В. Г. Танъ

Въ пустынѣ

(Изъ моихъ скитаній.)

Когда его величество Эйгелинъ Первый, король всѣхъ чукчей, захотѣлъ ограбить мои вещи, мы ушли отъ него пѣшкомъ черезъ горы.

Король всѣхъ чукчей — этотъ титулъ изобрѣтенъ русскими властями. Пустыня его не признаетъ и даже не знаетъ, но для того, чтобы ограбить мои вещи, у стараго Эйгелина все же хватило власти. Цѣннаго въ этихъ вещахъ было немного: дешевый „кодакъ", двѣ сотни плохихъ снимковъ да еще чемоданъ съ тетрадями записокъ. Но мнѣ жаль было отдать свои записки во владѣніе чукчамъ. Оттого я ушелъ къ ламутамъ черезъ горы искать защиты.

Насъ было двое, я и старый Софронъ Налетовъ, русскій съ рѣки Анюя, мой помощникъ. Злой король не далъ намъ ничего — ни ружья, ни чаю, ни сушенаго мяса. Только собственный чайникъ мы унесли тихонько ночью. Мы шли, не ѣвши, путь свой соображали по солнцу и по направленію ущелій; два раза мы ночевали въ пустынѣ подъ открытымъ небомъ, ломали ползучій кустарникъ и разводили огонь, кипятили въ чайникѣ воду и пили ее вмѣсто чаю. Въ первый день я нашелъ гнѣздо каменной  утки. Найти такое гнѣздо большая рѣдкость, но, должно быть, Богъ послалъ намъ его на нашу бѣдность. Въ гнѣздѣ было семь маленькихъ яицъ, чуть побольше перепелиныхъ. Эти яйца были для насъ обѣдомъ и ужиномъ.

Кругомъ нашего ночлега были повсюду медвѣжьи слѣды. Въ одномъ мѣстѣ глубокія ямы были вырыты въ пескѣ. Это медвѣдь добывалъ изъ норы евражку, полярнаго сурка. Въ другихъ мѣстахъ мохъ былъ содранъ широкими пластами, и съѣдобные корни тщательно выдернуты вмѣстѣ съ землею. И на открытой полянкѣ лежала кучка черно-синяго кала. Это онъ собиралъ прошлогоднюю вялую сиху, черную ягоду. Но мы спали безпечно и не боялись медвѣдя.

На другое утро мы изловили въ ручьѣ три рыбки длиною вершка на четыре. Это былъ нашъ завтракъ. Послѣ того мы снова отправились дальше.

Весело было намъ перебираться съ горы на гору впроголодь. Незаходящее солнце сіяло надъ нами, свѣтило, но не грѣло. Мы проходили по ровнымъ террасамъ, и сѣрый камень звенѣлъ подъ ногой, какъ желѣзо. Мы проходили по горнымъ лугамъ, расцвѣченнымъ цвѣтами. Тамъ были всякіе — алые, желтые, голубые. Они не имѣютъ именъ, никто не глядитъ на нихъ, никто не собираетъ. Въ каждомъ ущельѣ лежалъ узкій ледникъ, бѣлый, твердый, разсыпчатый, какъ будто сахаръ. Солнце обсосало этотъ ледъ сверху и снизу, и изъ-подъ бѣлыхъ пластовъ бѣжали ручьи — холодные, въ пѣнѣ.

Къ обѣду мы повстрѣчали большое стадо оленей. Его пасли два пастуха, женихъ и невѣста. Жениху было двѣнадцать лѣтъ, а невѣстѣ десять. У нихъ не было палатки, они жили одною жизнью со стадомъ. И когда ихъ безпокоилъ голодъ, они сосали оленьихъ матокъ вмѣстѣ съ телятами. Мы тоже пососали и пошли подкрѣпленные. И на слѣдующее утро мы нашли ламутовъ.

„Divide et impera", — этотъ принципъ можно примѣнять и въ пустынѣ. Ламуты и чукчи непохожи другъ на друга. Ламуты охотники, а чукчи скотоводы; ламуты ѣздятъ верхомъ на оленяхъ, чукчи запрягаютъ ихъ въ сани; ламуты блѣдные, сухіе; чукчи — дебелые, съ красными лицами. Сами себя они называютъ „потнымъ народомъ". И оттого ламуты и чукчи ненавидятъ другъ друга, какъ кошки и собаки.

Я собралъ ламутовъ и сказалъ имъ короткую рѣчь. Я говорилъ: — Дикіе чукчи обидчики ваши и наши. Эта земля ваша исконная, а они пришли съ востока со своими стадами и оттѣснили съ вольныхъ пастбищъ стада дикаго оленя. Они приходятъ съ ружьями въ ваши завѣтные лѣса, и на каждую бѣлку теперь направляются два дула — чукотское и ламутское. И оттого теперь не та охота, и жизнь стала хуже…

Я говорилъ дальше о самомъ себѣ: — Я пришелъ сюда съ мирной цѣлью —  обслѣдовать нужды людей, чукотскія и ваши. Я не принесъ съ собой оружія, я никому не дѣлалъ зла. Я привезъ чай и табакъ, и ткани, и раздавалъ знакомцамъ. Эйгелинъ, злой король, отнялъ послѣднее. Теперь я нищій и пришелъ къ вамъ искать помощи…

Послѣ того мы сѣли верхомъ на оленей и поѣхали выручать мои вещи. Не дай Богъ никому ѣздить верхомъ на оленяхъ. Сѣдло плоское, какъ блинъ, лежитъ у оленя на самыхъ лопаткахъ, и нѣтъ стремянъ. И когда ѣдешь, острыя плечи оленя такъ и шевелятся подъ сидѣньемъ. Сидишь какъ будто на вилахъ и больше падаешь, чѣмъ ѣдешь. Ламуты, впрочемъ, привыкли; даже трехлѣтнія дѣти ѣдутъ и дремлютъ, и все же не падаютъ.

Въ тотъ же вечеръ мы пріѣхали въ гости къ королю Эйгелину. Все обошлось по-хорошему. Старикъ не сталъ спорить, ибо у насъ было сорокъ человѣкъ, а у нихъ пятнадцать. И у нашихъ были винтовки за плечами. Ламуты же, кстати, стрѣляютъ лучше чукчей. Мы забрали свои вещи и ушли съ ламутами.

Два мѣсяца мы кочевали съ ламутами. Странная жизнь… Олени только верховые и вьючные, убойныхъ мало. Все имущество сложено въ переметныя сумы и приторочено къ сѣдламъ, и даже шатеръ перевозится вьюкомъ. Кафтаны разукрашены шелкомъ и лосиною шерстью, и серебромъ, и цвѣтными бусами, а ѣды нѣтъ. Каждое утро охотники уходятъ въ горы и промышляютъ дикихъ барановъ. Если принесутъ барана, вечеромъ у костра всѣ мы обгрызаемъ жирныя ребра и обсасываемъ пальцы, блестящіе отъ костнаго мозга. Если же они вернутся съ пустыми руками, мы сидимъ у костра безъ ужина и праздно, развѣ поищемъ вшей отъ нечего дѣлать, благо ламутскіе шатры и цвѣтные кафтаны кишатъ насѣкомыми. Ламуты къ нимъ привыкли. Они называютъ ихъ любовно: нашъ мелкій скотъ.

Увы, они возвращались слишкомъ часто безъ всякой добычи и жаловались горько: — Слишкомъ остороженъ баранъ, у него глаза разставлены широко, уши всегда подняты вверхъ. На чистомъ мѣстѣ человѣкъ не можетъ подкрасться. Только кончикъ дула блеснетъ, — а его ужъ нѣту. Иной разъ дождь и ненастье, а мы стоимъ часами и ждемъ, чтобы онъ съ чистаго мѣста сошелъ. Кое-какъ подкрадемся, выстрѣлимъ — и мимо. Ружья плохія…

Черезъ два мѣсяца солнце стало заходить за западныя горы, и приблизилась осень. Зимовать съ ламутами было бы слишкомъ трудно. Надо было выбираться на русскую линію. Мы были въ то время у верховьевъ рѣки Омолона. Рѣка Омолонъ течетъ на тысячу верстъ. Она совершенно пустынна. Устье ея выходитъ на рѣку Колыму. Это и есть единственная русская линія этого огромнаго края. Мы съ Софрономъ рѣшили пройти на верховья рѣки Омолона, сдѣлать плотъ и сплыть на плоту внизъ до рѣки Колымы, какъ плавали когда-то легендарные Омоки.

Мы сошли съ горъ и пошли по рѣкѣ Молондѣ, которая впадаетъ въ Омолонъ. На полдорогѣ мы наткнулись на пожаръ. Весь горизонтъ передъ нами закрылся дымомъ. Пожаръ былъ лѣсной и вмѣстѣ подземный, ибо жесткіе мхи и торфяные пласты горѣли подъ землею вплоть до нижняго слоя мерзлой почвы, которая не таетъ и лѣтомъ.

Мы держали совѣтъ съ ламутами и рѣшили идти на югъ и обойти пожаръ. Съ того времени начались наши бѣды. На югѣ отъ Молонды лежатъ дикіе лѣса, глухіе и сырые. Мы завернули влѣво, чтобы взять зимнія вещи, оставленныя ламутами. Они хотѣли вынуть теплое платье и захватить съ собою, чтобъ послѣ уже не возвращаться. Тутъ встрѣтило насъ второе несчастье. Вещи были уложены въ мѣшки. Мѣшки висѣли рядомъ на длинныхъ шестахъ, положенныхъ на вѣтви деревьевъ. Одинъ изъ такихъ шестовъ уронилъ медвѣдь. То былъ шестъ стараго хозяина Семена. На корѣ дерева были замѣтны слѣды его когтей. Онъ разорвалъ мѣшки, изодралъ одежду въ клочья и разбросалъ по сторонамъ. Наши пугливыя бабы вскрикнули въ одинъ голосъ отъ страха и отъ неожиданности: „Абау!“

Это было неприличное слово. И такъ же согласно онѣ ударили себя ладонью по неприличному мѣсту.

Полярная истерика имѣетъ неприличныя формы и больше всего поражаетъ самыхъ стыдливыхъ женщинъ. Пусть что-нибудь хлопнетъ надъ ухомъ, и онѣ ужъ собой не владѣютъ.

„Абау!“

Было отчего испугаться. Медвѣдь, очевидно, вымещалъ на этихъ мѣшкахъ какую-то вину хозяина Семена противъ своего рода. Ибо въ этой странѣ медвѣдь — колдунъ. Онъ узнаетъ тайныя мысли врага-человѣка и его нечестивыя дѣла не оставляетъ безъ отмщенія.

Нашимъ бабамъ было не столько жаль одежды, сколько страшно передъ загадочнымъ гнѣвомъ медвѣдя. Онѣ не стали даже разбирать изорванныхъ мѣшковъ и оставили ихъ валяться на землѣ.

Старый Семенъ долго молчалъ, потомъ сказалъ сыну Алексѣю:

— Этотъ медвѣдь худой медвѣдь. Онъ здѣсь, должно быть, ждетъ поединщика. Пойди, поищи его.

Но Алексѣй принялъ это, какъ шутку.

Съ мрачнымъ сердцемъ мы вышли изъ этого лѣса и пошли прежней дорогой и скоро дошли до огня и пустились обходомъ. Мы шли цѣлый день и дошли до рѣки Уягана и встали на ночлегъ. Съ правой стороны у насъ была стѣна багроваго дыма, съ лѣвой стороны, будто огромный костеръ, горѣла круглая сопка, поросшая кедровникомъ.

Мы плохо спали эту ночь. Если бы вѣтеръ перемѣнился, огонь могъ бы явиться къ намъ въ гости нежданно-негаданно. Тогда пришлось бы убѣгать въ горы, если успѣешь. Рано утромъ мы посмотрѣли на западъ и увидѣли на краю горизонта длинныя, низкія, синія горы. Онѣ всплывали, какъ призракъ, сквозь дымную занавѣсу. Это были зарѣчныя, заомолонскія горы. Справа и слѣва не было конца пожару. Тогда мы потеряли терпѣніе и рѣшили идти напроломъ.

Мы подошли къ рѣкѣ Уягану и перебрались на другой берегъ. Олени бодро брели черезъ быструю рѣчку, хотя волны такъ и набѣгали и доходили имъ до брюха. Мы пошли вдоль рѣки и скоро уперлись въ сплошную стѣну огня. Тамъ была лѣсная чаща, густая и сухая. Огонь поселился въ ней съ весны и жилъ тамъ, кочуя взадъ и впередъ по направленію вѣтра. Мы постояли и посмотрѣли на клубы чернаго дыма, которые взвивались до небесъ. На самомъ краю лѣса пожаръ горѣлъ свѣтлымъ пламенемъ, которое восходило вверхъ длинными красными языками. Пламя это не стояло, — оно шло на насъ. Мы повернули обратно и снова перешли черезъ рѣку Уяганъ. Здѣсь было глубже, олени шли вплавь подъ сѣдлами и вьюками. Тутъ мы узнали, что невѣстка Семена, Прасковья, которая шла впереди кочевого каравана, огня не боится, но боится плыть черезъ воду. Еще на томъ берегу она закрыла глаза и упала на землю. Мужчины подняли ее въ сѣдло, привязали ей доску поперекъ груди, связали руки и ноги и повезли черезъ рѣку. На томъ берегу она тотчасъ же упала ничкомъ и долго пролежала, не вставая.

Мы, было, рѣшили дѣлать свой плотъ здѣсь на Уяганѣ, но воды было слишкомъ мало. Волей-неволей пришлось пробираться впередъ. На другое утро мы отдѣлились отъ лагеря и пошли налегкѣ. Насъ было семь человѣкъ и тридцать оленей. И съ нами была только одна женщина, Ружейная Тандя, вдова. Тандя была высокая, смуглая, съ большими глазами. Она овдовѣла три года тому назадъ и осталась съ двумя малолѣтними дѣтьми. Тогда она взяла ружье, подозвала любимаго оленя-манщика, который приманиваетъ дикихъ оленей подъ выстрѣлъ, и пошла на промыселъ. Съ тѣхъ поръ она промышляетъ не хуже мужчинъ, носитъ домой оленей и бѣлокъ и красныхъ лисицъ.

Ружейная Тандя не боялась ни воды, ни огня, ни даже медвѣдя. И отъ внезапнаго стука она не кричала: „Абау!"..

Трудно разсказать, какъ мы въ концѣ концовъ пробрались сквозь этотъ огонь. Записи мои кратки и отрывочны. Огонь кочевалъ взадъ и впередъ, мы кочевали вслѣдъ за нимъ. Два дня это длилось. Каждый день у насъ сгорало по оленю. Удивительно только, что мы сами не сгорѣли.

Ламуты сходили съ сѣделъ и бросались на землю въ безсильной ярости и проклинали огонь.

— Это злой духъ жжетъ землю, — кричали они. — Какъ только вы уплывете, мы зажжемъ остальные лѣса и убѣжимъ отсюда. Пусть же горятъ, если хотятъ горѣть.

Они проклинали также меня и говорили, что я, какъ щука, которая жить не можетъ безъ вольной воды. Но я ничего не слушалъ и шелъ слѣпо впередъ на рѣку Омолонъ. Мы шли берегомъ рѣки Уягана. Здѣсь было сыро, и огонь не подступалъ вплотную. Мы ночевали у самой воды, оставили караульныхъ на случай тревоги и сами проспали четыре темныхъ часа августовской ночи. Было душно. Справа стояло тусклое зарево. Слѣва смолистыя шишки кедровника взлетали вверхъ съ трескомъ и пламенемъ, какъ будто ракеты. Сны мои были полны тѣмъ же пожаромъ, и я не могъ отличить, гдѣ сонъ и гдѣ дѣйствительность.

Съ утра мы пошли напрямикъ по узкому проходу, какъ будто по корридору. Съ правой стороны свѣтился тотъ же тускло-багровый отблескъ. Съ лѣвой стороны разстилалась широкая сизая туча. Солнца не было видно отъ мглы. Небо и воздухъ были страннаго свинцоваго цвѣта. Дымъ становился все гуще, и впереди края корридора какъ будто смыкались. Частички пепла и горящей коры поднимались высоко вверхъ и падали на наши головы. И въ довершеніе всего темный столбъ густой мошки билъ въ лицо и не давалъ дышать свободно.

Вверху у ледниковъ мошки было мало, но здѣсь она была хуже египетской казни. Мелкая она была и острая, какъ иглы. Даже дымъ на нее не дѣйствовалъ.

Я разорвалъ свою кисейную вуаль на семь частей и раздалъ путникамъ. Мы сшили себѣ головные мѣшки изъ черной дабы и пристроили противъ глазъ кисейныя оконца. Въ этихъ мѣшкахъ мы были, какъ въ саванахъ.

Сѣрый пепелъ падалъ намъ на головы; мы шли впередъ и смотрѣли на пепелъ. Вѣтра совсѣмъ не было, но пепелъ падалъ косвенно, какъ будто прилеталъ съ передней стороны.

— Передъ нами горитъ, — сказалъ старый Семенъ, — что дѣлать, куда идти?

— Впередъ, — сказалъ я почти машинально.

— Это за наши грѣхи, — сказалъ Семенъ, — я старый человѣкъ, у меня грѣховъ много.

Всѣ молчали. Только Софронъ проворчалъ что-то невнятное.

— Противъ земли грѣхи мои, — сказалъ Семенъ. — Я смолоду убивалъ много. Какую живность найду, все убиваю. Оленей найду — оленей убиваю, рыбу найду — рыбу убиваю, рыбы не найду — куропатокъ убиваю. Домой ѣду — мое сѣдло пустое не бываетъ. Вотъ это, должно быть, грѣхъ. Земля сердится.

Софронъ посмотрѣлъ на него сердито и буркнулъ: — Молчи ты. Теперь не время исповѣдываться.

Наконецъ, деревья стали выше и гуще. Лиственницы попадались въ обхватъ толщиной. Мѣстами въ низинахъ была вода, и наши олени, изнемогавшіе отъ жажды, могли напиться.

Мы дошли до какого-то сухого протока и пошли по берегу. Олени наши пробирались безъ особаго труда по такой дорогѣ, которая была бы недоступна ни конному, ни пѣшему. Они мягко ступали среди кочекъ, ловко просовывали свои вѣтвистые рога между такими же вѣтвистыми сучьями.  Всадникъ иногда застревалъ вверху въ тальничныхъ вѣтвяхъ,  но олень все-таки проходилъ внизу и шёлъ дальше и тащилъ всадника.

Часа черезъ два впереди блеснула вода.

— Слава Богу, — заговорили ламуты радостно. — Омолонъ…. Дошли, не сгорѣли…

Но это былъ не Омолонъ, это былъ тотъ же Уяганъ, мелкій, усыпанный камнями.

Мы сошли въ рѣку и пошли впередъ прямо по руслу, на каждомъ поворотѣ перебредая воду наискось по мелкому перекату. Быстрое теченіе рвало камни изъ-подъ оленьихъ копытъ, но они ступали твердо и не сдѣлали ни одного невѣрнаго шага. Мало-по-малу высокіе берега Уягана стали разступаться. Передъ нами открылись широкіе пески, на отмеляхъ лежали высокія груды наноснаго лѣса, остатки половодья. Это была ширина и сила не подъ стать Уягану. И на новомъ поворотѣ, наконецъ, передъ нами блеснула широкая водная скатерть.

— Омолонъ, Омолонъ!

Такъ нѣкогда греки кричали: „Море, море!“

Даже здѣсь, за тысячу верстъ отъ устья, это была большая, широкая рѣка, особенно послѣ мелководныхъ горныхъ рѣчекъ.

Слѣва и справа весь берегъ былъ застланъ дымомъ. На той сторонѣ стояло зарево. Тамъ тоже горѣлъ лѣсъ. Мы были какъ будто въ самомъ центрѣ пожара. Но теперь это насъ мало смущало. Только Алексѣй, сынъ Семена, хмурился. У него было въ этихъ мѣстахъ около сотни лисьихъ ловушекъ. Всѣ онѣ теперь сгорѣли.

Мы не стали медлить и тотчасъ же взялись за работу. Набрали осиновыхъ бревенъ, тутъ же на берегу изъ кучи сплавного лѣса. Нарубили ихъ по мѣркѣ и спустили на воду. Потомъ стали вязать ихъ вмѣстѣ вѣтвями черной талины. Плотъ мы сдѣлали маленькій, пять головъ и четыре подтыки. Поверхъ плота на высокихъ козлахъ мы настлали помостъ и сложили на него свою скудную кладь. Я отдалъ ламутамъ послѣдніе остатки своего табаку и ситцевъ и желѣза. Мы сдѣлали еще весла и длинное кормило. Ночь наступила. Ламуты привязали оленей у самаго ночлега и, вмѣсто корма, нарубили имъ на ночь по кучѣ зеленыхъ вѣтвей. Отпустить оленей на вольный отдыхъ было некуда. Всѣ моховища были въ огнѣ.

Мы уѣхали на другой день около полудня. Ламуты провожали насъ и въ честь нашего отъѣзда сдѣлали залпъ изъ ружей. Мы оттолкнулись и вышли на середину.

Первое дѣйствіе кончилось, начиналось второе.

* * *

Семнадцать дней мы спускались по рѣкѣ Омолону на нашемъ плоту, до устья Колымы. У насъ были карты генеральнаго штаба, но географы чертили эти карты наудалую или, быть можетъ, во снѣ. Впрочемъ, мы были увѣрены, что Омолонъ не собьется съ пути.

Мы заплели очагъ ивовымъ плетнемъ и набили пескомъ, поставили таганъ, чай варили, пили и ѣли на плоту. Только въ глухіе ночные часы мы приставали къ берегу, да развѣ если боковой вѣтеръ начнетъ прижимать наше неуклюжее судно на мель или подъ яръ, и сила не беретъ все время отгребаться.

Въ болѣе тихое время мы ѣхали срединой по самой струѣ, плыли и гребли, всѣ руки вывернули изъ плечевыхъ суставовъ.

Дождь падалъ, и мы мокли; потомъ солнце выходило, и мы высыхали. Иногда поднималась съ востока странная сизая туча, и снѣгъ валилъ, и начиналась метель — сырая, лѣтняя. Мы спасались отъ нея въ топольникѣ и сидѣли подъ широкимъ кровомъ зеленыхъ листьевъ и ждали часами. Снѣгъ падалъ и таялъ снаружи, и тополи спали, и было темно и тихо и грустно, какъ будто въ гробницѣ.

Омолонъ рѣка разбоистая, возьметъ и разобьется на пять протоковъ, — выбирай, какой знаешь, и на каждомъ перекатъ. Но легкій плотъ нашъ сидѣлъ въ водѣ вершка на три и проходилъ на любомъ перекатѣ. Развѣ коряга задѣнетъ снизу и пересчитаетъ бревна.

— Что, пересчитала? — говоритъ Софронъ. — Сколько, пять головъ?.. Эхъ, ты, шершавая…

На рѣкѣ было тихо. Только сѣрыя гагары встрѣчали насъ своими дикими криками и, пытаясь подняться, долго хлопали объ воду крыльями. Бѣлая чайка кружилась надъ нами и провожала насъ со стономъ, оплакивая, должно быть, сушеное мясо, развѣшанное у насъ на жердяхъ, и тяжелый дѣтенышъ слѣдовалъ за нею сзади, въ надеждѣ на подачку. Гуси стадами паслись на берегу, и на высокомъ яру сидѣлъ чудовищный орелъ, огромный, какъ копна. На узкомъ песочкѣ подъ яромъ были клочья гусиныхъ перьевъ и немного крови. И на другомъ песочкѣ мы видѣли большого налима, совершенно свѣжаго и съ выѣденной печенью. Это была работа лакомки-выдры.

И съ лѣвой стороны, на луговомъ берегу, намъ попадались длинные яры, изуродованные ледоходомъ. Это были такъ называемые костяные яры. Внизу дѣйствительно валялись остатки костей, ребра мамонта, рога первобытнаго быка. Мѣстами ихъ было такъ много, что берегъ рѣки походилъ на допотопное кладбище.

Два или три раза мы видѣли оленей. Они удивленно смотрѣли на насъ и убѣгали въ чащу. На пятый день мы увидали молодую самку лося. Она была огромная, больше лошади, свѣтло-сѣрой масти, безъ роговъ. И стояла она вся открытая на самомъ берегу и смотрѣла на насъ своими дикими глазами. Должно быть, она ничего не знала о людяхъ. Плотъ нашъ плылъ не очень далеко. Мы стали ухать, но она не шевелилась. Тогда мы стали швырять въ нее камнями. Одинъ камень долетѣлъ до берега и ударился объ землю. Только тогда она снялась съ мѣста и убѣжала прочь.

Дни проходили за днями. Мы плыли и плыли. Иногда намъ казалось, что уже годы прошли и еще годы пройдутъ, прежде чѣмъ мы увидимъ лицо человѣка. Вездѣ мы искали людскихъ слѣдовъ. Ихъ было мало. То на высокой бѣлой березѣ внизу чернѣетъ широкій поясъ. Это прохожій охотникъ содралъ когда-то бересту себѣ на лукошко. Было это лѣтъ десять тому назадъ, и береза засохла. Гдѣ-нибудь въ уголкѣ тонкая жердь лежала совсѣмъ по-иному, непохоже на другія жерди. Это была вѣшалина для просушки оленьяго мяса. Пни попадались густыми широкими гнѣздами. Знакъ того, что въ этомъ мѣстѣ жили нѣкогда люди и рубили лѣсъ.

Подъ Камнемъ Овнылканомъ мы увидали первую пустую деревню. Она стояла на высокомъ мѣстѣ, и ее было видно издали. Избы еще были цѣлы. Онѣ были мѣстной постройки, сложены изъ огромныхъ плахъ, приставленныхъ стоймя одна къ другой. Кругомъ были амбары, сушильни для рыбы, навѣсы. Это была деревня-могила.

— Здѣшніе померли отъ оспы, — сказалъ Софронъ, — такъ и лежатъ въ домахъ кости бѣлыя. А привезъ сюда оспу Ромашка Юкагиръ. Онъ встрѣтилъ ее на урочищѣ Веселомъ, старухой обернулась. Говоритъ: „Вези меня на Овнылканъ". Онъ испужался. „Матушка, — говоритъ, — какъ я повезу? У меня всего три собачки. Не доѣхать будетъ". — „Не твоя забота, — говорить. — Ты повези. Ужъ мы доѣдемъ. Повезешь — такъ ладно, твой родъ не трону, а не повезешь — сейчасъ у тебя душу изъ темени выну“. Поневолѣ повезъ. Она и распластала всѣхъ…

На другой день мы увидали другую деревню на рѣчкѣ Курьей. Потомъ потянулась цѣлая цѣпь деревень, одна за другою. Маленькія онѣ были и большія, стояли высоко на камнѣ и низко на косѣ, на правомъ, и на лѣвомъ берегу. Всѣ были цѣлы и всѣ пусты. Порою казалось, будто онѣ гонятся за нами сзади и все забѣгаютъ впередъ и становятся на берегъ. И о каждой у Софрона былъ особый разсказъ. Эти умерли съ голода, а эти съѣли своихъ дѣтей и сами зарѣзались. Эти убѣжали невѣдомо куда.

Вся рѣка стала, какъ рѣка смерти. Я молчалъ и думалъ: что если нашъ плотъ застрянетъ въ какомъ-нибудь протокѣ, и намъ придется зимовать здѣсь вмѣстѣ съ мертвецами? Они съ голода умерли. А мы…

Мы плыли дальше. Берега измѣнились, и горы исчезли, лѣса стали рѣже и ниже. Вездѣ были пески и тундры, плоскія, пустыя. Рѣка становилась шире и шире. Можно было подумать, что мы выѣзжаемъ на море.

На семнадцатый день на правомъ берегу мы увидали заимку. Только одна избушка была на этой заимкѣ, маленькая и вся кривая. Но она была жилая. Дверь была обтянута оленьей шкурой. И въ амбарѣ были сложены старыя сѣти, куча самострѣловъ разныхъ размѣровъ — на зайца, и на волка, и на лося. Подъ крышей висѣли связки ремней изъ лосиной шкуры. Хозяинъ, должно быть, былъ счастливый охотникъ. Людей не было здѣсь. Они промышляли рыбу на самомъ устьѣ въ Омолонской деревнѣ. Мы поискали на этой заимкѣ сушеной рыбы или свѣжаго жира, но ничего не нашли. Уже вечерѣло. Мы оттолкнулись отъ берега и поѣхали на ночь и ѣхали, не причаливая, до самаго утра. Рано утромъ мы вошли въ Кривой Протокъ. На томъ концѣ протока мы увидѣли дома. Ихъ было около десятка. Дымъ вился надъ трубами. Внизу у воды большіе невода шелестѣли поплавками. У неводовъ копошились черныя фигуры; поменьше были собаки, побольше — люди… Доѣхали!..

С.-Петербургъ, 1909 г.

Content

В. Г. Танъ
Въ пустынѣ