот к чему была вся эта лесть и восторги. Миган забрасывает удочку. Полагаю, в этом есть смысл.

Я зеваю.

– Вот как? – Мелроуз кивает в сторону гостиной. – Пойдем присядем?

Должно быть, я сделан из прозрачного целлофана, потому что ни одна из них даже не смотрит в мою сторону и не приглашает присоединиться к ним (не то чтобы я нуждался в приглашениях в собственном доме). Они словно и забыли, что я первым подошел к Миган.

Девушки уходят в соседнее помещение, усаживаются рядышком на диван и продолжают щебетать, как два восторженных воробушка.

Я провожу рукой по подбородку и оглядываюсь на Кая, который сидит возле стола в глубине кухни и что-то просматривает на телефоне.

– Значит, так это делается, чувак? – спрашивает он, хмыкая и качая головой.

– Заткнись.

– Хочешь льда, чувак, – приложить к своему эго? Мне кажется, она здорово тебя уделала, – продолжает Кай.

Я игнорирую его дурацкую реплику и выхожу из дома, чтобы глотнуть свежего воздуха и попытаться не думать о том, что Мелроуз снова переиграла меня.

Она переиграла меня, черт ее побери.

Глава 7

Мелроуз

– Хорошо выспался ночью? – Я чищу зубы в нашей общей ванной комнате, открыв дверь, и слышу в коридоре тяжелые шаркающие шаги.

Миг спустя в дверном проеме возникает Саттер – без рубашки, с волосами, уложенными муссом, – и опирается ладонью о косяк.

– Поверить не могу, что ты это сделала, – говорит он.

– То есть? – Я изображаю дурочку и, прищурившись, смотрю на его отражение в зеркале. – Я не совсем понимаю, о чем ты.

– О Миган, – поясняет он, протирая глаза. – Ты влезла между ней и мной.

– А-а-а, – тяну я. – Ты об этом…

Саттер прислоняется спиной к дверному косяку и складывает руки на груди. Лицо у него хмурое, на лбу складки, и я гадаю – может быть, он и спал с таким выражением лица?

Скорее всего.

– Хреново, когда ты строишь планы, а кто-то другой их срывает. – Я промокаю губы полотенцем и ставлю зубную щетку обратно в стаканчик. Протиснувшись мимо Саттера в коридор, я оборачиваюсь. – Я говорила тебе – не шути со мной, Саттер.

– Я с тобой не шутил. Я спасал тебя от большой ошибки.

– Должно быть, ты реально держишь меня за дуру, – говорю я, закатывая глаза. – Но со мной это не прокатит. Ты сделал это не по доброте сердечной, поскольку я не уверена, есть ли у тебя вообще такое качество. Ты вовсе не спасал меня. Ты просто повел себя как полный урод, потому что тебе это, похоже, нравится.

Он смотрит на меня, не говоря ни слова. Не знаю, разозлила ли я его или же он просто переваривает мои слова и ничего не отвечает, потому что понимает, что я права.

В любом случае, мне на это совершенно наплевать.

Я разворачиваюсь и направляюсь в свою комнату, но в тот самый момент, когда я поворачиваю дверную ручку, Саттер откашливается.

– Ты действительно считаешь, что для того, чтобы сделать карьеру, нужно непременно сосать сморщенные члены? – спрашивает он. Повернувшись к нему, я отвечаю:

– Я окажу тебе услугу и сделаю вид, что ты этого не говорил.

Он пожимает плечами, словно это не имеет никакого значения.

– Правда глаза колет.

– Правда? – Я скептически усмехаюсь. – Правда состоит в том, что у меня было назначено свидание с мужчиной, а ты прогнал его прочь, потому что… черт знает почему… потому что ты сам, наверное, хочешь переспать со мной? И тебе завидно, что кто-то вдвое тебя старше более успешен, чем ты?

Он неспешно растягивает губы в улыбке.

Это красивая, идеальная, самоуверенная улыбка, которая мгновенно заставляет меня забыть о моей сильной неприязни к нему… лишь затем, чтобы почти сразу об этом вспомнить.

– Дело не в успешности, – отвечает он. – Дело в принципе и в ситуации. Ты действительно считаешь, что какой-то шестидесятилетний тип хочет встречаться с тобой ради чего-то, помимо секса? Ты действительно полагаешь, что у него благородные намерения? Или ты думаешь, что он просто хочет похвастаться перед своими друзьями юной красавицей? Молоденькой клевой старлеткой, которую он взял под крылышко, пока она ему не наскучит и он не начнет искать другую?

– Он – важный человек в киноиндустрии, – объясняю я. – У него весомая репутация, и при мне он никогда не позволял себе грубостей и неуважения.

Только сейчас до меня дошло, что Саттер назвал меня красавицей. Или он говорил в каком-то более общем смысле? Или он имел в виду, что считает именно меня красивой? Какое это имеет значение? И какое мне до этого дело?

Нет. Это совершенно не важно.

И мне это абсолютно безразлично… по крайней мере, должно быть безразлично.

Саттер неспешно аплодирует.

– Ну прямо весь из себя джентльмен, судя по твоим словам. Беру обратно все свои слова. Для таких людей, как он, совершенно нормально подцеплять таких девушек, как ты.

– В каком смысле – «таких девушек, как я»? – интересуюсь я.

– Мне действительно нужно это объяснять? – Он взмахивает рукой. Я киваю и молча жду, скрестив руки на груди.

– Ну, понимаешь, таких девушек… девушек, которые выглядят как ходячий секс.

– Ходячий секс? – переспрашиваю я. Меня много как называли, но только не так. – Что это вообще значит?

Он устремляет взгляд куда-то поверх моей головы, словно пытаясь собраться с мыслями и найти правильные слова, дабы выбраться из тупика, куда сам себя загнал.

– Ты считаешь, что я сексуальна, – отвечаю я вместо него, поскольку он, похоже, в затруднении. Наши взгляды встречаются. – К несчастью для тебя, я предпочту морщинистый член тому, что можешь предложить мне ты.

Он сжимает зубы, потом скалит их в притворной усмешке, проводит рукой по подбородку и заявляет:

– Куколка, тебе ужасно повезло.

Я закатываю глаза.

– Будь любезен, не называй меня так.

Саттер кривит губы. Ему нравится подкалывать меня.

– Впрочем, я понимаю. Отказ – горькая пилюля, – продолжаю я. – Но вот тебе маленькая крупица мудрости в утешение: тебе будет легче, если ты постараешься убедить себя, будто вообще этого не хотел. Можешь записать это где-нибудь.

Я оставляю его стоять в коридоре, а сама ухожу в свою комнату, запираю дверь и дергаю дверную ручку, чтобы проверить, не сломан ли и этот замок – а то с Саттера станется «случайно» ввалиться и сюда через три с половиной секунды.

Несколько секунд я прихожу в себя, обдумывая эту небольшую перепалку, а потом беру с комода телефон и дрожащими руками поспешно набираю сообщение Нику.

Я: Ты мне должен.

НИК:???

Я: Твой сосед.

НИК:???

НИК: Всё в порядке?

Я: Нет.

НИК: Мел… что случилось?

Я: Он назойливый. Наглый. Грубый. Невоспитанный. Хамло с предубеждениями. Оттачивает на мне свои шуточки, хотя я могу и ответить.

НИК: Саттер?

Я: Да! А кто же еще?!

НИК: Это на него совсем не похоже…

Ник не стал бы изображать дурачка, и я не хочу верить, что он поставил бы меня в такое положение, если бы знал, как все обернется, но куда мне теперь деваться?

НИК: Хочешь, я поговорю с ним?

Выдохнув, я набираю ответ.

Я: Нет. Извини, мне просто нужно было проораться. Я что-нибудь придумаю.

Я пообещала Нику, что сделаю это для него. Мне нужно найти способ справиться с этой задачей.

НИК: Он ничего тебе не сделал? Ничего не случилось???

Я: Нет.

Отложив телефон, я утыкаюсь лицом в ладони и размышляю, не слишком ли резко я на всё это реагирую? Может быть, у меня ПМС или я просто зла, потому что мне никогда не перезванивают после прослушиваний? Может быть, я сама виновата, что позволила втянуть себя в эту домашнюю войну? Не знаю.

НИК: Вам обоим просто нужно переждать этот период и познакомиться получше? Еще и недели не прошло. Он очень хороший парень, Мел, даю слово. Не знаю, с чего вдруг так получилось. Дай ему еще шанс. Но если станет хуже, сообщи мне, ладно?

Я: <3

Я ставлю телефон на зарядку, потом переодеваюсь из пижамы в лосины и топ – надо выйти на пробежку и проветрить голову.

Может быть, попозже я спрошу у Аэрин, не хочет ли она встретиться со мной и что-нибудь выпить. Мне нужно осмыслить поведение Саттера и слова Ника. Не знаю, с какой планеты Ник свалился, но я назвала бы Саттера «очень хорошим парнем» в последнюю очередь.

Несносным наглецом? Да.

Кошмарным придурком? Да, черт побери.

Очень хорошим парнем? Нет.

Никогда и ни за что.

Глава 8

Саттер

Я пытаюсь смотреть новости спорта по каналу ESPN, когда слышу странный шум… что-то вроде металлического лязга и тонкого поскуливания.

Минуту спустя я вспоминаю, что у Мелроуз есть пес. Я редко вижу этого малыша. Похоже, она держит его взаперти наверху, словно не доверяет мне.

Кто знает?

Я прибавляю звук в телевизоре, поскольку уверен, что она вот-вот успокоит его, но проходит еще несколько минут. И еще несколько. А он продолжает скулить наверху, расходясь все сильнее.

Приглушив звук, я кричу:

– Мелроуз, твоя собака!..

Ответа нет.

Поднявшись, я иду вверх по лестнице и стучусь в ее дверь. Пес на полминуты прекращает беситься, а потом шум продолжается снова.

– Мелроуз? – Я снова стучу.

Должно быть, она ушла – видимо, в то время, когда я был в душе.

Будь всё в порядке, я не стал бы вламываться в ее комнату, но, мне кажется, я должен проверить, что там с ее псом, потому что у него явно какие-то проблемы.

Проходя мимо комода, я замечаю на нем стопку желтых клейких листков и фиолетовую гелевую ручку. Коллекция флакончиков со всякой парфюмерией, стоящая перед зеркалом, объясняет, почему временами из этой комнаты по всему дому разносится ошеломляющий сладкий аромат. В центре комода аккуратно разложены палетки с тенями – в основном золотистых и серебристых оттенков. На спинке кресла, задвинутого в угол, висят платья – судя по виду, дорогие, – а вдоль стены рядом с гардеробом выстроились в ряд семь пар туфель на высоких каблуках. Или даже больше семи пар…

Видел бы Ник сейчас эту комнату!

Пес – коренастый маленький мопс – привстает на задние лапки и царапает дверцу вольера изнутри. Его миска с водой перевернута, шерсть на лапах мокрая.

Я открываю задвижку на дверце и выпускаю его, он бежит к двери и оборачивается, чтобы проверить, следую ли я за ним. Потом он семенит вниз по лестнице и направляется к двери черного хода. Я не особо хорошо понимаю собак, но сейчас я совершенно уверен, что ему нужно отлить.

– Хочешь выйти? – спрашиваю я его.

Он подпрыгивает, тявкает и бегает кругами, выжидая, пока я отопру раздвижную дверь. Секунду спустя он пулей вылетает наружу и мчится через патио в поисках ближайшего дерева, возле которого сразу же задирает заднюю лапу.

Закончив с этим, он делает круг по двору, обнюхивая кусты и лежащие на земле веточки, а потом возвращается в дом.

Мне нужно отвести его в вольер, прежде чем Мелроуз вернется домой. Не хочу снова чувствовать себя в дураках. Одного раза в день более чем достаточно.

Мы с мопсом поднимаемся наверх, и он с некоторой неохотой возвращается в свой вольер.

Я запираю дверцу на засов и поворачиваюсь, чтобы уйти, но потом оглядываюсь на него:

– Ей лучше об этом не знать, хорошо?

Осознав, что я разговариваю с собакой, черт побери, я мотаю головой, выхожу из комнаты и запираю дверь.

Хватит с меня и одного доброго поступка в день.

Глава 9

Мелроуз

Набрав охапку грязных вещей, скопившихся за минувшую неделю, я добираюсь до маленького чулана возле кухни и складываю все кучей на пол, чтобы изучить стиральную машинку и сушилку.

Спустя минуту я загружаю стиралку, и, взглянув через круглое окошко сушилки, вижу, что в ней полным-полно белых вещей Саттера.

Не найдя поблизости корзины для чистого белья, я – за неимением выбора – отношу вещи на кухонный стол. Но какой-то голосок в глубине сознания начинает твердить мне, что нужно быть милосердной и не оставлять все это здесь неопрятным комком.

При ближайшем рассмотрении это оказывается партия белых футболок – похоже, в основном рабочих. За пять минут я аккуратно раскладываю их двумя ровными стопками.

После постоянных стычек на прошлой неделе я старательно избегала его все воскресенье, а когда сегодня утром я проснулась, он уже давно уехал на работу.

Мне кажется, что мы зашли уже слишком далеко. И эти взаимные подколы пора прекратить. Я имею в виду – никто из нас не захочет жить так ближайшие полгода. По крайней мере, я точно не хочу. Он просто сумасшедший, если решит продолжать в том же духе. И, честно говоря, мне не особо нравится эта сторона моей личности. Проявление дурного характера и ничего более.

Поднявшись наверх, я беру ручку и клейкую бумажку, возвращаюсь к стопке футболок на столе и пишу на бумажке: «МИР?» – добавив к этому смайлик.

Как раз в тот момент, когда я прилепляю бумажку к столу, раздается стук в дверь. Мёрфи гавкает. Подойдя к входной двери, я вижу на крыльце знакомый силуэт моей лучшей подруги Аэрин.

– Я не знала, придешь ты или нет, – говорю я, впуская ее в дом. – Подумала, что ты можешь продинамить.

Она снимает свои огромные солнечные очки и изображает, будто страшно оскорблена. Ведь она, самая надежная, пунктуальная и верная своему слову личность из всех, кто когда-либо жил на этом свете.

– Так это здесь Ник ютился целый год? – спрашивает она, осматриваясь по сторонам. Руки ее плотно прижаты к бокам, как будто она ожидает, что из воздуха сейчас посыплются клочья пыли и грязные трусы.

– Здесь чисто, – заверяю я. – Как ни странно, Саттер не неряха.

– Почему «как ни странно»?

Я пожимаю одним плечом.

– Не знаю. Я просто думала, что у того, кто живет в одном доме с Ником, могут быть такие же привычки, как у Ника. Подобное притягивает подобное.

Аэрин снимает балетки с заостренным носком и аккуратно ставит их в уголке придверного коврика, потом проходит в гостиную и садится на диван. Я усаживаюсь в кресло, Мёрфи втискивается рядом со мной.

– Так что у вас с Саттером? – спрашивает она. – Отношения наладились?

В прошлый выходной мы с ней сидели в «Bleu Cerulean» в Брентвуде, и она, внимательно как обычно, выслушивала мои сердитые излияния под коктейль с водкой и лимоном.

– Мы не разговаривали все воскресенье, – говорю я. – То его не было дома, то я была занята.

– Неловкая ситуация.

– Не неловкая, – возражаю я. – Просто странная. Я только что разложила его постиранные вещи.

Она приоткрывает рот.

– Почему ты так сделала?

Я смеюсь.

– Потому что хочу проверить: вдруг, если я отнесусь к нему по-доброму, он так же отнесется ко мне? Не знаю, получится ли. Ну разве что он совсем чокнутый, а я совсем наивная.

Аэрин пожимает плечами, обдумывая мои слова.

– Ну, я полагаю, попытаться стоило, верно? Но что, если он и после этого продолжит козлить?

Отличный вопрос.

Я дергаю плечом и отвечаю:

– Понятия не имею.

– Ник перед тобой в долгу, – замечает она. – А ты слишком добрая.

Я устраиваюсь в кресле с ногами, подтянув колени к груди.

– Я сделала бы то же самое для тебя, если бы ты попросила.

– Я ни за что не попросила бы тебя помочь мне с арендой, и уж точно не попросила бы жить с моим невоспитанным соседом. – Аэрин закидывает ногу на ногу и склоняет голову набок. Я хмыкаю:

– Знаю, ты бы так не поступила.

Некоторое время Аэрин сидит тихо. Слишком тихо. Но ее глаза говорят без слов – точно она хочет мне что-то сказать, но не знает, как это выразить.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она на миг приоткрывает рот, потом улыбается.

– Просто… я не понимаю, зачем ты это делаешь.

– Аэрин…

– Я тебя знаю, – продолжает она. – Тебе кажется, что, если ты окажешь ему такую большую услугу, он…

Я поднимаю руку, останавливая ее.

– Я знаю, что ты знаешь, что он нравился мне с самого детства, но, поверь мне, эта аренда не имеет к моим чувствам никакого отношения. Я не настолько глупа, чтобы поверить, будто, если я окажу ему услугу, это заставит его влюбиться в меня. Это идиотизм. Я делаю это потому, что он попросил меня. Потому что ему было нужно, чтобы я это сделала. Вот и все.

Она ставит ноги ровно, наклоняется в мою сторону, упирает локти в колени и складывает ладони вместе. Я пытаюсь не засмеяться, потому что она напоминает мне менеджера по персоналу, готового сделать выговор нерадивой работнице.

– Не нужно обо мне беспокоиться, – говорю я ей. – Поверь, я могу постоять за себя.

Глава 10

Саттер

Принимая вечерний душ, я вижу белокурый волос, прилипший к стенке душевой кабины, и на секунду это возвращает меня в прошлое. Моя бывшая – та самая, с самопровозглашенной «натуральной вагиной», – была потрясающей актрисой.

И тоже блондинкой.

Актрис здесь пруд пруди, и, как правило, я избегаю их любой ценой, но мы встретились, когда я монтировал освещение в ее квартире. На лице у нее была зеленая грязевая маска, девушка болтала, не переставая, и показалась мне очень забавной. Не говоря уже о том, что ей было плевать, кто и что о ней подумает – а здесь такое встречается редко.

Она была страстной и откровенной, у нее были светлые, чуть рыжеватые волосы и россыпь веснушек на носу, а еще заразительный смех. Холлидей – да, это ее настоящее имя – была чудесной.

Но спустя некоторое время я осознал, что все в ней было просто актерской игрой. Она меняла личности, словно наряды. То она была завсегдатаем гимнастических залов, одевалась в «Lululemon», на рассвете занималась йогой и пила латте из зеленого чая с кокосовым молоком. То она ходила на митинги протеста вместе с PETA[3] и выкидывала из холодильника все молочное, а из гардероба – все кожаное.

Только когда она стала наряжаться не по средствам и меньше виснуть на мне, я осознал, что близится следующая стадия – избавление от меня.

Я никогда никого не любил, но был очень близок к тому, чтобы полюбить Холлидей.

Но она съехала без предупреждения – перебралась к денежному старику, который осыпал ее подарками, какие я никогда не смог бы купить, и водил ее в такие места, куда мне даже зайти было не по карману. Такой же козел, как тот, который тогда приехал за Мелроуз на свежеотполированной иномарке.

Потерять Холлидей было больно, но мне нравится думать, что эта потеря сделала меня сильнее – я стал человеком, который больше никогда не попадется на такие ванильные заморочки, как «чувства».

Но в последнее время мне кажется, что меня проверяют на прочность.

Моя новая соседка постоянно вызывает у меня что-то…

Раздражение.

Досаду. Волнение…

Похоже, вселенная сыграла со мной жестокую шутку: я никак не могу выкинуть из головы эту девушку, которая несколько раз подряд больно уязвила меня. Этакий ответ «хрен тебе» на мою клятву больше никогда не позволять себе всерьез связаться ни с одной женщиной.

Из этого ничего хорошего не может получиться.

По крайней мере, судя по моему опыту.

В любом случае, я хотел бы всего лишь немного покоя и отдыха, но не могу перестать думать о Мелроуз. Сегодня я даже поймал себя на том, что посмеиваюсь, вспоминая выражение ее лица, когда она осознала, что успешно помешала мне подкатить к Миган. Я узнал этот знакомый блеск глаз, эту потаенную улыбку – такое же лицо было у меня в тот вечер, когда я услал прочь ее «дед-френда».

Удовлетворение.

Месть.

Самодовольство.

Я действительно встретил достойную соперницу – такую же, как я, только с красивым лицом и соблазнительными формами, – и она оказалась чертовски раздражающей и чертовски… сексуальной.

Сегодня утром на работе я поймал себя на том, что проигрываю в голове дурацкую сцену, где фигурировала совершенно нагая Мелроуз, а началось это с абсолютно неожиданного поцелуя… и я едва не протянул провод двенадцатого калибра вместо восьмого, что было бы весьма дорогостоящей ошибкой.

Я не могу позволить себе проиграть в собственной игре.

Я не могу позволить себе поддаться дурацким мечтам, когда я занимаюсь работой и оснащаю проводкой особняки стоимостью в миллионы долларов.

Последние несколько дней я гадал, каково было бы переспать с Мелроуз, но этого не может случиться в принципе, и мне нужно выкинуть эту чушь из головы.

Достав телефон, я набрал сообщение некой Тиффани, девушке, которая всегда «на расстоянии звонка», когда мне это нужно. Она почти сразу же ответила мне заглавным «ДА» и чертовой прорвой смайликов, и после этого я пошел в душ, бессовестно решив, что сегодня ночью могу закрыть глаза и вообразить, будто со мной не Тифф, а Мелроуз. Ведь это будет самое близкое расстояние, на которое я смогу подойти к ней… и меня это совершенно устраивает.

Приготовившись к вечеру, я спустился вниз, чтобы взять холодного пива, и обнаружил, что свет нигде не горит, а на кухонном столе лежит аккуратная стопка сложенных футболок. Моих футболок.

Почему она сложила их для меня? Она что, таким дурацким способом пытается играть в домохозяйку?

А потом я увидел рядом со стопкой клейкую бумажку.

«МИР?» – было начертано на ней женственным почерком фиолетовыми чернилами.

Бросив взгляд в сторону подъездной дорожки, я заметил, что машина Мелроуз все еще припаркована там, где и стояла, когда я вернулся домой, однако в доме царит тишина. Не слышно ни скрипа половиц, ни звука шагов, ни клятых попсовых песенок.

Должно быть, она ушла, пока я принимал душ, так что мне придется поблагодарить ее при следующей встрече. Ну, я так полагаю. Не отрицаю возможности, что все это устроено ради какой-то ее очередной шуточки.

Она хороша в таких штуках.

Она коварна.

И я это знаю, потому что старая поговорка права: рыбак рыбака видит издалека.

Пройдя через кухню, я взял из холодильника бутылку ледяного «Rolling Rock», уселся в гостиной и наслаждался одиночеством, пока два часа спустя не появилась Тифф. Еще принимая душ, я решил, что не могу перестать думать о Мелроуз исключительно потому, что уже несколько недель ни с кем не трахался.

Просто накопилось.

Дело не в ней. Дело в гормонах. Или еще в чем-то таком.

Это простое объяснение несколько успокоило меня: значит, я вовсе не сошел с ума и не влюбился в эту несносную блондинку, которая тоже терпеть меня не может.

После этой ночи моя зацикленность на ней останется в прошлом – я в этом уверен.

А что, если нет? Что, если я не прав и это не сработает?

Это будет значить, что жизнь меня поимела. А я-то хотел поиметь Мелроуз.

Глава 11

Мелроуз

– От тебя сегодня глаз не отвести. – Роберт Макколи тянется через стол, его «Ролекс» отражает свет свечей, когда Роберт кладет ладонь поверх моей руки. Его телефон жужжит, но он не обращает на него внимания. – Ты великолепна. Просто блистательна.

– Спасибо. – Я касаюсь бриллиантовой серьги-подвески у меня в ухе и сдержанно улыбаюсь.

К счастью, на минувшей неделе мне удалось связаться с Робертом, извиниться за слова моего соседа и убедить продюсера в том, что я все еще хочу отправиться на свидание с ним. Сначала он колебался – и это навело меня на мысль, что там было что-то еще, о чем никто из них не хочет говорить, – но я настаивала на том, что нам нужно сделать еще одну попытку, и он наконец согласился.

Вечером, пока Саттер, как у него заведено, принимал свой вечерний душ, я собрала туфли, платье, косметику и доехала на «Убере» до бабушкиного дома, чтобы там приготовиться к свиданию. Я не могла рисковать тем, что Саттер снова испортит мне встречу.

Телефон Роберта снова звонит, и на этот раз он сжимает губы и резко выдыхает через нос.

– Извини, Мелроуз, но я должен принять этот звонок.

Он отходит прочь, оставив меня в одиночестве за романтически накрытым столиком на двоих: его фигура скрывается в коридоре, ведущем к туалетам; вдоль стен этого коридора стоят живые деревья в кадках. В другое время меня оскорбило бы то, что мужчина отвечает на чей-то звонок во время свидания, но Роберт – важная персона в деловых кругах города. Он востребован и постоянно всем нужен. В его руках – карьера и заработок многих людей. Я была бы эгоистичной дурой, если бы восприняла это как личное.

Я тянусь за своим бокалом, и к тому времени, как я допиваю вино, Роберт возвращается. Проходя к своему стулу, он мимолетно касается рукой моего плеча.

– Прошу прощения за эту паузу, – говорит он.

– Ничего страшного. – Я ставлю пустой бокал рядом со своей чистой десертной тарелочкой. – Поверь, я все понимаю.

Роберт протягивает руку через стол и накрывает ладонью кончики моих пальцев.

– Это мне в тебе и нравится.

Когда официант приносит счет, Роберт без промедления достает черную карточку «American Express». Могу только предположить, в какую сумму обошелся наш ужин – несколько блюд и бутылка вина, вероятно, стоили больше, чем месячный заработок многих людей.

– Завтра с утра я собираюсь сделать звонок, – говорит Роберт, и кожа вокруг его серых глаз собирается в морщинки. – У Гильермо дель Торо есть проект, для которого ты идеально подходишь.

Дух захватывает от одной только мысли.

Меня омывает волна восторга.

Он понятия не имеет, как долго я ждала таких слов… и это не просто стремительный взлет карьеры… это подтверждение того, что у меня есть талант и что нашелся тот, кто разглядел его во мне… разглядел меня.

Подтверждение. Именно то, что мне было нужно.

Сладкое, долгожданное подтверждение.

Любой, кто пробыл в киноиндустрии достаточно долго, знает, насколько редко можно получить подобное одобрение от такого человека, как Роберт.

Он подписывает чек платиновой ручкой, прячет ее обратно во внутренний карман пиджака, и мы направляемся к стоянке ресторана. И пока мы плывем сквозь море белоснежных скатертей, бледных роз и горящих свечей, рука Роберта лежит на моей пояснице.

Парковщик подгоняет его «Мазерати», и Роберт ждет, пока я сяду в машину, потом сам забирается на водительское место. Я не совсем уверена, что будет дальше. Мы слишком хорошо одеты, чтобы направиться в кино, а Роберт не похож на человека, который станет прогуливаться по барам.

Мне нравится воображать, что он проводит вечера в своем тихом особняке в холмах, слушая ретро-джаз или просматривая классические фильмы. А может быть, он беседует по телефону с людьми, которые заставляют вращаться колесики всей американской киноиндустрии, или приглашает в гости своих друзей, таких же важных персон, и обсуждает с ними новые проекты.

Роберт выруливает на дорогу, переключая передачи, и машина мчится по улицам центрального Лос-Анджелеса под сенью пальм, сквозь кроны которых мерцают городские огни и небесные светила. Вечер кажется волшебным, неземным, я даже не могу этого объяснить – но все именно так, как должно было быть.

– Ты когда-нибудь бывала в «Шато-Мармон»? – спрашивает он, держа руль одной рукой и проскакивая между двумя «Рейндж Роверами».

– Один раз. Моя бабушка несколько лет назад давала там ужин.

Его машина плавно останавливается перед светофором, и Роберт оглядывается на меня с уверенной полуулыбкой.

– Я подумал, что мы можем поехать туда, пропустить по паре бокалов, быть может? Я еще не готов к завершению нынешнего вечера.

Уголки моих губ приподнимаются, сердце трепещет, однако это все не означает, что я влюбилась в Роберта. Он просто очень приятный (и очень влиятельный) человек, который импонирует мне своей внимательностью, умением говорить комплименты и обещанием блестящего будущего. Я не наивна и понимаю, что он говорит мне именно то, что я, вероятно, хочу услышать, но я не хочу прощаться, пока не пойму, к чему это идет.

Есть вероятность, что Роберт мне просто врет.

Но столь же велика вероятность, что он искренен.

Город сегодня кипит жизнью, ярко горят разноцветные огни. Я приоткрываю окно со своей стороны, и теплый ветерок овевает мое лицо.

– Тебе когда-нибудь случалось устать от… – начинаю я, желая задать Роберту вопрос, но сбиваюсь с мысли, когда чувствую, как его теплая ладонь ложится на мое левое бедро.

Это неожиданно.

Роберт косится в мою сторону, его пальцы ползут вверх, ладонь забирается под подол платья с наглой небрежностью, и мне кажется, что мерцающие вокруг нас городские огни уродливо искажают черты его лица.

Забавно, но несколько секунд назад эти же огни казались мне прекрасными.

Мое сердце яростно колотится, желудок стягивается в узел. Я сижу, словно парализованная, пытаясь понять, как мне справиться с этой ситуацией, но секунды словно бы летят вдвое быстрее обычного, и мой мозг не в состоянии угнаться за ними – а рука Роберта уже переползла на внутреннюю часть моего бедра.

– Что ты делаешь? – ухитряюсь выдавить я, переводя взгляд со своей ноги на его прищуренные глаза. Его очаровательная улыбка сменилась похотливой целеустремленностью.

Я отдергиваю ногу от его отвратительного касания, но у меня практически нет места для маневра. В машине тесно, она узкая, аэродинамически сконструированная. Между креслами почти нет расстояния.

– Ну же. – Ему плевать, что я отстраняюсь, что я ясно даю понять – мне это неприятно. Его рука проскальзывает глубоко между моими бедрами, но я вонзаю ногти в его предплечье, отбрасывая эту руку прочь, а потом крепко сжимаю колени.

Жгучие слезы наворачиваются мне на глаза, но я смаргиваю их, загоняю внутрь. Я не хочу радовать его тем, что ему удалось расстроить меня. Это было бы намеком на то, что он имеет надо мной некую власть, а для таких ублюдков, как он, это самое лакомое блюдо.

Он снова тянется через консоль, но на этот раз я отбиваю его руку.

– Я хочу выйти. Выпусти меня. – Я тянусь к дверной ручке, но мы все еще едем, и дверца заблокирована.

Машина резко останавливается у следующего светофора, едва не врезавшись в красный «БМВ». Ремень безопасности сдавливает мне грудь, и я снова смотрю на дверную ручку. Глядя через окно, я живо представляю себе, что будет, если я выскочу из машины сейчас – от ближайшего тротуара нас отделяет три полосы весьма интенсивного движения, и преодолеть их пешком будет затруднительно.

– Ты безумно красивая. – Он берет меня за руку, лежащую у меня на колене, и сплетает свои пальцы с моими. – Я хотел тебя с того момента, как увидел Мелроуз.

От того, как он это произносит, к горлу у меня подкатывает тошнота.

– Я тебе говорил, – продолжает он, поглядывая на меня. Каждый раз, когда его взгляд останавливается на мне, я чувствую себя все более дешевой. – Я весь вечер не мог отвести от тебя глаз. Ты произведение искусства, Мелроуз, и многого можешь достичь. Но я хотел бы рассмотреть тебя получше.

Он тянет мою руку через центральную консоль и кладет мою ладонь на свой пах, водя ею поверх брюк по своему напряженному члену. Наверное, я до конца жизни не забуду ощущение этой шершавой ткани, прикрывающей толстый член.

Я не склонна к жестокости, но в подобных случаях…

Я не размышляю. Я просто делаю это. Я изо всех сил сжимаю руку.

Его отвратительный стояк занимает всю мою ладонь, и я впиваюсь в него ногтями – насколько это возможно сделать сквозь толстую ткань костюма.

Роберт резко дергает руль, едва не врезавшись в ярко-желтый «Корветт».

– Долбаная сучка!

– К обочине. – Я смотрю вперед, но краешком глаза вижу, что он вздрагивает, а лицо у него красное. Он с такой силой держится за рулевое колесо, что побелевшие костяшки его пальцев едва не светятся в темноте.

Он смеется, словно не воспринимая мои слова всерьез.

– Что?

– Сворачивай к обочине и тормози, – бросаю я сквозь сжатые зубы. – Я выйду.

Это не самый респектабельный район Лос-Анджелеса, но вон там, на углу, круглосуточная аптека, и я могу вызвать «Убер» и подождать там.

– Не будь такой глупой, – фыркает он, продолжая вести машину. Аптека исчезает позади нас. – Я просто пытался дать тебе понять, насколько ты сексуальна. Это же хорошо. Зачем проявлять такую щепетильность на этот счет?

– Щепетильность? – У меня отвисает челюсть. – Ты пытался засунуть руку мне в трусы, а потом заставил меня трогать твой член. Выпусти меня из машины, Роберт. Немедленно.

Его губы сжимаются в прямую линию, он выдыхает, смотрит в зеркало заднего вида и съезжает ближе к правому краю дороги.

Раньше я ходила на свидания со многими мужчинами старшего возраста, но никто из них не был таким приставучим, как этот мерзавец. Мне следовало догадаться о его намерениях по тому, как щедро он расточал мне комплименты. Но я клюнула на приманку – на ту надежду, которой он меня поманил, – и цеплялась за каждое его слово, точно наивная дура.

Как же мерзко, отвратительно то, что Саттер был прав насчет Роберта.

– Ты же понимаешь, как это работает, верно? – спрашивает Роберт, останавливаясь на парковке перед ирландским баром. – Ты достаточно долго вращаешься в этой среде.

– Я никогда ни с кем не спала за роли.

– Может быть, пока и нет… но когда-нибудь станешь это делать. – Лицо его перекошено, кожа на лбу собралась складками, словно он смотрит на дохлую крысу, а не на блондинку двадцати с небольшим лет в облегающем черном платье. – Я мог бы изменить твою жизнь, милая…

Я закатываю глаза, услышав в его тоне снисходительность и непроходимую самоуверенность – прежде он разговаривал совсем с другими интонациями.

– Но, по счастью, там, откуда ты вылезла, таких еще много, – хмыкает Роберт. Он разблокирует дверцы, и я резко дергаю за ручку, вылезаю из машины и с облегчением вздыхаю, когда мои каблуки касаются твердого асфальта – словно я бросила якорь возле надежной суши.

С силой захлопнув за собой дверцу, я сую свою сумочку-клатч под мышку и со всей доступной мне быстротой иду к пабу. Он набит битком, и я спешу затеряться в этой тесноте и полумраке. Почему-то я чувствую себя в большей безопасности здесь, среди множества чужих людей, чем снаружи. Эта толпа – точно защитная стена, отгораживающая меня от того, что произошло. Он не сможет и не захочет последовать за мной сюда – только не в такое место. Люди, подобные Роберту, не переступают порог заведений, где в воздухе висит застоявшийся сигаретный дым, а полы липкие от пролитого пива.

Я нахожу уголок посвободнее, и несколько секунд просто сижу, переводя дыхание и собираясь с силами. Достав из сумочки телефон, я дрожащими руками вызываю такси до дома, а мой разум пытается вычеркнуть из жизни эти последние десять минут.

* * *

Когда такси подъезжает к дому, свет в окнах не горит, но пикап Саттера стоит, припаркованный перед крыльцом. Я удивлена, что мой сосед не поехал в субботний вечер в город развлекаться и не зазвал к себе компанию приятелей, как в прошлый раз. Однако меня это радует.

Я никого не хочу видеть – и не хочу, чтобы кто-то видел меня в таком отчаянии и позоре. Сегодня вечером я потерпела поражение, показала себя полной дурой, и мое самолюбие изрядно пострадало.

Достав ключи, я иду по потрескавшейся, разбитой дорожке к крыльцу. Мерцание телевизора в окне гостиной подсказывает мне, что я увижу Саттера, как только войду в дом. Но если мне повезет, в гостиной окажется достаточно темно, чтобы он не разглядел, как я выгляжу, и не стал спрашивать, почему у меня такой вид, словно весь последний час я пыталась не заплакать.

Подойдя к двери, я обнаруживаю, что она не заперта, поэтому просто прячу ключ обратно в сумочку и захожу в дом. Едва переступив порог, я сбрасываю туфли и наклоняюсь, чтобы взять их в руки, но, выпрямившись, невольно окидываю взглядом гостиную… и едва не давлюсь воздухом от увиденного. На коленях у Саттера, прижимаясь к нему грудью и запустив пальцы ему в волосы, сидит девушка, раздетая сверху по пояс.

Она пытается поцеловать его, не сознавая, что они уже не одни, но он смотрит на меня.

Разум кричит мне, что нужно как можно незаметнее исчезнуть отсюда, но ноги отказываются повиноваться.

Девушка обхватывает ладонями лицо Саттера и хихикает, потом шепчет что-то ему на ухо, однако его взгляд по-прежнему устремлен на меня – словно он прощупывает меня радаром. Я стою, точно парализованная.

– О боже! – взвизгивает девица, проследив его взгляд и увидев меня, стоящую у входа.

– Э… извините. – Я прикрываю глаза рукой, сую туфли и клатч подмышку и поднимаюсь в свою комнату, преодолевая по две ступени за один шаг.

Бросив вещи на край постели, я подхожу к вольеру Мёрфи и опускаюсь на колени. Он лижет мне руку через решетчатую дверцу, и я выпускаю его. Он ставит передние лапы мне на грудь, и я беру его на руки.

Плевать на шерстинки. Я больше никогда не надену это платье.

Оно осквернено. Заряжено на неудачу, как сказала бы моя мать.

Мёрфи скулит, намекая, что ему нужно выйти, но единственный путь на задний двор пролегает через гостиную.

– Я выведу тебя через несколько минут, честное слово, – говорю я ему, сдирая с себя платье, потом иду к гардеробу, чтобы переодеться во что-нибудь домашнее. По пути я вижу свое отражение в зеркале. Красные щеки. Потеки туши. Веки распухли от слез, давящих на глаза изнутри.

И я даже не особо-то и плакала – в основном успешно боролась со слезами, не давая примерно восьмидесяти процентам из них пролиться. Есть некий подвох в том, чтобы быть актрисой: почти все время ты полностью контролируешь свои эмоции, но иногда, когда они настоящие и сильные, особенно после пары бокалов вина… ты ничего не можешь с ними поделать.

Я натягиваю хлопковые шорты и белый топик на лямках, потом беру телефон и набираю сообщение Нику.

Мне нужен кто-то, кто заставит меня улыбаться, отвлечет меня от того, что случилось сегодня вечером, напомнит мне о том, что в мире еще остались хорошие люди.

Глава 12

Саттер

– Кто это был? – спрашивает Тиффани, тяжело дыша, ее грудь вздымается и опадает. Она смахивает с лица спутанные волосы.

– Моя соседка, – отвечаю я. Мои ладони соскальзывают с бедер Тифф, я вдыхаю слишком резкий запах ее духов. Я прикидывал, что мы разденемся здесь, а потом я донесу ее до своей комнаты, чтобы там уже приступить к основному действу, но она повисла на мне сразу же, едва мы переступили порог.

Всё случилось так быстро, и мое возбуждение уже схлынуло.

Один взгляд на заплаканное лицо Мелроуз – и мой маленький вечер на двоих оказался испорчен.

Плачущие девушки для меня – словно криптонит для Супермена. Это единственное, с чем я не могу справиться, единственное, напоминающее мне о том, что на самом деле у меня есть сердце и способность чувствовать – как бы сильно мне ни хотелось верить в то, что я неуязвим для подобной дряни.

Мама ушла, когда я учился в старшей школе, и практически всю юность я провел под одной крышей с властным самодуром, который все свои проблемы решал бутылкой «Ten High» из винного магазина на Харвестер-роуд и двумя литрами дерьмовой черри-колы.

Эмоциям в нашем доме не было места.

Не взяли в команду? Ну и что? Не будь плаксой и займись другим видом спорта.

Девушка послала тебя? Ну и пошла она на хрен. Все равно от женщин одни неприятности.

Не было никакого сочувствия. Никаких похлопываний по плечу или слов ободрения. Я вырос, считая, что это нормально, что мужчины устроены так, чтобы ничего не чувствовать. Только в двадцать с лишним лет, после череды неудачных отношений, я осознал, что быть каменно-холодным – это ненормально.

А еще я осознал, что понятия не имею, что делать, думать или говорить, когда кто-то другой явно расстроен… но я не могу при этом сидеть и ничего не делать вообще.

Я не могу трахать Тиффани, в то время как Мелроуз плачет наверху.

– Саттер. – Тифф запускает пальцы мне в волосы, прижимается ко мне сиськами, а потом тычется носом мне в ухо.

Мои ладони ложатся на ее талию, и я тяжело вздыхаю.

– Извини.

Она выпрямляется и вглядывается в меня, чуть поворачивая голову из стороны в сторону.

– «Извини»? О чем это ты?

Я смотрю на ее гладкие круглые груди и не чувствую ничего. Сейчас они так же лишены для меня сексуальности, как, допустим, два грейпфрута. Перед глазами у меня стоит лицо Мелроуз – в красных пятнах и потеках макияжа, и я не могу не думать об этом. В груди у меня что-то сжимается, как бывает всегда, когда я понимаю, что что-то не так.

– Тебе лучше уйти. – Я протягиваю левую руку, поднимаю топик и лифчик Тифф и подаю ей, а потом ссаживаю ее со своих колен.

– Ты серьезно? – спрашивает она.

– Да. – Я разглаживаю свои джинсы и смотрю в сторону лестницы. Мне нужно подняться и проверить, как там Мелроуз, но я, черт побери, понятия не имею, что вообще ей сказать.

Мы даже не друзья, и с тех пор, как она въехала сюда, она только и делала, что раздражала меня, но что-то влечет меня к ней.

– Я что-то сделала не так? – спрашивает Тиффани, застегивая лифчик.

– Нет.

Она натягивает топик через голову и отбрасывает волосы на спину.

– Не понимаю…

– Я… больше не в настроении. – Я беру ее сумочку, висящую на спинке кресла, и подаю ей, а потом провожаю Тифф к двери. – Извини. В следующий раз?

– Я сегодня отменила свидание, назначенное на «Bumble»[4], чтобы приехать сюда. – Она влезает в туфли и говорит сквозь сжатые зубы, глядя в сторону лестницы: – Не звони и не пиши мне больше. И вообще, пошел ты на хрен!

С этими словами она рывком распахивает дверь и захлопывает ее за собой. Я иду на кухню, чтобы взять пару бутылок пива.

Судя по всему, Мелроуз не помешает выпить, да и мне тоже, если я собираюсь отложить на время свои поганые замашки.

Минуту спустя я останавливаюсь перед дверью Мелроуз, сую под мышку запотевшие бутылки и стучусь.

– Уходи, Саттер, – отзывается она сдавленным голосом.

Я стучусь снова.

– Уходи, – повторяет она.

Что ж, постучусь в третий раз. И в четвертый, если понадобится. Сегодня вечером я никуда не собираюсь.

Пару секунд спустя дверь распахивается от резкого рывка. Мрачное лицо Мелроуз становится озадаченным, когда она видит бутылку у меня в руке.

– Что это? – спрашивает она.

– Судя по всему, у тебя был тяжелый вечер. – Я протягиваю ей пиво, но она не собирается его брать. Ее усталый взгляд останавливается на моей протянутой руке.

– С чего это ты решил проявить ко мне доброту?

– Для тебя это тоже странно, да?

Мне удается заставить ее чуть-чуть улыбнуться. Кажется. Эта улыбка исчезает так быстро, что я даже не успеваю заметить.

Приняв, наконец, мой щедрый дар, Мелроуз приподнимает брови и делает глоток.

– Полагаю, нет.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я, забрасывая руку за голову. Подобные вещи мне даются ужасно плохо, и я не люблю разговоры ради разговоров, но раз уж я сюда пришел…

– Твоя девушка ушла? – Мелроуз игнорирует мой вопрос.

– Знакомая. И да, я отправил ее домой.

– Отправил домой? – Она морщит лоб, словно не веря в это.

Я киваю. Я и сам в это не верю. Я никогда не отказывался от секса на полпути, чтобы успокоить какую-то плачущую девицу – к тому же совсем не ту, которую собрался трахать.

– Мне нужно вывести Мёрфи. – Мелроуз подхватывает на руки складчатого пса, спускается вниз и проходит через гостиную и кухню к двери черного хода.

Я следую за ней, выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. Мёрфи рысит прочь и скрывается где-то в темноте двора, а Мелроуз присаживается на ступеньку крыльца. Луна обливает сиянием ее слегка загорелую кожу и шелковистые волосы, и кажется, что Мелроуз сама чуть-чуть светится.

– Ну… так ты в порядке? – спрашиваю я, отдирая этикетку со своей бутылки. До меня доходит, что я все еще не поблагодарил ее за то, что она сложила мои футболки, но мне кажется, что сейчас не время.

– Ты не должен этого делать, – говорит она.

– Делать что?

– Жалеть меня, – говорит она, оборачиваясь и поднимая голову. – Мне не нужна твоя жалость.

– Я тебя и не жалею. Я даже не знаю, что случилось, – отвечаю я. – Но судя по тому, как ты была одета, когда вернулась домой… полагаю, это из-за какого-то козла.

– Ты был прав, Саттер. – Она тоже подцепляет этикетку на своей бутылке. – Сегодня я встречалась с Робертом Макколи.

В груди у меня что-то сжимается. Я знаю, к чему это все идет.

– Он испортил то, что могло бы стать замечательным вечером, превратил его в голливудский штамп, содранный прямиком с прошлогодних газетных заголовков. – Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. – За все годы, когда я пыталась чего-то добиться, за столько свиданий, на которые я ходила, я никогда не чувствовала себя такой использованной дешевкой.

Я присаживаюсь на ступеньку рядом с ней и улавливаю нежный запах ее духов, витающий на легком ветерке. Это совсем другие духи, чем те, которыми она надушилась в день приезда. Он тонкий и приятный, ненавязчивый. Что-то вроде клементина и абрикосов или чего-то в этом роде.

Мелроуз делает глоток пива, постукивает накрашенным ногтем по зеленой бутылке и щурится, словно о чем-то задумавшись.

– Почему некоторые типы считают, будто, если они заставят тебя потрогать их стояк, это станет хорошей прелюдией к сексу? – спрашивает она. – Это должно было возбудить меня? То, что он схватил мою руку и насильно заставил меня трогать его пах?

– Он что-нибудь еще тебе сделал? – Я смотрю на ее запястья, но уже слишком темно, чтобы разобрать, есть ли на них синяки или ссадины.

– Нет. Физически – нет, – отвечает она. – Просто после этого я была несколько выбита из колеи. – Мелроуз поднимает дрожащую руку. – Кажется, и до сих пор.

– Тебе нужно заявить на него. – Мне трудно дышать, и я понимаю, что невольно сдерживаю дыхание. Я хотел бы его убить. Черт побери, сейчас я вполне мог бы его убить.

На краткий момент я представляю, как впечатываю этого жирного ублюдка в зад его «Феррари».

Мелроуз машет рукой.

– Я просто хочу забыть о том, что это вообще случилось.

Отставив бутылку в сторону, я качаю головой.

– Я уверен, что ты не единственная. Он, вероятно, делал это с десятками других девушек. И, скорее всего, продолжит делать, потому что ему сходит с рук. Я рад, что ты ошиблась и что ты сумела за себя постоять, но ты не можешь это так оставить.

– А что они сделают? Мое слово против его слова, – возражает она. – Скорее всего, все подумают, что я это сочинила.

– А не начхать ли, кто что подумает? О таких случаях нужно сообщать.

Мелроуз поворачивается в сторону двора, глядя, как Мёрфи обнюхивает куст магнолии.

Я встаю и жестом приглашаю ее последовать моему примеру.

– Давай, поехали. Я тебя отвезу.

Мелроуз поднимает ко мне лицо, упираясь щекой в свое согнутое колено.

– Почему ты сейчас ко мне так добр?

– А это важно?

– Нет. Полагаю, нет, – отвечает она, вставая. – Просто… я не знаю, троллишь ты меня. Или это по-настоящему?

– Я не троллю тебя, Мелроуз. Я не стал бы шутить о таких вещах. – Должен признать, приятно наконец-то общаться с ней по-людски. – Иногда я бываю тем еще уродом, но я не бессердечен.

Она приоткрывает рот, словно собираясь что-то ответить, но жужжание ее телефона прерывает неначатую фразу. Мазнув пальцем по экрану, она смотрит на сообщение. Краем глаза я замечаю, что оно от Ника. Взгляд заплаканных глаз Мелроуз скользит по строчкам, на ее губах появляется улыбка, и она быстро набирает ответ.

Забавно, что одно-единственное сообщение от Ника может заставить ее улыбаться вот так, вероятно, забыв обо всем, что случилось в этот вечер.

– Спасибо за это. – Мелроуз указывает на свою бутылку с пивом, потом выпрямляется и зовет своего пса. – И спасибо за то… что пришел узнать, как я. Наверное, на сегодня всё. Я напишу заявление прямо завтра с утра. Обещаю. Мне просто нужно поспать. Лучше делать это с ясной головой.

На экране ее телефона всплывает еще одно сообщение – вероятно, тоже от Ника, и Мелроуз с Мёрфи уходят в дом.

Я не ревнив… и я не влюблен в Мелроуз… но волна чего-то – я даже не знаю чего – окатывает меня, когда я смотрю ей вслед.

Снова усевшись на крыльцо, я допиваю свое пиво и стараюсь отделаться от этого странного ощущения.

«На хрен эмоции и чувства, – говорил когда-то мой отец. – Лучше просто трахай женщин. Так ты избавишь себя от кучи головной боли».

Я никогда особо не уважал старого придурка с его «достойными» отеческими советами – надо сказать, довольно нечастыми, но эту его фразу я запомнил на долгие годы.

И пока что жизнь ее не опровергла.

Глава 13

Мелроуз

Воскресенье, послеобеденное время. Бабушка своим любимым драматическим жестом воздевает руки к небесам.

– Рэнд, этот чертов автомат постоянно отключается!

Мой отец кладет планшет на стол.

– Я тебе говорил – нужно вызвать электрика. Сколько раз в день тебе приходится ходить в гараж, чтобы щелкнуть переключателем?

– Слишком много, слишком много, – отвечает бабушка, расхаживая по кухне, где готовит ужин. Она склоняется над своей двухкамерной духовкой, в которой по идее должны сейчас запекаться куры. Но духовка темна и холодна.

Это уже традиция – по крайней мере, когда мои родители в городе: собираться здесь на воскресный ужин, который бабушка готовит сама, отпуская на воскресенье всю прислугу.

– Мой сосед – электрик, – говорю я. – Может быть, он мог бы проверить, в чем дело.

– Ты живешь в одном доме с мальчиком? – спрашивает моя мать, Битси, широко раскрыв глаза. Я хихикаю при мысли о том, что мама именует Саттера «мальчиком», в то время как это взрослый крепкий мужчина. – Ты не говорила нам об этом.

Я пожимаю плечами.

– Не говорила, потому что это совершенно не важно. Он – друг Ника.

– Так ты говоришь, что он электрик? – уточняет бабушка. Я киваю.

– Владелец собственной компании.

Она приподнимает изогнутые брови. Все годы, сколько я ее знаю, она ненавидит нанимать для работы в доме подрядчиков со стороны. Мысль о том, что кто-то неделями будет вторгаться в ее личное убежище, для нее просто невыносима. Бабушка часто повторяет, что публичная жизнь должна быть публичной, а частная жизнь – исключительно частной.

Вероятно, поэтому ее дом не обновлялся уже несколько десятилетий. Если кто-то захочет снять кино, действие которого происходит в восьмидесятых годах, то можно снимать его прямо у бабушки дома, не меняя ничего. Это жилье словно сошло с кадров «Династии».

– Рэнд, – мама кладет ладонь поверх отцовской. – Может быть, нужно устраивать воскресные ужины у нас?

Я пытаюсь не засмеяться, воображая, как царственно разгневается бабушка, если мама попытается покуситься на ее давнюю традицию.

– Битси… – Папа качает головой и понижает голос настолько, что бабушка вряд ли может его расслышать. В этом нет ничего нового. С самой своей женитьбы он оказался основной мишенью взаимной ненависти-любви между своей женой и своей матерью.

Бабушка считает, что мама слишком зависит от моего отца.

Мама считает, что бабушка постоянно к ней придирается.

Они работают над этой проблемой последние двадцать пять лет, и я уверена, что будут работать над нею еще столько же.

– Значит, ты думаешь, что этот твой сосед может мне помочь? – спрашивает бабушка, заправляя за ухо тугой локон, а потом упирая ладони в бока.

Наверное, не следовало бы говорить за Саттера, но, судя по тому, как вчера вечером он отошел от своего обычного поведения, увидев, как я плачу, мне кажется, что под его раздражающе сексуальной внешностью все-таки скрывается некоторая толика добрых чувств.

Сегодня утром я проснулась раньше его, выгуляла Мёрфи, сходила на пробежку, потом съела миску хлопьев и отправилась в местный полицейский участок, чтобы написать заявление на Роберта. Я надеялась увидеть Саттера утром, чтобы еще раз поблагодарить его за то, что он сделал вчера вечером, но мы так и не пересеклись.

Еще я хотела рассказать ему о том, как отреагировала полиция: они сказали, что могут лишь взять показания у Роберта, а в отсутствие улик окружной прокурор, скорее всего, не станет передавать дело в суд, однако несколько раз повторили, что «такие заявления всегда пригодятся, хотя бы на будущее».

В любом случае, могу предположить, что наши с Саттером отношения теперь улучшатся. Больше никаких стычек, подколок и завуалированных пакостей. Может быть, мы даже сделаем шаг к чему-то, напоминающему дружбу? Однако не хочу слишком сильно загадывать наперед.

– Я спрошу у него, – говорю я.

Папа поднимается из-за стола и идет в гараж, чтобы щелкнуть упрямым автоматом на электрическом щитке, а я усаживаюсь напротив мамы.

– Как тебе понравилось на Фиджи? – спрашиваю я. Мои родители постоянно путешествуют по всему свету, а с тех пор, как несколько лет назад я съехала из дома, они и вовсе ведут себя как двадцатилетние молодожены во время медового месяца – куда-нибудь катаются примерно каждые две недели.

Не то чтобы меня это беспокоило, но я полагаю, что меня никогда не приглашают присоединиться к этим небольшим вылазкам по какой-то веской причине.

К слову говоря, мне кажется, что это по-хорошему необычно – то, что их любовь прошла испытание временем. Процент разводов в этой части страны составляет примерно семьдесят два процента от числа браков, но эти двое по-прежнему смотрят только друг на друга.

Я могу лишь надеяться, что когда-нибудь и мне так же повезет в любви.

– Фиджи – просто мечта и сказка, – отвечает мама, возводя глаза к потолку и складывая ладони вместе. – О, милая, ты бы видела, какая там чистая вода! Видно каждую рыбку и все, что на дне. Даже твой отец впервые согласился понырять с трубкой.

В кухне вспыхивает свет, часы на стене начинают мигать. Минуту спустя возвращается отец, стараясь не показывать свое раздражение. Но я понимаю его… это происходит каждое воскресенье, когда бабушка включает всю свою кухонную технику одновременно, готовя всякие сложные блюда.

– А где Марица и Исайя? – спрашивает папа, присаживаясь рядом с мамой. – Я думал, они сегодня придут. Хотел поговорить с Исайей насчет моего «Порше девять-одиннадцать».

Мама машет рукой, золотые браслеты на ее запястье звенят.

– Ты никогда не отреставрируешь это старье. Оно стоит в гараже с тех пор, как Мелроуз исполнилось двенадцать.

Моя мать любит все новенькое и блестящее. Мой отец любит свою жену, свою дочь и все, что напоминает ему о его счастливом детстве – в том числе и этот «Порше», такой же, какой был у моего деда, когда папа был маленьким.

– Когда-нибудь, Битс… – отвечает папа, подмигивая ей. – Когда-нибудь мы проедем по Тихоокеанскому шоссе на «Янин».

– Ты дал машине имя? – хмыкаю я.

Мама закатывает глаза, стараясь не рассмеяться.

– Конечно. Твой отец дает имена всему.

Папа ухмыляется, и я вспоминаю его дурацкую привычку давать имена белкам, которые кормятся у них во дворе, соседским котам, гуляющим на свободе, каждой машине и мотоциклу, какие у него когда-либо были. Это он назвал меня Мелроуз – и только потому, что познакомился с моей матерью на съемках «Мелроуз-Плейс», где он был ассистентом продюсера, а она работала в гримерном отделе.

Ее роскошная белокурая грива и протяжный южный выговор покорили его сердце.

«Она просто озаряла всю комнату», – постоянно говорил он.

– У Марицы и Исайи, похоже, все серьезно, – замечает мама, глядя на меня. – Мне всегда казалось, что ты остепенишься первой.

– В каком смысле? – спрашиваю я. Мама пожимает плечами.

– Не знаю. Ты старше ее и всегда все делала первой.

– На год, мама. Старше всего на год, – напоминаю я. – И вообще, мам, сейчас никто не вступает в брак в двадцать с небольшим лет.

– Когда я вижу, как эти двое постоянно смотрят друг на друга, я хочу такого же для тебя, – отвечает она с печально-задумчивой улыбкой, как будто переживает за меня и сочувствует мне. – Не могу вспомнить, когда ты в последний раз приходила с парнем.

Я тоже.

И это не случайно.

Мои родители несколько… странные для Калифорнии, если такое вообще возможно. Мама так и осталась «приезжей с Юга» и с гордостью демонстрирует свой акцент Джорджии. Длинные волосы, длинные ресницы, высокая индивидуальность. Время от времени она ведет беседы со своей подругой-экстрасенсом мисс Старлой, и в итоге убеждена, что все, с кем она встречается, были в прошлой жизни кем-то, как и она сама. Папа… это папа. Он точная копия Кевина Костнера и очень веселится, когда кто-то просит у него дать автограф или сфотографироваться с ним, и почти всегда соглашается на это. Он тоже верит в мистику, и мама убедила его, что в прошлой жизни они тоже любили друг друга, но отношения для них были запретны, и именно поэтому их любовь так пышно расцвела в этой жизни – они наконец-то могут быть вместе.

Я стараюсь не закатывать глаза, когда они красивыми словами описывают свои прошлые жизни, которые якобы увидели посредством жутко дорогих гипнотических сеансов у какого-то гуру с мировой славой, проживающего в таинственных красных горах Седоны.

Но, не считая этого увлечения мистикой, хрустальными шарами и ароматическими маслами, они хорошие люди. Просто слишком эксцентричные для того, чтобы представлять их кому-то, с кем у меня нет серьезных отношений, вот почему я не спешу кого-то знакомить с этим бродячим цирком Битси и Рэнда Клейборн.

В кухне звенят сразу два разных таймера, и мама бросается помогать бабушке, которая настаивает, что помощь ей не нужна. Все та же старая песня, все тот же старый танец.

– Как у тебя с работой, Мел? – спрашивает папа. – Что-нибудь наклевывается?

Я качаю головой, глядя на белые пионы, стоящие в вазе передо мной.

– Ни одного приглашения, хотя я бегаю по прослушиваниям как ошпаренная.

– У тебя… э-э… все в порядке? – спрашивает он, склоняя голову и пристально глядя через всю комнату на мою мать, деловито хлопочущую у стойки. Я знаю, о чем он спрашивает.

– Да, пап, – отвечаю я.

В моей семье не принято баловать выросших детей или давать им что-то бесплатно. Мы все рвали жилы, чтобы получить то, что у нас есть – кроме, пожалуй, мамы… она просто удачно вышла замуж. Но бабушка добилась всего сама. Дед добился всего сам. Мои отец и дядя добились всего сами. Марица намерена открыть собственное пиар-агентство, как только закончит колледж. И я отказываюсь нарушать эту традицию.

– У меня осталось еще достаточно денег за съемки для «Lifetime», – говорю я, хотя это наполовину ложь. Деньги иссякают быстрее, чем я планировала, несмотря на тот факт, что я веду до отвращения экономный образ жизни. Свидания с богатыми мужчинами, которые водят меня в дорогие рестораны, – единственный способ оценить интерьер «Koi» или «Spago», а когда я не ужинаю за чей-то счет, я питаюсь дома – овсяными хлопьями или тостами с авокадо, чем подешевле. – У меня всё в порядке.

Пока что.

Он протягивает руку через стол и кладет ладонь поверх моей, потом мягко улыбается мне, отчего возле его синих глаз появляются мелкие морщинки.

Мама и бабушка ставят на стол еду, и я достаю из буфета тарелки и столовые приборы.

– Знаешь, Мелроуз, я хотела тебе сказать… моя хорошая подруга Шер всегда говорила, что мужчины – это роскошь, а не необходимость, – заявляет бабушка, помахивая в воздухе деревянной сервировочной ложкой. – И я совершенно с ней согласна.

Я смеюсь про себя. Иногда бабушка бывает так внезапна!

Она указывает ложкой на меня, выгибая подведенную бровь.

– Так что не тревожься о том, насколько счастлива твоя кузина, насколько сильно она влюблена и всё прочее в том же духе. Ты – это ты. – Она улыбается и садится во главе стола. – Битси, передай мне перечную мельничку, пожалуйста.

Бабушка подмигивает мне, потому что понимает меня.

Она единственная, кто когда-либо понимал меня по-настоящему.

Мы с ней единомышленницы.

Мы обе любим драматическое искусство, известные фильмы и все, что относится к золотым годам Голливуда.

Многие люди любят своих бабушек, но я люблю свою больше.

* * *

Когда я возвращаюсь от бабушки, Саттер толкает по двору газонокосилку.

Он без рубашки.

И без футболки.

Я паркую свою машину на подъездной дорожке и смотрю, как его загорелое тело блестит на предвечернем солнце. Мой взгляд скользит по рельефным мышцам его торса, отмечая, как они вздуваются и перекатываются с каждым шагом, с каждым толчком.

На одну безумную минуту я задумываюсь о том, каково было бы провести по ним ладонями, коснуться его горячей плоти, ощутить вкус его губ на своих губах, почувствовать вес его тела, прижимающий меня к постели и вынуждающий подчиниться…

Выдернув ключи из зажигания, я отбрасываю эти дурацкие грезы и прохожу в дом.

Я схожу с ума.

Я действительно схожу с ума.

Он был добр ко мне один раз. Один-единственный раз.

И вот я уже вся размякла.

Во имя всего святого, мне нужно прийти в себя.

Глава 14

Саттер

Я выхожу из душевой кабины и ладонью протираю запотевшее зеркало. Мало что ощущается так приятно, как прохладный душ после часовой работы во дворе, когда смываешь пахучие травяные брызги с горячей от солнца кожи.

Сегодня у меня свидание – то, которое я предвкушал всю неделю. Оно включает в себя упаковку из шести банок ледяного пива, доставленную на дом пиццу с максимальным количеством мясного топпинга и матч «Голден Сттейт Уорриорз» против «Кливленд кавальерс».

Обмотав вокруг пояса полотенце, я направляюсь в свою комнату, чтобы переодеться, а потом спускаюсь вниз, где находится единственный телевизор в доме. Эта моя «малютка» – семьдесят дюймов по диагонали – в следующую пару часов будет звездой моего личного шоу.

Но есть одна проблема.

На диване примостилась Мелроуз. Она читает глянцевый журнал и иногда одним глазом посматривает на экран, где идет какое-то тупое реалити-шоу.

Меня окатывает волна жара, кулаки сжимаются сами собой.

Я не то чтобы злюсь на саму ситуацию… просто не хочу быть абсолютным моральным уродом.

– А, привет. – Заметив, что я стою в дверях, она поднимает взгляд от журнала.

– Ты… э-э… смотришь это? – Я указываю на экран, где ботоксная дамочка с перекачанными губами визжит от радости, потому что муж купил ей на день рождения золотистый «Бентли».

Мелроуз улыбается.

– Да, это мое маленькое грешное удовольствие. Я знаю, что это ужасно, но это единственная передача, которую я неизменно смотрю. Сегодня показывают сразу две серии, так что я залипла на него. Из-за переезда и всего прочего я пропустила последнюю пару недель.

Она смотрит на экран, где какая-то блондинка говорит гадости о некой англичанке, которая выпила лишнего на дне рождения ее мужа и опрокинула праздничный торт за две тысячи долларов.

«Черт, я уже ничего не понимаю. Кто вообще смотрит подобное сахарное дерьмо?»

Мелроуз, словно загипнотизированная, взирает на это безумное шоу. Я не смог бы оторвать взгляд ее прелестных глаз от экрана, даже если бы попытался.

Я беру из холодильника пиво, возвращаюсь в гостиную, опускаюсь в кресло и достаю свой телефон. Игра началась пять минут назад, но если я буду постоянно обновлять сайт с новостями спорта, то, по крайней мере, смогу следить за счетом, пока не найду цивилизованный способ заполучить обратно свой телевизор.

Мелроуз тянется за очередным журналом из стопки, лежащей на кофейном столике, на мгновение в вырезе узкого белого топика на лямках показывается ложбинка между грудями. Мелроуз как-то ухитряется в равной степени уделять внимание и происходящему на экране, и глянцевому изданию, лежащему у нее на коленях.

Глядя на нее, я покачиваю ногой и обкусываю ноготь.

– Как ты можешь одновременно читать и смотреть телевизор?

Она гордо улыбается, словно полагает, что у меня это вызывает восхищение, а не раздражение.

– Не знаю. Просто могу, и всё.

Выдохнув, я устраиваюсь в кресле поудобнее и опираюсь лбом о ладонь, мысленно напоминая себе, что не следует быть козлом. Она не только узурпировала мой телевизор, она еще и заняла мое любимое место на диване – мое «место удачи».

«Уорриорз» всегда выигрывают, когда я сижу там.

Я беру пиво и отхлебываю большой глоток. Потом второй.

– Да, кстати, – говорит Мелроуз, оглядываясь на меня. – У моей бабушки проблемы с электрическим атвоматом. Тебе совершенно не обязательно этим заниматься, но я просто подумала: может быть, ты не против как-нибудь взглянуть на него? Она очень избирательна насчет того, кого впускать в свой дом, но я сказала ей, что ты клевый.

Не то чтобы я мог сказать «нет», если она уже подписала меня на это…

– Да, конечно, – бормочу я, обновляя вкладку в браузере и снова проверяю счет. «Кавальерс» уже впереди на десять очков.

«Черт побери!»

Я собирался заказать пиццу, но неожиданно потерял аппетит.

Мелроуз откладывает журнал в сторону, встает и потягивается. Когда она поднимает руки над головой, край ее топика задирается, оголяя нежную кожу живота и выступающую левую косточку таза.

Мое предательское сознание немедленно уведомляет меня, что моя рука отлично легла бы на ее бок чуть выше этой косточки, и член отвечает пульсацией.

Пару секунд спустя Мелроуз проходит между креслом и диваном и скрывается в кухне.

Глядя на пульт, я размышляю, взять его или нет. Все равно это моя собственность. Мелроуз даже не спросила, можно ли ей воспользоваться этой собственностью. И кто бы что ни говорил, я не верю, что можно одновременно читать и смотреть телик.

Проходит минута, потом вторая, а она все не возвращается.

– На хрен, – говорю я, протягиваю руку к кофейному столику и беру пульт. Не тратя времени, я набираю два-три-семь, и через мгновение на огромном экране уже идет игра – как и должно быть.

А потом я занимаю место, где сижу всегда.

Это потрясающе – все напряжение сразу уходит.

Выдохнув, я устраиваюсь на упругом диване и перекидываю ногу через подлокотник, сосредоточившись на игре. Ситуация выглядит не особо хорошо для «Уорриорз», но идет только первая четверть матча, игра началась совсем недавно. Наверное, они просто небрежничают, позволяя «Кавальерс» измотаться, чтобы во второй половине игры показать, кто тут главный.

– Эй! – Мелроуз возвращается в гостиную и хмурится, увидев меня на диване. – Это мое место!

Она окидывает взглядом разбросанные вокруг меня журналы, один из которых сейчас служит подставкой для моего пива.

– Ты ушла. – Я не смотрю на нее – только на экран.

– Нет. Я ходила на кухню, чтобы попить, зарядить свой телефон и налить Мёрфи воды. Я еще не закончила тут. – Краем глаза я вижу, как она упирает руку в бок. – Саттер, не смей меня игнорировать.

Я подаюсь вперед, упираюсь локтями в колени и стараюсь не сгрызть то, что осталось от ногтя большого пальца на моей правой руке. При этом я упорно не отрываю взгляд от экрана.

– Саттер! – повторяет она еще настойчивее и громче.

– Погоди, погоди, погоди. – Я поднимаю палец, когда Клэй Томпсон забрасывает в корзину перехваченный у противника мяч, завоевывая три очка. – Вот так!

Я вскакиваю с дивана, вскидываю кулак в воздух и, пока идет рекламная пауза, иду на кухню, чтобы взять еще пива… и практически сразу же по возвращении осознаю, что это было огромной ошибкой.

«Не знаю, почему она сказала, будто ей нравится эта сумочка от «Шанель», хотя на самом деле это не так, – вещает англичанка, чье лицо занимает весь огромный экран. – Меня это не обидело бы. Если тебе что-то не нравится, честно скажи об этом, ради всего святого. Но если она не могла быть честной даже в том, что касалось ее свадьбы, следует ли ждать честности в отношении сумочки, верно, дорогая?»

Женщина смеется, трепеща огромными накладными ресницами, и отбрасывает за спину блестящие темные волосы.

Взглянув на Мелроуз, я обнаруживаю, что она свернулась в уголке дивана, сжимая в наманикюренных пальчиках пульт и положив раскрытый журнал на грудь.

– Итак, мы опять? – Я ставлю пиво на кофейный столик и упираю руки в бока с такой силой, что ногти впиваются в кожу. – Мы действительно это делаем?

– Делаем что? – Она морщит нос. Может она и актриса, но я вижу, что сейчас она притворяется дурочкой. Я вздыхаю, но не отступаю.

– Сейчас по другому каналу идет игра. Очень важный матч. И я пропускаю его из-за этого.

– Разве в твоей комнате нет телевизора? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я. – Это мой телевизор. Единственный в доме. Наверняка твое шоу для домохозяек будут повторять на неделе. А вот матч, который я хочу посмотреть, повторять не будут.

– Да, я проверяла, но эти серии будут повторять только в четверг, а в четверг у меня прослушивание…

– Ну да, значит, тебе не повезло, верно? – Я протягиваю руку и выхватываю у нее пульт.

У нее отвисает челюсть, а я падаю в кресло и переключаю телевизор на нужный канал.

«Кавальерс» снова ведут в счете.

Видит бог, эта девушка приносит мне неудачу.

Мелроуз отбирает пульт обратно.

– Тебе что, двенадцать лет?

– Нет, не двенадцать. Просто я хочу посмотреть баскетбол по своему телевизору.

– Может быть, вы с Ником так и улаживали вопросы, но со мной так не выйдет, – заявляет она. – Тебе нужно было просто вежливо попросить, и я бы, может быть, подумала над этим. Вместо этого ты совсем обнаглел, и поэтому смотреть свою дурацкую игру не будешь.

Я тянусь за пультом, но она прячет его за спину, так, что я не могу достать, а потом переключает канал.

Я встаю и нависаю над ней.

– Слушай, отдай пульт.

Она поудобнее устраивается на диване – моем диване! – и устремляет взгляд на экран.

– Не смей игнорировать меня, – говорю я. – Слушай, хватит играть в эту дурацкую игру. Мы оба – взрослые люди. Это просто нелепо.

– Ты совершенно прав, Саттер, – отзывается она, по-прежнему не сводя глаз с англичанки на экране – та деловито выгуливает своего померанского шпица. – Это нелепо.

– И? – спрашиваю я, снова упирая ладони в бока.

– И в качестве единственного решения этого мелкого спора ты можешь пойти в тот спорт-бар на углу и посмотреть свой матч там.

– То есть?

– Я не могу пойти туда и попросить их включить для меня канал «Bravo», – поясняет она. Я понимаю, что она права, но это не отменяет тот факт, что ее шоу повторяют по телику постоянно и могут даже поставить в программу по запросу зрителей, а вот игру показывают только в прямом эфире и только один раз.

Сжав двумя пальцами переносицу, я делаю глубокий вдох, потом выдыхаю.

– Слушай, ты не мог бы отойти чуть в сторону? – спрашивает она, взмахивая рукой и щурясь. – Ты загораживаешь экран.

Я не двигаюсь с места.

Я продолжаю стоять, где стоял, размышляя, не следует ли мне прибегнуть к низкому трюку – то есть пасть на колени и молить ее отдать мне пульт.

При мысли о том, что я пропускаю сражение между Карри и Томпсоном, моя кровь превращается в лаву, а сердце проламывает грудную клетку.

– Боже, ладно. – Мелроуз поднимается и швыряет пульт на диван. Он несколько раз подпрыгивает, прежде чем упасть на пол. – Если ты собираешься и дальше торчать здесь, словно грустный щеночек, я все равно не смогу посмотреть шоу, так что забирай.

Я оскорбленно поворачиваюсь.

– Я не похож на грустного щеночка.

Мелроуз смеется в нос, уголки ее полных губ приподнимаются.

– Ужасно похож.

Фыркнув, я делаю шаг к ней. Как бы сильно мне ни хотелось посмотреть матч, сейчас это выглядит как утешительный приз, подарок из жалости. Совсем не то, что завоевать его в честной борьбе – складывается впечатление, что она просто уступает мне, как усталая мать уступает ребенку, который непременно требует на обед «бигмак» и сырные палочки.

– Ты что, не собираешься смотреть игру? – спрашивает Мелроуз, указывая на пульт, который лежит на деревянном полу кнопками вниз.

Вот-вот будет перерыв между таймами, и это значит, что у меня достаточно времени на то, чтобы отстоять свою позицию – прежде чем она уйдет в свою комнату, закроется там и начнет готовиться к прослушиванию, переписываться с Ником или чем она там еще занимается.

– Ты знаешь, что я тебя троллю. – Мелроуз подмигивает, запускает пальцы в свои белокурые волосы и собирает пряди в неаккуратный пучок на макушке. Сдвинув резинку с запястья, она закрепляет ею пучок, и подол ее топика опять задирается, открывая загорелый живот. Мой взгляд вновь задерживается на этом великолепном зрелище, и тело предает меня, а потом Мелроуз деловито одергивает топик. – Боже, ты можешь не таращиться на меня хотя бы пару секунд подряд?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты совсем не умеешь врать. – Она закатывает глаза. – Тебе никто никогда не говорил, что, когда ты врешь, у тебя дергается кончик носа?

Мне ужасно хочется наказать ее за эти слова – наказать поцелуем. Провести пальцем по этим пухлым губам, заставив их умолкнуть. Я бы подождал, пока она не растает, не сдастся мне полностью – а потом ушел бы, оставив ее жаждать продолжения.

Вот это было бы наказание.

– Почему ты так смотришь на меня? – спрашивает она. Я перевожу взгляд с ее губ на ее невозможно синие глаза.

– Просто думаю.

– О чем? – интересуется она. – Не то чтобы мне хотелось знать…

– Ты не хочешь этого знать, – подтверждаю я. Она складывает руки на груди.

– У тебя грязные мысли на мой счет. Я это вижу – ты таращился на мои губы с совершенно отрешенным видом.

На секунду я теряю дар речи.

– Я же говорила, что умею читать людей, – говорит она. – Понимание языка тела – часть моей работы.

– Отлично. – Я сжимаю пальцы рук, все еще упирающихся в бока. – Ты хочешь знать, о чем я думал? Я думал о том, чтобы поцеловать тебя. Но не делай поспешных выводов – ты мне не нравишься. Ничего подобного. Я просто считаю тебя офигенно сексуальной, несмотря на то что ты – самая большая заноза в моей заднице, какую…

Мои слова заглушает поцелуй.

Нет.

Нет-нет-нет.

Это было должно случиться совсем не так.

Губы у нее мягкие, словно кашемир, а рот на вкус, словно клубничная жвачка. Колени у меня слегка ослабевают, и мне кажется, что я не смог бы перестать целовать ее, даже если бы попытался.

Моя ладонь охватывает ее подбородок снизу, пальцы второй руки зарываются в волосы у нее на затылке.

Нежный стон срывается с ее губ, когда она закидывает руки мне на плечи и прижимается ко мне всем телом – таким мягким!

Я веду ладонями по ее бокам, обхватываю ее ягодицы, и мы, пошатнувшись, делаем шаг к дивану и падаем на упругие кожаные подушки. Мелроуз забирается ко мне на колени, отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, и снова приникает губами к моим губам. Мой стояк усиливается, когда она трется бедрами и ерзает. Мой разум изо всех сил пытается отговорить меня от этого, но все остальное требует взять ее прямо здесь, прямо сейчас, потому что я еще никогда в жизни не испытывал такого возбуждения.

– Чтоб ты знал, я тебя терпеть не могу, – шепчет она мне в перерывах между жадными поцелуями. – Тебе повезло, что ты такой горячий.

– Это более чем взаимно. – Я подцепляю край ее топика, сдираю его через голову, и она проделывает то же самое с моей футболкой.

Этот поезд уже отошел от станции, и теперь его не остановить.

Расстегнув ее лифчик, я обхватываю ладонями ее мягкие груди, а потом приникаю ртом к дерзко торчащему соску и обвожу его языком. Мелроуз запускает пальцы в мои волосы, а потом вцепляется в них, словно злясь на себя за то, что желает этого.

Мой член пульсирует, и я тянусь к ее джинсовым шортам, расстегиваю пуговицу и стягиваю их – а вместе с ними и ее кружевные трусики. Когда она снова оседлывает мои бедра, сладкий запах ее возбуждения наполняет мои легкие, вызывая неудержимое желание попробовать эту сладость на вкус.

Привстав, я укладываю Мелроуз на спину, опускаюсь между ее бедер и провожу пальцем между влажными складочками ее плоти. Она втягивает живот и делает судорожный вдох. Миг спустя мой язык уже скользит по ее промежности, ощущая неповторимый вкус – а Мелроуз извивается при каждом моем движении.

Полчаса назад я и мечтать не мог о подобном развитии событий – но вот, вопреки всем шансам, мы это делаем.

Она – мерцающее пламя, которого я просто должен коснуться, даже если прекрасно знаю, что обожгусь. Огонь горяч и непредсказуем, но иногда человек жаждет этого жара. Нуждается в этом жаре.

Я наслаждаюсь Мелроуз, словно своей последней трапезой в этой жизни, мои ладони ползут вверх по ее телу, исследуя каждый изгиб, пока не останавливаются на ее округлых грудях. Я мог бы оставаться в таком положении всю ночь, ощущая на языке ее медовый вкус, а в гортани – неотразимый запах ее возбуждения, чувствуя, как покоряется ее тело… но мой член с каждой секундой становится все тверже, а терпение никогда не было мне присуще. Приподнявшись, я хватаю с кофейного столика презерватив и расстегиваю свои джинсы.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спрашиваю я, прежде чем разорвать фольгу зубами.

Мелроуз проводит ровными белыми зубами по алой, словно роза, нижней губе и исступленно кивает.

– Может, я свихнулась… но я этого хочу.

Содрав с себя джинсы и «боксеры», я надеваю презерватив, потом сажусь на диван и беру ее за руку. Притянув Мелроуз к себе, я обхватываю ее голову ладонями и привлекаю ближе. Она медленно, по дюйму, опускается на мой член.

Беру обратно все, что я говорил о том, будто женщины идеальны снаружи и уродливы внутри… Мелроуз и внутри безупречна. Мягкая, влажная и тугая.

Коснувшись губами ее губ, я кладу ладони ей на бедра – они движутся кругами, приподнимаются и опускаются, и с каждым разом она принимает меня все глубже. Я хочу заполнить ее до последнего дюйма, взять ее так глубоко и сильно, как только смогу.

– Резче, – шепчу я ей на ухо, в то время как мои пальцы осторожно сжимают ее нежную кожу. – Как будто ты терпеть меня не можешь.

Запрокинув голову, Мелроуз скачет на моем члене, ее груди подпрыгивают при каждом толчке. Если бы я знал, что с ней будет так потрясающе, я, наверное, повел бы себя несколько иначе при нашей первой встрече.

Все эти соседско-половые отношения получились сложными, неловкими и запутанными, но ради нее я готов простить и это.

Я поддеваю пальцем ее подбородок, так, чтобы ее пухлые губы оказались рядом с моими губами, и снова наслаждаюсь клубничным вкусом ее ротика.

На экране идет матч – третий период, но впервые в жизни ни Карри, ни Томпсон меня не волнуют, потому что сейчас все мое внимание посвящено только Клейборн.

Глава 15

Мелроуз

Утром в понедельник я сижу в кофейне «Riverwalk», обхватив ладонями чашку с кофе. С минуты на минуту должна прийти моя кузина Марица, и это хорошо, потому что мне нужно отвлечься – я никак не могу перестать вспоминать о вчерашнем безумии, случившемся в гостиной.

Сегодня утром, когда я проснулась, Саттер уже ушел на работу.

И хотя мне следовало бы понимать, что переспать с ним вчера вечером была нелучшая идея и что это потенциально может усложнить все, но я не могу не думать, как хорошо это было.

Нет.

«Хорошо» – это слишком слабое описание. Слишком общее.

Потрясающе? Невероятно? Безумно? Крышесносно?

Прошлый вечер заслуживает миллиона смайликов с сердечками в глазах и поднятыми большими пальцами.

В отличие от большинства мужчин в возрасте от двадцати до тридцати лет, он на самом деле знал, что делать. Он не обращался со мной, как с надувной куклой, не избегал смотреть мне в глаза. Он не отвалился и не захрапел сразу же после того, как все закончилось. Вместо этого мы просто бухнулись друг на друга, и он прижал меня к себе – не романтически, а скорее расслабленно, словно говоря «это было так хорошо, что я не могу пошевелиться, поэтому я просто обниму тебя».

Не хочу слишком захваливать его, но, возможно, это лучший любовник, какой у меня когда-либо был…

Конечно, я ни за что ему об этом не скажу. Он и так слишком высокого о себе мнения.

И кто знает, может быть, все дело в том, что мы друг другу не нравимся, а значит, не было необходимости производить друг на друга впечатление? Мы просто сошлись, повинуясь природной тяге друг к другу, словно первобытные, примитивные создания.

Чистый, не отягощенный социальными условностями секс.

Я отпиваю кофе, колокольчик на входной двери кафе звякает, и появляется моя кузина. Она улыбается и стягивает с носа огромные солнечные очки. Она протягивает руки в мою сторону, ее пышные волнистые волосы упруго подрагивают, ниспадая ей на плечи. Я встаю и заключаю ее в объятия. Мы обе – единственные дети своих родителей, и она – единственная моя двоюродная сестра по отцовской линии. В каком-то смысле мы скорее родные сестры, чем кузины.

Странно встречаться с нею лишь время от времени, в то время как мы привыкли видеться каждый день, но одновременно мне кажется, что мы обе жили в гостевом домике нашей бабушки уже целую жизнь назад.

– Так что нового? – спрашивает она, заказав кофе и усевшись за столик.

– Всё по-старому, – отвечаю я, делая очередной глоток из своей чашки. – Бегаю по прослушиваниям, как укушенная. На самом деле, прямо отсюда отправляюсь на очередное – какая-то реклама таблеток от головной боли, которую нашел мой агент.

– Все еще посещаешь курсы?

– Как обычно. Нужно оттачивать мастерство, – отвечаю я, подмигивая. И это правда. Если бабушка чему и научила меня, так это тому, что следует оставаться скромной и не допускать даже мысли о том, что твой талант достиг своего пика. Насколько бы крутой ты себе ни казалась, всегда можно стать лучше.

– А как у тебя дела с соседом?

Я закатываю глаза и чувствую, что мои губы растягиваются в улыбке, но я решительно подавляю эту улыбку и опускаю взгляд.

– Что? – спрашивает она. – Что означает эта гримаса?

– Ничего. – Я прищуриваюсь.

– Неправда. Ты состроила гримасу. Что это значит? Что происходит?

– Ничего, – говорю я твердо, как будто это может придать веса моим словам. – Он просто меня раздражает, и я подумала кое о чем, что он сделал, и это меня насмешило.

– Чем он тебя раздражает? И что такого он сделал?

– Просто… он просто… я не знаю.

Марица подается ближе ко мне.

– С чего это ты вдруг начала путаться в словах? Это на тебя не похоже.

– Ты застала меня врасплох, – объясняю я.

– О боже, ты с ним переспала! – Она прикрывает рот рукой, подавляя смех.

– Что? С чего это ты вдруг пришла к такому выводу?

– С того, что я знаю тебя и вижу такие вещи. То, как ты себя ведешь… у тебя все на лице написано, – отвечает она. Может, она и не питала желания стать актрисой, но наша бабушка и ее научила тому, как читать людей.

«Это ценное для жизни умение», – всегда говорила Глория Клейборн.

Я покачиваю чашку в ладонях.

– Это всего лишь один раз. И второго, скорее всего, уже не будет.

Я все равно не смогла бы солгать Марице. Она отлично знает язык моего тела. Она знает, в каких ситуациях я подергиваю бровями, морщу нос или слишком часто посматриваю влево.

– Ты живешь в одном доме с ним… сколько? Неделю или две?

– Знаю, знаю, – отмахиваюсь я.

– Тебе не кажется, что это усложняет ситуацию? Вам предстоит прожить под одной крышей еще примерно полгода, верно?

– Да, – соглашаюсь я. – Ты сейчас озвучиваешь то, о чем я уже думала. Не надо читать мне лекций.

– Я не читаю лекции, – возражает она. – Просто это на тебя не похоже, и я вроде как заинтригована. Как такое могло случиться? Ты же ненавидишь случайный секс.

Я качаю головой.

– Мы поспорили из-за пульта переключения телевизора, и одно привело к другому.

Она склоняет голову набок.

– Вы поспорили из-за пульта от телевизора, а потом занялись сексом? Вот так сразу?

– Я понимаю, как это звучит. – Я обвожу взглядом кофейню, выискивая что-то, на что можно отвлечься, или кого-нибудь знакомого, чтобы можно было встать и подойти к нему поздороваться. – Кстати, как у тебя с Исайей?

Это в лучшем случае неловкая попытка сменить тему, но мне все равно. Мне нужно переключить разговор на что-то другое. Я не хочу говорить о том, о чем не могу перестать думать с того момента, как оно случилось. Я все еще пытаюсь понять, что это значит и к чему это может привести, но не могу этого сделать, когда кузина обрушивает на меня по миллиону вопросов в минуту.

Она делает глубокий вдох, потом выдыхает.

– Он снова улетает в командировку через несколько недель, поэтому мы пытаемся проводить вместе как можно больше времени.

– Ну, разве в этом есть что-то новое? – хмыкаю я, снова обхватывая чашку ладонями и с облегчением думая, что попытка сменить тему удалась. – Вы и так постоянно неразлучны.

На ее губах появляется глупая улыбка, словно у влюбленной девушки-подростка.

– Да, наверное, так и есть.

Марица просто вся светится – так было с самого момента появления этого парня в ее жизни. Я никогда не видела, чтобы настолько разные люди так хорошо подходили друг другу. Честно говоря, они делают друг друга лучше, и я искренне рада за них обоих.

– Как твоя учеба? – спрашиваю я.

– Все так же. Ах да, бабушка тебе не говорила? Я наконец-то ушла из «Брентвудского блинчика и кофе», – сообщает она. – Эпоха завершена. Буду скучать по своим коллегам, но не буду скучать по спорам с каждым первым посетителем, который считает, будто ему нужно больше одного блинчика, а правила для него не писаны.

– Этого я никогда не понимала, – говорю я.

Мы допиваем свой кофе, сплетничая о бабушке и ее новом «друге», который присылает ей цветы каждую пятницу, отчего она хихикает, словно застенчивая школьница. С тех пор, как мы обе съехали из гостевого домика, этот «друг», похоже, стал чаще захаживать к бабушке в гости. По крайней мере, так Марице сказала одна из бабушкиных соседок.

Спустя некоторое время я смотрю на часы и вздыхаю:

– Мне пора. Нужно еще выгулять Мёрфи и приготовиться к прослушиванию.

Марица встает из-за стола и делает шаг ко мне, протянув руки. Когда мы обнимаемся, моя макушка оказывается где-то на уровне ее подбородка, напоминая мне, что я всегда буду завидовать ее росту. Нечестно, что бог одарил такими длинными ногами ту, кому от них нет никакого прока.

Когда, вернувшись домой, я паркую машину, то замечаю, что пикап Саттера стоит на подъездной дорожке. И это странно, потому что днем он никогда не бывает дома.

Я захожу в дом и вижу, что он валяется на диване, глядя новости баскетбола по телевизору и одновременно листая что-то на телефоне.

– Почему ты дома? – спрашиваю я, вешая сумочку на спинку кресла.

– Мы как раз ждем приезда инспекции. Пока город не одобрит выполненную нами работу, мы не сможем продолжать, – объясняет он, не отрывая взгляда от экрана.

У меня еще есть в запасе несколько минут, поэтому я усаживаюсь напротив него.

– Значит, ты так и будешь торчать здесь весь день?

– Ага. – Он закидывает руки за голову.

– У меня сегодня прослушивание, – сообщаю я. Я уверена, что моя болтовня раздражает его, но я проверяю, пытаясь понять: действительно ли он груб со мной или мне просто мерещится? Может быть, он из тех мужчин, которые сперва трахнут тебя, а потом притворяются, будто ничего не было? – Но перед тем, как ехать туда, мне нужно выгулять Мёрфи, так что… – Я внимательно смотрю на него.

– Яс… но, – отзывается он, словно не понимая, почему я говорю ему все это.

Не то чтобы я ожидала, что мы станем лучшими друзьями после того, как переспали друг с другом. Но неужели ему так трудно быть немного общительнее?

Откашлявшись, я наклоняюсь вперед.

– Так что… насчет прошлой ночи?

Он переводит на меня взгляд.

– А, так мы не собираемся притворяться, будто ничего не случилось?

Я качаю головой, лишившись дара речи.

– Ты урод. – Я встаю и сердито встряхиваю волосами. Я зла не на него, а на себя. Мне следовало знать. Следовало доверять своей интуиции.

Конечно. Его поцелуи были жаркими, а его прикосновения зажгли во мне такое пламя, о существовании которого я и не подозревала, но мне следовало остановиться, прежде чем это зашло слишком далеко.

Я идиотка.

Это официальное заявление.

– Я не собиралась поднимать из-за этого шум, но мне казалось, что раз уж мы живем вместе, то, вероятно, следовало обсудить случившееся. Или, по крайней мере, вести себя по-взрослому и признать, что это случилось.

– Хорошо. Это случилось. И о чем тут говорить?

Я пожимаю плечами.

– Ни о чем, я полагаю. Или, может быть, о том, что это не повторится.

Саттер ухмыляется.

– Я серьезно, – говорю я.

– Знаю, что ты серьезно. Вот почему это ужасно смешно.

– Если бы я знала, что ты так к этому отнесешься, этого вообще не произошло бы, – говорю я ему. Я не понимаю мужчин. Как они могут быть такими горячими и холодными одновременно и при этом иметь наглость утверждать, будто это мы горячие и холодные разом.

Несомненно, Саттер получает приз в конкурсе хладнокровных и бессердечных мерзавцев.

– И на этом разговор окончен. – Я поднимаюсь в свою комнату и подхожу к вольеру Мёрфи. Я как раз сижу на корточках перед дверцей, отпирая тугой засов, когда дверь моей комнаты распахивается.

Я оборачиваюсь и вижу Саттера, стоящего в дверном проеме.

– Ты не можешь вот так врываться сюда. – Я выпрямляюсь, сложив руки на груди и чувствуя, как колотится сердце. Я не могу дышать: он смотрит на меня, словно лев на мышь, и я не могу удрать, потому что он хочет меня.

– Мне кажется, единственная причина, по которой ты решила поговорить о случившемся, – это то, что ты хочешь повторения, – заявляет он.

– Ты заблуждаешься.

Но, может быть, в этом есть крошечная крупица правды…

– Отлично, Мелроуз. Давай поговорим об этом. – Он делает шаг ко мне, сунув руки в карманы и приподняв плечи, на губах его играет улыбка. – Тебе понравилось, верно?

В горле у меня на миг встает комок, но я сглатываю его.

– Да.

– Мне тоже. Ты считаешь, что я чертовски горячий парень, верно?

Я киваю.

– Это взаимно, – продолжает он. – Но ты терпеть меня не можешь.

– Вот именно.

Я обнаруживаю, что почему-то прижимаюсь спиной к стене, а Саттер стоит так близко, что опьяняющий, древесный запах его лосьона после бритья наполняет мои легкие.

– Так что нам с этим делать? – спрашивает он. Я снова сглатываю ком в горле, когда его пальцы поддевают мой подбородок, так, что мои губы оказываются на одном уровне с его губами.

Жар у меня между бедер усиливается, и я пытаюсь дышать, борясь с предвкушением. Сцены прошлой ночи всплывают у меня в памяти, словно яркие вспышки: то, как его кожа соприкасалась с моей кожей, то, как его член все глубже и глубже погружался в меня…

Саттер чуть наклоняет голову, едва-едва касаясь губами моих губ.

Он меня дразнит.

– Мне нужно готовиться к прослушиванию, – ухитряюсь выдавить я в те микросекунды, что отделяют нас от умопомрачительного поцелуя.

Расстояние между нами увеличивается, но ненамного, и от прикосновения его пальцев к моим бедрам по коже у меня бегут мурашки.

– Очень жаль, – говорит он низким, гортанным голосом, глядя мне в глаза. – Что ж, удачи тебе на прослушивании.

А потом он уходит.

Глава 16

Саттер

Входная дверь открывается и захлопывается, Мелроуз умчалась на прослушивание с горящими щеками и диким взглядом. А я остался, все еще чувствуя на языке сладкий вкус ее губ.

Она меня уничтожит.

С того момента, как открылся этот ящик Пандоры, я уже не владею собой – впервые в жизни.

И все же, если не принимать во внимание ее невероятную, неотразимую сексуальность, мы не можем допустить, чтобы это продолжалось. Она огонь, а я – бензин, и если пока только сыплются искры, то вскоре неминуемо вспыхнет пожар, а из подобных ситуаций никогда ничего хорошего не получается.

Нам нужно установить границы и дистанцию, прежде чем мы оба совершим какую-нибудь глупость, о которой потом пожалеем.

Как только шум мотора ее машины затихает в отдалении, мне на телефон приходит сообщение. Отчасти я ожидаю, что это от нее. Может быть, несколько знаков вопроса или, я не знаю, «спасибо» за мое сексуальное предложение мира.

Но это от моего младшего брата.

ТАККЕР: Папа снова пьян. Бросает и ломает вещи. Дерется с Рондой.

Я запускаю пальцы в волосы и тяжело вздыхаю, потом начинаю набирать ответ:

Я: Собери какую-нибудь одежду. Я приеду через час.

В подростковые годы мне приходилось видеть достаточно пьяных выходок и взрывов ярости со стороны отца. Может быть, я и был тогда слишком злоязыким стервецом, но Таккер – чертов святой, и он не заслуживает этого.

Поскорее бы настал июль.

Моя аренда этого бунгало истекает в июне, а потом я намерен поискать жилье на двоих – для меня и него. Дать ему ту жизнь, которую он заслуживает.

Я должен посвятить свою жизнь благополучию Таккера – не только потому, что он мой брат и единственный человек в этом мире, который мне небезразличен, но и потому, что он глухой по моей вине.

Глава 17

Мелроуз

Сегодня у меня свободный день, но отдохнуть не получится. У меня список насущных дел длиной в милю, начиная с покупки овощей, стирки и выбора нового постельного белья. Мне надоело спать на застиранных простынях Ника, и одному богу ведомо, какие жидкости въелись в их истертую ткань.

Я иду на кухню, чтобы сделать себе чашку травяного чая. После вчерашнего прослушивания я встретилась с Аэрин, мы вместе поужинали и выпили, и я вернулась домой как раз вовремя, чтобы посмотреть новую серию «Домохозяек». Каким-то образом я ухитрилась уснуть на диване, проснулась посреди ночи, а когда встала, чтобы подняться в свою комнату, то осознала, что кто-то укрыл меня одеялом.

Похоже, Саттер сумел оживить свое холодное мертвое сердце в достаточной степени, чтобы у него возникло побуждение укрыть меня… и это очень мило, но я боюсь благодарить его за это, потому что он снова может понять это совершенно неправильно.

Проходя гостиную, я останавливаюсь, потому что вижу, что на диване лежит еще кто-то, укрывшись тем же одеялом. Заглянув за спинку дивана, я понимаю, что это мальчик-подросток. Должно быть, он чувствует мое присутствие, потому что начинает ворочаться, открывает глаза, а потом широко распахивает их, узрев, что я гляжу на него.

– Привет, – говорю я.

Мальчик молча смотрит на меня, и чем внимательнее я к нему приглядываюсь, тем сильнее понимаю, как он похож на Саттера. Те же светло-карие глаза и русые волосы, тот же пропорциональный нос и темные ресницы.

Должно быть, это его четырнадцатилетний брат, о котором он однажды упоминал.

– Хорошо выспался? – спрашиваю я.

Он по-прежнему не отвечает, только моргает.

Я неловко улыбаюсь, прежде чем пройти в кухню и начать готовить чай. Быть может, он просто нервничает в присутствии девушек? Мальчишки-подростки бывают ужасно неуклюжими и странными (если, конечно, это не Ник Кэмден).

Несколько секунд спустя Саттер выходит из своей комнаты, одергивая подол белой рабочей футболки, потом спускается в гостиную. Подняв руки, он начинает выписывать ими в воздухе круги и загогулины, и я на секунду впадаю в недоумение, но потом понимаю, что он обращается к своему брату на языке жестов.

Они обмениваются безмолвными репликами, а потом я вижу, что Саттер обозначает руками мое имя.

«Я сама могу представиться», – сигналю я.

Саттер останавливается и смотрит на меня, а его брат пристально смотрит на нас обоих.

– Ты знаешь язык глухонемых? – спрашивает Саттер, склонив голову набок.

– Мой дед по матери в старости полностью оглох. Боже, я не пользовалась этим языком лет пятнадцать. С ума сойти, я все еще его помню. – Я бы солгала, если бы сказала, что в этот момент не впечатлена самой собой, но еще больше меня впечатляет то, как смотрит на меня Саттер.

Но потом он приходит в себя, идет на кухню и заваривает себе кофе. Вернувшись в гостиную, он сигналит брату, что вернется домой к пяти часам и что тот должен ни во что не впутываться.

Как только он уходит, я беру свою чашку чая и усаживаюсь напротив лохматого подростка, который не сводит с меня глаз.

«Как тебя зовут?» – спрашиваю я жестами.

Он широко раскрывает глаза, такого же теплого медово-янтарного оттенка, как у Саттера, и сглатывает.

«Таккер», – сигналит он.

«Тебе четырнадцать лет?» – спрашиваю я.

Он кивает, сжимая и разжимая пальцы, словно мое присутствие заставляет его нервничать. Полагаю, он в том возрасте, когда парни уже начинают обращать внимание на женщин, отмечать каждое движение, каждую подробность и пытаться отогнать прочь непрошеные мысли.

«Хочешь погулять со мной сегодня?» – спрашиваю я на языке глухонемых.

Таккер отвечает неохотной полуулыбкой, потом медленно кивает и начинает что-то сигналить. Я не все понимаю, но в достаточной степени, чтобы осознать: он спрашивает меня, не могу ли я свозить его в торговый центр.

«Да, – отвечаю я, посмеиваясь. – Но только если ты сначала съездишь со мной за продуктами».

Лицо Таккера светлеет, он широко улыбается. Слава богу, с ним куда проще поладить, чем с его старшим братом.

«Давай отправимся через час», – сообщаю я ему, потом встаю и возвращаюсь в свою комнату.

Мне кажется, что это ужасно мило – то, как Саттер заботится о своем брате.

А я-то считала, что единственный, о ком он заботится, это он сам.

Должно быть, я неправильно его оценивала.

Глава 18

Саттер

С тех пор, как я приехал сюда двадцать минут назад, с лица бабушки Мелроуз не сходит улыбка. На самом деле, после завершения совершенно бессмысленного разговора «о том о сем» в рамках знакомства, я постоянно замечаю, что она прикладывает ладонь к щеке, с умилением поглядывая то на меня, то на свою внучку.

Несмотря на то что Мелроуз подписала меня на эту работу, я вроде как уже не особо и против. Накануне она по доброте душевной весь день развлекала Таккера. Когда поздно вечером я вез его домой – предварительно убедившись, что отец протрезвел, – братишка все рассказывал мне о том, какая она клевая и как весело ему было, когда она отвезла его в торговый центр и позволила заходить во все магазины, куда ему хотелось заглянуть.

– Это не должно занять много времени. – Я застегиваю на талии свой рабочий пояс.

– Мелроуз, почему бы тебе не помочь ему? – спрашивает ее бабушка, едва ли не подталкивая нас к двери, ведущей в гараж. Мелроуз морщит нос.

– Ему не нужна моя помощь. Я буду только мешать.

– Да, я справлюсь. Но я ценю вашу заботу. – Я поправляю пояс и направляюсь к распределительному щитку. Надеюсь, нужно заменить лишь пару автоматов, а не всю панель. Я занимаюсь этой фигней не бесплатно – особенно для людей, у которых больше денег, чем у бога и Билла Гейтса вместе взятых.

Держа в руке фонарик, я отключаю электричество и приступаю к работе. Пять минут спустя дверь отворяется, и из темноты проявляется силуэт Мелроуз. Я замечаю, что она что-то держит в руке.

– Извини, – говорит она. – Бабушка попросила меня отнести тебе стакан лимонада, пока лед в морозильнике не растаял.

– Я включу свет достаточно быстро, чтобы лед не успел растаять, – отвечаю я. Она подходит ближе, и я беру у нее стакан. – Спасибо.

Я делаю глоток и отставляю стакан в сторону. Он тяжелый и, наверное, дорогой. Не хочу случайно уронить его впотьмах. Насколько я понимаю, он может быть подарком от Ингрид Бергман.

– Ну что… тут всё в порядке? – спрашивает Мелроуз. – Надеюсь, ремонтировать тут не так много.

Я киваю и свечу фонариком по сторонам, отыскивая автомат, который нужно поставить на замену старому.

– Да. Я почти закончил.

– Очень мило с твоей стороны взяться за это, – говорит она. У меня возникает ощущение, что она медлит, желая подольше остаться здесь, наедине со мной. Но я не понимаю почему. Мне казалось, что в последнее время мы достаточно успешно сохраняем дистанцию, как бы трудно это ни было. – Если я тебе мешаю, я могу уйти в дом.

– Не-а. – Я проверяю следующий автомат. – Всё в порядке.

Она пристально смотрит на меня.

– Тебя это развлекает? – спрашиваю я. – Наблюдать, как я работаю?

Мелроуз закатывает глаза, пряча улыбку.

– Честно говоря, если я вернусь в дом, бабушка продолжит ворковать о том, как мило мы с тобой смотрелись бы вместе, а я не знаю, как долго я еще могу это выдержать.

– Она не то чтобы не права.

Мелроуз молчит пару секунд, словно не зная, как истолковать мою фразу. Но это правда. Вместе мы смотрелись бы чертовски хорошо.

Но этого не будет. Мы никогда не будем вместе в традиционном смысле.

В гараже темно, но я готов держать пари, что Мелроуз покраснела.

– И к тому же только что приехала моя кузина и тоже принимает участие во всей этой комедии, так что я предпочту побыть здесь.

Я тихонько хмыкаю себе под нос. Мелроуз полностью игнорирует мои слова, а значит, притворяется, будто ей нет до них дела.

– Ты не подашь мне амперметр? – спрашиваю я. – Вон там, возле твоей ноги. – Я указываю на прибор.

Секунду спустя она подходит ближе, держа в руках амперметр, и только когда я протягиваю руку за ним, я понимаю, что недооценил, насколько близко она оказалась, а она превратно истолковала мои намерения – потому что ее губы без предупреждения прижимаются к моим губам.

Я позволяю ей целовать меня и позволяю себе наслаждаться этим. А когда поцелуй завершается, я провожу ладонью по ее щеке и делаю шаг назад.

– Я не пытался тебя поцеловать. – Я беру у нее из рук прибор и поворачиваюсь к распределительному щитку.

– Откуда мне было знать? – спрашивает она высоким срывающимся голосом, тон у нее обиженный и пристыженный разом, но это звучит мило. – Я имею в виду, в тот вечер ты ворвался в мою комнату, словно дикий зверь, и…

Голос ее затихает, и я гадаю: быть может, она надеется, что ее родные не услышат этот разговор?

– Что это вообще было? – шепотом спрашивает она. Я качаю головой, сосредоточившись на автомате номер шесть.

– Это было всего лишь то, что я хотел сделать.

– В самом деле?

– А что, это должно было что-то значить для меня?

Она складывает руки на груди.

– Нет. Просто это было… внезапно.

– Да, именно. – Я смеюсь и беру фонарик.

– И это все, что ты можешь сказать на этот счет?

Я поворачиваюсь к ней, глядя ей в глаза в полумраке.

– А что еще тут можно сказать?

Она опускает руки, и они бессильно повисают по бокам. Она пристально смотрит на меня.

Она обижена? Зла? Оскорблена? Черт меня побери, если я это знаю и если меня это беспокоит. Беспокойство опасно. Беспокойство – это то, что приносит мужчинам беду.

Мелроуз задерживается еще на несколько секунд, лицо у нее непроницаемое, а потом она поворачивается, чтобы уйти.

– Мелроуз, – окликаю я ее, прежде чем она доходит до двери. Она останавливается, однако отвечает не сразу.

– Что? – Она так и стоит спиной ко мне.

– Спасибо за поцелуй… мне понравилось.

Она колеблется, потом, несколько секунд спустя, тянется к дверной ручке.

– Как только ты закончишь, нам нужно ехать обратно. Сегодня вечером у меня занятия на курсах.

А потом она скрывается за дверью.

Глава 19

Мелроуз

«Спасибо за поцелуй»? Кто, черт побери, говорит такое?

– Итак, всем разбиться на пары. По возможности, мужчины с женщинами. – Моя преподавательница актерского мастерства, Паула Пердью, скользит по классу, ее унизанные бусинами браслеты позванивают, когда она двигает руками, а воздушное платье колышется волнами при каждом шаге. Ее шелковистые белые волосы стянуты на затылке в узел, тугой и блестящий, а губы накрашены невозможно алой помадой.

Эта женщина живет и дышит драматическим искусством, и я полагаю, она хорошо видит результаты своей работы. У нее учились многие из великих: Брэд Питт, Сальма Хайек, Джордж Клуни, Шарлиз Терон, Дженнифер Лоуренс, Роберт Паттинсон…

Я пытаюсь осмыслить слова Саттера, снова и снова прокручивая их в голове. Это помогает мне забыть о стае бешеных бабочек, затрепетавших у меня внутри, когда я его поцеловала.

– Эй. – Меня похлопывают по плечу. Обернувшись, я вижу парня, немногим старше меня, одетого в выцветший джинсовый костюм. Он улыбается мне. – Тебе нужен напарник?

Я киваю. Он улыбается шире, зубы у него ровные и белые, белокурые волосы зачесаны на один бок. Он напоминает мне одного из тех мужчин, которые, владея яхтами, носят растянутые свитера даже во время ужина в загородных клубах. Судя по выговору, он родом из Новой Англии. Мне представляется, что он прибыл сюда с мечтой в душе и с толстым кошельком в кармане.

Он усаживается на свободное место рядом со мной.

– Майкл.

– Мелроуз.

– Настоящее имя или псевдоним?

Я закатываю глаза, выражая иронию – в собственный адрес.

– Настоящее.

– Потрясающе. Я думал сменить свое имя на что-нибудь более запоминающееся. Может быть, Баз, или Стоун, или Сторм, или еще что-то в этом роде, – говорит он. – Ты ни за что не угадаешь, какая у меня фамилия.

– Смит? – называю я одну из самых распространенных фамилий в Америке.

– Нет, Скотт, – отвечает он.

– А, как у Стива Карелла в «Офисе».

– Именно, – просияв, подтверждает он.

– Хорошо, я даю задание, – говорит Паула, и голос у нее нежный, точно растаявшее масло, и легкий, как облако. – Тема сегодняшнего урока…

Я пытаюсь сосредоточиться на указаниях Паулы, но не могу перестать думать о том, что случилось сегодня в гараже. Несомненно, я выставила себя идиоткой, решив, что он пытается поцеловать меня. Ну, то есть там было темно и он наклонился так близко, что я чувствовала соблазнительный жар его губ. Что еще я должна была подумать?

Но, самое главное, почему мне этого так хотелось?!

Мои щеки заливаются краской. Я редко чего-то стыжусь, но с того момента, как это произошло, я постоянно внутренне ежусь от смятения.

– Мелроуз? – Мой напарник щелкает пальцами у меня перед лицом, и это дико меня бесит. – Ты еще здесь?

Я отвожу его руку в сторону.

– Да, извини.

Майкл протягивает мне листок с заданием. Мой взгляд пробегает по строчкам, но я не могу их прочесть. Мне кажется, что это какие-то случайные слова, написанные на незнакомом языке.

Мне нужно выбросить это из головы. Из-за Саттера я лишилась всякой гордости, но я не могу позволить себе лишиться еще и рассудка.

Откашлявшись и сев прямо, я вместе с Майклом читаю реплики задания, стараясь как можно более полно сосредоточиться на том, что делаю. Когда урок заканчивается, я собираю вещи и направляюсь к двери.

– Эй, – окликает меня Майкл, – мы тут собираемся пойти и выпить всей компанией. Не хочешь с нами?

Я делаю судорожный вдох и стараюсь ответить как можно вежливее:

– Нет, спасибо. Может быть, в следующий раз.

Лицо его мрачнеет, но он старательно сохраняет на губах улыбку.

Может быть, он чувствует себя отвергнутым, но, по крайней мере, в этом сценарии не было предусмотрено никаких поцелуев.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, там темно и тихо.

Саттер, должно быть, куда-то уехал.

Рысцой поднявшись наверх, я переодеваюсь в домашнее и забираю Мёрфи из вольера, чтобы выгулять его. Я сижу на ступенях крыльца, когда лежащий рядом со мной телефон начинает вибрировать и на экране высвечивается фотография Ника.

Мое сердце подпрыгивает, я нажимаю зеленую кнопку и отвечаю.

– Что, ты действительно звонишь мне так поздно вечером? Я польщена.

– Мелли. – Там, где он находится, шумно. Разговаривают люди. Звучит музыка. Кто-то перебирает струны гитары, настраивая ее.

– Ты где?

– В Фениксе, – кричит он.

– Развлекаешься? – спрашиваю я, повысив голос, чтобы ему было лучше слышно.

– Да. Слушай, Мелроуз, у вас с Саттером все нормально?

Я медлю, не зная, что ответить.

Почему он об этом спрашивает? Неужели Саттер ему что-то наговорил?

– Всё… отлично. Ну, мне так кажется. А что? – спрашиваю я.

– Ну, пару недель назад ты присылала мне эти странные сообщения, а потом они прекратились. Вы с ним наконец-то поладили?

«Насколько это было возможно».

– Да.

– Круто, круто, – отвечает Ник. – Я волновался. Я бы чувствовал себя полным дерьмом, если бы вынудил тебя жить вместе с каким-то козлом.

– Если бы все было так плохо, я бы уже уехала.

Он смеется.

– Правда.

В динамике телефона звучит женский голос; мне представляется, что женщина стоит рядом с Ником, быть может, нависает над его плечом. В груди у меня все сжимается, когда я воображаю некую красивую длинноногую блондинку, у которой есть полный доступ в мир, в котором он живет.

Никогда не думала, что буду ревновать его к поклонницам, но все когда-то случается в первый раз.

На несколько секунд звук в телефоне становится приглушенным, я не могу разобрать, о чем они говорят.

– Извини, – произносит Ник, видимо, убрав ладонь от микрофона. – Так вот… я хочу спросить – что-то случилось? Между тобой и Саттером?

– О чем ты говоришь?

– Вы разобрались между собой? То ты утверждала, что ненавидишь его, а теперь заявляешь, будто все отлично, – продолжает Ник, хотя я едва его слышу. Он как будто понижает голос, не желая, чтобы его услышал кто-то еще.

– Я бы не сказала, что мы… разобрались.

– Что это значит?

Я опираюсь локтем о колени, подпираю щеку ладонью и делаю короткий вдох.

– Не знаю… наверное, мы просто пришли к взаимопониманию.

Я не хочу говорить ему, что это взаимопонимание включает в себя секс, но не отменяет тот факт, что мы с Саттером не друзья и даже не приятели. Что у нас нет ничего общего.

– Ладно, круто, – говорит Ник. – Я просто хотел узнать, как ты.

– Очень заботливо с твоей стороны, – отвечаю я, улыбаясь. – Но всё в порядке. Если что-то будет не так, ты узнаешь первым.

Его снова кто-то зовет, тот же женский голос, что и прежде, и я готовлюсь завершить разговор.

– Доброй ночи, Ник, – говорю я, окидывая взглядом двор в поисках Мёрфи.

– Мел? – произносит Ник.

– Да?

– Я… э-э… скучаю по тебе.

Спустя несколько секунд я понимаю, что задерживаю дыхание и не могу придумать какой-либо подходящий ответ. За все годы нашей дружбы Ник никогда не говорил, что скучает по мне, а ведь изрядную часть этих лет мы провели врозь.

Но теперь… теперь он скучает по мне? И считает нужным сказать мне об этом? Почему?

Я не хочу строить догадки. Судя по всему, это у меня плохо получается. Но не могу отрицать, что чувствую в груди легкий трепет.

На моих губах появляется улыбка.

– Я тоже по тебе скучаю.

Глава 20

Саттер

– Ну… расскажи о себе что-нибудь. – Кай выставляет себя полным болваном, пытаясь завести диалог с Мелроуз, которая вкручивает штопор в пробку бутылки с вином.

– Это все, на что ты способен? – Она смеется, не поднимая взгляда.

– А?

– Ты меня так клеишь?

Кай потирает затылок ладонью и нервно улыбается. Я ему уже говорил – у него нет шансов.

– Ну да, я типа как такой старомодный. Если я вижу красивую девушку, то сразу хочу с ней познакомиться, – говорит он. – Чего долго тянуть?

Она сжимает губы, приподнимает брови и кивает.

– Понятно. Могу оценить это.

– Значит… – бормочет он, прижимая к груди руку, в которой держит за горлышко пивную бутылку. Мелроуз наливает себе вина, все еще не глядя на него. Он ее конечно же не интересует, но Кай продолжает торчать на том же месте. Он явно не собирается уходить.

Придется вмешаться – смотреть на это слишком горестно.

К тому же будь я проклят, если она хотя бы подумает о том, чтобы дать Каю хоть шанс. Этот парень мой друг, но нет. Просто нет. Он маньяк-однолюб. Если он сходится с девушкой, то это надолго, а я не хочу в течение ближайших пяти лет видеть Мелроуз рядом с Каем на каждой пьянке, на каждом барбекю.

Вряд ли я смог бы смотреть на нее и не думать обо всех тех вещах, которые мы с ней проделывали, и о тех, которые я все еще хочу с ней проделать, хотя и не могу позволить себе этого.

– Кай, – произношу я, многозначительно глядя на него и кивая в сторону гостиной. Мелроуз смотрит на нас обоих и пьет мелкими глотками красное вино, наблюдая, как Кай бредет в соседнюю комнату.

– Тебе не следовало этого делать, – говорит она, когда он оказывается за пределами слышимости.

– Делать что? – Я морщу нос и поворачиваюсь, чтобы взять из холодильника еще бутылку пива.

– Отгонять от меня парней, – поясняет она. – Это странно.

– В каком смысле странно? – Я скручиваю пробку с бутылки и делаю глоток успокаивающе-шипучего пива. Мелроуз пожимает плечами.

– Мне странно, что ты терпеть меня не можешь, но при этом не хочешь, чтобы я сходилась с кем-то еще. Не хочешь меня уступать кому-то еще.

– Ты права только наполовину, – отвечаю я.

– Не важно. – Она закатывает глаза и уходит с вином наверх.

Я возвращаюсь в гостиную и усаживаюсь напротив Кая. Еще двое ребят с моей работы обсуждают тот шикарный пентхаус, где мы тянули проводку на этой неделе. Никогда не понимал, с чего люди завидуют такому образу жизни.

Для меня чем проще, тем лучше.

Мне не нужны лифты для отправки шмоток в стирку, холодильники, которые открываются по голосовой команде, или «умные» унитазы.

– Сат, чувак, это была твоя соседка? – спрашивает Кристиан. Я отпиваю еще глоток пива.

– Ага.

– Ни хрена себе! Ты сказал, что живешь в доме с какой-то девицей, но не говорил, что она такая офигенно красивая. – Он смотрит в сторону лестницы, словно ждет, что Мелроуз снова спустится в гостиную. – У нее кто-нибудь есть?

– Не знаю, – лгу я. – Не знаю и знать не хочу.

Кай качает головой.

– Чего? – Я бросаю на него убийственный взгляд.

– Она тебе нравится.

«И он смеет такое говорить в моем доме!»

– Черта лысого, – отвечаю я и глотаю пиво залпом. Я смотрю на экран телевизора, где идет подготовка к матчу по вольной борьбе, но чувствую, как они, все трое, таращатся на меня, словно в кино.

В моем кармане вибрирует телефон, и, взглянув на экран, я обнаруживаю сообщение от Таккера.

ТАККЕР: ПАПА СНОВА ПЬЯН. ДЕРЕТСЯ С РОНДОЙ. Я ЗАКРЫЛСЯ В СПАЛЬНЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОН ПРОБИЛ СТЕНУ КУЛАКОМ.

«Черт бы побрал этого алкаша!»

Я пишу Таккеру, чтобы он собирал вещи. По крайней мере, на выходные. Он сможет остаться у меня до вечера воскресенья, потом мне придется отвезти его обратно, чтобы в понедельник он мог пойти в школу.

Я уже сбился со счета, сколько раз я заявлял на отца в службу защиты несовершеннолетних. В первые несколько раз они приезжали без предупреждения, но обычно это случалось перед тем, как отец уходил на работу или сразу после того, как он с нее приходил – в это время он не был пьян, а в доме не творился полный хаос. Думаю, после этого они перестали воспринимать меня всерьез. Их инспекции всегда «не обнаруживали» никаких нарушений. Вот так и выясняется, что ты не можешь забрать ребенка у родителя только из-за того, что этот родитель иногда слишком много выпивает. Вдобавок еще и Ронда ручалась за него. Таккера тоже опрашивали, но он всегда был слишком напуган, чтобы рассказать обо всем подробно. Он знал, что, если скажет слишком много, отец превратит его жизнь в настоящий ад, как только инспектор выйдет за порог.

Но надо с этим покончить.

Я встаю и тяжело вздыхаю.

– Куда ты собрался? – спрашивает Кристиан.

– Мне нужно забрать своего младшего брата. Вам придется переместиться выпивать к Каю или еще куда-нибудь, – отвечаю я, проверяя телефон, чтобы убедиться, что Так получил мое сообщение. Потом иду на кухню, чтобы вылить недопитое пиво. Когда я возвращаюсь, парни уже тянутся к двери.

– Куда это они? – Мелроуз стоит возле лестницы, между входной дверью и кухней. В руке у нее пустой бокал, волосы уложены в неаккуратный узел на макушке. Ноги ее обтянуты черными лосинами с косым срезом, свободный топик лавандового цвета открывает одно плечо, перечеркнутое ярко-желтой лямкой лифчика.

– Мне нужно забрать Така. – Я бросаю вымытую бутылку в корзину для перерабатываемого мусора. Я выпил всего несколько глотков и вполне могу вести машину, но мне неприятно, что Таккер учует запах пива от меня. Хотя есть огромная разница между тем, чтобы нализаться в стельку, избить свою сожительницу и разнести дом… или чуть-чуть выпить с друзьями. И все же я чувствую себя лицемером.

– С ним все в порядке?

– Что? – Я тяну время, решая, хочу ли я говорить ей правду в каком бы то ни было варианте. – Да. – Я выдыхаю. – С ним все в порядке, просто… мой отец любит выпить. Таку лучше уехать оттуда.

– Хочешь, я составлю тебе компанию в поездке? – Ее вопрос застает меня врасплох. Я поворачиваюсь к ней, гадая, не ослышался ли я.

– Правда?

Она пожимает плечами, потом споласкивает свой бокал в раковине.

– Помню, Так говорил мне, что туда час езды в одну сторону. А время уже довольно позднее. Я подумала – может, ты не против компании? К тому же я хочу выбраться из дома. Я весь день готовилась к прослушиванию, и теперь неплохо бы сменить обстановку.

– Э-э… ну да. Конечно. Если хочешь. – Я стараюсь, чтобы в моем тоне не прозвучало воодушевление, однако я солгал бы, если бы проигнорировал тот факт, что отчасти я почти… в некотором роде… рад тому, что Мелроуз едет со мной. Даже если я не совсем понимаю почему.

Глава 21

Мелроуз

– Такое часто случается? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на шоссе. Пикап Саттера с рокотом мчится по асфальтовой полосе, вокруг становится все темнее по мере того, как мы удаляемся от города. – Ну, чтобы тебе приходилось забирать Таккера?

– Зависит от того, что понимать под словом «часто». – Его пальцы крепче сжимают руль.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать его опекуном? Чтобы он мог жить с тобой?

– Я об этом все время думаю. – Он делает паузу, словно погрузившись в собственные мысли. – Это не так просто, как кажется. Отец не отпустит его, потому что благодаря Таккеру может доить государство.

– О, извини. Должно быть, тебя это ужасно злит. У меня не было ни братьев, ни сестер, но я выросла вместе со своей кузиной Марицей, и поскольку я старше, я всегда считала, что я за нее в ответе. Не могу вообразить каково это: хотеть кому-то помочь и быть не в силах этого сделать.

Саттер ничего не отвечает, минуты проходят в молчании, прежде чем он включает радио, настраивает его на канал классического рока и приглушает звук.

Из колонок звучит «Love in an Elevator» группы «Aerosmith», Саттер сворачивает на съезд, ведущий к другому шоссе.

Я хочу еще расспросить его о детстве, узнать, почему он никогда не упоминал о своей матери. Теперь я вижу, что он человек непростой, многослойный, и я едва пробилась сквозь первый слой его личности.

Может быть, если я смогу узнать побольше о нем и его прошлом, то найду объяснение его противоречивому поведению, его отстраненности и замкнутости.

– Говоришь, у тебя нет ни братьев, ни сестер? – спрашивает он вдруг, когда мы уже проезжаем несколько миль.

– Нет. Я единственный ребенок, – отвечаю я.

– Значит, тебя дико избаловали, – заявляет он так, словно это непреложный факт.

– Ничуть. – «Знал бы он!» – Мне приходилось потрудиться, чтобы что-то получить. Я устроилась на работу, как только мне стукнуло шестнадцать. А в детстве, когда моим друзьям устраивали празднества на шестизначные суммы и приглашали в гости знаменитостей, я справляла свои дни рождения на заднем дворе бабушкиного дома, с родными и близкими друзьями. Иногда на этих праздниках бывал аниматор с аквагримом или воздушными шарами, но ничего сверх обычного. Мои родители жили в собственном мире, и, поверь, они умеют проводить отдых так, как проводят его богатые американцы, однако они не публичные люди. Они не любят вызывать чью-то зависть.

– Это… очень приятно слышать.

– Ты удивлен?

Он поворачивается ко мне на долю секунды.

– Да, я удивлен.

Я смотрю сквозь пассажирское окно и замечаю, что здесь, за городом, звезды в небе видны куда лучше, как будто внезапно исчезла какая-то пелена.

– Могу я кое о чем тебя спросить? – Я поворачиваюсь к Саттеру, и он пожимает плечами. – А где твоя мать? Почему твой брат живет не с ней?

Он плотно сжимает губы, ноздри его раздуваются, и я уже жалею о том, что спросила.

– Ушла.

Я молчу, сложив руки на коленях. Я не настаиваю. Если это все, что он хочет сказать мне, я не буду давить. Это совершенно не мое дело, даже если жгучее любопытство подталкивает меня задать новые вопросы.

– Она ушла, когда Таккеру было два года, – продолжает он по собственной воле. – Просто собралась и ушла. Полагаю, она больше не хотела быть матерью. Или ей было слишком тяжело то, что Так не слышит, трудно учить его языку жестов и одновременно учиться этому языку самой. Кто знает? Как бы то ни было, она работала в банке, и у нее был постоянный клиент. Он позвал ее с собой. У него были деньги. Он стал ее счастливым билетом. Она воспользовалась этим билетом и сбежала от нас.

– Это ужасно. Мне очень жаль. – Быстрый подсчет подсказывает мне, что Саттеру было лет пятнадцать, когда его мать ушла из семьи.

– Да, она ужасный человек. Нам всем без нее лучше. – Он смотрит в зеркало заднего вида, нас обгоняет легковая машина.

Я пытаюсь представить себе Саттера-подростка. Я пытаюсь вообразить то чувство глубокой заброшенности, которое она поселила в его юном сердце, когда ушла от них. Его отец искал утешения в бутылке, а Саттеру пришлось растить Таккера, учить язык жестов – без всякой поддержки, по крайней мере со стороны родных.

Неудивительно, что он так холоден в душе.

Саттер притормаживает машину, когда мы подъезжаем к перекрестку с мигающим желтым светофором; щит у обочины гласит: «Добро пожаловать в Валле-дель-Соль!». Три минуты спустя Саттер въезжает на небольшую трейлерную стоянку и останавливается перед голубым жилым трейлером, к которому сбоку пристроено маленькое крылечко, усыпанное мусором.

– Подожди здесь. Я вернусь через минуту, – говорит мне Саттер и вылезает наружу.

Я смотрю, как он заходит в трейлер, словно какой-нибудь бесстрашный герой боевика, делающий то, что следует сделать, потому что никто больше этого не сможет, и странное тепло наполняет мое тело. Я не знаю, что это значит. И не знаю, хочу ли я знать, что это значит.

Даже если его поцелуи – огонь, а прикосновения – динамит, даже если мне все больше нравится узнавать его… вряд ли он когда-нибудь откроется мне полностью. Его сердце слишком сильно ранено. Обмотано бинтами и на всякий случай спрятано в сейф.

Менее чем через пять минут Саттер со своим младшим братом выходит из трейлера. На левом плече Таккера висит рюкзак. Встретившись со мной взглядом сквозь лобовое стекло, Таккер машет мне рукой.

Обратный путь проходит в молчании, но мысли мои кричат во весь голос.

* * *

Мы возвращаемся домой поздно, почти в полночь, и я поднимаюсь наверх, чтобы переодеться и вывести Мёрфи на прогулку. Вернувшись в гостиную, я вижу, что оба брата ведут безмолвный разговор. Таккер вздыхает и упирает руки в бока, в то время как его старший брат сообщает что-то насчет ночевки на диване.

Таккер говорит в ответ, что в прошлый раз после сна на диване у него болела спина. Саттер советует ему не ныть. Движения Таккера становятся резче, он морщится. Он действительно не хочет спать на диване.

– Он может занять мою кровать, – вмешиваюсь я. – А я лягу на диване.

– Нет, в этом нет необходимости, – возражает мне Саттер. – Он до этого сто раз прекрасно спал на диване.

Я знаю, что лезу не в свое дело, но не могу удержаться.

– У него был трудный вечер, и если ему нужно как следует выспаться ночью, я с радостью уступлю свою постель.

Саттер сжимает двумя пальцами переносицу, потом трет глаза.

Мы все ужасно устали.

«Пожалуйста», – семафорит Таккер брату.

– Тебе не обязательно это делать, – говорит Саттер.

– Конечно. – Мёрфи извивается у меня в руках, я опускаю его на пол, и когда он бежит к двери черного хода, я иду за ним. Когда несколько минут спустя я возвращаюсь, Таккера в гостиной уже нет – полагаю, он все же ушел в мою комнату, – а Саттер сидит на диване.

Один. В темноте.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

Он горбится, упирает локти в колени и продолжает сжимать переносицу пальцами. Тяжело вздохнув, он откидывается назад, устало смотрит на меня и отвечает:

– Да.

У меня есть ощущение, что большего от него я не добьюсь, но меня это не раздражает. Этот человек и так несет на плечах слишком большую тяжесть. Он не обязан никому давать пропуск в самые дальние уголки своей души.

Присев рядом с ним, я вдыхаю запах кожаной обивки дивана, к которому примешивается легчайшая нотка лосьона после бритья – Саттер пользовался им, когда принимал душ сегодня днем.

Губы мои начинает покалывать. Ни с того ни с сего. Но я игнорирую это покалывание.

По крайней мере, пытаюсь.

Он не делает ни намека на сближение, но мое сердце неожиданно начинает неистово колотиться, во рту пересыхает, а ладони становятся потными.

Я понятия не имею, почему так происходит именно сейчас.

– Тебе не нужно спать сегодня здесь, – произносит Саттер мгновение спустя. – Займи мою кровать, а я лягу на диване.

– Нет, – возражаю я. – Это глупо. Я не для того уступила свою постель, чтобы вот так взять и занять твою.

– Если хочешь, чтобы завтра у тебя сводило шею, так и быть. – Он встает. – Только не говори, что я тебя не предупреждал, и не проси помассировать тебе плечи.

– С чего ты взял, что я собираюсь об этом просить? – Я издаю смешок, глядя на Саттера из-под ресниц. – Половину времени ты едва замечаешь меня, а всякий раз, когда ко мне прикасаешься, ведешь себя так, словно тебе отвратительна собственная несдержанность.

Наши взгляды встречаются – словно бы на целую вечность, – а потом он наконец говорит:

– Я все порчу. – Он вздыхает. – Только это я и делаю. Я не тот человек, к которому тебе следует привязываться. Поверь, если я веду себя как моральный урод, это ради твоего же блага.

– Какая доблесть с твоей стороны! – Я закатываю глаза, моя улыбка угасает.

– Но я все же думаю, что тебе следует пойти спать наверх, – добавляет он, и я могу поклясться, что вижу едва заметный блеск в его светло-карих глазах.

Сердце ударяет о ребра особенно сильно, и хотя рассудок кричит, умоляя меня остаться здесь, на диване коньячного цвета, и не двигаться с места, но жар между бедер и сухость во рту так сильны, что их просто невозможно игнорировать.

Полагаю, нет необходимости кого-то любить, чтобы заниматься с ним сексом.

– Ты так думаешь, да? – Я откидываюсь назад, скрещиваю ноги и притворяюсь, будто не намерена уступать. Если он этого хочет, ему нужно стараться немного сильнее.

Мужчины не ценят то, что достается им без труда.

– Хотя не знаю, – продолжаю я, изображая зевок. – Я устала.

– К черту усталость. – Саттер баз предупреждения хватает меня за руку и вздергивает меня на ноги. Я резко втягиваю воздух.

– Ничего себе!

Выражение его лица не меняется. Он не улыбается, не ухмыляется и не подмигивает. И когда его пристальный взгляд останавливается на моих губах, я уже знаю, что будет дальше.

Это начинается с прикосновения его пальцев к моему подбородку – этим движением он заставляет меня поднять голову, так, чтобы наши губы оказались на одной линии. Потом его рука скользит вдоль боковой части моей шеи, пока его пальцы не зарываются в волосы у меня на затылке. Он вдыхает, словно смакуя мой запах. Мое сердце грозит взломать грудную клетку. Я облизываю губы, сглатываю и готовлюсь…

…к поцелую, которого так и не происходит.

Саттер делает шаг назад, глядя поверх моего плеча. Обернувшись, я вижу Таккера, стоящего на нижней ступеньке лестницы.

«Черт!»

Они обмениваются безмолвными репликами, и секунду спустя Таккер направляется на кухню, чтобы взять стакан молока и что-нибудь перекусить.

– Иди наверх. – Саттер наклоняется и шепчет мне на ухо, хотя, по сути, нас никто не может услышать. – Я с тобой еще не закончил.

Я скрываю улыбку и медлю, раздумывая, повиноваться его указаниям или нет. Однако спустя несколько секунд я смиряюсь с тем, что хочу такого исхода не меньше, чем он.

– Отлично, – отвечаю я. – Но только потому, что я этого хочу, а не потому, что ты так сказал.

Повернувшись, я иду наверх, скользя ладонью по деревянным перилам, и на втором этаже сворачиваю налево, в его комнату.

Его кровать аккуратно заправлена, уголки подоткнуты по-армейски, а одна из дверец гардероба полуоткрыта, позволяя увидеть футболки, сложенные по цветам.

Я часто слышала, что люди, выросшие в семьях, где царил беспорядок и нездоровые отношения, часто склонны к преувеличенной аккуратности. Это дает им ощущение некого контроля над собственной жизнью, пусть даже в мелочах.

Забравшись под одеяло, я взбиваю подушку и жду…

…и жду…

…и жду.

Я борюсь с подступающим сном, но знаю, что проиграю эту битву, если в ближайшие две минуты Саттер не притащит сюда свою прекрасную задницу.

Но он не приходит.

И сон побеждает.

* * *

Я просыпаюсь в непроглядной темноте. Ощущение незнакомой постели, к которой примешивается тепло чьего-то тела, лежащего рядом, сбивает меня с толку; ничего не понимая спросонья, я судорожно, громко втягиваю воздух и резко сажусь.

– Мелроуз… – сонно произносит Саттер, потом протягивает руку, и не успеваю я ничего понять, как он прижимает меня к своей крепкой груди, окутывая меня теплом.

Может быть, он не понимает, насколько он сейчас притягателен, потому что тоже не до конца проснулся?

– Саттер… – начинаю я, но он крепче обнимает меня, заставляя умолкнуть.

– Засыпай обратно.

Не знаю, когда он все же улегся в постель, но сейчас будильник на прикроватном столике показывает четыре часа утра. И – еще один сюрприз! – я чувствую, что в ногах у меня лежит Мёрфи.

Поверить не могу, что Саттер позволил ему спать с нами в постели.

Я полагала, что он ненавидит собак, да и вообще все живое и способное чувствовать.

Лежа в темноте, в объятиях Саттера, я ощущаю, как мягко вздымается и опадает его грудная клетка, и пытаюсь осмыслить, насколько неестественно это должно ощущаться… и почему оно так не ощущается.

Я смотрю на него до самого рассвета – и наслаждаюсь этим, поскольку мне вряд ли удастся делать это слишком часто. Он наверняка подумает обо мне какую-нибудь гадость, если поймает меня на таком бесстыдном разглядывании. Он красив настолько, что это просто глупо и нечестно: у него чеканные скулы, полные губы и настолько естественно-пропорциональный нос, что ему может позавидовать любой актер. Я бы запустила пальцы в его мягкие русые волосы и убрала бы с его лба выбившуюся прядь, если бы знала, что это его не разбудит.

Но спустя некоторое время до меня доходит, что я по-дурацки играю с мыслью о том, будто между нами когда-нибудь может что-нибудь быть.

Не в этой жизни. Не на этой планете.

Мы противоречим друг другу во всем.

Мы оба слишком упрямы, чтобы это могло закончиться хорошо.

Мы не в состоянии цивилизованно общаться друг с другом, даже если бы от этого зависели наши жизни, – почти всегда.

Я выбираюсь из постели, подхватываю своего пса под мышку – медленно и осторожно, чтобы не разбудить Саттера, – а потом спускаюсь вниз, чтобы приготовить завтрак.

Это странное доброе отношение друг к другу по принципу «око за око», но я не могу позволить себе слишком полагаться на него. Он сам сказал, что все портит, что он моральный урод, что я не должна к нему привязываться.

Но самое странное… чем больше времени я провожу с Саттером, тем меньше думаю о Нике. Тем меньше жду его сообщений, телефонных звонков и новой встречи – по крайней мере, без привычного радостного предвкушения, свойственного влюбленным школьницам.

Спустившись на первый этаж, я выпускаю Мёрфи во дворик и начинаю рыться в шкафах, пока не нахожу коробку смеси для приготовления черничных блинчиков «Hungry Jack». Когда я поворачиваюсь, чтобы взять с полки за стойкой миску для смешивания, я замечаю Таккера, стоящего на пороге дверного проема между кухней и гостиной.

«Доброе утро», – сигналит он, широко улыбаясь.

«Доброе утро, – отвечаю я. – Хочешь есть?»

Он кивает. Я указываю на коробку со смесью, и он кивает еще энергичнее, а потом усаживается к столу.

Краем глаза я вижу, как он наблюдает за мной, пока я готовлю ему завтрак: так, словно я знаменитый шеф-повар в пятизвездочном ресторане, и каждое мое движение внушает ему почтительный трепет.

Это наводит меня на мысль о том, что он попросту не привык к такому, и сердце мое начинает ныть: неужели никто и никогда не готовил для него завтрак? Конечно, я не знаю, какую жизнь он ведет дома, но судя по тем скудным сведениям, которые мне известны о его отце, тот вряд ли станет просыпаться на рассвете в выходной и жарить яичницу или печь оладьи для своего сына.

Через пару минут я складываю на тарелку невысокую стопку черничных блинчиков и подношу их Таккеру Олкотту, который смотрит на меня, широко раскрыв глаза и улыбаясь.

Потом я поворачиваюсь обратно к плите, чтобы испечь следующую порцию, но замечаю Саттера, стоящего у входа на кухню и взирающего на меня так, словно он в первый раз меня видит.

И, как бы безумно это ни было, мое сердце пропускает удар.

Глава 22

Саттер

Утром моя постель оказывается холодной. Та сторона, на которой спала Мелроуз, пуста, одеяло разглажено и подоткнуто под подушку, которую я ей уступил.

Я поднимаюсь, наскоро расчесываю волосы пальцами и шлепаю в ванную – она тоже свободна.

Снизу плывет запах блинчиков и сиропа; вымывшись и одевшись, я спускаюсь в кухню, чтобы посмотреть, во что Таккер на этот раз втянул Мелроуз.

– Смотрите-ка, кто здесь, – говорит она, когда видит меня. Она стоит возле плиты, переворачивая на сковороде что-то похожее на черничные блинчики.

Я бросаю взгляд на Таккера, который сидит за кухонным столом, уплетая маленькую стопку уже готовых блинчиков, политых липкой коричневой жидкостью.

– Сколько? – спрашивает Мелроуз.

Обычно я не завтракаю, но я не могу вспомнить, когда в последний раз ел домашние блинчики, а не что-то, приготовленное в тостере или микроволновке.

На самом деле, я могу это вспомнить.

Это было утром того дня, когда мама ушла от нас. Она была в особенно хорошем настроении, и мне показалось это странным. В тот момент это было лишено смысла.

Но потом все стало понятно – это был ее последний день с нами.

Полагаю, роскошный завтрак, который она приготовила мужу и сыновьям, был своего рода безумной лебединой песней.

Мелроуз кладет на тарелку три дымящихся блинчика и протягивает мне. За все то время, которое она прожила в этом доме, я ни разу не видел, чтобы она готовила. И все это время я полагал, что во времена ее детства в доме ее родителей были и горничная, и дворецкий, и повар – но вчера вечером Мелроуз сказала, что ее растили отнюдь не как избалованную принцессу.

Я усаживаюсь напротив брата, стирающего с подбородка капли сиропа, и он широко улыбается мне, подняв большой палец вверх.

Приятно видеть его счастливым, подлинно счастливым.

В этот момент нет ни сбежавшей матери, ни пьяного отца, ни крикливой отцовской сожительницы, ни пропитанного спиртным ковра, ни обветшавшего трейлера.

Есть только Таккер. И я. И блинчики. И Мелроуз.

Но как бы невероятно это ни было, я не могу позволить себе привыкнуть к этому. Не важно, насколько замечательна та или иная женщина, неизбежно случается одно из двух.

Она уходит. Потому что женщины уходят всегда.

Или я бросаю все и ухожу первым, когда отношения заходят слишком далеко.

Я никогда не любил сидеть и ждать, пока на голову мне свалится кирпич, поэтому предпочитаю сваливать при падении первого же кусочка штукатурки.

Мелроуз выключает конфорку и тоже садится за стол, поставив тарелку с блинчиками и для себя.

«Какие планы на сегодня?» – спрашивает она на языке жестов, переводя взгляд с меня на Таккера.

Я пожимаю плечами. Таккер пожимает плечами.

«Мы что-нибудь придумаем, – отвечаю я. – А у тебя?»

«Моя бабушка устраивает банкет. Ей присвоили какую-то важную награду или что-то в этом роде, так что там будет вся семья», – сообщает она, потом поворачивается к моему брату, делает глупое лицо и продолжает: «Ужасно скучно».

Таккер смеется, глаза его блестят, губы растягиваются в широкой улыбке. Он совершенно очарован ею. И сейчас я могу это понять. Она замечательная.

Но будь я проклят, если скажу ей об этом.

Глава 23

Мелроуз

Все в сборе: бабушка, мама, папа, Марица, Исайя, тетя Кэтрин и дядя Чарльз.

И бабушкин друг – она по-прежнему клянется, что он «всего лишь друг», несмотря на то что сегодня он принес ей огромный букет лилий с несколькими красными розами.

– Ну что, расскажи мне об этом парне, – говорит Марица, подавшись вперед и опираясь локтем на стол, покрытый белоснежной льняной скатертью.

– Каком парне? – Я тянусь за бокалом шампанского. Она закатывает глаза.

– Не изображай дурочку. О соседе.

– О соседе? – хмыкаю я. – Так вот как вы теперь называете его?

Марица смеется.

– Бабушка твердит, что он просто создан для тебя.

– Она встречалась с ним всего один раз. Один раз. – Я отпиваю шампанского. – И поверь мне, он совсем не Тот Самый. Я вообще не верю в такие вещи.

Я бросаю взгляд на Исайю, который увлечен разговором с моим отцом, но при этом продолжает сжимать руку Марицы под столом. Они настолько нежны друг с другом, что иногда это даже отвратительно.

– Когда можно будет с ним познакомиться? – спрашивает она. – Нет, я, конечно, видела его, когда он приезжал чинить электричество у бабушки, но это было мельком. Может быть, мы как-нибудь заедем к вам?

– Марица, – отвечаю я, опустив голову и понижая голос. – Он мой сосед, а не мой парень. Так что тебе нет никакой необходимости знакомиться с ним.

– Мелроуз, – говорит она, копируя мои интонации. – Он твой сосед, но он тебе явно нравится. Как только я заговорила о нем, у тебя на лице появилась улыбка, которую ты поспешила спрятать в шампанском.

«Что, правда?»

– Не важно. – Я одним глотком допиваю шампанское и обвожу взглядом комнату в поисках спасителя во фраке, разносящего на подносе бокалы.

Бабушка получила свою награду час назад, поэтому сейчас мы ведем светские беседы и пьем коктейли, ожидая, пока подадут ужин.

– Пойдем освежимся, – предлагает Марица, отпускает ладонь Исайи, поднимается из-за стола и берет меня под руку.

– Ну… ладно.

Мы быстрым шагом направляемся в дамскую комнату, и у меня возникает ощущение, что кузина сейчас обрушит на меня какую-то потрясающую новость, которую не хочет сообщать при всех.

– О боже, – говорю я, едва мы входим внутрь. – Ты беременна?

Она морщит нос и отмахивается от меня.

– Нет, ради всего святого. Мы еще не готовы к этому.

– Тогда почему ты потащила меня сюда, словно сумасшедшая?

Марица поворачивается к зеркалу, приглаживает свои темные волосы и поправляет винтажные серьги-подвески от «Тиффани», которые позаимствовала у бабушки.

– Ты никогда прежде не лгала мне, – начинает она.

– Никогда.

– Ты одна из самых честных людей, которых я знаю.

– К чему ты клонишь? – спрашиваю я.

Марица поворачивается ко мне, упирая ладонь в стройное бедро.

– Я не понимаю, почему ты не можешь быть честной с собой. Вот и все.

– И ты приволокла меня сюда только затем, чтобы спросить об этом?

– Я вижу, как озаряется твое лицо при воспоминании о нем, как ты изо всех сил пытаешься не улыбаться, когда я называю его имя, – говорит она. – Ты сдерживаешься. Ты противишься своим чувствам. Я не понимаю почему. Если он тебе нравится… зачем с этим бороться?

Я делаю прерывистый вдох, втягивая прохладный воздух, пахнущий моющим средством с ароматом сосны, прислоняюсь к стойке и складываю руки на груди.

Марица права. Она права относительно всего этого.

– Знаешь, Ник на днях сказал что-то очень странное, – меняю я тему разговора. – Он сказал, что скучает по мне.

Кузина склоняет голову набок и поджимает губы.

– Речь не о Нике, Мел. Я тебя ужасно люблю, но хочу сказать, что ты всегда питала склонность к парням, которых не можешь заполучить – так было всю жизнь. Ты никогда не смотрела на тех, кого могла получить без труда, на тех, кто тебя желал. Тебя всегда тянуло к тем, кто держался в стороне – уж такая ты есть. Ты любишь сложные задачки. Ник для тебя был самым большим вызовом в жизни, но ты даже не любишь его. Ты просто думаешь, что любишь.

Ее слова звучат веско, по-настоящему веско, и я внезапно теряю способность шевелиться, я полностью парализована, лишь мои мысли бешено вертятся вокруг одного-единственного вопроса: а что, если она права?

Дверь дамской комнаты распахивается, и какая-то смутно знакомая мне актриса лет сорока с небольшим проходит в кабинку, цокая по выложенному плиткой полу каблуками своих туфель с красной подошвой.

– Наверное, все гадают, почему мы задержались так надолго. – Марица смотрит на дверь. – Продолжим после?

Я киваю и следом за ней возвращаюсь в банкетный зал. Вслед за первым вопросом в голове у меня всплывает другой, не менее насущный: если Марица права и мне действительно нравится Саттер… может быть, он нравится мне только потому, что я не могу заполучить его?

Я никогда не встречала мужчину, более недоступного, чем он.

И, несомненно, чья-то недоступность – это мое слабое место.

Глава 24

Саттер

– Это последний долбаный раз. – В таких и только в таких ситуациях я признателен, что Таккер не может слышать моих слов.

Отец откидывается назад, отряхивая мозолистой рукой выцветший рукав своей рубашки, а другой рукой поглаживая подбородок, покрытый темной с проседью щетиной.

– Не пугай меня, сопляк, – отвечает он без всякого выражения на морщинистом лице. – Что ты о себе мнишь? Вваливаешься в мой дом и разговариваешь со мной так, словно отрастил себе яйца.

Он цедит слова через губу, и стоялый воздух наполняется смрадом дешевого виски. Конечно же старый мерзавец пьян. Завтра он, скорее всего, не вспомнит ни единого моего слова, но это не помешает мне сказать то, что я намерен сказать.

– Завтра я найму юриста, – заявляю я. Я несколько месяцев копил на хорошего адвоката с большим опытом в подобных делах. Нельзя просто взять и сказать государству, что ты считаешь, будто за ребенком следят недостаточно хорошо, чтобы государство передало ребенка под твою опеку. Это так не работает. Должен быть запущен процесс, проведено расследование, задействованы соответствующие службы. Протоколы, судебные слушания, оценки психологов…

Все это происходит не за один день и будет стоить мне всех моих сбережений, если спор затянется (а он затянется), но если мне наконец удастся вытащить брата из этого клоповника, я готов на любые траты.

– Ты жалкий трус, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Пародия на отца. Таккер заслуживает лучшего.

– Наверное, тебе больно вспоминать хорошие времена, а? – спрашивает он с безумной ухмылкой, почесывая живот.

– Хорошие времена? Какие еще хорошие времена? – Я невольно повышаю голос и сжимаю кулаки, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не ударить его по лицу. – Ты имеешь в виду – до того, как мама ушла?

Он не отвечает, только кивает.

– У меня нет ни единого хорошего воспоминания о тебе. Знаешь, кто научил меня играть в бейсбол? Дедушка. Знаешь, кто научил меня менять колеса на машине? Джо Коллинз, наш сосед. Знаешь, кто научил меня…

– Хватит, хватит. – Он поднимает руку, а потом просто отмахивается от моих слов, потому что не желает их слышать.

Правда причиняет боль.

– В любом случае, я пришел сюда не затем, чтобы вспоминать о прошлом, – говорю я. – Это все мертво и похоронено. Я просто хочу дать тебе шанс быть человеком. Отпусти Таккера, пусть живет у меня. Не заставляй его проходить через всю эту мутотень со следствием и судом. Потому что это будет муторно и дорого. И я все равно выиграю.

– Свали отсюда ко всем чертям. – Он наваливается на подлокотник своего кресла, словно я загораживаю ему вид, и пялится в экран. Я сжимаю зубы.

– Если ты хотя бы попытаешься выместить это на Таккере, я убью тебя на хрен.

И я имею в виду именно то, что говорю.

Я выхожу в коридор, деревянный пол скрипит и прогибается при каждом моем шаге. Я останавливаюсь перед дверью комнаты Таккера и заставляю себя встряхнуться, чтобы он не видел меня таким. Закрыв глаза, я делаю три глубоких вдоха и изображаю на лице улыбку, прежде чем войти в комнату.

«Я уезжаю», – сообщаю я ему.

Он ставит на паузу видеоигру, откладывает контроллер в сторону, и я сажусь на кровать рядом с ним.

Взъерошив его волосы, я улыбаюсь ему, без слов заверяя, что все будет хорошо. А все будет хорошо, даже если мне придется истратить все мои деньги и все мое свободное время, все мои силы, чтобы добиться этого.

«До свидания», – сигналит мне Таккер. Он улыбается – но только губами, не глазами.

Я хотел бы остаться.

Я хотел бы увезти его обратно к себе.

Когда-нибудь так и будет. Когда-нибудь.

Я возвращаюсь к своему пикапу, завожу двигатель и выезжаю со стоянки задним ходом. Под колесами хрустит гравий.

На полпути к дому я вдруг осознаю, что мое сердце бьется чаще обычного, а в животе ощущается легкий трепет.

Неужели я радуюсь тому, что еду домой?

Я отказываюсь в это поверить. И все же я не могу этого отрицать.

Вчера вечером я намеревался снова потрахаться с ней. Мне казалось, что нам обоим нужна разрядка после того, что случилось в тот вечер. Но Таккер спустился вниз, и я какое-то время беседовал с ним на кухне, пока он ужинал – так, словно неделями не ел как следует.

К тому времени, как он отправился спать, а я поднялся наверх, Мелроуз уже уснула в моей постели.

Я улегся рядом с нею и больше не помню ничего.

Я помню, как проснулся и почувствовал запах блинчиков, и смотрел, как она порхает по моей кухне – словно мы все трое изображали маленькую счастливую семью.

И глядя на нее, я впервые за много лет позволил себя чувствовать что-то… и это было приятно, пока я не подумал: «Черт побери, должно быть, я свихнулся».

Я сворачиваю на другое шоссе и прикидываю, что буду дома минут через пятьдесят.

Через пятьдесят минут я увижу ее.

Глава 25

Мелроуз

Я мою посуду, по локоть в мыльной воде, из динамика телефона несутся лучшие хиты «Journey», и тут я чувствую, как чьи-то ладони скользят по моим бокам от талии к бедрам. Сердце начинает неистово колотиться, дыхание перехватывает.

Обернувшись, я вижу Саттера.

И это странное совпадение, потому что я как раз думала о нем, сравнивая то, что я испытываю к нему, со своими чувствами к Нику.

Ник дарит мне трепет и радость, ощущение дома, тепла и хорошего времени.

Но Саттер… Саттер заставляет меня чувствовать себя женщиной, зажигает во мне такое глубокое физическое желание, что это пугает меня. Иногда, если я думаю о нем слишком долго, мне приходится прерваться, чтобы перевести дыхание.

– Ты меня напугал, – констатирую я очевидный факт, потому что понятия не имею, что сейчас сказать. Потом я приглушаю музыку на телефоне. – Я не слышала, как ты вошел.

Всего пару часов назад я была с головы до ног упакована в «Прада» и «Картье» на званом ужине у бабушки, а сейчас я одета в спортивные штаны и майку, волосы стянуты в свободный хвост, от меня пахнет пригоревшим маслом и средством для мытья посуды, а передо мной стоит этот красавчик – с таким видом, как будто сейчас снова заставит меня готовить ему еду.

– Что… – пытаюсь спросить я, но он заглушает мой вопрос поцелуем. Тоже, наверное, в некотором роде ответ.

Губы у него мягкие, его язык проскальзывает мне в рот, а ладонь касается моей щеки. Я прижата спиной к раковине, полной грязных тарелок… но как же мне хорошо здесь и сейчас, когда Саттер Олкотт прижимается ко мне всем своим идеальным телом с отважным сердцем и сложной душой!

И все же слова Марицы эхом звучат у меня в голове, как звучали весь этот день, все громче и громче, и игнорировать их невозможно.

Я забрасываю мыльные руки на шею Саттеру, растворяясь в его поцелуе, в его мужском запахе, в тепле его тела… а потом легонько отстраняю его.

– Мне нужно кое о чем спросить тебя, – говорю я.

Он смотрит на меня своими янтарными глазами.

– Я же тебе не нравлюсь, верно? – спрашиваю я. Я знаю, что в суде такой вопрос получил бы отвод, но это куда проще, чем спросить напрямую: «Нравлюсь ли я тебе?»

Саттер не отвечает, но мне нужно от него твердое «да» или «нет». Если он скажет «нет», если снова начнет распространяться о том, как он «портит все» или что я «не нравлюсь ему в этом смысле», я буду совершенно точно знать, что Марица была права относительно того, почему я хочу Саттера.

Что я хочу его лишь потому, что не могу заполучить.

Меня гложет нетерпение.

– Нам же просто хорошо друг с другом? Это ничего для тебя не значит?

Опять же, это намного проще, чем спросить: «Нам хорошо друг с другом? Значит ли это для тебя что-нибудь?»

– С чего это ты вдруг? – спрашивает он, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

Подушечки моих пальцев стали сморщенными от воды, лишая этот момент всякой сексуальности.

– Я хочу лишь убедиться, что мы настроены одинаково. Во всем. Я не хочу, чтобы кому-то из нас было больно.

Он прищуривается.

– Почему ты говоришь со мной моими собственными словами?

– Это значит «да»? – спрашиваю я.

– Да, – соглашается он. – Мне с тобой просто хорошо.

Я встаю на цыпочки, признательная за то, что это хоть как-то похоже на ответ, а значит, можно перестать теряться в догадках. Я снова прижимаюсь губами к его губам. Нет ничего плохого в том, чтобы кому-то с кем-то просто было хорошо. Вообще ничего.

– Мы были бы ужасной парой, верно? – спрашиваю я между поцелуями, избегая вопроса «Какой парой мы были бы, как ты считаешь?»

Его ладони скользят по моим бедрам, обхватывают мои ягодицы, а потом он поднимает меня и усаживает на кухонную стойку, рядом с раковиной, где мокнет грязная посуда. Миг спустя его пальцы проникают под край моей майки и ласкают живот.

Мы встречаемся взглядами, когда он через голову сдирает с меня майку и отбрасывает в сторону. Потом с силой прижимается губами к моей шее, и на секунду мне почти кажется, что он сейчас укусит меня.

– Самой ужасной… – продолжаю я. – Ты можешь себе это представить?

Прижимаясь к нему бедром, я с предвкушением вздыхаю, почувствовав, как затвердел его член.

У него на меня стоит. Он хочет меня. А я хочу его.

О боже, как я его хочу…

– Даже если бы мы… ты понимаешь… – начинаю я, когда он сдергивает с моего плеча лямку лифчика и целует мою горячую кожу, по которой от каждого его прикосновения бегут мурашки. – Это бы все усложнило… мы же соседи и все такое…

Я запрокидываю голову назад, а он расстегивает мой лифчик и начинает играть с моими сосками. Сначала пальцами, а потом языком, не спеша, описывая круги.

– Мелроуз. – От того, как он произносит мое имя, низким гортанным голосом, полным первобытного желания, жаркая пульсация у меня между ног переходит в боль-наслаждение.

– Да?

– Хватит болтать. – С этими словами он подхватывает меня на руки, и я крепко обвиваю его ногами, пока он несет меня в свою постель, подобно пещерному человеку.

Глава 26

Саттер

Пробки сегодня утром просто ужасные.

Вчера вечером я собирался сказать Мелроуз о своих чувствах… по крайней мере, бросить для начала пару намеков. У меня была возможность. Она стояла над раковиной, по-дурацки пританцовывая в такт какой-то попсе восьмидесятых годов, и мыла посуду, полностью погруженная в свой уютный мирок. Собранные в хвост волосы мели по спине, бедра покачивались, и я понял, что жажду ощутить сладкий вкус ее губ.

Поэтому я поцеловал ее. А она поцеловала меня в ответ, прижимаясь ко мне всем телом и запустив мыльные пальцы мне в волосы.

А потом она вдруг начала без умолку болтать о том, что мы всего лишь друзья и ничего больше, и тем самым полностью пресекла эту возможность. Она непрестанно задавала вопросы, добавляя к ним «верно?» – как будто хотела, чтобы я сказал «да».

Только сегодня утром, когда я ехал на работу, до меня дошло, что в этом могло заключаться что-то еще. Конечно, нам хорошо вместе. Но должна была быть какая-то веская причина, по которой она вдруг захотела удостовериться, что это все не выходит за рамки физического наслаждения.

А чем еще это может быть?

После того случая с Робертом Макколи она больше не ходит на свидания с мужчинами. Ездит только на прослушивания. И, насколько я могу видеть, единственный парень, с которым она регулярно общается, – это Ник.

В моей памяти всплывает то, каким счастливым сделалось лицо Мелроуз, когда Ник позвонил ей пару недель назад, и я едва не проезжаю на красный свет.

Это он. Это наверняка он. Она дожидается Ника.

Я знаю, что они с детства были лучшими друзьями, у них есть общее прошлое, но Ник не заслуживает ее. И не потому, что я ее хочу.

До того, как он получил приглашение в это турне, он ни разу не упоминал о ней.

Он распространялся о каждой своей подружке направо и налево. И я знаю, потому что он болтал о них всякий раз, когда слишком сильно напивался этим дрянным «Old Milwaukee».

Он почти всегда запаздывал с внесением арендной платы – и не потому, что у него не было денег, а потому, что ему лень было выписать чек или доехать до ближайшего банкомата.

Этот чувак даже ради спасения собственной жизни неспособен вовремя постирать свои шмотки. Я уж не знаю, сколько раз я перестирывал его завонявшиеся вещи, которые он на несколько дней оставил в стиральной машине. Ну да, конечно, он всегда изображает небрежно-сексуальный вид. Интересно, вешались бы на него все эти девчонки, если бы знали, что он носит футболку по пять дней подряд, прежде чем наконец постирать ее?

Конечно, Ник – парень веселый. Он гениальный музыкант, он умеет устраивать буйные вечеринки и никогда в жизни не испытывал недостатка в сексе – но на этом его впечатляющие качества заканчиваются.

К тому времени, как я прибываю на место работы в Санта-Монике, моя бригада уже там. Они смотрят на меня так, словно ожидают увидеть у меня в руках поднос с кофе и пончиками. Я поднимаюсь по пандусу в шикарный приморский особняк – мы тянем проводку по заказу какого-то крутого застройщика из Оранж-Каунти.

– Пробки, – ворчливо поясняю я, застегивая на талии свой рабочий пояс.

В кармане у меня вибрирует телефон и, разблокировав экран, я обнаруживаю сообщение от Мелроуз.

МЕЛРОУЗ: ТЫ УЖЕ НА РАБОТЕ?

Я набираю короткое «да», прячу телефон обратно и приступаю к работе. Он жужжит снова, но я занят. Что бы это ни было, я уверен, оно может подождать.

Я беру катушку провода и направляюсь на кухню, где один из моих ребят уже начал подготовку к установке розеток. Женщина в джинсовом костюме и туфлях на каблуках замеряет кухонную технику и заносит результаты в свой блокнот, потом улыбается мне и скрывается в глубинах дома, пахнущего опилками и морской солью.

– С тобой сегодня все в порядке? – спрашивает Мэнни, мой заместитель.

– А почему нет? – фыркаю я.

– Ты выглядишь… не знаю… как будто на что-то зол.

– Передай мне вот тот изгибатель для провода. – Я меняю тему разговора, потому что это не его дело, а если он будет продолжать в том же духе, я разозлюсь еще больше.

Мэнни передает мне инструмент, и я чувствую на себе взгляд работника, но игнорирую его. Мне нужно сделать работу и не ошибиться ни в чем – ошибка слишком дорого обойдется моему бизнесу. Эти крутые застройщики только так штрафуют за «потерянное время» и тому подобную чепуху. У них в каждом телефоне на быстром наборе забиты номера целой своры юристов. Одна ошибка – и компании «Alcott Electric» придет конец.

Я тяну провод, когда в моем кармане опять жужжит телефон, но я не прекращаю работу – нам поставлены жесткие сроки.

Но потом он жужжит снова. И снова.

Вздохнув, я лезу в карман и проверяю, в чем дело.

МЕЛРОУЗ: БОЖЕ, МЁРФИ ПРОПАЛ.

МЕЛРОУЗ: НАВЕРНОЕ, ПРОЛЕЗ ПОД ОГРАДУ.

МЕЛРОУЗ: Я В ПАНИКЕ.

– Всё в порядке? – спрашивает Мэнни.

Мне представляется прекрасное лицо Мелроуз, залитое слезами. Представляется, что ее глубокие синие глаза потускнели и опухли от рыданий, дрожащие руки прижаты к груди.

Прежде чем я успеваю ответить на ее сообщения, она звонит мне.

– Мне нужно съездить и кое с чем разобраться, – говорю я, сбросив звонок и сунув телефон в карман. Я перезвоню ей, когда сяду в машину.

– Серьезно? Ты собираешься скинуть все это на меня? – спрашивает Мэнни, наполовину притворяясь, что шутит. Иногда мне кажется, будто он напрочь забывает, что я босс.

– Не начинай, – отвечаю я. Я знаю, что времени у нас не так много и что нам нельзя срывать сроки работы. Но я не могу заставить Мелроуз ждать. Может, я и моральный урод, но не настолько.

Мэнни вскидывает руки в знак примирения.

Положив катушку провода на подмости, я снимаю пояс и быстрым шагом выхожу наружу.

– Ты вернешься сегодня? – спрашивает Мэнни мне вслед.

– Надеюсь, да.

Глава 27

Мелроуз

– Мёрфи! – Я в миллионный раз зову пса по имени. Наверняка я выгляжу сумасшедшей, с криками бегая туда-сюда по улице, заглядывая за живые изгороди и подпрыгивая повыше, чтобы заглянуть поверх ограды. При этом я потрясаю пакетом его любимого лакомства – палочек со вкусом бекона. Но мне все равно, что обо мне подумают. Я в отчаянии. – Мёрфи!

Сегодня утром все было как всегда. Я встала и выпустила его во двор, а сама пошла освежиться в душ. Но когда я вернулась, открыла раздвижную дверь и позвала его… он не отозвался. Я вышла на крыльцо и осмотрела задний двор, решив, что он спрятался за деревом… а потом увидела в траве канавку, как раз достаточной глубины, чтобы он мог протиснуть свое пухлое тельце под оградой.

Вытерев слезы тыльной стороной кисти, я решаю начать опрашивать соседей. Выбрав белый домик, стоящий на углу, я поднимаюсь на крыльцо, откашливаюсь и звоню.

Ответа нет. Конечно. Обычно в этот утренний час все уже на работе.

Я уже безуспешно дохожу до четвертого по счету дома, когда вижу пикап Саттера, едущий по улице. Он останавливается, но не перед нашим бунгало, а перед домом по соседству. Я смотрю, как Саттер идет по дорожке к двери парадного входа и стучит в дверь. Секунду спустя беловолосая старушка впускает его внутрь.

Я жду. Мое сердце с силой колотится прямо в горле, так, что мне кажется, будто оно сейчас удушит меня. Щеки у меня горят – должно быть, они сейчас ярко-красного цвета. Вернувшись к дому, я не свожу глаз с голубой двери соседского жилища.

Время словно остановилось. Окружающий мир перестал существовать. Ничто не имеет значения. Ничто, кроме моего пса.

Но потом голубая дверь открывается снова; оттуда, где я стою, я вижу только спину Саттера, обтянутую футболкой, хотя мне кажется, что он что-то держит в руках.

Секунду спустя он поворачивается, и я готова расцеловать его. Я готова расцеловать его от всей души.

– О боже! – восклицаю я, подбегая к супергерою, держащему на руках моего мопса. – Откуда ты узнал, где он?

Саттер протягивает мне Мёрфи, который, похоже, ничуть не утратил обычной жизнерадостности.

– У миссис Купер огражденный двор. Я прикинул, что если Мёрфи пролез из нашего двора к ней, то он, вероятно, все еще там, – отвечает Саттер. В голосе его не слышно гордости, в глазах не сквозит ожидание похвалы и награды. – Она даже не знала, что он там, пока я не попросил ее проверить.

Я целую Мёрфи в макушку. Паника утихла, но адреналин все еще бурлит в крови. Сердце мое неистово колотится, дыхание пока не выровнялось, и я совершенно уверена, что, если бы не сжимала Мёрфи изо всех сил, руки у меня тряслись бы.

– Спасибо тебе огромное, – говорю я и делаю шаг к Саттеру, отлично понимая, насколько неловко я сейчас смотрюсь. Положив руку ему на плечо, я полуобнимаю его.

Я сомневаюсь, что он представляет, как много для меня это значит… то, что он бросил все, едва я написала ему, и ринулся обратно домой, чтобы помочь мне найти моего пса.

Он не обязан был этого делать, но сделал.

Саттер отвечает мне полуулыбкой.

– Я знаю, как Мёрфи важен для тебя. Я рад, что мы смогли его найти.

– Мы? – Я приподнимаю бровь. – Это все целиком и полностью твоя заслуга.

Он отстраняется, машет мне рукой и садится в свою машину. Я стою на тротуаре, держа Мёрфи под мышкой, и смотрю, как мой рыцарь в сияющих доспехах скрывается вдали.

Сейчас я не могу не гадать, искренне ли он отвечал мне вчера вечером. Я не знаю больше никого, кто бросил бы все дела, дабы приехать и помочь мне искать собаку. Ни Аэрин, ни Марица, ни мои родители так не сделали бы.

Но он сделал.

Саттер это сделал.

Глава 28

Саттер

Вечером в понедельник, выйдя из душевой, я первым делом слышу, что по телевизору в гостиной идут новости спорта. Плотно обмотав бедра полотенцем, я спускаюсь вниз, чтобы проверить, что происходит, и обнаруживаю Мелроуз у входной двери – она расплачивается за доставленную пиццу. И телевизор действительно включен на канал ESPN.

– Что это? – спрашиваю я. Она закрывает входную дверь и поворачивается ко мне лицом.

– Благодарность.

– За что?

– За то, что помог мне сегодня, – отвечает она, пожимая плечами. Подойдя ко мне, она берет меня под локоть, удерживая коробку с пиццей в свободной руке.

– Могу я сначала хотя бы переодеться?

Она тащит меня в гостиную, роняет коробку на кофейный столик и упирается ладонями в мою влажную грудь, так, что я плюхаюсь в самый центр дивана.

– Не можешь. – Ее губы на миг изгибаются в улыбке, а потом решительно приникают к моим губам. Мелроуз забирается ко мне на колени, обхватывает меня ногами и запускает пальцы в мои мокрые волосы. – Ты сейчас так приятно пахнешь, – произносит она, целуя мою грудь и шею. – Я могла бы…

Она не заканчивает фразу: вместо этого она трется бедрами о мой напрягшийся член, и от неизбежного нас отделяют только мое полотенце и ее лосины.

Мои руки словно сами собой сдергивают ее футболку через голову, и ее льняные волосы падают ей на глаза. Она смахивает их вбок, призывно улыбается и подается ко мне за очередным поцелуем.

Я веду пальцами по внешней стороне ее бедер, а она продолжает ерзать на мне, и я не могу не думать о том, какой бы стала моя жизнь, будь эта женщина моей.

Я никогда не встречал такую заботливую и уютную девушку. Такую, чтобы ставила на первое место мое удовольствие, мои нужды.

Может быть, она и самая большая заноза в заднице из всех, кого я знал, но я хотел бы, чтобы она была моей занозой в заднице.

К слову, о задницах… Мелроуз балансирует у меня на коленях, сгибая ноги так, что я могу схватить ее за безупречные тугие ягодицы.

Я сдергиваю с нее лосины. Она тянет за мое полотенце. Я расстегиваю ее лифчик.

Она опускается между моих колен, обхватывает ладонью мой член и начинает двигать рукой.

Чувствуя пульсирующее возбуждение, я сползаю чуть ниже, и несколько секунд спустя ощущаю своей самой интимной частью тепло и влажность ее прелестного ротика.

Пока Мелроуз доставляет мне удовольствие, я не могу не думать о том, что она сказала вечером в субботу, как пыталась заверить меня в том, что все это делается чисто ради удовольствия. И после этого в голову мне неизбежно приходит мысль о том, что есть масса способов поблагодарить человека, не трахаясь с ним при этом.

Если она любит Ника или действительно питает сейчас чувства к кому-то еще… трудно поверить, что она стала бы это делать.

В Лос-Анджелесе полным-полно эгоистичных мерзавцев, самовлюбленных нарциссов и прочих ублюдков, которые готовы на все ради выгоды. Трудно найти этику и мораль в городе, где все вершится во имя славы и богатства и безжалостность – необходимое условие этой игры.

Но Мелроуз – другая. Она не похожа ни на кого, с кем я когда-либо встречался в этом клятом городе.

Несколько недель назад я считал, что мы не подходим друг другу. Теперь я понимаю, как сильно я ошибался. Я ошибался на ее счет.

Ее язык выписывает круги вокруг головки моего члена, и, не успев осознать, я оказываюсь слишком близко к грани. Я кончаю ей в рот, и она принимает все, до последней капли, а потом встает, промокает уголки рта и подмигивает мне, деликатно сглатывая.

Притянув ее к себе на колени, я говорю:

– Я бы поцеловал тебя, но… ты понимаешь.

Она смеется, потом тихо вздыхает, не сводя с меня глаз.

Я не собирался кончать. Я намеревался удержаться и подождать, пока не смогу погрузить член глубоко в нее. Но, полагаю, ее устроило и это.

Взгляд ее синих глаз устремляется куда-то вниз и в сторону, и я не совсем понимаю выражение ее лица – но в нем появляется что-то новое.

Что-то меняется, и меняется быстрее, чем я успеваю это осознать.

Мне нужно сказать ей, сказать как можно скорее. Пока не стало слишком поздно. Пока я не потерял ее.

Глава 29

Мелроуз

Я бросаю телефон на кровать и визжу во всю мощь своих легких. Комната кружится, я не могу дышать… я никогда в жизни не была в таком восторге.

Дверь моей комнаты распахивается, на пороге возникает Саттер; он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, лицо его выражает замешательство.

– Чего ты кричишь? – спрашивает он, застыв в дверях. Я бросаюсь к нему, обвиваю руками его крепкие плечи и едва не вскарабкиваюсь на него – а потом целую. Мне плевать. Я целую его и еще раз целую.

– Что случилось? – спрашивает он минуту спустя, отдирая меня от себя.

– Я получила роль! – Я так широко улыбаюсь, что щеки у меня болят.

– Что за роль?

– Одна из главных в полнометражке! – От того, что я произношу это вслух, оно не перестает казаться мне сном. Мне нужно, чтобы меня как следует, от души, ущипнули.

– Не может быть. Черт побери, поздравляю. – Ни в его лице, ни в голосе не чувствуется того восторга, который можно было бы ожидать, но он, в конце концов, не работает в киноиндустрии. Он не знает, насколько это редкая возможность, особенно для таких, как я: для тех, кто все еще пытается выбиться из общей безликой массы. Эта роль может определить всю мою карьеру. Это моя стартовая площадка. Она может означать мой будущий успех или провал.

– Кажется, им нужно было найти замену для одной из ведущих актрис в фильме Гильермо дель Торо – съемки начнутся через две недели. Актриса, которую изначально взяли на эту роль, была «госпитализирована с нервным истощением»… обычно это означает лечение от зависимости. Но не так важно, что меня взяли на замену кому-то. Тот факт, что меня вообще захотели взять… ты не представляешь, что это значит.

Саттер, должно быть, думает, что я просто болтаю чепуху, и выгляжу я, вероятно, так, словно у меня бред. Но он, с другой стороны, так и торчит в дверях моей комнаты с того момента, как ворвался сюда, точно принц, готовый спасать прекрасную даму, попавшую в беду.

– Вечером это нужно будет отпраздновать, – говорю я и возвращаюсь к кровати, чтобы взять свой телефон. Я начинаю набирать сообщение для группы, добавляя в список адресатов всех, кого могу вспомнить, потому что именно так это и делается, когда случается «большой рывок». На секунду я перестаю набирать и поднимаю взгляд на Саттера. – Ты тоже должен там быть.

Сегодня вторник, так что народа должно собраться немало. Если кто-то скажет, что на вечер вторника у него есть более важные планы, он солжет.

Я заканчиваю набирать сообщение, нажимаю «отправить», потом снова смотрю на своего соседа, приросшего к месту.

– Чего ты ждешь? – спрашиваю я. – Иди переодеваться. Мы выезжаем через час.

Но Саттер не успевает ответить, как мой телефон начинает звонить.

Ник.

– Никки, привет! – Я улыбаюсь во весь рот, расхаживая по комнате.

– О боже, Мел, поздравляю! Это круто.

– Это невероятно на самом деле. – Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Саттер разворачивается и уходит. Полагаю, он поедет со мной. По крайней мере, он не сказал «нет». Я роюсь в своем шкафу и достаю комбинезон без лямок, с цветочным узором.

– Я дико горжусь тобой, – говорит Ник. – Жаль, что не смогу быть там сегодня вечером, чтобы отпраздновать вместе с тобой.

В его голосе звучат печальные нотки, но я слишком занята своими мыслями, чтобы расшифровать их смысл.

– Все в порядке. Я поеду с Саттером. Он тебя заменит. – Я смеюсь, закрываю свою дверь и начинаю переодеваться.

– Ты что, шутишь? Саттер в качестве замены мне?

Он говорит почти с… ревностью. Почти.

– Ну да. Мик Джаггер занят, а ведущий вокалист «Kings of Leon» не отвечает на мои звонки, так что…

– Ты коварная женщина!

– Слушай, мне нужно готовиться. – Я роюсь в комоде в поисках лифчика без бретелек. – Спасибо, что позвонил, Никки. Для меня это много значит.

Он прощается, и я завершаю звонок. И все же странно: за весь этот разговор я ни разу не ощутила внутреннего трепета.

Глава 30

Саттер

Бар «Бунгало» в Санта-Монике полон народа, что странно для буднего дня. Кто-то упомянул, что неподалеку отсюда проходит премьера какого-то инди-фильма, и это объясняет обилие хипстеров, девушек, похожих на поп-певиц, и мужчин, с головы до ног одетых в дизайнерские шмотки с монограммами; хотя попадаются и явные любители нестандартного искусства, выглядящие так, словно всю жизнь проводят за книгами и фильмами.

– Привет, кажется, мы так толком и не познакомились. Я Марица, любимая кузина Мелроуз. – Ко мне подсаживается темноволосая девушка, так похожая на Мелроуз, что они могли бы быть родными сестрами.

– Любимая кузина? Скажи уж «единственная». – Мелроуз подмигивает и отпивает глоток «Московского мула». – О, смотрите, Аэрин пришла. Я сейчас вернусь.

Мелроуз молнией проносится через бар, взмахом руки приветствуя одну из своих подруг, и оставляет меня с девушкой, которая, судя по всему, жаждет задать мне тысячу и один вопрос.

– И давно у тебя это с моей кузиной? – спрашивает Марица, пока я пью пиво. Я едва не давлюсь напитком.

– То есть?

– Давно она тебе нравится?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. – Я делаю еще глоток и окидываю взглядом бар.

Сегодня у меня практически не было шансов осмыслить тот факт, что через две недели Мелроуз уедет на съемки фильма – Ник со своим дурацким звонком попал, как всегда, «вовремя».

Я слушал, как она называет его «Никки», смотрел, как она улыбается и порхает по комнате, словно школьница, болтающая с лучшей подружкой.

Со мной она никогда не была такой веселой и восторженной.

Теперь я на девяносто девять процентов уверен, что она дожидается Ника. И на девяносто девять целых девять десятых процента уверен, что она не захочет начать что-то, хотя бы отдаленно напоминающее серьезные отношения, за две недели до съемок самого важного фильма в ее карьере.

Я был бы эгоистичным мерзавцем, если бы попросил ее хотя бы подумать об этом.

Я рад за Мелроуз. Я действительно рад. Она заслуживает этого больше, чем кто-либо еще.

– Не дури мне голову, – говорит Марица. – Наша бабушка научила нас читать людей. Мы знаем, как подмечать нюансы и расшифровывать язык тела. Когда ты сидишь рядом с ней, ты подаешься в ее сторону. Когда она идет к тебе, ты делаешь глубокий вдох. Когда она идет прочь, ты коротко, искоса посматриваешь на нее.

– Это делают все. – Я снова обвожу взглядом помещение, мысленно молясь, чтобы кто-нибудь спас меня от кузины Марицы.

Несколько минут назад я видел ее парня в очереди в мужской туалет. Он выглядит славным чуваком – тихим, спокойным, ничуть не похожим на эту цыпочку.

– Отрицай сколько угодно, красавчик, но ты ее хочешь, – заявляет она, поднимая темные брови и протягивая руку за стаканом с мятным джулепом. – И могу сказать, что ты тоже ей нравишься, к твоему сведению.

– Что, потому что она делает глубокий вдох, когда я к ней иду? – фыркаю я.

– Нет. Потому что она мне это сказала.

Я едва не давлюсь пивом.

– Когда?

– В тот раз на банкете у бабушки. Я имею в виду, она не выразила это прямыми словами – то, что ты ей нравишься… но явно подразумевала это. – Марица машет рукой кому-то, сидящему через несколько столиков от нас.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда, что я знаю ее лучше, чем кто-либо еще. – Она снова поворачивается ко мне. – Например, я знаю, что если она кого-то отталкивает, то это потому, что она боится. И отталкивать людей проще, чем признаться и быть отвергнутой. Отказ на прослушивании можно принять как вызов, но когда речь идет о сердечных делах, то Мелроуз – самая трепетная фиалка из всех, кого я знаю. К тому же у нее пунктик насчет эмоционально недоступных парней. Это вроде как ее личный заскок.

– Не говори этого.

– Чего? – спрашивает она, отвлекаясь на сообщение, пришедшее ей на телефон.

– Ничего.

– О чем это вы болтаете? – Мелроуз возникает, словно ниоткуда, наваливается на меня и забрасывает руку мне на плечо, чтобы сохранить равновесие.

Кажется, с тех пор, как мы приехали сюда, она осушила уже четыре бокала, и если она не снизит темп, завтра ее ждет адское похмелье.

– О героине сегодняшнего вечера. – Марица поднимает свой стакан и делает маленький глоток. – Где твоя выпивка? Хочешь еще? А я хочу. – Повернувшись, она постукивает пальцем по плечу Исайи, и пару секунд спустя они поднимаются и направляются к барной стойке.

– Веселишься? – спрашиваю я, хотя в самом вопросе уже скрывается ответ. Мелроуз не перестает улыбаться с тех пор, как мы приехали сюда, и будь это кто-то другой, подобное веселье меня бы раздражало. Но у нее… это выглядит довольно мило.

Мелроуз щелкает меня по носу и хихикает. Я никогда не видел ее настолько пьяной.

– У меня есть секрет, – говорит она.

– Да? И какой же.

Она подается ко мне, обдавая теплым дыханием мое ухо, и отвечает:

– Я очень хочу поцеловать тебя.

– Ты слишком много выпила.

Марица и Исайя возвращаются, набрав полные руки стаканов с текилой, и раздают их всем, кто пришел праздновать, – так раздают леденцы на каком-нибудь детском утреннике. Когда Марица протягивает стакан мне, я отмахиваюсь. Предпочту сохранить трезвую голову и приглядывать за Мелроуз.

Марица пихает Мелроуз в бок.

– Кэлли и Обри только что сообщили мне, что они здесь. Может, пойдем поищем их?

Девушки уносятся прочь, а я прихлебываю свое пиво и разговариваю с Исайей. Он кажется обычным парнем: скромным, работящим. У него есть старый «Порше», который она сам отремонтировал.

Уважаю таких серьезных мужчин.

Когда девушки возвращаются, я замечаю это потому, что чувствую на себе взгляд Мелроуз – в то время как Марица шепчет что-то ей на ухо.

Наши взгляды встречаются поверх стола, и Мелроуз улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

– Мел, уже довольно поздно, – говорит ее подруга Аэрин, соскальзывая со своего стула и обнимая Мелроуз на прощание. – Наверное, мы с девочками поедем.

Исайя смотрит на свои часы.

– Пожалуй, нам тоже нужно об этом подумать.

Марица надувает губы, но Мелроуз смеется и закатывает глаза.

– Если вы оба устали, то поезжайте домой, конечно. То, что вы приехали сюда вечером во вторник ради меня, очень много значит. Я ужасно вас всех люблю.

Она обходит бар, обнимая своих друзей и приятелей, целуя их в щеки и делая на прощание селфи с ними, и к тому времени, как она возвращается ко мне, ее сонный, пьяный взгляд неотрывно устремлен на меня. Она делает глубокий вдох.

– Поедем домой, – говорю я, вставая и поддерживая ее под локоть. Мы маневрируем между столов и стоящих в проходе посетителей, пока не доходим до выхода.

Теплый морской бриз бросает волосы Мелроуз ей на лицо, и она улыбается, слегка пошатываясь и стараясь стоять прямо.

– Ты нализалась, – говорю я ей.

– Такое бывает примерно раз в год, – говорит она, точнее, тянет. Потом грозит мне пальцем. – Обычно я так не делаю, так что не мешай мне, ладно?

– Ладно, поехали домой.

* * *

По пути домой я покупаю ей бургер и картошку-фри в закусочной, продающей еду навынос, но Мелроуз засыпает на пассажирском сиденье моей машины, и к тому времени, как мы входим в дом, еда уже остывает и заветривается.

Тем не менее Мелроуз присаживается в гостиной и пытается съесть несколько ломтиков фри.

– Тебе нужно что-нибудь поесть, – говорю я. – Что-то, что впитает алкоголь.

– Это, по-моему, детские сказки, – говорит она, разворачивая бургер. – Кстати, ты когда-нибудь думал о том, чтобы жениться?

Я откидываю голову назад.

– Неожиданно.

– Просто ответь мне, Олкотт. Мне любопытно. Ты не кажешься человеком, склонным к браку. – Она берет еще ломтик картошки. – Ты такой… недоступный.

Именно тогда я припоминаю высказывание ее кузины о том, что Мелроуз нравятся эмоционально недоступные мужчины. Она не может устоять перед ними. Это ее пунктик или что-то в этом роде. И я не могу не вспомнить, как Марица заявила, будто я нравлюсь Мелроуз. Если сложить два и два… то получится чертовски наглядная картина.

Она хочет меня только потому, что считает, будто не может получить меня, и это означает, что едва она меня получит, то больше не захочет.

Мелроуз отодвигает недоеденную порцию в сторону и встает.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я.

– Наверх, переодеться. – Она ковыляет к лестнице, и я иду рядом с ней. Меньше всего кому-либо из нас нужно, чтобы Мелроуз упала и сломала ногу перед своим важным дебютом.

Едва мы доходим до ее комнаты, как она начинает сдирать с себя одежду, пинком отправляя ее в угол комнаты, потом выпускает своего пса из вольера.

– Ты не хочешь сперва одеться? – спрашиваю я.

– Ах да… – Порывшись в верхнем ящике комода, она достает одну из старых футболок Ника и натягивает через голову. Не могу отрицать, что она выглядит чертовски сексуально в застиранной майке с эмблемой «Aerosmith» и розовых трусиках, однако не позволяю себе глазеть на нее слишком долго.

– Я выпущу Мёрфи погулять, но я хочу, чтобы к тому времени, как я вернусь, ты лежал в моей постели голым, ясно? Спасибо. – Она уходит, держа мопса под мышкой, а я стою, однако раздеваться не спешу.

Я не стану ее трахать, как бы мне этого ни хотелось. Она пьяна.

Я сажусь на край ее постели и жду, дабы убедиться, что она доберется до кровати, ни обо что не разбив голову и вообще не покалечившись. Краем глаза я замечаю фотографию, на которой изображены Ник и Мелроуз – похоже, одетые для школьного бала. На нем фрак, на ней красное платье с искрой, они стоят на фоне винтажной машины и, судя по выражению лиц, пытаются не засмеяться.

Что-то сдавливает мне грудь. Ревновать из-за давней фотографии – это для меня что-то новое, однако у Ника и Мелроуз есть то общее, чего у меня с ней никогда не будет.

История. Прошлое. И если он того захочет – будущее.

– Я вернулась… – Мелроуз вваливается в комнату. – Эй… ты почему одет?

Я встаю.

– Я не буду сегодня заниматься с тобой сексом.

Губы ее изгибаются в улыбке, она медленно идет ко мне, покачиваясь.

– Я серьезно, – говорю я, глядя на нее сверху вниз.

– Я тоже. – Она поднимается на цыпочки и пытается поцеловать меня.

– Ты пьяна.

– И что?

– Я не сплю с пьяными девушками, – отвечаю я.

Мелроуз закатывает свои невероятно синие глаза.

– Перестань.

– Перестать что?

– Перестань все время быть таким жутко совершенным. – Она усаживается в изножье своей кровати и складывает руки на коленях. Подол футболки задирается, открывая верхнюю часть ее бедер и нижнюю кайму трусиков.

Мой член пульсирует, давя на джинсы изнутри.

– Никакого совершенства не существует. – Я встаю и поворачиваюсь к двери.

– Скажи мне что-нибудь, – требует она.

– Что?

– Что угодно. Расскажи мне свои тайны. Что-то, что ты никогда никому не говорил.

Я провожу рукой по подбородку, щетина покалывает мою ладонь. У меня есть только одна «тайна», и если уж когда и признаваться в ней, то только не сейчас. Только не так.

Когда моему брату был год или около того, мои родители вместе с друзьями отправились во двор – выпить пива и пожарить мясо на гриле. Таккера они оставили в кроватке, полагая, что раз я дома, то смогу присмотреть за ним – как бывало обычно, когда он начинал плакать.

Но в тот вечер я удрал из дома – в парке собиралась компания моих друзей, и там должна была быть девушка, которая мне нравилась.

Я вернулся домой после полуночи, полагая, что смогу пробраться в дом через черный ход, но увидел красно-синие маячки «Скорой помощи», которая увозила моего маленького брата в ближайшую больницу, находящуюся в двадцати минутах езды от нашего дома.

Оказалось, что в какой-то момент он проснулся, начал кричать, а поскольку взрослые были снаружи дома, а я удрал, никто не подошел к нему. Будучи целеустремленным годовалым ребенком, он попытался выбраться из кроватки.

Следователи из Службы защиты несовершеннолетних сказали, что это был несчастный случай… что он ударился головой о пеленальный столик и из-за травмы навсегда потерял слух.

Если бы я, как предполагалось, был дома в ту ночь, этого не случилось бы.

– С чего ты взяла, что у меня есть какие-то тайны? – спрашиваю я. Мелроуз пожимает одним плечом.

– Потому что у тебя всегда такой вид, словно тебе нужно скинуть какую-то тяжесть с души. И, скорее всего, что бы ты ни сказал мне сейчас, утром я об этом и не вспомню. Вероятно, ты мог бы признаться в убийстве, а к утру… – Она проводит рукой по воздуху. – …все будет стерто. Забыто. Гарантирую, тебе от этого станет лучше.

– Нет уж.

– Конечно, «нет уж». – Она забирается в постель, подтягивает колени к груди, протягивает руку и укрывается одеялом. Смотрит на меня полуприкрытыми глазами, потом поворачивается на бок, подкладывает ладонь под щеку и улыбается.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты когда-нибудь думал… – Мелроуз зевает. В ушах у меня отдается пульс. – Ты когда-нибудь думал, – снова начинает она, – как это было бы – встречаться друг с другом?

Ее веки смыкаются, дыхание становится ровным. Она мгновенно засыпает.

Глава 31

Мелроуз

В среду утром сигнал будильника бьет меня в висок, подобно кувалде. Щуря глаза, я протягиваю руку к прикроватному столику, нащупываю телефон и выключаю чертов сигнал. Зачем я вообще поставила будильник на это утро? У меня сегодня нет ни прослушиваний, ни каких-либо назначенных встреч. Мне никуда не надо.

Я кладу телефон обратно на столик, экраном вниз, потом поворачиваюсь на другой бок и натягиваю одеяло на голову. Телефон звонит снова.

– Ты серьезно? – Я со стоном тянусь за ним и на этот раз вижу, что на экране мерцает имя Ника. Подсветка экрана бьет по моим воспаленным глазам, но я отмечаю, что часы показывают 8:04.

– Почему ты так рано поднялся? – спрашиваю я, ответив на звонок.

– Я еще и не ложился, – отвечает он.

– Ну конечно. Что случилось? – Я протягиваю свободную руку и аккуратно подвигаю Мёрфи, чтобы он не занимал две трети моей постели.

– Просто хотел еще раз поздравить тебя.

Я хмыкаю.

– Балбес. Ты уже поздравлял меня вчера вечером.

– Ну и еще… я хотел узнать, когда ты уезжаешь.

– Если ты волнуешься насчет арендной платы, не парься. Я продолжу ее платить.

– Нет-нет, ради всего святого, арендная плата тут ни при чем, Мел, – заверяет он.

– Ладно… – Теперь я по-настоящему сбита с толку.

– Просто хотел узнать, когда ты отправляешься в Луизиану. По-моему, в следующем месяце мы будем выступать в Батон-Руж, было бы неплохо встретиться там.

– Ага. Я сообщу тебе, когда будет известно, и мы прикинем. – Я зеваю, глаза у меня закрываются, несмотря на то что мозг неожиданно полностью проснулся. – Съемки через две недели, но меня хотят видеть там как можно скорее. Наверное, я поеду туда в конце недели.

– Круто, круто. – Ник умолкает. Подобное неловкое молчание ему несвойственно.

– Тебе что-нибудь еще нужно? – Я скидываю одеяло с ног и шлепаю по деревянному полу в ванную. Запах геля для душа, которым пользуется Саттер, все еще висит во влажном воздухе, но сам Саттер конечно же давно уехал.

– Ты сказала Саттеру? – спрашивает Ник. – О том, что съезжаешь?

– Ну да. Он в курсе. Конечно. Вчера вечером он вместе со мной был на вечеринке. Но, по сути, я даже не съезжаю. Два месяца я буду на съемках, а потом вернусь и дотяну аренду до конца. По сути, я так и планировала. А что?

– Да я просто гадал, как он это воспримет.

– Прекрати вести себя странно.

– А что странного?

– У тебя такой голос, как будто ты ревнуешь.

– Не заменяй меня никем, хорошо? Я твой лучший друг, а не он.

– Будь взрослым, – хмыкаю я, прижимая телефон щекой к плечу и выдавливая пасту на свою фиолетовую зубную щетку.

И в этот момент я вижу один из моих желтых клейких листков, прилепленный к зеркалу. На нем рукой Саттера написано:

Мелроуз, ответ на вопрос, который ты задала мне вчера вечером – …постоянно.

Саттер

О чем я, черт побери, его спрашивала?

Я ухитряюсь завершить разговор с Ником, прежде чем прополоскать рот и спуститься вниз, чтобы выпустить Мёрфи во двор, выпить воды, найти упаковку ибупрофена и заварить себе чашку кофе. Все занавески задернуты, и я гадаю: быть может, Саттер не стал их открывать, заботясь обо мне и моем состоянии после вчерашней выпивки?

Он удивляет меня каждый день, открывая эту заботливую сторону своей личности, о существовании которой я и не подозревала.

Мы чужие друг другу, я еще очень многого о нем не знаю. Но одно я знаю точно… когда я в конце недели уеду, я буду скучать по нему.

Глава 32

Саттер

– Да быть не может. – Я отбрасываю круглогубцы в сторону.

– Что случилось? – спрашивает Мэнни.

Мы почти закончили работы в особняке суперсовременной постройки на Дольче-Пасс, и тут приезжает Ричард Кепнер, наш застройщик, и притаскивает с собой приятеля.

– Саттер. – Кепнер жестом подзывает меня. – Саттер, это мистер Макколи, он только что внес предложение о покупке этого дома. Роберт, это наш главный электрик. Если вы хотите сделать какие-то изменения, сейчас самое время сказать об этом. Можете пока свободно осмотреться здесь, записать пожелания, а Саттер с его ребятами все сделает. Саттер, вы не против пройти с нами?

Не то чтобы я мог отказаться. Вдобавок я так крепко сжимаю зубы, что неспособен говорить.

Сопровождая этого лощеного ублюдка по особняку стоимостью пятнадцать тысяч баксов за квадратный фут, я постоянно ловлю себя на том, что посматриваю на лысеющую яйцеобразную голову Роберта Макколи.

Так, словно примеряюсь к мишени.

– Саттер, какую проводку вы здесь проложили? – спрашивает Макколи.

Он смотрит на меня так, словно никогда в жизни не видел, однако я знаю его не настолько хорошо, чтобы понять: то ли он блефует, пытаясь сохранить лицо, то ли он действительно не запоминает людей, настолько ему плевать на них.

По сути, Макколи похож на человека, которому плевать на всех, кроме него самого, и если ему от тебя ничего не нужно, то он не станет утруждаться и запоминать твое лицо.

Я отвечаю на его вопросы, как и положено профессионалу, но потом он обрывает мои объяснения, чтобы ответить на телефонный звонок, и я отхожу в сторону.

– Да, детка, встретимся в восемь вечера за ужином в «Шато». Столик зарезервирован на имя моего ассистента, я перешлю тебе в сообщении… и да, надень черное платье… то, которое мне нравится. – Он чешет висок и с плотоядной улыбочкой на лице отходит к окну.

– Прошу прощения, джентльмены, мне нужно сделать один звонок. Я вернусь через минуту, – вежливо извиняется Ричард и уходит в одну из будущих спален дальше по коридору.

Пока Кепнер отсутствует, Макколи притворяется, будто читает что-то на телефоне, бездумно пролистывая экран большим пальцем. Забавно, что он даже не пытается завести со мной светский разговор – учитывая, что у него есть знакомства во всем Голливуде. А впрочем… я всего лишь «синий воротничок». Рабочий. Прислуга. Для таких, как он, – бесполезное и недостойное существо.

Он откашливается, на секунду поднимает на меня взгляд от телефона, и с каждым мгновением мне все труднее держать рот на замке.

Но, прежде чем я созреваю, ему звонит кто-то еще. Повезло тебе, Макколи.

– Привет, привет. Я гадал, когда ты вернешься в город, – говорит он, безуспешно пытаясь придать своему тону сексуальность. – Сегодня я занят, но завтра вечером – весь твой. Жена на эту неделю уехала из города.

– Жена?!

О, черт. Я сказал это вслух.

Роберт разворачивается и хмурит брови, глядя на меня.

– Любовь моя, я перезвоню тебе попозже. – Он завершает звонок. – У вас какие-то проблемы… как вас зовут, я забыл?

Здесь жарко, буквально как в аду. Мои щеки горят. Я стискиваю зубы, напрягшись всем телом.

Сделав глубокий вдох, я подхожу к нему ближе и нависаю над ним, говоря вполголоса:

– Я не хочу утруждать вас и заставлять запоминать мое имя. Просто называйте меня Человек, Который Делает Систему Безопасности. Может быть, так вам будет немного легче запомнить.

Макколи выпячивает грудь.

– Это угроза?

– Я вам не угрожал. Я просто ответил на ваш вопрос.

Он прищуривает левый глаз и окидывает меня пристальным взглядом.

– Почему ваше лицо кажется мне знакомым? Позвольте угадать… неудавшийся актер? Занялись электрикой, чтобы свести концы с концами? Вините таких людей, как я, в своих неудачах?

– Не угадал. – Вот урод! Я дорого бы дал за то, чтобы сейчас впечатать его в эту дорогостоящую стену. – Я не актер, козел ты поганый.

Роберт косится в сторону двери, словно ждет, что Ричард вернется прямо сейчас. Это и вправду может произойти в любую секунду, поэтому я делаю еще один шаг вперед. Когда я смотрю Макколи в глаза, его загорелое лицо резко бледнеет, он с трудом сглатывает.

Трус с морщинистыми яйцами.

– Если ты еще раз хотя бы подумаешь о том, чтобы дотронуться до Мелроуз Клейборн, обещаю… ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, – говорю я.

Этот дерьмец должен сидеть в тюрьме, а не разгуливать по своему новенькому дому за много миллионов баксов, но я свершу то маленькое возмездие, которое мне по силам.

По крайней мере, за Мелроуз.

У нее нет шансов подать против него официальное обвинение, но он должен знать, что такие фокусы не будут вечно сходить ему с рук.

Как только Ричард возвращается, Макколи начинает мямлить что-то о том, что ему нужно спешить на очередную встречу, потом говорит, что пришлет свою жену сделать окончательные распоряжения насчет розеток и освещения, когда она на следующей неделе вернется с Фиджи.

Быть может, у меня нет больших денег и всемирной славы, но у меня есть совесть, и это больше, чем может сказать о себе Роберт Макколи. И я должен признать, что, когда видишь, как такой тип, привыкший прятаться за спины адвокатов и за стены охраняемых домов, потеет и трясется перед обычным человеком… это просто бесценно. И если у Макколи есть хоть немного ума, Ричарду он ничего не скажет. Кепнер не боится задавать прямые вопросы и не ведется на вранье. Он стал мультимиллионером отнюдь не потому, что стелился перед сильными мира сего.

Я оттягиваю ворот своей футболки, обмахиваюсь, чтобы остыть, и собираюсь с силами, прежде чем вернуться на первый этаж, к Мэнни и остальной бригаде.

Спускаясь по лестнице минуту спустя, я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, словно мальчишка, вспоминая выражение лица Макколи – неприкрытый ужас, шок, смятение.

Жду не дождусь, чтобы рассказать об этом Мелроуз сегодня вечером.

Да просто… жду не дождусь, чтобы увидеть ее сегодня вечером.

Глава 33

Мелроуз

Ровно в половине шестого вечером в среду входная дверь открывается и закрывается. Я застегиваю «молнию» на первом из своих чемоданов. Половина моих вещей собрана. Я оставила достаточно, чтобы их хватило на следующие пару дней.

Мне казалось, что у меня больше времени, что уезжать мне придется не раньше следующей недели, но режиссер хочет, чтобы я прибыла как можно скорее, и мой агент сумел выбить для меня всего три лишних дня.

Три дня, чтобы сказать «до свидания» бабушке, маме и папе, тете Кэтрин и дяде Чарльзу, Марице и Исайе.

Саттеру.

Его тяжелые шаги звучат на лестнице, половицы скрипят, когда он доходит до второго этажа. Пару секунд спустя в дверях моей комнаты возникает его высокая фигура.

– Привет, – говорю я.

Он прислоняется к дверному косяку. Его белая футболка испачкана, кожа блестит от пота – на улице сегодня жарко.

– Уже пакуешься? – со смехом спрашивает он.

– Я уезжаю в субботу.

Лицо его мрачнеет.

– Ты… в порядке?

– «Не плачь по мне, Аргентина», – поддразниваю я. – Я в восторге. Это буквально сбывшаяся мечта. Я просто… считала, что у меня больше времени, ну понимаешь, чтобы попрощаться со всеми. Но, полагаю, это всего на два месяца. На три, если будут задержки из-за погоды и всего такого. Никогда заранее не угадаешь.

– Понятно.

– Да, кстати, а это насчет чего? – Я отклеиваю от комода его записку и протягиваю ему, слегка щурясь. – О чем я тебя спрашивала?

– Ты не помнишь?

Я смеюсь.

– Не-а.

Он потирает загорелой рукой свой затылок, делает глубокий вдох, но едва он открывает рот, чтобы ответить, как мой телефон звонит.

– Это Ник, – говорю я через секунду. Саттер выпрямляется и кивает.

– Пойду приму душ.

Я нажимаю на телефоне зеленую кнопку и прижимаю экран к груди.

– Как закончим, встретимся внизу, ладно?

Он выходит и закрывает дверь, а я усаживаюсь на кровать.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– У меня экзистенциальный кризис, – отвечает Ник, растягивая слова.

– Ты где?

– В Нью-Джерси.

Там еще даже девять вечера не пробило, а он уже набрался.

– Что, ваше турне с «Maroon 5» оказалось не таким, как ты ожидал? – интересуюсь я.

Он вздыхает в трубку, потом я слышу, как что-то шелестит на заднем фоне, словно он ерзает, устраиваясь поудобнее.

– Мне чертовски одиноко, Мел, – сообщает он. – Новый город каждый вечер, и это просто…

– Ну конечно, Ник, я внимательно слушаю, расскажи мне еще о твоих жутких проблемах, – хмыкаю я.

– Знаю. Я знаю, как это звучит.

– Ты скучаешь по дому? Может быть, у тебя просто ностальгия?

Он снова вздыхает и некоторое время молчит.

– Да, думаю, что я скучаю. Наверное, я хочу домой, Мел.

– Ты вернешься домой уже совсем скоро, – говорю я. – И подумай о том, какие крутые истории ты сможешь рассказывать. Когда-нибудь тебе стукнет восемьдесят лет, и ты будешь делиться воспоминаниями об этом полугодовом турне.

Он с минуту молчит, хотя на заднем плане я различаю звуки всего, что происходит в круизном автобусе. Разговаривают люди, открываются и закрываются двери, шипят вскрываемые пивные банки.

– Может быть, ты просто устал? – спрашиваю я. – Может быть, тебе следует взять пару дней отпуска и… ну не знаю… как-нибудь разобраться с тем, что тебя беспокоит? Мне кажется, что постоянно хлестать энергетики с алкоголем – это очень плохая идея.

– Знаешь, я скучаю по инди-сцене. Маленькие бары, те же самые лица каждое воскресенье, и чтобы никакой необходимости в охране.

– Ник, тебе нужно поспать. Поговорим об этом, когда ты протрезвеешь.

– Просто… – продолжает он, игнорируя мои слова. – Я смотрю на Адама с его огромным банковским счетом, женой-супермоделью и миллионами вопящих фанатов и спрашиваю себя… этого ли я в действительности хочу?

– Да, тебе приходится спрашивать себя…

– Нет, Мелроуз. Ответ – нет.

– Ладно. – Я ложусь на кровать, отпихнув свой чемодан. Если ему нужно выговориться, пусть выговаривается. – Продолжай.

– Мне казалось, что мне все это нужно, – говорит он. – Долгое время мне казалось, что именно этого я и хотел. И я стыдился этого. Вот почему я никогда никому не говорил. Но сейчас… сейчас, когда я увидел все это вблизи… Это все долбаная фальшивка. Эти люди не счастливы, они только притворяются счастливыми. И тогда какой во всем этом смысл?

– Смысл в развлекательной ценности.

– Нет, я имею в виду… – Голос Ника прерывается. – У меня такое ощущение, что я не нахожу в этом никакого смысла.

– Все в порядке. Ты просто пьян.

Я слышу, как он смеется в нос.

– Я хотел бы, чтобы ты была здесь. – Он говорит тихо, как будто его слова предназначены только для моих ушей. – С тобой всегда все становилось лучше, Мелроуз. Всегда.

Глядя в потолок, я вспоминаю дни нашей юности. Детство должно быть беспечным, словно долгий летний день, когда ты сидишь у бассейна, катаешься на велосипеде по улице и пачкаешь подбородок мороженым, тающим на жаре.

Но у Ника не было такого детства. Его родители постоянно ругались. Каждый день. Каждую ночь. Так бывает, когда сходятся две горячих артистичных натуры, привнося в свой брак периоды жгучей неуверенности и элемент непрерывного соперничества.

Я осознала это только годы спустя, но вскоре после того, как мы подружились, он подарил мне рацию, чтобы ему было с кем поговорить по ночам… чтобы не слышать всей этой ругани, которая у них в доме, похоже, неизменно предшествовала отходу ко сну.

Музыка была для него средством побега.

Я была для него средством отвлечься.

А его группа, «Melrose Nights», была средоточием того и другого.

– Ложись спать, ладно? – Я прикладываю телефон к другому уху. – Обещаю, после хорошего отдыха в твоей жизни появится куда больше смысла. И не думай слишком много о таких вещах. Ты просто морочишь себе голову.

– Да, да, хорошо.

– Я серьезно, Ник. Поспи немного. Поговорим завтра.

– Мелроуз…

– Да?

– Я скучаю по тебе.

– Знаю. Я тоже скучаю по тебе.

Я завершаю звонок и ставлю телефон на зарядку. Теперь я беспокоюсь. Он никогда не говорил с такой тоской и смятением. Это турне должно было стать одним из лучших периодов его жизни, но вместо этого, похоже, оно зародило в нем сомнение во всем, чего он всегда хотел, заставило задуматься, правильным ли был его выбор.

Это не похоже на того Ника, которого я знаю.

Щелкает замок ванной, и я выглядываю за дверь как раз вовремя, чтобы мельком увидеть Саттера, который входит в свою комнату, обмотав бедра полотенцем.

Забавно, что месяц назад его нескромность меня разозлила, а теперь я готова на что угодно, лишь бы взглянуть на его красивый зад.

Выйдя в коридор, я негромко стучусь в дверь его комнаты и жду, пряча улыбку.

Глава 34

Саттер

Услышав стук, я открываю дверь, свободной рукой придерживая полотенце, повязанное вокруг талии.

– Еще раз привет, – говорит Мелроуз, уголок ее полных губ приподнят вверх, синие глаза искрятся. Мне знакомо это выражение лица. Я знаю, зачем она пришла. Но этого не будет.

– Привет, – отвечаю я. Она смотрит поверх моего плеча.

– Что ты собираешься делать?

– Пойти кое-куда.

Лицо ее мрачнеет.

– Куда?

– Посидеть с друзьями за пивом.

Мелроуз вздрагивает, как будто она ожидала от меня приглашения, которого так и не последовало.

Она спрашивала меня относительно своего таинственного вопроса. И я собирался сказать ей. В тот момент я полагал, что ничего не теряю, и ее кузина вполне убедила меня в том, что мое чувство к Мелроуз не безответно.

Но потом позвонил Ник. И я видел, как ее улыбка делается все шире и шире. Я смотрел, как Мелроуз плюхается на кровать, готовясь к долгому разговору. Я слышал ее заразительный смех сквозь стену.

Это правда, что у нее есть пунктик насчет парней, которых она не может получить… тогда у нее должен быть пунктик насчет Ника.

Держу пари, она хотела его всю свою жизнь.

Он ее лучший друг. Ее наперсник. Ее всё.

А он всегда был бабником, не желая оставаться на одном месте с одной девушкой хотя бы на минуту дольше, чем он того хочет.

Он был истинным воплощением недоступности.

– Очень жаль… – говорит она. – Я надеялась, что мы закажем пиццу и посидим вместе.

– Разве тебе не нужно собирать вещи? Или еще чем-нибудь заняться? – Я должен дистанцироваться от нее – и должен начать делать это немедленно.

Если бы она не уезжала, я бы поборолся за нее. Я сказал бы ей, как сильно я хочу ее… как сильно она мне нужна – нужна по жизни.

Но теперь я должен стать просто соседом, которого она едва знает, просто парнем, с которым она несколько раз потрахалась… влюбленным идиотом, который до последней секунды тянул, не говоря ей о своих чувствах.

Ее чемодан упакован. Ее самолет улетает через три дня.

Боюсь, что поезд уже ушел.

– Хорошо тебе развлечься, Саттер. – Ее слова доброжелательны, а тон – нет. Но так будет лучше. Я не хотел бы, чтобы она отбыла на съемки и там тосковала по мужчине, по которому не должна тосковать.

Ей нужно сосредоточиться на более важных вещах.

Каким эгоистичным мерзавцем я был бы, если бы в такой момент заставил ее думать обо мне, а не о работе? Если бы я ожидал, что она поставит меня на первое место?

Мелроуз скрывается на первом этаже.

Я одеваюсь и иду вдоль по улице в темный спортбар, где пахнет пролитым пивом, а не пьянящими духами Мелроуз. Следующие несколько часов я проведу в зале, набитом теми, кто бежит от чего-либо, а не в объятиях женщины, которая стала моим средством побега.

Она еще не уехала, а я уже по ней скучаю.

Глава 35

Мелроуз

Тем же вечером среды, примерно в половине десятого, в дверь звонят. Я ставлю на паузу сцену воссоединения в «Настоящих домохозяйках», откидываю плед и спускаюсь в прихожую, чтобы узнать, кто и за каким хреном звонит в дверь так поздно вечером.

Отдернув белую занавеску, закрывающую маленькое окошко во входной двери, я вижу мальчика-подростка с взлохмаченными волосами цвета калифорнийского песка, а позади него на подъездной дорожке стоит желтое такси, направив лучи фар на наш дом.

Распахнув дверь, я выхожу на крыльцо и коротко обнимаю Таккера за плечи.

«Ты в порядке? – сигналю я. – Что ты здесь делаешь?»

Таксист вылезает из своей машины и машет мне рукой, прося подойти.

«Постой здесь», – показываю я Таккеру.

– Мальчик заказал такси через смартфон, – говорит водитель, когда я подхожу ближе. – За всю поездку не сказал ни слова, просто дал мне бумажку с адресом. Когда мы приехали, я сказал, сколько с него причитается, но он только посмотрел на меня…

– Он глухой, – обрываю я его, потому что не хочу тратить время на лишние разговоры. Мне нужно убедиться, что Таккер в порядке, а потом связаться с Саттером. – Сколько я вам должна?

– Девяносто четыре бакса, – говорит таксист, потом откашливается и добавляет: – Плюс чаевые.

«Господи!»

– Сейчас принесу. – Я вбегаю в дом, нахожу свою сумку, достаю свою дебетовую карточку и возвращаюсь к машине. Я скидываю таксисту щедрые чаевые, за то, что он помог Таккеру добраться сюда, несмотря на то, что не вполне понимал ситуацию. – Спасибо вам огромное.

Такси уезжает, и я приглашаю Таккера в дом. Он садится на диван и, не моргая, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В полумраке гостиной, освещенной только настольной лампой, я вижу темные круги под его запавшими глазами.

Он давно не спал как следует и, насколько я понимаю, не ел тоже.

«Ты голоден?» – спрашиваю я на языке знаков.

Он кивает.

Я спешу на кухню, делаю ему сэндвич, добавляю пакет чипсов и наливаю стакан молока. Поставив все это перед Таккером, я набираю сообщение Саттеру. Телефон показывает, что сообщение доставлено, но не прочитано.

«Что-нибудь случилось?» – спрашиваю я Таккера, занятого едой. Он кладет на тарелку сэндвич, который держал обеими руками, и прожевывает огромный кусок.

«Папа напился, – отвечает он. – Снова бросал вещи».

«Ты сообщил Саттеру?»

Он отрицательно мотает головой.

«Я просто хотел уехать, пока не стало хуже».

Я снова проверяю телефон. Мое сообщение все еще не прочитано. Саттер сказал, что собирается пойти в какой-то спортбар, но этих баров только в нашем районе буквально десятки. Я могу искать его всю ночь и не найти.

Однако важно то, что Так здесь и со мной он в безопасности. Я буду ждать вместе с ним, пока его старший брат не вернется домой. Я его не оставлю.

«Тебе нравится это?» – Я нажимаю на пульте кнопку воспроизведения и указываю на телевизор. Таккер тянется за чипсами и морщит нос.

«Что?» – Я притворяюсь шокированной. Потом включаю на телевизоре скрытые субтитры и усаживаюсь на диван.

Несколько минут спустя Таккер так и сидит, неотрывно глядя на экран. Я не знаю – то ли он пытается быть вежливым и порадовать меня, то ли ему действительно нравится эта мыльная драма для женщин средних лет. Но я искренне надеюсь, что это поможет ему хотя бы на некоторое время отвлечься от хаоса и грязи, омрачающих практически всю его юную жизнь.

Когда серия заканчивается, Таккер относит свою тарелку и стакан на кухню. Вернувшись, он смотрит на меня, слегка хмуря лоб и щуря глаза; с таким выражением лица он в точности похож на Саттера.

«Можно тебя кое о чем спросить? – сигналит он. Я киваю. – Тебе нравится мой брат?»

Я едва не давлюсь слюной, но он терпеливо ждет, лицо его спокойно.

Я смотрю в сторону и обдумываю ответ. Нужно тщательно продумать, что сказать, дабы четырнадцатилетний подросток мог понять эту сложную ситуацию.

Когда я впервые встретила Саттера, он мне не понравился, но потом он стал значить для меня все больше и больше.

«Он очень хороший человек», – сообщаю я. Таккер морщится, как будто его эти слова не устраивают.

«Я уезжаю через три дня, – продолжаю я. – Уезжаю работать в другой штат. Неподходящее время, чтобы с кем-то встречаться. Но в другое время… я хотела бы встречаться с твоим братом».

Уголки его губ – таких же, как у Саттера – приподнимаются, глаза широко распахиваются.

«Но мне кажется, я ему не нравлюсь, – добавляю я. – Не в этом смысле».

Таккер закатывает глаза, а потом энергично кивает и возражает:

«Ты ему нравишься. Поверь мне».

Ну, значит, у Саттера странный способ выражать свои чувства.

Таккер смотрит поверх моего плеча. Входная дверь открывается, и в дверях возникает Саттер, глядя на нас обоих.

– Что происходит? – спрашивает он. Я подхожу к нему, прикладываю руку к его груди и чувствую частое биение сердца и сухой жар его кожи. Судя по всему, он готов вот-вот кое-кого убить – своего отца.

«Как ты попал сюда?» – спрашивает он у брата.

– На такси, – отвечаю я.

«Как ты заплатил?» – Он снова обращается к Таккеру.

Я дважды постукиваю пальцем по его груди.

– Тебе не следовало этого делать, – говорит Саттер.

– Именно так и следует делать, когда о ком-то заботишься. – Я оставляю их наедине и поднимаюсь наверх, хотя могу поклясться, что Саттер по-прежнему смотрит на меня.

Очень жаль, что мы вернулись к этому – он холоден ко мне, он отталкивает меня прочь.

Я собиралась дождаться его сегодня вечером. Я собиралась сказать ему, как мне хорошо с ним. Как сильно мне нравится та сторона его личности, которую он старательно прячет от всего остального мира. Я собиралась сказать ему, как он мне нравится.

А потом я собиралась сделать нечто в равной степени отважное и безумное: я собиралась попросить его, чтобы он меня ждал.

Глава 36

Саттер

«Ты не пострадал?» – спрашиваю я, усаживаясь в гостиной напротив младшего брата. Таккер мотает головой – «нет».

«Отец снова напился?»

Так кивает – «да».

«Ты туда не вернешься», – заявляю я.

Наверное, даже кстати, что Мелроуз уезжает через три дня. Я поселю его в ее комнате и, может быть, попрошу домовладельца закрыть договор аренды раньше срока. В городке по соседству есть школа для глухих и слабослышащих, и я уверен, что смогу там найти жилье для нас. Завтра с утра я позвоню своему юристу и попрошу начать процесс. У отца нет никаких доходов, но родительские права здесь, в Калифорнии, могут оказаться не по зубам даже самым лучшим акулам-законникам.

«Я сказал ей, что она тебе нравится», – сообщает Таккер, указывая в сторону лестницы, потом отворачивается, чтобы скрыть полуулыбку.

«Ты нарушил братский кодекс, – укоряю я его. – Это нехорошо».

«Ты должен ей сказать сам, – отвечает он. – Кажется, она мне не поверила».

«Ты голоден?» – спрашиваю я его.

«Мелроуз накормила меня».

Ну конечно же, разве она могла поступить иначе?

«Ты чаще улыбаешься, – сигналит Так. – До нее ты не улыбался».

Неожиданно.

«Она влюблена в другого», – возражаю я, и не важно, знает она об этом или нет. Так проводит ладонями по щекам и резко выдыхает.

«В кого?»

«В Ника». – Я изображаю его имя по буквам.

«В твоего соседа?»

Я киваю. Таккер высовывает язык и скашивает глаза к переносице. Он все понимает.

«Уже поздно, – сообщаю я ему. – Тебе пора спать. И сегодня ты будешь спать на диване».

Я ухожу в свою комнату, чтобы принести ему подушку и одеяло. Забавно, как много замечают подростки… я понятия не имел, что стал улыбаться чаще, однако я не удивлен.

Я отдаю ему постельные принадлежности и снова иду к себе, чтобы улечься в кровать. Желудок, полный куриных крылышек и светлого пива, и голова, полная тяжелых мыслей, не способствуют приятному сну, но чем скорее закончится этот дерьмовый вечер, тем лучше.

Забравшись в постель и повернувшись на бок, я взбиваю свою подушку повыше. Проходит ровно четыре секунды после того, как я закрываю глаза, и телефон, лежащий на прикроватном столике, вибрирует.

На секунду в моей груди вспыхивает надежда, и я знаю почему. Крошечная часть моей души, та часть, которую я всегда отрицал, надеется, что это от нее… что это она пишет мне из соседней комнаты.

Я хватаю телефон и, щурясь, смотрю на экран, слишком яркий в темноте моей спальни.

НИК: Привет. Хотел сообщить, что приезжаю домой завтра. Хочу сделать Мелроуз сюрприз. Не говори ей.

Я: Ты бросаешь гастроли, чтобы удивить ее? Разве так можно?

НИК: Я сказал им, что у меня срочные семейные обстоятельства.

Ничего себе!..

НИК: Мне нужно кое-что сказать ей до ее отъезда. Я не понимал это, пока не побыл вдали от нее.

И теперь я знаю… Ник тоже ее любит.

НИК: Ты можешь оставить черный ход не запертым часа в два дня? Мои ключи у Мелроуз конечно же.

Я: Ладно.

НИК: Спасибо, чувак!!!

Я перевожу телефон в режим «не беспокоить» и гашу экран.

Мне нужно ненадолго спрятаться от всего мира.

Глава 37

Мелроуз

Утром в четверг мы сталкиваемся у входной двери: я возвращаюсь с ранней пробежки. Не знаю почему, но я проснулась в пять часов утра и не смогла уснуть снова.

– Привет. – Я промокаю потный лоб тыльной стороной кисти. Наверняка я выгляжу разгоряченной. В буквальном смысле, а не в переносном.

– Привет. – Он тянется за своими пыльными рабочими ботинками, стоящими на шерстяном коврике у входной двери. Его футболка с надписью «ALCOTT ELECTRIC» сияет почти ослепительной белизной, контрастируя с его загорелой кожей. Должно быть, новая. – Спасибо, что позаботилась о Таккере вчера вечером.

– Всё в порядке? С ним, я имею в виду.

Саттер прикусывает нижнюю губу изнутри, потом кивает.

– Да. Он крепкий парень. Он с этим справится.

– Наверное, ему проще от того, что у него есть ты.

Я ожидаю, что Саттер закатит глаза или скажет мне, чтобы я перестала его превозносить, или еще как-нибудь выразит свое самоуничижение, но он просто стоит и рассеянно смотрит в пространство, как будто напряженно о чем-то размышляет.

Если бы он мог прочесть мои мысли… он знал бы, как отчаянно мне хочется поцеловать его. Мне даже плевать на то, что я вся потная и пахну, как будто только что со стадиона. Я хочу ощутить жар его губ. Почувствовать его пальцы в своих волосах. Полностью слиться с ним.

Я хочу, чтобы он смотрел на меня так, как смотрел раньше – как будто я какое-то чудо.

Саттер бросает взгляд в сторону двери. Я знаю, что ему нужно идти.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спрашиваю я.

– Пока не знаю точно.

– Может быть… сходим куда-нибудь вместе?

Саттер делает шаг к двери и кладет ладонь на дверную ручку.

– Да. Может быть. Посмотрим.

Я ощущаю боль в груди. Настоящую боль. Мой желудок стягивается в узел, когда я смотрю, как он распахивает дверь.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. Саттер поворачивается ко мне лицом.

– Мелроуз…

– Я знаю, что ты тоже чувствуешь это, Саттер. – Я ощущаю жжение в глазах, но не хочу, чтобы он видел, как я плачу.

– Мне нужно идти. – Он закрывает дверь и спускается с крыльца, потом садится в свой пикап. Мне хочется думать, что он осмысляет мои слова по дороге на работу, но, зная его, я скорее поверю, что он заглушает эти мысли своим любимым классическим роком.

Он хорошо умеет прятаться от мира, когда ситуация становится слишком острой. Я только не думала, что он станет закрываться от меня – после того, насколько далеко мы зашли.

Полагаю, в конечном итоге мне придется смириться с тем, что я значу для него далеко не так много, как мне казалось. Но это не заставит меня меньше скучать по нему, когда я уеду.

* * *

Сегодня я не могу оставаться дома.

Таккер угнездился на диване со стопкой книжек, которые он откопал бог весть где. Я забираю Мёрфи и отвожу его в бабушкин дом. Ближе к вечеру я встречаюсь с Аэрин и Марицей за поздним обедом, потом еду на бульвар Эббот-Кинни в Санта-Монике и пробегаюсь по магазинам, и в конечном итоге устраиваюсь за угловым столиком в кофейне, чтобы немного покопаться в себе.

К слову сказать… с самого утра среды от Ника нет никаких известий.

Достав телефон, я набираю ему короткое сообщение, спрашивая, что у него на уме. Если он все еще на Восточном побережье, то там вот-вот настанет время ужина, так что, надеюсь, он пока не спит.

Этот небольшой разговор насчет его «экзистенциального кризиса» тревожит меня. Ник всегда был спокойным – более спокойным из нас двоих. Он держал свои эмоции под контролем и точно знал, чего хочет от жизни. Теперь мы каким-то образом поменялись ролями.

Я допиваю латте с миндальным молоком и возвращаюсь к своей машине. Пробки на дорогах такие, что до дома я доезжаю почти через полтора часа. Шоссе 405 в основном стоит, и каждый раз, когда я останавливаюсь, проехав считаные футы, я думаю о том, как сегодня вечером увижу Саттера – после всего, что я ему сказала, – и мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы перестать нервно постукивать пальцами по колену или ступней по полу.

Я не умею справляться с беспокойством. Я могу плакать по заказу, но если мне требуется прийти в себя – то бог мне в помощь!

Мне до смерти хочется знать, что Саттер думает обо мне после сегодняшнего, после того, что я сказала ему в прихожей. Я, по сути, призналась, что чувствую к нему нечто, а он просто… ушел.

Может быть, он просто опаздывал на работу, но мне нравится думать, что этот разговор заставил его ощутить такую неловкость, что он предпочел удрать, – а неловкость возникла из-за того, что он тоже что-то чувствует ко мне.

Забрав Мёрфи от бабушки, я доезжаю до нашего маленького бунгало, останавливаю машину на подъездной дорожке, потом выключаю мотор, беру пса под мышку и иду в дом.

Там темно, все шторы задернуты, но я чувствую сладкий запах. Что-то похожее на свежесрезанные розы, вино и свечи.

Дюйм за дюймом мое безумное сердце карабкается из груди в горло, пока не добирается до ушей. Удары пульса почти заглушают негромкую музыку.

Саттер не романтик, по крайней мере, насколько я его знаю, но я уже видела его заботливую, альтруистичную сторону и не могу не отдать ему должное.

Есть вполне реальный шанс, что он почувствовал себя виноватым за то, что случилось утром, и за то, что в последние несколько дней он отгораживался от меня. Быть может, он таким образом хочет передо мной извиниться?

Я не могу сдержать улыбку, представляя, как он стоит в соседней комнате и ждет мгновения, чтобы сгрести меня в охапку и сказать, что он чувствует то же самое, что он будет адски скучать по мне, когда я уеду, и что он должен сказать мне о своих чувствах до моего отъезда…

Я воображаю, как он говорит, что мне есть, ради чего возвращаться сюда через два-три месяца… что он меня дождется.

Но мои невольные мечтания рушатся с грохотом, когда я вижу, кто стоит в дверном проеме, ведущем на кухню.

– Ник?.. – Я смотрю на него через темную гостиную. – О боже, что ты здесь делаешь?

Мой голос срывается, в горле встает комок, который я, похоже, не в силах проглотить.

Разочарование. Это разочарование. И оно не хочет проходить.

– Мел, – говорит он, направляясь ко мне. Он берет меня за руку, и я думаю о том, как неловко это ощущается.

Месяц назад я прыгала бы от восторга, кричала бы, визжала бы, плакала бы, бросилась бы в его объятия. Месяц назад я была уверена, что это именно то, чего я желаю.

Мне понадобилось узнать Саттера, чтобы понять: я вообще никогда не желала Ника. Мои чувства к нему были этакой щенячьей любовью, нереализованной детской влюбленностью.

– Ты знаешь, что я написал эту песню о тебе, верно? – спрашивает он.

Я не знаю, откуда доносится музыка, но вскоре понимаю, что это «Угольки юности» в исполнении его группы, «Melrose Nights». Это была одна из моих любимых песен, написанных Ником, потому что в ней говорилось о том, каково это: любить кого-то и бояться, что не получишь ответной любви, и потому молчать и упустить все возможности.

В юности я всегда думала о Нике, когда слышала эту песню. Но сейчас… все мои мысли уносятся к Саттеру.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом? – спрашиваю я.

– Потому что был идиотом. – Он смеется и сжимает мои руки. – Я отчаянно влюбился в тебя еще тогда, когда мы учились в старшей школе.

– Что? – Я неотрывно смотрю на него, воспринимая его слова, точно срочный выпуск новостей. – Почему же ты ничего не сказал?

– Я слишком любил тебя, чтобы испортить все хорошее, что между нами было, – отвечает он. – Я хотел, чтобы ты стала моей девушкой, но ты была мне нужна как лучшая подруга.

У меня нет слов.

– Я люблю тебя, Мел, – продолжает он. – Я всегда любил тебя. И мне понадобилось увидеть тебя счастливой с кем-то другим, чтобы осознать, что я могу тебя потерять.

– Ник… во‐первых, ты меня никогда не потеряешь. А во‐вторых – счастливой с кем?

– С Саттером, – без колебаний отвечает он.

Я зажимаю рот рукой и смеюсь, потому что ничего другого мне не остается.

– Так вот, в чем дело? Ты приревновал, потому что мы с Саттером поладили, и поэтому ты решил вернуться и признаться мне в любви?

– Я знаю, как это выглядит. – Он закатывает глаза. – Но… да. Это задело во мне что-то. Какие-то потаенные струнки или что-то в этом духе, не знаю даже.

Я вглядываюсь в его лицо, в эти черты, о которых я много лет подряд грезила ночами. И когда я смотрю на него, мое сердце не отзывается. Мое дыхание не замирает. Я не испытываю прежней пузырящейся радости.

– Ты не хочешь меня, Ник. Ты хочешь только то, что считаешь невозможным получить. – Я говорю это с любовью, вкладывая в голос как можно больше сочувствия.

– Я хочу отвезти тебя кое-куда, – заявляет он, игнорируя мое рациональное объяснение этого безумия. Потом отпускает мою руку, обходит гостиную и задувает свечи. Затем берет меня под руку и ведет наружу, к серебристому «Форду». Достав из кармана ключи с эмблемой прокатного агентства на брелоке, он отпирает пассажирскую дверцу.

Его губы растянуты в широкой улыбке, которая напоминает мне о том, как в десять лет мы дразнили злую старуху, жившую на нашей улице. Но Ник не стал бы лететь через всю страну, чтобы устраивать мне дурацкий розыгрыш в доказательство своей любви.

Он смотрит мне в глаза, потом сгребает меня в охапку.

– Боже, как же я рад видеть тебя!

– Куда ты собрался меня везти? – спрашиваю я, когда он начинает кружить меня по лужайке. Этим он застает меня врасплох, и я смеюсь, словно от щекотки.

– Увидишь! – отвечает он.

Глава 38

Саттер

Сегодня я задержался на работе дольше обычного.

Ник должен был написать мне и сообщить, когда можно возвращаться домой, но сообщение так и не пришло (что не было для меня сюрпризом).

Уже почти темно, когда я доезжаю до развилки в конце улицы. Дом, стоящий в полуквартале отсюда, отлично виден. Однако, когда я подъезжаю ближе, я отчетливее вижу лица двух людей, которые, обнявшись, стоят возле серебристой машины.

Ник и Мелроуз.

Его руки на ее талии, ее руки на его плечах.

Он подхватывает и кружит ее, она смеется.

Они садятся в машину, а я въезжаю на подъездную дорожку.

Я не оглядываюсь. Я не машу им. Я уже видел достаточно.

Она получила то, что хотела – она хотела Ника. Мне плевать, что она говорила насчет своих чувств ко мне; мы знакомы едва месяц, и изрядную часть этого недолгого времени она ненавидела меня.

А Ника она любила всю жизнь.

Я мысленно снова вижу, как она смеется, сверкая белыми зубами, как ее руки крепко сжимают плечи Ника… и я стискиваю зубы с такой силой, что в виски простреливает боль.

Но, по крайней мере, она счастлива, и только это имеет значение. Это все, чего я желаю для нее, даже если это причиняет мне боль.

Войдя в дом, я поднимаюсь наверх и обнаруживаю Таккера, который валяется на моей кровати, уткнувшись носом в книгу. Заметив меня, он поднимает взгляд.

«Они ушли?» – спрашивает он.

«Да. Это Ник заставил тебя сидеть здесь?»

Он садится прямо и пристально смотрит на меня, словно вопрошая: «А ты как думаешь?»

«Они уехали вместе», – сигналю я и присаживаюсь на край кровати рядом с ним.

«Ты в порядке?» – спрашивает он.

«Да», – лгу я.

«Она мне нравилась», – добавляет он. Я поворачиваясь к нему, вымучивая полуулыбку.

«Мне тоже».

Я могу вспомнить миллион вещей, которых я хотел в своей жизни, но так никогда и не получил. Разочарование и горечь сопровождали меня столько, сколько я себя помню. Я думал, что уже выработал иммунитет к подобному, но всякий раз, когда я думаю о том, что сейчас она с кем-то другим, мне трудно дышать, а в груди становится пусто, словно мне не хватает кислорода.

Я никогда в жизни так сильно не хотел что-то – или кого-то, – и понимание того, что она никогда не будет моей… полагаю, мне еще предстоит найти способ, чтобы хоть как-то примириться с этим.

Я ложусь навзничь, закидываю руки за голову и лежу так в тишине – не один, но наедине со своими мыслями. Чтобы отвлечься, я прикидываю про себя, что мне предстоит сделать.

Мне нужно перезвонить своему юристу.

Мне нужно поискать новое жилье.

И мне нужно отпустить ее.

Глава 39

Мелроуз

– Зачем ты привез меня в «Мэло»? – спрашиваю я, когда Ник подводит меня к высокому столику возле барной стойки.

– Ты помнишь, что этот бар когда-то назывался «Декстер»? – спрашивает он, жестом подзывая официантку.

– Помню.

– Именно здесь проходило мое первое выступление.

– Я это помню. Кажется, я сидела здесь и смотрела.

Он смотрит мне в глаза – так, словно что-то выискивает.

– Именно так.

Официантка подходит к нашему столику и принимает заказ: кружку «Old Milwaukee» для Ника, «Московский мул» для меня.

– Здесь все и началось. – Его взгляд падает на пустую сцену, где технический персонал какой-то группы готовит аппаратуру для сегодняшнего выступления. Плакат на входе гласит, что сегодня вечером здесь играют «Летучие поссумы», хотя я никогда не слышала о такой группе. Ник всегда был моим проводником в мире любительской сцены, и когда я уехала учиться в колледже, запас дисков с записями, которые он мне поставлял, быстро перестал пополняться. – Ты была причиной – единственной причиной, – благодаря которой мне хватило духу прийти сюда в тот вечер.

Уголок его губ приподнимается, когда он смотрит на людей, хлопочущих на сцене: как будто он воспроизводит свои воспоминания в реальном времени.

Официантка возвращается, неся две запотевших кружки и маленькую стопочку коктейльных салфеток.

Мой напиток слишком сильно разбавлен. Ник продолжает болтать.

А я не могу перестать думать о том, что сейчас делает Саттер… и что он решил, вернувшись домой и увидев следы небрежно устроенного романтического шоу Ника.

– Ты – та причина, по которой я не бросил играть на гитаре, – продолжает Ник. – Ты была просто без ума от Джона Майера.

Я смеюсь.

– Вот как? А я об этом совсем забыла.

– Я хотел произвести на тебя впечатление. Я хотел играть песни Джона Майера лучше, чем сам Джон Майер.

– И почему я этого не знала? – Я делаю глоток «Московского мула» и обвожу пальцами тонкий металлический ободок своей кружки.

– А еще ради тебя я так яро изучал химию. – Он качает головой. – Боже, я ненавидел химию, но я был без ума от тебя. Мы были напарниками по лабораторным работам, помнишь? А я не хотел, чтобы ты считала меня тупым неучем, который сваливает на тебя всю работу.

Теперь я вспоминаю. Предвыпускной класс. Органическая химия и я.

– Помню, мне взрывало мозг то, как хорошо ты знаешь материал, – говорю я. – И мне казалось, что это так круто, когда ты поправляешь мистера Келлера перед всем классом.

– Я совершенно уверен, что это единственный курс, который я освоил лучше всех. – Ник тянется за своим пивом, и я замечаю, что его колено подрагивает. – Меня еще заставили пересдавать экзамен, помнишь? Мистер Келлер утверждал, что я списываю.

Я протягиваю руку под столом и кончиками пальцев глажу его колено, пытаясь остановить эту эскалацию нервной энергии.

– Непривычно видеть тебя таким… заведенным, – говорю я. – По крайней мере, в моем присутствии.

– Сейчас все по-другому, – говорит он. Я поддеваю пальцами металлическую ручку своей кружки.

– О чем ты говоришь?

– Понимаешь… потому что теперь между нами все по-другому.

– В каком смысле – по-другому? – Мои плечи непроизвольно напрягаются.

– Полагаю, нам нужно… не знаю… попытаться понять это?

Я отставляю кружку в сторону и опираюсь лбом на ладони, резко выдыхая воздух.

Я люблю Ника – люблю как лучшего друга.

Но я не люблю его как мужчину.

И не хочу «пытаться понять это».

– Я знаю тебя с самого детства, – говорю я. – Ты был моей первой и единственной подростковой влюбленностью. Когда ты встречался с моими подругами или с красивыми девушками из других классов, это меня едва не убивало. А теперь… теперь ты пришел ко мне с этим?

– Мел…

– Почему ты никогда не говорил мне, что я тебе нравлюсь? Почему ты ничего не сказал мне, когда у тебя был шанс?

– Не злись на взрослого меня за те решения, которые я-подросток принимал целую жизнь назад.

– Я не злюсь на тебя – ни на взрослого, ни на подростка. Я пытаюсь найти в этом смысл, – возражаю я.

– Это прозвучит как долбаный штамп, – говорит Ник, – но путешествие дает человеку много времени на размышления. Слишком много времени, честно говоря. Мы встретили одного человека, какого-то странного гуру, занимавшегося медитациями, и он ехал с нами целую неделю через всю Пенсильванию и на многое мне открыл глаза. Понимаешь, весь последний месяц я задавался глубокими вопросами. Как я попал сюда? Каким образом мне так чертовски повезло? Ради чего это все? Что хорошего может из этого выйти? Что в мире значит для меня больше всего?

Столики вокруг нас начинают заполняться. На сцене двое парней настраивают гитары. В воздухе копится предвкушение живого выступления – словно электрический заряд.

– Мелроуз. – Ник тянется через стол и кладет ладонь на мою руку. – Ты – ответ на все эти вопросы.

Глава 40

Саттер

В эту ночь Мелроуз не пришла домой, так что я, естественно, предположил худшее. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел ее и Ника. Его пальцы, намозоленные гитарными струнами, в ее волосах, его жадные губы касаются всех тех мест на ее теле, которые должны принадлежать только мне.

В конце концов я сдался и выпил две таблетки снотворного, запив их глотком пива, чтобы отдохнуть хотя бы несколько часов.

Будильник срабатывает в шесть часов утра, но я не могу пошевелиться, словно меня придавило к кровати чем-то тяжелым. Каждая частица моего тела, каждая клетка, каждая молекула, каждый атом испытывают дикую усталость.

Наверное, не стоило принимать снотворное, да еще и две таблетки, но теперь уже поздно каяться.

Нажав на телефоне «отложить», я поворачиваюсь на бок, отчаянно стремясь поспать еще хотя бы десять минут, как будто это что-то изменит; но измотанный разум требует отдыха.

Я наполовину погружаюсь в дрему, когда слышу, как кто-то поет; это уж точно не может быть мой брат.

Секунду спустя – или мне кажется, что прошла всего лишь секунда, – снова гудит будильник.

Сон. Это был всего лишь сон.

Но, чтобы убедиться точно, я поднимаюсь и тащусь в ванную.

Свет выключен, в прохладном воздухе не висит пар, не чувствуется запаха ее жасминового геля для душа. Дверь ее комнаты распахнута, и я заглядываю туда, удостоверяясь, что ее кровать пуста и холодна.

Ее здесь не было. Мне это просто приснилось.

Она все еще с Ником… где бы они ни были.

Глава 41

Мелроуз

Утром в пятницу я просыпаюсь в кровати Ника – в той, в которой он спал в детстве. Я соображаю, где я нахожусь, только в тот момент, когда потягиваюсь и ударяюсь руками о книжную полку в изголовье, где он когда-то гордо хранил свою коллекцию фигурок из «Черепашек-ниндзя».

Откинув одеяло, я с облегчением вздыхаю, убедившись, что я полностью одета. Джинсы, футболка, носки – в общем, всё на месте. Повернувшись на бок, я вижу Ника, растянувшегося на полу посреди комнаты – даже без одеяла, с одной только подушкой. Он тоже полностью одет. Вокруг валяются альбомы со школьными фотографиями и пустые винные бутылки.

События ночи вспоминаются мне кусочками и отрывками, словно перед моим внутренним взором проигрываются короткие видеоклипы.

Мы вместе вспоминали.

Вместе смеялись.

Вместе плакали.

Мы ушли из «Мэло» после того, как я спросила Ника, не можем ли мы отправиться куда-нибудь, чтобы поговорить, и тогда мы заказали «Убер» до дома его родителей, где он остановился на время своего возвращения в город. Сами его родители куда-то уехали, так что весь дом оказался в нашем распоряжении, и на какое-то короткое время это было так, словно мы действительно вернулись в прошлое.

Я даже почти забыла о том, что мы стали старше и опытнее и что жизнь и отношения теперь сделались куда сложнее, чем были когда-то.

– Ник, – говорю я, спуская ногу с кровати и легонько тыча его в бок. Он просыпается, и я улыбаюсь, мое тело наполняется ностальгическим теплом. – Я хочу есть.

По сути, я умираю от голода, но не хочу изображать излишний драматизм. Ночью Ник целых двадцать минут напоминал мне о том, что я когда-то была настоящей «королевой драмы» как на сцене, так и в жизни. Именно тогда он достал альбомы с фотографиями и показал, что я участвовала в каждой театральной и музыкальной постановке, которую когда-либо устраивали в нашей школе (как будто я этого не знала).

Ник лениво шевелится, но он всегда спал крепко. Полагаю, на вечеринках это ему очень пригодилось. Если можешь спать при любом шуме, то можешь выспаться даже среди пьяной тусовки.

Выбравшись из постели, я переступаю через него и направляюсь в ванную, чтобы умыться холодной водой, причесать волосы пальцами и позаимствовать у Ника немного ополаскивателя для полоскания рта.

Закончив с умыванием, я спускаюсь вниз и заглядываю в буфет, где миссис Кэмден хранит свой любимый цельнозерновой хлеб – на той же самой полке, что и десять лет назад.

– Доброе утро, солнышко, – говорю я Нику минуту спустя, засовывая ломтики хлеба в тостер, стоящий на кухонной стоке.

Ник шарит в холодильнике и добывает яйца, молоко и сок, чуть слышно напевая себе под нос песню «Melrose Nights».

Я опасалась, что утром мы будем чувствовать неловкость после всего, что сказали друг другу вечером и ночью, но пока что это ощущается просто как обычный день – как будто мы все еще прежние, юные Ник и Мел.

– Помнишь, как мы утащили у твоего папы всю водку и налили в бутылки обычной воды? – спрашиваю я, намазывая маслом тост. Ник зевает.

– Неожиданный вопрос, но да, помню.

– А помнишь, как мы отправились на ту вечеринку в Брентвуде, и туда приехали копы, и мы прятались в кустах, пока не рассвело?

Он с улыбкой поворачивается ко мне.

– Конечно.

Мы заканчиваем готовить завтрак и усаживаемся за стол рядом с дверью, ведущей в патио; мы смотрим, как ветер поднимает рябь на блестящей поверхности воды в бассейне.

С наполненным желудком и тяжелым сердцем я протягиваю руку через стол и кладу ладонь на его запястье.

– Мне нужно уезжать. Наверное, я закажу «Убер».

Он на несколько секунд сжимает губы, потом кивает.

– Спасибо за то, что вчера ночью помогла мне пережить твой отказ.

Я хмыкаю:

– А чего ты ожидал? Ты мой лучший друг. – Мы обмениваемся теплыми взглядами, и я добавляю: – И будешь им всегда. Несмотря ни на что.

К трем часам ночи мы с ним тщательно обсудили разницу между подростковой влюбленностью и настоящими взрослыми чувствами и пришли к одному и тому же выводу.

А еще я сказала ему, что мне нравится Саттер.

Я хотела, чтобы Ник услышал это непосредственно от меня, без умолчаний и прикрас.

Потому что, как только я вернусь домой, намерена сказать об этом Саттеру. Через сутки мне предстоит уехать. И ему нужно знать о моих чувствах. Я не хочу следующие два месяца гадать, что случилось бы, если бы я прямо сказала Саттеру о том, что я чувствую к нему, а не ходила бы вокруг да около, потому что его холодность меня отпугивала.

Десять минут спустя приезжает мое такси. Ник провожает меня до двери, и я оборачиваюсь, кладу руки ему на плечи, вдыхаю исходящий от него запах спиртного – напоминание о минувшей ночи, – и целую его в щеку.

Забравшись на заднее сиденье такси, я проверяю время на телефоне. Если на дорогах не будет пробок, я, наверное, успею приехать домой как раз вовремя, чтобы поговорить с Саттером, прежде чем он уйдет на работу.

Глава 42

Саттер

Утром в пятницу, когда Так просыпается, я кладу на кофейный столик две двадцатидолларовые банкноты.

«Пицца», – поясняю я ему. Он поднимает вверх большой палец, потом сонно трет глаза.

Он находится здесь с вечера среды, и я считаю хорошим знаком, что отец еще не поднял большую бучу на этот счет. Пока еще нет. Наверное, ушел в один из своих обычных трехдневных запоев. Если сегодня он не добудет где-нибудь денег, то, наверное, на выходных протрезвеет ненадолго.

И я уверен, что тогда-то он меня в покое не оставит.

А пока что мне нужно как следует устроить Така. Я уже поговорил с директором Беллхэвенской школы для глухих, и они согласились принять его с понедельника.

Мне придется по утрам вставать раньше обычного, чтобы забросить его туда, и как-то организовать его возвращение домой по вечерам, но если это позволит вытащить его из всего этого дерьма, подальше от пьяного мерзавца, то я не буду жалеть о потраченном времени и усилиях.

«Чем ты хочешь заняться в эти выходные?» – спрашиваю я.

Так пожимает плечами.

«Вылазка на природу? – спрашиваю я. Мы никогда раньше никуда не ездили. Наверное, это будет весело. Я подумываю о том, чтобы скататься куда-нибудь в горы, подальше от всего, что напоминает мне о Мелроуз. – Поразмысли об этом и сообщи мне».

Я смотрю на часы, беру ключи и направляюсь к своему пикапу. Выезжая задним ходом с подъездной дорожки, я замечаю белую «Тойоту», остановившуюся у обочины.

В зеркальце заднего вида я наблюдаю, как задняя дверца открывается, и из машины выходит Мелроуз в помятой одежде – в той же, в которой была вчера. По крайней мере, я полагаю, что это та же самая одежда. Волосы Мелроуз взлохмачены, и даже с такого расстояния я вижу, что макияж у нее размазан. Несмотря на то что она по-прежнему самое привлекательное существо, какое когда-либо мне встречалось, все это служит лишним напоминанием о том, что она провела эту ночь с Ником.

Переключив передачу, я выезжаю на улицу и, глядя в зеркало, вижу, что Мелроуз стоит на тротуаре и смотрит мне вслед.

Глава 43

Мелроуз

Увидев Таккера на диване в гостиной, я приветственно машу ему рукой. Он бросает на меня короткий взгляд и снова устремляет свои светло-карие глаза на экран телевизора. Он не машет мне в ответ, не улыбается, даже не утруждается взглянуть на меня дольше необходимого.

Ну вот.

Наверняка он думает, что я уехала с Ником ради взрослых дел…

Усевшись рядом с ним, я подталкиваю его плечом и ухитряюсь заставить его выдать хотя бы намек на полуулыбку.

«Как Саттер?» – спрашиваю я.

Я думала о нем всю ночь, в те короткие моменты затишья, когда мы с Ником не смеялись и не обменивались воспоминаниями. Такое впечатление, что Саттер все это время был рядом со мной, в глубине моего сознания. Я гадаю – быть может, он всю ночь не спал и ворочался, пытаясь понять, почему я уехала с Ником и не вернулась домой? Насколько я знаю Саттера, он предположил самое худшее.

Когда я стояла на тротуаре и смотрела вслед его машине, я знала, что он заметил меня.

Вечером или ночью я могла бы написать ему, чтобы развеять его тревоги, но не хотела быть слишком бесцеремонной. К тому же в подобной ситуации мало короткого текстового сообщения. Вот почему я надеялась перехватить его до того, как он уедет на работу…

«А какое тебе дело?» – спрашивает Таккер.

«Такое», – отвечаю я на языке жестов.

«Ты любишь Ника».

«Ник – мой лучший друг, – отвечаю я. – Но я не хочу встречаться с ним».

Однако будет нечестно втягивать мальчика во все это. Я кладу руку ему на плечо, а потом встаю. Мне нужно принять душ. Мне нужно закончить паковать вещи во второй свой чемодан. Мне нужно начать читать сценарий фильма. Мне нужно удостовериться, что у меня есть все необходимое для Мёрфи, раз уж он летит со мной.

Поднявшись наверх, я споласкиваюсь под душем и чищу зубы. Завернувшись в розовое полотенце, я отпираю дверь и направляюсь по коридору в свою комнату.

И тогда я вижу на прикроватном столике лист белой линованной бумаги, сложенный пополам.

Мелроуз, ты хотела знать, о чем ты спрашивала меня вечером во вторник? Ты спрашивала, думал ли я когда-нибудь о том, каково было бы встречаться с тобой.

Я решил, что ты должна это знать.

Саттер.

О боже. Я ему нравлюсь?

Я прижимаю записку к своей влажной коже, руки мои трясутся, сердце колотится. Но это неистовое биение в груди мгновенно замирает, когда я поворачиваюсь и вижу, что Саттер стоит на пороге моей комнаты.

– Мелроуз, – произносит он. Я делаю резкий вдох, отчаянно желая броситься к нему, но тело не повинуется мне.

– Ты вернулся.

Глава 44

Саттер

Где-то между Джексон-стрит и бульваром Мондави до меня доходит: все потери в своей жизни я организовывал сам. Я уходил от людей, которые не стоили того, чтобы я оставался с ними. И ни разу об этом не пожалел.

Но Мелроуз – не из этих людей. И если я уйду от нее, если спишу ее со счетов и откажусь от нее… я буду об этом жалеть.

Может быть, она и влюблена в своего друга детства, может быть, у меня нет ни единого шанса, но это не значит, что я не должен бороться за нее. За нас. Мы все же можем быть вместе.

– Ты вернулся. – Мелроуз сжимает в руке мою записку. Наши взгляды встречаются. – Это правда?

Я на секунду прикусываю губу, стараясь не отвлекаться на ее гладкие обнаженные плечи и манящие изгибы ее тела под тонким полотенцем.

– Ты любишь его? – отвечаю я вопросом на ее вопрос. – Ты влюблена в Ника?

Она чуть прищуривает блестящие глаза и качает головой.

– Нет. Нет, Саттер, я в него не влюблена.

Я перевожу дыхание – я и не сознавал, что не дышу.

– Я думала, что люблю его… но когда я узнала тебя, то поняла, что это не так. То, что я чувствовала к тебе, было совсем другим. Более глубоким. Это разные вещи.

Она кладет письмо на столик, туже заворачивается в полотенце и идет ко мне. Ее синие глаза взирают на меня сквозь густые полуопущенные ресницы.

– Я улетаю завтра утром, – говорит она.

– Знаю.

– Ты уверен, что хочешь этого? Сейчас?

Я протягиваю руку, касаюсь ладонью ее мягкой щеки и заставляю ее чуть приподнять лицо навстречу моим губам. Секунду спустя я уже целую ее. На ее языке ощущается вкус мяты, нам обоим не хватает дыхания, и с каждой секундой ее тело становится все более податливым.

Я пинком закрываю дверь у себя за спиной и чувствую улыбку в поцелуе Мелроуз.

– Тебя устраивает такой ответ? – спрашиваю я, подхватывая ее на руки и направляясь к кровати.

Ее полотенце падает, обнажая все изгибы и плавные линии ее изящного тела, и я нависаю над ней, ведя рукой по внешней стороне ее левого бедра. Она привлекает меня к себе.

Я снова приникаю к ее губам. И снова, и снова. Каждый поцелуй получается все более жадным, все более нетерпеливым. Она протягивает руку к моим джинсам и расстегивает «молнию», мой член пульсирует и затвердевает от жажды обладания ею.

Через минуту она стягивает с меня джинсы и трусы, и я крепче прижимаюсь к ней, придавливаю ее к постели и целую основание ее шеи, изящную впадинку над ключицей, чувствительную ложбинку между округлыми грудями.

Она втягивает живот, когда я охватываю губами ее напряженный сосок.

Я хочу этого. Я хочу ее. Я хочу этого на всю оставшуюся жизнь.

Мелроуз закидывает руки мне на шею, перебирает мои волосы кончиками пальцев. Я запускаю указательный палец между складочек в ее промежности, и с ее губ срывается стон. Она уже вся влажная там, внизу, от желания.

Разрываясь между стремлением насладиться этим ощущением подольше и позывом взять ее прямо сейчас, погрузиться в нее как можно глубже, я опускаюсь между ее разведенных в стороны бедер и прокладываю дорожку из поцелуев от ее лобка к клитору, где я могу почувствовать влекущий вкус ее возбуждения. Ноги ее дрожат, когда мой язык ласкает ее промежность, клитор ее набухает, и я продолжаю дразнить ее.

– Саттер… – Она произносит мое имя хрипло, чуть слышно. – Я хочу тебя… возьми меня.

Я целую внутреннюю сторону ее бедра, потом приподнимаюсь на колени и достаю из своих смятых джинсов бумажник. Добыв из него золотистый пакетик, я зубами разрываю упаковку и надеваю презерватив.

Потом я ложусь на спину, подсовываю под шею подушку и привлекаю Мелроуз к себе на колени. Она, маняще улыбаясь, опускается на мой напряженный член, не спеша, распаляя меня, и когда я погружаюсь в нее, она резко выдыхает и вцепляется в мои плечи.

Белокурые локоны падают ей на лицо, но я смахиваю их на ее обнаженное плечо. Я хочу видеть, как Мелроуз кусает губы, принимая меня, как ее небывало синие глаза закатываются под веки перед тем, как она кончает.

– Ты самая совершенная женщина, которую я когда-либо знал, – говорю я, касаясь ладонью ее лица. – Я не могу просто так отпустить тебя.

Движения ее бедер замедляются и останавливаются, она наклоняется и целует меня. Один, два, три раза.

– Я буду ужасно скучать по тебе, – шепчу я и кладу ладонь ей на затылок. Мы соприкасаемся лбами.

– Ты приедешь ко мне, – отвечает она. – И мы будем созваниваться в «Скайпе». И это всего два месяца.

– Но это не то же самое, что сейчас.

– Останься сегодня дома, – просит она, упираясь рукой в мою грудь. – Завтра в это время у меня рейс.

– Я так и собирался сделать.

Ее полные губы изгибаются в улыбке, бедра совершают круговые движения. Я мог бы заниматься этим весь день, каждый день, но только с ней.

Она единственная женщина, которая мне всегда будет нужна. Единственная, кого я всегда буду желать.

Глава 45

Мелроуз

Субботнее утро. Саттер останавливает машину у въезда о терминал отлета № 5 в лос-анджелесском аэропорту. Мимо проезжают машины. Мужчина в ярко-желтом жилете в шашечку движениями жезла указывает водителям направление движения. Мы не собираемся задерживаться здесь надолго или въезжать на стоянку, но мысль о том, что мне придется сейчас расстаться с Саттером, причиняет мне физическую боль.

Он тянется через центральную консоль, берет меня за руку, и я наклоняюсь, чтобы скромно поцеловать его – скромно, потому что на заднем сиденье машины устроился Таккер. Но тот все равно показывает нам язык, и Саттер ухмыляется, жестами указывая ему «отвернись».

Машина позади нас сигналит, ей отвечает другая машина.

– Я достану твои вещи. – Сжав губы, Саттер вылезает наружу.

Я тоже выхожу, останавливаюсь рядом с ним у кузова пикапа; Саттер вытаскивает мои чемоданы и ставит их на тротуар.

– Ты же приедешь в гости? – спрашиваю я, когда он обнимает меня за талию и прижимает к себе.

– Так скоро, как только смогу.

– Обещаешь?

Он целует меня.

– Да, Мелроуз, обещаю.

– Я позвоню тебе, когда мы приземлимся.

Он целует меня в лоб, потом отстраняется, и я в последний раз смотрю в его медовые глаза – пока что в последний.

Я иду прочь, сердце мое трепещет, желудок сжимается, а душа так переполнена надеждой, ожиданием и печалью, что мне кажется, будто я вот-вот взорвусь.

Час спустя, пройдя проверку билетов, сдачу багажа и досмотр, я пристраиваюсь за угловым столиком возле кофейной стойки. Прихлебывая латте с миндальным молоком и листая сценарий, я пытаюсь сосредоточиться на своих репликах. У меня всегда была фотографическая память, когда требовалось заучить роль. Я могу взглянуть на свои реплики один раз и запомнить их накрепко. Бабушка говорит, что это генетика, я считаю, что это просто удача.

– Привет, незнакомка.

Я поднимаю взгляд от двадцать четвертой страницы и обнаруживаю Аэрин Кин собственной персоной. Она стоит рядом со мной, с ее худого плеча свисает рабочая сумка, у ее ног, обутых в туфли на каблуках, примостилась компактная раскладушка в жестком чехле.

– Что ты здесь делаешь? – Я встаю и обнимаю ее. Я никогда не понимала, как она может путешествовать вот так: в брючном костюме, при полном макияже и на каблуках – но она всегда была Королевой Предусмотрительности и настоящей рабочей лошадкой. Всегда готова.

– Я получила работу в Нью-Йорке, – отвечает она. – По контракту, всего на тридцать дней.

– Ты мне не говорила. – Я приглашающе взмахиваю рукой. – Сядь и расскажи, если у тебя есть время.

Аэрин смотрит на свои часы «Apple» и покусывает губу. Она из тех, кому обязательно нужно быть первой в очереди на посадку. Она любит занимать лучшие места – предпочтительно возле розетки, чтобы можно было работать на ноутбуке, пока не загорится сигнал о готовности к взлету или посадке. При этом она выбирает место поближе к выходу, чтобы потом не увязнуть в толпе.

– У меня есть пара минут. – Она садится напротив меня и закидывает ногу на ногу. – Ну, какие новости? Не видела тебя с того вечера вторника в «Бунгало».

Я беру свою кружку с кофе, улыбаюсь и многозначительно закатываю глаза.

С чего бы начать?

– Ах да, я слышала, что Ник вернулся в город, – добавляет Аэрин. – Ты его видела?

– Ну да, – отвечаю я. – Он… э-э… в четверг устроил мне целое шоу, по сути, признавшись, что любил меня всю свою жизнь.

– Что? Не может быть! И что ты сказала? Он же тоже тебе всегда нравился, верно?

Я познакомилась с Аэрин всего несколько лет назад, и хотя она быстро стала одной из моих близких подруг, я обычно избегала упоминаний о своей подростковой влюбленности в Ника. Марица была единственной, кто знал об этом, потому что она всегда была для меня скорее сестрой, чем кузиной, к тому же наблюдала это с самого начала. Она все понимала.

– Это все очень странно… – Я обхватываю кружку ладонями, глядя на коричневую столешницу. – Я всегда думала, будто хочу Ника… – Я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд на Аэрин. – А потом я встретила Саттера.

Она опирается подбородком на ладони и слушает меня – без охов-вздохов и без делано-изумленных взглядов.

– Ты ведешь себя так, словно не удивлена, – хмыкаю я.

– Потому что я не удивлена. – Она садится прямо. – Еще в тот вечер в баре я заметила, что между вами что-то есть. То, как вы друг на друга смотрели, то, как просто держались друг с другом, как будто вам легко вместе. И он не сводил с тебя взгляда, Мел. Но не так, как смотрят маньяки или еще кто-то, такой же жуткий – нет, он как будто хотел удостовериться, что с тобой все в порядке, что никто тебя не обижает, что ты благополучно вернешься домой. В общем, что-то вроде того.

– Правда? – Для меня это новость.

– Таких парней немного. По крайней мере, в наши дни. И уж точно не в Лос-Анджелесе, – говорит она. – Держись за него. Держись за него крепко и никогда не отпускай.

– Я так и планировала. – На моих губах медленно появляется улыбка. Могу лишь представить, как мечтательно и отстраненно я сейчас выгляжу.

Аэрин встает и снова смотрит на часы.

– Мне нужно идти.

– Да, наверное, через пару часов объявят посадку…

– Молчи лучше. – Она прячет усмешку. Я встаю и снова обнимаю ее.

– Удачной тебе поездки в Нью-Йорк.

– Удачных тебе съемок. И я хочу как-нибудь услышать всю историю.

Аэрин катит свой багаж прочь, цокая каблуками по выложенному плиткой полу, потом скрывается в толпе пассажиров, а я возвращаюсь к чтению сценария.

Я уже скучаю по Саттеру.

Глава 46

Саттер

Когда она успела это сделать?

Я отклеиваю желтый листок от маленького плеера, лежащего на полке рядом с раковиной в ванной. Я только что вернулся домой после того, как доставил Мелроуз в аэропорт.

ВКЛЮЧИ ЭТО, КОГДА БУДЕШЬ СКУЧАТЬ ПО МНЕ.

Сейчас я скучаю по ней сильнее, чем когда-либо раньше, к тому же меня гложет любопытство, и я нажимаю кнопку воспроизведения, помеченную маленьким треугольничком. Через секунду начинает играть запись.

Это голос Мелроуз.

Она поет. Точнее, распевает во весь голос, словно какая-нибудь звезда бродвейского мюзикла.

«…и весь этот джаз…»

Ох уж эта девушка!

Я выслушиваю песню до конца, потому что голос Мелроуз заставляет меня глупо улыбаться во весь рот и на какое-то время забыть обо всем остальном.

Черт, я могу проигрывать эту дурацкую песню даже тогда, когда принимаю душ, хотя ни за что не расскажу об этом Мелроуз. Пока еще нет. Она заполучила меня, но я не хочу, чтобы она знала, до какой степени она меня заполучила, потому что тогда она начнет злорадно хихикать, и мне придется наказать ее… покарать ее прелестный ротик, как я сделал сегодня утром после того, как мы вместе втиснулись в душевую кабину, проснувшись в шесть часов от резкого сигнала будильника.

Я сую плеер в ящик, чтобы уберечь его от сырости и случайных брызг из раковины, а потом спускаюсь вниз, чтобы проверить, как там Таккер.

В понедельник он идет в новую школу, и потому на этих выходных я хочу сделать что-нибудь особенное, чтобы эти резкие перемены не тревожили его. Видит бог, нам обоим не помешает отвлечься.

«Что собираешься делать?» – спрашиваю я его, входя в гостиную.

Он поднимает взгляд от нового телефона, который я купил ему. Отец, вероятно, заблокировал прежнюю сим-карту или просто не оплатил ее. Но ничего страшного. Этот телефон новее и лучше, по нему можно определять местонахождение… в общем, в нем есть масса современных средств для обеспечения ребенку безопасности.

Странно думать о том, что теперь я своему брату вместо родителей, несмотря на то что в некотором роде так было всю его жизнь. Я еще помню, как менял ему подгузники, учил языку жестов. Я помню, как он посреди ночи забирался ко мне в кровать, когда ему снились кошмары. Я помню, как он плакал, когда мне исполнилось восемнадцать и я уехал из дома, а он был слишком мал, чтобы понять, почему так получилось.

Я так и не справился с этим чувством вины. И оно только подпитывало злость на нашу мать. Таккер мне брат, а не сын, но как же тяжело мне было покидать его!

Но теперь есть шанс это исправить. Он все еще юн. И дальнейшая его жизнь не должна быть такой же дерьмовой, как первые четырнадцать лет – я твердо намерен позаботиться об этом.

«Ничего такого», – отвечает он мне и возвращается к игре.

Я усаживаюсь в кожаное кресло, вздыхаю, провожу рукой по волосам и смотрю в черный экран телевизора.

В доме слишком тихо.

Я отдал бы что угодно, лишь бы услышать одно из тех дурацких реалити-шоу, которые вечно смотрела Мелроуз.

На некоторое время я погружаюсь в раздумья – до тех пор, пока мой брат не откладывает телефон в сторону.

«Ты ведь женишься на ней, да?» – жестами спрашивает он с лукавой искрой в глазах.

«Неожиданный вопрос, – отвечаю я. – Но да. Когда-нибудь. Если мне повезет».

Глава 47

Мелроуз

Я смотрю на часы, стоящие на прикроватном столике в отеле; красные неоновые цифры показывают, что сейчас без пятнадцати десять часов вечера. В Лос-Анджелесе нет еще и восьми, и Саттер знает, что я должна связаться с ним примерно в это время, и тот факт, что он не отвечает на вызов, – повод обеспокоиться.

Я прибыла на съемки в Луизиане три недели назад, а значит, прошло уже три недели с тех пор, как я поцеловала его на прощание, три недели с тех пор, как я ощущала жар его губ и трепет в своей груди от его взгляда.

Видеть его на пятидюймовом экране телефона – это совсем не то же самое.

Мой палец зависает над зеленой кнопкой. Я не хочу продолжать вызывать его. Наши отношения еще слишком новы, и я не хочу выставлять себя психованной собственницей, которая бомбардирует его телефон сообщениями и вызовами, считая, что должна быть первым приоритетом в жизни своего парня.

Саттеру нужно присматривать за братом. Я не посмею требовать, чтобы юный Таккер оказался на втором месте после меня. Никогда в жизни я такого не потребую.

Я откладываю свой телефон и направляюсь в ванную комнату своего номера. Там я смываю дневной макияж и причесываюсь, готовясь ко сну. Дни здесь кажутся ужасно длинными, но вставать приходится в пять утра, и это очень раннее пробуждение.

Покончив с водными процедурами, я забираюсь в постель рядом с Мёрфи, вытягиваюсь под прохладными гостиничными простынями и проверяю свой телефон, на миг понадеявшись, что пропустила вызов.

Но вызова не было.

Протянув руку, я щелкаю выключателем лампы, стоящей на прикроватном столике, и комната погружается во тьму.

Уже закрыв глаза и наполовину растворившись в царстве снов, я слышу стук в дверь. Я поворачиваюсь на бок. Ни у кого нет повода – по крайней мере, веского повода – беспокоить меня в этот вечерний час. Мы все устали, мы все должны отдыхать, потому что завтра предстоит снимать важную сцену.

Я сую руку под подушку и крепко зажмуриваюсь. Должно быть, кто-то ошибся номером, он сейчас это поймет и уйдет.

Но настойчивый посетитель стучится снова. И снова.

Включается кондиционер, наполняя комнату звуком, похожим на смесь жужжания и гула – спать под него почти так же трудно, как под запись раскатов грома, установленную на мой телефон в качестве будильника.

Вздохнув, я отбрасываю покрывало, подхожу к двери и встаю на цыпочки, чтобы заглянуть в глазок. Слабый отблеск света из коридора раздражает мои глаза, привыкшие к темноте, и я протираю их, отпрянув от двери. Потом предпринимаю вторую попытку – и я готова поклясться, что все-таки сплю.

Такого не может быть наяву.

– Саттер? – вопрошаю я, ковыряясь впотьмах с замком и цепочкой на двери. Через секунду я распахиваю дверь и кидаюсь в его объятия, едва не сбивая его с ног. Он ловит меня, широко улыбаясь приветственной улыбкой, и его светло-карие глаза буквально сверкают.

Дверь номера с грохотом захлопывается позади нас.

Черт!

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, обхватывая ладонями его прекрасное лицо, как будто для того, чтобы убедиться, что он настоящий. – Ты с уме сошел? Вроде бы сегодня утром ты должен был быть в суде?

С тех пор, как я несколько недель назад уехала из Лос-Анджелеса, Саттер развернул сражение за опекунство над своим братом. Кажется, он уже пытался сделать это несколько лет назад, но тогда у него ничего не вышло: его отец отказался уступать свои родительские права и устраивал показуху всякий раз, когда государственные службы приезжали, чтобы проверить, в каких условиях живет Таккер.

Саттер не знал, чего ожидать на этот раз, и не особо распространялся об этом. Я не настаивала, решив, что если он сам захочет об этом поговорить, то поговорит. Я уверена, что он круглые сутки только и думал, что об этом деле. Не следовало поднимать этот вопрос и заставлять его проговаривать вслух то, о чем он так напряженно размышлял.

– Сегодня утром было предварительное слушание, – отвечает он, потом подхватывает меня под бедра, и я обвиваю его ногами. – Пока что все хорошо.

– Он не оспаривает твое заявление?

Саттер смотрит мне прямо в глаза, точно пытаясь полностью вобрать меня взглядом, потом мотает головой.

– Извини. – Я машу рукой. – Ты не для того летел так далеко, чтобы вести разговоры об этом… я просто подумала, что раз у тебя сегодня слушание, то… увидеть тебя здесь, в отеле… я просто в шоке.

Не успевает он ответить, как я целую его, ощущая на его губах вкус мятно-вишневой жевательной резинки.

Соскользнув с него, я несколько секунд взираю на его лицо, не отводя взгляда, иррационально уверенная в том, что, если я хотя бы моргну, он исчезнет.

– Надо спуститься в вестибюль, взять запасной ключ, – говорю я, кивком указывая на запертую дверь позади меня. Взяв его за руку, я собираюсь вести его к лифту, чтобы спуститься вниз, но он не трогается с места. – Что такое?

– Ничего.

– Почему ты смотришь на меня так? – Я подавляю смешок, потому что он взирает на меня так, словно увидел впервые в жизни. Саттер делает шаг ко мне, почти вплотную, и вдыхает запах моей кожи.

– Это был долгий день, Мелроуз. Долгая неделя – долгие три недели. – Он закрывает свои необычные медово-янтарные глаза и вздыхает, на несколько секунд прижавшись лбом к моему лбу. – Я просто очень рад снова видеть тебя.

– Ты скучал по мне? – Я подмигиваю. Уголок его губ приподнимается, он проводит пальцами по моему подбородку. Потом его губы касаются моих губ, и мое сердце замирает, подпрыгнув куда-то в глотку.

– Чертовски, – говорит Саттер. – Я чертовски скучал по тебе.

Я хочу спросить его, надолго ли он приехал и где его вещи. Я хочу спросить его, приедет ли он еще раз. Я хочу спросить его, спланировал ли он это заранее или просто спонтанно купил сегодня билет, выйдя из зала суда. А еще я хочу спросить его, где сейчас Так, кто за ним присматривает… но сейчас важно лишь то, что Саттер здесь.

Он снова целует меня, губы у него горячие, он всем телом прижимает меня к стене. Выпуклость в его паху касается моих бедер, и в коридоре внезапно становится на десять тысяч градусов жарче.

Сейчас и здесь есть только мы, в нашем собственном маленьком мирке (или, по крайней мере, это так ощущается), и последнее, о чем я думаю – это о том, что кто-то пройдет мимо или заснимет наши объятия и выложит фото в интернет.

Однако меня резко возвращает к реальности знакомое царапанье коготков Мёрфи по ту сторону двери. Я встряхиваю головой и отлепляюсь от Саттера.

– Нам действительно нужно сходить за ключом.

Он улыбается, почесывает висок и делает шаг назад.

– Верно.

Я тащу его к лифту и нажимаю кнопку первого этажа, ни на миг не отпуская его руку. Но, честно говоря, он так же крепко держит за руку меня.

Как только двери лифта задвигаются, он прижимает меня в угол и снова целует. Краем глаза я вижу наши отражения в зеркалах, украшающих стены лифта. И как же невероятно видеть его красивую крепкую фигуру со всех сторон сразу!..

Только когда я слышу демонстративное покашливание, я понимаю, что мы уже не одни. Должно быть, эта женщина вошла в лифт на одном из этажей по пути вниз.

Я прижимаю пальцы к своим распухшим губам и обмениваюсь с Саттером потаенной усмешкой. Женщина посматривает на нас искоса, высоко задрав нос, и едва мы добираемся до первого этажа, она решительным шагом покидает лифт.

Прошлепав босиком по мраморному полу, я застенчиво приближаюсь к стойке администратора.

– Захлопнулась дверь, мисс Клейборн? – спрашивает тот.

– Что-то вроде того. – Я подмигиваю.

– Одну минуту, пожалуйста. – Он, щурясь, стучит по клавиатуре регистрационного компьютера длинными пальцами, потом открывает ящичек и протягивает мне пластиковую карточку-ключ. – Вот, держите.

– Спасибо, – отвечаю я, потом разворачиваюсь на пятке и возвращаюсь к ухмыляющемуся Саттеру. Спустя пару минут мы уже оказываемся в моем номере. Я подавляю зевоту и стараюсь не думать о том, что мой будильник поставлен на четыре часа утра.

Саттер подцепляет мою пижамную майку и сдергивает с меня через голову. Потом в темноте звякает пряжка его ремня. Я ничего не вижу, но все чувствую.

Его жар. Его возбуждение. Стук его сердца под моей ладонью.

– Боже, как я скучал по тебе, – шепчет он мне на ухо. Его слова щекочут мою кожу, мои губы растягиваются в широкой улыбке, которую он не может видеть. – Так дико скучал…

А потом происходит это.

Слова… они возникают ниоткуда. Без предупреждения, без осмысления.

– Я люблю тебя, – выпаливаю я так поспешно, словно эти слова жгут меня изнутри, и я должна как можно быстрее вытолкнуть их наружу.

Руки Саттера, блуждавшие по моему полунагому телу, замирают.

О господи…

Мое сердце замирает. Я совершенно уверена, что я не дышу. И так же твердо уверена, что, если он ничего не скажет в следующие пять секунд, я упаду в обморок от стыда и нехватки кислорода.

– Мелроуз…

Мне не нравится то, как он произносит мое имя. Мне не нравится, как это звучит – как будто он собирается обрушить на меня какую-то невероятную истину.

Мы ковыляем впотьмах, пока не натыкаемся на кровать, но Саттер не выпускает меня из объятий. Притянув меня к себе на колени, он обхватывает ладонями мою талию.

– Я никогда и никому не говорил таких слов. – Его признание сопровождается тяжелым вздохом.

– Тебе не нужно…

– Нет, – обрывает он меня. – Дай мне закончить.

– Ладно…

– Во-первых, я должен признаться – я не знаю, что такое любовь. Я никогда не знал ее. Никогда не получал. Мне не с чем сравнивать эту… это… то, что происходит между нами. Между тобой и мной.

Я молчу, впитывая каждое его слово. Саттер откашливается, потом продолжает:

– Я лишь знаю то, что, когда я с тобой, я чувствую нечто совершенно непохожее на то, что чувствовал когда-либо за всю свою жизнь. И я могу только догадываться, что это такое…

Удары пульса у меня в ушах почти заглушают его трогательное признание. Я хочу запечатать этот момент в крошечный флакончик, чтобы носить его на шее и постоянно держать возле своего сердца.

– Я люблю тебя, Мелроуз, – говорит наконец Саттер. Его пальцы скользят по моему подбородку, когда он наклоняет мое лицо ближе к своему. – Если отбросить всю эту бессвязную болтовню… полагаю, это именно то, что я чувствую к тебе.

– Это не бессвязная болтовня, – возражаю я. – Это самое чудесное, что я когда-либо слышала. Ты можешь сказать это снова? Еще один раз?

Он ничего не говорит – по крайней мере, словами. Его губы приникают к моим губам, наши языки сплетаются. Потом он отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, и я тоже пытаюсь перевести дыхание. Мое тело кажется легким, вся усталость, которую я испытывала до этого, просто… исчезла, сменившись чистой эйфорией, которую я готова ощущать целую вечность.

– Я люблю тебя, Мелроуз, – повторяет Саттер. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Эпилог

«TattleStar Online»

Мэй Хефли, внештатный репортер

27 марта 2019 года

Официальное сообщение. Известный голливудский продюсер Роберт Макколи обвинен в семи случаях сексуального домогательства. Дело возбуждено после празднования кануна Нового года в конце декабря в «Шато-Мармон». Перспективная модель Рейнбоу Хартли, чья фотография в прошлом году попала на обложку издания «Swimsuit», публикуемого журналом «Sports Illustrated», выдвинула в его адрес публичные обвинения – практически сразу же после свидания, происходившего во время празднования. В заявлении фигурировали четыре девушки из эскорт-агентства, наркотики и съемка скрытой камерой. Вскоре после того, как рассказ Рейнбоу попал в прессу, минимум двенадцать голливудских старлеток поведали такие же истории о нежелательных домогательствах со стороны Макколи, шантаже и сексуальной агрессии. Если эти обвинения подтвердятся, мистеру Макколи предстоит провести какое-то время в федеральной тюрьме, а также, вероятно, выплатить изрядные суммы в качестве компенсации за моральный ущерб.

GossipRock.co

Джина Невилл, штатный колумнист

12 августа 2021 года

Состоялась свадьба ведущего гитариста группы «Melrose Nights’» Ника Кэмдена и его очаровательной невесты Серафины Холден! Брачная церемония прошла на Багамах на этой неделе в кругу родственников и друзей, чета обменялась свадебными клятвами и скрепила их поцелуем. Вместо того чтобы надеть друг другу обручальные кольца, молодожены – все еще облаченные в свадебные наряды – отправились на скутере «Vespa» аквамаринового цвета в салон «Paradise Ink», где каждому из них на безымянном пальце левой руки вытатуировали дату их свадьбы латинскими цифрами. Но это не единственная традиция, которой пренебрегли новоявленные мистер и миссис Кэмден. В качестве своего свадебного шафера Ник пригласил подругу детства, Мелроуз Клейборн. Хотя меньшего и не следовало ожидать от звезды рок-музыки, который всегда поступает по-своему.

«Celebstar Magazine»

Кара Дельгадо, ведущий репортер

2 октября 2023 года

Мелроуз и ее вторая фамилия

Неуловимая и востребованная Мелроуз Клейборн-Олкотт ведет счастливую жизнь, укрывшись от всех в респектабельном районе Калле-Бьянко на Голливудских холмах. Однако она согласилась дать «Celebstar Magazine» эксклюзивный доступ к своей частной жизни, которую можно описать лишь как «безмятежную роскошь».

Чета Олкотт обитает в тихом и непритязательном с виду, но великолепно обставленном доме, за стеной с въездными воротами, под пышной сенью деревьев. Здесь они растят свою двухлетнюю дочь Пейсли, здесь живет их любимый мопс Мёрфи и недавно взятая из приюта кошка Пеайдж. Но это не последнее прибавление в семействе Олкотт. В январе у Саттера и Мелроуз должна родиться вторая дочь!

Когда мы спросили Мелроуз о том, как она переносит вторую беременность по сравнению с первой, она посмотрела на своего мужа, улыбнулась и погладила свой округлившийся живот.

– Если бы я могла, я родила бы сотню детей, – сказала она, и супруг взял ее за руку.

– Ей нравится быть беременной, – добавил он. – Для нее все проходит естественным образом, и она не нервничает из-за мелочей. И никогда не нервничала.

Когда мы спросили о том, что из себя представляет типичное утро в поместье Олкоттов, Мелроуз коротко сообщила, что утро субботы отведено священной традиции: готовке и поеданию черничных блинчиков, после чего Олкотты всей семьей гуляют (если Мелроуз не на съемках), а потом едут на фермерский рынок.

После тура по этому райскому уголку – отдельно следует упомянуть уютную, но без нарочитой роскоши кухню, фонтан, украшающий центр патио, выложенного известняковыми плитами, бассейн, достойный богини, и сад, которому позавидовала бы Марта Стюарт, – мы попросили Олкоттов рассказать нам что-либо, способное удивить наших читателей.

– Мы всего лишь обычная семья, – ответил Саттер. – Мы пытаемся поддерживать свое благополучие, делая свои насущные дела каждый день.

– И мне кажется, у нас все вполне благополучно, не так ли? – Мелроуз засмеялась и поцеловала мужа.

В этом сезоне вы сможете увидеть Мелроуз Клейборн-Олкотт в новом и давно ожидаемом фильме «Жена привратника», где снимаются также Том Харди и Мерил Стрип.

«Hollywood Chatter Magazine»

Стасия Мерриуэзер, блогер

11 июля 2028 года

80-я ежегодная церемония вручения премии «Эмми» состоялась в медиа-центре «Saban» в Северном Голливуде в минувший вторник. На этот раз в историю Голливуда вошел Таккер Олкотт, первый глухонемой режиссер, номинированный на премию в категории «Лучший режиссер» коротких сериалов и кинофильмов». Его сериал «Четыре-пять-один» в течение этого года получил самые высокие отзывы от кинокритиков всего мира. Таккер Олкотт – выпускник престижной Высшей школы киноискусства в Пальметто-Вэлли, а также деверь известной актрисы Мелроуз Клейборн-Олкотт. Мы продолжим следить за его карьерой… и держать за него кулаки! Мы уже упоминали о том, что он иногда снимается в качестве модели? Он идеален. Дайте два! Ваша Стасия.

«Hollywood Unscripted»

Тэннер Теннисон, ведущий автор статей

3 апреля 2030 года

Долгожданная новость! Мы получили официальное подтверждение того, что «Позолота», фильм-биография Глории Клейборн, в котором рассказывается о золотой эпохе Голливуда и о жизни одной из известных актрис, выйдет на экраны в следующем году! В роли молодой Глории снялась ее внучка Мелроуз Клейборн-Олкотт, невероятно похожая на нее. Думаю, что я могу сказать от имени всех кинолюбителей и фанатов старого кино: «Мы. Ждем. С нетерпением». Это будет нечто невероятное!

КОНЕЦ

Актерский состав мечты

Мелроуз – Дженнифер Лоуренс

Саттер Олкотт – Митч Уик

Ник Кэмден – Зак Эфрон

Марица – Оливия Калпо

Таккер Олкотт – Кайл Галлнер

Бабушка – Сьюзан Сарандон

Мёрфи – Мёрфи Реншоу

Битси Клейборн – Кристин Ченовет

Рэндалл Клейборн – Кевин Костнер

Примечания

1

Итальянский лед – холодный десерт, который готовится путем замораживания смеси сиропа и фруктового пюре определенного типа.

2

«Steely Dan» – американская рок-группа, исполняющая сложный, нестандартный джаз-фьюжн с элементами софт-рока, фанка, ритм-энд-блюза.

3

PETA – People for the Ethical Treatment of Animals («Люди за этичное отношение к животным») – организация, позиционирующая свою деятельность как ведение борьбы за права животных.

4

«Bumble» – приложение для знакомств.

Content

Уинтер Реншоу
P.S. I Miss You. Я по тебе скучаю

Пролог

Глава 1 Мелроуз

Глава 2 Саттер

Глава 3 Мелроуз

Глава 4 Саттер

Глава 5 Мелроуз

Глава 6 Саттер

Глава 7 Мелроуз

Глава 8 Саттер

Глава 9 Мелроуз

Глава 10 Саттер

Глава 11 Мелроуз

Глава 12 Саттер

Глава 13 Мелроуз

Глава 14 Саттер

Глава 15 Мелроуз

Глава 16 Саттер

Глава 17 Мелроуз

Глава 18 Саттер

Глава 19 Мелроуз

Глава 20 Саттер

Глава 21 Мелроуз

Глава 22 Саттер

Глава 23 Мелроуз

Глава 24 Саттер

Глава 25 Мелроуз

Глава 26 Саттер

Глава 27 Мелроуз

Глава 28 Саттер

Глава 29 Мелроуз

Глава 30 Саттер

Глава 31 Мелроуз

Глава 32 Саттер

Глава 33 Мелроуз

Глава 34 Саттер

Глава 35 Мелроуз

Глава 36 Саттер

Глава 37 Мелроуз

Глава 38 Саттер

Глава 39 Мелроуз

Глава 40 Саттер

Глава 41 Мелроуз

Глава 42 Саттер

Глава 43 Мелроуз

Глава 44 Саттер

Глава 45 Мелроуз

Глава 46 Саттер

Глава 47 Мелроуз

Эпилог

Актерский состав мечты

Примечания