Марина Аромштам

Белый верх – темный низ

© М. Аромштам, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Моим взрослым сыновьям, Иосифу и Григорию

От автора

Я, конечно, знала, что мои бабушки и дедушки прожили «непростую жизнь». И что у мамы с папой было «трудное детство». Но долгое время все это не имело ко мне никакого отношения. Все это «было в прошлом» – за границами моего собственного существования.

И когда я взялась за эту книжку, то думала, что напишу смешные истории о вещах – о детских лифчиках и ботинках с галошами, о том, как я, ребенок шестидесятых, слушала радиопередачу «Приходи, сказка!» и училась заряжать пленку диафильма в диапроектор… Конечно, родители как-то в этом участвовали: мама и папа не могут не быть персонажами твоего детства. И бабушка с дедушкой – те, что дожили до «твоего» времени, – тоже…

Но в какой-то момент меня пронзила простая мысль – даже не мысль, а внезапное понимание: их собственная жизнь началась совсем не в тот момент, когда я училась застегивать детский лифчик и мечтала о резиновых сапогах!

Они продолжали жить. Их настоящее – переплетенное с моей жизнью – вытекало из прошлого и не было от него отделено. Это прошлое что-то сделало с моими бабушками и дедушками, с моими родителями. Их страхи и предрассудки настигли меня как во́лны нашей общей истории – пусть они и молчали о многом.

Тогда я поняла, что нужно писать не столько о вещах, лифчиках и диафильмах, сколько о том, как взрослые в это самое время молчали. Как у них не было сил что-либо говорить о себе. Как у них не было понимания, что с ними произошло. Как у них для этого не было языка. Как они хотели забыть все, что можно забыть…

И как я в результате стала маленьким монстром, обитавшим в аду счастливого пионерского детства.

В том, чтобы так думать о себе и о своих родных, мало приятного. Скажу больше: это довольно болезненно. Но нет другого способа расколдоваться – только взглянуть на себя в пыльное зеркало своей личной истории и сказать: да, так и было.

Не совсем понятно, как из всего этого выбираться.

Но для начала надо хотя бы признать…

Вот об этом и книжка.

Предисловие

А я говорю: не клянись вовсе… ни небом… ни землею… ни Иерусалимом; ни головою твоею не клянись…

Евангелие от Матфея

В 1991 году на территории Англии, в долине реки Нин, недалеко от деревни Стэнвик в графстве Нортгемптоншир, археологи обнаружили древнее захоронение. Это открытие посчитали большой удачей – и в силу возраста захоронения (примерно III‒IV век нашей эры), и в силу целостности останков: могилы и их содержимое – самое красноречивое свидетельство жизни живых, их обычаев и представлений.

Нортгемптонширская находка содержала загадку: скелет захороненного человека лежал в могиле «лицом» вниз, а между челюстными костями черепа был вставлен небольшой плоский камень. Видимо, умерший при жизни был лишен языка.

Но древние обряды, предположили археологи, могли требовать, чтобы тело, предаваемое земле, было «целостным», и вместо отсутствующего языка умершему положили камень.

Вдруг ему на том свете придется отвечать на вопросы?..

1

«Мир начался с меня» – вот главное ощущение детства с момента, когда ты себя уже помнишь.

Мама, папа, бабушки, дедушки (присутствующие, отсутствующие) – это все обстоятельства твоей жизни, возникшие вместе с тобой. Можно сто раз повторить: «Они были и до тебя» и «Они тоже были когда-то маленькими». Непонятно, что именно это значит. Ты совершенно не чувствителен к знанию, что их жизни «перетекли» в настоящее и вплетены в твою жизнь, и что их прошлое – часть вашего общего настоящего. Что их прошлая жизнь что-то делает и с тобой…

На вопрос «Когда ты родился?» тебе в голову не придет ответить: «Через пятнадцать лет после Второй мировой войны».

Через семь лет после смерти Сталина.

Через год после того, как собачки Белка и Стрелка слетали в космос. (И вернулись обратно! – в отличие от других собачек, отправленных в космос до них. Это значило, что вот-вот наступит очередь человека. И очередь новых ракет и новых боеголовок…)

Тебе показалось бы странным заниматься такой арифметикой, пусть ты уже и умеешь неплохо считать. Семь лет – это целая жизнь! Тебе самому недавно исполнилось восемь (десять или двенадцать), и все случившееся «до тебя» было в «другое время».

На вопрос «Когда ты родился?» ты называешь число и месяц – «мое деньрождение». Этот день и есть точка отсчета времени, и окружающие будто бы соглашаются с этим, соглашаются ненадолго признать твою исключительность. И дарят тебе подарки. «Деньрождение» – день исполнения твоих заветных желаний…

Правда, годам к шести ты уже понимаешь, что с желаниями все обстоит не так просто. Что желания могут быть правильными и неправильными.

Тебе говорят: «Представь, что у тебя есть волшебная палочка. Загадай три желания». И если ты, например, пожелаешь сто порций мороженого или съесть банку варенья… У Николая Носова были такие рассказы. И в детских радиопередачах какой-нибудь персонаж то и дело желал съесть сто порций мороженого или целую банку варенья. За это его подвергали безжалостному осмеянию. А если он ради этой цели «совершал дурные поступки», то авторы передач наказывали его ангиной, постельным режимом и невозможностью погонять во дворе в футбол, то есть разными литературными способами изолировали от веселого и дружного коллектива и обрекали на мучительное одиночество.

Я, правда, не припомню, чтобы в реальной жизни хоть один нормальный ребенок захотел сто порций мороженого. А губительную страсть к варенью я и вовсе не понимала: мы были «городские», без родственников в деревне, и варенье у нас не варили.

Но разве дело в этом? Истории в детских книжках были «правдоподобными» и с понятным посылом: нельзя желать «просто так», слишком много и для себя.

Я никогда не попадалась в ловушку. Я сразу понимала, что меня хотят испытать. Это была заслуга мамы. Она подготовила меня к подобным испытаниям.

Вот мы с ней идем куда-нибудь в магазин (мне лет семь или восемь), и она говорит:

– Я читала такую книжку… Ее написал Чуковский (Макаренко). Он считал, что детям надо все объяснять. С детьми надо разговаривать. Тогда у них развивается речь. Ребенку с развитой речью будет легко учиться.

То есть мама в буквальном смысле «обнажала прием».

А я слушала, слушала про Чуковского и Макаренко! Чуковский собрал смешные детские выражения, и получилась книга «От двух до пяти». (Мама приводила из нее какие-нибудь примеры.) Одно время мама, как и Чуковский, записывала за мной разные выражения. Но у нее было мало времени. А выражений моих могло бы хватить на книгу…

Педагог Макаренко работал с бывшими беспризорниками. Они грабили и воровали, пока к нему не попали, но он всех перевоспитал. И мама рассказывала, как беспризорников приучали к самообслуживанию и как они ели за столами, покрытыми белыми скатертями…

Мне нравилось думать, что вот: мы с мамой идем, разговариваем, и от этого у меня развивается речь. А это так полезно…

И когда мама говорила: «Давай представим, что у тебя оказалась волшебная палочка…», – я всегда радостно соглашалась.

С волшебной палочкой мы «упражнялись» чаще всего. (Иногда мама заменяла волшебную палочку цветиком-семицветиком из сказки про девочку Женю.) И я очень быстро усвоила, что означает «правильно желать вслух». Если ты правильно желаешь вслух, то тебя считают хорошим. А это очень приятно.

Поэтому первое, что я всегда говорила: «Пусть будет мир во всем мире!»

Мама согласно кивала. То, что это было абсолютно правильное желание, доказывала и вывеска, сияющая над крышей красного дома с аркой, на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов. Арка вела вглубь квартала «красных домов». В этих домах, объясняла мама, жили ученые и университетские преподаватели. А надпись над крышей сообщала, чем именно они заняты: создают «Атом для мира». Было ясно, что «атом для мира» – это «против войны».

Потом мы с мамой разрабатывали «варианты» и дополняли список: чтобы люди не болели, чтобы никто не умирал. После того как ты пожелал всеобщего благоденствия, можно было «попросить» что-нибудь более частное: чтобы бабушка не болела, чтобы мама и папа никогда не умирали… Такие желания тоже не считались эгоистичными. И я чувствовала, как они нравятся моей маме.

Когда же моя фантазия истощалась, мы просто запевали:

Против беды, против войны

Встанем за наших мальчишек…

Пусть всегда будет солнце!..

(Муз. А. Островского, сл. Л. Ошанина)

Мы с мамой шли и пели…

* * *

Пели так часто не только мы с мамой. Все кругом все время пели.

По радио то и дело исполняли какие-то песни. В школе был предмет «пение». В пионерском лагере обязательно проводился конкурс строя и песни. А в школе – чаще без «строя», просто конкурс военной песни. В заводских домах культуры, в районных домах пионеров и тем более в городском Дворце пионеров и школьников были детские хоры. И хоры взрослых тоже были. Например, бабушка Аня, мамина мама, пела в хоре пенсионеров.

Мама не пела в хоре (ее свободное время до моего рождения было потрачено на спектакли самодеятельного студенческого театра). Но пела она при первой удобной возможности: песни из кинофильмов, песни времен войны, пионерские песни 30-х годов, песни, которые пели дети на праздниках в детском саду (где она проработала большую часть своей жизни), песни Детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения (почему телевидение называлось Центральным – ведь никакого другого не было?), песни Краснознаменного ансамбля Советской армии имени Александрова.

Мама считала, что существуют песни на все случаи жизни. О чем бы тебя ни спросили, что бы тебе ни сказали, ответить всегда можно песней. Мы с ней иногда так играли – получалось весело. И я усвоила, что можно петь не только «правильно» (то есть не фальшивить), а еще и «с чувством»: поешь и представляешь себе что-то связанное с сильными переживаниями. Тогда пение делается «выразительным».

Обычно мне было понятно, какое чувство мама «старается передать»:

весело – грустно,

хорошо – плохо.

А здесь вот звучит «юмористическая нотка»…

Но иногда, без особых причин, мама вдруг говорила:

– А знаешь, как пели в наше время?

«Нас вы-ы-растил Ста-а-лин на благо наро-о-ду…»

(Муз. А. Александрова, сл. С. Михалкова)

Кроме этой «старой» версии гимна она еще пела про русского и китайца:

Русский с китайцем братья навек.

Крепнет единство народов и рас!

Плечи расправил простой человек…

Сталин и Мао слушают нас…

(Муз. В. Мурадели, сл. М. Вершинина)

Такая бодрая песня в ритме марша. А припев «Сталин и Мао слушают нас» повторялся через каждые три строчки.

Мама всегда начинала вдохновенно и звонко, будто она – солистка Детского хора Всесоюзного радио, но до конца не допевала и торопилась с итогом:

– Вот как мы тогда пели…

В том, как мама пела про Сталина, было что-то загадочное, какая-то захватывающая тайна.

Хотя в целом принципы мироустройства не вызывали у меня вопросов. Все укладывалось в простую формулу: хорошо – плохо.

Откроем тетрадь в клеточку. Возьмем простой карандаш и линейку. Отсчитаем сверху страницы две клеточки и проведем через нее горизонтальную линию. Это шапка таблицы. Впишем в нее название:

«Надо делать хорошо и не надо плохо!»(Сл. Вл. Маяковского).

Измерим ширину страницы – 22 см. Разделим 22 см на 2. Отметим точкой отрезок длиной 11 см и проведем через точку вертикальную линию.

В левой колонке пишем хорошее, в правой колонке – плохое.

Много – один. Коллективизм – индивидуализм. Большинство всегда право. Индивидуалист никогда не бывает прав. Он – неправильный человек.

Весело – грустно. Бодрость духа – упаднические настроения. (Мама мне иногда говорила: «Что это за упаднические настроения?») Упаднические настроения никуда не годятся. Они превращают личность в «лишнего человека». О жизни «лишних людей» нам известно из литературных произведений. Быть «лишним» очень плохо. Это значит, что человеку просто нет места в жизни!

Коммунисты – фашисты. Если не коммунист – значит, не «наш», «фашист».

Белое – черное.

…Белый верх – темный низ…

Когда я вступила в пионеры, у меня появилась пионерская форма – рубашка с погончиками и металлическими пуговицами и синяя юбка, к которой полагался пионерский ремень (на «золотой» пряжке – рельефное изображение костра). Я не очень нравилась себе в форме. Но она и нужна была для другого. Она нужна была для того, чтобы ты стал частью единого целого. Чтобы в нужный момент все слились в одно «тело»: «все как один» – белый верх, темный низ.

В школе говорили: «Завтра торжественная линейка, всем приходить в парадной форме: белый верх, темный низ». Пионерская форма фабричного пошива была не у всех: в отличие от школьной формы, она не была «строго обязательной». Так что некоторые родители позволяли себе на ней экономить. Пионерскую форму заменял «белый верх, темный низ».

Белое – то, что выше пояса. Под белым – пламенное сердце в груди, которое «бьется в такт времени». На белом «алеет» пионерский галстук – символ крови, пролитой «за дело коммунистической партии». И, видимо, той, которой еще суждено пролиться.

Красному очень красиво на белом. Особенно когда красное – кровь.

А темное – лучше не говорить, что там, за темным, скрывается.

Но скрываться не значит отсутствовать…

И если ты умеешь «правильно желать вслух», это не значит, что у тебя нет невысказанных желаний.

* * *

Мы с братом ходили за хлебом. (Мне было четыре с хвостиком, ему – чуть больше двух.) Нам выдавали мелочь и сумку-авоську. И мы отправлялись к рынку, где стоял хлебный фургон. Нас всегда пропускали без очереди. И еще смотрели так ласково: маленькие – и одни! И знают, что надо купить! Ай да хозяева, ай, молодцы! Мы забирались по приставным ступенькам в фургон, я отдавала продавщице деньги и говорила: «Дайте, пожалуйста, большую буханку белого и полбуханки черного».

А потом я чуть подросла и походы за хлебом перестали быть приключением. Теперь я ходила обычно одна и меня уже не пускали без очереди.

Однажды почему-то не привезли белых буханок. Я купила полбуханки черного, и у меня осталось 20 копеек, которые мне дали на белый хлеб.

Дорожка сворачивала к дому за газетным ларьком.

Я всегда проходила мимо этого ларька – и когда шла туда, и когда шла обратно. Но сейчас я не просто возвращалась, выполнив поручение. Я как бы и выполнила его – но выполнила не совсем, хотя вины моей в этом не было. Теперь у меня в кармане лежало 20 копеек. И это все изменило. Вдруг изменилась моя способность видеть. Вот иду я мимо ларька, бросаю короткий взгляд – и вижу какие-то дополнительные подробности, вижу за стеклом какие-то вещи, которые раньше не видела. Я вдруг вижу – четко и ясно, – что кроме газет и журналов, конвертов и марок в ларьке продаются цветные карандаши. В такой красивой коробке.

Не просто красивой – красивейшей. На коробке – лисичка. Рыженькая. В сарафане. Сказочная лисичка с высунутым язычком и милыми хитрыми глазками.

И эта коробка лежит близко-близко к стеклу…

Лисичка меня совершенно заворожила. Я встала перед ларьком, просто застыла на месте, и стала смотреть почти не мигая. Коробка была приоткрыта. Специально. Чтобы все видели, как красиво уложены карандаши – в два ряда, ослепляя невозможным многообразием цветов. Особенно фантастическими были белый и розовый. Розовый – представляете? Для чего нужен белый и при каких обстоятельствах можно им рисовать, так и осталось неразрешимой загадкой. Но в тот конкретный момент это было не важно.

Белый, розовый… И остальные. Цвета настоящего счастья. Я представила, как я рисую…

Вообще-то я рисовала плохо. Редко и очень «обычно»: домики с треугольными крышами (в середине окошко, труба справа, колечками дым). Рядом дерево (веточки должны «куститься»). Иногда принцесс в пышных юбках до пят, на голове – пружинки кудрей и корона с «фатой». (Так рисовали все девочки.)

Но, может, я рисовала плохо именно потому, что у меня никогда не было таких замечательных карандашей?

А если бы у меня оказалась коробка с лисичкой… Она стоит 17 копеек…

Тут у меня перед внутренним взором пронеслась вся прошедшая жизнь… Рука дернулась – будто чужая – и протянула в окошко две монетки по десять копеек…

И вот у меня в авоське лежит полбуханки черного, а другой рукой я прижимаю к груди коробку с карандашами.

Мое движение страшно замедлилось. Коробка с лисичкой не принесла мне счастья. Она как будто бы не признавала во мне свою хозяйку. А у меня в голове со скрипом прокручивалась какая-то заезженная пластинка, и незнакомый голос с разными интонациями произносил:

«Мамочка, хлеба не было. Но зато посмотри, какие прекрасные карандаши. Я решила, что ты не будешь ругаться».

«Мамочка, хлеба не было. Я не успела спросить разрешения. Но это такие хорошие карандаши».

«Мамочка, ты не будешь ругаться? Хлеба не было, были карандаши. И мне так захотелось…»

Последнее, ощущала я всеми фибрами своей души, вообще никуда не годилось: «мне захотелось»!

Мама открыла дверь. Я не помню, что я сказала. Может, и ничего. Мама только взглянула – и, не дав мне раздеться, приказала холодно и отчужденно: «Сейчас же неси назад».

Это было ужасно.

Не то было ужасно, что мне не придется порисовать розовым карандашом. С этой мыслью я смирилась мгновенно. Но ведь надо идти к той же самой тетеньке, продавщице в ларьке! Надо будет что-то ей говорить. Объяснять (объяснять!), что я совершила нечто запретное. Она думала, я действительно покупаю. А я просто взяла и украла 17 копеек… А вдруг она не возьмет? А вдруг она?..

…Я не помню, как добрела до ларька. Прелесть лисички совершенно померкла. Я уже не могла понять, что в ней было такого… Я протянула коробку в окошко и выдавила из себя: «Извините, возьмите, пожалуйста, мне мама не разрешила…» До сих пор удивляюсь, как эти «извините-возьмите» не застряли у меня в горле. И как это я, протянув в окошко коробку с карандашами, от стыда не упала замертво?

И тогда меня, бездыханную, куда-нибудь понесли бы… И тогда мне бы все простилось…

Продавщица поморщилась и с некоторой брезгливостью взяла у меня коробку.

И вернула 17 копеек…

Через день я снова пошла за хлебом. Теперь мой путь осложнился: нужно было как можно скорее проскочить мимо газетного ларька. Я боялась, что продавщица меня заметит. И узнает – и мне придется выносить ее взгляд…

Но каждый раз краем глаза я все-таки замечала: «Лисичка» еще продается…

Хорошо, что хлебный фургон перестал приезжать. Скоро недалеко, в недавно построенном большом доме, открылась новая булочная.

* * *

А я ведь знала, что с этими карандашами все так и будет!

Мама не только заботилась о развитии моей речи. Она еще мне объясняла, почему «так не надо делать». Запрещает что-нибудь – и всегда объясняет, почему запрещает. Ребенок, по мнению мамы, «должен все понимать», а не «слушаться из-под палки».

Вот не хочу я, трехлетняя, уходить с прогулки домой и устраиваю рев. Так и кричу на весь двор: «Не хочу-у-у домой!»

(Еще бы я хотела домой! Мы тогда жили в трехкомнатной коммунальной квартире. В одной комнате – мы: четверо взрослых и двое детей. В соседских комнатах – по семье: четыре и два человека. Из комнаты мне выходить не разрешали, а то можно и с Требуковым столкнуться. Фамилию «Требуков» произносили по-разному. Мама – со страхом, папа – с плохо скрываемым гневом.

Требукова я видела пару раз. Один раз издалека. А второй раз вблизи. Он был огромным, до самого потолка. Во второй раз, хотя мы и оказались рядом, я его толком разглядеть не успела. Я вдруг лишилась точки опоры, и шею сдавило так, что в глазах потемнело: это Требуков поднял меня за шиворот. Когда ноги мои снова коснулись пола, я обнаружила, что стою, уткнувшись носом в закрытую дверь. А Требуков глухо цедит сквозь зубы: «Ваш жжжиии… (тут было неразборчиво) мешается под ногами. Уберите ее отсюда». Мне тогда было три года.)

В общем, я любила гулять и когда меня уводили со двора обратно домой, устраивала рев.

Но на маму мой рев никакого впечатления не производит. Она говорит даже тише обычного:

– Мариночка, плачь – не плачь, слезами делу не поможешь. Домой все равно идти придется.

Принцип «все надо объяснять», утверждала мама с нескрываемым торжеством, в моем случае действовал просто великолепно. Чуть ли не с первого раза. На второй день я уже просто всхлипывала. А на третий сама говорила:

– Плачь – не плачь, слезами не поможешь… – утирала слезы и брела к подъезду.

Так что мама мне все объясняла. По крайней мере, ей казалось, что она все объясняет.

* * *

На кнопку дверного звонка нашей новой квартиры мы по привычке нажимали два раза. Так звонили еще в коммунальной квартире: к тете Шуре – один звонок, к Требуковым – три, а к нам – два. Теперь мы жили в «отдельной квартире» (отдельной от соседей) и было понятно: кто бы ни позвонил, это именно к нам. Но два звонка – коротких и с небольшим интервалом между нажатиями кнопки – означали, что звонит кто-то свой. А если звонят по-другому, значит, за дверью чужой.

В этот раз звонил кто-то чужой – уверенно и настойчиво. Мама спросила:

– Кто?

Что-то ей там ответили. Она сначала застыла, потом открыла дверь «на цепочку», выглянула в щелку, снова прикрыла дверь и стала бороться с цепочкой. Дверная цепочка была несложным приспособлением. И обычно проблем с ней не возникало. А здесь она вдруг перестала слушаться. И мама в борьбе с ней покрылась потом. Тому, кто стоял снаружи, пришлось еще раз позвонить. Наконец мама справилась с дверью. Вошел какой-то уверенный в себе человек и попросил разрешения воспользоваться телефоном.

Мама молча кивнула.

Человек набрал номер, что-то быстро сказал (я услышала слово «наряд»), положил трубку и повернулся к маме:

– Спасибо вам за содействие. Мы проводим на рынке облаву. Вы очень нам помогли.

И вышел.

Мама, двигаясь как деревянная, заперла за ним дверь, повернулась, сделала шаг в сторону комнаты – и застыла на месте.

– Сесть…

Это она мне сказала? Я принесла ей стул. Мама неловко села, как будто не понимала, что происходит вокруг. Еще хорошо, что я принесла ей именно стул, со спинкой. А если бы табуретку? У нас были трехногие табуретки…

– И водички, Мариночка…

Я принесла ей воды в темно-зеленой эмалированной кружке. (Дома мы пили из таких кружек. У каждого – своя кружка. Эта была моей.)

Мама даже не поднесла кружку ко рту – просто сидела и держала ее в руках.

Странно так было. Будто мы с ней оказались в каком-то театре. Она – «главная героиня», а я вижу себя «в двух планах» – и «на сцене», и «в зале». Одна стоит рядом с маминым стулом, а другая смотрит на все и ждет, что будет дальше.

– У него была красная книжечка… Они всегда показывали такую красную книжечку…

* * *

В «ее время» был «культличности» Сталина, рассказала мне потом мама.

Тогда людей арестовывали неизвестно за что, за какие-то мелочи. Достаточно было сказать: «У Сталина тоже могли быть ошибки», – и тебя арестуют. И когда приходили кого-нибудь арестовывать, то показывали «такую красную книжечку»…

Тут мама делала паузу, будто она сбилась с мысли. Но эту мысль – неприятную – тут же вытесняла другая. Новая мысль выглядела спасительной, и у мамы светлело лицо:

– А знаешь, что было написано на танках во время войны? «За Родину! За Сталина!» С именем Сталина люди бросались в бой! А в песне, знаешь, как пели?

И мама, взбодрившись, тут же запевала, как будто была солисткой хора Центрального радио и телевидения:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

И сотни тысяч батарей

За слезы наших матерей…

(Муз. Т. Хренникова, сл. В. Гусева)

Когда Сталин умер, люди на улицах плакали. И на работе, и дома. (Мой папа тоже плакал, он сам рассказал об этом маме.) А мама хотя и не плакала, но ходила на похороны Сталина. Она пошла вместе с подругой, потихоньку от бабушки. Возникла ужасная давка, и их чуть не раздавили. Бабушка, мамина мама, страшно потом ругалась: зачем мама туда пошла? Некоторых-то действительно насмерть задавили…

Потом к власти пришел Хрущев, который сажал кукурузу. Состоялся ХХ съезд партии*. (Понятно, что коммунистической: в «наше с мамой» время не было других партий.) На нем «развенчали культличности»…

На лице мамы опять отражались невнятные чувства…

С тех пор в тексте гимна (муз. А. Александрова, сл. С. Михалкова) больше не было его имени.

Про артиллеристов (муз. Т. Хренникова, сл. В. Гусева) теперь пели так: «Артиллеристы, точный дан приказ».

А песню, где «Сталин и Мао слушали нас» (муз. В. Мурадели, сл. М. Вершинина), вообще не вспоминали.

В программе «Время» сообщали об «осложнениях на советско-китайской границе». И показывали, как вдоль границы, повернувшись спиной к Китаю (к «Китаю», а не к «Китайской Народной Республике»), цепью стоят советские пограничники и держатся за руки, как в хороводе. А за их спинами колышется густая человеческая масса. Из этой массы все время высовывались руки и толкали пограничников в спину. Казалось, китайцы вот-вот прорвут «хороводную цепь»…

2

…Так что я знала прекрасно, что будет с этими карандашами! Мама же мне объясняла: надо жить экономно, рассчитывать все до копейки. Карандаши не были «предметом первой необходимости».

Как экономить, маму учила бабушка Вера, папина мама. Она умерла, когда мне исполнилось два. Наука бабушки Веры далась маме не без труда. Считалось, что мама пришла из семьи, где цену деньгам не знали. Только мама могла с первой своей учительской зарплаты взять и купить килограмм апельсинов и два спортивных костюма – себе и папе. И бабушка Вера целый вечер проплакала… И это было не раз. Мама тоже плакала…

Но после бабушкиной смерти мама стала верной хранительницей бабушкиных заветов.

Большая буханка белого хлеба стоила 20 копеек, но правильно было бы называть его серым. Были еще белые батоны по 13 копеек. 20 больше 13. Но батон дороже буханки – он меньше, белее и мягче. Значит, вкуснее, и, значит, его быстрее съедят. Это неэкономно.

Правда, похоже на задачку повышенной сложности? Тут недостаточно знать правила арифметики.

Неэкономно срезать горбушки с обеих сторон буханки: незащищенный коркой хлеб гораздо быстрее сохнет. Так что горбушку срезаем только с одной стороны.

Неэкономно есть жареную курицу. Курицу надо варить. Тогда получаем и первое, и второе. Но и куриный бульон не едим. (Куриный бульон полагается только больным.) На бульоне (чаще мясном, мясо дешевле курицы) обязательно варим суп. Для супа не нужен концентрированный бульон. Наливаешь больше воды – получаешь больше еды. А чтобы возникло ощущение сытости, суп едим обязательно с хлебом.

…Всё едим с хлебом – макароны, картошку, кашу: без хлеба еды не бывает.

Двоюродная сестра папы пережила блокаду. Папа произносил: «Тетя Флора – блокадница», – как если бы он говорил: «Тетя Флора – святая». И время от времени кто-то из взрослых обязательно говорил: «Ленинградцам во время блокады в день выдавали 125 граммов хлеба». Это кусочек размером с ладошку маленького ребенка. За этими граммами часами стояли в очереди…

Я очень сочувствовала ленинградцам. Но я не любила «есть с хлебом».

Пока ты несешь хлеб домой, тебе так и хочется вонзить зубы в теплую мякоть (это, естественно, категорически запрещалось. И вообще нельзя есть на улице. Ты ешь – а все смотрят…). А дома хлеб терял всякую привлекательность.

Мама могла иногда сказать: «Ну ладно, это – мучное, и это – мучное».

Но с бабушкой, маминой мамой, это не проходило. Бабушка, мамина мама, жила отдельно от нас. А когда приезжала, то всегда садилась смотреть, как мы с братом едим. Не есть с нами садилась, а именно смотреть: как двигаются ложки, сколько мы набираем супа. И главное, что там с хлебом:

– Ты почему ешь без хлеба? Что значит «не хочешь хлеб»? А ну сейчас же кусай! Кусай по-настоящему!

Тут я теряла способность сочувствовать ленинградцам. Я даже думала: 125 граммов – это вообще-то такой нормальный кусок. Вот сейчас он как раз и встанет у меня поперек горла. А бабушка, видимо, не разделяла маминых представлений о том, что детям следует объяснять требования и запреты. Требование есть с хлебом казалось ей безусловным, и она даже не старалась сдерживать возмущение:

– Нет, вы взгляните, она (он) и не думает кусать хлеб!.. Ты что, хочешь с голоду умереть?

А если к бабушкиному приезду в доме заканчивался черный хлеб (мамины отговорки вроде «Я как раз собиралась послать Маринку за хлебом» положения не спасали), бабушка чувствовала, что оказалась на месте преступления.

– У нее нет черного хлеба! – взывала бабушка к неведомому свидетелю, находившемуся где-то под потолком. – Она морит своих детей голодом!..

Слово за слово, голос бабушки усиливался, нарастал… И наконец:

– Мать-убийца! – кричала она на маму так, что мы с братом могли подавиться. Крик почти срывался на визг…

Потом бабушка неожиданно замолкала, уходила в комнату и, некрасиво обмякнув, усаживалась на диван. И сидела, бессильная, уставившись в одну точку.

Бледная мама, не глядя на нас, приказывала:

– Ешьте! Всё, что дают… Всё до последней ложки…

И, отвернувшись, шептала:

– Нервнобольная…

* * *

– Ты не думай, Мариночка: бабушка вовсе не злая. У нее просто расшатанные нервы. В следующий раз мы все сделаем, чтобы она не расстраивалась. Нужно просто с ней во всем соглашаться…

Нужно, чтобы к приезду бабушки у нас был хлеб – белый и черный. И чтобы капуста была. (Мама варила щи.) А как только откроется дверь и бабушка войдет, нужно сразу бежать в прихожую и бабушку обнять. Руки должны быть чистыми, одежда должна быть чистой. Не забыть про чистый носовой платочек. Мы постараемся сделать так, чтобы у бабушки было хорошее настроение…

Ничего не помогало.

– А ну-ка, не улыбайся, – говорила мне бабушка. – У тебя от этого глаза как щелки становятся. И на щеках вот так… (она показывала руками) …некрасивые складки.

Бабушка словно затем и приезжала, чтобы дать волю «нервам». Чтобы сильно расстроиться, чтобы ее накрыло отрицательными эмоциями и сотрясло до основания. А потом она вернется домой – усталая, опустошенная и три недели, а то и месяц будет жить совершенно одна. Ну разве что пару раз сходит на партсобрание…

«Береги свои нервы! – советовала мне мама (когда бабушки не было рядом). – Все болезни – на нервной почве».

У бабушки были гипертония и диабет. Но больше всего она почему-то боялась глаукомы. Одно слово «глаукома» вызывало в ней содрогание, и она сразу торопилась закапать себе в глаза.

В этот момент я испытывала чувство сдержанного превосходства: надо же, так бояться какой-то там «глаукомы»!

Собственно, я и не знала, что это такое…

* * *

Бабушка всегда что-нибудь нам привозила.

Иногда привозила курицу.

И несмотря на страх, что бабушка раскричится, это был маленький праздник: курицу требовалось разделать.

Перья на куриных тушках, как правило, были выщипаны не чисто, и, чтобы избавиться от коротких обломанных кончиков, их опаливали над газом. Одной рукой держишь тушку за лапы, другой – за шею и туда-сюда «возишь» над пламенем. Запах паленой «плоти» был самым неприятным в процессе разделки. Да и куриный жир иногда капал на плиту: приходилось потом ее оттирать…

Но меня занимало другое: я не могла дождаться, когда курицу будут «вскрывать». Бабушка с мамой звали меня посмотреть, «как устроена курица»: «Вот сердечко, вот легкие, а вот это желудочек. А это большое – печеночка. Зеленый мешочек – желчный пузырь. Его нужно среза́ть осторожно. Разорвется – выльется желчь. Все станет горьким. А это – смотри! – желтенькие яички! Курица их не успела снести!..»

Куриные внутренности назывались исключительно уменьшительно-ласкательными словами, будто они – предмет любования.

А к неснесенным яичкам я вообще испытывала настоящую нежность, как будто в них были спрятаны воображаемые цыплятки.

Потроха потом жарили и делили между мной и братом. Их вкус почему-то всегда странно разочаровывал. Но признаться в разочаровании, конечно, было нельзя. И я делала вид, что мне «вкусно-превкусно».

* * *

Куриный бульон был маленьким праздником. Но чтобы сварить бульон, не нужно особых умений. Была бы курица, как говорится.

Вот бабушка Вера, папина мама, умела готовить из «ничего»! Иногда мама говорила иначе: «Бабушка Вера могла сварить кашу из топора». Маме очень нравилось выражение «каша из топора». (В какой-то момент я наткнулась на сказку про кашу из топора. Эта каша оказалась хитроумным обманом, а вовсе не результатом особого мастерства. Но к бабушке Вере это не относилось.)

Благодаря умению готовить из ничего (мама еще подчеркивала: вкусно готовить!) бабушка Вера и ее дети выжили в эвакуации. (Эвакуация – это когда детей и женщин во время войны отправляют куда-нибудь в безопасное место, подальше от бомбежек.) И мама тут же рассказывала (а иногда и показывала), как превратить воду в суп, бросив туда морковку, обжаренную с луком.

На память о ней и ее волшебном искусстве осталась огромная книга – большущая, толстая, в темно-коричневом переплете. Переплет украшали рельефные виноградные гроздья (их приятно было ощупывать), а среди кудрявой листвы гнездилось название: «Книга о вкусной и здоровой пище». Эту книгу на день рождения (уже после войны) бабушке Вере подарили ее сыновья. И будто бы бабушка Вера от этого чуть не расплакалась…

Я обожала «Книгу о вкусной и здоровой пище». Она, с моей точки зрения, вообще не имела никакого отношения к обыденной повседневности. Эта книга относилась к области красоты, к тому, что связано со сказочным словом «яВства»: «И был пир на весь мир. И столы ломились от яВств». (В сказках «яВства» яВлялись чаще всего по мановению волшебной палочки, которой размахивал некто, не связанный обязательствами загадать три желания «перед лицом своих товарищей».) Горы каких-то фантастических фруктов; овощи, разрезанные на кусочки затейливой формы; консервные банки, выстроенные как на парад; красиво сложенные чистенькие яички; суповые тарелки с каемочками, и над ними вьется парок… Даже схемы разделки туши – отдельно «свиньи» и «коровы» – с цифрами, обозначающими названия разных кусков (там были мелкие буквы, и я это не читала), в книге тоже смотрелись празднично, хотя точно такие же схемы висели в любом гастрономе в отделе «Мясо»…

И я там был, мед-пиво пил… (Натюрморты голландцев впоследствии произвели на меня гораздо меньшее впечатление.)

Книгу мне выдавали смотреть с тысячей оговорок. Папа показывал, как нужно ее листать: ведешь по верхнему краю страницы, затем палец скользит по правому вертикальному краю и наконец добирается до уголка…

Я выполняла все правила пользования книгой. Но кроме меня эту книгу никто и не открывал – с тех пор, как ее подарили бабушке Вере.

Она пару раз пролистнула страницы, взглянула на сказочные картинки, вздохнула и будто бы произнесла:

– Были бы у меня эти продукты… особенно тогда… И рецептов не надо. Я бы такое вам приготовила…

И больше бабушка Вера эту книгу не открывала.

Папа тоже готовил без всякой поваренной книги – и простые, и сложные блюда: от омлета с жареным хлебом до фаршированной рыбы.

Он даже придумывал лакомства: возьмет огурец, посыплет слоем сахарного песка и утверждает, что ест арбуз.

Но чем он особенно поражал, так это своей способностью есть даже «несъедобное». Он ел пенки кипяченого молока! Кипяченое молоко заставляли пить в детских «учреждениях», особенно в детском саду. Вкус кипяченого молока и сам по себе не радовал. Но самым ужасным была, конечно, пенка. Как только горячее кипяченое молоко наливали в чашку, его поверхность тут же затягивалась пленкой: словно между тобой и содержимым чашки вырастала колдовская преграда. Редко кто не испытывал отвращение при виде пенки. В лучшем случае ее брезгливо снимали ложкой (и эту ложку сразу куда-нибудь откладывали, чтобы она не так бросалась в глаза). Прикоснуться к пенке губами? От этого могло стошнить.

А папа выловит пенку (ухватит пальцами за серединку и вытащит из чашки), положит в рот – и смеется.

И так же спокойно он ел кусочки вареного лука, которые иногда попадались в супе. Будто в расползшемся луке нет ничего отвратительного. Или как будто в ложке нет никакого лука.

* * *

Папа стал что-то рассказывать о своих родных и о детстве, когда дожил до семидесяти лет. И перед этим ему обычно требовалось выпить.

Но ему вспоминалось сложно: воспоминание выскакивало то одним боком, то другим. Да еще над ним, видимо, сильно довлел «канон» – как можно и нужно вспоминать о войне.

…В эвакуации мама, твоя бабушка Вера, варила луковый суп – из мороженого лука. Такая вкуснотища! Знаешь, на что похоже? На кисель. Но несладкий. За этим луком мама ходила на колхозное поле…

…Бабушке с двумя детьми приказали эвакуироваться – уехать из Москвы на «место распределения». Там, куда они прибыли, нечего было есть: продуктовые карточки выдавали по месту работы, а работы на новом месте бабушка не нашла. Не было там работы. Не брали ее никуда. А ей детей кормить надо.

И тогда кто-то надоумил бабушку Веру пойти за луком на колхозное поле.

Был октябрь, считалось, что урожай собрали. А после уборки поле охранялось не очень бдительно. К тому же ударили заморозки. Если что-то там и осталось, то все равно замерзло.

Поэтому бабушка Вера взяла ведерко, детский совочек и пошла на колхозное поле. Накопала полведра лука…

А когда вернулась домой, у нее на груди одежда была разорвана.

Вообще-то бабушка была очень опрятной…

…Бабушка Вера ходила за луком на колхозное поле. То есть ходила этот лук воровать у государства. Смешно, но так считалось. Если б ее поймали, могли и наказать… Но бабушка Вера решила об этом не думать, потому что Зиночка с голода стала есть собственные какашки. Зиночке был всего год. Это папина маленькая двоюродная сестричка. Зиночка и ее мама, бабушкина сестра, были с ними в эвакуации.

Маленький папа помнит, как Зиночка ела какашки. Они с Левой стояли рядом и смотрели на Зиночку. Что с нее было взять? Совсем неразумный ребенок. А папе тогда уже было шесть, а Леве исполнилось три. И они, конечно, не стали делать, как Зиночка.

Но есть им сильно хотелось.

И бабушка Вера пошла в поле за луком.

Там ее увидел охранник. Он поднял ружье и направил на бабушку:

– А ну, следуй за мной!

Но бабушка вдруг впала в ярость. Она отпихнула ногой ведро и закричала:

– Лучше сразу стреляй! А дети пусть с голоду сдохнут!

Тогда охранник опустил винтовку и пробурчал сквозь зубы:

– Топай отсюда, мать. Вместе с луком своим. Но чтоб тебя больше здесь не было!

Бабушка Вера вернулась домой и сварила луковый суп. Маленький папа помнит, как некрасиво была разорвана бабушкина одежда. А вообще-то бабушка была такой опрятной…

…Очень хотелось есть. Годовалая Зиночка стала есть собственные какашки. Мама Зиночки это увидела и зарыдала в голос, совсем как на похоронах. Тут даже соседка проявила сочувствие и принесла для Зиночки плошку с кашицей на донышке. Кашица была совсем жиденькой… А папе и дяде Леве кашицы не принесли. И тогда бабушка Вера отправилась в поле за луком, хотя знала: поймают ее – могут и расстрелять.

Когда она возвратилась, что-то в ней было не так. Она все старалась запахнуть поплотнее кофту. Но маленький папа все же заметил, что под кофтой разорванная одежда. Когда кофта случайно распахивалась, под ней обнаруживался болтающийся клок. Этот клок был какой-то страшный. Ведь бабушка Вера всегда одевалась очень опрятно…

Бабушка в поле наткнулась на охранника. Он хотел ее арестовать. Но бабушка не испугалась. Она рассердилась. Ужасно. И так рванула одежду на груди, что та затрещала:

– Арестовать? Да подавись своим мороженым луком! А дети пусть с голоду сдохнут!

И тогда охранник сказал:

– Убирайся отсюда, мать. Вместе с луком своим. Но если еще раз увижу…

Бабушка Вера принесла домой полведра лука. И сварила луковый суп. Суп из лука похож на кисель. Это было так вкусно!..

…Охранник наставил винтовку прямо на бабушку, но она разорвала одежду, схватила дуло руками и притянула к груди…

(«– На, стреляй в грудь, которой я младенца кормлю! – крикнула работница.

Солдат выстрелил, работница упала…»

Кажется, это из романа Горького «Мать»?..)

Они бы не выжили в эвакуации, если б не тетя Маня, еще одна бабушкина сестра. Тетя Маня была врачом и работала в это время в госпитале под Рязанью. У тети Мани были дрова и продуктовые карточки. Тетя Маня прислала письмо: пусть они приезжают к ней. Она как-нибудь их устроит.

Ехали на товарняках, с бесконечными пересадками. Если бабушке надо было куда-нибудь отойти, она оставляла детей караулить узлы. Тут появлялся какой-нибудь незнакомец:

– Дети, мама ждет вас вон там, за углом. Она попросила меня перенести ваши вещи.

– Дети, а я знаю вашу маму. Хотите, я вам помогу?

Но папа и дядя Лева, хотя и были маленькими, этим хитростям не поддавались. Только однажды какая-то тетка утащила их узел. Хотела два утащить. Но они вцепились в мешок, буквально повисли на нем. И тетке не удалось их сбросить.

На станциях бабушке нужно было предъявлять документы. В них было указано место эвакуации, откуда они уехали. Один патрульный взял бабушкины документы, нахмурился и спросил, что бабушка делает на этой станции. И почему она хочет сесть в поезд, который идет совсем не туда, куда нужно по документам?

Он поднял автомат и направил на бабушку:

– Следуй за мной.

Но бабушка даже не сдвинулась с места. Она посмотрела патрульному прямо в лицо и без слов указала ему на детей.

Тогда патрульный сказал:

– Топай отсюда, мать. Я тебя здесь не видел…

Они приехали к тете Мане. Там бабушка стала готовить на всю большую семью. И через год они даже купили козу…

Но мог же патрульный сказать «топай отсюда, мать»? Ведь они все-таки как-то добрались до тети Мани? Зиночка, правда, «выпала» из рассказа.

…Хуже всего этот клок бабушкиной одежды. Как маленький папа смотрит на бабушку – и как этот клок болтается…

Да, и эвакуация, эта мера по спасению гражданского населения… Как это все могло быть? В какой-то момент перестаешь что-нибудь понимать…

3

«Не в деньгах счастье».

«С милым и в шалаше рай».

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Мама учила меня использовать пословицы и поговорки. И крылатые выражения. Особенно в сочинениях.

В пословицах и поговорках отложилась народная мудрость, накопленная веками (так и в школе нам говорили). Пословицы в сочинениях могут служить доказательством какой-нибудь точки зрения: вот как по этому поводу высказался народ! А крылатые выражения – это украшения речи. Если использовать крылатые выражения, речь будет красивой, развитой:

Плывет лебедушкой…

Дышать полной грудью…

Необъятные просторы Родины…

Очи с поволокой…

Широкая душа…

Бескрайние поля…

Знать народную мудрость было столь же необходимо, как и иметь правильные желания. Но народ иногда считал так, а иногда – иначе.

Мама довольно часто употребляла такое крылатое выражение: «Он пускает деньги на ветер» (чаще всего почему-то «он»).

Или еще вот такое: «Ему лишь бы сорить деньгами» (тут почему-то тоже фигурировало лицо мужского рода).

Еще мама говорила: «Надо считать каждую копейку».

И «копейка рубль бережет».

Но я не помню, чтобы мама когда-нибудь говорила: «мы живем бедно», «мы бедные».

Она говорила: «Нет денег».

Видимо, потому что к «бедности» не было однозначного отношения. Вокруг нее вообще существовала некоторая путаница.

Бедные были до революции.

Бедные и богатые.

Богатые (в этом никто не сомневался) были плохими людьми. Раз богатый – значит, плохой.

Раньше все было исключительно у богатых. У них были дворцы и наряды, драгоценности, слуги. У них были заводы и фабрики, они владели землей и недрами (полезными ископаемыми). А у бедных не было ничего. Богатые угнетали бедных – заставляли много работать. Люди трудились без отдыха с утра до вечера, иногда – по ночам, а им даже на хлеб не хватало. Если они и ели хлеб, то исключительно черный (в лучшем случае – серый). А белый они позволить себе не могли. У бедных детей вся одежда была в заплатках, у них не было зимней обуви, им никогда не покупали игрушек…

Все изменилось после Великой Октябрьской социалистической революции.

Слово «социалистическая» надо писать с маленькой буквы, потому что некоторые хорошие страны уже стали на путь правильного развития, такого же, как у нас, и в них тоже произошли социалистические революции. А вот слово «Октябрьская» надо писать с большой буквы. Наша революция произошла в октябре (правда, «по старому стилю»), и это ее отличительная особенность. Ну и, конечно, с большой буквы надо писать «Великая» – это первое слово в названии.

Великая Октябрьская социалистическая революция покончила с несправедливостью. Народ сверг своих угнетателей. У них отобрали земли, заводы, дворцы и недра – и все отдали рабочим, трудящемуся народу. Как именно это произошло, можно было узнать из книг. Малыши могли узнать об этом из сказок «Приключения Чиполлино» и «Три толстяка». (Я хотела быть Суок – цирковой танцовщицей-девочкой из сказки «Три толстяка». Суок была как разведчица. В замке трех толстяков ей пришлось изображать заводную куклу.) А для детей постарше была толстая книга «Таня-революционерка» и другие такие же интересные книги.

И когда богатых (то есть плохих) не стало, остались только… хорошие.

А если у этих «хороших» «нет денег»?..

Вот тут и могла пригодиться та народная мудрость, которая утверждала, что «не в деньгах счастье».

А счастье, конечно, было. О нем каждый день пели по радио такие звенящие, бодрые, оптимистичные песни:

Эх, хорошо в стране советской жить!

Эх, хорошо страной любимым быть!

Эх, хорошо…

(Муз. И. Дунаевского, сл. В. Шмидтгофа).

…А если подумать, то бедность – это вовсе не плохо. Даже наоборот.

И «народные сказки» (они наряду с пословицами и поговорками тоже являлись воплощением народной мудрости), и сказки передовых для своего времени сказочников Шарля Перро («Золушка», «Кот в сапогах») и Виктора Гюго («Козетта», устная версия в изложении мамы, версия диафильма), и вся советская детская литература, в задачу которой входило формировать новое поколение строителей коммунизма, убеждали меня: бедность – это что-то вроде особой волшебной метки.

Если ты бедный, то непременно хороший.

Это еще и залог прекрасных событий в будущем.

И поскольку я знала, что «слово не должно расходиться с делом» (это тоже народная мудрость), мне пришла в голову мысль: если у мамы так часто «нет денег» (на что-то такое, что казалось мне важным), то пусть я тогда буду по-настоящему бедной. И буду жить с этим чувством – тихо страдая в душе, но ничем не выдавая страданий.

И пусть каждый встречный, взглянув на меня, думает с тихой печалью: «Какая бедная девочка!»

Для решения этой задачи подходили подручные средства в виде рваных колготок. (Почему-то колготки – даже не синтетические, а простые, «в резиночку» – ужасно рвались!) Правда, мне не хватило смелости использовать для создания нужного образа дырки. Но мне и не нужно было, чтобы встречные говорили: «Вот какая неряха!» У них должно было вырываться: «Как же бедно! Но зато… чисто». Поэтому дырки я зашивала. Важно, как зашивала: крепким швом «через край» – черными, белыми, красными нитками, то есть очень далекими от «родного» цвета колготок. В результате колготки были покрыты толстыми разноцветными неправильными «рубцами» – на них, как говорится в народе, места живого не было. И натягивала я их с чувством внутреннего удовлетворения: кто бы мог теперь усомниться, что «мы очень бедны», если моя одежда «в заплатах». И кто бы мог усомниться в моем духовном родстве с Козеттой!

Пару месяцев я последовательно воплощала этот план в жизнь. Но – без видимого результата. Во взглядах встречных почему-то не было сильно выраженного сочувствия и интереса. И мой энтузиазм стал как-то увядать.

А потом наступило лето, и колготки на время «вышли из употребления». Летом идея «показательной бедности» незаметно сошла на нет. И я к ней уже не вернулась – по крайней мере, в виде показательных швов на колготках.

К тому же у меня появилась новая головная боль под названием «тренировочный костюм».

* * *

Тренировочные костюмы были «новым явлением». В 1967-м, когда я пошла в школу, никаких тренировочных костюмов еще и в помине не было. Появились они (прямо как нарочно), когда я ввинтилась в ранний подростковый возраст. А в этом возрасте мир резко меняет свои очертания. Он вдруг начинает делиться на две неравные части – девчоночий и мальчишеский. Мальчишеский мир интригующий, притягивает как магнит (хотя причины этого притяжения тебе пока неясны). Но он закрытый. И ты ищешь способ туда проникнуть. Самый простой вариант – какой-нибудь старший брат. А если брат не старший, а младший, то он тебе не помощник. Тогда тебе нужно стать как мальчишка: освоить мальчишеские повадки, мальчишеские умения, мальчишеские игры.

Тренировочный костюм необычайно подходил для решения этих задач. Он был «практичного» темно-синего или черного цвета и состоял из простой майки с длинным рукавом и тряпичных штанов (собственно, они-то и назывались «трениками»). Мне особенно нравились широкие резиночки на запястьях и щиколотках.

В тренировочном костюме, безусловно, было что-то «мальчишеское». Женские брюки тогда еще не считались «приличной одеждой». Женщина в брюках была карикатурным образом. Я помню одну такую картинку в журнале «Крокодил»: там была нарисована пара в брюках-клеш и с длинными волосами – как отличить девушку от парня, если смотреть со спины? Ха-ха-ха!

Какие после этого могут быть брюки?

А тут вполне «допустимые» с моральной точки зрения тренировочные штаны. Это ж какая свобода движений!

Нет, в таких выражениях я, конечно, не думала. Я просто думала, что человек в тренировочном костюме больше похож на мальчишку, чем человек, у которого такого костюма нет. Я представляла, как положу в задний карман штанов маленький складной ножик и спичечный коробок. Научусь разводить костер и лазить по деревьям. А еще плевать сквозь зубы и свистеть. И тогда они не посмеют не признать меня за «своего»…

Наверное, можно довольно точно определить источники, на основе которых я конструировала образ «девчушки с мальчишеским характером». Эти источники по преимуществу были литературными. И многие – довоенными. В них увлекательно описывалось, как мальчишки лазили по деревьям и разоряли гнезда (они лазили за птичьими яйцами). И носили в карманах рогатки. Лазанье по деревьям и стрельба из рогатки символизировали «вольную жизнь» и «удаль».

Но я не желала рассматривать разорение гнезд и расстрел воробьев в качестве составляющих мальчишеского образа. И если уж начистоту, то я никогда не видела, как лазят по деревьям. Рядом с домом, в который мы переехали из коммунальной квартиры, росли четыре старые кривоватые яблони. Но как по ним можно лазить? Забрался на нижнюю ветку, прижался к стволу – и сидишь…

Но зачем придираться к мелочам? Да и кто бы это стал делать? Мой папа работал тогда в школе-интернате, то есть с утра до вечера, а иногда и по ночам. Моя мама, воспитатель детского сада, по ночам не трудилась, но все равно работала очень много и иногда в две смены, то есть тоже с утра до вечера. И они не имели возможности вникать в такие детали.

Иными словами, мне нужен был тренировочный костюм – просто ужасно нужен.

К лету тренировочные костюмы были уже почти у всех. Так мне по крайней мере казалось. В пионерский лагерь все взяли с собой тренировочные костюмы.

А у меня его не было…

Тем летом я поехала в «папин» лагерь. Обычно я ездила в «мамин» лагерь. А в этот – единственный – раз меня послали в один лагерь с папой. Папа работал воспитателем в первом (самом старшем) отряде. Пересекались мы с ним, прямо скажем, не часто. Так что меня воспитывали пионерская организация, тетенька из кружка «Живой уголок», дяденька из кружка, где выпиливали лобзиком из фанеры, и пять очень вредных девочек, с которыми нас поселили в одной палате. Но чаще всего я, как Буратино, воспитывалась сама.

Посреди смены я получила посылку. От мамы. Это само по себе уже было событием: до того я ни от кого даже писем не получала. А уж посылок тем более. Я забежала в палату – а там на кровати ящик. Я над ним повозилась, крышка как-то открылась – и… первое, что я увидела, были те самые резиночки. Они приветливо выглядывали из-под пакета с конфетками и были веселенького розового цвета. Резиночки! Это он! Желанный мой, тренировочный! Я разворошила посылку – костюм лежал на самом дне. Я не могла поверить случившемуся счастью. Я решила, что сразу надену костюм. Почему я должна откладывать? До обеда еще полчаса. Я успею в нем погулять. Любимый мой, тренировочный!

Я была легкой от счастья, я едва касалась земли. Я обошла вокруг корпуса, обошла маленький домик, где был «Живой уголок», и свернула в аллею, обсаженную кустами желтой акации.

По дорожке, усыпанной гравием, мне навстречу шел папа. Мы с ним, как я уже говорила, редко пересекались. Но если уж пересекались, то радовались друг другу. А сейчас, взглянув на меня, папа изменился в лице и скомандовал: «Быстро в отряд – и переодеться! С ума сошла – в пижаме разгуливать!»

Мир дрогнул и тут же утратил праздничную легкость…

И кто же это пошел на такой ужасный обман – приделал к пижаме резиночки, которые по всем правилам принадлежали тренировочному костюму?..

…Осенью мне купили «нормальный» тренировочный костюм.

Пары месяцев не прошло, как у него растянулся ворот, а штаны на коленках обвисли.

* * *

Мама, как ни странно, не возражала против тренировочного костюма, хотя он явно соответствовал «моде». А мама не раз говорила: «Нечего гнаться за модой!» С точки зрения мамы, мода была врагом – и экономной жизни, и чего-то еще (возможно, ее личным врагом).

Но тренировочный костюм, видимо, отвечал маминым представлениям о правильной одежде.

Одежда должна быть:

а) практичной;

б) гигиеничной.

А «идет» она человеку или «не идет», воспринималось как сопутствующее обстоятельство.

Что такое практичная одежда? Это значит: немаркая, прочная и по размеру немного больше, чем надо (то есть «с запасом»). Поэтому: в начале учебного года школьное платье всегда намного длиннее, чем нужно (даже притом что его «подогнули» – естественно, не отрезая ни сантиметра). И пальто при покупке должно на тебе немножко болтаться. И цвет у него должен быть соответствующим.

Школьная форма была воплощением практичности: коричневое платье, а поверх него – черный фартук. Бабушка называла фартук исключительно «передником» (передняя часть одежды – это и защита платья, и его украшение). Фартук покупался отдельно и стоил дешевле платья. В школьной форме еще и последовательно реализовывался принцип заменяемости отдельных элементов: накладной воротничок, накладные манжеты. На рукава, чтобы не протирались в локтях, надеваются черные сатиновые нарукавники.

Что значит «гигиеничность», объяснить сложнее. Это что-то такое, что не вредит здоровью. Зимнее пальто гигиеничнее шубы. Почему? Шуба тяжелее. Значит, стесняет движения в большей степени, чем пальто. А ребенку, сказал Макаренко, нужно двигаться как можно больше. В том числе и зимой. И доктор Спок так сказал.

(Этот американский доктор каким-то образом умудрился внедрить свою совершенно американскую книгу в наши советские семьи во время непродолжительной хрущевской оттепели. И авторитет его не пострадал даже во время холодной войны.)

К тому же шуба дороже. Она, конечно, медленнее изнашивается. Но ребенок ведь быстро растет. А пальто можно перелицевать. Вот кто-то там перелицевал свое пальто (то есть, попросту говоря, вывернул наизнанку и заново сшил все части), и оно стало как новое…

Но иногда возникали проблемы, когда практичность и гигиеничность вступали в жесткую схватку. Взять, к примеру, резиновые сапоги.

Резиновые сапоги появились на свет несколько позже меня. Что означают слова «в мире не существует резиновых сапог»? Это значит, что ты носишь ботинки с галошами. Галоши из толстой черной резины с байковой обшивкой внутри надевались на ботинки или на валенки и главным их назначением было противодействовать одной из самых распространенных опасностей, грозившей в то время детям, – «промочить ноги». Мама ужасно боялась, что мы с братом промочим ноги. Мамину точку зрения разделяло подавляющее большинство других мам. Но мама не просто боялась, что «ребенок промочит ноги». Ее страх можно было легко отнести к «нервной почве». Поэтому я и мой брат почти всегда носили ботинки с галошами – после дождя, во время дождя и если дождь только ожидается.

По радио часто передавали песенку «Купила мама Леше отличные галоши»– о том, как Леша в новых галошах отправился на прогулку, встретил там «босую» кошку и так сильно ее пожалел, что подарил ей свои галоши: «галоши настоящие, красивые, блестящие»(муз. А. Островского, сл. З. Петровой). Считалось, что это юмор и все должны помирать со смеху от Лешиного поведения. Но я уже тогда подозревала, что Леша совершил этот поступок не в силу детской наивности (граничащей с идиотизмом), а с целью избавиться от своих «красивых» галош. Потому что ничего «отличного» в галошах (кроме рифмы «Леше – галоши») не было и быть не могло. А что плохого в галошах, можно было понять только вдруг оказавшись на улице в ботинках без галош. В первый момент казалось, что ноги твои вот-вот оторвутся от земли и ты взлетишь. Ботинки без галош были чудесно, восхитительно легкими. Но чаще тебе приходилось испытывать двойственное чувство: галоши были так устроены, что одна из них время от времени слетала – почему-то только одна. Такому поведению галоши пытались препятствовать – в носок подкладывали ватку или бумажку, но она все равно слетала. И вот одна нога твоя вдруг оказывается поразительно легкой, а вторая по-прежнему волочится, как в колодке.

Если бы неудобства, связанные с галошами, этим исчерпывались! Но галоши еще и оказывались причиной семейных раздоров.

Воскресенье. Папа в кои-то веки дома. И мы всей семьей собираемся ехать гулять в парк Сокольники. Мама, естественно, считает, что дети должны быть в галошах: начало апреля, земля сырая, ботинки сразу промокнут.

Мы выходим на улицу.

Папа окидывает нас взглядом и спрашивает с отвращением:

– Что это за уродство?

Он имеет в виду галоши. Папа очень чувствителен к эстетическим проявлениям жизни.

Мама хмурится и говорит про лужи и мокрые ноги.

– Какие лужи? – взвивается папа. – На улице солнце! А в парке – дорожки. Нормальные люди ходят без всяких галош.

– Ты считаешь, что дети во время прогулки должны ходить по дорожкам?.. – возражает упрямая мама.

На прогулке дети должны активно двигаться. Нельзя заставлять их думать о том, что они могут испачкаться или наступят в лужу. Такую возможность нужно просто предусмотреть. Об этом мама читала в книге доктора Спока. И разве не папа подарил маме эту книгу? Но если доктора Спока мало, то Макаренко тоже…

Но папа нечувствителен к подобным аргументам:

– Будут ходить как люди. И не будут лезь в грязь. А ну, снимайте галоши!

И как воспринимать подобное освобождение от галош? Понятно ведь, что за него придется чем-то платить. И уже вполне ощутимы и мамино напряжение, и папино недовольство. Семейный выход как-то сразу не задается…

Вот как бытие способно определять сознание. Как оно влияет на семейные отношения.

И вдруг появляются… резиновые сапоги!

Они не слетали с ног. Они были гораздо легче. Риск промочить ноги в луже они сводили к нулю (если, конечно, не лезть в очень глубокую лужу, когда вода заливается в сапоги через край). И они, наверное, были более эстетичными. Так по крайней мере казалось.

Но мама долгое время была настроена против резиновых сапог. Резина на босу ногу – это так негигиенично! Резиновые сапоги вызывают у детей ревматизм. (То же самое говорили потом о кедах.)

Кто, где, когда видел детей в резиновых сапогах на босу ногу?! И откуда известны последствия использования сапог?

Ну ладно… если только в шерстяных носках и со стельками…

Это «только» означало настоящую гардеробную революцию! Конечно, в носках и со стельками. Долой ботинки с галошами!

Резиновые сапоги, скажу я вам, это важнейшее человеческое изобретение. И наглядное доказательство технического прогресса.

4

Технический прогресс был богом шестидесятых. То есть так, конечно, никто не говорил. Слово «бог» использовалось исключительно для насмешек и для каких-нибудь разоблачений. В кукольном театре Сергея Образцова шел спектакль про бога, про сотворение мира. Взрослые зрители хохотали. Правда, я не совсем понимала, над чем они так смеются. У Адама, первого человека, жена была очень вредной, и эту жену «убрали». Вместо старой жены Адаму сделали новую, из его же ребра, которое бог вытащил у него во время сна. Из этого тоже хорошего не получилось… Но мама с папой очень смеялись (папа, тот хохотал до слез). И это было так заразительно, что я тоже смеялась.

Мама мне объясняла, что в бога верят только безграмотные старухи. Они думают, что бог сидит на облаках и оттуда следит за людьми. Развитие авиации посрамило старух. Самолеты тысячу раз летали сквозь облака – и бога никто не видел. Мама тоже два раза летала на самолете. Больше всего ей запомнились кисленькие конфетки, которые стюардессы всем раздавали бесплатно.

В «мое время» у мамы с папой (и у многих других взрослых) вместо бога был Технический Прогресс. Особенно после полета Гагарина.

Через месяц после того, как мне исполнился год, папа ворвался домой, размахивая газетой (рассказывала мама). Он весь сиял, подпрыгивал от возбуждения и что-то громко выкрикивал – мама даже слегка испугалась. А потом разобрала слова: «Человек! Человек в космосе!»

Это было настоящее чудо. Рукотворное чудо! И оно вселяло надежду: скоро жизнь совершенно изменится! Мы заселим иные миры, а на всех тяжелых работах будут трудиться роботы. И везде будет коммунизм, то есть рай на земле. Конечно, пока это только прекрасные перспективы…

Но влияние технического прогресса все-таки ощущалось даже в обычной жизни.

Взять хотя бы нейлоновые рубашки…

Для папы было немыслимо выйти из дома в несвежей, плохо выглаженной сорочке или в нечищеных брюках без стрелок. На кухонный стол стелилось байковое одеяльце, оставшееся от моего грудничкового периода. Папа ставил на газовую плиту чугунные утюги (обычно два – чтобы менять их во время глажки), растягивал брюки на одеяльце и накрывал тонкой мокрой тряпкой. Потом проверял, достаточно ли разогрелся утюг: если утюг на каплю воды ответит злобным шипением – значит, он готов к употреблению. Мокрая тряпка под утюгом тоже шипела, от нее поднимался пар. Стихло шипение – значит, утюг остыл. Его возвращают на газовую плиту и берут другой, разогретый. Тряпку требовалось время от времени сбрызгивать: для этого папа набирал в рот воды и фонтанчиком выплевывал на тряпку. Меня тоже учили так делать. Не так-то просто научиться плевать фонтанчиком. Тут нужны тренировки…

И вдруг появляются нейлоновые рубашки. Рубашки, которые не нуждаются в глажке! Никаких утюгов и фонтанчиков. Счастливый своей приобщенностью к высшим достижениям человечества, папа стирал рубашки (в тазу, хозяйственным мылом), потом сильно встряхивал и развешивал сушиться в ванной. А на следующее утро демонстрировал всем рубашку, готовую к употреблению…

Но маме не нравились нейлоновые рубашки. Они были «из нефти» и не могли считаться гигиеничными. Вообще мамины отношения с техническим прогрессом складывались сложно. Да, она смеялась над невежественными старухами. Она с удовольствием пересказывала папины споры с его собственной бабушкой, которая верила в бога. По словам мамы, папа в юности изводил свою бабушку атеистической пропагандой. В изложении мамы, бабушка защищалась очень смешно: она говорила, что бог невидимый и просто не хочет показываться летчикам.

Но в целом мамино отношение к достижениям технического прогресса было, мягко сказать, настороженным. Опасливое недоверие вызывали у нее не только резиновые сапоги (а потом кеды и шариковые ручки) и нейлоновые рубашки (а также капроновые чулки и синтетические колготки), но даже такое передовое техническое устройство, как телевизор.

Папа, естественно, купил телевизор, как только телевизоры появились в продаже. Мне тогда было три месяца. Я представляю, как папа в течение долгого времени откладывал деньги, брал дополнительные ночные дежурства… Как он наконец собрал нужную сумму, как побежал в магазин, как притащил из магазина коробку… Как потом устанавливал и настраивал это смешное уродливое сооружение, напоминавшее (из-за линзы) заблудившийся иллюминатор. Как папе казалось, что он прикасается прямо к сердцу технического прогресса…

И вдруг через две недели мама возьми и скажи: «Лучше поменьше включать телевизор». Воздействие телевизора на человека еще слабо изучено. Вполне возможно, он что-то излучает. Что-то такое, что может быть вредно для малыша (для меня).

То есть мама сказала, что ТЕЛЕВИЗОР – ВРЕДНАЯ вещь.

Мама выступила против Технического Прогресса! И ладно бы это были нейлоновые рубашки. Но это Сам Телевизор, окно в прекрасное будущее!

Я представляю, что стало с папой. Как его захлестнула волна праведного гнева. И представляю себе выражение маминого лица. Такое лицо бывало в кино у защитников баррикад. Папа кричал, обвиняя маму в приверженности диким слухам. А мама упорно сопротивлялась, повторяя: возможно, он что-то излучает. Излучает и облучает. А облучение, как известно, возникает при взрыве атомной бомбы. (Мама боялась даже упоминания атомной бомбы: после взрыва атомной бомбы возникает лучевая болезнь.)

Но силы у мамы кончались: папа, очевидно, брал верх. К тому же мама совершенно не выносила крика. И она прибегла к последнему средству, которое ей оставалось: она сослалась на доктора Крисмана, участкового педиатра, который недавно приходил «осматривать грудничка». Это будто бы доктор Крисман, похлопав младенца (меня) по животику, посоветовал больше гулять с ребенком (четыре часа в день, не меньше, а то будет рахит) и пореже включать телевизор. Потому что… и дальше о том, что его излучения пока еще не изучены…

А-а-а!

Папа сорвался с места и побежал в детскую поликлинику. И устроил скандал: кто такой доктор Крисман? Это советский врач? Может ли врач распускать такие дикие слухи? Это значит, он против технического прогресса! Против развития общества! Против социализма! Это не детский врач, а…

…настоящий вредитель!..

Даже спустя 11 лет у мамы, которая пересказывала мне эту историю, на словах «не врач, а вредитель…» срывался голос. И она торопилась сказать: с доктором Крисманом ничего не случилось. Его просто перевели на другой участок. К нам он больше не приходил. Я так об этом жалела!..

Иногда мама добавляла: вот в 1952-м было «дело врачей». Тогда многих врачей объявили вредителями…Я не могла тогда устроиться на работу. Вообще никуда. Из-за этого меня чуть не выгнали из института…

Мама сначала училась на вечернем. Там требовалось предоставлять справку с места работы…

И мама передергивала плечами…

* * *

В детстве я побаивалась иностранцев. Они приезжали из-за границы, гуляли по Красной площади и высматривали какого-нибудь слабохарактерного ребенка. А как высмотрят, сразу подзывают к себе и угощают «жевачкой».

Мы говорили «жевачка» – то, что надо «жевать». Каждый советский ребенок слышал: где-то на свете существует «жевачка». И будто бы чей-то папа ездил в какое-то тридевятое царство (куда обычному смертному никогда не попасть) и привез оттуда «жевачку». И потом его сын (или дочка) жевал (жевала), и получал(а) от этого невыразимое удовольствие.

В то же время все знали: жвачка – американская, и она запросто может оказаться отравленной. И если ребенку на Красной площади какие-нибудь интуристы вдруг предложат жвачку и ребенок поддастся и станет ее жевать, то он отравится насмерть. Так что, если с тобой такое нечаянно произойдет, если тебе «подарят» жвачку, нужно сразу же подойти к своему воспитателю, или учителю, или милиционеру и отдать ему этот «подарочек». Пусть взрослый сам его выкинет…

Но интуристы, конечно, не шли ни в какое сравнение с теми вредителями и шпионами, которые были в нашей стране, когда папа был маленьким. В «его время» Советский Союз просто кишел вредителями. И шпионами. И врагами народа. Все газеты пестрели словами: вред, вредители, навредить. И по радио говорили: навредили, вредители.

«Граждане! Будьте бдительны! Кругом враги и вредители!»

Когда папа подрос, они опять появились, хотя и под новой личиной.

Внутренние враги опять угрожали советскому строю. Все советские дети (папа не исключение) знали об этом и были готовы врагам противостоять.

Эта готовность так въедается в память… Проходит какое-то время, и она вдруг выскакивает как чертик из табакерки…

…«Чертик из табакерки» – крылатое выражение?

* * *

Папа будто бы помнит бабушкины интонации, как она говорит:

– Мой муж не враг народа…

– Нет, он не враг народа…

– Он никакой не враг…

Папа не мог ответить, был ли он в кабинете следователя вместе с бабушкой или ждал в коридоре. Ему было три года.

Зато он помнил, как ему нравилось ездить с бабушкой на Лубянку.

Бабушка говорила: «Завтра мне нужно ехать „в центр“». И маленький папа не мог дождаться, когда же наступит «завтра». Потому что «в центр» они ехали на метро! А метро – это ж достижение технического прогресса: там поезда, там «лесенка-чудесенка»! (Моя мама называла эскалатор исключительно «лесенкой-чудесенкой» – как было написано в одной послевоенной книжке.)

Метро в Москве запустили в год папиного рождения. Самая первая линия на сегодняшних схемах красная. И они ехали от станции «Сокольники» до станции «Площадь Дзержинского» (до нынешней «Лубянки»)…

Однажды приехали, а в кабинете – следователь-женщина: до этого с бабушкой «беседовал» мужчина. И женщина-следователь вдруг предложила бабушке сесть.

– Мы во всем разобрались. Ваш муж невиновен. В ближайшее время его отпустят домой. (Так рассказывал папа.)

Тут бабушка упала. Папа не то чтобы помнит, как бабушка упала. Папа помнит какой-то звук, который его напугал. И будто бы женщина-следователь вышла из кабинета и потом вернулась со стаканом воды…

Слова «Ваш муж невиновен» папа произносил торжественно и строго. И добавлял: «Отца выпустили. Перед ним извинились. Он вернулся домой, дома устроили праздник. Меня разбудили ночью. Я проснулся и вижу – папа, осыпает меня конфетами. Есть такой древний обычай…»

Про обычай с конфетами было не очень понятно…

В общем, дедушку выпустили. Да еще извинились.

Это «воспоминание», или, точнее, «знание», хранилось в каком-то отдельном ящичке папиной памяти.

…А в табакерке сумел прижиться чертик…

* * *

Мама не просто так рассказала про доктора Крисмана. С помощью этой истории она объясняла, почему мне по будним дням нельзя смотреть телевизор. Сон – основа здоровья. Сон до двенадцати ночи – самый полезный сон. Поэтому нужно ложиться спать в половине десятого вечера (а еще лучше – в девять часов), тогда утром легко просыпаться. И голова будет «свежей». И много успеешь сделать (мама вставала без пятнадцати шесть, а иногда и раньше).

Но это были такие скучные объяснения! А история с доктором Крисманом все совершенно меняла.

Я ложилась спать в половине десятого вечера. И из-за этого не смотрела какой-нибудь зэканский фильм, который смотрели до двенадцати ночи все мои одноклассники— в ущерб полезному сну. Пробудить в них сочувствие к моим жизненным обстоятельствам – мне по будням не разрешают смотреть телевизор! – не представляло возможности. Надо мной просто потешались.

Но я так как будто расплачивалась с судьбой— за то, что доктора Крисмана 11 лет назад перевели работать на другой участок. И это утешало…

5

У меня было много разных желаний. Но на свой «деньрождение» я никогда ничего не просила. Даже после того, как папа заставил меня признать, что «деньрождение» – «он»:

– Что еще за «деньрождение»? День – это «он»! Мужской род!

Мне потребовались некоторые усилия, чтобы привыкнуть к новому взгляду на вещи. Но принадлежность к мужскому роду не отменяла сути этого замечательного события: мир начался с меня!

Тем не менее на «деньрождение», а потом и на день рождения я никогда ничего у родителей не просила. Возможно, это было побочным эффектом «игр» с волшебной палочкой и одним из маминых педагогических достижений.

А может, мне нравилось играть с судьбой в «секретики»: пусть подарок на «деньрождение» окажется неожиданным. И пусть это будет именно то, что способно меня осчастливить.

А еще дело было в родителях. Это ведь привилегия – дарить кому-то подарки. Это значит демонстрировать свое могущество, проявлять свою волю. И для родителей было важно дарить подарки, которые выбирали они. Подарок – это такой «агент влияния»: попадая к ребенку, он несет на себе печать родительского внимания и их тайного воспитательного умысла.

И если ребенок радуется подарку, значит, как бы признает, что родитель Любящий, Добрый и Сильный.

Но…

Мама пыталась подстраховаться. В качестве подстраховки она привлекала народную мудрость «Дареному коню в зубы не смотрят». Последовательно исповедуя принцип «все объяснять ребенку», мама пыталась донести до меня смысл этой пословицы: раньше, покупая коня, человек первым делом раскрывал ему пасть и смотрел зубы. Хорошие зубы – значит, и конь хороший, здоровый. Гнилые зубы – значит, конь больной или старый. Но если тебе коня дарят (если конь достается тебе «просто так», бесплатно), то требовать, чтобы он был молодой и здоровый, нельзя: бери что дают. И радуйся тому, что дали.

Однако мама все-таки многое понимала – и про своих детей, и про «деньрождение». Мы с братом не хотели, чтобы нам подарили книжку (ах, как стыдно, но я совсем не хотела в подарок книжку) или что-нибудь из одежды. Я хотела игрушку. Уже училась в школе, а все хотела игрушку – и в четвертом классе, и в пятом. Какую-нибудь замечательную. Не то чтобы у нас было мало игрушек. Но все-таки не так много. Все игрушки были «сосчитаны», у всех были имена и «особое предназначение». И нужны были новые – катализаторы для фантазии… День рождения был таким праздником, когда (так считали мы с братом) нам полагались игрушки. И когда мама выбирала для нас подарки, прибегать к мудрости про дареного коня обычно не приходилось.

Что касается папы, то он очень много работал. Он работал с утра до вечера, а иногда даже ночью. (Но не так, как работали люди до революции, при царе. В советской стране все работали, потому что это была «страна трудового народа». И папу, в отличие от того, что было до революции, никто не эксплуатировал: в нашей стране не осталось эксплуататоров. Теперь они все обитали на загнивающем Западе… И потом, папе нравилось работать с утра до вечера.) Папа работал в школе-интернате. Утром у него были уроки, русский с литературой, а во второй половине дня он работал как воспитатель. И несколько раз в месяц дежурил по ночам: у интернатских педагогов, как у больничных врачей, были ночные дежурства. Поэтому неудивительно, что у папы образовался некоторый недостаток информации обо мне. Восполнял его папа с помощью произведений литературы и талантливого советского кино.

Тут, конечно, могли возникнуть противоречия. С одной стороны, папа обожал фильм «Гусарская баллада». И некоторые книги, героиням которых мой тренировочный костюм очень бы подошел. Но, с другой стороны, папа много знал наизусть из Пушкина. А у Пушкина было: «Три девицы под окном пряли…». И Царевна-лягушка опять же заработала похвалу тем, что смогла вышить царю праздничную рубаху…

Накануне моего десятилетия папа отправился выбирать для меня подарок в магазин «Лейпциг». Там продавались товары, произведенные «братским трудовым немецким народом» из ГДР (Германской Демократической Республики). ГДР была «хорошей» страной. После войны в этой части Германии установился социалистический строй (взял и установился), и ГДР вступила в Варшавский договор – военный союз стран социализма, созданный в противовес военному блоку НАТО (куда входили «плохие» страны – капиталистические).

В магазине «Лейпциг» можно было купить что-то совсем неожиданное (я бы даже сказала, немыслимое), от одежды до игрушек. И вот папа внезапно увидел там вещь, которая разом вытеснила из его головы девочек в тренировочных костюмах. Он, наверное, тут же представил меня, свою дочь, в образе некой сказочной Варвары-красы, длинной косы. И так живо представил, что отстоял длиннющую очередь (а как же иначе, без очереди?) и купил эту вещь.

И вот у меня день рождения. Мне исполнилось десять лет. Мама и папа выходят из комнаты и чем-то шуршат в прихожей. Я сижу и рисую. Точнее, я до этого рисовала. А теперь уже делаю вид, что занята рисованием – просто вожу бессмысленно карандашом по бумаге и прислушиваюсь к шуршанию. И понимаю: сейчас… сейчас… они вернутся с подарком. Они скажут слова, которые у нас принято говорить: «Дорогая Мариночка! Поздравляем тебя с днем рождения!» (это всегда произносит мама) – и вручат мне подарок. И захотят увидеть, что я радуюсь, что я счастлива. Даже если они подарят… А я в десять лет хочу игрушку… И день рождения всего один раз в году… Меня накрывает чувство приближающейся катастрофы. На лице застывает какая-то неправильная улыбка.

Мама и папа входят. Руки они держат за спиной. И мама произносит приподнятым радостным голосом:

– Дорогая Мариночка! Поздравляем тебя с днем рождения!..

А в глазах у нее – тревога. На лице у папы – улыбка иноземца. Он чуть медлит, потом достает из-за спины подарок и протягивает мне. Подарок завернут в бумагу. Что-то плоское, прямоугольное. Что это может быть?

Не важно. Уже не важно. Почему-то мне хочется плакать.

Я с трудом справляюсь с бумагой: там маленький чемоданчик. На секунду в сердце вспыхивает надежда.

Папа следит за моими руками. И за моим лицом…

Я непослушными пальцами расстегиваю замочки.

В чемоданчике… очень красиво уложены пяльцы, иголки и нитки мулине. И синтетические платочки, свернутые аккуратными треугольничками. (Немцы, согласно народной мудрости, педантичны и аккуратны, любят во всем порядок.) На треугольничках – бледные крестики. Набор для вышивания…

– Дочь! (Папа всегда обращается ко мне «дочь». А мама зовет по имени – Маринка или Мариночка…) Тебе нравится?

– Нравится.

– Так скажи «спасибо».

– Спасибо.

Папа хмурится и уходит на кухню. Мама не знает, что делать.

Я захлопываю чемоданчик. Потом опять открываю. Я понимаю, что должна улыбаться…

* * *

А у меня с иголками-нитками были сложные отношения.

В начальной школе нас обучали… писать, читать, считать?

Конечно. А еще у нас были уроки труда. И на этих уроках мы учились штопать, ставить заплатки и пришивать пуговицы (пуговицы с двумя дырочками, с четырьмя и на ножке). Пуговицы в первом классе пришивали на маленькие тряпочки. Ставить заплатки мы тоже учились на тряпочках. Приносишь на урок тряпочку, прорезаешь в ней дырку (как покажет учительница), а потом эту дырку штопаешь. И еще были разные швы – «наметочный», «через край», «петельный», «вперед иголку»…

Может, скажи нам: дети, это уроки войны. Война закончилась больше двадцати лет назад, но мы еще помним, что значит «каждая тряпка – на вес золота».

Кроме того, вы живете в обществе «дефицита», где все время чего-нибудь, да не хватает. Или хватает не всем. И умение штопать одежду может вам пригодиться.

Так нет же! В школе нам с помощью штопки дырок, которые мы и прорезали, и с помощью разных пуговиц «прививали любовь к труду».

Почему? А вот почему:

«Без труда не выловишь и рыбку из пруда».

«Терпение и труд все перетрут».

«От каждого по способностям, каждому по труду».

И вообще: «Труд создал человека из обезьяны». (Будем считать, что это тоже народная мудрость.)

В какой-то момент (когда я уже заканчивала институт) мне стало казаться, что в этой цепочке – «штопка – любовь к труду» (возможны варианты) – не хватает логических звеньев. Я пыталась понять, как это может работать: сначала ребенок полюбит штопать маленькие дырки (пришивать маленькие пуговицы), потом – большие дырки (большие пуговицы). А потом? Свою любовь к пришиванию пуговиц он будет распространять… на что? Как тут осуществляется переход от частного к общему?

Да и что такое «любовь к труду»?

Слово «любовь» совершенно сбивало меня с толку. Это ведь чувство? Как его можно «привить»?

Аналогия с вакцинацией тут явно не подходит: там прививают «против» чего-то. А нам-то нужно «за». Поэтому остается аналогия с садоводством. Мичурин, самый известный советский садовод, скрещивал яблони с грушами. И в его деятельности почему-то не усмотрели следов вредительства – в отличие от деятельности академика Вавилова. Но генетик Вавилов изучал аминокислоты, которые не увидишь невооруженным взглядом и над которыми невозможно установить партийный контроль. А процесс скрещивания яблонь с грушами был совершенно наглядным… Может, любовь к труду прививают так же, как к яблоне – грушу? На дичке делается надсечка, в надрез засовывается инородная ветка. Все заматывается тряпочками. Через какое-то время получаем гибрид…

Но потом я вдруг поняла, что сложную аналогию использовать необязательно. Все равно она мало что объясняет. Лучше всего обратиться к народной мудрости.

«СТЕРПИТСЯ – СЛЮБИТСЯ!» – вот что это за мудрость.

И мне сразу все стало ясно. Сразу стало понятно, как можно «привить любовь» – и к труду, и к чему угодно:

к знаниям,

к родине,

к народу,

к книге,

к природе,

к учебе,

к физкультуре и спорту,

к чистоте и порядку…

Может, я что-то забыла, но список и так впечатляет. И ведь все это мне ПРИВИВАЛИ! Судя по списку, я должна была получиться удивительно любвеобильной. Каждый советский ребенок должен был таким получиться!..

Так что штопка оказывается вполне на месте…

Но даже советская педагогика не была настолько всесильной, чтобы заставить меня полюбить белый воротничок, который требовалось пришивать к школьному платью.

* * *

У практичного и гигиеничного шерстяного школьного платья был накладной непрактичный белый воротничок. Я понимаю, что белое на черном – это сама красота. И она требует жертв. Поэтому дважды в неделю воротничок требовалось менять… Сначала надо его отпороть (а вот не стоило пришивать маленькими крепенькими стежками!), выстирать, высушить, выгладить – и потом снова пришить на место. А пришиваем так: складываем воротничок пополам, находим серединку, отмечаем ее на воротничке, потом находим серединку во́рота школьного платья и совмещаем обе серединки. После этого пришиваем сначала одну половинку воротничка, потом другую. Главное тут не просчитаться с намёткой серединки. Иначе получится криво. Если совсем уж криво, придется снова отпарывать и снова пришивать. А если не очень криво, тогда еще тяжелее: оказываешься перед выбором – отпороть или так оставить? Чертов воротничок…

Но не менять белый воротничок нельзя: уже к концу первого дня он выглядит не очень белым. А через два дня в местах соприкосновения с шеей его цвет стремится к цвету практичного школьного платья (напомню: коричневого).

Потому что в школе, и особенно после школы, все время что-то случается. Что-то такое, вызывающее избыточную активность. И, соответственно, потоотделение.

Например, ты вернулся домой, подходишь к двери и обнаруживаешь: а ключа-то от квартиры и нет! Обычно он висит на шнурке у тебя под платьем. А тут его нет. Уходя из дома, дверь запирать не нужно – ее нужно просто захлопнуть. И ты забыла взять ключ.

Что делать? Когда еще кто-то из взрослых придет домой! Остается единственный способ – лезть через форточку. Множество разных факторов помогает тебе в решении этой не очень простой задачи: наша квартира на первом этаже, решеток у нас еще нет, а форточку мама всегда оставляет чуть приоткрытой (помещение нужно проветривать, это гигиенично). И я ухитряюсь уцепиться руками за жестяной слив, подтянуться, вскарабкаться – так, чтоб встать на него ногами, толкнуть чуть приоткрытую форточку и засунуть в нее портфель. Когда портфель шлепнется на пол, возникнет чувство наполовину сделанного дела: одна твоя важная часть уже попала домой. Теперь нужно просунуть в форточку голову (это самое трудное), оттолкнуться ногами от слива и – протискиваться, протискиваться, мало-помалу сползая по стеклу головой вниз, пока не упрешься ладонями в подоконник…

Естественно, подобная акробатика не может не сказываться на белизне накладного воротничка. А это ведь не единственное приключение за день.

И потом, хотя ты с легкостью цитируешь крылатое выражение «надо, надо умываться по утрам и вечерам» (источник – «Мойдодыр», сл. Корнея Чуковского), это не всегда имеет прямое отношение к твоей собственной шее.

А утром папа всегда уходит из дома раньше тебя. И мама довольно часто уходит раньше тебя. Поэтому ты сама собираешься в школу: умываешься, одеваешься, завтракаешь, смотришь в зеркало: переплетать косички или и так сойдет? И шею, которая будет тереться о белый воротничок, ты вроде бы намочила. Будем считать, что вымыла…

Кроме воротничка были еще манжеты – тоже накладные и тоже белого цвета. Но манжеты я довольно быстро занесла в разряд избыточных элементов декора. И мама не стала настаивать на манжетах и не вспоминала Макаренко.

Все-таки мама умела считаться с реальностью и, как мне кажется, отдавала предпочтение «навыкам самообслуживания», а не «любви к труду».

По крайней мере, высказывая неодобрение в адрес какого-нибудь человека (чаще всего мужчины), она часто говорила: «Он и пуговицу пришить не умеет!»

* * *

«Навыки самообслуживания» – это низший уровень трудовой активности. Следующими в иерархии стояли «трудовые обязанности». («Любишь кататься – люби и саночки возить!») Лет примерно с одиннадцати в мои трудовые обязанности входило ходить за картошкой и за подсолнечным маслом. Эти походы оставили в моей памяти неизгладимый след. Тут тебе открывалась важнейшая характеристика «человека труда»: это тот, кто «не боится ручки запачкать» (народная поговорка). (А тот, кто «боится запачкать ручки», – «белоручка», бездельник, «плохой».) Отсутствие страха перед возможностью испачкать руки для человека, живущего в «нашем обществе», считалось важным психологическим качеством. И в «Гастрономе», где продавали картошку и разливное подсолнечное масло, все отвечало этой воспитательной задаче.

Среди бытовых достижений технического прогресса был специальный автомат для розлива подсолнечного масла. На первый взгляд он напоминал автомат с газированной водой. Там ставишь в небольшую нишу стакан, бросаешь в прорезь монетку, нажимаешь кнопку – и в стакан льется вода. А здесь в нишу ставишь бутылку, опускаешь монетку, нажимаешь кнопку – и в бутылку льется масло. Но автомат для воды отмерял жидкость стаканами. И покупателям не приходило в голову налить в один стакан две порции воды. А автомат для масла отмерял свой продукт полулитрами. Можно было купить либо пол-литра масла, либо целый литр, и так далее. Литр и двести граммов автомат налить не мог. И тут иногда возникали проблемы. Почему-то считалось, что нужно принести домой полную бутылку. Поэтому требовалось заранее правильно подобрать емкость под жестко отсчитываемый автоматом объем. Ведь если ты «закажешь» масла чуть больше, чем влезает в твою бутылку, оно выльется из горлышка и потечет по стеклу. Даже если ты не очень боишься испачкать ручки, это все равно неприятно: вылезающее из бутылки масло напоминало джинна, который поставил своей задачей на всем оставить свой отпечаток – и на пальто, и на сумке.

С молочными бутылками в гастроном не ходили – у них не было крышек. Для масла обычно использовали бутылки из-под вина с пробковыми затычками. Нельзя сказать, что у нас был богатый выбор таких бутылок. Из имевшихся бутылок я выбирала ту, что казалась побольше. Как правило, темную. Темная почему-то вызывала больше доверия. Чаще всего бутылка использовалась не раз. Время ее службы измерялось толщиной маслянистого «мха», которым она обрастала: как ни пытайся обхитрить автомат, все равно какие-то капли потекут по бутылке. И даже если ты взял за правило вытирать эти капли тряпкой (ты ее носишь с собой в гастроном), то все равно через какое-то время бутылку нужно менять. А ты уже к ней привык и расставаться жаль…

Покупка картошки тоже была похожа на приключение.

Если хлеб был необходимым условием существования, то картошка считалась лакомством – ее не просто ели, ее любили есть. Иногда мама говорила: «Устроим царский ужин!» Это значило, что на ужин будут картошка с селедкой и зеленым луком.

Процесс продажи картошки в московском гастрономе тоже не избежал влияния технического прогресса: он был «механизированным». Картошку «отпускали» в специальном отделе, напоминающем укрепленный бункер. В бункере было два окошка: в верхнем, побольше (оно находилось намного выше моего роста), смутно маячила голова продавщицы (или продавца). А нижнее окошко, напоминавшее вход в курятник, располагалось на уровне колен взрослого человека. В него выходил наклонный деревянный желоб, берущий начало где-то в недрах бункера. Грязевые наросты и глубокие черные царапины, покрывавшие желоб, свидетельствовали о сотнях килограммов немытой картошки, которые вступали с ним в соприкосновение.

Ты протягивал деньги в верхнее окошко и говорил громким голосом: «Пять килограммов, пожалуйста». Появлялась рука в матерчатой перчатке (или без перчатки, но уж лучше бы в перчатке, а то цвет руки больно страшный), и деньги исчезали. Затем в бункере начинало греметь: это продавщица (или продавец) загружала картошку на весы. А потом там со скрипом нажимали на какой-то рычаг. И по звуку, напоминавшему горный обвал, ты догадывался, что картошка уже несется по желобу – вместе с остатками сроднившейся с ней почвы и некоторого количества подгнивших экземпляров.

Ты как будто готов: принял низкий старт и приладил сумку к выходу из «курятника». Грохот все ближе, ближе, ближе – и вот картошка с разгону влетает в подставленную сумку-ловушку. Но некоторые картофелины ведут себя прямо как сумасшедшие гонщики: перескакивают через край сумки и, не снижая скорости, несутся под соседний прилавок или под ноги следующему покупателю. Количество «беглецов» во многом зависело от твоей сноровки и от удобства картофельной «тары». Обычно в этом качестве использовались большие старые сумки, которым «грязная работа» продлевала жизнь, или растягивающиеся сетки-авоськи…

– Вот, дедушка сеточку привез, – говорила мама. – Можно будет ходить с ней за картошкой.

6

– Дедушка сидел в тюрьме.

Видимо, дедушка должен был к нам приехать, а я собралась гулять. И мама хотела меня задержать – чтобы я пожалела дедушку и потратила на него лучшую часть воскресенья. Может быть, она даже сказала: дедушка такой, потому что сидел в тюрьме.

Ну… Я – послушная девочка. Я постараюсь скрыть, что дедушка мне не нравится. Он какой-то… неправильный. Ходит так, что смотреть неловко: шаг вперед он делает всегда одной и той же ногой, а другая все время сзади. Чтобы ее подтянуть, чтобы сдвинуться с места, он нелепо подпрыгивает. И зачем ему палочка? Он ведь на нее и не опирается? И еще этот запах… Не то чтобы уж совсем невыносимый. Просто какой-то «лежалый». Запах можно перетерпеть. Хуже всего, что дедушка не говорит. То есть он говорит, но что – разобрать невозможно. Какое-то «ве-ве-ве-ве…» – то длинное, то короткое.

Но «дедушка сидел в тюрьме». И из-за этого я не пойду гулять…

…Сразу после войны, рассказывала мама, по квартирам ходил ужасный убийца Мосгаз.

– Кто там? – спрашивали жильцы, когда звонили к ним в дверь.

– Мосгаз! – отвечал убийца (как будто бы он пришел проверять газовую плиту).

Когда Мосгаза поймали, его посадили в тюрьму, а потом расстреляли. Мосгаз был преступник, так ему и надо.

А вот до Великой Октябрьской революции в тюрьму сажали революционеров – за их борьбу против царизма. Вождь революции Ленин тоже сидел в тюрьме и даже оттуда руководил революционной борьбой. Ленин писал «на волю» письма и объяснял в них, что делать. Но письма, которые писали заключенные, просматривались охранкой. Ленин об этом знал и потому сначала писал чернилами обычное письмо: как поживаешь? люблю, скучаю… А потом между строчками обычного письма вписывал молоком совершенно другие слова, связанные с революцией. В хлебном мякише выдавливалась ямка, и в нее наливалось молоко. В эту ямку Ленин макал перо, как в чернильницу. На бумаге молоко высыхало и делалось незаметным. Чтобы прочесть эту запись, бумагу нужно было подержать над огнем. (Надежда Крупская, жена Владимира Ильича, знала об этой конспиративной хитрости вождя пролетариата.) А когда в камере появлялся жандарм, Ленин просто проглатывал свою импровизированную «чернильницу». Вот как ловко он обводил вокруг пальца жандармов…

(Хлеб с молоком. Проглатывал. В тюрьме при царском режиме…)

Дедушка не был преступником. И как Ленин он тоже не был. Его посадили в тюрьму во время «дела врачей», хотя и врачом он не был. А был инженером-железнодорожником. У дедушки было высшее образование, подчеркивала мама. И добавляла, что дедушка много читал. (Это уже трудно было представить…) А посадили дедушку вообще «ни за что». Будто бы он в разговоре с одной своей знакомой сказал, что у Сталина тоже могут быть ошибки. Не бывают, а могут быть.

К тому моменту, когда дедушку арестовали, он уже был инвалидом. Поэтому он сидел в такой специальной тюрьме. Там заключенные плели сеточки. Это была их работа.

Сталин умер – и дедушку выпустили. И он с тех пор плетет сеточки. И всюду с ними ходит. И если ему нечего в сеточку положить, он просто носит ее в кармане…

– Ве-ве-ве-ве…

Мама всегда понимала, что дедушка говорит. Она напрягалась, морщилась, подавалась вперед, отклонялась. Переспрашивала:

– Что?

Но в конце концов понимала.

Даже тогда, когда дедушка звонил по телефону.

Я с какого-то времени научилась распознавать, что звонит именно дедушка: сначала в трубке раздавались какие-то звуки, а потом воцарялось молчание. И я понимала, что на другом конце провода – дедушка, и звала:

– Мам! Кажется, дедушка!

Мама кричала в трубку (слышал дедушка тоже плохо, он носил слуховой аппарат):

– Папа! Ты меня слышишь?.. Что?.. Повтори, не понимаю!.. Что? А-а… Да, хорошо. Хорошо! Все хорошо! А как ты себя чувствуешь? Как чувствуешь? Как самочувствие?..

Я же не понимала ни слова. Правда, от меня и не требовалось слишком много. Когда дедушка приезжал, нужно было какое-то время постоять рядом с мамой, чтобы она могла показать меня дедушке:

– Вот, Мариночка…

– Ве-ве-ве-ве-ве…

– Да, подросла, – и мама подталкивала меня к дедушке.

Он прижимал меня к себе свободной от палки рукой и зарывался губами и носом в мою макушку. Я терпела. Меня отпускали довольно быстро. Можно было считать, что я выполнила свой долг.

Иногда, очень редко, мы с мамой ездили к дедушке в гости. «В ужасную даль надо было ехать», – как говорила мама: до метро, на метро, с пересадкой, потом еще и автобусом. «Дорога высасывала все силы».

Комната дедушки и тети Жени, дедушкиной жены, напоминала тесный узкий пенал— «тесную вытянутую коробку». Когда мы приезжали, нас усаживали за стол. Сесть еще полбеды, но выйти из-за стола представлялось почти неразрешимой проблемой. Хотя куда выйти-то? В общем, надо было сидеть. Мама пыталась разговаривать с дедушкой. В присутствии тети Жени это было еще труднее: тетя Женя встревала, грубовато шутила, перебивала маму и отвечала за дедушку. Потом спохватывалась, что надо нас чем-то угостить. Мама (в кои-то веки) не настаивала, чтобы мы ели. Тете Жене она говорила: «Ничего-ничего, мы просто попьем чайку». Тетя Женя радостно-суетливо «собирала на стол» то, из чего можно пить: какие-то дряхлые кружки, чашки без ручек. Мама пыталась поставить передо мной ту, которая выглядела более безопасно. Дома мы пили из эмалированных кружек. И ели из эмалированных мисок (алюминиевую посуду мама считала негигиеничной). Но за стеклом в серванте у нас стоял чайный сервиз. Его извлекали оттуда в честь прихода гостей. Сервиз являл собой непоследовательное отношение мамы к «богатству». Иногда ей хотелось, чтобы у нас все было «как у людей». И она беспокоилась, «богато» ли выглядит «стол».

А тетю Женю это не беспокоило. И когда она вслед за чашками извлекала из шкафа «сладенькое к чаю», мама просто не знала, что делать. Ей, с одной стороны, приходилось скрывать свой ужас от тети Жени, с другой стороны, она пыталась отобрать у меня заплесневелый пряник. Я же делала вид, что не понимаю маминых намеков. Я хотела извлечь из этой скучнейшей поездки хоть какую-нибудь пользу. Правда, пряник оказывал мне жесткое сопротивление. Возраст пряника не позволял смягчить его естество даже с помощью кипятка…

Но мы редко ездили к дедушке. Раза три за все время. Ну, может, четыре раза.

И дедушка приезжал к нам пару раз в год, не чаще. А потом и вообще перестал приезжать.

* * *

– Тут ведь такое дело… тут нельзя осуждать, – папин брат дядя Лева пытался говорить со мной осторожно.

Мне было двадцать лет. Я только что вышла замуж. И я не могла не думать о том, что сделала бабушка: развестись с человеком за то, что его посадили? Зная, что он невиновен?

– Видишь ли, к этому вынуждали. Твоя бабушка мне говорила: «Ну и что бы я делала, Лева? Если б меня с ребенком выкинули из квартиры?» Да и с работы в этих случаях увольняли. Не каждый мог жить клеймом «жена врага народа»…Не каждый мог выжить… Особенно с маленьким ребенком… Тут каждый должен решать за себя и только за себя.

Да нет, я не осуждаю… Не осуждаю?… А мама… ей же тогда было уже 19?..

– А вот дедушка твой, Соломон Исаакович, вызывает огромное уважение, – дядя старался уйти от опасной темы… – Его ведь сначала выпустили по амнистии. После смерти Сталина была большая амнистия. От нее было много плохого: во все концы страны хлынули уголовники. Хотя среди амнистированных были и «политические», осужденные по 58-й статье, довольно большая часть… Соломону Исааковичу было мало освобождения. Он стал добиваться своей реабилитации. И знаешь, добился! Его полностью реабилитировали.

…То есть признали, что дедушка сидел в тюрьме «не за что», – и сняли с него судимость.

Как будто ее и не было…

* * *

– Я писала дедушке письма, когда он сидел в тюрьме. И посылочки отправляла, – все рассказы мамы о дедушке возникали сами собой; мне и в голову не приходило о чем-то ее расспрашивать. – Но бабушке я об этом не говорила. Она бы не разрешила! Даже не знаю, что было бы, если б она узнала…

* * *

– Не вздумай меня обманывать! Я всегда по глазам узнаю, что ты сказала неправду, – говорила мне мама. – И запомни: ничего нет хуже вранья!

Эти слова мама произносит убежденно и страстно. Я запомнила: нужно быть честной. Это почти то же самое, что и «нужно слушаться маму»… Но совместить эти вещи в реальности бывает крайне сложно.

Конец марта, каникулы, солнце. Девчонки говорят:

– Айда в бассейн «Москва»?

Почему-то им можно принимать такое решение. А мне – нельзя. В последнее время я слишком часто болею. И про бассейн мне нужно спросить у мамы. А мамы нет дома – и это хуже всего. Я не могу сказать: «Меня не отпускают!» Но понимаю, что мама ни за что бы не разрешила. Будь у меня возможность спросить, она бы не разрешила… Девчонки скажут, что я слабачка. А я хочу быть со всеми… Вдруг за прошедшие дни что-то уже изменилось? Вдруг меня отпустили бы?..

Все девчонки идут.

И я тоже иду, хотя не спросила у мамы. Кажется, нам очень весело. Если смотреть со стороны, нам весело до невозможности.

Мы идем в бассейн «Москва», а внутри у меня – червяк. Такая червячная мысль: ведь придется признаться. Хотя я приду – а мамы еще не будет. И она ничего не узнает. Но скрывать что-нибудь – все равно что обманывать. (Это мамино слово – «скрывать». И еще она часто прибегает к пословице «Шила в мешке не утаишь».) Мое тайное преступление непременно будет просвечивать и в движениях, и в глазах. Нет, придется все рассказать… И, возможно, мы вместе сможем как-нибудь предотвратить то, что должно случиться: после бассейна я должна обязательно заболеть!

И вечером я все рассказываю маме. И она, конечно, ругается…

А вот полгода назад я ей не рассказала… Тогда мы с мамой пошли в этот самый бассейн «Москва». Мама думала, что мы с ней идем укреплять здоровье. А я тогда поставила перед собою цель – научиться лежать на воде. Все уже научились плавать, а я никак не могла научиться. И тогда я поставила перед собой эту цель. На пути к достижению цели всегда встречаются трудности. Но нельзя их бояться. Их надо преодолеть.

Я погрузилась в преодоление трудностей – в хлорированную воду. А в открытом бассейне «Москва» над водой всегда висел плотный туман. Если кто-то отплыл от тебя на три метра, ты его уже не увидишь. Меня отнесло от мамы, наверно, метров на десять.

И тут что-то случилось. Кто-то схватил меня сзади за пояс, и я повисла в воде. Болтаю ногами, не чувствуя дна. Двинуться мне не дают. Кто, что – в тумане не видно. Возникли чужие руки – две, три, четыре? Жесткие, ловкие, гадкие – они стали меня щипать. Везде где только возможно. Почему-то в этот момент ты не можешь кричать… Все кончилось довольно быстро: кто-то что-то кому-то крикнул. Брызги, плеск, когти, зубы – и юные пираньи расплылись в разные стороны. Растворились в туманных просторах спортивно-оздоровительной водной акватории.

Из тумана возникла улыбающаяся мама:

– Как у тебя дела?

А я с трудом возвращаю себе дыхание. И конечно же, говорю: «Хорошо!» Дела – хорошо.

А по дороге домой понимаю, как «это» называется: облапать, вот как. Меня «облапали». А я-то думала… О чем я думала? Мама считает, что мы хорошо поплавали.

И мне в голову не пришло, что я от нее что-то скрыла.

А как я могла рассказать? И зачем? Чтобы мама со всем этим делала?..

…А что бы я делала с тем, что они могли мне рассказать? Могли – и не рассказали?..

* * *

Не понимаю, как бабушка узнавала о том, что недавно у нас был дедушка. Она полушепотом уточняла у мамы (почему-то именно так она всегда спрашивала про дедушку):

– Что этот… приезжал?

Мама молча кивала. Казалось, она ничего не умеет скрывать от бабушки.

– Как он?..

Мама коротко отвечала. Бабушке были интересны подробности. Она что-то уточняла – все еще тихим голосом:

– А эта, Женя? Она куда смотрит?

Но ответа на свой вопрос уже не дожидалась. Она уже часто дышала, и в глазах появлялся блеск:

– Он привез что-нибудь? Для детей? Я спрашиваю тебя: детям он что привез?

– Привез Мариночке шапочку. И игрушку привез.

Дедушка как-то привез мне деревянное расписное яичко. Но мама сказала – игрушку.

– Игрушку? Он соображает?! – И тут бабушка взрывалась. Ее трясло, и она заходилась от крика: – Ему все равно, что будет с детьми! Он хочет, чтоб дети погибли!.. Он никогда не умел думать о ребенке!..

* * *

У бабушки были разные странности. Она, я потом поняла, вообще боялась мужчин. Она не только про дедушку спрашивала полушепотом, как будто опасно даже признать, что дедушка существует.

Она и в гости к нам приезжала чаще всего тогда, когда папы не было дома. И если вдруг заговаривала о папе, то тоже тихо, вполголоса, как будто он мог услышать!

Про бабушку говорили, что она живет в шикарных условиях. Пускай и в коммуналке, но у нее на одну комната пятнадцать метров! А квартира – двухкомнатная, и кроме бабушки в ней всего один сосед. Но у бабушки мы разговаривали исключительно шепотом. А бабушка время от времени подходила вплотную к двери и прислушивалась: не доносятся ли из коридора какие-нибудь звуки? Сосед, уверяла бабушка, может стоять и подслушивать, о чем мы тут говорим.

Соседа я видела только однажды, минуты две-три – не больше. Мы приехали к бабушке, а он как раз уходил. С виду в нем не было ничего особенно страшного. Но он все равно мне не нравился – раз он подслушивает под дверью, и бабушка так боится…

Так что бабушка либо кричала, как «нервнобольная», либо шептала напряженно-испуганно.

Но иногда, чтобы предотвратить приступ бабушкиного крика, мама шептала мне на ухо:

– Просите, просите! Пусть бабушка споет.

Бабушка сидела на диване, поджав губы, глядя куда-то в пространство. На нас, канючащих: «Бабушка, спой! Ну пожалуйста, спой!» – она не смотрела. Она сверяла наши лживые, льстивые просьбы с какой-то точкой вдали, с каким-то невидимым нам маяком, на который она могла положиться, принимая решения. И иногда маяк как-то так ей мигал, что она, не меняя позы, не теряя его из виду, запевала тонким несильным голосом:

– Бигло-о, бигло-о козынятколёдко-ом!

Ооооооо!

Я все понимала. Все слова в этой песне: козочка (козынятко) решила утопиться в проруби. Но за ней помчался («топотыси») козлик, догнал и не дал этого сделать. Сначала, говорит, «подывиси» на меня.

И оттого, что я понимаю, мне было здорово, весело. А бабушка-то, оказывается, знает украинский язык? Она же там родилась, на Украине!

Она могла бы меня научить… Но бабушка не учила. Она вообще никогда ничего о себе не рассказывала. Только про тетю Фаню. Фаня – бабушкина сестра. Она вышла замуж за дядю Сашу, и теперь у нее фамилия Саламатова. Дядя Саша и тетя Фаня живут на Украине, в маленьком городке Славуте, в настоящей беленькой хате. И у них есть огород. И дядя Саша в тете Фане не чает души… А в детстве Фаня совершенно не умела обращаться с вещами. Купят им с бабушкой в один день одинаковые платья, глядь – через пару месяцев Фанино платье все в пятнах, а бабушкино – как новенькое…

Бабушка пела разные украинские песни, но про козынятку нравилась мне больше всех. Такая веселая песня: бабушка начинала петь ее медленно, а потом наращивала темп, и к концу все слова произносились скороговоркой. И заканчивалось все коротким вскриком: «Ой!»

Этот козлик, такой быстроногий, такой заботливый, принадлежал далекому украинскому прошлому бабушки…

Я представляю, как дирижер хора, в котором пела бабушка, взмахивает рукой и ловит последние звуки в кулак: «Ой!»

* * *

Вообще-то тетя Фаня не была «настоящей» бабушкиной сестрой. Бабушкины родители угорели, когда она была совсем маленькой. И бабушку взяли на воспитание… родственники (?).

Больше я ничего не знала о бабушкиной семье. Даже это мне рассказала не бабушка, а мама.

В юности бабушка была очень симпатичной (мама прямо-таки настаивала на этом). Однажды она ушла далеко-далеко от дома (куда-то ей надо было), а по дороге казаки едут: «Дивчина! Здоровеньки булы!» Поулыбались – и дальше поехали. Они приняли бабушку за украинскую девушку: у нее был маленький носик – не какой-то там нос с горбинкой, и глаза серые, а не карие, не на выкате…

…Бабушка стала учительницей начальных классов.

Мама показывала мне большие черно-белые фотографии. На школьном крыльце – много-много детей. Это бабушкин класс. («Тогда в классе было по сорок человек!») Девочки – в белых передниках. В серединке – маленькая черно-белая бабушка. Сохранилось три таких школьных фотографии. Фотографии сделаны уже после войны, в Москве…

В Москву бабушку привез дедушка. Сначала она не хотела выходить за дедушку замуж. Но дедушка бабушку уговорил…

Он ее обманул! Наобещал с три короба. Сказал, что в Москве у него есть комната. А оказалось, он живет в общежитии…

Он всегда говорил одно, а получалось другое…

* * *

Я потом посчитала: это было в 1930 году, в самом начале украинского голодомора.

– Стый, коза, не топися! Оооооо-ой!

* * *

Кричала бабушка только на маму. На меня – никогда. Меня она очень любила. Так любила, что даже могла бы сшить мне красную шапочку. И я бы носила ее не снимая, до самой встречи с Волком…

И хотя папа не ладил с бабушкой, в дошкольном возрасте в «трудных жизненных ситуациях» меня отправляли к ней, в ее «прекрасную комнату, целых пятнадцать метров». Где у нее «все было».

У бабушки был трельяж, а на трельяже стояли маленькие коробочки, напоминавшие, как мне казалось, кукольные гробики. В этих гробиках, в шелковых складках, как мертвые царевны, «спали» флакончики с начатыми и неначатыми духами. (Бабушка пользовалась духами!) На большущей кровати с металлической спинкой (по краям спинки – круглые шишечки) лежали большие подушки, на них – тюлевая накидка. А над кроватью висел огромный толстый ковер.

Я не знаю, зачем над кроватью нужен ковер. Мама много раз говорила, что ковры собирают пыль и они ни к чему. Но, с другой стороны, отмечая, как где-нибудь «хорошо», мама подчеркивала: там ковры и зеркала!

Вот и у бабушки были «ковры и зеркала». Но ковру, висевшему над кроватью, грозили нежелательные прикосновения грязных рук и носов (с козявками), потных лбов и волос, особенно со стороны маленьких Красных Шапочек, сосланных к бабушке доболеть или пересидеть каникулярную занятость родителей-педагогов.

На защиту большого ковра были призваны богатыри – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Они смотрели на мир с тонкого тканевого коврика, прикрывавшего нижнюю часть большого ковра. И бабушка мне все про них объяснила.

Илья Муромец – самый сильный. А Алеша Попович слабее других. Он в сравнении с ними худенький. Но Алеша Попович – хитрый. Попович он потому, что его отец – поп. То есть Алеша Попович, наверное, умеет читать. А грамотный – значит, «умный». Но он не просто умный, а хитрый. Он умеет придумывать хитрости, побеждает врагов с помощью ума. А про Добрыню Никитича бабушка толком ничего не могла рассказать. И я решила, что он самый добрый – потому что Добрыня. И на белом коне.

Богатыри стоят на границе и высматривают врагов. Они похожи на всадников Красной армии. Буденовки красноармейцев – прямо как шлемы богатырей. (Вот какой я была сообразительной девочкой! А ведь никто мне не говорил, что шапки, похожие на богатырские шлемы, придумал как раз автор этой картины, когда рисовал эскизы новой формы для царской армии. А буденовками их назвали уже во время Гражданской войны. Так получилось, что новая амуниция, хранившаяся на складах, досталась красным кавалеристам Семена Буденного.)

В моем любимом фильме про неуловимых мстителей у Даньки, Валерки, Ксанки и Яшки-цыгана в последних кадрах на головах тоже были буденовки, и они тоже сидели на лошадях – только неуловимых мстителей было четверо, и они удалялись от зрителей в сторону заходящего солнца. Все дальше, дальше от нас, все ближе, ближе к солнцу – и, наконец, становились черными силуэтами на фоне огромного красного диска. У меня от зрелища этой эпической панорамы захватывало дух и возникал комок в горле. Впереди у героев была новая жизнь!

Новая жизнь была где-то за горизонтом. И тогда, когда жили Данька, Яшка, Валерка и Ксанка, эта жизнь была впереди, и теперь, когда мы сидели на деревянных лавках без спинки в до отказа набитом пионерлагерном клубе и нам в сотый раз (а кто бы возражал?) показывали фильм о приключениях неуловимых мстителей.

Когда у тебя впереди такое красное солнце, это не может не вдохновлять, не может не окрылять. Не может не наполнять чем-то высоким, зовущим. И все в тебе устремляется ввысь, как в песне: «Орленок, орленок, взлети выше солнца!..»

Ведь восходящее солнце – это не что иное, как заря коммунизма, заря светлого будущего. (Почему-то «Зарей коммунизма» очень часто называли колхозы. Недалеко от нашего пионерского лагеря был колхоз «Заря коммунизма». И другие колхозы в разных уголках нашей родины назывались «Зарей коммунизма». Есть специальные клички для кошек или собак. Муркой может быть только кошка, а Шариком – собака. Милкой может быть только корова. Видимо, что-то подобное произошло и с колхозами.)

Нынешнее поколение, обещал моим папе и маме Никита Сергеевич Хрущев, новый руководитель Коммунистической партии и советского государства, нынешнее поколение (то есть я и другие, рожденные в 60-х) будет жить при коммунизме. А почему? Да потому, что через десять лет мы догоним и перегоним Америку! У «них», в Америке, отвратительный загнивающий капитализм, «они» служат Желтому Дьяволу. (Городом Желтого дьявола, объясняла мне мама, Максим Горький назвал Нью-Йорк – после того как побывал в Америке. Он написал книжку с таким названием – о том, что Америкой правят деньги и там всюду реклама.) Из-за них началась война во Вьетнаме. Правда, это случилось уже после того, как Хрущева «убрали» с поста Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза.

…Война во Вьетнаме, которую развязала американская военщина, заставляла взглянуть иными глазами на привычные вещи. Например, на тетрадки в клеточку и тетрадки в линейку, объем двенадцать листов, обложка бледно-зеленого цвета, на задней обложке тетрадки в клеточку – таблица умножения, на задней обложке тетрадки в линейку – «Клятва пионера Советского Союза»; внутри – промокашка, оставшаяся в наследство от тех времен, когда писали чернилами. Ничего нет особенного в обычных учебных тетрадках – до тех пор, пока не выясняется, что именно эти тетрадки способны составить счастье вьетнамских детей. Тетрадки и другие школьно-письменные принадлежности – простые карандаши, ластики и точилки. Да, во Вьетнаме идет война. Но вьетнамские дети очень хотят учиться. И мы должны им помочь. Каждый советский школьник должен внести свой вклад в то, чтобы вьетнамским детям было на чем писать. Наша учительница объявила: в понедельник всем принести какие-нибудь школьно-письменные принадлежности.

Мама с папой отнеслись к сбору школьно-письменных принадлежностей самым серьезным образом. Мы с мамой пошли в магазин и купили двадцать тетрадок – десять в клетку и десять в линейку (мама даже виду не подала, что эта незапланированная трата ее расстраивает). Папа проверил купленные тетрадки – везде ли есть промокашки, нет ли где какого-нибудь загнутого уголка, потом тщательно упаковал их в газету, и я понесла свою «помощь» в школу.

Я шла и представляла: вот над вьетнамской деревней появляется военно-транспортный самолет. Это наш самолет – такой же, как в фильмах про Великую Отечественную войну. У него на борту не военная техника, не зенитно-ракетные комплексы, не военные специалисты – то, что Советский Союз посылает для поддержки коммунистической власти Северного Вьетнама. И наш самолет не планирует атаковать самолет американской военщины, который сражается на стороне южновьетнамских властей. У него на борту тетрадки в клеточку и линейку, на задней сторонке обложки тетрадок в клеточку – таблица умножения, на задней сторонке обложки тетрадки в линеечку – пионерская клятва. Из кабины пилоту видны горящие хижины вьетнамцев: видимо, тут недавно пролетал самолет врагов. Но наш самолет теперь скинет туда школьно-письменные принадлежности. Вот вьетнамские дети заметили самолет, заметили звезды на крыльях. Они бегут, кричат, машут руками. Приземлиться летчик не может – это очень опасно. Он сбрасывает свой груз. Тетради летят по воздуху, ближе, ближе к земле. Дети тянут ручонки к тетрадкам. Они так давно не писали!..

Я всей душой ненавидела американскую военщину. Но мы догоним их и перегоним. И окажемся у горизонта, из-за которого поднимается огромное красное солнце…

* * *

Под ковриком с богатырями (которые «на самом деле» никогда не встречались друг с другом) я обычно болела. Чтобы как-то разнообразить мое пребывание на кровати с шишечками и подушками, бабушка вызывала врача (и потом ничего не делала из того, что прописывал врач), разрешала мне играть с флакончиками в гробиках, что-нибудь рассказывала.

И, видимо, только я, когда рядом не было мамы (и тем более папы), когда никого рядом не было, слышала бабушкин «обыкновенный» голос. Бабушка несколько раз рассказывала мне сказку про Крошечку-Хаврошечку.

Слово «монстр» в то время в детских народных сказках еще не использовали. Тем не менее я уверена: это страшная сказка про монстров. Внутреннее содрогание вызывала даже положительная Хаврошечка, которая умудрялась забраться в ухо к корове, а из другого – вылезти. (Может ли Гарри Поттер, который полвека спустя стал пользоваться «порталами», сравниться с «нашей» Хаврошечкой?) А что говорить про трех «девочек» с говорящими именами: Одноглазка, Двуглазка, Трехглазка? Трехглазка, с ее дополнительным глазом посередине лба, воспринималась как чудище ужасающей силы. В эпизод, где Хаврошечка с помощью колыбельной заговаривает своих сестер-надсмотрщиц, бабушка вкладывала всю душу: не проговаривала, а прямо-таки напевала: «Спи, глазок, спи, другой…» И потом резко обрубала: «А про третий-то и забыла!»

Забыла-забыла-забыла…

Как возможно забыть про самый ужасный глазок?

Или именно так все и устроено: про самый ужасный глазок ты чаще всего забываешь?

Потому что помнить – невыносимо…

* * *

Последний раз я болела у бабушки в возрасте шести лет, незадолго до Нового года.

Перед этим меня свозили на елку в Лужники. Там такое происходило! Там разбойники обманули Снегурочку, посадили ее на верблюда (настоящего) и повезли в пустыню Сахару – чтобы она растаяла. Но ее, конечно, спасли. Ради этого были задействованы все цирковые ресурсы: кувыркающиеся акробаты, летающие гимнасты, дрессированные собачки…

А после елки, уже у бабушки, у меня (как обычно) поднялась температура. В разгар эпидемии гриппа ничего сверхъестественного в этом не было. Но, может быть, бабушка тоже считала, что все «болезни – на нервной почве»? Может, она и научила этой истине маму? А может, бабушка просто решила меня развлечь. И рассказала мне – не про Хаврошечку, не про Красную Шапочку, не про Царевну-лягушку – она рассказала про Деда Мороза.

Что Деда Мороза – НЕТ!

То есть что значит «нет», он есть. Я же видела Деда Мороза на елке в Лужниках! Но на самом деле это артист в костюме Деда Мороза и загримированный: бороду он приклеивает, а щеки и нос красит красной помадой. Бабушка говорила со знанием дела. Когда-то она со своими учениками ставила разные «сценки» (сейчас бы сказали «мини-спектакли», а тогда говорили исключительно «сценки»). Бабушка изображала, как Дед Мороз красит нос, и хихикала. Я не помню, чтобы когда-нибудь бабушка смеялась. А тут она стала показывать, как нужно красить нос, – и развеселилась.

…Если бы у меня была волшебная палочка, и никто бы о ней не знал, и не успел бы отнять, и не потребовал бы публично потратить свои желания, то я могла бы превратиться в Снегурочку. В белой шубке, мягких сапожках, с длинными белыми косами. Длинные белые косы казались мне пределом мечтаний. Ради них я бы согласилась быть украденной и увезенной в Африку на верблюде. Потому что в реальности из того, что росло на моей голове, по убеждению мамы, не могла получиться убедительная коса. И уж тем более «русая». А «крысиные хвостики никому не нужны!» – мама безоговорочно отметала все компромиссы и вела меня в парикмахерскую стричься.

А тут выясняется, что существуют способы превозмочь естество!

На моем лице, очевидно, отпечаталось впечатление, которое произвел на меня бабушкин рассказ. Вполне возможно, что я сидела с раскрытым ртом, – потому что бабушка выглядела довольной.

Но и действительно: это вам не какие-то странноватые чудеса из неведомой крестьянской жизни, где кто-то лезет в коровье ухо. Это настоящая Октябрьская революция! Мне открылась другая реальность, с удивительными возможностями собственных превращений. Для того чтобы у тебя возникли белые косы, существует парик! А никто и не догадается. Все кругом будут думать, что это мои настоящие волосы. И я сама, видимо, буду так думать…

Вечером температура спала.

А на следующий день приехали мама с папой.

Первое, что я радостно им сообщила, это новость о том, что Дед Мороз на самом деле – переодетый актер, а нос у него накрашен.

У мамы сделалось испуганное лицо:

– Откуда ты знаешь, Мариночка?

Что касается папы… Папа был невысокого роста, худощавый и коренастый. На первый взгляд он был ниже многих своих собеседников. Но вопреки всем законам физики, вопреки всем представлениям советской материалистической науки папа обладал уникальной способностью буквально на глазах увеличиваться в размерах. В то время в Советском Союзе еще не показывали диснеевские мультфильмы и мало кто знал о теории «тела без органов». Но папе, когда он впадал в состояние праведного гнева, не требовались примеры для подражания. Вокруг него возникало вполне ощутимое облако, заряженное электричеством, и окружающие содрогались от зрелища трансформации. Из облака вылетела первая молния:

– Анна Михайловна! Отойдемте. Нам надо поговорить, – и папа оттеснил бабушку в угол комнаты.

Я прислушивалась с интересом: оказывается, бабушка лишила меня детства. Своим дурацким рассказом подорвала веру в Деда Мороза! А эта вера необходима маленькому ребенку.

Мама, присев на край кровати, жалостливо гладила меня по руке. Возможно, мне перепала часть жалости, причитавшейся бабушке.

И больше меня ночевать у бабушки не оставляли.

* * *

К Деду Морозу бабушка не испытывала никакого почтения. Он для нее стоял в одном ряду с Колобком и Буратино – персонажами детских спектаклей.

Ничто – никакие узы, никакая память о детстве – не связывали бабушку с Дедом Морозом. До революции елка была христианским праздником, и языческому персонажу рядом с ней не было места. Если ряженые приходили, то приходили на святки. И уж точно не к бабушке, родившейся в местечке. А после революции, в 1925 году, елку вообще запретили как атрибут религиозной пропаганды. Реанимировали праздник только в 1936-м, но на советский манер и без всякого Деда Мороза. Если он где и «появлялся», то совершенно случайно.

Время Деда Мороза наступило после войны, когда всех советских детей объявили счастливыми. В этом была своя логика: счастливыми дети были прежде всего потому, что «не знали войны». Хотя потом это главное основание счастья все больше оттеснялось на задний план, и его заместило «счастье родиться в Стране Советов». Но в пятидесятых и шестидесятых в основе счастья, конечно, лежало именно рождение после войны. Так его ощущали взрослые. А тут еще и оттепель – легкие изменения общественного климата. И за детьми признали право на «беззаботное детство» и даже на какие-то «возрастные особенности». Их объявили «ужасными фантазерами» – и «подарили» им Деда Мороза и игру в волшебную палочку.

* * *

Мои отношения с Дедом Морозом складывались хорошо и после разоблачения. И в какой-то момент мне даже поручили на празднике в детском саду роль Снегурочки. Я надела белую «шубку», беленькие сапожки и парик с длинными косами. Так вот ты какое, счастье!

Пусть и краткосрочное: Дед Мороз провел елку в нашем детском саду, спешно скинул костюм, плохо вытер накрашенный нос – и побежал в другой детский сад. Меня он с собой не взял. Я не успела обидеться. Конечно, за час (представление длилось чуть меньше часа) я вполне сжилась с мыслью, что мы с Дедом Морозом – такая праздничная семья. Мы с ним – единое целое. Но обиду затмили усталость и праздничные переживания.

А никто и не обещал, что я превращусь в Снегурочку навсегда. Праздник проходит, карета снова становится тыквой…

Но было же превращение?

Большего и не надо.

* * *

Пусть у бабушки были «ковры и зеркала», но она все равно жила в коммунальной квартире. А вот дедушке и тете Жене в какой-то момент повезло: они получили отдельную квартиру.

Теперь ехать к дедушке нужно было на электричке. То есть в ужасную даль! Понятно, что дорога высасывала все силы.

Так что в отдельной квартире дедушки я была раза два-три – не больше.

В последний раз – через год после их переезда, когда маму вызвала тетя Женя.

Мы приехали. Дедушка сидел с узелком на кровати.

– Во-во! Гляди! Собрался! – с радостной злостью сказала тетя Женя. – Думает, что его отправляют в больницу. Куда собрался-то, а?

Дедушка как-то задвигался, взял узелок, положил…

– Ладно, ладно, завтра поедем! – сказала тетя Женя. – Пусть думает, что в больницу… Или ты, Рита, к себе его заберешь?

Мама сглотнула.

Тетя Женя совсем развеселилась.

– Он тут вчера кучу наложил, прям посреди коридора… Эй, дед, накладывал кучу? Чего мычишь? Признавайся! А вчера газ открыл. Хорошо, я ненадолго ушла… Ты газ-то чего открыл? (Дедушка зашевелился, что-то пробормотал.) Во-во! Чаю захотелось! Такой торопыга! Не мог подождать, пока я с магазина приду. Следить за ним надо, вот что.

– Мне… Я же целый день на работе… – мама искала, за что бы ухватиться.

Тетя Женя смотрела на маму, нехорошо улыбаясь.

– Так пусть Маринка за дедом убирает! Подумаешь – кучу убрать. Или она до сих пор сама стирать не умеет? А то все я да я…

Мама с испугом взглянула в мою сторону – видимо, ей хотелось спрятать меня от тети Жени:

– Она же… Она же в школе. И после школы…

Тетя Женя следила за мамой с нарастающим удовольствием.

– То-то, в школе!.. А я устала. Все. Больше не могу. Думаешь, просто было устроить отца в интернат? Да еще и в специальный! Знаешь, сколько я справок насобирала! Там хоть за ними следят. Если надо, уколы делают.

– Я буду к тебе приезжать! – мама придвинулась к дедушке и крикнула ему прямо в ухо. – Каждые выходные! Мы с тобой будем видеться даже чаще, чем раньше!

– Ве-ве-ве… – выдавил дедушка.

– Значит, мы с тобой порешили, – сказала тетя Женя маме.

* * *

Тетя Женя была некрасивая. Даже несимпатичная, в отличие от бабушки.

Дедушка женился на ней после того, как его реабилитировали. Тетя Женя как раз приехала из деревни и сразу согласилась – а то ей жить было негде. (Так объясняла мне мама.) Тетя Женя была «простая», без всякого образования. Сначала она уважала и побаивалась дедушку. Но потом с ним случился инсульт. Ну ничего, ничего… Зато их быстро поставили в очередь на квартиру. Тетя Женя ждала-ждала – и наконец дождалась. Вдруг обнаружилось, что у нее есть сын. Тетя Женя ему написала, что теперь у нее квартира…

Мама старалась ездить к дедушке каждые выходные. Иногда она брала с собой брата, а меня не брала. «Надо ехать в ужасную даль. Одна дорога высасывает все силы. Лучше сделай уроки и сходи в магазин. Там тебе нечего делать».

Приходил папа (к этому времени он уже с нами не жил, а жил в служебной квартире при школе).

– Как Соломон Исаакович? – спрашивал папа.

– Мне кажется, он уже мало что понимает, – мама болезненно морщилась. – Спросил меня: «Я в тюрьме?» У него на щеке синяк. Он подрался с соседом. Сосед без спросу залез в его тумбочку и что-то оттуда украл…

Я пыталась представить, как это может быть, как это дедушка «ве-ве-ве», с негнущейся ногой, со слуховым аппаратом? взял и стукнул соседа-вора. Который, сказала мама, тоже едва ходит. Наверное, дедушка схватил палочку…

– Когда Маринка ко мне придет, я передам с ней кальсоны для Соломона Исааковича. Они целые, теплые. Я их почти не носил. И еще брюки отдам. Они тоже целые. Там на колене два пятнышка.

Мама кивала: пятнышки – ерунда. И папа уходил.

– А еще дедушка просит что-нибудь почитать, – говорила мне мама. – То, что ты ему передала («Пиквикский клуб», который я взяла в библиотеке), он читать отказался. Сказал, что уже читал. Сказал, что читал всего Диккенса. Хочет что-нибудь современное.

Это было немного обидно: какое еще «современное»? Разве не мама учила меня выбирать книги в библиотеке? Из всего, что стоит на полке, нужно брать самую потрепанную. Если книга потрепанная, значит, читаная-перечитанная. Верный признак того, что она интересная. «Пиквикский клуб» был «лохматый» и в конце не хватало пары страниц. А дедушка, значит, его читал… Ладно, я все равно собиралась в библиотеку. Это не очень близко. А я иду – такая ответственная, самостоятельная… Мама, конечно, знает, что библиотека детская. Но ведь и там могут встретиться подходящие книжки…

Под Новый год грянул сильный мороз. 30 градусов, если не больше.

– Настоящий мороз, новогодний, – одобрительно сказала мама. – Это лучше, чем слякоть. Это здоровый мороз. Убивает любых микробов… В 41-м году знаешь какие морозы были? Сорокаградусные! Из-за морозов немцы не смогли взять Москву. Они к холодам не привыкли и замерзали, как мухи. А защищать Москву прислали сибиряков. Им-то мороз нипочем. И они отогнали немцев.

Мы – мама, брат и я – встретили Новый год. Утром, второго числа, мороз немного спал, и мама поехала к дедушке.

Вернулась она со странным лицом, как будто его неправильно натянули на пяльцы.

– Дедушка умер, – сказала мама.

Сказала всего один раз. Но мне почему-то кажется, что она говорила и говорила: «умер-умер-умер-умер»…

Умер дедушка.

– Там прорвало трубу отопления. Перед самыми праздниками. И ее два дня не могли починить. Не только дедушка умер…

Я не помню, плакала мама или не плакала. Совершенно не помню.

Помню, что я ничего не могла ей сказать.

Ничего не могла сказать.

* * *

камень язык мой

* * *

На похороны дедушки мама не поехала. Она сказала:

– Это ужасная даль. Дорога высосет все силы… А дедушке… Ему теперь уже все равно…

Вечером тетя Женя позвонила ей по телефону – продиктовала номер участка, где закопали урну.

– Да-да, – мама записала.

Села в кухне на табуретку и стала смотреть на стену.

* * *

Кроме истории о тете Фане – как та не умела беречь свои платья, бабушка пару раз с нескрываемым удовольствием рассказывала о том, как они с маленькой мамой возвращались в Москву из эвакуации.

В отличие от бабушки Веры с папой и дядей Левой бабушку Аню и маму эвакуировали «организованно», в Саратовскую область. Там бабушка работала в школе-интернате для эвакуированных детей. Летом 42-го года Москву уже не бомбили, линия фронта отодвинулась от столицы. И бабушке поручили сопровождать в столицу интернатских мальчишек, возраст которых вот-вот достигнет призывного. Маму, которой тогда было восемь лет, в список командированных, естественно, не включили. Имени мамы не было в проездных документах. Но бабушка все равно решила ее увезти.

Но она с давних пор научилась не доверять судьбе. И не рассчитывала, что патрульный смутится под ее взглядом и скажет: поезжай себе, мать! Я твою дочь не видел. Не видел, что ты везешь неучтенную человеческую единицу…

Бабушка поступила, как педагог Макаренко. Она заключила с доверенными ей «детьми», или, точнее, юными полубандитами, которым в ближайшем будущем предстояло уйти на фронт, что-то вроде устного пакта о взаимном «согласии». На остановках ее «подопечные» куда-то исчезали. Это уже был риск: а вдруг они не вернутся? Но они возвращались и частенько с «добычей». А как и откуда у них появлялось то, что у них появлялось, бабушка не выясняла. Зато когда приходил патруль, веселые пареньки с ножичками в карманах позволяли себя пересчитывать. А маленькую маму они в таких случаях прятали. Интернатская жизнь их многому научила.

– Знаешь, куда мы ее сажали? – с лукавым лицом спрашивала меня бабушка. – В такой большой мешок. – Она хихикала. (Я уже говорила: бабушка никогда по-настоящему не смеялась.) – Как идут проверять документы, мы ее раз – и в мешок. И в кучу других мешков сунем. Никто и не мог догадаться.

* * *

Сколько они так ехали – от Саратова до Москвы? В 1943 году? И как тянется время, когда тебе восемь лет, а ты сидишь в мешке?

– Шухер! Ритка, давай в мешок! Набок ее клади, вот так! Сверху вот этот давай. Сбоку подпер? Все. Спокуха. Сидим…

Это как игра в прятки: пора – не пора, я иду со двора!..

А долго надо вот так сидеть? Ногу немножко больно. И дышать неприятно, колко… А почему так тихо? А вдруг про меня забыли? А вдруг они все ушли? А если я крикну: «Мама!» – меня тогда обнаружат? Ой, как хочется писать…

От Саратова до Москвы – это ж какая даль! И, конечно, дорога выматывает все силы…

* * *

В течение долгого времени мама навязывала мне мешок как самое совершенное приспособление для перевозки вещей. В пионерский лагерь все дети ездили с чемоданами, а я поначалу – с мешком.

Мама ссылалась на то, что в детском саду при ежегодном переезде на дачу вещи детей всегда укладывали в мешки. Родители приносили в сад мешок с вещами ребенка за три дня до отъезда. Эти мешки, конечно, не походили на тот, в котором бабушка везла маму из саратовской эвакуации. Их шили, как правило, из «веселенькой», но достаточно прочной ткани. Размеры мешка были заданы: в рост двухлетнего малыша. К мешку пришивалась белая тряпочка, на которой тушью писалось имя ребенка и номер группы детского сада. Существовала инструкция по укладыванию мешка: вниз кладется обувь в отдельном мешочке (ботинки и резиновые сапоги), затем – куртка (на плохую погоду), сверху – белье и «комнатная» одежда.

Мешки весили меньше, чем чемоданы, а загружали их в кузов машины и потом разгружали женщины-воспитательницы. Да и в машине они лежали плотной надежной кучей – не разъезжались в разные стороны, в отличие от чемоданов…

Но мама в любые поездки отправлялась с мешком. И мне пришлось отстаивать право пользоваться чемоданом.

7

…Дедушка…

У ребенка шестидесятых могло не быть «собственных» дедушек (и очень часто не было – это ж дедушки воевали!) или могли быть какие-нибудь «неправильные» дедушки. Но их отсутствие, как и «неправильность», восполнялось за счет «всеобщих» дедушек. И Дед Мороз (к нему обращались обычно «дедушка») был вовсе не единственным. Разных известных людей – живших «тогда» и живущих «сейчас» – стали называть дедушками: дедушка Крылов, дедушка Дуров, дедушка Корней (Чуковский). Мы живем общей советской семьей. Мы растим счастливых детей (они не знают войны). Они у нас фантазеры, они у нас почемучки. Они машут «волшебной палочкой» и загадывают желания. А дедушка – это тот, кто рассказывает им сказки, кто потворствует их фантазиям.

Самым важным «всеобщим дедушкой» был, конечно, дедушка Ленин. Умер он в 1924 году. Но «дедушкой», как это ни смешно, стал ближе к шестидесятым, после ХХ съезда партии. А до этого в «дедушке» Ленине особо не нуждались. До этого был Отец народов Сталин. Отец… Он как Бог-отец. На месте страны с сохой (так говорили про Россию сразу после Великой Октябрьской социалистической революции: это страна крестьянская) он создал державу с развитой индустрией: земля покрылась заводами и гидроэлектростанциями, судоходные реки соединились каналами, первобытная дикость тайги содрогнулась от визга пилы. Он раздвинул границы страны. Он привел в движенье народы, смешивая языки. Своей карающей дланью он поразил врагов – как внутренних, так и внешних. Он отделил свет от тьмы. И не было ему равных и в милости, и в гневе… до ХХ съезда партии…

После ХХ съезда Отца заменили Дедушки.

Дедушка Ленин лежал в Мавзолее на Красной площади. На уроках истории в школе (как сейчас помню – пятый класс) мы читали о пирамидах египетских фараонов, мы читали о зиккуратах. Об этих гробницах, поражающих своими размерами, об этих архитектурных символах Древнего мира, было известно две вещи: что там лежали мумии, и что их воздвигали рабы. Несколько тысяч рабов надрывались при их постройке.

Но Мавзолей никто не называл гробницей. А то, что там лежит, не называли мумией.

«Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить».

(Сл. Вл. Маяковского)

Что значит «Мавзолей»? Это святое место, где лежит Ленин.

Простые люди очень любили Ленина. В учебнике «Родная речь» то ли для третьего, то ли для четвертого класса была репродукция с картины «Ходоки у Ленина». После Великой Октябрьской революции Ленин руководил нашей страной из Кремля. И из разных концов страны к Ленину в Кремль шли «ходоки» – простые люди в лаптях, хотевшие обсудить с ним какие-нибудь проблемы строящегося коммунизма. Ленин всех их выслушивал. Именно этот момент был изображен на картине в учебнике «Родная речь»: вокруг стола сидят ходоки (именно в лаптях) и что-то возбужденно рассказывают, а Ленин внимательно слушает. Очень внимательно, со знаменитым своим ленинским прищуром. И мы понимаем, что он думает о чем-то важном. Чтобы построить социализм в отдельно взятой стране, нужно было: ввести продналог и продразверстку (то есть силой отобрать у крестьян так называемые «излишки» хлеба, в том числе посевное зерно); объявить войну крестьянскому кулацкому элементу; превратить монастырь на Соловецком острове в первый советский концлагерь (там заключенные, бывшие тунеядцы из господствующих классов, будут трудиться не покладая рук и со временем перекуются в граждан, способных жить в молодом советском государстве). Но параллельно придется пойти на временную меру под названием НЭП.

– НЭП, – говорила мама, – означает «новая экономическая политика». Тогда ресторанов пооткрывали!..

Кто-то из наших родственников (то ли бабушкиных, то ли дедушкиных) в то время «завел себе» мельницу – где именно, не уточнялось. Через несколько лет мельницу отобрали. И сказали, что раз на мельнице есть работник, значит, родственник занимался его эксплуатацией… (На лице у мамы появлялось «то самое» сложное выражение, как будто она говорила – и сама с собой не соглашалась…) Но это был дальний родственник…

А слово «нэпмен» – оно же ругательное?

…Интересно, если у него была мельница, значит, сам он был мельник?

Мельник туфельку нашел

И на мельнице смолол!

(Сл. С. Маршака)

А как он эксплуатировал? Бил? А если не бил, то как?..

…Смерть Ленина стала огромным горем для миллионов советских людей. Был трескучий мороз. Но, несмотря на это, люди выстроились в очередь к Дому Советов, где стоял гроб с телом вождя. Первый день, второй, третий – а люди все шли и шли, шли попрощаться с Лениным.

Через три дня стало ясно, что очередь не иссякнет. У нас очень большая страна. А проститься не все успели. Это несправедливо. А вдруг и будущие поколения захотят увидеть Ленина? И тогда было решено сохранить его тело нетленным и доступным для лицезрения. Для начала построили временный Мавзолей, а потом постоянный.

Мне до сих пор непонятно, почему Мавзолей не внесли в число чудес света. Он же построен на площади, где проходят парады – военные и физкультурные. Тут бывают и песни, и пляски, тут гуляют туристы и обычные москвичи. Отсюда видны правительственные здания за Кремлевской стеной. Где еще можно увидеть подобное сочетание? Мавзолей выполняет такие разнообразные функции: внутри – склеп, снаружи – трибуна! Гроб с телом Ленина – как бы фундамент для ныне живущих вождей. А еще Мавзолей – это «поле» лабораторных исследований по консервации тел. Специалисты по бальзамированию следят за тем, чтобы ленинская оболочка сохраняла «нормальный вид», за каждый участок тела, за каждый ленинский палец отвечает специальный сотрудник. Да пусть бы и не было всех этих функций! Возрождение древних обычаев мумификации в эпоху открытия атома и электрификации («Социализм есть советская власть плюс электрификация всей страны», – сказал вождь революции Владимир Ильич Ленин) – одного этого было бы предостаточно! И ведь тут заложили традицию: ленинский Мавзолей – первое культовое сооружение в ряду других подобных. Для Мао Цзэдуна тоже построили мавзолей. И для почивших солнцеликих лидеров Северной Кореи тоже складывают мавзолеи.

А как были правы те, кто принял решение сохранить тело Ленина! Прошло тридцать лет, прошло сорок лет и пятьдесят лет прошло – а к Мавзолею по-прежнему стояла длиннющая очередь тех, кто хотел посмотреть на «настоящего» Ильича.

Ленин и теперь живее всех живых!

(Сл. Вл. Маяковского)

Хвост очереди в Мавзолей тянулся через Красную площадь, заворачивал в Александровский сад и доходил почти до Кутафьей башни.

Это значило, что вероятность моей «встречи» с Лениным в Мавзолее практически нулевая. Мама совершенно не выносила очередей: «Пустая трата времени!» Были, конечно, неизбежные очереди. Например, очередь за мясом. Но стоять надо было минут тридцать пять, не больше. А за апельсинами – от полутора до двух часов. Когда в Москву «наезжали» дети и внуки тети Фани, они первым делом отправлялись за апельсинами. Это было формой досуга «гостей столицы» – найти магазин (ларек), где «выкинули» апельсины (то есть где они вдруг появились в продаже), встать в огромную очередь и купить так много, как разрешалось. (Существовали ограничения: столько-то в одни руки.) Но мама ни за что бы не стала стоять в такой очереди – лучше не есть апельсины! И мы их почти не ели.

Очередь к Ленину, с маминой точки зрения, была еще хуже очереди за апельсинами. В апельсинах хоть витамины. А здесь… Иными словами, визит к телу дедушки Ленина мама отказывалась признать жизненной необходимостью. Кроме того, она почему-то не могла отрешиться от мысли, что в Мавзолее – покойник. А даже мысль о покойнике вызывала в ней содрогание: она боялась всего, связанного со смертью, – похорон, покойников, кладбищ… Правда, она сама себе противоречила: в школьные годы маму водили в Мавзолей (с классом) – и «ничего такого! Надо все время идти. Останавливаться нельзя. И там не то чтобы плохо видно… Но и не хорошо. Там такой полумрак. И пробирает холод»… Но это только доказывало лишний раз, что выстаивать в длинной очереди не стоило ради того, что таил в себе Мавзолей.

Зато мы не раз ходили к Мавзолею – смотреть на смену почетного караула. В отличие от того, что там таилось внутри, это было на свежем воздухе (то есть гигиенично) и, кроме того, без очереди. Перед входом в Мавзолей стояли два солдата из специального Кремлевского полка. Это был Пост номер один, то есть самый почетный пост, какой только можно себе представить. И там несли вахту самые лучшие их советских солдат. И были у них не автоматы, а винтовки со штыками.

Каждый час происходила «смена почетного караула». В это время перед Мавзолеем собирался народ – полюбоваться зрелищем. Народное любопытство ограничивали канаты, натянутые вдоль пути, по которому шел караул.

Били часы на Спасской башне. У Спасских ворот возникало движение. Если ты стоял напротив входа в Мавзолей, то хорошо видел караул, а ворота не видел. Но по толпе плыл шепот: вышли… идут, идут. И раздавался цокающий звук. К Мавзолею маршировали трое – разводящий и смена. От ворот до определенного места они шли обычным четким строевым шагом, а потом останавливались.

– Вот-вот-вот, сейчас печатать начнут, – с жаром шептал мне папа. – Сейчас разводящий скомандует!..

Разводящий давал команду, и солдаты меняли шаг. У папы светилось лицо – и от того, что он правильно предсказал, что солдаты начнут «печатать шаг», и от того, как они это делали. (Каждый раз он предсказывал и каждый раз светился.)

А солдаты двигались особым парадным шагом, высоко поднимая прямые ноги с далеко вытянутыми носками блестящих сапог. Это чем-то напоминало балет. Я очень любила балет и то, как шагают солдаты к Посту номер один.

Перед Мавзолеем они останавливались, делали странную паузу, потом поворачивались и все тем же печатным шагом шли ко входу, где, замерев, стояли их «братья». Там опять звучала команда, и начиналось сложное перестроение: неподвижно стоявшие у дверей Мавзолея вдруг как-то сложно перехватывали на весу свои ружья и менялись местами с «новенькими».

Разводящий все так же красиво, печатая шаг, уводил отстоявших вахту в сторону Спасских ворот. А новая смена застывала на месте прежней.

Народ расходился. Мы иногда задерживались подольше.

Я всматривалась и думала: «Что они – даже и не моргают?» Кажется, не моргают. Это меня удивляло. Каждый раз удивляло. И каждый раз, когда мы приходили до смены караула, я ловила себя на мысли: а вдруг они не живые? Или живые, но долго стоят как каменные. А вдруг они в нужный момент не смогут пошевелиться?

Я пыталась представить себе караульного «изнутри»: что он думает? Он меня видит? Видит, что я здесь стою? Может, он думает: «Надо же, вон как девочка смотрит! Внимательная. Хорошая…» А вдруг он мне подмигнет? Незаметно. Только я и замечу. И мы тогда с ним подружимся – я, обычная девочка, – и солдат почетного караула. Он каждый день здесь стоит – и в мороз, и в жару, и в дождь. А если будет гроза? Он тоже не сможет уйти? А если ему на лицо сядет муха? А если он вдруг чихнет? Тогда его расстреляют?..

Муха казалась мне очень правдоподобной и поэтому невыносимой…

Но ни один караульный мне так и не подмигнул.

* * *

– Сталин тоже лежал в Мавзолее, но потом его вынесли…

Меня почему-то не удивляло, что мама так часто вспоминала о Сталине.

И то, что Сталина вынесли из Мавзолея, меня тоже не удивляло. Ведь Мавзолей на Красной площади прямо так и назывался – «Мавзолей Ленина». Так что это казалось мне справедливым.

Кроме того, Никита Хрущев развенчал «культ личности» Сталина!..

(Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что «культ личности» – это два слова. Я же не видела их написанными! Только на слух и воспринимала.)

И когда Хрущев это сделал, сталинские останки немножко наказали – вынесли из Мавзолея и закопали у Кремлевской стены.

А в Мавзолее снова остался только дедушка Ленин…

Хотя, может быть, и не дедушка… Скорее всего, не дедушка.

«Дедушка» – это ведь только одна из ленинских ипостасей. А были еще «маленький Володя Ульянов» и «Ленин – вождь мирового пролетариата» («Ленин-дух»).

Ипостаси «дедушки» и «маленького Володи» не то чтобы бились между собой, но, очевидно, спорили – обе были обращены к маленьким детям. В младших группах детского сада висел портрет «маленького Володи» – в белой детской рубашечке, с личиком в светлых кудряшках. В старших группах детского сада висел портрет дедушки Ленина – лицо с мудрой улыбкой, глаза – в веере добрых морщинок, взгляд устремлен одновременно и прямо на тебя, и вдаль. Но в середине первого класса, 7 ноября («День Седьмого ноября – красный день календаря» (сл. С. Маршака), тебя принимали в октябрята («Октябрята – будущие пионеры, читают и рисуют, играют и поют, весело живут!»). И на грудь прикалывали октябрятскую звездочку, с которой снова смотрел маленький херувим Володя Ульянов.

Ленин в трех своих ипостасях почти сразу заполнил пустоты, образовавшиеся после ХХ съезда партии на месте исторгнутых из обихода статуй Отца, названий, связанных с именем Сталина, детских и взрослых книжек, кинофильмов и обязательных цитат в школьных сочинениях, а также научных работах и официальных докладах.

Теперь на улицах и площадях стояли памятники Ленину, а во всех школах – его гипсовые бюсты. Я жила недалеко от Ленинского проспекта, с которым пересекались улица Надежды Крупской (жены Ленина) и улица Марии Ульяновой (сестры Ленина). Недалеко от них была улица Дмитрия Ульянова (младшего брата Ленина). (Если кто-то не знает: Ленин – это подпольная кличка Владимира Ульянова, который задолго до Великой Октябрьской социалистической революции был сослан царской охранкой в Сибирь за революционную деятельность и жил в поселке на берегу реки Лены, а потом придумал себе псевдоним, образованный от названия этой реки.)

СССР – большая страна, и многие города переименовали, чтобы увековечить имя Ленина: Ленинград, колыбель революции (бывший Санкт-Петербург и бывший Петроград), Ульяновск (бывший Симбирск), Ленинабад (таджикский Ходжент), Ленинакан (армянский Гюмри), Ленинакерт (Чанахчи, Нагорный Карабах), а также разнообразные топонимы: Горки Ленинские, Ленинские горы, горная вершина пик Ленина.

Было много стихов о Ленине, и рассказов, и пьес – о том, как Ленин был маленький, и о том, как он ходил в школу. О том, как Ленин узнал, что его брата повесили (за неудавшуюся попытку убить царя), и сказал слова, ставшие знаменитыми и определившие всю дальнейшую нашу жизнь: «Мы пойдем другим путем!» (И пошли. Но царя – уже следующего— это не спасло. Его все равно убили – по приказу Владимира Ленина, вместе со всей семьей, включая одиннадцатилетнего царевича.) И о том, как простой печник однажды пришел чинить Ленину печь, и не узнал его, и чуть ли не нахамил, а Ленин потряс печника своим дружеским обхождением (это стихотворение я читала со сцены на конкурсе чтецов). И о том, как ходоки, явившиеся в Кремль из разных медвежьих углов страны, приносили Ленину какие-нибудь подарки – что-нибудь вкусненькое, завернутое в тряпицу. Но Ленин был очень скромным и всегда приказывал передать это вкусное детям. Он очень переживал, что дети голодают, хотя и сам не ел досыта.

Ленин вообще очень любил детей.

И это обязывало всех детей любить Ленина.

По отношению к перечню видов любви, которые предполагалось привить советским детям, любовь к Ленину стояла особняком. Самым действенным способом тут считалось просто поставить детей перед фактом:

«Все на свете дети любят Ленина-а-а! – пел чистыми детскими голосами хор Всесоюзного Дворца пионеров и школьников под руководством Локтева. – Потому что Ленин их люби-и-ил!» (Муз. В. Локтева, сл. В. Крючкова).

Ах, как тепло становилось на сердце от этой песни! Конечно, все дети! И ты в их числе!

И вершины этой любви ты достигал, вступая в ряды пионеров Советского Союза.

* * *

Вступать в пионеры можно было с девяти лет. Но в девять лет туда принимали только самых лучших. Я была среди лучших, отличница. И я вступила в ряды юных ленинцев в числе первых, еще в третьем классе. Наша учительница составила список из пяти человек и обнародовала его на дополнительном уроке, который в зависимости от того, что на нем происходило, назывался то «классным часом», то «собранием октябрятского отряда». Ты выходил к доске, вставал лицом к классу – и желающие поднимали руки, чтобы высказать о тебе свое мнение: что в тебе хорошо, какие у тебя недостатки (хоть убей, ничего не помню про свои недостатки) и достоин ли ты стать пионером. Потом октябрятский отряд голосовал.

– Кто за то, чтобы принять в пионеры Марину Аромштам?.. Так, хорошо, – говорит учительница. – Единогласно!

И вот нас пятерых отправляют на торжественную пионерскую линейку. Мы в парадной школьной форме: девочки – в белых фартуках (передниках), мальчики – в белых рубашках. И у нас на груди уже нет октябрятских звездочек. У нас на груди пустое место – в соответствии с нашим переходным статусом. Временно мы – никто. А все остальные, кто выстроился на линейку, – в пионерской форме: белый верх, темный низ. У них на груди алеют пионерские галстуки. У них на груди (правда, не у всех) – маленькие костры пионерских значков.

И вот выносят знамя пионерской дружины…

* * *

Я любила, когда выносили дружинное знамя. Папа каким-то образом сумел привить мне эту любовь. А может быть, не привил, а попросту заразил. Папа был такой страстный, он умел заражать. И я понимала, что это подлинное искусство – пройти через зал, вытягивая носки; на груди – пионерские галстуки, на головах – пилотки, руки в отмашке сгибаем в локтях, локоть правой руки при каждом шаге поднять до уровня груди… Чтобы научиться красиво маршировать, надо много тренироваться. В интернате дети из папиного класса входили в знамённую группу (знаменосцем обычно был мальчик, а две девочки – его «группой»). Папа обычно присутствовал на их тренировках. Знамя обычно выносят под барабанный бой. А перед выносом знамени должен трубить горнист.

И вот мы идем с папой в интернат (я два года училась в папином интернате), и папа говорит:

– Сегодня нельзя опаздывать. Сегодня будет линейка. Поэтому держим темп.

Я перебираю ногами со всей возможной скоростью, но дорога-то в горку! И как далеко идти! И почти невозможно идти в папином темпе.

Но папа говорит:

– Шире шаг! Дыши ровно! Торжественная линейка – это значит вынесут знамя!

Мне не хватает воздуху, но вряд ли это что-то меняет. Папа ведь все равно не может остановиться. Я пытаюсь бежать рядом с ним. Делается еще хуже. Лучше идти «шире шаг». Папа меня оставляет, не доходя до ворот: «Пока, дочь!» – и торопится к своей знаменной группе. Я бреду в класс. Еще рано. Почти час до начала уроков. Перед линейкой папа за мной кого-то присылает. В зале меня куда-то ставят, чтобы мне было хоть что-то видно. Что происходит, пока не очень понятно. Но я знаю: вынесут знамя! И у меня от волнения бьется сердце!

* * *

– Дружина, равняйсь! К выносу знамени стоять смирррно!

Знаменная группа застыла у гипсового бюста Ленина. Нас пятерых выстраивают в маленький ряд перед всей дружиной. И как-то мы понимаем, что наступил момент клятвы. (Те, чей час придет позже, будут произносить клятву хором. Но мы-то – самые первые. Каждый из нас должен сам произнести слова клятвы.)

– Я, Аромштам Марина, вступая в ряды пионеров Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…

(«Перед лицом своих товарищей»! Мамочка дорогая! Где «они» взяли эти слова? Кто их надоумил, что надо так говорить «перед лицом»? Это ж какая невозможная красота – «перед лицом товарищей…»!)

«Надо выучить (что-то) так, чтобы слова отскакивали от зубов. Тогда бояться нечего», – обычно говорила мама. Это касалось стихов, правил и теорем. То, что так надо выучить клятву, я поняла сама. И клятва, честное слово, отскакивала у меня от зубов. Но все равно дух захватывает: ведь на линейке, «перед лицом товарищей», ты этих лиц практически не различаешь. Все сливается, только и видно: белый верх, темный низ…

– …горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия…

Мне на шею повязывают красный галстук (Кто это был? Не помню!). И прикалывают на фартук пионерский значок…

Папа в середине дня специально прибежал из интерната, чтобы меня сфотографировать. Был теплый весенний день, на сирени набухли почки…

* * *

…Жила-была одна девочка.

Дали ей в руки красный флажок на деревянной палочке, повязали на шейку красный галстук, надели на голову красную пилоточку и велели идти в ту сторону, где сияет заря коммунизма. Путь ей озаряли красные звезды, горевшие на красных башнях Кремля. А впереди реяли красные знамена, скакали «красные командиры на горячих конях» (муз. и сл. М. Синельникова), и красные кавалеристы, про которых «былинники речистые вели рассказ» (муз. братьев Покрас, сл. А. Дактиля), и красные дьяволята.

Сколько вокруг нее было красного, даже трудно представить:

Красная площадь, «Красный пролетарий» (машиностроительный завод), «Красная Москва» (духи), «Красный Октябрь» (кондитерская фабрика), «Красная заря» (многочисленные колхозы и совхозы), «Красный богатырь» (завод, выпускавший те самые резиновые галоши, и еще резиновые боты (боты были даже хуже галош, они считались обувью для старушек, но иногда их надевали и на детей), и потом – резиновые сапоги), красный уголок (помещение в жилых домах, где собирались коммунисты-пенсионеры и проводили свои собрания) и еще Краснознаменный ансамбль песни и танца Советской армии.

Красный – это не цвет. Красный – это особая субстанция, которая принимает различные формы и существует в различных состояниях.

Правда, в старину слово «красный» означало «красивый». А потом оно как-то сдвинулось в сторону «крови». И из-за этого временами «кровь» оказывалась «красивой»…

8

Не все мои одноклассники были такими же хорошими, как я. Не все могли рассчитывать, что когда учительница напишет красивым почерком на доске их имя, то другие, сидящие в классе и обратившиеся на время в «товарищей с лицами», не найдут в них никаких недостатков. И в ответ на команду «голосуем» единогласно поднимут руки: принять в пионеры!

Но постепенно в классе (уже на следующий год) становилось все больше тех, кто носил на груди красный галстук. А в начале пятого класса тех, кто еще не вступил в ряды пионерской организации Советского Союза, остались считаные единицы.

Среди считаных единиц был Толик Мозгляков. Почти двоечник, маленький, крепкий, любимец публики, жадной до цирковых развлечений вроде «сегодня травим заику».

В глубине души я понимала, что Толик – гадкий мальчишка. Но это – в глубине. А в целом… Да вы бы видели Толика на физкультуре! Вы бы видели, что он выделывал на разновысоких брусьях! (Да и на параллельных – когда учительница выходила в тренерскую за мячом.) Повисал на одной руке, вертелся в разные стороны, скалил зубы и сквернословил. А уж если кого-то травили, то благодаря Толику это действо становилось в высшей степени театральным. Всё становилось смешным – даже несчастная жертва.

Я была хорошая девочка. И я, конечно, знала со времен детского сада: «Если бьет дрянной драчун слабого мальчишку, я такого не хочу даже ставить в книжку» (сл. В. Маяковского). Да я могла все это стихотворение рассказать наизусть!..

Но Толик вообще-то не бил никого – если не размывать значение слова «бить». Существует множество способов изводить свою жертву бескровно, без видимого членовредительства. Нет, я знала, конечно, что «смеяться над слабыми нехорошо»… Но попробуйте не смеяться!

Толик, он же такой… Он такой зажигательный! От Толика так и веяло жизнелюбием и энергией. Он всегда находился в середине мальчишеской кучки, и сразу было понятно, что там – центр жизни.

Иными словами, мне очень нравился Толик.

И вдруг оказалось, что Толик… курит!

Мне рассказала об этом моя подруга Оля Сенина. Мы с ней вместе стояли на переменках. На переменках нельзя было бегать. На переменках надо было «прогуливаться по коридору». Но никто «не прогуливался». Мальчишки обычно носились как угорелые. А девочки чаще всего просто стояли у стенки. Вот и мы с Олей стояли рядом и разговаривали. А после уроков возвращались вместе из школы. От школы до наших домов идти было семь минут. А иногда и пять. Но у нас дорога домой занимала не меньше часа. В это время мы делились друг с другом разными переживаниями. Мы говорили о разном, в том числе и о Толике.

И вдруг она по секрету рассказывает мне новость: Толик курил! Она это видела…

И не только она, но и Танька Каткова. Оля случайно увидела, а Танька – не случайно. Оля думает, что Толик именно ради Таньки все это и затеял. У Таньки была коса, настоящая, как у Снегурочки, только темного цвета. Она считалась красавицей. А Толик, несмотря на свои мускулистые руки, был ростом ниже Таньки. И это сильно снижало его шансы «быть избранным».

И он решил продемонстрировать Таньке, что, несмотря на рост…

(А ведь Танька Каткова вместе со мной вступала в пионеры…)

Нет, это просто ужас! Нам с Олей было известно: курение – страшное зло. У заядлых курильщиков чернеют сердце и легкие…

…Мальчишки забрались в кусты за школой. Они припасли бычки. Где-то они их набрали… Кстати, тут может быть не только туберкулез. Так запросто можно и сифилисом заразиться… Ты не знаешь про сифилис? Ну ты даешь, Маринка! Это когда проваливается нос. Бытовой сифилис можно даже в метро подхватить: подержался за эскалатор, вернулся домой – и сифилис. А они чужие бычки берут в рот! Тут заразиться сифилисом пара пустяков, и даже не бытовым…

Оля горько посмеивалась и вздыхала.

А я даже вздыхать не могла – новость меня оглушила. Мама мне говорила, что детям курить нельзя. Но она ничего не рассказывала про сифилис. Она говорила, что курят одни хулиганы. Начинают с того, что курят, а потом становятся хулиганами. И их сажают в тюрьму для малолетних преступников. Сначала ставят на учет в детской комнате милиции (в моем представлении детская комната милиции походила на игротеку; только в ней кроме игрушек или других очевидных атрибутов детства есть еще милиционер и решетки на окнах) и записывают в тетрадь все, что они совершили, а потом сажают в тюрьму. Это почти неизбежно. Если начал курить, то потом пойдешь воровать. И еще от курения можно на всю жизнь остаться маленьким…

То есть судьба Толика предрешена?!

Я совершенно не могла с этим смириться. Я не могла, как Оля, посмеиваться – и бездействовать. Оля просто не знает, что делать. А может, просто не хочет.

Надо с кем-нибудь посоветоваться. Хотя бы с Татьяной Петровной, нашей классной руководительницей. Она хорошая, преподает математику и почти совсем не кричит. А когда я придумала устроить кукольный театр, Татьяна Петровна заказала школьному плотнику ширму…

И вот я дождалась, когда закончится учебный день и в классе останется только Татьяна Петровна. Татьяна Петровна поняла, что мне нужно поговорить. Мы с ней долго беседовали по душам – о нашей классной жизни, о возможных планах, о том, чем живут ребята. Мне становилось все спокойнее и печальней. Некоторые одноклассники, видимо, не понимают, что ходят по краю пропасти. И как-то слово за словом я рассказала про Толика и про то, что он курит. Не только он один…

Классная руководительница только грустно вздохнула. И мы некоторое время сидели и вместе грустили: она, серьезная взрослая женщина, и я, честная пионерка. Но у меня с души как будто свалился камень. Внутри себя я даже немного удивилась: надо же, как это просто!

…В конце недели, во время классного часа, Толика и других поставили перед классом. Им сказали, что все известно, но будет лучше, если они сами во всем признаются и расскажут, где собирали бычки.

Они стояли, уставившись в пол, ни на кого не глядя (у меня все внутри защемило, я поняла, что значит выражение «повесить буйну голову»). Они признались, что собирали бычки у кафе «Чебуреки», там недалеко от входа есть две круглые урны…

Татьяна Петровна не повышала голоса. Но ее слова звучали неумолимо: и чего они теперь ждут? Чтобы их поставили на учет в милиции? Или думают, что их родители ничего не узнают? Что отец Толика ничего не узнает?

Слово «милиция» не произвело на Толика впечатления. Зато при слове «отец» у него изменилось лицо. Я впервые увидела, как Толик испугался. Как у него – у Толика! – на глаза навернулись слезы. Толик как будто сжался (а он ведь и так был маленький). И я почему-то потеряла уверенность в том, что в судьбе Толика появится хоть какой-то просвет и что он теперь не станет хулиганом…

Через два дня заболела Танька Каткова. Я решила ее навестить. (Если друг заболел, его надо навестить. Ведь что особенно неприятно, если ты заболел? То, что ты выпал из коллектива. Без коллектива жизнь скучна и однообразна.) В ее подъезде я встретила Толика. Он заскочил туда за мной следом. Он не стал объяснять, что тоже едет к Таньке. Что решил навестить свою больную одноклассницу. Мы вошли в лифт. (Я знала, что этого делать не нужно.) Дверь закрылась. Мы посмотрели друг другу в лицо.

– Ты что, тоже к Таньке?

Толик даже не кивнул. Я нажала нужную кнопку. Он ухмыльнулся, сказал:

– Аррр-мштааам! – и два раза двинул мне кулаком в живот…

…Толика приняли в пионеры через несколько месяцев. Татьяна Петровна придумала ему общественно-значимое дело – рассказать о дорожных правилах для автомобилей (папа Толика был шофером). Толик готовился. И рассказал.

Как мог, так и рассказал.

* * *

Я ни в чем не могу винить Татьяну Петровну. Она, как и я, ужасно встревожилась из-за сердца и легких Толика. И что она могла сделать, кроме того, что сделала? Весь ее жизненный и педагогический опыт убеждал: в данном случае требуется «коллективная проработка».

Коллектив, как учил Антон Семенович Макаренко, обладает могучей воспитательной силой. Коллектив (если это действительно коллектив – со строевой подготовкой, со строго регламентированным бытом и управляется он на основе принципов демократического централизма (sic!))может из беспризорника сделать настоящего человека. Из деклассированного элемента может сделать сознательного советского рабочего. Из курящего хулигана – активного пионера.

Я читала «Педагогическую поэму» Макаренко. Первый раз – в седьмом классе. И при первом чтении у меня не возникло ни одного возражения. Эта книга меня захватила. Я считала, что это и есть настоящая педагогика. А до этого о «Поэме» мне рассказывала мама.

Сама она воплощала педагогические принципы Антона Семеновича Макаренко в условиях детского сада.

Конечно, ее возможности создавать коллектив были несколько ограниченными. Но моя мама была творческим педагогом. Взять, например, детский лифчик – эту диковинную сейчас, а тогда неизбежную часть одежды маленького ребенка независимо от его пола. Назовем поколения этих детей «не знавшими колготок». (Колготки – это даже важнее, чем резиновые сапоги. Тому, кто их изобрел, надо поставить памятник.) «Не знающие колготок» (и я в их числе) носили чулки – хлопчатобумажные, в продольный рубчик, светло-коричневого цвета. К чулкам прилагался лифчик. Детский лифчик напоминал укороченную маечку без рукавов, которая сзади застегивалась на пуговицы. Спереди к лифчику были пришиты две резинки с зажимами. Эти резинки и удерживали чулки.

У потомков, в детстве носивших колготки, необходимость носить какой-то «специальный» лифчик вызывает не только удивление, но и скабрезные шутки.

Не понимаю, над чем тут можно шутить. Ну тянули резинки немного, и застежки на них были странные… Но главное неудобство было связано с пуговицами, на которые застегивался сам лифчик. Пуговицы были сзади, так что без посторонней помощи лифчик надеть было невозможно. Тут трещали по швам все установки на формирование навыков самообслуживания. Не было, не было способов застегнуть на себе свой лифчик, не обращаясь к взрослому.

А вот мама моя, проникнутая идеями Макаренко и работавшая в подготовительной группе детского сада, решила эту проблему!

После дневного сна ее дети, 26‒27 человек, набрасывали свои лифчики на худенькие плечики и выстраивались «паровозиком». Каждый следующий застегивал пуговицы предыдущему. Мама считала (и справедливо), что «паровозик» сильно экономит время на одевание. И добавляла, что это еще и воспитывает чувство взаимопомощи: тут все дети (вне зависимости от пола) действуют сообща.

Я много узнала от мамы о силе коллективного воспитания. Но до сих пор не решила, что возымело более сильное действие – «групповой» опыт застегивания лифчиков или ее неожиданные (почти всегда не к месту) воспоминания о «темной» и «бойкоте».

«Темная» и «бойкот», как я понимала, были обыденными реалиями интернатской жизни детей в эвакуации. Взрослых там было раз-два и обчелся и верховодили «бабушкины» старшеклассники с ножичками в карманах.

– Если ты рассказал о секретах детского «коллектива» какому-нибудь взрослому, если ты на кого-то или на что-то пожаловался, то тебе могут устроить «темную»: набросят ночью на голову одеяло и изобьют. Тебя бьют, а кто – неизвестно. И защищаться ты тоже не можешь. А «бойкот» – это когда с тобой никто не разговаривает…

На лице у мамы появлялось «то самое» выражение, с каким она рассказывала про Сталина, и она подытоживала:

– Нельзя идти против коллектива. А коллектив многое может сделать!

…Но у Татьяны Петровны, видимо, не было маминой веры в силу воздействия коллектива на индивида, сбившегося с пути. Да, она поставила Толика (вместе с его сообщниками) у доски (читай: «у позорного столба»). Да, она велела обвиняемым публично признаться в содеянном и объявила, что их не примут в пионеры (пусть потом и оказалось, что лишь в ближайшем будущем).

Но она посчитала, что этого недостаточно. Она посчитала, что папа Толика все-таки обладает более действенным средством защиты Толиковых легких от преждевременного почернения.

И еще Татьяна Петровна ничего не знала о программе защиты свидетелей. В СССР ничего подобного не было (даже наоборот)…

…Но, может, Толику просто захотелось как-то ко мне прикоснуться?

Я же…

* * *

Я вообще-то многим обязана Толику.

Именно он сумел объяснить мне, что означает «еврейка». А то у меня на этот счет были довольно туманные представления.

То, что слово «еврейка» имеет ко мне отношение, я выяснила во дворе, когда мне было семь лет. Мы играли в «виселицу» (такая игра в отгадывание слов по буквам). Я хорошо играла: меня очень редко «вешали». Не помню, почему (может, как раз потому, что меня в очередной раз не удалось «повесить»), но внутри игры мне сказали:

– А ты – еврейка!

Это звучало так, будто кто-то меня разоблачил. Будто я выхожу во двор и делаю вид, что я как все. А на самом деле – еврейка. Это было ужасно – само слово «еврейка». Оно звучало как обзывательство, как что-то неприличное. И сначала я просто потеряла дар речи: что они тут говорят? Какая-такая «еврейка»? И я закричала, что они все, кто играл тут со мною в «виселицу», что они ничего не знают. А я – москвичка! Вот кто я. И мой папа – москвич, и мама… Но на меня посмотрели холодно-иронично и отрезали:

– Ты – еврейка.

Я убежала домой. От возмущения, от волнения мне не хватало воздуха. И как они смеют так обзываться?

К счастью, папа был дома. Сейчас он пойдет и скажет им…

Папа услышал, в чем дело, и зашелся от хохота.

Точно так же, за год до этого, он хохотал, когда я пришла и спросила: «Правда ли, что я умру?» И папа, с трудом подавив взрыв хохота, ответил:

– Конечно!

Его мой вопрос насмешил ужасно. А я остолбенела: как это может быть? Как это: «я умру»? Нет, папа должен мне объяснить…

– И куда же я денусь? (Это как-то должно было уложиться в моей голове.)

– Что значит, куда ты денешься? – Я давно не видела папу в таком замечательном настроении. – Туда же, куда и я. Закопают… А потом… Потом, может, цветочек вырастет.

Цветочек? А может, и деревце? То есть как в сказке про «Крошечку-Хаврошечку»? Там из костей коровушки выросла яблонька… Хорошо, я согласна – раз можно превратиться в цветочек… Тема смерти была закрыта – на какое-то время.

И вот теперь папа опять хохотал, но гораздо громче и дольше. А потом сказал, продолжая давиться от хохота:

– Ну, конечно, ты – еврейка. А кто же? И я тоже еврей. И мама. Ты должна этим гордиться…

Это «открытие» что-то меняло. Но что именно – непонятно.

Ты рождаешься в «гущу» русского языка. У тебя бабушка – учительница начальных классов. У тебя папа – учитель русского языка, и мама твоя – учитель русского языка (это потом, когда родился еще и мой брат, ей пришлось перекраивать жизнь), и дядя – редактор, «служащий языка», и тетя – библиотекарь московской библиотеки. Тебе объясняют, что значит «старомосковская норма произношения» и что звучит благороднее, если произносить «булошная» и «прачешная». И лучше говорить «дощь», а не «дождь». А что касается звука «р», то мама почти с возмущением (или с более сложными чувствами?) говорит о двоюродной бабушке: «У нее грассирующее „рэ“!..» В нашей семье нет места грассирующему «рэ». Мама рассказывает, как я в двухлетнем возрасте сижу на подоконнике и учусь говорить «дорога»: «Долога… дорёга… дорёга… дорога… дорога!..» Сама научилась – вот молодец какая, гордится мною мама. И читает мне наизусть (когда мы идем куда-нибудь в магазин) текст, написанный белым стихом: «Ты один мне поддержка и опора, мой великий и могучий русский язык!» (сл. И. Тургенева).

И что теперь делать?

«Ты – еврейка!» – какая-то невидимая метка. Какая-то странная, неприятная избранность. Ее нельзя избежать. К ней придется привыкнуть, как-нибудь притереться. Но «гордиться»?..

Первый раз мне довелось «гордиться» этим в конце третьего класса. Нам раздали новые библиотечные формуляры и велели заполнить лицевую страничку:

1. Имя-отчество-фамилия.

2. Дата рождения.

3. Место рождения.

4. Пол.

5. Национальность.

Странно, что в формуляре школьной библиотеки нужно было указывать пол. Видимо, предполагалось, что, выдавая книгу, библиотекарь не смотрит тебе в лицо. Или, может, есть детские книги, которые девочкам читать запрещено.

Что касается требования указать национальность, то за этим наверняка стояли веские государственные соображения. Существуют книги, которые не стоит читать евреям (и не только им: СССР, как известно, был страной многонациональной). А может, планировались какие-нибудь статистические исследования читателей детских библиотек с учетом их национальной принадлежности, хотя статистика и не была в почете…

И вот я смотрю на это слово «национальность» – и еще ничего не знаю про «пятый пункт» в советских анкетах и паспорте. Но понимаю, что мне предстоит испытание. Что сейчас я должна написать: «еврейка!». А может, мне эту строчку просто пропустить? Вряд ли кто-то будет настаивать… Интересно, другие пишут? А что пишет Сережка Гительман? Он при каждом удобном случае кричит: «Пошел на фиг! Я – украинец!» Наверное, он так и пишет: «Я – украинец». А я, значит, тоже боюсь? Точнее, я что, боюсь? А чего я должна бояться? Я ничего не боюсь. У меня папа еврей, и мама еврейка, и дядя еврей, и тетя еврейка, и бабушки-дедушки тоже евреи…

Как в замечательной детской сказке: «Знавал я одну семейку… Там всех звали Буратино…»

Я чуть медлю – совсем чуть-чуть, рука зависает над строчкой – а потом, набрав воздуха, я вывожу своим не слишком красивым, но разборчивым почерком: еврейка.

И Женька Дубровин, которого пересадили ко мне на время классного часа (потому что на задней парте он с кем-то подрался), почему-то сразу лезет на «мою территорию», смотрит в мой формуляр, видит это «еврейка» и заходится просто гомерическим хохотом. Он тычет пальцами в мою сторону и повторяет: «Еврейка! Ой, не могу! Еврейка!» Он от смеха чуть не сваливается под парту. Ну прямо как папа, когда я спросила его: «Я умру?» И тогда я хватаю учебник (видимо, природоведения, потому что он самый объемный) и с размаху опускаю ему на макушку. Гордиться так уж гордиться! Но Женька продолжает смеяться.

Правда, это было еще в третьем классе – почти сразу после того, как я вступила в пионеры Советского Союза. И тогда у меня не было никаких недостатков. А Толик еще не вступил. И заря подросткового возраста еще только обозначалась узенькой красной полоской на жизненном горизонте.

Теперь же все изменилось. Теперь Толик Мозгляков открыл мне значение «ты – еврейка» во всей полноте смысла. Для него это тоже, думаю я, в то время стало познавательным откровением. Его еще не приняли в пионеры, а израильская военщина в очередной раз унизила объединенные силы сирийцев и египтян, вторгшихся… (Зачеркиваю «вторгшихся». Вторгаются только агрессоры.) В общем, эти дружественные нам силы пересекли границу Израиля, потому что Израиль был изначально плохой. А злобные сионисты, не желая это признать, через несколько дней вытеснили всех хороших друзей за Суэцкий канал, да еще и отрезали от снабжения. Телепрограмма «Время» исходила обличительными речами. И на советских евреев падала тень злодеяний их сионистских собратьев.

Но мне-то мама по будним дням не разрешала смотреть телевизор! Я-то не знала, за что я в ответе. Мне и в голову не приходило, откуда Толик черпает вдохновение.

А он чувствовал себя конкистадором, впервые ступившим на землю нового континента. (Или на Землю обетованную.) Перед его восхищенным взглядом расстилалась огромная неосвоенная территория. А туземцы при их нехилом уровне цивилизации в целом оказались совершенно беспомощными перед порохом.

Нет, Толик не задирал меня, как Гительмана (чтобы тот его отпихнул и заорал: «Не лезь! Я – украинец! Ясно?»). И не засовывал мне грязные промокашки за шиворот, как Рите Калюжной, у которой на голове была шапка густых кудрявых волос, прямо как у Анджелы Дэвис (американской коммунистки, которую в городе Желтого дьявола (сл. М. Горького), а точнее в Нью-Йорке, посадили в тюрьму, и мы все тут боролись за ее освобождение). Он не вращал головой, изображая мучительную гримасу, как у заики Сережи Вакулова, и не скидывал с первой парты аккуратную стопку учебников (имя владельца здесь не имело значения).

Толику были присущи природный психологизм и стремление к творчеству. Для каждой жертвы он подбирал особый инструмент, обеспечивающий эффект совершенной невыносимости. Со мной он выстраивал «межнациональные» отношения на основе литературного творчества. На переменах, в столовой, в актовом зале (в актовом зале все сидели рядами, и это было самым ужасным местом), перед дверями физкультурного зала Толик вдруг оказывался рядом или, что хуже, сзади (и всегда не один), и представление начиналось…

Из всего исполняемого я запомнила только про «жо… желтые ботинки» и «если в кране нет воды, значит, выпили жиды». «Жо…» било меня по голове, где на полочках аккуратно были разложены «дощь», «булошная» и «ты один мне поддержка и опора, великий русский язык». А второе, с жидами в главной роли, было аналогом «удара в живот» (слово «жиды» удивительно физиологично). И надо было слышать, как Толик это исполнял: как менял темп от начала к кульминации, как перед «главным словом» делал выразительную паузу. И я не могла повернуться к нему и сказать: «Анатолий, эта песня – пародия. Владимир Высоцкий спел ее от имени малоприятного персонажа. Он не предполагал, что песня потом будет использоваться таким образом. Вы смещаете смыслы!» Не могла я сказать ничего такого. Я услышу имя Высоцкого только через четыре года. Что касается Толика, то он был уверен, что смешные стишки про жидов, которые выпили воду из крана, сочинили специально для нас с ним, для тех ситуаций, которые Толик так артистично создавал.

Но самым главным «орудием производства» в Толиковом деле оказалась моя фамилия.

* * *

Правда, тут Толик оказывался солидарен почти со всеми предметниками, которые появлялись в моей школьной жизни.

Шестой класс. Входит учитель географии.

– Вам предстоит изучать географию. Для начала давайте знакомиться. Меня зовут… А теперь… – открывает классный журнал:

– Агапов!

– Я.

– Аканихин!

– Я.

– А… Араштам!

Все присутствующие помирают от хохота.

Седьмой класс. Входит учитель физики.

– Здравствуйте. Садитесь. У вас начинается физика, – открывает классный журнал:

– Агапов!

– Я.

– Аканихин!

– Я.

– А… А… (Класс уже знает, что будет дальше. Все замерли в предвкушении.) А… Арашрам!

Все присутствующие помирают от хохота.

Восьмой класс. Входит учитель химии.

Открывает классный журнал.

– Агапов!

– Я.

– Аканихин!

– Я.

– А-а-а… (Все уже приняли низкий старт – растянули губы в улыбке.) – Ааа… Ааа… Арумиштам!

Все валятся под парты.

Я не помню, чтобы кто-то из новых предметников повторил уже раз звучавшую вариацию. А ведь надо учитывать текучку кадров. Учитель истории у нас сменился дважды. А учителя физики вообще менялись каждый год. К восьмому классу я уже научилась действовать с опережением. Как только предметник, уставившись в список и шевеля губами, зависал над моей фамилией, я поднималась с места и говорила:

– Я.

Он отрывал глаза от журнала, и я вежливо уточняла:

– Это я. Аромштам.

Но учительские «модификации» не шли ни в какое сравнение с тем, что придумал Толик.

В отличие от предметников, сдерживаемых формальными очертаниями букв, Толик позволил себе абсолютную языковую свободу и переделал «Аромштам» в «Аромштаны́».

Это было страшно обидно. Это просто лишало воздуха. И в этот момент я почти всегда с ужасом думала о «штанах» – но вовсе не о «хороших», не о тренировочных. Те штаны, образ которых вырастал из Толикова обзывательства, ассоциировались у меня с противным словом «трико». Не с тем изящным «трико», в котором в спектакле «Три толстяка» на сцене детского театра ходил по проволоке гимнаст Тибул. А со штанами мешковатого вида, которые я носила вместе с чулками. Были периоды, когда мама решала, что чулки носить экономнее, чем колготки (или колготки по каким-то причинам купить не удавалось). И тогда я носила чулки – но уже не с детским лифчиком, а с не менее отвратительным приспособлением под названием «пояс». В отличие от лифчика у пояса было четыре резинки – две спереди и две сзади, по паре резинок на каждый чулок. Но «простые» чулки (а капроновые чулки, вечно пускавшие «стрелки», мама считала «выброшенными деньгами») все равно морщинились на ноге, и все равно часть бедра, под платьем, оставалась открытой. Чтобы «не торчало голое тело», приходилось носить трико. Эти трико вызывали у меня отвращение. И у Толика, видимо, тоже. (Неужели он знает о том, что я ношу?)

* * *

…Нет, все равно я должна Толика благодарить – от всего сердца (или как там можно еще?). Ведь мало того что он объяснил мне, что значит быть еврейкой, он еще и стоял у истоков моих первых «литературных опытов»!

Когда после перемены (или после уроков пения, или после сдвоенной физкультуры) я вползала в класс, совершенно измотанная (выслушивать про жидов даже 15 минут – утомительное занятие), оглушенная своей «избранностью» и своим одиночеством (травля сродни болезни, ее ни с кем не разделишь), когда я понимала, что вот, сейчас будет урок, а я собираюсь плакать и как же теперь спасаться? – я вырывала листок из тетрадки и писала… письмо.

Проникновенное письмо Толику.

«Вот ты сегодня сказал то-то и то-то. Ты ведь опять издевался. Ты даже не понимаешь, что творится в моей душе. А у меня в душе все рвется и кровоточит…»

Я не могу воспроизвести слово в слово, что и как я писала. Но там точно было «у меня в душе все рвется и кровоточит». А что? Пятый класс, «Джен Эйр», Гюго…

Я писала быстро и жадно, что называется, «изливала душу»: «Ты даже не понимаешь, что творится в моей душе…» И по мере того, как листочек покрывался словами, мне становилось все легче дышать, мир вокруг обретал равновесие, а Толик и то, что с ним связано, – «жо…», «жиды», «Израи́ль» – отодвигалось куда-то, оставалось в другом измерении.

«Ты один мне поддержка и опора, мой великий и могучий русский язык…»

* * *

Мою бабушку, мамину маму, звали Анна Михайловна. Но когда она умерла, оказалось, что по документам ее зовут Ханна Менделевна. Мою вторую бабушку, папину маму, звали Вера. Так мне про нее и рассказывали: «Бабушка Вера была удивительным человеком». А потом оказалось, что ее звали Вихна. Моя мама упорно называла себя Маргаритой Семеновной. Но она была Соломоновна. А мой папа Семен в свидетельстве о рождении был записан как Шолом.

Я знаю, конечно, что люди пытаются адаптироваться к языку, в котором живут. Но тут они не адаптировались. Вихна звучит не сложнее, чем Вера. И Анна не так уж сильно отличается от Ханны. Я теперь думаю, что бабушкам хотелось спрятаться: не стоит лишний раз раздражать окружающих. Ведь окружающим достаточно грассирующего «рэ», чтобы насторожиться: а вдруг у тебя есть родственники за границей?

Да и следователю удобнее называть допрашиваемого русским именем…

Хотя тут, я думаю, бабушки ошибались. Следователи, мне кажется, должны были с удовольствием называть их еврейскими именами:

– Вы ведь поняли, Ханна Менделевна, что ваш муж – враг народа? Вы понимаете, что это значит для вас? Кстати, у вас ведь есть дочь? Сколько лет вашей дочери? Она 1933 года рождения? У нее уже есть какие-то навыки самообслуживания?.. А почему вы назвали ее Маргаритой? Это же против «ваших» традиций… Вы нерелигиозны? У вас схватки случились, когда вы были в театре? Опера «Фауст»? А оперу эту вы, Ханна Меделевна Лейбер, слушали вместе с мужем? Я хочу вам напомнить: ваш муж признан врагом народа…

Они пытались как-то спрятаться – хотя бы за русским именем.

Ни одного словечка на идише не слышала я от бабушки. А было бы интересно! Это же был язык ее детства и юности. Кто-то ведь дал ей имя Ханна… Ханна Менделевна Лейбер…

Правда, папа время от времени снимал с гвоздика домру и пел: «Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка…» Очень красиво звучало.

(«Тум» – это ж, наверное, «пой»?..)

Наивные бабушки с их наивными усилиями. Бабушек выдавали глаза и фамилии.

И меня выдавала фамилия – всем предметникам без разбору и Толику Мозглякову.

А потом оказалось, что я – как подпоручик Киже. Не потому, что Киже был евреем. Подпоручика вообще не было. На этом и строится повествование: жил-был подпоручик Киже, которого не было. Был фантом. Чиновничья описка. В этом мы с ним похожи. Мою фамилию, как и фамилию тыняновского персонажа, произвел на свет русский чиновник (или чиновница) в 1935 году, в отделении ЗАГСа города Невель Псковской области (в свой родной Невель бабушка отправилась рожать папу). Там все и произошло: следом за папой там появилась наша фамилия.

Фамилия дедушки, папиного папы, была АроНштам. И при всей очевидной «еврейскости» и сложнопроизносимости объяснить ее смысл не составляло труда. У пророка Моисея был брат Арон (Аарон, если быть точным). Моисей был косноязычный, и Арон был при нем толкователем. «Штам» на немецком (и на идише) означает «ствол», «род». Аронштам – это потомок рода Арона.

Но работник советского ЗАГСа, конечно, не вдавался в такие тонкости. И хотя к 1935 году в нашей стране почти полностью ликвидировали безграмотность, служащий, составлявший акт о рождении папы, не сумел правильно записать фамилию отца ребенка и, обмакнув перьевую ручку в чернильницу-непроливайку, неожиданно породил совершенный неологизм: АроМштам. Эта фамилия была вписана в папино свидетельство о рождении. Бабушка не стала спорить…

Еще б она спорила, Вихна, в 1935 году!

И я следом за папой стала АроМштам.

* * *

Если бы Толик сумел удержаться в рамках русского языка и не пошел дальше обзывательств, во мне, возможно, развилось бы что-то вроде писательского таланта. Может, меня бы даже заметили в журнале «Костер» или «Юность» и напечатали мои «Письма русской еврейки, москвички подросткового возраста, к однокласснику Толику».

«Русскую еврейку» придумала не я. Татьяне Петровне однажды понадобилось что-то вписать в мое «Личное дело». И она стала вытаскивать его из пачки других личных дел. Пачка была объемная, Татьяна Петровна вытягивала дело медленно, осторожно – и строчки появлялись одна за другой, постепенно: первый пункт, второй, третий… И вот наступает очередь пятого пункта. Татьяна Петровна тянет – а я вижу нечто странное: появляется слово «русская». Меня будто ударили током – русская? не может быть!.. – и заливает волной невозможного счастья. Кто-то хороший, большой сжалился надо мною и убрал эту жуткую метку. Я – русская, как все другие! Я даже не украинка, как какой-нибудь Гительман… Но следом за словом «русская» показалось слово «еврейка». И дух мой, который за это короткое время успел воспарить к потолку, съежился, сжался и как побитый втянулся обратно в тело. Куда-то в низ живота…

Но Толик не дал развиться моему писательскому дарованию. Наступила весна – время новых пробуждающихся к жизни сил. Мама у нас в квартире установила усиленный режим проветривания. И если я время от времени попадала домой через форточку, то мог ли Толик устоять перед соблазном воспользоваться тем, что у нас открыто окно?

Нет, он не стал залезать к нам в квартиру. Он стал закидывать через окно разнообразные «интересные штучки». В частности, игральные карты с порнографическими фотографиями. (И где он их раздобыл?) Я сначала не поняла… Мы с Олей Сениной только-только открыли для себя Пушкинский музей. Мы только-только успели адаптироваться к Давиду… В Итальянском дворике их было несколько и все «ничего не скрывали». Если ты хочешь считаться человеком интеллигентным (а мы почему-то хотели считаться, в этом было что-то достойное), то требовалось смотреть и восхищаться. Я поняла, что если смотреть статуе в лицо, то у меня «все получится»…

В общем, я настолько не поняла ни про эту игральную карту, ни про женщину в странной позе, что даже не написала Толику очередное письмо о том, как рвется моя душа. Просто выбросила эту «плохую» картинку.

Толик как-то узнал (почувствовал!), что его цель не достигнута. И в следующий раз он забросил к нам в окно что-то «пламенное» – в буквальном смысле слова.

А тут как раз пришла мама… А вечером зашел папа, который к этому времени уже переехал жить в школу…

…Что вообще здесь происходит?!

Я сначала ничего не хотела рассказывать. Что сказать? «Это сделал Толик»? «Он вообще меня дразнит»? Насколько это серьезно – «дразнит»?

(Хотя еще есть слово «задразнить» – глагол совершенного вида. Это значит, что действие достигло результата. Как в случае с русалками: они могут «защекотать насмерть».)

Но мама была встревожена не на шутку: если к нам будут швырять зажигалки, может случиться пожар. Но нельзя весной и летом держать окна закрытыми! Комнату нужно проветривать.

Так что там в школе?

Толик?

«Жиды»?..

Не понимаю, как папа узнал адрес Толика.

Но он тут же туда отправился. И – вот ведь совпадение! – у Толика все были дома. Я напомню: его отец был водителем грузовика и выше папы на целую голову. Но мой папа, хотя и совсем невысокого роста, был человеком решительным и физически сильным. (До института папа закончил книготорговый техникум. Его первым местом работы был книжный магазин. Там он все время носил тяжеленные стопки книг. На спор мог снести пять пудов (на спине) – и очень этим гордился.)

А еще папа «легко заводился». По самым разным поводам. А слово «жид», так то сразу ввергало его в особое состояние (в «измененное состояние сознания», как сказали бы в восьмидесятых). Я легко представляю, как внутри у папы все бурлит, клокочет и пенится и как вулкан его чувств взрывается сокрушительной аллитерацией с твердым раскатистым «р»:

– Грренада! Дррружба наррродов! Горррдись! Аррромштам!

(«Гренада, Гренада, Гренада моя». Муз. В. Берковского, сл. М. Светлова)

Сейчас, глядя на все это из своего «прекрасного далёка, не будь ко мне жестоко» (муз. Е. Крылатова, сл. Ю. Энтина), я думаю: папа, типичный представитель интеллигентской прослойки (в отличие от рабочего класса, советских интеллигентов относили к прослойке; что именно они прослаивали, я не решусь уточнять), мог же он использовать встречу с Толиковым отцом, кроме прочего, и в просветительских целях? Продолжая, так сказать, «народнические» традиции?

К примеру, папа мог бы сказать: «Товарищ имя-отчество Толикова отца! Чтобы воспитывать сына правильно – как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, – хорошо бы вам знать, что партия осознала ошибки, сделанные в национальной политике. Калмыкам, в 1943 году высланным за Урал, в „Сибирь, Сибирь, благословенный русский край, русский край“ (муз. Н. Крюкова, сл. Е. Долматовского), еще в 1956-м разрешили вернуться на родину».

С чего начинается Ро-о-одина?..

С хороших и верных това-а-арищей…

(Муз. В. Баснера, сл. М. Матусовского)

Ингуши и чеченцы (через двадцать без малого лет) теперь тоже могут вернуться на родину своих предков, туда, откуда их вывезли в то же время, что и калмыков, – в вагонах для скота. (Операция «Чечевица». Дата проведения – 23 февраля, день рождения Красной армии.) А евреев так даже не вывезли! Вагоны-то для перевозки скота уже были приготовлены. В Сибири («благословенный русский край, русский край» (муз. Н. Крюкова, сл. Е. Долматовского) под новое гетто уже подыскали место – город Биробиджан и окрестности (там, видимо, обнаружились потомки ссыльных народников «еврейского происхождения»). В ожидании депортации заготовили вывески на идише. Однако Отец народов, не дождавшись желанного часа, вдруг взял и умер. Так что евреев даже не пришлось возвращать!

Эта ценная информация, товарищ имя-отчество отца Толика, должна открыть вам глаза на новую ситуацию и отучить ребенка петь антисемитские песни…

Но, боюсь, папа не знал про чеченцев с калмыками. Про балкар и корейцев. И про то, как якутов осенью 1942 года с юга Якутии переселили на берег Северного Ледовитого океана: мол, идет война! Пусть приносят пользу и ловят рыбу во имя победы…

Да, почему-то я думаю, что папа об этом не знал. И сейчас-то об этом «не очень знают». А тогда… Якутия далеко (если смотреть из Москвы, а не из Биробиджана). А у нас «широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек» (муз. И. Дунаевского, сл. В. Лебедева-Кумача). И еще в ней так много «разных уголков» (я люблю это крылатое выражение: «в разных уголках нашей огромной страны»).

Я думаю, папа сказал Толикову отцу:

– Еще одна подобная выходка вашего сына, и вам придется в парткоме, а потом и в прокуратуре объяснять, кто внушает ребенку фашистскую идеологию. Надеюсь, вы меня поняли?

Мой папа был директором школы и не первый раз разговаривал с родителями учащихся. Мой папа был членом партии и знал силу парткома. И он был твердо уверен: в стране, победившей фашизм, антисемитским выходкам пора положить конец. Тот, кто травит евреев, от фашистов не отличается. И в парткоме (теперь, после ХХ съезда) тоже придерживаются таких взглядов.

Конечно, если бы дело действительно дошло до парткома, отец Толика мог бы сослаться на ежевечернюю программу «Время» и напомнить о сионистских происках израильской военщины… Но ему, скорее всего, не понравилась сама идея публичного объяснения – из-за какого-то болвана Толика. Да и трудно предположить, что ждать от этих жидов…

* * *

Уже на следующий день Толик перестал меня замечать. Это было… удивительно и прекрасно! Я обнаружила, что у меня дыхание ровное. И, оказывается, я умею сочувствовать – тому, кого он мучит. Потому что сочувствовать жертвам, находясь в ряду жертв, слишком сложно. Ты так устаешь от внимания своих мучителей, что, когда их внимание вдруг смещается на кого-то другого, ты испытываешь отвратительную радость. Да еще и пытаешься себя убедить, что гадские одноклассники могут быть в чем-то правы! Солидарность жертв достигается очень сложно, думаю я теперь.

А тогда я об этом не думала.

В двенадцать лет существует много других забот.

Взять хотя бы «шарообразные» сатиновые трусы, те, что девочки непременно должны были надевать на физкультуру. По степени отвратительности они были вполне соотносимы с «трико», но избежать их, в отличие от последних, никакой возможности не было. Кроме того, они предназначались для всеобщего обозрения. Физкультурная форма – короткая, «белый верх, темный низ» – это же настоящее испытание!

Что-то вроде этих трусов, только в качестве верхней одежды, носил мальчик-паж в фильме «Золушка». Но почему в одиннадцать лет (а потом и в двенадцать, в тринадцать) ты должна быть «как паж»? Ведь в природе уже существуют тренировочные костюмы. Но учительница физкультуры (а еще хуже – учитель) хладнокровно, целенаправленно, от урока к уроку, подвергает тебя этому унижению – выходить в круглых трусах на всеобщее обозрение. А у них – три резинки. Две из которых, вокруг отверстий для ног, хищно впиваются в кожу, видимо, чтобы напоминать тебе про твои «короткие толстые ножки» (по выражению мамы), а если без уменьшительных и ласкательных суффиксов – про твои обидно толстые ляжки.

А теперь в довершение ко всему ты еще каждый месяц как минимум два урока должна сидеть на скамейке с другими «освобожденными» или с теми, чья мама не вовремя выстирала футболку или не купила физкультурные тапочки. На время урока нельзя уйти в школьную библиотеку. Нельзя отсидеться в столовке. Нельзя просто не прийти. Нет, надо сидеть на специальной, считай, позорной скамье. (Кто не способен вести полноценную физкультурную жизнь, тот, безусловно, позорник). Перед началом урока учительница с журналом наперевес подходит к сидящим и спрашивает, не скрывая брезгливости:

– Так! Ты! Почему сидим?

И каждый что-то лепечет и сует свою справку или, сдаваясь сразу, соглашается на «прогул». А когда настает твоя очередь, ты вообще не знаешь, что и как говорить. У тебя в буквальном смысле язык заплетается:

– Я… Мне нельзя… Мне сегодня нельзя… Сегодня, раз в месяц… нельзя…

Ты понимаешь: все слышат. И видят. И кто-то преисполнен злорадного «понимания». Кто-то хихикает от возбуждения. Только Наташка Кулькова почти возмущена:

– Что – и ТЫ, Аромштам?!

Наташка Кулькова – странное существо. У нее есть брат-близнец. И это каким-то образом открывает ей вход в мальчишеское сообщество, потому что она и брат практически неразделимы. Они везде только вдвоем. Но иногда это преимущество не приносит ей радости: потому что «своя» не значит, что кто-то в тебя влюбился. Что тебя предпочли, выделили «из ряда» по другим, женским признакам.

А то, что вдруг «начинается»… Это что же (мама моя!) – женский признак? Получается, я ее опередила? Как во время забега на стометровку. Мне как почти отличнице и «первой пионерке» полагалось бежать если не сзади всех, то уж, конечно, не впереди Кульковой, раз у нее брат-близнец, шиповки и любимый урок – физкультура. А я ее обогнала. И вот теперь я опять сделала что-то такое, что нарушает негласную иерархию. У меня уже «началось». (А у нее, значит, «нет»?)

И я чувствую: да, конечно, кто-то хихикает. Многие понимают, почему я сижу на скамейке во время физкультуры. И почему физкультурница почти сразу делает вид, что меня вообще здесь нет, ей важнее размазать тех, кто забыл физкультурную форму.

Но в этой моей униженности есть и нечто странное, нечто такое, что является предметом тайной зависти. Это чем-то сродни вступлению в пионеры. Там тебе на шею повязывают красный галстук. А здесь на тебя как будто бы надевают красную шапочку. Пусть невидимую, но ощутимую…

* * *

…Вот я сижу на скамейке физкультурного зала и смотрю, как по залу мечутся Толик и другие мои одноклассники. Другие члены пионерской организации. Они мечутся и толкаются, осваивая баскетбол… Я не люблю баскетбол, потому что там надо толкаться. Но самое неприятное – когда набирают команды. Учительница назначает двух капитанов – двух лучших. А капитаны по очереди называют чье-нибудь имя. Чем раньше тебя называют, тем выше тебе цена. Это как при приеме в пионерскую организацию. Или как на невольничьем рынке (мы как раз проходим по истории рабовладение) – здесь ведь тоже важны «физические качества»… Наконец на скамейке остаются четверо или трое. Эти «остатки», с точки зрения капитанов и уже ими избранных, никуда не годятся. И два раза в неделю во время урока физкультуры они с неизбежностью переживают собственное ничтожество.

Но им все равно придется «осваивать» баскетбол, несмотря на кривую гримасу капитана команды.

И они делают вид, что играют…

А еще я вдруг понимаю…

9

…Я знаю, чем нужно гордиться: Гитлер уничтожал евреев!

До сих пор мама мне иногда говорила как бы в утешение: «Ты знаешь, Мариночка, Райкин – еврей. И Плисецкая тоже еврейка». Но это не помогало. Райкин с Плисецкой были великими, но они стали великими словно бы вопреки, словно они превозмогли этот свой недостаток – еврейство…

А вот то, что Гитлер уничтожал евреев – это совсем другое.

Фашисты, по словам мамы, первым делом расстреливали евреев и коммунистов. Захватят город или деревню, сгонят всех жителей в одно место и приказывают: евреи и коммунисты, шаг вперед! И тут же их расстреливали.

Гитлер – чудовище, абсолютное зло. Это ясно любому, даже Толикову отцу.

Гитлер уничтожал евреев, потому что он их ненавидел. Если бы я родилась до войны или во время войны, Гитлер бы наверняка и меня ненавидел. А если тебя ненавидит Гитлер, если он ТАК тебя ненавидит, это наверняка что-то значит?..

Но Советская армия разгромила врага. Мы живем в стране, победившей фашизм. Эта победа полита кровью наших отцов и дедов.

Мой папа, правда, тогда был маленьким и жил со своей мамой в эвакуации. Зато на войне погиб дедушка, папин папа.

Он пал смертью храбрых в 1943 году, в боях на Курско-Орловской дуге. Бабушке Вере пришла похоронка. Дедушку похоронили в братской могиле в селе Моховое, под городом Орел.

И каждый раз, когда мы приходили на Красную площадь, мы потом обязательно шли смотреть на Вечный огонь. Этот огонь был святой. Он горел в честь Неизвестного солдата. И папа всегда говорил, что и в честь дедушки тоже. В честь всех тех, кто похоронен в братских могилах. Нужно было стоять и смотреть на огонь.

Почему? Огонь – это как душа?..

Я стояла и смотрела. Я замирала, как те солдаты у Мавзолея…

Но Вечный огонь, на который нужно было смотреть, почему-то разочаровывал. В нем как будто не было природной силы, которая обычно чувствуется в огне. Когда горит костер, например. Когда горят дрова в печке. Может быть, потому что Вечный огонь не просит есть?

Но тогда я, конечно, так не рассуждала. Я вообще никому бы ни за что не призналась, что у меня возникают «неправильные» чувства по отношению к Вечному огню. Не признаваться в неправильных чувствах – очень важное правило, позволяющее другим считать тебя хорошим. Это я поняла довольно рано, лет в семь.

Кроме того, папа так говорил: «А сейчас мы пойдем к Вечному огню!» – что у меня екало в животе. Слова были сильней огня…

Огонь. Пламенеть. Огонь в крови. Огонь и кровь – родственные стихии.

«„Что сделаю я для людей?“ – крикнул Данко. И тут он разорвал себе руками грудь и вырвал из груди свое сердце. Оно вспыхнуло в темноте. И люди, видя этот огонь…»

Мама очень любила «Старуху Изергиль» Горького и читала мне ее вслух.

Я тоже ее любила.

«Что сделаю я для людей?.. … …»

* * *

Мой дедушка, папин папа, был убит в бою на Курско-Орловской дуге, и его похоронили в братской могиле.

Но разве он был «неизвестным»? Только в том смысле, что прах погибших смешался в общей могиле. Это и значит «братская»: могила, где смешан прах братьев по смерти.

«В именном списке безвозвратных потерь начальствующего и рядового состава 73-й стрелковой дивизии за период с 8 июля по 17 июля 1943 года под записью № 13 значится имя Вашего деда – Аронштам Израил Шоломович…»

Не было сил и времени рыть могилы для каждого. Не только на Курской дуге, но и под Сталинградом, и под Москвой, и под Ленинградом – везде, где во время боев гибло очень много людей.

Правда, дедушку звали не так, не Израил. У него было двойное имя – Израиль-Иосиф. Наверное, слишком длинное. И поэтому – только поэтому – его имя решили не выбивать на стеле, установленной в память о безвозвратных потерях начальствующего и рядового состава под селом Моховое.

«Некоторые воины, которые также значатся в данном списке, занесены на плиты на воинском захоронении в с. Моховое. Но имени Вашего деда там нет…»

А может, первое дедушкино имя, Израил (даже без мягкого знака), звучало не очень прилично, особенно во времена, когда израильская военщина… ну и так далее. Я понимаю…

Главное – понимать.

А о втором имени в начальствующем составе, видимо, не знали. А то бы, конечно… Я рада, что о Сталине чаще всего говорят просто «Сталин».

Письмо о дедушке и «безвозвратных потерях» пришло в начале 2017 года от Кустова Алексея Владимировича, начальника управления делами администрации Покровского района Орловской области. Я думаю, он хороший человек. Он попросил сообщить дату рождения дедушки. И пообещал, что «к 9 мая 2017 года имя Вашего деда будет увековечено на данном воинском захоронении».

Я ему благодарна.

* * *

– Мам, а дедушка воевал?

Дедушка, мамин папа, к этому времени уже умер. С его смерти прошло три года, а то и больше.

И почему я спросила?..

Это все из-за праздника, из-за 9 Мая. 9 мая 1945 года прекратила свое существование гитлеровская Германия, монстр ХХ века. Кончилось все ужасное, что только можно придумать, все, что было синонимом бесчеловечности. И вот, спустя двадцать лет, в 1965 году, правительство нашей страны решило: пусть каждый год 9 мая все снова радуются этой дате. Ведь тогда кончилось все ужасное.

Хорошо, что к этому времени я уже родилась!

9 мая вечером всегда был салют.

По улицам шли пожилые люди в орденах и медалях. Медали и ордена – это «метки» их подвигов. У некоторых стариков вся грудь была в орденах.

Мама тихо мне говорила:

– Смотри, это ветераны.

Я широко раскрывала глаза. Я взгляд не могла оторвать от стариков в орденах.

А где-то они собирались группками, обнимались и целовались.

– Это однополчане, – объясняла мне мама. – Они вместе воевали.

И вот в какой-то момент у меня в мозгу щелкнуло:

– Мам, а дедушка воевал?

– Дедушка? Да, воевал.

Дедушка воевал? Правда? Почему же я об этом не знала? А если он воевал, то где же его медали? Была у него какая-нибудь медаль? И почему же тогда дедушка никогда ничего не рассказывал? То есть… почему мне никто ничего не рассказывал? Но хотя бы есть дедушкины письма с фронта? Такие, сложенные треугольничком? На фронте конвертов не было. Была «полевая почта». Кое-кто из детей накануне 9 Мая приносит такие треугольнички в школу и отдает на хранение (или даже вообще дарит) в школьный музей боевой славы. (А я бы отдала письма с фронта в музей?..) Фронтовые письма лежат под стеклом рядом с касками и гильзами от патронов. Прошло тридцать лет, а в земле все еще обнаруживаются следы давно прошедшей войны. В музее есть фотографии: чей-нибудь папа или дедушка в военной форме. Или стоят три улыбающихся солдата, положив друг другу руки на плечи…

– Дедушку ранили под Москвой. Он был сильно контужен.

Контузия – это что? Я слышала слово «контуженный». Есть два слова, которые в пионерском лагере используют как ругательства: «контуженный» и «дистрофик». Контуженный – это значит, что «у тебя не все дома». Ты вроде как ненормальный. А «дистрофик» – тощий, слабак. Его пальцем ткнешь – он завалится.

– Это из-за контузии его потом посадили в тюрьму для инвалидов…

* * *

Выписала из словаря:

«Контузия – особый вид общего поражения организма… Последствия разнообразны: …от временной утраты слуха, зрения, речи с последующим частичным или полным их восстановлением, до тяжелых нарушений психической деятельности…»

«Дистрофия алиментарная (голодная болезнь) – недостаточное питание организма и его необратимое истощение вследствие длительного недоедания. После Великой Отечественной войны у болезни появилось второе, неофициальное название – „ленинградская болезнь“.

* * *

«Пал» – совсем не то же, что «умер».

В слове «пал» есть что-то бессмертное.

У нас во дворе мальчишки часто играли в войну. Они носились по газонам с деревянными автоматами. Чаще всего автоматы сколачивали из реек от продуктовых ящиков. Но если удавалось раздобыть какую-нибудь «красивую» толстенькую дощечку, то автомат получался «зэканский», «здоровский», прямо как настоящий. Мальчишки бегали и «строчили» – изображали звуками, как автомат стреляет. С помощью письменной речи это не передать: «тра-та-та»? «трр-рр»? «дррр»? «тудудудуду»? Смешно! Это была сложнейшая какофония, вполне сравнимая со спецэффектами, которые создаются сегодня при помощи компьютерных технологий. В этом и заключалась игра – бежать и вот так «строчить». Иногда мальчишки пытались делиться на «армии», на «фашистов» и «наших». Но ищи дурака, который согласится на роль фашиста! Поэтому каждый считал, что именно он не фашист, а «наш». А другой непременно фашист. И они целились во «врага», «строчили» из автомата и кричали друг другу: «Убит!»

Это ничего не значило. Ты мог и дальше бегать. Мало ли что там кричат! Но иногда кто-то вдруг замирал на месте – и падал. Падать тоже было искусством. Тут у каждого был свой «стиль». Кто-то заваливался медленно, вскидывая руки, как во время замедленной съемки. Кто-то падал быстро и резко – «как подкошенный». Но это всегда было очень похоже на то, как показывали в кино.

Упавший какое-то время неподвижно лежал на земле. Эта «временная смерть» была частью игры, частью роли солдата. И она давала играющему передохнуть. Потому что трудно так бегать и все время строчить. А потом мальчишка вскакивал – и снова бежал и строчил. И тоже как в кино: там все время бежали и падали, падали и бежали.

Мы все время смотрели фильмы про Великую Отечественную войну – по телевизору и в пионерском лагере. Мы их обожали. Эти фильмы захватывали. Они были о великом: враги, опасности, подвиги…

Мне особенно нравились партизаны. Партизаны или разведчики. Партизаны носили такие здоровские полушубки, валенки и ушанки. (Мне бы тоже хотелось носить такой полушубок.) И жили в землянках – в таких уютных подземных избушках, где «бьется в тесной печурке огонь» (муз. К. Листова, сл. А. Суркова). (Мне бы очень хотелось немного пожить в землянке.) Какой-нибудь партизан непременно играл на гармошке. Самый веселый, друг главного героя. Время от времени из ближайшей деревни к партизанам приходила красавица и приносила парное молоко. Она была такая красивая, что на нее с восторгом смотрели даже фашисты. А на самом деле она была связной. (Я бы тоже хотела быть, как эта красавица.) Партизанская жизнь в лесу, с шутками и прибаутками, с залихватскими плясками у костра прерывалась необходимостью выполнять боевые задания. То нужно было взять «языка» (важного глупого немецкого офицера), то взорвать какой-нибудь мост и пустить под откос вражеский эшелон. Во время этих заданий партизаны могли погибнуть. Веселый гармонист, как правило, погибал. И у зрителей щипало глаза от слез. Но главный герой обычно доживал до победы.

А если он погибал, его смерть была «НЕНАПРАСНОЙ». Его смерть была героической. А его подвиг был больше него самого.

Как памятник больше реального человека.

На войне погибали не только взрослые. На войне погибали и дети – их смерть тоже была героической. Так погибли Марат Казей, Леня Голиков, Валя Котик… Была целая серия книжечек «Пионеры-герои». Их приносила на классный час школьная библиотекарша, раскладывала у доски и говорила, что эти книжечки непременно надо читать:

– Кто прочел, поднимите руку!

Было стыдно, если ты не прочел.

В каждой книжечке был рассказ об одном пионере-герое. До войны пионер-герой мог и не выделяться среди других детей – жил обычной жизнью советского ребенка, ходил в школу, носил красный галстук, мечтал стать трактористом (сталеваром, шахтером, летчиком). Но началась война. Кончилось мирное детство. И пионер оказывался среди врагов. Он ненавидел фашистов, и ему было за что. Он совершал какой-нибудь подвиг – и потом погибал.

Пионер – война – подвиг – смерть.

Мы – дети страны героев.

– Пионеры, к борьбе за дело Коммунистической партии будьте готовы!

– Всегда готовы!

Будьте готовы в любой момент умереть – как только потребует Родина. Будьте готовы принести себя в жертву – сразу, безоговорочно.

Это же нельзя понимать иначе?

На конкурсе чтецов я читала отрывок из поэмы Маргариты Алигер «Зоя» (и потом читала его много раз – в честь 30-летия битвы под Москвой, в честь Дня Победы, по случаю дня начала войны):

…Босиком, в одной рубашке рваной

Зою выгоняли на мороз.

И своей летающей походкой

Шла она под окриком врага.

Тень ее, очерченная четко,

Падала на лунные снега…

Я до сих пор помню этот отрывок. И до сих пор у меня подкатывает ком к горлу…

Только… это ж безумно красиво!

В рубашке (рубашка, без сомнения, белая)… летающей походкой… лунные снега… тень…

Темная тень на белых снегах. Вокруг девушки (она не идет – летит) – ореол лунного света.

Тут не полуголый, дрожащий, задыхающийся от боли и холода человек, которого гоняют туда-сюда по снегу, а ноги у него красные и воспаленные и пальцы скрючены…Это описание взлета, «переход за черту», в бессмертие. Ввысь!..

Пионерский лагерь, в который я ездила всю свою детскую жизнь, носил имя Зои Космодемьянской. На одной из аллей стоял памятник Зое: белая девушка («босиком, в одной рубашке») с короткой стрижкой, с гордо поднятой головой, пальцы сжаты в кулаки, руки чуть отведены назад. Воплощение мужества и величия.

Иногда я оказывалась у памятника одна. Меня никто не видел. Я пыталась встать, как она. Мне казалось, что если я правильно встану, то открою важный секрет: узнаю, могу ли я ею стать.

* * *

Легко представить, что было бы, если бы меня увидели.

Однажды я в возрасте шести лет расхаживала вдоль дома в ожидании мамы. Была такая весна!

А я ходила перед подъездом и представляла, как я – принцесса. Почему-то принцесс в моем детстве всегда рисовали с фатой на голове. Это было что-то вроде закрепленного предназначения: если принцесса – значит, выходит замуж. «Выйти замуж» – логичный конец в истории про принцессу. Больше ничего интересного в ее жизни уже не случится. И сама она нам больше не интересна. Такое воплощение сказочных «народных» представлений о месте и роли женщины.

Но я тогда относилась к этому некритично и была «как принцесса». И проговаривала все, что со мною-принцессой происходит. Не вслух, а про себя. Но, видимо, воображению стало тесно «внутри», и оно прорвалось наружу: поэтому я изображала жестами, какое пышное платье надето на принцессе и как фата легким облаком окутывает мою «очаровательную головку»…

Соседка потом утверждала, что почти столкнулась со мной. И что же? Я – ноль внимания! Хожу, шевелю губами, размахиваю руками. Другая – нормальная – девочка (тут соседка сделала паузу)! непременно сказала бы: «Здрасьте!»

Пусть мама не думает, что соседка лезет не в свое дело. Но она очень советует показать меня… (тут соседка понизила голос и вытаращила глаза) кому следует. Это ж какое-то «психическое» поведение. Это же очень опасно! И пока оно не развилось…

«Психическое» вообще-то – это очень серьезно. Это в первую очередь значит, что ты не такой как все. Ребенок, который хоть чем-то отличается от других, это прямо родительский ужас. Если он отличается, значит, слишком заметен. Если он слишком заметен, он нарушает «строй». Строй – основа коллективизма. Строй – залог порядка и управляемости. А тот, кто «выскакивает», кто «выпадает», тот нарушает порядок. Нарушает советскую норму. И его лучше изолировать.

Вот, к примеру, в пять лет ты открываешь для себя возможности ножниц. Ты научился немного резать бумагу. И ты видел, как ловко с ножницами управляется парикмахер. А как это – резать волосы? И вот ты влезаешь в ванной комнате на табуретку, внимательно смотришь в зеркало на свое отражение – и обнаруживаешь, что челка у тебя длинновата. Ее можно, ее даже нужно подстричь. Ты захватываешь рукой прядку волос на лбу и делаешь «чик-чик». Волосяной «кусочек» остается в руке. Но получилось, конечно, кривовато. Соседняя прядка тоже нуждается в «обработке»… И в результате родители обнаруживают тебя в «обезображенном виде». Они пугаются так, как будто ты выколол себе глаз. Они тащат тебя в парикмахерскую. Там парикмахер пытается выровнять твою челку – и доделывает твое черное дело. Теперь у тебя вообще нет волос на лбу. Зато все линии ровные.

Родители переживают так, словно с тобой случилось нечто непоправимое. И как они теперь выведут тебя на улицу?! Люди посмотрят – и что? Да они сразу заподозрят, что ребенок «психический»!

Теперь ребенку неделю придется ходить в платке, повязанном как «после бани». (В то время дети после мытья головы всегда ходили в платках: ручных фенов для волос в СССР еще не было, а когда они появились, то долго считались исключительно инструментом парикмахеров.)

А соседям придется сказать, что ребенка лечат… от вшей. Что ему недавно мазали голову керосином. И по той же причине так коротко подстригли. Ведь теперь его каждый вечер надо чесать «густым гребешком» (сл. К. Чуковского). Длинные волосы гребешком не расчешешь. Признаваться в том, что ребенок приехал с детсадовской дачи или из пионерского лагеря с «живностью» в волосах, неприятно, конечно. Но это всем понятно. Всем, кто знает, что такое «эвакуация». Им не требуется объяснять, зачем нужен «густой гребешок». «Густой гребешок» – это, значит, у него частые зубья. Такими зубьями вычесывают то, что вши откладывают в волосах для своего воспроизводства. Густой гребешок в народе используют для борьбы с гнидами. А это – профилактика тифа.

Но даже тиф по своим последствиям не может сравниться с «психическим»…

* * *

Подозрения возникают, если ты в одиночестве бродишь у памятника Зое Космодемьянской и заставляешь себя сосредотачиваться на мысли: она совершила подвиг!

А вот подобные «коллективные мероприятия» – когда к подвигу примериваются, так сказать, официально и «всем коллективом», – наоборот, одобряются.

Типовые формы «примерки» давно разработаны: игра «Зарница», смотр строя и песни, конкурс военной песни.

Смотр строя предполагает, что все пионеры должны овладеть строевой подготовкой. Что они должны уметь выполнять команды «в колонну по одному стройсь!», «в колонну по два стройсь!» и даже «в колонну по три стройсь!». Что они смогут прошагать по физкультурному залу, а в пионерском лагере – по футбольному полю колонной по три плечом к плечу, чеканя шаг, с правильной отмашкой и правильно повернутой головой (на что-то там «равняйсь»!). Да еще и в нужный момент сделают «песню запе-вай!». Я умела маршировать, потому что любила балет (а тут много от балета), потому что была «ритмичной» (мама вздыхала: ну хоть чувство ритма при плохом музыкальном слухе) и потому что меня то и дело водили на Красную площадь смотреть смену караула. Но не все любили балет так же сильно, как я, и не все, видимо, так же часто стояли у Мавзолея. А когда нужно одновременно маршировать и петь, все вообще проседало. Что петь-то? В пионерском лагере имени Зои Космодемьянской после появления фильма «Иван Васильевич меняет профессию» почему-то чаще всего пели «Солдатушки, бравы ребятушки… Наши жены – пушки заряжены». Эта песня в моем представлении совсем не вязалась с Великой Отечественной войной, к которой мы все примеривались. Пусть это странно звучит, но мы именно что примеривались к Ней. В моем представлении, например, существовала единственная Война, достойная упоминания. Первая мировая за войну вообще не считалась. Она как будто вообще не имела к нам отношения – как и вся история до 1917 года! Но мне не нравилось, что жены сравнивались с пушками. Ну да, речь идет об энергичных женах, о таких сильных женщинах, которые как пушки. Но в таком сравнении, как мне казалось, не было ничего поэтического.

И вообще смотр строя обычно разочаровывал. В строю ты должен чувствовать себя частью единого тела. А тут никто не умеет тянуть носок и чеканить шаг…

Другая форма примерки – «конкурс военной песни» – открывала больше возможностей. Хотя с пением у меня всегда были проблемы, но тут требовалось не только петь, но и как-то изображать то, о чем поется. И это мне как раз нравилось. А кто сможет «изобразить» песню интереснее всех, тому дадут первое место.

Тут, правда, тоже возникали проблемы. Точнее, я знаю, как возникали проблемы в конкретном лагере – имени Зои Космодемьянской. Это был лагерь для пролетарских детей, мамы и папы которых работали на заводе «Красный пролетарий» (а моя мама работала воспитателем в заводском детском саду). И вожатые по большей части тоже были из «молодых рабочих». Футбол они понимали. И «в столовую – шагом марш». И как загонять дежурный отряд чистить картошку к ужину.

А вот творческие задачи давались вожатым сложнее. Тут у них было меньше личного опыта. И приходилось опираться на пионерлагерную традицию. В конце третьей смены, к примеру, устраивали концерт вожатых. И все всегда знали: гвоздем программы будет «танец маленьких лебедей».

Исполняли его непременно вожатые мужского пола – в балетных пачках (их привозили из заводского дома культуры), с перышками в волосах и обязательно с выраженным бюстом. Создать себе такой бюст было особой заботой каждого «лебедя».

Танца маленьких лебедей начинали ждать за несколько дней до концерта. Репетиции проходили в секрете, при закрытых дверях, при занавешенных окнах. В большой тайне держалось даже то, кто именно из вожатых будет маленьким лебедем, и все строили догадки.

В назначенный день и час долгожданные «лебеди» наконец появлялись на сцене. У них непременно были томные лица (а иногда и трагические). В конце кто-нибудь из них вдруг начинал «оправлять» свой бюст – таким утрированным движением (из «другого» спектакля), а кто-то исполнял сольную «ласточку» сверх программы – упрыгивал за кулисы на одной ножке, умоляюще протягивая руки к зрительному залу.

И зрителей неизменно охватывал коллективный экстаз с конвульсиями.

А после концерта девчонки и вожатые женского пола обменивались впечатлениями:

– Не, ну я чуть от смеха не померла! Как на М. пачка-то влезла?

– А ты заметила, что у П. кавалерийские ноги?

– А у В. – волосатые.

Ноги В., да и П. не представляли собой никакого секрета: все их видели тысячу раз – на спортивной площадке. Но «под пачкой» они почему-то вызывали особые чувства.

Я ездила в лагерь имени Зои Космодемьянской без малого десять лет: тут музыкальную тему «Танца маленьких лебедей» мог насвистеть и напеть любой – разбуди его среди ночи. И конечно, все знали, что танец маленьких лебедей сочинил композитор Чайковский – специально для концерта вожатых пионерского лагеря имени Зои Космодемьянской.

Но не все пионерлагерные традиции были так хорошо проработаны. И не все формы коллективного переживания так легко воспроизводились.

* * *

В чем была сложность конкурса военной песни? Тут нельзя было слишком узнаваемо повторяться. Тут нужно было что-то каждый раз придумывать заново (или заимствовать опыт, полученный где-то в других местах). Кроме того, выбор песен тоже был ограничен. Выбирать приходилось ту песню, которую многие знали. А учить новое – лучше сразу убиться! Жарко, дети хотят удрать на футбольное поле, а им: учите военную песню!..

Вожатые в таких случаях почти никогда не отказывались от помощи активных пионеров. Например, от моей. И однажды (как раз тем знаменательным летом, когда я особенно тщательно примеривалась стоять, как Зоя на пьедестале) я предложила песню, которую, по счастливому стечению обстоятельств, почему-то действительно знали все (как позже выяснилось – ее сокращенную версию). Песня была про Женьку, которая «мальчишечье имя носила, высокие травы косила, была в ней нездешняя сила» (муз. Е. Жарковского, сл. К. Ваншенкина).

Я не только предложила песню. Я знала, как ее можно изобразить. Я совершенно не настаивала на том, чтобы мне дали главную роль. Речь шла исключительно о режиссерской идее.

Но… мне дали эту главную роль – к моей глубочайшей радости. К тому же это было справедливо. Я подходила для этой роли. Абсолютно. У меня как раз в тот момент была короткая стрижка (мама в очередной раз провела успешную ликвидацию моих кос – вполне возможно, для профилактики тифа). И я была совершенно уверена, что знаю, как изображать «высокие травы косила». Главное – время от времени останавливаться и вытирать пот со лба. Женька из песни, наверное, не носила тренировочного костюма. Но, с моей точки зрения, именно тренировочный костюм в наибольшей степени подходил для создания образа. Добавим к нему резиновые сапоги… Их тоже не было в Женькино время. Но в чем косить, как не в сапогах?

Потом «Женька ушла в партизаны». Тут тоже все понятно: заходишь за кулисы, меняешь «модель» косы (в косу наш вожатый мастерски переделал швабру) на «модель» автомата Калашникова (созданный теми же «золотыми руками»!), закидываешь автомат за плечо, быстро надеваешь солдатскую пилотку (где-то ее раздобыли) – и проходишь через сцену в другую кулису. (Партизаны, правда, обычно ходили в валенках и полушубках. Но конкурс-то был летом! Что касается пилотки как детали партизанской одежды… А почему, собственно, нет? Надо же как-то обозначить причастность к войне!)

В общем, сценическое изображение двух первых куплетов было не особенно сложным. Проблема была с последними куплетами.

Партизанка Женька погибла (что следовало ожидать, иначе песня была бы лишена всякого смысла). Но как именно – не сообщалось. Никаких деталей, дававших хотя бы намек на то, как это можно изобразить. Ладно, допустим. Пусть здесь будет пауза в «сценическом действии». Но в последнем куплете этот «прием» нельзя было повторить. Этого бы жюри не одобрило. А у меня и по поводу последнего куплета не было никаких идей!

В последнем куплете Женьки уже не было в живых. О ней напоминала фотография: «Висит фотография в школе…» Я проявила признаки некоторой растерянности – и вожатые взяли бразды правления в свои мозолистые руки (здесь «мозолистые» уместнее, чем «золотые»). Они решили, что надо идти до конца, не меняя избранной тактики. И раз уж я взялась изображать героиню Женьку, то должна изображать и ее фотографию!

Вожатые раздобыли где-то большую портретную раму (я подозреваю, что рамы лишился образ вождя революции, который хранился без дела где-нибудь в «закромах» у лагерной кастелянши) и табуретку. Согласно их режиссерскому замыслу, во время последнего куплета я должна была встать на табуретку, а двое других выступающих должны были держать передо мной раму – как будто это поясной портрет (такое буквальное понимание метафоры «живое изображение»). Это счастливое решение пришло им в голову накануне конкурса, и я не смогла уклониться. Не нашла в себе сил, не сумела предложить альтернативу. И идея, и атрибуты появились в последний момент, так что мы даже не успели отрепетировать эту сцену…

…Объявили выступление нашего отряда. Я «кошу травы», собираюсь на войну, все идет хорошо. Жюри смотрит с очевидным одобрением. Соперники напряжены. Но вот хор запевает последний куплет: «Висит фотография в школе…» Табуретка стоит сзади хора. На нее надо влезть очень быстро, выпрямиться во весь рост, не потерять равновесие – и «вписаться» в раму. Честное слово, у меня получилось (да здравствует кружок общефизической подготовки, где мы прыгали через «козла») – но подвели «ассистенты». Им было сказано поднять руки с рамой как можно выше. Но они не учли, как я, влезая на табуретку, буду двигаться «внутри» рамы. И я, резко выпрямившись, со всего разгона врезалась макушкой в ее верхний край. В глазах у меня потемнело от боли. Я чудом удержала равновесие. Но я…преодолела боль. Я преодолела ее во имя Зои, во имя всех героев Великой Отечественной войны, во имя конкурса военной песни и нашего отряда, во имя героини Женьки…

Ассистенты хихикнули и подняли раму повыше.

В зале тоже хихикнули. И уже ни моя вдохновенная поза (я же тренировалась у памятника Зое!), ни мой застывший взгляд, устремленный вдаль, – ничто уже не могло спасти положение…

Мы заняли предпоследнее место.

Мне не понравилось быть «портретом».

Примерки не получилось…

Но это ровным счетом ничего не значило!

Потом я поехала в «папин» лагерь – от ВЦСПС (а вот не скажу, что это значит!). Там тоже был конкурс военной песни.

Первый отряд, где воспитателем был мой папа (здесь на отряде работали вожатый и воспитатель), вышел на сцену и встал в два ряда. Те, кто стоял в первом ряду, были в накидках из полосатых наматрасников.

Они пели:

«…Здесь когда-то лагерь был

Са-ла-спилс …» (3 раза) – и качались: один ряд налево, другой – направо.

Очень необычно у них получилось. И так печально-печально:

– Са-а-а-ла-а-а-спилс…

(Муз. А. Тимошенко и Э. Кузинера, сл. Я. Голякова)

Я поняла, что «Саласпилс» – это концлагерь. Я удивилась. Я слышала про Освенцим. А тут Саласпилс. Где это?.. И разве Освенцим не «главный»?..

Первый отряд занял первое место.

Этот конкурс песни «очень много мне дал»: вот как, оказывается, можно «показывать» песни про войну…

* * *

…Однако все эти «коллективные мероприятия», все коллективные примерки к подвигу не отвечали на главный вопрос – про пытки.

Вот Зоя-памятник. Она совершила подвиг.

Но перед тем как Зоя «шагнула в бессмертие», ее пытали. А она ничего не сказала врагам!

Что это значит: «она все вынесла»? Что это значит: «невыносимые пытки», «нечеловеческая боль»? Что значит «вынести невыносимое»?

«Босиком, в одной рубашке рваной… на мороз». Можно попробовать походить босиком по снегу… (Представляю, что мама мне сделает! Она мне устроит такой «деньрожденье»! Мама очень боится, что я простужусь. Особенно после того как я переболела воспалением легких. Можно ли как-то примериться к пыткам, не раздражая маму?)

Через год после «Женьки» нас возили в Петрищево, на экскурсию. Петрищево – это деревня, где погибла моя любимая Зойка. (Когда я впервые о ней услышала, то услышала ее имя как «Зойка Смодемьянская». Слово «Зойка» мне очень нравилось. Так было чуть ли не до шестого класса, когда я стала учить наизусть отрывки из поэмы Маргариты Алигер.) Я надеялась (втайне), что в Петрищево получу ответ на вопрос, как можно вынести пытки. Что для этого надо делать? Можно ли подготовиться?

В Петрищеве нам показали могилу погибшей партизанки. Памятник на могиле мне не очень понравился: он был гораздо «хуже», чем тот, что стоял у нас в лагере. У нас был больше. У «нашей» Зои лицо было красивее. И она была в «белой рубашке». Еще нам показали избу, где Зоя жила трое суток и провела последнюю ночь перед казнью. В самой избе смотреть особенно было нечего. Нам сказали: вот лавка, на которой Зоя спала. А вот кружка, из которой она пила.

Крови на лавке не было. Это меня успокоило. И лавка не такая уж узкая – если спокойно лежать и не поворачиваться… Я подумала: «Может, и ничего, если придется спать на лавке». Экскурсовод сказал: «Враги так сильно ненавидели Зою, что издевались над ней и после смерти – кололи штыками мертвое тело». И я подумала: «Раз после смерти – пусть! Все равно ничего не почувствуешь…»

Наверное, все-таки можно вынести эти пытки…

Или все-таки нет?..

* * *

…Я пытала куклу, мальчика и себя.

Куклу звали Светлана. Резиновая, голубоглазая. С «настоящими» волосами.

Мы с ней ушли в партизаны: «Рас-ку-у-дрявый клен зеленый, лист резной… Партизанский, молдаванский собираем мы отряд!» (муз. А. Новикова, сл. Я. Шведова). Мы жили в землянке, мы собирали хворост для нашей тесной печурки недалеко от поляны, где стояли танки врагов. Мы выполняли другие ответственные задания.

Иногда мы были единым целым. Кудрявая кукла Светлана – это была я сама, партизанка-связистка, красавица.

Но потом Светлана попала в плен. Тут мы с ней раздвоились. Светлану страшно пытали. Как? А так, как придумаю я. Как я придумывала «фату» и «пышную юбку», так же я придумывала и пытки. Я проговаривала, что делали со Светланой – ломали ей руки и ноги, дергали за волосы, подвешивали за ноги, – и немножко показывала. Поэтому где-то пытки обозначались «условно» или выглядели «отредактированными» – я совсем не хотела, чтобы кукла сломалась. Ну а волосы у Светланы были просто отличные, крепкие. (Потому что – вот ведь ирония судьбы! – Светлана была немецкого производства, из магазина «Лейпциг», как и купленный там же чемоданчик с набором для вышивания.) Но все равно это были ужасные пытки. А Светлана ничего не сказала фашистам!

Мою Светлану спасли в последний момент. Собственно, я и была «спасающей частью отряда». Неожиданно для фашистов в деревню, занятую врагами, въехал советский танк. Он подъехал почти к самой виселице и стал стрелять по врагам. А я соскочила с танка, бросилась прямо к Светлане, перерезала «путы» (моя боевая подруга висела вверх ногами) и взяла ее на руки. Тут прилетел самолет с красными звездами на крыльях, и Светлану отправили в госпиталь. Она потеряла много крови. Я не смыкая глаз выхаживала раненую партизанку. Раны ее затянулись. Наконец Светлана пришла в себя.

Здесь в сюжете происходил стилистический сбой: на месте партизанки неожиданно оказывалась «спящая красавица», измученная, но прекрасная: ах, как долго я спала…

Воображение заботливо корректировало само себя…

* * *

С мальчиком было хуже.

Мальчик случился через два года (еще до поездки в Петрищево).

И мальчик был настоящий.

Мы с ним проводили июнь в одном пионерском лагере. Начальником лагеря был мой папа.

При обычных обстоятельствах я не могла бы там оказаться, хотя бы потому, что лагерь был «городским». В лагерь детей отправляли, по представлениям мамы, исключительно ради воздуха. Остальное приложится. Но тем летом брату делали сложную операцию, и мама сама осталась в Москве. Ей было не до меня. И меня пришлось «сдать» в «папин» лагерь.

Но если бы я сама устраивала лагерь, он был бы таким, как этот. Нашим вожатым был Леонид Николаич, папин друг, учитель литературы. Леонид Николаич нас вообще не строил. Мы почему-то сами роились вокруг него. Он говорил тихонько: «А пойдемте-ка на обед», – и мы бежали в столовую. Он говорил: «А давайте теперь выучим с вами песню». И так тихонечко запевал: «То березка, то рябина…» И мы сразу волшебным образом становились в две линии – и качались туда-сюда, и пели самозабвенно:

…Детство наше золото-о-е

Все счастливей с каждым дне-о-м!

Под счастливой звездо-о-ю…

(Муз. Д. Кабалевского, сл. А. Пришельца)

И я совсем не чувствовала, что у меня нет слуха. Я клянусь: у меня был слух, когда я пела про «детство наше золотое все счастливей», а Леонид Николаич дирижировал и тоже пел. И еще он рассказывал нам про Снежного человека. Снежный человек был почти как Юрий Гагарин. Юрий Гагарин проложил нам дорогу в будущее. А Снежный человек связан с нашим прошлым. Он то самое ненайденное звено эволюции, которое связывает нас с обезьянами. Мы, на самом деле, произошли от него. Только он почему-то не хочет нам показаться. Наверное, он боится войны, боится атомной бомбы. Он, чудак, не понимает, что мы – за мирный атом. Леонид Николаич рассказывал об экспедициях добровольцев, отправлявшихся в горы Тянь-Шаня, где кто-то видел гигантские следы. Было видно, что он и сам отправился бы в экспедицию. Но непонятно, что для этого нужно сделать. А пока мы пойдем в поход. В конце смены пойдем, в однодневный.

И еще в этом лагере был кружок «Умелые руки». Я не сказала маме, что хожу в этот кружок. И очень радовалась, что мама не стала меня расспрашивать, в какой кружок я хожу. Ей бы кружок не понравился, потому что был в помещении. А там вообще «нет воздуха». Ребенок летом должен как можно больше гулять. В кружке «Умелые руки» мы делали оленей – объемных, из бумаги. Мы раскрашивали оленей как кому хочется. И я потом, после лагеря, дома, во время очередной болезни, сделала себе целое стадо оленей и раскрасила всех по-разному. С ними было так интересно играть…

Но Леонид Николаич, и его Снежный человек, и кружок «Умелые руки» в общем-то занимали совсем не так много времени. А в остальное время все мы (нас было не очень много, гораздо меньше, чем в настоящем пионерском лагере) носились по территории папиного интерната.

И играли в войну.

Но это была не Великая Отечественная война. Наша война была таинственной и зажигательной, из области вечных сюжетов.

Это была война мальчишек против девчонок.

В чем она заключалась? В этом-то вся проблема. То есть было понятно: мальчишки гоняются за девчонками.

Ну гоняются, а дальше что? Например, кого-то поймали. Что делать с этой девчонкой? Сначала вопросов не возникало. Когда еще кого-то удастся поймать! И тут ведь важен процесс, а вовсе не результат. Одни убегают, визжат – другие несутся за ними.

Но сколько можно так бегать? Как поддерживать напряжение? Вот сейчас, например, уже все бегают без азарта.

Мне-то сразу было понятно: пойманных надо пытать.

Мальчишки должны подвергать девчонок «невыносимым пыткам», а девчонки будут терпеть. Что бы с ними ни делали, они будут терпеть… А что с ними будут делать?

Ну это должны знать только мальчишки. Тогда будет интересно…

Я нашла главного и сказала: «Давайте, чтоб вы нас пытали». Он хихикнул. И все другие, которые были рядом, захихикали и засмущались. А главный спросил:

– А чего это? Как мы должны вас пытать?

– Ну я не знаю… Как-нибудь…

Главный пожал плечами. Трус! У него не хватает смелости… Или воображения. Сейчас все расстроится из-за него. А могло быть так интересно!

– А я могу тебя пересидеть, – сказала я от отчаяния. Они, дураки, не могут придумать пытки!

– Пересидеть? Это как?

– Ну, кто дольше на корточках сможет. Давай?

– А я-то чего? Сиди сама, если хочешь.

Ну и я села на корточки – в их мальчишеском штабе. В этот момент все сместилось. Я уже не понимала, играют они или нет. Иногда кто-нибудь забегал в командирский шалаш:

– А эта чего?

– Сидит!

– А чего она тут сидит?

– А почем я знаю!

– Это пытка. Я проверяю себя на пытки.

– Ха! – мальчишки поглядывали с любопытством. Но я же просто сидела. И в этом не было ничего особенно интересного. И они исчезали.

А потом и главный исчез. Хихикнул и убежал. Они все убежали. Обедать. Они даже не стали подводить какие-нибудь итоги. Не сказали, что это временный перерыв.

Они просто не понимают…

И чего я тогда сижу?

…Я еле выползла из шалаша. Мамочки! Как же больно… А я и не знала, что больнее всего потом, когда разгибаешь колени.

Наверное, это может считаться пыткой. Но кто мне ее «засчитает»?..

И тут я увидела Мальчика.

Этот Мальчик, кажется, был из другого отряда. Немного ниже меня. И, наверное, на год старше. Я его тут же узнала: он вчера приглашал меня танцевать (танцы у нас были через день, как в настоящем лагере). Но не только он приглашал. И я не сильно хотела, чтобы именно он приглашал. Он был «второстепенным».

А теперь оказался здесь. Мальчик стоял и смотрел на меня – как я не иду в столовую. И ему, кажется, интересно.

– Меня никто не поймал… – объяснила я. – А потом у меня были пытки.

Мальчик сказал:

– Время кончилось. А то я бы тебя поймал.

– И что бы ты тогда делал?

– Я бы тебя поймал.

– А ты стал бы меня пытать? Партизанок всегда пытали.

Ну пусть бы он сказал «да»! Но он, дурак, не сказал. Он стоял и улыбался. Совершенно бессодержательное общение.

– Я могу выдерживать пытки. А ты?

Мальчик пожал плечами. И не уходит – по-прежнему улыбается. Правда, какой-то дурак… У меня тогда были такие толстенькие косички…

– А хочешь, я будут тебя пытать, и ты проверишь себя на боль?

Тут он перестал улыбаться. Но хоть бы сказал: «Ты что, дура?»

А он что сказал?

– Давай! – вот что он мне сказал.

– Давай я буду тебя стегать. Вот этими прыгалками. (Больше я в тот момент ничего не сумела придумать.)

– Этими?

– Да.

– Я тогда лягу вот здесь.

– Как будем? Через одежду?

– Ага. Через одежду.

Я решила: для первой пробы достаточно «через одежду». Но какая одежда в жару? Никакой особой одежды.

И вот он лег, а я взяла прыгалки. Я немного помедлила, а потом размахнулась и обрушила прыгалки на спину Мальчика.

– О-о-о… – вздернулся он.

– Больно? Но мы же проверяем… Как будто тебя пытают фашисты…

Мальчик сжал зубы и отвернулся.

Я размахнулась – вжжж-иии-х— и стегнула его второй раз. Он опять вскрикнул, чуть посильнее. Теперь я не стала ждать. Я почувствовала, что рука жаждет взмаха и звука «вжиих». Эти прыгалки были чем-то заряжены. Они как будто сами меня заставляли… Третий, четвертый раз… И каждый раз он вскрикивал… А потом он как-то неловко двинулся.

– Наверное, все? – просипела я. От напряжения у меня даже голос сел.

Он поднялся: ага! И пошел к корпусам, ни разу не оглянувшись.

– Ты выдержал! Ты молодец!.. – крикнула я ему в спину…

И мне захотелось расплакаться…

Я столкнулась с ним после ужина. Он сказал, что ходил в медпункт. У него остались следы.

И не пришел на танцы.

* * *

Интересно, в медпункте он сказал, откуда взялись следы? Думаю, не сказал. А может, сказал: «Мы играли… с дочкой директора лагеря…»

…Мальчик! Прости меня!

* * *

– Здравствуй, дедушка Фрейд!

– Здравствуй, дитя мое. Но к чему этот «дедушка»?

– Это такая привычка. С детства. Всех, кто прожил долгую жизнь, «дедушкой» называть: дедушка Ленин, дедушка Фрейд… Скажешь «дедушка» – и человек делается роднее.

– Человек? Хорошо. И о чем же ты хочешь поговорить?

– Я бы о Мальчике, дедушка.

– С Мальчиком ты затянула. Ты ведь в школе работала? С этим Мальчиком в прошлом? Где ты раньше была?

– Я? Это ты где был? Тебя, между прочим, тогда вообще не было. Ни тебя, ни твоих представлений о детской сексуальности. И о том, почему и как она «извращается». Твои книги в Советском Союзе запретили раньше, чем в нацистской Германии. Потому что ты – буржуазный. В центре твоей теории исключительно темный низ… А меня в числе первых приняли в пионеры… За три месяца до встречи с Мальчиком… И я думаю, дедушка Фрейд, это было случайно. Это плохо согласуется с образом положительной девочки из семьи педагогов, где не приемлют грассирующее «рэ», где «кофе – он», где папа сдает белье исключительно в «прачеШную», даже если на улице «доЩ», и где в туалет ходят только «по-маленькому» и «по-большому».

– А кто обрывал мухам крылышки?

– Господи милостивый…

– Дитя мое, мы же решили, что для тебя я – Фрейд.

– Мухи… Они, мне кажется, не очень-то чувствуют боль? Нервных клеток у них – раз, два, три… В апреле они откуда-то появляются. Такие жирные, черные, сидят на кирпичной стене. А стена нагрелась от солнца.

…Да, солнышко уже греет. Наступила весна. Прилетели грачи, тает снег, всюду звенят веселые ручейки. Дети радуются весне и пускают кораблики в лужах. Как хорошо весной!

Лучше всего плывут щепки. Парус можно сделать из кусочка промокашки.

Но можно и не делать. Главное, чтобы на щепочке плыл кто-нибудь живой. Тогда получается настоящее приключение. На роль путешественника очень подходит муха. Ее нетрудно поймать (мухи еще совсем сонные). Только она не должна улететь. Муха должна быть послушной. Для этого нужно оторвать мухе крылышки…

Кораблик подхватывает течением, он несется вперед, огибает снеговые преграды, попадает в кипящие водовороты, маленькие водопады тоже ему нипочем… Иногда нипочем, а иногда очень даже «почем». И тогда случается трагическое и неизбежное: кораблик переворачивается. Ты, который все это придумал, Наблюдатель и Распорядитель, Вершитель мушиной судьбы, подставляешь тонущей мухе прутик. Пару раз она выбирается…

Зато я никогда не резала дождевых червяков – ни ножичком, ни лопаткой. А другие резали и еще утверждали, что червяки «не боятся». Что они так размножаются. Был один – стало два.

И еще я хорошо относилась к лягушкам. Я знала наизусть сказку «Серая Звездочка» (правда, там была жаба, но разница небольшая). А некоторые мальчишки из пионерского лагеря надували лягушек. Нас послали к ручью нарезать цветущий рогоз для клуба. А они стали ловить лягушек, вставлять им соломинки в попку и надувать. Лягушки лопались. Мальчишкам было смешно. Я не могла смотреть. Но я не крикнула: прекратите! Мучить животных нельзя! Наоборот: я слабенько улыбалась. Стояла вполоборота к ним – и слабенько улыбалась. До сих пор помню ощущение от этой своей улыбочки. А если бы я крикнула: «Прекратите!» – они бы меня засмеяли. Они бы тогда нарочно подошли поближе, чтобы я лучше видела…

Только не надо мне говорить, что означают лягушки в психоанализе, ладно? И что, возможно, мальчишки «трудились» специально для меня…

Мальчишки, мальчишки, вдруг сердце забилось в груди,

Мальчишки, что будет у вас впереди?..

(Муз. А. Островского, сл. И. Шаферана)

– Дедушка Фрейд, я подумала: может, стоит дополнить твою теорию? У тебя ничего не написано про проявления сексуальности у юных пионеров. Я думаю, надо их выделить как отдельную форму. Тут налицо перверсия – навязчивое желание превратиться в памятник.

Я подумала, что могу быть кем-то вроде Сабины Шпильрейн. Считается, что она привнесла много нового в психоанализ.

– Сабина Шпильрейн? Это кто? Не припомню…

– Сабина? Ну как же! Родись она в шестидесятые, на ее личном деле при поступлении в школу написали бы, как на моем: «русская еврейка». В начале ХХ века она проходила психоанализ у Юнга.

– У Юнга? Не помню такого… Это ж надо, придумать какое-то коллективное бессознательное! Бессознательное сугубо индивидуально. Каждый забывает и вытесняет по-своему!.. Нет, я не помню, кто такой Юнг. И не желаю помнить…

10

Все-таки надо признать: теория Фрейда в целом, а в особенности теория детской сексуальности, буржуазна до невозможности. Буржуев вообще преимущественно интересует секс. А речь идет о советском ребенке. Советские дети, советские пионеры не знали такого слова. Они, как и все советские люди, делились на «сознательных» и «несознательных». И никаких «бессознательных»!

А советская психология учила, что игры ребенка – отражение социального опыта. Бытие определяет, сознание – отражает.

Но дома меня не били! Меня даже не шлепали… Однажды папа шлепнул два раза. Однажды – два раза. И все.

И в школе тоже не били. Я имею в виду не детей (хотя они тоже не били), а учительницу начальных классов. Меня учительница не била.

Но не била только меня и Сашу Мельника. Мы с ним были отличниками. Я – с натяжкой, а он – абсолютный отличник: звонкий голос, прекрасная дикция, на голове – густой стриженый «ежик». (Больше я ни у кого не видела такой «ежик»: кажется, тронь – и уколешься.) А всех других – били, указкой. Это было не в буржуазной консервативной Англии, где до 70-х годов в школах официально существовали телесные наказания. Нет, это было в «нашей» советской школе, в шестидесятых.

Правда, это была не обычная школа, а интернатская. Интернат был тот самый, где папа тренировал свою знаменную группу.

Мама сначала лелеяла мысль отдать меня в английскую спецшколу. И ведь была возможность! Тогда все учились по месту прописки. Но существовали такие места, точнее такие дома, где селили по большей части актеров, ученых, литераторов, композиторов. (А были еще целые районы, где селили рабочих-лимитчиков. Каждый завод мог взять на работу строго определенное количество «не москвичей». Это называлось «лимитом». Рабочим, устроившимся на завод по «лимиту», давали в Москве прописку.) Школы рядом с домами ученых и литераторов часто были «спецшколами». В частности, языковыми. Учителя, однако, могли отдавать своих собственных дочек и сыновей в любую понравившуюся им школу. Такая в то время была учительская привилегия. Но папа не видел смысла в какой-то английской спецшколе. С его точки зрения, все возможные жизненные блага, все возможные детские радости существовали под крышей его интерната: библиотека, театральный кружок, живой уголок, садово-опытный участок, походы (со старшеклассниками), почти бесплатные завтраки и обеды (и ужины для тех, кто ночевал в интернате), бесплатная школьная форма – парадная и на каждый день. Кроме формы еще могли выдать ботинки, туфли, какое-нибудь белье – по заявлению от нуждающихся родителей. Ну и опять же знаменная группа!

Мама, я думаю, сомневалась. В отличие от папы, который «познал» интернат уже в сознательном возрасте, мама жила в интернате во время эвакуации.

Но в английскую школу меня некому было возить. Туда нужно было ехать на троллейбусе, две остановки, а потом еще и переходить Ленинский проспект. Ехать ладно. А вот переходить дорогу! Мама боялась, что я «ужасно рассеянная» («идет по улице и ничего вокруг не видит»). Могу не заметить какую-нибудь машину, которая внезапно выскочит из-за угла. И светофор не спасет…

Вот мама и сдалась.

Я пошла в интернатскую школу. Мою учительницу звали Валентина Ивановна. По словам папы, она считалась «сильным учителем». Но с точки зрения мамы, у Валентины Ивановны был явный недостаток: она была молодая. А значит, не очень опытная. Опытная учительница обязательно пожилая. И она в силу опыта «дает прочные знания». Что значит «прочные знания»? Ты запомнишь их на всю жизнь – вот что это значит. Через десять лет после школы, через двадцать и тридцать лет ты по первому требованию сразу вспомнишь, чему равен квадрат гипотенузы. Сумме квадратов двух катетов – мама до сих пор это помнит! У нее в школе была отличная учительница математики. И мама увлеченно рассказывала, как их математичка вела уроки: строгая, справедливая, умеет держать дисциплину. А темп урока какой! То одно задание, то другое – головы2 повернуть нельзя. А как шутила математичка! «Шлыгина, я вчера видела вас на концерте художественной самодеятельности. Ногами вы работаете прекрасно, а вот голова у вас совсем не работает!» – и класс валился от смеха…

Наверное, с темпом урока у Валентины Ивановны действительно были проблемы. Но по части «прочных знаний» она старалась, мне кажется. И по части красивого почерка. Красивый почерк советского ученика лежал в основе его обучения.

Интернатские учителя начальной школы были приверженцами старых, проверенных методов. Тут в первых классах еще писали простой ручкой с пером – как в довоенное время и в первое десятилетие после войны: нажим (нажимаешь на ручку – получается толстая линия) – волосок (ослабляешь нажим – и линия становится тонкой). Чернильницы и перочистки (такие маленькие войлочные штучки, о которые вытирали съемные перья ручки) были живыми реалиями. А опрокинутые чернильницы, кляксы и неисправные перья, царапающие бумагу, – проклятием первоклашек. Но без этого почерк не почерк. Он формируется через преодоление трудностей.

И с помощью учительской указки. Если учительнице не нравилось написанное, она подходила к ученику и коротко говорила:

– Руки на стол!

А потом била по этим рукам указкой.

Иногда она говорила:

– Правую руку на стол!

Иногда добавляла:

– А теперь левую! Быстро!

Во второй половине дня Валентину Ивановну сменяла Нелли Назаровна. Под ее руководством готовили домашнее задание. Иногда Нелли Назаровна заступала на смену, а Валентина Ивановна уходила не сразу. И тогда они шли вдвоем между рядами парт и останавливались у парты, где сидел «плохой ученик». Валентина Ивановна перечисляла его проступки (сделал много ошибок в словарном диктанте, так, не выучил таблицу умножения на 2, поставил кляксу в тетради для диктантов, бегал на перемене), а Нелли Назаровна суммировала все это, говорила: «Руки на стол!» – и отвешивала то количество ударов, которое представлялось ей достаточно убедительным.

Бить указкой было такой же рутиной, как заливать чернила в чернильницу и промокать написанное промокашкой.

Но меня-то не били! Это сейчас я могу найти рациональные объяснения: отличница, дочка учителя, каждый день ее забирают домой… А тогда во мне просто жило необъяснимое чувство, что ко мне это не относится. Я ж не какой-нибудь второгодник. И не тот, кому предстоит скоро стать второгодником… Но когда Нелли Назаровна с Валентиной Ивановной двигались по рядам, я, как и все другие, инстинктивно вжимала голову в плечи. А когда они останавливались рядом с чьей-то партой, то больше всего в этот миг мне хотелось оглохнуть – потому что все, кого били, реагировали по-разному: кто-то тихонько вскрикивал, ойкал, а кто-то мог и заплакать… Но это было с другими.

И вдруг…

Валентина Ивановна без единого слова шла по рядам, швыряя на парты тетради для контрольных работ по русскому языку.

– Встаньте те, у кого за четвертной диктант двойки!.. К доске!

«Люди» с двойками обреченно потянулись к доске. Остались сидеть за партами только мы с Сашей Мельником.

– А у вас какие отметки?

Валентина Ивановна, конечно, знала, какие у нас отметки. У нас за диктант были тройки. Но мы должны были сами произнести это вслух. И ужаснуться глубине своего падения. Наши с Сашей Мельником тройки были не лучше двоек, полученных остальными. И нам велено было тоже выйти к доске.

Это была нелепость. Выйти к доске все равно что выйти на лобное место. Каждый, кто там оказался, знал: предстоит публичная казнь. Но сейчас мы нестройной толпой сгрудились у доски, перед пустыми партами. И перед Валентиной Ивановной, стоявшей у стола.

Похоже, на такой случай у нее не было плана. И никаких идей, что она будет делать. Она так и спросила:

– Ну! И что я должна с вами делать?

Саша Мельник впервые оказался на «лобном месте». И ему было ясно, что он совершил преступление. Я ничего не знала о Саше Мельнике, кроме того, что мы с ним учимся в одном классе и никогда не получаем отметки ниже четверки. Я не знала, насколько он преисполнен высокого духа и чувства справедливости. Нам было по восемь лет. И мы еще не читали «Преступление и наказание». Но Саша уже прекрасно знал: за преступлением следует наказание. И когда Валентина Ивановна нас спросила:

– Ну! И что я должна с вами делать? – его чистый звонкий голос разорвал тоскливую тишину:

– Побить нас указкой!

Мне кажется, Валентине Ивановне это понравилось – такая сознательность, проявленная малолетними злоумышленниками. Но она почему-то решила пококетничать с приговоренными:

– Побить? Вас много, а я одна!

«Вас много, а я одна!» – это девиз любого советского бюрократа, продавца советского магазина, парикмахера советской парикмахерской, советской медсестры, берущей соскоб на яйцеглист у учащихся всей параллели (девочки строятся перед дверью, мальчики – у стены, штаны расстегнуть заранее!).

Но я хочу повторить: у Валентины Ивановны не было плана действий. Ее действительно развлекло простодушное заявление честного Саши Мельника. И, наверно, порадовала та искренность, с которой оно было сделано. Только поэтому Валентина Ивановна включилась в эту игру: «Вас много, а я одна». Но у игры, казалось бы, не было продолжения. Какое могло быть у нее продолжение?

И тут Саша Мельник вдруг просветлел лицом. У него расправились плечи. Он даже как-то вырос.

Сашу Мельника озарило!

И его чистый голос опять прорезал тишину:

– А мы сами себя побьем!

– Да? – Валентина Ивановна радостно удивилась. И тут же согласилась: – Сами? Ну что же – пожалуйста.

Саша Мельник, Великий мальчик! Я не успела ему позавидовать – его умению находить выход из положения. Все было слишком быстро. А Саша – я чувствовала – пламенел.

В жизни всегда есть место подвигам!..

Сл. Максима Горького)

Невидимый жар, пламя торжествующей справедливости передалось и мне. Саша Мельник призвал нас на подвиг. Он решил все за всех. Он лишил остальных возможности проявить малодушие.

– Кто первый? – игривым тоном спросила Валентина Ивановна.

И Саша шагнул к столу.

Безумству храбрых поем мы песню!

(Сл. Максима Горького)

Саша взял в правую руку указку и изо всех сил ударил себя по левой руке. Два раза. Лицо его сморщилось (я стояла не прямо за ним, а чуть сбоку и видела), но он нанес бы и третий удар. Он уже замахнулся…

– Достаточно! – сказала Валентина Ивановна. – Для этой руки.

Саша Мельник переложил указку в левую руку. Левой рукой бить труднее – с точки зрения честности…

Я знаю, что говорю. Саша Мельник был самым первым, а я была после него. Мы с ним – единственные из всех, у кого были тройки, – подавали пример остальным…

И встал трубач в дыму и пламени,

К губам трубу свою прижал,

И за трубой весь полк израненный

Запел «Интернационал».

И полк поше-е-ел за трубачом!..

(Муз. С. Никитина, сл. С. Крылова)

– Достаточно, – сказала Валентина Ивановна.

Когда я возвращалась за парту, то почти не чувствовала ног – от пережитого напряжения. А может быть, и от счастья. Это было переживание настоящего катарсиса – чувство исполненного долга, чувство правильно сделанного дела…

– Достаточно!.. Достаточно!..

* * *

«Октябрята – дружные ребята. Играют и рисуют, танцуют и поют – весело живут!»

(Пятое правило (?) октябрят)

* * *

«Стр. 133

Вопрос: Вы арестованы как активный участник нелегальной контрреволюционной организации. Требуем дать показания по этому вопросу?

Ответ: Я ни в какой нелегальной организации не принимал участия.

Вопрос: Вы лжете. Следствие располагает материалами, изобличающими вас как участника названной организации. Требуем говорить правду?

Ответ: Я еще раз заявляю, что контрреволюционной деятельностью я не занимался.

Вопрос: Вы продолжаете лгать, следствие еще раз требует, чтобы Вы показывали правдиво о своем участии в нелегальной организации. Или мы будем Вас изобличать?

… … …

Стр. 134

Вопрос: Вы лжете, следствию известно, что из город – Невеля вы выехали скрываясь от ареста за Вашу контрреволюционную деятельность?

Ответ: Да, я должен признаться, что из Невеля я выехал, боясь ареста за мое посещение синагоги, куда я ходил как верующий еврей, а также за резкие выступления против советской власти среди еврейского населения города Невеля.

Вопрос: Вы не все показали, следствию известно, что Вы принимали участие в деятельности контрреволюционной организации «Тифэрес-Бахурим», о деятельности которой предлагаем дать исчерпывающие показания?

Ответ: Я Аронштам признаюсь в том что с 1925 года по 1929 год состоял участником нелегальной организации «Тифэрес-Бахурим», которая существовала в городе Невеле. Названная мной организация из еврейской молодежи, проживавшей в городе Невеле, организовала нелегальный ешебот, где подготовлялись кадры для пропаганды еврейской религии среди еврейского населения, проживавшего в СССР. С другой стороны, молодежь, занимающаяся в ешеботе, наряду с изучением религиозного движения, восстанавливалась в контрреволюционном направлении, так как руководство и преподавательский состав при занятиях с ешеботниками высказывали свои враждебные взгляды к существующему Советскому строю и говорили клевету что партия и Советская власть притесняет еврейское население и что евреи могут только освободиться от зависимости Советской власти путем объединения в существующую нелигальную клерикальную организацию. По окончании ешебота, каждый ученик должен, вращаясь среди еврейского населения, вести контрреволюционную агитацию, добиваясь большего привлечения, главным образом еврейской молодежи в нашу нелегальную клерикальную организацию…….

Стр. 15

Вопрос: Какие Вы задания получали в контрреволюционном направлении и от кого?

Ответ: После разгрома нашей нелегальной организации в городе Невеле, мною от Эбера Юда было поручено организовать в городе Невеле новую нелегальную организацию и синагогу, что в первом случае выполнить мне не удалось, так как средств для оплаты помещения у меня и других ешеботников не было…»

* * *

Для справки: слово «ешиботник» пишется через «и», как и «ешибот». Это русская версия ивритского слова «иеши́ва» (в еврейской традиции – название высшего религиозного учебного заведения. В последние столетия служила и для подготовки учащихся к званию раввина.).

А «текст», где «Вы» с большой буквы и вопросительный знак после каждой реплики под заголовком «вопрос», не кусок из романа В. Войновича или романа В. Пелевина?

Это отрывок из протокола допроса моего дедушки, Израиля-Иосифа Аронштама.

* * *

…Сволочь, которая в протоколе обозначена словом «вопрос» (и еще словом «следствие»: «следствие требует»!), не умеет правильно расставлять запятые и пишет на русском с ошибками, но зато в его словаре есть «литературное» слово «изобличать»…

…Можно подумать, было бы лучше, если б это «следствие» не было малограмотным. Так я по крайней мере могу тешить себя иллюзией: вот ЯЗЫК СОПРОТИВЛЯЕТСЯ…

«Изобличение» дедушки вываливается из протокола между страницами 133 и 134, как дохлая гадюка.

На странице 133 дедушка говорит, что ни в какой нелегальной организации не состоял. А начиная со страницы 134, уже подробно, детально, с указанием разных имен родственников и знакомых, рассказывает про «ешеботников»…

* * *

Дедушку не расстреляли. Видимо, не успели. В 1939-м арестовали и расстреляли Ежова, бывшего народного комиссара внутренних дел: это он руководил процессами 1937-го. (Вместо Ежова руководителем органов госбезопасности назначили Берию, который руководил новыми процессами. Его через несколько лет тоже расстреляли… Что-то внутри меня мешает этому радоваться…)

А дедушку амнистировали.

«Выпустили – и извинились»…

…Перед уходом на фронт дедушка будто бы попросил бабушку: «Когда дети подрастут, ты расскажи им, что не все шкафы платяные…»

«Шкаф», объяснял мне папа, – это устройство для пыток. Там заключенного сдавливали. И сокамерники делились друг с другом «опытом»: когда надо закричать, чтобы тебя не раздавили насмерть, но чтобы крик звучал правдоподобно…

А дядя мне говорил, что в «шкафу» нечем было дышать. Что дедушка лежал на полу и ловил воздух из щели под дверью…

Мне не хватило воли к познанию, чтобы вдаваться в подробности…

…Но, может быть, дедушка упоминал «шкафы» совсем в другое время. Просто в памяти папы эти события слиплись: в 1941-м папе было всего семь лет. Потому что папа уверял меня, что о «шкафах» родители говорили друг с другом на идише. Папа позволял себе усмехнуться: родители говорили при нем на идише – думали, он ничего не понимает. А он все понимал!..

* * *

Из приложенного к делу постановления от 1939 года:

«…передопрошенные прокурором свидетели заявили, что… их показания на предварительном следствии были даны под воздействием»…

* * *

Обычно я все рассказывала маме. И мы с ней всегда обсуждали, что хорошо, а что плохо. «Надо делать хорошо и не надо – плохо!» (Сл. Вл. Маяковского)

И это наверняка благотворно сказывалось на развитии моей речи.

Но о том, как мы все били себя указкой, я маме не рассказала: слишком сложное «приключение»! Мне было не под силу превратить его в связный рассказ.

Ведь с чего пришлось бы начать?

– Мамочка, я получила тройку за четвертной диктант.

Мама пришла бы в ужас:

– Тройка? Я так и знала! Ты совершенно безграмотная! Я не знаю, что с тобой делать. Две ошибки на безударные гласные? На безударные гласные!

– Да, и еще я написала «исскуство». Это словарное слово…

И меня наверняка поглотило бы чувство вины. То, что случилось потом, не шло бы ни в какое сравнение с ошибками на безударные гласные…

Мне все равно пришлось рассказать про тройку за диктант. «Шила в мешке не утаишь!» (Сл. нар.) Но я сказала об этом только после того, как мы переписали диктант: за него Валентина Ивановна поставила мне четверку.

И я услышала обычное в этих случаях:

– Четверку нельзя считать хорошей оценкой по русскому языку.

* * *

Об истории с Сашей Мельником я довольно быстро забыла.

Да и мои отношения с Валентиной Ивановной определялись совсем другим. Она была «учительница первая моя» (муз. И. Дунаевского, сл. М. Матусовского), и я любила ее, как и положено советской школьнице.

Но это была не просто какая-то там любовь, которая особенно ни на что не влияет. У нас с Валентиной Ивановной были сложные, я бы даже сказала, «особые отношения».

В отличие от одноклассников у меня кроме обычного места за партой было еще два других.

Первое место – у учительского стола. Валентина Ивановна иногда меня туда ставила, и я читала вслух всему классу. Я читала остальным «Пропавшую букву» (сл. М. Раскатова) – захватывающую сказку про злобных буквоедов, посягнувших на целостность города Буквограда. Главного буквоеда звали Пара граф, у него были племянники Отсих и Досих. Автор-шестидесятник целил копьем иронии в канцелярскую сердцевину советской бюрократии. Но сам город Буквоград был устроен по принципам военного коммунизма: там то и дело все строились, рассчитывались, маршировали. Зарядками и построениями командовал Почерк!

Другое место, в которое меня ставила Валентина Ивановна, был самый обычный угол. Не помню, чтобы кого-то еще ставили в угол. Меня же туда ставили за «болтовню». А «болтала» я почему-то во время уроков чтения.

Но если бы этим исчерпывалось наказание!

После того как я отстояла в углу, Валентина Ивановна объявляла, что она со мной не разговаривает.

И тогда буря мглою небо крыла. Мерк свет среди бела дня.

И если до этого мое детство могло называться счастливым, то в этот момент счастье рушилось.

Сдав детей Нелли Назаровне, Валентина Ивановна выходила из класса. Я, с трудом дождавшись разрешения идти на улицу, бросалась следом за ней.

Иногда я успевала застать Валентину Ивановну в учительской:

– Простите, простите, пожалуйста!

Валентина Ивановна ставила журнал на место и делала вид, что не видит меня. Дальше мы с ней шли по коридору: она впереди, я сзади, как хвостик. Шла и поскуливала: простите, ну простите, пожалуйста!

Мы выходили на улицу и, не меняя прежнего построения, двигались от учебного корпуса к школьной столовой: «Простите, простите меня! Я больше так не буду!»

Если она опять неответит, если сделает вид, что меня нет на свете, мое бедное сердце маленького октябренка – поросенка, утенка, кутенка – разорвется на мелкие части.

«Простите, простите меня!»

Ну и как я буду обедать? У меня же кусок застрянет в горле…

Иногда Валентина Ивановна заставляла меня помучиться до следующего дня. Но чаще всего часа через два или три она все-таки уступала и говорила: «Ладно».

Ладно!

Прощение!

Ладно!

Мгла мгновенно рассеивалась.

Освободившись от тяжкого бремени вины, я бежала на школьный двор, собирала «друзей» и устраивала репетицию. Во время прогулки перед самоподготовкой, у крылечка служебной квартиры дворника (в крылечке чудилось что-то сценическое), мы репетировали другой шедевр советской детской литературы – стихотворение «Буква Я» (сл. Б. Заходера). Главную роль я, естественно, взяла себе – под предлогом, что только я с ней и справлюсь. (Мама мне объяснила, что успех спектакля во многом определяется подбором актеров на роли.) Это была не роль буквы Я. Это была роль рассказчика: он говорил больше всех, и на нем лежала ответственность за все происходившее.

Но я учила девочку, игравшую букву Я, топать ногой и кричать:

– Не хочу стоять в ряду – быть желаю на виду!

А мораль сказки заключалась в том, что все должны стоять в ряду и ходить строем; вылезать из ряда недопустимо. Буква Я, внезапно осознавшая себя «местоимением», поступила неправильно, проявила редкую несознательность, пренебрегла основополагающим правилом: общественное выше личного. И тогда другие буквы высмеяли Я и указали бунтарке ее место. Так прямо и сказали:

– Встань на место!

Но она вздумала упрямиться.

До какого-то момента у нас получался «нормальный» спектакль. Хотя, конечно, у «хора» были неувязки с тем, чтобы вовремя подать реплику или изобразить какое-нибудь действие персонажа (как, например, показать, что «О от смеха покатилось»?). Но это все-таки технические проблемы. А вот когда актриса, исполнявшая роль буквы Я, изображала раскаяние по поводу своей подрывной деятельности и заверяла общее собрание, что «готова встать даже после буквы Ю», а я как рассказчик еще и подытоживала с жизнерадостной улыбкой на лице: «Главное совсем не в месте, главное – что все мы вместе!» – тут любой Станиславский мог закричать, что не верит ни одному произнесенному слову.

Кто взял себе главную роль, а?

Мама считала так: надо учиться скромности – не вылезать, не «якать». Иначе жизнь «будет бить».

И время от времени я принимала решение исправить свой характер.

Но…

* * *

После второго класса мама решила забрать меня из интерната. Она узнала, что Валентина Ивановна заставляет нас сидеть в классе пятый урок, а сама проверяет тетради. Вместо того чтобы вывести детей на свежий воздух! А что творится на самоподготовке? Там же все время шум! За два часа ребенок не успевает сделать домашнее задание. Дома, уже на ночь глядя, приходится что-то доделывать. Немудрено, что Маринка жалуется на головные боли.

Разразился семейный скандал. Но на этот раз мама была тверда как кремень: в третий класс я пошла в школу рядом с домом.

* * *

В 1939-м дедушку «выпустили и извинились».

В 1941-м его призвали на фронт.

В 1943-м его убили на Орловско-Курской дуге.

В 1945-м война закончилась.

В 1948-м за ним снова пришли.

1948-й – год кампании против «космополитов». «Космополиты» – те, у кого имелись «родственники за границей», или те, кого обвиняли в «преклонении перед Западом». (Бывшие союзники СССР по войне с Гитлером стали теперь злейшими врагами.) В Министерстве государственной безопасности снова дали ход делам «ешеботников»: все ранее амнистированные подлежали аресту.

Но дедушки «не было дома»: бабушка предъявила пришедшим за ним похоронку.

А когда «те» ушли, она сказала своим сыновьям, Семе 13 лет и Леве 10 лет:

– Ваш отец погиб на войне. Это лучшее из всего, что он мог для вас сделать.

* * *

Немало под страшною ношей, под страшною ношей,

Немало под страшною ношей легло безымянных парней…

(Муз. Э. Колмановского, сл. Э. Ваншенкина)

Слава героям, павшим за нашу Советскую Родину!

(Сл. народные)

Вечная слава тем, кого убили на Курско-Орловской дуге и на других фронтах Великой Отечественной войны, и их дети поэтому не стали «врагами народа».

«Никто не забыт, ничто не забыто!»

… … …

Но про пыточные «шкафы» и про то, как пришли арестовывать убитого на фронте дедушку, – об этом лучше забыть.

Потому что – как с этим жить?

Как жить, если помнишь: вот твоя мама пытается справиться с буфетным ящичком (эти чертовы ящички). У нее дрожат руки. Похоронка запрятана где-то среди других документов: где же она, ну где же?.. Какой хлипкий листочек. Того и гляди разорвется…

Папа думал, что бабушка потеряет сознание, пока энкавэдэшник рассматривал похоронку…

Папа не говорил «энкавэдэшник». Он говорил «один из тех, кто пришел»…

Обо всем этом надо забыть.

Хорошо, сказала бабушка Вихна детям, что у вас уже нет отца.

Хорошо, что его убили фашисты, а не «свои», представители советской власти.

Ведь в 1948-м «свои» расстреляли всех членов Еврейского антифашистского комитета Советского Союза. Среди расстрелянных «космополитов» были фронтовики…

И если бы дедушка не погиб на войне…

…папа не смог бы дальше учиться.

И не стал бы учителем литературы.

А потом членом партии и директором школы.

И ему тогда не пришлось бы:

тренировать знаменную группу,

ходить со школьниками в походы по местам «боевой славы»,

прививать им любовь к поэзии:

Но в крови горячечной поднимались мы,

но глаза незрячие открывали мы.

(Сл. Э. Багрицкого)…

инсценировать с ними «Гренаду»:

Отряд не заметил потери бойца

и «Яблочко»-песню допел…

(Муз. В. Берковского, сл. М. Светлова)

… …. … …

Так что папа «забыл» – не совсем, но так, чтобы «это» лежало в самом дальнем ящичке памяти.

И до конца девяностых ничего никому об этом не рассказывал.

А если бы он рассказал мне все это, когда я была еще девочкой,

как бы тогда я училась в советской школе?

Как бы вступала в ряды пионеров Советского Союза?

Как бы стояла в почетном карауле у портрета Владимира Ильича Ленина?

Как бы готовила политинформацию?..

Как бы я тогда собирала макулатуру?..

* * *

Мы набрали в рот воды

И сказали всем: замри!

А кто первый отомрет,

Тот получит…

Чаби, чаляби, чаляби, чаби, чаби…

Мы набрали в рот камней…

Чаби, чаляби, чаляби, чаби, чаби…

11

Прекрасно осознавая,

что весь советский народ

безусловно,

безоговорочно,

безотлагательно,

неукоснительно

осуждает все вышеизложенное

как наглую и враждебную неприкрытую ложь,

и опасаясь – трусливо и малодушно —

быть в этом изобличенной,

я признаюсь,

что:

сгущала,

усложняла

и

очерняла

картину советского детства.

Я, Аромштам, признаю, что последние десять лет хотела бы состоять в какой-нибудь организации, подрывающей ностальгию по советскому строю, по «школьным годам чудесным» (муз. Д. Кабалевского, сл. Е. Долматовского), по прочным советским знаниям (которые до сих пор отскакивают у меня от зубов), а также по Всесоюзной ленинской пионерской организации.

Но я понимаю, что год включает в себя 365 суток (а иногда даже больше).

А тут —

один раз тебя нашлепали (за то, что я не хотела читать журнал «Мурзилка», рассказ Куприна «Ю-ю» – слишком мелкие буквы там были),

один раз ты отлупила себя указкой,

один раз… ну это, с Мальчиком,

один раз тебя облапали (так ведь не изнасиловали же?),

один раз ночная нянька на даче в детском саду в наказание вымыла попу туалетным ершиком пятилетнему пачкуну (это вообще не обо мне, а о ребенке из маминой группы),

один раз тебе пригрозили вылить манную кашу за шиворот – слишком медленно ешь (такое всем говорили – и не только про манную кашу, но ведь не вылили? Или кому-то вылили?),

один раз (ну, может, два раза) во время дневного сна не выпустили в туалет (а некоторые воспитательницы вообще не выпускали, это принцип у них такой был),

один раз воспитательница подготовительной группы отобрала у тебя большущий белый гриб, пожарила и съела, а маме твоей сказала, что гриб был совсем червивый,

один раз завхоз детского сада решила зажарить кроликов из природного уголка (а ты за ними ухаживала все лето)…

Это же все «один раз».

И даже если я напрягу свою недобрую память, я все равно не смогу «покрыть» 365 дней, чтобы каждый день – страсти-мордасти. А 365 дней – это всего один год.

И ведь было много хорошего:

…восьмиклассник Леша Калашников из папиного класса научил меня рисовать морду зайца: сначала рисуешь восьмерку, положенную набок. Над ней – полукруг. А дальше – глаза, усы и уши. Можно уши сделать короткими, и тогда получится кот.

…у нас было общество по спасению птенчиков.

Птенчики падали с неба на землю. Мы подбирали их, выстилали обувную коробку ватой и кормили жуками-пожарниками.

Ни одного несчастного птенчика выходить не удалось.

Мы утешались тем, что заботливо их хоронили…

…мы часами прыгали в «классики». Биткой служила коробочка из-под гуталина. Коробочку наполняли землей. Прыгали без «топтушек»…

…мы часами играли в «резиночку» (для этой игры нужна резинка «от трусов»)…

…мы часами играли на улице в «вышибалы». Веселей всего было, когда мальчишки играли против девчонок.

…мы часами катались с горок: со снежных – на санках, с ледяных – на картонках, а еще прямо на попе и на ногах. Веселей всего было, когда мальчишки гонялись за девчонками.

Мальчишки, мальчишки несутся по снежным горам…

А-а-а!..

(Муз. А. Островского, слова И. Шаферана).

…мы вступали в ряды юных пионеров.

…маршировали на смотрах строя и песни.

…нам давали прочные знания, которые потом отскакивали от зубов.

…два раза в год (обычно) в школе объявляли сбор макулатуры. Мы ходили по домам и подъездам, звонили в двери и спрашивали: «У вас нет макулатуры?» Иногда у нас перед носом захлопывали дверь. А иногда нам везло: кто-нибудь вдруг отдавал нам ворох старых газет. Мы складывали их в стопки и перевязывали шпагатом. И закидывали пачки в лифт. Мы не могли утащить все набранное разом и выставляли у подъезда дозорного. В школе макулатуру взвешивали на весах. Пару раз наш класс (наш пионерский отряд) занимал первое место и нам выдавали грамоту.

Мы были «маленькие почемучки», «неутомимые фантазеры».

Нам некогда было скучать. Мы все время что-то придумывали. Жизнь вокруг нас кипела, просто била ключом.

А как мы читали! С каким увлечением! Какие прекрасные книги!

Книги были источником знаний, подлинных, настоящих – о Ленине, о пионерах-героях, о пламенных революционерах, о детях Революции, о крестьянском сыне Иване (притворявшемся дурачком), который неутомимо каждый раз превращался в царя. В каждой из этих книг были положительные герои. Мы равнялись на них.

Книги учили нас ставить высокие цели – и добиваться их!

Учили делать из сказки быль – без всякой волшебной палочки. Без шапки-невидимки, без ковра-самолета.

Просто ставишь перед собой высокую цель – и идешь к ней!

* * *

Вот иду я, гуляю. И вижу: ступеньки, ведут куда-то вниз, к подвальной двери. Дверь чуть-чуть приоткрыта. Внутренний голос тут же советует мне заглянуть, что там («дети – такие почемучки!», и все сказки примерно так и начинаются – с какой-нибудь странной двери). А там, за дверью, в подвале: свет, тепло и уют; сцена, красный бархатный занавес, большой портрет Ильича и во всю стену лозунг: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» (Сл. Вл. Маяковского) – да это ж «красный уголок»! И там сидят несколько старичков. Я тут же вспоминаю, что дети должны уважать тех, кто отдавал все силы во имя строительства коммунизма (вар.: социализма). Во мне прямо вскипает потребность что-то сделать для них. Они придут, сядут в кресла, будут на нас смотреть. Будут думать: вот новая смена…

И я подхожу к какой-то тетеньке (выбираю ее по наитию) и говорю:

– Здравствуйте! Мы пионеры из школы № 187. Можно, мы придем и покажем у вас монтаж?

(«Монтаж» – это когда все стоят в одну линию и читают по очереди «кусочки» стихотворений, связанных между собой «по смыслу».)

И что? Тетенька даже не удивляется!

Она согласно кивает:

– Монтаж? Это хорошо. У нас через неделю перевыборное собрание. Вы тогда сразу после собрания будете выступать.

Или: иду я, просто гуляю. Путь мой лежит (совершенно случайно) мимо ворот пожарной части. Вдруг ворота немного приоткрываются, и видно двор и пожарные машины. И меня прямо пронзает: тут, за этими «стенами», обитают борцы с огнем! Они чуть ли не каждый день рискуют своими жизнями. А юные пионеры всегда брали шефство над какими-нибудь солдатами. Во время войны они посылали в армию теплые вещи. И еще устраивали в госпиталях концерты. Тут, конечно, не госпиталь. Но мы могли бы выступить перед солдатами, показать им свой кукольный спектакль… Вот они вернутся после борьбы с огнем в свою пожарную часть, а им скажут: «Пожарные, вас ожидает сюрприз! К вам пришли пионерки и сейчас покажут спектакль!..»

Ворота, к счастью, долго не закрываются. Между створками остается щелочка, в которую можно протиснуться. Я протискиваюсь и иду к солдату, который дежурит у проходной. Я говорю ему:

– Здравствуйте! Мы бы хотели шефствовать над вашей пожарной частью. Мне очень нужно поговорить с каким-нибудь вашим начальником.

И что делает постовой? Он кому-то что-то кричит – и меня отводят к начальнику!

Я говорю:

– Здравствуйте! Мы бы хотели шефствовать над вашей пожарной частью. Мы хотим к вам прийти и показать кукольный спектакль. 23 Февраля уже было. Но совсем скоро 8 Марта.

И что говорит начальник пожарной части (или политработник, не могу сказать точно, к кому именно я попала)?

Он говорит:

– Хорошо, приходите 6 марта и покажите нашим бойцам кукольный спектакль.

…Борцов с огнем в зале сидело не меньше ста человек. (Правда, «залом» то помещение со странно низкими потолками, где нам сказали поставить ширму, можно было назвать с натяжкой. Оно напоминало нечто среднее между необжитым подвалом и физкультурным залом.) И они все как-то странно на нас смотрели… Мы играли за ширмой, но у меня почти сразу возникло ощущение, что мы не можем захватить внимание зрителей. Видимо, нам не хватало музыкального сопровождения. Зато какими взглядами «солдатушки» нас провожали, когда мы уходили из зала – пять пионерок неполных двенадцати лет! Почему-то я сразу вспомнила «тот» бассейн «Москва».

В общем, нельзя сказать, что мы выступили удачно…

Но ведь выступили, так?

* * *

Случалось, конечно, что ставишь цель – и неожиданно возникают препятствия. Но препятствия – это не плохо. Наоборот, они должны тебя раззадорить и подстегнуть желание двигаться к цели.

Вот, например, ты мечтаешь стать космонавтом (а взрослым очень хотелось, чтобы все дети мечтали стать космонавтами, эта мечта вменялась почти в обязанность – как набор желаний для волшебной палочки). Понятно, что это непросто. И, возможно, у тебя не та группа здоровья… Но нельзя сразу отказываться от мечты. Нужно тренироваться. И верить! Самое важное – верить в свою мечту.

Но я вопреки ожиданиям не хотела быть космонавтом даже после полета Валентины Терешковой. (К тому же мама зачем-то мне рассказала, что в космосе у Терешковой будто бы «случились» месячные. Мама узнала это от кого-то вполне надежного – как по кабине пилота летали красные шарики. Так что, наверное, все-таки это не женское дело.)

Зато я мечтала стать дрессировщицей.

Стала об этом мечтать после поездки в «Уголок дедушки Дурова». Я не хотела себе признаться, что белые мыши в вагончиках меня разочаровали. А обезьяна, которую Дуров почти научил говорить, была представлена чучелом. В слоновнике плохо пахло. И слону было тесно. Я среди экскурсантов была самая старшая, поэтому меня вызвали и велели усесться верхом на слоновий хобот. Я была в платье. Слон стал раскачивать хоботом. Я то и дело оказывалась вверх ногами. Платье задралось. Мне чуть не стало плохо…

Но я все равно решила стать дрессировщицей – так убедительно рассказывал экскурсовод про научную ценность работы дедушки Дурова: о том, как он разрабатывал методы дрессировки, как много узнал о животных, об их поведении и возможностях. Это в чем-то было похоже на систему Макаренко.

Я как раз прочитала «Педагогическую поэму»…

«Уголок Дурова» был далеко от нашего дома. А новое здание цирка – рядом. Поэтому я отправилась в цирк. Дверь служебного входа была плотно закрыта, но когда я ее потянула, она взяла и открылась. Я вошла, увидела гардеробщицу и сказала:

– Здравствуйте! Мне надо поговорить с кем-нибудь из дрессировщиков. Лучше с кем-нибудь, кто дрессирует хищников. Мне очень-очень надо.

И что ответила гардеробщица? Она ответила:

– Посиди тут. Я сейчас позову.

И привела с собой дрессировщицу! На ней было красное платье, а на руках – маленькая собачка.

Я сказала:

– Здравствуйте. Я решила стать дрессировщицей. Что мне для этого надо сделать?

Что ответила дрессировщица?

Она сказала:

– Моя дорогая! Дрессировщицей стать невозможно. Дрессировщицей надо родиться.

– А вдруг у меня есть способности?

– Дело не в этом, моя дорогая. Дрессировщик – наследственная профессия. Чтобы стать дрессировщицей, нужно родиться в семье дрессировщика. Нужно расти при цирке. Если хочешь, нужно расти в клетке с тиграми и медведями. Чтобы жить с ними общей жизнью.

Вообще-то я ничего не имела против. Я бы не возражала, если бы кто-то из дрессировщиков меня усыновил. (Прости меня, милая мамочка, что не сделаешь ради мечты! А папа теперь все равно живет в школе.)

Но по тому, как смотрела дама с собачкой, я поняла, что меня здесь вряд ли усыновят. И не жить мне в клетке с медведем!

– Неужели ничего нельзя сделать? – вот сейчас бы любой Cтаниславский поверил в мое отчаяние.

– Ну… – дрессировщица попыталась смягчить приговор. – Можно поступить в цирковое училище. Правда, там нет отделения по работе с животными. Но можно выучиться на жонглера. Или на акробата. И попасть в цирк. А там…

Впервые действительность так вызывающе воспротивилась моей «заветной мечте». Но я не отступила. Я стану самоучкой – как Михаил Ломоносов, как Максим Горький, как Ленин! Никто не учил Ленина делать Октябрьскую революцию.

Бороться и искать! Найти и не сдаваться!

(Сл. В. Каверина)

Цирк, цирк, цирк!

(Муз. В. Шаинского, сл. М. Пляцковского)

Мы с братом срезали верх у пластмассового вагона игрушечного поезда, красиво разложили на дне кусочки морковки, насыпали толстых семечек – и посадили в вагон наших хомяков. Зазвонил колокольчик. Поезд тронулся…

Хомяки неприятно поразили меня своей нечувствительностью к дрессировке: несмотря на пищевые стимулы, они так и норовили выскочить на ходу из вагона. Поезд с пассажирами не смог проехать и двух метров.

Такое непредсказуемое поведение подопытного материала убивало всякое стремление стать дрессировщиком.

* * *

Но вообще я много делала для того, чтобы детство мое могло считаться счастливым. Я сознательно наделяла его необходимыми признаками.

В книжках, к примеру, часто писали про «босоногое детство». Босоногость была почти синонимом счастья.

Ну и в чем дело? Берешь и ходишь все лето без обуви, в любую погоду, невзирая на легкий насморк. Кто сказал, что счастливое детство проходит без легкого насморка? Проблема лишь в том, что летом ты живешь в пионерском лагере. Как проскочить в столовую? Как идти на линейку? Но тут главное – выбрать тактику. Прибегаешь чуть позже остальных и встаешь в задний ряд. Для вожатых важно, чтобы на шее был галстук. А на ноги они не смотрят. И от флагштока, с трибуны твоих ног никому не видно.

И хорошо, что не видно – потому что ты их не моешь. Если уж босоногость – так уж в полную силу. Или тот, кто воспел свое босоногое детство, каждый день перед сном мыл ноги?..

Любите книгу – источник знаний!

(Сл. М. Горького)

«Чтение – вот лучшее учение!» – сказал А. Пушкин в 1937 году.

* * *

И еще, конечно, «секретики».

Если я вдруг не скажу про «секретики», то все решат, что у меня вообще не было детства.

«Секретики» – это проверка на своих и чужих.

Так вот, время от времени мы делали «секретики».

Роешь в земле неглубокую маленькую ямку, на донышко кладешь золотце, на золотце – цветочек (можно два-три цветочка), сверху придавливаешь цветным стеклышком, по краям присыпаешь землей. И «секретик» готов. Его нужно как-то замаскировать, а тайное место – пометить.

«Секретик» показывают своей лучшей подруге или лучшей подруге подруги.

Главное – все делать втайне, иначе твой «секретик» найдут другие (а им только бы найти!). Эти другие – «враги». Они его уничтожат.

В нашем обществе по спасению птенчиков у «секретиков» было особое применение. Мы украшали «секретиками» могилки почивших птиц, преимущественно воробьев. И мы достигли известных высот в кладбищенском искусстве.

Но зато когда наши «секретики» стали известны «врагам» и когда их «рассекретили», из мира исчезло не просто какое-то количество красоты. С лица земли было стерто целое воробьиное кладбище.

* * *

Детство мое, постой…

Ты погоди, погоди уходить навсегда.

Ты приводи, приводи, приводи нас сюда

Иногда!

(Муз. П. Аедоницкого, сл. И. Шаферана)

Мое детство, однако, по степени концентрации счастья не шло ни в какое сравнение с маминым.

Мама, конечно, поддерживала меня в моих высоких целях – в том, чтобы стать дрессировщицей (с помощью хомяков) или поставить спектакль – сценку из «Сына полка» (в театре маленьких мальчиков чаще всего играют молодые, невысокого роста актрисы, так что я была Ваней Солнцевым): «Нужно чувствовать каждое слово, быть живым и раскованным, но не переигрывать».

Но мама то и дело вынуждена была констатировать прискорбный факт: всё не то, не то! Вот в «ее время»!..

«Мамино время» – это когда меня еще не было.

Как они пели! Какие были тогда голоса – и у певцов, и у актеров, и у них, обычных девчонок! Разве сейчас услышишь хоть один такой голос?

А песни! Какие замечательные в их время были песни!

И в качестве доказательства мама пела песни из довоенного кинофильма «Свинарка и пастух». Каждая песня, конечно, увязывалась с сюжетом, который мама мне много раз пересказывала.

Она – русская красавица, живет в северном колхозе и выращивает поросят. Он – красавец, страстный джигит, пасет овец на склонах Кавказа. Оба – передовики производства, и по такому случаю обоих посылают в Москву на ВСХВ (Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, правда, к моменту моего появления на свет она уже называлась ВДНХ – Выставка достижений народного хозяйства). Там северная красавица демонстрирует выращенных поросят, а красавец-джигит – овец. Оба стремятся как можно больше узнать о передовых методах ведения колхозного хозяйства. Но встречаются – и тут же влюбляются друг в друга. Однако им приходится расставаться. Ее в колхозе ждут поросята, его – овечьи дела. Но они так тоскуют в разлуке!

И все поют, поют!

Ты живешь недалеко от Белого моря!

Я живу недалеко от Черного моря!

Но наши сердца-а-а-а…

А-а-а-а… А-а-а-а…

вместе!

И наконец, преодолев расстояние и козни местных возлюбленных, свинарка и пастух соединяются в жарком поцелуе – наивысшей форме советской любви.

Весь советский народ обожал этот фильм. Как объясняла мне мама, в ее время кино никогда не смотрели по одному разу. В наше время, конечно, тоже. Но в их время не было телевизора. И все по многу раз ходили на один и тот же фильм в кино – столько, сколько требовалось, чтобы выучить наизусть интонации любимых героев и, естественно, все песни фильма.

А какие спектакли шли тогда в детском театре! В них всегда было три действия (а не два, как сейчас!). И декорации – настоящие, а не столбик с табличкой, на которой написано «лес» (разве табличку можно считать декорацией?).

И мама при случае пересказывала один из любимых спектаклей под названием «Лисий хвост»: советские пионеры живут в пионерском лагере. Туда проникает шпион. Он только что перебрался через границу, прикрывшись лисьей шкурой, видимо, для того, чтобы его не учуяли пограничные собаки. У шпиона задание – выведать важный секрет советского государства. Если враги за границей узнают этот секрет, мощь страны пострадает (видимо). Шпион сначала прячется в бочке – для того чтобы осмотреться. Потом незаметно для всех оттуда вылезает, притворяется другом детей и хочет войти к ним в доверие. А те и не подозревают! Особенно глупо ведет себя пионер, которого хитрый шпион угощает конфеткой. Но кто-то из пионеров находит лисий хвост от шпионской шкуры-прикрытия. Шпиона разоблачают. Приходят… эээ… пограничники и уводят врага.

Конечно, не только этот спектакль так запал маме в душу. Не менее вдохновенно она рассказывала сказку про двух горбунов: душа у слушателей всегда уходила в пятки. Это было лучшее страшное, что я когда-либо слышала. Во взрослом возрасте я опознала эту историю в пьесе Тамары Габбе – но в мамином изложении она была интереснее.

У мамы вообще был дар. Она умела превратить в захватывающий фольклор даже роман «Человек, который смеется» или историю про Козетту и Жана Вальжана. «Отверженные» и истории о чудесном мамином детстве стояли в одном ряду.

А в какие игры они играли! И, главное, как играли!

«Классики» и «резиночка»? И это мы называем играми?

Да они часами прыгали через веревочку. У них тогда не было прыгалок (если кто-то думает, что при слове «прыгалки» я вздрагивала, он ошибается) – у них была толстая бельевая веревка. Они прыгали «с налету», «без пропусков», с поворотами. Весь двор прыгал, команда на команду… А чтобы каждый прыгал сам по себе? Скучища! Мама признавала только командные игры. И только те, в которые можно играть с азартом: «вышибалы», «казаки-разбойники», «прятки»…

Ух как было весело! Ух как они носились по всем окрестным дворам!

Где, где все эти игры? Куда ушло все это веселье? Где дворовая жизнь?

Нет, современные дети не те. Современные игры не те.

А как они во дворе звали друг друга гулять? Встанут у дома два-три человека и кричат:

– Зо-я! Вы-хо-ди! Зо-я, вы-хо-ди!

Зоя выйдет, и все тогда снова кричат:

– Ри-та, вы-хо-ди! Ри-та, вы-хо-ди!..

(А когда я была уже взрослой, мама однажды вдруг вспомнила, как в 1952 году бывшие подруги кричали у нее под окном:

– Ри-та – жид! Ри-та – жид!)

А «ножички»! А «камушки»!

«Ножички» – это когда играющие делят между собой «мировое пространство», понарошку, конечно. На земле рисуют большой круг. Это наша «земля». (Размеры круга образуются как-то сами собой, они никогда не бывают слишком большими или слишком маленькими.) Этот круг делится на равные секторы по количеству игроков: это разные страны (можно даже дать им названия). А потом игроки по очереди метают ножички на части других игроков. Если ножик воткнулся в землю, ты ведешь линию по чужой территории, отрезая себе участок. Лезвие должно двигаться по прямой. «Отрезанный» у соседа кусок становится твоим. Поэтому и метание не может быть механическим. Тут нужно продумывать тактику «отрезов» – чтобы они в конце концов соединились вместе. Потому что главное – выдавить из круга другого игрока. Тот, кто уже не может устоять на своем куске даже одной ногой, из игры выбывает.

Все они, объясняла мама, до войны и после войны носили в карманах небольшие складные ножички.

И мама показывала мне, как играть в «ножички». Даже не понимаю, почему в наше время уже никто не хотел играть в «ножички»!

Мама пыталась научить меня играть в «камушки» – но безрезультатно. Это искусство требовало усиленной тренировки. И в одиночку я вряд ли смогла бы продолжить традицию. Разве только пошла бы в цирковое училище…

Кроме того, возникала проблема с камушками. Камушки лучше брать плоские, гладкие, обточенные водой. Таких камушков была уйма в белом песочке у Волги.

В Саратовской области, где мама жила во время эвакуации…

* * *

Забыла сказать кое-что важное про «секретики».

«Секретик» немыслим без «золотца». Добыть «золотце» – вот что представляло проблему!

Оно было только в шоколадных конфетах.

У нас дома такие конфеты появлялись только в связи с Новым годом, когда мы получали на разных «елках» «подарки» – наборы со сладостями.

А в обычное время – никаких шоколадных конфет. Слишком дорого и не входит в число полезных продуктов.

Но к шоколадным конфетам мама все-таки относилась с некоторым уважением, в отличие от леденцов или карамели.

Карамель, леденцы – это все вредно для зубов.

Из-за этих конфет мама в детстве испортила себе зубы.

Дедушка вечно давал ей конфеты. Пойдут они с ним гулять, мама попросит конфетку – и дедушка ей никогда не отказывает.

Дедушка был такой добрый, такой слабохарактерный…

А бабушка ругалась, что дедушкины конфеты перебивают маме аппетит…

* * *

Старые люди бывают ужасно наивны, особенно если у них было счастливое детство, а потом они всю жизнь работали во имя светлого будущего.

Маме был 71 год. И ей очень хотелось маленькую прибавку к своей маленькой пенсии воспитателя детского сада. Маленькую прибавку давали тем, у кого рабочий стаж превышал сорок лет. А мама проработала всего 38 лет.

И тут она совершенно случайно встретила бывшего папиного друга, который когда-то рассказывал мне про Снежного человека. Леонид Николаич работал все в том же интернате, с которым у меня связаны теплые воспоминания, только уже не учителем, а непонятно кем. Кем-то, кому разрешалось спать в подвальной каморке. Потому что к этому времени Леонид Николаич пропил свою квартиру.

Папа однажды сказал: «Мы с Леней не просто дружили. Мы „понимали“ друг друга». Отец-то у Лени сидел! Десять лет. По амнистии вышел, в 1953 году… А Леня, он был такой умница! Но его, конечно, не взяли на филфак МГУ. Он еле-еле устроился куда-то на заочный.

А этот Ленин отец… Как вышел, так начал пить. И пил, и пил, и пил. И спаивал Леню, и спаивал… Папа не мог сдержать осуждения.

…Леонид Николаич сказал, что в интернатской столовой требуется уборщица. Мама решила «добрать» два года и устроилась в интернат. Столовая в интернате была слишком большой для мамы, и мама уставала. Но ее грела мысль о маленькой прибавке.

Через два года, однако, все случилось не так, как мама предполагала: в пенсионном фонде на нее сильно накричали и выписали ей штраф. Мама считалась «неработающим пенсионером». И теперь доплату за ее «неработу» потребовали вернуть. Сумма штрафа составила примерно шесть маминых пенсий.

Слово «штраф» испугало мою законопослушную маму до полусмерти – как будто ее собирались арестовать. Кроме того, непонятно было, из чего этот штраф выплачивать… Я сказала: «Мама, справимся как-нибудь. Но нельзя так сходить с ума!..» – и она тут же решила, что ее отправят в психушку… Я не умела ее успокоить…

…

– Вашей маме надо подать заявление в прокуратуру, – человек из «Мемориала» говорил спокойно и грустно. – Если ее родителей репрессировали, когда она была ребенком, ее тоже признают необоснованно репрессированной.

– Но дедушку посадили во время «дела врачей». Маме к этому времени было уже девятнадцать.

– Я думаю, все-таки нужно подать заявление, – сказал этот человек. – Возможно, вы не все знаете.

Нам объяснили, как это сделать, мы съездили в прокуратуру. В холле стоял деревянный ящик, в крышке – узкая щель. Мы опустили туда мамино заявление.

И вот пришел ответ…

Мама достала из ящика полированного серванта самодельный конверт: она сама теперь делала из картона конверты для хранения разных бумаг. Для прочности прошивала их швом «вперед иголку». Конверты были ужасного вида, но мама «доверяла» им важные документы.

Письмо из прокуратуры уже лежало в таком конверте. Мама поднесла бумаги совсем близко к глазам – а вдруг со вчерашнего дня в них что-нибудь изменилось? – и протянула мне справку.

* * *

«…Соломон Исаакович, 1904 года рождения, был репрессирован 31.05.35 линейным судом Московской окружной ж.д. по ст. 58–10 УК РСФСР…»

«Необоснованно…»

Его дочь, 1933 года рождения, «в несовершеннолетнем возрасте лишилась попечения отца»…

«Согласно постановлению… признать… незаконно репрессированной».

Какие простые, понятные, спокойные слова…

«…Выпустили – и извинились…»

Теперь государство должно было погасить мамин долг – за счет причитающихся ей выплат в связи с ее новым «статусом».

Мама была так рада!

И я подумала…

«Мама, как хорошо, что дедушку посадили еще и в 1935 году!

Это лучшее из того, что он мог для тебя сделать»…

12

Оля Сенина, моя подруга, тоже носила на шее (на груди?) красный галстук. И слушала политинформации («Завтра всем прийти за 15 минут до первого урока! Политинформацию делает такой-то…»). И сидела (обычно рядом со мной) на собраниях пионерской дружины – «общих» и «перевыборных»: «На собрание идут все! В обязательном порядке!»

Меня (мою «букву Я») раздражал этот «обязательный порядок» – и чем дальше, тем больше. Я готова была бунтовать – чтобы «вернуть пионерии ее изначальный смысл» и взбудоражить всех этих «прозаседавшихся» (мама не раз цитировала это стихотворение В. Маяковского, она тоже очень критически относилась к собраниям; видимо, в них было много общего с очередями).

А Оля в ответ говорила, что мне бы пошла красная косынка – как у девушек на картинах Петрова-Водкина. И усмехалась, не очень понятно.

Оля была сделана как-то иначе, чем я, иначе устроена.

Вокруг нее плескались волны красной реальности, но она, как искусный пловец, умудрялась держать голову над водой.

Оля Сенина появилась у нас только в пятом классе. Появилась откуда-то из другого мира – из ГДР: там ее отчим служил офицером в советских войсках, стоявших на территории этой дружественной соцстраны, а мама была переводчицей и преподавательницей немецкого языка.

Кроме отчима у Оли еще был папа, микробиолог. Как объяснила мне Оля, микробиолог – это то же, что и генетик.

(«Генетик? – у моей мамы округлились глаза. – „В наше время“ генетику и кибернетику считали лженауками!..» – и у нее на лице появилось то выражение, которое возникало при слове «Сталин».)

Оля сразу стала моей лучшей подругой. На тех уроках, где нам разрешали рассаживаться самостоятельно, мы с ней сидели вместе. И домой мы ходили вместе.

В «эпоху Толика Мозглякова» она на обратном пути из школы облегчала мои страдания сочувствием и разговорами (хотя в школе, внутри «гонений», от нее было мало толку).

Собственно, разговоры и составляли суть отношений.

От Оли я узнавала самые невероятные и волнующие вещи. Взять хотя бы «то самое», что происходит между женщинами и мужчинами – какая невнятная и тревожная тема! Порно от Толика Мозглякова, анекдоты, намеки (я чувствовала, что оскорбительные) только усиливали мою тревогу. А Оля после очередной поездки к папе-микробиологу все объяснила на клеточном уровне. У женщины – яйцеклетка. У мужчины – сперматозоиды. Сперматозоиды хотят попасть в яйцеклетку. Если один из них достигает цели, клетки сливаются, а потом начинают делиться.

Для меня это был праздник истины! Это было так же понятно, как то, что после смерти у тебя на могиле вырастает цветочек. И какое-то время я жила совершенно счастливо – до наступления лета. Но в пионерском лагере из-за этой теории моя репутация знающего человека неожиданно пошатнулась. Когда я уверенно, не без надменности, заявила, что между женщинами и мужчинами происходят яйцеклетки и сперматозоиды, рыжая Наденька с соседней койки тут же сказала:

– Ты – дура? Моя сестра… между прочим, ей уже двадцать лет… недавно вышла замуж. И ничего такого у нее с мужем не было. Они легли друг на друга и е….

– Откуда ты знаешь? – я не могла скрыть ужаса.

– Видела!

– Видела?

– Да. А что? – Наденька ухмыльнулась. – Они дверь неплотно закрыли.

Вычитать и умножать,

малышей не обижать

учат в школе, учат в школе, учат в школе!

(Муз. В. Шаинского, сл. М. Пляцковского)

В новом учебном году мы с Олей уже не ограничивались обсуждением этой темы только на клеточном уровне. Теперь мы обсуждали ее на уровне литературном. В «круге нашего чтения» появились такие вещи, как «Анжелика» и «История Тома Джонса, найденыша». Том Джонс, говорилось в книге, делал «то самое» с разными героинями. В его мире жили страстные женщины. Они за него дрались, во время драки у них развязывались корсажи и из корсажей выскакивали груди. Выскочившие груди автор описывал с нескрываемым удовольствием, как какой-нибудь натюрморт. Читать эти сцены было ужасно стыдно. Я перечитывала их по три раза.

И с Анжеликой «то самое» делали все встречные персонажи-мужчины. Подогревая мой интерес к Анжелике, Оля пересказывала мне какую-нибудь восхитившую ее сцену:

– Она спешит по подземному коридору и сталкивается с герцогом, своим лютым врагом. А он? Он прижимает Анжелику к стенке, поднимает все ее многочисленные юбки, быстро делает свое дело и говорит: «Вы свободны!»

Эпизод с юбками Оля считала в высшей степени остроумным. Я соглашалась: к этому времени я тоже стала ценить остроумие.

Но Оля не только открывала мне новые грани литературного мира! Она еще завела обычай играть в жмурки на дне рождения! В нашей компании было четыре девочки. По праздникам мы собирались у Оли и ели бутерброды со шпротами (одно из самых изысканных блюд, которые я когда-нибудь ела). Потом дожидались, когда стемнеет, и выключали свет. Темнота была почти полной – и мы играли в жмурки. Мама могла бы оценить наш азарт. Но когда мы доросли до литературной стадии обсуждения «того самого», родители на днях рождениях обычно уже не присутствовали…

Оля еще стала приглашать в нашу компанию «Олю маленькую», из другой школы. («Оля маленькая», как и мы, училась тогда в седьмом классе, но ростом была еще ниже меня. Где «откопала» ее Оля Сенина, я совершенно не помню.) По мнению Оли Сениной, «Оля маленькая» обладала редким и ярким даром – «впадала в экстаз», когда слушала «Скорпионс». До появления «Оли маленькой» я никогда не задумывалась, что значит «входить в экстаз». И сначала мне было интересно за ней наблюдать: как она закатывает глаза, укладывается на пол и со странной улыбкой начинает там извиваться. Но уже к третьей встрече во мне пробудился какой-то Станиславский и стал бубнить: «Не верю. Никакой у нее не экстаз. Она все изображает». Мне стало неловко смотреть на «Олю маленькую». И играть с нею в жмурки.

Но если бы Оля Сенина делала только это!

Если бы только это!

* * *

Время от времени Оля умудрялась так ткнуть в мою устоявшуюся картину мира – «белый верх, темный низ», – что там появлялось какое-нибудь несмываемое пятно или даже дыра.

Вот наш класс идет на экскурсию в Музей Ленина.

Я тут не первый раз. В отличие от Мавзолея, в Музей Ленина не было очереди, и мама в какой-то момент решила меня утешить: а пойдем-ка мы в Музей Ленина! Он ведь тут совсем рядом! Такую замену она предлагала не раз, не забывая цитировать:

…Я поведу тебя в музей…

Вот через площадь мы идем

И входим наконец

В большой красивый красный дом,

Похожий на дворец…

(Сл. С. Михалкова)

Так что в Музее Ленина я ориентировалась. У меня там даже был любимый экспонат – пальто Ильича, пробитое двумя пулями. Пальто висело в стеклянной витрине. Чтобы дырки от пуль сразу бросались в глаза, их обвели мелом. Это пальто доказывало, что Ленин рисковал жизнью во имя Революции. А стреляла в него эсерка Каплан.

Я не очень вникала в то, что означает «эсерка». Главное было понятно: эта эсерка – плохая, эсеры выступали против большевиков.

А вот папе не нравилось, что эсерку, стрелявшую в Ленина, звали Фанни Каплан. И он с каким-то неправильным возбуждением рассказывал о расследованиях, которые доказали: на самом деле в Ленина стреляла совсем не Каплан. Каплан была «запасной». А тот, кто стрелял, носил другую фамилию. Такая версия папе нравилась гораздо больше.

А мне история нравилась и с Каплан, и без Каплан. Нравилось мне, что в Ленина стреляли – но не убили. Мне всегда нравилось нечто подобное: стреляли – но не убили, герой остается жив… Герой ныряет в кипяток, а вылезает оттуда ни с кем несравнимым красавцем.

Правда, Ленин не мог стать лучше: у него и так был самый потрясающий мозг. Про то, как устроен мозг Ленина, узнали, когда Ленин умер. Тело его положили на хранение в Мавзолей. А мозг извлекли и отправили на изучение, рассказывала мама. Ради этого даже создали специальный институт. Исследование подтвердило, что мозг Ленина был мозгом гения: у обычного человека задействован ничтожный процент мозговых клеток, а у Ленина были задействованы почти все клетки мозга…

Оказавшись в Музее Ленина, я пошла к витрине с пальто. Оля вяло тащилась за мной. Ленинское пальто ее совершенно не трогало. Ее вообще ничего в этом музее не трогало. Но я застряла у витрины с пальто, и она развлекалась тем, что за мной наблюдала – как я нежно рассматриваю свои любимые дырочки. (Ее вообще забавляют мои реакции, заявила она однажды.)

В результате мы с ней отстали от класса. Я-то нарочно отстала. Я знала: в следующем зале лежат посмертная маска Ленина и другие реликвии с ленинских похорон. А на реликвии с похорон мне смотреть совсем не хотелось…

Так что мы с Олей бродили по музею без всякого плана, отдельно от остальных. А это само по себе уже нарушало порядок. И нас скоро настигла кара: в одном из маленьких залов мы наткнулись на смотрительницу музея. Смотрительницы в музеях – отдельный человеческий вид. А смотрительницы в Музее Ленина – специфическая порода внутри этого вида. Их главная характеристика – они ненавидят детей. И если встречают в музейных недрах «отдельно бредущих девочек»…

Эта смотрительница как увидела нас, так сразу вскочила со стула, нависла над нами и страшно зашипела (еще немного – и у нее на шее непременно бы появился клобук):

– Это шшш надо! Какое неувашшшение! Идут мимо портрета вошшшдя! И в голову не пришшшло, шшто надо сссалют отдать?..

Я растерялась: что делать? Вернуться назад, к портрету? Но это же как-то неискренно – отдавать салют из-под палки?.. И как же я так? Сама не догадалась? Но я что-то не помню… Я ведь не первый раз… Мне хотелось скорее куда-нибудь убежать. Встревоженная, пристыженная, я свернула туда, куда не хотела идти – в сторону зала с маской.

Оле тоже, я чувствовала, хотелось убежать: вдруг у смотрительницы на шее раздуется клобук? Но при этом Оля не чувствовала ни малейшего укола совести! Как только мы оказались в зале с посмертной маской, она фыркнула и тихонько сказала мне на ухо:

– Раньше на иконы крестились, а мы портрету Ленина должны салют отдавать!..

Это сопоставление совершенно меня потрясло. Как можно сравнивать мракобесные ритуалы отсталых старух с пионерским салютом!

Или вот, совершенно ужасное: накануне Дня Победы мы в школе читаем стихотворение про солдата «с девочкой спасенной на руках». История про солдата-спасителя проникает мне прямо в сердце. Я будто своими глазами вижу… руины домов. Все в дыму, плохо видно (как обычно бывает, когда черно-белые фотографии начинают желтеть). Пули свистят у виска. Артиллеристам точный дан приказ: то и дело рвутся снаряды: …И тут, в разгар боя, советский солдат вдруг видит на улице девочку «в коротком платье белом»:

У столба дрожа она стояла.

В голубых глазах застыл испуг…

(Сл. Г. Рублева)

Он берет ее на руки (девочка – белое платьице, голубые глазенки – доверчиво приникает к его плечу), прикрывает краем рыцарского плаща (зачеркнуто) плащ-палатки и выносит из огня в… безопасное место.

(Правда, в той редакции стихотворения была выпущена строфа:

И погладив ласковой ладонью,

Он ее на землю опустил.

Говорят, что утром маршал Конев

Сталину об этом доложил.

(Сл. Г. Рублева)

Но отсутствие этой строфы совсем не влияло на общий смысл стихотворения.)

Этот солдат почти сразу превращается в памятник:

И в Берлине, в праздничную дату, был воздвигнут,

Чтоб стоять в веках,

Памятник советскому солдату

С девочкой спасенной на руках.

(Сл. Г. Рублева)

Даже после уроков, когда мы идем домой, образ солдата-рыцаря меня все не отпускает.

И тут Оля вдруг говорит:

– Я видела этот памятник… А ты знаешь, что были случаи, когда наши солдаты в Берлине насиловали немецких женщин? А в берлинской больнице устроили публичный дом и медсестер насильно заставили быть проститутками?..

Или:

– Ты знаешь, что в США уровень жизни выше?

Этот «уровень жизни выше» просто вывел меня из себя!

Ну ладно, кто-то насиловал женщин… Анжелику вон тоже насиловали – делали свое дело и говорили: «Свободны!» Когда мужчина делает что-то такое с женщиной… В этом есть даже что-то… яростно-притягательное…

Но – «уровень жизни выше»?!

Да у них в США – расизм, ку-клукс-клан, хижина дяди Тома!

…«Хижина дяди Тома» – XIX век? У них и сейчас еще негров линчуют!

…Что – «у нас»? У нас нет никакого расизма!

…Откуда я знаю, что нет расизма? Я не видела живого негра?

Во-первых, видела – неподалеку от Института дружбы народов.

А во-вторых…

* * *

В тот момент я не решилась признаться, что два года назад выпросила у мамы куклу-негритенка. (Такая взрослая девочка – и выпросила куклу!) Тогда многое сошлось: и то, что я прочитала «Хижину дяди Тома», и то, что по телевизору вдруг показали любимый фильм мамы «Цирк» – как у одной американской актрисы рождается негритенок и ее отовсюду гонят, а потом они с негритенком приезжают в Советский Союз и здесь обретают счастье. Смотреть этот фильм было почти невозможно – пленка была слишком старая, слова персонажей опознавались с трудом. Но мама так увлекательно пересказала сюжет, так трогательно описала сцену, в которой артистка цирка качает черненького ребеночка и поет ему колыбельную, что я выдержала просмотр от начала до конца. И когда я потом увидела в «Детском мире» пластмассового кукленка с кудрявой черной головкой и бусинками на шейке, мама тут же пошла мне навстречу – она все поняла! (То, что кукленок называется «негритенок», было написано на ярлычке кукольной рубашонки.)

Только не нужно думать, что я собиралась играть в ку-клукс-клан. Ничего такого я не собиралась делать (все-таки я была уже довольно взрослая девочка, умудренная жизненным опытом). Нет, негритенок мне нужен был исключительно ради того, чтобы его любить! Он сидел на видном месте, а я его любила. Приду из школы, взгляну на него – и говорю себе: «Мой хороший! Я никому не позволю тебя угнетать». Вот так!

А еще негритенок был хранителем моей тайны: я решила стать балериной. (После того как выяснилось, что дрессировщица – наследственная профессия.)

Это желание было связано напрямую с Дружбой народов.

* * *

В Советском Союзе была Дружба народов!

(И нечего вспоминать какие-то переселения и каких-то «космополитов». И запрет использовать в школах национальных республик национальный язык. Во-первых, я ничего такого не знала. А во-вторых… Во-вторых, «кто старое помянет, тому глаз вон!» – народная мудрость.)

Понятие «Дружба народов» могло включать в себя только дружбу народов нашей страны. На каком-то из юбилеев, посвященных образованию Советского Союза, я, ведущая праздничного концерта, читала звенящим голосом:

Пятнадцать зорь окрасили восток —

И никогда не гаснут эти зори.

Пятнадцать рек слились в один поток —

И, расплескавшись, превратились в море!

(Сл., по-видимому, народные. Народная мудрость)

После слова «превратились» надо было выдержать паузу. Тогда слово «море» звучало особенно торжественно…

Пятнадцать зорь и пятнадцать рек символизировали пятнадцать национальных республик.

Но «Дружба народов» могла пониматься и шире, охватывать национальности и за пределами нашей великой Родины.

Понять, что именно это значит, можно было, только увидев сюиту «Дружба народов» – «музыкально-танцевальную» композицию, которую исполняла хореографическая группа ансамбля песни и танца Дворца пионеров и школьников г. Москвы под руководством Локтева.

На концерты ансамбля Локтева мы регулярно ходили всей семьей. И каждый концерт непременно завершался этой сюитой.

Другие номера тоже были замечательные. Но этот – лучше всех. И я ждала его чуть ли не с начала концерта. Мы с мамой вместе ждали.

И вот в самом конце второго отделения выходили конферансье (взрослый мальчик и взрослая девочка) и объявляли:

– Вы-ы-ыступает…

Я не могу на письме передать, как они произносили это «вы-ы-ыступает». Но у меня заранее все внутри замирало.

– Вы-ы-ыступает хореографическая группа…

– Сюита «Дружба народов!». Художественный руководитель такая-то!

И дальше на сцене появлялись дети в национальных костюмах.

Сначала шел русский танец. Его танцевали самые взрослые члены ансамбля – такие чудесные «добры молодцы и красны девицы». Начинали, как водится, медленно, но темп все убыстрялся и убыстрялся.

Потом музыка менялась, и на сцене появлялись дети в других костюмах, другой национальности. «Русская группа» отходила на заднюю линию, а «новые» танцевали свой национальный танец. При этом русские не стояли на месте, а тоже выполняли какие-то движения: так демонстрировалась танцевальная солидарность разных народов. Затем выходила новая группа, за нею – еще одна. И у всех – замечательные костюмы, и у всех чудесные танцы – то веселые, то зажигательные. И кого только не было среди «разных народов»! Правда, кто это, не объявлялось. Зрителям предоставлялось догадываться самим. И папа с восторгом тихонько шептал:

– Это французы… Кажется… А это испанцы! Точно!

И все друг за другом, выполнив свой интернациональный долг, отходили назад и вставали рядышком с «русскими».

А в самом конце на сцену выбегали четыре маленькие девочки, загримированные под негритят: с коричневыми лицами и коричневыми ладошками, в красных платьицах и босиком. Когда негритята заканчивали свой танец, из задней линии выдвигались четыре добрых молодца в русских косоворотках, одним уверенным мощным движением поднимали их (девочки-негритята в этот момент как бы взлетали в воздух) и сажали себе на плечи: благородные старшие братья!

«Дети разных народов, мы мечтою о мире живем!» – запевал в это время сводный хор локтевского ансамбля. Это был «Гимн демократической молодежи» (музыка А. Новикова, сл. Л. Ошанина). Впервые его исполнили в Праге в 1947 году, в день открытия Первого Всемирного фестиваля молодежи и студентов (…всего за год до процесса против космополитов…)

Зрители вставали с мест и неистово аплодировали. Мы с папой и мамой тоже вставали и хлопали, хлопали, хлопали…

И я уже тогда поняла: только так можно пережить это чувство – восторг слияния всех народов. Когда ты загримирован под негритенка и тебя поднимает на руки добрый молодец в косоворотке…

Но я испытала горькое разочарование: в ансамбль Дворца пионеров и школьников меня не приняли.

Мама переживала и с горечью объясняла:

– Тут, Маринка, ничего не поделаешь: у тебя короткие толстые ножки. С такими ножками сюда не берут.

То есть вы хотите сказать, что из-за каких-то «ножек» у меня не будет Дружбы народов?..

Правда, я не сразу решила добиваться своей мечты. В ансамбль меня не приняли, кажется, в третьем классе. И на какое-то время я об этом забыла. (И потом отношения с Толиком сильно меня отвлекли от темы «Дружба народов».)

Но в седьмом классе мама нашла для меня замену – в клубе художественной самодеятельности завода «Красный пролетарий» (того самого, при котором был пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской).

В клубе был очень хороший кружок хореографии, не хуже, чем в Дворце пионеров, – станок, зеркала, пуанты. Все это давали бесплатно, и у нас даже были пачки. Я стала заниматься. Но занятий по расписанию мне было недостаточно, раз я решила бороться с собственной анатомией.

Задача первая: выворотность… И я ездила в транспорте, стоя в первой позиции. А потом даже в пятой…

* * *

…Оля Сенина продолжает настаивать, что в США уровень жизни выше?

Это последняя капля. Все. Я не хочу с ней знаться… С лучшей своей подругой…

Мы больше не будем вместе делать лабораторные…

Больше не будем вместе ходить из школы домой…

И не будем обсуждать «Консуэло»…

И не будем бегать вдоль Ленинского проспекта, дистанция 300 метров…

И не будем лазить по оврагам в ЦПКиО (Центральный парк культуры и отдыха имени Максима Горького. Это Олин папа сказал, что самое лучшее физическое упражнение – двигаться по пересеченной местности.)…

…Внутри у меня была пустота.

Холодная отрешенность.

Безрадостная, но спокойная готовность к одиночеству…

– Мама, – сказала я дома, – мы поссорились с Олей Сениной. Ты представляешь, она заявила, что в США прожиточный уровень выше!

– Да? – в голосе мамы слышалось радостное удивление. – Мне кажется, Оля Сенина давно у нас не была. Пусть бы она пришла. И пусть бы рассказала!

… … …

Через год мы снова чуть не поссорились с Олей.

На этот раз из-за Печорина.

Печорин нам очень нравился. Гораздо больше Онегина. И если бы мы с ним встретились… Я бы хотела быть Бэлой. Правда, уже понимала, что «если бы», то я, скорее всего, оказалось бы княжной Мэри.

А вот Оля считала, что у нее есть шансы (то есть могли бы быть шансы) рассчитывать на взаимность Печорина.

– Печорин – противоречивая личность.

Ну конечно. Я понимаю. В этом отчасти и заключается его дьявольская привлекательность.

– Я на него похожа, мне кажется, – говорила задумчиво Оля. – Я ведь тоже противоречивая.

– И я! – противоречивость означала какое-то высшее качество. И мне казалось, что я могу на него претендовать.

Но у Оли на этот счет было другое мнение:

– А ты – не противоречивая, – Оля как будто не замечала моего напряжения. – Ты – цельная личность! Вот ты какая! – сказала она со смешком.

Это было такое оскорбительное заявление, что…

* * *

В то время я еще думала: «Мир начался с меня!»…

Content

Марина Аромштам
Белый верх – темный низ

От автора

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12