Таня Винк

Нет ничего сильнее любви

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Винник Т. К., 2019

© DepositPhotos.com / Ivanko1980, обложка, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

* * *

Глава 1

…Хрум… Хрум… Под ногами хрустит снег. Едва коснувшись разгоряченного лица, снежинки покалывают, тают и стекают к шее. Тоненькими ручейками устремляются под распахнутый ворот куртки, под кофточку. Моя грудь все еще горячая и все еще сладко ноет от страстных поцелуев. Мои губы искусаны, дыхание сбивается, нет сил идти, но нужно.

– Ты не замерзла?

Он останавливается, поворачивается ко мне лицом. Обнимает. Я прижимаюсь щекой к его щеке, и мне так тепло, будто мы вовсе не под снегопадом, а под ярким солнцем. Просовываю руки ему в подмышки. Там жарко. Волна нежности снова захлестывает меня. Неужели снова? Мы были вместе много часов… Пять или шесть, а я хочу вернуться в его комнату на диван и снова ласкать его и слышать жаркий шепот. Я не вижу его лица, но знаю: он чувствует то же, что и я, потому что мы одно целое, одно существо. Некогда порознь бродившие по свету, мы наконец обрели себя, и теперь у нас одно сердце, одна душа. Его жаркие губы касаются моей щеки, пальцы теребят волосы. Его запах сводит меня с ума, я едва держусь на ногах, и сумасбродная мысль не покидает меня: мы – единственные жители на этой планете…

– Не уходи, – шепчет он, – я не доживу до утра… Тебе не нужно уходить…

Комок подкатывает к горлу. Я ведь сама – рыбка, выброшенная на берег… без него. В груди щемит. Не хочу расставаться. Вот бы проснуться рядом с ним рано утром.

Оставляю на столе завтрак. Бегу на работу. Тело помнит тепло его прикосновений. Словно наяву ласкает слух его жаркий шепот.

Он – мой мужчина. Мой единственный мужчина. Я люблю его всем существом. С первого взгляда. С тех пор в моей душе не умолкают волшебные колокольчики, и их мелодичный звон разносится по всему телу. Каждой клеточкой своего тела устремляюсь к нему. Каждое прикосновение, объятие, слияние желанно. И еще я думаю о том, что все это непонятно, непостижимо, незнакомо, невозможно, не… Черт! Целая куча «не»!

Я понимаю, что пора зачеркнуть все эти «не» и заглянуть в глаза счастью.

– Давай вернемся… – произносит он на выдохе.

Его горячее дыхание обжигает мне лицо. Мои глаза широко распахнуты.

– Да… вернемся… – шепчу, не сводя с него обожающего взгляда.

– Лисенок! Ты такая!.. Ты прелесть! – Он сгребает меня в охапку, отрывая от земли. – Я люблю тебя, лисенок! Мне так хорошо с тобой!

– Юра… – выдыхаю я, – я люблю тебя!

Его глаза напротив моих – две темные точки, обрамленные синей радужкой, – пронизывают насквозь. Мы замираем. Мы не сразу бежим обратно по цепочке наших же следов – несколько мгновений наши ошалевшие от счастья души вглядываются друг в друга, а потом он берет меня за руки…Теплая волна, исходящая от кончиков его пальцев, заставляет меня вздрогнуть.

– Неужели это ты? – спрашивает он.

В его волосах и на влажных ресницах сверкают снежинки, и больше всего на свете я хочу прожить с этим мужчиной остаток жизни. Не такой уж маленький – мне всего двадцать восемь.

– Неужели это ты? – спрашиваю я.

Я обнимаю его, и мне кажется, что и куртка, и душа нараспашку. Распахнута настежь, будто на груди «молнию» расстегнули: того и гляди сольется с его душой. Сольется навеки…

– Любимая…

О его голос! Низкого тембра, с хрипотцой. Как только мы оставались вдвоем, его сразу выдавал голос: мы одни знали, что сейчас будет. Неотвратимость происходящего завораживала. И счастье, переполнявшее сердце, давало ощущение настоящего полета: я могла поклясться, что в те мгновения я летала! Мы оба летали! Мы парили над землей, уносились туда, где не было времени, не было ничего земного. Не было города, людей, обязательств перед теми, к кому мы возвращались, с болью и немыми криками разорвав объятия и наше сердце. Мы уходили, каждый к себе, оставляя половинки сердца медленно истекать кровью, и думали об одном: скоро встреча… скоро встреча…

– Лисенок…

Откровенно любуюсь его телом, силясь не упустить ни одной детали… Я вся дрожу. Не от холода, нет. Это душа моя содрогается от нежности, а тело – от томительного ожидания. По моей спине стекает струйка холодного пота.

– Галочка, если бы ты знала, как я люблю тебя…

Внутри меня что-то взрывается, руки взлетают над его плечами. Его глаза блестят в свете фонарей, на губах застыла тревожная улыбка.

– Юрочка, я люблю тебя, – выдыхаю я и опускаю руки ему на плечи.

– Тогда не уходи…

– Не уйду…

– Никогда?

Я хватаю ртом воздух.

– Никогда…

* * *

– Черт! – выругалась Галина Сергеевна, нащупала на тумбочке будильник-колобок и с удовольствием дала «колобку» по голове. Вернее, по его звенящей металлической широкополой шляпе, о которой в сказке ни слова. – Такой сон прервал!

Скривилась, почесала макушку, перевела взгляд на окно и мысленно, уже в который раз, «поблагодарила» подругу детства за подарок, преподнесенный в июне, к тридцатой годовщине окончания школы. Школу они терпеть не могли, но вспоминать любили. В смысле – потрепаться, посплетничать об одноклассниках, учителях, косточки всем перемыть.

– Правда, он звенит точно как в детстве? – на лице Ленки умильное выражение, а Галку накрывают воспоминания, приятные и не очень. И она так хочет услышать его довольно противный и настойчивый звон здесь же, в кафе, что аж руки зачесались – ведь того «колобка» она выбросила много лет назад, когда арестовали Вадима и все полетело к чертям собачьим. Она хватает «колобка» и принимается заводить. Ленкино лицо вытягивается.

– Не-на-до, – ее тон мягкий, как у психиатра, разговаривающего с буйнопомешанным, – потом, – она придвигает к себе враз опустевший бокал, – хватит того, что мы тут шампанское под столом разливаем.

Чистая правда – разливали под столом, но мальчика-официанта с лихим чубчиком-завитком цвета недоспелого лимона предупредили. И не только предупредили – загодя попросили салфетку побольше: с шампанским всякое бывает. Конечно, их могли турнуть за нарушение общественного порядка, а кафе это они любят…За шоколадные конфеты, которые можно сделать здесь же, на месте, а потом съесть. За салфетку пообещали похвалить в книге отзывов.

– Хвалить будешь ты, это по твоей части. Напишешь, что мальчик душка, – кряхтит Ленка, зажимая бутылку между колен, наклоняется вперед, обводит зал вороватым взглядом исподлобья и прислушивается. В тот момент, когда музыка, льющаяся откуда-то сверху, становится громче, Ленкины брови взлетают под аккуратно филированную челку и она тянет пробку на себя. Шпок! Довольная, она улыбается до ушей, хватает Галкин бокал. Лимонный чубчик, маячивший поблизости, облегченно вздыхает и с деланой улыбкой мчится в другой конец зала. Впрочем, конец этот они не видят – колонн по всему залу уж очень много.

Пили за встречу, за здоровье, за дружбу. Закусывали фондю. Вытащили вторую бутылку. Снова музыка, снова «шпок». По сторонам не смотрели – уже пофиг.

– Давай за любовь! – предложила Ленка, театрально вздохнув.

– Давай! – Галя подняла бокал. – За нее, окаянную… – Чокнулись, посмотрели в окно, вздохнули – и залпом, до дна.

Ленка зацепила длинной вилочкой кусочек банана и погрузила в шоколад.

– Слушай, а ну их! Давай это… – вилочка зависла над чашей, – давай заведем его! Это ж наш день. Пусть все знают!

– Давай, – Галка кивнула, да так резко, что край бокала едва не отпечатался у нее на высоком лбу с милыми поперечными морщинками.

«Это мудрость проявляется, – успокаивала Галку мама, – украшение зрелой женщины. Кто ты без них? – Мама пристально щурится в зеркало на свой довольно ухоженный лоб и кончиками пальцев подтягивает вверх наружные уголки глаз. – Сцыкуха! А я вот собралась круговую подтяжку делать, Вадюша обеими руками “за”».

Хитро ухмыляясь, Ленка вынула будильник из коробки и завела. Через пару минут кафе огласил нестерпимый звон. Извиняясь, прыснули, столкнулись лбами, дали «колобку» по голове, сунули в коробку и, переглядываясь и давясь хохотом, заказали по бокалу вина.

– Ты таки окончательно поднял мертвого из могилы, – проворчала Галина Сергеевна, косясь на «колобка», и свесила ноги с дивана, – ну подруга, ну удружила…

Сто раз собиралась выбросить этот будильник – пусть смартфон выполняет его функции. Правда, дважды смартфон сильно подвел, так и не зазвонив. В сервисном центре казус объяснили коротко: «Ну бывает…»

Галка встала на цыпочки, потянулась, покрутила головой до хруста в шее и сунула ноги в тапки. Потянула со спинки стула любимый шелковый халат, подарок рукодельницы Ленки, развела плечи до хруста в правом плечевом суставе – печальное следствие работы за компом, как и щелчки в шейных позвонках, гордо вскинула голову и походкой от бедра прошествовала в кухню. Хрустнуло, но уже в бедре. Остановилась. Прислушалась. Еще шаг. Хм, ничего нового – стреляет и болит там, где положено в соответствии с давним приговором врачей. В коридоре заглянула в зеркало, скорчила рожицу – м-да… Как это говорят? Весь день не куришь, не пьешь, всю ночь спишь, а утром…

Бездумно уставившись на шипящую кофеварку, Галка выпила два стакана воды – ежедневная дань разумной жизни и здоровья ради… Ради встречи, которая когда-то будет. Обязательно будет, потому что шарик круглый. В общем, надо хорошо выглядеть. Кофеварка фыркнула и выключилась. Галя наполнила чашку коричневой жидкостью, к которой пристрастия не имела. Глотнула без излишней мечтательности, не зажмуриваясь от аромата. Предоставив кофейному напитку, как в рекламе, наполнять квартиру и окрестности волшебным запахом, Галя пошла к двери, на которой кнопками было пришпилено изображение. С распечатанного на цветном принтере листа улыбался симпатичный фантом из фильма «Охотники за привидениями», а ниже шрифтом, годным для рекламы ужастика, красовалась подпись: «Чужим не входить! Ни под каким предлогом!» Галка усмехнулась и заглянула в комнату. Зевнула, прикрыла рот ладонью – чистенько, аккуратненько, цвета штор, подушечек и коврика здорово подобраны. Молодец, Настюша. Хорошо, что сейчас девочка сама завтракает. Правда, она была самостоятельной с первого дня, но Гале с этого же первого дня очень хотелось, чтобы Настя чувствовала ее заботу. Забота начиналась в шесть тридцать. То и дело натыкаясь на углы и плохо соображая, где она и что нужно делать, Галка на автопилоте неслась в кухню и готовила, как сказала однажды Настя, суперзавтраки. Сначала в садик отводила, потом в школу снаряжала, а вот в институт собираться не помогает. Настя сама попросила: мол, ты устаешь, ложишься поздно, еще заболеешь от недосыпания. Девчушка прочла коротенькую лекцию о вреде недосыпания – Галя слушала внимательно, а как не слушать студентку медицинского института? Тьфу! Медуниверситета. И какой идиот это придумал? Университет – это где много разных специальностей, от физиков до лириков, а не одни врачи от стоматологов до проктологов.

Галина Сергеевна снова зевнула, потянулась, свела лопатки, почесала затылок и направилась в кухню. Да, запах кофе витал в воздухе, но ничего особенного в нем она так и не уловила, сколько ни водила носом. А заплатила за зерна будь здоров! Получается, она такая же жертва рекламы, как и все, а думает, что особенная… Угумс! Посмотрела в окно на невинно-голубое небо без единой тучки и включила ноутбук, с вечера оставленный на столе. Писем, кроме рассылки с сайтов, на которую сама подписалась, не было. На вчерашнее Ленкино письмо ответила. Их переписка – так, ни о чем, болтовня двух одиноких женщин. Одиноких в личном плане. Да, Ленкина мама живет с ней, а не в пригороде, но у тети Зои с памятью уже лет двадцать плохо. Если б не Ленка, та давно была бы овощем, но дочь не дает ей расслабляться – достала какое-то японское пособие для таких вот больных и гоняет бедную старушку в прямом и переносном смысле этого слова. Заставляет делать утреннюю гимнастику, много гулять, много читать, заучивать наизусть стихи и разгадывать кроссворды. Тетя Зоя было заупрямилась: «Я уже старая, дай мне спокойно помереть!», да не на ту напала. Ленкины труды увенчались заслуженным успехом: тетя Зоя даже поклонника себе завела и на свидания бегает. При этом Лена на всякий случай распечатала имя поклонника и основные вехи биографии, а также домашний адрес на маленьком листочке и сунула эту бумажку мамочке в сумку. И сестра у нее есть очень хорошая, Наташка, директор школы, живет в Луганске, раз в месяц обязательно приезжает. У Галки тоже есть брат, правда, он сейчас в Польше на заработках – что поделаешь, жизнь такая. Ленка воспитывает Пашку, старшего племянника, Галка – Настю, если про весь этот сложный процесс можно сказать «воспитывает». По ее разумению, воспитание получается двустороннее, и неизвестно, чье влияние сильнее. Ленка иногда в шоке от разговоров с Пашкой, в хорошем смысле этого слова – с Пашкой она все время в тренде. Настя Галю тоже все время держит в тренде, только вот Галку от этого слова поначалу выворачивало в прямом смысле, уж очень оно созвучно слову «трындеть». Но, как оказалось, ничего общего с ним не имеет. Ладно, не нужно ворчать, а нужно просто жить в ногу со временем, так, как эти юные создания, с легкостью и непонятно откуда взявшейся мудростью и талантом выхватывать из сумбура жизни главное. Они с Ленкой тоже изо всех сил стараются выхватывать это самое главное и, в отличие от некоторых ровесников, не утверждают, что жизнь пролетела мимо. Вот еще дурацкое выражение! Как жизнь может пролететь мимо? Она с тобой, она в тебе, а не где-то. Она, как домашний котенок, все время требует внимания, заботы, нежности. Не дашь всего этого – «котенок» заболеет, поблекнет, покроется проплешинами и язвами. В общем, не обижайся, если однажды утром обнаружишь, что жизнь твоя совсем не такая, как ты хотел. Да что вы понимаете, разглагольствуют эти некоторые, мы тут ни при чем, во всем виноваты политические катаклизмы и Луна не в той фазе. Ленке и Галке все это осточертело, и они потихоньку отдалились от ворчунов и остались в одиночестве. То есть вдвоем.

Говорят, друзья копируют поведение друг друга, но они не копировали, а просто жили. В школе сидели за одной партой, вместе уроки делали. После школы Ленка направилась в пединститут, на физико-математический факультет, у нее по физике и математике одни пятерки, а вот у Галки от этих наук в животе сразу холодно становилось, и она потопала в сторону, противоположную и в научном, и географическом смысле – через площадь от педагогического, в университет, на филологический факультет. На занятия ездили вместе, домой возвращались тоже вместе.

Настоящая любовь накрыла подруг в одно время, но поздновато, под тридцать, до этого у обеих были влюбленности с нехорошим осадком – и Ленке, и Галке парни наставили рога. Филолог Галка тут же возразила математику Ленке, что в соответствии с греческим эпосом такое определение в отношении женщины не годится. На что Ленка выдала: «Знаешь, от чего моя голова тяжелая и трещит? От ветвистых рогов!» И Галка запрятала свою начитанность подальше. Настоящая любовь тоже оказалась конечной, и вот… Имеем, что имеем. У Ленки детей уже не будет: ей матку удалили. «Как и у меня, – рассуждала Галя, – ведь климакс уже не за горами: украинская женщина приговорена статистикой к проклятому климаксу в сорок девять лет».

– Та-ак, надо сон записать, а то забуду.

Последнее время сны снятся уж очень странные. Не по содержанию, а, как бы это сказать, с титрами. Нет, это даже не титры, потому что они не плывут внизу «картинки», они где-то… В общем, где они – непонятно, но Галка их читает и вот именно их запоминает. Благо, память у нее фотографическая.

Кисти рук на несколько мгновений замерли над клавиатурой, и…

«Хрум… Хрум… Под ногами хрустит снег. Едва коснувшись разгоряченного лица, снежинки покалывают, тают и стекают к шее…»

Закончив, она захлопнула ноутбук и, потирая пальцами уши, направилась к зеркалу.

– А-а-а, – показала зеркалу язык, скорчила рожицу: рожица смешливая, а вот глазки грустные.

– К черту грусть! – улыбнулась она и заговорщически подмигнула своему отражению. Впереди ждал новый день.

Ленка предлагала проветриться – она сейчас не работает, потому как реализации нет и их швейный цех приостановили на неделю. Но проветриться не получится, у Галки работы, как всегда, по горло, и будет просто замечательно, если главред раньше начала ноября не нарисуется. Собственно, она проверяет почту из-за него – всплывающую строку о приходе писем отключила, чтобы не отвлекала. Хотя он может нарисоваться и раньше, он это умеет. Если письмом – то ничего срочного, так, мелкие вопросы, а если звонит, то все ясно…

– Галина, будьте добры, пришлите рукопись пятнадцатого числа.

– Да это ж на полтора месяца раньше срока!

– Я жду пятнадцатого, – в голосе металла побольше, чем в звоне «колобка».

Галка хочет тут же дать ему по голове, как «колобку», но она этого не делает. Во-первых, нехорошо бить главного редактора, примерного мужа и отца двух очаровательных девочек, по наиболее уязвимому месту, а во-вторых, он не виноват, у него к Галке ничего личного, только бизнес, сроки, ответственность, и, как у всех, не самое понимающее начальство. Вернее, владельцы издательства. А что нужно Галке? Ей это все по барабану, ей нравится писать. Нравится работать до одури. Нравится заново, по-другому проживать жизнь, нравится по-другому описывать события. Кто знает, может, это и есть то самое программирование своей судьбы? Тут главное не навредить, хотя это тоже категория философская – вред или польза видны не сразу, а много позже, с большого, так сказать, временного расстояния. Нравится падать ночью в холодную постель и тут же отключаться. Но… Но ей не нравятся сны, приходящие ну уж очень часто после того, как на тумбочке поселился обновленный «колобок». Или нравятся? Все зависит от сна. Она хочет их видеть, и… не хочет. Они сводят ее с ума в прямом смысле, зато как сводят… Вот если бы была таблетка, гарантирующая полное отсутствие сновидений, думает Галка в минуты меланхолии. Проглотила, водичкой запила, глаза закрыла, и все: ты в черной дыре, в которой, если верить Ленке, ничего, кроме понятной физикам черной материи, нет. Но это несбыточная мечта, такая же несбыточная, как главная мечта Галкиной жизни. Нет, неправда, это уже не мечта, а печальное воспоминание о ней. Печальное воспоминание о встрече, которой, возможно, никогда не будет, а Галка, глупышка, бережно хранит его и боится – прошло много лет, очень много. Они живут в одном городе, но за без малого двадцать лет ни разу не встретились, не столкнулись. Кто-то сказал: он расширил бизнес и уехал то ли в другой город, то ли за границу, но приезжает. Может, оно и так – табличка с названием его фирмы висит на том же месте, и сайт работает, и его фото на сайте… Допустим, они встретились, и что? А ничего! Привет! Привет… Как дела? Отлично… Ну пока… Пока… Вот и все. Да, так и будет. И не скажет она то, что уже много раз говорила ему во сне, шептала устами героинь. Не услышит его слова из своих грез. Все будет много прозаичнее. Нет, все будет ужасно, потому что, уходя, он снова уведет с собой ее душу. Ненадолго, на день-два или неделю, но уведет. Душа вернется, несчастная, бескрылая, и Галка еще много дней будет недоумевать, что же произошло, почему ноги не слушаются и почему все так? Почему?!

Такое бывает в минуты меланхолии. Когда же меланхолия отступает, Галка только и мечтает уснуть… и видеть сны. Ее накрывает розовато-сопливое настроение, и там, где у ангелов растут крылышки, начинает чесаться. Чешется, конечно, не только там, и Галка с двойным, а то и тройным рвением тягает блины в тренажерном зале, бежит к косметологу за инъекциями молодости – почему бы и нет? И как только сходят следы от уколов, массирует уже провисающий подбородок, взбивает яйца с медом и всякими маслами и втирает, втирает в лицо… И так до… В общем, до приступа меланхолии. Лицо, нужно отдать ему должное, молодеет, но… глаза те же, грустные…

А что у нас сегодня? Сегодня что-то среднее, и Галка еще не знает, куда отклонится стрелка барометра настроения. Прекрасная погода, совсем не осенняя – октябрь вообще удивил, два дня назад еще короткий рукав носили, а вчера подул свежий ветерок с запахом далекого дождя и напомнил, что пришла осень, и пришла давно. Осень – это хорошо для кожи лица. Тьфу, надо же, как приелись те давние статьи! Листва на клене за окном – красоты необыкновенной. Вот что: надо сбегать в спортклуб и решить вопрос с будильником. Обязательно. Она метнулась в спальню, схватила «колобка» – сам виноват, окончательно разбудил давно и крепко уснувшую любовь. Уснувшую в надежде на пробуждение, как спящая красавица во хрустальном гробу. Эх, лучше б этой любви вообще не было! Хотя… если подумать… откуда без нее черпать сюжеты для романов? То-то! Галя вынула из ящика пакет и завернула в него будильник.

– Извини, но с меня хватит! – Она вышла в коридор. – Не обижайся, но я оставлю тебя возле мусорника, кто-то обязательно подберет, и заживешь припеваючи… тьфу, позванивая в другом доме…

Она положила пакет на столик возле входной двери, вернулась в кухню, взяла чашку с кофе, над которым клубился едва заметный пар, мечтательно зажмурилась, как в рекламе, и отхлебнула.

Хм… Горячее дерьмо. Ох, не такой кофе они пили, разбуженные звоном, тогда желанным и многообещающим – они заводили «колобка» первого поколения, в другом исполнении, более кондового, на полтора часа раньше, чтобы насладиться друг другом. Пили быстро, обжигаясь, боясь потерять даже доли секунды, потому что знали цену мгновениям… Обжигающее дыхание… объятия… его влажная горячая кожа. Обжигающие ладони. Струйки пота между лопаток. Стоны. Его запах…

Она открыла глаза. Это Юра приучил ее к кофе, но не к такому. Она скривилась и поставила чашку на блюдце. Надо запить водой, а то во рту будто… Ой, не привередничай, кофе тут ни при чем, тебя просто опять накрывает меланхолия. Галка распахнула дверь холодильника и наугад взяла один из тетрапаков с соком.

– Нет, это уже слишком!

Из всех соков ей попался томатный! «Томатный сок» – шептал Юра, проводя языком по ее подмышке.

Она выпила сок, сполоснула стакан, а внутри уже закипала злоба на себя, на Юру, на весь мир… Но тут же из воздуха соткались буковки и, покачиваясь на уровне глаз, сложились в два предложения: «Угомонись. А то день насмарку!» Да, все правильно – раскопки в глубинах памяти предвещают не что иное, как проклятущую меланхолию. И сожалеть слишком поздно.

И Галка угомонилась, но в голове уже роились мысли…

И зачем память так с ней играет? Словно настырный диггер спускается в заброшенную шахту ее прошлого. Да здравствует приступ меланхолии! Ведь в другие дни перед глазами то и дело маячит транспарант «Поздно бывает только на кладбище!» с ухмыляющимся черепом после восклицательного знака.

Почему бы памяти не внять голосу разума? Зачем тревожить уставшее сердце? Причем и наяву, и во сне, когда Галка еще не соображает, что к чему и где она.

Так получилось, что в самом начале игр памяти – сны тогда редко ее посещали – спала очень мало, часов пять, особенно в конце квартала, а тут годовой отчет. Она тогда бухгалтером работала – филологи в пору расцвета бизнеса на руинах самой счастливой страны в мире никому не были нужны. Так вот, тело спало, а разум продолжал создавать не бухгалтерские проводки и налоговые накладные, а ее жизнь. Создавать по-новому, по-другому, будто огромным ластиком вытирая все плохое. Галка была в шоке от всего этого, но память словно жила своей жизнью: как только Галя падала в объятия Морфея, услужливая не там, где надо, память вытаскивала из своих недр забытое, добавляла незабытое, крутила все это, вертела и преподносила счастливице в виде снов. Почему счастливице, спросите вы? Цветные сны. В них всегда были хеппи-энд и ощущения исключительно приятные. Они, должно быть, хранили Галкину душу. По крайней мере, в этих снах она ликовала…

Интересные получались сюжеты, занимательные. Бывало, уже за чашечкой не всегда мерзкого кофе, разложив все по полочкам, Галка с грустью осознавала, что таким вот образом сердце мстит ее голове за то, что та не дает ему покоя. Именно мстит, а интуиция сюда даже не заглядывала, потому как заглядывать некуда, да и незачем, все давно ушло, уплыло. Это ей тоже интуиция подсказала: мол, не напрягайся…

А вообще ее интуиция с детства ведет себя довольно разумно – на пустое не сильно распыляется. В детстве нашептывала, какой урок выучить, а на какой забить. Однажды «посоветовала» в трамвае у окна не садиться, и в это окно камнем запустили. А про самый жуткий случай, когда она, уже студентка, хотела перейти дорогу на зеленый сигнал светофора, уже ступила на зебру – и вдруг все ее тело будто панцирь сковал… ой, лучше и не вспоминать. Если бы «панциря» не было, она б уже взирала на землю с облаков, или откуда там взирают? А дело было в «рафике», он выскочил из-за угла и пронесся мимо Галки на такой скорости, что волна горячего воздуха едва не сбила ее с ног. М-да… Разное бывало, и на это разное у Галки существует одно объяснение – ее прадед по материнской линии, расстрелянный большевиками в тридцать восьмом году, был самым что ни на есть настоящим мольфаром из Космача, а в этом карпатском селе до сих пор мольфары живут.

Первое время сны нравились, и, вечером забравшись в постель, она «программировала» себя на то, что хотела бы увидеть еще и еще: знакомство с Юркой – уж очень необычное оно было… Первое свидание, уже в Харькове, – зашли в кафе, просидели до полуночи. На следующий день утром он позвонил, спросил, что она делает вечером. В ту же секунду забыла, что договаривалась с подругой пройтись по магазинам. Они встретились и поехали в парк. Поужинали. А дальше… «Объятие… Нежное, как ветер, настойчивое, неожиданное, шокирующее, как весенняя гроза…» В итоге Галка «допрограммировалась» – сколько раз она просыпалась, разбитая вдребезги этими снами! Сколько раз желание видеть их и не видеть разрывало ее сердце! И таки разорвало надвое – одна половинка упрямо приказывала снам не приходить. И что же они делали? Ухмылялись и не менее упрямо топали к другой половинке, ждущей их с нетерпением.

Хорошо, что в психушку не попала, а еще лучше, что не наступило раздвоение личности, а сработал присущий ей рационализм – из всего извлекать пользу. В общем, глубокой зимней ночью она проснулась, бросилась к столу и записала сон. Вернулась в постель и отключилась, едва голова коснулась подушки. Что она утром помнила? Что в эту ночь ей было очень хорошо, что душа млела от счастья и что она все записала. Она покосилась на стол, и по телу пробежала волна обжигающего предвкушения – сейчас она встанет и прочтет… Волна докатилась до сердца, кончиков пальцев, рта. Подушечки пальцев закололо, сердце неистово забилось, губы приоткрылись, с них готов был сорваться сладкий стон, но сорвался крик ужаса. Волна отхлынула – и Галка вскочила с дивана как ошпаренная. С полминуты она стояла неподвижно, уставившись на стол, а перед глазами плясали сначала водяные пузыри и черные «мушки», а потом всплыло жирное шестизначное число из двадцать третьего счета, а в его хвосте гуськом два слова: «дебет» и «кредит». И еще всплыла картина маслом: она склонилась над столом и в толстой амбарной книге пишет между строк, на полях, в общем, там, где есть место, а книга эта не что иное, как годовой бухгалтерский отчет, с которым она сегодня должна отправиться поездом в Киев в министерство. В горле пересохло, как в пустыне Гоби или Сахаре, Галка глотнула и вспомнила, как выводила размашистым почерком слова с одной-единственной мыслью – записать, пока память удерживает идиллические картинки и пока душа парит, захлебываясь от счастья. На негнущихся ногах она подошла к столу и обомлела – так и есть, два экземпляра отчета лежат аккуратной стопочкой сбоку, а один по центру. Она открыла его и аж присела – ни на первой, там, где печати и подписи главбуха и ректора, ни на двух следующих страницах не было живого места. Но ситуация поправимая – отчет не на камне вырезан, за час можно распечатать испорченные страницы, подписать, заново переплести и успеть на скоростной поезд, отходящий с вокзала в четверть второго. Или, если не успеет, поменять билет на вечерний.

Она вырвала испорченные листки, спрятала их в письменный стол и поехала на работу. А там тихий, раздраженно-вкрадчивый вопрос главбуха «вы сошли с ума?» в ответ на ее признание: мол, захотелось почитать, уж очень интересный отчет, и нечаянно разлила соус – что-то перевернул в душе Галки. Она молча взяла со стола чистый лист и под прицелом двух злобных глазищ, жирно подведенных черным, твердой рукой написала заявление об уходе по собственному желанию.

Со словами «вы правы, я сошла с ума» она положила заявление главбуху на стол.

– Деньги за билеты я верну, – бросила она и покинула кабинет.

Постояла в коридоре, с удивлением ощутила прилив сил и неуемно-идиотской радости и позвонила Ленке. Подружка поддержала и вопрос типа «как дальше жить собираешься?» не задала, а предложила вечером обмыть это важное событие. Событие обмыли, напившись до неприличия. В министерство поехала «сидящая» на основных средствах, а Галю уволили за несоответствие занимаемой должности, но еще две недели она отрабатывала.

Заначки не было, помощи ждать неоткуда, и Галка занялась поиском работы. Понимая, что на зарплату препода филологии не проживешь, разве что репетиторством заняться, но это не ее, она точно знает – ну не любит учительствовать, не любит бубнить одно и тоже, для очистки совести прошерстила вакансии по специальности и убедилась, что диплом университета можно засунуть в одно место. Зарплаты не хватило бы даже на пропитание, а ей еще долг отдавать. Бухгалтерский стаж на тот момент был невелик, всего полтора года – эту нехитрую, близкую к логике и далекую от математики и физики специальность она освоила сразу после ареста отчима, чей долг упал на ее плечи. Галя почесала затылок, побродила по комнате и взяла телефон. Первый, кому она позвонила, был Жорик, однокурсник, работавший почти по специальности: имел свой издательский бизнес. Он печатал упаковки, коробки, этикетки, папки, поэтические сборники, прозу, монографии, районные газеты и вестники всяких вузов, а также автобиографии выдающихся горожан в шикарных переплетах, иногда в коже и даже тисненые золотом. Позвонила исключительно с целью предложить себя бухгалтером, а он с радостью сказал, что возьмет ее к себе, но бухгалтер у него есть, а вот редактор нужен. Причем удаленный. Галка чуть со стула не упала – это ж какая экономия на обуви, одежде и транспортных расходах! Жорик огласил размер зарплаты. Теперь настало самое время грохнуться со стула – препод столько и во сне не видит, а на работу каждый день к восьми тридцати, будь добр… ножками… Галкина интуиция подсказывала, точнее, она прямо в ухо орала, что это как раз то, что нужно. Ну как тут не прислушаться?

Это было время полного блаженства. Начиналось все с того, что ранним утром, когда дворники еще не шуршали метлами или не скрипели лопатами для уборки снега, она просыпалась, завтракала, и… и если видела сон, то записывала его, а если не видела, то записывала все, что приходило в голову. В девять она заглядывала в почту – Жорик мог прислать срочную работу. До пяти она честно работала на Жорика – редактор из нее пока был никакой, многое забылось, и работала она медленно. В пять она быстренько перекусывала, и снова за компьютер, и так до полуночи. Все чаще она забывала поужинать, а есть в полночь – это ж прямой путь к шестидесятому размеру, поэтому ложилась голодная. Похудела, в глазах появился лихорадочный блеск. Кажется, я превращаюсь в «трудоголичку», подумала она и поделилась этой невеселой мыслью с Ленкой.

– Может, походить на курсы самопознания? – неуверенно сказала «трудоголичка».

– Еще не хватало финансировать разных шарлатанов! – взвилась Ленка. – Ты мне скажи – тебе сейчас как? Нормально?

– Да, очень даже, – кивнула Галка.

– Тогда заведи будильник, чтобы время ужина обозначить, и посмотришь, как оно будет. А курсы – это для идиотов. А о чем ты пишешь?

Галка рассказала.

– Отлично, продолжай в том же духе, – подружка помолчала и добавила, – на языке астрологов это называется программированием Вселенной на свое счастье. Или несчастье. Черт их знает, что они мелют…

Галя не отходила от компа часами, до жгучей боли в плечах, не могла дня прожить без того, чтобы не писать. Ей казалось, что впереди, вон там, в размытом будущем, ее что-то ждет и уже ручкой машет – привет! привет!.. А оказалось, вот что ждало в обозримом будущем – очень скоро она волшебным образом успокоилась и перестала расстраиваться из-за прошлого. И еще она перестала расстраиваться из-за того, что от довольно высокой зарплаты ей ничего не перепадает. А также из-за того, что родной брат с нею почти не общается – звонит редко, а приезжает еще реже, хотя они живут в двух остановках метро друг от друга. Лена говорит: мол, сама пойди к нему в гости. Ходила. Посидели, вина выпили. Особой радости от общения не получила. Наверное, потому, что она почти на десять лет старше. Если считать по школе, то другое поколение. Хорошо, что он маме деньги посылает, а то вообще впору удавиться.

Да, от зарплаты ничего не оставалось – в галопирующей инфляции она таяла как снег в лучах яркого солнца. А чтобы отдать долг, Галка должна была покупать триста долларов в месяц, а доллар, ясное дело, все время рос. Это при том, что кредитор, коллега Вадима, отсрочил долг на полтора года. Может, он еще отсрочил бы, но язык не поворачивался просить его об этом. После такого тяжелого морального удара по семье, когда многие от них отвернулись, ей не хотелось терять последних надежных людей.

То, что оставалось, пожирала коммуналка, и в итоге Гале оставались «вши». Вот эти «вши» она проедала и еще умудрялась купить обновку и недорогой крем для лица – не превращаться же в тридцать с небольшим хвостиком в старуху-оборванку! Мама с тетей Зиной привозили из села продукты – тогда огород тети Зины еще был настоящим украинским огородом, с кукурузкой, подсолнухом, картошечкой, огурчиками и тыквой, а не европейской лужайкой.

Время, когда продукты не только в холодильнике, а и в шкафах закончились, не заставило себя ждать, и на сильно голодный желудок Галка обнаружила, что ей нравится написанное – редактор она или нет?! Она удовлетворенно хмыкнула – неужели она раскопала-таки в себе писательский талант, о котором говорила еще учительница литературы? Прищурившись на экран компьютера, она дала себе слово довести текст до ума. Пока доводила, мама с тетей Зиной умчались в льготный санаторий по неожиданно подвернувшимся путевкам от сельского головы, так что о дарах сада-огорода можно было тихо мечтать.

Ленка не только одолжила необходимую сумму, но и приволокла торбу с продуктами.

– Сдается мне, ты действительно сошла с ума, – сказала подружка таким тоном, что Галка бросилась ее обнимать.

– Да, сошла! – Она чмокнула Ленку в пухлую щеку, радуясь родственной душе.

Мама тоже родственная душа, но Галка ни ее, ни тетку не поставила в известность о писательских завихрениях в голове. Пусть они спокойно живут, пусть мама набирается сил, ей надо Вадима дождаться.

– И что будем делать? – Ленка сдвинула густые нещипаные брови, придававшие ее лицу детскую наивность.

– Сначала раздевайся, – Галя помогла ей стащить дождевик с плеч, метнулась в ванну, стряхнула и повесила на веревку. Быстренько вернулась в коридор – Ленка еще пыхтела, как паровоз, наклонилась и вытащила тапки из гардеробной, потому как подружке наклоняться сложно, уж очень она полненькая, да и давление скачет. Пока Ленка приводила себя в порядок, Галя перетащила торбу в кухню.

– Ты там ничего не трогай, а то прольешь. – Подружка вошла в кухню, быстро закатала рукава вязаной кофты, такая же кофта есть у Гали, подарок тети Зои – вязание тоже входило в японский курс, – и распахнула дверь холодильника. Пару секунд она разглядывала пластиковую тарелку с жалкими остатками соевого соуса, покрутила носом, захлопнула дверь и нежным материнским голосом поинтересовалась, когда та ела последний раз.

– Вчера, – Галка прикусила ноготь указательного пальца и скосила глаза, – вечером… Нет, – подняла глаза к потолку, – ночью тоже ела… доела мюсли.

Ленка тяжко вздохнула и опустилась на табуретку:

– Галинка, ну, что ты делаешь? Зачем вот так с собой, а? Ты же отлично знаешь, чем это может закончиться.

Галка отлично знала, о чем говорит Лена – стоит ей перетрудиться или понервничать, как температура раз – и подскакивает. Еще герпес может обсыпать губы, почки могут заныть и дефект суставной сумки крестцового позвонка может заявить о себе нестерпимой болью. Но не об этом она сейчас думала, не это главное – главное, среди голода и безденежья ей хорошо! Она посмотрела на подружку и скорчила смешную рожицу – скосила глаза к переносице, надула щеки, а нижнюю челюсть задвинула назад. Рожицы они еще в школе корчили, когда тройки получали или нагоняй. Чтоб приободриться.

– Галочка, – подружка положила руку поверх ее руки, – пожалуйста, не нужно, так нельзя. Ты просто не выдержишь.

– Да я не такое выдерживала, – Галя растянула рот в улыбке.

– Ага… знаем… Кстати, улыбка у тебя какая-то кривая, – фыркнула Ленка и отвернулась к кофеварке, – кофий у тебя есть?

– Есть, – Галя недовольно скривилась – она уже столько его напилась, что пару дней ни видеть, ни нюхать не могла. Но по-прежнему пила – жить-то надо.

Лена снова смерила подружку вопросительно-недовольным взглядом и поджала губы.

– Ты давно на себя в зеркало смотрела?

Галя отрицательно мотнула головой:

– Не хочу я никуда смотреть, – она сотворила на лице невинное выражение, – не ругай меня. Понимаешь, я не знаю, что это, но, когда пишу, я будто ловлю что-то ускользающее, что-то очень дорогое, настоящее. То, что не удержала… Впервые за эти годы я счастлива, честное слово. Я не помню, когда вот так себя чувствовала, – она запнулась и остановила на подружке немигающий взгляд. – Понимаешь, у меня такое ощущение, что вот-вот все встанет на свои места, все прояснится.

Лена прищурилась.

– Что прояснится?

– Не знаю, – Галка пожала плечами, – но скоро узнаю. Скоро я во всем разберусь, нужно только записывать.

– Записывать? – Лена вытаращилась на подружку. – Что записывать?

Подходящие слова никак на ум не приходили.

– Ну… – в желудке образовалась пустота, и стало немножко не по себе, потому как Ленка смотрела на нее как никогда пристально, будто высматривала в ней что-то подозрительное. – Ну… это… я тебе говорила. Я это… сны записываю, – она шумно глотнула. – Благодаря этому я учусь на все смотреть под другим углом, – Галя запнулась и уставилась на подругу, как кот, нагло нашкодивший прямо перед носом хозяйки.

Ленка скосила взгляд и почесала взъерошенный затылок:

– Под другим углом, говоришь? – она наклонилась к торбе. – Борщ с салом и чесноком будешь?

С того дня пошло-поехало… Чтобы освоить довольно хитрое искусство доведения текста до ума, Галка упражнялась на статьях о том, как сохранить молодость и красоту, и чтоб это были не нудные статейки, а веселые и остроумные. Дело плевое – ройся в книжках, в Интернете, добавляй собственный опыт, болтовню с подружками и строчи себе… Получилось тридцать связанных между собой статеек. Галка перечитала, насмеялась вдоволь, подправила и две статьи отослала в женский интернет-журнал, особенно не веря в успех, а наутро едва не потеряла дар речи: в ящике лежал ответ с предложением о сотрудничестве и стоимостью тысячи знаков. Мол, коль цена устраивает, давайте, пишите, мы рубрику сделаем. Стоимость такая, что перестанешь себя уважать – в два раза меньше, чем расценки на работе, но согласилась – руку набить страсть как хотелось, и лишние деньги не мешали. Вернее, лишних денег не бывает.

– А ты Андрею скажи, пусть часть долга на себя возьмет, – взывала к справедливости Ленка, – в долге этом, как ни крути, он виноват.

Галя с подругой соглашалась, но говорить об этом с братом, да еще в таком ключе, не станет. Никогда не станет. Спасибо, что он маме помогает, могло быть гораздо хуже – уж слишком глубоко в нем засела обида на маму, обида за то, что она не спросила у него, тогда семилетнего, хочет ли он покидать папочку, а молча посадила их с Галкой в такси и увезла. Разное было – слезы из-за немногочисленных игрушек, ссоры в подростковом возрасте из-за отсутствия брендовой одежды и карманных денег. Упреки, что к восемнадцати годам ему не купят автомобиль – раз родители развелись, то папа от своего давнего обещания отказался. М-да… Такой вот у них с Галкой папа. Свинское, иначе не скажешь, поведение брата сильно расстраивало Галку, хотелось наорать на него, все высказать, но мама твердила «не обижайся на Андрюшу, он не виноват», и Галка стискивала зубы. Иногда она внушала себе, что он действительно не виноват, а виновата кровь отца, человека мрачного и недоброго, к тому же Андрей родился недоношенным, много раз в больницах лежал, операцию на щитовидке сделали, узелки удалили. Из-за щитовидки его настроение менялось по часам, он плохо себя чувствовал, но, извините, уже двадцатилетний и почти двухметровый парень в состоянии контролировать себя и не устаивать скандалы, как последняя истеричка. Кстати, в жилах Галки течет такая же кровь, но она истерик не устраивает. Правда, родилась доношенной.

– Если не будет хватать денег, возьму на квартиру студентку, – отвечала Галка, – или двух.

– Квартиранты тебе все поломают и загадят. Бросай свою редактуру и давай к нам в цех, у нас высокие заработки, – предлагала Лена, – у нас половина баб с высшим образованием.

– Нет, – Галка мотала головой, – я не могу упустить все это… – она делала рукой неопределенный жест.

– Что все это?! – кипятилась подруга. – Знаешь, пока ты будешь упражняться в литературных изысках, потеряешь бухгалтерские навыки. Тогда вернись к бухгалтерии!

– Нет, – упрямо твердила Галка.

– Слушай, так нельзя! – Ленкины щеки тряслись от возмущения. – Ты понимаешь, что сидишь за компом по двадцать часов в сутки, а?

– Понимаю.

– Ты видишь, что у тебя глаза как у вареного рака?

– Вижу.

– А то, что ты можешь заболеть? Я не про глаза, я про более серьезные вещи, про которые имею право говорить?

– Понимаю, – кротко соглашалась Галка, и ее кротость вводила подругу в ступор.

– Нет, это невыносимо, ты упряма как осел! – Ленка негодующе взмахивала руками.

– Это невыносимо, – соглашалась Галка, – но я не могу быть ослом, я женщина.

– Ты издеваешься?

– Нет, – проникновенно отвечала Галка и заискивающе улыбалась.

– Хм… – Лена смотрела настороженно и с любопытством, потом тяжело вздыхала. – Вот что я тебе скажу, дорогая подруга, я поговорю с твоим братом, он обязан помогать тебе.

Обязан… Царапучее слово. Если б Гале кто сказал, что она обязана неважно кому и неважно чем, она бы возмутилась до глубины души. Да, она обязана маме, Вадиму, Вере Петровне, но нет на свете человека, имеющего право сказать ей это, ну разве что мама… А собственный брат ей ничем не обязан, как и она ему.

Тьфу, «собственный»… Нехорошее слово. Нет, ужасное. Галка его ненавидит. А отец обожает: мой собственный сын, моя собственная дочь, моя собственная жена, дом, машина, дача. Да, когда-то они были его собственностью, предметами, окружавшими его жадное до чужих вещей и мыслей существование. Жадное и непримиримое. Сколько раз он мертвой хваткой впивался в маму с вопросом «о чем ты думаешь?». О! Не дай бог Инне услышать этот вопрос, потому как правдивый ответ его не устраивал, а устраивал один-единственный: «Я думаю о…» Тут, правда, возможны варианты: начальнике, соседе, продавце на базаре, бывшем однокласснике, друге. Стоило Инне сказать, что она думает о работе – она могла о ней думать днем и ночью, будучи женским закройщиком с хорошим вкусом и богатой фантазией, как Сергея накрывала дикая, патологическая ревность. И он ее бил или душил – тут тоже возможны варианты. Или продолжал допытываться, пока Инна не кричала: «Да, я думаю о мужчине!» Называть имя, тут же подсовываемое Сергеем в соответствии с его подозрениями, было нельзя. Однажды не выдержала, назвала, лишь бы отцепился, и Сергей помчался к этому человеку выяснять отношения.

Долгое время Сергей пребывал в шоковом состоянии – он был ошеломлен побегом супруги и окончательно сбит с толку тем, что она не предъявляет ему никаких имущественных претензий.

– Квартира моя, она не имеет на нее права! – орал он на весь подъезд, стоя на пороге квартиры Веры Петровны.

– Успокойтесь, Сергей Павлович, – речь Петровны текла невозмутимо, как река по привычному руслу, – говорю вам, Инна не будет предъявлять права на вашу жилплощадь.

– Как не будет?! – он аж подпрыгивает, в глазах растерянность и непонимание.

– Так, не будет, – Вера Петровна пожимает плечами.

Его глаза лезут из орбит:

– А мои собственные дети? Она подумала о детях? Где они будут жить?

– Простите, – улыбается Вера Петровна, – но у меня картошка на плите горит.

– Тогда передайте Инне, что я подаю на развод! – спохватывается Сергей и заглядывает в коридор за спиной Петровны.

– Непременно передам, – Вера Петровна одаривает его презрительной улыбкой и, вскинув гордую, украшенную седой копной голову, захлопывает дверь перед его носом.

На плите ничего не горело, и пока Сергей, стоя в подъезде, переваривал услышанное, Вера Петровна с Инной шептались в кухне, а Галка все это время громко читала Андрею сказку, только бы он не слышал голос отца. Сергей приходил еще много раз и, стоя в дверях – Вера Петровна в квартиру его так и не пустила, – требовал, чтобы жена с ним поговорила, но Инна так и не вышла. А если он караулил ее возле дома, то круто разворачивалась и бежала прочь. Иногда он прятался в арке напротив подъезда и выскакивал перед ней неожиданно, как черт из табакерки, но это ничего ему не дало – на улице, среди людей, он был труслив и робок, и ничего, кроме бульканья и шипенья, выдавить из себя не мог.

Галя тоже к отцу не выходила, а вот Андрей выбегал. Выбежит, и они отправятся в парк погулять. Андрюша вернется, закроется в комнате и до ужина не выходит. Вот так однажды он вернулся, посидел в своей комнатке – квартира у Веры Петровны, дочери знаменитого психиатра, а ныне физиотерапевта на пенсии, была пятикомнатная, переделанная из четырехкомнатной, так что места хватало всем, – вышел к ужину и спрашивает:

– Мама, а почему на тебе клейма ставить негде?

Инна едва не давится таблеткой для повышения кислотности желудка, а Андрей продолжает:

– Папа сказал, что ты спишь с милиционерами и кавка… кавка… ну, они апельсины на базаре продают, – и глупо улыбается.

Почему взрослый мужчина сказал ребенку эту чушь – понять невозможно. И почему выбрал представителей именно этих профессий – тоже загадка. Хотя, зная Сергея, нельзя не заметить его робко-трусливую ненависть к ментам и завистливую к торговцам… А ведь в девяностые сам обувью торговал.

– Ты говоришь глупости, – спокойно произнесла Вера Петровна, больше всего опасаясь, чтобы эти глупости не застряли в мальчишеской голове, – жаркое добавить?

Но они таки застряли. И преобразовались сначала в тихое и боязливое, а со временем обретшее голос, но по по-прежнему боязливое неуважение к матери.

Инна терпела, но препятствовать общению сына с бывшим мужем не могла, да и не хотела, видя в разводе преимущественно свою вину. Галка считала, что мама совершенно не виновата, но, видимо, такая уж у Инны жертвенная душа… Когда Инна вышла за Вадима, Андрею было четырнадцать, и к неуважению добавилась агрессия, очень похожая на медленно просыпающийся вулкан, булькающий и внушающий окружающим ощущение неотвратимой опасности. В чем это проявлялось? В Андреевом красноречивом молчании. В скрытой враждебности. В стремлении поскорее выпорхнуть из гнезда, вернее, переехать к отцу – тот все еще жил со своей матерью в просторной квартире. Но Сергей не спешил принять сына: мол, после моей смерти все тебе останется, а пока не мешай наслаждаться свободой. Да, он был свободен – женщины в его доме не задерживались. Уходили не оборачиваясь. Некоторые – с громкой руганью, отскакивающей от стен подъезда, о чем Инне докладывала бывшая соседка. А от обязательств перед детьми его освободила сама Инна – не подала заявление на алименты. Адвокат говорил, что она поступает крайне глупо: мол, двое детей, вы имеете право на часть его недвижимости. Инна же любого присутствия Сергея в своей жизни избегала. Бывший и его мать таким поведением были крайне озадачены и знай себе повторяли: ничего, придет время, и эта тварь приползет на коленях. Но время шло, а «тварь» не приползала – она раз и навсегда закрыла за собой дверь. Для Инны Сергея больше не существовало. Откуда вчера еще слабая, забитая женщина нашла в себе силы распрямить плечи и взлететь, неизвестно, но даже в самое трудное время, когда она голодала в прямом смысле, а у детей в тарелке во что бы то ни стало золотилось хорошо прожаренное куриное крылышко, у нее и в мыслях не было искать помощи у бывшего.

Андрей был в шоке – не мог понять, почему отец и бабушка не хотят с ним жить. Но шок растаял, не оставив и следа, а вот злость на мать – она во всем виновата! – зашла на очередной виток и за короткое время расцвела пышным цветом. Что удивительно, злость эта разгоралась или утихала в ответ на Иннину радость и боль. Андрей мог зависеть от количества йода в организме, от погоды или атмосферы в доме, но его злость на мать жила отдельной жизнью. Если Инна была здорова, весела, смеялась, Андрей стремился как можно быстрее стереть улыбку с ее лица. Но стоило Инне заболеть или расстроиться, и Галя с удивлением обнаруживала в брате доброго, нежного, внимательного мальчишку, который все реже и реже в нем проявлялся.

Однажды Вадим договорился со знакомым психиатром, и тот пришел к ним домой. О том, что гость психиатр, Галя не знала. Все вместе пообедали, побеседовали о работе, об Андрюхиных отметках, о природе, погоде, политике, и друг ушел. А на следующий день Вадим, улыбаясь, признался, что это был психиатр, и добавил, что его друг не увидел в юноше никаких психических отклонений, мол, парень здоров.

«…Здоров? Э, нет, он весь в отца», – подумала тогда Галка и испугалась своей жестокой, но правдивой мысли.

Пришло время, когда нежный и внимательный мальчишка «проявился» и застрял в Андрее на несколько дней. Случилось это в палате, в отделении с табличкой «Реанимация» на дверях, куда Инна попала с инфарктом после вынесения приговора Вадиму. Андрей сидел на стуле, впившись взглядом в бескровное лицо матери, совершенно опустошенный, потерянный, а Галя готова была убить брата – это же он во всем виноват! Но, конечно же, не убила. Пришел врач, попросил оставить больную в покое, хотя мама никак не реагировала на их присутствие. Они вышли в коридор и впервые за много лет обнялись. Галка ни жива ни мертва таращилась поверх плеча согнувшегося брата на дверь реанимации и молилась впервые в жизни. Через несколько дней они снова стояли у постели мамы. Врач сообщил, что ей уже значительно лучше, что она обязательно поправится, и Галя увидела в глазах брата тот самый недобрый блеск, короткий и яркий, как молния. Увидела и отвела взгляд – наивная, она уже поверила, что болезнь мамы навсегда вернула в этот мир доброго вихрастого мальчишку, с радостным криком кидающегося к маме каждое утро и каждый вечер, как только она возвращалась с работы… Держа маму за руку и всматриваясь в бледное неподвижное лицо, в трубки, торчащие из носа и горла, как же Галка хотела высказать Андрею все! Но мама давно запретила:

– Не трогай его, он твой родной брат!

Этим все было сказано.

Когда Инна поправилась окончательно, рассказала, что видела во сне свою давнишнюю мечту…

…Она смотрит в окно на новенький автомобиль с огромным бантом на крыше и числом «25» на капоте, стоящий возле их подъезда. Цвет автомобиля синий, в свете яркого солнца бант отливает серебром. Посреди комнаты стоит праздничный стол, за ним Андрей, Вадим и Галка. Перед Андреем синяя коробочка, точь-в-точь под цвет машины, перевязанная серебристой ленточкой. Дрожащими от волнения пальцами он развязывает ленточку, открывает коробочку. Внутри ключи. В его глазах вспыхивают тысячи солнц.

– Машина возле подъезда, – Инна улыбается.

Андрюха вскакивает и с криком «Спасибо, ты лучшая в мире мама!» обнимает ее. От этих слов она чувствует легкое, а потом все более настойчивое покалывание в кончиках пальцев, подрагивание щек, губы растягиваются в улыбке, и скулы сводит судорога… она просыпается.

– Все это сказки, – хмыкнул Андрей.

Инна грустно усмехнулась, а Гале захотелось дать брату по голове – ему было десять лет, а мама уже мечтала о таком вот подарке, хотя денег в то время едва хватало на еду и скудное существование. Уже когда они вышли из палаты, она прошипела:

– Нельзя так говорить! Нельзя обзывать мечту сказкой! Надо мечтать, и все сбудется!

– Ты меня всякими новомодными практиками не зомбируй, – хмыкнул брат, – я живу в реальности. Мы никогда не выберемся из нищеты из-за… – он запнулся.

– Из-за кого? – взвилась Галка.

– Да ну тебя!

Он махнул рукой и, не попрощавшись, пошел к лестнице. Галка за ним не побежала.

Странно, но она не могла долго сердиться на брата, как не могла понять, откуда это? Что это – сила крови или разума? Может, алая липкая жидкость течет не только в ее жилах, но и в чувствах и мыслях? Почему она прощает ему самую горькую обиду, самую жестокую боль и десятки, сотни раз терпит и надеется, что больше такого не будет, хотя прекрасно понимает, что Андрей упивается своей властью над ней и над мамой. Кем и для чего мы наделены этой самоедской, самоубийственной способностью терпеть нестерпимое? Где та граница, за которой нужно разорвать родственные связи, чтобы не погибнуть? Глядя на маму, она приходила к неутешительному выводу – у каждого своя граница, но бывает, что ее нет вовсе. Особенно у матерей.

…Галка была подростком, когда произошла трагедия. Дедушка и бабушка, родители Инны, умерли давно, Галка их не помнит, и на каникулы ее отправляли к тете Зине. «Родовой» дом, как называли его мама и тетя Зина, стоял в середине центральной улицы, напротив сельсовета, а через два дома жила тихая старушка. Может, она была и не старушка вовсе, но Галке тогда казалось, что лет ей очень много. Муж ее утонул, сын, запойный алкоголик, дошел до того, что стал выносить вещи из дома и продавать за бесценок. Не только на базаре в райцентре покупали, а и соседи охотно выменивали бутылку плохой самогонки на хорошую лопату, верстак, постельное белье, консервацию. Сын забирал у матери нищенскую зарплату уборщицы в поликлинике и такую же нищенскую пенсию. И вот пришло время, когда деньги закончились и вынести из дома больше нечего – последнее ведро свеклы продал. Но даже в пьяном угаре сынок помнил, что мама припрятала деньги на смерть, а это святое. У пьяницы, как известно, ничего святого, кроме бутылки, нет, и он припер старуху к стенке.

– Не дашь – отрублю руки, – угрожал он ей топором, который не продавался по причине сколотого острия.

– Нет у меня денег, – твердила несчастная.

– Клади руки на стол! Рубить буду!

Положила – и снова к сыну:

– Нет у меня денег…

Она не верила, что сын исполнит обещание, но он исполнил. Его посадили на восемь лет, а она все эти годы ездила к нему в тюрьму с едой, которую готовила одной правой рукой…Успела отдернуть, и отлетели только крайние фаланги пальцев, а левую сынок оттяпал по сустав большого пальца.

Где была граница Инны, и была ли она вообще? Поначалу казалось, что ее нет – растворилась в самоедском чувстве вины и воспоминаниях об укорах свекрови: мол, мальчик никогда не простит, что она лишила его отца. И еще свекровь упрекала Инну в том, что Андрей родился недоношенным. Да, так и сказала: «Ты сама виновата! И операцию на щитовидке ему из-за тебя сделали!» О!.. Людмила Дмитриевна прекрасно разбиралась в людях, с филигранной точностью нащупывала слабину и давила на нее, давила… Инна же тогда принадлежала к категории молчаливых и уступчивых, которых чем больше упрекаешь, тем виноватей они себя чувствуют. Для истеричной свекрови это было бальзамом на истосковавшуюся по власти душу – муж, которого она поедом ела, давно сбежал. Инна свекра живьем ни разу не видела, только на фотографиях. Сергей был подростком, когда его отец подал на развод и написал отказ от всего имущества, кроме автомобиля, на котором в одно весеннее утро уехал на работу и больше не вернулся. Даже костюмы и рубашки не забрал, так ему осточертела супруга. Несколько лет он пытался наладить отношения с сыном, но свекровь сделала все, чтобы Сергей возненавидел отца. Казалось бы, раз у тебя так сложилось, то уж постарайся сам стать хорошим отцом, но Сергей не стал…

Уже после развода, после обретения уверенности в себе, спасибо Вере Петровне, женщине абсолютно одинокой, отдавшей ей неистраченную материнскую любовь, Инна сказала бывшей свекрови, что считает ее психически больной: нормальному человеку совесть не позволит так себя вести. Слова эти поставили крест на дальнейшем общении, а потом Инна случайно узнала от общей знакомой, что Людмила Дмитриевна превратилась в озлобленное на весь мир существо и что своим одиночеством Сергей целиком и полностью обязан матери, не пожелавшей делить сына ни с кем.

Почти за год до знакомства с Вадимом Веры Петровны не стало. Она забыла наставления коллег ни при каких обстоятельствах не наклоняться и подняла с пола вилку. Тут в кухню вошел Андрей и увидел, что с Верой Петровной что-то не так – странный взгляд, невнятная речь. Это был инсульт. Скорая приехала быстро, в больнице пролечили, но женщина умерла накануне выписки. В доме стало пусто. Это был ее дом, и он осиротел. Инна позвонила в Киев единственной родственнице, двоюродной сестре, с которой Вера Петровна почти не общалась, и сообщила печальную новость. Кузина на похороны не приехала. Инна уговаривала: мол, можете приехать, когда захотите. Но кузина не смогла. Или не захотела. Наверное, не простила Вере, что та оставила квартиру чужим.

Инной снова овладело отчаяние: опять одна. Нет, она была с детьми, но разве им расскажешь то, что Петровне? И вот приходит к ней новая клиентка, пожелавшая платьем затмить невесту на свадьбе, а с ней брат, Вадим. Инна с трудом верила, что может стать счастливой, но Вадим сделал все, что мог сделать настоящий мужчина для любимой женщины. А вот к чему она привыкала долго – уж не сон ли это? – Вадим относится к ее детям как к родным. И больше всего боялась, что Вадим оставит ее… из-за детей. Его бывшая жена с сыном к тому времени уехали в Германию на ПМЖ, так что желание иметь родное дитя для мужчины было более чем естественным. А Инна не могла его дать.

После инфаркта Инна поправилась довольно быстро – болеть было некогда, нужно было работать, поддерживать мужа, ездить к нему в тюрьму. Дождаться его возвращения через целых пять лет. В свободные минуты она сидела в своей комнате у окна, увитого густым диким виноградом. Смотрела в окно и не видела ни живописного тополя, ни купола Дворца бракосочетания, ни даже дома напротив. Воспаленный мозг сверлила одна-единственная мысль: к возвращению Вадима она должна решить самую главную задачу – в их семье больше никогда не будет ссор, даже если ради этого придется сказать Андрею всю правду. Ту, которую он упрямо не хочет видеть. Но… не придется – та самая граница еще существовала. Пусть зыбкая, в виде коротеньких пунктирных линий, но она была, и в каждой линии таилось слово, а складывались эти слова в главное желание Инны, желание этой правды, потому что без нее не может быть примирения.

Галка поставила тетрапак с томатным соком в холодильник и окликнула идущий часовой механизм в коридоре:

– Эй, колобок, может, дома тебя оставить, а?

Ответом ей было едва слышное тиканье.

– Без тебя будет не так весело, – пробурчала она себе под нос, шаря глазами по холодильнику в поисках чего-нибудь перекусить, – а с тобой… с тобой, дружочек, очень даже невесело.

Взяла огурец и сыр, быстренько сварганила два бутерброда, положила на тарелку и только села за стол, как услышала барабанную дробь о подоконник – неужели дождь?.. Медленно и с опаской, будто за ее спиной было не окно, а ухмыляющийся монстр, она повернулась и уставилась на ветви клена, раскачиваемые ветром, – в этом районе тополей не было, и по весне пух, от которого у Галки краснели глаза и щекотало в носу, слава богу, не летал. Разноцветные, от желтого до сочно-багряного, листья подрагивали под ударами крупных капель, а небо, еще минуту назад приветливое, быстро затягивалось большой свинцовой тучей.

– Хм… – Галя скривилась, – в спортклуб я сегодня не пойду. Эй, колобок, тебе повезло!

Хотя, может, вынести его на улицу и положить возле мусорных баков? Кто-то обязательно приберет к рукам. А… а вдруг решат, что это бомба? Вот незадача! Так можно нарваться на крупные неприятности – на востоке страны идет война, в декабре прошлого года было объявлено военное положение, тут уж не до шуток. Может, огреть «колобка» молотком по голове, чтобы Галкина голова болела меньше? Нет, это жестоко – пусть возвращается в спальню. Пусть все остается как есть. Пока.

С такими мыслями она направилась к входной двери, протянула руку к тикающему пакету, но взять не успела – зазвонил смартфон, лежавший тут же, в коридоре, на стеклянной полочке, прикрепленной к зеркалу. «Настя» – высветилось на экране.

– Привет, солнышко, – Галя подносит смартфон к уху.

– Привет, – голос Насти аж звенит.

– Настюша, что-то случилось?

– Да, случилось! Тебе нужно срочно приехать в деканат, – чеканит Настя.

– Срочно? А зачем?

– Я тут с одной поговорила…

Настя еще в девять лет поговорила с одной девочкой, та ей в спину плюнула, и в потасовке порвала платье – давать сдачи она умела, старший брат научил. А семье пришлось через знакомую директора вечерней школы обращаться в РОНО: уж очень сильно родители девчонки давили на Настиного директора, мол, пусть стоимость платья возместят! «Наша дочка не плевала, она умница-отличница, это кто-то другой!» – вопили они. Одноклассники вступились за Настю, подтвердили, что плевала как раз умница, тут и РОНО подключилось, и стоимость платья не возвращали. А вскоре Галка узнала, что отличница взъелась на Настю из-за новенького ученика – он ей понравился, а мальчик симпатизировал Насте.

– Настюша, давай конкретно – что произошло? – спросила Галя с замирающим сердцем: связей ни в университете, ни в Министерстве образования и науки у семьи не было. – Ты ее ударила?

– Не совсем, я ее толкнула, а она смартфон выронила. Теперь он не включается.

– О господи! Дорогой?

– Он не новый, а требуют как за новый!

– Так, успокойся. Сколько требуют?

– Двенадцать тысяч.

– Двенадцать тысяч? Ого! Дороговато для студентки.

– У некоторых по тысяче баксов есть.

Галя перевела дух – тысяча баксов серьезно бы подорвала их бюджет. Ну что ж, всякое бывает. Вон ее знакомая уронила чужой ноутбук, пришлось новый покупать.

– А зачем ты ее толкнула?

– Потому что она меня толкнула!

– Ага, понятно…

– Галя, я получу пособие двадцать пятого, но они слышать не хотят. Дашкин отец уже примчался, тебя хочет видеть…

– Меня? А я зачем? Институт – не школа, чтоб родителей вызывать. Скажи, мы все оплатим, что тут обсуждать, раз ты виновата…

– Да не виновата я! Я ее не трогала, она сама ко мне полезла. Полный бред! Не понимаю, как можно так врать? Дашкин отец грозится в полицию заяву настрочить.

– Дашкин отец? Это та самая Дашка?

– Да, та самая. Галя, тут теперь все считают, что это я из ревности, на самом деле все не так! Я не могу одна против всех, приезжай, пожалуйста!

– Хм… Хорошо… Но я должна быть в курсе… Вы это… вы действительно не из-за Богдана поссорились?

– Да нет же! Богдана для меня больше не существует! Это все Дашка, идиотка! Цены себе не сложит! Галя, приезжай, я все тебе расскажу!

– А ты где сейчас?

– Сижу в приемной декана.

– Ты сидишь в приемной и такое говоришь?

– Да, и такое говорю! Потому что это правда!

– Хорошо, успокойся, я скоро приеду. А ты пока молчи, договорились?

– А чего я должна молчать?! Потому что у Дашки родители крутые, да?!

– Настя, сейчас тебе нужно молчать и ждать меня, поняла?

Ответа Галя не получила.

– Алло, Настя!

– Ты же сказала – молчать, вот я и молчу.

О господи, какой же она бывает несносной, эта хорошая девочка.

– Я сейчас оденусь и поеду.

– Ладно, я так и скажу Роману Ильичу.

– Роману Ильичу? – сердце боднуло ребра, как кот ладошку, и испуганно заколотилось, как ослабевшая, на последнем издыхании птичка в маленькой, не по размеру, клетке.

– Это наш новый декан, Роман Ильич Зозуля.

Зозуля?! Сердце подпрыгнуло к горлу… Этого еще не хватало!

– Ваш новый декан?! – воскликнула Галка и, испугавшись истерических ноток в голосе, тут же перешла на нормальный тон. – Извини, это я из-за рукописи такая нервная, там у меня не все складывается. Ну, ты меня понимаешь…

Настя, конечно, понимает, что у Галки под черепушкой иногда тараканы бегают, и она может, протягивая солонку, сказать «Возьми сало», так что отмазка нормальная.

– Так ты приедешь?

– Скажи, а как он выглядит, твой декан?

– А зачем тебе?

– Я… – в горле пересохло, – я знаю одного Зозулю… Романа Ильича. Может, это он?

– Хм, было бы очень даже неплохо. Я пришлю тебе ссылку на его страничку.

– Давай.

Нет, будет очень плохо, если это тот самый Зозуля.

– Значит, ты приедешь?

– А что, у меня есть выбор? Конечно приеду.

– Сколько тебя ждать?

– Не больше часа.

– Хорошо, я так ему и скажу, что ты будешь через час. Позвони, как приедешь. Лови ссылку.

* * *

– Лена! Все пропало! Все коту под хвост! Бедная моя девочка!

– Галя, прекрати истерику! Объясни, что случилось?

– Настя разбила чужой смартфон, мне надо ехать в деканат!

– Стоп! Тогда почему Настя бедная? – поинтересовалась Ленка.

– Да потому, что он всю ненависть на нее выплеснет! Он ее съест! Он все сделает, чтоб выкинуть ее из универа! – Галя металась по кухне.

– Кто сделает?!

– Декан!

– Успокойся, никто никого не выкинет из университета за разбитый смартфон. Придется его купить, всего делов.

– Ты ничего не понимаешь! Он меня вызывает!

– Зачем?!

– Да Настя там Дашку то ли толкнула, то ли они подрались… Я толком пока ничего не знаю.

– Дашку? Ту самую, о которой ты мне рассказывала? – Ленка нахмурилась.

– Да, ту самую.

– Ну так поезжай…

– Он не должен меня видеть!

– Кто?

– Декан.

– Ничего не понимаю!

– А тут понимать нечего – ее декан Роман Зозуля!

– Роман Зозуля?

– Да! – обессиленная, Галка всхлипнула и упала на стул. – Лена, все очень плохо… – и она зарыдала в голос.

– Так, у тебя есть успокоительное? – деловито поинтересовалась Ленка.

– Я не знаю… Ге-е-е… – слезы катились по щекам.

– Галя, возьми себя в руки, я еду к тебе. Ты слышишь?

– Ге-е-е…

– Галя, ты меня слышишь?!

– Слышу-у-у…

Лена нырнула в аптечку и достала облатку феназепама. Набросила плащ на плечи, обулась, вернее, с трудом втиснула отекшие ноги в растянутые сапожником туфли-лодочки, схватила сумку, крикнула маме, уткнувшейся в телевизор, «я скоро вернусь!» и вылетела на площадку.

Надо же… Харьков действительно очень маленький город, сетовала она, переваривая новость и давя на кнопку лифта. Лифт признаков жизни не подавал, и она стукнула кулаком по двери.

– Эй, лифт отпустите!

Но никто лифт не отпустил. Или его никто не держал, а он, как обычно, сломался.

– Мать вашу! Вот всегда так, – досадливо процедила Лена, нервно всовывая руки в рукава плаща.

Только бы не грохнуться, подумала она, набрала в легкие побольше воздуха, вцепилась пальцами в перила и осторожно опустила ногу на ступеньку.

Значит, это тот самый Зозуля… Хм… Кто знает, что творится в его голове спустя почти двадцать лет, думала Ленка, закрыв зонтик и устроившись на заднем сиденье такси. Вряд ли он будет мстить ни в чем не повинному ребенку. Хотя кто знает – в чужую голову не заглянешь. Хм, теперь он декан… А где он тогда работал? Кажется, в травматологии, вернее, в травматологическом пункте на приеме. Нет, он не будет отыгрываться на Насте, она хорошая девочка, учится с азартом, прилежно… Ну и что, что прилежно, возразила Лена сама себе. Вон она училась прилежно, а препод по теоретической физике взъелся на нее неизвестно почему и ставил двойки, пока не вмешался ректор. Это сейчас она понимает, чего он взъелся, а тогда, в неполных двадцать, она и подумать не могла о том, что сорокавосьмилетний старикан положил на нее глаз. Да, тогда он казался ей стариканом, а сегодня ей без пяти минут сорок семь и она не чувствует себя развалиной, даже после такой тяжелой операции.

И зачем Настя подралась? Хотя она и в школе была далеко не паинька. А институт… Тьфу, сейчас везде университеты, университет – это не проходной двор, да еще медицинский. Может, она ударила хозяйку смартфона? Тогда все плохо, тогда и в полицию могут заявить. И Зозуля может взъесться на нее не только потому, что она имеет прямое отношение к Гале, а еще из-за привлекательности – Настя хорошенькая стройненькая блондинка, волосы шелковистые, длинные, до пояса, и улыбка красивая, этакая застенчиво-стеснительная. Мужики – они такие. Особенно вдовцы. Ой, а может, Зозуля женился? Да какая разница, женился – не женился. Он же начальник, а начальник может все! Правда, сейчас нет ничего проще, чем зафиксировать домогательства, – включила диктофон или камеру на смартфоне и записывай. Если что, Настюша так и сделает, у нее тот еще характер. Ох, да что это я, дура, размечталась? Кажется, у меня самой проблемы – на ровном месте такое придумать: будет домогаться! Надо срочно мужика. Немедленно! В голове зашумело, и Ленка тронула рукой щеку – горячая. Ну вот, давление подскочило. Не хватало гипертонического криза! Короче, надо позаботиться о личной жизни. На один вечер. Или на два.

С минуту она интенсивно терла уши – уж очень не хотелось класть под язык каптопрес, после него потом полдня к туалету будешь привязана, а первый раз приспичит минут через десять. Так недолго такси обмочить. Ох, здоровьечко, и куда ты подевалось? И гормоны не к месту играют…

Трение ушей помогло – шум в голове приутих, но не исчез. Щеки остыли. Кажется, подъезжаем. Лена расплатилась с таксистом, выплыла из машины, подняла глаза к небу – тучки убежали и унесли с собою дождь. Переваливаясь с ноги на ногу, она направилась к крайнему подъезду длиннющей девятиэтажки. Пыхтя, забралась на площадку первого этажа и уставилась на дверь лифта.

– Если идти пешком, то лучше я умру прямо здесь и прямо сейчас, – просипела она и надавила на кнопочку. Кнопочка вспыхнула красненьким, и сверху донеслись спасительные щелчки.

– Ну, спасибо, – Ленка подняла глаза к потолку, – интересно, а как Зозуля пролез в медицинский? Он же был ни рыба не мясо, – двери лифта разъехались, – да туда любой влезет, был бы вазелин, – буркнула она и вошла в кабину.

– Как хорошо, что ты приехала! – Галя кинулась к ней, обняла. – Что бы я без тебя делала?! – Отступила вглубь коридора. – Лена, ты должна мне помочь! – Она прижала руки к груди.

– Сейчас помогу, дай только разденусь, – Лена поставила сумку на тумбочку и принялась стягивать плащ.

– Не раздевайся! – остановила подругу Галя.

– Не поняла… – опешила Ленка.

– Я все объясню, – Галя трясла руками, будто дирижировала симфоническим оркестром.

Лена подбоченилась – стоять было трудновато – и прищурилась:

– Давай, объясняй.

Подружка сложила руки лодочкой и прижала ко рту. Ее решимость крепла на глазах.

– Ты сейчас поедешь в медуниверситет, – она убрала руки, – ты будешь общаться с деканом.

– Я? – удивилась Лена.

– Да, ты. Если Зозуля меня увидит, всему конец.

На доли секунды ее плечи опустились, от былой решимости не осталось и следа, и перед Ленкой застыла раздавленная обстоятельствами подруга. У нее всегда так: если дело касается ее лично, хорохорится, смеется, излучает жизнерадостность, хотя впору рыдать, а вот если кого близкого касается, то в какой-то момент – все, тушите свет, заказывайте музыку и вызывайте гробовщиков.

Некоторое время Лена обдумывала предложение подруги, а потом, кривясь, задала вопрос:

– И что, я буду три года, или сколько там до диплома осталось, ходить в деканат?

Галя отрицательно мотнула головой:

– Нет, только сегодня. Придешь и скажешь, что ты Галина Сергеевна Франко, Настина тетка.

Ленкины глаза стали как пять копеек.

– Я – Галина Сергеевна? – Лена ткнула себя указательным пальцем в грудь. – Ты чокнутая, однозначно. А если он тебя с Настей уже видел?

– Где?

– В институте… Тьфу, в университете!

– А когда я там была?

– На посвящении в студенты, и я тоже!

– Так то ж три года назад! – негодующе воскликнула Галя.

– А что произошло за три года? Знаешь, некоторые люди имеют очень цепкую память на лица, – Ленка грозно сдвинула брови.

– Слушай, не фантазируй, – беззлобно буркнула Галя.

– Я не фантазирую. Ты хочешь втянуть меня в аферу и чтоб я вела себя как корова Манька, которую за цицьки дергают за здорово живешь? Нетушки, так не будет! – пыхтела Ленка, отдавая себе отчет, что все будет именно так.

– Никакая это не афера, – Галка изображает святую простоту, – и вообще, на свете полно Галин Сергеевен Франко.

Лена задумалась – подруга права, вон в фейсбуке сколько таких совпадений. Недавно они искали одноклассницу, сразу после школы отчалившую в Грузию, и натолкнулись на такое количество одинаковостей, что голова кругом пошла. Одноклассницу в Грузии так и не нашли, зато по всему миру нашли штук сто Анечек с такой же фамилией и непохожими аватарками.

– Ой, а твоя фотка есть в фейсбуке? – спохватилась Лена.

– Нет, конечно, – ответила Галя.

Да, фотки у Галки не было, никакой. У Лены аватарка – дюймовочка, танцующая на ромашке, а на страничке никаких фотографий. Обе в фейсбук суются редко – в реальной жизни дел хватает.

– И моей нет, – задумчиво произнесла Лена. – Это хорошо. А… кстати, если он пойдет на сайт твоего издательства? – Лена подозрительно прищурилась. – Там висит твоя рожица.

– А толку?! Я ж везде под псевдонимом. Прошу тебя, иди уже… – прижимая руки к груди, с мольбой в голосе простонала Галка.

– Погоди… А ты уже знаешь, что именно случилось?

– Знаю, я только что говорила с Настей. Там была небольшая потасовка между ней и Дашкой, Дашка ее оскорбила.

– Оскорбила? Я бы этой Дашке не только смартфон, я б ей голову проломила, – буркнула она, – они из-за Богдана сцепились?

– Нет, из-за джинсов.

– Из-за джинсов? – глаза Лены полезли на лоб.

– Да. Дарья сказала, что позорно одеваться с рынка. Слушай, Настя тебе все подробно расскажет. Сейчас ей нужна твоя помощь, и как можно быстрее.

– Окей, сориентируюсь на месте.

– Молодец. И насчет смартфона, – она вынула из кармана купюры, – здесь четыре тысячи, это на первый взнос и тебе на такси. Оформишь на себя.

– На себя? Да у меня с собой никаких документов!

– Вот незадача… – Галка вздохнула, – тогда… вот что, езжай, а потом мне позвонишь, встретимся в магазине.

– Езжай! – проворчала Лена, взяла сумку, деньги, а Галя уже выталкивала ее из квартиры.

– Эй, погоди, – Ленка уперлась рукой в дверной косяк, – я привезла тебе успокоительное, – она вынула из сумки облатку и отдала подружке, которая лекарство взяла, но никакого интереса к нему не проявила.

– Спасибо, – Галя сунула облатку в карман, – иди уже!

– Иду уже! – передразнила ее Ленка, переступая через порог. – Ты хоть вектор направления укажи. Какой этаж, кабинет?

– Я не знаю, – Галя дышала ей в затылок, – приедешь и сразу набери Настю.

– Ты ее предупреди, а то в обморок грохнется. Здравствуйте, я ваша тетя! – Ленка надавила на кнопку лифта, и двери разъехались.

– Предупрежу, – Галя кулаком подталкивала подругу в спину.

– Да не пихайся ты, – беззлобно проворчала Лена.

– Я нервничаю, – бросила Галя, и Лена услышала в ее голосе слезы.

Она обернулась и схватила ее за руку:

– Перестань, все будет хорошо. Я все сделаю как надо, ты же знаешь, – она заглядывала ей в глаза.

Галя кивнула.

– Прими одну таблеточку феназепама и жди меня, – ласково проворковала Лена и вошла в лифт.

Слезы уже катились по щекам Галки.

– Ну… Говорю тебе, перестань!

– Не могу я перестать!

Двери начали закрываться.

– Галя, Галка! – кричала Лена в щелку. – Держи хвост морковкой, все будет хорошо!

– Держу! Защити нашу девочку по полной!

– Не сомневайся!

Лифт поехал вниз. Ленка уставилась на свое отражение в зеркале с отбитым правым нижним углом.

– Здрасьте, я Галина Сергеевна, – посмотрела на свою грудь, – м-да, я похожа на Галину Сергеевну як свиня на коня. Галя… Галка-мочалка… – сунула руку под кофту и поправила сползающую бретельку лифчика, – Настина тетка. Я таки тетка… Ой! – в животе стало холодно. – А вдруг он меня узнает? Мы же знакомы… Вот черт! – щеки вспыхнули, и она приложила ладонь ко лбу. – Вот две …! – и Лена смачно выругалась.

Лифт остановился, двери разъехались, но она не вышла. Держа ладонь прижатой ко лбу, стояла в нерешительности. Хотя… с той поры она изменилась очень сильно. Гладкая стала и тяжелее на сорок четыре килограмма. А сколько раз они виделись с Романом? Кажется, всего один, столкнулись в продуктовом магазине. Они с Галкой выходили, а он с женой входил. Красивая Алла была, ох, красивая… Жгучая брюнетка, ноги из подмышек, кожа белая и глаза хорошие, добрые. Жалко бедняжку. Ой, а в суде… Они же в суде виделись! И не раз! Нет, ей нельзя идти на встречу с Зозулей. Нельзя! И она нажала кнопку с цифрой 6.

– Ты еще здесь?! – на лице Гали был написан неподдельный ужас.

– Да, я еще здесь, – Лена плечом задвинула подругу в узенький коридорчик, ведущий в кухню, и закрыла за собой входную дверь. – Ты звонила Насте?

– Сейчас позвоню.

– Очень хорошо.

– Что хорошо?

– Что не звонила. Я никуда не поеду!

– Как это не поедешь? – Галка уперла руки в бока.

– А так… Он меня видел!

– Видел? – воскликнула Галя. – Когда это он тебя видел?

– В суде! Я была на заседаниях, у тебя что, память отшибло?

– Да это черт знает когда было! Да ты теперь на себя ни капли не похожа! – она ринулась в комнату, упала на колени перед книжным шкафом и распахнула дверцу. – Вот альбом! – она поднялась на ноги. – Вот, смотри! – она ткнула пальцем в Ленкино фото. – Тут нам по двадцать восемь, как раз то время. Ну, что, похожа? – наступала Галка.

Лена прикусила губу – между ней и улыбающейся худенькой девушкой с раскосыми глазами и высокими скулами не было ничего общего. Даже зубов – после операции собственные посыпались, как переспелые яблоки, и теперь у Ленки во рту не зубы, а ровненькие, как клавиши рояля, коронки, держащиеся на том, что осталось. Да уж, изменилась она до неузнаваемости.

– М-да… неужели это я?..

Галка почувствовала обескураженность подруги и тронула ее за плечо:

– Ты извини, я бестактная дура.

Она виновато опустила голову.

– Да ладно, – бросила Ленка, – я что, слепая? Я что, не вижу, во что превратилась?

– Но так говорить нельзя, – Галка досадливо покачала головой.

– Брось, – Ленка вернула ей альбом, – ты вон тоже постарела и подурнела, – она усмехнулась, – но Рома тебя узнает. Ладно, я поехала, – ворчливо добавила она, – а там как получится. Если он меня раскусит, я прижму его к стенке и буду держать до тех пор, пока не задохнется. – Закрой за мной, – она повернулась к двери, и тут в Галкином кармане зазвенел телефон.

– Это Настя, – воскликнула Галя, проводя пальцем по экрану. – Да, Настенька! Нет, я дома, а к тебе едет тетя Лена. Так надо. Слушай меня внимательно – тетя Лена скажет твоему декану, что она – это я. Дело в том, что мы с Зозулей давно поссорились, и я не хочу, чтобы он знал, что я твоя тетка. Но ты не волнуйся, все будет нормально, тетя Лена за тебя любому глотку перегрызет, ты это знаешь. Называй ее Галей. Конечно, на ты. Она скоро приедет. Жду вас обратно с нетерпением. Ты на лекцию пошла? Хорошо. Сейчас перемена? Отлично. Лена будет у тебя через полчаса, если, конечно, без пробок. Все, целую…

– Ну, чего ты так на меня смотришь? – Галя убрала телефон в карман.

– По-моему, у тебя крыша поехала.

– Крыша? Она уже давно поехала. Ты долго будешь тут торчать? Иди!

Через двадцать минут Лена поднималась на крыльцо медицинского университета.

– Настюша, ты где? – косясь на бронзовые статуи студентов всех времен и народов, стоящие по обе стороны крыльца, она прижала смартфон к уху.

– Тетя… – Настя запнулась. – Галя, я сейчас тебя встречу. Поднимайся на третий этаж, потом направо, вторая дверь слева, это деканат лечебного факультета. Я иду туда.

– А лифт тут есть?

– Есть. Слева от главной лестницы.

– Тогда я на лифте, а то ноги уже не носят.

Возле лифта толпились студенты. Не успела Лена подойти, как они плотной шеренгой отрезали ей доступ к дверям.

– Дети, мне срочно на третий этаж, – Ленка тяжело дышала, – если не пустите, я все равно войду и всех вас передавлю.

Несколько студентов переглянулись и прыснули.

– Тетя, грузоподъемность нашего лифта – всего четыреста восемьдесят килограммов, – притворно-дрожащим голоском пискнул кто-то впереди.

– Ничего, выдержит ваш лифт. А ну, молодежь, расступись, – и Лена, как танк, проложила себе дорогу к металлической двери.

Настюша в белом халате и с рюкзаком, свисающем с плеча, уже маячила напротив лифта.

– Тетя Лена, – затараторила она на ухо, – зачем весь этот маскарад?

– Как зачем? Галя ж тебе сказала, они с Зозулей – враги, – прошептала Лена.

– А из-за чего они поссорились?

Хороший вопрос, на который Галка не дала никаких инструкций. Глядя девушке в глаза, Лена схватила ее за запястье и увлекла в безлюдный уголок.

– Потому что… – фантазировала Ленка, – потому что в юности твой декан ухлестывал за Галей, а она дала ему от ворот поворот. С той поры он ее ненавидит. А Галин Сергеевен Франко полно, – продолжила Лена, успокаивая больше саму себя, чем Настю, – ты в фейсбук загляни. Чем я не Галина Сергеевна? – она повела плечами, выставила вперед грудь пятого размера и растопырила пальчики-сосисочки с вызывающим двухцветным маникюром, который только вчера сделала. – Ну, чего смотришь? Давай, рассказывай конкретно, что да как, чтоб я была в курсе, – Лена сунула руки в карманы плаща и наклонила голову немного вперед.

Настя переступила с ноги на ногу и подняла на Ленку глаза, в которых чувства вины и в помине не было, зато злости и негодования хоть отбавляй.

– Да есть тут у нас одна, у меня с ней с первого курса не заладилось. Не только у меня, – Настя сыпала рублеными фразами, – она с приветом. Крутой себя считает, – девушка скривила рот в презрительной ухмылке.

– Так ты ей за крутость навернула?

– Да не наворачивала я ей! Она меня плечом толкнула, специально, ну, я ее тоже. Я же не знала, что смартфон выпадет из ее корявых рук, а тут препод заходит. Сразу – что да как? Она как заголосит, что я на нее напала, представляете?

– И зовут ее Даша?

– Да, а вы откуда знаете?

– Извини, но мы с Галей подруги. А как все началось? Дарья подошла и толкнула тебя?

Личико Насти побагровело, в глазах сверкнула злоба.

– Она сказала, что с базара стыдно одеваться, – процедила сквозь зубы девушка.

– Стыдно? А вот отсюда, пожалуйста, поподробнее, – прошипела Ленка.

– На прошлой неделе, в пятницу, мы были в ночном клубе, праздновали день рождения девочки из нашей группы. Одна девочка спросила у меня, где я купила джинсы. Я говорю, на Барабашке. А где? Я ей сказала. Даша стояла рядом и ухмылялась. А сегодня ее прорвало, – глаза Насти сузились, и ее хорошенькое личико напомнило мордочку обозлившейся кошки.

– Хм… ну тогда ты ее правильно толкнула, я б ей еще в челюсть навернула.

Настя смерила Лену взглядом, и кончик ее носика шевельнулся, будто она к чему-то принюхивалась и это что-то нехорошо пахло.

– Ты извини, но мне интересно, как эта девка Богдана увела? – поинтересовалась Лена.

– Он сам увелся, – процедила Настя сквозь зубы.

– Что значит «увелся»?

– То и значит.

– А точнее?

– Тетя Лена! – произнесла Настя таким тоном, будто Ленка вообще ни черта не понимает, и закатила глаза. Лена предостерегающе вскинула руку и осмотрелась:

– Я Галя, – прошипела она, – и мне надо знать подробности.

Настя поджала губки:

– Эта шалава давно его преследует.

– Преследует? А он как реагирует на ее преследования?

– Никак. Говорил, что это никакое не преследование, представляете? – Настя округлила глаза.

– Представляешь, – поправила ее Ленка шепотом, – мы на «ты», – и уже громче: – Так и говорит?

– Да. Она в клубе все время приглашала Богдана танцевать, и он велся.

– Ты с ним об этом говорила?

Настя кивнула:

– А как же! Я сразу сказала, что мне это не нравится. Что он этим унижает меня!

Смелая девочка.

– А он?

– Улыбался как дурачок.

– А ты?

– Я пошла танцевать.

– С кем?

– С другим парнем, – Настя гордо вскинула подбородок и посмотрела на Ленку с вызовом.

Совсем ребенок, подумала Лена и кивнула:

– Теперь мне все понятно. Можем идти к твоему декану.

– Она кретинка, – кипятилась Настя.

– Студенты медицинского вуза не должны так говорить. Кретинизм – это болезнь, – поправила ее Лена.

– Значит, она больная.

– Ладно, не будем гадать на кофейной гуще, – Лена поправила воротник плаща, – веди меня к декану.

– Идемте… – Настя запнулась, – идем, – и повела Ленку по коридору, – вот деканат, – она остановилась и немного побледнела. – Дашкин отец там, наверное.

– Ну, с богом… – сказала Лена и потянула на себя высокую деревянную дверь.

В кабинете никого, кроме декана, не было.

– Проходите, – как только Лена вошла в кабинет, Зозуля поднялся на ноги.

– Здравствуйте, Роман Ильич, – Лена улыбнулась.

– Добрый день, присаживайтесь, – он показал рукой на два кресла с деревянными подлокотниками, стоящие лицом к нему.

…Хм… Узнал? Не узнал? Как-то странно посмотрел. Или показалось? А я бы его в жизни не узнала. Поправился, поседел, очки носит…

Приближаясь к креслу, Лена боролась с острым желание развернуть его хоть немного боком к столу Зозули. В строгой параллельности двух кресел, письменного стола и широкой ковровой дорожки, на которой располагалась вся эта мебель, было что-то казарменное и неестественное. И потому противное Ленкиному сердцу. Ей несимметричное и кривое подавай: интегралы, например. А икона Божией Матери в шкафу возле окна? К чему она тут? Хотя бог их знает, теперешних начальников, раньше вешали Ленина, а нынче иконы. Смехота! Лена бросила беглый взгляд на Настю – девушка уже взяла себя в руки, на ее щеках отливал глянцем боевой румянец, а в глазах прыгали такие же боевые чертики и размахивали кулачками. Зозуля сел сразу после того, как Ленкина попа втиснулась в кресло. «Обратно не вылезу», – мелькнуло в голове. Она поставила сумку на колени и заискивающе улыбнулась.

– Роман Ильич, это Галина Сергеевна, моя тетя, – сказала Настя и присела на край кресла.

– Очень приятно, – Зозуля улыбнулся, – но повод, как видите, не очень приятный, – он вертел в руках ручку из дорогих – Лена толк в этом знала: сестра время от времени привозила ей свои подарки, а директору школы неплохо отваливается от благодарных родителей. – Настя вам все рассказала? – он поднял на Лену многозначительный взгляд и тут же перевел его на Настю. Перевел медленно, будто «прощупывал» глазами каждый миллиметр пространства между ними.

– Да, все, – ответила Лена и посмотрела на Настю – личико девушки пылало.

– Как вы понимаете, такие события в стенах университета случаются не часто, и мы обязаны на них реагировать. Я не собирался вызывать родителей, это не детский сад, – он недовольно скривился, – но Максим Петрович Шумило… Он приехал и… в общем, он хотел напрямую с вами все обсудить. Мне удалось уговорить его не идти на совершенно не нужный конфликт, и он уехал. В общем, как вы уже знаете, Настя должна погасить материальный ущерб, нанесенный семье Шумило.

Он подался вперед и положил локти на стол.

– Настя, расскажите, пожалуйста, еще раз, что случилось, – он откинулся на спинку кресла, и его внимательный взгляд остановился на девушке.

– Я вам уже все рассказывала, а вы мне не верите!

– Я говорю не про веру, я хочу, чтобы Галина Сергеевна тебя выслушала. И мне не вредно послушать еще раз. К тому же вы с Дарьей имеете две совершенно противоположные версии…

– Ее версия лживая! – воскликнула Настя, и брови декана подпрыгнули чуть ли не до корней волос, серебристым нимбом окруживших высокий покатый лоб, и снова вернулись на место, удивленно изогнутые.

– Ты в этом уверена? – спросил он.

В кабинете повисла тишина. И долго мы так будем сидеть, думала Лена, ерзая в тесном кресле – на самом деле ни одна клеточка ее тела не переместилась ни на миллиметр. Настя скосила глаза на Лену, а потом, глядя на декана исподлобья, с обидой в голосе произнесла:

– Роман Ильич, повторяю, Дарья сказала, что стыдно одеваться с базара, а потом толкнула меня. И я ее тоже толкнула. Я что, должна была стерпеть?! Вот и вся правда! Я не понимаю, почему вы ей верите, а мне нет!

Лена решила, что сейчас он выставит их вон из кабинета, но этого не произошло.

– Кто сказал, что я вам не верю? – хмыкнул он. – А Дарья объяснила, почему с базара стыдно одеваться?

– Нет, – голос Насти звучал дерзко.

– Хм… Я частенько заглядываю на базар и не стыжусь этого. Вот что я скажу вам, Настя, – он медленно поправил на столе стопки бумаг и книг, и без того лежащие параллельно друг другу, – и хочу, чтобы вы меня услышали – драться нехорошо.

– Да я не дралась, я только толкнула!

Он поднял руку.

– Во-первых, толкаться – дело недостойное. А во-вторых, мог упасть не смартфон, а Дарья.

– Я легонько ее толкнула, а она меня очень сильно, это я чуть не грохнулась!

– Настя, запомните, – декан нахмурился, – можно нечаянно толкнуть человека, а он упадет, ударится головой – и все, он на том свете, а вы в тюрьме. Можно убить листом бумаги, такой случай известен в истории судебной медицины, – он взял в руки исписанный лист и легонько коснулся уголком своего виска, – здесь есть точечка, вам следовало бы уже знать. Так вот – одно прикосновение, и человека нет, – он аккуратно положил лист на место. – Я говорю это для того, чтобы вы поняли: жизнь – штука невероятно хрупкая, и маленькая ошибка может уничтожить ее, я это очень хорошо знаю. Надеюсь, вы прислушаетесь к моим словам и сделаете соответствующие выводы.

– Хорошо… сделаю, – буркнула Настя.

– Вот и отлично. А теперь вернемся к смартфону. Галина Сергеевна, думаю, вы понимаете, что должны возместить ущерб в полном объеме. Модель я записал.

– Да, понимаю.

– Вы должны сделать это как можно быстрее.

– А где разбитый смартфон? – поинтересовалась Лена.

– У Дарьи.

– Тогда давайте так: она отдает нам разбитый, а мы покупаем точно такой же.

– Хорошо, подождите.

Он взял телефон и провел пальцем по экрану.

– Максим Петрович, еще раз добрый день. Родственники Насти готовы купить смартфон, да, такой же. Что значит, ваша дочь не согласна? Послушайте, давайте не будем начинать все сначала. Они купят то, что разбилось, а не то, что хочет ваша дочь. Не перебивайте меня, пожалуйста! Дарья такая же участница конфликта, как Настя, и не ей ставить условия! И вот еще – вы отдадите Галине Сергеевне разбитый смартфон в обмен на новый. Да, я так считаю. До свиданья. – Он ткнул пальцем в экран и положил смартфон на стол.

Некоторое время Зозуля хмуро смотрел перед собой, потом взял небольшой лист бумаги и вышел из-за стола:

– Это телефон Максима Петровича. Связывайтесь с ним напрямую, – он протянул бумажку Лене и тут же повернулся к Насте, – я могу надеяться, что впредь вы будете вести себя разумно?

– Да, можете, – Настя поднялась на ноги.

Зозуля вернулся к своему креслу и положил руку на один из телефонов, стоявших на боковом столике.

– Спасибо, Галина Сергеевна, что пришли, рад был с вами познакомиться.

– Я тоже, – Лена выбралась из кресла.

– Оставьте, пожалуйста, моему секретарю номер вашего мобильного.

– Да, конечно.

Он снял трубку с белого аппарата.

– Анжела, несите бумаги на подпись, у меня мало времени, – он положил трубку на рычаг, – еще раз благодарю за визит.

– Ну как же, – Ленка усмехнулась, – воспитывать молодежь – наша с вами задача.

– Надеюсь, мы будет видеться только по хорошим поводам, – он растянул губы в вежливой улыбке, как это обычно делают чиновники, желающие как можно быстрее избавиться от посетителей.

– Я тоже надеюсь.

В дверях появилась секретарша с папкой, прижатой к пышной груди. Вид у нее был такой, будто в папке содержались не бумаги на подпись, а эликсир жизни.

– Всего доброго, Роман Ильич, – Лена двинулась к выходу.

– Всего доброго.

Анжела положила папку на стол.

– Пожалуйста, внесите телефон Галины Сергеевны в базу, – декан склонился над столом.

– Да, сейчас, – отчеканила Анжела и, раскрыв руки так, будто выгоняла из кабинета невесть откуда забредших в него куриц, пошла к посетительницам.

* * *

– Это все? – оказавшись в коридоре, Настя выпучила глаза.

Лена пожала плечами:

– Ну да…

– Я думала, будет конкретный разнос.

– Как видишь, никакого разноса. А он интеллигентный, прямо хоть на хлеб его мажь, – заключила Лена.

– Да, он у нас такой. А Дашкин отец вообще другой, не знаю, как люди с ним общаются. Вульгарный, жирный, глазки свинячьи, – она брезгливо скривилась, – орал, что меня исключат. Козел!

– Исключат? – Лена скривилась, будто держала во рту что-то очень невкусное. – Он что, директор мира? Шли его подальше.

– Я уже послала, – Настя загадочно ухмыльнулась.

– В каком смысле? – оторопела Ленка.

– Сказала, что он в своей клинике начальник, а здесь никто. А дочка его хамка.

– Так и сказала?

– Ага…

– Молодец! – Ленка засмеялась.

Они другие, думала она, краем глаза наблюдая за Настей, за ее спокойным лицом. Вот она в ее возрасте не смогла бы так ответить старшему. Да, они свободны душой, мыслями. Их поступки говорят о том, что они хоть еще дети, но уже личности, а Настя сильная личность. Впрочем, удивляться тут нечему.

– Получается, Зозуля – нормальный мужик, – Лена повела плечами – кофта намертво прилипла к вспотевшей спине. – Только вот икону зачем напоказ выставлять? Это ж не какая-нибудь фирмочка, типа нашей, это альма-матер, – она подняла вверх указательный палец.

– Так он же верующий.

– Верующий?

– Ну да… Он сильно отличается от других преподов. Студенты про него пишут: «Юмора не понимает, взяток не берет». Ну, что теперь?

– Теперь? – переспросила Ленка. – Надо покупать эту чертову хрень. Галя дала мне деньги.

– Я порылась в сети и нашла этот «Хуавей» на полторы тысячи дешевле, это уже устаревшая модель, – Настя провела пальцем по экрану смартфона, – вот магазин, – она повернула экран к Лене, – это возле метро «Площадь Конституции».

– А, знаю. Сейчас позвоню Галке, там и встретимся. Брать будем в рассрочку, как ты понимаешь. А ты сейчас на лекцию?

– Да. Тетя Лена, спасибо вам большое, вы настоящий друг.

– Да ладно, – Ленка махнула рукой, – главное, все хорошо закончилось…

Главное, что Настя нормальная девчонка, вернула Галке интерес к жизни… Эх, вот бы мне такую дочь!

– Настюша, ты к этой Дарье больше не приближайся.

– Говорю вам, я к ней не приближалась!

– Ладно, не кипятись.

Вдруг Настя часто заморгала:

– Знаете, что мне обидно? – по ее щеке скатилась слеза. – Обидно, что Богдан так со мной поступил….

Одной рукой Лена приобняла Настю за плечи:

– Понимаю, солнышко и сочувствую. Каждая женщина хоть разок в жизни попадает в такую ситуацию. И я попадала. Одного моего парня тоже увела подружка, и он, как ты говоришь, спокойно увелся. И, слава богу, скажу я тебе. Он три раза женился, недавно снова развелся. Так что не горюй. Раз парня можно увести, как осла, то он тебе не нужен. Я правильно говорю, солнышко? Ну не плачь…

Настюша смахнула рукой слезы, и уголки ее губ поползли вверх.

– Вот и отлично, – Лена легонько похлопала ее по плечу.

Девушка посмотрела на часики, присланные Андреем к началу учебного года, и тут коридор заполнил пронзительный звон, от которого Ленку аж подбросило – давно она не была в учебных заведениях.

– Спасибо, теть Лен, за то, что так с Галей дружите, у меня такого друга нет.

– Нет – значит будет, обязательно будет, – бодро произнесла Лена. – Ты хорошая девушка, и друзья у тебя будут хорошие.

Настя поправила лямку рюкзака:

– А как узнать, хороший человек или нет?

– Как узнать? – задумчиво протянула Ленка. – Надо слушать свое сердце, я так думаю…

Настя нахмурилась.

– Я его слушаю, и вот… ошиблась… Мне сейчас на пару, а там Богдан, – ее взгляд помрачнел. – Я думала, он позвонит, хоть что-то скажет…

– Скорее всего, он обиделся за то, что ты с другими танцевала, – с насмешкой сказала Лена.

– Обиделся?! – девушка вытаращила глаза. – Да пошел он со своими обидами! Пусть пишет жалобу на себя! Пусть катится к этой дуре!

– Вот это правильно, – Лена запнулась, – хотя, если по-честному… не буду врать… Я тебе не советчик. Как бы это грустно ни звучало, но я, наверное, могу дать один совет – как остаться без мужика, – Ленка нервно хохотнула и замолчала.

И вдруг Настя порывисто обняла ее:

– Теть Лен, вы такая классная! Спасибо! Мне пора… До встречи!

Она бежит по коридору. Лена смотрит ей вслед, и душу заполняет что-то нежное, теплое и необъяснимое, то, что витает в воздухе, но поймать его невозможно. Оно появилось в тот самый момент, когда Лена впервые увидела Настину маму, Катю. Иногда они с Галкой вспоминали те дни, и им казалось, что они уже подобрались к чему-то необъяснимому и непостижимому, уже поймали его за хвост, но оно выскальзывало и снова уходило за границы их понимания, оставляя голые факты и единственную возможность – удивляться тому, что произошло почти пятнадцать лет назад…

Пятнадцать лет назад

– …Женщина, вы не скажете, двадцать четвертый троллейбус поворачивает направо? – Галка видит перед собой обеспокоенное женское лицо.

– Нет, он идет прямо, к рынку «Барабашово».

– А вот эта маршрутка? – женщина показывает пальцем на медленно подкатывающее маршрутное такси.

– Тоже к рынку, – вспотевшей рукой, уж очень душное утро, быть дождю, Галя нащупывает в боковом кармане сумки хрустящую купюру и прикидывает, где остановится такси.

– А сколько стоит проезд? – слышит она, направляясь к маршрутке.

– Три пятьдесят, – дверь перед носом Гали отъезжает влево.

– Ничего себе…

Галя протягивает водителю деньги, берет сдачу и падает на сиденье. В окошко она видит, как женщина мечется в одну сторону, в другую, досадливо взмахивает руками. На ее лице еще большая обеспокоенность. Переваливаясь с ноги на ногу, устало ковыляет к скамье под навесом, и тут взгляд Галины цепляется за яркое пятно на скамейке. Это сумка-торба, полосатая, оранжево-зелено-фиолетовая. Точно такая была у Галки давно, еще на первом курсе. Сумка не вышла из моды – такие не выходят, уж очень они удобные, но для женщины ее возраста, хоть и чуть, но за тридцать, она слишком молодежная. Галя любила эту сумку – вместительная, в нее можно было впихнуть зонтик, бутербродницу, пол-литровую бутылку воды, яблоко, кулек с кроссовками, спортивную форму и шлепки для душа. Как-то раз она увидела точно такую на плече девочки-подростка и поняла – хватит молодиться. Неприятное слово, но в голову влезло благодаря бывшей свекрови – Валентина Александровна старалась всеми правдами и неправдами контролировать Галкину жизнь. Кажется, Галя сумку кому-то отдала. Или не отдала, а забыла на старой квартире? В общем, она не помнит этого.

Дверь с грохотом и скрежетом захлопнулась, мотор заурчал, еще мгновение – и маршрутка тронется, и тут рука, придерживавшая сумку, поднялась вверх, будто приветствовала Галю. Никакая мысль, кроме мимолетного уличного любопытства, не мелькнула в ее голове. На пару секунд Галя сфокусировала взгляд на хозяйке сумки: худенькая блондинка в синих джинсах и вязаной кофточке цвета фуксии, волосы подобраны вверх, челка закрывает брови. Ни грамма косметики, даже губы не накрашены. Ничем не примечательная девушка. Грустная, бледная. А кто по утрам веселый? Кто розовощекий?

Такси дернулось, Галя ухватилась на поручень переднего сиденья и, уже поворачивая голову вперед, краем глаза заметила – девушка махала рукой. Махала ей. До хруста шейных позвонков Галя снова поворачивает голову и в мелькающих просветах между людьми, как в рваном монтаже, видит девушку – она уже на ногах и тянется к Галке. Маршрутка объезжает троллейбус, девушки не видно. Сердце бьется учащенно, кровь приливает к лицу. Галя растерянно смотрит на водителя, на пассажиров, потом снова в окно – остановка уже далеко. Первое желание – спросить кого-нибудь: «Вы видели?» Конечно, она ничего не спросит, да и никто ничего не видел. Галкой овладело беспокойство, но ненадолго – постепенно все мысли поглотила работа, то есть рукопись. Но время от времени, занимаясь в спортзале, в зеркале видела не себя, а… незнакомку. Показалось, или та действительно ей махала? Теперь не узнать.

– …Спину ровнее! Три… два… один! Живот втянули! – командует тренер.

Галя втягивает живот и вытирает напульсником капельки пота, норовящие попасть в глаза.

– …Планка! Минута!

Время летит быстро.

– Ты сегодня какая-то скованная, – слышит она голос приятельницы.

– Я? – Галя удивленно вскидывает брови. – Тебе показалось.

Она не настроена на общение. Приятельница переключается на других женщин.

– Где сегодня зависаем?

– Пошли в «Пушку», мой там обедал, говорит, приличная кухня…

– Там курить нельзя.

– Тогда на старое место.

Раздевалка быстро пустеет. Галя выходит из душа. Одна. Смотрит в зеркало. Видит в нем самое знакомое лицо на планете. Вспоминает сумку, девушку. Гм… Они похожи. Ничего удивительного, на планете полно двойников. Вон мама однажды уверяла, что видела ее в проехавшем мимо автобусе, но Галки в нем не было. А может, это папаша наследил? Хотя нет, Галка похожа на маму. В шумном людском потоке торгового центра, барахтаясь в этих журчащих пестрых реках, она забыла про девушку, не спеша купила самое необходимое – сыр, хлеб, кефир, апельсины – с ее спиной много не донесешь, а на такси можно разориться. Посмотрела на часы и рванула к выходу – дома ее ждала работа.

Один раз незнакомка приснилась в каком-то сумбурном сне – Галка его не смогла восстановить в памяти, но осталось нехорошее послевкусие. В тот день она сходила к остановке и шарила жадными глазами по скамье, людям. Глупость несусветная…

– Полный идиотизм, – пробурчала она себе под нос и пошла домой, а на сердце было тяжело, будто она по своей вине пропустила что-то очень важное.

Время многое стирает из памяти, и незнакомку тоже стерло. Но однажды ночью в квартире раздался телефонный звонок. Бывшая свекровь давно не терроризировала Галку по ночам, и она перестала выключать телефон. С братом же договорилась, что если он будет звонить ночью, то сначала выждет два звонка и положит трубку, а потом снова позвонит. Не буду снимать, думала Галка, слушая не прерывающиеся звонки – пятый, шестой… Наверняка у Валентины Александровны бессонница или бывшему мужу не спится: Валера любил позвонить и дышать в трубку. Два года прошло, а ни он, ни его мамашка так и не поняли, что все закончилось. Свекровь, к слову сказать, так и не осознала, что вырастила не то чтобы плохого человека, а ужасного. Нет, Валерий все тридцать два дня супружества был примерным семьянином в хозяйственном смысле. Он не жадный, не гуляка, не пьет, не курит, азартные игры на дух не переносит и даже футболом не увлекается. Просто идеальный мужчина. Слишком идеальный и слишком правильный. В чем это выражалось? Да вот, к примеру, собираются они в гости. Галка, естественно, крутится перед зеркалом, примеряет разное, а он стоит и смотрит на нее, и на его губах медленно появляется похотливая улыбочка. Поначалу Галю это смешило, она подмигивала и интересовалась, не остаться ли им дома?

Он в ответ не смеялся – он в ответ злился.

– Ты зачем так долго одеваешься? Это неприлично! Ты замужняя женщина, тебе уже тридцать, а ведешь себя как дешевка. Это смешно. А может… – его лицо вытягивается, глаза округляются, – может, ты для любовника стараешься?

– Валера, да что ты такое придумал? – оправдывалась, а не возражала Галка. – У меня этого даже в мыслях нет.

– Еще как есть! Все женщины только и думают о том, для кого бы ноги раздвинуть!

Мама, брат и тетя Зина, она тогда ухаживала за мамой, не приняли Валерия с первой встречи и удивлялись, как Галя могла выйти за него?! Что она могла ответить? Она за него не выходила, она хотела за ним спрятаться от Юрки, а не получилось. Да… Время было такое, что вспоминать не хочется – Вадим в тюрьме, мама еле ноги передвигает. Познакомились на дне рождения подруги, поженились скоропостижно, через две недели. Где были ее мозги? Уж не в трусах, это точно – в постели Валера был так себе. Ладно, проехали…

В общем, через пару дней после очень скромной свадьбы в семейном кругу Галя застала мужа за просмотром порнофильма и, расстегивая блузку, предложила попробовать, как вот сейчас на экране… Ой, что тут началось! Он заорал, что эти фильмы просто ужас, что он смотрит их исключительно в познавательных целях: мол, познавал, до чего ж люди могут докатиться.

В итоге ровно тридцать два дня продлился их брак, то есть совместное проживание в Галкиной квартире, а Галка еще не один год недоумевала, как могла выбрать в мужья копию своего отца? Свекровь, само собой, оказалась копией Людмилы Дмитриевны, которую она бабушкой никогда не считала. Наверное, так устроена жизнь, наверное, все это было ради… Галка так и не поняла, ради чего, но после развода боль от разлуки с Юрой вспыхнула с новой силой.

Валера собрал вещи и уехал, а мамаша его, положившая глаз на квартиру в тихом зеленом районе города, никак не могла смириться с тем, что Галя ее сыночка выкинула к чертовой матери. Развели их через месяц без суда, и весь этот месяц Валентина Александровна звонила и обещала найти на Галку управу и забрать причитающиеся ее сыночку метры в квартире с лепниной на потолке, дубовыми дверями и паркетом из пяти сортов дерева. Свекровь обшарила квартиру на четвереньках и таки опознала сорта, прячущиеся под слоями лака: дуб, бук, граб, липа и красное дерево, и Галка с той поры смотрела на пол с уважением: за много десятилетий он не потерял своей свежести. И конечно, Валентина Александровна преклонялась перед антикварной мебелью. А уж как она усаживалась на диван в стиле «павловский ампир» начала девятнадцатого века – не описать. Хотя сравнение напрашивалось само собой – как на член.

Где она взяла эти метры, один бог знает, но по юристам она действительно бегала и всем рассказывала, что сватья прибрала эту квартиру к рукам незаконно. И для торжества закона недвижимость надо поделить и часть отдать ее сыну, потому как много чего в квартире создано его руками, на его деньги и покрыто его соленым потом – это всего-то за месяц… На этом бред не закончился – Веру Петровну Галка с мамой отравили мышьяком, чтобы завладеть квартирой. Почему именно мышьяком, догадаться несложно – свекровь обожала детективы Агаты Кристи. Беготня алчной тетки закончилась тем, что Инну вызвали в суд и попросили предъявить документы на указанную в иске недвижимость и на то, как и кем был сделан такой недешевый ремонт. И еще послали запрос в морг о результатах вскрытия Веры Петровны. Инна предъявила все документы, в том числе завещание, в котором черным по голубому были написаны ее фамилия, имя и отчество, а также указан идентификационный код. Также она привела трех свидетелей, соседей, которые показали, что ремонт был сделан в одна тысяча девятьсот затертом году, когда и Галка, и сын истицы ходили под стол пешком, а Вера Петровна еще не была клиенткой Инны. Из морга ответили, что смерть Веры Петровны наступила в результате естественных причин, а точнее от ишемического инсульта. На том хождение Валентины Александровны по судам закончилось, ведь ей клятвенно пообещали привлечь к суду за заведомо ложные иски. Но зеленую жабу с груди ошалелой дамочки с претензией на интеллигентность это обещание не сдуло, и жаба продолжала свое коварное занятие – Валентина Александровна повадилась звонить на городской телефон. Галя подпрыгнет на диване, трубку схватит, а оттуда шипенье:

– Рассказывай, б…, с кем…

Галя не дослушает, трубку бросит, провод из розетки выдернет, даст себе слово больше не оставлять телефон включенным на ночь и уже не уснет до утра. Утром только включит – сразу звонок. Ну как не ответить? А если это брат?

– Ну, что, проститутка, где таскалась всю ночь?

Она снова бросает трубку. А однажды Галя вежливо попросила:

– Валентина Александровна, вы, пожалуйста, определитесь, кто я, б… или проститутка, потому как это совершенно разные понятия, а потом звоните.

Кладя трубку на рычаги, она услышала:

– Сука!

Вежливая просьба повлияла на Валентину Александровну, и она, твердившая «я в ваших компьютерах ничего не понимаю», напряглась и что-то поняла. Во всяком случае какая-то падла, скорее всего Валера, дала ей Галкину почту, и время от времени то в инбоксе, то в спаме появлялись скабрезные письма. Уж что-то, а стиль свекрухи Галка определила безошибочно. Мобильный телефон Галя купила уже после развода, так что ее номер никто из них, слава богу, не знал. Видимо, Галка застряла Валентине Александровне костью в горле, а ведь она надеялась раскусить, пережевать и тут же выплюнуть невестку сразу после свадьбы. Правильно надеялась – Галя в тот момент пребывала не в лучшем расположении духа, и из нее можно было вить веревки. Сразу после развода грянул юбилей Валентины Александровны – ей исполнилось пятьдесят пять, и она тут же свалила на пенсию четко после дня рождения вполне холеной кобылой, на которой еще долго можно пахать. Ее энергия била через край, и она с жадностью сильно изголодавшейся волчицы принялась поедать не только содержимое холодильника, но и все, чем кормили тетки на лавочке у подъезда, телевизор и Интернет, тогда еще не очень хорошо работавший. А из развлечений на первом месте стояли звонки треклятой бывшей невестке, поскольку ее бесценного сыночка не воспринимала больше ни одна женщина. Галка тоже его не восприняла бы, но тогда ей надо было замуж. Срочно! Чтоб Юре отомстить.

Надо снять трубку, подумала Галя, прислушиваясь одновременно и к звонку, и к внутреннему голосу. «Странно он звенит, по-другому», – заговорила в ней кровь расстрелянного прадеда из Космача. «Глупости», – возразила другая, отцовская, телефон всегда звонит одинаково. Но возражение было слабое. Она покосилась на молочно-белое произведение фирмы «Панасоник», издающее довольно приятный звон, не то что советский аппарат в коридоре, и осторожным движением подняла трубку, чтобы услышать:

– Галя, алло! Это я!

В животе будто пружина сжалась, и Галка села.

– Андрюша? – волосы на голове зашевелились, по спине пробежал холодок. – Что случилось?

– Мне срочно нужны деньги. У тебя есть?

– Ну, смотря сколько.

– Две тысячи гривен.

– Есть. А что случилось?

– Мне нужно помочь одному человеку.

Галя вслушивалась в голос брата, силясь уловить чужие нотки – ее знакомую недавно вот таким образом посреди ночи «развели» на большие деньги, но звонившая ей дочка говорила тихо, уверяла, что поцарапала дорогую машину и если заплатить прямо сейчас, то потерпевший не подаст в суд.

– Андрей, это ты? – вкрадчиво спросила она.

– В каком смысле?

– Скажи, как звали женщину, которая приютила нас много лет назад?

– Что-о?!

– Как ее звали? – Галя скрипнула зубами – это был голос Андрея, но она все равно не верила своим ушам.

– Вера Петровна Кобзарь! – отрезал брат. – Ты еще будешь задавать вопросы или мне ехать за деньгами?!

– Да, приезжай.

Андрей позвонил в дверь минут через пятнадцать. Никогда еще в его глазах не было столько беспомощности – разве что в реанимации, возле мамы. Никогда еще он не был таким худым, жердь длиной один метр девяносто четыре сантиметра. Черты лица заостренные, щеки впалые, небритые.

Галя молча протянула деньги. Андрей спрятал купюры в карман ветровки:

– Я отдам десятого или одиннадцатого, – он переминался с ноги на ногу.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Галя улыбнулась. Брат улыбнулся в ответ. Пришибленно улыбнулся. Уголки его губ только-только поползли вверх, и тут же лицо Андрея приняло до боли знакомое выражение. На нем читались сдержанность, злость и отвращение.

– Она отравилась, – произнес он с дрожью в голосе. Андрей был явно напуган – благодаря годам «тренировки» Галя услышала это, а посторонний бы даже не заметил.

– Она?

– Да, ее зовут Катя. – Он почему-то вынул деньги из кармана, повертел в руках и снова спрятал.

– Катя? А кто это?

– Я с ней живу, – он надавил на дверную ручку и прокашлялся, – мне нужно ехать, я потом позвоню, – он распахнул дверь, – еще раз спасибо.

– А где она сейчас?

– Ее скорая увезла в неотложку. Я еду к ней.

Галя закрыла дверь и метнулась на балкон. У подъезда стоял автомобиль темного цвета с включенными фарами. Ночь была черной, ни звезд, ни Луны, только лампочка над подъездом, помещенная в грязный, засиженный мухами колпак, зыбким светом выхватывала ступеньки и растрескавшийся тротуар. И совсем немного – автомобиль. Вот дура, встрепенулась Галка, надо же было спросить, нужна ли еще какая помощь! В груди перевернулось что-то тяжелое. Наверное, камень. И так горько на душе стало, будто ничем уж его не свалить. Хоть и прохладные были отношения брата и сестры, но кровь не перебьешь – жалела она его, глупого и на весь мир обиженного, очень жалела. Она поняла, что не заснет, и села работать. За работой время летит быстро, и в начале девятого Галя набрала мобильный Андрея.

– Ну как дела?

– Катя уже дома.

– Дома? – обрадовалась Галя.

– Да.

– А чем она отравилась?

– Да мы ели пиццу… Мне ничего, а у нее поджелудочная заболела. Теперь надо на диете посидеть.

– Диета – дело хорошее.

Галя слышит чей-то тоненький голосок: «Мама, я не буду кулицу, я хочу гоголь-моголь».

– А кто это у тебя?

Нервный смешок:

– Настя, дочка Кати.

– А сколько ей? – сердце ёкает.

– Скоро пять. У нее и сын есть, Тимоша, ему восемь. И кошка Лизка.

Сын и дочка… И кошка. Сердце снова ёкает, и в груди становится тепло до слез – вот бы… Вот бы ей двух деток… Как говорила Вера Петровна маме? «Моя доченька…» А Гале и Андрею – «мои внуки». И еще говорила: «Мне теперь не страшно, теперь у меня есть семья». Подруги Петровны смотрели на Инну волком и считали, что она втерла очки небедной старухе, чтобы квартиру забрать. Да, каждый видит то, что у него внутри. Думает так, как сам бы поступил…

Галя прислушивается.

– Мамочка, я хочу гоголь-моголь.

– Будь терпеливой, его нужно сделать.

– А я хочу курицу, – это уже голос мальчика.

– Это Тимоша курицу хочет? – спрашивает Галя.

– Да.

Галя представляет кухню Андрея: большое окно, наверное, на нем уже висит гардина, женщина обязательно повесит. Когда-то Галя купила гардинное полотно, Ленка пошила, Галя повесила. Андрею не понравилась, он сказал, что купит ролеты, и тут же снял гардину. Окно без гардины голое, безжизненное – только в ее складках прячется уют, сколько бы ни хвалили всякие жалюзи и ролеты. Интересно, какие они, Настя и Тимоша? Галке видится девочка с двумя беленькими хвостиками, перетянутыми пестрыми резиночками, и темноволосый мальчик.

– Приходите ко мне в гости, – говорит Галка.

– Посмотрим, – жесткий голос брата приводит ее в чувство, и видение рассыпается на мелкие кусочки, как каленое стекло от удара молотком.

– А чего смотреть – приходите, и все.

– Это лишнее, – отрезает брат.

Нотки отца в голосе. Ненавистные нотки.

– Лишнее? – резко вырывается у Галки, и она уже не слышит детских голосов.

– Галя, потом поговорим, – басит Андрей.

Он позвонил вечером с улицы.

– Слушай, это не то, что ты думаешь.

– Ты о чем?

– Я про Катю.

– Я тебя не понимаю.

– Вот что я тебе скажу – я не собираюсь с ней жить.

– Не собираешься?

– Да.

Она попрощалась и положила трубку. Такое ощущение, что перед ее носом повертели чем-то заманчивым, а потом показали кукиш.

Следующие пару дней лил дождь и Галка вообще не выходила из дома. Хлеб закончился, но у нее всегда в запасе есть сухарики из белого батона, и чем они суше, тем вкуснее. Она грызла сухарики и распахивала настежь окна, как только последние капли шлепались на подоконник. Работать не хотелось.

Она любила запах умытого города – он был особенный. Ни один город не пахнет после дождя так, как ее родной Харьков. Ни в одном городе планеты нет той смеси запахов, которую она, родившись летним вечером, после ливня, втянула в себя с первым вдохом. Так Ленка, родившаяся в середине сентября, любит запах желтеющих листьев и осыпающихся астр.

Еще Галка любила свой дом, самый уютный на планете. Квартира обычная, три комнаты: ее комната, гостиная и мамина с Вадимом, там все ждало их возвращения. Купили они ее через полгода после оглашения приговора Вадиму, потому что Андрей требовал раздела и жить с ним под одной крышей стало совершенно невозможно, он грубил даже Зине. Галка опасалась, что тетка плюнет и уедет, но она не оставила больную сестру. В селе Зину никто не ждал – муж давно ушел к молодухе из соседнего села, дочка, медсестра по образованию, укатила в поисках счастья в Италию, и теперь у Зины никого, кроме Инны да ее семьи, нет… Начали с того, что продали квартиру Веры Петровны. Продали быстро, и эту тоже купили быстро, а вот с жильем Андрея возились почти десять месяцев: он поставил свои условия. Мама хотела выполнить их во что бы то ни стало: площадь не менее сорока пяти метров, не выше третьего этажа. Но не это было самым сложным, таких квартир – завались. Сложность заключалась в том, что он обрисовал на карте города всего шесть кварталов, в которых согласен жить, и находились они в двух станциях метро от их новой квартиры.

– Какого черта ты идешь у него на поводу?! – кипятилась Галя, после очередного просмотра заметившая в глазах брата торжествующий огонек. Особо ярко огонек этот полыхнул, когда братец заявил, что ему опять все не понравилось, что это не квартира, а сарай.

– Он несчастный мальчик, – скорбно молвила мама, и Галка пожалела, что открыла рот, а так хотелось сказать, что этот «несчастный мальчик» искусно манипулирует ей, спекулируя на своем «несчастье» и «нездоровье».

Ну и ладно, целуй его в зад, добавила она мысленно, но вслух сказала:

– Он не несчастный, он очень хитрый.

– Галя права, – поддакнула Зина, – не одному ему удалили щитовидку, после Чернобыльской катастрофы таких людей очень много. Вот если бы ноги не было или руки, тогда…

Зина не договорила – мама так замахала руками, что она тут же умолкла, выдержала паузу и добавила:

– Он распущенный и избалованный, прекращай с ним цацкаться!

– Ах, ничего вы не понимаете, – мама горестно качнула головой, – ничего…

Вот так ничего не понимающие Галя и Зина гуськом ходили за Инной и Андреем в поисках квартиры, и скоро в этих шести кварталах с ними уже здоровались дворники, старушки на лавочках, мамочки с колясками и забулдыги. И собаки уже не бросались на них с лаем.

– Ну что вам не так? – разочарованно стонали риэлторы, один за другим исчезая ровно через две недели после начала сотрудничества.

– Все не так, – лаконично отвечал Андрей и рысью бежал к какому-нибудь другу, потому как в этих шести кварталах жили пять его одноклассников.

Пошел снег, стало рано темнеть, количество предложений почему-то резко увеличилось, и в один прекрасный вечер Андрей пришел домой и объявил, что поселится только в том девятиэтажном трехподъездном доме, который управление архитектуры города построило для себя. Стоял этот дом внутри очерченной им территории и сразу понравился Андрею, но ни одну квартиру они не видели. Риэлторы в один голос твердили, что все покупки-продажи в этом элитном кооперативе происходят между его членами, так что даже не мечтайте.

Галка слушала Андрея и думала о том, что вся эта кутерьма похожа на «поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». И еще она подумала: «Он просто издевается». Наверное, мысли Инны были с Галкиными схожи. Она ничего не сказала, но лицо ее побледнело и вытянулось. Глаза остекленели, скулы и подбородок приобрели резкие очертания.

– Понятно, – промычала она и вышла из комнаты.

А следующее утро начала со звонков риэлторам. На это ушло почти полдня. И еще одно утро также началось, и еще… Дней через пять ей уже раздраженно отвечали:

– Да знаем, знаем! Вам нужна квартира в доме по адресу… – дальше шло повторение текста, написанного каллиграфическим почерком на листке бумаги и неизменно лежащего перед ее носом, – можете не звонить, как что-то появится, мы сразу вам сообщим.

Но Инна никого не слушала. Она настойчиво звонила, и никогда еще оплата разговоров по мобильному не была такой высокой. Ее скулы и подбородок приобрели еще более резкие очертания, а вот плечи распрямились, ее глаза больше не были глазами затравленного зверя, она скорее походила на немолодую лошадку, закусившую удила. Зина и Галка вопросов не задавали и радовались, что не надо тащиться на очередной просмотр. Поведение Андрея стало другим, он притих. В выходные дни – работал он «сутки/двое», охранял особняк одного депутата – домой возвращался не поздно и больше никого не будил в два часа ночи щелчком открываемого замка и гулкими шагами по коридору.

Траты на мобильную связь оправдались – Инна нашла то, что искала. Накануне дня рождения Андрея ей позвонила риэлтор и сообщила, что завтра один из жильцов дома вступает в права наследства и желает как можно быстрее продать квартиру.

Поехали вчетвером. В девять утра были на месте. Андрей ходил по однокомнатной, но очень большой квартире с мебелью и давним, но хорошо сохранившимся ремонтом и ухмылялся. Не глядя на сына, ни о чем его не спрашивая, Инна сказала: «Покупаю». Андрей посмотрел на нее настороженно-удивленно:

– А почему ты меня не спрашиваешь?

Инна даже бровью не повела. В три часа дня она подписала договор покупки и передала деньги продавцу, пугливому одинокому мужчине за пятьдесят, в обтрепанном пиджачишке и заношенных штанах с пузырями на коленях. Он все время твердил, что спит и видит, как бы побыстрее избавиться от квартиры, в которой жила его старшая сестра, тоже одинокая.

Что произошло с Инной за те десять месяцев, никто никогда не узнает… Она повернулась к сыну, посмотрела ему в глаза с непередаваемым спокойствием – такой Галка ее давно не видела, улыбнулась, будто смотрела вглубь себя, и протянула Андрею связку из трех ключей. Он взял ключи, а она крутнулась на каблучках, весело воскликнула:

– Свободна! – гордо вскинула голову и посмотрела на застывших Зину и Галку. – Идем, девочки, отметим победу.

Андрей съехал на следующий день со всем, что нужно человеку для житья, а Галка, Инна и Зинка частенько засиживались в гостиной допоздна, уютно устроившись на диване, эти десять месяцев служившем Андрею постелью. На посиделках они, не сговариваясь, болтали только о будущем. О счастливом будущем. Вспоминали только хорошее. Это было очень похоже на то самое «программирование» судьбы, вскоре настигшее Галку, хотя ни одна из этих женщин не читала книги типа «Как стать счастливой» или «Как поверить в себя». Наверное, все это было в их крови, той самой, от прадеда. Поздней весной Галя с Зиной все перестирали, вытрусили, на солнышке высушили, навели идеальный порядок в квартире, взяли самое необходимое и, усадив Инну на заднее сиденье такси, укатили в родовой дом. А самым важным среди необходимого была роскошная, иначе не скажешь, модель переносной швейной машины, которую Инне на день рождения подарила Вера Петровна. Инна рассчитывала подзаработать в селе, но, то занятая прогулками к лесу и реке, то тоскуя по мужу, так и не подзаработала.

Галка надышалась умытым городом и закрыла окно. Похрустела сухариком, откинулась на спинку кресла и обвела взглядом компьютер, стол, книжный шкаф. Работать не хотелось. Может, пропылесосить квартиру, а то пыли много, говорила она себе и тут же кривилась: это не самое главное. Главное – работа. Главное – редактуру сдать в срок, а пылесос можно вытащить из кладовки в любую свободную минуту. Но эта свободная минута уже давно не наступала. И не наступит, потому что убирать – это неинтересно.

Галка переместилась на диван, легла, закинула ноги на спинку и закрыла глаза – как же много этих «неинтересно»!

Неинтересно общаться с кем-то, кроме как по делу. Только вот с Леной, она единственная не действует на нервы, а с остальными в тягость… Но Галка себя заставляет, чтобы окончательно не потерять интерес к живым людям, не остаться в окружении персонажей, живущих исключительно в книге, ее первой книге, которую она уже потихоньку пишет. Это опасно – видя такое отношение, люди уходят и не звонят, не возвращаются. Вернее, они могут вернуться, но души их к ней не вернутся и до конца дней останутся чужими и далекими. Хотя… Ленка-то осталась, а больше ей никто не нужен.

Неинтересно покупать новые вещи, а вот выбрасывать или отдавать старые – интересно. В такие минуты ей кажется, что она наводит порядок не только в доме, но и в душе. Как-то незаметно она потеряла интерес к еде и довольствуется очень примитивными блюдами, особенно после того, как осталась одна. Вино или что-то покрепче вообще пить не может. Это понятно – стоит только немного опьянеть, и в ее голове уже пульсирует одна-единственная мысль: мчаться на другой конец города и стучать в дверь, за которой живет самый дорогой человек во вселенной. А может, и не живет уже… Без него она теряет себя, а зацепиться не за что…

Неинтересно смотреть фильмы, а вот читать интересно. Про любовь…

Галка открыла глаза. Работать по-прежнему не хотелось. Такие дни случаются пару раз в месяц. С вечера их ничто не предвещает, зато с утра в голове подозрительно пусто. Такое впечатление, что мозги объявляют забастовку, и ни чай, ни кофе не помогают, хоть тресни. Такое впечатление, что ты овощ, а работать надо, но не получается. Неинтересность приходится спрятать подальше, но она не прячется. Остается читать.

Галка побродила по дому и снова вернулась к компу. Увы, ни недавно скачанный детектив, ни роман любимого автора ее мозги не запустил. Бывало, часам к двум они таки начинали «варить», но уже начало четвертого, а ей не удалось отредактировать ни строчки. Она пыталась проверить сделанное вчера, но с таким же успехом могла читать что-нибудь на китайском языке. Хм, что же она скажет Жорику?

Плюнув на бесполезные попытки, Галка пробурчала «не мой день» и посмотрела в зеркало. Оттуда на нее уставилась бледная женщина с красными от усталости глазами. Надо прогуляться, решила она и направилась к платяному шкафу. По дороге приметила пыль: «Ну и черт с ней!»

Сегодня надо проветриться. Попозже, а то солнце уже припекает.

Она позвонила Ленке, пожаловалась на пустоту в голове и пригласила в парк.

– Отлично, – воскликнула подруга, – сегодня я работаю до шести.

– Тогда приезжай к семи прямо к входу в парк, я там буду маячить.

– Приеду с радостью, а то уже одуреваю от работы, а дома у меня что-то непонятное.

– Что?

– Да с мамой странности какие-то. Кажется, у нее склероз начинается. То забудет про кастрюлю на плите, пока та не сгорит, то вдруг сама с собой начинает разговаривать.

– Я тоже сама с собой разговариваю, – Галя попыталась приободрить подругу, – а уж сколько кастрюль сожгла, так и не счесть.

– Ты меня не успокаивай, – сказала Ленка, – тут совсем другое.

– Ты так думаешь? – встревожилась Галя, вспомнив, что бабушка Лены страдала провалами в памяти лет с шестидесяти, а потом всех перестала узнавать.

– Да, другое… Вчера она спросила, куда пошла бабушка и почему ее так долго нет?

– А ты что?

– Ну я говорю, бабушка умерла, а она так разозлилась! Что ты такое говоришь? Мы же вместе завтракали…

– Хм… История повторяется?

– Наверное, – Ленка тяжело вздохнула, – не дай бог и мне вот так…

– Перестань, с тобой все будет окей!

– Ты так думаешь?

– Я уверена! Ты же математик!

– Ага! Математики как раз чаще других теряют разум и разумность, – в голосе подруги звучал сарказм. – И потом, я не математик, а швея.

– А ты не боишься оставить маму одну на весь вечер?

– Слушай, если бояться, то не надо на работу ходить. Боюсь, конечно, но я позвоню ее подружке, пусть с нею побудет, вместе кино посмотрят или на лавочке посидят.

– И то верно, – согласилась Галя, когда раздался звук входящего вызова, – подожди, мне звонят. – Она взглянула на крошечный экран телефона.

– Номер незнакомый, – сказала она и снова прижала телефон к уху. – Слушай, запиши маму к невропатологу.

– Уже записала на понедельник. Ладно, потом поболтаем. Зайдем в кафе, ударим по мороженому?

– Зайдем, до встречи, – засмеялась Галка и переключилась на входящий – Алло!

Молчание.

– Алло! Я вас не слышу!

– Галина… Сергеевна? – тихий женский голос.

– Да! Говорите громче!

– Галина Сергеевна, вы извините меня…

– Алло! Вас почти не слышно!

– Галина Сергеевна… – голос стал громче совсем чуточку, – это Катя…

– Катя? Здравствуйте, я рада вас слышать.

– Я тоже… – смущенно рассмеялась женщина.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо. Простите, я без разрешения взяла ваш номер в телефоне Андрюши…

– Хорошо, что взяли, – оживилась Галка, – как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо. Галина Сергеевна, спасибо вам огромное за помощь, мы отдадим деньги одиннадцатого числа. И у меня, и у Андрюши будет зарплата.

– Да не волнуйтесь вы… Как ваши детки? Как Настя и Тимоша?

– Спасибо, хорошо, – смущения в голосе все меньше и меньше, – а как ваши дела?

– Не очень.

– А что случилось? – испуганно спрашивает Катя.

– Да голова не работает… Такие дни бывают. Что-то вроде разгрузки.

Молчание.

– Катя, вы здесь?

– Да, я здесь…

– Катя, а почему бы вам с Андреем и детьми не прийти ко мне в гости?

– В гости? Ой, я не знаю…

– Почему не знаете? Берете моего брата, малышню и ко мне. Я кулинар плохой, но солянку делаю отменную. А что любят ваши детки?

Снова молчание.

– Катя, вы меня слышите?

– Да, слышу.

– Так что они любят?

– Они любят курицу.

– И гоголь-моголь, – Галка рассмеялась. – Отлично! Тогда я поджарю курицу, у меня это тоже неплохо получается. Ой, а им можно жареную курицу?

– Можно, только без специй.

– Договорились. Я работаю дома, так что сами выбирайте время.

– Давайте в субботу днем, часа в четыре.

– Давайте.

– До свиданья…

Ленка уже маячила возле ионической колонны на входе в парк. Галя перебежала дорогу и бросилась к подружке:

– Привет, – она обняла Лену и чмокнула в щеку, – давно стоишь?

– Нет, только приехала. Пошли сразу в кафешку? А то я сегодня едва не растаяла от духоты.

Они обошли шумную компанию подростков и свернули на боковую аллею, там людей меньше, да и асфальт не такой раскаленный.

– А твой хозяин что, до сих пор кондиционер не установил? – спросила Галя.

– Да он и не собирается. Он жлоб редкостный, за копейку удавится.

– М-да… – Галя досадливо мотнула головой, Ленка работает неофициально, жаловаться нельзя.

– Да пошел он в задницу, мы сейчас гуляем, – Ленка поправила сумку на плече и взяла Галю под руку, – надо твою голову качественно проветрить.

– Ты права, – буркнула Галя.

– Перестань кукситься, я из тебя грусть быстро вытрясу, ты меня знаешь.

Галя знала – Ленка умела рассмешить рассказами и анекдотами до колик в животе, а некоторые ее истории позже попали в Галкины романы. Но сейчас ее распирало от желания поделиться с Ленкой своими переживаниями – они всегда всем делились безбоязненно: так похожи были их взгляды на жизнь. А как иначе? Ведь они только внешне разные, а внутри – родственные души, с седьмого класса, с первого дня учебы в только что открытой школе в новом микрорайоне.

– Мне позвонила девушка Андрея.

– Бедная… – с сарказмом сказала Ленка. – Ну как она?

– Уже лучше.

Несколько шагов они прошли в молчании.

– Мы договорились, что они придут ко мне в гости в субботу, – тихо сказала Галка.

– Придут в гости? С детьми?

– Конечно.

– Вот так поворот… Ты не обижайся, но я не завидую его женщинам.

– Знаю. И еще я знаю, что он не выкинет дурь из головы, пока не влюбится по-настоящему.

Лена сдвинула брови и между ними пролегли две складочки. И тут ее довольно грубо толкнул проходящий мимо мужчина средних лет.

– Какого хрена торчать посреди дороги? – рявкнул он сквозь гнилые зубы и обдал подружек непередаваемым запахом перегара.

– Пошли отсюда, – Лена осмотрелась, – хм… все скамейки заняты. Ну и хорошо, а то я на работе всю попу отсидела.

– А я сегодня ничего не отсидела, я сегодня ленивая, – добавила Галка, – идем в кафе, там поговорим.

До кафе они шли как заговорщики – одинаково озабоченные и хмурые. Галя – отчасти из-за пустой головы. Лена пребывала в мрачной уверенности, что Андрей в субботу не придет. Такие не меняются. Ему уже, слава богу, двадцать пять, у нормальных мужчин в таком возрасте семьи, дети, ответственность, а этот никак не научится ладить с женщинами. Месяца три-четыре пассии выдерживают его ревность, а потом сбегают.

В кафе очереди не было – народ мороженое на лотках покупал, и правильно делал, разница в цене здесь и на улице была существенной. Посмотрев на прейскурант, Лена скривилась.

– Слушай, это на лохов рассчитано. Идем-ка отсюда.

– Идем, – Галка кивнула, – купим на лотке и сядем где-нибудь в тенечке.

Так и сделали. И тенечек тут же нашелся – две старушенции, видимо, тоже кое-что себе отсидели, и кряхтя поднялись на ноги как раз в тот момент, когда подружки приближались к их скамейке.

– Видишь? – воскликнула Ленка, сбавляя шаг. – Кто ищет, тот всегда найдет, – торжествующе добавила она и плюхнулась на скамейку.

– Вот что я тебе скажу, – Лена не сводила с мороженого плотоядного взгляда, – генетика – страшная сила, – она лизнула верхушечку, завернутую спиралью. – Я помню, как дядя Сергей ревновал тетю Инну, помню, как ты приходила в школу заплаканная. И синяки тети Инны помню, дай ей бог счастья и душевного покоя, – Ленка переложила вафельный стаканчик в левую руку и размашисто перекрестилась.

…Ох, давно это было, но Галка и сейчас не может вспоминать те годы без содрогания. Их отец был зверем. Не щадил ни жену, ни детей. Галя помнит вечно затравленное, испуганное выражение лица матери – отец мог придраться к чему угодно, даже к соринке на ковре: не пылесосила, потому что про любовника думает! Суп невкусный опять же по этой причине. Дети его не останавливали – в их присутствии он мог вылить на голову мамы содержимое тарелки, а самой тарелкой стукнуть по голове. Стукнет и снова сядет за стол, и зыркает исподлобья – попробуйте пошевелитесь, попробуйте посмотрите на маму участливо! Дети не шевелились и не смотрели – каждый в свое время за такое получал ремня и оплеуху. Особенно доставалось Андрею – он не скоро сообразил, что заступаться за маму нельзя. Поначалу он остервенело бросался на отца с кулаками, кричал и плакал до хрипоты. Отец оторвет его от себя, шлепнет по попе, вытолкает из комнаты – и снова за свое. Андрюша на полу распластался, в щелку под дверью заглядывает и орет, а Галя стоит, не в состоянии даже пальцем пошевелить, потому что помнит то, чего брат помнить не может.

…Она уже крепко спала, когда крик мамы буквально снес ее с кровати:

– Люди! Помогите! Спасите! Галя! Зови людей!

А что их звать? Пару раз Галка выбегала на площадку и кричала, а толку? Соседи даже носы из квартир не высовывали. Галка стоит в дверях своей комнаты и боится дышать, внутри все дрожит, душа в пятках. Снова испуганный, сдавленный крик:

– Галя!

И мама будто захлебнулась. А потом крик брата.

– Заткни его! – кричит отец.

Лепет мамы. Снова крик брата. Какой-то странный.

– Не трогай его… – сдавленный шепот мамы.

Галя не выдерживает, на цыпочках пробирается к приоткрытым дверям родительской спальни и столбенеет.

…Отец держит спеленатого трехмесячного Андрея за ножки и замахивается им, как топором… Удар головы о матрац – бух… Деревянное изголовье кровати в нескольких сантиметрах от белого чепчика с узеньким кружевом. Взлетая вверх, Андрюша не кричит, а как-то странно захлебывается, а перед следующим ударом вскрикивает. Вскрикивает коротко и тут же, всхлипывая, всасывает в себя следующую порцию воздуха. Безучастная мама с разбитой в кровь губой и мокрыми щеками сидит на кровати. На ее лице изумление. Она только и делает, что взмахивает руками. Руки вверх… Руки вниз… Вверх… Вниз… Вслед за ребенком. Взгляд Гали прикован к изголовью. Она с ужасом ждет, когда брат стукнется о деревяшку. Удар неизбежен. Но внезапно отец разжимает руки, и Андрей остается на кровати, лицом вниз. Бешеные глаза отца впиваются в Галю. Ее сердце стучит все сильнее и сильнее, потому что брат молчит. Как в замедленной съемке она видит руки мамы, они тянутся к затихшему малышу.

– Что… Что ты сделал?..

И вдруг Андрюша как закричит! И с ним мама и Галка в один голос – живой! А отец… Отец обошел кровать, взял маму на руки и с силой швырнул вниз. Сила была такой, что боковина деревянного каркаса треснула и со стуком уперлась в пол. Отец матюгнулся, грубо оттолкнул Галю и вышел из спальни.

Милицию мама не вызвала. Гале сказала идти спать. Утром Галку снова разбудил крик матери, но она только уши ладонями зажала. Какая-то возня. Хлопнула входная дверь. Тишина. Мать то ли плакала, то ли скулила. Галка снова в спальню, а там кошмар… Голенький братик лежит на подушке. Тельце странного цвета, как грозовая туча, только не очень темная. Глазки закрыты, левая ручка и левая ножка дергаются. Голова тоже дергается, волосики на лобике и на макушке свалялись. Мама очень похожа на сумасшедшую – Галка недавно видела умалишенную, это их соседка с первого этажа, ее как раз забирала скорая. Вот и у мамы сейчас были такие глаза и такое же лицо, только щеки не были расцарапаны до крови и волосы не так всклокочены. Галка в чем была помчалась к соседям, у них был телефон, и вызвала скорую. Отца дома не было. Позже она поняла – он испугался и сбежал. Вернулся вечером, перепуганный, притихший. Притих он ненадолго – уже через час грохотал кастрюлями в кухне и этим же кастрюлям рассказывал о том, какая мама дура безмозглая, что простудила Андрюшку во время купания, и у него теперь судороги. Находясь в другом конце квартиры, Галка отчетливо слышала его громкий голос, а потом он сам явился к ней в комнату и еще раз пожаловался на маму. Три недели мама с братом провели в больнице. Отец сам готовил еду и отвозил, ну чем не заботливый глава семейства?! Десятилетняя Галка не могла этого постичь и думала о том, как бы отца зарезать. Она даже выбрала подходящий нож, и тут оказалось, что все не так просто, что надо знать, куда бить и как. В шею? Она не достанет, разве только если отец будет лежать. Лучше в живот, там, говорят, есть место рядом с пупком, если в него попасть, то разрежешь артерию, и все… Галя нашла анатомический атлас человека, изучила строение брюшной полости и разочаровалась – отец не такой худой, как нарисованный на картинке. Можно ошибиться… В сердце тоже непонятно как попасть – вдруг напорешься на ребра, а сил у нее недостаточно. Значит, остается вариант с шеей. Когда он будет спать. Пока Галя на доске для резки мяса отрабатывала силу удара, заодно продумывая нюансы нападения и как обеспечить свое алиби, мама и брат вернулись из больницы. И мама простила отца…

Галя никогда не рассказывала о той ночи ни Андрею – мама категорически запретила, «нельзя настраивать сына против родного отца», ни Лене – сама решила не рассказывать, уж очень тяжелое чувство безысходности оставили после себя события той ночи.

После «прощения» часть Галкиного сердца, принадлежащая маме, окаменела. Мама тоже окаменела, и никакие доводы тогда еще живой бабушки, мол, уходи от него, не помогали. Ленке об этом случае она не рассказывала, уж очень все было дико, не по-человечески. Даже сейчас от воспоминаний той ночи по Галкиной коже ползли мурашки. Слава богу, кровать эта осталась у отца. Как и квартира, пропитанная криками, слезами и проклятиями.

Прожили родители вместе почти шестнадцать лет. Наверное, жили бы еще, и мама терпела бы, но случилось то, что мама простить не смогла. Однажды отец спокойно сказал маме в присутствии Галки и Андрея, что должен уехать на выходные дни в другой город к одной женщине. Понять, зачем он это сделал – невозможно, да и не нужно понимать зверя. Мама стояла белая как мел, а отец самодовольно ухмылялся. И тут он добавил:

– Я еще не знаю, люблю ли ее.

Много лет спустя Галя помнила свои ощущения – ей вдруг стало так хорошо, так радостно от мысли, что они, наконец, разведутся. Но не тут-то было! Мама забилась в истерике, но отец, вместо того чтобы успокоить маму в свойственной ему манере кулаком, повторил, что не знает, любит ли ту женщину.

– И давно ты с ней спишь? – спросила мама, давясь слезами.

– В эти выходные будет год. Мы будем с ней отмечать.

Мама окаменела. Отец принарядился и уехал.

– В понедельник я сразу на работу, – бросил он, закрывая за собой дверь.

А к Галкиным ощущениям навеки добавилось еще одно: она в сумасшедшем доме и слушает разговор тяжелобольных пациентов.

Выходные дни мама звонила по друзьям отца и выясняла имя и адрес любовницы. И выяснила. Не у друга, а у жены друга. Еще она выяснила, что женщина моложе отца на двенадцать лет и что он ее, безусловно, любит. Почему жена друга так жестоко обошлась с мамой, Галка поняла позже: мама была жестокой к себе, вот и получила. И еще поняла, что не шестнадцать лет несчастливого брака с полоумным садистом могут довести женщину до развода, а факт измены.

Андрею было семь, и он, кажется, ничего не запомнил. Две недели они жили в мамином ателье, в каморке с рулонами тканей и мешками с обрезками, а потом мамина клиентка, Вера Петровна, вдовая, похоронившая дочку, предложила пожить у нее. Петровна отдала им две комнаты из пяти, и в первый же вечер устроила семейный совет, на котором обсуждались главные вопросы. Деньги на питание складывали в общий котел в соотношении один к двум – двое детей едят как один взрослый, сказала Вера Петровна. Убирать квартиру должны были мама и Галка – Вера Петровна процесс уборки на дух не переносила, и в ее квартире было, мягко говоря, не чисто. Андрей отвечал за хлеб и молоко. Что хозяйка любила, так это готовить и посещать старый базар, расположенный в торце ее не менее старого и очень престижного дома. Именно посещала, потому что сказать «ходила» было бы кощунством. Она тщательно одевалась, причесывалась, украшала себя подобранной с большим вкусом бижутерией и, гордо вскинув голову и размахивая руками в такт шагам, топала на базар как раз к закрытию. Торговки с «остаточками», как говорила Вера Петровна, ждали ее кто с неприязнью, кто с желанием повеселиться напоследок. Сколько они ни веселились, Вера Петровна брала товар по цене, что назначала сама. Если не отдавали, она уходила. И не возвращалась, сколько бы ей вслед ни кричали: «Да ладно, берите уже…»

Все происходящее казалось Инне аттракционом неслыханной щедрости, и она каждый день просыпалась с ощущением, что когда-то это закончится, когда-то Вере Петровне надоест изображать мать Терезу, она прозреет и выставит их за дверь. Этого не произошло, а произошло то, во что Инна не сразу поверила – Вера Петровна заговорила о прописке. О том, что после ее смерти квартира отойдет какой-нибудь прокурорской скотине или судье, как уже было с ее одинокими подругами, почившими в бозе.

– Вера Петровна, это невозможно сделать. Мне ж если прописываться, то с двумя детьми, – с горечью отвечала Инна. – Мы с вами не родственницы, а на взятку у меня нет денег.

– Я попробую решить, – сказала Петровна. – Дело в том, деточка, что у меня был дядя Рома, а твой покойный отец по отчеству Романович. На этом мы можем состряпать неплохую ксиву.

Что она имела в виду, Инна не понимала, пока к ним не наведалась аккуратненькая худенькая одноклассница Веры Петровны и бессменная паспортистка ЖЭКа. Бессменная почти сорок лет. Вот эта старушенция за чашечкой чая и тортиком, испеченным Верой Петровной, состряпала бумажку, что Инна приходится Вере Петровне самой что ни на есть настоящей внучатой племянницей. А ее дети, соответственно, внуками. Бумажку тут же заверили печатью, извлеченной из матерчатой хозяйственной сумки, и скрепили яичным ликером, припрятанным Петровной для особых случаев. Из квартиры папаши выписывались тихо, и он узнал об этом совершенно случайно из квитанций на оплату воды, в которых числился только он. Ему бы радоваться, но не тут-то было – он помчался к Петровне и устроил очередной скандал. На скандал все плюнули – собака лает, караван идет, и на следующее утро Инна проснулась внутренне обновленной. Фасад тоже решила обновить, для чего рванула в парикмахерскую и кардинально поменяла не только цвет волос, а и прическу – теперь она была брюнетка с почти мальчишеской стрижкой. Гале и Андрею такая мама очень нравилась не только прической, а и непривычной веселостью, но вот на работе случился казус… Идет она по коридору, а навстречу директор ателье. Глянул на нее с интересом и дальше шагает – не узнал. Они поравнялись, а Инна ему:

– Доброе утро!

Он вскрикнул и отскочил в сторонку, как не на шутку испугавшийся кот, а потом весь день бросал на нее заинтересованные взгляды. С тех пор Инна так и осталась брюнеткой. Наверняка выбор цвета волос, своего натурального цвета, повлиял на нее наилучшим образом, и она медленно, но верно возвращалась к себе настоящей и давно забытой.

Друзей у Петровны было с избытком, и все писали стихи. Она тоже сочиняла. Не всякие там «С днем рожденья поздравляю, счастья, радости желаю!», а настоящие. Ее публиковали в газетах, она сама издала девять сборников, а уже после ее смерти шесть стихотворений были включены в подарочный фотоальбом, выпущенный городскими властями к чемпионату мира по футболу «Евро-2012». Некоторые друзья Петровны ненавидели Инну и после смерти ее благодетельницы, но у мамы Гали и Андрюши уже была новая жизнь, и на мышиную возню вокруг себя она внимания не обращала.

Лена поймала языком подтаявший кусочек мороженого и проводила взглядом старушку с дворнягой на поводке:

– Знаешь, что меня больше всего пугает?

– Нет, – Галя отрицательно мотнула головой.

– Меня пугает то, что Андрей никого не любит. И себя в том числе.

Некоторое время они молча доедали лакомство, глядя на снующих туда-сюда людей. Ярко вспыхнули фонари, и на танцплощадке заиграл вальс. Повеяло прохладой.

– Да, он себя не любит, – Галя поднялась на ноги и бросила в урну липкую обертку, – с этим ничего не поделать.

– Да, кровь не перебьешь, – Ленка скомкала свою обертку.

Галя протянула руку:

– Давай выброшу.

– Я ненавижу ревнивцев, – сказала Лена, когда Галка вернулась на скамью, – у меня такие были, – она фыркнула и откинулась на спинку скамейки, – такие в постели не уверены в себе. И смотрят как-то по-особому, будто исподтишка наблюдают, как ты, что ты… Тьфу! От таких мужиков меня тошнит. И в основном это импотенты.

Проходящий мимо мужчина повернул голову в их сторону и ускорил шаг. Галя поежилась – не от внезапной прохлады, а от того, что никогда в этом плане о брате не думала. О мужчинах – да, но не об Андрее.

– Это всего лишь мое наблюдение, не больше, – продолжила Лена, – а вообще… Вообще женщины дуры и любят ревнивцев. Бьет – значит любит. Эта фраза не с потолка. Помнишь Сашку, старшего лейтенанта из Конотопа? Он мне тогда хорошо навернул, а я с ним еще два месяца встречалась, – Ленка хихикнула и мотнула головой, – а ведь он побил меня ни за что, я всего лишь потанцевала с его другом. Сашка тогда сказал «для профилактики».

Некоторое время Лена молчала, а потом задумчиво продолжила:

– Знаешь, это как-то странно звучит, но я тогда сама напросилась.

– Сама напросилась? – Галка выпучила глаза.

– Ну да. Я чувствовала, к чему все идет, чувствовала, что он меня ударит, а все равно продолжала вертеть хвостом, – она грустно усмехнулась. – Мне хотелось вызвать его ревность, меня аж трусило. Он никогда не отличался ласковостью, целовался скупо, не любил обниматься, и вот таким образом я хотела понять, любит он меня или нет. Я хотела, чтоб он взорвался и показал свою любовь. Ну он и показал… У меня искры из глаз, боль дикая. Он сидит злой, а мне не себя жалко, а его. Представляешь? Его! Вот парадокс! Я бросилась его успокаивать, а он меня отталкивает, причем довольно грубо. Я в слезы – прости меня… Он отворачивается, убегает. Я за ним… – Ленка коротко засмеялась. – Сейчас как вспомню, так волосы на голове шевелятся. Кстати, он был моложе меня всего на два года, а я чувствовала его своим сыночком. Совсем немного, но чувствовала. И жалела. М-да… Это все любовь, – она посмотрела на запястье, – ой, скоро половина девятого. Давай пройдемся, чтобы спать крепко.

Они пошли по аллее в направлении аттракционов, а на скамейках уже не было ни старичков, ни детей – на них ворковали и обнимались парочки.

– Видишь, везде любовь, – Ленка улыбается, – очень хочется верить, что счастье ходит с ней рука об руку, но это, увы, не всегда. Во всяком случае, в своем окружении такого не видела. Только у Вадима, он удивительный мужчина. Кстати, как он?

– Надеется на освобождение по амнистии.

– Когда?

– Точно не знаем, может, в декабре. А он теперь врачом работает.

– Гинекологом в мужской колонии? – глаза Ленки полезли на лоб.

– Ну ты даешь! – хмыкнула Галка. – Там он раны зашивает и простуду лечит, а в поселке ведет прием. Его туда возят два раза в неделю по распоряжению сельского головы. Ленка, ты даже не представляешь, какая это глушь! Туда можно только зимой добраться, когда речка замерзает.

– Так ему же запретили работать по специальности!

– А кто узнает? Людям врач нужен, и все.

– Эх, судьба… Хороший он человек, душа нежная, – тихо сказала Ленка, – только такая душа могла вырвать твою маму из мрака, прости за шаблонность фразы.

– Да, ты права, он все в ней перевернул с головы на ноги. Скорее бы вернулся.

Чтоб отвлечься от невеселых мыслей, Галя вспомнила рассказ Вадима о первых днях работы на приеме и коротко хихикнула.

– Чего смеешься?

– Да в поселке этом мужики чуть бунт не подняли.

– Бунт? – Ленка вытаращила глаза. – Из-за чего?

– Из-за того, что он баб смотрел.

– Во дают! Это ж полный идиотизм!

– Ну да – идиотизм, глухомань беспросветная, тайга и медведи. В общем, теперь возле кабинета сидит двухметровый вертухай из лагеря. Вадим смеется, что теперь у него личная охрана.

– Хороший смех, – фыркнула Лена. – Эх, дядя Вадим… Передай от меня привет. Тете Инне с ним сказочно повезло, да она это вряд ли ценит.

– Не ворчи. Я привет передам, – Галя распрямила плечи и улыбнулась, – давай пройдем наш круг.

– Весь? До железной дороги? – лицо Ленки вытянулось.

– А почему нет? Растрясем животики, чтобы жирок не завязывался, – Галка подмигнула.

И подружки, обменявшись взглядами, свернули на боковую аллею, чтобы не менее чем за час пройти насквозь парк до детской железной дороги и снова вернуться к ионическим колоннам.

Глава 2

– О! Настюша пришла! – Галя сохранила файл и посмотрела на Ленку, с планшетом валяющуюся на диване. – Интересно, что там у нее? – заговорщически прошептала она.

– Мне тоже интересно, – Лена отложила планшет, крякнула и села.

Галя сбросила с плеч кофту и встала из-за стола:

– Настюша, мы тут! – она направилась к двери.

– Ох, нелегкая это работа – из болота тащить бегемота, – Лена сунула ноги в тапочки, – что-то я совсем разжирела.

Она посмотрела на часы – до конца сеанса в 4D-кинотеатре, куда пошли мама с соседкой, оставалось пятьдесят пять минут – и направилась за Галей.

– Настюшка, девочка моя… Ой, ты чего?! – услышала Лена испуганный голос подруги и ускорила шаг. – Настенька, что случилось?

– Что там у вас такое? – крикнула Лена, выскакивая в коридор.

Растерянная Галка тянула руки к Насте, а у той щеки в слезах и глаза красные.

– Настюша, солнышко, что случилось?

Вместо ответа Настя всхлипнула, поджала губки и молча сняла куртку. Галя бросила на Ленку обеспокоенный взгляд:

– Я не понимаю, все ж хорошо. Мы купили смартфон, уже отдали.

– Прости меня… – Настя всхлипнула.

– Так ты из-за этого? – Галя протянула к ней руки. – Иди ко мне, моя хорошая…

Девушка уткнулась носом в Галкино плечо.

– Прости меня, мне так жаль… Я на каникулах работать пойду, я заработаю…

– Девочка моя, сейчас не это главное!

– Как не это? Такие деньги из-за меня на ветер выбросили…

– Перестань, Настенька, – Галя взяла ее лицо в свои ладони, – рассрочку дали на десять месяцев, так что мы выдержим, – Галя заправляла выбившиеся прядки Насте за ушко, – Дашкин смартфон у нас, мы уже были в мастерской, его можно отремонтировать, а если нет, то за него дадут три тысячи, представляешь? Мы решили с тобой посоветоваться, как поступить.

Но вместо того чтобы радоваться, Настя скривилась и заплакала по-настоящему.

– Настюша, солнышко, что с тобой?! – воскликнули Галя и Ленка почти одновременно.

Она всхлипнула еще пару раз, зажмурилась, быстрым движением вытерла щеки, тряхнула головой, вынула из шкафа плечики и повесила на них куртку. Галя и Лена переглянулись – кажется, буря миновала. Затаив дыхание, они молча наблюдали за Настей.

– Я не думала, что он такой дурак, – девушка разулась и сунула ноги в тапочки. – Ну и пусть катится к черту! – и она направилась в ванную.

– Ты про кого? – спросила Галка.

– Про Богдана, – прошипела Настя и стала похожа на злую лисичку.

– Конечно, пусть катится!

Галя с первого дня к дружбе Насти и Богдана относилась настороженно, потому что девушке еще рано было думать о серьезных отношениях. Что касается Богдана, то у Галки к нему не было никаких претензий – она его совсем не знала. Знала только, что хорошо учится, что родители врачи. Еще, со слов Насти, смартфон не был частью его тела, как у большинства ребят, да и не только ребят, даже Галкины ровесники умудрились увязнуть в гаджетах по самые уши. А когда выныривали, то у Галки было впечатление, что увесистая часть их мозга осталась в виртуальной реальности – один даже в свои пятьдесят играет в игру, где рыбу ловят, на деньги! Отношения, кажется, серьезными так и не стали и дальше конфетно-букетного периода не зашли, но Галка все равно была настороже… Она не хотела, чтобы Настя повторила судьбу своей матери и одна растила пару детишек.

– Настюша… – позвала Галка.

Дверь открылась, и Настя вышла из ванной. Слез на ее лице не было в помине.

– Мы не обедали, тебя ждали, мы жутко голодные.

– Я тоже, – буркнула Настя.

Пока ели борщ, обсудили непривычно теплый октябрь и прогноз на ближайшую неделю. А за вторым, состоящим из картофельного пюре, свиной отбивной и салата из капусты, Настя не ответила на вопрос Лены о том, какой предмет третьего курса ей больше всего нравится – нахмурившись, девушка ковыряла пюре вилкой, а Галя все ждала, но вместо ответа Настя, не поднимая глаз, задумчиво произнесла:

– Богдан совсем с головой не дружит. Дебил редкостный…

– Да плюнь ты на него! – воскликнула Галя.

– Да я-то плюнула, но он никак не успокоится, козлина… – прошипела она, – он отлично знал, что я все прочту!

– Что прочтешь? – поинтересовалась Лена.

Настя положила вилку на край тарелки и вытерла губы салфеткой.

– Мы обсуждали ночной клуб, потом я написала про сериал, я его в Сети нашла. Очень интересный, про французских студентов третьего курса медицинского факультета, и вот я получила коммент Богдана, – она включила смартфон: – Сериал дебильный, – Настя скривилась, – адекватные смотрят американских «Интернов», – она положила смартфон на стол.

– Это его мнение, – Лена пожала плечами, – он имеет на него право.

– Это не его мнение, – фыркнула Настя, – это мнение Дашки.

– С чего ты взяла?

– А вот… – она снова взяла смартфон, – адекватные смотрят американских «Интернов» – это Дашкин коммент, она на двенадцать минут раньше написала. И про ночной клуб они писали одинаково, клоны недоделанные, – в глазах Насти сверкнул недобрый огонек.

– А эти недоделанные клоны что-то про вашу потасовку пишут?

– Нет, – солгала Настя, она удалила на своей страничке все, что касалось этого паршивого события.

– Это хорошо, – Лена налила сок в стакан, – тебе налить?

Настя кивнула.

– Эх, мне бы твои годы, – тетя Лена наклонила тетрапак, – у тебя впереди еще столько хорошего!

Оно понятно, что впереди еще много хорошего, только сейчас мое сердце разбито и хочется разреветься, подумала Настя и набросилась на отбивную. Она кромсала отбивную, прокручивая в мозгу разговор, состоявшийся час назад возле метро.

…Его взгляд она почувствовала еще на лекции в амфитеатре и обернулась – это был Никита, новенький, он в группу пришел почти три недели назад и сразу получил кличку Рыжий. Тут ничего оригинального – фамилия у него Рыжов, а сам он шатен, волосы красивые, блестящие… Никита симпатичный, голова на месте, язык правильно подвешен, прикид нормальный. Перевелся из Запорожского медунивера. Они уже общались, телефонами не обменивались, а вот лайки и комменты под ее постами он оставляет. Не козлиные, как некоторые, чтоб достать или выпендриться, а вполне дельные. Ну и она под его постами тоже отмечается. Если честно, он производит впечатление самовлюбленного красавчика – он действительно красавчик, похож на одного французского актера, только немного выше и не носит трехдневную щетину. Хотя все парни самовлюбленные, кто-то больше, кто-то меньше, такова их природа. Никита, настоящий рубаха-парень, оброс друзьями за какую-то неделю. И по фейсбуку это видно. Про девчонок и говорить нечего: стоило ему появиться, как они просто с ума посходили и все поголовно возжелали с ним встречаться. Настя была не как все, она уже встречалась с Богданом. Встречи эти были вполне невинными – кино, кафе, поцелуи. С приходом Никиты Богдана будто подменили. До Никиты красавчиком в группе был Богдан, и он не хотел делить власть с новеньким. Что он делал? Нет, к Никите не цеплялся, это не его метод. Он его игнорировал, а Никита или не видел, или делал вид, что не видит, или плевал на все это. В общем, они вели себя как два самца в одном прайде, хотя в группе, кроме них, было еще шестеро парней. Если честно, Настя была удивлена, что Богдан вообще ее заметил. На прошлом курсе он встречался с крутой девчонкой со стоматологического, а тут первого сентября увидел ее и кинулся обниматься:

– Настька! Привет! Сто лет не виделись! А ты классная!

Да, она была классная – похудела, загорела. С той поры у них началось. Нет, ничего особенного не началось, но закончилось все обидно, будто мордой в грязь…

…Первые звоночки, что все катится к чертям собачьим, затилинькали в позапрошлую субботу. Они всей группой оттягивались на вечеринке в загородном доме однокурсника, и после того, как Никита и Настя в саду поболтали о последнем семинаре по микробиологии, Богдан прицепился к ней: мол, идем на второй этаж. Настя все поняла, но прикинулась глупенькой и спросила:

– А зачем?

– Идем! – буркнул Богдан и к лестнице тянет, а лицо такое, будто злой на нее.

Настя оскорбилась – не в такой же форме предлагать девушке остаться наедине, да еще первый раз! Так это не делается. Это, вообще, обоюдное желание. И у Насти еще никого не было.

– Я никуда не пойду! – отрезала она.

– Ну как знаешь! – и Богдан ушел под навес.

Весь вечер он ее не замечал. Она его тоже демонстративно не замечала, и вечер был испорчен. К Дашке он тогда еще не клеился, у той как раз был депрессняк – она расставалась со своим бойфрендом из юридического, и этот процесс обсуждала вся группа. Домой Настя с Богданом ехали в разных такси. И с Никитой тоже в разных.

– Чего надо? – одними губами спросила Настя у Никиты и сердито сдвинула брови.

Никита улыбнулся. Настя недоуменно пожала плечами и снова уставилась на лектора. Лекция в голову не лезла, там был полный сумбур, а особенно было жалко двенадцати тысяч. Ох, только бы они купили на полторы штуки дешевле! Это ж очень хорошая цена! Прозвенел звонок. Настя быстренько стащила с себя халат, запихала в рюкзак и бегом из аудитории, чтоб не столкнуться в дверях с Дашкой или Богданом. Выскочила на улицу, сразу налево, от девчонок подальше, чтоб не слушать их намеки и не ловить насмешливо-сочувственные взгляды. Недалеко от метро притормозила и сосредоточила взгляд на передвижном фургончике, торгующем кофе. Там посменно работали двое парней и девушка из фармакологического университета. Ребята симпатичные, и кофе у них вкусный, только вот непонятно, как они совмещают обучение и работу, они же тоже учатся на дневном. Настя купила стаканчик американо и присела на скамью, усыпанную желто-багряными кленовыми листьями, страстно желая заглянуть в фейсбук – а вдруг Богдан в личку написал? Или в почту. Заглядывала с каким-то мазохистским упрямством, ведь уже и слепому было видно – отношениям пришел конец, и если он что-то напишет, то ее это уж точно не обрадует!

– Мне тоже нравится их кофе, – услышала она и от неожиданности едва не выронила смартфон – за ее спиной стоял Никита.

– Тебе что, нравится людей пугать? – фыркнула она.

– Ага, привычка такая с детства, – он показал своим стаканчиком на скамейку, – приземлиться можно?

– Эта скамейка не моя, она общественная, если ты успел заметить, – огрызнулась Настя и с досадой спрятала смартфон в карман куртки.

Никита не обходил скамью, а перешагнул – с его ростом это не составляло никакого труда. Сбросил с плеча рюкзак и сел довольно близко. Настя отодвинулась и хмуро уставилась на стеклянный вход в метро, облепленный рекламой.

– Слушай, – он легонько толкнул ее локтем, – ты не переживай так сильно, он этого не заслуживает.

Теперь Настя стаканчик едва не выронила.

– Эй, ты про что?

– Про твоего бесценного Богдана.

– Моего Богдана?! – всем своим гневным видом Настя демонстрировала высшую степень презрения к Богдану.

– Ну, да, – он отхлебнул кофе, – а, кстати, ты с ним давно встречаешься?

Глаза Насти поползли на лоб.

– Слушай, ты кто такой, чтоб задавать такие вопросы?

– Я обычный человек, который не может равнодушно наблюдать, как страдает симпатичная девушка, – выдал он без запинки и снова приложился к стаканчику – ну сама невинность.

В ступоре Настя пребывала недолго, с полминуты.

– Слушай, обычный человек, ты решил заменить человека-паука? – процедила она сквозь зубы тоном, от которого Никиту должно было сдуть на другую сторону улицы. – Я не понимаю, о чем ты.

Никиту никуда не сдуло. Внимательно изучая на стаканчике рекламу поставщика кофейных зерен, он ничего ответил, и Настю накрыло нестерпимое желание выбить этот стаканчик из его рук. Так, чтобы он поволок свой модный прикид в химчистку. Еще пару секунд, и она замахнулась бы, но тут Никита задает неожиданный вопрос:

– Ты Настасья или Анастасия?

– Какая тебе разница? – спросила Настя, сбитая с толку вопросом.

Гм, а есть ли вообще разница между этими именами?

– Ну, кто-то в паспорте пишет Настасья…

– Я по паспорту Анастасия. Ты доволен? – Настя набычилась. Лицо Никиты оставалось по-детски непосредственным.

– Я доволен, но для меня главное – тебя не обидеть, – проникновенно ответил он.

– Это то, чем ты сейчас занимаешься, – ехидно парировала она.

– Я? – его густые ресницы почти коснулись бровей, а взгляд невинного младенца остановил поток неприятных слов, уже готовых сорваться с губ девушки. – Поверь, я не хотел тебя обидеть. Я правду говорю.

Поток слов растаял окончательно, ехидство исчезло, и девушка поймала себя на гаденькой мыслишке, что ей стыдно. И что градус стыда пополз вверх. Не хватало еще покраснеть, подумала она, и кровь тут же прилила к ее лицу, будто только и ждала этого. Настя клюнула носом в стаканчик, и тут же боковым зрением поймала едва заметный жест Никиты, означающий не что иное, как вину, и этот жест окончательно вогнал ее в краску. И в еще больший стыд.

Она быстро допила кофе, скомкала стаканчик и поднялась на ноги. Щеки, кажется, уже не пылали, но на Никиту она не смотрела.

– Может, пройдемся? – предложил Никита.

– Спасибо, но мне пора домой, – Настя прицелилась и попала стаканчиком в урну. На душе было неспокойно и довольно противно, будто в нее плюнули. Но плюнул не Никита, это точно.

– Тогда до завтра, – сказал парень, заставив Настю посмотреть на него из-под полуопущенных ресниц с неожиданным любопытством.

«Он что, подкатывает ко мне?» – без тени раздражения подумала девушка. На душе стало веселее, и откуда-то из дальнего уголка высунула кончик носа надежда, затаившаяся там еще в загородном доме.

– До завтра, паук, – Настя поправила лямку рюкзака и зашагала к метро.

И уже в метро она прочла про американских «Интернов». Надежда тут же спряталась в норку, душа – за хмурыми тучками, а пальцы принялись искать страничку Никиты и нашли. Она уже не один раз была на его страничке, но то просто так, а сейчас… Сейчас ей хотелось отомстить Богдану. Та-ак… Никита старше на семь месяцев. Друзей куча, половину Настя не знает, видимо, запорожские. Мама интересная, молодо выглядит, работает в роддоме. Ну да, он говорил, что вырос в роддоме, но хочет стать нейрофизиологом. Отец строитель. Наверняка он не разнорабочий. А уж сколько девчонок у него в подружках! Интересно, кто ему больше нравится, блондинки или брюнетки? И тех и других, считай, поровну… А девчонка у него есть?

– Идиот… – прошипела Настя, ковыряя вилкой салат.

– Кто идиот? – спросила Галя, похрустывая огурцом.

– Понятно кто, – проворчала девушка.

Хотя ей самой это было совсем непонятно.

Вечером занятия в голову категорически не лезли, и Настя зависала в фейсбуке, читая растущие как снежный ком комментарии на стычку с Дашкой.

«Девушкам драться неприлично».

– Да пошла ты в задницу, моралистка недоделанная, – огрызнулась Настя, двигаясь вниз по ленте.

«Народ, раздупляйся, тут одна причина – Настя приревновала Дашку к Богдану»

– Кретин!

«Ревность унизительна, вот пусть теперь за нее платит ☺».

– Идиоты, – обратилась Настя к монитору, – вам что, делать нечего? Займитесь своими делами!

И вдруг…

«Вам не надоело копаться в чужих делах и делать выводы, о которых не просят? Дайте людям самим во всем разобраться», – написал «Никита1998».

Настя несколько раз прочла коммент, и настроение поползло вверх, оставив где-то далеко внизу вечеринку за городом, ночной клуб, Дашку-стерву и Богдана-козла. Эта история постепенно теряла резкие очертания и острые углы и больше не ранила нежную Настину душу. После пятого-шестого перечитывания даже обида растворилась в воздухе. Парящее высоко-высоко настроение бодро захлопало крылышками и прокричало что-то веселенькое. Девушка наконец смогла вдохнуть полной грудью. Вдохнула и закрыла фейсбук – он ей надоел. Причем уже давно. Особенно некоторые группы, в которых участвовали заправские сплетницы – они лезли из кожи вон, только бы держаться в центре событий. Держаться любой ценой. Некоторых банили, но они открывали новые странички и продолжали свое поганое дело, пока их снова не банили. «А какого черта я состою в этих группах?» – подумала Настя и снова открыла фейсбук.

Почти час ушел на то, чтобы удалить некоторых «друзей» и выйти из всех групп, кроме одной – в ней принято обсуждать только учебу, то есть помогать делом, а не трепаться. В эту группу, организованную одним «ботаником» с их курса, принимают далеко не всех, ведь не каждый может ответить на каверзный вопрос по микробиологии или, например, фармакологии. Другие темы типа «какую музыку любишь» или «как относишься к ЛГБТ» там принципиально не обсуждаются, и нарушивший это правило банился безвозвратно и сам больше не возвращался ни под каким видом – с «ботаниками» мало кому интересно. Настя не отличалась блестящими успехами, бывали и тройки, но у нее, как сказал тот самый «ботаник», неординарное мышление и хорошее чувство юмора. Он же и предложил ей вступить в группу. Интересно, что оба красавчика в этом сообществе состояли – Богдан и Никита.

Никита… Надо же… При мысли о нем Богдан уменьшается в размерах. Процентов на тридцать. Сжать его сильнее у Насти не получается. А если попробовать по-настоящему то, чему учила тетя Лена: мысленно сжать нежеланный объект до размеров точки, а потом послать эту точку вдаль? Или стереть ластиком. Девушка закрыла глаза, представила обидчика во весь рост и принялась его уменьшать. Гм… Оказывается, это нелегко. Она снова зашла на страничку и принялась рассматривать фотографии, сделанные в клубе, чтоб разозлиться посильнее. Ох, как же ей хотелось написать под фотками Дашки и Богдана что-нибудь гаденькое, и под восторженными комментариями тоже! Но она крепко держала себя в руках – эти люди ей уже не друзья. Собственно, они ими и не были. Вообще-то фейсбук понятие «друг» размазал по стенке. Негодующе посопев, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

От увлекательного, но совершенно безрезультатного занятия по превращению Богдана в ничтожную точку ее оторвала Галя.

– Настенька, я могу войти? – спросила она, стоя за дверью.

Настя выпрямилась.

– Да, конечно, – она уставилась на «уснувший» монитор компьютера и схватила мышку. Монитор тут же ожил.

– Тебя ждут йогурт и булочка, – неслышно ступая, Галя вошла в комнату.

– Спасибо. А что тетя Лена?

– Ушла.

– И не попрощалась?

– Мы думали, ты занимаешься.

Мысли о Богдане тут же вильнули хвостом и исчезли, а на их место притопали более любопытные, давно стоявшие в очереди. Она оставила мышку в покое и с любопытством посмотрела на Галю.

– Я могу спросить тебя кое о чем?

Галя присела на край дивана. Сейчас будет спрашивать о Зозуле…

– Конечно, – она улыбнулась.

Увидев в ее глазах растерянность, Настя на доли секунды пожалела о своем вопросе, но юношеское любопытство проглотило жалость с потрохами и девушка, поерзав в кресле, вкрадчивым голоском добавила:

– Ты только не обижайся, хорошо?

– Я не могу на тебя обижаться, – Галя выжидательно смотрела на Настю.

Настя перекинула через плечо длинную соломенную прядь и отвела взгляд.

– Скажи, а что произошло между тобой и Зозулей?

Галя шумно втянула носом воздух и потерла рукой колено.

– Если не хочешь, не отвечай, – поспешно добавила Настя, но любопытство так и звенело в ее голосе.

Отчего ж не отвечать, подумала Галя, бросив на Настю осторожный взгляд: она уже взрослая, она должна знать. И еще прошлое имеет такое неприятное свойство – выскакивать перед тобой в самый неожиданный момент, вот как сегодня. Но… нет! Не сейчас. Еще рано. Пусть диплом получит, а потом Галка расскажет ей правду.

– Что произошло? – Галя постаралась придать своему голосу всю беззаботность, на какую только была способна. – Ничего особенного… Я ему нравилась, а он мне нет.

– И все? – в голосе Насти звучало разочарование.

– Да, все. Так часто бывает…

Настя смотрела перед собой и кивала.

– Да, так бывает очень часто…

Надо же, как она сейчас похожа на свою маму, подумала Галка! Особенно глаза – такие же огромные и глубокие…

Пятнадцать лет назад

…Несколько секунд Галка не могла ни рот открыть, ни пошевелиться. Она недоуменно смотрела на гостью, и только одна мысль стучала в ее голове – этого не может быть! Вот сейчас на ее пороге стоит испуганная худенькая блондинка в джинсах и вязаной кофточке цвета фуксии, волосы подобраны вверх, челка закрывает брови. Ни грамма косметики, даже губы не накрашены. Огромные голубые глаза удивленно смотрят на мир – сущий ребенок. Аккуратный маленький носик, дрожащая улыбка. На плече сумка-торба. Полосатая. Оранжево-зелено-фиолетовая. В руке торт «Киевский». Галка растеряно хлопает ресницами.

– Здравствуйте… – она поднимает руку с согнутым указательным пальцем, не в силах отвести взгляд от сумки.

– Здравствуйте.

– Проходите…

– Спасибо.

Девушка бочком переступает порог в небольшой тамбур, и Галя видит маленькие ступни в туфельках-балетках, правую ногу гостья немного приволакивает. Потом Галка узнает, что это у нее врожденное, а сейчас она кажется ей еще более беспомощной и незащищенной, чем тогда, на остановке. Девушка протягивает торт, улыбка извиняющаяся:

– Это вам… – голосок мягкий, дрожащий, испуганный.

Такой же, как тогда, по телефону. Рука тоненькая, ногти коротко подстрижены, без лака. Она вся дрожит, Галя видит это, и ей хочется обнять Катю и прижать к себе.

– Спасибо…

Галя улыбается, берет коробку, ставит на столик у двери. Обнимает гостью. И внезапно ее пронизывает чувство – она знает ее давно. Всю жизнь. Такое у нее было только однажды, когда Юра взял ее за руку и посмотрел в глаза.

Катя прильнула к ней. Ни до этого, ни после в Галиных объятиях не трепетало столь нежное существо. Существо, излучающее солнечный свет и… необъяснимый страх.

– Я рада тебя видеть, – к горлу подкатывает комок, Галя изо всех сил старается скрыть волнение.

– И я… вас… – Катя прячет глаза, переступает с ноги на ногу.

– Давай на ты, разница в возрасте небольшая.

Она поводит плечом, ее лицо заливает краска.

– Как-то неудобно…

Она улыбается одним уголком рта, и Галка замечает, что вверху справа у нее нет зубов.

– Неудобно спать на потолке, одеяло падает, – выдает Галка совершенно неостроумную и несмешную фразу, которую сама терпеть не может.

– Ой, как у вас красиво! – гостья замирает на пороге.

– Спасибо, – Галка смущается, такой неподдельный он, Катин восторг.

Девушка во все глаза рассматривает ничем не примечательный коридор – обои на стенах Галка в прошлом году перекрасила из холодного белого в теплый, вернее, это сделали штукатуры. Белые шкафы давно заказала, как только поселилась в этой квартире. Ну и уборку два дня делала. Теперь на подоконниках и мебели пыли нет и пальцем ничего не напишешь.

– У вас так уютно, – с умилением шепчет Катя, – я мечтаю о таком вот светлом коридоре, светлой квартире, – она часто моргает.

– Да что ты, ничего особенного, – смущенно отвечает Галка.

– Проходи, – Галя жестом приглашает ее в комнату.

– А тапочки можно? – Катерина снимает туфли.

– Конечно. Вон там, слева от тебя, на нижней полке.

Галка идет к дверям в гостиную.

– Проходи, а я пока в кухню.

– Давайте я помогу вам.

– Перестань выкать, – Галка шутливо сдвигает брови и берет торт.

Катя кивает, лицо по-прежнему красное, и она вся по-прежнему дрожит, как листок на ветру:

– Хорошо, я постараюсь…

– Тогда давай в кухню, поставим все на поднос и сядем в гостиной.

Галя идет в кухню, Катя за нею. Галка ловит себя на том, что тоже очень волнуется.

– Ух, ты! – вырывается у гостьи. – Желтая кухня! Какой нежный цвет, – она щурится на обои, – одна моя знакомая выбрала очень яркий оттенок желтого, и теперь он бьет по глазам.

– Мои обои можно красить. Может, у твоей подруги тоже можно перекрасить? – Галя разрезает ножом веревку на коробке, поднимает крышку. – Сто лет не ела «Киевский»!

На лице Кати тихая радость, в ней будто ослабевает пружина.

– Я рада, что вам… что тебе нравится этот торт.

– Очень нравится… С детства. Итак, у нас есть много всякого, – она распахивает холодильник. – Три вида сыров, два вида салатов, отбивные, – она показывает пальцем на сковородку на газовой плите, – соки, зелень, оливки, маринованные грибочки…

– Это очень много!

– Ничего, под вино пойдет. Есть красное и белое.

– Я пью любое. Давай помогу все разложить по тарелкам.

– Давай…

Катя опускает глаза, и Галка видит, что ее смущение совсем не наиграно, оно такое же естественное, как ее ненакрашенные ногти и лицо без макияжа. Как вязаная крючком кофточка, плотно облегающая тоненькую фигурку. Неестественно смотрятся только пятна псориаза – большое на правой ключице и несколько мелких на руках.

Галка вытаскивает тарелки, ложки, вилки, бокалы и, боковым зрением наблюдая за Катей, ловит себя на том, что ей очень уютно рядом с женщиной, которую она знает всего пять минут, если не считать приятного, хоть и заочного знакомства по телефону.

С подносами вышли в коридор и оказались у большого зеркала. Посмотрели на свои отражения и обмерли – они были похожи. Как могут быть похожи сестры: фигурами, прическами, улыбками.

– Надо же!

– Гм… Действительно…

Они идут в комнату, садятся в кресла.

Журнальный столик заставлен едой – Галя старалась купить побольше вкусного. Старалась побольше приготовить.

– Жаль, что детки кашляют, я очень хотела с ними познакомиться.

– Они тоже очень хотели к тебе. Плакали, когда я уходила.

– Да, погода совсем испортилась, дожди будут всю неделю, – Галка берет вино, – давай свой бокал.

Они пьют за знакомство, и вместе с ароматным напитком Галку наполняет тихая радость.

– Я никогда не ела сыр с плесенью, – с придыханием говорит Катя.

– Так ешь! – радушно угощает Галя.

…Она старше Андрея на два года. Двое деток. С первым мужем ее развела свекровь – она не желала делить власть над сыном с какой-то девчонкой, пусть даже матерью своего внука.

– Я не хотела никакой власти над Сашей, я просто его любила. Первая любовь, романтика, свадебное платье, фата. Мне так хотелось быть счастливой, любить… Хотела красивое платье, чтобы все вокруг попадали, – Катя грустно усмехается. – Поселились в доме его родителей, и с первых дней свекровь повела себя странно, везде совала свой нос. То мы в выходной спим долго, а на часах начало восьмого, то слишком громко смеемся. Доходило до абсурда – мы соберемся в кино, а она вдруг заявляет, что у нее страшно болит голова и она боится оставаться дома одна. Я-то вижу, что у нее ничего не болит – когда болит, глаза совсем другие. Мы остаемся, Саша бегает вокруг нее с таблетками, а она только глаза закатывает: ах, я ничего не буду принимать, я уже принимала, совсем не помогло. Саша набирает номер скорой, а у самого вид такой, что скорую ему впору вызывать… Потом мы развелись, я снова встретила человека, отца Насти. Он пропал без вести. После этого у меня вот… – она коснулась пальцем темной бляшки псориаза на ключице, – говорят, пройдет вместе со всем плохим.

Галка не задает вопросы, она слушает. Как губка впитывает рассказ, взгляды, жесты, каждой порой чувствует необъяснимую важность происходящего. Такое у нее было только однажды, когда она слушала Юру. И еще она остро чувствует перемены в настроении девушки. Пружина в ней ослабла, наверное, от вина, но иногда давала о себе знать – то она внезапно замолчит, то глотает слова, будто боится, что не успеет всего сказать.

Когда она замолкает, Галка берет бокал, предлагает снова выпить. Они делают по глотку. Другому человеку Галя с удовольствием предложила бы: «Если тебе тяжело, не рассказывай», только бы не перегружать мозги. Но сейчас ей даже в голову это не приходило – она чувствовала, что Кате нужно выговориться. Очень нужно. И еще она удивлялась себе – ей хочется ее слушать. Ей нравится ее голосок, жесты. Ей хочется спросить, как она познакомилась с Андреем, но она не спрашивает – всему свое время.

– Андрей не ворчал, что ты пошла ко мне?

– Нет, это он посоветовал купить «Киевский». И еще сказал, что, как бы я ни старалась, я тебе не понравлюсь, – она опустила глаза.

– Не понравишься? – удивилась Галка.

– Да, – Катя кивнула. Взгляд испуганный.

– Передай ему, чтобы за меня не отвечал, – Галка пыталась скрыть раздражение, но у нее плохо получилось.

Повисшую тишину нельзя была назвать неловкой, она была извиняющейся – Галкино сердце извинялось за брата.

– А я смотрела в Интернете видео с тобой, – Катя улыбнулась.

– Видео? Какое?

– Месяц назад ты была на дне рождения одного писателя, на тебе было черное облегающее платье и нитка жемчуга.

– А, да, – вспомнила Галя, – но мне никто не говорил, что это выложили в Сеть.

Они снова помолчали.

– Я давно была у Андрея, мне интересно, как у него теперь? – спрашивает Галка.

– Ну как… Я привезла из своей квартиры гардину с бусинками, повесила в кухне.

– Это хорошо. А где ты живешь?

– На Горизонте.

– С родителями?

– Нет, – отрицательно мотнула головой.

И тут зазвонил Катин телефон. На экране высветилось «Солнышкин». У Галки мороз по коже…

– Это Андрей, – она прижала телефон к уху, – привет… Да, у Гали… Все хорошо, сидим, вино пьем. Через час…

– Ты знаешь, что мы называли Андрея Солнышкин? – спросила она, когда Катя закончила разговаривать.

Девушка улыбнулась:

– Да, он сказал мне… Он и правда Солнышкин, но старается казаться Тучкиным.

Снова молчание.

– А я родилась в один день с вашей мамой, девятнадцатого августа, – тихо произносит гостья.

– Что, серьезно?

– Ага… – она заливисто смеется.

– Надо же…

– Андрей не поверил, пока я ему паспорт не показала.

– Да, удивительно… Расскажи мне о своих детях.

– Насте пять, Тимоше восемь.

– Тимоша ходит в школу возле вашего дома? – Галя намеренно сделала ударение на слове «вашего».

– Нет, он учится в школе-интернате.

– В школе-интернате? Почему?

– Я сейчас работаю на рынке, начинаю в семь, а по четвергам еще ночные смены.

– А Настя где?

– В круглосуточном детском садике.

– Хочешь, я покажу тебе семейный фотоальбом? – спросила Галка, почувствовав, что на сегодня хватит вопросов.

– Конечно!

Катя рассматривала детские фотографии Андрея и смеялась, и в ее смехе Галя слышала любовь.

– Он и сейчас такой, когда спит, – девушка провела пальчиком по фото маленького спящего Андрея, – он очень хороший, у него светлая душа, но он не хочет это признавать. Не обижайся на него, он тоже переживает, что вы мало общаетесь.

– Переживать не нужно, достаточно просто звонить и просто приходить, вот и все, – довольно жестко возразила Галка.

– Я очень хочу, чтобы ваши отношения наладились, – Катя смотрела Галке прямо в глаза, – это очень важно…

Галя заерзала в кресле:

– Он тебе рассказывал, почему все так сложилось?

– Да, мы открылись друг другу, я ничего не утаила, и он рассказал о себе.

Незаметно опустошили бутылку. Галка осмелела. Забравшись в кресло с ногами, она задала давно мучивший ее вопрос:

– Скажи, а тогда на остановке, ты меня ждала? – она сделала ударение на слове «меня».

Снова красные пятна вспыхнули на щеках гостьи:

– Да, я хотела познакомиться с тобой.

– Так почему не подошла?

– Боялась.

– Боялась? Чего?

– Тебя. Это сейчас я вижу, ты такая… нормальная, а раньше… Я и сегодня на работе вообще ничего не соображала, я думала, что ты… – она пожала плечами. – Я была уверена, что ты придумаешь что-нибудь и отменишь встречу.

– Откуда у тебя такие мысли?

– Ну, понимаешь… Твой брат живет с женщиной, у нее двое детей.

Галка скривилась.

– Вот этого не нужно. Для нас это нормально, понимаешь? Для нашей семьи главное – любовь, а не сколько у тебя детей… Да не смотри ты на меня так, – она рассмеялась, смущенная взглядом гостьи, который иначе как удивленно-восхищенным не назовешь, но крошечная тень недоверия к Галкиным словам в нем все же мелькала.

Повисла тишина. Потом Катя рассмеялась каким-то своим мыслям. Галка поддалась ее настроению и тоже рассмеялась. В комнате стало уютнее.

– Мне вот еще что интересно, – Галка потерла подбородок, – у меня была точно такая сумка, как у тебя, но давно. Тогда, на остановке, я обратила внимание на сумку, а потом на тебя.

– Так это твоя сумка! – воскликнула девушка.

– Моя?

– Ну да… Я нашла ее в кладовке. Андрей сказал, что ты давно ее не носишь, а мне как раз не с чем было ходить. Забирай, если хочешь, – она сделала жест в сторону коридора.

– Нет, что ты! – Галка мотнула головой. – Пусть у тебя остается.

– Но она еще очень хорошая, крепкая.

– Пусть она остается у тебя, я из этой сумки давно выросла.

– Выросла? Глупости! Я бы в жизни не дала тебе тридцать два. Ну от силы двадцать шесть, честное слово!

– Это приятно слышать…

– Это правда!

– Но я не буду ее носить.

– Ну… Тогда спасибо… Ты знаешь, много лет назад, еще подростком, я увидела эту сумку в магазине. Я так хотела ее купить, но не получилось… А как увидела ее у Андрея, то аж до потолка подпрыгнула. Будто кто-то осуществил мою мечту! – ее глаза искрились счастьем.

– Вот и хорошо, носи на здоровье. И продолжай мечтать. Мечты, знаешь ли, материализуются.

– Да, материализуются, – сказала Катя, и Галка уловила в ее голосе немного детской наивности. И немного грусти.

Она ушла в начале десятого. Через полчаса позвонила, что уже дома и что дети спят.

– Все было отлично, – сказал она, – спасибо тебе большое.

– И тебе спасибо.

– А мне за что?

– За все.

Оставшись одна, Галя долго не находила себе места, а ночью ей снились странные сны без начала, без конца и без смысла. Проснулась она, когда город еще был в плену серых сумерек. Она смотрела в окно, и ее не покидало ощущение, что ускользнувшие сны на самом деле что-то значили, да только она так ничего и не поняла. Утро было обычным – завтрак, почта, работа. С работой вышла заминка – Галка не могла не думать о вчерашнем вечере. Она ждала десяти часов, чтобы позвонить, – воскресенье, из-за простуды деток Катя отпросилась с работы, и они вряд ли проснутся рано. В половине десятого зазвонил телефон. Это был Андрей.

– Ты не сильно с нею сближайся, – сказал он.

– Не поняла… – сердце оборвалось.

– Я же сказал, я не буду с ней жить.

– Не будешь? А зачем тогда живешь?

– Ну, – короткий смешок, – потому что жалею.

– Жалеешь? Гм… А она тебя любит. Я это вижу.

– Это ее дело.

– А ты жестокий.

– Слушай, не выноси мне мозг!

– Андрей, если бы у тебя был мозг, ты бы понял, что так с людьми нельзя.

– Знаешь что, сестрица, позволь мне самому решать, что можно, а что нельзя!

– Тебе всегда это было позволено. Знаешь, что она мне сказала?

– Что? – в его голосе послышалась заинтересованность.

– Она сказала, что на самом деле ты добрый, а хочешь казаться злым. Она называет тебя Солнышкиным…Мы тебя так называли, помнишь?

– Все, хватит, я не намерен это слушать!

– Не намерен? Тогда клади трубку.

Но он не положил.

– Вот скажи, – в голосе Андрея она уловила обиду, – зачем она звонит своему бывшему мужу? Зачем встречается с ним?

– Как это зачем? Он отец ее ребенка. Она делает это ради Тимоши.

– Неправда, она делает это по другой причине, она его до сих пор любит.

– Неправда, она его не любит.

– С чего ты взяла?

– Я вижу.

– Что ты видишь?

– Любовь к тебе. Знаешь, она особенная девчонка, у нее очень светлая душа, солнечная. Я много повидала в жизни и скажу – такие души редко встречаются.

– Ой, не нужно меня зомбировать, у меня тоже есть глаза.

– Андрей, какой же ты подозрительный! Посмотри внимательно в ее глаза, ты увидишь в них любовь!

– Нельзя увидеть то, чего нет! Все, извини, я на работе!

– Дурак ты, ох, дурак… – пробормотала Галка, с тяжелым сердцем кладя трубку.

Некоторое время она сидела неподвижно и в ее голове роились мысли, странные для постороннего, но не для нее, называвшей Веру Петровну бабушкой.

…Однажды Вадим встретил сокурсника и сообщил ему, что женился.

– Ты женился на женщине с двумя детьми?! – крайне удивился сокурсник.

– Да.

– Ты что, с ума сошел? – он постучал пальцем по виску. – На черта тебе чужих воспитывать? Ну развелся, так бери в жены одинокую и рожай своих на здоровье! Попомнишь мои слова – с чужими детьми всегда проблемы, и ты еще хлебнешь горя…

Сокурсник как в воду глядел – увы, Вадим хлебнул горя, как никто, но ни разу не пожалел о том, что полюбил Инну. А уж как он относился к Гале и Андрею! Из кожи вон лез, только бы заслужить их благожелательное отношение – покупал хорошие вещи, подарил по компьютеру, о которых в то время дети могли только мечтать, оплачивал отдых на море, давал карманные деньги. В общем, старался как мог.

И Вера Петровна. Кто они ей? По крови никто. А по душе? По душе она ближе, чем тетя Зина. По душе она как мама. И в этом, наверное, кроется еще одно различие между людьми – одни ставят во главу угла родство по крови, другие – по душе. И те и другие находят подобных себе и создают свои неповторимые миры, но немногочисленный мир «душевных» значительно уступает гигантскому миру «кровных», и к таким, как Вадим и Вера Петровна, относятся с подозрением: мол, они не совсем нормальные; мол, так нельзя – нет ничего важнее кровного родства!

Да, кровное родство – штука важная, но Галкино сердце уже тоскует по двум маленьким деткам, по их маме, и хочет их защитить – они ведь беззащитные. Почему так? А вот это объяснить невозможно. Но можно понять, заглянув в каждый день ее жизни, вникнув в отношения с родным отцом, с отчимом, с мамой отчима, которую они с Андреем назвали «новой» бабушкой и мамой отца, которую никак не называли. Господи, да не нужно ничего объяснять, нужно просто… просто принимать то, что тебе близко, а Катя стала ей близкой всего за несколько часов. А ведь большинство людей за всю жизнь близкими не становятся, даже родные по крови. А брат действительно дурак. За все годы Галя общалась только с двумя его девушками, они сбежали из-за его ревности, подозрительности, нудных допросов. Они звонили Галке, но до встречи дело не дошло – сбежали. А скольких девушек она не знает? М-да, весь в отца. Но Галка уже надеется, что женщина с двумя детьми поможет ему стать лучше: она мать, она мудра. И она старше. Пусть всего на каких-то два года, но старше.

– Это было бы здорово, – пробормотала Галка, и тут зазвонил телефон.

Это была мама.

– Доча, ты вчера вечером не позвонила, а мы с Зинкой сериал смотрели и тоже забыли. Что там у тебя?

Галя рассказала.

– У нее двое детей? – голос мамы задумчивый.

– Да.

– А возраст какой, говоришь?

– Пять и восемь.

– Гм… А где она работает?

– Реализатором на Барабашке.

– Реализатором? Гм… Что?!

– Мама, я не поняла…

– Да это я не тебе, это Зина тут вставляет свои пять копеек, – ворчит мама. – Доча, мы тут собирались тебе картошечки да лучка подбросить, так что часов в семь вечера будем, а завтра утречком домой. Не возражаешь?

– Ну что ты такое говоришь! Конечно не возражаю.

Они приехали вечером, а уехали утром. Перед их отъездом позвонил Андрей и сказал, что с удовольствием приехал бы в село вместе с Катей и детьми – грядет праздник, и получается два выходных. Галкино сердце радостно забилось, и на следующий день она неожиданно для себя очень быстро закончила редактуру биографии одного генерала на пенсии, отправила Жорику, позвонила и поинтересовалась, есть ли еще работа.

– Я пришлю тебе четыре рассказа, по пятьдесят тысяч каждый. Сделай, пожалуйста, до понедельника.

Вот блин! Получается, она не сможет помочь маме и Зине подготовиться к приезду всей оравы, а вот материально поможет – Жорик с оплатой никогда не задерживает, сегодня вечером деньги будут на ее карточке.

Два дня Инна и Зина драили хату и колдовали на кухне. Колдуя, обнаружили, что ничего не знают о том, чем сегодня живут маленькие дети. Ну, предположим, c едой они разберутся, а вот с остальным? Какие книжки читают, какие мультики смотрят, чем интересуются? Ой, ведь они еще в компьютерные игры играют! Интересно, играют ли они в игру… как же она называлась? Андрей в нее играл на компьютере, подаренном Вадимом… Кажется, ЖТА… В нее они точно не играют, это старая игра, но сестры упомянут о ней в разговоре, чтобы дети не считали их совсем темными. Инна вытащила из духовки последний корж для пирога и опустилась на табурет: это глупо – самой печь то, что можно купить в магазине. Андрей наверняка будет над ней смеяться – тут до города полчаса на автобусе, а там можно купить все, что душе угодно. Но она так не хочет. Она хочет, чтобы дети запомнили дни, проведенные в этом доме, как сама запомнила первую поездку к матери Вадима.

…Галочка и Андрюша очень долго вспоминали пироги, испеченные их новой бабушкой – Андрюша так и спросил: «Ты моя новая бабушка?» «Новая» бабушка рассмеялась, а потом призналась Инне, что очень хотела понравиться ей, а главное, ее детям. И еще призналась, что выросла в детском доме и что для нее чужих детей не бывает. Умерла она внезапно, через два года после свадьбы Вадима и Инны. Инна вздохнула с облегчением. Нехорошо так говорить, но свекровь ждала еще одного внука, своего, первый-то в Германии, ни разу не приехал и, видимо, уже не приедет, и это привносило в семейные встречи неловкость. Нет, она не задавала вопросы, она просто говорила – не тяните с ребеночком, время подпирает – и смотрела заискивающе. Время действительно подпирало, но они не тянули – Инна больше не могла иметь детей, а свекрови об этом просто не говорили.

И вот теперь Инна тоже хочет понравиться чужим детям. Может, она станет их «новой» бабушкой? От Галки внука тоже хочется, но дочка, судя по всему, замуж никогда не соберется. Уж забеременела бы без мужа и родила, девки после тридцати так и делают, но она не будет. Наверняка все еще любит своего Юру. Вот горе… Сколько времени прошло? Почти четыре года. Ничего, еще немного, и она очухается, поймет, что на нем свет клином не сошелся. А может, не очухается вовсе…

– Ты чего сидишь? – в кухню вошла Зина с банкой малосольных огурчиков. – Надо еще курицу замариновать, белки для безе взбить! – сестра смотрела с укором.

Зина… Зиночка… В пять утра съездила на базар за домашней курицей, свежими яйцами… Она любит маленьких детей, на улице обязательно поймает сопливого карапуза и тискает, тискает… Ей ведь тоже хочется внуков, но дочка в своей Италии не чешется и рассказывает, что европейские женщины заводят семью под сорок. Семья не клопы, чтоб заводить, бурчала Зина, положив трубку, но ничего с этим поделать не могла.

Встречать гостей пошли на станцию… И только Инна увидела Катю, как сердце ее растаяло – уж очень она была похожа на Галку и на покойную бабушку, их с Зинкой бабушку.

Ни в первый, ни во второй, ни в третий приезд они ничего нового не узнали о Кате, кроме того, что им рассказала Галка, и того, что сами увидели, а увидели они любовь к Андрею. И любовь Андрея к ней. Еще увидели доброту – ее не изобразишь, она есть в человеке или нет. И внутреннюю боль.

– Она очень хорошая, правда? – спросила Инна у сестры, стягивая с пальца ставшее тесным обручальное кольцо. – Думаю, трудная у нее была жизнь.

– Почему это была? – хмыкнула Зина. – С Андреем что, легко жить? Он мастер кишки мотать, весь в отца, – сестра окинула хозяйским взором послеобеденный бардак в кухне, – может, после речки уберем?

– Конечно после речки…

Кольцо поддалось, и Инна принялась его внимательно рассматривать. Надо почистить, подумала она и посмотрела в окно. А там, в большом дворе, на толстом бревне у забора сидели Тимоша, Настя и Андрей. Галя и Катя пошли в сад смородину собрать, а потом все вместе отправятся на речку.

– Он ее любит, – Инна улыбнулась и глянула на сестру.

– Любит, ты права, – Зина обернулась на окно, – и к детям хорошо относится.

– Да…

– Слушай, а как он вытянет двоих?

– А как мы с Вадимом вытянули?

– Ну ты не равняй, – сестра погрозила указательным пальцем, – У Вадима уже тогда в руках была нехилая специальность, а у Андрея в руках ничего нет и в голове ветер. Охранник! – она развела руки в стороны и пожала плечами. – С его-то данными! С его возможностями! Дурак!

Зина права – дурак.

– …Учись, и я помогу тебе поступить в медицинский, – говорил Вадим Андрею, – я сделаю из тебя хорошего врача, а хороший врач всегда будет при деньгах.

Он и Гале предлагал такую помощь, но девчонку тянуло к литературе.

Вместо того чтобы зацепиться за отчима, Андрей слушал идиота-папашку, а тот брызгал слюной и шипел: «Да что он может, этот козел?! Да ничего он не может! Только языком молоть! Он деньги зарабатывает? Ха! Да разве это деньги?!» Сергей был прав – сравнивать его и Вадима, акушера-гинеколога на ставке в роддоме и на полставки в поликлинике не стоило, хоть благодарности от пациенток и сыпались как из рога изобилия. Сам же Сергей в то время хорошо зарабатывал на торговле дешевой обувью и советовал сыну плюнуть на образование и зарабатывать бабки сегодня. Да, в тот момент он был на подъеме, машины менял раз в полтора-два года, в трех местах арендовал торговые площади, держал наемных работников и ездил на заграничные курорты с очередной классной телкой. Сделал в квартире, как тогда говорили, евроремонт, купил у соседа гараж, зациклился на брендовых шмотках и ресторанах, в которых со многими был запанибрата.

– Сынок, да как же так?! – Инна заламывала руки. – Куда ж ты без образования? Бог с ним, с высшим, но школа? – растерянно лепетала она: такого в их семье еще не было.

А прецедент был нешуточный – сынок отказался идти в десятый класс, ему, видите ли, было достаточно свидетельства о базовом среднем образовании.

– И что ты будешь делать? Дворником работать?

– Видно будет, не мешай, я делом занят, – ответил Андрей и сел за компьютер – почему-то многие сидение перед компом считают работой.

Вадим не стал ждать, что там будет видно. Не в силах созерцать горе в глазах обожаемой супруги, он не выдержал и помчался к пациентке, директору вечерней школы: мол, спасайте ситуацию.

– Вы меня спасли, и я вас тоже спасу, – ответила директорша, сунула документы Андрея в картонную папку с тесемками и сверху написала: Франко А. С. – Даже если не будет ходить, аттестат получит такой, какой вам нужно.

Дома Андрею слова не сказали – делай что хочешь. Он посидел у компа, пошатался по улицам, и ему, наверное, стало скучно – все-таки он был парнем неглупым.

– Он мальчик наоборот, – сказала про него Вера Петровна, и это было самое правильное определение его поведения.

Два года «мальчик наоборот» ходил в школу, как на работу, и получил не только хороший аттестат, но и грамоты по биологии, химии и украинскому – его тянуло к этим предметам. Но в медицинский поступать категорически отказался. Почему? Бог его знает… Может, хотел досадить отчиму, а может, матери… После школы он погулял несколько месяцев и нанялся в охранники к депутату городского совета, вору и взяточнику. Вскоре этот депутат «покончил с собой» двумя выстрелами в голову из охотничьего ружья. Охранник из Андрея был никакой, да и работа не требовала специальных навыков – сиди в будке, смотри на мониторы, показывающие, что делается во дворе, за забором, у ворот. Два раза в сутки корми трех ротвейлеров – они к нему очень благосклонно относились, даже покойный хозяин удивлялся. После «самоубийства» дом продали, и теперь Андрей работает в супермаркете, тоже в охране, и окрестные бездомные псы на него не кидаются, а коты сами на руки лезут.

Что ж, если тяжело будет, семья поможет. Катя – трудолюбивая девочка, это видно, а такому человеку хочется помочь. Инна написала Вадиму про деток, про Катю. «Надеюсь скоро с ними познакомиться, – написал он и внизу, как обычно: – Я очень по тебе скучаю».

Все складывалось хорошо – Катя вошла в семью через широко распахнутые двери, но ее душа открывалась не сразу, а по крупицам. Крупицы эти, кружа, медленно опускались на сердце Инны, и потихоньку проявлялся рисунок прежде неведомой, но ставшей такой близкой жизни. Узор незатейливый, тона холодные – оставалось только удивляться, откуда черпала силы эта наполненная внутренним светом женщина? Светом теплым, возле него хотелось греться, что Инна и делала. То позвонит и спросит, как детки, как она, то в гости напросится, то по магазинам вместе пробегутся. И стала Катя тоже звонить ей, обычно с работы, где-то в начале десятого. И настроение поднималось, можно сказать, от одного ее голоса. В этом голосе Инна слышала то, что никогда не звучало в голосе родных детей, – желание теплого общения. Галя была хорошей дочерью, но всю душевную теплоту отдала Юре. А Андрей… У него с этим всегда были проблемы.

И вот однажды Катя, прощаясь, спросила:

– У Насти утренник в садике, я могу вас пригласить?

– Конечно, я с удовольствием пойду! – воскликнула Инна и поймала на себе Катин благодарный взгляд. Сердце «новой» бабушки сжалось от нежности.

Зинка иногда язвила, что Катя с Андреем исключительно потому, что ей негде жить. Да, у сестры бывают искривления мышления. Но Инна на нее не обижалась – ее устами говорила несчастливая без любви жизнь. До встречи с Вадимом Инна тоже наблюдала у себя такие вот искривления.

На утренник они пошли вдвоем. Катиной радости не было предела. Будто это так много!

– Я вам очень благодарна, – прошептала она, когда они ехали в маршрутке домой.

– Ну что ты, я получила огромное удовольствие. Настюша очень пластичная, стихи хорошо читает.

Она еще что-то говорила, но много лет спустя в памяти остались лишь слезы радости в глазах Катюши.

…Катя с детства много болела – так уж вышло, что совсем крохой простудилась и только благодаря самоотверженности матери не умерла. Оля была примерной мамой, сама все делала по часам и приучала к этому дочь и сына Мишу. Мужа приучить так и не получилось. Таблица с заголовком «Распорядок дня», написанным яркими фломастерами, висела сначала над детскими кроватками, для Оли. Потом такая же таблица висела над письменными столами, уже для них. Все в доме было распределено – обязанности, места для обуви в коридоре, для вещей в шкафу, за обеденным столом, у телевизора и в машине: мама рядом с папой, Миша за мамой, Катя за папой, на самом безопасном месте. Потому что была она для своего возраста маленькая и слабенькая. Слабость с возрастом не уходила – она болела с регулярностью времен года: весной ангина, осенью бронхит, а зимой воспаление легких. Лето щадило девочку, и она грелась на солнышке. Грелась по минутам, под неусыпным надзором мамы, поглядывающей на часы. Возможно, Ольга утомилась от этих болячек – от них самих и от их ожидания, от страха вовремя не заметить. Возможно, просто боялась, что проявление нежности к девочке ослабит ее силу воли, а сила эта ей ох как нужна! Возможно, сказалась семейная жизнь с ее каждодневными трудностями, нудностями и проблемами, помноженными на развал страны, нищету и дефицит самого необходимого. Возможно, эпизодические измены мужа не прошли бесследно… В один прекрасный день Ольга почувствовала, что охладела к дочери и к сыну. И к мужу, само собой. В общем, ко всему и ко всем охладела и очерствела. Сама Оля была эффектная: волосы рыжие, глаза огромные зеленые, носик маленький, талия осиная, ножки длинные, изящные, грудь и попа то, что надо. Мужчины на нее заглядывались, но всякие там адюльтеры были не в ее правилах и не вписывались в распорядок дня, где не оставалось ни одной пустой строчки за работой, детьми и шитьем – вот где она отводила душу. В отличие от Инны, она в основном шила для себя и совсем немного для семьи, будто даже этим хотела сказать – я вас не люблю. Шила ночами, в выходные, в праздники, выкраивая из заполненных до предела суток пять минут или час. Уже шкаф лопался от платьев, блузочек, юбочек. Уже три осенних пальто болтались на вешалке в коридоре, а она все бегала по магазинам тканей, и ей казалось, что вот эта самая лучшая, неповторимая – надо брать. С покупки тканей все только начиналось – перелопачивались горы журналов мод, за которыми она рысью мчалась к подругам и рысью обратно, и Катя запомнила маму вот такой: все время на бегу, лицо напряжено, губы сжаты, взгляд отсутствующий. Кормила она их тоже на бегу, хотя в этот момент стояла у плиты. Спать укладывала на бегу, хотя лежала рядом. Ольга не пропускала ни один утренник, ни в садике, ни в школе, но, глядя на маму со сцены, Катя все ждала, что вот сейчас она вскочит на ноги, растолкает всех локтями и убежит. И речь у мамы была беглая, будто она все время спешила.

– Ты чего это слова глотаешь? – строго спрашивала Катю первая учительница. – Говори четко, чтобы тебя понимали.

Катя пыталась говорить четко, но дома-то все по-другому, и она снова копировала маму, а учительница злилась. Пришел ноябрь, и Катя, как обычно, заболела бронхитом. Отлежалась дома, отстала в учебе. Табель враждебно синел тройками и четверками, а похудевшая девочка с темными кругами под глазами все зимние каникулы просидела у окна. Год за годом она училась, болела, отставала, догоняла, пыталась дружить. Не получалось, потому что те, кого она считала друзьями, не проведывали ее во время болезни, не звонили – о ней просто забывали. Она страдала и тщетно искала настоящего друга. Просила купить ей собаку или кошку, но у Миши была аллергия на шерсть. Катя заканчивала восьмой класс, когда умер ее отец. Было это в субботу, папа пришел домой из магазина и сказал, что хочет спать. Его лицо Кате не понравилось – уж очень было бледное. Он никогда не спал днем. Мама как раз месила тесто для пирогов. Нахмурилась, кивнула.

– Я разбужу тебя в половине второго, будем обедать.

Будить было уже некого.

Похороны прошли как-то бестолково – не все родственники успели приехать, мама, как всегда, куда-то торопилась. Особенно рассердилась папина сестра. На кого? Непонятно. Ее самолет задержался из-за тумана. Кричала, что это мама загнала папу в гроб. Катя по отцу очень сильно тосковала, хотя он не был примерным семьянином, дома бывал редко, все на работе задерживался, в выходные удирал на рыбалку, а отпуск брал зимой и уезжал в санаторий.

Миша окончил школу и подал документы в театральный институт на актерское мастерство. Он был видным парнем, высоким, статным, чуть ли не с первого класса принимал участие в школьных спектаклях, прекрасно читал стихи – это у него от мамы. Еще у него от мамы хорошие вокальные данные и природная пластичность. Катя всем этим была обделена. Мишу, десятиклассника, пригласили на небольшую роль в авторский театр, и на момент получения аттестата у него уже было четыре роли второго плана. Он успешно сдал три экзамена из четырех и рванул с ребятами на пикник. Этот пикник и отбросил подающего надежды актера на обочину – напился с дружками, проспал и опоздал на экзамен.

Оля была в отчаянии – она целый год готовила сына, учила с ним монологи, стихи. Она хотела реализовать в нем свою заветную мечту об актерстве. Самой ей пришлось слишком рано начать зарабатывать на жизнь, да и Олины родители-хлеборобы за такую мечту могли из дому выгнать.

– Ничего, будешь поступать в следующем году, – неустанно повторяла она, заново внося в свое расписание занятия с сыном.

Но в начале следующего года Миша попал в тюрьму. Все было очень тривиально – на работе выпил (мама пристроила его в театр помощником осветителя), пошел домой, встретил друга, добавили. Встретили еще двоих, еще добавили, а потом неизвестно почему возле магазина избили совершенно незнакомого мужчину. На суде все стало известно – они цеплялись к девушке, а прохожий стал ее защищать. В итоге три года за телесные повреждения средней тяжести, ну и групповуху. Миша отбарабанил срок в прямом смысле – играл на ударных в тюремном ансамбле.

Катя беззаветно любила брата, мама же все время упрекала, учила жить. Странная она была – вроде добро делала, до отъезда на редкие свидания чуть ли не каждый день бегала по магазинам в поисках вкусненького, пекла, жарила, тушила, а полчаса не пройдет от начала встречи с заключенным, и она уже Мишке нотацию читает. Брату уже кусок в горло не лезет, в какой-то момент Мишка взрывался, мама тоже. Кричат, руками машут, мама плачет, Катя молчит, слезы глотает, к стене жмется… Вот так они уезжали, чтобы через полгода снова приехать на положенное свидание и чтобы все повторилось. Благо всего три часа на дорогу уходило. Кате тоже было хорошо, когда мамы рядом не было, она и ее донимала, мол, бестолковая растешь. И решила девочка не идти в десятый класс, а поступить в медицинское училище, все ближе к самостоятельности, а потом, если все хорошо сложится, в медицинский институт. Мама с нею поехала, стоят в приемной комиссии в очереди, Катя робеет – вокруг такие модные девчонки, с ними модные мамы. Мамы улыбаются, подбадривают. А ее мама вдруг как замотает головой и как зашипит:

– Ты не сдашь, нет! Ничего у тебя не получится!

Катя вышла на улицу. А на следующий день уже помогала соседке торговать одеждой на базаре.

Хорошенькая, миниатюрная, улыбчивая, мимо нее трудно было пройти – в общем, славная девушка. Появились свои деньги, самостоятельная стала, взрослая. Бегала на свидания. Мать обзывала нехорошими словами.

Миша вернулся домой неузнаваемый. Он больше никуда и никогда не поступал, работал где придется, женился не по любви, а по залету на первой попавшейся «лахудре», как ее окрестила мама. Правда, красота в нем осталась. Внешняя, очень броская, похорошел даже.

Дочке годик был, когда он вдруг запил. Жена, вовсе не лахудра, забрала ребенка и ушла. Тут Катя влюбилась и тоже замуж вышла. Ей такое свадебное платье хотелось – чтоб все попадали, и такое платье у нее было – сама купила. Но больше всего ей хотелось свой дом, пусть маленький, но свой. И любви очень хотелось. Дома своего не было, но была маленькая комнатка в трехкомнатной квартире, наполненная тихим уютным счастьем. И вот там, забравшись на старенький диванчик, они с Сашкой мечтали, как будут свое счастье строить, детей воспитывать, за границу ездить, у моря отдыхать.

– А я на море еще не была, – говорит Катя, положив голову Сашке на плечо.

– Поедем обязательно.

– Когда?

– Да хоть следующим летом.

Следующим летом они жили в разных концах города… Все началось еще до рождения Тимоши. Оля схлестнулась со сватьей… То ли сердце и правда прихватило, то ли Катина свекровь, как обычно, симулировала приступ, но Саша, недолго думая, выпроводил гостившую у них тещу. Утром, только Саша на работу умчался, как Кате стало холодно, внизу живота заныло, и вдруг струйка по ногам – околоплодные воды отошли. Она испугалась, заплакала, доковыляла до комнаты свекрови, постучала. Та глянула и молча трубку с телефона сняла. Кате уже совсем плохо, уже зуб на зуб не попадет – глядишь, в обморок грохнется. По стеночке добрела до своего дивана, в махровую простыню закуталась и легла. А тут свекровь…

– Скорая сейчас приедет, собирай вещи.

И, ни слова не говоря, стащила с нее простыню. Скорую Катя сама встречала. Свекровь из комнаты вышла, когда она уже на пороге стояла, и попросила ключи от квартиры. Катя отдала. Саша приехал в роддом один раз, хмурый и злой. Посмотрел на Тимошу и больше не приезжал. Из роддома она отправилась к маме. На том все закончилось.

С мамой и братом-алкоголиком в одной квартире находиться было невозможно. К брату приходила непотребная публика, мама все время кричала, скандалила.

Тимоше было три года, когда Катя ушла к Толе, он жил с мамой и младшим братом, глухонемым, очень добрым парнем. Тимошу все любили, баловали. Насте было четыре, когда папа не вернулся с работы: он на стройке каменщиком работал. Сколько бессонных ночей Катя провела у окна, сколько слез пролила… Толина мама души в невестке не чаяла, детей всем сердцем любила, а однажды ночью ее сердце остановилось. Брат решил продать квартиру и купить меньшую – ему жить на что-то надо. Катя помогла – глухонемого любой обманет. Они отпраздновали новоселье, поплакали, попрощались, договорились встречаться, и Катя снова оказалась под одной крышей с матерью и запойным братцем, только деток у нее было уже двое…

Глава 3

«Никита1998»… Настя толкнула стеклянную дверь выхода из метро, глянула вперед, на стену медуниверситета, до третьего этажа скрытую деревьями, и так ей захотелось прямо сейчас встретить Никиту! Нет, она ему не улыбнется – еще чего не хватало! Она… Настя замедлила шаг – почему же не улыбнется? Он утер Дашке нос? Утер! «…Вам не надоело копаться в чужих делах и давать советы, о которых не просят?» – красиво пишет, не то что другие, с ошибками, без знаков препинания. Вот бы посмотреть с ним «Интернов»… Он нормальный парень, он единственный поддержал ее, а в такой ситуации поддержка очень нужна. Пусть один человек на твоей стороне, а уже все кажется не таким трагичным. Ну еще на ее стороне Соня и Милка, но они лайкают и комментируют крайне осторожно, а тут их и близко не было.

Сейчас задача номер один – не позволить Дашке торжествовать победу, девчонки это любят – отбить парня и наблюдать, как бывшая мучается. И Богдану надо досадить, пусть видит, что у нее все отлично. Он думал, она будет плакать? Сейчас!

Настя вошла в вестибюль, поймала свое отражение в большом зеркале и удовлетворенно хмыкнула – выглядит отлично, глаза веселые. Фигу тебе, Шумило, не будешь ты ничего праздновать! В зеркале отразились две сокурсницы и с любопытством уставились на Настю, делая вид, что рассматривают что угодно, только не ее. Вот дурочки! Настя поправила челку и пошла к лифту. Поднимается она в лифте все выше и выше, а градус настроения, наоборот, падает и падает, а в аудитории совсем ниже нуля опускается: в первом ряду Дашка и Богдан парой голубков воркуют. В руке разлучницы смартфон – тот самый, за Галины деньги купленный! Настя шла на свое любимое место в третьем ряду, и в голове рыдала героиня бабушкиного любимого фильма «Служебный роман».

Вот она и провалила выполнение задачи номер один, недотепа! Только подумала, как рядом шлепнулся желто-черный рюкзак Никиты, а следом и он сам.

– Привет!

– Привет, – хмуро буркнула Настя и тут же спохватилась – это же как раз то, что надо – вот сейчас она всем покажет! – Ой, приветик, – она одарила Никиту самой очаровательной улыбкой, на которую была способна.

Парень удивленно приподнял бровь.

– Я рад, что ты в порядке, – сказал он, вынимая из рюкзака планшет и общую тетрадь.

– А чего это я должна быть не в порядке? – хмыкнула Настя и покосилась на голубков.

Увы, они по-прежнему ворковали над смартфоном и ее не замечали. Улыбка слетела с ее лица, настроение снова упало ниже плинтуса, но она вовремя вспомнила, что свиньей быть не надо.

– Спасибо тебе, – она снова заставила себя улыбнуться.

– За что? – удивился Никита.

– За вчерашний коммент.

– А… Не за что, – он махнул рукой.

Она придвинулась к нему поближе, так, чтобы их локти соприкасались:

– А чего это ты встал на мою защиту?

Брови Никиты поползли вверх:

– Чего? Я терпеть не могу, когда в душу лезут. И вообще, когда человека обижают…

– Да я на такое не обижаюсь! Тоже мне! – вспыхнула Настя и отодвинулась.

– Слушай, не кипятись, – Никита повернулся к ней вполоборота и положил руку на плечо, – во всей это ситуации нет ничего зазорного. Дарья хамка, это за километр видно, а твой Богдан…

– Никакой он не мой! – вспыхнула Настя, но руку Никиты не сбросила и подумала о том, как они смотрятся со стороны. Наверняка Богдану кто-то прямо сейчас строчит эсэмэску типа «твоя бывшая уже нашла тебе замену». Вот бы он сейчас обернулся! Но он не оборачивался.

– Ладно, пусть не твой, но ты на него сильно обижена, верно?

– Я?! Ничего подобного! – Настя так сверкнула глазами, что Никите впору было обратиться в пепел, но он преспокойно смотрел на нее, да еще сочувственно улыбался.

– Да не злись ты так! – он наклонил голову. – Если хочешь, можем после занятий поговорить, – он перешел на шепот.

– Ты что, жилеткой моей будешь? Щас!

– Слушай, чего ты такая агрессивная? Я же ничего такого не сказал!

Настя растерялась: он действительно ничего такого не сказал. Но тут между ними свесилась голова девчонки из Дашкиного фанклуба, Машки Шуфрич, примерной отличницы с прилизанной прической – Настя про себя называла ее Цацей. У Дашки действительно был свой фанклуб. Клуб меркантильных подхалимок. Многие девчонки спали и видели себя эстетическими хирургами. И не в отделении комбустиологии или челюстно-лицевом, а в клинике красоты, у Дашкиного отца, например. Он на прихотях дамочек, жаждущих вечной молодости, да и мужчин тоже – они не меньше жаждут этой самой молодости – построил трехэтажный особняк с лифтом и купил обеим дочерям по квартире и по машине, а за двенадцать тысяч готов был в глотку вцепиться, засранец! Дашка паркует свой «ниссан» не где-нибудь, а на площадке для преподов. Дружба с ней выгодна всем любителям дармовых пикников и дорогих, но с нею временами тоже дармовых – все зависело от настроения Дашки – ресторанов.

– Настя, ты что, Никиту хочешь побить? – громко спросила Цаца, и ее соседка громко заржала.

– Отлипни! – рыкнула Настя.

– Никита, давай к нам, а то ее, наверное, бешеная собака покусала, – веселилась Цаца.

– А он ее не боится, он на ее стороне, – съехидничала соседка и заржала как лошадь.

– Ну что вы такое мелете? Бешеная собака… – Никита презрительно скривился.

– Да, бешеная! А знаешь, когда собаки бесятся? – Машка прыснула.

Никита и Настя переглянулись, и под Настей будто пружина разжалась – она с невероятной быстротой вскочила на ноги и замахнулась, чтобы отвесить обидчице оплеуху, но Никита перехватил ее руку.

– Пусти! – Настя дернулась, но силы были не равны.

В аудитории мгновенно наступила тишина, будто звук выключили.

– Сядь, – спокойно сказал Никита и потянул ее вниз.

– Ты чего это?! – возмутилась Настя.

– Сядь…

Раздувая ноздри, как бык на арене, Настя медленно опустилась на сиденье.

– Ах, ты… – начала Машка.

– Отлипни! – бросил Никита через плечо.

– От-пу-сти-мою-ру-ку, – четко выговаривая каждый слог, Настя сверлила Никиту взглядом.

– Эй, Никита, – не унималась Цаца, – ты со мной так не разговаривай!

– Тебе сказано – отлипни! – прорычала Настя, повернув голову до хруста в шейных позвонках.

Она не заметила, как в аудиторию вошел преподаватель.

– Интересно вы разговариваете, Ладная, – он посмотрел на Настю поверх очков.

– Она и ведет себя интересно, – прозвучал ироничный голос Дианы Бажан из первого ряда – там всегда приземляются слишком правильные.

– И чем же, Бажан, вас заинтересовало поведение Ладной? – брови препода полезли на середину лба.

По аудитории волной пронесся шепот. Диана молчала.

– Бажан, я к вам обращаюсь, – препод положил на стол шикарный черный рюкзак фирмы «Монтблан» – такого ни у кого не было.

Сверля глазами затылок Дианы и прикусив губу, Настя ждала.

– Она ведет себя вызывающе, – с возмущением в голосе выдала Бажан.

– Вызывающе? В чем это выражается? – допытывался неугомонный препод.

Все знали – он не отцепится. Не ответишь – будет нудить, что слова на ветер бросать нельзя, что за них надо отвечать. Мол, вы будущие врачи, вы элита общества и тому подобное… Нет, он не злой, он нормальный, просто ему всего тридцать шесть, а еще он прыткий. И такой у него характер – все доводить до логического завершения. И всех доводить своей дотошностью. Пропустишь занятие без уважительной причины – на следующее приходи с рефератом на пятнадцати страницах от руки, иначе не пустит. Потому посещаемость на его предмете стопроцентная. А однажды один студент начал с ним пререкаться. Группа сидела и с живым интересом наблюдала, за что была наказана: Семен Сигизмундович взял рюкзак и был таков, сообщив, что к следующему занятию ждет от каждого реферат от руки…

– Ладная хотела ударить Машу Шуфрич, – донеслось с галерки. Там сидела кучка ребят.

– Хотела ударить? – препод обвел аудиторию пытливым взглядом. – Гм… Вы меня заинтересовали. Ладная, получается, что вы решили драться каждый день?

– Это неправда, Семен Сигизмундович, – сказал Никита, и Настя посмотрела на него настороженно и немного удивленно.

– А в чем же таится правда? – не отставал преподаватель.

– Они просто повздорили… По глупости. Ну, знаете, так бывает…

– Вон оно что… – задумчиво произнес препод, почесывая рукой гладко выбритый подбородок. – В таком случае, Шуфрич, вы должны извиниться, – он поднял глаза на Машку. – И вы, Ладная, должны извиниться перед Шуфрич.

– Я?! – Машка нервно хохотнула и обвела взглядом аудиторию, будто искала среди ребят поддержку. – И не подумаю! Я ей ничего не сказала! И чего вы Никите верите, он тут без году неделя!

Настя молчала – окей, она извинится. И вообще, она же обещала декану… И как это ее перемкнуло?!

Преподаватель прищурился.

– Шуфрич, вы решили меня повоспитывать?

Настя обернулась и снизу вверх посмотрела на Машку – лицо насмешницы пылало от негодования.

– Девки, бросьте дурака валять, – снова донеслось с галерки, – извиняйтесь, и давайте работать, я из-за вас не собираюсь реферат писать!

Глаза Машки наполнились слезами.

– Считаю до десяти, – прорычал препод, а рычать он умел.

Марья сердито засопела и тихо, так, что Настя еле услышала, прошептала:

– Извини…

– Что-что? – Сигизмундович приложил к уху ладонь.

Шуфрич снова засопела и сдавленно пискнула:

– Настя, извини!

– Вот и отлично! А теперь вы, Ладная.

– Маша, извини, – отчеканила Настя.

Препод потер руки: он торжествовал.

– На прошлом занятии мы остановились на исследовании венного пульса, – он вернулся к столу, вынул из рюкзака ноутбук и подключил его к старенькому мультимедийному проектору.

– Ты чего это? В дон-кихоты записался? – прошептала Настя, косясь на Никиту.

– Ладная, у меня отменный слух, – донеслось с кафедры, и Настя тут же изобразила примерную студентку.

На перерыве Никита куда-то рванул, а Настя осталась на месте. Порылась в Интернете, поболтала с Соней и Милкой – пришлось рассказать им всю перепалку с Машкой.

– Эта Машка знаешь, с кем встречается? – заговорщически спросила Соня.

– Нет…

– С преподом по химии, белобрысым…

– Так он женатый!

– А какая разница? – хмыкнула Милка, и тут Настя увидела Богдана, входящего в аудиторию.

Тут бы сердцу екнуть, но оно не екнуло, а перешло на странный ритм, ну, такой, когда видишь кого-то неприятного. Вот тебе на… А ведь еще час назад оно страдало…

– Ты чего? – спросила Милка и перехватила взгляд подруги. – А-а, наш Казанова! – хмыкнула она.

– Да какой он Казанова? – возразила Сонька. – Он козел!

Действительно, козел, подумала Настя: как можно вот так по-скотски все прекратить? И тут Богдан подошел к Дашке и обнял ее. Сердце снова перешло на странный ритм, и даже немного затошнило – вот гоблины мерзкие!

– Да не переживай ты так, – шепнула Соня на ухо.

– Я?! – Настя подняла брови. – Еще чего не хватало!

Потихоньку в душе воцарилось некое подобие покоя. Отсидев пары, Настя ни разу не заглянула в фейсбук и почту. А хотелось. Но она сказала себе – вечером, перед сном! Прозвенел звонок, Настя сунула конспект в рюкзак и ринулась к выходу – домой! Немедленно! Упасть на диван и рыдать в подушку!

Но тут Никита поймал ее за локоть.

– Ты куда сейчас?

– Домой.

– А я могу пригласить тебя во «Французский бульвар»?

Ну вот… Теперь он что, решил взять над нею шефство, как это показывают в любимых бабушкиных фильмах? Или, может, он гей и решил стать задушевным другом? Будем вместе по бутикам ходить, моду обсуждать, сплетничать за чашечкой кофе. Но на гея он не похож, нет.

– Зачем? – поинтересовалась девушка.

Она не любила этот торговый центр, за ним тянулась дурная слава: мол, он проклят, и там живут злые духи. Но она в духов не верит и Никите не скажет – еще чего не хватало! А вот Галя верит – тетушку туда калачом не заманишь. Интересно, Никита кадрит ее? Не похоже… Он смотрит на нее не так, как другие ребята – те смотрят и едва не облизываются, а он… Ну так Тимоша смотрит.

– Мне нужно купить подарок отцу, – ответил Никита.

– Благородно, – с сарказмом произнесла Настя, – а ты что, сам не можешь или тебе эскорт нужен? – она приподняла бровь.

– Слушай, Ладная, не нужен мне никакой эскорт, я просто прошу тебя о помощи. Не хочешь, не нужно, – с обидой бросил он и пошел к выходу.

Вот глупая, и какого черта обидела? Она ринулась за Никитой и поймала его уже в коридоре за болтавшуюся лямку рюкзака.

– Эй, Рыжов, не сердись, – она сотворила на лице очаровательную улыбку, – я это… Меня Машка так достала! – для убедительности девушка закатила глаза. – Я с радостью помогу тебе, честное слово.

– А когда ты сможешь? Мне на субботу надо.

– Гм… – Настя задумалась, осталось всего два дня, – давай сегодня.

– Отлично, – он растянул губы в улыбке на все тридцать два зуба и вновь напомнил Насте французского актера, по которому она вздыхала лет до семнадцати.

У Богдана такой улыбки не бывает, подумала она со злорадством. Он козел, а у козлов улыбки козлиные.

– Встретимся на крыльце минут через десять. Устраивает?

– Давай, – ответила Настя, и Никита, лавируя между ребятами, побежал к лестнице.

На крыльце к ней сразу подошли Соня и Милка:

– У тебя что, свидание с Никитой? – в один голос спросили они.

– У меня?! – Настя вытаращила глаза. – Конечно нет!

– Слушай, уж нам-то врать не нужно, – Соня обиженно надула губы, – мы все слышали.

– И не только мы, – многозначительно добавила Милка и резко скосила глаза.

Настя проследила за взглядом подруги: та смотрела на «козла»… Настроение поднялось, а на нем розовенькой пеной качалось ухмыляющееся злорадство.

– А что тут такого? – Мила вытаращила глаза. – Мы одобряем твой выбор.

– Конечно одобряем… Ой, вот и он! – воскликнула Соня и потупилась.

Настя обернулась и увидела Никиту. Он о чем-то оживленно беседовал с солистом институтской вокально-инструментальной группы.

– Он очень даже симпатичный, – шептала Соня прямо в ухо, – если честно, в нем больше сексуальности, чем в Богдане.

– Да что ты такое мелешь?! – делано возмутилась Настя, напуская на себя недовольство. – Говорю тебе, это не свидание, это совсем другое!

Обе подружки наклонили головы к плечам и посмотрели на нее… Ну так Тимоша смотрит. Для полного сходства с братом им остается у виска пальцем покрутить. Вот люди! Минуты не могут прожить, чтобы не влезть в чужую жизнь!

– Настя, ну что, сразу в ТЦ или домой заскочишь? – Никита уже стоял за ее спиной.

Челюсти Сони и Милки отвисли, глаза вылезли из орбит, и теперь девушки походили на удивленных сусликов.

– Домой заскочить? Да я живу на другом конце города! – фыркнула Настя.

– Я не спрашиваю, где ты живешь, я спрашиваю, ты хочешь домой? Ты ж собиралась.

– Слушай, Рыжов, у тебя что, есть камера для телепортации? Тогда хочу.

– Камеры у меня нет, а вот средство против пробок есть. Идем, – Никита кивнул в сторону дороги и поспешил вниз по лестнице.

– Какое еще средство? – спросила Настя, но парень ее уже не слышал – он опять с кем-то разговаривал.

Общительный, блин!

– А в какой центр? – полюбопытствовала Милка, все еще пуча глаза, в которых плясало неуемное любопытство.

– В Бульвар… Французский. Вы ж слышали!

– Этого мы не слышали, – ответила Милка.

– Это свидание, – заключила Соня с придыханием.

– Идите в баню!

– Нет, а чего вы туда едете?

– Да он это… Папику подарок купить хочет, – Настя нахмурилась.

– Подарок? – подружки переглянулись и стали похожи на лисичек-сестричек из старого мультика.

– Ну да, подарок.

– Так чего ты стоишь? – прошипели они дуэтом. – Иди и помоги ему! И еще в бассейн предложи съездить, – добавила Сонька.

– В бассейн? Зачем? – удивилась Настя.

– Вот глупая! Затем, чтоб плавки купить. Пусть примеряет и тебе показывает, а ты фоткай и нам присылай.

– Вы что, совсем? – Настя крутит пальцем у виска.

– Мы? Нет, – Соня мотает головой, – это ты совсем! Да мы бы уже на крыльях полетели!

Настя хотела было протестовать, но услышала голос Никиты.

– Ладная, ты готова? – он махал ей рукой.

И тут Настя краем глаза приметила Богдана. Он смотрел прямо на нее.

– Готова, – ее рука рванулась вверх, – пока, девчонки! – весело воскликнула она и бегом спустилась по лестнице.

– Завтра расскажешь, – прошипели девчонки ей в спину.

Смотри, смотри, злорадствовала Настя, чаще перебирая ногами. Еще пожалеешь, что променял меня на эту гламурную психопатку.

– Эй, а куда мы идем, тут же забор, – она притормозила и уставилась на Никиту.

– А тебе что, слабо перелезть? – он задрал ногу и в два счета оказался на обочине, забитой припаркованными автомобилями. – Давай, помогу, – он протянул ей руку.

– Не надо мне помогать! – фыркнула Настя и без колебаний перешагнула через низенькое металлическое ограждение – она с братом не такие заборы перелазила!

Когда она стояла на земле обеими ногами, Никита уже возился возле шикарного черно-желтого мотоцикла. Ого! Она даже не знала, что у него есть такой крутой байк. Никита отключил сигнализацию, вынул из сверкающего глянцем контейнера, прикрепленного за пассажирским сиденьем, два черных матовых шлема, а на их место сунул свой рюкзак. Один шлем он протянул Насте:

– Надевай. Рюкзак положи в контейнер.

– Спасибо, он мне не мешает, – Настю распирало от гордости, что она на глазах у Богдана и Дашки, да и у всех на глазах, отчалит на крутом байке.

– Это сейчас не мешает, а на поворотах занесет, – назидательным тоном сказал Никита.

Она хотела огрызнуться, но передумала, потому что взгляд парня был доброжелательным. С видом, будто уже тысячу раз клала рюкзак в эту штуковину, Настя выполнила просьбу Никиты.

– Слушай, я вот чего подумала… Поехали сразу за покупками.

– Ты уверена?

– Да.

– А домой?

– Домой потом.

– Окей… Давай садись, – Никита быстро натянул шлем, формой очень смахивающий на голову инопланетянина, и запрыгнул на мотоцикл.

Насте не очень хотелось совать голову в обрезанный пластиковый шар, пусть даже очень крутой, но делать нечего. Она тряхнула гривой и, стараясь не показывать охватившего ее волнения, напялила шлем и села позади Никиты. Байк рычал, Настя косилась на университетское крыльцо, а там… Там было много ребят, но ее глаза, глаза обиженной девчонки, отыскали в толпе «голубков».

– Эй, Ладная, ты держаться собираешься? – крикнул Никита.

Тут только Настя смекнула, что самый главный момент впереди. Вернее, он наступает прямо сейчас. Она поерзала, поудобней устроилась на непривычном сиденье, прогнула спину, грациозно наклонилась вперед…

– Ты чего копаешься? – Никита поднял стекло на шлеме.

– Я, знаешь ли, не каждый день на байке разъезжаю! – огрызнулась девушка.

– Прижмись ко мне и обними за пояс. Держись крепко.

Настя так и сделала – прижалась к его наклоненной вперед спине. И, странно, ее сердечко снова екнуло, но уже радостно – спина у Никиты сильная, мускулистая…

Байк взревел и выскочил на дорогу. От страха Настя зажмурилась – показалось, что мотоцикл встал на дыбы и она прямо сейчас свалится на дорогу, и на глазах Богдана ее размажут по асфальту. Бр-р… Она вцепилась в Никиту, как в детстве в брата, когда тот учил ее плавать, и глаза открывала только на светофорах. Она все сильнее прижималась к Никите и сжимала ноги – узкие щели между автомобилями, в которые въезжал мотоцикл, грозили не только джинсы порвать, но и содрать кожу с коленей. И вообще – она ехала на байке второй раз в жизни. Первый раз она совсем не боялась, потому что за спиной сидел папа. Ехали по узкой лесной тропинке. Пахло Новым годом – соснами, но снега не было. Сосны были огромными, и папины руки на руле мотоцикла тоже были огромными. Она была совсем маленькая, но более защищенной себя никогда не чувствовала. Еще она помнит звонкий смех мамы, она сидела вот так, как сейчас Настя. Помнит ее руки, они держали ее, держали крепко-крепко. Ехали медленно, и Настя, прижав голову к папиной груди и прислушиваясь к радостным голосам родителей, мечтательно смотрела на кроны сосен: когда же солнечный лучик коснется ее лица?!

На деревянных от напряжения ногах она сползла с байка и сняла шлем.

– Можешь рюкзак здесь оставить, – предложил Никита, пряча шлемы в контейнер.

Настя сглотнула – от пережитого в горле пересохло.

– А не опасно?

– Нет, он на кодовый замок закрывается.

– А оторвать его можно? – спросила Настя не только из опасения, что рюкзак сопрут, в нем ноутбук недешевый, но еще из желания отомстить за пережитый страх.

– У меня еще ничего не отрывали, – спокойно ответил Никита.

– Ладно, – Настя махнула рукой, – я только кошелек возьму, – и она расстегнула на рюкзаке молнию.

И тут, как из-под земли, перед ними выросла цыганка.

Высокая, тощая и очень морщинистая, одетая во что-то среднее между типичной цыганской одеждой и европейской: юбка длинная, широкая и такая пестрая, что в глазах рябит, кофта синяя пушистая, платок и домашние тапочки ярко-морковного цвета, и губы морковные. Увидев ее, Настя не удивилась – торговый центр построен внутри так называемого цыганского квартала, где раньше были частные дома. Настя, конечно, такого не помнит, это Галя рассказывала. Еще Галя рассказывала, что городские власти договорились со всеми хозяевами, кроме одной старой-престарой цыганки – она и ее сын-инвалид не хотели уходить из своего дома. Никто не знает, почему их силой не выселили, тогда это было делом обычным – ни о чем не спрашивая, выбросить людей с насиженного места, оторвать от сада, а взамен дать на горькой окраине крошечную квартирку. Начали разработку площадки, забором обошли хатку-мазанку, но всем было понятно – хатку рано или поздно снесут. Снесли. И вдруг владелец недостроя тяжело заболел и умер, а заклятые друзья быстренько все отняли у его супруги. Ходили слухи, что это цыганское проклятье. Потом начались проблемы на стройке – то рабочий упадет с четвертого этажа на кучу кирпичей, то плита упадет на рабочего. Многие строители в страхе покинули площадку, и около года там копошились пять-шесть человек, не больше, ну и сторож. Только возвели здание, как между двумя опорами, аккурат на месте бабкиного дома, треснула стена. Вызвали специалистов, те стянули трещину швеллерами, налепили маяки. Сказали, все будет окей, и отчалили. Утром прораб едва разума не лишился – расстояние между маяками увеличилось, стяжные болты с мясом вырвало из бетона. Специалисты снова приехали, покачали головами и написали такую смету ремонтных работ, что у нового владельца едва инфаркт не случился. В общем, только при четвертом хозяине центр, наконец, построили руками турецких рабочих – им цыганские суеверия до лампочки. Построили и уехали, а здание, говорят, продолжает «гулять», и маяки ставят. Чтобы никто не видел. Центр этот вскоре принес цыганам немалую радость – далеко за «добычей» ехать не нужно, движение как на вокзале. Они и к Насте цеплялись, и к подружкам, норовя рассказать про жизнь прошлую, настоящую, а также обрисовать будущую. В общих чертах или подробно, все зависит от достоинства отданной купюры.

Настя сунула кошелек под мышку и в сторонку отошла. Одним глазом наблюдает за Никитой, другим – за цыганкой, которую уже нарекла старухой Изергиль.

– Идем, – Никита нажал на брелок сигнализации. Байк приветливо мигнул фарой.

– Подожди! – Изергиль подняла руку.

– Вы мне? – Никита показал пальцем на свою грудь.

– Нет, девушке, – и к Насте идет.

– Никита, давай быстрее, – Настя сверкнула глазами в сторону цыганки.

– А ты его не тащи, я ничего плохого не скажу, – спокойно произнесла старуха скрипучим голосом, остановилась возле Насти и, не меняя интонации, продолжила, – у тебя тяжело на сердце, детка. Кусок твоей души оторвался, и не пришьешь его обратно. Но ты не горюй…

– Что?! Да я не горюю! Вот чепуха! Идем, Никита!

Медленно вращаясь, стеклянная дверь пропустила парочку в торговый центр. Улыбаясь, цыганка смотрела им вслед.

– Ничего, всему свое время, – хмыкнула она, тут же опытным глазом вырвала из толпы неказистого мужичка и бросилась ему наперерез.

– Ну, и куда теперь? – хмуро спросила Настя.

– Ты что, на старуху злишься?

– Я? На старуху? – Настя хохотнула. – Еще чего не хватало! Давай так – мы пришли подарок выбирать, так что никаких разговоров!

– Ладно, никаких, – согласился Никита. – Ты голодная?

Настя прищурилась:

– Слушай, Рыжов, я тебя не пойму… Ты меня кадришь или как?

Мимо проплыла стайка девушек. С любопытством разглядывали Настю и Никиту.

– Да не кадрю я тебя, я просто хочу есть, – он улыбнулся, ну чисто дитя, малое и голодное.

У Насти заурчало в животе: пожалуй, и она не откажется от гамбургера.

– Ладно, Рыжов, пойдем в Макдональдс, он там, за эскалатором, – Настя показала рукой.

– Я не люблю Макдональдс.

– Не любишь?

– Да, с детства не люблю.

– Здоровый образ жизни, да?

– Да, здоровый образ жизни, – Никита повертел головой и уставился на указатели, – поднимемся на третий этаж, там нормальное кафе, я знаю эту сеть.

Они нагрузили на подносы выбранную еду, возле кассы попререкались, но Настя ни в какую не согласилась, чтобы Никита платил за нее, и сели за столик.

– Так что ты хочешь купить? – спросила Настя, поглощая жареные грибочки в очень вкусном соусе.

– У моего отца будет юбилей, – Никита ковырялся в салате из помидоров.

– Юбилей? Сколько ему?

– Пятьдесят.

– Ты уже что-то придумал?

– Нет. Вот прошу тебя помочь… – он отправил в рот кусочек помидора.

– Ну ты даешь! Как я могу знать, что дарить твоему отцу?

– А что ты своему даришь?

– Своему? У меня его нет.

– Развелись, да? – Никита перестал жевать.

– Без вести пропал, давно.

Не меняя интонации, Настя продолжила:

– А вот дедушке мы дарим спиртное. Обычно дорогое, то, что он себе не купит. Виски, коньяк, вина коллекционные. В прошлом году мы подарили ему вино Тенута ди Триноро урожая 2004 года.

Никита присвистнул:

– Так ты что, разбираешься в винах?

– Немного, – самодовольно ответила Настя, – я каждый год езжу в Италию к родственнице, она замужем за виноделом.

Дочь тети Зины таки нашла свое счастье в лице итальянца, едва достававшего ей до мочки уха, и теперь присылает маме столько денег, что Зиночка забыла про огород и консервацию. Садом, вернее, небольшим палисадником и овальной клумбой, разбитой дочкой перед крыльцом на известный только ей итальянский манер, тетя Зина занимается исключительно во имя красоты и по вдохновению. А в огороде, под яблонями и черешнями щекочущим ковром стелется газонная травка, за которой ухаживает сосед. За деньги, естественно. Зина давно могла укатить к дочке, но не хочет. Категорически. Дочка даже нашла ей жениха, престарелого вдовца, но Зине он не понравился – другой он. Совсем другой, не такой, как наши хлопцы. С ним так не посидишь, не выпьешь, не закусишь и не полежишь как надо, что бы там ни говорили про горячих жителей Апеннинского полуострова.

– Вот и отлично! Тогда поможешь мне купить вино.

– А какие вина любит твой папа?

– Хорошие. Но я в них абсолютно ничего не понимаю, – он вытер губы салфеткой, – тут еще такое дело…

– Какое еще дело? – Настя нахмурилась.

– Вот скажи… – он навалился грудью на столик, и на его лице появилась смущенная улыбка, – приходишь ты в гости, а там полно парней. На кого ты обратишь внимание?

– В смысле? – опешила Настя.

– Ну как он должен быть одет?

– А я тут при чем?

– Ладная, ты тут ни при чем, я просто спрашиваю, как я должен выглядеть, чтобы понравиться девчонке? – смущение с его лица как корова языком слизала.

– Мне или другой девчонке?

В Насте шевельнулся червячок ревности.

– Ну ты прямо репей какой-то, – фыркнул Никита.

– Я репей? Слушай, это не я к тебе прицепилась, а ты ко мне!

– Ладно, Ладная, не сердись… Мне, честно, нужна твоя дружеская помощь.

– А мы уже друзья? – спросила девушка с сарказмом.

– Ну что ты к словам цепляешься?

– Я не цепляюсь, – примирительно сказала Настя, – давай колись, кому конкретно ты хочешь понравиться? Где она учится, сколько ей лет?

– Неважно.

– Она придет на юбилей?

– Да… Наверное…

Червячок оказался зубастый и цапнул очень больно.

– А тату у нее есть?

– Тату? – лицо Никиты вытянулось. – А при чем тут тату?

– А при том, что они о многом говорят.

– Я не знаю… – он растерянно захлопал глазами.

Червячок снова цапнул, и снова больно.

– Одевайся как обычно, – хмыкнула она.

– Ну, знаешь, я хочу, чтобы она обратила на меня внимание, это важно для меня, понимаешь?

Настя от злости едва зубами не скрипнула – ах, важно? Ну сейчас я тебя одену, как клоуна!

– Значит, так, – деловито начала она, шаря глазами по лицу и груди Никиты, – бери рубаху в попугаях, винтажные джинсы слим цвета лиловых сумерек, кеды а-ля Баленсиаго и кокон на голове. Зеленый или фиолетовый, это сам смотри.

Глаза парня округлились.

– Или вот что, – она подняла вверх указательный палец и продолжила серьезным тоном: – Смотайся в секс-шоп, там можно купить лосины с вырезанной задницей, тебе пойдет, у тебя фигура хорошая, и на парад ЛГБТ можно будет лишний раз не тратиться. Кеды те же. Ну, и кокон, само собой… Без рубахи. На обнаженном торсе концептуально будет смотреться кожаная портупея, лучше черная.

Чем серьезней был ее тон, тем шире распахивались глаза Никиты.

– Ладная, ты без стеба не можешь, да? – выдал он, когда Настя замолчала.

А ты, дурак, не понимаешь, что мне про твою зазнобу слушать неинтересно! И вообще, ты мне вот как надоел!

Но она не провела ногтем по горлу, показывая, как он ей надоел – она уже успокоилась, высказалась, да и червяк перестал кусаться.

– Ладно, проехали… – она дружески усмехнулась. – В общем, так, Рыжий, спрашиваешь – отвечаю. Мне понравится парень в джинсах, трендовой рубашке, пиджаке или жакете. Костюм категорически нет, туфли тоже категорически нет, а вот конверсы под джинсы – это супер, и… – она посмотрела на каштановые и слегка вьющиеся волосы Никиты, – и чтоб он был блондином с прямыми волосами, – брякнула она.

– Тебе нравятся блондины? – с удивлением спросил Никита.

– Да, мне нравятся блондины.

И зачем она лжет?

– А как же Богдан?

– Ошибка молодости, – она посмотрела на кофемашину, – пора пить кофе и отправляться за подарком.

Домой Настя приехала в начале восьмого.

– Спасибо тебе большое, Ладная, ты настоящий друг, – сказал Никита, остановившись у подъезда и подняв стекло на шлеме.

– Да не за что, – Настя слезла с мотоцикла.

– Как не за что? Я бы без тебя не справился. Я совершенно не разбираюсь в винах.

– Еще как справился бы, – хмыкнула она, вспоминая, как он с широко раскрытым ртом слушал ее беседу с сомелье. Настя очень старалась, и ее старание было вознаграждено восхищением продавцов. «Ах, как вам повезло с девушкой», – говорили они Никите. Он, естественно, таял.

– Езжай домой, а то скоро стемнеет.

– Я не боюсь темноты, – его глаза улыбались.

– Я тоже не боюсь, но Галя просит, чтоб я всегда засветло приходила.

– А Галя – это кто?

– Моя тетя.

В кармане Насти затилинькал смартфон.

– О, вот и она, – девушка прижала смартфон к уху, – я уже возле подъезда. А, ты меня видишь? – Настя подняла голову вверх и помахала Галке, стоявшей на балконе. – Сейчас иду, – сказала она и спрятала смартфон в карман.

– До завтра, Рыжов. Едь осторожно, а то слишком уж гоняешь, – проворчала она.

– Брось, я вез тебя как хрустальную. Но за заботу спасибо, – Никита опустил стекло на шлеме, – до завтра, – он нажал на газ и резко рванул с места.

Направляясь к подъезду, Настя не могла не посмотреть на угол дома, за которым он только что скрылся – звук байка она еще слышала. Войдя в лифт, она извлекла из рюкзака плюшевого летучего мышонка совершенно немышиного цвета, бежево-розового, а точнее – нюд, подарок Никиты, и захихикала.

Вот такой улыбающейся и с мышонком в руках ее увидела Галка.

– Ой, что это за зверь такой? – воскликнула она.

– Не узнаешь? Это твой Роман Ильич. Только очков нету, – она протянула мышонка Гале, – не могла мимо него пройти.

– Зозуля?

– А кто ж еще? – Настя бросила рюкзак на стул.

– Хм, разве?

– Ну, да. Ты что, не видишь?

– Да как-то… – Галя пожала плечами, – конечно, судя по фото, он сильно изменился, но чтоб вот так… Хотя…. – она усмехнулась, – в нем действительно было что-то мышиное. Ну, бог с ним. А кто этот парень на мотоцикле?

– Никита.

– Это ты с ним искала подарок?

– Ага, – Настя сбросила кеды, сунула ноги в тапочки и пошла в ванную, – вино коллекционное купили.

– А для кого?

– Его отцу пятьдесят будет.

– Ты голодная?

– Нет, – отозвалась девушка, – мы в «Бульваре» поели.

Галка прошла к себе, села за компьютер, а мышонка примостила справа от монитора.

– Ну здравствуй, Рома, – она тронула мягкую лапку, и тут в комнату вошла Настя.

– Что, нравится? – она села на диван.

– Очень милый…

– Настоящий Зозуля не очень милый, – Настя улыбнулась, – если хочешь, пусть у тебя сидит.

– Правда?

– Конечно!

– Спасибо, – девушка перевела взгляд на окно, и это означало, что сейчас она что-то расскажет.

Галя не шевелилась и ждала. Она любит их разговоры: они очень душевные, открытые. Этим Настя похожа на свою маму. Да и не только этим – и фигурой, и лицом она копия Кати, только, слава богу, ножку не приволакивает.

– Кажется, между мной и Богданом все кончено, – Настя вздохнула.

– Кажется или так оно и есть?

– Так оно и есть, – девушка кивнула, и ее взгляд помрачнел.

– Настюша, есть такая песня… Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло. Мое мнение – тебе повезло. Хорошо, что он сейчас показал себя, а не потом.

– Потом?

– Ну да, после свадьбы или после рождения ребенка.

– Да я и не думала ни про какую свадьбу.

– Я понимаю, что не думала, но чем дальше, тем ближе к этой мысли.

Девушка обхватила себя руками, будто ей было холодно:

– Гм… Все это так странно…

– Ты о чем?

– Да вот не пойму, как можно взять и предать человека? Просто так. Еще в прошлый четверг мы гуляли, он провожал меня, мы говорили о ночном клубе, о выходных, куда поедем, – она недоуменно пожала плечами, – а он вдруг начинает с Дашкой… Хотя… Я понимаю, почему так, – она бросила на Галку короткий испытующий взгляд и запнулась.

– Почему?

– Помнишь, мы за город ездили, на дачу? – спросила Настя.

– Помню.

– В тот вечер Богдан хотел, чтобы мы… Ну, ты понимаешь… – она сделала рукой неопределенный жест.

– Понимаю, – кивнула Галка, и под ложечкой засосало.

Ой, а вдруг… А вдруг она забеременела!

– В общем, это… Я знаю, почему он так со мной.

– Почему?! – слишком резко вырвалось у Гали.

– Потому что я отказалась!

Фух!

– Я не жалею, – девушка рассматривала свои изящные пальчики с модным маникюром, а Галка вспомнила, с каким трепетом, сидя на этом же диване, совсем недавно Настя рассказывала о первом свидании с Богданом, о том, как он пригласил ее в 4D-кинотеатр на «Аладдина» и они слопали большое ведро воздушной кукурузы. Как поцеловались первый раз. Как планировали купить абонементы в спортивный клуб. Слава богу, что все закончилось, не начинаясь.

Галка любила такие минуты – девушка открывала ей совсем другой мир, мир поколения, к которому мог принадлежать ее ребенок, если бы был. Да, он мог родиться ровно двадцать лет назад… Настя с радостью делилась своими переживаниями, мыслями – иногда они были на удивление взрослыми, а иногда до оторопи детскими. Галка частенько советовалась с ней, когда описывала в романах ее ровесников, и это сближало с Настей еще больше.

Настя гордилась Галкой и не скрывала этого, а когда девчонки говорили о любви, то советовала им почитать романы своей тети. И вообще, с Галкой хорошо жить, она спокойная, с вопросами не лезет. Жаль только, что личная жизнь не сложилась. С ее внешностью и мозгами она кого хочешь охмурит, но ей это, видимо, совсем не нужно. Вон сосед с третьего этажа к ней уже который год клеится, нормальный мужчина, симпатичный, при деньгах, а она к нему никак. Она была замужем, но бабушка Инна говорит, что это было не замужество, а черт знает что, вот она и развелась.

– Галя…

– Что?

– А ты много раз влюблялась?

– Влюблялась? Конечно, много раз, особенно в школе.

– Галка, ну ты чего? – заныла Настя. – Я не про школу спрашиваю…

– Ты, наверное, про любовь хочешь спросить? Так любить и влюбляться – разные вещи.

– Да знаю я… Тогда скажи – ты любила?

– Да.

– И что оно такое – любовь? – Настя наклонила голову к плечу.

– Что оно такое? – Галка усмехнулась. – Это, Настюшка, очень сильное чувство.

– Это все, что ты можешь сказать? – разочарованно спросила Настя после недолгой паузы.

– Да. А больше говорить нечего.

– А что значит сильное?

– Ну, ты же видела фильм «Ромео и Джульетта»… Там любовь сильнее смерти.

Настя сдвинула брови и так просидела с минуту.

– Богдана я не любила, это точно… – она мотнула головой, – но почему-то злюсь. Особенно, когда вижу его с этой… – Настя сморщила нос от отвращения.

– Это досада и ревность. Ну, и разочарование.

Настя бросила на Галку вопросительный взгляд.

– Не знаю, – она слегка мотнула головой, – вряд ли это ревность… Я помню, как в школе Женьку ревновала, – она растянула рот в улыбке, – Женьку я любила. Ох, спать не могла, и вообще ни о чем не думала, только о нем. И плакать хотелось, когда видела его с той жабой. А сейчас плакать совсем не хочется, – сказала Настя и ушла в себя, а там…

Там Богдана в помине не было, там был Никита… Она почувствовала, что краснеет от… от ревности. Надо же! Она ревнует Никиту к этой, ну которой он понравиться хочет… Вот чертовщина! Да не нужен он ей, совсем не нужен!

– А этот парень, Никита, он какой? – вопрос Гали оторвал ее от размышлений.

– Какой? Ничего особенного, – девушка сморщила носик.

– Ничего-ничего?

– Ну, не знаю, – фыркнула Настя, – он с нами всего три недели учится. И вообще… Я сейчас не хочу отношений.

– Это правильно.

Настя сделала серьезное личико:

– Девчонки сейчас все время говорят про любовь, только и слышишь… Мне этот нравится, а мне тот… Одна уже на третьем месяце, а ее парень даже не чешется. Я считаю, что рано еще. Я не готова к серьезным отношениям, я это чувствую.

– Раз чувствуешь, то не нужно.

– И еще я боюсь, – взгляд Насти помрачнел.

– Чего ты боишься?

– Я не хочу, чтобы все сложилось, как у мамы…

Пятнадцать лет назад

Попрощаться прибежали две соседки с пятью разновозрастными детишками, и двор снова наполнился возней и криками. В отличие от Зиночки, быстро устающей от детей, Инну они совершенно не раздражали. Она преспокойненько передвигалась от погреба к дому и обратно, то сама, то с Катей или Андрюшей – это зависело от того, что надо взять. Иногда и Тимоша присоединялся: «Бабушка, тебе помочь?» – и от этих слов она таяла. Зинка хоть и ворчала, что дети уже четвертый выходной у них поводят, мол, не часто ли, но тоже была рада быть полезной.

– Положи сухофрукты, с прошлого года немного осталось! – кричала она что есть силы, пытаясь перекричать детишек и колдуя над огромной кастрюлей с борщом. От его аромата не только в летней кухне, а и за воротами текли слюни.

Инна кивала, ласково поглядывала на детвору, топала в сарай, к штопаному холщовому мешку, и наполняла пакет разнокалиберной сушкой.

– Капусту не забыла? – спохватывалась Зина, строгáя кочан для борща.

– Не забыла.

– А квашеную?

В общем, семейство должно было уехать в город как обычно – сытое, отдохнувшее и груженое сумками с продуктами. Зина хотела всунуть в лопающуюся и уже неподъемную «радость оккупанта» трехлитровую банку с маринованными огурцами, но Андрей взмолился: мол, в следующий раз заберет.

– Ну, все собрали? – спросила Зина, внимательно оглядывая четыре клетчатые сумки, рядком стоящие на крыльце.

– Вроде да, – кивнула Инна.

Дети переглянулись, и Настя надула губки:

– Я не хочу уезжать… Я не хочу в садик, там плохо…

Тимоша стал нервно втягивать в себя воздух, носом шмыгать.

– Так, успокоились! – приказала Катя, и Тимоша, наскоро вытерев нос тыльной стороной ладони, понурился. Плечи Насти вздрагивали, а на ее щеки из-под густых светлых ресниц уже выкатывались две тяжелые слезинки.

– Оставьте их у нас, – вырвалось у Инны.

– Ага, оставьте, – поддержала ее Зина, – нам веселей будет, да и детям лучше на воздухе.

Катя распахнула удивленные глаза:

– Да что вы… – она переводила неуверенный взгляд с одной женщины на другую, потом на Андрея, – это ж такая нагрузка…

– Никакая это не нагрузка, ребенок – это счастье, – Инна наклонилась вперед и протянула руки к Насте: – Ты хочешь тут остаться?

Улыбаясь сквозь слезы, Настя кивнула.

– Ну, так иди ко мне, мое солнышко!

Настя кинулась к Инне и прижалась щекой к ее животу.

– Мама, ты уверена? – спросил Андрей с сомнением в голосе.

– Конечно уверена. Тимоша, а ты чего слезы глотаешь? Ты хочешь остаться, а? – она протянула к нему руку, и Тимоша тут же юркнул под крыло «новой» бабушки.

– Ну, вот и хорошо, – она взъерошила волосики и поцеловала мальчика в макушку.

На лице Кати одна эмоция сменяла другую, будто бедняжка не верила своим глазам. Ее руки немного подрагивали, когда она гладила дочь по голове и наставляла:

– Сама на улицу не выходи, только с бабушками. На речку – смотрите мне! – она погрозила детям пальцем. – Узнаю, сразу в город заберу! А ты за сестрой присматривай, понял? – приказала она Тимоше.

Но тон ее был далеко не сердитый – в нем звенело счастье.

– Слушайтесь бабушку и тетю Зину, – добавил Андрей.

– Бабушку Зину, – поправил его Тимоша, и все засмеялись.

С того дня в родовом доме поселились веселье и почемучки. Веселье начиналось с самого утра: купались в речке, в ванне-то неинтересно, в ванне они и в городе искупаются. В ненастье не бегали, а умывались дождевой водой из алюминиевого корыта, в котором еще маленького Андрея купали. Потом завтракали творожком, сыром и молоком – все свежее, все домашнее. Сестры ни скотину, ни птицу не держали – зачем им двоим? Едят они мало, и лишние хлопоты ни к чему, да и в тягость. Им вполне хватало огорода, а остальное покупали у соседей. После завтрака Настя и Тимоша играли с друзьями, но на речку без бабушек не ходили. И буквально день на третий-четвертый бабушки заметили – дети стали другими. Во-первых, спокойными. Ночью не ворочались, во сне не разговаривали, не вскрикивали, не плакали. Во-вторых, перестали дергаться и пугливо осматриваться при малейшем шорохе в доме, а в частном доме то мыши скребутся, то ветер свистит в печной трубе. И сам дом покряхтывает, постанывает, поскрипывает – старенький он, многое повидал. А самое главное, взгляд покинула недетская озабоченность, а вместо нее в синих, как у мамы, глазах-озерах, поселилось беззаботное счастье. Поначалу едва заметное, оно проглядывало в уголках глаз, в улыбках, в том, как они прижимались к бабушкам, как говорили «спасибо». И во всем этом не было отстраненности, той, что бывает между чужими. День за днем они открывались, как цветочки солнышку, и все больше осваивались в доме. Много лет спустя Тимоша скажет, что он с первого дня понял – здесь им рады, здесь их любят, не то что в доме бабушки Оли.

Они любили читать, даже Настя уже читала, умело складывая слоги в слова. А до чего любознательные были брат с сестрой! Все им было интересно: от огромного валуна, с незапамятных времен лежащего на въезде в село – а откуда он прикатился? – до деревянной кадки, в которой хранили сало, – почему в кадке, а не в кастрюле? Особый интерес вызывали котята, коровы, возвращающиеся с пастбища, козы, привязанные к колышкам, погреб, глубокий и холодный. Это понятно – им здесь все в диковинку. Соседка тут же предложила детям котенка, те в один голос отказались:

– У нас Лизка есть, мама ее привезет.

Катя привезла рыже-каштановую сиамку Лизку, и перепуганная кошка неделю носа с веранды не высовывала, а потом высунула, освоилась и часами грелась на солнышке, шипя на особо наглых, близко подобравшихся котов – была она стерилизованная. Вскоре коты к ней тоже интерес потеряли, и жизнь вошла в спокойное русло, как будто так было всегда, и кошка всегда лежала на бревне. Да, так было всегда – жаркий день переливался в прохладную ночь, ночь – то в солнечное, то в напоенное дождем утро. Казалось, дети тоже были здесь всегда – они влились в пространство дома, наполнив его теплым светом и счастьем.

Особо счастливыми сестры чувствовали себя по вечерам, когда комнату наполнял теплый свет от старого абажура и они вместе с детьми забирались на диван под теплые пледы. Лизка пристраивалась у кого-нибудь на животе. Смотрели мультики, а потом разговаривали…

«…Я не хочу в садик, там тети все лугачие и делутся. Там плохо пахнет, кушать не дают и живот болит от голода… У меня нету папы, он плапал без вести. Я хочу, чтобы Андлей стал моим папой. Я не люблю бабушку Олю, она все влемя селдитая, кличит на маму. Она невкусно готовит…»

«…А мне бабушка Оля говорит, что я папе своему не нужен. Неправда, папа обещал взять меня на море и в Киев на самую главную елку. Мама хочет заработать много денег и купить нам квартиру… Мы жили с дядей Мишей, он очень плохой, я его боюсь. Мама его тоже боится. Дядя хотел меня побить, а мама меня защитила. Мы убежали. Мы жили у тети Вали, это мамина подруга. У Андрея мне нравится, у него есть тренажер, я на нем ноги накачиваю. И еще возле его балкона растет абрикосовое дерево, на нем уже абрикосы поспели, я их ел…»

Иногда дети к вечеру совершенно выбивались из сил и тогда просили почитать. Телевизор они редко смотрели, не сильно к нему тянулись – в круглосуточном садике и интернате детям разрешали смотреть детский фильм или мультфильмы только по субботам. А вот книги любили, это у них от Кати, она читала запоем. Инна и Зина, напуганные временами тотального дефицита, ничего не выбрасывали, ни одежду, ни обувь – мало ли какие времена еще наступят и что еще может пригодиться. А уж книги тем более не выбрасывали, книги – это святое. Вот это святое десятилетиями копилось и громоздилось на полках, впитывая пыль родового дома. Пыль была не лежалая, а теперь и подавно – сестры читали детям вслух Твена, Катаева, сказки и даже Дюма, и к общению с ними добавилось восторженное обсуждение прочитанного. Бабушки клюют носами над книжками – они-то эти книжки наизусть знают, дети толкаются: «Не спи!» И так до полуночи, а то и до часу ночи. Днем Инна занималась с Настей чтением и письмом, к школе готовила.

– Не отбирай у ребенка детство, ей всего пять лет, пусть побегает, – ворчала Зина.

– Ей нравится это, я же вижу, – оправдывалась Инна, и она была права – Настюша любила учиться не только письму и чтению. Она жадно изучала мир, будто до этого вообще ничего не видела. Она хотела знать, где ночью прячется солнце, почему цветочки пахнут и где кошки откладывают яйца. Процесс вылупливания цыплят она наблюдала, и после этого отказалась от яичницы. А теперь очень хотела увидеть процесс вылупливания котят. Почему петух кукарекает, а курицы только квохчут? Почему у коровы шершавый язык? Она задавала вопросы, свойственные трех-четырехлетним детям, брат над ней смеялся, бабушки терпеливо отвечали, и месяца не прошло, как вопросы иссякли. На несколько дней Настюша замолчала, а потом… Потом сестры от удивления рты пораскрывали – перед ними стояла по возрасту развитая пятилетняя, а то и шестилетняя девочка, и вопросы она теперь задавала совсем другие, про хороших и плохих людей, про счастье – что это такое? Про смерть, с которой столкнулась впервые – умерла соседка. Копалась в огороде, кровоизлияние в мозг – и все. Вопросы Настя задавала часто, и ответов ждала с нетерпением, будто боялась не успеть.

Да, она действительно боялась не успеть напитаться от бабушек тем, чем должен напитаться ребенок. Счастливый ребенок. А она хотела быть счастливой, это так же естественно, как восход солнца. Да, у нее была еще одна бабушка, родная по крови, но Оля в село так ни разу не приехала. По телефону ее, конечно, как-то раз приглашали, и дети слушали этот разговор с явным неодобрением.

А однажды после обеда, в дождь…

– …Ты сам маленький! Ты смотлишь палавозики из Чегентауна! – Настя хмурит белесые бровки.

– Неправда, я не смотрю! – возражает Тимоша. – Это ты смотришь! А я смотрю смешариков и фиксиков! Это не для таких малявок, как ты! – Тимоша пучит глаза.

Личико Насти приобретает ехидное выражение, глазки сужаются:

– Влешь ты все! Я не сматлела пла палавозики, сегодня я сматлела пла балашка Шона и Тимми! – ехидство стерлось с ее милого личика, уступив место горькой обиде, уже нижняя губка дрожит.

– А в прошлую субботу ты смотрела про папу Хрюна. Ха-ха-ха! Это вообще для малявок, – торжествует мальчик.

Настя вот-вот расплачется:

– Влет он все, я взлослая, я сколо научусь эл выговаливать. Плавда, бабушка?

– Конечно, мое солнышко, – Инна прижимает к себе малышку и чувствует безграничное счастье, – Тимоша, перестань обижать сестричку.

Тимоша дуется.

– Я взлослая, я умею глечневую кашу валить. Ты уже сталенькая, я могу за тобой плисматливать, – с гордостью говорит девочка. – Я буду тебя и бабушку Зину вкусно калмить.

Настя смотрит Инне в глаза:

– Бабушка Инна, ты халосая, я тебя люблу, – и обвивает ручками ее шею, – не отдавай меня в интелнат, халасо?

– И меня не отдавай, я тебя тоже люблю, – Тимоша подбежал, голову на плечо положил, и с той минуты в душе Инны все стало на свои места – будто глаза открылись, и она увидела то, чего до этого даже не замечала.

Она поняла, что между нею и этими детьми есть связь. Не возникшая в тот момент, когда она впервые увидела их и Катю, а давняя, глубокая. Это невозможно объяснить словами, это можно только почувствовать. Летним солнечным днем Катя вошла в калитку, и Инне показалось, что она не первый раз пришла, а вернулась. Вернулась в свой дом, в котором даже стены были рады ее присутствию. Бывает, придет человек, и всему мешает – и хозяевам, и мебели, и даже венику в углу. И стол будто хочет отодвинуться, когда этот человек за него садится. К Кате все вокруг льнуло, будто соскучилось. Инна с оторопью наблюдала, как она рассматривает нехитрое убранство сельского дома, с какой любовью прикасается к двум хрустальным графинчикам, из которых Вадим любил пить виски и коньяк. В них и сейчас коньяк и виски – а вдруг он вернется без предупреждения? Конечно, они с Зинулей прикладываются время от времени к какому-нибудь графинчику, но утречком срочно мчатся в город за добавкой.

…Во всей этой женщине, в ее фигуре, в манерах, голосе было что-то необъяснимо родное и дорогое сердцу Инны. И не удивительно, что они родились в один день… И еще очень похожа на Галю. Соседки восклицали: мол, прямо родные сестры! Ну не прямо – в лице Кати не было черт Сергея, будь он неладен, идиот! А в остальном… Да, обе худенькие, стройные, большие синие глаза, маленькие носы, рты маленькие, щеки впалые. Волосы цвета спелой пшеницы, одной длины, чуть ниже плеч. Закалывают их на один манер, крабиком высоко на затылке, оставляя торчащий венчиком пучок волос. Правда, руки и шея у Галки не покрыты пятнами псориаза, и еще у Галки взгляд другой, лишенный печали и безысходности. И от этой печали, таящейся в Катиных глазах, сердце Инны сжималось, и ей во что бы то ни стало хотелось прогнать эту печаль.

Принимая Катю и ее детишек как родных, она не старалась. Просто иначе и быть не могло – ее сын любил Катю, и она полюбила. Для нее это было также естественно, как дышать. Любовь… Чувство удивительное, возникающее, кажется, ниоткуда, но если прислушаться к себе, то ее можно увидеть и услышать. Да-да! Увидеть и услышать в биении сердца. Она таится в сердце и ждет взгляда, слова, улыбки или едва заметного касания, чтобы проснуться и заявить о себе неповторимой музыкой. Инна слышала эту музыку и чувствовала невидимые нити любви, протянутые от нее к сыну, к Кате, к детишкам. Она хотела счастья сыну. И еще хотела загладить свою вину, необъяснимым образом все еще живущую в ней. А также она чувствовала – ох, это было больно, сама ведь была в такой ситуации, – что Катя опасается причинить Андрею неудобство своими детьми, а он не сильно-то к ним и тянулся. Но Инна чувствовала материнским сердцем – он любит их, но любовь не проявляет…

– Он много работает, устает, ему покой нужен, – оправдывала Катя Андрея.

Что ж, наверное, всему свое время, а пока Инна надеется, что придет время, и сын станет собой, тем самым. Сейчас же он не пытается что-либо предпринимать для того, чтобы жили все вместе, семьей, ну, в том смысле, что можно было купить двухъярусную кровать, например, а то дети, придя к ним в выходные дни, спят на диване и раскладушке – это нехорошо, они не чувствуют себя дома. И такое положение дел его устраивало. Почему бы и нет? Катя одевает, обувает, содержит малышей на свои деньги, да еще ничего не просит. Ни-че-го. Любит его всей душой, заботливая, добрая, молчаливая, терпеливая… Да, она терпеливая, потому что иногда Андрей нехорошо, не по-доброму шутит над ней, и все в одном ключе: чтоб она на него не сильно рассчитывала. А сам любит. Очень любит. И этого не скрыть. Особенно от матери.

Поразмыслив, посоветовавшись с сестрой, Инна решила всерьез заняться детьми, как когда-то ее детьми занималась мама Вадика, и в конце августа объявила, что возвращается в город. И если Катя с Андреем не против, она будет всецело заниматься детьми. Возьмет к себе. Место для них найдется, с садиком и школой она договорится. Несколько мгновений Катя слова не могла вымолвить, а потом они с Инной обнялись. Ни до этого, ни после в объятиях Инны не трепетало столь нежное существо. Существо, излучающее солнечный свет и… необъяснимый страх.

Детям об этом сказали утром – усадили рядышком на диване, сами напротив расположились. Тимоша глаза распахнул, на лице тревога.

– Мы должны уехать, да? – тихонько спрашивает он у мамы, и сердце Инны обрывается – она еще не слышала столько недетского отчаяния в голосе ребенка.

– Мы уедем все вместе, – отвечает Катя и с улыбкой смотрит на Инну.

– Я вернусь в интернат? – голос Тимоши дрожит, вот-вот сорвется.

Настя всхлипывает, трет глаза, еще немного – и она расплачется.

– Нет, в интернат ты не поедешь, – отвечает Инна.

– Я здесь останусь? – Тимоша распахивает глаза.

– Нет, мы все вместе поедем в город и если вы с Настей согласны, то жить будете у меня и Гали, – от волнения Инна не может сдержать слезы.

– Настя! – мальчик поворачивается к сестре. – Мы будем вместе! Все время! – и он сгребает еще ничего не понимающую сестренку в охапку.

В комнате воцаряется тишина. В этой тишине можно расслышать, как сердца женщин и детей негромко разговаривают на одном языке, языке доброты, любви и надежды. И только одно сердце, мужское, бьется совсем в другом ритме. Сердце, не знающее, чего хочет. Сердце, мятущееся из одной крайности в другую. Сердце, израненное ревностью. Андрей все никак не может примириться с тем, что Катя общается с отцом Тимоши. Пусть по телефону – но общается!

Инна тут же села и написала Вадиму длинное письмо, изложив в подробностях свои планы относительно детей, и через две недели получила ответ: «…Главное, чтобы ты была счастлива. Обними их от меня и расскажи, что у них есть дедушка Вадим и что он скоро приедет из долгой командировки. Пришли мне ваши фотографии. Люблю тебя. Навеки твой Я».

Да, Инна была счастлива – у нее было такое чувство, что она отдает долги за свое счастье. Кому? Неважно. Вселенной, Богу – назовите как угодно, но у нее была потребность это делать. Первое, чем она занялась – перевела детей в ближайшие сад и школу, и помогла в этом директор вечерней школы – связи Вадима оказались прочными. В квартире сделали кардинальные перестановки – Инна с Настей заняли гостиную, Галя перебралась в комнату Инны, а Тимоше отдали Галкину. Из мебели приобрели два письменных стола, две настольные лампы и детские кресла, остального было достаточно. Первого сентября всей семьей провожали Тимошу в школу. Провожали радостно, Зинуля приехала, Катя с Андрюшей накануне у них заночевали. В общем, все, как должно быть в семье…Начало девятого, уже в целлофан завернут купленный накануне букет, уже Тимоша новенький рюкзак нацепил, уже Настя смотрит на него с нескрываемой завистью – она тоже хочет в школу, а тут звонок в дверь. Оля приехала.

Она любила вот так, без звонка, без договоренности. Будто хотела застать врасплох. Будто хотела прочесть на лицах, рады ей или нет. Первые минуты Инна была действительно рада приезду будущей сватьи, но радость растаяла, как снег на жарком солнце, и не только растаяла, а испарилась, оставив неприятный осадок. Горько и досадно стало за Катю, за деток.

Оля лезла внукам в глаза, а они жались к «новым» бабушкам. Тимошу проводили и домой пошли, там обед ждал. По пути Ольга Ивановна делилась впечатлениями о школе: мол, совсем не такая, как у них на Баварии, слишком модные все и слишком гордые. Катя шла позади, с Андреем под руку. Зинка и Инна рядом идут, переглядываются. Пока стол сервировали, устали от Ольги – она рот не закрывала и мастерски, последовательно ткала на Катю новые «одежды», совсем не те, в которых все привыкли видеть эту славную девочку. Да, сейчас она была маленькой испуганной девочкой, и в ее хрупкой фигурке угадывалось желание убежать, исчезнуть, раствориться в воздухе. Галка, огорошенная, едва не подавившаяся вином, положила руку поверх Катиной, выдержала паузу, попросила Андрея налить еще вина, и ее понесло…

– Я хочу выпить за замечательную женщину, за ее солнечную душу, чуткое сердечко и за ее деток!

Выпили, рассмеялись – фух! Ольга молчит. Но недолго. Просит налить вина. Берет бокал…

– Я хочу выпить за то, чтобы мой внук хорошо учился и стал человеком и чтобы на базаре не торговал, как некоторые… Ну ничего, все будет хорошо!

И эта фраза, невинная, добрая, произносится таким тоном, будто вот сейчас все плохо, сейчас все в дерьме, и хорошо не будет никогда!

Увы, маму не выбирают, не выбирала ее и Катя. Она ее любила, любила своей открытой душой и старалась не задумываться над тем, почему мама такая, зачем с нею вот так? Она просто отдавала ей свое сердце. А мама при любом удобном случае источала яд, вытравливая в себе остатки совести. Но совесть – штука упрямая, суровая и особенная. Нет, она не швыряет в глаза всякие мелочи – вот тут ты дочку незаслуженно оскорбила при друзьях, вот тут влезла в ее душу, как свинья в корыто, вот тут рассорила с парнем, сказав в сердцах, что она телка, которой надо трубы перевязать. Парень, конечно, про трубы все понял и сбежал – мамы ж зря не говорят. Да, совесть не мелочится – однажды она может отомстить очень жестоко…

А тут… Тут чужие люди за ее родными внуками присматривают, небось, за ее спиной шепчутся, обсуждают… Конечно, еще как обсуждают! И Ольга снова открывает рот, намереваясь словесным потоком вымыть то, что, по ее разумению, о ней думают или могут думать эти странные женщины…А как еще можно назвать тех, кто воспитывает чужих внуков? Она жалуется на маленькую пенсию, на тяжелую жизнь. Вдовец, с которым она живет, все время ее выгоняет, требует, чтоб уходила пятнадцатого числа. Или первого. Или десятого. По-разному бывает. И так из года в год.

– Он ужасный человек, я так мучаюсь! – горестно шептала она, внимательно прощупывая взглядом сидящих за столом, и тут Галя ей в лоб:

– Зачем вы с ним живете, зачем терпите такое унижение?

– А где мне жить? С сыном? Он алкоголик, он сумасшедший, с ним жить невозможно.

– Продайте квартиру и купите две, себе и сыну.

– Это невозможно. Денег хватит только на две однокомнатные, а нам с Катей и детьми нужна трехкомнатная.

– Но Катя сейчас у Андрея, дети у нас.

– Так это что, навсегда? – хмыкает она.

Андрей сидит, как в рот воды набрал. А Катя – глаза в стол и вся съеживается.

Странно все это, не по-человечески. Не по-человечески жить с тем, кто выгоняет тебя. Не по-человечески, когда при живой бабушке внуки живут в интернатах, а по выходным у какой-то тети Вали. Не по-человечески сеять вокруг себя раздор – он к тебе же вернется. И еще отталкивать ребенка, пусть уже взрослого, – не заметишь, как оттолкнешь очень далеко…

Слава богу, за этим столом сидят не слепые, они все видят и все понимают. И они еще сильнее привязываются к девчонке, когда родная мать с плохо скрываемым раздражением все время ее перебивает. В голосе Ольги то и дело сквозит досада или нравоучительные нотки, словно Катя все еще школьница и плохо выучила урок. Мать недовольна ею, норовит показать бедняжку с неприглядной стороны, намекая, что есть вещи, о которых знает только она. И каждой из присутствующих женщин хочется дать по голове непрошеной гостье, а самая маленькая, Настюшка, сидит на диване и, прижимая к себе куклу, с застывшими в глазах слезками, тихо всхлипывая, прислушивается к тому, что происходит в кухне. А там Андрей внимает россказням потенциальной тещи и косится на Катю, а Ольга, заметив в нем благодарного слушателя, набирает обороты, и вот уже пошла история об отце Тимофея, который, естественно, негодяй. Потом об отце Насти… Галя снова не выдерживает:

– Не нужно о нем, этот человек пропал, – она смотрит на часы, потом на Инну, – пора идти за Тимошей.

– Мы сходим, – говорит Катя, и Андрей кивает.

Его лицо Галке не нравится. Очень не нравится.

Ольга покидает дом в восемь вечера, Андрей и Катя идут ее провожать. Галка садится работать. Инна и Зина, совершенно обалдевшие, будто им по темечку долго и ритмично стучали чем-то тяжелым, падают в кресла, обрадованные тем, что Оля ушла и что Тимоше ничего не задали. Оказывается, сейчас первоклашкам на дом задают только после зимних каникул. Тимоша забирается к Зине, Настюша к Инне – дети сами вот так поделили между собою бабушек, и в этом дележе, без сомнения, проглядывало зарождавшееся в Тимоше джентльменство, он больше любил бабушку Инну, но… «отдал» ее сестричке. Прижавшись к теплым и мягким бокам, дети быстро засыпают, а бабушки до зевоты пялятся в телевизор. Потом укладывают детишек, чистят зубы и тоже ложатся.

Прислушиваясь к сопению сестры – они спят на большой двуспальной кровати, между ними Настюша, – Инна смотрит на россыпь звезд на клочке неба, заглядывающем в щелку между шторой и гардиной, и негодует. С каждым вздохом в ее сердце поднимается протест против Ольги. Сжав кулаки, она ворочается и грозит ими Ольге, но понимает, что женщина эта, эта змея подколодная, будет в ее жизни, пока будут детки. А они будут, дай-то бог, всегда. Конечно, она желает ей долгих лет жизни, она восхищается ее победой над болезнью, над раком груди, поразившем Ольгу девять лет назад. Сердце Инны старается оправдать женщину, прошедшую через непостижимые испытания – удаление, облучение. Она понимает, что характер в такой ситуации неизбежно меняется… Но сама Инна никогда не смогла бы сделать больно своему ребенку. Хотя… Кто знает? Ведь как-то получилось, что она сделала больно Андрею… Не заметила, когда боль намертво засела в его памяти, не увидела, как она выросла, а все поняла, только обнаружив ее горькие плоды. Но сейчас не до рефлексий, сейчас перед глазами Инны – Катино лицо, лицо беспомощное и глубоко обеспокоенное. «Не волнуйся, мы не дадим тебя в обиду», – шепчет Инна в темноту комнаты, и вдруг глаза наполняются слезами, и так горько становится на душе, что хоть кричи.

Галка на своем диване тоже негодовала не меньше матери. После этих дурацких посиделок она не просто хотела, она жаждала счастья для Кати назло ее матери. Полная идиотка! Клиническая! Галка знает – Катя пришла в их семью не просто так, это знак. Ох, не любила она это расплывчатое понятие, но иначе не скажешь. И подтверждения этому есть – Катя родилась в один день с мамой. Но любой скажет – подумаешь, это никакое не подтверждение! Но день-то не простой – Яблочный Спас. Подумаешь, возразит любой, в этот день родились еще три близкие вашей семье женщины – Маринка, сестра Вадима, Ксюха, Галкина подруга по институту, в прошлом депутат горсовета, а сейчас заведующая отделом помощи социально незащищенных, и Людмила Васильевна, директор вечерней школы. И что, все они пришли в жизнь семьи не зря?

Да. Не зря. И подтверждений тому бессчетное множество.

…Маринка появилась в ателье у Инны с куском дорогого шелка и желанием затмить на свадьбе саму невесту. Почему? Потому что невеста, и по совместительству сокурсница, отбила у нее жениха. Отбила с невинной улыбочкой, хлопая невинными глазками. Поначалу Маринка рыдала, а потом утерла слезы и твердо решила взять реванш. Она была уверена – жених, и по совместительству все еще ее возлюбленный, увидит ее шикарную фигуру в этом струящемся до пола наряде, вспомнит жаркие ночи на мокрых от страсти простынях и бросит мерзкую суку. Он ее увидел и действительно обалдел, но Маринке в тот момент вдруг расхотелось. Нет, не отомстить суке, а принимать его обратно. Может, мысль эта была слишком самонадеянной, но ей это можно простить. Так вот, они переглядываются, перемигиваются. Тут танцы, все уже навеселе. Жених к ней – то да се, давай отойдем, а дело было в небольшой загородной гостинице у озера, где каким-то там совладельцем был папаша невесты. Лето, шмели жужжат, пахнет розами не только кустовыми, а и в букетах. Шатры, музыка, шампанское не только в ведрах со льдом, а и в голове. В общем, они по-английски удалились, а уже внутри здания, на боковой лестнице, она схватила его за гениталии и прямо в ухо объяснила горячим шепотом, что сейчас с ним сделает. Он сомлел, а она ему: «В номере для молодоженов!», легонько цапнула за ухо и сунула его палец в свой рот. Он схватил ее за руку и бегом в номер. Все обещанное она делала с чувством, медленно, и вдруг он как зарычит, ну чисто зверь. Она не испугалась, она привыкла к этому. Он в прострации, она ему пупок вылизывает, и тут распахивается дверь… В общем, жениха турнули, а мать невесты порвала Маринкино платье, оно красиво свисало с горы подарков, сложенных на полу посреди номера: ногой наступила, рукой потянула… Вот с этим платьем Маринка вернулась к Инне и, то смеясь, то плача, поведала о том, при каких обстоятельствах красота эта превратилась в рванину. Вопрос, можно ли с этим что-то сделать – шелк-то действительно хороший. Инна успокоила реваншистку – можно, и тут открывается дверь и входит Вадим, ему надоело ждать сестру в машине…

Ксюха… Очень дружили. Галя с ней сейчас редко видится. Работа у нее специфическая – днем на приеме, вечером обходит необеспеченные семьи. Очень деловая исполкомовская дама.

Если честно, то удивляться таким вот совпадениям начали после того, как узнали дату рождения Людмилы Васильевны: ее надо было отблагодарить за Андрея. Но что делать с этими совпадениями? Кричать о них на каждом углу? Нет, конечно. Наверняка у любого человека их наберется выше крыши, просто не у каждого наступает момент, заставляющий задуматься об этом. Большая семья Франко об этом тоже не задумывалась…

И вот как-то утром Галка побегала по квартире, похлопала дверями и заговорила с Инной и Зиной о вечерней школе. Вечером, когда Катя и Андрей зашли к ним, искусно вывела Андрея на то, что Тимоша и Настя – очень умные детки, в маму.

– В маму?! – Андрей выпучил глаза. – Да у нее даже аттестата нет.

– Аттестат не есть показатель интеллекта, – возразила Инна, – но он нужен. Катя, как ты насчет того, чтобы пойти в вечернюю школу?

Катя улыбается сжатыми губами, кивает.

– Зачем он тебе? – с удивлением спрашивает Андрей.

– Как зачем? Я хочу дальше учиться. Я всегда мечтала учиться.

– На кого?! – тон у Андрея неприятный, будто он разговаривает с человеком, до которого туго доходит.

– На товароведа. Я не хочу всю жизнь на базаре стоять, я там с шестнадцати лет. Хватит уже.

– И как ты себе все это представляешь? – хмурится Андрей. – Днем на работе, вечером на занятиях?

Катя сникает.

– Андрей, мы будем помогать, – говорит Инна, – я позвоню Людмиле Васильевне, она все устроит.

Васильевна действительно все устроила – она приняла документы, сунула их в папку, сверху написала: Ладная К. В.

– На занятия приходи, когда сможешь. В апреле начнутся экзамены, всего двадцать три. Не волнуйся, все сдашь.

Они шли домой, и Катя держала Галку под руку так осторожно, как никто, и Галя физически чувствовала, как в этой еще вчера робкой женщине растет уважение к себе. Занятия она старалась посещать, училась прилежно. Домой возвращалась поздно, Андрей встречал ее, и однажды зимой, рано утром – начало десятого для Галки действительно раннее утро – позвонила и спросила, можно ли зайти: у нее сегодня выходной. Катин голос встревожил Галку, и не зря – Андрей приревновал ее к соученику. Парень этот попросил конспекты по математике и истории, Катя одолжила, а он внезапно перестал приходить на занятия. Оказалось, он получил на стройке травму, лежит в больнице, трубку не берет. Катя к Андрею: мол, надо съездить в больницу, спросить, где конспекты… А он устроил допрос – сколько она с ним встречается, где…

Галя смотрела на нее, бледную, осунувшуюся, потерянную, и ей захотелось убить брата. Как когда-то отца.

– Это у него от папаши, – с горечью произнесла Галя, – он сволочь редкая, маму ревновал к каждому столбу.

– Андрюша не сволочь, – Катя прижала руки к груди, – он хороший, добрый, он просто хочет казаться плохим, как непослушный вихрастый мальчишка. Но он меняется, я это вижу.

– Меняется? – Галка удивленно вскидывает бровь.

– Да. А здесь я сама виновата, я же знаю, как он реагирует на мужчин, мне вообще не нужно было говорить про эти чертовы конспекты!

Галя взяла Катю за руку.

– Ты очень хорошая, и… – она запнулась, – я не знаю, что сказать… Если честно, я бы с таким мужчиной не жила ни минуты.

Голос Кати тихий, задумчивый:

– Он очень добрый внутри, он страдает от таких вспышек. Но я помогу ему все это побороть, и ревность тоже…

– Ты уверена? – с недоверием спросила Галка.

– Да, уверена… Я люблю его, очень люблю, – она счастливо улыбается, – а любовь – штука сильная.

Некоторое время женщины смотрят друг на друга.

– Спасибо, что ты есть, – шепчет Галка, обнимая Катю, – спасибо, что любишь моего брата.

Галка не кривила душой – теперь ее жизнь была наполнена теплом, и она уже не могла представить, что совсем недавно не знала о существовании этой хрупкой и вместе с тем такой мужественной женщины. Она восхищалась ею – она не смогла бы вот так… Работать на базаре, учиться в школе, растить двоих детей… А уйти с ними на улицу от брата-алкоголика и не побежать в суд: мол, я тут такая же хозяйка, как и он? О, нет, такое даже представить невозможно.

– Спасибо, что позволила мне прийти, – тихо ответила Катя, собираясь, – мне очень нужно было просто поговорить.

Экзамены она сдала на четверки и пятерки и тут же заговорила о поступлении на курсы товароведов, благо торговый колледж располагался в пятнадцати минутах ходьбы от дома Андрея. И еще о том, что хочет перейти на работу в супермаркет, тоже рядом с домом. А потом добавила:

– Мы с Андрюшей решили забрать детей к себе, будем как-то крутиться, совмещать смены.

Ох, как Инна обрадовалась такому повороту – тут и до свадьбы недалеко. И до своего внука. «…Ты собираешься еще рожать?» – спросила как-то она у Кати. «Да, я очень хочу ребенка от Андрюши, а лучше двоих». Отлично! А на свадьбу мы тебе подарим норковую шубку, о которой ты мечтаешь, но не говоришь, тут же подумала Инна, она ведь все замечает. Она еще зимой увидела, как Катя на улице провожала взглядом девушку в норковой шубке, цена которой около шестисот долларов. Ее вполне можно купить в складчину. Потому что себе Катя не купит, хотя в том магазине можно кредит оформить. Мне ничего не нужно, говорит она и ходит в одних и тех же джинсах. А Андрея преобразила, одела со вкусом, привнесла уют в его холостяцкую квартиру. Да, она любит его, а что еще матери нужно?

Она тут же позвонила сыну:

– Вы меня со счетов не списывайте, я могу забирать деток из школы, заниматься, готовить могу. В общем, приспособимся.

И началось удивительное время. Удивительное тем, что Катю было не узнать – она не ходила, она порхала над землей. На день рождения семья подарила ей мясорубку – у Андрея не было, и надо было видеть, с каким лицом она раскрывала коробку! Галка получила в подарок красивый кулон из молодой бирюзы. Катя сама его выбирала. А с какой радостью она показывала Настюшины обновки к школе! Забежит по дороге домой, сияющая, счастливая…

– Вот, купила! Если не подойдут, поменяю. Настюша именно такие хотела.

Это были синие лаковые туфельки с белым бантиком в синий горох.

– Очень красивые, – Галка вертит туфли в руках, а у самой сердце щемит – ее ребенку тоже было бы семь, если бы…

– Ты так считаешь? Ох, ты не представляешь, как я счастлива, это все вы, – ее голос дрогнул, на глазах слезы, – я не знаю, за что мне такое счастье… Ведь вы могли меня оттолкнуть.

– Оттолкнуть? – лицо Галки вытягивается. – Почему?

– Из-за детей.

Галка грустно улыбнулась:

– Я понимаю, всем это кажется странным, но мы другие, мы совсем другие.

– Я знаю, – Катя кивает, – ваша семья удивительная, и вы такие открытые!

О! Мы совсем не открытые.

Галка направляется в кухню, включает чайник, опирается на край стола.

– Ты чего? – слышит она и не оборачивается: не хочет, чтобы Катя видела ее слезы.

Поворачивается к холодильнику, прячется за его дверью, быстрым движением руки проводит по щекам:

– Ты с чем будешь бутерброды?

– С чем угодно.

Галка берет сыр, помидоры, все это кладет на стол.

– Галя, я чем-то расстроила тебя? – слышит она встревоженный голос Кати.

– Нет, что ты! – как можно бодрее восклицает Галя. – Нет… – она мотает головой, а непокорные слезы стекают по щекам, до краев наполняют сердце.

Еще мгновение, и она захлебнется, задохнется от горя, от нестерпимой муки, терзающей душу, и тут приходит неожиданное спасение – синие глаза-озера, наполненные состраданием, таких она еще не видела, нет… и… о чудо! Теплые руки гладят ее по голове, будто она маленькая девочка.

– Поплачь, иногда это очень нужно – поплакать.

Ей ничего не остается, кроме как уткнуться в Катино плечо и рассказать…

…В середине июля Галка приехала в министерство, бухгалтерский отчет привезла. Поселилась, как обычно, в уютной гостинице в центре Киева, в ней два года как сделали «евроремонт». Она собиралась спать, когда в дверь постучали. Накинула халат, открыла, а на пороге тот самый мужчина в темно-сером костюме, она видела его во время завтрака, и он запал ей в душу. Как-то сразу. Так бывает. Что привлекло в нем? Все. Пару секунд они смотрели друг на друга, но этого было достаточно, чтобы Галка едва сознание не потеряла. Это не преувеличение, так оно и было – от затылка вниз по позвоночнику будто горячая волна пробежала и так хлестанула по копчику, что Галке захотелось тут же, не медля, утащить его в свой номер. Не за руку взять, а зубами за шею и утащить…

– Простите, что беспокою, но мне нужна ваша помощь.

От его голоса у Галки дух перехватило – низкий, бархатный, хрипловатый. Откровенно любуясь его белоснежными зубами, еле выговорила «Слушаю вас»: в горле пересохло.

– Помощь не совсем обычная… Понимаете, в моем номере девушка…

Галка медленно втянула носом воздух – спокойно… Спокойно.

– Понимаю, и что? – Она скрещивает руки на груди.

– А то, что я прошу ее уйти, а она не уходит, – отвечает он тоном обиженного ребенка.

– Куда не уходит? – если честно, Галка плохо понимает, о чем речь.

– Из номера.

Ах, из номера!

– Это не ко мне! – Галка быстро закрывает дверь, но он упирается в нее обеими руками.

– Прошу вас, не закрывайте! – его глаза очень близко. И очень близко его смуглое лицо.

Она отпускает дверь. Она не понимает, что с нею – такого еще не было. Никогда.

Какой-то незнакомец имеет над ней власть, черт возьми, и власть эта парализует ее волю!

– Да что вы себе позволяете?! – ее голос неуверенный, дрожащий.

– Прошу вас, помогите мне, – в его голосе мольба.

– Послушайте… – Галя кривится, она недовольна собой, очень недовольна.

Способная контролировать себя временами даже во сне, она вдруг оказывается во власти незнакомого кобеля! Этот кобель стоит на пороге ее номера… Нет, он уже вошел в номер и просит прогнать из его постели какую-то девку!

– Юрий, – говорит он, наступая на Галку.

– Что? – она отступает вглубь номера.

– Простите, я не назвал своего имени, – он поправляет галстук. – Юрий Шагрей, строитель, в Киеве по делам.

Его слова привели ее в чувство.

– Хорошие у вас дела! – с сарказмом прошипела она и смерила его нарочито презрительным взглядом.

И тут же невольно улыбнулась – уж очень просительной и красноречивой была его поза, говорящая «От вас зависит моя жизнь!».

Галя довольно резко одернула полы махрового халата:

– Галина Франко, бухгалтер. И чем же я могу вам помочь? – ее губы растягивались в улыбке, и она тщетно пыталась придать ей надменное выражение.

– Прошу вас, придите в мой номер и скажите, что вы моя жена. Устройте скандал или что-то в этом роде. Можете ударить меня, только прогоните ее. Иначе я пропал, честное слово!

– Пропали?

– Да! Сейчас приедет мой отец, а я не хочу, чтобы он все это видел.

– Значит, у вас есть жена и вы ей изменяете? – снисходительно поинтересовалась Галка.

– Нет у меня никакой жены! Мне просто надо вытолкать эту девку! – в нетерпении воскликнул он.

– Это нехорошо, – Галка вдруг почувствовала солидарность с незнакомкой, – сначала пригласили, а теперь выталкивать собираетесь, – она посмотрела на непрошеного гостя с нескрываемым презрением. – Я вообще-то спать хочу, мне завтра на работу очень рано. Попросите кого-то другого.

– Нет, я не могу просить кого-то другого. Знаете, когда я увидел вас, я почувствовал, как бы это сказать… родственную душу.

– Что?!

– Родственную душу, даю честное слово.

– Вы не можете давать честное слово!

– Галочка, давайте так, – он молитвенно сложил ладони, – вы потом скажете, что обо мне думаете. А сейчас умоляю: вытолкайте девицу из моего номера! Вы же умная женщина… Хотите, я на коленях… – и он начал опускаться на колени.

– Да прекратите вы этот театр! – закричала Галка. – Ладно! – она рассекла воздух ребром ладони. – Я оденусь и приду. В каком вы номере?

– В семьсот двадцать третьем. Седьмой этаж, от лифта налево в конец коридора.

– Налево…

– Ну да.

– Хорошо. Ладно, идите, я приду через десять минут.

– Отлично! Десять минут я продержусь.

…Никакой девушки в номере не было, а было шампанское в ведре со льдом, фрукты и коробка шоколадных конфет харьковской фабрики. Они из одного города.

Она ушла утром. До трех часов была в министерстве, а потом сломя голову неслась в гостиницу, поспать хоть немного: вчерашние незнакомцы договорились снова встретиться вечером. Нет, неправильно – они договорились снова быть вместе. Уснуть Галке так и не удалось – тело била крупная дрожь. Приняла ванну, но теплая вода не смысла вожделение.

Он пришел в начале шестого. Он набросился на нее с порога. Нет, неправильно – они набросились друг на друга. Что это было? Это был танец… Страстный, ароматный, под музыку, что слышали лишь они. В десять пара спустилась в ресторан. Юра торопил официанта. Пожирал свою спутницу взглядом. Казалось, и она готова наброситься на него прямо здесь. Разговаривали тихо. Все время держались за руки. Разняли руки, чтобы наконец поесть. Вино принесли слишком поздно – они уже были опьянены друг другом. Или отравлены…

Они знали друг друга вечность, а нынче снова встретились. Сейчас было достаточно вздоха, взгляда, жеста, чтобы понять, о чем думает другой, чего хочет. Она уехала первая. Они не расстались – они оторвались друг от друга как сиамские близнецы. Уже в поезде, к утру, она почувствовала, что не сможет прожить без него до вечера. Чахла с каждой минутой. Вышла из вагона, и… Он стоял на перроне. Она бросилась в его объятия.

– Я не могу без тебя…

– Я не могу без тебя…

– Я… Я люблю тебя…

– Я люблю тебя…

Он сразу повез ее к себе…

– Давай жить вместе, – предложил он, и в субботу она переехала в очень уютную квартиру в получасе ходьбы от своего дома.

Андрей помогал, даже друзей позвал – Юра ему очень понравился. А он не мог не понравиться – открытый, улыбчивый, остроумный. Владелец небольшой строительной фирмы, он оставался мальчишкой, озорным и любознательным, и с Андрюхой сразу нашел общий язык. Невозможно сказать, в чем это выражалось – они просто разговаривали на одном языке, и Юре в этот момент было не двадцать девять, а восемнадцать, как Андрюхе. Мама, слишком уж подозрительно относящаяся ко всем мужчинам, кроме сына и любимого Вадюши, к Юре тоже отнеслась с подозрением: мол, доченька, как можно жить с мужчиной, если ты его меньше недели знаешь!

– Мама, я люблю его, – сказала Галка.

Провожая, мама на пороге шепнула Галке прямо в ухо:

– Будь осторожна, поначалу они все хорошие, – и недовольно поджала губы.

Юра познакомил Галку со своей мамой, еще у него был брат, старше на семь лет, двое симпатичных племянников, трех и шести лет, и красавица невестка. В городе пробыли недолго, Галка оформила отпуск, и они уехали к морю. Они не видели моря, они не могли плавать – у них не было сил. Они не могли есть и не могли насытиться друг другом. Одного легкого касания было достаточно, чтобы страсть разгорелась с новой силой.

– Ты сделала меня мужчиной, – шептал он.

– Ты сделал меня женщиной, – эхом отвечала она.

Там, на песчаном берегу, под шорох ночного моря, лежа в объятиях Юры, Галя поняла, что ей страшно… Юра ее мужчина, она его женщина: если он посмотрит на другую, она этого не переживет. Она его убьет. И себя может убить. Сейчас все не так, как было в девятнадцать, в пору первой любви. Да какая любовь?! То был щенячий восторг, щенячьи переживания. Ах, он на эту посмотрел, надо Ленке поплакаться. Ах, вот этой улыбнулся – все, знать его не хочу, вот сейчас скажу, чтобы не звонил больше никогда! Капризы, обиды, примирения, поцелуи. Подруги и друзья в курсе, что да как. И секс никакой. Теперь она это точно знает. И еще знает, что то была не любовь вовсе, а влюбленность, что всегда живет на четыре дома: в сердце, в горле, в чреслах, в голове. Сердце замирает или стучит, как ненормальное. В горле вязким комом застревают «обидки»: то слова из парня не вытянешь, то потоком льются, то по одному вылетают, как ошалевшие голуби из голубятни. Что творится внизу живота, думаю, не нужно объяснять. В голове крутится одна мысль: вот бы эта так называемая любовь была как в кино, в мелодраме. Нет, в драме. А там и до трагедии можно доиграться. В общем, то игра была. Детская игра. И даже не влюбленность.

А сейчас… Сейчас луна – высоко в небе. Черным перламутром отливает море. Его тяжелые всплески созвучны происходящему в ее душе, созвучны внезапно навалившейся тяжелой, удушающей мысли – это не может длиться вечно, когда-то это закончится. Нет, кричит ее душа и съеживается, как если бы только что узнала, что жить на земле ей осталось всего лишь до утра. Юра приподнимается на локте, проводит пальцем по ее щеке, в ухо сыплются песчинки. Его губы, сухие, соленые, горячие, касаются ее губ, она подается вперед, сгибает ноги в коленях…

…Тяжело дыша, он падает на спину. Его ладонь на ее животе:

– О, какой вулкан, – стонет он, ложится на бок, обнимает ее…

И они снова одно целое…

Именно это пугало. Уже дома, утром, расставаясь с Юрой всего на несколько часов – надо же на работу, она тосковала по нему всей душой. Каждая клеточка ее тела была его обителью. Где уж детской влюбленности с ее четырьмя домиками сравняться со зрелой любовью! Чем бы Галя ни была занята, она думала о нем, скучала по нему и хотела его. Она хотела его всегда. Это было какое-то сумасшествие. Она с трудом сдерживалась, чтобы не звонить каждые полчаса. Стоило услышать его голос, и она готова была бежать к нему сломя голову. На работе, в женском коллективе, ничего не скроешь, над ней подшучивали: мол, на улице осень, а ты похожа на мартовскую кошку… Галка не реагировала – такая чепуха ее нисколько не задевала.

После работы они шли в кино, на выставку, в гости, в театр, в ресторан, по магазинам. Их вкусы совпадали во всем. Дома, забравшись на диван, читали книги. Обнявшись, смотрели телевизор. Вместе мыли посуду. Вместе готовили. Во сне их тела переплетались. Едва проснувшись, он тянул ее к себе… Любовь была во всем – в чашке кофе, принесенной Юрой в постель, в его рубашке, которую она любила носить дома. В цветочных букетах в руках курьера, внезапно появившегося на пороге бухгалтерии. В изящном колечке с сапфиром и словах: «Выходи за меня».

– Господи… – выдыхает Катя, сжав кисти рук, – а что же случилось? Почему вы расстались? – шепотом спросила она.

Галя вытянула из-под себя ноги и опустила их на пол – от долгого сидения на диване они занемели, а слезы уже давно высохли.

– Почему? Все очень просто – он ушел.

– Ушел? К другой женщине? – лицо Кати вытянулось.

– Может быть… Не знаю, – Галка повела слегка занемевшими плечами, – и знать не хочу. Ой, да мы ж ничего не ели, – она вскочила на ноги, – сейчас кофе сделаю.

Она включила чайник и вернулась за стол. Быстрыми движениями нарезала сыр, помидоры.

– Кушай, а то кормлю тебя своими баснями.

– Нет, это не басни, – гостья мотнула головой, – это жизнь.

– Брось… Все давно уплыло, ушло…

– Но ведь болит?

– Не-а, вовсе не болит, это все месячные, сейчас второй день.

Чайник выключился, и Галка загремела чашками.

– Он предал меня и перестал для меня существовать. Конечно, я о нем вспоминаю, но сегодняшние слезы, повторяю, всего лишь физиология, не больше, – она поставила на стол сахарницу.

– Это ужасно…

– Да, ужасно, – она насыпала кофе и сахар в чашки, – и это все, – и она налила кипяток.

…И снова в ее голове раздаются слова Юры:

– Прости меня…

Ноги прикипают к полу, сердце бьется в горле, подступает тошнота. Она не верит его словам – этого не может быть! Но она тянет к нему руки, а он… Он такой чужой…

– Я тебя ненавижу! – кричит она. – Ненавижу! Ты врешь! У тебя кто-то есть!

…В груди что-то взрывается – это ревность, дикая, необузданная, всепоглощающая. Да, она дочь своего отца! Она ничем от него не отличается. Разве что не выясняет отношения, не устраивает допрос, а разворачивается и уходит. Уходит навсегда.

– Как тебе кофе?

– Хороший, – задумчиво отвечает Катя.

– Вот думаю раскошелиться на кофеварку. – Галка снова отхлебывает напиток. – Знаешь, что меня больше всего поразило? – Она держит чашку в руке, кладет ногу на ногу, откидывается на спинку углового дивана.

– Что?

– Что больше он не позвонил. Никогда. – Галка прищурилась, будто целилась во врезавшееся ей в память бледное лицо Юры. – Знаешь, чего я больше всего хочу? – Она подняла взгляд на Катю.

– Чего?

– Я хочу быть уверенной в том, что меня не обманывают. Как можно вчера любить, а сегодня уйти? Вот скажи, как можно? А для мужчины это раз плюнуть! Уж лучше самой.

– Осторожнее с такими словами…

– Почему?

– Вселенная все слышит, она не понимает, шутишь ты или нет, она просто помогает тебе.

– Бог с ней, со Вселенной, – бросила Галка с сарказмом, – я про Землю… Вот моя мама… Она жестоко обманулась с отцом, и это было непостижимо. Он был совсем другим, представляешь? Добрым, заботливым, а потом крыша – раз! – и поехала. Мама рассказывала, что он так ревновал ее, что приходил на работу и наблюдал, как она проводит примерку.

– Наблюдал?

– Да, заходил в примерочную рядом и в щелку подсматривал.

– Ого!

– Не то слово… А поначалу хоть на хлеб его мажь. Подарки делал, на курорты возил. – Галя подалась вперед и поставила чашку на стол. – Вот как после этого любить?! Как планировать жизнь с человеком? Как доверять?

– Как? – переспросила Катя после недолгой паузы. – Ты знаешь, я стараюсь просто любить, просто жить…

Любовь поднимала ее высоко-высоко над землей и бросала на дно пропасти, но она выкарабкивалась и жила дальше. Да, горько, когда тебя обманывают, но это же не конец света и не причина забить на себя. Надо жить каждый день, каждый час, мы для этого пришли сюда, на эту землю, а не чтобы на кого-то обижаться. Да, тот, кого любишь, он другой, и в этом главное чудо – любить другого, пусть несовершенного, но для тебя самого лучшего.

– Да, всякое может случиться, да, мы не знаем, что будет завтра. Но это не повод отказываться от любви. Это же любовь… Если она родилась, она будет жить. Она нам не подчиняется. Она… Она сильнее нас, сильнее самой жизни. И если ты думаешь, что закрыла свою любовь в коробку и зарыла в землю, будто похоронила, то ты сильно ошибаешься. – Катя помолчала и продолжила: – Она ведь напоминает о себе?

– Да, бывает, – согласилась Галя, – но с каждым годом все реже. Слушай, а как ты смогла все пережить? Это же, наверное, очень тяжело… Первый брак, второй, дети… Как? – она пристально смотрела на Катю.

– Как? Очень просто, – Катерина улыбнулась уголками рта. – Я благодарна всему, что было в моей жизни, и ни о чем не жалею. Это ведь жизнь, моя единственная… И знаешь, я ничего не помню, кроме счастья. Плохое вымылось из моего сердца, вымылось бесследно. А помогли мне в этом дети.

– Дети? – удивилась Галя.

– Да. Если бы не Тимоша, не знаю, как пережила бы расставание с его отцом. Я так боролась за нашу любовь! Но Саша не боролся. Получается, он не любил. Что ж, значит, хорошо, что расстались… Нет любви – надо уходить. Тимоша – мой спаситель, мой ангел. И Настюшка тоже ангел. Как же тяжело было, когда Толя пропал без вести, – на ее глаза навернулись слезы, – я хотела умереть. Это ужасно, когда не знаешь, что с человеком… Ужасно… Я думала, сойду с ума, а дети не дали, – она счастливо улыбнулась. – Если посмотреть со стороны, то картина не очень, специальности нет, крыши над головой нет, денег нет. Мама… – она усмехнулась, – ты уже поняла, какая она. Она хорошая, но почему-то вбила себе в голову, что весь мир против нее, что все хотят ей только плохого, что никто ее не любит. Если бы я на всем этом зацикливалась, то впору в петлю лезть, а я хочу жить. Хочу жить счастливо. Очень хочу… И сейчас я счастлива.

– А мне никто не помог, – Галка печально усмехнулась, головой мотнула, – никто…

– А ты просила?

– Нет. О таком не просят.

– Не скажи… Мне просто некого было просить, а у тебя такая хорошая мама, вся ваша семья хорошая…

Галка ничего не ответила.

– А за Валерия ты вышла, чтобы отомстить Юре?

– Ага… Ничего лучшего мне в голову не пришло, а делать что-то надо было…

О! Что с нею тогда творилось! Она строила планы мести, но ни один так и не довела до конца. Это было настоящей пыткой – осознавать, что Юра ласкает другую женщину, что говорит ей те же слова… Все мужчины лгуны! Все до одного! О! Как ее терзала ревность! Как рвала ее сердце когтистой лапой! Он только ее мужчина и больше ничей! И ревность победила любовь.

Странно, но она еще на что-то надеялась. Наверное, что однажды утром проснется, а всего этого нет, все это сон! Прошло месяца два, пока она поняла, что потеряла его навсегда, и ее будто ледяным душем окатило. Начались глупости – она пряталась во дворе дома, из которого был виден вход в его офис. Зачем? Чтобы, когда он выйдет, очень быстро пройти мимо, даже пробежать и притвориться, что не видит его. Однажды ей удалось так сделать, но он ее не окликнул. Как же горько ей было! Она завернула за угол и прижалась к стене. Мимо шли люди и с интересом смотрели на нее, а ей хотелось лечь на землю и умереть.

– Прости, что лезу к тебе с вопросами, – Катя виновато улыбнулась.

– Брось… Все уже отболело, честное слово!

Гостья сжала в руках чашку и наклонила голову к плечу.

– Можно еще один вопрос?

– Давай!

– А если бы ты увидела Юру на улице, ты бы подошла к нему?

– Нет!

Несколько секунд Катя удивленно смотрела на Галку, а потом спросила:

– Почему?

– Потому что все кончено! – отрезала Галя.

– Кончено? – Катя коснулась рукой своей груди. – Но твоя душа болит. Сколько бы ты ни говорила, что все прошло, оно не прошло.

– Хорошо, а если не прошло? И что мне с этим делать? – со злостью спросила Галка. – Бежать к Юре и кричать «Я люблю тебя!»?

– Нет, – Катя замотала головой, – нет… Зачем же так? – на ее лице читалось страдание. – Нужно… Ты сама знаешь, что тебе нужно, твое сердце знает…

– Мое сердце знает, что все закончилось.

Катя негодующе мотнула головой.

– Может, ты считаешь меня ветреной, мне двадцать семь, двое детей от разных мужей…

– Нет, что ты, – воскликнула Галка, – я так не считаю.

– Тогда… Тогда вот что я скажу тебе… Твоя любовь не закончилась. Она живет в тебе и будет жить до твоего последнего дня, потому что она настоящая, я это вижу.

– Ха! Придумала! Это уже не любовь! Говорю тебе, нет ее, она давно испарилась! А в сухом остатке… Даже не знаю, как это назвать… Безразличие, досада… – Галка дернула плечами.

Катя пристально посмотрела на нее:

– Нет никакого безразличия, и досады тоже нет. Это любовь, только обиженная и уязвленная, – и коснулась ее руки.

Галка хотела отдернуть свою руку, но прикосновение Кати было таким теплым и заботливым, что она едва не закричала: «Помоги мне, Катя! Мне так тяжело! Сделай что-нибудь!»

Но вместо этого она тихо произнесла:

– Может, ты и права, но уже слишком поздно.

– Поздно? – удивилась Катя. – Ты же сама говорила – поздно бывает только на кладбище. Знаешь, я бы нашла его и поговорила, как со старым другом. После этого тебе станет легче.

Галка ничего не ответила. Некоторое время они молча пили кофе, а потом Катя посмотрела на часы:

– Ой, мне уже пора, а то Инна Васильевна, наверное, одурела от моих спиногрызов.

– Нет, она их обожает.

– Она замечательная. Жаль, что Вадима по амнистии не выпустили. Я так хочу, чтобы он был на нашей свадьбе!

– А когда свадьба?

– Это пока большой секрет, – заговорщически произносит Катя, – никому не говори, хорошо?

– Хорошо.

– Мы планируем подать заявление сразу после Нового года.

– Вот здорово! Вадим как раз вернется где-то в начале февраля.

– Тогда все здорово складывается! – Катя снова смотрит на часы. – Ой, времени в обрез.

Берет бутерброд с сыром и быстро с ним расправляется.

– Все, я побежала. Спасибо, очень вкусно.

Выходит из-за стола. Останавливается. Взгляд спокойный.

– Спасибо тебе за все. Спасибо… Вы очень хорошие люди. Вы моя награда. И Андрюша… Ты знаешь, когда я увидела его, то поняла, что это он, тот, кого я искала. Я не знаю, как это получается, но такого я не чувствовала ни к Саше, ни к Толе, – на ее губах появилась едва заметная мечтательная и немного грустная улыбка, – все так и стоит перед глазами: он заходит в наш магазин, говорит, что ему нужен свитер. Я помогаю ему выбирать и больше всего боюсь, что он заметит мое волнение. Позже он признался, что больше всего боялся, что я замечу, как он волнуется, – она коротко засмеялась…

Прощаясь, Галка обнимает ее и чувствует, как душу заполняет что-то нежное, теплое и необъяснимое, то, что витает в воздухе, но поймать его невозможно. А когда думаешь о нем, то душа не болит. Нет, не болит, а сразу начинает кровоточить…

* * *

Письмо от Вадима о том, что он вернется к Новому году, взбудоражило всю семью и единственное, о чем все думали, – как его встретить. Зина взяла на себя детей, а Инна заметалась по магазинам, как угорелая, в поисках особо вкусненького. Надо сказать, посещая Вадима в тюрьме, она покупала такие дорогие деликатесы, что Галку, погашающую долг, оторопь брала, но матери она ничего не говорила. А Вадим не молчал.

– Инночка, вам сейчас тяжело, не нужно все это покупать, это же так дорого, – негодовал он, шаря голодными глазами по заполненным до краев пластиковым тарелкам и сглатывая слюну.

– Для тебя мне ничего не жалко! – вспыхивала Инна, в глубине души понимая, что можно было уложиться в сумму меньшую раз в пять, но разве любящему сердцу прикажешь?

Потом она еще долго чувствовала свою вину, сквозь слезы говорила, что была неправа, что слишком много денег потратила, жалела Галку. Галя ее обнимала, утешала. Но никакие слезы и жалость не превратишь в хрустящую купюру, и Галка это знала как никто в семье. Слава богу, еще в августе, накануне дня рождения, она отдала последние сто пятьдесят долларов и облегченно вздохнула. Катя об этом долге ничего не знала, да и не нужно – все это осталось в прошлом, дверь в него закрыта на замок, а ключ выбросили. Галка устроила себе короткую финансовую передышку и делала небольшие подарки детям. Они придут в гости, а она им:

– Ночью домовой бродил по квартире, посудой гремел, веник трогал. А ну, сходите к венику, может, он вам что-то оставил?

И Тимоша, и Настя бегом к венику, а там денежка. Они тут же к маме:

– Мама, смотри! Это домовой принес!

И отдают деньги Кате. А по дороге домой заходят в магазин и что-то покупают, а потом Галке звонят.

– Мы купили такие класивые фламастелы!

Галка счастлива. И ее неудачливая, быстро бегущая жизнь устаканивается, и все у нее хорошо, даже замечательно. У нее действительно все хорошо – утренник в школе сначала у Настюши, потом у Тимоши. У Андрея и Кати тоже все хорошо. Катюша устроилась работать в ближайший супермаркет, зарплату получает официальную, и еще в конверте. Плохо, что Галка ее теперь почти не видит.

За четыре дня до Нового года Инна, Зина и Галя встречали Вадика. Андрей не поехал. И на ужин прийти отказался.

– Тогда ждем вас завтра, – пригласила Инна.

– Завтра Катя работает. Давай созвонимся, – услышала она суровый голос сына и больше не настаивала.

– Передай Кате привет, – сказала она и выключила телефон.

– Что, не хочет? – Зина стояла в дверях комнаты.

– Да.

– А ты не трогай его. Я бы на его месте тоже не смогла. Дай ему время.

Сумбурный был день – сначала накормили и напоили Вадика чаем, потом Инна купала его в пене с какими-то особыми маслами для мужчин. Зина с Галкой сервировали стол, а когда смех в ванной внезапно прекратился, Зина включила телевизор и загремела тарелками. Потом был поздний обед, и они наперебой рассказывали, как жили, стараясь не смотреть на темные круги под глазами Вадика, на его впалые щеки и на болтающийся вокруг шеи воротничок новой рубашки, которую Инна купила полгода назад. Вадим принес коричневый пакет, развернул оберточную бумагу.

– А как Андрей? – спросил он, выкладывая на стол письма и фотографии.

– Все хорошо, – ответила Инна.

– Когда они придут?

– Обещали завтра.

– У Кати хорошие глаза, она похожа на тебя, Галка, – он прищурился на фото Андрея с Катей, детьми и кошкой Лизкой, а потом на Галку.

– Она хорошая женщина, – сказала Инна.

– Вот и славно, – и все радостно засмеялись.

На следующий день повалили те, кто не перестал быть друзьями, и с утра до поздней ночи Галя крутилась около гостей, время от времени вспоминая, что Андрей и Катя не пришли и не позвонили. Может, с мамой говорили, думала она и снова вертелась, а уже когда решила позвонить, то было поздно – часы показывали почти одиннадцать. Ничего, завтра Катя выходная и они точно придут.

Утром мама и Вадим засобирались на базар за елкой. Погода стояла морозная, столбик термометра за окном опустился ниже минус двенадцати, и они бестолково толклись в кухне. То и дело выглядывая в окно, Вадим ежился и потирал руки, хотя в квартире было тепло, если не сказать жарко – Галя ходила в шортах и футболке.

– Я сыт морозами по горло, – сказал он, – давай, милая, направим свои стопы за этим мохнатым деревом завтра. И давай детишек возьмем, а потом елку вместе нарядим. Как тебе такое предложение?

– Оно мне очень нравится, – Инна обняла Вадима.

Зазвонил Галкин телефон. Это был Андрей.

– Доброе утро, Андрюша!

– Катя… умерла.

* * *

– …Мы на этом автобусе поедем? – задрав голову, спрашивает Настя у Андрея, указывая рукавичкой на черный бок микроавтобуса «мерседес».

– Да, – Андрей кивает.

– А мама где? – она болезненно морщит личико, перетаптывается с ноги на ногу. – Мне холодно.

Говорила Инна Ольге, что не надо брать детей, но та уперлась:

– Как это так?! А с мамой попрощаться!

– Галя, пусть дети посидят в машине, – шепчет Вадим, – они простудятся.

– Не надо, пусть смотрят, они должны запомнить, – причитает Ольга.

– Они запомнят простуду! – бросает Вадим и досадливо мотает головой.

Галкины ноги в сапогах на меху уже заледенели. Андрей без шарфа, куртку распахнул, смотрит перед собой. Его кадык судорожно дергается.

– Сейчас, Настюша, сейчас, – Андрей запинается, шумно глотает.

В Настиных глазах удивление, растерянность и то, чего нет в глазах взрослых – непонимание безвозвратности потери. Непонимание это таится во всей ее худенькой угловатой фигурке, вздернутых плечиках, торопливых жестах.

– Что сейчас? – спрашивает девочка.

Ольга со стоном оседает на землю, к ней кидается Михаил, худой, высохший.

Тимоша обводит присутствующих настороженным взглядом. Хлопают двери многочисленных пристроек и вконец озябшие люди, неосознанно, как по команде, втянув головы в плечи, испуганно поворачиваются на звук – а вдруг оттуда? Хотя все знают, откуда… В Галкиной голове крутятся где-то давно прочитанные и запавшие в сердце слова: «Добрые души уходят первыми. Их последний поступок, будто последний экзамен, и они возвращаются домой, на небеса, но уже другими, более мудрыми ангелами». В ворота въезжает еще один микроавтобус, и его провожают долгими взглядами – это отвлекает, меняет ход мыслей, на секунду уносит из заиндевелого двора городского морга, с его вечно снующими работниками, подальше, туда, где ничего этого нет. Хлоп! На крыльцо выходят двое в синих фуфайках поверх бело-серых халатов. Курят, держа сигареты хирургическими зажимами. О чем-то говорят, а Галка закрывает глаза и мучительно, до зубного скрежета хочет, чтобы их болтовня перенесла ее в позавчера и чтобы десять часов двадцать семь минут еще не наступили. А если наступили, то Андрей не звонил. А если позвонил, то не сказал, что Кати больше нет, а сказал, что вечером они придут.

Катя… Славная девочка. Андрей в ее телефоне записан как Солнышкин. Как она радовалась, когда узнала, что дедушка в детстве называл Андрея Солнышкин, а не «солнышко». Как и дедушка, она умела видеть в людях свет, даже самый тусклый. В Андрее света мало, но она его увидела…

Ее подруги, девчонки с базара, нервно курят и косятся на Андрея, на деток, на двух перетаптывающихся на месте представителей супермаркета. Настя и Тимоша жмутся друг к дружке. За забором пыхтят автомобили, дребезжат трамваи, и Галя ловит себя на мысли, что так тяжело и больно ей еще никогда не было. Еще ни на одних похоронах ей не было горько от того, что жизнь продолжается. Еще никогда она так остро не чувствовала несправедливость. Никогда так не злилась на Бога – зачем он это сделал? – и впервые засомневалась в его великодушии, да и вообще существовании. Зачем прислал смерть, да еще накануне Нового года? Эту пору Катя любила больше всего! Издевается, да? Зачем замел дороги? Зачем вложил в уста друга Андрея те фразы? Он что, решил поиграть с любовью? Как же это нехорошо… Так нельзя, дорогой наш Бог… Где же твое милосердие?

Из большого прямоугольного проема в фундаменте высовывается хмурая, запойная, со следами недосыпа физиономия и сипло, с клекотом, выкрикивает фамилию Кати. Андрей идет к проему по уже хорошо утоптанному снегу, за ним еще трое мужчин. Они принимают гроб. Ее голова повернута влево. По лицу Андрея льются потоки слез. Он их не вытирает. Дрожащими руками осторожно поворачивает ее голову лицом к небу…

Это потом все станет ясно, это потом от слов Андрея в жилах застынет кровь, а пока Галка едет в автобусе, подпрыгивающем на ухабах дороги, ведущей к кладбищу, и слышит плач Ольги, перемежающийся с бормотаньем, в котором угадывается только одно слово – доченька. Ленка держит за руку, ее рука теплая, надежная. Хоронили поспешно – холод страшный, больше молчали. Галка не выдержала – сказала. Сказала о том, какой солнечной девочкой была Катя, как умела любить, отдавать всю себя, как хотела счастья. А потом вспомнила, что еще вчера из коробки с елочными игрушками вынула двух маленьких ангелов, чтобы взять их с собой. Она положила ангелов возле Катиных плеч, поправила воротник бордового платья, он сполз, оголив торчащую ключицу, и отошла от гроба. Подняла глаза. Кто-то поправлял тюлевое покрывало, собирал замерзшие цветы, а Галка вдруг поняла, что на Катиной ключице не было темной бляшки. Той, самой большой…

На поминках в доме Ольгиного гражданского мужа мелькали незнакомые лица. Подходили к Андрею, выражали соболезнования. Он тряс головой, и… нет, он не плакал, слезы сами по себе текли по его щекам. Текли непрерывно. На него было тяжело смотреть – что-то ужасное было в его лице. Расходились не поздно – тридцать первое декабря, надо успеть за праздничный стол… Андрей попрощался и уехал с другом. Галка вышла во двор. Шаги. Она оборачивается и видит Катиного брата. За столом он одну за одной опрокидывал в рот рюмки и мешал слова со слезами. Он протягивает к Галке руки и обнимает ее. Обнимает порывисто и очень крепко, до боли.

– Спасибо тебе за все… Вам спасибо… Всем…

И уходит в умиротворяющую темноту.

В Галкиной душе такая же умиротворяющая темнота, но продержится она недолго. Ее разнесет в клочья признание Андрея. Признание в беспощадности, неверии, зле, глухоте, слепоте…

– Я снова приревновал ее. Я увидел, как она разговаривает с сотрудником. Я требовал признания. Она не призналась.

Его речь монотонная, лицо бесстрастное, и слезы, слезы…

– Ей не в чем было признаваться, а я выгнал ее из дома вместе с детьми и кошкой.

Он криво улыбается – так улыбаются умалишенные.

– Она поехала к брату. Она звонила, просила приехать за ней, говорила, что ее пугает этот дом, что она чувствует что-то… А я ничего не чувствовал. На следующий день я попросил друга поехать к ней. Мы приехали, а там нарядная елка, огоньки горят, у детей новые игрушки, вкусно пахнет. Миша трезвый. Я решил, что все хорошо. Сказал: «Я уезжаю». Она: «Забери нас». Я уехал. Она позвонила: «Забери, прошу, мне страшно…» Я говорю другу: «Давай, возвращаемся». Он остановился и говорит: «Ты же сказал, что все решил! Она ведь тебе изменяет!» Я ему: «Да, ты прав, давай домой». Она снова позвонила… Мы снова остановились. И так еще два раза – и два раза он убеждал меня держаться своих слов: мол, все – так все… А ночью мне приснился сон… Перед отъездом, – он запнулся, сглотнул, – перед отъездом она нарядила елку. И вот мне снится, что елка эта падает, и я знаю, что это неспроста. Я проснулся, смотрю на елку, и вдруг она наклонилась и упала… Было двадцать пять минут шестого. Я тут же позвонил Кате. Она обрадовалась, сказала, что все нормально. Я сказал, что приеду за ними. Она засмеялась. Больше я ее не слышал, – он сжал голову руками, – я не слышал ее! Галя, сестричка, я во всем виноват! Только я. Ты говорила мне, что у нее солнечная душа, что я больше никогда не встречу такую женщину, а я не слышал тебя! Я видел только свою ревность! Я оттолкнул ее, и она умерла… Я убил ее! Ее сердце остановилось! Это я его остановил! Галя, как мне жить?! Мы хотели пожениться! Галя, помоги мне!! – заваливаясь на бок, он подтянул колени к груди и зарыдал.

Она хотела обнять его, но как только ее пальцы коснулась его головы, он воскликнул: «Не надо! Не трогай меня! Уходи! Оставь меня!..»

Она оставила. Вышла в морозный вечер, яркий, веселый, сверкающий разноцветными гирляндами, наполненный смехом, музыкой, счастьем и любовью…

«О Боже, почему ты так сделал?! Почему вокруг меня нет любви?!» – она подходит к кафе… За стеклом парни и девчонки, беззаботные, радостные, в одной руке бокал, в другой сигарета, словно нарочно разбиваются по парам. Галка стоит на заснеженной улице… Едва коснувшись разгоряченного лица, снежинки покалывают, тают и стекают к шее. Тоненькими ручейками устремляются под распахнутый ворот куртки, под кофточку…

Женщина порывисто проводит рукой по волосам, по вороту распахнутого пуховика, по мокрой шее. Глотает снежинки, и ее сердце останавливается: вкус талой воды уступает место привкусу поцелуя, его поцелуя… К горлу подступает ком. Она не замечает, как роняет перчатку – она уже вся там, у темно-коричневой двери, она еще не успела нажать кнопку звонка, а дверь уже распахнулась, и на пороге он… Улыбается, руки к ней тянет.

Она забывает о перчатке и бежит.

Дверь стеклянная, маятниковая, надо толкнуть. Ступеньки. Жетон… Черт, где же жетон? Нет жетона. Она шарит по карманам, достает кошелек из сумки, сумка падает в черно-серую жижу. Она подхватывает сумку, поскальзывается на жиже, взмахивает руками. Устояла! И дальше бегом… Рука на дне сумки. Нашла! Турникет, снова ступеньки. Восемь минут ждать! Да, целых восемь минут. Вагон полупустой, но она не садится, она топчется у дверей, ее толкают, ею недовольны. Плевать… Станция… Бегом наверх… Еще немного. Вот здесь направо, снова наверх. Темно. Хрум… хрум под ногами. Хрум… хрум… Это снег или хрустнуло что-то внутри? Горло жжет… Ах, да, это мороз. Ничего, сейчас будет тепло, сейчас он откроет дверь. Подъезд, ступеньки. Задрав голову, она хватается за горло – ее сердце сейчас здесь… Она не может оторвать взгляд от света в его окнах. Снова чертовы ступеньки. На площадке она останавливается, кровь стучит в висках. Еще один шаг… Она тяжело дышит, поправляет растрепавшиеся волосы. Давит на кнопку звонка. Где-то в глубине квартиры голоса. Она испуганно и тихо вскрикивает, хочет убежать, но не может, ноги не слушаются…

– Вам кого? – на нее смотрят поросячьи глазки кругленького мужчины в толстой на крупных пуговицах кофте и бесформенных спортивных штанах.

Галя знает мужчину, но не помнит, кто это, и не понимает, о чем он ее спрашивает. Это потом она все вспомнила – смех, крики, доносящиеся из глубины квартиры. И даже новогоднюю песню. А тогда она не мигая смотрела в коридор за спиной мужчины и ждала…

– Вам кого, женщина? – повторяет мужичок, буравя Галку пьяненькими глазками.

Она не отвечает – язык не шевелится…

– Эй, дамочка, вы что, глухонемая?!

– Юру… – она закашливается.

– Юру? Эй, тут Юру спрашивают! – кричит через плечо хозяин толстой кофты.

Борясь с приступом удушающего кашля, но не в силах бороться с нелепостью происходящего, Галка бочком отступает к лестнице. Но ноги изменили своей хозяйке – они не хотели уходить.

– Юра, иди сюда! – зовет мужчина.

И тут на бесформенной штанине повисает мальчуган лет четырех.

– Папа, тут тетя тебя спрашивает, – кричит он.

Кашель проходит сам собой, сердце становится на место, и Галка облегченно вздыхает, как человек, внезапно понявший, что неизбежной опасности не миновать. Лицо становится тяжелым, ей кажется, оно стекает куда-то вниз. На плечи тоже давит что-то невыносимо тяжелое. Ты? И вдруг…

– Галя? Ты? Привет…

Толстяк пьяненько хмурится. На его заплывшем жиром лице ходят желваки.

– Привет… – из обожженного горла раздается Галкин писк.

– Ты… ты ко мне? – Юрины брови вопросительно ползут вверх.

А из глубины квартиры раздается:

– Милый, кто там?

И вот она, Лара. С неизменной ухмылкой на губах.

Сумка снова выпадает из рук, но Галка этого не замечает. Касаясь рукой стены, она поворачивается к лестнице. Она хочет одного – уйти.

– Галя, сумку возьми…

Не поднимая глаз, она протягивает руку, и сумка тяжелым камнем повисает на ней и тянет, тянет вниз…

«…Если она родилась, она будет жить. Она нам не подчиняется. Она… Она сильнее нас, сильнее самой жизни. И если ты думаешь, что закрыла свою любовь в коробку и зарыла в землю, будто похоронила, то ты сильно ошибаешься…»

– Галя…

Кто-то трогает ее за плечо.

– Галя, доченька, ты стонешь! Проснись! Тебе снится плохой сон!

Галка с трудом открывает отяжелевшие веки. О, как больно… Больно лежать, больно дышать… Веки снова опускаются.

– Кризис прошел, – слышит она голос Вадима.

Кризис? Какой кризис?

– Мама, – шепчет она и заходится кашлем.

На ее щеке мамина ладонь, теплая, сухая.

– Мама, что со мною? – шепчет она.

– У тебя двухстороннее воспаление легких, – чеканит Вадим, – острый период миновал. Мы решили не отвозить тебя в больницу. Прости, но с позволения мамы я взял все на себя.

Мама бледная, похудевшая. Озабоченный Вадим. Зина в переднике, подбородок в муке.

– О! Наконец! – бодро восклицает Зина, наклоняется, целует Галку в лоб. – Лоб холодный. А была температура будь здоров!

Воспаление легких? И вдруг вспышки, одна за другой – морг, Андрей на диване калачиком, Лара… Галя упирается руками в постель, ей нужно подняться, но сил еще маловато. Бросает в пот, сердце колотится.

– Давай помогу, – Вадим приподнимает ее, мама подсовывает под спину еще две подушки.

Сквозь распахнувшуюся дверь в комнату вбегает радостная Настя.

– Галя пласнулась! – и к дивану.

– Настюша, не подходи близко! – Вадим бросается ей наперерез, хватает за плечи.

Она испуганно сжимается, она растеряна.

– Настенька, к Гале пока нельзя, она может заразить тебя.

Огромные синие глаза становятся еще больше:

– Галя не залазит меня, она халосая. Галя, я соскучилась, – юркая, она пытается обойти Вадима.

– Я тоже соскучилась по тебе, мое солнышко, – слезы застилают глаза, Галя закрывает их ладонями.

– Настенька, – Зина ловит девочку за руку, – идем пирог печь.

Пироги с того дня пеклись едва ли не каждый день – Зина с детства считала, что запах пирога является неотъемлемой, если не главной составляющей счастливого дома. Но пироги пирогами, их съедали – и снова разбредались по комнатам. И только дети были связующим звеном в этом крошечном мирке, пришибленном страшным горем и никак не приходящем в себя. Пятого числа, в день, когда Вадим разрешил Галке принять душ, пришел Андрей. Дверь ему открыла Лена, она купала Галку и не сдержалась, ахнула – на него было больно смотреть. И до этого худой, он сейчас был похож на тень… Он ковырял пирог с маком, когда на пороге появились гости, о которых никто даже не подумал. Это были представительницы службы социальной помощи и защиты несовершеннолетних. Переступив порог как свой собственный, они сунули под нос слегка опешившему Вадиму две корочки и поинтересовались, здесь ли живут сироты.

– Они не сироты, – запротестовал выскочивший из кухни Андрей.

В коридор выглянули Тимоша и Настя и, испуганно втянув головы в плечи, снова спрятались за дверью.

– А, вон и они, – та, что постарше, потеснила плечом Вадима и зашагала к двери, – эй, дети, идите-ка сюда!

Андрей схватил ее за рукав пальто:

– Послушайте, вам здесь нечего делать! Это мои дети!

– Мужчина, ведите себя прилично, – рычит гостья, осторожно высвобождая рукав.

К ним подскакивает вторая представительница, помоложе.

– Эй, уважаемый, – в ее голосе, голосе уставшего человека, которому надоело каждый день пререкаться с непонятливыми и несознательными гражданами, звучит угроза. – Если вы не отдадите нам детей, мы сообщим в милицию. Вы нарушаете закон и препятствуете работе органов попечительства.

– Я не препятствую, – Андрей тяжело вздыхает, – это мои дети, я их отец.

– А у нас другая информация!

– Какая информация?

– Что здесь живет убийца.

Эти слова вывели Инну из ступора. Она бросилась на середину комнаты и теперь стояла между дорогими сердцу существами и олицетворенными органами попечительства.

– Пожалуйста, уходите, – просит она, прижимая руки к груди, – пожалуйста…

– Уходите немедленно! – Зина сжимает кулаки.

– Вы чокнутые? Вы что, думаете, мы не найдем на вас управу?! – гремит старшая.

– Это наши дети, – хрипит Галка, едва добравшаяся до коридора.

– Да, наши! – басит Вадим.

И тут дети заплакали. Громко, с надрывом. Андрей бросился к ним, стал на колени, сгреб в охапку.

– Папа, мне страшно! – голосит Тимоша.

– Сыночек, не бойся, все будет хорошо.

Настя вцепилась в его рубашку:

– П-па-па, н-не от-т-давай нас, – она захлебывается рыданиями и дрожит. Вся, от головы до пяточек.

– Да вы тут все сумасшедшие! – вопит старшая. – Вы что, не понимаете? Мы – представители закона! И вы ничего не сделаете, вы не имеете никакого права…

– А ну убирайтесь отсюда! – рычит Лена, наступая на нее.

Она неуклюже, спиной, пятится к входной двери.

– Лена, остановись! – кричит Андрей. – Не нужно! – он обходит Ленку, распахивает входную дверь.

– Мы еще вернемся! – грозит старшая, выскочив на площадку.

– Да, мы еще вернемся, – вторит ей молодая.

Андрей закрывает дверь, прижимается к ней спиной. Смотрит на Вадима, на маму. Его лицо искажается страданием и он, тяжело шагнув вперед, падает в их объятия…

Обнимая друг друга за плечи, не сдерживая рыданий, не стесняясь слов прощения, в эти несколько мгновений они сбросили в бездонную пропасть обиды, раздоры, непонимание и нелюбовь. И никогда больше нелюбовь не придет в их дом, а любовь… Любовь поможет побороть самые неожиданные препятствия на пути, потому что теперь они с ней заодно. Заодно с ними была Ксюха: она помогла составить заявление на опекунство от имени Галки. Оля не подходила для этого – она была прописана в одной квартире с Мишей, стоящим на учете в милиции и наркодиспансере. А когда представитель этих органов спросил у детей, не хотят ли они жить с бабушкой Олей, Настя заплакала в голос, а Тимоша обнял ее и, насупившись, прогундосил:

– Мы не хотим жить с бабушкой Олей!

Думали на Инну оформить, но нельзя, ее муж сидел, а органы опеки требуют справку о судимостях супруга. Даже если был под следствием – все, дорога в опекуны закрыта. Еще Ксюха написала запросы на почту, в поликлинику и милицию по старому месту жительства Толи и туда, где жил глухонемой брат. Ответы получила быстро. В них значилось, что вышеуказанный гражданин с такого-то месяца такого-то года в поликлинику не обращался, писем не получал, и по данным адресам не появлялся.

Заодно был участковый, он через два подъезда живет, Инна хорошо знает его маму – он не указал в справке с места жительства, что Вадим уже вернулся из мест лишения свободы. Но не соседство с семьей Франко повлияло на решение участкового, а совсем другое…

– Я тоже приемный сын, – сказал он, – пусть меня за эту справку накажут.

Заодно были друзья Вадима – за четыре дня помогли оформить все медицинские справки. Лена всегда на подхвате, занималась детьми. Папаша Тимофея быстренько написал отказ от ребенка. Судья тоже пошла навстречу – на первом же заседании отец Насти был признан пропавшим без вести, а Настюша получила статус сироты. И только одна дама в райисполкоме подозрительно приподняла бровку:

– Что-то вы очень быстро документы собрали, – и меряет Галку взглядом. – Но это еще не все, – в голосе плохо скрываемое презрение, – теперь ждите, когда курсы назначат.

– Какие курсы? – удивляется Галка. – Мне ничего об этом не говорили, – она смотрит в перечень необходимых документов, – здесь об этом ничего не написано…

– Мало ли что там не написано! Вы должны пройти курсы попечителей. И еще неизвестно, получите вы сертификат или не получите, – она перекладывает бумаги на столе.

– А где эти курсы? – спрашивает Галка и вспоминает, что ей об этом действительно говорили, а она совсем забыла…

– В Госпроме. Но они тридцатого декабря закончились, так что раньше марта не надейтесь.

– О господи… – вырвалось у Галки.

Хозяйка кабинета подозрительно щурится:

– Женщина, куда вы так спешите, а? Вам что, так сильно нужны сиротские деньги? Без них никак?

Ну что ей сказать? Что она дура? Нет, она не дура, она как никто знает, что такое есть – частенько сирот берут в семьи из-за денег. А Галка уже знает, что особенно выгодны в этом плане дэцэпэшники. В таком подходе помощи сироте нет ничего плохого – в семье дитя, да еще инвалид, будет лучше досмотрено, потому как органы опеки посещают его и сурово контролируют опекунов. Кто-то скажет – Настя с Тимошей в семье живут, что еще надо? Хм, что надо?.. Нужно все закончить. Как можно быстрее. Чтобы все стало на свои места. Чтобы все успокоились. А в семье неспокойно. Нет, все идет как нужно – каникулы закончились. Снова школа, Тимоша просится на кикбоксинг. Ищут хорошего тренера. Настенька увлеклась рисованием. Рисунки разные – то серые, то пестрые. Как потеплеет, Инна поведет ее в Дом детского творчества. По вечерам собираются в большой комнате, стараются говорить обо всем, кроме главного – завтрашнего дня, в котором нет уверенности. Все зыбко. Но говорить приходится – дети мечтают, хотят знать, что будет завтра, где они будут жить, с кем, куда поедут летом. Взрослые отвечают, но их голоса… Они всегда выдают!

А тут Ольга каждый день приезжает. Приедет, сядет в гостиной и снова за свое…

– Мои бедные сиротинушки! Моя бедная доченька! На кого ты нас покинула?

Настя в слезы, Тимоша злится. Инна с Галей готовы задушить гостью, но она этого не видит и рассказывает, как обожала Катю, как тряслась над ней, сколько ночей не спала, пока девочка выросла. Как берегла ее, да не уберегла. Сидит, плачет, руки к детям тянет, но дети к ней не идут. Она вытрет слезы, и вот в кресле сидит уже другая женщина, к которой дети точно не пойдут.

– Если вам не дадут опекунство, я договорюсь с интернатом, возле меня есть вполне приличный. Что ж, чему быть, того не миновать, – голос твердый, с вызовом.

– Ольга Ивановна, не говорите так, – просит Инна, косясь на обомлевших детей и цепенея – в вызове том так много спрятано!

– Почему не говорить? – Ольга дергает плечами. – А куда их? – она показывает на детей. – Я на свою пенсию их не прокормлю. И жить нам негде, вы это знаете.

Инна знает. Но терпит все это еще и потому, что благодарна Ольге за молчание. Они так и буду молчать до последнего дня, потому что обе знают ответ на вопрос: кто виноват в том, что Катя ушла… Галя тоже молчит, и Зина, но это не имеет никакого значения – все всё знают! И дети тоже. И все хотят ослабить до предела натянутую струну отношений между ними и матерью, потерявшей ребенка по вине… О, Господи… И по вине Андрея тоже. Да когда же они получат этот проклятый документ?! И получат ли вообще?!

Галя смотрит на райисполкомовскую даму и та, наверное, что-то ловит в ее взгляде, меняется в лице и берет мобильник.

– Ирочка, у меня вопрос. Когда следующие курсы для попечителей? – хмурится. – Что? – открывает рот, захлопывает. – Как завтра? Ты ничего не перепутала? Вы ж только тридцатого группу выпустили… В плане написано? – одной рукой перебирает бумаги на столе. – Когда ты передавала? В начале недели? Хм… Сейчас, подожди… – открывает тонкую белую папку, – а… вот он… Извини, Ируся, я с этими праздниками… Слушай, я тебе сейчас пришлю на почту еще одну слушательницу. Пока, дорогая, – кладет трубку, смотрит на Галку, недоуменно пожимает плечами. – Вам повезло, завтра начинаются занятия. – Ее лицо снова приобретает жестокое выражение. – Это понятно… Пенсию дэцэпэшникам увеличили, и спрос на них поднялся.

Неделю Галка бегает на занятия. Наконец, кутерьма закончилась и семейные отношения узаконили постановлением облисполкома. Дети получили статус лишенных родительской опеки, а Галка – опекунство. Тимоша остался с Андреем – уж очень они привязались друг к другу, а Настюша с Галей, бабушкой и дедушкой. С Лизкой все решилось просто – Настюша взяла ее себе, хотя Тимоша не хотел отдавать, а потом уступил. Он же джентльмен. Но случилось непредвиденное…

Принесли Лизку к Гале со всем ее добром, всей семьей обсуждали, где ей лучше спать, но кошка уже знала, где ей лучше. Говорить она не умела, потому выражала свой протест голодовкой – лежала в манежике и вставала на лапы только по нужде и водички попить. На третий день все всполошились, кинулись искать телефон ветеринара, но вмешался Вадим:

– Она тоскует. Везем ее обратно.

Отвезли. Выпустили Лизку из переноски, и она поспешила к Андрею. Он ее на руки взял, а она ему:

– Мяу-мяу… мяу-у-у… мяу-у-у… мяу-мяу…

И интонация человеческая, жалобная, с обидой, и с упреком: мол, зачем меня отдал…

Вернулись домой, погрустили, посмеялись, а глубокой ночью Галка проснулась от того, что дышит холодным воздухом. Может, окно оставила открытым, подумала она, но окно было закрыто. Сходила в туалет, вернулась, села на край дивана, и так ей стало тяжко.

– Катя, родная моя, что ж ты так… Что ж ты так… – шептала она, глотая слезы.

И вдруг вспыхнул экран телевизора, висящий на стене. Вспыхнул ртутно-голубым светом. Галка замерла, по спине холодок пробежал. Сидит, уставившись на экран. И тут по нему черно-серые помехи – и все… выключился. Гм, наверное, она нечаянно уселась на дистанционное управление. Она шарит по простыне – ничего. Свет включила, а пульт в кресле лежит…

Все потихоньку наладилось – Вадима взяли на скорую фельдшером. Оля удачно продала квартиру и купила двухкомнатную себе и однокомнатную Мише. Миша вроде на работу устроился и перестал пить, а Ольга по-прежнему жаловалась на маленькую пенсию и мужа-сатрапа. И теперь к этому добавилась запоздалая любовь к дочери. Все только и слышали «моя девочка», она все время крестилась, шептала «царство небесное рабе Божией…», носила в сумке Библию, а место захоронения стало для нее почти культовым – она ездила к могилке значительно чаще, чем к живой дочери. Отец Тимоши ни разу не позвонил, не пришел, и потихоньку мальчик перестал о нем вспоминать, все сильнее привязываясь к папе Андрею и деду Вадиму. С ними он говорил о море и самой главной елке в стране, и летом у семьи по плану было море, а зимой – самая главная елка… А перед морем Андрей поступил в автодорожный институт на заочный факультет и пошел работать на СТО.

Вопреки мнению, что дети быстро забывают умерших, Настюша около года тосковала по маме, клала ее фотографию на подушку и разговаривала с ней. Но пришло время, и ее тоже отпустило.

А вот кто сообщил в органы опеки о Вадиме, семья так и не узнала. Лена грешила на отца Тимоши: мол, больше некому. Может, и он.

Через два года Андрей купил машину, как раз к своему дню рождения. Покупку праздновали в его квартире. Первый тост за именинника, второй – за родительницу. «Мам, выйди на балкон», – говорит Андрей. Инна выходит и видит: внизу припаркована синяя машина с огромным, отливающим серебром бантом на крыше и цифрой «28» на капоте.

Глава 4

– Настя, а что, между тобой и Никитой что-то есть? – вместо «здрасьте» заговорщически спросила староста группы.

Она неплохая девчонка, только слишком уж тихая и занятия никогда не прогуливает. И еще везде сует свой длинный нос. Вообще-то ей совать положено по статусу, иначе какая она староста?

– Ты че?! – Настя покрутила пальцем у виска.

– Ну, да! Любовь у них! – хмыкнул проходящий мимо парень из их группы и тут же противно заржал.

– Ну ты, дебил редкостный! – огрызнулась Настя.

– Ладная, любовь – это прекрасно, – на нее смотрели наглые зеленые глаза. – А ты с Никитой уже того? – любопытствующий состроил хитрую рожу.

– Ты сам того! – Настя добавила к фразе непечатное слово.

В ответ – тупое ржание.

– Что случилось? – услышала она голос Милки и обернулась. Тут же подскочила Соня, хлопая любопытными глазками.

– Ничего! – Настя нахмурилась.

В лифте ехали молча. Соня и Милка, стоя слева и справа от Насти, все время переглядывались и тихонько хихикали.

– Чего вы хихикаете? – напала на них Настя, как только они вышли из лифта.

Девчонки снова переглянулись.

– Ты говори, – сказала Соня Милке.

– Нет, давай ты.

– Да что вы тут пинг-понг устраиваете? – разозлилась Настя.

– Мы видели твоего Богдашу, – Соня так улыбнулась, будто выиграла поездку в Мачу-Пикчу, про которую за три курса всем уши прожужжала. Еще она уверена, что чем чаще будет об этом говорить, тем быстрее ее давнишняя мечта превратится в туристическую путевку или на худой конец в билеты на самолет.

Настя рассекла воздух ребром ладони:

– Говорю вам, он никакой не мой! И мне на него плевать!

Соня притворно сдалась.

– А, ну раз плевать, тогда не будем говорить, – с трудом сдерживая улыбку, она посмотрела на часы, – ой, пять минут осталось, идем, а то опоздаем.

Настя схватила ее за плечо:

– Нет уж, раз начала, то заканчивай!

– Так тебе ж плевать, – беззлобно фыркнула Соня.

– Софа, давай, говори, подними ей настроение, – Милка подмигнула.

Настя сузила глаза.

– Девчонки, что происходит?

– Богдаша с Дашкой поругались, мы все слышали, мы шли за ними от метро! – хором ответили девчонки.

В душе Насти стало тепленько, и она мстительно улыбнулась.

– Хорошая новость. Ну спасибо… А чего это мадам не на колесах?

– Ты че, в фейсбук не заглядывала? Ей вчера все четыре колеса порезали, она тачку на тротуаре припарковала.

К теплу в душе Насти прибавилось пение райских птичек, правда, она не знает, как они поют, и не знает, существуют ли в природе.

– Ой, – Мила скосила глаза в сторону, – Зозуля идет… Поспешим!

Ноги сами понесли Настю в аудиторию. Не потому, что после звонка Зозуля никого не пускал, а потому, что она не хотела с ним сталкиваться нос к носу.

Половина пары прошла замечательно – Дарья и Богдан сидели в разных концах аудитории. На перерыве Настя поболтала с Никитой: оказывается, он договорился, что ребята из университетского ансамбля будут играть на юбилее.

– А что, твой отец любит хард-рок? – удивилась девушка.

– Он и Леди Гагу любит, и Высоцкого, – с гордостью хмыкнул Никита, – и вообще, он у меня классный. Вот, смотри, – он провел пальцем по экрану смартфона.

Да, папик у него что надо, чисто Харрисон Форд в лучшие годы.

– Да, классный, – сказала Настя с легкой завистью.

Никита нахмурился и сунул смартфон в карман.

– Ты это, извини… – на его лбу появились поперечные морщинки, – тебе, наверное, это неприятно.

Неправильное это слово – мне больно. Очень больно.

– Брось, я в порядке, – Настя скорчила веселую рожицу, и тут прозвенел звонок.

Вторая половина пары тоже прошла замечательно, но звонок отзвенел, а никто не шевельнулся – вставать разрешалось только после того, как Зозуля объявит тему следующей лекции. А перед объявлением он обычно обводил аудиторию пристальным взглядом поверх очков в тонкой оправе, Милка окрестила их иезуитскими, и интересовался, все ли уважаемые студенты поняли?

Аудиторию наполнил гул удовлетворенных голосов, Зозуля довольно улыбнулся, и то ли Насте показалось, то ли так и было – он остановил на ней свой пристальный взгляд.

– Если я не выпью кофе, то упаду прямо здесь, – Милка прикрыла рот рукой и зевнула.

– Я тоже, – поддержала ее Настя, впихивая в рюкзак планшет и косясь на декана – кажется, он таки на нее смотрит.

Как только девушки поравнялись с кафедрой, Настя услышала повелительный голос:

– Ладная, зайдите ко мне на минутку, – и декан выскользнул в дверь прямо перед ее носом.

– Чего ему от тебя надо? – глядя Зозуле в спину, Милка сдвинула брови.

– Откуда я знаю?

– Ну тогда идем.

– Идем?

– Группа поддержки, – Соня легонько подтолкнула ее в спину, – давай быстро, нас еще кофе ждет.

На лестнице Настей овладело гадливое чувство – такое бывает, когда тебя ловят на горячем. Однажды в школе математичка поймала ее на списывании во время контрольной, ох, и паршивое было ощущение! Будто сама себе в душу нагадила, и с того дня она зареклась списывать. Хм… А что ему надо? Вряд ли ему Сигизмундович настучал, он сам со студентами разбирается. Скорее всего, Зозуля узнал, что тетя Лена ей вовсе не тетя.

Перед деканатом Милка положила руку на Настино левое плечо, а Соня на правое – этот ритуал давно входил в «поддержку».

– Ну, не дрейфь. Хвост трубой, дулю за пазухой, камень… – Милка запнулась и вопросительно посмотрела на Соню.

Соня уставилась на подругу как на недоразвитую:

– Хвост трубой, камень за пазухой, дулю в кармане, нос по ветру, ухо востро. Ну да, это не для среднего ума!

Они одновременно похлопали Настю по плечам:

– Мысленно мы с тобой.

– Смотри на Анжелу и поймешь, что тебя ждет, – науськивала ее Милка.

– В смысле? – удивилась Настя.

– В том смысле, что она в курсе, чего он тебя вызвал.

– Почему это в курсе?

– Ох, Ладная, ты, однако, оторвана от жизни, – Милка снисходительно скривилась, – мой папа говорит: если хочешь знать, как к тебе относится начальник, внимательно посмотри в глаза его секретарше. Теперь понятно?

– Понятно, – Настя кивнула. – Так вы здесь будете стоять?

– А где ж еще? – удивились подружки, и Настя потянула на себя тяжелую дверь.

– Доброе утро, – буркнула она, внимательно глада Анжеле прямо в глаза.

– А, Ладная! – воскликнула Анжела таким тоном, будто все утро только ее и ждала. – Роман Ильич ждет тебя, – она улыбнулась ярко напомаженным ртом, – заходи, заходи, – хозяйским жестом она показала на дверь.

По ее глазам и по интонации ничего не поймешь, подумала Настя и переступила с ноги на ногу, и тут же мелькнула мысль: бабушка обожает фильм «Служебный роман», так вот сейчас она была Новосельцевым, топчущимся перед дверью кабинета Людмилы Прокофьевны. Только вот короткого пиджачишки на ней не было, а потому и одергивать было нечего.

– Ладная, не топчись, времени в обрез, у Романа Ильича пара! – бросила Анжела, роясь в ворохе лежащих перед нею бумаг.

И Настя потянула на себя еще одну дверь. Ох, и почему они все такие тяжелые…

– А, Ладная…

Тон у Романа Ильича был как у интеллигентов с бородкой и пенсне из старых советских фильмов, которые бабушка тоже обожает.

– Проходите, присаживайтесь, – он показал рукой на параллельные кресла.

Настя села на край правого кресла и прижала рюкзак к животу. Вид у декана был спокойный и даже немного смешливый. Он вертел в руке карандаш, как заправский картежник вертит колоду карт, и ухмылялся. Он таки похож на мышь, подумала Настя, и тут декан положил карандаш на стол и прихлопнул его ладонью, будто это комар или моль. Девушка испуганно вздрогнула.

– Настасья…

– По паспорту я Анастасия.

Фраза вырвалась так неожиданно, что Настя испугалась и еще крепче прижала рюкзак, будто в нем было ее спасение.

Декан усмехнулся:

– Тогда скажите мне, Анастасия, – он покатил карандаш по столу, – зачем вы надо мною смеетесь? Или буду предельно точным – держите за глупого человека?

– Роман Ильич, вы о чем? – Настя выпучила глаза.

На его лице появилось снисходительное выражение:

– Вы отлично знаете, о чем я. Вчера вот на этом самом месте вы разыграли спектакль с так называемой Галиной Сергеевной. Да, можете глаза не прятать. Но тут такое дело – я знаком с одной Галиной Сергеевной Франко, которая живет в Харькове. И еще я в курсе, что такое фейсбук. Конечно, куда нам до вас! Ваше поколение родилось с гаджетами в руках, и вы относитесь к нам свысока, но мы тоже умеем пользоваться достояниями человеческого гения. Так вот, вчера я посмотрел вашу страничку и увидел фото вашей тети, – он поджал губы, – скажу вам, она не похожа на даму, посетившую вчера мой кабинет, а похожа на ту самую Галину Сергеевну, мою давнюю знакомую. Что вы на это скажете? – он приподнял брови и снова покатил карандаш.

Насте захотелось вскочить на ноги, убежать и забиться в самый дальний угол. Она даже запыхтела, как набирающий обороты двигатель, но вовремя опомнилась.

– Роман Ильич, простите, я не хотела… – пролепетала она, краснея.

Он негодующе мотнул головой:

– Простите… Я не хотела… Знаете, сколько «простите» слышали стены этого кабинета? А не проще ли было сказать правду человеку, который вас воспитал? Ведь Галина Сергеевна… Настоящая Галина Сергеевна узнает про смартфон. А кто была… – он показал рукой на кресло, в котором сидела тетя Лена, – ваша соучастница?

– Подруга Галины Сергеевны.

– И что, подруга оплатила смартфон из своего кармана?

Настя не знала, что ответить, и только глазами захлопала. Декан снова принялся вертеть карандаш в руке.

– Настя, я разочарован. Я говорил вам, вы будущий врач, а это обязывает. Вы не имеете права на непорядочность, а вся эта ситуация говорит о непорядочности. Я знал вашу тетку, она была порядочным человеком. Она узнает о вашем обмане, и это будет для нее ударом. Мой вам совет – расскажите ей все, если вы до сих пор еще не рассказали.

– Нет, не рассказала… Вы правы, она расстроится, она много работает, – тараторила Настя с единственным желанием – выгородить Галку, – она писательница, романы пишет, а ей рукопись сдавать… Я потом расскажу. Честное слово, Роман Ильич. Мы с тетей Леной вместе расскажем, – Настя сделала жест в сторону «ленкиного» кресла, – честное слово…

– Хорошо, делайте по собственному разумению, здесь я вам не указ, – он перестал играть с карандашом, и Настя почувствовала, что это еще не конец разговора.

В кабинете воцарилась тишина. Вдруг декан поморщился, будто у него заболел зуб.

– Анастасия, я хотел с вами поговорить еще вот о чем… – он запнулся и бросил на девушку беглый взгляд.

Настя подалась чуть вперед:

– Я слушаю вас, Роман Ильич.

Он откашлялся:

– До совершеннолетия у вас был статус ребенка, лишенного родительской опеки…

– Да, моя мама умерла, а отец пропал без вести. Это было давно.

– А Галина Сергеевна? Вы действительно ее родственница?

– Нет, моя мама была невестой Андрея, ее брата. Она оформила надо мною и Тимошей опекунство. Вот мы и называем ее тетей…

– А кто такой Тимоша?

– Мой родной брат, он сейчас в Польше, работает в барбершопе, он хороший парикмахер. Андрей тоже там, у него свое СТО.

– А вы живете у Галины Сергеевны?

– Да.

– Значит, Галина Сергеевна вас воспитывала?

– Да.

– Вам повезло, она хороший человек.

– Да, очень хороший, – Настя улыбнулась. – Нам действительно повезло, мы попали к хорошим людям.

– Да… К хорошим…

Настя уловила в его голосе непонятный ей надрыв и насторожилась. Их взгляды встретились, и декан тут же растянул губы в улыбке, положил руки на стол и сцепил пальцы.

– Настя, у меня к вам не совсем обычная просьба. Дело в том, что много лет назад я… – он немного ослабил узел галстука, – я неправильно поступил в отношении Галины Сергеевны и сейчас жалею об этом, – он откашлялся в кулак. – Я много раз хотел поговорить с ней, искал ее, но она переехала. Потом как-то времени не было. И вот в моем кабинете сидите вы, – он поднял взгляд на Настю, – я искренне рад, что так получилось, – он улыбнулся.

Снова тишина. Из приемной доносятся приглушенные голоса.

– А… – в горле Насти пересохло от волнения, и она сглотнула, – а ваша просьба, Роман Ильич?

Он почесал рукой подбородок:

– Вы можете передать Галине Сергеевне мои слова?

– Могу, – с готовностью ответила Настя.

Он приосанился, развернул плечи:

– Тогда передайте, что я перед ней виноват и прошу у нее прощения.

– Хорошо, Роман Ильич, я все ей передам, – Настя с трудом скрывала удивление.

Он вынул из пластиковой коробочки визитку.

– Вот, отдайте ей.

Не успела Настя нос в коридор высунуть, как девчонки тут же на нее набросились.

– Ну, чего ты так долго? – поинтересовалась Соня.

– Чего ему надобно было? – Милка прищурилась. – Эй, на тебе лица нет! Он что, воспитывал?

– Нет, не воспитывал, – Настя отрицательно мотнула головой.

– А говорил что? – хором спросили Соня и Милка, и на их лицах было написано безграничное любопытство.

– Он говорил…

И тут пришел сигнал – это была эсэмэска от Никиты: «Ты куда после занятий?»

Девчонки тут же сунули носы в ее смартфон.

– Ой, это наш красавчик!

– Я отвечу, – пальцы Насти бегали по экрану.

– Конечно, а как же! – Милка и Соня подмигнули друг другу.

«Домой. А что?»

«Дело есть».

«Шо – опять?!»

«Да, твоя помощь нужна, но ехать никуда не надо».

«Спасибо, успокоил».

«Тогда до встречи после занятий на крыльце».

«Ага».

– Так о чем Зозуля говорил? – не унимались девчонки.

– Философствовал, – нашлась Настя.

– Философствовал? – девчонки переглянулись. – О чем?

– О том, что врач – это звучит гордо. Все, идем кофе пить.

Но с кофе не получилось – прозвенел звонок, и они бросились в аудиторию.

После пары Настя быстро выпила с девчонками кофе и, сославшись на срочный звонок, под понимающие улыбочки подружек направилась в сторону лифта. Там был тихий закуток с узким окном, туда забегали обниматься или по телефону поболтать. Слава богу, в закутке никто не маячил, и Настя, бросив рюкзак на подоконник, набрала номер Гали.

– Привет, – сказала она, глядя вниз на пожелтевшие кроны деревьев.

– Привет, – ответила Галя.

– Галя, я разговаривала с Зозулей…

– Да? О чем? – в ее голосе звучала нешуточная обеспокоенность.

– Ну, во-первых, он понял, что мы его обманули. Вернее, он решил, что это все я, что я боюсь рассказывать тебе про смартфон, вот и попросила чужого человека прикинуться тобой.

– Ой… А как он узнал?

– Из фейсбука, он нашел тебя на моей страничке.

– На твоей страничке?

– Да, там полно фотографий.

– Господи, ну зачем ты их выставила?

– А что такого? Все так делают.

В трубке послышался шорох.

– Галя, алло!

– Да здесь я! Сейчас таблетку приму, голова разболелась.

Шум воды, стук чашки о поверхность стола.

– Галя, он просил тебе кое-что передать.

– Передать?

– Да… Он сказал, что когда-то поступил с тобой неправильно и жалеет об этом. Он искал тебя, чтоб поговорить, но ты переехала.

– Ну переехала… и что дальше?

– Он сказал… ой, как же он сказал?.. Вот! «Я перед ней виноват и прошу у нее прощения».

– Так и сказал?

– Да. Он тебе еще визитку передал.

– Гм… Хорошо, Настюша… Спасибо…

– Галя, он что, сильно тебя обидел, да?

– Да не обидел он меня, – проворчала Галя. – Я ж тебе говорила – мы в молодости повздорили, и все.

– Хорошо же вы повздорили, коль столько лет об этом помните!

– Поверь, это все пустяки.

– Неужели? – с обидой фыркнула Настя и стащила рюкзак с подоконника. – Ладно, мне на пару. Пока, – и она спрятала смартфон в карман халата.

Ох, и любят взрослые шифроваться, подумала девушка, и в ее голове завертелся-закрутился вихрь, а в нем картинки, обрывки фраз, лица. И все это окутано расплывчатым, едва уловимым предчувствием – Галя говорит неправду, там полно «непустяков».

* * *

Галя оставила смартфон на столе, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу…Господи, сколько лет она хочет поговорить с Ромой, посмотреть ему в глаза… С того дня он ни разу не взглянул на нее, встретившись в здании суда, отворачивался. Однажды осенью, теплым воскресеньем, после посещения могилы Кати она пошла к могиле Аллы. Положила цветы, села на скамеечку и вдруг увидела Рому, он шел по аллее под руку с Раисой Ивановной. Они тоже ее увидели и остановились. В тот момент Галке показалось, что время тоже остановилось, и в себя она пришла уже на улице, плохо помня, какими путями выбралась с кладбища. Но пути явно были окольными, потому как на колготках не было живого места, а ноги местами были поцарапаны до крови.

Он просит у нее прощения? Хм, значит, икона Божией Матери, замеченная Ленкой, неспроста в его шкафу. Если тебя ударят по левой щеке, подставь правую? Так, кажется? Что ж, она ему позвонит. А почему нет? Даже если придется подставить свою правую щеку, она подставит, и они будут квиты.

А вообще вся эта история ей надоела! До зубовного скрежета! Надоело всеобщее молчание. Мамы, Вадима, Андрея. И ее молчание надоело! Но как же страшно сделать первый шаг! Вот если бы кто-то из них вот так же, как Рома, прощения попросил… Вот тогда она скажет им все, что думает. Заставит посмотреть ей в глаза и увидеть в них то, что натворили.

Она уже собиралась отойти от окна, но вдруг увидела картину, созвучную происходящему в ее душе – порыв ветра в одно мгновение захватил кучу уже истлевших листьев, только что собранную дворником, закружил, поднял вверх и с силой бросил на ничего не подозревающего прохожего. Сердце забилось в груди, смятение поглотило Галку – она чувствовала себя этим прохожим, а ветер… Ветер – это Настенька, юное существо, маленькое звено в спутанной судьбами цепи, это она, сама того не понимая, закрутила вихрь событий, казалось бы, уже истлевших от времени. И как наилучший обзор картины гарантирует наибольшее расстояние, так и прошлое в это мгновение воспринималось Галкой совсем иначе. Будто оттуда, из недавних и навеки ушедших дней к ней протянулась тоненькая ниточка, связывающая время и людей. Людей живых и ушедших. Эту ниточку она «увидела» давно. Иногда держала в руке, а иногда упускала и боялась, что потеряла навсегда. И тогда силилась нащупать ее, как падающий с обрыва тянется за спасительной веревкой, брошенной другом, и верила, что найдет ее. Найдет! Она шла по знакам, оставленным невидимой рукой, как следопыт. Она умело ориентировалась на крутых поворотах, включая разум и чувства, и, как дитя, радовалась тому, что идет своей дорогой.

Началось это давно. Ох, нужно собрать мысли в кучу. Галя прижала ладонь ко лбу – горячий! Нет, она не больна – она оживает. К ней возвращается пульс ее жизни. Она держит в руках свою веревочку… Галя смеется сквозь слезы – может, она сходит с ума?

Началось это, когда в ее жизнь пришла Катя. Может, это бред сумасшедшего – то, что она почувствовала, увидев Катю первый раз, первый раз обняв ее? Нет, то был не бред! Она чувствовала, что это родной человек! Как Юра. Родной не по крови, а по душе. А родство душ глубже и крепче. Оно неразрывно. Она точно знала, что связана с Катей, и связь эта существовала до их появления в этом мире и останется после ухода из него, а Настя и Тимоша – звенья этой связи, как Андрей, мама, Вадим.

А то, чем они делились? До Кати она ни с кем об этом не говорила, чтоб не сказали: «Да ты чокнутая…» А Кате сказала так легко! И не удивилась, что та приняла ее признание с радостью: «Галка, это дар, о нем не нужно молчать!» Как это не нужно? Галка однажды попробовала рассказать маме, так та накричала на нее: мол, хочешь, чтоб тебя тоже считали сумасшедшей, как деда из Космача? Нет, она не хотела и больше с мамой не разговаривала о своих ощущениях, видениях, снах. О ее интуиции – внутреннем мире, невидимом и работающем только на нее. Как он работает? Ну, например, Галя спит и ей снится, что электрический чайник в кухне плавится, будто сделан из воска. Она идет в кухню, а чайник, как ни в чем не бывало, сверкает стальными боками. Галка зевает, набирает воду в стакан, пьет и слышит щелчок… Это чайник включился. Сам. Она выключает его, а он снова включается, будто невидимая рука давит на кнопку. Утром она тащит его в мастерскую, и ей говорят, что если бы он включился, то уже не выключился, пластмассовые части расплавились бы, а там до пожара недалеко. А Катя рассказала ей, как за неделю до того, как они переехали к Андрею, она видела во сне белый потолок с прилепленными к нему обгоревшими спичками. Таким и был потолок в его подъезде, прямо возле квартиры. А Галка тут же про самолет… Ох, тяжкое воспоминание. Она ехала в междугороднем автобусе с Азовского моря. Накануне сообщили, что будет шквальный ветер и гроза. Только вывернули на трассу, как налетел обещанный ветер и усеял дорогу обломанными ветками. Некоторые ветки были большие, водитель их аккуратно объезжал. И вот во время одного из объездов Галя увидела, как из белого-белого облака вынырнул самолет. Ничего необычного, но ей стало как-то не по себе, ей будто кто-то сказал, что только что упал пассажирский самолет. Она посмотрела на часы – без девяти двенадцать, проводила встревоженным взглядом самолет, пока его не закрыли деревья, и вернулась к разговору с подружкой. О том, что пассажирский самолет действительно упал без девяти двенадцать в двухстах километрах от того места, где они были, Галя узнала уже дома из телевизионных новостей.

С того дня между Галкой и Катей появилась невидимая ниточка, еще прочнее связавшая их души.

Да, нужно делиться этим удивительным чувством. К нему нужно прислушиваться, как к ветру, дождю, звукам, шорохам. Оно такое же реальное, как зрение и обоняние. Без него ты скалолаз, не знающий, куда ногу поставить на отвесной стене. Не туда поставишь – и все… Да и поставить вроде некуда, но это обман – в стене множество подсказок, нужно только довериться интуиции.

А как объяснить столь глубокую печаль по Кате? Ну кто она им? Никто. Зина, обожающая книги по психологии, была уверена, что это никакая не печаль, а чувство вины, перенесенное Инной и Галкой с Андрея на себя. Да, бесспорно, чувство вины появилось после Катиной смерти, но задолго до этого было ошеломляющее понимание той самой связи на ментальном уровне, где не работает простая симпатия или привязанность – тем более вина, – а работает что-то неподвластное разуму. И остается лишь удивляться происходящему, а происходило, опять же, непостижимое, о чем разум говорил: «Она ушла, выполнив свою задачу». Ушла ни часом раньше, ни часом позже. Ушла в свой любимый праздник, будто под дых ударила, или наоборот, намекнула: мол, вспоминайте меня с радостью, у нарядной елки, которую я любила с детства. Ушла, оставив каждому урок, и каждый этот урок выполнил. Примирила всех между собой и каждого друг с другом – даже Оля через четыре года оставила гражданского мужа и сама изменилась, добрее стала, только вот уж слишком часто на кладбище бегает да в церковь. Библия всегда при ней. По дочке горько плачет. Вдруг увидела в глухонемом брате Толика близкого родственника, а то знать не хотела, как и самого Толика. Принялась знакомить с одинокими женщинами и таки познакомила, теперь у него дочурка есть, абсолютно здоровая.

А дети… Вы теряли маму в юном возрасте? Нет? О! Тогда вы счастливый человек! Вы оставались ребенком, даже когда едва лепечущий карапуз обнимал вас своими крошечными ручками, и ваша душа млела от счастья – вы родитель! Когда на висках серебрилась седина, вы тоже были ребенком, вы прибегали к маме, она обнимала вас, целовала в лобик. Вы помните взгляд мамы? Да, она видела в вас два мира – свой, уходящий, и еще один, ваш, протянутый в вечность, в которую она уже стремится. Вы клали голову ей на плечо, как в детстве… Казалось, что мама держит вас на руках? Казалось. Казалось, что вы защищены от жестокого мира? Да. И это было правдой – мама, старенькая, хрупкая, едва сама державшаяся на ослабевших ножках, и есть самая надежная защита. Но поймете вы это, когда мамы не станет…

Говорят, дети быстро забывают смерть. Неважно чью – близкого или чужого человека. Через несколько минут после стояния у гроба, к которому ребенка, вконец растерянного, подвели или подтащили, он уже может играть. Играть-то он может, а вот если в гробу осталась мама? Если утром не пришла, не поцеловала? И на следующий день не пришла? И через неделю? Ему солгали, что она уехала, но душа знает, что это не так. Душа все знает. Так и Настина душа помнила, как бабушка причитала: «Настенька! Посмотри, это твоя мама! Твоя мама умерла!» Настя смотрела на маму, но то вроде и не мама была… Она хотела тронуть ее за плечо, но боялась – то была не мама! От мамы такое тепло всегда идет, а тут его нет. И игрушечные ангелы на плечах, маленькие, с белыми крылышками, они тут не зря… Принесли крышку, обтянутую тканью. «Ой! Настенька! Попрощайся с мамой!» – Настя скривилась – бабушка говорит неправду, мама стоит рядом с ней, и ангелы, совсем не игрушечные, крылышками машут, а под крышкой кто-то другой, и девочка улыбнулась. На похоронах она не плакала, и потом в ее глазах была только тоска.

В девочке чувствовалась непонятная сила. Было ясно: она переживет и приживется в новом доме. В школе же ей и Тимоше доставалось от одноклассников из-за бесплатных обедов: мол, они попрошайки, неполноценные и тому подобное. Брат и сестра учились в разных школах, и Настя не могла искать защиты у Тимоши, да и не хотела – она своего положения не стеснялась, а дети, как известно, везде одинаково жестокие. Такие же жестокие попались и Тимофею, но он достаточно быстро навел в школе порядок, помахав кулаками, а порицания не получил – директором школы был мужчина. Он-то и разглядел в щуплом мальчике джентльменство, намертво сросшееся с вызывающей симпатию разбойной натурой, и покровительствовал Тимоше до последнего класса, искренне сожалея, что такой способный к иностранным языкам ученик мечтает стать парикмахером.

– Можете кривляться, хоть лопните! – говорила Настя, когда дети, жестокие волчата, кричали, что она врет, что на самом деле мама ее бросила на чужую тетку, а сама в тюрьме или бродяжничает. Да, в школе были детки, ставшие сиротами при живых родителях. Что печально, именно они, лишенные родительской опеки, старались ужалить друг друга как можно больнее, и больше всех в этом преуспевали сиротки при живых родителях. Кого-то взяли под опеку дедушки, бабушки, тети и дяди. Кто-то ездил к маме или отцу в тюрьму или психиатрическую лечебницу. А кто-то проведывал могилу, как Настя и Тимоша. В жизни так много горя, и Настюша поняла это как-то очень быстро, и вот это понимание стало фильтром ее души. Фильтром тонким, пропускающим только самое важное, а самым важным для нее было жить с открытым сердцем, как мама жила. Что она и делала, не замечая всякую шелупень и не слушая горластые глотки.

– Вся в Катю, – качала головой Инна, – а ведь она ее толком и не помнит.

Зато Галка помнила, как спокойно Катя смотрела на мир, как легко говорила обо всем, как легко ходила по этой земле с такой болью в сердце…

…Насте шестнадцать, Галя держит ее за несмышленую девчушку, а она во время просмотра фильма о неразделенной любви, вернее, во время рекламной паузы, выключает звук и выдает:

– Глупые они, нельзя на ровном месте создавать тайны, ведь все в этом мире просто.

– Ты так считаешь? – удивляется Галка.

– Да.

– А что именно просто?

– Все. Любишь – говори, что любишь. Обижен – говори, что обижен. Хочешь уйти – не бойся, говори откровенно! Мама всегда так делала.

– Но ты же совсем маленькая была, ты не можешь этого помнить! – удивляется Галка.

Настя хмурится, морщит лобик:

– Но я помню… – растерянно лепечет она, – я очень много помню… Мама говорила, что пока жив, все можно сказать, иначе будет поздно. Вот как у этих героев, – она кивнула в сторону телевизора, – или как у тебя, – она бросила на Галку осторожный взгляд.

– У меня? А что у меня? – опешила Галя, и как-то стыдно ей стало – ой, а если Настя прямо сейчас, прямо в лицо скажет все, что о ней думает со всей прямотой юности?

Настя прикусила нижнюю губу, и ее щеки покраснели.

– Настюша, расскажи, что у меня? Мне это очень интересно, честное слово, – старается казаться спокойной, а у самой уже кровь в висках стучит.

– Тебе правда интересно? – в глазах Насти полуиспуг-полувопрос.

– Ну да.

Лицо девушки бескровно-бледное, пальцы сжаты до белых костяшек:

– Тогда скажи честно, что тебе снилось в ту ночь?

О, господи… Ну было… Глубокой ночью она напугала Настю своим криком: «Не уходи! Я люблю тебя!» Снилось, что она в вагоне поезда, лежит на нижней полке. Она больна, не чувствует свое тело. Рядом стоит Юра, смотрит на нее, и она знает, что вот сейчас поезд тронется, и он уйдет, и больше она никогда его не увидит, потому что это не простой поезд, это поезд в никуда…

– Ты же знаешь, мне снился сюжет нового романа.

Настя хмурится:

– Неправда, тебе снился тот, кого ты любишь. Ты его до сих пор любишь, и все в себе держишь. Зачем? Не понимаю, – она разводит руки в стороны.

И тогда впервые в жизни Галя задала себе тот же вопрос – зачем? Она что, стыдится сказать той же Ленке, что душа до сих пор болит? Нет, не стыдится. Ведь она не постеснялась помчаться к Юре после похорон Кати. Все дело в том, что она не хочет об этом говорить, потому что рана до сих пор кровоточит.

– Затем, что мне все еще тяжело, – тихо отвечает Галя, – затем, что я все еще люблю его.

Уже закончилась реклама, а они молчат. Первой молчание нарушает Настя.

– Знаешь, я очень долго не могла плакать по маме, так тяжело мне было… Все держала в себе, – Насте на глаза наворачиваются слезы, – а однажды поняла, что больше не могу, что меня разорвет на части. Ты как раз ушла куда-то, и я наплакалась вволю. В тот день я выплакала все наболевшее, и мне стало легче. И тебе надо поплакать вдоволь и накричаться. Не во сне, а наяву. Я до сих пор помню, как мама однажды кричала, – она сдвинула бровки, – наверное, это было, когда папа пропал. Помню ее последние дни, как она Андрею звонила, как просила его поговорить с ней. Знаешь, почему это помню? Потому что ее душа в тот момент так болела, и это было так видно! Мама так плакала… – девушка часто заморгала, опустила подбородок на грудь и умолкла.

В комнате воцарилась тишина. Нарушила ее Галя.

– Настюша…

Настя подняла на Галку покрасневшие глаза.

– Прости нас всех… Прости Андрея. Он больше всех наказан.

Девушка мелко закивала. Снова тишина.

– И почему ты думаешь, что я не плакала? – Галя нахмурилась.

– А тут и думать не нужно, – Настя шмыгнула носом и смахнула со щеки слезинку, – я и так все вижу. А этот твой парень… Ой, твой мужчина, где он, чем занимается?

– Я не хочу об этом говорить.

– Почему?

– Не хочу, и все!

– Ну, раз не хочешь, то давай кино смотреть, – Настя включила звук и повернулась к экрану телевизора.

Галка тоже повернулась, но ничего из происходящего на нем больше не поняла…

* * *

Желание поскорее помчаться домой и все выведать у Галки не давало покоя.

– Чем это ты озабочена? – спросила Соня, выходя из аудитории.

– Домой надо поскорее, – ответила Настя и услышала голос Никиты:

– Ну, ты не передумала?

– А… А что я должна передумать? – Настя округлила глаза.

– Как что? Мы ж договорились.

– Ой, Никита, прости, совсем из головы вылетело!

Парень сунул руки в карманы джинсов:

– И что это значит? – он нахмурился.

– Это значит, что я забыла, и все, но я готова помочь.

– Значит, наш договор в силе?

Настя скривилась:

– Рыжов, прекрати говорить загадками, объясни, что к чему, – она покосилась на остановившихся в сторонке подружек – на их лицах были такие улыбки, что хоть на хэллоуинскую тыкву лепи.

– Прямо тут будем говорить или в кафе зайдем?

– Идем к фармацевтам, на лавочке посидим.

– Идем, – и Никита направился к лестнице.

Девчонки прыснули и о чем-то весело зашептались.

– До завтра, – Настя помахала им рукой.

– До завтра, – ответили они хором, а Соня тихо добавила, – ночуй дома, дочь моя.

Настя исподтишка показала ей кулак и пошла за Никитой.

Фармацевты были на месте.

– Мне американо, – Настя протянула деньги.

– Э, нет… – Никита отвел ее руку, – я тебя пригласил. – Ребята, два американо.

Настя насупилась:

– Рыжов, я в состоянии сама оплачивать свой кофе! – она сунула девушке деньги и с упреком посмотрела на Никиту. Он ей ответил тем же, и они оба прыснули от смеха.

– Так какая помощь нужна? – Настя наблюдала за приготовлением кофе.

– Совет нужен.

– Рыжов, ты что, считаешь меня самой умной?

– Да. Если ты разбираешься в винах, то уж в музыке точно.

Пока Настя с удивлением переваривала его слова, Никита подхватил два протянутых ему стаканчика, бросил «идем на лавочку» и направился к пустой скамейке.

Настя уселась, он протянул ей стаканчик и достал из заднего кармана джинсов вчетверо сложенный лист бумаги.

– Вот, посмотри.

Настя развернула лист и увидела список из тридцати шести пунктов.

– А что это? – она отхлебнула кофе.

– Это репертуар ансамбля.

– Ничего себе, – хмыкнула Настя, – я и не знала, что у них аж тридцать шесть песен. Ну и чего ты от меня хочешь? – спросила она.

– Хочу, чтобы ты отметила то, что тебе нравится.

Глаза Насти тут же выкатились из орбит.

– Ты прикалываешься? Это ж не мой праздник, – она сунула список Никите. – Ты отца спроси, а не меня.

Никита протестующе вскинул руку:

– Настя, я всего лишь хотел узнать твое мнение о том, что они исполняют.

Настя наклонила голову к плечу и уставилась на парня с нескрываемым интересом.

– Слушай, Рыжов, ты меня за кого-то другого принимаешь. Я музыкальную школу не заканчивала, до первой октавы не отличаю от до второй, и вообще мне в детстве медведь на ухо наступил. Не понимаю, как тебе такое в голову взбрело?

Никита тряхнул своими роскошными, иначе не скажешь, волосами и расплылся в неподражаемо наивной улыбке – ну чистый младенец.

– Я считаю тебя девушкой с хорошим вкусом.

– А твоя девушка что, вкуса не имеет? – с ехидством спросила она. – Пошли ее в ютуб, там много чего висит, а потом все обстоятельно обсудите, – она вытянула ноги, и голубь, беззаботно прогуливающийся возле скамейки, шарахнулся в сторону.

– Ладная, тебе что, облом совет дать?

– Да нет. Говорю ж, мне медведь на ухо наступил, я не вру.

– Ты несносная, честное слово.

– Ох, ты меня достал, – она вырвала список из его руки, поставила недопитый кофе на лавочку и вытащила из рюкзака фломастер и тетрадь. – Попрошу потом не обижаться, – она подложила тетрадь под лист и замазала красным то, что ей не нравится.

– Все, Рыжий, дело сделано, только потом не делай вид, что ты меня знать не знаешь.

– Нет, что ты, – довольно хмыкнул Никита, складывая лист, – все будут в отпаде, обещаю.

– А ты умеешь льстить.

– Ага, я вообще проходил курс пикапа, – он снова сложил лист вчетверо.

– Ты проходил курс пикапа?! – воскликнула Настя так громко, что люди на других скамейках повернули головы в их сторону. – Рыжов, ты что, не уверен в себе?

– Да, не уверен, – сказал он так просто, что Настя онемела.

Через некоторое время она медленно повернулась лицом к Никите и взяла его чуть повыше локтя, а там такая мышца, что на секунду она забыла, о чем хотела спросить. А тут еще его глаза, синие и глубокие, так близко… И смешинки в уголках… Настя облизала пересохшие губы и разжала пальцы.

– Что ты хотела спросить? – его глаза уже не смеются, и голос немного охрип.

– Я? – она прижалась спиной к лавочке и скрестила на груди руки. – Это… Расскажи, как на ваших курсах проходили практические занятия? – она вспомнила о кофе и взяла стаканчик.

– Если честно, я бросил эти курсы на первом же занятии.

– Почему? – с деланой разочарованностью поинтересовалась Настя.

– Потому что мне не понравилось, – он сморщил нос.

– А что тебе не понравилось?

– Понимаешь… – он запнулся, – там о женщине говорят как о горé.

– О горé?!

– Ну да. Женщину нужно покорить, чем быстрее, тем лучше… Знаешь, там тебе вдалбливают, что женщины – это вершины – и чем больше вершин ты покоришь, тем ты круче, – он залпом допил кофе, скомкал стаканчик и бросил в урну.

Наблюдая за Никитой из-под полуопущенных век, Настя допила кофе и поднялась на ноги.

– Тебе что, пора? – Никита вскинул голову, и она увидела в его глазах растерянность.

– Да, меня ждут дома.

– А я сегодня без колес, – он развел руки в стороны. – Давай провожу.

– Не надо. Пока, Рыжов, – она нацепила рюкзак на плечи.

– Пока…

* * *

Галка переложила продукты из тележки в сумку и вышла на улицу. Холод забирался под плащ, и она пожалела, что вышла налегке: мол, до супермаркета рукой подать. Но октябрь, видимо, наверстывал упущенное, и с каждым шагом она все сильнее запахивала тонкий воротник и втягивала голову в плечи. В чем сегодня ушла Настя, думала она, перебирая в памяти вещи в шкафу в коридоре… Но вспомнить ничего не получалось – после разговора с Настей у нее совсем ничего не получалось. Она пролила кофе на клавиатуру – неизвестно, чем все это закончится, и больше не работала. Какое-то время металась по комнате, хватала телефон и не понимала зачем. Включала чайник и тут же о нем забывала.

– Так в чем же она пошла? – Галя морщится от неприятного ветра: здесь, на повороте к дому, всегда сильно дует, и сует руку в карман, за телефоном.

Проводит пальцем по экрану, прижимает к уху. Лена отвечает на третьем звонке.

– Привет!

– Привет. Как дела?

– Да как? На диване валяюсь.

– А тетя Зоя?

– По телефону болтает. Рассказывает подружке про то, как получила в школе первую двойку. Знаешь, у нее с памятью интересные вещи происходят, помнит только что-то очень яркое и давнее. Вчера с мельчайшими подробностями рассказала, как ее в комсомол принимали. И как дедушка учил ее на лыжах кататься. М-да… Загадки памяти…

– Ленка, а Зозуля нас раскусил, – Галка коротко рассмеялась.

– Что, серьезно?

– Да. Но все нормально, даже более чем. Тут тоже загадки памяти… Или веры. Не знаю, что происходит в его голове, но он просит у меня прощения.

– Что?!

– Да, Настя сказала.

– Настя?

– Ага, он с ней разговаривал.

– О чем конкретно был разговор?

– А вот это я узнаю, когда она домой придет.

Несколько шагов Галя прошла в молчании – к горлу подступил ком.

– Галя, алло!

– Я здесь…

– А с голосом что?

– Понимаешь… мне больно… Мне очень больно… – ее душили слезы.

– Так, стоп! Ты где сейчас?

– На улице, из магазина иду.

– Тогда слушай меня – иди домой, посмотри что-нибудь веселенькое, о плохом не думай, а я прямо сейчас к тебе…

– Ленка, дружочек, я тебе своими рефлексиями уже осточертела…

– Заткнись, поняла? Я на диване валяюсь и ни хрена не делаю! Все, жди меня!

Настроение немножко поднялось. Галка тут же направила свои стопы в кондитерскую и купила девять пирожных, каждого вида по три штуки – сообразим на троих. Дома она заглянула в шкаф и успокоилась – Настя ушла в теплой куртке. Включила ноутбук, нашла французскую комедию, сделала себе чай и села в кухне. Попивая чай, старалась держать спину прямо. Почему прямо? Да потому, что прямая спина – штука очень хитрая. То ли это она прибавляет уверенности в себе, то ли, наоборот, уверенность выпрямляет спину. Через некоторое время она поймала себя на том, что выполняет распоряжение подруги – о плохом не думает.

Любопытство подстегивало Ленку, и в начале третьего она уже давила на кнопку звонка. Галя открыла, лицо в слезах.

– Ну, я же говорила, о плохом не думать! – воскликнула Лена с упреком.

– Да я смеялась до слез, – подружка хихикнула и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

Лена сняла пуховик, повесила на крючок. Одернула подскочившую вверх кофту и полезла в сумку.

– Вот, – она протянула Галке бутылку коньяку, – с ним любая проблема решается очень легко.

– А я пирожные купила.

– Отлично, к душевному разговору – то, что нужно. Давай я сама кофе сделаю, и засядем в твоей уютной комнате на мягком диване. Заберемся с ногами и предадимся пороку. А ты, если хочешь, можешь еще посмеяться. Что смотришь?

– Как что? Комедию конечно! Но я потом досмотрю.

Лена приготовила кофе, они все поставили на поднос и пошли в Галкину комнату. Забрались на диван, поднос поставили посередине.

– Эх, давно мы вот так не сидели, – Лена потерла руки.

– Да, давно, – Галя наливала в бокал коньяк, и лицо у нее было такое, будто вот-вот расплачется.

– Галя, ну что с тобой?

– Давай выпьем!

Выпили.

– Какое тебе пирожное? – спросила Лена.

– Я пока ничего не хочу, – Галя поставила недопитый бокал на поднос, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

– Галка… – Лена прикоснулась к ее плечу, – все же хорошо, даже Рома просит у тебя прощения, – она гладила Галку по руке, – ну, Галусик, все ж хорошо.

– Нет, все очень плохо! – воскликнула Галка сдавленным шепотом и закрыла лицо ладонями. – Все очень плохо!

– Да ты что? Перестань, прошу тебя…

Галя открыла лицо, по ее щекам текли слезы, нижняя челюсть тряслась.

– Леночка, что ж хорошо, а? Это у них все хорошо, – она показала рукой на подарок тети Зины – картину, висящую над диваном с изображением родового дома, – а у меня все плохо! У меня все отняли, у меня любовь отняли, и все делают вид, что ничего не произошло! Я ничего не прошу, но можно было за все годы хоть слово сказать, одно доброе слово? Поговорить со мной, мне больше ничего не нужно! Я не прошу жалости, я сильная, но я… Я очень слабая, я хочу доброты, чуткости, внимания, а его нет. Галка может все, Галка лошадь, грузи ее, она сдюжит! Это маму надо жалеть, у нее больное сердце. Вадима надо жалеть, у него давление, ноги болят. Андрюша самый несчастный, один, совсем один! А я? Я тоже одна. Да, у меня есть семья, но я нужна им, когда им что-то от меня нужно, – Галя всхлипнула. – Я только тебе нужна… Только тебя интересует, что у меня на сердце! И Настюшу… Дай мне салфетку, пожалуйста.

Она промокнула глаза салфеткой, вытерла нос и опустила подбородок на грудь.

– Я сама во всем виновата, – продолжила она, комкая салфетку, – я позволила так к себе относиться. Я плюнула на себя… – слезы снова полились из ее глаз, – я ведь ради них отказалась от всего, – она тяжело вздохнула, – только ради них…

– Галя, надо выпить!

– Давай!

По телу разлилось тепло. Лена положила свою руку поверх Галкиной, и в комнате воцарилась тишина. Почти двадцать лет… Чего греха таить, Галка как впряглась в тот страшный день, расколовший жизнь семьи на «до» и «после», так и тащила долгие годы. Уже потом Лена поняла – ей это нужно было, а то если б она дала слабину, то развалилась бы. К чему все это привело? Грустно сказать, до слез грустно.

…Как-то незаметно после ареста Вадима Григорьевича тетя Инна превратилась в дочку, а Галка в маму. Причем в дочку капризную и обидчивую. Поначалу Галя выполняла все ее капризы – человек же после инфаркта, но тете Инне положение больной страшно понравилось, и она решила продлить «больничный» на неопределенный срок. Первое, что она сделала, – это отказалась от маникюрши, та ей, видите ли, на нервы действовала. Окей, Галя сама делала маме маникюр и педикюр, и еще выслушивала, что Галка делает все это без удовольствия! Потом, по мере выздоровления, она возжелала хорошую прическу каждый день – до болезни она каждый день перед работой заходила в парикмахерскую рядом с ателье. И даже в выходные ездила.

– А что тут укладывать? – говорит Галка. – Стрижка у тебя короткая, берешь фен, потом локон…

– Я не умею! – капризным тоном заявляет тетя Инна.

– Я тебя научу! – твердит Галя.

С тетей Инной едва истерика не случилась, и Галка решила, что ей дешевле самой причесывать маму…

Дальше – больше.

– Ко мне подруги придут, вот меню, – и сует Галке список из двух десятков пунктов.

Галка снова решила, что дешевле все сделать, как мама просит.

Потом все свалилось в кучу – вернулся Вадим Григорьевич, умерла Катя. Галя как угорелая носится по всем инстанциям, на ней сироты. Нет, она не ропщет, тем более отчим помогает, звонит во всякие диспансеры. Но дома все взяли за правило не браться за холодную воду – все ждут Галю.

И вот Инна с мужем собираются в театр, а Галя еле живая приползла из магазина, приволокла неподъемные сумки с едой. А кто еще это сделает? У мамы больное сердце, у Вадика ноги, у Андрея депрессия. О своей спине Галка не заикается, купила корсет, он что-то там держит, обезболивающие таблетки с собой носит. Только разделась, разулась, Тимоша сумки схватил, Настюша что-то рассказывает, а мама ей:

– Галя, ты что, кофточку мою не погладила? Я же тебя неделю назад просила! – и глаза закатывает.

– Сейчас поглажу…

Галка устанавливает гладильную доску, кофточку водой сбрызгивает, и тут живот прихватило.

Галя все бросила, и в туалет. Только села, а тут голос мамы и стук в дверь:

– Галя, локон уже дымится, иди сюда!

Накрутила маму, сказала:

– Пусть волосы остынут, а я пока кофту поглажу.

Живот вроде отпустило. Погладила, на плечики повесила, покормила детей, а тут снова живот. Галя в туалет. Только села…

– Галя! Срочно кушать! Мы опаздываем! Вадик, сними галстук и пиджак! Испачкаешь! Галя, сколько можно там сидеть?!

В тот вечер тетя Инна перебрала с командами, но все, что она запомнила, это горящие ненавистью глаза дочери.

– Леночка, она готова была меня убить, клянусь! Если б не Вадюша, я не знаю, что было бы!

А Лене хотелось сказать: «Тетя Инна, жалейте дочку хоть немного!»

Сколько Лена помнит, Галя не была тете Инне дочкой, по крайней мере такой, какой была она сама. Ленку мама даже сейчас из дому не выпустит, пока в нос не поцелует и пылинку с плеча не стряхнет. А в холодные дни так еще и поинтересуется, надела ли та теплое белье – эта она помнит. А тут не то что без поцелуев, тут вообще все непонятно. Сначала главным был дядя Сережа, семейный мирок вращался вокруг него. Потом родился Андрей, и центр внимания сместился на него. Галя же была за подай-принеси, погуляй-с-ребенком, свари-кашу, убери, постирай… Нет, на нее не кричали, она не была Золушкой в джинсах, она была нормальной девчонкой со всеми девчачьими закидонами, непослушанием и подростковыми конфликтами, внешними и внутренними. Ванильности в ней не было, на родителей, как это бывает у подростков, не жаловалась, деспотами не обзывала, все выполняла не то что смиренно, а со спокойной душой. Кто знает, может, именно это спокойствие раздражало тетю Инну, и она никогда не хвалила Галку? А еще Галка была неотъемлемой частью того периода жизни матери, о котором той страх как хотелось забыть. А может, причина была в том, что Галя немного похожа на Сергея? Так Андрей тоже похож… Над Андреем она никогда не смеется, а над Галкой любит. То у нее зубы кривые, то ноги, то задница плоская. И еще тете Инне доставляло какое-то странное удовольствие подмечать Галкины промахи в одежде.

– Ох, и в кого ты пошла? – и такое мурлычущее удовольствие в голосе.

Галка посмотрит в зеркало, но у мамы, пристально следящей за модой и имеющей хороший вкус, в жизни не спросит: «А как нужно?» А сама тетя Инна не подскажет, нет. И не пошьет – она шила только заказчикам. А уж ее отношение к Галкиной болячке вообще не поддается никакому объяснению. Спина у Гали болит с рождения, она родовыми путями шла неправильно, или правильно, а акушерка крутнула не туда, и получился какой-то сдвиг в крестце, и назвали это дефектом суставной сумки четвертого крестцового позвонка. Лена запомнила этот длинный диагноз с того момента, как Галка, снимая в школьной раздевалке сапог, ойкнула, грохнулась на пол и встала только после обезболивающего укола, сделанного врачом скорой помощи. Лена не отходила от нее, гладила то по голове, то по плечам и плакала: подруга была вся малиновая от боли. Врачи тогда сказали, что жить ей с этим диагнозом до последнего вздоха. И если она хочет ходить, а не лежать, то три раза в неделю в любую погоду и при любом настроении – марш в спортклуб. И вот это раздражало тетю Инну. Раздражало до такой степени, что однажды она беспрекословно заявила: мол, хватит бегать в спортклуб, возраст и болячки все равно свое возьмут. Ты уже взрослая женщина, надо домом больше заниматься, а то только и знаешь – на тренировки бегать! Нет, совсем не посещение клуба раздражало тетю Инну, а то, что вот такой образ жизни не только лечил Галкину спину, а и характер закалял. И после той истории с перебором команд тетя Инна затаила на Галку глубокую обиду. Ладно, Бог ей судья.

Еще одна странность – день рождения Гали никогда не отмечался, и Ленка на всю жизнь запомнила, как ее мама сказала, что испечет для Гали пирог, и предложила у них отметить. И отметили ее четырнадцатый год рождения. Какая счастливая в тот день была Галка! Просто вся светилась, а когда увидела подарок, вязаную кофточку по последней моде, то аж до потолка подпрыгнула. Зоя время от времени вязала для Галки и денег не брала, а однажды Юре полосатый свитер связала, он очень хотел такой. Деньги тоже не хотела брать: мол, ты же Галкин друг, но Юра рассердился, и Зоя сдалась. Она любила вязать, говорила, что нервы успокаиваются лучше любой таблетки, а особенно много вязала, распускала и снова вязала в те холодные дни. Почти двадцать лет назад…

…Галка, Лена и Зоя поехали в Луганск, к Наташке на день рождения, и, конечно же, остались на ночь. В Харьков засобирались в воскресенье после обеда. Наташа нагрузила их консервацией и овощами-фруктами, и уже в поезде они решили – тетя Зоя едет домой, а они сначала к тете Инне заедут, ей Наташка передала две банки помидоров, потом к Галке и Юре, а дальше Ленка сама, налегке. Так и сделали и в половине седьмого уже звонили в Галкину квартиру.

– Сейчас быстренько разгрузимся – и к тебе, – говорит Лена, глядя на две большие сумки и тяжело дыша.

– Я бы чаю выпила, – Галя обмахивала вспотевшее лицо кончиком шарфа.

Но выпить чаю не удалось.

Дверь открыл Андрей. Глаза испуганные, лицо бледное, руки трясутся. Галя тоже с лица сошла, стоит, воздух ртом хватает. Ленкино сердце ухнуло вниз, и тут она слышит:

– Алла умерла, Вадима арестовали, мама поехала в милицию, – и все на одной ноте, будто не человек говорит, а робот.

Галка переступает порог квартиры и хватается рукой за стену: голова закружилась. Причем, так, что потолок с полом местами поменялись и дальше ее тоже штормило. Лена ее вовремя поймала, поддержала, усадила… О том, чтобы везти консервацию к Юре, и речи быть не могло. Галя позвонила Юре, и он тут же сам примчался. Посидел минут двадцать и уехал, с собой ничего не взял, да они и забыли про сумки… Лена, конечно же, осталась у Галки, а поздно ночью вернулась тетя Инна.

Во всем случившемся читалась беспощадная закономерность. И в трагической смерти ни в чем не повинной Аллы, и в том, что ей предшествовало. Это был растущий снежный ком, скатывающийся вниз и увлекающий за собой людей. Когда все началось? С замужества Инны. Андрею было тринадцать, и он буквально с цепи сорвался. Грубил матери, забросил занятия, начал курить, гулял допоздна – в общем, налицо все признаки подросткового протеста. Инна пыталась вызвать его на разговор: мол, давай обсудим, мы ж семья, а он зыркнет исподлобья – и на улицу – или в комнате закроется. Галке он в лицо бросал: «Ты предала отца, ты лебезишь перед отчимом».

– Мама, расскажи ему про отца, – в сердцах говорила Галка, – пусть знает, что это за сволочь! А то он скоро на него молиться будет!

– Ни в коем случае, – Инна отчаянно махала руками, – для мальчика важно гордиться своими корнями. Ничего, это возраст, все пройдет.

Вадим, человек добрый, заботливый, несказанно влюбленный в Инну, мастерски «срезал» все острые углы, возникавшие в отношениях. Пристроил Андрея в вечернюю школу. Он, слава богу, окончил ее с хорошими отметками, но в институт не захотел поступать, а ведь мог же! С его-то головой! Пошел в охранники к депутату, потом в супермаркет, домой приходил когда вздумается – все делал назло. Инна нервничала – ребенок, хоть и великовозрастный, ночью гуляет – и просила так не делать. Андрей на ее уговоры отвечал с ухмылкой:

– Если со мной что случится, тебе обязательно сообщат.

И действительно, среди ночи Инне сообщили, что сынок сидит в обезьяннике. В милиции Вадиму и ей, едва ворочавшей языком, показали протокол задержания и обыска – ночной патруль обнаружил у обкуренного Андрея пакетик конопли. Эту проблему можно было решить недорого, но Андрей при задержании грубил, матерился и угрожал. Недорого не получилось еще и потому, что он был задержан с другом, тот не грубил и не угрожал, но тоже был обкуренный. Получилась группа торговцев наркотиками, да к тому же наркоманов. Вадим Григорьевич не мог видеть страдания супруги и нашел возможность закрыть дело, а обошлось это семье в десять тысяч долларов. Причем у друга была только бабушка-пенсионерка, и принимать участие в выкупе она не могла. Вадим одолжил деньги у коллеги, и дело закрыли или просто порвали – кто знает… Андрей притих и пообещал каждый месяц давать по сто долларов, больше он не мог, а Вадим завертелся. Он работал по две смены, вел прием в частных клиниках, делал операции, аборты, набирал ночные дежурства в роддоме, и в один осенний день к нему пришла жена Зозули. Она хотела прервать беременность, у Зозуль уже было двое детей, трех и пяти лет. Роман Ильич хотел третьего, о девочке мечтал, и на этой почве у супругов возникали ссоры. Вадим Григорьевич отказался: мол, идите к другому врачу, я не буду делать без согласия мужа, я ведь его знаю. Алла ушла, а на следующий день позвонила ее свекровь, Раиса Ивановна. Плача в трубку, умоляла спасти невестку, потому что третий ребенок поставит крест на ее карьере, а Алла уже заканчивала кандидатскую диссертацию, а дальше докторская… В общем, для стоматолога карьера более чем блестящая. Операцию назначили на вечер, когда Роман Ильич был на дежурстве в травматологическом пункте. Детей оставили с няней, Раиса Ивановна сидела в палате, ждала…

На суде Вадим Григорьевич полностью признал свою вину. И еще признал, что не должен был после ночного дежурства в роддоме и приема в клинике с восьми утра до четырнадцати снова идти на работу, но он пошел. А как иначе? Все расписано, пациентки ждут. И деньги нужны. Один аборт в половине четвертого, второй в шесть. Аборт, сделанный Алле в шесть, оказался последним в его карьере – открылось кровотечение, и через два часа ее сердце остановилось. Маленькая частная клиника не располагала всем необходимым на случай осложнений. Ей тоже досталось – ее закрыли. А Вадим Григорьевич отсидел пять лет от звонка до звонка и еще три года не мог работать по специальности, но его взяли фельдшером в амбулаторию в пригороде. А после этого он устроился участковым терапевтом в районную больницу, в тот район, где находился «родовой» дом. На работу ездил каждый день на автобусе за тридцать километров и не роптал. У Инны заказчиков становилось все меньше и меньше: индивидуальный пошив – удовольствие недешевое, инфляция беспощадно опустошала кошельки граждан, и ателье в итоге закрылось. Теперь в его помещении банк. В помещении парикмахерской, в которую Инна ходила годами, тоже банк, но другой. Андрей укатил в Польшу, потом за ним уехал Тимошка, и Инна с Вадимом окончательно осели в «родовом» доме. Тетя Зина увлеклась живописью – вернулась от дочери из Италии, купила краски, кисточки, холсты с подрамниками, и, наверное, нет в окрестностях уголка, не запечатленного ею на холсте. Картины она щедро дарит – одна вот красуется над Галкиным диваном, а две даже в краеведческом музее висят. На одной – церковь, но не в том виде, как сейчас, разрушенная, а еще почти целая – тетя Зина ее по памяти написала. А на второй – деревянный мост через реку, его тоже давно нет, на его месте теперь железобетонный. Инна шьет на дому одежду на заказ. Цены у нее нормальные, клиентки даже из Харькова приезжают. Дом они отремонтировали, Вадим Григорьевич на месте печки соорудил камин, поставил в саду большую беседку, окруженную бархатистой газонной травой, и теперь там барбекю. И Галя права – все у них хорошо.

После третьего бокала коньяка разговор зажурчал, как веселый ручеек, и все больше места в этом ручейке отходило хорошим воспоминаниям.

– Кофе будешь? – Ленка потянулась к своей чашке, ее движения были неловкими. – Слушай, я уже хорошо пьяная.

Голова Галки качнулась, и она уставилась неподвижным взором на поднос:

– Ну и хрен с ним…

– С кем? – переспросила Лена.

– С ними со всеми!

И она снова разлила коньяк по бокалам нетвердой рукой.

– Слушай, ты самая лучшая подруга в мире, – она уронила голову вперед и снова подняла. – Я тебя обожаю, ты поняла?

– Поняла! Я тебя тоже обожаю.

– Дай я тебя поцелую, – она потянулась к Галке.

– Не надо, мы поднос свалим.

– Ну и хрен с ним…

– Не надо… Я уберу…

Галя переставила поднос на тумбочку и не заметила, как свалила «колобка», и тут же комнату огласил звон.

– О! У нас появился третий! – воскликнула Ленка.

– Нам третий не нужен! – Галя сползла с дивана, подняла «колобка», дала ему по шапке и нетвердой походкой вышла в коридор. Там она открыла входную дверь и тут же закрыла, оставив затихший будильник на площадке.

– Ты куда его дела? – спросила Лена, увидев на лице подруги загадочное выражение.

– Я же сказала, хрен с ним!

И тут женщины услышали Настин голос:

– Эй, что тут происходит?

Они переглянулись и, прыснув, втянули головы в плечи.

Настя вбежала в комнату в куртке и шарфе, обмотанном вокруг шеи, в руках она держала «колобка».

– Вы чего это его выбросили? – она переводила удивленный взгляд с Ленки на Галю.

– Мы не выбросили, – с невинным видом ответила Галка, – он слишком громко тикает…

– Тогда надо было в кухню вынести или в кладовку, – она уставилась на поднос, – по какому поводу пир?

– Просто так, – Галка пожала плечами. – А ты не замерзла?

– Нет.

– Ты голодная?

– Да, – она задержала взгляд на блюде с пирожными. – Пойду руки вымою.

– Сначала поешь, а сладкое потом, – сказала Галка.

Настя потопталась, поставила будильник на тумбочку, сняла куртку, шарф и села на край дивана.

– Галя, а что значат слова Зозули? – она поправила рукой рассыпавшиеся по плечам волосы.

Женщины обменялись быстрыми взглядами.

– Понятия не имею, – Галя захлопала ресницами. – Иди поешь…

– Он непорядочно поступил, да?

– Ни в коем случае! – воскликнула Галка.

– Так за что он просит прощения? – Настя сдвинула брови.

– Да кто его знает, – Лена пожала плечами, – может, все потому, что он верующий… Осознал что-нибудь, переоценил… – она икнула, выпучила глаза и стыдливо прикрыла рот рукой.

Галя шумно втянула носом воздух и посмотрела на Лену:

– Все, надоело, сейчас все расскажу… Гори оно все огнем! Он за мной не ухаживал, у него жена была такая, что он вообще по сторонам не смотрел! Но она умерла, вот… – она опустила вниз уголки губ. – Эх, такая девка была… Супер! И померла! От аборта, – Галя досадливо махнула рукой и замолчала.

– А при чем здесь ты? – с недоумением спросила Настя.

– Я при чем? – Галка вскинула на нее пьяные глаза. – Я ни при чем… Это дедушка Вадим… – она снова замолчала.

– Дедушка Вадим? Что дедушка Вадим?!

Галя скривилась, будто держала во рту что-то кислое:

– Это давно было, очень давно… Прошло… почти двадцать лет. Дедушка сделал этот аборт, и все… Алла умерла. Да… А дедушку посадили. Пять лет дали…

– Вот так поворот… – лицо Насти приобрело серьезное выражение. – А почему я об этом ничего не знаю?

– Дедушка не хотел, чтобы ты знала. Люди это… О таком не говорят.

Лицо Насти вытянулось. В комнате воцарилась тишина, было слышно, как за стенкой, у соседей, тихо скулит собака, а уж про будильник и говорить нечего – казалось, что от его тиканья сотрясается весь дом.

– Вот такие дела, – подытожила Лена, разглядывая ковер на полу, – Галь, давай еще по пятьдесят.

– Давай!

Они наполнили бокалы на треть и снова выпили.

– Если не хватит, закажем с доставкой на дом, – сказала Лена, – жалко, Настюша, что тебе не двадцать один год… Так бы в магазин смоталась…

Опустив подбородок на грудь, Настя хмурилась.

– Прямо шекспировские страсти. А дедушка странный… Он что, думал, я буду меньше его любить из-за этого? – она недоуменно пожала плечами. – Смешно даже… Для меня он самый замечательный дедушка на свете.

Да, она обожает деда с первого дня. А уж что делалось с Вадимом Григорьевичем, когда Настя в десятом классе сообщила, что будет поступать в медицинский! Он купил ей белый халат по фигурке и на каникулах брал на работу. Настя была на седьмом небе от счастья, порхала по больничным коридорам, выслушивала похвалы от пациентов в адрес дедушки, подсаживалась к медсестрам на постах, заглядывала в манипуляционную, а потом делилась с дедом впечатлениями. А чудо новой жизни внутри женщины, ее беспомощность в момент родов произвели на девочку неизгладимое впечатление. И самое главное произошло в конце одиннадцатого класса – дедушка позволил ей наблюдать роды, и вот тогда она твердо решила стать акушером-гинекологом.

– Я позвоню ему и скажу, что уже знаю, – с воодушевлением произнесла Настя, – и скажу, что люблю его еще крепче, потому что мне его жаль, я уже понимаю, что такое врачебная ошибка, – в ее глазах блеснули слезы.

– А вот этого не нужно, – Галя протестующе вскинула руку, – он сильно расстроится. Так это не делается, надо выбрать момент. И не по телефону…

– Я считаю, Галя права, – поддержала подруга.

На Настином лбу пролегли поперечные складочки.

– Хорошо, потом… Да, мне сложно понять, что творится в его душе. Я не была свидетелем всего этого, через себя не пропускала, – задумчиво произнесла она.

– Ему будет больно, поверь, – Галя кивнула.

– Даже не знаю, как вы это пережили.

– А мы не пережили, – Галя сдвинула брови, – мы все еще живем с этим.

– Живете? Зачем? С этим не нужно жить.

– Это не от нас зависит, – она мотнула головой.

– Неправда, все зависит только от нас, – возразила девушка.

– А она у меня очень умная, – Галя подняла вверх указательный палец, – вся в маму. Ох, как же я скучаю по Кате, – она тяжело вздохнула. – Прошлое, Настюша, от нас совсем не зависит, и перечеркнуть его невозможно, – Галя криво усмехнулась, – это очень грустно…

– Его не нужно перечеркивать, его нужно отпускать. Берешь и отпускаешь. Зозуля, получается, отпустил, а ему тут больше всех досталось. Ты будешь ему звонить? Он дал мне свою визитку, сказал, что будет ждать твоего звонка.

– Будет ждать? Отлично! Я ему прямо сейчас позвоню! Давай визитку!

– Галь, ты не в том состоянии, чтоб разговаривать.

– Да плевать мне на мое состояние. Да, я пьяная, и что? Мне все надоело, понимаешь? Вот так надоело, – она провела указательным пальцем по шее, – я хочу прогнать всех тараканов! Хочу закопать топор войны! Прямо сейчас! – она потянулась за смартфоном.

– Я бы на твоем месте звонила завтра, – посоветовала Ленка.

– Чего это? – Галя выпучила на нее глаза.

– Того! – многозначительно ответила подруга.

– А… ну ладно, – Галя скривилась и бросила смартфон на диван.

Повисла тишина. Первой ее нарушила Настя.

– Зозуля хороший человек, – задумчиво произнесла она, – потерял жену и нашел в себе силы для примирения. Наверное, он действительно верит в Бога…

…Галя ерзает на диване, она устала сидеть.

– Настюша, помнишь, я кричала во сне?

– Да, помню.

Галя упирается руками в диван, подтягивается выше.

– Мне больно об этом говорить, даже сейчас, – на ее лице проявилась детская беспомощность, – все это так болит, что иногда жить не хочется, честное слово… Понимаешь, тот мужчина… ну тот самый… Он родной брат Зозули. В этом все дело… – сказала Галка, и вдруг над ее головой будто что-то треснуло и рассыпалось на мелкие кусочки.

Рассыпалось со звоном, похожим на смех – наверное, так над нами смеется прошлое, насильно притянутое в сегодня, и до горьких слез забавно, как оно умеет напоминать о себе. Причем выбирает момент, когда мы совсем не готовы. Галя была не готова к словам Зозули, хотя ждала их все эти годы. И не только его слов ждала, но и маминых, и Раисы Ивановны, и Юриных. Нет, неправильно – она не слов ждала, она надеялась, что эти люди просто осознают, что натворили. Как бы это жестоко не звучало, но с Аллой все сразу было понятно: она умерла за несколько часов. А вот Галя… Они все сделали так, что Галкина душа умирала много дней, ночей, месяцев, но так и не умерла, а усохла до крошечной ранки с рваными краями. И больше ни одному мужчине ее раненая душа не открывалась.

– После смерти Аллы мы стали врагами… Да… В один миг. А в чем я была виновата? Ни в чем… Я просто любила Юру… И сейчас люблю.

…О том, что ей нужно к Вадиму Григорьевичу, Алла заговорила с Галкой, когда Рома и Юра вышли из кухни:

– Сведи меня с отчимом.

– Хорошо, – ответила Галка и дала номер его телефона, – позвони, скажи, кто ты, этого достаточно.

Она не спрашивала, для чего именно он ей нужен, и забыла о разговоре. Воспоминание вспыхнуло в мозгу, когда Андрей произнес роковые слова: «Алла умерла, Вадима арестовали…» А потом все как в тумане…

– Что теперь будет? – спрашивал Андрей.

– Не знаю, – тихо отвечала Галка, хотя все было понятно.

– Вадима посадят?

– Наверное…

И странные, тягучие разговоры с Юрой, особенно в первый день после случившегося.

– Прости, я не смогу сейчас приехать, я еду к маме.

– Да, конечно! – сдавленно восклицает она. – Юра, какое горе! – она зажимает рот рукой и плачет навзрыд: она не верит, что Аллы нет. Красивая, добрая, любящая и обожаемая – Алла лежит в морге!

– Да, это ужасно, – шепчет он, и это не его голос. Это не его глаза.

Она хочет достучаться до его сердца:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Инна все время лежала в постели на половине Вадима, обняв его подушку. Из ее глаз непрерывно текли слезы, и время от времени она причитала: «Вадюша, как же я без тебя!..» Ленка не выдержала и громко напомнила, что Вадим Григорьевич еще живой, и Инна тут же разразилась горькими слезами.

– Терпеть не могу это нытье! – процедила Лена сквозь зубы, войдя в кухню и плотно закрыв за собой дверь.

И тут звонок в дверь.

– Я открою, – Галя положила нож, которым нарезала сыр, и вытерла руки о передник.

На пороге стояла Раиса Ивановна. Глаза безумные, сама без головного убора, волосы всклокоченные. Прорычав что-то невнятное, она шагнула через порог и вцепилась в Галку. Галя даже пикнуть не успела, как Раиса Ивановна, визжа: «Убийцы! Будьте вы прокляты!», расцарапала Галкины щеки до крови ногтями. Ее пытались усмирить Зина и Лена, им тоже досталось – Лена лишилась клока волос, а Зина – любимого старенького платья: оно треснуло, и лоскут остался в руке Раисы Ивановны. Выкрикивая ругательства, гостья схватила вазу из толстого чешского стекла, в которой лежали связки ключей, и бросила в зеркало. Зеркало треснуло. Вслед за вазой полетел старый кнопочный телефон, много лет стоявший на тумбочке. Дико вращая глазами, Раиса Ивановна пыталась ворваться в комнату Инны, но ее не пустили, и она снова кинулась на Галку.

– Перестаньте! Прошу вас! – Галка отступала вглубь коридора, Зина и Лена хватали гостью за руки, а она вырывалась и кричала страшные слова.

С большим трудом ее вытолкали на площадку и еще несколько минут слышали слезы вперемешку с проклятьями. Галя промыла царапины перекисью, они вздулись, побагровели. Вечером приехал Юра и забрал Галку к себе. Они не спали всю ночь – они любили друг друга, а под утро Галке приснился сон, что она стоит на шоссе, ртутно-серой лентой уходящем за горизонт, а вокруг бескрайняя пустыня. Порыв горячего ветра едва не сбивает ее с ног, она задыхается. За ветром тут же шквал дождя. Волосы прилипают к лицу. Она пытается убрать их, она удивлена – дождь? В пустыне? Она опускает глаза и видит цепочку сухих следов, уводящих в пустыню. Все вокруг мокрое, а следы сухие! Она знает: это следы Юры. Он ушел. Он оставил ее…

Она проснулась вся в слезах. Из ванной доносился шум работающего душа. Они позавтракали, и Юра уехал на похороны Аллы. Поздно вечером он вернулся домой и сразу лег спать. Утром он уехал в командировку. Оттуда позвонил и сказал, что завтра возвращается и после работы будет ждать ее в кафе.

Она все поняла. Она была готова к его словам, но не была готова принять их… Он сказал их перед тем, как принесли кофе.

– Галя, мы не можем быть вместе.

– Почему? – воскликнула она, и все присутствующие посмотрели в их сторону.

Ах, она очень хорошо знала – почему.

Он взглянул на часы.

– Не уходи… – прошептала она, протягивая к нему руку.

Он отшатнулся, будто это была не рука, а змея.

– Я не могу.

– Но почему?

– Не спрашивай меня…

– У тебя есть другая женщина?!

– Галя, перестань!

– Тогда почему? Я хочу знать!

– Прости, – это было его последнее слово.

Нет, неправда, потом он добавил, что пока поживет у брата, а она может спокойно переехать домой.

– Ты издеваешься? – кричала она.

– На нас смотрят…

– Пусть смотрят! Юра, я знаю, твоя семья не хочет, чтобы мы были вместе! Давай уедем, прошу тебя! Не оставляй меня! Пожалуйста. Юрочка… умоляю!

И она сползла со стула на колени…

– Юра, мы же любим друг друга…

– Встань немедленно!

– Юрочка, родной мой… Прошу тебя…

– Галя, встань! – он пытается ее поднять, а она сопротивляется, она думает, что вот так сможет его остановить.

Он отпустил ее, сказал «прости» и ушел.

В тот же вечер Галя вернулась домой, чему тетя Инна была несказанно рада. И не скрывала этого. А Лена до сих пор удивляется, как Вадим Григорьевич, порядочный, интеллигентный человек, уживался с ней и теперь уживается. От ее замашек оторопь берет – то он не так дрова в камин положил, то плохо вытер стол в беседке, то комаров в дом напустил. Вадик рысью мчится убивать комаров, вытирать стол и перекладывать дрова в камине, а тетя Инна все равно недовольна. Или это любовь такая, садомазохистская? И чем тетя Инна старше, тем она нетерпимее, а Вадим Григорьевич все более влюбленными глазами смотрит на супругу и все чаще говорит, что любит ее. Надо сказать, любовь эта тете Инне на пользу – ей семьдесят, а выглядит будь здоров!

– Она всегда была такая, – сказала однажды тетя Зина, сказала без злости, как о само собой разумеющемся.

А тетя Инна, едва заметив грусть в глазах дочери, тут же шипела:

– Не думай о нем! Не предавай Вадюшу!

Лена не выдерживала, брала ее за локоть, увлекала в сторонку и говорила достаточно внятно:

– Дайте ей покой!

– А мне кто даст?! – тетя Инна отдергивала руку.

Как Галя пережила заседания суда – неизвестно. Юра в ее сторону не смотрел.

Вынесли приговор. Ночью у Инны прихватило сердце, ее забрали в больницу с инфарктом, и снова Лена лишь диву давалась, с каким смирением Галя ухаживала за матерью. Да, Лена поступала бы так же, но без сверхсердечной усердности. Кормить надо, лекарство по часам, пульс и давление регулярно проверять. Да, возле больного человека можно крутиться круглосуточно, что Галя и делала. И на Ленкины призывы сбавить обороты, мол, о себе подумай, отвечала:

– Она моя мама, – и Лена затыкалась.

– Я никогда не прощу ему, что стала на колени, – тихо сказала немного протрезвевшая Галя и посмотрела на Настю, – иди поешь. А пирожные потом. Дай мне визитку Зозули.

– Ты уверена? – поинтересовалась Лена.

– Да, я хочу сегодня все закончить.

– Хорошо, сейчас принесу, – и Настя вышла из комнаты и вернулась с визиткой в руке.

– Настюша, идем в кухню, стол накроем, а то мы тоже почти ничего не ели, – Лена поднялась на ноги. – Галь, ты будешь обедать?

– Да, буду, – Галка тыкала пальцем в экран смартфона.

Настя сгребла в охапку свою одежду, и они с Леной вышли из комнаты, осторожно прикрыв за собою дверь.

– Мне кажется, она погорячилась, – сказала Лена.

– Нет, все всегда случается вовремя, – многозначительно произнесла Настя, и они вошли в кухню. – Они поговорят, и все станет на свои места. Ведь так, тетя Лена?

– Знаешь, солнышко, в жизни все очень непросто.

– Тетя Лена, это люди все усложняют, а на самом деле все очень просто. Мама говорила, что пока жив, все можно сказать, иначе будет поздно. И завтра действительно может быть поздно.

Лена вытащила из холодильника кастрюлю с борщом, любимым блюдом всей этой компании, а Настя принялась нарезать хлеб. И тут они услышали неуверенные шаги.

– Это все Зозуля, – Галка, бледная, с опущенными плечами, вошла в кухню и, опираясь рукой о стол, опустилась на диван. – Это он попросил Юру расстаться со мной, и Юра расстался. Вон как все просто… – на ее губах появилась растерянная улыбка.

Галя с первого дня удивлялась преданной любви между братьями, берущей начало в раннем детстве. Когда Роме было восемь, а Юре всего год, их отец умер от рака крови. Раиса Ивановна, тогда стоматолог в районной поликлинике, выбивалась из последних сил, чтобы заработать лишнюю копейку, и воспитание Юры легло на плечи старшего брата. Рома взялся за новые обязанности с серьезностью взрослого мужчины, забросил друзей, любимый футбол. Вся его жизнь вращалась вокруг младшего братика: сначала отводил в ясли, потом в садик, школу. Он занимался с ним и настойчиво приучал к самостоятельности. А также к тому, что семья – это главное. «Он мой самый большой друг, он человек чести. Я очень люблю его», – говорил Юра. Брат помог ему успешно сдать вступительные экзамены в строительный институт – все свободное время занимался с ним математикой и физикой.

– …Он так просто спросил… – медленно произнесла Галя.

– Что спросил? – поинтересовалась Ленка тоном умудренного опытом психиатра.

– Ты простишь меня?.. – растерянная улыбка все еще блуждала на ее лице.

– И что ты ответила?

– Что прощаю.

…Она слушала его, и ей казалось, что, как только разговор прервется, та ниточка, спасительная ниточка, навсегда выскользнет из ее пальцев.

– Рома, а как Юра? – выдохнула она, и горло сдавила невидимая рука.

– Спасибо, у него все хорошо.

– Я рада…

– А ты как? Чем занимаешься?

– Пишу романы.

– Неужели?

– Да.

– Подаришь хоть один?

– А зачем? Там нет ничего интересного, особенно для мужчины. А ты… Ты как?

– Как? Работаю…

– А мальчики?

– Мальчики! Они уже мужчины, оба травматологи. Пошли по моим стопам, – с гордостью сказал Рома.

– Я рада за них.

– А твоя девочка хорошая, умная, открытая такая, – Рома засмеялся.

– Да, они такие, новое поколение…

– Галя, я буду курировать Настю. Если что – буду тебе звонить.

– Спасибо…

– Тогда на связи?

– На связи…

Коньяка не хватило, но бежать в магазин не пришлось – в буфете нашлась бутылка водки. Настя ушла к себе заниматься, а Галка и Лена еще долго болтали, пока Ленка не замолчала на полуслове и не уползла на диван в гостиной.

Проснулась Галя от стука входной двери и поворота ключа в замке – Настя ушла на занятия, значит, сейчас десять минут восьмого. В голове шумело, хотелось пить. Она облизнула губы и тут же вспомнила вчерашний вечер.

– Лена! – крикнула она, оторвав голову от подушки.

Ей никто не ответил.

– Черт… – она взяла с тумбочки смартфон и набрала номер подруги.

Услышав ее голос, Ленка весело взвизгнула, а у Гали в висках тут же стрельнуло:

– Эй, ты где?

– Дома, я в половине седьмого уехала. Тебя не будила – ты уж слишком сладко храпела, – она хихикнула.

Галка сморщилась и прижала ладонь ко лбу:

– По-моему, мы вчера хватили лишнего, – простонала она.

– А по-моему, вчера мы сделали все правильно! Давай позже созвонимся, я должна маме завтрак приготовить.

Галя положила смартфон на одеяло, и перед глазами тут же закачались, как на волнах, водянистые пузыри разного размера, совсем прозрачные в центре и мутные по краям, и в душе тоже стало мутно. Галка икнула, скривилась. Надо чаю выпить, крепкого и горячего, подумала она и спустила ноги с дивана с ощущением, что в комнате что-то не так. Или в ней что-то не так? Стало не по себе, вдоль позвоночника пробежал колючий холодок, будто она что-то безвозвратно потеряла. Да, она потеряла ниточку, связывающую ее с Юрой, – всего один разговор с человеком из прошлого, всего одна короткая фраза «Спасибо, у него все хорошо», и встреча, о которой она столько лет мечтает, перестает быть мечтой, а прекращается в пыль… Так любое событие, радостное и горькое, входит в жизнь, в спокойное, привычное перетекание дня в вечер, в ночь, в утро, в каждый час, каждую минуту, и мы принимаем его и понимаем, что от нас зависит очень мало – принять и понять. И Галка приняла бесполезность ожидания. И еще поняла, что так и должно быть – ведь она много лет твердила себе одно и то же: я никогда не прощу, что стала на колени. Не прощу… Никогда. Вот и замкнулся круг. Вселенная все слышит. Катя, родная моя, неужели ты была права?..

– Никогда… – тихо произнесла Галя, вслушиваясь в бьющее по горлу слово. – Что же я делаю со своей жизнью?

Она повернулась лицом к стене, натянула одеяло на голову и закрыла глаза.

* * *

Перемена начиналась совсем скоро.

– А куда вы с Никитой сегодня идете? – Мила подмигнула и легонько двинула Настю локтем.

– Мне что, только с ним ходить? – фыркнула Настя и покосилась на Никиту, сидевшего на два ряда выше, – что-то он сегодня странный, поздоровался как-то невнятно, эсэмэски не писал.

Гм, может, у него тактика такая – очаровать девчонку, а потом свалить и наблюдать, как она растерянно хлопает крылышками. Фигу тебе, Рыжов, я еще ни за кем не бегала, и за тобой не буду!

– Мы с Соней в кино собираемся, на половину восьмого.

– Куда?

– Во Французский бульвар.

– Что смотреть будете?

– «Годзиллу».

– Я с вами.

– Давай, – Милка отодвинулась и с тоской уставилась на преподавателя.

Прозвенел звонок, и одновременно с ним телефон Насти известил о приходе эсэмэски. От Никиты: «Как насчет кофе на третьем этаже? Есть дело».

Сердце радостно екнуло.

«Окей», – написала Настя.

Соня, сидящая с другой стороны, тут же сунулась в смартфон:

– Я так и знала!

– Что ты знала? – Милка едва не поцарапала экран своим длинным носом.

– Мы с тобой навеки потеряли друга, – плаксивым голосом произнесла Соня, засовывая айпад в рюкзак.

– Никого вы не потеряли, – фыркнула Настя, стараясь казаться недовольной.

– А ты с ним пойдешь кофе пить, а не с нами, – с обидой загундосила Соня.

– Я на пять минут.

И тут Настя поймала взгляд Никиты, он как раз шел вдоль первого ряда.

– А он сладкий? – прошептала Мила.

– В смысле?

– Ну, на вкус он какой? Губы у всех парней разные. Есть как гусиный паштет, как городская булка, – Мила зажимала пальцы, – авокадо, молочный шоколад, оливковое масло.

– Милка, откуда такие познания? – Соня выкатила глаза. – Ты нам про свой опыт не рассказывала…

– А это не мой опыт, я это в Сети прочла. Там про все написано, какие они везде на вкус.

– Везде? – глаза Сони поползли на лоб.

– Нашли тему! – фыркнула Настя, поднимаясь на ноги. – Двигайте копытами, меня ждут.

– Мы тоже пойдем кофе пить, – объявила Милка, спускаясь по лестнице между рядами. – Отойди, Соня, не мешай ей, видишь, она спешит, – и они, таинственно ухмыляясь, пропустили Настю вперед. – Мы не будем подслушивать, – крикнула Милка, – честное слово! – и девчонки захихикали.

Никита сидел на подоконнике возле кофейного автомата и разговаривал с парнем из параллельной группы. Увидев Настю, он вскочил на ноги, бросил парню «созвонимся» и кивнул на автомат:

– Тебе «американо»?

– Да.

На этот раз Настя позволила Никите угостить себя.

Через минуту, сидя на том же подоконнике, она отхлебывала кофе. То же делал Никита, на удивление молча и сосредоточенно.

– Рыжов, – она наблюдала за парочкой с их курса, они вот-вот начнут посреди коридора целоваться взасос, – по какому делу встреча?

Никита сделал два коротких глотка. Видимо, в горле пересохло, подумала Настя, и снова посмотрела на парочку: посреди коридора уже целовались. Есть от чего пересохнуть…

– Скажу тебе, что музыка у них классная, я послушал. Я уже и песни выбрал, из тех, что ты не вычеркнула.

– Слушай, если честно, выбирать должен твой отец. Это ведь его праздник. Там в основном какой народ соберется? Под пятьдесят. А это не мы с тобой.

– О, ты не знаешь, как веселятся ровесники моего отца, мы так еще не умеем, мы по сравнению с ними – несмышленые цыплята.

– Так уж и цыплята? – фыркнула Настя.

– Да! Хочешь сама убедиться?

– В смысле? – Настя наморщила лоб.

– В том смысле, что я приглашаю тебя на юбилей.

– Ты меня приглашаешь на юбилей своего отца?

– Да.

Настя наклонила голову к плечу:

– Рыжов, а в каком качестве ты меня приглашаешь? На правах подружки-сокурсницы? А что ты скажешь своей зазнобе?

– Никакой зазнобы там не будет, – перебил ее Никита, и она заметила, как дернулся его кадык.

– Не будет? А она что, игнорирует твоего папу или на нее внезапно насморк напал? – тараторила Настя, а сердце в ее груди от радости аж подпрыгивало.

– Нет у нее насморка, – проворчал Никита, – и ее тоже нет!

– Как нет? – ахнула девушка, изобразив на лице испуг. – Она что, аннигилировалась?

Никита скрипнул зубами:

– Ты можешь минуту помолчать?

– Да, конечно.

– Тогда помолчи.

– Молчу.

Никита шумно втянул носом воздух и, повернув лицо к Насте, на одном дыхании произнес:

– Настя, позволь пригласить тебя на день рождения моего… Это завтра, в шесть часов…Ты сможешь? – и он громко глотнул.

– Рыжов, можно не так витиевато? – хмыкнула Настя, мысленно прыгая на одной ножке вокруг парочки, перешедшей от поцелуев к объятиям.

– Можно, – он допил кофе одним глотком, – Ладная, давай вместе погуляем на юбилее моего папы. Обещаю, будет весело.

Сердце екнуло, но кто-то назойливый жужжал в уши: «Так быстро не сдавайся!»

– Хм… А ты не боишься меня приглашать? – она приподняла бровь. – Ты ж меня совсем не знаешь. Ты не знаешь, как я веселюсь. Может, я буйная? Все там переколочу, всех поссорю, подарки порву. Я бы на твоем месте на такое серьезное мероприятие малознакомую девушку не приглашала.

– Ты для меня не малознакомая девушка. Я о тебе много знаю.

– Что-о?! – Настя вскочила на ноги, и кофе выплеснулся из стаканчика на пол. – Что значит – много знаешь?! – она сверлила Никиту суровым взглядом.

– Настя, чего ты такая вспыльчивая? Ничего особенного! Я просто спросил у Романа Ильича…

– Ах, ты просто спросил у декана? Слушай, кто ты такой, чтоб спрашивать про меня у декана? Вообще у кого-то спрашивать?! Ты что, у меня не мог спросить?!

– Настя, – Никита пытался схватить ее за плечо, но она ловко уворачивалась, – мой отец его знает, они друзья, наши семьи дружат! Да что ты, в самом деле?! – с отчаянием в голосе воскликнул он, когда Настя в очередной раз отдернула свою руку.

Отдернула и тут же успокоилась, из нее будто пар выпустили. Никита облегченно вздохнул. Она тоже вздохнула. Их глаза встретились, и они улыбнулись друг другу.

– Ну… Ты уже не сердишься? – он осторожно взял ее за плечи.

Его глаза были совсем близко.

– Я? – она дернула плечами. – Но ты меня достал… – к ее лицу прилила кровь и краем глаза она заметила стоявших в сторонке Милу и Соню.

– А уж как ты меня достала… – выдохнул он, – так ты согласна?

– А как же твоя зазноба? – Настя смотрела на его губы.

Интересно, какие они на вкус?

– Нет у меня никакой зазнобы. Прости… Даже не знаю, как это получилось…

– Тогда согласна…

И тут она узнала вкус его губ… Они были вкуса… да какая разница!

Настя закрыла глаза и вдруг услышала жиденькие хлопки и смех, похожий на кваканье. Обнимая Никиту одной рукой, другую она сжала в кулак и погрозила девчонкам.

Вечером Настя не сказала Галке о дружбе Зозули с отцом Никиты. Собиралась сказать, но потом передумала – не хотела снова видеть в ее глазах боль. Почти до полуночи они примеряли все, что было в шкафах, и выяснилось, что платье есть, а больше ничего нет! Утром помчались по магазинам, твердо решив потратить довольно внушительную сумму – три тысячи гривен, вырученных за Дашкин разбитый смартфон. Вот в эти деньги они и вложились самым что ни на есть волшебным образом – купили туфельки и клатч. И еще красивую заколку для волос, но на нее пришлось добавить.

– На этом банкете ты будешь самой красивой девушкой, – Галка смотрела на Настю с любовью и восхищением: она действительно похорошела, вся так и светилась от счастья.

– А я тебе все покажу, – Настя провела гребнем по волосам, – Никита сказал, что все будут снимать, – она посмотрела на часы, – ой, Никита приедет через десять минут.

– Он зайдет?

– Да.

Он зашел – приятный парень, улыбчивый. И совсем юный.

– Это Никита, – Настя опустила глаза, – а это моя вторая мама, Галина Сергеевна.

Сердце екнуло – никогда еще она так не говорила.

Он обнял Настю, ее щеки залил румянец. Они уехали, а Галка еще долго сидела перед включенным компьютером и думала о том, что вся ее жизнь осталась где-то…

– Нет, нигде она не осталась! – решительно заявила Галка. – Твоя жизнь в твоих руках. Что же мне попросить у тебя, Вселенная?

Еще несколько минут она смотрела на экран, потом улыбнулась, и пальцы быстро забегали по черным кнопкам…

Настя вернулась в начале первого, счастливая и немного хмельная.

– Галя, я сейчас тебе все покажу, мне уже на облако выложили… Сейчас.

Не раздеваясь, она побежала в свою комнату, включила компьютер, и через пять минут они смотрели на монитор.

– Настя, а что это с волосами Никиты?

Настя залилась счастливым смехом:

– Я сказала, что мне нравятся блондины, ха-ха-ха!

– Он что, покрасил волосы?

– Надеюсь это смывается. И оделся он, как я ему сказала.

– Как ты ему сказала? – Галка внимательно смотрела на экран.

– Я сказала, что мне нравятся блондины в джинсах, трендовых рубашках и пиджаках, – Настя довольно хмыкнула, – и в конверсах. Это отец Никиты, – Настя ткнула пальцем в экран, – Станислав Олегович.

– Интересный мужчина, очень похож на Харрисона Форда.

– А это двоюродная сестра Никиты, симпатичная девчонка. Она переводчица, работает в Китае. Знает китайский язык, представляешь?

– А где его мама?

– Она не приехала. Она живет в Запорожье с новым мужем.

– А кто эта, с глубоким декольте?

– Будущая мачеха Никиты.

– Мачеха? – Галя подалась вперед. – А сколько же ей лет?

– Около тридцати.

– Молодец Станислав Олегович. А это кто? Седой, в очках? – Галя прищурилась.

– Не узнаешь?

– Нет.

– Это Зозуля, он давно дружит с отцом Никиты.

Галя нахмурилась и сжала кисти рук.

– А вот этот мужчина, в красной бабочке… – Настя снова ткнула пальцем в экран, – он тамаду переплюнул, – Настя залилась смехом, – он такие остроумные тосты произносил!

И тут Галя, не говоря ни слова, вскочила на ноги и пулей вылетела из комнаты.

– Галя, что с тобой? – Настя вышла из комнаты. – Ты где? Тебе плохо?

Галя стояла в кухне спиной к двери, одной рукой она опиралась о холодильник.

– Галя, что случилось?

Галя всхлипнула и зажала рот рукой. Из ее глаз полились слезы.

– Да что с тобой?! – Настя схватила ее за плечи.

Некоторое время Галя не могла сказать ни слова, она только всхлипывала и судорожно хватала ртом воздух.

– Это Юра…

– Юра?

Она часто закивала:

– В красной бабочке… Это он… Мой Юра…

– В красной бабочке? – Настя распахнула глаза. – Да, его зовут Юра… А я и не подумала…

Галя оторвала от рулона бумажное полотенце и вытерла щеки.

– Прости, девочка моя, я хочу прилечь… Я устала…

– Да, конечно, – Настя обняла ее, и Галка ушла к себе.

Утром Настя заглянула в комнату Галки – та мирно посапывала – и на цыпочках вернулась в свою комнату. Там она забралась с головой под одеяло и провела пальцем по экрану смартфона.

– Доброе утро, – услышала она радостный голос Никиты, – как спалось?

– Хорошо спалось.

– Включи камеру, я хочу увидеть тебя, я уже соскучился…

– А я еще в постели!

– Ну и что?

– А ничего! Слушай, у меня к тебе вопрос.

– Давай!

– Ты хорошо знаешь Юру, который все время тосты произносил?

– Конечно, очень хорошо знаю. Это родной брат нашего декана и партнер моего отца. – А зачем ты спрашиваешь?

Настя едва не выронила смартфон – вот те на! Недаром тетя Лена говорит, что весь Харьков спит под одним одеялом! Ой, это совсем про другое!

– Дело в том, что я показала запись Гале… А он ее старый друг. Ну, она хочет знать, как он, где он.

– У меня есть его телефон, сейчас скину.

– Давай. Только скажи: он женат?

– А какая разница?

Настя насупилась:

– Большая.

– Я не знаю, но могу у отца спросить.

– Хорошо, спроси. И мне сразу позвони.

– А как насчет свидания?

– Как договаривались.

– Значит, в пять я приезжаю за тобой?

– Да, я буду ждать. Но ты с отцом поговори.

– Я прямо сейчас…

– Давай, жду.

Настя вынырнула из-под одеяла и прислушалась – в квартире было тихо. Оставив телефон под подушкой, она соскочила на пол и выглянула в окно. Небо обещало дождь, его же обещал прогноз погоды, но в душе Насти не было тучек, только одна. И эту тучку нужно немедленно прогнать или превратить в белое облачко. Глухо зазвонил телефон, и Настя снова нырнула под одеяло.

– Я позвонил отцу, – сказала Никита.

– И что? – нетерпеливо спросила Настя.

– Папа очень удивился, но ответил.

– А ты ему сказал, что это я спрашиваю?!

– Настя, ты что?! Я сказал, что вчера одна женщина спрашивала у меня и мне самому стало интересно…

– А, ну тогда нормально. И что ты выяснил? – Настя прижала смартфон к уху.

– Он был женат, шесть лет назад развелся. Я знаю его сына, он в одиннадцатом классе учится. Да ты его видела, он рядом с Юрой сидел. Стильный такой пацан…

– Да, помню, с длинным чубом… Так сейчас Юра один живет или нет?

– Папа сказал, что такие вопросы они не обсуждают. На банкете он был с сыном.

– Ну это уже кое-что, – подытожила Настя. – Пришли его телефон.

– Хорошо, сейчас.

Она снова вынырнула из-под одеяла и едва не вскрикнула – в дверях ее комнаты стояла Галя.

Ох, дедушка Вадим, умеешь ты смазывать петли на дверях!

– Я это… – Настя крутила смартфон в руках, – с Никитой разговаривала.

– О Юре? – Галя скрестила руки на груди.

– Да, о Юре, а что? – с вызовом бросила Настя и соскочила с кровати. – И подслушивать, знаешь ли, нехорошо! – она уперлась руками в бока.

– Я не подслушивала, я просто шла мимо, – ответила Галя, – ладно, я пошла завтрак готовить.

Галя исчезла из дверного проема и тут пришла эсэмэска с телефоном Юры.

…Настя не понимала, почему Галка так разозлилась? На ее месте она бы смеялась, ойкала, говорила что-нибудь типа «Как я рада! Он разведен!». Но Галя молчала.

– Я тебя не понимаю! – Настя тоже начинала злиться. – Позвони ему, и все! Твой язык не отвалится!

– И что я должна сказать?

– Ну, хоть что-то… Галя, да что с тобой?! Что ты как неживая?!

– А что я должна делать? Прыгать на одной ножке? Орать от радости? Настюша, все это уже не имеет никакого значения, это жизнь, а не роман, в котором можно написать все, что угодно. Мне не нужен его телефон, я не буду звонить.

– Гм… Я… Я просто хотела помирить вас.

– Нас не надо мирить, мы не ссорились. Нас развела судьба. Спасибо, солнышко. И поверь, ему это тоже не нужно, совсем не нужно.

– А ты не отвечай за него.

– Детка, прошло слишком много времени, мы стали совсем другими. И между нами стоит слишком много горя.

Настя нахмурилась.

– Послушай, ты можешь просто позвонить ему, просто выпьете кофе…

– Поверь мне, девочка моя, он с бóльшим удовольствием выпьет кофе с молодой привлекательной женщиной, как у отца Никиты, например…

– Да? Ну, ладно… Чуть не забыла – Никита в пять заедет за мной.

– Это здорово, идите, наслаждайтесь счастьем, а я буду писать, это все, что я могу делать. Это все, что я хочу…

* * *

Настя стояла перед вращающимися стеклянными дверями и с удивлением смотрела по сторонам – на стоянке не было автомобилей, в торговом центре ни души. Сквозь двери она видела движущиеся стеклянные лифты, они тоже были пусты. Все, что она слышала – это шуршание листьев, гонимых ветром по асфальту. И вдруг шаги за спиной. Она оборачивается – к ней идет старуха-цыганка, одетая совсем не по погоде и совсем не так, как вчера, когда Настя снова убежала от нее… На ней пестрая пышная юбка до земли, блестящая блузка с широкими рукавами. На талии красный платок в черные розы с длинной бахромой по краям. Свои волосы, вчера седые, а сейчас иссиня-черные, спадающие на плечи тяжелыми волнами, она украсила кроваво-пурпурной розой.

– Здравствуй, красавица, – говорит цыганка совсем не скрипучим старческим голосом, а молодым, переливчатым.

– Здравствуйте, – отвечает Настя.

– Ты меня уже не боишься?

– Нет.

– Молодец… Дай руку, я скажу тебе что-то очень важное.

Настя протягивает руку, но цыганка не смотрит на ее ладонь, а, держа руку в своей, теплой и шершавой, тихо произносит:

– Закрой глаза.

Настя зажмуривается, и вдруг теплая волна касается ее руки и медленно течет к локтю, плечу, а оттуда лавиной обрушивается на сердце… Она распахивает глаза, а перед нею… мама.

– Доченька моя, – мама держит ее за руки и смотрит с восхищением и любовью, – как же ты выросла, какая ты красавица!

– Мама, мамочка, – слезы душат Настю, – я так соскучилась по тебе. Мама, почему ты ушла, мне так плохо без тебя…

– Солнышко мое, так надо было…

– Но почему?!

– Доченька, у каждого свой путь на этой земле, но здесь он не заканчивается, здесь мы просто становимся другими. Я стала другой, и ушла, просто мое время пришло. Маленькая моя, ничего не бойся, живи, как велит тебе твое сердце, и все у тебя будет хорошо.

– Мамочка, но как же я без тебя?

– Ты сможешь, ты все сможешь. Твое сердце умеет любить, а это так много, – мама проводит рукой по ее щеке, – любовь способна творить чудеса. Я люблю тебя…

И вдруг Настя чувствует – еще мгновение, и мама уйдет…

– Не уходи, прошу тебя! – кричит она, задыхаясь от слез.

– Доченька моя, я не уйду, я всегда рядом с тобой…

– Мама! Не оставляй меня! Мама!

Кто-то тряс Настю за плечи.

– Настя, девочка моя, проснись!

Господи, это сон… Настя села на кровати.

– Мне мама приснилась… – по ее щекам текли слезы, – она… она сказала, что всегда рядом…

– Конечно, солнышко, она всегда с тобой, – тихо сказала Галка, села на край кровати и обняла Настю.

– Это цыганка! Это она! Мы были вчера в кино, я ее видела. Она так смотрела на меня… А я от нее убежала… Надо поехать к ней и поговорить.

– Хорошо, поедешь и поговоришь. А теперь вставай, а то опоздаешь на пару, завтрак я уже приготовила, – Галя поднялась на ноги.

– Галя…

– Что, солнышко?

– Мама сказала, что у меня все будет хорошо. Так и будет, да?

– Раз твоя мама сказала, то так и будет.

Настюша быстро позавтракала, сняла с вешалки чистый халат, с вечера приготовленный Галей, аккуратно сложила, сунула в рюкзак и выскочила на улицу. Она пробежала несколько метров и вдруг поняла, что идет снег. Она поплотнее обмотала шарф вокруг шеи и вынула из кармана смартфон. Ей долго не отвечали, но вот шум, будто человек на улице, обрывки разговора, и…

– Алло, слушаю вас!

– Это Юрий Ильич?

– Да.

– Доброе утро.

– Доброе…

– Юрий Ильич, меня зовут Настя, я… Я девушка Никиты.

– А, помню… Слушаю вас, Настя.

– Юрий Ильич, вы помните Галю Франко?

– Галю? Да, – он кашлянул. – А вы… Вы откуда ее знаете?

– Галя вырастила меня. Юрий Ильич, она вас до сих пор любит, очень любит…Она одна, понимаете?

– Да, понимаю… – сказал он внезапно охрипшим голосом.

– Юрий Ильич, если вы хоть немного… нет, не так… Юрий Ильич, я пришлю вам номер ее телефона, а вы… А вы… Простите, в моей голове сумбур… Я хочу… В общем, я сейчас пришлю вам ее телефон…

– Настя, подождите! Она… Где она живет?

– В Харькове, где же еще…

– Ну да, конечно… – его голос дрожит, – Настя… Я… Настя, вы очень хорошая девушка!

* * *

…Он обхватил ее руками, и она оказалась в раковине его крепкого мускулистого тела. Она заполняла собой эту раковину, будто вся, от затылка до пяточек, была создана для него, была его частью, внутренней, меньшей, слабой и незащищенной. Она придвинулась к нему еще ближе, прочувствовав каждую его выпуклость и впадинку, а он прижался щекой к ее плечу, к тому самому месту, где у ангелов растут крылья.

– Я люблю тебя, – прошептал Юра, его рука отяжелела, он обмяк.

Галя подождала, пока его дыхание станет ровным, и осторожно выскользнула из раковины. Перевернулась на спину, потом на бочок и долго не сводила глаз с его лица, освещенного полной луной, подглядывающей через штору-паутинку. Сон медленно подкрадывался к ней, тяжелил ее веки, выравнивал дыхание, путал мысли. Она снова легла на спину, забросила руки за голову. Она уже спала сном счастливой женщины, улыбалась, и вдруг веки задергались, ее лицо исказило страдание, из наружного уголка глаза выкатилась слеза.

– Катя… Катенька…

Она пошевелилась, тихий полустон-полуплач сорвался с ее губ. Еще один…

– Катенька, родная моя, – она смеется сквозь слезы, – не так сильно, ты меня задушишь…

Она испугана, она распахивает глаза. И вдруг нежное, как ветер, касание чего-то невидимого, но очень явного и ею ощущаемого, выводит ее из оцепенения. И волна счастья, вечного как звезды, счастья вне времени, вне понимания, окутывает ее своими крыльями.

– Ты здесь… – шепчет она и, вглядываясь в темноту комнаты, опускает ноги на пол.

Слезы застилают глаза.

– Катя, родная…

Она встает с постели, протягивает вперед обе руки и тихо вскрикивает… Господи! Как давно в ее объятиях не трепетало столь нежное существо. Существо, излучающее солнечный свет и… счастье…

А на тумбочке, пузырясь боками, стоял «колобок», в свете луны поблескивая металлической шляпой, о которой в сказке ни слова. И о луне в сказке тоже ни слова. Как и о том, что все исчезнувшее появляется вновь. Кроме любви, которая не исчезает никогда.

Content

Таня Винк
Нет ничего сильнее любви

Глава 1

Пятнадцать лет назад

Глава 2

Пятнадцать лет назад

Глава 3

Пятнадцать лет назад

Глава 4