Кристофер Ишервуд

Труды и дни мистера Норриса. Прощай, Берлин

Christopher Isherwood

MR. NORRIS CHANGES TRAINS

GOODBYE TO BERLIN

© Christopher Isherwood, 1935, 1939

© Перевод. А.В. Курт, 2019

© Перевод. В.Ю. Михайлин, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Труды и дни мистера Норриса[1]

Посвящается У. X. Одену

Глава первая

Мне с самого начала показалось, что глаза у него необычайного светло-голубого оттенка. На несколько ничего не значащих секунд они встретились с моими, пустые и с явственной ноткой страха. Это странное сочетание тревоги, невинности и порока всколыхнуло во мне смутное воспоминание о каком-то нелепом происшествии, совершенно вылетевшем у меня из памяти; кажется, я был тогда в четвертом старшем[2] и дело было в классной комнате. Это были глаза школьника, которого поймали с поличным на мелкой шкоде. Хотя, насколько я мог судить, ни на чем таком я его не поймал, вот разве что он думал в этот момент о чем-то неподобающем; может быть, ему показалось, что я умею читать мысли. Во всяком случае, он, кажется, не видел и не слышал, как я потянулся к нему через все купе – из своего угла в его собственный, – потому что при звуке моего голоса он вздрогнул, да так резко, что эта его нервическая реакция ударила меня, как отдача охотничьего ружья. И я инстинктивно отшатнулся.

Впечатление было точь-в-точь такое, как если бы мы столкнулись на улице лбами. Мы оба смутились, готовые рассыпаться во взаимных извинениях. Я улыбнулся, изо всех сил пытаясь его успокоить, и повторил свой вопрос:

– Прошу прощения, сэр, у вас не найдется спички?

Но даже и теперь он не ответил сразу. Казалось, он что-то наскоро прикидывает в уме, а тем временем его нервно подрагивающие пальцы вцепились в жилет и разыграли целый каскад неуверенных, суетливых жестов. Исходя из общего смысла этой пантомимы, можно было с равной степенью вероятности предположить, что он вот-вот разденется, или достанет револьвер, или же просто решил проверить, не украл ли я у него бумажник. Затем краткий приступ ажитации прошел, и взгляд стал ясным: так исчезает мимолетное облачко, оставив за собой чистое голубое небо. До него наконец дошло, чего я, собственно, от него хочу:

– Ах да. Э – конечно. Разумеется.

Он осторожно дотронулся кончиками пальцев до левого виска, кашлянул и вдруг – улыбнулся. Улыбка у него была совершенно очаровательная.

– Само собой, – повторил он. – С превеликим удовольствием.

Изящным движением двумя пальцами он порылся в жилетном кармашке дорогого на вид костюма из мягкой серой ткани и выудил золотую зажигалку. Руки у него были белые, маленькие и очень ухоженные.

Я предложил ему сигарету.

– Э – благодарю вас. Премного благодарен.

– Сначала вы, сэр.

– Нет-нет. Прошу вас.

Крошечный огонек зажигалки задрожал между нами, мимолетный, как воцарившаяся в купе душноватая атмосфера, результат нашей чрезмерной вежливости. Единственный неловкий жест, единственный выдох – и огонек погаснет; одно неосторожное слово – и атмосфера исчезнет без следа. Сигареты задымились, обе. Мы оба откинулись на спинки сидений, каждый на своем месте. Незнакомец по-прежнему не слишком-то спешил мне доверять: кто знает, не зашел ли он слишком далеко, не окажусь ли я на поверку занудой, а то и просто жуликом. Робкая его душа в любой момент была готова скрыться. А я, в свою очередь, ничего не взял почитать. И провидел впереди семь или восемь часов глухого молчания. Я решительно настроился на беседу:

– Вы не знаете, в котором часу мы будем на границе?

Позже, вспоминая об этом разговоре, я никак не мог понять, что в этом вопросе было такого необычного. Да меня и в самом деле совершенно не интересовал ответ; я всего лишь хотел спросить о чем-нибудь, с чего можно начать разговор и в чем нельзя было бы при этом заподозрить ни дерзости, ни излишнего любопытства. Однако действие на незнакомца мой вопрос произвел прелюбопытнейшее. Мне определенно удалось разжечь в нем интерес к своей персоне. Он окинул меня долгим подозрительным взглядом, и черты его лица едва заметно затвердели. Это был взгляд игрока в покер, которому внезапно приходит в голову, что у противника на руках флеш-рояль и что теперь вести себя придется крайне осторожно. Наконец он ответил, медленно и тщательно подбирая слова:

– Боюсь, что точно вам сказать не смогу. Но, должно быть, где-нибудь через час.

Его взгляд, на секунду потерявший былую напряженность, опять потемнел. Его явно мучила какая-то крайне неприятная мысль, и он даже чуть-чуть отдернул голову, как от назойливой осы. А потом вдруг добавил с неожиданно прорезавшейся сварливой интонацией:

– Эти мне границы… такое ужасное неудобство.

Я был не совсем уверен, как мне следует на это реагировать. У меня промелькнула мысль: а что, если он состоит членом какой-нибудь умеренной интернационалистической организации, вроде Союза Лиги Наций. Я решил рискнуть:

– Давно пора от них избавиться.

– Совершенно с вами согласен. Давно пора.

В искренности его реакции сомневаться не приходилось. У него был крупный, туповатый и мясистый нос и подбородок, который, казалось, привычно съехал на сторону – как сломанная гармоника-концертина. Когда он начинал говорить, подбородок выписывал самые немыслимые фигуры, а на щеке возникала глубокая, сложной конфигурации ямочка, похожая на шрам. В сравнении с румяными щеками лоб был мраморно-белым, как у античной статуи; на лбу лежала замысловато выстриженная темно-русая с проседью челка: тяжелая, компактная и плотная. Приглядевшись повнимательней, я с немалым интересом обнаружил, что он носит парик.

– А в особенности, – я поспешил развить успех, – ото всех этих бюрократических формальностей: проверки паспортов и тому подобного.

Стоп. Все назад. По выражению его лица я сразу понял, что затронул какую-то новую, весьма тревожную ноту. Мы говорили на схожих, но по сути разных языках. Впрочем, на сей раз в реакции незнакомца элемент недоверия отсутствовал совершенно. С обезоруживающей миной неприкрытой, искренней заинтересованности он спросил:

– А у вас когда-нибудь бывали с этим сложности?

Странным мне показался не столько сам вопрос, сколько та интонация, с которой он был задан. Дабы не выказать удивления, я улыбнулся:

– Да нет конечно. Наоборот. Они ведь чаще всего даже не дают себе труда открыть багаж; что же до паспорта, они туда вообще едва заглядывают.

– Везет же некоторым.

Все, что я подумал по этому поводу, должно быть, достаточно ясно отразилось на моем лице, и он спешно добавил:

– Я знаю, оно, конечно, нелепо с моей стороны, но я совершенно не переношу, когда меня принимаются теребить, поднимать с места – обыскивать…

– Что ж тут такого? Прекрасно вас понимаю.

Я улыбнулся еще раз, мне показалось, я понял, что к чему. Старичок всего лишь навсего – невиннейшим образом – пытался провезти какую-нибудь копеечную контрабанду. Отрез шелка жене или другу – коробочку сигар. А теперь, естественно, перепугался. На вид он был достаточно состоятельным человеком, чтобы заплатить любую пошлину за что угодно. Впрочем, у богатых свои причуды.

– Так значит, вы в первый раз едете через эту границу? – спросил я тоном добродушным и покровительственным. Я не дам ему упасть духом, а если дело примет нежелательный оборот, подскажу какую-нибудь подходящую к случаю ложь, способную смягчить сердце таможенника.

– Нет, в последние годы – нет. Обычно я езжу через бельгийскую границу. В силу ряда причин. Н-да.

Выражение лица у него снова сделалось несколько отсутствующим, он помолчал и с мрачным видом поскреб подбородок. Потом внезапно что-то заставило его вспомнить о моем присутствии:

– У меня такое впечатление, что на данной стадии нашего с вами знакомства мне следует представиться. Артур Норрис, джентльмен. Или удобнее будет сказать: человек со средствами? – Он нервически хихикнул, но тут же испугался и вскинулся. – Нет-нет, я вас умоляю, не нужно вставать!

Но мы сидели слишком далеко друг от друга, чтобы обменяться рукопожатием, не поднимаясь с места. Компромиссным решением стал обмен полупоклонами сидя, от пояса.

– Меня зовут Уильям Брэдшоу, – сказал я.

– Боже правый, а вы по случайности не из саффолкских Брэдшоу?

– В общем, да. До войны мы жили неподалеку от Ипсуича.

– Да что вы говорите? В самом деле? Одно время я частенько наезжал к миссис Хоуп-Лукас. У нее было славное такое имение возле Мэтлока. А до замужества она была Брэдшоу.

– Да, совершенно верно. Это моя прабабушка Агнес. Она умерла лет семь назад.

– Правда? Боже мой. Какая жалость… Конечно, мы с ней приятельствовали, когда я был еще совсем молодым человеком; а она была, скажем так, дамой средних лет. В общем, речь идет о девяносто восьмом годе.

Тем временем я потихоньку разглядывал его парик. Мне еще ни разу не доводилось видеть такой тонкой работы. На затылке, где он постепенно переходил в собственные волосы мистера Норриса, разглядеть границу было совершенно невозможно. Вот разве что пробор сразу бросался в глаза, но даже и он, на расстоянии трех-четырех ярдов, вполне прошел бы не слишком строгую призывную комиссию.

– Н-да, ничего не скажешь, – вздохнул мистер Норрис. – Боже мой, до чего тесен мир.

– С матушкой моей вы, конечно, не знакомы? А с дядей, адмиралом?

Я смирился с необходимостью поиграть в игру под названием «найди общих знакомых», скучную, но невзыскательную, которая могла длиться часами. Я уже видел в перспективе целую череду обязательных ходов – дядюшек, тетушек, кузенов, их владений и свадеб, завещаний, закладных и купчих. Затем переход к частной школе и университету, обязательно сравнить впечатления о качестве еды, обменяться анекдотами о преподавателях, знаменитых матчах и состязаниях по гребле. Все было расписано вплоть до мельчайших подробностей, до интонации.

Но, к моему немалому изумлению, мистер Норрис, как выяснилось, вовсе не горел желанием играть в эту игру. Он торопливо ответил:

– Нет, боюсь, что нет. После войны я как-то растерял связи со своими английскими друзьями. По большей части приходилось жить за границей.

Он сказал «за границей», и мы оба автоматически посмотрели в окно. Голландия скользила мимо легко, как послеобеденный сон: плоский заболоченный пейзаж с бесшумным электропоездом, идущим по насыпи вдоль канала.

– Вы хорошо знаете здешние места? – спросил я. С тех пор как я заметил парик, у меня отчего-то уже не получалось называть его «сэр». К тому же, если он носил его нарочно, чтобы казаться моложе, было бы откровенной бестактностью с моей стороны настойчиво подчеркивать разницу в возрасте.

– Я довольно хорошо знаком с Амстердамом, – мистер Норрис быстрым нервическим движением потер подбородок. Это было нечто вроде тика: потереть подбородок и открыть при этом рот, словно ощерившись, но без всякой свирепости в выражении лица – как старый лев в зоопарке. – Н-да уж, довольно хорошо.

– Хотел бы я там побывать. Должно быть, тихое и мирное местечко.

– Совсем наоборот. Уверяю вас, это один из самых опасных городов Европы.

– В самом деле?

– Да-да. Я ужасно привязан к Амстердаму и тем не менее всегда говорил: ему присущи три губительнейших недостатка. Начнем с того, что лестницы во многих домах уж такие крутые, что нужно быть профессиональным скалолазом, чтобы взбираться на них, не рискуя при этом схватить инфаркт или свернуть себе шею. Во-вторых, мотоциклисты. Они в буквальном смысле слова наводняют город и, кажется, считают делом чести ездить по улицам без какого бы то ни было уважения к человеческой жизни. Не далее как сегодня утром я буквально чудом избежал смерти. А в-третьих, там ведь каналы. Летом, знаете ли… такая антисанитария. Ну то есть полнейшая антисанитария. Я вам передать не могу, чего я только там не перенес. Каждую неделю – ангина, как будто по расписанию.

К тому времени как мы добрались до Бентгейма, мистер Норрис успел прочесть целую лекцию об основных неудобствах главнейших европейских городов. Прежде всего меня поразила широчайшая география его путешествий. Он страдал от ревматизма в Стокгольме и от сквозняков в Каунасе; в Риге он скучал, в Варшаве с ним обошлись в высшей степени неуважительно, в Белграде он не сумел отыскать своего излюбленного сорта зубной пасты. В Риме ему досаждали насекомые, в Мадриде – нищие, в Марселе – клаксоны такси. В Бухаресте у него был неприятнейшего рода опыт с ватерклозетом. Константинополь он находил дорогим и безвкусным. Единственные два города, к которым он относился в высшей степени одобрительно, были Париж и Афины. Афины в особенности. В Афинах он отдыхал душой.

Поезд остановился. Бледные, плотного телосложения мужчины в синих мундирах вышагивали по платформе с той смутно зловещей неспешностью, которая вообще свойственна должностным лицам на приграничных станциях. Что-то в них было от тюремных надзирателей. Складывалось впечатление, что никто из нас дальше не едет. В дальнем конце коридора эхом отдался голос: «Deutsche Pass-Kontrolle».

– Наверное, – светски улыбаясь, сказал мистер Норрис, – одно из самых светлых моих воспоминаний связано с бесцельными утренними прогулками по всем этим чудным старым улочкам за храмом Тесея.

Нервничал он страшно. Его ухоженная белая рука безостановочно теребила на мизинце кольцо с печаткой; беспокойные голубые глаза то и дело бросали быстрые взгляды в коридор. Голос сделался фальшивым; пронзительный, исполненный натужного игривого веселья, он более всего был похож на голос персонажа из довоенной салонной комедии. Говорил он очень громко, настолько, что его наверняка было слышно в соседнем купе:

– Там постоянно натыкаешься, причем совершенно неожиданно, на самые что ни на есть удивительные уголки. Одинокая колонна, которая возвышается посреди груды мусора…

– Deutsche Pass-Kontrolle. Приготовьте, пожалуйста, паспорта.

В дверном проеме нашего купе появился человек в мундире. При звуке его голоса мистер Норрис вздрогнул – не сильно, но вполне заметно. Стараясь дать ему побольше времени на то, чтобы совладать с нервами, я торопливо протянул чиновнику свой паспорт. Как и следовало ожидать, он едва на него взглянул.

– Я еду в Берлин, – сказал мистер Норрис, с очаровательной улыбкой вручая чиновнику паспорт; очаровательной настолько, что она изрядно проигрывала в естественности. Чиновник никак на нее не отреагировал. Буркнув в ответ что-то невнятное, он продолжал с видимым интересом листать паспорт, а потом вынес его в коридор, встал поближе к окну и стал рассматривать страницы на свет.

– Весьма примечательно, – беззаботным тоном продолжил мистер Норрис, обращаясь к мне, – что во всей классической литературе вы не найдете ни единого упоминания о холме Ликабет.

Я был просто поражен, увидев, в каком он состоянии; пальцы у него дрожали, голос, казалось, вот-вот выйдет из-под контроля. На мраморно-белом лбу выступили бисеринки пота. Если именно это он имел в виду, когда говорил о том, что не любит, когда его начинают «теребить», если всякий раз, обходя служебные инструкции, он впадал в такую же панику, то облысеть он мог еще в молодости – от одних только нервов. Он бросил в коридор быстрый, совершенно отчаянный взгляд. Подошел еще один чиновник. Повернувшись к нам спиной, они принялись изучать паспорт уже вдвоем. Откровенно героическим усилием воли мистер Норрис умудрился не сбиться с беззаботной интонации разговорчивого гида.

– Насколько нам известно, в древности там должны были кишмя кишеть волки.

Паспорт перекочевал в руки второго чиновника, и тот взял его с таким видом, будто вот-вот готов был унести паспорт с собой. Его коллега сверился с маленькой, черной, изрядно замусоленной записной книжкой. Потом поднял голову и отрывистым тоном спросил:

– В настоящий момент вы проживаете на Курбьештрассе, 168?

На секунду мне показалось, что вот сейчас мистер Норрис упадет в обморок.

– Э – да… так точно…

Как пташка перед коброй, он был не в силах оторвать от своего мучителя беспомощного и завороженного взгляда. Он словно ждал, что его арестуют прямо здесь и сейчас. В действительности же ничего подобного не случилось, чиновник сделал в блокнотике отметку, еще раз что-то буркнул и, повернувшись на каблуках, прошел к следующему купе. Его коллега отдал паспорт мистеру Норрису, сказал: «Благодарю вас, сэр», вежливо козырнул и ушел вслед за первым.

Мистер Норрис с глубоким вздохом опустился на жесткую деревянную скамью. С минуту казалось, что он не в состоянии вымолвить ни слова. Вынув большой, белого шелка платок, он принялся вытирать им лоб, старательно избегая касаться краев парика.

– Я прошу прощения, но не будете ли вы так добры открыть окно, – неверным голосом наконец сказал он. – Как-то здесь сделалось ужасно душно, ни с того ни с сего.

Я поспешил выполнить его просьбу.

– Может быть, чего-нибудь вам принести? – спросил я. – Стакан воды?

Он слабым жестом отмахнулся от моего предложения:

– Весьма любезно с вашей стороны… Нет, не надо. Я через минуту приду в себя. Сердце у меня уже не то.

Он вздохнул:

– Староват я стал для такого рода приключений. Все эти переезды… ничего хорошего.

– Знаете, зря вы все это принимаете так близко к сердцу. – В тот момент я сильнее, чем когда-либо, чувствовал, что должен защитить его, уберечь от всех возможных неприятностей. Эта преданная готовность подставить плечо, которую он с такой подозрительной легкостью во мне пробудил, станет подспудным лейтмотивом всех наших дальнейших с ним отношений. – Нельзя же так расстраиваться из-за пустяков.

– И это вы называете пустяками! – он вскинулся в довольно жалкой пародии на возмущение.

– Конечно. Как и следовало ожидать, все уладилось буквально за пару минут. Он просто спутал вас с кем-то другим, с однофамильцем.

– Вы в самом деле так думаете? – Ему совершенно по-детски хотелось, чтобы его утешили, уверили в том, что все хорошо.

– А у вас есть другое объяснение?

Мистер Норрис, судя по всему, не был в этом уверен.

– Ну, что же – э – вы, вероятно, правы, – с сомнением в голосе сказал он.

– К тому же дело-то обычное. Самых добропорядочных людей принимают за известных на весь мир похитителей бриллиантов. Их раздевают и обыскивают с ног до головы. Удивительно, как с вами не проделали того же самого!

– Ну у вас и шуточки! – хихикнул мистер Норрис. – От одной только мысли о чем-то подобном всякий порядочный человек должен стыдливо зардеться.

Мы рассмеялись оба. Я был рад, что мне настолько легко удалось его приободрить. Но, боже мой, подумал я, что же с ним будет, когда объявится таможенник? Если мои подозрения насчет контрабандных подарков родным и близким были верны, то истинная причина его беспокойства крылась именно здесь. Маленькое недоразумение с паспортным контролем совершенно выбило его из колеи: соответственно таможенник должен довести его в буквальном смысле слова до сердечного приступа. Я уже начал подумывать о том, чтобы поднять нужную тему и предложить ему перепрятать контрабанду в мой чемодан; но он, казалось, пребывал в настолько счастливом неведении относительно грядущих бед, что у меня попросту не хватило духу его тревожить.

Я ошибся. Таможенный досмотр, когда дело дошло до него, для Норриса, казалось, был чистой воды удовольствием. Он не подал ни малейшего признака беспокойства; да и среди его багажа не обнаружилось ничего, что подпадало бы под таможенные ограничения. Он бегло говорил по-немецки, он смеялся и шутил с таможенниками по поводу большого флакона духов Коти:

– Да-да, уверяю вас, исключительно для моего личного пользования. Я не расстался бы с ним ни за какие сокровища. Давайте-ка я капну вам на носовой платок. Такой восхитительный аромат, такой освежающий.

Но вот наконец все осталось позади. Поезд, неторопливо постукивая колесами, въехал в Германию. По коридору, названивая в маленький гонг, прошел стюард из вагона-ресторана.

– А теперь, дорогой мой мальчик, – сказал мистер Норрис, – после всех этих тревог и треволнений и вашей более чем своевременной моральной поддержки, за которую я вам настолько благодарен, что словами этого просто не выразишь, я надеюсь, вы окажете мне честь и позволите угостить вас ленчем.

Я поблагодарил его и принял приглашение.

Как только мы успели поуютнее расположиться в вагоне-ресторане, мистер Норрис немедля заказал себе рюмочку коньяка:

– Вообще-то я взял себе за правило никогда не пить перед едой, но бывают такие случаи, когда сама ситуация прямо-таки взывает к необходимости пропустить по маленькой.

Подали суп. Он съел одну ложку, а потом подозвал официанта и обратился к нему с мягким упреком.

– Вы, конечно, согласитесь со мной, что здесь слишком много лука? – спросил он с самой искренней тревогой в голосе. – Не могли бы вы в виде исключения оказать мне любезность? Я бы хотел, чтобы вы сами его попробовали.

– Слушаюсь, сэр, – сказал официант, страшно, к слову сказать, занятый, и, с видом одновременно высокомерным и почтительным, тут же унес тарелку.

Мистер Норрис был искренне обижен:

– Нет, вы видели? Он не стал пробовать суп. Он не захотел признаться в том, что суп приготовлен не так. Боже мой, какие твердолобые порой попадаются люди!

Однако буквально через несколько минут он уже и думать забыл об этом маленьком разочаровании в человеческой природе. И с величайшим вниманием принялся изучать карту вин:

– Так, поглядим… Поглядим… Как вы смотрите на то, чтобы рискнуть и заказать рейнвейн? Не против? Имейте в виду, чистой воды лотерея. В поездах всегда нужно рассчитывать на худший из возможных вариантов. Но думаю, мы все-таки рискнем. Как вы считаете?

Рейнвейн был подан и оказался превыше всяческих похвал. Такого славного рейнвейна мистер Норрис, по его словам, не пробовал с тех пор, как обедал в прошлом году со шведским посланником в Вене. А еще были почки, его излюбленное блюдо.

– Надо же, – с видимым удовольствием заметил он, – а я, оказывается, всерьез проголодался… Если хотите попробовать настоящие почки, езжайте в Будапешт. Для меня это было просто откровением… Надо сказать, эти тоже приготовлены превосходно. Вы со мной согласны? Поистине превосходно. Поначалу мне показалось, что я распробовал этот противный красный перец, но, видимо, просто разыгралось воображение. – Он подозвал официанта:

– Вы не могли бы передать шефу мое искреннее восхищение и сказать, что с таким изумительным обедом его можно только поздравить? Благодарю вас. А теперь принесите-ка мне сигару.

Принесенные сигары долго обнюхивались и взвешивались между большим и средним пальцем. Наконец мистер Норрис выбрал самую крупную на всем подносе:

– Как, дорогой мой мальчик, вы не курите сигар? Нет, вы положительно должны попробовать. Ну что ж, может быть, вам в таком случае свойственны какие-то другие пороки?

К этому времени он пребывал уже в самом радужном расположении духа.

– Надо заметить, чем старше я становлюсь, тем больше ценю маленькие радости жизни. Я уже давно взял себе за правило путешествовать исключительно первым классом. Стоит того. С вами здесь обращаются с куда большей предупредительностью. Взять хотя бы сегодняшний день. Если бы я не сидел в купе третьего класса, им бы и в голову не пришло меня потревожить. Вот вам немецкий чиновник, от и до. «Нация офицеров запаса» – кажется, так их кто-то назвал? Прямо-таки не в бровь, а в глаз! До чего же верно…

Потом какое-то время мистер Норрис молча ковырял в зубах.

– Мое поколение привыкло воспринимать роскошь с эстетической точки зрения. Однако после войны люди как-то изменили свое к ней отношение. Теперь по большей части роскошь стала просто вопиющей. Удовольствия вкушаются примитивно, грубо. Вы не находите? Порой и сам начинаешь ощущать некоторое чувство вины: столько кругом страданий, опять же безработица. В Берлине в этом отношении очень худо. Очень… впрочем, вы и сами наверняка все знаете. Я, со своей стороны, делаю, конечно, все, что могу, но это же капля в море. – Мистер Норрис вздохнул и дотронулся губами до салфетки. – А мы здесь с вами купаемся в роскоши. Сторонники общественных реформ, вне всякого сомнения, нас бы за это осудили. Но тем не менее, если подумать, не пользуйся люди вагоном-рестораном, весь здешний обслуживающий персонал тоже вынужден был бы жить на пособие по безработице… Боже, боже мой. Жизнь в наши дни – такая сложная штука.

Расстались мы на вокзале Цоо. Мистер Норрис долго держал мою руку, невзирая на толкотню прибывших с нашим поездом пассажиров.

– Auf Wiedersehen, дорогой мой мальчик. Auf Wiedersehen. Прощаться не стану, потому что надеюсь увидеться с вами в самом ближайшем будущем. Все те маленькие неудобства, которые мне пришлось пережить в этой ужасной поездке, с лихвой компенсированы величайшим удовольствием от знакомства с вами. А теперь скажите, не согласились бы вы выпить со мной чаю, у меня на квартире, где-нибудь на этой неделе? Что, если в субботу? Вот моя карточка. Пожалуйста, не откажите.

Я пообещал, что приду.

Глава вторая

В квартире у мистера Норриса были две парадные двери. И стояли они бок о бок. В обеих были проделаны маленькие круглые глазки, и на обеих красовались отполированные до блеска ручки и медные таблички. На левой табличке было выгравировано: Артур Норрис. Частная квартира. На правой: Артур Норрис. Экспорт и импорт.

После секундной нерешительности я нажал на кнопку у левой двери. Звонок прозвучал неожиданно резко и громко; его наверняка нельзя было не услышать даже в самой отдаленной части квартиры. И тем не менее ничего не произошло. За исключением самого звонка, я не услышал изнутри ни звука. Я как раз собирался нажать на кнопку еще раз, когда вдруг заметил, что кто-то смотрит на меня через дверной глазок. Было ясно, что наблюдают за мной уже не первые две секунды. Я растерялся и совершенно не знал, что мне делать дальше – не то поиграть с глазком в гляделки, не то просто-напросто сделать вид, что ничего не заметил. Я с нарочитым видом принялся разглядывать потолок, пол, стены; затем, как бы невзначай, пробежался взглядом по двери, чтобы убедиться, что глаз исчез. Ничего подобного. Разозлившись, я повернулся к двери спиной. Прошла минута, не меньше.

Потом наконец щелкнул замок, и я обернулся – но открылась не левая дверь, а правая, Экспорт и импорт. На пороге стоял молодой человек.

– Могу я видеть мистера Норриса? – спросил я.

Молодой человек окинул меня подозрительным взглядом. Глаза у него были водянистого светло-желтого цвета и прыщавая, похожая на вчерашнюю кашу, кожа. Голова была большая и круглая, и она как-то не слишком удачно сидела на его невысоком полном теле. На нем была элегантная пиджачная пара и лакированные туфли. На вид он мне совершенно не понравился.

– Вам назначено?

– Так точно, – сказал я тоном как нельзя более резким.

И тут же на лице у молодого человека заиграла масленая улыбка:

– Ах да, вы, должно быть, мистер Брэдшоу? Если позволите, один момент.

И, к полному моему удивлению, он захлопнул дверь у меня перед носом только для того, чтобы секундой позже появиться в левой двери и отступить в сторону, приглашая меня войти. Его поведение показалось мне тем более удивительным, что, едва ступив через порог, я тут же заметил: та часть прихожей, которая относилась к Частной квартире, была отделена от Экспорта и импорта всего лишь тяжелой, плотно задернутой шторой.

– Мистер Норрис просил передать вам, что он выйдет буквально сию же минуту, – сказал большеголовый молодой человек, неслышно ступая по толстому ковру на самых кончиках своих туфель. Говорил он еле слышно, так, словно боялся, что нас могут подслушивать. Он открыл передо мной дверь просторной гостиной, молча усадил на стул и исчез.

Оставшись в одиночестве, я озадаченно огляделся вокруг. Мебель, ковер, цветовая гамма были подобраны со вкусом. Но в целом комната выглядела как-то бесхарактерно. Она была похожа на сценическую декорацию или витрину стильного мебельного магазина: элегантно, дорого, без каких бы то ни было излишеств. Честно сказать, мистер Норрис виделся мне на фоне куда более экзотическом; ему бы подошла какая-нибудь китайщина с алыми и золотыми драконами.

Двери молодой человек за собой не закрыл. Я услышал, как где-то совсем рядом, буквально за ближайшим косяком, он сказал, судя по всему, в телефонную трубку: «Этот джентльмен, он уже здесь, сэр». И тут же, из-за двери с противоположной стороны гостиной, ему ответил голос мистера Норриса, причем слышимость была даже более отчетливой, чем в первом случае: «В самом деле? Благодарю вас».

Меня разбирал смех. Эта маленькая комедия была настолько нелепой и неуместной, что за ней мерещилось нечто едва ли не зловещее. Секундой позже в комнату вошел сам мистер Норрис, нервически потирая наманикюренные ручки:

– Ах, дорогой мой мальчик, какая честь! Я несказанно рад приветствовать вас под сенью моей скромной обители.

«А выглядит-то он так себе», – подумал я. Сегодня у него в лице не было давешнего розоватого отлива, а под глазами залегли круги. Он на секунду присел в кресло, но тут же вскочил, как будто не мог остановиться на одной какой-то позе. Парик у него, судя по всему, тоже был другой, поскольку у этого крепления были видны ясно, как божий день.

– Вы, наверное, хотели бы взглянуть на квартиру? – спросил он, нервически дотронувшись до висков кончиками пальцев.

– Да, конечно, – я удивленно улыбнулся в ответ, ибо на повестке дня у мистера Норриса явно было что-то более спешное и значимое, чем мой визит. Он суетливо подхватил меня под локоть и повлек за собой к двери в противоположной стене, из-за которой сам же появился не далее чем минуту назад.

– Да-да, сперва сюда.

Но мы едва успели сделать несколько шагов, как из прихожей послышались громкие голоса.

– Нет, нельзя. Никак невозможно, – донесся голос молодого человека, который впустил меня в квартиру. И незнакомый, громкий и сердитый голос ответил:

– Врешь, мерзавец! А я тебе говорю, что он здесь!

Мистер Норрис остановился, как подстреленный.

– О господи! – одними губами прошелестел он. – О господи!

В тревоге и замешательстве он застыл посреди комнаты, так, будто отчаянно пытался решить для себя, в какую сторону ему бежать. Его ладошка у меня на локте сжалась сильнее – он не то искал поддержки, не то просил меня его не выдавать.

– Мистер Норрис не вернется до позднего вечера, – в голосе у молодого человека звякнул металл, извиняющихся ноток не стало совершенно. – И ждать его вам не имеет никакого смысла.

Судя по всему, он стоял теперь несколько ближе, может быть, прямо за дверью гостиной, загораживая проход. В следующий миг дверь гостиной тихо притворили снаружи, и в замочной скважине щелкнул ключ. Нас заперли.

– Он там, в комнате! – во весь голос и с явной угрозой выкрикнул незнакомец. Послышалась какая-то возня, а затем звук тяжкого удара, как если бы молодого человека с силой швырнули о дверь. Этот последний звук вывел мистера Норриса из ступора. Одним-единственным, на удивление проворным движением он утянул меня за собой в смежную комнату. Там мы и остановились, прямо за дверью, в любой миг готовые к дальнейшему отступлению. Дыхание у него стало тяжелым и прерывистым.

Тем временем незнакомец тряс дверь в гостиную так, словно пытался сорвать ее с петель.

– Ах ты, чертов мошенник! – жутким голосом орал он. – Ну погоди у меня; ну я до тебя доберусь!

Все это было так необычно, что я совершенно забыл испугаться, хотя в человеке за дверью вполне можно было предположить пьяного или буйнопомешанного. Я вопросительно взглянул на мистера Норриса, и тот шепотом поспешил меня успокоить:

– Мне кажется, он сейчас уйдет.

Более всего меня поразило то обстоятельство, что, хотя он и был откровенно напуган, сама эта сцена его ничуть не удивила. Он ответил мне так, словно речь шла о каком-нибудь не слишком приятном, но в то же время вполне заурядном явлении природы – к примеру, о грозе со шквалом. В глазах у него было неспокойное выражение человека, которому есть чего опасаться и который поэтому всегда начеку. Рука его лежала на дверной ручке, готовая захлопнуть дверь при малейшем намеке на реальную угрозу.

Однако мистер Норрис все-таки не ошибся. Незнакомец вскоре устал ломиться в дверь гостиной. Отпустив финальный залп чисто берлинских ругательств, голос удалился. Секундой позже мы услышали, как с оглушительным грохотом захлопнулась входная дверь.

Мистер Норрис облегченно перевел дух.

– Я знал, что надолго его не хватит, – удовлетворенно заметил он. Он не глядя вынул из кармана конверт и принялся им обмахиваться. – Так это некстати, – проворчал он. – Такое впечатление, что некоторые люди не имеют представления о каких бы то ни было манерах… Мальчик мой, я вынужден самым искренним образом извиниться за этакое беспокойство. Уверяю вас, я даже и предположить не мог…

Я рассмеялся:

– Все в порядке. Было даже забавно.

Мистеру Норрису это, похоже, польстило:

– Я страшно рад, что вы не приняли это близко к сердцу. Не так уж и много найдется людей вашего возраста, свободных от этих нелепых буржуазных предрассудков. Я чувствую, у нас с вами много общего.

– Да, наверное, – ответил я, не слишком, правда, понимая, о каких конкретных предрассудках идет речь и какое они могут иметь отношение к сердитому незнакомцу за дверью.

– Поверьте моему опыту, за всю мою долгую и не лишенную разного рода событий жизнь я не встречал человека, который по своей совершенно непроходимой тупости мог бы сравниться с мелким берлинским лавочником. Заметьте, я ничего не говорю о здешних солидных фирмах. Они-то по большей части ведут себя вполне разумно – более или менее…

Его, похоже, потянуло на откровения, и разговор мог бы и впрямь получиться не лишенным интереса, если бы не щелкнул замок и на пороге гостиной не появился большеголовый молодой человек. Вид его, казалось, совершенно прервал течение мысли мистера Норриса. Манера у него тут же сделалась какой-то расплывчато-угодливой, было такое впечатление, что нас с ним застали с поличным на каком-то странном и совершенно недопустимом с точки зрения общественной морали деянии и извиниться, замять возникшую неловкость можно только путем строжайшего следования нормам этикета.

– Позвольте представить: герр Шмидт – мистер Брэдшоу. Герр Шмидт – мой секретарь и моя правая рука. Вот только в нашем случае, – мистер Норрис нервно хихикнул, – поверьте мне, правая рука прекрасно отдает себе отчет в том, что творит левая.

То и дело нервически покашливая в кулачок, он попытался перевести шутку на немецкий. Герр Шмидт, который шутки явно не понял, даже и не пытался сделать вид, что ему смешно. Однако тут же отпустил в мою сторону этакую доверительную ухмылочку, словно приглашая разделить его презрительно-покровительственное отношение к претензиям работодателя на юмор. На улыбку я не ответил. Шмидт мне был откровенно антипатичен. Он это понял; и мне понравилось, что он это понял.

– Могу я пару минут поговорить с вами наедине? – спросил он у мистера Норриса тоном, откровенно рассчитанным на то, чтобы задеть меня. Его галстук, пиджак и воротничок были безупречны. Я не смог заметить ни малейшего следа той взбучки, которую он, видимо, только что получил.

– Да-да. Э – да, конечно. Разумеется. – Тон у мистера Норриса был несколько обиженный, но вполне смиренный. – Мой дорогой мальчик, вы простите меня – всего на одну минуту? Терпеть не могу заставлять гостей ждать, но дело такое, что совершенно не терпит отлагательств.

Он поспешил через гостиную и исчез за третьей по счету дверью со Шмидтом в кильватере. Шмидт, естественно, собирался посвятить его в детали скандала. Я начал было подумывать о возможности подслушать их беседу, но потом отказался от этой затеи, как от слишком рискованной. Когда-нибудь, когда я узнаю мистера Норриса ближе, я так или иначе все из него вытяну. Мистер Норрис не производил впечатления человека скрытного.

Я огляделся и обнаружил, что комната, в которой я все это время простоял, была спальней. Она была не очень велика и занята почти без остатка двуспальной кроватью, объемистым шкафом и изящной работы туалетным столиком с трельяжем – на столике по росту выстроились бутылочки с духами, лосьонами, антисептическими средствами, баночки питательных и увлажняющих кремов в количестве достаточном, чтобы составить ассортимент приличного парфюмерного магазина. Я поспешно открыл ящик стола. Там не было ничего, кроме двух палочек губной помады и карандаша для бровей. Прежде чем я успел продолжить поиски, в гостиной отворилась дверь.

В спальню суетливо вбежал мистер Норрис.

– А теперь, после столь прискорбной интерлюдии, давайте продолжим наш эксклюзивный тур по личным апартаментам Его Величества. Прямо перед вашими глазами – мое скромное непорочное ложе; мне прислали его из Лондона по специальному заказу. Немецкие кровати всегда казались мне до смешного мелкотравчатыми. Самые лучшие во всей Англии спиральные пружины, мой мальчик. Как вы наверняка уже заметили, я в достаточной степени консервативен, чтобы хранить верность английским простыням и одеялам. От этих немецких мешков с перьями меня мучают кошмары.

Говорил он быстро, изо всех сил стараясь казаться оживленным, но я сразу понял, что разговор с секретарем произвел на него самое тягостное впечатление. Судя по всему, лишний раз возвращаться к визиту незнакомца было бы сейчас совершенно неуместно. Мистер Норрис самым явственным образом давал понять, что не желает говорить на эту тему. Выудив из жилетного кармана ключик, он открыл шкаф и распахнул передо мною дверцы:

– Сколько себя помню, я всегда придерживался правила: на каждый день недели у меня должен быть свой костюм. Вам это может показаться пижонством, но если бы вы только знали, как много значило для меня – в самые критические минуты – ощущать, что я одет в полном соответствии с внутренним настроем. Мне кажется, весьма немаловажный фактор, если вы хотите быть уверены в себе.

За спальней настала очередь столовой.

– Обратите внимание на стулья, – сказал мистер Норрис и добавил, к некоторому моему удивлению, – смею вас уверить, что этот гарнитур был оценен в четыре тысячи марок.

Из столовой мы прошли по коридору на кухню, где меня представили суровому на вид молодому человеку, который как раз заваривал чай.

– Это Герман, мой мажордом. Был у меня давным-давно, еще в Шанхае, один китайчонок, так вот эти двое делят между собой звание лучшего повара, который когда-либо у меня служил.

– А что вы делали в Шанхае?

На лице у мистера Норриса появилось неопределенное выражение:

– Хм. А что вообще делают люди, оказавшись в том или ином месте? Наверное, можно сказать, что я ловил рыбку в мутной воде. Н-да… Заметьте, речь в данном случае идет о тысяча девятьсот третьем годе. Мне говорили, что сейчас там все переменилось до неузнаваемости.

Мы вернулись в гостиную; за нами с подносом шел Герман.

– Такие нынче времена, – изрек мистер Норрис, приняв чашку чая, – тебе мешают жить, а ты мешаешь ложечкой чай.

Я неловко улыбнулся. И только некоторое время спустя, узнав его получше, я понял, что такого рода замшелые шутки (у него их был целый репертуар) вовсе и не были предназначены для того, чтобы кого бы то ни было смешить. Они всего лишь входили на правах непременных составных частей в тот или иной из его маленьких повседневных ритуалов. Вовремя не сказать подобающую к случаю шутку было бы все равно что совершить бестактность – скажем, забыть поблагодарить человека, который оказал тебе любезность.

Отправив положенный ритуал, мистер Норрис погрузился в молчание. Его, должно быть, сильно тревожила недавняя неприятная сцена. Как обычно, когда меня предоставляли самому себе, я принялся разглядывать его парик. Должно быть, я уставился на него совсем уж невежливо: мистер Норрис внезапно вскинул глаза и перехватил мой взгляд. И весьма удивил меня, спросив просто и прямо:

– Что, съехал?

Я покраснел как рак и совершенно потерялся:

– Разве что самую малость.

И тут я прыснул со смеху. Вернее, рассмеялись мы оба. В ту минуту я готов был броситься ему на шею. Мы наконец-то озвучили эту тему, и облегчение было столь глубоким и взаимным, что более всего мы походили на парочку, только что признавшуюся друг другу в любви.

– Надо бы чуть-чуть его поправить, влево, – сказал я и с готовностью протянул руку. – Позвольте, я…

Но тут я, похоже, все-таки перегнул палку.

– Боже мой, оставьте! – выкрикнул мистер Норрис, невольно отпрянув назад. Через миг он снова взял себя в руки и страдальчески мне улыбнулся: – Боюсь, что в данном случае речь идет об одном из тех – э – таинств туалета, с которыми лучше иметь дело в тиши будуара. Прошу меня простить.

– Боюсь, что этот сидит не самым лучшим образом, – продолжил он, вернувшись через несколько минут из спальни. – Мне он никогда особо не нравился. Он у меня проходит по второму, так сказать, разряду.

– А сколько их у вас в таком случае?

– В общей сложности три, – мистер Норрис принялся разглядывать ногти на руках: скромная гордость владельца.

– И подолгу они служат?

– Как ни жаль, но хватает их – всего ничего. Мне приходится покупать себе новый примерно каждые восемнадцать месяцев, а денег они стоят просто немыслимых.

– Сколько примерно, если не секрет?

– От трехсот до четырехсот марок. – Информация, судя по его тону, была вполне серьезная и даже деловая. – Мастер, который их для меня делает, живет в Кёльне, и мне приходится лично ездить к нему на примерки.

– Этакое, должно быть, для вас неудобство.

– И не говорите.

– А можно еще один вопрос? Как вы умудряетесь делать так, чтобы они с вас не падали?

– Тут есть такой маленький кусочек клейкой ленты, – мистер Норрис понизил голос до шепота, так, словно речь шла о величайшей в мире тайне. – Прямо вот здесь.

– И – неужели этого достаточно?

– Для обычной повседневной носки и тряски – вполне. Хотя вынужден признаться, бывали в моей пестрой жизни такие моменты, при воспоминании о которых меня бросает в дрожь, такие моменты, когда, можно сказать, все было потеряно.

После чая мистер Норрис провел меня в свой кабинет, который как раз и находился за третьей ведущей из гостиной дверью.

– Здесь у меня хранятся несколько весьма ценных книг, – сказал он мне. – Несколько книг более чем занятных.

Тон у него сделался жеманным и многозначительным. Я на-гнулся, чтобы прочесть названия на корешках: «Девчонка с золотым хлыстом», «Камера пыток мисс Смит», «Заточенный в женской гимназии, или Интимный дневник Монтегю Доусона, флагелланта». Так я получил первое беглое представление о сексуальных пристрастиях мистера Норриса.

– Когда-нибудь я покажу вам и другие сокровища из моей коллекции, – игриво добавил он, – когда буду в достаточной степени в вас уверен.

Он провел меня через всю квартиру в маленький деловой кабинет. Именно здесь, дошло до меня, и ожидал мистера Норриса его непрошеный визитер, когда пришел я. Комнатка выглядела до странности голой. Стол, стул, картотечный шкафчик и на стене большая карта Германии. Шмидт как будто испарился.

– Мой секретарь как раз вышел, – объяснил мистер Норрис, с явной неприязнью оглядывая стены кабинета: судя по всему, эта комната навевала на него не самые приятные мысли. – Понес машинку к мастеру почистить. Ему об этом как раз и нужно было со мной поговорить, когда он меня отозвал.

Эта ложь была настолько бессмысленной, что я воспринял ее едва ли не как оскорбление. Конечно, я не рассчитывал на какое бы то ни было доверие с его стороны, но все-таки не стоило обращаться со мной как с недоумком. Окончательно избавившись от каких бы то ни было комплексов по поводу неуместных тем, я самым что ни на есть инквизиторским тоном спросил:

– А что вы, собственно, импортируете и экспортируете?

Он улыбнулся, лицемерно и вкрадчиво. Сбить его с толку оказалось не так-то просто.

– Дорогой мой мальчик, чего я только в свое время не экспортировал? Мне кажется, я вполне могу сказать, что экспортирую все, что только – э – годится на экспорт.

Профессиональным жестом агента по недвижимости он вытянул один из картотечных ящичков:

– Кстати, обратите внимание, последняя модель.

Ящичек был девственно пуст.

– Назовите хоть что-нибудь конкретное, что идет у вас на экспорт, – с улыбкой настаивал я.

Мистер Норрис сделал вид, что задумался.

– Часы, – наконец сказал он.

– И куда же вы их экспортируете?

Быстрым нервическим движением он потер себе подбородок. На сей раз мой допрос все-таки достиг своей цели. Он занервничал и даже слегка разозлился:

– Право, мальчик мой, если вам угодно вдаваться в технические детали, вам придется поговорить с моим секретарем. У меня просто нет времени во все это вникать. Всю самую – э – грязную, так сказать, работу я полностью переложил на его плечи. Да-да…

Глава третья

Через несколько дней после Рождества я позвонил Артуру (мы уже успели перейти на имена) и предложил провести Silvesterabend[3] вместе.

– Дорогой мой Уильям, ну конечно же, я буду просто счастлив. В высшей степени… Другой такой очаровательной и приятной во всех отношениях компании, чтобы отметить наступление этого в высшей степени зловещего Нового года, я и представить себе не могу. Я бы пригласил вас отобедать со мной, но, к сожалению, у меня уже назначена встреча. Ну и где же, по вашему мнению, нам лучше всего встретиться?

– Как насчет «Тройки»?

– Прекрасно, мальчик мой, прекрасно. Я полностью вверяю себя в ваши руки. Боюсь, что среди такого количества юных лиц я буду чувствовать себя несколько не к месту. Старый пень, одной ногой в могиле… И никто не скажет: «Нет же, нет!» Никто не скажет. Сколь жестокосердна молодость. Что ж, ладно. Такова жизнь…

Если уж Артур начал изливать по телефону душу, остановить его не было никакой возможности. Чаще всего в таких случаях я просто клал трубку на несколько минут на стол, зная, что когда я опять поднесу ее к уху, он будет все так же безостановочно тараторить на том конце провода. Однако сегодня у меня был ученик, который ждал урока английского языка, так что мне пришлось прервать Артура самым невежливым образом:

– Ну, значит, договорились. В «Тройке». В одиннадцать.

– Самое удобное для меня время. А я тем временем постараюсь не есть лишнего, пораньше лечь спать и вообще как смогу приготовлюсь к целой ночи Wein, Weib und Gesang.[4] В особенности в том, что касается Wein. Благослови вас Бог, мой мальчик. До свиданья.

Вечером под Новый год я поужинал дома с домохозяйкой и с остальными жильцами квартиры. В «Тройку» я, очевидно, приехал уже будучи изрядно пьян: у меня отложилось в памяти, что я очень удивился, когда, глянув ненароком в зеркало в гардеробной, обнаружил у себя на лице накладной клоунский нос. В ресторане было не протолкнуться до такой степени, что разницы между танцующими и теми, кто просто стоял в проходах, не было практически никакой. Некоторое время порыскав по залу, я в конце концов обнаружил в дальнем углу Артура. С ним за столиком сидел еще один господин, несколько младше его, с моноклем и набриолиненными темными волосами.

– Ах, Уильям, вот и вы. А мы-то уже начали было беспокоиться, что вы нас надули. Позвольте мне представить друг другу двух моих самых близких друзей: мистер Брэдшоу – барон фон Прегниц.

Барон, человек светский и скользкий, склонил голову. Выгнувшись в мою сторону, более всего похожий в этой позе на выпрыгнувшую из воды треску, он спросил:

– Извините, вы хорошо знаете Неаполь?

– Нет. Ни разу там не был.

– Прошу прощения. Ошибся. У меня было такое чувство, что мы с вами уже где-то встречались.

– Не исключено, – вежливо ответил я, удивляясь про себя, как он может улыбаться и не ронять при этом монокля. Монокль был без ленточки и без оправы и выглядел так, как будто его ввинтили в розовое, гладко выбритое лицо барона путем какой-то кошмарной хирургической операции.

– Тогда, может быть, вы были в прошлом году в Жуан-ле-Пен?

– Нет, боюсь, что нет.

– Ага, понятно, – вежливая улыбка сожаления. – В таком случае, прошу меня извинить.

– Какие пустяки, – сказал я. Мы оба рассмеялись самым сердечным образом. Артур, который, кажется, был рад, что я произвел на барона благоприятное впечатление, тоже к нам присоединился. Я единым махом опрокинул в себя бокал шампанского. Оркестрик из трех музыкантов играл: «Gruss' mir mein Hawai, ich bleib' Dir treu, ich hab' Dich gerne».[5] Танцующие, столпившись под огромным закрепленным под потолком навесом, который тихо поблескивал в восходящих потоках нагретого и прокуренного воздуха, раскачивались в медленном, полупаралитическом ритме.

– Вы не находите, что здесь немного душновато? – с беспокойством спросил Артур.

В витринах за стойкой стояли подсвеченные снизу бутылки с разноцветными напитками, фуксиновые, вермильоновые, изумрудные. Казалось, они освещали собой весь зал. Табачный дым ел глаза, и по щекам у меня потекли слезы. Музыка то пропадала, то вдруг начинала звучать неестественно громко. Я провел рукой по клеенчатой драпировке алькова у себя за спиной и удивился, до чего она прохладная на ощупь. Лампы были похожи на колокольчики альпийских коров. А над стойкой бара, на самом верху, сидела лохматая белая обезьяна. Еще чуть-чуть, еще один глоток шампанского, ровно один глоток – и на меня снизойдет озарение. Я сделал глоток. И тут же с необычайной ясностью, без злобы, без страсти, понял, что такое жизнь. Помню только, что она имела какое-то отношение к блестящему, медленно поворачивающемуся вокруг своей оси навесу под потолком. «Да, – прошептал я сам себе, – пускай себе танцуют. Они танцуют. Я рад».

– Знаете, а мне здесь нравится. Просто невероятно, – с восторгом сообщил я барону. Он вроде бы совсем не удивился.

Артур с торжественным видом сдержал отрыжку.

– Дорогой Артур, ну зачем вы такой печальный. Устали?

– Нет, Уильям, не устал. Может быть, просто немного задумался. В подобных ситуациях есть своя торжественная нотка. Вы, молодежь, имеете полное право радоваться жизни. Веселитесь, я ни на минуту вас не осуждаю. Но всякому человеку есть что вспомнить.

– Воспоминания – самое главное наше богатство, – одобрительно промолвил барон. Он тоже был сильно пьян, и с лицом у него начали понемногу происходить какие-то сложные структурные изменения. Вокруг монокля образовалось нечто вроде легкого локального паралича. Только благодаря моноклю его лицо до сей поры умудрилось сохранить форму. И он удерживал его в глазнице отчаянным напряжением лицевых мышц, задрав не занятую в деле бровь, перекосив уголки рта: вдоль пробора, между тонких, атласно-гладких волос выступили крохотные бисеринки пота. Перехватив мой взгляд, он поплыл в мою сторону, вынырнув на поверхность той призрачной субстанции, которая нас с ним разделяла.

– Прошу прощения. Вы позволите задать вам вопрос?

– Сколько угодно.

– Вы читали «Винни Пуха» А. А. Милна?

– Читал.

– И, скажите на милость, понравилась вам эта книга?

– Очень.

– В таком случае очень рад. Мне тоже. Очень.

И тут мы все встали. Что случилось? Пробило полночь. Зазвенели бокалы.

– Ваше здоровье, – сказал барон с видом человека, которому удалось к месту ввернуть особенно удачную цитату.

– Позвольте мне, – сказал Артур, – пожелать вам обоим всяческих благ, успехов и счастья в тысяча девятьсот тридцать первом году. Всяческих благ…

Его голос неловкой нотой повис в тишине. Он нервно пробежал пальцами по краю густой челки на лбу. И тут с жутким грохотом грянул оркестр. Подобно паровозу, который медленно, напрягая все силы, взобрался наконец на самую вершину долгого и многотрудного подъема, мы ринулись очертя голову вниз, в Новый год.

События следующих двух часов сохранились в моей памяти как-то смутно. Мы были в маленьком баре: я помню только, как развевались приклеенные к электрическому вентилятору султаны алого серпантина, ни дать ни взять морские водоросли – очень красиво. Мы бродили по улицам, а на улицах было полным-полно девушек, и они стреляли нам прямо в лицо из хлопушек. Мы ели яичницу с ветчиной в ресторане первого класса на вокзале Фридрихштрассе. Артур куда-то исчез. Барон по этому поводу напускал на себя вид таинственный и лукавый; хотя я никак не мог взять в толк, почему. Он просил, чтобы я называл его Куно, и объяснял, как искренне он восхищается природным английским аристократизмом. Мы ехали в такси вдвоем. Барон рассказывал мне о своем приятеле, юном итонце. Итонец два года провел в Индии. На следующее утро по возвращении он встретил на Бонд-стрит своего старого школьного друга. Они не виделись бог знает сколько времени, но старый друг сказал ему: «Привет. Боюсь, что не смогу с тобой сейчас поболтать. Обещал маме походить с ней по магазинам» – и больше ничего.

– И знаете, я это нахожу совершенно очаровательным, – подвел черту под историей барон. – Этот ваш знаменитый английский самоконтроль.

Такси оставило позади несколько мостов, потом газовый завод. Барон сжал мою руку и произнес длинную речь о том, как прекрасно быть молодым. Язык у него заплетался, а с английским дела обстояли все хуже и хуже:

– Видите ли, извините меня. Я наблюдал за вашими реакциями весь вечер. Я надеюсь, вы не обижены?

Я отыскал в кармане накладной нос и приладил его на место. В кармане нос слегка помялся. На барона этот мой жест явно произвел впечатление:

– Вы понимаете, для меня это все есть очень интересно.

И тут мне пришлось остановить такси у ближайшего фонаря, чтобы проблеваться.

Мы ехали вдоль высокой темной стены, поверх которой я вдруг ухватил глазом украшенный чугунным литьем крест.

– Господи, – сказал я, – вы что, на кладбище меня везете?

Барон в ответ только улыбнулся. Мы остановились; было такое впечатление, что угла темнее этого не сыскать во всем городе. Я обо что-то споткнулся, и барон услужливо подхватил меня под руку. Ему явно приходилось здесь бывать и раньше. Мы прошли через подворотню во внутренний двор. В нескольких окнах горел свет, слышался смех и обрывки патефонной музыки. В одном из окон на секунду возник силуэт – голова и плечи, проорал: «Prosit Neujahr!»[6] и смачно плюнул. Плевок с тихим влажным звуком приземлился на тротуар прямо у меня под ногами. В других окнах тоже появились головы. «Пауль, свинья этакая, ты, что ли?» – крикнул кто-то. «Рот-Фронт!» – заголосили рядом, и раздался еще один, куда более громкий всплеск. Кажется, на сей раз, подумал я, опорожнили пивную кружку.

Засим настал один из нескольких периодов моей новогодней ночи, проведенных, так сказать, под общим наркозом. Понятия не имею, как барону удалось втащить меня вверх по лестнице. Я никаких трудностей подъема не помню. Мы оказались в комнате, битком набитой какими-то людьми, которые танцевали, кричали, пели, пили, хватали нас за руки и хлопали по спине. Там была огромная кованая газолиновая горелка, переделанная под электрические лампочки и увешанная бумажными гирляндами. Мой взгляд неприкаянно бродил по комнате, запинаясь о слишком большие или, напротив, слишком маленькие предметы – о бадью с крюшоном, в которой плавал спичечный коробок, раздавленную бусинку, бюст Бисмарка на высоком, в готическом стиле буфете, – фиксировал их на долю секунды и снова терял в общей ярко разукрашенной круговерти. Самым удивительным из этих мимолетных видений было видение Артуровой головы с открытым ртом и в съехавшем на левый глаз парике. Я встал, чтобы пойти и поискать к голове тело, и тут же как-то очень уютно упал на диван, схватившись в падении за верхнюю половину барышни и упав лицом в пахнущие пылью кружевные подушечки. Шум вечеринки накатывал на меня с громоподобной ритмичностью океанского прибоя. И обладал довольно странной властью успокоить, убаюкать. «Котик, не спи», – сказала барышня, за которую я зацепился. «А я и не думал», – ответил я, сел и стал приглаживать волосы. И внезапно почувствовал себя совершенно трезвым.

Прямо напротив меня в большом кресле расположился Артур с худой темноволосой девицей на коленях. Вид у девицы был надутый. Пальто и пиджак он снял и выглядел в высшей степени по-домашнему. На нем были веселенькие полосатые подтяжки. Рукава рубашки подхвачены эластическими манжетками. Если не считать легкой поросли у самого основания черепа, он был совершенно лыс.

– Куда вы, черт возьми, его подевали? – воскликнул я. – Вы же простудитесь.

– Я это не сам придумал, Уильям. Но идея довольно изящная, вы не находите? Дань, так сказать, уважения Железному Канцлеру.

Настроение у него было куда более радужным, чем в начале вечера, и, самое странное, он был трезв как стеклышко. Голова у него была крепкая просто на диво. Я глянул вверх и увидел парик, ухарски надетый Бисмарку на шлем. Канцлеру он явно был великоват.

Обернувшись, я обнаружил бок о бок с собой на диване барона.

– Привет, Куно, – сказал я. – А вы как тут оказались?

Вместо ответа он подарил меня лучезарно-несгибаемой улыбкой и отчаянным усилием задрал вверх бровь. Казалось, еще минута – и его не станет. И только после этого выпадет монокль.

Граммофон взревел. Большая часть присутствовавших кинулась танцевать. Была едва ли не сплошь одна молодежь: юноши в рубашках и девицы в расстегнутых платьях. В воздухе висел тяжкий запах пыли, пота и грошовых духов. Сквозь толпу протиснулась невероятных габаритов женщина, в каждой руке – по стакану красного вина. На ней были розовая шелковая блузка и очень короткая белая гофрированная юбка; ноги втиснуты в до смешного миниатюрные туфельки на высоком каблуке, поверх которых пучились наплывы обильной, затянутой в чулки плоти. Восковые розовые щеки и волосы, выкрашенные в цвет фальшивого золота, в тон полудюжине браслетов на голых напудренных руках. Вид у нее был зловещий и странный, как у огромной, в человеческий рост, куклы. И, как у куклы, у нее были совершенно круглые голубые глаза, в которых не было ни капли смеха, несмотря на то что губы она растянула в широкой, сияющей золотыми зубами улыбке.

– Это Ольга, наша хозяйка, – пояснил Артур.

– Привет, Малыш! – Ольга вручила мне стакан. И тут же ущипнула Артура за щеку. – А у тебя, голубчик, как дела?

Жест был настолько безразличный, что мне пришел на ум ветеринар, осматривающий лошадь. Артур хихикнул:

– Не самый уместный эпитет, а, как вам кажется? Голубчик. Что ты на это скажешь, Анни? – обратился он к сидевшей у него на коленях брюнетке. – Какая-то ты сегодня неразговорчивая. Не настроена блистать. Или тебе мешает сосредоточиться присутствие этого крайне привлекательного молодого человека? Уильям, вас, кажется, можно поздравить с победой. Я серьезно.

Анни улыбнулась холодной улыбочкой шлюхи. Потом почесала бедро и зевнула. На ней была прекрасного кроя маленькая черная жакетка и черная юбка. На ногах – высокие черные сапоги, зашнурованные под самое колено, с любопытной золотой окантовкой по верху голенища. Из-за них весь ее костюм приобретал смутное сходство с мундиром.

– Что, понравились Аннины сапожки? – довольным голосом сказал Артур. – Вы еще не видели другой пары. Алая кожа под черный каблук. Я их сам для нее проектировал. На улицу она в них не ходит; говорит, слишком бросаются в глаза. Но иногда, когда она чувствует себя особенно энергичной, она их надевает для меня.

Тем временем несколько ближайших к нам пар перестали танцевать. Они сгрудились вокруг нас, переплетясь руками, и с наивным, дикарским интересом принялись смотреть Артуру в рот, как будто ждали, что оттуда вот-вот примутся выскакивать разноцветные слова. Один из молодых людей начал смеяться:

– Я говори ваш англиски, нет?

Рука Артура пустилась в меланхолическое путешествие по бедру Анни. Барышня тут же вскинулась и резким движением с безличной злостью норовистой кошки по ней ударила.

– Ах, лапочка моя, какая ты у нас сегодня жестокая! Я понимаю, что за такое поведение непременно должен быть наказан. Анни у нас девушка весьма суровая. – Артур едва не прыснул со смеху и продолжил по-английски самым что ни на есть светским тоном: – Вам не кажется, что личико у нее изысканно красивое? В своем роде – совершенство. Как Рафаэлева Мадонна. Недавно мне пришел в голову маленький такой каламбур. Я сказал, что красота Анни – это красота грехо-римской богини. Надеюсь, хотя бы в этом я был оригинален? Правда? Не слышу вашего смеха.

– Нет-нет, мне действительно понравилось.

– Грехо-римская богиня. Рад, что вы оценили. Моя первая мысль была: надо сказать Уильяму. Вы меня положительно вдохновляете. Вы заставляете мой талант блистать ярче. Я всегда говорил: хочу иметь в качестве друзей только три типа людей – тех, кто очень богат, тех, кто очень умен, и тех, кто очень красив. Вы, мой дорогой Уильям, проходите по второй категории.

Я легко догадался, по какой категории проходит барон фон Прегниц, и оглянулся, чтобы проверить, не слышал ли он последней Артуровой фразы. Но барон был занят совершенно другими материями. Он возлежал на дальнем от меня конце дивана в объятиях какого-то могучего, облаченного в боксерский свитер юноши, который методично вливал ему в глотку полную кружку пива. Барон, с головы до ног улитый пивом, слабо протестовал.

Внезапно до меня дошло, что одной рукой я обнимаю девушку. Она уютно устроилась у меня на плече, в то время как с другой стороны некий юноша вполне любительски пытался залезть ко мне в карман. Я открыл было рот, чтобы заявить протест, но потом передумал. Зачем устраивать сцену под занавес такой чудесной ночи? Пускай его угощается моими деньгами. В лучшем случае там осталось марки три. Так или иначе, барон за все заплатит. В этот момент я увидел его лицо с почти микроскопической отчетливостью. Он, как я только что заметил, принимал искусственные солнечные ванны. Вокруг носа у него начала шелушиться кожа. До чего же славный человек барон! Я поднял в его честь стакан. Он блеснул рыбьим глазом у боксера из-под руки и сделал слабое ответное движение головой. Говорить он явно был не в состоянии. Когда я повернулся обратно, Артура и Анни на месте не оказалось.

Со смутным намерением пойти их поискать я нетвердо встал на ноги только для того, чтоб оказаться вовлеченным в разразившуюся тем временем с новой силой танцевальную горячку. Меня обнимали за талию и за шею, меня целовали, тискали, щекотали, меня раздели наполовину; я танцевал с девушками, с юношами, с двумя или тремя партнерами одновременно. До двери в противоположном конце комнаты я добрался минут через пять-десять, не раньше. За дверью оказался темный, хоть глаз коли, коридор, и в дальнем его конце – едва заметная искра света. Он был настолько плотно заставлен мебелью, что идти можно было только протискиваясь вдоль стен. Я успел, как мог, ощупью, добраться до середины, когда спереди, из освещенной комнаты, донесся отчаянный крик:

– Nein, nein! Не надо! О господи! Hilfe! Hilfe![7]

Голос не узнать было невозможно. Они затащили туда Артура и теперь грабили его и били. Мне давно следовало догадаться. Мы с самого начала сваляли дурака, что вообще забрели в местечко вроде этого. Винить тут некого, кроме самих себя. Преисполнившись пьяной храбрости, я бросился в конец коридора и распахнул дверь.

Первой, кого я увидел, была Анни. Она стояла в самой середине комнаты. Артур в подобострастной позе скорчился у ее ног. Он успел расстаться еще с несколькими предметами туалета и теперь был одет легко, но вполне добропорядочно, в комплект розово-голубого шелкового нижнего белья, резиновый бандажный пояс и пару носков. В одной руке у него была щетка, а в другой – желтая ветошка для полировки обуви. Над ним нависла Ольга, угрожающе размахивая тяжелым кожаным хлыстом.

– И ты, свинья, называешь это чисткой! – жутким голосом возопила она. – А ну-ка заново, сию же минуту! И если найду хоть пятнышко грязи, так тебя отделаю, что неделю сидеть не сможешь.

И она подкрепила свои слова, крепко вытянув Артура хлыстом по ягодицам. Он взвизгнул от боли и наслаждения и с лихорадочной быстротой принялся надраивать Анни сапоги.

– Простите меня! Простите! – Голос у Артура был пронзительный и радостный, как у играющего ребенка. – Перестаньте! Вы же меня убьете!

– Убить тебя мало, – тут же нашлась Ольга, стеганув его еще раз. – Я шкуру с тебя спущу!

– Ой! Ой! Не надо! Сжальтесь надо мной! Ой!

Шума от них было столько, что они даже не слышали, как я к ним вломился. Но теперь они меня заметили. Мое присутствие ни одного из них нимало не смутило. Более того, к Артуровым играм оно, кажется, добавило лишнюю толику пикантности.

– О боже! Уильям, спасите меня! Не желаете? Вы такой же зверь, как и все они. Анни, любовь моя! Ольга! Вы только посмотрите, что она со мной делает. Бог знает, чего они только надо мной сейчас не сотворят!

– Заходи-заходи, малыш, – с игривостью тигрицы воскликнула Ольга. – Погоди у меня! И до тебя дойдет очередь. Вот тогда ты у меня запоешь!

И она играючи вытянула меня хлыстом, после чего я пулей вылетел в коридор, а вослед мне неслись страдальчески-радостные выкрики Артура.

Несколько часов спустя я проснулся, калачиком свернувшись на полу и уткнувшись лицом в диванную ножку. Вместо головы у меня был паровозный котел – и жуткая ломота во всем теле. Праздник кончился. В разгромленной комнате в самых разных, но равно неудобных позах лежало с полдюжины человек. Сквозь жалюзи светило утро.

Убедившись, что ни барона, ни Артура среди павших нет, я выбрался меж безжизненных тел вон из квартиры, а затем вниз по лестнице, через внутренний двор и на улицу. Дом, казалось, был сплошь населен беспробудными пьяницами. Я не встретил ни единой живой души.

Вышел я в один из закоулков возле канала, неподалеку от станции Мёкленбрюке, примерно в получасе ходьбы от дома. На электричку денег не было. К тому же прогулка должна была пойти мне на пользу. И я неверным шагом двинулся домой по мрачным улицам, где с подоконников и волглых веток деревьев свисали спутанные ленты серпантина. Как только я переступил порог, домохозяйка встретила меня новостью, что Артур звонил уже трижды, интересовался, где я и как себя чувствую.

– Я всегда говорила: такой приличный господин. И такой деликатный.

Я согласно кивнул головой и отправился спать.

Глава четвертая

Фройляйн Шрёдер, моя домохозяйка, была от Артура положительно без ума. В телефонных разговорах она неизменно обращалась к нему Herr Doktor, что в ее устах представляло собой наивысший возможный знак уважения.

– Ах, это вы, Herr Doktor? Ну конечно же я вас узнала; я ваш голос узнаю из миллиона. Только какой-то он у вас нынче утром усталый. Опять вчера вернулись домой за полночь? Na, na,[8] уж меня-то, старуху, вам никак не обмануть; я знаю, что бывает с джентльменами, которые отправятся под вечер покутить… Что вы такое сказали? Как вам не стыдно! Ах вы льстец! Что ж, все вы мужчины одним миром мазаны; от семнадцати и до семидесяти… Pfui! Я вам удивляюсь… Да нет, конечно, ничего подобного я делать не стану! Ха-ха! Хотите поговорить с герром Брэдшоу? Да, конечно, а я совсем забыла. Одну минуту, я его сейчас позову.

Когда Артур заходил ко мне на чай, фройляйн Шрёдер надевала черное бархатное платье с низким вырезом и нитку вулвортских[9] жемчужин. Она выходила открыть ему дверь, с нарумяненными щеками и подведенными глазами, этакой карикатурой на Марию Шотландскую. Как-то раз я обратил внимание Артура на это сходство, и он пришел в восторг:

– Право, Уильям, какой вы недобрый. Вам пальца в рот не клади. Я начинаю всерьез опасаться вашего язычка, нет, в самом деле.

После этого случая он, говоря о фройляйн Шрёдер, почти неизменно упоминал о ней как о «Ее Величестве». Другим излюбленным эпитетом была La Divine[10] Шрёдер.

Как бы он ни спешил, у него всегда находилось время, чтобы пару минут пофлиртовать с ней; он покупал ей цветы, сигареты и сладости, он сопереживал малейшим недомоганиям ее чахлого кенаря Ханса. Когда в конце концов Ханс умер и фройляйн Шрёдер лила по нему слезы, мне показалось, что и Артур тоже вот-вот расплачется. Он был самым искренним образом расстроен. «Боже, боже мой, – повторял он. – Какая жестокая штука природа».

Остальным моим друзьям Артур понравился гораздо меньше. Я представил его Хелен Пратт, но знакомство как-то сразу не заладилось. В те времена Хелен состояла берлинской корреспонденткой одного из лондонских политических еженедельников и подрабатывала переводами и уроками английского языка. Иногда мы с ней передавали друг другу учеников. Миловидная и хрупкая на вид блондинка, а по сути настоящий кремень, она была выпускницей Лондонского университета и относилась к сексу всерьез. Как дни, так и ночи она привыкла проводить в сугубо мужском обществе, и общество дамское было, с ее точки зрения, ненужным излишеством. Она могла перепить на спор едва ли не любого из английских журналистов и время от времени так и делала, но скорее из принципа, нежели удовольствия для. При первом же знакомстве она с ходу начинала звать тебя по имени и сообщала о том, что ее родители торгуют в Шепердз-Буш табаком и сладостями. Это у нее называлось «проверкой», и от результатов оной, то есть от вашей непосредственной реакции, зависело ее дальнейшее к вам отношение: вы либо оказывались в числе ее друзей, либо же сразу могли катиться ко всем чертям. И прежде прочего Хелен терпеть не могла, когда ей напоминали о том, что она женщина: постель не в счет.

Я слишком поздно сообразил, что Артур совершенно не приспособлен к общению с такого рода женщинами. Она буквально с первой минуты откровеннейшим образом его напугала. Одним мановением руки она смела все те маленькие, отполированные до блеска формы вежливости, благодаря которым ему удавалось уберечь от синяков и ссадин свою нежную душу.

– А, привет, ребята, – сказала она, небрежно протянув нам руку поверх газеты. (Мы договорились встретиться в маленьком ресторанчике, сразу за Мемориальной церковью.)

Артур осторожно взял протянутую руку. И замешкался у стола в ожидании привычного ритуала. Ничего не произошло. Он прочистил горло, кашлянул:

– Вы не разрешите присесть?

Хелен, которая как раз собралась зачесть нам что-то вслух, глянула на него так, словно уже успела забыть о его существовании, а теперь вдруг с удивлением обнаружила, что он все еще здесь.

– А в чем, собственно, дело? – спросила она. – Что, стульев не хватает?

Каким-то образом разговор зашел о берлинской ночной жизни. Артур захихикал и сделался игрив. Хелен, мыслившая в категориях статистики и психоанализа, взирала на него с этаким гадливым недоумением. Наконец Артур отпустил нечто лукавое относительно «особого ассортимента „Западного Кауфхауса“».

– А, так вы об этих шлюхах из дома на углу, – сказала Хелен бодрым и прозаическим тоном классной наставницы, дающей урок биологии, – которые рядятся в сапоги со шпорами, чтобы возбудить фетишистов?

– Хм, да уж, право, ха-ха, я вам доложу, – Артур хихикнул, кашлянул и быстрым движением дотронулся до парика, – нечасто мне приходилось встречать столь, если вы мне позволите так выразиться, столь, э-э – продвинутую, или, я бы даже сказал, э-э – столь современную юную леди…

– Бо-оже! – Хелен запрокинула голову и неприятнейшим образом расхохоталась. – Меня никто не называл юной леди с тех самых пор, как я по воскресеньям после обеда помогала матушке по магазину.

– А давно вы – э-э – в этом городе? – быстро спросил ее Артур. Смутно отдавая себе отчет в том, что совершил какой-то промах, он решил, что должен поменять тему. Я заметил взгляд, которым подарила его Хелен, и понял, что все кончено.

– Хочешь совет? – спросила меня Хелен Пратт в следующий раз, как мы с ней увиделись. – Я бы на твоем месте не доверяла этому типу ни вот настолько.

– А я и не доверяю, – ответил я.

– Ну да, а то я тебя не знаю. Ты же как все мужики, существо мягкотелое. Придумываешь себе о людях невесть что, вместо того чтобы принимать их такими, какие они есть. Ты на рот его хоть раз обращал внимание?

– Неоднократно.

– Бр-р, гадость какая. Меня просто с души воротило каждый раз, как гляну. Гадкий такой и вялый, как у жабы.

– Ну, – рассмеялся я, – может быть, у меня к жабам слабость.

Неудача меня не слишком обескуражила, и я решил испробовать Артура на Фрице Венделе. Фриц был германо-американец, этакий молодой повеса, проводивший все свободное время в дансингах и за бриджем. У него была необычайная страсть к обществу художников и писателей, и он приобрел в их глазах некоторый вес благодаря тому, что стал работать на модного торговца живописью. Галерейщик ничего ему не платил, но Фриц, будучи человеком богатым, вполне мог позволить себе такое хобби. Его любовь к сплетням могла сравниться только с его же собственным умением разыскивать для них материал, и при других обстоятельствах из него вышел бы первоклассный частный сыщик.

Фриц пригласил нас обоих к себе домой на чашку чая. Они с Артуром поговорили о Нью-Йорке, о живописи импрессионистов и о неопубликованных текстах людей, близких к Уайльду. Артур блистал остроумием и оказался человеком необычайно информированным. Черный глаз Фрица блестел всякий раз, как он отмечал для себя очередную эпиграмму – глядишь, пригодится, – а я не мог сдержать улыбки, довольной и гордой, ибо чувствовал личную ответственность за успех этой встречи. Мне по-детски хотелось, чтобы Артур понравился, произвел впечатление; может быть, оттого, что и сам я, в свою очередь, нуждался в каких-то окончательных для себя доказательствах.

Мы распрощались, пообещав друг другу непременно свидеться в самом ближайшем будущем. Через пару дней я случайно встретил Фрица на улице и по той радости, с которой он бросился мне навстречу, сразу понял, что он припас для меня какую-нибудь редкостную гадость. С четверть часа он весело трепался о бридже, о ночных клубах и о своем наиновейшем предмете страсти – известной в городе скульпторше; и при каждом воспоминании о том пикантном блюде, которое он оставил напоследок, его ехидная улыбка делалась все шире и шире. Наконец, он разродился:

– Кстати, ты давно видел своего приятеля, Норриса?

– Да не так чтобы очень, – ответил я. – А что?

– Да нет, ничего, – подчеркнуто медленно произнес Фриц, нахально глядя мне прямо в глаза. – Просто я бы на твоем месте был поосторожнее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мне тут про него рассказывали довольно странные вещи.

– Да неужели?

– Конечно, очень может быть, что и наврали. Ты же знаешь, как верить людям.

– И знаю, как ты людей слушаешь, Фриц.

Он ухмыльнулся, я ничуть его не задел:

– В общем, поговаривают, что этот твой Норрис – не более чем дешевый мелкий жулик.

– Ну, знаешь, я бы не сказал, что «дешевый» – это самый подходящий для него эпитет.

Фриц улыбнулся, этак терпеливо и свысока:

– Ты, наверное, будешь очень удивлен, если узнаешь, что он уже успел побывать в тюрьме?

– То есть ты хочешь сказать: я должен удивиться тому обстоятельству, что твои друзья говорят, что он сидел в тюрьме. Да ничуть. Твои друзья еще и не такого могут наговорить.

Фриц не ответил. Он просто стоял и улыбался.

– И за что же, интересно знать, его, с их точки зрения, посадили? – спросил я.

– Не знаю, – все так же медленно процедил Фриц. – Но кажется, могу себе представить.

– А я не могу.

– Послушай, Билл. – Тон у него вдруг сделался совершенно серьезным. Он положил мне руку на плечо. – В общем, я хочу сказать, что дело в следующем. Оно, конечно, если речь идет о нас с тобой, нам на все это плевать, какого, в самом деле, черта? Но есть же вокруг и другие люди, о которых тоже приходится думать, разве не так? Вот представь, что будет, если Норрис зацепит какого-нибудь парня и вытрясет из него все на свете, до последнего цента?

– Это будет ужасно.

Фриц сдался. Его последний залп звучал так:

– Ну что ж, не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Нет, Фриц, что ты. Ни за что.

Расстались мы друзьями.

Возможно, Хелен Пратт была насчет меня не так уж и не права. Понемногу, шаг за шагом, я выстроил для Артура романтические декорации и ревниво следил за тем, чтобы никто их ненароком не опрокинул. По большому счету мне даже нравилось рядить его – про себя – в костюм опасного преступника; впрочем, всерьез я ни на минуту в эту бредовую идею так и не поверил. Все мое поколение – поколение снобов, вот только вместо аристократа мы воздвигли на пьедестал криминальную личность. А еще я привязался к Артуру из чистого упрямства. Если моим друзьям не нравится его рот или его прошлое, тем хуже для них; меня же грела мысль, что сам я, несомненно, глубже, человечней, чем они, и куда лучше разбираюсь в тонкостях людской природы. И если иногда, в письмах в Англию, я отзывался о нем как о «прелюбопытнейшем старом жулике», это свидетельствовало только лишь о желании как-то его приукрасить; сделать из него человека дерзкого и уверенного в себе, расчетливого, но способного при этом на самые безудержные порывы. Каковыми качествами он в действительности очевиднейшим и мучительнейшим образом не обладал.

Бедный Артур! Редко мне доводилось встречать на своем веку человека с такими слабыми нервами. По временам мне даже начинало казаться, что он страдает какой-то слабой формой мании преследования. Я и сейчас отчетливо вижу перед собой его фигуру: он ждет меня в укромном уголке своего любимого ресторана, усталый, отрешенный, неспокойный; руки заученно-небрежным движением легли на колени, голова склонилась набок, неловко, под этаким странным углом, как будто он к чему-то прислушивается, как будто в любой момент готов вздрогнуть от близкого звука удара. Я слышу его голос: он говорит по телефону, осторожно подбирая слова, прижав трубку как можно ближе к губам и – едва ли не шепотом.

– Алло. Да, это я. Так значит, вы видели эту партию? Прекрасно. Так – когда мы с вами сможем встретиться? Давайте в обычное время, в доме заинтересованного лица. И пожалуйста, попросите того, другого господина тоже туда прийти. Нет-нет. Герра Д. Это чрезвычайно важно. Всего доброго.

Я рассмеялся:

– Вас послушать: ни дать ни взять – заправский конспиратор.

– Да-да, вот только брать меня не стоит, – хихикнул Артур. – Да нет, уверяю вас, дорогой мой Уильям, противоправное деяние, о котором только что шла речь, заключается всего лишь в акте продажи кое-какой старой мебели, в каковой сделке я по чистой случайности оказался – э – материально заинтересован.

– Тогда чего, спрашивается, ради такой режим секретности?

– Ну, никогда не знаешь, кто может тебя подслушать.

– Да кто бы вас ни подслушал, неужели вы думаете, что это кому-то может быть интересно?

– В наши дни лишние меры предосторожности еще никому не вредили, – туманно резюмировал Артур.

К этому времени я уже успел взять у него и прочесть практически все его «занятные» книги. Дрянь по большей части была еще та. Повествование велось в неожиданно ханжеском, снобистски-жеманном, будто нарочно рассчитанном на мелких лавочников тоне, и в самых ключевых местах авторы, несмотря на искренние потуги на непристойность, впадали в совершеннейшую расплывчатость, что раздражало страшно. Кроме прочего, у Артура был полный комплект «Моей жизни и моих любовей», надписанный автором. Я спросил его, был ли он знаком с Фрэнком Харрисом.[11]

– Да, отчасти. Мы с ним не виделись несколько лет. Когда я узнал, что он умер, – это был такой шок… Он был гений в своем, конечно, роде. Бездна остроумия. Помню, однажды в Лувре он мне сказал: «Ах, мой дорогой Норрис, мы с вами – последние оставшиеся в живых из великого племени джентльменов и авантюристов». Знаете, язык у него был – как бритва. Если он кого-то припечатал, то человек помнил потом об этом до самой смерти.

– Что приводит на память, – раздумчиво продолжил Артур, – вопрос, который однажды задал мне последний лорд Дизли. «Мистер Норрис, – спросил он меня, – вы авантюрист?»

– Н-да, вопрос весьма нестандартный. Честно говоря, остроумия я здесь не вижу. По-моему, это откровенная грубость.

– Я ответил: «Мы все авантюристы. А разве сама по себе жизнь – не авантюра?» Весьма искусно, не находите?

– Иного ответа он и не заслуживал.

Артур скромно потупился, принялся разглядывать ногти:

– Мои лучшие афоризмы всегда рождались на судебной скамье.

– Вы хотите сказать, что вас судили?

– Не меня судили, Уильям. Я судился. С «Ивнинг пост», за оскорбление чести и достоинства.

– А что они такого про вас наговорили?

– Были там такие, знаете ли, грязные измышления относительно того, как осуществляется управление одним фондом – доверенное, к слову сказать, мне.

– И вы, конечно, выиграли процесс?

Артур бережно погладил пальцами подбородок.

– Они оказались не в состоянии привести достаточно веских оснований для выдвинутых обвинений. Мне присудили пятьсот фунтов в качестве возмещения морального ущерба.

– И часто вам приходилось судиться за клевету?

– Пять раз, – скромно признался Артур. – А еще в трех случаях дело до суда не доходило.

– И вы неизменно получали возмещение?

– Так, кое-что. Пустяки, говорить не стоит. Но душу греет.

– Должно быть, неплохой источник дохода.

Артур возвел очи горе:

– Избави меня боже. Да и суммы не так чтобы очень.

Тут мне показалось, что настал момент задать самый главный вопрос:

– Скажите, Артур, а вам приходилось сидеть в тюрьме?

Он медленно потер подбородок. В его прозрачных голубых глазах поселилось довольно странное, как мне показалось, выражение. Облегчение? А может быть, и вовсе – нечто вроде удовлетворенного тщеславия?

– Так значит, вы слышали об этом деле?

– Да, – соврал я.

– В свое время столько было шума по этому поводу. – Артур скромно сложил ладошки на рукояти зонта. – А не приходилось вам по случайности читать полного отчета о свидетельских показаниях?

– Нет. К сожалению, нет.

– Да, жаль, жаль. Я бы с удовольствием одолжил вам на некоторое время подборку газетных вырезок, но сами понимаете, разъездной образ жизни; короче говоря, они безвозвратно утрачены. А я бы с такой радостью выслушал ваше непредвзятое мнение… Мне кажется, присяжные были с самого начала откровеннейшим образом настроены против меня. Будь у меня опыт, которым я обладаю сейчас, меня бы непременно оправдали. И адвокат – он мне давал совершенно неправильные советы. Я должен был настаивать на своей полной невиновности, но он убедил меня в том, что собрать необходимые доказательства будет совершенно невозможно. И судья, конечно, обходился со мной совершенно не должным образом. Он до того дошел, что обвинил меня в соучастии в чем-то вроде шантажа.

– Да что вы говорите! Это, пожалуй, и в самом деле было слишком, не так ли?

– Именно так. – Артур печально покачал головой. – Английское правосудие отличается полным отсутствием элементарной чуткости. Оно не в состоянии отличить друг от друга сколь-нибудь тонкие нюансы человеческого поведения.

– И сколько… сколько вам дали?

– Восемнадцать месяцев общего режима. В Вормвуд-Скраббз.

– Надеюсь, с вами там обращались подобающим образом?

– Со мной обращались согласно правилам. Пожаловаться не могу… Тем не менее с момента выхода из тюрьмы я почувствовал живейший интерес к тюремной реформе. Взял себе за правило подписываться за разного рода общества, которые организуются для этой цели…

Повисла пауза: судя по всему, Артур погрузился в не самые приятные воспоминания.

– Думается, – наконец продолжил он, – что я могу с уверенностью сказать одно: за всю мою жизнь я крайне редко делал что-либо выходящее за рамки закона, если вообще… С другой стороны, я придерживаюсь и всегда буду придерживаться убеждения, что одной из привилегий, присущих обеспеченным, но не столь щедро одаренным – умственно одаренным – членам общества, является поддержка таких людей, как я. Надеюсь, здесь вы со мной заодно?

– Поскольку не имею чести быть одним из обеспеченных членов общества, – ответил я, – то несомненно.

– Страшно рад. Знаете, Уильям, у меня такое чувство, что со временем наши с вами взгляды на самые разные предметы станут более чем близкими… Просто невероятно, какое количество денег буквально валяется у нас под ногами, и нужно только нагнуться и взять их. Да-да, всего лишь нагнуться и подобрать. Даже в наши дни. Нужно только уметь смотреть. И капитал. Некоторая начальная сумма есть вещь совершенно необходимая. Как-нибудь я непременно должен рассказать вам о том, как я работал с одним американцем, который считал себя прямым потомком Петра Великого. Весьма поучительная история.

Иногда Артур говорил о своем детстве. Он был болезненным ребенком и никогда не ходил в школу. Единственный сын, он жил вдвоем с вдовой-матерью, в которой души не чаял. Вместе с ней они изучали литературу и искусство; вместе ездили в Париж, Баден-Баден, Рим, вращались только в самом лучшем обществе, перебираясь из Schloss[12] в château,[13] из château во дворец, нежные, очаровательные, умеющие быть благодарными, в состоянии непрерывной нежной заботы друг о друге. Болели они тоже вдвоем и, лежа в комнатах со смежной дверью, просили, чтобы их кровати придвинули к разделяющей комнаты стенке, так, чтобы они могли говорить не напрягая голоса. Рассказывать истории, отпускать забавные, им одним понятные шуточки, – и тем занимать друг друга на всем протяжении утомительных бессонных ночей. Потом, когда дело начинало идти на поправку, их бок о бок катали в креслах по паркам Люцерна.

Эта инвалидная идиллия по самой своей природе не могла длиться долго. Артур непременно должен был вырасти; отправиться в Оксфорд. А мама непременно должна была умереть. До самой последней минуты оберегая его душевный покой, она запрещала слугам слать ему телеграммы: до тех пор, пока она в сознании. Когда наконец они нарушили ее запрет, было уже слишком поздно. Ее хрупкий сын был избавлен – как она того и хотела – от тягостной сцены прощания с умирающей.

После ее смерти здоровье у него резко пошло на поправку, поскольку теперь он мог рассчитывать только на себя самого. Это новое и довольно мучительное положение вещей было существенно облегчено за счет унаследованного им небольшого состояния. Денег у него должно было хватить лет на десять – сообразно стандартам лондонской светской жизни девяностых годов. Истратил он их, однако, меньше чем за два года. «Именно тогда, – сказал Артур, – я впервые постиг значение слова «роскошь». С тех пор, как это ни прискорбно звучит, я был вынужден добавить в свой словарь и другие слова; и слова эти порой звучали весьма неприятно». «Хотел бы я, – сказал он в другой раз самым естественным образом, – чтобы у меня сейчас были деньги. Теперь-то я знаю, что с ними делать». Тогда ему было всего двадцать два, и что с ними делать, он не знал. Они исчезли с поистине волшебной скоростью, канули в лошадиные пасти и в чулочки балерин. Железной хваткой смыкались над ними маслянистые ладони слуг. Они превращались в роскошные костюмы, которые он, разочарованный, через неделю-другую дарил лакею; в восточные безделушки, которые каким-то неведомым образом – когда он приносил их домой – трансформировались в ржавые железные горшки; в пейзажи новоявленного гения-импрессиониста, которые при свете дня на следующее утро оказывались детской мазней. Холеный и остроумный, сорящий деньгами направо и налево, он должен был казаться в своем, достаточно обширном кругу одним из самых перспективных с точки зрения выгодного брака молодых холостяков; но в конечном счете вовсе не девушки, а добрые дедушки, ссужавшие деньги под процент, уловили его в свои сети.

Строгий дядя, к которому пришлось обратиться за помощью, его пусть нехотя, но спас; однако выставил свои условия. Артур должен был остепениться и засесть за подготовку к судейской карьере. «И я с чистой совестью могу сказать: я сделал в этом направлении все, на что был способен. Я даже передать вам не могу, какие это были страдания. Так что пару месяцев спустя я был просто вынужден предпринять определенные шаги». Когда я спросил его, что это были за шаги, он как-то резко потерял к разговору всякий интерес. Я сделал вывод, что он каким-то образом умудрился пустить в ход свои светские связи. «В то время это казалось такой, знаете ли, гнусностью, – загадочно добавил он. – А я был весьма чувствительный молодой человек. Сейчас подобные эксцессы могут вызвать разве что улыбку».

«Именно с тех времен я и веду отсчет своей карьере; и, в отличие от Лотовой жены, никогда не имел привычки оглядываться. Случалось мне переживать свои взлеты и падения… взлеты и падения. Взлеты вписаны теперь в историю Европы. О падениях я предпочитаю не вспоминать. Что поделаешь. Как сказал вошедший в поговорку ирландец, взялся за гуж, от гужа и погибнешь».

В ту весну, да и в начале лета, взлеты и падения у Артура, насколько я мог судить, случались довольно часто. Обсуждал он их весьма неохотно; однако состояние его духа всегда можно было прямо соотнести с состоянием его финансов. Продажа «старой мебели» (или того, что скрывалось за этим туманным эвфемизмом), кажется, обеспечила ему временную передышку. И в мае он вернулся из короткой поездки в Париж в самом радужном расположении духа, осторожно намекнув мне на то, что у него на примете «тут пирожок, там пирожок, и тесто уже подходит».

За всеми этими сделками угадывалась зловещая тыквоголовая фигура Шмидта. Артур совершенно откровенным образом боялся своего секретаря, и удивляться тут было нечему. Шмидт был слишком незаменим; он всецело проникся интересами своего патрона. Он был из тех людей, которые не только могут, но искренне хотят делать за хозяина всю самую грязную работу. Из случайных замечаний Артура – когда он, в виде исключения, не напускал слишком уж густого тумана – я постепенно смог составить себе более или менее ясное представление о талантах и обязанностях его секретаря. «Людям нашего сословия бывает ужасно неприятно говорить определенным людям определенного сорта вещи. Это затрагивает деликатнейшие струны наших душ. Приходится опускаться до таких страшных грубостей». Со Шмидта же, казалось, все было как с гуся вода. Он мог сказать кому угодно и что угодно. С кредиторами он обращался технично и смело, как профессиональный тореро. Самые невероятные дуплеты Артура он воспринимал как должное и всегда возвращался с деньгами, как ретривер, приносящий хозяину дичь.

Шмидт контролировал карманные деньги Артура и выдавал ему строго отмеренные суммы. Артур долго не хотел мне в этом признаться, но против очевидности деваться было некуда. Случались дни, когда у него не было денег, чтобы заплатить за автобус; в другие дни он говорил мне: «Минутку, Уильям. Я только сбегаю до квартиры и обратно, совсем забыл, понимаете ли, об одной мелочи. Если не возражаете, подождите меня – буквально пару минут – хорошо?» Б таких случаях он спускался обратно на улицу примерно через четверть часа; порой угнетенный до крайности, порою же сияющий, как школьник, которому нежданно-негаданно дали на школьный завтрак необычайно большую сумму.

Мне пришлось привыкнуть и еще к одной его фразе: «Боюсь, что не смогу пригласить вас наверх прямо сейчас. В квартире такой беспорядок». Как я довольно скоро обнаружил, это означало, что дома сейчас Шмидт. Артур, смертельно боявшийся разного рода сцен, под всеми возможными предлогами старался не допустить нашей встречи; ибо с момента самого первого знакомства взаимная неприязнь между нами росла не по дням, а по часам. Шмидт, как мне кажется, не просто меня недолюбливал; он явно видел во мне источник враждебного и совершенно, с его точки зрения, неподобающего влияния на хозяина. На прямой конфликт он никогда не шел. Он всего лишь оскорбительнейшим образом ухмылялся и развлекался тем, что появлялся в комнате в самые неожиданные моменты, бесшумно ступая на носочках туфель. Затем, никем не замеченный, несколько секунд стоял молча, а потом произносил какую-нибудь фразу, заставляя Артура вскрикнуть от испуга и подскочить на месте. Проделав этот номер два или три раза кряду, он вгонял Артура в такое состояние, что тот уже не мог о чем бы то ни было говорить хоть сколь-нибудь связно, и, чтобы продолжить разговор, нам приходилось ретироваться в ближайшее кафе. Шмидт подавал хозяину пальто и с церемонным – немного чересчур церемонным – поклоном выпроваживал нас вон, втайне радуясь, что ему удалось добиться своего.

В июне мы отправились на выходные – прихватив к ним еще пару дней – к барону фон Прегницу; он пригласил нас на свою загородную виллу, расположенную на берегу озера в Мекленбурге. Самая просторная комната на вилле была отведена под гимнастический зал, оборудованный по последнему слову тогдашней техники, поскольку барон избрал себе в качестве хобби физическую культуру. Он ежедневно истязал себя при помощи электрической лошади, гребного тренажера и вращающегося массажного пояса. Было очень жарко, и все купались, даже Артур – в резиновой шапочке, которую он всякий раз тщательно надевал в уединении, в спальне. Дом был полон красивых молодых людей с прекрасными атлетически сложенными телами, каковые они умащивали маслом и часами поджаривали на солнцепеке. Ели они как изголодавшиеся волки, а их застольные манеры глубоко ранили Артура; и говорили по большей части на самом что ни на есть приблатненном берлинском жаргоне. Они боролись и боксировали на пляже и крутили сальто, прыгая с трамплина в озеро. Барон был непременным участником всех этих забав, и ему зачастую здорово доставалось. С добродушной юношеской жестокостью молодые люди подстраивали ему разного рода «случайности», в которых он в очередной раз разбивал монокль, хотя вполне мог свернуть себе шею. Он сносил от них все – с неизменной, словно пристывшей к лицу героической улыбкой.

На второй вечер нашего визита он от них наконец удрал и увел меня в лес на прогулку, в полном одиночестве. Утром они взялись качать его на одеяле; приземлился он в конце концов прямиком на асфальтовую дорожку и до сих пор не так чтобы очень твердо стоял на ногах. Дорогой он, тяжело налегая, опирался на мою руку. «Когда доживешь до моих лет, – печально поведал он мне, – начинаешь понимать, что самые прекрасные в мире вещи относятся к сфере Духа. Сама по себе Плоть не в состоянии дать нам счастья». Тут он вздохнул и едва заметно пожал мне локоть.

– Наш друг Куно – человек замечательный, – заметил Артур, когда мы с ним вдвоем возвращались поездом в Берлин. – Кое-кто здесь считает, что его ждет блестящая карьера. И я ничуть не удивлюсь, если следующее правительство предложит ему один из самых ключевых постов.

– Да что вы говорите?

– Сдается мне, – Артур бросил на меня осторожный и довольно двусмысленный взгляд, – что вами он был просто очарован.

– Вы правда так считаете?

– У меня иногда возникает такое чувство, Уильям – жаль, знаете ли, что вы при ваших талантах недостаточно амбициозны. Молодой человек не должен упускать таких возможностей. Куно мог бы очень, ну то есть очень во многом вам помочь.

Я рассмеялся:

– То есть вы хотите сказать, помочь нам обоим.

– Ну, если вы так ставите вопрос, то почему бы и нет. Я готов признать, что в подобном случае и для меня открылись бы определенные перспективы. Уж в чем в чем, а в лицемерии меня упрекнуть трудно. Ну вот, к примеру, он мог бы взять вас к себе секретарем.

– Не сердитесь, Артур, – сказал я, – но боюсь, что с такого рода обязанностями я просто не справлюсь.

Глава пятая

Ближе к концу августа Артур уехал из Берлина. Обстоятельства его отъезда были окутаны атмосферой тайны; он даже и словом не обмолвился, что вообще куда-то собирается. Я дважды звонил к нему на квартиру, когда был уверен, что Шмидта там наверняка нет. Герману, повару, только-то и было известно, что хозяин уехал на неопределенный срок. Во второй раз я спросил, куда же он все-таки уехал, и ответ был – в Лондон. Я начал беспокоиться, что в Германию Артур больше не вернется. Надо полагать, у него были для этого достаточно веские основания.

Но вот однажды, на второй неделе сентября, раздался телефонный звонок. На проводе был Артур собственной персоной:

– Это вы, мой мальчик? А я как раз вернулся – наконец-то! Мне столько всего нужно вам рассказать. Только прошу вас, не говорите, что сегодняшний вечер у вас занят. Не занят? Тогда не могли бы вы зайти ко мне в районе половины седьмого? Мне кажется, я имею полное право добавить, что у меня для вас припасен маленький сюрприз. Нет-нет, ни слова больше. Приходите и сами все увидите. Au revoir.

Когда я добрался до его квартиры, Артур был в прекраснейшем из настроений:

– Дорогой мой Уильям, если бы вы только знали, какое счастье снова вас видеть! Как вы тут без меня обретались? Ни с кем не побратались?

Артур хихикнул, почесал подбородок и быстрым беспокойным взглядом пробежался по комнате, как будто был не вполне уверен, что мебель по-прежнему стоит на своих местах.

– Как там Лондон? – спросил я. Что бы он там ни говорил по телефону, пускаться в откровения Артур был, видимо, не слишком склонен.

– Лондон? – озадаченно переспросил он. – Ах да. Лондон… Если уж начистоту, Уильям, то не был я ни в каком Лондоне. Я был в Париже. Просто в настоящий момент было бы желательно, чтобы некоторые здешние персоны имели не слишком ясное представление о том, куда я ездил.

Он выдержал паузу, а потом с многозначительным видом добавил:

– Мне кажется, вам, как своему ближайшему и весьма доверенному другу, я могу сообщить, что этот мой визит некоторым образом имел отношение к здешней коммунистической партии.

– Вы хотите сказать, что сделались коммунистом?

– Во всем, кроме самого этого названия, Уильям. Во всем, кроме названия. – Он немного помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. – Более того, я пригласил вас сюда, чтобы сегодня же вечером вы стали свидетелем того, что я назвал бы моим Confessio Fidei.[14] Через час я должен выступить на митинге протеста против эксплуатации китайского крестьянства. Надеюсь, вы окажете мне честь своим присутствием?

– О чем речь!

Митинг должен был состояться в Нойкёльне. Артур настоял на том, чтобы мы всю дорогу проделали на такси. Он был настроен на широкие жесты.

– У меня такое чувство, – заметил он, – что я буду вспоминать об этом вечере как о поворотном пункте всей моей карьеры.

Он откровенно нервничал и всю дорогу вертел в руках пачку исписанных листов. Время от времени он бросал за окошко такси тоскливые взгляды, словно готов был вот-вот попросить водителя остановиться.

– Сдается мне, в вашей карьере было изрядное множество поворотных пунктов, – сказал я, чтобы хоть как-то его отвлечь.

И эта нарочитая лесть мигом прогнала печаль с его чела:

– Было, Уильям. Ой было. И ежели судьба распорядится так, что жизнь моя закончится сегодня ночью (а я искренне надеюсь, что она распорядится иначе), я смогу положа руку на сердце сказать: «По крайней мере, я жил…» Хотел бы я, чтоб вы знавали меня в давно минувшие дни, в Париже, перед самой войной. Тогда у меня была собственная машина и апартаменты в Буа. Вот уж где, скажу я вам, было на что взглянуть. Дизайн спальни я делал сам, сплошь алое и черное. И у меня была уникальная коллекция кнутов. – Артур вздохнул. – По природе я человек чувствительный. И на окружающую среду реагирую самым непосредственным образом. Я – как цветок, и когда мне светит солнышко, я раскрываюсь. Чтобы понять, какой я есть на самом деле, вам нужно увидеть меня в соответствующей обстановке. Хороший стол. Хороший винный погреб. Искусство. Музыка. Красивые вещи. Общество – очаровательное и остроумное. И вот тогда я могу блистать. Я преображаюсь.

Такси остановилось. Артур суетливо расплатился с водителем, и мы прошли через обширный пивной павильон под навесом, пустой и темный, в такой же безлюдный ресторан, где престарелый официант сказал нам, что митинг состоится наверху. «Только не в первую дверь, – добавил он. – Там клуб любителей кегельбана».

– Боже мой, – воскликнул Артур. – Мне кажется, мы безнадежно опоздали.

Он оказался прав. Митинг был в полном разгаре. Взбираясь по широкой шаткой лестнице, мы слышали, как отдается в длинном запущенном коридоре голос оратора. У двойных дверей стояли на страже два крепко сбитых молодых человека в нарукавных повязках с серпом и молотом. Артур торопливо им что-то объяснил, и нас впустили. Он нервически сжал мою руку. «Ну, увидимся позже». Я сел на ближайший свободный стул.

Зал был просторный и стылый. Украшенный безвкусной барочной росписью, он был построен, должно быть, лет тридцать тому назад и с тех пор ни разу не ремонтировался. Гигантское панно на потолке – выполненные в розовых, голубых и золотых тонах херувимы, облака и розы – облупилось и было сплошь покрыто потеками сырости. Вдоль стен были натянуты красные транспаранты с белыми надписями: «Arbeiterfront gegen Faschismus und Krieg», «Wir fordern Arbeit und Brot», «Arbeiter aller Länder, vereinigt euch!»[15]

Президиум сидел за длинным столом на сцене лицом к аудитории. За ними на драном заднике был изображен лесистый горный склон. В президиуме сидели два китайца, девушка-стенографистка и костлявый мужчина с пушистой шевелюрой, который положил подбородок на руки так, словно слушал музыку. Перед ними, в опасной близости от края платформы, стоял невысокий широкоплечий рыжеволосый человек и размахивал, как флагом, листом бумаги:

– Вот цифры, товарищи. Вы их слышали. Они сами за себя говорят, не так ли? Мне к ним добавить нечего. Завтра мы напечатаем их в Welt am Abend. Нет смысла искать их в капиталистической прессе, потому что их там не будет. Заправилы капитала не допустят их на страницы своих газет, потому что появись они там – и биржевой курс рухнет. Вот ведь какая жалость. Но ничего. Рабочие их увидят. Рабочие поймут, что за ними стоит. Давайте направим послание нашим китайским товарищам: «Рабочие, члены Германской коммунистической партии, протестуют против зверств японской военщины. Рабочие требуют оказать помощь сотням тысяч китайских крестьян, оставшихся без крова». Товарищи, китайское отделение МАБ[16] обращается к нам с просьбой о материальной помощи для борьбы с японским империализмом и европейскими эксплуататорами. Наш долг оказать им эту помощь. И мы им ее окажем.

Он говорил и улыбался задиристой, торжествующей улыбкой; его ровные белые зубы отблескивали в свете ламп. Жестикуляция у него была крайне сдержанная, но каждый жест отличался невероятной законченностью и силой. Временами казалось, что гигантская энергия, сосредоточенная в этом невысоком коренастом теле, физически оторвет его от сцены, словно слишком мощный для такого ограниченного пространства мотоцикл. Мне приходилось два или три раза встречать в газетах его фото, но имени я вспомнить так и не смог. Там, где я сидел, слышимость была не самая лучшая. Его голос дробился, раскатываясь по просторному сырому залу громоподобным эхом.

На сцене появился Артур, торопливо обменялся рукопожатием с китайцами, извинился, посуетился, стал пробираться к стулу. Взрыв аплодисментов, который последовал за финальной фразой рыжеволосого, заметно его напугал. Он сел, как упал.

Пока в зале хлопали, я, чтобы лучше слышать, переместился на несколько рядов вперед, протиснувшись к мелькнувшему впереди пустому стулу. Как только я сел, меня потянули за рукав. Это была Анни, барышня в сапогах. Бок о бок с ней сидел тот парень, который на новогодней вечеринке у Ольги лил Куно в глотку пиво. Они оба почему-то очень мне обрадовались. Парень стиснул мне руку, причем хватка у него была такая, что я едва не заорал от боли.

В зале было битком. Люди по большей части пришли сюда в засаленной рабочей одежде. На большинстве мужчин были бриджи с чулками из грубой шерсти, свитера и остроконечные вязаные шапочки. Я никогда прежде не бывал на коммунистических митингах, и более всего меня поразило напряженное внимание на всех этих, ряд за рядом, устремленных к сцене лицах; лицах берлинского рабочего класса, бледных, изборожденных преждевременными морщинами, зачастую изможденных и аскетических, как лица ученых, с зачесанными назад с широких крепких лбов редкими светлыми волосами. Они пришли сюда не для того, чтобы посмотреть на людей или показать себя, и даже не для того, чтобы исполнить некий общественный долг. Они были внимательны, но ни в коем случае не пассивны. Они не были зрителями. С пытливой, сдержанной страстностью они принимали участие во всем, что говорил рыжеволосый. Он говорил за них, он выражал их мысли. Они слушали свой собственный коллективный голос. В перерывах они с внезапной, спонтанной яростью принимались этому голосу аплодировать. Их страстность, живущее в них ясное понимание цели воодушевили меня. Я был – снаружи. Может быть, когда-нибудь я тоже буду с ними – но не одним из них. Пока же я просто сидел среди них, не уверенный в правильности сделанного шага дезертир от собственного класса, и моим чувствам мешали отлиться в простую и ясную форму разом и анархистские дискуссии в Кембридже, и слова из церковной службы, и та музыка, которую играл духовой оркестр, когда семнадцать лет назад полк моего отца шел на железнодорожную станцию для отправки на фронт. Тем временем коренастый рыжий оратор закончил выступление и под гром аплодисментов вернулся на свое место за столом.

– Кто это такой? – спросил я.

– Ты что, не знаешь? – в изумлении воскликнул приятель Анни. – Это же Людвиг Байер. Один из лучших наших людей.

Парня звали Отто. Анни представила нас друг другу, и я пережил еще одно сокрушительное рукопожатие. Отто поменялся с ней местами, чтобы удобнее было говорить со мной:

– Ты позавчера вечером не был во Дворце спорта? Ну, ты многое потерял! Он говорил два с половиной часа подряд и даже глотка воды не выпил.

Встал делегат от Китая. Его представили. Он говорил на гладком, академически правильном немецком. Его предложения были – как легкая заунывная гнусавинка азиатских музыкальных инструментов: он говорил о голоде, о страшных наводнениях, о японских авианалетах на беззащитные города. «Немецкие товарищи, я привез вам печальное послание от моей несчастной страны».

– Бог ты мой! – прошептал Отто. Речь китайца явно произвела на него впечатление. – Да там, наверное, хуже, чем у моей тетки на Зимеонштрассе.

Была уже четверть десятого. Вслед за китайцем говорил человек с пушистой шевелюрой. Артур начал проявлять признаки нетерпения. Он то и дело поглядывал на часы, а потом украдкой дотрагивался до парика. Потом настала очередь второго китайца. По-немецки он говорил много хуже своего коллеги, но аудитория готова была слушать его с тем же напряженным вниманием, что и остальных ораторов. С Артуром, по всей видимости, началась уже едва ли не истерика. Наконец он встал и кружным путем прошел за спинку стула Байера. Наклонившись вперед, он начал что-то говорить взволнованным шепотом. Байер улыбнулся и сделал добродушный, успокаивающий жест. Его, кажется, эта сценка даже позабавила. Артур нерешительно вернулся на место, где вскоре опять начал ерзать.

Потом китаец наконец-то замолчал. Тут же встал Байер, ободряюще взял Артура за руку – как мальчишку – и вывел его на авансцену:

– Это товарищ Артур Норрис, он пришел, чтобы рассказать нам о преступлениях британского империализма на Дальнем Востоке.

Само по себе зрелище – Артур стоит на сцене – было до того нелепым, что мне только ценой большого усилия удалось удержать на лице серьезную мину. Мне казалось, весь зал давно уже должен был грохнуть со смеху. Но нет, аудитории, судя по всему, Артур ничуть не казался смешным. Даже Анни, у которой причин воспринимать его в ироническом свете было больше, чем у кого бы то ни было из присутствующих, была совершенно серьезной.

Артур кашлянул, пошелестел бумажками. А потом начал говорить на беглом, скрупулезно выверенном немецком, вот только, может быть, чуть-чуть слишком быстро:

– С того самого дня, как лидеры союзных держав с присущей им безграничной мудростью сочли необходимым составить тот, вне всякого сомнения, вдохновленный свыше документ, который известен как Версальский договор; с того самого дня, я повторяю…

По рядам слушателей пробежала легкая рябь, как будто вызванная смутной тревогой. Но на этих бледных, серьезных, устремленных вперед лицах по-прежнему не было ни тени иронии. Они без колебаний приняли этого образованного, с изящными манерами буржуа, приняли его стильный костюм, его изящное, в духе rentier,[17] остроумие. Он пришел сюда, чтобы им помочь. Его вывел на сцену Байер. Он был – друг.

– Британский империализм на протяжении последних двух столетий исправно поставлял своим жертвам весьма сомнительного свойства блага: Библию, Бутылку и Бомбу. И, осмелюсь заметить, из всей этой троицы Бомба, как правило, бывала губительна менее двух прочих.

Вспыхнули первые аплодисменты: с некоторым запозданием, несмелые, как если бы слушатели искренне одобряли то, о чем Артур говорит, но все еще сомневались в самой манере изложения. Явно приободрившись, он продолжил:

– Мне приходит на память история об англичанине, немце и французе, которые поспорили между собой, кто из них срубит за день больше деревьев. Первому рубить выпало французу…

Финал анекдота потонул в дружном хохоте и громких аплодисментах. Отто в полном восторге от души навесил мне по спине: «Mensch! Der spricht prima, wahr!»[18] И тут же снова нагнулся вперед, весь внимание, глаза устремлены на сцену, рука у Анни на плече. Артур, сменив изящно-ироничный тон на риторическую серьезность, явно двигался к кульминации:

– Мы сидим сегодня в этом зале, но в ушах у нас звучит голос голодающего китайского крестьянства. Он доносится до нас сквозь необозримые просторы мира. Будем надеяться, что вскоре он зазвучит еще громче, заглушив бессмысленную трескотню дипломатов и музыку оркестров, играющих танцевальную музыку в роскошных отелях, где жены фабрикантов и поставщиков оружия перебирают свои жемчуга, купленные ценою крови невинных детей. Но мы должны добиться того, чтобы этот голос дошел до каждого мыслящего человека в Европе и в Америке. Ибо тогда, и только тогда, будет положен конец всей этой бесчеловечной эксплуатации, этой торговле живыми человеческими душами…

И Артур завершил свою речь энергичным росчерком пера. Лицо у него раскраснелось. В зале волна за волной накатывала громовая овация. Многие кричали: «Браво!» Хлопали еще вовсю, когда Артур спустился со сцены и подошел ко мне. Мы шли к дверям, и люди поворачивали головы нам вслед. Отто и Анни ушли с митинга вместе с нами. Отто все выкручивал Артурову руку, то и дело нанося ему тяжкой пролетарской дланью сокрушительные удары в плечо:

– Артур, ах ты ж старая кляча! Ну ты даешь!

– Да, спасибо, мой мальчик. Спасибо, – морщился Артур. Он был весьма доволен собой. – Как они это восприняли, Уильям? Кажется, неплохо? Надеюсь, я достаточно ясно выразил основную мысль? Ну пожалуйста, скажите, что так оно и было.

– Так оно и было, Артур, святая истинная правда. Я был просто ошарашен.

– Как мило с вашей стороны: похвала из уст столь сурового критика, как вы, для моих ушей – просто музыка.

– Я и понятия не имел, что у вас настолько серьезный ораторский опыт.

– В свое время, – скромно признался Артур, – у меня была возможность довольно часто выступать на публике, хотя и совсем в ином роде, чем сегодня.

Мы приехали к нему на квартиру и съели ужин. Ни Шмидта, ни Германа не было: Отто и Анни заварили чай и накрыли на стол. На кухне они чувствовали себя как дома и точно знали, где что лежит.

– Анни выбрала себе Отто в качестве телохранителя, – пояснил Артур, пока их обоих не было в комнате. – В несколько иной жизненной ситуации можно было бы сказать, что он ее импресарио. Кажется, он имеет с ее заработков некоторый процент. Я предпочитаю не вдаваться в подробности. Он славный мальчик, но невероятно ревнив. К счастью, на постоянных клиентов это не распространяется. Не хотел бы я попасть к нему в черный список. Насколько я понимаю, он чемпион своего боксерского клуба – в среднем весе.

Наконец еда была готова. Он засуетился, принялся отдавать распоряжения:

– А не снабдит ли нас товарищ Анни стаканами? Очень мило с ее стороны. Может быть, если товарищ Отто будет так любезен, мы могли бы даже выпить бренди? Я не знаю, пьет ли бренди товарищ Брэдшоу. Давайте его об этом спросим.

– В такой исторический момент, товарищ Норрис, я выпью все, что мне нальют.

Отто вернулся с известием, что бренди вышел весь.

– Не важно, – сказал Артур, – бренди – напиток не пролетарский. Выпьем пива. – Он наполнил наши стаканы. – За мировую революцию!

– За мировую революцию.

Мы чокнулись. Анни со вкусом потягивала пиво, держа бокал двумя пальцами за ножку и жеманно отставив мизинчик. Отто осушил свой стакан единым духом и от всей души саданул донышком об стол. У Артура пиво пошло не в то горло, и он закашлялся. Он перхал, хватал ртом воздух, пытался дотянуться до салфетки.

– Боюсь, что это дурной знак, – в шутку сказал я. Он тут же всерьез расстроился:

– Пожалуйста, не говорите так, Уильям. Я не люблю, когда люди говорят подобные вещи, пусть даже в шутку.

Так я впервые обнаружил у Артура склонность к суеверию. Меня это позабавило, но и произвело определенное впечатление. Он, кажется, и в самом деле воспринял все происшедшее всерьез. Неужто и впрямь на моих глазах произошло нечто вроде религиозного обращения? Поверить в этакое было нелегко.

– А давно вы стали коммунистом, Артур? – спросил я по-английски, как только мы принялись за еду.

Он осторожно прокашлялся и бросил неспокойный взгляд в сторону двери:

– Если по совести, Уильям, то да. Мне кажется, я с уверенностью могу сказать, что всегда придерживался твердого убеждения в том, что по большому счету – все мы братья. Классовые барьеры никогда и ничего для меня не значили, а ненависть к тирании у меня в крови. Будучи совсем еще маленьким ребенком, я совершенно не выносил какой бы то ни было несправедливости. Она оскорбляет мое чувство прекрасного. Это же так глупо, так неэстетично. Помню свои чувства, когда меня впервые ни за что ни про что наказала няня. Не то чтобы я возражал против самого наказания; меня возмутила топорность исполнения, отсутствие, знаете ли, творческого подхода. Вот это, как мне помнится, причинило мне глубокую внутреннюю боль.

– Тогда почему вы не вступили в партию много лет тому назад?

Внезапно вид у Артура сделался какой-то отсутствующий; он пригладил височки кончиками пальцев:

– Время еще не пришло. Было слишком рано.

– А что на все на это говорит Шмидт? – самым злонамеренным образом поинтересовался я.

Артур еще раз метнул в сторону двери торопливый взгляд. Как я и подозревал, он боялся, что нас в любую минуту может застукать его секретарь.

– Боюсь, мы еще не успели обсудить с ним этой темы с глазу на глаз.

Я усмехнулся:

– Не сомневаюсь, что со временем вы непременно обратите его в свою веру.

– Заткнитесь, эй вы, англичане, – воскликнул Отто, наградив меня могучим тычком в бок. – Мы с Анни тоже хотим знать, о чем идет речь.

За ужином пиво лилось рекой. И к концу вечера я, должно быть, уже не слишком твердо держался на ногах, потому что, поднимаясь из-за стола, опрокинул стул. К обратной стороне сиденья была приклеена бирка с номером 69.

– А это еще зачем? – спросил я.

– Ах, это? – торопливо переспросил Артур; вид у него был более чем сконфуженный. – Это просто номер по каталогу, видите ли, я купил его на распродаже. И, надо же, так и забыл отклеить… Анни, любовь моя, как ты считаешь, вы не могли бы с Отто переправить все это на кухню и поставить в раковину? Не хочу оставлять Герману слишком много работы на утро. Он будет дуться на меня весь день.

– Так зачем там эта бирка? – мягко, но настойчиво повторил я, когда они оба вышли. – Если серьезно.

Артур печально покачал головой:

– Ах, дорогой мой Уильям, ничто не укроется от вашего взгляда. Вот и еще одна из наших маленьких домашних тайн стала достоянием гласности.

– Боюсь, что в моем случае острота зрения компенсируется недостатком догадливости. Какая еще тайна?

– Как хорошо, что ваша юная жизнь еще ни разу не была омрачена такого рода омерзительными переживаниями. Должен с сожалением признаться, что в вашем возрасте я уже успел свести знакомство с джентльменом, чья собственноручная подпись красуется на каждом предмете обстановки во всей этой квартире.

– Бог ты мой, так речь о судебном приставе?

– Я предпочитаю слово Gerichtsvollzieher.[19] Звучит много лучше.

– Но Артур, – и когда он сюда явится?

– Как ни жаль, он является сюда едва ли не каждое утро. А иногда еще и после обеда. Правда, он крайне редко застает меня дома. Я предпочитаю, чтобы с ним общался Шмидт. Я видел его пару раз, и он произвел на меня впечатление человека малокультурного, если не сказать – и вовсе лишенного какой бы то ни было человеческой культуры. Не думаю, чтобы у нас с ним нашлось что-то общее.

– Но ведь он может попросту вывезти всю вашу мебель, причем довольно скоро.

Мое беспокойство, кажется, доставило Артуру некое изысканное удовольствие. Он с преувеличенным безразличием затянулся сигареткой:

– Да, кажется, речь шла о следующем понедельнике.

– Жуть какая! Неужели ничего нельзя сделать?

– Ну конечно же, что-нибудь сделать можно. Что-нибудь мы непременно сделаем. Мне придется нанести очередной визит моему шотландскому другу, мистеру Исааксу. Мистер Исаакс уверяет меня, что происходит из старинного шотландского рода, из инвернесских Исааксов. В первый раз, когда я имел счастье познакомиться с ним, он едва не заключил меня в объятья: «Ах, дорогой мой мистер Норрис, – сказал он, – мы же с вами земляки».

– Но Артур, если вы пойдете к ростовщику, вы только усугубите свое положение. И давно это тянется? Мне всегда казалось, что вы человек довольно состоятельный.

Артур рассмеялся:

– Будем надеяться, что мои богатства лежат хотя бы в области духа… Дорогой мой мальчик, пожалуйста, не берите в голову. Я прожил своим умом вот уже тридцать лет и собираюсь продолжать в том же духе до тех пор, пока меня не призовут туда, где меня встретит – боюсь, не слишком ласково – компания моих весьма респектабельных пращуров.

Прежде чем я успел задать очередной вопрос, из кухни вернулись Анни и Отто. Артур сердечнейшим образом их поприветствовал, и вскоре Анни уже сидела у него на коленях, шлепками и укусами пресекая довольно робкие авансы с его стороны, тогда как Отто, сняв пиджак и закатав рукава, с головой ушел в починку граммофона. В этой идиллической картине из семейной жизни я почувствовал себя лишним и вскоре откланялся.

Отто, с ключом от парадной двери, спустился меня проводить. На прощание он с убийственно серьезным видом поднял сжатый кулак:

– Рот-Фронт.

– Рот-Фронт, – ответил я.

Глава шестая

Как-то утром, вскоре после описанных выше событий, ко мне в комнату, шаркая тапочками, вошла фройляйн Шрёдер – в страшной спешке, – чтобы сообщить мне, что по телефону со мной очень хочет поговорить Артур:

– Наверное, что-нибудь очень серьезное. Герр Норрис со мной сегодня даже не поздоровался, – последнее обстоятельство явно произвело на нее впечатление и, похоже, всерьез ее задело.

– Алло, Артур? Что стряслось?

– Мальчик мой, ради бога, только не задавайте мне сейчас никаких вопросов, – тон у него был нервически-раздражительный, и говорил он так быстро, что я едва успевал улавливать смысл сказанного. – Я этого просто не вынесу. Скажите мне одну только вещь: вы можете приехать ко мне прямо сейчас?

– Ну… видите ли, ко мне должен в десять прийти ученик.

– Вы можете отменить занятие?

– Это действительно настолько важно?

Артур коротко, но весьма раздраженно и даже с некоторой злостью простонал:

– Важно ли это? Дорогой Уильям, пожалуйста, постарайтесь напрячь воображение. Если бы это не было важно, стал бы я названивать вам в столь немыслимо ранний час? Единственное, чего я от вас хочу, так это прямого ответа: Да или Нет. Если вопрос в деньгах, то я с радостью заплачу вам вашу обычную таксу. Сколько вы берете за час?

– Заткнитесь, Артур, и не говорите глупостей. Если дело срочное, то конечно же я приеду. Буду у вас через двадцать минут.

Обе двери в квартиру Артура стояли раскрытыми настежь, и я вошел, не позвонив. Артур, по всей видимости, метался, как заполошная курица, из комнаты в комнату. В данный момент он задержался в гостиной: одевался перед выходом, нервически натягивая перчатки. Герман, стоя на коленях, с недовольным видом рылся в прихожей в шкафу. Шмидт с сигаретой в зубах, лениво привалившись к косяку, стоял у двери в кабинет. Он даже и не пытался хоть как-то помочь своему хозяину и откровенно наслаждался его душевными муками.

– Ну наконец-то, Уильям, наконец-то! – воскликнул, увидев меня, Артур. – А я-то уж думал, вы никогда не придете. О господи, господи! Неужто уже так поздно? Да бог с ней, с этой серой шляпой. Пойдемте, Уильям, пора. Я все вам объясню по дороге.

Когда мы двинулись к выходу, Шмидт оделил нас неприятной саркастической улыбкой.

Мы с удобством устроились на империале омнибуса; Артур немного успокоился и стал говорить чуть более связно.

– Для начала, – он стал быстро-быстро рыться в карманах и извлек на свет божий сложенный листок бумаги, – прочтите, пожалуйста, вот это.

Я развернул бумажку. Это была Vorladung[20] из политической полиции. Герру Артуру Норрису надлежало явиться на Александерплац сегодня до часу дня. Что будет в случае его неявки, указано не было. Формулировка была официальной и прохладно-вежливой.

– Боже милостивый, Артур, – сказал я, – что все это значит? Во что вы еще успели ввязаться?

Сквозь явную тревогу и общую нервозность на лице у Артура проглянуло выражение этакой скромной гордости.

– Я льщу себя мыслью, что мои связи, – он понизил голос до полушепота и смерил быстрым взглядом сидящих неподалеку пассажиров, – с представителями третьего Интернационала все-таки дали свои плоды. Мне сообщили, что мои труды получили достаточно лестную оценку не где-нибудь, а в определенных московских кругах… Я, кажется, рассказывал вам о своей поездке в Париж – рассказывал? Да-да, конечно… Так вот, я должен был выполнить там некую скромную миссию. Я пообщался с рядом высокопоставленных персон и привез обратно кое-какие инструкции… Впрочем, сейчас это не важно. Как бы то ни было, складывается такое впечатление, что здешние власти информированы гораздо лучше, чем мы предполагали. Вот с чем я столкнулся. А вопрос, надо сказать, весьма деликатного свойства. И мне нужно быть чрезвычайно осторожным, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

– Может быть, вас даже пропустят по третьей степени.[21]

– Фу, Уильям, как вы можете говорить такие страшные вещи? Вы меня с ума сведете.

– Но Артур, это же будет… Я хотел сказать: а может быть, вам это придется по вкусу?

Артур хихикнул:

– Xa-xa. Ха-ха. Должен признать, Уильям, что даже в самый жуткий час ваше чувство юмора неизменно приходит мне на помощь… Ну что ж, если бы допрос вела фройляйн Анни или какая-нибудь другая столь же очаровательная юная леди, я, глядишь, и прошел бы через него с – э – так сказать, основательно смешанным чувством. Н-да. – Он беспокойным движением поскреб подбородок. – Мне будет совершенно необходима ваша моральная поддержка. Вы должны пойти со мной и подставить, так сказать, дружеское плечо. А если это, – он нервически оглянулся через плечо, – свидание закончится для меня плачевно, я бы попросил вас сходить к Байеру и рассказать ему, как было дело.

– Схожу. Непременно схожу.

Когда мы вышли из автобуса на Александерплац, беднягу Артура так трясло, что я предложил зайти в ресторан и выпить по рюмке коньяку. Сидя за маленьким столиком, мы глядели, как глыбится на той стороне проезжей части огромная тускло-коричневая масса полицайпрезидиума.

– Вражеская крепость, – сказал Артур, – в которую я, такой маленький и несчастный, должен отправиться совершенно один.

– Вспомните о Давиде и Голиафе.

– Что вы такое говорите. Боюсь, что нынче утром у меня с Псалмистом[22] мало общего. Я скорее чувствую себя жуком, которого вот-вот переедет паровой каток… Знаете, что забавно: я с самых ранних лет инстинктивно недолюбливал полицию. Меня раздражает покрой их мундиров, а уж эти немецкие шлемы – они не просто отвратительны, в них, знаете ли, есть нечто зловещее. Стоит мне только увидеть, как один из этих монстров заполняет официальную форму своим нечеловеческим, как в детской прописи, почерком, и у меня возникает странное такое чувство – как будто екает что-то внутри.

– Да-да, прекрасно вас понимаю.

Артур немного приободрился:

– Я очень рад, что вы сейчас со мной, Уильям. Вы умеете так близко к сердцу принять чужую боль. И в день своей крестной муки я не мог бы пожелать себе наперсника лучшего, чем вы. Полная противоположность мерзавцу Шмидту, который только и делает, что злорадствует по поводу моих несчастий. Ничто не может доставить ему большего наслаждения, чем если он вдруг окажется вправе сказать: «А что я вам говорил».

– По большому счету ничего особенного они с вами там не сделают. Это над рабочими они могут измываться как хотят. Не забывайте: вы принадлежите к тому же классу, что и их хозяева. Вам только нужно сделать так, чтобы они об этом не забывали.

– Я попытаюсь, – с сомнением в голосе сказал Артур.

– Еще коньяку?

– Да, пожалуй, не откажусь.

Вторая порция коньяку возымела эффект совершенно магический. Мы вышли из ресторана в тихое и влажное осеннее утро, смеясь, рука об руку.

– Смелей, товарищ Норрис. Думайте о Ленине.

– Боюсь, ха-ха, что меня скорее вдохновит маркиз де Сад.

Впрочем, атмосфера полицейской штаб-квартиры мигом его отрезвила. Со все большим и большим ощущением подавленности и страха мы вышагивали по бесконечным каменным коридорам с пронумерованными дверьми, сталкивались с чиновниками, несшими пухлые папки с досье на всевозможные преступления, нам то и дело указывали неверное направление и гоняли вверх-вниз по лестницам. Наконец мы оказались во внутреннем дворе, куда выходили ряды заложенных массивными коваными решетками окон.

– Господи ты боже мой, – застонал Артур, – боюсь, на сей раз мы сунули голову в такую западню, из которой нам уже не выбраться.

В ту же секунду откуда-то сверху раздался пронзительный свист.

– Привет, Артур!

Из-за решетки в одном из верхних окон на нас смотрел Отто.

– За что они тебя взяли? – весело прокричал он.

Прежде чем хоть кто-то из нас успел ответить, за спиной Отто появилась облаченная в мундир фигура и оттащила его от окна. Сценка получилась более чем краткой, однако успела произвести на нас обоих весьма удручающее впечатление.

– Кажется, они успели загрести всю вашу шайку, – криво ухмыльнувшись, сказал я.

– В самом деле, ничего не понимаю, – совершенно смешавшись, сказал Артур, – а вдруг они…

Мы прошли в арку, потом опять вверх по лестнице и попали в настоящий улей из крохотных комнатенок и темных коридоров. На каждом этаже стояли умывальники, выкрашенные в гигиенический зеленый цвет. Артур сверился со своей Vorladung и нашел-таки номер комнаты, в которую он должен был явиться. Мы попрощались торопливым шепотом.

– До свидания, Артур. Удачи. Подожду вас здесь.

– Спасибо вам, мой милый мальчик… А если все кончится плохо и я выйду из этой комнаты под стражей, не заговаривайте со мной и вообще не подавайте виду, что вы со мной знакомы, пока я сам первый с вами не заговорю. Было бы неразумно вовлекать во все это еще и вас… Вот адрес Байера; на случай, если вам придется идти туда одному.

– Уверен, что не придется.

– И знаете, что я еще хотел вам сказать, – в голосе у Артура появились скорбные интонации человека, поднимающегося по ступеням виселицы. – Сегодня утром по телефону я вам всякого наговорил, весьма опрометчиво с моей стороны. Но я был так расстроен… Если мы с вами больше не увидимся или увидимся очень не скоро, то я бы не хотел, чтобы у вас от нашей последней встречи остался неприятный осадок.

– Артур, перестаньте молоть чушь. Ничего подобного нет и быть не может. Идите с миром, и давайте побыстрее со всем этим покончим.

Он пожал мне руку, застенчиво постучал в дверь и скрылся за нею.

В ожидании я сел на скамью под кроваво-красным плакатом с объявлением награды за выдачу какого-то убийцы. На другом ее конце сидел толстый еврей, адвокат-трущобник, и его клиентка, заплаканная маленькая проститутка.

– Единственное, что ты должна запомнить раз и навсегда, – повторял он ей по сотому, наверное, разу, – с вечера шестого числа ты больше ни разу его не видела.

– Но они же все равно все из меня вытянут, – всхлипывала проститутка. – Как пить дать. Они так смотрят. А потом как вдруг о чем-нибудь спросят. И даже подумать некогда.

Артур вернулся почти через час. По его лицу я сразу понял, что беседа была вовсе не такой страшной, какой он ее себе представлял. Он очень спешил:

– Пойдемте, Уильям. Пойдемте. Не желаю оставаться здесь ни на секунду больше, чем то диктует необходимость.

Выйдя на улицу, он подозвал такси и велел шоферу ехать к отелю «Кайзерхоф», добавив привычную фразу:

– Только, если можно, не слишком быстро.

– Кайзерхоф! – воскликнул я. – Мы что, собираемся нанести визит Гитлеру?

– Нет, Уильям. Не собираемся… хотя, не могу не признать, легкий флирт с вражеским лагерем доставляет мне определенное удовольствие. Я уже говорил вам, что в последнее время взял себе в привычку ходить туда делать себе маникюр? Не говорил? У них работает прекрасный мастер. Сегодня, однако, цель у нас совсем другая. Штаб-квартира Байера тоже на Вильгельмштрассе. И было бы нехорошо с точки зрения конспирации ехать отсюда прямиком туда.

Засим последовала чистой воды комедия: мы зашли в отель, выпили в холле по чашке кофе и перелистали утренние газеты. Правда, к некоторому моему разочарованию, ни Гитлера, ни кого-либо другого из вождей наци мы так и не увидели. Через десять минут мы снова были на улице. Я поймал себя на том, что украдкой оглядываюсь по сторонам в поисках слежки. Мания преследования – болезнь заразная.

Байер занимал большую, пребывающую в полном беспорядке квартиру в одном из самых неухоженных домов по ту сторону Циммерштрассе. Контраст с тем, что Артур назвал «вражеским лагерем», с роскошным, холодновато-мрачным, уставленным дорогой мягкой мебелью интерьером, в котором мы только что пили кофе, был и в самом деле разительный. Дверь в квартиру неизменно стояла настежь. Внутри стены были сплошь увешаны плакатами на немецком и на русском, объявлениями о массовых митингах и демонстрациях, антивоенными карикатурами, картами промышленных районов и графиками, отражающими масштабы и рост забастовочного движения. На голых дощатых полах – ни единого ковра. Постоянный и неотвязный стрекот пишущих машинок. Мужчины и женщины самого разного возраста сновали туда-сюда, болтали, сидя на перевернутых ящиках из-под сахара, в ожидании каких-то важных встреч; терпеливые, добродушные – и чувствовали себя как дома. Казалось, что незнакомых друг с другом людей здесь просто не бывает; стоило человеку войти, и его тут же окликали по имени. Впрочем, даже и к явным незнакомцам обращались на «ты». Курили все, и пол был усыпан раздавленными окурками.

Среди всей этой дружеской, энергичной суеты мы наконец нашли и Байера, он сидел в крохотной неуютной комнатке и диктовал письмо барышне – той самой, которую я видел на сцене в Нойкёльне. Увидев Артура, он обрадовался, но ничуть не удивился:

– Ах, Норрис, здравствуйте-здравствуйте. Чем могу быть полезен?

По-английски он говорил, сильно налегая на слова и с достаточно резким акцентом. И кажется, мне еще ни разу в жизни не приходилось видеть таких прекрасных зубов.

– Уже успели пообщаться с нашими друзьями? – тут же добавил он.

– Да, – ответил Артур, – мы прямиком оттуда.

Барышня встала, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Артур, скромно сложив обтянутые перчатками ладошки на коленях, начал рассказывать о своей встрече с полицейскими чиновниками в полицайпрезидиуме. Байер откинулся на спинку стула и стал слушать. У него были необычайно, почти нечеловечески живые глаза какого-то редкостного, темного, красно-коричневого оттенка. Взгляд – прямой, даже с вызовом, и полный смеха, хотя на губах – ни тени улыбки. Он слушал Артура; его лицо и тело пребывали в состоянии полного покоя. Он ни разу не кивнул, не переменил позы, не пошевелил пальцами. В самом этом спокойствии была какая-то могучая, едва ли не гипнотическая уверенность в себе. И Артур тоже не мог ее не почувствовать; он нервически ерзал на стуле и старался не смотреть Байеру в глаза.

Для начала Артур заверил нас в том, что чиновники обращались с ним крайне предупредительно. Один сразу помог ему снять пальто и шляпу, а второй предложил присесть – и сигару. Артур сел, но от сигары отказался; на этом факте он настаивал особо, так, словно приводил его в качестве свидетельства собственной чистоты и стойкости. Вслед за тем чиновник, по-прежнему сама любезность, попросил разрешения закурить. Артур ему в разрешении не отказал.

Затем начался разговор на тему коммерческой деятельности Артура в Берлине, перекрестный допрос, замаскированный под легкую болтовню. Здесь Артур в детали вдаваться не стал. «Вам это будет неинтересно», – сказал он Байеру. Тем не менее я для себя успел сделать вывод, что вежливым чиновникам удалось изрядно его напугать. Они слишком много знали.

Покончив с прелиминариями, они перешли к истинной сути дела. «Насколько мы понимаем, мистер Норрис, вы недавно совершили поездку в Париж. Эта поездка была как-то связана с вашим частным бизнесом?»

К такому повороту дела Артур, конечно, подготовился заранее. Может быть, даже слишком хорошо подготовился. Его версия событий отличалась обилием подробностей. Но чиновник выпустил из нее воздух одним-единственным вежливым вопросом. Он назвал имя и адрес, по которому мистер Норрис дважды нанес визит, вечером в день прибытия и утром в день отъезда. И там он тоже обсуждал материи, связанные с его частными деловыми интересами? Артура как будто обухом по голове ударили. И тем не менее он, по его словам, действовал с крайней степенью осторожности. «Я, конечно, не настолько глуп, чтобы с порога все отрицать. Я как бы ненароком спустил все это дело на тормозах. Мне кажется, я произвел на них впечатление. Они были потрясены, честное слово, в буквальном смысле слова потрясены».

Артур выдержал паузу и скромно добавил: «Льщу себя мыслью, что на определенного рода ситуациях я, так сказать, собаку съел. И не одну».

Судя по тону, здесь ожидалась некая реакция со стороны собеседника: одобрение, поддержка, что-нибудь в этом роде. Но Байер не выразил ни одобрения, ни поддержки, он не двинул пальцем и не сказал ни слова. Его темно-карие глаза все так же внимательно глядели на Артура – улыбчивые, умные, бдительные. Артур кашлянул, коротко и нервно.

Стараясь хоть как-то прорвать это спокойное, гипнотическое молчание, он постарался выжать из своего рассказа все, что мог. Говорил он, должно быть, не менее получаса, хотя, в общем-то, рассказывать больше было не о чем. Полиция, продемонстрировав истинный уровень своей осведомленности, поспешила заверить мистера Норриса в том, что его частная деятельность ни в малой степени ее не интересует до тех пор, покуда поле этой деятельности лежит за пределами Германии. Что же касается Германии, то тут вопрос совершенно другой. Германская республика всегда рада гостям, однако просит их не забывать о том, что законы гостеприимства ко многому обязывают не только хозяина, но в не меньшей степени и самого гостя. Короче говоря, было бы очень жаль, если бы Германской республике пришлось лишить себя удовольствия, которое доставляет ей общество мистера Норриса. Чиновник выразил глубокую уверенность в том, что мистер Норрис, как человек светский, вполне его поймет.

В самом конце, когда Артуру уже подали пальто и шляпу и он уже совсем было направился к выходу, прозвучал еще один вопрос, заданный таким тоном, что сразу стало ясно, что он не имеет ни малейшего касательства ко всему, о чем прежде шла речь: «Вы недавно вступили в коммунистическую партию?»

– Я, конечно, сразу заметил расставленную мне ловушку, – сказал нам Артур. – Это была просто-напросто ловушка. Но думать приходилось быстро; малейшее колебание при ответе сыграло бы самую что ни на есть роковую роль. Именно на такие детали они прежде всего и обращают внимание… Я не являюсь членом ни коммунистической партии, сказал я им, ни какой-либо другой организации левого толка. Просто-напросто мне импонирует позиция КПГ по ряду неполитических вопросов… Мне кажется, я правильно поступил? По крайней мере, мне показалось, что так будет правильно. Н-да.

Тут Байер наконец улыбнулся и открыл рот:

– Вы действовали совершенно верно, дорогой мой Норрис. – Казалось, что-то в рассказе Артура изрядно его позабавило.

Артура словно за ушками почесали.

– Товарищ Брэдшоу оказал мне неоценимую помощь.

– В самом деле?

Байер и не подумал спрашивать, какую.

– Вы интересуетесь нашим движением?

Его глаза в первый раз за все это время цепко прошлись по мне. Нет, впечатления на него я не произвел. Но и отбраковывать меня с порога он тоже не собирался. Молодой буржуазный интеллектуал, подумал он. Энтузиаст, до определенных пределов. Образован, в определенных пределах. Если говорить с ним, попутно переводя сказанное на язык его класса, можно рассчитывать на вполне здравую ответную реакцию. Может принести определенную, не слишком значительную пользу: всякий человек хоть на что-нибудь, да сгодится. Я почувствовал, как заливаюсь краской.

– Я бы хотел помочь вам, если бы знал, как, – сказал я.

– Вы говорите по-немецки?

– Он прекрасно говорит по-немецки, – тут же встрял Артур, похожий на беспокойную мамашу, которая пытается отрекомендовать своего сына главе университетского колледжа. Байер улыбнулся и оглядел меня еще раз:

– Ну что ж.

Он порылся в бумажных залежах на столе:

– Есть одна работа, для которой вы вполне бы могли сгодиться. Вот это нужно будет перевести на английский. Сможете? Это отчет о нашей деятельности за прошлый год. Впрочем, сами увидите. Заодно получше разберетесь в том, чего мы добиваемся. Я думаю, вас это заинтересует.

Он вручил мне толстую пачку бумаги и встал из-за стола. Ростом он был даже меньше, а в плечах – шире, чем показался мне тогда на сцене. Он положил руку Артуру на плечо.

– Все, что вы мне рассказали, – крайне интересно. – Он пожал нам обоим руки и расцвел широчайшей – прощальной – улыбкой. – А вы уж будьте добры, – шутливо добавил он, обращаясь к Артуру, – не втягивайте молодого человека в ваши темные дела.

– Нет, что вы, уверяю вас, мне бы такое и в голову не пришло. Его безопасность и благополучие мне дороги почти так же, как мои собственные, – хотя, конечно, в несколько меньшей степени… Ну, ха-ха-ха, не стану больше отнимать у вас вашего драгоценного времени. До свидания.

Разговор с Байером вернул Артуру приподнятое состояние духа:

– Вы произвели на него благоприятное впечатление, Уильям. Нет-нет, уж вы мне поверьте. Я это сразу понял. А он по части человеческой природы тот еще дока. Мне кажется, ему понравилось, как я вел себя на Александерплац. Как вы считаете?

– Наверняка понравилось.

– Вот и мне так показалось.

– А кто он вообще такой? – спросил я.

– Я сам почти ничего о нем не знаю, Уильям. Слышал, что начинал он как химик-исследователь. Не думаю, чтобы родители у него были из рабочих. По нему не скажешь, ведь правда? В любом случае его настоящая фамилия никак не Байер.

После этой встречи мне захотелось увидеться с Байером еще раз. С переводом я покончил быстро, как только смог, выкраивая время в перерывах между уроками. Ушло на это два дня. Рукопись представляла собой отчет о целях и обстоятельствах осуществления ряда забастовок, а также о мерах, принятых для обеспечения семей бастующих одеждой и продовольствием. Главную трудность представляли многочисленные и постоянно встречающиеся в тексте аббревиатуры, начальные буквы каких-то причастных к делу организаций. Поскольку я понятия не имел, как большая часть этих организаций называется по-английски, придумать, как и чем заменить эти аббревиатуры, я тоже был не в состоянии.

– Это не так уж и важно, – ответил Байер, когда я задал ему этот вопрос. – Мы сами доведем все, что нужно, до ума.

Было в самом его тоне что-то неуловимо для меня унизительное. Рукопись, которую он дал мне для перевода, не представляла ровным счетом никакой важности. Вероятнее всего, ее даже не станут отправлять в Англию. Байер дал ее мне вместо игрушки, чтобы избавиться от назойливого и бесполезного для дела восторженного юноши как минимум на неделю.

– Ну как работа, заинтересовала? – продолжил он. – Рад. В наши дни каждый человек обязан быть в той или иной степени осведомлен об этой проблеме. Вы читали что-нибудь у Маркса?

Я ответил, что как-то раз пытался продраться через Das Kapital.

– Ну, для начала это слишком. Попробуйте начать с «Коммунистического манифеста». И с некоторых брошюр Ленина. Погодите, я вам сейчас достану…

Он был само дружелюбие. И совсем не спешил от меня отделаться. Неужто у него и вправду не было на сегодняшний вечер никаких более важных дел? Он спросил меня об условиях жизни в лондонском Ист-Энде, и я попытался восстановить в памяти впечатления, оставшиеся с тех пор, как три года тому назад я прожил там несколько дней в, так сказать, познавательных целях. Его внимание уже само по себе льстило и рождало ответную потребность быть полезным. Почти все время говорил я, а он меня слушал. Получасом позже, когда с книгами и еще одним переводом под мышкой я совсем было собрался попрощаться, Байер внезапно задал мне вопрос:

– А вы давно знакомы с Норрисом?

– Уже больше года, – машинально ответил я, не успев сообразить, к чему, собственно, меня об этом спрашивают.

– В самом деле? И где вы познакомились?

На сей раз особенности его интонации от моего внимания не ускользнули. Я пристально посмотрел на него. Но в этих необычайных глазах не было ни тени подозрительности, ни тени угрозы или лукавства. С мягкой улыбкой на лице он просто сидел и ждал моего ответа.

– Мы познакомились в поезде, по пути в Берлин.

Во взгляде Байера мелькнула тень удивления. И с обезоруживающей, мягкой прямотой он спросил:

– Вы с ним действительно близко дружите? Вы часто видитесь?

– Да. Очень часто.

– У вас, должно быть, не слишком много друзей-англичан здесь, в Берлине?

– Да, конечно.

Байер с серьезной миной кивнул. А потом встал из-за стола и протянул мне руку:

– Мне пора. Работа. Если захотите о чем-нибудь мне рассказать, пожалуйста, не стесняйтесь, приходите в любое удобное для вас время.

– Большое спасибо.

Ну вот все и прояснилось, думал я, спускаясь по замусоренной лестнице. Никто здесь и не думал доверять Артуру. Байер тоже ему не доверяет, но готов использовать его в своих интересах, приняв должные меры предосторожности. А заодно использовать и меня, потому что шпиона удобнее, чем я, ему не найти. Нет смысла посвящать меня в какие бы то ни было тайны. Из меня и так не составит никакого труда выкачать любую интересующую его в данный момент информацию. Я был зол, но отчасти эта ситуация меня и позабавила.

В конце концов кто я такой, чтобы судить.

Глава седьмая

Отто объявился у Артура примерно неделю спустя, небритый и исхудавший. Из тюрьмы его выпустили за день до этого. В тот вечер я как раз зашел к Артуру и застал их в столовой доедающими более чем плотный ужин.

– А что вам давали по воскресеньям? – еще с порога услышал я вопрос. – У нас был гороховый суп с колбасой. Совсем недурно.

– Ну-ка, ну-ка, – задумался Артур. – Боюсь, так вот сразу не вспомню. Во всяком случае, аппетита у меня все равно не было… Ах, Уильям, дорогой мой, это вы! Садитесь, прошу вас. Конечно, если вам не претит общество двух старых тюремных крыс. Мы с Отто как раз обменивались впечатлениями.

За день до того, как мы с Артуром нанесли визит на Александерплац, у Отто с Анни вышла ссора. Отто хотел дать пятнадцать пфеннигов человеку, который собирал деньги в фонд МАБ. Анни же никак не желала на это соглашаться «из принципа». «С какой, спрашивается, стати эти грязные коммунисты должны получать мои деньги? – сказала она. – Мне они, между прочим, тоже не даром достаются». Притяжательное местоимение вступило в противоречие с тем статусом и с теми правами, которыми, с точки зрения Отто, он обладал; он великодушно не стал обращать на это внимания. Но прилагательного он стерпеть не мог никак. Он влепил ей пощечину, «не сильную», как он нас уверял, которой, однако, хватило, чтобы Анни кувырком перелетела через кровать и ударилась головой о стену; от удара забранная в рамку фотография Сталина слетела с гвоздика и упала на пол; стекло разбилось. Анни стала всячески ругаться и плакать. «Будешь знать, как говорить о вещах, в которых ничего не смыслишь», – сказал ей на это Отто тоном вполне примирительным. Они вообще довольно часто ссорились из-за коммунизма. «Ты у меня уже вот где сидишь, – закричала тогда Анни, – ты и твои чертовы красные. Убирайся вон!» Она швырнула в него рамкой от фотографии, но не попала.

Тщательно обдумав всю эту историю в ближайшем Lokal,[23] Отто пришел к выводу, что пострадавшей стороной является он. Обиженный и злой, он стал пить Korn.[24] И выпил немало. Он пил до девяти часов вечера, а потом пришел со своей корзиной знакомый парень по имени Эрих, который продает крекеры, ходит по кафе и ресторанчикам во всей округе, передает весточки и разносит сплетни. Он сказал Отто, что только что видел Анни в нацистском Lokal на Кройцберге с Вернером Бальдовом.

Вернер был старый враг Отто: как политический, так и личный. Год тому назад он вышел из коммунистической ячейки, к которой принадлежал Отто, и вступил в местный нацистский штурмовой отряд. А к Анни он всегда неровно дышал. Отто, который уже успел набраться под самую завязку, сделал нечто такое, что трезвому ему никогда бы даже и в голову не пришло; он вскочил и отправился, один как перст, в нацистский Lokal. Двое полицейских, которые минуты через две после того, как он туда вошел, проходили мимо, вероятнее всего, спасли его от множественных переломов. Его как раз успели выкинуть оттуда во второй раз, и он собирался попробовать в третий. Полицейским стоило немалого труда его увести; он дрался и брыкался вплоть до самого участка. Возмущенные нацисты, естественно, тут же все переврали. На следующий день в их газетах этот инцидент принял форму «трусливого и вероломного нападения на национал-социалистический Lokal группы из десяти вооруженных коммунистов, девятерым из которых успешно удалось скрыться». У Отто в бумажнике была даже вырезка из газеты, каковую он с гордостью нам и продемонстрировал. До самого Вернера ему добраться так и не удалось. Как только он появился в Lokal, Вернер с Анни тут же ушли в заднюю комнату.

– Вот пусть теперь с ней и целуется, с этой грязной сучкой, – яростно добавил Отто. – Она мне теперь и даром не нужна, пускай хоть на коленях ползает.

– Да уж, да уж, – автоматически подхватив привычную тему, начал Артур, – такие нынче времена, тебе мешают жить…

И оборвал себя на полуслове. Что-то было не так. Он прошелся неспокойным взглядом по выстроившимся в боевой порядок чашечкам и блюдцам, похожий на актера, которого лишили законной реплики. Заварочного чайника на столе не было.

Буквально через несколько дней Артур позвонил мне, чтобы сообщить, что Отто с Анни помирились.

– Я так и знал, что вы будете рады. Не могу не добавить, что до некоторой степени я сам выступил в качестве инструмента для наведения, так сказать, мостов. Н-да… Блаженны миротворцы… Если уж совсем начистоту, мне очень хотелось добиться примирения именно сейчас ввиду одной маленькой годовщины, которая приходится не далее как на следующую среду… Вы не знали? Да-да, мне стукнет пятьдесят три. Благодарю вас, мой милый мальчик. Благодарю вас. Должен признаться, не так-то легко привыкнуть к мысли, что листва моя желтеет… Ну а теперь – могу я пригласить вас на этакий пустячный банкетишко? Прекрасный пол также будет представлен. Помимо воссоединившейся пары будут мадам Ольга и еще две мои в высшей степени сомнительные и очаровательные знакомые. Я велю снять в гостиной с пола ковер, чтобы молодежь могла потанцевать. Будет довольно мило, как вы считаете?

– Действительно, очень мило с вашей стороны.

В среду вечером мне пришлось провести совершенно незапланированный урок, и к Артуру на квартиру я приехал позже, чем намеревался. Внизу, у парадного, меня ждал Герман.

– Простите меня, ради бога, – сказал я. – Надеюсь, вы не очень долго тут стоите.

– Все в порядке, – коротко ответил Герман. Он отпер дверь и провел меня вверх по лестнице. Нет, какое он все-таки унылое существо, подумал я. Даже ради дня рождения не расстанется с этой вечно кислой миной.

Артура я обнаружил в гостиной. Он, без пиджака и жилета, откинулся на спинку дивана, сложив на коленях ладошки.

– А вот и вы, Уильям.

– Артур, ради всего святого, не сердитесь на меня. Я спешил, как только мог. Думал, никогда не выберусь. Ни с того ни с сего пришла та дамочка, про которую я вам рассказывал, и потребовала дать ей двухчасовой урок, прямо здесь и сейчас. Проще говоря, ей нужно было рассказать мне о том, что еще успела натворить ее дочка. Я думал, она никогда не остановится… Да, а что, собственно, случилось? На вас лица нет.

Артур печально поскреб подбородок:

– Мальчик мой, я страшно подавлен.

– Но почему? С какой стати?.. Да, и где все остальные гости? Еще не приходили?

– Приходили. И я был вынужден отправить их восвояси.

– Так значит, вы все-таки заболели?

– Нет, Уильям. Не заболел. Боюсь, что я просто старею. Всегда боялся сцен, а сегодня решил, что ничего такого я просто не вынесу.

– А кто собирался устроить вам сцену?

Артур медленно встал с дивана. И вдруг я увидел, каким он будет через двадцать лет: довольно жалкий старичок с нетвердой походкой.

– Это долгая история, Уильям. Может быть, сперва перекусим? Боюсь, что ничем, кроме омлета и пива, вас угостить не смогу; если у нас еще осталось пиво.

– Осталось или нет, не имеет значения. У меня для вас скромный подарок.

Я вынул бутылку коньяка, которую все это время держал за спиной.

– Мой дорогой мальчик, вы меня просто пугаете. Не стоило, знаете. Право, не стоило. Вы уверены, что можете себе это позволить?

– Легко. Мне в последнее время удается откладывать немалые деньги.

– А я всегда воспринимал, – Артур печально покачал головой, – способность откладывать деньги как способность едва ли не волшебную.

Мы прошли по тому месту, где недавно лежал ковер, и звук наших шагов по голым доскам отдавался непривычным и гулким эхом.

– Все было готово для веселья, но тут явился призрак и празднества не стало. – Артур нервически хихикнул и потер ладошки.

Но мрачный Призрак, немой укор,

Мне подал знак, наложив запрет

На песни, на дружеский разговор,

На хлеб и вино и на яркий свет!

– В самую точку, а, как вам кажется? Надеюсь, вы узнали Уильяма Уотсона?[25] Я всегда считал его величайшим из современных поэтов.

Столовая была украшена к празднику бумажными гирляндами; над столом висели китайские фонарики. Увидев их, Артур покачал головой:

– Может быть, снимем все это, а, Уильям? Как вы считаете, они не испортят вам настроения – окончательно?

– С какой стати? – ответил я. – Они разве для этого предназначены? В конце концов, что бы там ни случилось, у вас все равно сегодня день рождения.

– Ну что ж. Может быть, вы и правы. У вас такой философский склад ума. Боже, какие жестокие удары нам иногда наносит жизнь.

Герман мрачно внес омлет. И с горечью, но и не без толики скрытого удовольствия доложил, что масла в доме нет ни грамма.

– Нет масла, – повторил за ним Артур. – Масла нет. Как хозяин я попросту уничтожен… Кто бы мог подумать, видя мое нынешнее унижение, что мне случалось принимать под своей кровлей сразу по нескольку особ королевской крови? Сегодня вечером я намеревался закатить вам роскошнейшее из пиршеств. Не стану цитировать меню, чтобы не раздражать лишний раз вашего аппетита.

– А по-моему, так и омлет весьма неплох. Может быть, вы все-таки зря распустили гостей по домам?

– Распустил, Уильям. Распустил. К несчастью, просить их остаться было никак невозможно. Вызвать неудовольствие Анни – что может быть страшнее? Она наверняка ожидала, что стол будет ломиться от яств… К тому же Герман уже тогда мне сказал, что даже яиц в доме осталось совсем немного.

– Артур, а теперь давайте выкладывайте начистоту: что случилось?

Он улыбнулся; я был слишком нетерпелив, а он, как всегда, любил поиграть в таинственность. Потом задумчиво защемил подбородок между большим и указательным пальцами:

– Ну что ж, Уильям, та довольно-таки мерзкая история, которую я вам сейчас поведаю, строится вокруг ковра из моей гостиной.

– Который вы сняли, чтобы удобней было танцевать?

Артур покачал головой:

– Как ни жаль, сняли его вовсе не для танцев. Это была всего лишь faҫon de parler.[26] Я не хотел без лишней надобности терзать вашу чувствительную душу.

– То есть вы его продали?

– Не продал, Уильям. Как будто вы первый день меня знаете. Я продаю вещь только в том случае, если не могу ее заложить.

– Очень жаль. Ковер был славный.

– Да, был… И стоил гораздо больше тех двухсот марок, которые мне за него дали. Но в наше время рассчитывать на большее не приходится… Во всяком случае, этого бы вполне хватило, чтобы покрыть расходы на запланированное маленькое торжество. К несчастью, – тут Артур бросил взгляд в сторону двери, – орлиный или, лучше сказать, острый, как у стервятника, глаз Шмидта споткнулся о зияние на том месте, где раньше был ковер, а его сверхъестественная проницательность позволила ему практически с ходу опровергнуть все придуманные мною объяснения. Он был со мной так жесток. Так строг… Короче говоря, в итоге более чем неприятного разговора я остался один с суммой в четыре марки семьдесят пять пфеннигов. Последние двадцать пять пфеннигов ушли в результате того, что в последний момент ему, к несчастью, пришла в голову запоздалая мысль. Он поехал домой на автобусе, и ему понадобились двадцать пять пфеннигов, чтобы заплатить за билет.

– Он что, и в самом деле унес все ваши деньги?

– Да-да, ведь это же мои деньги, разве не так? – Артур с готовностью ухватился за малейшую возможность одобрения с моей стороны. – Так я ему и сказал. Но он все кричал на меня и кричал, жутко кричал.

– Просто неслыханно. А почему бы вам его просто-напросто не уволить?

– Что ж, Уильям, вам я скажу, почему. Причина элементарная. Я должен ему содержание за девять месяцев.

– Н-да, что-то в этом духе я и предполагал. Тем не менее это не повод для того, чтобы позволять кричать на себя. Я бы на вашем месте ничего подобного терпеть не стал.

– Ах, милый мой мальчик, вы, право, такой непреклонный. Жаль, что вас здесь не было и некому было меня защитить. Мне кажется, вы бы сумели дать ему отпор. Хотя, должен вам заметить, – с сомнением добавил Артур, – Шмидт, если захочет, тоже может быть человеком страшно твердым.

– Но Артур, вы что, всерьез пытаетесь убедить меня в том, что планировали потратить двести марок, чтобы накормить обедом семь человек? Бросьте вы сказки рассказывать.

– Я хотел, чтоб были подарки, – кротко сказал Артур. – Каждому из вас какую-нибудь мелочь на память.

– Оно, конечно, было бы очень мило с вашей стороны… Но по-моему, это все-таки чистой воды блажь. Вы питаетесь одной яичницей, но как только к вам в руки попадает некоторая сумма денег, вы тут же торопитесь пустить ее на ветер.

– Только, пожалуйста, Уильям, хоть вы-то не читайте мне морали, а не то я, право, расплачусь. Я не могу отказать себе в удовлетворении своих маленьких слабостей. Жизнь и в самом деле потеряла бы всякий блеск, если бы мы хотя бы время от времени не могли закатить себе пиршества.

– Ладно, – рассмеялся я. – Морали читать я не стану. Может быть, на вашем месте я сделал бы то же самое.

После ужина, когда мы, захватив бутылку коньяка, вернулись в обездоленную гостиную, я спросил у Артура, давно ли он виделся с Байером. И поразился тому, как при упоминании этой фамилии изменилось его лицо. Он сварливо поджал губки и, стараясь не глядеть мне в глаза, нахмурился и мотнул головой:

– Я стараюсь без особых причин там не появляться.

– Что так?

Не часто мне приходилось видеть его в подобном расположении духа. Казалось, он всерьез обиделся на меня за то, что я вообще поднял эту тему. Какое-то время он молчал. А потом вдруг взорвался, совершенно по-детски:

– Не появляюсь, потому что не хочу появляться. Потому что мне там не нравится. Там жуткий беспорядок. Меня это угнетает. Я человек тонкий, и полное отсутствие какого бы то ни было порядка не может меня не возмущать… Вы знаете, что на днях Байер потерял один очень важный документ? И как вы думаете, где этот документ в конечном счете отыскался? В корзине для мусора. И к тому же… как только подумаешь, что эти люди получают зарплату из денег, выкроенных рабочими из своих и без того нищенских заработков… Просто сердце кровью обливается… А еще, там просто пруд пруди агентов. Байеру даже имена их известны. И что он, спрашивается, предпринял по этому поводу? Ничего. Ровным счетом ничего. Ему как будто и дела нет. Вот что меня больше всего возмущает: та совершеннейшая беспечность, с которой там ведут работу. Были бы мы в России, всех этих шпиков быстренько бы поставили к ближайшей стенке.

Я усмехнулся. Артур в качестве воинствующего революционера – это было что-то новенькое.

– Но вы же, помнится, так им восхищались.

– Ну, по-своему он, конечно, человек весьма способный. Кто бы сомневался. – Артур яростно потер подбородок: обнажились зубы, знакомая маска старого плененного льва. И добавил: – Я в Байере разочаровался. Очень разочаровался.

– В самом деле?

– Да.

Его явно так и подмывало чем-то со мной поделиться, и если бы не последний барьер врожденной осмотрительности… Но нет. Искушение было слишком сильным:

– Уильям, если я вам сейчас кое о чем расскажу… но только вы должны поклясться мне всем, что только есть у вас самого святого, что дальше вас эта история не пойдет.

– Обещаю.

– Ну ладно. Когда я доверился партии или, вернее, пообещал ей свою помощь (не подобало бы мне самому об этом говорить, но я тот самый человек, который мог ввести их в такие сферы, куда прежде они попасть и не мечтали…

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

– А потому я сразу оговорил, что, как мне кажется, было вполне естественно с моей стороны, в некотором роде (как бы поизящней выразиться?) – ну, скажем – некое qui pro quo.[27]

Артур помедлил и выжидающе на меня посмотрел:

– Надеюсь, Уильям, вас это не шокирует?

– Ни в малейшей степени.

– Прекрасно. Я сразу должен был догадаться, что вы на такого рода предметы станете смотреть с разумной точки зрения… В конце концов, мы люди светские. Лозунги, флаги, транспаранты – это все прекрасно для тех, кто шагает плечом к плечу в общем строю, но вождям-то хорошо известно, что политические кампании невозможны без серьезного финансового обеспечения. Перед тем как сделать решительный шаг, я об этом поговорил с Байером, и, должен сказать, он оказался человеком весьма трезво мыслящим. Он сразу понял, что, будучи связан пятью тысячами фунтов долга, я…

– Господи, неужели так много?

– Да-да, как это ни прискорбно. Конечно, далеко не все из этих обязательств в равной степени не терпят отлагательств… О чем это я? Ах да. Будучи связан пятью тысячами фунтов долга, я вряд ли мог оказать нашему общему делу серьезную помощь. Как вы сами прекрасно знаете, я жертва вульгарнейших по сути своей затруднений…

– И Байер согласился заплатить по некоторым из ваших счетов?

– Вы, как всегда, берете быка за рога, Уильям. В общем, да, можно сказать, что он мне намекнул, весьма прозрачно намекнул, что Москва не останется передо мной в долгу, если я с успехом выполню мое первое поручение. Я выполнил. И Байер первый признает, что с этой стороны ко мне претензий никаких. И что же дальше? А ничего. Конечно, я понимаю, что полностью возлагать вину на него одного было бы нелепо. И он сам, и машинистки, и все, кто у него там работает, порой вынуждены месяцами ждать обещанных денег. Но согласитесь, все равно досадно. И я не могу отделаться от мысли, что если бы он захотел надавить как следует где нужно и на кого нужно… А его, кажется, даже забавляет, когда я прихожу к нему и говорю, что едва наскребаю денег на то, чтобы как следует поесть… Вы в курсе, что я до сих пор не расплатился за ту поездку в Париж? Мне пришлось платить за проезд из собственного кармана; и естественнейшим образом рассчитывая на то, что уж дорожные-то расходы мне обязательно будут компенсированы, я поехал первым классом.

– Бедный Артур! – Мне стоило изрядного труда удержаться от смеха. – И что же вы теперь будете делать? Имеет смысл рассчитывать на то, что в конечном счете вам все-таки заплатят?

– Думаю, ни малейшего, – с мрачной миной сказал Артур.

– Послушайте, а давайте я вам ссужу хоть сколько-то. У меня есть десять марок.

– Нет, Уильям, благодарю вас. Я ценю ваш порыв, но брать у вас в долг – увольте. У меня такое чувство, что это подорвало бы нашу прекрасную дружбу. Нет, я подожду еще пару дней, а потом придется предпринять определенного рода шаги. А если и это не возымеет эффекта, я знаю, что мне делать дальше.

– Загадки, загадки.

На какой-то миг мне даже показалось: а не подумывает ли Артур свести счеты с жизнью? Однако сама мысль о том, что он попытается покончить жизнь самоубийством, была настолько нелепой, что я невольно улыбнулся.

– Да нет, надеюсь, что все у вас наладится, – сказал я, и мы стали прощаться.

– Я тоже, дорогой мой Уильям, я тоже искренне на это надеюсь. – Артур осторожно выглянул на лестницу. – И не забудьте передать от меня поклон божественной Шрёдер.

– В самом деле, Артур, почему бы вам в ближайшее же время к нам не заглянуть? Сто лет уже не бывали. Она без вас положительно чахнет.

– С превеликим удовольствием – как только разделаюсь со всеми этими напастями. Если, конечно, я с ними когда-нибудь разделаюсь. – Артур глубоко вздохнул. – Доброй ночи, дорогой мой мальчик. Храни вас Бог.

Глава восьмая

На следующий день, в четверг, я был занят уроками. В пятницу я несколько раз пытался прозвониться к Артуру на квартиру, но номер был неизменно занят. В субботу я уехал на выходные к друзьям в Гамбург и вернулся в Берлин только в понедельник, ближе к вечеру. В тот же вечер я снова набрал номер Артура, чтобы рассказать ему о поездке; ответа по-прежнему не было. Я звонил четыре раза с промежутками в полчаса, а потом запросил телефонистку. Она на официальном жаргоне объяснила мне, что «аппарат абонента более не используется».

Не то чтобы я очень этому удивился. При нынешнем состоянии Артуровых финансов вряд ли стоило ожидать, что он станет платить по телефонным счетам. И тем не менее, подумал я, он мог бы зайти ко мне или хотя бы передать весточку. Впрочем, и он тоже наверняка был сильно занят.

Прошло еще три дня. Такого, чтобы за целую неделю мы с ним ни разу не встретились или хотя бы не переговорили по телефону, мне даже и припомнить было нелегко. Артур мог заболеть. И чем чаще я об этом думал, тем больше крепла во мне уверенность, что его молчание объясняется именно этим. У него долги, и он очень переживает по этому поводу: вполне мог довести себя до нервного срыва. А я за все это время даже ни разу о нем не побеспокоился. Внезапно мной овладело острое чувство вины. Сегодня же после обеда, решил я, зайду и навещу его.

Шел я быстро, повинуясь не то какому-то смутному предчувствию, не то угрызениям совести, а потому добрался до Курбьештрассе в рекордные сроки: быстро взбежал по лестнице и, даже не успев перевести дыхания, нажал кнопку звонка. В конце концов, Артур уже не мальчик. Такая жизнь, как у него, сломает кого угодно, а у него слабое сердце. Новости могут оказаться более чем серьезными. Если, скажем, вдруг… ба, а это еще что такое? Я так спешил, что, скорее всего, просто ошибся этажом. На двери, у которой я стоял, не было таблички с именем: то была чужая дверь. Вот так всегда: стоит только дать волю нервам – и тут же начинают происходить совершенно нелепые, совершенно идиотские случайности. Мой первый импульс был бежать вверх или вниз по лестнице, я не был уверен, куда именно. Но ведь, в конце концов, я позвонил к людям в дверь. И будет лучше всего, если я дождусь, пока кто-нибудь не выйдет ко мне, так, чтобы я смог объясниться.

Я стал ждать; минуту, две, три. Дверь не открывалась. Судя по всему, никого не оказалось дома. Ну что ж, не придется строить из себя дурака.

Но тут я заметил еще кое-что. На обеих дверях видны были маленькие квадратики, более темные, чем остальное дерево. Не узнать в них следы, оставшиеся от снятых табличек с именем хозяина квартиры, было просто невозможно. Теперь я углядел даже крошечные отверстия на тех местах, где раньше были ввернуты шурупы.

Мной овладело нечто вроде паники. За полминуты я успел взбежать вверх по лестнице, до самого конца, а потом спуститься вниз, и тоже до упора; очень легко и быстро, как бегаешь порой в кошмарном сне. Двух табличек с фамилией Артура нигде не было видно. Впрочем, стоп: может быть, я вообще зашел не в тот дом. Случались со мной конфузы и почище этого. Я вышел на улицу взглянуть на номер над дверью. Нет, никакой ошибки не было.

Я понятия не имею, в какие тяжкие я пустился бы дальше, если бы в эту минуту не появилась консьержка. Она знала меня в лицо и кивнула – не слишком любезно. К Артуру ходили явно не самые приятные, с ее точки зрения, люди. А после визитов пристава о доме и вовсе, вне всякого сомнения, пошла дурная слава.

– Если вы ищете своего друга, – она как-то не по-хорошему старательно сделала особый акцент на последнем слове, – то вы опоздали. Он уехал.

– Уехал?

– Так точно. Два дня назад. Квартира сдается. А вы что, не знали?

Должно быть, мина смятения на моем лице была настолько комичной, что она – этак через губу – добавила:

– Вы не единственный, кого он не поставил об этом в известность. Тут таких уже с дюжину приходило. Что, денег вам остался должен?

– Куда он уехал?

– Вот уж не знаю, да и мне-то какое дело? Заходит сюда этот его повар, забирает почту. Вот у него и спросите.

– Не могу. Я не знаю, где он живет.

– Ну, тогда ничем не могу вам помочь, – сказала консьержка с каким-то злобным удовлетворением. Должно быть, Артур редко давал ей на чай. – Почему бы вам не обратиться в полицию?

С этим заключительным аккордом она скрылась в своей кабинке и захлопнула дверь. Я медленно пошел вниз по улице, чувствуя внутри нечто вроде оцепенения.

Однако ответ на свой вопрос я получил довольно скоро. На следующее же утро пришло письмо с обратным адресом одной пражской гостиницы:

«Дорогой мой Уильям!

Пожалуйста, не держите на меня зла. Я был вынужден уехать из Берлина крайне спешно и втайне, что само по себе никак не позволило мне с Вами снестись. Та маленькая операция, о которой я Вам говорил, оказалась, к сожалению, нимало не удачной, и доктор мне прописал немедленную перемену климата. И в самом деле, берлинская атмосфера сделалась в последнее время настолько нездоровой, и в особенности для людей моего склада, что останься я еще хотя бы на неделю – и мне почти наверняка не удалось бы избежать опасных осложнений.

Я продал свои лары и пенаты, а выручку по большей части вынужден был принести в жертву требованиям разнообразных моих приспешников. Впрочем, я не жалуюсь. Все они, за единственным исключением, служили мне верно, а что заработано честным трудом, то заработано. Что же касается этого единственного исключения, то я не желаю более осквернять своих уст его гнусным именем. Достаточно сказать, что он был и остается отъявленнейшим мерзавцем и вел себя соответственно.

Здешнюю жизнь я нахожу весьма приятной. Кухня вполне приличная; пусть она и не столь хороша, как в моем любимом и несравненном Париже, куда я и намереваюсь в следующую среду направить свои усталые стопы, но все же много лучше всего того, что способен предложить этот варварский Берлин. Не приходится жаловаться и на отсутствие утех, связанных с прекрасным и жестоким полом. И я уже распускаю листики, я расцветаю под благостным воздействием удобств цивилизации. И до того, право слово, распустился, что в Париж, боюсь, прибуду едва ли не без всяких средств к существованию. Но это не важно. Мамона грехов человеческих, вне всякого сомнения, с готовностью примет меня в своем обиталище, и если не обеспечит меня на веки вечные, то по крайней мере даст возможность осмотреться и прикинуть, что к чему.

Пожалуйста, передайте мой самый – по-братски – горячий поклон нашему общему другу и прибавьте на словах, что по прибытии я непременно выполню все его многочисленные поручения.

Не задерживайтесь с ответом – порадуйте меня своим неподражаемым остроумием.

С чем и остаюсь, искренне Ваш

Артур».

Первым делом я – быть может, без должных на то оснований – разозлился. Мне пришлось признаться себе в том, что чувство, которое я испытывал к Артуру, было в значительной степени чувством собственника. Он был моим открытием, он должен был принадлежать мне безраздельно. Я был страшно обижен: как старая дева, от которой сбежала кошка. Нет, так все-таки нельзя, просто глупо с моей стороны. Артур – сам себе голова и совершенно не обязан отчитываться передо мной в своих поступках. Я, словно родитель, склонный потакать своему ненаглядному чаду, начал подводить под его поведение разумные доводы и, естественно, нашел таковые в избытке. Разве не было ему свойственно определенное благородство? Вынужденный жить в состоянии едва ли не круговой обороны, он тем не менее справлялся со всеми своими неприятностями исключительно в одиночку. Он старательно избегал вовлекать меня в возможные – ожидаемые в будущем – проблемы с властями. В конце концов, сказал он себе, я уеду из этой страны, но Уильяму-то придется остаться здесь и зарабатывать свой хлеб; я не имею права потакать своим личным чувствам за его счет. Я живо представил себе, как Артур в последний раз идет быстрым шагом по нашей улице: с потаенной болью бросает взгляд вверх, на окно моей комнаты: колеблется: печально бредет прочь. Кончилось все это тем, что я сел и написал ему письмо, милое и непринужденное; я не стал задавать вопросов, да и вообще, постарался избежать каких бы то ни было оговорок, способных одного из нас скомпрометировать. Фройляйн Шрёдер, которую новость об отъезде Артура весьма расстроила, добавила длинный постскриптум. Он не должен забывать о том, писала она, что есть в Берлине дом, где ему всегда будут рады.

Любопытство мое осталось, мягко говоря, неудовлетворенным. Логичнее всего было бы расспросить обо всем этом Отто, но – где его искать? Я решил для начала зайти к Ольге. Насколько мне было известно, Анни снимала там комнату.

В последний раз я видел Ольгу во время той самой вечеринки, в середине новогодней ночи; однако Артур, который время от времени между делом к ней заходил, достаточно много мне о ней рассказывал. Подобно большинству людей, умудрявшихся даже в тогдашние лихие времена как-то сводить концы с концами, она была дама на все руки. «Если не слишком деликатничать», – как любил говаривать Артур, она была сводней, торговала кокаином и занималась скупкой краденого; кроме того, она сдавала жилье внаем, стирала и под настроение замечательно вышивала. Артур показал мне однажды салфетку, которую она вышила ему в подарок на Рождество: это было настоящее произведение искусства.

Дом я отыскал без всякого труда и прошел через арку во внутренний дворик. Он был глубокий и узкий, как поставленный на попа гроб. Причем поставлен этот гроб был вверх ногами, поскольку чем выше был этаж, тем заметней выдавались навстречу друг другу фасады. На самом верху серый квадрат неба был схвачен решеткой из массивных деревянных балок, которые, перекрыв двор, выступали в роли распорок. Здесь же, внизу, куда даже в ясный летний полдень никак не доходили солнечные лучи, царил глубокий полумрак, как в горном ущелье. Три стороны двора глядели окнами; с четвертой высилась бесконечная глухая стена высотой около восьмидесяти футов, чья отштукатуренная поверхность вздулась пузырями и полопалась, оставив незаживающие, забитые печной сажей язвы. У подножия этого жутковатого обрыва стояла чудная маленькая будка – вероятнее всего, наружный нужник. Рядом с ней лежала сломанная тачка с одним колесом и висело отпечатанное типографским способом объявление, выцветшее до полной неудобочитаемости, с указанием часов, когда обитателям многочисленных здешних квартир разрешалось выбивать ковры.

На лестнице даже сейчас, в середине дня, было темным-темно. Спотыкаясь и считая этажи, я поднялся наверх и постучал, очень надеясь, что не ошибся дверью. Послышался шорох тапочек, звякнули ключи, и дверь приоткрылась, самую малость, насколько позволяла накинутая цепочка.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Уильям, – сказал я.

Имя не произвело ровным счетом никакого впечатления. Дверь задумчиво дрогнула и начала закрываться.

– Друг Артура, – торопливо добавил я, пытаясь сделать так, чтобы мой голос вызывал доверие. Собеседницы своей я не видел совершенно: в квартире было хоть глаз коли. Такое впечатление, что говоришь в исповедальне со священником.

– Погодите минутку, – сказал голос.

Дверь закрылась, и тапочки заширкали куда-то прочь. Потом, судя по звуку шагов, вышел кто-то другой. Дверь снова отворилась, и в узкой прихожей зажегся свет. На пороге стояла Ольга, собственной персоной. Ее могучее тело было завернуто в кричаще яркое кимоно, и она носила его с достоинством жрицы, облаченной в ритуальные одежды. Я совершенно забыл, какая же она в действительности огромная.

– Ну? – сказала она. – Вам чего?

Она меня не узнала. И имела все основания принять меня за сыщика. Тон у нее был агрессивный и резкий; ни малейшего следа неуверенности или испуга. Своих врагов она привыкла встречать в полной боевой готовности, сколько бы их ни оказалось. Взгляд ее холодных голубых глаз, неусыпно бдительных, как у тигрицы, скользнул поверх моего плеча в сумеречный колодец лестницы. Она проверяла, нет ли за моей спиной кого-то еще.

– Могу я поговорить с фройляйн Анни? – вежливо спросил я.

– Нет. Она занята.

Тем не менее мой английский акцент несколько ее успокоил; она коротко добавила: «Заходите», повернулась и пошла в гостиную – с полным ко мне безразличием, из чего я сделал вывод: наружную дверь мне придется закрыть самому. Так я – смиренно – и сделал и двинулся за ней следом.

На столе в гостиной стоял Отто в одной рубашке и возился с переделанной газолиновой горелкой.

– Ба, да это же Вилли! – воскликнул он, спрыгнул со стола и так огрел меня по плечу, что чуть не сшиб с ног.

Мы обменялись рукопожатием. Ольга опустилась на стул, лицом ко мне, неспешно и с этаким зловещим достоинством, как предсказательница судеб. На вздувшихся ее запястьях нестройно звякнули браслеты. Меня вдруг заинтересовал ее возраст; может статься, ей всего-то лет тридцать пять, не больше: на одутловатом, лоснящемся лице нет ни единой морщинки. Не то чтобы мне хотелось делиться с ней всем тем, что придется сказать Отто, но, судя по всему, двигаться с места до тех пор, пока я не уйду, она не собиралась. Ее голубые кукольные глаза не мигая бесстыднейшим образом уставились в мои:

– А раньше я нигде не могла вас видеть?

– В этой самой комнате, – сказал я, – сильно пьяным.

– Так-так. – Ее грудь заколыхалась в полной тишине. Она смеялась.

Выдержав долгую паузу, я спросил Отто:

– Вы видели Артура до того, как он уехал?

Да, Анни и Отто оба видели его, хотя, похоже, по чистой случайности. Они заглянули к нему в воскресенье после обеда: Артур как раз укладывал чемоданы. Сплошные телефонные звонки и беготня туда-сюда. Потом объявился Шмидт. Они с Артуром ушли в спальню о чем-то переговорить, и вскоре до Анни с Отто донеслись их громкие и злые голоса. Из спальни вышел Шмидт, за ним следом – Артур, он был в ярости, но в ярости бессильной. Отто так и не смог окончательно разобраться, в чем, собственно, было дело, но речь шла о бароне и о каких-то деньгах. Артур вышел из себя из-за того, что Шмидт что-то такое сказал барону; Шмидт же то поливал его презрением, то принимался оскорблять. Артур крикнул ему: «С вашей стороны это не только чернейшая неблагодарность, это еще и чистой воды предательство!» Эту фразу Отто запомнил совершенно точно. Она, судя по всему, произвела на него особенное впечатление; возможно, в силу того что в его представлении слово «предательство» имело четко выраженный политический привкус. В общем, он принял как данность, что Шмидт каким-то образом предал коммунистическую партию. «В первый же раз, как я его увидел, я сказал Анни: „Не удивлюсь, если его послали шпионить за Артуром. И еще эта его огромная раздутая башка – просто вылитый наци“».

То, что за этим последовало, лишний раз утвердило Отто в его мнении. Шмидт уже совсем было собрался уходить, но потом обернулся и сказал Артуру: «Ладно, я ухожу. Оставляю вас на милость ваших распрекрасных дружков-коммунистов. А вот когда они вытянут из вас все до последнего пфеннига…»

Далее он не договорил. Потому что Отто, который был сильно озадачен всем этим разговором и услышал наконец хоть что-то внятное, на что можно было всерьез обидеться, выволок Шмидта из квартиры за шиворот и, от души отвесив ему пинка под зад, спустил с лестницы. На пинке Отто остановился особо, с любовью и гордостью. Это был один из лучших пинков за всю его жизнь, пинок вдохновенный, рассчитанный и исполненный превыше всяких похвал. Он очень старался, чтобы я понял, куда и каким образом пришелся удар. Он заставил меня встать и слегка дотронулся большим пальцем ноги до моей ягодицы. Я понимал, какого труда ему стоит сдержаться и не повторить свой подвиг, а потому чувствовал себя не очень уютно.

– Честное слово, Вилли, ты бы слышал, как он грохнулся! Трах! Бах! Бабах! Он, наверное, с минуту не мог понять, где он и что с ним случилось. А потом разревелся, ну прямо как ребенок. Я над ним смеялся до полного изнеможения, так что меня можно было с лестницы столкнуть одним пальцем.

И Отто стал смеяться, как смеялся в тот день. Смех его шел от души, и не было в нем ни на грош жестокости или злобы. К побитому Шмидту он не испытывал никаких неприязненных чувств.

Я спросил, не было ли с тех пор о нем слышно чего-нибудь еще. Отто не знал. Шмидт поднялся на ноги медленно и с явным трудом, пробормотал сквозь слезы какую-то невнятную угрозу и пошел, прихрамывая, вниз по лестнице. А Артур, который все это время держался на почтительном расстоянии, с сомнением покачал головой и принялся журить Отто: «Знаете, вам, наверное, не следовало этого делать».

– У Артура слишком доброе сердце, – прибавил Отто, добравшись до окончания своей истории. – Он верит всем на свете. И какая, спрашивается, ему за это благодарность? Никакой. Вечно его надувают и предают.

Чем ответить на это последнее замечание, я так и не нашелся. И сказал, что мне пора идти.

Ольгу что-то во мне откровенно забавляло. Бюст ее тихо подрагивал. Когда мы вышли в прихожую, она вдруг ни с того ни с сего ущипнула меня за щеку, неторопливо и крепко, как будто срывала с дерева сливу.

– Экий ты славный парнишка, – грубовато хохотнула она. – Давай-ка заходи сюда как-нибудь вечерком. Я тебя кой-чему научу, о чем ты и понятия не имеешь.

– Надо тебе и правда как-нибудь попробовать с Ольгой, Вилли, – совершенно серьезно посоветовал Отто. – Оно того стоит.

– Не сомневаюсь, – вежливо ответил я и поспешил вниз по лестнице.

Несколькими днями позже мы договорились встретиться с Фрицем Венделем в «Тройке». Я пришел порядком раньше намеченного срока, сел у стойки и обнаружил на соседнем табурете барона.

– Привет, Куно!

– Добрый вечер.

Он чопорно склонил голову с гладко зализанными волосами. К моему удивлению, он будто бы и вовсе был не рад меня видеть. Скорее наоборот. Его монокль отблескивал с убийственно враждебной вежливостью; свободный глаз уклончиво блуждал.

– Сто лет вас не видел, – радостно сказал я, пытаясь сделать вид, что невиннейшим образом не заметил этой его манеры.

Его взгляд прошелся по залу; он откровенно взывал о помощи, но на его зов никто так и не откликнулся. В заведении в столь ранний час было практически пусто. Бармен ненавязчиво двинулся в нашу сторону.

– Выпьете чего-нибудь? – спросил я. Мое общество явно его не радовало, и это начинало меня занимать.

– Э – нет, спасибо, ничего. Видите ли, мне уже пора.

– Как, герр барон, вы нас покидаете – так скоро? – учтиво вставил бармен; сам того не желая, он поставил барона в еще более неловкое положение. – Но вы же пробыли у нас всего минут пять, не больше.

– С вами, часом, не связывался Артур Норрис? – Во власти преднамеренного злого умысла, я даже и не думал обращать внимание на его попытку встать с табурета. А если я слегка не отодвинусь, встать у него не получится.

При звуке этого имени Куно аж вздрогнул:

– Нет. – Тон у него был ледяной. – Ничего о нем не слышал.

– Вы знаете, он сейчас в Париже.

– В самом деле?

– Ну что ж, – сердечнейшим образом сказал я, – не смею вас больше задерживать. – И протянул ему руку. Он едва до нее дотронулся.

– До свидания.

Вырвавшись наконец на свободу, он пулей метнулся к двери: как из чумного барака, ни дать ни взять. Бармен, сдержанно улыбнувшись, собрал монеты и высыпал их в кассу. Не в первый раз он видел, как осаживают попрошаек.

А на мою долю осталась очередная загадка.

Подобно длинному поезду, который останавливается на каждом вшивом полустанке, зима понемногу катилась к концу. Каждую неделю выходили новые чрезвычайные законы.[28] Брюннинг[29] голосом усталого епископа продолжал отдавать приказы лавочникам, но никто его не слушал. «Это фашизм», – жаловались социал-демократы. «Он слабак, – говорила Хелен Пратт. – А этим свиньям нужен настоящий мужчина с волосатой грудью». Был обнаружен Гессенский документ, но по большому счету ни на кого не произвел впечатления. Слишком много скандалов, и этот был уже лишним. Публика устала и объелась сюрпризами до полного несварения желудка. Поговаривали, что к Рождеству наци будут у власти; но Рождество настало, а наци к власти так и не пришли. Артур прислал мне к празднику поздравления на открытке с Эйфелевой башней.

Берлин жил в состоянии гражданской войны. Ненависть вспыхивала внезапно, без предупреждения, из ничего; на уличных перекрестках, в ресторанах, синематографах, дансинг-холлах, плавательных бассейнах; в полночь, после завтрака, посреди бела дня. Выхватывались ножи, в ход шли кастеты, пивные кружки, ножки от стульев и дубинки с залитым внутрь свинцом; пули царапали плакаты на афишных тумбах, рикошетили от жестяных крыш общественных уборных. Посреди людной улицы на человека могли напасть, порвать на нем одежду, избить и оставить его, истекающего кровью, лежать на тротуаре; пятнадцать секунд – и все кончено, и нападавшие скрылись. Отто получил удар бритвой через глазницу наискосок в драке на базарчике возле Кёперникерштрассе. Врач наложил три шва, и ему пришлось провести в клинике целую неделю. Газеты полнились снимками с похорон святых мучеников: нацистов, рейхсбанновцев,[30] коммунистов. Мои ученики глядели на них и качали головами, извинялись передо мной за то, что творится в Германии. «Боже, боже мой, – говорили они, – какой ужас! Так не может больше продолжаться».

Репортеры, специализирующиеся на убийствах, и авторы джазовых песенок безнадежно девальвировали немецкий язык. Словарь газетной брани (предатель, лакей Версаля, свинья и убийца, марксистский жулик, гитлеровская зараза, красная чума) стал напоминать – из-за частотности употребления – те общеобязательные формы вежливости, которые в ходу у китайцев. Слово Liebe, воспарив над языком Гёте, не стоило теперь и поцелуя шлюхи. Весна, луна, юность, розы, девушка, милый, сердце, май – этой обесцененной до последнего предела монетой торговали теперь сочинители бесчисленных танго, вальсов и фокстротов, те, кто всегда готов был предложить вам выход – к счастью, сугубо частному. Найди себе славную крошку, советовали они, и позабудь о кризисе, не обращай внимания на безработных. Лети, тянули они за рукав, лети на Гавайи, в Неаполь, в Никогда-На-Свете-Вену. Хугенберг,[31] который стоял за УФА,[32] подавал публике национализм на любые вкусы. Он выпускал на экраны эпические батальные полотна, фарсы из солдатской жизни и оперетты, где веселые проделки военной аристократии начала века были переодеты по вкусу 1932 года. На него работали великолепные режиссеры и операторы, которым приходилось цинически пускать весь свой талант на то, чтоб показать, как прекрасны цепочки пузырьков в шампанском и как играет на шелке яркий свет ламп.

И каждое утро во всем этом огромном, сыром, безотрадном городе и в притулившихся к нему по окраинам колониях сколоченных из ящиков лачуг просыпались молодые люди, просыпались, чтобы хоть как-то скоротать еще один пустой, без смысла и без работы день; они отправлялись торговать шнурками, попрошайничать, играть в шашки в зале биржи труда, околачиваться возле общественных уборных, открывать дверцы авто, ворочать на рынках клети с товарами, сплетничать, слоняться по улицам, воровать, подслушивать, о чем говорят на бегах маклеры, докуривать на двоих подобранные в канавах бычки, петь народные песни во дворах и в вагонах подземки на перегонах между станциями. После Нового года выпал снег, но не лег; о заработке на расчистке улиц можно было забыть. Лавочники вызванивали каждую монету о прилавок, опасаясь фальшивомонетчиков. Астролог фройляйн Шрёдер предсказывала конец света. «Послушай, – говорил мне Фриц Вендель между двумя глотками коктейля в баре отеля «Эдем», – мне плевать, если эта страна ударится в коммунизм. Тогда, по крайней мере, нам придется ампутировать все лишние идеи. Ну и хрен бы с ними, а?»

В начале марта стали появляться агитационные плакаты к президентским выборам. Готическая вязь под портретом Гинденбурга откровенно взывала к религиозным чувствам: «Он был верен вам; сохраните и вы в Него веру». Нацисты умудрились выдумать формулу, которая разом и отсылала к этой достопочтенной иконе, и позволяла избежать обвинения в святотатстве: «Уважьте Гинденбурга; голосуйте за Гитлера».[33] Отто и его товарищи, вооружившись ведерками с краской и кистями, каждую ночь отправлялись в опасные экспедиции. Они взбирались по отвесным стенам, карабкались по крышам, пробирались в заколоченные досками проемы, стараясь при этом не попасться на глаза полиции и патрулям СА.[34] А на следующее утро прохожие лицезрели в каком-нибудь видном и совершенно, казалось бы, недоступном месте бесстыднейшим образом намалеванное имя Тельмана. Отто снабдил меня пачкой маленьких листовок с клейкой оборотной стороной: «Голосуйте за Тельмана, кандидата рабочих». Я носил их в кармане и, если меня никто не видел, наклеивал на двери и витрины магазинов.

Брюннинг говорил на митинге во Дворце спорта. Мы должны голосовать за Гинденбурга, сказал он нам, и тем спасти Германию. Он делал резкие увещевательные жесты; в свете юпитеров отчаянно сверкали его очки. В голосе у него дрожала сухая академическая страстность. «Инфляция», – пугал он, и аудиторию бросало в дрожь. «Танненберг»,[35] – напоминал он благоговейно: засим следовали продолжительные аплодисменты.

Байер говорил в парке, в самый снегопад, с крыши фургона; крошечная фигурка с непокрытой головой жестикулирует над огромным волнующимся морем лиц и знамен. За ним возвышался холодный фасад Замка; и, в линию вдоль каменной балюстрады, ряд за рядом молчаливых вооруженных полицейских. «Посмотрите на них, – кричал Байер. – Вот бедолаги! Как только не стыдно заставлять их часами стоять на улице в такую погоду. Впрочем, о чем это я; на них ведь прекрасные теплые шинели, нарочно, чтобы они не мерзли. Кто снабдил их этими шинелями? Мы. Разве не мило с нашей стороны? А кто снабдит теплыми пальто нас самих? Задайте мне вопрос полегче».

– Итак, у нашего старого друга опять прошел все тот же фокус[36], – сказала Хелен Пратт. – Я так и знала. Поспорила на него с этими бедными дурачками в конторе и выиграла десять марок.

Была первая среда после выборов, и мы стояли на платформе на вокзале Цоо. Хелен пришла проводить меня на поезд, я ехал в Англию.

– Да, кстати, – сказала она, – а что стало с тем странным типом, которого ты как-то вечером приволок с собой? Моррис, так, кажется?

– Норрис… я не знаю. Сто лет о нем не слышал.

Странно, что она о нем спросила, потому что буквально минуту назад я и сам подумал об Артуре. Он всегда ассоциировался для меня именно с этой станцией. Скоро минет шесть месяцев, как он уехал, а было все как будто на прошлой неделе. Как только доберусь до Лондона, решил я, напишу ему длинное письмо.

Глава девятая

Однако написать я ему так и не написал. Не знаю даже почему. Настроение было ленивое, а погода вдруг переменилась, и стало тепло. Я часто думал об Артуре; настолько часто, что переписка и в самом деле казалась лишней. Было такое впечатление, словно мы с ним состоим в телепатической связи. А потом я и вовсе уехал на четыре месяца за город и слишком поздно спохватился, что открытку с адресом оставил в Лондоне, в каком-нибудь ящике стола. Впрочем, это все равно не имело особого значения. Вероятнее всего, к этому времени он уже лет сто как успел уехать из Парижа. Если не загремел в тюрьму.

В начале октября я вернулся в Берлин. Старая добрая Тауэнцинштрассе ничуть не изменилась. Из окошка такси, по дороге с вокзала, я заметил нескольких нацистов в униформе СА: запрет отменили.[37] Они деревянной походкой вышагивали вдоль по улицам, и пожилые мужчины в штатском восторженно их приветствовали. Еще несколько штурмовиков стояли на углах, погрохатывая коробками для сбора пожертвований.

Я взобрался по знакомой лестнице. И прежде чем успел нажать звонок, навстречу мне, распахнув объятия, выбежала фройляйн Шрёдер. Должно быть, видела из окна, как я подъехал к дому.

– Герр Брэдшоу! Герр Брэдшоу! Герр Брэдшоу! Ну наконец-то вы к нам вернулись! Честное слово, дайте-ка я вас обниму! До чего приятно вас видеть! А как вы за это время изменились.

– А как у вас здесь шли дела, фройляйн Шрёдер?

– Ну… в общем-то, жаловаться не приходится. Вот летом было совсем туго. А теперь… Ну входите же скорее, герр Брэдшоу, у меня для вас сюрприз.

Она с ликующим видом провела меня за собой через прихожую и театральным жестом распахнула дверь в гостиную.

– Артур!

– Мой дорогой Уильям, добро пожаловать в Германию!

– Я и понятия не имел…

– Герр Брэдшоу, а я вам говорю, что вы выросли!

– Что ж… что ж… снова как в старые добрые времена. Берлин стал похож на самого себя. Мне кажется, стоит пройти ко мне в комнату и выпить по маленькой в честь возвращения герра Брэдшоу. Надеюсь, вы тоже составите нам компанию, фройляйн Шрёдер?

– Ах… как это мило с вашей стороны, герр Норрис, право слово.

– Только после вас.

– Нет уж, прошу.

– Что вы, что вы, как можно.

И прежде чем эта парочка все-таки минула дверь, было еще немало вежливых протестов и поклонов. Судя по всему, близкое знакомство никак не сказалось на их манере общения. Артур был все так же галантен, а фройляйн Шрёдер – все так же кокетлива.

Большой, выходящей окнами на улицу спальни было не узнать. Артур передвинул кровать в ближайший к окну угол, а диван – ближе к печке. Пахнущие пылью горшки с папоротниками исчезли, как и бесчисленные вязаные крючком салфетки на туалетном столике и металлические собачки на книжном шкафу. Не было видно и трех ярких фотохромных картинок с купающимися нимфами; на их месте висели те самые три офорта, которые я привык видеть в гостиной у Артура. А умывальник отныне скрылся за изящной лаковой японской ширмой, которая когда-то стояла в коридоре квартиры на Курбье-штрассе.

– Те обломки, – Артур проследил за направлением моего взгляда, – которые мне, по счастью, удалось спасти после кораблекрушения.

– А теперь, герр Брэдшоу, – вставила фройляйн Шрёдер, – скажите мне, только, чур, как на духу. Герр Норрис утверждает, что нимфы, которые у меня здесь висели, были уродливые. А мне они всегда казались очень даже миленькими. Конечно, я понимаю, многие сейчас сочли бы их старомодными.

– Я бы не стал утверждать, что они уродливы, – дипломатично ответил я. – Но это ведь так славно, если время от времени человек меняет обстановку, разве не так?

– Перемены – лучшая приправа к жизни, – промурлыкал Артур, доставая из буфета рюмки. Внутри, как я успел заметить, выстроился в ряд почетный караул бутылок. – Чего вам предложить, Уильям, – кюммеля или бенедиктина? Фройляйн Шрёдер, насколько мне известно, предпочитает шерри-бренди.

Теперь, когда я мог как следует разглядеть их при ярком дневном свете, мне сразу бросился в глаза довольно резкий контраст. Мне показалось, что фройляйн Шрёдер сильно состарилась; ни дать ни взять настоящая старуха. От постоянных забот ее лицо стало сплошь морщины и мешки под глазами; кожа, несмотря на толстый слой румян и пудры, отдавала нездоровым желтоватым оттенком. Питалась она в последнее время явно не самым лучшим образом. Артур, в противоположность ей, определенно стал выглядеть моложе. Он пополнел лицом и был свеж, как розовый бутон; свежевыбритый, наманикюренный и спрыснутый духами. На нем был шикарный, с иголочки, коричневый костюм и крупный перстень с бирюзой, которого я у него раньше не видел. Парик тоже был новый и с явной претензией на роскошь: сплошь блестящие волнистые локоны, которые на височках вились с пышностью едва ли не тропической. И вообще во всем его облике был какой-то особенный, почти богемный шарм. Его можно было бы принять за популярного актера или за богатого скрипача.

– Давно вернулись? – поинтересовался я.

– Дайте подумать… да наверное, уже месяца два… боже, как летит время! Право слово, не сердитесь на меня за то, что я такой дрянной корреспондент. Я был страшно занят, а у фройляйн Шрёдер не нашлось вашего точного лондонского адреса.

– Боюсь, что мы оба с вами не большие любители писать письма.

– Не потому, что мне этого не хотелось, дорогой мой мальчик. Вы уж поверьте. Не проходило дня, чтоб я о вас не вспомнил. И в самом деле – такая радость, что вы теперь снова с нами. Как будто камень с души упал – теперь я смогу спать спокойно.

Последняя фраза прозвучала довольно-таки зловеще. Он что, опять на мели? Оставалось только надеяться, что фройляйн Шрёдер никоим образом по его вине не пострадает. Она сидела на диване с рюмочкой в руке, сияла и впитывала каждое слово; ножки у нее были такие короткие, что черные бархатные туфельки зависли в дюйме от ковра.

– Вы только взгляните, герр Брэдшоу, – она выгнула в мою сторону запястье, – что герр Норрис подарил мне на день рождения. Я так растрогалась, что, хотите верьте, хотите нет, просто расплакалась, и все.

Речь шла об изящном золотом браслете стоимостью по меньшей мере марок в пятьдесят. Я был не на шутку тронут:

– Как мило с вашей стороны, Артур!

Он покраснел. Он сконфузился:

– Маленький знак внимания, не более того. Я просто передать вам не могу, каким утешением стала для меня фройляйн Шрёдер. Я бы с удовольствием нанял ее на работу: в качестве постоянного секретаря.

– Ой, герр Норрис, что вы такое говорите!

– Уверяю вас, фройляйн Шрёдер, я совершенно серьезно.

– Теперь видите, герр Брэдшоу, как он издевается над бедной старой женщиной?

Она была уже слегка пьяна. Когда Артур налил ей еще рюмочку шерри, она плеснула себе на платье. А как только суматоха, вызванная этим маленьким досадным происшествием, улеглась, он сказал, что ему пора:

– Как ни жаль, но я вынужден вас покинуть. Даже в такой знаменательный день… долг превыше всего. Да, надеюсь нынче вечером увидеться с вами, Уильям. Может быть, поужинаем где-нибудь вместе? Как вам, неплохая мысль, а?

– Просто замечательная.

– Ну, тогда я говорю вам au revoir до восьми часов вечера.

Я отправился распаковывать чемоданы, и следом за мной ко мне в комнату пришла фройляйн Шрёдер и не допускающим возражений тоном заявила, что станет мне помогать. Она была все еще пьяненькая и постоянно совала вещи не туда, куда следовало: рубашки – в ящик письменного стола, книжки с носками – в сервант. И безостановочно пела Артуру осанну:

– Его как будто сам Господь ко мне послал. Я даже перестала в срок платить аренду, чего со мной не случалось со времен инфляции. Жена консьержа несколько раз ко мне поднималась специально, чтобы об этом поговорить. «Фройляйн Шрёдер, – она мне говорит, – мы хорошо вас знаем и вовсе не хотим с вами ссориться. Но нам всем надо как-то жить». Право слово, несколько раз по вечерам я до такого доходила, что почти уже решилась пойти на кухню и сунуть голову в духовку. И тут появляется герр Норрис. Я думала, он просто пришел меня проведать, как раньше. А он возьми и спроси: «Сколько вы берете за ту спальню, что окнами на улицу?» Я так и обмерла. «Пятьдесят», – говорю. Про больше-то я даже и заикнуться боялась, такие настали времена. И тряслась вся, как осиновый лист, лишь бы только он не решил, что это слишком дорого. И что, вы думаете, он мне на это ответил? «Фройляйн Шрёдер, – говорит, – мне бы и в голову не пришло заплатить вам меньше шестидесяти. Это был бы чистой воды грабеж». Клянусь вам, герр Брэдшоу, я готова была руки ему целовать.

В глазах у фройляйн Шрёдер стояли слезы. Я начал бояться, что с минуты на минуту она совсем расклеится.

– И он исправно вам платит?

– Как часы, герр Брэдшоу. Прямо как вы сами, ни больше ни меньше. Я таких щепетильных людей вообще не встречала. Да, вы знаете, он даже не позволяет мне расплачиваться с молочником в конце месяца. Только каждую неделю. «Не выношу мысли, что я кому-то должен хотя бы пфенниг» – так он говорит… Побольше бы таких людей, вот была бы жизнь.

Вечером я предложил поужинать в обычном ресторане, но Артур, к моему удивлению, отказался:

– Дорогой мой мальчик, но ведь там так шумно. Только представлю себе, что нужно будет целый вечер слушать джаз, и весь уже на нервах. Что же касается кухни, то даже и в этом некультурном городе трудно будет сыскать что-нибудь более мерзкое. Давайте пойдем в «Монмартр».

– Но, дорогой Артур, там жуткая дороговизна.

– Не важно. Не важно. Жизнь коротка, и нельзя же вечно экономить каждый грош. Я вас приглашаю. Давайте на несколько часов забудем о тяготах этого жестокого мира и будем просто наслаждаться жизнью.

– Очень мило с вашей стороны.

В «Монмартре» Артур заказал шампанское:

– Событие у нас сегодня настолько особенное, настолько важное, что мы, как мне кажется, имеем полное право слегка ослабить пояса наших революционных власяниц.

Я рассмеялся:

– А дела у вас, кажется, и впрямь пошли на лад.

Артур осторожно прихватил большим и указательным пальцем кожу на подбородке:

– Что ж, Уильям, пожаловаться не могу. В настоящий момент. Не могу. Но у меня такое впечатление, что где-то впереди маячат рифы.

– По-прежнему импорт и экспорт.

– Не совсем… Нет, пожалуй… Хотя в определенном смысле да, импорт и экспорт.

– Вы были в Париже – все это время?

– Более или менее. То там, то сям.

– И чем вы там занимались?

Артур беспокойно оглядел залу маленького роскошного ресторанчика и очаровательнейшим образом улыбнулся:

– Так сказать, наводящий вопрос, да, Уильям?

– Вы работали на Байера?

– Э – отчасти. Да.

Взгляд у Артура стал отсутствующим. Он явно пытался уйти от темы.

– А с тех пор как вернулись в Берлин, вы с ним виделись?

– Конечно. – Он вдруг посмотрел на меня с нескрываемой подозрительностью. – А почему вы спрашиваете?

– Ну, не знаю. Когда мы виделись с вами в последний раз, вы как-то не очень рвались с ним общаться, разве не так?

– Мы с Байером в прекрасных отношениях, – с пафосом произнес Артур, потом помолчал и добавил: – Вы ведь никому не рассказывали о том, что я с ним поссорился, не так ли?

– Да нет, Артур, конечно же нет. А кому я, по-вашему, мог об этом рассказать?

У Артура явно полегчало на душе:

– Вы уж извините меня, Уильям. Мне следовало бы лучше помнить о том, что я всегда могу положиться на вашу осмотрительность, достойную всяческого восхищения. Однако, видите ли, если по какой-то случайности здесь начнут ходить слухи о том, что между мной и Байером пробежала кошка, я окажусь в более чем нелепой ситуации, вы меня понимаете?

Я рассмеялся:

– Нет, Артур. Я ровным счетом ничего не понимаю.

Артур с улыбкой поднял бокал:

– Не торопите меня, Уильям, хорошо? Вы же знаете, мне всегда нравилось, чтобы у меня была какая-нибудь маленькая тайна. И, честное слово, придет такое время, когда я смогу дать вам самое исчерпывающее объяснение.

– Или выдумать таковое.

– Xa-xa. Ха-ха. Что ж, вижу-вижу, вы безжалостны, как всегда… кстати, о безжалостности: я только что вспомнил. У меня в десять назначена встреча с Анни. Опрометчиво с моей стороны, однако… так что, может быть, примемся за ужин всерьез?

– Ну конечно. Ее нельзя заставлять ждать.

За ужином Артур расспрашивал меня о Лондоне. О городах Берлине и Париже тактично не было сказано ни слова.

С появлением Артура распорядок жизни фройляйн Шрёдер претерпел видимые изменения. Поскольку каждое утро он непременно начинал с горячей ванны, ей, чтобы включить маленький допотопный бойлер, приходилось вставать на час раньше. Она не жаловалась. Более того, Артур, по всей видимости, пуще прежнего вырос в ее глазах из-за того, что причинял ей такого рода бытовые неудобства.

– Он такой особенный человек, герр Брэдшоу. Прямо-таки не джентльмен, а вылитая леди. Все у него в комнате должно быть строго на своих местах, и если что-нибудь не так, он мне такое устраивает. Но, знаете, должна вам сказать, это одно удовольствие, когда ухаживаешь за человеком, который так следит за своими вещами. Вы бы видели, какие у него есть сорочки, а какие галстуки. Просто мечта! А какое у него нижнее белье! Шелковое! Я ему как-то раз и говорю: «Герр Норрис, эти ваши комбинашки скорее мне бы подошли, для мужчины-то они слишком тонкие». Это я, конечно, просто в шутку так сказала. Герр Норрис любит, когда с ним шутят. Он выписывает, знаете ли, четыре ежедневные газеты, не считая иллюстрированных еженедельников, и не дай мне бог выбросить хотя бы одну. Их нужно укладывать по порядку, по дням, если хотите знать, на комоде. Меня такое иногда зло берет, как подумаю, сколько они там пыли собирают. А еще каждый день, перед тем как уйти, герр Норрис дает мне длиннющий такой список, вот как отсюда и до той двери, что я кому должна сказать и передать, если они позвонят или зайдут к нам. И я должна запоминать все эти фамилии и кого он желает видеть, а кого не желает. Звонок у нас теперь просто не умолкает, и все несут телеграммы герру Норрису, и письма с экспресс-доставкой, и авиапочту, и бог знает что еще. А в последние две недели совсем как с ума посходили. Если хотите знать мое мнение, мне кажется, что его слабое место – это женщины.

– С чего вы это взяли, фройляйн Шрёдер?

– А с того, что я давно заметила: герру Норрису все время шлют телеграммы из Парижа. Я их поначалу все вскрывала, думала, а вдруг там что важное, что герру Норрису нужно срочно знать. Но я над ними голову сломала и так ничего и не поняла. Шлет их какая-то женщина по имени Марго. И такие, знаете, попадаются нежные. «Крепко тебя обнимаю», или: «В прошлый раз ты забыл меня поцеловать». Знаете, у меня бы ни в жисть не хватило смелости такое написать в телеграмме; вы только представьте, как телеграфист на почте будет этакое читать! Эти француженки, они, наверное, совсем уже всякий стыд потеряли. Поверьте моему опыту, если женщина выставляет свои чувства напоказ, грош ей цена… А кроме того, она иногда такую чушь пишет.

– Какую «такую чушь»?

– Ну, я и половины не запомнила. Какая-то полная мура насчет чая, и чайников, и хлеба, и масла, и пирожных.

– И впрямь довольно странно.

– И не говорите, герр Брэдшоу. Страннее не бывает… И знаете, что я обо всем этом думаю?

Фройляйн Шрёдер понизила голос до шепота и покосилась на дверь; не иначе, научилась от Артура:

– Мне кажется, это такой тайный язык. Понимаете? У каждого слова есть какой-то другой смысл.

– Шифр?

– Вот-вот. Точно.

Фройляйн Шрёдер многозначительно кивнула головой.

– Но зачем женщине слать герру Норрису шифрованные телеграммы, а, как вам кажется? По-моему, смысла никакого.

Моя наивность вызвала у фройляйн Шрёдер снисходительную улыбку:

– Ах, герр Брэдшоу, уж такой вы умный, такой ученый, а ничего-то вы в жизни не понимаете. Чтобы в этаких делах разобраться, нужна старуха, вот вроде меня. Ясно же, как божий день: эта Марго, как она себя называет (не думаю, что это ее настоящее имя), наверняка ждет ребенка.

– И вы думаете, что герр Норрис…

Фройляйн Шрёдер отчаянно закивала головой:

– Яснее ясного.

– Ну, знаете, должен вам сказать, я не думаю, чтобы…

– Можете смеяться сколько вам угодно, герр Брэдшоу, но помяните мое слово, в конечном счете я окажусь права. В конце концов, герр Норрис у нас еще мужчина хоть куда. Случалось мне знавать господ, которые по возрасту годились бы ему в отцы, а нате вам, заводили семьи. И к тому же: вы можете придумать какой-нибудь другой резон, чтобы она ему слала вот эдакие телеграммы?

– Нет, не могу.

– Вот видите! – торжествующе воскликнула фройляйн Шрёдер. – Не можете. И я не могу.

Каждое утро фройляйн Шрёдер этаким маленьким паровозиком проносилась, шаркая тапочками, по квартире с криком:

– Герр Норрис! Герр Норрис! Ваша ванна готова! Скорее, скорее, а то бойлер взорвется!

– О боже мой! – раздавалось ответное – по-английски – восклицание Артура. – Погодите, дайте только надену паричок.

Он боялся заходить в ванную, пока не откроют кран и тем самым вероятность взрыва не сойдет на нет. А потому фройляйн Шрёдер героически бросалась вперед и, отвернувшись и обмотав полотенцем руку, поворачивала кран с горячей водой. Если до взрыва и впрямь оставалось рукой подать, то из крана вырывалась струя пара и раздавался громоподобный звук перекипающей воды. Артур, с нервической, похожей на страдальческую львиную морду гримаской, стоял в дверном проеме и наблюдал за мучениями фройляйн Шрёдер, готовый в любой момент дать деру.

После ванны приходил мальчик, ученик из парикмахерской на углу: хозяин присылал его к нам каждое утро, чтобы побрить мистера Норриса и привести в порядок его парик.

– Даже и в самой дикой азиатской глуши, – сказал мне однажды Артур, – я никогда не брился сам, если этого хоть как-то можно было избежать. Бритье – одна из тех унизительных и мерзких операций, которые способны испортить человеку настроение на весь оставшийся день.

Как только цирюльник выходил за порог, Артур звал меня:

– Заходите, мальчик мой, на меня уже можно смотреть. Заходите и поговорите со мной, пока я буду пудрить нос.

В тонком розово-голубом халате, усевшись перед трельяжем, Артур раскрывал передо мной маленькие тайны своего туалета, к которому он подходил с удивительной дотошностью. Мы были знакомы не первый день, но реальное знакомство с тем, какие сложнейшие приготовления предшествуют каждому его появлению на публике, стало для меня полным откровением. Я даже и представить себе не мог, к примеру, что три раза в неделю он тратит по десять минут на то, чтобы проредить пинцетом брови. («Проредить, Уильям; брови не выщипывают. Не выношу я этого дамского жеманства».) Еще пятнадцать минут его драгоценного времени уходили каждый день на массажный валик; затем следовала основательная проработка кожи лица при помощи питательного крема (семь или восемь минут), после чего лицо надлежало осторожно – ни грана лишнего – припудрить пуховкой (еще три или четыре минуты). Педикюр, конечно, полагался только в особенных случаях; но все же обыкновенно Артур тратил по нескольку секунд на то, чтобы умастить пальцы ног во избежание раздражения и мозолей. Не забывал он и о полосканиях: для горла и для полости рта. («Если вступаешь, как это делаю я, в повседневный контакт с представителями пролетариата, приходится быть готовым к тому, что на тебя в любой момент могут наброситься целые тьмы микробов, в буквальном смысле слова».) Я уже не говорю о тех днях, когда он брался за настоящий макияж. («Я, знаете ли, решил, что нынче утром мне положительно необходимо выглядеть чуть поярче; погода такая унылая».) Или о великом, раз в две недели, омовении запястий и тыльной стороны ладоней лосьоном для удаления волос. («Я предпочитаю пореже вспоминать о нашем близком родстве с человекообразными».)

Неудивительно, что после всех этих тягостных процедур у Артура разыгрывался здоровый аппетит. Он умудрился выдрессировать из фройляйн Шрёдер прекрасного специалиста по приготовлению тостов; и ни разу, после первого неудачного опыта, она не подала к столу не надлежащим образом – то есть слишком круто – сваренных яиц. Он кушал конфитюр домашнего приготовления, от одной английской леди, которая жила в Вильмерсдорфе и брала практически вдвое против рыночных цен. У него был свой особенный кофейник, вывезенный из Парижа, и варился в нем специальный сорт кофе, который выписывался прямиком из Гамбурга.[38] «Вроде бы мелочи, – говаривал, бывало, Артур, – однако, имея за плечами столь долгий и печальный жизненный опыт, научаешься ценить их больше, чем эти разрекламированные роскоши, по которым сходит с ума весь свет».

В половине десятого он выходил из дому, и чаще всего мы расставались до самого вечера. У меня день был сплошь занят уроками. Он же взял себе за правило возвращаться после ленча домой и час лежать в постели. «Хотите верьте, Уильям, хотите нет, но в это время мне удается довести мозг до состояния совершеннейшей, стерильной пустоты – порой на несколько минут кряду. Это, конечно, дело практики. Если бы не моя сиеста, я уже давно превратился бы в этакого дерганого невротика».

По вечерам, три раза в неделю, приходила фройляйн Анни и Артур предавался своим весьма своеобразным удовольствиям. В гостиной, где сидела за шитьем фройляйн Шрёдер, слышать его можно было вполне отчетливо.

– Боже мой, боже мой! – сказала она мне как-то раз. – Надеюсь, герр Норрис ничего себе не повредит. В его-то годы следует быть поосторожнее.

Как-то раз во второй половине дня, примерно неделю спустя после моего приезда, я остался в квартире один. Ушла даже фройляйн Шрёдер. Прозвенел звонок. Принесли телеграмму, Артуру, из Парижа.

Искушение было такое, что противостоять ему не имело смысла; я даже и не пробовал. Словно для того, чтобы нарочно облегчить мне задачу, конверт заклеили небрежно; он сам собой раскрылся у меня в руках.

«Очень мучит жажда, – прочел я, – надеюсь следующий чайник скоро вскипит поцелуи только хорошим мальчикам – Марго».

Я нашел у себя в комнате бутылочку с клеем и аккуратно заклеил конверт. Потом оставил его у Артура на столе и отправился в кино.

Вечером, за ужином, Артур выглядел откровенно подавленным. Он почти ничего не ел и все время просидел, с желчной гримаской уставившись прямо перед собой.

– Что случилось? – спросил я.

– Общее положение вещей, мой мальчик. То, как идут дела в этом грешном мире. Малая толика Weltschmerz,[39] только и всего.

– Не отчаивайтесь. Сами же знаете, дороги истинной любви никогда не бывают гладкими.

Но Артур никак на эту мою фразу не отреагировал. Он даже не спросил, что я, собственно, имею в виду. Ближе к концу нашей трапезы я должен был отлучиться в заднюю часть ресторана, нужно было позвонить по телефону. Вернувшись в зал, я заметил, что он с напряженным вниманием читает какую-то бумажку, которую при моем приближении торопливо сунул в карман. Впрочем, недостаточно быстро для того, чтобы я не узнал в ней сегодняшнюю телеграмму.

Глава десятая

Невинности у Артура в глазах было разве что самую малость больше, чем следовало бы.

– Да, кстати, Уильям, – тон был нарочито беззаботным, – у вас по случайности ничем не занят следующий четверг, вечер?

– Вроде бы ничем.

– Великолепно. Тогда могу я пригласить вас на маленький дружеский ужин?

– Звучит заманчиво. А кто еще будет?

– Ну, круг совсем узкий. Только мы с вами и барон фон Прегниц.

Имя это Артур произнес как бы совершенно между делом.

– Куно! – воскликнул я.

– Вы, кажется, весьма удивлены, Уильям, если не сказать – неприятно удивлены? – Он был сама невинность. – А мне всегда казалось, что вы с ним такие большие друзья.

– Вот и мне так казалось, до последней нашей с ним встречи. Он меня просто в упор не желал замечать.

– Ах, дорогой мой мальчик, если вы позволите выразить мое собственное мнение по этому поводу, то мне кажется, виной всему отчасти ваше же собственное воображение. Я глубоко уверен, что он попросту не способен на такого рода вещи; на него это совсем не похоже.

– Но вы же не станете утверждать, что мне это все приснилось, не так ли?

– Ну конечно, я ни на секунду не усомнился ни в едином вашем слове. Если он и был, как вы говорите, немного бестактен, то вероятнее всего – просто голова у него была занята совсем другими вещами. Вы, кстати, в курсе, что у него в новом правительстве достаточно высокий пост?

– Да, кажется, видел что-то такое в газетах.

– К тому же если он во время тогдашней вашей встречи и вел себя несколько странно, то, уверяю вас, это было следствием маленького недопонимания, которое с тех пор было успешно улажено.

Я улыбнулся:

– Нет необходимости делать из этого тайну, Артур. Половина сюжета мне уже известна, так что вы смело можете доверить мне и вторую половину. Сдается мне, здесь не обошлось без вашего секретаря, а?

Артур скорчил забавную брезгливую гримаску:

– Прошу вас, Уильям, не называйте его так. Говорите просто – Шмидт. Не люблю, когда мне напоминают об этом обстоятельстве. Что ж, людям, беспечным настолько, что они держат дома змей и поят их молочком, рано или поздно всегда приходится об этом сожалеть.

– Хорошо. Пусть будет Шмидт… Итак?

– Я вижу, что вы, как обычно, информированы куда лучше, чем я предполагал, – вздохнул Артур. – Ну что ж, если вам угодно узнать всю печальную правду, я, как бы это ни было для меня тяжело, не считаю себя вправе вам отказать. Как вам известно, последние дни моей жизни на Курбьештрассе были омрачены состоянием самого горького безденежья.

– Как же, как же.

– И если не вдаваться в достаточно мерзкие подробности, которые по большому счету все равно уже не играют никакой роли, я был вынужден искать способ, чтобы добыть деньги. Я обдумывал все мыслимые и немыслимые способы. И когда настало время хвататься за соломинку, когда волки, так сказать, уже рычали у меня под самой дверью, я сунул гордость в карман…

– И попросили Куно ссудить вам энную сумму?

– Спасибо вам, дорогой мой мальчик. Вы, как обычно, щадите мои чувства. Что ж, самая болезненная часть истории позади… Да, вот как низко я пал. Я нарушил один из самых священных своих принципов – никогда не занимать денег у друга. (Ибо, смею вас уверить, я относился к нему именно как к другу, причем к близкому.) Н-да…

– И он вам отказал? Вот скотина, вот скупердяй!

– Нет, Уильям. Вы слишком забегаете вперед. Вы его недооцениваете. У меня нет оснований полагать, что он бы мне отказал. Как раз наоборот. Я ведь вообще в первый раз его о чем-то просил. Но о моих намерениях узнал Шмидт. Остается только предполагать, что он систематически вскрывал всю мою корреспонденцию. Как бы то ни было, он явился прямиком к фон Прегницу и категорически отсоветовал ему давать мне деньги в долг; наговорил он ему уйму всякого, причем по большей части то были гнуснейшего рода инсинуации. Человеческая природа – материя для меня отнюдь не новая, но даже я не мог себе вообразить подобного предательства, подобной неблагодарности…

– А как вы думаете, зачем он это сделал?

– Мне кажется, в первую очередь просто из вредности. Насколько нормальный человек вообще в состоянии разобраться в мотивах, движущих этакой вот злобной душонкой. Впрочем, не стоит сбрасывать со счетов и того обстоятельства, что при благоприятном исходе событий он вполне мог лишиться своей законной доли. Видите ли, обычно он устраивал такого рода займы лично и, естественно, не забывал положить себе в карман определенный процент – прежде чем деньги вообще появлялись у нас, так сказать, в кассе… Господи, как же стыдно вам все это рассказывать.

– И сдается мне, по-своему он был прав? Я имею в виду: вы же на сей раз не собирались с ним делиться, не так ли?

– В общем и целом нет, не собирался. Он настолько безобразно вел себя во всей этой истории с ковром, что странно было бы ожидать от меня иной линии поведения. Вы помните про ковер?

– Еще бы я не помнил.

– Эпизод с ковром стал, так сказать, прямым объявлением войны между нами. Хотя я по-прежнему старался реагировать на все его претензии крайне вежливо.

– И как на это все отреагировал Куно?

– Он, естественно, был очень расстроен – и возмущен. И надо признать, проявил ко мне совершенно излишнюю суровость. Написал мне письмо, весьма пренеприятное письмо. Как джентльмен джентльмену, конечно; по-другому он просто не может. Но сухое. Очень сухое.

– А почему он вообще поверил Шмидту и принял его сторону против вас?

– Я нимало не сомневаюсь, что у Шмидта нашлись подходящие средства убеждения. В моей биографии, как вам, вне всякого сомнения, известно, есть такие эпизоды, которые легко можно отынтерпретировать самым превратным образом.

– И мне, насколько я понимаю, тоже мимоходом досталось?

– Увы. Самая большая мерзость во всей этой грязной истории как раз и заключается в том, что он и вас сумел запятнать той самой грязью, в которой я давно успел изваляться по уши.

– А что именно он сказал обо мне Куно?

– Кажется, он дал понять, что вы, если говорить в предельно общих словах, были соучастником в моих неблаговидных делишках.

– Вот это ничего себе!

– Вряд ли стоит особо оговаривать то обстоятельство, что он представил нас обоих самыми что ни на есть кроваво-красными большевиками.

– Боюсь, что он изрядно мне польстил.

– Ну – э – в общем, да, конечно. Можно и так на это посмотреть. К несчастью, революционный пыл – отнюдь не самая лучшая рекомендация в глазах барона. У него весьма старомодные представления о левых. Он до сих пор уверен, что у каждого из нас в кармане бомба.

– И все же, несмотря на это, он готов отужинать с нами в следующий четверг?

– Ну, теперь-то, к счастью, у нас с ним совсем другие отношения. С тех пор как я вернулся в Берлин, мы виделись уже не один раз. Потребовались, конечно, немалые дипломатические усилия; однако я думаю, что мне удалось более или менее убедить его в совершеннейшей абсурдности выдвинутых Шмидтом обвинений. По счастливому стечению обстоятельств я смог оказать барону небольшую конфиденциальную услугу. Прегниц – человек в высшей степени разумный и всегда открыт к диалогу.

Я улыбнулся:

– Мне кажется, вам пришлось изрядно для этого попотеть. Надеюсь, что оправдаю возложенные на меня ожидания.

– Одна из моих характернейших черт, Уильям, – вы, если вам угодно, можете называть это слабостью – заключается в том, что я терпеть не могу терять друзей, особенно в тех случаях, когда этого можно каким-то образом избежать.

– И вы проявляете заботу о том, чтобы и я, в свою очередь, тоже не лишился друга?

– Ну, в общем, да, короче говоря, если бы я счел, что послужил причиной, пусть даже косвенной, серьезного охлаждения отношений между Прегницем и вами, мне это было бы в высшей степени неприятно. И если с той или другой стороны еще существуют хоть какие-то сомнения или взаимные претензии, то я самым искренним образом надеюсь, что эта встреча решительно положит им конец.

– Коль скоро речь обо мне, беспокоиться вам не о чем.

– Как я рад от вас это слышать, дорогой мой мальчик. Страшно рад. Дуться глупо, ведь так? В этой жизни ложное чувство гордости – едва ли не основная причина наших самых болезненных потерь.

– В первую очередь финансовых.

– Н-да… и это, конечно, тоже. – Артур прихватил подбородок пальцами и на секунду задумался. – Хотя, в общем-то, я сейчас говорил о вещах скорее духовных, нежели о грубой материи.

Тон был – мягкий упрек.

– Да, кстати, – спросил я, – а что сейчас поделывает Шмидт?

– Дорогой мой Уильям, – Артура мои слова явно задели, – откуда же мне-то об этом знать?

– Я просто подумал – а вдруг он по-прежнему вас донимает?

– В первые несколько месяцев, пока я жил в Париже, он довольно часто слал мне письма, полные в высшей степени вздорных угроз, – и требовал денег. Я просто-напросто не обращал на них внимания. А с тех пор и вовсе ничего о нем не слышал.

– А у фройляйн Шрёдер он не появлялся?

– Слава богу, нет. До сей поры. Если он каким-то образом вызнает адрес, это будет просто кошмарный сон.

– А мне кажется, что рано или поздно он именно так и сделает.

– Что вы такое говорите, Уильям! Не говорите так, прошу вас… У меня и без того голова идет кругом. А это было бы последней каплей в горькой чаше моих страданий.

Вечером, в день назначенного дружеского ужина, Артур по дороге в ресторан устроил мне последний инструктаж:

– И вы, мой дорогой мальчик, конечно же, будете в достаточной степени осторожны, чтобы ненароком не упомянуть о Байере или о наших с вами общих политических убеждениях?

– Я еще не окончательно сошел с ума.

– Да-да, конечно, Уильям. Пожалуйста, не подумайте плохого, я никоим образом не хотел вас обидеть. Но порой даже самые предусмотрительные из нас выдают себя неосторожным словом… И еще одна маленькая деталь: может быть, на данной стадии процессуального действия было бы неблагоразумно обращаться к Прегницу по имени. Хотя бы для того, чтобы не показалось, что мы перед ним заискиваем. Такие вещи очень легко можно понять превратно.

– Я буду чопорен как церемониймейстер.

– Только не это, мальчик мой, я вас умоляю. Будьте естественны, очаровательны, чувствуйте себя как дома. Может быть, малую толику формальной вежливости – для начала. Пускай он сам ищет способов пойти нам навстречу. Чуть-чуть этакой дипломатической сдержанности, только и всего.

– Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, то окончательно вгоните меня в ступор и я буду не в состоянии даже рта раскрыть.

Когда мы пришли в ресторан, Куно уже сидел за заказанным Артуром столиком. Сигарета у него между пальцами успела догореть почти до самого фильтра; на лице – впитанное с молоком матери выражение: барон скучает. Увидев его, Артур буквально задохнулся от ужаса:

– Мой дорогой барон, умоляю вас, простите меня. Такая непростительная ошибка. Я что, сказал – в половине? Правда? И вы провели здесь уже четверть часа? Господи, стыд-то какой. Я даже не знаю, как мне просить у вас прощения. – Артурово угодничество, судя по всему, привело барона в не меньшее замешательство, чем меня самого. Он сделал едва уловимый, но откровенно неприязненный жест похожей на рыбий плавник рукой и что-то пробормотал в ответ, но я не расслышал. – …Этакая непростительная глупость с моей стороны. Я просто понять не могу, как оно так вышло…

Мы сели. Артур все что-то лепетал; его извинения более всего походили на тему с вариациями. Он проклинал свою память и вспоминал сходные случаи, когда она его точно так же подводила. («Как сейчас помню в высшей степени неприятное происшествие в Вашингтоне, когда я совершенно забыл о необходимости выполнить одну немаловажную с дипломатической точки зрения миссию в доме испанского посланника».) Он винил свои часы; в последнее время, по его словам, они стали спешить. («Обычно, примерно раз в год, я посылаю их к изготовителю, в Цюрих, чтобы их перебрали и наладили».) И он по меньшей мере пять раз уверил барона в том, что, в чем бы ни состояла допущенная оплошность, сам он не несет за нее ровным счетом никакой ответственности. Я готов был провалиться на месте. Артур явно нервничал и был не уверен в себе; вариации уже дошли до опасной грани и в любой момент могли разрешиться серией диссонансных аккордов. Еще ни разу на моей памяти он не был настолько многословен – и настолько утомителен. Куно укрылся за ледяным стеклышком монокля. Лицо у него было корректным – как ресторанное меню – и столь же маловразумительным.

К середине рыбной перемены блюд Артур наконец иссяк. Наступило молчание, пожалуй еще более тягостное, чем его болтовня. Мы сидели вокруг элегантного ресторанного столика, похожие на троих шахматистов, с головой ушедших в решение трудной позиционной задачи. Артур теребил пальцами подбородок и бросал в мою сторону быстрые отчаянные взгляды, взывая о помощи. Я был глух и нем. Я был злопамятен. Я вообще согласился прийти сюда сегодня только потому, что поверил: Артуру уже удалось более или менее наладить отношения с Куно и путь к всеобщему урегулированию открыт. Но – ничего подобного. Куно по-прежнему относился к Артуру весьма подозрительно, и вся эта суета, конечно же, никак не шла на пользу дела. Время от времени я чувствовал на себе его оценивающий взгляд и – ел себе спокойно, не поднимая головы и не глядя ни вправо, ни влево.

– Мистер Брэдшоу только что вернулся из Англии.

Артур словно бы из последних сил вытолкнул меня на авансцену, умоляя сыграть наконец свою роль. Теперь они оба смотрели на меня: Куно – с интересом, но настороже, Артур – с откровенно заискивающим выражением лица. Контраст между ними был настолько разителен и комичен, что мне против воли пришлось улыбнуться:

– Да, – сказал я, – в самом начале месяца.

– Прошу прощения, вы были в Лондоне?

– Какое-то время – да.

– В самом деле? – в глазах у Куно зажегся теплый огонек. – И могу ли я поинтересоваться, как там сейчас?

– Погода в сентябре была просто замечательная.

– Ага, понятно…

На губах у него играла смутная, скользкая какая-то улыбка; он как будто смаковал про себя приятные воспоминания. В его монокле блеснул меланхолический огонек. Изысканный холеный профиль стал задумчив, сентиментален и тих.

– Я всегда говорил, – вставил неисправимый Артур, – что сентябрьскому Лондону свойственно совершенно особенное очарование. Мне приходит на память одна необычайно красивая осень – осень девятьсот пятого. До завтрака я выходил на мост Ватерлоо полюбоваться собором Святого Павла. Я снимал в то время целую анфиладу в отеле «Савой»…

Куно сделал вид, что не слышит его:

– А – прошу прощения – как там конногвардейцы?

– Сидят где сидели.

– Правда? До чего же приятное известие. Более чем…

Я усмехнулся. Куно одними уголками тонких рыбьих губ улыбнулся в ответ. Артур издал непривычно резкий смешок и тут же прихлопнул его ладошкой. И тут Куно откинул голову назад и расхохотался во всю глотку: «Хо! Хо! Хо!» Я еще ни разу не слышал, чтобы он смеялся по-настоящему. Его смех был – фамильная ценность, экспонат для краеведческого музея; аристократический, мужественный и бутафорский, он словно бы передавался по наследству вместе с тяжелыми старинными сервизами: сейчас такой услышишь разве что со сцены профессионального театра. Он, кажется, и сам себя отчасти устыдился, потому что, едва оправившись, поспешил добавить извиняющимся тоном:

– Видите ли, я – прошу прощения – прекрасно их помню.

– Это напомнило мне, – Артур перегнулся через край столика; тон у него сделался пикантным, – об истории, которую рассказывали об одном пэре эпохи… назовем его просто лордом Икс. За правдивость истории могу ручаться головой, потому что я сам знавал этого человека в Каире, необычайно эксцентрическая личность…

Оставалось констатировать, что вечеринка спасена. Я вздохнул чуть свободнее. Куно расслаблялся постепенно, и переход от стадии к стадии был микроскопически тонок: от вежливого полуудивления до неподдельнейшего бесшабашного веселья. Мы выпили довольно много бренди и три полные бутылки поммара.[40] Я рассказал совершенно идиотский анекдот про двух шотландцев, которые ходили в синагогу. Куно начал от случая к случаю подталкивать меня под столиком ногой. Казалось, времени прошло до смешного мало: но я глянул на часы и обнаружил, что уже одиннадцать.

– Господи боже мой! – всполошился вдруг Артур. – Простите меня ради бога, но я должен бежать. Небольшое дельце…

Я вопросительно посмотрел на Артура. Никогда в жизни он не назначал свиданий на столь поздний час; кроме того, по четвергам Анни у нас не появлялась. Однако Куно, судя по всему, ничуть не удивился. Он был сама любезность:

– О чем речь, дружище… Мы все прекрасно понимаем. – И наступил мне под столиком на ногу.

– Ну что ж, – сказал я, как только Артур нас оставил, – мне, пожалуй, тоже пора.

– Что вы, как можно.

– И тем не менее, – твердо сказал я и высвободил ногу. Он наступил мне прямо на мозоль.

– Знаете, я давно мечтал показать вам свою новую квартиру. Здесь рядом, десять минут езды на машине.

– Прекрасная мысль, но как-нибудь в другой раз.

Он улыбнулся уголками губ:

– Тогда, может быть, я просто подброшу вас домой?

– Большое спасибо, не откажусь.

Его божественно сложенный шофер эдак через губу поприветствовал нас, усадил в мягкие недра огромного черного лимузина и подоткнул меховую полость. Как только мы тронулись и заскользили вдоль по Курфюрстендамм, Куно нашарил под полостью мою ладонь.

– Вы все еще дуетесь на меня, – с упреком в голосе шепнул он.

– С чего бы это?

– Нет уж, извините, дуетесь.

– Да нет, ничего подобного.

Куно едва заметно стиснул мне руку:

– Могу я кое о чем вас спросить?

– Валяйте.

– Видите ли, мне не хотелось бы, чтобы вы восприняли этот вопрос как личный. Вы верите в платоническую дружбу?

– Может быть, – осторожно ответил я.

Ответ, кажется, совершенно его удовлетворил. Тон у него сделался еще более доверительным:

– Вы уверены, что не хотите подняться и взглянуть на мою квартиру? Всего на пять минут?

– Не сегодня.

– Вы совершенно в этом уверены? – Он снова пожал мне руку.

– Совершеннее некуда.

– А как-нибудь в другой раз, вечерком? – Еще одно рукопожатие.

Я рассмеялся:

– Мне кажется, квартиры лучше осматривать при свете солнца. Как вы считаете?

Куно тихо вздохнул, но не стал упорствовать. Буквально через минуту лимузин остановился у моего подъезда. Я бросил взгляд вверх, на Артурово окно: там горел свет. Куно я, однако, говорить об этом не стал.

– Ну, доброй ночи, спасибо, что подвезли.

– Бросьте, этакая мелочь.

Я кивнул в сторону шофера:

– Сказать ему, чтобы отвез вас домой?

– Нет-нет, благодарю вас, – с печалью в голосе проговорил Куно и попытался выкроить улыбку. – Наверное, не стоит. Пока не стоит.

Он откинулся назад, на подушки, с примороженной к лицу улыбкой; машина тронулась, и мертвенный свет уличного фонаря призрачным зайчиком скакнул к нему на монокль.

Стоило мне переступить порог квартиры – и Артур, в одной сорочке, тут же появился в дверях своей спальни. Вид у него был довольно-таки встревоженный:

– Уже вернулись, Уильям?

Я усмехнулся:

– А вы мне разве не рады, Артур?

– Ну конечно, мальчик мой. Что за вопрос! Просто я не ожидал, что вы вернетесь так быстро, только и всего.

– Я так и подумал. Ваше свидание тоже, кажется, надолго вас не задержало.

– Оно – э – сорвалось. – Артур зевнул, ему настолько хотелось спать, что даже врать было трудно.

Я рассмеялся:

– Я знаю, что вы хотели как лучше. Не волнуйтесь. Мы расстались самыми добрыми друзьями.

Он тут же просиял:

– Правда? Господи, я так рад. А мне на секунду показалось, что произошла какая-нибудь маленькая нелепая размолвка. Ну, теперь я лягу спать со спокойной совестью. Но прежде хочу еще раз поблагодарить вас, Уильям, за вашу неоценимую помощь.

– Всегда рад, – сказал я. – Спокойной ночи.

Глава одиннадцатая

Наступил ноябрь, и на первой же неделе транспортники объявили забастовку. Погода стояла мерзкая и промозглая. Улицы были сплошь покрыты слоем жирной жидкой грязи. Отдельные трамваи все-таки ходили, с полицейскими на передней и задней площадках. Иногда на них нападали, били стекла и заставляли пассажиров выйти. На улицах было пусто, сыро, серо и слякотно. Все ждали, что правительство фон Папена[41] вот-вот введет в стране чрезвычайное положение. Берлину же до всего этого не было ровным счетом никакого дела. Прокламации, стрельба на улицах, аресты; к ним уже давно успели привыкнуть. Хелен Пратт ставила на Шляйхера.[42] «Он из них самый шустрый, – говорила мне она. – Слушай, Билл, давай поспорим на пять марок, что к Рождеству он всех обставит. На спор?» Я отказался.

Переговоры Гитлера с правыми закончились провалом; Свастика даже начала осторожно заигрывать с Серпом и Молотом. Между вражескими лагерями, как сказал мне Артур, уже имели место определенные контакты – пока телефонные. В толпах, которые освистывали штрейкбрехеров и забрасывали их камнями, нацистские штурмовики стояли бок о бок с коммунистами. Тем временем КПГ глядела с нацистских плакатов на мокрых афишных тумбах этаким жупелом, скелетом в красноармейской форме. Через несколько дней должны были состояться очередные выборы: четвертые с начала года. На политические митинги ходили с охотой; это было дешевле, чем кино, дешевле, чем выпивка. Старики сидели по домам, в жалких сырых квартирах, варили себе ячменный кофе, заваривали жидкий чай и уныло говорили о Крахе.

7 ноября объявили результаты выборов. Нацисты потеряли два миллиона голосов. Коммунисты получили на одиннадцать мест больше. В Берлине перевес в их пользу составил более 100 000[43]. «Вот видите, – сказал я фройляйн Шрёдер, – это ваших рук дело». Мы все-таки заставили ее сходить в пивную на углу и проголосовать, в первый раз за всю ее жизнь. И вот теперь она была в совершеннейшем восторге, как будто поставила на призовую лошадь: «Герр Норрис! Герр Норрис! Вы только подумайте! Я сделала так, как вы мне велели; и все вышло в точности по вашим словам! Жена консьержа, она, знаете, такая вечно вся из себя, и за выборами она следит уже не первый год, и вот она была уверена, что на этот раз наци выиграют еще миллион голосов. Ну, я вам скажу, я над ней и посмеялась. “Ага, фрау Шнайдер! – сказала я ей. – Вот видите, я тоже кое-что понимаю в политике!”»

В первой половине дня мы с Артуром заглянули на Вильгельмштрассе, в штаб Байера, «дабы вкусить свою толику, – как выразился Артур, – от плодов победы». Складывалось впечатление, что точно такая же идея пришла в голову еще нескольким сотням человек. Вверх и вниз по лестнице шли толпы настолько густые, что мы вообще с трудом прорвались в здание. Настроение у всех было самое радужное, люди перекрикивались, поздравляли друг друга, свистели, пели. Пока мы пробирались вверх по лестнице, навстречу нам попался Отто. И от восторга едва не вывернул мне руку.

«Mensch! Вилли! Jetzt geht's los![44] Пусть теперь только попробуют хотя бы речь завести о запрете на партию! А если заведут, мы станем драться! Наци теперь – отыгранная карта, можешь мне поверить. Через шесть месяцев у Гитлера даже и штурмовиков не останется!»

С ним было с полдюжины приятелей. Каждый из них пожал мне руку, тепло и искренне, как брату, которого сто лет не видел. Тем временем Отто крепко, этаким медведем-подростком, обнял Артура: «Ба, Артур, старая ты калоша, и ты здесь? Вот это да! Вот это здорово! Так и врезал бы тебе на радостях, да так, чтоб своих не узнал!»

И он по-дружески угостил Артура хуком в ребра: у Артура перехватило дыхание. Стоявшие вокруг сочувственно засмеялись. «Наш старый добрый Артур!» – воскликнул во весь голос один из приятелей Отто. Имя услышали, подхватили, стали передавать из уст в уста. «Артур… кто такой Артур? Да брось, ты что, не знаешь Артура?» Нет, они его не знали. Впрочем, это было и не важно. Возникло имя, и в нем, как в фокусе, вспыхнуло ликование всех этих радостных и возбужденных молодых людей; оно просто попало в кон. «Артур! Артур!» – подхватили со всех сторон. Кричали уже и на лестничной площадке наверху, и внизу, в холле. «Артур пришел!» – «Да здравствует Артур!» – «Артура! Артура!» В одну минуту поднялась настоящая буря. Из сотни глоток разом рвались теперь приветственные клики, неудержимые, громоподобные, как бы и в шутку, но как бы и всерьез. Потом вступила еще целая сотня голосов и еще. Старая ветхая лестница дрогнула; с потолка упал отслоившийся кусочек штукатурки. Звук в этом замкнутом пространстве реверберировал с кошмарной силой; толпа сама не ожидала, что она в состоянии произвести такой шум, и возбудилась пуще прежнего. С улицы хлынул могучий, судорожный, нарастающий с каждым мгновением вал желающих причаститься невидимому объекту всеобщих восторгов. Волна поклонников Артура локтями прокладывала себе дорогу вверх по лестнице только для того, чтобы сшибиться с другой, встречной волной, которая катилась сверху. И каждый хотел дотронуться до Артура. Его безостановочно лупили по спине, он вздрагивал и втягивал плечи. Его взялись было качать, но неудачно, и дело едва не кончилось падением через перила, головой вперед. С него сшибли шляпу. Мне удалось ее спасти, и я с минуты на минуту ждал, что вот сейчас настанет очередь парика. Хватая воздух ртом, Артур пытался, как умел, остаться на высоте положения: «Благодарю вас… – лепетал он. – Весьма польщен… право, не заслужил… о господи! О боже ты мой!»

Его могли бы и впрямь серьезно помять, если бы Отто и его приятели силой не проложили ему дорогу на верхнюю лестничную площадку. Их могучие тела разбрызгивали перед нами толпу, а мы изо всех сил спешили следом. Артур вцепился мне в руку, разом испуганный и скромно зардевшийся от удовольствия. «Ты только представь себе, Уильям, они все меня знают», – задыхаясь, шепнул он мне на ухо.

Но толпа с ним еще не наигралась. Добравшись до двери в штаб, мы оказались в самой выгодной позиции для того, чтобы нас смогла лицезреть вся столпившаяся внизу, втиснувшаяся в лестничный пролет людская масса. Они увидели Артура, и здание потряс еще один кошмарный приветственный вопль. «Пусть скажет речь!» – завопил кто-то. «Речь! Речь! Речь!» Стоявшие на лестнице принялись ритмично скандировать и топать ногами; тяжелая поступь их башмаков была ужасна, как ход колоссального поршня. Казалось, если Артур не сделает хоть что-нибудь, чтобы их угомонить, лестница просто рухнет.

В решающий момент распахнулась дверь штаба. Это был Байер, собственной персоной, – он вышел посмотреть, из-за чего на лестнице шум. Улыбчивым взглядом снисходительного к детским шалостям директора школы он разом окинул всю сцену, и она явно его позабавила. Рев толпы ничуть его не смутил; дело привычное. Он улыбнулся и пожал руку перепуганному и совершенно сбитому с толку Артуру, возложив ему на плечо уверенную отеческую длань. «Людвиг!» – заревели зрители. «Людвиг! Артур! Речь!» Байер рассмеялся и одним-единственным добродушным жестом поприветствовал их и объявил митинг закрытым. И развернулся, чтобы препроводить нас с Артуром в штаб. Шум снаружи постепенно стих, распавшись на пение, на отдельные шутливые выкрики. В самом штабе зажатые между кучками отчаянно спорящих между собой мужчин и женщин машинистки искренне старались сосредоточиться на работе. Стены были сплошь оклеены сводками новостей с результатами выборов. Мы протиснулись в маленький кабинет Байера. Артур тут же опустился на стул и принялся обмахиваться своей чудом уцелевшей шляпой.

– Нет, ну надо же… бог ты мой! Вот уж, что называется, попал в водоворот истории; еле выбрался. Нет, это и в самом деле красный день календаря для нашего общего дела.

Взгляд Байера остановился на нем: живо, заинтересованно и как будто даже с легкой толикой удивления:

– А что, вас это удивляет?

– Ну – э – должен признать, что я никак, даже в самых радужных мечтах, не осмеливался надеяться на столь решительную – э – победу.

Бауэр одобрительно кивнул:

– Да, вышло и в самом деле неплохо. Но как мне кажется, было бы неразумно преувеличивать значимость нашего успеха. Нам сыграл на руку целый ряд факторов. Хотя сам по себе факт, конечно, как это по-вашему, симптомический?

– Симптоматический, – тихо кашлянув, поправил его Артур. Его голубые глаза нервически бегали по грудам бумаг на рабочем столе Байера. Байер одарил его лучезарной улыбкой:

– Ах да, конечно. Симптоматический. Он симптоматичен с точки зрения того этапа, на котором мы в данный момент находимся. Мы еще не готовы перебраться на ту сторону Вильгельмштрассе. – Он пренебрежительно махнул рукой в сторону Министерства иностранных дел и резиденции Гинденбурга. – Нет. Еще не готовы.

– Как вы думаете, – спросил я, – это действительно означает, что наци сходят со сцены?

Он покачал головой: решительно и твердо:

– К сожалению, ничего это не означает. У нас нет повода праздновать победу. Для них это всего лишь временное отступление. Видите ли, мистер Брэдшоу, экономическая ситуация работает на них. Сдается мне, мы о наших друзьях еще много чего услышим.

– Прошу вас, что вы такое говорите, этакая гадость, – суетливо теребя шляпу, проворчал Артур. Его глаза продолжали тайком обследовать стол. Байер проследил за направлением его взгляда.

– А вы не любите нацистов, Норрис?

Его тон был полон этакого веселого изумления. Казалось, именно в данном месте и в данную минуту он отчего-то находит Артура особенно забавным. И я никак не мог взять в толк – отчего. Он подошел к столу и начал как бы между делом перебирать лежащие там бумаги.

– Ничего себе! – возмущенно вскинулся Артур. – Вы что, сомневаетесь? Естественно, я их терпеть не могу. Гнусные типы…

– Ну зачем же так! – Байер, выдержав долгую паузу, достал из кармана ключ, открыл ящик стола и вынул из него тяжелый запечатанный пакет. В его рыжевато-карих глазах плясали чертики. – Позиция совершенно ошибочная. Сегодняшний наци завтра может оказаться коммунистом. Когда они увидят, куда их завела предложенная вождями программа, может статься, их окажется не так уж и трудно переубедить. Вот если бы все противоречия можно было разрешить столь же просто. Но видите ли, есть и другие люди, на которых такого рода аргументы не действуют.

Он, улыбаясь, вертел в руках пакет. Артур, как зачарованный, никак не мог оторвать от пакета глаз; Байер же, казалось, забавлялся, испытывая на нас свой гипнотический дар. Как бы то ни было, Артур явно чувствовал себя не в своей тарелке:

– Э – н-да. Ну, в общем… может быть, вы и правы…

Повисла странная пауза. Байер улыбался сам себе, загадочно, одними кончиками губ. Видеть его в подобном расположении духа мне до сей поры не доводилось. И вдруг он словно бы вспомнил о предмете, который держал в руках:

– Да, кстати, дорогой мой Норрис… Вот те самые документы, которые я обещал вам показать. Не будете ли вы так любезны вернуть мне их завтра утром? Сами знаете, мы должны их передать, и чем быстрее, тем лучше.

– Да, конечно. Непременно… – Артур в буквальном смысле слова подскочил со стула, чтобы взять пакет. Он был похож на пса, которому доверили кусочек сахара. – Уверяю вас, я буду беречь их как зеницу ока.

Байер улыбнулся и смолчал. Несколько минут спустя он любезно вывел нас из здания через черный ход по лестнице, которая вела во внутренний дворик. Таким образом, Артур избежал повторной встречи со своими почитателями.

Мы вышли на улицу и двинулись прочь; вид у Артура был задумчивый и как-то неуловимо несчастный. Два раза он тяжело вздохнул.

– Что, устали? – спросил я.

– Да нет, мальчик мой, не то чтобы устал… Просто решил предаться излюбленному своему греху – философствовал. Когда доживешь до моих лет, начинаешь все отчетливее и отчетливее понимать, какая это странная и непростая штука, жизнь. Ну вот, к примеру, взять хотя бы нынешнее утро. Наивный энтузиазм всех этих юношей; он тронул меня буквально до глубины души. В подобных случаях начинаешь чувствовать себя таким никчемным. Есть, наверное, такие люди, которым незнакомы муки совести. Только я к их числу не отношусь.

Самое странное в этой нелепой вспышке откровенности заключалось в том, что Артур, судя по всему, действительно верил в то, что говорил. Это была самая настоящая исповедь, вот только я тогда не захотел его понять.

– Да-да, – осторожно поддакнул я, – и у меня порой случается точно такое же чувство.

Артур не ответил. Он просто вздохнул – в третий раз. По лицу его пробежала внезапная тень тревоги; он торопливо прошелся пальцами по раздувшемуся карману, где лежали бумаги Байера. Они были на месте. Он облегченно вздохнул.

Ноябрь событиями не баловал. У меня снова прибавилось учеников, и я был занят. Байер дал мне для перевода две объемистые рукописи.

Пошли слухи, что КПГ собираются запретить; скоро, буквально через несколько недель. Отто их всерьез не воспринимал. У правительства просто духу на это не хватит, сказал он. Партия станет драться. У всех членов его ячейки есть револьверы. А чтобы полиция их не нашла, сказал он, мы подвешиваем их в нашем Lokal к потолочным балкам, на веревочках. Полиция вообще в те дни стала гораздо активнее. В Берлине, говорили нам, намечаются серьезные зачистки. К Ольге уже несколько раз неожиданно приходили люди в штатском, но пока ничего не нашли. Она была предусмотрительна до крайности.

Мы с Куно несколько раз выезжали поужинать вместе и пили у него дома чай. Он бывал попеременно то сентиментален, то страшно озабочен. В кабинете министров шли какие-то бесконечные интриги, и у него, вероятно, и в самом деле были серьезные поводы для беспокойства. А еще ему недоставало свободы прежнего богемного образа жизни. Он был теперь лицом официальным, и это автоматически лишало его общества тех молодых людей, с которыми я познакомился на его мекленбургской вилле. В утешение ему остались разве что их фотографии: он держал их в роскошном альбоме, а альбом – под замком, в самом дальнем шкафу. Однажды, когда мы были вдвоем, Куно мне их показал:

– Понимаете, иногда по вечерам мне просто нравится на них смотреть. А потом порой мне приходят в голову истории о том, как мы живем все вместе на каком-нибудь заброшенном островке посреди Тихого океана. Вы меня, конечно, извините – надеюсь, это не показалось вам полной чушью?

– Никоим образом, – успокоил его я.

– Вот-вот, я так и знал, что вы меня поймете.

Он приободрился и стал застенчиво рассказывать дальше. Фантазия насчет необитаемого острова не вчера пришла ему в голову. Он лелеет ее вот уже несколько месяцев; и понемногу она разрослась в своего рода маленький, для внутреннего пользования, культ. Под ее влиянием он даже успел собрать небольшую, большей частью на английском языке, библиотечку историй о мальчиках, где речь шла именно о такого рода приключениях. Своему книгопродавцу он объяснил, что у него племянник в Лондоне и что книги для него. Впрочем, большая часть этих книжек, по мнению Куно, в чем-то, в какой-то малости, все же не дотягивала. В них появлялись то взрослые, то спрятанные кем-то сокровища, то поразительные научные открытия. И тут же все шло насмарку. И только одна история действительно ему понравилась. Называлась она «Те семеро, что потерялись».

– Мне кажется, книга просто гениальная, – Куно говорил совершенно искренне. В глазах его горел восторг. – Я был бы вам так признателен, если бы вы согласились ее прочесть, – вы меня понимаете?

Я взял у него книгу. В своем роде она была очень даже ничего. Семерых юношей, в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет, выбрасывает на необитаемый остров, где есть вода и полным-полно всякой зелени. У них нет с собой ни пищи, ни инструментов, если не считать сломанного перочинного ножика. Основу повествования составлял сухой фактологический отчет, списанный по большей части с «Швейцарских робинзонов», о том, как они охотились, как ловили рыбу, как построили себе хижину и как в конце концов умудрились спастись. Я прочел ее за один присест и на следующий же день отнес Куно. Мои похвалы в ее адрес привели его в полный восторг:

– Вы помните Джека?

– Того, который умел ловить рыбу? Да, конечно.

– А теперь скажите мне, будьте любезны, – ну разве он не похож на Гюнтера?

Я понятия не имел, кто такой Гюнтер, но догадался, что это наверняка кто-нибудь из мекленбургской компании.

– Да, пожалуй, и в самом деле похож.

– Ах, я так рад, что и вам это тоже бросилось в глаза. А Тони?

– Тот, у которого так замечательно выходит лазать по деревьям?

Куно с готовностью закивал головой:

– Он не напоминает вам Хайнца?

– Да, наверное, вы правы.

Тем же манером мы перебрали прочих персонажей: Тедди, Боба, Рекса, Дика. Куно каждому подобрал пару. Я поздравил себя с тем, что действительно прочел книгу и теперь смог с честью выдержать этот пристальный допрос. Наконец мы добрались и до Джимми, до главного героя, отличного пловца, до юноши, который в каждой сложной ситуации брал на себя роль лидера и у которого на всякую возникающую трудность непременно находилась свежая идея.

– Вы, может быть, его не узнали?

Тон у Куно был до нелепого, до смешного застенчивый. Я понял, что не имею права на ошибку. Вот только что, спрашивается, я должен был ему на это ответить?

– Была у меня одна мысль… – рискнул я.

– Правда?

Теперь он и вовсе залился краской.

Я кивнул, улыбнулся и стал старательно симулировать проницательность, надеясь хоть на какую-то подсказку.

– Он – это я, вы понимаете? – Куно настолько искренне верил сам себе, что говорил просто и прямо, с полной убежденностью. – Когда я был мальчишкой. Но ведь точь-в-точь… Этот писатель – гений. Он рассказывает обо мне такое, о чем посторонний человек не может, не должен знать. Я – Джимми. Джимми – это я. Это просто поразительно.

– Да уж, более чем странно, ничего не скажешь, – согласился я.

Впоследствии мы еще несколько раз возвращались к теме острова. Куно в деталях рассказывал мне о том, как он себе его представляет, и дотошнейшим образом описывал внешность и характерные особенности своих воображаемых компаньонов. Воображение у него и впрямь было весьма живое. Я искренне жалел о том, что с нами нет автора «Тех семерых, что потерялись». То-то бы он удивился, узрев столь экзотические плоды своих непритязательных трудов. Я понял, что стал единственным конфидентом Куно во всем, что касалось этой темы. И чувствовал себя до крайности неловко – как человек, которого против его желания произвели в члены некоего тайного общества. Если рядом оказывался Артур, Куно совершенно откровенно выказывал желание отделаться от него и остаться со мной наедине. Артур, естественно, не мог этого не замечать и как-то раз весьма недвусмысленно высказался относительно природы наших с Куно долгих бесед вдвоем, чем очень меня задел. Однако духу на то, чтобы выдать ему маленькую тайну Куно, у меня все равно не хватило.

– Послушайте, – сказал я однажды Куно, – а почему бы вам именно так и не сделать?

– Прошу прощения?

– Почему бы вам не отправиться на Тихий океан, не найти там остров, такой же, как в книге, и на самом деле там не поселиться? Вы будете не первым человеком, который отважился на подобное. И я не вижу совершенно никаких причин, которые помешали бы вам это сделать.

Куно печально покачал головой:

– Нет, к сожалению. Это никак невозможно.

Тон у него был настолько тоскливый и безнадежный, что я замолчал. И больше ни разу не заговаривал с ним на эту тему.

Ноябрь шел себе день за днем, и Артур выглядел все более и более подавленным. Вскоре я обратил внимание на то, что и денег у него явно поубавилось. Не то чтобы он жаловался на жизнь. Более того, трудности свои он держал в строжайшем секрете. И экономил, по возможности не привлекая к этому внимания: перестал ездить на такси на том основании, что автобусы ходят ничуть не медленней, избегал дорогих ресторанов, поскольку, по его словам, тамошние роскошные блюда никак не уживались с его пищеварением. Визиты Анни также сделались более редкими. Артур взял в привычку рано отходить ко сну. Днем его теперь подолгу не бывало дома. Потом я выяснил, что значительную часть времени он проводит в штабе у Байера.

Следующей телеграммы из Парижа ждать пришлось недолго. Убедить фройляйн Шрёдер, столь же до бесстыдства любопытную, как и я сам, вскрыть конверт, подержав его над паром, покуда Артур не вернулся домой вздремнуть после обеда, не составило ровным счетом никакого труда. Тесно прижавшись, голова к голове, мы прочли:

«Твой чай никуда не годится не понимаю чем дело подозреваю тебя другая женщина без поцелуев

Марго».

– Вот видите, – воскликнула фройляйн Шрёдер, вся восторг и ужас, – она пыталась от него избавиться.

– Ради бога, что вы имеете…

– Ну же, герр Брэдшоу, – она настолько увлеклась, что даже шлепнула меня по руке, – ну разве можно быть таким непонятливым! От ребенка, естественно. Он, должно быть, послал ей какой-нибудь гадости… Ах эти мне мужчины! Если бы он только обратился ко мне, уж я бы сказала ему, что нужно делать. Гарантия полная.

– Ради всего святого, фройляйн Шрёдер, только не упоминайте ни о чем подобном при мистере Норрисе.

– Ну, герр Брэдшоу, уж на меня-то вы можете положиться!

И тем не менее каким-то образом она, очевидно, натолкнула Артура на подозрения относительно нашего с ней неблаговидного поступка. Ибо с этого момента телеграммы из Франции приходить перестали. Должно быть, Артур на всякий случай просто попросил высылать их на какой-нибудь другой адрес.

А потом, однажды вечером в начале декабря, когда Артура не было дома, а фройляйн Шрёдер принимала ванну, раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге стоял Шмидт:

– Добрый вечер, мистер Брэдшоу.

Вид у него был неряшливый и потертый. На большом, сальном, лунообразном лице – нездоровая бледность. Сперва мне даже показалось, что он попросту пьян.

– Что вам угодно? – спросил я.

Шмидт одарил меня неприязненной усмешкой:

– Я хочу видеть Норриса. – И тут же, буквально угадав ход моей мысли, добавил: – Только не надо ничего выдумывать; я знаю, что теперь он живет здесь, ясно?

– Что ж, в данный момент вы все равно с ним встретиться не сможете. Его нет дома.

– А вы уверены, что его нет дома? – Шмидт с улыбочкой смерил меня взглядом полуприкрытых глаз.

– Совершенно. В противном случае я бы не стал вам этого говорить.

– Ага… Понятно.

Какое-то время мы стояли, глядя друг на друга и неприязненно друг другу улыбаясь. Меня так и подмывало захлопнуть дверь прямо у него перед носом.

– Для мистера Норриса будет лучше, если он все-таки встретится со мной, – выдержав паузу, сказал Шмидт так, как если бы до сего момента вовсе ничего на этот счет не говорил: с налету, бесцеремонно. Я, как только мог неприметно, подпер дверь ступней на случай, если он вдруг попробует вломиться в дом силой.

– Мне кажется, – спокойным голосом сказал я, – мистер Норрис сам в состоянии решить, что для него лучше.

– А вы не могли бы ему передать, что я здесь? – Шмидт опустил глаза на мою ногу и нахальнейшим образом ухмыльнулся. Говорили мы так тихо и на таких пониженных тонах, что случись на лестнице посторонний человек, он непременно принял бы нас за соседей, которые сошлись по-приятельски поболтать.

– Я вам уже сказал, что мистера Норриса нет дома. Вы что, немецкого языка не понимаете?

Улыбочка у Шмидта была сама по себе оскорбление. Устало приспустив веки, он разглядывал меня с некоторым даже интересом, с веселым презрением знатока – словно картину с дикой, непростительной ошибкой в рисунке. Затем он снова заговорил, медленно и тщательно подбирая слова:

– Вас не слишком затруднит передать мистеру Норрису от меня послание?

– Так я и сделаю.

– Тогда не будете ли вы так любезны передать мистеру Норрису, что я подожду еще три дня, но не более? Вы хорошо меня поняли? В конце этой недели, в том случае, если он не даст о себе знать, я сделаю именно так, как обещал ему в письме. Он поймет, о чем идет речь. Может быть, ему показалось, что я на это не осмелюсь. Что ж, тогда у него будет прекрасная возможность убедиться в том, какую он совершил ошибку. Мне неприятности не нужны, если только он сам на них не нарывается. Но мне ведь нужно на что-то жить… Я так же, как и он, должен о себе заботиться. В том смысле, что и у меня есть свои права. И если ему кажется, что он может меня эдак походя унасекомить, то он ошибается…

Его начала бить дрожь. Им овладело какое-то отчаянное чувство, ярость или крайняя степень слабости, и тело тряслось как осиновый лист. На секунду мне показалось, что вот сейчас он упадет.

– Вы больны? – спросил я.

Мой вопрос оказал на Шмидта совершенно необычное действие. Сальная, улыбчивая гримаска на его лице застыла вдруг каменной маской ненависти. Совершенно потеряв над собой контроль, он сделал шаг вперед и в буквальном смысле слова проорал мне в лицо:

– Это не твоего ума дело, ты понял? Просто пойдешь и передашь Норрису, что я тебе сказал. А если он не сделает как я хочу, пожалеет, что вообще на свет родился! И тебя это тоже касается, свинья чертова!

Его истероидная вспышка ярости внезапно передалась и мне. Я отступил на шаг и с грохотом захлопнул дверь, попытавшись поймать в проеме эту выставленную вперед, орущую рожу – так, чтобы прямо в челюсть. Но он, очевидно, успел отпрянуть. Его голос осекся, как граммофон, если поднять иглу. И больше он не издал ни единого звука. Я стоял за запертой дверью, и сердце злобно колотилось в ребра. Потом я услышал его тихие шаги: через площадку и дальше, вниз по лестнице.

Глава двенадцатая

Часом позже домой вернулся Артур. Я проводил его в спальню, чтобы поделиться новостью:

– Шмидт приходил.

Если бы неловкий спиннингист смахнул у Артура с головы парик, даже и тогда на его лице вряд ли появилось бы столь явное выражение испуга:

– Уильям, прошу вас, начните с самого худшего. Только не тяните ради бога. Когда он приходил? Вы сами с ним говорили? И что он сказал?

– Он ведь пытается вас шантажировать, правда?

Артур бросил в мою сторону быстрый взгляд:

– Он сам вам это сказал?

– Трудно было понять его иначе. Он сказал, что уже писал к вам и что если вы до конца этой недели не сделаете так, как он хочет, начнутся неприятности.

– Что, прямо так и сказал? О господи…

– Почему бы вам раньше не рассказать мне о том, что вы получили от него письмо, – с упреком сказал я.

– Я понимаю, мальчик мой, все я понимаю. – Артур был само отчаяние. – У меня последние две недели буквально на языке вертелось. Но знаете ли, не хотел вас без причины беспокоить. Все надеялся, что, может быть, как-нибудь да пронесет.

– Ладно, Артур, давайте начистоту: знает Шмидт о вас что-нибудь такое, что действительно может обернуться для вас серьезными неприятностями?

Все это время он нервно мерил шагами комнату – и тут вдруг опустился на стул и принялся рассматривать носки своих гамаш: безутешная фигура, по-домашнему, в сорочке.

– Да, Уильям, – произнес он тихим, извиняющимся голосом. – Боюсь, что знает.

– Какого рода эта информация?

– Право же, я… я не думаю, что даже вам я стал бы раскрывать детали моего прискорбного прошлого.

– Меня не интересуют детали. Единственное, что я хочу знать: может ли Шмидт каким-либо образом подвести вас под уголовную статью?

Артур подумал с минуту, глубокомысленно потирая подбородок:

– Не думаю, чтобы он на такое осмелился. Пожалуй, нет.

– А я бы на вашем месте не был в этом так уверен, – сказал я. – Мне показалось, что дела у него идут, мягко говоря, не самым лучшим образом. Что положение у него попросту отчаянное. И вид у него был такой, как будто он всерьез недоедает.

Артур снова вскочил и принялся бегать по комнате мелкими тревожными шажками.

– Давайте не будем впадать в панику, Уильям. Давайте сядем вместе и все хорошенько обдумаем.

– Вы не первый день знакомы со Шмидтом; как вам кажется, если вы заплатите ему разом хорошего отступного за то, чтобы он оставил вас в покое, он угомонится?

Артур ни секунды не колебался:

– Даже и не подумает. Это его, кровопийцу, только раззадорит… О боже мой, боже мой!

– А если вам взять и уехать из Германии, насовсем? Он сможет вас отыскать?

Артур, который уже воздел было в беспредельном отчаянии руки горе, вдруг замер:

– Пожалуй, что и нет… да нет же, наверняка не сможет, – и тут же испуганно посмотрел на меня. – Вы что, действительно считаете, что мне стоит уехать?

– И разом решить все проблемы. А что, есть какие-то альтернативы?

– Я таковых не вижу. Совершенно.

– Вот и я – то же самое.

Артур безнадежно повел плечами:

– Да-да, мой милый мальчик. Вам легко говорить. Но деньги – откуда взять денег?

– А мне казалось, что вы идете в гору. – Я изобразил на лице легкое удивление. Артур как-то ненавязчиво отвел взгляд, стараясь не встречаться со мной глазами:

– Только при определенных условиях.

– Вы имеете в виду, что можете заработать денег только здесь, в Германии?

– Н-ну, по большей части…

Этот допрос был ему явно не по вкусу, он уже начал проявлять признаки нетерпения. А я уже не мог противиться искушению и забросил удочку наугад:

– Но вам же платят ваши парижские друзья?

Я попал в самое яблочко. В мошеннических глазках Артура загорелся тревожный огонек – но не более того. Может быть, он давно был готов к подобному вопросу:

– Дорогой мой Уильям, я понятия не имею, о чем идет речь.

Я усмехнулся:

– Ладно, Артур, бог с вами. Это не мое дело. Я всего лишь пытаюсь вам помочь – как могу.

– Это, конечно, очень благородно с вашей стороны, мой дорогой мальчик, – вздохнул Артур. – Так это все сложно; так некстати…

– Во всяком случае, в одном мы можем быть совершенно уверены… Лучшее, что вы сейчас можете сделать, – это выслать Шмидту некоторую сумму, чтобы выиграть время. Сколько он хочет?

– Сотню, – выдавил из себя Артур, – прямо сейчас. И потом по пятьдесят в неделю.

– А он нахал. Как вам кажется, вы сможете найти полтораста марок?

– В случае крайней необходимости – наверное, да. Но так это, знаете ли, против шерсти.

– Я понимаю. Но в конечном счете это позволит вам сэкономить в десять раз бо́льшую сумму. Что я предлагаю: вы высылаете ему полторы сотни и письмо, в котором обещаете заплатить оставшуюся часть суммы к первому января…

– Но послушайте, Уильям…

– Погодите минуту. Тем временем вы сможете устроить свой отъезд из Германии – не позже конца декабря. Это даст вам три недели форы. Если вы сейчас согласитесь платить по первому его требованию, он не станет вас беспокоить до начала нового года. Он будет уверен в том, что вы у него на крючке.

– Да. Я думаю, вы правы. Мне придется приучить себя к этой мысли. Все это так неожиданно.

Артуром овладела внезапная вспышка возмущения:

– Экая ведь гнусная гадина! Если когда-нибудь мне представится возможность разделаться с ним раз и навсегда…

– Не стоит беспокоиться. Рано или поздно он сам себе сломает шею. Сейчас же самая главная проблема – где найти денег на ваш отъезд? Занять вам, вероятнее всего, не у кого?

Но Артур уже напал на другую какую-то мысль:

– Как-нибудь, но я из этой передряги непременно выпутаюсь. – Тон у него стал значительно энергичнее. – Дайте мне только время подумать.

Пока Артур думал, прошла неделя. Погода ничуть не улучшилась. И настроение от этих тусклых, гаснувших, едва успев начаться, дней у всех у нас складывалось препаршивое. Фройляйн Шрёдер жаловалась на боли в спине. У Артура пошаливала печень. Ученики у меня, как на подбор, пошли безалаберные и глупые. Я чувствовал себя не в своей тарелке и срывался по пустякам. Меня уже тошнило от нашей убогой квартиры, от голого, облупленного фасада напротив, от промозглых улиц, от затхлого, шумного ресторанчика, в который мы ходили, чтобы съесть дешевый комплексный ужин: пережаренное мясо, неизменную кислую капусту, суп.

– Бог ты мой, – воскликнул я как-то вечером, обращаясь к Артуру, – чего бы я только не дал, чтобы на пару дней вырваться из этой берлинской дыры!

Артур, который задумчиво и отрешенно ковырял в зубах, внимательно на меня посмотрел. И к немалому моему удивлению, явно вознамерился помочь мне развеяться:

– Должен вам заметить, Уильям, я и сам обратил внимание, что как-то вы в последнее время утратили свойственную вам жизнерадостность. И вид у вас, знаете ли, какой-то бледный.

– Неужели?

– Боюсь, что вы стали слишком много работать. Просиживаете целыми днями в квартире. Такому молодому человеку, как вы, нужны физические нагрузки, нужен свежий воздух.

Я улыбнулся: его заботливость позабавила меня и даже немного заинтриговала:

– Знаете, Артур, вы сейчас говорите, ни дать ни взять, как мой домашний доктор.

– Дорогой мой мальчик, – он сделал вид, что немного обижен, – зачем же поднимать на смех мою, самую искреннюю, смею заметить, заботу о вашем здоровье? В конце концов, по возрасту я вполне гожусь вам в отцы. На мой взгляд, это достаточное основание для того, чтобы время от времени я чувствовал себя in loco parentis.[45]

– Прошу прощения, папочка.

Артур улыбнулся, с некоторым, впрочем, усилием. Я реагировал не так, как следовало бы. Он никак не мог найти повода затронуть тему, которая явно вертелась у него на языке, – какой бы эта тема ни была. Немного поколебавшись, он попробовал еще раз:

– А скажите-ка, Уильям, не приходилось ли вам, как человеку, наклонному к путешествиям, бывать в Швейцарии?

– Был грех. Провел как-то раз три месяца в одном женевском pension, пытался учить французский.

– Ах да, кажется, вы мне об этом рассказывали. – Артур беспокойно кашлянул. – Но я говорю скорее о горнолыжных курортах.

– Нет. От этих радостей я был избавлен.

Артур был просто шокирован:

– Право, мальчик мой, если мне позволено будет высказать свое мнение, вы в своем небрежении физической культурой иногда заходите слишком далеко, слишком. Не то чтобы я пытался принизить значимость умственного и духовного развития, боже упаси. Но вы же еще так молоды. И мне просто страшно смотреть, как вы лишаете себя тех радостей, которые очень скоро будут вам просто-напросто недоступны. Давайте начистоту: ну разве это не поза с вашей стороны?

Я усмехнулся:

– Могу я задать вам вопрос при всем должном уважении к вам, дорогой Артур: а какому виду спорта вы сами были преданы всей душой в возрасте двадцати восьми лет?

– Ну – э – вы же знаете, я всегда отличался слабым здоровьем. Что толку сравнивать. Однако должен вам заметить, что во время одного из моих наездов в Шотландию я сделался довольно-таки завзятым рыболовом. По крайней мере мне довольно часто удавалось подцепить на крючок этих – маленьких таких рыбок с забавными красными и коричневыми пятнышками. Название вылетело из головы.

Я рассмеялся и закурил сигарету:

– А теперь, Артур, поскольку мы оба успели насладиться вашим великолепным выступлением в роли заботливого родителя, может быть, вы все-таки скажете мне, к чему вы действительно клоните?

Он вздохнул, отчасти раздраженно, отчасти со смирением, а может быть, даже и с некоторой толикой облегчения – ему больше не нужно было никем и ничем прикидываться. Когда он снова заговорил, тон у него переменился совершенно:

– В конце концов, Уильям, я не вижу, к чему нам ходить вокруг да около. Мы с вами достаточно долго друг друга знаем. Кстати, сколько времени прошло с тех пор, как мы познакомились?

– Больше двух лет.

– Уже? В самом деле? Дайте-ка я прикину. Да, вы совершенно правы. Как я и говорил, мы знаем друг друга достаточно долго для того, чтобы я имел возможность оценить тот факт, что вы, будучи совсем молодым, уже успели стать человеком совершенно светским, гражданином мира…

– Так бы и слушал вас, и слушал.

– Уверяю вас, я это совершенно серьезно. Ну а сказать я хотел, если говорить вкратце, следующее (только, прошу вас, отнеситесь к этому как всего-навсего к некой туманной возможности, поскольку, не говоря уже о том, что первым делом в расчет будет принято ваше на то согласие, и это самое наипервейшее для меня условие, но вся эта затея должна получить одобрение еще и третьей стороны, которая на настоящий момент вообще ничего пока обо всем этом не знает)…

Закончив абзац, Артур сделал паузу, чтобы перевести дыхание и чтобы усилием воли преодолеть свое обычное нежелание выкладывать карты на стол:

– На данный момент я хочу задать вам один-единственный вопрос: не согласитесь ли вы с возможностью провести на Рождество несколько дней в Швейцарии, на одном из тамошних горнолыжных курортов?

Выдав наконец мучившую его фразу, он тут же страшно смутился, отвел глаза и принялся нервически вертеть в руках стоявший на ресторанном столике судок. Судя по всему, фраза эта потребовала от него немалого нервного напряжения. Какое-то время я просто смотрел на него, не зная, что сказать; потом расхохотался:

– Ну и дела! И только ради этого все и затевалось?

Артур застенчиво присоединился к общему веселью. Исподтишка он внимательно наблюдал за мной, отслеживая различные стадии удивления на моем лице. Выждав психологически значимый, с его точки зрения, момент, он добавил:

– Все расходы, естественно, будут оплачены.

– Но какого черта… – начал я.

– Не имеет значения, Уильям. Не имеет значения. Скажем, мне просто пришла в голову такая мысль. Может, ничего еще и не выйдет – очень даже может быть. Пожалуйста, ни о чем меня сейчас не спрашивайте. Единственное, что я хочу знать: вы согласны обдумать такое предложение, или это не подлежит обсуждению?

– Все на свете подлежит обсуждению – как же иначе? Но для начала мне хотелось бы кое в чем разобраться. Например…

Артур поднял ухоженную белую ладошку:

– Прошу вас, Уильям, только не сейчас.

– Только один вопрос: почему я должен…

– Я не могу сейчас вдаваться в какие бы то ни было подробности, – твердо прервал меня Артур. – Просто не имею на это права.

И словно бы испугавшись не выдержать искушения и все ж таки выболтать лишнее, он подозвал официанта и попросил его нас рассчитать.

Бо́льшую часть следующей недели Артур ни словом не обмолвился о своем таинственном швейцарском прожекте. Я также проявил чудеса выдержки и ни разу ему об этом не напомнил; может статься, подобно множеству других его столь же блистательных замыслов, и этот тоже просто-напросто вылетел у него из головы. К тому же были вещи и более насущные. Рождество было уже на носу, скоро кончится год; но, насколько мне было известно, он не сделал ничего, чтобы хоть как-то облегчить себе путь к спасению. Когда я спрашивал его об этом, он напускал туману. Когда я убеждал его в необходимости предпринять хоть какие-то шаги, он делался уклончив. Казалось, он впал в опаснейшее в его положении состояние инерции. Он явно недооценивал мстительности Шмидта и того вреда, который Шмидт был в состоянии ему причинить. Я же волей-неволей смотрел на вещи куда более трезво. У меня все еще стояла перед глазами та более чем зловещая гримаса, которую я видел на лице бывшего секретаря. Артурова беззаботность порой приводила меня едва ли не в бешенство.

– Ради бога, мальчик мой, только не переживайте, – с отсутствующим видом бормотал он, рассеянно, чуть-чуть, как бабочка крыльями, пальпируя края своего сногсшибательного парика. – Довлеет дневи злоба его, вы же понимаете… Н-да.

– Придет такой день, – парировал я, – которому довлеть будут два-три года отсидки.

На следующее утро мой мрачный прогноз получил вполне весомое подтверждение.

Я, как обычно, сидел у Артура в комнате, принимая посильное участие в процедуре его утреннего туалета, – и тут зазвонил телефон.

– Мальчик мой, не будете ли вы так добры узнать, кто там на проводе? – с пуховкой в руке сказал Артур. Он пользовался малейшим предлогом, чтобы не подходить к телефону. Я поднял трубку.

Секундой позже, прикрыв микрофон рукой, я объявил, не без толики мрачного злорадства:

– Это Шмидт.

– О боже! – Артур подскочил так, словно его мучитель воочию объявился на пороге спальни. Его взгляд заметался и на какую-то долю секунды споткнулся о ножки кровати, так, словно он всерьез прикидывал про себя возможность между ними спрятаться. – Придумайте что-нибудь. Скажите, что меня нет дома…

– Мне кажется, – твердо сказал я, – будет лучше, если вы все-таки поговорите с ним лично. В конце концов, он вас не укусит. Но может быть, мы узнаем, что он намерен делать дальше.

– Ну что ж, если вы так настаиваете, – капризно сказал Артур. – Должен вам заметить, что, с моей точки зрения, в этом не было ровным счетом никакой необходимости.

К аппарату он подошел пугливо, выставив перед собой пуховку, словно щит.

– Да. Да, – ямочка у него на подбородке дернулась в сторону. И тут же нервически оскалился своей обычной львиной гримаской. – Н-нет… да нет же… Но прошу вас, послушайте… Право слово, никак не могу… Ну не могу же, уверяю вас…

Он перешел на жалобный, умоляющий полушепот. И криво уронил трубку на рычаг – с выражением безнадежности и отчаяния на лице:

– Уильям, он бросил трубку.

Его отчаяние было настолько театральным, что я не смог сдержать улыбки.

– Что он вам сказал?

Артур прошел через всю комнату и тяжело опустился на кровать. Вид у него был измученный до крайности. Пальцы его не слушались, и пуховка упала на пол.

– Это, знаете, как глухая кобра, которая не слышит флейты заклинателя…[46] Что за чудовище, а, Уильям! Не дай вам бог когда-нибудь в жизни попасться в лапы такого вот монстра…

– Что он вам сказал?

– Он ограничился угрозами, дорогой мой мальчик. Совершенно несвязными. Мне кажется, он просто хотел напомнить мне о своем существовании. И о том, что вскоре ему потребуется очередная сумма денег. Очень это было жестоко с вашей стороны – заставить меня говорить с ним. Настроение испорчено на весь день. Вот, возьмите меня за руку: дрожит, как лист.

– Но Артур, – я подобрал пуховку с пола и положил ее на туалетный столик, – пенять-то, собственно, не на кого. Лишнее вам предупреждение, только и всего. Видите, он и в самом деле настроен более чем серьезно. И с этим нужно что-то делать. У вас есть хоть какой-нибудь план? Неужели ничего нельзя предпринять?

Артур с видимым усилием поднялся с места:

– Да-да. Конечно же, вы правы. Жребий брошен. Что-то нужно предпринимать. По большому счету нельзя терять ни минуты. Не будете ли вы так любезны набрать по телефону Fernamt[47] и заказать от моего имени разговор с Парижем? Как вы думаете, час не слишком ранний? Нет…

Я назвал оператору номер, который продиктовал мне Артур, и тактично оставил его наедине с телефоном. Увиделись мы только вечером, как обычно, в ресторане за ужином. Я сразу обратил внимание, что вид у него был куда более бодрый. Он даже предложил заказать вина и, стоило мне чуть помедлить с ответом, тут же заявил, что за всю бутылку он заплатит сам.

– Очень укрепляет силы, – настойчиво добавил он.

Я усмехнулся:

– По-прежнему заботитесь о моем здоровье?

– А вам только бы гадости говорить, – улыбнулся Артур. И от моего предложения внести свою долю отказался наотрез. Когда пару минут спустя я в лоб спросил его о том, как идут дела, он ответил:

– Мой милый мальчик, давайте сперва поужинаем. Прошу вас, только не торопите меня, ладно?

Но даже и тогда, когда ужин был съеден и мы оба заказали кофе (еще одна экстравагантность), Артур, судя по всему, был вовсе не намерен спешить и делиться со мной новостями. Вместо этого его вдруг страшно заинтересовало, что я делал сегодня весь день, какие у меня были ученики, где я обедал и тому подобное.

– Кстати, вы давно не виделись с нашим другом Прегницем?

– Если на то пошло, я зван к нему завтра на чашку чая.

– Да что вы говорите?

Я сдержал улыбку. Не первый день знакомы. Как ни тщательно он силился скрыть некую новую нотку в голосе, она от меня не ускользнула. Итак, мы добрались наконец до главной темы вечера.

– А могу я через вас передать для него информацию?

С Артура в тот момент можно было смело рисовать карикатуру. Мы смотрели друг на друга с видом двух старых знакомых, которые из вечера в вечер пытаются надуть друг друга в карты, притом что игра идет не на деньги. Рассмеялись мы одновременно.

– Так что вам, собственно, – спросил я, – от него нужно?

– Уильям, прошу вас… вы порой так резко ставите вопросы.

– Экономлю время.

– Да-да. Вы, конечно, правы. Как раз сейчас, к сожалению, время играет самую определяющую роль. Ну что ж, давайте скажем так: у меня к нему есть маленькое деловое предложение. Или лучше так: я мог бы обустроить для него кое-какой бизнес, а?

– Да что вы говорите, как мило с вашей стороны!

Артур хихикнул:

– Я вообще человек довольно милый, вы не находите, Уильям? Как жаль, что люди так редко это замечают.

– А что за дело, если не секрет? И – как скоро оно окупится?

– А вот это, как говорится, будем посмотреть.

– И вы, я полагаю, получите свой процент?

– Естественно.

– Солидный процент?

– Если все пойдет как нужно. Да.

– Достаточный для того, чтобы уехать из Германии?

– Что вы, более чем. Хорошенькая, кругленькая такая сумма.

– Что ж, за это и в самом деле стоило выпить, не так ли?

Артур скорчил свою обычную нервическую гримаску и принялся разглядывать ногти:

– К сожалению, существуют небольшие сложности, чисто технического, так сказать, свойства. И мне, как обычно, нужен ваш неоценимый совет.

– Прекрасно! И в чем же эти сложности состоят?

Артур посидел еще немного, явно взвешивая про себя, до какой степени меня стоит посвящать в подробности.

– В первую очередь сложность состоит в том, – сказал он наконец, – что дело это никак нельзя обстряпать в Германии.

– Что так?

– Слишком много лишнего шума. Другой заинтересованной в сделке стороной является весьма известный в Европе деловой человек. Вы, вероятно, отдаете себе отчет в том, что высшие деловые круги представляют собой мирок достаточно узкий. Они там все друг за другом следят. Новости распространяются моментально; и достаточно самого маломальского намека, чтобы всем все стало ясно. Если этот человек приедет в Берлин, здешние акулы будут знать об этом прежде, чем он сойдет с поезда. А тайна в нашем деле – вещь первостепенная.

– Звучит весьма интригующе. Но мне вообще не приходило в голову, что Куно имеет какое-то отношение к деловым кругам…

– Строго говоря, он к ним отношения и не имеет, – Артур изо всех сил старался не смотреть мне в глаза. – Это, так сказать, сопутствующий товар, возможность дополнительного заработка.

– Ага. И где вы хотите организовать эту встречу?

Артур не спеша выбрал себе в маленькой вазочке зубочистку.

– Вот здесь-то, мой дорогой Уильям, я и хотел бы воспользоваться счастливой возможностью обратиться к вам за дружеским советом. Место нужно, естественно, выбрать такое, чтобы оно находилось в непосредственной близости от немецкой границы. Куда в это время года человек может уехать, скажем, на выходные отдохнуть, не привлекая тем самым к этому обстоятельству никакого излишнего внимания.

Артур аккуратнейшим образом разломил зубочистку надвое и положил половинки бок о бок на скатерть. А потом, не глядя на меня, продолжил:

– И мне кажется, вы согласитесь со мной, что в данном случае удобнее всего была бы Швейцария.

Повисла долгая пауза. Мы улыбались оба.

– Значит, вот оно как? – наконец сказал я.

Артур разделил зубочистку на четвертинки и поднял на меня глаза: сама невинность, улыбчивая, фальшивая насквозь.

– Да, мой милый мальчик, как вы совершенно справедливо изволили заметить, так оно и есть.

– Н-да уж. Ну вы, оказывается, и фрукт, – рассмеялся я. – Мне кажется, я начинаю понимать, о чем идет речь.

– Должен признаться, Уильям, я уже начал беспокоиться, что вам для этого понадобилось слишком много времени. Не очень-то, знаете ли, на вас похоже.

– Виноват, Артур. Виноват. Но у меня от этих ваших тайн просто голова идет кругом. Может быть, перестанем изъясняться загадками и выслушаем всю историю от начала и до конца?

– Уверяю вас, дорогой мой мальчик, что с огромным удовольствием расскажу вам все, что знаю об этом предприятии. Проблема только в том, что я и сам-то знаю не слишком много. В общем, чтобы не ходить вокруг да около: Прегниц заинтересован в одном из крупнейших в Германии стекольных производств. В каком конкретно – не играет роли. Имени его вы в списке совета директоров все равно не обнаружите, и тем не менее у него есть весьма действенные рычаги влияния – неофициальные. Я, конечно, не хочу делать перед вами вид, будто я сам хорошо во всем этом разбираюсь.

– Стекольное производство? Звучит более чем невинно.

– Но милый мой мальчик, – Артур, казалось, был на все готов, чтобы только меня успокоить, – конечно же. Конечно. Никакого криминала. Природное чувство осторожности – это прекрасно, но не стоит жертвовать ради него чувством пропорции. Если это предложение и кажется вам на первый взгляд несколько странным, то исключительно в силу отсутствия привычки к нравам высших финансовых эшелонов. А между тем подобные вещи случаются едва ли не каждый день. Спросите у кого хотите. Условия самых масштабных сделок чаще всего обсуждаются в исключительно неформальной обстановке.

– Ладно! Ладно! Я все понял. Что дальше?

– Так. На чем я остановился? Ах да. Короче говоря, один из моих ближайших парижских друзей – крупнейший финансист…

– Это не тот, что подписывается именем Марго?

Но на сей раз застать Артура врасплох мне не удалось. Я даже не понял, удивился он моему вопросу или нет. Он ответил улыбкой – не более того:

– А вам палец в рот не клади, Уильям! Что ж, может, оно и так. Давайте для пущей простоты далее именовать его Марго. Н-да… как бы то ни было, Марго чрезвычайно заинтересован в том, чтобы иметь возможность встретиться с Прегницем. Он не очень-то распространялся на эту тему, но дал понять, что хочет предложить нечто вроде синдиката между фирмой Прегница и своей собственной. Но сделка будет носить сугубо неофициальный характер; впрочем, это уже не наше дело. Что же касается Прегница, он должен лично выслушать предложения Марго и принять решение, приемлемы они для его фирмы или нет. Очень может быть, я бы даже сказал – вероятнее всего, они окажутся приемлемы. Если нет, ничего страшного. Вся ответственность будет лежать на Марго. Единственное, о чем он меня попросил, так это организовать неофициальную встречу с бароном на нейтральной территории, где их не донимали бы репортеры из отделов финансовой хроники и где они могли бы спокойно обо всем поговорить.

– И как только вы сведете их между собой, вы получите деньги?

– После того как они встретятся, – Артур понизил голос, – я получу половину. Вторую половину мне заплатят только в том случае, если сделка состоится. Самая большая сложность в том, что Марго желает заполучить барона в самое ближайшее время. С ним всегда так, чуть только попадет к нему в голову какая-то идея. Такой, знаете ли, нетерпеливый человек…

– И он действительно готов платить вам немалые деньги только за то, что вы организуете встречу?

– Не забывайте, Уильям, что для него подобная сумма – пустяк. Если дело выгорит, он, вероятнее всего, заработает миллионы.

– Что ж, мне остается вас только поздравить. Не самый трудный способ зарабатывать деньги.

– Рад, что вы меня понимаете, дорогой мой мальчик. – Тон у Артура был настороженный и неясный.

– А что такое, в чем трудность? Вам только-то и нужно, что сходить к Куно и объяснить ему ситуацию.

– Уильям! – Артур словно окаменел от ужаса. – Что вы говорите! Как можно!

– Не вижу препятствий.

– Не видите препятствий? Право, мальчик мой, должен признать, я считал вас человеком куда более чутким на такого рода тонкости. Нет-нет, ни о чем подобном не может быть и речи. Вы плохо знаете Прегница. Он в такого рода вопросах человек чрезвычайно чувствительный, поверьте мне, я это испытал на собственной шкуре. Он воспримет подобный шаг как совершенно непростительное вторжение в его частные дела. И тут же втянет рожки. Позиция чисто аристократическая, в наши стяжательские времена такое – редкость. Должен вам признаться, во мне такого рода вещи вызывают чувство, близкое к восторгу.

Я усмехнулся:

– Он, должно быть, представляет собой весьма экзотическую разновидность делового человека, если почитает себя оскорбленным всякий раз, как ему предлагают целое состояние.

Но Артур уже разошелся, и сбить его с курса было не так-то просто:

– Уильям, я вас прошу, сейчас не самое удачное время для шуток. Вы прекрасно поняли, что я имел в виду. Прегниц просто не желает смешивать деловые отношения с личными, и что касается меня, то здесь я полностью с ним согласен. Любое исходящее от вас или от меня деловое предложение относительно контактов с Марго или с кем бы то ни было еще будет совершенно неуместным. И как таковое будет с негодованием отвергнуто. А потому я умоляю вас, ради всего святого, ни словом, ни полсловом не проговоритесь об этом Прегницу, ни при каких обстоятельствах.

– Не буду, не буду. Только не волнуйтесь. Но послушайте, Артур, насколько я понимаю, вы хотите сказать, что Куно должен отправиться в Швейцарию, ни сном ни духом не догадываясь о том, что должен встретиться там с Марго?

– В самую точку.

– Хм-м… Это, конечно, несколько усложняет ситуацию. И тем не менее я не вижу никаких особых проблем. Во всяком случае, Куно, вероятно, и сам время от времени выезжает в Швейцарию покататься на лыжах. Вполне в его духе. Чего я по-прежнему не понимаю: какова, собственно, моя роль во всем этом предприятии? Вы берете меня с собой для массовости? Или для того, чтобы я время от времени подавал комические реплики и тем разряжал ситуацию?

Артур выбрал себе еще одну зубочистку и разломил ее пополам.

– Я как раз собирался поговорить с вами на эту тему, Уильям. – Тон у него был нарочито будничный. – Видите ли, боюсь, что вам придется съездить туда одному.

– Вдвоем с Куно?

– Да. – Артур затараторил с нервической горячностью. – Существует целый ряд причин, в силу которых я никак не могу ни поехать с вами, ни сам уладить все это дело. Начнем с того, что было бы просто нелепо с моей стороны, однажды выехав за пределы Германии, снова сюда возвращаться – а мне так или иначе придется это сделать, хотя бы на несколько дней. Потом, ну не странно ли прозвучит предложение отправиться кататься на горных лыжах, если оно будет исходить из моих уст? Прегниц прекрасно знает, что я этого не люблю и не умею. А вот если предложение поступит от вас, звучать оно будет совершенно естественно. Он, вероятнее всего, будет просто в восторге от перспективы провести время в обществе столь юного и столь энергичного молодого человека, как вы.

– Да-да, это понятно… но как, спрашивается, я смогу наладить контакты с Марго? Я ведь ни разу даже в глаза его не видел.

Артур отмел подобного рода мелочи одним мановением руки:

– Оставьте это мне, мой мальчик, – и ему. Выбросьте из головы все, что я вам тут сегодня наговорил, и отдыхайте себе спокойно.

– И только-то?

– Только и всего. Доставьте Прегница на ту сторону границы, и ваши обязанности на этом можно будет считать законченными.

– Звучит просто восхитительно.

Артур просиял:

– Так вы поедете?

– Сперва я должен все как следует обдумать.

Он разочарованно стиснул пальцами подбородок. Зубочистки лежали на скатерти, аккуратно разломленные на восьмушки. Помолчав с минуту, он неуверенно сказал:

– Помимо возмещения расходов, каковую сумму, как я уже, кажется, сказал, вы получите авансом, я попрошу вас принять еще некоторую – э – так сказать, за беспокойство.

– Нет, Артур, спасибо.

– Извините меня, Уильям. – В голосе у него явственно слышалось облегчение. – Я должен был догадаться, что вы откажетесь.

Я усмехнулся:

– Не хочу лишать вас законного заработка.

Он улыбнулся, внимательно глядя мне прямо в лицо. Он еще не решил, как меня следует понимать. Манера его переменилась совершенно:

– Ну конечно, мой дорогой мальчик, вы вольны поступать так, как вам удобнее. Я никоим образом не хочу давить на вас. Если вы решите отказаться, я просто не стану больше возвращаться к этой теме. В то же время, вы знаете, как это важно для меня. Это мой последний шанс. Я терпеть не могу одалживаться. Может статься, я слишком многого требую от вас. Скажу только, что если вы сделаете это для меня, я буду вам благодарен до конца своих дней. И если когда-нибудь смогу отплатить вам той же монетой…

– Перестаньте, Артур. Перестаньте. А не то я сейчас заплачу, – рассмеялся я. – Ладно, ладно, я постараюсь уломать Куно – как смогу. Но только, ради всего святого, не стройте на сей счет воздушных замков. Я и на минуту не готов предположить, что он действительно поедет. Может быть, у него уже есть какие-то планы.

На сем мы и порешили и больше к этой теме в тот вечер не возвращались.

На следующий день, когда я вернулся от Куно, Артур ждал меня у себя в спальне в состоянии крайнего, отчаянного возбуждения. У него едва хватило терпения закрыть дверь, прежде чем он накинулся на меня с расспросами:

– Быстрее, Уильям, умоляю вас. Начните с самого худшего. Я готов снести удар. Он не едет? Нет?

– Едет, – сказал я. – Он едет.

Казалось, на секунду Артур окаменел от радости – и потерял дар речи. Потом по его телу пробежал спазм; и он исполнил в воздухе нечто вроде антраша.

– Мой милый мальчик! Нет, не могу, я просто обязан вас обнять! – И он в буквальном смысле слова обвил мою шею руками и расцеловал в обе щеки, как французский генерал. – Ну, расскажите, как все прошло? Сильно вам пришлось попотеть? Что он сказал?

– По правде говоря, он сам предложил мне что-то в этом же роде, прежде чем я вообще успел открыть рот. Он намеревался отправиться в Riesengebirge,[48] но я убедил его, что в это время года в Альпах снег много лучше.

– Убедили? Великолепно, Уильям, просто великолепно! Вот уж воистину, вдохновенный…

Я сел на стул. Артур суетился вокруг меня, восторженный и восхищенный:

– Вы уверены, что он ни в чем вас не заподозрил?

– Совершенно.

– И как скоро вы сможете выехать?

– Я думаю, в сочельник.

Артур заботливо наклонился ко мне:

– Как-то не очень радостно вы все это говорите, а, мальчик мой? А я надеялся, что и вам эта поездка тоже доставит немалое удовольствие. Надеюсь, вы, случаем, не заболели?

– Никоим образом, не переживайте. – Я встал. – Артур, я кое о чем хочу вас спросить.

Он уловил в моем тоне какую-то лишнюю нотку, и ресницы у него нервически задрожали:

– Что ж – э – само собой. Спрашивайте, мальчик мой. Не стесняйтесь.

– Я хочу, чтобы вы сказали мне правду. Эта операция, которую вы с Марго задумали в отношении Куно, – мошенническая? Да или нет?

– Мой дорогой Уильям – э – право… Мне кажется, вы должны отдавать себе отчет…

– Я, с вашего позволения, хотел бы услышать ответ. Видите ли, для меня это очень важно. Теперь и я тоже замешан в эту историю. Так собираетесь вы обманывать Куно или не собираетесь?

– Ну, доложу я вам… Нет. Конечно же нет. Как я уже успел вам – достаточно подробно – объяснить, я…

– Вы готовы мне в этом поклясться?

– В самом деле, Уильям, мы же с вами не в суде. Только прошу вас, не смотрите на меня так. Хорошо, хорошо, если вам это действительно так необходимо, я клянусь.

– Благодарю вас. Большего мне и не нужно. Простите за резкость. Вы же знаете, я, как правило, никоим образом не вмешиваюсь в ваши дела. Но только, видите ли, теперь это и мое дело тоже.

Артур вяло улыбнулся; ему явно было не по себе:

– Прекрасно понимаю ваше беспокойство, мой мальчик. Конечно же. Но уверяю вас, в данном случае оно не имеет под собой совершенно никаких оснований. Я больше чем уверен, что Прегниц на этом деле очень выиграет, если, конечно, ему достанет мудрости согласиться.

В качестве последней проверки я попытался взглянуть Артуру в глаза. Но нет, испытанная временем процедура не сработала. Передо мною были никак не зеркала души, но всего лишь – часть лица, две круглые порции светло-голубого желе, два голых моллюска, притаившихся в расщелине скалы. Вниманию здесь зацепиться было не за что: ни искры, ни сколь-нибудь живого внутреннего света. Как я ни старался, взгляд сам собой соскальзывал на более характерные, более интересные черты лица: на мягкий, рыльцем, нос, на подбородок-концертину.[49] Сделав три или четыре попытки, я оставил это безнадежное занятие. Что толку. Оставалось только в очередной раз поверить Артуру на слово.

Глава тринадцатая

Наша с Куно поездка в Швейцарию более всего напоминала медовый месяц после брака по расчету. Мы были взаимно вежливы, предупредительны и страшно стеснялись друг друга. Куно являл собой образец ненавязчивого внимания. Он собственными руками загрузил мой багаж, буквально в последнюю секунду перед отправлением поезда выскочил на перрон, чтобы купить журналы, посредством долгих обходных маневров выяснил, что я предпочитаю спать на верхней полке, а потом удалился в коридор, чтобы дождаться, пока я переоденусь. Когда я устал от чтения, он был тут как тут, любезный, хорошо информированный собеседник, готовый в любую минуту подсказать название очередной проплывающей мимо горной вершины. Мы оживленно болтали – периодами по пять минут каждый, между которыми разверзались пропасти внезапного отчужденного молчания. Нам обоим было о чем подумать. Куно, должно быть, переживал относительно зловещих маневров германской политики – или грезил о своем населенном семеркой юношей острове; у меня было время так и эдак повертеть про себя головоломку, связанную с Марго. Реальная ли это фигура? Что ж, у меня над головой в багажной сетке покоился новехонький чемодан из свиной кожи, а в нем смокинг, с иголочки, на заказ, – только вчера забрал у портного. Деньгами нашего общего нанимателя Артур распоряжался по-царски. «Не стесняйтесь, мальчик мой, заказывайте все, что придет вам в голову. Вам ни в коем случае нельзя выглядеть потертым или неухоженным. Кроме того, вы только подумайте: такой шанс…» После некоторых колебаний я и впрямь последовал его совету, хотя и не с тем безудержным размахом, на который он меня настраивал. Статью «дорожные расходы» Артур интерпретировал настолько широко, что умудрился втиснуть в нее – и буквально силком всучить мне – золотые запонки, часы и авторучку. «В конце концов, Уильям, бизнес есть бизнес. Вы не знаете эту публику так, как ее знаю я». Когда он упоминал о Марго, в голосе у него слышались откровенно горькие нотки: «Если бы вы его попросили об одолжении, он вытряс бы из вас все, до последнего пенни».

На Боксинг-дэй,[50] в наше первое утро, я проснулся от жестяного перезвона колокольчиков внизу, на заснеженной улице, и от странного щелкающего звука, тоже металлического, но исходившего из ванной. Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как Куно, одетый в спортивные трусики, делает упражнения с ручным эспандером. Истязал он себя жутко: при каждом очередном – отчаянном – усилии на шее у него вздувались жилы, а ноздри то ходили ходуном, то застывали, подрагивая, выгнутые дугой. Того, что за ним наблюдают, он явно не чувствовал. В глазах, непривычно близоруких в отсутствие монокля, застыло самозабвенное, как у одержимого духами, выражение – казалось, он исполняет некий чрезвычайно значимый лично для него религиозный ритуал. Заговорить с ним прямо здесь и сейчас было бы немыслимо: как с человеком, с головой ушедшим в медитацию. Я перевернулся на другой бок и сделал вид, что сплю. Через несколько секунд я услышал, как дверь в ванную за моей спиной тихонько затворилась.

Наш номер находился на втором этаже отеля и выходил окнами на деревенские домики, разбросанные тут и там по-над замерзшим озером; сразу за деревней высились заснеженные, приспособленные под горнолыжный спуск горные склоны, массивные и гладкие, напоминающие контуры огромного, заваленного одеялами тела: вверх по склону тянулась паутинка фуникулера и упиралась в стартовую площадку санной трассы. Не самый адекватный, как мне показалось, фон для транснациональных деловых переговоров. Впрочем, как совершенно справедливо заметил Артур, я ровным счетом ничего не смыслил в нравах высших финансовых эшелонов. Я медленно оделся, размышляя о том, чем сейчас может быть занят мой невидимый работодатель. Приехал он уже или нет? Метрдотель сказал, что гостиница переполнена. Если судить по тому единственному – мельком – взгляду, который нам вчера удалось бросить на собравшихся в большой обеденной зале к ужину постояльцев, их тут должно было быть несколько сотен.

Куно присоединился ко мне за завтраком. Его костюм был скрупулезнейшим образом выдержан в неформальной манере: серые фланелевые брюки, блейзер и вязаный галстук цветов его родного оксфордского колледжа.

– Надеюсь, вам удалось как следует выспаться?

– Благодарю вас, вполне. А вам?

– Нет, не очень вполне. – Он улыбнулся, сконфузился и даже слегка покраснел. – Не важно. В ночное время у меня было кое-что почитать, вы понимаете?

Стыдливо зардевшись, он показал мне обложку книги, которую принес с собой. Называлась она «Билли, потерпевший кораблекрушение».

– Хорошо написана? – спросил я.

– Я нахожу, что одна глава очень милая…

Впрочем, прежде чем я успел выслушать пересказ содержания очень милой главы, появился официант и прикатил на маленьком столике с колесиками наш завтрак. Мы тут же вернулись к нашей исходной манере: застенчивые новобрачные.

– Могу я предложить вам немного сливок?

– Самую малость, пожалуйста.

– Так будет в самый раз?

– Благодарю вас, очень мило с вашей стороны.

Голоса наши звучали до того нелепо, что я готов был рассмеяться. Мы были похожи на парочку второстепенных персонажей, которых выводят в первом акте на сцену, чтобы завязать разговор и тем самым подготовить появление главного действующего лица.

К тому времени как мы закончили завтрак, огромные белоснежные склоны уже кишмя кишели крохотными фигурками: одни, закладывая лихие пируэты, с проворством стрекозы скользили вниз, другие запинались и катились кувырком, как покалеченные муравьи. На замерзшую поверхность озера высыпали десятки конькобежцев. В центре огороженного канатами квадрата нечеловечески проворная фигурка в черном трико выделывала чудеса акробатики на радость собравшейся вокруг публике. Наиболее активные из постояльцев, обрядившись в рюкзаки, альпинистские башмаки и вязаные шлемы – этакие солдаты из казарм класса люкс, – отправлялись в долгие и опасные восхождения на главные здешние вершины. И то здесь, то там, среди великой этой армии, виднелись раненые, которые, кто опираясь на палку, кто с рукой на перевязи, брели по снегу неровной походкой выздоравливающих.

Внимательный, как обычно, Куно вбил себе в голову, что он непременно должен научить меня кататься на горных лыжах. Я бы с удовольствием поизмывался над собой сам, но все мои попытки избавиться – и по возможности ненавязчиво – от его опеки успехом не увенчались. Это была его прямая обязанность; возражения не принимались. Итак, мы провели на склоне для начинающих два унизительных и потных часа; я оскальзывался и спотыкался, Куно подхватывал меня и давал полезные советы. «Нет, извините меня, но это снова не слишком правильно… вы держите себя в слишком скованной манере, вы понимаете?» Терпение его, казалось, не ведало границ. Я тоскливо мечтал о ленче.

Часам к одиннадцати неподалеку от нас появился некий молодой человек, лихо промчавшийся между новичками. Он остановился и стал смотреть на нас; должно быть, его забавляла моя откровенная неловкость. Его присутствие выводило меня из себя: я аудитории не заказывал. Отчасти по случайности, отчасти намеренно я заложил в его сторону крутой вираж, когда он меньше всего ожидал от меня чего-то подобного, и сбил его с ног. Мы оба рассыпались в извинениях. Он помог мне подняться на ноги и даже принялся сбивать с меня снег, прямо рукой.

– Позвольте… Ван Хорн.

Его поклон, его лыжи, да и вообще весь его облик, были настолько отточены и по-мужски суровы, что, казалось, он только для того мне и представился, чтобы тотчас вызвать на дуэль.

– Брэдшоу… очень рад.

Я попытался передразнить его манеру и тут же грохнулся лицом вперед в снег; на сей раз меня поднял сам Куно. Я представил их друг другу – в несколько менее формальной манере.

После этого маленького происшествия у Куно, к моему немалому облегчению, желания наставлять меня и воспитывать изрядно поубавилось. Ван Хорн был высокий светловолосый юноша, красивый на этакий суровый викингский манер; впрочем, он изрядно подпортил собственную внешность, сбрив большую часть волос. Наголо выбритый затылок обгорел на горном солнце до истошно-алого цвета. Ван Хорн сказал нам, что проучился три семестра в Гамбургском университете. Застенчив он был до чрезвычайности и густо краснел всякий раз, как Куно с улыбкой и ненавязчивым полупоклоном к нему обращался.

Ван Хорн умел делать разворот, который страшно заинтересовал Куно. Они удалились на некоторую дистанцию, чтобы один смог как следует его продемонстрировать, а другой – попрактиковаться. А вскоре пришло время обедать. По дороге к гостинице молодой человек представил нас своему дядюшке, энергичному толстячку голландцу, который с поразительным мастерством выписывал фигуры на льду. Старший г-н Ван Хорн представлял собой разительный контраст с мрачным замкнутым племянником. В глазах у него прыгали веселые огоньки, и он, казалось, был страшно рад познакомиться с нами. Лицо его загорело до цвета старой дубленой кожи, а еще он был совершенно лыс, носил бакенбарды и маленькую остроконечную бородку.

– Что, уже успел найти себе друзей? – спросил он у племянника по-немецки. – Это дело.

Он смерил нас с Куно взглядом задорно поблескивающих глазок:

– Я сказал Питу, чтобы он подыскал себе здесь какую-нибудь хорошенькую девчушку, но он и слышать ничего не хочет: слишком он у меня застенчивый. Должен вам признаться, я в его годы таким не был.

Пит Ван Хорн вспыхнул, нахмурился, отвернулся в сторону, не пожелав откликнуться на ненавязчиво симпатизирующий взгляд Куно. Господин Ван Хорн, снимая коньки, продолжал болтать со мной:

– Так значит, вам здесь нравится? Видит бог, мне тоже! Я сто лет не получал такого удовольствия. Готов поспорить, что я уже успел сбросить пару фунтов. И знаете, сегодня утром я чувствую себя двадцатилетним – ни годом старше!

Когда мы вошли в столовую, Куно предложил Ван Хорнам пересесть за наш столик – и тут же послал Питу весьма откровенный взгляд. Я почувствовал себя несколько неуютно. Куно взялся за дело как-то уж слишком с места в карьер. Однако г-н Ван Хорн немедля и с видимой радостью согласился. Судя по всему, он не усмотрел в этом предложении ничего странного. Может быть, ему просто не хватало дружеской аудитории.

За обедом Куно едва ли не целиком сосредоточил свое внимание на Пите. По всей видимости, ему отчасти удалось растопить лед, поскольку молодой человек пару раз рассмеялся. Тем временем Ван Хорн потчевал меня бесконечной чередой старых как мир и довольно плоских сугубо мужских историй. Рассказывал он их со смаком и был откровенно доволен собой. Я слушал вполуха. В столовой было тепло, и после морозного горного воздуха меня стало клонить в сон; оркестр, укрывшись за пальмами, играл под сурдинку что-то меланхолическое. Кухня была просто великолепной; давненько я не едал такого вкусного обеда. И все это время где-то на заднем плане маячила мысль: где сейчас Марго, когда и как он появится.

Из коматозного состояния меня вывели все чаще и чаще повторяющиеся фразы на французском. Понимал я через слово, и слова были: «интересно», «не лишено смысла», «в высшей степени типично». Но в первую очередь мое внимание привлек сам голос, доносившийся из-за соседнего столика. Я лениво повернул голову.

За ним сидел крупный, средних лет мужчина и беседовал с изысканно – экзотически – красивой блондинкой того неповторимого типа, который появляется на свет исключительно в Париже. Они оба то и дело поглядывали в нашу сторону и говорили нарочито приглушенными голосами, явно прохаживаясь на наш счет. Мужчине, казалось, мы были особенно интересны. У него была яйцевидная лысая голова; нахальные темные глаза, круглые и навыкате; желтовато-седые волосы по краям лысины были зачесаны назад и напоминали пару сложенных на затылке крыльев. Голос у него был резкий и надтреснутый, и вообще было во всем его облике нечто неуловимо настораживающее и отталкивающее. Я почувствовал, как в груди у меня зашевелился целый клубок довольно смутных и противоречивых чувств: смутное предощущение опасности, любопытство, ожидание, неприязнь. Я оглянулся на Куно, Ван Хорна и Пита; но нет, никто из них не замечал тех цинически-откровенных взглядов, которые бросал в нашу сторону незнакомец. Куно перегнулся к Питу и что-то нашептывал ему чуть не в самое ухо: обходительно, ласково, со скользкой полуулыбочкой. Г-н Ван Хорн перестал наконец разглагольствовать и наверстывал упущенное по части жаренного на решетке мяса. Он заткнул салфетку за воротник и жевал с самозабвенностью человека, которому больше не нужно беспокоиться насчет жирных пятен на жилете. Мне показалось, что я услышал, как наш сосед-француз произнес слово «dégoûtant».[51]

Я часто представлял себе, как должен выглядеть Марго. Он рисовался мне старше, толще и – фигурой несколько более прозаической. Я скромничал: мне даже и в голову не приходило, что я встречу нечто настолько аутентичное, настолько убедительное в своей абсолютной законченности. Обмануться здесь было бы просто невозможно. Я знал, кто этот человек: так, словно был знаком с ним не один год.

Момент был волнующий. Единственное, о чем я сожалел: мне совершенно не с кем разделить это азартное чувство. Ах, какое удовольствие получил бы Артур, окажись он здесь и сейчас! Я мог воочию представить себе его плохо скрываемое, радостное возбуждение, приметы которого будут очевидны всем, кроме него самого; его отчаянные попытки замаскировать происходящее натянутым, натужно-оживленным разговором. От одной только мысли обо всем этом уже хотелось смеяться в голос. Я не рискнул еще раз оглянуться на наших соседей, чтобы не выдать себя. Еще задолго до приезда в Швейцарию я решил, что ни при каких обстоятельствах не выдам своего соучастия в заговоре – ни полунамеком, ни случайным жестом. Марго выполнил свою часть соглашения; я должен показать ему, что и мне тоже можно доверять и рассчитывать на мою осмотрительность.

Как он поведет свою атаку на Куно? Вопрос был и впрямь интригующий. Я попытался поставить себя на его место; начал выдумывать самые экстравагантные хитрости. А что, если он – или, скажем, эта его парижанка – окажется искусным карманником и при первом же удобном случае обчистит Куно: с тем чтобы потом подойти к нему, представиться и сделать вид, что нашел его бумажник на полу. Или, к примеру, сегодня же ночью может случиться ложная тревога по поводу пожара в гостинице. Марго подложит к Куно в спальню дымовые шашки, а затем геройски ворвется, чтобы вывести его, полузадохнувшегося, наружу. Мне казалось очевидным, что они должны прибегнуть к методам весьма радикальным. Марго не был похож на человека, который станет ограничиваться полумерами. Что это они там притихли за моей спиной? Я неловко уронил на пол салфетку, чтобы получить возможность бросить из-под стола взгляд в нужном направлении. И был разочарован, поскольку их за столиком уже не оказалось. Разочарован, однако, по здравом размышлении, ничуть не удивлен. Это была всего лишь рекогносцировка. До вечера Марго, вероятнее всего, ничего предпринимать не станет.

После обеда Куно честно предложил мне пойти отдохнуть. По его словам, мне, как новичку, неразумно было бы излишне перенапрягаться в первый же день тренировок. Немало про себя повеселившись, я согласился. Буквально секунду спустя он уже договаривался с Питом Ван Хорном о том, чтобы отправиться вдвоем на санный спуск. Г-н Ван Хорн уже успел удалиться к себе.

Часов в шесть, после чая, в холле начались танцы. Пит и Куно так и не появились; также и г-н Ван Хорн – к немалому моему облегчению. Я вполне комфортно чувствовал себя в полном одиночестве, наблюдая за постояльцами. Затем появился Марго, один. Он прошел на противоположную от входа сторону застекленной веранды и сел за столик – не далее чем в паре ярдов от меня. Я украдкой, как мне показалось, бросил взгляд в его сторону и тут же встретился с ним глазами. Взгляд был, как и следовало ожидать, холодный, прямой и жестко-испытующий. В груди у меня екнуло: ситуация становилась прямо-таки небезопасной. Может быть, подойти к нему прямо сейчас и попробовать заговорить? В конце концов, это избавило бы его от множества лишних усилий. Мне стоило всего-то навсего сказать Куно, что я случайно повстречал здесь старого знакомого, и представить их друг другу. С какой стати Куно станет подозревать, что встреча подстроена? Я поколебался, начал было вставать, потом передумал. Наши глаза снова встретились. И на сей раз я прекрасно понял смысл его взгляда. «Не валяй дурака, – сказали мне. – Я сам справлюсь. Не суй свой нос в дела, в которых ничего не смыслишь».

«Ладно, – сказал я ему так же молча, едва заметно пожав плечами. – Как знаете. Это ваши дела».

И, с неясным чувством обиды, я встал и вышел из холла; этот молчаливый тет-а-тет начал действовать мне на нервы.

За ужином как Куно, так и г-н Ван Хорн были – каждый на свой лад – в весьма приподнятом состоянии духа. Пит тосковал. Может быть, ему, так же, кстати, как и мне, было неудобно в непривычно жесткой сбруе вечернего костюма. Если так, то во мне он вызывал самое искреннее чувство симпатии. Дядюшка время от времени проходился на его счет – по его молчаливости и так далее, – а я размышлял о том, какое это, должно быть, малоприятное занятие – путешествовать вдвоем с г-ном Ван Хорном.

Мы уже почти покончили с ужином, когда в столовой появились Марго и его спутница. Заметил я их сразу, поскольку с тех самых пор, как мы сели за стол, подсознательно следил за дверью. Марго был во фраке и с цветком в петлице. На девушке было великолепное платье из какого-то переливчатого материала, похожее на серебряную кольчугу. Они прошествовали по длинному проходу между столиками, сопровождаемые взглядами оторвавшихся от ужина постояльцев.

– Глянь-ка, Пит, – воскликнул г-н Ван Хорн, – а вот в самый раз по тебе и красотка. Что бы тебе не пригласить ее сегодня на танец? Ее папаша тебя не укусит.

Чтобы добраться до своего столика, Марго пришлось пройти буквально в нескольких дюймах за спинками наших стульев, – и он походя адресовал нам легкий полупоклон. Куно, с его неизменной обходительностью, не мог, естественно, не вернуть знака внимания. На секунду мне показалось, что Марго воспользуется этим началом – хотя бы для того, чтобы ввернуть подходящее к месту и времени замечание о погоде. Ничего подобного не произошло. Они сели за свой столик, а мы почти в тот же самый момент поднялись, чтобы пройти в курительную и выпить по чашечке кофе.

Здесь излияния г-на Ван Хорна приняли вдруг самый неожиданный поворот. Он словно почувствовал, что его манера доброго старого дядюшки и его сомнительного достоинства истории себя исчерпали. Совершенно внезапно он стал говорить об искусстве: в Париже, по его словам, у него был дом, едва ли не полностью отведенный под своего рода музей и буквально битком набитый гравюрами и старинной мебелью. Он никоим образом не пытался произвести на нас впечатление, но вскоре стало ясно, что в этой области он настоящий эксперт. Куно страшно заинтересовался разговором. Пит сидел с отсутствующим видом. Несколько раз я видел, как он украдкой бросает взгляд на часы – очевидно, в надежде, что скоро можно будет идти спать.

– Прошу прощения, господа.

Резкий, надтреснутый голос заставил вздрогнуть нас всех, без исключения; никто не видел, как рядом с нашим столиком оказался Марго. Он возвышался над нами: элегантная, изогнутая в сардоническом полупоклоне фигура с сигарой в веснушчатой желтой руке.

– Я должен задать молодому человеку вопрос.

Его круглые, навыкате, глаза остановились на Пите с сугубо прагматическим интересом исследователя, который рассматривает какое-нибудь крошечное насекомое, едва заметное без помощи увеличительного стекла. Бедный мальчик тут же покрылся испариной, впав в совершеннейшее замешательство. Я же, со своей стороны, был настолько ошарашен этим неожиданным тактическим ходом Марго, что только и мог, что взирать на него в немом изумлении: отвесив челюсть. Сам Марго, по всей видимости, искренне наслаждался произведенным драматическим эффектом. Его губы сложились в усмешку – положительно дьявольскую.

– Скажите, вы по происхождению – истинный ариец?

И прежде чем ошеломленный Пит успел хоть что-нибудь ответить, добавил:

– Я Марсель Жанен.

Не знаю, на самом ли деле все прочие слышали о нем, или же проявленный ими интерес был результатом вежливого притворства. Но так уж вышло, что я прекрасно знал это имя. М. Жанен был одним из любимейших авторов Фрица Венделя. Фриц даже дал мне однажды почитать одну из его книг – «Поцелуй под полуночным солнцем». Написанная в модной французской манере, наполовину любовный роман, наполовину репортаж, она представляла собой рассчитанный на не самого высокого разряда сенсационность, откровенно вымышленный отчет об эротической жизни Хаммерфеста.[52] Было и еще примерно с полудюжины таких же шедевров, в равной степени сенсационных и разбросанных, с точки зрения географического фона, от Сантьяго до Шанхая. Судя по костюму мсье Жанена, найденная им модификация порнографии вполне соответствовала вкусам читающей публики. Он только что закончил восьмую по счету книгу, сказал он: речь в ней шла об амурных нравах зимнего горнолыжного курорта. Вот почему он здесь. Покончив с этим бесцеремонным вступлением, он любезно и без всяких – совершенно излишних – просьб с нашей стороны, угостил нас пространным рассуждением о собственной писательской карьере, о целях и о методах работы.

– Я пишу очень быстро, – сообщил он нам. – Мне хватает одного-единственного взгляда. Я не верю в то, что первое впечатление бывает обманчивым.

Пары дней, которые М. Жанен проводил на берегу, отстав от круиза на океанском лайнере, ему, как правило, вполне хватало, чтобы обустроить свое очередное творение. А теперь он разделался и со Швейцарией. В поисках новых подлежащих завоеванию и освоению миров он обратил внимание на нацистов. На следующий день он и его секретарша отбывают в Мюнхен.

– Через неделю, – зловеще возвестил он, – я буду знать все.

Меня вдруг заинтересовало, а какую, собственно, роль секретарша мсье Жанена (он настойчиво, несколько раз подряд, повторил этот титул) играла в этих его молниеносных исследовательских экспедициях. Может статься, она выступала в роли своего рода химического реагента, грубого, но эффективного: давая в определенных сочетаниях конкретный, вполне верифицируемый результат. Кажется, это именно она открыла Пита. И мсье Жанен, возбужденный, как всякий попавший на незнакомую территорию охотник, очертя голову бросился в атаку. Обнаружив, что добыча на поверку оказалась не совсем законной дичью, он не слишком расстроился. Его обобщения, которые для экономии времени формулировались заранее, были выше мелких подробностей такого рода. Голландец или немец, какая в сущности разница, – всякое лыко в строку. Я понял, что Питу так или иначе выпала судьба появиться в очередном шедевре облаченным во взятую напрокат коричневую рубашку. Писатель с техникой М. Жанена не может себе позволить разбрасываться материалом.

Итак, одна тайна разрешилась сама собой, но другая от этого стала только глубже. Я мучился над ней весь остаток вечера. Если Марго – не М. Жанен, то кто же он в таком случае? Казалось невероятным, чтобы он упустил вот так, даром, полные двадцать четыре часа после той спешки, с которой он старался залучить Куно в Швейцарию. Завтра, подумал я, он появится наверняка. Мои терзания прервал стук в дверь: Куно пришел поинтересоваться, не лег ли я уже в постель. Ему хотелось поговорить о Пите Ван Хорне, и как мне ни хотелось спать, я не нашел в себе сил отказать ему в этой малости.

– Скажите, пожалуйста… вы не находите, что он похож на Тони?

– Тони? – Нынче вечером я был непрошибаемо туп. – На какого еще Тони?

Куно посмотрел на меня с мягким упреком:

– Да, конечно, простите меня… видите ли, я имел в виду Тони из той книги.

Я улыбнулся:

– Значит, вам кажется, что Тони больше напоминает Пита, нежели Хайнца?

– Ну да, конечно. – Куно был совершенно в этом уверен. – Гораздо больше напоминает.

Итак, беднягу Хайнца выселили с острова. Не без труда придя к общей точке зрения на сей вопрос, мы пожелали друг другу доброй ночи.

На следующее утро я решил проявить инициативу. Покуда Куно в холле развлекал беседой Ван Хорнов, я разговорился со швейцаром. Да, конечно, заверил он меня, в гостинице сейчас очень много деловых людей из Парижа, причем многие приехали совсем недавно; и есть фигуры очень важные.

– Мсье Бернстайн, к примеру, он фабрикант. У него миллионы и миллионы… Вот, сэр, гляньте, он сейчас подошел к стойке.

Я повернулся: как раз вовремя, чтобы успеть разглядеть толстого темноволосого человека, выражением лица похожего на недовольного младенца. До сей поры я ни разу его здесь не замечал. Он ушел в курительный салон; в руке у него была зажата пачка писем.

– Вы, часом, не в курсе, он не занимается производством стекла? – спросил я.

– Вот уж не знаю, сэр. Хотя я бы ничуть не удивился. Говорят, у него едва ли не в каждой отрасли есть свой интерес.

День прошел без особых событий. После обеда г-ну Ван Хорну наконец удалось пристроить своего застенчивого племянника в компанию к нескольким разбитным польским девушкам, и они все дружно отправились на лыжную прогулку. Куно был от этой идеи не в восторге, но принял ситуацию как должное – и с обычной своей учтивостью. Казалось, он начал находить удовольствие в обществе г-на Ван Хорна. Их не было видно до самого чая.

После чая, выходя из холла, мы нос к носу столкнулись с мсье Бернстайном. Он прошел мимо, не обратив на нас ни малейшего внимания.

Лежа той ночью в постели, я почти убедил себя в том, что Марго есть не что иное, как плод воспаленного Артурова воображения. Зачем он создал этот фантом, оставалось загадкой. Впрочем, не все ли равно. Мне здесь нравилось. Я жил и наслаждался жизнью: еще день-другой – и я выучусь кататься на лыжах. Я решил, что постараюсь получить от праздника максимум возможных удовольствий; последую совету Артура и забуду, зачем я сюда приехал. Что касается Куно, то зря я за него переживал. Никто и не думал его надувать. Так о чем еще беспокоиться?

На третий день после обеда Пит по собственной инициативе ни с того ни с сего предложил мне покататься на коньках, вдвоем. Бедный мальчик был готов взорваться в любой момент – я заметил это еще за обедом. Он был сыт по горло собственным дядюшкой, Куно и польскими барышнями; ему нужно было хоть на кого-то выплеснуть обуревавшие его чувства, и, за неимением лучшего, я показался ему единственным человеком во всей нашей компании, способным его понять. Не успели мы выйти на лед, как его прорвало: я никак не ожидал, что он в принципе способен говорить так долго и с таким пылом.

Что я думаю о здешних местах? – спросил он. Меня еще не тошнит ото всей этой роскоши? А люди? Идиоты просто неописуемые, и отвратительные идиоты. Как они могут вести себя этаким вот образом, когда Европа находится в нынешнем ее состоянии? Неужто ни в ком из них ни на грош не осталось чести и элементарного человеческого достоинства? Ни капли национальной гордости – готовы мириться и мешаться с еврейской бандой, которая разоряет и губит их страны. А я, я что чувствую по этому поводу?

– А что говорит об этом ваш дядюшка? – ответил я вопросом на вопрос, чтобы хоть как-то уйти от ответа.

Пит раздраженно передернул плечами:

– А, дядя… он у меня вообще политикой не интересуется. Носится со своими картинами. Отец говорит, он давно уже не голландец – совсем офранцузился.

Учеба в Германии сделала из Пита самого отчаянного сторонника фашизма. Инстинктивное чутье мсье Жанена, как выяснилось, в конечном счете его не подвело. Парнишка-то был коричневее всех коричневых:

– Чего недостает моей стране, так это человека вроде Гитлера. Настоящего вождя. Люди, лишенные цели, не достойны жить на земле. – Он повернул ко мне красивое, без капли юмора лицо и пристально посмотрел мне в глаза. – Вы же имперская нация, вы не можете этого не понимать.

Но меня не так-то просто было сбить со следа.

– А часто вы путешествуете вдвоем с дядей? – спросил я.

– Да нет. По правде говоря, я очень удивился, когда он позвал меня сюда с собой. И все в такой спешке: всего неделю тому назад. Но я люблю лыжи; вот и подумал, что здесь все будет первобытно и просто – как в походе: знаете, мы ходили на прошлое Рождество в студенческий поход, в Riesengebirge. Каждое утро набирали по ведру снега и растирались вместо душа. Человек должен знать, как закалять свое тело. В наши времена без самодисциплины – вообще никуда…

– А когда вы сюда приехали? – перебил его я.

– Сейчас, дайте подумать. Да, наверное, как раз за день до вашего приезда, – дошло вдруг до Пита. И он сразу стал чуть больше похож на человека. Даже улыбнулся. – Знаете, кстати, что забавно… совсем забыл вам сказать. Дяде почему-то очень хотелось с вами познакомиться.

– Со мной?

– Ага… – Пит рассмеялся и тут же покраснел. – Если честно, он даже велел мне разузнать, откуда вы и кто такой.

– Да бросьте вы.

– Видите ли, ему показалось, что вы сын одного его старого знакомого: тоже англичанина. Но сына он видел всего один раз много лет назад и не был уверен, что это вы. Боялся, что если он вас при встрече не узнает, то вы обидитесь.

– Что ж, я определенно помог вам завязать знакомство.

Мы оба рассмеялись.

– Да уж, и не говорите.

– Ха-ха! Смех, да и только!

– Ага, правда? Умереть не встать.

Мы вернулись в гостиницу к чаю и едва-едва нашли Куно и г-на Ван Хорна. Они сидели в самом дальнем углу курительной, на почтительном расстоянии от всех прочих постояльцев. Г-н Ван Хорн не шутил и не смеялся; он говорил серьезно и тихо, пристально глядя Куно прямо в лицо. И Куно тоже был серьезен, как судебный заседатель. Мне показалось, что он до крайности взвинчен и озадачен темой разговора. Но это было всего лишь первое, весьма поверхностное впечатление. Едва заметив меня, г-н Ван Хорн громко рассмеялся и подтолкнул Куно локтем, как будто только что огласил последнюю, ключевую фразу анекдота. Куно тоже стал смеяться, хотя и с меньшей готовностью.

– Так-так-так, – воскликнул г-н Ван Хорн, – а вот и наши мальчики! И готов поспорить, голодны как волки! А мы, два старых пня, сидим тут взаперти и травим байки. Боже правый, а времени-то уже! Вы как хотите, а мне пора пить чай!

– Вам телеграмма, сэр, – раздался прямо за моей спиной голос коридорного. Я отступил немного в сторону, чтобы дать ему подойти к адресату: я никаких телеграмм ни от кого не ждал. Но нет – он протянул серебряный поднос именно мне. И на конверте стояло мое имя.

– А-га! – возопил г-н Ван Хорн. – Ваша зазноба начала терять терпение. И зовет вас обратно, к себе под крылышко.

Я вскрыл конверт и развернул сложенный бланк телеграммы. В ней было всего три слова:

«Пожалуйста немедленно возвращайтесь».

Я прочитал их несколько раз кряду. И улыбнулся.

– Как ни странно, – сказал я г-ну Ван Хорну, – вы оказались совершенно правы. И впрямь зовет.

Под телеграммой стояла подпись: «Людвиг».

Глава четырнадцатая

С Артуром определенно что-то случилось. В противном случае он при необходимости сам отправил бы мне телеграмму. И передряга, в которую он угодил и о которой я пока не имел ни малейшего представления, была каким-то образом связана с партией, поскольку под телеграммой стояла подпись Байера. Дальше – тупик. Дальше начиналась область предположений и вероятностей, столь же бесконечных и смутных, как поглотившая мой поезд ночная тьма. Лежа на верхней полке, я пытался уснуть и не мог. Толчки состава, стук колес попали в резонанс с возбужденными, тревожными ритмами сердца. Артур, Байер, Марго, Шмидт; я пытался сложить головоломку то так, то эдак, а то и вовсе кверх ногами. И так до самого утра.

В середине следующего дня, хотя мне казалось, что прошли годы и годы, я открыл запертую на английский замок дверь квартиры; ворвался к себе в комнату. В самой ее середине в самом удобном кресле дремала фройляйн Шрёдер. Она скинула тапочки и уютно угнездила ноги на маленьком табурете. Обычная ее манера, если кто-нибудь из постояльцев надолго уезжал. Все квартирные хозяйки видят один и тот же счастливый сон: что в квартире, кроме них, никто не живет.

Проснувшись и увидев меня в дверном проеме, она взвизгнула так, что, воскресни я из мертвых, более пронзительной ноты она бы все равно из себя не выжала:

– Герр Брэдшоу! Как вы меня напугали!

– Простите, фройляйн Шрёдер. Нет-нет, прошу вас, не вставайте. А где герр Норрис?

– Герр Норрис? – Она еще не совсем проснулась. – Вот уж не знаю. Но он сказал, что вернется часам к семи.

– Он по-прежнему здесь живет?

– Ну конечно же, герр Брэдшоу. Что за вопрос! – Фройляйн Шрёдер посмотрела на меня удивленно и встревоженно. – Ничего не случилось? А почему вы не предупредили меня, что вернетесь раньше? Я как раз на завтра наметила устроить у вас в комнате генеральную уборку.

– Да нет, ничего особенного не случилось. А здесь и так все в полном порядке. А герр Норрис – он не заболел?

– Вроде бы нет. – С каждой секундой выражение недоумения на лице у фройляйн Шрёдер становилось все более явным. – То есть если он и заболел, то мне об этом ничего говорить не стал, а дома его не бывает с утра и до позднего вечера. А что, он написал вам, что ему нездоровится?

– Да нет, ничего такого он не писал… вот только… в общем, когда я уезжал, мне показалось, что какой-то он слишком бледный. А мне никто не звонил – не просили чего-нибудь передать?

– Ничего такого, герр Брэдшоу. Вы же помните, что сами сказали всем своим ученикам, что вас не будет вплоть до Нового года.

– Да-да, конечно.

Я подошел к окну и выглянул на пустую промозглую улицу. Впрочем, не так чтобы совсем пустую. На углу стоял невысокого роста человек в застегнутом под самое горло пальто и в фетровой шляпе. Время от времени он тихо прохаживался туда-сюда, сложив за спиной руки, так, словно ждал к назначенному часу девушку.

– Согреть вам воды? – тактично спросила фройляйн Шрёдер. Я мельком взглянул на себя в зеркало. Усталый, грязный и небритый.

– Благодарю вас, – я улыбнулся в ответ, – пока не стоит. Сперва я должен уладить одно дело. Вернусь примерно через час. Вот если бы вы были так любезны и согрели к этому времени ванну…

– Да, Людвиг на месте, – сказали мне барышни в большой передней комнате Байеровой штаб-квартиры на Вильгельмштрассе. – Входите, входите, он там.

Увидев меня, Байер, казалось, ничуть не удивился. Он поднял голову от заваленного бумагами стола и улыбнулся мне навстречу:

– А, вот и вы, мистер Брэдшоу! Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, отдохнули неплохо?

Я улыбнулся:

– Ну, я только было начал…

– Как тут же получили мою телеграмму? Не держите на меня зла – без этого, к сожалению, было никак не обойтись.

Байер помолчал, задумчиво посмотрел на меня, потом продолжил:

– Боюсь, то, что я вам сейчас скажу, не доставит вам ровным счетом никакого удовольствия, мистер Брэдшоу. Но было бы неправильно и дальше держать вас в неведении относительно истинного положения вещей.

Я услышал, как где-то в комнате тикают часы; казалось, вокруг сгустилась мертвая тишина. Сердце только что не выпрыгивало у меня из груди. Мне кажется, я уже тогда наполовину догадался, о чем пойдет речь.

– Вы ездили в Швейцарию, – продолжил Байер, – с неким бароном Прегницем?

– Да. Именно. – Я облизнул ни с того ни с сего пересохшие губы.

– А теперь я задам вам вопрос, после которого вам может показаться, что я беру на себя смелость лезть в вашу личную жизнь. Пожалуйста, не обижайтесь. Если вам не захочется отвечать на него, можете не отвечать, договорились?

В горле у меня пересохло. Я попытался прокашляться, а на поверку вышел до нелепого громкий скрежещущий звук.

– Я отвечу на любой ваш вопрос, – севшим голосом сказал я.

В глазах у Байера загорелся одобрительный огонек. Он наклонился ко мне через стол:

– Рад, что вы именно так все это восприняли, мистер Брэдшоу… Вы пытаетесь нам помочь. Это хорошо… А теперь скажите мне, пожалуйста, как Норрис обосновал для вас необходимость съездить вдвоем с этим Прегницем в Швейцарию?

Я снова услышал громкий стук часов. Байер облокотился на стол и смотрел на меня: внимательно, доброжелательно, ободряюще. Я еще раз попытался прочистить горло.

– Ну, – начал я, – понимаете ли, прежде всего…

История вышла долгая и совершенно дурацкая, и мне показалось, что я рассказывал ее несколько часов кряду. Я даже и не предполагал, что отдельные эпизоды будут выглядеть в пересказе настолько нелепыми и жалкими. Мне было страшно стыдно, я краснел, пытался иронизировать, но тут же понимал, насколько это неуместно, защищался – и осуждал мотивы собственных поступков как недостойные, умалчивал о тех или иных обстоятельствах, чтобы буквально в следующий момент вывалить все тайны разом: под испытующим взглядом его спокойных, по-дружески безучастных глаз. Казалось, я пришел покаяться этому внимательному и молчаливому человеку во всех своих слабостях. Еще ни разу в жизни я не чувствовал себя настолько униженным.

Когда я наконец добрался до финальной точки, Байер только чуть переменил позу:

– Благодарю вас, мистер Брэдшоу. Видите ли, по большей части мы предполагали, что именно так все и будет… Наши парижские коллеги прекрасно знают этого господина Ван Хорна. Он очень умный человек. И доставил нам немало неприятностей.

– Вы имеете в виду… что он полицейский агент?

– Можно сказать и так. Он собирает самого разного рода информацию и продает ее тем, кто готов за информацию платить. Сейчас много кто этим занимается, но по большей части это люди весьма недалекие и опасности они не представляют.

– Понятно… И Ван Хорн использовал Норриса для сбора информации?

– Да. Именно так все и было.

– Но как он умудрился заставить Норриса работать на себя? Чего он ему такого наговорил, что Норрис ни в чем его не заподозрил?

Как ни серьезен был Байер, в глазах у него невольно промелькнула нотка веселого изумления:

– Да нет, ну что вы, Норрис у нас вообще человек крайне подозрительный. Вы меня неправильно поняли, мистер Брэдшоу. Я не говорил, что Ван Хорн его обманывал. В этом не было никакой необходимости.

– Не было никакой необходимости? – тупо повторил я.

– Ровным счетом. Да нет… Норрис, видите ли, отлично знал, что нужно Ван Хорну. Они прекрасно друг друга поняли. И с тех пор как Норрис вернулся в Германию, он регулярно получал деньги – через посредство Ван Хорна – от французских спецслужб.

– Я в это не верю!

– И тем не менее это правда. Если хотите, могу представить вам доказательства. Норрису платили за то, чтобы он следил за нами, снабжал французов информацией о наших планах и наших действиях. – Байер улыбнулся и поднял руку, словно желая предупредить любые возможные с моей стороны возражения. – Впрочем, на самом деле все не так уж и страшно. Та информация, которую он им переправлял, особой важности не представляла. Наше движение не строит никаких вселенских заговоров, как об этом пишут в капиталистической прессе и бульварных романах. Мы действуем вполне легально. И доступ к информации о нас открыт любому. Норрис мог сообщить своим друзьям имена некоторых наших курьеров, которые часто ездят из Берлина в Париж и обратно. И, может быть, несколько адресов. Но – только поначалу.

– Так значит, вы уже давно знаете, чем он занимается? – Я едва узнал звук собственного голоса.

Байер расцвел в улыбке:

– Да. Достаточно давно. – Тон был успокоительным и мягким. – Норрис, сам того не желая, оказал нам ряд услуг. У нас появилась прекрасная возможность в любой момент запускать через этот канал нужную дезинформацию.

Разрозненные части головоломки с невероятной быстротой укладывались у меня в голове в единое целое. Вспышка – и еще один кусок лег на нужное место. Я вспомнил первое утро после выборов: Байер, в этой же самой комнате, вынимает из стола и передает Артуру запечатанный пакет.

– Да… теперь я, кажется, понял…

– Мой дорогой мистер Брэдшоу, – интонации у Байера были едва ли не по-отечески ласковыми, – прошу вас, только не расстраивайтесь зря. Я знаю, Норрис ваш друг. Заметьте, я ничего не имею против него как человека; его личная жизнь нимало нас не касается. Мы совершенно убеждены в том, что вы ко всему этому никоим образом не причастны. Вы искренне старались нам помочь. Если бы можно было и дальше поддерживать в вас необходимые иллюзии, я бы, наверное, именно так и поступил.

– Чего я никак не могу взять в толк, так это – каким образом Прегниц…

– Я как раз собирался вам об этом рассказать… Видите ли, в последнее время Норрис понял, что его парижские друзья недовольны теми сведениями, которые он им поставляет. Слишком часто информация оказывалась либо несущественной, либо откровенно ложной. Вот он и предложил Ван Хорну идею – организовать ему встречу с Прегницем.

– В связи с производством стекла?

– Производство стекла в данном случае есть не что иное, как плод воображения Норриса. Он в очередной раз воспользовался вашей неопытностью. Ван Хорн согласился оплатить ваши расходы на поездку в Швейцарию совсем по другой причине. Барон Прегниц – политик, а не финансист.

– Вы хотите сказать, что…

– Да, именно это я и хочу вам сказать. Прегниц имеет доступ к достаточно большому количеству правительственных тайн. Он может снять копии с карт, планов и секретных документов, которые клиентам Ван Хорна очень хотелось бы иметь в своем распоряжении, и за такую возможность они готовы платить хорошие деньги. Очень может быть, что в случае с Прегницем искушение окажется слишком сильным. Нас это не касается. Мы всего лишь хотели предупредить – лично вас – об опасности, чтобы вы в один прекрасный момент внезапно для себя не оказались за решеткой по обвинению в государственной измене.

– Боже мой… но откуда вам-то обо всем этом известно?

Байер улыбнулся:

– Вы подумали, что и у нас тоже наверняка есть собственная шпионская сеть? В этом нет необходимости. Любую информацию подобного рода можно довольно легко получить – от полиции.

– Так значит, полиция тоже в курсе?

– Не думаю, что они знают все и что они до конца уверены в надежности той информации, которая у них имеется. Но у них есть достаточно веские основания для подозрений. Двое агентов недавно заходили к нам и задавали вопросы, касающиеся Норриса, Прегница и вас. Очень многое стало ясно из самих этих вопросов. Мне кажется, нам удалось убедить их в том, что вы – не опасный заговорщик международного масштаба, – Байер опять улыбнулся, – но тем не менее я счел за лучшее сразу же послать вам телеграмму, с тем чтобы по возможности вывести вас из-под удара.

– Конечно, спасибо вам большое за заботу о моей скромной персоне…

– Мы всегда стараемся помогать тем, кто помогает нам; хотя, к сожалению, не всегда имеем такую возможность. Вы еще не виделись с Норрисом?

– Нет. Когда я приехал, его не было дома.

– Ну что ж. Оно и к лучшему. Будет справедливо, если вы сами ему обо всем и расскажете. Он не был здесь уже целую неделю. Передайте ему, пожалуйста, что мы ему зла не желаем, но для него же будет лучше, если он немедленно уедет из Германии. И еще: передайте ему, что за ним следит полиция. Они перлюстрируют всю его корреспонденцию, как входящую, так и исходящую; в этом я уверен на сто процентов.

– Хорошо, – сказал я, – я ему передам.

– Вот и славно. – Байер встал из-за стола. – Только прошу вас, мистер Брэдшоу, ни в чем себя не вините. Может быть, вы вели себя глупо. Что ж тут такого, нам всем иногда случается свалять дурака. Вы не сделали ничего, чего следовало бы стыдиться. Думаю, теперь, выбирая себе друзей, вы будете куда осторожнее, ведь правда же, а?

– Да уж, хотелось бы.

Байер улыбнулся и дружески похлопал меня по плечу:

– Ну, здесь давайте и поставим точку во всей этой не слишком приятной истории. Вы не согласились бы сделать для нас в скором времени еще кое-какую работу? Прекрасно… Передадите Норрису все, что я вам тут сейчас наговорил, хорошо? До свидания.

– До свидания.

После этого я, должно быть, пожал ему руку и обычным манером вышел из здания и вел себя при этом достаточно естественно, поскольку никто в большой наружной комнате взглядами меня не провожал. И только выйдя на улицу, пустился бежать. Как-то вдруг оказалось, что я страшно спешу; мне хотелось покончить со всем этим, и как можно скорее.

Мимо ехало такси; я очутился в автомобиле прежде, чем шофер успел затормозить. «Гоните, и чем быстрее, тем лучше», – велел я ему. Мы принялись лавировать между машинами, нас то и дело заносило на поворотах: шел дождь, и мостовая была скользкой от грязи. На улицах зажглись фонари: на Берлин спустились сумерки. Я закурил сигарету, затянулся пару раз и выбросил ее в форточку. Руки у меня дрожали; в остальном я был совершенно спокоен, ни злости, ни отвращения – ничего. Головоломка сложилась в единое целое. При желании я мог окинуть весь сюжет одним-единственным взглядом: компактная, живая картинка. И все, чего мне в тот момент хотелось, так это поскорее от нее отделаться. Немедленно.

Артур уже успел вернуться. Стоило мне открыть дверь, и он тут же выглянул из своей спальни:

– С приездом, дорогой мой мальчик! Добро пожаловать! Вот уж воистину приятная неожиданность! Когда фройляйн Шрёдер сказала мне, что вы здесь, я ушам своим не поверил. Что это вы так рано? Ностальгия по Берлину – или соскучились по моему обществу? Без вас наш рождественский ужин вышел, знаете ли, каким-то пресным. Н-да… Должен вам сказать, выглядите вы не столь цветущим, каким я ожидал вас увидеть; устали с дороги? Присаживайтесь, прошу вас. Чаю? А может быть, чего-нибудь покрепче, для бодрости?

– Нет, Артур, благодарю вас.

– Не хотите? Ну что ж… может быть, еще передумаете. Как там наш друг Прегниц? Цветет и пахнет, я надеюсь?

– Да. С ним все в полном порядке.

– Рад слышать. Очень рад. А теперь, Уильям, примите мои самые искренние поздравления – за то, с каким великолепным умением и тактом вы исполнили возложенную на вас миссию. Марго остался чрезвычайно вами доволен. А он, знаете ли, человек весьма разборчивый; к нему так просто не подъедешь…

– Так значит, вы с ним уже связывались…

– Да, конечно. Получил от него нынче утром пространную телеграмму. Деньги придут завтра. Как бы я ни относился к Марго, но в одном ему не откажешь: в этих материях он корректен и пунктуален, как никто другой. На него всегда можно положиться.

– Вы хотите сказать, что Куно согласился?

– Нет, к сожалению. Пока нет. Такие вещи с кондачка не решаются. Но у Марго положительно есть основания для самых радужных надежд. Такое впечатление, что поначалу ему с Прегницем пришлось нелегко. Он никак не мог понять, какую выгоду от этой сделки получит его собственная фирма. Но теперь он откровенно заинтересовался предложениями Марго. Конечно, сперва ему нужно все как следует обдумать. А тем временем я, как и договаривались, получу половину означенной суммы. К счастью, этого более чем достаточно для того, чтобы покрыть мои дорожные расходы; так что хотя бы этот груз с моих плеч – долой. Что же до прочего, то лично я вполне уверен, что в конце концов Прегниц согласится на все.

– Да-да… в конце концов они все, наверное, соглашаются – на все.

– Н-да, за редкими исключениями, – с отсутствующим видом согласился Артур; и в следующий же миг до него вдруг дошел тон моей последней реплики. – Впрочем, Уильям, я, как мне кажется, не совсем понял, что вы имели в виду.

– Да неужели? Тогда придется расставить побольше точек над i: должно быть, Ван Хорну всегда удается заставить людей продать ему то, что он хочет у них купить.

– Ну – э – не знаю, можно ли в данном случае говорить об этой сделке как о покупке. Мне кажется, я уже говорил вам, что…

– Артур, – устало перебил его я, – нет смысла врать дальше. Я все знаю.

– Э-э, – начал он и замолчал. От неожиданности у него, как мне показалось, перехватило дыхание. Тяжело опустившись в кресло, он с нескрываемым разочарованием уставился на собственные ногти.

– В общем-то, винить во всем я, как мне кажется, должен только самого себя. Надо было быть полным идиотом, чтобы вообще вам поверить, с самого начала. Следует отдать вам должное, вы более или менее честно пытались меня на этот счет предупредить, причем неоднократно.

Артур бросил в мою сторону быстрый уклончивый взгляд, как спаниель, который знает, что сейчас его будут пороть. Губы у него шевельнулись, но он так ничего и не сказал. На скомканном в гармошку подбородке на секунду залегла глубокая вертикальная складка. Он принялся было отчаянно скрести подбородок, но тут же перестал, как будто испугавшись, что это может меня рассердить.

– Я должен был догадаться, что рано или поздно вы найдете, как меня можно использовать, пусть даже в качестве подсадной утки. Вы же всегда найдете, как использовать человека, не так ли? И если бы в конечном счете я оказался в тюрьме, мне это, черт меня подери, пошло бы только на пользу.

– Уильям, даю вам слово чести, я никогда…

– Мне глубоко плевать, – продолжил я, – что будет с Куно. Если у него достанет глупости позволить втянуть себя в эту аферу, то по крайней мере он это сделает с открытыми глазами… Но вот что я вам скажу, Артур: если бы не Байер, если бы кто-нибудь другой сказал мне, что вы пытаетесь нагадить партии, я бы в глаза назвал его грязным лжецом. Как по-вашему, не слишком сентиментально с моей стороны?

Услышав имя, Артур вздрогнул:

– Так значит, Байер тоже знает?

– Конечно.

– О господи! О господи!

Он как-то весь опал и съежился, как пугало под дождем. Его обвисшие, покрытые щетиной щеки побледнели и пошли пятнами, нижняя губа отвисла – этакая вялая, несчастная гримаска.

– Я никогда не передавал Ван Хорну никакой действительно важной информации, Уильям. Я вам клянусь.

– Я знаю. Просто к вам в руки ни разу не попала действительно важная информация. Сдается мне, толку-то от вас немного, даже в качестве мелкого жулика.

– Не сердитесь на меня, мальчик мой. Я этого не перенесу.

– А что мне толку на вас сердиться; сердиться нужно на себя за то, что был таким идиотом. Я, видите ли, считал вас своим другом.

– Я даже и не прошу у вас прощения, – униженно сказал Артур. – Вы, конечно, никогда не сможете меня простить. Но не судите меня слишком строго. Вы молоды. У вас такие завышенные требования к людям. Может статься, когда вы доживете до моих лет, многие вещи будут видеться вам в несколько ином свете. Легко осуждать других, когда самого тебя никто и ничто не искушает. Не забывайте об этом.

– Я вас ни в чем и не виню. Что же до моих стандартов, то, если таковые у меня и были, вам удалось безнадежно их смешать. Наверное, вы правы. На вашем месте я, должно быть, сделал бы то же самое.

– Вот видите? – Артур с готовностью ухватился за соломинку. – Я знал, что в конечном счете вы примете мою точку зрения.

– Я вообще не хочу принимать чью бы то ни было точку зрения. Меня тошнит от всей этой грязной аферы… Господи боже ты мой, что бы вам куда-нибудь не сгинуть, навсегда, так, чтобы никогда в жизни я больше вас не видел!

Артур вздохнул:

– Как вы жестоки ко мне, Уильям. Я от вас такого не ожидал. Мне казалось, вы всегда способны войти в чужое положение.

– А вы, естественно, на это и рассчитывали, так ведь? Что ж, мне кажется, отныне вам придется смириться с мыслью, что люди, способные войти в чужое положение, тоже не любят, когда их обманывают – и, может быть, их это задевает даже сильнее всех прочих. А задевает их это потому, что винить им в результате некого, за исключением самих себя.

– Вы, конечно, имеете полное право так говорить. Я заслуживаю самых резких ваших упреков. Не щадите меня. Но право же, Уильям, я вам торжественнейшим образом клянусь в том, что у меня и в мыслях не было втягивать вас в какие-то противоправные деяния. Вы же сами видите: все прошло как по маслу. В конце концов, ведь никакого же риска!

– Риска было куда больше, чем вам кажется. Полиция знала о нашей маленькой экспедиции еще до того, как мы сели в поезд.

– Полиция? Уильям, что вы такое говорите, это же несерьезно!

– Надеюсь, вам не кажется, что я здесь с вами шутки шучу? Байер велел мне вас предупредить. Они приходили к нему и задавали разного рода вопросы.

– Боже мой…

Последние остатки того, что до сих пор мешало Артуру окончательно превратиться в студень, исчезли безвозвратно. Из него как будто разом выпустили воздух, и его перепуганный до полной невразумительности взгляд бестолково блуждал по комнате.

– Но как они умудрились…

Я подошел к окну:

– Идите сюда, если не верите. Идите и гляньте. Он тут как тут.

– Кто тут как тут?

– Сыщик, который следит за домом.

Не говоря ни слова, Артур подскочил к окну и уставился из-за моей спины на человека в наглухо застегнутом пальто.

Потом не торопясь пошел обратно к креслу. К нему как-то вдруг вернулась толика внутреннего спокойствия:

– Ну и что теперь прикажете делать?

Реплика, судя по всему, вовсе не предназначалась мне; скорее, он просто думал вслух.

– Смываться вам надо, и чем быстрее, тем лучше; как только получите деньги – тут же в бега.

– Они меня арестуют, Уильям.

– А вот и нет, ничего подобного. Если бы они хотели вас арестовать, давно бы так и сделали. Байер говорит, они читают все ваши письма… Впрочем, по его мнению, они еще до конца ни в чем не уверены.

На несколько минут Артур погрузился в тяжкие раздумья. А потом вдруг поднял голову и посмотрел на меня с этакой нервической мольбой в глазах.

– Так значит, вы не собираетесь… – Он осекся.

– Не собираюсь – сделать что?

– Ну, рассказать им – э – все как есть?

– Господи, Артур! – Я в буквальном смысле слова задохнулся. – За кого вы меня принимаете?

– Да нет, конечно, милый мой мальчик… Простите меня. Мне следовало догадаться. – Артур кашлянул с покаянной миной на лице. – Я просто испугался, понимаете, на долю секунды испугался. Видите ли, вознаграждение может оказаться достаточно солидным…

Какое-то время я был не в состоянии вымолвить ни единого слова. Давненько мне не приходилось испытывать ничего подобного. Открыв рот, я смотрел на него, обуреваемый смесью самых разных чувств: негодования и насмешки, отвращения и любопытства. Он робко поднял голову, и наши взгляды встретились. Сомневаться больше было незачем и не в чем. Он и в самом деле не понял, что он такого сказал, чем он мог меня удивить или обидеть. Наконец я снова обрел голос:

– Ну, знаете ли…

Но тут мою несостоявшуюся тираду заглушил град отчаянных ударов в дверь спальни.

– Герр Брэдшоу! Герр Брэдшоу! – неистовствовала снаружи фройляйн Шрёдер. – Вода кипит, а я никак не могу повернуть вентиль! Скорее идите сюда, а не то мы все сейчас взлетим на воздух!

– Позже поговорим, – сказал я Артуру и выбежал из комнаты.

Глава пятнадцатая

Три четверти часа спустя, чистый и свежевыбритый, я вернулся в комнату к Артуру. Он осторожно, укрывшись за кружевной занавеской, следил за тем, что происходит на улице.

– Там теперь другой стоит, Уильям, – сообщил он мне. – Они сменились минут пять назад.

Тон у него был вполне жизнерадостный: казалось, ситуация доставляет ему самое искреннее удовольствие. Я подошел к окну. В самом деле, высокий человек в котелке успел сменить своего коллегу в неблагодарном деле: ждать несуществующую подружку.

– Бедняга, – хихикнул Артур, – вид у него такой, будто он уже успел промерзнуть до косточек. А, как вам кажется? Как вы думаете, он не обидится, если я налью в пузырек бренди и отошлю ему вниз, приложив, естественно, карточку?

– Он может не понять шутки.

Удивительное дело, из нас двоих смущение испытывал только я. Артур, казалось, успел напрочь позабыть – с легкостью почти что непристойной – все те резкости, которые я наговорил ему меньше часа назад. Он вел себя со мной абсолютно естественно, будто между нами ничего не произошло. Я почувствовал, как во мне опять поднимается горькая волна неприязни. В ванной я совсем было оттаял, успел пожалеть, что наговорил лишнего, – где-то я был с ним жесток, где-то язвителен, где-то излишне прямолинеен. И даже успел отрепетировать про себя нечто вроде частичного примирения на условиях взаимного великодушия сторон. Но первый шаг сделать должен был, конечно, Артур. А вместо этого – вот он, весь как есть, открывает буфет с привычным видом гостеприимного хозяина дома.

– Как бы то ни было, Уильям, уж вы-то от рюмочки наверняка не откажетесь? Пробудить, так сказать, аппетит в преддверии ужина.

– Нет уж, спасибо.

Я пытался взять суровый тон: вышло угрюмо. Артур тут же потускнел лицом. Вся его напускная беззаботность, дошло до меня, была всего лишь пробным камнем. Он тяжело вздохнул и опять погрузился в покаянное уныние, скорчив мину, к которой более всего пошел бы цилиндр с траурной лентой на тулье, скорбную, благомысленную, фальшивую насквозь. Она была настолько вопиюще актерской, что я не смог сдержать улыбки:

– Бросьте вы, Артур. Я в том же духе продолжать просто не в состоянии.

Слишком осторожный, чтобы сразу пойти на попятный, он ответил мне застенчивой, не без хитрецы, улыбкой. На сей раз он не собирался рисковать и лезть напролом.

– Должно быть, – задумчиво продолжил я, – никто и никогда всерьез на вас не обижался – постфактум – из тех, кто вам попался до меня?

Артур не стал притворяться, что не понял, о чем идет речь. Все с той же притворной скромностью он принялся изучать ногти:

– К сожалению, Уильям, далеко не всем присуща – столь свойственная вам – широта души.

Значит, не сработало: мы снова вернулись к нашим привычным играм. Момент искренности, который столь многое мог бы искупить, был – нет, не упущен, его элегантно обошли стороной. По-восточному чувствительной душе Артура претила жесткая, здоровая, современная перепасовка признаниями и неприятными истинами друг о друге; вместо этого он предпочел укрыться за комплиментом. И мы снова, уже не в первый раз, оказались по разные стороны той тонкой, почти неразличимой линии, которая разделяла два наших мира. И теперь нам ее уже никогда не переступить. Мне недостало проницательности и жизненного опыта, чтобы попытаться навести мосты. Повисла тягостная пауза: он все что-то переставлял в буфете.

– Вы действительно уверены, что не хотите выпить глоточек бренди?

Я вздохнул. Я поднял руки. Я улыбнулся.

– Ладно. Так и быть. Давайте выпьем.

Мы церемонно коснулись краешками бокалов, пригубили бренди. Артур с нескрываемым удовлетворением облизнул губы. Ему, вероятно, показалось, что сей символический акт ознаменовал собой если и не примирение сторон, то прекращение огня. У меня, однако, подобного ощущения не было. Уродливая, грязная реальность по-прежнему была налицо, маячила у нас перед самыми глазами, и ее было не смыть никаким количеством выпитого бренди.

Впрочем, Артур, судя по всему, на несколько минут совершенно забыл о ее существовании. И я был этому даже рад. Мне вдруг захотелось уберечь его от осознания горькой правды: того, что он натворил. Угрызения совести – не для стариков. Запоздалое – по возрасту – раскаяние не способно очистить или возвысить душу, оно унизительно и постыдно, как старческое недержание мочи. Артур не должен посыпать голову пеплом. Впрочем, насколько я его себе представлял, до этого дело все равно никогда не дойдет.

– Давайте-ка прогуляемся и чего-нибудь поедим, – предложил я, чувствуя, что чем быстрее мы уберемся из этой проклятой отныне комнаты, тем будет лучше. Взгляд Артура непроизвольно метнулся в сторону окна.

– Как вы думаете, Уильям, а может быть, попросить лучше фройляйн Шрёдер, чтобы она сделала нам омлет? В данный момент я, пожалуй, не стал бы рисковать и выходить на улицу.

– Да нет же, Артур, именно это вам сейчас совершенно необходимо. Не валяйте дурака. Вы должны вести себя как можно более естественно, а иначе они, не дай бог, решат, что вы готовите какой-нибудь заговор. А кроме того, подумайте об этом несчастном человеке у нас под окнами. Какая это, должно быть, скука – стоять вот так целыми днями. А если мы выйдем, он, глядишь, тоже сможет перекусить.

– Что ж, должен признаться, – с сомнением в голосе согласился со мной Артур, – что под этим углом зрения я проблему не рассматривал. Ладно, уговорили – если вы и впрямь уверены, что так оно будет лучше…

Странное это ощущение – знать, что за тобой следит сыщик; особенно тогда, когда, как в нашем случае, ты стараешься никоим образом от него не оторваться. Объявившись на улице, бок о бок с Артуром, я чувствовал себя министром внутренних дел, который выходит из палаты общин под руку с премьер-министром. Человек в котелке был либо совершеннейший новичок в своем деле, либо же эта работа успела смертельно ему надоесть. Он даже и не пытался хоть как-то замаскировать свое к нам внимание: стоял под фонарем и пялился прямо на нас. Оглядываться через плечо, чтобы проверить, пошел он за нами или нет, мне помешало некое извращенное чувство учтивости; что же касается Артура, то он был настолько выбит из колеи, что и без того выглядел достаточно подозрительно. Шея у него, казалось, целиком – как перископ подводной лодки – ушла в плечи, так что лицо оказалось на три четверти скрыто в воротнике пальто; походка же – такой походкой убийцы уходят от окровавленного трупа. Вскоре я заметил, что подсознательно регулирую скорость шага; забывшись, я инстинктивно ускорял ход, чтобы уйти от преследователя, затем старательно замедлял, чтобы окончательно от него не оторваться. И вплоть до самого ресторана мы с Артуром не обменялись ни единым словом.

Мы едва успели занять места за столиком, как в ресторан вошел сыщик. Даже не глянув в нашу сторону, он подошел к стойке и через несколько минут уже принялся с мрачным видом за вареную сосиску – под стакан лимонада.

– Должно быть, – сказал я, – им во время службы не разрешают пить пиво.

– Тсс, Уильям, – хихикнул Артур, – он вас услышит!

– Ну и пусть. Он же не сможет арестовать меня только за то, что я над ним смеялся.

И тем не менее, повинуясь тайной власти добротного воспитания, я тут же понизил голос едва ли не до шепота:

– А сопутствующие расходы ему, наверное, возмещают. Знаете, надо было привести его в «Монмартр», вот бы он у нас поплясал.

– Или в оперу.

– Или, еще того забавнее, в церковь.

Мы сидели и прыскали со смеху, как два школьника, которые прохаживаются исподтишка на счет учителя. Долговязый сыщик, даже если он и слышал краем уха наши реплики, вел себя с большим достоинством. На лице у него – он сидел к нам в профиль – застыло сумеречное, глубокомысленное, пожалуй, даже философическое выражение; с таким лицом люди слагают про себя стихи. Покончив с сосиской, он заказал итальянский салат.

Шутка, какая ни на есть, продержалась до конца ужина. Я сознательно тянул ее, как только мог. Артур, как мне кажется, занимался тем же самым. Мы оба боялись пауз и при малейшем намеке на таковые тактично приходили друг другу на помощь. Молчание вышло бы слишком красноречивым. А говорить нам, по большому счету, было уже не о чем. Едва истек предписанный приличиями срок, мы вышли из ресторана – в сопровождении нашего неотвязного спутника, который, как заботливая нянюшка, проводил нас до самого порога и только что не пожелал нам на прощание спокойной ночи. Из Артурова окна мы проследили за тем, как он занял прежнюю позицию, под фонарем напротив.

– Как вы думаете, он там долго еще простоит? – с беспокойством в голосе спросил Артур.

– Может быть, до самого утра.

– О господи. Надеюсь, что до этого дело не дойдет. Если он всю ночь будет там мучиться, я просто глаз не смогу сомкнуть.

– Попробуйте появиться в окне облаченным в пижаму: может, тогда он и уйдет.

– Право, Уильям, вряд ли я способен на такого рода непристойности. – Артур с трудом подавил зевок.

– Ну, – сказал я, чувствуя себя так, словно совершаю неловкость, – я, наверное, отправлюсь сейчас на боковую.

– Мой дорогой мальчик, я и сам только сейчас хотел предложить то же самое.

С отсутствующим видом ухватив себя двумя пальцами за подбородок, Артур рассеянно оглядел комнату и добавил с такой невероятной простотой, которая заранее исключала всякий намек на иронию:

– У нас обоих сегодня был очень трудный день.

Впрочем, на следующий день нам обоим было не до тонких чувств. Слишком многое нужно было успеть сделать. Едва цирюльник успел выпустить из рук голову Артура, как я уже был в у него в комнате, тут как тут, в халате, в полной готовности начать военный совет. На посту стоял маленький детектив в плотном пальто. Артур вынужден был признать, что понятия не имеет, стоял кто-то из них у него под окнами всю ночь или нет. Чувство сострадания так-таки и не вступило в нем в противоречие со здоровой тягой ко сну.

Первым делом, естественно, нужно было определиться с тем, куда Артуру ехать. Нужно было навестить ближайшее бюро путешествий и разузнать насчет возможных пароходов и рейсов. Артур уже успел окончательно решить, что Европа в его планы не входит:

– У меня такое чувство, что я нуждаюсь в полной перемене обстановки, хоть и придется, конечно, резать по живому. Здесь постоянное ощущение, что ты взаперти, просто нечем дышать. Чем дольше живешь, Уильям, тем более тесным становится мир. Границы все сжимаются и сжимаются, пока не начинаешь чувствовать себя как в смирительной рубашке.

– Малоприятное, должно быть, ощущение.

– Да уж. – Артур вздохнул. – И не говорите. Может быть, я сейчас и не вполне объективен, однако должен вам признаться, что, с моей точки зрения, все европейские страны суть не что иное, как набор мышеловок. И вся разница между ними состоит в том, что в некоторые сыр кладут отменнейшего качества.

Далее мы обсудили вопрос о том, кто именно должен отправиться наводить справки. Артуру делать этого откровенно не хотелось:

– Но послушайте, Уильям, если я отправлюсь сам, наш приятель на углу непременно за мной увяжется.

– Конечно, увяжется. А нам только того и нужно. Как только вы дадите полицейскому начальству понять, что собираетесь навострить отсюда лыжи, вы прольете на них бальзам. Уверен, что они только о том и мечтают, чтобы поскорее от вас избавиться.

– Ну что ж, может, вы и правы…

Но Артуру эта мысль не понравилась. Подобная тактика шла вразрез со скрытностью его натуры.

– В конце концов, это просто вульгарно, – добавил он.

И тут мне в голову пришла великолепная мысль:

– Послушайте, – сказал я. – Если вы так настаиваете, я съезжу сам. Но только при одном условии: пока меня не будет дома, вы сами скажете о своем отъезде фройляйн Шрёдер.

– Нет, право же, мальчик мой… Да ну, нет. Я так не могу. Хорошо, хорошо, давайте сделаем по-вашему…

Полчаса спустя я наблюдал из своего окна, как он вышел на улицу. Детектив, похоже, не обратил на его появление ровным счетом никакого внимания; он стоял спиной к улице в арке подъезда на противоположной стороне и с интересом читал таблички с именами жильцов. Артур быстрым шагом, даже не оглядевшись по сторонам, двинулся прочь. Он напомнил мне персонажа известного стихотворения, который не оглядывается, чтобы ненароком не увидеть идущего за ним след в след демона. Сыщик все так же самозабвенно изучал таблички. Затем, когда его очевидная профнепригодность уже начала откровенно меня раздражать, он вдруг выпрямился, вынул из кармана часы, с видимым изумлением посмотрел на них, поколебался, задумался над чем-то, а потом сорвался с места и пошел быстрой, нетерпеливой походкой человека, которого слишком долго заставили ждать. Я следил за его невысокой фигуркой в немом удивлении – пока не потерял его из виду. Он был в своем роде художник.

Однако меня ждала моя собственная, не слишком приятная задача. Фройляйн Шрёдер я застал в гостиной. Она была занята своим обычным утренним делом: раскладывала карты, чтобы узнать, что готовит ей грядущий день. Вдаваться в околичности смысла не было:

– Фройляйн Шрёдер, герр Норрис только что получил весьма неприятные для него известия. Ему придется срочно уехать из Берлина. И он попросил меня сказать вам…

Я остановился, чувствуя себя совершеннейшим негодяем, сглотнул и выпалил единым духом:

– Он попросил меня сказать вам, что… он хотел бы заплатить вам за квартиру за январь и дальше, до самого конца февраля…

Фройляйн Шрёдер молчала. Я, как мог, завершил свой монолог:

– Потому что он – ну, вы меня понимаете – съезжает с квартиры, заранее не предупредив…

Она даже не подняла на меня глаз. Раздался сдавленный звук, и на лицевую часть лежавшей на столе карты упала слеза. Я почувствовал, что сам вот-вот расплачусь.

– Может статься… – трусливо начал я. – Он, может быть, и уедет всего-то на несколько месяцев. А потом вернется…

Но фройляйн Шрёдер либо не слушала меня, либо просто не поверила. Она рыдала уже в голос и даже не пыталась сдержать слез. Вероятно, отъезд Артура стал всего лишь последней соломинкой; она сорвалась, и теперь ей было о чем поплакать. О просроченных платежах по налогам и найму, о счетах, по которым она была не в состоянии платить, о том, как ей грубит угольщик, о болях в спине, о фурункулах, о том, какая она бедная и одинокая, и о том, что скоро она умрет. Слушать ее было невыносимо. Я начал ходить по комнате, дотрагиваясь там и тут до мебели, чтобы хоть как-то унять жуткое чувство неловкости:

– Фройляйн Шрёдер… ну будет вам, будет… ну перестаньте… пожалуйста…

Наконец она взяла себя в руки: вытерла глаза уголком скатерти и испустила глубокий тяжкий вздох. Ее покрасневшие от слез глаза печально пробежались по разложенным на столе картам. И тут она вдруг воскликнула с выражением этакого скорбного торжества в голосе:

– Да чтоб тебя! Вы только гляньте, герр Брэдшоу. Туз пик… вверх ногами! Сразу было понятно, что случится какая-нибудь гадость. Карты никогда не врут.

Артур вернулся из бюро путешествий на такси примерно час спустя с полными руками бумаг и рекламных проспектов. Вид у него был усталый и подавленный.

– Как ваши дела? – спросил я.

– Не торопитесь, Уильям. Не торопитесь… Дайте хотя бы дух перевести.

Тяжело упав в кресло, он принялся обмахиваться шляпой. Я подошел к окну. Сыщика на привычном месте не оказалось. Но стоило мне перевести взгляд влево, и я тут же увидел его чуть дальше по улице: он перебирал овощи на лотке у зеленщика.

– Вернулся? – спросил Артур.

Я кивнул.

– В самом деле? Что ж, нужно отдать мерзавцу должное, этот молодой человек далеко пойдет в своей отвратительной профессии… Представляете, Уильям, у него хватило наглости зайти прямо в контору и встать у стойки со мной рядом! Я даже слышал, как он наводит справки насчет поездки в Гарц.

– Может быть, он и в самом деле собирается туда съездить, откуда нам знать? У сыщиков тоже бывают отпуска.

– Н-да… как бы то ни было, ситуация, мягко говоря, не из приятных… Мне стоило больших усилий прийти к окончательному решению, и перспективы меня теперь ожидают довольно-таки мрачные.

– И каков вердикт?

– Я должен с прискорбием сообщить вам, – Артур уныло воззрился на пуговки своих гамаш, – что ехать мне предстоит в Мексику.

– Господи боже!

– Видите ли, дорогой мой мальчик, дело слишком спешное, а это обычно до крайности сужает круг возможностей… Я бы, конечно, с куда большим удовольствием предпочел отправиться в Рио или в Аргентину. Я даже начал подумывать насчет Китая. Но теперь повсюду такие нелепые формальности. Начинают задавать вопросы – совершенно идиотские и в высшей степени оскорбительные. Помнится, в мои молодые годы все было совсем иначе. Английского джентльмена везде готовы были принять с распростертыми объятиями, особенно если он ехал первым классом.

– И когда вы едете?

– Пароход завтра в полдень. Наверное, в Гамбург мне следует выехать прямо сегодня, вечерним поездом. Так будет и удобнее, и, наверное, со всех сторон удачней; как вы считаете?

– Вот уж, право. Да, конечно… Так это все внезапно, такой отчаянный шаг. У вас хотя бы есть знакомые в Мексике?

Артур хихикнул:

– Уильям, у меня повсюду есть знакомые – или лучше сказать – сообщники?

– И что вы там намереваетесь делать?

– Отправлюсь прямым ходом в Мехико (местечко то еще; хотя, должно быть, там стало много приятнее с тех пор, как я последний раз там был в девятьсот одиннадцатом). Сниму номер в самом шикарном тамошнем отеле и буду ждать минуты озарения… Не думаю, чтобы мне пришлось там голодать.

– Нет, Артур, – рассмеялся я, – вот уж кем-кем, но голодающим я вас никак не представляю!

Мы оба расцвели. Мы выпили по нескольку рюмок. Настроение пошло в гору.

Была приглашена на сцену фройляйн Шрёдер, ибо Артуру уже пора было понемногу начинать собираться. Вид у нее поначалу был весьма подавленный и с видимой наклонностью к упрекам; но одна-единственная рюмка коньяку сотворила чудо. Как оказалось, у нее была собственная версия причин, по которым Артуру столь срочно пришлось уезжать:

– Ах, герр Норрис, герр Норрис! Вам следовало быть поосторожнее. В ваши-то годы джентльмен уж должен бы иметь в таких делах кое-какой опыт. – Она пьяненько подмигнула мне у Артура из-за спины. – И почему вы только не хранили верность вашей старой доброй Шрёдер? Она бы вам помогла, она ведь с самого начала прекрасно обо всем об этом знала!

Артур, озадаченный и совершенно сбитый с толку, вопросительно посмотрел на меня. Я изобразил полное непонимание происходящего. И тут – весьма кстати – пришли консьерж и сын консьержа; принесли спущенные из чердачного чулана чемоданы. Фройляйн Шрёдер с восторженными восклицаниями принялась укладывать изысканные предметы Артурова туалета. Сам же Артур, придя в приподнятое состоянии духа, начал направо и налево раздавать чрезмерно щедрые дары. Консьерж получил костюм, его жена – бутылку шерри, их сын – пару туфель из змеиной кожи; туфли ему оказались малы, но он пообещал, что со временем непременно втиснет в них ноги. Кипам газет и журналов надлежало отправиться в госпиталь. Артур определенно раздаривал вещи со знанием дела; он знал, как играется роль grand seigneur.[53] Семья консьержа удалилась, полная трепета и благодарности. Было видно, как закладываются основы будущей легенды.

Что касается фройляйн Шрёдер, то ее буквально засыпали подарками. Помимо офортов и японской ширмы Артур оделил ее тремя склянками духов, энным количеством лосьонов, пуховкой; в ее собственность перешло все, без исключения, содержимое винного буфета, два великолепных шарфа и, под вспышку взаимно зардевшихся щек, пара его драгоценных шелковых комбинаций.

– Вам, Уильям, я бы тоже хотел оставить что-нибудь на память. Так, какой-нибудь пустячок…

– Большое вам спасибо, Артур, не откажусь… Знаете что, а у вас все еще сохранилась «Камера пыток мисс Смит»? Мне она всегда нравилась больше остальных ваших книг.

– Правда? Вы не шутите? – Артур вспыхнул от удовольствия. – Так это мило с вашей стороны, такой комплимент! Знаете, Уильям, теперь я просто обязан открыть вам одну маленькую тайну. Последнюю из моих тайн… Я сам написал эту книгу!

– Артур, да что вы говорите?

– Уверяю вас, это чистейшей воды правда! – Артур восторженно хихикнул. – Столько лет прошло с тех пор… Юношеская неосмотрительность, как-то я с тех пор привык стыдиться этого неосторожного шага… Напечатал ее частным образом в Париже. Мне говорили, что у нескольких известных европейских библиофилов есть в собраниях по экземпляру. Теперь это страшная редкость.

– И вы с тех пор так ничего и не написали?

– Увы… Я вложил свой гений не в книги, а в собственную жизнь. Н-да, мысль весьма банальная. Не важно. Кстати, раз уж все равно разговор зашел на эту тему: вы знаете, я ведь даже не успел попрощаться с моей милой Анни. Может быть, еще не поздно пригласить ее заглянуть к нам сегодня после обеда, а, как вы считаете? В конце концов, ведь раньше чая я никак не тронусь в путь.

– Нет, Артур, лучше не стоит. В дороге вам потребуются все ваши силы.

– Ах вы… Ха-ха-ха! Может, вы и правы. Боль расставания будет, конечно же, такой жестокой…

После обеда Артур прилег отдохнуть. Я отвез его чемоданы в такси на вокзал Лертер и оставил в камере хранения. Артуру хотелось избежать долгой церемонии прощания с домашними. На посту стоял долговязый сыщик. За погрузкой в такси он наблюдал с интересом, но проследить за мной даже и не попытался.

За чаем Артур нервничал и находился в откровенно подавленном состоянии духа. Мы сидели вдвоем в разгромленной спальне: дверцы шкафов стояли раскрытыми настежь, матрац был скатан и лежал в ногах кровати. Мне без всякой видимой причины было страшно. Артур устало потер подбородок и вздохнул:

– Чувствуешь себя Старым годом, Уильям. И скоро полночь.

Я улыбнулся:

– Через неделю вы будете нежиться на палубе в лучах тропического солнца, пока мы мерзнем и мокнем в этом чертовом городе. Должен признаться, что завидую вам, Артур.

– В самом деле, мальчик мой? А мне порой так надоедают все эти бесконечные путешествия. Я ведь по природе человек домашний. И только и мечтаю, чтобы осесть, остепениться…

– Ну так что же вам мешает?

– Я сам себе частенько задаю этот вопрос… Вечно что-нибудь случается.

Наконец настало время отправляться.

Сквозь густое крошево бессмысленных, суетливых движений Артур надевал пальто, терял и снова находил перчатки, принимался в последний раз поправлять парик. Я поднял его чемодан, и мы вышли в прихожую. Осталось исполнить только самую тягостную обязанность: пройти испытание расставанием с фройляйн Шрёдер. Она, с глазами на мокром месте, как раз появилась из гостиной:

– Ну, герр Норрис…

Раздался громкий звонок и буквально в ту же секунду в дверь дважды постучали. От неожиданности Артур буквально подскочил на месте:

– Боже правый! Что это может быть?

– Наверное, почтальон, – сказала фройляйн Шрёдер. – Прошу прощения, герр Брэдшоу…

Она едва успела приоткрыть дверь, как стоявший снаружи человек мигом протиснулся мимо нее в квартиру. Это был Шмидт.

Ему не нужно было даже открывать рта для того, чтобы всем стало ясно: он пьян сверх всякой меры. Он стоял, неуверенно раскачиваясь на ногах, без шляпы, в залихватски заброшенном на плечо галстуке и сбившемся на сторону воротничке. Его и без того широкое лицо воспалилось и распухло так, что глаза превратились в узкие щелочки. Места в коридоре для нас четверых было явно недостаточно. Мы стояли так тесно, что до меня доносился запах его дыхания. Пахло преотвратно.

Сбоку от меня вскрикнул Артур, испуганно и несвязно, сам же я не в силах был даже пошевелиться, просто стоял и смотрел. Как ни странно, я оказался совершенно не готов к появлению Шмидта. За последние двадцать четыре часа я успел совершенно позабыть о самом факте его существования.

Он был – хозяин положения и прекрасно это понимал. Его лицо буквально излучало злую волю. Он пинком захлопнул за спиной дверь и неторопливо окинул взглядом: нас обоих, надетое на Артуре пальто, чемодан в моей руке.

– Смотаться решил, а? – громко сказал он, так, словно с некоторого удаления говорил с большой аудиторией. – Понятно… думал, скинул меня с хвоста, так, да?

Он сделал шаг вперед и оказался лицом к лицу с испуганным, дрожащим как лист Артуром.

– Как вовремя я зашел, не правда ли? Для тебя-то, конечно, совсем не вовремя…

Артур издал еще один звук, нечто вроде писка вусмерть перепуганной мыши. И тут же Шмидт впал в настоящий приступ бешенства. Он стиснул кулаки и выкрикнул отчаянно, яростно:

– Ты, хамская рожа!

И занес руку. Может быть, он и в самом деле собирался ударить Артура; в подобном случае я никак не смог бы предупредить удар. Единственное, что я успел сделать за эти доли секунды, так это разжать руку и уронить чемодан на пол. Однако у фройляйн Шрёдер реакция оказалась и получше, и куда эффективнее моей. Она даже и понятия не имела, по какому поводу возникла сцена. Собственно, ей до этого не было дела. Достаточно было и того, что на ее обожаемого герра Норриса покушается какой-то чужой человек, да к тому же еще и пьяный. С негодующим – и пронзительным – боевым кличем она ринулась в атаку. Ухватив Шмидта сзади вытянутыми руками за брючный ремень, она, как паровоз, сортирующий на стрелке товарные вагоны, толкнула его вперед. И без того нетвердо державшийся на ногах, да еще и захваченный врасплох, он вылетел прямым ходом через дверной проем в гостиную и растянулся лицом вниз на ковре. Фройляйн Шрёдер проворным движением повернула в замке ключ. Весь маневр занял у нее не более пяти секунд.

– Нахал какой-то! – воскликнула фройляйн Шрёдер. Щечки у нее раскраснелись от усилия. – Приходит сюда, скандалит, как у себя дома. И пьяный к тому же… pfui… свинья такая!

Судя по всему, ничего загадочного для себя она во всем этом происшествии не увидела. Возможно, Шмидт каким-то образом встроился у нее в голове в систему отношений между Артуром, Марго и ее злосчастным ребенком. Во всяком случае, у нее достало такта не поднимать этой темы. Шмидт тут же начал ломиться в дверь изнутри и тем избавил меня от необходимости придумывать какие бы то ни было объяснения.

– А он не выберется через кухню? – нервически спросил Артур.

– Не беспокойтесь, мистер Норрис. Кухонная дверь тоже на замке. – Фройляйн Шрёдер с угрожающим видом повернулась к невидимому Шмидту. – А ну-ка успокойся, ты, скотина такая! Погоди минутку, сейчас я до тебя доберусь!

– Впрочем, как бы то ни было… – Артур был как на иголках, – мне кажется, что нам уже пора.

– И что вы намерены с ним делать дальше? – спросил я у фройляйн Шрёдер.

– Ну, на этот счет вы можете не беспокоиться, герр Брэдшоу. Вот провожу вас и тут же спущусь за сыном консьержа. Обещаю вам, он выйдет отсюда тихо-тихо. А если попробует буянить, то ему так достанется…

Мы торопливо попрощались. Фройляйн Шрёдер была чересчур возбуждена победой, и дело обошлось без слез. Артур расцеловал ее в обе щеки. Она стояла на лестничной площадке и ждала, пока мы выйдем на улицу. За ее спиной в дверь гостиной опять отчаянно забарабанил Шмидт.

Мы сели в такси и успели проехать половину пути до вокзала, покуда Артур не взял себя в руки: настолько, что вновь обрел дар речи.

– Матерь Божья… мне кажется, я еще ни разу не уезжал из города через такие неприятности…

– Можете провести эту сцену как восторженные проводы. – Я оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что второе такси с долговязым сыщиком по-прежнему висит у нас на хвосте.

– Как по-вашему, Уильям, что он станет делать дальше? Пойдет в полицию?

– Это вряд ли. Пока он пьян, они его и слушать не станут, а когда протрезвеет, сам поймет, что смысла в этом для него немного. В любом случае он и понятия не имеет, куда вы направляетесь. Единственное, что ему известно: сегодня ночью вас, вероятнее всего, в стране уже не будет.

– Знаете, мой дорогой мальчик, может быть, вы и правы. По крайней мере, будем на это надеяться. Хотя, конечно, у меня на сердце останется тяжелый груз – ведь я-то уеду, а вы останетесь здесь, с ним. Постарайтесь быть поосторожнее, ладно?

– Ну, меня-то Шмидт беспокоить не станет. С его точки зрения, я того не стою. Ему гораздо проще будет найти себе другую жертву. Боюсь, что у него в записных книжках кандидатов в таковые найдется немало.

– Да, пока он был моим секретарем, такого рода возможности у него, конечно, были, – раздумчиво согласился Артур. – И я ничуть не сомневаюсь, что он выжмет из них все, что только сможет. Этот мерзавец тоже не лишен талантов – весьма своеобразных, конечно… Н-да, несомненно… Н-да…

Наконец все было позади. Маленькое недоразумение со служащим в камере хранения, суета с багажом, поиски места в углу у окна, раздача чаевых. Артур перегнулся ко мне из окна купе; я стоял на платформе. До отхода поезда осталось пять минут.

– Передадите от меня привет Отто, хорошо?

– Передам.

– А Анни – скажете, что я ее люблю?

– Непременно.

– Жаль, что их нет сейчас с нами.

– Что поделаешь.

– Но в нынешних обстоятельствах это было бы неосмотрительно, как вам кажется?

– Да, конечно.

Я стоял и ждал, когда же наконец тронется поезд. Говорить, как выяснилось, было не о чем, кроме таких вещей, о которых теперь уже и незачем было говорить: слишком поздно. Артур, казалось, почувствовал образовавшийся между нами вакуум. И начал беспокойно обшаривать запас своих привычных фраз – в поисках нужной:

– Как бы я хотел, чтобы вы сейчас отправились со мной, Уильям… Мне, знаете ли, будет страшно вас не хватать…

– Что вы говорите? – неловко улыбнулся я, остро почувствовав всю неуместность происходящего.

– Правда-правда… На вас я всегда мог положиться, в любое время. С первой же минуты нашего с вами знакомства…

Я покраснел. Просто удивительно, как он умудрился сделать так, что я почувствовал себя по отношению к нему совершеннейшим мерзавцем. В конце концов, разве я когда-нибудь по-настоящему его понимал? Разве я ценил его так, как он того заслуживал? Разве я – неким неведомым мне образом – не вел себя с ним по-свински? Чтобы хоть как-то переменить тему, я спросил:

– Вы помните нашу первую поездку? Я до сих пор никак не могу понять, почему они тогда на границе устроили такой переполох? Они что, уже и в те времена успели положить на вас глаз?

Артура такого рода воспоминания не слишком интересовали:

– Должно быть, уже успели… Н-да…

Еще одна пауза. В полном отчаянии я бросил взгляд на часы. Еще одна минута. Он снова завел все ту же песню – неловко, с очередной фальшивой ноты:

– Постарайтесь не судить меня слишком строго, Уильям… Мне бы не хотелось думать, что…

– Артур, перестаньте городить чушь. – Я постарался, чтобы фраза прозвучала как можно менее резко. – Честное слово, просто смешно.

– Жизнь – такая сложная штука. Я, может быть, далеко не всегда и не во всем был последователен, однако с полной искренностью могу вам сказать, что в глубине души я был неизменно верен партии… Пожалуйста, скажите, что верите мне, ну прошу вас!

Нет, он был положительно невыносим: нелеп и начисто лишен даже самых зачаточных представлений о совести. Но что мне оставалось делать? В тот момент попроси он как следует, и я готов был присягнуть, что дважды два – пять.

– Хорошо, Артур. Я вам верю.

– Благодарю вас, Уильям… О господи, ну теперь мы и в самом деле тронулись. Надеюсь, все мои чемоданы в вагоне. Благослови вас Бог, мой мальчик. Я никогда вас не забуду. Где мой макинтош? Ах да, все в порядке. А шляпа у меня – она хорошо сидит? До свидания. Пишите почаще. До свидания.

– До свидания, Артур.

Поезд, набирая скорость, вырвал у меня его наманикюренную лапку. Я прошел еще немного по платформе и остановился, и махал, пока последний вагон не скрылся из виду.

Повернувшись к выходу, я едва не натолкнулся на человека, который стоял прямо у меня за спиной. Это был сыщик.

– Прошу прощения, Herr Kommissar, – пробормотал я.

Он даже не улыбнулся.

Глава шестнадцатая

В начале марта, сразу после выборов,[54] как-то вдруг установилась теплая и влажная погода. «Гитлер нагадал», – сказала жена консьержа. А сын ее пошутил – мы, мол, должны быть благодарны Ван дер Люббе:[55] Рейхстаг горел так жарко, что снег растаял. «Такой милый мальчик, – со вздохом заметила фройляйн Шрёдер. – И как он только может заниматься такими жуткими вещами?» Жена консьержа фыркнула.

Наша улица выглядела празднично – если выйти на нее и окинуть взглядом неподвижно свисающие из окон черно-бело-красные флаги на фоне голубого весеннего неба. На Ноллендорфплац подле кафе на улице сидели люди в пальто и читали о coup d'Etat[56] в Баварии. Из репродуктора на углу вещал Геринг. Германия пробудилась,[57] сказал он. Магазин мороженщика был открыт. Наци, одетые в форму, ходили туда-сюда с напряженным, серьезным выражением на лицах, как будто выполняли какие-то ответственные поручения. Читатели газет у кафе поворачивали головы им вслед, улыбались, и вид у них был вполне довольный.

Они понимающе улыбались этим юнцам в больших пижонских башмаках, вознамерившимся нарушить Версальский договор. Им нравилось, что скоро будет лето, что Гитлер пообещал защищать интересы мелких торговцев, что их газеты предсказывают им пришествие добрых времен. В них как-то вдруг проснулась гордость оттого, что они блондины. И их, как школьников, охватывало потаенное, чувственное возбуждение, потому что евреев, их конкурентов по бизнесу, и марксистов, не совсем понятную категорию людей, которых не так много и чьи дела в общем-то порядочных людей не касаются, признали наконец виновными и в поражении, и в инфляции, и вот теперь-то они за все ответят.

Город полнился слухами. Поговаривали о незаконных ночных арестах, о том, что в казармах СА пытают людей, заставляют плевать на портрет Ленина, глотать касторку, есть старые носки. Но людские шепотки тонули в громогласных заявлениях правительства, которое на тысячу ладов опровергало все и вся. Однако даже Геринг не мог заткнуть рта Хелен Пратт. Она решила учинить собственное расследование по поводу нацистских зверств. День и ночь напролет она рыскала по городу, выискивая жертв или их родственников, устраивала им перекрестные допросы, выпытывала у них детали. Все эти люди были, конечно же, весьма не расположены к разговорам и до смерти напуганы. Им вовсе не хотелось идти по второму кругу. Но Хелен была ничуть не менее безжалостна, чем их прежние мучители. Она совала им деньги, она им льстила, она их донимала. Время от времени, потеряв терпение, она принималась им угрожать. Ее ничуть не интересовало, что с ними будет дальше. Ее интересовали факты.

Именно Хелен первая сказала мне, что Байер мертв. Сведения у нее из абсолютно надежного источника. Один человек из обслуги в ее конторе – его уже выпустили – видел его тело в казармах Шпандау. «Знаешь, что особенно занятно, – добавила она, – у него было начисто оторвано левое ухо… Бог его знает, почему. Знаешь, иногда мне кажется, что кое-кто из этой шайки – ну просто психи. Господи, Билл, да что с тобой такое? На тебе лица нет».

«И на душе ничуть не лучше», – сказал я.

С Фрицем Венделем вышла незадача. Несколько дней назад он попал в дорожную аварию; растянул себе запястье и содрал скулу. В общем, ничего серьезного, но ему пришлось наклеить на лицо большой кусок пластыря, а руку носить на перевязи. И вот теперь, несмотря на прекрасную погоду, он даже и носа из дому не высовывает. Забинтованный человек выглядит подозрительно, в особенности если у этого человека, как, скажем, у Фрица, смуглая кожа и угольно-черные волосы. Прохожие отпускают в его адрес замечания, неприятные и угрожающие. Фриц этого, конечно, ни за что не признает. «Черт, вы же понимаете, выглядишь ну просто полным идиотом». Он сделался чрезвычайно осторожен. Политики он теперь вообще не касается, даже когда мы с ним остаемся наедине. «В конечном счете так и должно было случиться» – больше ему нечего сказать о новом режиме. А когда он это говорил, то старался не смотреть мне в глаза.

Город постигла эпидемия прилипчивого страха. Я ощущал ее на себе, как инфлюэнцу, костями. Как только начали поговаривать про обыски, я посоветовался с фройляйн Шрёдер относительно тех бумаг, что оставил мне Байер. Мы спрятали их вместе с экземпляром «Коммунистического манифеста» на кухне под паркетной плиткой. На то, чтобы вынуть ее, а потом поставить на место, у нас ушло полчаса, и еще до истечения этого срока подобные предосторожности начали казаться мне ребячеством. Мне стало стыдно, а потому я постарался покрасочнее расписать фройляйн Шрёдер сложность моей ситуации и все возможные опасности, отсюда вытекающие: она слушала уважительно и понемногу закипала. «Вы хотите сказать, герр Брэдшоу, что они придут в мою квартиру? Ничего себе наглость. Да пусть они только сунутся! Ну и надеру я им уши; можете мне поверить!»

Едва ли не на следующую ночь я проснулся от оглушительного стука в дверь. Я сел в постели и включил свет. На часах было ровно три. Ну вот, дошло дело и до меня, подумал я. И стал прикидывать, разрешат ли мне позвонить в посольство. Пригладив волосы рукой, я попытался, не слишком успешно, изобразить на лице надменность и презрение. Но когда наконец фройляйн Шрёдер прошаркала в прихожую, чтобы узнать, в чем дело, оказалось, что это всего лишь наш сосед-квартирант, который перепутал двери оттого, что был пьян.

Раз испытав панический страх, я начал страдать от бессонницы. Из ночи в ночь мне казалось, что я слышу, как у дома останавливаются тяжелые автофургоны. Я лежал в темноте и ждал звонка в дверь. Пять минут. Десять. Однажды утром, в полусне, мне показалось, что рисунок на обоях над кроватью внезапно превратился в цепочку маленьких свастик. Хуже того, все в моей комнате приобрело вдруг выраженный коричневый оттенок: зеленовато-коричневый, черно-коричневый, желтовато-коричневый или красно-коричневый: но коричневый, вне всякого сомнения. Когда я позавтракал и принял слабительное, мне полегчало.

Как-то утром пришел Отто.

Он позвонил в дверь где-то около половины седьмого. Фройляйн Шрёдер еще не вставала; я сам открыл ему дверь. Он был немыт, волосы взъерошенные и спутанные, на скуле пятно запекшейся крови пополам с грязью – из ссадины на виске.

– Servus,[58] Вилли, – пробормотал он. А потом вдруг ухватился за мою руку, и мне больших трудов стоило не дать ему упасть. Он не был пьян, как мне показалось поначалу; просто вымотался до крайности. Он плюхнулся в кресло у меня в комнате. Я пошел закрыть дверь, а когда вернулся, он уже спал.

Было не очень ясно, что с ним, собственно, делать. Утром, довольно рано, ко мне должен был прийти ученик. В конце концов мы вдвоем с фройляйн Шрёдер кое-как отволокли его, все еще полусонного, в прежнюю Артурову спальню и уложили на кровать. Он был невероятно тяжелый. Он лег на спину и, едва коснувшись головой подушки, принялся храпеть. Храп был настолько громкий, что его было слышно даже в моей комнате, при закрытых дверях; и я слушал его на протяжении всего урока. А тем временем мой ученик, весьма приятный молодой человек, надеявшийся вскоре получить должность школьного учителя, изо всех сил заклинал меня не верить всем этим историям, «выдумкам евреев-эмигрантов», о политических репрессиях.

– На самом-то деле, – уверял он меня, – эти так называемые коммунисты – всего лишь шайка уголовников, подонки общества. И притом большинство из них вовсе даже и не немцы.

– А разве не вы, – вежливо перебил его я, – только что рассказывали мне о том, как они составили Веймарскую конституцию?

Он замешкался на долю секунды, но тут же нашелся что ответить:

– Нет уж, пардон, Веймарская конституция – это работа евреев-марксистов.

– Ах, евреев… как же я сразу не догадался.

Ученик улыбнулся. Мое недомыслие позволило ему до некоторой степени почувствовать свое превосходство. Я определенно начинал ему нравиться. Из соседней комнаты донесся особенно громкий приступ храпа.

– Для иностранца, – он сделал в мою сторону своего рода реверанс, – германская политика – такая сложная штука.

– Очень сложная, – согласился я.

Отто проснулся часам к пяти, голодный как волк. Я сходил за сосисками и яйцами, и пока он мылся, фройляйн Шрёдер приготовила ему поесть. Потом мы посидели все вместе у меня в комнате. Отто курил сигарету за сигаретой; он был весь на нервах, и спокойно ему не сиделось. Его одежда пообносилась, а воротник свитера и вовсе расползся. Черты лица запали. Теперь он выглядел совершенно взрослым человеком, как будто прибавил по меньшей мере лет пять.

Фройляйн Шрёдер заставила его снять свитер. Она чинила его, пока мы с ним говорили, а в паузах вставляла: «Да что вы говорите? Только подумать… как у них на такое рука поднимается! Нет, скажите на милость!»

Отто сказал нам, что он в бегах вот уже две недели. Две ночи спустя после того, как подожгли Рейхстаг, его старый враг, Вернер Вальдов, пришел, чтобы его «арестовать», захватив с собой еще шестерых штурмовиков из своего отряда. Слово «арест» Отто произносил безо всякого намека на иронию; судя по всему, ему оно казалось вполне уместным. «Сейчас многие сводят старые счеты», – добавил он, только и всего.

И тем не менее Отто удалось уйти через застекленную крышу, после того как он заехал одному из наци ногой в лицо. Они дважды стреляли в него, но промахнулись. С тех пор он и бродил по Берлину, днем спал, ночью шатался по улицам, опасаясь ночных налетов на квартиры. Первая неделя прошла, в общем, не так уж и плохо; его укрывали товарищи и передавали затем с рук на руки. Но теперь это слишком рискованно. Слишком многие уже убиты или попали в концентрационные лагеря. Теперь ему удается поспать только иногда, прикорнув на лавочке в парке. Но по-настоящему отдохнуть не получается. Он постоянно должен быть начеку. Больше так нельзя. Назавтра он намерен убраться из Берлина. Попытается пробраться в Саар. Кто-то сказал ему, что там проще всего перебраться через границу. Опасно, конечно, но все лучше, чем здесь оказаться за решеткой.

Я спросил, что сталось с Анни. Отто не знал. Он слышал, что она теперь снова с Вернером Бальдовом. А чего еще от нее ожидать? Он даже и обиды на нее не держал: ему было все равно. А Ольга? Ну, с Ольгой-то все в порядке. Замечательная деловая женщина, ей удалось не подпасть под чистку благодаря заступничеству одного из постоянных клиентов, важного нацистского чиновника. Там сейчас совсем другая публика. За ее будущее можно не опасаться.

Отто слышал про Байера.

– Говорят, Тельмана тоже убили. И Ренна.[59] Junge, Junge…[60]

Мы обменялись слухами об известных людях. После каждого имени фройляйн Шрёдер качала головой и тихонько причитала. Она так искренне расстраивалась, что вам бы и в голову не пришло, что большую часть этих фамилий она слышит в первый раз в жизни.

Разговор сам собой перешел на Артура. Мы показали Отто открытки, которые он прислал нам обоим всего неделю назад из Тампико. Отто разглядывал их в совершеннейшем восторге.

– Наверное, и там не оставляет работы?

– Какой работы?

– Партийной, конечно!

– Ах да, – поспешно согласился я. – Конечно, как же еще.

– Повезло ему, что он так вовремя уехал, ведь правда?

– Да… определенно повезло.

Глаза у Отто загорелись:

– Побольше бы нам в партии таких людей, как Артур. Как хочешь, а он был настоящий оратор!

Его восторженность взяла фройляйн Шрёдер за душу. В глазах у нее стояли слезы:

– Помяните мое слово, из всех, кого я знала, герр Норрис был самый лучший, самый достойный человек. Самый настоящий джентльмен.

Мы помолчали. В сумеречной комнате мы почтили Артура благодарственной, благоговейной паузой. Потом Отто продолжил с совершеннейшей убежденностью:

– Знаешь, что я думаю? Он там работает на нас, пропагандой занимается, собирает деньги; вот увидишь, настанет день, и он вернется. Вот тогда-то Гитлеру и всей его компании придется держать ухо востро…

Снаружи темнело. Фройляйн Шрёдер встала и зажгла свет. Отто сказал, что ему пора идти. Ему удалось как следует отдохнуть, и он решил двинуться в путь нынче же вечером. Еще до света его в Берлине уже и след простынет. Фройляйн Шрёдер даже и слышать ни о чем подобном не хотела. Очень уж он пришелся ей по душе.

– Даже и не думайте, герр Отто. Сегодня вы ночуете здесь. Вам нужно выспаться по-настоящему. Эти наци ни за что вас тут не найдут. Сперва им придется порезать меня на мелкие кусочки.

Отто улыбнулся и от всей души ее поблагодарил, вот только уговаривать его смысла не было. Нам пришлось его отпустить. Фройляйн Шрёдер набила ему карманы бутербродами. Я дал ему три платка, старый перочинный нож и карту Германии, напечатанную на рекламной открытке фирмы по производству велосипедов; открытку нам недавно подсунули под дверь. Все лучше, чем ничего; с географией у Отто была просто беда. Без карты он, пожалуй, вместо французской границы очутился бы в конце концов на польской. Я хотел дать ему с собой немного денег. Поначалу он даже и слышать ни о чем таком не хотел, и мне пришлось прибегнуть к иезуитскому по сути аргументу: мы же оба с ним братья-коммунисты. «К тому же, – ловко ввернул я, – ты всегда можешь их вернуть». На том мы торжественно и порешили.

Расставался он с нами в удивительно приподнятом состоянии духа. Можно было подумать, что это нам нужна его поддержка, а не наоборот.

– Держись, Вилли. И ни о чем не беспокойся… Будет и на нашей улице праздник.

– Конечно, будет. До свидания, Отто. Удачи тебе.

– До свидания.

Мы стояли у окна в моей комнате и смотрели, как он уходит. Фройляйн Шрёдер принялась шмыгать носом:

– Бедный мальчик… Как вы думаете, герр Брэдшоу, есть у него шанс? Я ведь теперь всю ночь не усну, честное слово, он у меня просто из головы не идет. Как будто он мне сын родной.

Отто обернулся один раз, беспечно махнул рукой и улыбнулся. Потом сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и быстро пошел прочь тяжелой, пружинистой походкой боксера вдоль по длинной темной улице, через ярко освещенную площадь, чтобы затеряться среди бесцельно фланирующих полчищ врагов.

Больше я не видел его и ни разу о нем не слышал.

Три недели спустя я вернулся в Англию.

Я прожил в Лондоне около месяца, потом ко мне заглянула Хелен Пратт. Она вернулась из Берлина за день до этого, на вершине успеха: опубликовав целую серию язвительных статей, она добилась того, что продажа ее газеты по всей Германии была запрещена. Ей уже предложили куда более выгодную работу в Америке. И через две недели она отправится морем покорять Нью-Йорк.

Жизненная энергия, успех и свежие новости били из нее ключом. Нацистская революция положительно пошла ей на пользу. Если послушать ее, можно было подумать, что она по меньшей мере два месяца пряталась в рабочем столе у доктора Геббельса или у Гитлера под кроватью. Каждый приватный разговор, каждый скандал были ведомы ей во всех подробностях. Она знала, что Шахт[61] сказал Норману, что фон Папен сказал Мейсснеру,[62] что в ближайшем будущем Шляйхер, вероятнее всего, скажет кронпринцу. Она знала сумму чеков Тиссена.[63] Она была полна наиновейшими историями о Реме, о Хайнсе, о Геринге и его мундирах. «Бог ты мой, Билл, какая же все это афера!» Говорила она несколько часов кряду.

Утомившись наконец от злодеяний великих мира сего, она перешла к более мелкой сошке:

– Ты, наверное, все уже слышал о деле Прегница, а?

– Нет. Ни единого слова.

– Господи, да ты совсем отстал от жизни! – представилась возможность рассказать еще одну историю, и Хелен просияла. – Это же случилось где-то через неделю после того, как ты уехал, не больше. В газетах, конечно, язык держали за зубами. Но у меня есть приятель в «Нью-Йорк геральд», он-то мне и выложил все самое вкусненькое.

Однако в данном случае самое вкусненькое оказалось все-таки не у Хелен. Она, естественно, не могла многого знать о Ван Хорне. Меня так и подмывало достроить недостающие в ее сюжете звенья или, по крайней мере, дать ей понять, что я о таковых знаю. И слава богу, что я все-таки этому искушению не поддался. Новости ей можно было доверять примерно столько же, сколько кошке блюдце с молоком. А находчивый коллега Хелен и впрямь поразил меня тем, сколько он всего умудрился накопать на свой собственный страх и риск.

Полиция, судя по всему, держала Куно под наблюдением со времен его визита в Швейцарию. Терпение у них было и в самом деле потрясающее, поскольку в течение трех месяцев он не делал ровным счетом ничего, что могло бы навести их хоть на какие-то подозрения. Затем, совершенно внезапно, в начале апреля, он связался с Парижем. И сообщил, что готов заново обдумать то дело, которое они уже обсуждали. Его первое письмо было кратким и старательно уклончивым по смыслу; неделю спустя, под давлением Ван Хорна, он написал еще одно, куда более длинное, где подробно и четко объяснил, что именно он собирается продать. Он написал его шифром и отправил со специальным курьером, приняв все необходимые меры предосторожности. Через несколько часов полиция расшифровала письмо до последнего слова.

В тот же день они пришли к нему на квартиру, чтобы его арестовать. Куно не было дома, он выехал попить с приятелем чаю. Его слуге как раз хватило времени, чтобы передать ему по телефону условный сигнал, прежде чем сыщики вломились в дом. Куно, должно быть, совсем потерял голову. Он сделал худшее, что только можно было придумать: взял такси и поехал на вокзал Цоо. Тамошние агенты в штатском сразу же его опознали. Им еще утром дали на него ориентировку, а уж чтобы спутать с кем-нибудь Куно, нужно было очень постараться. Они поступили довольно жестоко, позволив ему купить билет на ближайший поезд; поезд оказался до Франкфурта-на-Одере. Он стал подниматься по лестнице на платформу, и тут двое детективов пошли к нему сверху, чтобы его арестовать; он, однако, был к этому готов и метнулся обратно, вниз. Все выходы, естественно, были перекрыты. Преследователи потеряли Куно в толпе; потом снова заметили, когда он пробежал через вращающиеся двери в общественный туалет. Пока они прокладывали себе дорогу через толпу, он уже успел запереться в одной из кабинок. («В газетах, – с издевкой сказала Хелен, – ее превратили в телефонную будку».) Детективы велели ему выходить. Он не ответил. В конце концов им пришлось очистить заведение от посетителей, а потом они приготовились взломать дверь. И в этот момент Куно выстрелил в себя.

– Он даже и этого не сумел сделать по-человечески, – добавила Хелен. – Промахнулся. Едва не вышиб себе глаз; кровь из него хлестала, как из свиньи. Им пришлось везти его в госпиталь и уже там окончательно его прикончить.

– Вот бедолага.

Хелен глянула на меня с интересом:

– А я бы сказала, что туда ему и дорога.

– Видишь ли, – признался я ей извиняющимся тоном, – я был с ним знаком, не то чтобы очень уж близко…

– Ну умереть не встать! Правда? Тогда извини. Хотя, должна тебе сказать, Билл, ты парень, в общем, ничего, но вот друзья у тебя какие-то странные. Что ж, тогда тебе, наверное, это будет интересно. Ты, конечно, знал, что Прегниц педик?

– По правде говоря, подозревал что-нибудь в этом роде.

– Так вот, мой приятель докопался до причин того, почему Прегниц вообще оказался замешан в эту историю с продажей государственных тайн. Ему, видишь ли, срочно понадобились наличные, потому что его начали шантажировать. И как бы ты думал, кто занимался шантажом? Не кто иной, как секретарь другого твоего милейшего приятеля, Харриса.

– Норриса?

– Ага, точно. Короче говоря, этот его разлюбезный секретарь вроде бы… как, кстати, его-то фамилия?

– Шмидт.

– Да иди ты? Вот уж, право. Как раз к нему подходит… Так вот, к Шмидту в руки попала целая пачка писем, которые Прегниц писал какому-то юнцу. Бог его знает, где он их достал. Весьма, должно быть, забавные были письма, если Прегниц был готов рискнуть шкурой, чтобы только их выкупить. Мне бы такое даже и в голову не пришло. Раз уж ввязался в драку – держи удар. Но у всей этой публики смелости ни на грош…

– А твой приятель, часом, не выяснил, что дальше сталось со Шмидтом? – спросил я.

– Да нет, не думаю. Зачем ему? А что вообще может статься с такого рода типами? Сейчас, наверное, где-нибудь за границей, транжирит денежки. У меня такое впечатление, что он таки успел содрать с Прегница весьма солидный куш. И мне, честно говоря, плевать, где он и что с ним. Кому какое дело?

– Я знаю одного человека, – сказал я, – которому это может быть очень даже небезынтересно.

А несколькими днями позже я получил письмо от Артура. Он был уже в Мехико, и ему там совсем не нравилось.

«Позвольте, мой мальчик, дать Вам совет со всей серьезностью, на какую я только способен: пусть Ваша нога никогда не ступит в сей отвратительный город. Правда, в плане материальном я сумел обеспечить себя большей частью привычных мне удобств. Но полное отсутствие интеллигентного общества, по крайней мере в том смысле, который я вкладываю в это слово, причиняет мне неизъяснимые страдания…»

О делах своих Артур практически ничего не написал; он стал осторожней.

«Времена весьма дурные, но если в целом, жаловаться грех» – только он себе и позволил. Однако на тему Германии он все же дал себе волю:

«Я положительно дрожу от негодования, едва только вспомню о рабочих, попавших во власть к этим людям, которые, что бы там ни говорилось, суть преступники, не больше и не меньше».

И еще, чуть ниже:

«Это и в самом деле трагедия: видеть, как даже и в наши дни умный и неразборчивый в средствах лжец способен обмануть миллионы».

В заключение он отдал должное Байеру:

«Человеку, которого я всегда уважал и которым восхищался. Я чувствую гордость оттого, что могу сказать: я был ему другом».

В следующий раз весточка от Артура пришла в июне с открыткой из Калифорнии:

«Греюсь на солнышке в Санта-Монике. После Мехико здесь настоящий рай. Намечается у меня небольшое предприятие, не без связи с киноиндустрией. Думаю и надеюсь, что дело может оказаться весьма доходным. Скоро напишу еще».

И он действительно написал, причем, вне всякого сомнения, куда скорее, нежели намеревался. Со следующей же почтой я получил еще одну открытку, датированную днем позже:

«Случилось самое страшное. Сегодня ночью уезжаю в Коста-Рику. Все подробности – оттуда».

На сей раз пришло короткое письмо:

«Если Мехико было Чистилищем, то здесь настоящий Ад.

Моя калифорнийская идиллия была грубо прервана появлением ШМИДТА!!! Изобретательность у этого создания поистине сверхчеловеческая. Он не только проследил меня дотуда, но умудрился разобраться в истинной природе того маленького начинания, которое я уже понадеялся было довести до успешного конца. Я оказался целиком в его власти. Пришлось отдать ему большую часть моих заработанных тяжким трудом сбережений и незамедлительно уехать.

Вы только представьте, у него хватило наглости предложить мне нанять его на работу, как прежде!!!

Не знаю пока, удалось ли мне сбить его со следа. Едва смею на это надеяться».

По крайней мере сомневаться Артуру долго не пришлось. Вслед за письмом вскоре пришла открытка:

«Приехало ЧУДОВИЩЕ!!! Попробую Перу».

Время от времени до меня доходили слабые отзвуки дальнейших перипетий этого странного путешествия. В Лиме Артуру не повезло. Шмидт объявился через неделю. Оттуда гонка с преследованием переместилась в Чили.

«Попытка истребить гадину успехом, к сожалению, не увенчалась, – написал он из Вальпараисо. – Я только вызвал в нем прилив яда».

Мне показалось, что Артур, на свой витиеватый лад, признался таким образом в попытке подослать к Шмидту наемного убийцу.

Тем не менее именно в Вальпараисо, судя по всему, было наконец заключено перемирие. Ибо следующая открытка, с известием об отбытии поездом в Аргентину, ознаменовала собой новое положение вещей:

«Уезжаем нынче днем, вместе, в Буэнос-Айрес.

Слишком подавлен, чтобы писать сейчас длинные письма».

Сейчас они в Рио. Или, по крайней мере, были там, когда я в последний раз о них слышал. Предсказать их дальнейшие перемещения попросту невозможно. В любой день Шмидт может отправиться на поиски новых охотничьих угодий и увлечет за собой Артура, упирающегося на ходу полунанимателя, полупленника. Эту их новую деловую связку разрушить будет куда труднее, чем прежнюю. Отныне и во веки веков они обречены скитаться по земле вдвоем. Я часто думаю о них и прикидываю, что стану делать, если в силу какой-нибудь несчастливой случайности наши пути пересекутся. Не то чтобы я слишком жалел Артура. Ведь в конечном счете добрая часть денег наверняка достается ему. Вот только он сам себя очень жалеет.

«Скажите мне на милость, Уильям, – гласила заключительная фраза его последнего письма, – что я такого сделал, чем я все это заслужил?»

Прощай, Берлин[64]

1. Берлинский дневник (Осень 1930)

Из моего окна видна широкая, монументальная улица. Винные погребки, где целыми днями горит свет, под сенью тяжелых фасадов с балконами, грязные оштукатуренные стены с рельефными завитками и геральдическими знаками. Таков и весь район: одна улица переходит в другую, застроенную домами, напоминающими старинные громоздкие сейфы, набитые потускневшими от времени ценностями и второсортной мебелью обанкротившегося среднего класса.

Я – камера с открытым объективом, совершенно пассивная, не мыслящая – только фотографирующая. Я фотографирую бреющегося мужчину у окна напротив и женщину в кимоно, моющую волосы. Когда-нибудь все это будет проявлено, аккуратно отпечатано, опущено в фиксаж.

В восемь часов вечера входные двери запираются. Дети ужинают. Магазины закрывают. Зажигается электрическая лампочка над ночным колокольчиком небольшого отеля на углу, где можно снять комнату на час. Скоро послышится свист. Это молодые люди вызывают своих девушек. Они свистят, стоя на морозе под освещенными окнами теплых квартир, где уже раскрыты постели. Им бы хотелось, чтобы их впустили. Эти сигналы отдаются в глубине пустой улицы, сладострастные, тайные и печальные. Из-за свиста мне не по себе вечерами. Он напоминает мне, что я в незнакомом городе, один, вдали от родного дома. Иногда я принимаю решение не слушать, беру книгу, пытаюсь читать. Но вот уже раздается зов столь пронзительный, настойчивый, отчаянно человечий, что я вынужден встать и поглядеть сквозь планки жалюзи на улицу, чтобы убедиться в том, что я и так прекрасно знаю – зовут не меня.

В моей комнате удивительный запах: не то чтобы совсем неприятный – смесь ладана с черствыми булками. Высокая, ярко раскрашенная изразцовая печь похожа на алтарь, умывальник – на готический храм. Шкаф тоже готический с резными кафедральными окнами – на цветном стекле Бисмарк встречается с королем Пруссии. Мое лучшее кресло вполне сошло бы за трон архиепископа. В углу – три бутафорские средневековые алебарды из театрального реквизита, они связаны между собой и образуют вешалку для шляп. Время от времени фрейлейн Шрёдер отвинчивает наконечники алебард и полирует их. Они настолько тяжелые и острые, что ими можно убить.

Да и все в комнате в таком же духе – всюду ненужная помпезность, все ненормально громоздко и опасно остро. На письменном столе занятные металлические штуковины – пара подсвечников в виде переплетенных змей, пепельница с торчащей головой крокодила, нож для разрезания бумаги, имитирующий флорентийский кинжал. Что будет с этими вещами? Может, их поместят в музей и они сохранятся на века. А может, переплавят на пушки? Каждое утро фрейлейн Шрёдер тщательно расставляет их в определенном порядке, они стоят как непреклонные свидетели ее взглядов на Общество и Капитал, Секс и Религию.

Весь день напролет она бродит по огромной запущенной квартире, бесформенная, но очень подвижная, в тапочках и цветастом домашнем халате, тщательно заколотом, чтобы не торчали нижняя юбка и корсаж, размахивает пыльной тряпкой, подсматривает, вынюхивает, сует маленький острый нос в шкафы, в гардероб своих жильцов. У нее темные блестящие пытливые глазки и довольно красивые завитые волосы, которыми она гордится. Ей лет пятьдесят пять или около того.

Давным-давно, перед войной и инфляцией, фрейлейн Шрёдер жила в относительном достатке. Свой летний отпуск проводила на Балтийском море и держала прислугу. Последние тридцать лет она живет здесь и сдает комнаты. «Люблю, когда вокруг люди», – объясняет она.

– Лина, – говорят мне друзья, – как ты можешь? Как ты терпишь, что у тебя живут чужие люди и портят твою мебель, ведь у тебя есть деньги, чтобы быть независимой. И я всегда отвечаю одинаково: «Мои жильцы вовсе не жильцы. Они мои гости». Видите ли, герр Исиву, в былые времена я могла выбирать себе квартирантов. Могла выбирать и сдавать только людям со связями и хорошо образованным – истинным джентльменам (как вы, герр Исиву). У меня жили Фрейхер, Риттмейстер и один профессор. Они часто делали мне подарки – бутылку коньяка, или коробку конфет, или цветы. А когда уезжали домой в отпуск, всегда присылали мне открытки – из Лондона, Парижа или Баден-Бадена. И какие открытки…

А теперь у фрейлейн Шрёдер нет даже собственной комнаты. Ей приходится спать в гостиной, за ширмами, на небольшом диванчике со сломанными пружинами. Как во многих старых берлинских квартирах, наша гостиная соединяет переднюю и заднюю половины. Жильцы, заселяющие переднюю, чтобы попасть в ванную, должны пройти через гостиную, поэтому фрейлейн Шрёдер часто просыпается ночью. «Но я сразу же засыпаю снова. Это меня ничуть не беспокоит. Я слишком устаю за день». Всю работу по дому ей приходится делать самой, на отдых времени не остается. «Двадцать лет назад попробовал бы кто-нибудь предложить мне вымыть пол. Он бы у меня схлопотал. Но ко всему привыкаешь. Ко всему. Да, помню, что скорее дала бы отрубить себе правую руку, чем вынесла бы ночной горшок. А теперь… – говорит фрейлейн Шрёдер, подкрепляя слова делом. – Боже мой! Теперь это все равно, что налить чашку чая!»

Она любит показывать мне разнообразные отметины и пятна, оставленные бывшими жильцами.

– Да, герр Исиву, есть что вспомнить о каждом из них… Взгляните на ковер – я отдавала его в чистку не знаю сколько раз, но что толку. Здесь стало плохо герру Носке после его дня рождения. Ума не приложу, что он там съел, чтобы устроить такое. Он приехал в Берлин учиться, понимаете. Родители жили в Бранденбурге – отличная семья, уверяю вас! Денег у них – куры не клюют! Отец – хирург, и конечно же ему хотелось, чтобы сын пошел по его стопам… Очаровательный молодой человек! «Герр Носке, – бывало говорила я ему, – извините меня, но вам действительно нужно хорошенько потрудиться – вам, с вашим умом! Подумайте об отце и матери, не хорошо так транжирить их деньги. Лучше бы выкинули их в воды Шпрее – хоть всплеск раздался бы». Я ему заменяла мать. И всегда, когда он попадал в беду – а был он на редкость легкомысленный, – он шел прямо ко мне: «Милая Шрёдер, – говорил он, – пожалуйста, не сердитесь… Прошлой ночью мы играли в карты, и я проиграл все деньги, которые мне прислали на месяц. Не знаю, что сказать отцу…» А потом смотрел на меня своими огромными глазищами. Я отлично знала, что ему, пройдохе, нужно! Но у меня не было сил отказать. И я садилась и писала его матери письмо, умоляя ее простить сына в последний раз и выслать ему немного денег. И она всегда… Как женщина я, конечно, умела воззвать к материнским чувствам, хотя своих детей у меня никогда не было… Почему вы улыбаетесь, герр Исиву? Ну-ну! Никто не застрахован от ошибок.

А здесь герр Риттмейстер всегда ухитрялся плеснуть кофе на обои. Он любил сидеть на этой кушетке со своей невестой. «Герр Риттмейстер, – говорила я ему, – пожалуйста, пейте кофе за столом. Простите меня, но у вас еще вагон времени, на все хватит». Но нет, он всегда усаживался на кушетку! Ну и конечно, придя в возбуждение, опрокидывал чашку… такой милый господин! Его мать и сестра иногда навещают нас. Им нравится Берлин. «Фрейлейн Шрёдер, – признавались они, – вы не представляете, какая вы счастливая, что живете здесь, в самой гуще событий. А мы – несчастные провинциалы. Как мы вам завидуем! А теперь поведайте нам последние дворцовые сплетни!» Конечно, они просто шутили. У них был прелестный домик неподалеку от Хальберштадта, в Гарце. Они часто показывали фотографии. Мечта да и только!

А видите чернильные пятна на ковре? Здесь профессор Кох любил встряхивать ручку. Я ему тысячу раз выговаривала за это. Наконец, я стала раскладывать вокруг его стула промокательную бумагу. Он был такой рассеянный. Милейший пожилой господин! Я к нему очень привязалась. Если я чинила ему рубашку или штопала носки, он благодарил меня со слезами на глазах! И еще – он любил немного пошутить. Иногда, услышав, что я иду, он выключал свет и прятался за дверь, а потом рычал, как лев, – пугал меня. Настоящее дитя…

Фрейлейн Шрёдер могла часами распространяться на эту тему, не повторяясь. Выслушав очередную порцию ее рассказов, я чувствовал, что меня охватывает странная подавленность, напоминающая транс. Я начинаю ощущать себя ужасно несчастным. Где теперь все эти жильцы? И где буду я сам через десять лет? Конечно, не здесь. Сколько морей и границ мне придется пересечь, прежде чем наступит тот далекий день; где только не придется странствовать: пешком, на лошади, на машине, на велосипеде, самолете, пароходе, на поезде, на лифте, эскалаторе и трамвае? Сколько денег мне понадобится для этого грандиозного путешествия? Сколько еды должен я устало переварить за это время? Сколько башмаков износить? Сколько выкурить сигарет? Сколько выпить чашек чая и кружек пива? До ужаса безвкусная перспектива. И наконец – умереть… Что-то внезапно сжимается у меня внутри – и прошу прощения, но я удаляюсь в уборную.

Узнав, что когда-то я учился на медицинском, фрейлейн Шрёдер признается мне, что очень страдает из-за слишком большого бюста. Ее мучают сердцебиения – она уверена, что они вызваны чрезмерной нагрузкой на сердце. Может быть, нужна операция? Некоторые ее знакомые советуют ей согласиться на операцию, другие против.

– Боже милостивый, какую тяжесть приходится на себе носить. А ведь когда-то я была такой же стройной, как вы, герр Исиву, подумать только!

– Наверное, у вас было много поклонников, фрейлейн Шрёдер?

– С десяток, пожалуй, а то и больше. Но только один Друг. Он был женат, но жил с женой врозь – она не давала ему развода. Мы были вместе целых одиннадцать лет. Потом он умер от пневмонии. Когда холодно, я просыпаюсь ночью и мечтаю о том, чтобы он был рядом. Если спишь одна, никогда толком не согреешься.

В нашей квартире еще четыре жильца. За соседней дверью, в большой комнате, выходящей окнами на улицу, живет фрейлейн Кост. В той, что напротив и выходит во двор, – фрейлейн Мейер. Дальнюю, за столовой, занимает Бобби. А за комнатой Бобби, над ванной, на самой верхотуре расположена крошечная мансарда, которую фрейлейн Шрёдер неизвестно почему называет «шведским павильоном». Она сдает ее за двадцать марок в месяц коммивояжеру, который не бывает дома целыми днями, а зачастую и ночами. Иногда воскресным утром я встречаю его на кухне. Он едва волочит ноги и с извиняющимся видом стреляет коробок спичек.

Бобби служит в «Тройке». Это бар в западной части города. Его настоящего имени я не знаю. Он взял себе псевдоним, потому что в берлинском полусвете сейчас в моде английские имена. Это бледный, хорошо одетый молодой человек с жидкими маслянистыми черными волосами и беспокойным взглядом. По утрам, выпрыгнув из постели, он расхаживает по квартире в рубашке с короткими рукавами и в сеточке для волос.

Фрейлейн Шрёдер и Бобби – близкие друзья. Он щекочет ее и хлопает по заду, она может огреть его по голове сковородкой или шваброй. Увидев такое впервые, я удивился, чем привел их в некоторое замешательство. Сейчас они меня уже не стесняются.

Фрейлейн Кост – румяная блондинка с огромными глупыми голубыми глазами. Когда мы встречаемся по пути в ванную или возвращаемся из нее в ночных рубашках, она скромно отводит глаза. Она пухленькая, но фигура у нее неплохая.

Однажды я спросил фрейлейн Шрёдер напрямик:

– Кто фрейлейн Кост по профессии?

– По профессии? Ха-ха, как это мило! Именно то слово – профессия. Да, у нее замечательная профессия. Вот какая…

И с таким видом, словно она изображает что-то очень смешное, она стала вразвалочку ходить по кухне, словно утка, жеманно двумя пальчиками держа пыльную тряпку. Возле двери она повернулась и, ликуя, взмахнула ею, будто шелковым носовым платком, а потом послала мне воздушный поцелуй:

– Ха, ха, герр Исиву! Вот как они ведут себя!

– Я не совсем понимаю, фрейлейн Шрёдер. Вы хотите сказать, что она ходит по проволоке?

– Ха-ха-ха! Очень точно, герр Исиву! Именно так! То самое слово. Она ходит по проволоке, чтобы обеспечить себе существование. В точности про нее сказано!

Однажды вечером, вскоре после этого разговора, я встретил фрейлейн Кост на лестнице вместе с японцем. Хозяйка объяснила мне, что это один из лучших клиентов фрейлейн Кост. Она спрашивала фрейлейн Кост, как они проводят время, когда вылезают из постели – ведь японец по-немецки двух слов связать не может.

– Прекрасно, – ответила фрейлейн Кост, – мы заводим граммофон, едим шоколад, а потом хохочем. Он очень любит хохотать…

Фрейлейн Шрёдер в самом деле очень расположена к фрейлейн Кост и не имеет никаких претензий к ее ремеслу; тем не менее, когда она сердится на то, что фрейлейн Кост отбила носик у заварочного чайника или не проставила крестики против своих телефонных разговоров на грифельной доске, она неизменно восклицает:

– Но, в конце концов, чего еще можно ждать от женщины подобного сорта. Обыкновенная шлюха! Герр Исиву, разве вы не знаете, кем она была? Служанкой! А потом закрутила роман со своим хозяином и в один прекрасный день оказалась в известном положении… А когда эта маленькая неприятность была устранена, она пошла по рукам…

Фрейлейн Мейер поет тирольские песни в мюзик-холле. Она одна из лучших исполнительниц в этом жанре во всей Германии, как почтительно уверяет меня фрейлейн Шрёдер. Она не питает большой симпатии к фрейлейн Мейер, но относится к ней с каким-то благоговейным трепетом. У певицы бульдожья челюсть, здоровенные ручищи и жесткие крашеные волосы. Говорит она на баварском диалекте решительно и агрессивно. Дома она обычно сидит за столом в гостиной, как всадник на боевом коне. Она помогает фрейлейн Шрёдер гадать на картах. Обе они опытные гадалки и не начинают дня, не раскинув карты. Ныне их волнует одно – когда фрейлейн Мейер получит новый ангажемент. Этот вопрос сильно интересует фрейлейн Шрёдер, потому что фрейлейн Мейер запаздывает с оплатой.

В хорошую погоду на углу Моцштрассе возле балаганчика стоит оборванец с постоянно мигающими глазами. Справа и слева от него развешаны астрологические карты и восторженные письма от благодарных клиентов. Фрейлейн Шрёдер ходит к нему на консультацию, когда есть чем заплатить. В сущности, он играет главную роль в ее жизни. В отношении к нему лесть и угрозы поочередно сменяют друг друга. Если хорошее предсказание сбывается, она может поцеловать его, пригласить на обед и купить ему золотые часы; если нет – может схватить его за горло, дать пощечину, нажаловаться в полицию. Среди прочего астролог предсказал ей выигрыш в Прусской Государственной лотерее. Пока что ей не везет. Но она все время прикидывает, что будет делать с этими деньгами. Мы все, конечно же, получим подарки. Я – шляпу, так как фрейлейн Шрёдер считает совершенно неприличным для господина с моим образованием ходить без шляпы.

Если фрейлейн Шрёдер не раскладывает пасьянс, фрейлейн Мейер во время чаепития рассказывает ей о прошлых театральных триумфах:

– Импресарио говорит мне: «Фрици, ты нам послана небом! Моя прима заболела. Сегодня ты отправляешься в Копенгаген». И главное, отказа он не принимал. «Фрици, – (он всегда называл меня так), – Фрици, ты же не хочешь подвести старого друга?» Так все и шло…

Фрейлейн Мейер мечтательно прихлебывает чай:

– Очаровательный человек. И такой воспитанный.

Она улыбается:

– Немножко фамильярный, но он всегда знал, где и как себя вести.

Фрейлейн Шрёдер охотно кивает, жадно вслушиваясь в ее слова, упиваясь ими:

– Думаю, эти импресарио – сущие бестии (не хотите ли еще колбаски, фрейлейн Мейер?).

– Благодарю вас – малюсенький кусочек. Да, некоторые из них… вы не поверите! Но я всегда держалась очень строго. Даже когда была девушкой.

Кожа голых мясистых рук фрейлейн Мейер начинает покрываться неаппетитной рябью. Она выпячивает челюсть:

– Я баварка, а баварцы никогда не прощают оскорблений.

Вчера, зайдя в столовую, я обнаружил, что обе женщины лежат на животе, прижав ухо к ковру. Время от времени они переглядывались и обменивались довольными ухмылками или игриво подталкивали друг друга, одновременно восклицая: «Ш-ш-ш…»

– Слышите, – прошептала фрейлейн Шрёдер, – он сокрушит мне всю мебель!

– Он всю ее поломает, – взвыла фрейлейн Мейер.

– Эй! Вы только послушайте.

– Ш-ш-ш!..

– Ш-ш!

Фрейлейн Шрёдер просто превзошла себя. Когда я спросил, в чем дело, она вскочила, переваливаясь, подошла ко мне и, взяв меня за талию, попыталась закружить в вальсе.

– Герр Исиву! Герр Исиву! Герр Исиву! – Тут она остановилась, чтобы перевести дух.

– Что случилось? – спросил я.

– Ш-ш! Тише! Они снова начали! – доложила фрейлейн Мейер.

В квартире под нами живет некая фрау Глантернек. Она из галицийских евреев – этого достаточно, чтобы фрейлейн Мейер считала ее врагом. Кроме того, встретившись однажды на лестнице, они повздорили из-за пения фрейлейн Мейер. Возможно потому, что она не арийка, фрейлейн Глантернек сказала, что кошачий концерт и тот приятнее пения фрейлейн Мейер, то есть оскорбила не просто певицу, но всех баварцев, всех немецких женщин. И фрейлейн Мейер сочла своим долгом отомстить за них.

Две недели назад соседям стало известно, что фрау Глантернек, которая в свои шестьдесят лет страшна, как смертный грех, поместила в газете брачное объявление. Более того, появился претендент на ее руку – вдовый мясник из Галле. Он видел фрау Глантернек и тем не менее готов был жениться на ней. Вот тут и появилась возможность отомстить. Окольными путями фрейлейн Мейер выяснила имя и адрес мясника и написала ему анонимное письмо. Знает ли он, что у фрау Глантернек: а) в квартире клопы, б) что она была арестована по обвинению в подлоге, но была освобождена, так как ее признали ненормальной, в) что она сдавала свою спальню в дурных целях и после этого спала в постели, не поменяв белья?

Теперь мясник с этим письмом прибыл к фрау Глантернек. Их обоих можно было расслышать вполне отчетливо – рычание разъяренного пруссака и пронзительные крики еврейской дамы. То и дело раздавались тяжелые глухие удары кулака по дереву и иногда звон стекла. Гвалт этот длился больше часа.

Сегодня утром мы узнали, что соседи пожаловались привратнице, а фрау Глантернек видели с подбитым глазом. Помолвка расторгнута.

Жители нашей улицы уже узнают меня. В бакалейной лавке люди больше не оборачиваются на мой английский акцент, когда я прошу взвесить фунт масла. После наступления темноты три проститутки на углу уже не шепчут мне приглушенно «Komm, Süßer»[65], когда я прохожу мимо.

Этим трем уже за пятьдесят. Они и не пытаются скрыть свой возраст, – не злоупотребляют ни пудрой, ни румянами. Одеты они в мешковатые, старые шубы, длинные юбки и шляпы, как у почтенных дам.

Я случайно упомянул о них при Бобби, и он объяснил мне, что женщины этого сорта нередко имеют спрос. Многие мужчины среднего возраста предпочитают их девочкам. Эти женщины ухитряются даже завлекать подростков. Мальчишка стесняется своих сверстниц, но не боится женщин в возрасте, годящихся ему в матери. Как большинство барменов, Бобби – великий знаток в сексуальных вопросах.

На днях я зашел к нему в бар.

Было еще рано, около девяти вечера, когда я пришел в «Тройку». Бар оказался больше и шикарнее, чем я предполагал. Швейцар с косичкой, как у эрцгерцога, подозрительно оглядывал мою непокрытую голову, пока я не заговорил с ним по-английски. Красивая девушка в раздевалке настаивала, чтобы я снял пальто. Она ведь не знала, что оно прикрывает страшные пятна на моих мешковатых фланелевых брюках. Мальчик-слуга в белой куртке, сидевший у стойки, не поднялся, чтобы открыть внутреннюю дверь. Бобби, к моему облегчению, был на месте за голубовато-серебряной стойкой. Я подошел к нему как к старому приятелю. Он приветствовал меня с исключительным дружелюбием:

– Добрый вечер, мистер Ишервуд. Очень рад видеть вас.

Я заказал пива и уселся в углу, откуда видна была вся комната.

– Как идут дела? – спросил я.

Измученное заботами, припудренное лицо полуночника Бобби посерьезнело. Он наклонился ко мне через стойку с лестной доверительностью. – Не так уж хорошо, мистер Ишервуд. Публика теперь приходит такая… Вы не поверите! Год назад мы бы просто выбросили их отсюда. Они заказывают только пиво и считают, что имеют право торчать тут весь вечер.

В голосе его звучала сильнейшая горечь. Мне стало неловко.

– Что будешь пить? – виновато спросил я, быстро проглатывая пиво, и добавил, чтобы сразу внести ясность: – Я бы выпил виски с содовой.

Бобби ответил, что он, пожалуй, тоже.

Помещение было почти пустым. Я рассматривал немногих посетителей, пытаясь оценить их глазами Бобби. Три привлекательные, хорошо одетые девушки сидели у стойки; та, что ближе ко мне, была особенно элегантна и могла принадлежать к любой нации. Случайно до меня долетело несколько слов из ее разговора с другим барменом. Она говорила на характерном берлинском диалекте о том, что устала и что ей все надоело. Уголки рта были опущены. К ней подошел молодой человек и вступил в разговор. Красивый широкоплечий юноша в хорошо сидящем смокинге, он мог быть старшеклассником какой-нибудь привилегированной английской школы на каникулах.

Видно, девушка сделала ему вполне определенное предложение. Он ответил: «Только не со мной», – усмехнулся и сделал резкий уличный жест.

Я оглядел бар.

Мальчик-слуга в белой куртке разговаривал с пожилым служителем уборной. Мальчик что-то сказал, засмеялся и вдруг широко зевнул. Три музыканта на сцене болтали, очевидно, ожидая, когда соберется публика, для которой стоит играть. Мне показалось, что за одним столом сидит вполне достойный посетитель – видный мужчина с усами. Через минуту, однако, я поймал его взгляд, он слегка поклонился, и я понял, что это, должно быть, директор.

Открылась дверь. Вошли две пары. Женщины в возрасте с толстыми ногами, стриженные и в дорогих вечерних туалетах. Мужчины – апатичные, бледные, возможно, голландцы. Здесь, несомненно, пахло деньгами. Через секунду «Тройка» преобразилась.

Директор, мальчик-слуга и служитель уборной одновременно поднялись со своих мест. Служитель исчез. Директор что-то яростно прошипел разносчику сигарет, и тот тоже исчез. Затем, кланяясь и улыбаясь, он подошел к столику, за который сели гости, и пожал руки обоим мужчинам. Вновь появился разносчик сигарет с подносом в сопровождении официанта, торопившегося с картой вин. Тем временем три оркестранта схватились за инструменты. Девушки у стойки, улыбаясь, повернулись на своих табуретах. К ним подошли жиголо, как к совершенно незнакомым, вежливо поклонились и церемонно пригласили их на танец. Разносчик сигарет, сдержанно улыбаясь и покачиваясь, как цветок, пересек зал, неся поднос с сигаретами: «Zigarren! Zigaretten!»[66] Голос у него был смешливый, дикция четкая, как у актера. И тем же тоном, только чуть громче, насмешливо, радостно, так, чтобы все слышали, официант потребовал у Бобби выпивку.

С нелепой педантичной серьезностью танцующие выполняли фигуры, придавая максимум значения каждому своему шагу. Но вот саксофонист, оставив инструмент, взял микрофон и, подойдя к краю эстрады, запел популярную песенку:

Вы будете смеяться,

Но я люблю

Свою собственную жену.

Он пел только для нас, как бы включая нас всех в круг конспираторов, тонко намекая на что-то известное только нам, вращая глазами в эпилептической пантомиме, выражавшей предельную радость. Бобби – учтивый, елейный, помолодевший лет на пять – держал в руках бутылку. А в это время два апатичных господина беседовали, вероятно, о бизнесе, не замечая ночной жизни, которую они привели в движение; их дамы сидели молча; казалось, они обижены и смущены – к тому же было видно, что им ужасно скучно.

Фрейлейн Хиппи Бернштейн – моя первая ученица – живет в Грюневальде, в доме, построенном почти целиком из стекла. Большинство богатых берлинских семей почему-то обосновались в Грюневальде. Их виллы, построенные с уродливой роскошью, начиная с эксцентричного рококо и кончая кубистскими коробками из стали и стекла с плоской крышей, теснятся в сыром, мрачном сосновом лесу. Лишь немногие из богачей могут завести большой сад – земля здесь баснословно дорогая; единственный вид из окон – задний двор соседнего дома, огороженный проволочной сеткой.

Из-за страха перед грабителями и революцией жизнь этих несчастных проходит как бы в постоянной осаде. У них нет ни личной жизни, ни возможности позагорать. Район этот достоин называться трущобами для миллионеров.

Когда я позвонил у садовых ворот, молодой лакей вышел с ключом от дома в сопровождении огромной рычащей овчарки.

– Пока я рядом, она вас не укусит, – с ухмылкой заверил он меня.

В холле особняка Бернштейнов двери обиты металлом, а к стене, как на пароходе, болтами привинчены часы. Здесь же висят лампы в стиле модерн в форме барометров, термометров и телефонных дисков. Холл напоминает электростанцию, которую инженеры попытались благоустроить, позаимствовав стулья и столы из старомодного и весьма респектабельного пансиона. На голых металлических стенах развешаны глянцевые пейзажи XIX века в массивных золотых рамах. Герр Бернштейн, вероятно не подумав, заказал виллу модному архитектору-авангардисту, потом пришел в ужас от его творчества и решил насколько возможно скрасить постройку семейными реликвиями.

Фрейлейн Хиппи – полная, симпатичная девушка девятнадцати лет с шелковистыми каштановыми волосами, красивыми зубами и огромными волоокими глазами. Она смеется ленивым, самодовольным смехом, а еще у нее прекрасная, уже сформировавшаяся грудь. По-английски она говорит, как все школьницы, с легким американским акцентом, но вполне прилично, и весьма этим довольна. У нее есть одно определенное желание: не утруждать себя занятиями. Когда я робко предлагал ей план уроков, она поминутно перебивала меня, угощая шоколадом, кофе и сигаретами.

– Извините, здесь нет фруктов. – Улыбаясь, она сняла телефонную трубку: – Анна, пожалуйста, принесите нам несколько апельсинов.

Когда пришла горничная с апельсинами, несмотря на мои протесты меня заставили по всем правилам этикета отведать разных яств. Это сняло последний налет педагогики. Я чувствовал себя полицейским, которого кормит на кухне хорошенькая кухарка. Фрейлейн Хиппи сидела и наблюдала за тем, как я ем.

– Пожалуйста, расскажите мне, как вы очутились в Германии?

Я вызываю у нее любопытство, но смотрит она на меня, как баран на новые ворота. И не так уж жаждет, чтобы эти ворота открылись. Я ответил, что Германия кажется мне очень интересной страной:

– Политическое и экономическое положение в Германии, – уверенно импровизировал я менторским тоном, – интересней, чем в любой другой европейской стране. Не считая России, – добавил я в порядке эксперимента.

Но фрейлейн Хиппи никак не отреагировала. Только вежливо улыбнулась.

– Мне кажется, вам здесь будет скучно. В Берлине у вас не слишком много друзей, так ведь?

Видимо, именно это и занимало ее.

– А у вас есть знакомые барышни?

Тут раздался звонок домашнего телефона. Лениво улыбаясь, она взяла трубку, но, казалось, не собиралась внимать голосу, исходившему из нее. Зато я явственно слышал фрау Бернштейн, звонившую из соседней комнаты.

– Ты забыла здесь свою красную книгу? – повторила фрейлейн Хиппи с усмешкой и улыбнулась мне, словно приглашая принять участие в шутке.

– Нет, я не вижу ее. Должно быть, она в кабинете. Позвони папе. Да, он сейчас работает.

Она жестом предложила мне еще один апельсин. Я вежливо покачал головой. Мы оба улыбнулись.

– Мамуля, а что у нас сегодня на ланч? Да? Правда? Великолепно!

Она повесила трубку и вновь принялась за свой допрос:

– Do you know no nice girls?

– Any nice girls… – поправил я ее уклончиво. Но фрейлейн Хиппи только улыбнулась, дожидаясь ответа на вопрос.

– Да, одну, – ответил я, вспомнив фрейлейн Кост.

– Только одну. – Она с комическим удивлением подняла брови. – А скажите мне, пожалуйста, как вы считаете, немецкие девушки отличаются от английских?

Я покраснел.

– Вы считаете, что немецкие девушки… – начал я ее поправлять, мгновенно сообразив, что не знаю, как правильно сказать: отличаются или различаются.

– Как вы считаете, немки отличаются от англичанок? – спросила она, настойчиво улыбаясь.

Я покраснел так, как никогда прежде.

– Да. Сильно отличаются, – ответил я дерзко.

– А чем они отличаются?

К счастью, зазвонил телефон. Звонил кто-то с кухни, чтобы сообщить, что ланч будет на час раньше, чем обычно. Герру Бернштейну необходимо быть в городе.

– Мне так жаль, – сказала фрейлейн Хиппи, встав, – но сейчас нам пора закругляться. А вы придете к нам в пятницу? Тогда до свидания, мистер Ишервуд. Я очень вам признательна.

Она порылась в своей сумочке и протянула мне конверт, который я неуклюже сунул в карман и разорвал его, лишь отойдя от дома Бернштейна на приличное расстояние. В нем была монетка в пять марок. Я подкинул ее вверх, уронил, поднял, потом закопал в песок и побежал к остановке, напевая и поддавая ногой камешки. Мне было ужасно неловко, и все же настроение поднялось, словно я успешно осуществил мелкую кражу.

Это пустая трата времени – даже делать вид, что учишь фрейлейн Хиппи. Не зная английского слова, она вставляет немецкое. Я поправляю ее, она снова повторяет свою ошибку. Конечно, я рад, что она такая лентяйка, но только боюсь, как бы фрау Бернштейн не обнаружила, что ее дочь мало продвинулась в учебе. Впрочем, это маловероятно. Большинство богачей, однажды решившихся довериться вам, можно сколько угодно водить за нос. Единственная настоящая трудность для частного репетитора – попасть в дом.

Что касается Хиппи, она вроде бы рада, когда я прихожу. Из ее слов, сказанных на днях, я понял, что она хвастает перед школьными подругами тем, что к ней пригласили в учителя настоящего англичанина. Мы прекрасно понимаем друг друга. Мне дают взятки в виде фруктов, чтобы я не слишком докучал ей своим английским, она, со своей стороны, уверяет родителей, что лучшего учителя она в жизни не встречала. Мы сплетничаем по-немецки обо всем, что ее интересует. Каждые три-четыре минуты нас прерывают, и она играет свою роль в семейной игре, обмениваясь по телефону ничего не значащими фразами.

Хиппи ничуть не беспокоится о будущем. Как все берлинцы, в разговоре она то и дело обращается к политической ситуации, но всегда небрежно, со светской меланхоличностью в голосе, как иногда говорят о религии. Она хочет поступить в университет, путешествовать, весело проводить время и, наконец, выйти замуж. У нее уже куча знакомых молодых людей. Целыми часами мы обсуждаем их. У одного чудесная машина. У другого – аэроплан. Третий дрался на семи дуэлях. Четвертый нашел способ одним ударом вырубать уличные фонари. Однажды ночью, возвращаясь домой с танцев, они с Хиппи вырубили все фонари в округе.

Сегодня ланч у Бернштейнов рано. Поэтому меня пригласили на него вместо урока. Вся семья в сборе: фрау Бернштейн – статная и безмятежная, герр Бернштейн – маленький, верткий и лукавый. Есть еще младшая сестра, школьница двенадцати лет, очень толстая. Она все ела и ела, совершенно не обращая внимания на шутки Хиппи, мол, смотри не лопни. Казалось, они все очень любят друг друга. Такая уютная старомодная семья. За столом произошел небольшой семейный спор, так как герр Бернштейн не хотел, чтобы его жена ехала за покупками на машине. Последнее время в городе бесчинствуют нацисты.

– Если хочешь, поезжай на трамвае, – сказал герр Бернштейн. – Я не хочу, чтобы они забросали камнями мою красивую машину.

– А если они начнут бросать камни в меня? – добродушно спросила фрау Бернштейн.

– Ну, это совсем другое дело. Если они будут бросать камни в тебя, я куплю тебе пластырь. Это будет стоить гроши. Но если они начнут бросать камни в машину, это мне обойдется, вероятно, в пятьсот марок.

Так вопрос был решен. Тогда герр Бернштейн обратился ко мне.

– Вы не можете пожаловаться, что тут плохо относятся к вам, молодой человек. Мы не только угощаем вас хорошим обедом, но еще и платим за него!

По выражению лица Хиппи я понял, что это уже слишком даже для Бернштейнов, поэтому рассмеялся и сказал: «Может, вы мне будете приплачивать за каждую порцию?» Герр Бернштейн развеселился и принял мою шутку как должное.

Несколько дней назад в нашем доме произошел грандиозный скандал.

Все началось с того, что фрейлейн Кост пришла к фрейлейн Шрёдер и объявила, что у нее украли пятьдесят марок. Она была ужасно расстроена, особенно потому, – объясняла она, – что деньги были отложены для уплаты за квартиру и телефон. Бумажка в пятьдесят марок лежала в ящике комода, стоящего прямо у двери.

Первое, что предположила хозяйка, – деньги украл какой-нибудь клиент фрейлейн Кост, на что та возразила, что это невозможно, так как никто не посещал ее уже три дня. Более того, она уверена в своих друзьях. Они приличные господа, и жалкие пятьдесят марок для них – просто пустяк! Тут фрейлейн Шрёдер пришла в ярость.

– Она, очевидно, намекает, что это сделал кто-то из нас. Ну и наглость! Послушайте, герр Исиву, верите ли, но я чуть не разорвала ее на мелкие кусочки!

– Да, фрейлейн Шрёдер. Уверен, что вы могли бы.

После этого фрейлейн Шрёдер высказала следующую мысль: деньги вообще не похитили, а фрейлейн Кост это выдумала, чтобы не платить за квартиру. Она так упорно обвиняла фрейлейн Кост, что та взъерепенилась и заверила фрейлейн Шрёдер, что обязательно достанет деньги через несколько дней и в конце месяца съедет отсюда.

Тем временем я случайно обнаружил, что у фрейлейн Кост роман с Бобби. Однажды вечером, вернувшись домой, я случайно заметил, что в ее комнате темно. Это всегда видно – в двери вставлены матовые стекла, чтобы освещать коридор. Позже, когда я уже лежал в постели и читал, я услышал, как открылась ее дверь, раздался смех и приглушенный голос Бобби. После долгого скрипа половиц и сдавленного смеха Бобби на цыпочках вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Через минуту он вновь с шумом вошел и пересек гостиную, потом я услышал, как он пожелал фрейлейн Шрёдер спокойной ночи.

Если фрейлейн Шрёдер и не знает об этом, то, по крайней мере, подозревает. Этим и объясняется ее яростная вспышка – она ведь страшно ревнива. И проявляется это порой очень комично и даже непристойно. Как-то утром я хотел принять ванну, но там уже мылась фрейлейн Кост. Фрейлейн Шрёдер бросилась к дверям, прежде чем я успел остановить ее, и приказала фрейлейн Кост немедленно выйти, и когда та, естественно, не послушалась, фрейлейн Шрёдер начала дубасить в дверь кулаками.

– Выйди немедленно, или я позову полицию, чтобы тебя вытащили оттуда!

После этого она разрыдалась. Слезы вызвали сильное сердцебиение. Пришлось Бобби перенести ее на диван, задыхающуюся и всхлипывающую. Пока мы беспомощно топтались вокруг, в дверях появилась фрейлейн Мейер с видом палача и, обращаясь к фрейлейн Кост, жутким голосом провозгласила:

– Считайте, что вам повезло, моя милая, если вы не убили ее!

Затем она взяла дело в свои руки, приказала всем убраться из комнаты и послала меня в бакалейную лавку за сердечными каплями. Когда я вернулся, она сидела на диване, поглаживая руку фрейлейн Шрёдер и бормоча трагическим голосом:

– Лина, бедная моя крошка… что они с тобой сделали?

2. Салли Боулз

Однажды днем в начале октября Фриц Вендель пригласил меня к себе на чашку черного кофе. Фриц всегда приглашал именно на «черный кофе». Своим кофе он очень гордился. Говорили, что он самый крепкий во всем Берлине. Фриц был одет в свой обычный «кофейный» костюм – толстый белый свитер и легкие голубые фланелевые брюки. Он приветствовал меня, растянув в улыбке свои полные, сочные губы.

– А, это ты, Крис!

– Привет, Фриц. Как поживаешь?

– Отлично. – Он склонился над кофеваркой, и лоснящиеся, сильно надушенные волосы упали прямо на лицо. – Только вот эта старая дребедень не работает, – добавил он.

– Ну, а в остальном? – спросил я.

– Мерзко и паршиво, – хмыкнул Фриц. – То ли заключать новый контракт в следующем месяце, то ли идти в жиголо.

– Заключаю или иду, – поправил я его по профессиональной привычке.

– Я сейчас скверно разговаривает по-английски, – произнес Фриц, самодовольно растягивая слова. – Салли говорит, что, может быть, даст мне несколько уроков.

– Кто это, Салли?

– А… совсем забыл, что ты незнаком с Салли. Это я виноват. Короче, сегодня днем она собиралась сюда идти.

– А она хорошенькая?

Вместо ответа он закатил черные глаза и подал ароматизированную сигарету из фирменной банки.

– Восхитительная! – протянул он. – Короче, я без ума от нее.

– А кто она? Чем занимается?

– Англичаночка, актриса, поет у «Леди Уиндермир». Штучка с перцем, поверь мне.

– Не очень похоже на английскую девушку, я бы сказал.

– В ней есть французская кровь. Мать у нее француженка.

Несколько минут спустя появилась Салли собственной персоной.

– Милый Фриц, я ужасно опоздала?

– Нет, дорогая, всего на полчаса, – сияя от радости, откликнулся Фриц. – Хочу тебе представить мистера Ишервуда. Знакомься. Все зовут его Крисом.

– Отнюдь, – сказал я. – Кроме Фрица, никто меня так не называет.

Салли расхохоталась. На ней было черное шелковое платье с пелеринкой, а маленький берет, лихо заломленный на бок, придавал сходство с пажом.

– Ты не возражаешь, если я воспользуюсь твоим телефоном, милый?

– Конечно, давай, действуй. – Фриц поймал мой взгляд. – А мы, Крис, пойдем в другую комнату. Я тебе кое-что покажу. Очевидно, ему не терпелось услышать мое мнение о его новой пассии.

– Бога ради, не оставляй меня одну с этим человеком! – воскликнула она. – Не то он соблазнит меня прямо по телефону. Вид у него ужасно страстный.

Когда она набирала номер, я заметил, что лак на ногтях у нее изумрудно-зеленый, цвет она выбрала весьма неудачно, он невольно привлекал внимание к рукам, желтым от табака и грязным, как у маленькой замарашки. Смуглая, она вполне могла сойти за сестру Фрица. Продолговатое, с тонкими чертами лицо было напудрено до белизны. Огромные карие глаза могли бы быть и темнее, под цвет волос и бровей, подведенных черным карандашом.

– Приветик, – проворковала она, вытягивая свои изумительные вишневые губы, словно желая поцеловать трубку. – Ist das Du, mein Liebling? – Рот ее приоткрылся в глуповато-милой улыбке. Фриц и я сидели, глядя на нее, словно на представлении в театре. – Was wollen wir machen, Morgen Abend? Oh, wie wunderbar… Nein, nein, ich werde bleiben Heute Abend zu Hause. Ja, ja, ich werde wirklich bleiben zu Hause… Auf Wiedersehen, mein Liebling…[67]

Она повесила трубку и с торжествующим видом повернулась к нам.

– С ним я провела вчера ночь, – объявила она. – Любовник он потрясающий, а уж в бизнесе ему равных нет, к тому же сказочно богат. – Она подошла, уселась на диван рядом с Фрицем и, откинувшись на мягкие подушки, вздохнула: – Дорогой, не нальешь мне кофейку? Я просто умираю от жажды.

Разговор вскоре перешел на излюбленную тему Фрица: лу-у-бовь. Так он коверкал это слово.

– Примерно раз в два года, – рассказывал он нам, – у меня непременно случается бурный роман.

– Ну и когда же был последний? – спросила Салли.

– Ровно год и одиннадцать месяцев назад. – И Фриц окинул ее сладострастным взглядом.

– Неужели? Какое совпадение. – Салли сморщила нос и засмеялась серебристым театральным смехом. – Ну, расскажи мне, что это было?

Тут Фриц, естественно, поведал нам всю историю своей жизни. Мы выслушали, как его совратили в Париже, узнали подробности короткого флирта в Лас-Палмасе и четырех больших романов, случившихся в Нью-Йорке. Мы узнали о разочаровании, постигшем его в Чикаго, о победе в Бостоне, о кратком отдыхе и новых парижских увлечениях, чудесном приключении в Вене, о том, как он утешился в Лондоне и, наконец, о берлинской эпопее.

– Знаешь, дорогой Фриц, – сказала Салли, сморщив нос. – Наверное, у тебя все не ладится оттого, что тебе не встретилась женщина, которая тебе нужна.

– Может, ты и права. – Фриц воспринял ее слова всерьез. Его черные глаза увлажнились – видно, расчувствовался. – Может быть, я все еще ищу свой идеал.

– Когда-нибудь ты найдешь его, я совершенно уверена. – Подсмеиваясь над Фрицем, Салли взглянула на меня, как бы вовлекая в игру.

– Ты так считаешь? – Фриц плотоядно осклабился и метнул в ее сторону неотразимый взгляд.

– А как ты думаешь? – обратилась она ко мне.

– Честно говоря, не знаю, – сказал я. – Я никогда не мог понять, какой у Фрица идеал.

Неизвестно почему, но мой ответ порадовал Фрица. Он принял его как авторитетное свидетельство:

– Крис знает меня совсем неплохо, – ввернул он. – Если уж Крис не знает, кто мне нужен, то остальные и подавно.

Салли пора было уходить.

– У меня на пять назначено свидание с одним человеком в «Адлоне», – объяснила она, – а сейчас уже шесть! Впрочем, старому хрычу только на пользу пойдет, если он подождет меня. Он хочет сделать меня своей любовницей, но я сказала, что пока он не заплатит все мои долги, этому не бывать. Черта с два! И почему мужчины такие скоты? – Открыв сумочку, она быстро подвела губы и брови. – Кстати, Фриц, дорогой, будь ангелом, одолжи мне десять марок, а то мне даже за такси нечем заплатить.

– С удовольствием! – Фриц сунул руку в карман и мужественно, без малейших колебаний отсчитал ей всю сумму. Салли обернулась ко мне. – Послушай, может, как-нибудь зайдешь на чашку чая? Дай телефон, я тебе как-нибудь звякну.

«Небось вообразила, будто у меня водятся деньги, – подумал я. – Что ж, это будет ей хорошим уроком раз и навсегда».

Я оставил свой телефонный номер в крошечной записной книжке, и Фриц проводил Салли вниз.

Он бегом примчался обратно и с ликующим видом закрыл дверь.

– Ну, Крис, как она тебе? Красотка, правда?

– Хороша, ничего не скажешь.

– Я в нее с каждым разом все больше втюриваюсь! – Со вздохом наслаждения он потянулся за сигаретой. – Еще кофе, Крис?

– Нет, большое спасибо.

– А знаешь, Крис, по-моему, ты ей тоже приглянулся.

– Да ну, брось.

– Правда, так и есть! – Фриц как будто был доволен. – Короче, мы теперь часто будем ее видеть.

К фрейлейн Шрёдер я вернулся с таким головокружением, что пришлось с полчаса проваляться в постели. Черный кофе Фрица, как обычно, сразил наповал.

Несколько дней спустя Фриц пригласил меня послушать, как поет Салли. «Леди Уиндермир» – полулегальный богемный кабачок (его, говорят, уже давно прикрыли), был расположен тогда совсем рядом с Таузенштрассе. Владелица явно старалась превратить свое заведение в уголок Монпарнаса: по стенам были развешаны рисунки, выполненные прямо на меню, карикатуры, фотографии театральных знаменитостей с автографами типа: «Единственной и неповторимой леди Уиндермир».

Над стойкой был укреплен огромный, раза в четыре больше обычного веер, а в центре, на возвышении, стоял огромный рояль.

Мне было любопытно посмотреть, как Салли держится на сцене. Я почему-то думал, что она будет нервничать, но она была совершенно спокойна. Голос у нее оказался на удивление глубоким, с хрипотцой. Пела она плохо, без всякого чувства, руки висели, как плети. Представление по-своему впечатляло благодаря ее броской, яркой внешности и выражению лица, на котором было написано: «А мне плевать, что вы там думаете». И она пела:

Лелеяла мама

Пустые мечты:

Мне в пару искала

Такого, как ты.

После первой песенки Салли довольно долго хлопали. Пианист, светловолосый кудрявый красавец, встал и торжественно поцеловал ей руку. Потом она исполнила еще две песни: одну по-французски, другую по-немецки. Они были приняты более сдержанно.

После пения ей еще долго целовали руки, а потом все ринулись в бар. Салли, видимо, знала тут всех и каждого. Она обращалась ко всем на «ты», а то и «дорогой мой». Для царицы полусвета ей явно не хватало такта и практической сметки. Она лишь впустую потратила время, пытаясь обворожить пожилого господина, который явно предпочитал ей беседу с барменом. К концу вечера мы все порядком напились. Салли заторопилась на свидание, а к нам за столик подсел управляющий. Он беседовал с Фрицем об английской аристократии. Мой спутник чувствовал себя, как рыба в воде, а я опять, в который раз, дал себе слово больше никогда не посещать заведений подобного сорта.

Вскоре после этого вечера Салли, как мы условились, позвонила и пригласила меня на чашку чая.

Она жила на Курфюрстендамм, в последнем квартале, примыкающем к Халензее. Грузная неряшливая дама с тяжелым, отвисшим, как у жабы, подбородком, провела меня в большую мрачную, убого обставленную комнату. В углу притулился сломанный диван и висела выцветшая картина, изображавшая сражение восемнадцатого столетия: раненые, полулежа в изящных позах, любовались гарцующим на коне Фридрихом Великим.

– Привет, Крис, дорогой! – воскликнула Салли еще в дверях. – Как здорово, что ты пришел! Я чувствовала себя ужасно одинокой. Я рыдала на груди у фрау Карпф. Nicht wahr, Frau Karpf?[68] – воззвала она к хозяйке с жабьим подбородком.

Та рассмеялась сдавленным жабьим смехом, и груди ее затряслись.

– Крис, может, выпьешь кофе или чай? – продолжала Салли. – Хотя, пожалуй, не стоит. Не знаю, как его заваривает фрау Карпф, наверное, сливает все опивки в одну посудину и кипятит вместе с заваркой.

– Ну, тогда кофе.

– Фрау Карпф, дорогая, не будете ли вы ангелом и не принесете ли нам две чашки кофе?

Салли говорила по-немецки не просто неправильно, а на каком-то своем, ни на что не похожем наречье. Каждое слово она произносила жеманно, с делано «иностранным» акцентом. По одному выражению лица можно было догадаться, что она говорит на чужом языке.

– Крис, дорогой, будь ангелом, опусти занавески, – сказала она. Я так и сделал, хотя на улице еще не совсем стемнело. Салли тем временем включила настольную лампу. Когда я, покончив с занавесками, оглянулся, Салли, свернувшись калачиком на диване, рылась в сумочке в поисках сигареты. Но тут же вновь вскочила. – Хочешь яичный коктейль?

Не дожидаясь ответа, она достала стаканы, яйца и бутылку вустерского соуса из шкафчика для обуви, стоявшего под разобранным умывальником. «Практически я питаюсь только ими». Ловким движением она разбила яйца в стаканы, добавила туда соус и взбила это месиво концом перьевой ручки.

– Это все, что я могу тебе предложить.

Она вновь свернулась калачиком, грациозно подобрав ноги. На ней было все то же черное платье, но на сей раз его украшала не пелерина, а маленький белый воротничок и белые манжеты. Ни дать ни взять монашка из какой-нибудь пышной постановки.

– Что тебя так рассмешило, Крис? – спросила она.

– Не знаю, – сказал я. Меня и в самом деле разбирал смех, я никак не мог остановиться. Было в ней что-то ужасно комичное: красавица с маленькой темной головкой, большими глазами, тонко очерченным носом, она ни на минуту не забывала о своих прелестях. Самодовольно женственная, она улеглась на диване. И как дикая горлица, склонила головку и изящно сложила руки.

– Крис, свинья, отвечай сейчас же, почему ты смеешься?

– Сам не знаю…

Тут она тоже начала смеяться.

– Ты просто чокнутый!

– И давно ты здесь обитаешь? – спросил я, окинув взглядом большую мрачную комнату.

– С тех пор, как приехала в Берлин. Постой, сейчас скажу точно, да, уже два месяца.

Я поинтересовался, что привело ее в Германию и с кем она сюда приехала. Оказалось, что с подругой, старше Салли, к тому же актрисой. Девушка уже бывала в Берлине и уверяла Салли, что они наверняка найдут работу на киностудии. Тогда Салли заняла десять фунтов у одного милого пожилого господина и присоединилась к ней.

Родители ничего не знали, пока они с подругой не добрались до Германии.

– Вот бы познакомить тебя с Дианой! Она самая потрясающая авантюристка в мире! Мужика может подцепить где угодно, даже не зная языка. Один из-за нее чуть со смеху концы не отдал. Я и сама ее обожала.

Но прожив в Берлине три недели, так и не получив работы, Диана подцепила банкира, который увез ее в Париж.

– И оставила тебя одну? Прямо скажем, с ее стороны это довольно подло.

– Не знаю… Каждый должен сам решать свои проблемы. На ее месте я скорее всего поступила бы точно так же.

– Уверен, что нет.

– Ну, оставила и оставила, ничего со мной не случилось. Я и одна не пропаду.

– Сколько тебе лет, Салли?

– Девятнадцать.

– Боже милостивый! А я думал, лет двадцать пять!

– Знаю, так все думают.

Вошла фрау Карпф с двумя чашками кофе на тусклом металлическом подносе.

– Oh, Frau Karpf, Liebling, wie wunderbar von Dich![69]

– Что тебя держит в этом доме? – спросил я, когда хозяйка вышла. – Уверен, ты вполне можешь найти что-нибудь поприличнее этой дыры.

– Найти, конечно, можно.

– Так за чем же дело стало?

– Не знаю. Наверное, мне просто лень.

– Сколько ты платишь хозяйке?

– Восемьдесят марок в месяц.

– Включая завтраки?

– Нет, по-моему, нет.

– Что значит «по-моему»? – рассердился я. – Ты ведь должна знать наверняка.

Салли отозвалась как-то вяло:

– Ну да, наверное, с моей стороны это глупо. Но, видишь ли, я просто даю старухе деньги, когда они заводятся, а потом не разберешься, сколько и за что.

– Боже мой, Салли, я за свою комнату плачу всего пятьдесят марок в месяц, включая завтраки, но разве их можно сравнить!

Салли кивнула и продолжала извиняющимся тоном:

– Есть еще одно «но», дорогой Кристофер. Я просто не знаю, что бы фрау Карпф стала делать, если б я ее бросила. Ей ведь ни за что не найти другого жильца. Кто еще вынесет ее безобразие, вонь и все остальное. Она уже задолжала владельцам дома за три месяца. Если бы они узнали, что у нее нет ни одного квартиранта, то вышвырнули бы ее в два счета. А этого она не переживет.

– Все равно не понимаю, почему ты должна жертвовать собой ради нее.

– Да ничем я не жертвую, правда. Мне нравится тут. Мы с фрау Карпф понимаем друг друга. Она более или менее такая, какой я буду лет через тридцать. Добропорядочная домовладелица меня бы и недели не держала.

– Моя хозяйка тебя бы не выгнала.

Салли, наморщившись, улыбнулась.

– Как тебе кофе, дорогой Крис?

– Лучше, чем у Фрица, – сказал я уклончиво.

Салли рассмеялась.

– А разве Фриц не мил? Я его обожаю, особенно когда он говорит: «Хотел я плевать».

– Черт, хотел я плевать, – попытался я изобразить Фрица. Мы расхохотались. Салли закурила еще одну сигарету: она непрерывно дымила. При свете лампы бросалось в глаза, какие у нее старые руки: нервные, с выпуклыми венами и очень худые – руки взрослой женщины. Зеленые ногти казались тут чужими, случайными и напоминали маленьких уродливых жучков с яркими спинками.

– Смешно, – задумчиво промолвила Салли, – я никогда не спала с Фрицем.

Она помедлила, потом спросила с нескрываемым интересом:

– А ты думал, мы спали?

– Пожалуй, да.

– А вот и нет. Ни разу… – Она зевнула. – Теперь уж, наверное, никогда и не будем.

Несколько минут мы молча курили. Потом Салли принялась рассказывать о своей семье. В Ланкашире у ее отца была мельница, а матери по наследству досталось поместье. Когда мать, мисс Боулз, вышла замуж, они с отцом соединили свои фамилии.

– Отец – жуткий сноб, – продолжала Салли, – хотя притворяется, что нет. Моя настоящая фамилия Джексон-Боулз, но, конечно же, для сцены это не годится.

– А Фриц говорил, кажется, что твоя мать француженка.

– Что за чепуха! – Похоже, Салли ужасно разозлилась. – Фриц идиот. Вечно он что-то выдумывает.

Еще у Салли была младшая сестра Бетти.

– Сущий ангел. Я ее обожаю. Ей уже семнадцать, но она сама невинность. Мама ее воспитывает как благородную барышню. Узнай Бетти, что за потаскуха ее сестра, она, наверное, умерла бы со стыда. Она о мужчинах понятия не имеет.

– Салли, в кого же это ты такая уродилась?

– Не знаю. Во мне, наверное, много от папаши. Тебе бы понравился мой папаша. Ему на всех ровным счетом наплевать, но делец он потрясающий. Примерно раз в месяц напивается в стельку и распугивает всех мамашиных благопристойных друзей. Это он разрешил мне поехать в Лондон и учиться играть на сцене.

– Школу небось бросила совсем девчонкой?

– Вот чего я всегда терпеть не могла. Я так подстроила, чтобы меня оттуда выгнали.

– Как ты ухитрилась?

– Взяла и сказала директрисе, что у меня будет ребенок.

– Не может быть, Салли.

– Честно, так и сказала. Был ужасный скандал. Они специально пригласили врача, чтобы он меня осмотрел, и послали за родителями. А когда оказалось, что ничего такого нет, все возмутились, что я их надула. Директриса сказала, что девушка, способная только помыслить о такой мерзости, не может оставаться в школе и совращать учениц. Так я вырвалась из школы, а потом стала капать папаше на мозги, чтобы он отпустил меня в Лондон, пока он, наконец, не сдался.

В Лондоне Салли обосновалась в дешевой студенческой гостинице. Несмотря на строгий надзор, ей удавалось проводить большую часть ночей у мужчин.

– Первый мой соблазнитель не понял, что я девственница, я ему потом призналась. Человек он был потрясающий, я его обожала. К тому же в комедийных ролях ему не было равных. Он еще прославится когда-нибудь.

Через некоторое время Салли стала сниматься в массовках и, наконец, получила небольшую роль в гастролирующей труппе. Потом она встретила Диану.

– А в Берлин ты надолго? – спросил я.

– Бог его знает. Работа у «Леди Уиндермир» всего на неделю. Я туда попала через человека, с которым познакомилась в «Иден Баре», он сейчас в Вене. Надо бы еще раз позвонить людям с киностудии. Есть еще один старый противный еврей, который иногда вытаскивает меня в свет. Все время обещает контракт, но на самом деле хочет только переспать со мной, старая свинья. Мужики в этой стране просто омерзительны. Ни гроша за душой, и при этом считают, что ты им отдашься за плитку шоколада.

– И что же ты думаешь делать, когда теперешняя работа кончится?

– Ну, немного денег мне присылают из дома. Мамаша уже припугнула меня, что перестанет помогать, если я в скором времени не вернусь в Англию. Родители, разумеется, думают, что я здесь с подругой. Если бы мамаша только знала, что я осталась одна, ее бы точно хватил удар. Как бы то ни было, скоро у меня будет достаточно средств, чтобы себя прокормить. Для меня тянуть из них деньги – просто нож острый. Из-за кризиса дела у отца тоже плохи.

– Послушай, Салли, если у тебя будет совсем туго с деньгами, дай мне знать, хорошо?

Салли засмеялась.

– Очень мило с твоей стороны, Крис. Спасибо за заботу, но у друзей я обычно не одалживаю.

– Разве Фриц тебе не друг? – вырвалось у меня.

Но Салли, кажется, нисколько не обиделась.

– Я, конечно, ужасно люблю Фрица, но у него денег куры не клюют. А когда у людей много денег, к ним относишься совсем по-другому, сама не знаю почему.

– Откуда ты знаешь, может быть, у меня тоже куча денег.

– У тебя? – Салли зашлась от смеха. – Я поняла, что ты на мели, как только тебя увидела!

В тот день, когда Салли пришла ко мне на чашку чая, фрейлейн Шрёдер была сама не своя от волнения. По этому случаю она надела свое лучшее платье и завила волосы. Когда раздался звонок, она широко распахнула дверь и громко крикнула:

– Герр Исиву, к вам дама! – И многозначительно подмигнула. Я представил их друг другу. Хозяйку дома просто распирало от любезности. Она настойчиво обращалась к Салли «Gnädige Freulein»[70]. Салли в беретке, как у пажа, засмеялась своим серебристым смехом и элегантно уселась на диван. Фрейлейн Шрёдер кудахтала вокруг нее с нескрываемым восхищением и любопытством. Очевидно, такие, как Салли, ей прежде не встречались. К чаю вместо обычных ломтиков бледного и неаппетитного пирога она подала огромное блюдо с пирожными-корзиночками, выложенными в форме звезды. Фрейлейн Шрёдер принесла нам две крошечные бумажные тарелки с дырочками по краям, образующими кружево. Позже, когда я благодарил ее за столь изысканный прием, она рассказала, что всегда подавала бумажные тарелки, когда герр Риттмейстер угощал свою невесту чаем.

– Уж в этом, герр Исиву, можете положиться на меня! Я знаю, как угодить молодой даме!

– Ты не возражаешь, если я лягу на диван, дорогой? – спросила Салли, как только мы остались одни.

– Конечно, нет.

Салли сняла беретку, уселась на диване, подобрав свои миниатюрные ножки в бархатных туфельках, открыла сумку и начала пудриться:

– Я так устала. Глаз не сомкнула прошлой ночью. У меня потрясающий новый любовник.

Я начал разливать чай. Салли искоса поглядывала на меня.

– Тебя не шокирует, когда я так говорю, дорогой Кристофер?

– Ничуть.

– Но тебе не нравится это слушать?

– Меня это не касается. – Я протянул ей стакан чая.

– Только, ради бога, не корчи из себя англичанина. Естественно, касается.

– Ну, если хочешь знать, слушать это довольно скучно.

Она разозлилась больше, чем я ожидал, и, сменив тон, холодно добавила:

– Думала, ты поймешь. – Она вздохнула. – Но я забыла – ты ведь мужчина.

– Извини, Салли. Я, конечно, мужчина, ничего не попишешь. Пожалуйста, не сердись. Я просто хотел сказать, что такие вещи слегка нервируют. Мне кажется, от природы ты застенчива, поэтому и держишься так вызывающе. Я тебя понимаю, потому что и сам иногда поступаю точно так же… Только не нужно со мной этих штучек, я просто неловко себя чувствую. Даже если ты каждый раз будешь рассказывать мне, что спишь с каждым встречным и поперечным, тебе все равно не удастся выглядеть в моих глазах дамой с камелиями. Сама знаешь, что ты не такая.

– Мне тоже кажется, что я не такая. – Голос ее звучал настороженно. Она начала находить удовольствие в разговоре. Мне удалось невзначай польстить ей. – Тогда кто же я, дорогой Кристофер?

– Ты – дочь мистера и миссис Джексон-Боулзов.

Салли потягивала чай.

– А… понимаю, что ты хочешь сказать… Может, ты и прав… Значит, ты считаешь, что я должна вообще спровадить всех любовников?

– Вовсе нет. Пока они доставляют тебе удовольствие.

– Разумеется, – помолчав, мрачно проговорила она, – я никогда не смешиваю работу и постель. Для меня работа важнее всего… Но я не верю, что женщина, у которой не было романов, может стать великой артисткой.

Внезапно она умолкла.

– Крис, почему ты смеешься?

– Я не смеюсь.

– Ты всегда надо мной смеешься. Ты считаешь меня форменной идиоткой?

– Ну что ты, Салли! Отнюдь. Люди, которые мне нравятся, часто вызывают у меня смех. Даже не знаю, почему мне хочется смеяться над теми, кто мне нравится.

– Значит, я тебе нравлюсь, да, дорогой Кристофер?

– Конечно, нравишься, Салли, разве ты не знала?

– Но ты не влюблен в меня?

– Влюблен? Ну нет, только не это.

– Я страшно рада. Я хотела тебе нравиться с первой нашей встречи. Но слава богу, что ты не влюблен в меня, потому что я, наверное, не могла бы ответить тебе, и все было бы испорчено.

– Что ж, значит, нам с тобой повезло!

– Может, и повезло… – Салли вдруг засомневалась. – Крис, милый… мне хочется тебе кое в чем признаться. Я не уверена, поймешь ли ты меня.

– Салли, помни, что я всего лишь мужчина.

Салли рассмеялась.

– Полный идиотизм. Но я бы не вынесла, если бы ты узнал об этом сам… Помнишь, на днях ты обмолвился, что Фриц тебе сказал, будто моя мать француженка?

– Да, помню.

– И я еще ответила, что это его выдумка. Так вот, ничего он не выдумал… Понимаешь, я сама сказала ему.

– Зачем?

Мы оба расхохотались.

– Черт его знает. Наверное, хотела поразить его воображение.

– Но что удивительного, если твоя мать француженка?

– Я иногда совершаю сумасбродства, Крис. Тебе придется быть терпеливым.

– Хорошо, Салли, буду терпеливым.

– Клянешься честью, что не скажешь Фрицу?

– Клянусь.

– Нарушишь клятву – будешь последней свиньей, – закричала Салли, смеясь и вытаскивая нож для разрезания бумаги из моего письменного стола. – Смотри, перережу тебе глотку, и дело с концом.

Потом я спросил у фрейлейн Шрёдер, как ей понравилась Салли. Та была в восторге:

– Как с картинки, герр Исиву. И такая изящная, такие красивые руки и ноги! Сразу видно, что она из высшего общества… Знаете, герр Исиву, я бы ни за что не поверила, что у вас есть такие приятельницы! Вы всегда казались мне тихоней…

– Ну, фрейлейн Шрёдер, в тихом омуте…

Она затряслась от смеха, раскачиваясь взад и вперед на коротеньких ногах.

– Вот именно, герр Исиву! Именно, в тихом омуте…

В Сочельник Салли переехала к фрейлейн Шрёдер. Все устроилось в последний момент. Подозрения Салли усилились после моих настойчивых предупреждений, и однажды она засекла фрау Карпф в особенно крупном и неуклюже обставленном воровстве. Тут Салли, наконец, отбросила все условности, возмутилась и съехала с квартиры. Ее поселили в бывшей комнате фрейлейн Кост. Фрейлейн Шрёдер, конечно, была в восторге.

Рождественский обед мы устроили дома: фрейлейн Шрёдер, фрейлейн Мейер, Салли, Бобби, еще один бармен из «Тройки» и я. Мы хорошо посидели. Бобби снова дерзко приударил за фрейлейн Шрёдер. Фрейлейн Мейер и Салли беседовали, как две звезды, обсуждали перспективы работы в английском мюзик-холле. Салли рассказывала небылицы, в которые в тот момент, очевидно, почти верила: будто она выступала в «Палладиуме» и в лондонском «Колизее». На это фрейлейн Мейер поведала историю о том, как восторженные студенты провезли ее в экипаже по улицам Мюнхена. После чего Салли не составило труда уговорить фрейлейн Мейер исполнить песню Sennerin Abschied von der Alm. После крюшона из красного вина и бутылки самого дешевого коньяка она оказалась столь созвучной моему настроению, что я даже прослезился. Мы все подхватили припев и дружно грянули: «Juch-he!» Потом Салли спела «Малышкин блюз» с таким чувством, что коллега Бобби, приняв все на свой счет, обнял ее за талию, но вмешался Бобби, тут же строго напомнив, что пора на работу.

И мы с Салли отправились в «Тройку», где встретили Фрица. С ним был Клаус Линке, молодой пианист, аккомпанировавший Салли у «Леди Уиндермир». Потом мы с Фрицем вышли. Фриц был подавлен и ни за что не хотел мне открыть, почему. Какие-то девушки за прозрачным занавесом разыгрывали классические живые картины… Потом мы оказались в большом танцевальном зале, где на столах стояли телефоны. Велись обычные в таких случаях разговоры:

– Простите, мадам, судя по вашему голосу, вы очаровательная маленькая блондинка с длинными черными ресницами, мой тип женщины. Как я догадался? Ну, это тайна. Да, совершенно верно. Я высокий, темноволосый, широкоплечий, похож на военного, с крошечными усиками… Вы мне не верите? Тогда приходите и убедитесь сами!

Пары, обхватив друг друга за бедра, танцевали, выкрикивая что-то и обливаясь потом. Оркестранты в баварской национальной одежде улюлюкали, пили и потели от пива. В заведении воняло, как в зверинце. Потом я, кажется, заблудился и несколько часов кряду бродил по джунглям серпантина. А проснувшись наутро, обнаружил, что вся моя постель засыпана обрывками пестрых бумажных лент.

Я встал и уже оделся, когда Салли вернулась домой и прямиком прошла в мою комнату. Выглядела она усталой, но была довольна собой.

– Привет, дорогой! Который час?

– Скоро ланч.

– Да что ты? Вот здорово! Я просто умираю от голода. Не завтракала, только кофе выпила.

Она замолчала в ожидании моего следующего вопроса.

– Где ты была? – спросил я.

– Но, дорогой! – Салли широко открыла глаза, изображая удивление. – Я думала, ты знаешь!

– Не имею представления.

– Брось притворяться! Кристофер, милый, как можно быть таким вруном! Ясное дело, что это ты все и подстроил. Как ты здорово спровадил Фрица! Он был такой сердитый! Мы с Клаусом чуть не померли от смеха.

И все же она была явно не в своей тарелке. Впервые я видел, как она покраснела.

– У тебя нет сигареты, Крис?

Я дал ей сигарету и зажег спичку. Она выдохнула большое облако дыма и медленно подошла к окну:

– Я в него не на шутку втюрилась.

Она повернулась, слегка нахмурившись, подошла к дивану и уютно свернулась на нем, поджав ноги и красиво сложив руки.

– По крайней мере, мне так кажется, – добавила она.

Я выдержал паузу, а затем спросил:

– А Клаус в тебя влюблен?

– Он меня обожает.

Салли была серьезна. Несколько минут она курила.

– Говорит, что влюбился в меня с первого взгляда. Мы встретились у «Леди Уиндермир». Но пока мы вместе работали, он не решался признаться. Он боялся, что это может повредить моей карьере. Он говорит, что пока не повстречался со мною, понятия не имел, до чего великолепно может быть человеческое тело. До меня у него было только три женщины…

Я закурил.

– Конечно, Крис, я не жду, чтобы ты понял… Это ужасно трудно объяснить…

– Да, всего не объяснишь.

– Я его увижу снова в четыре часа. – Голос у Салли звучал несколько вызывающе.

– В таком случае тебе стоило бы немного вздремнуть. Я попрошу фрейлейн Шрёдер сделать омлет или сам его приготовлю, если она еще не протрезвела. А ты ложись. Позавтракаешь в постели.

– Спасибо, Крис, милый. Ты ангел. – Салли зевнула. – И что бы я без тебя делала?

Теперь Салли и Клаус встречались каждый день. Обычно это происходило у нас, а однажды Клаус даже остался ночевать. Фрейлейн Шрёдер помалкивала, но мне и так было ясно, что она обескуражена. Не то чтобы ей не нравился сам Клаус: она как раз находила его очень привлекательным молодым человеком. Дело было в том, что она считала Салли моей подругой, и ей было больно видеть, что меня оттеснили. Однако я уверен, что если бы я ничего не знал о романе и Салли вздумала бы меня обманывать, фрейлейн Шрёдер с удовольствием приняла бы участие в этой игре на стороне Салли.

Между тем отношения с Клаусом у нас были натянутые. Если нам случалось столкнуться на лестнице, мы холодно раскланивались, как тайные враги.

Где-то в середине января Клаус вдруг уехал в Англию. Ему неожиданно предложили выгодную работу на киностудии. Когда он пришел прощаться, атмосфера в доме была такая, будто Салли предстояла тяжелая операция. Фрейлейн Шрёдер и фрейлейн Мейер сидели в гостиной и раскладывали пасьянс. Позже фрейлейн Шрёдер уверяла меня, что карты легли как нельзя лучше: трижды выпадали восемь треф.

Весь следующий день Салли провела в комнате, свернувшись на диване, с карандашом и бумагой на коленях. Писала стихи, но мне не показывала. Курила сигарету за сигаретой, смешивала себе свои любимые коктейли, но, кроме нескольких кусочков омлета, за весь день ничего в рот не взяла.

– Салли, давай я тебе еще что-нибудь принесу.

– Нет, Крис, спасибо. Ничего не хочу. Чувствую себя блаженной и бесплотной, как святой или что-то в этом роде. Ты не представляешь себе, как это изумительно… Хочешь шоколад, дорогой? Клаус дал мне целых три плитки. Если я съем еще хоть каплю, заболею. Съешь, а?

– Спасибо, Салли.

– Не думаю, что я когда-нибудь выйду за него. Это погубит и его и мою карьеру. Видишь ли, Кристофер, он так ужасно меня обожает, что это вряд ли пойдет ему на пользу.

– Вы можете пожениться, когда прославитесь.

Салли и это обдумала:

– Нет, ничего хорошего не выйдет. Мы старались бы все время жить, как прежде, если ты понимаешь, о чем я говорю. А ведь мы должны измениться… Он такой, такой… прямо как фавн, а я, как настоящая нимфа из дикого леса.

Первое письмо от Клауса пришло в срок. Мы все с нетерпением его ждали, и фрейлейн Шрёдер даже специально меня разбудила, чтобы сообщить эту новость. Может, она боялась, что ей не удастся его прочесть, и рассчитывала, что я перескажу содержание. Страхи оказались напрасными. Салли не только показала письмо фрейлейн Шрёдер, фрейлейн Мейер, Бобби и мне, но отдельные места даже прочла вслух в присутствии жены швейцара, которая пришла за квартирной платой.

С первых же строк письмо производило неприятное впечатление. Тон его был самодовольный и слегка покровительственный. Лондон Клаусу не понравился, он чувствовал там себя одиноко, еда ему не нравилась, а в студии относились к нему с недостаточным уважением. Хорошо бы Салли была рядом – она могла бы ему во многом помочь. Но коль уж он приехал в Англию, то попытается извлечь максимум пользы: будет много работать, заработает деньжат; Салли тоже нужно трудиться в поте лица. Работа ее взбодрит и спасет от уныния. В конце шли нежности, довольно-таки неискренние. Чувствовалось, что он уже не раз писал что-то похожее.

Салли, однако, была в восторге. Призыв Клауса так подействовал на нее, что она немедленно стала звонить в разные кинокомпании, в театральное агентство и полдюжине своих «деловых» знакомых. Правда, ничего определенного из этого не вышло, но целый день она была полна оптимизма и, как она мне рассказывала, ей даже ночью снились контракты и чеки с четырехзначными цифрами.

– Со мной такое происходит, Крис, ты даже не можешь себе представить. Я сейчас же берусь за дело и скоро стану самой великой актрисой в мире.

Однажды утром, неделю спустя, я вошел к Салли в комнату и увидел ее с письмом в руке. Я тотчас узнал почерк Клауса.

– Доброе утро, Крис, дорогой!

– Доброе утро, Салли.

– Как тебе спалось? – Она была неестественно оживлена и много болтала.

– Спасибо, хорошо. А ты как?

– Тоже прекрасно. Погода сегодня гнусная, правда?

– Да, пожалуй.

Я подошел к окну взглянуть, что там такое. В самом деле, не блеск. Салли улыбалась, приглашая меня к разговору:

– Ты не знаешь, что учудила эта свинья?

– Какая свинья? – Я изобразил непонимание.

– Крис! Ради бога, не будь таким тупицей.

– Извини. У меня сегодня голова плохо варит.

– Я не стану объяснять, милый. – Салли вынула письмо. – Вот, читай. Ну и сволочь! Вслух читай. Я хочу еще послушать. «Mein liebes, armes Kind», – начиналось письмо. Клаус называл Салли своей бедной крошкой, потому что, как он объяснял, боялся, что она будет страдать. Тем не менее, выхода у него нет. Он пришел к определенному решению и должен сообщить его ей. Пусть она не думает, что ему легко, он долго мучился, но тем не менее уверен, что поступает правильно. Одним словом, они должны расстаться. «Теперь я вижу, – писал Клаус, – что вел себя очень эгоистично. Я думал лишь о собственном удовольствии. Но сейчас понимаю, что дурно влиял на тебя. Моя дорогая крошка, ты слишком преклонялась передо мной. Если мы будем по-прежнему вместе, у тебя скоро не останется ни воли, ни ума». Клаус продолжал советовать Салли жить ради работы. «Знаю по опыту: работа – единственное, что имеет значение». Он был очень обеспокоен, как бы Салли не слишком расстроилась. «Салли, бедная крошка, ты должна быть мужественной».

К самому концу письма все стало ясно. «Несколько дней назад меня пригласили на вечеринку к леди Клайн, в один из самых аристократических домов Лондона. Там я встретил очень красивую и умную девушку мисс Гор-Экерсли. Она в родстве с каким-то английским лордом, имя я не расслышал, – возможно, ты знаешь, кто это такой. С тех пор мы дважды виделись и очень мило беседовали. По-моему, никогда прежде я не встречал женщину, которая бы так поняла мою душу».

– Что-то новенькое, – язвительно заметила Салли с коротким смешком, – никогда бы не подумала, что у этого парня есть душа.

Тут нас прервала фрейлейн Шрёдер, которая, сгорая от любопытства, вошла в комнату под предлогом узнать, не желает ли Салли принять ванну. Я оставил их вдвоем, чтобы не мешать задушевному женскому разговору.

– Не могу сердиться на дурака, – сказала мне Салли позже, прохаживаясь по комнате и яростно дымя сигаретой. – Мне просто по-матерински жаль его. Но что будет с его работой, если он начнет вешаться на шею каждой встречной?

Она сделала еще один круг по комнате.

– Вот если бы у него был настоящий роман и он признался бы мне, когда все зашло достаточно далеко, тогда бы я рассердилась. А эта девчонка! Послушай, он, наверное, даже не спит с ней.

– Конечно, – согласился я. – Давай-ка лучше выпьем по коктейлю.

– Ты все-таки отличный парень, Крис! Всегда предлагаешь то, что надо. Как бы я хотела влюбиться в тебя. Клаус твоего мизинца не стоит.

– Да уж, куда ему до меня.

– Надо же, наглец, еще смеет говорить, что я его обожала, – воскликнула Салли, проглатывая вустерский соус и облизывая верхнюю губу. – И самое ужасное, что действительно обожала.

Вечером, когда я зашел к ней, она что-то лихорадочно строчила.

– Я уже черт знает сколько писем ему написала и все порвала.

– Так не годится, Салли. Лучше пойдем в кино.

– Правда, милый Крис, – Салли утерла глаза кончиком носового платка, – к чему зря убиваться.

– Конечно, совсем ни к чему.

– Теперь-то я точно стану великой актрисой, хотя бы, чтоб доказать ему.

– Вот это другое дело.

Мы отправились в небольшой кинотеатр на Бюловштрассе, где шел фильм о девушке, которая пожертвовала театральной карьерой ради великой любви, долга и детей. Мы так хохотали, что пришлось уйти до конца сеанса.

– Мне стало намного лучше, – сказала Салли по дороге домой.

– Ну и отлично.

– А знаешь, может, я по-настоящему и не была никогда влюблена в него.

– Мне трудно судить.

– Мне часто казалось, что я влюблена, а потом глядишь – ничего и нет. Но на этот раз, – произнесла она с сожалением, – я была совершенно уверена. А теперь все так запуталось, что я сама не разберу.

– Может, ты еще не пришла в себя от шока? – предположил я.

Салли понравилась моя мысль:

– Пожалуй, ты прав! Ты, Крис, великолепно разбираешься в женщинах, лучше всех мужчин, которых я знаю… Я уверена, что однажды ты напишешь потрясающую книгу, и она разойдется миллионными тиражами.

– Спасибо, Салли, что веришь в меня.

– А ты веришь в меня, Крис?

– Конечно, верю.

– Скажи честно.

– Ну… Я вполне уверен, что ты добьешься грандиозных успехов, только не знаю, в чем… То есть я хочу сказать, что ты многое могла бы делать, если бы старалась.

– Наверное, ты прав. – Салли задумалась. – По крайней мере, иногда я чувствую себя способной на многое. А иногда кажется, что ни на что не гожусь. Мужчину и то не смогла удержать возле своей юбки больше месяца.

– Салли, давай не будем начинать все с начала!

– Хорошо, Крис, не будем заводить эту волынку. Пойдем, выпьем.

Несколько недель подряд мы с Салли большую часть дня проводили вместе. Свернувшись калачиком, она сидела на диване в большой грязной комнате, курила, пила яичные коктейли, беспрерывно рассуждала о будущем. В погожие дни, если мне не нужно было давать уроков, мы шли в сквер на Виттенбергплатц и, греясь на солнышке, судачили о прохожих. Все обращали внимание на Салли в ее берете канареечного цвета и потрепанной шубке, похожей на шкуру старого шелудивого пса.

– Интересно, – говорила она, – что бы эти люди сказали, если б знали, что двое жалких бродяг когда-нибудь станут самым лучшим в мире писателем и величайшей актрисой.

– Наверное, ужасно удивились бы.

– Представляешь, Крис, как, разъезжая на «мерседесах», мы будем вспоминать прошлое и думать: «А что, не так уж плохо нам жилось в те времена!»

– «Мерседесом» и сейчас неплохо обзавестись!

Мы долго говорили о богатстве, о славе, о грандиозных контрактах для Салли, о побивающих все рекорды тиражах романов, которые я когда-нибудь напишу.

– Я думаю, – сказала Салли, – быть писателем – это здорово! Ведь вот ты такой мечтатель, непрактичный, неделовой. Люди воображают, что могут преспокойно водить тебя за нос, а ты садишься и пишешь о них книгу, и всем сразу ясно, какие они сволочи, роман пользуется грандиозным успехом, а тебя ждут золотые горы.

– Боюсь, беда в том, что я не такой мечтательный.

– …мне бы только богатого любовника найти. Вот смотри… Мне не нужно больше 3000 в год, квартиры и приличной машины. Я бы пошла на что угодно, лишь бы разбогатеть. Если ты богат, ты можешь позволить себе добиваться действительно хорошего контракта; тебе не нужно хвататься за первое попавшееся предложение… И, конечно, человеку, который меня содержит, я бы не изменяла.

Салли говорила всерьез и, очевидно, сама в это верила. Странное у нее было состояние, беспокойное, нервное. Могла вспылить безо всякой видимой причины. Беспрерывно возвращалась к тому, что надо бы начинать работать, но ничего не делала, чтобы получить работу. Родители все еще ей помогали, но жили мы очень скромно, поскольку Салли больше не желала выходить по вечерам и вообще видеться с людьми. Однажды к нам на чай зашел Фриц. Я оставил их вдвоем, а сам пошел писать письмо. Когда я вернулся, Фрица уже не было, а Салли сидела в слезах.

– Этот человек действует мне на нервы! – всхлипнула она. – Ненавижу его! Убила бы!

Но через несколько минут она уже пришла в себя и, свернувшись на диване, задумчиво курила. Я стал смешивать яичный коктейль.

– Знаешь, странно, – сказала она вдруг, – кажется, у меня будет ребенок.

– Боже мой! – Я чуть стакан не выронил. – Неужели?

– Не знаю. Так трудно определить: месячные идут нерегулярно… Подташнивает. Может быть, что-нибудь съела?

– Не показаться ли тебе врачу?

– Наверное, надо. – Салли равнодушно зевнула. – Но спешить некуда.

– Как это некуда? Завтра же пойдешь к врачу.

– Послушай, Крис, кому, черт возьми, ты приказываешь? Я уже жалею, что заикнулась об этом. – Салли снова едва не заплакала.

– Ну ладно, будет, – поспешил я успокоить ее. – Поступай как знаешь. Мое дело сторона.

– Прости меня, дорогой. Я не хотела огрызаться. Посмотрим, как я буду себя чувствовать утром. Может, и правда пойду.

К врачу она, конечно же, не пошла, но на следующий день приободрилась и предложила:

– Давай куда-нибудь сходим вечером, Крис. Мне осточертела эта комната. Развлечемся немного!

– Правильно, Салли. Куда пойдем?

– Пошли в «Тройку», поболтаем с этим старым идиотом Бобби. Может, нальет нам по рюмочке.

От Бобби мы так ничего и не дождались, но время провели не без пользы. В тот вечер, сидя в «Тройке», мы впервые разговорились с Клайвом.

С тех пор мы почти не расставались. Надо сказать, что трезвым я его не видел ни разу. Клайв признался нам, что выпивает полбутылки виски уже перед завтраком, и у меня не было оснований ему не верить. Он частенько принимался объяснять, почему пьет так много – он, видите ли, очень несчастлив. Но почему, я так и не уразумел, поскольку Салли всякий раз перебивала его, предлагая уйти совсем, или в другой бар, или покурить, или пропустить еще по маленькой. Пила она почти столько же, сколько и Клайв. Она никогда не пьянела, но иногда у нее были такие ужасные глаза, словно их вскипятили. А слой косметики на ее лице с каждым днем становился все толще.

Клайв отличался могучим телосложением, но начинал полнеть. Чем-то он походил на дородного римского патриция. Была в нем какая-то трогательная нерешительность, что обычно притягивает людей, особенно если человек богат. Нерешительный, грустный, он вечно был озабочен тем, как бы получше провести время, и, казалось, никогда не был уверен, что ему действительно весело и что то, чем мы занимаемся, и в самом деле здорово. Приходилось его все время убеждать. «Это правда стоящее дело? А там действительно очень весело? Правда? Да, конечно, все было чудесно! Потрясающе! Ха, ха, ха!» Его буйный мальчишеский смех нарастал и резко обрывался на вопросительной ноте. Казалось, он ни на что не мог решиться без нашего одобрения. Но несмотря на то, что он обращался к нашей помощи, в его голосе мне иногда чудились странные, едва уловимые нотки сарказма. Что он думал о нас на самом деле?

Каждое утро Клайв посылал за нами машину, которая доставляла нас в отель, где он остановился. Шофер непременно привозил прелестный букет, заказанный в самом дорогом цветочном магазине на Унтер-ден-Линден. Однажды, отправляясь на урок, я условился с Салли, что присоединюсь к ним позже. Придя в отель, я обнаружил, что Клайв с Салли улетели в Дрезден. В записке Клайв многословно извинялся и предлагал мне позавтракать одному в ресторане при отеле, представляясь его гостем. Но я не стал этого делать. От одного вида главного официанта мне стало не по себе. Вечером, когда Клайв и Салли вернулись, Клайв вручил мне сувенир: сверток, в котором оказалось шесть шелковых рубашек.

– Он хотел купить тебе золотой портсигар, – шепнула мне на ухо Салли, – но я сказала, что лучше рубашки. Твои в таком виде… Кроме того, нам сейчас надо быть осмотрительными. Пусть не думает, что мы вымогатели…

Я принял подарок с благодарностью. А что мне еще оставалось? Клайв нас совершенно развратил. Разумеется, он был готов дать денег для устройства театральной карьеры Салли, он часто заговаривал об этом и так непринужденно, таким милым тоном, словно это пустяковое дело, которое можно решить спокойно, без суеты, чисто по-дружески. Но стоило ему коснуться этого предмета, его внимание тут же что-нибудь отвлекало – он переключался быстро, как ребенок. Я замечал, как Салли порой с трудом сдерживала нетерпение.

– Оставь нас вдвоем, дорогой, – бывало, шепнет она мне. – Я хочу с ним серьезно поговорить.

Но как бы тактично ни пыталась она подвести его к делу, ей никогда не удавалось добиться своего. Через полчаса, когда я присоединялся к ним, Клайв улыбался, потягивая виски, Салли тоже улыбалась, стараясь скрыть свое крайнее раздражение.

«Я его обожаю», – повторяла она мне весьма торжественно всякий раз, когда мы оставались вдвоем. Она верила в свою любовь, как новообращенный в догматы веры, и очень серьезно к ней относилась. Салли обожает Клайва. Да, это ко многому обязывает – обожать миллионера. Все чаще и чаще на лице у нее появлялось выражение умиления, как у опереточной монахини. И впрямь, когда Клайв с его очаровательной нерешительностью давал особенно наглому профессиональному нищему банкноту в двадцать марок, мы обменивались взглядами, исполненными неподдельного благоговения. Выбросить такую сумму – это было какое-то чудо, что-то сверхъестественное.

Однажды Клайв был трезвее обычного. В голове у него зрели разнообразные планы. Через несколько дней мы все трое должны покинуть Берлин. Восточный экспресс доставит нас в Афины, затем мы летим в Египет, оттуда в Марсель. Из Марселя отправимся на корабле в Южную Америку. Потом Таити, Сингапур, Япония. Клайв произносил названия стран, словно станции железной дороги, как нечто вполне будничное: он уже бывал там. Он все это уже знал. Выражение скуки на его лице, небрежный тон мало-помалу придавали нелепому разговору иллюзию правдоподобия. В конце концов, он мог себе позволить и такое путешествие. Я начал всерьез верить, что он собирается предпринять эту поездку. Одним мановением руки он мог изменить нашу жизнь.

Что стало бы с нами? Однажды начав, мы бы ни за что не остановились. И никогда не смогли бы бросить его. На Салли он, конечно же, женится. Я буду занимать странную должность, что-то вроде личного секретаря без определенных обязанностей. Я вдруг отчетливо увидел себя спустя десять лет: во фланелевом костюме и черно-белых туфлях, с округлившимся подбородком, вяло разливающим спиртное в гостиной отеля, где-нибудь в Калифорнии.

– Идите сюда, смотрите, хоронят кого-то, – позвал нас Клайв.

– Кого, дорогой? – набравшись терпения, спросила Салли.

Опять Клайв отвлекся, лишь бы уйти от темы.

– Неужели не заметили? – Он расхохотался. – Чрезвычайно элегантные похороны. Уже целый час процессия идет мимо нас.

Мы вышли на балкон его комнаты. Улица и впрямь была запружена народом. Хоронили Германа Мюллера. Ряды бледных коренастых клерков, чиновников, профсоюзных деятелей – пышная и однообразная процессия прусской социал-демократии устало тащилась под своими знаменами к видневшимся впереди Брандербургским воротам, на которых вечерний ветер развевал длинные черные траурные флаги.

– А кто этот малый? – спросил Клайв, посмотрев вниз. – Наверное, важная шишка?

– Бог его знает, – ответила Салли, зевая. – Погляди, Клайв, какой чудесный закат!

Она была права. Что нам до марширующих внизу немцев, усопшего и начертанных на знаменах слов. Через несколько дней, подумал я, мы утратим всякую связь с подавляющим большинством населения всего земного шара, честными тружениками, мужчинами и женщинами, зарабатывающими себе на хлеб насущный, на страховку жизни и имущества, озабоченными будущим своих детей. Вероятно, в Средние века люди чувствовали то же самое, поверив, что они продали душу дьяволу. Удивительное, приятно-возбуждающее ощущение, но в то же время было немного страшно. «Ну вот, – говорил я себе. – Дело сделано, теперь я пропал».

На следующее утро мы прибыли в отель в обычное время. Портье посмотрел на нас довольно странно.

– Кого вы хотите видеть, мадам?

Вопрос показался таким необычным, что мы оба рассмеялись.

– Конечно, жильца из 365 номера, – ответила Салли. – Кого же еще? Разве вы нас не узнаете?

– Боюсь, что вам это не удастся, мадам. Господин из 365 номера уехал рано утром.

– Уехал? То есть его сегодня не будет? Забавно. Когда он вернется?

– Он ничего не сказал о возвращении, мадам. Он отправился в Будапешт.

Пока мы стояли, вытаращив глаза, подошел официант с запиской. «Дорогие Салли и Крис! Я не могу больше оставаться в этом проклятом городе, уезжаю немедленно. Надеюсь когда-нибудь встретиться с вами. Оставляю деньги на случай, если я забыл о чем-нибудь». В конверте лежало триста марок. Вместе с увядшими цветами, четырьмя парами туфель Салли, двумя шляпами (купленными в Дрездене) и моими шестью рубашками они составляли все наследство, доставшееся нам от Клайва. Сначала Салли рассвирепела. Потом мы оба принялись хохотать.

– Да, Крис, пожалуй, вымогатели из нас вышли никудышные, правда, милый?

Большую часть дня мы провели, обсуждая, задумал ли свой отъезд Клайв заранее. Я склонялся к тому, что нет. Я представил себе, как он переезжает из города в город, всякий раз расставаясь с новыми знакомыми примерно на один лад, и почему-то посочувствовал ему… Потом встал вопрос, что делать с деньгами. Салли решила отложить двести пятьдесят марок на одежду, полсотни мы спустили в тот же вечер.

Но эта трата не доставила нам того удовольствия, на какое мы рассчитывали. Салли плохо себя чувствовала и не могла съесть роскошный обед, который мы заказали. Мы оба были удручены.

– Знаешь, Крис, мне кажется, что мужчины всегда будут бросать меня. Чем больше я думаю об этом, тем больше мужчин вспоминаю. Как это ужасно.

– Я никогда не брошу тебя, Салли.

– Правда, дорогой? Серьезно, я думаю, что я идеальная женщина, если ты понимаешь, о чем я говорю. Я могу увести чужого мужа, но не умею удержать его при себе долго. Мужчины бросаются очертя голову, но быстро охладевают.

– Что ж, лучше быть такой, чем гадким утенком с золотым сердцем, правда ведь?

– Я готова себе локти кусать из-за того, что унижалась перед Клайвом. Ни в коем случае нельзя было надоедать ему с деньгами. Он небось решил, что я обыкновенная потаскушка, как все остальные. А я действительно обожала его – по-своему… Если бы я вышла за него замуж, то сделала бы из него человека. Заставила бы его бросить пить.

– Ты подавала ему хороший пример.

Мы оба рассмеялись.

– Этот мерзавец мог бы, по крайней мере, оставить мне приличный чек.

– Не думай об этом, дорогая. Таких, как он, немало.

– Ну и черт с ним, – сказала Салли. – Мне надоело быть шлюхой. Никогда больше не взгляну на человека с деньгами.

На следующий день Салли чувствовала себя отвратительно. Мы думали – с похмелья. Все утро она пролежала в постели, а когда встала, потеряла сознание. Я хотел немедленно вызвать врача, но Салли наотрез отказалась. За чаем она снова упала в обморок и выглядела так плохо, что мы с фрейлейн Шрёдер послали за доктором, даже не сказав ей об этом.

Доктор долго сидел у нее. Мы с фрейлейн Шрёдер ждали в гостиной. К великому нашему удивлению, он так поспешно ретировался, что мы даже не успели попрощаться с ним. Я тут же прошел к Салли. Она сидела в постели с застывшей усмешкой на лице.

– Вот так, милый Кристофер, со мной сыграли первоапрельскую шутку.

– Ты о чем?

Салли попыталась улыбнуться.

– Он говорит, что у меня будет ребенок.

– О боже мой!

– Не смотри на меня с таким ужасом, дорогой! В общем-то я ожидала этого, ты знаешь.

– От Клауса?

– Да.

– И что ты собираешься делать? Ну не рожать же?

Салли потянулась за сигаретой. Я тупо уставился на свои ботинки.

– А доктор не хочет?..

– Нет, он не будет. Я его сразу же спросила. Он был ужасно шокирован. Я ему сказала: «Мой дорогой, как вы думаете, что будет с несчастным младенцем, если он родится? Разве я похожа на хорошую мать?»

– И что он ответил?

– Не хочет связываться. Его, видно, заботит только собственная репутация.

– Ну что же, придется найти кого-нибудь без репутации, вот и все.

– По-моему, – сказала Салли, – надо посоветоваться с фрейлейн Шрёдер.

Мы отправились к фрейлейн Шрёдер. И правильно сделали: поначалу она слегка взволновалась, но ситуацию оценила вполне трезво. Да, она знает нужного человека. Приятельница ее приятельницы однажды попала в подобную переделку. Ей тогда нашли врача, надежного, опытного и толкового. Загвоздка только в том, что его услуги могут обойтись недешево.

– Слава богу, – ввернула Салли, – что мы не истратили всех денег этой свиньи Клайва.

– Если хочешь знать мое мнение, то Клаус просто обязан…

– Послушай, Крис. Запомни раз и навсегда: если я увижу, что ты пишешь Клаусу, я тебе этого никогда не прощу…

– Ладно, ладно… Не буду. Я просто предложил, вот и все.

Врач мне не понравился. Он то и дело поглаживал и пощипывал руку Салли. Однако он, похоже, был подходящей кандидатурой для этой работы. Салли ляжет в его частную клинику, как только там освободится место. Все будет оформлено совершенно официально. Несколькими округлыми фразами маленький юркий доктор развеял последний зловещий призрак нелегальности, нависший над всем предприятием. «Состояние здоровья пациентки, – объяснил он, – исключает возможность родов, мы выдадим ей соответствующий документ». Само собой, документ этот будет стоить дорого. Так же, впрочем, как клиника и операция. Врач хотел двести пятьдесят марок задатка. В конце концов, мы уговорили его снизить цену до двухсот. Салли хотела отложить пятьдесят – на новые ночные рубашки, как она объяснила мне позже.

Наконец наступила весна. Из кафе выносили деревянные щиты на тротуар, открывались лавки мороженщиков.

Мы отправились в частную лечебницу в открытом такси. Стояла чудесная погода, настроение у Салли сильно улучшилось. Хотя фрейлейн Шрёдер храбрилась и пыталась улыбаться, на самом деле она чуть не рыдала. «Надеюсь, врач не еврей? – сурово спросила меня фрейлейн Мейер. – Не отдавайте ее в лапы мерзких евреев. Эти скоты вечно норовят нагреть руки на чужом несчастье».

У Салли была уютная комната с балконом, чистая и светлая. Вечером я еще раз навестил ее. Лежа в постели, она выглядела совсем девочкой.

– Привет, милый… Пока еще не прикончили меня, видишь. Но сделали для этого все возможное… Веселенькое местечко, ты не находишь? Посмотрел бы на меня Клаус, свинья эдакая… Вот что получается, когда не понимаешь его душу…

Ее слегка лихорадило, и она много смеялась. Одна из сестер на минуту вошла в палату, как будто что-то искала, и почти сразу же вышла.

– Она страсть как хотела посмотреть на тебя, – объяснила Салли. – Видишь ли, я сказала ей, что ты – отец. Ты не возражаешь, дорогой?

– Вовсе нет. Я даже польщен.

– Так проще. Им кажется странным, если нет отца. А я не хочу, чтобы на меня косо смотрели и жалели, как бедную девушку, преданную и брошенную любовником. Не очень-то завидная роль, правда? Поэтому я сказала сестре, что мы страшно любим друг друга, но жутко стеснены в средствах и пока не можем пожениться. Мы мечтаем о том, как мы разбогатеем, станем знаменитыми и заведем семью из десяти детей. Бедняжка так расчувствовалась, что даже всплакнула. Сегодня вечером, во время дежурства, она собирается показать мне фотографии ее молодого человека. Трогательно, правда?

На следующий день фрейлейн Шрёдер и я пошли в лечебницу вдвоем. Салли лежала без движения, натянув простыню до подбородка.

– А, привет! Не хотите присесть? Сколько сейчас времени? – Она тяжело повернулась и потерла глаза. – Откуда эти цветы?

– Это тебе, Салли, от нас.

– Как мило с вашей стороны. – Салли безучастно улыбнулась. – Простите, у меня сегодня голова совсем дурная. Все из-за проклятого хлороформа.

Мы пробыли у нее всего несколько минут. По пути домой фрейлейн Шрёдер казалась ужасно расстроенной:

– Поверите ли, герр Исиву, я бы из-за родной дочери так не убивалась! Когда видишь, как бедная девочка страдает, кажется, сама бы легла вместо нее.

На следующий день Салли было уже много лучше. Мы все – фрейлейн Шрёдер, фрейлейн Мейер, Бобби и Фриц – пришли навестить ее. Фриц, естественно, не имел ни малейшего представления о том, почему Салли находится в клинике. Ему сказали, что ей вырезали небольшую язву, и как всегда, когда человек не в курсе, он отпускал разного рода случайные и крайне уместные замечания по поводу аистов, капусты, колясок, младенцев и даже подробно передал свежую сплетню об одной даме из берлинского высшего общества, про которую поговаривали, будто недавно она перенесла незаконную операцию. Мы с Салли старались не глядеть друг другу в глаза.

Вечером следующего дня я навестил ее в лечебнице в последний раз. Наутро ее пообещали выписать. Салли была одна, и мы вместе сидели на балконе. Она как будто пришла в себя и уже могла передвигаться по комнате.

– Я сказала сестре, что никого не хочу видеть, кроме тебя. – Салли томно зевнула. – Я так устаю от людей.

– Может, мне тоже лучше уйти?

– Нет-нет, – проговорила Салли без особого энтузиазма. – Если ты уйдешь, кто-нибудь из сестер придет сюда и начнет болтать; если я не буду оживленной и разговорчивой, они скажут, что мне нужно пробыть в этом чертовом заведении еще пару дней, а я этого не вынесу.

Она уныло глядела на тихую улицу.

– Знаешь, Крис, мне бы, пожалуй, даже хотелось родить этого ребенка… Было бы так чудесно родить его. Последние два дня я все пытаюсь представить себе, как это – быть матерью. Знаешь, прошлой ночью я долго сидела тут одна, держала на руках подушку и представляла себе, что это мой ребенок. И у меня было такое потрясающее чувство, будто я одна в целом свете. Я воображала, как он будет расти и как мне придется вечерами, уложив его спать, уходить и заниматься любовью с мерзкими старыми мужиками, чтобы заработать ему на хлеб и одежду… Тебе хорошо ухмыляться, Крис… Я правда так думала!

– Почему бы тебе не выйти замуж и не родить?

– Я не знаю… Чувствую, что потеряла веру в мужчин. Они мне просто не нужны… Даже ты, Кристофер, если бы ты сейчас вышел на улицу и тебя бы переехало такси… Я бы, конечно, переживала, но на самом деле мне было бы все равно.

– Спасибо, Салли.

Мы оба рассмеялись.

– Нет, я не то хотела сказать, дорогой. Я не имела в виду тебя лично. Не обижайся, что я так говорю. Ты же видишь, в каком я состоянии. Когда ты беременна, чувствуешь себя совсем как животное или еще там кто, защищающий детеныша. Беда только в том, что мне некого защищать. Поэтому, наверное, в последнее время я бросаюсь на людей.

Отчасти в результате этого разговора я внезапно в тот же вечер решил отменить все уроки, уехать из Берлина как можно скорее куда-нибудь на Балтийское море и засесть за работу. С Рождества я не написал ни строчки.

По-моему, Салли, когда я поделился с ней этой мыслью, почувствовала некоторое облегчение. Нам обоим нужна была какая-то перемена. Мы без особой уверенности говорили, что позже она присоединится ко мне, но уже тогда я понимал, что этого не случится. Планы у нее были очень неопределенные. Если раздобудет денег, то, может быть, отправится в Париж, или в Альпы, или в Южную Францию.

– Но, возможно, – добавляла Салли, – я просто останусь здесь и буду счастлива. Я, кажется, начинаю привыкать к этому месту.

В середине июля я вернулся в Берлин. Все это время я не имел от Салли никаких известий, кроме нескольких открыток, которыми мы обменялись в первые месяцы моего отсутствия. Я ничуть не удивился, узнав, что она съехала с квартиры.

– Конечно, я ее понимаю. Я не могла обеспечить ей удобства, на которые она вправе рассчитывать, ведь у нас даже умывальников нет в спальнях. Но все равно, для меня это было такое разочарование… Фрейлейн Боулз вела себя очень мило, не могу пожаловаться. Она настояла на том, чтобы заплатить за комнату до июля. Я, конечно, имела право на эти деньги, потому что она не предупредила об отъезде до двадцать первого числа, но я бы даже не заикнулась… Она ведь такая прелестная молодая женщина.

– Салли не оставила свой новый адрес?

– Как же, оставила, и номер телефона тоже. Вы непременно позвоните ей. Она вам обрадуется. Другие джентльмены появлялись и исчезали, но вы, герр Исиву, были истинным другом. Знаете, я всегда надеялась, что вы поженитесь. Из вас бы вышла идеальная пара. Вы всегда имели на нее такое положительное влияние, да и она вас немного отвлекала, когда вы слишком уж углублялись в свои книги и занятия… О да, герр Исиву, можете смеяться, но никогда не знаешь наверняка! Может, еще не поздно.

На следующее утро фрейлейн Шрёдер разбудила меня в большом волнении:

– Герр Исиву, подумать только! Они закрыли Дармштадтский и Национальный банки. Не удивлюсь, если разорятся тысячи! Молочник говорит, что через две недели начнется гражданская война!

Одевшись, я тотчас вышел на улицу. Там, конечно же, толпился народ: на углу Ноллендорфплатц, возле банка, стояли мужчины с кожаными сумками и женщины с авоськами – вылитые фрейлейн Шрёдер. Железные решетки на окнах банка были опущены. Большинство собравшихся тупо уставились на запертую дверь. На ней висело небольшое объявление, набранное готическим шрифтом, похожее на страницу из средневековой книги. В нем говорилось, что рейхспрезидент гарантирует сохранность всех вкладов. Если верить объявлению, все было в полном порядке, только банк открывать не собирались.

Какой-то мальчишка играл с обручем. Обруч задел одну женщину. Она бросилась на него с воплем: «Эй ты, наглое отродье! Что тебе здесь нужно?» Другой женский голос подхватил: «Убирайся отсюда! Тебе здесь нечего делать!» Еще одна ехидно поинтересовалась: «У тебя что, тоже деньги в банке?» Испуганный мальчуган умчался прочь, спасаясь от ярости толпы.

Стояла сильная жара. Вечерние газеты подробно освещали новые чрезвычайные указы – казенно, сухо, официозно. Один тревожный заголовок, набранный кроваво-красным шрифтом, резко выделялся на фоне прочих: «Полный крах!» Нацистский журналист напоминал своим читателям, что завтра, 14 июля, День национальной независимости Франции, и, безусловно, подчеркивалось в статье, французы в этом году будут праздновать его с особой помпой, предвкушая поражение Германии. В магазине готового платья я приобрел за двенадцать с половиной марок пару фланелевых брюк и поехал навестить Салли.

Она жила в трехкомнатной квартире, в доме, построенном в духе «колония художников», неподалеку от Брейтенбахплатц. На звонок открыла сама.

– Приветик, Крис, старая свинья!

– Привет, Салли!

– Как поживаешь?.. Будь осторожен, дорогой, ты испортишь мне прическу. Через несколько минут мне пора уходить.

Я никогда раньше не видел ее в белом. Ей шло, но лицо казалось худее и старше. У нее была новая стрижка, и волосы красиво уложены.

– Ты очаровательна, – сказал я.

– Правда? – Салли улыбнулась мечтательно и самодовольно. Я пошел за ней в гостиную. Окно во всю стену. Мебель вишневого цвета, очень низкий диван, заваленный цветастыми подушками с бахромой. С него спрыгнула и залаяла пушистая белая собачонка. Салли взяла ее на руки и принялась тискать, только что губами не касаясь.

– Freddi, mein Liebling, Du bist so-o süß![71]

– Твоя? – спросил я, отметив, что она явно продвинулась в немецком языке.

– Нет. Это Герды, мы вместе снимаем эту квартиру.

– Ты давно ее знаешь?

– Недели две, не больше.

– И что она за человек?

– Неплохая. Только скупая до черта. Приходится платить буквально за все.

– А здесь мило.

– Ты считаешь? Да, я тоже думаю, что тут хорошо. Лучше, чем в той дыре на Ноллендорфштрассе, во всяком случае.

– Почему ты уехала? Ты что, поссорилась с фрейлейн Шрёдер?

– Не совсем. Просто устала от ее бесконечной болтовни. Совсем она мне заморочила голову. Все-таки она жуткая зануда.

– Фрейлейн Шрёдер к тебе прекрасно относится.

Салли нетерпеливо передернула плечами. Я заметил, что во время разговора она избегает смотреть мне в глаза. Воцарилось неловкое молчание. Поведение Салли меня удивило и даже смутило. Я стал уже подумывать, как бы извиниться и уйти.

Вдруг зазвонил телефон. Салли зевнула и, поставив аппарат на колени, сняла трубку:

– Привет, кто это? Да, я… Нет… Нет… Понятия не имею… Правда! Я должна угадать? – Она наморщила нос. – Это Эрвин? Нет? Поль? Нет? Подождите минуту… Дайте подумать…

– А теперь, дорогой, я должна бежать! – воскликнула Салли, закончив, наконец, разговор. – Опаздываю на целых два часа.

– У тебя новый хахаль?

Салли не обратила внимания на мой тон. Закурила с выражением легкого неудовольствия.

– У меня деловая встреча.

– А когда мы снова увидимся?

– Посмотрим, дорогой… У меня столько дел сейчас… Завтра я тебя извещу… Может быть, я скоро уеду во Франкфурт.

– Договорилась о работе?

– Нет, не совсем. – Салли говорила отрывисто, избегая касаться сути. – Во всяком случае, я решила до осени не ввязываться в съемки. Мне нужно как следует отдохнуть.

– У тебя, кажется, много новых друзей.

Тон ее снова стал неопределенным, нарочито небрежным.

– Да, пожалуй… Может, потому, что я слишком долго сидела на диване у фрейлейн Шрёдер и не видела ни одной живой души.

– Что ж, – не преминул я подколоть Салли, – надеюсь, никто из твоих друзей не держит деньги в Дармштадтском и Национальном банках.

– А что такое? – Она мигом оживилась. – Там что-то произошло?

– Ты, в самом деле, ничего не знаешь?

– Конечно, нет. Я не читаю газет и сегодня еще не выходила.

Я рассказал ей про кризис. Она явно встревожилась.

– Но какого черта ты не сказал мне об этом сразу? – воскликнула она нетерпеливо. – Это может быть очень серьезно.

– Извини, Салли. Я был уверен, что ты уже в курсе… Тем более, что теперь ты, вроде бы, вращаешься в финансовых кругах.

Она пропустила очередную колкость мимо ушей. Сидела, нахмурившись, уйдя в себя.

– Если бы это было очень серьезно, Лео позвонил бы и сказал мне… – пробормотала она. Эта мысль, по-видимому, успокоила ее.

Мы дошли до угла, а там Салли быстро поймала такси.

– Ужасно неудобно жить так далеко, – сказала она. – Может быть, я скоро куплю машину. Кстати, – добавила она перед тем, как мы расстались, – как ты отдохнул?

– Хорошо, много купался.

– Ну что ж, дорогой, до свидания. Будет время, увидимся.

– До свидания, Салли. Будь здорова.

Через неделю она позвонила.

– Не можешь прийти прямо сейчас, Крис? Это очень важно. Я хочу, чтобы ты мне помог.

И на этот раз она была дома одна.

– Не хочешь подзаработать? – приветствовала она меня с порога.

– Конечно, хочу.

– Великолепно! Видишь ли, дело в том… – Она была в пушистом розовом халатике и казалась очень возбужденной. – Один мой знакомый собирается организовать журнал. Ужасно серьезный, художественный, с кучей замечательных фотографий – чернильницы в виде перевернутых женских головок, ну, ты знаешь, как сейчас такие штуки делаются… Суть в том, что каждый номер будет рассказывать про какую-нибудь страну, там будут статьи про обычаи, про нравы и все такое… В первом номере они хотят дать Англию и просят, чтобы я написала о типичной английской девушке. Конечно, я понятия не имею, что надо писать, вот я и подумала: ты напишешь статью под моей фамилией и получишь деньги. Я бы не хотела отказывать издателю, потому что он может мне очень даже пригодиться в других делах…

– Ладно, Салли, я постараюсь.

– О, как здорово!

– Когда это должно быть готово?

– Видишь ли, дорогой, в том-то все и дело. Статья нужна сейчас – иначе нет никакого смысла. Я обещала ее четыре дня назад, значит, надо сдать сегодня вечером… Только не слишком длинно, слов пятьсот, не больше.

– Ну что ж, сделаю что могу…

– Прекрасно. Садись где хочешь. Вот бумага. Есть у тебя ручка? А вот словарь, если ты вдруг не знаешь, как пишется какое-нибудь слово… Я пока приму ванну.

Через сорок пять минут Салли вышла, нарядно одетая. Я уже закончил статью. Откровенно говоря, я был очень доволен своим опусом.

Она прочитала его очень внимательно, слегка нахмурив красиво подведенные брови. Окончив, отложила рукопись со вздохом:

– Прости, Крис, но это не годится.

– Не годится? – Я был просто ошарашен.

– Конечно, это настоящая литература, очень художественно и все такое…

– Тогда в чем же дело?

– Недостаточно живо, – категорично изрекла Салли. – Совсем не то, что нужно этому человеку.

Я пожал плечами:

– Что ж, очень жаль, Салли. Я старался, как мог. Но я ведь не журналист, ты знаешь.

Я обиженно молчал. Самолюбие мое было задето.

– О! Идея! – воскликнула вдруг Салли, вскочив на ноги. – Я знаю, кто это сделает, если я попрошу! Как же это я раньше не догадалась? – Она схватила телефон и набрала номер: – А, привет, Курт, милый.

Она быстренько растолковала, что за статья ей нужна, и, положив трубку, объявила торжествующим тоном:

– Все в порядке! Он это сделает в два счета!.. – Выдержав для пущего эффекта паузу, она добавила: – Я звонила Курту Розенталю.

– А кто это?

– Ты что, никогда о нем не слышал? – Салли была раздосадована и изобразила крайнее изумление. – Мне всегда казалось, что ты интересуешься кино. Это самый блестящий из молодых сценаристов. Зарабатывает кучу денег. Конечно же, он сделает это только ради меня. Он говорит, что продиктует статью секретарше прямо на машинку, пока будет бриться, а потом отошлет редактору домой. Он просто чудо!

– Ты уверена, что он напишет то, что требуется редактору?

– Даже не сомневаюсь, Курт – настоящий гений! Он может все. Сейчас в свободное время он пишет роман. Он страшно занят и может диктовать только за завтраком. На днях он показал мне несколько первых глав. Ей-богу, ничего лучше я в жизни не читала.

– Подумать только!

– Да, я восхищаюсь такими, как он, – продолжала Салли, стараясь не смотреть мне в глаза. – Он ужасно честолюбив, трудится день и ночь, может сочинить все, что угодно: сценарии, романы, пьесы, поэзию, рекламу… И нисколько не задается. Не то, что некоторые молодчики: напишут по одной книжке и начинают болтать об Искусстве, воображая, что они самые великие писатели на свете… Просто с души воротит.

Хоть она меня и здорово разозлила, я все-таки не мог удержаться от смеха:

– И давно это ты ополчилась на них, Салли?

– Но я же не на тебя ополчилась, – однако взгляд отвела, – не на тебя лично.

– А с души тебя воротит от меня?

– Не знаю, в чем дело… Ты как-то изменился…

– Как же?

– Трудно объяснить. Как будто у тебя совсем нет ни честолюбия, ни охоты чего-нибудь добиться. Ты просто дилетант, а меня это бесит.

– Ну, мне очень жаль.

Но мой наигранный, шутливый тон звучал довольно натянуто. Салли хмуро уставилась на свои крошечные черные туфельки.

– Ты должен помнить, Кристофер, что я женщина. Все женщины любят, чтобы мужчины были сильными и решительными и делали карьеру. Женщине хочется по-матерински относиться к мужчине, потакать его слабостям, но в нем должна чувствоваться и сила, чтобы она могла его уважать… Если тебя интересует какая-нибудь женщина, постарайся, чтобы она не заметила, что ты не честолюбив. Иначе она будет презирать тебя.

– Ах вот оно что, понимаю… По этому принципу ты и выбираешь себе друзей, я имею в виду – новых друзей?

Она вспыхнула:

– Можешь смеяться сколько угодно. У моих новых друзей хорошие головы, деловые. И если у них много денег, то лишь потому, что они их заработали… Вот ты небось считаешь, что лучше них?

– Да, Салли, раз уж зашла об этом речь. Если они такие, как я себе представляю, то да.

– Вот и приехали, Кристофер. Именно это меня и злит: ты ленивый и самодовольный. Но говорить можно все, что угодно, а ты вот докажи.

– Как же можно доказать, что один человек лучше другого? Кроме того, я так не говорил. Я сказал, что считаю себя лучше, – но это всего лишь дело вкуса.

Салли не ответила. Слегка нахмурившись, она закурила.

– Ты говоришь, что я изменился, – продолжал я. – Если уж начистоту, то же самое я подумал о тебе.

Салли, похоже, не удивилась:

– Правда, Кристофер? Может, так и есть. Не знаю… А может, ни я, ни ты не менялись. Может, мы просто сейчас увидели, какие мы на самом деле. Мы с тобой до ужаса непохожие, понимаешь?

– Да, это я заметил.

– По-моему, – сказала Салли, задумчиво куря сигарету и опустив взгляд на свои туфельки, – мы немного поднадоели друг другу.

– Возможно. – Я улыбнулся в ответ. Мне все стало ясно. – Во всяком случае, из-за этого не стоит ссориться.

– Конечно, не стоит.

Повисла пауза. Потом я сказал, что мне пора. Мы оба были слегка смущены и держались подчеркнуто вежливо.

– Ты уверен, что не хочешь кофе?

– Нет, огромное спасибо.

– Может, чаю? Очень вкусный. Я получила его в подарок.

– Да нет, огромное спасибо, Салли. Лучше я пойду.

– Ты правда торопишься? – Слова эти были сказаны с некоторым облегчением. – Непременно позвони мне на днях, ладно?

– Непременно, Салли.

Я уже вышел из дома и быстро пошел по улице, когда вдруг осознал, что меня душит стыд. «Маленькая дрянь, – думал я. – Но вообще-то, – говорил я себе, – я всегда знал, какая она, с самого начала». Нет, неправда. Не знал. Я обольщался – почему не быть честным перед собой, – будто она привязана ко мне. По-видимому, я ошибался, но она-то тут при чем? Все же я винил ее, я был в ярости, в ту минуту я бы, кажется, был счастлив, если бы ее хорошенько выпороли у меня на глазах. И надо же, до того глупо расстроился, что даже засомневался, а не был ли я все это время по-своему влюблен в Салли?

Хотя какая там влюбленность! Дело обстояло гораздо хуже. Дешевая гордость, ребяческая обида. И не то чтобы меня волновало ее мнение о статье – ну, может, совсем чуть-чуть. Пока речь шла о литературе, уверенность в себе защищала меня от любых ее выпадов. Нет, гораздо больше меня задело, что она стала критиковать меня как личность. Умеют же эти чертовы бабы вынуть всю душу из мужчины! Бессмысленно утешать себя тем, что у Салли лексикон и психология двенадцатилетней школьницы, что она, наконец, смешна, – я все равно знал, что из меня сделали шарлатана. И разве не был я шарлатаном в некотором роде, – разумеется, ее смехотворные доводы не имели к этому никакого отношения, но все мои претенциозные беседы с ученицами и недавно усвоенный кабинетный социализм? Конечно, был. Но она этого не знала. И мне бы ничего не стоило произвести на нее впечатление. До чего же это унизительно. Я с самого начала взял с ней неправильный тон. Краснел и пререкался, вместо того чтобы говорить снисходительно, убежденно, одним словом, быть на высоте. Я позволил мерить себя одной меркой с этим ее чертовым хлыщом Куртом. А Салли только того и ждала. После долгих месяцев я сделал одну поистине роковую ошибку: не только позволил ей судить о своем профессионализме, но еще и оказался в ее глазах ревнивцем. Да, я ревновал самым вульгарным образом. Я проклинал себя на чем свет стоит. Я сгорал от стыда от одной мысли о происшедшем.

Теперь поздно, сказанного не воротишь. Выход только один: забыть эту историю. Но, само собой, видеться с Салли стало для меня невозможным.

Прошло, наверное, дней десять, когда однажды утром ко мне заявился молодой человек небольшого роста, бледный и темноволосый, он бегло говорил на американском английском с легким акцентом. Представился он Джорджем П. Сандерзом. Он увидел мое объявление об уроках английского в «B. Z. am Mittag».

– Когда бы вы хотели начать? – спросил я его. Но молодой человек поспешно покачал головой. Нет, нет, уроки его не интересуют. Слегка разочарованный, я вежливо ждал, пока он объяснит причину своего визита. Но он, казалось, не спешил. Взял сигарету, уселся и завел непринужденный разговор о Соединенных Штатах. Бывал ли я в Чикаго? Нет? Не слышал ли я о Джеймсе Л. Шраубе? Не слышал? Молодой человек слегка вздохнул. Он был на редкость терпелив, видимо, не только со мной, но и вообще. Похоже, я не был первым, с кем он затевал подобные разговоры. Джеймс Л. Шраубе, – объяснял он, – большой человек в Чикаго: владеет сетью ресторанов и кинотеатров. У него две огромные виллы, яхта на озере Мичиган и не меньше четырех машин. Тут я начал барабанить пальцами по столу. Выражение боли скользнуло по лицу молодого человека. Он извинился, что отнимает у меня драгоценное время. О мистере Шраубе он решил рассказать мне потому, что подумал: а вдруг меня это заинтересует? – в голосе его послышался легкий упрек. И еще мистер Шраубе, если б я знал его, безусловно, поручился бы за своего друга Сандерза. Но… раз ничего не поделаешь… Впрочем, не одолжу ли я ему двести марок? Ему нужны деньги, чтобы открыть дело, это уникальный шанс, который он может упустить, если не раздобудет денег до завтрашнего утра. Долг он вернет в течение трех дней. Если я дам ему деньги, он сегодня же вечером вернется с бумагами, подтверждающими абсолютную законность этого предприятия.

Нет? Ну что ж. Он, кажется, не слишком удивился. Встал, чтобы тотчас уйти, но как истинный коммивояжер, истративший драгоценные двадцать минут на возможного покупателя, вежливо дал мне понять, что я напрасно не принял его предложения. Уже в дверях он на минуту задержался. Не знаю ли я какую-нибудь киноактрису? Он подрабатывает продажей нового крема для лица, специально против пересыхания кожи от студийных юпитеров. Им пользуются все голливудские звезды, но в Европе крем пока совершенно неизвестен. Если бы нашлось пять-шесть местных актрис, которым можно порекомендовать его, они бы получили бесплатные образцы, а в будущем поставки за полцены.

После минутного колебания я дал ему адрес Салли. Сам толком не знаю, зачем я это сделал. Отчасти, конечно, чтобы избавиться от юнца, который, кажется, готов был снова усесться и продолжить беседу. А может, и со злости: от Салли не убудет, если она поболтает с ним часок-другой – ей же нравятся предприимчивые мужчины. А может, ей даже перепадет баночка крема, если он вообще существует. А если парень выклянчит у нее двести марок, то тоже не велика беда. Хотя вряд ли она поддастся на его уговоры.

– Как бы то ни было, – предупредил я его, – не говорите, что это я вас послал.

Он усмехнулся и сразу согласился. Наверное, он как-нибудь объяснил себе мою просьбу, поскольку ничем не выдал своего недоумения. Он вежливо приподнял шляпу и удалился. К следующему утру я совершенно забыл о его визите.

Через несколько дней Салли позвонила мне. Звонок отвлек меня от урока, и я был не очень-то любезен.

– Это ты, дорогой Кристофер?

– Я.

– Послушай, ты не можешь сейчас же прийти ко мне?

– Нет.

– О! – От моего отказа Салли, видимо, оторопела. Последовала короткая пауза, потом она предположила тоном непривычного смирения: – Наверное, ты ужасно занят.

– Да, занят.

– В таком случае, ты не очень рассердишься, если я сама загляну?

– Зачем?

– Дорогой, – голос Салли звучал совсем обескураженно, – я не могу объяснять по телефону… Дело правда серьезное.

– А, понимаю, – я попытался вложить в свой ответ как можно больше издевки, – еще одна статья в журнал.

И все же, как только я произнес это, мы оба расхохотались.

– Крис, ты паскудник. – Голос Салли зазвенел колокольчиком, но она тут же осеклась: – Нет, дорогой мой, поверь мне, на этот раз все очень серьезно, поверь мне, правда. – После паузы она остановилась, потом с чувством добавила: – Ты единственный, кто может мне помочь.

– Ладно, ладно. – Я почти оттаял. – Приходи через час.

– Дорогой мой, начну с самого начала, хорошо? Вчера утром позвонил один человек и спросил, нельзя ли зайти ко мне. Объяснил, что он по очень важному делу, и, поскольку он знал мое имя и все прочее, я, конечно, сказала: «Пожалуйста, приходите сейчас же…» И он пришел. Представился Раковским – Павлом Раковским, европейским агентом «Метро Голдвин-Мейер», и сразу заявил, что у него ко мне деловое предложение. Сказал, что они ищут актрису-англичанку, говорящую по-немецки, на роль в комедийном фильме. Снимать будут на итальянской Ривьере. Расписал все жутко убедительно: назвал режиссера, сценариста, даже оператора и постановщика не забыл. Я, конечно, ни о ком из них слыхом не слыхивала, но решила, что удивляться тут нечему. Наоборот, так даже правдоподобнее, ведь для того чтобы наврать, большинство выбрало бы знаменитостей, на которых то и дело натыкаешься в газетах. В общем, он сказал, что теперь, после встречи со мной, убежден – лучшей претендентки на роль не найти, и он практически обещает мне ее, если пробы окажутся успешными… Сам понимаешь, я ужасно загорелась и спрашиваю: а когда начнутся пробы? Он говорит, это долгое дело, поскольку ему предстоит вести переговоры со студией…

Потом мы стали разговаривать о Голливуде, он рассказывал всякие байки, вычитал небось в разных киношных журналах, хотя я почему-то уверена, что он знает их не понаслышке. Потом стал объяснять мне, как делаются звуковые эффекты и прочие киношные трюки, мне было действительно ужасно интересно, видно было, что он поработал не на одной студии. В общем, когда мы покончили с Голливудом, он пустился рассказывать мне об Америке, о своих знакомых, о гангстерах, о Нью-Йорке. Оказывается, он только что оттуда, и весь его багаж на таможне в Гамбурге. Я еще раньше удивилась, что он так бедно одет, но раз он прямо с самолета, это вполне естественно, так я решила…

А теперь обещай, что не будешь смеяться, Крис, иначе я просто не смогу рассказывать дальше. Он вдруг набросился на меня, и мы начали заниматься любовью. Поначалу я ужасно разозлилась, что за манера – смешивать дело с удовольствием, но потом сдалась: он был очень привлекательный, в русском стиле… В конце концов, он пригласил меня пообедать, мы отправились к Хорчеру и съели там потрясающий обед – лучшего я в жизни не едала, хоть одно утешение. Но когда принесли счет, он сказал: «Кстати, дорогая, не можешь ли ты мне одолжить триста марок до завтра? У меня с собой одни доллары, мне надо зайти в банк поменять». Я, конечно, одолжила ему, как назло, в тот вечер у меня было много денег… А потом он сказал: «Давай закажем шампанского, отметим твой контракт». Я была не против, видно, к тому времени изрядно захмелела, и когда он предложил мне провести с ним ночь, не раздумывая, согласилась. Мы пошли в один из небольших отелей на Аугсбургерштрассе – названия я не помню, но я его найду легко. Дыра еще та… В общем, я смутно помню, как закончился вечер.

Только наутро, пока он спал, я смогла спокойно все взвесить и сообразить что к чему и подумала: тут дело нечисто… Вечером я не заметила, какое у него белье, а тут буквально пришла в ужас. Важный киношник ведь должен носить шелковое, правда? Ну, а это было из чего-то невообразимого, типа верблюжьей шерсти или вроде того, словно он призанял его у Иоанна Крестителя. А галстук у него был заколот самой обыкновенной металлической булавкой, какие продаются на каждом углу. Не в том дело, что вещи были потрепанные, видно было, что это просто барахло…

Я только решила выскочить из постели и пошарить у него в карманах, как он проснулся. Ну, заказали мы завтрак… Не знаю, может, он думал, что я безумно влюблена и ничего не замечу или просто не желал больше притворяться, но наутро это был совершенно другой человек – самый обыкновенный уличный бродяга. Джем он ел с ножа и, конечно, обляпал всю кровать. И еще с ужасным хлюпающим звуком высасывал желток из яйца. Я не могла удержаться от смеха, а он нахмурился и начал хамить… Потом сказал: «Я хочу пива!» На что я ответила: «Позвони и закажи». По правде говоря, я стала его побаиваться. Он злобно сверкал глазами – прямо дикарь какой-то. Я решила, что он просто сумасшедший и лучше ему во всем потакать. А он, видно, подумал, что я дала прекрасный совет, позвонил в ресторан и долго разговаривал, потом совсем рассвирепел, потому что они, видите ли, отказались принести пиво в номер.

Теперь-то я понимаю, что он все время водил меня за нос, просто играл и делал это очень ловко. Но тут я была слишком напугана, чтобы на все обращать внимание. Мне показалось, что он чего доброго убьет меня из-за того, что ему не дали пива… Однако он просто сказал, что придется ему одеться и самому сходить вниз за пивом. Я согласилась. Ну, ждала и ждала, а он все не приходил. Тогда, наконец, я позвонила и спросила горничную, не видела ли она его. Та говорит: «Видела, господин уплатил и ушел час назад… Он просил, чтобы вас не беспокоили». Я так удивилась, что просто сказала: «Хорошо, спасибо…»

Смешнее всего, что я к тому времени окончательно уверилась в том, что он полоумный, и мне даже в голову не пришло, что он просто мошенник. Может, именно этого он и добивался. Во всяком случае, он оказался не таким уж полоумным. Заглянув в сумку, я обнаружила, что он прикарманил все мои денежки, как, впрочем, и сдачу от трехсот марок, которые я одолжила ему предыдущей ночью… Этот мерзавец, видно, решил, что я постесняюсь пойти в полицию. Вот что меня больше всего бесит. Ну ладно, я ему докажу, что он ошибается.

– Послушай, Салли, а как этот молодой человек выглядел?

– Примерно твоего роста, темноволосый, бледный. Явно не урожденный американец, говорит с акцентом.

– Ты не помнишь, не упоминал ли он человека по имени Шраубе, проживающего в Чикаго?

– Постой, постой… Ну конечно, он много рассказывал о нем. Но откуда ты знаешь, Крис?

– Понимаешь, тут такое дело… Я должен кое в чем тебе признаться… Не знаю, простишь ли ты мне когда-нибудь.

В тот же вечер мы отправились на Александерплатц. Разговор получился еще более фантастическим, чем я представлял. По крайней мере, для меня. Салли если и ощущала неудобство, то никак его не показывала, разве что иногда у нее подергивалось веко. Она описывала все приключение двум полицейским, вооруженным очками, так невозмутимо, с такими подробностями, будто пришла просить, чтобы разыскали ее пропавшую болонку или зонтик, забытый в автобусе. Поначалу полицейские – оба, очевидно, почтенные отцы семейств – казалось, вот-вот лишатся самообладания. Они излишне часто тыкали ручки в фиолетовые чернила, неуверенно возили по столу локтями, прежде чем занести услышанное в протокол, разговаривали сухо и отрывисто.

– Давайте уточним насчет отеля, – сурово сказал тот, что постарше. – Надеюсь, вы с самого начала знали, что это заведение определенного сорта?

– А вы что, хотели бы, чтобы мы направились в «Бристоль»? – Тон у Салли был очень мягкий и убедительный. – Нас бы все равно не пустили туда без багажа.

– А, так у вас не было багажа? – Младший полицейский с радостью ухватился за это признание как за решающее. Каллиграфическим полицейским почерком он начал аккуратно заполнять линованные листки бланков. Вдохновленный новым фактом, он не обратил ни малейшего внимания на резкое замечание Салли:

– Не имею обыкновения упаковывать чемодан, когда мужчина приглашает пообедать.

Старший, однако, сразу же за это ухватился.

– Значит, молодой человек пригласил вас… гм… в отель после того, как вы пришли в ресторан?

– Нет, только после того, как мы пообедали.

– Моя милая юная леди, – старший откинулся в кресле и заговорил назидательно-саркастическим тоном, – позвольте спросить, это что – ваше обыкновение принимать подобного рода приглашения от совершенно незнакомых людей?

Салли мило улыбнулась – сама невинность и чистосердечие:

– Но, герр комиссар, это не был совершенно посторонний человек. Это был мой жених.

Они судорожно дернулись. Младший даже сделал небольшую кляксу в центре девственно белой страницы – единственную, наверное, во всех образцово оформленных досье полицейского управления.

– Вы хотите сказать, фрейлейн Боулз, – несмотря на суровый тон, в глазах старшего сверкнул озорной огонек, – вы хотите сказать, что стали невестой этого человека, зная его всего лишь один день?

– Конечно.

– Не кажется ли вам это несколько странным?

– Да, пожалуй, – согласилась Салли с абсолютной серьезностью. – Но в наше время, вы знаете, девушка не может позволить себе, чтобы мужчина долго ждал ее. Если он просит ее руки и получает отказ, то следующего раза может и не быть. Женщин ведь кругом в избытке…

Тут старший полицейский не выдержал. Отодвинув кресло от стола, он так расхохотался, что даже побагровел. Прошла, наверное, минута, прежде чем он смог заговорить. Молодой казался значительно более чинным, но и он вытащил огромный носовой платок и притворился, что сморкается. Сморкание превратилось в сдавленное фырканье, потом перешло в гогот, и вскоре он тоже отбросил всякие попытки отнестись к Салли всерьез. Конец беседы проходил в обстановке полной непринужденности, с неуклюжими упражнениями в галантности – прямо сценка из оперы-буфф. Старший полицейский особенно разошелся, и, по-моему, оба они весьма сожалели о моем присутствии. Без меня им было бы интереснее.

– Ну что ж, фрейлейн Боулз, можете не беспокоиться, – сказали они, на прощание потрепав ее по руке. – Мы его найдем, даже если для этого придется перевернуть весь Берлин!

– Потрясающе, Салли! – воскликнул я с восхищением, как только мы отошли достаточно далеко, чтобы нас нельзя было услышать. – Ты умеешь с ними обращаться.

Салли мечтательно улыбнулась, видимо, она была собой довольна:

– Ты о чем, дорогой?

– Сама не догадываешься? Надо же так рассмешить полицейских! Сказать им, что парень был твоим женихом! Просто гениально!

Но Салли не засмеялась. Наоборот. Она вдруг чуть покраснела и опустила глаза, уставившись на носки туфель. На ее лице появилось забавное, по-детски виноватое выражение:

– Понимаешь, Крис, я сказала им правду…

– Правду?

– Да, дорогой! – Впервые я видел, что Салли действительно смущена. Она затараторила: – Я просто не успела сказать тебе сегодня утром: после всего, что произошло, я бы выглядела полной идиоткой. Когда мы были в ресторане, он предложил мне выйти за него замуж, и я согласилась… Понимаешь, я подумала, что у себя в кино он, наверное, привык, что такие вещи решаются быстро. Для Голливуда же это обычное дело, и поскольку он американец, я решила, что в случае чего мы сможем легко развестись… Да и для карьеры было бы неплохо – ну то есть, если б он и правда работал в кино, да? Мы должны были пожениться сегодня, если б удалось… Теперь об этом и подумать смешно…

– Но, Салли! – Я стоял как вкопанный и смотрел на нее во все глаза. Потом рассмеялся: а что мне еще оставалось? – Ну знаешь… Ей-богу, в жизни не встречал более удивительного создания!

Салли хихикнула, точно озорной ребенок, которому случайно удалось развлечь взрослых:

– Я же всегда говорила тебе, что я чуть-чуть чокнутая. Теперь ты, может быть, мне поверишь.

Прошло больше недели, прежде чем полиция сообщила нам новости. Однажды утром ко мне заглянули два детектива. Молодой человек, соответствующий нашему описанию, взят на заметку, и за ним установлена слежка. Полиции известен его адрес, но они хотят, чтобы я опознал его до ареста. Согласен ли я пойти с ними в одну закусочную на Клейстштрассе? Его уже не раз видели там примерно в эти часы. Я мог бы опознать его, оставаясь незамеченным в толпе, и тотчас же удалиться без всякого шума и неприятностей.

Не очень-то мне понравилась эта идея, но другого выхода не было, пришлось согласиться. Закусочная была переполнена: мы пришли как раз к ланчу. Я почти сразу же заметил нашего молодого человека, он стоял у стойки, возле титана, с чашкой в руке. Одинокий, потерявший всякую бдительность, он казался довольно жалким: еще более потрепанный и еще более юный – просто молокосос. Я чуть не сказал: «Его тут нет». Но что толку? Они все равно его схватили бы. «Да, это он, – сказал я детективам. – Вон там». Они кивнули. Я повернулся и торопливо пошел вниз по улице, твердя про себя: «Никогда больше не буду помогать полицейским».

Через несколько дней ко мне зашла Салли рассказать, как закончилась эта история:

– Конечно, мне пришлось с ним повидаться. Я чувствовала себя ужасной гадиной. У него был такой несчастный вид. Он только и сказал мне: «Я думал, ты мне друг». Мне хотелось сказать, чтобы деньги он оставил себе, но он все равно их уже истратил… В полиции говорят, что он действительно бывал в Штатах, он не американец, а поляк… Слава богу, хоть судить его не будут. Врач осмотрел его и направил в больницу. Надеюсь, с ним там будут обращаться прилично.

– Значит, он все же ненормальный?

– Думаю, да. Слегка. – Салли улыбнулась. – Не очень-то льстит мне, правда? Да, Крис, как ты думаешь, сколько ему лет? Ни за что не догадаешься.

– Я бы дал ему около двадцати.

– Шестнадцать!

– Ну да?

– Да, честно… Это дело должны были рассматривать в суде для несовершеннолетних!

Мы оба расхохотались.

– Знаешь, Салли, что мне в тебе нравится? Тебя так легко провести. Люди, которых не проведешь, ужасные зануды.

– Значит, дорогой Крис, я все еще тебе нравлюсь?

– Представь себе, да, все еще нравишься.

– Я боялась, что ты по-прежнему на меня злишься из-за того случая.

– Злился. И очень сильно.

– Но теперь уже нет?

– Нет, пожалуй.

– Нет смысла извиняться или объяснять и т. д. Со мной иногда бывает… Ты ведь понимаешь, да, Крис?

– Да, – сказал я. – Надеюсь, что да.

С тех пор я ее не видел. Недели через две, когда я как раз подумывал, не пора ли ей позвонить, пришла открытка из Парижа: «Приехала сюда прошлой ночью. Завтра напишу подробное письмо. Тысяча поцелуев». Никаких писем не последовало. Через месяц после этого пришла еще одна открытка, уже без обратного адреса: «Напишу через день или два», – сообщала она. Это было шесть лет назад.

Теперь пишу я. Когда ты прочитаешь это, Салли, – если прочитаешь, – пожалуйста, прими эти строки как искреннюю дань тебе и нашей дружбе. И пришли мне открытку.

3. На острове Рюген (Лето 1931)

Просыпаюсь я рано и в пижаме выхожу посидеть на веранде. На поля ложатся огромные тени от леса. Птицы заливаются на всю окрестность с такой сверхъестественной силой, словно звенит будильник. Березы клонятся к изрытой колеями песчаной проселочной дороге. Нежная гряда облаков проплывает над деревьями вдоль озера. Человек с велосипедом наблюдает за лошадью, пасущейся на пятачке травы возле тропинки. Хозяин хочет развязать путы, тянет лошадь обеими руками, но она уперлась и не дается. А вот пожилая женщина в наброшенной на плечи шали идет на прогулку с маленьким мальчиком. Мальчик одет в темный матросский костюм, он очень бледен, шея чем-то завязана. Вскоре они поворачивают обратно. Велосипедист проезжает мимо и что-то кричит человеку с лошадью. Голос его звучит звонко, но в утренней тишине слов не разобрать. Орет петух. Слышится скрип проезжающего мимо велосипеда. На белом столе и стульях садовой беседки сверкает роса, капли падают с тяжелой сирени. Кричит еще один петух, все ближе и громче. Мне кажется, я слышу шум моря или звон далеких колоколов.

Деревня прячется в лесу, раскинувшись влево и вверх. Она почти полностью состоит из пансионов, выстроенных в разнообразных стилях приморской архитектуры: псевдомавританском, старобаварском, под Тадж-Махал и в стиле кукольных домиков рококо с белыми узорчатыми балкончиками. За лесом начинается море. К нему можно подойти, минуя деревню по зигзагообразной тропинке, которая стремительно выводит вас на край песчаного утеса; за ним тянется пляж, а теплое и мелкое Балтийское море плещет почти у ваших ног. Эта часть бухты совсем пустынная, официальный пляж расположен за мысом. Белые, луковичной формы купола ресторана «Стрэнд» в Баабе в километре отсюда дрожат, мрея в волнах зноя.

В лесах водятся кролики, косули и гадюки. Вчера утром я видел, как борзая погналась за косулей, пересекла поле и скрылась за деревьями. Собака не могла нагнать ее, хотя казалось, она бежала быстрее, длинными грациозными прыжками, а косуля мчалась, совершая дикие дерганые движения, словно взбесившееся пианино.

Кроме меня, в доме живут еще два человека. Один из них – англичанин по имени Питер Уилкинсон, мой ровесник. Другой – немецкий рабочий из Берлина по имени Отто Новак. Ему шестнадцать или семнадцать лет.

Питер, как я уже называю его (в первый же вечер мы изрядно напились и стали друзьями), – худой, щуплый и нервный. Он носит очки в роговой оправе. Когда он нервничает, то, сцепив руки, зажимает их между коленями. На висках у него проступают вены. Он весь трясется от клокочущего нервного смеха до тех пор, пока Отто не вскрикивает с раздражением: «Mensch, reg Dich bloss nicht so auf!»[72]

Лицо Отто смахивает на переспелый персик. Волосы прекрасные и густые, растут низко надо лбом. Маленькие сияющие глаза полны лукавства, а улыбка – широкая, обезоруживающая и слишком невинная, чтобы быть искренней. Когда он усмехается, на цветущих, персиковых щеках появляются две большие ямочки. В настоящее время он усердно заискивает передо мной: льстит, смеется моим шуткам, не пропускает случая понимающе и хитро подмигнуть. Думаю, он смотрит на меня как на потенциального союзника в его распрях с Питером.

Сегодня утром мы все вместе купались. Питер и Отто занялись строительством большой крепости из песка. Я лежал, глядя, как яростно трудится Питер, радуясь поблескиванию песка; он свирепо разрывал его своей детской лопаткой, точно каторжник в кандалах под присмотром вооруженной охраны. За все долгое жаркое утро он ни разу не присел. Они с Отто плавали, копали, боролись, бегали наперегонки, играли на песке в футбол. Питер – тощий, но жилистый парень. В играх с Отто он держится одним чудовищным усилием воли. Воля Питера противостоит телу Отто. Отто – это его тело, Питер – одна голова. Отто двигается гибко, легко, в его движениях сквозит дикарская, неосознанная грация жестокого, красивого зверя. Питер подгоняет свое жесткое неповоротливое тело кнутом безжалостной воли.

Отто вызывающе самонадеян. Питер купил ему эспандер, и он упражняется с ним в любое время дня и ночи. Как-то после ланча, разыскивая Питера, я заглянул в их спальню, где и обнаружил Отто, в полном одиночестве сражающегося перед зеркалом с эспандером. Ни дать ни взять Лаокоон.

– Смотри, Кристоф! – выдохнул он, – видишь, я могу их сжать. Все пять пружин!

У Отто действительно для его возраста превосходно развитые плечи и грудь – но тело все-таки несколько непропорционально.

Красивые мужественные линии торса конусом сходят к нелепым маленьким ягодицам и тощим мальчишечьим ногам. А ежедневные сражения с эспандером еще больше увеличивают диспропорцию.

В тот вечер Отто перегрелся на солнце и рано завалился спать из-за головной боли. Мы с Питером отправились в деревню вдвоем. В баварском кафе, где оркестр производил адский шум, Питер весь вечер кричал мне в ухо, рассказывая историю своей жизни.

Питер младший в семье. У него две сестры, обе замужем. Одна живет за городом и занимается охотой. Другая принадлежит к тем, кого в газетах называют «хозяйка модного салона». Старший брат Питера – ученый-исследователь. Он участвовал в экспедициях в Конго, на Новые Гебридские острова и на Большой Барьерный риф. Играет в шахматы, говорит голосом шестидесятилетнего старика и никогда, насколько Питеру известно, не был близок с женщинами. Единственный член семьи, с кем Питер в настоящее время общается, – его сестра-охотница, но они редко видятся, поскольку Питер ненавидит зятя.

В детстве Питер был очень болезненным ребенком. В подготовительную школу он не ходил, но когда ему исполнилось тринадцать, отец отправил его в частную школу. Мать была против решения отца, и ссора их продолжалась до тех пор, пока у Питера, при содействии матери, не развилась сердечная болезнь, после чего в конце второго семестра его забрали домой. Вырвавшись на свободу, Питер возненавидел мать за то, что она своими неумеренными ласками и нежностями довела его до нервного истощения. Она поняла, что он не простит ей, и так как Питер был единственным из детей, кого она любила, сама заболела и вскоре умерла.

Но было уже слишком поздно снова отправлять его в школу, поэтому мистер Уилкинсон нанял репетитора – глубоко верующего молодого человека, который собирался стать священником. У него были курчавые волосы и греческий подбородок; зимой он принимал холодные ванны. Мистер Уилкинсон невзлюбил его с первого же дня, старший брат язвительно прохаживался на его счет, поэтому Питер сразу же горячо встал на его защиту. Они бродили по Озерному краю и обсуждали смысл Евхаристии посреди сурового пейзажа пустоши. В результате этих разговоров и образовался сложный эмоциональный клубок. Однажды вечером все разрешилось страшным скандалом в амбаре. На следующее утро учитель уехал, оставив письмо на десяти страницах. Питер подумывал о самоубийстве. Позже он краем уха услышал, что учитель отпустил усы и уехал в Австралию. Затем ему взяли нового учителя, и, в конце концов, он поступил в Оксфорд.

Испытывая ненависть к делу отца и научным изысканиям брата, он сделал своей религией музыку и литературу. Весь первый год ему очень нравилось в Оксфорде. Он ходил на званые чаепития и отваживался вступать в разговоры. К его радости и удивлению, люди вроде бы прислушивались к тому, что он говорил. Но когда он начал выступать слишком часто, то заметил, что на лицах слушателей появляется легкое замешательство. «Вот так всегда, – сказал Питер, – вечно я беру фальшивую ноту».

Еще в годы его детства в большом родительском доме, расположенном в фешенебельном районе Лондона, – с четырьмя ванными комнатами и гаражом на три машины, – где всегда кормили до отвала, семья Уилкинсонов медленно разваливалась, словно в ней что-то подгнило. Мистер Уилкинсон с его больными почками, с его виски и умением «управлять людьми», жалкий и потерянный, все время злился и рычал, как сердитый старый пес, на детей, когда они проходили мимо. За едой все молчали. Избегая глядеть друг другу в глаза, домочадцы торопились к себе наверх, чтобы написать близким друзьям письма, полные ненависти и сарказма. Только Питеру было некому писать. Он запирался в своей безвкусно и роскошно обставленной спальне и жадно глотал книги.

Теперь все разваливалось и в Оксфорде. Питер уже не ходил на чаепития. Он целыми днями занимался, и перед экзаменами у него случился нервный срыв. Доктор посоветовал полностью переменить обстановку, найти какое-нибудь занятие по вкусу. Отец разрешил ему поехать на ферму в Девоншире, а затем стал поговаривать о бизнесе. Мистеру Уилкинсону так и не удалось убедить детей хотя бы из вежливости поинтересоваться источником их доходов. Они были неприступны, каждый жил в своем мире. Одна из дочерей собиралась выйти замуж за пэра, другая часто охотилась с принцем Уэльским. Старший сын читал лекции в Королевском географическом обществе. Лишь Питер ничем не оправдывал своего существования. Другие дети вели себя эгоистично, но они знали, чего хотят. Питер тоже вел себя эгоистично, но не знал, чего он хочет.

Однако в решающий момент умер его дядя, брат матери. Он жил в Канаде. Видел Питера однажды ребенком и привязался к нему, потому и завещал ему все свои деньги – не очень много, но достаточно для сносного существования.

Питер отправился в Париж и начал заниматься музыкой. Учитель сказал ему, что из него в лучшем случае выйдет сносный второсортный дилетант, но он стал еще упорней заниматься, работал, просто чтобы ни о чем не думать, и снова получил нервный срыв, – правда, менее серьезный, чем первый. Чувствуя, что сходит с ума, он приехал в Лондон и обнаружил дома одного отца. В первый же вечер между ними произошла ужасная ссора, после чего они едва обменялись парой фраз. Через неделю молчания и сытных трапез у Питера развилась мания убийства. Во время завтрака он не мог оторвать взгляда от прыща на горле отца. Вертел в руках хлебный нож. Внезапно левая часть лица начала подергиваться. Она дергалась так, что ему пришлось прижать щеку рукой. Он был уверен, что отец заметил тик и нарочно отмалчивается – то есть сознательно мучает его. Наконец, Питер не выдержал. Он вскочил и поспешил из комнаты в сад, где бросился ничком на мокрую лужайку. Так он и лежал, слишком испуганный, чтобы пошевелиться. Через четверть часа тик прекратился.

В тот вечер Питер ушел на Риджент-стрит и подцепил проститутку. Они отправились к ней домой и проболтали несколько часов подряд. Он рассказывал ей о своих домашних неурядицах, дал десять фунтов и ушел, даже не поцеловав ее. На следующее утро на левом бедре у него появилась таинственная сыпь. Доктор затруднялся объяснить ее происхождение, но выписал мазь. Сыпь стала слабее, но не проходила целый месяц. Вскоре после эпизода на Риджент-стрит у Питера снова начал дергаться левый глаз.

Уже некоторое время он тешил себя мыслью пойти к психоаналитику. Окончательный выбор пал на ортодоксального фрейдиста с сонным и раздражительным голосом и огромными ступнями. Питеру он сразу же не понравился, о чем тот не преминул ему сообщить. Фрейдист записал что-то на листке бумаги, но как будто не оскорбился. Впоследствии Питер обнаружил, что все его интересы сосредоточились на китайском искусстве. Они встречались три раза в неделю, и каждый визит стоил две гинеи.

Через полгода Питер бросил посещать фрейдиста и стал ходить к новому психоаналитику – финской даме с белыми волосами, весьма разговорчивой. С ней было легко. Он рассказывал ей как мог все, что в своей жизни делал, говорил, думал, о чем мечтал. Иногда, в минуты уныния, сочинял явные небылицы или повторял анекдоты, вычитанные из журналов. Потом признавался во лжи, и они обсуждали мотивы его поведения, соглашаясь, что они очень интересны.

Питеру снились сны, и каждый раз это давало пищу для бесед на несколько следующих недель. Психоанализ продолжался почти два года, но ни к чему не привел.

Наконец Питеру изрядно надоела дама-психоаналитик. Он прослышал о хорошем берлинском враче. Что ж, почему бы и нет? Во всяком случае, хоть какая-то перемена. А также экономия. Берлинский специалист брал всего пятнадцать марок за визит.

– Ты все еще ходишь к нему? – спросил я.

– Нет… – улыбнулся Питер. – Я не могу себе этого позволить.

В прошлом месяце, через день или два после приезда, Питер поехал купаться в озере Ванзее. Вода была еще прохладная, и народу было немного. Питер заметил паренька, кувыркавшегося на песке. Потом этот паренек подошел и попросил прикурить. Они разговорились. Это был Отто Новак.

– Отто ужаснулся, когда я рассказал ему о психоаналитике. «Что? – сказал он, – ты платил ему пятнадцать марок в день только за то, что он соизволил с тобой беседовать? Да за десять марок я буду разговаривать с тобой с утра до вечера и с вечера до утра!» – Питер затрясся от смеха, залился краской и стиснул руки между коленями.

Интересно, что предложение Отто использовать его в качестве психоаналитика было не так уж нелепо. Как многие люди с сильным животным инстинктом, он и впрямь при желании мог исцелять. В такие минуты его действия в отношении Питера были безукоризненно верными.

Скажем, сидит Питер за столом, сгорбился, углы рта опущены – живая история болезни его извращенного, дорогостоящего воспитания с детскими страхами и прочим. Тут входит Отто, ухмыляется, на щеках его ямочки, он валится на стул, хлопает Питера по плечу, потирает руки и ни к селу, ни к городу восклицает: «Ja, ja… so ist die Sache!»[73] Питер сразу же преображается. Он расслабляется, напряженность рта исчезает вместе с затравленным взглядом. Пока очарование длится, он ведет себя, как нормальный человек.

Питер говорит, что до встречи с Отто он так боялся инфекции, что, погладив кошку, всякий раз протирал руки карболкой. Теперь он часто пьет из одного стакана с Отто, пользуется его губкой и ест из одной с ним тарелки.

В Курхаузе и в кафе на озере начался танцевальный сезон. Мы увидели объявления о первом танцевальном вечере два дня назад, когда прогуливались вечером по главной улице деревни. Я заметил, что Отто с тоской смотрит на афишу, и Питер обратил на это внимание. Оба они, однако, воздержались от комментария.

Вчера было прохладно и влажно. Отто предложил нанять лодку и поехать на озеро удить рыбу. Питеру понравился этот план, и он сразу же согласился. Но просидев с удочкой сорок пять минут под мелким моросящим дождем, он начал злиться. А на обратном пути Отто плюхал по воде веслами, сначала потому, что не умел грести, потом просто чтобы подразнить Питера. Тот уже не на шутку разозлился и стал ругаться. Отто надулся.

После ужина Отто объявил, что собирается потанцевать в Курхаузе. Питер принял это сообщение, не проронив ни слова, в зловещем молчании, углы рта у него опустились, но Отто, то ли действительно не догадываясь о его недовольстве, то ли нарочно не замечая, решил, что вопрос решен.

После его ухода мы с Питером уселись наверху в моей холодной комнате, слушая, как дождь барабанит по стеклу.

– Я знал, что так долго продолжаться не может, – сказал Питер угрюмо. – Это только начало. Вот увидишь.

– Чепуха, Питер. Начало чего? Вполне естественно, что Отто иногда хочет потанцевать. Нельзя быть таким эгоистом.

– Да, знаю, знаю. Я как всегда ужасно непоследователен. Но все равно, это только начало.

К моему удивлению, я оказался прав. Не было еще и десяти вечера, когда Отто вернулся. Он был разочарован. Было совсем мало народу, и оркестр играл плохо.

– Я больше никогда туда не пойду, – добавил он с томной улыбкой. – Теперь буду проводить все вечера с тобой и Кристофом. Гораздо веселее, когда мы вместе.

Вчера утром, когда мы лежали на пляже в своей укрепленной песчаной крепости, к нам подошел маленький человек с голубыми глазами хорька и небольшими усиками и попросил разрешения присоединиться к игре. Отто, относившийся к незнакомым людям с чрезвычайным воодушевлением, тотчас согласился, так что нам с Питером оставалось только последовать его примеру, чтобы не показаться невежами.

Маленький человек, представившийся хирургом берлинского госпиталя, сразу же принялся командовать, указав места, которые нам следовало занять. Он очень настаивал на этом, то и дело приказывая мне отойти назад, когда я пытался чуть-чуть продвинуться, чтобы бросать не с такого далекого расстояния. Потом оказалось, что Питер вообще бросает не так, как нужно; чтобы показать, как это делается, маленький доктор приостановил игру. Сначала Питер ухмылялся, потом разозлился и нагрубил доктору, но тот остался невозмутим.

– Ты весь как деревянный, – объяснил он, улыбаясь. – Это неправильно. Попробуй еще раз, а я буду держать руку у тебя на плече, чтобы посмотреть, действительно ли ты расслабился… Нет. Опять нет!

Он прямо сиял, как будто неудача Питера означала триумф его собственных методов обучения. Он встретился взглядом с Отто. Отто понимающе улыбнулся.

Встреча с доктором испортила настроение Питеру на весь день. Чтобы подразнить его, Отто притворился, будто доктор ему очень нравится:

– Вот с таким парнем мне хотелось бы дружить, – сказал он со злорадной усмешкой. – Настоящий спортсмен. Тебе нужно заняться спортом, Питер! Тогда у тебя будет такая же фигура, как у него!

Будь Питер в другом настроении, это замечание, вероятно, рассмешило бы его. Но сейчас он ужасно рассердился.

– Иди к своему доктору, если он так тебе нравится!

Отто лукаво улыбнулся.

– Он меня не звал пока.

Вечером Отто отправился на танцы в Курхауз и не возвращался допоздна.

В деревне наплыв туристов. Пляж возле пирса со множеством флагов походит на средневековый лагерь. У каждой семьи огромный плетеный шезлонг с навесом, и над каждым из них развевается флаг. Есть тут флаги немецких городов – Гамбурга, Ганновера, Дрездена, Ростока и Берлина, так же, как национальные, республиканские и нацистские флаги. Каждый шезлонг окружен низким песчаным бастионом, на котором оккупанты выложили шишками надписи: Waldesruh! Familie Walter. Stahlhelm. Heil Hitler![74] Многие форты украшены нацистской свастикой. Однажды утром я увидел ребенка лет пяти совершенно голого, одиноко маршировавшего с флагом, где была изображена свастика, и распевающего «Deutschland über alles».[75]

Маленький доктор упивается всем этим. Почти каждое утро он приезжает в наш форт как миссионер.

– Вам нужно перебраться на другой пляж, – говорит он. – Там гораздо веселее. Я представлю вас симпатичным девушкам. И молодые люди там просто замечательные! Я как врач могу засвидетельствовать. На днях я побывал в Хиддензее. Одни евреи! Какая радость вернуться сюда и увидеть настоящих арийцев!

– Пошли на другой пляж, – уговаривал нас Отто. – Здесь так скучно. Ни одной живой души.

– Если хочешь, можешь идти, – огрызнулся Питер с едким сарказмом в голосе. – Боюсь, я там придусь не ко двору. У моей бабушки в жилах текла испанская кровь.

Но маленький доктор не оставлял нас в покое. Наше сопротивление и более или менее явная неприязнь, в сущности, только вдохновляли его. А тут еще Отто. Он всегда предавал нас. Однажды, когда доктор восторженно витийствовал о Гитлере, Отто сказал:

– Напрасно вы говорите это Кристофу, герр доктор. Он коммунист!

Заявление Отто привело доктора в восторг. Голубые глазки хорька победно засверкали. Он с нежностью положил руки мне на плечи.

– Но вы не можете быть коммунистом! Не можете!

– Почему же не могу? – спросил я холодно, отодвигаясь от него. Меня бесило, когда он дотрагивался до меня.

– Потому что такого понятия, как коммунизм, в природе не существует. Это просто галлюцинация. Психическая болезнь. Люди просто воображают, что они коммунисты.

– Кто же они тогда?

Но он не слушал. Он смотрел на меня в упор с победоносной улыбкой хорька.

– Пять лет назад я думал, как и вы. Но моя работа в клинике убедила меня, что коммунизм – просто галлюцинация. Людям нужны дисциплина и самоконтроль. Могу сказать вам это как врач. Знаю по собственному опыту.

В то утро мы были у меня в комнате и собирались идти купаться. Обстановка была накаленная, поскольку у Питера и Отто еще до завтрака произошла какая-то ссора в спальне. Я переворачивал страницы книги, не обращая на них внимания. Вдруг Питер сильно ударил Отто по щеке. Они тут же сцепились и закружились по комнате, ударяясь о стулья. Я глядел на них, стараясь увернуться от их кулаков. Это было смешно, но в то же время очень неприятно. Ненависть совершенно изуродовала знакомые лица. Затем Отто повалил Питера на землю и начал выкручивать ему руки.

– Получил свое? – твердил он, широко улыбаясь, и в этот момент с исказившимся от злобы лицом он был поистине страшен. Я знал, что Отто рад моему присутствию, – ведь оно означало для Питера еще большее унижение. Поэтому я засмеялся, сделав вид, что принимаю все за шутку, и вышел из комнаты. Я пошел через лес в Баабе и там искупался. Я чувствовал, что не в силах видеть их обоих в ближайшие часы.

Если Отто жаждет унизить Питера, то и Питер не прочь уязвить Отто, но иначе. Он хотел бы заставить Отто подчиняться его воле, а Отто инстинктивно этому противится. Отто – натурально, примитивно эгоистичен, это здоровый животный эгоизм. Если в комнате два стула, он без колебания возьмет себе более удобный, ему даже в голову не придет уступить Питеру. Эгоизм Питера значительно менее явный, более рафинированный и извращенный. Если к нему правильно подступиться, он принесет любую жертву, какой бы неразумной и ненужной она ни была. Но когда Отто занимает лучший стул как бы по праву, Питеру видится в этом вызов, не принять который у него не хватает духу. Думаю, с их характерами из этой ситуации реального выхода нет. Питер вынужден продолжать борьбу. Если он, наконец, прекратит ее, это будет попросту означать, что он утратил к Отто всякий интерес.

Неизбежная скука губительна для их отношений. Для Питера вполне естественно скучать рядом с Отто; у них нет общих интересов, но чувствительный Питер никогда этого не признает. Когда Отто, которому нет надобности притворяться, говорит: «До чего же здесь скучно!» – я неизменно вижу, как Питер морщится, словно от зубной боли. Однако Отто скучает меньше, чем Питер, общество Питера его забавляет, и он охотно проводит с ним большую часть дня. Часто, когда Отто мелет языком часами без перерыва, я вижу, что Питеру хотелось бы, чтобы тот угомонился и убрался прочь. Но признать это значит для Питера признать свое полное поражение, поэтому он только смеется и потирает руки, молчаливо призывая меня в свидетели: «Не правда ли, какой забавный? Просто прелесть!»

Возвращаясь домой через лес после купания, я увидел, как маленький, похожий на хорька, доктор спешит мне навстречу. Повернуть назад было слишком поздно. Я сказал «доброе утро» так вежливо и холодно, как только мог. Доктор был в спортивных шортах и в свитере, он объяснил, что бежал через лес.

– Но я уже возвращаюсь, – добавил он. – Не хотите ли пробежаться со мной?

– Боюсь, что нет, – сказал я опрометчиво. – Понимаете, я вывихнул вчера лодыжку.

Я чуть не прикусил себе язык, увидев торжествующий огонек в его глазах.

– А, вы растянули связки? Позвольте мне посмотреть!

Скорчившись от отвращения, я вынужден был подчиниться его пальцам-щупальцам.

По дороге доктор начал меня расспрашивать о Питере и Отто и то и дело оборачивался, чтобы взглянуть на мою реакцию после очередного едкого и колкого выпада. Его распирало от любопытства.

– Работа в клинике научила меня, что таким юношам помогать бесполезно. Ваш друг очень щедр и добр, но он совершает большую ошибку. Подобный тип всегда возвращается к исходному состоянию. Но с научной точки зрения я нахожу его чрезвычайно интересным.

Словно собравшись сказать что-то очень значительное, доктор вдруг остановился посредине тропинки, на минуту замолчал, чтобы привлечь мое внимание, и, улыбаясь, произнес:

– У него голова преступника.

– А вы считаете, что люди с головами преступников должны быть брошены на произвол судьбы, чтобы стать ими?

– Конечно, нет. Я верю в дисциплину. Таких юношей следует отправлять в трудовые лагеря.

– И что же вы намерены с ними там делать? Вы говорите, что их нельзя изменить, значит, вы будете держать их взаперти до конца жизни?

Доктор довольно рассмеялся, как будто сумел оценить шутку, хоть и направленную против него самого. Он ласково дотронулся до моей руки:

– Вы идеалист! Не думайте, будто я не понимаю ваших взглядов. Но они антинаучны, совершенно антинаучны. Вы и ваш друг не понимаете таких юношей, как Отто. Я понимаю их. Каждую неделю один или двое таких приходят ко мне в клинику, и я оперирую им аденоиды, или сосцевидный отросток, или гланды. Так что, как видите, я их знаю насквозь.

– Точнее, вы знаете их горло и уши.

Возможно, я недостаточно хорошо говорю по-немецки, чтобы выразить свою мысль. Во всяком случае, доктор полностью проигнорировал последнее замечание.

– Мне хорошо знаком этот тип, – повторил он. – Это неприятный, дегенеративный тип. Из них ничего не сделаешь. И гланды у них всегда увеличены.

Между Питером и Отто постоянно происходят маленькие стычки, однако я не могу сказать, что жить с ними неприятно. Сейчас я целиком поглощен новой книгой. Размышляя над ней, я нередко совершаю долгие одинокие прогулки. Я все чаще и чаще нахожу предлоги, чтобы оставить их вдвоем, это эгоистично, потому что когда я с ними, мне подчас удается приостановить ссору, изменив тему разговора или пошутив. Я знаю, что Питер обижается на мои уходы.

– Ты прямо настоящий аскет, – сказал он мне язвительно. – Вечно куда-то скрываешься, чтобы не мешали твоим размышлениям.

Однажды, когда я сидел в кафе возле мола, слушая оркестр, я увидел Питера и Отто. Они шли мимо.

– А, вот где ты прячешься! – закричал Питер.

Я увидел, что в эту минуту он действительно испытывал ко мне неприязнь.

Однажды вечером мы втроем шли по главной улице, заполненной туристами. Отто сказал Питеру с презрительной усмешкой:

– Тебе обязательно смотреть в ту же сторону, куда я смотрю?

Удивительно точно подмечено. Когда бы Отто ни поворачивал голову, чтобы поглазеть на девушку, Питер механически следовал за ним глазами с инстинктивной ревностью. Мы прошли мимо окна фотоателье, в котором каждый день выставляются фотографии, сделанные пляжными фотографами. Отто остановился, чтобы внимательно рассмотреть одну из фотографий, как будто ее сюжет особенно привлек его. Я увидел, как губы Питера сжались. Он боролся с собой, но не мог противиться собственному ревнивому любопытству – и тоже остановился. Это была фотография старого жирного человека с длинной бородой, размахивавшего флагом Берлина. Отто, увидев, что его ловушка сработала, ехидно рассмеялся.

После ужина Отто всякий раз идет на танцы в Курхауз или в кафе у озера. Он больше не считает нужным спрашивать у Питера разрешения, он получил право самому распоряжаться своими вечерами. Мы с Питером тоже обычно выходим в деревню. Долго стоим на молу, облокотившись на перила, и молчим, глядя на дешевую бижутерию огней Курхауза, отражающихся в темной воде; каждый погружен в свои мысли. Иногда заходим в баварское кафе, и Питер непременно напивается – его жесткий, пуританский рот слегка кривится от отвращения, когда он подносит к губам стакан. Я ничего не говорю. Слишком многое можно было бы сказать. Я знаю, что Питер провоцирует меня на колкости в адрес Отто – это принесло бы ему огромное облегчение, дало бы выход его гневу. Я этого не делаю и пью, поддерживая бесцельный разговор о книгах, концертах и пьесах. Позже, когда мы возвращаемся домой, Питер постепенно ускоряет шаг, пока мы не входим в дом – тут он покидает меня, взбегая по лестнице в свою спальню. Обычно мы приходим не раньше начала первого; Отто как правило еще нет. За железнодорожной станцией находится лагерь отдыха для детей из гамбургских трущоб. Отто знает одну учительницу оттуда, и почти каждый вечер они вместе ходят на танцы. Иногда девушка с отрядом маленьких ребятишек марширует мимо нашего дома. Дети заглядывают в окна и, увидев Отто, отпускают не по возрасту взрослые шутки. Они слегка подталкивают и дергают за руку свою учительницу, чтобы уговорить ее тоже взглянуть вверх.

Девушка застенчиво улыбается и бросает на Отто взгляд из-под ресниц, а в это время Отто, следя за ними из-за занавески, бормочет сквозь стиснутые зубы: «Сука… сука… сука…» Это приставание раздражает его. Мы то и дело сталкиваемся с детьми из лагеря, когда гуляем в лесу. Дети маршируют и поют патриотические песни пронзительными, как у птиц, голосами. Мы издалека слышим, как они приближаются, и быстро поворачиваем обратно. Как говорит Питер, это смахивает на капитана Крюка и крокодила из «Питера Пэна».

Питер устроил сцену, и Отто сказал своей подруге, чтобы она не проводила больше свой отряд под его окнами. Но теперь они начали купаться на нашем пляже, неподалеку от крепости. В то утро, когда это впервые случилось, Отто не сводил с них взгляда. Питер сидел, погруженный в мрачное молчание.

– Что с тобой сегодня, Питер? – сказал Отто. – Почему ты на меня злишься?

– Злюсь на тебя? – Питер дико расхохотался.

– Что ж, ладно. – Отто вскочил. – Моя компания тебя не устраивает.

И, перепрыгнув через крепостной вал нашего бастиона, он пустился бежать вдоль пляжа к учительнице и ее питомцам, эффектно демонстрируя свои скульптурные формы.

Вчера вечером в Курхаузе был праздничный бал. В припадке необычайного благородства Отто пообещал Питеру прийти не позже, чем без четверти час, так что Питер ждал его, читая книгу. Я не чувствовал усталости и решил закончить главу, поэтому предложил ему прийти ко мне в комнату и ждать там.

Я работал. Питер читал. Время текло медленно. Вдруг я взглянул на часы и обнаружил, что уже четверть второго. Питер задремал в кресле. Как раз в тот момент, когда я раздумывал, будить его или нет, я услышал, как Отто поднимается по лестнице. Чувствовалось, что он пьян. Не найдя никого в их комнате, он с шумом распахнул мою дверь. Питер вздрогнул.

Отто, улыбаясь, стоял, лениво прислонясь к дверному косяку. Отпустив мне полупьяное приветствие, он обратился к Питеру:

– Ты все это время читал?

– Да, – сказал Питер сдержанно.

– Зачем? – Отто бессмысленно улыбнулся.

– Потому что я не мог уснуть.

– Почему ты не мог уснуть?

– Ты прекрасно знаешь, – процедил Питер сквозь зубы.

Отто зевнул в своей до предела оскорбительной манере.

– Не знаю и знать не хочу… Не поднимай шума.

Питер встал.

– Свинья, – сказал он, ударив Отто по лицу ладонью. Отто не пытался защищаться. Своими яркими маленькими глазками он ужасно мстительно посмотрел на Питера.

– Отлично. – Язык у него заплетался. – Завтра я возвращаюсь в Берлин.

Он нетвердо повернулся на каблуках.

– Отто, постой, – сказал Питер. Я видел, что еще минута, и у него брызнут слезы от бессильной ярости. Он последовал за Отто на лестничную площадку.

– Ах, оставь меня в покое, – сказал Отто. – Я устал от тебя. Я хочу спать. Завтра я возвращаюсь в Берлин.

На следующее утро, однако, мир был восстановлен, хотя и дорогой ценой. Раскаянье Отто вылилось в неожиданную вспышку родственных чувств.

– Я тут наслаждаюсь жизнью и даже не вспоминаю о семье… Бедная мама должна работать, как лошадь, а у нее так плохо с легкими… Давай пошлем ей денег, а, Питер? Пошлем ей пятьдесят марок…

Щедрость Отто напомнила ему о собственных нуждах. Кроме денег для фрау Новак, Питера убедили дать Отто сто восемьдесят марок на новый костюм, а также пару туфель, халат и шляпу.

В ответ на эти траты Отто предложил прекратить всякие отношения с учительницей. Как выяснилось, она все равно собиралась уезжать. После ужина мы видели, что она прогуливается возле нашего дома.

– Пусть ждет, пока не устанет, – сказал Отто. – Я не собираюсь выходить к ней.

Тогда девушка, расхрабрившись, принялась насвистывать, чем вызвала у Отто взрыв ликования. Распахнув окно, он стал отплясывать, размахивал руками и отвратительно гримасничал перед учительницей, которая, казалось, лишилась дара речи от удивления при виде этого необычайного представления.

– Убирайся отсюда! – завопил Отто. – Вон!

Девушка повернулась и медленно пошла прочь. Трогательная ее фигурка исчезла в надвигающейся тьме.

– Мне кажется, тебе бы следовало попрощаться с ней, – сказал Питер, который мог себе позволить быть великодушным теперь, когда враг был обращен в бегство.

Но Отто не слушал его.

– На что мне сдались эти поганые девчонки? Каждый вечер надоедают мне со своими танцами… А ты знаешь, Питер, какой я – меня так легко уговорить… Конечно, с моей стороны было ужасно оставлять тебя одного, но что я мог сделать? Это они во всем виноваты, правда…

Началась новая полоса нашей жизни. Решимость Отто длилась недолго. Большую часть дня мы с Питером проводили в одиночестве. Учительница уехала, а вместе с нею у Отто пропала последняя охота купаться с нами возле крепости. Теперь он каждое утро идет на пляж у пирса, чтобы пофлиртовать и поиграть в мяч со своими вечерними партнерами по танцам. Маленький доктор тоже исчез, и мы с Питером можем свободно купаться и лентяйничать на солнце без всякой атлетики сколько душе угодно.

После ужина Отто начинает готовиться к танцам – это целый ритуал. Сидя в спальне, я слышу шаги Питера на площадке, легкие и пружинистые. Это единственное время дня, когда Питер чувствует себя вправе не обращать на Отто никакого внимания. Он стучится ко мне в дверь, и я тотчас захлопываю книгу. Я уже сходил в деревню за мятными сливками. Питер прощается с Отто с напрасной и слабой надеждой, что, может быть, хоть сегодня он наконец-то будет пунктуален.

– Итак, до половины первого…

– До часа, – торгуется Отто.

– Хорошо, – уступает Питер, – до часа. Но не опаздывай.

– Не опоздаю, Питер.

Распахнув садовую калитку, мы пересекаем дорогу по направлению к лесу, Отто машет нам с балкона. Мне нужно быть осторожным и спрятать мятные сливки под пальто, чтобы он не увидел их. Виновато хихикая и поедая сливки, мы идем по лесной тропе в Баабе. Теперь мы все вечера проводим в Баабе. Нам нравится там больше, чем в нашей деревне. Единственная песчаная улица застроена домами с низкими крышами, стоящими среди сосен. От нее веет колониальной романтикой. Она напоминает полуразвалившееся заброшенное поселение где-нибудь в лесной глуши, куда люди приезжают взглянуть на несуществующий прииск и, не имея средств, оседают там на всю жизнь.

В маленьком ресторанчике мы едим клубнику со взбитыми сливками и беседуем с молодым официантом. Официант ненавидит Германию и жаждет уехать в Америку. «Hier ist nichts los».[76] В летний сезон у него нет ни единой свободной минуты, но зимой он не зарабатывает ни пфеннинга. Большинство парней в Баабе – нацисты. Двое из них иногда приходят в ресторан и втягивают нас в задорный политический спор. А также рассказывают о своих упражнениях на плацу и о военных играх.

– Вы готовитесь к войне, – негодует Питер.

В таких случаях – хоть он и не питает ни малейшего интереса к политике – он изрядно горячится.

– Извините, – встревает один из ребят, – это абсолютно неверно. Фюрер не хочет войны. Мы за честный мир. Хотя… – добавляет он мечтательно, и лицо его сияет от радости, – и война может быть замечательной. Вспомните древних греков.

– Древние греки, – возражаю я, – не использовали отравляющих газов.

Ребята презрительно выслушивают мой аргумент. Один из них торжественно возражает:

– Это только вопрос техники.

В половине одиннадцатого вместе с большинством жителей мы идем вниз к железной насыпи к прибытию последнего поезда. Обычно он пуст. Лязгая и издавая пронзительный свист, проходит он через темный лес. В конце концов, возвращаться домой пешком уже поздно, и мы едем на поезде. На другой стороне луга можно увидеть освещенный вход в кафе у озера, куда Отто ходит на танцы.

– Сегодня вечером огни преисподней ярко светятся, – замечает Питер, довольный своей ремаркой.

Ревность породила у Питера бессонницу. Он начал принимать снотворное, но оно редко оказывает хоть какое-нибудь действие. Он просто-напросто все утро ходит сонный, даже после завтрака. И часто ложится вздремнуть на час-другой в нашей крепости, на берегу моря.

В то утро стояла прохладная и пасмурная погода, море было серое, цвета устриц. Мы с Питером наняли лодку и, пока гребли, совершенно выбились из сил, потом нас тихо понесло по течению прочь от берега. Питер закурил сигарету. Внезапно он проговорил:

– Интересно, сколько это будет продолжаться?..

– Столько, сколько ты позволишь.

– Да… У нас, кажется, все устоялось, не так ли? Я думаю, нет никакой особой причины, по которой мы с Отто должны измениться друг к другу.

Он помолчал и добавил:

– Если, конечно, я не перестану давать ему деньги.

– Что же тогда случится?

Питер лениво провел рукой по воде.

– Он бросит меня.

Лодка плыла еще несколько минут. Я спросил:

– Ты думаешь, ему до тебя нет никакого дела?

– В начале было, наверное… Но теперь… Теперь нас ничего не связывает, кроме денег.

– Ты все еще любишь его?

– Нет… Я не знаю. Может быть… я ненавижу его иногда – если это признак любви.

– Может быть.

Последовала долгая пауза. Питер вытер руки носовым платком. Его рот нервно кривился.

– И что же, – сказал он, наконец, – ты мне посоветуешь?

– А что ты хочешь?

Губы Питера снова искривились.

– Наверное, я хочу расстаться с ним.

– Тогда лучше расстаться.

– Прямо сейчас?

– Чем быстрее, тем лучше. Вручи ему хороший подарок и отошли его назад в Берлин.

Питер покачал головой и грустно улыбнулся.

– Не могу.

Последовала еще одна долгая пауза. Затем Питер сказал:

– Извини, Кристофер… Ты абсолютно прав, я знаю. Если бы я был на твоем месте, я бы сказал то же самое… Но я не могу. Все будет идти по-прежнему, пока не случится что-то непредвиденное. Долго так продолжаться не может… Да, знаю, я очень слаб…

– Тебе не надо извиняться передо мной, – улыбнулся я, чтобы скрыть легкое раздражение. – Я же не психоаналитик.

Я взялся за весла и начал грести к берегу. Когда мы приблизились к пирсу, Питер сказал:

– Ты будешь смеяться, но когда я впервые встретил Отто, я подумал, что мы всю жизнь будем вместе.

– О, боже мой!

Картина совместной жизни Питера с Отто рисовалась мне комедийным вариантом ада. Я громко рассмеялся. Питер тоже рассмеялся, засунув сжатые руки между коленями. Лицо его из розового стало красным, а из красного – пунцовым. Вены вздулись. Выходя из лодки, мы все еще хохотали.

В саду нас дожидался хозяин.

– Какая жалость! – воскликнул он. – Джентльмены опоздали!

Он указал рукой на луг в направлении озера. Мы видели, как над тополями стелился дымок, а от маленькой станции отошел поезд.

– Вашему другу пришлось срочно уехать в Берлин по неотложному делу. Я думал, вы успеете проводить его. Какая жалость!

На этот раз мы с Питером побежали наверх. В спальне Питера царил чудовищный беспорядок – все ящики и шкафы были выворочены. На столе лежала записка с каракулями Отто:

«Дорогой Питер. Пожалуйста, прости меня, я больше не мог оставаться здесь, поэтому еду домой.

Целую, Отто.

Не сердись».

(Я заметил, что Отто написал это на чистом листке, вырванном из книги по психологии, принадлежащей Питеру: «По ту сторону принципа удовольствия».)

– Ну и ну!..

У Питера начал кривиться рот. Я нервно поглядел на него, ожидая дикого взрыва чувств, но он казался относительно спокойным. Через минуту он подошел к шкафам и начал осматривать ящики.

– Не так уж много, – объявил он, окончив осмотр.

– Только пару галстуков, три рубашки, – к счастью, мои туфли ему не годятся! И еще, дай-ка я погляжу… около двухсот марок…

Питер начал довольно истерично смеяться.

– Вполне умеренно в общем-то!

– Ты думаешь, он внезапно решил уехать? – спросил я, просто чтобы что-то сказать.

– Может, и так. На него очень похоже… Теперь я понимаю; я сказал ему, что мы поедем кататься на лодке сегодня утром – и он спросил меня, надолго ли…

– Понятно…

Я сел на постель Питера, размышляя о том, что, как ни странно, Отто наконец совершил поступок, за который я могу его уважать.

Питер все утро находился в истерическом возбуждении, но во время ланча сидел мрачнее тучи и не проронил ни слова.

– Теперь я пойду складывать вещи, – сказал он мне, когда мы поели.

– Ты тоже уезжаешь?

– Конечно.

– В Берлин?

Питер улыбнулся.

– Нет, Кристофер. Не волнуйся! Всего лишь в Англию…

– А!

– Есть поезд, который отправляется в Гамбург поздно вечером. Наверное, я поеду прямо сейчас… Чувствую, мне придется путешествовать, пока я не забуду этой проклятой страны…

Возразить было нечего. Я молча помог ему упаковать вещи. Когда Питер укладывал в чемодан зеркальце для бритья, он спросил:

– Помнишь, как Отто сломал его, стоя на голове?

– Да, помню.

Когда мы закончили, Питер вышел на балкон своей комнаты.

– Сегодня там будут долго свистеть, – сказал он.

Я улыбнулся:

– Мне придется сойти вниз и утешить их.

Питер засмеялся:

– Да. Придется!

Я пошел с ним на станцию. К счастью, машинист торопился. Поезд стоял всего несколько минут.

– Что ты будешь делать в Лондоне? – спросил я.

Углы его рта опустились, он усмехнулся горькой улыбкой.

– Наверное, искать еще одного психоаналитика.

– Что ж, не забудь немного сбавить цену.

– Не забуду.

Когда поезд тронулся, он помахал рукой.

– Прощай, Кристофер! Спасибо за моральную поддержку!

Питер ни разу не предложил, чтобы я написал ему или посетил его. Думаю, он хочет позабыть это место и всех, кто с ним связан. Едва ли можно винить его в этом.

Только сегодня вечером, листая книгу, которую я читал, я нашел еще одну записку от Отто, заложенную между страницами.

«Дорогой Кристофер, пожалуйста, не злись на меня. Ведь ты не такой идиот, как Питер. Когда ты вернешься в Берлин, я приду навестить тебя, я знаю, где ты живешь: видел адрес на одном из твоих писем. Мы мило поболтаем.

Твой любящий друг Отто».

Я даже не думал, что от него можно будет так легко отделаться.

Через день-другой я уезжаю в Берлин. Я думал, что пробуду здесь до конца августа и, возможно, закончу книгу, но это место вдруг ужасно опустело. Я скучаю по Питеру и Отто, по их ежедневным ссорам гораздо сильнее, чем предполагал. А партнерши Отто по танцам перестали грустно слоняться в сумерках под моим окном.

4. Новаки

В начале улицы Вассерторштрассе высилась большая каменная арка – кусочек старого Берлина – с наляпанными серпами и молотами, нацистскими свастиками и изодранными в клочья объявлениями, которые рекламировали аукционы и преступления. Это была огромная улица, мощенная выщербленным булыжником, с беспорядочным скоплением ползущих и ревущих детей. Юноши в шерстяных свитерах кружили по ней на гоночных велосипедах и улюлюкали вслед девушкам, проходящим с бидонами молока. Тротуар был расчерчен мелом для игры в «классики». В конце тротуара высилась церковь, напоминая огромный, угрожающе острый красный напильник.

Фрау Новак сама открыла мне дверь. Вид у нее был еще более болезненный, чем в нашу предыдущую встречу, и под глазами большие синяки. На ней были та же шляпка и потрепанное старое черное пальто. Сначала она не узнала меня.

– Добрый вечер, фрау Новак.

Ее лицо медленно меняло выражение: от мелкой подозрительности к сияющей, робкой, почти девчоночьей, гостеприимной улыбке:

– Ах, это вы, герр Кристоф! Входите же, герр Кристоф! Входите и садитесь!

– Боюсь, вы как раз собрались уходить, не правда ли?

– Нет, нет, герр Кристоф, я как раз вошла сию минуту.

Прежде, чем пожать мне руку, она торопливо вытерла свои о пальто.

– Сегодня у меня поденка. Я не могу управиться раньше половины третьего, поэтому и обед так задерживается.

Она посторонилась, пропуская меня. Я распахнул дверь и задел за ручку сковородки, стоявшей на плите прямо у двери. В крошечной кухне едва хватало места для нас двоих.

Удушающий запах картофеля, поджаренного на дешевом маргарине, заполнял квартиру.

– Да вы входите, садитесь, пожалуйста, герр Кристоф, – суетилась фрау Новак. – Здесь ужасный кавардак. Вы уж извините меня. Я убегаю очень рано, а моя Грета – такая лентяйка, просто чурбан, хотя ей уже исполнилось двенадцать. Ее невозможно заставить что-то сделать, если не стоять над ней все время с палкой.

В столовой был покатый потолок с бурыми подтеками. Большой стол, шесть стульев, буфет и две огромные двуспальные кровати. Места оставалось так мало, что перемещаться приходилось бочком.

– Грета! – крикнула фрау Новак. – Где ты? Немедленно иди сюда.

– Ее нет, – донесся голос Отто из другой комнаты.

– Отто! Иди погляди, кто пришел.

– Не мешайте. Я занят, чиню граммофон.

– Ты занят? Ты? Ты – бездельник. Хорошо же ты разговариваешь с матерью! Иди сейчас же, слышишь меня?

Она мгновенно пришла в ярость. От лица остался один нос. Тонкий, острый и ярко-пунцовый. Она вся дрожала.

– Не беспокойтесь, фрау Новак, – сказал я. – Пусть выйдет, когда захочет. Тем больший для него будет сюрприз.

– Славный у меня сынок! Так разговаривать с матерью.

Она стащила с головы шляпу и принялась суетливо разворачивать засаленные свертки, доставая их из авоськи.

– Боже мой, – не унималась она. – Куда же подевался этот ребенок? Вечно шляется по улицам. И если б я сказала ей только раз, а то ведь тысячу раз твердишь одно и то же. Такие неслухи эти дети.

– Как ваши легкие, фрау Новак?

Она вздохнула:

– Порой мне кажется, что хуже. У меня так жжет вот здесь. И когда я кончаю работу, у меня такая усталость, даже поесть нет сил. И такая я стала раздражительная. Думаю, врач тоже моими легкими недоволен. Он говорит, что попозже, зимой, отправит меня в санаторий. Я бывала там раньше, вы знаете. Но приходится столько ждать… А в квартире ужасная сырость в это время года. Видите пятна на потолке? Бывает, нам приходится тазы подставлять. Конечно, они не имеют права сдавать эти мансарды под жилье. Инспектор то и дело указывает им на это. Но что поделаешь? Нужно же где-то жить. Мы уже год назад подавали просьбу о переселении, а нам все обещают заняться этим вопросом. Но надо сказать, многим еще хуже… Мой муж на днях читал в газете про англичан и про курс фунта стерлингов. Говорят, он все падает. Сама-то я в этом не понимаю. Надеюсь, вы ничего не потеряли, герр Кристоф?

– Конечно, потерял, фрау Новак, отчасти поэтому я и пришел к вам. Я решил переехать в более дешевую комнату и хочу спросить, не порекомендуете ли вы мне чего-нибудь поблизости?

– О боже мой, герр Кристоф, какая жалость.

Она была совершенно ошарашена.

– Но вы не можете жить в этой части города – такой господин, как вы! О нет! Вам это вовсе не подходит.

– Я не так разборчив, как вы думаете. Мне нужна тихая чистая комната примерно за двадцать марок в месяц. Большая или маленькая – все равно. Я и дома-то почти не бываю.

Она с сомнением покачала головой.

– Что ж, герр Кристоф, посмотрим, может, что-нибудь придумаем…

– А что, обед еще не готов, мама? – спросил Отто, появившись в дверях. – Я умираю от голода.

– А как он может быть готов, если я все утро, как проклятая, ишачила на тебя, ленивый чурбан! – закричала фрау Новак на самой высокой ноте. Затем без малейшей паузы, перейдя на чарующий тон, добавила: – Ты видишь, кто здесь?

– Да это же Кристоф! – Отто, как всегда, сразу же начал представление. По его лицу разлилось сияние исключительной радости, и на щеках заиграли ямочки. Потом он прыгнул вперед, одной рукой обхватил меня за шею, а другой стал выкручивать мне кисть. – Кристоф, старина, где ты все это время пропадал? – Голос у него стал томным, в нем слышался упрек. – Мы так скучали без тебя! Почему ты не приходил к нам?

– Герр Кристоф очень занятой господин, – укоризненно ввернула фрау Новак. – У него нет времени на таких, как ты.

Отто ухмыльнулся и подмигнул мне; затем, повернувшись, с упреком обратился к фрау Новак:

– Мама, в чем дело? Ты что, хочешь, чтобы Кристоф сидел тут за чашкой кофе? Он, небось, умирает от жажды, после того как вскарабкался по всем нашим лестницам!

– То есть, Отто, ты жаждешь выпить, так что ли?

– Нет, благодарю вас, фрау Новак, я не буду пить. И больше не буду отрывать вас от стряпни… Послушай, Отто, ты не мог бы пойти со мной и помочь мне подыскать комнату? Я только что говорил твоей матери, что хочу поселиться с вами по соседству… А кофе выпьем с тобой где-нибудь по дороге.

– Что-что, Кристоф?! Ты собираешься жить здесь, в Халлешкес Тор? – Отто даже заплясал от возбуждения. – О, мама, это потрясающе! О, как я рад!

– Ты можешь пойти вместе с герром Кристофом и поискать ему комнату, – сказала фрау Новак. – Обед будет готов не раньше, чем через час. Здесь ты все равно путаешься под ногами. Конечно, не вы, герр Кристоф. Вы вернетесь и покушаете вместе с нами, хорошо?

– Фрау Новак, вы очень добры, но боюсь, что сегодня я не смогу. Мне нужно быть дома.

– Дай мне корку хлеба перед тем, как я уйду, мама, – жалобно попросил Отто. – У меня в животе так пусто, что голова кружится, как угорелая.

– Ладно, – сказала фрау Новак. Она отрезала кусок хлеба и в раздражении чуть не бросила им в него. – Только попробуй что-нибудь сказать, если сегодня вечером в буфете будет пусто, когда ты захочешь сделать себе бутерброд. До свидания, герр Кристоф. Очень мило с вашей стороны, что вы зашли к нам. Если вы действительно решили поселиться поблизости, надеюсь, вы будете часто заглядывать к нам, хотя сомневаюсь, что вам попадется что-то приличное. Вы к таким условиям не привыкли.

Отто уже оделся проводить меня, но она окликнула его. Я слышал, как они спорили; потом дверь захлопнулась. Я медленно спускался по пяти пролетам лестницы вниз во двор. Там было холодно и сумрачно, хотя солнце пробивалось сквозь облака. Сломанные ведра, колеса от повозок и куски велосипедных шин валялись тут, словно упавшие в колодец.

Прошла минута-другая, и Отто с грохотом скатился по лестнице и присоединился ко мне.

– Мама не решилась предложить тебе, – выпалил он, задыхаясь. – Боялась, что ты рассердишься… Но я уверен, что ты скорее согласишься жить у нас, где ты можешь делать все, что захочешь, и где, по крайней мере, чисто, чем в чужом доме, где кишат клопы… Пожалуйста, соглашайся, Кристоф! Это будет такой кайф! Мы с тобой можем спать в той комнате. Ты возьмешь кровать Лотара – он возражать не станет. Он может спать вместе с Гретой… А по утрам ты можешь валяться в постели сколько душе угодно. Если хочешь, я буду подавать тебе завтрак… Переедешь, ладно?

Так вопрос был решен.

Мой первый вечер, проведенный у Новаков, проходил очень торжественно. В начале шестого я приехал с двумя чемоданами и обнаружил, что фрау Новак уже готовит ужин. Отто шепнул мне, что нам достанется лакомое блюдо – рагу из легких.

– Боюсь, наша еда не очень-то придется вам по вкусу после той, к которой вы привыкли, – сказала фрау Новак. – Но мы постараемся сделать все, что в наших силах.

Она беспрерывно улыбалась, ее прямо распирало от возбуждения. Я тоже то и дело улыбался, мне казалось, что я громоздкий и неуклюжий для этого помещения и потому всем мешаю. Наконец, задевая по дороге мебель, я добрался до предназначенной мне кровати и сел на нее. Для моих вещей здесь места не было – одежду положить было некуда. За обеденным столом Грета играла с коробками из-под сигарет и переводными картинками. Это был неуклюжий двенадцатилетний подросток с миловидной кукольной мордочкой, но широкоплечий и чересчур толстый. Мое присутствие очень смущало ее. Она хихикала, глупо улыбалась и все время выкрикивала притворным, «взрослым» голосом, как на импровизированном концерте:

– Мама! Иди взгляни на эти милые цветочки!

– У меня нет времени на твои милые цветочки, – воскликнула, наконец, фрау Новак с ужасным раздражением в голосе. – Вот, дочка размером со слона, а я одна пашу на вас, готовлю ужин!

– Правильно, мама! – ликуя, закричал Отто.

Он повернулся к Грете в припадке праведного гнева.

– Почему ты не поможешь матери, хотелось бы знать? Такая толстуха. Целый день торчишь без дела. Сию же секунду слезай со стула, слышишь меня! И убери отсюда эти мерзкие карты, или я спалю их!

Внезапно он одной рукой схватил карты, а другой шлепнул сестру по щеке. Вряд ли было больно, но, играя на публику, она подняла громкий рев.

– Отто дерется! – Она закрыла лицо обеими руками и сквозь пальцы поглядела на меня.

– Ты оставишь ребенка в покое? – завопила фрау Новак из кухни. – Кто бы говорил о лени! А ты, Грета, немедленно прекрати этот вой – или я велю Отто как следует наподдать тебе. Тогда хоть будет из-за чего плакать. У меня от вас голова кругом идет.

– Но мама! – Отто влетел в кухню, обнял ее за талию и начал целовать. – Бедная маленькая девочка, маленькая мамуля, маленькая мамуленька, – мурлыкал он слащавым, воркующим голоском. – Ты так тяжко трудишься, а Отто так отвратительно себя ведет с тобой. Но он этого не хотел, он просто тупой… Хочешь, я принесу тебе завтра уголь, мамочка? Хочешь?

– Убирайся вон, мошенник! – закричала фрау Новак, – и не подлизывайся. Очень ты заботишься о своей бедной старой матери. Дай мне спокойно заняться делом.

– Отто неплохой мальчик, – обратилась она ко мне, когда он, наконец, ушел, – но такой легкомысленный. Полная противоположность моему Лотарю – тот совершенно образцовый сын! Не гнушается никакой работой, за все берется, а когда наскребет несколько грошей, вместо того, чтобы потратить их на себя, прямо подходит ко мне и говорит: «Вот, возьми, мама. Купи себе теплые домашние туфли на зиму».

Фрау Новак протянула мне руку жестом дарителя. Как и Отто, она любила представлять в лицах.

– Ах, Лотар такой, Лотар эдакий, – грубо перебил Отто, – вечно Лотар. Но скажи мне, мама, кто из нас двоих дал тебе на днях двадцать марок? Лотар столько бы не мог заработать за месяц. А раз ты так ко мне относишься, не жди больше ничего – даже если приползешь ко мне на коленях.

– Ты мерзкий мальчишка. – Она уже вновь взяла себя в руки. – Постыдился бы разглагольствовать о таких вещах в присутствии герра Кристофа! Если бы он знал, откуда взялись эти двадцать марок – и остальные деньги тоже, – он бы счел ниже своего достоинства поселиться в одном доме с тобой и был бы абсолютно прав. И какая наглость – утверждать, что ты дал мне эти деньги! Ты прекрасно знаешь, что если бы твой отец не увидел конверт…

– Точно! – заорал Отто, скривив обезьянью рожу и пустившись от возбуждения в пляс. – Именно этого я и хотел! Признайся Кристофу, что ты украла их у меня! Ты воровка! Воровка.

– Отто, как ты смеешь! – Фрау Новак с яростью схватила крышку от сковородки.

Я отпрыгнул назад, чтобы быть вне досягаемости, споткнулся о стул и тяжело шлепнулся на него задом. Тут вскрикнула Грета, радостно и тревожно. Дверь открылась. С работы вернулся герр Новак.

Это был представительный мужчина, невысокий, но кряжистый, с острыми усами, коротко остриженными волосами и кустистыми бровями. Отношение к происходящему выразилось у него в продолжительном ворчании, перемежающемся с отрыжкой. Он то ли не понял, что тут происходит, а может быть, ему было наплевать. Фрау Новак не стала объяснять. Только повесила крышку от сковородки на крючок. Грета вскочила со стула и бросилась к отцу с протянутыми руками:

– Папуля! Папуля!

Герр Новак улыбнулся ей, обнажив несколько огромных зубов, желтых от никотина. Наклонившись, он осторожно и ловко подхватил ее с каким-то любопытством и восхищением, точно большую вазу. Он был грузчиком в мебельном магазине. Затем не спеша поднял руку в знак приветствия, любезно, но без подобострастия.

– Салют!

– Папуля! Ты не рад, что герр Кристоф поселился у нас? – медоточивым голоском пропела Грета, опираясь на плечо отца. Тут герр Новак уже гораздо приветливее принялся трясти мне руку, словно получив новый заряд энергии, а затем похлопал меня по плечу.

– Рад! Конечно, рад! – Он покачал головой с решительным одобрением. – English man? Anglais, eh? Xa-xa. Это правда? О да, как видите, я говорю по-французски. Почти все позабыл уже. Выучил на войне. Я был фельдфебелем на Западном фронте. Разговаривал со многими пленными. Хорошие ребята. Такие же, как мы…

– Ты опять пьян, отец! – воскликнула фрау Новак с отвращением. – Что герр Кристоф подумает о тебе?

– Кристоф не возражает, правда, Кристоф? – Герр Новак снова похлопал меня по плечу.

– Какой же он тебе Кристоф? Для тебя он – герр Кристоф. Ты что, не можешь отличить господина?

– Я бы предпочел, чтобы меня называли просто Кристоф, – сказал я.

– Правильно! Кристоф прав! Мы все из одного теста сделаны… Argent, деньги – везде одни и те же! Ха, ха!

Отто схватил меня за другую руку.

– Кристоф уже почти член семьи!

Вскоре мы принялись за сытный ужин: рагу из легких, вареный картофель, черный хлеб и солодовый кофе. Впервые обладая таким богатством (я дал ей десять марок вперед за недельное проживание), фрау Новак от радости наготовила картошки на десятерых. Она все время подваливала ее мне в тарелку из огромной сковородки, пока у меня не сперло дыхание.

– Возьмите еще, герр Кристоф. Вы ничего не едите.

– Я никогда не ел так много за всю свою жизнь, фрау Новак.

– Кристофу не нравится наша еда, – сказал герр Новак. – Ничего, Кристоф, ты привыкнешь к ней. Отто был точно такой же, когда он приехал с острова. Он там пристрастился к разным лакомствам с этим англичанином.

– Придержи свой язык, отец, – сказала фрау Новак предостерегающе. – Не можешь оставить мальчика в покое? Он достаточно взрослый, чтобы самому решать, что хорошо, а что плохо.

Мы все еще ели, когда вошел Лотар. Он швырнул свою шляпу на кровать, вежливо, но молча пожал мне руку, слегка поклонился и занял свое место за столом. Мое присутствие, казалось, нисколько не удивило и не заинтересовало его. Он лишь слегка задержался на мне взглядом. Я знал, что ему только двадцать лет, но ему спокойно можно было дать и больше. Это был уже мужчина. Отто рядом с ним казался почти ребенком. На его худом, костлявом крестьянском лице отпечатались следы тяжкого труда многих поколений.

– Лотар учится в вечерней школе, – с гордостью сообщила мне фрау Новак. – Работает в гараже. И хочет изучать инженерное дело. Сейчас без диплома никуда не берут. Он должен показать вам свои рисунки, герр Кристоф, когда у вас будет время. Учитель их очень хвалил.

– Я охотно посмотрю.

Лотар молчал. Я был к нему расположен и чувствовал себя довольно глупо. Но фрау Новак твердо решила выставить его в лучшем виде.

– По каким дням у тебя занятия, Лотар?

– По понедельникам и четвергам. – Он упрямо продолжал есть, не глядя на мать. Затем, возможно, чтобы показать, что ничего против меня не имеет, добавил: – С восьми до половины одиннадцатого.

Как только мы покончили с ужином, он, не говоря ни слова, встал, пожал мне руку, снова слегка поклонился, взял шляпу и вышел.

Фрау Новак поглядела ему вслед и вздохнула:

– Наверное, опять собрался к своим нацистам. Мне часто кажется, лучше б он не связывался с ними. Они задурили ему голову своими идиотскими идеями. А он от этого такой беспокойный стал. С тех пор, как примкнул к ним, совсем переменился. Я в политике не разбираюсь. И всегда говорю: почему нам нельзя вернуть кайзера? Хорошие при нем были времена, что бы ни говорили.

– Да к чертям собачьим вашего старого кайзера, – сказал Отто. – Нам нужна коммунистическая революция.

– Коммунистическая революция! – фыркнула фрау Новак. – Надо же! Коммунисты – никчемные люди, такие же лентяи, как ты, они в жизни ни одного дня честно не работали.

– Кристоф – коммунист, – сказал Отто. – Правда, Кристоф?

– Боюсь, не такой уж правоверный.

Фрау Новак улыбнулась:

– Ну, ты скажешь. Как может герр Кристоф быть коммунистом? Он джентльмен.

– Я хочу сказать, – герр Новак положил нож и вилку и осторожно вытер усы тыльной стороной ладони, – мы все равны перед Богом. Вы такой же, как я, я такой же, как вы. Француз так же хорош, как англичанин, англичанин так же хорош, как немец. Понимаете, что я хочу сказать?

Я кивнул.

– Теперь возьмем войну. – Герр Новак отодвинул стул. – Однажды я был в лесу. Совсем один, понимаете? Просто гулял по лесу один, словно по улице. И вдруг передо мной появился француз. Вырос как из-под земли. Он стоял так близко от меня, как вы сейчас. – Герр Новак вскочил на ноги. Схватив хлебный нож со стола, он держал его перед собой в оборонительной позе, точно штык. Вновь переживая эту сцену, он сверкал глазами из-под кустистых бровей. – Вот мы стоим. Глядим друг на друга. Француз бледный, как смерть. Вдруг он как завопит: «Не убивайте меня!» – Герр Новак сжал руки, изображая жалобную мольбу. Хлебный нож теперь ему мешал, он положил его на стол. – «Не убивайте меня! У меня пятеро детей». (Говорил он, естественно, по-французски, но я понимал его. Тогда еще я мог прекрасно говорить по-французски, а теперь изрядно подзабыл его.) Ну вот, я смотрю на него, а он смотрит на меня. Тогда я говорю: «Ami!» (То есть «друг».) И мы пожимаем друг другу руки. – Герр Новак взял мою руку и с большим чувством сжал ее. – А потом мы попятились назад и стали задом расходиться в разные стороны, я не хотел, чтобы он выстрелил мне в спину. – Все еще пристально глядя перед собой, герр Новак начал осторожно отступать, шаг за шагом, пока не врезался в буфет. Оттуда свалилась фотография в рамке. Стекло разлетелось вдребезги.

– Папочка! Папочка! – с восторгом закричала Грета. Только погляди, что ты наделал!

– Может, это охладит тебя, старый шут! – сердито воскликнула фрау Новак.

Грета неестественно громко смеялась, пока Отто не дал ей пощечину, и она вновь делано заскулила. Тем временем герр Новак поцеловал жену и потрепал по щеке, вернув ей хорошее настроение.

– Отойди от меня, деревенщина, – со смехом запротестовала она, смущаясь и в то же время довольная, что я это видел. – Оставь меня в покое, ты, пивной бочонок!

В то время мне приходилось давать много уроков. Я отсутствовал большую часть дня. Мои ученицы были рассеяны по модным окраинам западной части города – богатые, хорошо сохранившиеся женщины возраста фрау Новак, но выглядели они лет на десять моложе. Чтобы скрасить скучные будни, пока их мужья находились на службе, они с удовольствием вели непринужденные беседы на английском языке. Сидя на шелковых подушках перед камином, мы обсуждали «Контрапункт» и «Любовника леди Чаттерли».[77] Слуга вносил чай и тосты с маслом. Иногда, когда они уставали от литературы, я развлекал их рассказами о семействе Новаков. Однако я был достаточно осторожен и не проговаривался, что живу у них: признаться, что я действительно беден, значило повредить делу. Три марки в час дамы платили мне весьма неохотно, стараясь изо всех сил сбить цену до двух с половиной. Большинство из них сознательно или бессознательно стремились урвать еще минуту-другую после окончания урока. Мне все время приходилось глядеть на часы.

Желающих заниматься по утрам было значительно меньше, поэтому я обычно вставал гораздо позже, чем все семейство Новаков. Фрау Новак уходила на поденную работу. Герр Новак отправлялся на погрузку мебели; Лотар был без работы, помогал своему другу разносить газеты; Грета уходила в школу. Только Отто составлял мне компанию, за исключением тех дней, когда после бесконечных уговоров матери удавалось загнать его в бюро по трудоустройству, чтобы поставить штамп в его карточке.

Принеся завтрак, чашку кофе и кусок хлеба с салом, Отто сбрасывал с себя пижаму и делал зарядку: изображал бой с тенью или стоял на голове. Он напрягал мышцы, вызывая этим мое восхищение. Или, усевшись на моей постели, рассказывал разные истории:

– Я тебе рассказывал когда-нибудь, Кристоф, как я видел Руку?

– Не помню.

– Тогда слушай… Однажды, когда я был совсем маленьким, я лежал ночью в постели. Было очень темно и очень поздно. Вдруг я проснулся и увидел огромную черную Руку, простертую над кроватью. Я испугался так, что у меня язык отнялся. Я только подтянул ноги к подбородку и уставился на нее. Потом через минуту-другую она исчезла, и я заорал. Мать бросилась ко мне, и я сказал: «Мама, я видел Руку». Но она только засмеялась. Она не поверила.

Наивное лицо Отто с ямочками на щеках, напоминавшее сдобную булочку, стало необыкновенно торжественным. Он впился в меня своими до смешного маленькими яркими глазками, собрав все свои ораторские способности.

– А затем, Кристоф, через несколько лет, я работал подмастерьем у обивщика. Однажды утром, при ярком дневном свете, я сидел на своей табуретке и работал. И вдруг в комнате потемнело, я взглянул вверх и увидел Руку, так близко от меня, как ты теперь, она просто висела надо мной. Я весь похолодел и не мог ни вздохнуть, ни охнуть. Хозяин увидел, какой я бледный, и спросил: «Отто, что с тобой? Тебе нехорошо?» И пока он говорил, казалось, что Рука снова отодвигается, становясь все меньше и меньше, пока, наконец, не превратилась в маленькое черное пятнышко. И когда я снова взглянул вверх, в комнате было уже светло, как обычно, и там, где я видел черную точку, теперь ползла большая черная муха. Но мне было так дурно целый день, что хозяину пришлось отослать меня домой.

Во время этого рассказа лицо у Отто побледнело и на какой-то момент оно действительно приняло трагическое выражение, а в маленьких глазках блеснули слезы.

– Когда-нибудь я снова увижу Руку. И тогда я умру.

– Чепуха, – сказал я, смеясь. – Мы защитим тебя.

Отто с грустью покачал головой.

– Будем надеяться, Кристоф. Но боюсь, вам это не удастся. Рука достанет меня, в конце концов.

– Долго ты работал у обивщика? – спросил я.

– Не долго. Всего несколько недель. Хозяин плохо относился ко мне. Он всегда давал мне самую тяжелую работу, а я был тогда совсем несмышленышем. Однажды я опоздал на пять минут. Он поднял жуткий скандал, обзывал меня verfluchter Hund.[78] И ты думаешь, я с этим смирился? – Отто подался вперед, лицо его вытянулось, он нахмурился и взглянул на меня искоса хмурым, злобным обезьяноподобным взглядом. – Nee, nee! Bei mir nicht![79] – Его глазенки уставились на меня с животной ненавистью поразительной силы. Это было отвратительно! Потом он расслабился.

– Я уже не был обивщиком. – Он весело и невинно рассмеялся, откинув волосы и показывая зубы. – Я притворился, что собираюсь ударить его. Я его напугал. – Он изобразил испуганного человека средних лет, уклонившегося от удара. Потом засмеялся.

– А потом тебе пришлось уйти? – спросил я.

Отто кивнул. Его лицо медленно менялось. Он снова погрузился в меланхолию.

– А что сказали твои родители?

– Ну, они всегда были против меня. С самого раннего детства. Если у матери было два куска хлеба, то больший она всегда отдавала Лотару. Когда я жаловался, они обычно говорили: «Иди работать, ты уже достаточно взрослый. Зарабатывай себе на хлеб сам. Почему мы должны кормить тебя?» – Глаза у Отто увлажнились от непритворной жалости к себе. – Никто меня здесь не понимает. Никто не любит меня. Все они меня ненавидят. Они желают моей смерти.

– Не говори глупостей, Отто. Твоя мать не может ненавидеть тебя.

– Бедная мама! – согласился Отто. Он сразу же сменил тон, будто и не он только что все это говорил. – Это ужасно. Я не могу спокойно думать о том, что она надрывается изо дня в день. Знаешь, Кристоф, она очень, очень больна. Часто она часами кашляет по ночам. И иногда с кровью. А я лежу с открытыми глазами и все думаю, что она может умереть.

Я кивнул. Невольно я начал улыбаться. Не то чтобы я не верил в болезнь фрау Новак. Но сам Отто, развалившийся на постели, был такой здоровяк от природы, его голое смуглое тело так лоснилось животной силой, что его разговоры о смерти смешили, как описание похорон в устах размалеванного клоуна. Должно быть, он понял это, так как перестал улыбаться, совершенно не удивившись моей явной бестактности. Вытянув ноги, он без всякого усилия наклонился вперед и схватился за них руками.

– Ты можешь так, Кристоф? – Внезапная мысль обрадовала его. – Кристоф, если я кое-что покажу тебе, поклянись, что не скажешь ни одной живой душе?

– Хорошо.

Он встал и порылся под кроватью. Одна половица в углу отставала; приподняв ее, он выудил металлическую коробку, в которой когда-то хранились бисквиты. Теперь она была доверху набита письмами и фотографиями. Отто разложил их на постели.

– Мама сожгла бы их, если б нашла… Посмотри, Кристоф, как она тебе нравится? Ее зовут Хильда. Я встретил ее на танцах… А это Мария. Разве не прекрасные у нее глаза? Она в меня влюблена, как кошка, – все мальчишки ревнуют. Но это не мой тип. – Отто серьезно покачал головой. – Ты знаешь, смешно, но как только я узнаю, что девушка неравнодушна ко мне, я сразу же теряю к ней интерес. Я хотел было совсем порвать с нею, но она пришла сюда и подняла такой шум при матери. Поэтому мне приходится иногда видеться с нею, чтобы успокоить ее. А вот Труда – скажи честно, Кристоф, ты бы поверил, что ей двадцать семь? Но это правда. У нее великолепная фигура, ты согласен? Она живет в Западной части города в собственной квартире! Дважды разводилась. Я могу приходить к ней, когда захочу. Вот фотография, которую сделал ее брат. Он хотел снять нас вместе, но я ему не дал. Боялся, что он станет продавать их, а за это ты знаешь, что бывает. – Отто хмыкнул и протянул мне связку писем. – Вот, прочти, посмеешься. А это письмо от голландца. У него самая большая машина, какую я только видел в жизни. Мы встречались весной. Иногда он пишет мне. Отец прознал про это и теперь высматривает, нет ли в конвертах денег, грязное животное! Но я знаю, как провести его. Я сказал своим друзьям, чтобы они адресовали письма в булочную на углу. Сын булочника – мой приятель.

– Ты когда-нибудь получаешь известия от Питера? – спросил я.

Отто с минуту пристально глядел на меня.

– Кристоф…

– Да?

– Сделай одолжение.

– Какое? – спросил я осторожно; Отто мог попросить взаймы в самый неподходящий момент.

– Пожалуйста, – сказал он с легким упреком, – пожалуйста, никогда не упоминай при мне имя «Питер».

– Хорошо, – сказал я, застигнутый врасплох. – Если ты сам не будешь.

– Видишь ли, Кристоф… Питер меня очень обидел. Я думал, он мне друг. А он ни с того ни с сего оставил меня совсем одного…

Внизу, в мрачном дворе-колодце, где в холодную и влажную погоду никогда не рассеивался туман, уличные певцы и музыканты сменяли друг друга в представлении, которое шло почти без перерыва. Здесь были группы мальчиков с мандолинами, старик, игравший на концертино, и отец, певший со своими маленькими девочками.

У них был любимый мотив Aus der Jugendzeit[80]. Я слышал его десятки раз за утро. Отец девочек был парализован и мог издавать лишь отчаянные прерывистые звуки, похожие на ослиный рев, но дочери пели с огромным подъемом. «Sie kommt, sie kommt nicht mehr»[81], – взвизгивали они в унисон, словно маленькие бесенята, радующиеся страданиям рода человеческого. Иногда из верхнего окна вниз летел завернутый в газету грош. Он ударялся о тротуар и отскакивал рикошетом, как пуля, но девочки всегда отыскивали монету.

Время от времени фрау Новак навещала медсестра. Она с неодобрением качала головой, глядя на расположение спальных мест, и уходила. Или приходил инспектор – бледный молодой человек, всегда с распахнутым воротником (очевидно, из принципа). Он делал пространные записи и говорил фрау Новак, что в мансарде антисанитарные условия и что она непригодна для жилья. Говорил он это с легким упреком, будто мы были отчасти виноваты в этом. Фрау Новак яростно противилась его визитам. Она подозревала, что он попросту шпионит за нею. Ее преследовал страх, что сестра или инспектор заглянут в тот момент, когда квартира будет не убрана. Подозрительность ее дошла до того, что она даже начала лгать – уверяла, что течь в крыше пустяковая, лишь бы они поскорее убрались.

Еще одним постоянным посетителем был еврейский портной, который торговал всевозможной одеждой в рассрочку. Это был приземистый, галантный человек, умевший убеждать клиентов. Он с утра до вечера обходил сдававшиеся в аренду квартиры в районе, получая пятьдесят пфеннингов тут, марку там, и, как курица собирал по крохам свой ненадежный заработок с этой явно неплодородной почвы. Он никогда сильно не досаждал людям и предпочитал уговорить своих должников приобрести у него побольше товаров, вложив в них новые деньги. Два года назад фрау Новак купила Отто костюм и пальто за триста марок. Костюм и пальто уже давно износились, а деньги за них все еще не были полностью выплачены. Вскоре после моего приезда фрау Новак набрала одежды для Греты на семьдесят пять марок. Портной не возражал.

Весь квартал – его должники. Однако нельзя сказать, что его не любят, и положение легендарной личности, которую люди поругивают без особой злости, ему нравится.

– Может, Лотар и прав, – иногда говорит фрау Новак. – Когда придет Гитлер, он покажет этим евреям, где раки зимуют. Спеси у них поубавится.

Но когда я предположил, что если Гитлер придет к власти, он просто уничтожит портного, фрау Новак немедленно сменила тон.

– Этого я бы совсем не хотела. В конце концов, он шьет прекрасную одежду. Кроме того, евреи всегда дают отсрочку, если у вас туго с деньгами. Такого христианина, как он, чтобы давал в кредит, не найдешь. Спросите людей в округе, герр Кристоф: они ни за что не вышвырнут евреев.

К вечеру Отто, проведя день в тоскливом безделье – слоняясь по квартире или болтая во дворе с друзьями, живущими этажом ниже, – начинал понемногу оживляться. Возвращаясь с работы, я обыкновенно заставал его за переодеванием: свитер и широкие штаны до колен он менял на короткий, туго облегающий двубортный пиджак с подложенными, непомерно большими плечами и брюки клеш. У него имелся огромный запас галстуков, и он тратил, по крайней мере, полчаса, чтобы выбрать один из них и как следует завязать его перед треснутым трюмо, стоявшим на кухне. Он улыбался своему отображению, и розовое лицо, напоминавшее персик, лучилось самодовольством. Он путался под ногами у фрау Новак, не обращая внимания на ее протесты. Как только ужин кончался, он отправлялся на танцы.

Обычно я тоже уходил по вечерам. Как бы я ни уставал за день, пойти спать сразу же после ужина было невозможно. Грета и ее родители часто ложились уже в десять часов. Поэтому я уходил в кино или сидел в кафе, читал газеты и зевал. Больше делать было нечего.

В конце улицы находился подвальчик под названием «Александр Казино». Отто показал мне его однажды вечером, когда мы с ним случайно вышли из дому вместе. Спустившись на четыре ступени вниз, нужно было открыть дверь, отдернуть тяжелый кожаный занавес, защищавший от сквозняка, и вы оказывались в длинной и грязной комнате с низким потолком. Она была освещена красными китайскими фонарями и украшена гирляндами из пыльной бумаги. Вдоль стен стояли плетеные столы и большие потертые диваны, напоминающие сидения английского вагона третьего класса. В дальнем конце располагались ниши со шпалерами, с прикрученными к ним проволокой ветками искусственной вишни. В воздухе стоял влажный запах пива.

Я бывал здесь и раньше – год назад, в те дни, когда Фриц Вендель брал меня с собой на воскресные вечерние экскурсии по «злачным местам» города. Все здесь осталось таким же, как в прошлый раз; только менее зловещим, менее живописным, без символики, выражавшей великую правду о смысле жизни, потому что на этот раз я был абсолютно трезв. Тот же владелец, бывший боксер, возложил свой огромный живот на стойку, тот же официант отталкивающей наружности шнырял в своей засаленной белой куртке, две девушки, очевидно, те же самые, танцевали под вой громкоговорителя. Группа молодых людей в свитерах и кожаных пиджаках играла в «Овечью голову», зрители наклонялись над ними, чтобы заглянуть в карты. Парень с татуировкой на руках сидел у печки, с головой уйдя в детективный роман. Его рубашка была распахнута у ворота, рукава закатаны доверху; он был одет в шорты и носки, словно собирался участвовать в скачках. В дальней нише сидели мужчина и молодой парень. У парня было круглое детское лицо и тяжелые покрасневшие веки, распухшие, словно он не выспался. Он что-то рассказывал пожилому вальяжному мужчине с обритой головой, который сидел, слушая с некоторой неохотой, и курил короткую сигару. Парень рассказывал свою историю старательно и с огромным терпением. В промежутках, чтобы подчеркнуть сказанное, он клал руку на колено пожилому человеку и глядел ему в лицо: пристально наблюдал за его реакцией, как врач за нервным пациентом.

Позже я хорошо узнал этого паренька. Его звали Пайпсом. Он был великий путешественник. В возрасте четырнадцати лет он убежал из дома, потому что отец, дровосек из тюрингского леса, начал поколачивать его. Пайпс отправился пешком в Гамбург. Там он спрятался на корабле, который уходил в Антверпен, а из Антверпена вернулся в Германию и пошел вдоль Рейна. Он побывал в Австрии и в Чехии. Он был неистощим на песни, истории и шутки, обладал удивительно добродушным и счастливым характером, всем делился с друзьями, никогда не задумывался о том, где раздобыть еду на завтра. Это был ловкий карманник, и в основном работал в увеселительном заведении на Фридрихштрассе, неподалеку от Пассажа, который кишел детективами, – довольно опасное место для его промысла. Здесь были подвесные груши, кинетоскопы и тренажеры. Большинство ребят из «Александр Казино» проводили тут вечера, пока их подружки охотились за клиентами на Фридрихштрассе и Унтер-ден-Линден.

Вместе с двумя друзьями, Герхардом и Куртом, Пайпс жил в подвале на берегу канала возле железнодорожной станции. Подвал принадлежал тетке Герхарда, старой проститутке с Фридрихштрассе. На ногах и руках у нее были вытатуированы змеи, птицы и цветы. Герхард – высокий парень с вялой, глупой, несчастной улыбкой. Он не лазил по карманам, а воровал в больших универсальных магазинах. Но его еще ни разу не засекли, возможно, из-за невероятной наглости. Глупо ухмыляясь, он совал вещи себе в карман прямо под носом у продавцов. Все, что он крал, он отдавал тетке; она бранила его за лень и держала совсем без денег. Однажды, когда мы были вдвоем, он вынул из кармана ярко раскрашенный кожаный дамский пояс.

– Гляди, Кристоф, разве не прелесть, а?

– Где ты взял?

– У Ландауэров, – ответил Герхард. – В чем дело, почему ты улыбаешься?

– Видишь ли, Ландауэры – мои друзья. Смешно как-то – вот и все.

На лице его было написано смятение.

– Ты не скажешь им, Кристоф?

– Нет, – пообещал я. – Не скажу.

Курт заходил в «Александр Казино» реже, чем другие. Я понимал его лучше, чем Пайпса или Герхарда, потому что он был сознательно несчастен. В характере его было что-то отчаянное, склонность к фатализму и способность к неожиданным и откровенным вспышкам ярости против беспросветной жизни. У немцев это называется «Wut». Бывало, он молча сидел в своем углу, быстро глотая какой-нибудь напиток, барабаня кулаками по столу, властный и замкнутый. Затем внезапно вскакивал, восклицал: «Ach, Scheiss!»[82] и удалялся. В подобном настроении он нарочно ввязывался в ссоры с тремя или четырьмя парнями одновременно, пока его полумертвого и залитого кровью не выбрасывали на улицу. Тут даже Пайпс и Герхард объединялись против него, как против социального зла: они били его так же сильно, как и те парни, а потом тащили домой, не обижаясь на тумаки и фингалы, которые им перепадали при этом. Его поведение, казалось, нисколько их не удивляло. На следующий день они уже снова были добрыми друзьями.

К тому времени, как я возвращался, герр и фрау Новак уже спали, вероятно, часа два-три. Отто обычно приходил еще позже. Однако герр Новак, которого возмущало все в поведении сына, никогда не отказывался встать и открыть ему дверь в любое время ночи. Невозможно было убедить Новаков, чтобы они позволили нам завести собственный ключ от американского замка. Они не могли уснуть, пока дверь была не заперта на засов и на все замки.

В этих домах одна уборная на четыре квартиры. Наша располагалась этажом ниже. Если перед сном мне нужно было облегчиться, я вынужден был проделать вторичное путешествие через гостиную на кухню, задевая в темноте за стол, обходя стулья, стараясь не налететь на изголовье кровати Новаков и не наткнуться на постель, в которой спали Лотар и Грета. Как бы осторожно я ни двигался, фрау Новак все равно просыпалась, – казалось, она обладает способностью видеть в темноте, и ошарашивала меня вежливыми подсказками – «Нет, герр Кристоф, не здесь, пожалуйста. В ведро, налево, возле печки».

Лежа в постели в темноте, в уголке огромного кроличьего садка, я со сверхъестественной отчетливостью слышал каждый звук, долетавший со двора. Двор-колодец создавал эффект граммофонной трубы. Вот кто-то спускается по лестнице, может быть, наш сосед – герр Мюллер: у него ночные дежурства на железной дороге. Я прислушиваюсь к его шагам, которые становятся все глуше и глуше, потом он пересекает двор, шаги четко отдаются на мокром камне. Навострив уши, я слышал, или воображал, что слышу, скрип ключа в замочной скважине большой входной двери. Через минуту с глухим стуком дверь закрывалась. Теперь в соседней комнате фрау Новак одолел очередной приступ кашля. Затем в наступившей тишине скрипнула постель Лотара, который перевернулся, бормоча что-то нечленораздельное и чертыхаясь во сне. Где-то в противоположной стороне двора начал кричать ребенок, стукнуло окно, что-то тяжелое в самой глубине здания с глухим стуком ударилось о стену. Повеяло чем-то чуждым, таинственным и жутким, словно тебя оставили спать в джунглях в полном одиночестве.

Воскресенье – длинный день у Новаков. В такую скверную погоду пойти было некуда. Мы все торчали дома. Грета и герр Новак занимались силками для воробьев, которые сделал герр Новак и поставил у окна. Они так и сидели возле них час за часом. Струна, которая должна была захлопнуть ловушку, была у Греты в руке. Время от времени они пересмеивались и поглядывали на меня. Я сидел на противоположной стороне стола. Хмуро уставясь в лист бумаги, где было написано: «Но Эдвард, разве ты не видишь?» – я пытался продолжить свою повесть. В ней рассказывалось об ужасно несчастном семействе, живущем на ренту в большом загородном доме. Члены его проводили время, объясняя друг другу, почему они не могут радоваться жизни, хотя некоторые из причин – это уже я добавлял от себя – были совершенно надуманными. К сожалению, мой интерес к этой семье постепенно иссяк: обстановка у Новаков не очень-то располагала к творчеству. Отто в другой комнате с открытой дверью забавлялся, раскручивая диск старого граммофона, у которого нет уже ни коробки, ни адаптера, уложив на него побрякушки, и ждал, когда они разлетятся. Лотар вытачивал ключи и чинил замки для соседей, с сосредоточенным упрямством склонив над работой угрюмое лицо. Фрау Новак, стряпая, начала свою проповедь о двух Братьях – Праведном и Беспутном.

– Погляди на Лотара. Даже когда он не на работе, он все время занят. А ты только и умеешь, что разбивать все вдребезги. Ты мне не сын.

Отто, ухмыляясь, валяется на постели, время от времени отпуская неприличное словцо или шлепая губами. Его поведение просто сводит с ума: так и хочется наподдать ему, и он знает об этом. Брань фрау Новак переходит в пронзительный крик.

– Так бы и вышвырнула тебя из дому! Ты хоть что-нибудь сделал для нас? Когда в доме есть работа, ты слишком устал, а на то, чтобы шляться до полуночи, у тебя есть силы – ты мерзкий, бессердечный и никчемный парень!

Отто вскакивает и пускается в пляс с криками животного восторга. Фрау Новак хватает кусок мыла и швыряет в него. Он уворачивается, и мыло разбивает окно. Тогда фрау Новак опускается на стул и разражается рыданиями. Отто тотчас же подбегает к ней и начинает осыпать ее шумными поцелуями. Ни Лотар, ни герр Новак не придают скандалу большого значения. Герр Новак как будто даже забавляется: он ласково подмигивает мне. Потом дырку в окне закрывают куском картона. Она так и осталась незаделанной – еще одна дыра в мансарде.

За ужином мы все веселимся. Герр Новак встает из-за стола, чтобы изобразить, как молятся евреи и католики. Он падает на колени, несколько раз сильно бьется головой оземь и бормочет бессвязную абракадабру, имитируя молитвы по-еврейски и по латыни: «Koolyvotch, Koolyvotchka. Amen». Затем рассказывает истории о казнях, вызывая у Греты и фрау Новак ужас, смешанный с восторгом.

– Вильгельм I, старина Вильгельм, никогда не подписывал смертных приговоров, и знаете почему? Однажды вскоре после его коронации произошло нашумевшее убийство, и долгое время судьи не могли решить, виновен обвиняемый или нет, но, в конце концов, его приговорили к смертной казни. Его привели на эшафот, палач взял топор – вот так, размахнулся им – вот так, и опустил его: бух! (Все они отлично натренированы в этом деле, вы или я не смогли бы отрубить человеку голову одним ударом, даже если бы нам дали тысячу марок.) И голова упала в корзину – хлоп. – Герр Новак снова закатывает глаза, язык у него вываливается изо рта, и он изображает отрубленную голову – очень правдоподобно. – И вдруг голова говорит: «Я не виновен». (Конечно, сработали только нервные окончания, но она говорила так же отчетливо, как я сейчас.) «Я не виновен!» – сказала она… А через несколько месяцев другой человек признался на смертном одре в совершенном преступлении, в том, что он – убийца. И после этого случая Вильгельм никогда не подписывал смертных приговоров.

На Вассерторштрассе все дни похожи друг на друга. Наша прохудившаяся душная маленькая мансарда пропахла кухней и канализацией. Когда топили печку в столовой, мы задыхались, а без нее мерзли. На улице сильно похолодало. Когда фрау Новак не работала, она таскалась по улицам из клиники в отдел здравоохранения и часами ждала на сквозняке в коридорах или ломала себе голову над запутанными анкетами. Доктора не могли поставить ей диагноз. Один склонялся к тому, чтобы немедленно направить ее в санаторий. Другой считал, что дела ее так плохи, что ехать туда вообще бессмысленно. Третий уверял, что ничего страшного нет: необходимо лишь провести две недели в Альпах. Фрау Новак выслушала всех троих с величайшим почтением. Рассказывая об этих консультациях, она всякий раз убеждала меня, что каждый из них – добрейший и умнейший профессор во всей Европе.

Она возвращалась домой, кашляя и ежась от холода, в промокших ботинках, совершенно без сил, на грани истерики. Войдя в квартиру, принималась ругать Грету или Отто, совершенно автоматически, как заводная кукла, у которой раскручивается пружина.

– Помяни мое слово – ты окончишь свои дни в тюрьме! Жаль, что я не отправила тебя в исправительную колонию, когда тебе было четырнадцать лет. Пошло бы на пользу… А ведь в нашей семье все до единого были респектабельными, приличными людьми!

– Ты респектабельная! – Отто хмыкнул. – Девчонкой ты вешалась на шею каждому встречному мужику.

– Я запрещаю тебе говорить со мной подобным образом! Слышишь меня? Запрещаю! О, лучше бы я умерла, прежде чем родила тебя, гнусный, порочный мальчишка!

Отто прыгал вокруг нее, уворачиваясь от ударов, вне себя от радости, что удалось затеять скандал. Придя в возбуждение, он корчил ужасные рожи.

– Он ненормальный, – воскликнула фрау Новак. – Вы только посмотрите на него, герр Кристоф. Я вас спрашиваю, разве он не буйно помешанный? Я должна отвести его в лечебницу на обследование.

Эта идея поразила романтическое воображение Отто. Часто, когда мы оставались с ним вдвоем, он говорил мне со слезами на глазах:

– Мне здесь долго не пробыть, Кристоф. Мои нервы на пределе. Очень скоро за мной придут и заберут меня отсюда. Оденут в смирительную рубашку и будут кормить через резиновую трубку. И когда ты приедешь ко мне, я тебя не узнаю.

Фрау Новак и Отто были не единственными, кто страдал нервным расстройством. Медленно, но верно Новаки подтачивали во мне способность к сопротивлению. С каждым днем запах кухни казался мне все более омерзительным; каждый день голос Отто во время ссор становился более грубым, а его матери – более пронзительным. Гретино хныканье заставляло меня скрежетать зубами. Когда Отто хлопал дверью, я раздраженно морщился. По ночам я не мог уснуть, если не опрокидывал рюмку-другую. Кроме того, меня беспокоила загадочная сыпь – быть может, следствие кулинарного искусства фрау Новак или еще чего хуже.

Теперь почти каждый вечер я проводил в «Александр Казино». За угловым столиком у печки я писал письма, болтал с Пайпсом и Герхардом или просто развлекался, наблюдая за другими посетителями. Обычно здесь было очень спокойно. Мы все сидели за большим столом или околачивались возле стойки, чего-то ожидая. Как только раздавался шум у входной двери, десятки глаз обращались туда, высматривая, кто появится из-за кожаной занавески. Обычно это был всего лишь торговец бисквитами со своей корзинкой или девушка из Армии Спасения с кружкой для пожертвований и религиозными брошюрами. Если торговец бисквитами выручал много денег или был пьян, он играл с нами в кости на вафли.

Что касается девушки из Армии Спасения, она уныло ходила кругами по комнате, и, не получив ничего, удалялась, не причинив нам никаких угрызений совести. Она стала такой неотъемлемой частью нашей ежевечерней жизни, что даже Герхард и Пайпс не отпускали шуточек на ее счет, когда она уходила. Затем в бар прошмыгивал пожилой человек; шептался с барменом и уходил с ним в комнату за баром. Это был кокаинист. Через минуту он снова появлялся, небрежным жестом приподнимал шляпу и медленно уходил. Страдая нервным тиком, он все время дергал головою и не спеша удалялся, словно хотел сказать жизни: «Нет. Нет. Нет».

Иногда появлялись полицейские, разыскивающие преступников или сбежавших из исправительных колоний мальчишек. Об этих визитах обычно знали заранее, и к ним готовились. Во всяком случае, вы всегда могли, как мне объяснил Пайпс, в последнюю минуту уйти через окно в уборной во двор, расположенный за домом.

– Но вы должны быть осторожны, Кристоф, – добавил он. – Прыгайте аккуратно, не то упадете в угольный лоток. Однажды со мной так и случилось. И Гамбург Вернер, идущий следом, так расхохотался, что полицейские схватили его.

В субботние и воскресные вечера в «Александр Казино» было полно народу. Люди из западной части города возникали, словно посланники другой страны. Тут было много иностранцев – главным образом голландцев и англичан. Англичане разговаривали громкими, высокими, возбужденными голосами: рассуждали о коммунизме, Ван Гоге и дорогих ресторанах. Некоторые из них казались немного испуганными: может быть, боялись, что их прирежут в этом воровском притоне. Пайпс и Герхард подсаживались к их столикам и, подражая их акценту, попрошайничали на выпивку и сигареты.

Однажды дородный мужчина в очках в роговой оправе спросил:

– Вы были на той чудесной вечеринке, которую устраивал Билл для негритянских певцов?

И молодой человек с моноклем пробормотал: «В этом лице сосредоточена вся мировая поэзия».

Я знал, что он чувствовал в этот момент. Я мог симпатизировать, даже завидовать ему. Но было грустно сознавать, что через две недели он будет хвастать своими подвигами перед избранными завсегдатаями клубов и знатоками – сдержанными улыбающимися людьми, сидящими вокруг стола, который украшали старинное серебро и легендарный портвейн. От этого я чувствовал себя постаревшим.

Наконец врачи решили: фрау Новак необходимо отправить в санаторий, и очень скоро – перед Рождеством. Услышав об этом, она тотчас заказала себе у портного новое платье. Она была так возбуждена и польщена, будто ее пригласили на званый вечер.

– Сестры-хозяйки всегда очень разборчивы, вы знаете, мистер Кристоф. Они следят, чтобы мы были чистенькими и аккуратными. Если нет – нас наказывают, и поделом. Я уверена, мне там будет хорошо, – вздохнула фрау Новак, – если только я не буду волноваться за семью. Как они будут жить, когда я уеду, один Бог знает. Они беспомощны, как овечки.

По вечерам она часами шила теплое фланелевое белье, улыбаясь про себя, словно женщина, ожидающая ребенка.

Накануне моего отъезда Отто был крайне подавлен.

– Теперь, когда ты уедешь, Кристоф, я не знаю, что со мною будет. Может, через полгода меня уже не будет в живых.

– Но до того, как я приехал, с тобой все было в порядке, так ведь?

– Да… но теперь мама тоже уезжает. Отец, наверное, вообще перестанет меня кормить.

– Что за вздор!

– Возьми меня с собой, Кристоф. Давай я стану твоим слугой. Я могу быть очень полезным, ты знаешь. Я мог бы готовить тебе, чинить твою одежду и открывать дверь твоим ученикам… – Глаза у Отто загорелись, когда он представил себя в новой роли. – Я бы носил короткую белую куртку, а лучше – голубой с серебряными пуговицами пиджак.

– Боюсь, что ты – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Но, Кристоф, я, естественно, не прошу никакой платы. – Отто остановился, почувствовав, что это предложение было чересчур щедрым. – Разве что, – добавил он осторожно, – одну или две марки на танцы, иногда.

– Мне очень жаль.

Нас прервал приход фрау Новак. Она рано вернулась домой, чтобы приготовить для меня прощальный ужин. Она притащила целую авоську всякой всячины и очень устала, пока волокла ее. Вздохнув, она закрыла за собой дверь и тотчас же начала суетиться, уже взвинченная, на грани взрыва.

– Отто, почему печка погасла? После того, как я специально просила проследить за нею! О боже мой, почему нельзя ни на кого ни в чем положиться в этом доме?

– Извини, мама, – сказал Отто. – Я забыл.

– Конечно, забыл! Разве ты что-нибудь когда-нибудь помнишь? Забыл! – закричала на него фрау Новак, черты ее сморщились в одну острую маленькую гримасу ярости. – Я надрываюсь от работы, скоро в могилу слягу из-за тебя – и вот благодарность. Когда я уеду, надеюсь, твой отец выкинет тебя на улицу. Посмотрим, как тебе это понравится! Ты – здоровый, ленивый, неуклюжий остолоп! Убирайся вон!

– Хорошо! Кристоф, слышишь, что она говорит? – Отто повернулся ко мне, лицо его конвульсивно дернулось от ярости, в этот момент сходство между ними было разительным, казалось, они оба одержимы бесами. – Она об этом еще пожалеет! – Он повернулся и бросился в спальню, хлопнув дверью. Фрау Новак тотчас повернулась к плите и принялась вытаскивать еще не потухшие угли. Она вся дрожала и отчаянно кашляла. Я помог ей, подав дрова и куски угля, она взяла их слепо, не взглянув и не сказав ни слова. Почувствовав, как обычно, что я только мешаю, я пошел в гостиную и тупо встал у окна, мечтая поскорее исчезнуть отсюда. С меня довольно. На подоконнике лежал огрызок карандаша. Я взял его и нарисовал маленький кружок, подумав про себя: «Я оставил свой след». Тут я вспомнил, как несколько лет назад я сделал то же самое, перед тем, как уехал из пансиона в Северном Уэльсе. В спальне было тихо. Я решил встретить гнев Отто с открытым забралом. Мне еще предстояло упаковать чемодан.

Когда я открыл дверь, Отто сидел на постели, словно загипнотизированный. Он глядел на глубокую рану на левом запястье, из которой сочилась кровь, падая ему на ладонь, и крупными каплями стекала на пол. В правой руке, между мизинцем и безымянным пальцем, он держал безопасную бритву. Он не сопротивлялся, когда я выхватил ее. Рана была пустяковой, я перевязал ее носовым платком. Отто, казалось, на мгновенье потерял сознание и повалился мне на плечо.

– Зачем ты это сделал?

– Я хотел показать ей, – сказал Отто. Он был очень бледен. Очевидно, он сам дико испугался. – Не надо было останавливать меня, Кристоф.

– Ты маленький идиот, – сказал я сердито. Он и меня напугал. – Однажды ты действительно покалечишься – по ошибке.

Отто посмотрел на меня долгим, укоряющим взглядом. Его глаза медленно наполнились слезами.

– Какое это имеет значение, Кристоф? Я ни на что не гожусь… Как ты думаешь, что со мной будет, когда я вырасту?

– Пойдешь работать.

– Работать…

От одной мысли об этом Отто разрыдался. Истерично всхлипывая, он провел тыльной стороной ладони по носу. Я вытащил платок из кармана.

– Вот. Возьми.

– Спасибо, Кристоф. – С трагическим видом он вытер глаза и высморкался. Но что-то в платке привлекло его внимание. Он начал разглядывать его, сначала безучастно, потом с нескрываемым интересом. – Послушай, Кристоф, – воскликнул он возмущенно, – ведь это же мой платок!

Однажды вечером, через несколько дней после Рождества, я снова пришел на Вассерторштрассе. Уже горели фонари, когда я свернул в подворотню и пошел по длинной мокрой улице. Кое-где попадались комья грязного снега. В подвальчиках располагались лавки, изредка вспыхивал слабый желтоватый свет. Под ярким газовым освещением калека продавал овощи и фрукты с ручной тележки. Компания молодых людей с холодными лицами стояла и глядела, как двое дерутся у выхода; какая-то девчонка возбужденно вскрикнула, когда один из них споткнулся и упал. Пересекая грязный тротуар, вдыхая влажный знакомый запах гнили, идущий от многоквартирных домов, я думал: «Неужели я действительно когда-то здесь жил?» Сейчас, располагая удобной комнатой в западной части города и великолепной новой работой, я стал чужим в этих трущобах.

На лестнице перегорел свет. Царила кромешная тьма. Но я пробрался наверх без особого труда и постучал в дверь. Пришлось стучать изо всех сил – судя по крику, пению и взрывам хохота, вечер был в полном разгаре.

– Кто там? – заорал герр Новак.

– Кристоф.

– Ага. Кристоф! Anglais! Englisch man! Заходите! Заходите!

Дверь распахнулась настежь. Герр Новак нетвердо стоял на пороге, встречая меня с распростертыми объятиями. Позади вырисовывалась фигура Греты, она тряслась, как желе, и смеялась до слез, которые катились у нее по щекам. Больше никого не было видно.

– Старина Кристоф! – закричал герр Новак, хлопнув меня по спине. – Я говорил Грете: «Я знаю, что он придет. Кристоф не покинет нас».

С широким комическим жестом гостеприимства он яростно втолкнул меня в столовую. В квартире все было вверх дном. Одежда кучей валялась на постели, на другой лежали чашки, блюдца, туфли, ножи и вилки. На буфете стояла сковородка, до краев полная застывшим жиром. Комнату освещали три свечи, воткнутые в пустые бутылки из-под пива.

– Весь свет вырубили, – объяснил герр Новак, небрежно махнув рукой, – по счету не заплатили… Конечно, заплатим когда-нибудь. Не обращайте внимания – так лучше, правда ведь? Грета, давай зажжем рождественскую елку.

Такой маленькой елки я в жизни не видел. Она была настолько крошечной и щуплой, что на ней могла держаться всего одна свеча, на самом верху. Ее украсили полоской мишуры. Герр Новак уронил на пол несколько горящих спичек, прежде чем сумел зажечь свечу. Скатерть чуть не вспыхнула, если бы я не затоптал их.

– А где Лотар и Отто? – спросил я.

– Не знаю. Где-нибудь поблизости… Они теперь не часто показываются у нас – им тут не по душе. Все равно, нам и без них совсем неплохо, правда, Грета?

Герр Новак проделал несколько движений со слоновьей грацией и запел:

– О Танненбаум, о Танненбаум. Эй, Кристоф, теперь давайте вместе с нами!

Когда все это кончилось, я выложил свои подарки: сигары для герра Новака, шоколадки и заводную мышь для Греты. Герр Новак достал из-под кровати бутылку пива. После долгих поисков очков, которые, в конце концов, оказались висящими на кране в кухне, он прочел мне письмо от фрау Новак из санатория. Каждую фразу он повторял три или четыре раза, увяз в середине, чертыхался, раздувал ноздри, ковырял в ушах. Я с трудом разбирал слова. Затем они с Гретой начали играть с заводной мышкой, пускали ее по столу, вскрикивая и рыча, когда она приближалась к краю. Мышь имела такой успех, что мне вскоре удалось уйти без лишней суеты.

– Прощайте, Кристоф. Приходите еще, – сказал герр Новак и тотчас повернулся к столу. Они с Гретой склонились над ним с жадностью азартных игроков, а я пошел прочь.

Вскоре я сам имел честь принимать у себя Отто. Он пришел просить меня поехать с ним в воскресенье к фрау Новак. В санатории раз в месяц устраивали день посещения, от Халлешкес Тор шел специальный автобус.

– За меня платить не надо, имей в виду, – величаво заметил Отто. Он весь светился самодовольством.

– Очень мило с твоей стороны, Отто… Новый костюм?

– Нравится?

– Наверное, дорогой?

– Двести пятьдесят марок.

– Вот это да! Тебе улыбнулась фортуна?

Отто хмыкнул:

– Сейчас я часто вижу Гертруду. Ее дядя оставил ей небольшую сумму. Весной мы, наверное, поженимся.

– Поздравляю. Надеюсь, ты все еще живешь дома?

– Заглядываю туда время от времени. – Рот у Отто скривился в гримасу утомленного недовольства. – Но папаша все время пьян.

– Омерзительно, правда? – Я изобразил его тон. Мы оба расхохотались.

– Боже мой, Кристоф, неужели уже так поздно? Я должен трогаться. До воскресенья. Будь здоров.

В санаторий мы приехали около полудня.

Несколько километров тянулась ухабистая крутая дорога через снежные сосновые леса, затем внезапно показалась готическая кирпичная арка, напоминающая вход в церковный двор, а за ней – большие красные здания. Автобус остановился. Мы с Отто вышли последними. Мы стояли, потягиваясь и щурясь на яркий снег: здесь, за городом, все было ослепительно белым. У всех затекли конечности, так как автобус представлял собой крытый фургон с местами для багажа и школьными скамейками вместо сидений. Но во время путешествия сиденья почти не сдвинулись, поскольку мы были стиснуты, как книги на полке.

Навстречу нам выбежали пациенты – неуклюжие, бесформенные фигуры, закутанные в шали и одеяла, спотыкающиеся и скользящие по обледенелой тропинке. Они так торопились, что, не рассчитав, заскользили по дорожке, как на катке. Скользя, они с размахом бросались в объятия друзей и родственников, с трудом сохраняющих равновесие. Одна пара, вскрикивая от смеха, повалилась наземь.

– Отто!

– Мама!

– Так ты все-таки приехал? Как хорошо ты выглядишь!

– Ну конечно, мы приехали, мама! А ты что думала?

Фрау Новак высвободилась из объятий Отто, чтобы пожать мне руку.

– Как поживаете, герр Кристоф?

Она сильно помолодела. Пухлое, овальное, простодушное лицо, живое, с небольшой хитринкой и маленькими крестьянскими глазами, напоминало лицо молоденькой девушки. Щеки слегка тронул румянец. Она все улыбалась и улыбалась, словно не могла остановиться.

– Ах, герр Кристоф, как мило с вашей стороны, что вы приехали! Как хорошо, что вы привезли с собой Отто!

Она рассмеялась нервным, истеричным смешком. По ступеням крыльца мы поднялись в дом. Запах теплого, чистого, пропахшего антисептикой здания щекотал ноздри, как дуновение страха.

– Они поместили меня в маленькую палату, – сказала нам фрау Новак. – Нас всего четверо. Мы сражаемся в разные игры. – Гордо распахнув дверь, она представила соседок по палате. – Это Матушка – она у нас за главного. А это – Эрна! А это Эрика – наша крошка!

Эрика, хилая белокурая девушка лет восемнадцати, хихикнула.

– Так это и есть знаменитый Отто! Вот уже несколько недель как мы мечтаем увидеть его!

Отто слегка улыбнулся, он чувствовал себя очень уверенно. Его новый дорогой коричневый костюм выглядел крайне вульгарно, так же как лиловые гетры и остроносые желтые ботинки. На пальце у него сияло огромное кольцо – печатка с квадратным, шоколадного цвета камнем. Отто все время помнил о нем и картинным жестом отставлял руку, украдкой поглядывая на женщин и наслаждаясь произведенным эффектом. Фрау Новак просто не могла отпустить его. Ей необходимо было крепко обнимать и щипать его за щеки.

– Ну, разве он не хорош? – воскликнула она. – Разве не великолепен? Послушай, Отто, ты такой огромный и сильный, ты, наверное, мог бы поднять меня одной рукой!

Старая Матушка была простужена. Она плотно завязала горло под воротником старомодного черного платья. Она казалась милой пожилой дамой, но почему-то слегка непристойной, словно старая шелудивая сука. На столике перед ней, как призы, были расставлены фотографии детей и внуков. Она сидела на краешке кровати, лукавая и довольная, словно радуясь тому, что она так больна. Фрау Новак сказала нам, что Матушка уже трижды была в этом санатории. Каждый раз после выздоровления ее выписывали, но через год или девять месяцев начинался рецидив, и ее вновь отправляли сюда.

– Самые умные профессора Германии приходили смотреть ее, – добавляла фрау Новак с гордостью. – Но вы всегда дурите им голову, правда, дорогая Матушка?

Старая дама, улыбаясь, кивнула, как умный ребенок, которого похвалили взрослые.

– А Эрна здесь второй раз, – продолжала фрау Новак. – Врачи сказали, что она поправится, но она плохо питалась. Поэтому и вернулась к нам, правда, Эрна?

– Да, вернулась, – согласилась Эрна.

Это была крайне истощенная, коротко остриженная женщина лет тридцати пяти, когда-то очень женственная, привлекательная, задумчивая и мягкая. Сейчас она, казалось, была одержима какой-то отчаянной решимостью, стремлением бросить кому-то вызов. У нее были огромные темные голодные глаза. Обручальное кольцо болталось на костлявом пальце. Когда она разговаривала и начинала волноваться, руки ее беспокойно метались, словно два сморщенных мотылька.

– Мой муж избил меня, а потом сбежал. В ту ночь, когда он ушел, он устроил такое побоище, что у меня следы оставались еще несколько месяцев. Он огромный, сильный мужчина. Чуть не убил меня.

Она говорила нарочито спокойно, стараясь сдерживать волнение, ни разу не отведя глаз от моего лица. Ее голодный взгляд сверлил мне мозги, жадно читая мои мысли. «Иногда он мне снится», – добавила она, как будто ей самой было смешно.

Мы с Отто сидели за столом, а фрау Новак суетилась вокруг нас, подавая кофе и пирожные, которые принесла одна из сестер. Все, что произошло сегодня, к моему удивлению, никак не сказалось на мне: чувства мои притупились, я смотрел на все отстраненно, словно во сне. В этой спокойной белой комнате с огромными окнами, выходившими на молчаливые оснеженные верхушки сосен, с рождественской елкой на столе, кроватями, увитыми бумажными гирляндами, с пришпиленными к стене фотографиями, тарелкой с шоколадными бисквитами в форме сердечек – жили эти четыре женщины. Мой взгляд исследовал каждый уголок их мира: температурные листки, огнетушитель, кожаный экран у двери. Надевая свои лучшие наряды, с чистыми руками, уже не исколотыми иглой или загрубевшими от стряпни, они ежедневно возлежали на террасе, слушая радио, им было запрещено разговаривать. В атмосфере, царившей в этой комнате, было что-то ужасное, точно грязное белье прело без воздуха в комоде. Они заигрывали друг с другом, вскрикивая, как перезрелые школьницы. Фрау Новак и Эрика затеяли возню. Они дергали друг друга за одежду, заливались визгливым хохотом, – короче, старались ради нас.

– Вы не представляете себе, как мы ждали этого дня, – сказала мне Эрна.

– Встретиться с живым мужчиной. – Фрау Новак хихикнула.

– Эрика была такой невинной девочкой до приезда сюда. Ты ничего не знала, правда, Эрика?

Эрика хихикнула.

– Я многому научилась с тех пор.

– Да, надеюсь, что так! Поверите ли, герр Кристоф, ее тетка прислала ей на Рождество этого пупса, теперь она каждую ночь берет его с собой в постель, говорит, что хочет спать с мужчиной.

Эрика дерзко рассмеялась.

– Что ж, это лучше, чем ничего, правда?

Она подмигнула Отто, который закатил глаза, притворившись, что потрясен.

После ланча фрау Новак следовало немного отдохнуть. Поэтому нами завладели Эрна и Эрика, которые решили повести нас на прогулку.

– Сначала мы покажем им кладбище, – сказала Эрна.

Это было кладбище домашних животных, принадлежавших персоналу санатория. С десяток небольших крестов и надгробий с издевательски-выспренными надписями в стихах. Тут были похоронены мертвые птицы, белые мыши, кролики и летучая мышь, замерзшая во время шторма.

– Грустно думать о лежащих здесь, – сказала Эрна. Она смахнула снег с одной из могил. В глазах у нее стояли слезы.

Но когда мы стали спускаться по тропинке, они с Эрикой очень развеселились. Мы смеялись и играли в снежки. Отто подхватил Эрику и притворился, что собирается бросить ее в сугроб. Пройдя еще немного, мы подошли к летнему домику, стоявшему среди деревьев. Оттуда как раз выходили мужчина и женщина.

– Это фрау Клемке, – сказала мне Эрна. – Сегодня к ней приехал муж. Подумать только, эта старая хижина – единственное место, где двое людей могут уединиться.

– В такую погоду здесь, должно быть, ужасно холодно.

– Конечно! Завтра у нее опять поднимется температура, и ей придется две недели пролежать в постели. Но кого это остановит? На ее месте я поступила бы точно так же. – Эрна потянула меня за руку. – Надо жить, пока молод!

– Конечно!

Эрна быстро взглянула мне в лицо, ее огромные темные глаза впились в меня, как крючки, мне казалось, я чувствую, как они раздевают меня.

– На самом деле я ведь не заразная, понимаешь, Кристоф?.. Ты ведь ничего плохого не думаешь.

– Нет, Эрна, конечно, нет.

– Уйма здешних девушек не заразные. Их просто надо немного подлечить, как и меня… Доктор говорит, что если я буду следить за собой, то стану такой же сильной, как раньше. И что, ты думаешь, я, прежде всего, сделаю, когда меня выпустят отсюда?

– Что же?

– Первым делом я получу развод, а потом найду мужа. – Эрна рассмеялась с оттенком горького торжества. – Это у меня не отнимет много времени – можешь мне поверить.

После чая мы сидели наверху в палате. Фрау Новак одолжила у кого-то граммофон, чтобы мы могли потанцевать. Я танцевал с Эрной. Эрика танцевала с Отто. Она была похожа на неуклюжего сорванца и громко хохотала всякий раз, поскользнувшись или наступив Отто на ногу. Отто улыбался, умело вел ее, плечи у него топорщились, и он по-обезьяньи сутулился, как было принято в Халлешкес Тор. Старая Матушка сидела на постели, глядя перед собой. Когда я обнял Эрну, я почувствовал, что она вся дрожит. Было почти совсем темно, и никто не предложил включить свет.

Перестав танцевать, мы уселись на кроватях вокруг стола. Фрау Новак начала рассказывать о своем детстве, как она жила со своими родителями на ферме в Восточной Пруссии.

– У нас была собственная мельница, – говорила она, – и тридцать лошадей. Лошади моего отца были лучшими в округе, они много раз брали призы на бегах.

Палата погрузилась во тьму. Окна зияли в темноте огромными светлыми прямоугольниками. Эрна, сидевшая передо мной на кровати, нащупала мою руку и потянула ее к себе, потом прильнула ко мне и обвила мою руку вокруг себя. Она сильно дрожала.

– Кристоф, – шепнула она мне в ухо.

– …а в летнее время, – продолжала фрау Новак, – мы часто ходили на танцы в большой амбар у реки.

Мои губы прижались к горячим сухим губам Эрны. Никаких эмоций я не испытывал: все это казалось лишь эпизодом длинного, довольно зловещего и многозначительного сна, который мне снился весь день.

– Я так счастлива сегодня, – прошептала Эрна.

– Сын почтмейстера любил играть на дудочке, – говорила фрау Новак. – Играл он прекрасно – хотелось плакать.

От постели, на которой сидели Эрика и Отто, доносился шум, как будто там дрались, и громкое хихиканье.

– Отто, гадкий мальчишка! Ты что делаешь! Вот расскажу твоей матери!

Через несколько минут пришла сестра, чтобы сказать нам, что автобус отправляется.

– Клянусь тебе, Кристоф, – шептал мне Отто, когда мы надевали пальто. – Я мог делать с этой девчонкой все что угодно! Она была моя… А ты хорошо провел время со своей? Немного тощая, да? Но бьюсь об заклад, настоящий огонь!

Вместе с другими пассажирами мы влезли в автобус. Пациенты толпились рядом, прощаясь с нами. Закутанные с головой в свои одеяла, они могли сойти за представителей какого-то лесного племени.

Фрау Новак расплакалась, но силилась улыбнуться.

– Скажи отцу, что я скоро приеду.

– Конечно, приедешь, мама! Теперь ты скоро поправишься. Скоро будешь дома.

– Пройдет совсем немного времени… – всхлипывала фрау Новак, слезы струились по щекам, освещая страшную лягушачью улыбку. Вдруг она начала кашлять, – казалось, ее тело сейчас сложится пополам, как у куклы на шарнирах. Сжав руки на груди, она захлебывалась надрывным кашлем, словно отчаявшееся раненое животное. Одеяло сползло с головы и плеч; выбившаяся прядь упала на глаза – она слепо трясла головой, стараясь откинуть ее. Две сестры деликатно пытались увести ее, но она яростно сопротивлялась. Она не желала уходить с ними.

– Иди в дом, мама! – умолял ее Отто. Он сам чуть не плакал. – Пожалуйста, иди в дом! Ты умрешь от холода!

– Пиши мне хоть изредка, Кристоф! – Эрна схватила меня за руку, словно боясь утонуть. В глазах ее было написано нескрываемое отчаяние. – Хотя бы открытку… просто надпиши свое имя.

– Конечно, напишу.

Они столпились вокруг нас в маленьком световом пятне от пыхтевшего автобуса, их освещенные лица казались зловещими призраками на фоне черных сосновых стволов. Это была кульминация моего сна: мгновение ночного кошмара, которым он должен был кончиться. И тут мною овладел какой-то нелепый страх, что они могут напасть на нас, – банда жутковатых, безмолвных закутанных фигур стаскивает нас со скамеек и кровожадно волочит куда-то в гробовом молчании.

Но вот все кончилось. Они ушли в темноту, – в сущности, безобидные, как призраки, а наш автобус, грохоча колесами, покатил к городу сквозь глубокий, невидимый нам снег.

5. Ландауэры

Однажды ночью, в октябре 1930 года, через месяц после выборов, на Лейпцигерштрассе произошел страшный переполох. Банды нацистских молодчиков устроили антисемитскую демонстрацию. Они хватали темноволосых носатых прохожих и били окна во всех еврейских магазинах. Само по себе это событие не было таким уж выдающимся, никого не убили, стреляли мало, арестовали не более двадцати человек. Я помню о нем лишь потому, что тогда впервые столкнулся с берлинской политикой.

Фрейлейн Мейер, конечно, была в восторге:

– Поделом им! – воскликнула она. – Город пропитан еврейской заразой. Поднимите камень – и оттуда выползет пара евреев. Они отравляют воду, которую мы пьем! Они давят нас, они грабят нас, они пьют нашу кровь. Взгляните на все большие универмаги: Вертхейм, К. Д. В., Ландауэры. Кто их владельцы? Мерзкие воры – евреи!

– Ландауэры – мои друзья, – холодно отрезал я и вышел из комнаты, прежде чем фрейлейн Мейер успела что-либо возразить.

Я, конечно, покривил душой. На самом деле я в жизни не встречал никого из семьи Ландауэров. Но перед отъездом из Англии один общий знакомый дал мне рекомендательное письмо к ним. Я не верю в рекомендательные письма и, наверное, не воспользовался бы и этим, если бы не заявление фрейлейн Мейер. Теперь же назло ей я решил написать фрау Ландауэр. Наталья Ландауэр – я познакомился с нею через три дня – была школьницей восемнадцати лет. Ее лицо с сияющими глазами, обрамленное темными пушистыми волосами, казалось слишком худым и длинным. Она напоминала молодую лисицу. Как принято у студентов, она сильно потрясла мне руку.

– Пожалуйста, проходите. – Голос ее звучал резко и властно.

Огромная светлая гостиная, несколько перегруженная мебелью, была обставлена в довоенном вкусе. Наталья сразу же заговорила с огромным воодушевлением на быстром ломаном английском и стала показывать граммофонные пластинки, картины, книги. Мне не разрешалось ни на что смотреть больше минуты.

– Вы любите Моцарта? Да? О, я тоже. Очень сильно! Это картины из Королевского дворца. Вы не видели? Я покажу вам когда-нибудь, да?.. Вам нравится Гейне? Скажите честно, пожалуйста.

Она перевела взгляд с книжных полок на меня и улыбнулась, но с поучительной суровостью:

– Прочтите. Это чудесно.

Я пробыл у нее дома не больше четверти часа и уже успел получить четыре книги: Тони Крюгера, рассказы Якобсена, том Стефана Георге, письма Гете.

– Вы должны честно сказать мне свое мнение, – предупредила она.

Вдруг горничная раскрыла скользящие стеклянные двери в конце комнаты. Оказалось, что своим присутствием нас почтила фрау Ландауэр. Крупная бледнолицая женщина с мушкой на левой щеке и гладко зачесанными и стянутыми в пучок волосами сидела за обеденным столом, разливая из самовара чай. На столе стояли тарелки с ветчиной и горошек с тонкими скользкими сосисками, из которых брызгала горячая вода, когда их протыкали вилкой, а также сыр, редис, хлеб из грубой не просеянной ржаной муки и пиво в бутылках.

– Вы выпьете пива, – приказала Наталья, возвращая матери стакан чая.

Оглядевшись, я заметил между картинами и шкафами вырезанные из цветной бумаги и пришпиленные к стене кнопками причудливые фигуры в человеческий рост: девушки с развевающимися волосами и газели с раскосыми глазами. Это был до смешного жалкий протест против буржуазной помпезной мебели из красного дерева. Я догадывался, что это выдумка Натальи, хотя мне никто не говорил об этом. Да, она сделала их и повесила для вечеринки, потом хотела убрать, но мать не позволяет. У них произошел небольшой спор, – очевидно, обычная домашняя ссора.

– Oh, but they’re terrible, I find![83] – закричала Наталья по-английски.

– А мне кажется, что очень милы, – безмятежно ответила фрау Ландауэр по-немецки, не отрывая глаз от тарелки, набив рот хлебом и редисом.

Сразу после ужина Наталья дала понять, что я должен пожелать фрау Ландауэр спокойной ночи. Затем мы вернулись в гостиную. Она начала допрашивать меня. Где я живу? Сколько плачу за комнату? Выслушав ответ, она тотчас же заметила, что я выбрал абсолютно неподходящий район (Виммерсдорф гораздо лучше) и что меня надули. За те же деньги я мог бы найти не хуже с водой и отоплением.

– Вы должны были спросить меня, – добавила она, явно позабыв, что мы впервые видим друг друга, – я бы сама вам подыскала. Ваш друг говорит, что вы писатель, – вдруг сказала Наталья с вызовом.

– Не настоящий, – запротестовал я.

– Но вы написали книгу? Да?

– Да, написал.

Наталья торжествовала:

– Вы написали книгу, а говорите, что вы не писатель. Вы что, с ума сошли?

Тогда мне пришлось рассказать ей историю книги «Все конспираторы», почему она так называется, о чем она, когда вышла и так далее.

– Вы мне принесете экземпляр, хорошо?

– У меня нет ни одного, – ответил я с удовольствием, – и она не переиздается.

Наталья даже отпрянула на мгновенье, но тут же, почуяв что-то новое, снова пошла в атаку.

– А то, что вы собираетесь написать в Берлине? Расскажите мне, пожалуйста.

Чтобы угодить ей, я начал пересказывать рассказ, который написал несколько лет назад для студенческой газеты в Кембридже. По ходу я улучшал его как мог. Это занятие доставило мне такое удовольствие, что я подумал: замысел, пожалуй, не так плох, его можно использовать. В конце каждого предложения Наталья так плотно сжимала губы и так страстно кивала головой, что волосы то и дело падали ей на лицо.

– Да, да, – повторяла она. – Да, да.

Только через несколько минут я понял, что она ничего толком не разбирает из того, что я рассказываю. Очевидно, она не понимала моего английского, так как теперь я говорил гораздо быстрее, не выбирая слов. Несмотря на все ее усилия, чтобы сосредоточиться и не отвлекаться, я заметил, что она уже изучила мою прическу и разглядела лоснящийся узел галстука. Она даже украдкой взглянула на мои ботинки. Однако я притворился, что ничего не замечаю. С моей стороны было бы бестактно оборвать рассказ – тем самым испортив Наталье удовольствие от самого факта, что я доверительно беседую с ней о том, что меня действительно занимает, хотя мы, в сущности, чужие люди.

Когда я окончил, она сразу же спросила:

– И этот рассказ будет завершен – когда?

Поскольку она уже стала моей соучастницей в этом деле, так же, как и во всех остальных, я ответил, что не знаю. Я ленив.

– Вы ленивы? – Наталья презрительно вытаращила глаза. – Разве? Тогда очень жаль. Ничем не могу помочь.

Затем я объявил, что должен идти. Она проводила меня до двери.

– И скоро вы мне принесете этот рассказ? – настойчиво повторила она.

– Да, скоро.

– Когда же?

– На следующей неделе, – уклончиво пообещал я.

Но появился я у Ландауэров лишь две недели спустя. После обеда, когда фрау Ландауэр вышла из комнаты, Наталья сообщила, что мы идем в кино.

– Нас приглашает моя мать.

Когда мы поднялись, она вдруг схватила два яблока и апельсин из буфета и запихнула их мне в карманы. Очевидно, она решила, что я недоедаю. Я слабо протестовал.

– Если вы скажете еще хоть слово, я рассержусь, – предупредила она. – А вы принесли его? – спросила она, когда мы выходили из дому.

Прекрасно понимая, что она имеет в виду, я переспросил невиннейшим голосом:

– Принес что?

– Вы знаете. То, что обещали.

– Не помню, чтобы я что-нибудь обещал.

– Не помните? – Наталья презрительно засмеялась. – Тогда мне очень жаль. Ничем не могу помочь.

Когда мы пришли в кино, она, однако, простила меня. В фильме участвовали Пат и Паташон. Наталья строго заметила:

– Думаю, вам не нравятся такие фильмы? Для вас они недостаточно умны?

Я отнекивался, но она была настроена скептически.

– Хорошо, посмотрим.

Во время фильма она все время наблюдала за мной: смеюсь я или нет. Сначала я смеялся чересчур громко. Затем, устав, перестал смеяться совсем. К концу фильма ее терпение иссякло. Она начала даже легонько подталкивать меня локтем в тех смешных местах, где следовало смеяться. Как только включили свет, она набросилась на меня.

– Вот видите? Я была права. Вам не понравилось?

– Мне очень понравилось.

– «Очень понравилось». Так я и поверила. А теперь скажите правду.

– Я уже сказал. Мне понравилось.

– Но вы не смеялись. Вы сидели с таким лицом… – Наталья попыталась изобразить меня, – и ни разу не улыбнулись.

– Я никогда не смеюсь, когда мне весело, – сказал я.

– О да, возможно! Это английский обычай никогда не смеяться?

– Англичане никогда не смеются, если видят что-нибудь забавное.

– Думаете, я вам поверила? Тогда вот что я вам скажу: ваши англичане сумасшедшие.

– Ваше замечание не очень оригинально.

– А должны ли мои замечания быть такими уж оригинальными, мой дорогой сэр?

– Когда вы со мной, то да.

– Ненормальный!

Мы немного посидели в кафе возле Зоологического сада и съели по мороженому. Оно было с комками и слегка отдавало картошкой. Вдруг Наталья заговорила о своих родителях.

– Я не понимаю, почему в современных книгах пишут, будто мать и отец непременно должны ссориться с детьми. Для меня ссора с родителями просто невозможна. Невозможна.

Наталья пристально взглянула на меня: поверил или нет? Я кивнул.

– Абсолютно невозможна, – повторила она торжественно. – Ведь я знаю, что родители меня любят. Поэтому они думают не о себе, а о том, что лучше для меня. Вы знаете, моя мать – слабая женщина. Иногда ее мучают ужасные головные боли. И тогда я, конечно, не могу оставить ее одну. Очень часто, когда мне хочется пойти в кино, или в театр, или на концерт, она ничего не говорит, но я смотрю на нее и вижу, что ей нехорошо, и тогда я говорю: нет, мне не хочется, я не пойду. Я ни разу не слышала от нее ни одного слова жалобы. Никогда.

Теперь, отправляясь к Ландауэрам, я тратил две марки пятьдесят пфеннингов на розы для ее матери. И не напрасно. Когда мы с Натальей уходили, у фрау Ландауэр ни разу не было головной боли.

– Мой отец всегда стремится, чтобы у меня было все самое лучшее, – продолжала Наталья. – Он хочет, чтобы я говорила: «Родители у меня богатые, мне не нужно думать о деньгах». – Наталья вздохнула. – Но я другая, я всегда жду плохого. Я знаю, как сейчас обстоят дела в Германии, и мой отец может внезапно потерять все. Ведь так уже было однажды. Перед войной у отца была большая фабрика в Позене. Начинается война, и ему приходится уехать. Завтра то же самое может случиться здесь. Но мой отец – такой человек, ему все едино. Он может начать с одного пфеннинга и работать до тех пор, пока все не вернет.

– Поэтому, – продолжала она, – я хочу бросить школу и заняться изучением чего-нибудь полезного, чтобы зарабатывать себе на хлеб. Я не знаю, сколько еще родители будут при деньгах. Мой отец желает, чтобы я поступила в университет. Но теперь я поговорю с ними и спрошу, не могу ли я поехать в Париж и заняться живописью. Если научусь рисовать, может быть, проживу на это, а еще пойду на кулинарные курсы. Вы знаете, я не умею готовить даже самых элементарных вещей.

– Я тоже.

– Для мужчины это не так уж важно, я считаю. Но девушка должна быть готова ко всему. Если я захочу, – добавила Наталья серьезно, – я уеду с человеком, которого люблю, и буду жить с ним, даже если мы не сможем пожениться, это не имеет значения. Но тогда я должна уметь все делать, понимаете? Недостаточно просто сказать: «У меня ученая степень». – А он возразит: «А где мой обед?»

Последовала пауза.

– Вас не шокируют мои слова? – вдруг спросила Наталья, – что я буду жить с человеком не расписанной.

– Нет, конечно, нет.

– Поймите меня правильно, пожалуйста. Я не восхищаюсь женщинами, которые меняют мужчин, как перчатки, – вот так, – Наталья сделала недовольный жест, проиллюстрировав свои слова, – они просто ненормальные, я так считаю.

– Вы не думаете, что женщина может позволить себе менять свои решения?

– Не знаю. Я не разбираюсь в этих вопросах… Но это ненормально.

Я проводил ее домой. У Натальи была привычка дойти до самого порога, а затем стремительно пожать руку и юркнуть в дом, хлопнув дверью перед вашим носом.

– Вы мне позвоните? На следующей неделе? Да?

Я еще слышу ее голос. Но вот дверь хлопнула – она ушла, не дожидаясь ответа.

Наталья избегала всяких контактов – прямых или косвенных. Например, не любила болтать со мной на пороге. Я заметил, что она всегда старается за столом сесть напротив. И не выносила, когда я подавал ей пальто.

– Мне ведь еще нет шестидесяти, мой дорогой сэр!

Если при выходе из кафе или ресторана она видела, как я скольжу взглядом по крючку, на котором висело ее пальто, она мгновенно бросалась к нему и несла его в угол, как зверь свою добычу.

Однажды вечером мы пошли в кафе и заказали две чашки шоколада. Когда его подали, мы обнаружили, что официантка забыла ложечку для Натальи. Я потягивал свой шоколад, а потом помешал его. Казалось естественным предложить мою ложку Наталье, и я был удивлен и слегка раздражен, когда она с досадой отказалась от нее. Ей претил даже такой неощутимый контакт с моими губами.

Наталья купила билеты на концерт Моцарта. Но вечер не удался. В строгом Коринфском зале было прохладно, глаза слепили традиционные софиты. Блестящие деревянные стулья были аскетически жесткими. Публика взирала на происходящее, как на религиозный обряд. Ее твердолобый, напыщенный восторг давил, как головная боль: я не мог ни на секунду отвлечься от этих беспросветно серьезных лиц. И, несмотря на музыку Моцарта, никак не мог отделаться от мысли: «Что за нелепое времяпрепровождение!»

Я возвращался усталым и угрюмым, что привело к небольшой размолвке с Натальей. Началось с того, что она заговорила о Хиппи Бернштейн. Именно Наталья подыскала мне работу у Бернштейнов: они с Хиппи ходили в одну и ту же школу. Несколько дней назад я дал Хиппи первый урок английского.

– И как она вам понравилась? – спросила Наталья.

– Очень понравилась. А вам?

– Мне тоже… Но у нее есть два больших недостатка. Вы, наверное, их еще не заметили?

Поскольку я не отозвался, она серьезно добавила:

– Вы знаете, я бы хотела, чтобы вы мне честно сказали, в чем мои недостатки.

В другом настроении вопрос показался бы мне забавным и даже трогательным. Но сейчас я подумал: «Напрашивается на комплимент», – и огрызнулся:

– Не знаю, что вы имеете в виду, говоря о недостатках. Я не сужу о людях по их оценкам за четверть. Лучше спросите кого-нибудь из своих учителей.

На несколько минут она замолчала. Но затем снова заговорила. Прочел ли я что-нибудь из ее книг?

Я ничего не прочел, но сказал:

– Да, «Фру Мария Груббе» Якобсена.

И что я о ней думаю?

– Очень хорошая книга, – буркнул я, чувствуя себя виноватым.

Наталья пристально посмотрела на меня.

– Боюсь, вы очень неискренни. Вы не сказали главного.

Внезапно я взвился как мальчишка.

– Конечно, нет. А почему я должен говорить главное? Я устал от споров. Я не собираюсь говорить ничего вразрез вам.

– Но если так, – она была действительно смущена, – нам нет смысла заводить серьезные разговоры.

– Конечно, нет.

– Тогда, может, нам вообще не разговаривать? – спросила бедная Наталья.

– Самое лучшее для нас, – сказал я, – мычать, как коровы на ферме. Мне нравится ваш голос, но мне совершенно безразлично, что вы при этом говорите. Поэтому лучше всего нам издавать звуки «му-у, ав-ав и мяу».

Наталья зарделась. Она была поражена и глубоко задета. Затем, после долгой паузы, она сказала:

– Да, понимаю.

Когда мы подошли к ее дому, я попытался помириться и обернуть все в шутку, но ничего из этого не получилось. Домой я ушел ужасно пристыженный.

Однако через несколько дней Наталья позвонила и пригласила меня на ланч. Она сама открыла мне дверь, – очевидно, ждала звонка – и приветствовала меня восклицанием:

– Му-у! Ав-ав! Мяу!

На мгновенье мне показалось, что она сошла с ума. Потом я вспомнил нашу ссору. Но Наталья, разыграв эту сценку, готова была помириться.

Мы пошли в гостиную, и она стала бросать в вазы таблетки аспирина, чтобы, по ее словам, оживить цветы. Я спросил, что она делала последние дни.

– Всю эту неделю, – ответила Наталья, – я не ходила в школу. Три дня назад стою я около этого пианино и вдруг падаю – вот так. Как сказать по-английски: ohnmächtig?

– Вы имеете в виду, что вы упали в обморок?

Наталья живо закивала.

– Да, верно, у меня был ohnmächtig.

– Но в таком случае вам следовало бы сейчас быть в постели. – Внезапно я почувствовал себя покровителем.

– Как вы себя чувствуете?

Наталья весело рассмеялась, и, конечно же, я никогда не видел, чтобы она выглядела лучше.

– О, это несерьезно. – Я должна сказать вам одну вещь, – добавила она. – Приятный сюрприз: сегодня придут отец и мой кузен Бернгард.

– Замечательно.

– Да. Не правда ли? Когда появляется отец, это такая радость, ведь он все время в разъездах. У него столько дел повсюду: в Париже, в Вене, в Праге. И всегда он должен ездить на поезде. Думаю, он вам понравится.

– Конечно.

И вот стеклянные двери распахнулись, и перед нами предстал герр Ландауэр, жаждавший познакомиться со мной. Рядом стоял Бернгард Ландауэр, двоюродный брат Натальи, – высокий бледный молодой человек в темном костюме, всего лишь на несколько лет старше меня.

– Я очень рад познакомиться с вами, – сказал Бернгард, когда мы пожали друг другу руки. Он говорил по-английски без малейшего акцента.

Герр Ландауэр был маленьким живым человеком со смуглой морщинистой кожей, как у старого, хорошо начищенного башмака. Его блестящие карие глаза смахивали на пуговицы, а брови бульварного комедианта были густыми и черными, словно подведенными жженой пробкой. Было ясно, что он обожает свое семейство. Он распахнул перед женой дверь так, словно она была хорошенькой молоденькой девушкой. Благожелательная счастливая улыбка изливалась на всю компанию: на светившуюся от радости по случаю его приезда Наталью, слегка зардевшуюся фрау Ландауэр, меланхоличного, бледного, вежливо-загадочного Бернгарда и даже меня. Герр Ландауэр в разговоре почти все время обращался ко мне, деликатно обходя все, что касалось семейных дел, чтобы не напоминать мне, что я здесь посторонний.

– Тридцать пять лет назад я был в Англии, – сказал он с сильным акцентом. – Я приехал в вашу столицу, чтобы писать докторскую диссертацию, и поселился вместе с еврейскими рабочими в лондонском Ист-энде. Я не раз имел возможность убедиться, что ваши английские власти мне вовсе не рады. Я был очень молод тогда, пожалуй, моложе, чем вы сейчас. Я вел необыкновенно интересные разговоры с докерами, проститутками и хозяйками «пабликхауз»[84], как вы их называете. Очень интересно… – Герр Ландауэр задумчиво улыбнулся. – И моя пустяковая небольшая диссертация вызвала такие дебаты! Ее перевели на пять языков.

– На пять языков! – повторила Наталья. – Вы видите, мой отец тоже писатель.

– О, это было тридцать пять лет назад! Задолго до того, как ты родилась, моя милая! – Герр Ландауэр неодобрительно покачал головой, в его глазах-пуговках светилось великодушие. – Сейчас у меня нет времени для подобных штудий. – Он вновь повернулся ко мне. – Я только недавно прочел по-французски книгу о вашем великом английском поэте лорде Байроне. Такая интересная работа. Теперь я был бы очень рад узнать ваше профессиональное мнение об этом важнейшем вопросе – был ли лорд Байрон виновен в кровосмесительном грехе? Как вы думаете, мистер Ишервуд?

Я почувствовал, что краснею от стыда. Странно, но меня смущало присутствие не Натальи, а фрау Ландауэр, безмятежно заправлявшей в рот очередной кусок, а Бернгард не отрывал глаз от своей тарелки, чуть заметно улыбаясь.

– Да, – промямлил я, – это довольно сложно…

– Очень интересный вопрос, – перебил меня герр Ландауэр, благосклонно оглядывая всех нас и с огромным удовольствием уплетая завтрак.

– Имеет ли гений право на исключительные поступки? Или скажем ему так: «Нет, вы можете писать прекрасные стихи и рисовать замечательные картины, но вести себя вы должны, как обычный человек и подчиняться законам, созданным для обычных людей». – Не переставая жевать, герр Ландауэр обвел нас торжествующим взглядом. Вдруг он уставился на меня: – Ваш драматург Оскар Уайльд… еще один случай. Что вы скажете о нем, мистер Ишервуд? Я бы очень хотел услышать ваше мнение. Справедливо ли было по английским законам наказывать Оскара Уайльда или нет? Пожалуйста, скажите, что вы думаете?

Герр Ландауэр радостно смотрел на меня, замерев с вилкой у рта. Подспудно я все время ощущал присутствие Бернгарда, который сдержанно улыбался.

– Да… – начал я, чувствуя, как у меня краснеют уши. На этот раз меня неожиданно спасла фрау Ландауэр, сказав что-то Наталье по поводу овощей. Завязался недолгий разговор, во время которого герр Ландауэр, кажется, позабыл свой вопрос. Он с удовольствием продолжал есть. Но тут встряла Наталья.

– Пожалуйста, скажите отцу название вашей книги. Я не могу вспомнить. Такое смешное.

Нахмурив брови, я попытался выказать ей свое неудовольствие – но так, чтобы другие не заметили.

– «Все конспираторы», – сказал я холодно.

– «Все конспираторы»… о да, конечно!

– А вы пишете детективные романы, мистер Ишервуд? – Герр Ландауэр одобрительно расплылся в улыбке.

– Боюсь, эта книга не имеет никакого отношения к детективу, – вежливо ответил я. Герр Ландауэр смотрел недоуменно и разочарованно: «Не имеет отношения к детективу?»

– Пожалуйста, объясните ему, – приказала мне Наталья.

Я глубоко вздохнул:

– Название символичное… Это цитата из «Юлия Цезаря» Шекспира.

Герр Ландауэр тотчас просветлел:

– А, Шекспир! Великолепно! Очень интересно.

– У вас есть великолепные переводы Шекспира на немецкий язык.

Я порадовался собственной хитрости: удалось увести разговор в сторону.

– Да, конечно! Великолепные. Благодаря им Шекспир стал почти немецким поэтом.

– Но вы не сказали, – настаивала Наталья с дьявольской въедливостью, – о чем ваша книга.

Я заскрежетал зубами.

– О двух молодых людях. Один художник, другой – студент-медик.

– И это единственные персонажи вашей книги? – спросила Наталья.

– Конечно, нет. Но я удивляюсь вашей забывчивости. Я совсем недавно пересказывал вам сюжет.

– Дурак! Я спрашиваю не для себя. Я, естественно, все помню, что вы мне рассказывали. Но мой отец не слышал. Так что расскажите, пожалуйста… что потом?

– У художника есть мать и сестра. Все они ужасно несчастны.

– Но почему они несчастны? Мой отец, мать и я – мы счастливы.

Я подумал: хоть бы ты сквозь землю провалилась.

– Все люди разные, – сказал я осторожно, избегая встречаться глазами с герром Ландауэром.

– Ну ладно, – сказала Наталья. – Они несчастны. А что потом?

– Художник убегает из дома, а его сестра выходит замуж за очень приятного молодого человека.

Наталья, очевидно, поняла, что больше я не вынесу. Она сделала последний выпад:

– И сколько же экземпляров вы продали?

– Пять.

– Пять. Но это совсем немного.

– Совсем немного.

К концу ланча стало ясно, что Бернгард и его дядя с теткой должны обсудить семейные дела.

– Не хотите ли немножко прогуляться? – спросила меня Наталья.

Герр Ландауэр церемонно попрощался со мной:

– Мистер Ишервуд, вы всегда желанный гость в моем доме.

Мы низко поклонились друг другу.

– Может быть, – сказал Бернгард, протягивая мне свою визитную карточку, – вы зайдете как-нибудь вечерком и скрасите мое одиночество?

Я поблагодарил и сказал, что буду рад.

– Как вам понравился мой отец? – спросила Наталья, как только мы вышли из дому.

– Мне кажется, он один из самых милых отцов, которых я встречал в своей жизни.

– Это правда? – Наталья была в восторге. – Да, правда? А теперь признайтесь: мой отец поразил вас, говоря о лорде Байроне? Нет? Вы покраснели, как рак.

Я засмеялся.

– Ваш отец заставил меня почувствовать себя старомодным. Он такой современный.

Наталья торжествующе засмеялась.

– Видите, я была права! Вы были поражены. О, я так рада! Знаете, я сказала отцу: «К нам придет очень интеллигентный человек», – поэтому ему хотелось показать, что он тоже может быть современным и говорить на такие темы. Вы подумали, что мой отец безмозглый старикан? Скажите правду.

– Нет, – запротестовал я. – Я никогда так не думал.

– Да, он не безмозглый, понимаете… Он очень умный. Только у него совсем нет времени на чтение, потому что он все время работает. Иногда по восемнадцать-девятнадцать часов в сутки, это ужа-а-сно… И он лучший в мире отец!

– Ваш кузен Бернгард – его компаньон?

Наталья кивнула.

– Он управляющий в нашем магазине. Он тоже ужасно умный.

– Вероятно, вы часто видитесь?

– Нет… Он редко навещает нас… Он странный, понимаете. Мне кажется, он любит одиночество. Странно, что он попросил вас нанести ему визит… Вы должны быть осторожны.

– Осторожен? Почему?

– Видите ли, он очень язвителен. Боюсь, он будет насмехаться над вами.

– Что ж, это не так страшно. Множество людей смеются надо мной… Иногда и вы.

– Ах, я! Это другое дело. – Наталья горделиво тряхнула головой: очевидно, она говорила о своем неприятном опыте. – Я смеюсь, чтобы позабавиться, понимаете? Но когда над вами смеется Бернгард, это не так безобидно.

У Бернгарда была квартира на тихой улице, неподалеку от Тиргартена. Когда я позвонил в парадную дверь, из миниатюрного полуподвального окна высунулся привратник, похожий на гнома, спросил, к кому я иду, и наконец, оглядев меня с явным недоверием, нажал на кнопку, отпирающую входную дверь. Такую массивную, что мне пришлось открывать ее обеими руками; она захлопнулась за мной с глухим шумом, точно выстрелила пушка. За нею была еще пара дверей, ведущих во двор, потом дверь в гартенхауз, потом пять лестничных пролетов, затем дверь в квартиру. Четыре двери охраняли Бернгарда от внешнего мира.

В тот вечер на нем было красивое кимоно, надетое поверх костюма. Выглядел он иначе, чем в нашу первую встречу: вероятно, кимоно обнажило какую-то восточную черточку в нем, которую я не приметил раньше. Его утонченный, чопорный, великолепно очерченный профиль, слегка смахивающий на клюв, придавал ему сходство с птицей на китайской вышивке.

Мне он показался флегматичным, но в нем было какое-то застывшее величие, как у фигурки из слоновой кости. Я вновь обратил внимание на его великолепный английский язык и изящные жесты, когда он показывал мне кхмерскую голову Будды двенадцатого века, сделанную из песчаника, стоявшую в ногах кровати: «Оберегает мой сон». На низком белом книжном шкафу стояли греческие, сиамские и индокитайские статуэтки и каменные головки, большинство которых Бернгард привез из своих путешествий. Среди томов художественных репродукций и монографий по скульптуре и антиквариату я увидел «Гору» Вахела и книгу Ленина «Что делать?». Казалось, что квартира на необитаемом острове – с улицы не долетало ни малейшего звука. Степенный слуга в фартуке подавал ужин. Я взял себе суп, рыбу, отбивную и острую закуску; Бернгард пил молоко, ел одни помидоры и сухари.

Мы говорили о Лондоне, где Бернгард никогда не бывал, и о Париже, где он некоторое время учился на скульптора. В юности он мечтал стать скульптором.

– Но, – вздохнул Бернгард, мило улыбаясь, – судьба судила иначе.

Я хотел завести разговор о предприятии Ландауэров, но не рискнул, боясь показаться бестактным. Сам Бернгард, однако, вскользь отозвался о нем так:

– Вы должны как-нибудь побывать у нас в конторе, вас это заинтересует – полагаю, это любопытно, хотя бы с точки зрения современной экономики.

Он улыбнулся, но на лице его застыло выражение крайнего утомления; у меня мелькнула мысль, что он, должно быть, неизлечимо болен.

Однако после ужина он просветлел и начал рассказывать о своих путешествиях. Несколько лет назад он совершил кругосветное путешествие. Любопытный, слегка язвительный, всюду сующий свой изящный клювовидный нос, он повидал еврейские общины в Палестине, еврейские поселения на Черном море, революционные комитеты в Индии, восставшие армии в Мексике. Не без колебаний, осторожно выбирая слова, он передал свой разговор с китайским лодочником о злых духах и поведал не очень правдоподобную историю о грубости нью-йоркских полицейских.

Четыре или пять раз ужин прерывали телефонные звонки – к Бернгарду обращались за помощью или за советом.

– Приходите завтра, – говорил он усталым умиротворенным голосом. – Да… Уверен, все это можно уладить… А теперь, пожалуйста, больше не волнуйтесь. Ложитесь спать. Прописываю две-три таблетки аспирина… – Он мягко, иронично улыбнулся, очевидно, пообещав каждому одолжить денег.

– Пожалуйста, расскажите мне, – попросил он перед моим уходом, – если я не слишком дерзок, – что вас заставило переехать в Берлин?

– Желание выучить немецкий, – сказал я.

После предупреждения Натальи я не собирался поверять Бернгарду историю своей жизни.

– И вы счастливы здесь?

– Очень счастлив.

– Что ж, замечательно. Совершенно замечательно. – Бернгард засмеялся своим мягким ироничным смехом. – Человек столь сильного духа, что может быть счастлив даже в Берлине. Вы должны открыть мне свой секрет. Разрешите мне поучиться у вас мудрости?

Его улыбка погасла. Тень смертельной усталости снова легла на удивительно юное лицо.

– Надеюсь, – сказал он, – вы мне позвоните, когда у вас не будет других дел.

Вскоре я посетил Бернгарда на службе.

Фирма Ландауэров располагалась в огромном здании из стекла и стали неподалеку от Потсдамерплатц. Почти четверть часа я пробирался через отделы нижнего белья, верхней одежды, электрических приборов, спортивных товаров и ножевых изделий к особому закулисному миру торговли, к комнате отдыха, в помещение, где заключались сделки, и в личные апартаменты Бернгарда. Портье провел меня в небольшую приемную, обшитую панелями полированного дерева, с роскошным голубым ковром и гравюрой с изображением Берлина 1803 года. Через несколько минут вышел сам Бернгард. В галстуке и в легком сером костюме он выглядел моложе и элегантнее.

– Надеюсь, вам нравится эта комната? – сказал он. – Раз уж людям приходится дожидаться здесь, нужно создать более или менее приятную обстановку, чтобы смягчить их нетерпение.

– Здесь очень мило, – сказал я и добавил, чтобы поддержать разговор, так как чувствовал легкое замешательство: – а что это за дерево?

– Кавказский орех.

Бернгард произнес эти слова с обычной чопорностью, очень отчетливо. Вдруг он усмехнулся. Мне показалось, что сегодня он в гораздо лучшем расположении духа. – Пойдемте, посмотрим магазин.

В отделе скобяных изделий женщина в фирменном халате демонстрировала достоинства патентованного кофейного фильтра. Бернгард остановился, чтобы расспросить, как идет продажа, и она предложила нам по чашке кофе. Пока я потягивал свой, он пытался втолковать ей, что я известный кофейный магнат из Лондона, и поэтому неплохо бы узнать мое мнение. Женщина уже готова была поверить, но мы оба так смеялись, что она заподозрила подвох. Тут Бернгард уронил свою чашку, и она разбилась. Он ужасно смутился и долго извинялся.

– Это не имеет значения, – уверяла его продавщица, словно мелкого служащего, которого могли уволить за неловкость. – У меня есть еще две.

Вскоре мы подошли к отделу игрушек. Бернгард сказал, что они с дядей не позволяют продавать в своем магазине игрушечных солдатиков или оружие. Недавно на собрании директоров у них возник ожесточенный спор об игрушечных танках, и Бернгарду удалось отстоять свою позицию. «Но это только первый шаг», – меланхолично добавил он, беря в руки игрушечный трактор с гусеничными колесами.

Потом он показал мне игровую комнату, где детишки могли играть, пока их мамы делали покупки. Няня в фирменной одежде помогала двум мальчуганам строить замок из кубиков.

– Видите, – сказал Бернгард, – как филантропия сочетается здесь с рекламой. Напротив этой комнаты мы выставляем особенно дешевые и броские шляпы. Матери, приводящие сюда детей, тотчас попадаются на эту удочку… Боюсь, вы сочтете нас грубыми материалистами…

Я спросил, почему нет книжного отдела.

– Потому что мы просто не решаемся открыть его. Мой дядя знает, что я бы оттуда не вылезал.

Над полками были развешаны разноцветные лампы: красные, зеленые, голубые и желтые. Я заинтересовался. Бернгард объяснил, что каждая из них подает сигнал одному из глав фирмы:

– Мой цвет голубой. Возможно, это в какой-то мере символично.

Прежде чем я успел спросить, что он имел в виду, голубая лампа, которую мы рассматривали, замигала. Бернгард подошел к ближайшему телефону, где ему сообщили, что с ним желают побеседовать в его офисе. Тут мы и распрощались. На обратном пути я купил себе пару носков.

В начале этой зимы я много общался с Бернгардом. Не могу сказать, что я хорошо узнал его за вечера, проведенные вместе. Он все так же оставался для меня тайной за семью печатями – вялое, изможденное лицо в затененном электрическом свете, благородный голос, мягкий юмор. Вот он, к примеру, описывает завтрак со своими друзьями, правоверными евреями. «Сегодня, – сказал им Бернгард, – мы завтракаем на природе. Чудесно, не правда ли? Какая теплынь для этого времени года! И ваш сад так прелестен».

Вдруг он увидел, что хозяева смотрят на него с неприязнью, и с ужасом вспомнил, что сегодня праздник кущей.

Я засмеялся. История показалась мне забавной. Бернгард очень хорошо рассказывал. Но я все время ощущал какую-то досаду. Почему он относится ко мне как к ребенку? – думал я. – Он ко всем нам относится как к детям: к своему дяде и к тетке, к Наталье и ко мне. Он забавляет нас историями. Он располагает к себе, он очаровывает. Но его жесты, когда он предлагает мне стакан вина или сигарету, выдают высокомерие, вызывающее смирение Востока. Он не намерен поверять мне свои чувства, мысли и презирает меня, потому что я не знаю их. Он никогда не расскажет о себе или о том, что для него важно. И потому, что я не такой, как он, потому, что я его полная противоположность и охотно поделился бы своими мыслями и чувствами с сорока миллионами человек, если бы они этого захотели, я и восхищаюсь Бернгардом и одновременно недолюбливаю его.

Мы редко говорили о политическом положении в Германии, но однажды вечером Бернгард рассказал мне историю из времен гражданской войны. Его посетил приятель-студент, принимавший участие в сражениях. Студент очень нервничал и отказывался сесть. Потом он признался Бернгарду, что ему приказано передать письмо в редакцию газеты, окруженную полицией; чтобы проникнуть в здание, необходимо было взобраться на крышу и проползти по ней под прицельным огнем. Естественно, что он не рвался под пули. На студенте было толстенное пальто, которое Бернгард заставил его снять – в комнате было тепло, и по лицу молодого человека буквально струился пот. Наконец после долгих колебаний студент разделся, и к величайшему ужасу Бернгарда оказалось, что в подкладке было множество внутренних карманов, набитых ручными гранатами.

– И хуже всего, – сказал Бернгард, – что он решил не рисковать и оставить пальто у меня. Он хотел положить его в ванну и напустить холодной воды. В конце концов я уговорил его ночью вынести пальто и выбросить в реку – что он успешно и сделал… Сейчас это известнейший профессор одного провинциального университета. Уверен, что он уже давно забыл об этой довольно неуклюжей эскападе.

– Вы когда-нибудь были коммунистом, Бернгард? – спросил я.

Он тотчас – я понял это по его лицу – приготовился к обороне. Спустя минуту он медленно произнес:

– Нет, Кристофер, боюсь, мне всегда недоставало необходимого восторга.

Внезапно я почувствовал раздражение, даже злость: неужели он никогда ни во что не верил?

В ответ Бернгард слабо улыбнулся. Должно быть, его позабавила эта вспышка чувств.

– Возможно… – и он добавил, словно для одного себя: – Нет, это не совсем так…

– Но во что же вы все-таки верите? – с вызовом спросил я.

Бернгард помолчал, обдумывая мой вопрос, его четкий клювовидный профиль оставался таким же бесстрастным, глаза были полуприкрыты. Наконец он произнес:

– Наверное, я верю в дисциплину.

– В дисциплину?

– Вы не понимаете, Кристофер? Я попробую объяснить… Я верю в самодисциплину, других это может не касаться. О других я не могу судить. Я только знаю, что у меня самого должны быть определенные принципы, которым я обязан подчиняться и без которых я совсем пропаду… Это звучит ужасно?

– Нет, – сказал я и про себя подумал: «Он как Наталья».

– Вы не должны слишком порицать меня, Кристофер. – На губах его играла издевательская улыбка. – Помните, что я полукровка. Возможно, в моих оскверненных венах есть капля чистой прусской крови. Возможно, этот мизинец, – он поднес его к свету, – мизинец прусского сержанта-муштровщика… Вы, Кристофер, с веками англо-саксонской свободы, с вашей Великой Хартией, отпечатанной у вас в сердце, не можете понять, что бедным варварам необходима жесткая униформа, чтобы привить нам выправку.

– Почему вы всегда потешаетесь надо мной, Бернгард?

– Потешаюсь над вами, милый Кристофер? Я бы не осмелился.

И все же в этот раз он сказал больше, чем намеревался.

Я долго раздумывал, можно ли представить Наталью Салли Боулз. Мне кажется, я заранее знал, чем это кончится. Во всяком случае, я чувствовал, что приглашать Фрица Венделя не стоит.

Мы договорились встретиться в фешенебельном кафе на Курфюрстендамм. Первой должна была прийти Наталья. Она опоздала на четверть часа, – может быть, ей хотелось обладать преимуществом опоздавшей. Но она просчиталась: у нее не хватило мужества опоздать с достоинством. Бедная Наталья! Она хотела выглядеть старше своих лет, а в результате оделась просто безвкусно. Длинное городское платье совершенно не шло ей. На голову она нацепила маленькую шляпку, невольно спародировав шапочку волос, какую носила Салли. Но волосы у нее были слишком пушистые, шляпка качалась, как полузатопленная лодка в бурном море.

– Как я выгляжу? – сразу же спросила она, усевшись напротив, довольно взбудораженная.

– Очень хорошо.

– Скажите мне правду: что она подумает обо мне?

– Вы ей очень понравитесь.

– Почему вы так говорите? – Наталья возмутилась. – Вы же не знаете.

– Сначала вы спрашиваете мое мнение, а потом говорите, что я ничего не знаю.

– Сумасшедший! Я не напрашиваюсь на комплименты!

– Боюсь, что я не понимаю, чего вы хотите.

– Разве? – презрительно воскликнула Наталья. – Вы не понимаете? Мне очень жаль. Ничем не могу помочь.

В этот момент пришла Салли.

– При-и-вет, дорогой, – проворковала она. – Мне ужасно жаль, что я опоздала. Простите меня? – Она грациозно уселась, окутывая нас волнами духов, и стала томными жестами стягивать перчатки. – Я занималась любовью с грязным старым евреем-режиссером. Надеюсь, он подпишет со мной контракт – но пока что ни фига.

Я поспешно пнул Салли под столом, и она осеклась с выражением бестолкового замешательства – но было уже слишком поздно. Наталья увяла у нас на глазах. Все, о чем я говорил и на что заранее намекал, предупредительно извиняясь за поведение Салли, оказалось напрасным. Через минуту ледяного молчания Наталья спросила меня, видел ли я фильм «Sous les toits de Paris»[85]. Она говорила по-немецки. Она не хотела давать Салли повод посмеяться над ее английским.

Ничуть не смутившись, Салли немедленно поддержала разговор. Она видела фильм и считает его прелестным, а разве Прежан не очарователен и разве мы не запомнили сцену, где поезд проходит на заднем плане, когда они начинают драку? Ее немецкий звучал ужасней, чем обычно, я даже подумал, не коверкает ли она слова нарочно, чтобы эпатировать Наталью.

Все оставшееся время я не находил себе места от моральных ударов и шишек. Наталья не вымолвила ни слова. Салли болтала на своем убийственном немецком, поддерживая, как ей казалось, непринужденный разговор на общие темы, главным образом об английской кинопромышленности. Но поскольку каждый случай требовал разъяснения, что такая-то чья-то любовница, тот пьет, а этот колется, обстановка только все больше накалялась. Я рассердился на обеих: на Салли – за ее бесконечные порнографические анекдоты, на Наталью – за ее ханжество. Наконец через двадцать минут, которые мне показались вечностью, Наталья сказала, что ей пора идти.

– Черт возьми! Мне тоже! – закричала Салли по-английски. – Крис, дорогой, ты проводишь меня до самого «Эдема», правда? – Я трусливо взглянул на Наталью, пытаясь уверить ее в моей беспомощности. Я слишком хорошо знал, это было испытание на верность, – и я с треском провалился. Наталья не ведает жалости. Лицо ее было непроницаемо. Она была действительно очень зла и задета.

– Когда я увижу вас? – рискнул я спросить.

– Не знаю, – ответила Наталья и зашагала вниз по Курфюрстендамм так, словно не желала больше меня знать.

Хотя нам нужно было пройти всего несколько сот метров, Салли настояла, чтобы мы взяли такси. Не идти же в «Эдем» пешком.

– Я не очень понравилась этой девушке? – заметила она, когда мы поехали.

– Да, Салли. Не очень.

– Уверена в этом, хотя и не понимаю, почему. Я из кожи вон лезла, чтобы быть любезной с нею.

– И это ты называешь «быть любезной»? – Я рассмеялся, несмотря на свое раздражение.

– Хорошо, что я должна была делать?

– Скорее, чего ты не должна была делать. Ты можешь говорить о чем-нибудь еще, кроме грязных адюльтеров?

– Принимай меня такой, какая я есть, – высокомерно отрезала она.

– Вместе с ногтями и всем остальным? – Я вспомнил, как Наталья не могла оторвать от них глаз с выражением священного ужаса на лице.

Салли засмеялась.

– Сегодня я специально не покрасила ногти на ногах.

– Черт возьми, Салли! Неужели ты их красишь?

– Да, конечно.

– Но зачем, скажи на милость? Я имею в виду, никто… – Я поправил себя. – Ведь мало кто может оценить их.

Салли улыбалась одной из своих обезоруживающих улыбок.

– Я знаю, дорогой. Но я себя ощущаю суперчувст-венной.

С этой встречи началось наше взаимное охлаждение с Натальей. Не то чтобы между нами произошла открытая ссора или явный разрыв. Мы, естественно, встретились через несколько дней, но я сразу же почувствовал, как ослабла наша дружба. Мы беседовали как обычно об искусстве, музыке, книгах, избегая переходить на личности. Мы целый час гуляли по Тиргартену, когда Наталья вдруг спросила:

– Вам очень нравится мисс Боулз?

В ее глазах, прикованных к усыпанной листьями тропинке, таилась злая усмешка.

– Конечно… Мы скоро собираемся пожениться.

– Сумасшедший!

Несколько минут мы шли в молчании.

– Вы знаете, – сказала вдруг Наталья с видом человека, сделавшего удивительное открытие, – мне не нравится ваша мисс Боулз.

– Я знаю.

Как я и предполагал, мой тон рассердил ее.

– Мое мнение не имеет значения?

– Ровным счетом никакого, – подзуживал я ее.

– Только ваша мисс Боулз имеет значение?

– Да, она очень дорога мне.

Наталья покраснела и прикусила губу. Она начала сердиться.

– Когда-нибудь вы поймете, что я права.

– Не сомневаюсь в этом.

На обратном пути мы не проронили ни слова. На пороге, однако, она спросила как обычно:

– Может, позвоните мне когда-нибудь? – Потом остановилась и выпалила. – Если позволит мисс Боулз!

Я засмеялся.

– Позволит или нет, я позвоню вам очень скоро.

За секунду до того, как я успел договорить, Наталья хлопнула дверью у меня перед носом.

Однако я не сдержал слова. Только через месяц я наконец набрал ее номер. Много раз я совсем было решался это сделать, но досада все время пересиливала желание ее увидеть. И когда, наконец, мы встретились, температура наших отношений упала еще на несколько градусов, казалось, мы просто знакомые. Наталья была убеждена, что Салли – моя любовница, а я не понимал, почему я должен разубеждать ее; пришлось бы вести нудный задушевный разговор, к которому я совершенно не склонен. И в результате всех объяснений Наталья была бы еще больше шокирована, чем сейчас, и стала бы еще больше ревновать. Я не обольщался, будто Наталья хотела когда-нибудь заполучить меня в любовники, но она, конечно же, начала вести себя по отношению ко мне как старшая сестра или дама-патронесса. И именно эту роль, как это ни странно, украла у нее Салли. Жаль, конечно, решил я, но так даже лучше. Поэтому я уклонялся от вопросов и измышлений Натальи и даже обронил несколько замечаний, намекавших на семейное счастье: «Когда мы сегодня утром завтракали с Салли…» или «Как вам нравится этот галстук? Его выбрала Салли…». Бедная Наталья встретила их угрюмым молчанием, и, как нередко бывало и раньше, я почувствовал себя виноватым и зловредным. Потом в конце февраля я позвонил ей, и мне сказали, что она уехала за границу.

Бернгарда я тоже не видел некоторое время. И немало удивился, услышав в трубке его голос. Он приглашал меня поехать с ним на ночь за город. Приглашение прозвучало очень таинственно, но Бернгард лишь рассмеялся, когда я попытался выведать, куда и зачем.

Он заехал за мной около восьми вечера в большой закрытой машине с шофером. Машина, объяснил Бернгард, принадлежит фирме. И он, и его дядя пользуются ею. Ландауэры жили в патриархальной простоте: у родителей Натальи своей машины не было, а Бернгард, казалось, готов был просить у меня прощения за эту. Весьма сложная простота, отрицание отрицания, корнями уходящая вглубь комплекса вины за владение собственностью. «Боже ты мой, – вздохнул я про себя, – разве поймешь этих людей?» От одной мысли о психическом складе Ландауэров я терял самообладание, и у меня появилось ощущение полного поражения и опустошенности.

– Вы устали? – спросил Бернгард, заботливо поддерживая меня под локоть.

– О нет, – встряхнулся я. – Совсем нет.

– Вы не возражаете, если мы заедем к моему другу? С нами будет еще кое-кто, увидите. Надеюсь, вы не возражаете?

– Нет, конечно, нет, – сказал я вежливо.

– Очень спокойный человек. Старый друг семьи. – Почему-то Бернгарду было весело. Он то и дело посмеивался себе под нос.

Машина остановилась возле виллы на Фазаненштрассе. Бернгард позвонил в дверь, и его впустили; через несколько минут он появился со скай-терьером в руках. Я рассмеялся.

– Вы чрезвычайно любезны, – сказал Бернгард, улыбаясь. – Но все же, мне кажется, вы слегка смущены… Не так ли?

– Возможно.

– Интересно, кого вы ожидали увидеть? Какого-нибудь старого, ужасно занудного господина, да? – Бернгард потрепал терьера. – Кристофер, боюсь, вы слишком хорошо воспитаны, чтобы признаться мне в этом.

Машина притормозила и остановилась у поворота на автомагистраль.

– Куда мы едем? – спросил я. – Скажите мне.

Бернгард улыбнулся своей мягкой экспансивной восточной улыбкой.

– Я веду себя очень загадочно, да?

– Очень.

– Для вас это наверняка необычное приключение: ехать ночью неведомо куда. Если я скажу, что мы направляемся в Париж, в Мадрид или в Москву, – тогда пропадет всякий налет тайны, и половина удовольствия исчезнет… Я почти завидую вам, потому что вы не знаете, куда мы едем.

– Да, с одной стороны, конечно. Но, по крайней мере, я уже представляю, что не в Москву. Мы едем в противоположном направлении.

Бернгард засмеялся.

– Иногда вы истый англичанин, Кристофер. Вы это ощущаете?

– Мне кажется, вы слишком подчеркиваете мое английское происхождение, – ответил я и тотчас ощутил неловкость, словно в его словах было что-то оскорбительное. Бернгард, видимо, понял мою мысль.

– Я должен считать это комплиментом или упреком?

– Ну конечно, комплиментом.

Машина летела по черной дороге в непроглядной тьме зимних полей. Гигантские дорожные знаки вспыхивали в свете фар и гасли, как сгоревшие спички. Берлин уже превратился в алое зарево, быстро уменьшавшееся над сосновым лесом. Слабый луч прожекторов на телебашне шарил в ночной тьме. Мы мчались сломя голову. В темной машине Бернгард гладил беспокойную собаку, лежавшую у него на коленях.

– Хорошо, я скажу вам… Мы едем на берег озера Ванзее, в места, которые когда-то принадлежали отцу. В загородный коттедж, как говорят в Англии.

– Коттедж? Очень мило.

Мой тон позабавил Бернгарда. Я по голосу слышал, что он улыбается.

– Надеюсь, вам понравится.

– Уверен в этом.

– На первый взгляд он может показаться немного примитивным… – Бернгард тихонько засмеялся себе под нос. – Однако это будет забавно…

– Должно быть.

Быть может, я смутно надеялся увидеть отель, огни, музыку, великолепную кухню и с горечью отметил про себя, что только богатый, разлагающийся, суперцивилизованный городской житель назовет ночевку в убогом промозглом загородном доме в середине зимы «забавной». И что характерно – он должен был отвезти меня в этот дом в роскошной машине! Где будет спать шофер? Может быть, в лучшем отеле Потсдама? Когда мы миновали огни заставы, где с нас взяли пошлину, я заметил, что Бернгард все еще улыбается себе под нос.

Машина свернула направо и покатила вниз мимо едва вырисовывающихся деревьев. У меня было ощущение, что большое озеро скрыто за лесом слева от нас. Я заметил, как шоссе уперлось в ворота и плавно перешло в частную подъездную дорогу: мы подъехали к дверям большой виллы.

– Где мы? – спросил я Бернгарда, предположив, что он наверняка заехал за кем-то еще, – возможно, еще одним терьером. Бернгард весело рассмеялся.

– Мы прибыли к месту нашего назначения, дорогой Кристофер! Выходите, пожалуйста!

Слуга в полосатом пиджаке открыл дверь. Собака прыгнула в дом, мы с Бернгардом последовали за нею. Положив руку мне на плечо, он провел меня через зал, и мы поднялись наверх. Лестница была покрыта дорогим ковром, а по стенам висели гравюры в рамках. Он распахнул дверь роскошной бело-розовой спальни с пестрым стеганым пуховым одеялом на кровати. За нею находилась ванная, сверкавшая начищенным никелем и увешанная пушистыми белыми полотенцами.

Бернгард усмехнулся.

– Бедный Кристофер! Боюсь, что вы разочарованы. Наш коттедж слишком большой для вас, слишком шикарный? Вы мечтали уснуть на полу среди черных тараканов?

Подобные шуточки звучали весь вечер. Когда слуга вносил очередное блюдо на серебряном подносе, Бернгард перехватывал мой взгляд и улыбался примирительной улыбкой. Элегантная и непритязательная столовая была отделана в стиле барокко. Я спросил, когда была построена вилла.

– Мой отец построил этот дом в 1904 году. Хотел, чтобы он выглядел предельно английским – специально для матери.

После обеда мы спустились в темный сад. С озера дул сильный ветер. Я шел за Бернгардом и терьером, который бежал, путаясь у меня под ногами, вниз по каменным ступеням к пристани. По темному озеру гуляли волны, а впереди по направлению к Потсдаму взлетали брызги огней, отражаясь хвостатыми кометами в воде. На парапете дребезжал от ветра разбитый газовый рожок, а внизу сверхъестественно мягкие и влажные волны плескались о невидимый камень.

– Ребенком я любил спускаться по этим ступеням зимними вечерами и проводил здесь целые часы… – начал рассказывать Бернгард. Голос у него был такой тихий, что я едва слышал его, отвернувшись от меня, он глядел куда-то в темноту поверх озера. Когда налетал порыв ветра, слова становились более отчетливыми, как будто говорил сам ветер.

– Это было во время войны. Моего старшего брата убили в самом начале войны. Позже конкуренты отца стали распускать про него всякие сплетни, ведь его жена была англичанкой; пошли слухи, будто мы шпионы. В конце концов, даже местные торговцы перестали появляться у нас в доме. Все это было довольно смешно и в то же время жутковато, неужели люди могут быть одержимы такой злобой…

Я поежился, вглядываясь в темную воду. Было холодно. Мягкий, вкрадчивый голос Бернгарда продолжал:

– Тогда я любил стоять здесь зимними вечерами, представлять, что я последнее живое существо на Земле… Наверное, я был странным мальчиком. Мне никогда не удавалось ладить с другими детьми, хотя очень хотелось стать лидером и иметь друзей. Возможно, в этом была моя ошибка – я слишком активно навязывал свою дружбу. Дети это видели и не прощали мне. Объективно я могу их понять… Вероятно, в других обстоятельствах я и сам мог быть жестоким. Трудно сказать. Но тогда школа была для меня китайской пыткой… Поэтому понятно, почему я любил приходить сюда, чтобы побыть в одиночестве. А потом началась война. В то время я думал, что она продлится десять, пятнадцать или даже двадцать лет. Я знал, что меня скоро призовут. Интересно, что у меня не было ни малейшего страха. Я смирился. Казалось вполне естественным, что придется умереть. Мне кажется, это было общее настроение во время войны. Наверное, в моей позиции было еще что-то сугубо семитское. Очень трудно непредвзято говорить о таких вещах. Порой человеку трудно признаться себе в том, что расходится с его самооценкой…

Мы медленно свернули и начали садом взбираться по склону. То и дело я слышал пыхтение терьера, который за кем-то охотился. А Бернгард все говорил, взвешивая и осторожно подбирая слова.

– После того, как брата убили, мать почти не выходила из сада. Я думаю, что она пыталась забыть о существовании Германии. Она начала изучать иврит и сосредоточилась на древнееврейской истории и литературе. Для современной фазы развития еврейства характерен уход от европейской культуры и европейских традиций. Я и в себе это чувствую иногда… Помню, мать ходила по дому точно во сне. Жалела каждую минуту, когда ее отрывали от занятий – и это было ужасно, потому что она была уже смертельно больна раком. Узнав, что с ней, она отказалась обратиться к врачу. Боялась операции. Наконец, когда боль стала невыносимой, она покончила с собой…

Мы пришли к дому. Бернгард открыл стеклянную дверь, и через небольшую оранжерею мы прошли в просторную гостиную, полную скачущих теней от огня, полыхавшего в открытом английском камине. Бернгард включил несколько лампочек, и в комнате загорелся ослепительный свет.

– А нужна ли нам такая иллюминация? – спросил я. – Мне кажется, свет от камина намного приятней.

– Да? – Бернгард слабо улыбнулся. – Мне тоже. Но я почему-то думал, что вы предпочитаете электричество.

– Почему? – Я сразу же заподозрил его в неискренности.

– Не знаю. Просто таким я вас представлял. Как это глупо с моей стороны!

В голосе его послышалась насмешка. Я ничего не ответил. Он встал и выключил все лампы, кроме одной маленькой возле меня на столе. Последовало долгое молчание.

– Хотите послушать радио?

На этот раз улыбнулся я.

– Развлекать меня не надо. Я и так счастлив посидеть у огня.

– Если вы счастливы, тогда я рад. Глупо с моей стороны, но у меня создалось иное впечатление.

– Что вы хотите сказать?

– Вероятно, боялся, что вам скучно.

– Конечно, нет, какой вздор!

– Вы очень любезны, Кристофер. Вы всегда очень любезны. Но я хорошо понимаю, что вы думаете.

Я никогда раньше не слышал, чтобы Бернгард говорил таким голосом. Он был явно враждебный.

– Вы удивлены, почему я привез вас в этот дом. И более всего удивлены, почему я только что рассказал вам все это.

– Я рад, что вы рассказали…

– Нет, Кристофер. Это неправда. Вы слегка шокированы. Вы считаете, что о подобных вещах нельзя говорить вслух. Вашему английскому воспитанию претит еврейская эмоциональность. Вы любите льстить себе, считая, что вы светский человек и никакая слабость не может внушить вам неприязнь, но ваше воспитание слишком сильно повлияло на вас. Вы чувствуете, что об этом не следует говорить.

– Бернгард, вы просто фантазер.

– Я? Возможно… Но не думаю. Если хотите, я постараюсь объяснить, почему я привез вас сюда. Я хотел поставить эксперимент.

– Эксперимент? То есть эксперимент на мне?

– Нет. На самом себе. Так сказать… За десять лет я ни с кем не был так откровенен, как с вами. Мне интересно, способны ли вы поставить себя на мое место, представить себе, что это для меня значит. А сегодня вечером… Может быть, это вообще возможно… Попробую сказать иначе. Я привожу вас сюда, в этот дом, который не вызывает у вас никаких ассоциаций. У вас нет причин чувствовать давящую силу прошлого. Затем я рассказываю вам историю своей жизни. Как бы изгоняю призраки. Я плохо выражаю свои мысли. Звучит абсурдно, да?

– Нет. Вовсе нет… Но почему вы избрали меня для своего эксперимента?

– У вас такой суровый голос, Кристофер. Вы меня презираете.

– Нет, Бернгард, по-моему, это вы меня презираете. Я часто удивляюсь, зачем вы вообще поддерживаете со мной отношения. Иногда я чувствую, что я вам, в сущности, неприятен, и вы демонстративно подчеркиваете это своим поведением. Но я не уверен, что это так, иначе зачем бы вам постоянно приглашать меня к себе. Как бы то ни было, я изрядно устал от ваших пресловутых экспериментов. Сегодняшний – отнюдь не первый. Эксперименты не удаются, и из-за этого вы сердитесь на меня. Должен сказать, что это очень несправедливо… Но чего я совершенно не выношу – так это ваших обид, когда вы начинаете разговаривать этим насмешливо-смиренным тоном. Меньше всего вы годитесь на роль смиренника.

Бернгард молчал. Он закурил сигарету и медленно выпускал из ноздрей кольца дыма. Наконец он проговорил:

– Думаю, вы не правы. Не вполне. Хотя отчасти вы правы. Да, в вас есть что-то привлекательное для меня, что-то, чему я завидую, и в то же время что-то вызывает во мне протест. Возможно, дело в том, что и во мне тоже течет английская кровь, и я вижу в вас черты своего характера. Но нет, не то. Все не так просто, как мне хотелось бы. Боюсь, – слегка комичным и утомленным жестом Бернгард провел по лбу, – что я, к сожалению, сложный винтик некоего механизма.

Последовала минута молчания. Потом он добавил:

– Но все это пустая, тщеславная болтовня. Вы должны простить мне. Я не вправе говорить с вами подобным образом.

Он поднялся, мягко прошелся по комнате и включил радио. Вставая, он на мгновение оперся рукой мне о плечо. Сопровождаемый звуками музыки, он вернулся к креслу, стоявшему у огня. Он улыбался мягкой и все же странно-враждебной улыбкой. В ней чудилась какая-то затаенная исконная вражда. Мне вспомнилась одна из его восточных статуэток.

– Сегодня вечером, – сказал он, все так же улыбаясь, – передают последний акт «Мейстерзингеров»[86].

– Очень интересно, – сказал я.

Через полтора часа Бернгард проводил меня в спальню, положив руку мне на плечо и все еще улыбаясь. На следующее утро за завтраком он выглядел усталым, но был весел и мил, ни словом не обмолвился о нашем вчерашнем разговоре.

Мы вернулись в Берлин, и он высадил меня на углу Ноллендорфплатц.

– Позвоните мне? – спросил я.

– Конечно. В начале следующей недели.

– Большое спасибо.

– Спасибо, что составили мне компанию, мой дорогой Кристофер.

Я не видел его почти полгода.

В воскресенье в начале августа был созван референдум, решавший судьбу правительства Брюннера. Я вновь перебрался к фрейлейн Шрёдер и ясным жарким днем валялся в постели, проклиная судьбу: купаясь на Рюгене, порезал палец на ноге о кусок железа, и теперь он вдруг нагноился и раздулся. Я очень обрадовался неожиданному звонку Бернгарда.

– Помните маленький загородный коттедж на берегу озера Ванзее? Да? Не хотите ли провести там сегодняшний вечер? Да, ваша хозяйка уже рассказала мне о постигшем вас несчастье. Мне так жаль… Могу прислать за вами машину. Думаю, было бы славно ненадолго сбежать из города. Вы можете делать там все, что вам угодно, – хоть просто лежать и отдыхать. Никто не потревожит ваш покой.

Вскоре после ланча за мной пришла машина. Вечер был великолепным, и во время поездки я мысленно благодарил Бернгарда за его доброту. Но когда мы приехали на виллу, я был неприятно поражен: на лужайке толпился народ.

Досадно. Меня заманили на роскошный пикник в этой потрепанной одежде, с завязанной ногой и с палкой. Бернгард во фланелевых брюках и юношеском джемпере выглядел удивительно молодо. Направляясь мне навстречу, он перепрыгнул через низкую изгородь.

– Кристофер! Наконец-то! Устраивайтесь!

Несмотря на мои протесты, он силой снял с меня пальто и шляпу. Как назло я был в подтяжках. Большинство гостей было в дорогих фланелевых костюмах. Кисло улыбаясь и инстинктивно прикрываясь мрачной оригинальностью, которая спасает меня в подобных случаях, я заковылял к ним. Несколько пар танцевали под граммофон, два молодых человека дрались подушками под одобрительные возгласы их дам, большая часть компании валялась на коврах, расстеленных прямо на траве. Обстановка была раскованной, лакеи и шоферы скромно стояли поодаль, глядя на этих фигляров, как няньки на своих титулованных подопечных. Что эти люди здесь делают? Почему Бернгард пригласил их? Может, это новый, еще более изощренный способ изгнания духов? – Нет, решил я, более вероятно, что это просто вечеринка, которую он устраивает раз в году для родственников, друзей и нахлебников. А я был еще одним персонажем, еще одним именем в длинном перечне приглашенных. Что ж, глупо оставаться неблагодарным. Я уже здесь. Будем веселиться.

Потом, к моему великому изумлению, я увидел Наталью. Она была в легком желтом платье с рукавами фонариком и в руке держала большую соломенную шляпу. Она была так обворожительна, что я едва узнал ее. Она подошла и весело приветствовала меня.

– А, Кристофер! Я очень рада. Как приятно вас видеть.

– Где вы были все это время?

– В Париже… Вы не знали? Правда? А я все ждала письма от вас – и ничего не получила.

– Но, Наталья, вы не прислали мне своего адреса.

– Но как же, я посылала.

– Значит, я не получил вашего письма. Знаете, я ведь тоже уезжал.

– Да? Вы уезжали? Тогда прошу прощения. Ничем не могу помочь.

Мы оба засмеялись, смех у нее тоже изменился, как и весь ее облик. Это уже не был смех суровой школьницы, велевшей мне читать Якобсена и Гете. По лицу ее блуждала счастливая мечтательная улыбка, как будто она все время слушала веселую приятную музыку. Несмотря на очевидную радость от встречи со мной, она не особенно стремилась поддерживать разговор.

– А что вы делаете в Париже? Изучаете искусство, как вы и хотели?

– Ну, конечно.

– Вам нравится?

– Изумительно! – Наталья живо закивала головой. Глаза ее сияли. Но слово «изумительно» как будто бы относилось к чему-то другому.

– Ваша мать тоже в Париже?

– Да, да.

– Вы живете в одной квартире?

– Да… – Она снова закивала. – Квартира… О, это изумительно!

– А когда назад? Скоро?

– Да, а что? Конечно! Завтра. – Казалось, она очень удивилась этому моему вопросу, – удивилась, что не весь мир в курсе ее дел. Как хорошо мне было знакомо это чувство! Теперь я точно знал: Наталья влюблена!

Мы поговорили еще несколько минут – Наталья слушала, но не меня. Потом внезапно заторопилась. Сказала, что опаздывает. Ей нужно укладываться. Она должна ехать немедленно. Пожав мне руку, она весело побежала через лужайку к машине. Даже забыла попросить, чтобы я написал ей, или оставить адрес. Когда я махал ей на прощанье рукой, нарывающий палец от зависти заныл еще сильней.

Потом молодежь стала купаться, брызгаясь в грязной озерной воде у подножья каменной лестницы. Бернгард тоже купался.

У него было белое, до странности невинное тело, точно у младенца, с младенческим круглым, слегка выступающим животом. Он смеялся, плескался и кричал громче всех. Перехватив мой взгляд, он стал кричать еще пуще, чем прежде, – я подумал: не вызов ли? Вспомнил ли он, как и я, о том, что рассказывал мне на этом самом месте полгода назад?

– Идите к нам, Кристофер! – кричал он. – Нога пройдет!

Когда, наконец они вышли из воды и стали вытираться, он с несколькими молодыми людьми принялся бегать взапуски среди фруктовых деревьев и громко смеяться.

Но, несмотря на игривость Бернгарда, вечеринка не удалась. Компания разделилась на группы и кучки, и даже когда веселье, казалось, было в полном разгаре, по крайней мере, четвертая часть гостей тихо обсуждала серьезную политику. Многие явно прибыли сюда исключительно для того, чтобы повидаться и обсудить личные дела, и не пытались казаться общительными или делать вид, будто участвуют в общем веселье. С тем же успехом они могли бы сидеть в своих конторах или дома.

Когда стемнело, одна девушка запела. Это была русская песня, и, как обычно, в ней слышалась грусть. Лакеи принесли стаканы и огромный кувшин с крюшоном. На лужайке стало прохладно. Светили мириады звезд. На озерной глади появились последние парусники, идущие против легкого ночного ветра. Играл граммофон. Я возлежал на подушках, слушая еврейского сержанта, который доказывал, что Франция не может понять Германию, так как французы не испытали ничего похожего на послевоенную жизнь в Германии. В группке молодых людей вдруг пронзительно засмеялась девушка. Где-то в городе подсчитывали голоса. Я подумал о Наталье: наверное, она вовремя скрылась. Сколько бы они ни откладывали решения, эти люди все равно обречены. Сегодняшний вечер – генеральная репетиция катастрофы. Или последняя ночь эпохи.

В половине одиннадцатого компания начала расходиться. Мы толпились в холле и возле входной двери, пока из Берлина по телефону передавали новости. Несколько минут притихшего ожидания – и мрачное лицо, вслушивающееся в телефонное сообщение, расплылось в улыбке. «Правительство осталось прежним», – сказал он нам. Несколько гостей заулыбались полуиронично, но с облегчением. Я обернулся и увидел у себя за плечами Бернгарда. «Еще раз капитализм спасен». На губах его играла легкая улыбка.

Бернгард договорился, чтобы меня подбросили до дома на заднем сиденье машины, отправляющейся в Берлин. Когда мы приехали на Таузенштрассе, там продавали газеты с сообщением о расстреле на Бюловплатц. Я подумал о компании, разлегшейся на лужайке у озера, попивающей крюшон под граммофонную пластинку, и о полицейском офицере с револьвером в руке, шатавшемся от смертельной раны на ступенях кинотеатра и упавшем замертво у ног картонной фигуры с рекламой комедийного фильма.

Еще один перерыв – на этот раз в восемь месяцев. И вот я звоню в квартиру Бернгарда. Да, он дома.

– Это великая честь для меня, Кристофер. И, к сожалению, очень редкая.

– Мне очень жаль. Мне столько раз хотелось прийти повидаться с вами. Даже не знаю, почему я этого не сделал.

– Вы все это время были в Берлине? Я дважды звонил фрейлейн Шрёдер, и какой-то странный голос отвечал, что вы уехали в Англию.

– Я так сказал фрейлейн Шрёдер. Не хотел, чтобы она знала, что я еще здесь.

– Да что вы? Вы поссорились?

– Напротив. Я сказал ей, что уезжаю в Англию – иначе она бы настояла на том, чтобы помогать мне. Я был в несколько стесненных обстоятельствах… Но теперь все в порядке, – добавил я поспешно, заметив озабоченное выражение на лице Бернгарда.

– Вы в этом уверены? Я очень рад… Но что вы делали все это время?

– Жил в семье из пяти человек в мансарде из двух комнат в Халлешкес Тор.

Бернгард улыбнулся:

– Бог мой, Кристофер, какая романтическая у вас жизнь!

– Я рад, что вы находите это романтичным. Я не нахожу.

Мы оба засмеялись.

– По крайней мере, – сказал Бернгард, – это пошло вам на пользу. Вы пышете здоровьем.

Я не мог ответить ему тем же. По-моему, я еще не видел Бернгарда таким больным. Бледное вытянутое лицо его не покидало выражение крайнего утомления, даже когда он улыбался. Под глазами глубокие желтоватые круги. Волосы, казалось, поредели. Он как будто постарел на десять лет.

– А как вы поживаете? – спросил я.

– Боюсь, мое существование по сравнению с вашим – тоскливая тягомотина. Тем не менее не обходится и без происшествий.

– Каких?

– Например, вот. – Бернгард подошел к письменному столу, взял лист бумаги и протянул его мне: – Пришло по почте сегодня утром.

Я прочел отпечатанные на машинке слова:

«Бернгард Ландауэр, берегись. Мы собираемся расправиться с тобой, твоим дядей и всеми остальными грязными евреями. Даем тебе двадцать четыре часа, чтобы ты выметался из Германии. Если нет, считай, ты мертв».

Бернгард засмеялся.

– Кровожадно, не правда ли?

– Кошмар. Как вы считаете, кто мог отправить это?

– Может быть, уволенный служащий. Или любитель подобных шуточек. Или сумасшедший. Или горячая голова – какой-нибудь нацистский молодчик.

– Что же вы будете делать?

– Ничего.

– Конечно, заявите в полицию?

– Дорогой Кристофер, полиция очень скоро устанет от подобной ерунды. Мы получаем три-четыре таких письма в неделю.

– Тем не менее это может быть всерьез. Нацисты могут писать, как школьники, но они способны на все. Поэтому-то они так опасны. Люди смеются, до последней минуты не веря, что может случиться беда.

Бернгард улыбнулся усталой улыбкой:

– Мне очень приятно ваше беспокойство по поводу моей персоны. Но я совершенно не стою его… Мое существование не представляет такого уж интереса ни для меня самого, ни для других, чтобы обращаться к силам закона… Что касается дяди, то в данный момент он в Варшаве.

Я видел, что он не прочь сменить тему.

– У вас есть новости от Натальи и фрау Ландауэр?

– Да, конечно! Наталья вышла замуж. Вы не знали? За молодого французского врача… Я слышал, что они очень счастливы.

– Я очень рад.

– Да… Приятно думать, что твой знакомый счастлив, правда? – Бернгард подошел к корзине для бумаг и бросил в нее письмо. – Особенно в другой стране. – Он мягко и грустно улыбнулся.

– Как вы думаете, что будет с Германией? – спросил я. – Нацистский путч или коммунистическая революция?

Бернгард рассмеялся:

– Вижу, что вы не растеряли энтузиазма. Мне бы только хотелось, чтобы этот вопрос был так же важен для меня, как для вас.

«В одно прекрасное утро он станет для вас очень важным». Эти слова чуть не сорвались с моих губ: слава богу, я вовремя удержался. Вместо этого я спросил:

– Почему?

– Потому что это было бы хорошим знаком. Правильно, в наши дни надо интересоваться такими вопросами, я признаю это. Это нормально. Это залог здоровья. И оттого, что все это кажется мне немного нереальным, немного – Кристофер, пожалуйста, не обижайтесь – банальным, я знаю, что теряю связь с действительностью. Конечно, это плохо. Нужно сохранять чувство меры… Знаете, бывают минуты, когда я вечерами сижу тут один, среди этих книг и каменных фигурок, и меня охватывает странное ощущение нереальности, как будто это и есть вся моя жизнь. Да, в самом деле. Иногда я сомневаюсь, существует ли наша фирма – огромное здание, с первого до последнего этажа набитое грудой товаров, – существует ли оно в реальности или только в моем воображении. И потом у меня возникает совсем уж неприятное чувство, как бывает во сне, будто я и сам тоже не существую. Это, конечно, уже что-то патологическое. Признаюсь вам, Кристофер, однажды вечером я был так обеспокоен этой галлюцинацией небытия Ландауэров, что снял трубку и долго разговаривал с одним из ночных дежурных, придумав глупые извинения за то, что потревожил его. Просто чтобы убедиться в его существовании, понимаете? Вам не кажется, что я схожу с ума?

– Ничего подобного я не думаю. Это может случиться с каждым от переутомления.

– Советуете мне отдохнуть? Месяц в Италии ранней весной? Да… Помню время, когда месяц итальянского солнца решил бы мои проблемы. Но сейчас, увы, это снадобье утратило свою власть надо мной. Вот парадокс! Фирма Ландауэров реально не существует для меня, тем не менее я ее раб – больше чем когда-либо. Вот наказание за грубый материализм. Дайте мне передышку в работе, и вы сделаете меня несчастнейшим человеком. Ах, Кристофер, да послужит вам предостережением моя судьба!

Он улыбался, говорил легко, немного подтрунивая надо мной. Я не хотел развивать эту тему.

– Знаете, – сказал я, – на этот раз я действительно уезжаю в Англию. Через три-четыре дня.

– Как жаль. А надолго?

– Возможно, на все лето.

– Наконец устали от Берлина?

– Нет… Скорее, Берлин устал от меня.

– Значит, вернетесь?

– Думаю, да.

– Я верю в то, что вы всегда будете возвращаться в Берлин, Кристофер. Вы срослись с ним.

– Возможно, в некотором роде.

– Странно, как люди иной раз срастаются с каким-то местом – особенно в чужой стране. Когда я впервые приехал в Китай, мне показалось, что я у себя дома, впервые в жизни… Возможно, после смерти моя душа перенесется в Пекин!

– Лучше бы поскорее отправить туда на поезде ваше тело.

Бернгард засмеялся.

– Очень хорошо… Последую вашему совету! Но есть два условия – во-первых, вы поедете со мной, во-вторых, мы уезжаем из Берлина сегодня же вечером.

– Вы шутите.

– Конечно же, нет.

– Как жаль! Я бы хотел поехать… К сожалению, у меня только сто пятьдесят марок…

– Естественно, вы будете моим гостем.

– О, Бернгард, как чудесно! Побудем несколько дней в Варшаве, чтобы получить визы. Потом прямиком в Москву и по Транссибирской…

– Итак, вы едете?

– Конечно!

– Сегодня вечером?

Я притворился, что взвешиваю.

– Боюсь, что сегодня вечером я не смогу… Во-первых, мне нужно получить белье из прачечной… Как насчет завтра?

– Завтра слишком поздно.

– Какая жалость!

– Да.

Мы оба расхохотались. Бернгарда особенно забавляла эта шутка. Но веселость его показалась мне преувеличенной. Словно в этой ситуации таилось некое комическое измерение, в которое мне не дано было проникнуть. Прощаясь, мы все еще смеялись.

Возможно, я чего-то не понимаю. Во всяком случае, чтобы понять эту последнюю шутку Бернгарда, самую рисковую и циничную из его экспериментов, поставленных над нами обоими, мне потребовалось почти восемнадцать месяцев. Ибо теперь я уверен – я просто убежден, – что его предложение было совершенно серьезным.

Вернувшись в Берлин осенью 1932 года, в назначенное время я позвонил Бернгарду, но услышал, что он уехал по делам в Гамбург. Сейчас я виню себя (человек всегда винит себя задним числом) за то, что не был достаточно настойчив. Но у меня было столько дел, столько учеников, столько людей нужно было повидать; недели обернулись месяцами, подошло Рождество – я послал Бернгарду открытку, но не получил ответа: скорее всего, он опять уехал. А затем наступил Новый год.

К власти пришел Гитлер, горел рейхстаг, провели шутовские выборы. Я не знал, что происходило с Бернгардом. Я звонил ему три раза – из телефонных автоматов, чтобы не причинить неприятностей фрейлейн Шрёдер. Ответа ни разу не получил. Однажды ранним апрельским вечером я пришел к нему домой. Привратник высунул голову из окошка, еще более подозрительный, чем раньше; поначалу он вообще не желал признавать, что знает Бернгарда. Затем рявкнул:

– Герр Ландауэр уехал… совсем уехал.

– Вы хотите сказать, что он съехал? – спросил я. – Не могли бы вы мне дать его адрес?

– Он совсем уехал, – повторил швейцар и захлопнул окно.

На этом я ушел – заключив, что Бернгард благополучно путешествует за границей, что было вполне правдоподобно.

Утром в день еврейского бойкота я решил заглянуть к Ландауэрам. На первый взгляд все выглядело как обычно. Два или три молодых парня в форме СС стояли по сторонам главного входа. Как только приближался покупатель, один из них говорил: «Имейте в виду, это еврейская фирма!» Они были весьма обходительны, усмехались, обменивались шутками. Посмотреть на представление собрались прохожие, они стояли небольшими группами – заинтересованные, увлеченные или безразличные, все еще не зная, как относиться к случившемуся: с одобрением или нет. Совсем не то, что потом происходило в маленьких провинциальных городках, где покупателей позорили, ставя им чернильное клеймо на лбу и на щеках. Многие входили в здание. Я сам вошел, купил первую попавшуюся вещь – ею оказалась терка для мускатных орехов – и снова вышел, крутя в руках свой маленький сверток. Парень у дверей моргнул и что-то сказал товарищу. Я вспомнил, что видел его однажды или дважды в «Александр Казино»: в те времена, когда жил у Новаков.

В мае я окончательно уехал из Берлина. Моя первая остановка была в Праге. И вот тут, сидя однажды вечером одиноко в пивном погребке, я случайно услышал последние новости о семье Ландауэров.

Двое за соседним столиком говорили по-немецки. Один из них, несомненно, был австрийцем, национальности другого я не сумел определить – грузный, с лоснящимся лицом, лет сорока пяти, он мог быть владельцем маленького предприятия в любой европейской столице, от Белграда до Стокгольма. Оба они были чистокровными арийцами, процветающими и политически нейтральными. Одна реплика грузного мужчины поразила меня:

– Вы знаете Ландауэров? Ландауэров из Берлина?

Австриец кивнул.

– Конечно, знаю. Когда-то вел с ними дела. Хорошенькое у них предприятие. Наверное, стоит немалых денег.

– Видели сегодняшние газеты?

– Нет. Не было времени. Переезжал на новую квартиру. Жена скоро возвращается.

– Возвращается? А я и не знал! Она была в Вене, да?

– Да.

– Хорошо отдохнула?

– Поди проверь! Однако влетело в копеечку.

– Сейчас в Вене все очень дорого.

– Да.

– Продукты дорогие.

– Сейчас всюду дорого.

– Да, пожалуй, вы правы. – Толстяк начал ковырять в зубах. – Да, о чем я говорил?

– Вы говорили о Ландауэрах.

– Ага. Так вы не читали сегодняшней газеты?

– Нет, не читал.

– Там есть кое-что о Бернгарде Ландауэре.

– Бернгарде? – спросил австриец. – Постойте-ка, это сын, да?

– Не знаю. – Толстяк выковыривал из зубов вилкой кусочек мяса. Поднеся его к свету, он задумчиво оглядел его.

– Наверное, сын, – сказал австриец. – А может, племянник. Нет, думаю, все-таки сын.

– Кто бы он ни был, – толстяк с отвращением бросил кусочек мяса на тарелку, – он умер.

– Да что вы говорите!

– Разрыв сердца. – Толстяк нахмурился и прикрыл рот рукой, пряча отрыжку. На пальцах его сверкнуло три золотых кольца. – Так сказано в газетах.

– Разрыв сердца! – Австриец поежился в кресле. – Не может быть!

– Сейчас в Германии у людей часто случается разрыв сердца.

Австриец кивнул.

– Нельзя верить всему, что слышишь. Это факт.

– Хотите знать мое мнение, – сказал толстяк, – любое сердце может разорваться, когда в него всаживают пулю.

Австрийцу было явно не по себе.

– Эти нацисты… – начал он.

– Они целят в бизнес. – Толстяку нравилось, что у его друга мурашки бегут по телу. – Помяните мое слово: они хотят уничтожить всех евреев в Германии. Подчистую.

Австриец покачал головой.

– Не нравится мне это.

– Концентрационные лагеря, – сказал толстяк, зажигая сигарету. – Их помещают туда, заставляют что-то подписывать. Потом не выдерживает сердце.

– Не нравится мне это, – повторил австриец. – Это бьет по торговле.

– Да, – согласился толстяк. – Торговля страдает.

– Нет никаких гарантий.

– Да, верно. Никогда не знаешь, с кем ведешь дела. – Толстяк засмеялся. Что-то жутковатое было в нем. – Может, уже с трупом.

Австриец поежился.

– А что со старым Ландауэром? Его тоже схватили?

– Нет, с ним все в порядке. Слишком шустрый для них. Он в Париже.

– Да что вы!

– Думаю, нацисты приберут его дело к рукам. Сейчас они так и делают.

– Значит, старик Ландауэр обанкротится?

– Только не он! – Толстяк презрительно стряхнул пепел с сигареты. – У него кое-что припрятано. Вот увидите. Придумает что-нибудь. Они изворотливые, эти евреи.

– Верно, – согласился австриец. – Евреев невозможно прижать.

Мысль эта немного взбодрила его. Он просветлел:

– Это мне напоминает кое-что, я хотел рассказать вам одну историю. Вы когда-нибудь слышали о еврее и девушке из гоев с деревянной ногой?

– Нет. – Толстяк пыхнул сигаретой. Пищеварение его наладилось. Он был в хорошем послеобеденном настроении. – Валяйте, рассказывайте.

6. Берлинский дневник (Зима 1932–1933)

Сегодня впервые за зиму ударил настоящий мороз. Окоченевший город застыл в молчании, как в знойный летний полдень. Кажется, от холода он сжимается, превращаясь в черную точку, не больше, чем сотни других, тех, что с трудом отыщешь на огромной карте Европы. За городом, где кончаются бетонные новостройки, а улицы упираются в замерзшие частные сады, начинается прусская равнина. Вечером вы чувствуете, как она обступает вас и наползает на город, словно пустыня огромного враждебного океана, пестрящего нагими рощами, замерзшими озерами и маленькими деревеньками, которые запоминаются благодаря иностранным названиям сражений в полузабытых войнах. Берлин – это скелет, ноющий от холода, как и мой собственный. Я чувствую, как ломит в костях от мороза, веющего от прогонов железной дороги, железных конструкций, балконов, мостов, трамвайных путей, фонарных столбов, отхожих мест. Железо пульсирует и съеживается, камень и кирпич туго ноют от боли, штукатурка молчит.

Берлин – город с двумя центрами; один – скопление дорогих отелей, баров, кинотеатров, магазинов вокруг Мемориальной церкви, сияющее пятно света, как фальшивый бриллиант в тусклых сумерках города, другой – чопорный городской центр, с тщательно спланированным архитектурным ансамблем вокруг Унтер-ден-Линден. Построенные по высшему классу международных стандартов, эти здания – слепки со слепков, они утверждают достоинство столицы – парламент, пара музеев, Государственный банк, опера, десяток посольств, Триумфальная арка, ничто не забыто. И все они так помпезны, так чопорны – все, кроме собора, который своей архитектурой выдает вспышку истерии, таящуюся за каждым мрачным серым прусским фасадом. Задавленный нелепым куполом, он на первый взгляд столь смешон, что невольно ищешь для него какое-нибудь нелепое название, – скажем, Церковь Непорочного Потребления.

Однако настоящее сердце Берлина – маленький сырой черный парк Тиргартен. В это время года холод гонит крестьянских парней в город на поиски пищи и работы. Но город, который так ярко и приветливо сиял своими огнями в ночном небе над равниной, – нынче холоден, жесток и мертв. Его тепло – иллюзия, мираж в зимней пустыне. Он не примет этих мальчишек. Ему нечего им дать. Холод гонит их с улиц в парк – это жестокое сердце города. И там они жмутся на скамейках, голодные и холодные, мечтая о своих далеких деревенских печках.

Фрейлейн Шрёдер ненавидит холод. Кутаясь в бархатный жакет на меху, она сидит в углу, положив ноги в чулках на печку. Иногда выкуривает сигарету, иногда выпивает стакан чая, но в основном просто сидит, тупо уставясь на печные изразцы, будто впадая в спячку. Сейчас она одна. Фрейлейн Мейер отправилась в турне в Голландию вместе с кабаре. Поэтому фрейлейн Шрёдер не с кем поговорить, кроме Бобби и меня.

Но Бобби сейчас в глубокой опале. Он не только не работает и вот уже три месяца как задолжал с оплатой, но фрейлейн Шрёдер даже имеет основания подозревать его в краже – у нее из сумки пропали деньги.

– Вы знаете, герр Исиву, – говорит она мне, – я не удивлюсь, если это он стащил те злополучные пятьдесят марок у фрейлейн Кост… Он вполне способен на это, свинья эдакая! Подумать только, как я ошиблась в нем! Вы не поверите, герр Исиву, я отнеслась к нему как к родному сыну – и вот благодарность! Он говорит, что заплатит мне все до пфеннинга, если устроится барменом в «Леди Уиндермир»… Если бы да кабы… – Фрейлейн Шрёдер презрительно хмыкает. – Если бы! Если бы у моей бабушки были колеса, она бы стала омнибусом.

Бобби изгнан из прежней комнаты и сослан в «шведский павильон». Там, должно быть, ужасные сквозняки. Иногда бедный Бобби ходит совсем синий от холода. За последний год он очень изменился – волосы поредели, одежда истрепалась, дерзость выглядит демонстративной и довольно жалкой. Такие люди, как Бобби, не могут жить без своей профессии, отнимите ее, и они перестают существовать. Иногда он прокрадывается в гостиную, небритый, руки в карманах, и вызывающе прохаживается без дела, насвистывая себе под нос танцевальные мотивчики, которые давно уже вышли из моды. Фрейлейн Шрёдер порой бросит ему фразу-другую, точно корку хлеба, но никогда не взглядывает на него и не подпускает его к печке. Может быть, она так и не простила ему интрижки с фрейлейн Кост. Прошло то время, когда они щекотали и хлопали друг друга по заду.

Вчера нас навестила сама фрейлейн Кост. Меня не было дома; когда я вернулся, то обнаружил, что фрейлейн Шрёдер ужасно взбудоражена.

– Вы только подумайте, герр Исиву, ее не узнать! Настоящая леди! Японский друг купил ей шубу из натурального меха, даже не представляю, сколько он заплатил за нее. А туфли – настоящая змеиная кожа! Да, да, клянусь, она заработала их! Это ремесло еще котируется в нынешнее время. Надо бы мне самой этим заняться.

Но сколько бы сарказма ни вкладывала она в свои замечания, я видел, что она находится под огромным впечатлением. И произвели его не меховая шуба или туфли: фрейлейн Кост добилась значительно большего – высшей ступени в иерархии ценностей фрейлейн Шрёдер: ей сделали операцию в частной клинике.

– Совсем не то, что вы думаете, герр Исиву! Что-то с горлом. Платить, конечно, пришлось ее другу. Подумать только – доктора вырезали ей что-то в носу, и теперь она набирает в рот воду и выпускает ее через ноздри, как из шприца! Сначала я не поверила – но она показала. Клянусь честью, герр Исиву, она может разбрызгивать воду по всей кухне! Спору нет, она стала лучше с тех пор, как жила здесь… Не удивлюсь, если она вскоре выйдет замуж за директора банка. Да, да, помяните мое слово, эта девушка далеко пойдет.

Герр Крампф, молодой инженер, один из моих учеников, рассказывает о своем детстве во время войны и инфляции. В последние дни войны с окон железнодорожных вагонов исчезли кожаные петли, люди сдирали их, чтобы продать кожу. Можно было встретить мужчин и женщин, расхаживающих в одежде, сшитой из обивки вагона. Группа школьных товарищей Крампфа однажды ворвалась на фабрику и украла все кожаные приводные ремни. Все крали. Продавали все что могли – в том числе и себя. Четырнадцатилетний одноклассник Крампфа во время переменок торговал на улице кокаином.

Фермеры и мясники были всемогущими. Если вам нужны были овощи или мясо, вы были вынуждены исполнять их прихоти.

У семьи Крампфов был знакомый мясник в маленькой деревне, у которого всегда имелось мясо на продажу. Но мясник страдал редким сексуальным извращением. Величайшим эротическим наслаждением для него было ущипнуть или потрепать по щеке стыдливую, благовоспитанную девушку или женщину. Возможность унизить такую женщину, как фрау Крампф, ужасно его возбуждала: он наотрез отказывался приступить к делу, пока не исполнит свой каприз. Итак, каждое воскресенье мать Крампфа вместе со своими детьми совершала путешествие в деревню и кротко терпела щипки и хлопки по щекам в обмен на несколько котлет или кусок мяса.

В дальнем конце Потсдамерштрассе расположена ярмарка с каруселями, качелями и кинетоскопами. Главная ее достопримечательность – балаган, где происходят состязания по боксу и борьбе. Вы платите деньги и входите внутрь, борцы проводят три-четыре раунда, и рефери объявляет, что если вы хотите посмотреть еще, то должны заплатить еще десять пфеннингов. Один борец – лысый, с огромным животом, в холщовых брюках, закатанных до колен, будто он шлепал по воде. Его противник одет в черное трико и кожаные наколенники; кажется, что они сняты со старой извозчичьей клячи. Борцы кидают друг друга изо всех сил, крутят сальто в воздухе к вящему удовольствию публики. Толстяк, исполняющий роль проигравшего, притворяется рассерженным, когда его побивают, и грозит сразиться с рефери.

Один из боксеров – негр. Он неизменно побеждает. Боксеры бьют друг друга открытой перчаткой, издавая чудовищный рев. Его противник – высокий, хорошо сложенный молодой человек, лет на двадцать моложе и явно сильней негра, который нокаутирует его с удивительной легкостью. Он корчится на полу, изо всех сил пытаясь встать на счет десять, потом опять со стоном падает. После этого рефери собирает еще по десять пфеннингов и вызывает смельчаков из зала. Прежде, чем находится желающий, еще один молодой человек, который совершенно открыто болтал и шутил с борцами, поспешно выпрыгивает на ринг, сбрасывая на ходу одежду, и оказывается уже в шортах и боксерских ботинках. Рефери объявляет сбор по пяти марок: на сей раз негр повержен.

Публика воспринимала борьбу всерьез, громко подбадривая борцов, ссорясь и заключая пари. Большинство присутствующих пробыли в балагане все то время, что я там был, и остались в нем после моего ухода. Вывод, конечно, удручающий: этих людей можно заставить поверить в кого угодно и во что угодно.

Прогуливаясь вечером по Клейстштрассе, я заметил толпу, окружившую частную машину. В ней сидели две девушки: на тротуаре два молодых еврея отчаянно спорили со светловолосым гигантом, очевидно, изрядно выпившим. По-видимому, евреи медленно ехали по улице, подыскивая себе попутчиков, и предложили подвезти двух девушек. Девушки согласились и сели в машину. Но тут встрял блондин. Он заявил, что он нацист и поэтому считает своим долгом защищать честь всех немецких женщин от вредной антинордической опасности. Два еврея, казалось, нисколько не испугались, они решительно предложили нацисту не лезть не в свое дело. Тем временем девушки, воспользовавшись скандалом, выскользнули из машины и побежали по улице. Тогда нацист схватил одного еврея за руку, чтобы вести его в полицию, но тот угостил его таким апперкотом, что блондин упал навзничь. Прежде, чем нацист успел подняться, молодые люди вскочили в машину и умчались. Продолжая обсуждать случившееся, толпа медленно рассеялась. Немногие открыто приняли сторону нациста, другие поддержали евреев, но большинство скептически качали головами и бормотали: «Allerhand!»[87]

Когда часа через три я проходил мимо этого же места, нацист все еще топтался там, хищно выискивая, кого бы спасти из немецких женщин.

Мы только что получили письмо от фрейлейн Мейер. Фрейлейн Шрёдер позвала меня послушать его. Фрейлейн Мейер не нравится Голландия. Приходится петь во второсортных кафе третьеразрядных городов, а постель у нее часто очень холодная. Голландцы, по ее словам, совершенно бескультурные, она встретила лишь одного по-настоящему изысканного и благородного господина, вдовца. Вдовец находит ее истинно женственной – он не привык к молоденьким девчушкам. А в знак восхищения перед ее искусством он преподнес ей полный комплект нижнего белья.

Не обходится и без неприятностей с коллегами. В одном городе актриса-конкурентка, завидуя ее вокальным данным, чуть было не ткнула ей в глаз шляпной булавкой. Я не мог скрыть восхищения перед смелостью этой актрисы. Ей так досталось от фрейлейн Мейер, что целую неделю она не могла появиться на сцене.

Вчера вечером Фриц Вендель предложил прогуляться по «злачным местам» города. Это был своего рода прощальный визит, так как им заинтересовалась полиция. Полицейские часто наведывались туда, и имена постоянных клиентов были на учете. Поговаривали даже о генеральной чистке Берлина.

Я расстроил планы Фрица, настояв на посещении «Саломеи», где я никогда не был. Фриц, знаток ночной жизни города, презирал это заведение.

– Дешевка, – сказал он. – Его держат только ради провинциалов.

Бар «Саломея» оказался более дорогим, а обстановка более гнетущей, чем я предполагал. Несколько актрис, изображавших лесбиянок, и молодых людей с выщипанными бровями слонялись у стойки, время от времени разражаясь хриплым гоготом или пронзительными выкриками, – очевидно, предполагалось, что так смеются пропащие души. Все помещение было раскрашено в золотые и инфернально-красные цвета: алый плюш толщиной в несколько дюймов и огромные позолоченные зеркала. Бар был полон. Главным образом он был заполнен почтенными торговцами средних лет и их домочадцами, которые восклицали в добродушном изумлении: «А они и правда…» и «Я – да никогда!». В середине представления, после того, как молодой человек в блестящем кринолине и в бюстгальтере, украшенном драгоценностями, успешно сделал три шпагата, мы стали двигаться по направлению к выходу.

У входа мы столкнулись с группой молодых американцев, сильно пьяных и не решавшихся войти. Верховодил ими маленький коренастый человек в пенсне с неприятно выдававшейся вперед челюстью.

– Эй, – спросил он Фрица, – что тут показывают?

– Мужчины, переодетые женщинами, – ухмыльнулся Фриц.

Маленький американец не поверил.

– Мужчины, переодетые женщинами? В женщин, да? Они что же, голубые?

– В конечном счете, все мы голубые, – скорбно и торжественно объявил Фриц.

Молодой человек недоверчиво оглядел нас. Он еще не отдышался после бега. Остальные неуклюже толпились за ним, готовые к чему угодно, – хотя их наивные молодые лица с широко раскрытыми ртами, глотающими воздух, в зеленоватом свете лампы казались слегка испуганными.

– Ты тоже голубой, да? – спросил приземистый американец, внезапно повернувшись ко мне.

– Да, – сказал я, – очень голубой.

С минуту он стоял передо мной, прерывисто дыша, с отвисшей челюстью, и, казалось, взвешивал: а не дать ли мне по физиономии. Потом отвернулся от меня и с диким боевым студенческим кличем в сопровождении всей компании вломился в здание.

– Ты когда-нибудь был в коммунистическом кабаке возле Зоологического сада? – спросил меня Фриц, когда мы вышли из «Саломеи». – Под занавес стоит заглянуть туда. Через полгодика, может быть, все мы наденем красные рубашки.

Я согласился. Мне было любопытно, что скрывалось под определением «коммунистический кабак».

Оказалось, это – выкрашенный в белый цвет подвальчик. На длинных деревянных лавках за большим голым столом сидело человек десять – как в школьной столовой. На стенах пестрела экспрессионистская мазня, коллажи из газетных вырезок, игральных карт, пивных подставок, спичечных коробков, сигаретных пачек и голов, вырезанных из фотографий. В кафе набились студенты, почти все одетые с вызывающей небрежностью. Молодые люди в матросских свитерах и замусоленных мешковатых брюках, девушки в растянутых джемперах, в юбках, кое-как заколотых английскими булавками, и небрежно завязанных цветастых цыганских платках. Владелица курила сигару. Парень, изображавший официанта, слонялся с сигаретой в зубах и, принимая заказы, похлопывал посетителей по спине.

В подвальчике царили притворное веселье и легкость, я сразу же почувствовал себя как дома. Фриц как обычно встретил много знакомых. Троим он меня представил: студенту живописи Мартину, Вернеру и его подружке Инге, полненькой и живой. На Инге была маленькая шляпка с пером, которая придавала ей комическое сходство с Генрихом VIII. Пока Вернер болтал с Инге, Мартин сидел молча – тонкий, смуглый, с продолговатым лицом, резко выступающими скулами, тонко очерченным носом и сардонической улыбкой заядлого конспиратора. Позже, когда Фриц, Вернер и Инге подсели к другой компании, Мартин заговорил о грядущей гражданской войне. «Когда разразится война, – разъяснил Мартин, – коммунисты, у которых очень мало оружия, будут контролировать ситуацию. Полицию они задержат в гавани при помощи ручных гранат. Необходимо будет продержаться три дня, потому что советский флот стремительно подойдет к Свинемюнде и высадит десант».

– Я целыми днями изготавливаю бомбы, – добавил Мартин.

Я кивнул и смущенно ухмыльнулся, не понимая, то ли он разыгрывает меня, то ли сознательно ведет себя столь неблагоразумно. Он явно был трезв и не производил впечатления чокнутого.

В кафе вошел на редкость красивый юноша лет шестнадцати. Его звали Руди. Он был одет в косоворотку, кожаные шорты и ботинки мотоциклиста связи. Он прошествовал к нашему столу с видом героя-связиста, успешно вернувшегося после смертельно опасного задания. Однако отчета не последовало. После эффектного появления он по-военному резко пожал всем руку, спокойно уселся рядом с нами и заказал стакан чая.

Сегодня вечером я вновь посетил коммунистическое кафе. Это действительно прелестный мирок, со своими интригами и контринтригами. Здесь есть свой Наполеон – зловещий бомбоизготовитель Мартин; Вернер – местный Дантон; Руди – Жанна Д’Арк. Каждый подозревает каждого. Мартин уже предупредил меня, чтобы я был осторожен с Вернером – он политически неблагонадежен: прошлым летом украл все деньги молодежной коммунистической организации. А Вернер предостерег меня против Мартина: он нацистский или полицейский шпион или состоит на службе у французского правительства. Вдобавок ко всему и Мартин, и Вернер серьезно советуют мне держаться подальше от Руди и наотрез отказываются объяснять, почему.

Но это совершенно неисполнимо. Руди уселся рядом и тотчас заговорил со мной – на меня обрушился ураган эмоций. Его любимое слово – «knorke» – потрясающе! Он – следопыт. Хочет знать, кто такие английские бойскауты. Любят ли они приключения? Все немецкие юноши – любители приключений. Приключения – это потрясающе. Наш тренер – потрясающий человек. В прошлом году он поехал в Лапландию и все лето прожил в хижине один…

– Вы коммунист?

– Нет, а вы?

Руди оскорбился.

– Конечно! Мы все здесь… Я дам вам несколько книг, если хотите. Вам нужно прийти к нам в клуб. Это потрясающе. Мы поем «Роте фане» и другие запрещенные песни. Вы меня научите английскому? Я хочу изучать языки.

Я спросил, есть ли в их группе девушки. Руди был так возмущен, словно я допустил какую-то непристойность.

– Женщины ни к черту не годятся, – сказал он горько. – Они все портят. В них нет духа приключений. Мужчины скорее понимают друг друга, когда они одни. Дядя Петер (это наш тренер) говорит, что женщина должна сидеть дома и штопать чулки. Единственное, к чему они пригодны!

– Дядя Петер тоже коммунист?

– Конечно! – Руди внимательно поглядел на меня. – Почему вы спрашиваете?

– Просто так, – поспешил я ответить. – Кажется, я его путаю с кем-то…

В тот день я побывал в исправительном заведении, навестил одного из моих учеников, герра Бринка, который там преподает. Это приземистый широкоплечий человек с тусклыми светлыми волосами, мягкими глазами и выпуклым, слишком тяжелым лбом немецкого интеллектуала-вегетарианца. Он носит сандалии и рубашки с открытым воротом. Я нашел его в гимнастическом зале, где он проводил урок с умственно отсталыми детьми; в исправительном заведении умственно отсталые живут вместе с малолетними преступниками. С меланхолической гордостью он поведал мне несколько историй: про маленького мальчика, страдающего наследственным сифилисом, – у него сильное косоглазие, про сына хронических алкоголиков, который безостановочно хохочет. Они карабкались по стенам, как обезьяны, смеясь и болтая, с виду вполне счастливые.

Потом мы прошли в мастерскую, где мальчики постарше в голубых халатах (все беспризорники и хулиганы) шили обувь. При виде Бринка они заулыбались. Лишь несколько человек оставались угрюмыми. Но я не мог смотреть им в глаза. Чувствовал страшную вину и стыд: ведь в этот момент я являлся единственным представителем их тюремщиков из капиталистического общества. Интересно, не арестовали ли кого-нибудь из них в «Александр Казино», и если так, они могли бы меня узнать.

Завтракали мы в комнате сестры-хозяйки. Герр Бринк извинился за то, что кормит меня тем же, что и мальчиков – картофельным супом с двумя сосисками и блюдом из яблок и вареных груш. Я возразил, как от меня и ожидали: все очень вкусно. И все же при мысли о том, что мальчики должны это есть, кусок застревал у меня в горле. Казенная пища имеет специфический привкус, хотя, возможно, это плод моего воображения. (Одно из самых ярких и страшных воспоминаний моей собственной школьной жизни – запах обычного белого хлеба.)

– У вас здесь нет засовов или запирающихся ворот, – сказал я. – Я думал, они имеются во всех исправительных заведениях. Ваши питомцы часто убегают?

– Почти никогда, – сказал Бринк. Мое предположение, казалось, навело его на грустные размышления. Он уронил голову в ладони. – Куда они побегут? Здесь им плохо. Дома – еще хуже. Большинство это знает.

– Но разве не существует естественного стремления к свободе?

– Да, вы правы. Но мальчики скоро утрачивают его. Система способствует этому. Думаю, у немцев этот инстинкт никогда не бывает сильным.

– Значит, у вас не часто случаются неприятности?

– Иногда бывают… Три месяца назад произошло нечто ужасное. Один мальчик украл у другого пальто. Он отправился в город – это разрешается, – очевидно, хотел продать его. Но владелец пальто кинулся за ним, они подрались. Владелец пальто бросил в воришку камнем, а тот специально замазал рану грязью, надеясь, что ему станет хуже и он сможет избежать наказания. Рана нагноилась. Через три дня мальчик умер от заражения крови. Когда его обидчик узнал об этом, он зарезался кухонным ножом. – Бринк глубоко вздохнул. – Иногда я дохожу почти до полного отчаяния, – добавил он. – У меня такое впечатление, что в мире сегодня свирепствует какое-то зло, какая-то зараза, поражающая всех подряд.

– Но что вы можете сделать для этих мальчиков? – спросил я.

– Очень немного. Мы обучаем их торговать. Потом пытаемся устроить их на работу, что почти невозможно. Если они работают по соседству, они могут здесь ночевать. Директор считает, что они способны измениться, если их воспитывать в духе веры. Боюсь что нет. Вопрос не так прост. Большинство становится преступниками, если не находит работу. В конце концов, людей нельзя морить голодом.

– И у них нет никакого выбора?

Бринк встал и подвел меня к окну.

– Видите вон те два здания? Одно – инженерные мастерские, другое – тюрьма. У мальчиков было два пути. Но сейчас мастерские обанкротились, на следующей неделе они закрываются.

Сегодня утром я пошел в клуб, где расположена редакция журнала следопытов. Редактор и тренер скаутов, дядя Петер, – тощий моложавый мужчина с пергаментным лицом и глубоко посаженными глазами, одетый в вельветовый пиджак и шорты. Руди просто боготворит его. Он умолкает только в тех случаях, когда дядя Петер хочет что-то сказать. Они показали мне с десяток фотографий скаутов, снятых снизу вверх, так, что из них получились мифические гиганты, стоящие в профиль, на фоне огромных облаков. В журнале помещены статьи об охоте, ориентации на местности и кулинарии, написанные с каким-то неуместным пафосом и даже признаком истерии, словно описываемые действа составляют часть религиозного или эротического ритуала. С нами в комнате сидело полдюжины мальчишек, все – по-спартански полуобнаженные, в коротких шортах и легких рубашках или майках, хотя на улице было очень холодно.

Когда я просмотрел фотографии, Руди отвел меня в конференц-зал. На стенах висели длинные цветные знамена с вышитыми инициалами и таинственными тотемными эмблемами. В дальнем конце комнаты стоял низкий стол, покрытый алой вышитой скатертью, – своего рода алтарь. На столе стояли свечи в бронзовых подсвечниках.

– Мы зажигаем свечи по четвергам, – объяснил Руди, – когда у нас сборы у огня. Тогда мы садимся в кружок, распеваем песни и рассказываем разные истории.

Над столом и подсвечниками висело нечто вроде иконы – окантованный портрет молодого следопыта неземной красоты со знаменем в руках, сурово вглядывающегося вдаль. Мне стало не по себе. Я извинился и поспешил уйти.

Из разговора, подслушанного в кафе: молодой нацист со своей девушкой обсуждают будущее партии. Нацист пьян.

– Ну, я-то знаю, что мы победим, – нетерпеливо восклицает он, – но этого недостаточно! – И бьет кулаком по столу. – Должна пролиться кровь!

Девушка поощрительно гладит его по руке. Она пытается уговорить его пойти домой.

– Ну конечно, прольется, дорогой, – воркующим голосом поддакивает она. – Фюрер обещал в нашей программе.

Сегодня «Серебряное воскресенье». На улицах толпятся покупатели. По всей Таузенштрассе мужчины, женщины и мальчишки торгуют вразнос почтовыми открытками, цветами, песенниками, маслом для волос, браслетами. Между трамвайными путями сложены для продажи рождественские елки. Одетые в форму эсэсовцы гремят копилками. В боковых переулках дежурят грузовики с полицией, так как любое скопление народа сегодня грозит вылиться в политическую демонстрацию. Армия Спасения установила огромную, украшенную огнями елку на Виттенбергплатц с голубой электрической звездой на макушке. Вокруг нее стоит студенческая компания, отпуская саркастические замечания. Среди них я узнал Вернера из коммунистического кафе.

– В следующем году в это время, – сказал Вернер, – звезда будет другого цвета!

И громко расхохотался – он был в приподнятом, слегка истерическом настроении.

– Вчера, – сказал он мне, – со мной произошла невероятная история. Мы с тремя товарищами решили провести демонстрацию на бирже труда в Нейкельне. Я должен был выступать, а остальные – следить за тем, чтобы меня не перебивали. Мы пришли около половины одиннадцатого, когда там собирается народ. Конечно, все было спланировано заранее – товарищи должны были держать двери, чтобы ни один клерк не мог выйти. Они сидели взаперти, как кролики… Естественно, мы не могли им запретить вызвать полицию, мы это прекрасно понимали. У нас было шесть-семь минут. Как только закрылись двери, я вспрыгнул на стол. Я просто выкрикивал все, что приходило в голову – не помню, что я там наговорил. Но всем понравилось. Через минуту народ уже был в таком экстазе, что я попросту испугался, боялся, что они ворвутся в контору и станут кого-нибудь линчевать. Началась такая заваруха, поверь мне! Но в разгар оживления к нам подошел товарищ с улицы и сказал, что подоспели полицейские – уже выгружаются из машины. Пора было смываться… Наверное, они замели бы нас, но толпа была на нашей стороне и не пускала их внутрь, пока мы не выбрались через другую дверь… – Вернер задохнулся и замолчал. – Уверяю тебя, Кристофер, – добавил он, – капиталистическая система долго не продержится. Рабочие восстают.

Ранним вечером я пришел на Бюловштрассе. Во Дворце Спорта нацисты проводили митинг. Оттуда группами выходили мужчины и мальчики в черных и коричневых рубашках. Впереди меня по тротуару шли три эсэсовца. На плечах они несли свернутые знамена – точно ружья; древки заканчивались острыми металлическими наконечниками.

Вдруг они подошли вплотную к юноше семнадцати-восемнадцати лет в штатском, спешащему в противоположном направлении. Я слышал, как один нацист закричал: «Это он!» – и тотчас все трое бросились на молодого человека. Он закричал и попытался увернуться, но его опередили. Через минуту они оттеснили его к парадному и стали пинать его и тыкать острыми металлическими древками. Не успел я оглянуться, как эсэсовцы уже бросили свою жертву и стали проталкиваться сквозь толпу к лестнице, ведущей на железнодорожную станцию.

Вместе с одним прохожим мы первыми бросились к дверям, где лежал молодой человек. Он валялся в углу, как брошенный мешок. Когда его подняли, мне стало дурно – я увидел месиво, в которое превратилось его лицо. Один глаз наполовину вытек, из раны лилась кровь. Он был жив. Кто-то вызвался отвезти его на такси в больницу.

Вокруг нас собралось довольно много народу. Люди были удивлены, но не особенно потрясены происшедшим – сейчас подобное случается сплошь и рядом. «Allerhand», – бормотали они. В двадцати метрах, на углу Потсдамерштрассе, стояли хорошо вооруженные полицейские: грудь колесом, руки на рукоятках револьверов, они невозмутимо и величаво взирали на происходящее.

Вернер попал в герои. Несколько дней назад его фотография появилась в «Роте Фане» с подписью: «Еще одна жертва кровавых злодеяний полиции». Вчера, в Новый год, я навестил его в больнице.

Сразу после Рождества произошла стычка около банка Штеттинер. Вернер был с краю и не знал, в чем дело. На всякий случай решив, что это может быть что-то политическое, он закричал: «Рот фронт!» Полицейский попытался арестовать его. Вернер ударил полицейского в живот. Полицейский вытащил револьвер и трижды выстрелил Вернеру в ногу. Потом он подозвал другого полицейского, и они оттащили Вернера в такси. По пути в участок полицейские били его дубинками по голове, пока он не потерял сознание. Когда он поправится, его, скорее всего, будут судить.

Он рассказывал об этом с величайшим удовольствием, сидя в постели в окружении восхищенных друзей, в числе которых были Руди и Инге в шляпе à la Генрих VIII. На простыне лежали газетные вырезки. Кто-то аккуратно подчеркнул красным карандашом его имя.

Сегодня, 22 января, нацисты провели демонстрацию на Бюловштрассе перед домом Карла Либкнехта. Всю прошлую неделю коммунисты пытались воспрепятствовать ей. Говорили, что это намеренная провокация – так оно и было. Я пришел посмотреть вместе с Франком – корреспондентом одной газеты.

Как Франк потом говорил, это была вовсе не нацистская, а полицейская демонстрация – на каждого нациста приходилось, по крайней мере, по два полицейских. Возможно, генерал Шлейхер разрешил провести парад с единственной целью – показать, кто истинные хозяева Берлина. Все говорят, что он собирается провозгласить военную диктатуру.

Но истинные хозяева Берлина не полицейские; не армия и, конечно же, не нацисты. Хозяева Берлина – рабочие, несмотря на всю пропаганду, которую я слышал или читал, несмотря на все демонстрации, в которых участвовал; впервые я понял это только сегодня. Среди стянувшихся к Бюловплатц людей коммунистов было сравнительно немного, и все же я чувствовал, что они объединились против демонстрации. Кто-то запел «Интернационал», через минуту песню подхватили – даже женщины с детьми, выглядывающие из высоко расположенных окон. Нацисты поспешили как можно быстрее промаршировать мимо между двойными рядами своих защитников. Большинство шли, уставясь в землю или стеклянным взглядом смотрели вдаль: мелькнуло несколько тошнотворных, вороватых улыбок. Когда процессия прошла, пожилой тучный маленький эсэсовец, который отстал, запыхавшись от быстрой ходьбы, тщетно пытался пристроиться в конец колонны в смертельном испуге от того, что он остался один. Вся толпа покатилась со смеху.

Во время демонстрации на Бюловплатц никого не пускали. Толпа волновалась, и обстановка накалилась. Полицейские, угрожающе размахивая оружием, приказали толпе отступить; менее опытные со страху, похоже, были готовы стрелять. Потом появилась бронированная машина и медленно начала наводить на нас стволы орудий. Толпа бросилась врассыпную в парадные домов и двери кафе, но как только машина отъехала, все снова высыпали на улицу с криками и песнями. Зрелище слишком напоминало шумную детскую игру, чтобы внушать настоящую тревогу. Франк бурно радовался, улыбаясь во весь рот и подпрыгивая в своем развевающемся пальто и огромных очках, напоминая смешную неуклюжую птицу.

Прошла неделя. Шлейхер ушел в отставку. Партия «моноклей» сделала свое дело. Гитлер сформировал кабинет вместе с Гутенбергом. Все считают, что это продлится не дольше, чем до весны.

Газеты все больше походят на журналы для школьников. В них нет ничего, кроме новых указов, приговоров и списков арестованных. Сегодня утром Геринг ввел три новые разновидности государственной измены.

Каждый вечер я сижу в большом полупустом артистическом кафе возле Мемориальной церкви, где евреи и левые интеллектуалы, склонив головы над мраморными столами, испуганно шепчутся. Многие из них знают, что их наверняка арестуют – если не сегодня-завтра, то на следующей неделе. Поэтому они вежливы и обходительны друг с другом, приподнимают шляпы и справляются о здоровье членов семьи. Нашумевшие литературные ссоры, продолжавшиеся несколько лет, забыты.

Почти каждый вечер в кафе заходят эсэсовцы. Иногда они просто собирают деньги, каждый вынужден что-то дать. Иногда кого-нибудь арестовывают. Однажды вечером еврейский писатель закрылся в телефонной будке, чтобы позвонить в полицию. Нацисты выволокли его оттуда и забрали с собой. Никто и бровью не повел. Пока они не ушли, стояла такая тишина, что слышен был каждый шорох.

Иностранные журналисты обедают в одном и том же итальянском ресторанчике за большим круглым столом в углу. Остальная публика глазеет на них и пытается подслушать их разговоры. Если у вас есть для них известия – подробности ареста или адрес пострадавшего, у чьих родственников можно взять интервью, – кто-нибудь из журналистов встает из-за стола и прогуливается с вами по улице.

Молодой коммунист был арестован эсэсовцами, отвезен в нацистские бараки и жестоко избит. Через три-четыре дня его отпустили. На следующее утро раздался стук в дверь. Коммунист с завязанной рукой заковылял к дверям – там стоял нацист с кружкой для пожертвований. Увидев его, коммунист совершенно вышел из себя.

– Разве недостаточно, что вы избили меня? И вы смеете являться сюда и требовать денег?

Но нацист только усмехнулся.

– Ну-ну, товарищ! Никаких политических споров! Помните, мы живем в Третьем рейхе! Все мы братья! Ты должен постараться и выкинуть из головы эту глупую политическую ненависть!

Сегодня вечером я пошел в русский чайный магазин на Клейстштрассе, там был Д. На мгновение мне показалось, что это сон. Он приветствовал меня как обычно, лицо его сияло.

– Боже мой! – прошептал я. – Что вы тут делаете?

Д. просиял.

– Вы думали, я уехал за границу?

– Да, конечно.

– Сейчас такая интересная ситуация.

Я засмеялся.

– Да, но это лишь одна сторона медали. Вам не грозит опасность?

Д. только улыбнулся. Потом, повернувшись к своей девушке, сказал:

– Это мистер Ишервуд. Можешь с ним быть совершенно откровенной. Он так же ненавидит нацистов, как и мы. О да! Мистер Ишервуд – убежденный антифашист.

Рассмеявшись, он похлопал меня по плечу. Его слова услышали люди, сидевшие поблизости. Реакция была странной. То ли они просто не поверили своим ушам, то ли были так напуганы, что притворились, будто ничего не слышали, и продолжали попивать чай, оглушенные ужасом. Никогда в жизни я не чувствовал себя так неловко.

(Но приемы Д. имеют свои преимущества. Его ни разу не арестовывали. Через два месяца он успешно пересек границу с Голландией.)

Сегодня утром я шел по Бюловштрассе. Фашисты громили дом мелкого либерального издателя-пацифиста. Подогнали грузовик и нагрузили его доверху книгами. Водитель насмешливо зачитывал толпе их названия.

– «Nie Wieder Krieg!»[88] – выкрикивал он, поднимая одну из них за уголок обложки с таким отвращением, будто в руках у него омерзительная рептилия. Раздался взрыв хохота.

– Нет – войне! – отозвалась толстая хорошо одетая женщина с издевательским смешком. – Надо же!

Один из моих постоянных учеников, герр N., служил комиссаром полиции во время Веймарской республики. Он приходит ко мне каждый день. Хочет усовершенствовать свой английский, собирается работать в Соединенных Штатах. Курьез состоит в том, что я даю уроки, разъезжая по улицам с герром N. в его закрытой машине. Сам N. никогда не приходит ко мне домой, посылает за мной шофера, и мы тотчас же трогаемся в путь. Иногда мы останавливаемся на несколько минут у Тиргартена и прогуливаемся по дорожкам – шофер все время следует за нами на почтительном расстоянии.

Герр N. в основном рассказывает о своей семье. Он волнуется за сына – у молодого человека очень хрупкое здоровье. Он вынужден оставить его в Германии, где ему будут делать операцию. Жена тоже хрупкая женщина. Он надеется, что путешествие не утомит ее. Он описывает симптомы ее болезни и лекарства, которые она принимает. Рассказывает о детстве сына. Наши вежливые, спокойные беседы все более сближают нас. Герр N. всегда очаровательно любезен, он серьезно и внимательно выслушивает мои объяснения по грамматике. В его словах неизменно звучит глубокая грусть.

Мы никогда не разговариваем о политике, но я знаю, что герр N. враждебно настроен к нацизму, а возможно, над ним висит угроза ареста. Однажды утром, проезжая по Унтер-ден-Линден, мы увидели группу самодовольных, о чем-то болтающих штурмовиков, загородивших тротуар. Прохожим приходилось идти по сточной канаве. Герр N. улыбался слабой улыбкой:

– Сегодня много странного можно увидеть на улице. – Это было его единственное замечание.

Иногда он наклоняется к окну и в мрачном оцепенении печально вглядывается в здание или сквер, словно желая запечатлеть их в своей памяти, сказать им «прощайте».

Завтра я уезжаю в Англию. Через несколько недель я вернусь, но лишь затем, чтобы забрать вещи и покинуть Берлин навсегда.

Бедная фрейлейн Шрёдер безутешна.

– Никогда я больше не встречу такого джентльмена, как вы, герр Исиву, – в том, что касается оплаты. Совершенно не понимаю, что вас понуждает так внезапно уехать из Берлина.

Нет смысла что-либо объяснять ей или говорить о политике. Она уже сумела приспособиться, как будет приспосабливаться к любому новому режиму. Сегодня утром я даже слышал, как она в разговоре со швейцаром почтительно отозвалась о фюрере. Если бы кто-нибудь напомнил ей, что прошлой осенью на выборах она голосовала за коммунистов, она бы горячо отрицала это, и притом совершенно искренне. Она попросту вписывается в обстановку по законам природы, как зверь, зимой меняющий шерсть. Тысячи таких, как фрейлейн Шрёдер, сейчас приноравливаются к новым обстоятельствам. В конце концов, правительства приходят и уходят, а они обречены жить в этом городе.

Солнце сегодня ослепительно яркое, но мягкое и теплое. Я выхожу на последнюю утреннюю прогулку без пальто и шляпы. Светит солнце, а Гитлер – хозяин города. Светит солнце, а десятки моих друзей – мои ученики из рабочей школы, мужчины и женщины, которых я встречал в организации, в тюрьмах; возможно, их уже нет в живых. Но думаю я сейчас не о них – чистые духом, самоотверженные герои, они знали о риске и шли на него. Я думаю о бедном Руди в этой нелепой косоворотке. Его смешная детская игра в приключения обернулась серьезным делом. Нацисты сыграют с ним эту партию. Они не будут смеяться над ним, они примут за чистую монету ту роль, которую он себе придумал. Может быть, в эту самую минуту его пытают.

Я ловлю взглядом свое отражение в витрине магазина и ужасаюсь тому, что улыбаюсь. Трудно удержаться от улыбки в такой чудесный день. Как обычно грохочут трамваи. И у них, и у людей на тротуаре, и у купола вокзала Ноллендорфплатц, похожего на стеганый чехольчик на чайнике, знакомый до боли вид, они поразительно похожи на самое обыкновенное и приятное воспоминание – как хорошая фотография.

Но нет. Даже теперь не могу до конца поверить, что все это действительно было…

Примечания

1

Перевод В. Ю. Михайлина.

2

То есть в четвертом классе старшей школы, что примерно соответствует выпускному классу в российской школьной системе. (Здесь и далее примеч. перев.)

3

Канун Нового года (нем.).

4

Вина, женщин и песен (нем.).

5

Привет, мой Гавай, я верен тебе, я тебя люблю (нем. диал.).

6

С Новым годом! (нем.)

7

Нет, нет!.. Помогите! Помогите! (нем.)

8

Здесь: ладно, ладно (нем.).

9

То есть купленных в «Вулворте» – сети дешевых английских универмагов.

10

Божественная (фр.).

11

Фрэнк Харрис (1856–1933) – английский журналист и издатель. Издавал газеты «Фортнайтли ревью» (1886–1894) и «Сатердей ревью» (1894–1898), превратив последнюю в самый продаваемый в Великобритании еженедельник благодаря переориентации на «новое» искусство и привлечению к сотрудничеству таких авторов, как Джордж Бернард Шоу, Герберт Уэллс и Макс Бирбом. Четырехтомная книга скандальных мемуаров «Моя жизнь и мои любови» (1922–1927) лишь укрепила его репутацию безудержного хвастуна, вруна и сплетника.

12

Замок (нем.).

13

Замок, шато (фр.).

14

Признание, провозглашение веры (лат.).

15

«Рабочий фронт против фашизма и войны», «Мы требуем работы и хлеба», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (нем.)

16

Международная ассоциация бездомных.

17

Рантье (фр.).

18

Оба-на! Классно сказано, а? (нем.)

19

Судебный исполнитель (нем.).

20

Повестка (нем.).

21

То есть через допрос с применением пыток.

22

Распространенное наименование библейского Давида у западных христиан.

23

Пивная (нем.).

24

Хлебная водка (нем.).

25

Сэр Уильям Уотсон (1858–1935) – английский поэт. Восторженный отзыв мистера Норриса многое говорит о его собственном характере и пристрастиях. Во-первых, Уотсона никак нельзя назвать поэтом не то что великим, но даже оригинальным, поскольку творчество его носит эпигонский характер, а первейшим образцом является лорд Альфред Теннисон. Во-вторых, употребленное Артуром в отношении Уотсона определение modern, которое можно перевести как «современный», а можно и как «модерновый» или «модернистский», запоздало к началу 1930-х гг. примерно лет на тридцать. Главные тексты Уотсона появлялись в умеренно «модерновых» английских изданиях в 1890-х гг., а том избранных стихотворений вышел из печати в 1899 г. (переиздан в 1906). После собственно «модернистской» литературной революции и выхода классических для этого периода текстов Т. С. Элиота и Эзры Паунда (первые «Cantos» увидели свет в 1930 г.), не говоря уже о прочих английских и американских поэтах-модернистах, Уильям Уотсон воспринимался примерно так же, как в России после футуристов и ОБЭРИУ мог восприниматься Надсон.

26

Фигура речи (фр.).

27

Здесь: услуга за услугу (лат.).

28

Статья 48 Веймарской конституции давала президенту право в случае прямой угрозы конституционному порядку издавать так называемые чрезвычайные законы, ограничивающие действие самой конституции. Причем решение о том, угрожает та или иная ситуация конституционному порядку, принимал премьер-министр.

29

Генрих Брюннинг – бывший фронтовой офицер, сторонник (в ноябре 1918 г.) восстановления Германской империи вооруженным путем. В 20-е гг. – представитель правого центра. Рейхсканцлер с марта 1930-го. В 1932 г. отправлен в отставку Гинденбургом, только что выигравшим, не без помощи Брюннинга, президентские выборы.

30

То есть «черно-красно-золотых» (по цвету имперского знамени) соци, боевиков социал-демократического «Железного фронта», воевавших как с «красными» («Рот-Фронт») комми, так и с «черно-бело-красными» (по цвету партийного флага) или «коричневыми» (по цвету униформы штурмовых отрядов) наци.

31

Альфред Хугенберг – генеральный директор концерна Круппа до конца 1918 г., постоянный член руководства национал-шовинистического «Пангерманского союза», с ноября 1918 г. лидер Немецко-национальной народной партии, политического крыла монархического «Стального шлема». С 1 января 1919 г. уходит с директорского поста у Круппа, чтобы заняться созданием первой в мире информационно-пропагандистской империи. Его «Хозяйственная ассоциация» скупает телеграфные и информационные агентства для того, чтобы контролировать поток информации, попадающей в газеты (вплоть до рассылки готовых матриц – начиная с 1922 г.), скупает сами газеты, издательства и рекламные агентства. Активная пропаганда национализма и реваншизма информационным концерном Хугенберга – даже если не принимать в расчет прямой агитации за национал-социалистов – во многом позволила последним прийти в 1933 г. к власти вполне респектабельным, демократическим путем, опираясь на волю большинства избирателей.

32

Крупнейшая в Германии компания по производству и прокату кинопродукции. Приобретена концерном Хугенберга в 1927 г.

33

На президентских выборах 1932 г. нацисты выставили кандидатуру Гитлера в противовес Гинденбургу, занимавшему этот пост с 1925 г. Кстати, нацистский лозунг, в свою очередь, также был обыгран коммунистами с куда меньшей долей юмора, но зато весьма прозорливо с точки зрения ближайшего политического прогноза: «Кто голосует за Гинденбурга, голосует за Гитлера».

34

Аббревиатура от Sturmabteilungen – «Штурмовые отряды».

35

В германской истории так называются два сражения. Одно из них – Грюнвальдское (Грюнвальд-Танненберг) 1410 г., когда соединенное славянское войско под польско-литовским командованием нанесло жестокое поражение Тевтонскому ордену. В августе 1914 г. немцы окружили и уничтожили в том же самом районе (Танненберг-Зольдау) два русских корпуса, обеспечив срыв первоначального русского наступательного порыва и выгодный для себя баланс сил между Восточным и Западным фронтами. Восьмой немецкой армией, победоносно осуществившей эту операцию, командовал Гинденбург. Сразу же после завершения Танненбергской операции Гинденбург был назначен командующим Восточным фронтом, а через полтора-два года фактически стал исполнять обязанности главнокомандующего вооруженными силами всей Германии. Аудиторию впечатляет, естественно, Танненберг 1914 г., как свидетельство блистательного полководческого таланта Гинденбурга и как напоминание о несбывшихся надеждах времен начала Великой войны.

36

Речь идет о победе Гинденбурга на президентских выборах.

37

Декретом правительства Брюннинга, вступившим в силу с 13 апреля 1932 г., были запрещены СА и СС – и, соответственно, ношение нацистской формы являлось незаконным. Запрет действовал до августа 1932 г.

38

Гамбург в новое время всегда был для Германии главной перевалочной базой в торговле колониальными товарами – в том числе, естественно, и кофе.

39

Мировой скорби (нем.).

40

Сорт бургундского.

41

Барон фон Папен, монархист и националист, рейхсканцлер с 30 мая 1932 г., ставленник Гинденбурга.

42

Генерал фон Шляйхер – начальник канцелярии министерства рейхсвера, один из наиболее активных участников закулисных политических игр в 1929–1932 гг. Будучи убежденным монархистом, поддерживал тесные связи одновременно и с нацистами, и с социал-демократической профсоюзной правой. Был при этом личным другом кронпринца прусского Вильгельма и пользовался большим влиянием в кругах, близких к рейхспрезиденту Гинденбургу. Пытался расколоть изнутри национал-социалистическую партию, опираясь на внутреннюю оппозицию во главе с Грегором Штрассером. В результате выборов 6 ноября 1932 г. и последовавшей за ними отставки правительства фон Папена действительно был назначен рейхсканцлером (2 декабря) и сформировал кабинет (4 декабря), в котором он, кроме того, занял пост министра рейхсвера. Однако его правительство продержалось у власти всего 56 дней, и на смену ему пришло правительство «национальной концентрации» с рейхсканцлером Гитлером, вице-канцлером фон Папеном и министром хозяйства Хугенбергом. Сам Шляйхер был убит в ходе расправы Гитлера с «внутренней оппозицией», в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г. – вместе с Ремом, Штрассером и другими нелояльными лично к Гитлеру ультраправыми.

43

На выборах 6 ноября 1932 г. НСДАП потерпела серьезное поражение – особенно значимое после ошеломляющего успеха на предыдущих выборах, 31 июля 1932 г., когда она получила 37 % голосов.

44

Вилли! Братишка! Ну, пошло дело! (нем.)

45

По-родительски, испытывал отеческие чувства (лат.).

46

Пс 57:5,6 («Яд у них, как яд змеи, как глухого аспида, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя…»).

47

Междугороднюю (нем.).

48

Исполиновы горы (нем.).

49

Шестигранная гармоника.

50

Национальный праздник в Англии и Уэллсе, первый день (но не воскресенье) после Рождества, официальный выходной, в который принято дарить подарки слугам, почтальонам и т. д.

51

Отвратительно (фр.).

52

Рыболовецкий городок (ок. 5 тыс. жителей) на самом севере Норвегии, в фюльке Финмарк, на острове Квалё.

53

Букв.: вельможи (фр.). Обыгрывается французский фразеологизм vivre en grand seigneur – «жить на широкую ногу».

54

Выборы 5 марта 1933 г. – первые при новом рейхсканцлере – Гитлере, в правительстве у которого кроме него самого было только два члена НСДАП – Фрик и Геринг. Нацисты получили на выборах около 44 % голосов.

55

Мариниус Ван дер Люббе, голландец по национальности, был задержан «на месте преступления» у подожженного штурмовиками Рейхстага. Нацисты объявили его коммунистом, агентом Коминтерна. На этом обвинении строился затем Лейпцигский процесс, где на основании показаний Ван дер Люббе судили его самого, председателя коммунистической фракции рейхстага Торглера и болгарских коммунистов Димитрова, Попова и Танева.

56

Государственный переворот (фр.). Практически сразу после мартовских выборов гитлеровский гауляйтер в Баварии фон Эпп (Бавария – крупнейшая из германских земель, имевших свой ландтаг и свое правительство) арестовал баварского премьер-министра Хельда, распустил правительство и «унифицировал» Баварию с остальной Германией.

57

Здесь обыгран лозунг, которым заканчивался манифест, выпущенный при учреждении в 1890 г. «Пангерманского союза»: «Германия, пробудись!» – и взятый затем на вооружение национал-социалистами.

58

Привет (австр. диал.).

59

Эрнст Тельман действительно был арестован в 1933 г., но погиб в Бухенвальде только в 1944-м. Писатель-коммунист Людвиг Ренн ни арестован, ни убит не был.

60

Такие дела (нем.).

61

Президент рейхсбанка.

62

Доверенное лицо Гинденбурга.

63

Один из крупнейших германских промышленников, финансировал деятельность НСДАП и выполнял роль посредника в налаживании контактов между финансово-промышленными кругами и Гитлером.

64

Перевод А. В. Курт. Редактор – К. Федорова.

65

Пойдем, сладкий (нем.). (Здесь и далее примеч. перев.)

66

Сигары, сигареты (нем.).

67

Это ты, мой сладкий? Ну, что мы будем делать завтра вечером? Как это замечательно! Нет, нет, сегодня вечером я буду дома. Да-да, вечером я, правда, останусь дома. До свиданья, милый… (нем.).

68

Не правда ли, фрау Карпф? (нем.).

69

О, фрау Карпф, дорогая, как это мило с вашей стороны! (нем.)

70

Милостивая госпожа (нем.).

71

Фредди, дорогой, ты така-ая прелесть! (нем.).

72

Друг, да не возбуждайся ты так (нем.).

73

Да, да, в этом все дело! (нем.)

74

Семья Вальтер. Стальной шлем. Да здравствует Гитлер! (нем.)

75

Германия – превыше всего (нем.).

76

Здесь ничего не происходит (нем.).

77

Романы О. Хаксли и Д. Г. Лоуренса.

78

Сукин сын (нем.).

79

Нет уж. Со мной это не пройдет! (нем.).

80

Из времен молодости (нем.)

81

Она больше не придет (нем.).

82

Вот дерьмо! (нем.).

83

Они просто ужасны! (англ.)

84

Public house (англ.) – пивная, закусочная.

85

«Под крышами Парижа» (фр.) – первый звуковой фильм Рене Клера.

86

Опера Рихарда Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры».

87

Здорово! (нем.)

88

Нет – войне! (нем.).

Content

Кристофер Ишервуд
Труды и дни мистера Норриса. Прощай, Берлин

Труды и дни мистера Норриса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Прощай, Берлин

1. Берлинский дневник (Осень 1930)

2. Салли Боулз

3. На острове Рюген (Лето 1931)

4. Новаки

5. Ландауэры

6. Берлинский дневник (Зима 1932–1933)

Примечания