Стефани Перкинс

Лола и любовь со вкусом вишни

Stephanie Perkins

Lola and the Boy Next Door

© 2011 by Stephanie Perkins. All rights reserved

© Васильева Ю. В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Соседский парень возвращается в жизнь Лолы

Крикет.

Его имя взрывается внутри меня грохотом канонады. Я бросаюсь к окну. Занавески в его комнате открыты. Сумки на полу, но самого Крикета нигде не видно. Что я теперь скажу ему при встрече? Чтоб перестал рушить мою жизнь?

И с какой стати ему вдруг приспичило приглашать меня на свидание?

И Макс о нем знает. Это не так уж важно, но тем не менее. Макс не из тех, кто станет обижаться на подобное, он… просто возьмет на заметку. До поры до времени. Поверил ли он, когда я сказала, что люблю его? Что Крикет мне даже не нравится?

Да, поверил.

И я действительно люблю Макса. Правда, насчет всего остального я не уверена…

Посвящается Джарроду, лучшему другу и по-настоящему любимому человеку

Глава первая

У меня всего три простых желания. Не так уж много.

Первое – это появиться на Зимнем балу в костюме Марии-Антуанетты. Хочу парик, устроенный так, чтобы в нем можно было спрятать птичку, и пышный кринолин – такой, чтобы удалось протиснуться в двойные двери. Правда, юбки придется поднять повыше, чтобы все увидели мои солдатские ботинки на платформе. Ведь, несмотря на все оборки, в глубине души я та еще панк-рок-штучка.

Второе желание – чтобы родители смирились с моим бойфрендом. Они его ненавидят. Ненавидят его осветленные волосы с черными корнями, руки, покрытые татуировками в виде паутины и звезд. Они говорят, у него чересчур тонкие брови, а улыбка больше напоминает гримасу. И еще их тошнит от его музыки, которая постоянно грохочет в моей комнате, а в те вечера, когда его группа должна играть в клубе, мы вечно спорим насчет комендантского часа.

Что касается третьего желания…

Третье желание – никогда, никогда, никогда больше не видеть близнецов Беллов. Никогда.

Но обсудим лучше моего бойфренда. Я понимаю, что ждать одобрения родителей не стоит, но, честно говоря, мне было бы намного легче жить, если б они смирились с тем, что Макс тот самый единственный. Я имею в виду конец всем этим раздражающим меня правилам, ежечасным проверочным звонкам на свиданиях и – что самое главное – конец воскресным завтракам.

Больше не будет такого утра, как это.

– Еще вафельку, Макс?

Мой отец, Натан, пододвигает тарелку с золотистыми вафлями поближе к моему бойфренду. Через весь стол. Он у нас старинный, фермерский. На самом деле это не вопрос. Скорее команда, означающая, что родители закончили допрос и мы можем идти. Своего рода награда за то, что мы выдержали этот завтрак. Конечно, мне бы хотелось проводить воскресные свидания в куда более непринужденной обстановке.

Макс берет две штучки и поливает их домашним малиново-персиковым сиропом:

– Спасибо, сэр. Как всегда, восхитительно.

Очень аккуратно поливает, так, чтобы сироп покрыл всю поверхность вафель. Вопреки общему впечатлению, он весьма аккуратен и осторожен от природы. И по субботам Макс никогда не пьет и не курит травку. Поскольку ему вовсе не улыбается плестись на воскресный проверочный завтрак с похмелья. Хотя мои родители, похоже, этого ждут не дождутся. Доказательство его распущенности!

– Спасибо, Энди. – Натан кивает головой в сторону Энди, у которого своя домашняя пекарня. – Это его рук дело.

– Очень вкусно. Спасибо, сэр. – Макс и бровью не ведет. – Лола, тебе положить еще?

Я напряженно выпрямляюсь, и семь дюймов пластмассовых браслетов на правой руке со стуком ударяются друг о друга.

– Хм… похоже, двадцать минут уже прошло. Уходим. – Я перевожу умоляющий взгляд на Энди – единственного, кто мог бы отпустить нас пораньше. – Мы можем идти?

Он бросает на меня невинный взгляд:

– Еще апельсинового сока? Фриттату?[1]

– Нет. – Я пытаюсь сдержать отрыжку – рыгать неприлично.

Натан берет еще вафлю:

– Итак, Макс. Как дела в мире счетчиков?

Когда Макс не трудится на ниве инди– или панк-рока, он работает на власти Сан-Франциско. Натана бесит то, что Макс не интересуется учебой в колледже. Но чего мой отец совершенно не в состоянии оценить, так это блестящий ум Макса. Он читает труды по философии, авторы которых люди с труднопроизносимыми именами, и смотрит тонны документалистики на политические темы. Я даже не отваживаюсь о чем-то с ним спорить.

Макс вежливо улыбается, но его темные брови ползут вверх.

– Так же, как и на прошлой неделе.

– А в группе? – спрашивает Энди. – Не собирается ли какой-нибудь исполнительный продюсер заскочить в пятницу?

Мой бойфренд хмурится. Парень из звукозаписывающей компании все никак не появится. Поэтому Макс меняет тему и рассказывает Энди о предстоящем выходе альбома «Амфетамин». Мы с Натаном в это время обмениваемся гримасами. Естественно, отец будет все отрицать, однако он в очередной раз не нашел ничего, что могло бы опорочить Макса. Не считая возраста, конечно.

Вот она – настоящая причина ненависти родителей к моему бойфренду.

Их бесит то, что мне семнадцать, а Максу уже двадцать два.

Но я твердо верю в то, что возраст не имеет значения. Всего каких-то пять лет, у моих родителей разница и то больше. И тем не менее упоминать об этом абсолютно бесполезно, так же как и о том, что Натану было столько же, когда они с Энди начали встречаться. Это их только подстегивает.

– Может, я и был в его возрасте, но Энди уже исполнилось тридцать, – всегда возражает Натан. – Уже не подросток. И мы оба успели до этого повстречаться с несколькими парнями, так что у нас было достаточно жизненного опыта. Нельзя бросаться в омут с головой. Надо быть осторожной.

Они уже не помнят, каково это – быть юным и влюбленным. Естественно, я бросаюсь в омут с головой. Если речь идет о ком-то вроде Макса, было бы глупо не броситься. Мой бойфренд считает это забавным, ну, что у меня такие строгие родители. В конце концов, разве пара престарелых гомосексуалистов не должна симпатизировать сексуальному и даже немного брутальному парню?

Это так не похоже на правду, что даже обидно.

И не важно, что я примерная дочь. Я не пью, не принимаю наркотиков и даже не выкурила ни одной сигареты. Я не била их машину – я вообще не вожу, так что им не надо оплачивать дорогую страховку, – и у меня есть работа. У меня хорошие отметки в школе. Ну, не считая биологии, но разбираться в строении эмбриона свиньи я отказываюсь категорически. Это принципиально. И еще у меня всего одна дырка в ухе и никакой подводки. До сих пор. Я даже не стесняюсь обнимать родителей на публике.

Кроме тех случаев, когда Натан, собираясь на пробежку, надевает на голову повязку от пота. Ну правда!

Я убираю посуду со стола, надеясь, что так все быстрее закончится. Сегодня Макс ведет меня в одно из моих любимых местечек – японский чайный садик, – а потом забросит на вечернее дежурство. И я очень надеюсь, что, останавливаясь на светофорах, мы проведем незабываемые минуты в его «шевроле-импала» 1964 года выпуска.

Я облокачиваюсь на столешницу, мечтая о машине Макса.

– Я удивлен, что она не нацепила свое кимоно, – заявляет Натан.

– Что? – Ну вот, я снова выпала из реальности, и все тут же заговорили обо мне. Ненавижу это.

– Китайская пижама для японского чайного садика, – добавляет Натан, указывая на мои красные шелковые штаны. – Что подумают люди?

Я не верю в моду. Я верю в костюм. Жизнь слишком коротка, чтобы каждый день быть одним и тем же человеком. Я закатываю глаза, давая знать Максу, что понимаю, как глупо ведут себя мои родители.

– Наша маленькая королева перевоплощений, – улыбается Энди.

– Да, потому что они новые. – Я хватаю его тарелку и выбрасываю остатки еды в миску Бетси.

Глаза собаки округляются, и она в один присест съедает остатки вафель.

Полное имя Бетси – Райская Бетси, несколько лет назад мы забрали ее из «Ветеринарного контроля». Она дворняга, но выглядит в точности как золотистый ретривер, только черного цвета. Я хотела черную собаку, а Энди однажды вырезал статью – он постоянно вырезает статьи – о подростках, которые умирают от передоза, или подхватывают сифилис, или беременеют, а потом их исключают из школы… В общем, в той статье говорилось, что черных собак забирают из приюта в последнюю очередь, что фактически равносильно убийству. Я считаю это настоящим собачьим расизмом. Бетси просто душка.

– Лола, – невозмутимо говорит Энди, – я еще не закончил.

– Тогда возьми другую тарелку, – смеюсь я.

– Лола, – с нажимом произносит Натан, и я даю Энди чистую тарелку.

Если они заметят, что Бетси уже клянчит новую порцию вафель, то, конечно, начнут раздувать из мухи слона. И все это на глазах у Макса.

– Нет! – Я одергиваю собаку.

– Ты с ней уже гуляла сегодня? – спрашивает Натан.

– Еще до того, как я начал готовить, – говорит Энди. – Пора бы выйти еще раз.

– Почему бы тебе не сходить с ней сейчас, а мы пока посидим с Максом? – спрашивает Натан. Естественно, это не вопрос, а очередной приказ.

Я бросаю взгляд на Макса. Он закрывает глаза, не в силах поверить, что они опять проделывают этот трюк.

– Но, папа…

– Никаких возражений. Ты хотела собаку, и тебе с ней гулять.

Одна из фраз Натана, которые бесят меня больше всего. Изначально предполагалось, что Райская Бетси будет моей собакой, однако вместо этого она всей душой привязалась к Натану, а на нас с Энди почти не обращает внимания. Мы просто с ней гуляем, кормим. Я беру совок, пакетики для экскрементов и поводок, собственноручно вышитый сердечками и матрешками, в то время как собака уже с боем рвется наружу. Настоящий берсерк.

– Да-да. Уже идем.

Я бросаю на Макса извиняющийся взгляд, и мы с Бетси выходим за дверь.

Наше крыльцо от тротуара отделяет двадцать одна ступенька. Куда бы вы ни пошли в Сан-Франциско, вам везде придется спускаться и подниматься по лестницам. На улице удивительно тепло, так что помимо пижамных штанов и пластмассовых браслетов на мне еще только коротенький топик. А также огромные белые очки в стиле Жаклин Кеннеди-Онассис и парик, превращающий меня в длинноволосую брюнетку, причем кончики волос выкрашены в изумрудный цвет. Ну и черные балетки. Настоящие балетки, а не плоские туфельки с одноименным названием.

Моя «Нью-Йоркская резолюция» запрещает надевать один и тот же наряд дважды.

Солнце ласково пригревает плечи. И неважно, что уже август, рядом с заливом температура почти не меняется в течение всего года. Здесь всегда классно. Сегодня я ужасно рада такой странной погоде, поскольку мне не придется надевать на свидание свитер.

Бетси писает на аккуратно подстриженный газон возле соседской лавандовой двери в викторианском стиле – она всегда тут писает, что я полностью одобряю, – и мы идем дальше. Несмотря на размолвку с родителями, я счастлива. У меня романтическое свидание с парнем, прекрасные перспективы на работе, а впереди еще одна неделя летних каникул.

Мы гуляем вверх и вниз по огромному холму, который отделяет мою улицу от парка. И почти сразу натыкаемся на корейского джентльмена в велюровом спортивном костюме, который радостно нас приветствует. Он занимается тай-чи[2] под пальмами.

– Привет, Долорес! Как прошел день рождения?

Мистер Лим – единственный человек (не считая родителей, когда они сердятся), который называет меня полным именем. Его дочь Линдси – моя лучшая подруга, они живут несколькими улицами выше.

– Здравствуйте, мистер Лим. Просто божественно! – Мой день рождения был на прошлой неделе. У первой среди ребят из всей параллели, и мне это нравится. Это придает мне некий флер взрослости. – Как идут дела в ресторане?

– Очень хорошо, спасибо. На этой неделе все спрашивают филе говядины по-японски. Пока, Долорес! Привет родителям.

Опять это имечко пожилой леди, в честь которой меня, собственно, и назвали. Моя прабабка Долорес Дикс умерла за несколько лет до моего рождения. Она была бабушкой Энди, да и просто потрясающей женщиной. Одной из тех, что носили шляпы с перьями и участвовали в протестных маршах, отстаивая гражданские права. Долорес стала первым человеком, которому Энди решился открыться. Ему было тринадцать. Они были очень близки, и после смерти бабушка завещала Энди свой дом. Тот самый, в котором мы живем, викторианский особняк мятного цвета в районе Кастро[3]. И который никогда в жизни не смогли бы себе позволить, если б не щедрое завещание Долорес Дикс. Мои родители довольно обеспечены, но по сравнению с соседями… Ухоженные домики на нашей улице с их причудливо декорированными карнизами и экстравагантными резными орнаментами просто кричат о «старых деньгах». То же касается и лавандового соседского домика.

Мое имя связано также и с этим парком, Парком миссии Долорес. И это не случайность. Прабабушку назвали Долорес именно из-за близлежащей миссии, которая, в свою очередь, ведет свое название от речки, а оно звучит так «Эройо Де Нуэстра Сеньора Де Лос Долорес». Что переводится как «Наша Леди Печального Ручья». А кто не мечтает быть названным в честь депрессивного ручейка? Плюс неподалеку проходит главная улица, которая также называется Долорес. Это даже немного пугает.

Лучше уж я буду Лола.

Райская Бетси завершает свой туалет, и мы направляемся к дому. Я надеюсь, что родители не слишком истязали Макса. На сцене он ведет себя дерзко, но в душе – полный интроверт, и выносить эти встречи для него не так уж просто.

– Раньше я думал, что даже с одним заботливым отцом справиться весьма трудно, – сказал парень однажды. – Но два? Твои папочки сведут меня в могилу, Ло.

Мимо проносится грузовик, и, как ни странно, мое хорошее настроение мгновенно сменяется беспокойством. Мы ускоряем шаг. Должно быть, Максу уже совсем невмоготу. Не знаю почему, но чем ближе я подхожу к дому, тем хуже себя чувствую. В голове прокручиваются жуткие сцены: мои родители так замучили Макса вопросами, что он решил, я ему больше не подхожу.

Во мне теплится надежда, что однажды, когда мы пробудем вместе уже достаточно долго – дольше одного лета, – родители наконец поймут, что он тот самый, мой единственный, и перестанут обращать внимание на возраст. Но несмотря на их нежелание видеть правду, родители не так уж глупы. Они поддерживают общение с Максом, понимая, что, если запретят нам встречаться, мы можем попросту сбежать. Тогда я перееду в его квартиру, устроюсь на работу стриптизершей или стану принимать наркотики.

И это станет роковой ошибкой.

Но сейчас я бегу с холма и тяну за собой Бетси. Что-то не так. Во мне зреет уверенность, что это конец: Макс ушел, не выдержав жарких баталий с моими родителями по поводу бессмысленности его жизни.

Но вот я наконец добегаю до своей улицы, и все встает на свои места.

Это фургон.

Проблема не в завтраке.

Все дело в грузовике.

Но он наверняка принадлежит очередному арендатору. Это точно, так всегда бывает. Последние – супруги, пахнущие детской присыпкой и коллекционирующие странные медицинские штучки типа сморщенной печени в формальдегиде и огромных моделей вагин, – съехали неделю назад. За последние два года здесь сменилась целая куча арендаторов, и каждый раз, когда съезжают очередные люди, мне становится очень плохо. До тех пор, пока не заезжают следующие.

Что, если в этот раз они вернутся?

Я подхожу ближе, чтобы получше разглядеть фургон. Кто-нибудь уже вышел? В прошлый раз, когда мы здесь проходили, я не заметила в гараже машины, но, с другой стороны, я не имею привычки подглядывать за соседями. Там, впереди, на тротуаре стоят двое. В этом я уверена. Я напрягаю зрение и с облегчением, хотя все же немного волнуюсь, понимаю, что это обычные грузчики. Бетси тянет за поводок, и я ускоряю шаг.

Уверена, мне не о чем беспокоиться. Шансы не так уж велики.

Правда… шанс все-таки есть. Грузчики выносят из фургона белый диван, и мое сердце начинает стучать сильнее. Неужели это тот самый? Любовное гнездышко, где я уже сидела раньше? Нет, не может быть. Это не тот. Я всматриваюсь в глубину фургона, пытаясь разглядеть что-нибудь знакомое, но натыкаюсь на современную, совершенно незнакомую мебель.

Это не они. Это не могут быть они.

Только не они!

Я улыбаюсь во весь рот и с этой улыбкой ребенка, чего раньше ни за что бы себе не позволила, подхожу к грузчикам. Они что-то бурчат и кивают. Лавандовая дверь гаража открыта, не то что раньше. Это уже хорошо. Я внимательно рассматриваю машину, и меня немного отпускает. Маленькая, серебристого цвета, она совершенно мне незнакома.

Спасена. Снова. Какой хороший день!

Мы с Бетси заходим домой.

– Завтрак окончен. Пошли, Макс.

Все в гостиной пялятся в центральное окно.

– Похоже, у нас новые соседи, – говорю я.

Энди явно удивлен радостью в моем голосе. Мы никогда не поднимали эту тему, но он знает о том, что произошло несколько лет назад. Он знает, как я боюсь их возвращения, как переживаю из-за каждого отъезда соседей.

– Что? – с улыбкой спрашиваю я, но, увидев выражение лица Макса, тут же становлюсь серьезной.

– Хм, Ло? Ты ведь их не видела… или видела?

Энди беспокоится обо мне, и это очень трогательно. Я отпускаю Бетси с поводка и проскальзываю на кухню. Чтобы убить время и поскорей уйти на свидание, я собираю посуду со стола и складываю в раковину.

– Нет, – со смехом отвечаю я. – А что? Они привезли пластиковую вагину? Или чучело жирафа? Или средневековые доспехи? Что?

Все трое пристально смотрят на меня.

Мое горло сжимается от страха.

– Что такое?

Макс смотрит на меня с нескрываемым любопытством:

– Твои родители сказали, ты знаешь эту семью.

Нет. НЕТ!

Они говорят что-то еще, но я не разбираю слов. Ноги несут меня к окну, хотя внутренний голос приказывает остановиться. Это не могут быть они. Там была чужая мебель! И чужая машина! Но люди покупают новые вещи. Мой взгляд прикован к соседской входной двери. На крыльце вдруг появляется фигура. Тарелки, которые я держу в руках – и чего я в них вцепилась? – падают на пол.

Потому что это она.

Каллиопа Белл.

Глава вторая

– Она такая же красавица, как и на экране. – Я тыкаю в миску с печеньем и рисовыми крекерами. – Впрочем, как всегда.

Макс пожимает плечами:

– Вроде ничего так. Придраться не к чему.

Хотя его равнодушие меня немного успокаивает, я не могу отвлечься от грустных мыслей. Я облокачиваюсь на перила беседки, оформленной в стиле чайного домика, и от порыва ветра ровная гладь близлежащего бассейна покрывается рябью.

– Ты не понимаешь. Это Каллиопа Белл.

– Ты права, не понимаю.

Глаза Макса за стеклами очков в стиле Бадди Холли[4] слегка щурятся. В этом мы с ним похожи – что у него, что у меня отвратительное зрение. Я люблю, когда он надевает очки. Крутой рокер встречается с сексуальной ботаничкой. Макс надевает очки только вне сцены, ну и еще когда играет на акустической гитаре. Они добавляют его облику нотку чувственности. Макс очень следит за своей внешностью. Возможно, кто-то посчитает это тщеславием, но я его понимаю. Первое впечатление можно произвести лишь один раз.

– Так просвети меня, – продолжает он. – Когда вы, ребятки, были первокурсниками…

– Я была первокурсницей. Она на год старше.

– Ладно, когда ты была первокурсницей… Она была тебе дорога, так? И ты до сих пор из-за этого страдаешь?

Парень хмурится так, словно пропустил половину спектакля. Что, в общем-то, правда. И я не собираюсь его просвещать.

– Ну да.

Макс фыркает:

– Так вот почему ты разбила те тарелки! Это все твои старые девчачьи штучки.

На то, чтобы ликвидировать устроенный мной беспорядок, уходит минут пятнадцать. Осколки фарфора и кусочки яичницы застряли между досками пола, а липкий малиново-персиковый сироп намертво прилип к плинтусам.

– Ты ничего не понимаешь, – вздыхаю я.

Макс наливает себе очередную чашку жасминового чая:

– И зачем ты ее идеализируешь?

– Я ее вовсе не идеализирую. Просто когда мы были помладше, она казалась такой… офигенной. Талантливая девчонка и к тому же моя соседка. Я имею в виду, мы постоянно проводили время вместе, играли в Барби и в «Правду или действие». Просто было очень больно, когда она вдруг от меня отвернулась, вот и все. Не могу поверить, что ты о ней не слышал, – добавляю я.

– Прости. Я не смотрю фигурное катание.

– Она дважды входила в тройку победителей на международных соревнованиях. Серебряные медали. В этом году на нее возлагают большие надежды.

– Прости, – повторяет Макс.

– Ее портрет печатали на коробке с хлопьями.

– Небось, на И-Бэе они уходили аж по девяносто девять долларов. – Парень нежно касается своим коленом моего под столом. – Кому, черт возьми, есть до этого дело?

Я вздыхаю.

– Мне нравились ее костюмы. Шифоновые оборки, бисер и кристаллы Сваровски, коротенькие юбочки… – бормочу я.

– Коротенькие юбочки? – Макс залпом проглатывает остатки чая.

– У нее была такая грация, осанка, уверенность в движениях… – Я выпрямляюсь. – И великолепные сияющие волосы. Совершенная кожа.

– Совершенство переоценивают. Совершенство – это скучно.

Я улыбаюсь:

– Значит, я не кажусь тебе совершенством?

– Нет, – отрезает Макс. – Ты восхитительно странная, и я не хотел бы в тебе ничего менять. Допивай свой чай.

Я заканчиваю, и мы идем прогуляться. Японский чайный сад не особенно велик, но зато очень красив. Клумбы с душистыми цветами насыщенных тонов перемежаются с причудливо подстриженными растениями. Их зелено-голубые оттенки успокаивают. Извилистые тропинки приводят к статуе Будды, прудам с рыбками, красной пагоде и деревянному мосту в форме полумесяца. Единственные звуки здесь – это пение птиц и тихие щелчки фотокамер. Абсолютный покой. Просто волшебно.

И наконец, самое приятное.

Потайные уголки, идеально подходящие для поцелуев.

Мы находим милую, уединенную скамеечку, Макс обхватывает мое лицо руками и прижимается губами к моим губам. Я так этого ждала. Нежные поцелуи сменяются грубыми, от парня пахнет жвачкой и табаком.

Мы встречаемся все лето, а я до сих пор к нему не привыкла. Макс. Мой бойфренд. Мы познакомились в тот вечер, когда родители впервые отпустили меня в клуб. Линдси Лим ушла в туалет, и я осталась стоять абсолютно одна возле бетонной стены. Макс направился прямо ко мне с таким видом, словно делал это уже сотню раз.

– Прости, – сказал он. – Ты, наверное, уже заметила, что я все время на тебя пялюсь.

Это была правда. От его взгляда по коже бежали мурашки, хоть я и не была уверена, что он смотрит именно на меня. Маленький клуб оказался переполнен, и он вполне мог пялиться на любую из тех горячих штучек, что танцевали рядом.

– Как тебя зовут?

– Лола Нолан. – Я поправила тиару и выровняла носки криперсов[5].

– Ло-ло-ло-ло… Ло-ла.

Макс спел это как в песне «Кинкс»[6]. Его голос немного охрип после концерта. На нем была простая черная футболка, которая, как я потом поняла, являлась для него универсальным прикидом. А под ней – широкие плечи, крепкие руки и татушка на изгибе локтя. Моя любимая. В виде его тезки из фильма «Там, где живут чудовища» – маленький мальчик в шкуре белого волка.

Это был самый привлекательный парень, который когда-либо со мной заговаривал. В голове проносились бессвязные фразы, но сосредоточиться я не могла ни на одной. И уж тем более не могла что-то сказать.

– Как тебе концерт? – Парень пытается перекричать «Рамоунз»[7], которые уже вовсю зажигают на сцене.

– Ты был великолепен, – кричу я. – Никогда раньше не слушала вашу группу.

Вторую часть фразы я стараюсь кричать чуть потише, чтобы парень не подумал, будто я вообще не слышала о его группе. Лучше ему не знать, что это вообще мой первый концерт.

– Догадываюсь. Я бы тебя заметил. У тебя есть бойфренд, Лола?

Джоуи Рамон эхом повторяет за ним: «Эй, малышка. Я хочу быть твоим бойфрендом».

Парни в школе никогда не выражались так прямо. Не то чтобы у меня было много опыта, ну разве что месяц-другой свиданий то с одним парнем, то с другим. Большинство парней либо боялись меня, либо считали странной.

– А тебе какое дело? – Я выпятила челюсть с видом крайнего недоверия.

Макс внимательно оглядел меня снизу доверху, и уголки его губ поползли вверх.

– Похоже, тебе пора идти. – Он кивнул.

Я обернулась назад и увидела стоявшую с широко открытым ртом Линдси Лим. Только девочка-подросток могла отреагировать с таким испугом и растерянностью. Понял ли тогда Макс, что мы еще школьницы?

– Почему бы тебе не оставить мне свой номер? – закончил Макс. – Мы бы встретились как-нибудь.

Наверное, пока я рылась в недрах сумочки, он даже слышал, как отчаянно колотится мое сердце. Увлажняющий крем, билеты в кино, рецепты вегетарианского бурито и куча флакончиков с разными лаками. Наконец я нашла маркер и только тогда осознала, что маркерами пользуются лишь школьники да фанаты. К счастью, парень вроде бы не придал этому значению.

Он протянул собственное запястье:

– Здесь.

Теплое дыхание Макса щекотало мою шею, пока я писала номер на его коже. Рука тряслась, но каким-то чудесным образом мне удалось вывести цифры вполне внятно. Уверенные строчки прямо под татушками. А потом парень улыбнулся своей фирменной улыбкой – одним уголком рта – и, не спеша, направился сквозь толпу потных тел к тускло освещенному бару. Я поймала себя на мысли, что не могу оторвать глаз от его спины. И, несмотря на то, что я дала ему номер, наверняка его больше не увижу.

Но он позвонил.

Конечно же он позвонил.

Это случилось через два дня в автобусе, когда я ехала на работу. Макс пригласил меня в «Хайт» на ланч, и я чуть не скончалась от разочарования, когда пришлось ему отказать. Он предложил встретиться на следующий день. Но я опять работала. Тогда он предложил перенести все на послезавтра, и я поверить не могла в такое везение. Он по-прежнему хотел встретиться. «Да», – сказала я. Да.

На мне было розовое платье для свинга, а волосы – они у меня жгуче-черного цвета – я собрала в два пучка, напоминающих ушки Микки-Мауса. Мы выбрали фалафель[8] и обнаружили, что оба вегетарианцы. Макс рассказал, что вырос без матери, а я призналась, что вообще толком не знала родителей. А когда я смахнула последние крошки со рта, он наконец спросил: «Неудобно задавать такой вопрос, и все же. Сколько тебе лет?»

Должно быть, я выглядела сильно испуганной, поскольку Макс тут же напрягся, а я все никак не могла подобрать достойный ответ.

– Вот дерьмо. Все так плохо, да?

Я решила, что лучшая защита – это нападение.

– А тебе сколько лет?

– Не выйдет. Ты первая.

Я снова проигнорировала вопрос:

– А сколько бы ты мне дал?

– Я вижу, что у тебя очень миленькое, детское личико. И поскольку мне не хотелось бы тебя шокировать, лучше признавайся как есть.

Это правда. У меня круглое лицо, розовые щечки и торчащие уши. Куда более заметные, чем мне бы хотелось. Я скрываю это с помощью прически и макияжа. Плюс у меня неплохие формы. Я уже собиралась сказать правду, честное слово, когда парень вдруг не выдержал:

– Девятнадцать?

Я покачала головой.

– Старше или младше?

Я пожала плечами, но Макс понял, куда дует ветер.

– Восемнадцать? Пожалуйста, скажи, что тебе есть восемнадцать.

– Конечно же есть. – Я отодвинула подальше пустой пластиковый поднос. Внешне я казалась спокойной, но внутри бушевала буря. – Как бы я сюда попала, если бы мне еще не исполнилось восемнадцать?

Янтарные глаза Макса недоверчиво сощурились, и паника внутри меня вспыхнула с новой силой.

– Так сколько лет тебе? – повторила я.

– Я старше тебя. Ты учишься в колледже?

– Собираюсь. – Когда-нибудь!

– Значит, пока живешь с опекунами?

– И все же сколько тебе? – спросила я в третий раз.

Макс состроил недовольную мину:

– Мне двадцать два, Лола. И возможно, нашу беседу пора заканчивать. Прости, если б я знал…

– Я совершеннолетняя, – выпалила я, тут же почувствовав себя круглой идиоткой.

Повисла долгая пауза.

– Нет, – сказал Макс с улыбкой. – Ты рисковая.

Еще неделю мы целомудренно «ходили за ручку». И только после этого мне удалось развести его на поцелуи. Я явно нравилась Максу, и в то же время он меня побаивался. Тем не менее меня это не смущало. За последние годы это был единственный человек, который меня по-настоящему зацепил. За последние два года, если быть точной.

Все случилось в Главной публичной библиотеке. Мы встречались там, поскольку Макс решил, что это безопасное место. Но при виде меня – в коротком платьице и высоких ботинках – его глаза расширились, и я заметила в них целую бурю эмоций.

– Из-за тебя, наверное, немало парней попало в передряги, – усмехнулся Макс.

Я потянулась к его книге, случайно коснувшись его плеча.

Рука парня дрогнула.

– Лола, – предостерегающе произнес Макс.

Я ответила невинным взглядом.

Тогда парень взял меня за руку и увел подальше от людных столиков в пустынные закоулки стеллажей, прижал спиной к биографиям и спросил:

– Ты уверена, что хочешь этого?

Мои ладони вспотели.

– Конечно.

– Я плохой мальчик. – Макс подвинулся ближе.

– Может, я тоже плохая девочка.

– Нет. Ты очень хорошая девочка. Именно это мне в тебе и нравится…

Мальчик приподнял пальцем мой подбородок, и наши лица оказались совсем рядом.

Отношения развивались стремительно. Хотя я и пыталась замедлить развитие событий. Родители начали все чаще задавать вопросы. Они больше не верили, что я провожу столько времени с Линдси. Да и я понимала, что врать Максу, позволяя отношениям развиваться дальше, неправильно. Нужно было сознаться, сколько мне лет на самом деле.

Макс был в ярости. Он отсутствовал неделю, а когда позвонил, я уже почти потеряла всякую надежду. Он сообщил, что влюбился в меня. Я предложила ему встретиться с Натаном и Энди. Мысль о родителях приводила Макса в ужас – его отец был алкоголиком, а мать бросила сына в пятилетнем возрасте, – но он согласился. А потом весь мир ополчился против нас. А на прошлой неделе, в день своего семнадцатилетия, я потеряла девственность. У Макса дома.

Родители думали, что мы ушли в зоопарк.

После этого мы переспали еще раз. Не такая уж я и дурочка, кое-что знаю о подобных вещах. Поэтому не строю романтических иллюзий. Прочитав немало соответствующей литературы, я поняла, что девушкам требуется время, чтобы научиться получать от этого процесса удовольствие. Хотелось бы только, чтобы все наладилось как можно скорее.

Поцелуи у нас просто фантастические, так что я уверена, все так и будет.

Но сегодня я почему-то не могу сосредоточиться на губах Макса. Я ждала этого весь завтрак, и вот мы наконец здесь, а я в полном раздрае. Вдалеке звенят колокольчики.

Это из пагоды? Или откуда-то снаружи? И все, о чем я могу думать, это о Беллах.

Они вернулись. Сегодня я видела троих, Каллиопу и ее родителей. Остальных членов семьи пока не видно. Не то чтобы я ожидала увидеть Алека… Но с другой стороны…

– Что?

Я вздрагиваю. Макс внимательно смотрит на меня. Когда мы перестали целоваться?

– Что? – повторяет парень. – Ты где?

Я моргаю в ответ:

– Прости, я задумалась о работе.

Макс мне не верит. Вот что бывает, если раньше бойфренд уже ловил тебя на лжи. Он грустно вздыхает, встает и шарит одной рукой в кармане. Видимо, ищет фонарик.

– Прости, – повторяю я.

– Забудь. – Макс смотрит на часы в телефоне. – Как бы там ни было, нам пора идти.

Всю дорогу нас сопровождает тишина, если не считать музыки, гремящей из колонок. Макс подавлен, и я ощущаю укол вины.

– Позвонишь мне? – спрашиваю я.

Макс кивает на прощание, выруливая на дорогу, но я понимаю, что проблема не исчерпана.

Как будто у меня мало причин ненавидеть Беллов.

Глава третья

Моя начальница переставляет солонки с пугающей легкостью. В кинотеатре ночной перерыв между фильмами, и я использую это время, чтобы отодрать с рук масляный попкорн, прилипший к волоскам.

– Попробуй вот этим. – Анна протягивает мне влажные салфетки для новорожденных. – Это лучше, чем обычная салфетка.

Я отвечаю вежливым «спасибо». Несмотря на некоторую ее нервозность, Анна моя любимая коллега. Она чуть старше меня, очень милая и только-только поступила в институт киноиндустрии. У нее ослепительная улыбка. И широкая платиново-белая прядка в каштановых волосах. Заметный штрих. Плюс Анна постоянно носит ожерелье со стеклянной бусиной в виде банана.

А я симпатизирую людям, которые носят нетривиальные аксессуары.

– Черт побери, что это у тебя такое? – спрашивает единственный «посторонний» человек за конторкой. Или, точнее, на конторке – именно туда взгромоздился обалденно привлекательный бойфренд Анны с ярко выраженным английским акцентом.

Вот еще одна вещь, которая мне нравится в Анне. Бойфренд следует за ней повсюду.

Он кивает на влажные салфетки:

– Что еще завалялось у тебя в карманах? Тряпочки для вытирания пыли? Полироль для мебели?

– Следи за собой, – усмехается Анна. – Или я почищу твои руки, Этьен.

Парень хмыкает:

– Сколько угодно, если мы останемся наедине.

Анна – единственный человек, называющий его по имени. Остальные зовут только по фамилии – Сент-Клэр. Не знаю почему. Просто так принято. Ребята переехали сюда недавно из Парижа, где вместе учились в старших классах. Париж! Я бы отдала все что угодно ради жизни в Париже, особенно если там учатся парни вроде Этьена Сент-Клэра.

Не то чтобы мне не нравился Макс. Просто у Сент-Клэра такие завораживающие карие глаза и художественно спутанная шевелюра. Хотя, на мой вкус, он немного маловат ростом, даже на пару дюймов ниже своей девушки.

Сент-Клэр поступает в колледж Беркли, а поскольку он пока нигде не работает, то проводит в кинотеатре столько же времени, сколько и по другую сторону залива. Все обожают этого парня за симпатичную внешность, находчивость и обходительность. Правда, ему понадобилось немало времени, чтобы понять все тонкости нашей работы. Однако никто из персонала ему и слова не сказал.

И Сент-Клэр, и Анна мне очень нравятся. Но это не означает, что я мечтаю выслушивать их любовные признания. Я прошу ребят:

– Мое дежурство заканчивается через полчаса. Пожалуйста, подождите, пока я освобожу помещение, и можете продолжить свою увлекательную беседу.

Анна улыбается Сент-Клэру, который отстегивает с бордового униформенного жилета огромный значок с надписью: «Спроси меня о нашем киноклубе».

– Лола просто завидует, – добавляет Анна. – У нее опять проблемы с Максом. – Девушка смотрит на меня, и ее улыбка гаснет. – Что я говорила тебе про музыкантов? Этот мальчиш-плохиш разобьет тебе сердце.

– Ну, обычно музыканты не то чтобы плохиши, просто неудачники, – бормочет Сент-Клэр, пристегивая значок к своему черному пальто, которое смотрится так по-европейски.

– Просто когда-нибудь, ребятки, и у вас возникнут проблемы в отношениях, – ехидничаю я. – А вообще-то у нас с Максом все в порядке. Нет, не смей этого делать! – Я качаю головой, глядя на Сент-Клэра. – У тебя и так великолепное пальто.

– Ты хотела взять его себе? Он мог бы пополнить твою коллекцию. – Сент-Клэр указывает на мой собственный бордовый жилет.

Рядом с обычными значками Королевского кинотеатра красуются несколько блестящих винтажных брошей. Одному менеджеру они не понравились, но я вежливо объяснила, что бижутерия лишь привлекает внимание к остальным рекламным значкам.

И выиграла спор.

Слава богу, никто ни слова не сказал про сам жилет. Я подогнала его так, чтобы он подчеркивал фигуру и смотрелся наиболее выгодно, насколько это возможно для жилета из полиэстера. Ну, вы понимаете…

В кармане завибрировал телефон.

– Запомни, на чем мы остановились, – бросаю я Сент-Клэру.

Сообщение от Линдси Лим:

Ты не поверишь, кого я видела на пробежке в парке. Приготовься.

– Лола!

Анна бросается вперед, чтобы подхватить меня, но я удерживаюсь на ногах. Неужели я падала?

Девушка поддерживает меня под руку:

– Что случилось, что такое?

Конечно, Линдси видела Каллиопу. Только Каллиопа бегает в парке, это часть ее тренировок. Конечно же это была Каллиопа! Я отбрасываю остальные варианты, полностью и бесповоротно, но мысли возвращаются к Каллиопе снова и снова. Меня гложут сомнения. Они никогда не исчезают полностью, и не важно, сколько раз я приказывала себе все забыть. Это прошлое, а прошлое нельзя изменить. Боль в душе нарастает. Неприятные воспоминания о Каллиопе ничто по сравнению с ошеломляющей болью, которая возникает при мысли о ее брате-близнеце.

В этом году они станут выпускниками. И хотя сегодня утром братец Каллиопы не показывался, вполне возможно, он все-таки здесь. Почему бы и нет? Единственное, на что остается надеяться, – это небольшая отсрочка. Мне нужно время, чтобы приготовиться.

Я снова перечитываю сообщение Линдси, задаваясь простым вопросом. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Я умоляю Вселенную. Пожалуйста, пусть это будет Каллиопа.

– Это Макс? – спрашивает Анна. – Или родители? О господи, неужели это тот парень, которого мы вчера вышвырнули из кинотеатра? Тот сумасшедший парень с гигантским мобильником и корзиной наггетсов? Как ему удалось откопать твой номер…

– Это не тот парень. – Я ничего не могу сейчас объяснить ребятам. Не сейчас, только не это. – Все в порядке.

Анна с Сент-Клэром обмениваются недоуменными взглядами.

– Это Бетси. Моя собака. Энди говорит, она заболела, но я уверена, что проб…

Мой телефон снова завибрировал, и я чуть не роняю его, суматошно пытаясь прочесть новое сообщение:

Каллиопа, расследование завершено. У нее новый тренер. И она вернулась навсегда.

– Ну? – спрашивает Сент-Клэр.

Каллиопа! О, господи, спасибо тебе, это Каллиопа!

Я поднимаю глаза на друзей:

– Что?

– Бетси! – хором восклицают они.

– Ах да. – Я облегченно улыбаюсь. – Ложная тревога. Ее просто стошнило туфлей.

– Туфлей? – уточняет Сент-Клэр.

– Дурочка, – говорит Анна. – Ты меня напугала. Может, тебе надо пойти домой?

– Мы могли бы закрыться на перерыв, если тебе надо уйти, – добавляет Сент-Клэр, как будто он тоже здесь работает.

Ну понятно, ему не терпится меня спровадить, чтобы вдоволь целоваться со своей девчонкой.

Я подхожу к аппарату с попкорном, мне ужасно стыдно делать публичное заявление.

– Бетси уже в порядке. – Я улыбаюсь. – Но все равно спасибо.

Мой телефон снова завибрировал.

Ты в порядке?

Ну да. Я видела ее сегодня утром.

И НИЧЕГО МНЕ НЕ СКАЗАЛА?

Я собиралась позвонить после работы. Ты не видела…

Нет, но уже копаю в этом направлении, Нед.

Линдси Лим воображает себя детективом. И в этом нет ничего удивительного, если учесть ее страсть ко всяким тайнам. Особенно с тех пор, как она получила на свое восьмилетие первые книги о Нэнси Дрю («Нэнси Дрю и секрет старинных часов», а также «Нэнси Дрю и тайна ранчо теней»). И в конце Нед. Она пыталась звать меня Бесс, именем подружки Нэнси, настоящей шопоголички, но на меня это было не слишком похоже. Бесс постоянно предостерегает Нэнси, уверяя ее, что ситуация слишком опасна и ей пора прекратить расследование. Разве может настоящий друг так сказать?

И уж точно я не похожа на Джорджа, лучшего друга Нэнси, потому что Джордж – качок со вздернутым, как у мопса, носом. Джордж никогда бы не надел платье Марии-Антуанетты – даже с армейскими ботинками на платформе – на зимний бал. Оставался Нед Никерсон, бойфренд Нэнси. Нед всегда выручает Нэнси в трудных ситуациях. С этим я еще могла смириться. Хотя он и парень.

Я представляю засевшую перед компьютером Линдси. Она наверняка тут же обследовала все фан-сайты, посвященные фигурному катанию. Откуда и узнала о новом тренере. Хотя не исключено, что и прямиком от Каллиопы. Линдси не так-то легко напугать, и думаю, когда-нибудь это сделает ее по-настоящему отличным следователем. Она рациональна, настойчива и кристально честна.

В этом смысле мы друг друга дополняем.

Мы лучшие подруги уже… Ну, с тех пор, как Беллы перестали быть моими лучшими друзьями. Когда я пошла в детский сад, они вдруг поняли, что дружить с соседской девчонкой, которая полдня проводит где-то, не так уж круто. Хотя все это не так ужасно, как может показаться. Потому что вскоре я познакомилась с Линдси, и мы обнаружили нашу взаимную страсть к мокрицам, мелкам цвета морской волны и печенькам «Маленькая Дебби» в форме рождественской елочки. Настоящая дружба! А позже, когда наши одноклассники начали дразнить меня из-за того, что я носила юбки-пачки или туфли рубинового цвета, Линдси была единственной, кто кричала в ответ:

– Заткнись, задница!

Я очень люблю ее.

Интересно, выяснила подружка еще что-нибудь о Беллах?

– Пардон? – говорит Сент-Клэр.

– Мм? – Я поворачиваюсь и оказываюсь на перекрестье удивленных взглядов Сент-Клэра и Анны.

– Ты говорила что-то про Беллов. – Анна склоняет голову набок. – Ты уверена, что все в порядке? Ты весь вечер какая-то расстроенная.

– Все великолепно! Честное слово!

Сколько еще мне придется сегодня врать? Чтобы заглушить уколы совести, я вызываюсь вычистить все туалеты на четвертом этаже. А потом появляется Энди, чтобы отвести меня домой: родители не любят, когда я езжу на автобусе поздно вечером одна. В его глазах беспокойство.

– Ты в порядке, Лола-дурочка?

Я роняю сумку на пол:

– Почему все меня об этом спрашивают?

– Может, потому что ты выглядишь как… – Энди делает паузу, на его лице отражается с трудом скрываемая надежда. – Вы расстались с Максом?

– Папа!

Он пожимает плечами, но его адамово яблоко судорожно дергается, неотвратимо свидетельствуя о чувстве вины за вопрос. Возможно, у отношений родителей с Максом все же есть будущее. Или, по крайней мере, у отношений Макса с Энди. Энди всегда первым сглаживает острые ситуации.

Что, однако, не говорит о его «женственности». Больше всего меня раздражает, когда кто-нибудь обвиняет одного из моих пап в отсутствии мужественности. Да, Энди зарабатывает на жизнь пекарским ремеслом. И часто сидит дома, занимаясь мной. С ним можно поговорить о чувствах. Но он также устанавливает электрические розетки, прочищает кухонные трубы, морит тараканов и меняет шины. И хотя Энди ярый поборник дисциплины и действующий адвокат Американского союза гражданских свобод[9], он также собирает антиквариат и пускает слезу во время просмотра романтических фильмов.

Никого из моих пап в этом союзе нельзя назвать «женщиной». Они оба мужчины, мужчины-геи. Вот и все!

Хотя нельзя сказать, что все остальные геи такие же.

– Дело в… наших соседях? – ласково спрашивает меня Энди. Он знает, что, если это так, я не стану говорить.

– Ничего страшного, пап. Просто тяжелый день.

Мы едем домой в полной тишине. Когда я выхожу из машины, меня трясет, но дело не в холоде. Я пристально вглядываюсь в викторианский особняк цвета лаванды. А точнее, в окно спальни напротив моего собственного. Свет выключен. Сердце холодеет от страха, но я не могу оставаться в неведении. Я должна увидеть ту комнату. Меня захлестывают адреналин, и я быстро взбегаю по ступенькам, вхожу в дом и преодолеваю очередной лестничный пролет.

– Эй! – восклицает Натан. – Даже не обнимешь своего старика?

Энди что-то тихо ему говорит. Теперь, когда я стою возле двери в свою комнату, мне страшно войти. Но это абсурдно. Я храбрая. Разве может меня напугать какое-то окно? Но я выжидаю немного, чтобы убедиться, что Натан не придет. Что бы ни ожидало меня, не хочу, чтоб меня прерывали.

Натан не идет. Должно быть, Энди попросил его оставить меня в покое. Прекрасно!

Я делаю вид, что открываю дверь в комнату крайне осторожно. Протягиваю руку, чтобы включить свет, но тут же передумываю, решив действовать в стиле Линдси Лим. И крадусь вперед во тьме. Пастельные домики в городе расположены так близко друг к другу, что соседи буквально заглядывают друг другу в окна. Соседское окно расположено едва ли не в футе от моего. Я вглядываюсь во тьму, силясь разглядеть признаки обитаемости.

Занавески на окне отсутствуют. Я прищуриваюсь, но, похоже, в спальне… пусто. Никого. Я смотрю направо, в окно Каллиопы. Коробки. Смотрю вниз, в окно кухни. Коробки. Я снова устремляю взгляд вперед.

Братец-близнец отсутствует.

ОТСУТСТВУЕТ!

Я облегченно выдыхаю. Включаю свет и стереосистему – естественно, там записаны хиты группы Макса – и тут же выключаю. Слишком громко. Я стягиваю балетные туфли и бросаю их в кучу валяющейся в шкафу обуви, потом стягиваю парик. Распускаю волосы и снимаю рабочий жилет. Завершают напольную пирамиду дурацкая рубашка поло, которую меня заставляют носить, и жутко унылые черные брюки. Я надеваю красные китайские шелковые штаны, дополняя их подходящим топом, и вновь чувствую себя самой собой.

Потом смотрю на пустое окно.

О, да! Я совершенно точно чувствую себя самой собой.

Из колонок вопит «Амфетамин», и я, приплясывая, направляюсь к мобильнику. Сначала я позвоню Линдси. А потом Максу, чтобы извиниться за то жуткое поведение в чайном саду. Может, он даже свободен завтра утром. На работу мне не раньше двух, так что мы могли бы договориться позавтракать вместе. Или, например, сказать родителям, что собираемся позавтракать, а на самом деле пойти к нему.

Я закрываю глаза, подпрыгиваю и мечусь из стороны в сторону под гремящий барабанный бой. Я нарезаю круги, смеясь. Меня колбасит. В голосе Макса звучит издевка. Текст песни пронизан насмешкой. Гитарные соло становятся все энергичней, моя кровь пульсирует в такт барабанному бою. Я полностью растворяюсь в музыке.

А потом я открываю глаза.

Крикет Белл ухмыляется:

– Привет, Лола!

Глава четвертая

Он сидит на своем окне. В буквальном смысле. Попа на подоконнике, а ноги – невероятно длинные и тощие – болтаются вдоль стены дома, притом что до земли два этажа. Ладони его спокойно лежат на коленях, словно подглядывать за ничего не подозревающей соседкой – самое обычное дело в мире.

Я смотрю на парня, беспомощная и ошарашенная, и он разражается хохотом. Его тело трясется, он запрокидывает голову и хлопает в ладоши.

Крикет Белл смеется надо мной. И хлопает.

– Я тебя звал. – Он пытается сделать серьезное лицо, но губы все шире расползаются в улыбке. Я почти могу пересчитать его зубы. – Звал сотню раз, но музыка орала так громко, что пришлось подождать. Ты неплохо танцуешь.

Унижение захлестывает меня с такой силой, что я не могу найти достойный ответ.

– Извини. – Крикет делает видимое усилие, чтобы убрать с лица улыбку, но она никуда не исчезает. – Я только хотел сказать «привет».

Едва уловимым движением он запрыгивает обратно в комнату. В его движениях, в том, с какой легкостью он приземляется на ноги, чувствуется знакомая непринужденная грация. Меня захлестывает приступ болезненной стыдливости. А затем парень потягивается и ошеломляет меня еще больше.

– Крикет, а ты… высокий.

Это самая глупая вещь, какую я только могла ему сказать.

Крикет Белл всегда был выше большинства парней, но за последние два года он прибавил полфута[10]. По меньшей мере. Его худощавое тело – костлявое и неуклюжее, хотя и обладающее определенной грацией – весьма заметно изменилось. Но говорить человеку, что он высокий, все равно что указывать, что на улице дождь. То и другое очевидно, и это очень раздражает.

– Это все волосы, – невозмутимо заявляет Крикет. – Причуды гравитации.

Его темные волосы действительно высокие. Они как бы свободно свисают… но только вверх, а не вниз. Не знаю, как это возможно при отсутствии серьезного количества мусса или геля, но даже в детстве волосы Крикета стояли дыбом. Это придавало ему вид безумного ученого, что, в общем-то, недалеко от истины. Волосы – одна из тех вещей, которые мне всегда в нем нравились.

До тех пор, пока Крикет не разонравился мне целиком.

Он ждет моего ответа и, не дождавшись, откашливается.

– Ты тоже выросла. Ну конечно. Я имею в виду, прошло немало времени… Ты совершенно точно… подросла.

Мы обмениваемся любезностями. Мой мозг пытается совместить образ нынешнего Крикета и Крикета из прошлого. Он здорово изменился, и все же он остался самим собой. Тем самым парнем, в которого я втюрилась в девятом классе. Мои чувства зародились еще в детстве, но тот год – год, когда Крикету исполнилось шестнадцать, – изменил все.

Я считаю, во всем виноваты его брюки.

Крикет Белл всегда был… классным. Он был симпатичным и умным, да и старше меня, так что вполне естественно, что у меня возникли к нему чувства. Но окончательно все встало на свои места в тот день, когда я обнаружила, что Крикет начал интересоваться своей внешностью. Не в плане самолюбования. Скорее что-то вроде «а может, мешковатые шорты и безразмерные кроссовки не самая привлекательная одежда для такого парня, как я?».

И Крикет начал носить брюки.

Классные брюки. Не хипстерские брюки, или школьные брюки, или что-то вроде того – просто брюки, говорящие о том, что парень знает в них толк. Хорошо сидящие по фигуре. Прямые, в неброскую полоску, подчеркивающие высокий рост. Да и костюмы с необычными пиджаками и винтажными рубашками смотрелись на нем клево.

Когда большинство парней из моей параллели едва ли были в состоянии вспомнить, застегнута ли у них ширинка – а те, кто реально заботился о своем внешнем виде, являлись скрытыми гомосексуалистами, – существовал Он. Вероятно дружелюбный, вероятно привлекательный, необыкновенно достойно одетый молодой человек, который – так уж случилось – жил в соседнем со мной доме.

Конечно же я в него влюбилась.

Конечно, все закончилось ужасно.

И вот Крикет здесь, и его предпочтения в одежде почти не изменились. Хотя на самом деле немного модернизировались. Рубашка и брюки по-прежнему сидят точно по фигуре, однако теперь Крикет дополнил их аксессуарами. На одном запястье у него часы на широком черном кожаном ремешке, а на другом – множество кожаных и каучуковых браслетов. Крикет Белл выглядит очень хорошо. Даже лучше, чем раньше.

Странно это осознавать, но еще удивительней другое.

Я больше в него не влюблена.

При виде Крикета я ощущаю лишь… пустоту.

– Как поживаешь?

Я улыбаюсь теплой, непринужденной улыбкой. Надеюсь, она говорит: «Я уже не та, что прежде. Ты меня больше не волнуешь, и я о тебе совершенно не думаю».

– Хорошо. Правда, очень хорошо. Поступил в Беркли, так что все мои вещи уже там. Ну, ты поняла… В Беркли. Вот зашел, чтобы помочь родителям распаковаться. – Крикет указывает назад, словно коробки стоят прямо там. Он, как всегда, жестикулирует.

– Беркли? – хмурюсь я. – Как в Беркли?

Парень смотрит вниз, на дорожку между нашими домами.

– Я… выпустился раньше. Домашнее обучение, понимаешь? Каллиопа тоже на домашнем, но она решила отложить поступление в колледж на несколько лет, чтобы сконцентрироваться на карьере.

– Так ты живешь там? – Я не отваживаюсь в это верить. – В общежитии?

– Ну да.

ДА! О ГОСПОДИ, ДА!

– Ну, то есть кое-какие вещи я сюда еще перенесу, – улыбается Крикет. – Буду приезжать на выходные и каникулы. И прочее.

Сердце сжимается у меня в груди.

– На выходные?

– Возможно. Я надеюсь. – В голосе парня проскальзывает сомнение. – Все это ново для меня. У нас первую скрипку всегда играла Каллиопа, ты же знаешь.

Я знаю. В семье Беллов все крутилось вокруг карьеры Каллиопы. Должно быть, впервые в жизни планы Крикета больше не зависели от Каллиопы.

– Я видела ее по телевизору в прошлом году, – говорю я, стараясь не выдать волнения от осознания того, что нам придется регулярно видеть друг друга. – Чемпионат мира! Второе место – это было впечатляюще.

– А-а-а… – Крикет прислоняется к оконной раме. Затем потирает нос, и мой взгляд упирается в рисунок на внутренней стороне левой руки: там РЕВЕРСИВНАЯ СХЕМА. – Главное, не упоминай об этом при ней.

– Почему?

Я не могу оторвать глаз от руки парня. Настоящий сюрреализм. Он вечно записывает в этом месте всякие загадочные напоминалки, и всегда черным маркером. Иногда, подражая ему, я тоже так делала. Живот скручивает от воспоминаний. Интересно, помнит ли он? А может, Каллиопа дразнила брата этим, когда меня не было рядом?

– Ты же знаешь Кэл. Второе место для нее не существует. – Парень выпрямляется и, потягиваясь, протягивает обе руки в мою сторону: – А ты как? Прошу прощения, мы все время говорим только обо мне.

– Замечательно. Я – замечательно!

Я – замечательно? Два года размышлений о мести, и вот к чему я пришла? Конечно, в своих мечтах я не разгуливала в пижаме.

О, нет! Я до сих пор в пижаме.

А мои волосы! Я до сих пор не сняла парик. Он примялся и пропитался потом.

Все складывается как-то неправильно. Я надеялась, что на мне будет нечто гламурное. Предполагалось, что мы будем в каком-нибудь забитом людьми помещении, где при виде меня у Крикета перехватит дыхание. Я засмеюсь, и его тут же с магнетической силой потянет ко мне. Его появление меня удивит, но одновременно и заинтересует. А затем появится Макс и обнимет меня. И я с достоинством удалюсь, ощущая себя отомщенной. А Крикету останется лишь агонизировать от осознания того, что у него был шанс остаться со мной, но он его упустил.

Вместо этого парень смотрит на меня со странным выражением лица. Брови нахмурены, губы приоткрыты, но он не улыбается. Словно решает трудное уравнение. И с какой стати я вызываю у него подобные эмоции?

– А как дела в семье? – спрашивает он. – Как все поживают?

Выражение лица Крикета нервирует меня.

– Мм… они в порядке. – Я счастлива и уверена в себе. И мне все равно. Не забывай, что мне все равно. – Энди занялся бизнесом. Он печет разные тортики и сам же занимается доставкой. Дела идут хорошо. А у Натана все по-прежнему. Ну, ты знаешь… Все хорошо…

Я отвожу глаза, вглядываясь в темноту улицы. Лучше бы Крикет перестал так на меня смотреть.

– А Нора? – осторожно спрашивает он.

Повисает гнетущая пауза. Немногие знают про Нору, но есть вещи, которые невозможно скрыть от соседей. В том числе и то, что касается моей биологической матери.

– Она… просто Нора. Занимается предсказаниями – предсказывает судьбу по чайным листьям. – К щекам приливает жар. Сколько еще, следуя правилам приличия, мы должны тут стоять? – У нее своя квартира.

– Это здорово, Лола. Рад это слышать. – Крикет не был бы собой, если бы не сказал это действительно счастливым голосом. Все это очень странно. – Вы часто видитесь?

– Не то чтобы очень… Снупи я не видела уже целый год. – Не знаю, зачем я это добавила.

– Он все еще…

Я киваю. Его настоящее имя Джонатан Хед, но я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь так к нему обращался. Снупи познакомился с Норой, когда они оба были еще подростками. А также алкоголиками, наркоманами и грязными, бездомными панками. Когда он сделал Норе ребенка, она обратилась к старшему брату за помощью. Этим братом был Натан. Меня она не хотела, но и на аборт тоже идти не желала. А Натан с Энди, которые к тому моменту жили вместе уже семь лет, мечтали о ребенке. Они меня удочерили, и Энди взял фамилию Натана, чтобы у всех нас фамилии были одинаковыми.

Да, биологически мой отец Натан является моим дядей.

Родители пытались помочь Норе. Она уже много лет не жила на улице – до того как у нее появилась собственная квартира, Нора обитала в приютах, хотя я бы и сейчас не назвала ее надежным человеком. Лучшее, что о ней можно сказать, это то, что она больше не пьет. Ну а со Снупи мы иногда видимся, если он приезжает в город. Он обычно звонит родителям, и мы выбираемся куда-нибудь поесть бургеров, а затем вновь не слышим о нем по нескольку месяцев. Большинство людей и представить не могут, что такое бродяжничество.

Я не люблю говорить о своих биологических родителях.

– Мне нравится, как ты оформила свою комнату, – внезапно говорит Крикет. – Классные лампочки. – Он указывает на гирлянды бело-розовых огоньков, натянутые под потолком. – И головы манекенов.

Наверху у меня к стенам прикреплены полки, где красуются бирюзовые головы манекенов. Они демонстрируют мои парики и очки. Сами же стены обклеены постерами со сценами из костюмированных кинофильмов и блестящими фотографиями культовых актрис черно-белого кино. Стол у меня ярко-розовый с золотыми блестками. Они осыпаются, когда подсыхают. А рабочая поверхность завалена открытыми баночками со сверкающим гримом, бутылочками с полузасохшим лаком, пластиковыми детскими браслетами и накладными ресницами.

На книжном шкафу выстроились бесконечные ряды спреев с краской и баллончиков с клеем, а стол для шитья украшает коллаж из журнальных вырезок с уличной японской модой. Сверху хаотично разбросаны клочки ткани. Полки над столом заполнены стеклянными банками с пуговицами, катушками ниток, иголками и молниями. Над кроватью у меня балдахин, сшитый из индийских сари и бумажных зонтиков из Чайна-тауна.

Выглядит немного хаотично, но мне нравится. Моя спальня – это мой храм.

Я смотрю в комнату Крикета. Голые стены, голый пол. Пусто. Он замечает мой взгляд.

– Не это ты ожидала увидеть, правда? – спрашивает парень.

До переезда его комната была такой же, как и моя. Заполненной. Кругом банки из-под кофе со всякими механизмами, шурупами, гайками, колесиками и болтиками. На стенах схемы и планы, испещренные каракулями, звездные карты и разнообразные таблицы. Повсюду лампочки, медная проволока и разобранные часы. И, конечно, машины Руба Голдберга[11].

Руб прославился своими зарисовками сложных машин, выполняющих простые действия. Ну, знаете, когда вы тянете за шнурок, ботинок переворачивает чашку, из которой выпадает шар, который приземляется в лунку, катится к качелям, которые запускают молоток, включающий лампу. Такой была комната Крикета.

Я отвечаю осторожной улыбкой:

– Все немного изменилось, К.Г.Б.

– Ты помнишь мое второе имя? – Брови парня удивленно поднимаются.

– Его не так-то просто забыть, Крикет Грэхем Белл[12].

Ну да! Речь идет о тех самых Беллах. Я про телефон, одно из величайших изобретений в истории.

Крикет потирает лоб:

– Родители наградили меня не слишком удачным именем.

– Я тебя умоляю. – Меня разбирает смех. – Раньше ты постоянно им хвастался.

– Все меняется. – Голубые глаза парня смеются, но за выражением радости скрывается пустота.

Это нервирует. Крикет всегда гордился своей фамилией. И считал своим долгом стать изобретателем, как его прапрапрапрадедушка.

Внезапно парень отшатывается назад, в темноту:

– Я должен успеть на поезд. Завтра на учебу.

Я испуганно вздрагиваю:

– О!

А затем Крикет вновь подается вперед. Его лицо подсвечено бело-розовыми огоньками. Опять это задумчивое выражение.

– Еще увидимся? – тихо спрашивает он.

Что мне на это ответить? Я указываю на свое окно:

– Я буду здесь.

Глава пятая

Макс подбирает с пола черную рубашку и надевает. Я уже почти одета. Сегодня я клубничка. На мне маленькое красное платьице в стиле пятидесятых, длинное ожерелье из маленьких черных бусин и темно-зеленый парик в стиле Луизы Брукс[13], постриженный под короткий боб. Мой парень игриво касается моей руки, пахнущей потом и ягодным лосьоном.

– Тебе понравилось? – спрашивает он, вовсе не пытаясь меня уязвить.

Я киваю. Действительно, в этот раз было получше.

– Пойдем закажем бурито. Я мечтаю о гуакамоле и пинте.

Дело вовсе не в том, что я мечтаю уйти до того, как в квартиру заявится сосед Макса – барабанщик «Амфетамина». Джонни нормальный парень, но иногда в компании друзей Макса я ощущаю себя не в своей тарелке. Мне больше нравится, когда мы вдвоем.

Макс берет бумажник.

– И ты получишь их, Ло-ли-та, – поет он.

Я бью парня по плечу, и он одаривает меня своей фирменной многозначительной ухмылочкой. Он знает, что я ненавижу это прозвище. Никто не смеет называть меня Лолитой, даже мой бойфренд, даже наедине. Я вовсе не похожу на мечту вульгарного старикашки. Макс не Гумберт Гумберт, а я вовсе не нимфетка.

– Это мое последнее предупреждение, – говорю я. – Просто купи мне бурито.

– Экстра-гуакамоле.

Макс подкрепляет свое обещание поцелуем, когда у меня вдруг звонит телефон – Энди!

Мое лицо вспыхивает.

– Прости, – бормочу я.

Макс раздраженно отворачивается, но тихо шепчет:

– Ничего.

Энди считает, что мы уже в ресторане, хотя на самом деле мы к нему только направляемся. Я уверена, что он купился. Настроение испорчено. Мы с Максом останавливаем свой выбор на местечке всего в квартале отсюда. На подоконниках там стоят зеленые пластиковые светильники в форме кактусов сагуаро, а с потолка свисают попугаи из папье-маше. Макс живет в Миссии – соседним районе, где нет недостатка в восхитительных мексиканских ресторанах.

Официант приносит нам соленые чипсы и горячую-прегорячую сальсу, а я рассказываю Максу о школе, до которой остается всего три дня. Я давно ее переросла. Я готова к поступлению в колледж, готова начать делать карьеру. Когда-нибудь я пройдусь по красной ковровой дорожке в чем-нибудь сногсшибательном, как Лиззи Гардинер[14] на вручении Оскара за «Приключения Присциллы, королевы пустыни» в платье из золотых кредитных карточек. Только мое будет сделано из чего-нибудь совершенно необычного.

Как, например, ленты фотографий, или цепочки, сплетенные из белых роз, или мексиканские лотерейные билеты. А может, я надену пару хулиганских ботинок и шляпку с перьями. Важно пройдусь по сцене с саблей на ремне и тяжелым пистолетом в кобуре и поблагодарю родителей за то, что включили мне «Унесенных ветром», когда я во втором классе заболела гриппом, потому что этот фильм научил меня всему, что нужно знать про юбки на кринолинах. Главным образом потому, что мне самой понадобилась такая. Просто донельзя!

Макс спрашивает про Беллов. Я вздрагиваю. Эта фамилия для меня словно разряд тока.

– Ты не упоминала про них всю неделю. Вы виделись… с Каллиопой? – Макс делает паузу на этом имени, поскольку не уверен, правильно ли его запомнил.

Но на один-единственный миг мне вдруг чудится, что он знает про Крикета.

Что конечно же невозможно, поскольку я ему до сих пор ничего не рассказывала.

– Только через окно. – Я провожу пальцем по холодному ободку стакана с минералкой. – Слава богу! Я начинаю верить, что можно жить совсем рядом и при этом не вести бесед лицом к лицу.

– Ты не можешь постоянно избегать проблем. – Макс хмурится и теребит одну из сережек в ухе. – Никто не может.

Я разражаюсь смехом:

– Забавно слышать это от человека, у которого в последнем альбоме целых три песни про бегство от реальности.

Макс отвечает слабой улыбкой:

– А я никогда и не отрицал, что я лицемер.

Не знаю, почему я не рассказала ему про Крикета. Возможно, еще не пришло время. Мы больше не виделись, но я все еще испытывала бурю эмоций по поводу той встречи. Она оказалась не такой ужасной, как могла быть, однако выбила меня из колеи. Непривычное спокойствие Крикета и моя непонятная взволнованность наложились на осознание того, что скоро нам предстоит увидеться снова. Скоро!

Крикет даже не упомянул о нашей последней встрече. Как будто это не имеет значения. Или, точнее, совершенно не важно для него. Я провела много ночей в попытках забыть Крикета. И мысль о том, что парень давно уже мог забыть меня, не добавляла радости.

Столько всего нужно объяснить Максу!

И я не хочу, чтобы он думал, будто Крикет Белл для меня что-то значит. Потому что это не так. Эта глава из моей жизни уже в прошлом.

В отличие от разговора с Линдси на нашу любимую тему. Мы теперь обсуждаем это при каждой встрече.

– Я люблю Макса, – говорю я. – А он любит меня. Так в чем проблема?

– Закон, – вздыхает подружка.

Сегодня последняя пятница летних каникул, и мы уселись рядышком на крошечном крыльце моего дома. Я раскрашиваю свои ботинки из магазина распродаж краской из баллончика, а Линдси разглядывает соседний викторианский особняк. В общем и целом Линдси одобряет наши с Максом взаимоотношения, однако в одном она неумолима – в том что касается этого раздражающего обстоятельства.

– Он хороший парень, – говорю я. – И наши отношения такие, какие есть.

– А я и не говорю, что он плохой. Просто напоминаю тебе, что у вас могут возникнуть сложности, – спокойно и убедительно возражает подруга, в то время как ее глаза бегают по сторонам: она хочет знать, не идет ли кто-то к дому Беллов.

Линдси никогда не забывает сканировать местность. Это она отлично умеет.

Моя лучшая подруга – приятная, но очень непритязательная девушка. Она носит практичную одежду и всегда старается выглядеть опрятно. Невысокая, с брекетами на зубах, Линдси не меняла стрижку с тех самых пор, как мы познакомились. Черное аккуратное каре до плеч. Единственной яркой деталью ее образа можно считать ее уже поношенные, но нежно любимые кеды. Линдси носит их с того самого дня, когда ей удалось выследить преступника, за которым охотилась полиция на Маркет-стрит. С тех пор они стали неотъемлемой частью ее гардероба. Иногда кажется, что другой обуви у подружки просто нет.

Я смеюсь:

– Сложности? Счастье, например? Или любовь? Ты права, кто же захочет такую вещь, как…

– А вот и он, – заявляет Линдси.

– Макс? – Я промахиваюсь, едва не задев струей краски ее кеды.

– Слушай, Нед. – Линдси отодвигается. – Не каждый хочет носить обувь под цвет школьного автобуса.

Но она имеет в виду вовсе не моего бойфренда. Сердце наливается свинцовой тяжестью, когда я вижу Крикета Белла, собирающегося переходить через улицу.

– О, черт! – взвизгивает Линдси. – Ты испачкала крыльцо.

– Что?

Мое внимание тут же переключается. Ну конечно, сквозь газету, которую я постелила, чтобы защитить дерево, протекло немало желтой краски. Я хватаю валяющуюся рядом мокрую тряпку, припасенную для подобных случаев, и начинаю оттирать пятно, недовольно ворча себе под нос:

– Натан меня убьет.

– До сих пор не может простить тебя за то, что ты перекрасила его ванну в черный цвет?

От воды пятно расплывается еще шире.

– Что ты об этом думаешь?

Подружка вновь переводит взгляд на Крикета:

– Почему ты мне не сказала, что он такой…

– Высокий? – Я тру сильнее. – Бесцеремонный?

– Колоритный.

Я поднимаю глаза. Крикет дефилирует через улицу, его длинные руки раскачиваются туда-сюда. На нем узкие то ли почтальонские, то ли эсквайрские брюки с красной полосой по шву. Слегка укороченные – очевидно, нарочно, чтобы продемонстрировать красные носки и остроконечные туфли. Внезапно движения парня становятся более нарочитыми, он начинает насвистывать незнакомую мелодию. Крикет Белл знает, что на него смотрят.

В животе ощущается уже знакомая тяжесть.

– Он приближается, – сообщает Линдси. – Что мне сделать? Заехать ему по яйцам? Мне будет стыдно бить его по яйцам.

– Ничего, – шиплю я в ответ. – Я справлюсь сама.

– Как?

Я только успеваю откашляться, когда Крикет взлетает по ступенькам с грацией газели.

– Лола! – Он улыбается от уха до уха. – Забавно встретить тебя здесь.

– Действительно забавно. Просто ты на ее крыльце, вот и все, – говорит Линдси.

– Твой дом? – Крикет отшатывается, чуть не падая с верхней ступеньки, и драматически округляет глаза. – Они все такие похожие.

Мы ошарашено смотрим на парня.

– Рад снова видеть тебя, Линдси, – добавляет Крикет через некоторое время, преодолевая неловкую паузу. – Я только что шел мимо ресторана твоих родителей, там народу битком. Это здорово.

– Пфф! – фыркает подружка.

– Что ты здесь делаешь? – вырывается у меня.

– Я здесь живу. Не то чтобы совсем здесь, но где-то там. – Крикет указывает на соседнюю дверь. – Так уж случилось. По выходным. К тому же родители сказали, что соберут мою кровать, и я решил, что мне это подходит.

– Они уже собрали. Я видела вчера, как они ее двигали, – вдруг заявляю я. И тут же добавляю, чтобы парень не подумал, будто я нарочно заглядывала к нему в комнату: – На твоем окне до сих пор нет занавесок.

Крикет теребит браслеты на руке:

– Какой стыд! Обещай, что не будешь смеяться, когда увидишь мое исподнее.

Брови Линдси ползут вверх.

– В раздетом виде на меня жалко смотреть, – добавляет парень. – В одетом тоже, если уж на то пошло. Или полуодетом. К примеру, в одном носке. Или в шляпе. Без шляпы. Можешь остановить меня, когда захочешь. Не стесняйся сказать: «Заткнись, Крикет».

– Заткнись, Крикет, – повторяю я.

– Спасибо. Ты перекрасила волосы? Потому что в прошлые выходные ты не была блондинкой. Или это парик?

– Да…

– Эй, клевые туфли. Никогда раньше не видел туфли такого цвета. Ну кроме резиновых сапог, разумеется, но это вроде не резиновые сапоги.

– Нет…

Входная дверь открывается, и на пороге появляется Энди в белом фартуке. В руке у него перепачканная мукой деревянная ложка. И он держит ее так, словно она продолжение его руки.

– Могу я уговорить вас, леди, продегустировать…

Крикет тут же взлетает обратно на крыльцо, протискиваясь между мной и Линдси, чтобы пожать отцу руку:

– Рад снова видеть вас, мистер Нолан. Как поживаете?

«Что он курил?» – беззвучно шепчет Линдси одними губами.

Я озадачена не меньше ее. Крикет ведет себя так, словно ему снова десять.

– Хорошо. – Энди смотрит на меня, пытаясь определить, должен ли он вышвырнуть этого парня за пределы нашей частной собственности. Я едва заметно качаю головой, и отец вновь обращает внимание на Крикета. Что, если уж говорить начистоту, неизбежно, учитывая его бьющую через край энергию. – А как дела у тебя? По-прежнему изобретаешь всякие удивительные и загадочные штуковины?

– А… – Крикет колеблется. – Подобные вещи в наши дни не востребованы на рынке. Но, я слышал, ваша деятельность довольно успешна?

Энди выглядит растерянным оттого, что эта новость так быстро распространилась по округе.

– Я как раз собирался предложить девочкам продегустировать новый пирог. Не хочешь кусочек?

– С радостью.

Крикет проскакивает внутрь мимо Энди, которому приходится следовать за ним.

На крыльце воцаряется тишина. Я поворачиваюсь к Линдси:

– Что это было?

– Твой отец пригласил бывшую любовь всей твоей жизни на кусок пирога.

– Ну да! Так я и подумала.

Мгновение мы молчим.

– Мы можем еще немного побыть здесь, – предлагает Линдси. – Нам вовсе не обязательно туда идти.

Я вздыхаю:

– Нет, пора.

– Хорошо. Потому что этого парня лучше держать под присмотром. – И подружка строевым шагом заходит внутрь дома.

Я бросаю последний взгляд на пятно краски и обнаруживаю, что она застыла. Черт! Я закрашиваю последнюю часть туфель, завершая проект, и отправляюсь в дом, какие бы испытания меня там ни ждали. Все сгрудились вокруг одного из столов на нашей кухне. Для этого города у нас непомерно огромная кухня. А все потому, что родители объединили ее со столовой, высвободив место для бизнеса Энди. Перед каждым уже тарелка с куском пирога и стакан молока.

– Незабываемо. – Крикет смахивает крошки с губ своими длинными пальцами. – Никогда бы не додумался положить киви в пирог.

Энди замечает меня в дверном проеме:

– Лучше поторопись, пока этот все не съел. – Он кивает на гостя.

Внешне папа спокоен, хотя внутренне наверняка жутко злорадствует. Как быстро можно завоевать чью-то преданность одним комплиментом. Я улыбаюсь так, словно все это меня совершенно не беспокоит. На самом деле я в прострации. Крикет Белл! На моей кухне! Ест пирог с киви! А затем я становлюсь рядом и в очередной раз оказываюсь в замешательстве от высоченного роста парня. Он возвышается надо мной, словно башня.

Энди указывает вилкой на оставшуюся половину пирога зеленого цвета:

– Угощайся, Крикет.

– О нет! Я не могу. – Однако взгляд парня говорит об обратном.

– Я настаиваю. – Энди подталкивает тарелку поближе. – Натан все время ругается, утверждая, что я пытаюсь его раскормить, так что лучше пирогу исчезнуть до того, как он вернется домой.

Крикет поворачивается ко мне всем телом – голова, плечи, грудь, руки, ноги. Полужесты – это не про Крикета Белла.

– Еще кусочек? – предлагает он.

Я подаюсь вперед, к своему куску, который еще даже не попробовала.

– Линдси? – спрашивает парень.

Подружка качает головой:

– Я так часто сюда захожу, что не успеваю соскучиться по пирогам.

Почему Крикет здесь? Неужели его не ждут на какой-нибудь студенческой вечеринке? Чем больше я об этом думаю, тем больше злюсь. Как он посмел заявиться сюда и при этом ждать вежливого обращения? Нельзя же так себя вести.

– Как дела в семье? – спрашивает Энди.

Крикет сглатывает:

– Все в порядке. Родители ничуть не изменились. Папа все так же замучен делами, а мама, как всегда, чуть перегибает палку в своем энтузиазме. А в остальном все хорошо. Кэл, естественно, упорно занимается. Приближаются Олимпийские игры, трудный год. Ну а Алек недавно женился.

– Он по-прежнему сочиняет? – спрашивает Энди.

Александр, или Алек, как его называют в семье, старший брат близнецов. Когда Каллиопа начала тренироваться, он учился в старших классах, поэтому пропустил большую часть семейной драмы. Мы не были близко знакомы, но я помню яркие фортепьянные концерты, которые буквально просачивались сквозь стены. Похоже, все трое Беллов решили стать лучшими в своих увлечениях.

– И преподает, – улыбается Крикет. – В этом году у него родился первенец.

– Мальчик или девочка? – спрашивает Линдси.

– Девочка. Абигайль.

– Дядя Крикет, – усмехаюсь я.

Линдси с Энди, не сговариваясь, прыскают от смеха, но Энди так сконфужен собственной выходкой, что одаривает меня выразительным взглядом: «Лола!»

– Да нет, все в порядке, – машет рукой Крикет. – Это действительно смешно.

– Прости, – говорю я.

– Нет, ради бога. Не стоит.

Однако в голосе парня чувствуется напряжение. Да и говорит он так поспешно, что я удивленно поднимаю глаза. На мгновение наши взгляды пересекаются. В глазах Крикета мелькает вспышка боли, и он тут же отворачивается. Он не забыл.

Крикет Белл все помнит.

Мое лицо вспыхивает. И я отодвигаю тарелку:

– Мне нужно… подготовиться к работе.

– Идем. – Линдси берет меня за руку. – Ты опоздаешь.

Энди смотрит на календарь с Фридой Кало[15], где я отметила свое расписание. И хмурится, глядя куда-то в район бровей Фриды:

– Ты не отметила сегодняшний день.

Линдси уже тянет меня вверх по лестнице.

– Я кое-кого замещаю, – отвечаю я.

– Тебя забрать? – кричит Энди.

Я перегибаюсь через перила, заглядывая в кухню. Крикет хмурится и уже открывает рот, чтобы что-то сказать. Опять это задумчивое выражение лица. Словно это я его проблема, а не он моя.

Я отвожу глаза:

– Да, в обычное время. Спасибо, пап.

Мы с Линдси забегаем ко мне в спальню. Она закрывает дверь:

– Что ты творишь?

– Ты про Крикета?

Подружка заглядывает под кровать, вытаскивая оттуда жилет из полиэстера:

– Нет. Про работу.

Я пытаюсь отыскать оставшиеся части униформы и при этом не заплакать.

– Поеду к Максу. Он подвезет меня к работе до приезда Энди.

– Ладно, – кивает Линдси. – Хороший план.

Это последняя ночь перед началом учебного года, и теперь я и в самом деле работаю. Мы с Анной – ну и ее бойфренд, куда ж без него! – сидим за кассой. Главное лобби в нашем кинотеатре просто гигантское. Восемь кассовых стоек под двадцатипятифутовым потолком, украшенным геометрическими узорами из крестов и звезд. Гигантские белые колонны и панели темного дерева добавляют интерьеру некую изюминку, ясно свидетельствуя о том, что перед нами вовсе не обычный сетевой кинотеатр. Вначале здесь располагался роскошный отель, а затем не менее шикарный автомобильный салон.

Очередная спокойная вечерняя смена. Анна что-то записывает в потрепанной записной книжке для левшей, пока мы с Сент-Клэром спорим на всю кассу. У Анны есть дополнительная работа – правда, неоплачиваемая. Она пишет кинообзоры для университетской газеты. С самого начала ей на рецензию достаются только откровенно дурацкие фильмы. Но девушка не унывает.

– Забавно писать рецензии на фильмы, которые тебе не нравятся, – как-то сказала она. – О том, что ненавидишь, говорить легко, гораздо труднее объяснить, почему тебе что-то понравилось.

– Знаю, он тебе нравится, – заявляет вдруг Сент-Клэр, откидываясь на спинку стула. – Но он по-прежнему слишком стар для тебя.

Опять двадцать пять!

– Макс не старый, – бурчу я. – Он всего на пару лет старше тебя.

– Так и я про то же. Слишком старый.

– Возраст не имеет значения.

Сент-Клэр фыркает:

– Ну да, наверное, когда вам уже под сорок и вы…

– Играете в гольф, – ехидно добавляет Анна, не отрываясь от своего блокнота.

– Выплачиваете ипотеку, – смеется Сент-Клэр.

– Покупаете мини-вэны.

– С дополнительными подставками для стаканчиков!

Я игнорирую их насмешки:

– Вы его даже не видели.

– Потому что он никогда сюда не заходит. Просто высаживает тебя у входа, – ухмыляется Сент-Клэр.

Я вытягиваю руки, разрисованные ручкой в индийском стиле. Правда, индийские женщины делают это хной.

– Знаете, как трудно припарковаться в этом городе?

– Я только хочу сказать, что если бы речь шла об Анне, то я бы захотел познакомиться с ее коллегами. Посмотреть, как она проводит время.

Я отвечаю парню тяжелым взглядом:

– Естественно.

– Естественно, – ухмыляется он.

– Устройся на работу, – иронизирую я в ответ.

– Может, и устроюсь, – хмыкает Сент-Клэр.

Анна наконец поднимает глаза:

– Я верю, что когда-нибудь это обязательно произойдет. – На самом деле девушка прикалывается. – О, кстати. – Она вертит бусину в виде банана на шее. – Звонила твоя мама. Хотела узнать, не изменились ли планы. Мы заглянем завтра к ней на обед?

И ребята снова погружаются в свой мир. Словно никак не могут друг на друга наглядеться. В выходные Сент-Клэр остается у Анны в общежитии или она у него. Хотя, надо признать, их вариант выглядит довольно привлекательно. Надеюсь, однажды и мы с Максом будем проводить время подобным образом. На самом деле я надеюсь, что однажды мы с Максом будем жить в одном месте…

– Ау! – Сент-Клэр вновь обращается ко мне. – Я сегодня встретил твоего друга.

– Линдси? – Я выпрямляюсь.

– Да нет, твоего давнего соседа. Крикета.

Геометрический орнамент на потолке начинает раскачиваться.

– И откуда ты узнал, что Крикет Белл был моим соседом? – еле шепчу я.

Сент-Клэр пожимает плечами:

– Он сам сказал.

Я смотрю на него с изумлением.

– Мы живем в общежитии на одном этаже, – поясняет Сент-Клэр. – Как-то разговорились в холле, и я упомянул, что собираюсь встретиться с Анной, которая работает…

Анна выразительно смотрит на своего бойфренда, и я ощущаю неожиданный укол ревности. Интересно, а Макс рассказывает обо мне?

– И Крикет сказал, что тоже знает кое-кого, кто тут работает. Тебя!

Всего одна неделя, а я уже не знаю, куда от него деваться. Мне еще повезло, что Крикет живет рядом только тогда, когда он не в Беркли. И откуда он узнал, где я работаю? Неужели я упоминала о кинотеатре? Нет. Надеюсь, что нет. Должно быть, он спросил Энди после того, как я ушла.

– Он спрашивал о тебе, – добавляет Сент-Клэр. – Классный парень!

– Пфф! – наконец выдыхаю я.

– За этим «пфф!» наверняка скрывается какая-то история, – усмехается Анна.

– Нет никакой истории, – говорю я. – Нет абсолютно никакой истории.

Анна в задумчивости замолкает, а затем поворачивается к Сент-Клэру:

– Как насчет небольшого перерыва на кофе?

Парень приподнимает бровь. Но потом все же отвечает:

– Ах! Ну да, конечно. – Он наклоняется для поцелуя и уходит.

Анна дожидается, пока спина ее бойфренда скроется из виду, и поворачивается ко мне с озорной улыбкой.

Я фыркаю:

– Расскажешь ему обо всем позже, когда вы, ребятки, останетесь наедине.

Улыбка Анны становится шире.

– Ну да.

– Так я и знала.

– Дурочка! – Анна усаживается рядом со мной. – Ты ведь до смерти мечтаешь расколоться надвое.

Она права. Я уже проболталась.

Глава шестая

Когда мне было пять лет, Крикет Белл смастерил лифт. Это было чудесное изобретение, созданное из белой лески, колес от грузовика и коробки из-под детской обуви. С его помощью мои Барби перемещались с первого этажа кукольного домика на второй. Что избавляло их от необходимости опираться на свои странно изогнутые ступни.

Домик был организован в книжном шкафу, и столько, сколько себя помню, я мечтала о лифте. В настоящем Доме Мечты был такой пластмассовый, но сколько бы я ни умоляла родителей, они не поддавались. Никакого Дома Мечты. Слишком дорого!

Поэтому Крикет взялся соорудить для меня такой лифт. И пока мы с Каллиопой украшали книжный стеллаж лампами с абажурами, сделанными из колпачков от зубной пасты, и персидскими коврами из кусочков ковролина, Крикет делал реально работающий лифт. Соединять шкивы, рычаги и механические устройства было для него так же естественно, как дышать.

Лифт завершил свой первый подъем. Барби-ветеринар достигла второго этажа, и Каллиопа спустила лифт вниз, чтобы захватить Скиппер, когда я вдруг приподнявшись на цыпочки, вытянула губы и поцеловала ее крайне удивленного брата.

Крикет Белл ответил на поцелуй.

На вкус его губы были как теплое печенье, которым нас угостил Энди. На них все еще оставались кристаллики сахара. А когда мы отступили друг от друга, Крикет пошатнулся.

Однако наш роман оказался таким же коротким, как наш поцелуй. Каллиопа обозвала нас мерзкими и сбежала домой, утащив с собой Крикета. Я решила, что она права. Поскольку Каллиопа была из тех девочек, которым хочется нравиться, а значит, они всегда правы. Поэтому я решила, что все мальчишки грубияны и я никогда ни с кем не буду встречаться.

И уж точно не с ее братом.

Вскоре после инцидента с лифтом Каллиопа решила, что я тоже мерзкая, и наша дружба с близнецами закончилась. Представляю, с какой легкостью Крикет подчинился влиянию более сильной личности.

Несколько лет мы не разговаривали. Все наши контакты свелись к минимуму. Иногда я слышала, как захлопывались двери машин близнецов. Или видела кого-то из них через окно. Каллиопа с самого раннего детства была талантливой гимнасткой, но, переключившись на фигурное катание, вышла на новый уровень. Ее родители не уставали бахвалиться моим отцам потенциалом дочки, и жизнь Каллиопы превратилась в одну бесконечную тренировку. А Крикет, еще слишком маленький, чтобы оставаться дома в одиночестве, везде ходил вместе с ней.

В те редкие минуты, когда мальчик был дома, он мастерил в своей комнате странные устройства, которые летали, звенели и жужжали. Иногда он тестировал какое-нибудь из них на маленьком пятачке между нашими домами. А однажды я услышала взрыв, заставивший меня подскочить к окну. Тогда, и только тогда мы смогли наконец обменяться заговорщицкими дружескими улыбками.

Когда мне исполнилось двенадцать, семья Беллов уехала на два года. Чтобы Каллиопа могла тренироваться по-настоящему. А когда они вернулись, близнецы изменились. Повзрослели.

Каллиопа, как все и ожидали, превратилась в красавицу. В каждом ее движении, в каждом повороте плеч сквозила бесконечная уверенность. Я была поражена. И хотя ни за что бы не решилась заговорить с ней, иногда я все же беседовала с Крикетом. В отличие от своей сестры, он не был красавцем. Если у Каллиопы фамильная худоба выглядела балетной утонченностью, то Крикет казался откровенно нескладным. Добавьте к этому юношеские угри и антисоциальное поведение. И тем не менее я наслаждалась обществом парня, как и он моим. Мы уже почти подружились по-настоящему, когда Беллы снова уехали.

Через несколько месяцев они вернулись. Это был первый день летних каникул, а осенью я переходила в старшую школу. В августе мне должно было исполниться пятнадцать, а близнецам в сентябре – шестнадцать. Каллиопа выглядела так же, как и до отъезда.

А вот Крикет снова изменился.

Мы с Линдси сидели на моем крыльце и поедали вишневое мороженое в вафельных рожках, когда к соседской двери подъехала машина. Дверь распахнулась, и оттуда появилась сначала одна полосатая нога, затем другая. Это был совершенно новый Крикет Белл, такой, каким я его еще никогда не видела.

Что-то дрогнуло внутри меня.

Волнение это казалось довольно странным, даже неприятным и в то же время новым и захватывающем. Я сразу же поняла, что этот образ Крикета – длинные ноги и полосатые штаны – отпечатается в моей голове на веки вечные. Момент был таким значительным. Линдси громко и жизнерадостно поздоровалась. Крикет озадаченно поднял глаза, и наши взгляды встретились…

Я пропала.

Мы смотрели друг на друга дольше, чем принято, прежде чем парень наконец повернулся к Линдси и слегка помахал рукой. Из машины, галдя и перебивая друг друга, появились остальные члены семьи, и внимание Крикета снова переключилось на них. И все же был еще один, последний взгляд. А потом еще один, исподлобья, перед тем как парень исчез в лавандовом особняке.

Я сильно сжала руку Линдси липкими от мороженого пальцами. Она все поняла. Мой жест был красноречивее слов.

Подружка улыбнулась.

Вербальный контакт состоялся той же ночью. Странно, но я не могу вспомнить, в чем была одета, хотя отлично помню, что подбирала наряд очень тщательно, предвкушая встречу. Когда я в конце концов отдернула занавески, то ничуть не удивилась, обнаружив Крикета напротив пристально вглядывающимся в мое окно. Однако мое появление застало парня врасплох. Даже волосы, казалось, встали у него дыбом сильней, чем обычно.

– Я собиралась… немного подышать свежим воздухом, – пробормотала я.

– Я тоже, – кивнул Крикет, тяжело вздохнув.

Я до сих пор не уверена, была ли это шутка, но в тот момент рассмеялась. Крикет ответил взволнованной улыбкой, которая мгновенно превратилась в широкую ухмылку. Ему всегда было не под силу ее контролировать. Мы были так близко, что я заметила, как изменилось лицо парня. На нем больше не было угрей, и еще он… Повзрослел. Мы долго стояли там, улыбаясь, как идиоты. Что можно сказать человеку, который изменился, но в то же время остался самим собой?

Крикет сдался первым. Пробормотал какое-то извинение насчет того, что должен помочь маме вымыть посуду. Я поклялась на следующий день расставить все точки над «i», однако… От ощущения близости этого парня у меня путались мысли и язык прирастал к гортани. Крикет чувствовал себя не лучше. Так что мы просто помахали друг другу ручкой.

Раньше мы никогда не махали друг другу через окна. И оба осознавали, что просто боимся встретиться лицом к лицу. Какая-то сила заставляла нас оказывать друг другу знаки внимания, не говоря при этом ни слова и отчаянно желая сказать очень многое.

Прошло несколько недель, прежде чем эта мучительная ситуация изменилась. Мы с Бетси только вышли на прогулку, а Крикет направлялся домой. В тех же полосатых штанах и с волосами, мечтающими коснуться неба.

Мы в смущении остановились.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Снаружи. Не внутри. Ну, ты поняла…

Я понимающе улыбнулась:

– Вывела ее на прогулку. Не хочешь присоединиться?..

– Да.

– К нам? – Мое сердце учащенно забилось.

Крикет отвел глаза:

– Ну да, мы могли бы наверстать упущенное. Так и стоит поступить.

Я тоже отвела взгляд, стараясь не слишком краснеть:

– А тебе не нужно забросить все это домой?

В руках парень держал бумажный пакет из хозмага.

– Ох! Ну да. Подожди. – Крикет взлетел по ступенькам, но на полпути вдруг остановился. – Жди здесь, – добавил он.

Парень вошел внутрь и вернулся несколько секунд спустя. С двумя леденцами Блоу Поп[16] в руках.

– Это так глупо, – усмехнулся он. – Прости.

– Да нет, я их люблю! – И в этот раз я все-таки покраснела при слове «люблю».

Наши языки приобрели насыщенный зеленый оттенок, но мы болтали так долго, что к моменту возвращения домой они снова стали привычно розовыми. Чувство внутри меня разгоралось все сильнее. Мы начали как бы случайно пересекаться каждый полдень. Крикет делал вид, будто вышел куда-то по делу, я наигранно удивлялась, а потом мы вместе гуляли с Бетси.

Однажды парень не появился. Я остановилась возле его дома, растерянно глядя по сторонам. Бетси рвалась с поводка. Дверь дома Беллов открылась, и Крикет так быстро сбежал по ступенькам, что едва в меня не врезался.

Я улыбнулась:

– Опаздываешь.

– Прости за ожидание, – заламывая руки, сказал он.

Мы перестали притворяться.

Крикет четко знал расписание моего дня. Когда я отдергивала занавески, он раздвигал свои, чтобы пожелать мне доброго утра. Поедая ланч, я видела через окно, как он ел свой. Он знал, когда я выхожу на прогулку. И когда звоню Линдси, чтобы ее обсудить. И еще было время, когда мы с Крикетом болтали после обеда, прежде чем снова задернуть занавески.

Ночью я лежала в кровати, представляя, как Крикет лежит в своей. Думал ли он обо мне так же, как я о нем? Пытался ли представить мою спальню, как я представляла его? Если бы мы были рядом в темноте, отважился бы он поцеловать меня? Мне хотелось, чтобы он меня поцеловал. Все же он мальчик. А значит, должен сделать первый шаг.

Почему он его не делал? Сколько еще мне ждать?

Эти лихорадочные мысли не давали мне покоя все лето. Я просыпалась в липком поту, не в силах вспомнить, когда же мне удалось заснуть и о чем я мечтала перед сном. В голове постоянно крутились три слова… Ты мне нужна.

Нужна!

Какое, пугающее слово. Эта фраза скорее выражала мои чувства к Крикету, но во сне произносил ее именно он.

Он был просто обязан меня коснуться. Движения его рук завораживали. Как он взволнованно сжимал ладони от восхищения. Хлопал в ладоши, не в силах удержаться. Секретные сообщения, которые он писал на тыльной части левой руки. А его пальцы… Длинные, энергичные, однако судя по тому, как кропотливо он собирает свои машины, очень деликатные и точные. Я постоянно фантазировала об этих пальцах.

И еще меня поражало, как загорались глаза парня каждый раз, когда он начинал говорить. Словно это был лучший день в его жизни. Как он подавался ко мне всем телом, когда говорила я. Жестами Крикет демонстрировал, что ему интересно, он слушает. Никогда еще я не видела человека, чье тело выражало бы столько эмоций.

Лето продолжалось, с каждым днем все более чудесное и наполненное переживаниями. Крикет начал регулярно зависать с Линдси и моими родителями, даже с Норой, если она оказывалась поблизости. Он стал частью моего мира. Но каждый раз, когда я пыталась войти в его мир, Каллиопа отвечала враждебностью. Иногда она делала вид, что меня вообще нет в комнате, а иногда выходила прямо посреди разговора. Впервые брат предпочел ей кого-то другого, и она была обижена на меня за это. Я украла ее лучшего друга. А значит, представляла собой угрозу ее существованию.

Чтобы не провоцировать лишних конфликтов, мы предпочитали встречаться у меня дома.

Однако Крикет по-прежнему не предпринимал никаких шагов. Линдси думала, что он, возможно, ждет подходящего момента. Моего дня рождения, например. Его собственный день рождения всего на месяц позже, и тоже в двадцатых числах. Так что он об этом помнил. В то утро я была бесконечно тронута, увидев на его стекле записку: СЧАСТЛИВОГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ, ЛОЛА! МЫ СНОВА РОВЕСНИКИ!

Я высунулась из окна:

– Всего на месяц!

Крикет появился в оконном проеме со сложенными руками и широкой улыбкой на лице:

– Это прекрасный месяц.

– Ты забудешь обо мне, как только тебе стукнет шестнадцать! – поддразнила я.

– Невозможно. – Голос парня дрогнул на этом слове, и мое сердце екнуло.

Энди взял на себя обязанность выгулять Бетси сегодня днем, так что мы были совершенно свободны. Крикет встретил меня в обычное время с двумя коробками пиццы на голове. Я уже собралась сказать, что объелась во время ланча, как вдруг…

– Там пусто или что-нибудь есть? – хитро спросила я: меня посетило предчувствие, что тут дело вовсе не в пицце.

Парень открыл коробку и улыбнулся:

– Пусто.

– Я не была там уже несколько лет! – радостно взвизгнула я.

– Я тоже. Последний раз мы были там втроем: ты, я и Каллиопа.

Мы ринулись вниз по холму к парку, виднеющемуся в конце нашей улицы – если, конечно, этот крошечный, зажатый между двумя домами проход можно так назвать, – затем одолели еще один холм, миновав знак «ВХОД ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ ТОЛЬКО В СОПРОВОЖДЕНИИ ДЕТЕЙ», и оказались на вершине Сьюард Стрит Слайдс[17].

– О боже! – Я почувствовала страх. – Они всегда были такие крутые?

Крикет разобрал коробки, положив их жирной стороной вниз, по одной на каждую узкую бетонную горку:

– Чур я слева!

Я уселась на свою коробку:

– Слева отстой. Правая сторона быстрее.

– Ничего подобного! – не согласился со мной Крикет. – Побеждает всегда тот, кто справа.

– Это заявил парень, который не был тут с шести лет, – рассмеялась я. – Держи локти поближе к телу.

Крикет ухмыльнулся:

– Те царапины и ссадины забыть невозможно.

Мы стартовали на счет три. Горки оказались такие короткие и крутые, что мы быстро оказались внизу. Но крики старались сдерживать, чтобы не побеспокоить Сьюардскую Ведьму, пожилую даму, кроющую матом любого, кто кричит чересчур звонко. Ее присутствие лишь добавляет забавам на горках веселья и шарма. Ноги Крикета вылетели с горки первыми, за ними стремительно последовала попа. Парень приземлился с таким смачным плюхом, что мы не смогли удержаться от хохота.

– Похоже, моей заднице дали прикурить, – заявил Крикет.

Я отшутилась, что, если судить по его штанам, это произошло еще в июне.

Мы катались еще полчаса вместе с двумя двадцатилетними парнями и компанией мамаш с дошколятами. И как раз стояли за ними в очереди, собираясь скатиться в последний раз, как вдруг до меня донеслось хихиканье. Обернувшись, я обнаружила за спиной трех девочек из нашей школы. Мое сердце тревожно сжалось.

– Классное платье, – сказала Марта Веласкес. – Одолжила у мамочки?

На мне было винтажное свинг-платье[18] в горошек – на два размера больше, чем надо, но я подколола его невидимыми булавками – поверх полосатого лонгслива и закатанных джинсов в гризерском стиле[19]. В свой день рождения мне хотелось быть хорошенькой.

Теперь я уже не чувствовала себя такой.

Крикет обернулся. А потом… сделал нечто такое, что изменило для меня все-все. Он встал прямо перед девчонками, закрыв меня собой:

– Не слушай их. Мне нравится твое платье.

Я нравилась этому парню такой, какая есть.

Я осторожно села на свою коробку из-под пиццы:

– Наша очередь.

Хотя на самом деле я пыталась сказать совсем другое. Ты мне нужен.

На обратном пути Крикет шутил, заставляя меня хохотать над теми, кто издевался надо мной долгие годы. Я наконец поняла, как глупо было так переживать из-за мнения одноклассников. Не то чтобы я мечтала выглядеть как они, но все же…

– Крикет! – крикнул Энди, завидев нас. – Ты ведь заглянешь к нам на праздничный обед, не так ли?

Я с надеждой посмотрела на Крикета. Он засунул руки в карманы:

– Конечно.

Все было просто и замечательно. Приглашены были Натан, Энди, Линдси и Крикет. Мы ели пиццу «Маргариту», за которой последовал великолепный торт в виде короны. Я съела первый кусок, а Крикет – самый большой. Когда праздник подошел к концу, я проводила друзей к выходу. Линдси похлопала меня по спине и тут же испарилась.

Крикет качнулся туда-сюда:

– Мне не часто удаются подарки.

Мое сердце дрогнуло. Но вместо поцелуя парень достал из кармана пригоршню механических деталей от часов вперемешку с фантиками. И копался в ней до тех пор, пока не извлек из кучи розовую крышечку от содовой. А потом протянул ее мне:

– Твоя первая.

Возможно, большинство девушек были бы разочарованы, но я не входила в это большинство. Недавно мы увидели на витрине пояс, сделанный из крышечек от бутылок, и я заявила, что тоже хочу такой.

– Ты запомнил! – обрадовалась я.

Крикет с облегчением улыбнулся:

– Я подумал, что она милая. Яркая.

И в тот момент, когда парень положил крышечку в мою открытую ладонь, я в сотый раз перечитала послание, которое он написал сегодня на тыльной стороне руки: ЗАЖГИ СЕЙЧАС.

Момент настал.

Я сжала крышку и сделала шаг вперед. Его дыхание участилось. Как и мое.

– Ты обещал, что придешь!

Мы отпрыгнули в разные стороны. На крыльце соседнего дома стояла Каллиопа, готовая вот-вот разрыдаться.

– Ты был мне так нужен, но тебя там не было.

В глазах Крикета промелькнула паника.

– О господи, Кэл! Не могу поверить в то, что я забыл.

На Каллиопе был мягкий кардиган, но в том, как она скрестила руки и сузила глаза, чувствовался отнюдь не мягкий характер.

– В последнее время ты вообще стал забывчивым.

– Прости. У меня дырявая голова, мне так жаль…

Крикет попытался запихнуть фантики и запчасти от часов в карман, но они высыпались на крыльцо.

– Спокойней, Крикет! – Каллиопа посмотрела на меня и ухмыльнулась: – Не понимаю, зачем ты теряешь время.

– Спасибо за обед, – промямлил парень, пряча свое барахло обратно в карманы. – С днем рождения!

Крикет ушел, ни разу не взглянув в мою сторону. А Каллиопа продолжала стоять на крыльце, прожигая меня взглядом. Я чувствовала себя так, будто мне плюнули в лицо. Пристыженной. Стыдиться было нечего, но этой вредной девчонке удалось создать такое впечатление. Если Каллиопа хотела, чтобы ты что-то почувствовал, ты это чувствовал.

Позже Крикет говорил, что должен был пройти на какое-то собрание. Ничего определенного. Казалось, в тот момент мы сделали маленький шаг назад.

Потом начались занятия. Пока Каллиопа заводила новых друзей, Крикет зависал со мной и Линдси. Между близнецами чувствовалось некоторое напряжение. Крикет ничего не рассказывал, но я видела, что он расстроен.

Однажды в пятницу после уроков парень показал мне видео со Свисс Джолли Болл – это механическое чудо он увидел, посетив музей в Чикаго. Я не была у него дома с самого начала лета, когда Каллиопа так холодно встретила меня. И надеялась, что видео станет хорошим поводом уединиться у него в комнате, однако ноутбук стоял в гостиной. Парень занял одну половину двухместного дивана, предоставив мне самой выбирать место. Было ли это интимное приглашение? Или просто дружеский жест, предлагающий располагаться на этом длинном, чуть ли не во всю комнату, диване?

ПОЧЕМУ ВСЕ ТАК СЛОЖНО?

Я воспользовалась шансом и села рядышком. Крикет запустил видео, и я пододвинулась ближе, якобы чтобы лучше видеть. Сконцентрироваться не получалось, но, когда серебряный шарик устройства проскакивал через туннели, запускал свистки и проезжал по дорожкам, я все равно смеялась от удовольствия. Я подвигалась все ближе к парню до тех пор, пока не оказалась в щели между подушками. От Крикета слегка пахло потом, но это не было неприятно. Совсем не неприятно. А потом моя рука задела руку парня, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Крикет сохранял полную невозмутимость.

Я прочистила горло.

– Ты уже придумал, как будешь отмечать завтра свой день рождения? Что-нибудь особенное?

– Нет. – Крикет положил ладонь на колено. – Я ничего не собираюсь делать.

– Да ладно… – Я уставилась на его руку.

– Честно говоря, у Каллиопы завтра выступление. Так что меня ждут только паршивая еда, катание на коньках и визжащие девчонки.

Была ли это попытка от меня отделаться? Может, все это время я ошибалась? Домой я вернулась грустная и сразу же позвонила Линдси.

– Ты ему нравишься, – заверила меня подружка. – Нет никаких сомнений.

– Ты его не видела. – Я вздохнула. – Он вел себя так странно.

Но на следующее утро мы с Линдси встретились и пошли искать Крикету подарок. Я была не готова все бросить. Просто не могла. Я знала, что ему нужен малюсенький гаечный ключ для очередного проекта, а найти его в Интернете весьма сложно. Целый день мы провели в специализированных магазинах города, и во мне еще теплилась робкая надежда. А потом я увидела это!

Вечеринка была в самом разгаре.

Дом Беллов оказался под завязку набит людьми. Эркеры украшали разноцветные фонарики. Это не было похоже на спонтанную вечеринку. Скорее на тщательно спланированный праздник. На который меня не пригласили.

Я стояла рядом с домом соседей совершенно опустошенная, сжимая в руке крошечный гаечный ключ и вглядываясь в разыгранный передо мною спектакль. Стайка девушек пробежала мимо, взлетев по ступенькам крыльца. Как близнецы умудрились так быстро завести столько новых друзей? Девушки постучали в дверь, и Каллиопа, заливаясь счастливым смехом, пригласила подружек внутрь. А потом она увидела в сторонке на тротуаре меня.

Каллиопа выдержала паузу, а потом вдруг приняла вызывающую позу:

– Ну, что встала? Слишком хороша для нашей вечеринки?

– Ч-ч-что?

– Знаешь, если учесть, сколько времени ты проводишь с моим братом, то худшее, что ты можешь сделать, это засунуть голову внутрь и пожелать ему счастливого дня рождения.

У меня закружилась голова.

– Меня не приглашали, – прошептала я.

Каллиопа казалась удивленной.

– А Крикет сказал, ты не можешь прийти.

Меня охватило отчаяние.

– Я… он даже не предлагал. Нет!

– Хм. – Каллиопа окинула меня взглядом. – Ну, пока.

Дверь лавандового особняка захлопнулась. Я смотрела на нее, сгорая от стыда и унижения. Почему Крикет не захотел видеть меня на вечеринке?

Я поплелась домой, плотно закрыла шторы и разрыдалась. Что произошло? Что со мной не так? Почему я ему разонравилась?

В полночь в комнате Крикета зажегся свет. Он звал меня по имени.

Я постаралась сосредоточиться на жуткой боли в груди. Крикет вновь позвал меня по имени. Мне хотелось его проигнорировать, но разве я могла? Я открыла окно.

Парень смотрел в пол:

– Мм… чем занималась вечером?

– Ничем. – Мой голос звучал отрывисто, когда я бросала ему в лицо его собственные слова. – Я ничего не делала.

Крикет казался несчастным. Но от этого я только сильней его презирала. Словно он пытался вызвать во мне чувство жалости.

– Спокойной ночи. – Я начала закрывать окно.

– Подожди! – Крикет вцепился в волосы, отчего они вытянулись еще сильнее. – Я… Я только что узнал, что переезжаю.

Ощущение было такое, словно кто-то огрел меня по голове. Я сморгнула неожиданно навернувшиеся на глаза слезы:

– Ты уезжаешь? Снова?

– В понедельник.

– Через два дня?

Почему я не могла перестать плакать? Ну что за идиотка?

– Каллиопа возвращается к своему последнему тренеру, – беспомощно развел руками парень. – Здесь ее некому тренировать.

– А как насчет всего остального? – выпалила я. – Ничего не хочешь сказать мне перед отъездом?

Крикет открыл рот, но из него не вылетело ни звука. На его лице застыло выражение крайнего затруднения. Прошла минута или две.

– По крайней мере, в этом мы солидарны, – в конце концов заявила я. – Я тоже ничего не хочу тебе говорить.

И закрыла окно.

Глава седьмая

– Он делал прямо там, в открытую! – говорю я. – Я серьезно, Чарли восхищался успехами твоей «задницы» в химии.

Линдси отмахивается:

– Даже если это так, в чем я сомневаюсь, ты знаешь мой принцип. Никаких парней…

– До выпуска. Я просто подумала, раз речь идет о Чарли… С тех пор как его взгляд повсюду прикован к тебе…

– Нет. – И подружка свирепо вгрызается в бутерброд с арахисовым маслом, чтобы поскорее закончить разговор.

Я поднимаю руки, демонстрируя мирные намерения. Мне прекрасно известно, что сейчас лучше не возражать Линдси, даже несмотря на то что она тайно влюблена в Чарли Харрисона-Минга с тех пор, как он набрал вдвое больше очков в Квизе[20], чем она.

Первая неделя в качестве юниоров в Средней школе имени Харви Милка прошла, как и ожидалось. Те же скучные уроки, те же противные, глупые девчонки и парни-извращенцы. По крайней мере, мы с Линдси вместе ходим на ланч. Это в какой-то мере нас спасает.

– Эй, Клеопатра. Не хочешь поплавать по моему Нилу?

А вот и очередной извращенец. Грегори Фигсон и его мускулистый друг здороваются ударом кулаков. На мне длинный черный парик с прямой челкой, белое платье, сшитое из простыни, крупная позолоченная бижутерия и, конечно, подведенные сурьмой глаза, как у древних египтянок.

– Нет, – невозмутимо отвечаю я.

Грегори хватает себя за грудки обеими руками.

– Классные пирамиды, – хохочет он, не прекращая выделываться.

– Только я подумала, что более отвратительным, чем обычно, он быть уже не сможет. – Я смотрю на Линдси и откладываю вегетарианский бургер в сторону: аппетит пропал.

– Вот и еще одна причина подождать, – улыбается Линдси. – Мальчики-старшеклассники просто идиоты.

– Вот поэтому я встречаюсь не со старшеклассниками, а с мужчинами, – парирую я.

Линдси округляет глаза. Основная причина, по которой она хочет подождать, заключается в том, что отношения, как ей кажется, могут помешать ее расписанию. Расписание – это ее собственный термин. Подружка считает, что парни будут отвлекать ее от учебы, поэтому не хочет ни с кем встречаться до тех пор, пока не окончит школу. Я уважаю ее выбор, хотя скорее предпочла бы выйти на улицу в трениках, чем бросить своего бойфренда.

Или отказаться от своего первого Зимнего бала. Туда пускают исключительно старшеклассников, и до бала еще несколько месяцев, но я уже вся в предвкушении от своего появления на празднике в платье в стиле Марии-Антуанетты. Я даже начала подбирать для него материалы. Мерцающий шелк Дюпиони и хрустящая тафта. Гладкие сатиновые ленты. Мягкие страусиные перья и витиеватая, украшенная камнями бижутерия. Никогда еще я не бралась за настолько сложный, настолько масштабный проект. И впереди у меня целая осень, чтобы творить.

Я решаю взяться за работу, как только доберусь до дому. Сегодня пятница, и в кои-то веки у меня нет дел. «Амфетамин» дает концерт в клубе, куда не пускают лиц младше двадцати одного года. А я не позволила Максу провести меня тайно.

Из материалов, почерпнутых в Интернете, я поняла, с чего нужно приниматься за дело.

Я уже накупила тонну тканей для платья, но любой костюм начинается с его каркаса. Поэтому, сняв мерки для платья, я стала накладывать их на корсет на косточках (название корсета XVIII века) и гигантские кринолины (овальной формы юбки на обручах, которые носили Мария-Антуанетта и ее придворные дамы).

Часами я искала инструкции по изготовлению исторически верных кринолинов и не нашла ничего. Тогда я решила сделать нижнюю юбку на хула-хупе, но потом отказалась от этой мысли. Мне необходимо было продолжить свои исследования в библиотеке. Изыскания в области корсетов оказались более успешными. Обилие материалов на эту тему поражало воображение, я распечатала несколько страниц из книг, сняла мерки и взялась за создание образца.

Я шью уже три года, и делаю это весьма прилично. Начинала, конечно, с малого, с того, что под силу любому – подшивка одежды, юбки а-силуэта, наволочки для подушек, – но быстро перешла к более серьезным вещам, и каждая следующая оказывалась сложнее предыдущей. Простыми вещами заниматься неинтересно.

Интересно создавать нечто необычное.

Я растворяюсь в процессе шитья, мне нравится рисовать образцы одежды на бумаге, сочетать их друг с другом, перемещать, снова сочетать. Люди, не имеющие отношения к шитью, понятия не имеют, сколько проблем приходится решать в процессе производства одежды, а новички зачастую разочаровываются в этом деле. Но мне нравится решать сложные задачи. Если смотреть на любое платье как на целостную вещь, задача кажется чересчур сложной. Никому, кажется, не по силам создать нечто подобное. Но, разделенный на отдельные составные части, любой туалет превращается в нечто, с чем я вполне могу справиться.

Когда комната наконец погружается в темноту, неведомая сила заставляет меня подняться с пола и включить гирлянду. Я потягиваюсь, разминая затекшие мышцы, и заглядываю в окно.

Интересно, приедет ли Крикет домой на эти выходные?

От этой мысли я начинаю нервничать. Понятия не имею, зачем парень расспрашивал обо мне Энди и Сент-Клэра. Есть лишь три варианта, один невероятней другого. Возможно, Крикет так и не завел друзей в школе и решил вновь обрести в моем лице верного друга. Ведь он приезжает домой на выходные уже две недели подряд. А значит, в Беркли его никто особенно не держит. А может, он испытывает чувство вины по поводу того, как закончились когда-то наши отношения, и пытается это компенсировать. Очистить совесть, так сказать.

Или, возможно, я ему нравлюсь. По-своему.

Мне так хорошо, так радостно жилось до возвращения Крикета, без всех этих головоломок. Лучше бы он не обращал на меня никакого внимания. С Каллиопой мы по-прежнему не общаемся, так с какой стати я должна общаться с Крикетом? Я подхожу к окну и с удивлением обнаруживаю на его окне полосатые занавески.

А потом в его комнате зажигается свет.

Я задергиваю шторы. Прислоняюсь к стене и чувствую, как колотится сердце. Сквозь щель между шторами виднеется силуэт. Это однозначно Крикет Белл, и он бросает на пол две сумки – почтальонскую сумку на ремне и рюкзак. Потом направляется к окну, и меня охватывает ужас. А вдруг он окликнет меня по имени?

Крикет отдергивает занавески, и вокруг тут же становится светлее. Из бледной тени Крикет Белл превратился в человека из плоти и крови. Я отступаю еще дальше. Парень вдруг резко замирает на месте. В комнате появляется еще одна фигура. До меня доносится тихий девичий голос. Каллиопа!

Я не могу прятаться вечно. Занавески на моем окне толстые, им можно доверять. Глубоко вздохнув, я возвращаюсь к своему шитью – и тут же делаю дырку на образце. У меня вырывается проклятие. Из соседнего дома доносится смех, и на одну жуткую секунду меня охватывает чувство, что они заметили мое неловкое движение. Но это всего лишь приступы паранойи. Их смех не имеет ко мне никакого отношения. Как же бесит, что они до сих пор имеют на меня столь сильное влияние.

Я знаю, что мне нужно делать. Звоню Максу, и он тут же поднимает трубку:

– Эй!

– Привет! Как проходит вечер? Когда ваш выход? – В клубе грохочет музыка, и я не слышу ответ. – Что?

Слышно какое-то неразборчивое бурчание.

– После одиннадцати, – наконец доносится до меня.

– А… понятно. – Мне нечего добавить. – Я по тебе скучаю.

Опять бурчание, бурчание, бурчание, бурчание…

– Что? Извини, тебя не слышно!

Бурчание, бурчание… Неудачное время! Бурчание…

По-моему, Макс говорит мне, что ему нужно идти.

– Ладно! Увидимся завтра! Пока!

Щелчок на другом конце трубки, и Макс пропадает. Лучше бы я ему написала. Но только не сейчас – не хочу его отвлекать. Он не любит болтать перед концертом.

Звонок больше разволновал меня, чем успокоил. Смех возле соседской двери звучит снова, и мне хочется запустить своими рабочими ножницами в окно Крикета, заставить близнецов заткнуться. Но я сопротивляюсь искушению. Звонит телефон, и я жадно хватаю трубку:

– Макс!

– Мне нужно, чтобы ты попросила Натана забрать меня.

Это не Макс.

– Где ты? – Я уже бегу вниз по лестнице. Натан уже почти спит перед телевизором, глаза его полузакрыты. Они с Райской Бетси вместе смотрят «Дорожное шоу». – Почему бы тебе не сказать ему об этом самой?

– Потому что он описается от злости, а я не хочу сейчас разбираться с зассанцами, – измученным, раздраженным голосом сообщает она.

Я останавливаюсь как вкопанная:

– Только не снова!

– Владелец дома сменил замки, и мне пришлось взломать квартиру. Мою собственную квартиру! Они назвали это инцидентом.

– Инцидентом? – спрашиваю я, и Натан тут же открывает глаза. Не дожидаясь ответа, я с отвращением протягиваю ему трубку: – Нора хочет, чтобы ты забрал ее под залог.

Натан, выругавшись, хватает трубку:

– Где ты? Что случилось?

Он вытягивает из своей сестрицы ответы, одновременно надевая туфли и нащупывая ключи от машины.

– Я возьму твой телефон, ладно? – бросает отец на ходу. – Скажи Энди, куда я поехал. – И выходит за дверь.

Моя мать уже не первый раз звонит нам из отделения полиции. У Норы большой тюремный стаж, ее вечно сажают за какие-нибудь глупости вроде воровства замороженной лазаньи или отказа уплатить штраф Городскому транспортному управлению. Когда я была маленькой, причины были посерьезнее: пьянство в общественном месте или нарушение общественного порядка. И поверьте, в этом городе, чтобы человека загребли в полицию, он должен быть пьян в стельку или вести себя как отморозок.

Энди воспринимает новости совершенно спокойно. Всем нам нелегко общаться с Норой, но Энди, наверное, тяжелее всего. Ему она не мать и не сестра. И я уверена, в глубине души он мечтает от нее отделаться. Как и я.

Когда я была маленькой, близнецы Беллы как-то спросили, почему у меня нет мамы. Я сказала, что она была пакистанской принцессой – про принцессу я услышала по телевизору – и отдала меня родителям, потому что ее муж, принц ада, убьет нас, если узнает о моем существовании.

– Так ты принцесса? – спросила Каллиопа.

– Нет. – Я покачала головой. – Моя мама принцесса.

– Значит, ты тоже принцесса, – благоговейно произнес Крикет.

Каллиопа недоверчиво сощурилась:

– Она не принцесса. Нет никаких принцев ада и пакистанских принцесс.

– Они есть! – закричала я громко. – И я есть!

И все же я прекрасно помню, как кровь прилила к моим щекам при следующей встрече с Беллами. Они пришли в полдень, и я сразу поняла, что попалась.

Каллиопа скрестила руки на груди:

– Мы знаем правду. Родители все нам рассказали.

– Твоя мама и вправду бездомная? – спросил с сочувствием Крикет. – Поэтому ты не можешь с ней жить?

Это был один из самых позорных моментов моего детства. Когда одноклассники задавали неудобные вопросы, я отвечала просто: «Я с матерью не знакома. Никогда ее не видела». В истории моего удочерения не было ничего необычного, все очень обыденно. Иметь двух пап в нашем городе не является чем-то из ряда вон выходящим. Как-то раз, несколько лет назад, мы с Крикетом смотрели телевизор. Внезапно он повернулся ко мне и спросил:

– Почему ты притворяешься, будто у тебя нет мамы?

Я подпрыгнула:

– А?

Крикет возился со скрепкой, пытаясь придать ей требуемую форму.

– Я имею в виду, с ней ведь сейчас все в порядке. Правильно?

Крикет хотел сказать, что моя мать не пьет уже почти год. Однако Нора по-прежнему оставалась Норой.

Я одарила Крикета выразительным взглядом.

Было заметно, что Крикет помнит. Не один год Беллы слушали вопли моей биологической матери. Где бы она ни появилась, Нора всегда была пьяна в стельку.

Крикет, опустив глаза, перевел разговор на другую тему.

Я весьма благодарна за то, что «мамочка» не трогает Макса. Его собственный отец – агрессивный пьяница – живет в опасном районе Окленда, штат Калифорния, а про мать вообще ничего не известно. Как бы то ни было, появление Норы осложнило бы наши отношения. Мы с Максом отлично понимаем друг друга.

Я оставляю Энди и поднимаюсь наверх. Через окно видно, что Каллиопа уже вышла из комнаты Крикета. Он ходит туда-сюда.

Дыра в ткани точно насмешка над всеми моими стараниями. Роскошная, бледно-голубая ткань, разложенная на рабочем столе, потеряла блеск. Но пока все такая же мягкая. И это дает надежду, что все будет хорошо.

Я решаю исправить ситуацию за оставшуюся ночь.

– Сегодня все должно засверкать, – заявляю я.

Райская Бетси наклоняет голову, прислушиваясь. Я прикрепляю к своему парику сверкающую заколку. На мне расшитое пайетками бальное платье, укороченное до мини, джинсовая куртка с заклепками в стиле Дэвида Боуи и сверкающие накладные ресницы. Я чешу Бетси за ухом, а потом мы вместе выходим из комнаты. На лестнице мы натыкаемся на Энди с корзиной постиранного белья в руках.

– Мои глаза! – восклицает он. – Этот блеск!

– Как смешно! – фыркаю я громко.

– Ты похожа на дискотечный шар.

Я с улыбкой прохожу мимо:

– Приму это как комплимент.

– Во сколько Макс привезет тебя домой? – кричит мне вслед Энди.

– Поздно!

Натан уже ждет меня у подножия лестницы:

– Можно поконкретнее, Долорес? Нам было бы гораздо удобнее знать точное время.

– У тебя волосы вьются.

Я откладываю сумочку в сторону, чтобы поправить прическу. Волосы у нас с Натаном одинаковые – густые, русые, со странными завитками на лбу. Ни у кого даже сомнений не возникает, что мы родственники. А еще у нас одинаково большие карие глаза и детская улыбка. Если, конечно, мы позволяем себе улыбнуться. Энди худее Натана и стрижет свои преждевременно поседевшие волосы под ежик. Однако, несмотря на волосы и разницу в девять лет, каждый на этой планете считает, будто он моложе Натана, потому что Энди из тех людей, которые постоянно улыбаются. И еще он носит смешные футболки.

– Когда? – повторяет Натан.

– Мм… сейчас четыре?

– Пять тридцать. Надеюсь, ты придешь вовремя.

Я вздыхаю:

– Да, пап.

– И не забудь про три проверочных телефонных звонка.

– Да, пап.

Не знаю, чем я заслужила таких строгих родителей. Должно быть, в прошлой жизни я была дьяволом во плоти. Потому что на Нору я совсем не похожа.

Натан вернулся домой заполночь. Очевидно, замок на двери сменили из-за того, что Нора вовремя не заплатила арендную плату, и она закатила скандал, разбив окно соседским стулом, чтобы проникнуть внутрь. Натан собирается съездить сегодня к ее арендодателю и обсудить произошедшее. Ну и ситуацию с разбитым окном в том числе.

– Что ж, хорошо, – кивает отец. – Приятного тебе вечера. Не делай того, чего бы не сделал я.

Выходя из двери, я слышу голос Энди:

– Милый, это не сработает, ты ведь гей.

Я смеюсь все дорогу. Мои тяжелые ботинки, украшенные блестящими розовыми завитками в тон парика, оставляют на тротуаре мерцающие пыльные следы.

– Ты похожа на падающую звезду, – раздается с соседнего крыльца. – Такая же сияющая.

Моя радость мгновенно гаснет.

Крикет сбегает по ступенькам и идет рядом со мной.

– Куда-то собираешься? – спрашивает он. – Выглядишь клево. Просто блестяще. Хотя это я уже говорил, да?

– Именно так, спасибо. Собираюсь уйти на несколько часов. – Парень не заслужил правды или подробных объяснений, однако я тут же чувствую укол совести за подобные мысли и добавляю, слегка пожав плечами: – Возможно, заскочу в «Амебу Рекордс».

Как Крикету удается вызывать во мне чувство вины? Я не делаю ничего плохого. Ничего ему не должна. Я качаю головой – скорее обращаясь к самой себе, чем к нему, – и сворачиваю к автобусной остановке.

– Увидимся, – бросаю я на прощание.

Мы с Максом встречаемся в Аппер-Хай. Он не может меня подвезти, потому что готовит сюрприз. Сюрприз! Не представляю, что это будет. Да хоть автомат с жвачкой! Достаточно самого факта, что у меня есть парень, устраивающий мне сюрпризы.

Взгляд Крикета обжигает мне шею. Честно говоря, мне очень интересно, почему он не следует за мной.

Я оборачиваюсь:

– Что сегодня делаешь?

Крикет делает три шага в мою сторону:

– Ничего.

Мне снова становится не по себе.

– А.

Парень потирает щеку, и я читаю надпись на его руке, которая гласит: CARPE DIEM[21]. Как раз в тему.

– Я хочу сказать, мне нужно выполнить кое-какую домашнюю работу. Но это не займет много времени. Может, часок. Всего один час. Максимум два.

– Ясно. Домашняя работа…

Я уже собираюсь выдать еще одну бессмысленную фразу, как вдруг слышу звук подъезжающего автобуса.

– Это мой! – уже на бегу выкрикиваю я.

Крикет что-то кричит в ответ, но я ничего не слышу за скрипом пыхтящего у обочины автобуса. Я занимаю место рядом с худой женщиной в платье с восточным узором. В руках у нее «Тибетская книга мертвых».

А потом бросаю взгляд в окно. Крикет по-прежнему смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и на этот раз парень застенчиво улыбается мне. И сама не зная почему, я улыбаюсь в ответ.

– Ооо! – восклицает моя соседка. – Ты сияешь.

Глава восьмая

Лучше бы это был автомат со жвачкой.

– Он пригодится нам для концертов, – говорит Макс, жестикулируя больше, чем нужно. – Ты же знаешь, как неудобно грузить вещи в три отдельные машины. А уж припарковать их в этом городе просто невозможно.

– Точно! Великолепно! Просто класс!

Это грузовик. Макс купил грузовик. Большой, белый и… Просто грузовик. В любом случае, это не «шевроле-импала» 64-го года выпуска. Мой парень продал свою машину, чтобы купить грузовик.

А теперь ходит вокруг, восхищаясь… Чем? Большой вместимостью?

– Ты же знаешь, мы собирались отправиться в тур по побережью. Крейг знает кое-каких парней в Портленде, а Джонни – в Лос-Анджелесе. Это именно то, что нам нужно. Мы можем отправляться прямо сейчас.

– Турне! Bay! Круто!

ТУРНЕ. Долгая разлука с Максом, знойные красотки в облегающей одежде, флиртующие с моим бойфрендом в разных городах, постоянные напоминания о своем существовании… ТУРНЕ!

Макс замолкает.

– Лола.

– Хм…

– Ты ведешь себя как все девчонки. Говоришь, что счастлива, хотя на самом деле нет.

Макс скрещивает руки на груди. С его татуированных локтей на меня обвиняюще смотрят пауки.

– Я счастлива.

– Ты бесишься, потому что думаешь, что в дороге я кого-нибудь встречу. Кого-нибудь постарше.

– Я вовсе не злюсь. – Я расстроена. Разве можно злиться на то, что мы уже обсуждали, и Макс, похоже, знает все мои мысли. – Просто… удивлена. Мне очень нравилась твоя машина, вот и все. Но эта тоже хорошая.

Макс приподнимает одну бровь:

– Тебе нравилась моя машина?

– Я ее любила.

– А знаешь. – Макс прижимает меня к машине. Метал холодит мне спину. – Грузовики весьма хороши для некоторых вещей.

– Некоторых вещей?

– Некоторых вещей.

Ладно. Может, вся эта история с грузовиком не такая уж большая ошибка. Мои пальцы зарываются в осветленные бело-желтые волосы моего бойфренда, и наши губы сливаются в страстном поцелуе, как вдруг грубый мужской голос рявкает прямо на ухо:

– Есть мелочь, мужик?

Мы отрываемся друг от друга и обнаруживаем рядом парня в грязной, залатанной вельветовой куртке. Он смотрит на нас в упор.

– Извините, – говорю я.

– Не стоит извиняться. – Бродяга подмигивает мне из-под свисающих на глаза дредов. – Я всего лишь до чертей голоден.

– Задница! – кричит Макс ему вслед.

Сан-Франциско буквально наводнен бездомными. Я не могу пройти от дома до школы, чтобы не наткнуться на дюжину бомжей. При виде них я чувствую себя неловко, поскольку они напоминают мне о моем происхождении. Хотя обычно я их игнорирую. Смотрю в другую сторону. И все же… Это очень напрягает.

Но на Хай-стрит бомжи ведут себя как пассивно-агрессивные ублюдки.

Я не люблю здесь бывать, но некоторые друзья Макса работают в дорогих бутиках винтажной одежды, магазинах париков, в книжных и лавках с бурито. Несмотря на психоделическое граффити и витрины из богемского стекла, Хайстрит – в шестидесятых своеобразная мекка свободной любви, – несомненно, гораздо грязнее и неприятнее других улиц города.

– Эй, забудь этого парня! – улыбается Макс.

Он понимает, что мне необходимо отвлечься, и ведет в то место, где у нас было первое свидание. А потом мы заглядываем в магазин париков, чтобы примерить несколько. Глядя на меня в дурацком взъерошенном фиолетовом чуде, Макс прыскает от смеха. Мне нравится его смех. Макса не так-то просто рассмешить, и каждый раз, когда у меня получается, я очень радуюсь. Он даже разрешает мне примерить один из своих париков – в стиле блондинки Мерилин.

– Вот подожди, тебя еще увидят Джонни с Крейгом, – ухмыляюсь я, имея в виду членов его команды.

– Скажу, решил отрастить волосы, – смеется Макс.

– Рогаин[22] работает, – говорю я голосом Макса.

– Очередная стариковская шуточка? – Макс с улыбкой возвращает мне бледно-розовый парик. – Нам пора идти. Я обещал Джонни встретиться с ним в три тридцать.

Я прячу волосы под парик:

– Вы что, недостаточно общаетесь дома?

– Не так уж часто ты с ним видишься, – парирует Макс.

Джонни Окампо – барабанщик «Амфетамина» и сосед Макса по квартире – работает в «Амебе Рекордс». И это единственное место, которое мне нравится в этом районе. «Амеба» – огромное бетонное хранилище редких виниловых пластинок, постеров и разноцветных CD-дисков, расставленных на полках по жанрам. О музыке всегда можно что-то сказать, если практически держишь ее в руках.

– Я просто тебя поддразниваю. Кроме того, – добавляю я, – ты совершенно не общаешься с Линдси.

– Брось, Ло. Между мной и этой маленькой пронырой целая пропасть. Я предпочитаю проводить время с тобой. – Макс берет меня за руку. – Вдвоем.

В «Амебу» мы заходим молча. Джонни, плотный мускулистый филиппинец, на своем обычном месте за информационной стойкой. У этой стойки такой вид, словно парни, стоящие за ней, обладают тайными познаниями, и не только в том, что касается хорошего музыкального вкуса, но и во всем остальном. Джонни обслуживает клиента, поэтому они с Максом обмениваются лишь легкими кивками. Я приветствую Джонни взмахом руки и растворяюсь среди товаров.

Я слушаю в основном рок, но стараюсь знакомиться и с другой музыкой, ведь никогда не знаешь, где обнаружишь что-нибудь стоящее. Хип-хоп, классика, рэгги, панк, опера, электроника… Ничто сегодня не привлекает моего внимания, и я опять отправляюсь исследовать полки с записями рока. Где-то между Р и О крошечные волоски на моей шее вдруг встают дыбом. Я поднимаю глаза.

И вижу его.

Прямо в центре зала стоит Крикет Белл, и, похоже, он что-то ищет. Или кого-то. А потом наши взгляды пересекаются, и его глаза зажигаются, словно звезды. Он улыбается – не только губами, но даже уголками глаз – так тепло и радостно.

Но я уже догадываюсь, что сейчас произойдет.

У меня потеют ладони. Не говори ничего. О, господи, пожалуйста, молчи. Но предательский голос в голове молит совсем о другом: «Скажи это. Скажи».

Крикет так легко лавирует между людьми, словно их здесь нет и мы в магазине только вдвоем. Короткая попсовая песенка, доносящаяся из колонок, сменяется сложной роковой мелодией. Мое сердце колотится все быстрее и быстрее. Как сильно я раньше мечтала об этом. И как сильно мне хочется, чтобы сейчас все это закончилось, и как можно скорее.

Крикет останавливается прямо передо мной, теребя браслеты на руке:

– Я… Я надеялся, что встречу тебя здесь.

Кровь приливает к моим щекам. НЕТ! Это чувство нереально. Оно прошло, и не стоит мучить себя. Как же я это все ненавижу. Как я ненавижу его!

Однако, похоже, я ненавижу Крикета лишь за то, что на самом деле никакой ненависти не ощущаю. Я опускаю глаза на альбом «Феникса» у меня в руках.

– Я же сказала, что приду. – Паника нарастает, и я сжимаю диск французской группы все сильнее. – Крикет, пожалуйста…

Слова льются из парня потоком:

– Я никак не могу перестать думать о тебе, и я уже не тот, что был раньше, я изменился…

– Крикет… – Я поднимаю глаза, чувствуя, что вот-вот упаду в обморок.

У него такие яркие голубые глаза. Такие искренние. Полные отчаяния.

– Давай вместе пройдемся сегодня вечером. И завтра вечером, каждый ве…

Слова застревают у Крикета в горле – он что-то увидел за моей спиной.

Запах жвачки и сигарет. Я готова умереть на месте.

– Это Макс, мой бойфренд. Макс, это Крикет Белл.

Макс приветствует Крикета легким кивком. Нет никаких сомнений, он все слышал.

– Крикет – мой сосед… – Я поворачиваюсь к Максу: – Был моим соседом. Что-то вроде того.

Макс едва заметно прищуривается, переваривая информацию. В отличие от Крикета. Тот совершенно не способен скрывать свои эмоции. Лицо Крикета напряжено, он отодвигается назад. Скорее всего, неосознанно.

Выражение лица Макса неуловимо меняется. Он понял, кто такой Крикет. Догадался, что это родственник Каллиопы Белл.

И еще он понял, что я никогда не упоминала о нем в наших разговорах.

Макс приобнимает меня за плечи одной рукой. Возможно, Крикету жест кажется непринужденным, однако мускулы Макса напряжены. Он ревнует. Я вроде бы должна порадоваться, но почему-то могу думать лишь о том, как сильно сконфужен Крикет. Как бы я хотела, чтобы мне было все равно.

Означает ли это, что мы квиты? Разве я чувствую себя отомщенной?

Воздух между нами сгущается, словно морской туман. Необходимо действовать, и я одариваю Крикета теплой улыбкой:

– Было так здорово встретить тебя здесь. Увидимся позже, ладно?

И я увожу Макса прочь. Мне кажется, мой бойфренд хочет что-то сказать, но, как всегда, решает оставить свои мысли при себе до тех пор, пока они окончательно не оформятся. Мимо регистрационной стойки мы проходим, держась за руки. Медленно и церемонно.

Я не хочу оглядываться, но сдержаться не получается.

Крикет смотрит мне вслед. Точнее, сквозь меня. Впервые в жизни Крикет Белл кажется каким-то маленьким. Он исчезает прямо на глазах.

Глава девятая

Стыдно признаться, но встречаясь с Максом, я стараюсь как можно чаще бывать на людях, подольше гулять, говорить погромче, чтобы как можно больше народу видели нас вместе. Мне хочется встретить всех своих одноклассников, которые чморили меня за остроносые эльфийские туфли и расшитые бисером мокасины. Потому что стоит им увидеть Макса, с его черными бровями, татуированными руками и дурными манерами, и они тут же поймут, что кое-что я делаю правильно.

Обычно меня раздувает от гордости. Но сейчас, пока мы тащимся обратно к грузовику Макса, я не замечаю лица прохожих. Потому что Крикет Белл предложил мне стать его девушкой. Крикет Белл предложил мне встречаться. И что мне теперь с этим делать?

Макс открывает дверцу со стороны пассажирского сиденья и придерживает ее, пока я сажусь в машину. С тех пор как мы вышли из «Амебы», никто из нас не проронил ни слова. Я бурчу «спасибо» и залезаю внутрь. Макс вскарабкивается на водительское кресло, поворачивает ключ зажигания и наконец заявляет:

– Он мне не нравится.

От его невозмутимого тона все во мне сжимается.

– Крикет? Почему?

– Просто не нравится.

Мне нечего Максу ответить. Просто нечего. Он вновь замолкает и молчит до «Театра Кастро», мерцающего неоновыми огнями, от которого до моего дома остается всего один квартал.

– Почему ты мне о нем не рассказывала?

Я разглядываю свои руки:

– Потому что это не важно.

Макс ждет, стиснув зубы.

– Просто этот парень однажды причинил мне боль, вот и все. Это было давным-давно. И я не люблю о нем вспоминать.

Макс поворачивается ко мне, стараясь выглядеть спокойным:

– Он сделал тебе больно?

Я вжимаюсь в кресло, мечтая совершать что угодно, лишь бы прекратить этот разговор.

– Нет. Не в том смысле, – бормочу я. – Мы были друзьями, потом поссорились, а теперь он вернулся, и я натыкаюсь на него повсюду…

– Значит, ты с ним уже пересекалась. – Макс переводит взгляд на дорогу, со всей силы сжимая руль.

– Конечно… мы ведь живем рядом. Но он не имеет для меня никакого значения, правда, Макс.

– Похоже на дешевую отмазку.

Я качаю головой:

– Крикет ничего для меня не значит, клянусь!

– Этот парень хочет гулять с тобой каждый вечер, а ты пытаешься заставить меня поверить в то, что ничего не происходит?

– Это совсем не так!

Грузовик останавливается перед моим домом, и Макс с силой бьет по рулю:

– Скажи мне правду, Лола! Почему ты не можешь хоть раз сказать правду?

Слезы наворачиваются мне на глаза.

– Я и так говорю правду.

Макс прожигает меня взглядом.

– Я люблю тебя, – в отчаянии восклицаю я. Макс должен мне поверить. – Я не люблю его, он мне даже не нравится. Я люблю тебя.

Макс закрывает глаза, и этот миг, кажется, длится целую вечность. Напряженные мускулы на его шее в конце концов расслабляются. Он открывает глаза:

– Прости. Я тоже люблю тебя.

– Ты веришь мне? – едва слышно шепчу я.

Макс поворачивает мое лицо к себе, отвечая на вопрос поцелуем. Его губы плотно прижимаются к моим. Я отвечаю еще более страстным поцелуем. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, Макс заглядывает мне в глаза:

– Я тебе верю.

Он уезжает на своем грузовике, оставляя за собой облако пыли и затихающие звуки «Мисфитс»[23]. На меня накатывает усталость. Слишком много для одного вечера.

– Кто это был?

Услышав этот язвительный голос, я мгновенно напрягаюсь. А потом поворачиваюсь, впервые за два года оказываясь с Каллиопой лицом к лицу. Ее темные волосы собраны в аккуратный конский хвост, на ней тренировочный костюм. Каллиопа Белл всегда умудряется выглядеть неотразимой. Куда уж мне до нее!

– Привет, Каллиопа. – Она отвечает взглядом, который, очевидно, должен означать: «Как ты посмела не ответить на мой вопрос?» – Это был мой бойфренд.

Каллиопа кажется удивленной.

– Интересно, – спустя секунду усмехается она. И похоже, девушка действительно заинтригована. – Мой брат нашел тебя? Он отправился тебя искать.

– Нашел, – осторожно отвечаю я. Каллиопа ждет, что я скажу больше, но я не собираюсь этого делать. Я даже не знаю, что еще можно добавить. – Рада снова тебя видеть. – И я направляюсь к крыльцу.

На полпути к входной двери Каллиопа вдруг говорит:

– А ты изменилась.

– А ты нет.

Я захлопываю дверь, но по другую сторону меня уже поджидает Натан:

– Ты так и не позвонила.

О, нет!

Натан в ярости.

– Предполагалось, что ты позвонишь час назад. Я звонил тебе пять раз, но постоянно натыкался на голосовую почту. Где ты была?

– Я забыла. Прости, папа, я забыла.

– Это был грузовик Макса? Он поменял машину?

– Ты что, подсматривал?

– Я беспокоился за тебя, Лола.

– Поэтому решил шпионить за мной?

– Ты в курсе, для чего парни покупают грузовики? В курсе?

– ЧТОБЫ ДЕРЖАТЬ ТАМ СВОИ ГИТАРЫ И БАРАБАНЫ. Ездить в ТУРНЕ.

Я пробегаю мимо Натана наверх, в свою комнату. Отец карабкается за мной следом:

– Разговор еще не закончен. Мы заключили соглашение по поводу твоих свиданий с Максом. Ты должна была созваниваться с нами.

– Что, по-твоему, могло произойти? Почему ты мне не доверяешь? – Я срываю с головы розовый парик и швыряю его через всю комнату. – Я не напиваюсь, не принимаю наркотики и не вышибаю окна. Я не она. Я не Нора.

Я зашла слишком далеко. При упоминании имени сестры лицо Натана искажается от боли, и я понимаю, что попала в яблочко. Я уже готовлюсь к тому, что отец вцепится мне в лицо. Но вместо этого Натан разворачивается и уходит, не проронив ни слова. Что на самом деле гораздо хуже. Хотя он сам виноват в том, что наказывает меня за вещи, которых я не совершала. За вещи, которые совершала ОНА.

Как этот день мог стать таким ужасным? Когда это случилось?

Крикет!

Его имя взрывается внутри меня огнем канонады. Я бросаюсь к окну. Занавески в его комнате раздернуты. Сумки на полу, но самого Крикета нигде не видно. Что я теперь скажу ему при встрече? Чтоб перестал рушить мою жизнь?

И с какой стати ему вдруг приспичило приглашать меня на свидание?

И Макс о нем знает. Это не так уж важно, но тем не менее. Макс не из тех, кто станет обижаться на подобное, он… просто возьмет на заметку. До поры до времени. Поверил ли он, когда я сказала, что люблю его? Что Крикет мне даже не нравится?

Да, поверил.

И я действительно люблю Макса. Правда, насчет всего остального я не уверена…

Не только у меня бывают проблемы с парнями. Линдси на этой неделе тоже порядком выбило из колеи. Она даже не заметила, как в понедельник наш учитель по математике неправильно вывел формулу и как во вторник Марта Веласкес, самая популярная девушка в школе, забыла срезать бирку с новых джинсов. В итоге на ее ноге красовалась табличка с надписью: «12 12 12 12 12». Как вообще можно было не заметить такое, просидев целый час рядом на уроке истории Америки?

Все это продолжается до четверга, а конкретнее, до тех пор, пока во время ланча мимо нас не проходит Чарли Харрисон-Минг.

– Привет, Линдси, – улыбается он.

– Привет, Чарли, – заикаясь, отвечает подруга, и тут я наконец понимаю, в чем дело.

До меня наконец доходит, что у них на ногах одинаковые красные кеды. Линдси великолепно решает проблемы других, но как насчет своих собственных? Безнадега!

– Можешь сказать что-нибудь про кеды, – предлагаю я.

– Это ты у нас спец по одежде, – жалко лепечет Линдси. – Я буду выглядеть тупицей, болтая об этой чепухе.

Сегодня на мне очки «кошачий глаз» и платье с леопардовым принтом, которое я сшила прошлой весной. Спереди я прикрепила большие красные броши, напоминающие пулевые ранения. А руки и волосы (сегодня я без парика) обвивают кроваво-красные ленты. Я протестую против бессмысленной охоты в Африке.

– Ты никогда не выглядишь тупицей, – говорю я. – А я не ношу подобные кеды.

– Я тебе уже говорила, что не желаю ни с кем встречаться.

Теперь в голосе Линдси не чувствуется убежденности.

– Я поддержу тебя в любом случае. Ты ведь это знаешь, правда?

Линдси утыкается в свой лихо закрученный детективный роман, и разговор сходит на нет. На самом деле она не читает. Скорее смотрит сквозь книгу. При виде этой картины меня посещает уже знакомое чувство – такое же выражение лица было у Крикета во время нашей последней встречи. На прошлые выходные он не приехал. Хотя занавески в его комнате по-прежнему раздвинуты, а сумки валяются на полу. Почтальонская сумка привела меня в необъяснимый восторг. Такую потрепанную сумку из коричневой кожи мог бы носить профессор университета или исследователь джунглей. Хотела бы я знать, что в ней. Может, обычная зубная щетка и смена белья?

Тихо. И как-то одиноко. Даже сетчатая корзина для белья заполнена всего наполовину.

По моему телу вдруг проходит какая-то вибрация. У моих ног лежит рюкзак, и, похоже, телефон вибрирует внутри, сигнализируя, что пришло сообщение. Упс. В школе нам приходится выключать звук. Да и кто может мне сейчас писать? Я нагибаюсь, чтобы дотянуться до телефона, и мои винтажные очки падают на цементный пол. Они должны быть где-то подо мной, но я их не вижу. Я вообще ничего не вижу. Только слышу громкий щебет стайки девчонок, направляющихся в нашу сторону.

– О черт, черт, черт…

Линдси поднимает мои очки прежде, чем девчонки успевают растоптать их. Они со смехом проходят мимо, обдавая нас запахами парфюма.

– У тебя снова ухудшилось зрение? – спрашивает Линдси.

Я надеваю очки, и мир опять возвращается в фокус.

Я хмурюсь:

– Я тебя умоляю! С каждым годом становится все хуже. Такими темпами к двадцати годам я полностью ослепну.

Линдси кивает на мои очки:

– И сколько у тебя уже очков?

– Всего трое.

Как бы мне хотелось, чтобы очки стоили чуть дешевле. Я заказываю их со скидкой через Интернет, но они все равно съедают почти всю мою зарплату. Конечно, родители покупают мне очки, но я люблю разнообразие. Как можно больше разнообразия.

Я проверяю телефон и с трепетом обнаруживаю сообщение от Макса.

Увидел две сломанные ветки в форме сердца. Подумал о тебе.

Я улыбаюсь как идиотка.

– Кто это был? – спрашивает Линдси.

– Макс! – И тут я замечаю выражение ее лица и, пожав плечами, выключаю телефон. – Ничего особенного. Он увидел… кое-что.

Подружка вновь открывает свой роман:

– Ох!

И в этот момент меня осеняет. Вот идеальное решение проблемы. Чарли весьма ею интересуется, а Линдси нужен кто-то, кто поможет ей сделать первые, самые трудные шаги. Ей понадоблюсь я. Двойное свидание! Я ГЕНИЙ! И я… встречаюсь с Максом. Который ни за что на такое не согласится. Я бросаю взгляд на подругу, которая опять смотрит куда-то сквозь страницы романа. Пытаясь решить свою собственную проблему. Я крепко сжимаю телефон в руках и закрываю рот.

Я чувствую себя настоящей предательницей.

В субботу у меня раннее дежурство. Прошлую ночь я пропустила. Такое ощущение, что я никуда не уходила. Пора покончить с этим и запихнуть мой старенький спальный мешок с принцессой из мультика Уолта Диснея под рабочую конторку на седьмом этаже. Приехав в театр, я с удивлением обнаруживаю Сент-Клэра за кассой. У Анны сегодня выходной. И еще больше я удивлена внешним видом парня.

– Что с твоей униформой? – спрашиваю я.

Сент-Клэр пожимает плечами. И это неторопливое движение выглядит так… по-европейски.

– Один из менеджеров сказал, что я провожу здесь так много времени, что пора бы уже начать работать. И вот я здесь.

– Подожди. Тебя взяли на работу?

– Ну да, только никому не говори. Это секрет. – Сент-Клэр делает большие глаза.

– Ты… Работаешь?

Я потрясена. Сент-Клэр ни с кем это не обсуждает, но все знают, что его семья очень обеспеченная. У него нет необходимости работать. Хотя он не забывает подкалывать меня по этому поводу.

– Ты ведь не думаешь, что я собираюсь прикарманить использованные билеты?

– Я подозреваю, что тебе нужно нечто большее.

Сент-Клэр расплывается в улыбке, и мое сердце сбивается с ритма. Он и вправду очень привлекательный. Но разве в этом проблема? Должно быть, я устала сильнее, чем думала. Ведь мне совершенно неинтересен бойфренд Анны – он слишком мал ростом, слишком самоуверенный, – хотя его присутствие меня будоражит. Это факт. И чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я отправляюсь работать на другой этаж. Однако Сент-Клэр приходит ко мне через несколько часов, когда суета немного стихает.

– Мне кажется, у меня очень музыкальные ноги, прямо как у настоящего денди, – заявляет он. – Я даже собираюсь организовать танцевальную труппу. Не хочешь присоединиться?

– Отвянь, – раздраженно отвечаю я. За сегодняшний день уже шесть человек пожаловались мне на нашу парковку, и это не улучшило моего настроения. – Серьезно, зачем ты устроился на работу?

– Потому что я подумал, это поможет мне сформировать характер. – Сент-Клэр запрыгивает на мою рабочую стойку. – Потому что, когда выпадут все зубы, у меня не будет денег на протезы. Потому что…

– Ясно. Как хочешь. Можешь и дальше строить из себя придурка.

– Я ведь должен делать что-то полезное, не так ли? – Сент-Клэр спрыгивает обратно на пол и достает из кладовки швабру. – Ладно, ладно. Я просто забочусь о нашем будущем.

– О вашем будущем? – улыбаюсь я. – Я просто раздавлена твоей самоотверженностью, вот только в ней нет никакой необходимости.

Парень тыкает мне в спину палкой от швабры.

– А Анне-то известно, что вы теперь заботитесь о будущем вместе? – продолжаю усмехаться я.

– Конечно. – Пока я убираю чью-то диетическую колу с содовой, Сент-Клэр собирает разбросанный вокруг моих ног поп-корн, и лишь после этого он отвечает: – Неужели ты думаешь, что я мог бы устроиться на работу, не обсудив это со своей девушкой?

– Нет. Просто мне казалось… Ну, ты понимаешь… – Парень кажется смущенным, и я спешу как можно скорее закончить свою мысль: – Я думала, тебе и так хватает денег.

Сент-Клэр хохочет так, как будто я сморозила какую-то глупость.

– У моего отца водятся денежки. Но я предпочитаю от него не зависеть. И не хочу, чтобы от него зависело мое будущее.

– Звучит… зловеще.

И снова это по-европейски небрежное пожатие плечами. Похоже, Сент-Клэр хочет сменить тему.

– Было бы неплохо иметь немного наличности, чтобы хоть куда-нибудь сводить свою девушку. Сейчас мы ужинаем исключительно в столовке общежития. – Парень хмурится. – Только представь, мы никогда не ужинали нигде, кроме столовых.

– Даже в Париже? – удивляюсь я.

– Даже в Париже, – подтверждает он.

Я вздыхаю:

– Ты даже не представляешь, какие вы счастливчики.

– На самом деле представляю. – Сент-Клэр приставляет швабру к стене. – Ты сама-то ради чего работаешь? Чтобы финансировать свою нездоровую страсть к смене образов? Ну и что у тебя сегодня за прическа?

– Мне хотелось посмотреть, как я буду выглядеть с небольшими пучками, украшенными перьями, – улыбаюсь я. – Как будто это такие гнезда.

Сент-Клэр прав. Именно ради этого я и вышла на работу. Плюс родители заявили, что в шестнадцать мне лучше устроиться куда-нибудь на неполный рабочий день, чтобы научиться ответственности. Я и устроилась.

Сент-Клэр внимательно изучает мою прическу:

– Впечатляюще.

Я делаю шаг назад:

– И как далеко простираются твои планы на будущее?

– Далеко.

Это слово повисает между нами, очень значительное. Мы с Максом говорили о том, чтобы сбежать в Лос-Анджелес и начать там новую, совместную жизнь: днем я бы занималась созданием костюмов, а ночью он покорял бы местные рок-клубы. Однако меня не покидает чувство, что Анна и Сент-Клэр обсуждают куда более серьезные и конкретные вещи, нежели мы с Максом. От этой мысли мне становится неловко. Я окидываю Сент-Клэра внимательным взглядом. Он ненамного старше меня.

Как ему удается быть таким самоуверенным?

– Все гениальное просто, – отвечает парень на мой невысказанный вопрос. – Но к твоей прическе это не относится.

Глава десятая

Луна растет, но пока на небе видно лишь одну половинку. Идеально ровная линия разделяет круг пополам. На темную и светлую стороны. Сегодня она поднимается над оживленным районом Кастро еще раньше, чем вчера. Приближается осень. Сколько себя помню, я всегда разговаривала с луной. Спрашивала у нее совета. Есть нечто очень волшебное в ее бледном сиянии и в том, как она нарастает и убывает. Каждый день она надевает новое платье и все равно остается собой.

Едва закончилось мое дневное дежурство, я села на автобус и поехала домой. Даже не знаю, почему возвращение в родные места приносит мне такое облегчение. Не то чтобы у меня была тяжелая работа. Но знакомые мелочи улицы Кастро успокаивают – поблескивающие тротуары, запах теплого шоколада, доносящийся из «Горячего печенья», компашки весело болтающих людей, заранее вывешенная реклама Хеллоуина на витрине варьете «У Клиффа».

Мне повезло жить в таком месте города, где никому не приходится ничего скрывать. Заведения вроде «Колбасной фабрики» (ресторан) и «Ручной работы» (маникюрный салон) в названиях отражают суть своей деятельности и потому понятны посетителям. В моем районе царит атмосфера любви и дружбы. Здесь, как в семье, каждый в курсе, кто чем занимается, но мне кажется, в этом нет ничего плохого. Мне нравится, что, когда я прохожу мимо, парни из «Кофе у Спайка» машут мне рукой. Нравится, что ребята из «Джеффери» в курсе, что Бетси пора покупать большой контейнер со свежей бараниной, коробку «Ямса и овощей». Нравится…

– ЛОЛА!

У меня такое чувство, будто меня ударили в живот. Я с ужасом поворачиваюсь и вижу выскакивающего из продуктового магазина Крикета Белла. Ему легко удается просочиться мимо парочки пенсионеров, желающих войти в «Меланос». В каждой руке парень держит по картонке со свежими яйцами.

– Ты домой идешь? Есть минутка?

Я стараюсь не смотреть ему в глаза:

– Д-да. Конечно.

Пока Крикет пытается подстроиться под мой шаг, я продолжаю идти вперед. На парне белая рубашка, черный жилет и черный галстук. Он похож на официанта, если не считать цветных браслетов и резиночек на руках.

– Лола, я хочу извиниться.

Внутри у меня все холодеет.

– Я вел себя как идиот, просто дебил, когда… Когда на прошлой неделе поставил тебя в такую неловкую ситуацию. Прости. Мне следовало спросить, есть ли у тебя парень. Даже не знаю, почему я этого не сделал. – В голосе Крикета слышится боль. – Конечно же у тебя появился парень. Ты всегда была такой классной, такой красивой девушкой, и, встретив тебя снова, я не удержался, поддался эмоциям и… Даже не знаю, что сказать, я совсем запутался, извини. Это больше не повторится.

Я пребываю в шоке.

Не знаю, что я ожидала от услышать от Крикета, но точно не это. Крикет Белл считает меня классной и красивой. Крикет Белл думает, что я всегда была классной и красивой.

– Надеюсь, что мои слова не испортили все окончательно, – добавляет парень. – Я просто хотел немного разрядить обстановку. Ты замечательная, и то лето, когда мы с тобой дружили, было самым замечательным временем в моей жизни, и… Мне бы хотелось стать частью твоей жизни. Снова!

Я едва могу связно мыслить.

– Хорошо.

– Но если ты не захочешь меня видеть…

– Нет, – быстро говорю я.

– Нет? – Крикет заметно нервничает, пытаясь понять, что я хотела этим сказать.

– Я имею в виду… Мы могли бы снова стать друзьями, – осторожно подбирая слова, поясняю я. – Мне нравится эта мысль.

Крикет с облегчением выдыхает:

– Ты согласна?

– Ну да.

Удивительно, каким простым оказался ответ. Конечно же я хочу, чтобы Крикет Белл вернулся в мою жизнь. Он всегда был ее частью. И даже после переезда часть души Крикета, казалось, осталась со мной. Я чувствовала, как она витала между нашими окнами.

– Я хочу, чтобы ты знала. Я изменился, – говорит Крикет. – Я уже не тот парень, что был раньше.

Он резко поворачивается ко мне всем телом. Я испуганно вздрагиваю и, дернувшись вперед, врезаюсь прямо ему в грудь. Одна из картонных коробок опрокидывается и летит вниз, но Крикет легко подхватывает ее на лету.

– Прости! Прости меня! – кричу я.

Грудная клетка у меня горит огнем. Лицо пылает. Ноги дрожат. И каким же, по его мнению, он был? И каким стал?

– Все в порядке. – Крикет заглядывает в коробку. – Ничего не пострадало. Все яйца на месте.

– Слушай, давай я возьму одну. – Я тянусь за коробкой, но парень высоко поднимает руку, так высоко я не достану.

– Все в порядке. – Он мягко улыбается. – Теперь я буду держать их крепче.

Я тянусь за другой коробкой:

– Я вполне могу понести одну из них.

Крикет начинает поднимать и вторую, когда его глаза вдруг становятся серьезными. Он опускает картонки и дает одну мне. На тыльной стороне руки у него написано: ЯЙЦА.

– Да пожалуйста. Я должен занести их домой. Маме до смерти захотелось фаршированных яиц, и она попросила меня сходить в магазин. Крайне важная миссия.

Тишина.

Вот и наступил этот момент. Теперь все зависит от меня: либо я окончательно все испорчу, либо наша дружба возродится. Я поднимаю глаза – все выше и выше, до тех пор, пока мой взгляд не останавливается на лице парня, – и спрашиваю:

– Как дела в колледже?

Крикет закрывает глаза, переводя дыхание. Всего на один миг, но этого достаточно, чтобы понять, как он благодарен мне за этот вопрос. Он действительно хочет вернуться в мою жизнь.

– Хорошо, – говорит он. – Просто отлично.

– По-моему, я слышу в твое голосе какое-то «но»…

Крикет улыбается:

– Ну, сейчас уже лучше, но понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть ко всем этим снующим туда-сюда студентам.

– Ты вроде говорил, что перешел на домашнее обучение после переезда?

– Ну, с учетом того, как часто мы переезжали, это было гораздо проще, чем каждый раз привыкать к новой школе, посещать одни и те же занятия, постоянно чувствовать себя новичком. Мы испытали это не один раз, больше не хотелось. К тому же это позволило нам планировать свои дела, отталкиваясь от расписания Каллиопы.

Последняя фраза меня неприятно задевает.

– А как насчет твоего собственного расписания?

– На самом деле все не так уж плохо. Просто сестре нужно было заниматься как можно больше. Она бежала на тренировку, как только появлялось время. – Должно быть, на моем лице отражается сомнение, потому что Крикет вдруг добавляет: – Еще каких-нибудь пять лет, и в нашей семье наступит мой звездный час.

– Но почему бы ему не наступить уже сейчас? Может, я эгоистка, единственный ребенок в семье и все такое…

– Нет. Ты права. – Я впервые замечаю на лице Крикета отпечаток усталости. – Но так складываются обстоятельства. У сестры дар. И я буду настоящей свиньей, если не сделаю для нее все, что в моих силах. Не поддержу ее.

– А как она тебя поддерживает? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить.

Крикет хитро прищуривается:

– Она готовит еду. Выносит мусор. Отправляет мне по выходным коробки с печеньем.

– Прости. – Я отвожу взгляд. – Я лезу не в свое дело.

– Все в порядке, не принимай близко к сердцу. – Крикет все-таки он не ответил на мой вопрос.

Какое-то время мы молча идем рядом, как вдруг до меня доходит.

– Сегодня… Сегодня твой день рождения!

Крикет машинально отворачивается.

– Почему ты ничего не сказал?

Но, задав вопрос, я уже знаю ответ. От воспоминаний о его последнем дне рождения на меня вдруг накатывает грусть.

Крикет теребит свои браслеты:

– Ну да… Восемнадцать.

Я пытаюсь поддержать разговор:

– Совсем взрослый. Официально.

– Так и есть, я чувствую себя взрослым человеком. Но вообще-то я всегда отличался зрелым отношением к жизни. Это мой плюс.

В этот раз самоирония Крикета вызывает у меня лишь недоумение. Он действительно всегда вел себя очень по-взрослому. Исключая разве что те моменты, когда был рядом со мной.

– Значит, ты приехал, чтобы повидать Каллиопу? – Я смущенно качаю головой. – Ну конечно, так и есть. Сегодня ведь и ее день рождения тоже. После того что произошло в четверг, я вообще не ожидала тебя больше увидеть. Думала, закатишь какую-нибудь пляжную вечеринку и будешь там тусить, потягивая пиво.

Парень потирает шею:

– Кэл ни за что не признается, но это было бы для нее жестоким испытанием. Я отсутствую, а она сидит дома. Не пойми меня превратно, конечно, я обязательно приду домой. Теоретически я могу иногда заскочить к кому-нибудь на вечеринку, сделать одолжение, так сказать, но… Может, ты не замечала… – Крикет поправляет галстук. – Я вовсе не отношусь к числу любителей выпить.

– Я тоже.

Мне даже не нужно объяснять, в чем причина. Крикет и так все знает. Про Нору.

Стыдно признаться, однако нельзя отрицать, что нарисованный Крикетом типаж очень похож на Макса.

– Он вовсе не тусовщик. Нет! Конечно же он курит и выпивает, но уважает мои чувства. И никогда не настаивает, чтобы я присоединилась… или что-то в этом духе.

Крикет нагибается, чтобы пройти под веткой, покрытой розовыми цветами. В нашем городе растения цветут круглый год. Мне, для того чтобы пройти под этой веткой, нагибаться не приходится.

– А что родители думают насчет того, что ты встречаешься с таким взрослым парнем? – спрашивает Крикет. – Извини. – Он замолкает и тут же продолжает, словно не в силах справиться с любопытством: – Но… сколько ему лет?

– Двадцать два. – Почему-то мне неудобно в этом признаваться.

Повисает долгая пауза.

– Bay!

Слово звучит многозначительно.

Мое сердце сжимается. Я хотела бы быть другом Крикета, но на какой планете это вообще возможно? Между нами стоит слишком многое. Мы молча идем вверх по улице до самого моего дома.

– Пока, Крикет. – Я не решаюсь посмотреть ему в глаза. – С днем рождения.

– Лола?

– Да?

– Яйца. – Он показывает на коробку. – У тебя мои яйца.

О!

Я смущенно протягиваю парню картонную коробку. Его длинные пальцы касаются картонки, и я вдруг понимаю, что страстно жажду физического контакта. Но этого не происходит. Крикет осторожно берет коробку за краешек. И в этот миг я осознаю, что не должна быть сейчас здесь, рядом с ним. И еще, что ничего не расскажу Максу.

Глава одиннадцатая

Чем больше я думаю о нашем разговоре, тем больше расстраиваюсь. Крикет сказал, что изменился, но в чем это выражается? В том, что он научился говорить то, что думает? Чтобы в конце концов признаться, что я ему нравлюсь? Или есть что-то еще? Незадолго до конца наших отношений он стал вести себя загадочно и отстраненно, а потом и вовсе отшил меня, не пригласив на ту дурацкую вечеринку. О которой он, между прочим, до сих пор не желает говорить. А теперь, когда мы решили опять стать друзьями, он вдруг собирает вещи и уезжает из дому на целых ДВЕ НЕДЕЛИ!

Вот это да!

– Лола сегодня не пойдет играть.

Энди возится со своими чайниками и противнями, поэтому не слышит, как Крикет стучит во входную дверь.

Мы оставили ее открытой, чтобы немного проветрить дом после всего, что Энди наготовил на кухне.

– Она печет пироги, – добавляет он. – Сегодня утром к нам поступил неожиданный срочный заказ.

– Папа! Он пришел сюда не для того, чтобы играть.

Крикет держит в руках коробку:

– Ее принесли к нам домой. Но она для тебя.

Энди поднимает глаза.

– Для Лолы, – уточняет Крикет.

Он ставит коробку на пол возле входа в кухню, пока Бетси носится кругами вокруг него. Крикет всегда ей нравился.

– Спасибо, – предостерегающе говорю я, надеясь, что он слышит. Отставляю в сторону пакет с мукой и начинаю исследовать посылку. – Круто! Это косточки для моего корсета.

– Косточки?

– Для корсета, – рассеянно подтверждает Энди. – Лола, тащи свою задницу обратно.

Крикет краснеет:

– О!

Два очка в пользу Энди в сегодняшнем Департаменте Позора. Крикет наклоняется, чтобы почесать Бетси пузичко (она уже предусмотрительно завалилась на спину), но я предпочитаю делать вид, что не замечаю ни его румянца, ни ее поведения.

– Это для платья, – поясняю я.

Крикет кивает, не глядя в мою сторону.

– Значит, вам заказали пироги? – Парень чешет Бетси в последний раз, а потом заходит на кухню, снимая браслеты и закатывая рукава: – Нужны еще руки?

– Хватай фартук, они в том шкафчике. – Энди указывает в другой конец кухни.

– Ты не имеешь права заставлять его помогать, – говорю я. – Это не его работа.

– А он и не заставляет. – Крикет повязывает на талии длинный белый фартук. – Я волонтер.

– Видишь? – усмехается Энди. – Мальчик знает, что такое сочувствие. В отличие от некоторых подростков, о которых я не стану даже упоминать.

Я смотрю на него, прищурившись. Это не моя проблема, я предпочла бы провести один-единственный выходной с Линдси. А теперь наши планы на суши и шопинг в Джапантауне пришлось отменить. Когда я предложила подружке прийти помочь нам, Линдси ответила:

– Не стоит, Нед. Я придумаю, чем заняться.

Я это проглотила. Но если подруга не проводит время со мной, то наверняка сидит дома и смотрит подряд все серии «C.S.I. Место преступления»[24] или «Веронику Марс»[25]. И счастлива при этом. Но тем не менее…

– Эти тыквы нужно почистить, прежде чем я засуну их в духовку. Кидай семечки и прожилки в ту кучку компоста, – говорит Энди.

– Тыквы. Понял. – Едва вымыв руки, Крикет хватается за самую большую тыкву.

Я продолжаю отмерять муку для двух дюжин коржей. Когда печешь в больших объемах, необходимо увеличивать пропорции, и мерные чашки тут не годятся.

– Нет, правда, мы сами справимся. Тебе наверняка нужно делать домашнюю работу.

– Это не проблема. – Крикет пожимает плечами. – А где же второй мистер Нолан?

Энди закрывает глаза. Крикет напрягается, понимая, что брякнул что-то лишнее.

– Натан сегодня у Норы, – объясняю я.

– Как она… В порядке? – спрашивает парень.

– Просто персиково, – усмехается Энди.

– Небольшие финансовые трудности.

Я подаю Крикету самый большой нож, как нельзя лучше подходящий для разрезания тыкв, и параллельно окидываю Энди выразительным взглядом. Крикет отвечает слабой улыбкой. Он понимает, что отец далеко не всегда такой.

В течение следующего часа мы слушаем только голос Энди, проводящего для нас ликбез по изготовлению его продукции. Поначалу заказ поступил на шесть пирогов, однако мы уже сделали по шесть штук каждого вида: классический тыквенный, яблочный вегетарианский, грушевый, имбирный, со сладким картофелем и с орехом-пекан. Я помогала Энди печь пироги не один год и прекрасно чувствую себя на кухне. Но то, как быстро адаптировался здесь Крикет, впечатляет. Энди объясняет, что выпечка – это целая наука. Взять хотя бы добавление разрыхлителя и лимонной кислоты, яичных белков и крахмала. И Крикет все это воспринимает. Хотя он натурал. Просто химики от природы хорошие пекари.

Вот только с какой стати ему проводить свой выходной за выпечкой пирогов? Или это новая мода среди парней? А может, он думает, что, если будет чаще проводить со мной время, я смогу на него запасть? Но ведь он даже не пытается флиртовать. Стоит далеко от меня и полностью сосредоточен на работе. Удивительно, как сложно порой бывает понять человека, совершенно не умеющего скрывать свои эмоции. Это сводит с ума.

Когда в полдень раздается звон таймера, Энди даже вскрикивает от удивления. Выглядит забавно.

– А мы неплохо проводим время. Может, даже успеем к сроку. – Впервые за весь день Энди улыбается.

Мы с Крикетом облегченно улыбаемся друг другу за рабочим столом. Энди включает радиостанцию, где крутят музыку пятидесятых, и на кухне воцаряется атмосфера спокойствия. Крикет ритмично нарезает яблоки, точно попадая в бит «Пегги Сью»[26], пока мы с Энди синхронно раскатываем тесто.

– Мы могли бы вынести все это на лед и угостить национальную команду, – говорит Крикет.

При слове «лед» Энди задумывается. Мой отец любит фигурное катание. И это – хоть я и редко использую данное выражение – его единственная гейская черта. Когда я была маленькой, он водил меня на шоу «Звезды на льду». Мы болели за фигуристов, которым удавались самые красивые вращения, и слизывали с рук голубую сахарную вату. Энди даже купил мне программку с фотографиями этих красивых людей в восхитительных костюмах. Это одно из моих самых счастливых воспоминаний. Когда Каллиопа начала карьеру в фигурном катании, мне тоже захотелось пойти по ее стопам. Мы не были подругами, но я по-прежнему думала о ней как о человеке, который заслуживает восхищения. И подражания.

– Все хорошо, – сказала я на первом занятии. – Но когда я смогу надеть костюм?

Энди указал на мой простой розовый купальник:

– Это твой костюм до тех пор, пока не наберешься достаточно опыта.

Интерес тут же пропал.

Родители вопили от ярости. Занятия обошлись дорого, и они заставили меня откатать сезон. Так я выяснила, что фигурное катание – тяжкий труд. Следующее представление «Звезды на льду» мы с Энди посетили, когда мне было тринадцать, и к тому моменту мечты о выполнении тройных акселей в коротеньких юбочках ушли безвозвратно. Я до сих пор чувствую себя виноватой в том, что не захотела даже попробовать полюбить фигурное катание. А Энди больше никогда не предлагал ничего такого.

Должно быть, Энди что-то спросил о Каллиопе, потому что Крикет вдруг заговорил про ее расписание:

– Тяжелый год. Впереди Олимпийские игры. А это значит, что всего будет больше: больше тренировок, больше прогонов, больше стрессов.

– А когда она узнает, берут ли ее в олимпийскую команду? – интересуется Энди.

– Она уже в Национальной команде, так что, конечно, будет участвовать в Олимпиаде. Кэл сейчас отрабатывает новую программу, которую потом частично использует на первом этапе «Гран-при»[27]. В этом году она участвует в «Скейт Америка» и «Скейт Канада». А потом национальный чемпионат, Олимпийские игры, мировой чемпионат. – Крикет загибает пальцы.

– И ты собираешься пойти на все ее выступления? – спрашиваю я.

– На большинство. Но на канадские, скорее всего, не попаду. У меня будет очень загруженная неделя.

– Ты, наверное, пересмотрел огромное количество номеров.

Крикет смахивает с противня остатки тыквы:

– Разве в этом есть что-то необычное? – Он старается сделать серьезное лицо, но глаза искрятся смехом.

Я запускаю в него полотенцем:

– А что это за история со вторым местом? Ты упоминал в первую ночь…

– Кэл много лет была одной из самых талантливых фигуристок, но ей ни разу не удалось откатать чисто две программы подряд. В итоге она убедила себя в том, что проклята. Вот почему она все время меняет тренеров и лучше займет третье место, чем второе. Занимая третье место, она радуется, что вообще вошла в тройку лидеров. Но второе… Это слишком близко к первому.

Я опять отрываюсь от работы:

– Второе место обидное.

Крикет отвечает пристальным взглядом, а затем снова поворачивается к тыквам.

Энди медленно раскатывает коржи, с интересом прислушиваясь к нашему разговору. Потом кладет скалку и смахивает муку со свой прикольной футболки с надписью: «СКАЖИТЕ СЫЫЫР!»

– А чем занимаешься ты, Крикет? Что изучаешь в Беркли?

– Машиностроение. Ничего интересного, правда?

– Зато тебе подходит.

Парень смеется:

– Это уж точно.

– Я хочу сказать, это замечательно, потому что ты и так все время мастеришь разные механизмы. Всякие штуковины, и роботов, и…

– Автоматонов, – поправляет меня Крикет. – Почти то же самое, что роботы, только абсолютно бесполезные.

Раздраженный тон парня ставит меня в тупик. Это так не похоже на Крикета Белла. Но прежде чем я успеваю что-либо сказать, на его лице появляется легкая улыбка.

– Но ты права. Мне это подходит.

– Никогда не видел ни одного человека, который занимался тем же, чем ты, – говорит Энди. – Да еще в таком юном возрасте. Никогда не забуду, как ты починил наш тостер с помощью вешалки. Сколько тебе тогда было – пять? Родители, должно быть, гордятся тобой.

Крикет рассеянно пожимает плечами:

– Надеюсь.

Энди наклоняет голову, внимательно вглядываясь в лицо Крикета.

Он уже вернулся к работе, и это напоминает мне о том, что пора сделать то же самое. Я начинаю замешивать сладкое картофельное пюре. Повторяющиеся движения успокаивают. Настолько же, насколько я не люблю терять выходной, я обожаю бизнес Энди. Он попал в него случайно. Просто испек классический вишневый пирог с решеточкой сверху для званого обеда, и все пришли в полный восторг. Они раньше никогда не пробовали домашний вишневый пирог.

Кто-то попросил Энди приготовить еще один, для другого праздника. А потом уже на самой вечеринке попросили испечь еще несколько. И не успел Энди моргнуть глазом, как это превратилось в бизнес. Натан в шутку обозвал его городским пирожником, и прозвище прижилось. А потом появился логотип в ретростиле: усатый мужчина в клетчатом переднике держит в руке дымящийся пирог, подмигивая одним глазом.

По мере приближения часа икс мы разговариваем все меньше и меньше. К тому моменту, как последние пироги вынимаются из печи и упаковываются в коробки, Энди уже на грани обморока. Мы все вспотели. Папа выбегает наружу, чтобы открыть двери машины, а я хватаю две коробки и бегу следом за ним. Мы едва успеваем аккуратно уложить коробки внутри, как вдруг открывается входная дверь в дом.

У Энди перехватывает дыхание.

Я поднимаю глаза и вижу перед собой Крикета, который держит по шесть коробок… в каждой руке. И весело сбегает вниз по ступенькам.

– Господи, Господи, Господи, – шепчет Энди.

От страха я хватаю его за руку, но Крикет легко выруливает на нашу подъездную дорожку.

– Еще пирогов? – спрашивает он.

Кажется, ни один пока не вывалился из коробки. Энди какое-то время молчит. А потом разражается смехом:

– В машину!

– Что? – спрашивает меня Крикет, когда Энди удаляется к дому.

– Может, в следующий раз, когда соберешься бежать по ступенькам, возьмешь поменьше коробок?

– О!

– Ты мог бы стать великим жонглером.

Крикет показывает на свои ноги:

– И даже не пришлось бы арендовать ходули.

Кажется, настал подходящий момент, чтобы задать мучающий меня вопрос, но я медлю.

– Надеюсь, это не покажется тебе грубостью…

– Потому что это она и есть.

Я продолжаю, не обращая внимание на его подколки:

– Правда, какой у тебя на самом деле рост?

– А, ростовой вопрос. – Крикет картинно складывает руки. Сегодня там записана математическая формула. – Почти два метра. – Его ухмылка становится шире. – И это не считая волос.

Я смеюсь.

– А поскольку я худой, то кажусь еще выше.

– Так вот почему у тебя все штаны такие узкие.

Крикет прыскает от смеха.

О МОЙ БОГ. ЗАЧЕМ Я ЭТО СКАЗАЛА?

Энди возвращается, хлопает парня по спине, и мы радостно бросаемся загружать в машину последние коробки с пирогами. Я забираюсь на заднее сиденье, чтобы проверить, не остыли ли они. Крикет следует за мной, и, хотя он вроде бы не должен быть здесь, его участие в доставке кажется само собой разумеющимся. Движение в нашем районе оказывается предсказуемо вялым, зато остаток пути до Русского холма Энди пролетает в мгновение ока. Мимо проносятся Алькатрас и канатная дорога, а впереди уже маячит самый дорогой район города.

Нам удается припарковаться в самом начале Ломбард-стрит, взбирающейся вверх по пологому холму крутым серпантином. В народе ее называют самой извилистой дорогой Америки. Узкие зигзаги дорожного полотна вымощены красным кирпичом и украшены цветами. Мы хватаем пироги – причем большую часть Энди доверяет Крикету, чем поражает меня до глубины души, – и бежим через два квартала по указанному адресу.

– Ты опоздал на десять минут. – Дверь открывает сурового вида женщина с гладко зачесанными назад волосами. – Клади их туда. И вытри ноги, – кричит она вслед Крикету, который проходит внутрь, ничего не видя за стопкой коробок.

Он возвращается, вытирает ноги и несет стопку обратно.

– Ноги у тебя еще грязные, – возмущенно восклицает женщина. – Давай еще раз.

Я смотрю на ее ковер. Крикет ничего не испачкал. Процесс повторяется, после чего мы составляем коробки в столовой, возле череды хрустальных графинов. Женщина окидывает нас с Крикетом недовольным взглядом, словно думая что-то вроде: «Эти подростки испортят мне всю вечеринку». Мы молча ждем, пока она выписывает Энди чек. Он мигом хватает бумажку и засовывает в задний карман.

– Спасибо. – Парень бросает на хозяйку быстрый взгляд. – И никогда больше мне не звоните. С вами неприятно иметь дело.

А затем уходит.

Женщина чуть не лопается от возмущения. По дороге к двери мы с Крикетом еле сдерживаемся, чтобы не расхохотаться.

– Ведьма, – бросает Энди, когда мы наконец его догоняем. – Мы еще должны рвать из-за нее жопу.

Крикет оглядывает себя со всех сторон:

– Надо было спрятать свои бандитские татуировки.

– Ну все, чтоб я еще раз пустил тебя в свой дом! – бурчит Энди.

Я держусь от хохота за живот.

– К слову о внешности. – Крикет поворачивается ко мне. – Я уже почти и забыл, как ты выглядишь на самом деле.

Смех тут же куда-то улетучивается. С того момента как Энди встал сегодня утром, у меня не было ни минутки, чтобы придумать что-нибудь интересное. Пришлось надеть джинсы и черную футболку. Одну из футболок Макса, если быть точной. Макияж я, конечно нанести не успела, а волосы распустила. Вообще-то я не ожидала, что меня сегодня увидит кто-то еще, кроме родителей.

– О! – Я скрещиваю руки на груди. – О, да! Это я собственной персоной.

– Тебе предоставляется редкая возможность наблюдать Лолу в естественном виде, – усмехается Энди.

– Знаю, – кивает Крикет. – Последний раз я видел настоящую Лолу только в первую ночь своего возвращения домой.

– Мне нравится быть разной, – парирую я.

– И мне это в тебе нравится, – говорит Крикет. – Но настоящая ты нравишься мне гораздо больше.

Я слишком смущена, чтобы ответить. Домой мы добираемся без приключений. Энди с Крикетом поддерживают беседу, а я пялюсь в окно, стараясь не думать о парне рядом со мной. Он занимает в комнате так много места. Эти длинные руки, тощие ноги. Ему приходится нагибаться, чтоб не биться головой об потолок, но с волосами ничего не поделаешь, они все равно до него достают.

Я пододвигаюсь ближе к окну.

Дома нас встречают теплый запах выпечки и виляющая хвостом Райская Бетси. Я обнимаю собаку за шею и вдыхаю ее запах. Думать о собаке гораздо безопаснее. Крикет предлагает помыть посуду, но Энди отказывается и тянется за кошельком:

– Ты сегодня хорошо поработал.

Крикет удивлен:

– Я не ради денег.

Энди все-таки протягивает парню несколько двадцаток:

– Пожалуйста, возьми.

Однако Крикет прячет руки в карманы:

– Мне пора домой. Я вообще-то собирался только принести посылку. – Он кивает на адресованную мне коробку, по-прежнему стоящую на полу.

На лице Энди появляется тревога.

– Ты звонил родителям? Они знают, где ты?

– О, все в порядке. У них сегодня насыщенный день, родители занимаются делами Кэл. Сомневаюсь, что они вообще заметили мое исчезновение.

Но Энди, похоже, все еще гложут сомнения. Его что-то беспокоит.

– Увидимся. – Крикет тянется к дверной ручке.

Энди делает шаг вперед:

– Не хочешь в следующее воскресенье съездить с нами в Мюир Вудс[28]? У нас планируется семейный выезд на природу. Ты сделаешь мне большое одолжение, если поедешь. Это самое малое, чем я могу тебя отблагодарить.

Мюир Вудс? Семейный выезд на природу? Что он такое говорит?

– Уф! – Крикет бросает на меня обеспокоенный взгляд. – Ладно.

– Здорово! – говорит Энди.

И он тут же начинает болтать про корзины для пикника, сэндвичи с авокадо, а у меня голова идет кругом. И дело вовсе не в семейной поездке на природу, а в… Максе.

– А как же воскресный завтрак? – вмешиваюсь я.

Бетси взвизгивает оттого, что я слишком сильно в нее вцепилась.

Энди поворачивается обратно ко мне:

– Завтра все в силе.

– Нет. Я про следующее воскресенье.

– А… – Энди словно только сейчас сообразил, о чем я. Хотя это неправда. – Перенесем на следующую неделю.

Отец прощается с Крикетом, и тот уходит. А я чувствую себя абсолютно раздавленной. Родители НИКОГДА бы не предложили Максу присоединиться к нам. А Макс, между прочим, мой БОЙФРЕНД. Что же касается Крикета… я вообще не знаю, кто такой Крикет! Как я буду объяснять все это Максу? Я же не могу заявить, что собираюсь на пикник с Крикетом Беллом. Я уже открываю рот, чтобы высказаться, но от ярости у меня перехватывает горло.

Энди со вздохом закрывает дверь:

– Слушай, а почему бы тебе не найти себе парня вроде этого?

Глава двенадцатая

– И Энди так сказал? – спрашивает Линдси. – Умереть не встать.

– Знаю. Можно подумать, стоит папе захотеть, и я сразу же побегу к Крикету.

– Ага, можно подумать, ты вообще бегаешь то к одному парню, то к другому. Периодически.

– Точно… точно…

На другом конце трубки повисает длинная пауза.

– Лола Нолан, пожалуйста, скажи мне, что не думаешь о Крикете Белле в таком ключе.

– Конечно же нет! Не думаю. Совсем.

– Потому что он разбил тебе сердце. И мы с тобой целых два года его ненавидели. Помнишь то письмо на шестнадцати страницах, которое ты сожгла у меня на заднем дворе? А церемониальное выкидывание розовой крышечки от бутылки в океан? – Да. Я все помню. – А твой бойфренд? Ты помнишь своего бойфренда? Макса?

Я хмурюсь, глядя на постер над кроватью. С него на меня хмуро смотрит Макс.

– Который бросает меня, чтобы поехать в турне?

– Он тебя не бросает. Прекрати разыгрывать драму, Нед.

Но на самом деле это так. Сегодня за завтраком Макс сказал, что Джонни уже договорился насчет концерта в Южной Калифорнии. И самое веселое в том, что он состоится в ночь на следующее воскресенье, так что Макс в любом случае не сможет прийти к нам на завтрак. Мне даже не придется выискивать себе оправдание.

– Я больше не желаю обсуждать парней, – заявляю я. – Может, лучше посмотрим «Шпионку»?

Нам с Линдси нравится определенный тип телесериалов: в них обязательно должно присутствовать раскрытие загадочных преступлений, а герои просто обязаны носить прикольные костюмы. Наши любимые: «Шпионка», «Мертвые до востребования», «Кукольный дом», «Ангелы Чарли» и «Мстители». Поскольку подруга счастлива составить мне компанию, остаток недели мы не обсуждаем НИКОГО из парней. Хотя я не перестаю о них думать.

Мой бойфренд Макс. Крикет. Макс. Крикет.

Как Энди удалось поставить меня в такое неловкое положение? Как у него получилось так мастерски использовать эту глупую семейную поездку? И еще меня угнетает мысль о том, что с тех пор, как Беллы вернулись, все важные события почему-то выпадают на выходные. Школьная неделя всегда тянется долго, но эта не идет ни в какое сравнение с остальными. Она просто бесконечная.

А работа? Лучше об этом не думать. Сколько я уже напечатала неправильных билетов, налила не тех напитков, которые заказывали. Сколько ненужных участков подмела! Я сбилась со счета. Даже Анна – моя самая добрая на свете кураторша и одна из самых близких подруг – не выдержала, когда в субботу я вернулась с обеда на двадцать минут позже, чем положено.

– Где ты была? Я тут чуть не умерла. – Она кивает в сторону столпившихся возле кассы людей, одновременно протягивая одному из посетителей сдачу, а следующему за ним – билет.

– Прости, я утратила чувство времени. Завтра меня ждет то самое…

– Вчера ты тоже опоздала. Бросила меня здесь одну. В лобби было человек шестьдесят, да еще с орущими детьми… А та старушка, которая прицельно чихала прямо на мое стекло, и, между прочим, делала это специально, и…

– Мне очень жаль, Анна.

Девушка в раздражении поднимает руку, показывая, что не хочет ничего слышать, и я чувствую себя просто ужасно. Я заходила в турецкий кофейный магазинчик, находящийся в соседнем квартале, чтобы немного взбодриться и отвлечься от мыслей. Но это не помогло.

Когда моя смена заканчивается и Энди привозит меня домой, дом Беллов погружен в темноту. Интересно, Крикет дома? Занавески в его комнате задернуты. Что я почувствую, если завтра он не придет? Облегчение? Или разочарование?

Я долго продумываю свой наряд. Если это должно случиться, я просто обязана выглядеть лучше, чем во время нашей последней встречи, но при этом не переборщить. Не хочу Крикета поощрять. Я выбираю красно-белый топ (мило) и джинсы (скучно). Но утром передумываю, поняв, что это не лучший выбор. Я дважды меняю рубашки и трижды – штаны.

И в итоге останавливаюсь на красно-белом платье с петелькой на шее, которое сшила из покрывала для пикника, оставшегося с предыдущего Дня благодарения. Дополняют образ красная помада и маленькие сережки в форме муравьев, как раз в тему. Плюс черные ботинки на платформе, потому что дорога обещает быть утомительной. Это самая спортивная обувь, которая у меня есть. Я расправляю платье, выпрямляю спину и торжественно спускаюсь вниз.

Никого.

– Привет?

Тишина.

Плечи тут же ссутуливаются.

– Какая польза от этой лестницы, если никто не видит, как я по ней спускаюсь? – ворчу я.

За спиной кто-то тихо шепчет «Привет!».

Я резко оборачиваюсь и вижу Крикета Белла, который сидит у нас на кухне. Не знаю почему, но при виде его я испытываю некоторое чувство облегчения.

– Я… Я не знала, что ты здесь.

Крикет встает и, с несвойственной ему неуклюжестью, чуть не переворачивает стул.

– Я решил выпить чашечку чая, – улыбается парень. – Твои родители грузят вещи в машину. Сказали, что у тебя есть еще три минуты. – Он смотрит на часы: – У тебя еще осталось тридцать секунд.

– О!

– Хороший выход, – говорит он.

В комнату врывается Натан:

– Вот ты где! Еще двадцать секунд. – Он заключает меня в объятия, но тут же отстраняется, оглядывая с ног до головы: – Я думал, ты знаешь, что мы едем на природу.

– Ха-ха!

– Платье? И эти ботинки? Не хочешь переодеться во что-нибудь более…

– Хватит спорить. – В дверном проеме появляется голова Энди. – Идем. Нам пора.

Я выхожу следом за Энди, чтоб побыстрее сбежать от нотаций Натана. Крикет следует за мной в нескольких шагах. На безопасном расстоянии.

Интересно, он смотрит на мою задницу?

С КАКОЙ СТАТИ Я ОБ ЭТОМ ДУМАЮ? Теперь собственная задница кажется мне просто ОГРОМНОЙ. Может, он смотрит на мои ноги? Это лучше? Залезая на заднее сиденье, я одергиваю подол платья и пересаживаюсь на другую сторону. Крикет смотрел на мою задницу, это точно. Наверняка. Она огромная, да еще прямо у него под носом. Огромная задница.

Нет. Я схожу с ума.

Я поднимаю глаза и вижу, что Крикет улыбается, пристегивая ремень безопасности. Мои щеки тут же краснеют.

ДА ЧТО СО МНОЙ ТАКОЕ?

Крикет непринужденно болтает с родителями. У него всегда это хорошо получалось. Но чем расслабленней обстановка вокруг, тем напряженней становлюсь я. Мы уже проехали мост Золотые Ворота, значит, едем уже… пятнадцать минут? Как такое возможно?

– Лола, ты сегодня какая-то молчаливая, – говорит Натан. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Тебя, случаем, не укачивает? – спрашивает Энди. – У тебя вроде бы уже много лет не случалось приступов.

– МЫ ЕЩЕ ДАЖЕ НЕ ВЫЕХАЛИ ИЗ ГОРОДА. И МЕНЯ НЕ УКАЧИВАЕТ!

В машине воцаряется гнетущая тишина. Все шокированы моим криком.

– Может, и правда укачало, – лгу я. – Простите. Просто у меня… болит голова. – Не могу поверить, что я орала как резаная в футе от Крикета Белла.

Дыши глубоко. Вдохни и выдохни. Я поправляю платье, но ткань прилипает к ногам, и я нечаянно задеваю Крикета бедром. На этот раз я действительно ловлю на себе его взгляд. Он отчаянно перебирает свои браслеты и фенечки. Наши глаза встречаются.

Одна из фенечек лопается и летит в лобовое стекло.

Энди с Натаном в ужасе вжимаются в кресла, но, поняв, что произошло, разражаются хохотом.

Крикет съеживается в кресле:

– Простите!

И в этот момент на меня вдруг накатывает волна облегчения от осознания того, что я не единственная, кто попадает в передряги.

Глава тринадцатая

Прошло много лет с тех пор, как я была здесь в последний раз, но Мюир Вудс до сих пор производит на меня неизгладимое впечатление. Я словно попадаю в сказку. Это волшебный лес, я уверена. Среди деревьев витают дьявольские древесные духи, растут красные мухоморы с белыми точечками на шляпках, и фейри искушают смертных золотыми плодами. Секвойи оказывают на меня такое же успокаивающее воздействие, как и луна. Они кажутся такими же древними. Такими же огромными и прекрасными.

И они нужны мне прямо сейчас.

Остаток пути был весьма утомительным, но, по крайней мере, мы доехали быстро. Парк всего в сорока минутах езды от дома. Немного прогулявшись, мы решаем разделиться. Натан уходит с Энди, и мы с Крикетом остаемся вдвоем. Через несколько часов мы должны встретиться возле машины, а поскольку речь не о Максе, мне даже не нужно звонить родителям. Если бы я не знала своих отцов так хорошо, то решила бы, что они пытаются нас свести.

Стоп! Родители что, хотят меня сосватать?

Да нет, они же знают, что у меня уже есть бойфренд. А Натан ненавидит саму мысль о том, что я с кем-то встречаюсь. Скорее всего, они воспринимают Крикета как моего надежного друга, кем он по сути и является. Ведь так?

– Ничего, если я начну есть прямо сейчас? – нерешительно спрашивает Крикет.

Мы сидим возле ручья, который протекает через весь парк. Половина съестного для общего пикника разложена на покрывале. В руке у Крикета сэндвич, сделанный Энди. С копченым лососем, нежным сыром и кусочком авокадо.

– Конечно. Почему бы и нет?

Парень показывает на мой рол с хумусом:

– А ты, значит, по-прежнему ведешь вегетарианский образ жизни?

– Ну… да. Но я абсолютно не страдаю от вида тех, кто ест мясо, просто не отношу это к себе. – Я замолкаю. – Спасибо, что спросил. Большинство людей не спрашивают.

Крикет поворачивается к бурлящему ручью и вытягивает ноги. На нем великолепные брюки в бледную полоску, с чуть потертыми краями, идеально подходящие для выезда за город, как и все остальные предметы его сегодняшнего гардероба. Я в очередной раз ловлю себя на мысли, что восхищаюсь его чувством стиля.

Господи, у этого парня великолепный вкус.

– Просто мне не хотелось бы тебя обидеть, – Крикет кладет сэндвич, не прекращая при этом отковыривать с хлеба маковые зернышки, – больше, чем я уже это сделал.

Кусок застревает у меня в горле.

– Крикет, ты никогда меня не обижал.

– Но я сделал тебе больно, – тихо говорит он. – Если б только можно было все изменить.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить:

– Мы были так близки, а ты просто взял и бросил меня. Я чувствовала себя идиоткой. Я даже не поняла, что произошло.

Крикет перестает отковыривать зернышки:

– Лола, я должен кое-что тебе рассказать.

Мое сердце начинает биться так часто, что это причиняет боль.

– Что именно?

Крикет поворачивается ко мне всем телом:

– Когда мы разговаривали с тобой через окно в ту последнюю ночь, я понимал, что что-то не так. Я видел, что тебе больно, но считал, что на самом деле боль причинили мне. Я был так расстроен из-за переезда, что понадобилось несколько недель на то, чтобы сложить все части мозаики вместе…

Я отстраняюсь. С чего это Крикет считал, будто ему причинили боль? Это он меня отфутболил.

Повисает мучительная пауза. Пальцы Крикета то сжимаются, то разжимаются.

– Моя сестра солгала. Я ничего не знал о вечеринке до тех пор, пока не приехал домой, где меня уже поджидала куча народу. Они выпрыгнули на меня с криком: «Сюрприз!» Кэл сказала, что приглашала тебя, но ты отказалась. Я ей поверил. А потом понял, что ты была такой подавленной из-за того, что на самом деле она тебя не пригласила.

Внутри меня закипает гнев.

– Но зачем она это сделала?

Крикет выглядит пристыженным.

– Она не хочет отвечать на этот вопрос, но ответ очевиден, не так ли? Кэл заявляет, что хотела сделать мне приятное, поэтому устроила вечеринку. Не ради себя или нас обоих, а ради меня… Иногда родные меня игнорируют. Но сестра сделала это из страха потерять меня.

– Хочешь сказать, она сделала это назло, потому что она сучка. – Я поражаюсь силе собственной ярости.

– Знаю, это выглядит именно так, но на самом деле нет. И да… – Крикет качает головой. – Мы так долго были вдвоем. Карьера не слишком помогла Кэл в обычной жизни. Она боялась остаться выброшенной на обочину. Да и я тоже виноват, что позволил ей устроить все это перед самым отъездом, потому что сестра – это все, что у меня есть.

Нет! Не все.

Парень разглядывает свои руки. Какое бы слово он там ни написал, оно уже почти стерлось. Осталась только черная полоса.

– Лола, ты была единственным человеком, которого я хотел видеть тем вечером. Я сходил по тебе с ума и не знал, что делать. Я пребывал в ступоре. Я так много раз хотел взять тебя за руку, но… не мог. Одно-единственное движение казалось невозможным.

Теперь и я тоже разглядываю свои руки.

– Надо было ее тебе дать.

– Да. – Голос Крикета дрожит.

– У меня был для тебя подарок… и все такое.

– Уверен, он бы мне понравился… что бы это ни было. – Крикет произносит последние слова так, словно у него разбито сердце. И это разбивает мое. – У меня тоже кое-что было для тебя.

– В твой день рождения?

Как же это похоже на Крикета. Мое сердце заходится от боли.

– Я сделал механизм, способный курсировать между нашими окнами. Думал, будем отправлять друг другу письма или подарочки. Или что-то еще. Знаю, сейчас это звучит глупо. О таком мечтают лишь маленькие дети…

Нет! Вовсе не глупо.

– Я собирался закончить его к твоему дню рождения, но мне хотелось, чтобы он был совершенным, – продолжает Крикет. – По крайней мере, так я себе говорил. И затянул работу. Я все профукал. И все испортил.

Я отрываю краешек своего ролла с хумусом.

– Каллиопа все испортила.

– Нет, – покачал головой Крикет. – Она ничего бы не сделала, если бы я признался тебе в своих чувствах. Но я этого не сделал, даже когда узнал, что мы переезжаем…

– Ты знал о переезде?

Я шокирована. Не знаю почему, но эта новость ранит меня гораздо больше, чем предательство Каллиопы. Как он мог скрывать это от меня?

– Я не мог тебе сказать. – На Крикета жалко смотреть. Он буквально скукожился. – Думал, ты меня бросишь. И продолжал надеяться, что переезд не состоится, но в тот вечер родители все подтвердили.

Крикет ждет, пока я посмотрю на него.

И каким-то чудом мне удается с собой справиться, несмотря на смятение и грусть. Я больше не выдержу. Я хочу, чтобы он замолчал, но Крикет продолжает:

– Я только повторю еще раз. Чтобы между нами больше не осталось недопонимания. – Его глаза утопают в моих. – Ты мне нравишься. Ты всегда мне нравилась. Было бы большой ошибкой вернуться в твою жизнь и признаться в своих чувствах.

Теперь я плачу:

– Крикет… у меня есть парень…

– Знаю. Это дерьмово.

К собственному изумлению, я начинаю хихикать.

Крикет протягивает мне салфетку, чтобы вытереть нос:

– Прости. Я зря все это рассказал?

– Нет.

– Уверена?

– Да.

Пока я вытираю слезы вперемешку с потеками туши, у нас еще хватает сил на то, чтобы хохотать, но доедаем ланч мы в абсолютной тишине. Расстояние между нами как будто то сокращается, то увеличивается, то снова сокращается. Воздух под зеленым куполом секвойи гораздо теплей, чем предполагают. Голова пульсирует. «Ты всегда мне нравилась». Какой была бы моя жизнь, если бы я в этом не засомневалась?

Крикет все равно бы уехал.

«Ты всегда мне нравилась, ты всегда мне нравилась, ты всегда мне нравилась…»

Возможно, мы бы оставались на связи. И даже были бы сейчас вместе. А возможно, я бы потеряла к парню интерес. Может, я зациклилась на Крикете только из-за обиды? Ведь он был моей первой – и несостоявшейся – любовью. Или дело в нем самом?

Парень протирает рукой желтую кожицу яблока. Фейри. Искушение.

– Помнишь тот день, когда я смастерил тебе лифт? – внезапно спрашивает он.

Я отвечаю слабой улыбкой:

– Разве я могла забыть?

– Это был мой первый поцелуй.

Моя улыбка тут же увядает.

– Сейчас я стал лучше… – Крикет кладет яблоко передо мной, – целоваться. Просто чтобы ты знала.

– Крикет…

Парень перехватывает мой взгляд. На его губах играет грустная улыбка.

– Я не буду. Поверь мне.

Я сдерживаюсь, чтобы не расплакаться снова:

– Знаю.

Несмотря на возникшие сложности – ведь я осознала, что нравилась Крикету раньше, нравлюсь сейчас, да и никогда он не хотел меня унизить – по мере того, как мы идем по лесу, туманная дымка недосказанности между нами тает. Воздух чист и свеж. Неужели я такая эгоистка? И мне обязательно нужно чувствовать себя желанной? Мы уже едем в машине, когда мой взгляд вдруг останавливается на глазах парня.

Кажется, они голубые.

Того ошеломляюще голубого цвета, который невозможно не заметить, если такие глаза на тебя смотрят. Не зелено-голубые и не серо-голубые, просто голубые.

У Крикета они действительно такие.

И его смех. Я уже забыла, как с ним легко. Все четверо мы смеемся над какой-то глупостью, как это часто бывает от усталости. Крикет шутит и поворачивается проверить, смеюсь ли я, и мне хочется сказать, что он забавный, и что я счастлива быть его другом, и что он самый добрый из всех людей, кого я знала. И мне хочется прижать ладонь к груди Крикета, чтобы почувствовать, как бьется его сердце, проверить, там ли оно на самом деле.

Но мы не должны касаться друг друга.

Все снова хохочут, а я даже не знаю над чем. Крикет опять проверяет мою реакцию, и я зачем-то смеюсь. Его глаза радостно вспыхивают. Мне приходится опустить взгляд, потому что я слишком счастливо улыбаюсь в ответ. Я ловлю в зеркале заднего вида взгляды родителей. Они переглядываются так, словно скрывают от нас какой-то секрет.

Но они ошибаются. Это не секрет.

Я опускаю потяжелевшие веки. И мечтаю протянуть руку, чтобы коснуться руки Крикета. Только руки. Она осторожно, но крепко сжимает мою ладонь, и я ощущаю гладкость его кожи. Удивительное ощущение. Никогда не чувствовала ничего подобного.

Звук его голоса заставляет меня проснуться.

– Кто это там? – сонно спрашивает он.

Некоторые люди утверждают, что предчувствуют, если должно случиться что-то плохое. Незадолго до самого события. Вопрос Крикета повергает меня в необъяснимый ужас. Даже не знаю почему. Парень задал его абсолютно невинным тоном. Возможно, на меня так подействовало молчание родителей. На переднем сиденье царит оглушительная тишина. Как только машина останавливается напротив входной двери, я открываю глаза. Предчувствие меня не обмануло.

Там, на крыльце, моя мать.

Глава четырнадцатая

Кожа да кости. Я не видела Нору несколько месяцев. Не знаю, как это возможно, но она еще похудела. Сколько себя помню, Нора была чересчур худой. Теперь, когда она сидит, облокотившись на перила и подложив вместо подушки под голову свитер, она напоминает кучу обмотанных лохмотьями веток.

Просто спит? Или снова напилась?

Я краснею от стыда. И это моя мать. Мне не хочется, чтобы Крикет ее узнал, хотя это и очевидно. Вопрос повисает в воздухе, и кусочки пазла складываются воедино. Натан сохраняет полную невозмутимость. Он выруливает на подъездную дорожку и выключает двигатель. Никто не решается выйти из машины. Энди бормочет проклятия себе под нос.

– Мы не можем оставить ее здесь, – спустя минуту говорит он.

Натан выходит из машины, Энди следует за ним. Я оборачиваюсь и вижу, как они ее трясут. Нора мгновенно просыпается. Я с облегчением выдыхаю, хотя до этого момента даже не осознавала, что задерживаю дыхание. И тут меня чуть не сшибает с ног исходящее от ее тела зловоние. Крикет что-то говорит мне, но я ничего не слышу.

Потому что там моя мать.

Воняет.

На крыльце.

Я отскакиваю от парня и бегу вверх по ступенькам, мимо Норы и родителей.

– Я заснула, пока ждала вашего возвращения, – бормочет Нора. – Я не пьяная. Просто несчастная и бездомная.

Но я думаю о другом. Ключ в моей руке, ключ в замке, ноги, несущие меня в спальню… Я падаю на кровать, но внутренний голос шепчет про занавески, он не перестает бубнить, поэтому я встаю, задергиваю шторы и падаю обратно. Но все равно слышу голоса в гостиной.

– Восемнадцать месяцев? – спрашивает Натан. – Ты сказала, последний платеж был двенадцать месяцев назад. Я думал, мы уладили этот вопрос. Чего ты от меня ждешь?..

– МНЕ НЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. МНЕ НУЖЕН УГОЛ, ГДЕ Я СМОГУ ПРИТКНУТЬСЯ.

Этот вопль слышала вся округа. Нора успокаивается лишь спустя долгих десять минут. Я проверяю по часам на мобильнике.

Звонит Линдси. Я вижу, но не отвечаю.

Когда я была маленькой, я думала, что мои родители – лучшие друзья, которые живут вместе. И хотела, когда вырасту, жить с Линдси. Понадобилось немало времени, чтобы осознать всю сложность ситуации, однако, когда это произошло, мне было уже все равно. Родители есть родители. Они любят друг друга и любят меня.

Но в темном уголке моего сознания всегда оставался этот вопрос.

Я жила ради Натана с Энди, так же, как и они ради меня. Так с какой стати мне делать что-то для Норы? Она никогда не собиралась обо мне заботиться, так почему я должна? Почему бы Норе самой не попытаться сделать хоть что-то ради всех нас – ее семьи, между прочим. Она могла бы не жить на улице, но… живет. Ну почему она не может быть нормальным человеком?

У меня жужжит телефон. Пришло сообщение от Линдси.

Я все слышала. Чем тебе помочь? И смайлик с выпученными глазами.

На сердце камень. Линдси все слышала? Сколько же Нора просидела на улице? И сколько человек ее успели увидеть? Представляю, что скажут одноклассники, когда узнают, каков на самом деле мой генетический код. Ясненько. Это объясняет, почему она такая сумасшедшая. Небось ее мать не просыхала, пока была беременна Лолой. Только это неправда. Я совершенно нормальная. Я тот самый один процент из ста. Хоть и родилась на помойке.

Энди стучится в мою дверь:

– Ло? Можно войти?

Я молчу.

Энди спрашивает снова и, не получив ответа, заявляет:

– Я захожу. – Дверь открывается. – О, детка! – с горечью восклицает Энди, присаживаясь на край кровати и поглаживая меня по спине.

Меня захлестывают рыдания. Энди прижимает меня к себе, и я рыдаю, уткнувшись в его рукав, ощущая себя маленькой и беспомощной.

– Мне так стыдно. Я ее ненавижу.

Энди обнимает меня еще крепче:

– Я иногда тоже.

– Что происходит?

– Она останется здесь на некоторое время.

Я отстраняюсь:

– И надолго?

На плече Энди остаются красные разводы от моего макияжа. Я пробую, их стереть, но Энди мягко перехватывает мою руку. Ему плевать на рубашку.

– Одна или две недели. Пока мы не найдем для нее новое жилье.

Я смотрю на покрасневшие кончики пальцев и злюсь на Нору за то, что она заставила меня плакать. За то, что она в моем доме.

– Ей наплевать на нас, – бормочу я, шмыгая носом. – Она здесь только потому, что у нее нет других вариантов.

Энди вздыхает:

– Но и у нас тоже нет других вариантов, кроме как помочь ей, так ведь?

На улице окончательно стемнело. Я звоню Линдси.

– Слава богу! – радуется подруга. – Крикет позвонил два часа назад и все рассказал. Я так беспокоилась. С тобой все в порядке? Может, мне приехать? Или, может, тебе лучше приехать ко мне? Насколько все плохо?

До меня вдруг доходит.

– Тебе рассказал Крикет?

– Он за тебя переживал. И я за тебя переживаю.

– Это Крикет тебе рассказал?

– Он позвонил в ресторан и оставил родителям свой номер, попросив, чтобы я ему перезвонила. Сказал, это срочно.

Я с силой сжимаю трубку:

– То есть ты ее не слышала? И не видела? И никто посторонний тебе про нее не рассказывал?

Линдси мгновенно понимает ход моих мыслей:

– Нет. Никаких слухов до меня не доходило. Не думаю, что кто-нибудь ее заметил.

Я испытываю такое облегчение, что грусть и беспокойство тут же улетучиваются. Линдси еще раз спрашивает, не хочу ли я, чтобы она приехала.

– Нет, – говорю я. – Но, возможно, я попрошу тебя об этом завтра.

– Она ведь не… Или все-таки?

Я прекрасно понимаю смущение подружки.

– Нет, не пьяная. Не особенно. Просто Нора, – вздыхаю я.

– Ну… – тянет Линдси. – Хорошо хоть так.

И все же вопрос Линдси меня унижает. Телефон пищит – на другой линии параллельный звонок. Макс!

– Мне надо идти.

Я переключаюсь на другую линию, с ужасом представляя, что было бы, если бы Макс пришел на завтрак и увидел Нору. И так натянутые отношения с моими родственниками дошли бы до предела. Что бы он о ней подумал? Повлияло бы это на его мнение обо мне? Что, если он обнаружит во мне ее черты?

– Я по тебе соскучился, – говорит Макс. – Пойдешь вечером на концерт?

Я уже и забыла об этом. Настолько сосредоточилась на концерте, который закатила нам мама, что даже не вспомнила про концерт Макса. А ведь он ради него возвращается на один день.

– М… не думаю. – К глазам подступают слезы.

Нет, нет, нет! Только не плачь. Хватит на сегодня слез.

Я слышу, как Макс садится:

– Что происходит?

– Нора здесь. Она у нас дома.

Тишина.

– Фааак, – выдыхает Макс. – Мне жаль.

– Спасибо. Мне тоже, – вздыхаю я.

Макс издает короткий понимающий смешок, но как только я рассказываю историю целиком, впадает в ярость. Я неприятно поражена.

– Выходит, она ожидала, что вы, ребятки, тут же возьмете ее на поруки?

Я перекатываюсь на другую сторону кровати:

– Как и всегда.

– Зря твои родители позволяют ей это делать. Она будет использовать их снова и снова.

За последние годы эта мысль посещала меня уже не раз, хотя я до сих пор не уверена, так ли это на самом деле. Неужели Натан с Энди оказывают Норе медвежью услугу? Или без их помощи она, наоборот, опустилась бы на самое дно?

– Не знаю, – шепчу я. – Ей больше не к кому обратиться.

– Послушай саму себя. Ты их защищаешь. Если бы я был на твоем месте, я был бы в ярости. Но я не ты, поэтому я все еще в ярости.

Гнев Макса подогревает мой собственный. В таком состоянии обсуждать происходящее гораздо легче. У нас еще час до того момента, когда Максу надо будет грузить концертное оборудование в грузовик.

– Может, мне тебя забрать? – спрашивает он.

Я соглашаюсь.

Я одеваюсь с такой яростью, какой не чувствовала уже долгое время. Выбрав нелюбимое черное прозрачное платье, долго пылившееся на задней полке шкафа, я прилично укорачиваю подол. Желто-оранжевый макияж. Красный парик. Сапоги до колена.

Сегодня я огонь.

Я быстро сбегаю вниз. Родители тихо беседуют на кухне. Норы нигде не видно, но мне все равно. Я с силой толкаю входную дверь и тут же слышу громкое «Эй!», но в этот момент я уже на улице. Где же Макс? Где он?

– Долорес Нолан, тащи свою задницу обратно, – стоя в дверном проеме, бросает мне Натан.

За его спиной появляется Энди:

– И куда же это ты собралась?

– На концерт Макса! – кричу я.

– Ты никуда не пойдешь в таком настроении и в ТАКОМ виде, – заявляет Натан.

Знакомый белый грузовик выезжает из-за угла и взбирается вверх по холму. Энди осыпает Макса проклятиями. Родители пытаются открыть дверь, но в итоге лишь толкают друг друга. Грузовик останавливается. Джонни Окампо открывает мне дверь.

– Не смей садиться в этот грузовик, – кричит Натан.

Я протягиваю Джонни руку. Он затаскивает меня внутрь, одновременно захлопывая дверь. Грузовик трогается. Я с силой врезаюсь прямо в барабанную установку и вскрикиваю от боли. При виде ручейка крови, сбегающего у меня по руке, Макс выдает громкую нецензурную тираду. Грузовик опять останавливается. На этот раз Макс наклоняется проверить, все ли со мной в порядке.

– Я в порядке, в порядке! – ору я. – Трогай!

Я выглядываю в окно и вижу родителей. Стоя на тротуаре, они провожают меня разъяренными взглядами. А за ними – на ступеньках крыльца лавандового особняка – Крикет и Каллиопа Беллы. Похоже, они сидят там уже очень давно.

Грузовик уезжает прочь.

Глава пятнадцатая

Не надо было мне сюда приходить.

Группа целую вечность готовится к выходу, и я остаюсь в полном одиночестве. Телефон я забыла дома, так что позвонить Линдси невозможно. Клуб кажется каким-то холодным и неприветливым. Я иду в туалет, чтобы смыть с руки кровь, но царапина уже подсохла. Ничего не поделаешь. Я чувствую себя полной дурой. Родители будут в ярости, Нора по-прежнему останется в нашем доме, а близнецы уже стали свидетелями моей очередной глупой выходки. Выражения их лиц мне не забыть никогда: презрение у Каллиопы, боль у Крикета и шок родителей.

Я попала в серьезную передрягу.

Мои мысли вновь и вновь возвращаются к Крикету Беллу. С поездки в Мюир Вудс, кажется, прошла целая вечность. Я помню, что чувствовала, но как именно это было – не могу вспомнить.

– Лола?

ЧТО ЭТО? КТО ЗДЕСЬ? Родители кого-то подослали? Даже удивительно, что они еще не явились лично.

– Мы решили, что это ты. – Передо мной стоит Анна.

– Хотя долго сомневались. – И Сент-Клэр.

Они держатся за руки и улыбаются, а на меня накатывает такое облегчение, что я едва не сползаю по кирпичной стене клуба.

– Слава тебе Господи, это вы.

– Ты пьяна? – спрашивает Анна.

Я резко выпрямляюсь, гордо вскрикнув подбородок:

– НЕТ. А вы что здесь делаете?

– Мы пришли посмотреть на группу Макса, – улыбается Сент-Клэр.

– Ты ведь приглашала нас. На прошлой неделе. Помнишь? – добавляет Анна, видя мое замешательство.

Я не помню. Я была так расстроена из-за турне Макса и поездки с Крикетом, что могла бы пригласить даже редактора журнала «Вог» и забыть об этом.

– Ну конечно. Спасибо, что пришли, – растерянно говорю я.

Но ребят так просто не купишь. И я пускаюсь в пространный рассказ о своих биологических родителях. Анна все время теребит на шее бусину в виде банана, словно это ее талисман.

– Прости, Лола. Я даже не знаю, чем тебе помочь.

– Никто не знает.

– Значит, Крикет был с тобой, когда вы обнаружили Нору на крыльце? – спрашивает Сент-Клэр.

Его вопрос застигает меня врасплох. Я ни разу не упомянула о роли Крикета в этой истории. Мои глаза подозрительно сощуриваются.

– Откуда ты узнал?

Сент-Клэр пожимает плечами, но вид у него пристыженный. Словно он сказал что-то такое, чего не должен был говорить.

– Он упоминал о том, что вы ездили куда-то вместе. Вот и все.

Он знает.

Сент-Клэр знает, что я нравлюсь Крикету. Может, они даже успели поговорить сегодня вечером, ведь Сент-Клэр знает о моей матери.

– Не могу поверить, – вырывается у меня.

– Пардон? – Сент-Клэр кажется удивленным.

– Крикет тебе рассказал. Он рассказал тебе обо всем, рассказал о моей матери. – Гнев просыпается во мне с новой силой. – Вы из-за этого пришли? Он послал вас за мной приглядеть?

Сент-Клэр мрачнеет:

– Мы не общались с Крикетом уже два дня. Ты пригласила нас с Анной, и мы пришли. Спасибо за приглашение.

Парень говорит правду, но я уже на взводе. Анна хватает меня за руку и тащит за собой:

– Тебе надо выйти на свежий воздух.

Я отталкиваю девушку, и тут же прихожу в ужас от содеянного: на лице Анны отражаются боль и обида.

– Прости, – не глядя на нее, говорю я. – Ты права. Я схожу прогуляться одна.

– Ты уверена? – с облегчением произносит Анна.

– Да. Я вернусь. Прости, – тихо повторяю я.

Я провожу на улице каких-то жалких пятнадцать минут, но к моменту моего возвращения клуб забит под завязку. Встать практически негде. Анна откуда-то притащила деревянный барный стул, заняв одно из немногих сидячих мест. Сент-Клэр стоит напротив, лицом к ней, поигрывая ее светлыми волосами. Анна берет его одним пальцем за пояс джинсов и пододвигает ближе к себе. От интимности этого жеста я чувствую себя крайне неловко, но отвести взгляд не могу.

Сент-Клэр целует девушку очень долго и глубоко. Ребятам все равно, что на них смотрят. А может, они просто забыли, что не одни. Когда они наконец отрываются друг от друга, Анна что-то говорит, и Сент-Клэр разражается дурацким мальчишеским смехом. И в этот момент я отчего-то отворачиваюсь. Их любовь вызывает во мне какое-то странное, болезненное чувство.

Я поворачиваюсь к бару, чтобы попросить бутылку воды, но Анна зовет меня по имени. И я иду обратно, жутко злясь на ребят за то, что они сюда заявились.

– Лучше? – серьезно спрашивает Сент-Клэр, на этот раз без всяких подколов.

– Да, спасибо. Простите за все это.

– Нет проблем. – Я уже решаю, что тема исчерпана, как парень вдруг добавляет: – Я знаю, что такое стыдиться родителей. Мой отец – нехороший человек. И я тоже никому о нем не рассказываю. Спасибо, что доверилась нам.

Серьезный тон Сент-Клэра трогает меня не меньше, чем его откровенность. Впервые у меня появилась возможность узнать хоть что-то в его жизни. Анна стискивает руку парня и тут же меняет тему:

– Я так этого жду. – Она кивает в сторону сцены, где готовится группа Макса. Его гитара свободно висит, пока он что-то регулирует на усилителе. Музыканты почти готовы начать. – Представишь нас потом, ладно?

Перед концертом Макс был настолько занят, что даже не вышел поздороваться. Из-за этого я паршиво себя чувствую. Хотя сегодня вечером я в принципе чувствую себя паршиво – из-за всего!

– Конечно. Обещаю.

– Ты забыла упомянуть, что он для нас слишком хорош. – В голосе Анны слышится обида.

Сент-Клэр со своей стороны уже готовится вставить едкую реплику, но едва открывает рот, как «Амфетамин» начинает концерт. И его слова, как и слова всех остальных людей, тонут в музыке моего бойфренда.

От Макса исходит та же яростная энергия, что бушует во мне. Слова его песни то нежные и сладкие, то ироничные и жестокие. Он поет о любви, разлуке и бегстве – ничего нового! – но в своем собственном, неповторимом стиле. В каждом его слове горькая правда.

Джонни и Крейг берут агрессивный ритм, а гитара Макса выводит дикое соло. Песни становятся все злее, словно даже собравшаяся в клубе толпа не вызывает у Макса никакого доверия. И когда приходит время его сольного выступления, традиционная самокритика Макса сменяется лирикой – воинственной и циничной. Его янтарные глаза внимательно исследуют зал и останавливаются на мне. Наши взгляды встречаются, и его порочная страсть передается мне. Я понимаю, что это неправильно, но от этого хочу его еще больше. Толпа ликует и неистовствует. Это лучшее выступление в жизни моего бойфренда. И оно адресовано мне.

Когда все заканчивается, я поворачиваюсь к друзьям, чтобы оценить их реакцию. Анна с Сент-Клэром, кажется, шокированы. Под впечатлением… но шокированы.

– Он хорош, Лола. Реально хорош, – в конце концов говорит Анна.

– Он уже прошел курс реабилитационной терапии? – спрашивает Сент-Клэр, но Анна тут же толкает его локтем в бок. – Ай! – Я одариваю парня уничтожающим взглядом, но Сент-Клэр лишь пожимает плечами. – Это было незабываемо, – добавляет он. – Просто меня удивило присутствие в его песнях немотивированной агрессии.

– Да как ты…

– Мне нужно в туалет, – поспешно говорит Анна. – Пожалуйста, не убивай моего бойфренда, пока меня не будет. И я не уйду, пока не повидаюсь с Максом!

Макс с трудом проталкивается к нам сквозь толпу. Кто-то хлопает его по спине и старается вызвать на разговор, но Макс проходит мимо: его взгляд прикован ко мне. Мое сердце бьется все быстрее и быстрее. Темные корни его обесцвеченных волос и черная футболка пропитаны потом. Это так живо напоминает мне о ночи, когда мы встретились, что я вспыхиваю.

Макс приветствует меня объятиями, но его взгляд напряжен: он заметил Сент-Клэра. Сжав зубы, Макс смеривает его пристальным взглядом, но Сент-Клэр немедленно представляется:

– Этьен Сент-Клэр. Моя девушка, Анна. Он показывает на удаляющуюся фигурку. – Я работаю с Лолой в кинотеатре. А ты, должно быть, Макс.

Мой бойфренд расслабляется:

– Точно. – Он пожимает протянутую Сент-Клэром руку и тут же тащит меня прочь: – Идем. Пора выбираться отсюда.

– Спасибо, что пришли, – говорю я. – Попрощайся за меня с Анной, ладно?

Сент-Клэр в ярости:

– Ну да. Конечно.

Макс ведет меня к своему грузовику. Открывает дверь, и я с удивлением обнаруживаю, что там пусто. Мы забираемся внутрь.

– Следующая группа воспользуется барабанами Джонни, – сообщает Макс. – Я попросил ребят подождать немного, прежде чем грузить остальное оборудование.

Я захлопываю дверь и запрыгиваю на Макса. Хочется забыть обо всем. Я целую его со всей страстью. И он отвечает не менее пылко. У нас мало времени.

Мы изнемогаем.

Я закрываю глаза. В ушах все еще пульсируют звуки его музыки. Макс щелкает зажигалкой, но я не ощущаю запаха сигарет. В ноздри ударяет тяжелый, сладкий аромат. Но я отказываюсь. Больше, чем у меня уже есть, мне не нужно.

Макс высаживает меня у дома примерно в два часа ночи. Парик я забыла у него в машине. Ощущения просто чудовищные. Меня вдруг одновременно накрывают гнев, раскаяние и чувство вины. Я заползаю в дом. Родители не спят, и у них такой вид, словно они ждут с самого момента побега. Возможно, так оно и есть. Я готовлюсь к вспышке ярости.

Но ничего подобного не происходит.

– Слава богу! – Энди сидит, скорчившись на шезлонге.

Энди с Натаном выглядят так, словно вот-вот готовы разрыдаться. И от их вида я в сотый раз за день разражаюсь слезами.

– Простите, – всхлипываю я.

Натан смеривает меня тяжелым взглядом:

– Никогда больше так не делай.

Меня трясет.

– Не буду. Простите.

– Поговорим об этом завтра, Долорес. – Натан отводит меня наверх, а Энди тащится следом. Я уже закрываю дверь, когда Натан бросает мне в спину: – От тебя пахнет травкой. Это мы тоже завтра обсудим.

Я распахиваю окно и смотрю в ночное небо:

– Мне нужна твоя помощь.

Луна совсем тоненькая, только-только народившаяся. И все же она слушает меня.

Четыре утра. Сон не идет, поэтому я рассказываю луне о последних двадцати четырех часах моей жизни.

– И я не знаю, что делать, – вздыхаю я. – Все навалилось разом, и, что бы я ни предпринимала, все кажется неправильным. Что же мне делать?

Окно Крикета распахивается. Я хватаю ближайшие очки. Волосы парня всклокочены после сна, отчего кажутся еще выше, а глаза наполовину зарыты.

– Все еще разговариваешь с луной? – В вопросе Крикета нет насмешки, только любопытство.

– Глупо, да? Я тебя разбудила? Услышал мой голос?

– Слышал, как ты говорила, но не разобрал что.

У меня вырывается вздох облегчения. Нужно быть более осторожной. Хотя мне все равно приятно осознавать, что хоть кто-то говорит правду.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Завтра понедельник, ты вроде бы должен был вернуться в общежитие.

Крикет молчит, раздумывая над ответом. Мимо медленно проезжает машина, из окон которой грохочет музыка. Водитель ищет, где бы припарковаться.

Когда басы стихают, Крикет отвечает:

– Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Ждал, когда у тебя загорится свет, но уснул, – виновато добавляет он.

– О!

– Встану завтра пораньше… – Крикет смотрит на часы: – Собственно говоря, уже через два часа.

– Ну, собственно говоря, я здесь. Добралась. Кое-как.

Крикет окидывает меня внимательным взглядом. Настолько пристальным, что мне становится не по себе. Я смотрю вниз, на дорожку между нашими домами, и замечаю бездомную кошку, которая роется в куче компоста, оставленного Энди.

– Не нужно было этого делать, – шепчу я.

– Может быть. Я для тебя не лучшая компания.

– Поэтому ты позвонил Линдси?

Парень нервно пожимает плечами:

– Ты с ней уже говорила? Перед отъездом?

– Ну да.

Кошка запрыгивает в мусорный бак. Поднимает голову, и ее хищные глаза сверкают в темноте. Я вздрагиваю.

– Ты замерзла, – говорит Крикет. – Иди в постель.

– Я не могу уснуть, – вздыхаю я.

– Тебе стало легче? – выпаливает Крикет. – После Макса?

Меня накрывает волна стыда.

– Не знаю, – шепчу я.

Несколько минут мы молчим. Я отворачиваюсь и смотрю на улицу, потом на луну и снова на улицу. Ветер усиливается. Мне хочется вернуться в комнату, но не хочется расставаться с Крикетом. Качели нашей дружбы готовы с новой силой качнуться вверх. Я не уверена, что хочу этого, но терять парня не хочу абсолютно точно.

– Крикет?

– Да?

Я отрываюсь от созерцания неба и в упор смотрю на него:

– Ты приедешь на следующие выходные?

Парень закрывает глаза, и меня посещает странное чувство, словно он благодарен мне за что-то.

– Да, – отвечает он. – Конечно.

Глава шестнадцатая

Натан поднимает меня пораньше, чтобы поговорить перед школой. По-видимому, это часть наказания. Я спала всего три часа. Во время сборов я бросаю взгляд на окно Крикета и обнаруживаю, что он оставил его открытым. Кожаная сумка и рюкзак исчезли.

В груди словно что-то кольнуло.

Я заставляю себя спуститься вниз. Энди уже встал – он никогда не поднимался так рано – и жарит омлет. Натан проверяет за столом электронную почту. На нем его лучший костюм. Норы нигде не видно. Наверное, спит на диване в кабинете Натана.

– Держи. – Энди пододвигает мне чашку с кофе.

Он никогда раньше не позволял мне его пить, так что, похоже, все серьезно. Мы садимся рядом с Натаном, и он откладывает телефон в сторону.

– Лола, мы понимаем, почему ты сбежала прошлой ночью, – говорит он.

Я в шоке. И в то же время испытываю облегчение, что меня назвали Лолой, а не Долорес.

– Но это не извиняет твоего поведения, – продолжает Натан. – Ты до смерти нас напугала.

Вот это уже похоже на правду.

Дальше, как и ожидалось, следует лекция. Длинная и занудная, она заканчивается объявлением приговора: месяц домашнего ареста. Родители не верят, что марихуану курил только Макс, а не я, и повлиять на их точку зрения невозможно. Мне пространно расписывают жуткие последствия приема наркотиков, после чего хочется просто ткнуть пальцем в закрытую дверь кабинета Энди и сказать: «Пфф!»

Но я этого не делаю.

Дорога до школы длится целую вечность, а день тянется еще дольше. Линдси пытается развлечь меня историей о мужчине с нервным тиком, которого ее родители наняли помогать в ресторане. Она уверена, что у него наверняка есть какая-то страшная тайна – возможно, он ведет двойную жизнь или работает на правительство под прикрытием. Но все, о чем я могу думать, это о сегодняшнем вечере. Я не работаю. У меня нет свидания с Максом – и не будет до следующего воскресенья, даже если он и объявится… И Крикета тоже нет рядом.

Ну, по крайней мере, в следующем месяце у меня будет куча свободного времени, чтобы заниматься платьем.

Мысль меня не радует. Дело с корсетом движется быстрее, чем ожидалось, и я даже взялась за парик, но с кринолином одни расстройства. Я до сих пор так и не нашла ни одной мало-мальски пристойной инструкции по его изготовлению. Вторую половину дня я провожу, выполняя домашние задания, болтая в онлайне с Линдси и закрепляя белый базовый парик на проволочном каркасе. Мария-Антуанетта носила ГИГАНТСКИЕ парики. Каркас придаст ему необходимую высоту, не увеличив при этом веса. Заметные куски проволоки я потом прикрою искусственными волосами.

Нора с Энди беседуют на кухне. Ее вещи уже собраны и стоят в коробках, занимая собой все пространство гостиной и скрывая антикварные предметы мебели. От коробок воняет грязью и ладаном. Пронзительный голос Норы бьет по ушам, я вздрагиваю и погромче включаю музыку. Мы до сих пор не виделись. И я постараюсь избегать ее как можно дольше – до обеда, по крайней мере.

В шесть тридцать раздается трель дверного звонка.

Я замираю – кусачки над проволокой, ушки на макушке. Крикет?

Но затем слышу глубокий голос Макса. Роняя кусачки, я бегу вниз. «Не может быть, не может быть, не может быть…» И все же это он. И даже сменил свою обычную черную футболку на полосатую рубашку. Из-под рукавов выглядывают татушки. И конечно, парень надел очки.

– Макс! – вздыхаю я.

Он улыбается в ответ:

– Привет!

Энди, похоже, удивлен не меньше меня. И понятия не имеет, что делать дальше. Я обвиваю шею Макса. Он крепко обнимает меня в ответ, но спустя мгновение отстраняется.

– Хотел убедиться, что ты жива, – шепчет он.

Я сжимаю руку парня, не давая уйти. Я и понятия не имела, как сильно мечтаю увидеть его вновь, чтобы убедиться, что между нами все по-прежнему. Не знаю, с чего я решила, будто что-то должно измениться. Может, потому что прошлая ночь была другой. Макс извиняется перед Энди, несмотря на то что готов умереть на месте. И я его прекрасно понимаю. Каждое слово он произносит спокойно и четко.

– Спасибо за эти слова, Макс. – Энди колеблется, не решаясь сказать следующие слова, однако все же их произносит: – Останешься на обед?

– Спасибо. Я был бы рад.

Макс понимает, что мои родители в сговоре против него, и своим приходом бросает им вызов. Он такой умный.

Однако появление Норы, прислонившейся к дверному косяку между гостиной и кухней, заставляет нас с Максом и Энди напрячься. Хотя Натан на несколько лет старше своей сестры, Нора выглядит старше его как минимум лет на десять. В детстве у нее было такое же круглое личико, как и у нас с Натаном, но время и алкогольная зависимость превратили ее в тощую, потасканную тетку. С обвисшей кожей и спутанными волосами. По крайней мере, сейчас она хотя бы помылась.

– Макс, познакомься с Норой, – говорю я.

Парень приветствует мою мать кивком. Она отвечает абсолютно пустым взглядом.

– Тебе небось пришлось изрядно понервничать, чтобы решиться сюда прийти.

При звуке голоса Норы все внутри холодеет. Мы с Максом отворачиваемся, продолжая держаться за руки. Мускулы на руке Макса напрягаются, но, несмотря на свои чувства, он отвечает лишенным эмоций голосом:

– Я пришел извиниться. С моей стороны было безответственно забирать Лолу вчера вечером. Она была очень расстроена, и мне хотелось ей помочь. Хоть это и было неправильно.

– Да, черт подери, это было неправильно, – взрывается Натан.

– Папа!

– Натан, – быстро предлагает Энди, – давай поговорим в кабинете.

Повисает неловкая пауза. Наконец Натан перестает прожигать Макса взглядом и следует за Энди. Дверь кабинета захлопывается. Я вся вспотела. Отпуская руку парня, я понимаю, что моя собственная трясется.

– Худшее позади, – успокаивает меня Макс.

– Я на месяц под домашним арестом, – сообщаю я ему.

Он замолкает.

– Дерьмо!

Из дверного проема доносится грубый смешок, и лишь тогда я вспоминаю о присутствии Норы.

– Прошу прощения. – В голосе Макса проскальзывают нотки ярости. – Я думал, наш разговор вас не касается.

Нора отвечает презрительной улыбкой:

– Ты прав. Что я могу знать о девочке-подростке, сбежавшей из дому со своим парнем и вляпавшейся в неприятности?

– Я не убегала, – протестую я.

А Макс заявляет:

– Это не ваше дело.

Нора уходит на кухню и, уже скрывшись из нашего поля нашего зрения, бурчит:

– Разве?

Мне хочется провалиться под землю.

– Мне так стыдно. За все это, – шепчу я.

– Не извиняйся! – Макс взбешен. – Я здесь не ради них. А ради тебя.

Дверь открывается, и Натан, не глядя на нас, поднимается в спальню. Энди натянуто улыбается:

– Обед через десять минут.

Натан переоделся в домашнюю одежду. Он пытается вести себя прилично, но получается неважно. Никогда не знала, что можно поедать вегетарианскую лазанью с таким зверским видом.

– Итак, Макс. Как прошел концерт в Лос-Анджелесе? – спрашивает отец. – Мы не ожидали, что ты так быстро вернешься.

Неужели может быть еще хуже?

– Концерт был в Санта-Монике, все прошло великолепно. Мы договорились еще о двух.

Да, это случилось.

– Планируешь много ездить? – спрашивает Энди то ли с надеждой, то ли с насмешкой.

– Нам нужно развиваться. Я же не собираюсь всю оставшуюся жизнь проверять счетчики.

– То есть ты считаешь, это хороший карьерный выбор? – спрашивает Натан. – Вечно жить в ожидании успеха?

– О ГОСПОДИ! – вздыхаю я.

Натан примирительно поднимает ладони, но он уже все сказал. Макс молчит, словно кол проглотил. Нора смотрит в окно, мыслями она где-то в ином месте. Я гоняю по тарелке лазанью со шпинатом, не в силах проглотить ни кусочка.

– Я имел в виду только концерт, – спустя минуту говорит Натан. – Нам было так жаль, что ты пропустил поездку. Мы ездили в Мюир Вудс с…

– Корзиной для пикника, – говорю я.

Натан одаривает меня мрачным взглядом. Это тест. Он хочет понять, знает ли Макс о Крикете.

– Ты ничего не пропустил, – говорю я. – Кроме еды, конечно.

Но Макс уже почуял ложь, хоть и не отваживается обсуждать это при родителях.

– Слушай, у меня есть идея, – говорю я. – Давайте поговорим о Норе.

– Лола, – возмущенно восклицает Энди.

Нора поворачивается ко мне, словно выходя из транса.

– Что? – Она недоуменно моргает. – Что это ты нацепила?

– Прости?

– Что это такое? Кем ты хотела нарядиться?

На мне платье с выглядывающей из-под подола разноцветной сеткой. Волосы заплетены в две косички и украшены блестками. Я пристально смотрю на Нору:

– Собой. Просто собой.

Нора неодобрительно хмурится, и Натан поворачивается к ней:

– Хватит. Прекрати.

– Ничего страшного. Она имеет полное право оценивать мой внешний вид. – Я указываю на древний поношенный свитер своей матери цвета выблеванной в раковину овсянки. – Она ведь в курсе последних модных тенденций.

Макс издает смешок.

– Тааак! – Энди подпрыгивает. – Кто хочет пирога?

– Подожди, ты еще не видела мое платье для Зимнего бала, – говорю я Норе. – Оно красивое и роскошное, тебе точно понравится.

Нора отворачивается обратно к окну. Как будто ей больно от моих слов. Макс вновь напрягается, и Натан не может удержаться, чтобы не съязвить по этому поводу:

– А ты в чем пойдешь на танцы, Макс?

Парень встает:

– Мне пора идти.

Я разражаюсь слезами. Натан выглядит смущенным. Макс берет меня за руку и ведет к выходу. Мы выходим на крыльцо. И меня совершенно не волнует, что я под арестом.

– П-п-прости.

На этот раз Макс не возражает против извинений.

– Все слишком запуталось, Лола.

– Я знаю.

– Тогда скажи мне, Натан осуждал Нору за ее «карьеру» предсказательницы?

Мне становится дурно.

– К воскресенью все станет получше.

– Воскресенье. – Макс приподнимает черную бровь. – Завтрак. Точно. – Он выпускает мою руку и прячет свои в карманы. – Так ты серьезно настроена насчет того танца?

Странно. Я уже сто раз рассказывала Максу про свое платье. Я вытираю слезы, отчаянно желая иметь для этого что-нибудь более подходящее, чем пальцы.

– В смысле?

– Лола, мне двадцать два. – поспешно отвечает Макс, замечая мою растерянность. Затем берет меня за обе руки и крепко прижимает к груди. – Но если это сделает тебя счастливой, я пойду. Если уж я способен выносить эти глупые завтраки, то как-нибудь переживу один идиотский танец.

Слова Макса звучат как одолжение, и меня это бесит.

Глава семнадцатая

– Та-дам! – Сент-Клэр появляется в лобби, словно по волшебству.

Как всегда, он старается для Анны. Сегодня четверг, и у него по расписанию нет работы, но он конечно же пришел. Хотя сегодняшний вечер особенный. Он кого-то привел.

Есть у Крикета Белла одна черта. Когда он заходит в комнату, его невозможно не заметить. Первое, что бросается в глаза, – это рост, однако вскоре его затмевает бьющая через край энергия. Парень движется так же быстро, как и сестра, только с неконтролируемым энтузиазмом – одно сплошное непрерывное движение тела, рук, ног. В последние несколько встреч он вел себя сдержанно, но сейчас оживлен до предела.

– Анна, – говорит Сент-Клэр. – Это Крикет.

По сравнению с Крикетом Сент-Клэр просто карлик. Они похожи на Роки и Бульвинкля[29], а учитывая их взаимопонимание, можно сделать вывод, что парни дружат давно.

Анна улыбается:

– Мы потеряли друг друга в общежитии. Наконец-то ты нашелся.

– Более того, – смеется Крикет. – Я о тебе слышал только самое хорошее. На самом деле, если б я не стоял рядом с твоим бойфрендом, наверняка сам предложил бы тебе встречаться.

Девушка вспыхивает, но Сент-Клэр тут же запрыгивает в кассу и заключает Анну в объятия.

– Мояааа! – кричит он.

Парочка, покупающая у меня билеты, косится на Сент-Клэра с опасением.

– Прекрати. – Анна со смехом отталкивает парня. – Тебя уволят. И мне придется содержать твою жалкую задницу всю оставшуюся жизнь.

Всю оставшуюся жизнь!

Почему мне всегда становится так неловко? Меня ведь не угнетает их счастье, так ведь? Сент-Клэр запрыгивает на свое любимое место, на конторку, и они с Анной вместе над чем-то смеются. Крикет ждет по другую сторону стекла и выглядит довольным. Я протягиваю парочке сдачу.

– Итак… что ты делаешь в городе во время учебной недели? – спрашиваю я.

– Час назад встретил Сент-Клэра, и он предложил мне пройтись. Сказал, что можно посмотреть кино, – громко сообщает Крикет.

– Точно, – говорит Сент-Клэр. – В киношку! Давай. – Однако он тут же поворачивается обратно к Анне.

Мы с Крикетом обмениваемся улыбками.

– Заходи. – Я киваю на дверь в кассу.

Мужчина в пушистом свитере цвета шартрез[30] подходит к моему окошку, но даже это не в состоянии оторвать меня от созерцания Крикета, направляющегося к двери. Эти длинные, плавные шаги. Меня вот-вот накроет сердечный приступ. Парень входит, и я тут же отвожу взгляд.

– Приятного просмотра, – говорю я мужчине в свитере.

Крикет ждет сзади, пока я печатаю билеты еще двум посетителям. Рядом с ним невозможно сконцентрироваться. Лобби вновь опустело, и парень садится на соседний стул. Его брючины приподнимаются, демонстрируя носки. Голубые в фиолетовую полоску. На левой руке у него написано: ГЛ 12, ШАМПУНЬ, КОРОБКА.

– Как ты? – спрашивает Крикет. И это не дежурный вопрос.

Я на минутку снимаю очки, чтобы потереть уставшие глаза:

– Пока жива.

– Но ведь она не останется надолго. – Крикет теребит свои часы. – Так ведь?

– Кредит ей не дадут, ну а снять апартаменты не получится, потому что она никогда не оплачивает жилье вовремя, и это все знают.

Крикет корчит рожу:

– Другими словами, завтра она не уедет.

– Обвинения в попытке взлома, когда она пыталась прорваться в свои апартаменты, тоже не прокатят. – Я скрещиваю руки. – Она хочет, чтобы Натан снял с нее обвинения через суд, но он не станет. Она была не права.

Крикет хмурится еще сильнее, и до меня доходит, что он ничего не знал о недавнем аресте. Зачем я его посвятила во все это? Наверное, потому что он и так все обо мне знает.

– Мне жаль. – В голосе Крикета слышится мука. – Могу я чем-нибудь помочь? Он хочет меня обнять, но сдерживается, отчего его мускулы слегка напрягаются.

– Что за коробка? – спрашиваю я.

Парень хмурится:

– Что?

Я показываю на его руку:

– Прочти главу двенадцать и купи шампунь, так? А что за коробка?

Правая рука Крикета машинально накрывает левую.

– О. Уф, надо найти одну.

Я жду более подробных объяснений.

Парень отводит взгляд:

– Я этим занимаюсь. Ищу коробку. Чтобы перетащить барахло обратно к родителям. Моя комната в общежитии забита вещами. А здесь спальня пустует. И там куча места для всяких вещей.

– Ты… ты ведь проводишь там почти все выходные.

– И праздники, и летние каникулы, – с готовностью подтверждает Крикет и тут же мрачнеет, словно смутившись собственной откровенности: мы уже не одни.

Сент-Клэр так быстро встревает в разговор, словно все это время подслушивал нас:

– Эй, а вы знаете, что Крикета Белла назвали так в честь Александра Грэхема Белла?

– Всем, кто знаком с Крикетом, это известно, – усмехаюсь я.

– Правда? – Анна искренне заинтересована. – Это клево!

Крикет чешет шею:

– Нет, это просто дурацкое совпадение, вот и все.

– Ты сейчас шутишь? – восклицает Сент-Клэр. – Это ведь один из самых великих изобретателей в мировой истории. Всех времен! И…

– Ерунда, – обрывает приятеля Крикет.

Я ошеломлена, но потом вспоминаю, что в первую ночь, когда Крикет вернулся домой, он сильно смутился при упоминании своего полного имени. Что-то изменилось. Но что?

– Не обращай внимания на его энтузиазм, – говорит Анна, с улыбкой глядя на своего бойфренда. – Он просто историк-ботан.

А я все никак не могу прекратить хвастаться:

– Крикет и сам блестящий изобретатель.

– Ничего подобного, – хмуро отвечает Крикет. – Я просто бездельник, ничего из себя не представляющий.

Сент-Клэр не теряет воодушевления:

– Только представь. Ты прямой потомок человека, который изобрел, – он достает свой мобильник, – это!

– Это он не изобретал, – уныло отвечает Крикет.

– Ну, может, не это, – поправляется Сент-Клэр. – Но саму идею.

– Нет. – Таким расстроенным я Крикета еще не видела. – Я хочу сказать, он не изобретал телефон. Вот и все.

Мы все растерянно моргаем.

– Анна в шоке, – говорит Анна.

– Александр Грэхем Белл не изобретал телефон, это сделал человек по имени Элиз Грей. Мой прапрапрапрадедушка украл у него идею. И даже Грей не был первым. Были и другие – в те времена, когда Александр еще даже не родился. Они просто не понимали всей значимости того, что создали.

Сент-Клэр весь внимание.

– Что ты имеешь в виду под словами «украл идею»?

– Я имею в виду, что Александр присвоил идею, получил под свои разработки кредит и нажил невероятное состояние на том, что ему даже не принадлежало. – На этот раз Крикет в ярости. – История моей семьи построена на лжи.

Ну, это объясняет перемену в его поведении.

Сент-Клэр смущен тем, что поневоле вызвал Крикета на этот разговор. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но Крикет качает головой:

– Извини, мне не следовало выплескивать все это на вас.

– Когда ты об этом узнал? – тихо спрашиваю я.

– Года два назад. Прочитал в книге.

Мне не нравится выражение лица Крикета. В голове тут же всплывают воспоминания о том, как он отказывался обсуждать свои изобретения.

– Крикет… хоть он и украл это изобретение, тебе не стоит вести себя как…

Но тот уже наклоняется к Сент-Клэру:

– Киношка?

Мы с Анной в недоумении, но Сент-Клэр мгновенно улавливает мысль приятеля:

– Да, если вы, девушки, больше не нуждаетесь в нашем обществе, мы уходим.

Крикет уже на пути к двери. Мое сердце вдруг начинает бешено колотиться.

Парень замирает на месте. Словно его заставило остановиться нечто неосязаемое.

– Ты еще будешь здесь? – спрашивает он. – Когда закончится фильм?

У меня пересыхает в горле.

– Придется.

Крикет закусывает нижнюю губу. И ребята уходят.

– Он здорово на тебя запал, – улыбается Анна.

Я сортирую стопки двадцатипятицентовых монет, стараясь выровнять дыхание. Что это вообще было?

– Крикет – хороший парень. – Я смотрю на Анну. – Он всегда таким был.

– То есть он уже давно на тебя запал, – смеется она.

Да. Так и есть.

Анна достает стеклоочиститель и брызгает на пятно, оставленное Крикетом на ее окошке. Внезапно ее улыбка гаснет.

– Что-то случилось? – спрашиваю я, страстно мечтая сменить тему разговора.

– Со мной? Ничего, все в порядке. Просто… мои родители собираются приехать. – Анна опускает руку со спреем, но ее пальцы по-прежнему крепко сжимают насадку. – В прошлом году они видели Этьена на выпускном, и он им понравился, но от нашего спонтанного переезда мама до сих пор пребывает в шоке. Так что, похоже, эта встреча обещает быть не слишком приятной.

Я забираю у нее из рук стеклоочиститель:

– Переживаешь, что поспешили с переездом?

Анна расслабляется, и на ее лице вновь появляется улыбка.

– Нет, конечно же нет.

– Тогда все в порядке, – говорю я, дружески тыкая ее в бок. – К тому же твой бойфренд всем нравится. Может, твоя мама уже забыла, какой он очаровашка.

Анна смеется. К моему окошку подходит очередной посетитель, и я печатаю билет. Как только он уходит, Анна поворачивается ко мне:

– А как насчет тебя? Как в последнее время идут дела с Максом?

Меня вдруг осеняет.

– О, нет! Ты хотела с ним встретиться, а мы ушли.

– У тебя была тяжелая ночка. – Анна пожимает плечами. – Не переживай об этом.

– Да, но…

– Все в порядке, клянусь. Все совершают ошибки. – Анна встает, сгребая со стола все ключи. – Главное, чтобы они не повторялись.

Чувство вины усиливается.

– Прости за прошлую неделю. Когда я опоздала с обеда.

Анна качает головой:

– Меня не это беспокоит.

– Тогда что?

Анна окидывает меня внимательным взглядом:

– Иногда ошибкой является не что-то. А кто-то.

И девушка удаляется вниз по коридору, оставляя меня наедине с собственными мыслями. Неужели она намекает на Макса? Или на Крикета? Час спустя к нам заходит Франко. Ему около тридцати, и у него странная, асимметричная стрижка. Как будто с залысинами.

– Эй, Лола! Видела ту штуковину?

– Какую штуковину?

– Ну, знаешь… такую штуковину… со всякой дребеденью?

– Ты имеешь в виду расписание?

– Ну да. Ты ее не видела?

Я оглядываюсь по сторонам:

– Здесь ничего нет. Извини.

Но Франко уже копается в бумагах на моем рабочем столе. Он задевает телефонную трубку и она слетает с крючка.

Я еле успеваю ее поймать:

– Осторожней!

– Ты его нашла? – Франко разворачивается как раз в тот момент, когда я подхожу к столу. Его локоть попадает мне в лицо, очки падают на пол. – Упс! Я его нашел, Лола.

Слышен душераздирающий хруст пластика.

– ФРАНКО! – Мой мир сливается в одно размытое разноцветное пятно.

– Bay! Прости, Лола. Очки были настоящие?

В кассу влетает Анна:

– Что? Что случилось? Ох! – Она наклоняется, чтобы поднять то, что раньше было моими очками. В голосе девушки слышится отчаяние. – Придурок!

– Что это? – спрашиваю я.

– Ты не видишь? – Анна подносит к моему носу мелкие кусочки пластика. Кусочки. Много, много кусочков.

У меня вырывается стон.

– Прости, – повторяет Франко.

– Может, вернешься обратно на свой второй этаж? – спрашивает Анна.

Франко уходит.

– У тебя есть запасные очки? Линзы? Хоть что-нибудь? – Анна вздыхает. Я отвечаю очередным стоном. – Ладно, нет проблем. Твоя смена почти закончилась. Скоро приедет отец и заберет тебя.

– Вообще-то я собиралась ехать на автобусе.

Естественно, именно сегодня у родителей выпал очередной занятой вечер, и мне велели добираться домой на муниципальном транспорте.

– Но ты ведь сможешь это сделать, правда? – Анна с надеждой смотрит на меня.

– Анна, ты всего в двух футах от меня, а я даже не могу определить, хмуришься ты или улыбаешься, – усмехаюсь я в ответ.

– Ладно… – Девушка садится, чтобы подумать, но тут же вскакивает обратно. – Мы с Этьеном отвезем тебя домой! Ты живешь рядом с моей школой. Нам придется сделать лишь небольшой крюк.

– Вы не обязаны… – бормочу я.

– Не вопрос, – обрывает меня Анна.

И, надо сказать, я рада это слышать. Остаток дежурства я ничего не могу делать. К моменту возвращения парней мы уже собрались. Анна обращается к расплывчатому пятну в форме Сент-Клэра:

– Мы отвезем Лолу домой.

– Почему? Что случилось? – спрашивает пятно в форме Крикета.

Объясняя, что произошло, я не отрываю взгляда от туфель.

– Значит, ты меня не видишь? – спрашивает Сент-Клэр. – И понятия не имеешь, что я делаю?

– Прекрати, – говорит Анна, и они оба смеются.

Я не понимаю, что происходит. Это унизительно.

– Я отвезу тебя домой, – предлагает Крикет.

Сент-Клэр протестует:

– Ты разве не должен…

– Мы ведь соседи. Так что нам по пути, – улыбается Крикет.

Мне ужасно неловко из-за своей беспомощности.

– Спасибо, – тихо говорю я.

– Пожалуйста. – Искренность, с которой Крикет это говорит, трогает меня до глубины души. Он не дразнится и не пытается меня унизить.

Однако, когда Анна передает мне сумочку, в ее голосе слышится тревога.

– Ты уверена, что все в порядке?

На самом деле, ее слова означают: «Ты уверена, что хочешь поехать с Крикетом?»

– Конечно, – с ободряющей улыбкой заявляю я. – Спасибо.

Так оно и есть до тех пор, пока мы не выходим на улицу и я не сваливаюсь с тротуара.

Крикет успевает меня поймать.

И от его прикосновения меня в очередной раз словно пронзает током. Парень берет меня за руку, и, несмотря на разделяющую нас ткань пальто, моя рука горит, словно в огне.

– Тротуары здесь просто ужасные, – говорит он. – Словно после землетрясения. Прямо противопехотные мины, а не тротуары.

Крикет отпускает руку. Я растерянно моргаю, но он тут же заботливо предлагает мне другую.

Я медлю.

А затем все же беру его под руку.

Мы так близко, что я чувствую запах парня. И наслаждаюсь им.

От Крикета пахнет мылом и чистотой, а еще легким, едва уловимым запахом машинного масла. Мы молча идем по улице к автобусной остановке. Я прижимаюсь к нему. Слегка. Он поднимает вторую руку и тут же ее опускает. А потом медленно поднимает вновь, накрывая мою руку сверху. Его прикосновение обжигает. Крикет словно хочет сказать: «Я забочусь о тебе. Я хочу быть рядом. Не отпускай мою руку».

А потом…

Крикет садится на лавочку на автобусной остановке, выпускает мою руку и даже не смотрит в мою сторону. Мы ждем автобус в звенящей тишине. С каждой минутой пропасть между нами становится все глубже. Кто первым не выдерживает и берет другого за руку – он меня или я его? Я бросаю на парня взгляд исподлобья, но конечно же не вижу выражения его лица.

Наш автобус тормозит у обочины, дверь открывается.

Крикет тянется ко мне.

Я поднимаю глаза к желтому пятну на небе. Это может быть только луна. «Спасибо тебе».

Мы забираемся в автобус, и, прежде чем я успеваю достать проездной, Крикет уже оплачивает мой проезд. В автобусе никого нет. Водитель трогается с места, не дожидаясь, пока мы сядем, и Крикет крепче сжимает мою руку. Я могла бы за него не держаться, но держусь, причем обеими руками. Мы опускаемся на сиденья. Вместе. Я вцепилась в рубашку парня. Сердце Крикета колотится, словно выбивая барабанную дробь.

– Эй, – шепчу я.

Крикет отцепляет мои руки и отворачивается к проходу:

– Пожалуйста, не усложняй все еще больше.

И я чувствую себя самой большой дурой в мире.

– Правильно. – Я отстраняюсь, насколько возможно. – Извини.

Между нами, вытянув ноги, сидит призрак Макса, словно там пролегает граница. В автобусе холодно, но до нашей остановки ехать недолго. На этот раз мне самой приходится брать Крикета под руку. Он машинально подает мне руку.

Дорога из Ван-Несса до Кастро тянется долго. Поезд трясется по темным туннелям, и каждый случайный удар о плечо Крикета – очередное унижение для меня. Мне надо выйти. Прямо сейчас. Двери открываются, и я бросаюсь через всю платформу к турникетам. Крикет следует за мной по пятам. Но мне это не нужно.

Он мне не нужен, не нужен, не нужен…

И тут я опять спотыкаюсь о тротуар. Рука парня обвивает мою талию, и, чем сильнее я пытаюсь вырваться, тем сильнее он ее сжимает. Эта молчаливая борьба продолжается до тех пор, пока я не сдаюсь.

– Для тощего парня у тебя сильные руки. Прямо как стальной капкан, – шиплю я.

Крикет хохочет. Хватка ослабевает, и я, чуть не падая, вырываюсь из его рук.

– Ох, да брось, Лола. – Парень все еще смеется. – Позволь мне помочь тебе.

– Я больше ни за что никуда не выйду без запасных очков, – заявляю я.

– Надеюсь.

– И принимаю твою помощь только потому, что не хочу во что-нибудь врезаться и нечаянно порвать эту чудесную синтетическую униформу.

– Понятно.

– И это ничего не меняет в наших отношениях. – Мой голос прерывается.

– Тоже понятно, – мягко говорит Крикет.

Я делаю глубокий вдох:

– Ладно.

Ни один из нас не двигается. Крикет оставляет все на мое усмотрение. Я нерешительно тянусь к нему. Он предлагает мне руку, и я беру ее. Чисто дружеским жестом. Потому что в присутствии Макса, пусть и незримом, не может быть ничего большего. И я люблю Макса.

Именно так.

– Что ж, – говорит наконец Крикет. Один квартал мы уже прошли в тишине. – Расскажи мне о своем знаменитом платье.

– Каком платье?

– Том самом, для которого ты делаешь корсет. Похоже, это будет что-то особенное.

Я тут же вспоминаю разговор с Максом и невольно смущаюсь. Все-таки танцы – чисто женское дело. Если Крикет тоже станет надо мной насмехаться.

– Это платье для Зимнего бала, – говорю я. – И оно совсем не особенное.

– Расскажи про него.

– Ну это… просто большое платье.

– Большое, как парашют? Как шатер цирка?

Несмотря на мое твердое намерение сохранять серьезность, Крикету, как всегда, удается меня рассмешить.

– Большое, как Мария-Антуанетта.

Крикет присвистывает:

– Это и впрямь большое. Как называются эти штуки? Кринолины?

– Что-то вроде того. В то время их называли «панье». Юбки расширялись в стороны и не напоминали по форме круг.

– Звучит мудрено.

– Так и есть.

– Забавно.

– Наверное, так бы и было, если б у меня появилась хоть одна идея, как это можно сделать. Панье выглядели как гигантские конструкции. Их невозможно сшить, их надо сконструировать. У меня есть кое-какие иллюстрации, но я никак не могу отыскать нормальные инструкции.

– Не хочешь показать мне эти иллюстрации?

Мои брови приподнимаются.

– Зачем?

Крикет пожимает плечами:

– Может, я смогу разобраться, как все это сделать.

Мне так и хочется заявить, что я не нуждаюсь в его помощи, как вдруг до меня доходит, что Крикет именно тот человек, который нужен для подобной работы.

– Мм… Да. Было бы здорово, спасибо. – Мы уже подходим к моему дому. Я осторожно пожимаю руку парня и отпускаю. – Дальше я справлюсь.

– Если я уже зашел так далеко, – дрогнувшим голосом говорит Крикет, – то могу проводить тебя еще немного. – И он тянется ко мне.

Я жду его прикосновения.

– Крикет!

Голос раздается откуда-то из промежутка между нашими домами, и рука парня падает. Наверное, его сестрица выбрасывала мусор. Каллиопа обнимает брата со спины. Я ее не вижу, но по голосу чувствую, что она готова заплакать.

– Тренировка была кошмарная. Не могу поверить, что ты здесь. А мне сказал, что не сможешь прийти. Господи, как же я рада тебя видеть. Я приготовлю горячее какао и все тебе расскажу… Ох, Лола!

Крикет мгновенно превращается в соляной столб.

– Твой невероятно заботливый братишка проводил меня с работы домой, – объясняю я. – Мои очки разбились, и я практически не вижу…

Каллиопа некоторое время молчит.

– И где же ты теперь работаешь? В кинотеатре?

Я удивлена, что она все знает.

– Ну да.

Каллиопа поворачивается обратно к брату:

– Значит, ты ходил в кино? А как же гигантский проект, который нужно подготовить к завтрашнему дню? Я-то думала, ты из-за него не смог приехать домой. Как странно.

– Кэл! – умоляюще вздыхает Крикет.

– Я буду на кухне. – Девушка уходит.

Я жду, пока она не заходит в дом.

– Тебе правда нужно до завтра подготовить проект?

Крикет выдерживает долгую паузу, прежде чем ответить.

– Да.

– И ты не ночевал дома, да?

– Нет.

– Ты приехал домой из-за меня.

– Да.

Мы вновь погружаемся в молчание.

Я беру парня за руку:

– Тогда отведи меня домой.

Глава восемнадцатая

Я поощряю поведение Крикета. Но ничего не могу с собой поделать.

Почему я не могу остановиться?

Я прижимаю ладонь ко входной двери, а затем прислоняюсь к ней лбом. И слышу, как по ту сторону удаляются его шаги. Тихие и неторопливые. Из-за меня все только усложняется. Из-за меня у нас не получается дружить. Но ведь это Крикет не побоялся вернуться. Доказал, что он выше этого. Хотя ему следовало бы держаться от меня подальше.

Я не хочу, чтобы Крикет держался от меня подальше.

Так чего же я хочу? Ответы неясны. Единственное, в чем я уверена, это в том, что не хочу больше разбивать сердца. Ни ему, ни себе. Все-таки ему лучше держаться от меня подальше.

– Этот мальчик Белл здорово подрос, – говорит Нора.

Я замираю. Она отдыхает на бирюзовом шезлонге перед панорамным окном. Как долго она сидит здесь? Должно быть, она нас видела. А может, и слышала? Нора смотрит Крикету вслед до тех пор, пока он не исчезает из виду, и лишь тогда переключается на меня:

– Ты выглядишь усталой, Лола.

– Посмотри на себя, – огрызаюсь я.

– Справедливо. – Нора грустно усмехается.

Но она права. Я измучена. Мы смотрим друг на друга. Образ Норы расплывается, и все-таки я вижу ее достаточно отчетливо. Серая рубашка болтается на ней как на вешалке. Нора позаимствовала у Энди старое бабушкино одеяло, обернувшись им для тепла. В ее лице нет жизни. И вся она какая-то обвисшая. Словно собственное тело ее отвергает.

Интересно, что Нора видит, когда смотрит на меня.

– Знаешь, что нам нужно? – спрашивает она.

Мне не нравится это «мы».

– Что?

– Чай. Нам нужен чай.

Я выдыхаю:

– Мне не нужен чай. Мне нужно поспать.

Нора поднимается, ворча так, словно у нее все болит. Словно ее тело такое же древнее, как и одеяло у нее на плечах. Нора берет меня за руку, и я вздрагиваю. По сравнению с успокаивающим прикосновением Крикета ее прикосновение кажется особенно неприятным. Она ведет меня на кухню, и я слишком измучена, чтобы сопротивляться.

Нора выдвигает для меня стул. Я падаю на него.

– Я скоро вернусь, – говорит Нора.

Я слышу, как она карабкается по ступенькам, после чего открывается дверь моей спальни. Но прежде, чем я успеваю занервничать, дверь закрывается. Вернувшись, Нора протягивает мне запасные очки.

Я удивлена:

– Спасибо.

– А что случилось с предыдущими?

– Их раздавили.

– Кто-то наступил на твои очки? – Похоже, Нора в ярости.

– Не специально. Боже! – Я хмурюсь. – Неужели родители все еще не вернулись домой?

– Наверное. Какое мне дело?

Нора набирает в медный чайник воду из-под крана и с такой силой плюхает его на плиту, что та вздрагивает.

– Вы опять поругались, – констатирую я.

Нора не отвечает, однако по злобно-обиженному виду, с которым она роется в коробке с чаем, понятно, что так и есть. Ее личной коробке с чаем.

– Нет! – Я вскакиваю. – Ты не станешь читать мою судьбу по чайным листьям!

– Глупости. Как раз это тебе и нужно…

– Ты ничего не знаешь о том, что мне действительно нужно. – Обидные слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться.

Нора застывает на месте. Волосы падают ей на лицо, словно щит. А затем она заправляет их за уши и, как будто я ничего не говорила, достает что-то из коробки.

– Фенгхуанг даконг улун. Фенгхуанг значит «феникс». Как раз для тебя.

– Нет!

Нора открывает сервант и достает оттуда розовую чайную чашку. Мне она не знакома. Наверное, одна из ее собственных. Во мне опять закипает кровь.

– Ты ставишь свои чашки в наши шкафчики? – Я в ярости.

– Всего две. – Нора достает еще одну, нефритового цвета. – Это моя.

– А где же хрустальный шар? – ерничаю я. – За телевизором? Тюрбан, как я понимаю, в прачечной?

Чашки звенят, ударяясь о блюдца, когда Нора ставит их на стол.

– Ты же знаешь, я не люблю всю эту ерунду. Атрибуты вовсе не свидетельство мудрости или опыта. Это всего лишь ложь.

– А то, чем ты занимаешься, разве не ложь?

– Садись, – спокойно говорит Нора.

– Я раньше никогда не позволяла тебе читать мою судьбу по листьям, так с какой стати мне делать это теперь?

Нора на мгновение задумывается.

– Разве тебе не любопытно? – спрашивает она.

– Нет, – чересчур поспешно отвечаю я.

Нора тут же замечает мою нерешительность, мои внутренние сомнения. В конце концов, разве существуют абсолютно нелюбопытные люди? Я знаю, что предсказания судьбы – обман, но в моей жизни все стало настолько сложно, что я поневоле начинаю надеяться на то, что получу хоть какой-нибудь ответ. Может, в предсказании будет что-нибудь о Крикете. Может, ему известно то, что неизвестно мне. А может, предсказание заставит меня задуматься о том, чего я раньше не осознавала.

На лице Норы играет самодовольная улыбка. Я сажусь обратно, недовольно отводя взгляд, чтобы показать, насколько мне все это не по нраву. Чайник свистит, и Нора засыпает внутрь полную ложку чая. Чем дольше мы ждем, тем сильнее я нервничаю. Раз десять я порываюсь встать и уйти, но любопытство одерживает верх.

– Пей, – говорит Нора, когда все готово. – Оставь примерно пол чайной ложки чая.

Чай такой горячий, что приходится пить маленькими глотками. У него легкий, немного персиковый аромат, с насыщенным послевкусием. Чем-то напоминающим дым. Норе, похоже, наплевать на то, что чай такой горячий. Она быстро выпивает одну чашку и тут же наливает себе вторую. Наконец у меня остается чая на самом донышке. Я подношу розовую чашечку поближе к глазам, хмуро вглядываясь в коричнево-зеленые листочки в поисках символов. Все слиплось в один комок.

– И что теперь?

– Возьми чашку левой рукой.

– Она у меня волшебная, что ли?

Нора игнорирует мой вопрос.

– Теперь поверни три раза против часовой стрелки. Чуть быстрее. Да, хорошо. А теперь переверни на блюдце.

– Так все листья же вывалятся?

– Шш… Подержи руку на дне чашки. Закрой глаза и подумай о том, что хочешь узнать.

Я чувствую себя ужасно глупо. Только об этом и думаю. И еще… о Крикете Белле.

– Теперь переверни чашку обратно. Аккуратно, – добавляет Нора.

Я медленно переворачиваю чашку. Последние капли чая стекают вниз, оставляя листики на стенках.

– Теперь давай ее мне.

Несколько минут Нора молчит. Ее костлявые руки поворачивают чашку в разные стороны, то ли для того, чтобы посмотреть разные варианты сочетаний, то ли для того, чтобы обнаружить хоть что-то в тусклом кухонном свете.

– Ну. – Нора ставит чашку на стол и делает знак придвинуться ближе. Что я и делаю. – Видишь это облачко вот тут, недалеко от ручки?

– Ну да. Есть что-то.

– Это означает, что ты подавлена или попала в передрягу. Но пока я живу здесь, это понятно и без листьев. А вот этот треугольник чуть ниже означает, что у тебя талант что-то придумывать. Но это тоже ясно и без листьев.

Я поражена столь искренним признанием Норы, которое к тому же можно считать комплиментом. Я пододвигаюсь чуть ближе.

– Но видишь эти точки, идущие по краю чашки?

Я киваю.

– Дорожка из точек означает путешествие. Которое случится через несколько месяцев. Если бы точки шли по всему ободку, оно произошло бы не меньше чем через год, – поясняет Нора. – Но путешествие заканчивается здесь, вот на этой фигуре. Как думаешь, на что это похоже?

– Мм… Может, на луну? С воткнутой в нее палкой?

– Как насчет вишни?

– Да. Точно, вижу ее.

– Вишни означают первую любовь. Другими словами, ты на пути к первой любви.

Я вздрагиваю, и мои коленки ударяются об стол. Нора не реагирует, и это поневоле наводит на мысль, что она ожидала такой реакции. Неужели она знает, что я чувствую к Крикету? А может, я раньше рассказывала о своих чувствах к нему? А Нора ошивалась поблизости. Насколько же много ей удалось узнать?

Нора замолкает.

– Почему бы тебе самой не рассказать мне, что ты видишь в чашке?

Несколько минут я смотрю внутрь, выискивая очертания собак, или туфель, или еще чего-нибудь узнаваемого, но вижу только листья. Мой взгляд возвращается к вишне.

Я ставлю чашку на стол:

– Не знаю. На той стороне какая-то куча палок. И завитушка.

– Ладно. – Нора кивает. – Возле ободка петля, а это значит, что ты совершаешь – или скоро совершишь – необдуманные поступки.

– Хорошие или плохие? – быстро спрашиваю я.

Нора пожимает плечами:

– Возможно и то и другое, но когда действия по сиюминутной прихоти приносили пользу?

– Тебе об этом сообщил твой доктор? – вырывается у меня.

Нора мрачнеет:

– И посмотри, как перекрещены вот эти листья, те, которые лежат друг на друге? Это говорит о бесконечных спорах и расставании.

– Расставание. – Я встаю. – Да, спасибо тебе. Было очень познавательно.

Споры, расставания, необдуманные действия… Я думала, предсказатели должны улучшать людям настроение. За это они и платят им деньги. А предсказание любви? Нельзя толкать меня в объятия другого парня только из-за того, что Макс ее чем-то обидел.

Хотя там и впрямь было нечто похожее на вишенку.

Не знаю, с чего вдруг я вообще задумалась обо всем этом. Нора считает, что мои костюмы сплошная мистификация? Посмотрела бы на себя в зеркало. Вся ее жизнь – сплошной обман.

Я чищу зубы, готовясь ко сну, но внутри у меня все кипит. Я уже выключаю свет, когда в комнате за занавесками в соседнем доме вдруг становится светло.

Значит, Крикет остался на ночь.

Интересно, он поговорил с Каллиопой? И закончил ли тот свой проект, чем бы он ни был? Наверное, нет. Я ворочаюсь в кровати с боку на бок, не в силах заснуть. Меня терзает чувство вины: я виню себя за Крикета, за кофеин в чае, за эту дурацкую вишенку. Может, вишни и не означают первую любовь. Может, они означают того, с кем ты потеряла девственность. Возможно, этот символ имеет несколько значений, и тогда дорожка приведет меня к Максу.

Значит, я на верном пути?

Я слышу, как открывается окно в доме напротив.

А затем… ничего.

Не знаю почему, но мне кажется, что Крикет позовет меня по имени. Он молчит. Я хватаю очки и вылезаю из кровати. Вглядываюсь в темноту. Крикет разглядывает небо. Я молча наблюдаю за ним. Он не шевелится. Я тянусь к занавескам, не в силах контролировать эмоции, и открываю окно.

– Привет, – говорю я.

Парень переводит взгляд на меня. Но глаза его все еще затуманены как тогда, когда он смотрел на звезды.

– С твоей сестрой все в порядке?

Крикет медленно кивает.

– Она переживет.

– Мне жаль, что так вышло с твоим проектом.

– Не стоит беспокоиться.

– У тебя получится его закончить?

– Возможно.

– Тебе… все еще нужны те иллюстрации?

Легкая улыбка.

– Конечно.

– Ладно. Тогда держи.

Я роюсь в куче на полу до тех пор, пока не нахожу скрепленную степлером пачку иллюстраций. Часть из них распечатана из Интернета, часть отксерокопирована с книжек. Здесь все, что вдохновляло меня на создание платья, с тех самых пор, как я встретила Макса, то есть с начала лета. Я поворачиваюсь обратно к окну. Крикет сидит у себя на подоконнике, как и в первый раз, когда мы встретились. В конце лета!

– Тебе их перебросить? – Я смотрю вниз, на мусорный бак, куда Энди выкидывает пищевые отходы.

Крикет задумывается на несколько секунд, а затем отвечает:

– Я сейчас вернусь.

Он исчезает, оставляя меня вглядываться в его комнату. Там по-прежнему пусто, однако кое-где уже видны следы его присутствия – научный журнал на кровати, кучка спутанных каучуковых браслетов на туалетном столике, наполовину пустой стакан с соком на рабочем столе, необычное пальто на спинке компьютерного кресла. Спустя минуту Крикет возвращается со шваброй и металлической корзиной для фруктов. Один за другим он выкладывает фрукты на туалетный столик.

При мысли о том, что парень сейчас достанет оттуда вишню, меня охватывает ужас.

Но этого не происходит.

Крикет цепляет корзину за край деревянной ручки, затем поднимает конец, и корзина скользит вниз к его руке. Крикет высовывается из окна и протягивает мне древко. Руки у него настолько длинные, что оно легко достает до моей комнаты.

– Готова?

Я собираюсь с духом, чтобы поймать.

– Валяй, капитан!

Крикет наклоняет ручку, и корзина соскальзывает с палки прямо мне в руки. Я с облегчением смеюсь:

– Знаешь, а ведь на самом деле я могла бы и не поймать.

– Не хотел бы я быть на твоем месте, я бы точно не поймал.

– Ты никогда не промахиваешься. – Я кладу стопку в корзину. – Она жутко тяжелая.

– Держу. – Крикет крепко берет швабру и поднимает ее концом вверх.

Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы прицепить ручку корзины на древко. И роняю ее. Для швабры она тяжеловата, но Крикет приподнимает ручку как раз в тот момент, когда корзина летит навстречу.

– Ха!

Залезая обратно в комнату, он ударяется об подоконник до боли знакомой пряжкой на ремне. Этот черный потертый кожаный ремень у Крикета уже много лет. Он опускает задравшуюся рубашку. Торс у него настолько длинный, что рубашка ему даже слегка коротковата. Очередная деталь, которую я успела забыть.

Я качаю головой, стараясь прогнать прочь мысли о его животе. И все же улыбаюсь.

– А это было на удивление просто и в то же время сложнее, чем могло бы быть, – говорю я.

Парень улыбается в ответ:

– На этом я и специализируюсь.

Глава девятнадцатая

На следующее утро, когда я прохожу мимо дома Беллов, меня уже поджидают – правда не тот близнец, которого мне хотелось бы видеть.

– Нам надо поговорить. – Руки Каллиопы скрещены на груди, на ней бледно-голубой спортивный костюм под цвет глаз.

У Крикета они такие же. Еще у близнецов одинаковые, почти черные волосы, хотя волосы девушки аккуратно уложены, в отличие от брата. А вот улыбки у них разные, как день и ночь. Улыбка Крикета кажется неосознанной, вырвавшейся поневоле, а вот у Каллиопы она отточена до совершенства.

Каллиопа явно ждала меня здесь, чтобы встретиться перед пробежкой. Видимо, чтобы сказать, что я должна быть паинькой и проявить понимание.

– Поговорить о чем? – Я прижимаю к груди школьную сумку – винтажную блестящую сумку для боулинга.

– Как думаешь, что ты делаешь?

Я оглядываюсь по сторонам:

– Мм… Иду в школу?

– С моим братом, – мрачно заявляет Каллиопа. – Это должно прекратиться сейчас же. Я больше не могу смотреть, как ты его используешь.

– Прости?

– Не прикидывайся дурочкой. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. По сравнению с тобой Крикет всегда был сосунком. Делал все, что ты ему приказывала. Ну, скажи мне! Ты порвала со своим бойфрендом накануне того вечера, когда Крикет принес тебя домой на руках?

Мое лицо становится пунцовым.

– Он помог мне только потому, что мои очки разбились. И я ничего не видела.

– А как же флирт и прижимание тебя к груди? Это тоже была часть помощи?

Я слишком растеряна, чтобы ответить.

– Мой брат не такой, как ты, – продолжает Каллиопа. – У него нет опыта в подобных делах. У него и была-то всего одна девушка… недолго… и к тому же строгих правил. Не думаю, что между ними было что-то большее, чем поцелуи.

Мой румянец становится ярче. Каллиопа хочет сказать, что у меня большой опыт. Хотя это вообще не ее дело.

– Другими словами, когда речь заходит о девушках, мой брат абсолютно беспомощен и совершенно не понимает, что его имеют. Но я-то осознаю это и говорю тебе: «ОТВЯНЬ!»

У меня перед глазами все плывет. Я не могу подобрать достойного ответа.

Каллиопа делает шаг вперед:

– Все эти приезды домой, чтобы лишний раз увидеть тебя, разочарования, когда брат обнаруживает, что ты встречаешься с Максом. Хватит водить Крикета за нос.

ХВАТИТ!

– Ты ошибаешься. – Я выпрямляю спину. – Мы с Крикетом друзья. Ты никогда не слышала о дружбе? – Я выдерживаю паузу и качаю головой: – Нет, видимо, не слышала.

– У меня есть лучший друг. А ты просто морочишь ему голову.

– Морочу… морочу ему голову? А как насчет того твоего вранья два года назад? Когда ты сказала, что я не захотела прийти на его вечеринку?

Теперь краснеет Каллиопа.

– Ты просто страдаешь из-за того, что опять его теряешь. Теперь, когда Крикет поступил в колледж, ты, должно быть, стала такой одинокой. – Я отталкиваю ее, чтобы пройти мимо. – Наверно, очень тяжело, когда капитан команды твоих болельщиков уходит и начинает жить своей жизнью.

Каллиопа хватает меня за пальто, чтобы остановить:

– Это не про меня.

– Это именно про тебя. – Я в ярости стряхиваю с себя ее руку. – Но просто чтобы ты знала, у твоего брата тоже есть жизнь. Возможно, он не выступает перед публикой, но он не менее талантлив, чем ты. Просто ты никогда этого не замечала, поскольку вся ваша семейка вращается вокруг маленького мира эгоистичной Каллиопы.

– На самом деле, – язвительно отвечает девушка, – у меня два талантливых брата. И Крикет знает, что мы все за него переживаем.

– Знает ли? Ты так в этом уверена?

– Он бы сказал! – Внезапно Каллиопа утрачивает самоуверенность.

– Он и сказал, – сквозь стиснутые зубы шиплю я. – Мне и моей семье. А теперь, если ты не против, я должна идти – опаздываю в школу.

Обвинения Каллиопы темным облаком роятся в моей голове. «Ты его используешь». Я ничего не делала специально – никогда не пыталась повредить Крикету намеренно, – хотя уже осознала, что не должна давать ему никаких авансов. Выслушивать мнение Каллиопы было просто ужасно, и до сих пор, вспоминая ее слова о флирте, я съеживаюсь от обиды.

Но еще неприятнее осознавать, что у Крикета была девушка. Даже если у них и не было интимных отношений. Мысль об этом не дает мне покоя. Словно в кишках завелись черви. Но это неправильно. У меня есть Макс, и я должна позволить Крикету с кем-нибудь встречаться. Встречаться сейчас.

О, господи! При мысли о новой девушке Крикета мне становится дурно. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не позволяй ему завести девушку до тех пор, пока я не утрясу все эти «дружеские» дела.

Ну вот, теперь я чувствую себя еще хуже. Черт подери, что за эгоистичное желание!

После школы мне звонит Макс, чтобы объявить об очередном субботнем концерте в Санта-Монике. Я знала, что группе предстоит там еще несколько выступлений, но тот факт, что Макс не позаботился объявить об этом в начале недели, наводит на параноидальные мысли о том, что он сделал это специально, чтобы избежать нашего совместного завтрака. Мы не виделись с Максом с того злополучного обеда. Все, чего я хочу, это броситься в его объятия и убедиться, что между нами все по-прежнему хорошо.

Макс предлагает устроить свидание во время перерыва на обед. Мы встречаемся в паршивой тайской забегаловке, и я буквально не могу отцепить от него руки. Мне хочется близости. Хозяин бросает на нас насмешливые взгляды, пока мы обнимаемся за угловым столиком.

– Придешь ко мне после работы? – спрашивает Макс.

– Меня заберет Энди, я ведь все еще под домашним арестом. Может, завтра, перед твоим отъездом? Я могу сделать вид, что у меня раннее дежурство.

– Мы выезжаем рано. В Лос-Анджелесе есть один музыкальный магазинчик, и мы хотели туда заглянуть. Не делай такое лицо, Лола, – просит Макс, видя мои недовольно надутые губы. Он переплетает свои пальцы с моими. – Мы увидимся через несколько дней.

Выходные тянутся без Макса ужасно долго. Крикета тоже нет. Все, что от него осталось, это знак. Не из тех, что я видела в чашке с чаем, – просто приколотая к окну записка: «Скейт Америка. Увидимся в следующие выходных». Почему он не предупредил заранее, что уедет из города? Неужели Каллиопа рассказала ему о наших баталиях?

Мне хочется позвонить Крикету, но у меня нет номера его телефона. Я могла бы спросить Линдси – у нее в телефоне номер Крикета наверняка остался, – но такой поступок создаст обо мне неверное впечатление. Узнай об этом Каллиопа, она бы меня покусала. Поэтому я делаю домашнюю работу и глазею на записку.

Сегодня среда. И она все еще здесь.

И чем больше я разглядываю его почерк – такой убористый, такой мальчишеский, – тем сильнее хочу доказать себе, что мы можем быть просто друзьями. Мне нравится Крикет. Я нравлюсь ему. Несправедливо позволять Каллиопе лишить нас этой возможности, не дав даже попытаться подружиться.

Именно поэтому я еду на поезде в Беркли. Наверное! Однако, помимо всей это дребедени, меня терзают печальные мысли о стопке иллюстраций, которая нужна мне для изготовления платья. Не могу поверить, что я ее отдала. ВСЮ, ЦЕЛИКОМ! Не какие-нибудь «необходимые пять страниц», а шесть месяцев планомерной работы. О чем Крикет думает, когда просматривает ее? Я вспоминаю каждую залитую, разрисованную страницу, разукрашенную сердечками, записями и рисунками, и хочу умереть. Он, наверное, думает, что у меня мозги сделаны из теста.

Я должна ее вернуть.

Более того, записи нужны мне на этой неделе. У меня впереди еще куча работы по изготовлению платья. Поэтому, едва заканчиваются занятия в школе, я сажусь на поезд. Пригородные поезда выглядят куда симпатичнее тех, что курсируют по Сан-Франциско. Эти проносятся мимо станций с диким ревом, но на лицах их пассажиров вечно застывшее выражение скуки и усталости. Я тереблю свои очки в форме сердечек, наблюдая за тем, как за окном проносится грязная, индустриальная часть Окленда.

Я путешествую в одиночку. Ехать около двадцати минут, но, если учесть ожидание на станции и местный поезд, на котором мне пришлось добираться до этого поезда, я в дороге уже около часа. Не могу поверить, что Сент-Клэр проделывает этот путь каждый день. Теперь я понимаю, что он вечно не успевает доделать домашнюю работу. Ему приходится добираться до Анны – а потом и возвращаться обратно – часа полтора-два. Этот же путь проделывает и девушка, чтобы увидеться с ним в выходные.

Что скажет Крикет, когда я заявляюсь? Он знает, что это не ближний путь. Может, сказать ему, что я поехала сюда за винтажной одеждой и решила заодно заскочить к нему. Друзья ведь ходят в гости, не так ли? А потом можно будет случайно упомянуть о своих бумагах и забрать их. Да, сначала проявления дружбы, потом бумаги. Ведь ради этого я и еду.

Тогда почему ты не сказала об этом Максу?

Я съеживаюсь на своем кресле, стараясь отогнать этот вопрос как можно дальше.

Похоже, я под арестом только в том, что касается моего бойфренда. Когда я сказала сегодня Энди, что собираюсь к Линдси смотреть все серии «Мертвых до востребования», он даже не моргнул глазом. И дал денег на пиццу. Мне кажется, он испытывает чувство вины из-за Норы. Прошло уже полторы недели, но она как будто и не собирается съезжать. Прошлой ночью один из ее клиентов притащился погадать. Мы с родителями были уже в постели, когда кто-то вдруг начал лупить по дверному звонку с такой силой, словно это тревожная кнопка. Представляю, что нас ждет вечером, когда вернется Натан. Очередное выяснение отношений! Готова поспорить, Энди тоже предпочел бы есть пиццу и смотреть старые фильмы.

Даже не знаю, почему я не сказала ему, что еду к Крикету. Честно говоря, я не уверена, что Энди поймет меня правильно. А может, просто боюсь, что родители упомянут об этом в присутствии Макса. То есть когда-нибудь я конечно же расскажу все Максу. Когда будет уже абсолютно, абсолютно-абсолютно понятно, что мы с Крикетом просто друзья.

Когда нам всем будет комфортно друг с другом.

Я выхожу на станции «Беркли Даунтаун» и иду к общежитию. Благодаря Сент-Клэру, я знаю, в каком из них проживает Крикет. К тому же я распечатала карту из Интернета. Найти ее было не так уж и сложно, хотя какое-то время на это, конечно, ушло. Раньше мы с Линдси частенько захаживали сюда по выходным, чтобы пройтись по магазинам на Телеграф-авеню. Но с прошлого лета – а точнее, с тех пор, как я стала встречаться с Максом, – мы больше не гуляли по городу вместе.

Архитектура здесь больше напоминает Калифорнию, нежели Сан-Франциско. Здания довольно симпатичные, но постройки более новые и в основном квадратных форм. В отличие от прянично-игрушечных викторианских особняков с витражными стеклами и облупившейся краской, эти здания построены из кирпича. Кругом живописно разбросанные деревья, а прямые улицы шире, чище и тише. Однако жизнь здесь кипит: кругом прогуливаются или катаются на велосипедах молодые парни и девчонки студенческого возраста.

Я расправляю плечи, стараясь выглядеть уверенной.

Так странно осознавать, что здесь живет Крикет. Все мои воспоминания о этом парне настолько связаны с лавандовым особняком в районе Кастро, что мне трудно представить его где-нибудь еще. Хотя вот это наверняка его аптека. А это его закусочная. А здесь он вполне мог покупать сувениры с эмблемой Калифорнийских золотых медведей!

Нет. Крикета невозможно представить в майке с университетским талисманом.

Поэтому мы и дружим.

Дорога до студенческого общежития Футхилл занимает еще минут пятнадцать, и я поневоле продолжаю вести свои подсчеты относительно Анны и Сент-Клэра. Каждый день они тратят просто неприличное количество времени на то, чтобы добраться друг до друга. И я ни разу не слышала, чтобы кто-то из них жаловался.

В голову лезут непрошеные мысли.

Дорожная сумка Крикета. Она никогда не бывает полной. У Крикета большой гардероб для парня, и он совершенно точно должен был бы привозить всю свою грязную одежду домой. Получается, часть он все-таки стирает здесь. И… что? Стирка – хороший предлог приехать домой? Чтобы встретиться с Каллиопой, ему не нужно никаких предлогов. А она хочет, чтобы он был рядом. Так что, скорее всего, для приездов домой у него много причин.

В голове звучат слова Каллиопы о том, что ее брат приезжает домой, чтобы лишний раз увидеть меня.

Меня терзает вопрос: а что я сейчас делаю? Еду к Крикету, чтобы увидеться. Специально.

О, нет…

Я резко останавливаюсь. Студенческое общежитие Футхилл состоит из двух зданий, располагающихся на противоположных сторонах улицы. Я ожидала увидеть высотку. И еще я надеялась отыскать что-то типа… справочной. Однако никаких признаков присутствия справочной службы поблизости нет. Более того, каждая из частей общежития состоит, в свою очередь, из серии строений, напоминающих швейцарские домики. И располагаются они чуть ли не в форме лабиринта. И еще эти чертовы швейцарские домики окружены высоченными воротами.

И ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?

Ладно, Долорес, успокойся. Должно же быть какое-то простое решение. Ты сможешь найти Крикета. Ничего страшного. Ты на правильном пути.

Я пробую открыть ближайшие ворота. Закрыто.

Стоп. Кто-то идет! Я достаю телефон и начинаю, как сумасшедшая, строчить в чат.

Я делаю вид, что тянусь к двери, как раз в тот момент, когда из нее выходит девушка. Она придерживает для меня дверь. Я машу ей в знак благодарности и прохожу внутрь, отправляя сообщения несуществующему собеседнику.

Я внутри. ВНУТРИ!

Линдси бы мной гордилась! Ладно, что бы она сделала потом? Я осматриваю внутренний дворик и понимаю, что ситуация только ухудшилась – кругом бесконечные здания. Замки повсюду. И на всем. Прямо какая-то крепость.

Это была глупая идея. Самая глупая из всех глупых идей, которые приходили мне в голову за всю мою глупую жизнь. Мне лучше вернуться домой. К тому же я до сих пор не знаю, что скажу Крикету, когда его увижу. Просто бесит, что я уже зашла так далеко.

Я падаю на скамейку и звоню Линдси:

– Мне нужна помощь.

– Какая помощь? – с любопытством спрашивает подружка.

– Как мне найти нужное здание и номер комнаты Крикета?

– И зачем тебе эта информация?

Я перехожу на шепот:

– Потому что я в Беркли.

Повисает долгая пауза.

– О, Лола. – Глубокий вздох. – Хочешь, я ему позвоню?

– Нет!

– Ты что, собираешься объявиться вот так запросто? А что, если его вообще там нет?

Блин! Об этом я не подумала.

– Забудь, – говорит Линдси. – Ладно, позвоню этому… как там его… Сент-Клэру.

– Слишком неудобно. Может, у тебя есть доступ к документам или чему-то подобному?

– Если б у меня и был доступ к чему-то подобному, неужели ты думаешь, что я стала бы использовать его в такой ситуации? Нет, тебе нужно использовать какой-нибудь свой источник. А твой источник – Сент-Клэр.

– А разве не ты?

– Пока, Лола.

– Стой! Если позвонят мои родители, скажи, что я в туалете. Мы едим пиццу и смотрим «Мертвых до востребования».

– Я тебя люблю.

Подружка вешает трубку.

– Все хорошо, – говорит кто-то с английским акцентом. – Во-первых, ты не в туалете; во-вторых, ты не ешь пиццу; и в-третьих, ты в кого-то влюбилась?

Я подпрыгиваю и обвиваю руками шею подошедшего ко мне парня:

– Не могу поверить!

Сент-Клэр обнимает меня в ответ и лишь потом отстраняется:

– Что ты делаешь в моем общежитии?

– Я правильно выбрала? Ты живешь здесь? В каком здании? – Я озираюсь по сторонам, словно нужное строение должно тотчас высветиться.

– Даже не знаю. Можно ли доверять маленькой чудачке, которая в солнечный день почему-то ходит в желтом дождевике?

Я улыбаюсь:

– И почему ты всегда оказываешься в нужное время в нужном месте?

– Это мой главный талант. – Сент-Клэр пожимает плечами. – Ищешь Крикета?

– Покажешь, где он живет? – Я просительно заглядываю в глаза парня.

– А он знает, что ты придешь? – спрашивает Сент-Клэр.

Я молчу.

– Ах! – смеется он.

– Думаешь, он не захочет меня видеть?

Сент-Клэр качает головой:

– Ты права. Честно говоря, я так не думаю. Идем.

– Он ведет меня через дворик к самому последнему зданию с коричневой черепицей. Мы преодолеваем несколько лестничных пролетов. Очередная дверь, и мы уже внутри здания, на втором этаже. Сент-Клэр ведет меня по жуткому, видавшему виды коридору, и его потертые ботинки глухо топают по ковровой дорожке. В отличие от Крикета, Сент-Клэр ходит бесшумно.

Интересно, а Макс топает?

– Здесь моя комната. – Сент-Клэр кивает на дешевую деревянную дверь, и я смеюсь, глядя на приколотый к ней потрепанный постер.

На нем Сент-Клэр в наполеоновской треуголке.

– А здесь… – Мы проходим еще четыре двери. – Комната месье Белла.

К его двери тоже что-то приколото. Мини-постер с красоткой, восседающей на белом тигре и воинственно поднявшей к небу боевой топор. С голой красоткой!

Сент-Клэр ухмыляется.

– Ты уверен… что это его комната?

– О, я абсолютно уверен.

Я таращусь на эту обнаженную девушку с тигром. Она худая, блондинка и совсем не похожа на меня. Не то чтобы это имело какое-то значение. Какое мне вообще дело до мнения человека, способного повесить такое на свою дверь. И все-таки…

– А теперь мне пора на поезд, – говорит Сент-Клэр. – Удачи!

Он пулей вылетает из здания.

Если он решил надо мной подшутить, я его убью.

Я делаю глубокий вдох. Потом еще один.

И стучу.

Глава двадцатая

– Лола? – изумленно говорит Крикет. – Что ты здесь делаешь?

– Я… – Теперь, когда я стою перед его дверью, все предыдущие объяснения кажутся нелепыми. «Эй, я была поблизости, и решила заглянуть в гости. О! И еще я хотела забрать свой дурацкий скоросшиватель. Я ведь и одолжила его тебе только потому, что ты предложил сделать для меня кое-что важное. Кое-что, что поможет мне станцевать танец с другим парнем. Так любезно с твоей стороны». – Я пришла узнать, не появились ли у тебя какие-нибудь идеи по поводу панье. У меня… время поджимает.

Время поджимает? Я раньше никогда не употребляла это выражение.

Крикет все еще в шоке.

– Я хочу сказать, с тобой я тоже хотела повидаться. Конечно же.

– Ну, ты меня ты уже нашла. Привет!

– Все нормально?

Из-за спины Крикета выглядывает девушка. Она выше меня и более худая. И еще у нее от природы волнистые светлые волосы и золотистый загар, который можно получить лишь при занятиях серфингом, но точно не в солярии.

Похоже, мое появление ее бесит.

Собственническим жестом она кладет ладонь на руку Крикета. Голую руку, потому что Крикет закатал рукава. У меня в животе возникает странное сосущее чувство.

– П-простите. Было грубо с моей стороны вот так сюда заявляться. Увидимся позже, ладно?

– Я стремительно бегу вниз по коридору.

– ЛОЛА!

Я останавливаюсь. И медленно поворачиваюсь.

Крикет в недоумении:

– Куда ты идешь?

– Я не хотела вам мешать. Просто была поблизости, прогуливалась по магазинам и… Конечно, ты занят…

– Прекрати нести чушь. Он может встречаться или – о Господи! – даже спать с кем хочет.

– На улице дождь? – Девушка окидывает мой дождевик и резиновые сапоги хмурым взглядом.

– О, нет. Просто они дополняют мое платье. – Я распахиваю дождевик, демонстрируя платье того же лимонного оттенка.

Взгляд Крикета падает на руку девушки. Он испуганно вырывает ее и выходит в коридор.

– Это моя подруга, Джессика. Мы вместе делаем домашнюю работу по физике. Джесс, это Лола. Та… о которой я тебе рассказывал.

Джессику эта информация явно не радует.

ОН РАССКАЗЫВАЛ ЕЙ ОБО МНЕ.

– Так ты пришла поработать над платьем? – спрашивает Крикет.

– Это не так уж важно. – Я делаю шаг вперед. – Мы можем заняться им позже.

– Нет! Ты ведь уже здесь. Ты никогда еще здесь не была. – Крикет искоса смотрит на Джессику: – Закончим завтра, ладно?

– Хорошо. – Девушка одаривает меня уничтожающим взглядом и только после этого уходит.

Крикет этого даже не замечает. Он широко распахивает дверь:

– Входи. Как ты меня нашла?

– Сент-Клэр… Ох!

– Что? Что такое?

Две кровати. Рядом с одной из них звездная карта, периодическая таблица и стол, заваленный бумагами, проволокой и маленькими металлическими предметами. Рядом с другой – куча постеров с голыми фэнтезийными барышнями, гигантский телевизор и несколько игровых приставок.

– У тебя есть сосед, – догадываюсь я.

– Ну да, – смущенно отвечает Крикет.

– Просто… мм… картинка на твоей двери меня удивила.

– Нет-нет. Мне нравятся девушки с менее плотоядными друзьями и меньшим количеством оружия. – Крикет замолкает и улыбается. – Можно голые. Но лучше с золотистым ретривером и телескопом. Так было бы идеально.

Я смеюсь:

– Или с белкой и лабораторной мензуркой, – добавляет парень.

– С кроликом и флипчартом[31]?

– Только если на флипчарте будут математические уравнения.

Я делаю вид, что сейчас рухну в обморок прямо на его кровать:

– Это уже слишком!

Крикет смеется, но, пока я ворочаюсь, устраиваясь поудобнее, его смех постепенно стихает. Крикет выглядит так, словно ему больно.

Я приподнимаюсь на локтях:

– Что случилось?

– Ты в моей комнате, – тихо говорит он. – Пять минут назад тебя еще не было, а теперь ты здесь.

Я резко сажусь, внезапно смущенная и этой кроватью, и легким запахом гостиничного мыла и сладковатого машинного масла. И смотрю куда-то мимо его головы.

– Я не должна была так врываться к тебе.

– Нет! Я рад, что ты здесь.

Я отваживаюсь посмотреть парню в глаза, но он на меня не смотрит. Крикет что-то ищет у себя на столе, заваленном стопками бумаг для черчения, наполовину законченными проектами. Здесь есть лишь одно свободное местечко. Свободное от всего, кроме моих бумаг.

– Я сделал несколько набросков, когда мы ездили на выходных в Пенсильванию…

– Ну конечно. – Я смотрела «Скейт Америку», в этом году она проходила в Рединге. – Как выступила Каллиопа? – вежливо спрашиваю я.

– Хорошо. Первое место.

– Она переборола свою черную полосу вторых мест?

Крикет поднимает глаза:

– Что? О, нет! Она всегда занимает первое место на начальных этапах соревнований. Не стоит за нее беспокоиться, – бесстрастно добавляет он. И поскольку в его голосе нет беспокойства, я делаю вывод, что он не знает о нашем разговоре с Каллиопой. Так даже лучше. – Ладно! Здесь то, над чем я работал.

Крикет садится на кровать рядом со мной. Сейчас он действует как ученый-изобретатель, и, видимо, поэтому добровольно взятое на себя правило соблюдать дистанцию временно аннулировано. Он достает из пачки несколько иллюстраций и что-то болтает о материалах, окружностях и других совершенно не волнующих меня вещах. Все, о чем я могу сейчас думать, – это то, как нежно парень обращается с моими бумагами, лежащими у него на коленях.

Словно это нечто хрупкое. И важное.

– Итак, что ты думаешь? – наконец спрашивает Крикет.

– Звучит здорово, – говорю я. – Спасибо тебе.

– Он будет большим. Я хочу сказать, ты ведь хотела большой, так? У тебя достаточно ткани?

Упс! Надо было слушать внимательней. Я изучаю мерки. Крикет протягивает мне калькулятор, чтобы я могла сверить цифры, и я с удивлением обнаруживаю, что все полностью совпадает.

– Ну да. Bay. У меня даже имеется весь необходимый запас ткани, купила на всякий случай.

– Завтра я соберу материалы, так что за дело смогу взяться в следующие выходные, когда приеду к родителям. Мне понадобится… – Щеки парня розовеют.

Я улыбаюсь:

– Мои мерки?

– Не все, конечно. – А теперь Крикет краснеет.

– Я не одна из тех девушек, – усмехаюсь я. – Мне наплевать.

– Не надо. В тебе все прекрасно, ты замечательно выглядишь.

Слова все же вырываются. Хоть Крикет и был очень осторожен.

– Не стоило мне это говорить. – Парень откладывает в сторону мои бумаги и вскакивает на ноги. А потом уходит от меня так далеко, как только возможно, не переходя на половину соседа. – Прости. – Он чешет затылок и смотрит в окно.

– Все в порядке. Спасибо.

Мы молчим. Снаружи уже стемнело.

– Знаешь, – я тереблю свой дождевик, – мы слишком много времени тратим на извинения. Может, пора остановиться. Может, нам стоит попробовать вести себя как друзья. А для друзей нормально говорить друг другу подобные вещи, не боясь, что их неправильно поймут.

Крикет оборачивается и смотрит на меня:

– Или внезапно приезжать без приглашения.

– Хотя, если ты дашь мне свой номер телефона, я больше не буду так делать.

Парень улыбается, я достаю свой телефон и протягиваю ему. Крикет отдает мне свой. Мы забиваем наши номера друг другу в телефоны. Это уже официально. Крикет возвращает мне телефон и говорит:

– Я записан как Голая женщина с тигром.

– Ты серьезно? Потому что я забила себя как Голая леди с тигром.

– Правда?

Я хохочу:

– Нет. Просто Лола.

– Единственная и неповторимая.

Я кладу мобильный телефон в раскрытую ладонь Крикета:

– Это чудовищно классный комплимент с твоей стороны, Крикет Белл.

Его брови вопросительно поднимаются.

И вдруг в комнате включается свет.

– Упс. – Парень вдвое ниже Крикета ростом и вдвое толще бросает на соседнюю кровать пакет чипсов «Кул Ранч Доритос». – Прости, чувак!

Крикет отскакивает в сторону:

– Это мой сосед, Дастин. Дастин, это Лола.

– Уф! – с облегчением вздыхает Дастин. – А я-то думал, ты гей.

– Хм… – усмехается Крикет.

– Ну ты вечно пропадаешь в городе, игнорируешь Хезер, когда бы она ни пришла.

Хезер? Есть еще одна?

– Похоже, я ошибался. – Дастин качает головой и плюхается рядом со своими чипсами. – Прекрасно. Теперь я могу больше не переживать из-за того, что ты пялишься на мое барахло.

Я напрягаюсь:

– С чего ты взял, что ему интересно твое барахло? Ты ведь не бегаешь за каждой девчонкой. Так с какой стати ему западать на первого встречного парня?

– Bay! – Дастин переводит взгляд на Крикета: – Что за дела?

Крикет надевает пальто:

– Нам надо идти, Лола. Тебе, наверное, пора на поезд.

– Ты разве не здесь учишься? – спрашивает меня Дастин.

– В городе, – отвечаю я, убирая бумаги в сумку.

Дастин оглядывает меня с головы до ног:

– Одна из тех художниц, да?

– Нет. Я учусь в школе имени Харви Милка.

– Что это такое?

– Средняя школа, – говорю я.

Брови Дастина ползут вверх. Он поворачивается к Крикету:

– Она совершеннолетняя? – В его голосе слышится невольное уважение.

– Пока, Дастин! – Крикет открывает мне дверь.

– ОНА СОВЕРШЕННОЛЕТНЯЯ? – вновь спрашивает Дастин, когда за нами захлопывается дверь.

Крикет закрывает глаза:

– Извини.

– Эй! Не извиняйся. Тем более за него.

Мы выходим на улицу, и меня начинает трясти. Неудивительно, что в большинстве случаев Крикет приезжает на выходные домой.

– Кроме того, – продолжаю я, – мне это не впервой. Я слышу подобную ерунду пос…

Крикет резко останавливается:

– Постоянно. – Черт!

– Понятно. Ну конечно, так и есть. – Крикет делает чудовищное усилие, чтобы оттолкнуть от себя призрак Макса. Который всегда рядом. И вечно выслеживает нас. – Что сегодня вечером делает твой бойфренд?

– Не знаю. Я с ним сегодня не разговаривала.

– А ты обычно разговариваешь? Каждый день?

– Да, – смущенно отвечаю я, понимая, что теряю Крикета. Он отстраняется от меня – и физически, и ментально, – спешно выстраивая барьер, способный защитить нас друг от друга. – Не хочешь вместе пообедать или сходить куда-нибудь? – выпаливаю я. Парень молчит. – Ладно, забудь, уверена, у тебя и без меня есть чем заняться.

– Нет! Пообедать было бы здорово. – Крикет уже спокоен. – Есть какие-нибудь конкретные пожелания?

– Ну… Энди дал мне денег на пиццу.

Крикет проводит мне экскурсию по университетскому городку, показывая разные здания – все они огромные и называются «что-то-там-холлами», – где у него проходят занятия. Он рассказывает о преподавателях и студентах, и я в очередной раз поражаюсь тому, как странно осознавать, что у него есть и другая жизнь. Жизнь, к которой я не имею никакого отношения.

Мы проносимся по Телеграф-авеню, самой загруженной улице даунтауна Беркли. Здесь сильно ощущается дух Сан-Франциско: те же бисерные и музыкальные магазинчики, салоны тату, магазины париков, книжные лавки и прилавки с товарами из Непала. И в то же время улица буквально наводнена лотошниками, торгующими дешевыми сувенирами: жуткой бижутерией, хипповыми шнурками, дурацкими картинами и всякими штуками с изображением Боба Марли. Пока мы проталкиваемся сквозь группу танцующих под мантру «Харе Кришна», в халатах цвета шербета и с кастаньетами в руках, я едва не врезаюсь в мужчину в плаще и меховой шапке. Он драпирует бархатной скатертью малюсенький столик для гаданий на картах Таро прямо здесь, на улице. Хорошо, что Нора не питает особой страсти к костюмам: по крайней мере, она не выглядит так, как этот парень. Эта мысль приносит мне некоторое облегчение.

Бездомные повсюду. Откуда-то выныривает пожилой мужчина с морщинистым лицом и, хромая, плетется перед нами, как зомби. Я инстинктивно отодвигаюсь в сторону.

– Эй! – ободряюще произносит Крикет, и я понимаю, что он заметил мою реакцию. Приятно осознавать, что он все понимает. Что не нужно ничего объяснять, и он не осудит меня за это. – Мы пришли, – улыбается парень.

В «Блондис» я настаиваю, чтобы мы расплатились двадцаткой Энди. Мы сидим за высокой стойкой, глядя на улицу и поедая кусок «вегетарианской песто» (я) и три куска «говядины с пепперони» (он). Крикет пьет вишневую коку.

– Со стороны Энди, конечно, было очень мило дать нам денег на обед, – говорит он. – Но почему именно на пиццу?

– О, просто пицца сейчас на каждом углу, – смеюсь я. Крикет отвечает недоуменным взглядом. – Особенно если идти к Линдси. Родители думают, что я сейчас с ней.

Крикет ставит напиток на стол:

– Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

– Нет. Так было проще, чем объяснять Энди… – Я замолкаю, не зная, как закончить мысль.

– Чем объяснять, что хочешь встретиться со мной? – спрашивает Крикет.

– Нет. Ну да… – мямлю я. – Но не думаю, что родители стали бы переживать по этому поводу, – быстро добавляю я.

Крикет в ярости:

– Так почему же ты им не сказала? Черт, Лола! А если бы с тобой что-то случилось? Никто бы даже не знал, где тебя искать!

– Я сказала Линдси, где я. – Правда, не сразу. Я отодвигаю вазочку с тертым пармезаном. – Знаешь, ты говоришь почти как мои родители.

Крикет опускает голову и зарывается пальцами в волосы. Его прическа приобретает еще более сумасшедший вид. Наконец он встает:

– Идем.

– Что?

– Тебе пора домой.

– Я ем. И ты ешь.

– Тебя не должно здесь быть, Лола. Я должен отвезти тебя домой.

– Не могу поверить. Ты серьезно?

– Да. Я не собираюсь попадать… в черный список.

– Что, черт возьми, это значит?

– Это значит, что если твои родители узнают, что ты была здесь без их разрешения, они могут очень сильно меня невзлюбить.

Теперь встаю я. Крикет почти на фут выше, но я смотрю на него так, что он точно почувствует себя карликом.

– А с чего это ты так уверен, что мои родители тебя любят? Может, мне стоит напомнить тебе – ЕЩЕ РАЗ! – у меня есть бойфренд?

Как только эти жестокие слова вылетают из моего рта, я тут же прихожу в ужас. В голубых глазах Крикета вспыхивает ярость.

– Тогда зачем ты здесь?

Я в панике:

– Потому что ты предложил мне помочь.

– Я и помогал, а потом объявилась ты, собственной персоной. В моей спальне! Ты знала, что я приехал в выходные…

– Ты не приехал в выходные!

– А, так теперь я должен спрашивать у тебя разрешения, прежде чем куда-то пойти? Тебе, значит, доставляет удовольствие осознавать, что я где-то там по тебе сохну…

Я бросаю наполовину недоеденный кусок в мусорку и выхожу.

Крикет, как всегда, следует за мной по пятам. А потом хватает за руку:

– Лола, подожди. Я не знаю, что говорю, этот разговор оказался слишком неожиданным. Давай попробуем еще раз.

Я вырываю руку и направляюсь к железнодорожной станции. Крикет идет рядом.

– Я собираюсь домой, Крикет, – зло бросаю я. – Как ты только что мне велел.

– Пожалуйста, не уходи. – Парень в отчаянии. – Только не так.

– Невозможно получить все и сразу, так ведь? – Я сворачиваю к станции. Это вопрос я задаю скорее самой себе, нежели Крикету.

– Я стараюсь, – говорит он. – Я очень стараюсь.

Его слова разбивают мне сердце.

– Ну да, – вздыхаю я. – Я тоже.

Неловкая пауза.

А потом…

– Ты стараешься? Стараешься не меньше меня? – вырывается у Крикета. Затем слова сыплются из него сплошным потоком, мешая друг другу.

Жизнь стала бы куда проще, если бы я могла сказать, что мне все равно, что у него нет со мной никаких шансов. Но то, как Крикет Белл на меня смотрит – словно мой ответ для него важнее всего на свете, – обязывает говорить правду.

– Я не знаю. Понятно? Я смотрю на тебя, думаю о тебе… и… Я не знаю. Меня никто и никогда еще так не сбивал с толку.

На лице Крикета появляется задумчивое выражение.

– И что это означает?

– Это означает, что мы вернулись к тому, с чего начали. Ну а я вернулась на станцию. Так что я сейчас уезжаю.

– Я поеду с тобой…

– Нет! Не поедешь.

Крикет пытается возразить. Он хочет убедиться, что я доберусь до дома в целости и сохранности. Но понимает, что если поедет со мной, то перейдет черту, которую я еще не готова перейти. И он меня потеряет.

Поэтому он говорит «пока». И я говорю «пока».

А когда поезд трогается, меня вдруг накрывает ощущение, что я уже его потеряла.

Глава двадцать первая

Мне нравится наблюдать за Максом на сцене. Он играет свою любимую композицию. Когда я впервые услышала «Я увидел ее стоящей там» («Ну, ей было семнадцать. / Вы меня понимаете…») – Макс тогда одарил меня озорным взглядом, – я думала, что умру. Я стала одной из тех девушек… Тех, которым посвящают песни.

У меня до сих пор от этого мурашки по спине.

Мы с Линдси на «Жутком Франциско» – этот рок-фестиваль в честь Хеллоуина весь день идет на двенадцати сценах в Голден-Гейт-парке. Сегодня суббота, и я все еще под арестом, но билеты были куплены за много месяцев до концерта. Плюс Нора по-прежнему вездесуща. После того как ей отказали в съеме всех свободных апартаментов в городе, она договорилась жить вместе со своей подругой, Ронни Рейган. Ронни – сокращенное от Вероники, и она на самом деле мужик. Единственная проблема в том, что прежний сосед Ронни по съемной квартире съедет не раньше января. Из-за этого у родителей отвратительное настроение. А поскольку их мучает чувство вины, они позволили мне прийти сегодня сюда.

По давней традиции я сегодня в джинсах, милой блузочке, черном парике с прямыми локонами и красных кедах. На Линдси платье домохозяйки в стиле пятидесятых, винтажный фартук, четырехдюймовые каблуки, блондинистый парик с начесом, в ушах огромные блестящие клипсы.

Мы конечно же нарядились в костюмы, характерные друг для друга. Я каждый год надеваю одно и то же. Линдси каждый раз что-нибудь новенькое.

«Амфетамин» заканчивает выступление на четвертой сцене. Пока парни разбирают оборудование, следующая команда, «Пот Кеттл Блэк», уже устанавливает свое. Я обмахиваюсь рекламкой дома с привидениями, стараясь не думать о том, что ветерок скорее обдувает мои подмышки, чем лицо. И все же я не хочу, чтобы от меня воняло потом. Мы с Максом до сих пор так и не виделись. Солнце немилосердно палит, и мой нос уже горит, несмотря на солнцезащитный крем. Эти последние жаркие деньки – редкое явление для осени.

– Не могу дождаться, когда ты станешь детективом и я смогу носить твой беджик, – говорю я подружке. – Буду арестовывать каждую девушку, которая посмеет заявиться сюда в наряде сексуальной кошечки. Такая скукота!

– А я не могу дождаться, когда твой ортопед запретит тебе носить обувь на каблуках.

– Детка, ты выглядишь шикарно.

– Лола? – раздается откуда-то сзади женский голос.

Я оборачиваюсь и натыкаюсь на Каллиопу, которая разглядывает меня, склонив голову набок.

– Так это ты! Ты был прав, – бросает она через плечо.

Я смотрю туда же, куда и Каллиопа, и вижу второго Белла, появляющегося из-за гигантского ангела Ада. Ну или из-за фигуры парня в костюме ангела Ада. Мне опять становится жарко, и я начинаю суматошно обмахиваться флаером. Даже не знаю, кого из близнецов мне меньше всего хотелось бы видеть.

– Как ты сказал? – продолжает Каллиопа. – Она выглядит так… нормально…

– Считай это комплиментом, – шепчет мне Линдси.

– Она всегда наряжается в Линдси на Хеллоуин, – говорит Крикет.

Ни один из близнецов сегодня не надел костюм, но на руке Крикета написано «Бу!».

– Клевый костюмчик, Линдси! – усмехается парень. – Выглядишь потрясно.

Несмотря на свой наплевательский вид, Линдси польщена:

– Спасибо.

Крикет всячески старается на меня не смотреть. Интересно, он видел команду Макса? Как они ему? После той встречи в Беркли все наше общение свелось к одной-единственной эсэмэске. Голая женщина с тигром поинтересовалась, хорошо ли я добралась до дому. Если бы кто-нибудь другой написал мне подобное после ссоры, я бы сочла это издевательством. Но Крикет действительно очень хороший человек и просто по-другому не может.

Непонятно только, известно ли Каллиопе про мой визит к ее брату. Судя по тому, что она со мной разговаривает, неизвестно. Спасибо тебе, Господи, за маленькие чудеса.

– Эй! – Я искоса поглядываю на Крикета. – Что вы здесь делаете?

– То же, что и ты, – резко отвечает Каллиопа. – Пришли послушать музыку. Тренировку отменили. Петр заболел.

– Петр? – спрашивает Линдси.

– Мой тренер. Петр Петров.

Мы с Линдси прыскаем от смеха. Каллиопа ничего не замечает. Это странно, но я вдруг понимаю, что не видела близнецов рядом уже тысячу лет. У них почти одинаковое телосложение, только Каллиопа чуть миниатюрнее. И все же это означает, что она выше большинства своих конкуренток. После того как девушка так сильно выросла, ей пришлось несколько лет адаптироваться на льду. Крикет однажды сказал мне, что у высоких людей центр тяжести находится выше, чем у остальных, и это становится причиной ошибок.

Я ощущаю острое чувство неловкости по отношению к Крикету – между нами слишком маленькая дистанция. И я не сомневаюсь, что Каллиопа это заметила.

– Что ж вы, ребятки, не надели костюмы? – спрашивает Линдси.

– Мы надели. – Каллиопа впервые улыбается. – Мы нарядились как близнецы.

Линдси отвечает не менее широкой ухмылкой:

– Однояйцевые или разнояйцевые?

– Ты не поверишь, сколько людей задают этот вопрос, – усмехается Крикет.

– И что ты им отвечаешь? – спрашивает Линдси.

– Что у меня есть пенис.

О боже! Все разражаются хохотом, и мои щеки вспыхивают. Думай о чем-нибудь другом, Долорес. О чем угодно. Об огурцах. Бананах. Цукини. Аааа! Я отворачиваюсь, и Каллиопа издает смущенный смешок:

– Похоже, пора сменить тему.

– Эй, ребятки, вы, случаем, не голодны? – вырывается у меня. СЕРЬЕЗНО? Какое счастье, что люди пока не умеют читать мысли.

– Голодны, – подтверждает Крикет.

– И это говорит парень, который только что съел три салата, – смеется Каллиопа.

Крикет гладит себя по животу. Браслеты и фенечки на его руке звонко гремят.

– Ревнуешь.

– Это так несправедливо, – вздыхает Каллиопа. – Крикет ест весь день напролет самые жуткие вещи…

– Самые вкусные, – поправляет ее брат.

– Самые жуткие и вкусные вещи… и не набрал ни фунта. В то время как я вынуждена считать калории даже тогда, когда глотаю ростки пшеницы.

– Что? – Линдси изумлена не меньше меня. – Ты в прекрасной форме. Просто великолепной.

Каллиопа закатывает глаза:

– Скажи это моему тренеру. И комментаторам.

– И маме, – добавляет Крикет.

Каллиопа окидывает брата многозначительным взглядом. Он отвечает тем же. Жуть берет, насколько они похожи.

А затем Беллы разражаются смехом.

– Я победил! – восклицает Крикет.

– Ничего подобного, – возражает ему сестра. – Ты засмеялся первый.

– Ничья, – авторитетно заявляет Линдси.

– Эй! – Каллиопа поворачивается ко мне, и ее улыбка тут же меркнет. – Там, случаем, не твой бойфренд?

О, господи! Умереть не встать.

Я была настолько выбита из колеи, что забыла о Максе, который должен вернуться с минуты на минуту. Мне хочется, чтобы Крикет опять скрылся куда-нибудь, но, судя по его виду, он не торопится исчезать. Макс скользит сквозь толпу, как волк, вышедший на охоту. Я приветствую его слабым взмахом руки. Он кивает, но при этом не сводит глаз с Крикета.

Макс обнимает меня. Его руки все в татуировках.

– Как мы звучали?

– Феноменально, – чистосердечно говорю я. Макс снова обнимает меня крепко-крепко, так, чтобы это заметил даже с иголочки одетый «местный слон». – Это мой сосед, Крикет. Помнишь? – спрашиваю я. Как будто кто-то из нас мог это забыть.

– Привет! – выпрямляясь, произносит Крикет.

– Привет, – наигранно-равнодушно отвечает Макс. На самом деле его тон означает «мне на тебя плевать».

– А это его сестра, Каллиопа.

– Мы видели твое выступление, – улыбается девушка. – Ты был великолепен.

Макс смеривает ее пристальным взглядом.

– Спасибо, – спустя мгновение отвечает он. Вежливо, но равнодушно. Его холодность выбивает Каллиопу из колеи. – Что это на тебе?

После того, каким тоном он это сказал, отвечать уже не хочется.

– Она – это я, – поясняет Линдси.

Макс наконец замечает ее присутствие:

– Значит, ты, должно быть, Лола. Что ж! Не могу сказать, что буду очень страдать, когда этот праздник закончится.

Я в шоке. Присутствие Крикета действует на Макса, как красная тряпка на быка.

– А мне кажется, они смотрятся здорово. – Крикет выпрямляется во весь рост, глядя на моего бойфренда сверху вниз. – И считаю, что это классная традиция.

Макс наклоняется вперед и говорит так тихо, чтобы слышала только я:

– Я пойду загружу в грузовик кое-какое оборудование. – Он целует меня, сперва поспешно, а затем… что-то меняется. Он замедляет темп. И уже ПО-НАСТОЯЩЕМУ меня целует. – Я напишу, когда закончу. – И Макс уходит, ни с кем не попрощавшись.

Я чувствую себя униженной.

На людях… он обычно конфузится.

На лице Каллиопы застыло выражение отвращения. Знаю, она считает, будто я предпочла Крикета вот этому. И от этой мысли внутри у меня все сжимается. Потому что вот это не мой парень. А презрение в глазах Крикета унижает меня еще больше. Я тут же представляю разговор, где Каллиопа использует эту ситуацию как доказательство того, что я пустышка и недостойна дружбы такого замечательного парня, как ее брат.

Я поворачиваюсь к Линдси:

– Прости. Уверена, он совсем не то имел в виду.

– Да ладно тебе. – Подружка закатывает глаза. – Ты же сама знаешь, он меня ненавидит. Только меня это не особенно волнует.

Я отвечаю шепотом:

– Макс тебя не ненавидит.

Линдси пожимает плечами.

Я больше не в состоянии продолжать этот разговор в присутствии близнецов, поэтому хватаю подругу за руку и тащу прочь:

– Простите, нам пора. На шестой сцене сейчас будет команда, которую я до смерти хотела послушать.

– Ладно, мы с вами, – говорит Каллиопа. – Знаешь, а эти местечковые группы куда лучше наших.

Пока мы топаем к шестой сцене через заполненный скелетами, привидениями и пиратами газон, я внутренне вою. Там весьма посредственная панк-группа выводит нечто под названием «Триллер». От их барабанной дроби меня словно включает в розетку. Похоже, мои цветные программки давно устарели.

– «Горячие оливки»? – интересуюсь я.

– «Вечерние дьяволы», – раздраженно поправляет Линдси.

– Хорошо, что не «Оливки», – говорит Каллиопа. – Я думала, это их ты до смерти хочешь послушать.

– Я ожидала другого, – бубню я.

– Пф! – бурчит Крикет.

От его скептического «Пф!» мне становится еще хуже. Я нахожу себе местечко, пытаясь слушать музыку, и все же до сих пор не могу поверить в то, что мой бойфренд только что смешал Линдси с грязью. Прямо на глазах у Крикета. Хорошо, что он вмешался прежде, чем Макс успел зайти еще дальше. Но почему это был он? Вмешаться должна была я. Оранжевое солнце опускается за горизонт, и меня опять прошибает пот. В парике ужасно душно. Интересно, как там поживают мои волосы и смогу ли я уйти отсюда без парика? Спустя какое-то время на солнце набегает тучка, и я наконец могу немного передохнуть. У меня вырывается вздох облегчения.

– Всегда пожалуйста, – говорит Крикет.

И в этот момент я понимаю, что он стоит сзади. Крикет и есть та самая тучка.

Парень криво ухмыляется:

– Выглядишь неважно.

– Эта группа просто жуть, а ноги сводит до смерти, – жалуется Линдси. – Идем.

В кармане вибрирует телефон. Эсэмэска от Макса:

@луг Маркса, возле пункта первой помощи, ты где?

В мои планы входило несколько часов пробыть с Максом и Линдси здесь, а когда начнет смеркаться, вернуться домой. Я люблю Хеллоуин. Все жители района Кастро высыпают на улицы, закатывая сумасшедшую вечеринку; на нее стекается более ста тысяч человек. Некоторые даже гибнут в давке. Государство попыталось «прикрыть лавочку», предписав всем жителям оставаться в пределах своего района, но наступает тридцать первое октября, и толпу в маскарадных костюмах уже не остановить.

Но теперь я уже совсем не хочу сводить Линдси и Макса на одной территории. Мне хочется остаться с подругой, и в то же время Макса я не видела уже две недели.

Нет! Мне лучше остаться с Линдси.

– Макс? – спрашивает она.

– Да. Хочет встретиться, но я скажу, что мы решили вернуться домой пораньше.

– Если ты не придешь, он будет в ярости.

– Не будет, – отвечаю я, нервно поглядывая на Крикета.

Хотя Линдси права. Но то, каким тоном она это говорит, лишь еще больше запутывает ситуацию.

– Ну что ты, вы же не виделись целую вечность. Не позволяй мне вставать на пути своих амурных дел…

Как же мне хочется, чтобы Линдси не говорила об этом в присутствии Крикета.

– Все нормально, – продолжает подружка. – Я еще немножко побуду с ними. – Она показывает на Беллов. – А потом сяду на автобус до дома. Я устала.

Линдси из вредности пытается от меня отделаться. В таком состоянии с ней бесполезно связываться. Единственный выход – согласиться.

– Так… мм… созвонимся вечером? – предлагаю я.

– Иди уже, – усмехается Линдси.

Перед уходом я бросаю на Крикета короткий взгляд. И зря. Он выглядит так, словно его пытают. Словно он хочет меня остановить, но внутренние невидимые демоны не дают ему этого сделать. Я смущенно прощаюсь. По дороге на поляну я стягиваю парик. Сумочки у меня нет – Линдси ими не пользуется, – поэтому я просто прячу его в ветвях японского клена. Может, кто-нибудь его найдет и дополнит свой костюм. Я встряхиваю волосами, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и закатываю рукава. Так уже лучше, хоть я по-прежнему на себя не похожа.

На самом деле я выгляжу уж слишком по-настоящему. И потому чувствую себя уязвимой.

Макс стоит, прислонившись к стене пункта по оказанию первой помощи. При виде меня он расправляет плечи. Макс рад, что я одна. Но как только я тянусь его поцеловать, он напрягается вновь. И от этого у меня мурашки бегут по спине.

– Не сейчас, Лола.

В голосе Макса слышится упрек. Обидно. Неужели это из-за моего вида?

– Ты по-прежнему с ним видишься, – вздыхает Макс.

Нет, просто ревнует. На лбу в очередной раз выступает испарина.

– С кем? – Я надеюсь потянуть время.

– С кузнечиком. С сороконожкой. С чертовым богомолом.

От насмешек Макса я вся съеживаюсь.

– Это не смешно. И с твоей стороны было гадко говорить все это про Линдси.

Макс скрещивает руки:

– И как давно вы с ним встречаетесь?

– Я с ним не встречаюсь. Мы с Линдси просто случайно наткнулись на Крикета с Каллиопой, честное слово. – Молчание Макса меня пугает, и от этого я начинаю болтать еще больше: – Клянусь, мы с Линдси столкнулись с ними минуты за три до твоего прихода.

– Мне не нравится, как он на тебя смотрит.

– Он просто мой сосед, Макс.

– Сколько раз вы с ним виделись после «Амебы»?

Я замираю, но затем решаю отделаться частью правды:

– Иногда я вижу его через окно по выходным.

– Через окно? Окно твоей спальни?

Я смотрю на Макса с прищуром:

– А потом задергиваю занавески. Конец истории.

– Лола, не могу поверить…

– Ты никогда мне не веришь!

– Потому что ты вечно прикрываешь свою жопу! Неужели ты думаешь, будто я не понимаю, что ты многого недоговариваешь. Что там было в Мюир Вудс, Лола?

– Что?

– Ты меня слышала. Натан хотел заставить тебя что-то мне рассказать за обедом. Он был с вами, не так ли? Твой сосед.

– О боже, да ты сумасшедший! Это был семейный пикник. Ты становишься параноиком и просто подтасовываешь факты.

Я в панике. Откуда Макс узнал?

– Неужели?

– ДА! Не могу поверить, что ты думаешь, будто я стала бы лгать о таком. – Господи, теперь меня отправят в ад. Я плачу. – С чего ты вообще убежден, что я пытаюсь тебя надуть?

– Не знаю. Может, потому что я ни разу не видел тебя в одном и том же образе. И не знаю, какая ты на самом деле.

Слова Макса разрывают мне сердце.

Он понимает, что зашел слишком далеко. И подается вперед, словно надеясь разрушить заклятие:

– Я совсем не то имел в виду. Ты же знаешь, мне нравятся сумасшедшие наряды.

– Ты всегда говоришь все как есть, – шепчу я.

Какое-то время Макс массирует виски.

– Прости. Иди сюда. – Он меня обнимает.

Я крепко обнимаю Макса в ответ, словно боясь, что он вот-вот исчезнет. Мне хочется извиниться за все, но я боюсь сказать правду. Я не хочу его терять.

Когда двое людей влюблены друг в друга, это должно сработать. Просто обязано сработать. Не важно, в каких трудных обстоятельствах они оказались. Я вспоминаю лирические песни Макса, те, которые он играл у себя дома, и те, которые написал для меня. Думаю о нашем будущем – о том времени, когда больше не буду привязана к родителям. Костюмы днем, рок-клубы ночью. Мы оба добьемся успеха, и лишь благодаря друг другу.

Любовь приведет нас к успеху.

Макс целует меня в шею. Потом в подбородок. В губы. Его поцелуи страстные и многообещающие. Макс мой единственный. Мы любим друг друга, а значит, так все и должно быть.

Макс отрывается от меня:

– Сейчас я настоящий, а ты?

Я в смятении.

– Я тоже.

И все же на губах остается привкус страха. Привкус лжи.

Глава двадцать вторая

Я жалуюсь на Макса луне, но это не приносит никакого облегчения. Ее свет озаряет окно Крикета.

– Макс не любит, когда я одета слишком просто, и в то же время, стоит нам начать спорить, издевается над моим повседневным видом. Он вечно мной недоволен.

Луна скрывается за тучей.

– Ну ладно, я ему врала. Но ты же видишь, какой он ревнивый. Мне приходится это делать. С какой стати я должна оправдываться за то, что дружу с другим парнем.

Я жду. Небо по-прежнему темное.

– Прекрасно. Ситуация с сама знаешь кем просто ужасна. Возможно… Макс и Каллиопа не такие уж и разные. Вот только, если я сама никак не могу заслужить его доверие, какое он имеет право ждать, что я стану доверять ему после возвращения? Понимаешь, что я имею в виду? Насколько это унизительно? – Я закрываю глаза. – Пожалуйста, скажи мне. Что делать?

Несмотря на прикрытые глаза, мне кажется, что на улице стало чуть светлее. Я открываю глаза. Облака исчезли, и окно Крикета залито лунным светом.

– У тебя дурацкое чувство юмора, – говорю я.

Луна не отвечает. Сама не зная почему, я беру со столика кучку шпилек. И по очереди, взяв за головки, бросаю одну за другой. Дзынь! Дзынь! Дзынь-дзынь! После седьмой шпильки Крикет открывает окно.

– Шалость или гадость, – говорю я.

– Что-то случилось? – сонно спрашивает парень. На нем боксерские трусы, браслеты и фенечки.

О ГОСПОДИ! ОДНИ ТРУСЫ.

– Нет.

Крикет трет глаза:

– Нет?

НЕ СМОТРИ НА ЕГО ТЕЛО. НЕ СМОТРИ НА ЕГО ТЕЛО.

– Куда-нибудь ходил сегодня вечером? – Я высовываюсь в окно, протягивая Крикету конфету. Натан купил хороший, фирменный шоколад, не тот обычный дешевый из серии «Тутси попс» и не те маленькие шарики со вкусом лайма. – К вам, наверное, приходила куча детей?

Крикет непонимающе на меня смотрит:

– Ты подняла меня посреди ночи… чтобы поговорить о конфетах?

– А сейчас все еще жарко, да? – вырывается у меня. И тут же хочется умереть на месте.

Потому что Крикет превращается в статую, поняв, что стоит передо мной почти голый. Но я не смотрю, нет, нет! Совсем не смотрю.

– Пошли прогуляемся!

Мое восклицание приводит парня в чувство. Он потихоньку отступает в глубину комнаты, стараясь делать это не слишком поспешно.

– Сейчас? – спрашивает он из темноты. – Сейчас половина третьего утра.

– Мне надо с кем-нибудь поговорить.

Крикет отворачивается. Похоже, он нашел штаны. И уже их надевает.

Я краснею.

Он на мгновение задумывается, натягивает футболку через голову и кивает. Я сбегаю по лестнице мимо спальни родителей, временной комнаты Норы и незаметно выхожу на улицу. Крикет уже там. На мне пижамные штаны с узором в виде суши и белый топ. При виде одетого Крикета я в очередной раз чувствую себя голой, особенно когда замечаю, что парень поглядывает на мою голую кожу. Мы поднимаемся вверх по холму и выходим на угол нашей улицы, без всяких слов понимая, куда надо идти.

В городе тихо. Грубый дух Хэллоуина отправился спать.

Мы подходим к большому холму, отделяющему нас от Парка Долорес. На вершину ведут восемьдесят ступенек. Я считала. Где-то на двадцатой Крикет останавливается:

– Ты собираешься рассказывать, что у тебя на уме, или я так и буду мучиться неведением? Честно говоря, я не большой любитель играть в догадки. Было бы куда проще, если бы люди говорили то, что думают, не заставляя остальных ходить вокруг да около.

– Прости.

Крикет впервые за долгое время улыбается:

– Да ладно. Не извиняйся.

Я отвечаю слабой улыбкой.

Парень тут же становится серьезным:

– Это по поводу Макса?

– Да, – тихо говорю я.

Мы трогаемся с места и медленно поднимаемся по ступенькам.

– Он сегодня сильно удивился, увидев меня. Он ведь не знает, что мы видимся, так?

В голосе Крикета слышится такая грусть, что я замедляю шаг, обхватывая себя руками:

– Нет. Он не в курсе.

Крикет останавливается:

– Ты меня стесняешься? – И засовывает руки в карманы. – Из-за того что я не такой крутой.

Я раздавлена. Крикет совсем не похож на Макса, и его нельзя назвать крутым в прямом смысле слова, однако это самый интересный человек, которого я знала. Он добрый, интеллигентный и внимательный. И он хорошо одевается. Крикет РЕАЛЬНО классно одевается.

– Как ты мог такое подумать?

– Да брось! Он же сексуальный бог рока, а я так, соседский парень. Тупой ботаник, проводящий жизнь на трибунах катка для фигурного катания. Со своей сестрицей.

– Ты не… ты не ботаник, Крикет. И даже если так, то что с того? С каких это пор наука стала тупой?

Крикет выглядит необыкновенно взволнованным.

– О нет, – говорю я. – Только не говори мне, что это все из-за твоего пра-пра-чего-то-там-еще-прадедушки. Потому что это ровным счетом ничего…

– Это значит все. С помощью денег от наследства мы оплачиваем дом, тренировки Каллиопы, мое обучение в колледже, на него мы покупали все вещи, что у меня когда-либо были… И все это не было нашим по праву. Знаешь, что случилось с Александром Грэхемом Беллом после того, как он стал знаменитым? Он провел остаток жизни, скрываясь в отдаленной части Канады. От стыда за то, что сделал.

– Зачем же он так поступил?

Крикет запускает пальцы в волосы:

– По той же причине, по которой мы все совершаем ошибки. Из-за любви.

– О! – Это цепляет. Не знаю почему, но цепляет, и весьма сильно.

– Ее отец был очень богатым и влиятельным человеком. Александр не был. У него были кое-какие идеи по поводу телефона, но никак не получалось создать рабочую модель. Ее отец обнаружил, что некто – по имени Элис Грей – уже готов запатентовать телефон, и вот они поехали в офис в тот же день, что и Элис, скопировали его разработки, вернули документы автору и запатентовали, объявив себя первыми. Александр стал одним из самых богатых людей Америки и смог жениться на моей прапрапрапрабабке. К тому моменту, как Элис понял, что он мог бы иметь, было уже поздно.

Я изумлена:

– Это ужасно.

– Исторические книги полны лжи. Историю пишут победители.

– Но Александр все же был умным человеком. Он был изобретателем. И ты получил свое наследство честным путем. Жизнь – это не то, что ты имеешь, а то, как ты этим распоряжаешься.

– Штуки, которые я делаю, абсолютно бесполезны, – понурившись, отвечает Крикет. – Это плохо. Лучше бы я придумывал что-нибудь другое, что-то… что можно оставить для потомков.

Я начинаю злиться:

– Как думаешь, что бы со мной было, если б я верила, что генетика играет важную роль в моей жизни? Если бы считала, что поступки и решения родителей способны разрушить мою жизнь и мои мечты? Как считаешь, что бы это значило для меня?

Крикет жутко расстроен:

– Я не подумал. Извини…

– А должен был. У тебя есть дар, который ты почему-то отвергаешь. – Я трясу головой, чтобы упорядочить мысли. – Ты не должен позволять чувству вины руководить тобой. Ты не отвечаешь за своих родственников. Твои решения только твои.

Парень пристально на меня смотрит.

Я отвечаю не менее пристальным взглядом, во мне бушуют эмоции. Между нами такое напряжение, что это даже пугает.

Я отвожу глаза.

Мы преодолеваем остаток пути, забираясь на вершину холма, и перед нами расстилается город. Разбросанные повсюду дома, золотые холмы, поблескивающий залив. Ошеломляющее зрелище. Мы садимся прямо на асфальт и созерцаем открывшуюся перед нами картину. Вообще-то, мы сидим прямо на дороге, но нас никто не увидит. Эвкалиптовое дерево надежно укрывает нас от чужих глаз, наполняя ночной воздух своим успокаивающим ароматом.

Крикет протяжно вздыхает. Кажется, это вздох облегчения.

– Я уже и забыл… Эвкалипты всегда напоминают мне о доме.

У меня на душе становится тепло: несмотря на свою насыщенную жизнь в Беркли, Крикет по-прежнему считает это место своим домом.

– Знаешь, – говорю я. – Когда я была маленькой, родители всегда очень стеснялись того, как я одевалась.

– Правда? Удивительно.

– Они боялись, что люди подумают, будто это ОНИ меня так одевают. Что это ГЕИ заставляют ребенка носить блестки и накладные ресницы.

Крикет смеется.

– Но потом они меня поняли и приняли такой, какая я есть. Их поддержка дала мне чувство защищенности. А этим летом я с твоей помощью научилась не переживать по поводу того, что говорят окружающие. И тогда… все стало не так уж плохо.

– С моей помощью?

– Ну да. И я хочу сказать тебе сейчас… Я никогда не забуду твою механическую птичку. Ту, которая пела, если открыть дверцу клетки.

– Ты это помнишь? – пораженно восклицает Крикет.

– И пятидесятиступенчатую машину Руби Голдберга, которая затачивала карандаш. И тот восхитительный поезд из доминошек, который ты собирал две недели, но он потерпел крушение всего за минуту? Это было неподражаемо. Потому что даже непрактичные вещи имеют большую ценность. – Я поворачиваюсь к парню лицом. Он сидит скрестив ноги. – Это как мое платье Марии-Антуанетты. Оно непрактичное, но ради того момента, когда я смогу прибыть на бал в этом прекрасном наряде, которого не будет ни у кого и которое все запомнят, я о нем мечтаю!

Крикет разглядывает мерцающий огнями город и залив.

– Оно обязательно у тебя будет, – уверенно заявляет он.

– Только если ты мне поможешь. – Мне хочется дружески ткнуть парня в бок, но я останавливаюсь на мысленном жесте. – Так когда ты собираешься приступить к моим панье? Завтра или позже?

– Уже приступил. – Крикет смотрит мне в глаза. – Сегодня ночью я занимался ими. А не раздачей конфет.

Я тронута:

– Крикет Белл! Ты самый хороший парень, которого я знаю.

– Ну да, – фыркает он. – Хороший парень!

– А что?

– Именно так меня и назвала моя единственная девушка, перед тем как бросить.

– О! – Слова Крикета застают меня врасплох. Та самая девушка. – Это… очень, очень глупая причина.

Крикет пододвигается ближе, так, что его колени почти касаются моих. Почти!

– Ничего удивительного. Хорошие парни вымерли окончательно и бесповоротно.

Несмотря на самоуничижение, в словах Крикета слышится упрек в адрес Макса, но я делаю вид, что не заметила.

– Кем она была?

– Одна из подружек Каллиопы. В прошлом году.

– Фигуристка?

– Моя общественная жизнь не простирается дальше катка.

От этой новости мне становится грустно. Фигуристки прекрасны. И талантливы. И атлетически сложены. Я встаю, слыша биение крови в ушах:

– Мне пора домой.

Крикет смотрит на запястье, но понимает, что забыл дома очки:

– Ну да. Похоже, уже довольно поздно. Или очень рано.

Мы уже подходим к тем самым восьмидесяти ступеням, когда Крикет резко останавливается:

– О, нет! Ты ведь хотела поговорить о Максе. Ты…

– Я хотела о чем-нибудь поговорить сегодня ночью, – прерываю я парня, искоса поглядывая на луну. Она стремительно растет – скоро полнолуние. – Я думала, нам стоит поговорить о Максе, но ошибалась. Нам нужно было поговорить о тебе. – Я указываю вниз, под ноги.

Мы стоим прямо над словом «Белл».

Оно выгравировано на заборе телефонной компании «Пасифик Белл» и встречается здесь на каждой улице.

– Видишь? – указываю я.

– Каждый раз при виде Долорес-стрит я думаю о тебе, – вырывается у Крикета. – Парк Долорес. Миссия Долорес. Ты здесь повсюду, словно все это принадлежит тебе.

Я закрываю глаза. Крикет не должен так говорить, но останавливать его мне не хочется. Невозможно отрицать, как много он для меня значит. Я не отваживаюсь подобрать этому конкретное слово. Не сейчас. Позже. Я открываю глаза, и… его нет.

Он быстро взбегает по ступенькам крыльца.

Очередной призрак Хеллоуина.

Глава двадцать третья

Мне нравится пробовать все новое. Нравится быть старшеклассницей и веганкой. Правда, я блюду новый образ жизни лишь последние три дня, поскольку умудрилась съесть кусок чеддера, и все же я пытаюсь держаться. И еще я постоянно примеряю шляпы в магазинах. Это единственная вещь, с которой у меня не складываются отношения, но я продолжаю пытаться, поскольку верю, что однажды найду идеальную. Может, это будет винтажный клош[32], украшенный искусственными пионами. А может, ковбойская шляпа фирмы «Стетсон» или красная бандана.

Я найду нужную мне шляпу. Просто надо продолжать искать.

Поэтому меня жутко раздражают намеки Линдси на то, что я не особенно стараюсь отыскать средства, способные завить мои волосы. Ненастоящие волосы. Она как раз решает химическое уравнение, когда я пытаюсь закрутить свои белые локоны с помощью ручного парогенератора, любезно одолженного ее родителями. Позже я приклею их к своему парику в стиле Марии-Антуанетты. Но сначала надо завить эти дурацкие локоны.

– Может, у тебя есть что-нибудь побольше? Или поменьше?

Я показываю на цилиндрические предметы – ручки, маркеры, стаканы. Меня привлекает даже шпионская подзорная труба. Однако все оказывается неподходящего размера.

Линдси перелистывает страницу учебника:

– У тебя есть я. Это твой лучший парик. Ищи как следует.

Я обследую ее комнату, заранее догадываясь, что ничего не найду. В спальне подружки настолько идеальный порядок, что если бы здесь что-то было, то я бы уже нашла. На стенах повсюду классическое изображение Нэнси Дрю – то, где она в желтом. На верхних полках книжного шкафа ровными рядами тянутся романы про Нэнси, а дальше, сверху вниз, в алфавитном порядке (по имени автора) стоят книги с названиями вроде «Величайшие шпионы в истории», «Как распознать ложь», «Дао по борьбе с преступностью». Рядом с кроватью Линдси тщательно расставлены стойки для журналов с выпусками «Интеллектуального журнала: шпионский глаз», там же лежит дюжина каталогов «Шпионской штучки» с закладками на страницах.

Однако цилиндрические объекты в комнате подружки полностью отсутствуют.

– В сегодняшней ночной гонке сенатор Нью-Йорка Джозеф Вассерштейн по-прежнему пытается удержаться на своем месте, – заявляет диктор в парике.

Сегодня день выборов, и с тех пор, как Лимы отказались от кабельного телевидения, на каждом канале в их доме крутятся скучнейшие сводки новостей. Телевизор мы включили лишь по одной причине – чтобы заглушить пение миссис Лим, громко подпевающей Нилу Даймонду. Это такой древний поп-певец, носивший рубашки, расшитые пайетками. И хотя одними блестками меня не возьмешь, я никогда не скажу миссис Лим об этом. В свободное от работы время (когда она не готовит убийственное корейское барбекю в ресторане) миссис Лим ведет блог для второго по величине фан-сайта Даймонда.

Я показываю на диктора:

– Готова поспорить, этот парень мог бы мне помочь. Неужели он всерьез считает, что этот коврик у него на голове выглядит реалистично?

На экране появляется клип про сенатора Вассерштейна и его семью, ожидающих финального подсчета голосов. У жены сенатора идеально уложенная прическа и белоснежная улыбка политика, а вот сыну, похоже, не по себе. Хотя он и ужасно симпатичный, о чем я не забываю упомянуть, и Линд си тут же поднимает глаза на телевизор:

– Боже! Как ты предсказуема.

– Что?

– Да он просто жалок. Тебя вечно тянет на озлобленных парней.

– Неправда.

Я выключаю телевизор, и от пения Нила начинает дребезжать пол.

Линдси смеется:

– Ну да, Макс славится своей очаровательной улыбкой.

Я хмурюсь. Прошло уже два воскресенья, а мы до сих пор не встречались за завтраком. Макс позвонил наутро после Хеллоуина и сказал, что не сможет прийти – ни в этот день, ни в какой-либо другой. И я не могу винить его за то, что он устал от бесконечных проверок. Я сказала родителям, что ему предстоит много концертов. А они были слишком расстроены из-за Норы, чтобы выуживать более подробную информацию. Честно говоря, я надеюсь, что родители попросту забудут об этих завтраках.

Несколько раз я встречалась с Максом тайком – перед выходным дежурством в кинотеатре, во время обеденного перерыва и один раз у него дома после школы. Родители думали, что я у Линдси. Зато Крикета я видела частенько. Ему осталось поработать всего одну ночь, чтобы закончить мои панье, плюс мы договорились увидеться в полдень у меня дома для финальной примерки. Панье просто гигантское. Надеть его все равно что напялить на себя остов горизонтальной высотки.

Кроме того, я закончила корсет, и наступило время самой приятной части – изготовления собственно наряда. Крикет помогал мне снимать мерки и резать ткань. Это оказалось очень удобно. И дело вовсе не в математических способностях парня. Выяснилось, что он занимается ремонтом костюмов Каллиопы и потому разбирается в кройке и шитье.

С Каллиопой мы столкнулись лишь один раз, и опять перед школой. Хотя на этот раз случайно. Девушка чуть не врезалась в меня, выходя из дому. Просто не заметила. По крайней мере, я надеюсь, что это не было подстроено.

– Ты просто не можешь держаться подальше, да? – прорычала Каллиопа, прежде чем уйти.

– Я ТУТ ЖИВУ! – крикнула я, потирая ушибленную руку.

Девушка промолчала.

С тех пор как мы с Крикетом начали работать над моим проектом, поддерживать дружеское общение стало куда проще. Единственная неловкость случилась, когда парень пришел к нам в первый раз. Я и не подумала убраться в комнате, и посреди пола валялся мой розовый бюстгальтер. При виде его Крикет так густо покраснел, что стал того же цвета, что и лифчик.

Честно говоря, я тоже.

Крикет! Секундочку.

Теперь я поняла, с помощью чего можно накрутить парик.

– Скоро вернусь, – говорю я Линдси и сбегаю по ступенькам вниз.

Миссис Лим сидит за семейным компьютером.

Я пытаюсь перекричать Нила:

– Где вы храните швабру? – А затем добавляю: – Я ничего не сломаю.

– Там. – Женщина показывает в сторону кладовки. – В колонку сообщений залез тролль. Он заявляет, что Уэйн Ньютон лучше Нила Даймонда. Ты в это веришь?

– Просто бред!

Я хватаю швабру. Очень похожую на ту, что Крикет использовал для транспортировки моих бумаг.

Я взбегаю наверх и наставляю ручку на Линдси:

– Ага! Идеальное решение!

Подружка улыбается:

– И целая комната, чтобы завить кучу локонов. Клево!

– Ты мне поможешь?

– Конечно. – И слава богу, что Линдси согласна, потому что работа оказывается ужасно утомительной. – Тебе несказанно повезло, что я тебя люблю, Лола.

Очередной локон падает на ковер, и я придушенно вскрикиваю. Она счастливо хохочет от облегчения, и я смеюсь вместе с ней.

– Это одна из самых дурацких идей, которые приходили мне в голову, – говорю я.

– Не одна из, а самая дурацкая. – Локон Линдси падет на пол. – И мы опять впадаем в истерический хохот. – Будем надеяться, что Крикет не ошибся и «красота будет стоить усилий».

Такое чувство, будто меня сбили поездом.

– Когда он это сказал?

Смех Линдси стихает.

– О! Мм… В воскресенье днем. – Подруга сосредоточенно смотрит на новую прядь белых волос: – Да… мм… мы встречались.

Я роняю швабру:

– ЧТО?

– Не в том смысле, – быстро добавляет Линдси. – Я хочу сказать, мы встречались в компании. Как друзья.

В моей голове творится черти что.

– В какой компании? С кем?

– Он позвонил и спросил, не хочу ли я сходить с ним и Каллиопой в боулинг. И с… Чарли. Ты работала, была занята. Поэтому мы тебя и не пригласили.

Я теряю дар речи. Линдси поднимает мой конец швабры и вкладывает мне в руки.

Я машинально его беру.

– Я рассказала им про Чарли на «Жутком Франциско» после того, как ты ушла с Максом, – продолжает подружка. – Даже не знаю почему. Просто вырвалось. Может, меня задело, что ты опять ушла с Максом, а я осталась одна.

Это моя вина. Вина, вина, вина.

– Как бы там ни было, Крикет решил, что это хорошая идея, если я сперва встречусь с Чарли в компании друзей. Ну ты понимаешь… Чтобы потом было проще…

ЭТО БЫЛА МОЯ ИДЕЯ. МОЯ!

– Так что мы пошли в боулинг и… хорошо провели время.

Даже не знаю, что ранит сильнее: то, что Линдси рассказала об этом только сейчас; что она встречалась с Крикетом без меня; что она вообще общалась с Каллиопой или то, что Крикету в голову пришла моя блестящая идея, но он не побоялся взять за нее ответственность.

Похоже, это сработало. И меня там не было. А ведь я вроде как лучшая подруга.

– О! Это… это здорово, Линдси.

– Прости. Надо было рассказать тебе раньше. Но я не знала, как ты воспримешь мое общение с близнецами, а пойти ужасно хотелось. И ты была занята. В последние несколько месяцев ты частенько была занята.

С тех пор, как встретила Макса. Она хотела сказать это.

Я оглядываюсь на свою работу:

– Нет. Я рада, что ты пошла. И рада, что вы хорошо провели время с Чарли. – Это наполовину правда.

– С близнецами мы тоже хорошо пообщались, – осторожно добавляет Линдси. – Каллиопа, когда отдыхает, бывает очень забавной. Просто она живет в постоянном напряжении.

– Да. Некоторые так считают.

– Честно, Ло, мне кажется, она уже не та гордячка, какой была раньше. Она очень заботливая.

Я отвечаю пристальным взглядом:

– Ее брат учится в колледже. Думаю, он способен сам о себе позаботиться.

– Он теперь живет своим умом, как бы странно это ни звучало, – улыбается Линдси. – Ты ведь знаешь, что он никогда не обижал тебя намеренно. И если тебя нет рядом, он по сто раз о тебе спрашивает. И о Максе тоже. Ты ему нравишься. Всегда нравилась, помнишь?

Я прекращаю завивать кудри.

– Я вовсе не хочу, чтобы ты оторвала мне за это башку, – поспешно добавляет Линдси, – но совершенно ясно, что и тебе Крикет Белл тоже нравится.

У меня в горле появляется комок. Я сглатываю.

– И с чего ты так решила?

Подружка забирает у меня парогенератор:

– Поскольку любому мало-мальски наблюдательному человеку видно, что ты сходишь по нему с ума.

Я сажусь за обеденный стол и замечаю газету, подсунутую под мою салфетку для горячего. Дело рук Энди. Там статья о росте количества заболеваний, передающихся половым путем, среди подростков. Я выбрасываю газету в мусорную корзину. Неужели родители догадываются, что я занимаюсь сексом?

Я знаю, что у Макса было много девушек – до меня. Но он сдавал анализы. И он здоров. И все же эти призрачные женщины не дают мне покоя. Я представляю Макса в темных закоулках баров, в его апартаментах, в кроватях с гламурными женщинами, пьяными и развратными. Макс уверял, что реальность была куда менее восхитительной. И я почти ему верю.

Но сегодня ночью это не работает. У меня нет дежурства. «Амфетамин» дает концерт в «Горшочке с медом» – бурлеск-клубе, куда я не прохожу по возрасту. Я понимаю, что бурлеск – вид искусства, и все же чувствую себя не в своей тарелке. У меня такое чувство, будто я еще слишком маленькая. И я ненавижу Макса.

Но сегодня вечером меня мучает не только это.

Пятница. Приедет ли Крикет домой на выходные?

Слова Линдси крутятся у меня в голове всю неделю. Как такое вообще возможно? Думать о Крикете и при этом переживать из-за отношений с Максом? Я хочу, чтобы с ним все наладилось. Так было бы проще. Я не хочу усложнять все еще сильнее. И не хочу думать о Крикете.

За обедом Энди с Натаном обмениваются озабоченными взглядами.

– Что-то не так, Лола? – в конце концов спрашивает Энди. – Ты какая-то рассеянная.

Я наконец отрываю взгляд от окна гостиной, откуда чуть-чуть видно крыльцо Беллов:

– Да? Все нормально.

Родители недоверчиво переглядываются, когда Нора входит в комнату и садится за стол.

– Это была Хризантема Бин, ну такая, с лающим голосом. Она придет завтра рано утром, чтобы погадать перед покупкой своих еженедельных лотерейных билетиков.

Натан вздрагивает, берет мельничку для специй и сыпет на пирог много перца. И еще. И еще.

Энди ерзает на стуле. Он всегда недоволен, когда Натан портит его еду бешеным количеством перца.

– Иисусе! Прекрати это, слышишь! – говорит Нора брату. – Ты доведешь его до инсульта. И МЕНЯ доведешь до инсульта.

– И хорошо, – резко отвечает Натан. Хотя я вижу, что собственные слова причиняют ему боль.

У нас не было ни единого спокойного приема пищи с тех пор, как она и ее клиенты, которые не собираются тратить собственные скудные средства ни на гадания, ни на покупку лотерейных билетов, заявились в наш дом. Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда долговязый человек взбегает по ступенькам соседнего дома. И сажусь с такой поспешностью, что все тут же замолкают, чтобы посмотреть, что случилось. Крикет роется в карманах в поисках ключа. Сегодня его брюки еще более облегающие, чем обычно. И в этот момент я внезапно осознаю свои подлинные чувства.

Похоть!

Крикет вставляет ключ в замочную скважину, и в этот момент дверь открывается. Каллиопа приглашает его войти. Я плюхаюсь обратно на стул. А ведь я даже не заметила, как привстала. Энди откашливается.

– Крикет хорошо выглядит.

Мое лицо вспыхивает.

– Интересно, у него есть девушка? – спрашивает он. – Не знаешь?

– Нет, – бубню я.

Натан смеется:

– Помню, как вы двое якобы случайно встречались во время прогулок.

Энди бросает на него короткий выразительный взгляд, и Натан замолкает. Нора ухмыляется. Это правда, наша внезапная влюбленность была видна невооруженным глазом. Фантастика!

Я встаю:

– Пойду наверх. Надо делать уроки.

– Ночью в пятницу? – спрашивает Энди.

А Натан добавляет:

– Сначала вымой посуду.

Я отношу свои тарелки в раковину. Интересно, Крикет обедает с семьей или в своей комнате? Я тру тарелки с такой силой, что умудряюсь оцарапаться. И еле слышно ругаюсь.

– Ты в порядке? – спрашивают все трое одновременно.

– Оцарапалась. Правда, не сильно.

– Осторожней, – предупреждает Натан.

Родителям великолепно удаются замечания по поводу очевидных вещей. И все же я замедляю темп и заканчиваю без всяких инцидентов. Посудомоечная машина начинает гудеть, когда я взбегаю по лестнице и врываюсь в свою комнату. Мои плечи вздрагивают. В комнате Крикета темно.

Успокойся, это всего лишь Крикет!

Я решаю заняться складочками на платье Марии-Антуанетты. Проходит двадцать минут. Тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят…

Что он делает?

Свет на первом этаже в доме Беллов горит. Насколько я знаю, это означает, что вся семья смотрит по телевизору восьмичасовое… нечто. Как-то так. Я не могу сконцентрироваться и потому злюсь. А еще потому, что Крикет сейчас не здесь, и потому, что меня это волнует. Я стираю макияж, снимаю контактные линзы, надеваю пижаму, аккуратно задергиваю занавески и падаю в кровать.

Часы показывают 9:37. Группа Макса еще даже не начала выступление.

А ведь я думала, что большим лузером чувствовать себя просто невозможно.

Я ворочаюсь в кровати, представляя себе разные картинки: Крикет, Макс, танцовщицы бурлеска, восседающие на барных стульях. В конце концов я забываюсь беспокойным сном и вдруг слышу сквозь дрему тихое «дзынь» со стороны окна. Глаза тут же открываются. Может, показалось?

И снова «дзынь» по стеклу.

Я вылезаю из кровати и открываю занавески. На подоконнике, свесив ноги на улицу, сидит Крикет Белл. В одной руке у него что-то маленькое, а вторая уже занесена для замаха. Я открываю окно, и тысячи эмоций, скрывавшихся внутри, разом вырываются наружу при виде Крикета.

Мне нравится Крикет. И нравится это ощущение.

Снова.

Парень опускает руку:

– У меня не было камешков.

Сердце подскакивает к горлу. Я сглатываю.

– И чем же ты бросался? – Я щурюсь, но все равно не могу разглядеть.

– Надень очки и посмотри.

Как только я возвращаюсь к окну, Крикет поднимает руку повыше. Он улыбается.

Я отвечаю смущенной улыбкой:

– И зачем тебе коробка зубочисток?

– Чтобы делать сырные кубики для вечеринок, – серьезно отвечает он. – А почему ты выключила свет?

– Я спала.

– Еще нет даже половины одиннадцатого. – Крикет прекращает болтать ногами. – Скучаешь без жарких свиданий?

Я не хочу обсуждать эту тему.

– Знаешь, – я показываю на его ноги, – если ты их вытянешь, готова поспорить, они дотянутся до моего дома.

Крикет пытается.

Не хватает всего нескольких футов, и я снова улыбаюсь:

– А мне казалось, они длинные.

– Ах да! Крикет и его чудовищно длинные ноги. А также чудовищно длинное тело.

Я смеюсь, и глаза парня улыбаются в ответ.

– Дело в наших домах, – говорю я. – Они должны стоять ближе друг к другу, а пропорции тела у тебя прекрасные.

Крикет опускает ноги и смеривает меня внимательным взглядом. Момент настолько затягивается, что я вынуждена отвести глаза. Крикет тоже когда-то сказал, что у меня прекрасное тело. От этой неожиданной мысли я краснею. Наконец он прерывает затянувшееся молчание:

– Это не для меня. – Парень запрыгивает в комнату и исчезает в глубине.

Я в недоумении:

– Крикет?

Я слышу, как он копошится у себя в комнате.

– Пять минут. Прими душ или займись чем-нибудь еще.

А неплохая идея. Вряд ли Крикету что-то видно в темноте, и все же легкий макияж не помешает. Я уже подношу кисточку к ресницам, как вдруг понимаю, насколько это глупо делать макияж для человека, который вовсе не является моим парнем. Я останавливаюсь на вишневом блеске для губ, однако, ощутив аромат помады, испуганно вздрагиваю.

Запах вишен. Чайные листья. Первая любовь.

Я возвращаюсь в комнату, стирая блеск с руки, и в этот момент слышу стук в окно. А затем вижу, что парень собирается сделать.

– О, господи! Нет, Крикет, не надо!

– Она выдержит мой вес. Просто держи за тот конец, ладно? На всякий случай.

Я крепко хватаюсь за край. Крикет достал одну из полок из своего шкафа, с твердой проволочной основой, покрытой белым пластиком, и установил ее между нашими окнами, словно мост.

– Осторожней! – вскрикиваю я, когда мост начинает шататься.

Крикет улыбается:

– Все в порядке. У меня получится.

И действительно получается. Крикет быстро перебегает по доске прямо ко мне. Его лицо оказывается напротив моего.

– Теперь можешь отпускать, – шепчет он.

Мои руки трясутся от напряжения. Я отступаю назад, давая парню возможность зайти в комнату. Он спрыгивает вниз, случайно касаясь при этом моих ног. И мое тело вздрагивает. Это первое прикосновение за долгое-долгое время. Он настолько высок, что его сердце бьется где-то на уровне моей щеки.

Его сердце.

Я отступаю назад.

– О чем ты думал? – шиплю я, сгорая от злости. – Ты мог упасть и свернуть себе шею.

– Я подумал, что будет куда удобнее болтать лицом к лицу, – тихо говорит Крикет.

– Мы могли бы встретиться на улице и погулять, как в прошлый раз.

Парень задумывается.

– Так мне вернуться?

– Нет! То есть… нет. Ты уже здесь.

Стук в дверь заставляет нас отпрянуть друг от друга.

– Лола? – Это Натан. – Я слышал грохот. Ты в порядке?

Мои глаза расширяются от страха. Родители меня УБЪЮТ, если застукают здесь непрошеного гостя. Даже если речь идет о Крикете. Я заставляю парня лечь на пол рядом с кроватью так, чтобы тот, кто будет стоять у входа, ничего не заметил. Затем подпрыгиваю к двери, молясь, чтобы Натан не начал задавать вопросов про матрас.

– Я свалилась с кровати, – сонно бормочу я. – Замучили ночные кошмары.

– Кошмары? – Дверь открывается, и Натан просовывает голову внутрь. – Их у тебя давно уже не случалось. Не хочешь поговорить об этом?

– Нет, это был просто… глупый сон. Меня преследовала росомаха. А может, оборотень. Не знаю. Это же сны. Теперь все в порядке.

Пожааалуйста, уйди. Чем дольше папа стоит там, тем вероятнее, что он заметит «мост».

– Ты уверена, что все в порядке? Ты была такой рассеянной за обедом, а потом и вовсе поцарапалась…

– Я в порядке, папа. Спокойной ночи.

Натан сдается и закрывает дверь:

– Спокойной ночи. Я тебя люблю.

– И я тебя.

Он почти ушел, как вдруг:

– Почему ты лежишь в кровати в очках?

– Я… правда? – Я глажу себя по лицу. – О! Bay! Похоже, я устала сильнее, чем предполагала.

Натан хмурится:

– Я беспокоюсь за тебя, Лола. Ты уже давно сама не своя.

Мне совершенно не улыбается обсуждать это при Крикете.

– Папа…

– Это из-за Норы? Я знаю, дела идут не слишком хорошо с тех пор, как она приехала, но…

– Я в порядке, папа. Спокойной ночи!

– Значит, дело в Максе? Или в Крикете? Ты так странно себя повела, когда вечером его увидела, я вовсе не хотел тебя расстроить, когда сказал…

– Спокойной ночи, папа.

ПОЖАЛУЙСТА, ЗАМОЛЧИ!

Натан вздыхает:

– Ладно, мультяшка Лола. Но сними очки. Не хочу, чтобы ты ими поранилась.

Я кладу очки на прикроватную тумбочку, и Натан уходит. Крикет ждет, пока шаги на лестнице не стихнут. Его голова появляется рядом с моей, и хотя я знаю, что он здесь, все равно подпрыгиваю от неожиданности.

– Мой отец говорил о… – Я пытаюсь придумать подходящее объяснение. – Я видела, как ты пришел домой, а Нора в этот момент рассказывала про свою жуткую клиентку. Наверное, у меня было безумное выражение лица.

Я себя ненавижу.

Крикет молчит.

– И… что теперь? – спрашиваю я.

Крикет отворачивается, прислонившись спиной к моей кровати:

– Если хочешь, я уйду.

Грусть. Желание. Боль внутри такая сильная, что непонятно, как я вообще могла думать, будто она прошла. Я смотрю на затылок Крикета, и кажется, словно из комнаты выкачали весь кислород. Он растопил мое сердце. Я тону.

– Нет, – тихо шепчу я. – Ты только пришел.

Мне снова хочется до него дотронуться. Я должна до него дотронуться. Если я этого не сделаю, то умру. Я тянусь к его волосам. Крикет даже не замечает. Но едва мои пальцы его касаются, он оборачивается. И резко отдергивает голову так, что я чуть не попадаю ему в глаз.

– Прости! Прости меня! – шепчу я.

– Что ты делаешь? – Крикет с улыбкой тянется к моим глазам.

Я хватаю его указательный палец – просто так – и держу его.

Однако парень тут же замечает мой радужный пластырь:

– Это здесь ты процарапалась?

– Ничего страшного. – Я смущенно отпускаю его руку. – Неудачно помыла посуду.

Крикет смотрит, как я тереблю руки.

– Классные ногти, – в конце концов говорит он.

Они черные с розовой полосой, идущей от центра вниз. А потом… я вдруг понимаю, как можно его коснуться.

– Эй! Давай я и тебе накрашу. – Я уже достаю свой любимый темно-голубой лак. Почему-то я уверена, что Крикет не будет возражать.

Я ставлю тюбик на пол рядом с Крикетом, который по-прежнему сидит, прислонившись к моей кровати. Он выпрямляет спину.

– Будет больно? – спрашивает он.

– Ужасно! – Я трясу пузырек. – Но постарайся кричать как можно тише, я не хочу, чтобы Натан вернулся.

Крикет с улыбкой наблюдает, как я тянусь к тетради по химии.

– Положи это на колени, мне нужна твердая поверхность. А теперь положи сюда руки. – Мы так близко друг к другу, гораздо ближе, чем когда работали над платьем. – Сейчас я возьму твою левую руку.

Крикет судорожно сглатывает:

– Ладно.

И он протягивает мне ладонь. Сегодня на тыльной стороне руки у него нарисована звезда. Я гадаю, что это может значить, одновременно приподнимая его пальцы. Его рука дергается.

– Ты должен быть неподвижен, – с улыбкой говорю я.

Контакт!

Под светом луны я крашу ногти парня в темно-синий цвет. И пока я сосредоточена на работе, наши руки расслабляются. Мы молчим. Моя кожа и его кожа. Мою руку отделяет от его коленей лишь тоненькая книжечка. Я все время ощущаю на себе взгляд парня – не на руках, а на лице, – и он обжигает, точно африканское солнце.

Закончив работу, я поднимаю глаза. Крикет отвечает прямым взглядом. Луна медленно движется по небосводу. Ее свет падает на его ресницы, и я вдруг понимаю, что сижу одна в темноте с парнем, который однажды уже разбил мне сердце. Который поцеловал бы меня, если бы не мой бойфренд. Которого бы поцеловала и я, если бы не мой бойфренд.

Которого я все равно хочу поцеловать.

Я закусываю нижнюю губу. Крикет смотрит на меня, не в силах оторваться. Я наклоняюсь вперед, оказываясь в его тени. Воздух между накаляется до предела. Это почти физическая боль. Парень смотрит вниз, на мою рубашку. Мы так близко, что ему все видно.

Я открываю губы.

А потом Крикет вскакивает.

– Я хочу, – хрипло говорит он. – Ты знаешь, я хочу.

Он поправляет доску и быстро запрыгивает наверх. Крикет Белл уходит, не оглядываясь, и потому не видит слез, текущих по моим щекам. Единственное, что от него остается, – это мазки голубого лака на оконной раме.

Глава двадцать четвертая

– Лоооо-лаааа. Прекрасная Лола. – Глаза у Франко красные и слегка выпученные. Как обычно.

Я копаюсь в кассовых ящичках, выкидывая на пол негодные ручки и запылившиеся инструкции.

– Ты не видел картриджи для билетов?

– Нет, а ты видела сегодня попкорн? Он такой аэродинамически правильный. Я был просто обязан его попробовать. У меня на зубах не осталось зернышек?

– Зернышек нет, – обрываю я парня.

– Мне кажется, у меня в зубах застряли зернышки. Вот тут, между передними. – Франко стоит, омерзительно исследуя языком собственный рот, как будто пытаясь поцеловать самого себя взасос. – Девчонки вечером такие красотки.

– Конечно! Девчонки…

– Я хочу сказать, я бы не стал никого снимать, но если бы это случилось, я бы сказал: вот красивая девчонка.

Серьезно, если он скоро не заткнется, я его удавлю. Мое терпение уже на пределе. Я машу двумя руками Сент-Клэру, который режет билеты на вечер. Поблизости никого нет, поэтому он подходит.

– Ради всего святого, поменяйтесь местами, – прошу я.

– А ты симпатичный, Сент-Клэр, – ухмыляется Франко.

– У тебя все симпатичные, когда ты в хорошем настроении. – Сент-Клэр садится на место Франко. – Брысь!

Франко ковыляет прочь.

– Спасибо, – говорю я. – Просто у меня… больше нет сил это выносить. Сейчас!

Сент-Клэр пожимает плечами. Это его любимое движение.

– Только сейчас или весь ноябрь?

– Да никогда, – убежденно говорю я.

И это правда. С момента моего полного и абсолютного провала с Крикетом – а затем и его внезапного исчезновения из моей жизни – прошло уже две недели. Это было жутко неприятно. Крикет причинил мне боль, и я зла на него. Нет, я в ярости, потому что это была моя ошибка. Я сама вешалась на Крикета. Что он теперь обо мне думает? Естественно, ничего хорошего. Я дважды ему звонила и отправила три эсэмэски с извинениями, но он ни разу не ответил.

– Как это похоже на Мистера Паиньку.

– Мистер Паинька? – спрашивает Сент-Клэр. – Кто это?

О, нет! Я произнесла это вслух.

– Я, – лгу я. – Мистера Паиньки больше нет.

Сент-Клэр вздыхает и переводит взгляд на настенные часы:

– Фантастика.

– Прости. – Я правда виновата. Мои друзья – Линдси, Анна и Сент-Клэр – были крайне терпеливы ко мне. Больше, чем я заслуживаю. Я рассказала Линдси о том, что произошло, но Сент-Клэр, а через него и Анна узнали о случившемся от Крикета. И я не в курсе, что он им сказал. – Спасибо за то, что поменялся местами с Франко. Я ценю это.

Опять это европейское пожимание плечами.

Следующий час мы работаем молча. С каждой минутой чувство вины все усиливается. Похоже, пришло время изменить свое поведение. По крайней мере, в кругу друзей.

– Ну, – говорю я во время очередного затишья. – Как прошла встреча с семьей Анны? Ее мама с братом приезжали на День благодарения?

Сент-Клэр улыбается, впервые с того момента, как оказался рядом со мной:

– Я сразил их наповал. Это была незабываемая встреча.

Я ухмыляюсь, а затем подчеркнуто вежливо наклоняю голову:

– Мои поздравления.

– Спасибо, – столь же серьезно отвечает Сент-Клэр. – Они остановились у моей мамы.

– Это… странно.

– Да нет. Мама у меня классная, с ней легко.

Я приподнимаю бровь:

– А где же вы, ребятки, живете?

– Там же, где и всегда, – с важным видом заявляет Сент-Клэр. – В наших крайне удаленных друг от друга общежитиях.

Я фыркаю.

– А как насчет тебя? – спрашивает парень. – Провела День благодарения со своим бойфрендом?

– О, нет!

Я рассказываю про трудности с Норой и занятость Макса, но мои путаные объяснения звучат лживо и неубедительно. На минуту воцаряется неловкое молчание.

– Как вы… – Я пытаюсь подобрать правильные слова. – Как вам с Анной это удается? У вас все так просто.

– Быть с Анной просто. Она моя единственная, та, кто мне нужен.

Единственная. Мое сердце замирает. Я думала, что Макс – моя половинка, но оказалось, что есть и другой. Самый первый.

– Ты в это веришь? – тихо спрашиваю я. – Что у каждого человека есть своя половинка?

В глазах Сент-Клэра появляется что-то неуловимое. Может, грусть.

– Я могу говорить лишь за себя, – отвечает он. – Для меня да. Я должен быть с Анной. Но есть вещи, которые приходится выяснять самостоятельно. Я не смогу ответить на этот вопрос за тебя, да и никто не сможет.

– О!

– Лола. – Сент-Клэр, не вставая, разворачивает кресло в мою сторону. – Я знаю, сейчас дела идут дерьмово. Так и быть, во имя дружбы я расскажу тебе кое-что. Если говорить начистоту, в прошлом году я прошел через нечто очень похожее. Когда мы с Анной познакомились, я встречался с другой девушкой. И мне понадобилось немало времени, прежде чем я нашел в себе силы предпринять решительные шаги. Тебе тоже придется сделать такие шаги.

Я сглатываю:

– И что это за шаги?

– Тебе придется перестать врать самой себе.

– Лола, ты выглядишь… другой.

На следующий день я стою у Макса в дверях без парика и модного макияжа. На мне обыкновенная юбка и простая блузка, а волосы – мои натуральные волосы – свободно лежат на плечах.

– Можно войти? – нервно спрашиваю я.

– Конечно. – Макс отодвигается в сторону, пропуская меня внутрь.

– Джонни здесь?

– Нет, я один. – Макс замолкает. – Твои папочки в курсе, что ты здесь?

– Они вообще не бывают в курсе, где я нахожусь.

Макс качает головой:

– Хорошо.

Я подхожу к дивану и беру с кофейного столика книгу Ноама Хомского, пролистываю несколько страниц и кладу обратно. Я не знаю, с чего начать. Мне нужны ответы. Я пришла, чтобы выяснить, он ли моя половинка.

Макс смотрит на меня со странным выражением, словно его беспокоит что-то еще, помимо моего внезапного появления. И от этого я нервничаю еще больше.

– Что? – спрашиваю я. – Что означает твой взгляд?

– Прости. Ты… выглядишь сегодня такой юной.

Мое сердце сжимается.

– Это плохо?

– Нет. Ты прекрасна. – И Макс улыбается своей великолепной полуулыбкой. – Иди сюда.

Макс плюхается на свой потрепанный диван, и я забираюсь к нему в объятия. Мы сидим в тишине. Он ждет, когда я заговорю сама, понимая, что я пришла сюда не просто так. Но я не могу подобрать слов. Я думала, что прийти сюда будет достаточно. Думала, что, как только его увижу, сразу все пойму.

Ну почему правду так тяжело разглядеть?

Я исследую его руку. Макс закрывает глаза. Я легонько поглаживаю мальчика в волчьей шкуре на изгибе локтя. Он издает тихий стон, и наши губы находят друг друга. Макс сажает меня на колени. Я не в силах сопротивляться неизбежному.

– Лолита, – шепчет он.

И все внутри меня все холодеет.

Макс ничего не замечает. Он поднимает мне блузку, и этого оказывается достаточно, чтобы прийти в себя. Я одергиваю ее вниз. Он смотрит на меня с удивлением:

– Что? Что случилось?

Я с трудом сдерживаю ярость в голосе:

– Которую, Макс?

– Которую что? – растерянно спрашивает он. – О чем мы сейчас говорим?

– Которую Долорес Нолан ты любишь? Меня, Лолу? Или Лолиту?

– И что это, по-твоему, должно значить?

– Ты прекрасно знаешь, что это означает. Ты зовешь меня Лолита, но бесишься, когда я не разряжена в пух и прах, когда выгляжу на свой возраст. Так которую ты любишь? Ту, которая постарше, или ту, которая помладше? – В голову приходит чудовищная мысль. – Или я вообще нравлюсь тебе только потому, что я маленькая?

Макс в ярости. Он спихивает меня с коленей и встает:

– Ты действительно хочешь это обсудить? Прямо сейчас?

– А когда настанет более подходящее время? Когда, Макс?

Парень хватает зажигалку с кофейного столика:

– Я думал, мы с тобой выше возраста. Думал, такие вещи нас не волнуют.

– Я просто хочу знать правду. Ты любишь меня? Или только мой возраст?

– Как ты, черт возьми, можешь такое говорить? – Макс швыряет зажигалку через всю комнату. – Раз уж ты забыла, позволь мне тебе напомнить. Это ты меня добивалась.

Я этого не хотел.

– Что ты подразумеваешь под словами «я этого не хотел»? Ты не хотел меня?

– Я этого не говорил! – рычит Макс. – О, я тебя хотел. Но парни вроде меня не созданы, чтобы бегать за девчонками вроде тебя, помнишь? Я не понимаю, каких слов ты от меня ждешь. Такое ощущение, что любой ответ будет неправильным.

Правда ошеломляет, словно болезненный удар в живот. Любой ответ неправильный.

– Ты прав, – шепчу я.

– Да уж, чертовски прав. – Повисает пауза. – Подожди. Прав по поводу чего?

– Правильного ответа нет. Его не существует. Все это не может закончиться хорошо.

Макс смеривает меня взглядом. Несколько секунд мы оба молчим.

– Ты же это не всерьез, – в конце концов говорит он.

Я заставляю себя встать:

– Думаю, всерьез.

– Ты думаешь?! После твоих родителей. После воскресного завтрака? Ты хоть представляешь, с чем мне приходилось мириться ради того, чтобы быть с тобой?

– Но это так! Ты не должен был мириться…

– У меня есть право выбора? – Макс подходит ко мне совсем близко.

– Да! Нет! Не знаю… – Меня трясет. – Я просто пытаюсь быть честной.

– О! Ты готова быть честной.

Я судорожно сглатываю.

– Если честно, – говорит Макс, – я понятия не имею, кто ты на самом деле. Каждый раз, когда мы видимся, ты уже другая. Ты врунья, фальшивка. Что бы ты о себе ни думала, что бы тебе ни говорили родители, в тебе нет ничего особенного. Ты просто маленькая девочка с кучей проблем. Вот что я о тебе думаю.

И в этот момент… на мои глаза опускается черная пелена.

– Любовь, – бросаю я. – Я думала, ты меня любил.

– Я тоже так думал. Спасибо, что все прояснила.

Я в ужасе отшатываюсь назад. На один короткий миг мне хочется броситься к его ногам и молить о прощении. Пообещать стать кем-то еще, стать одним человеком.

Макс скрещивает руки.

А потом… мне хочется ударить его в ответ.

Я делаю шаг вперед и оказываюсь с ним лицом к лицу.

– Знаешь что? – шиплю я. – Я лгунья. Мне нравится Крикет Белл. Ты прав. И я встречалась с ним все это время! И он был в моей спальне, а я бывала в его. И я хочу его, Макс. Я хочу его.

Он трясется от ярости:

– Выметайся! Вон!

Я хватаю сумочку и открываю входную дверь.

– Я больше никогда не хочу тебя видеть, – помертвевшим голосом говорит Макс. – Ты ничего для меня не значишь. Понятно?

– Да, – отвечаю. – Спасибо, что все прояснил.

Глава двадцать пятая

У меня кружится голова. Перед глазами мелькают яркие точки. Меня шатает. Пойти пешком или поехать на автобусе? Пешком или на автобусе? Я иду пешком. Да, пойду домой. Но потом я вижу автобус и каким-то чудом оказываюсь в нем, рыдая из последних сил. Хипстер с иронично закрученными усами разгоняет людей, освобождая мне место. Пожилой мужчина в бейсболке хмурится, а женщина в стеганой куртке явно собирается что-то сказать, но я отворачиваюсь, продолжая рыдать.

А затем я жму на звонок, выхожу из автобуса и плетусь вверх по холму. К дому. Такое ощущение, словно нечто разрывает мне живот, и грудь, и сердце. Как будто все внутренности вывернули наружу и выставили на всеобщее обозрение.

Как он мог? Как он мог говорить все эти вещи?

Как могла моя жизнь измениться так быстро и драматично? Минуту назад у нас все было хорошо. А в следующую… О, боже! Все кончено. Я хочу свернуться калачиком в кровати и исчезнуть. Не хочу никого видеть. Не хочу ни с кем говорить. Не хочу думать о чем-то или что-то делать.

Макс. Я хватаюсь за грудь. Трудно дышать.

Зайди в дом, Долорес. Ты почти пришла.

Я уже в двух шагах от дома, когда вижу их. Семейство Беллов. Они жарко о чем-то спорят прямо посреди подъездной дорожки. Мистер Белл – такой же высокий и худой, как близнецы, но с песочного цвета волосами, – мотая головой, показывает на дорогу. Миссис Белл – пониже, но с такими же темными волосами, как у близнецов, – массирует виски пальцами. Каллиопа стоит спиной ко мне, уперев руки в боки. А Крикет… смотрит на меня в упор. Он потрясен – думаю, дело не только в моем внезапном появлении, но и в том, как вовремя это случилось. Крикет поворачивается ко мне всем телом, и меня словно громом поражает очередной сюрприз.

У него на руках ребенок.

Я наклоняю голову так, чтобы скрыть лицо волосами, и быстро взбегаю по ступенькам крыльца. Беллы замолкают. Все смотрят на меня, прислушиваясь к моим судорожным всхлипам. Я открываю дверь и оглядываюсь. Александр тоже здесь. Старший брат близнецов. Я увидела его не сразу, потому что он стоял за Крикетом, который на несколько дюймов выше брата.

Ребенок! Правильно. У Александра родилась дочь, Абигайль.

Макс. Его имя бьет, словно кнут, и я тут же забываю про Беллов, распахиваю дверь и стремительно несусь в спальню. Натан слышит мой топот и бежит по лестнице за мной:

– Что это, Лола? Что происходит, что-то случилось?

Я закрываю дверь и облокачиваюсь на нее спиной. Сил больше нет. Натан стучит в дверь, выкрикивая какие-то вопросы, а вскоре к нему присоединяются и Энди с Норой. Хвост Бетси быстро стучит по стене.

– МЫ С МАКСОМ РАССТАЛИСЬ, ПОНЯТНО? ОСТАВЬТЕ МЕНЯ ОДНУ.

На последнем слове у меня перехватывает горло, и оно выходит каким-то скомканным. Кажется, Нора выдворяет родителей, и я слышу на лестнице топот Бетси, удаляющейся вслед за ними.

В коридоре тишина.

Теперь я одна. Действительно одна.

Я падаю на кровать прямо в одежде и туфлях. Как Макс мог быть таким жестоким? Как я могла быть такой жестокой? Он прав. Я лгунья, фальшивка и… Я обычная. Во мне нет ничего особенного. Я всего лишь маленькая глупая девочка, рыдающая на кровати. Почему моя жизнь снова и снова возвращается к этому моменту? Как с Крикетом два года назад. Как с Норой почти два месяца назад. И теперь – с Максом! Похоже, я вечно буду маленькой девочкой, рыдающей на кровати.

От этой мысли хочется плакать еще сильнее.

– Лола? – доносится из окна тихий голос. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я снова вошла. – Лола?

Через минуту зов повторяется, но я не встаю. Как удобно для Крикета появиться сейчас – после того, как я не видела его целых две недели. После того, как он не отвечал на мои звонки. Когда моя душа чернее ночи и несчастна, как никогда.

Я плохой человек.

Нет, это Макс – плохой человек. Грубый, самолюбивый и ревнивый.

Но я еще хуже. Я ребенок, играющий в переодевания, неспособный разглядеть за костюмом саму себя.

Глава двадцать шестая

Рациональная часть меня понимает, что мне нужно отпустить ситуацию. Я больше не могу плакать. Я опустошена. Выпита досуха. И не способна двигаться.

Точнее, просто не хочу.

Потому что так и выглядит депрессия. Чем она глубже, тем сильнее хочется ей отдаться. Это успокаивает. Хочется укутаться в транс, словно в тяжелый плащ, наполниться им, дышать им. Хочется вынашивать грусть в себе, растить, культивировать. Она моя. Хочется умереть с ней, во всяком случае, уснуть в ее руках и не просыпаться долго-долго.

Эту неделю я провожу в кровати много времени.

Когда ты спишь, никто не просит тебя что-то сделать. Никто от тебя ничего не ждет. И тебе не нужно сталкиваться нос к носу со своими проблемами. Поэтому я только и делала все эти дни, что таскалась в школу, таскалась на работу. И еще спала.

Макс пропал. Не в том смысле, что перестал быть моим бойфрендом, а по-настоящему пропал. Я попросила Линдси забрать учебник, который забыла у него дома, и сосед Макса сказал, что он уехал из города во вторник. Куда – Джонни не сказал.

Макс наконец сбежал. Без меня.

Мне бы хотелось, чтобы думать о нем было не так больно. Но тоскую я вовсе не потому, что хотела бы к нему вернуться. Я не хочу. Просто он долгое время так много для меня значил. Он был моим будущим. А теперь он ничто. Он был у меня первым, а значит, я никогда не смогу его забыть, но однажды воспоминания о нем поблекнут. А я скоро стану лишь очередным пунктом в его «послужном» списке.

Я не знала, что можно ненавидеть кого-то и одновременно по нему тосковать. Я думала, мы с Максом вместе навечно. Мне никто не верил. Мы хотели доказать всем, что они не правы, но оказалось, что ошибаемся мы сами. А может, ошибалась лишь я. Думал ли Макс, что он со мной останется навсегда?

Этот вопрос настолько болезненный, что отвечать на него совершенно не хочется.

Родители расстроены, и все же они оставили меня в одиночестве, чтобы я могла прийти в себя. Как будто разбитое сердце можно вылечить.

Уже почти полночь – не то пятница, не то суббота, – и на небе снова полная луна. Традиционно земледельцы называют декабрьскую луну холодной луной или луной длинных ночей. Сегодня верно и то и другое. Я открыла окно, чтобы глубже ощутить весь ее холод, напитаться ею, но это оказалось грубой ошибкой. Я замерзаю. Но у меня было очередное долгое дежурство в кинотеатре, я совершенно опустошена, поэтому не нахожу в себе сил закрыть окно.

Мне не спится.

Шелковая ткань платья Марии-Антуанетты, разложенная на столике для шитья, поблескивает в голубоватом свете луны. Скоро наряд будет готов. До Зимнего бала еще полтора месяца, впереди куча времени.

Но это больше не имеет никакого значения. Я не пойду на бал.

И наплевать, что у меня нет партнера. Мысль появиться на балу в необычном наряде настолько нелепа, что даже обидно. Макс был прав. Танцы – это глупо. Одноклассники не удивятся моему платью, они беспощадно его высмеют. Не знаю, сколько времени я смотрю на его складки, когда за окном вспыхивает желтоватый свет.

– Лола? – раздается в ночи.

Я закрываю глаза, не в силах произнести ни слова.

– Я знаю, что ты там. Я зайду, ладно?

О подоконник ударяется край импровизированного моста, и я испуганно замираю. На прошлой неделе Крикет звал меня еще раз, но я сделала вид, что сплю. Я слушаю, как скрипит под весом парня доска, а мгновением позже Крикет уже в моей комнате, спрыгивает на пол.

– Лола? – Крикет стоит на коленях возле моей кровати. Я чувствую это. – Я здесь, – шепчет он. – Можешь говорить со мной или не говорить, но я здесь.

Я крепче зажмуриваю глаза.

– Сент-Клэр рассказал мне о том, что случилось. С Максом! – Крикет ждет, что я скажу. Но, понимая, что я молчу, продолжает: – Я… Я прошу прощения, что не перезвонил. Я злился. Я рассказал Кэл о той ночи в твоей комнате, и она вышла из себя. Заявила, что предупреждала тебя, чтобы ты держалась от меня подальше, и между нами возникла вражда. Я бесился, что сестра говорила с тобой за моей спиной, а ты мне ничего не рассказала. Словно… посчитала, что я не способен с этим справиться.

Я вздрагиваю и сворачиваюсь клубочком. Почему я Крикету не рассказала? Потому что не хотела, чтобы он решил, будто обвинения Каллиопы – правда? Или потому что боялась, что он поверит ей, а не мне? Я трусиха. И боюсь Каллиопу не меньше, чем она меня.

– Но… все это дела давно минувших дней. – Я слышу, как Крикет нервно ерзает на коленях. – Я пытаюсь сказать… то есть я клоню к тому, что я много размышлял обо всем этом и понял, что на самом деле я совершенно на тебя не злюсь. Я злюсь на себя. Это я залез к тебе в окно. Это я не могу держаться подальше. Все, что произошло, моя ошибка.

– Крикет, это не твоя ошибка, – хрипло говорю я.

Парень молчит. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня. Я тоже смотрю на него.

– Луна сегодня яркая, – наконец говорит он.

– И холодная.

На глаза вновь наворачиваются слезы. И катятся по щекам.

Крикет протягивает руку, касаясь моей шеи. Затем поднимается выше, поглаживая подбородок, щеку. Я закрываю глаза, не в силах выносить это ощущение, вспыхивающее внутри, когда он вытирает мои слезы. Парень аккуратно придвигается ближе. Я поворачиваю голову и приникаю щекой к его ладони. Несколько минут Крикет не двигается.

– Прости, что не рассказала про наш разговор с Каллиопой, – шепчу я.

Крикет осторожно отстраняется, и я замечаю на тыльной стороне руки очередную звезду.

– Я переживаю только из-за того, что сестра пошла выяснять с тобой отношения. Это не ее дело.

– Она просто беспокоилась о тебе, – говорю я, вдруг осознавая, что действительно в это верю. – И у нее было на это полное право. Я не слишком хороший человек.

– Неправда, – шепчет Крикет. – Зачем ты так говоришь?

– Я была для Макса ужасной девушкой.

Долгая пауза.

– Ты его любила? – тихо спрашивает он.

Я сглатываю:

– Да.

Крикет выглядит несчастным.

– И ты по-прежнему его любишь? – спрашивает он. Но прежде, чем я успеваю ответить, он выпаливает на едином дыхании: – Забудь, я не хочу знать.

И вдруг Крикет Белл оказывается в моей постели. Он прижимается ко мне всем телом, и его губы ищут мои.

Мои чувства вспыхивают с новой силой. Я так долго его хотела.

А теперь я хочу подождать еще немного.

Я прикладываю ладонь к его рту, и как раз вовремя. Его губы нежно прижимаются к моим пальцам.

Я медленно-медленно их убираю:

– Нет, я больше не люблю Макса. Но я не хочу отдаваться тебе такой опустошенной, такой надломленной. Я хочу быть наполненной, когда это произойдет, хочу дарить тебе что-то в ответ. Сейчас я не способна дать много.

Мышцы Крикета напряжены, грудь тяжело вздымается.

– Но ты захочешь меня однажды? То чувство, которое ты раньше испытывала ко мне… возможно, оно прошло?

Наши сердца бьются в едином ритме. Поют одну песню.

– Оно никогда не проходило, – говорю я.

Крикет остается со мной на всю ночь. И хотя мы не разговариваем и не позволяем себе ничего большего, это именно то, что мне необходимо. Успокаивающее присутствие того, кому я доверяю. И когда мы наконец засыпаем, сон оказывается очень крепким.

Таким крепким, что мы не замечаем рассвета.

Не слышим, как внизу закипает чайник.

Не слышим шаги Натана до тех пор, пока он не оказывается прямо над нами.

Глава двадцать седьмая

Натан хватает Крикета за плечи и вышвыривает из моей кровати. Крикет корчится в углу, когда я наконец нащупываю ближайшие очки. Моя кожа пылает.

– Что, черт возьми, здесь происходит? Он что, проник сюда, пока… – Натан замолкает, заметив мост. Он подходит к Крикету, съежившемуся до такой степени, что он стал с Натаном практически одного роста. – И как давно ты лазаешь в комнату к моей дочери? Сколько дней? Недель? Месяцев?

Крикет от страха едва способен говорить:

– Нет! О боже, нет! Сэр! Простите, сэр.

В комнату вбегает Энди, растрепанный и взволнованный:

– Что происходит? – Он видит Крикета, скорчившегося под нависающим над ним Натаном. – Ох!

– Сделай что-нибудь! – прошу я Энди. – Он убьет его!

На лице Энди появляется зверское выражение, и я вспоминаю слова Макса о том, как жутко иметь дело с двумя заботливыми папашами. Однако это выражение исчезает, и он делает осторожный шаг в сторону Натана:

– Милый. Я тоже хочу его убить. Но давай сначала поговорим с Лолой.

Натан пугающе неподвижен. Он настолько зол, что его рот почти не двигается.

– Ты! Выметайся!

Крикет бросается к окну. При виде моста глаза Энди лезут на лоб.

– Через входную дверь, Крикет! Выметайся через входную дверь!

Крикет поднимает обе руки, и при дневном свете я впервые замечаю на его ногтях остатки голубого лака.

– Я просто хотел сказать, что мы ничего не делали. Только говорили и спали – спали в смысле спали, – быстро добавляет парень. – С закрытыми глазами, не распуская рук, и видели сны. Невинные сны. Я бы никогда не стал делать что-то за вашей спиной. Я хочу сказать, ничего бесчестного. То есть…

– Крикет, – обрываю я.

Парень смотрит на меня жалким взглядом:

– Прости.

А затем он сбегает вниз по лестнице и несется к входной двери.

Натан пулей вылетает из моей комнаты, и в следующую секунду дверь родительской спальни с шумом захлопывается.

Долгое время Энди молчит. А затем тяжело вздыхает:

– Потрудись объяснить, откуда сегодня утром в твоей кровати взялся этот мальчик?

– Мы ничего не делали. Ты должен мне верить! Он пришел только потому, что знал, как мне грустно. Хотел убедиться, что со мной все в порядке.

– Долорес, так мальчики и пользуются девочками. И другими мальчиками тоже, – вздыхает Энди. – Они нападают, когда ты беззащитна, когда твои чувства уязвимы.

От этого намека я свирепею:

– Крикет никогда бы мной не воспользовался.

– Он забрался к тебе в кровать, ясно осознавая, что ты тоскуешь по другому человеку.

– И мы только разговаривали.

Энди скрещивает руки на груди:

– Как давно это продолжается?

Я говорю правду. Хочу, чтобы он мне поверил, а заодно поверил в невинность Крикета.

– До этого был лишь еще один раз. Но он не оставался на ночь.

Энди закрывает глаза:

– Это было до или после того, как ты порвала с Максом?

Я вжимаю голову в плечи:

– До.

– И ты рассказала об этом Максу?

Я нахохливаюсь еще сильнее:

– Нет.

– А ты не задумывалась над тем, что это неправильно?

Я плачу:

– Мы просто друзья, пап.

Энди со встревоженным видом присаживается на край моей кровати:

– Лола! Каждая собака знает, что этот мальчик в тебя влюблен. И ты знаешь, что этот мальчик в тебя влюблен. И как бы неправильно ни было его пребывание здесь, еще хуже то, что ты его впустила. У тебя был бойфренд. О чем ты думала? Нельзя так относиться к людям. Ни к одному, ни к другому…

Я и не догадывалась, что можно чувствовать себя еще хуже, чем уже было.

– Слушай! – Выражение лица Энди означает, что он скорее наестся стекла, чем скажет то, что вот-вот готово сорваться у него с языка. – Я понимаю, что ты растешь. И как бы ни было тяжело, я должен признать, что есть некоторые… вещи, которыми ты занимаешься. Но ты ведь умная молодая женщина, и мы уже это обсуждали, и я знаю, ты примешь правильное решение…

О господи! Я не могу смотреть Энди в глаза.

– Но ты должна понимать, что нам трудно воспринимать эту часть твоей жизни, особенно это касается Натана. Нора была в твоем возрасте, когда сбежала из дому и забеременела. Но ты всегда можешь поговорить со мной. Я хочу, чтобы ты говорила со мной.

– Ладно, – едва слышно отвечаю я.

– И я не хочу опять обнаружить парня в твоей комнате, слышишь? – Энди ждет, пока я не киваю в ответ. – Хорошо. Я поговорю с Натаном и выясню, что можно сделать. Но не смей даже на секунду, думать, будто ты легко отделаешься.

– Я знаю.

Энди направляется к двери:

– Никогда! Больше! Поняла?

– А что… Что, если я выйду замуж?

– Мы купим раскладушку. Твой муж сможет спать на ней во время визитов к нам.

Я больше не могу этого выносить. И издаю тихий смешок. Энди возвращается и обнимает меня:

– Я не шучу.

Наказание настигает меня в полдень. Я под домашним арестом до конца зимних каникул. Очередной месяц домашнего ареста. Но, честно говоря, мне все равно. Это лишь половина наказания – вторая, невысказанная вслух, намного чудовищней.

Родители больше мне не доверяют. Я должна вновь заслужить их доверие.

Весь день я стараюсь разглядеть Крикета через наши окна, но он больше не заходит в свою комнату. Примерно в три ночи я вижу, как он проходит мимо кухонного окна, так что я знаю, что он все еще дома. Почему он меня избегает? Я умру, если мои родители звонили мистеру и миссис Белл, и в то же время не решаюсь об этом спросить, чтобы не натолкнуть их на эту мысль.

К тому моменту как в комнате Крикета зажигается свет, я чувствую себя совершенно раздавленной. Девятый час. Я откладываю в сторону домашнее задание по английскому и бегу к окну, он уже там. Мы открываем окна одновременно, и туманный ночной воздух прорезает… вопль.

На руках у Крикета дочь Алека.

– Прости! – кричит он. – Она не хочет слезать у меня с рук!

– Все нормально! – кричу я в ответ.

А потом кое-что придумываю. Я закрываю окно. Крикет изумлен, но я подношу палец к губам и беззвучно шепчу: «ОДНУ МИНУТУ». Затем вырываю страницу из блокнота и царапаю толстым маркером записку, прикрепляя ее к окну.

МОИ РОДИТЕЛИ! ПОГОВОРИМ ПОЗЖЕ? БЕЗ РЕБЕНКА!

На лице Крикета отражается облегчение. А затем паника. Он захлопывает свое окно. Следующую минуту нам кажется, что в мою комнату вот-вот ворвутся родители. Их нет. Крики Абигайль слышны даже сквозь закрытые окна. Крикет сажает девчушку к себе на бок и тихонько покачивает, но лицо малышки по-прежнему искажено страданием.

Где же Алек? Или жена Алека? Разве не они должны о дочурке позаботиться?

В комнату Крикета влетает Каллиопа. Выхватывает у него Абигайль, и та начинает кричать еще громче. Каллиопа резко передает девочку брату, и оба недовольно морщатся. Ребенок немного успокаивается, но продолжает всхлипывать. Каллиопа смотрит в мою сторону. Я киваю в знак приветствия, и она, нахмурившись, замирает на месте.

Крикет замечает выражение лица сестры и говорит что-то такое, отчего она выбегает из комнаты. Секундой позже в ее спальне загорается свет. Крикет поворачивается ко мне, продолжая качать Абигайль, когда входит миссис Белл. Я резко задергиваю занавески. Что бы ни происходило дальше, я не хочу, чтобы мама Крикета решила, будто я за ними шпионю.

Я снова сажусь за сочинение по английскому из пяти абзацев, но сосредоточиться не получается. Это знакомое, тошнотворное чувство вины. Когда я на прошлой неделе застала Беллов посреди подъездной дорожки, они были чем-то серьезно расстроены. И я ни разу не спросила Крикета чем именно. Он просидел в моей спальне всю ночь, а я и не подумала ни о чем спросить. А ведь он всегда сопереживал всему, что происходило в моей жизни. Какая же я эгоистка.

Свет в комнате Крикета гаснет, и внезапная темнота лишь усиливает мои страхи. Он слишком хороший для меня. Слишком заботливый, добрый и честный. Крикет Белл – цельная личность. Я его не заслуживаю. Но… все равно хочу.

Да и вообще возможно ли заслужить кого-либо?

Парня не видно почти два часа. А когда он наконец возвращается, я тут же открываю окно. Крикет открывает свое. Он устало хмурится, плечи ссутулены. На лоб свисает прядь волос. Я никогда не видела, чтобы его волосы были направлены вниз.

– Прости, – тихо говорит Крикет, чтобы не услышали родители. В его голосе чувствуется усталость. – За прошлую ночь. И за это утро, и за вечер. Твои родители ведь не приходили, да? Я просто иди…

– Пожалуйста, остановись. Ты не должен извиняться.

– Знаю. Это наше правило, – усмехается Крикет.

– Нет. Я хочу сказать, не надо извиняться за прошлую ночь. Или за это утро. Я хотела, чтобы ты был рядом.

Крикет поднимает голову. В очередной раз сила его взгляда заставляет мое сердце сбиваться с ритма.

– Это я… Я должна извиняться, – продолжаю я. – Я понимала, что в вашей семье что-то происходит, но ни о чем тебя не спросила. Даже не задумалась об этом.

– Лола! – Крикет хмурится еще сильнее. – У тебя трудные времена. Я и не ждал, что ты станешь думать сейчас о моей семье. Это бред.

Даже когда я не права, этот парень меня защищает. Я его точно не заслуживаю.

Какое-то время я колеблюсь.

– Так… что происходит? Если, конечно, ты хочешь об этом говорить. Я пойму.

Крикет облокачивается локтями на подоконник и смотрит в ночное небо. Звезда на его руке немного поблекла, но до конца еще не смылась. Он так долго ждал этого вопроса, что я сомневаюсь, захочет ли он отвечать. Вдалеке завывает сирена. В окно моей комнаты заползает туман, принося с собой запах эвкалипта.

– Мой брат на прошлой неделе расстался с женой. Алек забрал Абби, и они остановились у нас до тех пор, пока брат не решит, что делать дальше. Он не в лучшей форме, поэтому мы сейчас заботимся о них обоих.

– А где его жена? Почему она не забрала ребенка?

– Она в их общей квартире. У нее… душевный кризис.

Я обхватываю себя руками:

– В каком смысле? Она лесбиянка?

– Нет. – Крикет отрывается от созерцания неба и переводит взгляд на меня. Я вижу, что он нервничает. – Она гораздо младше Алека. Они поженились, родили ребенка, а теперь она вдруг стала протестовать против своей новой жизни. Поздно приходит домой с вечеринок. А в прошлые выходные… мой брат узнал, что она ему изменяет.

– Мне так жаль. – Я вспоминаю про Макса. Да и про Крикета тоже думаю. – Это ужасно.

Парень пожимает плечами и отводит взгляд:

– Вот почему я вернулся. Ну, ты понимаешь, чтобы помочь.

– А с Каллиопой вы до сих пор на ножах?

– Может быть. Не знаю. – Крикет запускает пальцы в темные волосы, и упавшая прядь снова поднимается вверх. – Иногда она слишком сильно все усложняет. Наверно, я сейчас делаю то же самое.

Я отвлекаюсь, и мои мысли вновь возвращаются к Максу. К своим давним мечтам о нашем будущем.

– Ты не думаешь… что жена Алека так поступила из-за того, что слишком рано вышла замуж?

– Нет, просто их свадьба была ошибкой. Единственным человеком, который считал, что этот брак не распался сразу, был Алек. Мы же все сразу поняли, что она не его половинка.

Половинка! Опять это слово.

– Но как ты узнал? Что она ему не подходит?

Теперь Крикет разглядывает свои руки, скрестив пальцы:

– Просто между ними не было… притяжения. Понимаешь? Это всегда непросто.

Мой голос дрожит:

– Думаешь, если все будет просто, это сработает?

Крикет резко поднимает голову. Глаза его расширяются, когда он осознает суть моего вопроса.

– НЕТ! Но порой бывают… смягчающие обстоятельства. И тогда все становится непросто. На какое-то время. А потом люди преодолевают эти обстоятельства… и…

– Значит, ты веришь, что каждый заслуживает второй шанс? – Я закусываю губу.

– Второй, третий, четвертый… Сколько угодно! Столько, сколько понадобится. Если человек именно тот, кто тебе нужен, – добавляет Крикет.

– А если этот человек… Лола?

На этот раз парень выдерживает мой взгляд:

– Только если второй человек – Крикет.

Глава двадцать восьмая

Боюсь, заслужить мне придется не только Крикета. Я должна вернуть доверие родителей.

Я хорошая дочь, действительно хорошая. Да, я совершила немало ошибок, но исправно делаю уроки, выполняю свою часть работы по дому, редко огрызаюсь и люблю Натана и Энди. Я одна из немногих в моем возрасте, кому не наплевать на мнение родителей. Поэтому я одеваюсь в приличную одежду (все черное – крайне серьезно!) и как сумасшедшая начинаю готовиться к выпускным экзаменам. И делаю все, что они просят. Даже если это что-то ужасное. Как, например, обязанность выводить Райскую Бетси на ночную прогулку, когда за окном всего сорок градусов по Фаренгейту[33]. На этой неделе мне приходится делать это каждый день.

Хочу напомнить родителям, что я хорошая и что Крикет тоже хороший. Даже лучше, чем просто хороший. Парень приходил официально извиниться перед ними, хотя не думаю, что это помогло. Его имя у них до сих пор под запретом. Даже когда миссис Белл рассказала Энди о том, что случилось с Алеком, и родители за обедом перемывали им косточки, имя Крикета не упоминалось. Это звучало, как «Каллиопа и… хм…».

По крайней мере, мистер и миссис Белл не знают о том, что произошло. Родители не стали им звонить. Наверное, я должна поблагодарить за это Энди, а может, и Нору. Она отнеслась ко всему удивительно спокойно.

– Дайте им время, – сказала она Натану и Энди. – Не надо спешить.

Именно это мне и нужно. Время!

Воспоминания о Максе до сих пор отдают горечью. Я и не подозревала, что для человека, инициирующего расставание, разрыв может быть столь тяжелым. Уверена, что порвала с Максом именно я. По крайней мере, я все это затеяла.

А вот закончить у Макса получилось гораздо лучше.

Я чувствую себя просто ужасно из-за того, как мы расстались. И еще из-за того, что была нечестна с Максом, пока мы встречались. Я хочу извиниться. Возможно, это помогло бы мне избавиться от своих переживаний, и я бы смогла двигаться дальше. Возможно, я бы даже не мучилась при каждом упоминании имени своего бывшего бойфренда. Я оставила Максу несколько сообщений на голосовую почту, но он не перезвонил. И в городе его до сих пор нет. Я даже ездила в «Амебу», чтобы узнать хоть что-нибудь у Джонни.

Меня преследуют последние слова Макса. Я ничего для него не значу? Уже?

Впустить Крикета в свою жизнь я еще не готова, к тому же у него и без меня заняты руки. Поскольку Алек в глубокой депрессии и не способен уделять внимание Абигайль, девчушка решила, что лучший выход для нее – это Крикет. У него сейчас зимние каникулы, как и у меня, и я редко вижу его без Абигайль, висящей у него на руках или даже на ногах. Мне хорошо знакомо это чувство – эта внутренняя потребность в ком-то близком. И если бы я могла, я бы тоже на ком-нибудь повисла.

Меня выручает Линдси. Она звонит каждый день, и мы болтаем о… О чем угодно, кроме Макса. И Крикета. Хотя подружка смущенно призналась, что пойдет на Зимний бал. Линдси пригласила Чарли, и, конечно, он ответил «да». Я рада за нее.

Человек способен быть счастлив и несчастен одновременно.

Я перенесла платье Марии-Антуанетты, парик и панье в кабинет Натана, нынешнюю комнату Норы. Не люблю на них смотреть. Может, я закончу платье попозже, в следующем году, для Хеллоуина. Тогда его сможет надеть Линдси. На танцы я все равно не пойду. И по крайней мере, я в этом решении уверена на все сто. Последние несколько недель в школе были наполнены сплошным унижением.

– Кто-то умер и ты превратилась в готку? – хихикнула как-то Марта, придирчиво оглядывая мой черный наряд.

Ее подружки, самая модная компания в Школе имени Харви Милка, тут же присоединились к ней, и вскоре все вокруг начали дразнить меня готкой. И хотя это была неправда, все было бы ничего, если бы остальные готы не начали обзывать меня позеркой.

– Я не готка. И не ношу траур, – настаивала я.

По крайней мере, мой новый гардероб помогает сливаться с местностью. Зимой Кастро превращается в район модных черных одежд. Черный помогает не выделяться, а я этого и хочу – стать невидимкой. Удивительно, как одежда делает человека заметным или незаметным. Как-то я ждала автобус рядом с Малькольмом из «Горячего печенья». Он прислал мне не одну дюжину разноцветных печенюшек, и мы частенько обсуждали, чем Леди Гага лучше Мадонны, однако на этот раз парень меня не узнал.

Это странно. Меня – настоящую меня – никто не знает.

А те немногие, кто узнают, сразу спрашивают, все ли у меня в порядке. Не сказать, чтобы я чувствовала себя великолепно, но почему все думают, будто что-то случилось только из-за того, что я не в костюме. А наш знакомый банковский служащий и вовсе сообщил о своих опасениях Натану. Папа пришел домой расстроенный, и мне пришлось вновь и вновь уверять его, что я в порядке.

Я в порядке.

Я не в порядке.

Так что со мной?

Мерцающие рождественские гирлянды и меноры[34] в окнах домов, магазинов, баров, клубов и ресторанов… кажутся фальшивками. Никому не нужными. И мужчина в костюме сексуальной миссис Клаус, раздающий конфеты перед «Уолгринс» и собирающий деньги на благотворительность, только усугубляет мое депрессивное состояние.

Каникулы я провожу в театре – набираю побольше дежурств, чтобы заполнить все свободное время, – и еще шпионю за Крикетом. В течение дня я часто замечаю его в одном из окон их дома, играющим с Абигайль. У Абби те же светлые волосы, что у отца и деда, но открытость и нежность ее улыбки напоминает мне об ее дяде. Крикет каждый день одевает малышку и вывозит на прогулки.

Иногда я хватаю пальто и бегу за ними. Я хожу с ними в парк на качели, в библиотеку за книжками, за эспрессо в «Спайкс» (для нас с Крикетом) и за пряничным человечком (для Абби). Стараюсь быть полезной. Мне хочется заслужить Крикета, дотянуться до его уровня. При виде меня парень всегда улыбается, однако нельзя не заметить изучающего выражения лица, с которым он на меня смотрит. Словно желая убедиться, все ли со мной в порядке. Настал ли тот долгожданный день. И судя по выражению его лица, грустному и немного смущенному, этот день еще не наступил.

Я бы хотела, чтобы Крикет не смотрел на меня так. С этим задумчивым выражением.

Вечером, после того как Абигайль засыпает, я вижу, как он возится в своей комнате. Не знаю, что он мастерит, но, видимо, что-то мелкое. Кусочки механических предметов – в том числе вскрытые и разобранные на части – разбросаны по всему его столу. И это делает меня счастливой.

Рождество так же, как и День благодарения, проходит без шума. Я иду на работу – в Рождество кинотеатры всегда забиты битком, – Анна и Сент-Клэр уже там. Они стараются развеселить меня нашей фирменной игрой, когда за каждый протест зрителей против дороговизны билета или из-за того, что все билеты распроданы, ты получаешь очко. Тот, кто в конце рабочего дня набирает больше всего очков, получает целую коробку мармеладных конфет с личи, найденную Сент-Клэром в кинотеатре. Это, конечно, не великий приз. И все же приятно.

Менеджеры купили всем нам по колпаку Санта-Клауса. Мой ярко-розовый, единственный в своем роде. Я признательна им за заботу, и все же чувствую себя ужасно нелепо.

На меня сегодня орали больше всего. И я выиграла коробку конфет.

Первый день нового года. Холодно, но на улице солнце, поэтому я веду Бетси гулять в парк. Она вынюхивает подходящее местечко, чтобы оставить метку, когда я слышу тихое:

– О-ла!

Это Абби. Я тронута тем, что она выговаривает мое имя. В полтора года у девчушки не самый большой словарный запас. Она убегает с площадки и несется ко мне. На ней пурпурная юбочка. Крикет с улыбкой шагает за ней широкими шагами, руки в карманах.

Я присаживаюсь на колени, чтобы обнять Абби, и она прыгает мне в объятия, как это умеют только малыши.

– Привет, это ты! – говорю я с улыбкой.

Малышка тянется к моим волосам, к бирюзовой заколке в виде диадемы. Я совсем забыла ее снять. Нора – единственная из всех – сделала мне подарок за завтраком.

– Сегодня Новый год, – заявила она. – Блестяшки тебя не испортят.

Крикет оттаскивает Абби, чтобы та не сорвала заколку.

– Ладно, ладно. Хватит, Абигайль Белл, – смеется парень.

Девчушка улыбается в ответ.

– А у тебя завелась новая подружка, – говорю я.

На лице Крикета отражается сожаление.

– У детей еще не развитый вкус.

Я смеюсь. Впервые на этой неделе.

– Хотя у Абби великолепный вкус в том, что касается аксессуаров, – продолжает Крикет.

Бетси плюхается перед парнем на спину, и он чешет ей брюхо. Его разноцветные браслеты и фенечки трутся об ее черную шерсть. Вся тыльная сторона его левой руки, включая пальцы, расписана математическими формулами и цифрами. Эбби аккуратно наклоняется, чтобы погладить мою собаку.

– Приятно вновь видеть на тебе что-то блестящее, – добавляет он.

Мой смех обрывается, я краснею:

– О! Это глупо, я знаю. Сегодня Новый год, и Нора подумала…

Нахмурившись, Крикет поднимается на ноги. Его тень тоже выпрямляется, высокая и бесконечно длинная.

– Я говорил серьезно. Приятно видеть проявление твоей истинной личности. – На лице парня расцветает улыбка. – Это дает надежду.

Мне трудно это объяснить, но я готова разрыдаться.

– Но я и так была собой. Старалась быть собой. Даже лучше, чем прежде.

Крикет приподнимает брови:

– И на какой планете Лола Нолан ходит… в одежде одного цвета?

Я показываю на свой наряд:

– У меня есть все то же самое в белом варианте, ты же знаешь.

Шутка получается плоской. Крикет явно хочет что-то сказать, но не решается. Абби плюхается на его левую ногу и обхватывает ее изо всех сил. Парень поднимает малышку и усаживает на бедро.

– Просто скажи, – прошу я, – что бы это ни было.

Крикет замедленно кивает:

– Ладно. – Он собирается с мыслями, и осторожно продолжает: – Значит, ты хочешь стать хорошим человеком, или самым лучшим человеком, или кем-то там еще, поэтому страдаешь и пытаешься измениться? Но это не должно уродовать твою личность. Наоборот, ты должна оставаться собой в еще большей степени. А с этой Лолой я… не знаком.

Мое сердце останавливается. Я чувствую слабость.

– Именно так сказал и Макс.

– Что? – с тревогой спрашивает Крикет. – Когда он так сказал?

Я вспыхиваю и опускаю глаза вниз, разглядывая газон. Ну почему во время стрессовых ситуаций я все время начинаю рассуждать вслух?

– Я его больше не видела, если ты об этом. Но он сказал… раньше… что из-за моей вечной смены имиджа он не знает, какая я на самом деле.

Крикет закрывает глаза. Его трясет. Лишь спустя несколько мгновений я понимаю, что его трясет от гнева. Абби вскрикивает у него на руках. Она расстроена.

– Лола, помнишь, ты как-то сказала, что у меня есть дар? – спрашивает Крикет.

Я сглатываю:

– Да.

Парень открывает глаза и смотрит на меня в упор:

– У тебя он тоже есть. Возможно, кто-то считает, что за костюмами ты скрываешь свою истинную личность, но я думаю, что необычные костюмы позволяют самовыражаться куда лучше, чем простая повседневная одежда. Каждый костюм что-то говорит о человеке, который его носит. Я знаю Лолу, которая выражает свои желания, надежды и мечты так, чтобы это видел весь город. Чтобы я видел…

Кровь шумит в ушах, сотрясая легкие, горло, все тело.

– Я скучаю по той Лоле, – шепчет Крикет.

Я делаю шаг к нему. Его дыхание прерывается.

А затем парень делает шаг ко мне.

– Оооох! – Это Абби.

Мы смотрим вниз, с удивлением обнаруживаем, что малышка по-прежнему сидит у Крикета на руках. Абби показывает куда-то в зимнее белое небо. Знаменитая стая диких попугаев Сан-Франциско облаком зеленых перьев несется через парк. Воздух наполняется хлопаньем крыльев, оглушительными криками, и все, кто есть в парке, останавливаются, чтобы посмотреть этот спектакль. Удивительный вихрь исчезает за зданиями так же внезапно, как и появился.

Я поворачиваюсь к Абби. Неожиданно появившееся разноцветное облако повергло ее в состояние благоговения.

Глава двадцать девятая

Сегодня воскресенье, последний день перед началом занятий в школе, и у моих родителей рандеву. Я сижу дома с Норой. У нас марафон по просмотру дизайнерских телешоу. Что у нее, что у меня глаза то и дело лезут на лоб. Нора считает, что отремонтированные дома выглядят слишком прилизанно, а значит, скучно. Я тоже считаю их скучными, но лишь потому, что все дизайнеры работают в одном и том же унылом стиле модерн.

– Как приятно видеть, что ты вновь стала самой собой, – говорит Нора во время рекламы.

На мне голубой парик, швейцарское платье а-ля Хейди и рукава от блестящего золотистого свитера из благотворительного магазина. Я их отрезала и использую в качестве теплых гетр.

Я фыркаю:

– Ну да, я знаю, как ты любишь мой стиль.

Моя биологическая мать не отрывает глаз от телевизора, но в ее голосе проскальзывают знакомые нотки.

– Я бы так не оделась, но это не значит, что мне не нравится. И не значит, что я не люблю тебя такой, какая ты есть.

Я тоже не отрываю глаз от телевизора, но сердце сжимается в груди.

– Значит, – говорю я, спустя несколько минут, когда начинается повтор очередной серии. – Что-то сдвинулось с апартаментами? Ронни перенесла дату переезда?

– Да. Я съеду к концу недели.

– О! Это очень… скоро.

Нора фыркает. Прямо как я.

– Этого «скоро» еще надо дождаться. Натан шпыняет меня с тех самых пор, как я сюда приехала.

Вот эта неблагодарная Нора мне хорошо знакома. Ее долгожданный переезд неожиданно приблизился. Но я лишь качаю головой, и мы досматриваем остаток передачи в полной тишине. Начинается очередной рекламный блок.

– Хочешь знать, в чем секрет предсказаний? – спрашивает Нора.

Вопрос застигает меня врасплох.

Я вжимаюсь в подушки дивана. Ну вот, приехали!

Нора поворачивается ко мне:

– Секрет в том, что я не читаю по чайным листочкам. Гадающие по ладони не читают по ладони, а те, кто гадает по Таро, не читают Таро. Мы читаем людей. Хороший предсказатель считывает информацию с того, кто сидит перед ним. Я изучаю знаки, которые образовывают листочки, подгоняя их под то, что человек хочет услышать. – Она пододвигается ближе. – Люди платят лишь тогда, когда слышат то, что хотят…

Я съеживаюсь, мне больше не хочется ее слушать.

– Заходит ко мне женщина, – продолжает Нора. – Без кольца, в тесном джемпере, с глубоким вырезом. И спрашивает о своем будущем. Естественно, она хочет, чтобы я сказала ей, что она вот-вот кого-нибудь встретит. И чаще всего достаточно тесный джемпер плюс уверенность в себе (после оптимистичного предсказания) приводят к чему? К тому, что женщина вполне может кого-нибудь встретить. Возможно, это будет не самый подходящий человек, и все же… предсказание сбывается.

Я хмурюсь еще сильнее и не отрываю взгляда от телевизора, однако на мелькающих рекламных роликах тяжело сосредоточиться.

– То есть, глядя на меня, ты видела человека, мечтающего о ссорах, путанице в отношениях и расставаниях? И хотела, чтобы все это сбылось?

– Нет. – Нора придвигается еще ближе. – Ты была другой. Мне нечасто выпадает возможность поговорить с тобой так, чтобы ты ко мне прислушалась. Гадание на чайных листочках подарило мне эту возможность. Я сказала не то, что ты хотела услышать. А то, что тебе нужно было услышать.

Я смущена и подавлена.

– Мне нужно было услышать гадости? – недоумеваю я.

Нора накрывает мою ладонь своей. У нее жутко костлявая, но все же теплая рука. Я поворачиваюсь к Норе, и она смотрит на меня с симпатией.

– Ваши отношения с Максом шли на спад, – говорит Нора своим фирменным голосом предсказательницы. – И я видела, что впереди у тебя встреча с кем-то особенным.

– Вишни! Ты уже тогда знала, что я чувствую к Крикету.

Нора убирает руку:

– Иисусе, даже почтальон знал, что ты к нему чувствуешь. Он ведь хороший мальчик, Лола. И с твоей стороны было ужасно глупо так попасться. Прямо в постели! Ты ведь знаешь, твои родители черт знает какие строгие на этот счет, но я-то знаю, что Крикет хороший парень. И они тоже это поймут. И еще я знаю, что ты хорошая.

Я молчу. Нора считает, что я хороший человек.

– Знаешь, о чем я сожалею больше всего? – спрашивает она. – О том, что ты превратилась в такую яркую, восхитительную девушку… И это, к моему стыду, не моя заслуга.

В горле у меня встает комок.

Нора скрещивает руки на груди и отводит взгляд:

– Твои папаши выперли меня из дому, но родители они хорошие. И я счастлива, что они у тебя есть.

– Они беспокоятся и о тебе, ты же знаешь. И я беспокоюсь о тебе.

Нора не двигается. И молчит. Впервые с тех пор, как была маленькой девочкой, я утыкаюсь ей в бок. Ее худое тело прижимается ко мне.

– Приезжай в гости, – говорю я. – После переезда.

На экране стремительно сменяются рекламные ролики.

Вспышка.

Еще вспышка.

– Ладно, – соглашается Нора.

Я уже сижу в своей комнате, как вдруг раздается телефонный звонок. Это Линдси.

– Знаешь, я подумала, – начинает она, – может, мне и не стоит говорить тебе.

– Что? – В голосе Линдси слышится несвойственное ей беспокойство, и от этого у меня по коже бегут мурашки. – Что говорить?

Она издает долгий глубокий вздох.

– Макс вернулся.

Я бледнею:

– То есть? Откуда ты узнала?

– Я его видела. Мы с мамой ходили по магазинам и увидели, как он прогуливается по городу.

– Он тебя видел? Ты с ним говорила? Как он выглядел?

– Нет! Господи, нет! Да как всегда.

Я впадаю в ступор. Как давно Макс вернулся? Почему не перезвонил? Его молчание может говорить лишь об одном: это правда, я больше ничего для него не значу.

Недавно выдался день, когда я не думала о Максе целых несколько часов. И слова Линдси для меня все равно что соль на рану. И все же… эта новость воспринимается не настолько чудовищно, как можно было подумать. Возможно, я привыкаю к мысли, что для Макса я никто.

– Можешь дышать? – спрашивает Линдси. – Ты дышишь?

– Дышу. – Так и есть. Внезапно в голове вырисовывается идея. – Слушай, мне надо идти. Хочу кое-что сделать.

Я хватаю пальто из искусственного меха и берет и уже выбегаю из комнаты, как вдруг слышу тихое «дзынь».

Я останавливаюсь.

Дзынь! – слышится из окна. Дзынь! Дзынь!

Мое сердце подскакивает от неожиданности.

Я поднимаю стекло, и Крикет опускает пачку зубочисток. На нем красный шарф и что-то вроде голубой куртки в стиле милитари. А потом я замечаю кожаную сумку у него на плече, и это по-настоящему выбивает меня из колеи. Его каникулы закончились. Он возвращается в Беркли.

– Выглядишь потрясающе, – улыбается Крикет.

О! Конечно. Последний месяц он видел меня исключительно в черном.

Я отвечаю солнечной улыбкой:

– Спасибо.

Крикет показывает на мою шубку:

– Куда-то собираешься?

– Да, ты застал меня в дверях.

– Может, сначала пересечемся во дворе? Твои родители не обидятся?

– Их нет дома.

– Ладно. Увидимся через минуту?

Я киваю и сбегаю по ступенькам.

– Вернусь через час, – говорю я Норе. – Нужно кое-что сделать. До вечера.

Она выключает звук на телевизоре и вопросительно приподнимает бровь:

– Твое загадочное дело связано с каким-то парнем?

Я не понимаю, кого конкретно она имеет в виду, но, похоже, ее предположение верно.

– Да.

Несколько секунд Нора сверлит меня взглядом. А затем делает звук погромче.

– Только постарайся прийти до того, как родители вернутся, – просит она. – Мне бы не хотелось с ними объясняться.

Крикет уже ждет меня возле крыльца. В лунном свете его силуэт выглядит очень загадочно. Пока я спускаюсь по ступенькам (их на нашем крыльце двадцать одна штука), мы не отрываем друг от друга глаз.

– Я возвращаюсь в Беркли, – говорит парень.

Я киваю на его сумку:

– Я уже догадалась.

– Просто хотел попрощаться. Перед отъездом.

– Спасибо. – Я растерянно качаю головой. – То есть… я рада. Не тому, что ты уезжаешь… А тому, что нашел меня до отъезда…

Крикет засовывает руки в карманы:

– Правда?

– Ну да.

Минуту мы молчим. Я вдыхаю легкий аромат мыла и сладковатый запах машинного масла, и внутри у меня все дрожит.

– Так… тебе куда? – Крикет показывает сначала в одну, потом в другую сторону улицы. – В какую сторону?

Я показываю в противоположном направлении от его железнодорожной станции:

– Туда. Есть одно незаконченное дело.

Крикет явно понимает по моему виду, о чем я говорю. Мне страшно, что он попытается меня отговорить – или, что еще хуже, предложит составить компанию, – но он лишь ненадолго замолкает. А потом вздыхает:

– Ладно.

Он мне доверяет.

– Ты скоро вернешься домой? – спрашиваю я.

Мой вопрос вызывает у Крикета улыбку.

– Обещаешь, что не забудешь меня?

Я улыбаюсь в ответ:

– Обещаю.

Я ухожу, осознавая, что буду думать о нем, не переставая. И с этим ничего не поделаешь.

Ужас настигает меня ровно в тот момент, когда я подхожу к знакомым коричневым стенам апартаментов и вижу розовый куст олеандра. Я поднимаю глаза на его окна. Свет включен, за занавесками заметно какое-то движение. Сознание окутывает ядовитый туман сомнений. Может, я зря сюда пришла? Может, это эгоистично – приносить извинения тому, кто этого не хочет?

Я поднимаюсь по темной лестнице, ведущей к его входной двери. Дверь открывает Макс, а не Джонни, и я с облегчением выдыхаю. Однако спокойствия хватает ненадолго. Макс пристально смотрит на меня своими янтарными глазами. В ноздри ударяет запах сигарет. Запах жвачки отсутствует.

– Я… Я слышала, ты вернулся.

Макс молчит.

Я заставляю себя выдержать его каменный взгляд.

– Я просто хотела извиниться. За ложь и за то, как все закончилось. Я плохо с тобой поступила.

Ничего.

– Ладно. Что ж… Это все. Пока, Макс.

Я спускаюсь на одну ступеньку, когда парень вдруг прерывает молчание:

– Ты с ним спала?

Я останавливаюсь.

– Пока мы были вместе, – добавляет он.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза:

– Нет. И это правда. Мы даже не целовались.

– А сейчас спишь?

Я вспыхиваю:

– Господи, Макс!

– Так спишь?

– Нет. Я сейчас ухожу. – Но я не двигаюсь. Это мой последний шанс все узнать. – Где ты был последний месяц? Я звонила. Хотела поговорить.

– Остановился у друга.

– Где?

– В Санта-Монике. – Что-то в голосе Макса такое, словно он хочет, чтобы я спросила кое о чем еще.

– У… девушки?

– У женщины. И я с ней спал. – И Макс захлопывает дверь.

Глава тридцатая

Макс всегда знал, что сказать – и когда сказать, – чтобы сделать как можно больнее. Его слова ранят, но лишь спустя мгновение я понимаю почему. Не из-за того, что он был с другой женщиной. А потому, что я не могу поверить, что когда-то его любила. Я смотрела на Макса сквозь розовые очки. Как я могла не замечать его мстительность? Как могла отдавать себя человеку, который на все реагирует с гневом и жестокостью?

Я извинилась. Макс ответил в своем обычном стиле. Я отправилась в его апартаменты за отпущением грехов. И я его получила.

Прекрасно!

Зимние каникулы близятся к концу, а с ними и мой домашний арест. Скоро начнутся занятия.

Трое одноклассников, которых я не очень-то хорошо знаю, поздравляют меня с первым учебным днем, заявляя при этом, что очень рады моему возвращению к прежнему имиджу. Я удивлена. И благодарна.

Линдси ведет себя очень уверенно и даже как будто стала выше ростом. Все дело в сочетании двух факторов: во-первых, Чарли и его друзья пригласили нас на ланч, а во-вторых, я снова одеваюсь так же причудливо, как и раньше. Здорово, когда вокруг тебя много людей. Самое трудное дождаться выходных. Я скучаю по Крикету каждую секунду. За бледно-голубым окном моей спальни никого нет, и от этого мне ужасно одиноко.

Пятница тянется, как никогда, долго. Я то и дело поглядываю на часы с глазами в виде шариков от пинг-понга, сводя Линдси с ума.

– Все будет, – говорит она, улыбаясь. – Спокойствие, Нед.

– Но с последним звонком мой телефон начинает вибрировать. Сообщение от ГОЛОЙ ЖЕНЩИНЫ С ТИГРОМ:

На эти выходные не приеду. Нежданный проект. На первой же неделе! Дерьмово.

У меня темнеет перед глазами. А затем приходит второе сообщение:

Скучаю по тебе.

А потом третье:

Надеюсь, ничего страшного, что я это говорю.

Мое сердце колотится как бешеное, пока я пишу ответ:

Я тоже по тебе скучаю. И в эти выходные буду скучать еще сильнее.

Мы переписываемся всю дорогу домой, и мне кажется, будто я превратилась в розовое пушистое облачко. Я говорю, что Крикету пора садиться за домашнюю работу, а он протестует в нескольких сообщениях, и от этого я чувствую себя еще счастливее. В течение ночи телефон звякает несколько раз – Крикет жалуется на мерзких друзей своего соседа Дастина, на то, что умирает от голода и неспособен перечитывать собственные конспекты. Я заваливаю его эсэмэсками о том, что Нора пакует коробки, о сезонном пироге Энди с Клементинами[35] и о том, что случайно забыла учебник по математике в шкафчике.

Рано утром я тихонько спускаюсь по лестнице и застаю родителей врасплох. Они все еще завтракают.

Энди смотрит на календарь:

– Я думал, у тебя дежурство только в четыре часа.

– Я хотела заехать в Беркли. На несколько часов перед работой.

Родители хмуро переглядываются, когда в комнату заходит Нора:

– О, ради всего святого, отпустите ее. Она ведь все равно поедет.

Они разрешают при условии четырех проверочных телефонных звонков, но я все равно счастлива и на все согласна. Я уже выхожу из двери, как вдруг меня осеняет, что надо забрать кое-что маленькое, припрятанное в ящике комода. Я кладу это в сумочку.

Я останавливаюсь возле «Нью Сеул Гардена», и Линдси вручает мне огромный пакет с бутербродами, способный заполнить оба поезда, идущих до Беркли, своим ароматом. Упс! В этот раз я решаю быть храброй и позвонить Крикету сразу, как доберусь до ворот общежития, но на подходе оказывается, что из дверей кто-то выходит и звонить нет необходимости. С той же легкостью я миную живописный внутренний дворик и следующие двери.

И вот я стою возле его двери.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, и слышу с той стороны женский смех. Рука дрожит, но я все же стучу. Неужели это Джессика? Опять?

Дверь открывается, и… меня встречает Анна.

– Привет, космическая пастушка! – Она уже заметила мое серебристое платье с бахромой и красные ковбойские сапоги.

На один кошмарный миг мной овладевают нехорошие предчувствия, и тут дверь открывается шире, и я вижу Сент-Клэра. Они с Крикетом сидят на краю его кровати. И в тот момент, когда Крикет Белл замечает меня, в комнате как будто становится светлее.

На душе тоже становится светло.

– Привет! – Крикет вскакивает с кровати и еще раз повторяет: – Привет!

– Я переживала, что у тебя сегодня не будет времени на ланч. – Я протягиваю ему пакет с бутербродами и вдруг замечаю на полу коробки с китайской едой. – Ох!

Анна улыбается своей знаменитой улыбкой:

– Не расстраивайся. То, что ты принесла, он тоже съест.

– Желудок у него такой же гигантский, как и он сам, – поддакивает ей Сент-Клэр.

– Зато твой малюпусенький, – усмехается Анна.

Сент-Клэр скидывает ее ноги с кровати на пол, но Анна тут же кладет их обратно. Они словно щенки.

Крикет взмахивает обеими руками, приглашая меня войти:

– Сюда, пожалуйста. Проходи, садись.

Я оглядываюсь по сторонам. Каждая свободная поверхность чем-нибудь заполнена.

– Уф, подожди, – просит Крикет. – Вся его кровать завалена школьными газетами. Однако он легко сгребает их в сторону. – Сюда. Садись сюда.

– Нам пора идти, – говорит Анна. – Мы ведь заходили только покормить Крикета и расспросить его про Олимпийские игры. Ты в курсе, что в этом году они проходят во Франции? – Она вздыхает. – Я до смерти хочу туда поехать.

Ее бойфренд закусывает ноготь.

– А я пытаюсь убедить ее, что, если Каллиопа войдет в сборную, мы должны посчитать это знаком судьбы и съездить в отпуск.

Я улыбаюсь Анне:

– Счастливая.

Сент-Клэр поворачивается к Крикету и обвиняюще тычет в него пальцем:

– Я рассчитываю, что ты убедишь сестру выиграть национальный чемпионат в следующие выходные, ладно?

Мое сердце заходится от ревности. Следующие выходные! Очередной уик-энд без Крикета.

– Ей достаточно занять одно из трех призовых мест, – улыбается Крикет. – Но если понадобится, я пойду на все, может, даже проткну ее сопернице коленную чашечку.

Анна хлопает Сент-Клэра по плечу:

– Идем. Ты разве не собирался показать мне ту штуку?

– Какую штуку?

Девушка отвечает пристальным взглядом. Сент-Клэр смотрит на нее не менее выразительно. Анна кивает в сторону нас с Крикетом.

– Ах да! – Сент-Клэр встает. – Ту штуку.

Они стремительно выходят. Дверь уже закрывается, когда Сент-Клэр вдруг кричит:

– Лола, Крикет тоже хочет показать тебе ту штукууууу!

Ребята со смехом убегают по коридору.

Крикет поспешно отводит глаза и засовывает коробку со своим пибимбапом[36] в микроволновку.

– О! У меня есть для тебя кое-что с говядиной, – говорю я, видя, что парень сначала разогревает вегетарианское блюдо.

Крикет с улыбкой пожимает плечами:

– Знаю. Я видел.

Я улыбаюсь в ответ и присаживаюсь на край его кровати:

– Значит, вы все втроем поедете во Францию, а я останусь здесь? По-моему, это несправедливо. – На самом деле я, конечно, шучу.

– Ты могла бы поехать с нами.

Я фыркаю:

– Ну да, мои родители будут просто счастливы услышать эту новость.

Но Крикет, похоже, о чем-то задумался.

– Ты же знаешь, как Энди любит фигурное катание. Если у тебя будет лишний билет, он может сжалиться.

– И где же, скажи на милость, я возьму лишний билет?

Крикет садится рядом со мной:

– Как насчет моего прапрапрапрадедушки Александра Грэхема Белла, самого богатого в мире лжеца?

Моя улыбка исчезает.

– Крикет! Я никогда себе этого не позволю.

Парень слегка касается моего сапога носком туфли:

– Подумай об этом.

По моей ноге бегут мурашки. Я в ответ тоже слегка толкаю Крикета ногой. Он меня. Пищит микроволновка, и Крикет порывается встать. Я протягиваю руку и беру его за запястье, чуть выше браслетов и фенечек.

– Я не настолько голодна, – шепчу я.

Я засовываю указательный палец под красный браслет, поглаживая кожу на внутренней стороне запястья Крикета, и он издает тихий стон.

Его глаза закрываются. Я то засовываю, то высовываю палец, прижимаясь к нему все сильнее. Мои глаза тоже закрываются. Мы ложимся на спину и несколько минут лежим, как будто связанные воедино.

– Где Дастин? – в конце концов спрашиваю я.

– Скоро вернется. К несчастью.

Я открываю глаза. Крикет смотрит на меня. Интересно, как давно?

– Все нормально, – говорю я. – Я пришла подарить тебе запоздалый рождественский подарок.

Брови парня ползут вверх.

Я улыбаюсь:

– Нет, не в том смысле. – Я выпутываю палец из его браслетов и свешиваюсь, чтобы поднять сумочку с пола. А затем роюсь в ней до тех пор, пока не нахожу кое-что из комода. – На самом деле, это больше похоже на подарок на день рождения.

– Немного… запоздало, ты не думаешь? – бормочет парень.

Я поворачиваюсь к Крикету:

– Вытяни руку.

Он улыбается. И делает, как я говорю.

– Уверена, ты уже не помнишь, но несколько дней рождений назад тебе это было очень нужно. – И я кладу крошечный гаечный ключ в раскрытую ладонь парня. – Мы с Линдси обегали все вокруг, чтобы его найти, но в тот раз… я не смогла его тебе подарить.

Лицо Крикета становится печальным.

– Лола!

Я сжимаю его руку:

– Я выкинула твою крышечку, потому что не могла на нее смотреть. Но я бы никогда не смогла выкинуть это. Два с половиной года я ждала, чтобы вручить его тебе.

– Даже не знаю, что сказать, – шепчет Крикет.

– Не говори ничего, – говорю я. – И спасибо, что дождался меня.

Глава тридцать первая

В следующую субботу с утра пораньше раздается звонок в дверь. Я на мгновение выныриваю из глубокого сна и тут же засыпаю снова. А спустя несколько мгновений с удивлением обнаруживаю, что кто-то трясет меня за плечи.

– Ты должна спуститься вниз, – говорит Энди. – Сейчас.

Я сажусь:

– Нора? Ее опять вышвырнули из дому?

– Каллиопа. Это срочно.

Я выпрыгиваю из кровати. Срочное дело, связанное с Каллиопой, может означать лишь одно: с Крикетом что-то стряслось. Из переписки я знаю, что он собирался заехать домой перед началом национального чемпионата. Но когда я прошлой ночью вернулась с дежурства, свет в его комнате уже не горел. Я даже не знала, здесь ли он. А вдруг с ним что-нибудь случилось по дороге домой? «О боже, о боже, о боже, о боже, о боже…» Я надеваю кимоно и слетаю вниз. Каллиопа меряет шагами гостиную. Ее всегда аккуратные волосы сейчас грязные и растрепанные, а лицо припухшее и красное.

– С ним все в порядке? Что случилось? Где он?

Каллиопа останавливается, наклонив голову:

– Кто?

– КРИКЕТ!

– Нет. – Наконец до девушки доходит. – Проблемы не у Крикета, у меня. Дело в… этом. – Трясущимися руками она протягивает мне большой коричневый бумажный пакет.

Я так рада, что с Крикетом все в порядке, и так расстроена из-за своих мрачных предположений, что хватаю пакет чуть резче, чем следовало бы. Заглядываю внутрь. В пакете мелкие кусочки красной газовой материи.

И в этот момент у меня перехватывает дыхание. Я все поняла:

– Твой костюм!

Каллиопа рыдает:

– Это костюм для произвольной программы.

Я аккуратно достаю один из блестящих кусочков:

– Что произошло?

– Абби! Можно подумать, это собака, а не ребенок. Когда мама спустилась, чтобы позавтракать, она обнаружила ее играющей в… это. Я оставила костюм внизу, чтобы почистить. Кто бы мог подумать, что девчонка его порвет? – Паника в голосе Каллиопы нарастает. – Я и не знала, что она такая сильная. А завтра мы уезжаем. Моей портнихи нет в городе. Понимаю, ты и смотреть на меня не хочешь, но ты моя единственная надежда. Сможешь починить его до отъезда?

Конечно же быть единственной надеждой Каллиопы весьма интригующе, однако выполнить просьбу девушки я не в состоянии.

– Прости, – говорю я. – Но я не успею починить костюм за это время. Он безнадежно испорчен.

– Но ты обязана что-нибудь сделать. Должно же быть что-то, что ты могла бы сделать.

Я поднимаю пригоршню кусочков:

– Этого хватит разве что на нос. Если бы даже я сшила их вместе – если бы мне удалось это, что вряд ли, – это смотрелось бы ужасно. Ты не сможешь в этом выступать.

– Почему бы тебе не надеть один из старых костюмов? – вклинивается в разговор Натан.

Энди смотрит на него с ужасом:

– Она не может этого сделать.

– Почему нет? – спрашивает Натан. – Соревнования выигрывают не костюмы.

Каллиопу трясет, и я вдруг вспоминаю об ее «проклятии второго места». Она, наверное, и так уже извелась от нервов, а тут еще и это. Мне так ее жаль.

– Нет, – еле слышно говорит девушка. – Я не могу этого сделать. – Она поворачивается ко мне всем телом до боли знакомым движением: – Пожалуйста!

Я чувствую себя беспомощной.

– Я могла бы сшить новый. Но у меня нет…

– Ты могла бы сшить новый?

– Нет! Слишком мало времени.

– Пожалуйста, – говорит она. – Пожалуйста, Лола!

Я чувствую невероятное возбуждение. Мне хочется доказать, что я хороший человек, что я не бесполезна и заслуживаю ее брата.

– Ладно. Ладно, – повторяю я.

Все смотрят на меня так же, как я смотрю на кусочки ткани. Если бы только они были побольше. Эти слишком маленькие, чтобы из них можно было сделать хоть что-нибудь.

Внезапно до меня доходит.

– По поводу старых костюмов…

Каллиопа стонет.

– Нет, слушай. Сколько у тебя костюмов?

Каллиопа открывает рот и хмурит брови – как же мне знакомо это выражение лица. Такое же бывает у Крикета, он словно пытается решить трудную задачу.

– Не знаю. Много. Как минимум десять.

– Тащи их сюда.

– Они больше мне не годятся! Я не могу их надеть, я не буду…

– Тебе и не придется, – заверяю я. – Мы используем их, чтобы сделать что-нибудь новенькое.

Девушка вновь на грани истерики:

– Хочешь превратить меня в Франкенштейна?

Теперь, когда у меня есть план, я абсолютно спокойна.

– Я не собираюсь превращать тебя в Франкенштейна. Всего лишь хочу перекроить твои костюмы.

Через пять минут Каллиопа возвращается с… Крикетом. Их руки заполнены разноцветной тканью, сверкающей бисером. Волосы Крикета взъерошены, а на руке нет браслетов. Запястья выглядят голыми.

Наши глаза встречаются, и я читаю его мысли как на ладони: благодарность за то, что помогаю его сестре, и страстное, болезненное желание.

Желание взаимно.

Я приглашаю брата с сестрой наверх, в мою комнату. Крикет замирает у подножия лестницы, сомневаясь, можно ли ему подняться наверх. Энди подталкивает парня в спину, и я чувствую облегчение.

– Мы обязательно что-нибудь здесь найдем, – говорю я Каллиопе.

Она все еще на грани обморока.

– Не могу поверить, что все это устроила моя глупая племянница.

Мои челюсти сжимаются, но я понимаю, что на месте Каллиопы говорила бы то же самое.

– Давай разложим костюмы и посмотрим, что у нас есть.

– Разложим где?

Глядя на свой пол, я едва не теряю хладнокровие. Каллиопа права.

– О! Точно.

– Пока я распихиваю груды туфель и одежды по углам, к нам присоединяются Энди с Крикетом. Натан ждет в дверном проеме, обеспокоенно поглядывая то на Крикета, то на нас с Каллиопой. После того как пол очищен от барахла, мы раскладываем костюмы.

Все, не отрываясь, смотрят на пол. Зрелище ошеломляющее.

– Какая у тебя музыка? – спрашивает Энди.

Головы всех присутствующих тут же поворачиваются к нему.

– Что? – Энди пожимает плечами. – Нам нужно знать, какую программу Каллиопа будет откатывать, прежде чем Ло возьмется за дизайн костюма.

Натан непонимающе моргает.

Я улыбаюсь:

– Энди прав. Под какую музыку ты катаешься, Каллиопа?

– Это отрывок из «Ромео и Джульетты», фильма тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

– Понятия не имею, как это звучит. – Я показываю на свой ноутбук. – Скачай мелодию.

– Я могу сделать кое-что получше. – Каллиопа садится в мое кресло и забивает свое имя в поисковую строку. Одним из первых выпадает видео с ее последних соревнований. – Посмотрите это.

Мы собираемся вокруг компьютера. Музыкальное сопровождение Каллиопы романтичное и запоминающееся. Исполненное драматизма и напряженное. Мелодия, грустная поначалу, заканчивается сильным крещендо. Это прекрасно. Каллиопа великолепна. Прошло немало времени с тех пор, как я видела ее выступление, и я даже не подозревала, какой она стала. Или просто забыла. Или заставила себя забыть.

Каллиопа двигается страстно, уверенно и грациозно. Словно прима-балерина. И дело не только в том, как она катается, но и в выражении ее лица, в том, как она держит руки, голову… Девушка выражает в танце целую гамму чувств. И чувствует каждую эмоцию. Неудивительно, что Крикет верит в сестру. Неудивительно, что он стольким пожертвовал ради ее успеха. Она необыкновенная.

Клип заканчивается, все молчат. Даже Натан под впечатлением. А меня вдруг охватывает удивительное чувство: эта сила, эта красота – в моей комнате.

А затем… я осознаю совсем другое присутствие.

За моей спиной стоит Крикет. Легкое прикосновение пальцев к моей спине через шелковую ткань кимоно. Я закрываю глаза. Мне понятно его желание прикоснуться ко мне. Пока родители рассыпаются в поздравлениях Каллиопе, я завожу руку за спину. Крикет удивленно отстраняется, но я нахожу его руку, беру ее и легонько поглаживаю ладонь. Всего один раз.

Крикет не издает ни звука. Лишь замирает на месте.

Я уже отпускаю руку парня, как вдруг моя ладонь оказывается в его пальцах. Он повторяет движение, нежно поглаживая ее сверху вниз.

Я не могу сдержаться. И судорожно вздыхаю.

В этот момент в комнату врывается миссис Белл, и, на мое счастье, все поворачиваются к ней. Все, кроме Крикета. Я всем телом ощущаю его тяжелый, пристальный взгляд.

– Ну, как идут дела? – спрашивает миссис Белл.

Каллиопа вздыхает:

– Мы только начали.

Я выхожу вперед, изо всех сил стараясь избавиться от ощущения неловкости. Как-никак, здесь присутствуют трое из четырех наших родителей.

– Здравствуйте, миссис Белл, – говорю я. – Рада вас видеть.

Женщина заправляет пряди волос за уши и вступает в жаркий спор с Каллиопой. Как будто меня вообще не существует. Честно говоря, это обидно. Мне бы хотелось ей нравиться. Впервые с того момента, как он вошел в дом, Крикет открывает рот:

– Мам, разве не здорово, что Лола нам помогает? – Его пальцы обхватывают запястье, чтобы потрогать браслеты, но их нет.

Миссис Белл поднимает глаза, сбитая с толку внезапным вмешательством сына, а затем сурово смотрит на меня. Я ее раздражаю. Она знает о том, что я чувствую к ее сыну, или о том, что он чувствует ко мне. Или о том и другом. Если бы только на мне было что-нибудь респектабельное. Из-за этого растрепанного вида а-ля только что из постели я чувствую себя хуже некуда.

Не такое впечатление я хотела бы о себе оставить.

Миссис Белл кивает:

– Так и есть. Спасибо тебе. – И она поворачивается к Каллиопе.

Крикет сгорает со стыда, но я посылаю ему ободряющую улыбку. Ну и ладно, видимо, нам обоим надо поработать с родителями. Мы с этим справимся. Я отворачиваюсь, чтобы взять тетрадь, и вижу, как Натан с Энди обмениваются многозначительными взглядами. Не уверена, что это значит, но, возможно, они чувствуют раскаяние.

У меня появляется проблеск надежды. И сила.

Я принимаюсь за работу, и все вокруг словно сходят с ума. У каждого своя точка зрения, но миссис Белл считает, что ее мнение куда важнее мнения дочери. Следующие полчаса проходят в беспорядочных спорах. Я пытаюсь снять мерки с Каллиопы, как вдруг в меня врезается Энди и я напарываюсь на острый край стола.

– ВОН! – заявляю я. – Все вон!

Они застывают на месте.

– Я серьезно, все, кроме Каллиопы. Я не могу работать в таких условиях.

– Идите, – просит Каллиопа, и родственники уходят.

Остается лишь Крикет.

Я посылаю ему кокетливую улыбку:

– Ты тоже.

Он нерешительно улыбается в ответ.

Натан, который уже стоит в коридоре, громко откашливается.

– Ты вообще не имеешь права находиться в комнате моей дочери.

– Простите, сэр. – Крикет засовывает руки в карманы. – Позвони, если что-нибудь понадобится. – Он смотрит на Каллиопу и тут же переводит взгляд обратно на меня: – Если одной из вас что-нибудь понадобится.

Крикет уходит, но во время снятия мерок я не перестаю улыбаться, разглядывая блестящий лак на ногтях ног.

Каллиопа берет со стола щипцы для завивки ресниц и стучит ими по руке.

– Почему моему брату нельзя находиться в твоей комнате?

– О! Мне не разрешают приводить сюда парней.

– Да брось! Натан вас застукал? Нет? Шутка. Не рассказывай мне.

Я затягиваю сантиметр вокруг грудной клетки Каллиопы чуть сильнее, чем надо.

– Ай!

Я не извиняюсь, заканчивая работу в тишине. Когда я записываю последние мерки, Каллиопа прочищает горло.

– Прости, – говорит она. – Так любезно с твоей стороны помочь мне. Знаю, я это не заслужила.

Я останавливаюсь, не дописав цифры.

Девушка кладет щипцы для завивки обратно на стол:

– Ты была права. Я думала, он знает, но он не знал.

Я смущена:

– Не знал что?

– Что он очень важен для нашей семьи. – Каллиопа скрещивает руки. – Когда Крикет поступил в Беркли, я решила вернуться к своему прежнему тренеру. Я хотела переехать обратно лишь для того, чтобы быть поближе к нему. И наши родители тоже.

Такое ощущение, что Каллиопа еще не договорила, поэтому я жду, когда она продолжит.

Кэл садится в мое рабочее кресло:

– Слушай, ни для кого не секрет, что я сильно усложнила жизнь нашей семьи. Крикет многое недополучил и не испытал из-за меня. Я тоже многое недополучила, и меня это бесило, и все же это был мой выбор. У Крикета выбора не было. Но он воспринял это по-доброму, со всей своей душевной щедростью. Если бы не Крикет, наша семья не смогла бы вынести всего этого. А ведь на его долю выпало самое тяжелое. Делать нас счастливыми. – Девушка поднимает на меня глаза. – Я хочу, чтобы ты знала. Я чувствую себя просто ужасно из-за того, что сделала с братом.

– Каллиопа… Не думаю, что Крикет чувствует что-то подобное. Ты же знаешь, это не так.

– Ты уверена? – Ее голос прерывается. – Как ты можешь быть в этом уверена?

– Я уверена. Он тебя любит. И гордится тобой.

С минуту Каллиопа молчит. Я смотрю, как она пытается взять себя в руки, и мое сердце разрывается от боли. Видеть страдания столь сильной натуры невыносимо.

– Нам стоило почаще говорить ему, как сильно мы его ценим.

– Да, он такой. И да, вам стоило.

– Он тоже так считает. Всегда считал. – Каллиопа вновь смотрит на меня. – Извини, что я так с тобой поступила.

Я слишком удивлена этим признанием, чтобы ответить.

Девушка кладет руку на лежащий рядом мятый костюм:

– Ответь мне на один вопрос. Мой брат никогда тебе не лгал. А ты?

Я сглатываю:

– Бывают такие люди, которым невозможно врать.

– Хорошо. – Каллиопа встает, криво ухмыляясь. – Но если ты разобьешь Крикету сердце, я разобью тебе лицо.

Еще полчаса мы работаем вдвоем, подбирая куски тканей, прикидывая их так и эдак. Каллиопа отлично знает, чего хочет, и, тем не менее, уважает мое мнение. Я польщена. Мы останавливаемся на черном варианте, костюмы других цветов Каллиопа забирает домой.

– И где же твое платье? – спрашивает она.

Я не понимаю, о чем она говорит:

– Какое платье?

– Платье Марии-Антуанетты, я видела твои рисунки.

– Видела что?

– Крикет притащился с ними на одно из соревнований, чуть ли не лобызал эти чертовы бумажки. Я, конечно, безжалостно его высмеяла, но… Это было интересно. Ты вложила в эти страницы немало труда. Брат сказал, что ты не менее усердно воплощаешь свою идею в реальность. – Каллиопа оглядывается по сторонам. – Я думала, скрыть такой гигантский бальный наряд невозможно, но, похоже, ошибалась.

– А… Его здесь нет. Я перестала над ним работать. Я не пойду на бал.

– Что? ПОЧЕМУ? Ты работала над платьем полгода.

– Да, но… это глупо, правда же? Явиться туда одной?

Каллиопа смотрит на меня как на идиотку:

– Так явись с моим братом.

От ее слов – ее разрешения! – у меня мурашки бегут по коже, но я уже все решила.

– Танцы в следующие выходные. Крикет будет на другом конце страны, на национальном чемпионате.

Национальный чемпионат продолжается целую неделю. Тренировки, разминки, телеинтервью, две программы плюс дополнительные выступления, если Каллиопа получит медаль. Крикету придется все время быть рядом и поддерживать сестру.

– О, – говорит она.

– И все равно это глупо. – Я заглядываю в свои записи, поигрывая прядью волос. – Ну знаешь, танцы… Бальное платье… Какой в этом смысл?

– Лола, – глухо произносит она. – Нет ничего глупого в том, чтобы хотеть пойти на танцы. Хотеть надеть красивое платье и всю ночь чувствовать себя красавицей. И для этого не нужно ждать определенной даты.

Я молчу.

Девушка качает головой:

– Если ты не пойдешь, значит, ты глупая. И не заслуживаешь моего брата.

Глава тридцать вторая

Я тружусь над костюмом Каллиопы всю ночь и весь день – распарываю старые платья, сшиваю вместе какие-то куски, добавляю отделочные материалы из собственных запасов, прервавшись лишь один раз, где-то около полуночи. Я подхожу к окну. Крикет уже ждет. Он стоит, наклонившись вперед, локти на подоконнике. Руки и пальцы у него настолько длинные, что в этой позе он напоминает какое-то насекомое. Правда, милое. Очень милое.

– Спасибо, что помогаешь моей сестре, – улыбается он.

Я наклоняюсь вперед, копируя его позу:

– Всегда рада помочь.

Каллиопа высовывается из своего окна:

– ХВАТИТ ФЛИРТОВАТЬ, ДАВАЙ ЗА РАБОТУ.

Вот перерыв и закончился.

– Привет, Кэл! – кричит Крикет.

Едва девушка поднимает голову, Крикет снимает с руки зеленый браслет и запускает сестре в голову. Тот звонко щелкает ей по носу и падает между нашими домами.

– Как по-мужски! – Каллиопа резко захлопывает окно.

Крикет ухмыляется:

– Это всегда срабатывает.

– Я знала, что ты носишь их не просто так, – смеюсь я.

– Какой цвет тебе нравится? – интересуется Крикет.

Я ухмыляюсь в ответ:

– Голубой. Но постарайся не попасть мне в лицо.

– Ты что, да я никогда! – И парень легонько бросает в мою сторону один из браслетов.

Браслет шлепается на мой ковер, и я тут же надеваю его на запястье.

– А у тебя ловкие пальцы. – И я одариваю Крикета многозначительным взглядом, означающим, что речь идет вовсе не о браслетах.

Его локти соскальзывают вниз.

– Спокойной ночи, Крикет Белл! – Я с улыбкой закрываю занавески.

– Спокойной ночи, Лола Нолан! – кричит он в ответ.

Браслет все еще хранит тепло Крикета. Я работаю остаток ночи, заканчивая костюм в тот самый момент, когда луна начинает опускаться за горизонт. Я падаю на кровать и погружаюсь в глубокий сон, не выпуская его браслета из руки. И мне снятся голубые глаза, голубые ногти и сладкий первый поцелуй с голубыми кристалликами на его губах.

– Где он?

– Мм…

– Я просыпаюсь от ужаса. Над моей кроватью нависают Каллиопа и ее мать. Пора уже запретить людям так себя со мной вести!

– Ты закончила? Где он? – повторяет Каллиопа.

Я бросаю взгляд на часы. Прошло всего два часа. Я скатываюсь с кровати на пол.

– Он в моем шкафу, – бормочу я, подползая к двери шкафа. – Надо было его красиво повесить.

Миссис Белл первой тянется к дверце и распахивает ее, судорожно втягивая воздух.

Она вынимает костюм и поднимает повыше, чтобы Каллиопа могла его разглядеть:

– Ох, Лола! Он восхитителен.

Каллиопа срывает костюм с вешалки и надевает на себя так, как это способна сделать лишь красавица спортсменка: без тени стеснения и стыда. Я смущенно отворачиваюсь.

– Ох! – стонет Каллиопа.

Я оглядываюсь назад. Девушка стоит перед моим зеркалом в полный рост. Черный костюм украшают длинные, тонкие газовые рукава – изысканные и соблазнительные, – они больше напоминают перчатки без пальцев, поскольку кончаются у подмышек, эффектно обнажая кожу плеч. Юбка мерцает блестками, но топ кончается петелькой. Плюс я добавила к топу тонкую подкладку, так что наряд получился сложный и очень сексуальный.

Его можно назвать романтическим, но… в то же время и смелым.

Каллиопа в восторге:

– Я боялась, что ты сделаешь что-нибудь сумасшедшее, что-нибудь в стиле а-ля Лола. Но это мое. Моя песня, моя программа.

Несмотря на ее выпад, я счастлива.

– Он лучше твоего испорченного, – говорит Каллиопе миссис Белл.

– Правда? – спрашиваю я.

– Да, – дуэтом отвечают мать и дочь.

Я заставляю себя подняться с пола и внимательно осматриваю костюм.

– Возможно, его придется чуть-чуть подшить, вот здесь и здесь. – Я показываю на два местечка. – Но… да. Это должно сработать.

Миссис Белл улыбается, тепло и с облегчением:

– У тебя настоящий талант, Лола. Спасибо тебе.

Я ей понравилась! Или, по крайней мере, моя работа, но я готова принять и это.

Для начала.

Кто-то стучит в дверь. Я впускаю родителей. Пока они охают и ахают, мы с Каллиопой сияем от счастья. Я делаю на костюме пометки в тех местах, где нужно что-то исправить, но это займет не больше часа. Должно занять не больше часа, потому что потом Беллы уезжают в аэропорт. Я выставляю всех из комнаты, но, делая стежки, то и дело поглядываю на окно Крикета. Его нет. Я умоляю невидимую луну позволить нам увидеться до отъезда.

Спустя шестьдесят пять минут я выбегаю на подъездную дорожку дома Беллов. Каллиопа и ее родители грузят последние чемоданы. Алек держит на боку Абби. Он выглядит таким же невыспавшимся, как и я, но шутливо тянется ручкой Абби к новому костюму.

Каллиопе не смешно.

Алек с Абби остаются одни, все остальные уезжают. Возможно, в одиночестве Алек придет в себя и сумеет вернуться к нормальной жизни, но мы с Энди уже строим на них коварные планы. На всякий случай. Я открываю рот, чтобы спросить про Крикета, и в этот момент он выбегает из дома:

– Я здесь, я здесь!

Парень резко останавливается в шести дюймах от меня, только сейчас заметив, что на дорожке есть кто-то еще, кроме его родственников.

Я поднимаю глаза. Потом еще и еще. До тех пор, пока не встречаюсь с ним взглядом.

– Залезай в машину, – говорит Каллиопа. – Мы уезжаем. Сейчас.

– Мой браслет все еще на тебе, – сияет Крикет.

– На мне все то же самое, в чем ты меня видел в последний раз.

И в этот момент я себя одергиваю: мне не хочется, чтобы Крикет подумал, будто я про него забыла. Ведь на самом деле этот браслет мне очень-очень важен.

– КРИКЕТ! – На сей раз это мистер Белл.

Мне хочется сказать Крикету сотни вещей, но на нас смотрит вся его семья, и я не решаюсь. Видимо, как и он.

– Мм… увидимся на следующей неделе? – спрашивает парень.

– Удачи. Твоей сестре. И тебе. Что бы ни произошло…

– КРИКЕТ! – хором кричат Беллы из машины.

– Пока! – Мы поспешно прощаемся.

Крикет уже залезает в машину, когда Алек вдруг наклоняется и шепчет что-то ему на ухо. Крикет бросает на меня короткий взгляд и заливается краской. Алек смеется. Крикет захлопывает дверь, и мистер Белл резко трогается с места. Я машу им вслед. Крикет успевает лишь поднять руку, прежде чем машина скрывается за поворотом.

– Итак. – Алек уворачивается от шаловливых ручек Абби. – Вы с моим братом…

Мои щеки краснеют.

– Что ты ему сказал?

– Я сказал, что у тебя чешется в одном месте и ему пора взять себя в руки и сделать первый шаг.

– Ты не мог!

– Мог. И если он этого не сделает, ты на него набросишься и изнасилуешь. Мой брат, если ты еще не заметила, в таких вещах ведет себя как последний идиот.

Крикет оставил для меня послание на окне. Написано уже привычным черным маркером, с единственным дополнением: мое имя он срисовал карандашом с тротуара Долорес-стрит.

Послание гласит: ОТПРАВЛЯЙСЯ НА ТАНЦЫ, ДОЛОРЕС!

Я иду на танцы.

– Я слышала про Каллиопу, – говорит Нора в пятницу вечером. – Шестое место?

Я вздыхаю:

– Да.

– В своем коротком постпрограммном интервью Каллиопа была подавленной, но вела себя очень достойно. Профессионально.

«Я разочарована, – сказала она тогда, – но благодарна за предоставленный мне шанс».

– Какой позор! – вздыхает Нора.

– Еще не все потеряно, – резко отвечаю я. – У Каллиопы остается еще один шанс, чтобы показать себя во всем блеске.

Нора отвечает грустным взглядом:

– Думаешь, я не знаю? В конце всегда что-то остается.

Вся моя семья, включая нас с Линдси, сгрудилась возле телевизора. И все трудятся над моим бальным платьем. Осталось добавить всего пару декоративных деталей. Ну а пока мы ждем начала произвольной программы, которую подготовила Каллиопа, и я весьма благодарна своим близким за помощь.

Короткая женская программа была два дня назад. Мы смотрели ее конец. И с самого начала, едва камера показала первое движение Каллиопы, стало понятно, что что-то не так. В ее глазах скрывался… ужас.

Все происходило очень быстро.

Самые трудные движения были в начале программы – так делается всегда, чтобы еще полный сил фигурист мог достойно заявить о себе, – и комментаторы озабоченно обсуждали тройной прыжок Каллиопы. На практике ей еще ни разу не удалось выполнить его чисто.

Каллиопа приземлилась благополучно, но упала во время следующей комбинации.

Выражение ее лица – всего на одно мгновение, поскольку девушка немедленно взяла себя в руки, – было просто ужасным. Пока комментаторы выражали сожаление, а Каллиопа храбро выезжала на другой конец катка, в нашей гостиной царила тишина. Целый год упорных тренировок. И все напрасно.

А потом Каллиопа упала снова.

– Дело не только в таланте, – заметил комментатор. – Дело еще и в голове. У нее слишком долго не получалось сделать то, чего от нее ждали, и это сыграло свою негативную роль.

– Нет более тяжкого бремени, чем потенциал, – добавила его коллега.

Возможно, Каллиопа их слышала, возможно, про себя говорила «Хватит», однако каждое ее движение, каждый взмах конька становились все более уверенными. Она сделала еще один прыжок, чем заработала дополнительные очки. Последние две трети выступления закончила весьма уверенно. Но теперь, для того чтобы попасть в олимпийскую сборную, Каллиопе нужно безупречно откатать длинную произвольную программу.

– Я не могу смотреть. – Энди опускает свой угол платья Марии-Антуанетты. – Что, если она не получит медаль? В костюме Лолы?

Меня это тоже беспокоит, но я не хочу заставлять Энди нервничать еще больше, поэтому просто пожимаю плечами: – Это ведь не будет моим провалом. Я всего лишь сшила костюм. Кататься в нем придется Каллиопе.

Едва камера наезжает на тренера Каллиопы, Петра Петрова – джентльмена с белыми волосами и лицом гризли, – как все остальные в комнате тоже забывают о платье. Он беседует с Каллиопой у кромки катка. Она кивает, кивает и еще раз кивает. Оператор не может сфокусироваться на ее лице, но… костюм выглядит великолепно.

Я на ТВ! В каком-то смысле!

– Ты сшила его за один день? – спрашивает Нора.

Натан подается вперед и пожимает мне руку:

– Это потрясающе. Я так тобой горжусь.

Линдси ухмыляется:

– Может, тебе стоило заняться и моим платьем.

В начале недели мы с Линдси прошлись по магазинам, чтобы купить все необходимое для танцев. Платье для нее выбрала я. Очень простое – отлично подчеркивающее ее аппетитную фигурку – и того же красного цвета, что и ее кеды. Они с Чарли решили надеть одинаковые кеды.

– Ты собираешься на танцы? – удивленно восклицает Нора. – Я думала, у тебя никого нет.

– У меня и нет никого, – отвечает Линдси. – Чарли просто друг.

– Симпатичный друг, – добавляю я. – С которым она регулярно встречается.

Линдси улыбается:

– Это неофициально. На повестке дня по-прежнему моя учеба.

Дело доходит до «перемывания косточек» Кэл. По мнению комментаторов, это позор, когда человек с ее природными данными постоянно «спотыкается». Они критикуют девушку за вечную смену тренеров и делают смелые заявления об ошибочном стремлении Каллиопы к совершенству. Мы готовы освистать этих телевизионщиков. Мне опять становится жаль Каллиопу. Даже не представляю, как можно мириться с таким количеством критики. И все же ее стремление к победе вызывает восхищение. Неудивительно, что она такая толстокожая.

Я молюсь, чтобы телевизионщики показали членов семьи Белл: за время короткой программы этого не удосужились сделать ВООБЩЕ. Неужели брат фигуристки оказался таким незаметным? Вчера я позвонила ему сама, потому что Крикет до сих пор жутко стесняется звонить первым. Он, конечно, был расстроен, но я его рассмешила. А затем он предложил мне пригласить на сегодня Нору.

– Она член семьи, – сказал он. – Ты должна подбадривать ее как можно чаще. Люди стараются изо всех сил, когда видят, что о них кто-то заботится.

– Крикет Белл! – Я улыбнулась в телефон. – Откуда ты все это знаешь?

Он опять рассмеялся:

– Долгие часы наблюдения за членами семьи.

Телеоператор как будто меня услышал… Он. Это он! На Крикете серое шерстяное пальто и полосатый шарф, свободно обмотанный вокруг шеи. Его волосы присыпаны снегом, щеки порозовели. Похоже, он только-только вошел на трибуну. У него по-настоящему зимний вид. И это очень красиво. Камера наезжает на Каллиопу, и мне приходится прикусить язык, чтобы не вскрикнуть от возмущения. Лучше бы они подольше показывали Крикета. Петр берет Каллиопу за сжатую в кулак руку, легонько встряхивает ее, и Кэл выезжает на лед под рев тысяч зрителей, приветствующих ее баннерами и аплодисментами. Все в гостиной задерживают дыхание, пытаясь понять, в каком Кэл сегодня настроении.

– Только посмотрите на это, – сообщает комментатор. – Каллиопа Белл готова сражаться!

В глазах Кэл светится яростная решимость. Она ждет, когда начнется музыка. Каллиопа очень бледная, темные волосы собраны в гладкий пучок. Она решительна и прекрасна. Звучит музыка, и Каллиопа полностью растворяется в ней. Это ее музыка. Каллиопа становится Джульеттой.

– Открывает программу тройной лутц[37], – говорит женский голос. – В прошлом году фигуристка упала во время этого эпизода на мировом чемпионате.

Каллиопа уверенно приземляется.

– И тройной сальхов[38]… посмотрите, как спортсменка двигается… давайте проследим, хватит ли у нее сил, чтобы закончить вращение.

Каллиопа приземляется не менее уверенно.

Комментаторы зачарованно вздыхают. Каллиопа не просто выполняет прыжки, она словно проигрывает их. Ее тело дрожит от напряжения, девушку переполняют эмоции. Представляю, сколько юных девушек мечтают сегодня стать похожей на Каллиопу, как раньше об этом мечтала я. Великолепная комбинация спиралей переходит в безупречную комбинацию вращений. И вскоре Каллиопа уже триумфально поднимает руки. Она закончила выступление.

Потрясающая произвольная программа.

Камера наезжает на ликующую толпу. И вдруг выхватывает семью Каллиопы. Родители обнимаются, смеясь и плача одновременно. А рядом с ними ее брат-близнец радостно вопит во всю силу легких. Мое сердце сжимается. Камера возвращается к Каллиопе, которая кричит, потрясая кулаками в воздухе.

Нет! Верните ее брата!

Комментаторы смеются.

– Восхитительно, – подытоживает мужчина. – Эти вращения, эта растяжка… Никто не сравнится с Каллиопой, когда она в ударе.

– Да, но хватит ли этого, чтобы исправить впечатление от провальной короткой программы? – Его коллега все еще сомневается.

– Ну, проклятие по-прежнему работает. Может, у фигуристки и не получилось откатать чисто обе программы, и все же она молодец. Каллиопа имеет полное право держать голову высоко. Это было лучшее выступление за всю историю ее карьеры.

Она надевает на коньки защитные чехлы и направляется в зону «плача и поцелуев», где будет ждать объявления оценок. Зрители бросают ей цветы и плюшевых мишек, и Кэл даже удается пожать несколько протянутых к ней рук. Петр обнимает ее за плечи, и они смеются, счастливо и немного нервно, в ожидании результатов.

Оценки объявлены, и глаза у Каллиопы круглые, как тарелки.

Каллиопа Белл на втором месте.

И она в восторге.

Глава тридцать третья

Парик сидит идеально, и я… почти счастлива.

И все же с моим отражением что-то не так.

Это не тот наряд, которым Мария-Антуанетта могла бы гордиться. Бледно-голубой туалет получился слишком девчачьим, слишком эпатажным и огромным. Здесь есть нижние и верхние юбки, ленты, тесьма и бисер. Корсаж великолепен, его косточки плотно прилегают к телу, формируя весьма лесные для меня формы. Шею украшает ожерелье с фальшивыми бриллиантами, а в ушах переливаются напоминающие канделябры серьги. Я вся сверкаю.

Может, дело в макияже?

Я использую белую пудру, красные румяна и ярко-красный блеск для губ. Мария-Антуанетта не пользовалась тушью, поэтому здесь я вынуждена схитрить. Я сделала несколько мазков поверх накладных ресниц. Взгляд получился распахнутым. Белый парик в несколько футов высотой украшен голубыми лентами, бледно-красными розами, розовыми перьями и одной маленькой голубенькой птичкой. Он прекрасен. Настоящее произведение искусства. Я потратила на него ну очень много времени.

И все же… что-то во всем этом есть неправильное.

– Я не вижу себя, – говорю я. – Я потерялась.

Энди как раз расшнуровывает мои армейские ботинки на платформе, чтобы помочь мне в них залезть. Он обводит комнату рукой:

– Что ты имеешь в виду? Все, что я вижу, это ты.

– Нет. – Я сглатываю. – Здесь слишком много Марии-Антуанетты и слишком мало Лолы.

Энди хмурится:

– Я думал, так и задумано.

– Я тоже так думала, но… теперь понимаю, что не так. Меня за платьем не видно. Это наряд похож на костюм к Хеллоуину.

– А когда твои наряды не похожи на костюмы к Хеллоуину? – смеется Энди.

– Папа! Я серьезно. – Моя паника стремительно нарастает. – Я не могу пойти на танцы в таком виде, это уж слишком. Перебор!

– Дорогой, – кричит Энди Натану. – Тебе лучше подойти сюда. Лола употребляет не свойственные ей выражения.

В дверном проеме возникает Натан.

– Наша дочь сказала… – Энди выдерживает паузу для пущего драматического эффекта, – что «это слишком».

Родители смеются.

– Это не смешно! – Я начинаю задыхаться. Косточки корсета впиваются в ребра, делая дыхание затрудненным.

– Уф! – Натан в один миг оказывается рядом и кладет руку мне на спину. – Дыши. Дыши.

Видимо, я перенервничала из-за похода на танцы и предстоящей встречи с одноклассниками. По крайней мере, я буду не одна – мы договорились с Линдси и Чарли встретиться на месте, – но пойти на бал в таком виде я просто не могу. Это было бы унизительно. Мне нужна Линдси, чтобы все контролировать. Но у Линдси сейчас самый разгар детективной вечеринки, и Чарли поспорил с ней на месяц школьных ланчей, что разгадает загадку быстрее, чем она. Ей очень важно выиграть.

– Телефон, – выдыхаю я. – Дай мне мой телефон.

Энди протягивает мне трубку, и я звоню Крикету. Но попадаю на голосовую почту. Уже не первый раз за сегодня. Утром Крикет позвонил, чтобы убедиться, что я пойду на танцы, но с тех пор мы больше не разговаривали. Я надеюсь на то, что звонки не проходят из-за того, что парень уже летит в самолете, собираясь удивить меня своим внезапным появлением во время первого медленного танца. Но, скорее всего, связь оборвалась из-за метели. Сегодня вечером состоится выступление призеров, и Каллиопа будет в нем участвовать. Крикет должен быть там.

Но завтра… он будет дома.

Эта мысль меня успокаивает. А потом я перевожу взгляд на свое отражение в зеркале и понимаю, что сегодня вечером он мне ничем не поможет.

– Тааак. – Энди с трудом вынимает у меня из руки телефон: я вцепилась в него мертвой хваткой.

– У меня есть план. – Я вынимаю шпильки, которыми парик крепится к волосам. – Я его разберу. И сделаю подобие парика из собственных волос.

Я кидаю шпильки на пол, словно дротики от «Дартс», и родители быстро отскакивают от меня.

– Это звучит… – говорит Натан.

– Сложно, – заканчивает Энди.

Я срываю парик и бросаю его на стол.

– Ты уверена, что хочешь…

Фраза Натана обрывается на полуслове, когда я начинаю срывать с парика розочки. Половина из них рвется, и Натан прижимает ладонь ко рту. Следующей в расход идет певчая птичка.

– Все нормально, – заявляю я. – Я приделаю их к собственным волосам, все будет хорошо.

Я швыряю остатки парика на пол, поднимаю глаза и вскрикиваю от ужаса. Мои волосы похожи на птичье гнездо, настолько они спутались. Хуже и быть не может.

Энди осторожно вынимает у меня из волос очередную шпильку, пока я пытаюсь расчесать весь этот ужас.

– Осторожно! – восклицает он.

– Я осторожна!

Расческа застревает в волосах, и я ударяюсь в слезы.

Энди крутится вокруг Натана:

– Кому позвонить? Кто из наших знакомых занимается волосами?

– Я не знаю! – Натан выглядит совершенно растерянным. – Та парикмахерша, к которой надо записываться за неделю?

– Нет, она занята. Как насчет Луиса? – предлагает Энди.

– Ты же ненавидишь Луиса. – Натан всплескивает руками. – Как насчет…

– Я надену парик! Я просто надену парик, забудьте об этом!

Я чувствую, как черная тушь стекает по моему белому лицу, и отшатываюсь назад, правой ногой наступив прямо на парик. Проволочный каркас сплющивается.

Родители судорожно вздыхают. Боковым взглядом я вижу, как исчезает моя последняя надежда явиться на Зимний бал в костюме Марии Антуанетты.

Я хватаюсь за корсет и пулей забегаю в комнату в надежде вдохнуть хоть немного воздуха.

– Все кончено.

За окном раздается глухой стук, и нечто вваливается в комнату.

– На самом деле конец только парику!

Я инстинктивно бросаюсь к Крикету, но платье оказывается настолько тяжелым, что я падаю лицом в ковер. Юбка оседает вокруг меня сплющенной гармошкой. Я и не знала, что умереть от стыда вполне реально. И похоже, именно это со мной сейчас и произойдет.

– Ты в порядке? Ты не поранилась? – Крикет падает на колени рядом со мной. Его сильные руки помогают мне сесть.

Мне хочется спрятаться в его объятиях, но он аккуратно отстраняется.

– Что… что ты здесь… – Я не могу договорить.

– Уехал с чемпионата пораньше. Я же знал, как важен для тебя этот бал, и хотел сделать тебе сюрприз. Не хотел, чтобы ты шла туда одна. Такое трудно вынести, – добавляет парень. Очень мило с его стороны, особенно если учесть мое нынешнее состояние. – К тому же мне тоже хотелось присутствовать. Ну, во время твоего грандиозного появления на балу.

Я смахиваю со щек потеки туши и ворсинки ковра:

– Мое грандиозное появление!

Родители ошарашено смотрят на взявшегося из ниоткуда Крикета. Он поворачивается к ним с виноватым видом:

– Я собирался войти через входную дверь, но подумал, что вы меня не услышите. А окно оказалось открыто…

– Ты, как всегда, полон сюрпризов, – замечает Энди.

Крикет расплывается в улыбке и тут же поворачивается ко мне:

– Идем. Надо успеть привести тебя в порядок перед балом.

Я отворачиваюсь:

– Я не пойду.

– Тебе придется. – Крикет слегка толкает меня локтем. – Я же вернулся, чтобы тебя забрать, помнишь?

Я не нахожу в себе сил смотреть ему в глаза.

– Я выгляжу глупо, – бормочу я.

– Эй, нет, – мягко возражает Крикет. – Ты прекрасна.

– Ты лжешь. – Я поднимаю глаза и тут же закусываю дрожащую губу, чтобы не разрыдаться снова. – У меня лицо клоуна, а волосы как у ведьмы из той сказки, которой запугивают детей, чтобы они хорошо ели.

Крикету смешно.

– Я не вру. Но… нам лучше тебя умыть.

Парень берет меня под руки, помогая встать. Натан делает шаг вперед, но Энди хватает его за плечи. Родители смотрят, как Крикет расправляет мою юбку, а затем помогает мне окончательно подняться на ноги. Парень ведет меня в ванную комнату, примыкающую к моей спальне. Натан с Энди следуют за нами на безопасном расстоянии. Крикет включает кран и начинает перебирает бутылочки и тюбики до тех пор, пока не обнаруживает искомое:

– Ага!

Это смывка для макияжа.

– Каллиопа пользуется точно такой же, – поясняет Крикет. – После некоторых выступлений без этой штуки не обойтись. Собственно, – он показывает на мое лицо, – как и сейчас.

– О боже! – Я растерянно моргаю, глядя в зеркало. – Такое ощущение, что я вылила на себя чернильницу.

Крикет ухмыляется:

– Есть немного. Давай, вода теплая.

Мы неловко переминаемся возле раковины до тех пор, пока мне не удается занять удобное положение. А затем парень прикрывает мой лиф полотенцем. Я с трудом наклоняюсь. Его пальцы осторожно отодвигают мои волосы, пока я смываю с лица грим. Присутствие Крикета успокаивает. Пудра, тушь, накладные ресницы и румяна постепенно исчезают. Я вытираю лицо, перехватываю в зеркале его взгляд и краснею.

Он смотрит на меня с нескрываемым желанием.

Натан, стоящий в дверном проеме, прочищает горло. Мы вздрагиваем.

– Так что будем делать с твоими волосами? – спрашивает он.

У меня сердце уходит в пятки.

– Я думала надеть какой-нибудь другой парик. Что-нибудь попроще.

– Может, я смогу помочь, – предлагает Крикет. – У меня есть некоторый опыт в работе с волосами.

Я хмурюсь:

– Крикет, ты всю жизнь работал с одними и теми же волосами. И не говори, что твой стиль называется «всегда будь собой».

– Нет, но… – Парень почесывает шею сзади. – Иногда я помогал Кэл готовиться к соревнованиям.

Мои брови ползут вверх.

– Если бы ты спросила об этом вчера, я бы ответил, что это крайне странное занятие для парня-натурала.

– Ты лучший, – смеюсь я.

– Кроме тебя так никто не считает, – отвечает Крикет, хотя видно, что он польщен.

И в этот момент до меня вдруг доходит, во что он одет. На Крикете красивый черный костюм с блестящим отливом. Штаны немного коротковаты – естественно, так задумано – и демонстрируют его остроносые туфли и бледно-голубые носки в тон моему платью.

И мне до смерти хочется на него запрыгнуть.

– Тик-так, – напоминает Натан.

Я проношусь мимо Крикета в спальню. Он указывает на мое рабочее кресло, и я, кое-как задрав юбки, усаживаюсь туда. А потом парень начинает распутывать мои волосы. Его руки работают быстро и аккуратно, движения плавные и уверенные. Я закрываю глаза. В комнате царит тишина, пока пальцы Крикета распутывают мои волосы прядь за прядью от корней до самых кончиков. Я облокачиваюсь на парня спиной, буквально расцветая.

Он наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо:

– Они ушли.

Я поднимаю глаза. Конечно же родители оставили дверь приоткрытой. И все же они ушли. Мы улыбаемся. Крикет вновь приступает работе, и я закрываю глаза. Спустя несколько минут Крикет прочищает горло.

– Я… мм… должен кое-что тебе рассказать.

Мои глаза остаются закрытыми, но брови удивленно приподнимаются.

– Что именно?

– Историю.

Слова Крикета звучат как сказка, даже завораживают, словно он пересказывал это самому себе уже сотни раз.

– Давным-давно жила-была девочка, которая разговаривала с луной. Она была загадочна и прекрасна, как все девочки, которые разговаривают с луной. А за соседской дверью жил мальчик. И мальчик смотрел, как девочка с каждым годом становилась все прекраснее и прекраснее. Он видел, как она смотрела на луну. И начал мечтать, что луна поможет ему разгадать загадку этой прекрасной девочки. В общем, мальчик смотрел в небо.

– Но не мог сконцентрироваться на луне, – смеюсь я.

– Его слишком отвлекали звезды.

Я чувствую, как Крикет снимает с руки каучуковый браслет, закрепляя им мои волосы.

– Продолжай, – прошу я.

По его голосу заметно, что Крикет улыбается.

– И не важно, сколько песен и поэм было о них сложено, потому что, когда бы мальчик ни думал об этой девочке, звезды светили ярче. Словно это она их зажигала. – Однажды мальчику пришлось уехать. Он не мог взять девочку с собой, поэтому бросил думать о звездах. Когда однажды ночью он выглянул в окно, он увидел одну звездочку. И мальчик загадал желание всего в одно слово – это было имя той девочки. При звуке ее имени появилась вторая звезда. И мальчик загадал ее имя снова, и звезд стало четыре. Четыре превратились в восемь, восемь – в шестнадцать и так далее в самой великолепной математической прогрессии, которую когда-либо видела Вселенная. Спустя час небо заполнилось таким количеством звезд, что они могли бы перебудить всех соседей. Люди спрашивали, кто включил прожекторы… Мальчик включил. Из-за того, что все время думал о девочке.

Мои глаза открываются, сердце подскакивает к горлу.

– Крикет… я не такая.

Парень перестает закалывать мои волосы:

– То есть?

– Ты придумал этот образ, создал идеал, но я не такая. Я далеко не совершенна. И я не заслуживаю столь красивой истории.

– Лола! Эта история о тебе.

– И все же это лишь история, и ничего больше. В ней нет правды.

Крикет возвращается к работе. На этот раз он украшает мои волосы розочками.

– Я знаю, что ты не совершенна. Но бывает так, что чьи-то недостатки в глазах другого человека превращаются в достоинства.

Очередная шпилька занимает свое место, и я случайно замечаю рисунок на тыльной стороне руки Крикета. Звезда! Каждая звезда, которую он рисовал на своей коже, была для меня. Я бросаю короткий взгляд на дверной проем, чтобы убедиться, что там никого нет, и хватаю парня за руку.

Он смотрит вниз.

Я провожу большим пальцем по звезде.

Крикет переводит взгляд на меня. У него восхитительно голубые глаза.

Я притягиваю его к себе и прижимаюсь губами к его губам, чуть приоткрытым от удивления. И я целую Крикета Белла, выплескивая все то, что росло внутри меня с момента его отъезда, с того памятного лета, и даже еще раньше, со времен нашего детства. Я целую его так, как никого прежде.

Крикет не двигается. Его губы не двигаются.

Встревоженная, я отодвигаюсь. Наверное, слишком резко. Возможно, я слишком быстро его оттолкнула…

Парень падает на колени и впивается в меня губами.

В его поцелуе нет ничего невинного. Только страсть и в то же время паника. Он притягивает меня ближе, насколько позволяют платье и кресло, и обнимает так крепко, что я чувствую на спине сквозь корсет его пальцы.

Я отодвигаюсь, чтобы вдохнуть немного воздуха. Слава богу! Крикет дышит прерывисто, и я кладу ладони на его щеки, пытаясь немного успокоить.

– Все нормально? – шепчу я. – Ты в порядке?

Крикет взволнованно отвечает:

– Я люблю тебя.

Глава тридцать четвертая

Лунный свет заливает мою комнату, словно подчеркивая важность момента.

– Я сказал это не для того, чтобы услышать такой же ответ, – шепчет Крикет. – Только, пожалуйста, не говори того, что не чувствуешь. Я могу подождать.

Я поднимаюсь, отцепляя подол от кресла. Затем помогаю Крикету встать и кладу его руки себе на талию. Встаю на цыпочки, поглаживая пальцами его шею, и целую нежно-нежно. Медленно. Его язык находит мой. Наши сердца стучат все чаще, поцелуи становятся все жарче до тех пор, пока мы, задыхаясь, не отрываемся друг от друга.

Рассеянно улыбаясь, я дотрагиваюсь до припухших губ. Это не похоже на поцелуи милого и правильного соседского мальчика. Я подтягиваю Крикета за галстук поближе к себе и шепчу в ухо:

– Крикет Белл, я любила тебя всю свою жизнь.

Он молчит. Но его пальцы сжимаются на моем корсаже. Я стараюсь прижаться к Крикету как можно сильнее, но платье не позволяет этого сделать. Я пытаюсь найти более удобную позицию. Он смотрит вниз и замечает на мне кое-что голубое. На этот раз уже его указательный палец оказывается под моим браслетом.

Меня отчего-то бьет дрожь.

– Я никогда его не сниму.

Крикет поглаживает нежную кожу моего запястья:

– Он сам свалится.

– Я попрошу у тебя еще один.

– Я дам тебе еще один. – Парень улыбается, прижимаясь носом к моему носу.

И вдруг вздрагивает всем телом, резко отодвигая меня назад.

Кто-то поднимается по лестнице. Крикет хватает с моего стола певчую птичку и вставляет ее в волосы как раз в тот момент, когда в дверном проеме появляется голова Энди. Отец окидывает нас многозначительным взглядом:

– Просто зашел убедиться, что все в порядке. Уже поздно. Вам пора выходить.

– Мы спустимся через минуту, – говорю я.

– На тебе даже нет обуви. И макияжа.

– Через пять минут.

– Я засекаю. – Энди исчезает. – И в следующий раз придет Натан, – громко кричит он.

– Итак, что думаешь? – спрашивает Крикет.

– Ты хороший. Очень-очень хороший. – Я тыкаю его пальцем в грудь, опьяненная осознанием того, что теперь могу прикасаться к нему, когда захочу. – Как тебе удается быть таким хорошим?

– Безопаснее всего будет сказать, что это твоя заслуга. – Крикет тыкает меня в живот. – Хотя я имел в виду твои волосы.

Сияя, я поворачиваюсь к зеркалу, и…

– ООООХ!

Прическа сделана профессионально. Высокая, великолепно проработанная, она меня совершенно не подавляет. Скорее, наоборот, льстит.

– Это… просто… великолепно.

– Никогда никому не говори, что я делал это, умирая от страха, – с ухмылкой говорит Крикет.

– Спасибо тебе. – Я делаю паузу, а затем смотрю вниз, на свои бледно-голубые ногти. – Помнишь, ты говорил про недостатки, которые кому-то другому кажутся достоинствами?

– Да.

Я поднимаю на парня глаза:

– Я тоже считаю тебя совершенством. Во всяком случае, для меня. И сегодня ты выглядишь потрясающе. Как и всегда, впрочем.

Крикет моргает:

– Может, я утратил чувство реальности? Тысячи раз я мечтал это услышать, но никогда не думал, что мои мечты станут явью.

– Три минуты, – кричит с лестницы Энди.

Мы заходимся нервным смехом. Крикет трясет головой в попытке сконцентрироваться на чем-нибудь другом.

– Ботинки, – говорит он. – Носки.

Я показываю, где они находятся, и, пока он все подготавливает, пудрю лицо, крашу ресницы и губы. Все необходимые для макияжа средства летят в сумочку. Меня не покидает ощущение, что перед возвращением домой мне придется макияж обновить. Крикет берет меня за талию и усаживает на кровать. Я приподнимаю юбки. Глаза парня расширяются при виде их количества, и он тут же заходится от смеха.

Я ухмыляюсь:

– Кроме панье здесь есть еще кое-что.

– Просто дай мне ногу.

– Одна минута, – кричат снизу.

Крикет опускается на колени и берет руками мою левую ступню. Носок надевается легко и быстро. Ботинок налезает со скрипом. Осторожными, но уверенными движениями Крикет зашнуровывает ботинок до самого колена, где он уже не прилегает так сильно. Я закрываю глаза, молясь, чтобы время остановилось. Крикет завязывает шнурки. А потом все то же самое проделывает с другой ногой.

Не знаю почему, но это кажется мне самым сексуальным, что когда-либо со мной случалось.

– Хочу, чтобы у меня было больше ног, – улыбаюсь я.

– Можем повторить это снова. В любое время.

Раздается стук в дверь, и в следующую секунду к нам уже на всех парах летит Бетси. Родители стоят в дверном проеме. Крикет помогает мне встать.

На лице Натана написано одновременно удивление и восхищение.

– Bay!

Но я все еще сомневаюсь:

– В хорошем смысле?

– В смысле, нам аплодируют стоя.

Под взглядами Натана и Энди я опять начинаю нервничать. Я поворачиваюсь к зеркалу и вижу… великолепный наряд, чудесную прическу и сияющее лицо. На этот раз в зеркале отражается настоящая Лола.

– Еще раз, – говорит Энди. У него в руках фотоаппарат. – Боком, чтобы было видно птичку в волосах.

Я поворачиваю голову, позируя для очередной фотографии:

– Это последняя.

– Ты сфотографировалась с ботинками? – спрашивает Натан. – Покажи нам ботинки.

Я с улыбкой поднимаю подол.

– Я изо всех сил стараюсь сейчас не использовать слово «сказочно», – говорит Энди.

Но я чувствую себя действительно сказочно. Родители сделали целых две серии снимков – одну с нами обоими и одну персонально с Крикетом, – прежде чем мы растворились в туманной ночи. До тротуара я добираюсь, поднимая юбки и спускаясь по лестнице боком. Мы решили отправиться в школу пешком в основном потому, что она близко.

И еще потому, что я не влезаю в машину.

– Эй! Вот они!

На соседнем крыльце появляется Алек. На бедре у него восседает Абби. Я машу рукой, и глаза малышки становятся такими же ОГРОМНЫМИ, как в тот раз, когда она увидела в парке зеленых попугаев.

– Ox! – восклицает она.

– Потрясно смотритесь, ребятки, – кричит Алек. – Безумно, но потрясно.

Благодарно ухмыляясь, мы прощаемся с Алеком. Как и предполагалось, идти по тротуару в моем платье оказывается весьма трудно – мне частенько приходится поворачиваться боком, держаться за руки при этом непросто, – и все же один квартал мы уже прошли.

– Они все еще смотрят? – спрашиваю я.

Крикет оглядывается назад:

– Все четверо.

В животе у меня порхают бабочки – бабочки предвкушения счастья. Мы оба ждем одного и того же момента. Наконец мы сворачиваем за угол, и Крикет заталкивает меня в черно-лиловую тень первого же дома. Наши губы сливаются. Мои руки запутываются в волосах парня. Крикет пытается прижать меня к стене, но я от нее отскакиваю. Наши губы все еще касаются друг друга, когда мы заходимся в приступе хохота.

– Подожди. – Я поворачиваю каркас платья так, чтобы приподнятая плоская часть кринолина оказалась сзади. – Ладно. Давай еще раз.

Теперь Крикет действует медленнее. Он касается меня всем телом, прижимая бедрами к стене дома. И не важно, сколько слоев ткани между нами, его тело льнет к моему с такой силой, что мы буквально изнемогаем от страсти. А затем наши руки пускаются в свободное путешествие, губы жаждут друг друга, а тела ищут освобождения.

И если я – звезды, то Крикет Белл – целые галактики.

На улице завывает зимний ветер, холодный и колючий, но нам жарко. От запаха Крикета у меня кружится голова. Я целую его шею сверху вниз и, хотя ничего не слышу из-за ветра, чувствую, как он стонет. Его пальцы легко забираются под шнуровку корсета и оказываются под рубашкой. Они поглаживают лишь малюсенький кусочек моей спины, но меня бьет дрожь.

Наши губы опять находят друг друга. Мы прижимаемся друг к другу все сильнее. Пальцы Крикета выбираются из-под корсета. Теперь они двигаются вперед, и впервые за все время мне хочется, чтобы это платье было менее сложным. Мой следующий наряд будет гораздо короче, из тонюсенького шелка, сквозь который я смогу ощутить абсолютно все.

Крикет отрывается от меня, его глаза кажутся дикими.

– Нам надо остановиться. Если мы сейчас не остановимся…

– Знаю. – Хотя единственное, чего я хочу, это продолжать.

Парень обвивает меня руками так крепко, словно меня вот-вот унесет ветром. И держит до тех пор, пока наши сердца не начинают биться чуть спокойнее и мы не восстанавливаем дыхание.

Туман по-прежнему густой, и на тротуарах полно народу, однако наше приближение к зданию школы не проходит незамеченным. Люди расступаются в стороны, аплодируя и улыбаясь. Наши улыбки такие же открытые, как и наши сердца. Пока мы прогуливаемся по блестящим тротуарам района Кастро, меня не оставляет ощущение, что мы снимаемся в каком-то клипе. Женщина с начесом приветствует Крикета поднятым кулаком, а мужчина с татушкой в виде «Заботливых мишек», который владеет сетью химчисток, работающих в рамках программы о заботе об окружающей среде, подбадривает нас волчьим воем.

А может, только Крикета. Он смотрится круто.

Мы проходим последний отрезок на пути к школе, и Крикет заталкивает меня в очередной тихий проулок между домами. Я поглядываю на него из-под ресниц:

– Знаешь, я только-только заново накрасила губы.

Однако Крикет, похоже, нервничает. Очень нервничает. Выражение его лица внушает мне опасения.

– Все… в порядке? – спрашиваю я.

Парень засовывает руку во внутренний карман пиджака:

– Я хотел подарить тебе это на Рождество, затем на Новый год. Но не успел подготовиться вовремя. А потом я подумал, что это прекрасный подарок для сегодняшнего вечера, при том условии, конечно, что мы вместе идем на танцы. Но потом я не смог подарить тебе это в спальне, потому что там было слишком светло, так что пришлось ждать, пока мы выйдем на улицу, потому что на улице темно…

– Крикет! Что это?

Парень сглатывает:

– Суффениир, надеюсь тебе понравится.

Он достает из кармана руку и кладет в мою ладонь маленькую золотистую штучку. Она круглая, как карманная пудреница, с маленькой кнопочкой для открывания, но здесь кнопочка находится глубже, чем на пудренице.

Металлическая крышка украшена звездами.

Я слышу стук сердца в ушах.

– Даже боюсь открывать. Это и так слишком прекрасно, – шепчу я.

Крикет берет диск и поднимает на уровень моих глаз:

– Нажми кнопку.

Я тыкаю трясущимся указательным пальцем.

Клик.

А затем… Крышка откидывается, и передо мной разворачивается миниатюрная сверкающая Вселенная. В центре сияет круглая луна, а вокруг нее поблескивают крошечные звездочки. Я судорожно вздыхаю. Зрелище завораживает. Крикет кладет подарок в мою раскрытую ладонь. Я с благоговением смотрю на него, и звезды подмигивают мне в ответ.

– Луна съела большую часть времени. Сложно было подобрать правильный круг.

Я удивленно смотрю на парня:

– Круг?

Крикет показывает на настоящую луну. Она растет, и с левой стороны у нее темнеет небольшой полумесяц. Я безмолвно смотрю в небо.

– Чтобы ты не забывала меня, когда я далеко, – говорит он.

Я с тревогой поднимаю на Крикета глаза.

Он реагирует мгновенно:

– Не в смысле совсем-совсем далеко. Я имел в виду, в течение недели, когда я в Беркли. Больше никаких переездов. Я здесь. Там же, где и ты.

Я вздыхаю с облегчением, одной рукой держась за узкий корсет.

– Ты ничего не сказала. – Крикет теребит каучуковый браслет. – Тебе нравится?

– Крикет… это самая потрясающая вещь, которую я когда-либо видела.

Лицо Крикета светлеет. Он заключает меня в объятия, и я поднимаюсь на цыпочки, чтобы вновь достать до его губ. Мне хочется целовать его всю ночь, всю оставшуюся жизнь. Моя половинка. На вкус Крикет соленый, как морской туман. И в то же время сладкий, как…

– Вишни, – улыбается он.

Да. Стоп. Я опять говорила вслух?

– Ты на вкус как вишни. И от волос у тебя пахнет вишней. Ты всегда для меня пахла вишнями. – Крикет прижимается носом к моей макушке и делает глубокий вдох. – Не могу поверить, что я могу это сделать. Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал.

Я прячу лицо на груди у парня и улыбаюсь. Когда-нибудь я расскажу ему про чайные листья.

До нас доносятся звуки музыки и взрывы смеха. Они манят нас за собой. Я поднимаю голову, заглядывая Крикету в глаза:

– Ты уверен, что хочешь этого? Пойти со мной на школьный бал? Ты не считаешь это… глупостью?

– Конечно, но разве так и не должно быть? – Крикет улыбается. – Я не знаю. Никогда не был ни на одном балу. Но я счастлив. Я действительно сча…

Я прерываю его слова очередным горячим поцелуем:

– Спасибо.

– Ты готова? – спрашивает он.

– Да.

– Боишься?

– Нет.

Крикет берет меня за руку и слегка ее сжимает. Другой рукой я приподнимаю подол платья. Ноги в солдатских ботинках на платформе уверенно шагают вперед. И я держу голову высоко во время своего феерического появления с парнем, который подарил мне луну и звезды.

Благодарности

К этому роману следовало бы написать две серии благодарностей: одну для Кирстен Уайт и еще одну для всех остальных.

О, Кирстен! Спасибо тебе за пиратские игры на заднем дворе, за английское побережье, за готические рассказы об орхидеях, за исландские народные танцы, за французские кафешки и за все приключения, которые мы пережили, пока я писала эту книгу. Спасибо, что поддерживала меня в адекватном состоянии, несмотря на весьма сомнительную адекватность предыдущей фразы. Спасибо за то, что мягко, но настойчиво вела меня к концу. (Снова, и снова, и снова.)

И больше всего спасибо за то, что у меня есть такой друг, как ты. Я так благодарна судьбе за то, что ты есть в моей жизни.

Кейт Шефер Тестерман! Помнишь, что ты обязана быть агентом моей мечты? Счастлива заявить, что в реальности дело обстоит еще лучше. Спасибо за то, что была одновременно добра ко мне и в то же время постоянно подгоняла.

Джулия Стросс-Гэбел, мне хочется рисовать блестящие сердечки возле твоего имени. Благодаря тебе мои романы становятся намного лучше. Спасибо за чуткое руководство, за терпение и за понимание сюжетной линии именно так, как мне и хотелось. Работать с тобой для меня честь и удовольствие.

Следующие благодарности предназначаются для всей команды «Пингвин Янг Ридерс Груп». Стоя аплодирую Скотти Боудичу, Кристине Дьюэлл, Эшли Федор, Жанин Хендерсон, Лаури Хорнику, Анне Джерзаб, Лизе Каплан, Дони Кей, Эйлин Крейт, Кэти Курцман, Розанне Лоер, Линде Маккартни, Ирен Вандерворт и Лизе Есковиц.

Спасибо моей семье, моим самым заядлым болельщикам: маме, папе, Каре, Крису, Бекхаму, Дж. Д., Фэю и Роджеру. Я счастлива, что вы у меня есть. Я люблю вас.

Спасибо следующим авторам за дружбу, критические замечания и полное взаимопонимание. Это Паула Дейвис, Гэйли Форман, Лиза Мадиган, Лэйни Тейлор, Натали Уиппл и Дейзи Уитни. Вы богини.

Огромная благодарность замечательным читателям моего блога. Спасибо Джону Грину, Нердфайтерии и Визард Року за то, что не перестаете быть восхитительными. Спасибо Лорен Бил, Натали Пейн, Лизе Прессли и Мишелю Вулфу за сумасшедше крутые веганские завтраки. Спасибо Мэннинг Крулл и Марджери Меснис за трансконтинентальное гостеприимство, жуткие фильмы ужасов и восхитительное вино. Спасибо Крису Лейну за проживание на правильной улице правильного округа в правильном городе и Анне Пфафф за то, что позволила позаимствовать имя ее будущей собаки, а также всем, кто борется за равенство в ЛГБТ.

И наконец, спасибо Джарроду Перкинсу, осознавшему важность выпускного бала. Тому, кто летел через всю страну, сопровождал меня на бал и носил вместе со мной одинаковые кеды. Тому, рядом с кем я всегда чувствовала себя красавицей. Ты тоже прекрасен. Спасибо за десять ослепительных лет брака и за долгие будущие годы вместе. Давай попросим Элвиса обновить наши клятвы, а? И наденем наши кеды.

Вопросы для обсуждения

– Родители Лолы весьма подозрительно относятся к ее отношениям с Максом. Есть ли для этого основания? Как бы вы вели себя с родителями, если бы им не понравился тот, с кем вы встречаетесь?

– Семья Лолы совершенно уникальна. Как ее отношения с родителями повлияли на развитие ее личности? Стыдится ли она своего прошлого? И почему?

– Почему Лола так не любит близнецов-соседей и что явилось тому причиной? Как она относится к каждому из близнецов, одинаково или по-разному? Почему она не может отпустить то, что случилось в прошлом?

– Почему Лола скрывает крепнущую дружбу с Крикетом от Макса? Хорошая это идея или плохая – скрывать что-либо от своего бойфренда/своей девушки? Какие у такого поведения могут быть последствия?

– Во время разрыва Макс говорит, что Лола «все время врет». Почему у него возникает такое ощущение? Почему костюмы девушки могут восприниматься как своего рода ложь?

– Каким образом создание нового костюма для Каллиопы восстанавливает отношения между Лолой и семьей соседей?

– Что подарок, придуманный Крикетом для Лолы, говорит об их отношениях?

– Что вы думаете об отношениях Лолы и Крикета в конце книги? Как долго они продержатся и почему?

Примечания

1

Фриттата – итальянский омлет, в который обычно добавляют начинку из сыра, овощей, колбасы или мяса. Сначала его готовят на плите, а затем доводят до готовности в духовке. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Тай-чи – один из видов китайских боевых искусств, а также популярная оздоровительная гимнастика.

3

Район Кастро известен своим толерантным отношением к людям нетрадиционной ориентации. Помимо геев, здесь также часто селятся семейные пары без детей.

4

Бадди Холли – американский певец, одна из ключевых фигур рок-н-ролла, оказавшая сильное влияние на творчество таких групп как «Битлз», «Бич бойз», «Роллинг Стоунз» и т. д. Бадди Холли носил большие очки с чуть приподнятыми внешними краями.

5

Криперсы – кеды на очень толстой подошве.

6

TheKinks – британская рок-группа 1960-х годов, оказавшая влияние на множество жанров от панк-рока до брит-попа; одна из основоположников субкультуры модов.

7

«Рамоунз» – американская панк-рок-группа, одна из первопроходцев панк-рока.

8

Фалафель – кулинарное блюдо, предположительно египетского происхождения, представляющее собой жаренные во фритюре шарики из измельченного нута, приправленные пряностями. Иногда в них также добавляют фасоль.

9

Американский союз гражданских свобод – некоммерческая и неправительственная организация США, которая занимается «защитой и охраной частных прав и свобод, гарантированных каждому человеку в этой стране конституцией и законами Соединенных Штатов». Деятельность Союза ориентирована на участие в судебных процессах, законопроизводстве и разработке образовательных программ.

10

Полфута равно приблизительно 15 см.

11

Рубен Люциус Голдберг (4 июля 1883 г. – 7 декабря 1970 г.) – американский карикатурист, скульптор, писатель, инженер и изобретатель. В США каждый год проходит конкурс машин Руба Голдберга.

12

Автор намекает на родство персонажа с Александром Грэхемом Беллом, американским ученым, изобретателем телефона.

13

Луиза Брукс – американская актриса немого кино, а также танцовщица и модель.

14

Лиззи Гардинер – австралийский дизайнер, художник по костюмам, особа, известная своей эксцентричностью.

15

Фрида Кало – мексиканская художница, известная своими автопортретами.

16

Блоу Поп – леденцы на палочке, аналог чупа-чупсов.

17

Сьюард Стрит Слайдс – известные в Сан-Франциско бетонные горки, где может прокатиться любой желающий.

18

Свинг-платье (имеется в виду платье для свинга) – платье А-образного силуэта, плотно облегающее в груди и имеющее расклешенную юбку.

19

Гризеры (они же бриолинщики) – молодежная субкультура, сформировавшаяся в США в 50-е годы XX века.

20

Квиз, или Сквиз, – интеллектуальная игра, в ходе которой участники отвечают на поставленные им вопросы. Наиболее близкий русский аналог данной забавы – обычная викторина.

21

В переводе с латинского «лови момент».

22

Медицинский препарат, стимулятор роста волос.

23

«Мисфитс» – американская панк-рок группа, созданная в 1977 году, основоположница хоррор-панка.

24

Американский телесериал о работе сотрудников криминалистической лаборатории Лас-Вегаса.

25

Американский телесериал о девочке-подростке Веронике, помогающей своему отцу, частному детективу, в расследовании преступлений.

26

Песня американского певца и музыканта Бадди Холли, вышла в свет в 1957 году.

27

Гран-при по фигурному катанию – ежегодный комплекс соревнований по фигурному катанию, проходящий под эгидой Международного союза конькобежцев (ISU, ИСУ). В Гран-при спортсмены участвуют, исходя из индивидуального рейтинга каждого фигуриста. То есть на этапах Гран-при между собой соревнуются лучшие фигуристы мира, и победители проходят в финал.

В настоящий момент ежегодно проводятся следующие этапы серии Гран-при:

Skate America (США)

Skate Canada (Канада)

Cup of China (Китай)

Trophee Eric Bompard (Франция)

Cup of Russia (Россия)

NHK Trophy (Япония)

Финал Гран-при (ISU Grand Prix Final) – проводится в разных странах.

28

Мюирский лес – национальный заповедник, находящийся в 19 км к северу от Сан-Франциско и являющийся частью лесопарка «Золотые Ворота», в котором произрастают гигантские секвойи.

29

Бельчонок Роки и лосенок Бульвинкль – герои одноименного американского мультфильма.

30

Зеленовато-желтый цвет.

31

Флипчарт, или офисный мольберт, – магнитно-маркерная доска с креплением для листа или блока бумаги, которая переворачивается по принципу блокнота. Используется для проведения лекций, семинаров и других мероприятий. Имеет опору на колесиках или в виде треноги.

32

Клош – дамская шляпка в форме колокольчика, вошедшая в моду в 1920-х годах XX века. Название произошло от французского слова cloche, что в переводе означает «колокольчик».

33

Примерно плюс пять по Цельсию.

34

Менора (или рождественская горка) – пирамидальный подсвечник с семью свечами, каждая из которых символизирует христианские понятия: надежду, мир, радость, любовь, здоровье и благополучие, а самая верхняя – Христа.

35

Клементин – гибридный фрукт, появившийся в результате скрещивания апельсина и мандарина и являющийся одним из вариантов танжело. Выведен в 1902 году селекционером и французским священником Клементом Родье, в честь которого и получил свое название.

36

Пибимпап – популярное блюдо корейской кухни, состоящее из отварного белого риса, покрытого овощным салатом, пасты из острого перца кочхуджан, сырого яйца или яичницы и тонко нарезанных кусочков мяса (обычно говядины).

37

Тройной лутц – зубцовый прыжок с левой ноги, с вращением в три оборота. Самый сложный прыжок в фигурном катании, не считая акселя. Заход на лутц чаще всего – это длинная дуга, фигурист долго едет спиной вперед.

38

Тройной сальхов – не зубцовый прыжок (нет удара зубцов о лед) с вращением в три оборота. Заход на прыжок осуществляется исключительно с разворота (тройки или моухока). Толчок происходит с внутреннего ребра левой ноги, в то время как правая нога совершает характерный мах вокруг тела. Приземление – на наружную часть ребра правой ноги. Часто именно с сальхова юные фигуристы начинают изучать прыжки в фигурном катании.

Content

Стефани Перкинс
Лола и любовь со вкусом вишни

Соседский парень возвращается в жизнь Лолы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Благодарности

Вопросы для обсуждения

Примечания