Донато Карризи

Игра Подсказчика

Donato Carrisi IL GIOCO DEL SUGGERITORE

Copyright © Donato Carrisi 2018

All rights reserved

© Donato Carrisi 2018

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление

⁂

Антонио, моему сыну, продолжающему меня

Луиджи Бернабо, моему другу

Звонок в полицию был зарегистрирован 23 февраля в 19:47. Женщина звонила с сотового и взволнованным тоном просила выслать патрульную машину к ферме, расположенной на отшибе, километрах в пятнадцати от города.

В тот момент над всем регионом бушевала неистовая буря.

На вопрос оператора о причине звонка женщина ответила, что какой-то мужчина вторгся на их участок. Стоит перед домом, под дождем, в темноте. Муж вышел, чтобы убедить его уйти по-хорошему, но пришелец ничего знать не хочет.

Стоит и молча смотрит на дом.

Женщина не смогла описать незнакомца: с того места, где она находилась, учитывая сплошную пелену дождя, она едва могла разглядеть его при вспышках молний. Сообщила только, что он приехал на старом зеленом фургоне, и сказала напоследок, что обе дочки напуганы.

Оператор записал адрес и заверил, что непременно кого-нибудь отправит посмотреть, в чем дело, но предупредил женщину, что из-за неблагоприятных погодных условий поступило очень много вызовов по поводу дорожно-транспортных происшествий и подтоплений. Поэтому придется запастись терпением.

Первая патрульная машина освободилась только в пять утра – через девять часов после звонка. Полицейские довольно долго добирались до фермы еще и потому, что ночью река вышла из берегов и дорогу в нескольких местах размыло.

Перед патрульными, прибывшими на место, когда уже начинало светать, предстала вполне мирная сцена.

Типичный дом в колониальном стиле, деревянный, выкрашенный белой краской, рядом погреб для хранения яблок. Гигантский сикомор отбрасывал тень на площадку перед домом. Игрушечная лошадка возле веранды, два розовых велосипедика у сарая с инструментами. На ярко-красном почтовом ящике надпись: СЕМЬЯ АНДЕРСОН.

Ничто не предвещало беды. Разве только тишина, нарушаемая лишь непрестанным лаем дворняжки, которая металась перед будкой на длинной привязи.

Полицейские громко позвали обитателей дома, но ответа не получили. Поскольку в доме, по-видимому, никого не было, они решили, что съездили понапрасну. Только из чувства долга, перед тем как развернуться и уехать, один из них поднялся на крыльцо, чтобы постучать в дверь. И обнаружил, что она не заперта. Заглянув внутрь, заметил страшный беспорядок.

Запросив по рации разрешения, полицейские вошли в дом, проверить, что там происходит.

Они увидели опрокинутые столы и стулья, разбросанную домашнюю утварь, плотный ковер из осколков стекла на полу. Но на верхнем этаже все было еще хуже.

Повсюду кровь.

Красная, уже засохшая, она пропитала подушки и простыни в спальне. Брызги попали на вещи из обыденной жизни – на домашние тапочки, на щетку, на кукол в детской. Виднелись длинные полосы на полу, отпечатки рук на стенах: знаки отчаянных попыток к бегству. Зрелище резни. Но полицейских больше озаботило то, чего они не нашли.

Отсутствовали тела.

От четырех членов семьи, отца, матери и восьмилетних девочек-двойняшек, живших в этом доме, остались только фотографии, вставленные в рамки или прикрепленные к стенам. С этих снимков улыбающиеся Андерсоны, вероятно, взирали на собственное убийство.

К восьми утра ту отдаленную сельскую местность наводнили полицейские.

Пока поисковые команды с собаками, натасканными на обнаружение трупов, исследовали окрестности, не пропуская ни малейшей рытвины или пригорка в надежде найти останки, эксперты-криминалисты изучали хаос внутри дома, пытаясь воссоздать произошедшее.

Одновременно была предпринята полномасштабная охота на человека.

Внимание сконцентрировалось на незнакомце, о котором вкратце рассказала по телефону госпожа Андерсон. О нем только и было известно, что это мужчина. Ни описания, хотя бы самого общего, ни какой-то приметы, которая пригодилась бы для опознания.

Единственная информация, бывшая в распоряжении полиции, – старый зеленый фургон, о котором упомянула женщина. Но и этот след вряд ли мог куда-нибудь привести, поскольку ни номера, ни марки машины женщина не назвала.

Еще до полудня скудная информация о том, что произошло и еще могло произойти, просочилась в СМИ. Этого оказалось достаточно, чтобы возбудить любопытство публики.

К вечеру Карл, Фрида и малышки Эуджения и Карла из обыкновенной, ничем не примечательной семьи превратились в героев хроники, державшей в напряжении миллионы людей по всей стране.

Тайна исчезнувшего семейства.

Интерес к истории подогрел тот факт, что Андерсоны переехали в деревню, отказавшись от достижений технического прогресса. У них не было ни электричества, ни Интернета, ни даже телефона. Единственное исключение – сотовый для чрезвычайных ситуаций, с которого и впрямь был совершен только один звонок, с просьбой о помощи.

Нескольких зловещих подробностей дела, вкупе с уверенностью в том, что монстр до сих пор разгуливает на свободе, оказалось достаточно, чтобы среди людей распространился страх, слепой и нерассуждающий. Людьми овладела тревога, каждый боялся, что случившееся может повториться. Общество требовало быстрого завершения расследования, то есть, само собой, задержания виновного.

Но у полиции не было ничего, кроме простых очевидных фактов. Несмотря на задействованные силы, единственный вывод, к которому пришло следствие, заключался в том, что убийца использовал зеленый фургон, чтобы вывезти трупы – бог знает куда и зачем.

Слишком мало, чтобы надеяться на скорое завершение дела.

Следователи полагали, что преступник, вторгшийся в дом Андерсонов, скорее всего, избавился от машины, но все-таки предпринимали попытки найти подозрительный автомобиль на записях с дорожных видеокамер, сделанных в определенном интервале до и после звонка госпожи Андерсон. Они рассчитывали на то, что такую устаревшую модель легко заметить. Была также выделена специальная линия, по которой принимались сообщения о старом семейном фургоне зеленого цвета. Как можно было легко вообразить, от горожан поступило множество звонков, большей частью ни на чем не основанных.

Кроме одного.

Ближе к вечеру некто неизвестный указал на присутствие зеленой машины «фольксваген-пассат» в районе старой скотобойни: она стояла в помещении пустующего склада. Когда полицейские с командой кинологов отправились проверить этот автомобиль, они увидели через окна обильно залитые кровью сиденья.

Открыли вместительный багажник, готовые к ужасной находке, но там, как и в доме, не было и следа трупов.

Когда полицейские начали огораживать новое место преступления, чтобы там могли спокойно работать эксперты-криминалисты, собаки вдруг принялись истошно лаять.

Они кого-то унюхали на скотобойне.

Меньше чем за полчаса весь квартал оцепили. Чуть позже прибыло спецподразделение. Началась полномасштабная операция с участием десятков человек, экипированных по последнему слову техники. Они разделились на группы, прочесывая каждое помещение, каждое возможное укрытие. Топот ног, обутых в тяжелые ботинки, лай собак и крики спецназа гулким эхом отдавались в этих заброшенных местах. Наконец один из агентов сообщил по рации, что «на четвертом этаже кто-то есть». И все бросились к указанному месту.

В темной комнате, среди остовов старых компьютеров и других электронных устройств, пришедших в негодность, стоял человек.

Стоял неподвижно, лицом к стене из черных мониторов. На нем не было одежды. Он поднял руки, сдаваясь, и медленно повернулся к полицейским, которые целились в него из автоматов и слепили мощными фонарями.

Кроме необычного убежища, где этот человек скрывался, полицейских поразили еще два момента. Его возраст нельзя было определить. И все его тело было покрыто татуировками, включая лицо и гладкий череп.

Числа.

Человек не оказал сопротивления, позволил надеть на себя наручники, не сказав ни слова. Рядом с ним валялся маленький серп, испачканный кровью. Вероятно, орудие резни.

Задержание основного подозреваемого произошло всего лишь через двое суток после звонка госпожи Андерсон с просьбой о помощи. Хотя вначале следователи пребывали в замешательстве, дело было раскрыто неожиданно быстро – пусть даже с помощью анонимного звонка.

Начальник полиции публично поблагодарил безымянного гражданина, оказавшего содействие правосудию, и перед лесом микрофонов объявил о том, что очередная битва со злом завершилась победой. Ужасная смерть Андерсонов для всех осталась в прошлом, хотя трупы так и не были найдены. Ведь с арестом человека, покрытого татуировками, порядок и спокойствие были восстановлены – и обыватели могли вздохнуть с облегчением.

Следствие завершилось, и, как водится, настало время сочувствовать жертвам, возносить молитвы за них, где бы они ни находились.

Никто и вообразить не мог, что самое страшное еще предстоит.

Энигма

1

Письмо пришло в свой срок, как всегда, в феврале.

Всякий раз его содержание было практически одним и тем же. Ее ставили в известность, что клиническая картина не изменилась и что в данный момент невозможно строить какие-либо прогнозы на будущее. Послание, кто бы его ни составлял, всегда заканчивалось одной и той же фразой:

«Общее состояние пациента по-прежнему представляется необратимым».

Этой фразой ненавязчиво предлагалось принять решение: продлить еще на год процедуры по искусственному дыханию и искусственному кормлению или раз и навсегда положить конец этой растительной жизни.

Мила сунула письмо в ящик стола и взглянула в окно кухни, на открывавшуюся панораму. Заходящее солнце отбрасывало на воды озера странный сероватый отблеск, и Алиса на лужайке среди деревьев, близ пристани, гонялась за опавшими листьями, уносимыми ветром. Зима была в разгаре, и с лип, обступивших дом, листва давно облетела. Откуда только взялись эти сухие листья – разве что из густого леса, обрамлявшего чистое зеркало зеленоватых вод.

На Алисе был теплый свитер, длинный шарф развевался по ветру вместе с рыжими волосами. Ее дыхание паром застывало в воздухе, но девочка казалась счастливой. Мила тем временем наслаждалась домашним теплом. Она готовила на ужин тушеные овощи, а в духовке поспевал яблочный пирог, от которого вся кухня пропахла сахаром и корицей. В последние месяцы она открыла в себе способности, о которых раньше не подозревала. В прежние времена Мила считала, что еда – всего лишь способ снабжать организм энергией, теперь она даже обрела способность извлекать из продуктов вкус. Алиса наверняка дивилась этому не меньше Милы, ведь прежде она практически не показывалась на кухне.

За последний год многое изменилось. Речь шла не просто о новых привычках: началась новая жизнь.

Во время своего последнего расследования Мила подвергалась серьезной опасности.

Мысль о том, что она может погибнуть на службе, до сих пор не слишком ее тревожила. Каждый полицейский осознанно идет на такой риск. Но, приблизившись к последней черте, она по-другому взглянула на проблему. Перед ней внезапно возник совершенно банальный вопрос, которым, однако, она до сих пор никогда не задавалась.

Если она умрет, что будет с Алисой? Девочке и так нелегко расти без отца.

Отсюда явилось и созрело решение уйти в отставку. Теперь, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Мила Васкес полностью посвящала себя своему призванию: поиску людей, пропавших без вести.

Она никогда не считала себя обычным сотрудником полиции. Она, собственно, никогда не была и обычным человеком, иначе не выбрала бы для себя такое занятие – охотиться за тенями.

К семнадцати годам Мила поняла, что она – другая: в отличие от всех своих знакомых она никогда ни к кому не испытывала сочувствия. Многие годы она стыдилась этого, это мешало ей завязывать отношения, выставляло в невыгодном свете. Когда наконец, лет в двадцать пять, она набралась смелости и поговорила с психиатром, тот дал определение ее расстройству: алекситимия. Что-то вроде эмоциональной безграмотности. Мила не была способна испытывать к окружающим какие-то чувства и не была в состоянии распознавать и описывать собственные ощущения. В конечном итоге никаких чувств у нее как будто и не было.

Люди называют это «душевным холодом».

Со временем она поняла, откуда взялся такой темный дар. Мила осознала, что она представляет собой портал, тайную дверцу в другое измерение, сотканное из сумерек и зла. Этот проход, единожды отворенный, уже невозможно закрыть.

Я пришла из тьмы. И во тьму время от времени должна возвращаться.

В полицейской работе такая ее особенность очень помогала, позволяя рассматривать каждое дело трезво и отстраненно. В частности, чрезвычайно полезной она оказывалась при поисках пропавших без вести детей и подростков: в таких случаях повышенный градус эмоциональной вовлеченности только мешал, препятствуя объективному восприятию: коллеги часто поддавались искушению бросить все, только бы не сталкиваться с ужасной реальностью, которая ожидала их в конце расследования.

Мила все это знала: искать пропавшего ребенка – все равно что следовать за черной радугой. И в конце тебя встретит не кубышка с золотом, а безмолвный монстр, до отвала напившийся невинной крови.

Алекситимия была для нее проклятием, но также и броней. Но за это нужно было платить.

Неспособность к сочувствию опасно сближала ее с монстрами, которые, не зная жалости, питаются страданиями жертв. Чтобы отличить себя от них, Мила часто втайне прибегала к лезвию бритвы. Резала себя, чтобы хоть так почувствовать чужую боль. По сути, шрамы, испещрявшие ее тело, свидетельствовали о попытках отождествить себя с пропавшими без вести, которых она искала, испытать к ним сочувствие, вступить в контакт. Телесная боль заменяла душевную, избавляла от чувства вины, которое неизменно сопутствовало безразличию.

Тем самым Миле не было дано стать матерью, ни хорошей, ни плохой. Она просто не располагала такими способностями. Она заботилась об Алисе так, как ухаживала бы за цветком в горшке. И все-таки занималась дочерью, как могла – в пределах, доступных для нее, разумеется.

Но теперь все это осталось в прошлом.

Примерно год назад Мила решила, что пришел момент растопить лед в сердце, превозмочь душевный застой. Она сняла этот домик на озере и бежала от мира вместе с Алисой.

Это далось нелегко. Им пришлось привыкать друг к дружке. Но мало-помалу обе обнаружили, что они вовсе не чужие люди. Хотя Мила часто боролась с искушением запереться в ванной наверху, развернуть одно из лезвий, спрятанных в шкафчике за зеркалом, и полоснуть в очередной раз по покрытому шрамами телу. Чтобы вместе с кровью вышел на поверхность душевный трепет, позволявший ей еще причислять себя к человеческому роду. Ибо иногда она в этом сомневалась.

Сегодня, в конце февраля, студеной вечерней порою, Мила смотрела, как дочка одна резвится на лужайке, и невольно задавалась вопросом, что именно Алиса унаследовала от нее. Девочке исполнилось десять лет. Еще немного – и гормональные бури перевернут все ее существование. Невинные забавы будут отвергнуты без сожаления, осознанно и немилосердно. И она, как все, мгновенно забудет, что это значит: быть ребенком. Хотя, как это прекрасно известно взрослым, будет всю оставшуюся жизнь тосковать по детству.

Но мать девочки волновало совсем другое.

Мила боялась, что вместе с отрочеством дочку настигнет душевный холод, как это случилось с ней самой. Ученые пока не располагали доказательствами, что алекситимия передается по наследству, но практика показывала, что это вполне вероятно. Правда, могло оказаться, что Алиса пошла в отца, но этого Мила тоже не могла принять.

Только не в него. Не в него, твердила она, вспоминая письмо из больницы.

Мила никогда не произносила его имени. Даже вспоминать это имя было зазорно. Алиса и та не называла имени отца.

Словно привлеченная взглядом матери, девочка обернулась. Мила через окно замахала ей рукой, призывая вернуться в дом.

– На дереве – дупло с бельчатами, – сообщила продрогшая Алиса, едва переступив порог.

Мила набросила ей на плечи плед: погода стояла сырая, промозглая. Другая мать согрела бы дочку в своих объятиях. Но у Алисы не было другой матери, только она.

– Никаких следов Финци? – спросила Мила.

Алиса пожала плечами.

То, что девочка так равнодушно восприняла недавнее исчезновение кошечки, беспокоило Милу. Может быть, это признак алекситимии?

– Что у нас на ужин? – спросила Алиса, чтобы сменить тему.

– Тушеные овощи и яблочный пирог.

Алиса взглянула на нее с интересом:

– Если я поем овощей, можно будет взять кусок пирога в берлогу?

Берлогой называлась палатка из одеял, которую Алиса соорудила себе на верхней площадке лестницы. Она проводила там много времени, читала с фонариком, слушала музыку на старом айподе – в последнее время девочка пристрастилась к Элвису Пресли.

– Там поглядим, – отвечала Мила – она предпочитала неукоснительно соблюдать правила домашнего распорядка, и ее трудно было сбить с намеченного курса.

– Как ты думаешь, он приедет в эти выходные?

Вопрос поставил Милу в тупик. Раньше девочка редко спрашивала о нем, но за последний месяц это случилось уже в третий раз. Непонятно почему, Алиса вбила себе в голову, что отец приедет их навестить. Мила объясняла ей, что это невозможно, что ее отец уже много лет в коме и уже никогда не очнется. По крайней мере, в этой жизни. Разве что, может быть, в аду. Но Алиса упорно воображала, что он рано или поздно объявится и они смогут проводить время вместе, как настоящая семья.

– Это невозможно, – повторила Мила в который раз, видя, как исчезает из глаз дочери веселый блеск.

Плотнее закутавшись в плед, Алиса уселась в старое кресло перед разожженным камином. Она никогда не упрямилась.

Миле было известно такое, чего она предпочла бы не знать; такое, о чем лучше не ведать никому. Нечто невыразимое о человеческих существах. О том зле, какое люди творят со своими ближними. И Алиса не должна догадаться, что к садистам относится также ее отец: она еще до этого не доросла.

Мила, бывший агент полиции, давно решила, что расскажет дочери о преступлении, с которым было связано ее появление на свет, как можно позже: пусть пока остается в неведении, подальше от мира с его жестокостью.

Мила должна ее защитить.

Портал, выходящий в измерение тьмы, она закрыть не могла, но зато сожгла все мосты, соединявшие ее с прошлым. Хотя пистолет всегда лежал в ящике прикроватной тумбочки, Миле уже не нужно было отправляться на охоту.

Она была убеждена, что если сама больше не пойдет во тьму, то и тьма не придет за ней.

Но именно в тот момент, когда эта мысль оформилась в слова, взгляд уловил едва заметное изменение в пейзаже за окном. Солнце почти село, но его слабый луч отразился от ветрового стекла неизвестного темного лимузина, мчащегося по дороге вдоль озера.

Мила ощутила знакомое покалывание в ложбинке у шеи. И предчувствие того, что нежданный визит принесет одни неприятности.

Лимузин с тонированными стеклами остановился на площадке перед домом, рядом с «хендаем» Милы. Мотор продолжал работать.

Из высокого окна Мила наблюдала за сценой: несколько секунд ничего не происходило. Потом задняя дверца открылась, и из автомобиля вышла Джоанна Шаттон.

Сделала знак водителю, который ее сопровождал, чтобы тот оставался в машине. Поправила длинные светлые локоны, струившиеся по плечам поверх пальто из верблюжьей шерсти. И по лужайке направилась к двери, чуть пошатываясь, поскольку шпильки застревали во влажной земле.

Если сама Судья взяла на себя труд лично явиться сюда, дело серьезное, подумала Мила Васкес.

У Джоанны Шаттон была при себе небольшая папка.

Аромат духов донесся с порывом ветра, облаком вплыл в дом, стоило Миле открыть дверь. На какой-то миг ей стало неловко принимать такую гостью в комбинезоне и махровых носках.

Шаттон смерила ее уничтожающим взглядом и выдавила из себя улыбку.

– Не собиралась просто так нагрянуть к тебе, – заявила она вместо оправдания. – Я бы предупредила, что собираюсь приехать, но мы не нашли твоего нового номера телефона.

– У нас телефона нет.

Судья посмотрела на нее так, будто услышала непристойную брань, но от комментариев воздержалась.

Мила же продолжала стоять в дверях. Хотела сразу обозначить границу между прежней жизнью и жизнью нынешней, дать понять, что не так-то легко переступить черту.

Несколько секунд Шаттон выдерживала ее ожесточившийся взгляд. Начальница Управления федеральной полиции была женщиной твердой и никому не позволяла перечить себе. Но была также и достаточно умной, чтобы понимать, когда следует пойти на компромисс. Ее называли «Судьей» еще и поэтому.

– Я проделала долгий путь, Васкес. Может, хоть чаем меня угостишь, прежде чем выпроводить?

Мила пристально взглянула на нее. Решила, что выслушает все, что Шаттон собирается сказать, но дала торжественную клятву, что не даст себя завлечь в очередное дело и после чаепития отправит гостью туда, откуда она явилась.

Потом погасила газ под тушившимися овощами и, поскольку ужин пришлось отложить, накрыла кастрюлю крышкой. Вынула яблочный пирог из духовки и поставила остывать на подоконник. Затем отправила Алису наверх.

– Почему мне нельзя остаться? – возмутилась та. У них никогда не бывало гостей, и неожиданный приезд незнакомки был чем-то новым, заманчивым.

– Потому что ты должна принять горячую ванну, – распорядилась мать. – Тебе завтра в школу.

– Можно, я перед ванной в берлоге немного послушаю Элвиса?

– Ладно, – разрешила она, ведь главное – устроить так, чтобы Алиса не слышала того, с чем приехала Шаттон.

Разрешив эти мелкие проблемы, Мила вернулась к Судье с чашкой горячего чая. Та, отпив глоток, тут же поставила чашку на столик перед диваном. Таинственную папку, все еще закрытую, положила рядом.

– Красиво тут у тебя, – заметила она, оглядываясь вокруг.

В камине потрескивал огонь, озаряя простую деревенскую обстановку волшебным янтарным светом.

– Мой отец увлекался рыбалкой, у него был домик на озере, и нам с сестрой в детстве приходилось проводить в лесной глуши нескончаемые выходные.

Мила просто не могла себе представить Шаттон в брюках и туристских ботинках. Может, она и подчеркивала так свою женственность потому, что ее отец всегда хотел сына, мальчика.

– Мы на рыбалку не ходим, мы с дочерью вегетарианки.

Этот выпад Судья оставила без ответа. Мила молча смотрела на нее, спрашивая себя, долго ли Шаттон будет тянуть время, прежде чем перейти к делу, ради которого приехала.

– Знаешь, меня просто ошеломило твое решение все бросить, – продолжала Судья как ни в чем не бывало. – Я думала, что такие полицейские, как ты, не в состоянии оставаться в стороне.

– Вам в Управлении меня не хватает? – спросила Мила с вызовом: теперь она могла даже и дерзость себе позволить.

– Многим не понравился твой уход.

– Только не вам.

– Именно, – призналась Шаттон, нисколько не чинясь.

Даже не смотрит на папку, отметила Мила. Продолжает ходить вокруг да около, потому что не может себе позволить уехать ни с чем. Любопытно, как она будет действовать.

– Не вижу у тебя телевизора, – сказала Судья, оглядывая кухню.

Мила затрясла головой: мол, в самом деле, его нет.

– Нет даже подключения к Интернету? – изумилась Шаттон.

– У нас есть книги. И радиоприемник.

– Тогда ты слышала новости за последние два дня.

Прежде чем Мила успела что-то сказать, Шаттон назвала имя.

– Андерсон… Тебе что-то говорит эта фамилия?

– Вы взяли татуированного типа, я думала, дело закрыто.

Судья положила ногу на ногу, слегка улыбнувшись.

– На месте преступления и в машине подозреваемого достаточно крови, чтобы предположить резню, – изрекла она с нарочитым апломбом. – То, что при нем нашли орудие расправы, облегчило задачу прокурору: он без колебаний выдвинул обвинение в убийстве нескольких человек.

– Стало быть, никакой адвокат не вытащит вашего арестанта из передряги, в которую он попал по своей вине. – Мила решила раз навсегда покончить с вопросом. – Что же тогда беспокоит вас?

– Все не так просто, – пояснила Шаттон. – В том месте, где мы его схватили, была раскладушка, какая-то одежда, походная плитка и консервы. Он жил бомжом среди останков старых компьютеров. Поэтому, а еще из-за чисел, он получил в СМИ прозвище Энигма: так называлась шифровальная программа для самого первого поколения электронно-вычислительных машин.

– Где он их взял?

Вопрос Милы выбил Шаттон из колеи.

– Взял – что?

– Компьютеры.

– Какая разница где? Подобрал там и сям, на помойках, в заброшенных конторских помещениях старой скотобойни: там, похоже, образовалась настоящая свалка разной аппаратуры. – Шаттон еще отхлебнула чаю, чтобы успокоить нервы. – СМИ хотят раздуть из этого историю, но я не допущу, чтобы какой-то псих вроде тех, что ходят в жестяных шляпах, чтобы инопланетяне не прочитали их мысли, стал знаменитостью.

Бывший агент Васкес сразу уловила, что Шаттон так и не добралась до истинной проблемы. Что-то другое заботило начальника Управления.

– Вы не знаете, кто это, верно?

Судья кивнула.

– Никаких совпадений в банке данных – ни по отпечаткам пальцев, ни по ДНК. Но настоящая тайна в другом: после того как распространились сведения о татуировках, никто не вызвался его опознать. Более того, никто никогда его не видел – можешь ты в это поверить? – Шаттон разволновалась. – Как человек, покрытый цифрами с головы до ног – включая подошвы и ладони, – мог оставаться никем не замеченным? – Она стала перечислять. – Никто никогда не видел его и не сфотографировал даже случайно. В камеры видеонаблюдения, которые сейчас на каждом углу, он ни разу не попал. Никаких его следов нет нигде, кроме склада, где мы схватили его после анонимного звонка. Откуда он явился? Почему прятался там? Где брал все необходимое? Как, черт бы его побрал, доставал себе еду? Как умудрялся оставаться невидимым все это время?

– Он, конечно же, молчит, – предположила Мила.

– С тех пор как мы его обнаружили, не произнес ни слова.

– Значит, есть риск, что тела Андерсонов так и не будут найдены…

Шаттон на несколько секунд смолкла. Ее молчание означало, что Мила попала в цель.

– Эти числа – наша единственная зацепка, – признала Судья.

Она наконец взяла папку, открыла ее и стала раскладывать на столике перед Милой фотографии татуированного тела, все более и более детальные.

– Мы выяснили, что он сам наносил себе татуировки. По состоянию чернил также выяснили, что он это делал постепенно, на протяжении некоторого времени… Сейчас пытаемся понять, скрыт ли в этих последовательностях цифр какой-то смысл, или все это – плод нелепого наваждения.

Шаттон всячески пытается выдать его за сумасшедшего, догадалась Мила, но опасается, как бы реальность не оказалась куда страшнее.

– Кто-нибудь сделал попытку составить психологический профиль? – У бывшего агента полиции невольно вырвался этот вопрос, она сама удивилась звуку собственного голоса. Она ведь поклялась, что не позволит себя вовлечь, но на мгновение инстинкт охотника возобладал.

Сочтя эту маленькую уступку очком в свою пользу, Шаттон поспешила ответить:

– Он оставил множество следов, в правомерности обвинения сомневаться не приходится: все указывает на неорганизованного субъекта, который действовал под влиянием порыва… Но он донельзя холоден, бесстрастен, он контролирует ситуацию. И так смирно, так спокойно ведет себя, что можно подумать, будто он все это предвидел с самого начала; и пока мы прилагаем все усилия, пытаясь хоть что-то понять, просто смеется над нами.

Мила вгляделась в фотографии, разбросанные по столу, хотя в руки брать не стала. Числа, из одной, максимум из двух цифр, покрывали каждый миллиметр кожи. Они были разного размера. Одни меньше, другие больше или четче прорисованы.

В этих операциях, осуществлявшихся годами, просматривался какой-то метод, некое тщание, внушающее беспокойство. Нет, это не простой психопат, решила про себя Мила. Мгновенный холодок пробежал у нее по спине.

– Зачем вы явились ко мне? – спросила она, отрывая взгляд от фотографий, словно пытаясь отделаться от них. – Не понимаю, чем я могу быть полезна.

– Послушай, Васкес…

– Нет, я не стану слушать, – взбунтовалась Мила, пресекая в зародыше всякие уговоры. – Понимаю, что у вас на уме: вам нужен кто-то, кто поможет найти тела Андерсонов. Может быть, специалистка по розыску без вести пропавших, давно ушедшая в отставку: даже если у нее ничего не выйдет, это не повредит репутации Управления. – В самом деле, оперативница, чудом избежавшая смерти во время последнего дела в своей карьере, как нельзя лучше послужит для СМИ отвлекающим фактором. Милу от этого тошнило. – Вам уже должно быть ясно, госпожа Шаттон, что я вам помогать не стану. Потому что я навсегда покончила с этим дерьмом.

– Я здесь не затем, чтобы просить тебя найти Андерсонов, – невозмутимо отозвалась Судья.

Мила осеклась.

– Я приехала сюда потому, что, вероятно, ты единственная можешь открыть нам, кто такой Энигма.

Мила не знала, что и сказать. А Шаттон принялась рыться в фотографиях.

– Среди вытатуированных чисел мы обнаружили одно слово. На левой руке, среди мешанины цифр, в потайном месте, в локтевой впадине, написано вот что…

Найдя нужную фотографию, Судья протянула ее Миле. Та, немного поколебавшись, взяла ее в руки и онемела.

Четыре буквы. Имя. Ее имя.

2

Зная, что заснуть не получится, Мила провела ночь, скорчившись на том же диване, с которого несколько часов назад Джоанна Шаттон бросила ей в лицо ненавистную правду:

– Вероятно, ты единственная можешь открыть нам, кто такой Энигма.

Отголоски этих слов все еще звучали в доме.

– Тебе не нужно будет с ним встречаться, – уверяла Судья. – Ты просто выслушаешь полный отчет обо всем, что мы о нем знаем, и поделишься своими соображениями: говорит тебе это о чем-либо или нет; потом с чистой совестью забудешь об этой истории.

– Почему вы так уверены, что татуировка означает мое имя, а не что-нибудь другое? – запротестовала она. – «Мила» может означать тысячу разных вещей, ведь насчет чисел вы тоже не можете пока сказать ничего конкретного.

– Возможно, мы ошибаемся, но должны попытаться.

Воззвав к ее чувству долга, Шаттон достигла цели.

Мила наблюдала, как пламя в камине постепенно затухает, пока оно не угасло совсем, оставив ее наедине с давно знакомым холодом.

В объятый тишиной дом проникал приглушенный шум леса. Ветер раздвигал кроны деревьев, прокладывая себе дорогу, а издали доносилась ленивая мелодия волн, чередой набегавших на берег озера.

Алиса, почуяв неладное, разволновалась. Мила ощущала свою вину. Поэтому разрешила ей лечь спать в берлоге из одеял, в окружении плюшевых зверушек с их умильными улыбками, захватив с собой фонарик, любимые книги и айпод с Элвисом.

Тьма явилась за ней. И Мила должна была принять решение, которое касалось также и дочери. Решение, которое позволило бы вернуться назад.

До сих пор все шло так хорошо: зачем только она открыла дверь Судье? Вместе с ней Мила впустила в дом нечто безымянное, то, что питается злобой, жиреет от криков невинных жертв и, уж конечно, внедрившись куда-либо, не желает покидать это место. Вот и сейчас Мила ощущала присутствие, тень среди теней, которыми полнилась комната. И не знала, как ее выгнать вон.

Безымянный злодей, свершивший расправу над Андерсонами, вытатуировал на себе ее имя.

Одна мысль об этом доставляла мучение. Не столько смысл такого поступка волновал ее, сколько действие само по себе, знак, оставленный на коже. Сколько раз и Мила тоже резала свое тело, пытаясь извлечь из себя какое-то человеческое чувство, испытав боль, приблизиться к милосердию и состраданию, чуждым ей от природы. Сходство или, того хуже, сродство с монстром ужасало ее.

Это не может быть случайностью. Он знает. Поэтому и пытается впутать ее?

Вопросы и сомнения вихрем проносились в уме. Внутренний голос призывал бросить все, забыть речи Шаттон и эту историю, вновь погрузиться в полное уединение, которое она избрала для себя и дочери, и продолжать свою новую жизнь. Ведь никто не может заставить ее ехать в город, чтобы раскрыть то, что таится под загадкой Энигмы.

Ибо Мила была уверена: эта татуировка – призыв.

Я не позволю себя одурачить, твердила она. Мысль о том, что ей предстоит иметь дело с тем человеком, даже не встречаясь с ним лично, приводила в смятение.

Но другая ее сторона, глубоко скрытая в подсознании, подталкивала Милу в противоположном направлении: надо пуститься в путь и раскрыть подоплеку.

Хочу раздвинуть занавес, заглянуть за кулисы, посмотреть в глаза фокуснику и разоблачить трюк.

То был темный зов, Мила это ясно ощущала, но, несмотря на все усилия, не могла отрешиться от него. Пусть у нее получалось справляться со своей второй природой, окончательно ее обуздать Мила была не в состоянии.

Рассвет рассеял вместе с тенями и последние попытки сопротивления. Несмотря на долгую ночь, Мила мыслила трезво и понимала, что бесполезно игнорировать призыв Энигмы, что эта история так или иначе сгонит ее с насиженного места, выкурит из надежного гнезда, которое она ценою стольких усилий выстроила на берегу озера, убежища уютного, закрытого со всех сторон, как берлога Алисы. Уж лучше выйти навстречу тому, что надвигается.

Она убеждала себя, что делает это также ради Андерсонов, ведь нужно помочь найти их тела, чтобы предать достойному погребению. Но в глубине души знала, что это не так. Ее влекла сама тайна, в которую предстояло проникнуть. Не ради славы – а из абсурдной уверенности, что, если она примет вызов тьмы и тьму одолеет, мир станет более безопасным местом, для ее дочери в том числе.

Она пошла будить Алису ароматом свежеиспеченных оладий.

Берлога представляла собой сооружение из одеял, развешенных на веревках и скрепленных прищепками для белья, и располагалась на самом верху лестницы, перед дверью, ведущей на чердак. Мила подняла плед в красно-зеленую клетку, служивший входом, и луч света проник в крохотную теплую пещеру.

Девочка подняла встрепанную голову с подушек, сплошным ковром покрывавших дубовый паркет: опять она заснула с наушниками айпода в ушах. Алиса протерла глаза и изумленно уставилась на поднос в руках у матери.

– Сегодня ведь не суббота, – проговорила она, догадываясь, что под изменением в их обычном распорядке что-то кроется.

Мила сразу сменила тему:

– Сегодня после школы ты поедешь домой к Джейн, я поговорю с ее матерью.

– Почему?

– Мне нужно съездить в город, но к вечеру я вернусь. Хорошо?

Алиса вновь поглядела на оладьи, не говоря ни слова. Мила поняла: дочь подозревает, что ее любимый завтрак приготовлен в качестве извинения. И она права: мать так или иначе нарушила свое слово, отказалась от собственного выбора – навсегда оставить в прошлом прежнюю жизнь.

– Поедешь к нему?

Мила вздохнула:

– Нет, я поеду не к твоему отцу.

– Ну ладно.

Алиса, как всегда, сразу оставила тему; но если эта навязчивая идея не пройдет, подумала Мила, нужно будет показать дочь психологу.

– Так или иначе, к ужину я вернусь.

– Хорошо, мама.

Слово ошеломило ее, Алиса почти никогда так к ней не обращалась. Когда дочка так поступала, бывшего агента Васкес пробирала дрожь: Мила была уверена, что каждый раз, называя ее мамой, девочка пытается донести до нее что-то важное, и она не знала, в силах ли она, способна ли постичь смысл послания.

Мила подала дочери поднос с оладьями, кленовый сироп и стакан молока.

– Финци и сегодня не вернулась, – сообщила она. – Наверное, придется поискать ее в лесу.

Алиса сунула в рот оладью, просто приняв информацию к сведению.

– Поешь и ступай собираться, школьный автобус придет через полчаса, – сказала Мила и сама занялась сборами.

В углу стенного шкафа стояла большая коробка. Мила выволокла ее наружу и сняла крышку. Там лежали ботинки, черные джинсы, свитер с высоким воротом и кожаная куртка: одежда, которая в прежние времена делала ее невидимой. Превращала в темное пятно, сливавшееся с тысячами других пятен, погруженное в беспрестанно меняющий цвета калейдоскоп, который представляло собой лицо земли.

Но на дне коробки находился еще один предмет, которым она столько времени не пользовалась.

Мила вынула старый сотовый телефон – модель устаревшая, куда ему до смартфона, – и подсоединила к зарядке, поскольку батарея давно разрядилась.

Нужно было совершить целый ряд звонков. Первый – разумеется, Шаттон.

– Двенадцать часов, – заявила Мила, едва та ответила. – После я не буду иметь к делу никакого касательства.

Она поехала на станцию на старом «хендае». Села на поезд в половине восьмого, через полчаса прибыла в город. Едва ступив на перрон, погрузилась в шум и грохот столицы, вот только уже потеряла к нему привычку. Озеро заставило ее забыть, что значит жить без тишины. Мила внезапно почувствовала себя как будто в осаде.

На привокзальной площади узнала старого друга, который ждал у газетного киоска, как они договаривались. Саймон Бериш не изменился, выглядел, как всегда, безупречным джентльменом; он издалека поймал взгляд Милы и помахал рукой.

– Я и не рассчитывал снова тебя увидеть. – В его голосе слышалась некоторая досада.

– Я тоже, – призналась Мила, хотя и без неудовольствия.

Они распрощались, когда Мила приняла решение уйти в отставку. Мила еще помнила тот последний их разговор, когда она сообщила коллеге о своих намерениях. Хотя Мила и не сказала это открытым текстом, стремление покончить с прошлым касалось также и его. Бериш принял это как должное. Они попрощались как обычно, сознавая, однако, что больше никогда не увидятся.

– Успеем выпить кофе? – спросил он.

– Не думаю: Судья организует брифинг в мою честь через двадцать минут.

Саймон молча показал ей дорогу. Они направились к парковке.

В небе над городом сгустились серые облака. Дождь уже прошел, на асфальте блестели лужицы. Бывший коллега шел немного впереди, явно избегая ее взгляда. Зная его, Мила задавалась вопросом, долго ли он еще вытерпит, прежде чем взорваться. Ждать пришлось недолго.

– До сих пор не могу поверить, что Шаттон удалось убедить тебя вернуться, – буркнул Бериш сердито.

– Вовсе я не вернулась, – огрызнулась Мила. – Я здесь задержусь лишь на несколько часов.

– Я удалил твой номер из списка контактов. Когда утром зазвонил телефон, я понятия не имел, что это ты, иначе бы не ответил.

Он пытался казаться грубым, но Мила знала, что это делается для ее блага. Чтобы упростить ее уход, Бериш год назад занял ее место в Лимбе – так назывался отдел по розыску без вести пропавших. Не самая желанная должность в Управлении; но он хотел успокоить Милу, довести до ее сведения, что работа, проделанная до сей поры, не пропадет втуне и люди с фотографий, усеивающих стены Зала Затерянных Шагов, не будут забыты.

Они дошли до малолитражки, окна которой были чуть опущены, чтобы внутрь поступал свежий воздух. Бериш стал рыться в карманах пиджака, ища ключи. Хич просунул морду в заднее окошко.

– Привет, красавчик, – поздоровалась Мила.

Пес породы ховаварт постарел, но сразу ее узнал. Он-то как раз был счастлив снова увидеть ее.

– Ну и каково тебе живется на озере? – спросил чуть позже Саймон, в сплошном потоке машин, характерном для утра пятницы, следуя в Управление федеральной полиции.

– По-другому, этого мне достаточно. – В салоне ощущался слишком сладкий аромат – ландыш и жасмин. Вряд ли это дезодорант для автомобиля: похоже, в жизни Бериша тоже произошли изменения.

– А как Алиса? Вам не одиноко?

– Алиса подрастает, и мы там с ней не одни, у нас есть кошка по кличке Финци.

При слове «кошка» Хич издал грозное рычанье.

– Хорошо, что вы живете поодаль, здесь у нас все хуже и хуже, – отметил Бериш. – Не верь тому, что услышишь о резком сокращении преступности, вновь заключенном мире между бандами и прочей ерунде.

Такую политику называли «методом Шаттон», и, с тех пор как Судья заняла свой пост, он принес неожиданные плоды. Мила знала, что за последние годы обстановка в городе значительно улучшилась, но это не поколебало ее решения уехать оттуда.

Бериш тоже не слишком доверял такой внезапной перемене.

– Сейчас можно по вечерам гулять по центру, в то время как несколько лет назад он с наступлением темноты превращался в пустыню. Но так ли все благополучно?

В самом деле, если раньше ты осмеливался высунуть нос из дому после шести, тебя в лучшем случае обирали до нитки, припомнила Мила.

– Куда подевались преступники, воры, насильники, дилеры? Да, теперь мы можем пойти в кино или поесть мороженого, не беспокоясь о том, вернемся ли домой живыми и невредимыми. Но никто не задается вопросом, где затаилась вся былая злоба…

– И что ты думаешь по этому поводу? – спросила Мила, глядя, как по обе стороны от ветрового стекла вырастают одно за другим многоэтажные здания, словно соревнуясь, которое из них первым достигнет неба.

– На вид все кажется в норме, блестит и сияет… Но попробуй побродить по Паутине, и ты увидишь, что нормой там и не пахнет, – заявил Бериш. – Все полны злобы, сами не зная, на кого, почему. Время от времени что-то из этого мусора всплывает из глубин Сети, но мы спускаем дело на тормозах, приписываем простой случайности… Позавчера один такой фанатик избил до крови мальчика одиннадцати лет только за то, что ребенок нечаянно прошел перед объективом его смартфона, когда он делал фотографию, чтобы разместить в соцсетях.

Бериш не просто полицейский, потерявший веру в людей, подумала Мила. Он знает, что говорит. Долгие годы он был лучшим в Управлении специалистом по допросам. «Все хотят поговорить с Саймоном Беришем» – утверждали коллеги, имея в виду также и самых закоренелых преступников. Саймон знал обитателей этого города лучше, чем кто-либо другой.

– Нам не хватало только Энигмы и всей этой истории, – сказал наконец полицейский, быстро взглянув на Милу. – Знаю: ты здесь из-за него.

Мила не рассказала ему, зачем приехала в город. Сообщила только, что в Управлении попросили у нее консультации по поводу одного расследования, но не стала вдаваться в подробности.

– И что ты сам думаешь об этом деле? – спросила она, ничего конкретно не утверждая.

– Оно мне совсем не нравится, – озабоченно проговорил Бериш. – В Управлении все бурлит; по-моему, от нас что-то скрывают, недоговаривают…

Мила промолчала.

– После нарочитой скорби по погибшим Андерсонам в Интернете разразилась настоящая буря. Самые порядочные возмущаются тем, что патрульную машину отправили на ферму через несколько часов после просьбы о помощи. Но иные уже начинают негодовать на самих Андерсонов за то, что они отказались от цивилизации, от новых средств связи, уехали с двумя маленькими дочками в деревню, где даже нет электричества… Но что еще хуже, находятся такие, кто восхваляет татуированного психопата. – Бериш помрачнел. – Они упиваются его деяниями так исступленно, что понимаешь: насилие не завершилось той ночью в том уединенном доме, но продолжает распространяться, как сейсмическая волна, несущая другие разрушения. Ты полагаешь, будто этих фанатиков – ничтожное меньшинство, но потом выясняешь, что среди них – конторская служащая, студент, отец семейства. Самое скверное, что они не скрывают своего лица и выступают под своим именем.

– Как ты это объяснишь?

Саймон Бериш потер седеющий висок:

– Я допрашивал и приводил к признанию десятки убийц: всегда наступал момент, когда самые закоренелые стыдились того, что совершили. Обычно это происходило, когда я называл имя жертвы. Одно мгновение – и вину можно было ясно прочесть во взгляде… Может, мы и стали лучше и число преступлений в самом деле сократилось, как утверждает Шаттон, но обычные люди утратили стыд.

Слушая речи Бериша, Мила не могла не поздравить себя с тем, что прервала с ним всякие отношения. Дружба между полицейскими не может продолжаться, если один из них уходит в отставку, таково правило. Действительно, бывший коллега мог говорить только о преступлениях, убийствах и всяческих страданиях. Ладно, сейчас он знал, что Мила приехала в город по делам Управления. Но если бы она в какие-нибудь выходные пригласила Бериша к себе на озеро, им трудно было бы найти тему для беседы.

Бериш припарковался метрах в двадцати от главного входа. Мила потрепала по голове старину Хича и вышла из машины.

– В котором часу твой поезд? – спросил Бериш, исполненный решимости.

– В семь.

– Хорошо, в половине седьмого подъеду и отвезу тебя на вокзал.

3

Зал для брифингов представлял собой небольшую аудиторию на пятом этаже Управления: там стояли синие пластиковые креслица, высился помост для выступающих и висел экран. Окна выходили во внутренний двор, и плотные занавеси были всегда задернуты ради соблюдения секретности. В зале витал запах пыли и никотина, хотя запрет на курение в общественных местах действовал уже более тридцати лет.

Этот затхлый дух Мила узнала сразу, как только вошла. Достаточно оказалось вдохнуть уже забытый запах, как она вернулась в иное время, к прежней жизни.

Взгляды присутствующих немедленно устремились на нее.

Кроме Шаттон, на которой был безупречный деловой костюм в мелкую белую полоску, присутствовали Бауэр и Делакруа, агенты, ведущие расследование. Первый – грузный блондин, с густыми бакенбардами, вечно раздраженный. Второй темнокожий. Миле показалось, что он куда умнее напарника.

Еще там присутствовали мужчина средних лет в белоснежном халате – Мила сразу определила, что это судмедэксперт, которому поручено дело, – и молодая женщина в униформе из отдела криминалистики: на ее личике с острым подбородком застыло суровое выражение, характерное для тех, кто считает, что полицейские намного превосходят весь человеческий род. Наконец, там был Коррадини, советник, вернее, рупор мнений Судьи; в своем строгом темном костюме он походил скорее на менеджера, чем на сыщика. Мила никогда не встречалась с ним лично, однако видела, как он выступает по телевидению каждый раз, когда Управление оглашает на всю страну свои заслуги в раскрытии того или иного дела. Стратегию «метода Шаттон» разрабатывал он.

Никто из присутствующих не поздоровался с Милой. Только Шаттон пошла ей навстречу и ввела в зал.

– Добро пожаловать, агент Васкес, – сказала она, улыбаясь.

Мила почувствовала себя неловко, ведь она уже не агент и на шее у нее висит бедж, предназначенный для посетителей. Можно вообразить, о чем сейчас думают бывшие коллеги, собравшиеся в этом зале.

В их глазах татуировка с ее именем делала ее сообщницей Энигмы.

Не важно, правда это или нет, главное – она замешана. Кроме того, сам факт, что она подала в отставку, говорил не в ее пользу. Ведь полицейские не покидают службу, вспомнила Мила: они уходят на пенсию или погибают на своем посту.

Шаттон тоже чувствовала напряжение, но предпочитала делать вид, будто все под контролем.

– Начинаем.

Судья уселась посередине первого ряда и усадила Милу подле себя. Той быть на виду совсем не нравилось, но выбирать не приходилось.

Пока остальные рассаживались, Коррадини притушил свет и взошел на помост. Потом обратился к Миле:

– Недавно мы дали вам подписать документ о неразглашении того, что вы услышите на данной встрече, иначе вам могут вменить в вину сообщничество с преступником и препятствие следствию.

Ее это задело: нужно ли повторять предупреждение – но теперь она «штатская» и должна смириться.

– Сейчас я изложу вам программу, госпожа Васкес. Сначала агенты Бауэр и Делакруа вкратце изложат дело Андерсонов, и вы поделитесь своими соображениями.

Мила не была уверена, что сможет помочь. Она вдруг поняла, что рискует разочаровать всех.

– По ходу изложения фактов ты вольна задавать любые вопросы, какие сочтешь уместными, – вмешалась Шаттон. – Наша цель – понять, по какой причине татуированный человек приобщил тебя к делу.

Судья запретила своим людям называть убийцу так, как его окрестили СМИ. Но Мила больше не принадлежала к полиции и могла по-прежнему звать его Энигмой.

Слово взял Бауэр:

– Итак, обобщим то, что произошло на ферме Андерсонов той ночью.

Хотя изложение дела предназначалось только для Милы, агент обращался ко всей аудитории. Под этим крылась явная враждебность по отношению к бывшей коллеге. Бауэр взял маленький пульт дистанционного управления и включил видеопроектор, прикрепленный к потолку.

По экрану заскользили снимки, сделанные на месте преступления.

– На основании звонка госпожи Андерсон мы можем утверждать, что убийца явился на ферму около двадцати часов.

Его разглядели при свете молний, подумала Мила. Кошмар предстал чем-то вроде миража. Чем-то таким, во что поначалу ум отказывается верить. Кто заметил его первым – Фрида, Карл или кто-то из девочек?

– Для резни в его распоряжении оказалась целая ночь, но мы полагаем, что ему хватило пары часов. – Бауэр нажал на кнопку пульта. – Пункт первый: серп.

Крупный план орудия расправы.

– Мы полагаем, что убийца не принес его с собой, возможно – взял из сарая, где хранились сельскохозяйственные инструменты: вероятно, в его первоначальные намерения не входило убивать, он просто хотел чем-нибудь поживиться.

Лезвие и рукоятка серпа были покрыты темно-красными пятнами.

– Нам не удалось снять с орудия отпечатки пальцев, – проявила рвение криминалистка. – Слишком много крови.

– Второй пункт: сотовый телефон.

Еще фотография: сотовый, с которого был произведен звонок в полицию, оставленный на кухонной полке. Из окна, рядом с которым та висела, было видно крыльцо и передний двор.

– С него госпожа Андерсон позвонила в полицию, из-за дождя она не смогла дать описание пришедшего, но утверждала, что муж говорит с каким-то мужчиной, стоящим перед домом.

Мила представила себе, как глава семейства, набравшись храбрости, идет выяснять, с какими намерениями явился незнакомец. Определенно в глубине души Карл Андерсон предчувствовал нечто скверное. Но должен был защитить жену и девочек, поэтому не отступил.

– Мы решили, что Карл Андерсон, заметив незнакомца в своих владениях, направился к нему с тем, чтобы попросить удалиться.

Мила так и видела, как он преодолевает те несколько метров, которые отделяют его от пришельца, прикидывая, что ему сказать, как убедить уйти. Может, подумал предложить ему денег, ведь угрожать незнакомцу – значит подвергнуть семью слишком большому риску. Но при виде татуированного лица, подумала Мила, у него, должно быть, остановилось сердце. Все страхи, самые безумные и сверхъестественные, обрели форму и предстали во плоти.

– Увидев оружие у него в руках, Карл Андерсон сразу понял, что это конец, – заявил Бауэр. – Что бы он ни сказал и ни сделал, он не смог бы предотвратить события.

Тем не менее он заговорил вежливо, была убеждена Мила. Да, Карл все равно попытался. Видя, что спасения нет, жертвы не могут не вступать в переговоры со своими палачами. Сначала выказывают абсурдное сочувствие и понимание. Убедившись, что это бесполезно, умоляют сжалиться.

Многие психопаты-садисты тянут время, дожидаясь этого рокового момента, не потому, что не решаются начать, а потому, что мольбы жертв доставляют им наивысшее наслаждение.

Тем временем на экране показался вид на ферму сверху.

– Третий пункт: кровь, – продолжал Бауэр. – Единственное доказательство того, что в данном месте произошли убийства. Хотя ночной ливень уничтожил все следы вне дома, согласно тому, как мы восстановили события, убийца нанес Карлу Андерсону смертельный удар во дворе. – Бауэр показал на фотографии точное место. – Потом направился в дом.

Последовало изображение комнаты, где все было перевернуто вверх дном.

Мила представила себе жену: она смотрит из окна и видит, как муж внезапно падает на землю. Недолго думая, хватает дочек и быстро тащит их в единственное, как она думает, безопасное место: на верхний этаж.

– Убийца сначала выместил злость на мебели и безделушках: может быть, он искал жертв, а может, пугал их ради забавы.

Потом поднялся, думала Мила, чуть ли не слыша медленные, тяжелые шаги по ступеням.

Бауэр показал фотографии выбитых дверей в спальни, кровавых отпечатков рук на стенах, красных полос на полу, на которых остались следы убийцы.

– В доме была кровь только женщины и двойняшек, – выступила молодая криминалистка. – Это подкрепляет предположение, что Карл Андерсон был убит первым, во дворе фермы.

– Кровь артериальная, – уточнил судмедэксперт, до тех пор молчавший. – Из чего следует, что у жертв не было ни малейшего шанса.

Бауэр поглядел Миле в глаза.

– Фрида Андерсон сражалась до последнего, защищая Эуджению и Карлу, об этом говорят следы борьбы, отмечаемые повсюду. Но даже отчаянный плач восьмилетних девчушек не остановил убийцу.

Агент умолк, и в зале повисла напряженная тишина.

– Остальное легко вообразить, – заключил Бауэр. – Убийца забирает трупы, грузит их в зеленый фургон, увозит неизвестно куда, потом спокойно возвращается в свою нору.

Анализ динамики преступления был исчерпан, и настал момент заняться профилем Энигмы.

Делакруа сменил Бауэра на помосте, и тот передал коллеге пульт от видеопроектора, словно эстафетную палочку.

В отличие от коллеги, этот полицейский обращался непосредственно к Миле.

– Пункт первый в профиле убийцы – это, опять же, кровь, – подхватил он с того места, на котором закончил предшественник. – Кровь играет решающую роль во всей этой истории. Во-первых, на вторичной сцене преступления – скотобойне, где жил татуированный, – был найден автомобиль, изнутри залитый кровью Андерсонов, не говоря уже об орудии убийства. Во-вторых, кровь нашего подозреваемого таит в себе нечто необычное: проведя анализ, мы обнаружили присутствие химического соединения.

– «LHFD», – пришел на помощь судмедэксперт. – Галлюциногенная смесь, известная как «Слеза ангела».

Синтетический наркотик, подумала Мила. Мог он послужить причиной яростного, неодолимого стремления убивать? Действовал ли убийца под влиянием химии?

– Знаю, о чем вы думаете, госпожа Васкес, – заметил Делакруа, будто читая ее мысли. – Но мы не позволим ублюдку выйти сухим из воды, свалив вину на наркотики.

– Такая проблема пока не стоит, – вмешалась Шаттон. – Подозреваемый отказывается говорить не только с нами, но и с адвокатом, которого ему предоставила прокуратура.

– Пункт второй: личностные характеристики, – продолжал Делакруа. – Еще не выяснив имени убийцы, мы попытались составить психологический портрет… Походная плитка, съестные припасы, одежда и прочие предметы, обнаруженные в месте его обитания, говорят о том, что он способен позаботиться о себе. Привычку окружать себя устаревшими или сломанными компьютерами мы пока еще не осмыслили. Возможно, чтобы поддерживать свое существование, он продавал детали, либо же такое поведение можно определить как компульсивно-маниакальное.

Мила знала, что психопаты иногда собирают разные вещи, чтобы удовлетворить свою потребность обладания. Ту же самую логику могут впоследствии применить и к жертвам: лишенные человеческого достоинства, они из «людей» превращаются в «вещи». Так их легче уничтожать.

Делакруа показал несколько снимков убежища Энигмы.

Стены почернели от плесени, пол вспучился во многих местах, и всюду – отложения отдаленных эпох цифровой революции. Из мониторов монохромных, жидкокристаллических и мониторов с катодными трубками выстроена стена, на которую с потолка сочится влага. Системные блоки с гибкими дисками и приводами для дисков оптических скопились в углу – выпотрошенные, со всеми заржавленными платами на виду; от некоторых осталась только коробка.

Ни дать ни взять путешествие во времени, восхитилась Мила. Казалось, миновали века, хотя такая технология вышла из употребления чуть более десяти лет назад.

– Целая команда экспертов проверяет, не работает ли еще какой-то из них, – продолжал Делакруа. – Не остался ли в памяти какого-то компьютера след, который позволит нам установить личность подозреваемого.

В этом-то и заключалась основная проблема. Казалось, у Энигмы не было прошлого.

– И это подводит нас к вопросу: каким образом он мог передвигаться без помех, никем не замечаемый.

Научился избегать взглядов прохожих и электронных глазков камер видеонаблюдения, подумала Мила. Возможно, передвигался только по ночам. Воспользовался нашим безразличием к бедным и отверженным, чтобы стать невидимым, и обманул нас. Такое поведение требует изрядной самодисциплины, которой он придерживался долго и самоотверженно. Хотя ей было трудно в этом признаться, Мила втайне восхищалась подобной силой воли.

– Что вы скажете об анонимном телефонном звонке, который его выдал? – спросила агент в отставке.

Делакруа, казалось, пришел в замешательство.

– Обычный сигнал от частного лица, не пожелавшего сообщить свое имя. Что в этом странного?

– Странно то, что наш подозреваемый оставался невидимым столь долгое время, а потом вдруг на его след вышли с такой легкостью, вот и все.

– Сигнал поступил не о нем, а о зеленой машине, – поспешила напомнить Шаттон. – Теперь, пожалуйста, продолжим.

Мила не настаивала.

– Третий пункт: тело, покрытое татуировками цифр. – Делакруа вывел на экран крупные планы татуировок, которые Судья уже показывала Миле прошлым вечером, во время своего визита. – Числа от нуля до девяносто девяти, время от времени они повторяются. Именно на основе повторов нам удалось выделить четыре комплекса: левый бок, правый бок, таз и нижние конечности, грудная клетка и голова.

Об этом Мила размышляла всю ночь: некоторые категории психопатов зацикливаются на числах. Худшие. Иные серийные убийцы, например, чтобы решить, когда, где и кого прикончить, прибегают к сложным расчетам и схемам собственного изобретения. Разумеется, не имеющая под собой никакой математической основы, логика, которой они руководствуются, понятна только им, а следователи, соответственно, ее постичь не могут. Поэтому большинство профайлеров считают, что числа только мешают расследованию и лучше не слишком полагаться на них, пытаясь понять «модус операнди», способ действия.

– Пока вам все ясно, госпожа Васкес? – осведомился Делакруа.

– Да, – отозвалась Мила, давая понять, что все, услышанное до сих пор, никак не помогло ей опознать татуированного.

Делакруа снова направил пульт на видеопроектор. Показалось лицо Энигмы, невозмутимо глядящего со снимка, сделанного сразу после ареста.

Глядя на него, Мила невольно откинулась назад на пластиковом креслице. Взгляд темных глаз этого человека, обрамленных вязью чисел, был настолько пронзительным, что, казалось, отрывался от экрана и проникал прямо в ее мысли. Сила этого взгляда внушала страх.

– Вглядитесь хорошенько, госпожа Васкес: узнаете ли вы его?

Мила последовала совету Делакруа и пристально вгляделась в фотографию. Через несколько секунд покачала головой.

Агент не падал духом.

– Мы восстановили на компьютере внешность убийцы, устранив татуировки.

Результат показался на экране: лицо обычного человека.

Гладко выбритое, ничем не примечательные, совершенно заурядные черты. Только глаза сохранили темную энергию, которая чуть раньше так взволновала Милу. Но она снова была вынуждена дать отрицательный ответ.

– Я не знаю его, никогда не видела.

По залу прошел удрученный ропот. Шаттон тоже была разочарована.

– Ты в этом абсолютно уверена? – переспросила Судья.

– Да, уверена, – подтвердила Мила. – И то, что я до сих пор услышала, ни о чем мне не говорит.

Снова ропот досады. Впав в раздумье, Шаттон поигрывала тяжелым золотым браслетом, который носила на запястье.

– Почему вы до сих пор не распространили эту восстановленную фотографию? – поинтересовалась Мила. Кто-то мог бы опознать Энигму без татуировок.

– Не хватало еще, чтобы мы подпитывали миф о монстре! – возмутилась Судья. – В Сети и так полно экзальтированных типов, которые души в нем не чают.

Утром и Бериш намекал на такой феномен, как эти фанатики. Но Мила считала, что не распространить истинный облик Энигмы было ошибкой: куда лучше выставить его заурядным человеческим существом, лишив тем самым мистического ореола.

– Мне нужно с вами поговорить. – Шаттон встала и отвела агентов и судмедэксперта в сторонку.

Милу исключили из этого круга: наверное, ее присутствие больше не требовалось, вот они и вели себя так, будто ее здесь нет. Она попыталась мысленно отстраниться от их дискуссии, сосредоточившись на том, что услышала за это время.

В конечном итоге версия полиции заключалась в том, что Энигма – бомж с кислотной зависимостью, живущий, по всей вероятности, за счет продажи деталей от старых компьютеров, что-то вроде психопата, помешанного на числах; и вот вечером он случайно забрел на ферму Андерсонов и устроил жестокую резню, находясь под возбуждающим воздействием «Слезы ангела».

Все сходилось как нельзя лучше.

Тогда зачем я здесь? – снова спросила себя Мила. Я здесь потому, что Энигма вытатуировал мое имя у себя на руке, вспомнила она. Причина простая: он хотел, чтобы я пришла. И смысл может быть один-единственный.

Я – ответ на загадку Энигмы.

Она выслушала отчет о динамике расправы и попытку создать профиль убийцы, но одного элемента не хватало.

Жертв.

– Устранение трупов для него важно, – вдруг произнесла она вслух, сама того не замечая, и все, кто собрались вокруг Шаттон, повернули головы. – Что мы знаем об Андерсонах? – продолжала Мила, не заботясь о том, что прервала их беседу.

Присутствующие воззрились на нее в остолбенении.

– При чем тут это? – рявкнул Бауэр раздраженно.

– Я думаю, что татуированный человек весьма хитер. Возможно, он предвидел, что вы соберетесь в таком составе. – Мила указала на компактную группу. – Он представил себе, что в число собравшихся войдут агенты, расследующие дело, а также судмедэксперт и криминалист. Предположим, он добивался моего присутствия с единственной целью: донести до вас мою точку зрения.

– Васкес, я бы не был в этом так уверен, – презрительно процедил Бауэр.

Мила почувствовала, что просто обязана все объяснить.

– Работая в Лимбе, я никогда не знала, стоит ли за исчезновением добровольное удаление, несчастный случай или чья-то рука. Но в отличие от дел об убийствах, где имеется труп и орудие, а то и возможный мотив, для меня единственным источником информации был именно пропавший… И я усвоила, что анализ поведения человека до того, как он растворился в небытии, имеет определяющее значение… Я ставила перед собой целый ряд вопросов: входил ли человек, которого я ищу, в группу риска? Сказал он или сделал что-либо, подвергшее его опасности, превратившее в потенциальную жертву? Могли ли его слова и поступки вызвать у кого-то реакцию, развязать агрессию?

Переключить внимание от возможного подозреваемого к жертве – метод, которым она пользовалась многократно.

– Много лет назад один криминолог сказал мне, что невозможно проникнуть в сознание серийного убийцы, поскольку его поведение определяется импульсами, инстинктами и фантазиями, которые накапливались годами – с тех пор, как он был ребенком. Но он же и открыл мне, что можно проникнуть в сознание жертвы.

Она опустила тот факт, что означенный криминолог был также и отцом ее дочери, но взгляды присутствующих показали, что она почти что их убедила.

– Хотя это и трудно принять, но иногда жертвы и палачи сближаются. У них есть много общего: они похожи, сами того не зная.

Каждому из нас предназначен свой убийца. Как с родственной душой, иногда мы с ним встречаемся, иногда – нет.

– Продолжай, – подбодрила ее Шаттон.

– Как я уже сказала, устранение трупов важно для татуированного человека, – вернулась Мила к первоначальному рассуждению. – Убийца оставляет потоки крови и уносит тела: зачем? Ведь всей этой кровью он дает нам понять, что Андерсоны мертвы. Он не скрывает следов того, что сотворил: наоборот, выставляет их напоказ. Но также подсказывает нам, что мы не должны останавливаться на видимости, а должны продолжать расследование… Может, мы не просто должны искать трупы. Может, чтобы найти их, мы должны что-то узнать об этих людях… Не «где они», а «почему именно Андерсоны».

Делакруа обменялся взглядом с Шаттон, потом взял несколько листков из папки, лежавшей на свободном кресле. Сверился с ними.

– Насколько нам известно, Андерсоны жили в деревне, отказавшись от современных технологий.

Такой их выбор возмутил многих, вспомнила Мила. Если бы они не жили настолько уединенно, полиция успела бы вовремя. Или сам Энигма не явился бы к ним.

– Кто-то их сравнил с амишами – сектой, проповедующей простоту жизни и отказ от современных технологий, но это не совсем так, – продолжил Делакруа. – Андерсоны лечились современными средствами и одевались нормально, вот только не пользовались электричеством. Никаких электроприборов – ни телевизора, ни компьютера, ни Интернета. Единственное исключение – сотовый телефон, на крайний случай.

Мила была в курсе того, что существуют различные движения, отрицающие технологическую цивилизацию, – «луддиты», laggards[1]. Одни это делают по этическим или религиозным причинам, другие – по политическим.

Тем временем проектор показал семейное фото: отец, мать и двойняшки счастливо улыбались в объектив, одетые в одинаковые красные свитера, – снимок, вероятно, был сделан на Рождество.

Мила изумленно воззрилась на Андерсонов в их прежней жизни.

– До того как заделаться фермером, Карл Андерсон работал брокером в торговом банке SPL&T. Имел завидный доход.

Вначале Мила думала, что Андерсоны всегда жили на ферме. Она ошибалась. Но в самом ли деле они располагали средствами? И действительно отказались от роскоши, чтобы удалиться вместе с дочерьми на лоно природы?

– Собственная квартира в центре, в престижном кондоминиуме. Страхование жизни на крупную сумму, вложения в акции и облигации. Яхта. В гараже – автомобиль класса люкс. Частная школа для девочек, отдых в дорогих экзотических местах.

Как можно было перейти от подобного существования к другому, диаметрально противоположному? Жертвы и палачи иногда сближаются, повторила она себе. Может, и Энигма, до того как стал бомжом, был примерным гражданином, имел семью, работу и собственность.

– По нашим сведениям, Андерсоны купили ферму около года назад.

Снова взглянув на рождественскую фотографию, что красовалась на экране, Мила испытала странное ощущение – щекотку в ямке над ключицей, у самой шеи, что почти всегда было предупреждением.

– Заплатили наличными. Остальное имущество отписали на девочек, но воспользоваться им сестры смогли бы только по достижении совершеннолетия. – Делакруа прервался, вчитываясь в текст, который держал перед собой, словно не веря собственным глазам. – Ближайшие родственники засвидетельствовали, что это муж принял решение и увез в глухомань жену и детей. Похоже, в один прекрасный день Карл Андерсон бросил работу, закрыл счета в банке и аннулировал все контракты: от платного телевидения и Интернета до водоснабжения и электричества.

Значит, Карл сделал выбор за всех; у Милы это не укладывалось в голове. Зачем это было ему нужно?

И тут в голове бывшего агента полиции зазвучали слова Судьи, которые та произнесла, едва войдя в ее дом на озере.

«Не вижу у тебя телевизора, – сказала тогда Шаттон. – Нет даже подключения к Интернету?» – спросила потом, вовсе ошеломленная.

«У нас есть книги. И радиоприемник», – ответила Мила.

Точно как Андерсоны, призналась она себе, и это ее до крайности взволновало. Сходство не с Энигмой, сходство со мной. Мила, подобно Карлу Андерсону, бросила все и удалилась от мира, забрав с собой дочь, с мнением которой и не думала считаться. Хотя ее решение не было настолько радикальным, причина была налицо: она боялась за Алису, боялась, что тьма найдет ее.

Какая там жизнь на лоне природы: Андерсоны бежали. Карл боялся за свою семью, поэтому они уехали как можно дальше.

Тут она разглядела кое-что и вскочила на ноги. Подошла вплотную к экрану.

– Что такое? – изумилась Шаттон.

Мила заговорила не сразу.

– Энигма и Карл Андерсон были знакомы, – изрекла она наконец без малейшего колебания.

Все уставились на нее, совершенно опешив.

– Ты-то, черт возьми, почем знаешь? – вспылил Бауэр.

Мила подняла руку, указывая на изображение.

– Часы на руке у мужчины, – только и сказала она.

Все вгляделись. И поняли.

На руке Карла Андерсона, между рукавом красного свитера и спортивным хронографом, виднелась татуировка.

Число.

4

Она ошибалась насчет Карла Андерсона.

Когда Энигма приблизился к ферме, Карл вышел, чтобы с ним поговорить. Но о чем? Может быть, уже знал о его намерениях и хотел его остановить?

А жена? Фрида знала, кто это такой? Из ее звонка в полицию ничего подобного не следовало. Но спустились сумерки, электричества не было, дождь стоял стеной, и татуированный человек находился далеко от дома. Однако у Милы складывалось ощущение, что женщина ни о чем не догадывалась.

Зато Карл боялся Энигмы. Поэтому и увез семью из города, отказавшись от денежной работы и вольготной жизни. Где другие видели лишь ничем не объяснимый выбор, бывший агент полиции явственно различала признаки бегства.

В истории семейства Андерсон зловещим образом отражалась жизнь Милы, ее выбор. Это ей не нравилось. Естественно, она не ожидала, что бывшие коллеги из Управления согласятся с ее предположениями. И пока она в коридоре размышляла об этом, из-за запертой двери кабинета Судьи до нее доносились отдельные реплики оживленной дискуссии, проходившей там.

Судья и Коррадини, вместе с Бауэром и Делакруа, спорили о том, следует ли принять в расчет версию Милы Васкес. Она предполагала, что у резни был мотив, в то время как они легко могли выйти из положения, приписав бешеную расправу больной психике монстра, после чего закрыть дело.

Но татуировка на запястье Карла Андерсона все усложняла.

Дверь кабинета распахнулась, и Коррадини кивком пригласил ее войти. Вид у всех был недовольный.

– Переехать за пятнадцать километров от города не значит сбежать, – тут же выпалила Шаттон. – Я бы еще в это поверила, если бы Андерсоны бросили все и уехали из страны.

– Думаю, дело не в расстоянии, а в отказе от технологий. – Мила была в этом убеждена, хотя еще и не могла связать концы с концами. – Энигма окружает себя неисправными компьютерами, Андерсоны отрекаются от прогресса: вам не кажется, что здесь есть связь?

– Одни только предположения, госпожа Васкес, – покачал головой Коррадини. – Рискованные предположения.

– Чтобы подкрепить твою версию, нам нужны вещественные доказательства, – вступил Делакруа.

– Разве татуировка на запястье Карла Андерсона таковым не является?

– Изображение нечеткое, – отмахнулся Бауэр. – Может быть, это блик. Я не вижу никакого числа, только смутное пятно.

Мила не верила себе.

– Меня вызвали сюда с определенной целью, – напомнила она. – И не вы меня позвали, а человек, заключенный в тюрьму. – (Как до них не доходит такая простая вещь?) – Вам не кажется, что во мне – ключ к разгадке?

Никто не возразил: добрый знак.

– Я не знаю татуированного, и это факт. Но, может быть, я знаю что-то такое, о чем сама не догадываюсь, – продолжила Мила. – Ясно одно: Энигма показал, что хорошо меня знает.

Шаттон явно была в замешательстве. Мила затруднялась сказать, доверяет ли ей хоть кто-нибудь в этом кабинете.

– Если поспешить, я успею на поезд, который отходит через полчаса: вернусь домой пораньше. Решайте сами, Судья.

Та на минуту задумалась, потом повернулась к Коррадини:

– Ты что скажешь?

Советник пожал плечами.

– Хорошо, – решилась Шаттон. – Устроим ей встречу с задержанным.

До сих пор о встрече никто не заговаривал. Наоборот, Судья исключила такую возможность, когда заявилась к Миле домой, чтобы просить ее о помощи.

У Милы не было ни малейшего намерения оказаться лицом к лицу с Энигмой. Она уже пожалела о том, что согласилась выслушать краткий отчет о результатах следствия. Но вывод, к которому она пришла, породил ряд сомнений. Чтобы разрешить их, ничего другого не оставалось, как только привести ее к человеку, который впутал ее в это дело.

Отступать было поздно.

Тюрьма особого режима находилась в каких-то трех кварталах от Управления. То был небоскреб из бетона, похожий на полую башню. Хотя он и возносился вверх, его называли «Ямой», ведь тот, кто попадал внутрь, никогда не выходил наружу.

На внешних фасадах не было ни единого отверстия. Окна камер выходили во внутренний двор. Солнечный свет проникал в этот узкий колодец всего на несколько минут, как раз в полдень, отчего заключенные еще сильнее чувствовали, что они погребены заживо.

Именно в этот час Бауэр и Делакруа подвезли Милу к зданию, у которого толпились в поисках информации корреспонденты газет, телерепортеры и сотрудники новостных сайтов. Собрались здесь в честь вновь прибывшего, подумала Мила, выглянув из окошка машины.

Праздник начинается, и герой торжества – Энигма.

Пока машина въезжала в первые из трех ворот, преграждавших единственный вход в супертюрьму, Мила в последний раз подняла глаза к небу и смерила взглядом впечатляющий серый монолит, казалось поглощавший лучи солнца, которое в данный момент находилось почти в зените. Кто знает, что испытывают заключенные, переступая этот порог в первый и единственный раз, зная, что обратной дороги нет.

Машину завели в гараж, ее должны были осмотреть охранники. То была стандартная процедура, даже для автомобиля, приписанного к полиции, из опасения, что без ведома водителя и пассажиров кто-то исхитрится подложить туда взрывное устройство. Среди заключенных были видные члены мафии и террористы, которых кому-то из оставшихся на свободе выгодно ликвидировать, пока строгий тюремный режим не заставит их раскаяться в содеянном и заговорить.

– Добро пожаловать в «Яму», госпожа Васкес, – поприветствовала ее охранница из-за стойки наисовременнейшего пункта регистрации, оснащенного мониторами и сложными электронными устройствами. – Я – лейтенант Ражабьян, мне поручено сопровождать вас.

Она тут же выдала Миле бедж с штрихкодом.

– Наденьте его и не снимайте ни при каких обстоятельствах, иначе телекамеры инфракрасного диапазона зафиксируют вас как «незаконно вторгшуюся» и охранники получат право стрелять без предупреждения.

Мила повесила бедж на шею.

– Теперь вам следует раздеться для тщательного осмотра.

Ее, Бауэра и Делакруа обыскивали пятеро охранников, в разных комнатах. Милой занимались две женщины. После обыска посетителям выдали синие комбинезоны, в такие же были одеты и заключенные, только цвета различались в зависимости от отсека.

У Милы возникло ощущение, будто она попала в какой-то особый мир, подчиненный собственным правилам, где время утрачивало всякий смысл.

Ражабьян вела их по бесконечным коридорам, неотличимым друг от друга, освещенным холодным светом люминесцентных ламп. Вентиляция в здании была искусственная. При мысли о том, что их окружают стены толщиной более трех метров, Мила почувствовала первые признаки приступа клаустрофобии. Она сделала глубокий вдох, вспомнила светлое озеро, кроны лип, колышущиеся на ветру, и на какое-то время ее отпустило.

Они подошли к лифту.

– Вы уже бывали здесь, у нас, госпожа Васкес? – спросила сопровождающая, нажав на кнопку вызова.

– Не думаю, ведь она работала в Лимбе, – с презрительным смешком ответил за нее Бауэр.

– Тогда позвольте вас немного просветить, – продолжала охранница. – «Яма» состоит из двадцати четырех этажей. На первых шести – офисы, склады, различное оборудование. С седьмого и выше – различные отсеки тюрьмы как таковой, они отличаются цветами. На нижних этажах – «белые воротнички»: задержанные за политические преступления, за единичные убийства. Чем выше, тем преступники опаснее, а следовательно, тем строже режим.

Как в Дантовом аду, подумала Мила. Только этот прирастает вверх.

Лифт наконец пришел. Ражабьян пропустила посетителей вперед. В кабинке лейтенант приложила магнитный ключ, чтобы разблокировать панель, и нажала на кнопку. Заметив номер этажа, Мила вспомнила, что совсем недавно говорила Ражабьян, и внутри у нее все сжалось.

Они направлялись на последний, двадцать четвертый этаж.

Подъем длился двадцать четыре секунды, которые Миле показались вечностью. Потом двери лифта автоматически раскрылись, и перед ними предстал розовый коридор. Это сразу обескураживало. Все было выкрашено в розовый цвет – от пола до ламп на потолке.

– Некоторые психологи считают, что розовый цвет усмиряет ярость, – поспешила сказать Ражабьян, заметив их изумление. Но Мила вспомнила, как подобный эксперимент проводили в восьмидесятые годы в другом тюремном комплексе. Заключенные сожрали штукатурку, а потом напали на надзирателей.

Лейтенант провела их в крыло, где располагались камеры.

– Здесь мы держим психопатов, – рассказывала она. – «Серийников», «массовиков», пироманов, педофилов-убийц: наихудшие образцы того, на что способна человеческая природа. У нас даже каннибал есть.

По пути Делакруа обратился к Миле:

– Ты увидишься с татуированным человеком в его камере. Если его переместить, это может вызвать у него излишнее волнение, а так нам будет удобнее проследить за его реакциями.

Мила хотела что-то возразить, но Делакруа опередил ее:

– Он не сможет до тебя дотронуться: между вами будет стекло толщиной в десять сантиметров.

– Но увидеть-то меня он сможет?

– Да, конечно, – подтвердил Делакруа. – Я ведь только что об этом сказал.

Мила пожалела, что задала такой глупый вопрос: слишком нервничала. Они остановились перед бронированной дверью.

– Ты одна войдешь в комнату, примыкающую к камере, – сообщил Делакруа, отведя ее в сторонку. – Наше присутствие может смутить его или разозлить, а наедине с тобой он вдруг да и решит открыться.

Мила кивнула:

– Хорошо.

– Мы будем все время следить за встречей через видеокамеры, – заверил ее агент.

– Не надо меня успокаивать, я бывала и в худших передрягах, – не удержалась Мила. То была чистая правда. Но она осознавала также, что отвыкла от подобных вещей.

– Знаю, – ответил Делакруа, притом всем своим видом давая понять, что прошлое – это прошлое и не стоит слишком полагаться на давний опыт. – Если захочешь прервать свидание, сделай вид, что поправляешь волосы.

Лейтенант Ражабьян набрала код на панели рядом с бронированной дверью. На дисплее замелькали цифры, раздался писк: начался обратный отсчет пяти секунд, после чего замок разблокировался.

Делакруа взглянул на Милу:

– Готова?

Та глубоко вздохнула, потом выдохнула:

– Готова.

– И вот еще что, – вмешался Бауэр. – Он не знает, что ты здесь.

Ошибаешься, подумала Мила. Знает.

Дверь открылась, и она шагнула в темноту.

Каждый психопат сам по себе тюрьма, припомнила Мила. Внутри у него обитает демон, все беспокойное существование которого подчинено одной цели: всеми правдами и неправдами выбраться наружу. Самые жестокие убийцы всегда кажутся стороннему наблюдателю смирными и вежливыми людьми. Но насилие может проявиться в любой момент. Так демон дает внешнему миру понять, что он существует и полностью контролирует человека, в котором живет.

Бронированная дверь закрылась за ее спиной. Мила очутилась в тесной, слабо освещенной комнатке. Пока глаза привыкали к полумгле, перед ней начала подниматься переборка.

С той стороны хлынул свет, белейший, ослепительный.

Барьер сдвигался все выше и выше, постепенно показывая за пуленепробиваемым стеклом человека, стоящего посреди камеры.

Энигма застыл неподвижно, одетый в розовый комбинезон, карнавальная фигура добра и зла. Его озарял луч полуденного солнца, пробившийся сквозь узкую амбразуру. Среди такого блеска он походил на злобного ангела. Сложив руки на животе, переплетя пальцы, он не сводил с Милы глаз.

Знает, уверилась Мила, вспомнив, что напоследок сказал Бауэр. Почуял, что я пришла. Ждал меня.

Бывшая сотрудница Лимба подошла ближе к стеклу, чтобы заключенный смог ее узнать, но также и затем, чтобы лучше рассмотреть его. Складывалось впечатление, что татуировки, которыми пестрели не закрытые комбинезоном участки кожи, – не просто картинки. Числа двигались, наползали одно на другое: жили.

Плод разыгравшегося воображения, разумеется; не стоит предаваться пустым фантазиям. Он всего лишь человек, сказала Мила себе. Не монстр. Он из плоти и крови. Он уязвим. Его можно убить. Заставить страдать.

– Думаю, ты знаешь, кто я такая, – начала Мила.

Татуированный промолчал.

– Ну вот, я здесь. Ты ведь этого хотел?

Молчание обескураживало. Мила искала, за что зацепиться, чтобы продолжить разговор, и одновременно осматривала место, в котором держали заключенного. Кроме койки, прикрепленной к полу, и металлического унитаза, в камере ничего не было. Ни единого знака на стенах, никаких личных вещей. Четыре видеокамеры следили за каждым его шагом, ничто не могло укрыться от электронных глаз.

Через несколько секунд Мила заговорила снова:

– Если ты передумал, если не хочешь меня здесь видеть, я могу и уйти.

Тут мужчина расцепил руки, правой почесал шею, потом висок. Судорожными движениями, словно под действием нервного тика.

– Расскажи мне о Карле Андерсоне, – предложила Мила. – Я видела цифру, вытатуированную у него на запястье; думаю, вы знакомы.

Кроме тех первых движений, никакой реакции.

– Может, я ошибаюсь, но складывается впечатление, что ты не случайно оказался на ферме. По-моему, ты туда явился намеренно. Зачем?

Энигма задвигался снова: на этот раз ладонью разгладил морщинку на комбинезоне в районе грудной клетки, потом смахнул воображаемую пыль с левого плеча.

Жесты были быстрые, но завораживающе выверенные. Почти изящные.

– Я думала, ты позвал меня, чтобы рассказать какую-то историю. Или я ошибаюсь? Может быть, разъяснишь, что на самом деле случилось тем вечером: любопытно услышать твою версию.

Задержанного вроде бы вовсе не задевали ее слова. Он по-прежнему не сводил с нее своих невероятно черных глаз. Милу передернуло: ей показалось, будто этот взгляд ищет слабое место, трещинку, чтобы пробраться внутрь.

– Не уверена, что наша беседа приносит плоды, – попыталась она прибегнуть к иронии. На самом деле ей было не по себе, хотя она и старалась всячески это скрыть. – Если ты ничего мне не скажешь, меня больше не пригласят, тебе это известно, правда?

Энигма не откликался на ее слова, оставался безразличен. Наверное, знал, что Мила вовсе не собирается возвращаться сюда. Еще несколько часов, и я сяду на поезд, вернусь домой, твердила она себе. Но прежнего не воротить, и она это знала. Пусть у этого человека нет шансов отсюда выбраться, одна мысль о том, что он существует, смущает душу.

Кто ты такой? Что за цифрами расписал себя? Почему захотел, чтобы я пришла?

Решив не медлить более, порылась в кармане и вытащила единственное, что ей разрешили с собой пронести. Копия восстановленной на компьютере фотографии Энигмы, которую ей показали на брифинге этим утром, где его лицо представало таким, каким было изначально, без татуировок.

Лицо обычного человека.

Мила прислонила портрет к стеклу так, чтобы татуированный мог хорошо его разглядеть.

– Ты от этого бежишь, не так ли? – заявила она напрямик, забыв об осторожности. – Может быть, своим теперешним видом ты надеешься внушать окружающим страх? Уверена, ты до смерти напугал Фриду Андерсон и ее дочек, пока гонялся за ними, прежде чем убить, – молодец, ты воплотил в себе чудовищ из сказок, какие мама рассказывала девочкам…

Но я тебе открою кое-что новое: ты не менее банален, чем любой другой. Еще один маленький человек, свершивший нечто жестокое, глупое и непристойное. История полна таких, как ты, в тебе нет ничего особенного. Твои деяния хороши для спонсоров, размещающих рекламу посреди теленовостей: ты позволишь им продать немного больше моющих средств, но это не обессмертит тебя. Сегодня все говорят о тебе, но скоро найдут другой отпад, другой кошмар, который привлечет их внимание. О тебе позабудут… Ты уже умер, хотя сам об этом не подозреваешь. Осозна́ешь это через несколько лет, когда у тебя войдет в привычку считать время и ты вдруг поймешь, что здесь, внутри, у тебя даже отобрали возможность распорядиться собственной жизнью.

Как только Мила выложила ему эту горькую правду, татуированный снова задергался: положил руку на левый локоть, провел до запястья.

Потом двинулся прямо на Милу; та отпрянула.

Заключенный произнес вполголоса, свистящим шепотом:

– Свисстуун…

Мила вся задрожала от страха. Этого звука ей не забыть никогда. Он выйдет вместе с ней за эти стены, последует за ней на озеро, станет вплетаться в сказки, которые она рассказывает на ночь Алисе.

Пока бывшая сотрудница Лимба стояла, вся сжавшись от страха, Энигма принял первоначальную позу, сцепив руки на животе и сплетя пальцы. Полуденное солнце исчезло в единый миг, и в камере воцарился тяжелый сумрак.

И тут заключенный повернулся к ней спиной.

Мила поняла, что он прерывает встречу. Немного подождала, надеясь, что он передумает. Потом подняла руку и пригладила волосы. Те, кто наблюдал извне, распознали сигнал, и переборка перед стеклом начала опускаться, а через пять секунд щелкнул электронный замок на бронированной двери.

– Черт побери, Васкес, могла бы еще продержаться, – накинулся на нее Бауэр, едва она переступила порог.

Мила обошла его и обратилась к лейтенанту Ражабьян:

– Тут есть туалет? – Она скверно чувствовала себя, боялась, что ее вот-вот стошнит.

– В помещении охранников есть служебный, – ответила та.

Бауэр, взбешенный тем, что его игнорируют, преградил ей путь:

– Мы услышали слово, которое нам ничем не поможет. Что значит «свистун»? Я так и знал, что не надо было тебя вовлекать; к чему нам бывшая сотрудница Лимба?

Делакруа старался его сдержать:

– Успокойся, она не виновата, поищем другой след.

Но Мила, забыв о тошноте, развернулась и посмотрела ему в лицо:

– А я думаю, что он сказал нам все.

– Что за хрень, Васкес: ты бредишь?

– Этот нервный тик… Он почесал себе шею, потом висок. Потом ладонью разгладил складку на комбинезоне, в районе грудной клетки, и сделал вид, будто счищает пыль с левого плеча. Наконец, перед тем как отвернуться, дотронулся до локтя и запястья, опять же левых.

До Бауэра не доходило, но Делакруа все понял.

– Просмотрим снимки и выясним, какие числа соответствуют тем частям тела, на которые он указал… Может быть, ублюдок нам отправил послание.

5

Они отправились в Управление анализировать видеофайл.

Было несложно определить числа, которые заключенный указал жестами во время своей немой беседы с Милой.

Всего шесть.

Без какой-либо видимой связи. Случайная последовательность цифр.

Но и «свистун», единственное слово, произнесенное татуированным человеком, никак не вписывалось в контекст ситуации.

Разрешить головоломку Шаттон поручила лучшему криптографу из всех имевшихся в наличии.

Его прозвали Сёрф, потому что он любил заниматься сёрфингом и в жизни, и в Интернете. У него была слишком маленькая голова по отношению к плотному, могучему телу, поэтому казалось, будто его собрали как-то не так. Он даже зимой носил бермуды-карго и гавайские рубашки.

В своей специальности он не имел себе равных.

Лаборатория Сёрфа находилась в подвале Управления, единственном месте в здании, куда не провели центральное отопление. Она не была похожа на офис правительственного учреждения. Там стояли компьютеры, снабженные сложнейшими программами дешифровки, всюду громоздились книги, но также и валялись доски для сёрфинга, флаконы с добавками для наращивания мышечной массы; все было покрыто пылью. На стенах сплошным ковром висели постеры далеких экзотических пляжей, и все четыре письменных стола тонули в бумагах.

Однако во всем этом беспорядке для Сёрфа имелся какой-то смысл.

Он специализировался на дешифровке все более и более сложных кодов, с помощью которых осуществляла свои финансовые операции организованная преступность. Мила видела, как он работает, когда распутывалось «дело о кроссвордах». Серийный убийца каждый раз оставлял на месте преступления по кроссворду. Сёрфу удалось предусмотреть его следующий шаг, что позволило полицейским задержать преступника до того, как он нанес очередной удар.

– Книга Бытия: «И прошли семь лет изобилия, которое было в земле Египетской», – прочел Сёрф и оглядел присутствующих. – Вам это что-нибудь говорит?

Все молчали.

– Евангелие от Матфея: «По причине умножения беззакония во многих охладеет любовь», – процитировал Делакруа.

Мила и Бауэр покачали головой. Шаттон эти слова тоже ничего не говорили. Коррадини отошел в сторонку выкурить электронную сигарету, но прислушивался к обсуждению, которое длилось уже около полутора часов.

Они испробовали десятки комбинаций без какого-либо удовлетворительного результата. Но предположение, что числа могут обозначать стихи из Библии, не было столь уж произвольным.

Среди основных категорий, на которые делятся убийцы и садисты, имеются «миссионеры», убивающие оттого, что считают, будто им поручено свыше очистить человечество от грехов, поражая тех, кто, на их взгляд, особенно мерзок. Обычно они выбирают жертвы среди геев и проституток, но также и среди вероломных жен и подкупленных адвокатов. И подписываются цитатами из Священного Писания.

– Нам, возможно, следует подойти с какой-то другой стороны, – высказалась Мила. – Наш подозреваемый не похож на проповедника.

– Ты-то откуда знаешь? – завелся Бауэр. – Вдруг убийца окружил себя ломаными компьютерами потому, что он фанатик технологий, а покарать Андерсонов решил за то, что они отрицали прогресс.

Милу удивляло, что в этой комнате кто-то еще мог рассматривать Энигму через призму душевной болезни. По ее мнению, несмотря на странности, убийца Андерсонов обладал высоким коэффициентом интеллекта, а главное, действовал отнюдь не импульсивно.

У него в голове имелся совершенно определенный план.

– Я продолжаю настаивать на том, что ключ ко всему – «свистун», – заявила Судья. – Обнаружив связь между словом и числами, мы найдем решение.

– Мы уже пробовали, – отозвался Сёрф. – Компьютер не нашел никаких зацепок.

– Компьютеры иногда ошибаются, – пробурчал Бауэр.

– Только не мой. – Сёрф подошел к доске, покрытой записями, и обалдело уставился на нее, сгорбив мускулистые плечи и свесив могучие руки. – Согласен, мы пока еще в самом начале, нам предстоит проделать немалый путь. – Сказав это, он вдруг принялся лихорадочно стирать ладонью написанное.

Может, не хочет зацикливаться на чем-то одном, подумала Мила.

– Забудем Библию и предположим, что наш татуированный более утончен, – стал рассуждать эксперт, одновременно вытаскивая из кармана бермудов-карго все необходимое для того, чтобы свернуть косяк.

Шаттон запрокинула голову и оглядела свою команду: не разделяет ли еще кто-нибудь ее крайнего изумления. Но никто не сказал ни слова.

– Может быть, он использовал некий тайный язык чисел, – предположил криптолог, набивая папиросу травкой. – Может, наш друг в прошлом служил в армии или работал в секретных службах.

Но Делакруа сразу это исключил:

– В таком случае в наших архивах хранились бы его отпечатки пальцев и ДНК.

– А если он просто был математиком? – высказал Сёрф другую гипотезу, потом, забыв о косяке, прошел в другой конец комнаты и принялся рыться в запихнутых в картонную коробку пособиях, ненужные вышвыривая прямо на пол. – Помню, однажды я наткнулся на числовые системы – сложные, но достаточно интересные…

– И в чем интерес? – скептически спросил Коррадини.

– Сложное число состоит из двух частей, реальной и воображаемой, – объяснял Сёрф так, будто речь шла о самых обыденных на свете вещах. – Поэтому оно может быть представлено как комбинация обеих.

– Нельзя попроще? – буркнул Бауэр, как всегда, раздраженный.

Сёрф взглянул на него с серьезным видом:

– Не замечал ли ты, что иногда, набрав на калькуляторе длинную последовательность цифр, ты прочитываешь слева направо то, что у тебя получилось, и выходит неприличное слово? Вдруг наш татуированный просто хочет послать тебя в задницу, Бауэр?

Агент побагровел, хотел было ответить, но вмешалась Мила:

– Он нас презирает, считает, что мы не доросли, но он не стал бы использовать слишком сложный код: он хочет нас унизить, но в то же самое время хочет быть понятым. Иначе то, что он сделал, – его «творение», его «шедевр» – пропадет втуне.

– Она права, – согласился Делакруа. – Речь должна непременно идти о чем-то простом.

Сёрф задумался.

– О’кей, давайте снова посмотрим запись.

Он взял тележку с телевизором, по которому они много раз уже смотрели и пересматривали запись с Энигмой, сделанную в «Яме», и выкатил ее на середину комнаты. Захватил и фотографии татуировок. Надежда была на то, что, заново проанализировав все имеющиеся материалы, они смогут уловить оттенок, ранее ускользнувший, или же на них снизойдет озарение.

Сёрф включил DVD-плейер, и видеозапись, без звука, вновь появилась на экране.

Просматривая запись в энный раз, Мила испытала те же ощущения, что и вживую. Хотелось отвести взгляд, но она не стала этого делать. Все слишком серьезно, сказала она себе, надо выдержать во что бы то ни стало.

Энигма стоял посередине камеры, озаренный полуденным светом, словно мистическим ореолом. В таком ракурсе, снятый сверху, он внушал еще больший трепет.

– У него на теле – числа от нуля до девяносто девяти, и они повторяются, – уточнил Сёрф, скорее для самого себя, чем для присутствующих. – На основании повторов мы можем выделить четыре комплекса, или группы.

Он повторял то, что Мила уже слышала из уст Делакруа на утреннем брифинге и еще раз десять с тех пор, как они затворились здесь.

– Левый бок, правый бок, таз и нижние конечности, грудная клетка и голова, – перечислял Сёрф, просматривая фотографии с деталями татуировок, которые держал в руке.

Присутствующие слабо верят в то, что головоломка мгновенно разрешится, подметила Мила. А эксперт тем временем заново припоминал все жесты Энигмы.

– Он почесал шею, потом висок. Потом грудь и левое плечо. Наконец, локоть и левое запястье.

– Может, стоит пригласить кого-нибудь для консультации? – предложил Коррадини, первым потерявший надежду. – Привлечь спецслужбы.

Шаттон молча обдумывала предложение.

– По моему мнению, мы должны испробовать все, – продолжал советник Судьи.

Тут эксперт нажал на кнопку пульта дистанционного управления, чтобы вернуться к началу записи. Пока изображения быстро мелькали на экране, Мила уловила перемену в выражении лица криптолога. Сёрф что-то разглядел.

– Смотрите, – проговорил он наконец, и глаза у него заблестели.

Все уставились в телевизор.

– Что такое? Я ничего не вижу, – возмутилась Шаттон.

– Погодите, сейчас покажу все с начала…

Сёрф снова отогнал запись назад, по-прежнему в убыстренном темпе. В сцене, которая Миле все время казалась скорее статичной, действительно стали заметны изменения.

Тень Энигмы перемещалась по боковой стене камеры, следуя движению солнечного луча, проникавшего сквозь узкое окно. Феномен, который при нормальной скорости воспроизведения едва ощущался.

Никто пока не понял, почему это так важно, однако у Сёрфа, похоже, возникла какая-то мысль, поскольку он вскочил на ноги и прошел к одному из столов, заваленных бумагами. Выудив одну из них, вернулся к собравшимся.

Он держал перед собой план города и лихорадочно пожирал его глазами, пытаясь что-то найти.

– «Яма» расположена на северо-западе: окна камер выходят во внутренний двор, и свет попадает в них лишь ровно в полдень.

– Сёрф, объясни, наконец, к чему ты клонишь, – взмолился Делакруа: он, подобно всем прочим, сидел как на иголках.

Только до Милы дошло.

– Зная точное положение солнца в этот момент, Энигма показывает числа, дотрагиваясь сначала до груди и головы, потом до левой стороны тела: север и восток. – Потом добавила: – Как компас… Человек-компас.

– Боже правый, эти числа – географические координаты, – ахнула Шаттон.

– Широта и долгота, – подтвердил Сёрф, не в силах сдержать возбуждения. Он мгновенно присел к одному из терминалов и запустил программу поиска на местности. Все сгрудились вокруг него, дрожа от нетерпения.

– Попробую шестидесятеричный метод, – заявил он. – Градусы, минуты и секунды.

Чуть позже он вставил числа в соответствующее окно, появившееся на мониторе. Числа разделились на две группы из трех цифр: север и потом восток.

Программе понадобилось меньше секунды, чтобы выдать результат.

– Вот, пожалуйста, – объявил Сёрф, глядя на карту. – Старый нефтеперерабатывающий завод на заливе.

6

Все были убеждены, что Энигма показал место, где спрятаны трупы Андерсонов.

Но на самом деле никто не мог быть уверен, найдут ли они там что-нибудь. А если это очередной обман? Ведь они даже не знали, зачем убийца после расправы увез с собой останки жертв. Что, если это ловушка?

Шаттон не хотела рисковать: она распорядилась, чтобы спецназ сначала прочесал территорию бывшего нефтезавода, а уж потом коллеги там спокойно поработают.

Бауэр и Делакруа присоединились к группе захвата, чтобы координировать операцию.

Управление бурлило. В боевых подразделениях и группах поддержки задействовали более двухсот человек.

Мила, как гражданское лицо, не могла принимать участия, но присутствовала при ритуале подготовки.

Полицейские надевали бронежилеты, шлемы; вооружались автоматами. Поскольку раздевалки не могли всех вместить, переоблачались везде: в туалетах, даже в офисах и в коридорах.

Пока мужчины проверяли снаряжение и застегивали друг на друге кевларовую броню, всюду царила напряженная тишина. Мила вновь погрузилась в наэлектризованную атмосферу затишья перед бурей. Она неожиданно затосковала по тем дням, когда была причастна к этим мужчинам и женщинам в мундирах: они принадлежали к единому сообществу, они все вместе гнали от себя страх смерти.

Судья подошла к ней.

– Хочу попросить тебя об одолжении, – сказала Шаттон. – Давай пока придержим историю о том, что Энигма и Карл Андерсон были знакомы.

Мила изумилась тому, что Шаттон употребила прозвище, которое сама запретила, но вовсе не тому, что она всячески пыталась замолчать самую неприятную подробность дела. Так или иначе, от нее следовало ожидать подобного хода: если бы информация просочилась в СМИ, это скверно бы отразилось на ее репутации.

– Наличие сходной татуировки на запястье Андерсона бросит тень на трагедию злополучного семейства, напрасно пятная память этих людей, разве не так?

Трудно с этим примириться, но ее бывшая начальница была права. Чем бы ни грешили мертвые, пусть это пребудет с ними. Кто такой Энигма, все равно не узнать, сказала Мила себе. И потом, меньше чем через пару часов я буду в поезде, который отвезет меня домой, где я смогу навсегда обо всем забыть.

– Ладно, – согласилась Мила.

– Даешь слово?

– Даю.

Шаттон обрадовалась.

– Хочешь, пойдем на командный пункт? – предложила она. – Двенадцать часов, которые ты мне предоставила, еще не истекли, – добавила Судья с иронией. – И думаю, ты это заслужила.

Миле хотелось сказать, что ей это ни к чему, но она бы солгала. Она приняла приглашение.

Войдя в зал, бывшая сотрудница Лимба огляделась. Присутствовали в основном начальники подразделений, их заместители и ассистенты, не считая обильно представленной правительственной администрации. Целая стена мониторов показывала прямую трансляцию с места событий, передаваемую через видеокамеры, вмонтированные в шлемы штурмовиков.

Джоанна Шаттон была единственной женщиной, занимавшей высокую должность, осознала Мила. Понятно, что она всячески подчеркивала эффективность полиции, а главное, метода, носящего ее имя.

Мила устроилась на креслице где-то позади, а Судья начала краткую вступительную речь.

– В этом году отмечены значительные успехи в борьбе с преступностью, – произнесла она, обращаясь к гостям, все еще стоявшим посередине зала. – Число убийств сократилось на восемьдесят семь процентов, число изнасилований – даже на девяносто три. Банды присмирели, и мы все меньше видим наркоманов и распространителей наркотиков. Но самое важное – у горожан повысилось ощущение безопасности. Поэтому я должна сказать: то, что происходит в эти часы, следует счесть исключением. Кроме того, я могу с гордостью утверждать, что мои люди проявили себя с лучшей стороны: виновный немедленно оказался в руках правосудия, и осталось лишь прояснить некоторые аспекты дела. Если, как мы все на то надеемся, вскоре отыщутся тела семьи Андерсон, дело можно считать закрытым… Увы, больше мы ничего не можем сделать для этих несчастных. Разве что прочесть молитву над их могилой и посулить вечную память.

Засим последовала тишина – настолько нарочитая, что Мила побоялась, что она вот-вот разрешится аплодисментами. Но ее нарушил Коррадини, обратившись к Шаттон.

– Судья, вот-вот начнется, – сообщил он.

Все расселись по местам.

Броневикам и патрульным машинам хватило четверти часа, чтобы пересечь город и добраться до заброшенного нефтезавода, который указал Энигма своей последней головоломкой. Крупномасштабный военный парад, заставивший застрять в пробках. Горожане не могли остаться в стороне от такой демонстрации силы: они толпились на улицах, выглядывали из окон, смотрели сквозь витрины магазинов, чтобы не пропустить это шествие полицейских. Разумеется, все показывали по телевизору.

Такое развертывание сил оправдывалось только одним, подумала Мила. Чем бы ни закончился поход на старый нефтеперегонный комплекс, что бы там ни нашли, это явится эпилогом к делу. Шаттон пресечет дальнейшие пересуды, бросающие тень на все благие дела, какими прославилось Управление под ее руководством. Энигма сидит в тюрьме, и о нем скоро забудут. Это шоу, этот фейерверк предназначены для славного финала.

Вот почему Судья не хочет упоминать о татуировке на запястье Карла Андерсона. Хотя Мила и обещала молчать, ей начинало казаться, что в этом нет ничего хорошего.

Тем временем подразделения спецназа рассыпались по периметру нефтеперерабатывающего завода и ожидали команды.

На его территории могли поместиться по меньшей мере шесть футбольных полей; кроме основного корпуса, там были ангары, от него отходящие, где в свое время располагалось оборудование, уже пришедшее в негодность. На молу стояли огромные цистерны, соединенные с нефтепроводом, – заржавленные гиганты, неподвижно застывшие вдоль берега, погруженные в сон. Из одиннадцати высоченных труб, испускавших дым от перегонки нефти, осталось только семь, из-за них это место походило на призрачный собор.

Обычно то была ничейная земля, где ютились бездомные и наркоманы. Подразделениям спецназа был отдан приказ стрелять без предупреждения, поэтому перед штурмом было объявлено в мегафон, чтобы все покинули территорию и немедленно сдались властям.

На командный пункт по рации передали сообщение, что задержано восемьдесят шесть человек и все они будут подвергнуты самой тщательной проверке.

Больше не было причин ждать. Ровно в семнадцать часов Шаттон отдала приказ к началу операции.

Глядя на монитор, Мила переживала эти волнующие моменты так, будто сама участвовала в операции. Отдается гулкий топот тяжелых ботинок по неровной почве или по металлическим лестницам, позвякивают автоматы и светошумовые гранаты, прикрепленные к бронежилетам, шумно дышат собаки, размеренно, несмотря на бушующий в крови адреналин, движутся тренированные бойцы.

Сигнал то и дело пропадал, а с ним и голоса Бауэра и Делакруа, докладывавших о том, как проходит операция.

– Мы прочесали около шестидесяти процентов территории, – объявил первый через двадцать минут. – Аппаратура саперов не обнаружила присутствия С-четыре или других взрывчатых веществ.

Речь шла о мудреных электронных носах, способных унюхать подозрительные химические вещества. Хорошая новость, подумала Мила, которая все-таки боялась теракта. Например, взрыва грязной бомбы, изготовленной из того, что легко можно заказать в Интернете или даже приобрести в супермаркете. В конце концов, Энигме нечего терять: он уже заработал пожизненное заключение и ад в придачу; если бы он и захватил с собой с десяток полицейских, это ничего бы не изменило.

Шаттон не сидела в партере вместе со всеми прочими. Как хороший командир, она сняла пиджак делового костюма, закатала рукава шелковой блузки и, уперев руки в боки, стояла посреди зала, внимательно следя за тем, как разворачивается штурм.

Мила заметила, что начальница от волнения покусывает нижнюю губу. В конечном счете на кону была ее репутация.

– Собаки не учуяли на территории мертвых тел, и личный состав не докладывает о чем-либо чрезвычайном. Продвигаемся дальше, – объявил Делакруа.

В его голосе явно звучало разочарование, которое передалось присутствующим.

Мила заметила, как Коррадини подходит к Судье и что-то шепчет ей на ухо. Может, они обговаривают, как смягчить поражение.

– Минуточку… это что за хрень? – проорал Бауэр прямо в рацию.

Взгляды присутствующих зажглись любопытством, все уставились в монитор. Шаттон отстранила советника, воодушевленная новой надеждой. Но когда наконец одна из видеокамер запечатлела сцену, градус настроения на командном пункте резко понизился.

– Что это значит? Что за шутки? – вопросил чиновник высокого ранга, вставая с места.

В кадре было видно, как спецназ врывается в просторный ангар, совершенно пустой. Бойцы, опустив оружие, недоуменно переглядывались.

Перед ними, на стене площадью с десяток квадратных метров, красовалась надпись, сделанная спреем и поблекшая от времени: кто знает, сколько лет назад ее оставил здесь какой-то граффитист.

Одно только слово.

Свистун.

7

– Чего бы ты хотела на ужин?

– Не знаю, – отвечала Алиса.

– Раз уж я в городе, могу купить чего-нибудь особенного, чего на озере нет.

– Например?

– Скажем, что-нибудь из индийской кухни, овощное.

– Индийская кухня мне нравится, – обрадовалась девочка.

Было уже почти восемь вечера, и Мила хотела удостовериться, что мать Джейн, как они и договаривались, забрала Алису из школы вместе со своей дочерью. Через полчаса Саймон Бериш заедет за ней в Управление и отвезет на вокзал.

– Мама…

Мила терпеть не могла, когда Алиса так обращалась к ней: понимала, что этого не заслуживает.

– Да?

– Можно тебя попросить?

Боже милосердный, только бы опять не об отце.

– Конечно…

– Давай заведем другого котика?

Милу удивила такая просьба.

– Чем тебе Финци не подходит?

– Она ненавидит меня.

– Ничего подобного. И мы ее найдем.

– Хорошо, тогда можно мне айфон? Джейн подарят айфон на день рождения.

Невероятно, как устроен ум у детишек, как умудряются они перескакивать с одной раздражающей темы на другую.

– Ты знаешь, что я об этом думаю, – осторожно начала Мила, все еще не зная, что и сказать.

Они уже поднимали этот вопрос, но Алиса периодически к нему возвращалась, поскольку у всех ее школьных подружек были смартфоны и она себя чувствовала ущемленной. Мила не была уверена, что девочка достаточно взрослая для таких вещей. Ей пришли на ум Андерсоны, по собственной воле отказавшиеся от всякой электроники. Мы думаем, что владеем такими приборами, а на самом деле они владеют нами.

– Сегодня я виделась с дядей Саймоном, – сказала она, чтобы сменить тему.

– Хич там тоже был?

Мила знала, что тема собаки отвлечет Алису.

– Разумеется. Может, пригласить их к нам как-нибудь на выходные; что скажешь?

Мила не знала, верно ли она поступает, нарушая собственное правило больше не видеться с бывшими коллегами, но подумала, что в данный момент Алиса нуждается в дружбе взрослого мужчины, не зря же отец не сходит у нее с языка. А Саймон Бериш – самый задушевный друг, какого только можно себе представить.

– Дядя Саймон классный, – согласилась дочка. – Только скажи, чтобы он и Хича привез.

– Скажу, – заверила Мила и сбросила звонок.

Она двинулась по коридору Управления, теперь пустынному: накал страстей, ощущавшийся здесь несколько часов назад, остался лишь в воспоминании, которое омрачалось горьким привкусом поражения.

Все, что от нее требовалось, она исполнила, да и двенадцать часов, обещанные Шаттон, истекали.

Судья затворилась в кабинете со своей командой, обсуждая, как сохранить лицо при том обломе, который устроил ей Энигма.

Задействовать беспрецедентное количество людей и средств, чтобы ворваться в пустое пространство. Надпись на стене, красовавшаяся там кто знает с каких пор, тяготила, как невыносимое бремя, казалась нестерпимой насмешкой.

Свистун.

В ушах у Милы раздавалось зловещее шипенье, с каким татуированный человек произнес это слово во время их встречи в тюрьме.

Ссвисстуун…

Он бросился к ней, придвинулся к пуленепробиваемому стеклу, сверля ее взглядом. И у Милы было впечатление, будто от одного этого шепота рухнет преграда, разделяющая их.

Она решила больше не думать об этом, боялась, что жуткий голос что-то вложит ей в голову – звуковой вирус или паразита, способного вырыть себе нору в ее мыслях.

Направляясь к выходу, она прошла мимо открытой двери в лабораторию. Человек пятьдесят айтишников сидели на рабочих местах и проверяли старые компьютеры, вывезенные со свалки, которую устроил у себя Энигма.

Их подсоединили к самым современным и продвинутым машинам, которые сканировали остатки памяти и переводили на хитроумные жидкокристаллические мониторы. Каждый из айтишников прочитывал информацию в своем.

Движимая любопытством, Мила переступила порог.

На мониторы выносило всякую всячину. Письма, текстовые документы, фотографии. Улыбающиеся незнакомые лица, неведомые пейзажи, изображения летнего отдыха и повседневной жизни. Счастье и печаль вперемешку. Письма любовные и деловые, договоры, страховые полисы, списки подарков на свадьбу или на день рождения, билеты на самолет или на поезд, адреса и номера телефонов.

– Невероятно, как мы разбрасываемся нашими жизнями.

Обернувшись, Мила увидела Делакруа.

– Покупаем компьютер, вкладываем в него всю нашу подноготную, а потом, когда он ломается, выбрасываем, даже не думая, что там, внутри, вместе с микросхемами содержится вся наша жизнь.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросила бывшая сотрудница Лимба.

– Просматривают в который раз, но, кажется, в памяти нет ничего, что касалось бы Энигмы.

Недолго Мила тешилась иллюзией, будто можно отыскать что-то полезное в этой груде технологических отходов.

– Значит, ты уходишь, – заключил полицейский.

– Вроде да, – пожала она плечами.

– Наверное, мы больше ничего не узнаем об этой истории, – с горечью отметил Делакруа. – И татуированный человек навсегда останется без имени.

Такое случалось чаще, чем можно вообразить: расправа кровавая, но опереться не на что, и неумолимое время уничтожает улики. Полицейские говорят, что, если дело не раскрыть за первую неделю следствия, его судьба предрешена.

– По крайней мере, виновный сидит в тюрьме, – утешила его Мила.

О телах Андерсонов никто из них речи не завел, оба боялись, что трупы так и не найдут.

– Было приятно работать с тобой, Васкес.

Она была уверена, что Делакруа говорит искренне, ведь он единственный из бывших коллег не давал ей на каждом шагу понять, что она – чужая.

– Но в другой раз не отключай мобильник или заведи электронный адрес, – добродушно пожурил он Милу. – Вчера мы никак не могли с тобой связаться, и Судья рвала и метала.

– Другого раза не будет, – отрезала Мила. – И в задницу Судью: хочет поговорить со мной, пусть приезжает лично.

Делакруа развеселился.

– На улице льет как из ведра, – предупредил он и пошел к айтишникам заниматься делом.

Мила продолжила путь и вскоре вернула охраннику бедж с надписью «посетитель». И почувствовала себя снова на свободе.

Она прошла через длинный портик здания. Сквозь стеклянные двери было видно, как над городом беснуется буря. Выйдя на улицу, Мила тут же увидела малолитражку Бериша, ждущую ее на углу с включенным мотором.

– Ну как прошел день? – спросил старый друг, едва Мила села в машину.

– Я уж не чаяла, когда он кончится, – заявила та, ведь именно такие слова Бериш хотел услышать.

Дождь хлестал по ветровому стеклу, дворники не справлялись, и дорогу было видно плохо. В салоне было уютно и тепло, но от мокрой шерсти Хича исходил пронзительный запах, а в сочетании с женскими духами, которые Мила распознала еще утром, эффект получался и вовсе сногсшибательный.

Бериш встроился в хаос, царивший на дорогах в пятницу вечером. Офисы недавно закрылись, люди высыпали наружу и теперь торопились домой, чтобы скорей начать уик-энд.

– Тебя впутали в дело Энигмы, верно? Теперь-то уж можешь поделиться…

– Чем меньше ты об этом знаешь, тем лучше для тебя, – заявила бывшая коллега и тут же сменила тему, поскольку больше не хотела говорить о делах. – Я обещала Алисе привезти на ужин индийской еды, но такими темпами того гляди на поезд опоздаю. Ты не можешь ехать быстрее?

Проигнорировав просьбу, Бериш продолжал гнуть свое.

– Хитроумный план вашего противника увенчался тем, что он вам натянул нос, – сказал он свое веское слово.

И был прав. В какой-то момент, после истории с географическими координатами, Мила подумала, что Энигма – противник с утонченным, развитым интеллектом. Она забыла, что речь идет всего-навсего об убийце, погубившем невинных людей. Или не хотела об этом помнить. Как всем и каждому, ей было трудно принять тот факт, что зло банально.

«Кто знает, почему мы всегда воображаем дьявола хитрым, – говаривал отец ее дочери, лучший криминолог из всех, кого она знала. – Может, потому, что иначе мы бы горько сетовали на то, что не сумели его остановить».

Тем временем впереди образовалась пробка.

– Вот черт, не надо было ехать через центр, – ругнулся Бериш, проклиная себя. Потом, улучив момент, встроился в первый ряд и припарковался у тротуара.

– Что ты делаешь? – удивилась Мила.

– Здесь рядом есть индийский ресторан, они наверняка продают еду навынос. – Выходя из машины, он повернулся к Миле и подмигнул ей. – Не хочу огорчать мою маленькую племянницу.

– Выбирай вегетарианские блюда, – напутствовала его Мила, потом смотрела, как он уходит в бурю, прыгая через лужи, опустив плечи, словно сгибаясь под тяжестью дождя.

Оставшись одна, Мила включила указатели поворота с обеих сторон, сигнализируя другим водителям, что машина стоит. Хич спал на заднем сиденье и слегка похрапывал. Его размеренное дыхание, писк поворотников, перестук дождевых капель по крыше чудесным образом успокоили ей нервы. И в этом душевном покое начали вызревать мысли. Мила отстранилась от окружающего и погрузилась в свою внутреннюю тишину.

Дело Андерсонов – крайне запутанное. Все имеющиеся в наличии данные, элементы, улики, показания не согласуются между собой. Невозможно вычислить «замысел», скрывающийся за резней.

Всем правит хаос.

Но ведь числа предполагают порядок, точность, аккуратность, сказала она себе. Человек, покрытый числами, не мог подчиниться слепому инстинкту, велящему убивать, обстоятельствам, року. Он презирает хаос. Иначе не расписал бы себя подобным образом.

Так в чем же замысел?

Не отдавая себе отчета, она делала то, чего не делала давно: имевшуюся в ее распоряжении информацию раскладывала по клеточкам в поисках соответствий.

На мгновение она вышла из раздумий, вдруг поняв, что без записей не обойтись. Огляделась, по наитию открыла бардачок: Бериш, хороший полицейский, обязательно должен держать в автомобиле блокнот и ручку. Так и есть.

Мила пролистала тетрадку, нашла первый чистый листок и принялась составлять перечень.

– Кровь

– Тела

Мы знаем, что имела место резня, но не знаем, куда подевались жертвы. Значит, какая-то часть истории нам неизвестна. Но какой смысл убийце прятать тела, когда кровь, пролитая на ферме, указывает на бойню? То есть либо убийца пытается скрыть от самого себя то, что он совершил, – ведь многие психопаты, совершив убийство, испытывают ужасное чувство вины, – либо убрать трупы для него необходимо, это решающий фактор. Поведение Энигмы заставляет склоняться в пользу второй гипотезы.

– «Слеза ангела»

От крови жертв переходим к крови Энигмы, в которой обнаружены следы синтетического наркотика, галлюциногена.

– Татуировки

– Числа

На теле Энигмы и на запястье Карла Андерсона вытатуированы числа. Из этого можно сделать вывод, что они были знакомы.

Но какую роль играют вытатуированные цифры?

Энигма использовал их, чтобы указать нам географические координаты, которые, однако, нас привели в место, где ничего не было, кроме граффити, одного-единственного слова без всякого смысла.

– Свистун

Что оно значит? Это – сообщение или просто насмешка? Это слово Энигма произнес во время их краткой встречи в «Яме», ввергнув ее в глубокое смятение.

Тогда Мила записала:

– Страх

Карл Андерсон боялся Энигмы, поэтому увез семью на ферму. Но если приглядеться, Андерсоны оказались недоступными для средств связи, но вполне достижимыми физически. Как и я, – вдруг поняла Мила, – когда переехала на озеро.

И это приводит к следующему спорному пункту.

– Отказ от технологий

Мила отказалась от сотового телефона и компьютера с Интернетом, чтобы пресечь всякие попытки вернуть ее к прошлому, свести на нет избранный ею путь. Но это не слишком помогло, поскольку Шаттон лично приехала к ней на озеро.

Энигма сделал то же самое. Он сам приехал к Андерсонам. Дрожь охватила Милу при одной мысли.

Наконец она записала:

– Старые компьютеры

Андерсоны отказались от технологий, Энигма окружил себя старыми компьютерами. Прослеживается некая симметрия, но отсутствует логика.

Мила отложила ручку и вгляделась в результат. Ничего нового, только обобщение смутных данных. Ею внезапно овладел бессильный гнев. Вырвав листок из блокнота, Мила с досадой скомкала его.

Чем я занимаюсь? Пора забыть обо всем. Почему же это дело не выходит у меня из головы?

Но причина была слишком очевидна.

Потому, что ублюдок вытатуировал на теле мое имя.

Мысль о том, что ее имя неизгладимо начертано на коже монстра, приводила Милу в бешенство. Будто ее саму заперли вместе с ним в той камере, в «Яме», на весь остаток дней.

«Как я позволила себя завлечь?» Мила всерьез опасалась, что эта история превратится в наваждение. Ей, в отличие от других полицейских, не удавалось забыть о делах, которыми она занималась. То было ее проблемой, главным ее недостатком, когда она работала в Лимбе.

Пропавшие без вести следовали за ней повсюду.

Она искала их, вглядываясь в лица прохожих, когда шла по улице; она без конца думала об их прерванных жизнях и не могла во всей полноте проживать свою собственную.

Теперь призраки вернулись.

А она-то была уверена, что оставила их в Лимбе, в лабиринте кабинетов отдела по розыску без вести пропавших, вместе со… старой жизнью.

Мила замерла. Появилось ощущение щекотки под самой шеей. Мелькнула какая-то мысль, сверкнула догадка, но слишком быстро пропала, и ухватить ее не удалось.

Мила развернула скомканный листок и перечла последнюю строчку.

– Старые компьютеры

На память пришла недавняя сцена: айтишники Управления трудятся, извлекая информацию из уже негодных системных блоков, собранных отовсюду Энигмой.

«Невероятно, как мы разбрасываемся нашими жизнями», – высказался тогда Делакруа.

И она добавила еще один пункт к списку:

– Старая жизнь

Причина, по которой Карл Андерсон был знаком с Энигмой, осталась в прошлом, в прежней жизни. А где люди складируют свое существование? В высокотехнологичных электронных устройствах. Туда они сливают все.

Было бы интересно взглянуть на старые компьютеры или сотовые телефоны Андерсонов, проверить, нет ли там отсылок к их палачу. К сожалению, это невозможно, ведь они избавились от технологий.

– Энигма вытатуировал мое имя, – повторила она. – Он меня знает, а я его – нет.

А если это не так? Если и между нами существует связь?

Единственный способ выяснить это…

– …Взглянуть на свое прошлое, – произнесла она вслух, сама того не замечая: догадка наконец обрела форму, фраза прозвучала целиком.

– Я спешил, как мог, – извинился Бериш, залезая в машину. Промокший насквозь, он с гордостью протянул Миле пакет с изображением Ганеши в солнечных очках.

Миле не удалось скрыть охватившего ее смятения.

– Что стряслось? – спросил Бериш, заглянув ей в лицо.

– Мы должны вернуться, – сказала бывшая охотница за пропавшими без вести. – Ответ скрыт в Лимбе.

8

Зал Затерянных Шагов.

Похожее на святилище место, где на фотографиях запечатлелись лица пропавших. Последний снимок перед тем, как существование развеется в небытии. Улыбка на лице, ведь фотография сделана в минуту бездумного веселья, на дне рождения, в путешествии, на защите диплома, крестинах или свадьбе.

Ведь мы стремимся запечатлеть счастливые моменты, напомнила себе Мила. Никто не ожидает, что когда-нибудь окажется на одной из этих стен.

Оглядываясь вокруг, она подумала, что за прошедший год здесь ничего не изменилось. Кабинеты пусты: ни один полицейский не хочет заниматься подобными делами. Слишком много тайн, слишком мало шансов добиться успеха.

– И что мы должны искать? – хмуро осведомился Бериш.

Мила подошла к нему ближе:

– Послушай: я хочу, чтобы ты шел домой.

– Шутишь, что ли?

– Не шучу, – сказала Мила. – Я не вправе делиться с тобой информацией, которой располагаю: ведь я теперь гражданское лицо.

По правде говоря, она не хотела вовлекать Бериша, потому что боялась за него. Была убеждена, что Джоанна Шаттон постарается переложить на кого-то ответственность за свой провал и вскоре в Управлении начнут искать козла отпущения. Много голов полетит, и Миле не улыбалось, чтобы и Бериш попал в мясорубку по ее вине.

– Нарываешься на неприятности, верно? – спросил старый друг, будто читая ее мысли.

– У меня нет никакого права проводить расследование, – признала она. – Но я должна разрешить сомнение: ты же знаешь меня.

– А если кто-то увидит тебя здесь? Ты так или иначе меня впутаешь, ведь я ответственное лицо.

– Я всегда могу сказать, что сохранила ключи от кабинета. – Мила улыбнулась. – В приступе ностальгии.

Бериш оставался серьезным:

– Это нарушение.

Они долго глядели друг на друга, не говоря ни слова.

– А как же Алиса? Индийская еда на ужин?

Об этом Мила успела забыть.

– Вот черт! – Ее охватило ужасное чувство вины.

Но в намерения Бериша не входило травить ей душу.

– Как зовут ее школьную подругу?

– Джейн.

– Я позвоню ее матери и скажу, что ты задерживаешься.

Мила скинула ему номер.

– Попроси позвать Алису, она будет рада.

Старый друг-полицейский осуждающе покачал головой.

– Хич терпеть не может овощей, придется мне самому все это съесть, – сказал он на прощание.

Оставшись одна, Мила направилась к своему бывшему столу. Там горела единственная лампа, освещавшая кабинет.

Мила уселась перед старым компьютером. Ресурсы Лимба всегда были ограниченны. Дела о пропавших без вести не сулили славы, ведь в большинстве случаев они оставались нераскрытыми. «Зачем же зря тратить деньги?» – задавались вопросом бюрократы.

Мила включила компьютер, подождала, пока тот загрузится. Система немного тормозила, но вот наконец показался перечень дел, хранящихся в архиве.

Что же вбить в поисковик, задумалась она. Выбрала для начала «татуировку».

Как и следовало ожидать, появились сотни ссылок. Большей частью о пропавших без вести, делавших себе на протяжении жизни те или иные татуировки. Татуировка – ценная деталь для следователя, особенно в случаях похищения: примета, не подверженная изменениям во времени, оказывается полезней, чем старая фотография, если нужно опознать жертву через много лет, когда она уже успевает состариться.

Чтобы убрать лишнее, она ввела второе слово: «числа».

Количество дел сократилось на три четверти, но их все равно насчитывалось много. Мила просмотрела ряд фотографий, но все татуировки были однотипными: чаще всего люди запечатлевали у себя на коже какую-то важную дату.

Чтобы отфильтровать данные, нужно было ввести что-то еще. «Слеза ангела» позволила сократить выборку, но Мила боялась, что эта деталь уведет ее в сторону. Показались дела об исчезновении толкачей и наркоманов.

Тут ей пришло в голову ввести «свистуна». Поисковик выдал единственную отсылку.

Вот ты и попался, возликовала Мила. Посмотрим, кто ты таков.

Когда она открыла файл, перед ней явилось худое, прыщавое лицо семнадцатилетнего юнца. Оно было обведено красным на фотографии школьного праздника, весеннего бала.

Тимми Джексон держал в руке бумажный стаканчик и не улыбался, единственный на фотографии. На Милу это произвело впечатление.

Худенький, маленький, сутулый: поистине «Свистун».

В полицейском рапорте, составленном после заявления Виты Джексон, поданного в начале марта семь лет назад, говорилось, что подросток необъяснимым образом исчез однажды утром, в среду: мать пошла его будить и не обнаружила сына в постели.

Через несколько строк Мила убедилась, что напала на нужный след: Тимми имел привод в полицию за акт вандализма и порчу общественной собственности – краской из баллончика он расписал вагон поезда в метрополитене.

Граффитист, сказала себе Мила, вспомнив надпись, найденную на заброшенном нефтезаводе.

По свидетельству матери, до задержания Тимми был спокойным мальчиком. Никто и представить себе не мог, что он превратится в вандала. Целыми днями сидел взаперти у себя в комнате и играл в какую-то непонятную «видеоигру». Опять же, по мнению матери, сын стал хулиганом под пагубным влиянием кого-то, с кем познакомился в Сети.

Эта встреча и могла послужить причиной исчезновения, подумала Мила. Несовершеннолетние часто попадаются на удочку взрослых злоумышленников, пользующихся анонимностью, какую предоставляет Сеть.

Мила сразу вспомнила об Энигме.

Вот почему Карл Андерсон исключил из своей жизни современные цифровые приборы.

Он познакомился со своим убийцей в Сети.

Но принятое решение не спасло ни его самого, ни его семью. Разделил ли Тимми Джексон судьбу Андерсонов? Мила продолжила чтение.

Обыскав комнату Тимми после его исчезновения, мать обнаружила синие пилюли, которые потом распознали как LHFD, или «Слезу ангела». Кроме того, женщина рассказала, что сын с помощью шариковой ручки и зажигалки сделал себе на икре татуировку: какое-то число. Это послужило причиной бурных семейных скандалов.

– Он исчез семь лет назад, – проговорила Мила, раздумывая, когда же была сделана надпись на стене заброшенного нефтезавода. Прошло немало времени, и тогда в Лимбе было несколько сотрудников, иначе она вспомнила бы Тимми.

В подстрочном примечании к одной из страниц дела указывалось, что по настоянию настырной Виты Джексон полиция забрала компьютер ее сына, чтобы выйти на его контакты в Интернете.

Если бы что-то обнаружилось, это обязательно отразилось бы в рапорте, подумала бывшая сотрудница Лимба. Но дальше следовал буквенно-цифровой код. Мила знала, что это значит.

Компьютер Свистуна все еще хранился на складе Лимба.

Подвал был мрачным местом.

Потолки низкие, окон нет, только щели на уровне земли, с западной стороны, к тому же забитые фанерой. Спускаться по лестнице следовало осторожно, ибо какой-то умник догадался расположить выключатель в самом низу, у последней ступеньки.

Мила протянула руку, нажала на кнопку, неоновые лампы, мигая, загорелись, высветив лабиринт стеллажей.

Архив Лимба состоял из двух частей. В первой хранились старые дела, не внесенные в базу данных. Во второй, дальней, был склад вещественных доказательств. Речь шла не об уликах, а просто о вещах, которые принадлежали пропавшим и могли как-то помочь следствию. Всякая зацепка привлекала внимание, ведь часто поиски заходили в тупик, даже не успев начаться.

Везет полицейским, которые работают в убойном отделе, всегда думала Мила. Ведь в их распоряжении орудия преступления, кровь, ДНК, прочие улики, а главное – трупы. Тому, кто расследует дело об исчезновении, часто не на что опереться.

Она направилась в конец просторного помещения.

Коробка с вещами Тимми Джексона стояла на верхней полке стеллажа, во втором ряду. Миле пришлось карабкаться наверх и действовать осторожно, чтобы весь этот хлам не обрушился на нее.

Вытащив коробку, Мила заметила, что картон размяк от сырости и вот-вот порвется. Наверх коробку не донести. Лучше открыть ее прямо здесь, на столе, за которым обычно просматривали старые папки с делами.

Мила водрузила коробку на стол, но, прежде чем начать в ней копаться, сняла кожаную куртку: от всей этой суеты она согрелась, даже вспотела. Ножом для разрезания бумаги поддела изоленту и раскрыла картонные закраины.

В коробке хранился старый ноутбук, украшенный символами панк-рок-групп, джойстик и одна из первых моделей очков виртуальной реальности.

Мила вынула все это, отбросила коробку и предмет за предметом выставила перед собой. Стоя, опершись руками о стол, внимательно их осмотрела.

Потом открыла ноутбук и включила его в сеть, пробуждая от долгой летаргии.

Первым на экране появилось сообщение от айтишников Управления, которые ставили в известность, что изначально компьютер был запаролен, но защита взломана. Доступ к его контенту открыт.

На заставке красовалась фотография Джо Страммера из группы «The Clash» с сигаретой во рту. Иконки, рассеянные вокруг, обозначали старые, вышедшие из употребления программы вроде графики для граффитистов, где можно было создавать надписи и рисунки, чтобы потом воспроизводить их в увеличенном масштабе, или видеоигр, которые, по сравнению с современными, просто умиляли своей банальностью.

В конечном итоге в ноутбуке Свистуна не обнаружилось ничего экстраординарного: обычный компьютер тинейджера последнего поколения перед приходом миллениалов.

В углу примостилась папка с логотипом Управления, содержавшая отчет айтишников о том, что они нашли в памяти. Мила открыла ее, но обнаружила только, что Тимми Джексон, перед тем как исчезнуть, чуть ли не все свое время проводил в безымянной видеоигре.

Что за игра – непонятно. Мила долго искала соответствующую иконку и наконец нашла.

Простой синий кружок.

Кликнула по нему. Тут же открылось окно: чтобы войти, нужно подключиться к Интернету и подсоединить джойстик и очки.

Мила подсоединила то и другое, потом поискала Wi-Fi Управления, уповая на то, что он распространяется и на подвал. Нашла сеть и вбила пароль, надеясь, что тот не изменился. И ей удалось войти.

На экране возник стилизованный шар, вращающийся вокруг своей оси.

Так вот где ты пропал, Тимми Джексон? Единственный способ в этом убедиться – повторить то, что делал он.

Мила уселась, приготовила джойстик и уже собиралась надеть очки, когда программа загрузилась и показалась новая картинка.

Под вращающимся шаром высветилось окошко, в которое следовало забить координаты.

Широту и долготу.

У Милы перехватило дыхание, поскольку ей на память сразу пришли географические координаты, которые Энигма указал на собственном теле.

Она поднесла руки к клавиатуре. Почти не колеблясь, вставила данные.

Очки, лежавшие на столе, засветились. Мила взяла их, чтобы надеть, но не торопилась, поскольку не знала, что увидит, и боялась того, что может предстать перед ней.

Все-таки нацепила прибор и погрузилась в устаревшую видеоигру.

Образы и звуки исходили из безлюдных развалин. Стены и колонны рушились на глазах, пол был усеян обломками. Мало что можно было разглядеть: стояла глухая ночь, только лунный свет просачивался сквозь трещины в потолке. Слышался шум ветра и какой-то металлический лязг, но в отдалении.

Несмотря на трехмерное изображение, графика была скорее плоской и разрешение отнюдь не высоким, оценила Мила. Никакого сравнения с современными видеоиграми. Кто знает, к какому времени относится эта программа?

Она попробовала пошевелить джойстиком, который держала в руке, и изображение перед ней тоже сдвинулось.

У меня есть аватар, подумала Мила.

В самом деле, ее двойник двигался в виртуальном пространстве. Пользуясь этим, она осмотрела место, где находилась. Прошла вперед, покружила по залу и испытала странное ощущение дежавю. Ей показалось, будто она уже бывала там. Абсурд, сказала себе Мила. Но, повернувшись к одной из стен, узнала надпись.

Одно слово. Свистун.

«Я на заброшенном нефтеперерабатывающем заводе. Как такое возможно? Что я здесь делаю?» Но, не успев разволноваться по этому поводу, она услышала шаги за спиной. Обернулась на звук.

Какая-то тень приближалась к ней. Медленно, безмолвно. Когда она попала в первый конус лунного света, Мила узнала лицо.

Энигма улыбался ей.

Она похолодела. Татуированный человек был полностью обнажен, как при задержании. Не говорил ни слова. Несколько секунд стоял недвижимо. Потом изящными, завораживающими жестами начал показывать последовательности чисел на своем теле, как он это проделал в «Яме».

Закончив, снова улыбнулся ей. И пропал.

Мила сняла очки. Возврат к реальности был настолько резким, что несколько секунд она оглядывалась вокруг, привыкая к окружающей обстановке. Она по-прежнему в архиве Лимба, но вряд ли в безопасности, твердил внутренний голос.

Явление Энигмы выбило ее из колеи. Чего он хотел от меня? Почему так упорно вовлекает в эту историю?

Перед ней на экране опять закрутился шар. Мила успела запомнить новые координаты. Но ею владело предчувствие: если она введет их в компьютер, обратной дороги не будет. Перед ней точка невозврата. Но если она не дойдет до конца, сомнение станет преследовать ее весь остаток жизни.

Что ты хочешь показать мне, поганый ублюдок?

Пальцами, едва заметно дрожавшими, она ввела координаты в соответствующее окно. И вновь погрузилась в виртуальную реальность.

По-прежнему ночь. Перед ней окно, оттуда видна панорама города. Но не такая, как обычно. Призрачная.

Где я? В какой-то квартире, на одном из верхних этажей небоскреба. Она огляделась вокруг, графика далека от совершенства: очертания предметов расплываются, пиксели не укладываются в движение, поэтому картинка мерцает или появляются черные дыры. Квартира обставлена роскошно, со вкусом. Мила поняла, что находится в просторной гостиной, там – телевизор с плазменным экраном, газовый камин, вделанный в стену, белые диваны, передвижной бар.

Где-то в другой части квартиры кто-то напевал. Женский голос.

Песня завлекла ее в длинный коридор, туда выходила полуоткрытая дверь, из которой просачивалась полоска света. Мила подошла ближе, толкнула ее и оказалась в роскошной кухне с мебелью, покрытой черным лаком. Женщина стояла к ней спиной, готовила ужин. Потом обернулась: фигура почти неразличима, контуры лица двоятся – но Мила сразу узнала точную копию Фриды Андерсон.

Звонкий хрустальный смех. Две маленькие смутные тени вбежали в кухню из другой двери. Двойняшки, сразу поняла Мила. Эуджения и Карла играли в пятнашки, они пару раз обежали вокруг стола, накрытого к ужину, и снова выскочили вон.

Ни мать, ни дочери не замечали Милу. Что здесь происходит, интересно знать? Пусть это всего лишь цифровая копия реальности, Миле неловко было видеть их живыми, зная, что с ними приключилось на самом деле.

Тут она опустила взгляд и вдруг увидела, что в руке у нее длинный, отточенный клинок.

Боже мой, я – Энигма!

Неожиданно некая внешняя сила завладела аватаром, образ вышел из-под контроля. Мила помимо своей воли обнаружила, что воплощает убийцу. Еще не постигая до конца смысла происходящего, она увидела, как рука ее поднимается, потрясая оружием.

Она со всем неистовством набросилась на ничего не подозревающую Фриду и принялась наносить ей удар за ударом. По рукам, которыми та тщетно пыталась прикрыться. Потом – в грудь, в живот. И по лицу – раз за разом, изрубая его в куски, делая неузнаваемым.

Женщина рухнула на пол, бездыханная. Но аватар Милы продолжал колоть и рубить. Удар, еще удар – кровь лилась рекою, брызги попадали на мебель, на стены, и на убийцу тоже. Бывшая сотрудница Лимба знала, что все понарошку, что перед ней – несовершенное изображение, заданное компьютерной программой. И все-таки хотелось все прервать, скинуть очки – но она не могла. Она должна была видеть. Должна была знать. Она была уверена, что Энигма хочет показать ей то, что он сделал.

Она пока не задавалась вопросом, почему они не на ферме и почему в квартире присутствуют высокие технологии, от которых Андерсоны отказались. Рассуждать было некогда, поскольку Энигма оторвался от Фриды и двинулся дальше.

Мила знала, куда он направился. На поиски двойняшек.

Они теперь играли в прятки и ничего не замечали. Одна присела на корточки за креслом в спальне родителей. Увидев, как в дверях показывается монстр, в ужасе уставилась на него. Кричать не стала, вместо того сделала такое естественное движение, что Миле показалось, будто перед ней настоящая, живая девочка: закрыла глаза ладошками, словно этого достаточно, чтобы изгнать из мира всякий страх.

Снова свистнул в воздухе безжалостный клинок, обрушиваясь на невинную жертву. Снова кровь, и ни единой слезинки. Насытившись зрелищем, Энигма двинулся дальше, за другой сестренкой.

Она спряталась в маленькой комнатке, среди плюшевых игрушек. Встретила его неподвижным взглядом. Но было в ее глазах что-то непостижимое, никак не согласующееся с ситуацией.

Не страх, а изумление. Она как будто знает меня, сказала себе Мила.

Девочка хотела что-то сказать, но сабельный удар снес ей голову. Мила подергала джойстик, инстинктивно желая остановиться, спасти ребенка. Отрубленная голова покатилась к ее ногам, остекленевшие глаза встретились с ее взглядом.

Я убила ее, ужаснулась Мила. Нет, это был Энигма. Но когда воплощаешь монстра, все становится до абсурда выпуклым, живым.

В тишине, воцарившейся в комнате, слышалось только хриплое дыхание убийцы. Умиротворяющая усталость после бойни.

Случилось нечто неожиданное. Какая-то тень прошла перед ней.

– Посмотри на себя.

Кто-то находился рядом.

Дотронувшись до джойстика, Мила увидела, что может снова управлять аватаром. Она тотчас же отвернулась от резни. Но тут же заметила трюмо, изящное, в розовой раме, в такое смотрятся все девочки, когда у себя в комнате играют во взрослых.

– Посмотри на себя.

Мила приняла решение подчиниться шепоту и стала бочком, неохотно придвигаться к зеркалу. Потом сделала так, как ей сказали: посмотрела на себя. И остолбенела.

Не Энигма глядел на нее из зеркала, а Карл Андерсон.

Сцена, бывшая у нее перед глазами, внезапно исчезла, и без какого бы то ни было предуведомления экран почернел. Отключаясь от виртуального мира, Мила успела сказать:

– То был отец.

9

Мила проголодалась. Сколько времени она не ела? Кое-как второпях позавтракала, потом на протяжении дня пару раз выпила кофе. Ко всему прочему, кажется, еще и простудилась.

Она порылась в кармане кожаной куртки в поисках бумажных салфеток, но нащупала кое-что другое. Фотографию Энигмы, воссозданную на компьютере, без татуировок. Лицо обычного человека.

Впервые Мила отдала себе отчет в том, что знает его. Скажи, что ты не тот, на кого я думаю.

Она сидела на жутко неудобном пластиковом стуле в коридоре отдела насильственных преступлений, ОНП. Ждала результатов. Ей не вернули бедж с надписью «посетитель», поскольку ее нынешнее положение было под вопросом. Ее действиям будет дана оценка, и будет решено, есть ли основания для обвинения в проведении расследования без соответствующих полномочий, к тому же с привлечением базы данных Управления.

Ее судьба зависела от того, что происходило в другом, отдаленном месте. От того, что будет найдено там.

Она подсказала Судье, где можно найти трупы Андерсонов.

Но сейчас молилась о том, чтобы это оказалось ошибкой. Не потому, что питала надежду, будто Фрида, Эуджения и Карла еще оставались в живых, – она хорошо знала, что это невозможно. Но ради себя самой. Пусть даже это будет стоить ей обвинения.

Скажи, что ты не тот, на кого я думаю.

Она поняла, что ожидание закончилось, когда увидела Делакруа, идущего к ней по коридору. По мере того как он приближался, Мила могла прочесть на его лице подтверждение самым худшим своим прогнозам.

– Все так, как ты говорила, – заявил полицейский.

Да, кошмар воплотился в реальность. Они нашли тела Андерсонов в квартире, где те жили перед тем, как переехать в деревню.

– Карл перевез их туда после того, как убил на ферме, – продолжал Делакруа. – Положил дочек в кроватки, подоткнул одеяльца, будто бы они заснули. Потом лег рядом с трупом жены на супружескую постель, вскрыл себе вены и умер в обнимку с ней.

Отчет отнюдь не звучал холодно и отстраненно, как это обычно бывает у полицейских, показывающих, что факты насилия уже не затрагивают их.

– То, что мы не нашли кровь Карла Андерсона на ферме, должно было сразу вызвать подозрение, – покачал головой агент.

Они думали, что глава семейства был убит первым, во дворе перед домом, а уже потом Энигма направился в дом довершить начатое. Отсутствие следов крови на земле приписали дождю, который лил большую часть ночи.

– Теперь мы будем вынуждены пересмотреть роль татуированного человека, – огорченно заключил полицейский. – Мы должны понять, принимал ли он активное участие в расправе или просто привез Карла вместе с трупами в городской дом, а затем на той же машине поехал на скотобойню, где мы его арестовали благодаря анонимному звонку.

Это предполагало и смягчение наказания, подумала Мила.

Делакруа поднес руку ко лбу.

– Это какое-то безумие, – признался он.

– Вовсе нет, поверь, – сказала Мила, чтобы его подбодрить.

Полицейский заметил фотографию Энигмы у нее в руке, и лицо его посуровело.

– Тебе-то откуда знать? – набросился он на Милу. – Тебя здесь вообще не должно быть. – И добавил, чтобы уязвить больнее: – Ты уже не наша.

До сих пор он вел себя с ней исключительно вежливо. В свете последних событий перемена была понятна, однако Мила не могла позволить кому бы то ни было так грубо искажать реальность.

– Я не хотела, чтобы меня впутывали, мне не нужно ваше распроклятое дело! – возразила она с яростью. – Год назад я сделала свой выбор и навсегда покончила со всем этим дерьмом. Вы сами меня втянули.

Делакруа ткнул в нее пальцем:

– Не мы, а Шаттон. Мы тебя сюда не звали.

Мила рассмеялась:

– Я-то думала, что в вашей паре Бауэр – кусок дерьма.

Делакруа промолчал.

– Я буду счастлива объяснить вам, что произошло, а потом покину вас навсегда, и можете дальше сами распутывать ваше драгоценное дело.

– Что бы ты ни сказала, две девочки и женщина погибли от руки того, кто должен был их защищать! – вспылил полицейский. – Единственный, кому пойдет на пользу твое вмешательство, – это Энигма, ему, наверное, изменят статью: с убийства на соучастие.

– Не думаю, – отрезала Мила, опровергая его слова. – Потому что я знаю, кто он такой.

В кабинете Шаттон, кроме Судьи, присутствовали, разумеется, Коррадини, Бауэр и Делакруа. Мила сидела в центре комнаты, все прочие стояли вокруг, ожидая ответов.

– То, куда я попала через компьютер Тимми Джексона, было чем-то вроде… воспроизведения.

– Не понимаю, – сказала Судья. – Было это реальным или нет?

– Было… Точнее, стало реальным впоследствии.

Мила силилась объяснить то, что увидела. Вернее, пережила. Это было непросто, ведь после того, как ее отключили помимо ее воли, ей так и не удалось получить доступ к этой странной программе.

– Карл Андерсон вошел в некую виртуальную реальность, точную копию мира, который нас окружает. – Только более мрачную, призрачную, вспомнила Мила, но не стала об этом говорить. – Я еще не разобралась, как именно она работает, но это нечто вроде видеоигры онлайн.

– Видеоигры? – Бауэр закатил глаза.

– Игры, в которой человек реализует свои запретные желания, испытывает себя, свою природу.

Тимми Джексон, например, отважился стать граффитистом и совершить акт вандализма, расписав вагон поезда в метро.

– Игры, в которой можно попробовать стать кем-то другим, хотя бы и убийцей, – продолжала Мила. – Думаю, со временем Карл Андерсон действительно превратился в персонаж, которого представлял.

Кто знает, сколько раз Карл осуществлял в видеоигре эту фантазию – уничтожение собственной семьи.

– Когда он это осознал, было уже слишком поздно.

Бесполезно было покидать город, бросив все. Демон, от которого он убегал, таился внутри него.

– Я так и не поняла, какую роль играет Энигма, – заметила Шаттон, снова употребляя прозвище, которое сама запретила произносить.

– Карл Андерсон встретил Энигму в этой видеоигре.

– А что, разве в такие игры кто-то может войти со стороны? – недоуменно вопросил Коррадини.

Милу окружало сплошное недоверие. Делакруа смотрел на нее, скрестив руки, и не произносил ни слова.

– Полагаю, да. Будучи там, я ощутила присутствие, – попыталась объяснить Мила.

Посмотри на себя.

– Присутствие? – переспросила Шаттон.

– Да, это случилось перед тем, как меня отсоединили: не могу это описать иначе – у меня сложилось ощущение, будто за мной кто-то наблюдает…

– Ощущение? – фыркнул Бауэр. – Долго мы еще будем слушать этот бред?

Делакруа, которому хотелось дослушать до конца, жестом успокоил его, потом опять сложил руки на груди.

– Энигма и Карл Андерсон познакомились в этой игре, – стояла на своем Мила. – Возможно, вначале игра была для Карла всего лишь развлечением. Но потом он стал совершать поступки, которые не мог объяснить.

– Например, зарезал всю свою семью? – спросила Шаттон, окончательно впав в растерянность.

– Вот именно, – подтвердила Мила. – Когда Карл осознал, что вот-вот переступит опасную черту, воплотит в реальность то, что до сих пор проделывал только в виртуальном мире, он резко прервал контакт с игрой. Но он понимал, что отключить программу недостаточно: что-то проникло вглубь его существа. Некое искушение. Тогда он убедил жену отказаться от роскошной жизни, а главное – от технологий, которые – согласно его логике, уже искаженной, – могут снова вовлечь его в параллельную реальность.

– Какая чушь! – заметил Бауэр.

Мила не обратила на него внимания.

– Энигма, однако, обнаружил, где он укрылся, и на этот раз явился лично. Пока жена звонила в полицию, Карл вышел поговорить с ним. Может, просил оставить его в покое, а может, и не спорил вовсе. А Энигма убедил его завершить начатое в игре: вручил ему серп, взятый из сарая с инструментами, и смотрел, как тот снова заходит в дом… Остальное нам известно.

– Значит, по-твоему, Энигма – кто-то вроде подстрекателя, – вмешался наконец Делакруа.

Мила взглянула на него:

– Энигма ищет нестойких людей, таких, как Карл Андерсон.

– Нестойких? – удивилась Шаттон.

– Монстры не знают, что они монстры, – убежденно сказала Мила. – Они пестуют внутри себя неудовлетворенность, слабость. Энигма умеет их распознавать, он их перехватывает, сближается с ними. Он умеет им потакать, знает, как втереться к ним в доверие. И внушает им ложное убеждение…

– А именно? – скептически вопросил Коррадини.

– Что они могут стать всем, чем пожелают. Что их фантазии, даже самые нездоровые, не являются заблуждением. Что, даже если в глубине их существа втайне вызревает кокон насилия, в этом нет ничего плохого.

– Ты хочешь сказать, что татуированный человек невиновен? – окончательно взбесился Бауэр.

– Нет, я хочу сказать, что Энигма – Подсказчик.

10

Их называли «подсказчиками», или «сублиминальными киллерами»: самым знаменитым был Чарльз Мэнсон.

Они окружали себя последователями и создавали «семьи».

Убивали чужими руками. Выбирали посредника, настраивали его на свой лад и наконец убеждали следовать своим собственным, самым темным инстинктам.

Подсказчики не имели никакой связи с жертвой, не вступали с ней в контакт, не дотрагивались до нее даже пальцем. Порой даже не знали ее, поскольку намечали не сами. Пусть выбирает последователь, покопавшись в своих желаниях или в своей злобе. Почти никогда не присутствовали при убийстве. Иногда находились совсем в другом, отдаленном месте.

Зачастую все это делало их неуязвимыми для правосудия. Им нельзя было предъявить обвинение, нельзя было наказать. Но главное, было трудно – почти невозможно – обнаружить их.

Они ставили себе целью не убить и даже, как это ни парадоксально, не причинить зло. То и другое – не более чем следствия, причем второстепенные, истинной причины, которая двигала ими.

Власть, позволяющая изменять личность, превращать безобидных людей в садистов и убийц.

Мила хорошо это знала, поскольку в своей жизни столкнулась с таким человеком.

По этой-то причине она больше не хотела слышать об Энигме и обо всем, что с ним связано. Теперь она могла признаться себе, что напугана.

В одиннадцать вечера она вышла из Управления с твердым намерением больше никогда не возвращаться туда. Дождь, ливший весь день напролет, так и не перестал. Мила поймала такси и поехала на вокзал. Последний поезд отправлялся в полночь, и ей вовсе не улыбалось на него опоздать.

Ей хотелось поскорей доехать до озера и забрать дочку.

Мать Джейн сказала по телефону, что Алиса хочет спать и она может уложить девочку на диване. Мила поблагодарила ее, но сообщила, что все-таки заедет и заберет дочку домой, тем более что завтра суббота и она сможет валяться в постели сколько захочет.

До вокзала Мила добралась даже слишком рано. Оставалось время выпить кофе, уж который за день. В единственном открытом бистро было всего три посетителя. Мужчины.

Миле выдали большой кофе в картонном стаканчике. Она прошла к одному из столиков у самой витрины. Кофе был невкусный, но хотя бы горячий, а Мила замерзла. Даже, кажется, простыла, ее лихорадило. Хорошо бы сейчас свернуться клубочком в Алисиной берлоге из одеял, постараться заснуть и не видеть дурных снов.

Надо было позвонить Саймону Беришу, извиниться за то, что доставила ему неприятности своим вторжением в Лимб. Но Мила не собиралась ничего ему рассказывать. Была по-прежнему убеждена, что лучше держать его подальше от этой истории.

Что до нее самой, то она забудет сегодняшний день. Вернется к рутинной жизни на озере, пусть даже это означало вернуться к письму, лежащему в ящике кухонного стола.

Общее состояние пациента по-прежнему представляется необратимым.

Поднося стакан к губам, чтобы сделать очередной глоток темной бурды, Мила заметила, что один из посетителей пристально смотрит на нее.

Мужчина, стоявший у стойки, тотчас же отвел глаза. На нем был черный плащ, серые брюки и поношенные коричневые башмаки. Он поднял руку и заложил за уши пряди прямых, сальных волос.

Движение было мгновенным, но Мила заметила над гладким воротником рубашки темное пятно.

Она вздрогнула, у нее перехватило дыхание. Это родинка или татуировка на шее? Похоже на число или ей показалось?

Мила держала незнакомца в поле зрения, ожидая, что он снова обернется и посмотрит на нее. Этого не случилось, но мужчина не уходил. Тогда она встала сама, решив пройти на перрон.

В ларьках и магазинчиках были опущены шторы, нигде ни души. Мила шла не оборачиваясь, но прислушивалась к малейшему шороху за своей спиной. Но лишь отголоски ее собственных шагов раздавались под высоким пролетом восточного крыла вокзала, да жужжала подметальная машина, чистящая мостовую невесть где.

Состав уже подали, и Мила вошла в последний вагон. Постояла у автоматических дверей, проверяя, не идет ли следом человек из бара. Такое было возможно, ведь этот поезд – один из последних.

Но незнакомец в плаще не пришел.

Двери закрылись, и Мила неожиданно почувствовала облегчение. Теперь можно выбрать место. Нелегкая задача: ведь вагон совершенно пустой.

Еще полчаса, и я почти дома, сказала она себе. Как же хотелось ей снять мокрые одежки, но еще больше – сунуть их в картонную коробку и спрятать в стенном шкафу.

Я больше ни за кем не охочусь. Я – мать.

Хотя она уже год не работала, у нее была отложена приличная сумма, позволявшая открыть небольшой киоск у озера, рядом с магазинчиком, где продавали блесны и прочие принадлежности для рыбалки. Если дела пойдут хорошо, она сможет даже завести лодку и возить туристов по местам, где водится чудесная радужная форель, радость для рыбаков, которые потом делают из рыбы чучело и выставляют на каминную полку.

Да, ей вполне подойдет такая роль.

На минуту вспомнила, как совсем недавно испугалась незнакомца в плаще, и устыдилась. Раньше с ней не случилось бы ничего подобного. Но может быть, это добрый знак: похоже, она почти избавилась от прежнего инстинкта, призывавшего гоняться за тенями. Может быть, только любопытство заставило ее принять приглашение Шаттон, но это в какой-то мере явилось благом: Мила получила подтверждение тому, что она становится «человечной».

Я пришла из тьмы…

Раздумывая обо всем этом, она чувствовала, как плечи и шея расслабляются после долгих часов напряжения. Мерный ход поезда убаюкивал, перестук колес оказывал чуть ли не гипнотическое воздействие. Она сама не заметила, как закрыла глаза.

Веки мгновенно поднялись при неожиданном звуке. В туалете, в конце вагона, кто-то спустил воду.

С этой водой утекли и киоск на озере, и лодка, и все приятные мысли. Мила с дрожью ожидала момента, когда откроется дверь, но человек в туалете не спешил.

Мила мысленно начала отсчет секунд. Она знала, что в моменты напряжения время норовит остановиться. Но, насчитав добрых четыре минуты, поняла: что-то не так.

Вот щелкнул замок. В тот же миг дверь туалета распахнулась, и Миле почудилось на какой-то момент, что оттуда выходит человек в черном плаще. Но на самом деле то был парень с белым-белым лицом и волосами.

Альбинос был одет в ветровку, сумка перекинута через плечо: похож на студента. Поймав на миг взгляд Милы, он уселся за десяток сидений от нее, спиной к движению, то есть прямо напротив.

Поезд мчался в ночи, время от времени подпрыгивая и грохоча на стыках. Мила не сводила глаз с попутчика, боясь подметить нечто такое, отчего снова нахлынет ужас.

Перестук колес, прежде расслабляющий, теперь делал молчание невыносимым.

Парень открыл сумку, стал рыться в ней. В этот миг Миле очень захотелось иметь при себе пистолет. Безумная мысль, ведь ее все равно не пропустили бы с оружием в Управление.

Наконец альбинос вытащил записную книжку, поднес ее к лицу и начал что-то записывать шариковой ручкой. Он полностью погрузился в письмо. Или попросту был близоруким.

Через пару минут поезд замедлил ход. Парень оторвал взгляд от листка и выглянул в окошко. По громкой связи объявили промежуточную остановку.

Бывшая сотрудница Лимба следила за каждым движением парня, надеясь, что он выйдет здесь. Увидела, как он встал, застегнул ветровку, повесил сумку на плечо. Направился к двери, расположенной за спиной у Милы, то есть двинулся прямо к ней.

Пока он проходил мимо, бывший агент полиции уловила, что от его одежды исходит запах знакомых духов. Ландыш и жасмин – тот же, что и в машине Бериша.

Как такое возможно, переполошилась она.

Состав тронулся почти сразу.

Мила разволновалась всерьез. Были ли эти духи плодом ее фантазии, причудливым совпадением, или же кто-то весьма утонченным способом посылал ей предупреждение?

Мы знаем, кто ты такая, нам все о тебе известно, ты от нас не убежишь…

Идиотка, выругала она себя. Что со мной творится? Откуда эта паранойя? Она осознавала всю абсурдность своего поведения, но не могла справиться с тревогой.

Решила пересесть на место, с которого открывался лучший обзор на ее станцию. Сама не зная почему, она боялась, что там ее кто-то ждет. Кто-то, кого она меньше всего ожидает увидеть.

Скоро все выяснится: репродуктор возвестил, что поезд прибыл на конечную станцию.

Дождь перестал, платформа была пустынна. С поезда сошла одна Мила. Она огляделась: чтобы попасть на парковку, где она утром оставила «хендай», нужно было пройти по подземному переходу.

Перед ней – ступеньки, ведущие под землю. В пропасти мерцает желтоватый свет. Понять бы, есть ли опасность на самом деле. Воображение разыгралось, и она уже не знала, можно ли доверять себе.

Двери поезда закрылись за нею, состав отъехал. Выбор был очевиден: не хочешь ночевать на платформе, иди навстречу демону страха.

Мила спускалась медленно. Сойдя с последней ступеньки, огляделась вокруг. Справа начинался туннель длиной в сотню метров. Шел все время прямо, только в самом конце сворачивал.

Мила направилась туда, ускорив шаг.

Ботинки бухали по бетонному полу, будто молот по наковальне. Мила старалась не думать о том, что ждет ее в конце пути, но невольно предполагала худшее. Дойдя до поворота, остановилась, прислушалась. Свернула налево и разглядела в конце туннеля выход на парковку.

Выбравшись наружу, сразу увидела свою машину: все остальные разъехались.

Ночная промозглая сырость набросилась на нее, словно злобная фея, схватила за щеки, впилась зубами, не давая вывернуться. Мила направилась к машине: губы тряслись, глаза слезились, дыхание вырывалось изо рта облачками пара, быстро улетавшими прочь.

Она сунула руку в карман, вытащила ключи, естественно едва их не уронив. Открыла «хендай» с первой попытки, забралась в выстуженный салон, навевающий мысли о могиле.

Быстро захлопнула дверцу и тронулась с места.

Всю дорогу до дома Джейн она думала только об одном: обнять Алису. Наверное, это единственный способ согреться, иначе она замерзнет насмерть.

Этот холод – не извне, а изнутри. Дыхание мертвых.

Говорили, будто у полицейских, которые занимались убийствами, вскоре начинало пахнуть изо рта. Мила годами вдыхала этот гнилостный запах, оставленный смертью. До сих пор ощущала во рту горький привкус: не так-то легко от него избавиться.

Еще и поэтому она не целовала дочь. Боялась, что та заметит.

Несмотря на все предвкушения, увидев Алису, она не бросилась обнимать ее, чтобы согреться. Да и дочка вряд ли этого от нее ожидала.

– Я сегодня говорила по телефону с дядей Саймоном, – сонно пробормотала малышка, едва увидев мать в дверях особнячка, в котором обитали Джейн и ее родители.

Она не спросила маму, где та была целый день и почему задержалась. Но уж такая она была, Алиса. На девочке была та же одежда, в которой она ходила в школу, и мать подруги не ложилась, дожидаясь приезда Милы. Женщина явно была недовольна, заметила бывшая сотрудница Лимба. Но из любезности старалась это скрыть.

– Едем домой? – спросила Алиса.

– Конечно, – ответила Мила: куда же еще ехать в такой час?

Она, пока ехала от станции, волновалась, но в конце концов ничего не случилось. Никаких подозрительных встреч, никаких машин, едущих следом. Но мысль о том, что незнакомец с татуировкой из бара и пропахший духами альбинос служили для нее посланием, не оставляла Милу.

Она устроила Алису на заднем сиденье и пристегнула ремень, в уверенности, что девочка заснет на первом же километре. Потом села за руль.

Как и предполагалось, дочка почти сразу провалилась в сон: прислонившись к окошку, запрокинула голову, разинула рот, и рыжие локоны упали на лоб.

Мила устала, но адреналин, накопленный за день, прогонял сон. Она перебегала взглядом с дороги, простиравшейся впереди, на зеркальце заднего вида, чтобы не упустить какой-либо перемены.

Где-то позади, в отдалении, сверкнула молния, на миг озарив деревья и горы. Так Мила и заметила мотоцикл, ехавший за ней с незажженными фарами.

Худшие предчувствия сбывались. Воображение тут ни при чем. Все вполне реально.

Мила сунула руку в карман куртки, вытащила сотовый – позвонить в местную полицию, хотя и знала, что в этой пустынной местности нет сигнала. Тогда быстро прикинула, что делать дальше. Особого выбора не было. Автострада вдоль озера пролегала среди лесов, никаких проселочных дорог, куда можно было бы свернуть, чтобы оторваться от преследования. Если попытаться развернуться и поехать навстречу таинственному мотоциклисту, рассчитывая застигнуть его врасплох, то остается только одно направление.

Чего ты хочешь от меня? Кто тебя послал? Мила знала ответ, но не желала с этим смириться.

Оставалось одно: побыстрее приехать домой и забаррикадироваться изнутри.

Там, по крайней мере, у нее есть пистолет.

Мила снизила скорость, потом рывком, изо всей силы, нажала на педаль газа. «Хендай» чуть сдал назад, потом, повинуясь мотору, совершил прыжок и стремглав покатил по шоссе. Алиса вскрикнула во сне, но не проснулась.

Освещенный фарами асфальт стремительно уходил назад. Мила вцепилась в руль обеими руками: на дороге вдоль озера попадались рискованные повороты, на такой скорости она могла и не вписаться. На первый она въехала слишком стремительно, машина немного накренилась, но выровнялась, даже не съехала на обочину. Следующие повороты получились лучше, Мила заранее была к ним готова.

Пару раз она взглянула в зеркальце заднего вида, пытаясь понять, едет ли следом мотоцикл, но его не было видно. Надеюсь, ты врежешься в дерево, ублюдок, сукин сын.

В ней бушевали попеременно страх и ярость. Она боялась за дочь, но все происходящее ее бесило.

Наконец появился их дом.

Свет над крыльцом зажегся автоматически, как всегда. Мила не могла знать, будут ли они с дочкой там в безопасности, ведь неизвестно, что ждет их внутри.

Но ничего другого не оставалось.

«Хендай» въехал на площадку перед домом, подняв облако пыли. Мила резко затормозила. К счастью, Алиса была пристегнута, но даже толчок не разбудил ее. Бывшая сотрудница Лимба вышла из машины и направилась за дочкой, глядя по сторонам, прислушиваясь, не едет ли кто-то следом. Не услышав рокота мотоцикла, немного успокоилась.

– Ну же, пойдем в дом, – уговаривала она дочку, которая ни в какую не хотела вставать. – Алиса, слышишь меня? Давай вылезай.

Мила кое-как дотащила ее, полусонную, до входа. Открывая дверь ключом, вгляделась в окна. Вроде бы все в порядке, следов вторжения нет.

Переступив порог, тут же заперла за собой дверь. Включила свет, усадила Алису на стул. Похлопала по щекам, стараясь разбудить.

– Алиса, послушай, помоги мне, ладно?

Девочка широко раскрыла глаза:

– Что случилось?

– Нужно проверить, все ли окна и двери заперты.

Что-то не так, догадалась Алиса по тону матери.

– Что случилось? – повторила она, волнуясь.

Объяснять времени не было.

– Не отходи от меня, и все будет хорошо.

Мила схватила кочергу, стоявшую у камина, и они обежали весь дом. Задняя дверь и окна первого этажа были заперты изнутри, никаких следов проникновения. Потом поднялись наверх, в спальни. Мила включила свет: все выглядит таким же, как и утром, когда они уезжали. Мила бросилась к тумбочке, где держала пистолет: убедилась, что он заряжен, и с ним в руках почувствовала себя куда лучше, чем с кочергой.

Снаружи тоже все было спокойно: о мотоциклисте ни слуху ни духу. Мила обошла весь дом по периметру, выглядывая в окна. Липы мирно колыхались на ветру – костистые руки, извивающиеся в танце на фоне черного неба. Озеро и ночь слились воедино, и мостки, казалось, подвешены в пустоте. Тени в лесу, между деревьев, обманывали глаз, Мила боялась, что с минуты на минуту одна из них выступит вперед и превратится в человеческую фигуру.

В доме старый сотовый телефон поймал сигнал, Мила подумала, что надо срочно позвонить в полицию. Прежде чем сделать звонок, она повернулась к Алисе:

– Ступай, пожалуйста, наверх.

– Зачем? – возмутилась девочка.

Там безопаснее, но об этом лучше не говорить. На мгновение ей пришла на ум Фрида Андерсон, ее отчаянная попытка защитить двойняшек, отведя их на верхний этаж. Ей не удалось помешать мужу подняться по лестнице и устроить бойню.

Но у Милы был пистолет. Годы опыта подсказывали ей, что никакой злоумышленник не полезет на рожон, не будет подставляться под выстрелы, даже сумасшедший не станет так рисковать жизнью.

– Ты должна меня слушаться, ясно? – сказала она тоном, не допускавшим возражений.

Алиса захныкала, но подчинилась.

Мила набрала номер местной полиции. Голос в записи попросил подождать. Мила выругалась. Какое такое важное дело мешает им ответить на срочный вызов? Она сбросила звонок и собиралась уже звонить в Управление, но застыла, снова увидев Алису на лестнице.

– Я ведь тебе велела…

– Знаю, – прервала ее девочка со странной улыбкой на лице.

Это вызвало у Милы подозрения.

– Что с тобой такое? – спросила она дочь.

– Ты не поверишь! – выпалила малышка; глаза у нее блестели. – Папа приехал забрать меня.

У Милы перехватило дыхание: Алиса даже не знала, как выглядит ее отец; единственный раз, когда они посещали больницу, девочка была слишком мала.

– Где он сейчас? – спросила Мила, стараясь не напугать ее.

– Наверху, в моей берлоге.

Она поднялась по лестнице, держа пистолет перед собой. Берлога из одеял была единственным местом, которое она не проверила. Но если это не галлюцинация Алисы, каким образом кто-то мог проникнуть в дом?

Мила поклялась себе, что, если это очередная дочкина фантазия, она накажет девчонку так, как до сих пор никогда не наказывала. И к черту чувство вины, в задницу рассуждения о том, какая она плохая мать!

Она поднялась на самый верх, на маленькую площадку перед дверью на чердак, и остановилась перед берлогой из одеял, развешенных на веревках и скрепленных бельевыми прищепками.

Вход закрывал плед в красную и зеленую клетку.

Мила медленно подошла, чувствуя себя полной дурой. Дубовый паркет скрипел под ее шагами. От малейшего звука ее пробирала дрожь, как от удара током.

Она протянула руку к пледу, замещавшему собой дверь, взялась за край, ощущая под пальцами мягкую ткань. Сдвинула его рывком, одновременно целясь из пистолета.

Внутри – кромешная тьма, призраки, детские страхи. Черт бы побрал Алису, она получит свое! Мила уже готова была отойти, но вдруг замерла.

Чьи-то глаза смотрели из темноты.

Паскаль

11

Холод раннего утра привел ее в чувство.

Открыв глаза, Мила увидела над собой потолок гостиной. Она лежала на дубовом паркете, раскинув руки и ноги. Что я здесь делаю? – сразу возник вопрос: так при пробуждении сразу пытаешься припомнить ночные сны.

Она ничего не помнила. Но до сих пор сжимала в руке пистолет.

Попыталась подняться: голова кружилась, все тело ломило. За окнами занималась заря, заливая комнату розовым светом, а над озером стелился легкий туман.

Из кухни доносился грохот и звон. Кастрюли, тарелки и бокалы. Алиса, наверное, уже встала. Опять я не приготовила ей завтрак. И Финци, должно быть, вернулась оголодавшая.

Она поднялась и направилась к двери. Чем ближе она подходила к источнику звуков, тем больше крепло в ней убеждение, что там – девочка с кошкой. Но, переступив порог, не поверила собственным глазам.

Перед ней стоял могучий лесной олень, самец.

Лоснящаяся шерсть, царственная осанка. Мила поняла, почему проснулась от холода: олень, возможно в поисках еды, вошел в дом через распахнутую настежь заднюю дверь. Он поднял голову, и внушительные рога уткнулись в люстру, та покачнулась. Потом олень уставился на Милу.

Глядя зверю в глаза, околдованная абсурдностью сцены, она все твердила и твердила себе: «У меня на кухне – лесной олень». Сон это или какой-то знак?

Тогда вернулись воспоминания. «Меня накачали наркотиком», – сказала она себе. Но олень – не галлюцинация, так же, как глаза в Алисиной берлоге из одеял.

Мила бросилась к лестнице с пистолетом в руке. Резкое движение спугнуло зверя, он заметался в поисках выхода, Мила слышала, как скользили по полу его копыта, но ее волновало совсем другое.

Несмотря на головокружение, она побежала вверх по ступенькам, держась за перила, чтобы не упасть. Добравшись до верхнего этажа, устремилась в спальню Алисы. Молясь лишь об одном, распахнула дверь.

Но кровать была пуста и нетронута.

Кошмар обступал, обретал форму. Но Мила не сдавалась.

– Алиса! – закричала она. – Алиса, отзовись!

Направилась к берлоге из одеял. Ведь часто бывало так, что дочка там засыпала.

На верхней площадке перед ней предстала та же картина, что и накануне вечером. Шалашик был на месте, вход занавешен. Под сурдинку звучала песня: голос Элвиса, который не спутаешь ни с каким другим. Опять она заснула с айподом, поэтому и не слышит, как я ее зову.

На этот раз Мила не раздумывая отдернула плед. Но Алисы не было в шалаше.

Мила огляделась, пытаясь понять. Ею овладевало отчаяние. Почему я ничего не помню о вчерашнем вечере?

Она спустилась вниз, осмотрела дом, пытаясь найти следы, которые помогли бы восстановить произошедшее. Когда они приехали, двери и окна были заперты, тут не возникает никаких сомнений. Но вот чердак она не проверила. Тот человек вошел оттуда?

Мила уже сомневалась, в самом ли деле кто-то проник в дом. Тот взгляд из темноты – игра воображения?

Она уже ни в чем не была уверена, даже в себе самой.

Вышла из задней двери, побежала к мосткам. Сколько раз она говорила Алисе не подходить слишком близко к озеру? Мила даже не знала, что хуже: девочку похитили или она утонула. Но в прозрачной воде не было видно никакого тела. Мила приняла это к сведению, но тревога нарастала.

Нужно успокоиться, сказала она себе. Успокоиться и подумать. Ведь я знаю, что делать в таких случаях. Я искала пропавших без вести. Мне доступен скрытый язык вещей, я чую зло, в них таящееся, вижу тени, незримые для всех, следую за ними в темный мир.

Из тьмы я пришла…

Она вернулась в дом: нужно все внимательно осмотреть, поискать аномалии, следы борьбы, пятна крови, оставленные Алисой или возможным похитителем. Улики исчезают, напомнила себе Мила. Окружающая среда впитывает их, и они пропадают навсегда. Поэтому первичный осмотр места происшествия всегда самый важный. А олень уже потоптался на кухне.

Бродя по комнатам, Мила услышала звонок: где-то в доме надрывался сотовый, призывая ее.

Кто это мог быть?

Она тут же все бросила и пошла искать телефон. Нашла там же, где оставила накануне вечером, когда Алиса помешала ей позвонить в полицию.

Ты не поверишь: папа приехал забрать меня.

Мила ответила, во власти самых тяжелых предчувствий:

– Алло…

– Доброе утро, госпожа Васкес, это из местной полиции, – заговорил мужской голос. – Ночью вы оставили на автоответчике сообщение о том, что ваша дочь пропала, все верно?

Мила опешила: она помнила, что звонила и что голос в записи просил подождать, но вовсе не была уверена, что оставляла сообщение.

– Возможно, да. – Она явно сомневалась.

– Извините, что не перезвонили раньше, но зимой у нас мало наличного состава, и по ночам люди объезжают территорию, чтобы отпугнуть воров, держащих на примете летние домики.

– Ничего страшного, не беспокойтесь, – прервала его Мила, ее интересовало другое – нашли ли они Алису. – У вас есть новости о моей дочери?

– К сожалению, нет, – отвечал агент. – Можете подробнее рассказать, что именно произошло?

– Ночью кто-то проник в дом и увел мою дочь Алису.

– Можете описать этого человека?

– Нет, – призналась Мила. – Меня, должно быть, накачали наркотиком, я не помню его лица. – Только глаза, подумалось ей. Потом – сплошная пустота. Ее охватила дрожь.

– А вашу дочь вы можете описать?

За годы работы Мила усвоила, что люди, заявляя об исчезновении кого-то из близких, либо под влиянием паники, либо пребывая в смятении, часто предоставляют сведения, совершенно бесполезные для поисков. Она сосредоточилась на деталях, которые сама считала ключевыми для первого описания, избегая лишних эпитетов и комментариев, чтобы полицейский, ведущий запись, не отвлекался на них.

– Десять лет, рост метр тридцать восемь, вес тридцать пять килограммов, телосложение среднее, – перечисляла она, медленно, чтобы собеседник успевал записывать. – Глаза зеленые, волосы рыжие, до плеч. В последний раз, когда я ее видела, на ней были синие вельветовые брюки, синий джемпер крупной вязки, белая рубашка и белые кроссовки «найк».

Тут Мила заметила, что на вешалке у входа все еще висит светлая курточка Алисы. Замерзнет ведь, кольнула безумная мысль, как будто в этом одном в данный момент и заключалась проблема.

– Особые приметы? – спросил полицейский.

– В каком смысле, простите? – Мила не могла уразуметь, к чему такой вопрос.

– Есть у девочки особые знаки на коже: родинки, шрамы или же пломбы на зубах?

– Нет, – рассердилась Мила. В местной полиции, по-видимому, не привыкли к делам о без вести пропавших. – Ничего такого.

– Точно нет? – переспросил собеседник, сохраняя спокойствие.

Мила вышла из себя:

– Простите, но зачем вам особые приметы, не заметные с первого взгляда?

– Затем, чтобы в случае надобности опознать тело, – прозвучал ответ.

Мила внезапно похолодела. Что это за методы такие? Еще ни разу ей не встречался такой дилетант. Она хотела было возмутиться, но уловила что-то на другом конце линии.

Сдавленный смешок.

– Госпожа Васкес, вы слушаете?

Кто-то был там рядом и смеялся.

– Сударыня, вы хотите что-то добавить к вашему заявлению? – настаивал агент.

Миле показалось, будто и полицейский едва сдерживает смех. Что-то было явно не так.

– С кем я говорю? – Она буквально оцепенела.

Ей ответили, с некоторой запинкой:

– С местной полицией.

– Что ты за хрен такой? – Мила была в бешенстве.

Раздался оглушительный хохот. И связь прервалась.

Отведя телефон от уха, Мила уставилась на него. Что происходит? Что за дела?

Тут она заметила, что на ее правом запястье, под свитером, что-то написано. Она поддернула рукав.

Шесть цифр. Снова географические координаты.

Не татуировка, широта и долгота набросаны фломастером. Пока она пыталась осмыслить это, телефон снова заверещал. Мила вздрогнула.

Она чуть было не швырнула аппаратик в стену, но сдержалась. Сама не знала, что ей делать. Сердце стучало, ей было страшно отвечать, страшно услышать голос на другом конце линии. Какая-то часть рассудка твердила ей, что она услышит голос Алисы, что ее дочь плачет, зовет ее, а она не в силах помочь.

– Алло…

Несколько секунд прошло в молчании. Потом снова раздался мужской голос:

– Ты должна уходить оттуда.

Говорил другой человек, не тот, что в первый раз.

– Но кто…

– Прямо сейчас, – перебил он решительным тоном. – Встретимся в конце тропинки, которая ведет на смотровую площадку.

Мила уже не знала, кому можно доверять. Но незнакомец настаивал:

– Поторопись, они уже едут. – И добавил: – Захвати пистолет, если хочешь. Но сотовый телефон оставь дома.

По тропинке она не пошла, из осторожности. Двинулась вдоль берега, глаз не сводя с леса: вдруг наметится движение в лесной чащобе, вдруг мелькнет чья-то тень.

Разумеется, пистолет был при ней.

Мила дошла до смотровой площадки, но там никого не было. Она огляделась. Из-за скалы показалась чья-то фигура.

Мила подняла пистолет.

– Стоять, – приказала она.

Мужчина был в красной горнолыжной маске, из-под которой едва виднелись глаза и рот.

– У меня нет оружия, – заверил он, подняв руки и держа их на виду.

Тучный, явно не в лучшей форме. В обвисшем, мятом светлом костюме. На пиджаке, брюках и коричневом галстуке – россыпь жирных пятен, долго копившихся. Латексные перчатки на слишком маленьких по отношению к росту руках с короткими, толстыми пальцами. И косолапый к тому же.

Он не казался грозным, скорее странным.

– Я хочу тебе помочь, – заявил он.

– Сними чертову маску, – распорядилась Мила.

– Не сниму. Это единственное условие… В конце концов, если ты меня застрелишь или сорвешь ее, то ничего не добьешься.

Мила на секунду задумалась. Ситуация складывалась парадоксальная.

– Где моя дочь?

– Посетитель бара в черном плаще, – стал он перечислять вместо ответа. – Парень-альбинос, потом мотоциклист.

Мила ничего не понимала. Откуда он знал об этих троих?

– Эти люди все из одной банды? – спросила она.

– На самом деле они даже не знакомы. Но им всем было дано одно и то же задание: напугать тебя.

– Зачем?

– Затем, что это предписывает игра.

– Какая игра? О чем ты говоришь? Кто забрал мою дочь? – разволновалась Мила.

– Понятия не имею, – ответил незнакомец. – Это как в «Монополии»: получаешь карточку и видишь, что сулит тебе судьба. Тебе, к сожалению, выпала такая доля.

Мила вдумалась в эти слова.

– Тебя послал Энигма, правда?

Да, то был Подсказчик, сомнений больше нет.

Человек в горнолыжной маске не ответил. Вместо этого задал вопрос:

– Можно мне опустить руки? Уже затекли, больно.

Она, мотнув головой, разрешила. Незнакомец потер локти:

– Спасибо.

– Теперь ты расскажешь мне, что происходит?

– Здесь небезопасно, – предупредил мужчина. – Я расскажу тебе все, что знаю, но ты должна поехать со мной в одно место.

– Ты с ума сошел, никуда я с тобой не поеду.

– Хочешь, позвони своим друзьям в полиции. Только не с того телефона, который ты оставила дома: его взломали.

– Кто? – Мила уже впала в отчаяние.

Ее собеседник снова заговорил:

– Если ты пойдешь в полицию, то больше не увидишь свою дочь.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю, но легко могу вообразить.

Мила совсем расстроилась. Он пытался ее убедить:

– Послушай, он выбрал тебя.

Речь шла об Энигме. Как он узнал о татуировке с ее именем? Управление пока ни с кем не делилось этой информацией.

– Ты знаешь то, чего не должен знать, – припечатала Мила. – Чем ты докажешь, что искренне хочешь помочь? Энигма мог и тебя послать…

– Ты права: я и сам не слишком бы доверялся первому встречному. Но подумай: какая у тебя альтернатива?

Мила подумала. Переложила пистолет в другую руку, по-прежнему не спуская с противника глаз. Потом зубами оттянула рукав свитера, обнажая запястье.

– Когда я очнулась, совсем недавно, то обнаружила это… – Она показала запись географических координат.

– Ну ладно, – вдруг забеспокоился незнакомец. – Поехали.

На этот раз Мила решила ехать с ним.

Они пошли по тропинке, Мила на несколько шагов позади, чтобы держать его под прицелом. Наконец добрались до вытоптанной площадки, где летом располагался кемпинг. Там стоял бежевый «Пежо-309» выпуска девяностых годов. Вроде зеленого «пассата» Энигмы, вспомнила Мила.

– Теперь я скажу тебе, что делать дальше, – заговорил незнакомец. – Как ты поняла, я не хочу, чтобы кто-то видел мое лицо. Но в лыжной маске я не могу вести машину, это слишком бросается в глаза.

– Поведу я.

– Так вот, я бы не хотел, чтобы ты знала, куда мы направляемся.

– Тогда что нам делать? – спросила она.

Мужчина промолчал, и Мила поняла, что он задумал.

– Я не полезу в чертов багажник. Никогда, ни за что: забудь об этом.

– У тебя пистолет, я безоружен, – привел незнакомец свои доводы. – Или ты думаешь, что я плохо вожу машину? – добавил он иронически.

Мила взглянула на него искоса.

– Надеюсь, информация, которой ты располагаешь, в самом деле такая важная, как ты говоришь, – произнесла она с угрозой, а потом направилась к задней части машины.

Запертая в багажнике, Мила пыталась отмечать все, что происходило вокруг.

Они проехали через густонаселенный центр: было слышно, как гомонят ребятишки на детских площадках. Миновали завод, поскольку она уловила запах расплавленного металла, явно связанный с доменными печами. Вдобавок человек в горнолыжной маске расчихался.

– У меня аллергия на кошек, – в полный голос извинился он.

Мила подумала о Финци: может, на ней самой осталась кошачья шерсть. Эта мысль неизбежно привела к Алисе. Страшно подумать, что сейчас творится с девочкой. Тысячу вопросов она хотела бы задать незнакомцу, но время не пришло.

Они добирались почти целый час.

Припарковались в месте, где не слышалось никаких звуков. Потом зашуршала железная штора. Человек в маске открыл багажник. Бросив взгляд через заднее стекло, бывший агент полиции поняла, что они находятся в гараже при жилом доме.

– Все в порядке? – осведомился мужчина, протягивая ей короткопалую руку в латексной перчатке и помогая выбраться из багажника.

– В порядке, – подтвердила Мила, все еще настороже, поскольку не очень понимала, где они находятся.

– Иди за мной, – сказал незнакомец, показывая путь.

Чуть позже они переступили порог винного погреба и стали подниматься выше.

В ноздри бросился странный химический запах, вроде жженого пластика или резины, – такая вонь поднимается, когда поджигают шины.

Мила услышала, как за ней закрывается дверь, и поняла, что бежать поздно. Тогда она пристально вгляделась в то, что ее окружало.

Жилище, в которое они попали, было вроде особнячка на одну семью, из тех, что строятся в окрестностях больших городов. Но она ни в чем не могла быть уверена, поскольку окна закрывали тяжелые черные шторы. Мебель скудная, а главное, ею, похоже, давно не пользовались. Ни следа других обитателей.

– Сюда, – показал хозяин дома.

Он привел Милу к двери, за которой начиналась лестница, ведущая в подвал.

Мила заколебалась: не хотела разделить судьбу жертв, по глупости доверившихся злодею и попавших в ловушку, им уготованную.

– Пистолет при тебе, правда? – заметил незнакомец ее нерешимость. Потом, не дожидаясь ответа, начал спускаться.

Добравшись до последней ступеньки, Мила поняла, что очутилась в подвале, служившем кладовкой и домашней прачечной. Но среди шкафов, набитых разной рухлядью и всяческими банками, стояла раскладушка, чуть поодаль виднелся и кухонный уголок.

В самом ближнем шкафу хранился странный набор одежды: рабочие спецовки рядом с элегантными костюмами, молодежные футболки и старые пальто. Мила изумилась при виде туалетного столика с зеркалом, болванок из полиэстера с напяленными на них париками и полки, ломящейся от косметики.

Здесь и жил пригласивший ее человек, внушающий опасения; странный выбор, коль скоро наверху в его распоряжении находился целый дом.

Потом бывшая сотрудница Лимба повернулась и увидела вытертое кресло перед старым компьютером «iMac», с катодной трубкой позади монитора и прозрачно-голубым загрузочным профилем. Эта машина, вспомнила она, в свое время произвела фурор, когда была выпущена на рынок в конце девяностых. Но этот модерновый антиквариат, похоже, работал. На столике, где он стоял, вместе с мышью и клавиатурой были и джойстик, и очки для виртуальной реальности.

Все необходимое, чтобы войти в игру без имени, сразу сообразила Мила.

– Добро пожаловать, – возгласил человек в красной лыжной маске. – Теперь спрашивай о чем хочешь.

– Где Алиса?

– Не знаю, – ответил тот не раздумывая. – Но, хотя полностью гарантировать ничего не могу, почти уверен, что с ней все хорошо.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что твоя дочь – ставка в игре.

Опять игра: что это может значить?

Мужчина снял запачканный пиджак и аккуратно пристроил его на раскладушке, потом сел рядом и замер в выжидательной позе, положив на колени руки, затянутые в перчатки.

– Спрашивай дальше… – подбодрил он Милу.

– Кто ты такой?

– Мое имя ни о чем тебе не скажет, так же как и мое лицо, – спокойно поведал он. – Анонимность – мой маленький пунктик; надеюсь, ты не станешь слишком возражать.

– Зависит от того, кто ты на самом деле, – не унималась Мила. – Я могу прострелить тебе ногу, и тогда ты покажешь мне свое лицо: пуля – убедительный довод, и я уверена, что ты выложишь все, только чтобы не истечь кровью.

– Можешь, но не сделаешь этого…

Мила промолчала. На несколько секунд воцарилась тишина.

– Ну хорошо, – сдался мужчина, видя, что та не отступает. – Много лет назад я решил уничтожить все следы своего существования. Даже если я назову тебе свое имя и сниму маску, ты не найдешь никаких совпадений в архивах и в базах данных. К тому же никто никогда меня не видел, никто меня не знает, я давно оборвал все связи с человеческим родом.

В точности как Энигма, подумала Мила.

– Как тебе удается не попадаться в поле обзора камер видеонаблюдения, которые сейчас повсюду? Ты становишься невидимкой? – усмехнулась Мила.

– Я часто изменяю черты, переодеваюсь, чтобы слиться с толпой. – Он показал на туалетный столик с гримом и на одежный шкаф. – Не оставляю отпечатков пальцев и ДНК, – продолжал он, поднимая руки в латексных перчатках. – Это непросто и требует дисциплины. Но вполне возможно, уверяю тебя.

Милу поразила такая преданность идее.

– У меня нет ни мобильников, ни других электронных устройств, которые позволили бы выяснить мое местоположение и добраться до меня. Единственная техника, которой я пользуюсь, появилась в девяностые годы, когда межнациональным корпорациям еще не позволялось вводить в свою продукцию отслеживающий код.

Мила вспомнила его автомобиль и компьютер. И Энигма прибегал к тем же приемам.

– Я потратил много времени, чтобы прийти к такому результату, – похвастался хозяин дома. – Но в конце концов у меня получилось… Я не существую.

– Как же мне тебя называть?

– Паскаль.

– Паскаль, – повторила Мила. – Как язык программирования, полагаю, – прибегла она к своим скудным познаниям в информатике.

Мужчина промолчал. Тогда Мила, решив идти напролом, указала на очки:

– Расскажи мне о безымянной игре.

Человек в красной горнолыжной маске прошел в кухонный уголок и поставил чайник на электрическую плитку.

– Игра называется «Дубль», но некоторые именуют ее «Запредел», – начал он. – Ее запустили он-лайн чуть раньше начала нового тысячелетия: поэтому графика в ней не так разработана, как в современных видеоиграх. Но по-моему, этот ее винтажный облик поистине прекрасен, ты не находишь?

Мила не отвечала: какая ей разница?

– И все же было бы непростительной ошибкой считать «Дубль» всего лишь игрой, ибо вначале то была прежде всего удивительная утопия.

В голосе Паскаля зазвучали ностальгические нотки.

– Создатели «Дубля» предпочли остаться анонимными, о них ходит масса легенд. Но главное – они задумали параллельное измерение, виртуальный мир, представляющий собой точную копию реального, – мир, где можно было осуществить революционный социальный эксперимент… «Запредел» должен был стать прообразом мира будущего, способом протестировать новые модели и новые формулы, способствующие прогрессу человечества.

Паскаль говорил убежденно, со страстью, а Мила до сих пор не могла понять, ждать ли от него помощи, или он попросту сумасшедший.

– Удивительно, что любой мог стать частью этой великой мечты: войдя в «Дубль», ты мог найти работу, заработать денег, купить дом, обзавестись имуществом, и все внутри игры. И не абы какую работу, а такую, которая способствовала бы процветанию нового общества, ибо правило «Дубля» гласило, что благосостояние каждого распространяется на всех. Ты мог сделать карьеру, добиться успеха, признания, но только при условии, что это принесет пользу также и другим… В «Дубле» не существовало безработицы, классовой борьбы или социальной несправедливости.

– Ты мог быть кем угодно или обязательно было выступать под своим именем?

– Ты выбирал себе аватар и был волен играть любую роль. Но все быстро усваивали, что в «Дубле» предпочтительный выбор – чистосердечие.

Мила не верила в чистосердечие человеческого рода. Все мы лжем, чтобы превзойти ближнего, сказала она себе.

– «Дубль» создавался, чтобы облегчить общение между людьми. Они там встречались, знакомились, происходил постоянный обмен идеями и предложениями. Достойны удивления были и личные отношения: там часто обручались или даже вступали в брак вовсе не с тем или с той, что находились рядом в реальной жизни. Но в этом не было коварства, это нельзя было счесть изменой. Наоборот, некоторые укрепляли свои отношения в реале именно потому, что в «Запределе» узнавали о себе такие вещи, о каких раньше не могли и помыслить.

Чайник засвистел. Паскаль снял его с плитки, налил кипятку в две чашки и опустил туда чайные пакетики.

– Когда я впервые вошла в тот мир через компьютер семнадцатилетнего парня, пропавшего без вести, я увидела призрачный город, – поделилась Мила, вспомнив Свистуна.

– Одно время в «Дубле» были дома, машины, магазины, кафе. Ты мог пойти в кино или на танцы, купить красивое платье или выдвинуть свою кандидатуру на выборах. Люди искусства – художники, музыканты, актеры – входили в «Дубль», чтобы показывать свои творения. Там не было преступлений, эгоизма, жестокости: кто не соблюдал правил, рано или поздно сам уходил из игры… Все были счастливы.

– И что случилось потом?

Паскаль опечалился.

– Пытаясь представить идеальное общество, создатели «Дубля» забыли включить переменную величину, неразрывно связанную с человеческой природой.

– Зло, – догадалась Мила, опередив его.

Паскаль кивнул:

– Изначально исключить зло было ошибкой, но это обнаружили слишком поздно. Нужно было предусмотреть и его, чтобы позволить параллельной вселенной выработать антитела и побороть его самостоятельно, без посторонней помощи. Со временем мир, который мы создали из ничего, перестал привлекать. Люди больше не стремились быть совершенными, наоборот, они хотели вернуть себе свободу таковыми не быть… Так завсегдатаи «Дубля» постепенно теряли интерес и один за другим оставляли игру.

Мила отметила, что Паскаль не только опечален, но и разочарован.

– Кто раньше бродил по «Запределу», теперь находит более приятным общение в социальных сетях, – с горечью констатировал он. – Ты думаешь, будто общаешься, а на самом деле окружаешь себя ложными друзьями только затем, чтобы исподтишка подглядывать за чужими жизнями и выставлять напоказ свою – бесстыдно, безудержно… Ты не более чем хомячок в клетке, который проводит время, подсматривая за тем, что творится в клетках с другими хомячками.

Человек в горнолыжной маске проверил, заварился ли чай, и протянул Миле чашку. Та ее приняла.

– Послушать сводки Управления, так «метод Шаттон» работает в полную силу, – продолжил хозяин дома. – Преступность быстро снижается, резко уменьшается число убийств, население чувствует себя в большей безопасности…

Мила вспомнила сходные рассуждения Бериша, а также данные, которые сама Судья привела в своей краткой речи в оперативном центре перед операцией на заброшенном нефтеперерабатывающем заводе.

– Вместо того чтобы упиваться результатами, следовало бы задаться вопросом… куда подевалось зло?

Мила боялась услышать ответ.

– Интернет – огромная губка, он впитывает все, что в нас есть, в основном худшее. В реальной жизни мы вынуждены приспосабливаться, чтобы сосуществовать с другими, вступать в компромисс с нашей природой, принимать законы и условности. Иногда вынуждены носить маску, и это неизбежно, иначе не получится стать частью общества… Зато в Сети мы себя ощущаем свободными от всего этого лицемерия, но это только иллюзия: нас попросту оставляют наедине с нашими демонами. И «Дубль» – яркое тому доказательство.

– Что случилось после того, как люди стали покидать игру? – Мила изнывала от нетерпения.

Паскаль прислонился к балке, поддерживающей свод подвала, поправил галстук.

– Пробыв какое-то время пустынным, «Запредел» начал заселяться вновь, – продолжил он свой рассказ. – Представь себе ничейную землю, которая является точной копией мира, в котором мы живем, место, где люди могут делать то, чего в реальной жизни никогда не сделают – из страха перед законом, но также из-за стыда перед людьми, перед общественным мнением. Подумай о месте, где нет правил, где единственным богом признается эгоизм и уважается единственный закон – закон силы.

Мила вполне могла себе это представить. Такой мир ее пугал.

– Вчера, войдя в «Дубль» с компьютера некоего Свистуна, я ощутила чье-то присутствие рядом… Со мной заговорили, мне сказали: «Посмотри на себя».

Паскаль мигом все разъяснил:

– Все на тебя смотрели.

– Ты имеешь в виду других игроков?

– Энигма всех пригласил на спектакль, и все это видели. Я тоже, – добавил он. – Так я и нашел тебя.

Милу объяснение не вполне убедило, и все-таки она пристально взглянула на Паскаля:

– Цифры на моем запястье, полагаю, означают, что если я хочу найти Алису, то должна вернуться в игру…

– Боюсь, что да, – подтвердил тот, тоже пристально на нее глядя. – Только так ты сможешь понять, как это на самом деле работает.

Паскаль включил свой старый компьютер.

– Не беспокойся: у меня защищенное соединение, никто не может нас засечь, – заверил он Милу, потом уселся перед терминалом и принялся неистово стучать по клавишам. – Я создаю тебе аватар.

Мила еще не знала, согласится ли она войти в игру, а человек в красной лыжной маске продолжал набирать коды.

– Любимая песня?

– Что? – опешила Мила.

Паскаль поднял на нее взгляд:

– Я должен иметь возможность вытащить тебя оттуда в любой момент, музыка – нечто вроде страховочного троса.

– В тот раз я вышла сама.

– В этот раз будет все по-другому, поверь мне.

– Тогда что-нибудь из Элвиса, – сказала Мила, помня, как его песни нравились Алисе.

– Король – всегда наилучший выбор, – одобрил Паскаль.

Закончив, он встал, взял большую карту города и развернул ее перед Милой.

– Навскидку я бы сказал, что координаты, которые на тебе записаны, указывают, что ты войдешь в «Дубль» отсюда…

Он показал точку на карте.

– Китайский квартал, – сразу определила Мила, вспомнив неимоверный гвалт, запахи и краски района.

Человек в горнолыжной маске вручил ей очки для виртуальной реальности, потом похлопал по спинке кресла перед терминалом, давая понять, что все готово и очередь за ней.

– Ты ведь знаешь, что эту штуковину с собой захватить не сможешь? – с насмешкой спросил он, указывая на пистолет.

– Тебе нельзя пойти со мной?

– Не думаю, что приглашение распространяется на двоих… Я даже не смогу видеть, что происходит там, внутри, поэтому будь осторожна.

Бывшая сотрудница Лимба положила оружие на стол, рядом с компьютером. Если Паскаль действительно хочет ее убить, подумала она, то уж как-нибудь найдет способ.

Она села в кресло.

На мониторе появился портал «Дубля», стилизованный вращающийся шар и окошко, куда нужно было вбить широту и долготу. Паскаль мигом проделал это, считав цифры с ее запястья.

– Последняя деталь… – Он порылся в кармане брюк, потом протянул ей ладонь, обтянутую перчаткой. На ней лежала синяя таблетка.

– «Слеза ангела», – опознала ее Мила. – Для чего нужен синтетический наркотик?

– Как ты имела случай убедиться воочию, побывав там, графика «Дубля» почти элементарна.

Да, вспомнила Мила, разрешение низкое: выпадающие пиксели и черные дыры; блеклые цвета, нечеткие контуры предметов, изображение плоское, несмотря на трехмерность.

– Многие игроки принимают «Слезу ангела», чтобы получить более реалистичный опыт.

Бывший агент полиции вовсе не намеревалась принимать наркотик.

– Я собираюсь не играть, а расследовать.

– Один компонент «Запредела» не записан в кодах программы: эмоциональный и чувственный опыт, который невозможно объяснить… И если ты не испытаешь в полной мере то, о чем я говорю, то никогда не проникнешь в ум Энигмы и не поймешь, в чем состоит его проект.

«Проект» – слово, которое используют криминологи и профайлеры, подумала Мила. Я не знаю, кто такой Энигма, но и тебя, Паскаль, тоже не знаю: под этой маской может скрываться кто угодно. Она еще раз нерешительно взглянула на обтянутую латексом ладонь, на которой лежала таблетка.

– Ты говорил, что Алиса – ставка в игре.

– Энигма начал новую партию, и ты – его противник, – убежденно произнес Паскаль.

– Во что же мне играть?

– Боюсь, ты сама должна это выяснить.

Мила взяла с его ладони синюю пилюлю и не задумываясь проглотила ее.

– Я готова, – сказала она. – Вперед.

12

В этот раз все было совсем по-другому.

Ее вбросило в черный туннель. Полет был стремительным, длился меньше секунды, но складывалось полное ощущение отрыва: она перестала чувствовать присутствие Паскаля рядом с собой, так же как исчезли звуки и запахи полуподвала.

Пролетев сквозь туннель, она очутилась в проулке между двумя высокими зданиями, в глубине которого виднелась пустынная магистраль.

Ночь. И это удивительно, потому что в реальном мире сейчас было утро.

Визуальный эффект был потрясающий. Реальность вокруг Милы сотворили искусственно, однако совокупное изображение представало невероятно четким. Контуры во время предыдущего захода были размытыми, теперь они определились. Движения были плавными, струящимися, словно тебя заключили в сосуд. Но самое главное – цвета уже были не блеклыми, но впечатляюще живыми.

Заслуга «Слезы ангела».

Мила посмотрела на свои руки. Ухоженные, изящные, с точеными пальцами. У нее никогда не было таких рук. Ногти она стригла очень коротко, кожа шелушилась. Странно. Ей тут же захотелось посмотреть, как выглядит все остальное.

В метре от себя она заметила окно и подошла посмотреться в стекло, покрытое копотью.

Одежда темная, какую она, как правило, предпочитала. Подняла взгляд на собственное лицо – еще было живо воспоминание о том, как она увидела в отражении черты Карла Андерсона.

Волосы чуть развеваются по ветру, кожа молодая, свежая. Мила удивилась, обнаружив, что аватар, созданный Паскалем, и незнаком ей, и чем-то на нее похож. Вначале она не могла себе этого объяснить. В чем-то ей сродни, но все-таки другой.

Это не я, догадалась Мила. Это – Алиса, взрослая.

Такое сходство в порядке вещей, вот только Мила часто забывала о том, сколько у них с дочерью общего. Эта мысль причинила ей боль.

Ее отвлекло ощущение, сотни раз испытанное в прошлом: легкая дымка тумана каплями оседала на лице, на руках. Она поглядела в черные как смоль небеса.

Накрапывал дождь.

Мелкая морось, которая явственно ощущалась, – только теперь Мила поняла смысл того, что сказал Паскаль:

Один компонент «Запредела» не записан в кодах программы: эмоциональный и чувственный опыт, который невозможно объяснить…

Ощущение влаги – очередной обман «Слезы ангела», вполне, впрочем, удавшийся.

Мила пошла вперед по проулку.

Выйдя на магистраль, огляделась. Китайский квартал представлял собой удлиненный анклав низеньких домиков, над которыми нависали небоскребы центра. Обычно эти гиганты светились тысячами огней, но в «Запределе» они казались прямоугольниками из черного бакелита.

Яркие вывески китайского квартала погасли, красные фонари раскачивались на ветру, как печальное напоминание о прошлом. Всюду царила глухая тишина. Перед Милой возникло не то место, которое она помнила, куда любила ходить. Его как будто осквернили, заразили злом.

Легкий ветерок пронесся мимо, холодом обдав ногу. Мила повернулась: никого. И опять, как в квартире Андерсонов, у нее сложилось четкое ощущение, что она не одна.

«Все на тебя смотрели», – сказал Паскаль.

Она пошла по тротуару. В витринах магазинов ничего нельзя было разглядеть, одна темнота. Снова ветерок, но на этот раз говорящий.

– Спасайся, – произнес тот же тонкий голосок, который она уже слышала в спальне двойняшек.

Мила замерла, огляделась, пытаясь понять, кто говорил с ней. По-прежнему никого. Но она заметила, что впереди кое-что изменилось.

В глубине квартала располагался кинотеатр. Дверь туда отворилась, по асфальту протянулась тень. Мила решила пойти посмотреть, что там такое.

За дверью – длинный темный коридор: слышно, как тикают часы.

Ей вдруг стало боязно идти дальше. Это все понарошку, напомнила она себе. Колебаться смешно. Никто не может по-настоящему причинить мне вред, твердила она, вступая в тьму.

И все-таки где-то в подсознании созревало мрачное предчувствие.

В конце коридора находилась комната.

Миле она напомнила гостиную в доме бабушки. Старые часы с маятником, чье тиканье привело ее сюда. Диван и кресла, обитые бархатом; ковер с геометрическими узорами, торшер с бордовым абажуром, излучающий теплый свет. Сервант и кофейные столики, уставленные статуэтками из фарфора. Чугунная печка, разожженная, и кресло-качалка. На стенах – обои с изящными красными цветочками. Они были такими реальными, что Мила подошла поближе и хотела до них дотронуться.

Цветочки задвигались, и Мила отдернула руку.

На стене висела картина. Сельский пейзаж. Как и рисунок на обоях, живопись была не вполне статична. Вода в ручейке тихо струилась, и трава склонялась под ласковым ветерком.

Посреди лужайки цвела прекрасная черная роза.

Паскаль говорил о людях искусства, которые когда-то заходили в «Дубль», чтобы применять там свои таланты, экспериментировать. Мила подумала, что и это цифровой трюк. Явилось искушение сорвать цветок, но краски растворились, и картина превратилась в зеркало. Мила узнала свой аватар, но то, что она увидела у себя за спиной, ей совсем не понравилось.

Кресло-качалка задвигалось, будто кто-то в нем сидел. Лампочка под абажуром торшера замигала, свет потускнел. Огонь в чугунной печке погас, и Милу объял леденящий холод. Этих маленьких диссонансов хватило, чтобы понять: все так же, как в прошлый раз, и тем не менее совершенно по-другому.

Отражение аватара всосала в себя оправленная в раму жидкая бездна.

Мила обернулась. Цветочки на обоях завяли. Она поняла, что не одна здесь. И наверное, кто-то все время был рядом.

Спасайся…

Нет, сказала она себе, слишком поздно, он уже пришел. Тень с очертаниями человека отделилась от стены и сделала три шага по направлению к Миле. Потом остановилась. Но само ее присутствие угнетало. Мила знала даже, кто ее послал.

– У тебя есть что сказать мне? – спросила она, чтобы прервать молчание, чреватое клаустрофобией.

Никакой реакции.

– Ну же, я здесь… Чего ты хочешь от меня?

Она занервничала, но только потому – хотя и не хотела себе в этом признаваться, – что чувствовала, как внутри ее растет и ширится страх.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом все случилось даже слишком быстро. Тень прыгнула – изящно, как древний хищный зверь, – и в следующий миг уже была рядом.

Мила не успела ни отстраниться, ни убежать. Тень вцепилась в нее. Все это не существует, это не настоящее. Это все у меня в голове.

Она растянулась, но не на полу: парила в воздухе. Тень нависала над ней. Ее сверлили два черных глаза. Те же глаза глядели из берлоги, которую Алиса устроила наверху.

Потом тень заговорила:

– Мама…

Алиса, испуганная. Плачущий детский голосок раздавался из уст чудовища. Мама – как же Мила ненавидела это слово!

– Мама, пожалуйста, помоги мне…

Моя дочь зовет меня. Я нужна моей дочери.

Женщина, лишенная чувств, проводившая жизнь в погоне за пропавшими без вести, что-то ощутила в глубине души после стольких лет. Непонятное смятение. Как такое возможно? Это – то, что испытывает сейчас ее дочь?

Кто-то внезапно обнял ее за шею.

Это Алиса, она цепляется за меня, хочет, чтобы я ее спасла.

Жаль, что она не может ответить тем же. Она дала бы девочке понять, что никогда не бросит ее.

Но с каждой секундой объятие становилось все более тесным. И это касалось не только аватара. Это происходило с ней. Мила почувствовала, что задыхается.

Она ошибалась. Ее не обнимала дочка, а душило чудовище.

Она отчетливо ощущала, как когти впиваются в кожу. Тварь была слишком сильной, Мила не могла сопротивляться. Это все не по-настоящему, продолжала твердить она. Но задыхалась.

Скосила взгляд налево. В зеркале отражалось лицо.

Девушка.

Тонкие черты, свежая кожа. Голубые глаза в оправе очков и длинные светлые волосы, собранные в хвост.

Девушка была в таком же положении, что и Мила. Простертая, посиневшая, и руки незнакомца вцепились ей в горло. Она взглядом молила о помощи.

По горлу девушки, отраженной в зеркале, распространялись лиловые синяки, на щеках показалась сеточка лопнувших капилляров, протянувшаяся к вискам. Она умирала. Мила вдруг осознала, что то же самое происходит с ней.

Но я не могу умереть, не сейчас.

Мама… Не уходи, мама…

Прости, Алиса. Если я останусь здесь, то непременно умру. Нужно уходить.

Нет, мама, пожалуйста, останься… Останься со мной…

Прости меня, прости, прости…

В тот момент, когда девушка в зеркале окончательно поддалась бешеному натиску убийцы, Мила поняла, что для нее тоже все кончено. С трудом пропуская в себя последний натужный вдох, узнала нежную-нежную мелодию, звучащую в отдалении… Элвис, чью манеру ни с кем не спутаешь, пел You Don’t Have To Say You Love Me. На песню наложился вскоре голос Паскаля…

– Дыши, – приказывал он.

Мила широко раскрыла глаза и увидела, что лежит на полу в полуподвале. You don’t have to say you love me / Just be close at hand…

Паскаль нависал над ней – точно как тень, на нее напавшая, – и тряс ее изо всех сил. You don’t have to stay forever / I will understand…

– Дыши, – повторил человек в красной горнолыжной маске и надавил ей на грудь.

Только тогда Мила вспомнила, что способна это делать. Она разинула рот и вдохнула столько воздуха, сколько смогла. Дыхание восстановилось не сразу. Перед глазами плясали черные точки.

Она наконец поняла, какой опасности подвергалась.

Оттолкнула нависшего над ней мужчину так, что тот упал. Схватила пистолет, который оставила на столе, и направила на него.

– Что ты хотел со мной сделать? – в ярости закричала она все еще хриплым голосом.

Паскаль поднял руки, не вставая с пола.

– Ты перестала дышать, – объяснил он.

– Ты хотел меня убить! – неистовствовала Мила, а Элвис тем временем продолжал петь: Believe me, believe me / I can’t help but love you…

– Это не я, – оправдывался Паскаль. – Это наркотик.

…But believe me / I’ll never tie you down…

Мила все еще чувствовала на себе хватку душителя и поднесла руки к горлу. Странно, но оно не болело. Как такое возможно?

Песня закончилась – теперь мелодия звучала только в голове у Милы. Теперь она поняла, какую совершила ошибку: если в «Дубле» дождь казался таким реальным, она легко могла представить себе все остальное.

Фикция могла обернуться реальностью.

Один компонент «Запредела» не записан в кодах программы…

– В «Дубле» можно умереть. – Мила была в ярости. – Это я должна была обнаружить сама?

– Ум видит то, что ум хочет видеть, – отвечал Паскаль. – Ощущение реально как для жертвы, так и для палача: вот почему «Дубль» пользуется успехом… Секс, насилие, боль, смерть: можно испытать все. И самое поразительное в том, что ты не нарушаешь никаких законов и никто не вправе покарать тебя.

Мила подумала о Карле Андерсоне. Она не раз задавалась вопросом, как мог отец так зверски уничтожить плоть от плоти своей. Ответ простой: он уже знал, что испытает. И ему это нравилось.

– Парк аттракционов для поганых маньяков, – проговорила она, продолжая целиться в Паскаля.

– Теперь успокойся, пожалуйста…

– Успокоиться. Еще чего!

– Если бы не я, ты бы задохнулась. – Паскаль поднялся с пола, потирая ушибленную спину. – Ты должна сказать мне спасибо.

У Милы подогнулись колени. Голова закружилась так, что она чуть не рухнула на пол. Паскаль бросился к ней и вовремя поддержал.

– Потрясение было слишком сильным, – отметил он, осторожно забрал у нее пистолет и повел к раскладушке.

Мила не сопротивлялась.

– Игра говорила с тобой, верно? – спросил человек в горнолыжной маске.

– Похоже, да, – согласилась Мила. – Но я не совсем поняла о чем.

– Не беспокойся, поймешь, – утешил ее Паскаль, потом принес бутылочку воды. Открыл ее, хотел отхлебнуть, но сначала дал Миле.

Она взяла бутылочку и этим скрепила мир.

– Теперь, когда я знаю, как это работает, отправь меня обратно, хочу доиграть.

– Не знаешь ты ни черта, да и на ногах не держишься, – возразил Паскаль. – И потом, нельзя так часто принимать LHFD: это зелье превращает мозг в кашицу, ты не знала?

Какая разница: ведь она нужна Алисе.

– Если ты сейчас вернешься туда, то не будешь знать, куда идти. Сначала ты должна найти в реальном мире следующие географические координаты.

Мила вспомнила, как ей на запястье написали цифры. И поняла, что это был бонус, подарок для новичка, больше ей ничего не достанется даром.

– Ты должна сосредоточиться на том, что видела, пока была там, – объяснил Паскаль. – Элементы мизансцены чрезвычайно важны для того, чтобы понять, как тебе играть дальше: это как части ребуса, каждая имеет какое-то значение.

– Алиса говорила со мной, это значит, что она еще жива? – сразу спросила Мила.

– Мне больно тебе об этом говорить, но думаю, что твоя дочь – отвлекающий фактор: она должна была отвлечь твое внимание от более важных вещей.

Что может быть важнее дочери? Но наверное, Паскаль прав. Размышляя над этим, Мила сделала из бутылочки изрядный глоток.

– Вначале какой-то голос предупредил меня о том, что может случиться…

Спасайся.

– Вряд ли ты найдешь друзей там, внутри, – не поверил Паскаль.

– И все-таки там кто-то был: я чувствовала его присутствие и в квартире Андерсонов. – Бывшая сотрудница Лимба стояла на своем. – Никакой угрозы, наоборот – какое-то позитивное присутствие, не знаю, как объяснить. Вроде… призрака.

Паскаль покачал головой:

– Я тоже не знаю, как это объяснить, но иногда в «Запределе» мы видим и слышим то, чего нет, что происходит только у нас в уме, особенно если находимся под действием кислоты.

– Потом, конечно, чудовище и девушка…

– Опиши мне их.

– Чудовище соткано из тени, оно хотело меня задушить, – это все, что я знаю… Девушка похожа на студентку, может, оттого, что на ней очки. Я ее видела в картине, которая была также и зеркалом, потому что ее лицо в отражении было и моим лицом тоже…

– Картина, студентка… – подытожил человек в горнолыжной маске.

– Там была старая мебель и черная роза, – добавила Мила. Потом голова у нее опять пошла кругом, она вцепилась в края раскладушки и закрыла глаза.

Паскаль принес ей еще бутылочку воды.

– Ты должна побольше пить, чтобы очистить организм от остатков «Слезы ангела». И постарайся немного поспать.

– Некогда спать, – отмахнулась Мила, стараясь держаться из последних сил. Алиса не может ждать. – И потом, я слишком взвинчена, мне не заснуть. – И это, подумала она, тоже из-за наркотика.

– Все поправимо… – сказал человек в красной горнолыжной маске.

Он порылся в кармане и протянул ей другую таблетку.

– Ниацин, антагонист LHFD: четырех миллиграммов достаточно, чтобы выйти из трипа, – заверил он Милу.

Мила положила таблетку в рот, сделала глоток воды. Паскаль положил ей на плечи руки в латексных перчатках и заставил лечь. Она не сопротивлялась, сил больше не было.

– Вот поспишь, в голове у тебя прояснится, и мы подумаем, как вернуть твою дочь, – пообещал он.

У Милы отяжелели веки. Все расплывалось перед глазами, виделось как в тумане. Она уловила только, как Паскаль снимает красную горнолыжную маску.

Но прежде чем Мила успела увидеть его лицо, глаза у нее закрылись окончательно.

13

Не успела она заснуть, как через несколько секунд уже снова пробудилась.

Во всяком случае, так показалось ей. В ее сознании этот сон продлился совсем недолго. Но потом она увидела, что вокруг темно и только лунный свет просачивается сквозь полуподвальное окошко. Не может быть, чтобы уже наступила ночь.

Она замерзла. Привстала, огляделась вокруг. Позвала:

– Паскаль…

Ответа не было.

Только тогда она заметила, что нету больше ни старого компьютера, ни причудливого гардероба, ни грима, ни париков. Съестные припасы тоже исчезли. Полуподвал был пуст, словно человек в красной лыжной маске здесь и не жил никогда. Будто Паскаль даже и не существовал в природе.

Эта мысль привела Милу в смятение. Что это, очередной обман Энигмы? Если она не хочет потерять рассудок, надо уходить.

Надев кожаную куртку, она поднялась по лестнице, ведущей в столовую особнячка. Шторы были по-прежнему задернуты, и Мила узнала тот же химический запах жженого пластика, какой почуяла накануне. Это не игра воображения, убедилась она.

В гараже – никаких следов старого «Пежо-309», на котором ее сюда привез таинственный провожатый.

Мила закрыла за собой дверь, обернулась и тут же поняла, откуда исходит вонь: верхний этаж сильно пострадал от пожара. Теперь уже не казалось странным, что в особнячке никто не живет.

Высокая ограда окружала участок. Ворота в конце подъездной дороги были заперты на замок, и Миле пришлось перелезать.

Как она и предполагала, особнячок находился в жилом квартале на окраине города. Все дома были похожи: сад, английская лужайка, покатая крыша и гараж. Вокруг – никого; если только Мила не проспала больше суток, все еще длилась суббота.

Нужно уходить отсюда, повторила она, зябко кутаясь в кожаную куртку.

Среди автомобилей, припаркованных вдоль обсаженной деревьями улицы, поискала такой, который можно «взять взаймы». Вспомнила, как Паскаль говорил о том, как отслеживают машины. Не решив еще, можно ли этому человеку доверять, все-таки выбрала старый «фольксваген» серого цвета.

Она подобрала с земли кирпич, подошла к машине и разбила окошко со стороны водительского сиденья. На всю улицу заорала противоугонная сигнализация. Мила быстро сунула руку в салон и открыла дверцу. Уселась, разобралась с проводами.

Не прошло и тридцати секунд, как сирена умолкла и завелся мотор.

Быстро отъезжая от квартала, она подумала, что есть только одно место, куда она может направиться.

– Я больше ни на кого не могу положиться, – выпалила она, едва отворилась дверь.

Саймон Бериш растерянно взирал на нее с порога. На нем была роскошная белая рубашка, от него исходил запах слишком сладких духов – опять-таки ландыш и жасмин. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: у Милы серьезные проблемы.

– Погуляй немного и возвращайся через пятнадцать минут, – сказал он перед тем, как закрыть дверь.

Вместо этого она затаилась в темном углу лестничной площадки и стала ждать. Вскоре дверь снова открылась, и Бериш распрощался с какой-то женщиной, поцеловав ее в губы. Из своего укрытия Мила смогла рассмотреть ее лицо: очень привлекательная. Теперь понятно, чьими сладковатыми духами пахло от Саймона, – и от альбиноса из поезда, вспомнила она, содрогнувшись.

– Так и знал, что ты во что-нибудь вляпаешься, – укорил ее друг, впуская в теплую, пронизанную светом и уютом квартиру.

Хич завертелся рядом, напрашиваясь на ласку. Но Мила была не в том настроении.

– А где Алиса? Опять оставила ее у подружки? – громко спросил Саймон, относя на кухню два круглых бокала с красным вином и ставя их в мойку.

– Алиса пропала, Саймон. Ее похитили.

Тот замер, не успев поставить бокалы. Мила бросилась на диван, схватилась за голову. Полицейский направился к ней.

– Что случилось? – сурово проговорил он, наклоняясь к ней.

Она подняла голову, встретив его ожесточившийся взгляд. Что ж, она сама виновата и это заслужила.

– Энигма – Подсказчик.

Несколько секунд Бериш недоверчиво смотрел на нее.

Кое о чем Мила никогда ему не рассказывала и теперь, пользуясь случаем, прояснила ситуацию.

– Мы с отцом моей дочери познакомились благодаря Подсказчику – десять лет назад. – (Все было так, как будто он и свел их вместе.) – Алису даровало мне зло. И теперь тьма явилась, чтобы забрать ее обратно.

Саймону хотелось утешить ее, прижать к себе. Но он знал, что Мила не любит прикосновений.

– Нам предстоит обнаружить новые ужасы, так ведь? – спросил он еле слышно. – То, что произошло на ферме Андерсонов, – только начало…

Бывший агент полиции не знала, что может произойти, она только единожды имела дело с сублиминальным киллером и до сих пор хранила следы этой встречи. Нужно ли ждать эскалации насилия? Этого исключать нельзя.

– Выскажусь сразу начистоту, – заявила она самым серьезным тоном. – Знаю, ты привязан к Алисе и готов ради нее на все, но должна предупредить тебя: придется заплатить очень высокую цену. Поэтому я пойму, если ты откажешься.

– Проклятье, ты же знаешь меня, – возмутился Бериш. – Как бы я мог оставаться в стороне? За меня не волнуйся: у меня нет ни жены, ни детей, мне нечего терять.

– Но разве твоя подруга, та, что была с тобой сегодня, ничего не значит?

– Я знаю, на что иду, – отрезал Бериш.

Мила встала, схватила его за полы рубашки.

– Нет, не знаешь, даже не можешь вообразить… В тот раз все мы сломались, вся наша команда: прекрасно помню, какими мы были в начале расследования, а главное, какими стали после него.

Ей не забыть помеченных ужасом лиц ее товарищей; не забыть того, что с ними случилось. Пропавших девочек, кладбища рук. Кошмаров, следовавших один за другим, которые они остановить не могли. Всякий раз, когда они, казалось, были близки к разгадке, обнаруживалось, что это очередной мираж и нужно начинать все с начала. Даже отец Алисы, криминолог, возглавлявший группу, предался злу.

– Цель Подсказчика состоит не только в том, чтобы показать тебе свой великолепный проект смерти и разрушения. – Под сарказмом Милы скрывался страх. – Он хочет внедриться к тебе в голову… Что бы ты ни делал, как бы ни был подготовлен, тебе этого не избежать. Поверь мне. И даже когда ты думаешь, что все кончено, это не так: ужасы вокруг тебя прекращаются, но он остается здесь. – Она ткнула пальцем в висок.

В его власти изменять людей, вспомнила Мила, ведь в глубине ее существа все еще звучал вкрадчивый голос Подсказчика.

– От Подсказчика никому не спастись, – заключила она серьезно.

Мила сама не заметила, как, преодолев крепостные стены, выстроенные внутри, из глаза выкатилась слезинка и скользнула вниз по щеке. От Бериша это не укрылось.

– Я не оставлю тебя наедине с таким кошмаром.

Полицейский принес бутылку виски, и весь следующий час Мила посвящала его в дело Энигмы, раскрывая подробности, которых раньше не хотела касаться и которые должна была держать в секрете.

Рассказала о татуировке с ее именем, найденной среди чисел, объяснив, что с этого все и началось. Расписала в красках, как обнаружила виновность Карла Андерсона и причину его отказа от технологий. Сказала, что впуталась в эту историю из-за своей прошлой работы в Лимбе. Подняв дело пропавшего без вести Тимми Джексона, иначе Свистуна, через ноутбук семнадцатилетнего парня, хранившийся среди вещественных доказательств, она совершила свое первое путешествие в «Запредел».

Она старалась как можно более точно, со всей полнотой растолковать Беришу, что такое игра, часто при этом прибегая к словам Паскаля.

Географические координаты как ключ к доступу в край вечной ночи, где властвует зло.

– Как это хакеры Управления ни разу не натолкнулись на такую игру? – скептически спросил Бериш.

– Насколько я поняла, в «Дубль» нельзя войти с современных компьютеров: только с моделей, относящихся к эпохе, когда была запущена игра, между концом девяностых и началом нового тысячелетия.

– Моральное устаревание цифрового оборудования. – Полицейский отметил всем известный феномен: стремительное развитие технологий затрудняет доступ к данным, заключенным в жестких дисках компьютеров старых моделей. – У людей моего поколения полно кассет с записями музыки, которые уже невозможно послушать. Прогресс должен бы щадить память, иначе забвение поглотит все.

Потом настала очередь самой тяжелой для Милы части повествования: как люди Энигмы последовали за ней в дом на озере и выкрали Алису.

Наконец, изложила события последних двенадцати часов. Встреча с незнакомцем в красной горнолыжной маске и латексных перчатках, полуподвал и второй заход в «Дубль», чтобы сыграть партию с Подсказчиком и заполучить обратно дочь.

– «Слеза ангела», параллельный мир, таинственный персонаж, который говорит, что хочет помочь тебе, а потом исчезает… – Бериш беспокойно расхаживал по комнате.

– Он просил называть его Паскалем, – сказала Мила. – Как язык программирования. Думаю, он хакер.

Но в данный момент Саймона это не интересовало.

– Остается одно: рассказать обо всем Шаттон.

– Нет! – яростно вскричала Мила, вскакивая с дивана.

– Она втянула тебя в эту историю, она у тебя в долгу: вот увидишь, она поднимет всех, пустит в ход все ресурсы Управления.

– Этому не бывать, – возразила Мила. – Для них исчезновение Алисы – очередное дело о пропавшей без вести, и мы с тобой оба прекрасно знаем, какова судьба подобных дел: через короткое время о них забывают.

– Но ты не можешь одна противостоять всему этому, – пытался убедить ее Бериш.

– Почему нет? Сколько времени я одна занималась взрослыми, растворившимися в небытии, или детьми, которые как будто даже и не появлялись на свет? И сколько раз мне в конце концов удавалось их вернуть?

– Ты сама прекрасно знаешь почему! Ты не мыслишь здраво, ты не объективна, дело непосредственно затрагивает тебя… Так ты погубишь Алису, понятно тебе или нет?

Мила, сама того не желая, влепила ему пощечину. Она не злилась на Бериша, просто не желала слышать то, что ей и так было известно.

Бериш умолк. Хич поднял морду, посмотрел на них, пытаясь понять, все ли в порядке.

Мила хотела извиниться, сказать, что ей очень жаль. Но вместо этого порылась в кармане и извлекла восстановленное изображение лица Энигмы без татуировок, которое вручили ей в Управлении.

Лицо обычного человека.

– Это – подлинный облик Подсказчика, – сказала она. – Вглядись хорошенько и скажи, что ты о нем думаешь…

Бериш взял изображение, долго смотрел на него.

– Почему Шаттон не распространила этот снимок в СМИ? – задался он вопросом. – Может, объявится кто-то, кому он знаком.

– Я тоже спрашивала ее об этом, и Судья отвечала, что они не хотят подпитывать миф об Энигме. Но на самом деле они не хотят рисковать: хватит с них и позора, какого они натерпелись с Карлом Андерсоном. Все останется как есть: Энигме присудят заключение в «Яме» за подстрекательство к убийству и соучастие, и вскоре все забудут о нем… Так что для Судьи это дело закрыто.

Бериш наконец все понял.

– Хорошо, сделаем так, как ты говоришь.

После бурной вспышки эмоций Мила налила себе еще виски. У нее дрожали руки.

– Я знаю, что нужно делать.

– С чего начнем? – спросил старый друг, забыв о ссоре и даже о пощечине.

Мила чувствовала себя неловко, сожалела о случившемся, но попыталась сосредоточиться.

– Я, пока ехала сюда, вспоминала подробности моего второго захода в «Дубль»… Китайский квартал, старая мебель, черная роза… Убийца, которому нравится душить жертвы голыми руками, и, наконец, светловолосая студентка в очках: у меня такое впечатление, будто я ее уже где-то видела.

Мила опустила все, что касалось призрака, который гнал ее прочь из темного мира, поскольку не знала, был ли он на самом деле, или это ее собственное подсознание посылало сигнал об опасности.

Спасайся.

Бериш налил воды в миску Хича и приготовился идти. Мила принудила его оставить дома сотовый телефон, а поехали они на угнанном «фольксвагене». Было ясно, что друг не понимал, зачем столько предосторожностей, но старался пойти ей навстречу, и Мила по достоинству оценила это.

– Прости, что помешала твоему свиданию, – сказала она, когда Саймон сел за руль.

– Она – женщина умная и сразу вникла в ситуацию.

Милу радовало, что рядом с Беришем кто-то есть. В прошлом она боялась, что Саймон слишком привяжется к ней: если бы ей пришлось его оттолкнуть, их отношения от этого пострадали бы. Но, к счастью, Саймон не переступил черту, избавив ее от печальной необходимости вновь объяснять человеку, ей небезразличному, что чувства, нормальные для него – и для остального человечества, – для нее остаются непроницаемой тайной.

Хотя за последние часы что-то изменилось. Мила не могла решить, вызвано ли это взрывом чувств, последовавшим за похищением Алисы, или действием «Слезы ангела».

В «Запределе» Мила что-то почувствовала.

Непонятное смятение, которое испытала она, услышав, как дочка плачет и зовет ее:

Мама, пожалуйста, помоги мне…

Мила не могла не думать об этом, и это ее пугало.

Из соображений безопасности они оставили «фольксваген» на привокзальной площади. Там увидели фургон волонтеров, которые раздавали бездомным поношенную одежду. Мила воспользовалась этим и кое-что поменяла в своем облике. Она начинала подражать Паскалю.

Вместо кожаной куртки надела черную ветровку, вместо свитера с высоким горлом – фуфайку с капюшоном, тоже черную.

Потом они с Беришем сели в метро и поехали в Лимб.

Леа Мьюлак входила в число людей, чьи фотографии покрывали стены Зала Затерянных Шагов. Миле понадобилось меньше двадцати минут, чтобы обнаружить ее среди тысяч пропавших без вести.

Леа Мьюлак растворилась в небытии весной 2011 года. Она училась на первом курсе университета, изучала восточные языки.

– По словам соседок по общежитию, в тот субботний вечер Леа собиралась встретиться с молодым человеком и пойти с ним в кино в китайском квартале, – прочел Бериш в полицейском рапорте. – Леа так и не дошла до того кинотеатра.

Все верно: именно это дело Мила припомнила.

– Около года исчезновение числилось нераскрытым, потом отдел насильственных преступлений забрал у меня дело.

ОНП – к нему принадлежали также Бауэр и Делакруа – занимался серийными убийцами, убийцами беспорядочными и массовыми, всеми злодеями, чей мотив нельзя свести к обычной логике преступления, в основе которой почти всегда лежат деньги. Но сила, направляющая действия монстров такого типа, кроется в самых темных, извращенных изгибах человеческой психики.

– Леа была причислена к жертвам серийного убийцы, – вспомнила Мила. – Решили даже, что она была первой.

После того как пропала Леа Мьюлак, за два года исчезли еще две девушки. Студентки, белокурые, в очках.

– Все трое не были знакомы, но у двух последних был общий друг, парень по имени Ларри, очень привлекательный, – рассказывала Мила. – Они познакомились в УНИКе.

УНИК – сокращение от «университетский кампус»; это социальная сеть, самая популярная среди студентов страны.

– На своей странице Ларри постил фотографии с друзьями, со своей собакой, даже с бабушкой. Писал, что изучает право и любит регби, – продолжала бывшая сотрудница Лимба. – Обеих жертв он долго обхаживал онлайн, чинно-благородно, как настоящий джентльмен. После того как девушки исчезли, выяснилось, что его профиль – фальшивка: «Ларри» с фотографии работал моделью в рекламном бизнесе и был тут совершенно ни при чем.

– Монстр УНИКа, – вспомнил Бериш.

Соцсети сильно упростили жизнь серийным хищникам. Современные маньяки, подумала Мила, могут охотиться совершенно анонимно, а главное, ничем не рискуя. Раньше, чтобы тебя не поймали, ты должен был издали наблюдать за добычей, изучать ее привычки, передвижения. Теперь же серийные убийцы имеют в своем распоряжении любую информацию, которая требуется для того, чтобы сыграть соответствующую роль. Сама жертва им эту информацию предоставляет. Так что монстру достаточно принять облик мужчины ее мечты.

«Ум видит то, что ум хочет видеть», – говорил Паскаль.

– Ничего удивительного, – согласился Бериш. – Ведь самую распространенную в мире соцсеть задумал рохля в домашних тапках, который создал сайт, чтобы в баллах оценивать внешность девушек из своего колледжа… А мы, вместо того чтобы устроить ему хорошую выволочку за сексизм и неуважение к женщинам, считаем его светилом в сфере коммуникации.

Саймон, как всегда, рассуждал здраво.

– Почему Леа Мьюлак была добавлена к числу жертв, если не доказано, что она выходила в чат с Ларри? – спросил он.

– Потому, что ее профиль соответствовал тому типу, который предпочитал убийца: студентка, белокурая, в очках, – предположила Мила. – ОНП требовалась третья жертва, чтобы составить серию, поэтому у меня забрали дело.

Такую условность Мила хорошо знала. Однажды криминологи постановили, что убийца может быть признан серийным, если он убьет по меньшей мере три раза, повторяя тот же ритуал или способ совершения.

– Но если Леа Мьюлак погибла, почему ее фотография до сих пор висит на стене в Лимбе? – поинтересовался Саймон.

– Потому что, в отличие от двух других студенток, ее тело так и не было найдено. – Как грустно, подумала Мила, что иные из пропавших обречены вечно блуждать в небытии, не зная покоя.

И все-таки Леа была первой в серии.

– Если бы мы нашли тело, то получили бы доказательство убийства… не дожидаясь того, чтобы эти гении из ОНП забрали у нас дело, – с уверенностью проговорила бывшая сотрудница Лимба. И может быть, двум другим девушкам это сохранило бы жизнь, с горечью подумала она.

– Как он убил двух других?

– Задушил, – ответила Мила, невольно поднося руку к горлу: еще свежо было воспоминание о когтях человека-тени, впившихся в сонную артерию. – Оба тела нашли брошенными у шоссе, на обочине.

Действия убийцы подпадали под категорию «насильственного механического удушения». Он не использовал веревку, пакет или подушку. Орудовал голыми руками. Выбор убийцы был осознанным, он не желал пользоваться какими-то средствами, ибо испытывал наслаждение, ощущая, как прямо под его пальцами заканчивается чья-то жизнь – дыхание прерывается, сердце бьется все слабее и наконец замирает. Физический контакт был необходим и, кроме жестокости, предполагал немалую решимость. Не все понимают, что значит задушить человека голыми руками. Жертва отчаянно вырывается, расслабляется сфинктер, часто глаза вылезают из орбит. Ужасное зрелище для нормального человека, но невероятно возбуждающее для некоторых психопатов, которые таким образом достигают оргазма.

Мила заглянула в монитор через плечо Бериша:

– Монстр УНИКа перестал убивать в апреле две тысячи тринадцатого года… Странно.

Оба знали, что сам серийный убийца не в состоянии ни контролировать, ни тем более остановить болезненную тягу к уничтожению людей. Необходимость повторять способ совершения оказывалась неодолимой. Удержать его могла только внешняя причина.

– Наш парень, возможно, загремел в тюрьму за какое-нибудь преступление: например, мотает срок за то, что выдернул сумочку у старушки, и ждет его окончания, чтобы вновь приняться за дело, – предположил Саймон. – Или же милосердный Господь решил досрочно препроводить его в ад.

– Не думаю, чтобы он умер, – рассуждала Мила. – Есть в этой истории что-то такое, чего мы не знаем. – Иначе зачем «Дубль» заставил ее почувствовать, как умерла Леа Мьюлак?

– Тут написано, что в две тысячи тринадцатом году был задержан подозреваемый, – прочел Бериш с экрана, нагнувшись над столом.

– Где? Дай-ка глянуть…

– Некто Норман Лут явился в полицию и полностью сознался в трех убийствах.

Значит, вот почему Леа была причислена к двум другим жертвам, подумала Мила. Не будь признания, умники из ОНП ни о чем бы не догадались.

– Почему же в Лимб не поступило никакой информации?

Но Бериш не закончил читать, и причина всплыла очень скоро.

– Насколько можно судить, этот человек сообщил подробности, которые могли быть известны только убийце… Тем не менее его отпустили.

Они в изумлении уставились друг на друга.

Твердое алиби сознавшемуся предоставил священник.

14

Отец Рой жил на окраине, где дома из красного кирпича окружали большой сталелитейный завод.

Жилой квартал был создан в славную эпоху промышленного бума, когда градостроители мыслили широко, а рабочие почитались элитой, достойной образцовых условий жизни, не говоря уже о щедрой заработной плате.

Потом охвативший весь мир спад производства в этой отрасли положил конец всем мечтам и всем утопиям. Такие незавершенные «города будущего» быстро превратились в гетто, где политика, потерпевшая крах, замыкалась на классовую ненависть, отсюда произошедшую.

Чтобы поехать туда, Мила и Бериш взяли полицейский лимузин без номеров, который обычно использовался для слежки и поэтому не мог быть обнаружен.

Из окон открывался удручающий вид.

Дома выставлены на продажу или давно заброшены. Дети слоняются по улицам, словно бродячие псы, этим пасмурным и тоскливым воскресным утром. Мужчины отираются по закоулкам, черпая вдохновение в банке пива. Из окон глядят женщины, слишком быстро постаревшие и утратившие надежду, – сразу узнаешь этот взгляд, угасший от беспросветной нужды.

Отец Рой жил в доме священника рядом с церковью. Позади виднелся старый гараж, над ним – маленькая квартирка с объявлением «Сдается», а перед домом – сад с проржавевшей горкой и парой пустых качелей, которые раскачивал ветер. Причина, по которой дети здесь не играли, явствовала из надписей на ближайших стенах.

Оскорбления, угрозы, призывы убираться вон.

Бериш припарковался у противоположного тротуара.

– Значит, договорились, – сказал он Миле. – Следуй моим инструкциям, никакой отсебятины: помни, что мы выступаем как частные лица и, если он нас прогонит, у нас не будет другого случая что-то узнать об этом деле.

Согласно их плану, бывший агент полиции должна была поговорить со священником один на один: Бериш считал, что в присутствии двоих собеседников отец Рой почувствует себя в меньшинстве и насторожится.

Все хотят поговорить с Саймоном Беришем, вспомнила Мила. Она безмерно доверяла агенту, чей опыт по части допросов никто в Управлении не мог превзойти.

Полицейский вытащил из внутреннего кармана пиджака черный футляр из искусственной кожи и расстегнул молнию. Обнаружился прибор, который в полиции называли «помощник информатора». Два невидимых наушника и два радиомикрофона величиной с булавочную головку, соединенные с передатчиком на батарейке в двенадцать вольт, покрывающим расстояние в двести метров. Его использовали во время операций под прикрытием, чтобы передавать внедренным агентам инструкции, основываясь на том, что говорят их собеседники.

Бериш помог Миле надеть снаряжение, экипировался сам.

– У этой безделушки есть один недостаток, – предупредил он. – Иногда сигнал пропадает, так что держись подальше от радиоприемников, телевизоров и микроволновок.

Мила взглядом указала на надписи, красовавшиеся на стенах дома священника.

– Думаешь, он захочет говорить?

Бериш не знал.

– Главное, отыграй свою роль, постарайся исполнить как следует все, что мы задумали: если не сработает – что ж, попытка не пытка.

Мила вышла из машины и, переходя через улицу, повторяла про себя то, что должна была сказать.

Дверь испещряли остатки тухлых яиц. Миле пришлось долго стучать, пока за матовым стеклом не показалась фигура.

– Кто там? – визгливым голоском сварливо осведомился хозяин.

Мила постаралась его успокоить:

– Я провожу частное расследование, мне нужна ваша помощь, мы можем поговорить?

– Мне нечего сказать, – отрезал человек за дверью.

Мила повернулась к Беришу, и тот кивнул ей из-за ветрового стекла. Как они и договаривались, бывший агент полиции присела и просунула под дверь отца Роя двадцатку, но только до половины.

Стояла и смотрела на половину банкноты, оставшуюся снаружи, которая трепетала на сквозняке, как знамя. Вскоре ее втянуло внутрь.

Дверь приоткрылась.

– Входите, живо.

Мила просочилась в щель, и дверь быстро захлопнулась за ее спиной. Внутри царил полумрак, к которому глаза привыкли не сразу.

Тем временем тоненький голосок продолжал звучать:

– Не оставляют меня в покое; стоит высунуть нос на улицу, как начинают кидать всякой дрянью. Посыльных бьют, уже никто не хочет доставлять мне товары.

Наконец Миле удалось разглядеть человека, стоявшего перед ней. Лет шестьдесят, проведенных в запустении, всклокоченная борода, редкие волосы стоят дыбом. На нем был заношенный халат, полосатая пижама, расстегнутая на выпирающем пузе, и домашние тапки. От него исходил неприятный запах табака и тушеной капусты, которым провонял и весь дом.

– Отойдите оттуда, – велел он Миле. – Вы стоите слишком близко к окну.

Она подчинилась, хотя шторы и были задернуты. Заодно огляделась вокруг. Неприглядное жилище, неубранное, замусоренное.

– Я сделал, как мне сказали: прохожу курс лечения и держусь уже несколько месяцев, но все без толку, пока я не съехал отсюда, – ворчал священник, направляясь на кухню. – Идемте, здесь нам будет удобнее.

Они переступили порог, и мужчина тотчас уселся в облезлое кресло, стоявшее перед выключенным телевизором. Его излюбленное укрытие, предположила Мила. Вынул сигарету из пачки, лежавшей на подлокотнике, зажал ее во рту, зажег спичкой.

Мила выбрала стул у обеденного стола, загроможденного грязными тарелками и старыми газетами.

– Вы даже не спросите, как меня зовут?

Мужчина цыкал зубами, издавая противный звук.

– Если честно, меня больше интересует, есть ли у вас еще такие же банкноты, как первая.

– Зависит от того, что вы расскажете мне.

– Из-за проклятых гормонов я плохо сплю по ночам, а днем все время хожу осоловелый, поэтому не знаю, смогу ли правильно ответить на ваши вопросы.

Мила сопоставила «курс лечения» с «гормонами» и поняла, почему у него такой визгливый голос. Иногда это называлось «химической кастрацией» и предлагалось некоторым сексуально агрессивным индивидуумам в качестве альтернативы тюремному заключению.

– Как я уже сказала, отец Рой, я провожу частное расследование.

– Оставьте «отец», зовите меня просто Рой, – отмахнулся собеседник: к чему, мол, такие формальности? – Курия отстранила меня a divinis[2], но пока меня не расстригут официально, я могу занимать этот дом.

– Ладно, Рой, – пошла Мила ему навстречу. – Я хочу поговорить о Нормане Луте.

Имя упало между ними, словно камень в пруд. Отец Рой молчал – возможно, оценивал ситуацию, хотел понять, какого ответа от него ждут.

Мила вытащила из кармана еще одну двадцатку и сунула ее под грязный бокал, оставив на виду.

– Нормана я не трогал, – занял священник оборонительную позицию. – Мы познакомились, когда он уже был взрослым.

– Я здесь по другому делу, – успокоила его Мила. – Всего лишь хочу понять, почему вы предоставили ему алиби, когда он сознался в убийстве трех студенток.

– Я не предоставлял ему никакого алиби, только сказал полицейским то, что они и сами должны были знать. А именно: Норман Лут не мог быть замешан в тех убийствах, потому что находился в психиатрической клинике.

– Лут сам пришел в клинику, зная о своей склонности к агрессии, происходящей от невозможности выстраивать отношения с окружающими, особенно с женщинами, – возразила Мила, которой вся история была известна. – Он хотел держать своих демонов под контролем, но демоны взяли под контроль его.

Мужчина глубоко затянулся:

– То есть вы считаете, что Лут и был тем самым монстром.

– Я читала признание, – подтвердила Мила. – Там слишком много подробностей… Лут в деталях описывал, как душил девушек голыми руками, даже какие ощущения испытывал… Эти подробности не разглашались: только полицейские и настоящий убийца знали их.

– Значит, одно из двух: или Лут – истинный виновник, или он ясновидящий. – Священник осклабился, показывая желтые зубы.

– Один мой знакомый говорил, что «можно обмануть кого угодно, только не самого себя», – ответила Мила, цитируя отца своей дочери. – Лут не был мифоманом, знал, кто он на самом деле, понимал, что способен на жуткие вещи – например, на зверскую расправу с невинными жертвами… Поэтому покончил с собой прежде, чем его выпустили на свободу. Знаете как?

– Надел себе на голову пластиковый пакет, – тут же отозвался отец Рой.

– Именно… Испытал на себе такую же смерть, какую уготовил девушкам.

Сделав последнюю затяжку, Рой раздавил окурок в переполненной пепельнице, стоявшей рядом с ним.

– Если вы все знаете и уверены во всем, зачем тогда явились ко мне?

Пока священник закуривал следующую сигарету, Мила засунула под бокал еще одну банкноту.

– Вы были другом Лута, вам известно его прошлое… Я хочу понять, как рождается монстр.

⁂

Бериш взглянул на часы: почти девять утра, и беседа Милы с отцом Роем длится уже добрых двадцать минут.

Насколько ему было слышно через передатчик, подруга справлялась неплохо. Сразу обозначила явные несостыковки в деле и теперь не упускала ни малейшего противоречия в рассказе священника.

Если Энигма привел их сюда, тому есть веская причина. Они должны что-то увидеть или обнаружить какую-то истину, которую все проглядели.

– Норман происходит из обычной семьи, – рассказывал тем временем священник. – Отец владел пуговичной фабрикой, мать – домохозяйка. Единственный сын. В школе он вел себя прилично и учился прилежно: ребенком не выказывал никаких признаков душевного расстройства, которое впоследствии сломает ему жизнь.

Священник так много курит, чтобы голос стал хриплым, подумал Бериш. Но результат получался гротескный. Будто выступает старый клоун. Один из тех, что населяют страшные сны у детей.

– У меня такое впечатление, будто вы хотите сказать, что какая-то ужасная драма разрушила эту идиллическую картину, – подстегнула его Мила.

Осторожней, мысленно предупредил ее полицейский. Если станешь подвергать сомнению каждое его слово, он, того гляди, начнет говорить только то, что ты хочешь услышать: ведь, по сути, его интересует лишь одно: выманить у тебя пару лишних банкнот.

Но Бериш решил пока не вмешиваться, ничего не говорить через передатчик. Не хотел отвлекать ее.

– Когда ему исполнилось девять лет, произошло событие, которое все изменило, – подтвердил священник. – Норман вернулся из школы и обнаружил, что отец пришел с работы пораньше и родители ссорятся в гостиной. Мальчик спрятался, хотел послушать, о чем они говорят… Если в двух словах, Грегори Лут обвинял жену в многочисленных изменах. Она упорно отрицала это, но в конце концов сдалась и во всем призналась: только, вместо того чтобы изобразить раскаяние, женщина сказала мужу, что рада была унижать его, развлекаясь с другими мужчинами. Грегори, ослепленный бешенством, схватил ее за горло и задушил.

Эта деталь немаловажна, подумал Бериш, ведь монстр УНИКа убивал тем же способом. Все складывалось в цельную картину и указывало на то, что Норман Лут виновен.

Оставалась только проблема алиби, какое он имел на время всех трех преступлений.

Полицейский сказал себе, что Лут, вероятно, как-то исхитрялся покидать психиатрическую клинику. Или кто-то помогал ему уходить и возвращаться.

– Убив жену, Грегори обнаружил затаившегося сына. Он велел мальчику собрать чемодан: им нужно уехать. Норман послушался и через короткое время сел в машину вместе с отцом. Они проехали восемь километров, не больше, а потом, когда пересекали один из мостов, ведущих за пределы города, Грегори остановил машину прямо посреди дороги, вылез и молча направился к парапету.

– Боже правый! – вырвалось у Бериша при мысли о том, что испытал бедный ребенок, на глазах у которого оба родителя погибли такой ужасной смертью.

– Кто потом взял на себя заботу о Нормане? – спросила Мила.

– Ближайшие родственники, но очень скоро спихнули его социальным службам – под предлогом, что там он получит лучшую психологическую поддержку, с учетом того, какую трагедию он пережил… В итоге суд постановил, что ребенка можно отдать на попечение, а если получится, то и на усыновление.

– Но он не прижился ни в одной из семей, – предположила Мила.

– Кому нужен ребенок, который видел, как его отец расправился с матерью, а потом покончил с собой? – с горечью подтвердил священник.

Бериш знал, что он прав. Таких ребятишек называли «дети ужаса», они навсегда оставались помечены виной тех, кто их произвел на свет.

– Норман в конце концов попал в психиатрическое заведение для несовершеннолетних. На самом деле он находился в совершенно здравом уме, его пристроили туда только потому, что никто не хотел с ним возиться.

Абсурд, подумал Бериш. Они заранее решили, что пережитое причинило Норману непоправимый вред. И он, живя между душевнобольными, сам стал таким же.

– Как вы познакомились с Норманом Лутом? – спросила Мила.

– Когда он достиг совершеннолетия, доктора постановили, что он может вернуться в большой мир. – Священник насмешливо хохотнул. – Единственным местом, куда он мог направиться, был дом, унаследованный от родителей после их смерти.

Поверить невозможно, изумился Бериш. Вернуться туда, где началась вся трагедия его жизни, было не лучшим выходом.

– Норман не хотел там оставаться… Однажды он прочел в газете, что я сдаю двухкомнатную квартирку над гаражом дома священника, и явился ко мне.

Откинувшись на сиденье, Бериш взглянул на постройку, которую заметил, когда подъезжал; к ней вела дорожка, огибающая игровую площадку. В самом деле, поверх гаража – квартира, и объявление: «Сдается».

Раз там до сих пор никто не живет, значит это последнее пристанище Нормана Лута.

Может, есть смысл пойти посмотреть.

Мила была довольна тем, как проходила беседа с отцом Роем: спокойная, ничуть не похожая на допрос. Раз Бериш до сих пор не вмешался, значит и его все устраивает.

Тут священник закашлялся, сплюнул мокроту в грязную бумажную салфетку, которую вынул из кармашка пижамы.

Мила продолжала задавать вопросы:

– Как долго Норман жил в квартире над гаражом?

Отец Рой уставился на потолок, стараясь собраться с мыслями.

– С две тысячи одиннадцатого по две тысячи тринадцатый, до самой своей смерти.

Как раз тот период времени, когда были убиты студентки. Возможно, в 2011-м погибла та, которую позже признали первой жертвой монстра УНИКа, подумала Мила. Знакомство Лута с отцом Роем совпадает с временем, когда исчезла Леа Мьюлак, и это очередное подтверждение версии, которая рождалась у Милы.

– Как я уже вам излагал, время от времени Норман принимал решение лечь в психиатрическую клинику, в надежде, что доктора наведут порядок в той неразберихе, что творилась у него в голове. Проводил там какое-то время, а когда ему надоедало, возвращался ко мне: периоды его пребывания в лечебнице совпадают с тремя убийствами, которые совершил монстр УНИКа. Вы находите это случайным? – издевательски расхохотался он.

Мила уже составила себе вполне ясное представление о том, как Норману Луту удавалось, ускользнув из-под надзора психиатров, выходить, чтобы убивать девушек, и возвращаться обратно.

Она подозревала, что сам отец Рой и помогал ему.

Норман, делая признание, не упомянул о сообщнике: из благодарности или попросту из страха? Но одно было ясно: однажды психическое расстройство Лута, связанное с пережитым в детстве опытом насильственной смерти, вошло в контакт с темными импульсами растлителя детей.

Убийственный союз.

Может быть, Энигма хотел, чтобы она раскрыла именно эту тайну? Но у Милы пока не было доказательств, подтверждающих такую версию, и она не знала, какое отношение к данному делу имеет «Дубль».

– Но, Рой, я одного не понимаю. Раз уж вы утверждаете, будто Норман невиновен, странно, что вам не пришло в голову задаться вопросом…

– Каким вопросом?

– Вы не догадались спросить себя, почему цепь преступлений, в которых обвинил себя Лут, прервалась именно после его самоубийства в две тысячи тринадцатом? После той даты ни одна белокурая студентка в очках не была убита…

Священник молчал, слегка ухмыляясь. Точно следуя инструкциям Бериша, Мила дождалась именно этого момента, чтобы обнаружить противоречие. И подумала, что загнала его в угол.

– Норман был графоманом, вам это известно? – вдруг выпалил отец Рой ни к селу ни к городу. – Строчил дневники, исписывал тетрадь за тетрадью… Некоторые я сохранил, хотите взглянуть? Может, найдете что-то ценное для вашего расследования.

Мила не могла понять, пытается ли священник ее отвлечь или хочет выманить еще денег.

– Принесите мне эти дневники, – сказала она, добавляя купюру пятьдесят евро к стопке, скопившейся под грязным бокалом.

Священник молча смотрел на нее вроде бы изучающим взглядом. Это ей не понравилось.

– Они в чулане. Пойдемте покажу. – Он поднялся с кресла.

Мила не сдвинулась с места. Мужчина заметил, как она колеблется.

– Что, передумали? – Его, казалось, забавлял ее испуганный вид.

– Вовсе нет, пойдемте посмотрим. – И она шмыгнула носом, хотя вовсе не была простужена.

Бериш подошел к гаражу, к внешней лестнице, которая вела в квартирку, пристроенную сверху.

Через передатчик он услышал, как Мила выложила на стол козырную карту: тот факт, что Лут, помимо того что ему были известны подробности преступлений, каких он не должен был знать, положил конец подвигам монстра УНИКа, попросту покончив с собой. С этим ходом роль Милы практически завершалась, следовательно, на обыск оставалось мало времени.

Но тут он услышал, как священник упоминает о дневниках Нормана.

– Хорошо, дай ему еще денег и пойди взгляни, – сказал он в микрофон. – А я пока осмотрю квартирку над гаражом.

Мила шмыгнула носом. Это означало, что она поняла и приступает к действию.

Бериш поднялся по ступенькам к белой двери, в которой было прорезано окошко, но внутрь заглянуть не получалось – мешала раздвижная штора желтого цвета. Полицейский осмотрел замок и открыл его с помощью кредитной карты.

Его тут же обволокло густой, пронзительной вонью. Он опустил взгляд и заметил на паласе дохлую мышь.

Решил оставить открытой входную дверь, чтобы запах немного выветрился.

Двухкомнатная квартирка в действительности состояла из одного просторного помещения, разделенного складчатой перегородкой, сейчас полностью раздвинутой. В передней части стояла односпальная кровать. В глубине виднелась кухонька и какая-то дверь – скорее всего, в ванную.

Всюду валялась одежда, консервные банки, порнографические журналы и прочая дребедень. По густому слою пыли, все это покрывавшему, Саймон определил, что вещи валяются здесь уже очень долго. Но доказательством того, что они принадлежали Норману Луту, явилась фотография в рамке, стоявшая на тумбочке.

Улыбающийся мальчик в обнимку с родителями во время поездки к морю.

Постаравшись забыть о дохлой мыши и о вони, Бериш приступил к обыску.

Священник тащился по коридору, шаркая тапками, этот звук раздражал. Мила с неохотой следовала за ним по закоулкам темного, провонявшего дома. От благочестивых картин и распятий на стенах не возникало ощущения мира и покоя.

Шорох на верхнем этаже насторожил Милу: казалось, там кто-то ходит. Она взглянула на потолок и увидела, как с деревянных балок осыпается пыль.

Впервые за время пребывания в этом доме она почувствовала, что тут есть кто-то еще.

Мила незаметно приподняла ветровку, сунула руку за спину и нащупала рукоятку пистолета. Они прошли мимо комнатки вроде маленького кабинета, и в бывшую сотрудницу Лимба впился взгляд какого-то бородача. Она застыла на месте, но тут же поняла, что перед ней деревянная статуя в человеческий рост, изображающая святого.

Уловив ее замешательство, отец Рой ехидно захихикал:

– Святой Иаков Старший, покровитель воинств…

В этой комнатке на глаза Миле попался старый ПК, притулившийся в углу. Ни джойстика, ни очков. Но клавиатура имела странную форму: клавиши с цифрами, обычно расположенные справа, находились слева.

– Вот, все здесь. – Священник распахнул дверь и щелкнул выключателем.

Перед Милой открылся узкий чулан метра в четыре длиной.

– Вещи Нормана – там, в глубине, – указал отец Рой. – Две коробки на нижней полке. Не ошибетесь: сверху написано его имя.

Мила надеялась, что Бериш слышит: если вещи Лута здесь, может, не стоит терять время на квартирку. Но по правде говоря, она не испытывала ни малейшего желания лезть в эту щель. Снова посмотрела на потолок: показалось ей – или наверху в самом деле кто-то ходит?

Ладно, займемся делом, сказала она себе, решив не поддаваться клаустрофобии.

Сняла черную ветровку, закатала рукава фуфайки с капюшоном и приготовилась зайти в чулан.

Тем временем отец Рой прислонился к дверному косяку и, чтобы полней насладиться зрелищем, закурил очередную сигарету.

⁂

Вонью от дохлой мыши пропиталась вся квартира; Бериш старался дышать только ртом, но это не помогало. Вдобавок обыск не принес ожидаемых результатов, всюду громоздился один только бесполезный хлам. Полицейский подавил рвотный позыв; так или иначе, нужно выбираться отсюда, иначе вся одежда провоняет. Когда желудок снова возмутился, Бериш понял, что его вот-вот стошнит.

Он направился к двери в ванную, толкнул ее, но она не открылась. Странно – замочной скважины не было, только ручка. Что-то подпирало дверь изнутри. Забыв о тошноте, Бериш надавил сильнее: в самом деле, что-то мешает. Наддал плечом, чтобы сдвинуть ее с места. Наконец образовалась щель, и он сунул туда голову… но тут же отпрянул.

Вонь, еще более ужасная, чем от дохлой мыши, исходила от почти уже разложившегося трупа.

Прикрыв рот и нос рукой, Бериш заставил себя снова просунуть голову в щель.

Тело лежало на боку, почти в позе зародыша. Оно покрывало чуть ли не весь пол крохотной ванной комнаты. Кожа на лице натянулась и почернела, были видны зубы, а глаза вытекли из глазниц. Одежда мужская: рубашка, темные брюки.

Ширинка была расстегнута.

Бериш нагнулся, чтобы получше разглядеть. У паха скопилась лужа запекшейся крови, но, только увидев руки, полицейский понял, что произошло.

В одной был зажат нож, в другой – пенис вместе с тестикулами. Человек оскопил себя и истек кровью. В качестве кары.

Мысленно восстанавливая произошедшее, Бериш обратил внимание на рубашку. И остолбенел.

На левом кармашке, у самого сердца, блеснула булавка с распятием.

Мила открыла первую коробку: там лежал цифровой будильник, тостер, какие-то кастрюли и айфон: ни следа дневников, упомянутых отцом Роем. Теперь она взялась за вторую коробку, очень надеясь на то, что священник ее не обманул.

Та была набита одеждой.

Роясь в старых свитерах и фланелевых рубашках, она вроде бы услышала в наушнике голос Бериша. Но связь была нарушена, до нее доносились только обрывки слов.

Радиосигнал пропадал в проклятом чулане.

Потом голос Бериша исчез окончательно, и в то же самое время Милу отвлекло то, что она нашла на дне коробки.

Три тетрадки в цветных обложках – вроде тех, в каких пишут школьники. Каждая помечена соответствующим годом.

2011, 2012 и 2013. По тетрадке на каждую жертву, подумала Мила.

Если Норман Лут в самом деле был графоманом, как утверждал отец Рой, в них, наверное, содержатся хроники каждого из убийств, жертвами которых явились студентки. Бывшая сотрудница Лимба взяла первую, надеясь, что монстр УНИКа записал там, где спрятал единственное тело, которое так и не смогли найти. Может быть, Леа Мьюлак наконец обретет достойную могилу и упокоится с миром.

Но когда Мила открыла тетрадь, перед ней предстало нечто совсем другое. Страница за страницей, исписанные тонким, убористым почерком, полнились рядами чисел.

Вот и доказательство того, что Норман был связан с «Дублем».

И снова щекотно во впадинке над ключицей, у самой шеи. Но дело не в числах как таковых. Находка напомнила ей расположение цифр на клавиатуре компьютера в кабинете отца Роя.

Бериш впопыхах скатился с лестницы, ведущей в квартиру над гаражом, и теперь бежал к дому священника, надеясь поспеть вовремя.

– Ты меня слышишь, Мила? Это не отец Рой! – орал он в передатчик, не получая ответа. – Священник мертв, быстрее уходи оттуда!

Он слышал только собственное дыхание да шелест ветра. Потом приглушенный хлопок. Бериш невольно замедлил шаг. Может, это игра воображения, но чутье подсказывало ему, что прозвучал выстрел.

Нет, воображение здесь ни при чем, сказал он себе. Хлопок донесся из дома.

Вбежав в дом священника с пистолетом в руке, он бросился на поиски Милы. Слишком тихо, это не предвещает ничего доброго. Потом, расслышав приглушенный кашель, он пошел на этот звук по извилистым коридорам.

Кашлял подложный отец Рой, лежа на полу в закутке. Мила, нагнувшись к нему, пыталась руками унять кровь, хлещущую из раны в животе.

– Где моя дочь? – спрашивала она вполголоса, не пытаясь угрожать. – Умоляю, скажи, где она.

Мужчина снова закашлялся, изо рта у него вытекла струйка крови, пятная седую бороду. Потом он улыбнулся.

Бериш сразу понял, что произошло, потому что Мила положила на пол пистолет, из которого выстрелила, защищаясь, а рядом лежал нож, с которым, вероятно, на нее напали.

Бывшая коллега почувствовала присутствие друга и повернулась к нему с мольбой в глазах:

– Вызови «скорую».

Но Саймон слишком хорошо разбирался в огнестрельных ранах и понимал, что этому человеку конец. И действительно, через несколько мгновений злобный огонек в его глазах потух.

– Нужно идти, – сказал Бериш, беря Милу за руку и поднимая ее.

– Клавиатура компьютера, – произнесла Мила, вне себя от волнения.

Бериш не понял.

– Клавиатура для левши, а этот держал сигарету в правой руке.

Увидев числа в дневниках, она вспомнила то, что видела в кабинете священника, – и снова щекотка под самой шеей. Кем бы ни был этот ублюдок, его подослал Энигма.

На верхнем этаже послышались шаги. Бериш напрягся, готовый открыть огонь. Через окна первого этажа они увидели, как две фигуры спускаются по пожарной лестнице, бегут к автомобилю, припаркованному неподалеку, и исчезают без следа.

Мила не ошиблась: в доме был еще кто-то.

– Вот хрень! – выругался Саймон. Подобрал дневники с порога кладовки и сунул Миле в руки, еще окровавленные. Потом обозначил, что делать дальше:

– Садись в машину и поезжай ко мне домой.

– А мой пистолет?

– Оставь его здесь, я им займусь. – Потом оглядел труп и добавил: – И остальным тоже.

15

Она протерла руки влажными салфетками, которые нашла в бардачке. Но ей по-прежнему казалось, будто она вся испачкана кровью человека, которого застрелила. Поэтому, придя в квартиру Бериша, тут же встала под душ. Мылась долго, прибавив к горячей воде лишь чуть-чуть холодной: надеялась, что обжигающие струи приведут ее в чувство.

Мила Васкес всегда пыталась боль излечить болью.

Выйдя из ванной в купальном халате Саймона, первым делом она положила еды в плошку Хича. Потом нашла кое-что для себя, поскольку проголодалась. Хлеб в упаковке и маринованные овощи. Отнесла все это на диван.

Снаружи лил дождь.

Усевшись по-турецки, Мила принялась листать дневники Нормана Лута, в надежде, что числа наведут на какую-то мысль. Будто решаешь сложную математическую задачу, одно из тех невозможных уравнений, над какими ученые бьются всю жизнь.

Нет, мысленно возразила она. Это плод больного сознания убийцы. В этих цифрах нет никакой логики, только хаос и смерть. Единственное кредо Подсказчика.

Мила перестала что-либо понимать. Может быть, ответ кроется в других элементах, которые она вынесла из своего второго захода в «Запредел»: старая мебель, черная роза. Но она уже ни в чем не была уверена.

Бериш вернулся почти в полдень. Бросил на стул намокшее под дождем пальто и налил себе выпить.

– Все в порядке? – спросила Мила с некоторой опаской.

Полицейский сделал глоток, прежде чем ответить:

– Да, все в порядке.

Хич подошел к хозяину, почуяв непривычный запах от его одежды. Бериш отстранил пса, отвел его морду в сторону.

Мила не стала спрашивать, как он уничтожил следы их утреннего визита в дом каноника и как избавился от трупов оскопленного священника и незнакомца, который выдавал себя за отца Роя. Знала, что сыщик, столько лет проработав в полиции, всяко завязал в преступном мире знакомства, которые могут оказаться полезными в случае нужды. Но друг выглядел расстроенным, и это не нравилось ей.

– Что там в дневниках Лута? – спросил он, чтобы сменить тему.

Мила подняла тетрадку и пролистала страницы перед его глазами.

Бериш покачал головой.

– Это нам ни о чем не говорит… – заметил он.

– Если бы мы приблизились к разгадке тайны, то нашли бы новые координаты для входа в «Дубль».

– Значит, придется начинать все с начала…

– Почему? – С этим Мила не могла согласиться.

– Потому, что теперь мы вынуждены подвергнуть сомнению все, что сказал нам лжесвященник: солгал ли он, чтобы направить нас по ложному следу, или рассказал правду, которую отец Рой уже не мог нам поведать, поскольку давно мертв?

– Следует отталкиваться от фактов… А факты свидетельствуют, что Норман Лут сознался в преступлениях, приведя подробности в таком изобилии, потому что знал, – возразила Мила.

– Но его алиби действует, – заметил Бериш.

– Однако после того, как он покончил с собой, ни одна студентка не погибла.

Саймон одним глотком осушил бокал.

– Всему этому обязательно должно быть какое-то объяснение.

– Числа в дневниках понятны лишь больному сознанию безумца, но это, конечно, не простое совпадение, – с уверенностью заявила Мила. – В них – доказательство того, что Норман заходил в «Дубль» и, возможно, был знаком с Энигмой.

– Эти числа – еще не доказательство, – возразил Саймон, хотя ему и нелегко было опровергать ее слова. – Мы должны превратить их в доказательство…

– Но как? – Мила совсем пала духом.

– Продолжить расследование, – ответил Бериш чуть ли не с яростью. – Поискать там, где мы еще не искали, сунуть нос туда, докуда еще не добрались, покопаться в дерьме, в которое еще не наступали.

Мила ни разу не видела его таким ожесточенным.

– Мы условились считать, что имеем дело с серийным убийцей, если он убил по меньшей мере три раза одним и тем же способом. Но кто сказал, что это обязательно так? Мы приняли такое решение только потому, что узнаем о его существовании слишком поздно, тогда, когда он уже нанес удар. И тешим себя подсчетами, раз уж не смогли вовремя остановить его!

Мила не понимала, к чему он клонит.

– И что мы делаем, обнаружив очередного серийного убийцу? Ждем, когда он убьет снова, в надежде, что на сей раз он допустит какую-нибудь ошибку…

В серийных убийцах плохо то, что они не в силах остановиться. Хорошо в серийных убийцах то, что они остановиться не в силах.

– Так вот, сегодня мы пошли по тому же пути, – заключил Бериш, по-прежнему виня себя во всем. – Кинулись допрашивать священника, хотя главный вопрос следовало задать себе самим… Как серийный убийца учится убивать?

Мила наконец-то поняла.

– Этому его учит первая жертва.

⁂

На основании каких характеристик серийный убийца выбирает себе жертвы? Для криминологов это один из ключевых вопросов.

Зачастую убийству вовсе не предшествует выбор. Достаточно того, что жертва – женщина и что она оказалась в правильном месте. Правильном с точки зрения убийцы, разумеется.

Иногда же направленность на определенный тип жертвы обусловливается чистой случайностью. Мила помнила серийного убийцу, который насиловал и резал на куски только официанток, работающих в баре. Когда его поймали, он признал, что никакой особой причины не было: поскольку первая убитая женщина работала официанткой в баре и убийство сошло ему с рук, он решил продолжать в том же духе. Можно сказать, из суеверия.

Но имелась и более глубокая связь: для серийного убийцы повторение способа совершения является таким же источником удовольствия, как и само убийство. Это значит для него, что он хорошо делает свою работу. Мысль о том, что он изобрел метод убивать и при этом не быть пойманным, греет ему душу, подпитывает эго, размышляла Мила.

«Если торт выпекается на славу, зачем менять рецепт? – часто повторяла она слова человека, который ее всему научил. – Со временем, набравшись опыта, ты можешь его усовершенствовать. Иногда можешь даже позволить себе заменить какой-то ингредиент. Но не станешь его коверкать, рискуя тем, что тесто не пропечется».

Леа Мьюлак, белокурая студентка в очках, сделалась прототипом жертвы для монстра УНИКа. Она же и предшествовала всем прочим.

Каждый убийца имеет свой идеал жертвы, припомнила бывший агент полиции.

Мать девушки жила в красивом многоквартирном доме у залива. После смерти дочери она развелась и год назад вышла замуж за адвоката.

Мила и Бериш постучались к ней в дверь, в надежде, что в это дождливое воскресенье застанут ее дома.

Прислуга провела их в просторный салон с окнами на море. Семь лет прошло с тех пор, как Барбара Мьюлак чуть ли не каждый день звонила в Лимб, спрашивая, как продвигается расследование по поводу исчезновения ее дочери. Через несколько месяцев звонки стали реже. А когда в полиции решили, что Леа входит в число жертв монстра УНИКа, связь оборвалась вообще.

Едва Барбара Мьюлак вошла в комнату, Мила тотчас ее узнала. «Такое выражение застынет и на моем лице, если не удастся найти Алису», – сказала она себе.

Бессилие и смятение.

На женщине был серый комбинезон из синели. Волосы, все еще светлые, она подкрашивала: возраст давал о себе знать. Пряди были собраны в конский хвост, что подчеркивало ее невероятное сходство с дочерью.

Барбара Мьюлак расплакалась.

– Вы ее нашли? – спросила женщина еле слышно.

Мила бросилась к ней, хотела поддержать.

– К сожалению, нет…

– Тогда зачем вы пришли сюда? – смешалась Барбара.

– Затем, что снова занялась этим делом, – слегка приврала бывшая сотрудница Лимба.

Целью ее несанкционированного расследования была не Леа, но Алиса.

– Это агент Саймон Бериш, новый начальник Отдела пропавших без вести.

Покончив с ритуалом знакомства, они устроились на светлых кожаных диванах перед лоджией. На море бушевал шторм, но беззвучно: грохот волн не проникал сквозь стекла.

– Из нее получилась бы изумительная женщина. – Барбара Мьюлак взглядом указала на фотографии в серебряных рамках, стоявшие на столике. На них запечатлелись разные моменты короткой жизни дочери. Новорожденное дитя. Девочка задувает свечи на одном из своих первых дней рождения. Стоит на лыжне, сидит в седле на лошади. В костюме мажоретки. Наконец, улыбающаяся, с дипломом в руках.

– Она была первой во всем, никому не желала уступать.

И в смерти тоже, подумала Мила. Стала первой в серии.

– Знаю: когда говорят о мертвых, особенно о тех, кто умер молодым, легко утверждать, что при жизни они были прекрасными людьми, что их все любили, – продолжала Барбара. – В сущности, это даже трогательно. Но Леа даже не успела наделать ошибок. – Она перевела дыхание. – Когда она сказала, что хочет изучать восточные языки, я ее поддержала. Отец, наоборот, предпочел бы, чтобы она стала экономистом. Но Леа хотела путешествовать, я сама об этом мечтала в молодости.

Лишенная эмпатии, Мила не могла сочувствовать этой женщине, но хорошо знала, из чего складывается чувство вины.

Когда на дороге судьбы возникают препоны, мы это именуем «если бы».

Если бы она не увезла Алису в уединенный дом на озере, если бы отказалась выполнить просьбу Шаттон, если бы не столкнулась с Энигмой, может быть, и для Милы все теперь обстояло бы по-другому.

– Госпожа Мьюлак, – вступил Бериш. – Как вам хорошо известно, Леа включена в число жертв серийного убийцы УНИКа… Но по сравнению с двумя другими девушками имеются существенные отличия: тело вашей дочери так и не было найдено и нет никаких указаний на то, что она общалась в соцсетях с таинственным парнем по имени Ларри и тот заманил ее в ловушку. Возможно, это и не имеет особого значения: убийца мог воспользоваться другим профилем… Но я хочу спросить вас: могла ли Леа заигрывать с молодым человеком в Интернете? Уверен, у такой красавицы не было недостатка в ухажерах.

– Вы правы, агент Бериш, но ублюдок появился далеко не в лучший период ее жизни. Леа только что порвала с приятелем по лицею, хотя они очень долго встречались. Сами знаете, как оно бывает, когда поступаешь в университет: отдаляешься от старых друзей, меняются привычки, складываются новые знакомства… Думаю, дочке было одиноко, но она пока не отваживалась на новый роман.

Тогда университетская социальная сеть стала чем-то вроде терапии, подумала Мила. Ты снова с кем-то встречаешься, но без каких бы то ни было обязательств.

– Она пошла с мерзавцем в кино только потому, что это ей казалось совершенно невинным времяпрепровождением… После того как она исчезла, в шкафу недоставало джинсов, куртки и футболки: если бы Леа шла на свидание, она бы оделась по-другому.

– Как вы знаете, несколько лет назад человек по имени Норман Лут признался в ряде преступлений, в частности в убийстве вашей дочери, – напомнил Саймон.

– Ах да: внушаемый мифоман, – тут же отмахнулась женщина. – Знаете, что я вам скажу? Полицейские правильно сделали, что не поверили ему: этот сукин сын Лут лгал, потому что моя Леа никогда не поддалась бы на его уловки. Парень, не вылезающий из психушки, не может вскружить голову красивой, блестящей девушке.

Тут Барбара Мьюлак ошибается, подумала Мила. К сожалению, все совсем не так, и многие маньяки, охотящиеся в соцсетях, отнюдь не умны и не обаятельны, им достаточно показать впечатляющий внешний облик, чтобы привлечь жертву. Остальную часть работы проделывает она сама, веря в сказочку, которую себе же и рассказывает. Мила вспомнила слова своего таинственного друга в красной лыжной маске.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

– Мы здесь не для того, чтобы вселять в вас несбыточные надежды, госпожа Мьюлак, – сказала Мила. – Мы пытаемся свести воедино все данные по делу; Леа – первая среди жертв, и мы начали с нее, так же как и убийца.

Вмешался Бериш:

– Тот факт, что тело вашей дочери так и не найдено, может многое поведать о личности убийцы… Он ее убил, но не выбросил на обочину дороги, как всех прочих.

Саймон пытался дать ей понять, что, может быть, серийный убийца спрятал труп, поскольку в глубине души все еще стыдился того, что совершил. Со временем такая щепетильность пропадет, но Леа удостоилась особого внимания: об ее останках он позаботился. Но матери трудно поверить в то, что в этой жуткой цепи нашлось место для угрызений совести и проявления заботы.

– Что может поведать такое пренебрежение к чужим чувствам, когда родителям не позволено поплакать на могиле собственной дочери? – и в самом деле оскорбилась женщина.

Тут Мила попыталась исправить положение:

– Агент Бериш просто хотел сказать, что, может быть, Леа была избрана убийцей по какой-то особой причине. Если мы выясним, что это за причина, то, возможно, выйдем на него.

Барбара Мьюлак пристально вгляделась в их лица. Перспектива содействовать поимке монстра, который сломал ей жизнь и разрушил семью, пробудила в ней здоровую ярость.

– Чем я могу вам помочь?

– Компьютер вашей дочери все еще у вас? – спросил Бериш. – Мы бы хотели взглянуть на него.

– Да, он у меня. Я смогла собраться с силами, начать все заново. А мой бывший муж так и не смирился. Представьте себе: после развода принес мне вещи нашей дочери, сказал, что не хочет держать их у себя. Может, потом он пожалеет, но пока эти вещи у меня…

Женщина поднялась с дивана и направилась в другой конец квартиры, оставив Милу с Беришем одних.

– Что ты об этом думаешь? – вполголоса спросил Бериш.

Мила покачала головой:

– Сама не знаю, надеюсь только, что ты прав…

Через несколько минут Барбара Мьюлак вернулась с ноутбуком, красный корпус которого был усеян маленькими золотыми дракончиками.

– Его никто не трогал с тех пор, как Леа пропала.

Мила узнала ноутбук: когда дело находилось в ее ведении, до того как его передали в ОНП, она исследовала содержимое компьютера, пытаясь найти какие-то зацепки, которые могли бы объяснить исчезновение девушки.

– Вы правда думаете, что все еще можно найти убийцу? Ваши коллеги из полиции говорят, что прошло слишком много времени и что, убив двух других бедняжек, монстр попросту пропал…

Часто родители, чьи дети явились жертвами насильственных преступлений, всю силу чувств обращают на монстра. Их сердца переполняет ненависть, вытесняя любовь. Мила не хотела внушать Барбаре ложные надежды.

– Мы всего лишь идем по следу, – поспешила она прояснить ситуацию. – Возможно, он к чему-то приведет, возможно – нет… Так или иначе, Леа не будет забыта. Я не забуду о ней. – И это было правдой.

– Мы впали в такое отчаяние, что три года назад заказали плиту на кладбище… Понятно, что под плитой никого нет, но люди, проходя мимо, прочтут имя. И узнают, что однажды жила на свете прекрасная молодая девушка, по имени Леа Мьюлак, и будут помнить о ней, даже когда мы оба умрем…

Настоящей драмой для этой матери было не то, что дочь умерла, а то, что она умерла молодой, а значит, не прожила свой век.

– Не знаю, шутка ли это или, наоборот, знак искреннего сострадания… Я и в полиции об этом говорила, но и они не смогли объяснить… Может, это и не важно…

Мила не понимала, что Барбара имеет в виду. Она обменялась взглядом с Беришем, но и тот пребывал в недоумении.

– Что не важно? – переспросила бывшая сотрудница Лимба.

Мать погибшей девушки снова подняла на нее взгляд:

– С тех пор как мы поставили плиту, каждый год в день исчезновения кто-то оставляет там черную розу.

16

Способ действия серийного убийцы подобен рецепту торта.

Мила повторяла про себя это удачное сравнение. Если ты что-то делаешь определенным образом и у тебя получается хорошо, зачем пытаться делать это по-другому?

Но, даже сохраняя основные параметры, серийный убийца может менять способ действия от преступления к преступлению: злодей, как пирожник, накапливая опыт, стремится к совершенству.

По этой причине многие криминологи, решая, один ли серийный убийца совершил конкретный ряд преступлений, сбрасывали данный критерий со счетов: в самом деле, весьма вероятно, что между первым и последним убийством серии обнаружится столько явных отличий, что возникнет впечатление, будто их совершили разные люди. Это особенно отражалось на судебном процессе, где ушлый адвокат мог сыграть на несостыковках и снять обвинение с подзащитного.

Вот почему профайлеры стали базироваться на другой доминанте поведения серийного убийцы. На той, которая всегда оставалась неизменной.

Автограф.

– Серийный убийца совершает преступление, удовлетворяя свою потребность, – растолковывала Мила Беришу, пока тот вел машину сквозь пелену дождя. – Чтобы убийство полностью удовлетворило его, есть что-то такое, что он обязан сделать. Например, если его потребность состоит в том, чтобы причинять боль и устанавливать свою власть над жертвой, он не сможет обойтись без проявлений садизма или унижения; это и станет автографом.

Общий знаменатель преступлений.

– Но отличия способа действия от автографа зачастую почти не заметны, – оговорилась она.

Мила помнила дело налетчика, грабившего банки, который заставлял заложников раздеваться, а потом фотографировал их. Такое поведение не приносило пользы, не было необходимым для ограбления, наоборот, налетчик рисковал, тратя время на ненужные действия.

То был его автограф, свидетельствовавший о неодолимой потребности.

Другой грабитель, тоже заставлявший заложников раздеваться, не фотографировал их. Действовал из чисто практических соображений: оставшись голышом, они постесняются смотреть на него, а значит, вряд ли смогут на допросе в полиции описать его внешность.

Но Бериш по-прежнему не понимал:

– Какое отношение эти речи об автографе серийного убийцы имеют к черной розе, которую Барбара Мьюлак каждый год находит на символической могиле своей дочери?

– Поехали в Лимб, и я тебе объясню: похоже, мы совершили ошибку, – только и сказала Мила.

Несмотря на непогоду, движение было оживленным и не застопоривалось. Температура воздуха опустилась на несколько градусов, и дальнейший прогноз не обещал ничего хорошего.

Мила и Бериш приехали в Управление к пяти вечера.

Вечером в воскресенье в здании было мало народу, но они молились, чтобы не наткнуться на кого-нибудь, кто бы их узнал и донес Шаттон, что видел их вместе.

В Зале Затерянных Шагов Мила пристроила ноутбук, взятый у Барбары Мьюлак, на угол стола и поставила его на зарядку: кто знает, сколько времени его не включали.

– Компьютером девушки займемся позже, – сообщила она Беришу.

И, усевшись перед старым терминалом, принялась искать то, что надеялась найти в подтверждение своей догадки.

В базе данных по убийствам имелся раздел, посвященный «маловажным жертвам». Неполиткорректно так говорить о людях, погибших в результате своего образа жизни, но в сущности именно об этом и шла речь. Тот, кто торгует наркотиками, занимается проституцией или принадлежит к банде, имеет больше шансов быть убитым. Иногда это определяют также как профессиональный риск.

Милу интересовали именно проститутки, и, ограничив поиск такими параметрами, как «светлые волосы», «очки» и «удушение руками», она получила список из шести убийств, произошедших с 2013 года до настоящего времени.

– Вот тебе и автограф, – возликовала она. – Серийный убийца не оставил своего дела: он просто пошел на хитрость.

Чтобы действовать беспрепятственно, он поменял один ингредиент в рецепте, подумала Мила. Студенток на проституток. Задушенная студентка – исключительный случай, а проститутки ежедневно подвергаются такому риску.

– Не понимаю, – недоумевал Бериш. – Значит, Норман Лут невиновен – или серийных убийц изначально было двое?

Мила указала ему на стул рядом с собой.

– У меня есть версия, посмотрим, убедит ли она тебя… – Догадка воодушевила ее, ей не терпелось поделиться с бывшим коллегой. – Норман Лут заходил в «Дубль», это подтверждают его дневники, исписанные числами. В виртуальном мире Лут присутствует при воплощении фантазий другого игрока, которому нравится душить светловолосых студенток в очках.

Мила на своем опыте испытала, что значит войти в чье-то больное воображение: никогда не забыть ей, что она почувствовала, исполняя роль Карла Андерсона, кромсающего острым клинком жену и дочерей.

– Лут психически нестабилен, и, когда такие же преступления совершаются в реальном мире, он проникается мыслью о своей виновности, идет в полицию и признается в содеянном, со всеми подробностями… Но поскольку во время убийств он находился в психиатрической клинике, получается, что совершить их он не мог, и его отпускают.

– Но история с Лутом, закончившаяся его самоубийством, чему-то научила настоящего серийного убийцу, – вступил Бериш, который уже начал кое-что понимать. – Если он не хочет быть пойманным, следует изменить способ совершения преступления так, чтобы все подумали, будто серия прервалась… Поэтому он заменил студенток на проституток.

– Его автограф – внешность жертвы. Чтобы полностью удовлетворить его потребность, она должна быть всегда одна и та же: светлые волосы и очки.

Бериш задумался.

– А черная роза? В ней какой смысл?

– Вряд ли это жест сострадания или раскаяния, – уверенно отвечала Мила. – Возможно, способ доказать самому себе, что он не забыл свою первую жертву.

Все серийные убийцы благодарны своей первой жертве, вспомнила бывший агент полиции. Это как первая любовь, такое невозможно забыть.

– Если Норман Лут вступал в контакт с настоящим убийцей через «Дубль», достаточно будет заглянуть в его компьютер, – пришел к выводу Бериш. – Но в квартирке над гаражом компьютера не было, – припомнил он с огорчением.

Казалось, они в тупике, но Милу вдруг осенило.

– Подложный священник Рой рассказывал, что Норман унаследовал родительский дом. Но из-за страшных воспоминаний не захотел там жить и снял двухкомнатную квартирку. Возможно, компьютер Лута находится там, где он жил в детстве.

– Лжесвященник мог соврать, – предостерег ее Саймон. – Или в том доме сейчас живут другие люди.

Но Мила стояла на своем:

– Никто не мешает нам поехать и посмотреть… Потом займемся ноутбуком девушки. – Она выдернула вилку из сети и направилась к выходу.

Дождь, зарядивший над городом на целый день, пока прекратился, но плотные черные тучи угрожающе нависали над их головами.

С приближением вечера быстро смеркалось. Скоро для Алисы начнется еще одна длинная ночь, и эта мысль причиняла Миле страдания. Это как постоянная тупая боль в груди, кулак, медленно проникающий под ребра, упорно прокладывающий себе путь.

Родители Нормана Лута оставили ему красивую виллу в стиле «либерти», расположенную на холме, окруженную парком и огороженную чугунной решеткой. Но Бериш был прав: в доме жили. Хотя шторы на окнах были спущены, сквозь них просачивался свет.

– Что будем делать? – Мила была обескуражена: скорее всего, стучаться к новым жильцам бесполезно.

– Не знаю, – пожал плечами Саймон.

Похоже, они приехали зря. Но тут бывшая сотрудница Лимба заметила позади виллы, полускрытый под узловатыми ветвями сосны, темно-синий автомобиль «ланча-бета».

И Энигма, и Паскаль ездили на машинах, относящихся к прошлому веку. Именно человек в красной горнолыжной маске объяснил причину: там нет электронных устройств, позволяющих выяснить ее местонахождение.

– Может, это случайность, – объяснила она Беришу. – Но думаю, что многие из тех, кто заходит в «Дубль», принимают такие меры предосторожности.

Полицейский призадумался.

– Ну что, позвоним в колокольчик и спросим, не завалялся ли у них где-нибудь компьютер Лута?

– Пожалуй, нет, – отвечала Мила.

– И я того же мнения.

Бериш вытащил из карманов пальто два пистолета. Дал один Миле взамен того, от которого избавился после убийства подложного отца Роя.

– Ствол чистый, – заверил он, имея в виду, что, если опять возникнет необходимость прибегнуть к оружию, его никак нельзя будет с ними связать.

Чуть позже они перелезли через решетку там, где никто не мог их увидеть. Потом направились к дому по лужайке, покрытой мокрыми листьями, заглушавшими их шаги.

Ледяной ветер задувал порывами с близлежащего холма, шевелил ветвями деревьев и вновь затихал.

Бериш указал Миле на зимний сад, через который можно было проникнуть в дом. За тусклыми стеклами ветви сплетались, выступали из темноты, словно скелеты.

Подергав дверь, они убедились, что замок хлипкий. Через несколько секунд были внутри.

Из дома на них повеяло приятным теплом. Они прислушались, пытаясь определить, где находятся обитатели дома. Но не услышали ничего.

Бериш уже собирался проникнуть в дом, когда Мила схватила его за рукав. Полицейский обернулся и увидел то, что увидела она.

В зимнем саду был разведен розарий. На самом красивом, самом редком кусте распускались черные цветы.

Если им требовалось доказательство того, что они пришли в нужное место, таковое было перед глазами.

Бериш зашел в комнаты, Мила за ним. Старый паркет скрипел под ногами, они старались ступать осторожно.

Им так никто и не встретился, но дом был освещен. Абажуры, затянутые камчатной тканью с золотыми вставками, отбрасывали на бордовые обои янтарный свет и, казалось, указывали путь непрошеным гостям. От старинной мебели исходил приятный запах прежних времен – пчелиный воск и древесина ценных пород.

Когда они подошли к лестнице с резными перилами, которая вела на верхние этажи, Бериш сделал Миле знак, что направится туда. Ей предстояло обследовать нижний этаж.

Чтобы поскорей завершить осмотр, они разделились.

Мила держала пистолет прямо перед собой в вытянутых руках, как ее учили в Академии: взгляд должен двигаться практически одновременно с прицелом и обеспечивать безопасное пространство на сто восемьдесят градусов.

Бывшая сотрудница Лимба прошла через кухню с соломенно-желтой майоликой, медными кастрюлями, свисавшими с решетки на потолке, и белым, покрытым лаком буфетом. За ней последовали комнаты прислуги, потом библиотека, в центре которой стоял транзисторный приемник в корпусе из орехового дерева. Мила подумала, что, вероятно, Луты жили в этом доме из поколения в поколение. Только Норман предпочел снимать квартирку над гаражом у священника-педофила.

Причина крылась в гостиной, где все еще витали призраки родителей. Мила переступила ее порог.

Старые часы с маятником, мирно тикающие в углу. Диван и кресла, обитые бархатом. Ковер с геометрическим рисунком. Торшер с бордовым абажуром. Сервант и кофейные столики, уставленные статуэтками из фарфора. Чугунная печка и кресло-качалка. На стенах обои с прелестными красными цветочками.

Мила поняла, что уже побывала здесь, но в «Запределе».

В этом месте ее едва не задушила тень, но среди этих стен много лет назад осуществилось реальное насилие: неверную жену удавил голыми руками обманутый муж, под невинным, чистосердечным взглядом девятилетнего сына.

Норман видел, как синеет лицо его матери, как глаза вылезают из орбит, а по полу растекается лужа мочи: так представляла себе Мила эту сцену.

Даже сейчас, по прошествии времени, каждый предмет в этой комнате хранил тайну смерти. Но было что-то, чего бывшая сотрудница Лимба не встречала в виртуальном мире «Дубля».

Письменный стол с лампой на гибком штативе: луч света падал на старый ПК, оставленный в спящем режиме.

Мила подошла, чтобы осмотреть его, надеясь, что именно с этой машины Лут заходил в игру. Обходя стол, действительно заметила и джойстик, и очки. Но взгляд ее остановился на клавиатуре.

Поверх нее лежала красная горнолыжная маска.

Легкие, раздувшись, как кузнечные меха, забирали столько воздуха, сколько и не нужно. Сердце билось так неистово, что удары его отдавались в ушах.

Паскаль обманул меня. Это он – монстр УНИКа.

Она слышала шаги Бериша, который осматривал верхний этаж. Нужно предупредить его.

Мила побежала назад, через все комнаты, в которых побывала, и снова очутилась у подножия главной лестницы с резными перилами. Прислушиваясь к малейшему звуку, улавливая малейшее движение вокруг, она стала подниматься, по-прежнему сжимая пистолет.

Добралась до первой площадки, но так и не смогла разглядеть Саймона. Прислонившись спиной к деревянной панели, поняла, что там имеется потайная дверца, совершенно слившаяся со стеной.

Странно, что Бериш ее не заметил.

Она пнула ногой по плинтусу, и открылся обычный чуланчик, где держали пылесос и моющие средства. Мила уже собиралась закрыть дверь, но расслышала какой-то звук.

Похожий на стон.

Она прислушалась. Стала считать секунды, досчитала до минуты – ничего. Но отступаться не хотела. Была уверена: стон раздавался.

И он повторился, короткий, сдавленный.

Призрак, подумала она, вспомнив голосок, который слышала в «Запределе».

Посмотри на себя… Спасайся…

Мила встала на четвереньки: она поняла, откуда в чуланчик доносится плач. Вентиляционная решетка, через которую подается тепло.

Звук доносится снизу, сказала она себе.

Нужно было бы предупредить Саймона, но ею овладело тревожное стремление поскорее выяснить, в самом ли деле кто-то зовет на помощь. И она спустилась по лестнице, чтобы найти вход в подвал. Скорее всего, он на кухне; Мила туда вернулась.

Действительно, позади стола виднелась серая дверца с латунной ручкой. Мила сдвинула стол, подергала. Дверь была открыта. За ней – ступеньки, ведущие в бездну.

Мила заколебалась. Много раз на протяжении ее карьеры сыщика ей приходилось исследовать темные и опасные места. Места, которые нормальные люди с трудом могут себе вообразить, куда не сунется ни один человек, обладающий хотя бы малой толикой благоразумия или чувства самосохранения. Даже если он – полицейский. Но для нее такой вопрос даже не стоял.

Из тьмы я пришла. И во тьму время от времени должна возвращаться.

Но на этот раз совсем другая мысль посетила ее и заставила замешкаться.

Если я сейчас погибну, для Алисы все кончено.

Но если она не спустится и не посмотрит, что там внизу, то не найдет ответов, которые ищет.

Это не моя дочь, твердила она себе, вспоминая услышанный стон. Но и тут мог быть обман.

Из подвала дохнуло зловонной, промозглой сыростью. Мила решила пойти ей навстречу и ступила на первую из ступенек, ведущих в знакомую ей тьму.

У нее не было фонаря. Вообще ничего не было, кроме пистолета. А в такой густой темноте оружие было бесполезно.

Спускаясь, она ощущала, как дверь на кухню удаляется у нее за спиной: свет и знакомый мир остаются наверху, а она углубляется в другое измерение, состоящее из невыразимого ужаса и скрытых во тьме стонов.

Мила считала ступеньки, пока не дошла до конца. Двадцать шесть. Тьма внизу была такой густой, что коснулась щек, будто назойливая ласка.

Мила выбросила из головы все мысли о смерти: только полностью опустошив себя, она могла опередить события. Пошла вперед, повинуясь чутью.

И уловила дыхание.

Где-то рядом кто-то ее поджидал. Искал ее, притаившись в тени.

Дыхание снова превратилось в стон.

– Алиса? – окликнула Мила тьму.

Ответа не было.

– Кто там? – попробовала она снова.

На этот раз тьма ответила:

– Поищи на полу…

Голос взрослого мужчины. Мила замерла. Потом сделала несколько шагов и задела что-то металлическое носком ботинка. Нагнулась и, по-прежнему держа пистолет наготове, стала шарить по пыльному полу, пока не наткнулась на что-то. Наощупь пыталась определить, что это такое.

Газовая лампа для кемпинга.

Она нажала на кнопку, включающую электричество, услышала несколько коротких разрядов и одновременно свист поступающего газа. Держала палец на кнопке, пока лампа не загорелась. При тусклом свете увидела, что подвал выдолблен в скале: вокруг поднимались опорные столбы, на которых покоился фундамент.

К одному из них был прикован человек.

Мила подняла лампу, направила на него. Незнакомец прикрыл лицо рукой. Но сквозь пальцы можно было различить два испуганных глаза.

Ему было чуть больше двадцати. Тяжелые кандалы впивались в лодыжку. Босой, одет в какую-то робу.

Розовую, вроде той, что была на Энигме в тюремной камере.

– Кто ты? – снова спросила бывшая сотрудница Лимба.

Узник ответил не сразу.

– Меня зовут Тимми Джексон.

Но у Милы тотчас всплыло в памяти прозвище.

Свистун.

17

– Нужно отвезти его в больницу, – сказал Бериш вполголоса, отведя Милу в сторонку.

Он спустился к ней в подвал, закончив осмотр, и сообщил, что, кроме них, в доме никого нет.

Мила перехватила его на лестнице, хотела подготовить к тому, что он увидит. Но когда Бериш оказался лицом к лицу с узником, он весь побелел. Однако по поводу того, что делать дальше с Тимми Джексоном, они с бывшей коллегой расходились во мнениях.

– Ему необходим врач, – настаивал полицейский, показывая на парня.

Тот, все еще в кандалах, скорчился на полу, практически в позе эмбриона, со взглядом, устремленным в пустоту.

Бериш не сводил с него глаз. Мила, схватив друга за плечи, заставила обернуться.

– Ты меня не слушаешь: Тимми Джексон пропал семь лет назад; кто знает, сколько всего он может нам рассказать.

Но Саймон, глубоко потрясенный, слышать ничего не хотел.

Именно поэтому Мила ничего не сказала ему ни о компьютере в старой гостиной, ни о красной горнолыжной маске, которую она нашла на клавиатуре.

– Пойду поищу кусачки и раскую его, – заявил полицейский.

– И думать забудь. – Мила схватила его за руку.

Эмоциональное состояние Свистуна было нестабильным, поскольку он еще не до конца осознал, что спасен. То, что наступит потом, когда он вернется к нормальной жизни, в мир, не подчиненный законам насилия, психиатры называют «шок выжившего», и это самая настоящая травма. Потрясение, задевающее память, запускающее процесс замещения случившегося: в основном по этой причине многие из освобожденных узников уже не в состоянии свидетельствовать против тех, кто держал их в заточении. Они, наоборот, склоняются к тому, чтобы оправдать своих палачей, не желая признавать, что весь этот ужас они действительно пережили.

Мила знала, что, когда находится пропавший без вести, счет идет на минуты: только так можно получить полезную информацию.

– Ты должен допросить его, – велела она бывшему коллеге. – Прямо сейчас.

Было очевидно, что Беришу это не по душе.

– Если ты этого не сделаешь, пострадает Алиса.

– Не смей, – пригрозил Саймон.

Мила не хотела давить на старого друга, но альтернативы не было.

– Ведь это не обычный полицейский допрос, – приводил он свои доводы. – Тут не нужно кого-то трясти. Чтобы войти в сознание жертвы, нужна специальная компетенция, а я не психолог… Но что я тебе толкую? Ты сама все прекрасно знаешь, – заключил он с досадой.

Психика пережившего похищение похожа на минное поле. Главная опасность – пробудить в жертве чувство стыда: многие винили себя в том, что попали в ловушку монстра и причинили боль своим близким. Многие, уже будучи спасенными, кончали с собой.

– Порой нам приходится делать выбор. – Мила не имела ни малейшего намерения уступать. Выглядит цинично, – возможно, так оно и есть. Но если хочешь добиться чего-то, нужно глядеть на вещи с практической стороны. Паскаль сказал, что она сама должна выяснить, в чем состоит «ее игра», но до сих пор она плыла по течению, пассивно следовала за ходом событий, никоим образом, ни единой минуты не контролируя их. Ей надоело, она желала записать очко в свою пользу. Изменить хотя бы одно проклятое правило этой игры.

– Взгляни на него. Он чистый, он все время хорошо питался: это означает, что тюремщик заботился о нем, – убеждала друга Мила.

Бериш внезапно согласился:

– Ладно, но в твоем распоряжении только двадцать минут, потом вызовем «скорую» и полицейских.

⁂

Они приступили к Свистуну.

– Тимми, агент Бериш хотел бы поговорить с тобой. Ты позволишь?

Парень кивнул.

Бериш уселся на пыльный пол, прямо напротив: оказываясь на одном уровне с собеседником, сразу даешь ему понять, что беседа будет задушевной. Наоборот, при допросах в участке полицейский зачастую стоял, нависая над допрашиваемым, который к тому же был пристегнут наручниками к стулу.

Саймон прихватил из машины ноутбук, хозяйкой которого была Леа Мьюлак, и поставил его рядом с собой так, чтобы собеседник хорошо разглядел красный корпус с золотыми драконами.

– Как мне лучше тебя называть – Тимми или Свистуном? – спросил он, чтобы сразу задать тон дружеской беседы.

– Не знаю… Как хотите, мне все равно…

– До того как я начну, хочешь о чем-то меня спросить? Может, тебе любопытно или появились сомнения…

Свистун немного подумал.

– Сколько времени я здесь пробыл?

Когда Мила занималась розыском без вести пропавших, ей не раз приходилось отвечать на такой вопрос. Не важно, был ли спасенный вырван из жизни на годы или на несколько дней, даже часов. На самом деле для плененного не существовало особой разницы. Время растягивалось, и минуты, проведенные в заточении, могли показаться бесконечными.

– Семь лет, – ответил Бериш.

Мила невольно вспомнила прыщавого юнца, увлеченного панк-роком и граффити.

Тимми Джексон обдумал услышанное. Количество прошедших лет его как будто бы и не потрясло. Ему еще предстоит усвоить, что за это время в большом мире о нем успели забыть.

– Кто привез тебя сюда?

– Он ушел, он больше не вернется, – убежденно проговорил парень, чтобы их успокоить.

– Откуда ты знаешь?

Паскаль ждал, что мы приедем, поэтому сбежал, подумала Мила.

– Да уж знаю: перед тем как уйти, он мне дал вот это…

Свистун раскрыл ладонь, показывая горстку синих пилюль. Бериш взял их и передал Миле. «Слеза ангела»: единственная свобода, которую предоставил узнику похититель, пустившийся в бега, заключалась в том, что он мог добровольно уйти из жизни, устроив себе передоз.

– Ты мог бы опознать человека, который здесь жил?

В страхе воззрившись на них, парень покачал головой:

– Он все время закрывал лицо.

Мила была разочарована: как узнать, кто скрывается под горнолыжной маской. Бериш оставил эту тему и перешел к другой:

– Тимми, расскажи нам, что ты помнишь о том, что было до того, как ты попал сюда?

– Сам не знаю, как я влип в ту видеоигру, – с запинкой проговорил парень. – Был тогда круглым идиотом… Встречал в Сети разные истории, но они мне казались полной чушью – вроде тех сказочек, которые бродят по Интернету.

Таких сказочек Мила знала достаточно, от Тонкого Человека до Синего Кита.

– Я загрузил игру и вошел. Но если туда войдешь, то уже не выйдешь, только я этого не знал… Мама твердила, что я слишком много времени провожу за проклятущим компьютером, а я только злился. Но чувствовал, что со мной что-то происходит, я уже не я. Уже не различаю, что происходит в действительности, а что – у меня в голове. Все из-за хреновых синих пилюль…

Тимми говорил как подросток, будто его умственное развитие остановилось семь лет назад. Одно из последствий заточения, подумала Мила.

– Как ты познакомился с человеком, который тебя похитил? – спросил Бериш.

– Он нашел меня в игре, и я удрал из дома, потому что он обещал обо мне позаботиться.

– И что делал тот человек в видеоигре?

Прежде чем ответить, Свистун прикусил губу.

– Ему нравилось убивать.

Мила и Бериш молча восприняли информацию.

– Только блондинок, которые в очках, – добавил узник. – Уж не знаю почему.

Бериш потянулся к нему:

– Тимми, ты видел, как тот человек расправлялся с девушками?

Парень молчал.

Полицейский произнес спокойно:

– Нам ты можешь сказать…

Свистун заплакал:

– Он заставлял меня смотреть…

Бериш дал ему немного перевести дух, потом продолжил:

– Ты когда-нибудь слышал о Нормане Луте?

– Когда-то это был его дом, правда?

– Именно, – подтвердил полицейский.

– А имя Алиса тебе ни о чем не говорит? – вмешалась Мила, может быть преждевременно.

Бериш испепелил ее взглядом, Свистун шмыгнул носом и покачал головой.

Какой-то миг бывшая сотрудница Лимба тешила себя мыслью, что узник что-то знает о ее дочери.

– Тимми, я должен задать тебе один вопрос и хочу, чтобы ты постарался точно на него ответить… – начал Саймон. – Ты никогда не пытался понять, почему тебя похитили?

Парень явно недоумевал.

– Я хочу сказать: если похитителю нравилось убивать блондинок в очках, зачем забирать тебя и держать здесь, внизу?

– Не знаю…

Бериш не стал настаивать, просто принял к сведению ответ и сменил тему. Интересно, что он задумал, спросила себя Мила.

– Как этот человек заманивал девушек?

– Находил в Интернете… Студенток в соцсети под названием УНИК, проституток на сайтах знакомств.

– Они потом приходили сюда?

– Да, приходили, – подтвердил Тимми Джексон.

Полицейский снова надвинулся на него:

– Ты мне правду говоришь, Свистун? Ты хочешь сказать, что женщины охотно являлись в этот дом с привидениями?

Мила заметила, что Тимми потупил взгляд.

Бериш пошел дальше:

– И я должен поверить, будто монстр, долгие годы водивший полицию за нос, стал бы рисковать, выкладывая в Интернете свой адрес?

Свистун снова захныкал.

– Он назначал им свидание в другом месте, правда? И чтобы не светиться самому, посылал тебя.

Свистун упорно мотал головой, но это у него выходило неубедительно.

– Ты не только смотрел, он использовал тебя как приманку.

Теперь Мила поняла, почему тюремщик так заботился о заключенном.

– А что мне было делать? – вскричал Тимми и отчаянно разрыдался. – Если бы я не делал того, что он говорил, он бы убил меня.

Глаза у него покраснели, изо рта тянулась струйка слюны, но Беришу было не до жалости. Он взял ноутбук с красной крышкой, усеянной золотыми драконами, положил к себе на колени, откинул крышку, включил.

– Владелицу этого компьютера звали Леа Мьюлак, – пояснил он, пока ноутбук загружался. – Как ты знаешь, прежде чем переключиться на проституток, наш друг питал слабость к студенткам. Леа была убита первой, но в отличие от двух других, которые за ней последовали, ее тело так и не было найдено. Кроме того, если двух других девушек приманили поддельным профилем, выложенным от имени некоего Ларри, Леа познакомилась с убийцей как-то по-другому, неизвестно как.

Мила вспомнила, как они обсуждали эту тему с Барбарой Мьюлак, предполагая, что серийный убийца использовал другое вымышленное имя, так и не обнаруженное следствием. То, что злодей сменил его, превратившись в Ларри, могло означать слабое место в его стратегии, некий дефект в способе совершения, который монстру затем пришлось исправить: благодаря такому изъяну они бы вышли на подлинного преступника.

– Сейчас ты покажешь мне, как убийца связался с ней…

– Я не помню, – сразу же стал отнекиваться парень.

– Все ты помнишь, – наседал Бериш, припирая его к стене. – Ты тогда уже был здесь.

– Слишком давно это было, – защищался Свистун.

Но полицейский стоял на своем:

– Войдем в УНИК, и ты мне покажешь, точка.

Бериш достал из кармана пальто очки для чтения. Заставка ноутбука изображала панораму ночного Гонконга. На ней появились иконки различных программ.

Саймон надел очки и вошел в Интернет. Стал просматривать историю посещений, но вдруг прервался.

В длинном списке рядом с каждым сайтом значился день и час посещения. Даты обрывались на 2011 годе, когда девушка пропала. Но во всем перечне ни разу не встретился УНИК.

Единственным объяснением могло быть то, что девушка не была зарегистрирована в социальных сетях.

Бериш и Мила переглянулись, задавая себе один и тот же вопрос. Как же тогда Леа Мьюлак могла пересечься с монстром?

Ответ лежал на поверхности, и от него у обоих перехватило дыхание.

– Черт! – вырвалось у Милы. – Он знал ее лично.

– Как могли в ОНП этого не заметить? – разволновалась Мила.

– Норман Лут невольно ввел их в заблуждение своим признанием, – рассудил Бериш. – Леа вошла в число жертв, потому что он присутствовал при ее убийстве в «Запределе».

– Им не хватало одного имени до трех жертв, чтобы официально открыть охоту на серийного убийцу, – вспомнила Мила.

– Поскольку вторую и третью студентку заманили и убили одним и тем же способом, ребята из ОНП заранее решили, что с первой жертвой дело обстояло так же.

– С той только разницей, что ее тело так и не было найдено, но эта деталь им показалась не заслуживающей внимания, – добавила бывшая сотрудница Лимба с сарказмом, к которому примешивалась ярость.

Мила вышла из себя, а Беришу не хотелось, чтобы она утратила способность сосредоточиться.

– Что будем делать? – спросил он, возвращаясь к реальности. – Ко всему прочему, мы убедились, что парень не в состоянии предоставить нам описание внешности преступника.

Они снова отошли к лестнице, чтобы не смущать Свистуна. Но Тимми уже провалился в свой собственный ад и не обращал на них никакого внимания.

– Черная роза указывает на то, что между монстром и его первой жертвой существовала особая связь, – уверенно проговорила Мила, возвращаясь к своей изначальной версии. – Он выбрал девушку не потому, что у нее были светлые волосы и она носила очки; наоборот, он выбирал всех остальных потому, что они были на нее похожи.

Леа Мьюлак была, как выражаются криминологи, «матричной жертвой».

Убеждение бывшего агента полиции окрепло после того, как она увидела черные бутоны в зимнем саду. Заботливый уход за этими цветами, а еще красноречивый жест преступника, который в каждую годовщину исчезновения девушки оставляет розу на ее пустой могиле, свидетельствует о болезненной привязанности, со временем обернувшейся ненавистью, разъедающей душу.

Бериш тоже начал склоняться к тому, что такая версия более чем основательна.

– Вот почему убийце все равно, кого душить, студенток или проституток: Леа – его образец, главное, чтобы каждая была на нее похожа.

– Нужно выяснить, почему это для него так важно.

– Согласен.

– Думаю, убийца во власти наваждения, от которого не в силах избавиться.

– Теперь, когда мы знаем, что эти двое были знакомы, может, стоит поискать в университетских кругах? – предложил Бериш.

К этому предположению Мила отнеслась скептически:

– Ты слышал, что говорила ее мать? Леа только что поступила в университет, была в том мире новенькой: ей бы не удалось, она бы попросту не успела стать предметом чьих-то извращенных фантазий.

Мила хорошо знала, что наваждение, одержимость, обсессия не возникает при случайном знакомстве, чтобы укорениться, ей нужны годы. Годы взглядов украдкой, жестов, оставшихся непонятыми. Часто жертва не подозревает, что ей адресованы особые знаки внимания. И когда наконец одержимый поклонник набирается смелости и обнаруживает себя, она не понимает, каковы его истинные намерения. И тогда каждая ее реакция, самая незначительная, воспринимается как отказ. Разочарование становится невыносимым, и отвергнутый воздыхатель видит в былом идеале врага, которого следует уничтожить.

Ведь если ее уничтожить, она не будет принадлежать никому, а значит, навсегда останется с ним.

– Думаешь, Леа, сама о том не догадываясь, стала наваждением для кого-то из знакомых? – спросил Бериш, уже пытаясь набросать профиль серийного убийцы.

– Не знаю, но представляю себе кого-то из ее прошлого, когда она была еще несовершеннолетней. Кого-то, кто набрался смелости и объяснился, когда она уже поступила в университет; подступился к ней, только чтобы ее не потерять.

То, как Леа выглядела, не так уж и важно, подумала Мила. Ее внешность сыграла первостепенную роль в выборе прочих жертв, но могла и не быть решающим фактором для того, кто был девушкой очарован.

– Жертву часто возводят на пьедестал не за особые внешние данные, – проговорила она вслух. – Но просто потому что в глазах монстра она является чем-то недостижимым… запретным.

– Может быть, он ждал, пока Леа достигнет совершеннолетия, потому, что объясниться раньше ему мешала должность, – предположил Бериш.

– Что скажешь насчет преподавателя в лицее? – высказала Мила гипотезу. – Помнится, в тот период, когда она пропала, поступали сигналы о том, что школьницы подвергаются домогательствам, но никого не привлекли к ответственности.

– Почему в деле об этом ни слова? – засомневался Саймон.

– То были всего лишь слухи, и дело забрали у нас прежде, чем мы смогли их проверить.

– Но мысль о том, что речь идет о взрослом, не лишена оснований, – убежденно проговорил Бериш. – Поеду-ка я в школу, где училась Леа Мьюлак, наведу справки об учителях: может, и выплывет наружу что-нибудь интересное.

Мила обрадовалась: именно этого она и хотела.

– Но ты тем временем вызови парню «скорую», позвони в полицию. – Саймон взглядом указал на Тимми Джексона. – Потом уходи, не дожидайся, пока они приедут: тебя ни в коем случае не должны здесь увидеть.

– Да, конечно, – заверила его Мила. Она солгала.

18

Историю о том, что в школе, где училась Леа, девочки подвергались домогательствам, Мила выдумала, чтобы направить Бериша по ложному следу. Никаких таких слухов и в помине не было. И она вовсе не намеревалась вызывать «скорую помощь» и полицию для Свистуна. Во всяком случае, не сейчас, не сразу. Ей нужно было кое-что сделать в этом доме.

Исследовать компьютер, на клавиатуре которого обнаружилась горнолыжная маска Паскаля. Мила была убеждена, что это прямой призыв войти в систему.

Что бы там ни говорил бывший коллега, Тимми Джексон представлял собой важный источник сведений, и Мила не могла выпустить его из виду, не узнав сначала, что заключает в себе этот компьютер.

Теперь, когда она отделалась от Саймона, времени было хоть отбавляй.

Она принесла Свистуну подушку, одеяло, даже ведро, на случай если ему захочется в туалет. Обещала, что скоро вернется. Ей бы пожалеть парня, все еще сидящего на цепи, как животное. Но в подобных случаях Мила была благодарна алекситимии, подавлявшей всякую эмоцию.

Приоритетная задача – спасти дочь.

Мила сняла черную ветровку, бросила на кресло в гостиной, уставленной старой мебелью. Часы с маятником пробили одиннадцать раз. Отметив это, бывшая сотрудница Лимба уселась перед компьютером и включила его. Засветился монитор, началась загрузка программ. На рабочем столе показалась единственная иконка, иконка «Дубля». Мила кликнула по ней. На заставке по-прежнему вращался стилизованный шар, но, в отличие от двух предыдущих заходов, в окошке, предназначенном для широты и долготы, уже были вставлены числа.

Так я и знала, сказала себе Мила.

В комнате пахло прошлым. За окнами вновь начался дождь, капли падали на растения в саду, производя беспорядочный шум. Мила до конца ощутила целительное, дарящее покой одиночество.

Она опять была ко всему готова.

Выложила пистолет на стол, пусть на всякий случай находится под рукой. Вытерла о джинсы вспотевшие ладони, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Вынула из кармана пилюлю «Слезы ангела» – из тех, что тюремщик оставил Свистуну, чтобы парень покончил с собой.

Вгляделась в горнолыжную маску, поднесла ее к лицу. Потом взялась за джойстик и надела очки.

Калейдоскопический вихрь со скоростью света вбросил ее в иной мир. Неудержимо скользя, спускаясь в гиперпространство, она чувствовала, как сердце уходит в пятки. Все было таким настоящим, таким реальным.

Но вот все вдруг замерло.

Приятное ощущение покоя снизошло на Милу, пока пиксели складывались в строгом порядке, образуя новую реальность.

В ночной тишине слышались отголоски далеких взрывов.

Над речным портом поднимались бетонные бастионы, высоченные подъемные краны устремлялись в чернильные небеса. На широкой песчаной косе, тоже черной, – останки мощных судов, лежащих на боку или прислоненных одно к другому; железо стонало под ветром, и корабли были похожи на огромных китов, которые, потеряв ориентацию в пространстве, выбрасываются на берег и умирают там.

Снова взрыв.

Мила обернулась. Только развалины вдали, над которыми поднимаются ядовитые испарения хлороводорода. Она ощущала резкий запах и видела облачка пара, вырывающиеся у нее изо рта вместе с дыханием: стоял зверский холод.

Первым делом она нашла лужу и посмотрела на отражение своего нового облика: аватар представлял собой черную тень, которая пыталась задушить ее в китайском квартале. Монстр УНИКа.

Снова отдаленный гул.

Облако пыли поднималось над городом: где-то в центре обрушился небоскреб. Интересно, что происходит?

Искусственная вселенная распадалась.

Мила пошла по асфальту, блестящему от дождя. Слева, маслянистая, плотная, темная, медленно текла река. Справа – ряд заброшенных складов.

Она не знала, куда ей идти, что искать, но вскоре послышалась музыка блюз. Снова пел Элвис. Искаженная запись песни That’s Alright, Mama.

Некий демон ее приглашал на праздник.

Смысл песни был очевиден. Мила последовала за мелодией и оказалась на пороге бара. Интересно знать, какая уловка Подсказчика ждет ее внутри.

Мила толкнула дверь.

От сквозняка задрожали китайские колокольчики, подвешенные к балке. Звуки, нежные и пронзительные, возвестили ее приход.

Темный зал пересекала длинная барная стойка, над которой виднелся неоглядный ряд бутылок. В углу стоял музыкальный автомат, откуда и раздавалась песня Элвиса.

В том же углу какой-то мужчина, сидя спиной к залу, пытался отбивать ритм ногой. На нем был бархатный пиджак, на ногах – дорогие английские ботинки, заношенные. Еще до того, как он обернулся, Мила узнала этот небрежный вид, который так привлек ее десять лет назад.

Отец ее дочери устремил на нее странные птичьи глаза – темные, без выражения.

Ты должен лежать в коме, проклятущий. «Общее состояние пациента по-прежнему представляется необратимым». А он сидел и что-то вырезал ножом по дереву.

Нет, не по дереву, поправилась Мила. По кости.

Криминолог мотнул головой, указывая ей на следующий зал. Там, за аркой, стояли столики, были и отдельные кабинеты.

Перед одним из них стояла колыбель, и ее качала чья-то рука.

Следуя за мелодией, Мила пошла туда, на каждом шагу спотыкаясь от страха: из всех кошмаров, какие Энигма сотворил для нее, этот был явно худшим.

Подойдя к отдельному кабинету, она разглядела, что рука принадлежит женщине, закутанной в черное. Черная ткань покрывала также и колыбель, не позволяя различить младенца. Видны были только ножки, которые брыкались в воздухе.

Черная мать раскладывала по столу карты Таро. Руки, не закрытые тканью, были испещрены старыми шрамами. Мила, в семнадцать лет начав резать свое тело, называла их «лобзаньями бритвы». Черная мать, понятное дело, это она сама, стало быть, в колыбели лежит Алиса.

Семья в полном сборе, сказала она себе, усаживаясь перед женщиной и дожидаясь, пока она закончит пасьянс.

Следуй за ним.

Снова призрачный голос неожиданно прозвучал совсем рядом, словно кто-то прошептал на ухо. Мила повернулась туда, где, как ей показалось, голос исчез. Там колыхалась занавесь из бамбука, а за ней вроде бы стоял ребенок – лет десяти, не больше, примерно ровесник Алисе. Одетый в красную футболку.

Следуй за ним. За кем? Ничего не понять.

Она долго смотрела на дверь. Потом черная мать стукнула по столу исхудавшей рукой, чтобы привлечь ее внимание.

Мила вздрогнула, отвела взгляд. Когда опять посмотрела на занавесь из бамбука, ребенок исчез.

Разложив карты, зловещая мать принялась открывать их, одну за другой. Там были лица. Женщины, мужчины, старики, дети. Все улыбались. То были фотографии пропавших без вести – вроде тех, что висят на стенах Зала Затерянных Шагов в Лимбе, – последний снимок перед тем, как их поглотит тьма.

Пока Мила задавалась вопросом, что именно пытаются ей внушить, вышла карта, не похожая на другие: на ней был изображен не человек, а очень красивая змея изумрудного цвета.

И тут случилось нечто неожиданное. Черная мать зарыдала под покрывалом. Сначала сдержанно, потом все громче и громче. Вскоре вопль стал пронзительным, как и рыдания, сотрясавшие ее грудь.

В то же самое время она перестала баюкать младенца. Мила, не понимая, что происходит, бросила взгляд на колыбель.

Алиса больше не сучила ножками, а лежала неподвижно.

Милу охватило смятение. Будто бы «Запредел» внушал ей: чтобы научиться наконец плакать, она должна увидеть, как умирает ее дочь.

Тут она ощутила, что не может сдвинуться с места. Ее как будто парализовало. Растерявшись вначале, она потом поняла причину.

Змея изумрудного цвета сползла с карты Таро и обвилась вокруг нее.

Это все неправда, сказала она себе. Это как в прошлый раз, когда я чувствовала, как меня душат. Нужно только убедить себя, что это все понарошку.

Рептилия поднималась все выше, наматывала кольца. Мила повернула голову к витрине бара.

И увидела, как они идут, группами и поодиночке. Тени, чудовища. Они шли медленно, словно в процессии.

Плач черной матери призвал их. Они идут за мной, уверилась Мила. Бежать бы, но объятия змеи все туже и туже.

Мальчик в красной футболке пытался предупредить ее о надвигающейся опасности. А она снова к нему не прислушалась.

Но сдаваться не собиралась.

У меня получится, убеждала она себя. Это не так трудно, попросту оторваться от джойстика, а потом и очки снять. Выпустить рукоять из пальцев, и рассеется зловещий морок, помрачивший ум.

На самом деле не потребовалось никакого усилия, чтобы отодвинуть от себя джойстик. Но это не подействовало: тело по-прежнему было чем-то стянуто.

Еще немного – и чудовища ворвутся сюда, сказала себе Мила, представив, какие ужасы они могут с ней сотворить.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

В довершение всего посреди плача послышался смех.

Мерзкий гад оплел ее целиком, вплоть до горла, она могла только оглядывать все вокруг себя. И не понимала, откуда доносится звук.

Что это за шутки? Кто смеется?

Но вот прозвучал мужской голос.

– Ты напрасно ищешь меня, я не в игре, – произнес он насмешливо.

Мила поняла, что происходит. Смех и голос звучали не в «Запределе» и не имели отношения к «Слезе ангела».

В реальности, не в игре – змеей была веревка, и Мила была привязана к стулу перед компьютером. И кто-то находился в комнате вместе с ней.

Дождь припустил снова, довольно сильный. Бериш мчался по трассе, низко склонившись к рулю; дворники работали на максимальной скорости.

Он задумался о том, в какое положение попал. Собирался провести романтический уик-энд, с хорошей едой, за приятной беседой. Вместо этого очутился посреди какого-то кошмара, из которого не предвиделось выхода.

Я это делаю ради Алисы, повторял он. Судьба девочки заботила его, но на Милу он злился, поскольку та упорно не желала понять, что, если у них ничего не выйдет, совесть будет мучить его до конца дней.

Он хорошо относился к Миле, но порой она бывала такой резкой, несговорчивой. Не считая ее странной очарованности тьмой, хотя ей Бериш никогда бы не признался, что это его пугает.

Бериша утешала мысль, что отношения с Ванессой еще не продвинулись настолько, чтобы и она оказалась вовлечена в это нисхождение в бездну. Если бы новая подруга пострадала из-за дела, которое он ведет, Бериш никогда бы себе этого не простил. А он не был уверен, что выйдет живым из такой передряги.

Отношения с Ванессой начались пару недель назад, но Саймон чувствовал, что нашел спутницу, которая во всем подходит ему. До их встречи он почти смирился с тем, что остаток жизни проведет в полном одиночестве. Он понял, что ему не нужна семья, не нужна супруга. У него был пес, книги, коллекционный виски, покер с друзьями по пятницам и целый ряд сложившихся за годы привычек. Благодаря всему этому он был вполне доволен жизнью.

Но Ванесса, с ее мягкими манерами, расточающая знаки внимания, которых он давно не удостаивался, заронила в нем сомнение: а вдруг все-таки того, что он имеет, недостаточно?

Было бы преждевременно полагать, будто они готовы сделать последний, решительный шаг – например, съехаться. Хич стал бы возражать, но только потому, что не любил перемен. Но Бериш должен учитывать, что ховаварт стареет быстрее его и рано или поздно оставит его в одиночестве.

Он познакомился с Ванессой в клубе, поскольку оба страстно любили джаз. Это она подошла к нему с бокалом «Кровавой Мэри» и спросила, можно ли сесть за его столик.

Вечер его приятно удивил.

Они были примерно одного возраста, и Ванесса призналась, что когда-то в прошлом была замужем. Убедившись, что в наличии не имеется никаких детей, Саймон не стал дальше спрашивать о том давнем романе: сложилось впечатление, что ей нелегко говорить на эту тему.

Но в остальном они прекрасно поладили. Их вкусы совпадали, они даже мыслили синхронно.

Подлинное доказательство согласия между ними он получил прошлым вечером, когда Мила постучалась к нему в дверь и Ванесса, войдя в положение, без возражений удалилась, даже не углубляясь в суть проблемы.

Бериш все еще чувствовал на себе ее духи – ландыш и жасмин.

В этот час они должны были бы лежать, обнявшись, в постели, наслаждаясь шелестом дождя и тайной сладостью полного ленивой истомы воскресного вечера. Вместо того, вымокший до нитки, он ехал копаться в прошлом девушки, убитой много лет назад, скорее всего, человеком, которому она доверяла. Или, сказал себе Бериш, не знала, насколько он опасен.

Мы впускаем кого-то в нашу жизнь, ни о чем не подозревая, и становимся заложниками чужого наваждения.

Он свернул с кольцевой трассы на спуск, ведущий в старый квартал, где когда-то жила Леа Мьюлак. Притормозил, затем задержался у автобусной остановки, чтобы уточнить адрес по плану, который нашел в бардачке. Он все-таки решил не включать навигатор. В самом ли деле такие предосторожности необходимы, или же тут замешана паранойя Милы, не то какого-то типа по имени Паскаль, но, так или иначе, лучше не рисковать.

По правде говоря, Бериш не знал, какое место ему уготовано в «проекте» Подсказчика.

Энигма наверняка предвидел, что Мила обратится ко мне, поэтому придумал и роль, которую я должен сыграть, размышлял он.

Какое-то время он провел в раздумьях, а дождь себе барабанил по крыше машины. Звук был приятный. Бериш полагал, что следует вовсю наслаждаться каждым мгновением покоя, ведь никто не знает, что их всех ждет в будущем.

Он боялся, что худшее впереди, хотя и не желал в этом признаваться. Миле он ничего не говорил, но надежда на то, что дело завершится освобождением Алисы, была слабой.

Мила сама утверждала, что встречу с Подсказчиком пережить нельзя.

Бериш прогнал мрачные мысли: что толку накручивать себя? И поехал по направлению к лицею, где раньше училась Леа Мьюлак.

Здание было построено по стандартам, бытовавшим до начала восьмидесятых. Об этом говорили добавленные позже пандусы для людей с ограниченными возможностями и пожарные выходы.

Оно состояло из двух корпусов, между которыми высилась башня с часами, и было, словно нимбом, окружено фонарями, испускавшими оранжевый свет.

Бериш припарковал лимузин метрах в пятидесяти от входа, чтобы машина не бросалась в глаза. Потом изучил обстановку.

Сторожа не было видно, но не исключено, что школу снабдили сигнализацией, во избежание краж или порчи имущества. Бериш вышел из машины и направился к западному крылу: именно там, под одним из окон, фонарь не горел.

Вытер рукавом стекло, все в дождевых брызгах. Потом поднес руку козырьком к глазам и прижался к стеклу лицом, чтобы заглянуть внутрь.

Лаборатория.

Полицейский проверил, нет ли кого поблизости, снял пальто, как следует обернул им руку и стал бить локтем по стеклу, пока оно не разбилось.

Звон был заглушен шумом дождя. Бериш расширил отверстие, вытащив самые острые осколки. Потом взобрался на подоконник и спрыгнул внутрь.

Никакая сигнализация не заорала.

Бериш зажег фонарь и обследовал комнату на предмет камер видеонаблюдения. Здесь, как и во дворе, не было никаких систем слежения.

Он пошел вперед, светя фонариком в пол, чтобы снаружи никто не заметил. Направился в канцелярию, где, как он предполагал, хранились дела преподавательского состава.

Но, добравшись до двери, ведущей в административный корпус, обнаружил систему видеонаблюдения.

Пересечь границу было невозможно, разве что отключить электронные глаза. Но Бериш не сдался: он придумал, куда еще можно заглянуть.

И направился в библиотеку.

В большом зале на стеллажах теснились тысячи книг. Времени искать по каталогу не было, и Бериш быстро прошелся вдоль полок, светя фонарем: ежегодники явно хранятся в особом месте, в полном комплекте.

И в самом деле: для альбомов за последние шестьдесят лет выделили целую секцию. Полицейского интересовали те, которые относились к периоду, когда Леа Мьюлак посещала школу.

Он взял целую стопку и отнес на стол библиотекаря. Положил рядом фонарь, чтобы светил на страницы, надел очки для чтения и принялся листать.

Он нашел девушку на одной из страниц тома, посвященного выпускному году: Леа на фотографии собрала волосы в пучок, и на ней были очки в золотой оправе. Она улыбалась.

Под фотографией – хвалебная подпись: примерная ученица, капитан команды мажореток, редактор школьной газеты. Кроме того, Леа, увлекавшаяся Востоком, успешно налаживала связи с лицеем-побратимом в Пекине, которые даже обрели конкретную форму обмена учениками.

Бериш решил поискать фото преподавателей девочки, готовясь составить список. Профиль, который он для себя наметил, был следующим: это мужчина – и в год, когда исчезла Леа Мьюлак, ему было не больше тридцати пяти лет, ибо, согласно наблюдениям криминалистов, у серийных убийц уже в отрочестве созревает потребность убивать и они не могут сдерживать ее дольше, чем до указанного возраста.

Полицейский тотчас же внес в список мужественного преподавателя физкультуры, потом учителя истории, потом – химии. Добавил, наконец, и заместителя директора – так, на всякий случай, чтобы уберечься от сюрпризов.

Вгляделся в четыре имени, обозначенные на бумаге.

Кто-то из этих мужчин встретил на своем пути Подсказчика. Энигма распознал в нем темную ауру зла, убедил прислушаться к тайному голосу, звучащему внутри, твердящему, что желание убивать коренится в его природе, а потому не может быть неправильным. Дал ему мотивационный толчок, чтобы удовлетворить давно назревавшую потребность вместе с невыразимым желанием обладать светловолосой девушкой в очках, сорвать запретный плод ее юности. Даже при этом уничтожив ее.

Полицейского объяла дрожь при мысли, что под личиной обычного человека среди этих учителей таится монстр УНИКа.

Теперь они с Милой постучатся в двери этих безупречных воспитателей, находящихся вне подозрений отцов семейств. Станут задавать непростые, двусмысленные вопросы, а потом вглядываться в малейшую реакцию, схватывать каждую странность в выражении лица, ища подтверждения. Это будет нелегко. Годы двойной жизни предоставляют их противнику явное преимущество.

Но любая маска может дать трещину, сказал себе Бериш, рассеянно переворачивая последние страницы ежегодника: там красовались фотографии весеннего бала, во время которого выпускники прощались с преподавателями и с учениками младших классов.

Он задержался: перед ним предстала Леа Мьюлак в компании подруг, вся сияющая, в красном шелковом платье, расшитом стрекозами и цветами персика.

Тогда, уповая на удачу, полицейский стал искать взрослого среди тех, кто ее окружал, надеясь застигнуть врасплох преподавателя, тайком глядящего на девушку одним из тех скользких взглядов, в которых невольно отражаются подлинные намерения маньяка.

Но ничего подобного не заметил.

Осознал всю меру своей наивности. Как он мог подумать, что все окажется так просто? Бериш покачал головой и уже собирался закрыть ежегодник, но замер. Удерживая альбом на весу, высмотрел у самого корешка, на загнутом краю фотографии, между светом и тенью, знакомое лицо.

Бериш понял, что до сих пор только и делал, что ошибался. Но самую серьезную ошибку допустила Мила.

Только бы подруга вовремя вызвала врачей и полицейских, а сама ушла, как они договаривались. Иначе она – в серьезной опасности.

На фотографии с загнутым краем, центром которой являлась Леа Мьюлак, на расстоянии в несколько шагов от нее прыщавый юнец с бокалом в руке не сводил со студентки глаз.

Одноклассник, одержимый ею настолько, что это превратило его в серийного убийцу, был Тимми Джексон, он же Свистун.

Следуй за ним.

Что хотел сказать ей мальчик в красной футболке? Что бы там ни было, уже слишком поздно.

Свистун здесь, с ней, Мила слышала, как он ходит по комнате. Но сама застряла в «Запределе».

Черная мать все рыдала. Ножки младенца, неподвижные, посинели. Элвис умолк. Но наибольшую тревогу вызывали тени, снаружи подступавшие к бару.

– Ты не можешь уйти… – напомнил Тимми Джексон зловещим шепотом из реального мира.

Следовало поздравить его с прекрасно сработавшей мизансценой: притвориться узником монстра с УНИКа – великолепный способ отвлечь от себя подозрения. А Мила еще корила себя за то, что без всякой жалости оставила его прикованным в подвале. На самом деле Свистун мог освободиться в любой момент. Но дождался, пока она зайдет в «Дубль».

Что он задумал? Мила боялась, что знает ответ, ведь ей довелось в «Запределе» ощутить у себя на горле его крепкую хватку.

Доверяться ему было глупо, но красная горнолыжная маска ввела ее в заблуждение. Тимми – это и есть Паскаль? Невозможно: другой голос, другое телосложение.

Но сейчас воссоздание логики событий ее интересовало меньше всего. Она думала о Берише, о том, что друг не сможет ее спасти, а виной всему – ее ложь: полицейский уверен, что она далеко от этого дома, ушла, вызвав помощь для бедного узника.

Мила продолжала пребывать на границе двух миров. Тем временем отец ее дочери прервал резьбу по кости, направился к двери бара и открыл гостям, которые спешили на этот семейный праздник.

– Тимми, я знаю, что ты меня слышишь, – заговорила она. – Могу даже вообразить, как тебя все это забавляет, даже готова признать, что ты молодец… Но я нужна моей дочери… Я никогда не была хорошей матерью. Ни разу не сказала, что люблю ее, да, по сути, и не любила… Я никогда не хотела, чтобы она зародилась во мне, тем более обосновалась в моей жизни. Но я должна попросить тебя…

Она знала, что от серийного убийцы спастись нельзя. Но у нее была другая цель.

– Я знаю, что умру, и этому рада. Но ты позаботишься о моей дочери?

Миле было тошно все это произносить, но она играла роль: для таких, как Тимми Джексон, нет ничего хуже, чем жертва, покорно принимающая свою участь, и Мила хотела лишить ублюдка упоения, сделать так, чтобы он не достиг оргазма, убивая ее.

– Молчи! – действительно заорал Свистун. – Ты должна молчать!

– Ты нужен Алисе, Тимми, – вещала Мила с нарочитым пафосом, чтобы его позлить. – Ты не можешь мне в этом отказать.

Вместо ответа серийный убийца стиснул ей горло пальцами. Именно к этой цели Мила стремилась, ведь тем временем тени проникли в бар и окружили ее. Пусть лучше Свистун за несколько минут задушит ее, чем долго и мучительно изнывать в «Запределе» от галлюциногенных эффектов «Слезы ангела».

Поторопись, сукин сын.

Она хотела одного: поскорее оказаться в реальном мире, ибо вопреки рассудку боялась, что если умрет в «Дубле», то навсегда останется пленницей игры.

Монстр сжимал горло все сильнее, и Мила подумала об Алисе, о том, чего не успела сделать для нее. Мила не верила, что существует загробный мир, хотя неоднократно побывала в аду.

Я умру, и Энигма победит. Награда – моя дочь. И я сама виновата.

Пока тени вокруг нее тянули руки, как щупальца, пытаясь приласкать, предвкушая, как истерзают ее, в какие страдания ввергнут, Мила выдохнула весь воздух, оставшийся в легких, чтобы облегчить Свистуну задачу.

Все произошло очень быстро. Сначала она услышала грохот и подумала, что обрушился очередной кусок «Запредела», только на этот раз очень близко. Потом хватка Тимми Джексона необъяснимым образом ослабла. Монстры почти уже завладели ею, но тонкая пелена между двумя мирами вдруг разорвалась.

Мила вновь очутилась в реале.

Кто-то снял с нее очки, но эффект наркотика еще длился. Голова кружилась, точно объятая смерчем. Первое, что она увидела, сфокусировав взгляд, был Свистун, распростертый на полу: из отверстия в горле абсурдным фонтаном хлестала алая кровь.

Пока монстр бился в агонии, кто-то распутал веревку, которой она была прикручена к стулу подле компьютера. Мила поискала на столе свой пистолет: его там не было, как и красной горнолыжной маски.

Из-за ее спины показался Паскаль: человек с закрытым лицом сунул ствол за пояс.

– Можешь не благодарить, нет времени, – предупредил он.

Мила осознала, что не доверяет ему. Он это сразу заметил.

– Почему твоя маска лежала здесь? – Мила указала на клавиатуру.

– Хотел дать тебе понять, что я близко, но ты, очевидно, не распознала сигнал.

– Неправда, – бросила она ему в лицо, чувствуя себя все хуже и хуже. – Ты в этом замешан. Не знаю как, но замешан.

– Когда ты и тот, другой, проникли в особняк, я спрятался в парке, – оправдывался Паскаль, явно взволнованный. – Нужно спешить, они идут.

– Кто? – Голос Милы звучал глухо из-за подступающей тошноты.

– Те, кого ты видела там, внизу. – Мужчина указал на компьютер. – Только эти – настоящие, их послал Энигма.

– Я тебе не верю. – Мила вскочила с места, но голова закружилась, и она снова рухнула на стул. – И потом, этот ублюдок, прежде чем истечет кровью, должен сказать мне, где моя дочь.

– Разве ты не видишь, что он не может говорить?

Но Мила не двигалась с места. Тогда Паскаль вытащил пистолет из-за пояса и протянул ей. Мила заколебалась, но тут вспомнила, что говорил призрак.

Следуй за ним.

Внимательно посмотрела на человека в горнолыжной маске того же красного цвета, что и футболка мальчика, немного подумала и взяла пистолет из его руки, затянутой в латексную перчатку.

Паскаль накинул ей на плечи черную ветровку, потом обнял за талию, помогая встать. Бывшая сотрудница Лимба ощущала, что у нее подгибаются ноги, но изо всех сил старалась удерживать равновесие.

Человек в маске поволок ее прочь, и Мила понимала, что висит на нем мертвым грузом. Они прошли через весь особняк к выходу так быстро, как могли. По пути заглядывали в каждое окно, боясь обнаружить незваных гостей; каждый раз, когда приходилось сворачивать за угол, сердце уходило в пятки.

Перед Милой все представало разреженным, расплывающимся. Она ощущала частое дыхание Паскаля, тащившего ее волоком. Резкий запах его пота. Не могла не думать о смерти, о людях, которые задействованы в игре.

Они снова прошли через зимний сад, и благодатный вечерний холод хлестнул ее по лицу. Перед тем как слиться с бурей, Мила инстинктивно повернулась к кусту черных роз, будто желая попрощаться с ними. Тогда и заметила кое-что, торчащее из земли.

Заскорузлая и запачканная прядь светлых волос. Леа Мьюлак была блондинкой.

Джошуа

19

Машина была настоящей развалиной, но быстро сновала по городским улицам под пеленой дождя.

Паскаль велел ей лечь на заднее сиденье, а сам даже не снял горнолыжную маску, уповая на то, что в ночной темноте и за потоками воды, заливающей ветровое стекло и окна автомобиля, никто не заметит, что за рулем сидит человек с закрытым лицом.

В своем безумном бегстве от теней, посланных Энигмой, они под возмущенные гудки клаксонов то и дело выезжали на встречную полосу, едва избегая столкновения.

Мила еще не вернулась из трипа, вызванного «Слезой ангела». Она пыталась приподняться, но тяжелая голова сама собой клонилась вниз. Она промокла, замерзла и куталась в черную ветровку. Куда они едут – неизвестно: в темноте мелькают только фары других машин.

– Постарайся оставаться в сознании, – бросил Паскаль, не снижая скорости.

Синтетические наркотики выжигают мозг, Миле не требовалось, чтобы он ей об этом напоминал.

– Почему ты бросил меня в сгоревшем доме?

– Потому, что еще не мог тебе доверять.

– Ты обещал, что поможешь мне найти Алису.

– Вот видишь? Ты не слушаешь, ты думаешь только о себе.

Мила не могла справиться с дрожью, зубы у нее непроизвольно стучали.

– Ладно, что ты хотел сказать?

Машина свернула направо, шины скользнули по мокрому асфальту. Паскаль неотрывно смотрел в зеркало заднего вида, чтобы понять, не преследуют ли их.

– Партия, которую ты разыгрываешь, касается не только тебя и твоей дочери, – заявил он. – На кон поставлено нечто более важное.

– Что?

– Мы начали мониторить игру много лет назад.

– «Мы»? О ком ты говоришь? Ты – и кто еще?

– Я уже говорил тебе, что «Запредел» был первоначально задуман как значимый социальный эксперимент. После того как «добродетельные» игроки покинули его, мы решили, что это прекрасная возможность исследовать эволюцию поведения людей в среде, где не действуют правила. Мы задались вопросом: «Что произойдет, если нормальный индивидуум углубится в реальность, где царит абсолютная анархия, где можно стать кем угодно и что угодно сотворить, избежав расплаты? И куда повернется такое общество: к добру или к злу?»

Мила на миг потеряла нить разговора, осознав, что этот жаргон ей до боли знаком.

– Погоди-ка, погоди минутку… Ты – криминолог?

Паскаль не ответил. Резко повернув, он выехал на встречную полосу пустынной дороги.

Мила думала, что он хакер, поскольку имя, выбранное им для себя, совпадало с названием языка программирования, но она ошибалась.

– На кого ты работаешь? – не отступала она.

– Ни на кого, – ответил мужчина. – Так или иначе, вначале наши изыскания преследовали благую цель, уверяю тебя. Потом все полетело в тартарары…

– Что за чертовщину ты несешь? Значит, это вы привели монстров в «Дубль»?

– Они не были монстрами, до того как вошли в игру, – уточнил Паскаль, тем самым подтверждая, что Мила права. – По крайней мере, не все… Но многие были в пограничной зоне: несли в себе семена насилия и жестокости, необходимые для того, чтобы их поведение эволюционировало в сторону садизма.

Мила подумала, как преобразились Свистун и Карл Андерсон: безобидный подросток в прыщах стал серийным убийцей, а отец семейства учинил резню.

– «Дубль» доводит фантазию до пароксизма, делает ее реальной, – сказала бывшая сотрудница Лимба.

Все мы в воображении способны убить, но одно дело, когда мысль таится в глубине, подавленная стыдом и страхом перед последствиями, и совсем другое, когда ее питает иллюзия безнаказанности: тогда она, получив одобрение, движется к пределам возможного.

И тогда мысль становится желанием, худшим ядом для человеческой природы.

– Вначале эксперимент находился под контролем, – оправдывался человек в красной горнолыжной маске.

– Что значит – «под контролем?» Какая невероятная самонадеянность – считать, что можно держать под контролем зло! – Мила была вне себя от ярости.

– Я знаю, о чем говорю, поверь: я – надзиратель.

– Надзиратель? – повторила она.

– Когда игра преобразилась, нас было немало. Нашей задачей было следить за аномалиями в «Запределе»; разумеется, мы предвидели: что-то перельется через край… Время от времени кто-то совершал прыжок, это было неизбежно.

Прыжок? О чем он?..

– В один прекрасный день безобидный банковский служащий входил в «Дубль» и там становился серийным насильником: когда мы догадывались, что он готов проделать то же самое в реальном мире, сразу же вмешивались – отговаривали его либо выдавали властям.

– Тогда почему система дала сбой?

– Нас начали истреблять… Что-то случилось, за нами стали охотиться здесь, снаружи, вот почему я скрываю свою личность и живу, не оставляя следов.

Мила была уверена: охотником, о котором говорил Паскаль, – тем, кто явился причиной разгула хаоса, – был Подсказчик.

– Не знаю, сколько еще осталось надзирателей, я давно потерял связь с остальными и теперь действую в одиночку.

Они проезжали по железному мосту, который вел прочь из города, и колеса глухо стучали, соприкасаясь с дорогой, подвешенной в пустоте.

– Но при чем здесь я? – вопросила Мила в отчаянии. – Зачем меня впутали в эту историю?

– Понятия не имею, но если ты хочешь спастись, то должна это выяснить.

Она хотела всего лишь спасти Алису.

– Ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему тело Энигмы покрыто числами? – спросил Паскаль.

– Кажется, я поняла: это что-то вроде карты «Запредела».

– Именно, – подтвердил он. – А поняла ли ты, в чем состоит твоя игра?

– Начиная с моего первого захода в «Дубль» мне показывали сцены преступлений… В случае с Карлом Андерсоном мне непосредственно предоставили разгадку, но только затем, чтобы я поняла, как это будет действовать. Но после китайского квартала мне пришлось предпринять расследование, отталкиваясь от некоторых элементов, увиденных в «Запределе»; так я вышла на исчезновение студентки. – На самом деле она пришла к такому выводу уже некоторое время назад. – Загадка, заключенная в сценах, предстающих передо мной в «Дубле», всегда связана с реальным преступлением; всякий раз, когда я распутываю его, мне позволяется перейти на следующий уровень в игре. Но я не знаю, сколько их еще осталось пройти.

– Мужчина, который был с тобой, в курсе дела?

– Да, это бывший коллега.

– Ты ведь знаешь, что могла его серьезно подставить?

Да, она об этом думала, но у нее не было выбора. Год назад она резко оборвала всякие отношения с Саймоном Беришем, а потом заново вторглась в его жизнь, бессовестно подвергая ее опасности.

Ты должен был быть с женщиной, пахнущей ландышем и жасмином, а вместо этого беспокоишься, не случилось ли чего со мной.

– Ты не заметила никаких изменений во время последнего захода в «Запредел»? – осведомился Паскаль. – Я хочу сказать – по сравнению с прошлыми разами…

Мила на минуту задумалась. На память пришли взрывы и небоскреб в центре города, рассыпающийся на куски.

– Кто-то разрушает город.

– Именно так, – подтвердил Паскаль и покачал головой. – Нехорошо, совсем нехорошо…

– Ты объяснишь мне, что это значит?

– Когда приедем. Теперь тебе нужно принять средство против LHFD и немного отдохнуть. – И он направил машину в сторону от обитаемых мест.

– Куда мы едем?

– В надежное место.

Надежным местом оказались руины загородного дома. Паскаль помог Миле вылезти из машины, и она смогла рассмотреть поливаемое дождем полуразрушенное здание. Когда-то очень давно здесь был пожар, и половина дома сгорела.

Паскаль завел ее внутрь, хотя и за порогом продолжал идти дождь: крыша во многих местах провалилась.

Пройдя через две выгоревшие комнаты, с головешками на месте мебели и полом, почерневшим от сажи, они очутились в третьей, которую огонь не тронул. Там стояли шкаф, кровать и кресло.

Паскаль уложил ее и вернулся, чтобы закрыть дверь. Потом снял с полки бутылочку воды и вручил Миле вместе с таблеткой, содержавшей четыре миллиграмма ниацина.

– Меня от них тошнит, – сказала Мила, отталкивая затянутую в латекс руку.

Тогда Паскаль открыл шкаф, порылся в нем. Вытащил одеяло.

– Просушись, согрейся.

Мила набросила одеяло поверх ветровки, стараясь унять дрожь.

– Так лучше? – спросил Паскаль.

– Да, лучше, спасибо.

Мила сомневалась в нем, а он снова пришел к ней на помощь, спас ей жизнь. Почему? И такой заботливый. Мила привыкла не доверять знакам внимания. Монстры всегда обходительны, твердила она себе. Не стоит терять бдительности, ведь она ничего не знает об этом человеке. Кто этот мужчина, сутулый, косолапый, даже немного смешной? Откуда взялся заношенный бежевый костюм, который был на нем? Почему он носит галстук? Кто-то ухаживает за ним? Такое впечатление, что нет: он, скорее всего, одинок.

Тем временем Паскаль расположился в кресле. В сумраке, под глухой шум дождя, стучащего по крыше, мысли Милы начали разбегаться. Тогда она увидела, как ее таинственный друг снимает горнолыжную маску. С того места, где она находилась, Мила не могла разглядеть его лица, и мужчина это знал.

– Тебе наверняка приходилось думать, что бы ты сделала, если бы могла повернуть время вспять…

Не произвела бы на свет Алису, сказала себе Мила.

– В последние дни я часто об этом размышляю, – продолжал Паскаль. – В голосе его слышалась усталость, но также и уныние. – Люди способны изобретать удивительные вещи, человеческий гений не знает границ. Но зачастую самые прекрасные творения в конце концов оборачиваются против нас… Я думал о «Дубле»: что бы ты ни совершил непоправимого, что бы ни случилось с тобой в реальной жизни, в игре ты имел шанс все исправить.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто, пострадав в аварии, больше не мог ходить, обретал такую способность в «Запределе». Вышедший из комы заново учился жить, делать необходимые вещи. Вначале «Дубль» использовали в центрах по реабилитации, возвращая пациентам надежду.

Мила поняла, что в прошлом незнакомец пережил какое-то горе, была уверена, что на сердце у него лежит тяжкий груз.

– Что тебя тяготит, Паскаль? Почему не скажешь об этом прямо?

Мужчина провел рукой по лбу.

– Нам говорили, что Интернет – неизбежная революция. Но никто не предвидел, чего она будет нам стоить… Во-первых, он не сулит свободы, как нас в том пытаются уверить: почему, спрашивается, мы все используем один и тот же поисковик? Они хотят, чтобы мы получали одну и ту же информацию, они формируют наши мысли, а мы этого даже не замечаем… И потом, Интернет отнюдь не справедлив: он тираничен. Неправда, что он сглаживает социальное неравенство: наоборот, он ничего не забывает и ничего не прощает. Вот я напишу о тебе что-нибудь, и никто не сможет это стереть. Даже если это выдумка, она останется там навсегда. Любой может использовать Паутину как оружие и, что хуже всего, в полном сознании своей безнаказанности… Люди изливают в Сеть свою злобу, при нашем попустительстве: это все равно что заметать мусор под ковер. Но каким бы пространным он нам ни казался, Интернет не в состоянии вместить все худшее, что есть в нас. Рано или поздно вся эта ненависть найдет способ вырваться наружу… Мы живем во власти иллюзии, будто держим все под контролем, только потому, что совершаем покупки, не вставая с дивана, давя на кнопки поганого смартфона. Но достаточно солнечной вспышки, более мощной, чем прочие, и за несколько минут вся электроника в мире выйдет из строя. Понадобятся годы, чтобы устранить вред, а тем временем мы погрузимся в чертово средневековье…

Логично, ничего не скажешь, придраться не к чему, подумала Мила. Но больше всего обескураживает тот факт, что истина у всех перед глазами, но никто, похоже, не замечает реальной опасности.

– Ты видела, как рухнул небоскреб, ты слышала взрывы… – Паскаль не закончил фразы: по-видимому, ему тяжело было продолжать.

– И что? – стала допытываться Мила.

– Кто-то внедрил вирус в программу, «Запредел» саморазрушается.

– Ты недоволен?

– Ничего ты не поняла: «Дубль» не просто параллельный мир, он таков, каковы мы в действительности… Если игра завершится, зло заполонит улицы – никто не спасется.

Мила не знала, стоит ли принимать на веру апокалиптические видения Паскаля.

– И одно из последствий коснется непосредственно тебя, – продолжал тот. – Если время «Запредела» кончится, придет конец и твоей дочери.

Мила не предвидела того, что игра может прерваться по причине, не зависящей от воли игроков. И что тогда будет с Алисой? Где найдет она сведения о том, как ее освободить? Новый страх овладел ею.

– Сколько времени осталось?

– Не знаю, но наверняка немного. Ты должна выручить девочку до того, как это случится, или никогда больше ее не увидишь.

Внезапно впав в отчаяние, бывшая сотрудница Лимба попыталась подняться. Но мужчина быстро натянул горнолыжную маску, подошел к ней и уложил обратно.

– Ты ничего не сможешь сделать в таком состоянии, – проговорил он сурово. – Хватит доверяться инстинкту, подумай головой, черт возьми.

– Я не могу ждать… Алиса не может, – бормотала Мила, но все плыло у нее перед глазами, и никак не получалось встать.

– Можешь, и еще как! – возразил Паскаль. – Ты должна набраться сил, ведь для этой игры требуется острый ум.

– Я ей обещала привезти индийской еды на ужин и что мы найдем ее кошечку, которая потерялась…

– У меня на кошек аллергия, – буркнул Паскаль.

– Знаю. – Мила еще помнила их первую поездку на машине, он тогда все время чихал из-за шерсти Финци.

– Ты нашла значимые элементы в последней сцене? – спросил он.

Мила перебрала в памяти бар в речном порту, черную мать, отца своей дочери.

– Изумрудная змея, – с уверенностью отвечала она.

– И все? – изумился Паскаль.

– Она была нарисована на карте Таро, а на других картах были лица пропавших без вести.

– Ладно: завтра поищешь смысл этой змеи и ее связь с преступлением, которое нужно раскрыть. – Паскаль снова протянул ей таблетку ниацина.

На этот раз Мила безропотно взяла ее и проглотила.

– Когда я проснусь, тебя здесь не будет, верно? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– Помнишь, мы говорили недавно о том, чтобы повернуть время вспять; может быть, я сделал бы это только затем, чтобы положить всему конец.

– Хочешь сказать, что совершил бы самоубийство?

– Хочу сказать, что наступает момент, когда ты теряешь все и нет уже никакого смысла идти вперед. Самоубийство совершают не от боли, к ней можно привыкнуть. Его совершают, когда не видят перед собой цели. Сейчас она у меня есть, но она не должна была бы быть моей целью, а главное, не я ее выбирал.

Мила не могла уразуметь, что он имеет в виду, но лекарство начинало действовать, и она себя чувствовала слишком расслабленной, чтобы углубляться в эту проблему.

– Я видела в «Запределе» ребенка, – произнесла Мила, пока ее веки еще не совсем сомкнулись. – Тебе не кажется, что детям не место в аду?

Она заметила, что Паскаль отпрянул.

– Какого ребенка ты видела?

– В красной футболке; он пытался меня предостеречь. Я тебе о нем уже говорила, но раньше это был только голос… на этот раз он появился сам.

Призрак отнесся к ней по-дружески среди стольких теней, и его футболка была того же цвета, что и горнолыжная маска Паскаля.

– Забудь о ребенке, – предупредил тот. – Не обращай на него внимания.

Следуй за ним.

– Но ведь он знал, что ты придешь за мной… Это знак, – проговорила она уже заплетающимся языком, чувствуя, как смыкаются веки.

Человек в красной горнолыжной маске встал на колени, заглянул ей в глаза.

– Вы еще насладитесь индийской кухней и найдете ту проклятую кошку… Но если хочешь увидеть свою дочь живой и здоровой, не верь никому.

Мила почувствовала, что засыпает.

– Даже тебе? – успела она спросить.

– У нас у всех есть аватар в реальном мире, – ответил Паскаль.

20

Пробуждение было резким, внезапным.

Мила оглядела комнату: Паскаль исчез. Оранжевые солнечные лучи просачивались в дверь и между потолочными балками. Первым делом Мила подумала, что Алиса вторую ночь провела вдали от нее, неизвестно где, в качестве пленницы.

Дождь перестал, запели птицы. В ушах у Милы до сих пор отдавалась последняя фраза человека с закрытым лицом.

«У нас у всех есть аватар в реальном мире».

Что он хотел сказать? В этом нет смысла.

Мила приподнялась, села на кровати; голова по-прежнему кружилась, все тело ныло, и она поняла, что сон не помог восстановить силы.

Надела ветровку, натянула на голову капюшон фуфайки и вышла из сгоревшего дома.

Сейчас, на заре, за городом не было ни души.

Мила пошла вдоль пустынной дороги. После обильных дождей воздух благоухал. Прогулка могла быть приятной, если бы в уме не теснились мрачные мысли. Пройдя пару километров, Мила заметила обгонявший ее фургон. Остановила его, попросила подвезти: водитель как раз направлялся в город.

Во время всего пути в памяти то и дело всплывали черная мать, отец ее дочери, вырезающий что-то из кости, и Алиса, умирающая в колыбели. И еще слова ее друга в горнолыжной маске, его призыв никому не доверять и странные речи о том, как мало остается времени. Вирус разрушает пространство «Запредела», но у Милы сложилось впечатление, будто в жизни Паскаля произошло нечто, столь же пагубное.

«Тебе наверняка приходилось думать, что бы ты сделала, если бы могла повернуть время вспять…»

Об этом думают все, без исключения. Ошибки прошлого – злоба нынешнего дня. Все обращаются к старым временам и приписывают свои невзгоды выбору, сделанному давно и непоправимо. Но это лишь алиби, предлог, чтобы ошибаться снова.

В городе Мила попросила высадить ее возле станции метро. Поехала в сторону Управления, надеясь, что Саймон Бериш уже на службе.

Вошла через черный вход, воспользовавшись тем, что уборщицы сдают смену. Она скинула капюшон с головы, но в сутолоке, всегда наступающей в понедельник утром, никто ее не заметил, и она без помех добралась до Лимба.

Переступив порог Зала Затерянных Шагов, сразу увидела Бериша, спавшего на стуле. Он тотчас проснулся.

– С тобой все в порядке? – спросил он взволнованно, устремляясь к ней навстречу. – Я вернулся на виллу и увидел труп Свистуна.

– Ты был прав, – только и сказала Мила, схватившись за голову. – Я вела себя как дура. Но теперь должна рассказать тебе тысячу вещей.

Это она и сделала в следующий час, напившись обжигающего кофе, который Саймон приготовил в кофемашине у себя в кабинете. Подтвердила, что Тимми Джексон и был монстром УНИКа, снова посетовала, что не послушалась друга и не покинула сразу тот дом, – хотя в глубине души знала, что Свистун все равно нашел бы способ на нее напасть.

– Никак не могу понять смысл происходящего, – заключил бывший коллега. – Почему Энигма впутал тебя в эту историю, вытатуировав на себе твое имя, а его последователи упорно пытаются тебя убить? И в похищении Алисы не вижу логики: если целью была ты, почему не убрать тебя сразу, в доме на озере?

На самом деле Бериш был прав. Слишком много явных противоречий.

– Возможно, в этом состоит моя игра, – предположила Мила.

Наконец она рассказала о Паскале, о том, как она догадалась, что он – криминолог, а он не стал ее разубеждать.

– Мы должны попытаться установить личность Паскаля, – предложил Бериш, хотя и знал, что этот человек уничтожает все свои следы. – Как ты сама прекрасно знаешь, целиком и полностью исчезнуть невозможно.

Поистине, Мила не раз убеждалась в этом за годы, проведенные в Лимбе в поисках исчезнувших, пропавших без вести. Можно изменить внешность, привычки, всюду стирать отпечатки пальцев и любые органические следы, по которым определяется ДНК, но все-таки остается что-то неизменное, о чем человек, наверное, даже и не подозревает. Мила еще помнила дело замужней женщины, имевшей детей, которая исчезла на двадцать лет. Опознала ее только потому, что та сохранила непроизвольную манеру в задумчивости поднимать брови.

– На данный момент у нас нет никакой зацепки, нам не с чего начать, – признала бывший агент полиции, хотя она и обращала всегда внимание на подобные детали. – Он очень собран.

Бериш не был в этом убежден, но спорить не стал.

– Что ты вынесла из нового захода в «Запредел»?

– На этот раз сувенир – изумрудная змея.

Мила сознательно опустила описание зловещей встречи в семейном кругу и вбила соответствующие слова в поисковик базы данных отдела пропавших без вести.

– В «Дубле» мне показали карты Таро, – объяснила она Саймону. – На них были фотографии пропавших без вести, такие же как в Зале Затерянных Шагов.

– Но если змея связана с исчезновением, почему бы непосредственно не показать лицо пропавшего? – заметил бывший коллега. – Сдается мне, что это ложный след.

Несмотря на скептицизм Бериша, Мила была уверена в своей правоте. Однако поиск по ключевому слову «змея» не принес результатов.

– Может быть, нужно взять за основу другой элемент сцены? – предложил Бериш.

Мила подумала, и в голову ей пришло единственное решение.

– Мы можем пойти и проверить, существует ли в реальности тот бар в речном порту, где я побывала.

Заведение оказалось безымянной забегаловкой у самой пристани, напротив доков, посреди низких строений, приспособленных под лодочные сараи. Вывески не было, ибо туда заходили только затем, чтобы выпить, и все заинтересованные лица это место знали.

– Алкоголикам не нужны всякие выкрутасы, – отметил Бериш. – Им достаточно знать, что здесь всегда можно купить бутылку.

Речной порт располагался в самом устье, и бар был своеобразным перекрестком, где речники пересекались с моряками.

Когда они вошли, легонько зазвонили китайские колокольчики: именно этот звук Мила слышала в «Запределе». Все было настолько похоже, что Миле стало не по себе.

Музыкальный автомат, перед которым в кошмаре отец ее дочери сидел и резал по кости, по-прежнему стоял в углу, но к нему скотчем была прикреплена бумажка с надписью: «Не работает». Кто знает, как давно он вышел из строя? Бериш прав: в подобном месте музыка ни к чему.

Действительно, в четверть десятого утра немногие молчаливые посетители, сидевшие у длинной стойки, были большей частью озабочены тем, чтобы утихомирить собственных демонов. Им не нужны были разговоры, не нужно было общение: все, что им требовалось, время от времени подливала в бокалы молодая барменша.

Девушка с длинными каштановыми волосами, в джинсах и клетчатой фланелевой рубашке. Ей, наверное, было чуть за двадцать, но из-за поблекшей кожи она выглядела лет на десять старше.

– Добрый день, – поздоровалась Мила, подходя к стойке. Но сразу почувствовала, что их прихода ждали, потому что девушка побледнела.

– Вы ее нашли? – спросила она дрожащим голосом.

Стало ясно, что они пришли туда, куда нужно.

– Мы можем поговорить? – предложил Бериш, давая понять, что беседу лучше продолжить в более уединенном месте.

– Вы из полиции, правда? – засомневалась девушка.

– Да, – подтвердил Бериш.

– Скажите, что она еще жива, – взмолилась она.

Тут вмешалась Мила:

– Ваша сестра?

Девушка покачала головой:

– Нет, моя мать.

Девушку звали Лаура Ортис; не прошло и пяти минут, как она выставила за дверь всех клиентов, оставшись наедине с вновь пришедшими. Провела их во второй зал, где были отдельные кабинеты. Мила выбрала тот самый, где сидела черная мать.

– У нас нет никаких известий, – тут же пояснил Бериш, чтобы не внушать ложных надежд. – Но, возможно, вы поможете нам понять, что с ней случилось.

Усевшись, девушка положила перед собой пачку «Мальборо» и ржавую зажигалку.

– Роза вечно влипает во что-нибудь, – сказала она, стукнув зажигалкой об стол. – А мне все время приходится вытаскивать ее.

По тону, по жестам было очевидно, что мать и дочь связывают непростые отношения. Даже тот факт, что она называет мать по имени, весьма знаменателен, подумала Мила.

– Роза не способна позаботиться о себе, – продолжала барменша, поднося огонек зажигалки к кончику сигареты. – Любит исчезать из моей жизни и снова в ней появляться, как и когда ей угодно. Но такого еще не было, чтобы я целых три месяца не получала от нее вестей.

– Можете рассказать о ней подробнее? – спросил Бериш, доставая из кармана плаща очки и блокнот.

Девушка выдохнула струйку дыма.

– Розе пятьдесят шесть лет, хотя она твердит всем и повсюду, что ей тридцать шесть, а ведет себя так, будто ей шестнадцать. Одно время это заведение принадлежало ей, она оставила его на меня, но заявляется всякий раз, когда ей нужны деньги. Никогда не была замужем, трубит повсюду, будто вырастила меня одна, хотя скорее мне приходилось присматривать за ней.

Портрет нелицеприятный, подумала Мила. Но кажется, несмотря ни на что, Лаура искренне переживает за мать.

– В последний год она открыла новый способ портить себе жизнь: с головой погрузилась в соцсети.

Снова сети, насторожилась Мила. Но вряд ли Роза попала в лапы «Дубля»: одинокие женщины средних лет обычно не играют в видеоигры.

– Что искала ваша мать на этих сайтах?

– Если подумать, это идеальное место для эгоистки, выставляющей себя напоказ. Она постила все подряд: фотографии, интимные подробности – вся ее гребаная жизнь попадала туда. Я твердила ей на все лады, что в этом нет ничего хорошего. Роза воображает, будто нравится всем, но не различает, когда ей говорят комплименты, а когда издеваются. И люди этим пользуются.

– Если бы я упомянул изумрудную змею, могли бы вы каким-то образом связать это со своей матерью? – спросил Бериш.

Ни на минуту не задумываясь, девушка расстегнула рубашку и вытащила цепочку с кулоном. Игуана, покрытая зеленой эмалью.

– Вот такого типа?

Саймон взглянул на Милу, и та кивнула. Очень похоже на рептилию, которую она видела в «Запределе».

– Когда-то она мастерила бижутерию и продавала онлайн: излишне говорить, что едва покрывала расходы на материал. Змея, о которой вы говорите, – первое ее изделие: кольцо, с которым она не расстается.

Мила вспомнила, как рептилия обвилась вокруг нее в «Дубле», но тут же отогнала от себя эту картину.

– Вы полагаете, что Роза пропала, верно?

– Да, – подтвердила девушка.

– Тогда почему вы не заявили в полицию?

– Я заявляла, – возмутилась Лаура. – Но до сегодняшнего дня никто не приходил.

Мила обменялась взглядом с Беришем.

– Но в Лимбе этого заявления нет: как такое возможно? – спросила она.

Саймон покачал головой, не зная, что отвечать.

– Это, наверное, из-за имейла, – предположила девушка.

– Что за имейл?

– Он пришел до того, как я подала заявление. Если в двух словах, в нем написано, что здесь, в городе, Роза познакомилась с мужчиной, влюбилась и они решили уехать на острова Гваделупы и там жить.

Мила поняла, что произошло: из-за этого письма агент, принявший заявление, решил, что женщина удалилась по доброй воле, поэтому не стоит направлять дело в Лимб.

– Вы уверены, что имейл написала ваша мать? – спросила бывший агент полиции.

– То, что она решила уехать за границу с едва знакомым мужчиной, вполне в ее стиле. И письмо отправлено с ее адреса, – подтвердила девушка. – Но если вы спрашиваете, Роза ли написала эти слова, я отвечу – нет.

– В каком смысле? – встрепенулся Бериш.

– Мать у меня взбалмошная, но у нее крепкая память. А в этом письме полно несостыковок.

Девушка вышла на пару минут и вернулась с распечаткой, которую хранила неизвестно сколько времени. Если судить по реквизитам, письмо было отправлено в начале декабря прошлого года.

Милая Лаура, солнышко мое, – стала она читать. – Со мной случилось нечто невероятное, я познакомилась с изумительным человеком, его зовут Том, и я сразу в него влюбилась. Знаю, ты подумаешь, что это очередное завихрение твоей сумасшедшей мамочки. Но на сей раз ошибешься, потому что он тоже безумно любит меня, и я ему верю. Не сердись, но мы решили уехать вдвоем в Гваделупу. Ты знаешь, как я люблю солнце, как я хотела провести старость на одном из островов Карибского моря, а теперь эта мечта сбывается. Как только устроюсь на острове, напишу тебе снова (звонить не буду: ты станешь ругаться и испортишь мне настроение). Я говорила с Томом, он считает, что было бы здорово, если бы ты навестила нас в твой ближайший день рождения, 26 июня. Ему не терпится познакомиться с падчерицей. Надеюсь, ты за меня рада. Люблю тебя. Роза. – Ну что скажете?

– Что здесь не так? – спросил Бериш.

– Роза ни за что не стала бы поминать свою «старость», даже спьяну. Насчет островов в Карибском море все правда, но она боялась летать и, хотя заправляла баром в порту, один вид корабля уже вызывал у нее морскую болезнь.

– Этого маловато, чтобы исключить добровольное перемещение, – возразил полицейский.

– Но это еще не все: самое странное связано с датой моего рождения.

– Вы родились не двадцать шестого июня?

– Так записано в документах, потому что Роза целую неделю забывала меня зарегистрировать. На самом деле она родила меня девятнадцатого, и с тех пор, как я себя помню, мой день рождения справляли именно тогда.

Мила поняла, что хочет сказать Лаура.

– Вы думаете, что ваша мать в опасности и пытается отправить послание, понятное только вам.

Девушка это подтвердила:

– Кто-то вынудил ее отправить имейл, чтобы я не волновалась, не искала ее и не обращалась в полицию, но Роза умудрилась вставить в него такие слова, смысл которых могла бы распознать только я. Это письмо – просьба о помощи.

После того как она три месяца тщетно искала кого-то, кто прислушался бы к ее версии, Лаура Ортис была счастлива с ними сотрудничать и даже вручила им ключ от квартиры матери. Она уже произвела осмотр, но тренированный взгляд полицейских скорее обнаружит возможные аномалии.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Бериш, ведя машину к старому голландскому кварталу, где жила пропавшая женщина.

Мила с минуту поразмышляла.

– Хотела бы я согласиться с тем, что в деле есть детали, работающие в пользу версии, которую высказала дочь. Но если бы я в игре не получила указания в виде змеи, то не нашла бы оснований для расследования.

За годы службы в Лимбе ей много раз встречались такие дела. Исчезновения, которые оказывались бегством с любовником, похищения, совершавшиеся с согласия предполагаемой жертвы. Более того, иные инсценировали собственную смерть, только чтобы избавиться от необходимости сообщать близким нелицеприятную правду – банкротство, измену или провал на экзамене в университете.

По словам дочери, Роза была эксцентричной дамой. И все же решение переехать за границу с едва знакомым мужчиной не являлось настолько абсурдным, как можно было бы подумать, такое даже довольно часто случалось.

Роза жила в кондоминиуме шестидесятых годов, представлявшем собой кольцо четырехэтажных зданий с бассейном в центре, но сейчас в нем не было воды, его использовали как площадку для катания на скейтбордах.

Мила и Бериш приехали туда около одиннадцати, завернув в Лимб, чтобы захватить сумку с набором «кровь, отпечатки пальцев». Из-за ограниченности бюджета, Управление посылало команду экспертов-криминалистов только в места выявленных преступлений. Приходилось как-то приспосабливаться.

Пропавшая женщина занимала небольшую квартирку на третьем этаже. Мила и Бериш нашли ее по номеру на двери. У порога скопилась куча рекламных проспектов и старых квитанций.

– Какой абсурд: дочь продолжает платить за квартиру, хотя и не живет здесь, – заметил Бериш, передавая Миле пару перчаток. – Думает, наверное, что мать со дня на день вернется.

– Или надеялась, что кто-то все-таки примет ее заявление всерьез, – отозвалась бывший агент полиции, надевая на ноги бахилы.

Они огляделись, прикидывая, с чего начать.

Квартирка скромная: гостиная, соединенная с кухней, спальня с небольшим шкафом и ванная без окна. В обстановке ощущалось смешение стилей, все вместе выглядело скорее как китч. Диван и кресло, накрытые шалями в стиле хиппи, восточные ковры, кровать под балдахином, курильницы для благовоний, Будды всех размеров и всякие китайские штучки.

На обеденном столе стоял компьютер.

– Пойду осмотрюсь, а ты займись этим, – предложил Бериш.

К счастью, электричество пока не отключили, и Миле удалось войти в мир Розы. По всей видимости, она просто коллекционировала профили, заводя их во всех мыслимых социальных сетях. Чтобы войти туда, не требовался пароль, не имелось никакой особой защиты, и было легко исследовать виртуальное существование этой женщины.

Первое, что бросилось в глаза бывшему агенту полиции, – последние записи на личных страницах были сделаны три месяца назад, то есть незадолго до исчезновения. Для субъекта, одержимого соцсетями, это явно необычно. Ибо Лаура Ортис была права: ее мать делилась в Сети всеми подробностями каждого прожитого дня. Многих людей, подумала Мила, не удовлетворяет их жизнь, и они пытаются компенсировать это лайками и фолловерами. Но помимо иллюзорности одобрения такого рода и опасности сделаться уязвимым для всеобщего любопытства, остается вопрос: как долго может прожить без Интернета человек, страдающий самой настоящей зависимостью?

Мила остановилась на одной из многих фотографий, размещенных Розой.

Женщина улыбалась на фоне дикой природы – горная долина, где пасется табун лошадей. Волосы, выбеленные перекисью, яркий макияж, особенно сильно накрашены глаза. На пальце – кольцо со змеей, с которым, по словам Лауры, она никогда не расставалась.

Бериш тем временем продолжал открывать створки и выдвигать ящики.

– Нашла что-нибудь интересное? – крикнул он из спальни.

– В ее профилях масса всякого добра, но ни следа таинственного Тома, который убедил нашу даму переехать в Гваделупу.

– Одежды нет, – заметил полицейский.

Пустые вешалки раскачивались в шкафу. Все наводило на мысль о том, что женщина собрала вещи и уехала.

Поиск в Интернете ничего не дал. С другой стороны, подумала Мила, если кто-то разработал план выдать исчезновение Розы Ортис за добровольное перемещение, ему бы не составило труда уничтожить следы своего присутствия на страницах женщины в соцсетях.

Лучше довериться вещественным доказательствам. И Мила присоединилась к Беришу.

Первым делом она подошла к туалетному столику с зеркалом вроде того, какой всюду возил с собой Паскаль. Но в том, что касается грима, косметики и кремов, Роза давала ему сто очков вперед. Там было все, от накладных ресниц до контактных линз, от помады тысячи разных оттенков до приспособлений, каких Мила ни разу в жизни не видела.

Больше всего ее поразил ряд флакончиков из голубого хрусталя, выставленных на столике. Сейчас пустые, они когда-то, по-видимому, содержали духи, которыми пользовалась Роза. Мила поняла, что, когда эссенция заканчивалась, женщина не выбрасывала их, а коллекционировала.

– Здесь ничего подозрительного, – возгласил Бериш, осмотрев кухоньку.

Как правило, холодильник мог о многом поведать. Убийца или грабитель, инсценируя добровольное бегство обитателей дома, чтобы скрыть преступление, честь по чести собирал чемоданы, но забывал выкинуть просроченные продукты. По тому, насколько они испортились, можно предположить, что именно случилось и даже в какой период времени.

Мила перешла в маленькую ванную без окна. Открыла унитаз, проверила спуск, дабы убедиться, что никто не выкинул туда что-то такое, от чего хотел отделаться. Осмотрела краны, ванну, раковину. Не хватало зубной щетки, что подкрепляло версию отъезда в путешествие, но тут ее взгляд упал на маленькое белое полотенце.

На уголке виднелось крошечное коричневое пятнышко.

– Иди-ка посмотри, – позвала она Бериша. – Это может быть кровь.

Саймон изучил улику. Разумеется, кровяные пятна на обычном полотенце – не редкость. И, на взгляд неспециалиста, ее количество не внушает опасений. Но у Бериша с Милой были основания для тревоги.

– Форма его мне не нравится, – сразу сказал полицейский.

Используя метод BPA – Bloodstain Pattern Analysis[3], – можно многое обнаружить, анализируя одно или несколько кровяных пятен. Существует целый ряд классификаций, построенных на особенностях их структуры. Пятно, представшее перед ними, имело продолговатую форму, и это подсказывало, что жидкость не стекала, а скорее разбрызгивалась. Форма его могла зависеть от разных причин: свою роль играло и расстояние от места его происхождения, и скорость, с какой брызги долетели до полотенца, и сила удара, причинившего рану.

Каждому очевидно, что кровяные пятна, оставленные человеком, который порезался во время бритья, совсем не похожи на следы от выстрела из пистолета.

В частности, то пятно, которое они видели перед собой, наводило на мысль о насилии.

– Стоит проверить, – решил Бериш.

Они вынули все необходимое из сумки с набором «кровь, отпечатки», которую принесли с собой.

– Наверное, невредно узнать, принимала ли Роза гостей, перед тем как исчезнуть, – добавила бывший агент полиции. – Ты пройдись везде с люминолом, а я поищу отпечатки пальцев.

Приступая к своей задаче, каждый взял соответствующее оборудование.

Саймон вооружился распылителем и фотоаппаратом, затем заперся в ванной, чтобы провести тест на кровь. Хотя ее и замыли, использование чистящих средств не помешает впоследствии обнаружить кровяные следы, поскольку химическое вещество, под названием три-аминофралидразид, в состоянии обнаружить их в растворах 1 к 5 000 000. Однако свечение, возникающее при такой технике распознавания, длится недолго, и, чтобы зафиксировать улику, нужно поскорее сфотографировать результат, пока он не исчез.

Перед Милой стояла задача не такая сложная, но определенно более полезная, если судить по результатам. Мы все оставляем отпечатки пальцев, учили ее в Академии. Зачастую даже этого не замечая. Их можно снять с поверхности предмета даже по прошествии немалого количества времени. Разумеется, успех зависит от структуры материала, с которым работаешь, но в данном случае бывшему агенту полиции оставалось лишь выбирать, поскольку в ее распоряжении находилась квартира, полная безделушек.

Мила успела забыть, какой волнующей может быть такая охота. Скрытый отпечаток пальца – первый показатель для установления личности неизвестного. Часто по спиралям, оставленным прикосновением подушечек пальцев, можно уяснить кое-что о том, кто их оставил. Например, применял ли он силу, спешил ли, испытывал ли страх. Так некоторым генетикам удается описать внешность человека, просто исследуя его ДНК.

В отличие от Бериша, бывший агент полиции не имела в своем распоряжении сверхсовременных средств для проведения первичного осмотра. Ей приходилось довольствоваться традиционными методами, допускавшими лишь поверхностный анализ. Но, имея в виду то, что они надеялись найти, этого должно было хватить.

Мила прежде всего воспользовалась так называемыми проявляющими порошками – алюминиевым, магнитным или флуоресцентным, – нанося их тонкой кисточкой: влажный или жирный компонент впитывает их, и таким образом проявляется папиллярный узор.

Она проверила гладкие поверхности, но ни одного отпечатка не проявилось. Это означало, что кто-то озаботился тем, чтобы их стереть. А раз он это проделал, значит ему было что скрывать.

Повторив ту же операцию на других предметах, она получила аналогичный результат.

Странно, подумала Мила. Правда, для снятия отпечатков с пластика, стекла и металла предпочтительнее использовать пары цианоакрилата, но у нее не было в распоряжении лаборатории с вакуумной камерой.

Самым удивительным было то, что ей не удавалось найти не только отпечатки чужого, но и отпечатки хозяйки дома. Мила решила поискать их на голубых флакончиках из-под духов, на которые прежде обратила внимание. Но и тут ее постигло разочарование.

Бериш вышел из ванной расстроенный: ему тоже не удалось ничего найти.

– Ни одного отпечатка, – сообщила Мила.

– Раз кто-то вычистил квартиру, значит здесь что-то случилось, – заключил бывший коллега: он и до этого уже пришел к такому выводу.

– Более того, – Мила пошла еще дальше, – здесь как будто вообще никто не жил. Мы с тобой как первые люди на Марсе, куда не ступала ничья нога.

Полицейские называли такой феномен «рукою дьявола». Такое определение как нельзя лучше подходило к несоответствиям, грозящим помешать ходу расследования.

– Это невозможно. – Саймон был действительно поражен.

Коричневое пятнышко и ни одного латентного отпечатка – вот все, что у них было.

Мила тут же подумала, что это мизансцена, причем подготовленная более тщательно, чем та, что предстала перед глазами коллег на ферме Андерсонов, где все было залито кровью жертв, но отсутствовали тела.

Очередной обман Энигмы.

– У меня дурное предчувствие, – заговорила бывшая сотрудница Лимба. – Думаю, Роза Ортис не только не отправилась на Гваделупу, но даже не покидала этого дома.

– И что ты предлагаешь?

– Может, тебе стоит съездить за Хичем?

Ховавартов не натаскивали на поиск трупов, но они обладают особым нюхом, так что их часто используют для поиска людей, пропавших во время природных катастроф. Так или иначе, только на Хича и была вся надежда.

Пока Бериш ездил за псом, Мила размышляла над запутанным делом.

Она понятия не имела, что за роль была уготована Розе Ортис в игре Энигмы, кому понадобилось причинить вред этой женщине, на первый взгляд безобидной. Единственное, в чем бывший агент полиции была уверена, – ничем хорошим для нее это закончиться не могло. Об этом говорило чутье, но также имейл, который показала ее дочь: Лаура была убеждена, что матери грозит опасность, но предполагала похищение; Мила же знала, что содержать заложника непросто и только профессионалы отваживаются на такой риск, причем исключительно ради выкупа, иначе игра не стоит свеч.

Но Роза Ортис небогата. Значит, остается одно: она мертва.

Одинокая женщина вольных нравов – идеальная добыча для садиста. К сожалению, у них недостаточно данных, чтобы воссоздать способ совершения преступления или вычислить, что является автографом убийцы. Хотя все убийцы, даже самые собранные, сознательно совершают ошибки. Такова их природа.

По этому поводу она вдруг вспомнила, как отец Алисы рассуждал о парадоксе буриданова осла.

Жан Буридан, философ четырнадцатого века, поведал историю об осле, перед которым положили две охапки сена: он не мог решить, которую съесть, и умер от голода. Криминологи, а также экономисты используют этот пример, чтобы объяснить экономию поведения рационального человеческого существа: в отличие от животного, человек всегда знает, что ему выбрать, и его решение определяет польза.

Только садисты неспособны рассчитывать свои действия, применяясь к обстоятельствам. Ими часто управляет иррациональная потребность.

Мила вспомнила, что многие из них испытывали необходимость забрать у жертвы какой-то предмет, «фетиш» на жаргоне полицейских. Пусть даже это могло их связать с совершенным преступлением – искушение оказывалось непреодолимым.

Фетиш помогал заново переживать содеянное, втайне, в воображении.

Миле на память пришел случай, когда убийца снял блузку с трупа женщины, только что им задушенной, отстирал кровь и подарил ее своей невесте. Та, ни о чем не подозревая, красовалась перед друзьями и родственниками в этом охотничьем трофее, а убийца раздувался от гордости.

Оглядывая квартиру Розы Ортис, нельзя было исключить, что человек, забравший ее отсюда, захватил также и сувенир. Но тот факт, что вещи были вынесены, чтобы инсценировать бегство, делал расследование такого рода практически невозможным.

Тут Бериш постучался в дверь квартиры, и Мила пошла открывать. Хич вошел и принялся лениво бродить по комнатам.

– Дадим ему освоиться, – сказал полицейский. – Давненько он не занимался такими вещами.

Пока они наблюдали, как пес осваивается, Мила думала, что они, пожалуй, зря на него понадеялись. Хичкок, наверное, слишком стар для таких дел.

– Нужно дать ему обнюхать что-нибудь, – предложил Саймон.

– Может, духи Розы? Наверняка что-нибудь да осталось в каком-то из этих флакончиков из голубого хрусталя.

Бериш в досаде что-то буркнул себе под нос, так, что Мила сникла.

– У нас есть кровь, разве нет? Почему ее не использовать…

– Думаешь, такого пятнышка будет достаточно?

Бериш воззрился на нее:

– Доверься ему.

Они подозвали Хича и дали ему обнюхать полотенце, принесенное из ванной. Пес ткнулся в него мордой, потом отстранился, потом снова подошел и принюхался. Повторил эти действия четыре раза, потом направился к выходу и начал скрести лапами дверь.

– Он хочет выйти отсюда, – сказала Мила, наконец обнадежившись.

Бериш, не говоря ни слова, распахнул дверь.

Хич, уткнувшись мордой в пол, вывел их на лестницу. След был нечетким, пес несколько раз менял направление.

– Кажется мне, он не туда нас ведет, – скептически обронил хозяин.

– Почему ты так думаешь?

– Я его знаю. И потом, хоть бы пес и взял след, его уже давно затоптали.

Интересно, думала Мила, если бывший коллега не верил в успех, почему он согласился задействовать собаку.

Они спустились на первый этаж и оказались перед железной дверью, которая, скорее всего, вела в котельную.

Бериш огляделся, нет ли кого поблизости, и взломал дверь. Хич тут же забежал внутрь, будто нашел то, что искал.

Они вошли следом. То была не котельная, а система, предназначенная для очистки бассейна, уже много лет сухого.

– Да, он что-то почуял, – заявил Саймон, видя, как волнуется пес.

Мила надеялась, что он не ошибся.

Тем временем Хич ринулся к деревянной двери, расколотой снизу. Бериш, уловив его намерение, попытался удержать пса, но тот, несмотря на тучность, проворно просочился в щель и скрылся из виду.

– Проклятье! – выругался полицейский. Потом с разбега пнул дверь ногой.

Обнаружилось нечто вроде чуланчика, с трубами под потолком и электрическими проводами, торчащими из кирпичных стен.

Собака металась по тесному закутку.

Бериш подошел, успокоил пса, даже чем-то угостил.

– Молодец, молодец. – Потом повернулся к Миле. – Здесь пусто.

Но та застыла на пороге, уставившись на стену справа от нее.

– Что такое? – не понял Бериш.

Мила протянула руку. Три цифры были процарапаны на кирпичах.

– На сей раз только широта, – отметила она. Где же другая координата? – Думаю, мы должны посмотреть, что там, за этой надписью.

Саймон не был так в этом уверен, но все-таки вышел из каморки.

Вскоре вернулся, полный решимости, с арматурой в руке.

– Придержи его, – кивнул он на пса.

Мила схватилась за ошейник, а хозяин собаки колотил арматурой в кирпичную стену. При каждом ударе раздавался грохот, разносившийся по всему подвалу. Откалывались куски стены, все более крупные, и наконец кое-что показалось.

Черный чемодан на колесиках, весьма вместительный, запертый на замок.

Когда дыра стала достаточно широкой, Бериш прекратил долбить и схватился за ручку, чтобы вытащить его; чемодан с глухим стуком выпал из дыры на пол.

Полицейский взглянул на Милу, будто спрашивая у нее разрешения. Та кивнула, Саймон еще раз ударил арматурой, и замок отлетел.

Он поднял крышку, и партнеры приготовились к худшему.

Но внутри лежала одежда и личные вещи Розы Ортис. Все очень аккуратно уложено.

Она сама собирала чемодан, подумала Мила. Ее обманули. Заставили поверить, что путешествие взаправду состоится, но только для того, чтобы она вела себя тихо.

Роясь в одежде и личных вещах, Бериш нашел кольцо с изумрудной змеей, но также молоток, испачканный засохшей кровью и чем-то, напоминающим мозг. К острому краю прилипли волосы, обесцвеченные перекисью.

Хич залаял, Мила с трудом удерживала его. Они заполучили улику, но поиски виновного были еще впереди.

Последняя находка была самой удручающей.

Порнографический журнал, ничего общего не имевший с несчастной жертвой. На внутренних страницах кто-то развлекался, вырезая из фотографий части женских лиц.

Глаза, нос, губы, уши были удалены с хирургической точностью. И извращенностью.

21

В начале пятого они решили снова разделиться.

Бериш вместе с Хичем поехал на метро в Управление, поискать в базе данных совпадения с такой деталью, как порнографический журнал, разрезанный убийцей: не встречалось ли нечто подобное при совершении других преступлений.

Для садистов типично подпитывать свою фантазию таким времяпрепровождением, подумала Мила. Часто это предшествовало тому, как впоследствии они поступали с жертвами. Кто знает, каким жестоким пыткам подверглась Роза Ортис, прежде чем умереть.

Бывший агент полиции взяла у коллеги служебную машину, чтобы поехать в порт для новой встречи с Лаурой. На заднем сиденье разместился чемодан ее матери.

Она протирала тряпкой стойку, когда Мила вошла в бар. Девушке хватило одного взгляда, чтобы опознать чемодан.

Они снова расположились в отдельном кабинете. Вместе с сигаретами Лаура прихватила бутылку и сразу плеснула себе в бокал.

– Этого следовало ожидать, – сказала она, сделав первый глоток. – Роза была такая глупая, с ней не могло не случиться несчастья.

– Мы еще ни в чем не уверены, – заявила бывший агент полиции, хотя сама не питала надежды.

Но у девушки не оставалось иллюзий.

– Вы серьезно полагаете, что по прошествии трех месяцев Роза может быть еще жива? – спросила она, пристально глядя на Милу.

Нет, Мила так не полагала. И находилась здесь не для того, чтобы кого-то утешать.

– Таинственного Тома, о котором ваша мать писала в имейле, определенно зовут иначе, но хитрости у него не отнимешь. Заставив ее написать письмо, чтобы сбить со следа полицию, он прекрасно знал, что благодаря этому посланию заявление, даже если оно будет подано, не передадут в отдел пропавших без вести.

– Кажется, в кои-то веки Розе встретился мужчина с мозгами, – презрительно прокомментировала дочь.

– Он ее убедил собрать чемодан.

– Зачем?

Чтобы держать ситуацию под контролем, ответила про себя Мила. Когда жертвы впадают в панику, ими почти невозможно управлять. Многие насильники-убийцы позволяют жертвам одеться, чтобы те поверили, будто их отпустят. И, попавшись на такую уловку, успокоились.

– Мы этого не знаем, – проговорила она уклончиво. – Я хочу, чтобы вы внимательно кое-что осмотрели.

– Ладно, – согласилась девушка.

Мила встала с места, взяла чемодан и положила его на стол. Потом откинула крышку, открыв содержимое. Молоток, вероятное орудие преступления, Бериш положил в пакет для вещественных доказательств и забрал с собой. Так что в чемодане находились только одежда и личные вещи.

– Я прошу вас покопаться в этих вещах и сказать мне, не кажется ли вам, что здесь чего-нибудь не хватает.

– В каком смысле? – удивилась Лаура.

– Думаю, вам знакомы привычки Розы, так что вы сможете сообщить, не отсутствует ли в чемодане какое-то платье, какой-то предмет, которые ваша мать никогда бы не забыла захватить с собой.

Мила все еще верила в теорию буриданова осла, то есть в то, что убийца мог, даже ценой того, что его обнаружат, прихватить «сувенир», чтобы наедине с собой еще и еще раз переживать убийство.

Девушка принялась робко перебирать вещи, было очевидно, что ей это нелегко, но Мила не могла обойтись без ее помощи. Лаура вынимала предмет за предметом и выкладывала на стол, мысленно составляя опись. Когда закончила, нашла ответ.

– Не хватает духов, – заявила она. – Роза ими пользовалась всю жизнь.

Мила вспомнила коллекцию флакончиков из голубого хрусталя на столике в ее квартире.

– Вы уверены?

– Еще как: для нее это было очень важно. Она не уставала повторять: «Когда я иду по улице или захожу в комнату, все должны об этом знать». – Потом припомнила: – Она всегда носила флакончик в сумке, даже однажды оставила здесь, в нашем личном туалете – пойду принесу.

– Не стоит труда, – пыталась остановить ее Мила, но Лаура уже сорвалась с места.

И вернулась вся в слезах, с хрустальным флакончиком.

– Не могу, мне не вынести этого, – твердила она, рыдая.

Мила могла бы сказать, что ей очень жаль, что она сочувствует, но это бы не было правдой.

– Никто не заставляет вас это делать, Лаура. Мы все имеем право на то, чтобы испытывать боль, – только и смогла она произнести.

Хотела бы она сама научиться болеть душой.

Ей ничего другого не оставалось, как только сложить вещи в чемодан и удалиться. И она принялась за дело, стараясь не замечать плача девушки.

Но тут резкий звук заставил ее вздрогнуть. Мила обернулась и увидела, что Лаура в припадке истерии швырнула хрустальный флакончик на пол.

– Простите, – бормотала девушка. – Я нечаянно…

Голубые осколки разлетелись повсюду. Мила хотела было что-то сказать, но, почувствовав запах, поднимающийся с пола, остолбенела.

Ландыш и жасмин.

Да, некто прихватил сувенир и радовался своему трофею вместе с новой добычей. Некто, знающий, как заставить человека исчезнуть, не вызывая подозрений. Некто, в чьи обязанности входило искать пропавших.

22

У нас у всех есть аватар в реальном мире. Паскаль не ошибался.

Ведя машину на полной скорости к Управлению, Мила начинала понимать смысл слов, сказанных человеком в красной горнолыжной маске. Вовсе не требуется заводить альтер эго в проклятущем виртуальном мире. Мы и без Интернета ведем двойную жизнь. Какая-то часть нашей натуры – глубинная, недосягаемая – существует сама по себе. Мы ненавидим втайне, исподтишка завидуем окружающим, желая им всяческого зла, манипулируем, лжем. Ее, эту часть, используем, угнетая слабых. Питаем ее худшими извращениями, позволяем тайком творить все, что угодно. И ее же виним в том, какие мы есть.

Саймон Бериш – ученик Энигмы. Саймон Бериш – убийца.

Возможно ли такое? Да, возможно.

Во власти Подсказчика исказить личность, превратить безобидного индивидуума в садиста-убийцу.

Бериш вынудил Розу Ортис отправить имейл, чтобы свести на нет возможное заявление об исчезновении. Кто знает, сколько времени зрела в нем мысль убить ее.

Роза была идеальной жертвой: такая простодушная, такая наивная. Мила так и видела перед глазами лицо женщины с фотографии в соцсетях – позирует в долине, на фоне гор, чуть поодаль пасутся лошади.

Ее саму Бериш обвел вокруг пальца. Перебирая все, что произошло в последние часы, бывший агент полиции припомнила все случаи, когда коллега сбивал ее со следа. Например, когда она предложила дать Хичу понюхать духи пропавшей женщины.

«У нас есть кровь, разве нет? Почему ее не использовать…» – буркнул тогда Бериш, и Мила не настаивала.

Вот-вот, кровь. Бериш обследовал ванную в квартире только после того, как она, Мила, заметила пятнышко на полотенце. Наверняка он использовал люминол для того, чтобы обнаружить другие следы крови, которые могли остаться, после того как он прибрал за собой, совершив убийство.

К тому же унес молоток, который они нашли в замурованном чемодане. Возможно, уже от него отделался. Та же судьба, была уверена Мила, ожидает и порнографический журнал.

Если бы не Лаура с ее приступом бешенства, Мила ни о чем бы не заподозрила. Нужно благодарить случай: ведь и запах тех же духов в машине и на рубашке Саймона она ощутила чисто случайно.

У нас у всех есть аватар в реальном мире. Может, и Саймон Бериш научился менять личину в «Запределе».

Он ли оставил числа на кирпичах или другой приспешник Энигмы? Вот что следует выяснить.

Несколько раз проскользнув на красный свет, Мила домчалась до места. На лимузине Управления она спустилась прямо на подземную парковку, уповая на то, что никто не потребует у нее объяснений. Снова воспользовалась одним из боковым входов, проникла в здание через самую отдаленную и наименее охраняемую его часть. При ней был пистолет; если бы ее застигли в правительственном учреждении с оружием, права на ношение которого у нее не имелось, то посадили бы в камеру даже без суда и следствия. Но рискнуть следовало.

Направляясь к Лимбу, она обдумывала, что скажет человеку, с которым делила годы совместной работы и дружбы. Единственному, которому позволила сблизиться с собой.

Бериш был в Зале Затерянных Шагов, сидел за столом у компьютера. Хич примостился у его ног.

– Никаких отсылок к молотку и порнографическим фото, – сообщил он, завидев Милу. – Но мне удалось разыскать аналогичный журнал, хочу сопоставить вырезанные части.

Улики все еще лежали на столе. Может быть, Мила приехала вовремя, а может, Саймон был настолько уверен в успехе разыгранного спектакля, что решил уничтожить их позже.

Сопоставить части, вырезанные из порножурнала, – повторила про себя бывший агент полиции. Здорово наловчился врать.

– Я еще вот о чем подумал, – продолжал Бериш. – О «руке дьявола»: никому не под силу стереть в квартире все отпечатки пальцев. Это практически невозможно.

Ты, кажется, знаешь, как это делается, подумала Мила.

– От нас что-то ускользнуло, и, по-моему, объяснение всему – в журнале, – настаивал полицейский. – А как прошла у тебя встреча с девушкой?

Мила старалась сохранять спокойствие и в то же время не спускала с него глаз.

– Прекрасно, – только и сказала она. Подошла ближе, готовая в любую минуту вытащить пистолет.

– Сама расскажешь или попробую угадать?

Приблизившись к Беришу вплотную, Мила заглянула ему в глаза:

– Саймон, что случилось с тобой в тот год, когда мы не виделись?

Бериш заерзал на стуле, он недоумевал:

– О чем ты, что должно было случиться?

– Что-то изменилось, ты изменился сам.

– Мила, какая муха тебя укусила?

– Саймон, где Алиса? Теперь ты можешь мне сказать.

Бериш, такой лицемер, смотрел на нее так, будто на самом деле ничего не понимал.

В полном спокойствии снял очки для чтения, положил их на стол.

– Мила, я не знаю, о чем ты говоришь. Объяснись, пожалуйста.

Бывший агент полиции достала пистолет из кармана ветровки, но не взяла Бериша на прицел. Держала оружие в опущенной руке, просто чтобы дать понять, что намерения у нее серьезные.

– Что-то произошло в баре? Почему бы нам это не обсудить? Может быть, я смогу объяснить тебе.

– Скажи, где моя дочь. Или свяжи меня с ними.

– С кем?

– С учениками Энигмы, другими игроками, называй их как хочешь, но скажи мне, кто они.

– Ты, очевидно, не в себе, – заметил полицейский, покачав головой и отведя взгляд.

– Смотри на меня! – закричала Мила.

Бериш снова устремил на нее взгляд, на сей раз изумленный:

– За кого ты меня принимаешь?

– Я уже и сама не понимаю, – призналась Мила, поднимая пистолет.

Бериш поднес руку ко рту, явно не зная, что сказать. Взгляд у него был ясный.

– Недостающие координаты, – произнесла Мила, имея в виду ту надпись, которую они нашли на кирпичной стене подвала в доме Розы Ортис. – Я хочу знать долготу… На сей раз ты войдешь со мной в игру и приведешь меня к Алисе.

Нужно было вернуться в «Запредел» до того, как виртуальный мир разрушится внесенным в него вирусом. Мила чувствовала, что времени оставалось немного.

Держа Бериша под прицелом, она подошла к своему бывшему столу, открыла верхний ящик, вытащила пару наручников и бросила коллеге, чтобы тот их надел.

– Ты совершаешь ошибку: у меня нет никакой долготы.

– А у меня нет ни малейшего желания выслушивать эту хрень.

Полицейский надел первый наручник на левое запястье, застегнул его. Сделал вид, будто собирается проделать то же самое с правым, но выпрыгнул из-за стола и бросился к Миле. Та могла бы выстрелить, но замешкалась, ибо все еще видела в этом человеке старого друга, который любил ее и всегда желал добра. Однако промедление ей дорого стоило. Бериш толкнул ее, опрокинул на пол, завладел пистолетом.

Хич залаял, и эхо разнеслось по Залу Затерянных Шагов. Тысячи немых взглядов с фотографий взирали на Милу и на всю эту сцену. Тысячи глаз, тысячи улыбающихся лиц.

– Ублюдок! – выругалась бывшая сотрудница Лимба, распростертая на полу.

Бериш и глазом не моргнул. С непроницаемым выражением лица стоял перед ней, сжимая в руке пистолет.

В тот момент, когда Миле показалось, что Бериш в нее целится, она услышала голос у себя за спиной.

– Стой, – скомандовал с порога Делакруа, вооруженный самозарядным пистолетом. – Бросай оружие.

⁂

Ее привели в комнату без окон. Кроме Делакруа, там был еще Бауэр. Они ждали Шаттон, но Судья задерживалась.

– Что будет с Беришем? – спросила Мила.

– Пока его задержали за проведение несанкционированного расследования, – ответил Делакруа.

– Значит, со мной то же самое, – рассудила Мила.

Ей никто не ответил.

– Тогда дайте мне поговорить с ним. – Нужно прижать его как следует, пусть выдаст все, что знает о похищении Алисы.

– Думаешь, так легко расколоть специалиста по допросам? – Делакруа покачал головой. – Наивная ты, Васкес.

– Вы предъявите ему обвинение в убийстве Розы Ортис? – Мила хотела понять, известно ли им то, что уже знала она.

– Это зависит только от тебя, – произнес Бауэр с нажимом.

У Милы сложилось впечатление, что блондин блефует, что ей не нужно ни в чем признаваться, поскольку они уже в курсе всего.

– Как давно вы у нас на хвосте?

Бауэр развеселился, у него вырвался смешок:

– Пару раз мы вас потеряли из виду, но вообще-то следим за вами с того момента, как ты вышла из Управления, чтобы вернуться на озеро.

– Стало быть, вы знаете, что с моей дочерью. Кто похитил ее? И почему вы не вмешались, не остановили их? – Она была в ярости.

– Мы наблюдали за тобой издалека, – вмешался Делакруа. – Мы не могли предвидеть, что произойдет, и не могли ничему помешать.

– И чего вы от меня хотели? Чего ожидали от меня?

– Ты нас не интересуешь, – заявила Шаттон, входя в комнату; за ней следом появился Коррадини. – Нас интересует совсем другой человек.

Судья была, как всегда, элегантна. Кремовая юбка, белая шелковая блузка, лубутены под леопарда и нитка жемчуга на шее. Мила заметила, что советник, следовавший за ней, принес черный чемоданчик. Положил его на стол, открыл, но крышка мешала увидеть содержимое.

Шаттон вынула из дипломата фотографию и бросила на стол.

Паскаль.

Снимок был сделан с помощью телеобъектива в момент, когда они стояли над озером, на бельведере: во время их первой встречи, и человек в красной горнолыжной маске поднял руки перед нацеленным на него пистолетом.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросила Мила, осознавая свою над ними власть.

– Все, – ответила Шаттон. – Мы узнали о его существовании тогда же, когда и ты. Но этот человек слишком ловок, он оторвался от нас в тот день, и во второй раз тоже, когда вы вместе удирали с виллы Нормана Лута, после того как убили Тимми Джексона, он же Свистун.

По всей видимости, ее замаскированный друг лучше умел уходить от слежки.

– Кто он такой? Какие у вас отношения? Ты когда-нибудь видела его в лицо? – напустился на нее Бауэр.

– Не знаю. Он всего лишь помог мне. Нет, я никогда не видела его лица, – отвечала Мила не раздумывая, даже с некоторым вызовом. – Почему вас так интересует этот человек?

– Потому что он не только расхаживает в маске, но и носит латексные перчатки, чтобы не оставлять отпечатков, и пользуется исключительно машинами по меньшей мере двадцатилетней давности, – заговорила Шаттон. – Но главным образом потому, что, несмотря на все это, его никто нигде не замечал и его не зафиксировала ни одна камера видеонаблюдения в городе.

– Он никого не напоминает тебе, Васкес? – вмешался Бауэр, с явной иронией задавая свой вопрос.

– Энигму, – сказала Мила.

Если бы они видели туалетный столик Паскаля с гримом и париками и его коллекцию разных костюмов, то сразу поняли бы, что ответ на их вопросы очевиден.

Умелое пользование гримом и дисциплина.

Коррадини склонился над столом.

– В то утро на озере ваш разговор был перехвачен с помощью направленного микрофона, мы слышали все, о чем вы говорили.

Мила попыталась вспомнить свой первый диалог с Паскалем. Но он вроде бы только в общих чертах упомянул об игре, пообещав рассказать остальное в надежном месте.

– В твоих интересах рассказать нам все, – пригрозила Шаттон. – Потом мы оценим, насколько твоя версия совпадает с информацией, полученной нами.

Но в этот миг Мила поняла, что Судья и все прочие знают куда меньше, чем пытаются изобразить. Ведь не могли же они, в самом деле, последовать за ней в «Запредел».

– А если я не стану сотрудничать?

Коррадини вынул из чемоданчика вторую фотографию и положил ее рядом с фотографией Паскаля. То был старый опознавательный снимок отца Роя, лжесвященника.

– Его имя Марсель Туркуаз, он был хакером и специализировался на сайтах обмена между педофилами. Большую часть жизни провел в заключении и под надзором. Мы знаем, что ты убила его, а Бериш спрятал труп. И можем предъявить тебе обвинение.

– Почему же не предъявляете? – осмелела Мила.

– Из-за телефонного звонка, – тут же ответила Шаттон. Потом взглядом велела Бауэру и Делакруа продолжать.

– Как ты наверняка помнишь, Энигму нашли благодаря анонимному звонку, – начал темнокожий агент.

Кто-то подсказал полицейским, что машина, которую они искали, зеленый фургон, находится в районе старой скотобойни, внутри заброшенного склада. Агенты, отправленные туда, обнаружили в автомобиле кровь. Потом собаки учуяли чье-то присутствие в здании. И наконец в итоге операции был арестован татуированный мужчина, при котором находилось орудие кровавой расправы на ферме Андерсонов.

Мила поняла, к чему он клонит.

– Вы сравнили голос с анонимного телефонного звонка с голосом, перехваченным с помощью направленного микрофона, и выяснилось, что вам звонил тот самый человек в горнолыжной маске.

– Именно так, – подтвердил Делакруа.

– Но при чем здесь я? Почему полученные вами сведения должны подвигнуть меня к сотрудничеству?

Шаттон сделала знак Коррадини, и тот вытащил из дипломата главный реквизит спектакля, который они тут поставили ради нее.

Крохотный диктофон.

Советник включил его. Шорохи, потом пара гудков и наконец голос оператора.

– Полиция; в чем дело?

– Звоню насчет человека, которого вы ищете: я знаю, где он, – произнес Паскаль.

– Назовите адрес, мы вышлем патруль для проверки.

– Поищите на старой скотобойне, в одном из заброшенных складов. Там найдете зеленый «пассат» и его хозяина. Вы все записали?

– Да, записал… Вы не желаете ничего сообщить о себе?

– Нет, – отвечал Паскаль. – Будьте осторожны: этот человек – Подсказчик.

Запись завершилась. Мила все еще пребывала в шоке.

– Вы это знали, – проговорила она, до сих пор не в силах поверить. – Вы знали, что это проклятый Подсказчик…

– Да, – подтвердила Шаттон совершенно невозмутимо.

Мила не сводила с нее глаз:

– Значит, ты врала, когда явилась ко мне на озеро. И показала мне поддельную фотографию: у Энигмы не было татуировки с моим именем.

Ей бы испытать облегчение, ведь это обстоятельство с самого начала внушало ей тревогу. Но теперь она могла думать только о том, что Судья обманом втянула ее в расследование, потому что только Мила имела в прошлом дело с Подсказчиком.

– Иначе ты никогда бы не согласилась сотрудничать, – подтвердила Шаттон без зазрения совести.

Миле просто не верилось. Но все сходилось. Энигма ее не выбирал. Даже не знал, кто перед ним, когда она приходила в «Яму». То, что он дал ей первые координаты для входа в «Дубль», ничего не значило: не было разницы между ней и любым другим полицейским. Подсказчик хотел дать бой в «Запределе», на своей территории. Приспешники, которые охотились за ней, пытались ее убить, попросту разыгрывали партию.

Но оставался вопрос: зачем было похищать Алису?

Так или иначе, во всем была виновата Шаттон.

Мила в ярости набросилась на Судью, и Делакруа едва успел ее удержать, схватив за талию.

– Сука! – бросила Мила ей в лицо.

Шаттон и бровью не повела.

– Твоя дочь в опасности, и мы поможем тебе ее отыскать. Но ты должна рассказать нам все.

Мила продолжала биться в руках Делакруа и выкрикивать оскорбления. Но тут зазвонил телефон Коррадини. Советник ответил и тут же передал аппарат начальнице. Судья выслушала сообщение, и, как заметила Мила, выражение ее лица изменилось.

Джоанну Шаттон что-то взволновало.

Стараясь не выдать себя, она сбросила звонок и обратилась к Бауэру и Делакруа:

– Добейтесь, чтобы она стала сотрудничать, – и поспешно вышла из комнаты.

Чуть погодя ее отвели в Лимб. Мила не стала спрашивать, почему ее перемещают, но, проходя мимо кабинетов, заметила изрядный переполох. Телефоны звонили без конца, туда-сюда сновали агенты, многие были в бронежилетах и явно готовились к оперативным действиям.

– Что происходит? – спросила бывший агент полиции.

– Тебя это не касается, – как всегда, презрительно процедил Бауэр.

Но что-то явно происходило, хотя Мила не имела ни малейшего понятия, в чем причина суматохи.

В Зале Затерянных Шагов она нашла Хича. Пес забился под стол Бериша и выглядел печальным. Он поднял морду и взглянул на нее, будто спрашивая, что случилось с хозяином. Хоть это и было нелепо, но Мила чувствовала вину перед бедным животным.

– Оставайся здесь, – велел Делакруа. – Мы скоро вернемся за тобой.

И они ушли, заперев дверь. Оставшись одна, Мила не нашла ничего лучшего, как пойти в туалет и умыть лицо.

Она посмотрелась в зеркало, висевшее над раковиной. Был вечер понедельника, эта история продолжалась едва девяносто шесть часов – с той минуты, как Шаттон вошла в ее дом на озере. Но лицо ее выглядело так, будто прошли месяцы. Безумный страх вдруг охватил ее: она забыла Алису. Будто в ее памяти, как в «Запределе», орудует вирус, разрушающий все. Она силилась вспомнить голос дочери.

«На дереве дупло с бельчатами», – объявила девочка, когда вошла, замерзшая, в дом, после того, как искала в саду кошечку Финци, и тут приезд Судьи внезапно перевернул всю их жизнь.

Мила и представить себе не могла, что вместо кошки будет вынуждена искать собственную дочь.

Она принесла для Хича плошку с водой. Порылась в ящиках стола у Бериша в поисках корма: знала, что он всегда держит целый запас для своей собаки. Нашла, накормила пса, потрепала по голове:

– Не сердись на меня, ладно? – Но может быть, и пес чувствовал себя виноватым, ведь и он подставил своего хозяина, найдя чемодан Розы Ортис за кирпичной стеной.

Да нет, мы все виноваты. Даже я, сказала себе Мила. Тем, что позволила обвести себя вокруг пальца.

Ей пришли на память речи Саймона об Интернете и о бездумном насилии, бушующем в Сети и никем не сдерживаемом. Она задалась вопросом, с чего началось падение самого Бериша в бездну. Он встретил в «Дубле» Энигму? В самом ли деле Подсказчик внушил ему мысль убить невинного человека?

Взгляд ее упал на стол.

Делакруа или Бауэр унесли пакет для вещественных доказательств, содержащий молоток со следами крови и мозгового вещества, которым, по всей вероятности, была убита Роза Ортис. Но порнографический журнал оставили. Наверное, не знали, что и он связан с делом.

Мила уселась, принялась его листать. Искала фотографии, из которых вырезаны части лица. Глаза, нос, рот, уши… Что же это за извращение? Так Бериш мучил женщин в своем больном воображении? Сотворил то же самое с Розой?

Ей пришла на память простодушная улыбка пятидесятишестилетней женщины на фотографии, снятой в долине, где пасутся лошади. Где ее тело? Когда-нибудь, может через тысячу лет, кто-то, вскапывая землю в безлюдном месте, найдет останки безымянной жертвы, которой молотком размозжили череп, а после варварски изуродовали. А может, и этого не случится.

Мила почувствовала, что ей необходимо выпить кофе. Закрыла журнал для взрослых, больше не желая об этом думать. Но под ним обнаружила точно такой же и вспомнила, что Бериш собирался сопоставить вырезанные части.

Очередная уловка, чтобы сбить ее со следа?

Она открыла неповрежденный журнал и наткнулась на женщину в непристойной позе, ту самую, которой в первом экземпляре удалили глаза.

Что-то в этом взгляде ей показалось знакомым.

Мила поискала ножницы, нашла их на подставке для ручек. Перед тем, как приступить к делу, задумалась, есть ли в этом смысл.

Да, есть, решила она.

Разрезала фотографию, пошла дальше. Настала очередь носа другой порнозвезды. Потом – ушей третьей. В целом набралось около десяти различных частей.

Мила не знала, что делает, или, наоборот, слишком хорошо знала, но боялась себе в этом признаться. Отложила журнал, взяла чистый лист бумаги и собрала на нем фрагменты, как части головоломки. Когда она закончила складывать, появилось лицо.

Мила взглянула на него, и у нее засосало под ложечкой.

Как две капли воды похоже на лицо пятидесятишестилетней женщины, которую никогда не фотографировали. Кто-то создал из ничего портрет Розы Ортис, а потом наложил его на картину дикой природы. Это нетрудно, достаточно закачать в компьютер хорошую программу.

Профили в соцсетях представляли собой отлично сработанный фейк.

Вот почему в доме нет отпечатков, догадалась бывший агент полиции: какая уж там рука дьявола.

Журнал – разгадка тайны, ей издевательски подсунули его под самый нос.

Эта женщина никогда не существовала.

Из этого следовало сделать два вывода. Бериш невиновен, а девушка, выдававшая себя за дочь Розы, – сподвижница Энигмы.

23

Пророчество Паскаля начинало сбываться.

Дверь Лимба заперли снаружи, но в разноцветной чашке, которая стояла на бывшем столе Милы, еще хранился запасной ключ. Она нашла этот ключ и решила бежать. Хич поднял на нее грустные глаза: Мила поняла, что не может оставить его в одиночестве, и захватила с собой.

Едва переступив порог, они попали в самое сердце хаоса, в который погрузилось Управление.

Агенты были вне себя, поскольку не могли одновременно присутствовать сразу в нескольких точках города. Исходя из их разговоров, можно было предположить, что преступники, которые в последние годы скрывались в тени, внезапно вышли оттуда, чтобы предать огню и мечу улицы и кварталы.

Мила осознала, что присутствует при драматическом конце «метода Шаттон». Паскаль был прав: рано или поздно зло должно было покинуть «Запредел» и наводнить реальный мир.

Воспользовавшись суматохой, Мила вместе с собакой вышла из здания так, что ее никто не заметил. Хотелось бы знать, где именно держат под арестом Бериша, но освобождать его не было времени, к тому же это означало немалый риск. Она потом подумает, как выручить друга. И снова придется извиниться перед ним.

Они сели в лифт и спустились на второй подземный уровень. Мила решила покинуть Управление через полигон. Обычно там полно агентов, упражняющихся в стрельбе. Но сейчас, при сложившейся ситуации, нет ни души.

Выбравшись наружу, Мила стала подыскивать машину. Довольно быстро присмотрела, какую украсть: на этот раз ее выбор пал на бордовый «вольво» восьмидесятых годов, настоящий антиквариат. Она принадлежала инженеру или архитектору, поскольку внутри валялись тубусы с чертежами и образцы строительных материалов.

Пока Мила ехала в ночь, с Хичем, разместившимся на заднем сиденье, она заметила, что на дороге совершенно пусто. Только слышались сирены полицейских машин, на полной скорости мчавшихся к центру. Остановившись у светофора, она их насчитала шесть.

Мила включила радио. В новостях рассказывали о взрыве бомбы в ночном супермаркете, о перестрелке в каком-то из баров в центре и об ограблении ювелирного салона в шикарном отеле.

Тут бывшего агента полиции осенила догадка: все эти события случились одновременно не по воле случая, все началось, когда ее задержали в Управлении. Закралась мысль, что приспешники Энигмы хотели, чтобы она вырвалась на свободу и можно было бы заново начать на нее охоту.

Им не нужно прилагать особых усилий, ведь она направляется в место, где ее уже ждут.

В районе речного порта бурный ветер гнал по небу рыжеватые тучи, словно легионы грешных душ, сбежавших из ада. Мила припарковалась в тупичке перед молом. Сказала Хичу, что скоро вернется, но заодно написала записку, которую сунула под дворники: когда сотрудники дорожной службы станут эвакуировать машину с собакой внутри, они найдут все данные агента Саймона Бериша.

Бывшая сотрудница Лимба прошла вдоль лодочной пристани. Ни души. В два часа ночи это, в общем-то, нормально. Но только не для данной конкретной ночи, сказала себе Мила. Поэтому лучше проявить осторожность и подойти к бару Лауры Ортис с другой стороны.

Девушка искусно сыграла роль дочери, переживающей за безответственную мать. Сцена, когда она в припадке истерии бросила на пол голубой хрустальный флакончик, была исполнена с истинным мастерством. Бериша подставили на славу. План основывался не на хитрости, но на чувствах: обыгрывались их с Милой близкие отношения. Ученики Подсказчика знали, что от нее не ускользнет деталь, выдающая присутствие женщины в жизни друга. Но если они за такой короткий срок умудрились выяснить, какими духами пользуется подруга Саймона, Милу могла подстерегать любая неожиданность.

Но, по причине, которую она не могла себе объяснить, Мила была убеждена, что ее не убьют в реальном мире. Как она уже испытала на опыте, смерть ее наступит в «Запределе».

Она приблизилась к бару; как и следовало ожидать, там было темно. Чтобы войти, Мила взломала замок задней двери. В нос тотчас же шибануло запахом крепкого алкоголя. Под ногами хрустели осколки стекла: тот, кто побывал здесь прежде, разбил все бутылки, хранившиеся на полках. Та же судьба постигла и расставленные над стойкой. Мила оглянулась: мебель тоже была переломана.

В зале с отдельными кабинетами на единственном целом столе белел конверт. Бывший агент полиции издалека заметила поверх него таблетку – «Слеза ангела». Наверное, содержимое послания – награда за то, что она раскрыла обман насчет Розы Ортис.

Долгота, которой не хватало, чтобы вернуться в Дубль.

Охваченная страхом, ожидая ловушки, Мила все же сделала несколько шагов по направлению к кабинету. От скверного алкоголя поднималась нестерпимая вонь, и это должно было насторожить ее. Но Мила осознала опасность, только когда задела коленом что-то тонкое. Услышала щелчок, опустила взгляд и увидела нейлоновую леску, которая быстро накручивалась на катушку спиннинга, висевшего на левой стене, в то время как справа леска была привязана к ржавой зажигалке Лауры Ортис, прикрепленной к ножке стула: колесико прокрутилось – и загорелась тряпица, пропитанная алкоголем.

Мила поняла, что неосторожно попалась в огненную ловушку.

Попыталась остановить процесс, ногой опрокинув стул, но не успела: язычки пламени поползли по полу, залитому горючей жидкостью, и распространились по залу.

Перед Милой встала стена огня. Она легко могла спастись, отступив назад, но, чтобы забрать письмо, нужно было броситься в самое пекло.

Она ругалась, проклинала Энигму. Но времени на раздумья не оставалось. Мила взяла разбег, сделала глубокий вдох и ринулась в пламя. Огненные языки тотчас же накинулись на нее, обволокли снизу, пожирая ткань брюк и частично ветровки. Защищаясь от жара, Мила прикрывала руками лицо, но, пройдя всего пару метров, была вынуждена остановиться. Отдышавшись и набравшись смелости, сделала вторую попытку, но продвинулась ненамного.

Вгляделась в пляшущее перед ней, словно в насмешку, пламя: огонь добрался до письма быстрее, чем до нее, и письмо начинало съеживаться. Рассудок твердил ей, что уже слишком поздно, но материнский инстинкт, о наличии которого она и не подозревала, побуждал идти вперед. До сих пор Мила принимала его за чувство вины перед Алисой, ей было стыдно, что она не любит девочку, но теперь она знала – здесь что-то совсем другое, никто не рискует сгореть заживо ради кого-то, кого не любит по-настоящему.

И все-таки пришлось отступить, ибо письмо очень скоро превратилось в пепел.

Она вернулась назад в плотном облаке дыма, который разъедал глаза и не давал дышать. Чтобы вырваться на волю, пинком распахнула входную дверь, и трагикомический звон китайского колокольчика возвестил о спасении.

Выбравшись наружу, рухнула на четвереньки, прямо на мостовую. Закашлялась чуть не до рвоты, даже испугалась, что потеряет сознание. Но мало-помалу снова начала дышать.

Как только смогла, оглянулась назад. Все пропало, все кончено. Game over. Нет никакого способа вернуться в «Запредел».

24

Она бесцельно гоняла по городу до четырех утра, а Хич спал на заднем сиденье. Мила ему завидовала.

В последние полчаса одна мысль закралась ей в голову и больше не оставляла. Наконец она решила ей последовать.

Конверт на столике в баре напомнил ей другое письмо. То, которое она получала каждый год и в котором от нее требовали принять решение.

Мила подъехала к клинике, остановила машину и вгляделась в светящиеся окна здания, окруженного парком.

Это место напоминало цитадель, где правила внешнего мира значили очень мало или не значили ничего. Что-то вроде «Запредела», только более спокойного. Здесь время существования измерялось по-другому: не ощущалось разницы между днем и ночью, а жизнь приравнивалась к смерти.

За этими стенами, в одной из палат на четвертом этаже вот уже десять лет жил и умирал отец ее дочери.

Мила часто бывала здесь, даже в такие необычные часы, поэтому, стоило ей в приемном покое назвать себя, как ее впустили. Знавшие, кто она такая, дежурные медсестры решили не обращать внимания на ее внешний вид и на то, что вся ее одежда пропахла дымом. Мила могла бы объяснить им, что больше ей идти некуда.

Она вызвала лифт и поднялась в отделение впавших в кому.

Палаты освещались неярким голубоватым светом. Словно намекающим, что вечный покой не следует нарушать. Стены были выкрашены в зеленый цвет, линолеум на полу тоже был зеленым. Сотрудники, вышедшие в ночную смену, двигались бесшумно, в полном молчании.

Милу интересовала последняя по коридору палата, из которой открывался самый невзрачный вид на внутренний двор, куда никогда не заглядывало солнце. Но мужчина, который лежал, подсоединенный к различным приборам и к механизму искусственного дыхания, не ощущал никакой разницы.

Она сама поместила его сюда и месяц за месяцем вносила немалую сумму, чтобы в нем поддерживали жизнь. Каждый год отклоняла предложение врачей, которые хотели положить конец страданиям пациента. Но поскольку единственной его родственницей была дочь, а Мила осуществляла опеку над Алисой вплоть до ее совершеннолетия, только она могла решить, когда отключить жизнеобеспечение. И не решалась сделать это потому, что не верила в смертную казнь. Ублюдок заслуживал каторги.

«Тебе наверняка приходилось думать, что бы ты сделала, если бы могла повернуть время вспять…» – сказал как-то Паскаль.

А Мила подумала, что, представься ей такая возможность, она не произвела бы на свет Алису. Ведь каждый раз, глядя на дочь, она видела ее отца – мужчину, который ее обманул, использовал, предал.

– В то утро, когда исчезла Алиса, здоровенный олень забрался ко мне в кухню, – проговорила она ни с того ни с сего.

Сейчас она хотела бы рассказать ему, что в ее жизнь вторгся очередной Подсказчик, подобный тому, который свел их вместе много лет назад. Человек, распростертый на постели, был единственным, не считая ее, кто понял бы всю серьезность положения. Ведь тот факт, что Энигма заключен в тюрьму особого режима, ничего не меняет. От него все равно исходит угроза.

Если бы только Мила могла показать ему фотографию этого человека, созданную с помощью компьютерной программы, устранившей татуировки, лежащий в коме человек был бы в состоянии разрешить тайну, скрытую за лицом обычного человека.

Ведь и он в прошлом обманул всех своей утонченностью.

Еще Мила описала бы ему сцену в баре, увиденную в «Запределе», где он, вернувшийся к жизни, но не похожий на себя, сидел и молча резал по человеческой кости.

Поведала бы, что дочка все время спрашивает об отце. И хотя ей сказано, что он никогда не очнется, Алиса продолжает ждать. Может, в самом деле следует отключить приборы, сказала она себе. По крайней мере, это положит конец двусмысленному фарсу.

Но сегодня она пришла не для того, чтобы говорить с ним, воображая, что он, где бы сейчас ни пребывал, мог ее слышать. Она пришла из-за Паскаля. Вспомнила разговор, состоявшийся в последнюю ночь, которую они провели в сгоревшем доме.

Кто, пострадав в аварии, больше не мог ходить, обретал такую способность в «Запределе». Вышедший из комы заново учился жить, делать необходимые вещи. Вначале «Дубль» использовали в центрах по реабилитации, возвращая пациентам надежду.

Тогда Милу увела в сторону мысль о том, что сам Паскаль в прошлом пережил некий ужасный, невосполнимый опыт и до сих пор влачит его бремя. То, что он на самом деле хотел сказать, пришло ей на ум гораздо позднее, когда она сидела за рулем «вольво», не зная, как вернуться в «Запредел» без новых координат.

Время от времени кто-то в отделении выходил из комы. Нужно было заново обучать его всему, чтобы вернуть, хотя бы частично, к нормальной жизни.

Мила завершила свой краткий визит, повернулась спиной к единственному мужчине в своей жизни и удалилась. Вызвала служебный лифт и спустилась в подвал.

Как она и предполагала, там был склад, куда снесли все старые компьютеры и оборудование для реабилитации. В том числе очки и джойстики, что вселяло надежду. Взяв монитор и системный блок, Мила в какой-то каморке собрала приличный ПК.

Включив его, с трепетом ожидала, появится ли на рабочем столе круглая иконка «Дубля». Появилась. Но радоваться было рано: выполнена только часть задачи.

Мила открыла программу, на мониторе возникла заставка с шаром и поисковик, уже ей знакомые. Через опции, предложенные игрой, она создала себе аватар, очень на нее похожий. Сработает это или нет, но план, пришедший ей в голову, имел смысл.

Настал черед самого сложного. Ввести широту и долготу. Не имея конкретных указаний, она должна выбрать наугад. Тогда она ввела координаты места, в котором тот, кто хочет ее найти, найдет непременно.

Лимба.

Она порылась в кармане и вытащила еще одну таблетку «Слезы ангела» из запасов Свистуна. Положила на язык, зная, что в случае опасности, если ее станет душить тень или вокруг тела обовьется змея, рядом не будет Паскаля, чтобы ее спасти. Ей придется спасаться самой. Или погибнуть, как наверняка предвидел Энигма, уготовляя такую судьбу для всякого, кто самовольно входил в его сумеречное царство.

– Я готова, – повторила Мила еще раз. Потом надела очки и погрузилась в «Запредел», дарящий забвение.

Ее встретила целая серия взрывов, напомнивших о том, что апокалиптический мир распадается.

В Зале Затерянных Шагов улыбки на фотографиях, висевших на стенах, сделались зловещими. Взгляды пропавших без вести напитались ненавистью и обидой. Женщины, мужчины, дети, казалось, спрашивают ее, почему она перестала их искать и сбежала на озеро с Алисой.

Нужно было высвободить их из этих обманчивых изображений, вернуть теням, которые в какой-то из дней их жизни ими завладели и навсегда унесли прочь.

Вот Беатрис, пропавшая без следа в тридцать шесть лет, беременная на шестом месяце вторым ребенком. Майкл, отец семейства, в один из обычных дней отправился на работу в офис, а в последний раз его видели, в пиджаке и при галстуке, двое туристов на горной тропе. Лариса, двенадцати лет, чьей маме до сих пор кто-то звонит по ночам и только дышит в трубку.

Мила никогда не была с ними знакома, но воспринимала их как свою семью.

Всякий раз, когда в Лимб поступала фотография очередного пропавшего, она бралась за лезвие и делала маленький надрез на коже. Боль позволяла заключить договор, создать связь, внедрить воспоминание.

Предаваясь таким размышлениям, она расслышала шорох: кто-то ходил по комнате. Мила вгляделась, но фигура ускользала от взгляда.

– Кто ты? – спросила она тогда.

– Я не могу назвать тебе свое имя, – ответил детский голосок.

Паскаль велел ей держаться подальше от призрака, но Миле больше не к кому было обратиться. И она обрадовалась, что призрак нашел ее.

– Почему ты не можешь назвать мне свое имя?

– Мне нельзя разговаривать с чужими.

– Но ты уже со мной разговаривал и разговариваешь сейчас, – указала Мила на противоречие. – И потом, может, я не совсем чужая… Может, ты знаешь, кто я.

– Ты ее мама, – подтвердил мальчик.

Мила вздрогнула: призрак знает Алису?

– Где она? Здесь, в «Запределе»? Можешь отвести меня к ней?

Мальчик не ответил. Мила не настаивала, задала вопрос по-другому:

– С ней все хорошо?

– Она в безопасности.

Тут фигура начала приобретать более четкие очертания. Перед ней явился десятилетний мальчик в красной футболке. Золотистые волосы, аккуратно подстриженные. Светлые глаза.

Тут Мила кое-что поняла.

– Ты – не аватар, правда?

– Как ты догадалась?

– Когда я ни зайду в игру, ты все время здесь.

– Я здесь живу, – подтвердил ребенок.

Раздался грохот, все вокруг задрожало. Мила перепугалась, а мальчик остался невозмутим.

– Почему ты помогаешь мне? – спросила бывшая сотрудница Лимба, вспомнив, сколько раз он вмешивался, чтобы предупредить ее об опасности.

– Потому что ты не как все, ты другая. – Он добавил: – Они не должны знать, что я здесь, поэтому мне нужно все время прятаться.

Снова взрыв и подземный толчок.

– Что происходит с игрой? – спросила Мила.

– Скоро всему конец, – заверил ее ребенок.

– Это твоя работа?

– Они зато об этом не знают.

Так она и думала: призрак – это вирус, о котором говорил Паскаль.

– Ты должен остановиться.

Малыш воззрился на нее, удивленный:

– Почему? Тебе ведь тоже не нравится это место.

– Но если ты не остановишься, я не смогу найти Алису.

Мальчик пожал плечами: тут, мол, ничего не поделаешь.

– Скажи хотя бы, сколько еще осталось…

– Время еще есть, – заверил он. – Но тебе нужно поторопиться.

– Что я должна сделать, чтобы закончить свою игру?

На этот раз призрак ничего не ответил и отвернулся:

– Мне пора уходить.

– Нет, погоди, – попыталась Мила остановить его. – Я должна о многом спросить тебя.

– Было приятно поговорить с тобой, – произнес мальчик и стал удаляться.

– Еще минуту, пожалуйста…

– Она тебя любит, и она близко.

Эту фразу он произнес на ходу. Мила была уверена, что речь шла об Алисе.

– Что значит – близко? Насколько близко?

Призрак уже почти пропал.

– Ум видит то, что ум хочет видеть, – проговорил он напоследок.

25

Четыре грамма ниацина, чтобы выйти из трипа.

Мила стащила лекарство из больничной аптечки, но определенный эффект от «Слезы ангела» все еще оставался. Например, озноб, дрожь, головокружение, не дающее держаться на ногах. Значит, прежде чем покинуть клинику, нужно прийти в себя.

Уже почти шесть утра, скоро здесь будет полно народу, но покамест Мила вернулась в каморку с компьютером, прихватив пару бутылочек воды, чтобы компенсировать обезвоживание. Пока она пила, ей пришло в голову запустить в поисковик Интернета последнюю фразу, произнесенную призраком, – ту же самую, которую она слышала от Паскаля.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

Такое совпадение не может быть случайным. Мила была убеждена, что слова эти вырваны из контекста: из книги, статьи, какой-нибудь публикации. Она почти угадала: речь шла о лозунге некоего Института нейрокибернетических исследований «Красный Лес».

Его сайт не обновлялся много лет. На первый взгляд институт производил впечатление замшелого общественного фонда, а не современного исследовательского центра.

На домашней странице располагался логотип: стилизованный человеческий глаз с двумя красными деревьями в зрачке и здание, явно относящееся к прошлому веку. Разделов было немного, и все они состояли в основном из фотографий. На некоторых было изображено именно строение, окруженное величественными буками. На других – помещения, представлявшие собой нечто среднее между медицинскими амбулаториями и лабораториями по информатике; там толпились люди в белых халатах.

Кроме скудных подписей под фотографиями, имелась отдельная страница, дающая общую характеристику деятельности института.

Учреждение занимается исследованиями и инновациями в области нейрокибернетики. Ставит целью установить плодотворное взаимодействие между разумом человека и искусственным интеллектом и широко использовать открытия в этой области ради прогресса и блага человечества.

Мила записала адрес и решила лично съездить туда и посмотреть.

Вернувшись к Хичу, она вознаградила пса за долгое ожидание лакомствами, которые извлекла из автомата в вестибюле. Бериш никогда его настолько не баловал, но бедняга это заслужил. Мила выпустила пса из машины, чтобы тот немного размялся, а сама тем временем, прислонившись к «вольво», поглощала воду из очередной бутылочки.

На горизонте показалась светлая полоска зари. Мила чувствовала, что вот-вот обнаружит что-то очень важное.

Она села в машину, предстояло проехать немало километров до места назначения. Да и найти институт оказалось непросто. Пришлось свернуть с шоссе, подняться в гору по серпантину, миновать пару деревушек и выбраться наконец на прямую дорогу, проложенную среди буковых лесов.

В конечном итоге, где-то часа через два, за холмом показался фасад из бурого пористого камня: то самое здание прошлого века, которое Мила видела на сайте.

Она припарковалась неподалеку от входа и вместе с Хичем направилась к парадной двери. Она ожидала увидеть футуристический центр, но все вокруг производило впечатление упадка. Вестибюль украшали поблекшие плакаты, на которых были изображены айтишники, работающие в одной команде с врачами. Но, судя по одежде и по технологиям, все это относилось, по-видимому, к далекой эпохе, которую современность давно оставила позади.

Всюду были видны следы непонятного опустошения. Чуть погодя Мила встретила какого-то служащего и спросила, где ей найти главу института.

– Доктор Стормарк у себя в кабинете, – ответил сотрудник, указывая, куда идти.

Мила прошла по коридору с высоким потолком, в котором гулко отдавались ее шаги. Подойдя к двери Стормарка, постучала. Хриплый голос пригласил ее войти. Мила открыла дверь и оказалась в неожиданно темной комнате. Едва можно было разглядеть письменный стол и за ним – курившего мужчину.

– Включен, выключен? – спросил тот.

Мила не поняла.

– Свет, – уточнил мужчина.

– Выключен.

– Тогда прошу прощения: можете включить.

Включив свет, Мила поняла смысл странного диалога. Доктор Стормарк был слеп.

В кабинете царил беспорядок, но стопки книг с шрифтом Брайля и старые электронные приборы на полу располагались так, чтобы между ними можно было пройти. Воздух был пропитан запахом крепких сигар.

– Меня зовут Мила Васкес, – представилась она, встав напротив стола; Хич улегся у ее ног.

На Стормарке был желтый пуловер, усыпанный пеплом. Из-за тучности он едва помещался в кресле. Лицо и руки покрывала красная сетка капилляров, курчавые волосы причудливо свешивались на лоб. В отличие от многих слепых, он не носил темных очков, и его прыгающий взгляд хаотично перемещался по комнате.

– Вы хотите продать мне собаку-поводыря? – Он рассмеялся собственной шутке. – Но если ищете работу, явились не по адресу: сейчас только февраль, а мы уже исчерпали годовой бюджет.

– Нет, – мягко отозвалась Мила. – Я хочу задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

– С какой целью?

– Я провожу частное расследование.

Ученый что-то проворчал себе под нос.

– Если вы насчет инцидента на прошлой неделе, то ребята, конечно, переусердствовали, но страховка все покроет.

– Я не об этом хочу поговорить, – успокоила его Мила.

– Тогда я весь обратился в слух, – улыбнулся Стормарк, затянувшись сигарой.

– Я ищу одного человека. Мужчину. У меня такое впечатление, что в прошлом он был связан с этим местом. Думаю, он – криминолог.

– У нас работали многие, это входило в программу исследований.

– На самом деле я не очень хорошо представляю себе, чем вы занимались…

– Вы не поверите, но институт «Красный Лес» стоял у истоков Интернета. – Стормарк почесал небритую щеку. – Многие инновационные технологии, относящиеся к Сети, родились в этих стенах. До последних лет здесь проектировалось будущее.

Но Мила все еще не понимала.

– Уточните, пожалуйста.

Стормарк улыбнулся:

– Конечно, извините меня. Центр был создан для того, чтобы научить искусственный интеллект различать добро и зло.

Бывший агент полиции остолбенела.

– Разве такое возможно?

– Поверьте мне: это вызов нашего века, злоба дня… Прежде чем доверить машине нашу безопасность, мы должны быть уверены, что она в состоянии правильно интерпретировать данные: само собой, что ребенок с водяным пистолетом и налетчик с автоматом – явления разной природы, но компьютер пока не умеет отличать одно от другого. Так же как я сейчас не в состоянии понять, что выражает ваше лицо – изумление или страх.

– То и другое, – сказала Мила. – Значит, когда-нибудь Интернет станет умным?

– Только если мы сумеем внушить ему, в чем состоит смысл заката, – объяснил ученый. – Но до тех пор, пока компьютер не расчувствуется перед солнцем, опускающимся за горизонт, все наши усилия бесполезны.

Мила вспомнила о своей алекситимии: может, и она – машина из плоти и крови.

– Люди иногда видят закаты там, где их нет, – возразила она. – Ум видит то, что ум хочет видеть.

– Сердце видит то, что сердце хочет видеть, – поправил ее Стормарк.

Фраза поразила ее.

– Иногда мы обманываем чувствами свой ум, поскольку не желаем принять реальность, – продолжал ученый. – Мать убийцы, признавшегося в преступлениях, никогда до конца не уверится в виновности сына, иначе ей придется допустить, что она плохо исполнила свой родительский долг. Это механизм самосохранения.

Бывший агент полиции поняла, что вошла к нему в доверие, и решила копнуть поглубже.

– Недавно я наткнулась на виртуальную реальность под названием «Дубль».

Стормарк помрачнел.

– И вот хочу спросить, слышали ли вы о такой…

– Игре, – закончил ученый.

– Придя сюда и послушав вас, я вообразила, что именно в таком месте, как это, и могла зародиться подобная игра. Я ошибаюсь?

– «Дубль» зародился не здесь, но в прошлом мы проводили исследование на его основе.

Стормарк отвечал слишком торопливо, обтекаемо, явно не желая об этом говорить. Но Мила должна была все выяснить.

– Полагаю, история вам известна.

– Утопический мир, обернувшийся адом? Да, известна. Но, учитывая мое состояние, я не мог надеть очки и посетить его.

– Там, внутри, я встретила что-то вроде искусственного интеллекта: ребенка. Он не захотел назвать мне свое имя, но признался, что живет там…

– О боже! – вырвалось у Стормарка. – Блондин с голубыми глазами?

– Да, – подтвердила Мила.

– Джошуа, – произнес ученый вполголоса. В тоне, каким он произнес это имя, слышалась жалость.

– Его создали вы?

– Нет, госпожа Васкес… Он существовал в реальности.

– Вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что он умер. – Стормарк помолчал. – Оставьте собаку здесь и идите за мной: я хочу вам кое-что показать.

⁂

Открытие, что мальчик в красной футболке был в самом деле призраком, Милу глубоко взволновало.

Стормарк взял трость для слепых с белым шариком на конце, который помогал прощупывать дорогу и попадающиеся на пути предметы. Постукивая ею, повел Милу по коридорам института к лаборатории.

Посередине темного зала стоял помост. Вокруг, даже на потолке, – проекторы.

– Качество не из лучших, – заранее извинился ученый. – С современными микропроцессорами эффект был бы другим, но таких технологий мы не можем себе позволить.

– Что это будет? – спросила Мила: она понятия не имела, куда попала.

– Доверьтесь мне, скоро поймете, – отвечал Стормарк. Затем подошел к технику и дал ему задание.

Тот встал позади консоли, активировал программу, и вскоре помост начал вращаться, а проекторы засветились, испуская лазерные лучи. В центре зала они переплелись, создав голограмму.

Годовалый ребенок сидел на полу, играя шнурками своих кроссовок. Светловолосый голубоглазый малыш улыбался. И на нем была надета красная футболка.

– Джошуа, – представил его Стормарк.

– Мальчик, которого я видела, похож на этого, но ему десять лет как минимум.

Стормарк огорченно покачал головой:

– Это следовало предотвратить… Но вина на мне.

– В чем ваша вина? – Мила устала от тайн, ей хотелось услышать правду.

– Отец Джошуа работал здесь.

Бывший агент полиции поняла, что он говорит о Паскале.

– Он был криминологом?

– Антропологом-криминалистом, – уточнил ученый. – Его звали Рауль Морган.

Вот, значит, как зовут человека, скрывающего лицо.

– Рауль возглавлял исследование по игре.

Паскаль рассказывал о попытке привлечь в уже обезлюдевший виртуальный мир субъектов, относящихся к пограничной зоне, с целью выявить, разовьются ли семена насилия и жестокости, уже посеянные в них, в самый настоящий, неприкрытый садизм. Но эксперимент вышел из-под контроля, выродился в нынешнюю версию «Запредела».

– Ситуация вышла из-под контроля, – подтвердил Стормарк. – Но когда я это осознал, было уже слишком поздно. Я должен был все это прекратить, поэтому ответственность лежит на мне.

Паскаль назвал себя «надзирателем». Сказал, что таких, как он, было много: в их задачу входило следить за аномалиями в «Запределе», поскольку время от времени кто-то из играющих совершал скачок, перенося свои жестокие фантазии в реальность. Потом человек в красной горнолыжной маске остался на своем посту один, не зная, что сделалось с прочими.

Но до того момента что-то, наверное, произошло в жизни антрополога-криминалиста.

– Что случилось с Раулем Морганом?

– Он слишком увлекся, и у него началась мания преследования: он всюду видел врагов и никому не доверял.

Описание вполне подходило Паскалю.

– Утверждал, будто кого-то встретил в игре; «опасное присутствие» – вот его собственные слова.

Мила тут же подумала об Энигме, Подсказчике.

– Я недооценивал проблему, пока не случилось несчастье…

– Какое несчастье? – в нетерпении осведомилась бывший агент полиции.

Стормарк опечалился.

– Рауль Морган был хорошим человеком, имел семью: жену, чудесного малыша полутора лет… Это не должно было так кончиться.

– Что все-таки случилось? – допытывалась Мила.

– Рауль жил уже в параллельном мире: не просто стал рассеянным, а практически отключился от реальности… Каждый день по пути на работу он завозил Джошуа в ясли, а мать забирала ребенка во второй половине дня. Одним сентябрьским утром Рауль, как всегда, приехал к девяти и точно в это время вошел в лабораторию. Через восемь часов позвонила жена и спросила, почему он не оставил ребенка в яслях. Только тогда Рауль понял, что случилось. Бросился на парковку и нашел малыша там, где его оставил: в креслице, на заднем сиденье.

Мила не в силах была произнести ни слова.

– Мальчик, наверное, заснул по пути от дома, и Рауль не заметил, как пропустил ясли. Но даже глядя на тельце, твердил, что оставил ребенка в яслях, что этому должно быть какое-то другое объяснение. Отвергал очевидное, даже имея его перед глазами.

Сердце видит то, что сердце хочет видеть – повторила Мила про себя, вспомнив слова, недавно произнесенные Стормарком. Бывшая сотрудница Лимба не могла представить, какую боль должен был испытать отец. Но на этот раз отсутствие эмпатии ни при чем. Бывают страдания, которые невозможно вообразить.

– Через три месяца Рауль уволился. С тех пор я ничего о нем не слышал.

Мила посмотрела на голограмму беззаботно играющего малыша в красной футболке.

– А это откуда? – спросила она, имея в виду призрак.

– После того как он ушел, мы случайно нашли программу в его компьютере. Мы не знаем в точности, что подвигло его на то, чтобы ее составить, но вообразить нетрудно.

Ученый поднял трость, с помощью которой двигался в вечных сумерках своей слепоты, снял белый шарик с наконечника и бросил его в направлении ребенка.

Джошуа поднял руку, будто хотел поймать его на лету. Это не простая голограмма, подумала Мила.

– Джошуа интерактивен, – подтвердил Стормарк. – А главное, обучаем.

– Если сейчас ему десять лет, значит Рауль ввел его в «Дубль», чтобы он подрастал в игре, как обычный ребенок.

«Я здесь живу», – сказал ей призрак.

– Как вы сами могли видеть, госпожа Васкес, Джошуа был способен реагировать на внешние стимулы даже в таком нежном возрасте, хотя и элементарно. Если вы говорили с ним, значит он за эти годы претерпел серьезную эволюцию. Это меня не удивляет, Рауль Морган был классным специалистом.

– Но вы сказали, что он был не программистом, а антропологом-криминалистом.

– Все верно: он показывал машинам, что такое зло.

26

«Я думал о „Дубле“: что бы ты ни совершил непоправимого, что бы ни случилось с тобой в реальной жизни, в игре ты имел шанс все исправить».

Рауль Морган, он же Паскаль, произнес именно эти слова в последний раз, когда они виделись. Вот почему он создал цифровой клон сына. Но ведь это всего лишь обман, опасная иллюзия.

Выйдя из института, Мила тотчас же села в «вольво» и пустилась в путь. Она взяла новый след.

Связь между Паскалем и призраком – доказанный факт, пусть человек в красной горнолыжной маске и советовал ей держаться от ребенка подальше. Во время их последней встречи Джошуа сказал Миле, что Алиса в безопасности, а значит, он знает, где девочка. А раз знает он, значит это известно и Раулю Моргану.

Единственный способ в этом убедиться – найти Паскаля.

Стормарк пошел на сотрудничество, отдал распоряжение предоставить Миле всю необходимую информацию. Даже не спросил, для чего это ей нужно. Догадался, наверное, что ее визит связан с недавними последствиями трагических событий минувших лет. Ученый чувствовал, что частично несет ответственность за произошедшее, и именно поэтому не утаил ничего.

Однако Миле мало что удалось найти в личном деле Рауля Моргана. Прежде всего, там не было фотографии. Даже снимок с пропуска в лаборатории куда-то исчез. Мила подумала, что не дьявол к этому приложил руку, а сам Паскаль, учитывая то, с какой одержимостью он уничтожает все свои следы.

Единственным, что ей удалось раскопать, было имя жены антрополога-криминалиста. Ее звали Мэри.

На обратном пути дождь лил как из ведра, и в горах было трудно ориентироваться. Все-таки Миле удалось обнаружить забегаловку с телефоном-автоматом.

Она вошла в зал вместе с Хичем. В такую непогоду там, кроме персонала, не было ни души. В каменном очаге весело пылали дрова, на стенах красовались старые деревянные лыжи и даже пара оленьих голов. Помимо этой мрачной детали, атмосфера была располагающей, а Миле требовалось восстановить силы. Она заказала сэндвич, который разделила с собакой, кока-колу и свежей воды, которую попросила налить в миску. Еще попросила кассиршу дать сдачу мелочью. Взяв монеты, направилась в телефонную кабину.

Совершила ряд звонков бывшим коллегам по Управлению, которые были ей чем-то обязаны по ходу прошлых расследований и которых она могла просить об услуге. Официантка принесла заказ, но понадобилось больше часа, чтобы добраться до последнего известного адреса Мэри Морган.

Однако, звонок за звонком, Миле удалось восстановить последние десять лет жизни женщины.

После гибели сына Мэри долго лечилась в клинике от тяжелой депрессии. Тем временем получила от мужа развод. Год за годом пыталась начать жизнь сначала. Меняла место жительства, принималась за разные работы, но так и не смогла приспособиться.

Но в последние три года обрела стабильность, вступив в буддийскую общину на холмах, вдали от города и в нескольких километрах отсюда.

Мила решила, что поездка туда отнимет слишком много времени – времени, которое для Алисы и «Запредела» истекало.

Она должна поговорить с этой женщиной.

В общине не было телефона, и Мила нашла номер полицейского участка ближайшей деревни.

– Даже если я туда поеду, не уверен, что кто-то из них захочет с вами говорить, – заявил местный полицейский, когда Мила спросила, можно ли соединить ее с Мэри, доставив ей сотовый телефон. – Странный народ: все, как один, вегетарианцы, – поделился полицейский этой невероятной подробностью.

– Дело очень срочное, – настаивала Мила, не входя в детали. – Пожалуйста, помогите: я бывшая коллега, меня зовут Мила Васкес. Можете проверить, если хотите. – Она упирала на дух солидарности между полицейскими, надеясь, что это сработает.

Агент призадумался.

– Хорошо, но предупреждаю: добираться туда минут сорок, не меньше, и нет гарантии, что сотовый ловит в тех диких краях.

Мила поблагодарила его, дала номер забегаловки. И стала ждать. Время как будто остановилось, сорок минут прошло, и никаких известий. Все, что угодно, могло произойти, а она ничего не знает. Нет сотовой связи, или Мэри Морган отказалась говорить, или полицейский соврал и теперь, забыв об их разговоре, занимается чем-то другим.

Через час с четвертью телефон забегаловки заверещал. Мила бросилась отвечать. На линии были помехи.

– Я – Мэри, – недовольно сказали в трубку. – С кем я говорю?

– Меня зовут Мила Васкес, спасибо, что перезвонили.

– Чего вы хотите от меня? Агент сказал, будто дело срочное, но предупреждаю: что бы там ни было, это меня не интересует.

– Понимаю, Мэри, и прошу простить меня за то, что нарушила ваше уединение, но у меня нет выбора: моя дочь пропала три дня назад.

– Я-то здесь при чем? – спросила та неожиданно резко.

– Я думаю, что в ваших силах помочь мне ее найти.

– Не вижу, каким образом, если учесть, что я давно живу вдали от мира.

– Знаю, вы способны меня понять, – отважилась Мила. Намекая на то, что Мэри тоже была матерью, она очень рисковала: женщина могла пойти на сотрудничество, а могла и замкнуться в себе и прервать звонок. Но Мила надеялась, что откровенность принесет свои плоды.

Мэри молчала, – возможно, то был добрый знак: она колебалась.

– Воображаю, как трудно было идти вперед, – подтолкнула ее бывший агент полиции, давая понять, что ей известна вся история. – Есть раны, которые не затягиваются, сама по опыту знаю. Это как жить с дырой в животе: она воспаляется и кровоточит, когда меньше всего ожидаешь… Поэтому я не хочу повторить вашу судьбу, госпожа Морган.

Последние слова прозвучали жестко, но Мила не умела изображать сочувствие.

– Потеряв ребенка, остаток жизни живешь как зачумленная, – подхватила Мэри, подтверждая Милину правоту. – Люди тебя избегают, боясь, что несчастье, приключившееся с тобой, может как-то коснуться их. На словах сострадают, но на самом деле испытывают облегчение оттого, что не их коснулась беда.

Мила тотчас же воспользовалась ее откровенностью, ведь у женщины могло смениться настроение.

– Я бы хотела поговорить о вашем муже Рауле.

– Что вы хотите знать?

– Где мне найти его?

– Я не имею о нем никаких известий с тех пор, как мы развелись, – решительно заявила Мэри.

– Я, однако, думаю, что он некоторым образом остался привязан к прошлому. Такое впечатление, что за все эти годы ему так и не удалось заглушить воспоминания, даже самые тяжелые.

– Вначале было не так: казалось, будто он стремится все начисто стереть из памяти. Именно он настоял на разводе.

Милу поразило это открытие. Она думала, что расстаться хотела Мэри. По сути, из-за Паскаля случилось несчастье, приведшее к гибели их единственного сына.

– Я пыталась его простить, – объяснила женщина. – Господи, как я пыталась! Но он держал меня на расстоянии.

– В дальнейшем он держал на расстоянии всех, – подтвердила Мила. – Думаю, с тех пор он отдалился от мира.

– Мы очень молодыми полюбили друг друга и практически не видели иного пути, как только вступить в брак. Мы купили дом, его увлекала работа в институте, он говорил, что впервые исследование так захватило его. Когда родился сын, Рауль проводил с нами все свободное время: представляете, даже смастерил ему кроватку в форме космического корабля.

– И что случилось потом? – спросила Мила, хотя частично уже знала это.

– Что-то пошло не так, я должна была это заметить вовремя… – призналась женщина. – Мелкие детали, но не поэтому я не придала им значения. Дело в том, что на Рауля всегда можно было положиться, мне и в голову не приходило, что он может сорваться.

– Вы имеете в виду манию преследования?

– Да, но не только это: он твердил, будто кто-то пытается проникнуть в его мозг.

– Подсказывает ему мысли, – уточнила Мила, прекрасно понимая, о чем идет речь.

– Вот именно, – подтвердила Мэри. – Наверное, вы меня примете за сумасшедшую, но он рассказывал о татуированном человеке, который его преследует в Интернете…

Мила отнюдь не считала ее сумасшедшей, но пока не могла ничего объяснить.

– Рауль говорил, будто тот человек покрыт числами с головы до ног.

Описание совпало, и сердце Милы сжалось от нестерпимой тревоги.

– И у вас не возникало подозрения, будто ваш муж теряет рассудок?

– Был один эпизод – за несколько месяцев до несчастья, – признала женщина. – Я с малышом поехала к родителям, а когда мы вернулись, оказалось, что наш дом сгорел.

Миле пришло в голову, что и ее Паскаль привозил в два сгоревших дома.

– Пожарники и страховщики пришли к выводу, что имело место короткое замыкание, но после гибели нашего сына я узнала правду: Рауль признался, что это он устроил пожар, чтобы спастись от татуированного человека.

Мила похолодела. Настал момент распрощаться.

– Спасибо, Мэри, вы сказали мне даже больше, чем я рассчитывала.

– Надеюсь, вы найдете свою дочь, – проговорила та с безмерной печалью в голосе. – Знаете, Джошуа вырос бы прекрасным человеком.

Мила отметила, что Мэри впервые произнесла имя сына.

– Знаю, – согласилась она, хотя и не могла сказать, что некоторым образом познакомилась с мальчиком и очень ему благодарна за то, как он ее защищал в «Запределе».

– Мне никогда не забыть того утра, – продолжала Мэри: теперь ей уже не хотелось прекращать разговор. – Я одела его в спаленке. Надела плюшевые штанишки, носочки в горошек, которые ему так нравились, его первую пару белых кроссовок и кофточку, ведь дело было в сентябре, уже начинало холодать. Под кофточкой на нем была красная футболка… Могла ли я вообразить, что вижу его живым в последний раз?

Мила услышала, как на другом конце линии женщина плачет. Неизбежно явились воспоминания о последних минутах, проведенных с Алисой. Если бы она оставила дочку ночевать в доме школьной подруги, а не повезла к озеру, наверное, ничего бы не случилось. Но после того как ее преследовали люди Энигмы, она ехала к дому Джейн с одной мыслью; как последняя эгоистка, стремилась к одному: найти утешение в объятиях дочери. Хотя и объятий-то не получилось: она, как всегда, трусливо спряталась за своей алекситимией, прекрасным предлогом, чтобы ничего не чувствовать.

– Если бы меня попросили высказать какое-нибудь невозможное желание, я бы сказала, что хочу повидать Джошуа, хотя бы на минутку. Взглянуть на него, попрощаться с ним.

Мила не знала, сможет ли она когда-нибудь испытать муку, терзающую сердце этой женщины, да и выяснять не хотела. Поэтому должна была сделать все, чтобы вновь обрести Алису. Ведь время обманчиво и, пока течет, забывает предупредить нас о том, что проходит.

– Большое вам спасибо, – повторила она и уже хотела сбросить звонок.

– Погодите, – остановила ее Мэри Морган. – Если все пойдет не так, как вы бы того пожелали, не вините себя: поверьте, это ничему не поможет… Рауль попытался свалить на меня часть своей вины, хотел заставить меня поверить, будто я была плохой матерью, раз недостаточно верила его речам о том, что нас якобы преследуют. Представьте себе: я узнала, что он хотел похитить Джошуа и отвезти его подальше, а когда я спросила зачем, он ответил, что хотел спасти мальчика от татуированного человека.

Последние слова Мэри Морган прозвучали как откровение. Мила наконец узнала, кто похитил Алису.

Алиса

27

Он показывал машинам, что такое зло.

Слова, которыми доктор Стормарк определил работу Рауля Моргана, намекали на очевидное: наверное, Паскаль в конечном итоге стал одержим тем самым злом, которое, как ему мнилось, он знал так хорошо.

Я – надзиратель… Когда игра преобразилась, нас было немало. Нашей задачей было следить за аномалиями в «Запределе»; разумеется, мы предвидели: что-то перельется через край… Время от времени кто-то совершал прыжок, это было неизбежно.

Вернувшись в город, Мила направилась в библиотеку, навести справки в Интернете. Через сайты местных газет искала статьи о пожарах в жилых домах, случившихся за последние месяцы. Составила короткий список, исключив два адреса, где она уже побывала вместе с человеком в красной горнолыжной маске.

Села в машину и принялась их объезжать.

Дождь все лил и лил над городом, словно разверзлись хляби небесные. Ближе к вечеру бывший агент полиции добралась до домика в дешевом квартале. Огонь поглотил его ровно наполовину. Вторая осталась целой, на окнах висели шторы, на балкончике стояли горшки с растениями. Сгоревшая часть почернела от дыма, а вместо фасада зияла смущающая душу бездна.

Не дом, а идеальная эмблема добра и зла, подумала Мила.

Это была третья попытка, две первые не удались. Но может быть, на сей раз она приехала куда надо: в глубине подъездной дорожки виднелась «шкода» цвета морской волны, выпущенная в девяностые годы.

У Милы не было при себе оружия, да и по опыту она знала, что Паскаля не так легко запугать. Она решила захватить с собой Хича.

– Помоги мне, ладно? – попросила она, приласкав собаку. – Ищи ее.

Они вышли из машины и сквозь сплошную пелену дождя направились во двор домика. Мила собиралась найти Паскаля до того, как он заметит их присутствие. А потом отвлечь его, уповая на то, что Хич найдет Алису.

Бывший агент полиции оглядела окна первого этажа, пытаясь определить, есть ли кто внутри. Разглядела чей-то силуэт на кухне, но было трудно понять, точно ли это Рауль Морган. Одно было ясно: из-за разрушений, вызванных пожаром, войти в дом можно было только через главную дверь.

Мила поднялась на крыльцо. Под шум дождя взломала замок, и они с Хичем вошли.

Ей в ноздри сразу бросился запах горелой пластмассы. Она огляделась: безобразные монстры пялились на нее из полумглы, но то была просто мебель, оплавленная, искореженная огнем.

Знаком приказав псу идти рядом, двинулась на огонек, светившийся в кухне. Оттуда доносились и звуки – вода текла из открытого крана, гремела посуда, – стало быть, там определенно кто-то есть. Разглядев мужчину, который, стоя спиной к ней, мыл посуду, Мила отпустила пса, чтобы он обследовал здание.

Едва переступив порог, она узнала Паскаля. На нем не было красной лыжной маски, но в данный момент перед Милой предстал только затылок, покрытый жгуче-черными волосами. На мужчине был тот же бежевый костюм, только пиджак он снял. Место привычных латексных перчаток заняли желтые резиновые, какими пользуются для домашней работы.

– Где она? – спросила Мила.

Мужчина не выказал испуга, даже не обернулся.

– Наверху, спит, – ответил он. – Успокойся, с Алисой все хорошо.

– Я хочу взглянуть тебе в лицо, – заявила Мила непререкаемым тоном.

Паскаль вымыл последнюю тарелку, поставил ее в сушилку рядом с остальными. Спокойно завернул кран. И только потом обернулся.

Волосы причесаны на косой пробор, небольшие усы. Зеленые глаза, светлая кожа. Пухлые щеки и тонкие губы.

Вот, значит, как выглядит его лицо.

– Твоя дочь – интересная девчушка, – заметил Рауль Морган. – В эти дни мы много беседовали, и я оценил твои усилия: молодец, отличная работа.

Миле было противно слышать такие слова из уст этого человека: настолько фальшиво, почти шутовски, они звучали.

– Ты совершил анонимный звонок, чтобы засадить Энигму, и знал, что, если назовешь его Подсказчиком, меня обязательно привлекут.

– То есть к тебе обратятся полицейские? – уточнил Морган. – Знал, конечно.

– Пока ехала сюда, я долго размышляла, зачем ты похитил Алису. Только не говори, что просто хотел защитить ее от Энигмы, как когда-то своего сына. Я не дура.

– Ты права: наверное, причина не только в этом… Я решил, что необходимо забрать у тебя Алису, иначе ты бы не усвоила урок.

«Урок» – это слово заставило ее похолодеть. Он показывал машинам, что такое зло…

– Послушай, Мила, было важно, чтобы ты хорошо поняла, с каким врагом мы должны бороться… Но только боль разлуки, ощущение неминуемой угрозы и настоятельная необходимость найти решение в самой скверной ситуации могли бы тебя мотивировать. – Склонив голову, Паскаль сочувственно взглянул на нее. – Скажи, моя дорогая: в эти дни твое сердце продолжало молчать о твоих собственных чувствах или ты начала избавляться от проклятия, тяготеющего над тобой с детства?

– Сожалею, Паскаль, но моя алекситимия необратима.

– Чушь, – резко возразил тот. – Ты что-то чувствовала внутри, я уверен. Это что-то и привело тебя сюда. – Он помолчал. – Ум видит то, что хочет видеть, но и сердце – тоже… Поэтому открой глаза и вглядись в то, что оно тебе пытается показать.

Мила хотела бы, чтобы он ошибался, но только потому, что ей претила сама мысль о том, что он может быть прав. Но он был прав. В былые времена другая Мила попыталась бы с помощью лезвия исправить тот факт, что она не чувствует тревоги, когда у нее пропала дочь. Раз она не сделала этого, значит эмоций, которые она испытывала, оказалось достаточно.

– Думала, если удалишься на озеро, тьма не отыщет тебя? В самом деле полагала, что этого достаточно? – Он рассмеялся. – Мы не такие, как все, Мила Васкес. В нас впитался гнилостный запах сумрака, в котором мы побывали… Тьма распознает его за многие километры. Бежать от нее невозможно.

Я пришла из тьмы…

– Вы с Энигмой вели войну и меня заодно впутали. Ведь это ты вводил меня в игру, верно?

– Я тренировал тебя, – отмахнулся Паскаль.

– Я ломала себе голову, почему Подсказчик похитил Алису и одновременно пытается меня убить, а вы оба играли со мной…

– Но у нас были разные цели, – уточнил мужчина.

– Нет больше никаких надзирателей, правда? История о том, что вас истребляли, лжива: ты всегда был один, мерзкий сумасшедший параноик.

– Ты не понимаешь: эта война не кончится, пока существует Интернет. Человек, когда он один, может причинить зло только себе самому. Человеческие существа источают злобу, только когда собираются вместе. И я задаюсь вопросом: чего можно ожидать от величайшего в истории инструмента общения?

– Но ведь то же самое относится и к добру, – возразила Мила.

– Если бы это было так, Сеть стала бы самым счастливым местом на земле, – саркастически отметил Паскаль.

Мила хотела бы поспорить, сказать, что дело не в этом, что так видит мир человек разочарованный, живущий отшельником; и если он не натягивает на лицо горнолыжную маску, то без конца гримируется и меняет парики; и все только для того, чтобы не быть похожим на большинство людей. Но она всего лишь спросила:

– И что я должна теперь делать?

– Ты бы стала прекрасным надзирателем… Я показал тебе путь, ты теперь знаешь, где искать.

– Но «Запредел» гибнет.

– Это тоже для того, чтобы заставить тебя поторопиться… Но я остановлю Джошуа, я знаю, как это сделать.

Мила вспомнила мальчика, его грустный вид.

– Лучше освободи его. Отпусти…

В этот момент из темноты за ее спиной вынырнул Хич: затем на пороге показалась Алиса.

Девочка зевнула, потерла глаза.

– Что случилось? – спросила она совершенно спокойно. – Почему Хич тянет меня из дома?

Алиса была одета так же, как в день, когда она исчезла. Она совсем не изменилась, и Миле это казалось чудом: она знала, как тьма влияет на пропавших, даже когда те исчезают на несколько часов.

Она подошла к дочери и обняла ее.

Девочка чуть отпрянула, не ожидая от матери такого выражения чувств.

– Как ты? – Мила убрала волосы у нее со лба. Ничего, что Алиса так холодна: главное, с ней все в порядке.

– О’кей, – как всякий уважающий себя тинейджер, пожала плечами Алиса.

Мила повернулась к Паскалю, чтобы понять, что он намеревается делать.

Тот правильно понял ее вопросительный взгляд.

– У меня больше нет причин задерживать вас здесь, – заверил он.

Тогда Мила взяла Алису за руку. Уже вышла в коридор, ведущий к выходу, но обернулась.

– Ты не ответил на мой вопрос: чего ты ждешь от меня? Так вот, ты должен знать, что я не стану такой. – Она с обвиняющим видом ткнула в него пальцем. – Не стану всю жизнь стирать всякий свой след, одержимая страхом и паранойей.

Паскаль улыбнулся.

– Сердце видит то, что сердце хочет видеть, – напомнил он ей. – Забирай свою дочь, Мила Васкес, и возвращайся домой. Ты можешь бежать от тьмы. Но не можешь помешать тьме искать тебя.

28

От цветущих лип перед домом исходил сладкий аромат, прекрасно сочетавшийся со свежим июньским ветерком. Этот запах не ощущался постоянно, иначе он казался бы приторным, заметила Мила. Время от времени неожиданный порыв ветра приносил его через одно из настежь распахнутых окон, и было приятно вдыхать этот аромат, пока тем же ветерком его не уносило прочь.

Наступало летнее утро, одно из самых первых в году. Озеро было спокойным, природа пышно расцветала, гармонично распределяя повсюду яркие, чистые краски. С тех пор как занятия в школе закончились, Алиса просыпалась поздно. А Мила поднялась ни свет ни заря и пекла пироги для праздника, намеченного на вторую половину дня.

Придут подружки дочери, но их мамы тоже приглашены.

Мила себя чувствовала не в своей тарелке, она никогда не устраивала ничего подобного. Матери других девочек смотрели на нее с опаской, когда она заходила в школу побеседовать с учителями, или на родительские собрания, или на рождественский концерт, или в конце учебного года. Раньше ее это не задевало: она была для них «бывшей полицейской из города», прекрасная тема для домыслов, скрашивавших непроходящую скуку верных жен и домашних хозяек, так что пусть бы себе развлекались. Но недавно Мила осознала, что Алисе не так-то приятно быть дочерью нелюдимой мамаши, которая вдобавок и гордится своим скверным характером. Со временем это обернется тем, что подруги станут избегать ее.

Доктор Лорн сразу одобрила мысль устроить праздник. Психолог давно советовала вносить небольшие изменения в повседневную рутину. Алиса дважды в неделю ходила к ней на прием. Странное дело: в ходе похищения, пусть кратковременного, девочка не получила никакой травмы. Миле бы Небо благодарить за это, но ее беспокоила такая апатия, и она хотела, чтобы доктор Лорн обследовала девочку и выявила причины. А еще очень хотела знать, откуда взялась одержимость Алисы отцом, которого она никогда по-настоящему не знала.

Нелегко быть дочерью монстра, размышляла Мила. Рано или поздно Алиса задумается, досталось ли ей что-то от отца, и если да, то в какой пропорции. Сама Мила боялась это обнаружить, но, возможно, страхи возникли на пустом месте.

Непонятно почему, каждый раз, когда она думала об отце Алисы, ей на память приходил Рауль Морган. И он был виновен в чем-то ужасном и непоправимом. Разница в том, что Паскаль совершил ошибку, проявил непростительную рассеянность, которая стоила жизни его единственному сыну, его малышу. Мила даже не могла укорять его за то, что он сделал ей, ведь этот человек и без того жестоко наказан, пожизненно приговорен самым суровым из судей – собственной совестью.

После февральских событий бывшая сотрудница Лимба с радостью признала бы, что все быстро вернулось на круги своя. Но ничего подобного. Ужасная бессонница терзала ее по ночам, а утром начиналась мигрень.

– В этих краях почти невозможно найти газету, – пожаловался Бериш, входя на кухню и швыряя на стол утренний выпуск. – Целый час колесил на машине, пока обнаружил киоск.

На нем были бермуды цвета хаки, мокасины и голубая рубашка, но даже в такой неформальной одежде он умудрялся выглядеть безупречно. Рядом с ним Мила всегда себя чувствовала замарашкой – в комбинезонах из ацетатного волокна и спортивных тапочках.

– Вас осталось немного, тех, кто ценит бумагу, – поддразнила она друга, наливая ему в чашку свежесваренного кофе.

– Люди думают, что так мы спасаем деревья, ибо именно это им вдалбливает в башку индустрия информатики. Но кто-то должен им сказать, что если где-то еще и продолжают сажать деревья, то только ради бумаги. Без книг и газет мы увидим леса только на заставках компьютеров.

Мила покачала головой и невольно улыбнулась.

– Да, смейся, смейся: вот проснется Алиса, и мы пойдем на рыбалку.

– Никак не хочешь смириться с тем, что мы вегетарианки?

– Ты отдаешь себе отчет, сколько насекомых перемолото вместе с одним зернышком, из которых изготовлена мука для твоих пирогов? – Бериш показал на духовку. – Приятного аппетита, вегетарианка.

– Тебе никогда не приходила в голову мысль, что это этический выбор?

– Кто не хочет сокрушать мнение другого диктатом, пытается выхолостить его «политкорректностью». – Этой фразой Бериш завершил дискуссию и вышел из дома, намереваясь устроиться под липой и спокойно насладиться кофе и газетой.

Саймон приехал к ним на несколько дней, и Миле нравилось, что он рядом. Полицейского отстранили от службы на неопределенный срок. Они вдвоем проводили нелегальное расследование, из-за которого им могли бы предъявить обвинение в убийстве, сокрытии трупа и препятствии правосудию. Но, несмотря на то что прошло уже почти четыре месяца, дисциплинарная комиссия ничего такого не сформулировала.

Единственным последствием их неповиновения явилось то, что Лимб собирались закрыть, а его задачи распределить между другими следственными группами. Фотографии пропавших без вести снимут со стен Зала Затерянных Шагов – так будет легче напрочь забыть о них. В конце концов, охота за тенями не сулит никакой славы.

Такой была месть Судьи.

Внезапный и необъяснимый рост преступности знаменовал собой конец «метода Шаттон». Вот почему Мила и Бериш были убеждены, что начальница не станет свирепствовать. Под угрозой мог оказаться успех в том единственном деле, которое позволяло ей сохранить пост главы Управления: деле Энигмы.

Подсказчику было предъявлено единственное обвинение: в подстрекательстве Карла Андерсона к убийству. Довольное слабое основание для пожизненного заключения в «Яме». Дисциплинарное расследование по поводу случившегося помогло бы выявить не только правду, но и недоработки Управления.

В тех редких случаях, когда ей удавалось заснуть, Мила в снах возвращалась в «Запредел». Точнее, в городскую квартиру Андерсонов, где те жили до того, как перебрались на ферму. Присутствовала там при жестокой резне, когда были убиты Фрида и девочки Эуджения и Карла. Не могла забыть, что Карл выходил в «Дубль», чтобы воплотить в жизнь свою фантазию и уничтожить собственную семью. И не могла изгладить из памяти то, что увидела в зеркале, вставленном в розовую раму, когда, по совету призрака, обернулась, чтобы увидеть лицо своего аватара, и обнаружила, что убийца – отец.

Посмотри на себя…

Мила часто спрашивала себя, замечала ли Фрида, что с мужем не все ладно. Наверное, замечала, раз приняла его решение отказаться от технологий и перебраться в глухомань. Но, строго говоря, Миле не в чем было упрекнуть эту женщину: ведь и она сама десять лет назад закрывала глаза на несообразности в поведении отца ее дочери.

Сердце видит то, что сердце хочет видеть.

Именно поэтому Мила выкинула из головы гнетущие мысли, снова подошла к окну и взглянула на Саймона Бериша. Хич подбежал к нему за хозяйской лаской. Как здорово, вдруг ощутила Мила, что они оба, человек и пес, присутствуют в их с Алисой жизни. Алиса очень привязана к Хичу и совсем, кажется, забыла кошечку Финци, сбежавшую из дома несколько месяцев назад.

Так оно и лучше, подумала Мила. В этом дочь ее превосходит. Нужно вовремя повернуться спиной к тому, о ком заботишься, и кто потом тебя бросает, сказала она себе.

Пикник на озере начинался наилучшим образом. Мила накрыла под липами длинный стол. Салаты и сладкие пироги, пирожные и разноцветные канапе с зеленью и сливочным сыром. Кубики льда искрились в кувшинах с лимонадом и холодным чаем, льняную скатерть раздувал ветерок, прилетевший с гор.

Хич сторожил еду в тайной надежде, что какой-нибудь кусок упадет со стола.

Миле удалось уговорить Алису надеть юбку. За последнее время она поправилась на несколько килограммов и самым нелепым образом вообразила себя толстой. Может, эти размолвки являлись лишь прелюдией к неумолимо наступавшему отрочеству. Но у комплексов дочери могла быть и другая причина: Мила узнала, что одноклассники ее называют «чудилой», и это, подумала она, потому, что Алиса привыкла ничему не удивляться и смотрит на мир с любопытством, которое вызывает в окружающих страх.

Подружки явились к четырем часам дня, все без исключения. Алиса, опасавшаяся, что она непопулярна, испытала огромное облегчение. Ей без конца дарили подарки, и она их разворачивала с радостно блестящими глазами.

Тем временем матери девочек плотной толпой окружили «бывшую полицейскую из города», в надежде, что Мила поразит их воображение какой-либо устрашающей историей из своей прежней работы.

Праздник, похоже, удался. Гости ели под песни Элвиса, и время проходило в невинной болтовне, прерываемой взрывами смеха.

Саймон, чтобы развлечь девчонок, устроил групповые игры и неожиданно проявил себя отличным аниматором. Все шло своим чередом, пока не началась охота за сокровищем.

Все произошло очень быстро, но в последующие годы Мила часто пыталась восстановить ход событий.

Девочки отправились на поиски третьей подсказки, спрятанной Беришем. Головоломка, которую они должны были разгадать, явно направляла их к берегу озера. Одна из девчушек оторвалась от группы и незаметно направилась к старому, заброшенному лодочному сараю.

Ее мать, беседовавшая с подругами, на минуту отвлеклась, заметив, что дочки не видно поблизости. Мила на кухне готовила лимонад, но из окна перехватила озабоченный взгляд женщины и ощутила покалывание в ямке над ключицей, у самой шеи. И тут же выскочила из дома.

Нигде не находя дочери, мать стала звать ее. Голос становился все более пронзительным, по мере того как нарастала тревога.

Веселье мгновенно улетучилось. Все внезапно смолкли.

Бериш обменялся с Милой быстрым взглядом и спустил Хича с поводка. Вскоре все рассыпались по окрестностям, громко окликая малышку.

Наконец, тоненький визг – нескончаемый и далекий – заставил всех замолчать. Он раздавался со стороны старого лодочного сарая. Все побежали туда.

Бериш первым ворвался в сарай, вместе с собакой, Мила следом за ними. Они сразу убедились, что с девочкой все в порядке, с ней не случилось ничего серьезного, она просто напугалась. Но это не принесло облегчения, ибо то, что находилось у них за спиной, заставило обоих обомлеть. К несчастью, это увидели и подоспевшие после, в особенности матери других девчушек, и это должно было осложнить будущие отношения Алисы с ее подругами. Все на несколько секунд застыли, ошеломленные необъяснимым зрелищем. Но, не поддаваясь рациональному объяснению, оно явно ранило чувства.

На бревенчатой стене было нарисовано огромное красное сердце, и его покрывал плотный слой мух. На полу валялся испачканный нож, из чего можно было заключить, что сердце нарисовано запекшейся кровью.

Пока все смотрели на зловещую фреску, Мила огляделась вокруг. Тогда и заметила Алису, и увиденное смертельно ее напугало.

Только ее дочь оставалась совершенно невозмутимой.

Нож был взят не откуда-нибудь, а из дома. Мила даже не заметила, когда он исчез из ящика на кухне.

«Ты можешь бежать от тьмы. Но не можешь помешать тьме искать тебя», – сказал безумец с усиками и жгуче-черными волосами, который скрывался под красной горнолыжной маской и называл себя Паскалем.

Но до этого момента Мила даже не допускала возможности, что Рауль Морган прав.

Вечером, в тишине, когда гости разъехались, а Алиса и Саймон Бериш разошлись по своим комнатам, бывшая сотрудница Лимба, сидя на постели, вперившись взглядом в запертый шкаф, спрашивала себя, что ей дальше делать.

И впервые не находила ответа, и ни одна из теорий отца ее дочери никак не помогала. Сомнения терзали ее, рука неудержимо тянулась к лезвию. Тревога искала выхода, единственного, который был для нее доступен. Боль от раны – что может быть лучше.

Проведя какое-то время в мучительных, бесполезных размышлениях, она все-таки направилась к шкафу. Открыла его, вытащила коробку с одеждой из прошлой жизни. Нашла ветровку, которую носила, расследуя дело Энигмы. В кармане все еще лежало нечто, ее напрямую касающееся, и Мила об этом не забывала. Можно было, конечно, это выбросить, но она боялась, что наступит такой момент, как сейчас.

Фотография Подсказчика, его лицо, восстановленное на компьютере и лишенное татуировок. Лицо обычного человека.

Мила вгляделась в него в темноте, в очередной раз спрашивая себя, кто этот человек. Мы порой забываем, что монстры вовсе не монструозны, сказала она себе. Поэтому и захотела снова взглянуть на снимок.

Сердце видит то, что сердце хочет видеть. Возможно, и Мила обманулась. Но наступил момент истины.

Она спустилась вниз, где Хич свернулся клубком на диване перед погасшим камином. Позвала его, они вместе вышли через заднюю дверь. Мила зажгла фонарь, который прихватила с собой. При ней был и нож со следами запекшейся крови. Его она дала понюхать собаке.

– Ищи.

Хич приник к земле, потом бросился в лес. Мила побежала следом, но пес вскоре скрылся в чаще, и невозможно было понять, куда он подевался. Мила окликнула его, но без результата. Потом метрах в десяти справа от нее зашуршала листва, лапы заскреблись по земле. Мила пошла на эти звуки и обнаружила пса.

Хич рыл яму под кустом. Мила посветила туда фонариком и увидела нечто, торчащее из земли.

Нетрудно было узнать шкурку Финци. На теле зверушки виднелись глубокие резаные раны.

Сердце не видит того, чего сердце не хочет видеть. Вот тому доказательство.

Хотя она и приняла как данность, что это сделала дочь, ужасный вопрос закрался в сознание Милы. Как долго кошка находится здесь? Случилось ли это до или после похищения Алисы? Разница огромна. В первом случае тяга к насилию может быть наследственной – зловещий дар человека, лежащего в коме. Но во втором случае что-то определенно случилось за то время, пока дочь держали вдали от нее.

Мила не знала, что предпочтительнее. Оба варианта было трудно принять.

Но она должна выяснить. Нельзя весь остаток жизни задавать себе этот вопрос.

Существовал человек, который мог дать ответ, развеять эти чары смерти.

29

Когда «хендай» с трудом взбирался на склон холма, горизонт уже испещрили пятна заката.

Позади долгий путь, но цель близка. Мила вела машину и обдумывала, что скажет, когда прибудет на место. Все, что было ей нужно, находилось в черной сумке на заднем сиденье.

Местный полицейский, который несколько месяцев назад поднимался на холмы, чтобы привезти мобильник и позволить ей переговорить с Мэри Морган, был прав: края в самом деле дикие.

Пышно разросшиеся леса подступали к полоске асфальта: складывалось впечатление, будто они вот-вот отвоюют и это пространство, силой отобранное у них. Солнце село, и буддийская община сквозь лобовое стекло казалось храмом зажженных свечей, мерцающим посреди темноты.

Мила подъехала к деревянным воротам, где члены общины встретили ее, любезно проводили в дом, предложили питье и фрукты. Вскоре показалась хрупкая женщина в желтой льняной тунике, с седыми волосами, заплетенными в длинную косу, и такими же голубыми глазами, как у ее сына.

– Я думала, мы с тобой никогда не встретимся, – улыбнулась Мэри, сразу переходя на ты.

Она не хочет, чтобы ее оставили в покое, поняла Мила, а надеется, что все счастливо разрешилось, – вот в чем смысл фразы.

– Ты тогда, по телефону, сказала, что, если бы тебя попросили выразить какое-нибудь невозможное желание, ты бы захотела повидать Джошуа, хотя бы на минутку. Взглянуть на него, попрощаться с ним.

На лице женщины отразилось смятение, – похоже, она боялась, что желание того гляди сбудется.

– Мы многое говорим, чтобы облегчить душу, но не всегда действительно желаем этого.

– Эта встреча – нереальная, но как будто реальная. – Мила показала на черную сумку, которую прихватила с собой. – Все, что он помнил о Джошуа, Рауль вложил в цифровой клон, – призналась она. – Использовал игру в виртуальную реальность, чтобы оживить вашего сына.

Во взгляде Мэри мелькнул страх.

– Умерев, нельзя вернуться к жизни в том же обличье. – Она, запинаясь, повторяла догматы философии, которую приняла. – Душа Джошуа вышла из тела, чтобы перевоплотиться в другие сущности, а вовсе не для того, чтобы оставаться в плену компьютерных микросхем.

Она повторяла заученные фразы, но было очевидно, что сама начинала сомневаться. Тогда Мила решила быть до конца откровенной и привести другую причину встречи.

– Я должна задать Джошуа один вопрос, но боюсь, что он мне ничего не скажет. Но своей матери ответит наверняка…

Поразмыслив, женщина поняла, что Мила не собирается использовать ее, сыграть на ее боли.

– Что я должна сделать?

Вместо ответа бывший агент полиции извлекла из сумки старый ноутбук, две пары очков и два джойстика. Перед поездкой она разыскала на вокзале дилера и купила таблетки.

– Что это? – спросила Мэри Морган, глядя на синие пилюли в ее руке.

– «Слеза ангела». Одна мне, другая тебе. Не бойся.

Женщина проглотила пилюлю, но тут же, охваченная тревогой, вцепилась Миле в плечо:

– А если у меня не хватит духу бросить его? Если я захочу забрать его с собой?

Мила не знала, что отвечать. Просто вручила ей джойстик и очки. На мониторе показалась иконка «Дубля», и бывший агент полиции создала два очень похожих аватара. С помощью портативного модема вышла в Интернет. Потом вбила координаты ясель, куда водили Джошуа, уверенная, что найдет его там.

Миновав психоделический коридор, они очутились в детской спаленке. Повсюду игрушки, кроватка в форме космического корабля. Паскаль и в реальности смастерил такую для сына, Мэри об этом рассказывала. Женщина явно уже бывала здесь, решила Мила, они попали туда, куда надо.

– Невероятно, – мать Джошуа не верила своим глазам. – Все такое… настоящее.

За окном притаилась холодная тьма «Запредела», но здесь, в четырех стенах, ты испытывал ощущение тепла и безопасности.

Зазвонили колокольчики: сама собой заиграла музыкальная шкатулка-карильон. Бегущие по кругу лошадки. Одновременно мальчик в красной футболке возник перед ними – словно бы ниоткуда.

Мэри сразу узнала его, хотя клон был на десять лет старше, чем сынишка, которого она потеряла.

Взгляд Джошуа был по-прежнему невозмутимым, но выражение лица изменилось. Ему стало любопытно.

– Мама? – спросил он, не проявляя каких-либо чувств.

Зато Мэри расплакалась:

– Да, малыш…

Мальчик растерялся, как будто такое явление не укладывалось в схему.

– Тебя здесь не должно быть, – сказал он с мягким упреком.

– Я так давно хотела увидеть тебя, – всхлипнула Мэри, протягивая к нему руки.

Вначале Джошуа отпрянул, но потом позволил погладить себя по светлым волосам. Миле не верилось, что все это происходит на самом деле.

– Как ты? – спросила Мэри, ведь такой вопрос каждая мать задает своему ребенку. Ответить на него можно как угодно, но мама всегда отличит правду от выдумки.

– Папа никогда меня об этом не спрашивает, – простодушно признался мальчик. – Может, боится.

– Он не должен был помещать тебя сюда, – проговорила женщина, полная разочарования и ярости. – Не должен был этого делать.

– Я старался разрушить этот мир, но у меня не получилось. Но все равно я молодец, правда? – Джошуа хотел, чтобы его похвалили. – Я хороший мальчик.

– Конечно хороший, любовь моя.

Малыш огляделся вокруг.

– Я устал все время быть здесь, не хочу больше оставаться один, – признался он с несчастным видом.

Женщина взглянула на Милу, не зная, как ему помочь.

– Мама, я бы хотел умереть, – заявил Джошуа, ошеломив обеих. – Поможешь мне умереть, мама?

Душераздирающая просьба, когда она обращена к той, которая дала тебе жизнь. Но в сущности, подумала Мила, только мать может настолько сострадать сыну, чтобы убить его, если он просит. Но Мэри Морган не разбиралась в высоких технологиях и не могла такой просьбы исполнить.

– Я не сумею, милый.

– Пожалуйста.

– Мне очень жаль… – сказала она, едва сдерживая рыдания.

Мила ненавидела Паскаля за то, что он обрек ребенка на тюрьму, полную страха и насилия, ради самообмана, чистой иллюзии: словно бы никогда и не было той роковой минутной рассеянности, которая стоила мальчику жизни.

Но Джошуа не огорчился, услышав ответ матери: просто принял к сведению.

– Значит, ты просто пришла попрощаться со мной…

– Нет, я хотела, чтобы ты узнал, как я тебя люблю. Любила и буду любить всегда.

– Всегда? – чуть ли не изумился мальчик.

– Всегда, – подтвердила мать.

– Теперь, когда я это знаю, мне гораздо лучше, спасибо.

– Но я должна попросить тебя об одолжении… Я хочу, чтобы ты помог этой женщине.

Мальчик в красной футболке обернулся к Миле:

– Хорошо, я тебе помогу, но сначала выведи маму: не хочу, чтобы она видела.

Бывший агент полиции объяснила Мэри Морган, как выйти из игры.

– Сними очки, потом сразу приляг, чтобы прошло действие наркотика; после примешь ниацин.

– Хочу его поцеловать… Можно?

Вряд ли, подумала Мила, она что-то почувствует, но отговаривать не стала.

Мэри подошла к сыну. Прижалась губами к его лбу, закрыла глаза. Джошуа сделал то же, а когда открыл глаза, мама исчезла.

Несколько секунд прошло в полном молчании. Потом мальчик в красной футболке снова взглянул на Милу.

– Я должна выяснить, что случилось с Алисой, – сказала та.

– В его власти изменять людей, – кивнул Джошуа, имея в виду Подсказчика. – Ты уверена, что хочешь знать?

Но обратного пути уже не было.

В единый миг сцена переменилась.

Мила потеряла контроль над джойстиком и теперь представляла другой аватар. Могла видеть только то, что видел он, но не могла его направлять.

Конец лета, ясный солнечный день. Она за рулем малолитражки-«форда». Впереди – шоссе, окруженное красными буками. Дорожное радио передает веселую музыку, свинг в старомодной манере, – музыканты, похоже, изрядно забавляются, играя его.

Машина преодолела подъем и оказалась перед внушительным зданием. Фасад из бурого ноздреватого камня: Институт нейрокибернетических исследований «Красный Лес».

Мила вдруг поняла, кого представляет: в данный момент она была Раулем Морганом, который ведет машину тем самым утром, когда он забыл сынишку на заднем сиденье.

Она не хотела им быть, ни за что на свете не хотела присутствовать при этой сцене. В зеркале заднего вида разглядела собственные глаза – глаза Паскаля – и попыталась направить джойстик так, чтобы в поле зрения попал полуторагодовалый малыш в детском креслице. Надеялась, что отец его все-таки заметит. Вдруг еще можно переиграть судьбу.

«Форд» остановился на парковке. Аватар Паскаля заглушил мотор, музыка тоже стихла. Из салона не раздавалось ни звука. Если бы только он расслышал дыхание спящего ребенка… Но он открыл дверцу и вылез. Поднял пульт дистанционного управления, раздался щелчок, и все четыре замка автоматически закрылись.

Удаляясь от автомобиля, Мила слышала собственные шаги; но тут случилось нечто неожиданное. Вместо того чтобы направиться к главному входу, Паскаль обогнул машину. Зачем? Куда он идет?

Аватар остановился как раз перед задним окошком.

За стеклом Мила могла ясно различить Джошуа в его красной футболке. Ребенок сладко спал.

Так же, как она видела это сейчас, десять лет назад это видел Рауль Морган, его отец.

Когда мужчина направился прочь, Мила поняла, что произошло в действительности. Не случайный приступ рассеянности. Мальчика намеренно оставили умирать.

К горлу подступила тошнота: довольно с нее потрясений. Нужно сорвать очки, она уже почти сделала это, но помедлила. Ибо, двигаясь к зданию, ее аватар отражался в стеклах других припаркованных машин.

Так Миле удалось разглядеть лицо человека, которого она представляла. То не был Паскаль, но это лицо она уже видела. Восстановленное с помощью компьютерной программы, лишенное татуировок, покрывавших его.

Лицо обычного человека.

Но если Рауль Морган – Энигма, кто тогда тот, кого она знает как Паскаля?

Узник в «Яме», всеми называемый Энигмой, Рауль Морган. Но Подсказчик не он.

Подсказчик – Паскаль, и он на свободе.

Татуированный человек, с которым Мила встретилась в тюрьме особого режима, – его преданный ученик. Почему бы еще он дал себя арестовать вместо Подсказчика?

Рауль Морган – человек с обычным лицом – заходил в «Запредел» как антрополог-криминалист, но не сумел противиться воле серийного сублиминального убийцы. Наоборот, подпал под его обаяние. Во имя этого чудовищного союза он, подобно Карлу Андерсону, уничтожил плоть от плоти своей.

После резни на ферме Паскаль выдал Моргана анонимным звонком, чтобы до него самого не добралась полиция.

Мила среди ночи вела «хендай», отчаянно пытаясь найти во всем этом смысл. Он нас обманул. Обманул меня.

Олень вышел на шоссе из леса, и время внезапно замедлило свой ход. Мила потеряла контроль над машиной и на какой-то миг встретилась взглядом с благородным зверем: это тот же олень, что забрел к ней в кухню в день похищения Алисы, или галлюцинация, вызванная «Слезой ангела»?

Она не успела найти ответ, ибо «хендай» перевернулся, вылетел на обочину, перелетел через канаву и врезался в дерево.

Раздался оглушительный грохот, но потом только мотор постукивал, еле слышный сквозь шум дождя.

Мила повисла вниз головой, с трудом оставаясь в сознании. Она ударилась лицом о что-то твердое. Нечто густое, вязкое стекало по лбу, смешиваясь с каплями дождя, затекавшими в разбитое вдребезги ветровое стекло. Наверняка на голове рана. Еще она ощутила какую-то пульсацию сразу под грудиной. Приподнялась, чтобы посмотреть, и у нее сперло дыхание. Рулевая колонка вонзилась в живот, из дыры вытекала толчками черноватая жидкость – кровь, смешанная с желчью. Дрожащими руками она попыталась закрыть рану, но тщетно.

В этом диком, пустынном месте Мила не знала, у кого просить помощи. Паника охватила ее, и она заплакала, поняв, что скоро умрет. Слезы смешивались с кровавыми сгустками, слизью и струями дождя. Много раз за все эти годы Мила приближалась к последней черте, но сейчас была уверена, что уходит во тьму, тайный зов которой слышала всегда.

Она подумала об Алисе, о том, что девочка останется одна. Она, мать, не сумела как следует оценить единственный дар, какой преподнесла ей жизнь. И Мила прокляла себя – такую, какой была.

Она не увидит, как дочка растет, не будет рядом в минуту грусти и в счастливые моменты. Не сможет защитить ее или научить, как самой защищать себя. Теперь все пропало. Теперь, в миг расставания, она осознала, что чувства, которые она сдерживала всю жизнь, вдруг выплеснулись все вместе, бурным потоком.

Не та боль, которую она так храбро причиняла себе лезвием. Боль души.

Как все-таки прекрасно вернуться в человеческий род.

Она уже почти смирилась со своей судьбой, когда увидела вдали зажженные фары. Машина ехала по направлению к ней. Миле даже не верилось: просто знак свыше. Она надеялась, что пелена дождя не помешает сидевшим в машине заметить разбитый «хендай»; если бы они проехали мимо, то была бы воистину насмешка судьбы.

К счастью, машина затормозила. Старый «Ауди-80» черного цвета.

Мила увидела, как открывается дверца со стороны водителя. Прищурившись, старалась разглядеть человека, вышедшего из машины.

Его тень медленно обогнула капот. Мила только заметила, что на нем черные кожаные перчатки. Это до крайности ее напугало. Страх был иррациональный, понятное дело, ведь она уже все равно умирала. Но побороть его никак не получалось.

Фигура попала в слепящий свет фар и неподвижно застыла. Даже зависнув вниз головой, Мила разглядела, кто это. Мужчина. В бежевом костюме, сутулый, косолапый.

Паскаль выступал в облике, который скрывал под горнолыжной маской, когда Мила наконец, увидела его в лицо. Но этот образ через несколько секунд распался. Жгуче-черные волосы и усики размывались дождем – прядки и волосинки падали в лужи. Одновременно кожа на щеках сползала на воротник рубашки и галстук. Мила вспомнила туалетный столик с гримом и париками. По мере того как краска оплывала, смываемая потоками дождя, на коже показывались узоры.

Числа.

Тут мужчина снял и перчатки тоже. Бывшая сотрудница Лимба никогда не видела его с голыми руками, но думала, что он просто не хочет оставлять отпечатков пальцев. Но на самом деле и кисти, и запястья были покрыты татуировками. Настоящий, единственный Энигма стоял перед ней.

Будучи уже на последнем издыхании, Мила хотела спросить, что он сделал с Алисой, пока держал ее при себе после похищения. Какими злыми чарами овеял ее дочь? Кем она со временем станет?

Но Мила не могла произнести ни слова.

Мужчина долго смотрел на нее – может быть, ждал, что она с минуты на минуту умрет.

– Прими от меня этот дар, – ласково проговорил он.

Теряя сознание, Мила успела увидеть, как он развернулся и пошел к своей машине. Сел в нее, запустил мотор. И скрылся в ночи, под пеленой дождя.

Оставшись наедине с собой, Мила Васкес закрыла глаза и вызвала в памяти образ Алисы. Теперь она наконец-то может попрощаться с дочкой.

Воздуха уже не хватало, и Мила падала в небытие, рядом с которым тысячу раз находилась, всегда от него спасаясь.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

Кто это сказал? Ей не послышалось, то был голос призрака. Что он делает здесь, в лесу? Как удалось Джошуа выйти из игры?

Расплавленный свет ослепил ее. Будто бы ей вырвали оба глаза, но в действительности просто сняли очки.

Мила огляделась.

Какие-то люди склонились над ней. Слышались голоса: «Померяйте давление… Еще кислорода… Четыре грамма ниацина в вену: шприц готов?..»

Мила сфокусировала взгляд и поняла, что над ней хлопочет бригада «скорой помощи». Она не попадала в аварию – во всяком случае, в реальном мире. И кровь, и рана были галлюцинацией. Но, как она прекрасно знала, это могло кончиться плачевно. Джошуа снова спас ее, напомнив элементарное правило «Запредела».

Она никак не могла поверить. Внезапный восторг овладел ею. Ей выпал шанс стать другой, не такой, как раньше. Стать наконец матерью. Может, она и вправду излечилась от тайного недуга, мешавшего ей быть такой, как все.

Но в веселый хоровод новых ощущений встроилась одна темная мысль.

Подсказчик не ставил своей целью убивать или, как это ни парадоксально, причинять зло. Все это представляло собой вторичные эффекты по отношению к основной движущей причине.

Власть, позволяющая изменять личность, превращать безобидных людей в садистов и убийц.

Вот что служило им наивысшей наградой, самым полным наслаждением.

Мила с самого начала задавалась вопросом, почему ее выбрали для игры и в чем состоит цель каждой партии. Сейчас в ней кипели чувства, которые из-за своей алекситимии она и не надеялась когда-нибудь испытать. И это проливало свет на всю историю. Она поняла, что Подсказчик повлиял и на нее тоже. Но если в других он пробудил злобу, с ней получилось наоборот.

Прими от меня этот дар.

Ей бы благодарить его за свою обновленную суть, за нежданное преображение. Но ей стало не по себе, даже противно, ведь в конечном итоге победил он.

Но это не означало, что она смирилась.

Та, что разыскивала пропавших без вести, знала, что где-то есть тень, которая ее ожидает. Там, на воле, живет и действует новый Подсказчик.

Я пришла из тьмы, напомнила она себе. И если не возьмусь за поиски, тьма найдет меня.

Благодарности

Стефано Маури, издателю-другу. И вместе с ним – всем издателям, публикующим во всем мире мои книги.

Фабрицио Кокко, Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациелле Черутти, Алессии Уголотти, Томмазо Гобби, Диане Волонте и незаменимой Кристине Фоскини.

Вы – моя команда.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Барбаре Барбьери и изумительным сотрудницам Лондонского агентства.

Тиффани Гассук, Анаис Бакобца, Алии Ахмед.

Вито, Оттавио, Микеле, Акилле.

Джанни Антонанджели.

Алессандро Узаи и Маурицио Тотти.

Антонио и Фиеттине, моим родителям. Кьяре, моей сестре.

Саре, которая всегда со мной рядом.

Сноски

1

Отсталые (англ.).

2

От Божественного (лат.).

3

Анализ формы кровяных пятен (англ.).

Content

Донато Карризи
Игра Подсказчика

Энигма

Паскаль

Джошуа

Алиса

Благодарности

Сноски