Малика Атей

Я никогда не

Речь пойдет о продажных девочках, ведь мальчики женятся только по залету или по любви.

Тогда я побежала к Богу:

«Пожалуйста, помоги мне, о Боже,

Разве Ты не замечаешь моих молитв?

Не видишь, как я молюсь,

стоя на коленях?»

Но Бог сказал:

«К черту тебя»

Бог сказал:

«Иди к черту»

Он сказал: «Иди к черту»

Именно сегодня

И я побежала к черту

Он ждал меня

Я побежала к черту, а он ждал

Я побежала к черту, а он ждал

Весь этот день.

Sinnerman, афроамериканская народная спиритуалистическая песня

Глава 1

Все ли приглашенные идут на свадьбу, желая обеим сторонам счастья?

Конечно, существуют условно порядочные люди, понимающие доброту как попустительство, которым и в голову не приходит, что можно вообще-то плохо относиться к любому из участников торжества и что было бы гораздо человечнее пророчить не подходящим друг другу молодоженам одни беды, чем желать им счастья.

Боту погубили собственные стандарты. Она могла с успехом провести одну из тех ужасных свадеб, на которых нет ни одного гостя, который бы догадался, что свадьба ужасна, но в этом случае надо было не звать школьных подруг, а не звать школьных подруг – значить расписаться в их отсутствии, что в целом значило бы – до сих пор Бота не идеально жила жизнь.

Она пригласила нас в последний момент, за полторы недели до торжества. Любопытство перевесило все: мы согласились.

– Я до последнего не верила, что он на ней женится. – Гигантский подарок закрывал Анеле все лицо, и казалось, что это говорит белая коробка с розовой лентой.

– А я с самого начала поняла, что так оно и будет, – ответила я ей довольно мрачно. – Они ведь так друг другу подходят, – добавила я, вспомнив о присутствии Юна, которого я плохо знала, и Ануара, которого не знала вовсе.

Карим улыбнулся:

– Мне одному послышалась ирония?

– Одному, – серьезно сказала Бахти, стряхивая пепел. – Мы все очень рады, что Айдар встретил Боту.

– Аминь. – Я слегка склонила голову.

– Сегодня будет весело. – Ануар балансировал на бордюре, перенося вес с пяток и обратно.

– О эта многозначительная улыбка. – Юн поднял брови.

– Мне кажется, или капает? – Бахти с интересом посмотрела на свою сигарету.

– Видишь, само небо велит тебе оставить эту пагубную привычку.

– Юн, а проще сказать нельзя? – Бахти ненавидела, когда ей пеняли на курение.

– Слушайте, а действительно капает. – Холодная дождевая капля коснулась моего плеча.

– Капает? Дождь? Подарок! Капает! – панически завопила Анеля и поскакала внутрь загса быстрее, чем позволяли шпильки.

Коробку мы не покупали и ленты тоже не покупали – все это осталось от упаковки фурнитуры, которая поступила в мое ателье на прошлой неделе. Как только я увидела коробку, я вспомнила о финальной распродаже в «Дин Хоум». «Две подушки за шесть тысяч»[1], – я позвонила Бахти из магазина. «В «Дин Хоум» все такое красивое», – с сомнением ответила Бахти. «Зато некачественное», – успокоила я ее.

– Нет, я бы не делал свадьбу в такую погоду. – Юн, нахмуренный, нюхал воздух. Становилось все пасмурней и холоднее, и надежду, что только утром так, а днем распогодится, сдувало ветром.

– Ага, позвонил бы сотне-другой гостей и перенес на завтра, – усмехнулась Бахти. – По идее, лучше двадцатого сентября и представить себе нельзя. Должно было быть тепло.

– Свадьбу надо делать строго в августе, – сказал Ануар.

– Свадьбу вообще не надо делать, – ответил Карим. – И замуж выходить, и жениться надо как можно позже.

– Если мы все еще ведем речь об этой невесте, то нет, она не слишком поторопилась, – сказала я негромко, и все невольно бросили взгляд в сторону Боты, она стояла в отдалении к нам в профиль. Платье с завышенной талией подчеркивало ее живот, накидывая пару месяцев сверху.

Организатор свадьбы загнала нас внутрь: скоро начиналась регистрация.

Мы смотрели с плохо скрываемым разочарованием со второго этажа на первый, где Айдар то и дело наступал Боте на платье. Парадные и с постными лицами, мы выглядели так, будто пришли на полусвадьбу-полупохороны: худенькая Бахти в смокинге, я в алом платье от Оскара де ла Ренты (сначала мне показалось, что я перестаралась, но потом многие стали расступаться, давая мне пройти, и я поняла, что перестаралась настолько, что уже не сама выгляжу слишком роскошно, а другие выглядят недостаточно хорошо), Анель с цветами в волосах, в платье цвета домашних меренг.

– Этот неловкий момент, – прошептала Бахти, – когда гостьи на свадьбе красивей невесты.

Я с удовольствием расправила складки на платье и ответила ей, что нельзя указывать на физические недостатки человека, это все аукается.

– Глаз выбьют? – переспросила Анеля.

– Нет, дочь с толстой шеей родится.

– Хорошо, – сказала Бахти, – я не буду говорить, что она беспородная, мелкая, неудачно выкрашенная в рыжий и у нее нет профиля…

– И стиля…

– И приличного визажиста…

– Да, и парикмахера тоже. Нельзя так нельзя. А можно говорить, что она недалекая, убого-тупая, невоспитанная колхозная прошмандовка?

– Ты же не хочешь, – Анеля пыталась не ржать, – чтобы у тебя родилась такая дочь? Вот и не говори.

– Не буду, – вздохнула Бахти.

– Ни в коем случае не говори, – я убрала белую ниточку с пиджака Бахти, – что у нее нет носа.

– Даже не думай, – подхватила Анеля. – Какие вы злые, девочки. Может, она стала неплохим человеком.

– Или богиней секса, – предположила Бахти.

Мы перегнулись через перила и вперились в невесту.

– Не-а, – я выпрямилась, – это вряд ли.

– Неужели он не мог найти другую богатую девушку? – в энный раз спросила Анеля.

Не то чтобы Бота не была завидной невестой, но сначала она ужасно долго была лиственницей, а потом оказалась сущим бревном. Бота располагала чудесным приданым (Бахти, узнав его размеры, сказала, что сама бы на ней женилась и сделала бы ее счастливой), но у нее не было ни мозгов, ни сердца, ни намека на достоинство, ни, вследствие первых трех пунктов, других женихов, помимо Айдара. А еще у нее напрочь отсутствовал вкус, совсем от слова вообще, что затрудняло поиск парней и мешало достойным молодым мужчинам узнать ее поближе, а именно узнать, чья она дочь, – вместо фамилии отца у нее было старое, как обивка в сельском автобусе, имя деда.

Шесть лет Бота надеялась, что ей встретится кто-нибудь, чье соотношение неверности и небогатства было бы менее удручающим. На седьмой год произошло два события. Во-первых, у Айдара умерла бабушка, оставив из всех внуков именно ему чудесную трехкомнатную квартиру в самом центре, – и хотя это ничего кардинально не меняло в богатстве Боты, она относилась к тем поразительно жадным людям, которые не согласны терять ничего, что можно приобрести. Во-вторых, Бота обнаружила, что Айдар стремительно удаляется от нее к семнадцатилетней студентке, удаляется, получив повышение по работе, а Бота уже проводила замуж всех своих подруг – кроме нас, конечно, но нам было можно, мы с ней жили в разных мирах. Айдар был красивым парнем, невероятно красивым, и неглупым, и еще очень молодым, и было совершенно очевидно, что однажды он сделает прекрасную карьеру, и даже его продажность можно было простить за милые манеры, – и Бота бросила пить противозачаточные. Другими словами, они были той удивительной парой, которая соединила в себе сразу две весомые причины для заключения брака: если вам не нравился жених, можно было сказать, что он женится ради денег, а если вам не нравилась невеста, правдой было и то, что она женила его на себе, залетев.

– Смотрите, какие счастливые. – Бахти кивнула в сторону парней. Карим, Юн и Ануар стояли среди остальных костюмов и смокингов довольные, в радостном возбуждении.

– Не понимаю, чему они радуются – неужели им не видно, что их близкий друг женится на дуре? – спросила Анеля.

– Мне давно кажется, – Бахти подняла брови к вискам и хитро улыбнулась, – что мужчины не желают друг другу ничего хорошего. Не знаю ни одного мужчину, который бы сказал своему товарищу: «бросай эту стерву», или «ты достоин лучшей работы», или «ты сопьешься, я не буду тебе больше наливать».

– Мда, под видом мужской солидарности творятся страшные дела, – подтвердила Анеля.

– Может, все проще? – сказала я совсем тихо, чтобы и Анеля наконец перестала вопить. – «Сейчас я буду пить, сейчас меня напоят»?

Нас попросили занять места, штора, свисавшая с головы Боты, потянулась по красным ковровым ступенькам.

– Почему не спросили, – горячо зашептала Анеля мне на ухо, – есть ли в зале люди, знающие причины, по которым этот мужчина и эта женщина не могут вступить в брак?

– Потому что таких людей тут как минимум трое.

Мы расхохотались, тетка Айдара повернулась и шикнула на нас.

Голубей молодые пускали под холодным моросящим дождем.

– Господи, какие катания в такую погоду, – разворчалась Анеля, увидев лимузины.

– Анеля, ныть нехорошо. Ты можешь и не заболеть менингитом, – я пыталась не намочить подол в лужах, – и кровавый цистит – это совсем не так страшно, как рассказывают.

Бахти как-то удачно пропустила вперед всех, как она их звала, неоченьских, так что Карим, Ануар и зануда Юн успели отвертеться от настоящих подруг Боты и сели в машину вместе с нами.

Это были самые мокрые, самые скользкие, самые скучные, самые ветреные и холодные катания, и хотя жизнь еще не закончилась, было как-то понятно, что хуже катаний никогда уже не будет.

– Почему мы без шампанского? – каждую остановку недоумевал Ануар. Всякий раз, стоило ему покинуть компанию и устремиться к магазину, его звал жених, или дружка, или фотограф.

– Если я сейчас не выпью, – сказал Юн похоронным тоном, – я заработаю воспаление легких и умру.

Должен же он хоть что-то зарабатывать.

– Ничего, вон невеста в тонкой синтетике и вполне бодренькая, – сказала Юну Бахти.

– Ее греет свидетельство о браке. – Карим даже не потрудился снизить голос.

– Знаешь, как мне холодно в босоножках? – Анеля прыгала на месте.

– Потому что свадьбу надо делать в августе, – сказал Ануар. – Знаете, что самое ужасное? Мы столько позируем, но никогда не получим снимки.

– Никогда, – кивнул Юн.

– Кроме тех, что сделают для Инстаграма, – возразила Анеля.

– Безвкусно отфильтрованные, – я представила себе фотографии, на которых нас отметят, – слишком желтые, слишком размытые, да еще и отрезаны по суставам.

– Это как? – спросил Ануар.

На заднем плане невеста снималась с сестрами, жених приближался к нам, мы сделали доброжелательные лица.

Широко улыбаясь, я тихо и быстро ответила:

– Это когда ноги есть, а ступней нет, или руки есть, а кистей нет, или когда…

Но тут подошел Айдар.

– Ну, как оно? – Преувеличенно бодрый, он смотрел на всех и мимо каждого.

– Погода чудесная, – поэтическим тоном произнес Юн.

– Казахи говорят, дождь – это к хорошему, – вставила Анеля.

Не прошло и секунды, как появилась Бота и крепко взяла мужа под руку (как будто кто-то будет посягать на него в день свадьбы).

К семи вечера, продрогшие, еле шевеля ногами, мы добрались до ресторана. Парни пошли с кем-то здороваться.

– Быстро в туалет. – Я утянула Анелю с Бахти. – Сейчас там будет очередь, как в Лувр в дни школьных каникул.

Куда более спокойные, но все такие же холодные – везде работали кондиционеры – мы пошли к карте рассадки. Бахти с Анелей искали наши имена в списке столов, начав с начала. Я заглянула в самый конец:

– О, мы сидим за лучшим столом с красивыми друзьями Айдара!

– Где? – Бахти с Анелей так перевозбудились, что чуть не стукнулись головами.

Я закатила глаза.

– Как только увидите стол на самом отшибе и пару обреченных детей за ним, не уходите далеко: это наш.

У Бахти вытянулось лицо. Я увидела, как Карим, Юн и Ануар садятся за один из лучших столов в центре зала, вместе с сестрами Боты, так далеко, что они нас даже не увидят. Мы этого вовремя не ценили, но, видимо, все, что мы испытывали до этого момента, – это была радость.

– Бота скорее съест пластикового лебедя за своей спиной, чем расщедрится на таких, как Ануар, для заведомо грешных, вредных девушек. Это мы, – пояснила я слегка грустной, замерзшей Анеле.

– При чем тут вообще лебеди? – Бахти бросила возмущенный взгляд на инсталляцию над подиумом молодоженов. – При чем тут эти верные, благородные создания?

– Она на шестом месяце, у них не было времени перебирать всех птиц и вспомнить самую меркантильную, которая бы еще славилась добрачной беременностью.

Анеля тем временем перепробовала все стулья за нашим столом:

– Это логически невозможно, но как я ни сажусь, я остаюсь спиной к залу и весь зал – спиной ко мне, и я ничего не вижу – ни сцену, ни танцпол, ни стол молодых.

Возле нас стояла колонка – так близко, будто не только не хватало места, но ее еще и нарочно придвинули. Оставалось надеяться, что она будет работать во всю мощь, и хотя мы ничего не увидим, мы лучше всех все услышим.

– Какой кошмарный стол, – сказал взявшийся из ниоткуда Карим, в руках у него был стул. – Юн еще предупреждал, что у вас худший стол в зале.

Вслед за Каримом подошел Ануар – Бахти просияла, – и Юн тоже притащился. Я давно замечала, что Юну все еще нравится Бахти, но, видимо, не настолько, чтобы жертвовать хорошей рассадкой по собственной воле.

И хотя мы уже немало пострадали на этой бессердечной свадьбе, главное разочарование вечера ждало нас впереди: на столе стояли ледяные кумыс[2] и шубат[3], вода и даже отдельный лед, но ни намека на горячительное.

– Я не смотрел новости месяц, на работе аврал был. – Ануар таращился на питье, не садясь. – Когда объявили сухой закон?

– В VII веке, – ответил Карим. – На Ближнем Востоке.

– Я не чувствую пальцы ног, – заныла Анеля, – я не чувствую пальцы рук, я не чувствую…

– Запаха виски. – Все еще шокированный Ануар занял место между Бахти и мной.

– Я согласен на коньяк «Казахстанский», – сказал Юн.

– Даже я на него согласна. – Это была правда.

– Интересно, когда Айдар успел принять ислам? – спросила Бахти.

Анеля сняла босоножки и усиленно терла ступни друг об друга, шмыгала и дула на руки.

– Может, свалим? – Юн смотрел на стол с тоской.

– Ах ты мой маленький бунтарь.

– Да иди ты, Ануар.

– Никогда не понимала, – перебила их Анеля, – почему все невесты поголовно надевают на свадьбу платья-бюстье, а беременные невесты – платья на бретелях. Типа, покажись голой сразу всей родне?

– Никогда не видела такую колхозную родню, – сказала Бахти.

– В твоем представлении Земля вообще квадратная: от Ленина до Дзержинского, от Абая до Кирова[4], – Карим рассматривал куриную ножку, – микров и аулов и их жителей на твоей Земле нет.

Единственное, что не полностью, но виднелось нам, был экран, куда транслировалось происходящее. Бота, Айдар и свидетели прошли по белой дорожке, в конце которой Айдар решил поцеловать Боте руку на камеру. Целуя, он не наклонился перед ней, а поднял ее кисть к своему рту, а Бота была ниже его на четверть метра, и ее короткая конечность с трудом растянулась на такое расстояние.

– А долго мы должны тут находиться? – спросил Юн. Все это время он гипнотизировал взглядом воду в своем бокале, но та не обратилась в вино.

– Слово скажем – и можем идти, – ответил Ануар.

Юну заметно полегчало. Я прыснула:

– Ануар забыл добавить, что это будет после торта. А торт будет после второго стола. А второй стол, – продолжала я издеваться, глядя на тускнеющее лицо Юна, – будет через вечность, то есть после этого стола.

Из колонки, со страшным жирным кашлем, раздался первый тост: молодым желали дожить вместе до правнуков.

– Спорим, они не доживут до первого школьного звонка будущего ребенка, – сказала Бахти.

– На что спорим? – оживился Ануар. – На деньги или на желание?

Карим вынул из пиджака праздничный конверт, в котором, по всей видимости, лежал подарок Айдару и Боте:

– На деньги.

– Нам же придется общаться полным составом, чтобы отдать выигравшему приз, – сказала Бахти.

– Если ты обещаешь не снимать эту голову[5], я согласен с тобой общаться и дольше, – пообещал ей Ануар. – Итак, делаем ставки: когда они разведутся?

– Ты имеешь в виду, официально разведутся или разъедутся? – Я уточнила момент, который в будущем мог вызвать большие разногласия.

– Расстанутся и уже не сойдутся, давайте так.

– Когда отметят ребенку годик. – Я вынула из клатча купюру и положила в центр стола, поставив тарелку с рыбной нарезкой на тарелку с мясной нарезкой и освободив таким образом место.

– Они навсегда расстанутся через одиннадцать месяцев, – сказал Ануар, добавив конверт к моим деньгам.

– Три года, – сказала Анеля. – И второй ребенок.

Она колебалась несколько секунд, но положила явно больше, чем я.

– Семь несчастливых лет. – Юн присоединил и свой подарок к ставкам.

– Двое детей, младшему будет полтора. – Карим положил конверт в центр стола.

– Они не успеют отметить вторую годовщину свадьбы. – Бахти сняла с мизинца кольцо и бросила его поверх всех ставок.

Первый стол длился долго, как полярная ночь, как правление турок-османов, как эпилог после «Войны и мира». Верхний свет наконец погас, включился пляшущий, дикий фиолетовый, и большинство гостей подорвалось танцевать. Карим поймал мой взгляд – я хочу? – но я, видимо, так скривилась, что он рассмеялся. Он прикоснулся к моему голому плечу привычным быстрым поцелуем – это было ласково и нормально, даже с учетом нашего последнего расставания.

Ануар вытащил Бахти в центр круга. Бахти танцевала красиво, ужасно красиво. Так соблазнительно, так нежно. Играла какая-то фигня, но стройная Бахти со стройным Ануаром танцевали под нее так, будто это Крис Исаак[6], и они полуголые на пляже, и к ее влажному телу прилип песок, и все снято на черно-белую пленку, и плывут ускоренно-замедленно облака.

Анеля заметно повеселела – Юн танцевал возле нее.

В зале было слишком темно, чтобы фотографироваться, и я решила пойти в туалет – там неплохое освещение над зеркалами, и где-нибудь в холле тоже можно будет сделать селфи. Я встала, и в этот же самый момент Карим наклонился ко мне что-то сказать. Его нога стояла на моем подоле, я сделала один маленький шаг.

Оно порвалось.

Может, не стоило сразу же поминать его мать, но, к сожалению, моя мать не научила меня альтернативе. Карим скромно прибрал к себе ногу, как будто оторванная ткань могла вернуться на место. Он молча пялился на огромную дыру, образовавшуюся между моим поясом и бедром. Меня затрясло от бессильной ярости, когда сердце долбится внутри, как колокол в котельной при гибели «Титаника».

– Кора, прости. – Карим приподнял ткань, пытаясь присобачить ее обратно, но она снова эффектно упала. – Его можно будет зашить?

Я не стала ему отвечать.

Я стояла на крыльце ресторана уже час и с мазохистским удовольствием мерзла. Платье стоило две тысячи долларов, но я обиделась на все двенадцать. Ко мне то и дело прибегала Анеля, к подкладке своей сумочки она прикрепила не меньше пяти английских булавок от сглаза – Анеля не побоялась остаться безоружной против сотен глазливых гостей и отдала все булавки мне, чтобы я хоть как-то прикрыла свое большое бедро. Один раз, с недостаточным раскаянием в глазах, ко мне подошел Карим. Он накинул мне на плечи свой пиджак – шелковая подкладка была приятно теплой от его тела и пахла гипнотически тяжелыми духами.

– Кора, я знаю, что в твоем ателье не получится восстановить платье, но у меня есть знакомая…

– Я надеюсь, вы оба разоритесь, и ты, и твоя знакомая, или молния в вас ударит, или, что еще хуже, вы съедите испорченные гребешки под сливочным соусом, за которые ты втридорога заплатишь в дорогом рыбном ресторане, и тебя три часа кряду будет рвать рыбой, пока тебе не покажется, что даже стенки твоего желудка превратились в рыбу и что их ты тоже должен вырвать.

– Я бы мог купить тебе новое платье…

– …но ты жмот и не можешь…

– Но мне кажется, оно разошлось по шву и его легко можно зашить. Кора, мне ужасно жаль, но я думаю, ты драматизируешь.

– Ты же всего лишь порвал мое впервые надетое платье, а я даже сфотографироваться в нем не успела.

Я видела, что ему совестно – его обманчиво благородное лицо опечалилось.

– Иди, – сказала я, – я скоро вернусь в зал.

Прошло еще минут пять, я услышала, что внутри начался второй стол. Я вроде бы успокоилась и собиралась возвращаться, но тут на крыльце появилась Бахти со странным, потерянным выражением. Она несколько секунд подбирала слова, а потом сказала:

– Бота говорит, я ее позорю.

Бахти так и не надела пиджак после танцев, она стояла против света в белой рубашке, и ее тонкая фигурка казалась смешной, как у подростка.

– Мы танцевали, и было весело, и все снимали нас на телефоны, и я на секунду отошла от танцпола, чтобы выпить воды, – тут возникает Бота, хватает меня за руку и тащит в сторону. Она мне все ухо заплевала. Ты же знаешь, что Бота не умеет шептать? Так вот Бота не умеет шептать, у нее что-то ужасное с дикцией, как по мне – лучше б они ей логопеда вовремя наняли, чем в Египет каждый год возить, она там небось и приобрела эту желтую чернявость.

– Бота же копия своей мамы.

Бахти отмахнулась.

– Она мне кучу всего наговорила, но я не все услышала – у нее такой неразборчивый мокрый шепот. Но в любом случае она мне сказала, что неприлично так танцевать на ее свадьбе, неприлично вообще так себя вести и я ее позорю.

На полминуты, которые понадобились Бахти, чтобы раскритиковать Боту и рассказать, что случилось, она собралась – но стоило ей произнести последнюю фразу, и она снова стухла, вся ссутулилась, и впервые за время нашей дружбы я увидела, как у Бахти дрожит нижняя губа. Она расплакалась.

– Бахтиша, – я обняла ее, и она доверчиво положила хорошенькую голову на мою грудь, – милая, она же просто дура.

Бахти, слезы продолжали литься по ее щекам, помотала головой, не размыкая объятий:

– Она это имела в виду. Что я недостойна находиться на ее свадьбе. Что я не умею себя вести. Что я ее позорю.

Я заставила ее выпрямиться и внимательно на нее посмотрела.

– Боту, ради аттестата которой в 11-м классе переписали три журнала, меняя ее позорные тройки на пятерки? Боту, которая ни разу в жизни не оставила чаевых ни одному официанту? Боту, которая залетела от Айдара, бросив пить таблетки, как только узнала, сколько на самом деле на его имени имущества? Эту Боту ты позоришь?

Бахти бросила взгляд на мое порванное платье, и тут я ощутила мстительный прилив вдохновения. Я быстро пересказала ей свой план, и глаза Бахти, еще полные слез, блеснули с ужасом и восхищением.

– Прямо сейчас? – спросила Бахти.

Я прикинула, как лучше сделать.

– Нет, давай после второго стола. Сейчас все сидят, в туалете может никого не быть.

Мы вернулись к ребятам. Ануар выглядел счастливым, как черепаха, которая проплыла полмирового океана и благополучно отложила яйца в безопасном месте, как любитель арбузов, который режет арбуз, а тот трещит, – совершенно очевидно, что Боту позорила только Бахти, и Ануару за то же самое поведение никто ничего не сказал.

Скучно было, будто мы попали в зрительный зал трехчасового конкурса по восточным танцам в провинции. Поговорить было невозможно из-за тамады: он ни на секунду не отключал микрофон, и колонка исправно орала нам в уши пословицы и поговорки.

Мы дождались второго перерыва и разделились: я поставила Анелю сторожить у входа в туалет на случай, если туда не вовремя зайдет Бота с подружкой невесты, а сама зашла с Бахти в кабинки. В соседних кабинках кто-то был, но этот кто-то не видел нас: пора начинать.

– Который из двоих? – спросила Бахти.

– Тот красивый смуглый парень, за колонной сидит, – ответила я.

– Там два парня, и они оба смуглые.

– В черном пиджаке, на араба похож.

Я нажала на кнопку слива, чтобы женщины у раковин напрягли слух:

– Бота мне об этом сказала, когда они уже расписались.

– И Айдар ничего не знает? – спросила Бахти.

– Слушай, если бы он знал, что его невеста беременна от его друга, а не от него, он бы едва ли на ней женился, как ты думаешь?

Вода набралась в бачки, и тишина в женском туалете стала тише, чем в минуту молчания.

– Она призналась мне на девичнике, – я продолжала, – она так плакала, ужас.

– Потому что этот парень не захотел на ней жениться, а она его любит? – Бахти, войдя в роль, спрашивала с таким неподдельным интересом, будто действительно хотела узнать подробности.

– Не знаю, мне кажется, скорей от страха.

– А ты не расскажешь Айдару?

– Да почему я должна это рассказывать? – возмущенным тоном сказала я. – Чтобы я еще и виноватой осталась?

Я снова нажала на слив, давая женщинам снаружи понять, что мы скоро выйдем – и что лучше бы им поскорее убраться из туалета, потому что подслушивать, даже случайно, – нехорошо. Прошло секунд пятнадцать, в туалет зашла Анеля.

– Девочки, вы долго? – сказала она заготовленную фразу, и мы с Бахти быстро вышли.

– Идеально, – восхищенно прошептала Анеля, когда мы как ни в чем не бывало зашагали по холлу обратно в зал. – Если бы вы только видели их лица.

В зале что-то неуловимо изменилось. Висели все те же кремовые шторы с ламбрекенами, схваченные золотыми шнурами. Официанты бегали с тяжелыми подносами, звучала все та же группа, на экране повторялась лавстори, Айдар ходил с приклеенной улыбкой, Бота с настоящей, но вот сидит тетка Айдара с каменным лицом, вот не самая близкая подруга Боты наблюдает за ней с новым интересом.

Я всегда считала, что портить праздники – это последнее дело, этому нет и не может быть оправдания. И что бы мне ни предъявляла позже Бота, в одном она не могла меня обвинить: свадьбу я ей не испортила.

Я только внесла неизвестность в ее некогда предсказуемое будущее.

Глава 2

Единственным положительным последствием этой свадьбы было отсутствие похмелья поутру. День стоял ясный, о вчерашней мороси напоминал только угвазданный подол, и можно было сделать вот что: можно было пойти на летник Лангедейка вчерашним составом неверящих в счастье новобрачных, если бы только мама не пригласила меня на обед по случаю новостей Гастона.

Я приняла душ, оделась и пошла к маме пешком, параллельно отвечая на массу сообщений – Карим интересовался моим настроением, Бахти с восторгом пересылала мне сообщения, которые ей прислал Ануар, Юн постучался ко мне в друзья, Бота прислала всем гостям рассылку с благодарностью и пятью орфографическими ошибками в десяти словах, Анеля настаивала на планировании следующей встречи вшестером в ближайшую пятницу. Через двадцать минут виновник обеда Гастон уже открыл мне дверь: он просиял, увидев меня, и крепко обнял.

Гастон сегодня прихрамывал. К голубым брюкам и белой рубашке он напялил черные подтяжки. Достаточно было увидеть эти педерастические подтяжки, чтобы понять о Гастоне три основополагающие вещи: он зависит от отца, как рыбки в аквариуме от искусственного вентилирования, все, о чем его ни попросишь, он сделает через жопу, и он смотрит на себя в зеркало во время секса.

Гастон был атлетически сложенным, улыбчивым до тошноты сыном моего отчима, с которым мы росли с пятнадцати лет и который был так похож на придурка из «Красавицы и Чудовища», что каждую встречу я смотрела на него и думала: сейчас он достанет две дюжины сырых яиц и начнет ими жонглировать.

Согласно легенде Гастона, он получил травму вчера на футболе. Он делал вид, что терпит боль и не жалуется, но это молчание, это перекошенное лицо, эти подавляемые вздохи только привлекали к нему больше внимания, на что он, вне всяких сомнений, и надеялся. Я совершенно уверена, что в футбол он играть не умеет и только картинно травмируется в первые пятнадцать минут, чтобы оставшееся время героически подбегать к мячу, с опозданием, конечно, а потом, тяжело дыша, наклоняться вперед, упираясь руками выше колен.

Но мама души в нем не чаяла. Она относилась к нему с таким уважением, как будто полгода назад он вернулся из экспедиции, а не закончил магистратуру, и будто его грядущая свадьба была событием уровня династического брака. Мама восхищалась всем: как он катается на борде, как много у него друзей, как хорошо он ладит с любым начальством. Но чем ослепительнее улыбался Гастон, тем больше грехов я в нем предполагала – было в этой идеальной улыбке что-то отталкивающее, что-то малочеловеческое. Иногда он выкладывал видео со своих гулянок: вот он хлопает моделькам, очарованным его костюмом-тройкой, и делает такое выражение лица, типа это рок-н-ролл, ребята, вот он прыгает с прогулочной яхты друзей в море – ровно в тот момент, когда камера точно направлена на него. Я в жизни не слышала от него ни одной смешной шутки, но он почти всегда сиял, будто собирался произнести нечто феерическое.

– Все в порядке, мам, все в порядке, – сказал он моей маме в ответ на ее предложение приложить лед.

Мама посмотрела на него с беспокойством и пошла в кухню за рыбой.

– Дети, мойте руки. – Она появилась на пороге с блюдом, нагруженным сибасом и овощами, и Гастон рванул было ей помочь, но тут же исказился в лице, якобы ему больно. Гастон и мама одновременно бросили на меня одинаковый осуждающий взгляд, но если бы Гастон вместо меня посмотрел внимательно на маму, а мама – в зеркало, всем стало бы понятно, почему я не торопилась рисковать своей светлой блузкой. Моя мама была повернута на спорте. Она ходила на гольф, на йогу, на кроссфит и, как мне всегда казалось, когда я смотрела на ее руки, – на армрестлинг. Гастон захромал к ванной под причитания мамы, а меня на выходе она больно, по-птичьи схватила за плечо, чтобы улучшить мне осанку.

Ермек Куштаевич закончил телефонный разговор – мама уже начинала безумно нервничать, что еда остывает, – мы сели за стол, и он взял слово.

– Я думаю, мы все знаем, зачем мы сегодня собрались. – Ермек Куштаевич улыбнулся жене, и она кивнула, теперь многозначительно любуясь своим маникюром. – Корлашка тут. – Он покровительственно посмотрел на меня.

– Наш мальчик вступает в новую главу жизни, – перебила Ермека мама.

– Это особенная статья, об этом мы сейчас скажем, – восстановил свой авторитет Ермек. – Наши дети здесь, двое, мы – с Айной Аскаровной – гордимся своими детьми. Вы у нас не просто там кто-то. Вы белая кость, голубая кровь, мы на вас надеемся, так сказать, мы знаем, – подчеркнул Ермек, – что надеяться на вас можно. И нужно. Это знаем мы, ваши родители, это, даст бог, через двадцать, через тридцать лет будет знать не только узкий круг, а далеко за его пределами. Я, – в один этот звук Ермек умел вложить богатой хрипотцы и солидности, – человек прогрессивный. Я человек современный, мы с Айной Аскаровной от жизни не отстаем никогда, мы, с вашего позволения, идем в фарватере, мы события умеем опережать, мы с ней давно научились свои действия рассчитывать на много ходов вперед, это и к вам с опытом придет. И вместе с тем я считаю, что есть заведенные порядки. Есть заведенные порядки, которые я, как человек образованный, как человек опытный, почитаю. Есть такое понятие, как святость брака, и есть правильное распределение ресурсов. Наш, как Айна Аскаровна любит говорить, золотой мальчик – а ты этого не стесняйся, это она правду говорит – скоро женится. Мы ту девочку, это наша обязанность, должны принять хорошо, и мы должны условия обеспечить.

– Эти темные стены. – Мама раздраженно зажевала щеки.

– Ребенка мы не ругаем, – Ермек погладил меня по руке, – но это да, это, конечно, траты. Ремонт дешево сейчас никому не обходится.

Как иногда в передачах о мелких хищниках мы видим ночь их глазами: все красное, светится белым добыча, так иногда я будто бы переключалась в голову мамы, или Ермека Куштаевича, или Гастона и видела все так, как видели они. Обычно с ними тремя не требовалось быстро соображать: они все были такими предсказуемыми и так долго выражали свои мысли, что я понимала тенденцию с лету, но сейчас я могла только надеяться, что мне кажется. Они явно обсудили все без меня и не один раз, потому что Гастону их туманные речи о моей квартире не показались новостью.

– Ты пока можешь жить. – Гастон навалился на стол и прокашлялся. – Мы заедем в квартиру после свадебного путешествия, это, считай, июль будет.

– Я пока могу жить. – Я вдруг поняла, что они приняли без меня ужасное, непростительное решение. – Ты звучишь убедительнее Кашпировского[7], тебя надо записать на видео и показывать умирающим.

Я знала, что это я зря, но хуже расставания с моей квартирой было только расставание с серой обезьянкой в малиновых шортах, когда мне было пять – мама тогда посчитала, что я уже взрослая, и без спросу снесла обезьяну на мусорку.

– Кора, помоги мне с салатом, я же забыла его поставить. – И я вышла вслед за мамой. – Ты сейчас вернешься и скажешь, что неудачно пошутила, – сказала мне мама на кухне, закрыв там дверь.

– Это моя реплика. – Мне было все равно, что я на себя навлекаю.

– Он твой старший брат, Корлан, и это позор, что мне приходится тебе об этом напоминать.

– Ну охренеть. – Я была зла, но не хотела, чтобы Ермек Куштаевич и Гастон слышали каждое слово, и поэтому шипела со свистом, как слизеринская змея. – Мою квартиру, ты этому придурку отдаешь мою квартиру?

– Нет такого понятия в семье: твоя, его. – Недавно мама приклеила ресницы и теперь так активно моргала под их тяжестью, что это очень отвлекало, и солидность ее речи теряла всякий смысл. – Мы одна семья, и ты единственная, кто этого не понимает.

У меня было столько аргументов, что я даже не знала, с чего начать. Неужели это нужно объяснять, неужели это действительно происходит? Меня просто поражает, как из лишенной всякой чуткости, как из, мягко говоря, строгой тетки мама с Гастоном превращается в саму предусмотрительность, в женщину в равной степени сдержанную и очаровательную, щедрую и осмотрительную.

– Он мальчик, – сказала мама.

Гастон уезжал, потом он начал жить с невестой, и за это долгое время я забыла: моя мама могла сколько угодно казаться современной и сознающей свои права и свободы, но в ее душе плотно сидела древняя сексистка, для которой мужчина всегда выше по факту рождения, хорош по определению, а девушка хороша, только если вовремя сплавилась замуж, вовремя – это раньше, чем пришла пора волноваться. И когда я вспомнила это нехитрое рассуждение, я поняла, что спорить бесполезно.

Это не значит, конечно, что я не начала спорить. Я спорила так язвительно и долго, что мама оскорбленно сказала своим низким хриплым голосом, что я испортила обед, которого все так ждали – воскресенье, вся семья в сборе. Ермек Куштаевич сказал мне, что я довела маму, Гастон сказал мне, чтобы я не была такой материалисткой и не ставила личную выгоду выше счастья своей семьи. Я сказала себе, что они три козла, и отправилась домой, вернее туда, где еще я могла жить.

Я вернулась домой, когда садилось солнце. Было пасмурно, и вместо заката, а после – сумерек – свет просто бледнел, медленно снижая контрастность и насыщенность. Я сидела на полу, оглушенная. В коридоре, напротив зеркала, я написала копию «Читающей девушки» Фрагонара[8] – я написала фрагмент на самой стене, и эту фреску я не смогу вырезать и увезти. Гастон замажет ее или заклеит, я точно знаю, что он избавится от нее: он делает вид, что шарит в искусстве, а сам путает Дега и Матисса[9] – Дега и Матисса! – как будто у них вообще есть хоть что-то общее, и порой у меня возникает ощущение, что ему больно и опасно смотреть на искусство, как вампиру на солнце. Но Гастон такая лицемерная зануда, он никогда не признается, почему сделал это: он заклеит моего Фрагонара какими-нибудь жопскими блестящими оливковыми обоями и объяснит это тем, что не хочет жить в женственном интерьере, как будто его оливковый – это хаки в штатском.

Злость на маму временно смягчила удар, но чем дольше я сидела на полу и смотрела на безмятежную девушку Фрагонара – о этот мягкий профиль, мягкая пухлая ручка, поднятые волосы, теплый желтый цвет ее платья, подушка, к которой она прислоняется, – тем яснее вырисовывалось мое положение.

Со стороны я пока казалась богачкой: моя роскошная квартира, мое роскошное ателье, моя одежда, и пару часов назад я действительно была довольно богата, но отход квартиры к Гастону сильно менял положение вещей. Когда мама выходила замуж за Ермека Куштаевича, квартир у нее было две: эта, на тот момент недавно оставшаяся от дедушки, и еще одна, которую оставил ей при разводе мой отец. Она продала вторую, объединила ее с деньгами Ермека, и вместе они купили большую, где мы четверо – они, Гастон и я – жили. Эта же квартира, после смерти дедушки и ввиду дарственной, принадлежала и была записана на маму, но год назад она самым торжественным образом подарила ее мне. Мы не стали менять документов – разве можно не доверять собственной матери?

Нет, мама не считала, что мне нужно пространство или свобода, она считала – сейчас я процитирую самую унизительную формулировку на свете, – что мне нужно «устроить свою личную жизнь». Когда полтора года назад она осознала, что я живу на свете уже четверть века и все еще не замужем, мама решила, как решают все отчаявшиеся обеспеченные матери, что только наличие собственного жилья поможет мне найти мужа. Я не знаю, что она предполагала – что я не котируюсь среди платежеспособных холостяков, и только скромный парень может обратить на меня свой взор, или что я недостаточно привлекательна и только наличие пустой спальни, в которой со мной можно заняться сексом, сподвигнет кого-то к последнему, а последнее, по ее логике, к желанному браку, но она свято верила, что девушка с квартирой в течение года может и должна выйти замуж. Но я не вышла туда, не появилось у меня и жениха, и мама, очевидно не без помощи Ермека Куштаевича, пришла к неутешительному выводу, что это безнадежно.

Что до моего ателье, оно находилось в залоге, и еще недавно у меня не было ни малейшего страха, что я не смогу выплатить этот долг. Я унаследовала помещение ателье от дальнего родственника – это сложно вообразить в стране, где почти у каждого обеспеченного человека есть потомство, и потому наследство передается только и исключительно по прямой линии, но однако же это случилось. Я получила это помещение – у моего дальнего, дальнего дяди там располагался продуктовый магазин – как следствие одного получасового разговора. Он произошел так давно, мне было не больше семнадцати, и я настолько не придала ему значения, что моему изумлению не было никакого предела, когда после похорон дяди несколько месяцев назад ко мне подошла его жена и сказала, что он завещал магазин мне.

Я почти не помню наш разговор, помню только его обстоятельства. Посреди жаркого лета, когда воздух плавится перед тобой, и невыносимо несет бензином, и сморщенные листья обращаются в лишнюю пыль, внезапно образовался прохладный, облачный, серо-голубой день. Я навещала в больнице подругу и на выходе столкнулась с дядей. Он предложил мне пройтись по аллее, я согласилась. Мы обсудили несколько простых вещей – один фильм, кажется, потом он спросил у меня, во что я верю. Он сказал, что у Моруа[10] есть эссе с таким названием, «Во что я верю», и что неплохо бы периодически, раз в декаду, писать такое же. Я рассказала ему, во что верила, он пожал мне руку крепкой рукой, и больше мы никогда не разговаривали наедине.

Как передала мне потом его жена, оформляя завещание с ней и нотариусом, он в последний момент отписал магазин мне. Магазин был самым скромным из всего его имущества, жена дяди не была скрягой, и все же она не могла не удивиться появлению моего имени в коротком списке наследников.

– Она удивительно толковая, – ответил дядя. – Я никогда в жизни не слушал такую толковую девочку, как она.

Стоит мне подумать об этом дне – об одном дне, который так поспособствовал моей судьбе, и о дне, когда я получила этот неслыханно щедрый подарок, мне становится спокойно, и мне ясно видится, что без проявлений крайней дурости можно сделать из себя и своей жизни нечто приличное. Мой долг – мне нужно было много денег на ремонт этой квартиры и превращение скромного магазина в красивое бельевое ателье – при наличии достаточного количества клиентов можно было относительно быстро вернуть.

Другими словами, до сегодняшнего обеда меня все устраивало.

Но теперь мне стало страшно. Весь мой расчет сводился к тому, что мне не нужны деньги на аренду и все, что я заработаю, я смогу распределить между карманными тратами и возвратом залога. Я не хотела возвращаться к маме, потому что знала: если вернусь, она убедит меня. Она заставит меня смотреть на меня и мое дело ее глазами, и я увижу, как все это бесполезно. Она будет талдычить про стабильность с утра до ночи, пока я не поверю, что мир не текуч, что жизнь не широка, что есть только одно разрешенное удовольствие: то, которое позволит тебе твоя стабильная зарплата.

Если раньше – когда я была юной, действительно безоглядно молодой – она отдаляла от меня мое призвание, уверяя, что я выбрала занятие совсем не из того списка, то теперь, когда страхи четверти века настигли меня, я не могу так рисковать. Я не могу находиться с ней рядом каждый день и каждый день слышать, что мне не добиться ни относительного, ни абсолютного успеха, что само поприще выбрано неверно, что меня все обогнали, что я – ровно это слово она не произнесет, но именно так я себя и почувствую – никчемна.

Если времени у меня до июля (а зная Гастона, это может быть и июнь), значит, у меня восемь месяцев на превращение только что открывшегося ателье в предприятие достаточно прибыльное, чтобы покрывать ежемесячные выплаты по кредиту, аренду будущей квартиры, коммунальные услуги, налоги и просто мою жизнь.

Мы больше двадцати лет готовимся жить, полагая, что все впереди – как будто наши знакомые не умирают в сорок от рака и в пятьдесят от инсульта – и почти до тридцати нам никто не дает ни права голоса, ни права выбора (а мы полагаем, будто кто-то должен это право дать, будто нельзя не спрашивать разрешения), а между тем подростковый возраст мог бы и должен был бы быть нашим самым продуктивным, самым полным периодом.

Современному человеку кажется, будто нет ничего общего между его судьбой и судьбами тех, кто жил в Средневековье – или раньше, или позже, – что наличие пенсии и стиральной машины делает нас богами, что мы больше не подчинены старым жестоким законам. Нам не нужно никуда спешить, мы не умрем от чумы, можно учиться невесть чему пятнадцать лет и так и не обрести профессии – цивилизованный мир не даст тебе пропасть, нестрашно, если ты ничего толком не умеешь.

Все с чего-то вообразили, что десять подростковых лет нужны только для того, чтобы разобраться с новыми гормонами – но ведь подросток только потому и мается дурью, что у него масса свободного времени и прорва энергии. В одиннадцать-двенадцать лет мы куда грамотнее, ловчее и умнее, чем – в подавляющем большинстве случаев – когда-либо потом, и способны воспринимать и анализировать почти любую информацию, мы можем выучить в этом возрасте многие из ремесел и большинство профессий, не связанных с риском. Мы еще не способны нести эмоциональную ответственность или сносить взрослые удары, но об этом как раз родители не беспокоятся, сваливая на неустойчивого ребенка бремя семейных скандалов.

Я не думаю, что наше детство стало длиннее, я не думаю, что наша жизнь стала длиннее и лучше – все происходит точно так же, как происходило много веков назад: всю жизнь определяют труд и получаемые за труд деньги, и счастье все так же зависит от двух вещей – от того, нашел ли ты именно тебе подходящую работу и удалось ли тебе встретить хорошего человека. Искусственно продлив нам детство, наши родители добились одной-единственной вещи: перенесли страх и ужас, что жизнь проходит, а ты ничего не успеваешь и неведомо куда потратил время, с сорока до двадцати пяти.

Подростком я уже умела шить и шила себе классные качественные вещи – мама ужасно стеснялась этого перед Гастоном и Ермеком Куштаевичем, ей казалось, что самостоятельно сшитый наряд – это показатель бедности, ужасное западло. Она считала, что я останусь старой девой, если продолжу учиться шить, вязать и вышивать, или непременно стану шлюхой, если уеду учиться моделированию.

Однажды я провела ее. Я сшила изумительную блузку, отпорола бирку «Ральф Лорен» с одной из ее старых вещей, пришила на свою блузку и сказала ей, что купила ее. Она безумно понравилась маме. Целый день мама говорила об американском качестве и о том, что дорогие вещи неспроста дорогие. Вечером я сказала ей, что сшила блузку сама. Сначала мама не верила, а потом, поняв, что я не вру, постепенно перешла к критике. Теперь она была слишком прозрачной, пуговицы на ней стали слишком золотыми, манжеты – крикливо высокими, и носить ее она мне не советовала.

Я не любила ходить в школу, хотя никто меня там не обижал. Я была модной и с дурным характером, я сама могла кого угодно обидеть, если бы они только сунулись. Но как же мне было скучно! Я все время высчитывала, что я успела бы сделать, если бы не шесть часов в школе (и еще домашние задания). Одноклассники вечно сравнивали меня с бабкой – из-за любви к вышиванию, на котором меня не раз и не два с позором ловили на задней парте учителя, а еще потому, что я переживала из-за спиленных без причины деревьев и крыс в арыках. Эти придурки теперь, спустя десять лет, переживают о том же самом, и с ними стало немного легче разговаривать, хотя какая уже разница. Видимо, презрение редко сходило с моего лица, потому что любили меня не слишком. Меня всегда звали полным именем, мне не давали ласковых прозвищ, я часто сидела одна за партой, меня не решались трогать, но и общества моего не искали. Я уговаривала маму перевести меня в какой-нибудь профильный колледж, но мама отказывала, аргументируя это отсутствием мальчиков в таких заведениях. Разве это не дико, запрещать дочери получать профессию только для того, чтобы можно было ходить в кино с одноклассниками, из которых пока неизвестно, что вырастет? Я вовсе не пропагандирую эксплуатацию детского труда, конечно же, нет, но дети очень скоро становятся взрослыми. Неприкаянными, неподготовленными к враз изменившимся условиям, бестолковыми взрослыми, у которых больше нет времени чего-то там искать.

Думаю, при упоминании моего ателье возникает недоумение: чего было так беситься на порванное платье и почему бы не зашить его самостоятельно? – и в отсутствии иной информации можно представить себе душное заведение с вещами, которые шить не стоило, но у меня иное ателье. Если существует что-то, способное унять мой страх перед будущим или злость на семью, то это мое ателье. Потому что это бельевое ателье, и я шью в нем самые тонкие, самые льстящие, самые нежные и великолепные изделия. Моим клиенткам не надо худеть или поправляться, сушиться или качаться: все может решить крой и цвет вещей, невидимых большинству.

Я всегда любила женщин. Женщин с короткими седыми волосами, необъятных женщин, которые складывают руки на гигантской низкой груди, юных стерв с гладкой смуглой кожей, кукол с мягкой попой и жестким сердцем. Их внешность мне всегда была бесконечно интересна: что они делают с собой, что я могу сделать с ними. Мое влечение к ним становилось все более очевидным, однако желая смотреть и влиять, увлекаясь красотой или странностями, сознавая, что я вижу обольстительное в них, я всегда знала, как сильно это влечение отличается от того, которое вело бы от любования к необходимости обладать.

Собственный пол знаком женщинам еще меньше, чем противоположный, о себе они знают меньше, чем о своих любовниках, отказывая во внимании другим женщинам, они не обращают его и на себя. Полная фигня кажется им сексуальностью, пуш-апы, из которых можно сшить матрас. Они прячут свою грудь с остервенелым тщанием, и маленькая грудь проводит всю свою жизнь в заточении, и за нее постоянно приносят извинения чужим людям – каждой продавщице в бельевом отделе, каждому новому любовнику, всем подряд, а большую они закрывают так, что она превращается в еще одну, длинную и широкую, складку жира. Они портят линии своих тел, впихиваясь в белье на размер или два меньше настоящего, как будто в любую минуту к ним подойдет судейство, оттянет бирку и громко завопит: Эль! Икс эль, икс икс эль! Или, что худеньким кажется еще хуже, еще стыднее, судейство вздохнет и презрительно прошепчет: у нее широкая спина и совсем нет груди, у нее – вы только подумайте – 85 А. Потому что в отдельных случаях еще позволительно быть мечтой педофила и носить 70 А, но все, что А, и притом больше 70, – это позор, и все вокруг кричат маленькой груди, как Белоснежке, спасающейся от мачехи: беги, прячься и никогда не возвращайся назад.

Не могу сказать точно, когда и почему я решила остановиться именно на этом занятии, и не то чтобы я маниакально верила в свою звезду, но на мою твердость в выбранной стезе влияет вопрос, невольно возникающий в моей голове по разным поводам: а не бред ли это? И ответ почти всегда – бред, полнейший бред, и только когда я спрашиваю себя, а не бред ли тратить столько времени, так нездорово много времени в соотношении с длиной самой длинной жизни, чтобы сшить вещь, которую так легко заменить другой вещью, все во мне спокойно отвечает: нет, это разумно. Природа создает человека таким красивым, а он делает из себя идиота: какие-то глупые шмотки в глупых интерьерах.

Если занять удобный наблюдательный пункт в любом людном месте и смотреть внимательно, скоро станет заметно, что красивых женщин больше, чем казалось, пока ты не смотрел на них. Обычно они бывают или красивы, или как минимум интересны – а характерность часто служит лучше миловидности – и портят их легко исправимые глупости: нелепый цвет волос, пестрота одежды, перетянутость бельем, вызывающая единственную ассоциацию – с мишленовским человеком из шин. Изменить нельзя только злое выражение лица, но злыми я никогда не планировала заниматься и не советую с ними связываться никому, ни за какие награды.

Всем остальным мне хотелось показать их красоту, и я принялась за это.

Глава 3

В пятницу, когда подрагивания социального алкоголизма уже давали о себе знать и мы едва досиживали свой рабочий день, чтобы наконец начать пить и перестать думать, мы собрались в пока моей квартире вшестером, и Ануар предложил сыграть в «Я никогда не». Он рассказал условия игры Анеле, единственной, ни разу в нее не игравшей, и мы – предвкушение секретов отражалось на наших довольных лицах – приступили.

– Анеля, давай. Ну, что ты никогда не делала?

– Я никогда не играла в эту игру.

Все выпили, включая Анелю.

– Да нет. – Ануар принялся объяснять по второму кругу. – Пьют только те, кто делал это. Если никто этого не делал, то пьешь ты.

Анеля кивнула.

– Я никогда не играла в эту игру.

Все, кроме нее, выпили.

– Теперь я, – начала Бахти.

– Почему ты? – перебила я Бахти.

– Потому что я стою слева от Анели и играем по часовой стрелке.

– Нет такого правила. Играем против часовой, и тогда мой черед.

– Детский сад, – вздохнула Бахти и выпила шот текилы просто так.

– Я никогда не писала в раковину, – сказала я, предвосхищая их реакцию.

Все парни выпили, Анеля рассмеялась, Бахти, улыбаясь, закатила глаза и тоже выпила.

– Как ты умудрилась? – Юн посмотрел на Бахти большими глазами.

– Никак. Я просто выпила, потому что это и есть цель игры, – ответила Бахти беспечно.

– Цель игры – узнать все обо всех, – парировал Юн.

– Не все, а только то, что рассказывают по пьяни, – отмахнулась Бахти.

– Я никогда не занимался сексом на стуле, – сказал Ануар.

Мы с Бахти выпили, и я удивилась, что только мы – неужели у остальных всегда была под боком кровать?

– Я никогда не смешивал абсент с текилой, – сказал Карим.

Юн и Ануар выпили.

– Я никогда не танцевала стриптиз, – сказала Бахти. Никто не потянулся за рюмкой, и она выпила.

Анеля замешкалась:

– Я никогда… я никогда…

– Что, все-все пробовала? – рассмеялся Ануар.

– Я никогда не целовалась с девушкой.

Все, кроме Анели, выпили.

– И почему я ни разу не играл с Анелей? – спросил Карим. – С ней можно быстро напиться, а не разводить байду на два часа, когда трезвеешь, не успев опьянеть.

– Я никогда не занималась групповым сексом, – я лениво водила пальцем по рюмке, – в котором участвовали бы двое парней и одна девушка.

Я собиралась было выпить – никто этого не делал, – но Бахти меня опередила.

– Выпила, потому что в этом и есть смысл игры? – спросил ее Юн. В голосе звучала издевка.

Бахти ничего не ответила.

– Ну, поперли философские темы, – сказал Ануар. – Так. Я никогда… не целовался с Бахти.

– Упущение, – ответила она. Никто не выпил. Ануар приподнял бровь и опустошил рюмку. Заел лимоном, подошел к ней и легонько ее поцеловал.

– Полегче, ребят, – ревниво сказал Юн.

– Юн боится за мой дом. – Я рассмеялась.

– Я боюсь за чистую душу Ануара. Эта девушка его погубит, – возразил Юн.

– Откуда ты знаешь? – спросила Анеля.

– Опыт богатый, – ответила за Юна Бахти, глядя в стол.

– Губить души? – Ануар так и держал ее за талию.

– Общения с губительными девушками, – сказал Юн с некоторым вызовом.

– Их нет. Никого нельзя развратить, если он не хочет быть развращенным. – Ануар наклонился за чипсами.

– Я никогда не спал с гоу-гоу, – сказал Карим.

– Да ну брось. – Ануар посмотрел на него с недоверием. – Это же неизбежно.

– Это слишком просто.

– Юн, ты что, тоже нет? – Ануар выглядел таким удивленным, как будто они сказали ему, что никогда не ходили в школу.

– Они не кажутся мне привлекательными, – просто сказал Юн. – Моя очередь? Я никогда не болел ветрянкой.

– Халтура. – Я жестом остановила их всех: – Не пьем.

– Нельзя перечислять болезни? – спросила Анеля.

– Между прочим, полезная была бы информация, – возразила Бахти.

– Ветрянка – это не секрет. Если бы Юн сказал, что никогда не болел сифилисом, а Анеля выпила, вот тогда я бы ничего не имела против.

– Хорошо, что среди нас есть человек строгих принципов, – Ануар снял передо мной воображаемую шляпу, – который не допустит снижения высокого уровня игры.

– Я никогда не спал с девушкой друга, – исправился Юн.

Карим с Бахти выпили. Она рассмеялась, обошла лакированный черный стол, приобняла его, и они чокнулась.

– Эта игра заставляет слишком быстро пить, – с плохо скрываемой радостью сказала Анеля.

– В этом городе в любом случае больше нечего делать, – беззаботно ответил ей Ануар.

– Играем? – весело поинтересовалась я, когда Анеля не нашла, что возразить ему.

– На ком остановились? – Ануар обвел глазами ребят.

– На Юне. Юн, ты способен придумать что-то оригинальное? – спросила Бахти.

– Я никогда не понимал разницу между скифами и саками, – ответил Юн.

– Я тоже, – ответили мы хором, переглянулись – и выпили, против всех правил.

Глава 4

На следующий день в обед мне позвонила Анеля.

– Я умираю, – просипела она в трубку.

– Выпей угля.

– У меня нет, – ответила Анеля.

– Аспирин? Лимон?

Обезвоженная Анеля мотала головой на том конце.

Когда вчера все ушли, я посмотрела на количество пустых бутылок и поняла, что оставлять их содержимое внутри себя не стоит. Где-то полчаса я методично блевала: стакан воды, два пальца в горло, стакан воды, два пальца, и сегодня мне было не потрясающе, но нормально, в то время как бедная Анеля со своими сорока семью килограммами все еще пытается переварить выпитое.

Я не хотела оставаться дома – я представила, как целый день проведу в тупняке и мысленном споре с мамой. Я ей буду доказывать, что квартира мне нужнее, чем Гастону, она скажет, что это не обсуждается, – в общем, я решила, что лучше привезти Анеле лекарства от похмелья и провести пару часов в ее безвкусном доме, таком безвкусном, что у меня всегда поднимается самооценка от этого кошмара, чем смотреть на свои прекрасные стены, как русский дворянин перед последним пароходом в Марсель. Нам следовало бы смириться с одиночеством, освоиться в нем настолько, чтобы перестать бежать от него, но ничто не давит на нас сильнее, чем собственная компания.

Ближе к трем часам я оказалась в теплом, как детский бассейн, Анелином доме.

– Сейчас Юн придет, – сказала мне Анеля, едва я поднялась в ее комнату.

Я собиралась было возмутиться, что она должна была меня об этом предупредить, но тут у меня мелькнула мысль, что Юн сегодня – необходимый для хорошего настроения объект раздражения, и его появление в момент, когда во мне так мало величия, можно считать определенной удачей.

Я подсказала Анеле, что она успеет быстро вымыть голову до прихода Юна, и теперь она вкусно пахла лореалевским бальзамом.

– Сашка, привет, – Анеля вовсю изображала легкость, – спасибо, что пришел.

– Да пока не за что, – улыбнулся Юн. Он улыбнулся, чуть смущенно, и мне – пытается понравиться.

– Идем, познакомлю с моими. – Анеля провела Юна на кухню.

Помпезная кухня, как и все остальные помещения в гигантском доме, напоминала мне мебельный салон, я бы не удивилась, окажись фрукты в вазе сделанными из папье-маше. На единственной открывающейся форточке была сетка – вот почему здесь так медленно ходит воздух.

– Ажека, Маулеша, это Саша.

Особого одобрения Юн у них не вызвал, да у блондина по имени Саша и не было шансов понравиться Анелиной Ажеке.

– Секенай, – жирным, как баранина, голосом позвала внука Аже. – Секенай! – крикнула она громче.

– Аже, он в наушниках играет в компьютер и не слышит. – Анеле явно не терпелось закончить политес и уйти с нами в свою комнату.

– Это что это такое. – Аже спустила опухшие, в пигментных пятнах и венах ноги с табуретки на пол. – Это что, я его сама приводить должна? – Тяжело опираясь на стол правой рукой, левой она вынула из-за спинки стула палку.

– Аже, не надо, он сам потом придет поздоровается.

– У тебя пришел гость. – Аже поплелась по коридору. – Маулеша сейчас вам чай организует. Маулеш, – она кое-как повернула шею назад, – ты достань детям мой пирог.

Юн уже оприходовал второй кусок подсохшего медовика, когда переваливающаяся с одной больной ноги на другую Ажека привела Секеная.

– Ты в свой компьютер только играешь, – Аже развернула коробку птичьего, – а Анелин друг…

– Саша, – подсказала Анеля.

– А Саша его чинить умеет. Приходят эти програмщики, денег столько берут, а потом опять вызывай. Анель, ты почему раньше друга своего не приглашала?

– Мы же недавно познакомились, – ответила Анеля.

– А? Громче говори.

– Говорю: недавно только познакомились.

– На работе, что ли?

– Нет, через друзей. Друзья общие.

– Я всех твоих подружек знаю. – Аже протянула Секенаю бутерброд, кивнула в мою сторону и вопросительно посмотрела на Анелю.

– Я друг Карима, – опрометчиво сказал Юн, нога Анели запоздало пнула его по голени.

– Ты друг Карима? – Аже перевела взгляд на Юна.

– Плохо слышит она, – буркнула Анеля.

– Ну так… знакомы. На футбол вместе ходили.

– С этим Каримом дружить нельзя. Я нашей Анель говорю: как Султан умер, он сразу тебя и бросил.

– Аже, мы расстались не из-за этого. При чем здесь вообще дядя Султан.

Растерянный Юн с трудом скрыл удивление. Он не знал, что Анеля и Карим встречались, с виду этого никогда не скажешь, и это было чуть ли не в школе. Они ходили на свидания недели три, потом Карим без объяснения причин перестал ей звонить. Как-то я спросила у него, что вообще могло их объединять – он ответил, что она была худенькой и милой, и он не сразу понял, что у нее совсем нет никакого потенциала.

– Конъюнктурщик он, – настаивала на своем Аже. – Как Султан таких называл: алчный.

– Дядя Султан про Карима ничего плохого не говорил.

– Это у Султана был коллега, – Аже снова взгромоздила ноги на соседнюю табуретку, – Каримжамалов Амангельды. И Султан мне говорит: мама, он алчный. А Султан алчных людей не любил.

Едва нам разрешили уйти из кухни, Анеля начала оправдываться перед Юном:

– Карим принес на похороны триста долларов, хотя мы уже не встречались. Аже к нему плохо относится просто потому, что он со мной расстался.

Юн сделал вид, что ему не хочется узнать все подробности.

– Переживает, наверное.

– Да она с самого начала на него зуб заточила.

Анеля пустилась в экскурс: как Ажеке не нравилось, что Карим старше, и как Аже нарочно ставила его цветы на сквозняк, а потом сообщала, что они быстро завяли.

Секенай фланировал по коридору, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Секеша, – позвала его Анеля. – Ты что ищешь?

– Пацаны идут в кино, – промычал Секенай.

– Дать тебе денег? – спросила Анеля.

Он обрадованно покивал.

– И футболку переодень.

– У меня нет чистой футболки! – крикнул Секенай спустя пару минут.

– Как нет, когда Маулеша их все вчера перестирала?

– А где они?

– Сорри, – Анеля закатила глаза, – я сейчас.

– Спасибо, что пригласила вчера, – сказал мне Юн не своим голосом. На нем была розовая футболка и дурацкие выбеленные джинсы, не синие и не серые – некоторые люди будто нарочно одевают себя вот так, забивают мячи в собственные ворота.

Я вежливо кивнула, и мы продолжили скучно сидеть. А ведь как стало бы интересно, скажи я ему, зачем я его позвала. «Понимаешь, – сказала бы я Юну, – совершенно очевидно, что Ануару нравится Бахти, у нас с Каримом долгая история – потом как-нибудь расскажу, и хотя мне совершенно не улыбается видеть тебя каждую пятницу, ты нужен для баланса». «Понимаю, – ответил бы Юн, – я считаю тебя заносчивой коровой, но у тебя квартира офигительная, и мне так, так нравится Бахти!»

– Ну вот же они, – услышали мы Анелю. – Погоди, дай я ее быстро выглажу. Ничего страшного, они тебя подождут.

На лестнице послышался топот секенаевских ног, с улицы донеслись возбужденные голоса мальчишек.

– Вы с Секенаем так похожи, – сказал Юн Анеле, когда она вернулась.

– Слава богу, он пошел в нашу сторону, а не в ниязовскую.

Анеля всегда сыпала именами-отчествами и фамилиями своих родственников и знакомых, не объясняя собеседнику, кто это.

– Вы разве не родные? – спросил Юн.

– Секеша – второй сын дяди Султана.

– А Ниязовы – это…

– Родня его жуткой матери. Она бросила Секешу, когда ему было пять лет, и с тех пор появляется в лучшем случае два раза в год.

– Бедный.

– Вот нафига заводить детей, если они тебе потом не нужны?

– Ситуации всякие бывают, – попытался смягчить разговор Юн.

– Саш, но оставить своего ребенка – это как?

– Ну… – Юн замялся.

– Да сука она, – с горечью сказала Анеля. – Ладно, не буду тебя грузить.

Я забыла телефон на кухне и пошла за ним вниз, параллельно думая, что с этой бестолковой Анелей не удалось даже обсудить вчерашний вечер, и еще думая о том, что шансов понравиться Юну при Бахти у нее немного, но что это глупость со стороны Юна – Бахти ему никогда не добиться.

Я неслышно спускалась по лестнице в своих меховых слайдерах, когда из кухни донеслись голоса Ажеки и Маулеши.

– Такие у нее кривые ноги, и еще в тапках ходит, – сказала, очевидно про меня, Аже.

– Вы, Ажека, стильная, – смягчила критику Маулеша. – Обувь любите.

Аже с удовольствием рассмеялась.

Семья ставила Анелю в положение, не дававшее ей особых возможностей для маневра. Они убеждали ее – иногда напрямую, но чаще – невзначай брошенными фразами, – что она значительно превосходит всех вокруг. Анелина бабушка не одобряла никогда и никого, и это помещало Анелю в определенную изоляцию: она вроде бы со всеми общалась, но эти все, по мнению семьи, были хуже ее. Будь Анеля действительно прекраснее окружающих, эти уверения дали бы ей броню из заносчивости и самонадеянности, но Анеля видела, что ее близкие, чей авторитет был непререкаем, ошибаются, и в ней рос странный конфликт, построенный на неуверенности пополам с высокомерием. Лишенная дара нравиться и отчаянно желавшая нравиться всем вокруг, Анеля не знала, что ей делать: можно ли позволить себе доверять нам и любить всех нас, недостойных, или нужно ставить из себя невесть что и держать дистанцию? Она так и не смогла определиться и вела то одну, то другую линию попеременно. В школе она была милой, потом надолго и беспричинно отделилась, недавно всплыла снова. Наверное, Анеля стала бы гораздо счастливее, признай ее семья официально, что ее друзья – не отбросы общества.

Я повременила немного и зашла на кухню. Маулеша предложила мне еще еды, но после замечания о моих ногах мне меньше хотелось изображать, будто их готовка мне хоть сколько-нибудь нравится. Вежливо отказавшись, я забрала телефон и поднялась к Анеле с Юном, только чтобы попрощаться.

– Уже? – не поверила своим ушам Анеля. – Кора, ты же пришла всего час назад.

– Надо ехать, – сказала я, не вдаваясь в подробности, куда и зачем.

Я не сразу смогла объяснить себе, что испортило мне настроение и что заставило так скоро уехать. Точно не слова о ногах, ноги свои я любила, и по тапкам мама проходилась каждую встречу, а значит, этим меня было не пронять. Нет, скорее, меня задели обвинения Аже в адрес Карима. Что вообще она знает о нем? Родственники беспричинно оставленных девушек никогда не могут простить парню его непредвиденный уход и ищут причины расставания, не имеющие никакой связи с реальностью.

Карим был единственным из тех, кого я знала лично, кто не делил девушек на хороших и плохих. Это деление унижало меня даже тогда, когда я совершенно определенно относилась – в этом недалеком делении – к хорошим и ни одному моралисту нечего было мне предъявить. Это деление возмущает меня не потому, что я отношу себя к плохим и не могу этого вынести, а потому, во-первых, что они судят мужчин и женщин по разной шкале, у них нет понятия человек, нет ни в их сердце, ни в мозгах никаких свобод и равенств, а во-вторых, и даже, может, главных, потому, что человек хорош или плох вне зависимости от того, как он одевается и с кем занимается сексом. Пренебрежительность к девушкам, которых они сразу относят к плохим, невыносима. Как только я вижу подобную черту в человеке, даже если меня он превозносит, меня настигает мгновенное и невозвратное разочарование. Таких размеров его великодушие, таких размеров он сам, так на отсеки, не сообщающиеся между собой, разделены его нежность и жестокость. Я никогда не верю в любовь таких разделителей: когда они говорят мне, что любят кого-то, я думаю, что любят они себя, любят соответствие этой девушки своим стандартам. Не может человек, который фасует других, не отдавая себе в этом отчета, не задумываясь о верности своего подхода, действительно любить. Всегда его любовь будет условна, всегда ее ограничением сверху будет его глупое, бессознательное, всепобеждающее презрение. И это догматичное восприятие чистоты как незапятнанности, как будто человек – меньше предмета, поверхность предмета, обивка в машине, клеенка на столе. И пока они будут относиться к другим как к вещам, которые могут испортиться, они неизбежно будут переходить от детской слепоты новорожденных котят прямиком к нытью идиотов, которым только все первое и неопытное – мило, которым не интересны ни слои, ни глубины, не интересны в других и, значит, неузнанны в себе.

Глава 5

Юн пробыл с Анелей до самого вечера – починил ее лэптоп, установил на него кучу классных программ, потом Анеля предложила выйти в город поужинать, и Юн, не колеблясь, согласился. И хотя ему нужно было ехать в другую сторону, он настоял на том, чтобы проводить Анелю до самого дома. Вдогонку Анеля прислала ему большое восторженное сообщение, что Юн гений и она ему обязана по гроб жизни, Юн смущенно ответил, что всегда рад помочь такому замечательному человеку, как она, да и он не сделал ничего выдающегося. Они переписывались до глубокой ночи, пока Юн не сказал, что если Анеле не придет ответ, значит, он уснул и приносит извинения.

– А сегодня мы договорились пойти в кино! – Анеля могла бы озвучить Эйфорию в новом пиксаровском мультике. На заднем фоне доносился мерный шум пылесоса: по воскресеньем Маулеша устраивала основную уборку.

– Кто предложил?

– Да там было слово за слово, я не помню, – уточнение не показалось Анеле важным, – мы обсуждали фильмы, кто что любит, и представляешь, выяснилось, что мы оба любим марвеловскую вселенную – то есть реально любим, начиная с комиксов, а не так, что путаем, кто там кто. Вы с Бахти такое не любите, и я решила пойти с Юном.

Можно было почти не сомневаться, что это Анеля пригласила Юна, а не Юн – Анелю.

– Напиши потом, как сходили.

– А что мне надеть? – быстро спросила Анеля, пока я не положила трубку. – Давай я примерю и вышлю тебе варианты?

– Высылай, конечно. Но ты будешь выглядеть хорошо в любом случае. И это просто воскресное кино, постарайся не переборщить.

Через несколько часов Анеля прислала в общий чат их с Юном селфи.

Ануар: Оп оп оп.

Юн: Ребят, кто чем занят?

Бахти: Я в «Лангедейке».

Юн: Круто, сейчас приедем.

Анеля: Как ты быстро за нас решил;))

Юн: Анелька контрол фрик.

Я написала Бахти лично:

Бахти, скажи, что ты уже уходишь из «Лангедейка», что у тебя другие планы. Пусть общаются вдвоем.

Юн – это МОЙ друг, – упрямо ответила Бахти. – И я не хочу где-то одна слоняться, мне скучно.

Каждый день Анеля присылала мне избранное из их с Юном переписки – она флиртовала, как в последний раз, он отшучивался. Не знаю, что они вообще делают на своей работе и откуда у них столько времени на переписку, потому что я не успевала отвечать даже на часть из ее сообщений. В итоге я стала отключать оповещения и просматривала послания Анели по диагонали вечером – они с Юном действительно мило ладили, им было интересно, но вся инициатива неизменно исходила от нее, а Юн просто соглашался. Или не соглашался, если ее приглашения слишком однозначно напоминали приглашение на свидание.

В конце недели – кажется, это было утро пятницы – мне написала Бахти:

Ануар спрашивает, хотим ли мы вечером в боулинг.

Мы же хотим?

Хуже нас с Бахти в боулинг играла бы только Венера Милосская. Не успела я ответить, что ненавижу боулинг, Бахти закидала меня сообщениями.

Пожалуйста!

Кора.

Кора, слышишь?

Ну пожалуйста, ну ты можешь даже не играть.

Вообще можешь не играть.

Она не смогла дождаться, пока я напечатаю ответ, и позвонила мне.

– Кора, я уже ответила ему, что хотим, – затараторила Бахти. – Понятно, что я буду выглядеть ужасной лошпечкой перед ним, но всегда же говорят, что хорошо, чтобы мужчина учил чему-то, что это сближает и что вообще не обязательно быть идеальной? И с другой стороны, – Бахти вдруг расхохоталась, предваряя собственный каламбур, – в прямом смысле с другой стороны, я же буду классно выглядеть там в своих узких джинсах.

– Я пойду, – сказала я, и Бахти меня тут же перебила:

– Обожаю, обожаю тебя!

– Но если твой Ануар заставит меня играть и я растяну руку этими кошмарными шарами и не смогу шить несколько дней, я потребую компенсацию и потом не откажусь от нее.

– Да кому нужен этот боулинг, – беззаботно ответила Бахти.

Я надела новое классное кимоно из панбархата, этот цвет назывался гри-де-перль, такой жемчужный серый в стиле Марии-Антуанетты с добавлением голубого, укороченные брюки и мои любимые слайдеры.

Бахти поторапливала меня, Анеле она вообще не дала докраситься, так что в боулинг мы приехали почти одновременно с Каримом, Ануаром и Юном.

Я не стала говорить Ануару, что не хочу играть: большинство людей не понимает, что можно действительно чего-то не хотеть, и думает, будто ты все же хочешь, но стесняешься, и тебя нужно уговорить, или упросить, или заставить, для твоего же собственного удовольствия.

Не совсем ясно, как в одном и том же мире уживаются Комет и Листерин, убивающие все живое, с обувью напрокат, которую человек с хотя бы небольшой фантазией не согласится надевать, но я знала, что самый надежный способ не играть в боулинг, находясь в зале для боулинга, – это отказаться от их жутких кед.

Администратор на регистрации, записав мое имя, спросил мой размер ноги.

– Я не надену эту обувь.

– Девушка, мы выдаем специальные носки.

– Я все равно ее не надену.

– Тогда, боюсь, вы не сможете присоединиться к вашим друзьям.

– Слава богу. – Я улыбнулась и окликнула Ануара: – Ребят, в моих слайдерах играть нельзя.

– Что такое слайдеры? – спросил Ануар.

– Ее тапки, – громко шепнула ему Бахти.

– Не, так дело не пойдет. – Ануар направился к администратору. – Играем трое на трое.

Я оставила его у стойки и пошла к диванчику – вот здесь я и просижу прекрасно все время, пока они будут играть. Я безмятежно сидела, глядя на бордовые и бежево-бордовые кеды, которые заметно снизили привлекательность всех собравшихся, когда Ануар, подпрыгивая, вернулся с победным видом.

– Кора, они разрешили тебе играть в своей обуви, при условии, что она будет новой и не будет оставлять следов. Я могу сгонять к тебе домой и привезти.

Нет, ну зачем, зачем он это сделал – ненавижу отказываться, люди так тяжело воспринимают отказы, непременно на свой счет, будто ты отказываешься не от чего-то отдельного от них, а от них самих.

– Я сюда пришла только потому, что считала, меня не пустят.

– А я договорился! Гони ключ.

Я застонала:

– Никто в мире не может договориться с администрацией боулинга, я гуглила этот вопрос на всех доступных мне языках.

Ануар стоял с вытянутой рукой, на низком старте, и я протянула ему ключи.

– И ведь там администратор – парень, – сказала Анеля, провожая Ануара удивленным взглядом.

– Наш Ануар так хорош, что ради него можно не задумываясь поменять ориентацию. – Я улыбнулась.

– Я бы – ни за что. – Юн покрутил у виска и ушел с Каримом заказывать еду.

– А тебе и незачем, ты уже. – Я сказала это совсем тихо, чтобы Юн меня все же не услышал.

Ануар смотался туда и обратно со скоростью подростка, и Карим начал делить нас на команды.

– Тянем зубочистки. – Карим держал три сломанные и три целые зубочистки в руке, спрятав их концы.

– Карим, это нечестно. – Бахти нахмурилась. – Если мы с Корой попадем в одну команду, мы стопудово продуем.

– И тем скорее это закончится. – Я вытянула короткую зубочистку.

– Нет, мы будем играть в любом случае два часа, а победителя определим в конце, – сказал Карим.

– У меня короткая. – Бахти посмотрела на меня виноватыми глазами.

– У меня тоже. – Ануар просиял, оказавшись в команде с Бахти. – Главное – бросать шар прямо.

– Он у меня и катится прямо по желобу, – ответила Бахти.

Не успела начаться игра, как Анеля забила два страйка подряд.

– Ненавижу людей, которые все умеют. – Мы стояли у табло, Ануар считал, сколько страйков нужно забить ему и сколько раз Кариму, Юну и Анеле нужно ошибиться, чтобы сравнять счет.

– Это все потому, что у нее дома тренажерный зал, – шепнула мне Бахти. – Будь у меня куча денег, я бы тоже такой оборудовала.

– И раскладывала бы в нем пасьянсы.

Карим попал аккурат в кеглю, не сбитую Юном.

– Ю-хуу! – Анеля дала пять Кариму, Юн изобразил Фредди Меркьюри.

– Девочки, – Ануар снова потащил нас к дорожке, – у нас еще есть шанс выиграть.

– Если кинуть Юном в Карима с Анелей? – Я смотрела, как Анеля снова сбивает все кегли.

– Вот смотри. – Ануар в пятый раз терпеливо показал мне, как правильно целиться. – Если бы ты сняла это пальто и подкатала рукава…

Мой шар шел совершенно ровно, но перед самой целью скатился в желоб.

– Аллегория моей жизни.

Ануар не терял энтузиазма:

– Мы отстаем на каких-то семьсот очков.

– Тебя вскормил единорог, – сказала я ему.

– Давай, Бахти, ты сможешь.

Бахти размахнулась – и забила страйк.

– Я попала! – завопила Бахти, Ануар кинулся ее обнимать.

С этого момента Бахти с Ануаром уже не переставали обниматься – ни тем вечером, ни много следующих месяцев.

После боулинга мы поехали в клуб. Сегодня играла довольно приличная латинская группа, под которую можно было действительно танцевать, а не топтаться на танцполе, мечтая вернуться домой и поставить нормальную музыку.

Мы танцевали с Каримом, а Юн игнорировал Анелю. Он все высматривал кого-то (несомненно, Бахти с Ануаром) и делал вид, будто ее не существует. Я видела ее расстроенное лицо и попытки привлечь внимание Юна, но в итоге, я не заметила когда, она просто ушла с танцпола к бару. Карим не знал шагов бачаты, и мы танцевали под бачату декаданс Генсбура[11] – медленный танец, в котором я стояла к нему спиной. Я танцевала с закрытыми глазами, ощущая прилив острого, короткого счастья. Группа допела последнюю песню, и дальше музыку ставил диджей – все потом сказали, что ужасный, хотя, на мой взгляд, он делал ровно то, что и положено – включал хорошие песни и не портил в них ритм.

Карим присвистнул, глядя куда-то вверх, и я подняла глаза.

На острове на возвышении, предназначенном для гоу-гоу, Бахти одним эффектным движением расстегнула рубашку Ануара.

– Танцует она лучше, чем играет в боулинг, – крикнул мне в ухо Карим.

О, Бахти была хороша, но при виде полуголого Ануара перехватывало дыхание. Я посмотрела на Юна, он стоял неподалеку, оглушенный. Мне показалось, что он не разглядывал Бахти, она присаживалась и вырастала перед Ануаром, мне показалось, что он, как и я, смотрит на Ануара, смотрит, не в состоянии отвести глаз. Карим, смеясь, записывал их на видео. Юн смотрел на их роскошный танец, танец слишком красивый, слишком привлекательный, чтобы казаться неприличным, потом резко развернулся и направился к выходу.

Стоило ли удивляться, что Анеля, схватив в каждую руку по ядрено-синему коктейлю, уже бежала за ним вдогонку. С ее страйк-триумфа прошло не больше полутора часов, а она выглядела совершенно грустной и – неровная походка бросалась в глаза – изрядно выпившей.

Я заглянула в туалет – слишком большая очередь, чьи-то рыдания, пьяные девчонки, которые только что познакомились и находились на уровне абсолютного взаимопонимания, которого они уже никогда больше не достигнут, – и решила просто пойти домой. Я не хочу дожидаться Карима. Я не для того выгляжу как крутая, веду себя как крутая, строю из себя крутую, чтобы снова переспать с ним и мечтать о его любви.

Между выходом из клуба и выходом с его территории была невнятная потасовка, и я решила обойти здание с другой стороны. Я прошла несколько шагов и услышала голоса Юна и Анели – должно быть, они стояли сразу за углом.

– Какие все невзъебенные, куда бы деться. – Ругательства совсем не шли Анеле, они звучали странно и чужеродно.

– Да, это так, – ответил Юн, – дешевые трюки.

Молчание. Поцелуй ее, Юн, тебе ничего это не будет стоить.

– Я провожу тебя домой, – сказал Юн.

Черт, они же увидят меня. Я развернулась и быстрым шагом пошла к основному выходу – надо как-то пройти мимо козлов, которых все еще не разняла охрана, и не попасть под горячую руку какому-нибудь пробитому бывшему боксеру, который попросит мой номер, а я не дам его.

Я столкнулась с Каримом.

– Я тебя потерял, – он взял меня за руку и затянул обратно в помещение, – подождем несколько минут, пока те ребята разойдутся, и я тебя отвезу.

Мы постояли немного у гардеробной и вышли – толпы уже не было.

Недавно прошел дождь, было свежо, было тихо, высокий Карим шел рядом, приобняв меня за талию. Мы распрощались у подъезда – я даже толком не посмотрела на него, потому что стоило бы мне поймать его взгляд, на секунду задержаться, обнять на прощание – и все мои усилия пошли бы прахом, он бы увидел, что я как сохла по нему, так и сохну.

Я зашла в подъезд и побежала вверх, марш за маршем.

Почти сразу, как я переступила порог своей квартиры, мне позвонила Анеля. Она плакала, и это меня отвлекло. Она даже не понимала, что не влюблена в самого Юна – из-за запретов матери она переживала беспомощную подростковую влюбленность на десять лет позже, чем все остальные, – не понимала, что ей просто нужен парень, нужны свидания и первый нежный секс, нужен кто-то красивый, кого можно обожествлять. Юн проводил ее пешком, она думала, он поцелует ее у подъезда – он вроде бы смотрел на нее долгим взглядом, но он только быстро прикоснулся к ее щеке, махнул рукой и ушел.

Анеля хотела добиться ровно Юна. Она знала, что Юн и Бахти встречались триста лет тому назад – Юн был старше и потому казался тогда Бахти завидным парнем, а Бахти не проходила через нелепый подростковый возраст, она сразу была ладненькой и хорошенькой. Они ходили на одни и те же языковые курсы, Бахти, увидев его там, нарочно перевелась в его группу. Язык она не учила, она всегда была настолько ленивой, что не брала на себя труд даже списать, даже если было время. Она носила низкие штаны и маленькие топы, волосы у нее были обесцвеченные – Юн запал на нее сразу. Забавно, что он не выпил на первой игре, когда Ануар сказал, что никогда не целовался с Бахти. Потому что Юн с ней целовался пару месяцев, пока она не уехала на летний интенсив в Англию. Там она познакомилась с другим парнем – он был карачаевцем и соответствовал всем стереотипам о хачах, – и Бахти не долго думая бросила Юна.

Понимаете, Анеля давно завидовала Бахти.

Глава 6

Между сырым мартовским холодом и жарой бывает не больше одной поющей, чистой и славной недели, и не дольше одной, в лучшие годы двух, недель длится то состояние умеренного сухого тепла сразу после внезапно оборвавшейся жары и до коричневой, мокрой осени, когда по утрам появляется ласковая прохлада, а днем, во время листопада, в воздухе висит обещание чего-то умного и хорошего. Такими же короткими вспышками, ненадежными приливами я ощущаю радость и воодушевление – полтора часа после привычной отрешенности и до изматывающего, интенсивного осознания собственных и чужих несчастий.

В какие-то моменты – в моменты, когда поступал новый заказ, когда я погружалась в отрезок работы, который нельзя было выполнить механически, или когда, во время наших игр, опьянение приближалось к кульминации – угрозы Гастона теряли свою неизбежность, свою близость и плотность, и мне становилось легко и интересно жить. И еще – в то время мне казалось, что это ужасно, но до действительно ужасного нужно было немного подождать – от необъятного страха меня отвлекало раздражение на стройку по соседству. Они начали ее давно, и я была уверена, что она закончится к тому моменту, когда я откроюсь. Я простаивала пару недель, пока не поняла, что их работы могут продлиться сколько угодно, и мне пришлось начать, не дожидаясь, когда к району вернется приятная буржуазная тишина.

Из-за этой чертовой стройки было не только шумно, не только неудобно подбираться, но еще и на стеклянных дверях каждый день оседала зеленоватая строительная пыль, и каждый день я смывала ее. Понимая, что пыль неизбежно проникает и внутрь, и не дожидаясь, пока это станет заметным, я два раза в день, открываясь и перед закрытием, проходила сухой тряпкой по поверхностям – на все вместе уходило немало времени, и я не чаяла, когда отделочные работы подойдут к концу и это бездарное здание введут в эксплуатацию.

Вместе с тем я мыла двери любовно, изо дня в день с одинаковым тщанием, воображая, будто я Грит из романа «Девушка с жемчужной сережкой»[12] – странно, что труд служанки, у которой грубеют руки и всегда болит спина, может казаться таким романтически привлекательным, если он красиво описан. Я представляла, будто за моей спиной течет один из каналов Делфта, и, добавляя к Грит Золушку Диснея, я что-нибудь напевала. Чтобы не портить этот умиротворяющий утренний ритуал, я приходила к семи утра – строители не появлялись раньше девяти или полдесятого. Потом я тщательно мыла руки, снимала фартук и садилась за работу. Я думаю, главная причина, по которой мама, всегда недовольная мной и находящая этому недовольству изощренное словесное выражение, не сумела совсем испортить мою самооценку – это не способный ускользнуть и не дающий пропасть ремесленнический труд, удовлетворение, возникающее от сознания, что своими руками ты только что сделал хорошую вещь, спокойствие, которое вызывает ее качество. Мне кажется, многих из нас ничто не выводит из себя так сильно, как халтура, выводит до того, что, не в состоянии полагаться на вещи, замечая плохо положенную плитку или кривую строчку, мы теряем уверенность не только в этом отдельно взятом физическом теле. Оно становится для нас костью динозавра, по которой мы реконструируем монстра целиком, и он весь нам не нравится, нам начинает не нравиться вся жизнь, когда части ее ведут себя обманно.

Я точно знала, как проявит себя изделие, когда отправится к хозяйке: получая образцы тканей, я стирала небольшие куски разными составами в воде разной температуры и гладила тоже по-разному. Конечно, материалы приходили с описанием, но производители, из осторожности, везде указывали одно и то же: с этой тканью ничего делать нельзя, и все нужно было проверять самой. Я заказывала сначала образцы, воздействовала на них, а потом – основную партию уже проверенных. Это выходило значительно дороже, чем покупать их сразу, но я терпеть не могу, когда дорогие вещи оказываются одноразовыми или жутко сложными в уходе, с которыми справилась бы только высококлассная камеристка.

Я закончила ужасно милый заказ, пижамку, которую я про себя звала страусиной – шорты состояли из рядов рюшек, и пошла домой. С неба капало что-то невнятное, непонятно, стоило ли радоваться, что дождь прибьет пыль или дождевые капли оставят на стекле дополнительные пятна. Мы должны были съездить с Юном на базар – каждую неделю кто-нибудь из ребят ездил со мной за продуктами, что было более чем честно, учитывая мою готовку. Золотистая «Камри» Юна остановилась возле моего подъезда, и я увидела, что переднее сиденье занято женщиной лет шестидесяти.

– Это моя мама, – представил нас Юн, когда я села на заднее, – Ангелина Владимировна.

– Очень приятно. – Я улыбнулась его маме.

Мне казалось, что мама Юна должна быть такой же блондинкой, как он, но, должно быть, Юн пошел в какую-нибудь бабушку. У Ангелины Владимировны была каштановая химия на голове и ярко накрашенные, с четким контуром губы бантиком – я давно не видела таких женщин, они растворились где-то в середине девяностых, женщины с тонкими бровями, в красных брюках в шотландскую клетку.

– Было бы сухо, – сказала Ангелина Владимировна, положив две клетчатые сумки возле меня, – я бы сама пошла. А так в одной руке зонт, в другой сумка, куда что девать.

– Кора, ты не закрыла дверь, – Юн плохо скрывал раздражение, – хлопни посильнее.

– То говорил: не хлопай, – прокомментировала его мама, – то теперь наоборот.

– Вот если бы вы двенадцать лет ею не хлопали, сейчас бы ее не клинило.

Мое представление о Юне перевернулось. До этого момента, когда Юн уходил восвояси, он не то чтобы хранился в белом пространстве без запахов и четкого понимания, где пол, а где стены, но спроси у меня, какая у Юна мама, как он вообще живет, я бы представила себе довольно высокую женщину со светлыми волосами, подобранными в аккуратный узел, немного стервозную, но не слишком, и представила бы обычную квартиру, в которой Юн и его мама сталкиваются мало. Я бы представила ее хорошую косметику на полочках и его Пако Рабанн в его комнате, возле авиаторов и ключей от машины. Но теперь я понимала, что это не так: духи Рабанн и авиаторы лежат все так же, но есть Ангелина Владимировна, не желающая ничего выбрасывать, то и дело дергающая Юна, есть мнимо абрикосовый запах ее крема для рук, телепередачи, которые она ставит на всю громкость вечером, новости, которые она пересказывает с утра.

Люди соглашаются делать вещи, которых делать не хотят, живут с людьми, которых не любят, и ни на одном этапе они не желают все остановить, повернуть вспять, прекратить и переделать. Им проще годами терпеть и страдать, чем признать, как все плохо, как они ведомы узурпаторами. Странная черта примиряться с тем, что так легко можно было бы не допустить, или исправить, избавиться и не позволить. И все это начинается с того, что человек отказывается произнести определенные слова, открыть блокнот и записать свою задачу, записать слева «Дано» и справа, отталкиваясь от того, что дано, решать ее. Всю жизнь люди будут ненавидеть друг друга – а не разъедутся, потому, наверное, только, что есть какой-нибудь жуткий пример, как другие разъехались, но неудачно, продали, а не купили, разрушили и не построили, было, да утратили. Как будто чья-то крайняя глупость оправдывает такую же, только находящуюся на противоположном экстремуме.

Мы шли по базару. Сначала, по привычке, я проявляла внимательность и медленно ходила по рядам с ней, слушая ее замечания о ценах, но, быстро поняв, что у меня все настроение испортится, пока я буду представлять себе ее жизнь, прошлую и нынешнюю, и поняв к тому же, что я не смогу при ней купить те дороговатые продукты, которые она не одобрит, я оставила их с Юном и пошла покупать свое. Я ждала их у машины не меньше сорока минут, думая, что давно вернулась бы домой на такси, но когда я представила, как сильно, в свою очередь, бесится Юн – как он взбесился, когда мама упала ему на хвост, как он не хотел, чтобы мы познакомились, как он бесится теперь, ожидая, пока мама не торопясь решает, что ей купить, я успокоилась. Чужое раздражение, если посмотреть на него отстраненно, отрезвляет.

Юн довез меня до дома, и не успела я открыть дверь, как в нее позвонила Анеля. Она прибежала с коробкой, в которой стояло стаканов десять малины, с жестяной банкой печенья, с маленьким жирным тортиком из французской пекарни и бутылкой сливочного ликера.

– Вообще, сегодня очередь Юна, – сказала я, принимая у нее из рук пакеты.

Анеля махнула рукой – пустяки.

– Тебе помочь?

– Посиди со мной на кухне. – Я бы не подпустила Анелю к плите, она может испортить любые ингредиенты. – Сегодня я познакомилась с мамой Юна. – Я знала, что эта информация живо заинтересует Анелю.

– О!

– Она немного другая, чем я ее себе представляла. Впрочем, может, ты ее представляла правильнее. Юн на нее совсем не похож.

– Серьезно? – переспросила Анеля, округлив глаза. – Если он явно не похож на отца-корейца, на кого он вообще похож?

– На Райана Филлиппа[13], это мы давно установили. – Я разбирала пакеты, они шуршали, отчего приходилось говорить громко. – Представь, что ты встретила учительницу по русскому и литературе вне школы. Знаешь, если бы ты ее увидела, тебе стало бы легче.

– В смысле?

– Ну. – Нет, она действительно будет делать вид, что не бегает, безуспешно пока, за Юном? – Насколько Юн кажется себе на уме, настолько по его маме понимаешь, что он из обычной семьи. Я думаю, у Юна много слабых сторон и неуверенностей. Я не имею в виду, что чем кто-то богаче, тем он круче, такой корреляции нет, но Юн перед нами строит из себя богему, такого томного чувака, к которому еще подход нужно искать, – а стоит представить себе его среду, его в быту, как становится понятно, что его неприступность напускная.

– С Сашей непросто, – сказала Анеля обтекаемую фразу, – непонятно, чего он хочет.

Как правило, непонятно – это когда вежливость принимают за внимание, но я не решилась разбить иллюзии Анели прямо сейчас.

Ребята пришли вовремя: Ануар и Бахти приехали, конечно, вместе, – они были счастливы наконец встречаться официально и перестать набивать себе цену, Юн и Карим вскоре после них. Не успели мы сесть, как я услышала звон бьющейся посуды.

– Черт. – Это Юн уронил соусник. – Кора, извини, я сам не заметил, как так вышло.

– Ничего страшного. – Я принесла серебристый совок.

– Я впервые в жизни вижу привлекательный совок, – сказал Ануар.

– Ты заставил его краснеть. – Я собирала в совок томатный соус, и все рассмеялись.

– Слушай, извини пожалуйста. – Юн вытирал пятна со стола и своих джинсов салфетками.

– Все нормально.

– Он просто на краю стоял. – Юн сгреб остатки перламутрового фарфора и чмокающей жидкости. – Ты понимаешь, я никогда раньше не бил «Мадонну»[14].

Анеля выпила.

– Мы что, уже играем? – спросил Ануар.

– Саша же признался, что никогда не бил «Мадонну».

– Первый раз слышу, чтобы Юна звали Сашей. – Бахти тоже выпила, подтверждая, что и она била «Мадонну».

– Девочки, какие вы неловкие, – строгим голосом сказал Ануар.

– Тот, кто моет посуду, неизбежно ее разбивает, – всерьез начала оправдываться Анеля.

– Посуду, как мы сегодня увидели, может разбить кто угодно, – сказала я, и Юн подвинул свою тарелку от края поближе к центру.

– Это в любом случае к счастью, – подбодрила Юна Анеля.

– Ага, как дождь на свадьбу, – фыркнула Бахти.

– Я впал в немилость? – слабо пошутил Юн.

Я не стала его разубеждать.

– Не переживай, – Карим поднял с пола крошечный осколок и выкинул его в окно, – Кора нас всех одинаково ненавидит.

– И это после всего, что я вам готовлю? – возмутилась я.

– Нет, как настоящая волшебница, ты вкладываешь в приготовление пищи любовь, – улыбнулся Карим.

– Ты плохо читал сказки. – Я жестом остановила Ануара, чтобы он не наливал мне полный бокал. – Готовкой славились ведьмы.

– Ты притворяешься более опасным персонажем, чем являешься, – сказал Карим, и я внутренне согласилась с ним.

– Кора, ты готовишь потрясающе. – Юн еще не мог оправиться от своей неловкости. – Мне соус даже больше жаль, чем соусник.

И с этим, не признаваясь вслух, я тоже согласилась. Мама отдала мне эту «Мадонну» – самый крикливый из всех ее сервизов, – потом снова забрала, сказав, что молодой девушке это ни к чему, потом снова подарила, на Новый год. Этот набор мне не нравился, и я совершенно не расстроилась потере соусника.

– Давайте наконец играть, – сказал Ануар. – Так, чего еще не было? О, идея: я никогда не воровал.

Юн, Анеля и Бахти выпили.

– Крупно? – спросил Ануар.

– Нет, конечно, – ответила Бахти. – Просто проверяешь свои силы: сможешь ли ты спокойно и незаметно пройти мимо продавца.

– Вот, да, – подтвердил Юн. – Адреналин.

– Нет, я сделала это нечаянно, – сказала Анеля. – Мы стояли на кассе с женщиной, у нас обеих были полные тележки, и когда мы раскладывали продукты по пакетам, я забрала один из ее, просто перепутав.

– Но ты могла принести его обратно, – заметил Карим.

– Я же обнаружила это только дома и не хотела тащиться обратно, а потом, знаешь, я глубоко сомневаюсь, что продавцы вернули бы ей ее пакет. Они бы сказали – нет, никто ничего не приносил.

– Легко считать себя честной, предполагая, что остальные – непорядочны, – улыбнулась я.

– Да кто сказал, что она вообще вернулась за своим пакетом! – Анеля стала защищаться.

– А что в нем было? – спросила Бахти.

– Не помню, обычные продукты, – неубедительно сказала Анеля.

– Помнишь, конечно, – настаивала Бахти. – Дорогие?

– Перестаньте. – Юн приобнял готовую расплакаться Анелю.

– Я никогда никого не доводила до слез, – с укором сказала Анеля.

Мы все незамедлительно выпили.

– Твоя очередь допрашивать, Анеля, – сказал Карим. – Теперь, когда мы знаем неприятное воспоминание, которое гложет тебя, ты вправе узнать о наших.

– Тогда с тебя, Карим, мы и начнем, – сказала Бахти. – Глядишь, это так затянется, что остальным не придется ни в чем сознаваться.

– Если бы Карим должен был огласить полный список, мы бы и за год не управились, – сказала я. – Но мне кажется, речь идет всего об одном неприятном воспоминании, когда он кого-то довел до слез.

– Двоюродную сестру бабушки, – ответил Карим. – Мне было восемь, я передал ей обидные слова, которые сказала о ней бабушка. Она расплакалась и уехала, никому ничего не сказав. Со временем это как-то замялось, но с тех пор что-то между ними испортилось.

– Ужасно, – сказала Бахти.

– Да, довольно ужасно, – подтвердил Карим. – Знание всей правды еще никого не делало счастливее.

– Но это ведь была не совсем правда, – возразила я. – Если твоя бабушка не сказала этих слов своей сестре в лицо, значит, она могла сказать их в сердцах и понимать, что это несправедливо.

– Она просто сказала их ребенку, считая, что ребенку безопасно говорить что угодно, – сказала Бахти.

– Сомнительное развлечение эти ваши неприятные воспоминания, – сказал Ануар. – Мне уже стало грустно.

Мне тоже казалось, что пора сворачивать и вернуться к приятным разговорам о сексе, но тут Бахти, обычно предпочитавшая не заморачиваться, к огромному моему удивлению, сказала:

– Знаешь, я думаю, это не лишено смысла. Разве не спокойнее будет рассказывать друг другу секреты о личной жизни, зная, что мы связаны – в какой-то мере – круговой порукой секретов действительно важных? Разве это не отличает приятельство от дружбы?

«Разве не легче, – продолжила я мысленно, – закрывать глаза на отсутствие стыда, если ты знаешь, что у человека есть совесть?»

– А я думал, мы все связаны спором о разводе Айдара и Боты, – пошутил Карим, и мы рассмеялись. – Но я согласен с Бахти. Это грустно, но интересно.

– Ты просто не хочешь, – я улыбнулась, – быть единственным, кто поделился случаем, в котором был виноват.

– Может быть, – бесстрастно сказал Карим. – Так или иначе, Юн следующий.

– Не могу себе представить, – сказала Анеля, поворачиваясь к Юну, – чтобы Саша кого-то заставил плакать.

– Нуу, – помедлил Юн, – ну я не назову сейчас конкретный случай, просто всегда такое бывает: что-то происходит, кто-то обижается.

Только я собралась углубиться, кто этот кто-то, как Бахти сделала вид, что Юн закончил, и перешла к Ануару.

– А мне сложнее представить, чтобы Ануарка мог кого-то довести.

– Однажды из-за меня расплакалась младшая сестра Карима, Гульжан. Но я правда не понял, что я сделал. – Было видно, что Ануар не врет.

– Отпускаю тебе все грехи, – сказал Карим. – Гульжа просто любит плакать.

– Никто не может любить плакать, – сказала Анеля, – бывает действительно обидно.

– Обидчивым людям очень часто обидно. – Я вспомнила Гульжан. – Они просто обижаются на все подряд.

– Я следующая? – спросила Бахти. – Однажды я так замучила маму ночными разговорами о моих проблемах, что мама расплакалась от усталости, сказала, что она больше не может меня слушать, и избегала меня весь следующий день.

– Заводи после такого детей, – ласково сказал ей Ануар и поцеловал в щеку.

Бахти немного нервно ответила:

– Дети появляются бессистемно. Они ведь появляются не у тех, кто больше всех готов и больше всех хочет, они у кого-то просто появляются, и в этом мало общего плана.

Ребята заспорили о детях, а я постаралась не переглянуться с Бахти, чтобы не привлекать к ней внимания. Бахти не могла иметь детей.

– Если бы вы могли исправить всего одну вещь, отмотать назад до какого-то момента и поступить иначе, докуда бы вы отматывали? – вдруг спросил Юн.

– Ты сейчас озвучил самую вредную мысль из всех существующих, – сказала я, но Юн не сдавался.

– Мне кажется, в жизни каждого человека есть единственное событие, которое следовало бы исправить. Нужно просто понять, докуда мотать, когда именно началась эта фигня.

Когда все ушли, Карим задержался и задержал на мне вопросительный взгляд. Я подумала, он хочет поцеловать меня, но вместо этого он сказал:

– Слушай, я знаю, сейчас ночь и дождь и в твое ателье не приходят бесцельные посетители, но мы не съездим туда? Я очень хочу его увидеть.

Я с радостью согласилась. Мы заказали такси, и через несколько минут я уже вставляла ключ в новый замок моего ателье – мне с детства нравилось это действие, удовольствие от того, как ключ мягко входит в скважину, звук, с которым он поворачивается, щелчок, с которым отпирается дверь.

Сейчас он увидит, как у меня потрясающе.

Я зажгла свет, и Карим перешагнул порог. Он замер и замолк, потом, так и не сходя с места, стал озираться. Вот он смотрит на паркет, вот он увидел мраморную столешницу.

– Красиво, правда? – Я сама еще не привыкла к созданному мной великолепию.

Пахло пеканом, рахат-лукумом, пудрой и коньяком – прекрасными духами из прямоугольного бутылька. Они были маслянистыми, темными и такими густыми, что их капли будто продолжали висеть в воздухе, так и не садясь на поверхности.

Карим все так же молчал. Теперь он смотрел на ручку примерочной – она была хрустальной и потому приковывала взгляд. Обычное стекло не будет так блестеть.

– Я купила ее в Риме на развале. – Я говорила немного взволнованным голосом, пока Карим подошел рассмотреть ее поближе. – Никому не была нужна эта ручка, потому что она одна, а она смотри какая прозрачная, и все грани гладкие, ее не коцали и в горячей воде не мыли.

Он даже не кивнул. Сел на лакированный стул (с гипертрофированно высокой спинкой с частыми перекладинами, наподобие стула Макинтоша[15]) и – наконец – увидел мой потолок. Я думаю, сразу видно, что там настоящая лепнина, а не эрзац, и еще – мой потолок был весь расписан красными, выцветшего красного цвета, узорами, как римские потолки. Подобный потолок мы с Каримом впервые увидели пять лет назад. Отель располагался в старинном доме, был жаркий день, из полуоткрытых ставней лился яркий свет и доносился шум улицы – мотоциклисты, разговоры прохожих. В первый час мы ничего не видели в номере, но после, лежа на кровати, мы подняли глаза наверх – каким он был красивым. Оливы вдоль периметра, и красный вымытой крови, и гармоничное разделение на квадраты, и вписанные в квадраты составные фигуры.

– Сколько ты отдаешь за один флакон? – вдруг спросил Карим.

– Я не помню точную сумму. – Я никогда не любила называть точные суммы. – Они продаются в классном отделе нишевых духов.

– Двести евро, триста? – Карим не собирался слушать, где я их покупаю. – Как быстро ты их израсходуешь – как скоро тебе снова придется их покупать?

Вся моя радость исчезла: он не восхищен, он в ужасе.

– Покажи белье, – сказал он с каким-то тяжелым вздохом.

– Оно у меня сегодня не парное, – процедила я.

Карим рассмеялся.

– Я хотел сказать, покажи, пожалуйста, твои изделия. Если магазин такой красивый, боюсь представить, насколько красивое белье ты шьешь.

– Не хочу. – Для верности я стала закрывать комоды на ключ, один за другим. – Ты мне все настроение испортил.

– Я же ничего не сказал.

– Если ты думаешь, – я начала выключать свет – выключила верхний, перед скорым уходом выключу торшеры и бра, – что у тебя такой загадочный вид и башка ни под одним углом не просвечивает – ты знаешь, ты ошибаешься.

– Зачем ты купила деревянные комоды, – начал Карим, коль скоро соврать у него не получилось, – для магазинов никто такие не берет, только ДСП и МДФ.

– У них запах, и он навсегда, он же не выветривается. Кружево – в МДФ класть?

– Ты даже не подумала об этом, когда покупала. – Карим отошел от, как оказалось, оторопи, взял у меня из рук ключи и стал все открывать и разглядывать. – Ты и не подумала, что можно не дерево заказывать. Ты не подумала, что пол можно сделать из ламината и стол из пластика, и люстру не с «Мурано» тащить. И духи, кто тебе мешает в «Заре» купить ваниль, а еще лучше – в каком-нибудь ужасном магазине без названия?

– И добро пожаловать в «Андер»[16], отвратительную барахолку с отвратительным бельем, которое сплющивает маленькую грудь и стискивает большую, рыхлит большие попы и врезается в маленькие, где чулки чешут ноги и если корсет сидит в талии, то он топорщится в спине, и в раздевалку надо три года стоять в очереди из этих несчастливых женщин, которые так и не научились выбирать себе белье хотя бы по размеру, и хуже того – не научатся.

– Нет, Кора. – Карим внимательно рассматривал кремовый корсет на моем столе, я дошила его вчера. – Дело не в том, чтобы открывать плохой магазин с некачественным товаром. Дело в том, что дорогие магазины с хорошими товарами только создают иллюзию дороговизны помещения. У них много света и много отражающих свет поверхностей, чуть больше пространства, у них плавно ходят ящики шкафов и обивка диванов кажется кожаной. Но она не кожаная, она сделана из полиуретана. Если ты не торгуешь чем-то по-настоящему дорогим, не продаешь ювелирные изделия или часы, заказывать такую мебель разорительно.

Он открыл дверь примерочной: бархатное кресло (не вишневое, как во всех бельевых, а серебристое), зеркала в широких рамах, крючки на стенах в виде серебряных слонов с длинными хоботами – он посмотрел на них печальным взглядом.

– Это очень красиво, Корлан, – серьезно сказал Карим. – Но это не твой дом. Это магазин, в который даже попасть сложно – сколько людей вообще решится позвонить в звонок?

– Это будет дорогое бельевое ателье, и женщины будут приходить сюда за красотой, и они будут готовы заплатить за это.

– И ты будешь милой? – спросил он с сомнением. – Ты подружишься со всеми этими женщинами с перекроенными лицами и силиконом, вставленным в стареющее тело?

– Послушай, им нужно другое выражение лица, а не корсет. Им нужно прочитать «Ночевала тучка золотая»[17], а не в бельевой.

Карим взял в руки тонкий лифчик из прозрачной голубо-серой ткани. Я гордилась им: швы были настолько незаметными, будто по ночам в ателье работали крошечные феи.

– Любая девушка захочет такой.

– Только у нее не хватит на него денег, – ответил Карим. – В «Андере» за эти деньги она купит пять. Не шей ничего тонкого и прозрачного. Твоя аудитория – богатые женщины за сорок, даже сорок пять.

– А может, еще юные шлюшки? – спросила я с надеждой.

Карим покачал головой:

– У них пока нет вкуса.

– Очень богатые женщины у нас так плохо выглядят, – я представила себе своих знакомых, – как в Венецианской республике раньше. Там только знать могла позволить себе особые белила для лица, а они страшно уродовали, иссушали и старили кожу, и чем больше ты их наносил, тем больше в итоге требовалось. И самые богатые женщины Венеции выглядели хуже самых обычных. У нас тоже так. Они слишком много едят, слишком много пьют и курят, слишком часто бывают на солнце и делают ужасные уколы, после которых лицо выглядит как жопа. Я смогу им шить – я знаю, как конструировать так, чтобы и они выглядели красивыми, – но мне кажется, не надо пускать к себе людей, которые тебе не нравятся.

– Тебе не должно быть никакого дела до того, нравятся они тебе или нет. Но ты должна стараться понравиться им, если ты не хочешь прогореть.

– Спасибо тебе огромное. – Я снова закрыла все шкафы, из света оставалась одна лампа. – Большое тебе спасибо.

– Кора, милая, это самое красивое ателье на свете, но ты пойми…

– Я совсем недавно открылась, и сейчас тут рядом какая-то идиотская стройка и пыль и шум, но когда это наконец прекратится и ко мне придут люди, им понравится, им не может не понравиться.

– Кора, не злись. Разумеется, им понравится, но тебе надо пересмотреть какие-то траты, если это еще возможно.

– Уходи и не возвращайся. Если ты ничего не понимаешь – просто уходи и не пророчь мне одни беды.

Карим пожал плечами. Он поцеловал меня в лоб, подождал еще немного, на случай, если я позволю ему остаться, и вышел в ночь.

Он не прав. Он просто покупает свои черные хлопковые боксеры на свою упругую попу и горя не знает, эти боксеры и примерять не надо, не надо отражаться в страшном зеркале с жестоким белым освещением за занюханной шторкой на сомнительном ковролине и пересчитывать в этом зеркале все свои вены, складки, пятна и вмятины и потом ненавидеть себя, и когда какой-нибудь мудак проникновенно скажет тебе, что у тебя красивая грудь, спать с ним из благодарности.

Может, я переборщила с тратами – но я сделала это раз и навсегда. Красивое стареет красиво, красивому не страшна грязь, красивое будешь беречь, и хуже нет этих преждевременных сколов на дешевой плитке, этой уродливой изношенности плохих материалов, возникающей спустя какой-то год.

Если не окружать себя красивым – как вообще жить? Нет, может, это не мой дом, но я работаю здесь, я провожу здесь много часов, я зову сюда людей, к которым буду прикасаться. Я понимаю, что он сказал мне все это не из плохих побуждений – но он не должен был мне это говорить. Он, выбиравший наш римский отель месяц, разве он не потому не прекращает привлекаться мной, что мое предпочтение красоты ему дорого?

Карим давно ушел, а я продолжала думать о нем. О нашем занятии любовью, о тяжести его тела на моем, о том, как расплывался этот красный потолок в моих глазах, о том, как хорошо, что толстые стены обладали необходимой степенью звукоизоляции.

Я невольно представила, как он возвращается, подходит к моему столу, я снимаю с него джинсы – узкие джинсы сидят на нем плотно и застегиваются на внутренние металлические пуговицы, которые так трудно расстегиваются, что хочется их просто оторвать. Я представила изумительные тазобедренные косточки по бокам от его пресса.

Я встала из-за стола, вошла в примерочную и легла на мягкий светлый ковер.

Глава 7

Ануар: Народ, я в Астану.

Юн: Переезжаешь?!

Ануар: Да ну завязывай.

Бахти: Ануарка же говорил, что в командировку.

Я: Волосы на груди не забудь заплести в косичку.

Ануар: А?!

Я: Там же ветер, с распущенными ходить нельзя.

Анеля: Вообще по этикету неприлично носить такую расстегнутую рубашку с густыми волосами.

Ануар: Это написал человек, у которого просто нет волос на груди.

Я: Если бы у Анели были волосы на груди, она бы удалила их воском, и все.

Ануар: КОРА БЛИН!

Анеля: Кора!

Я плохо помню, зачем Бахти позвала Юна гулять с нами, и тем более не понимаю, как я могла на это согласиться. Я думаю, все дело было в папе Бахти – он был тем веселым человеком, возле которого кажется, что твои рамки надуманы, и надо соглашаться на все, что бы он ни предложил. Неудивительно, что Бахти выросла опрометчивой, веселой транжирой с периодическими приступами меланхолии: у нее были беспечный кутила-отец и унылый ипохондрик-мама, и чем запойнее кутил отец, тем больше болела мать, а чем больше ныла и жертвовала собой мать, тем больше гулял папа.

Мы напились с чудовищной скоростью. Мы сидели вдвоем с Бахти, заказав что-то несущественное вроде салата из рукколы, оливок и пустого места между ними и бутылку красного вина. Папа Бахти, дядя Лесбек, позвонил ей почти сразу: ему явно было не с кем, но хотелось гулять, и Бахти позвала его к нам.

– Вечер – потрясающий! – Лесбек начал шуметь и хохотать от одного предвкушения веселья.

Он разлил все вино из бутылки на три бокала доверху, так что их невозможно было сдвинуть с места, не пролив, и пришлось наклоняться и отпивать, как горячее молоко в детстве перед сном.

Мы с Бахти так и не успели выбрать ничего из еды, но ее папа отодвинул меню, сказав, что так никто не делает: это пустая трата денег, есть перед тем, как пить. Он заказал один графин текилы, потом второй и гнал тосты по кругу. Он смотрел на нас своими хитрыми узкими глазами, внимал и едва не подпрыгивал от удовольствия, когда у нас получался особенно красноречивый, особенно пафосный тост. Он был готов ждать и всячески поддерживать, если слова не находились сразу.

С роскошного тоста все и началось. Я сказала, что ничего не ела с утра и подожду хотя бы какую-то закуску. Еще я сказала, что я не слишком люблю текилу, но таких вещей вообще нельзя произносить перед очаровательными толстыми бухариками.

– Пусть раздвинутся эти стены и зайдут все, кого ты любишь, все, кто тебе дорог, войдет сюда, – сказал он бархатным голосом цыганского барона. – Неужели ты не выпьешь за это?

Секунду солоно, секунду горячо, три секунды кисло. В общем, Юн написал, когда Бахти уже предрекала мне мировую славу бельевого кутюрье. Они с Лесбеком плели полную лабуду, но лабуда звучала прекрасно, и когда посреди нескончаемого потока хвалы и восхищения («Корлан невероятно, невозможно красива», «Преступно красива!») Бахти написал Юн и спросил, что она делает, я едва ли не сама предложила пригласить его. Я не могу утверждать это точно, однако же на его приход требовалось как минимум мое одобрение, и я его, вне всяких сомнений, добровольно и определенно дала.

Неудачнику Юну было нечего делать в пятницу вечером, и примчался он тут же, и хотя в этом ресторане Юн еще ни разу не был, и хотя ему не хватало чутья, как устроены рестораны: где основной вход, в какой зал правильно будет повернуть, чтобы сразу нас найти, – в курящем зале искать нас не потребовалось. Мы отплясывали втроем, и отсутствие танцпола нас никак не сковывало – я самозабвенно изображала супермодель, прохаживаясь между рядами столов, Бахти и ее папа, зажмурив от удовольствия глаза, выделывали неожиданные, но пластичные движения под звонкий хит 80-х.

– You should never jump of the Merry-go-round[18], – провопила подбежавшая к Юну Бахти и взяла его за две руки. – Папа! – заорала Бахти, перекрывая довольных музыкантов. – Пап!

Лесбек кивнул дочери, не прекращая трясти своей большой круглой головой.

– Доча!

– Папа, это мой первый парень! – Она подвела к отцу сопротивлявшегося Юна. – Мой самый первый парень, представляешь!

– Сейчас мы за него выпьем! – Лесбек, танцуя, подошел к нашему столику, на котором уже стоял новый графин и рюмки. – Олежа! Ооо-лег! – позвал он, и наш официант Олег возник из ниоткуда. – Четвертую рюмку, у нас тут, видишь, пополнение!

Мы с Бахти тем временем взяли Юна под руки с двух сторон для вариации канкана. Я сделала смелый мах ногой, о котором всегда мечтала, и мой мохнатый тапок слетел со ступни и сбил торшер возле одного из столов.

– Кора, кроме вас никто не танцует! – Юн попытался отвести меня к диванчику и усадить.

– Нет, нет, мужики не танцуют! – пропели мы с Бахти в один голос.

– Девочки. – Он приобнял нас, но мы замкнули круг и понеслись в сиртаки.

– Кора, твоя обувь. – Юн правильно подумал, что это меня образумит: вспомнив о тапке, я без предупреждения отпустила Бахти, так что она едва удержала равновесие, и отправилась к столику, который стерег мой слайдер.

За столиком сидели одни парни, четверо или пятеро – симпатичные прощелыги с платками в нагрудном кармане, в сладких облаках вейпов – они подали мой черный, с пушистым длинным мехом, тапок так галантно, будто это была золотая атласная туфелька.

– Доча, тост! – завопил Лесбек и протянул Бахти и Юну по рюмке. – А где наша Корочка? – спросил он, хотя я стояла как раз напротив и все слышала.

Размахивая рукой с вновь обретенным тапком, я продолжала что-то втирать собравшимся – они кивали мне и приглашали за свой стол, но я хотела к своим.

– Ко-ра, Ко-ра, Кор-лан, – начали скандировать Бахти и ее папа. – Коооо-рааа!

Юн вызвался забрать меня назад.

– Не забирайте ее! – возмутился стол с погасшим торшером.

– Она вернется, – пообещал Юн.

– Я вернусь! – Я страшно обрадовалась этой перспективе.

Юн взял меня под локоть.

– Какой ты сегодня, – я с трудом сфокусировала взгляд, – какой ты сегодня бесстрашный.

– Я поднимаю свой бокал…[19] – встретил нас отец.

– Чтоб выпить за твое здоровье! – подпели мы с Бахти.

– И не вином хочу быть пьян, – распелся папа.

– Папа! – прервала его Бахти. – Папа, это Юн!

– Олег! – К отцу подошел официант, кореец около сорока. – Олежа, они утверждают, что это – Юн.

– Стало быть, так оно и есть, – нашелся тот.

– Ну какой из него Юн! – нахмурился папа. – Ты его признаешь? Признаешь за своего?

– Папа, да он метис! Как я, полурусский! У него, как у меня, мама русская!

– Я Саша. – Юн протянул отцу руку для пожатия.

– Алегзандр, – сказала я.

– За полурусского корейца Александра Юна! – торжественно сказал отец. – Залпом.

Отец тут же снова наполнил рюмки.

– Мы должны выпить за нашу интернациональную Алматы, – сказал папа.

– Было, – помотала я головой.

– Александр Юн не пил за Алматы, – возразил папа.

– Том Джонс! – вскрикнула Бахти.

Мы не дали Юну времени на лимон и потащили танцевать.

– Много кислого есть нельзя! – прокричала Бахти.

– Особенно на ночь! – Я поддержала ее.

Том Джонс нас вымотал.

– Есть хочу. – Я открыла меню.

– Профитроли! – У Бахти загорелись глаза.

– Три порции профитролей, – сказал папа Олегу.

– А я хочу соленое и острое.

– И еще три порции соленого и острого, – добавил папа.

– Дядя Лесбек, вы забыли про Юна.

– Мне не надо, спасибо, я не, – замахал руками Юн, но отец Бахти и ему заказал все то же.

– Самое большое счастье, – сказал он с прибытием свежего графина, – это когда у мужчины есть дочь. Ты, Юн, этого еще не знаешь, но если тебе родят дочку – ты всю жизнь должен быть благодарен ее матери. Я Бахтише звоню вечером, она не колеблясь зовет: «Папа, приходи, нам с Корочкой без тебя скучно». Наша мама будет нас ругать, правда.

– Мы ей не скажем! – возразила Бахти.

– Дочь, она узнает.

– Мы по отдельности вернемся!

– Вот это другое дело. Другими словами – предлагаю тост за дочек.

Юн попытался отодвинуть бокал.

– Я не планировал сегодня, – начал оправдываться Юн.

– За меня я тебе пить не предлагаю, – серьезно сказал дядя Лесбек. – Но за наших Бахтишу и Корочку, за моих славных дочек, ты выпьешь стоя – и до дна.

– И без лимона! – подхватили мы с Бахти.

Закончив с гигантской тарелкой политых шоколадом заварных пирожных, я вдруг почувствовала, как меня клонит в сон.

– Я домой хочу. – Я потянулась за телефоном.

– Корлан! – Бахти разбрызгала соевый соус по всему столу. – Скажи нам лучше тост.

– Будет честно выпить за Юна. – Я встала с диванчика напротив, где сидела с Лесбеком, и зажала Юна с другой стороны от Бахти. – Если застать Алегзандра Юна врасплох, он даже перестает казаться…

Меня прервал парень, подошедший к нашему столу от того, куда я час назад обещала вернуться.

– Я прошу меня извинить, – парень заметил приподнятые бокалы, – просто мы с друзьями уходим, а мне бы очень хотелось снова вас увидеть.

– Ооо! – протянули Бахти с отцом, как тетушки в примерочной свадебного салона.

Я собиралась было дать ему свою визитку, но тут я увидела на нем такие же голубые брюки, как на Гастоне, и он резко показался мне совершенно недостойным моего номера.

– Я замужем, – сурово и презрительно ответила я парню.

Он что-то смущенно пробормотал и ушел.

– Все нормально. – Отец жестом остановил Бахти. – Наша девочка не захотела с ним знакомиться и вежливо, грамотно, мастерски, я бы даже сказал, с лету… с лету и мастерски, никого не обижая, никого не ставя в неловкое положение… – Он задумался. – Или ты замужем?

Я покачала головой, такой тяжелой от всей выпивки, что мне приходилось подпирать ее рукой.

– Когда в девятнадцать лет Бахти собралась замуж, – продолжил папа (Юн поперхнулся и получил несколько мощных ударов по спине с двух сторон), – я обрадовался и сказал, что во всем ее поддерживаю. Детям надо давать свободу, держать их при себе – это страшный, это непростительный эгоизм. Когда она собралась разводиться, я сказал, и слава богу, такое счастье – дочь вернулась.

Юн смотрел на меня большими глазами – я сначала не поняла, что его так удивило, широкие взгляды папы Бахти? – но тут до меня начало доходить, что Бахти никому не рассказывала, что была замужем – об этом не знает ни Юн, ни тем более Ануар. Еще четверть часа назад Юн под шумок мог бы узнать все подробности, но тут мы трое одновременно успокоились и притихли, и все, что было бы неловко сказать или сделать, снова стало неловко.

На обратном пути, как и предложила Бахти, мы разделились: дядя Лесбек пешком пошел домой, Бахти решила остаться у меня, и Юн поехал нас провожать.

В такси заиграл гнусавый Макаревич.

– Громче! – потребовала Бахти. Водитель рассмеялся вместе с ней и прибавил звука.

– И ттттолько небо тебя поманит![20]

Мы вышли из машины.

– И ттттолько небо тебя поманит. – Бахти криво изобразила ласточку и подпрыгнула. Она сжала Юна в объятиях и расцеловала все его лицо.

Я никак не могла найти ключи.

– И ттттолько небо тебя поманит!

– Бахти. – Он прижал ее голову к себе и погладил, но она вырвалась и закружила его с дикой скоростью и с грохотом упала, Юн – сверху.

– Моя попа, – застонала Бахти. – Вот же черт, у меня же там будет синяк. – Она с ужасом закрыла рот рукой. – А что я скажу Ануару, откуда у меня синяк?

– А разве вы с ним… – начал спрашивать Юн, но Бахти его не слушала.

– А, вот же я дура. Но я не буду с ним просто так спать, потому что знаешь почему? – Она перешла на шепот. – Потому что вдруг он моя судьба, и мы влюбимся и поженимся, и я буду счастливой и богатой и, конечно, попрошу Баке ничего Ануару не рассказывать.

– Это твой бывший муж? – настороженно спросил Юн.

Я невербально пыталась остановить Бахти, но она не замечала моих знаков.

– Да неет, – отмахнулась Бахти, – у Баке же две жены, но он меня любит, и если бы его не посадили, он бы уже все мне… – Она забыла закончить предложение и разлеглась на асфальте.

– И ттттолько небо тебя поманит!

Бахти пришло сообщение.

– Ооо, это Ануар! – Она посмотрела на Юна блестящими серыми глазами. – Я этого никому не говорила, и ты никому не говори, но он мне так нравится, он такой клевый!

– А Ануар знает про бывшего мужа и про Баке? – спросил Юн.

– Нет-нет-нет-нет-нет, тссс. – Она спрятала телефон под свитер. – Тише говори.

– И только небо тебя поманит синим взмахом ее крыла! – пропела Бахти на весь подъезд, когда я наконец нашла ключи и открыла входную дверь.

Глава 8

Я давно ждала этот день: день, когда Бахти перераспределит свой бюджет и придет ко мне. Я давно разглядывала ее тонкую фигурку, представляя, что ей нужно было бы заказать. Заметив накануне, в котором часу закатное солнце падает ровно на подиум, стоящий перед зеркалом – это лестное солнце, теплый, рассеянный свет, я сказала Бахти прийти за пятнадцать минут до, чтобы мы точно успели в нужный момент.

Светленькая Бахти в мелких трусах и кроп-топе стояла на подиуме, слегка волнуясь. Я негромко включила респектабельного Синатру для усиления буржуазности и снимала мерки.

– Я хочу ярко-фиолетовый корсет и очень открытый низ, – сообщила Бахти.

– Какой ужас. – Я не смогла и дальше играть в предусмотрительную хозяйку. – На такую светлую кожу? Это же грубо и скучно.

– Тогда темно-фиолетовый?

Я села в кресло, предвкушая рассказ моей теории, которая достигла пока немногих ушей.

– Чем больше попа, тем более вырезанным должно быть белье, и наоборот. Здесь обратные пропорции, потому что большая попа в больших трусах выглядит необъятной, а маленькая в маленьких – педофилистично. Конечно, – я ловила себя на том, как я сейчас себе нравлюсь, и мне было от этого смешно, – мы говорим об относительно больших и относительно маленьких попах, сравнивая не попы разных объемов, а оценивая, каковой кажется попа по сравнению со всем остальным в ее носительнице. Другими словами, объективный размер не имеет значения, но важно ощущение. И еще одно уточнение: когда я говорю «маленькие трусы», я имею в виду фасон, а не обхват, и большие – это опять фасон, а не что-то, что плохо сидит.

Бахти скрестила руки на груди.

– Ты уже решила, что мы будем мне шить, да?

– Как приятно, когда не надо уговаривать. – Я вскочила и достала из комода изумительное нежно-голубое кружево и чуть тянущуюся шелковистую ткань такого же цвета. – Сними топ.

Бахти стянула трикотажный топ – какая красивая грудь, вечно закрытая поролоном либо безразмерными, уплощающими шмотками, – и я приложила к ней ткань.

– Мы сделаем небольшой лиф, мягкий, без косточек, повторяющий форму твоей груди, так он будет красиво увеличивать ее, и шортики, чуть оголяющие низ попы. Это будет очень красиво, поверь.

Черта, которая нравилась мне в Бахти, – она легко соглашалась на хорошие предложения, не защищая свою точку зрения, лишь бы только настоять на своем. Мне хотелось как можно скорее отдать Бахти ее комплект: когда отдаешь человеку что-то вовремя, получаешь все выражение радости, получаешь удовлетворение, а когда затягиваешь, вы оба перегораете – и я сшила его за полтора дня.

Бахти снова пришла, когда садилось солнце. Совсем недавно прошел дождь, оставив часть туч неразрешенными, низко висящими в небе, и между их синей тяжестью свет опускался на кроны пшеничным золотом, выхватывая отдельные части листвы, и длинные тени деревьев стремились в сторону востока. Я засмотрелась в окно и не заметила, как Бахти уже вышла из примерочной и ждала моего взгляда на пьедестале. Наконец я повернулась и увидела ее – ореховые волосы лежат на белых плечах и лифе, шелковистость белья намекает на такое же свойство юной кожи. Она была такой хорошенькой!

– Кора, – Бахти, ослепленная собственной красотой, явно не планировала одеваться в ближайшие два часа, – я сейчас буду очень долго и эмоционально восхищаться этим бельем, потому что оно, знаешь – оно офигительное, но я хочу быстро сказать, потому что я уже не выдержу не говорить. Ануар сказал мне, что любит меня. Любит меня, Кора, меня любит!

Мы обнялись и прыгали, обнявшись, и я чувствовала себя счастливой – если существует высший план, если определенные люди созданы для определенных людей, то я не знаю больше двоих, подходящих друг другу так, как подходили Ануар и Бахти.

Заказ Бахти был приятен, как ни посмотри, но положения он не менял. В одном Карим был прав: мое ателье действительно выглядело неприступно. Самой мне казалось, оно выглядит маняще, мне казалось, я все для этого сделала: прозрачную витрину, за которой виднелась часть светлого, богатого помещения, и с наступлением сумерек оттуда лился золотистый свет, и витрины я оформила привлекательно, но люди с озадаченным видом проходили мимо, а если звонили в дверь, то зачастую путали мое ателье с обычным.

– Повесь баннер, – сказала Бахти, когда я посетовала ей на непонятливость прохожих. – Или как называется такой большой уличный плакат на самой витрине с фоткой девушки в белье?

– А это не будет выглядеть дешево? – Я представила себе усредненный вульгарный кадр из фотобанка.

Бахти не нашла, что ответить, но перезвонила мне через пару часов и без приветствия завопила:

– Себя сфотографируй! Пусть тебя снимет какой-нибудь клевый фотограф. Ты же адски красивая, на тебя все клюнут, а еще ты совсем не худая, это понравится женщинам.

Бахти редко предлагала идеи. Обычно она смотрела на тебя и говорила: «Блин, я даже не знаю», – потом соглашалась с любой твоей версией, только чтобы не думать дальше. Но ее сегодняшнее озарение не выходило у меня из головы. Я уже видела себя, спокойную и расслабленную, на софе в шелковых шортиках и корсетном лифе. Периодически люди пишут, что секс больше не продает, но я так не думаю. Я думаю, пластиковый секс больше не продает, агрессивно торчащая из плоского тела искусственная грудь, бронзатор, замазавший последний намек на человеческую кожу. Но полупрозрачные венки на груди, еле заметная родинка, гладкие бедра – разве не начинает все двигаться и волноваться внутри, когда мы видим и вправду обнаженное тело?

Так или иначе, мне нужно было привлечь внимание к ателье, и в первый свободный у знакомого хорошего фотографа день я уже с удовольствием позировала на милом бархатном диванчике в гостиной моей квартиры. Среди полученных снимков часть была такой смешной, что я даже удалять их не стала – вначале на животе были две большие складки, потом, думая, что я их скрою, я уложила их в три небольшие, потом так втянулась, что они образовали еще встречную. Но мне нужен был один удачный кадр, и я его нашла. Совершенно роскошный снимок, на котором я выглядела ровно так, как я о себе и люблю думать.

Мне пришлось ждать, пока в полиграфической компании сделают из кадра плотную пленку, устойчивую к атмосферным воздействиям, и нанесут ее на одну из витрин – к счастью, витрины были широкими, и, даже закрывая часть одной, я оставляла себе достаточно света и достаточно обзора и мне и потенциальным покупателям.

В здании рядом наконец заканчивался ремонт. Должно быть, они занимались последними декоративными работами, потому что ни шума, ни пыли из-за высокого забора больше не доносилось. В день, на который была назначена доставка и монтаж моего снимка, я проснулась спозаранок, полная надежд. Ателье располагалось в центре города, на людной улице, по которой благодаря окончанию строительства было снова легко передвигаться. Мне нравилось, какой вышла реклама – приятная и привлекательная, она действительно останавливала взгляд. Другими словами, мои дела еще никогда не шли так хорошо.

Я умывалась, когда мне позвонил Карим, и впервые с той ночи в ателье я ответила на звонок: радость сделала меня великодушнее.

– Я точно знал, что ты жива, – сказал Карим, по телефону его низкий голос звучал еще красивее, чем в жизни. – Но не был уверен, как долго буду жив я, учитывая мой непростительный проступок.

– Ни в коем случае не проси прощения, – ответила я, – ты же лишаешь меня возможности отомстить.

Карим рассмеялся, потом добавил:

– Пока не знаю, когда нам удастся увидеться – на работе завал, мы сдаем большой проект.

Я заверила его, что совершенно не скучаю по его каркающему обществу, и рассказала, что сегодня после обеда ему обязательно нужно хотя бы проехать мимо моего ателье.

– А что там? – спросил Карим.

– Увидишь, – ответила я и отправилась навстречу новому периоду.

До моего угла оставалось еще полквартала, когда я увидела заметные перемены в пейзаже: они наконец убрали забор. На новом здании я вдруг различила буквы знакомого названия, а с громадных фотографий на фасаде на меня глядели безупречные девушки с торчащими ребрами и торчащей грудью.

Я так долго мечтала, чтобы это здание открылось! Здание, на четырех высоких этажах которого расположился самый крупный в стране магазин белья.

Во мне все рухнуло. У них будет все. Качественное или хреновое, у них будет все. Я стояла у перекрестка, руки и ноги ослабли, внутри все провалилось, на груди разлеглась тяжелая влажная жаба, и даже не сразу поняла, что звук, который все повторяется неподалеку, – это звук моего телефона из сумки. Мне звонил менеджер полиграфической фирмы, ребята уже выехали ко мне с материалом.

Монтировщики приклеили снимок раньше, чем мое сомнение выразилось в просьбе не клеить его – собственно, я так этого им и не сказала. Я стояла на улице, переводя взгляд со своей пухловатой, декамероновской фигуры, со слишком художественной фотографии, слишком живописно играющей на контрасте темного интерьера и светлого, светящегося почти тела, на яркие, четкие, понятные снимки загорелых девушек в крохотном пестром белье. Они не были красивее меня, и снимки не были качественнее моего, но я проигрывала им. Я вдруг с ужасом подумала, что я, такая объемная, буду только антирекламой своему ателье. Женщины подспудно будут считать, что я шью только тем, кто не смог купить себе стандартное, то есть нормальное. Я вдруг поняла, что никто и не хочет быть изумительной или особенной. Все просто хотят быть нормальными.

И весь этот отвратительный день я провела между чтением комментариев в Фейсбуке на официальной странице их магазина – люди радовались открытию с той же нездоровой эйфорией, которая охватывала толпу на выступлении одного диктатора, – и сравнительным анализом своей и их витрин. Оказалось, они объявили о появлении марки в стране еще месяц назад. Я не знаю, почему мне не всплыла контекстная реклама, хотя и знай я наперед, я ведь никак не могла к этому подготовиться. Магазин уже начал свою работу, но торжественное открытие было запланировано позже. Они предлагали акции и скидки по случаю запуска, они надули дурацкие розовые шарики и еще приплели к своему открытию кампанию бренда, посвященную феминизму и эмансипации, как будто их одежка не стоит в производстве три копейки килограмм благодаря почти рабскому труду женщин из стран третьего мира.

Новость об открытии «Андера» разнеслась быстро, мне не пришлось сообщать о ней ни Бахти, ни Анеле. Мы увиделись в «Лангедейке» втроем сразу после работы, я заказала себе и эль, и картошку, и отбивные, и салат с сельдереем, и пирог с миндалем, и глинтвейн и кофе и ела и пила все это вперемежку. Интерьер кафе напоминал мою квартиру: темно-графитовые и темно-синие стены, высокие потолки с лепниной, молдинги и картины на стенах, гипсовые головы и сине-золотые глобусы. С тех пор как открылся «Лангедейк», я хотела ходить только туда: здесь был естественный, ненавязчивый шум ресторана, музыку они не ставили, их повар, маленькая светлая женщина с пронзительными синими глазами, готовила фантастически, и она любила готовить несколько очень разных блюд, от сытных деревенских до таких сложных, что один рецепт занимал страницы три. После крикливого нового магазина с его орущей музыкой и чрезмерным освещением темный, тихий «Лангедейк» казался не только безопасным местом, он казался местом, где все так, как и должно быть у человека разумного.

– Кора, они тебе ничем не угрожают, – сказала Анеля, опасно размахивая вилкой. – Ты подумай глубже, у тебя своя ниша, у них, как ни крути, своя.

Уверенность Анели раздражила меня, и не только меня – Бахти закатила глаза.

– Мы слишком близко находимся, – я старалась не смотреть на Анелю, – по контрасту цен на масс-маркет мои цены будут казаться астрономическими. Откройся возле меня что-то действительно дорогое, я бы заметно выигрывала.

– Свои люди знают, где искать, – продолжила линию Анеля, и я почти утопила свой нос в кружке с имбирным элем, только чтобы не заехать ей по глупой физиономии.

– Да? – сказала я презрительным холодным голосом, потому что Анеля продолжала всем видом строить из себя эксперта, будто разъясняла очевидное суетливой паникерше. – И ничего, что обо мне за весь сезон узнало несколько десятков человек, а о них за день – сотни тысяч? Что у них огромный бюджет на рекламу и без того знаменитого бренда, что люди даже не знают, зачем вообще шить белье, если можно купить его без примерок и ожидания?

Бахти и Анеля тупо молчали, и я вдруг подумала, что они сами первые и пойдут в «Андер» и тут же шмыгнут с полными пакетами за угол, чтобы не попасться мне на глаза, когда я со скорбным вдовьим видом буду глядеть на улицу, ссутулившись за допотопной швейной машинкой.

– Ты дожуй, – сказала Бахти, разозлив меня еще пуще. – Что тебе пиздец, это мы поняли.

За неделю, прошедшую с гулянки с папой Бахти, и этой пятницей у меня было слишком много мыслей и событий, чтобы я помнила о новых знаниях Юна, но он не собирался забывать о них.

– Я никогда не был женат, – начал Юн игру.

Никто не выпил.

Бахти оставалась невозмутимой – либо она отчего-то была уверена, что Юн не решится по-настоящему рассказать Ануару о Баке и бывшем муже, либо она хорошо скрывала волнение. И хотя я считала полной глупостью ее строительство счастья на вранье, я желала ей этого счастья, я знала, что среди всей ее лжи есть одно настоящее чувство: она была искренне, ужасно, по уши влюблена в Ануара.

– Что, никто из вас ни разу не вступал в брак? – Юн посмотрел на Бахти, потом на меня.

Каждый раз, когда я спрашивала у Бахти, зачем она с ним дружит и почему доверяет, она отвечала нечто уклончивое, но упорно продолжала с ним видеться, и чаще, чем того требует вежливость. Если бы Юн хотел вывести Бахти на чистую воду ради Ануара, я не могла бы не признать, что это честно. Но Юном двигало совсем другое чувство, не потребность правды: уязвленный отказами Бахти, он просто хотел лишить Ануара того, чего нет у него самого.

– Юн, пей уже. – Я забрала предназначавшийся ему эклер, откусила и положила на свою тарелку.

– Я никогда не была в секс-шопе, – сказала Анеля в свой черед, и все, кроме нее, выпили.

– Список желаний Анели можно выполнить за неделю, – сказала Бахти.

– Если бы я хотела там побывать, я бы там побывала, – ответила Анеля с вызовом.

– Там продается не так уж и много интересных вещей. – Карим встал на сторону Анели, заметив истеричные нотки в ее голосе.

– Двадцать пять вариантов одного и того же, – поддержал его Ануар.

Справедливости ради надо было сказать, что там продаются и совершенно необходимые вещи, но Анеля была на взводе. Тема ее неопытности ей порядком надоела, она метнула на Бахти злой взгляд, но Бахти в этот момент была целиком поглощена разглядыванием пуговиц на манжетах Ануара.

– Я читал в Psychologies, что неважно, как именно ты удовлетворяешь женщину, – сказал Юн.

Мне на мгновение стало его жаль. Хотя я знала от Бахти, что природа была к нему скупа (ужасная несправедливость, не хотела бы я быть мальчиком и подростком попадать в русскую рулетку бессистемного распределения тестостерона, в котором одному достается все, а другому пожизненные комплексы), неспособность неудачников понять, что они жутко палятся своими отвлеченными фразами, всегда вызывала у меня немного стыда и желание втолковать им, что у всех нас есть проблемы, и мы все их прячем, и крутыми кажутся те, кому это удается лучше других. Одной безобидной фразой Юн сообщил всем все: что он нехорош в сексе, что он переживает по этому поводу, что он ищет утешения в журналах по психологии. Статьи в этих журналах обычно выглядят примерно так: абзац важных вопросов (как прекратить разрушительный внутренний диалог? как смириться с нелюбовью матери? как раскрепоститься в любви?), представление эксперта, который сейчас на них ответит, и собственно само отсутствие ответа: «такое бывает, но это нормально, с другой стороны, следует принять и свое принятие, и хотя данные в этой связи можно расценивать двояко, мы также не можем утверждать обратного».

– Если бы это было так, я бы женилась на Коре и жили бы мы долго и счастливо, – рассмеялась Бахти.

– Какой бред, – сказал Ануар Юну. – Ладно, мой черед. Я никогда ни у кого не отбивал девушку.

Карим выпил.

– Я никогда не встречалась с иностранцами, – сказала Бахти.

Я, Анеля и Юн выпили.

– Неужели есть категория мужчин, с которыми ты, Бахти, не встречалась? – спросил Юн.

– Знаешь, Юн, популярных девушек боятся только непопулярные парни, – ответила Бахти.

– А кто сказал, что я боюсь? – Юн мгновенно завелся.

– То есть ты признаешь, что популярным тебя…

– Вот вы наверняка никогда не ходили к психологам, – перебил их Карим.

– Нет, я бы ни за что не пошла к психологу. – Бахти теребила часы. – Все, что я забыла, я не хочу вспоминать.

– Дело в том, что мы не забываем, мы лишь подавляем свои воспоминания, – сказал Карим.

– Да какая разница. – Бахти сняла часы с руки и стала их раскачивать.

– Что ты делаешь? – спросил Юн.

– Это шагомер, – Бахти закатила глаза, – у нас на работе соревнование, кто больше шагов пройдет.

– Какая ты честная, – присвистнул Юн.

– Я бы сказал – изобретательная, – улыбнулся Ануар.

– Я не верю, что можно избавиться от воспоминаний, проговорив их. – Я переместилась в свое любимое кресло с высокой спинкой.

– Если они где-то удачно лежат, лучше их вообще не трогать, – сказала Бахти.

– Мудрость Льва Николаевича Толстого переселилась в нашу Бахти. – Карим жестом показал бросить ему шагомер. – «Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем то, что там лежало бы незаметно»[21].

– Давайте играть, – сказала Анеля. – Только я не помню, чей черед.

– Тогда начнем сначала, – взял инициативу Юн. – Я никогда ни с кем не разводился.

Юн выжидательно молчал и обводил всех глазами, никто не выпил.

Бахти бросила на меня быстрый взгляд, просьбу остановить его.

– Юн, я поняла твой план, – сказала я уставшим голосом, как будто его ход был ужасно скучным. – Ты хочешь снизить потребление алкоголя. Передай мне, пожалуйста, пирожок.

Анеля призналась, что никогда не занималась сексом в общественных местах, и все незамедлительно выпили.

– Кстати, о разводе, – оживился Ануар. – Вы знали, что Бота ждет ребенка не от Айдара?

– Конечно, от Айдара, – ответил Карим. – Это же просто слухи.

– Слухи никогда не возникают на пустом месте, – многозначительно сказала Анеля.

– У Боты есть свои недостатки, – сказала Бахти, – но я не верю, что она могла такое сделать.

– А кто тебе сказал? – Я вроде бы прозвучала невинно, Карим сдержал улыбку.

Ануар колебался, отвечать ли.

– В общем, я вам этого не говорил, но недавно они поссорились, и Айдар ночевал у меня две ночи.

– А, так ты собрался увести Айдара у законной супруги? – У меня невольно поднялось настроение. Боже, ну почему меня так радуют проблемы знакомых!

– Я думаю, они помирятся, и все будет хорошо, – сказала значительно повеселевшая Анеля.

Ну, или не помирятся.

Глава 9

Когда общее опьянение снизило уровень бдительности, Бахти зашла со мной в спальню, погасила свет, чтобы нас не было заметно, и мы выбрались на балкон – там нас никто не мог услышать, а сам балкон выходил во двор.

– Что делать? – Она нервно барабанила пальцами по белым перилам.

– Наверное, надо поговорить с Юном. – Я думала о том, как это неприятно: зависеть от противного и при том влюбленного в тебя человека.

Бахти, выстукивая на перилах мелодию из «Сейлор Мун», покачала головой:

– Нет, нельзя. Он тогда поймет, что я боюсь. Нельзя повышать важность его информации. Может, я уже и сама призналась Ануару, откуда ему знать?

– Он понимает, что ты не призналась, это же очевидно.

– Ничего не буду делать. – Бахти склонилась к привычному для себя варианту. – Юн не пойдет до конца, он струсит.

В этот момент дверь подъезда со скрипом открылась, и прямо под балконом – в тихую ночь с третьего этажа можно было различить разговор почти любой громкости – послышались голоса.

– Ты кое-что не знаешь о Бахти, – выдохнул Юн.

– После стольких игр? – спросил Ануар.

Бахти замерла от испуга, потом рванула к балконной двери, потом, видимо поняв, что она не успеет остановить Юна – пока она выйдет из квартиры и спустится вниз, Юн уже произнесет все необходимое: «Ты не знаешь, что Бахти была замужем и что у нее есть богатый любовник? Он сейчас в тюрьме, но Бахти с ним не расставалась», – села на корточки, пытаясь в просвете между балясинами увидеть лицо Ануара. Листья облетали при каждом движении ветра, и фигуры парней различались довольно четко. Бахти жестом показала мне пригнуться, я тихонько села: иначе, подними они глаза, они тоже могли бы нас увидеть.

– Это важно? – спросил Ануар настороженно, потому что Юн не продолжал.

– Ты должен знать. Ну, я так думаю. – Почти просунув голову между фигурными столбиками перил, я теперь видела, что Юн, не останавливаясь, крутит на пальце брелок с ключами.

Мы снова метнули взгляд на балконную дверь – может, она успеет? – но переглянулись и поняли, что все равно поздно: с таким вступлением Ануар захочет услышать суть сейчас или позже.

– Мы с Бахти встречались, – вдруг выпалил Юн.

– Недавно? – Голос Ануара стал недовольным.

– Нет, в школе, – поспешил ответить Юн.

– А сейчас что?

– Ничего, – с легкой обидой в голосе сказал Юн. – Ничего, я просто хотел рассказать, что раньше встречались.

– Ты ради этого меня вытащил? – Ануар прозвучал почти надменно.

Юн смотрел вниз, и Бахти взяла мою руку своей совершенно мокрой рукой.

– Ну… все-таки лучше, чтобы ты знал.

– Справедливо, – ответил Ануар.

Ануар зашел внутрь, Бахти побежала к нему, а я осталась на балконе и смотрела, как Юн стоит, чуть ссутулившись, застегнув серую толстовку до самого подбородка от осеннего холода. Я не знаю, что им двигало, почему он не стал говорить Ануару всей правды: может, он действительно любил Бахти, и страх навредить ей оказался сильнее желания избавиться от противника и снова пытать счастья, а может, наоборот, он мстил Ануару за его превосходство единственным доступным ему методом – торжественным злорадством, потому что Ануар не знал, а Юн знает, а может – и расстроенная, скорбная фигура Юна подтверждала эту простую догадку, – Юну пришло время сдаться, и он сдался.

С тех пор как мы помирились, Карим приходил ко мне в ателье почти каждый день. Утром или в обед, и тогда мы выходили вместе поесть, или вечером, а бывали дни, когда он навещал меня дважды или трижды за день. Мимо плыли, покачиваясь, пакеты из «Андера» в руках многочисленных покупательниц, я смотрела на них с легко читаемой ненавистью. В один из таких часов, когда мы сидели вместе – я за столом, Карим на софе, он взял с собой лэптоп и отвечал на рабочую почту, – я проводила тяжелым взглядом женщину с тремя фирменными пакетами, и один из них порвался. Карим показал большой палец вверх, якобы это я наделала, но оторванная ручка ничего хорошего для меня не значила.

– Сколько же новых вещей она запихнула в свой пакет, что он не выдержал. – Я наблюдала, как женщина раскладывала их по другим пакетам и в сумку.

– Ты все же воспринимаешь их как конкурентов? – спросил Карим.

– Обожаю твои формулировки. – Я стирала из ежедневника примерки и работу над большим заказом – одна девушка отменила его целиком, и ближайшие две недели у меня предвиделись неприятно пустыми. – Как будто моя конкуренция с ними – это лишь мой взгляд на предмет.

– Я к тому, – Карим поцеловал меня в щеку, – что вы ведь занимаете разные ниши, и ты сама говорила, сколько у тебя преимуществ перед такими, как этот ширпотребный магазин.

– Представь, что ты решил приготовить какое-то шикарное сложное блюдо и идешь в магазин за ингредиентами. Но тут, по пути, ты встречаешь привлекательную кулинарию – твое блюдо там продается готовым, так еще и настолько дешевле, что можно сразу же прикупить себе и готовый десерт, и не нужно тратить два часа на готовку. И может, ты будешь знать, что твое блюдо было бы сделано из куда более качественных продуктов, что ты покупаешь эрзац, но вот оно лежит перед тобой, такое манящее своей дешевизной и с тем же названием, что думал делать ты, – и ты не устоишь.

– А если я приду домой, съем его и разочаруюсь?

– Так тому и быть, – ответила я. – Ты решишь: «Я сделаю его как-нибудь потом». А потом все повторится.

– Нет, Кора, не повторится. Потом человек будет твой.

– Я не знаю, – я покачала головой, – будет ли.

Мои заказчицы исчезали. Старые не возвращались, новые не возникали – я пыталась проводить маркетинговую деятельность, стараясь не показывать, с какой паникой берусь за нее. Каждый день, уходя из своего ателье, я проведывала этот чертов магазин. Их выбор казался огромным, хотя, если разбить его на категории и исключить явную туфту, становилось очевидным, что выбор мнимый. Никто не найдет здесь ровно то, что ищет, и при том ни одна не уйдет без покупки. У стойки с корсетами и боди я столкнулась с той самой клиенткой, отменившей заказ, – она пыталась пригнуться и надеялась, что мы обе сделаем вид, будто не замечаем друг друга, но я поздоровалась с ней самым доброжелательным образом, громко и внятно.

– О, здравствуйте, Корлан. – Она изобразила удивление, якобы только теперь увидела меня. – Какими судьбами?

– Не знала, где купить хорошее белье. – Я улыбнулась. – Наконец нашла идеальный магазин.

Она рассмеялась так активно, будто это действительно была неожиданная шутка.

– Я всем своим подругам говорю: повезло Корлан, ничего не надо искать, все сама себе прекрасно сошьет.

– Когда бывает время, – уточнила я. – Обычно оно занято другими заказами.

– Да, конечно. – Она поправила на плече доверху набитый шопер. – Я вам хоть немного время освободила, часто ли от клиента такого дождешься!

Теперь был мой черед оценить ее юмор, но я смотрела на нее взглядом завуча, под которым она оробела и уменьшилась.

– Корлан, я правда мечтала о корсетах – еще начиная с «Унесенных ветром», хотя сейчас-то анатомические корсеты не так, что не продохнуть. Но я вчера купила тут боди за восемь тысяч, – она показала мне его на вешалке, – надевать не вполне удобно, но в талии и спинке сидит прекрасно.

– А оно не врезается вам в попу? – спросила я у нее в лоб.

Она смущенно прихохотнула.

– Ну, врезается слегка, но я же примеряла поверх белья, там все мешало, к тому же кололи все эти этикетки – потом будет совсем по-другому.

– Не хочу вас расстраивать, – я как раз-таки хотела ее расстроить хотя бы на часть того, как она расстроила меня, – но голой попе будет еще больнее.

– Люди же как-то носят, – неуверенно сказала она, представив ощущение, с которым жесткая синтетическая ткань вопьется между ее мягких ягодиц.

– Люди совершают и не такие оплошности, – сказала я и откланялась.

Я не надеялась, что она возобновит свой заказ, но одно я знала точно: она не сможет носить свое боди ни поверх белья, ни без такового.

Больше мне нечего было делать в магазине, я и без того прекрасно знала весь их ассортимент, и я пошла домой. Я могла пойти сразу к светофору, но я решила снова пройти мимо ателье, попытаться взглянуть на него другими глазами. Возле двери меня поджидали.

– Рано ты заканчиваешь работу, – сказала Бота без приветствия. – Можешь себе позволить или заказов нет?

– Здравствуй, Бота. – Я удивилась, что она все еще беременна, наверное, мы не совсем правильно прикинули срок на свадьбе.

– Я смотрю, ты вообще многое себе позволяешь. – Бота смерила мою полуобнаженную фигуру на снимке неприятным взглядом. – Например, лезешь в чужую жизнь. – Она уставилась на меня вопросительно.

Мне захотелось сбить с нее эту важность.

– Бота, не нервничай. Тебе не тяжело стоять – может, тебе надо сесть внутри?

– Нет, блядь, не тяжело, – ответила круглая Бота в мягком спортивном костюме и плюшевом дутом жилете.

Должно быть, ей стало жарко: она зло расстегнула молнию жилета.

– Думаешь, так трудно понять, кто это сделал? Вы все, кто шлындает по клубам до тридцатника и после, – да вы просто завидуете нам, нормальным. Ты, – она ткнула в меня пальцем, – ты мне завидуешь. На тебе никто не женится. Да после такого, – она развернулась всем тяжелым от ее положения корпусом к моему снимку, – кто на тебе вообще женится? Ты, – сказала она, сделав ко мне шаг, – во всем виновата, и ты за это поплатишься.

– Тебе понадобилось три месяца, чтобы выяснить, кто мог сказать о тебе плохо, – ответила я, мое чувство вины отступило, стоило мне вспомнить, как она на ровном месте стыдила Бахти. – Три месяца: как же много у тебя было вариантов, как много людей в твоем близком окружении могут тебя не любить, и за все это время тебе не пришло в голову, чем ты заслужила эту нелюбовь? Но пройдет гораздо больше, прежде чем ты наконец поймешь еще одну, более важную вещь: вынуждать людей делать тебя счастливой разрушительно.

Бота вроде бы рассуждала верно: нас часто ведет зависть. И она считала, у нее есть то, чему я могу завидовать – деньги и муж. Но кому нужны такие деньги, которые не дают свободы, и кому нужен мужчина, которого надо удерживать документами и детьми? Я не стала объяснять ей следующее, потому что она бы не поняла: я не стремлюсь замуж не потому, что отвергаю эту идею, и не потому, что не чувствую себя готовой. Совсем наоборот, мне нравится думать о семье. Но я хочу встретить такого человека, в котором я не буду сомневаться, даже если мы никогда не поженимся. От которого я не буду нервно ждать предложения, потому что я буду счастлива.

Бота переводила гневный взгляд с меня на мою фотографию и обратно.

– Молодец, что посчитала, – наконец, сказала она, снимая сигнализацию с припаркованного в двух шагах от нас внедорожника. – Три месяца, да? Надеюсь, ты хорошо их провела, потому что это были последние благополучные дни в твоей жизни.

Глава 10

Мама с Ермеком Куштаевичем принимали сегодня важных гостей – бывшего директора музея, который теперь был главой одного большого фонда, и его жену. Мама уговорила меня присоединиться – вернее, не столько уговорила логически, чтобы я действительно захотела прийти, а давила, пока я не сдалась.

Мама настаивала на своем не так, как это делала миссис Беннетт[22]. Она не использовала очень женские конструкции, одновременно уклончивые и бестактные, она не заговаривала количеством сказанного, когда бы ты временно отключался и не замечал, в какой момент и на что согласился, не находила контрольных доводов. Нет, она просто нудела грубым низким голосом, таким громким и хриплым, что у меня через пятнадцать минут начинала болеть голова, снова и снова повторяя одно и то же и произнося тяжелые фразы, с которыми на первый взгляд не поспоришь и правильные возражения на которые раньше приходили мне через год, а теперь приходят в лучшем случае на следующий день.

Дело еще и в том, что иногда у меня возникают нелепые надежды – я представляю, что люди, которых я встречу, окажутся блестящими, что вечер будет приятным, настолько приятным, что я пожалела бы, если бы не пошла.

Я пришла минут за двадцать до назначенного времени – по-моему, более чем заранее.

– Что-то ты поздно, да? – встретила меня мама.

Теоретически мама выглядела прекрасно: дорогой брючный костюм из темно-серой шерсти, кремовый пуловер, шейный платок «Эрмес», туфли на небольшом широком каблуке, и ведь мама все еще оставалась стройной женщиной, но в этом году она стала носить вещи, которые творили что-то невообразимое с ее фигурой. Пиджак узил плечи и ширил бедра, одновременно сплющивая грудь. Брюки полнили и укорачивали ноги, оранжево-синий платок лишил маму последнего намека на шею, и эти ресницы – к ним вообще привыкнуть невозможно, не говоря о том, что сегодня было довольно тепло, и с вполне нормальными ступнями она могла позволить себе не надевать такие плотные капроновые носки.

Я не могла понять, почему в последнее время маму так отчаянно колбасило, но чем больше она соответствовала стандартам общества, в котором вполне законно находилась, тем менее соответствующей считала себя. По всей видимости, ей все больше казалось, что ее можно осудить – за голые ноги и существование вен, за наличие ложбинки в вырезе, за еще не совсем утерянную привлекательность.

– Прям совсем поздно пришла, – услышала я мамин голос, когда она скрылась на кухне. – Ты принесла салфетки?

Я сняла слайдеры, надела домашние балетки и принесла ей на кухню две пачки салфеток.

– Конечно, неудачные салфетки, – сказала мама. – Ты решила такие выбрать?

Я купила ей однотонные сливовые салфетки и салфетки в розово-сливовую полоску – я не представляю, чем они могут не угодить.

– Это очень красивые салфетки.

– Нет, ну надо же было постараться и выбрать подходящие. – Мама смотрела на салфетки с тем же недоумением, с каким большую часть времени смотрела на меня.

Мама попросила меня принести ей телефон – она не помнила, где оставила его заряжаться. Я позвонила, звук донесся из спальни, и в дверях спальни я столкнулась с Ермеком Куштаевичем. Мы жили в одной квартире больше десяти лет, а мне все еще казалось, что он чужой человек, которого я увидела один раз на чьей-то свадьбе и никогда больше не увижу, а если увижу – не узнаю, и нас снова будут представлять друг другу. Когда мы съехались, я была уже подростком, но все еще играла и любила играть вслух. Я брала, например, пустой журнал и заполняла его, делая вид, что провожу собеседование, но Ермек как-то застал меня за этим занятием и прокомментировал его, и я больше не решалась играть, разговаривая сама с собой.

Теперь Ермек без лишней необходимости напомнил мне, какой председатель фонда – звали его не Хасен, но пусть будет Хасен – важный человек.

– У него семь пейзажей Шарденова![23] – опять воскликнул Ермек.

Ермек Куштаевич возглавлял музей уже после Хасена, и ему из запасников досталось что попроще. Впрочем, благодаря перламутровым комодам и завиткам на диванах все картины в этом доме казались привезенными одним фургоном из Урумчи[24].

Мне то и дело приходится напоминать себе, что жизнь невозможно прожить, не совершая мелких ошибок, что я не могу быть совершенством, но как же я была зла на себя за этот обед. Я не должна была приходить, я должна была пропустить его. Начиналось все умеренно хреново – было натянуто и скучно, Ермек произнес длинную вступительную речь, по которой выходило, что они с Хасеном – тот исчезающий вид руководителей, без которых искусство в стране загнется. Мало того что он использовал преувеличенно большие слова для нестоящих вещей, он еще и использовал каждый раз одни и те же слова. Они все пользуются одними и теми же словами изо дня в день: несколько цитат из фильмов, несколько затертых пословиц, несколько детских словечек. Они не думают заново, они вообще не думают: когда думаешь, подбираешь новые слова. Потом он дал слово Хасену, и Хасен даже превзошел Ермека в пышнословии. Потом настал черед приятной жены Хасена, и не успела она набрать в легкие воздуха, как Хасен, тяжело вздохнув, отвернулся к окну. Жена Хасена говорила грамотно и неглупо, но он ее едва терпел. Он отворачивался или перебивал ее всякий раз, когда она начинала что-то рассказывать. Просто удивительно, как хасеноподобные мужики раздражаются на своих жен, считая их многословными и суетливыми, сами будучи адскими занудами. С его женой хотя бы можно было легко переходить с темы на тему и что-то обсуждать, и она говорила милые вещи, в то время как он был способен нудеть только о себе и ему казалось, очевидно, что он – невозмутимый Каа, а она – стая обезьян.

Но я недолго была независимым наблюдателем. В какой-то момент Ермек Куштаевич подмигнул мне старым глазом и сказал, показывая на меня и обращаясь к Хасену:

– Так что вот она, наша Корлаша. Магистратуры у нее, к сожалению, нет, хотя мы с Айной Аскаровной еще тогда говорили, что надо бы, но, как говорится, моя жизнь – мои университеты, она у вас быстро обучится.

Хасен покивал:

– Я считаю, для молодежи это хорошая зарплата.

– Конечно-конечно, – подхватила мама.

– У нас филонить нельзя. – Хасен посмотрел на меня сверху вниз. – У нас строго, но у нас порядок. Кто-то там говорит, что, мол, за такую зарплату столько работы, но большие деньги в молодости развращают, это ни к чему вообще.

– Главное же опыт! – сказала мама.

Я думала, отобрать квартиру – это дно, которого мама могла достигнуть по отношению к единственной дочери, но она теперь копала в этом дне большой лопатой.

Хасен предлагал мне работу ассистентом младшего администратора в своем фонде. Вернее, хуже: Ермек Куштаевич просил за меня, чтобы Хасен нашел мне работу, и хотя я была недостаточно квалифицированна для нее, Хасен милостиво согласился взять меня на испытательный срок.

Я отказалась вежливо. Должно быть, нелепость предложения умерила мое возмущение, потому что я ничего им не сказала – ни то, как я отношусь к их организации, не стала я и шокировать Хасена своим ателье. Я сказала, что не вижу себя на административной позиции и предпочитаю гибкий график. Хасен развел руками, Ермек и мама смерили меня тяжелым взглядом, как будто я совершила предательство, сравнимое с тем, которое привело к гибели Отрара.

Я сбежала, не дожидаясь десерта, и написала Бахти. Мы договорились пойти в кино, я шла в ее направлении, чтобы не стоять у маминого дома и не рисковать повторной встречей с Хасеном, а Бахти ехала мне навстречу.

Спустя полчаса, сев к Бахти в машину, я увидела на ее лице извиняющееся выражение.

– Ничего, если мы сегодня в кино не пойдем?

Я посмотрела на нее вопросительно – она только что ужасно хотела попасть на последний показ неплохой комедии.

– Понимаешь, – Бахти смотрела прямо перед собой, – мне сейчас Баке позвонил, мы с ним виделись позавчера.

– Его выпустили? – Я думала, что Баке поймали на хищении огромной суммы и что выйдет он не скоро, не в этом сезоне.

Бахти вздохнула.

– Я не знаю, как это, но его теперь выпускают гулять. Он скентовался со своим следователем – да он с кем угодно скентуется. Короче, – она тронулась с места, – мне надо к «Интерконту»[25] подъехать к нему, ничего?

Я кивнула.

– Это ненадолго, ладно? – добавила Бахти.

Бахти ловко припарковалась напротив «Гелендвагена». Возле него стоял молодой человек, задняя дверь справа была открыта. Мы подошли поближе, и из «гелена» показался мелкий дядька в красной бейсболке.

Такие дядьки калымят в «дэу», у которых не открывается пятьдесят процентов дверей и окон и от стекла отстает коричневая пленочная тонировка.

Баке, быстро чмокнув Бахти в щеку, поздоровался со мной.

– Була, это моя подруга Корлан.

Баке пожал мне руку.

– Баке, я поеду, – сказал молодой мужчина, стоявший позади Бахти, это и был следователь. – На месте увидимся.

– Даник, бывай. Ты как? – спросил Баке у Бахти.

Незнакомая, кроткая Бахти, не глядя Баке в глаза, тихо ответила, что ничего.

– Все наладится, Бахтиша, все наладится. Даник хороший парень, месяца два, и… – Баке изобразил взлетающий самолет.

Баке выглядел одновременно худым и толстым, как будто в перьевой подушке все наполнение скатилось в одну сторону.

– Такие дела, Корлан. – Баке улыбнулся мне мелкими зубами.

Встреча продлилась недолго – пока я зашла в туалет отеля, Баке успел распрощаться с Бахти и уехать.

– Честно, – Бахти завела машину, – я не удивляюсь, что Баке не из бедных. У него интуиция, он просто почувствовал, что у меня кто-то есть. Полтора года я ходила одна, он мне ни разу оттуда не позвонил, даже Мехмета ко мне не отправлял, только в самом начале, чтобы объяснить, что случилось. И как только мы начинаем встречаться с Ануаром – появился. Я в шоке. Хорошо еще мне мозгов хватило быстро все с телефона перекачать на комп и удалить – все чаты с Ануаркой, все фотки. И он первым делом стал спрашивать меня… ждала ли я его, есть ли у меня кто.

– И ты ничего ему не сказала?

Бахти покачала головой, мгновенно замкнувшись.

Нет, я знала о ней не все.

Глава 11

Баке был не единственным, кто вернулся раньше срока. Гульжа, младшая сестра Карима, жертва родительских денег и собственной никчемности, снова бросила институт и приехала домой. Она проучилась два семестра в Лейдене, не справилась и была отчислена, потом все лето приходила в себя и только к зиме возобновила занятия, на этот раз в Лос-Анджелесе. Это лето, с трудом получив проходные баллы по четырем предметам – больше она не брала, потому что не успевала, – Гульжа с чувством выполненного долга провела в Европе. Она вела очень подробный, адски скучный блог своих перемещений, выкладывая каждый съеденный круассан и отмечая в геопозиции каждую увиденную стенку. Ее отчет был так детален, что спустя месяц мы с Бахти и Анелей придумали развлечение: мы подсчитывали, сколько потратила за неделю Гульжа, а в конце недели сверяли результаты по списку. Целью было посчитать не приблизительно, а как можно более точно. Гульжа выкладывала название отеля – мы тут же смотрели его на Букинге, стараясь определить по фото, какой именно номер она выбрала. Анеля, работавшая помощником нотариуса (делать ей было по-настоящему нечего семьдесят процентов времени, но и в социальные сети доступ с ее компьютера был закрыт), достигла в нашей игре небывалого мастерства. Если мы с Бахти прикидывали субъективно, является ли номер на фото стандартным или люксовым, то Анеля списывалась с администратором отеля и узнавала, какие номера находятся на каком этаже. Этот разговор произошел еще в августе, мы сидели в «Лангедейке» и определяли победителя седьмой недели.

– Это улучшенный стандарт, – перекрывая наши голоса, сказала Анеля. – В том крыле вообще нет других номеров.

– Да почему ты так уверена, что она остановилась именно в том крыле? – Бахти не хотела уступать Анеле первое место седьмой раз подряд.

– Потому что, – Анеля приблизила снимок ног Гульжи, высунутых на крошечный парижский балкон, – ее балкон смотрит на здание с синей крышей. Я посмотрела все здания вокруг отеля на Гугл Мапс: одно явно ниже, у двух других крыши серые. Значит, остается только западное крыло – что логично, учитывая розоватое освещение на фотке, фотку она выложила ближе к вечеру, – а в западном крыле, как мне любезно сообщила мадам Руйе, семейные номера и двухместные улучшенные стандарты. Сто сорок евро за ночь. Я выиграла.

– А вот и нет. – Бахти достала спрятанный в рукаве туз. – Ты неправильно посчитала ее покупки. Сумка Сен-Лоран стоит четыре тысячи шестьсот тридцать евро, а не пять тысяч двести.

– Пять двести, – помотала головой Анеля. – Я посмотрела на сайте Галери Лафайетт.

– Да, но в Галери Лафайетт она купила только туфли и шарф, а сумку – если кое-кто внимательно смотрел ее стори – она купила в концептуальном бутике Le66.

– Сумка не может стоить разных денег в разных магазинах.

– Это, – Бахти посмотрела на нас многозначительно, – разные сумки. Та, что ты нашла на сайте, – с золотыми заклепками, а на заклепках сумки Гульжи, если посмотреть внимательно, – песочные блестки. Сумка с песочными блестками выпущена в прошлом сезоне и стоит дешевле.

– Ненавижу тебя и твои познания в сумках. – Анеля скрестила руки на груди. – Мое расследование с номером отеля круче твоего с сумками, я просто ту дурацкую стори из магазина пропустила. Кстати, что получит победитель всей игры в конце лета?

– Придет со списком к родителям Гульжан, – ответила я. – Родители ужаснутся и наймут победителя следить за тратами дочери.

Когда каникулы Гульжи подошли к концу, мы без особого интереса предположили, что год ее обучения стоит тысяч тридцать по меньшей мере, и дружно отписались: никаких сил больше не было терпеть ее лексикон, весь состоящий из превратно понятых фразеологизмов. Бахти порой заглядывала к ней на страницу, но новость мы узнали от Карима: ласточка Гульжан затосковала по дому, бросила учебу и возвращается в город.

Бахти: Интересно, пройденные предметы у нее хотя бы суммируются, или она в другом универе опять пойдет на первый курс?

Я: Она же поменяла специальность, поэтому нет, суммировать там нечего.

Гульжа хотела общаться. Сначала она передала через Карима, а потом написала и всем нам лично, что ждет встречи в первый свободный у нас день. Все ответили, что свободные дни после двадцати пяти лет – это миф, и тогда Гульжа предложила будний вечер. Юн слился сразу, Анеля наврала про немыслимый поток дарственных, которые ей следует оформить сегодня до полуночи, а не то квартиры превратятся в морскую пену, Бахти сказала, что в среду они традиционно ужинают с родителями и мама уже поставила в духовку мусаку (на самом деле ее родители уже давно друг с другом не разговаривали), а у меня не было никаких шансов: еще днем я сказала Кариму, совсем забыв про Гульжу, что вечером свободна и могу с ним встретиться.

Я пришла в псевдоитальянское кафе, выбранное Гульжей, когда они с Каримом и Ануаром уже сидели там. Гульжа в экстазе, уставший, но доброжелательный, как и всегда, Ануар и Карим с таким кисляком, какого не было, даже когда я ему рассказала на следующий день после свадьбы Айдара и Боты, что благодаря мне почти все считают, что будущий ребенок Боты – это и его ребенок.

– Родители моей подруги держат конюшню. – Гульжан, в рваных джинсах и свитшоте, сидела, широко расставив ноги. – В субботу хочу съездить к ним. Вспомнить детство, – добавила она с кокетливым вздохом.

Я посмотрела, как она ловит ртом кончик пиццы, и у меня пропал аппетит.

– Кто со мной? – спросила она, не прожевав.

– Поехали? – Ануар обратился к нам с Каримом.

– В эти выходные я работаю, – ответил Карим.

– Я люблю смотреть на лошадей в интернете, а не в жизни, – ответила я.

– Значит, Ануарка может? Не говори, что не можешь!

– Без проблем. – Ануар кивнул. Подмятые за день брюки все равно сидели на нем как влитые, подкатанные рукава рубашки обнажали его крепкие, загорелые предплечья.

Я подумала, надо будет сказать Гульже сегодня, что у Ануара есть Бахти – меньше всего на свете мне хотелось, чтоб она ревела у меня на плече или даже просто при мне.

Гульжан была известной ревой. Она ревела на каждый свой день рождения и еще пуще – на дни рождения Карима, никак не желая понимать, почему подарки приносят ему, а не ей, и почему он уходит с нами без нее. Она ревела и ябедничала, ябедничала и ревела, и неприязнь, возникшая у меня к Гульже, когда я была подростком, а она – маленькой, с годами не получила причин пройти. С подругами они обращались друг к другу «сучка», и я не смогла бы подобрать ей более подходящего определения. Она натягивала стринги на плоскую, мелкую, подвисающую попу, втайне от родителей набила на пояснице тату, рисовала отсутствующее лицо, пекла кривые капкейки, считала самым печальным на свете фильмом «Марли и я»[26]. Внешние проявления ее тупости нельзя было простить, потому как им нечего было противопоставить. И хотя Карим не лез в ее школьные дела, он знал и как-то рассказал мне: в пятом классе Гульжа с подружкой плюнули жвачками в волосы сидевшей впереди Камарии, единственной толстой девочки в параллели. В одиннадцатом на линейке, нацепив форму и банты, она делала с Камарией селфи.

– Кстати, Кора, – обратился ко мне Ануар, когда Гульжа вышла позвонить, – через выходные мы с Бахти должны были ехать в Тбилиси на три дня, с пятницы по воскресенье, но меня отправляют в командировку. Когда я скажу это Бахти, она расстроится, и я подумал, может, ты съездишь с ней? Я решил сначала узнать у тебя, потому что предложи я ей ехать с тобой и откажись ты после, она бы вдвойне расстроилась. Билеты я давно выкупил, и половина проживания уже оплачена – ты поедешь?

Я вспомнила Тбилиси: зеленую речку, старые церкви.

– Поеду, – кивнула я.

И, оставив «Андер» возвышаться над моим ателье, оставив угрозы Гастона и Боты, оставив тяжелое презрение мамы, я шла с легким чемоданом и легким сердцем на вечерний рейс. Может, когда я вернусь, все станет гораздо, гораздо лучше?

Все были счастливы: Бахти оказалась любимицей гида, потому что слушала, и рассказывала, и жутко радовалась, и таким образом она полностью освободила меня от необходимости поддерживать разговор. Она флиртовала с ним в своей милой манере – из-за ее подростковой внешности, незаметного макияжа и невзрослого, непоставленного смеха всегда казалось, что она и не флиртует вовсе, а просто ей действительно искренне нравится собеседник.

Мы остановились у светлого поля: скромные белые цветы воздушной рисовой кашей росли из травы – казалось, будто они висят над ней без стеблей, низкие горы туманной синью определяли горизонт, чистый ветер переменной облачности играл бархатными фалдами моего кимоно. Ничего не было особенного в этом месте, неожиданная полоска прозрачных лучей сменялась прозрачными, еле заметными каплями дождя, Бахти снимала на видео, как развеваются мои тяжелые длинные пряди, и ее ореховые волосы лезли ей в глаза. Белое перед нами лежало, и оливковое, и нас в высокой траве от мчащихся машин отделял широкий холодный ручей, как отделена вера непуганных детей от надежды детей, угнетенных чистым страхом.

Когда мы поднялись к монастырю на вершине, белые тучи расползлись за края видимого, и в синем небе теперь плыли безупречные куполообразные облака.

– А может, все-таки можно? – Бахти смотрела, как в монастырь заходит очередная группа.

Я пожала плечами.

– Хочешь – заходи.

Бахти надела шарф, как платок.

– Не может быть, чтобы ни у одной из этих женщин не было месячных. Вон сколько теток, даже статистически у каждой третьей, например, должен быть цикл. Кора, не молчи.

– Если только, – я сняла солнечные очки и почесала внутренний уголок глаза, – нормальные женщины и не едут в мужской монастырь в определенное время.

Бахти, которая уже выложила из кармана куртки сигареты и сложила их на полуразвалившуюся ограду, застыла в нерешительности.

– Я все-таки зайду, – сказала она.

– Ага.

Бахти подошла ко входу в монастырь, но вздохнула и вернулась ко мне.

– Я подумала, не стоит.

– Бахти, – я слегка щурилась солнцу, – ты спишь с женатым мужчиной, лжешь любимому и куришь. Думаю, ничего страшного не произойдет, если ты зайдешь туда и немного, как умеешь, помолишься.

Бахти покачала головой:

– Мне кажется, в Небесном суде ужасно цепляются к таким вещам. Это как воровать из бюджета. Можно держать кого-нибудь у себя в подвале, поджечь собачий приют и обойтись штрафом, но если ты своруешь десять бюджетных тысяч тенге – семь тебе лет с конфискацией.

Наше принудительное мусульманское, о котором мы боялись узнавать больше, чтобы не узнать глубже, как мы заблуждаемся, и наше околокатолическое, из западных книг, восприятие Бога было только ожиданием наказания; и так же, как, пряча морду, собаки думают, что спрятались, так мы, не вовлекаясь в почтение и соблюдение ни одной веры, надеялись, что с нас, ни к кому не прибившихся, и спроса не будет. Но разве опрометчивые не боятся?

– Тебе в детстве провели этот обряд, когда шепчут имя?[27]

– Кажется, да, – ответила Бахти.

– А мне нет. Мама все надеялась меня переименовать. Стоит об этом подумать, становится не по себе: окажусь на небе и не буду знать своего имени. И кто-нибудь там меня убедит, что я Асемока, и я ничего с этим не поделаю.

Мы вернулись в Тбилиси ближе к полуночи, жутко уставшие после дня дороги.

– Я чищу зубы и ложусь, – не успела я озвучить свой идеальный план, как мой телефон задребезжал от одновременно пришедших десятков сообщений – он подключился, впервые с раннего утра, к интернету и теперь вывалил на меня все, что мне написали.

Почти все сообщения были от Анели.

Кора, тут капец. Напиши, как увидишь.

Слушай, прости, что напугала, сейчас расскажу. Короче, Бота не шутила, она начинает с тобой борьбу. Она во всех соцсетях написала о тебе, твоем магазине, выложила твои фотографии и призывает народ тебя бойкотировать.

И она говорит, это только начало.

Не в смысле, что она написала, что ты про нее слух распустила, она же не дура, она об этом никому ничего не скажет. Она про баннер твой написала, типа это возмутительно и надо срочно снять.

Рядом с твоим ателье, оказывается, есть детский садик. Там за углом прямо. Она подняла родителей и воспитателей и хозяев, они требуют убрать баннер и привлечь тебя к наказанию за нарушение общественного порядка или за оскорбление чувств кого-то, не поняла кого. Типа, где дети, там нельзя такое.

То есть, видимо, она сначала поговорила с ними, а потом все это опубликовала в Фейсбуке, чтобы сразу эффект был.

Кора, про тебя такие ужасные вещи пишут.

Дальше шли скрины тех самых ужасных вещей и собственно объявлений Боты.

Хозяйка ателье игнорирует наши попытки связаться с ней, – было написано в последнем обновлении.

И самым милым комментарием был этот:

Как демонстрировать себя, так смелая, а как отвечать за свои поступки – так спряталась.

Сон не сняло никакой рукой, я точно так же хотела одного: почистить зубы и лечь. Я дала прочитать это Бахти и пошла умываться.

– Кора, – Бахти смотрела на меня с опаской, не то как на потенциально буйную, не то как на уязвимого больного, – а что ты будешь делать?

– Да шло бы оно в жопу. – Я разделась, нацепила на себя пижамную кофту и рухнула на кровать. – Ничего не буду делать, пока не приеду.

– Мне кажется, Бота взялась за тебя всерьез.

– Конечно, всерьез, – я выключила торшер со своей стороны, – эта корова всегда всерьез, никак не может расслабиться. Она вот-вот должна разродиться – ей, конечно, поздно слушать Моцарта, но устраивать скандал перед родами – это же бред.

– Она просто нашла, чем ей заняться в декрете: местью. – Бахти кое-как протерла лицо влажными салфетками, бросила скомканную одежду на стул и забралась под одеяло. – Кора, мне стыдно. Ты это сделала ради меня, и отдуваешься теперь ты.

– Она же не знает, что тебя подставить гораздо легче, – сказала я, с трудом подавив зевок. – Один звонок Ануару о Баке, и все, габелла[28].

– Не шути так, – ответила Бахти, набрала воздуха сказать еще что-то – но мы уснули, так и не договорив, укачанные дорогой.

Перед сном я успела подумать, что завтра напишу в сети, защищая свои права, мой ответ подольет масла в огонь, люди побегут подписываться на меня, и все это станет рекламой моему ателье – только назавтра на мою страницу пожаловалось столько людей, что ее заблокировали. Я не могла им ответить, и они продолжали писать у Боты и под каким-то нелепым тэгом, что я еще большая трусиха, чем ожидалось, – удалила свой профиль, чтобы не встречаться с правдой лицом к лицу.

Глава 12

Когда происходило все, что происходило дальше, движения казались поступательными, и дорога впереди если и не была достаточно хорошо освещена, но выглядела совершенно нормальной. Не наклонным желобом, по которому мы на самом деле катились. И только теперь, вспоминая о тех пятницах и выходных и буднях, я вижу, какой гладкой и темной была эта труба – назад по ней уже не взобраться. Но я повторюсь, мне не казалось, будто время ускорилось или будто опасные встречи и разговоры разом вываливаются из порванного мешка – с виду все шло как обычно.

Баннер я оставила. Во-первых и главных, потому, что у меня было полное право его оставить, во-вторых, потому, что возмущение людей было ужасно глупым и ведомым Ботиными, далекими от сбережения детской психики, мотивами – никого почему-то не смущало, что в двух метрах располагается гораздо больший бельевой магазин, на котором изображены и более голые девушки. Вернее, кто-то да обратил на это внимание, но этому кому-то ответили, что то – западные девушки, которых уже не спасти и которые к нам никакого отношения не имеют, а я, как девушка восточная, подрываю национальные традиции и, будучи похожей на их матерей, теток и сестер, больше бросаюсь в глаза детям из садика. И наконец – кажется, эта маленькая причина и была решающей – мне просто не хотелось ни звонить в компанию, чтобы они демонтировали баннер, ни тратиться на это.

Может, можно было заметить и понять, что происходит со мной и что происходит с другими, но голова моя все время была занята: когда мне следовало заниматься своими делами, я мелко бесилась на Юна с Анелей или думала о Кариме и о том, что я расскажу ему в следующий раз; когда мне нужно было обратить внимание на кого-то из пятерых, я думала о своих проблемах и не фокусировалась. Я не успевала сформулировать, что я думаю, – мысли мчались в прошлое и будущее. В прошлое, в котором я ничего не могла бы изменить, в будущее, для которого я ничего не меняла. Две вещи более других влияют на направление, в котором ты пойдешь: слова, которые тебе скажут, и слова, которые ты не сформулируешь, мысли, в которых не признаешься.

Недели сминались, и хотя я имела глупость не вести в ту пору дневники, я хорошо запомнила все наши гулянки. Кажется, жизнь – это то, что проходит, пока ты пьешь и опохмеляешься.

Это была пятница, конечно. Карим принес мне разное вкусное и снова ушел на работу, Юн решил разнообразить наши встречи своим выступлением. Уважение, возникшее у меня к Юну, стоило мне услышать его ленивую и стильную манеру петь, постепенно рассеивалось. Он начал «Романс» Сплина и бросил после первого куплета, начал Love me tender Элвиса и прервал, начал «Песню Превера» Сержа Генсбура и бросил на куплете, когда я тихо, чуть ли не про себя, начала ему вторить.

– Почему ты не можешь допеть хотя бы одну песню до конца? – Юн вызвал у меня раздражение, какое вызывают, наверное, олухи у школьных учителей, помнящие один абзац и не помнящие второй.

– Я не помню слова. – Юн, перебирая струны «Ямахи», уже подбирался к новой песне.

Как у всякого музыкального идиота, у Юна были дорогие инструменты, и он обожал таскать какую-нибудь из своих гитар в гости, хотя никто не просил. Раньше я думала, кошмарны только люди, которые играть не умеют – все эти козлы, которые не могут удержаться, чтобы не сесть за бедное пианино в холле гостиницы или дома у малознакомых людей и не начать «К Элизе» – очень скоро они спотыкаются и довольные, очень довольные собой говорят, что давно не играли, – но потом я познакомилась с хорошими, профессиональными музыкантами, и тогда я узнала: эти ужасны глубоко, эти действительно ужасны. У них бывает два состояния, я пока не решила, какое гаже: когда они не могут доплестись от начала песни до ее конца, как алкоголик из ресторана домой, или когда они начинают самозабвенно выделываться, ловя друг от друга такое невозможное удовольствие, что остается только встать и уйти – потому что некуда приткнуться, не с кем поговорить, невозможно даже потанцевать: они друг другу подыгрывают и подпевают, они исполняют им одним известный репертуар, и сидеть и слушать их так же скучно, как когда собираются филологи и обсуждают книги уебищных авторов, на презентации которых они подрабатывали и которых никто, кроме них, не читал.

И они никогда, никогда не помнят текст песни, которую ты хочешь больше всего.

Ануар протянул Юну планшет с текстом Love me tender. Видимо, Ануар не сталкивался раньше с музыкантами и поэтому не знал о них главное: если им не заплатить, они будут петь только то, что хотят сами. В общем, на второй заход Юн – я полагаю, нарочно – пел ее не как Элвис, а испоганил весь темп, не там делал акценты и пел каждое слово отдельно – это самое из всего мерзкое, когда вообще теряется всякий смысл, это все равно что отдельно пить сырую воду и отдельно жевать заварку. Анеля пыталась двигаться в такт и щелкала пальцами мимо ритма. Юн бросил песню на последнем куске, я цокнула, но он уже завел скучную, как рабочий день сотрудника расчетно-кассового отдела, боссанову.

– Юн, позови нас на свою репетицию! – сказала Анеля.

– Мы с ребятушками сейчас в творческом отпуске, – Юн продолжал канючить боссанову, – но я забукирую для тебя лучшее место.

Вот из-за таких обещаний одинокой Анеле потом мерещится, что она нравилась бы Юну, если б Бахти перестала с ним заигрывать. Мне жаль Анелю, но меня смущает это чувство как мотивация – продолжать дружить с ней и продолжать терпеть Юна. И хотя жалость – это здоровая составная часть любой чистой любви или дружбы, и любят, не жалея, только маньяки, количество ее, ее соотношение с остальными чувствами определяюще. Нехорошо, когда она главная, нехорошо, когда она является причиной. Если вычесть из моего отношения к Анеле жалость, я не знаю, что останется – наверное, немного любопытства, немного нежности и немного привычки.

– А мы играть не будем? – заорала Бахти. В волосах промелькнули белые наушники. Она все это время не изнывала, а просто незаметно слушала музыку нормально!

Нас с Ануаром не надо было спрашивать дважды: мы подорвались со своих мест и уже были у стола. Ануар открыл мартини и наполнил пять бокалов одним ловким непрерывным движением.

– Прежде чем мы начнем играть, – он протянул всем бокалы, – мы должны выпить за талант Юна. Бро, ты крут.

Юн приложил руку к сердцу в знак благодарности.

– Юн такой скромняга, – протянула Анеля.

Но сегодня Юн не был скромнягой. Я пригляделась и вдруг увидела, что сегодняшний расслабленный, самовлюбленный Юн сильно отличается от привычного нервного Юна, как заикающийся профессор Квиррелл на уроке по защите от Темных искусств от жадного Квиррелла возле зеркала Еиналеж.

Короче, этот чертов Юн встретил девушку, и хотя в тот вечер казалось, что ни на чем, кроме временного настроения Анели, это не отразится, счастливая личная жизнь Александра Юна была началом нашего конца.

Мы познакомились с ней через неделю. С точки зрения принципов мне стоило пропустить организованную Юном встречу – но кому нужны принципы, когда можно посмотреть на ужасную дуру и потом всласть обсудить ее?

Юн зарезервировал стол в «Лангедейке», мы с Каримом, из-за меня, довольно сильно опоздали – он меня так стыдил взглядом, будто Айя была поездом высокой скорости из объятого революцией города в мирный. Мы пришли, когда разговор был в самом разгаре – ни неловких пауз, ни игры в отгадывание слов. По всем законам Анеля должна была бы терпеть не мочь Айю, и либо она признала в ней родственную душу, либо решила, что с врагом сначала надо подружиться, – но у них совершенно неожиданно сложился ладный тандем, в котором обе наперебой могли выпендриваться.

– Анеля, а ты, получается, международница? – спросила Айя.

– Юрист по международному праву, – подтвердила Анеля.

– У ваших же, я так понимаю, есть свои источники, свое мнение в принципе обо всем, что делается с этим миром?

– Ну и плюс семья. – Анеля цокнула. – Скажем так: мама работает в одной непростой организации и мне нет смысла читать политологов или официальные, – она хмыкнула, – версии.

Впечатленная Айя запустила пальцы в короткие, иссушенные высветлением и завивкой волосы.

– А что ты думаешь о положении России?

– Я могу понять позицию Путина, – низким голосом сказала Анеля. – Но и ему давно пора понять: это Европа. А Европа не приемлет нелегитимных решений.

Ануар с Бахти переглянулись, и почти сразу Бахти прислала мне сообщение.

Анеля разошлась.

– Ребят, – сказала, как только что стало известно, фамильярная Айя, – вы решили, что будете брать? Мы не стали заказывать без вас.

Карим метнул на меня еще один взгляд воплощенной совести – вот, люди уже голодают из-за моего обращения со временем.

Нам принесли еду, и Айя каким-то образом перешла с обсуждения меню к городам, в которых жила, и ее своеобразному пониманию интерьеров.

– Хозяйка квартиры предлагала его как бы обтереть. – Айя щелкнула желтыми пальцами, ища слово.

– Зашкурить, – помог Карим.

– Ну вот этой такой бумагой как пемза.

– Наждачной, – не выдержала Бахти, до этого молчавшая.

– Но я сказала: нет, он прекрасен. В этих старых пятнах от краски – он прекрасен. Это арт, это уже история.

– В Лондоне, – от важности под скошенным подбородком Анели появился второй, – я всегда иду в Портобелло[29] и нахожу там сокровища.

– И вот скажи, наши этого не понимают? – Айя выковыривала из салата прогорклый, по ее мнению, миндаль.

Анеля согласно кивнула. Она балансировала на задних ножках стула, откинувшись, нога на ноге, руки в карманах шорт – удерживать равновесие в таком положении на венском стуле было непросто, я мысленно отдала должное ее прессу. На секунду мне показалось, что она падает и вытаскивает руку из кармана, чтобы ухватиться за стол, – но Анеля, сидевшая как раз напротив входа в кафе, начала кому-то активно махать.

На пороге в нерешительности замер Айдар, рядом с ним – не Бота.

Девушка улыбнулась нам, не понимая, почему они не проходят внутрь.

– Айдарио! – окликнула его Анеля. – Идем к нам!

Я не думаю, что Анеля хотела ему насолить. Я думаю, она просто хотела козырнуть перед Айей – ты тут новенькая, дорогая, а я – не новенькая, у нас с Юном общие друзья, и я тут вполне распоряжаюсь. Айдар, что ему еще оставалось делать, подвел сияющую девушку к нам, Ануар уступил ей место, и они с Юном быстро приставили еще пару стульев.

– Да зачем вы, – Айдар не садился, – мы же вам помешали.

– Я боюсь, это мы вам помешали. – Я доброжелательно улыбнулась его девушке, но она, не почувствовав подвоха, с благодарностью улыбнулась мне в ответ – нет, она не знает, что он женат.

Она выжидательно смотрела на Айдара, явно желая остаться с его друзьями, и он сел, но сел на край, готовый в любой подходящий момент сбежать.

– Мика, – она представилась, чуть смущенно, и Айя, перегнувшись через Юна, первая пожала ей руку.

Айя в первый раз в жизни видит нас всех, Айдару ее даже никто не успел представить – видимо, люди такого уровня активности впоследствии и обрастают нездоровым количеством знакомств и гостят потом в Австралии у родственников человека, с которым посидели пять минут на автобусной остановке.

– Как дела? – спросил Ануар.

– Пойдет пойдет, – ответил Айдар.

И тут мы все замолчали. В голове всплывали только вопросы, связанные с Ботой – как дела у Боты, ты присутствовал на родах, как дела у малыша, на кого он похож?

С одной стороны, именно такой вопрос и следовало задать: Айдар не только изменяет Боте, он еще и пудрит мозги какой-то милой девочке. Но с другой – что, если бы он оставил свою подлую натуру в прошлом и, женившись, стал бы порядочным мужем и отцом, и только разлад, который я внесла в их жизнь, только страх, что он растит чужого ребенка, толкает его на обман? Второй вариант бредовый, конечно, и меня уже так и подмывало спросить что-нибудь про Боту, но я подумала, что это, возможно, будет не легким и быстрым способом вернуть Мике честь и спокойствие, а станет для нее ужасным позором – некоторые люди все воспринимают как позор, от которого не могут потом оправиться, не говоря уже о том, что Айдар, возможно, сумеет наскрести остатки совести в сусеках своей мелкой души и бросит Мику перед следующими выходными.

Помимо настоящей светской морали, у многих из нас есть свои, адаптированные под обстоятельства, кодексы чести. По одному из моих дополнений к такому кодексу, если Айдар собирался гулять, обманывая жену, недавно произведшую на свет его первенца, он должен был делать это откровенно. Он не имел права находить светлую девочку, которая думает, что у них серьезные отношения. Он должен был с первого дня поставить ее в известность, и если бы ее это устроило – он бы нес вину только перед женой и ребенком. Но он поступил самым плохим образом. Когда эта милая Мика узнает правду, она почувствует себя самым ничтожным, самым последним человеком на свете. Она свяжет непорядочность Айдара с его легкой популярностью, а популярность – с его привлекательностью. Потом она встретит закомплексованного чморика и проведет с ним остаток жизни.

Что касается Айдара и Боты, если они скоро разведутся, я отказываюсь нести свою долю вины. Потому что измены Айдара, прежде не столь заметные, легко отрицаемые обеими сторонами, с беременностью Боты и рождением ребенка стали очевидными. На поздних сроках она уже не могла гулять с ним по душным, прокуренным клубам, она хотела тишины и спать, и Айдар оставлял ее одну, находя других, в прямом смысле этого слова, не обремененных девушек. И появление младенца не внесло перемен в его привычки, ребенок только делал все яснее – все нежелание одного заводить семью, все одиночество другой, неизбежное в нелюбви.

– Может, мы реально помешали? – Айя окинула нас придурошным взглядом. – Первое свидание? – кивнула она Мике с Айдаром.

– Нет, – Мика обрадовалась возможности хоть что-то сказать, – мы сегодня отмечаем месяц знакомства.

– Это так романтично, – с сарказмом сказал Карим. Айдар посмотрел на него предостерегающе, но в его взгляде не было злости – наверное, он понимает, что Карим ни при чем. Я думаю даже, Айдар вообще осознает всю нелепость слухов.

– А где вы познакомились? – спросила Айя.

– В спортзале. – Мика приобняла Айдара.

Айя начала кивать своей еще не выраженной мысли.

– Мы можем сколько угодно говорить, что мы жутко ленивые, – она говорила с набитым ртом, – но, блин, мне кажется, мы никогда не были такими спортивными, как сейчас.

– Мы – это нация? – уточнил Карим.

– Да вообще, – Айя накалывала на вилку все подряд из своей тарелки и тарелки Юна, – столько спортзалов, столько приложений на телефон – народ стал нереально красивый. Я путешествую, возвращаюсь и вижу эти изменения. Я их вижу, потому что я смотрю на них как бы и извне и изнутри.

– Я жутко неспортивная, – сказала Мика, – но Айдар мне всегда так помогает, нянчится со мной.

– Айдар такой положительный, – не удержалась я.

– На Айдара можно рассчитывать, – добавила Анеля обычным голосом, выйдя из образа молодого специалиста в области политических наук.

– Девчат, вы меня захвалили. – Он выглядел так, будто ночью устроит мне темную во дворе под аркой.

– Мы тебя просто очень хорошо знаем.

– Милая, тут меню немного странное. – Он вышел из-за стола. – Пойдем поищем другое место?

– Ага. – Мика тоже поднялась. – Простите за вторжение, мне было очень приятно познакомиться.

– И нам, – сказали мы нестройным хором.

– Пока, Микусь. – Айя отправила ей воздушный поцелуй.

Юн все ловил на лету – он решил, что знакомство Айи с нами прошло как нельзя лучше и что теперь Айя стала полноправной частью нашей компании. Простой и славный, он пригласил ее на пятничную игру и на радостях написал в общий чат, что Айя согласилась прийти.

Анеля: Ух ты!

Карим: Потрясающе.

Бахти: Я в экстазе.

Юн: Правда?

Анеля: Саш, ну конечно, да.

Бахти: (печатает).

Карим: (печатает).

Но они так и не допечатали свои сообщения и больше ничего не отправили.

Бахти и Анеля обе работали в офисах, где дела, которые можно сделать в понедельник до полудня, растягиваются до следующего понедельника. По пятницам они и вовсе уходили с работы на час раньше, и перед игрой у нас всегда была превечеринка, мое любимое время. Я озвучила им свой план: сегодня вместо «Я никогда не» будет «Что? Где? Когда?», Айя решит, что мы задроты, и больше никогда не придет, а бестактный, но трусливый Юн не решится сказать мне в лицо, что я выгнала его девушку (первую за последние пять лет, если верить Бахти).

– Но ведь Юн обидится. – Анеля пыталась перехватить мой взгляд или взгляд Бахти, чтобы звучать убедительнее, но я красила ресницы Бахти и делала вид, что не замечаю ее краем глаза, а Бахти, соответственно, смотрела наверх.

– В этом весь смысл. Юн должен понять, что нельзя таскать ко мне невнятных баб без предупреждения.

– Как будто с предупреждением можно, – пробормотала Анеля.

– Чем эта Айя вообще занимается? – спросила Бахти.

– Пьет кофе, судя по фотографиям, – ответила я.

– Кора, – Анеля ерзала на стуле, – но она же доброжелательно себя вела в «Лангедейке», она хотела нам понравиться.

– Она сказала, что ее любимая книга – «Шантарам»[30]. – Я не столько не любила сам «Шантарам», сколько не могла доверять человеку, у которого любимая книга появилась на тридцать шестом году жизни.

– А как она жила до «Шантарама»? – спросила Бахти, не размыкая губ, как чревовещатель, – я начинала наносить помаду.

– Надписи на шампунях читала, – ответила я.

– «Шантарам» – хорошая толстая книга, я ее даже не осилила, – настаивала на своем Анеля.

– Которая стала популярной в Алмате в каком году? Тринадцатом? Анеля, мы теряем время, ищи вопросы.

– А что, если им понравится «ЧГК»? – предположила Бахти.

– Не понравится. – Я припудрила губы Бахти через один слой салфетки. – Играем на деньги.

– Тебя бы да в распорядители «Голодных игр»[31]. – Анеля глядела с осуждением.

Хотя Айя являлась прямой конкуренткой Анеле, и даже не конкуренткой, а девушкой, которая уже победила ее, при Айе Анеля оказывалась в центре внимания. Она могла больше говорить, и к тому же Анеля, по сравнению с Айей казалась хорошенькой. Скорее всего, она и не анализировала, почему защищает Айю, и врала себе, что она хороший друг Юну и потому ее долг – помогать его личной жизни.

Но я изучила страницы Айи, и мне было что о ней сказать.

– Айя пишет о своем сыне – «мой идеальный мужчина».

– Это буэ конечно, – согласилась Бахти. – Ты не убивай меня сразу, просто она же мать-одиночка, она должна воспитывать сына в такой манере.

– А теперь представь, – я отступила на шаг, рассматривая лицо Бахти, – что она была бы мужчиной и писала бы о своей дочери «моя идеальная женщина».

– Воспитывать ребенка без одного из родителей – ужасно сложно. – Кажется, Анеля твердо решила во что бы то ни стало победить в споре, лишь бы снова не уступать, уступать она уже была не в состоянии. – У Секеши есть все мы, и все равно я знаю, как ему не хватает папы.

– Анеля, завтра из сына Айи вырастет человек, неспособный любить никого, кроме собственной матери.

– Мама – главный человек на земле, – сказала Анеля. – Нет ничего хуже, чем бросить свою маму.

– При чем здесь это? – начала закипать я.

Анеля коснулась темы, которая меня жутко, жутко бесила, с самого детства – начиная с социальной рекламы, в которой птенцы раз и навсегда покидают родительское гнездо и мужской закадровый голос говорит душераздирающую фразу: «Они забыли своих родителей. А вы – помните?» Теперь же по мессенджерам гуляли рисунки с матерью, которая в голодное время вырезала свое сердце и пожарила его детям – всякий ужас, на котором зиждется шантаж, не позволяющий взрослым уже людям отделиться от еще вполне молодой мамы и по-настоящему любить свою жену.

Меня так бесило это непонимание разницы между не укладывающейся в голове жестокостью, которую все и приводят в пример, когда забытая мама живет в одиночестве где-то там, а дети уехали в другую страну и никогда ее не навещают, и правильным в действительности ходом вещей, в котором человек должен непременно вырасти, обрести самостоятельность мышления и никогда, никогда не позволять своей маме отнимать его счастье, ни под эгидой ее мнимой уязвимости и скорой, всего-то через двадцать-тридцать лет, старости, ни по тому никем не доказанному утверждению, что мама плохого не посоветует, ни тем более потому, что жен может быть много, а мама одна.

И это более чем странное замещение неидеального мужа идеальным сыном вызывает столько вопросов, что лучше даже не начинать их задавать.

Юн с Айей, Карим и Ануар пришли, один за другим, около семи.

Я торжественно сказала им, что готовилась весь день и выискала прекрасные вопросы.

– Я в предвкушении, – сказал Ануар.

– Да. – Я улыбнулась. – Так как сегодня нас семеро, будут две команды по трое человек, а я буду ведущей.

– А во что мы будем играть? – спросила Айя, пока Юн и Ануар смотрели на меня с удивлением (Карима я предупредила заранее, чтобы в случае чего он сказал, что хочет играть в «ЧГК»).

– В «Что? Где? Когда?», – ответила я Айе.

И я пошла за закусками.

– Почему мы не можем поиграть как обычно? – Ануар пришел на кухню.

– Ты представляешь, как это будет неловко? – Я выжидательно посмотрела на Ануара. – Айя приходит впервые…

– Мы все приходили впервые и сразу играли.

Я сделала вид, будто это не аргумент.

– Подумай еще раз.

– Ну и что, что она старше и с ребенком, – сказал Ануар.

– Дело не в этом, – ответила я. – Вы все приходили сюда без пары и могли говорить что хотели. Мы же не можем знать, какой Айя кажется Юну или Юн – Айе, они только начали встречаться, нельзя подвергать их отношения такому риску так рано.

На кухню зашел Карим.

– Ануар спрашивает, почему мы не можем провести пятницу как всегда, а я считаю, это неэтично. – Я посмотрела на Карима не слишком выразительно, чтобы это не бросалось в глаза.

– Согласен, – просто сказал он. – Сначала надо, чтобы мы понравились ей, а она понравилась нам, а уж потом я ей расскажу, что никогда не спал с подругами матери.

– Предупредить не могла? – Ануар заглянул в кастрюлю на плите и дополнительно разочаровался – там был еще не пюрированный чечевичный суп. – Я бы не пришел, если бы знал про игру.

– Вот именно поэтому я тебя и не предупредила.

– А на деньги зачем играем? Чтобы Айя убедилась, что Юн работает, а Юн убедился, что Айя разумно распоряжается алиментами?

– Нет, – я легонько подтолкнула Ануара к выходу, – потому что иначе вам не будет никакого интереса играть.

В гостиной, несмотря на всю работу, которую я провела с Анелей, велся живой разговор: Айя рассказывала Анеле, как она была подружкой невесты на межнациональной свадьбе в Голландии и как голландцы были от нее в шоке, и Анеля, непонятно зачем, смеялась шуткам Айи. Ануару не сильно нравилась Айя, но он был доброжелательным с ней, и не из лицемерия – он просто был ужасно милым, хорошо относился к Юну и не судил окружающих слишком строго. Я проследила за направлением взгляда Бахти – она презрительно оглядела Юна, сегодня он пришел в тонкой белой футболочке с нарисованными на ней подтяжками, потом Айю в цыганской юбке и топе на одно плечо. Лифчика топ не предполагал, но это выглядело скорее грустно и неприлично, чем хоть сколько-нибудь привлекательно: казалось, будто Айя врет, что у нее только один ребенок.

– Ведущей буду я. – Я положила на стол листочки.

– А мне нельзя? – спросила Анеля. – Я тоже хочу.

– Я же знаю ответы на вопросы. – Я не собиралась уступать Анеле свое место только потому, что она не звонила в звонок в первом классе, не танцевала вальс на сцене в одиннадцатом и в «Мафии»[32] ей всегда попадает карта мирного жителя.

Я посмотрела на Айю. К легкому отвращению, я обнаружила, что нелепая цветная татуировка на ее руке не временная.

– Айя, ты можешь первой выбрать человека в свою команду.

Айя встала и якобы смущенно раскачивалась из стороны в сторону, как девочка на утреннике.

– Мой единственный и неповторимый, – она кокетливо заглянула через голое плечо, – Саша.

Юн, щурясь, придирчиво осмотрел оставшихся.

– Анелька, ты же была отличницей? – спросил он.

– Бывших отличниц не бывает, – авторитетно сказала Айя. – Анелька, подтягивайся.

Я попросила всех убрать телефоны на подоконник.

– Ааа. – Юн изобразил, будто в него попала стрела.

Я подготовила вполне берущиеся вопросы (Анеля проторчала на сайте-базе вопросов «ЧГК» черт-те сколько времени и ничего не нашла, она только зачитывала вслух все недостаточно логичное и незнакомое, надеясь саботировать мою блестящую идею) – и темы выбрала гуманитарные, потому что тут все были либо гуманитарии, либо такие финансисты, которые пошли туда ввиду хорошей оплаты, а не больших способностей. Первый был самым простым и очаровательным: «Говоря об одном из традиционных критериев женской красоты в Китае, Ю. Ш. отмечает известного человека, у которого слуга был китайцем. Назовите этого известного человека»[33].

– Минута на обсуждение. – Я засекла время.

– Ужас, я ничего не запомнила, – сказала Бахти.

– Кора, повтори, пожалуйста, – попросил Ануар.

– Надо было записывать, – ответила я. – Слушайте теперь внимательно и записывайте: говоря об одном из традиционных критериев женской красоты в Китае…

– А? – перебила Айя. – Блин, непонятно.

– Запиши и подумай, – с нажимом на последнем слове сказала я, и все замолкли. – В Китае Ю. Ш. отмечает известного человека, у которого слуга был китайцем. Назовите этого известного человека.

Я поставила таймер на минуту. Карим догадался и шепнул ответ своей команде, Ануару и Бахти, и они сидели вполне довольные, в то время как Айя ныла, что она не понимает, что тут сказано, Юн призывал их думать и накидывать варианты, а Анеля хмурилась и, видимо, думала.

– Мы пас, – сказала Айя. – Это нереально.

– Шарль Перро, – ответил Карим.

– Что? Почему? – Айя посмотрела на Карима, улыбаясь неприятной улыбкой. – Ты знаешь всех людей, у кого слуги были китайцами?

– Шарль Перро написал «Золушку», – объяснил Карим.

– А Джон Мартин написал «Игры престолов», и?

– Джордж, – все поправили Айю хором.

– Ну Джордж, ну и о'кей, у него кто слуги были, я это знать должна?

– Традиционный критерий женской красоты в Китае, – Карим стал объяснять пошагово, – это маленькая нога. Самая знаменитая история, связанная с маленькой ногой, – это «Золушка». Получается, Шарль Перро узнал от слуги-китайца, что маленькая нога – признак красоты. Это ведь не типичный для большинства культур признак, – продолжил Карим, потому что Айя все таращилась на него без проблеска понимания, – не длинные волосы, не большие глаза.

– Ну камон, – сказала Айя. – В наше время вся эта объективизация – это, блин, нездорово. Красота вообще не во внешности, и тем более рассматривать под лупой у кого там какие размеры – ну вперед, давайте вернем Эдипово ложе…

– Прокрустово, – сказал Карим.

– Короче, давайте всех снова одинаковыми делать.

– Вопрос не говорит о нашем времени, он говорит о Шарле Перро, – возразила Бахти. – И он классно сформулирован, можно догадаться.

– Да это ужас. – Айя сняла с волос заколку, зажала ее между зубов и продолжила возмущаться с заколкой во рту: – Все эти конкурсы красоты давно надо запретить, это вообще унизительно.

– Я тоже против конкурсов красоты, Айя, – согласилась я, потому что я была действительно согласна, хотя соглашаться с Айей и не хотелось, – но мы же не можем переписать историю и сделать вид, что строгих канонов красоты никогда не существовало.

– Я не понимаю, как долго наши дети должны читать эту «Золушку», типа будь красивой и найди себе богатого мужика. – Айя наконец собрала свои волосы, оставив еще больше «петухов», чем было до того.

– У тебя сын, Айя, не читай ему сказок для девочек, – огрызнулась Бахти.

– Разве «Золушка» об этом? – удивился Ануар. – Мне всегда казалось, она о том, что принц влюбился в прекрасную девушку, и ему было не важно, что она ему не ровня. То есть – он именно в нее влюбился.

– Ой, – отмахнулась Айя, – и типа на него не влияли эти психологические уловки, что она такая – я допоздна не могу, я вся такая правильная и занятая?

– Но она действительно не могла остаться после полуночи, – осторожно сказал Ануар.

– Ну просто знаете, – раздраженно сказала Айя, – если вы все время в это играете, вы натаскались уже.

Юн бросил на меня гневный взгляд.

Я сумела задать еще два вопроса с точно таким же результатом – на них ответил Карим, а Айя устроила длинную дискуссию по каждому, – и когда стало понятно, что план сработал только наполовину: игра Айе не нравится, но менее активной это ее не делает, я согрела еду.

Вопреки моему намерению сделать стол скромным, чтобы отбить у Айи охоту приходить ко мне в гости, ужин получился ужасно вкусным. Мы все подобрели – Айя несла чушь, но уже миролюбивее, то и дело целуя Юна, все более и более довольного, Карим, попросив у меня прощения за ранний уход, уехал на работу – у иностранных партнеров был еще день, мы с Ануаром и Бахти тихо переговаривались о чем-то приятном и несущественном, как вдруг из коридора послышался звук падения.

– О господи! – Айя первая выбежала из гостиной.

Анеля лежала на полу между ванной, куда выходила, и комнатой, куда пыталась вернуться.

– Я не успела сесть, – еле слышно сказала Анеля.

– Анеля, – я наклонилась к ней, – что с тобой, что у тебя болит?

Она закрыла глаза, потом приоткрыла:

– Это по нерву… это бывает.

– Может, мы позвоним твоей маме? – спросила Бахти.

– Нет. – Анеля, корчась, спрятала телефон между животом и руками. – Обычный приступ, он скоро пройдет.

Айя, встревоженная, села на пол возле Анели и зачем-то пыталась посчитать ее пульс, но Анеля то и дело неожиданно и страшно дергалась от боли, сбивая Айю со счета. Юн с Бахти рыскали в сумке Анели в поисках лекарства – если Анеля привычна к подобным приступам, у нее должно было быть что-то с собой. Содержимое сумки на добрую половину состояло из таблеток, порошков и мазей, но так как Бахти и Юн никогда и ничем не болели, они не знали, зачем что, а блистеры валялись без вкладышей.

– Я сейчас все это загуглю, – сказал Юн.

– Мы не можем просто так давать ей лекарства. – Я вдруг с ужасом представила себе последствия. – У нее в организме полно алкоголя, еще неизвестно, что будет, если смешать.

– Господи, у нее слезы из глаз льются. И бледная какая. – Айя тронула лоб Анели губами.

– Надо вызвать «Скорую», – сказал Ануар.

– Не надо, пожалуйста, – прошептала Анеля. Каждое слово давалось ей с трудом. – Мне уже… немного легче.

– Она простынет на этой плитке. – Юн потрогал ладонью пол. – Анеля, – он наклонился к ней, – ты выдержишь, если я перенесу тебя на диван?

Анеля едва заметно кивнула.

– Лучше тогда в спальню, – я открыла дверь в свою комнату, – на диване ей будет неудобно, он узкий.

Отголоски приступа длились еще долго. Анеля лежала, прижав ноги к животу, растрепанная и несчастная, похожая на гнездового птенца в первые дни своей жизни. Она задремала. Дежурить у постели первой вызвалась Айя, мы переместились в зал. Ни желания есть, ни желания убрать со стола ни у кого не возникло, мы сидели, подавленные, и даже Ануар с Бахти, против обыкновения, разошлись по разным углам и ни разу не обнялись.

– Она проснулась. – Айя появилась в дверях и сразу же вернулась к Анеле.

Гуськом мы зашли в спальню.

– Простите меня, – сказала Анеля.

– О чем ты говоришь?

– Завязывай.

– Главное, чтобы с тобой все было хорошо.

– Я поеду домой. – Анеля с усилием откинула плед и приподнялась.

– Оставайся у меня. – Я подавила зевок, он звучал ужасно неуместно. – Я в зале посплю.

– Нет, я не могу. – Анеля спустила ноги с кровати и неверным шагом добралась до прихожей. – У меня Секеша с Ажекой одни дома.

– А мама? – спросил Юн.

– Мама в больнице, – ответила Анеля.

– На работе? – не понял Ануар. Он не запоминал, кто из родителей где работает.

– Нет. – Анеля покачала головой, потеряла равновесие и ухватилась за стенку. – Она лежит в больнице.

– Ты не говорила, – оправдывающимся тоном сказала Бахти.

Руки у Анели были слабые, и она все никак не могла застегнуть ботинки. Ануар присел на корточки и завязал ей шнурки.

– Мне так перед вами неловко. – Анеля никому не смотрела в глаза. – Я все испортила.

– Не говори ерунды.

– Мы с Бахти отвезем Анелю на такси, – сказал Ануар.

– Мы тогда тоже пойдем. – Юн с Айей оделись.

– Напиши завтра, как проснешься. – Я посмотрела на Анелю, она слегка кивнула.

Назавтра Анеля сказала, что ночью ей все же пришлось вызвать «Скорую», и они поставили ей капельницу. Она назвала свою болезнь – я раньше не слышала о ней – и объяснила, что она вызывает приступы боли по всему телу и резкую потерю сознания. «Это само по себе не так страшно, она хроническая, живу же как-то. Просто есть риск неудачно упасть», – сказала Анеля. «Представляю, как перепугались твои домашние», – мне было совестно, что гуляла Анеля с нами, но никакой помощи мы ей оказать не смогли. «Да нормально, – ответила она. – Мама часто лежит в больнице и Ажеку возит в клинику дважды в неделю».

Если я поняла все правильно – мне было очень, очень стыдно допытываться и переспрашивать, – то бабушка Анели страдала рассеянным склерозом, а у мамы – у мамы Анели был рак.

Глава 13

Я решила пойти на юбилей папы по двум причинам: во-первых, мы не виделись несколько лет и мне было любопытно, почему он решил меня позвать и не собирается ли он дать мне денег, а во-вторых, мама хотела, чтобы я пошла и все ей потом рассказала. Она не решалась напрямую сказать мне: Корлан, я хочу, чтобы ты пошла и посмотрела, как выглядит он, как выглядит его жена и как плохо они организуют мероприятия, и вместо этого она пять или шесть раз мимоходом спросила, иду ли я.

Мне не нравится ходить на свадьбы и юбилеи, я не фанат халявной еды и испорченных вечеров, и я вольна там не появляться – но чем испытывать вечное чувство вины, что пропустил чей-то праздник, а теперь этот человек мертв или богат, лучше с самого начала понять, что часть жизни уйдет на дребедень, и не рыпаться. К тому же я искала подтверждение своей теории: у меня возникло подозрение, что младшие дети отца не оправдали его ожиданий и он обратился ко мне как к носительнице его фамилии, генов и, возможно, более предпочтительной держательнице воды перед смертью.

Мужчина заводит первого ребенка с первой женой и что-то ему кажется, что могло бы получиться и лучше, бросает ее и заводит новых детей. Первые годы новые дети его радуют: они меньше и, значит, безобиднее, но потом они становятся такими же малосимпатичными подростками, а потом – все никак не выходят на самоокупаемость, и вот уже старший самостоятельный ребенок предстает в другом, привлекательном свете.

Это был обычный юбилей успешного пятидесятилетнего дяденьки: мир бы давно не стоял, если б не он, он оплот и гарант, и пусть впереди у него будет еще полвека свершений и побед. Празднование длилось долго, дети подготовили ему выступления и слайд-шоу, и где-то в третьей трети вечера, когда все разомлели от еды, выпивки и речей, папа снял пиджак, взял микрофон и завел свою любимую песню.

– Есть только миг[34], – начал папа.

Отец стоял, положив одну руку в карман брюк, другой он небрежно держал микрофон. Бордовый галстук уперся в подбородок. Он пел хорошо, многозначительно, душевно. Он пел «Есть только миг» последние двадцать лет, с тех самых пор, как у всех появилось караоке, и неизменно производил впечатление хорошим слухом и хрипловатым голосом в любой компании. В разных домах, должно быть, пылятся десятки кассет и дисков с отцом, исполняющим эту песню по разным поводам. Я представила себе похороны родителя: надо будет обязательно поставить одну из этих записей. На случай, если я расстроюсь, что папа умер – а так всегда бывает, это отвратительная человеческая сущность, гнусная сентиментальность, горевать о мудаках, – запись этих сраных «вечный покой – для седых пирамид» быстро приведет меня в чувства.

– А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг.

Солидные люди вроде папы или Ермека Куштаевича стоят на трех столпах: пафосе, ностальгии и сознании собственной правоты. Есть мужики попроще, они неудачники, есть мужики куда богаче, с ними надо быть накоротке, но они не так безгрешны, они страну развалили, а есть – правильные мужики, хорошие ребята. Первые годы, когда он оставил маму, он не появлялся и никак нам не помогал, а у мамы была какая-то скромная, печальная работа. Потом он возник и устроил ее на хорошую, о чем мама не любит вспоминать и никак не может забыть.

Пропустив годы, за которые я превратилась из неинтересной ему трехлеточки в хорошую девочку, пропустив мою первую школьную линейку, мою ветрянку и мои ангины и увидев, как скромно мы жили, пока его не было, он начал остервенело отмечать все семейные праздники во второй семье – он праздновал свои юбилеи каждые пять лет, и рядовые дни рождения тоже, свои и своей жены, и бабок и дедов с обеих сторон, и устраивал пышные дни рождения с цирком и салютом для младших мальчика и девочки, и вечно приговаривал: всё мы правильно делаем, ребята. И ничего и никогда он не делал правильно: он подставлял, и обворовывал, и врал, и вечно ел жареное и жирное, и пил как лошадь, страдал изжогой и периодически лечил печень в санаториях и больницах. В больнице его нужно было навещать каждый вечер – мама заставляла меня, потому что чувствовала себя обязанной, в санаторий за тридевять земель ему вечно надо было что-нибудь привозить, по четыре раза на неделе. Судя по тому, что мне рассказывала тетя, его сестра, с которой мы порой поддерживали связь, последние три года его жена только и занималась, что его язвой желудка: делала ему мясное суфле, делала пюре и котлеты на пару и собирала на работу обед в контейнерах, и он носил эти тормозки с таким важным видом, будто он Фидель Кастро и жив всем смертям и покойным Эйзенхауэрам назло[35].

Как Джонни Депп[36] каждый раз западает на худых и скуластых, так моя мама дважды вышла замуж за совершенно одинаковых, на мой взгляд, мужчин. Ермек был ниже, а папа толще, папа бросил маму, чтобы жениться на дочери влиятельного чиновника, а Ермек женился на маме, когда она заняла высокую должность – так или иначе, для меня они были похожи, как Труляля и Траляля[37].

Папины главные дети имели заводские настройки по умолчанию – расфокусированный счастливый сын, для которого эта жизнь явно была первой, так что он не нес на себе ни пылинки груза, и равнодушная дочь. Она игнорировала меня, а сын улыбался мне бестолковой улыбкой и делал все, что умел, – стул мне отодвигал, смеялся на каждую реплику и все обо мне помнил, хотя я каждый раз забывала, как именно он выглядит и как его зовут (его невозможно было запомнить). В конце празднования, когда все засуетились, папа отвел меня в сторону, в закуток, где на столе лежали подарки.

– Мы никому об этом не скажем. – Он приобнял меня, как малознакомую подчиненную.

Я обрадовалась, что не зря потратила время, – какой бы из конвертов он мне ни дал, меньше двухсот долларов там лежать не будет.

– Держи, – папа протянул мне маленький фиолетовый букетик в цилиндрической коробке, – их подарила сестра моей жены, надо, чтобы она не заметила, иначе обидится.

Я кивнула, ожидая продолжения.

– Ну, – улыбнулся папа, – хорошо время провела?

– Да, спасибо, – с возрастающим сомнением ответила я.

– Ты приходи, – папа стал провожать меня к выходу, – приходи на чай, не стесняйся.

Наверное, завтра надо отдельно поблагодарить папу за букет: выложить фотографию цветов, не забыв сразу же подписаться на сестру его жены.

И так как альтернативных источников дохода у меня не появилось, а счета ждали оплаты, в воскресенье я поехала на работу в надежде, что кто-нибудь зайдет и импульсивно закажет у меня кучу всего. Я переодевала манекен в витрине (обычные манекены мне никогда не нравились, но мой был в виде древнегреческой статуи, совсем не пугающий), когда на углу появился Ануар. Я жестом спросила, ко мне ли он, Ануар покивал, и я, как мим, медленно подняла ладошку над лицом, расплываясь в улыбке.

Ануар зашел ко мне впервые – он озирался по сторонам, но не как Карим: с восхищением и без осуждения.

– Слушай, а кто делал тебе дизайн? – Ануар одобрительно похлопал Афродиту по попе.

Я направила оба больших пальца на себя.

– Ты нереально крутая, Кора, – Ануар сел на софу, – прям жутко крутая. Я же тебя не отвлекаю?

– Я совершенно свободна.

– Короче, – Ануар посмотрел на меня почти торжественно, – я прям в восторге от того, как ты сшила Бахти, и я хочу ей заказать подарок на день рождения.

– Она сказала тебе, что у меня проблемы?

– Сказала, – извиняющимся тоном ответил Ануар. – И это натолкнуло меня на мысль, но я заказываю не чтобы просто поддержать, ты не думай, я заказываю, потому что… – он пытался подобрать правильное слово, – потому что просто красиво, я не знаю, как еще сказать. Очень красиво, и Бахти – она всегда красивая, но в твоем белье она как будто такая, как вижу только я. Я фотографировал для себя, – Ануар разблокировал телефон, – но тебе можно показать, Бахти не была бы против.

На снимке Бахти спала на белой, залитой солнцем постели, на животе, лиф, который я сшила ей, лежал рядом, и низ смотрелся так нежно на ее маленькой круглой попе.

– У тебя же есть ее мерки?

– Я все сохраняю. – Я кивнула и с некоторой гордостью достала из узкого ящичка карточку с именем Бахти. – Как раз на такой случай. Что будем делать? – Я обнаружила, что стесняюсь.

– Сейчас, я найду. Вот.

Это был кадр из «Питера Пена» Диснея – прелестная Венди в ночном платье в стиле ампир, бело-голубом, отрезном под грудью, с рукавами-фонариками. Ануар, такой же смущенный, как и я, сказал в пол, что Бахти мечтала о нем в детстве и что он пробовал купить такое в магазине, но нигде не было – на каком-то сайте он нашел похожего фасона, но из полиэстера, а надо шелковое.

– Слушай, – к Ануару вернулся нормальный голос, – а откуда у тебя такое классное помещение?

– Мне его подарил дядя.

– Серьезно?

– Да, то есть – завещал. Не знаю, завещать и дарить – это синонимы?

– Он умер? – спросил Ануар.

– Почти год назад.

– Мне жаль.

Я вдруг вспомнила день его похорон – он был холоднее сегодняшнего, и мелкий дождь капал во все стороны.

– Это был такой странный день. – Мне было легко рассказывать, потому что Ануар слушал с естественной внимательностью. – Его жена сказала мне о завещании, и я так сильно обрадовалась, и в то же время я не могла радоваться, потому что он был замечательным и совершенно не старым.

– Грустно, – сказал Ануар.

– Нет, в том и дело, – я подумала, что наши похороны устроены еще хуже, чем наши свадьбы, – все было недостаточно грустно, не так, как должно быть. Мало того что он умер, так все женщины пришли на вынос в блеклых пестрых шарфах, уродливо их повязали назад, надели свои худшие пуховики и вообще не накрасились, приволоклись в каких-то нелепых юбках и штанах – я говорю на вынос, потому что на кладбище, разумеется, поехали одни мужчины, как будто если у нас идут месячные, так мы помешаем захоронению[38]. Стайлинг кошмарный. Все в этих платках сразу выглядят такими нищими, а пуховик поверх длинной юбки – это вообще тоска, и эти большие неуместные сумки. Его душа наверняка летала из квартиры на улицу и обратно и приходила в ужас, потому что знаешь – никто не захочет умирать с таким адским антуражем. Похороны не должны быть связаны с уродством, а всем кажется, что стыдно в такой момент быть живым, здоровым и красивым, стыдно вымыть голову, и все начинают прибедняться и чуть ли не ноги подволакивать или сутуло бегать. И казалось, что ничего хуже организовать нельзя, но я забыла про мясо, которое поджидало меня в банкетном зале. Вы только что попрощались с мертвым человеком – самое время зарезать и съесть табун лошадей? Когда я умру, я хочу строгие длинные столы, никакие не круглые, и без скатертей, и пусть будет совсем немного еды, никакого мяса, и пусть все сделают хорошие укладки и возьмут клатчи или ридикюли.

– У меня нет хорошего клатча, – с серьезным лицом пошутил Ануар.

– Меня рвало. – При мысли о вареном мясе ко мне снова подступила тошнота. – Сначала в туалете этого банкетного зала, потом я попросила таксиста остановиться и меня рвало прямо у арыка, потом дома.

– А ты уже подумала о музыке? – Кажется, Ануар увлекся организацией последнего пути. – Без хорошего саундтрека твои похороны не обретут должной торжественности.

– Ты так говоришь, – я пригладила волосы, – будто знаешь, какая будет звучать на твоих.

– Там точно не будут звучать молитвы, – ответил Ануар. – Я в Бога не верю.

– Это почему же?

– Когда все устроено кем-то одним, оно обычно хорошо работает. Я придумал – поставьте Wish you were here[39].

– Как буквально.

– Зато все прочувствуют момент. «Ануар был грешен», – подумают они. «Но мы любили его, очень любили», – подумают они. Так что ты решила?

– Надо играть на контрасте. – Тошнота схлынула, и я оживилась. – Надо поставить нечто веселое, чтоб всем действительно стало грустно. Как в «Джентльменах удачи», там в самые печальные моменты играет быстрая веселая мелодия. Или в песне Respirando Лучо Баттисти – он поет трагичный текст под танцевальную музыку. Гениально.

Ануар покивал.

– О, – я продолжила, – и пусть каждый принесет по две красные гвоздики.

– Да, это классически красиво.

– И вот представь: ряды темных столов, и на них стоят фарфоровые супницы, тарелки с ржаным хлебом и маленькие, умеренные фужеры с сухим красным вином.

– Дух захватывает, – улыбнулся Ануар. – Сразу хочется умереть.

На следующей неделе Ануар улетел в командировку, и мы пошли праздновать день рождения Бахти на деньги Баке. «Позови всех девочек, погуляйте», – сказал Баке Бахти пару недель назад. Она забронировала кабинку в дорогом караоке и выбрала меню. Теоретически это могло быть наименьшим из непростительных предательств, которые Бахти то и дело совершала по отношению к Ануару, – планировался обычный девичник, но что-то переклинило в мозгу Баке в день празднования, и вместо того, чтобы подарить Бахти обещанные часы, тем самым произвести на всех нас прекрасное впечатление, сказать, чтобы мы ни в чем себе не отказывали, и уехать, он сел во главе стола и за весь вечер уже так и не встал.

На улице стоял жуткий холод – за то время, что я плутала вокруг здания, пытаясь найти вход в караоке, у меня замерзли даже глаза, а внутри было так жарко, что подруги Бахти, Бахти и сам Баке, с красными от духоты лицами, за заставленным блюдами столом, с бокалами напоминали какую-нибудь старую североевропейскую картину, жанровую сценку «В трактире». Бахти неторопливо вышла из-за стола, хотя я понимала, как она хочет выбежать из зала пулей и никогда не возвращаться, и мы пошли в туалет. Мы закрылись в тесной кабинке, и Бахти подставила мне запястье с часами под самый нос.

– Лиловый ремешок, сраный круглый циферблат. Ни к чему же не подходят.

– Картье? – Я разглядела надпись.

– Видимо, дешевле у них ничего не было. Ненавижу эти часы.

Интересно, у нее было бы хорошее настроение, выбери ей Баке большие, целиком металлические часы, какие она и заказывала?

Все же параноидальность человека устроена бредово: Бахти в каждой шутливой фразе Ануара слышит угрозу их отношениям, а полный зал подруг, который может сдать ее Ануару, ее не страшит. Предположим, она может доверять мне с Анелей – но как можно было позвать остальную шушеру, посвятить такое большое собрание в свою очень, очень рискованную тайну?

Мы вернулись, и Бахти принялась раскрывать остальные подарки. Анеля, как всегда, проявила чрезмерную, обязывающую щедрость – она подарила великолепное портмоне и вложила в него сто долларов, сертификат в косметический магазин и какую-то памятную монетку, и хотя портмоне можно было оставить в родном пакете, она еще и купила пакет, не говоря уже о гигантском букете. Я решила не дарить Бахти белье – конечно, она могла оценить этот подарок, но обычно ты даришь самое дорогое сердцу изделие, а получатель считает, что ты решила ничего на него не тратить и принимает его с таким разочарованным видом, будто ты притащила упавшие яблоки с дачи. Самое большое удовольствие Бахти получает, когда цена значительно превышает ценность вещи, и я купила ей «Молескин»[40]. Баке давал слово всем подругам по кругу, и я обреченно ждала своей очереди. В детстве я обожала говорить тосты, я испытывала такое мощное вдохновение и столько всего мне было пожелать кому угодно, что я говорила по две речи за отмечание. В этом году я никого не смогла поздравить ни с одним праздником. Я не знаю, чего желать им. Мне кажется, прах ты и в прах возвратишься[41]. Мне кажется, мы все являем собой бледное, как переваренные яйца, разочарование, и пожелать нам нечего.

Возможно, Баке бессознательно хотел заграбастать назад самодовольство, которое частично утратил во время пребывания в местах не столь отдаленных, но он требовал все внимание и восхищение, которое только мог из нас выудить, и безудержно хвалился и строил из себя прелесть.

– Куда мы только с Бахтишей не ездили, а, Бахти?

Бахти – лицо ее выражало смущение и благодарность – согласно кивнула.

Баке пел про путешествия, нам ничего не оставалось, как внимать, – Гайка медленно моргала пьяными глазами, Тома перебрасывала жидкие волосы с одного плеча на другое, Катя и Анеля курили – Анеля так и не научилась нормально держать сигарету, – и никто, кроме меня, не притронулся к еде. Мне надоело таскать роллы по одному, и я придвинула к себе все блюдо.

– На Сейшелах рай, – сказал Баке.

Как-то, после жутко пьяной игры – мы пили шампанское с ликером, – Бахти осталась у меня ночевать. Мы лежали на полу, и она рассказывала про Сейшелы. Баке и прочие целыми днями спали в бунгало, Бахти играла в карты с Катей и шлюшками – из пятнадцати привезенных на острова девушек только у них двоих был статус официальных любовниц, остальные работали в эскорте. Потом Баке и Абрам Аркадьевич срочно улетели в Москву, оставив Бахти и Катю с полузнакомыми бывшими бандитами, без обратных билетов – в рай неделю назад они прибыли чартером. «Баке и Аркадьевич обещали через несколько дней вернуться, – сказала Бахти. – Я иногда думаю: вернулся бы он за мной?»

– Песок – как манная крупа.

– Там очень клево, – подтвердила Катя.

– Бахтиша молчаливая, – ласково произнес Баке, нюхая ее волосы.

– Я наслаждаюсь вечером. – Бахти отпила из бокала и приблизила лицо к Баке, тот чмокнул ее в нос.

– Это правильно, – одобрил ее Баке, раскуривая сигару, – надо уметь наслаждаться жизнью. Это же талант, не все это могут.

Гайка кивала на каждую фразу, как игрушечная собачка в машине.

– А Бахти отказывалась – правильно я говорю, Бахтиш?

– Да, – Бахти нежно поглаживала часики, – я же не хотела отмечать день рождения. Потом Була говорит: позови девочек.

– Баке, вы – молодец, – сказала Гайка, – спасибо, что всех нас здесь собрали.

Девочки энергично поддержали Гайку.

– За Баке, – хором сказали мы все.

Ночь, Бахти и Катя бесшумно выбираются из девчачьей спальни – если остальные проснутся, увяжутся за ними, а Мехмет может вызволить только двоих. Они тащат чемоданы – иначе колесики завибрируют на полу – и бегут к лодке. Я не помню, рассказала ли тогда Бахти историю до конца.

– Я спросил у Бахти, что она хочет, она заказала часы.

– Часы потрясающие, – сказала Гайка. Интересно, безвкусной Гайке они вправду нравятся или она все еще исполняет просьбу Бахти – побольше хвалить Баке?

– Это, Катюш, мы с тобой еще не были знакомы…

– Ай-ай-ай, – укоризненно покачала головой Катя, Баке улыбнулся.

– Ездили в Милан: я, Бахтиша, Тома и Сафар.

– А они там были уже сто раз, – подхватила Бахти.

– Мы говорим: Бахтиша, мы были в этих музеях, ты ничего не потеряешь. Она давай ныть. Я говорю ей: первый раз не последний, еще с тобой приедем сюда вдвоем. Собирались же в прошлом году, уже Бахти визу сделали, но тут, – Баке развел короткими руками, – жизнь нас ненадолго разлучила.

– Скорей бы и Сафар вышел, – порывисто сказала Тома.

– Выйдет, выйдет. Немного осталось, потерпи.

– Столько времени уже терплю.

– Все вернется сторицей, в нашей жизни все возвращается.

Баке теребил подбородок Бахти, вернее, мягкую кожу между подбородком и шеей.

– В девяностые мы с твоим Сафаром каждый день играли, можно было весь Золотой квадрат скупить за те деньги, что мы в казино спустили. – Он рассмеялся. – Но Сафар азартный, – не без уважения заметил Баке, – его от стола было не оторвать.

В комнату постучали, и официант протянул Томе бордовые голландские розы со словами:

– Это от вашего друга из соседнего зала.

– От кого? – настороженно спросил Баке, когда за официантом закрылась дверь.

– От кого, от кого… – Тома держала в руках букет, не зная, что с ним теперь делать. – От него.

«Любовницы живут на мелкий кэш», – вертелось у меня в голове. Как именно звучала фраза из журнала о первых двух женах, я не запомнила, я читала эту статью, наверное, десять лет назад – но смысл понятен, конечно, им и достается все, – а «любовницы живут на мелкий кэш». Очевидная мысль, очевидная формулировка, Тамара ничего не скопила за эти годы.

Я смотрела на турецкие огурцы, в которые себя облачила Тамара, и думала: ну нельзя же быть такой тупой. Протянула бы букет – тут же, без промедления – Бахти. Сделала бы вид, что официант все перепутал, что в такой холод в шелковом платье она сама не пошла в цветочный, а несли так долго, что она уже даже волновалась.

Десять лет встречаться с олигархом Сафаром, два года ждать его из каталажки и спалиться перед его лучшим другом на уродском венике.

Я позвонила Бахти утром, я хотела поговорить с ней, но на заднем фоне ссорились ее родители, и Бахти быстро нажала отбой, пообещав перезвонить или приехать. Обида, которую держала мама Бахти на ее отца, могла сравниться только с презрением, которое испытывал отец по отношению к матери. Ее родители верили в прошлое – в свое беззаботное детство и счастливое студенчество, и как у нищего в несчастной стране есть неотапливаемый дом и внутри койка, чайник, тазик и кружка, так у них было яркое детское воспоминание, веселый вечер из молодости, один глубокий разговор с хорошим человеком, на всю жизнь один. И еще они верили, по-видимому, в рай, только рай у них был земной, там живы родители и живы надежды, там ты снова ребенок и студент, там снова впереди вся жизнь и всегда будет, никогда не пройдет.

Бахти любила приукрашивать свое детство, забывая, что в моменты отчаяния она уже делилась со мной совсем другими воспоминаниями. Она не врала – частично умалчивала, и нужно было накладывать ее истории одну на другую, сопоставлять периоды и ловить ее на каких-то деталях, чтобы обнаружить, что ее комнату действительно заполняли подарками ночью перед днем рождения, и первое, что она видела, проснувшись, – цветные шары с золотыми лентами, только к моменту, когда они садились за стол, Бахти хотелось, чтобы ее родители наконец развелись и перестали мучить ее затяжными, беспощадными ссорами, в которых никто бы не заподозрил эту интеллигентную на вид пару. Лариса души не чаяла в Бахти, и все же она вымещала на ней свои страхи, обиды и разочарования. У нее были подруги, но им она никогда не жаловалась, потому что считала, что семейные дела нужно оставлять в семье, были сестры, которым она не жаловалась, потому что не хотела разрушать образ успешного брака, были родственники мужа, которым она не пожаловалась бы ни за что на свете, потому что так она понимала честь. И Бахти привыкла, что человек, который тебя любит, и человек, который неожиданно и часто приносит тебе боль, – это одно и то же лицо. Бахти мало знала о счастье.

Я все думала – я не успела спросить, – подарил ли Ануар свой подарок до отъезда или подарит, вернувшись. Бахти позвонила через пару часов, вконец расстроенная, и долго рассказывала о родителях – о том, как она устала, о том, что она чувствует себя старой и измотанной, как будто, слушая о прошлом отца и матери, она прожила его несколько раз. Я хотела поговорить о Томе и Сафаре, о том, что Милан не стоил того, но Бахти могла думать только о родителях.

– Но если представить себе, – взведенная Бахти почти кричала на меня, потому что больше было не на кого, – что Баке больше нет, что я не обманываю Ануара в настоящем, – имела ли бы я право не рассказывать, просто не рассказывать Ануару о моих родителях? Неужели я обязана тащить все, что у меня есть неудачного, в свою будущую жизнь? Получается, мы просто делимся на благополучных и неблагополучных в зависимости от семьи, в которой родились, и переход нам запрещено совершать, тихий и незаметный переход без клейма? Я хочу быть человеком, у которого все хорошо, а с правдой о родителях я не буду таким человеком. Почему мне нельзя даже с трудом получить то, что другим досталось просто так?

Глава 14

Наверное, мы встретились с девочками в среду – во-первых, Ануар уже вернулся и подарил Бахти наряд Венди, и она была совершенно счастлива и могла слушать кого-то помимо себя, во-вторых, как правило, мы начинали видеться со среды. Мерзкая коричневая осень превращалась в стылую серую осень, и обычно Анеля бы жаловалась на наш неудачный климат, но сегодня она сияла.

– Вчера на пробежке я познакомилась с парнем, – сказала Анеля, и мы с Бахти обратились в уши. – Я начинала бегать, а он возвращался с какой-то вечеринки домой.

– Как рано ты бегаешь, – содрогнулась Бахти.

– Как поздно он возвращается домой в будни, – улыбнулась я.

– Девочки! – Анеля выглядела как никогда счастливой. – Он потрясающий.

– В шесть утра после вечеринки? Это удивительно. – Я была вся внимание, но не хотела, чтобы мы с Бахти слишком переполошились. Я подумала, что явная демонстрация радости неделикатна и может показаться Анеле несколько обидной, она бы подчеркивала, что у Анели с незапамятных времен не было парня.

– В пальто, – значительно продолжила Анеля. – В идеальном черном пальто поверх костюма. Жутко воспитанный. Его зовут Чингис, он финансист.

– Титан и Стоик, – на автомате сказала я, девочки, не слышавшие о Драйзере[42], нерешительно покивали.

– Он как из рекламы, – сказала Анеля.

– Какой именно? – уточнила Бахти. – Такой слишком, как из каталога мужского белья, или с идеальной щетиной и скулами, как из рекламы часов, или с располагающей улыбкой, как из рекламы молока?

– Он соединяет в себе второе и третье, – с удовольствием нашлась Анеля.

– Зови к нам на игру, – предложила Бахти, но от перспективы знакомства нового парня с Бахти на лице Анели мелькнула тень.

– Да, но позже, наверное.

– А он тебе потом написал? – Я очень хотела заказать уже еду, но нужно было сперва послушать Анелю, не перебивая.

– Сразу утром, – кивнула Анеля, – как только домой пришел, и потом в полдень, когда проснулся. И зовет вечером поужинать!

– Покажи фотку. – Бахти протянула руку к телефону Анели.

– В вотсаппе у него нет фотки, – помотала головой Анеля. – А его соцсети я еще не знаю.

За ужином Анеля выяснила, что он почти не ведет свои страницы, находя их пустой тратой времени. Она написала нам в чат, едва Чингис проводил ее домой.

Анеля: Он просто идеальный.

Бахти: Ты уже дома?

Анеля: Да, и мне понравилось, что он не затянул первое свидание.

Я: О чем говорили?

Анеля: О путешествиях, о политике, о школе – да обо всем.

Анеля: И он очень милый со всеми – с официантками, охраной и т. д.

Бахти: !!!

Анеля: Учился в Канаде, сейчас живет с родителями, делает ремонт в своей квартире.

Я: Интересно, в каком она районе.

Анеля: О! Он мне пишет!

Бахти: Блин, значит, он видит, что ты онлайн.

Я: Игры с отложенным ответом – это старые игры, Бахти.

Анеля: Отвечать?

Бахти: Да в любом случае отвечать, он же онлайн.

Я: Игнорирование в мессенджерах – это временно работающая и дешевая замена настоящей занятости и чувству собственного достоинства.

Бахти: А я в детстве притворялась, что сплю, и не замечала, как засыпала. Так что притворяться – полезно.

Я: Ты не станешь тем, кем притворяешься.

Бахти: Еще как станешь.

Анеля: Девочки, так что мне отвечать?

Я: Смотря что он пишет.

Анеля: Сейчас перешлю.

Бахти: Смотри не перешли кому-нибудь не тому.

Анеля: Бахти, ты параноишь меня. Он написал, что у меня детские глаза.

Я: Смайла достаточно.

Бахти: Смайла недостаточно. Это такой ответ типа – пффф, о'кей.

Я: ;)

Анеля: Я написала «Да?», он такой: «Есть такое)) Спасибо, что согласилась поужинать со мной».

Я: У него вообще нет фотографии на аве?

Анеля отправила картинку (наверное, дважды проверив, что отправляет ее нам, а не ему), которая служила ему аватаром – кадр из «Лица со шрамом» с Аль Пачино. Изображение слегка насторожило меня, но не успела я понять почему, как Бахти прислала ссылку на видео, которое разместила Айя. Снимала Айя еще хуже, чем выглядела, мельтешение налево-направо, а нет, лучше направо-налево, и еще налево и потрясти. Она записала, как Юн учит ее сына играть на гитаре. Видео длилось всего минуту, но казалось, будто эта стыдоба длится вечно: сын Айи отличался отрицательными способностями к музыке – ни слуха, ни ритма, ни намека на артистизм. Артистизм ему заменяла наглость, такая же, как у Айи – не тот всепобеждающий нахрап, обаятельный в своей мощи, но раздражающая каждой мелочью наглость от презренной простоты. Юн возле придурошного сына Айи казался утонченным пришельцем с лучшей планеты, и возникал вопрос, каково ему, способному, как ни крути, возле образца бездарности, и так до конца не было ясно – он улыбается, потому что рад, или это вымученная улыбка?

Я: Какой нелепый подросток.

Анеля: Нехорошо так о детях.

Бахти: Да брось, Анеля, он же реально жуткий. Как Юн соглашается его воспитывать, я не знаю, я бы сбежала.

Анеля: Потому что Саша щедрый.

Я: Или потому что Саша не хочет всегда жить с мамой.

Бахти: Счастливая Айя: не видит ни что сама жуткая, ни что сын у нее еще жутче.

Анеля: Чингис пожелал мне доброй ночи и сладких снов!

Сладких снов – после первого свидания? С этого момента мои сомнения рассеялись – я не знала пока, как выглядит Чингис, и вообще ничего о нем не знала, но он мне уже не нравился. И я подумала, что Анеля наверняка отнесла его к неправильной категории. Парень с располагающей улыбкой из рекламы молока, он является подозрительным парнем из рекламы каталога. Нужно только приглядеться.

Анеля явно недополучила внимания к ее зарождающемуся роману, и едва разговор в чате сник, она позвонила мне.

– И он меломан, – сказала Анеля с такой важностью, будто это что-то доказывало раз и навсегда.

– И как ты это поняла?

Анеля знает только современную попсу, в нее можно кинуть двумя-тремя незнакомыми именами, и она навеки останется под неизгладимым впечатлением, даже проверить не сможет.

– Ну, – Анеля замялась, – ну он сам в этом признался, когда рассказывал о себе.

– А как он об этом рассказал? – Я продолжала допытываться.

– Он сказал, цитирую: «Я меломан. Я давно удалил бы ВКонтакте, но я считаю, что там одна из лучших библиотек музыки».

– Он сам о себе сказал, что он меломан? Прям этим словом?

– Тебе ничего не нравится. – Анеля была готова распсиховаться. – То ты говоришь, что кто-то не приобрел достаточного количества слов и у него нет точного определения, то человек дает определение, а тебя это не устраивает.

– Потому что он выделывается.

Так же, как обесценились диски с подборками романтичных песен, потому что любой идиот может прислать ссылку на свою любимую песню – и все идиоты ровно так и делают, – так одержимость музыкой мне не кажется ни проверкой, ни показателем.

Больше нет ничего особенного в том, чтобы слушать ее в большом количестве или находить новые песни. Люди считают себя такими невероятными только потому, что у них в ушах все время что-то звучит, не понимая, что им просто не о чем подумать, что они заменяют свой ограниченный эмоциональный диапазон и скуку своей трусливой жизни силой чувств и их выражения других людей. Я не думаю, что люди, которые просто не способны посидеть пять минут в тишине, – меломаны.

Следующее свидание меломан Чингис назначил на вечер воскресенья – по-моему, безобразное время. Слишком темно, слишком холодно, и что мешало ему пригласить Анелю в пятницу вечером или в субботу вечером, когда она ждала его сообщения? Анеля с Бахти уговорили меня заехать ненадолго к Анеле и обсудить, что ей делать. Я могла сказать ей, что делать, и по телефону, и я ехала якобы нехотя, но если быть до конца честной – мне нравилось выступать в роли эксперта.

– Анель, ай Анель, – крикнула Аже. – Подружка пришла.

– Кора, заходи. – Анеля перегнулась через перила и помахала мне.

Я пропустила Аже к выходу, она шла во двор проверять, хорошо ли политы ели, поцеловала Секеная в мягкую, как свежая булочка из столовой, щеку – он всегда встречал гостей и молча подставлял ее – и поднялась в комнату Анели.

Анеля сидела на зеленом ковре и жадно смотрела на карты Бахти.

– У вас точно есть высшее образование? – Я бросила на Анелю с Бахти такой же неодобрительный взгляд, какой только что получила от Анелиной бабки.

– Даже Пушкин верил в гадания, – стандартно ответила Бахти.

– В пасьянс «Косынка»?

Казалось, пасьянс не получится: полколоды лежало внизу. Но Бахти переложила одну десятку туда, другую сюда, одну карту спустила с туза, другую подняла – и все сложилось.

– Ура! – сказала Анеля.

Бахти, довольная собой, будто только что выиграла финальную партию в покер среди знаменитостей, обойдя даже Натали Дормер[43], собрала карты и, закинув ногу на ногу, стала их шустро тасовать.

– И какой вы задали вопрос? Раскладывать ли следующий пасьянс? – Я рассматривала единственную полку с книгами: оксфордский словарь, учебники по истории за шестой, седьмой и девятый классы, «Гарри Поттер и Орден Феникса», «Сумерки» и три новые книжки, подаренные Анеле мной и Бахти – Бахти подарила «Театр» Сомерсета Моэма и «Шоколад» Джоан Харрис, я – «Девушку с жемчужной сережкой» Трейси Шевалье.

– Ты сегодня добрее обычного. – Бахти тасовала некачественную игральную колоду из киоска с расслабленно-профессиональным видом. – Кто внушил тебе этот радиоактивный оптимизм?

– Мы думаем, идти ли мне на свидание с Чингисом, – сказала Анеля. – Я хочу, но не знаю, сегодня воскресенье, завтра на работу.

– Конечно, надо идти! – Бахти подпрыгнула, сидя на кровати. – Подумаешь, работа, тебе двадцать пять, ты должна гулять, сколько влезет. И даже пасьянс получился.

– Потрясающе. – Я подняла брови. – Когда в сорок лет вы будете анализировать, когда и почему вся жизнь пошла под откос, не забудьте вспомнить, что вы принимали решения, руководствуясь пасьянсом. Анеля, я бы на твоем месте не общалась с Чингисом. Он мне не нравится.

– Тебе никто не нравится, – отмахнулась от меня Бахти. – Анеля, не слушай ее.

– Кора, ты его просто не видела. – Анеля нерешительно переводила взгляд с Бахти на меня. – Он в жизни потрясающий.

– У него на аватарке в Whatsapp стоит герой Аль Пачино из «Лица со шрамом». Вместо собственного лица – лицо отвратительного персонажа, вас это не наводит на подозрения?

– «Читаю по аватаркам. Дорого. Звонить после полудня». – В конце Бахти продиктовала мой номер.

– Человек никогда не ставит титульные изображения случайно, – я уже не знала, как выбить из них дурь, – и если у него на аве Тони Монтана[44], тут одно из двух: он или агрессивная сволочь, который маму продаст за деньги, или вконец тупой придурок, который не понял, о чем был фильм, не понял, что Тони урод, решил, что тот хороший, крутой парень, который не убивает детей и бережет честь сестры. Вконец тупой, понимаете, который за наркотиками, которыми торгует Тони, видит только прибыль, а всего остального – всех поломанных жизней и всех трагедий – не видит, в голову ему это не приходит, и объяснять это ему уже поздно.

– Аль Пачино – культовый актер, величайший актер. – Бахти не могла позволить ни одному свиданию с богатым парнем в мире не состояться. – Он совсем не обязательно имеет в виду именно этот фильм, он его мог и не видеть, он просто поставил любимого актера, а это нормально, это…

– Нет, – я ее прервала, – ты прекрасно знаешь, что все двадцати- и тридцатилетние идиоты видели этот фильм, и ни один человек не ставит на свою аватарку кадр из неведомой ленты. Если он любит Аль Пачино, он бы поставил кадр из «Запаха женщины», и это было бы подозрительно, что не свое лицо, а кадр из фильма, но хотя бы фильм хороший и герой замечательный. Если у него «Крестный отец» на аве, значит, он патриархальный, закостенелый парень, который считает, что женщина должна быть или лиственницей, как его итальянская погибшая жена, или преданной – как ее звали, я не помню, – которая будет по воскресеньям замаливать его грехи. А если у него «Лицо со шрамом» – это все, финита, это непростительно, ничего, ничего хорошего от него ждать не приходится!

– Да почему ты судишь людей по их любимым фильмам? – спросила Бахти.

Анеля, растерянная, слушала нас, явно не имея, что сказать.

– Потому что, – я заметила, что шаги Секеная притихли: видимо, стоит снаружи и слушает, – то, что мы смотрим, становится составной частью нас. То, что человек выбирает смотреть, – это то, что ему созвучно. Потому что любимые фильмы создают и отражают систему ценностей человека, во что он верит, во что он хочет верить, о чем он мечтает.

– Все мечтают о хорошем, – возразила Бахти. – Все хотят одних и тех же благ, бесполезно определять человека по его мечтам.

– Да? – У меня промелькнула мысль, что если Анеля, услышав все мои доводы, все же станет с ним общаться и влипнет во все, во что она неизбежно влипнет, мне не будет ее жаль. – Мечты – это самое разное, что только бывает у людей. Это единственное, что позволяет человеку оставаться человеком – или то, из-за чего он человеком быть перестает. И даже когда мы в результате хотим дом одного и того же размера, нас будет определять, чем мы заполним этот дом и на какие пути согласимся, чтобы его приобрести. И если все, на чем человек вырос – это «Крестный отец», «Лицо со шрамом», «48 законов власти»[45] и Тимати[46], – то это безнадежно, беспросветно, непоправимо.

Анеля нервно вертела телефон в руках – Чингису требовался ответ, солнце садилось, ей ни к чему был спор о сознании, когда у нее беспричинно срывалось свидание.

– Если он окажется скучным или глупым, Анелька просто перестанет ему отвечать, – сказала Бахти примирительно. – Сейчас же не решается ее судьба. Она же не замуж за Тони Монтану собирается.

Я пожала плечами. Я не могу отсыпать им немного мозгов.

– Давай еще один. – Анеля замолкла, формулируя про себя вопрос. – Всё, раскладывай.

Дама бубен на короля пик, дама крестей на короля червей – очень скоро все карты легли на свои места, и то, как быстро получился пасьянс, не оставляло сомнений: что бы ни спросила Анеля, ответ не просто «да», ответ «однозначно да».

Анеля вернулась с победой – свидание прошло идеально, они сходили в кино (Чингис накупил столько еды, что они с трудом занесли ведерки с попкорном и остальное в зал, и он взял приличные места посредине, не на последнем ряду), потом сходили в кофейню, потом он проводил ее домой, поцеловал и уехал. Анеля сказала, что он целуется потрясающе (не уверена, что у нее достаточная выборка для объективной статистики), и спустя пару дней она пришла ко мне заказывать комплект белья.

– Его букет продолжает раскрываться и цвести, – многозначительно сказала Анеля.

– И? – Я сделала вид, что не понимаю, куда она клонит, чтобы она произнесла свою глупейшую мысль от начала до конца и сама услышала, как это глупо.

– Я давно замечала, что букет, подаренный с любовью, всегда долго стоит, а если цветы купили так это, на отвали, они вянут, не раскрывшись, – объяснила Анеля, не заметив подвоха.

– Интересно почему. – Я печатала ее мерки, потому что с моим неразборчивым почерком я сама к следующему сеансу не пойму, какие цифры записала, и придется мерить ее по новой.

– Мне кажется, даритель вкладывает свою энергетику, и вообще, – она попыталась подстроиться под меня, – это же логично: кто-то старается и выбирает хорошие свежие цветы, а кто-то покупает залежалый букет, лишь бы побыстрее или подешевле.

– Бред. – Я закончила с мерками и подняла на нее глаза. – Нет никакой связи между свежестью букета и искренностью.

– Всегда есть связь, я всегда это замечаю, – с нажимом повторила Анеля.

– Бывают совпадения. – Я мысленно перебирала букеты, которые мне дарили и которые я покупала к столу или весной, импульсивно. – Но настоящей закономерности нет. Любому мудаку может повезти с продавцом или завозом. Иногда покупаешь цветы самой себе, выбираешь три часа, несешь домой гордая, как младенца из роддома, а они вянут к вечеру.

– Он подарил мне потрясающие цветы, у него потрясающий вкус, они безумно дорогие, и ни один парень не станет тратиться на девушку, которая не нравится ему серьезно! – Анеля была явно готова расплакаться от несправедливости.

– Широкие жесты часто делают те, кому нужно купить хорошее впечатление.

– Ты просто не видела его фотографию. – Анеле так сильно нужно было убедить меня, как будто я ее мама, она учится в школе и я могу не отпустить ее гулять с ним. – Он не какой-нибудь додик, он нереальный красавчик, ему вообще не нужно стараться, чтобы понравиться.

– Конечно, не видела, если в душе он Тони Монтана. И не увижу, наверное, погибнет человек с таким потрясающим вкусом, заваленный порошком «Ариэль»[47].

– Не смешно.

– Ты просто «Лицо со шрамом» не видела, поэтому тебе и не смешно.

Анеля посмотрела мне в глаза, пытаясь произвести на меня такое же мощное впечатление, какое взгляд Бига производил на Кэрри.

– В общем, – она приосанилась, – я думала сказать это, когда мы будем втроем с Бахти, но скажу тебе сейчас. Чингис хочет с вами познакомиться и спрашивает, подходит ли вам эта пятница.

Я этого не ожидала.

Я была почти уверена, что он женат, и потому у него нет своей фотографии на аватарке, и потому он дарит такие дорогие цветы, и потому он не захочет светиться, не познакомит ее со своими и не познакомится с ее друзьями.

– Хорошо. – Я улыбнулась. – И я предупрежу Бахти, чтобы она хотя бы с ним не флиртовала.

Глава 15

Была суббота, солнечная и холодная, и народ мерз, но сидел на летней площадке. Я надела сегодня узкие брюки из парчи, белую футболку, мамину необъятную шубу Москино ярко-голубого цвета – она купила ее несколько лет назад, но носить так и не стала. Я старалась не думать о погибших ради настолько непрактичной шубы животных (и будет, наверное, еще хуже, если ее съест моль). Мои черные меховые тапочки смотрелись довольно забавно с этим гламурным нарядом – мне ужасно нравилось, что время шло, а тапочки продолжали производить свой эффект.

– Не пойду я к этой пацачке[48] Хмульже на день рождения, – сказала Бахти, как только я поздоровалась с ней и Анелей и села на свое место.

– Не ходи, конечно. – Я поставила сумку на свободный стул. – У Гульжи как раз нет кавалера, проведет вечер с Ануаром. Боже, как я хочу спать. – Я подавила зевок, глаза слезились. – Я вчера не могла уснуть до четырех утра.

– Моя мама тоже вчера не спала, – ответила Бахти. – Она говорит, из-за полнолуния.

– У меня дома все всегда крепко спят, – тихо сказала Анеля. В последнее время она разговаривала так тихо, что приходилось вслушиваться. В нетребующихся ей очках с ничтожным минусом, за ноутбуком она выглядела важной.

– Расскажи мне ваш секрет. – Я так зевала, что боялась ненароком вывихнуть себе челюсть.

Анеля пожала плечами и ответила, не отрывая взгляда от экрана:

– Дело, наверное, в том, что в нашей семье все очень устают за день.

От сонливости я даже не нашлась, что ответить, к тому же ко мне подошел какой-то парень – я его не помнила, но он сказал, что мы сходили с ним на свидание когда-то пару лет назад. Я вообще не смогла его вспомнить – ни проблеска.

Анеля зализала волосы в унылый пучок – не самая выгодная прическа, когда у тебя нет ни затылка, ни лба, ни подбородка – и еще не была собрана для отмечания дня рождения Гульжи. Она делала вид, что у нее масса работы, хотя Бахти потом сказала, что Анеля успела только открыть ноутбук, посмотреть в него, пока мы разговаривали, и захлопнуть, когда собрались уходить.

Мы с Бахти уже были готовы для вечера и решили поехать вместе с Анелей к ней домой – она хотела спросить нашего совета, что ей надевать. Я любила ездить с Бахти, она вела машину плавно и хорошо, спокойно пропуская пешеходов и ни на кого не выступая, в салоне звучала приятная музыка и пахло карамелью.

Во дворе Анели росли только отдельно стоящие ели, в основном вся территория была занята самим домом и бетонными дорожками.

– Девочки, заходим, – услышали мы голос мамы Анели. – Бахтиша, ты пришла? Твое лечо с картошечкой залетает на ура.

– Мам, мы уходить собирались. – Анеля сняла жесткие остроносые туфли и хотела сразу подняться в свою комнату.

– Ничего не знаю, – детским голосом отозвалась мама.

Нам пришлось зайти на кухню. Меня втиснули между Анелей и Секенаем, Бахти – между мамой и стенкой. В одной широкой руке мама Анели держала большую серую котлету, в другой – маленькую блестящую самсу с сыром. Откусив и то и другое, она затолкала в рот редиску и глотнула фанту. Ажека, на другой стороне «мраморного» пластикового стола, уже перешла к сладкому: возле нее лежал пакет зефирок в виде грибочков, плетеная корзинка с украинскими конфетами на развес и только что нарезанный вафельный торт в шоколадной глазури. Анеля с Секенаем не отставали: пока Бахти маялась со своими локтями и ковыряла пельмени, с которых стекал кислотного цвета бульон из кубика, а я, спрятав руки под стол, печатала сообщение Кариму, что мы опаздываем, они успели разделаться с тремя упаковками фри и ведерком острых куриных крылышек.

– Анель, ай Анель, – Аже передавала по кругу остывший чай со сливками, – ты почему на шею ничего не надела? Ее сглазят, – обратилась она к маме Анели. – Карима семья нашу Анель всегда глазит.

– Ажека права. – Мама ухватила бело-коричневый грибочек из зефира толстыми пальцами без маникюра. – С такими вещами шутить – это ой-ой-ой.

Вечеринка Гульжи уже началась, когда мы только переместились из кухни в спальню Ажеки. Мы с Бахти сели на пол вторым рядом – в первом, перед зеркальным шифоньером, сидела Анеля и, на подушке, Ажека.

Я посмотрела на две набитые золотом и жемчугом косметички спокойнее, чем Бахти – нечто подобное, в гораздо меньшем, правда, объеме, было и у моей мамы, – но когда Аже вынула из ридикюля гарнитур с сапфирами и изумрудное колье, у нас обеих поползли вверх брови.

– Какой у вас чудесный вкус, – сказала Бахти, ощупывая крошечную подвеску с аквамарином от Тиффани, которая еще полчаса назад считалась ювелирным изделием.

– Хочешь не хочешь, – ответила Аже, – а за жизнь наберется много украшений.

Анеля надела плоскую тяжелую цепь из белого золота и жемчужный браслет, и мы вышли, наконец, на улицу.

– Мы забыли подарок, – сказала Анеля, пристегиваясь.

– Дома? – спросила Бахти.

– Нет, – Анеля повернулась ко мне, я предпочитала сидеть на заднем сиденье, – мы купить его забыли.

– Мне казалось, – ответила я, – мы все негласно решили, что и так делаем Гульже большое одолжение своим приходом.

– Даже цветов не возьмем? – Анеля обратилась к Бахти.

– Да шла б она к черту, цветы ей покупать. – За то время, что мы провели у Анели, Бахти еще больше обозлилась на Гульжу.

«Представляю, – шепнула она мне на выходе из дома Анели, – сколько драгметалла собрала за жизнь, хотела – не хотела, мать Гульжи и Карима».

Гульжа ничего плохого нам не сделала и даже не сказала и подразумевалась милой, но было в ней что-то противное, как в поцелуе после «Орбита».

– Припарковаться негде, – издалека увидела Бахти.

Мы дали круг, но так и не нашли место – выбранный Гульжан клуб, судя по количеству машин, по популярности мог сравниться с Зеленым базаром в канун Курбан Айта[49]. Бахти остановилась за квартал. Фонари скупо освещали дорогу, их свет не захватывал тротуар. Анеля и Бахти, обе на высоких каблуках, взяли меня под руки с двух сторон.

– Сколько ей исполняется? – спросила Бахти, едва не наступив в полуоткрытый люк.

– Восемнадцать, – ответила Анеля.

– Или девятнадцать, – добавила я.

– Или девятнадцать, – подтвердила Анеля.

Мы добрались, охранник, глянув документы, впустил нас внутрь. Мы стояли в очереди в гардеробной, когда вдруг я услышала смачный шлепок по кожаным штанам Бахти. Я повернулась – возле Бахти стоял, улыбаясь, Ануар – она мгновенно расцвела и забыла, кажется, что не хотела приходить.

– Ой, – манерно сказала она Ануару, – ты хочешь познакомиться со мной? Да кто ты такой, неужели ты крутой?[50]

Ануар обнял ее, забрал у нас верхнюю одежду и сказал, чтобы мы шли внутрь, пока Гульжа не повзрослеет еще на год.

Гульжа – хайлайтер на ее скулах, ключицах и носу светился, как грани диско-шара, – бросилась обнимать нас, будто родных. За столом сидела тьма ее подруг, любимых ее девочек. Дружить, когда никто не меняется, не развивается, не разоряется, не бывает ничем настоящим занят, едва ли сложно, но они прославляли свою дружбу, будто вместе брали Трою, спускались в Тайную комнату, делили последний кусок соленой оленины. Они считали, что прошли вместе огонь, воду и медные трубы («Трубы у нас были золотые», – сказала Гульжа, не понимая, что вообще такое медные трубы), хотя я думаю – в их очевидных, легко решаемых проблемах нетрудно понять, что не надо вести себя как падла и большой проверкой их маленькие беды не являются.

Первое время Карим наблюдал за Гульжей с нескрываемым разочарованием: Гульжа была воплощением всех сомнительных тенденций, а ее подруги несли такую околесицу пополам с очевидностью, что было стыдно находиться с ними в одной компании, но потом он, видимо, абстрагировался от сознания своего к ней близкого родства и разговаривал весь остаток вечера со мной, не слушая тосты и не реагируя на попытки Гульжи вовлечь его в игры и танцы.

– У меня колет сердце, – пожаловалась мне Анеля.

– Может, тебе что-то выпить надо? Или хочешь, отвезем тебя домой?

Анеля покачала головой.

– Пройдет, наверное, – ответила она.

Гульжа, напирая на особый статус именинницы, то и дело подходила к Ануару. Она пригласила его на первый танец, потом фотографировалась с ним на всех фонах, потом попросила его пиджак, когда ей надо было проводить до такси рано уходившую подругу. Ануар вежливо улыбался и возвращался к Бахти, едва у Гульжи заканчивался повод держать его возле себя.

– Мы поехали, – сказала мне Бахти в какой-то момент. – Тут не может быть никакой серьезной ревности, но знаешь, она меня достала. Кстати, я посчитала свечки – кажется, ей девятнадцать.

– У меня вышло восемнадцать. – Я их тоже считала.

– Или восемнадцать, – махнула рукой Бахти, отдала мне мой номерок от гардероба, отправила нам воздушный поцелуй, и они с Ануаром ушли.

На втором этаже клуба была большая открытая терраса, откуда Гульже непременно нужно было отправить в воздух китайские фонарики.

– Я тоже хочу запустить фонарик, – сказала мне Анеля. – Мы запускали такие на выпускном, и мое желание тогда сбылось.

– Они вредные! – Я не помнила точно чем: то ли мешают птицам, то ли засоряют планету – ничего хорошего в любом случае.

– Давай хотя бы посмотрим? – Подруги Гульжи уже поднялись наверх, и Анеля не хотела идти туда одна.

Мы поставили бокалы и пошли. Я уже почти поднялась по скользким ступеням без перил, когда сзади раздался жалобный голос Анели – она застряла на третьей ступеньке, не решаясь ни подняться выше, ни вернуться назад.

– Если на обратном пути ты шараебнешься на этой лестнице, – устойчивая в своих чудесных тапках, я протянула ей руку, – я в темноте не различу, где твои зубы валяются, где браслет и что собирать в первую очередь.

Она захохотала. Мы выключили режим скрупулезных сучек, она отправила в воздух фонарик с желанием, которое никогда не сбудется, и еще пару часов мы радостно пили, пока Гульжа не показалась нам младшей сестрой.

В конце вечера Карим развез нас по домам. Дома я поставила те же танцевальные песенки, под которые мы скакали с Анелей, и умывалась, довольная, но незаметно мое настроение поменялось. У меня возникла мысль, не совсем ясная пока. Она не отпускала меня, пока я не заснула, сшибленная алкоголем, и проснулась вместе со мной, как только я открыла глаза утром.

Анеля, я думала об Анеле.

Моим открытием нужно было срочно поделиться с Бахти.

Я звонила Бахти, пока она не проснулась, и не могла дождаться, пока они с Ануаром позавтракают и она приедет ко мне в «Лангедейк».

Через час Бахти приехала, счастливая после ночи с Ануаром, рассеянная и мечтательная.

– Тебе вчера ничего не показалось странным? – спросила я Бахти без приветствия. – Бахти, сними их. – Я сняла с нее солнечные очки, чтобы она вышла из роли и слушала меня внимательно. – Тебе не кажется странным поведение семьи Анели?

– Да они вообще чокнутые, – сказала Бахти любимую фразу. – У них столько денег, а кучкуются под одной крышей. А хотя, – Бахти явно стало стыдно, – это же, наверное, потому, что они болеют, потому, что они хотят успеть провести друг с другом все оставшееся время?

– Мне кажется, они не больны, – сказала я.

Бахти наконец сфокусировала на мне взгляд.

– Сама подумай: они едят, как мушкетеры перед войной, вчера Анеля сказала, что они и спят все прекрасно. У них неухоженный, конечно, но цветущий вид. Они не пропускают ни одно мероприятие, никто из них не похудел, ни у кого не выпадают волосы. У Анели не бывает следов от капельниц, ни одного синяка на руке ни разу. Если люди прекрасно едят что угодно в огромном количестве и переваривают, гуляют и спят в свое удовольствие, разве это не показатель здоровья?

– Анелька же говорит, у них редкое что-то – может, там другие симптомы?

– Какие? – Я слегка понизила голос, когда нам принесли кофе. – Какие такие симптомы? Бахти, я не жалуюсь на самочувствие, но когда мне выдирали зуб мудрости – меня две недели лихорадило и щеку раздуло до самых ключиц. Человек неделю лежит после пищевого отравления, и легкий овощной супчик вызывает у него изжогу. Редкие тяжелые заболевания, которые ведут к летальному исходу, должны как-то влиять. Нет, бывает, что у человека рак, а он об этом не знает и скоропостижно умирает, но так, чтобы болезнь уже нашли, она бы страшными темпами прогрессировала, а больной ел бы все подряд, прежде чем забыться крепким восьмичасовым сном, – где ты такое видела?

– У Анели дома, – ответила Бахти.

– Вспомни, когда это началось: когда у Юна появилась Айя. До Айи Анеля еще получала какое-то внимание, и у нее были надежды, она пыталась быть милой, все время что-то приносила и все такое – но ей ведь впервые стало плохо, когда Айя пришла ко мне в гости, и во время игры Анелю так задвинули, что я даже не помню, что она делала и говорила, пока у нее не случился приступ.

– Но ей же было плохо.

– Или не было. – Я воссоздала в уме тот вечер. – То есть плохо ей было, но морально, а вот физически – она не позволила позвонить ни маме, ни в «Скорую», ни какому бы то ни было другому врачу – не потому ли, что они бы увидели, что она в полном порядке? Она так дергалась, что не дала ни замерить температуру, ни – я, правда, не знаю, что бы это показало, но что-то бы показало – посчитать пульс. Расплакаться – это Анеле раз плюнуть.

– Она была такая бледная, – с сомнением сказала Бахти.

– Бахти, зайди в туалет, смой помаду и румяна, сделай несчастное лицо. Она не была белой как смерть, она ведь ни на секунду не потеряла сознание.

– Ну капец. – Бахти, впечатленная, помолчала. – Нет, ты правда думаешь, что она могла выдумать свою болезнь, болезнь матери и Ажеки? Кто же станет о таком врать?

– Сделать вид, что тебе плохо, – это последний способ обратить на себя внимание. Анеле нечего рассказать нам интересного, а когда она с важным печальным видом говорит об их болезнях, мы все слушаем, ужасаемся и, как можем, ее поддерживаем.

– Слушай, ты права. – Бахти смотрела на меня большими глазами. – Анеля говорит, что ей плохо, как только ей становится скучно, а еще как-то мы с ней договорились поехать утром на йогу, потом она мне пишет, что опоздает, потому что ей надо сначала в больницу на капельницу. А в итоге она приехала на йогу раньше меня, хотя ты же меня знаешь, я мигом собираюсь. Если посчитать по времени, она никак не могла успеть смотаться в больницу. Да и, – она замедлилась, – да и какая йога после капельницы? После капельницы лежат, чтобы не кружилась голова.

Я кивнула.

– Вчера она сказала, что у нее болит сердце, и сидела, ссутулившись, пока я разговаривала с Каримом, а ты – с Ануаром, но как только вы ушли, а я стала общаться с ней, боль в ее сердце прошла настолько незаметно, что она выпила бокалов пять и прыгала со мной под все веселые песни.

– Вам было весело? – неодобрительно спросила Бахти.

– Да. – Я не стала увиливать. – Но я тебе говорю: у нее не болело сердце.

– А как мы скажем ей, что знаем?

– Никак не скажем, – я вертела в руках «Рей Баны» Бахти, их подарил ей недавно Баке, – будем надеяться, что у нее это пройдет.

Мы не скажем Анеле, что ее вранье нелепо и по большому счету бессовестно. Мы не скажем Бахти, что она поступает с Ануаром как ужасная дрянь. А они не скажут мне, что я расточительная корова, просравшая дядино наследство.

Глава 16

Когда на тебя подают в суд ни за что ни про что, тебе кажется – какой бред, это скоро пройдет за отсутствием состава преступления. Тебе даже кажется, что раз ты на самом деле не виноват, ты можешь вообще в этом всем не участвовать. Кажется, что это не очень злая школьная разборка и если на нее не прийти, все и обойдется. Иск Боты казался мне смехотворным. Где только ни размещены фотографии полуобнаженных девушек – этих изображений так много, что сложно даже приводить отдельные примеры. В самом начале этой нелепой истории, мы тогда только вернулись из Грузии и узнали о гневе Боты, мы сидели с Бахти в «Лангедейке».

– Что ты будешь делать? – спросила у меня Бахти.

– Ничего, – пожала я плечами. – Это же нелепая жалоба, я ни в чем не виновата.

– Реальность или отсутствие твоей вины не имеет никакого значения. – Бахти выглядела обеспокоенной и расстроенной. – Если Бота захочет тебя засудить и не пожалеет на это денег и времени, тебя объявят виноватой, даже если на деле ты Франциск Ассизский[51].

– Бахти, на твоего папу тогда завели уголовное дело, на меня – гражданское. Это же разные вещи, здесь не задействованы ни деньги, ни юридические лица, ни интересы, связанные с каким-нибудь имуществом.

– Ты не понимаешь. – Бахти никогда не выглядела такой серьезной. – Он не был ни в чем виноват – ни в чем, ты слышишь меня? У него были неопровержимые доказательства его невиновности, но это никого не трогало. Его подставили партнеры по бизнесу, и скоро он уже сидел в следственном изоляторе – Кора, он там год провел, – и потом мы продали все, что у нас было, и заплатили за него, и его выпустили с условным сроком, но знаешь, в себя он так и не пришел.

– У Боты на меня ничего нет, – я не представляла, как из оскорбленных чувств Боты можно раздуть что-то большее, – она просто потратит деньги, но никто не станет реагировать на такую глупость, у них есть более важные дела.

– Если тебе дорога свобода, – мрачно ответила мне Бахти, – я советую тебе прямо сейчас, во-первых, клясться и молиться Боте, что ты ни при чем, принести ей на всякий случай за что-нибудь извинения, что-нибудь сделать с Айдаром, чтобы он начал с ней спать и она бы успокоилась, а еще – щедро заплатить человеку, который занимается твоим вопросом.

Иск Боты вызывал у Бахти параноидальный страх такого размера, что я частично послушала ее – обратилась за советом к матери Анели. Вся семья Анели была судейской: покойный дядя, дедушка (он жил не с ними, а с относительно новой семьей) и мама. Я рассказала матери Анели все, не признавшись, конечно, что слух о Боте действительно запустила я. Она смотрела на меня внимательно, задавала мне дополнительные вопросы и в конце, почти смеясь, сказала:

– Мы не говорим ой-бай. – Она тряхнула редкими волосами, крашенными рыжей хной. – Не надо разводить панику на ровном месте. Гражданские иски – это такая мелочовка. Не переживай.

Я обрадовалась, поблагодарила ее и сразу написала сообщение Бахти, что у меня хорошие новости.

– Мы не говорим ой-бай, – с улыбкой повторила мама Анели, слегка журя меня за ее зря потраченное время, и мы попрощались.

– Думаешь, она права? – с сомнением спросила у меня Бахти, когда я пересказала ей разговор с Анелиной матерью.

– Бахти, она судья. – Я была уверена, что в чем – а в этих вопросах семья Анели разбиралась прекрасно.

– Она судья, – подтвердила Бахти. – А это значит – она по другую сторону баррикад.

Ее слова вертелись у меня в голове, когда в самом конце ноября в стенах учреждения, от одной мысли о котором хотелось сгинуть, я слушала приговор. Он был составлен таким образом, что мне казалось, я потеряю сознание от страха, и я и сейчас не хочу произносить все, что я успела представить, пока его читали. Но нет, я не ошибалась пару месяцев назад: никто и вправду не лишает свободы за какие-то снимки. За них только выписывают огромный штраф. Я отдам в его счет все, что заработала в ателье, а еще возьму очередной кредит и, значит, отдам все, что заработаю в обозримом будущем.

Но мы не говорим ой-бай.

Город заледенел неожиданно, в два дня: сначала резко похолодало и выпало двадцать сантиметров снега, на следующий день поверх снега пошел дождь, а ночью ударил мороз. Неровные блестящие дороги и тротуары навевали мысли о костылях, и я семенила, раздувая ноздри от напряжения, как старая бабка, и сожалела, что у меня нет палки. Впрочем, в списке моих сожалений это был даже не ничтожный пункт – скорее, интервал между строками, этот список был уже даже не длинным, а многостраничным и толстым. Я кое-как сходила уплатить штраф – какое маленькое слово для выписанной суммы – и, собрав все свое мужество, с горем пополам добралась до ателье. Едва я села за рабочий стол и слегка успокоилась – одно прикосновение к материалам и инструментам сообщали мне растерянную в последнее время уверенность, – мне позвонила мама. Она не спросила, можно ли ей прийти. Она поставила меня в известность, что придет.

Она пришла не сразу – она сначала заставила меня терять время, ожидая ее прихода, и когда я наконец смогла вернуть себе концентрацию и действительно погрузиться в работу, тут она меня и отвлекла. Она позвонила в дверь и, не успела я выйти из-за рабочего стола – я искала ногой под столом второй тапок, потом больно стукнулась бедром об угол, – затарабанила крепким кулаком. Стекло было, конечно, противоударным, но мне все равно показалось, что сейчас оно разобьется на мелкие кусочки. В маминой позе, хоть она и стояла против света и не была видна достаточно четко, читалось нетерпение, и я ничего не могла с собой поделать, представляла, что она обо мне сейчас думает. Думает, что занимайся я спортом, я была бы ловчее и расторопнее, и разве можно в таком молодом возрасте быть такой медлительной?

Мне нравился спорт, но я его ненавидела. Мама отбила у меня желание заниматься каким бы то ни было видом спорта и даже танцами и регулярно продолжала его отбивать. Если повторить о пользе чего-то с достаточным напором достаточное количество раз, можно не сомневаться в обратном эффекте. Иногда я порывалась пойти на плавание, но мама, пока я искала себе хороший купальник и хороший бассейн с тренером, успевала столько раз сказать, что мне уже давно пора идти на плавание, давно надо было ходить, и заодно на аквааэробику, и предварительно сесть на жесткую диету, чтобы подсушиться, а не нарастить мышцы поверх жира, что я бросала эту затею, не дойдя до первого занятия. Так происходило всегда, бывали и более печальные примеры, и не проходило дня, чтобы она мне так или иначе не указала на мою неспортивность, а значит, некрасивость и нездоровье.

Мы поздоровались – что она наделала со своим лицом? Она надула себя филлерами, и вместо овала у нее теперь был какой-то жуткий шар, целая ряха, а не лицо. Косметолог посоветовала ей следить за своей мимикой, и теперь мама не могла расслабиться и почти перестала улыбаться. Мама не понимала, что ее старость наступает только потому, что она готовится к ее наступлению. Она не выходила из дома без шейного платка, и казалось, будто платок ей действительно необходим. Ее утяжеляла солидность, которой она понабралась у Ермека Куштаевича. Она зазывала старость, и та пришла.

Мама явственно порицала мое ателье (разумеется, ей не приходило в голову, что меня ее критика ранит, я и не рассчитывала на подобную чуткость и сказала ей напрямую – перестань, я едва справляюсь с твоим неодобрением, – но мама и этого не смогла услышать) и притом приходила с завидной регулярностью. Она приходила надолго, энергетические вампиры вообще не торопятся уходить, пока не опустошат тебя совсем.

Маме было не скользко – я видела, как она взлетела по моему крыльцу. Я почистила его вчера, но от влажности и холода оно покрылось тонким льдом, и сама я едва поднялась, вцепившись в перила. Она сняла дубленку и небрежно бросила ее и свою тяжелую сумку на один из низких полированных комодов, едва не сбив сине-белую китайскую вазу.

– Возле нас открылся бельевой магазин, – сказала мама. – Я зашла, так в целом неплохо. У них пять видов комплектов, и тоже все вручную, и дешево, и популярно, я когда пришла, еще несколько женщин прям мерили и покупали.

Раньше бы я кинулась ей объяснять: толку, что вручную, если мерки сняты не с тебя и размеры усредненные, и дешевое белье, сшитое вручную, зачастую хуже фабричного, но теперь я знала, что это провокация. Я скажу это, она ответит, что я болезненно воспринимаю конкуренцию и чем сразу критиковать, лучше бы поизучала рынок и задумалась. Снова спросит: «А ты уверена, что это вот все надо делать?» Потом не дослушает и произнесет что-то вроде: «Мы вас вырастили в тепличных условиях, на всем готовом, вы же о жизни ничего не знаете».

– Сегодня клиентов не будет, да? – спросила мама и сразу ответила себе на свой вопрос: – Ну да, кому нужно в такой холод за каким-то бельем идти, это же не вещь первой необходимости. Вообще, интересно, это кому-то будет нужно?

Я не стала ей отвечать, что зимой световой день короткий, и если не оставить себе пару хороших часов на шитье, можно за сезон испортить зрение.

– Ну тем более, – мама вынула из пакета мужские джинсы, – раз есть время, ты, может, и при мне управишься. Подкоротить – это же быстро. – И с этими словами она протянула мне штаны, очевидно, купленные Ермеку Куштаевичу, но я их не взяла.

– Мам, – я надеялась, она поймет мой отказ, если объяснить подробно, – я не могу подшить их. Это очень толстая ткань, а у меня специальная бельевая машинка с тонкими иглами, она сломается из-за джинсы. Как минимум иглы сломаются, и они у нас даже не продаются, я заказываю их на сайте. Она не рассчитана на это, понимаешь, она рассчитана на шелк и кружево.

– Ты не можешь подшить даже простые джинсы? – Я упала в маминых глазах еще на несколько позиций. – Что тут сложного, тут одна строчка, полчаса работы.

– Нет, это несложно, – согласилась я. – Но машинка должна быть для толстых тканей.

Мама, со штанами в руках, оглядела мой рабочий стол, прошлась по комнате и заметила еще одну машинку.

– Эта для трикотажа, – сказала я, предвосхищая мамин вопрос.

Мама потрогала белое ночное платье из мягкой сеточки на моем столе – я едва удержалась, чтобы не вскрикнуть, что нельзя трогать белое, не помыв руки. Всю неделю, вышивая гладью подол, я мыла руки каждые полчаса. Кремом, чтобы не оставить жирных следов, я их, конечно, не смазывала, и руки в течение дня ужасно сохли, пусть я и мыла их хорошим флорентийским мылом. В то же время я не могла цеплять дорогую ткань сухими руками, и ночью приходилось спать в хлопковых рукавицах, густо смазав руки кокосовым маслом – не самое приятное ощущение, но единственный выход. Ночное платье заказала невеста (некрасивое бледное лицо, но фигура изумительная), она хотела, чтобы я вышила цветы и ее новые инициалы, так она собиралась сообщить мужу в первую брачную ночь, что возьмет его фамилию.

Мама подошла к зеркалу – кажется, ей не понравилось собственное отражение. Она молчала, но разглядывала все в комнате, и мне было не по себе. Исподтишка, чтобы она не поймала мой взгляд, я посмотрела на эту невысокую аккуратную женщину и вдруг поняла: я все еще боюсь ее. Я боюсь следующей маминой фразы, боюсь ее плохого настроения, ее недовольства и осуждения, боюсь животным страхом, как самая слабая антилопа в стаде, как крестьянин с мотыгой перед обученным военным. Все, что принадлежало мне – все мои знания, веры и привязанности, – все в разговоре с мамой становилось ничтожным, стыдным убожеством. От всего следовало избавиться и скрывать, что оно когда-то имело ко мне отношение.

Мама могла, иногда, вдруг проявить ко мне ласку, и в ответ я сразу открывалась, и радовалась, и все ей рассказывала, и потом жестоко жалела об этом, потому что мама не понимала, что вся эта неважная, враз поведанная ей информация – секреты, и, не отдавая отчета в том, что делает, она пересказывала ее между делом Ермеку Куштаевичу, упоминала при Гастоне, и мне казалось, я никогда больше, ничем больше не буду с ней делиться. Однажды так и произошло, однажды я перестала делиться.

Мама начала что-то листать в своем телефоне.

– Я показала вчера твою фотографию моей Дильназе, она говорит, тебе срочно надо делать пилинг. Я и сама так уже считала, но вот теперь мастер подтвердил.

– Мастер, – кивнула я. – Темная девка, которую на двухнедельных курсах научили мазать кислоту из канистры.

– У Дильназы запись за записью семь дней в неделю, а не пустое ателье с неработающей техникой, – сказала мама будничным тоном.

В ее представлении это не было оскорблением – всего лишь правдой, от которой не стоит закрываться.

– А чай ты так и не купила? – спросила мама.

– Я не ем там, где работаю. – Должно быть, я прозвучала высокомерно, потому что мама ответила уже совсем зло:

– А, конечно. Ну да, работаешь. Трудишься, труженик тыла. Я устала повторять, что чай надо пить вовремя и кушать тоже вовремя, у тебя потому все откладывается в жир, что ты днем не ешь.

Я посмотрела на маму с облегчением – это все? Я всего лишь толстая и рафинированная, и больше она мне ничего не скажет, никаких новых унизительных слов, перед которыми я была бы еще беззащитна?

Мама выцыганила у меня новый выпуск «Харперз Базаара», сразу же его раскритиковала, полистала, сминая страницы, и все равно забрала. Она осмотрелась на прощание, оторвала вполне свежие лепестки роз из той вазы, которую едва не разбила вначале, повесила свою жесткую сумку на сгиб локтя и, наконец, вздохнула:

– Я, конечно, никогда бы не подумала, что моя дочь будет работать продавщицей.

Назавтра предстояло идти на работу, но я уговорила Бахти прийти и принести «Асти». Я сказала ей, что мы выпьем по бокалу в честь окончания кампании Боты, но Бахти правильно поняла, что я имела в виду на самом деле. Она принесла три «Асти». Когда третья подошла к концу, мы оделись и направились в магазин. Скользкий двор, который по пути домой я преодолевала добрую четверть часа, мы пересекли в минуту, бесстрашно. Мы шли по льду, хохоча и оскальзываясь, Бахти размахивала айфоном в руке, не боясь его уронить, и мы подпевали Канье Уэсту.

– It's amazing, – пыталась я изобразить гипнотический голос Канье.

– I'm amazing[52], – как могла низко спела Бахти.

– Мне хватит на одну бутылку «Асти». – Я заглянула в портмоне и увидела в нем последние печальные купюры.

– Значит, можно взять три бутылки советского шампанского! – загорелась Бахти.

– Это же такая гадость. – Я чуть было не упала на спину, Бахти подхватила меня.

– Господи, какая ты тяжелая. – Бахти ощупывала растянутую руку.

– Не тяжелее, чем бравировать. Нет, не так. – Я сглотнула и сфокусировалась. – Не тяжелее, чем лавировать между Баке и Ануаром.

Бахти поднесла ко рту невидимый микрофон:

– I'm amazing!

– Все может быть, хотя понимаешь – не точно.

Мы зашли в супермаркет, и я снова открыла кошелек:

– Мне хватит на бутылку «Асти» и еще останется.

Бахти прикатила ко мне, встав одной ногой на тележку и отталкиваясь второй.

– Я взяла три советских шампанских!

Я нахмурилась, Бахти взяла меня за плечи.

– Слушай, слушай: «Асти» в животе уже есть, так? У нас было три «Асти». Три на двоих – это по сколько выходит?

– Три на два не делится, – уверенно ответила я.

– Тогда знаешь как получается: у тебя две трети «Асти» и всего одна треть будет советского шампанского, а у меня – одна треть «Асти», и еще, знаешь, я думаю, надо взять маринованные огурцы.

– Мы должны все посчитать на калькуляторе до того, как идти на кассу, – настаивала я, не в состоянии прикинуть, хватит ли мне.

– У меня нет калькулятора, – сказала Бахти, айфон торчал из кармана джинсов. Она положила в тележку огурцы, стеклянная банка стукнулась со звоном о бутылки. – У меня был калькулятор на ЕНТ, но я его забыла в аудитории, где мы сдавали, так обидно. И главное, я говорю охраннику: я забыла калькулятор на четвертой парте, можно, я, пожалуйста, заберу? Он такой: ни фига, гуляй. Это вообще ужасно обидно, когда у тебя только что было твое, а потом ты стоишь перед дверью и тебе говорят: вали давай. И ты уходишь, и такое ощущение, что можно еще развернуться и свое забрать, но ты продолжаешь идти по коридору – и все.

Мы проснулись утром на полу гостиной, потолок надо мной уже не кружился, но голова определенно весила больше всего остального. Со стоном я приподнялась на локтях и кое-как прителепалась в ванную. И блевать уже поздно, и тошнит зверски, и одна за другой, как маленькие балеринки выбегают на сцену, ко мне прибежали все безжалостные мамины слова.

– Кора. – Бахти зашла в ванную и направила холодный душ себе в лицо, попутно забрызгивая все вокруг. – Ты помнишь, что сегодня надо знакомиться с парнем Анели?

– О нет. – Я совершенно забыла про Чингиса.

– Мы должны пойти, – сказала Бахти.

– Да, должны.

– Несмотря на то, какая у Анели сука мать?

Я забрала у Бахти душ и точно так же намочила лицо.

– Дети не несут ответственность за поступки родителей, – ответила я со всем великодушием, которое еще сохранилось в моем обезвоженном, упившемся существе.

Но мы не пошли на встречу с Чингисом. Нам было настолько плохо, что я как легла на кровать, прильнув лбом к стенке, так и не смогла встать до глубокой ночи – а Бахти лежала в коридоре на своем пуховике, чтобы было быстрее добираться до ванной.

Анеля безуспешно звонила нам на постепенно разряжающиеся телефоны, и где-то там в шумном зимнем мире Чингис говорил ей, что люди, которые не уважают других, не уважают в первую очередь себя.

Глава 17

Мама, оскорбленная моим отказом подшить Ермеку Куштаевичу его новые джинсы, на время так ко мне охладела, что вообще перестала звонить. Считая себя обиженной стороной, она думала, что ее молчание пристыдит меня лучше любых упреков и я позвоню ей сама и принесу извинения.

Я догадываюсь, почему мама никогда не устает от общения: она совсем не понимает, что чувствуют другие люди, она переживает всегда только свои эмоции и никогда – чужие. Думая о других, она не стала бы вспоминать, что им свойственно, а значит, чего от них следовало бы ждать – она просто ждала того, чего хотела сама. Мама не заморачивалась анализом исторического тренда и не проследила, что я никогда – никогда – не звонила ей первой после размолвки (и не начинала с ней снова разговаривать, когда мы жили под одной крышей). Я не звонила ей первой потому, что я хотела, насколько это возможно, продлить период разобщенности. Мама не выдерживала и выходила на связь сама: либо она устраивала еще большую ссору, энергозатратный для меня, но предпочтительный вариант, суливший дополнительную пару недель покоя, либо делала вид, будто все в порядке, втайне надеясь, что я сама подниму разговор о своем поведении, не заслуживающем ничего, кроме порицания, либо подсылала ко мне Гастона – странный выбор гонца с учетом моего к нему отношения, – а впрочем, да, снова забыла, она так и не могла, искренне не могла понять, что я его всерьез не люблю, как не могла понять, за что и возможно ли подобное. Я не могу сказать, что я ненавидела Гастона, но он был мне глубоко неприятен: он заставлял меня хуже относиться к миру. Гастон так сердечно представлял меня своим новым друзьям и знакомым, что им не приходилось сомневаться, что я ему родная младшая сестра. Он присылал мне букеты на день рождения и 8 Марта, он не забывал привезти мне сувениры из каждой поездки, но я точно знала: это отношение не ко мне, это его понимание того, как положено. Сама по себе я ему неинтересна и не близка, и не поженись наши родители, встреться мы с ним при любых других обстоятельствах, я была бы ему такой очевидно чужой, а все, что ему чужое, ему противно, что он не проявлял бы ко мне и минимального уважения. Он считал бы, что я высовываюсь, что во мне нечего уважать.

На этот раз она выбрала последнее. Гастон заехал ко мне в ателье, когда я с жуткой скоростью шила новой клиентке все белье для ее путешествия – она ехала отдыхать с перспективным бойфрендом и заказала мне все, действительно все – пеньюары и удлиненные лифы, корсеты, шорты и пояса – за считаные дни до поездки. В другой момент я указала бы на невыполнимость ее желания в настолько сжатые сроки и предложила бы уменьшить заказ втрое (и это было бы все равно немало), но сейчас я отчаянно нуждалась в деньгах и на все согласилась.

Я не отвечала Гастону на звонки и сообщения, у меня не было на это времени, но я не ожидала, что он ко мне притащится.

– Я тороплюсь, – сказала я Гастону, не впуская его внутрь (мой звонок наконец пригодился). – Говори и вали.

– Бедная твоя мама, – презрительно ответил Гастон. – Я бы на ее месте тебя не прощал, но у нее слишком большое сердце.

– Быстрее, – ответила я.

– Мама позвала тебя в воскресенье на обед. Она хочет тебе помочь. – И он потер большим пальцем средний и указательный.

Господи, неужели она даст мне наконец денег?

Когда мне только присудили штраф, я назвала маме сумму – без больших надежд, скорее с желанием пронять ее большое сердце или показать, что я в состоянии заплатить и такой долг. Она выразила уверенность, что это станет мне уроком на всю жизнь, и добавила, что всецело согласна с решением судьи.

– Бота ее подкупила, – сказала я.

– Ты держала свечку? – ответила мама, и так мне стало неприятно, что я и не думала просить у нее помощи.

Это было совершенно в ее духе, ничего неожиданного: мама всегда присоединялась к тем, кто устраивал травлю на меня. И все же мне хотелось, могла я в этом признаться или нет, чтобы она была на моей стороне. Чтобы она перестала здороваться с родителями Боты, чтобы сказала мне, что я не заслужила этого, и если – если даже заслужила, если даже я возмущаю общественную мораль или способствую разложению этого поганого общества, если даже я сама, сама во всем виновата, даже в этом случае она никогда ни в чем меня не обвинит, потому что она любит меня, потому что ей нравится все, что я делаю. Она часто напоминала мне, что она моя мать – чтобы я не смела повышать на нее голос или чтобы слушалась ее. Так вот, мне хотелось, больше всего во всем этом хотелось, чтобы она обнаружила: если она моя мать, стало быть, я – ее ребенок.

Пожалуй, в последнем и заключалась проблема. Ей не нравилось, какой ей достался ребенок. Сейчас на меня набросились бы псевдопсихологи со словами, что у моей матери какие-нибудь там проблемы с материнством, и она не принимала бы ни одно существо, вышедшее из ее собственного живота, но нет. Я посвятила последние двадцать лет изучению ее поведения, ее желаний и реакций, и я говорю это серьезно: ей не нравлюсь именно я. Начнем с того, что она хотела бы мальчика, а если уж так не повезло и явилась девочка, то она еще могла бы полюбить стройную девочку, достаточно сообразительную, чтобы работать в большой корпорации, и достаточно глупенькую, чтобы не задавать лишних вопросов ни себе, ни ей, ни начальству, ни мирозданию.

Ее бесило во мне все.

Я поняла, что окончательно выросла, когда в моменты несправедливости прекратила воображать себе собственные похороны и стала визуализировать чужие. Долгие годы, когда мама незаслуженно доводила меня до слез, я представляла себе ее раскаяние и вечную, невосполнимую утрату, которую ей придется понести, как придется осознать, что я была хорошим человеком и чудесной дочерью, а уж в каком безупречном порядке я хранила все свои вещи – можно переложить в красивый пакет и передарить с чистой совестью.

Как только я пришла на обед – ни Гастона, ни Ермека Куштаевича, ни собственно обеда не было, – как только мама открыла мне дверь, я поняла, что она позвала меня не для того, чтобы помочь. Она позвала меня, чтобы упрекать. Я была маминым недостатком, ее неприятной особенностью, тем, что в плохом смысле выделяло ее среди ей подобных. Ее бесфамильные родители не дали ей возможности щеголять семейными связями: дети обязаны были компенсировать это. С одной стороны находился безупречный Гастон, с другой – я, ставящая ее в неловкое положение. Ей хотелось, чтобы Гастон был ее родным сыном, и она относилась к нему как к родному.

Когда она выходила замуж, я небезосновательно надеялась, что она наконец отстанет от меня и я утрачу бремя ее неусыпной бдительности и многослойного осуждения. Но мама была многорукой и адски энергичной, и Ермек Куштаевич оказался такой же доставучей ханжой, как она, к тому же он был почти не занят своей бесполезной, почетной работой. А еще он не матерился и не курил, отчего досрочно отвел себе место в сонме святых.

Мама начала издалека – показывала мне фотографии детей ее друзей, которые благодаря работе в хорошей фирме то и дело ездят в заграничные командировки, а потом продлевают их в счет отпуска и «видят мир». Я была знакома со многими из них. Они противопоставляли статусные вещи, понты и потребление путешествиям, утверждая, что путешествия – это настоящая жизнь, и в любой момент, как подвернется случай, надо срываться и мчаться куда угодно и обязательно чувствовать себя счастливым в поездке. Они романтизировали физические передвижения – может, из-за Жюля Верна, может, из-за сказок о Синдбаде Мореходе, из-за Колумба и Магеллана – а может, и я сейчас романтизирую их романтичность и ни о каком парусе и киле, и плоте и дирижабле они даже не думали, но дело вот в чем: путешествие само по себе не является чем-то особенным или по умолчанию положительным. Вместо того чтобы заставлять душу трудиться, они заполняли пустоту потреблением непрочувствованных путешествий. Они не растили свой сад, они просто привозили на бетон взращенные чужими руками цветы, те вяли, и они привозили новые.

– Дети сейчас, конечно, тепличные растут, – сказала мама. – Никто из нашего поколения забавы ради себе бельевые ателье не открывал.

– Я делаю это не ради забавы.

– А ради чего, Корлан? – Мама протянула мне чашку некрасивого чая. – Человек, который хочет крепко стоять на ногах, будет не с тряпочками возиться, а займется настоящей работой.

– Тогда не покупай дизайнерскую одежду, – накинулась я на нее. – Знаешь, кто ее придумывает? Школьные неудачники, странные лохи, которые знают каждый снимок Шалом Харлоу[53], а сами не догадываются помыть голову, заучки в самодельных шмотках, которых не то что другие дети – учителя не любили, над которыми все смеялись.

– Не сравнивай себя с большими брендами, там работает штат профессионалов, и там, знаешь, не натуральное хозяйство: сама пошила, сама рекламирует, сама продает, сама моет. Если ты такая талантливая, вон, кто-то начинает в своем гараже, и очень скоро их замечают и раскручивают.

– А если нет? Если маленькое ателье так и останется маленьким ателье, если мой максимум – это большой список покупателей и хорошая репутация? Если ко мне не придут никакие инвесторы и я не превращусь ни в «Викториас Сикрет», ни в «Ла Перла» – значит, мне нельзя этим заниматься? То есть начиная с определенной суммы и определенной высоты деньги и успех облагораживают любое занятие и быть мелким барыгой плохо, а наркобароном – боже мой, какой большой человек?

– Не передергивай. – Мама покосилась на окно, будто кто-то мог услышать нас шумным днем с шестого этажа. – Я что, не разрешила тебе учиться, где ты хотела? Чего-то там рисовала, чего-то возилась – люди с такой профессией становятся художниками-постановщиками или в современных галереях задорого продаются – все, кто что-то умеет, понимаю я это, не понимаю, они все на слуху. Талант, знаешь, измерить нельзя, это тебе не спорт, не математика. В наше время уже нет непризнанных гениев, это было раньше, потому что люди были необразованные. Сейчас есть разные мнения, есть интернет, и если людям не нравится, значит, не надо этого делать. И настоящее искусство я ценю, я хожу в хорошие музеи и иду на фильм о Ван Гоге вечером.

Меня накрыло злостью.

– Не надо смотреть фильм о Ван Гоге. Не надо ему сопереживать, осуждать его современников и чувствовать себя замечательной.

Я знаю, как поступила бы мама с Ван Гогом. Она бы долго присматривалась плавающим полупустым взглядом и в конце купила бы у него одну картину и столько бы проявила унижающей снисходительности, столько сетовала бы, что переплатила, столько рассказывала бы всем, как она поддержала его, – что он не выдержал бы, любым путем заработал бы денег и выкупил у нее свою картину обратно.

Когда я говорю ей что-нибудь, что не дает мне покоя и о чем она никогда не думала, она смотрит на меня со смесью жалости и нетерпеливого желания это немедленно прекратить. Я никогда не договариваю ей свои мысли в том виде, в каком планировала, я оступаюсь где-то на середине и скомканно веду к концу, а заканчивает она – и совсем не так. Я не договорила, совершенно не выразила, что думаю, но она сворачивает тему. Она не хочет находиться на той незнакомой территории, где она никто и где она не ориентируется, в системе координат, где ее не существует, и потому уводит меня.

Я набрала воздуха и сказала то, что мне давно хотелось сказать маме и чего я не говорила, потому что обычно я защищалась, а не нападала.

– Ты скажешь, – голос у меня срывался, – пользуясь словами, которые я сама тебе и подсказала, что я ремесленник, а не художник, и так оно и есть, и я счастлива быть ровно на своем месте, но будь я художником, ты бы точно так же меня презирала. Ты никогда не научишься узнавать красоту с первого взгляда, потому что ты сначала смотришь на ценник, а потом восхищаешься.

Мама покачала головой:

– Это комплексы, Корлан, и надо посмотреть им в лицо. Вон Анеля стройная, и она поэтому может одеваться нормально, а ты все думаешь, что отвлечешь внимание от лишних килограммов своей обувью, одеждой своей. Нет, я понимаю – в подростковом возрасте, но я думала, ты в какой-то момент перестанешь строить из себя особенную. Надо добиваться хорошего положения, и потом уже сверх этого можно покупать какие-то бренды, что-то эксклюзивное делать. Я могу себе это позволить, потому что я кое-чего добилась в жизни, а ты пока – ничего и нигде, и такими темпами ты никуда не успеешь – ни карьеру сделать, ни замуж по-человечески выйти, о детях я вообще молчу, с такой инфантильностью какие дети? Ладно, я тебя не для того позвала, чтобы слушать от тебя надуманные обвинения. Я не буду говорить об этом Ермеку Куштаевичу, мне и так перед ним за тебя стыдно, но на, возьми.

Мама положила передо мной конверт с деньгами. Я не знаю, сколько там было. Я их не взяла.

Ей кажется, что смотреть на всех, кто стоит в ее сомнительной иерархии ниже, с жалостью и что-то подкидывать время от времени – это доброта. Это зло, а не доброта. Доброта – это ценить в человеке человеческое и не ущемлять его достоинство. Ее жизнь будто является самим воплощением нормы из французской палаты мер и весов, тем единственным, к чему вообще стоит стремиться, и все, кто к ее возрасту не достиг того же, – лохи и неудачники. Ее чувство превосходства безгранично. Если у нее столько же денег и она ходит в те же места, что и изумительные люди, ей кажется, что тем самым они равны, а если она узнает об их несовершенствах, долгах или слабостях, то она выше их.

И тут мне стало окончательно грустно. Меня взяла такая тоска, я больше не могла вмещать в себя всю печаль всего, что, я помнила, что происходило со мной на самом деле и что я боялась, могло произойти, и не вмещала всю будущую жизнь, которая виделась мне предрешенной, кромешной печалью. Я почувствовала себя не той ненадолго несчастной, которая просит о помощи и получит ее, я ощутила все приходящее с многолетними разочарованиями смирение, когда мысль, что ты мог бы жить совсем по-другому, посещает тебя каждый день, но оттого не становится менее чужой. Она напоминает парад, проходящий мимо окон дома престарелых: ты его видишь, но разве можешь ты к нему присоединиться?

Остаток дня я провела в прострации: лежала и тупила в телефон. Ближе к двум часам ночи я наконец заставила себя вымыть посуду, вернуть на места разбросанные вещи, принять душ и лечь спать. Я уснула крепким глубоким сном и не сразу поняла, что трель домофона мне не снится. Еще даже не светало, но кто-то настойчиво пытался попасть ко мне.

Это была Анеля. Ее щеки, обычно милые, теперь бессильно висели по обеим сторонам от опущенного рта.

– Он даже не заплатил за такси. – Анеля свернулась на моем диване. – Чингис. Я видела, как он препирался с водителем – он ему протянул две или три двухсотки, кто за такие деньги поедет среди ночи через полгорода? Я просто села в машину, назвала твой адрес и сказала, что заплачу сама, сколько надо.

Под окнами промчался идиот на шумном мотоцикле.

– Я не знала, что это так больно, – сказала Анеля, когда рев мотора стих. – Мне было больно, и я сказала ему об этом, но он перевернул меня на живот и сказал: «Конечно, больно, у тебя же это в первый раз».

У Анели текут по лицу слезы, но Чингис все берет ее сзади резкими толчками, выходя, он терзает ее даже сильнее, чем снова протискиваясь внутрь. Он сдвигает ее на бок и насаживает на себя.

– Я наконец поняла, на кого он похож, – Анелю затрясло от озноба, я быстро принесла ей одеяло, – на дуболомов Урфина Джуса[54].

Чингис спрашивает, встанет ли она на четвереньки. Анеля еле заметно кивает и приподнимается. Он пружинит на кровати в нетерпении, руки упираются в бока, но в Анеле все саднит. «Я больше не могу», – говорит Анеля, когда Чингис собирается притянуть ее к своему гладкому прокачанному торсу. «Я больше не смогу», – громко повторяет Анеля и слезает с кровати. Душ течет еле живой водой, Анеля сидит в ванне на корточках, из нее льется, не переставая, жидкая кровь. В нише кафельной стенки столпились гели – Анеля берет более или менее приличный и намыливается. Она гладит свое развороченное тело, слегка покачиваясь. К концу ее душа вода так и не согрелась, кровь все не останавливается – хорошо, в сумке завалялась толстая ночная прокладка.

Вытереться нечем, и Анеля, в трусах, заворачивается в простыню. Чингис, не глядя на нее, заходит в ванную. Он возвращается через пару минут, раздраженный, одевается, ложится на свою сторону и скоро засыпает. Час или два Анеля сидит, не шевелясь, боясь потревожить свежий разрыв, потом она надевает платье и с трудом натягивает колготки.

– Ты была права, – Анелин голос звучал безжизненно, – у него есть невеста. Он разбудил меня в пять утра тем, что вытягивал из-под меня простынь, сказал, что она приедет через два часа. И это была квартира девушки, я не заметила в темноте, а потом увидела – столько косметики, столько обуви. Я хотела уйти сама, но он настоял на том, чтобы посадить меня на такси.

– Какие у него хорошие манеры.

– Они еще даже лучше, чем ты думаешь. Он вышел со мной, потому что ему надо было в супермаркет, купить новый комплект постельного белья, пока невеста не вернулась. С такой гордостью сказал мне, что у них круглосуточный супермаркет, я говорю: «Какая развитая инфраструктура». Он не понял, что это был сарказм, и сказал что-то типа того, что Алматы – лучший город на свете, все есть и все удобно. Я сказала ему: «И люди сердечные». И он снова не понял, сказал, что поддерживает.

Анеля говорила непривычными для нее, грамотными предложениями, без сленга и перестановки слов, и хотя из-под пышного одеяла едва высовывалась маленькая голова, Анеля была видна четче, чем когда-либо. Я не знала, что она так долго хранила невинность. Я не понимала, что она воспринимала Чингиса настолько серьезно, что, считая его идеальным, она подразумевала не идеальный роман, но те единственные безупречные отношения, которые ведут женщину из чистоты к священным узам брака. Зубы у нее громко стучали, платье промокло от пота.

– Я принесу тебе сухую одежду.

Анеля переоделась в мою пижаму, я перевернула одеяло и накрыла ее сухой стороной.

– Как будто я что-то в себе испортила, – ее лицо больше выражало вину, чем обиду, – будто я себя испортила.

– Ты бы поспала. – Я мягко гладила ее по спине.

– Почему у меня так, – с трудом, как застывшую в холодильнике мазь, выдавила Анеля.

– У меня неделю не спадала температура, – я вспомнила свой первый раз, – мама не могла понять, что со мной. Я пыталась простыть, чтоб это нормальней выглядело, – ела эскимо, открыв окно, а был январь, но горло у меня так и не заболело. Мне повезло, что у мамы была куча встреч и она не потащила меня сдавать анализы на туберкулез и гепатит, но честно – я думала, я умираю, позорно так умираю, так позорно, от какого-нибудь СПИДа, что если они узнают причину, меня и оплакивать никто не станет.

– Но это же ненормально.

– Нет, температура бывает часто.

– А Бахти через полчаса в школу пошла.

– Да, а через полгода после желтухи запивала траву вискарем. Хочешь, горячего молока принесу?

Анеля кивнула.

– Это нормально, правда. – Я протянула Анеле горячую кружку.

– Так ужасно. – Ее слезы закапали в молоко. – Ужасно.

– Это пройдет.

Анеля яростно помотала головой:

– Это теперь никогда не пройдет, навсегда со мной останется.

– Это пройдет, – повторила я. – Станет одной из тех вещей, до которых никому нет дела. Как результаты ЕНТ[55].

Анеля забылась тяжелым сном, я постелила себе на полу возле нее. В девять утра меня разбудил луч солнца, он светил мне прямо в глаз. Анели рядом не было, и я подошла к двери ванной.

– Анеля, ты там?

Послышался стон, потом Анеля ответила:

– Мне больно, и еще кровит. И трясет.

Я услышала шум слива и открыла дверь. Остатки ее макияжа размазались по всему лицу, волосы были сальными, как если бы она не мыла их перед свиданием с Чингисом.

– Не грузись. – Я протянула ей банное полотенце. – Все это совершенно не важно, – я открыла навесной шкафчик, – вот тут молочко и вата.

– Спасибо.

– Не закрывай дверь на ключ, ладно? Еще утопишься. – Я улыбнулась. – Бред вообще. Никому эта лиственность не нужна, я тебе обещаю.

Потому что с теми, кому она нужна, не стоит иметь ничего общего. С теми, кто считает, что мальчики должны получить первый в их жизни секс за деньги, с теми, кто способствует операциям по восстановлению девственности, с теми, из-за кого все строится на стыде и ничто – на любви.

Ханжество крепнет, опираясь на чувство стыда, чувство, свойственное нам: но ханжество искажает его прекрасные черты. Оно умалчивает о существовании не одного, но двух, совсем отличных по своей природе и действию, видов стыда. Под знаменем стыда возвышающего оно пользуется так называемым стыдом, неправильным стыдом. Возвышающий стыд созидателен, он – то, что делает человека человеком, он отец стен и драпировок, свободы, возникающей в сокрытии, в потребности и возможности уединенного и своего собственного, он оберегает лучшее в нас. Но стыд бессмысленный, надуманный разрушителен, он Бастилия, он способ подавления и управления, он нужен несчастливым лицемерам, чтобы сделать всех вокруг такими же несчастливыми. Он ограничивает ум, делая его бесполезной обузой, он лишает человека бесценного права на ошибку, он будит худшее в нас. Ханжество видит своим врагом не бесстыдство: оно воюет со свободой и волей.

Как было бы спокойно и благородно сказать, что у тебя чудесная семья, и подруги – еще с песочницы, и твой муж – твой первый парень, и все-то у тебя всегда получалось с первого раза, и тебе нечего стыдиться и ничего никогда не хотелось изменить. Но это дурацкое, это в самой своей сути неверное желание – делать все правильно с самого начала, всегда все делать правильно. Потому что мы узнаем себя, ошибаясь, мы растем, ошибаясь, и мы узнаем свое, сравнивая.

Глава 18

– Ты тащишься от стольких геев. – Бахти по моему заданию молола в механической кофемолке гвоздику. – И при этом обвиняешь Юна в латентности, как будто хуже этого ничего быть не может.

Я на секунду задумалась.

– Понимаешь, – я перебрала в уме все, что делал при мне Юн, – гетеросексуальные мужчины любят женщин, геи любят мужчин, а Юн – обычный пидор, он никого не любит.

Бахти рассмеялась.

– И потом, – я разбила яйца в муку, – разве его истеричное желание всем нравиться не вызывает у тебя презрения?

Бахти прекратила крутить ручку мельницы и посмотрела на меня, будто решая, говорить ли следующее.

– Он пытается быть хорошим, – расплывчато начала она. – Я думаю, он пытается заслужить любовь.

– Да у него что ни выбор, – я приняла из рук Бахти перемолотую гвоздику и насыпала ее в тесто, – то невнятный бред. Убеждать Анелю своей помощью и вниманием, что она ему небезразлична, встречаться с какой-то идиоткой, или когда он таки решил тебя не сдавать – может, он хочет казаться хорошим, это я еще могу признать, но он не пытается таким стать.

Но Бахти покачала головой:

– Юн бы очень хотел быть хорошим.

Я узнала, что она имела в виду, немного позже, но я обращалась с ним плохо в тот вечер авансом. Просто потому, что он мне не нравился, потому, что если он старался быть хорошим, он старался недостаточно. И потому, наконец, что малые ссоры с Юном давали мне короткий отдых от осуждения себя, от тяжелого чувства вины, от страха.

Поговорить мне было не с кем. Я не знала, кому сообщить об этом ощущении бессилия, кому объяснить его. Я не могла рассказать о нем тем, кто находился в положении гораздо хуже моего: мне было стыдно. Я не могла спросить совета у тех, кто превосходил меня качеством своей жизни – их заверения в том, что и у меня все будет прекрасно, не показались бы мне правдой. И я металась от одних к другим, даже не намекая на вещи, о которых действительно хотела поговорить. Я возвращалась после этих разговоров, приносивших мне одно глухое раздражение, и слушала Рахманинова до одурения – в первые мгновения, слушая его «Элегию», я наконец испытывала радость узнавания, и ход его мысли доставлял мне удовольствие, которое почти можно было потрогать, но к двадцатому кругу, истерзанная своими и его чувствами, я хотела, чтобы меня кто-нибудь спас. Я хотела услышать обыкновенные слова: ничем не подтвержденные мне обещания счастья, заверения, что и несчастья не будет, слова, что я хороший человек, что я напрасно так безжалостно презираю себя.

Меня поражают эти самовлюбленные идиоты, которые предрекают себе раннюю смерть. Это так архаично – думать, что твоя юная, яркая жизнь оборвется к тридцати годам, это я не знаю, насколько надо быть счастливым человеком, чтобы предполагать такую чушь. Совершенно очевидно, что все мы проживем долго. Жизнь будет проходить мимо, мы будем ее со всех сторон анализировать, и никогда нас не покинет ощущение, что мы всегда жили и всегда были бессильными, безголосыми свидетелями несчастий. Из восьмидесяти лет двадцать займут ожидания, декада уйдет на страдания, и еще полвека – на сожаления.

Иногда я с ужасом представляю себя в старости в маленькой комнате уродливого ателье, расположенного на подступах к рынку, среди других портних, с уродливой подушечкой для иголок (в виде сердца, в цветочек) и чуть менее уродливым изделием в руках, швами наружу. Я выхожу на свет божий к клиентке, ее явно раздражают мои прикосновения. Они с матерью внимательно меня оглядывают, неубедительно скрывая свою внимательность, и потом, по дороге домой, говорят: наверное, в молодости она была очень красивой. «Какая тяжелая работа для ее возраста», – скажет дочь. «Кто-то же должен ее делать», – ответит мать.

Нам милы грустные удовольствия, очаровательная печаль, упоение сентиментальным оплакиванием. Ничего нет общего у меланхолии с отчаянием, меланхолия – ветер на пустынном зимнем пляже, отчаяние – это когда собственная рука вдруг становится, как у предателя Питера Петтигрю, серебряной и неуправляемой, и начинает душить твое горло. Это неспособность очнуться от дурного сна, неспособность справиться с самим собой.

И мне оставалось только изводить остальных.

– Я никогда не читала Достоевского целиком.

Мы сидели на полу кругом и пили вино.

– Корлан, ну не знал я, что ты не любишь красное! – Юн порывисто встал, но поскользнулся на гладком паркете.

– А я тебе ничего и не говорю.

– Только четвертый круг заставляешь нас поминать нелюбимых тобой писателей, – ответил Юн.

– Потому что это вино меня не вдохновляет. – Я кивнула в сторону дурацкой бутылки сладкого шираза.

– Если хочешь, я съезжу за чем-нибудь другим.

– Да все нормально, – одновременно откликнулись Анеля и Бахти.

Ануар лег, положив голову на колени Бахти.

– Я никогда не занимался сексом на виду у кого-нибудь.

Карим беззастенчиво выпил.

– Расскажи, – попросила Бахти. Карим покачал головой.

– А наедине расскажешь? – Бахти загорелась.

– Может быть.

– Эй! – возмутился Ануар.

– Я же шучу. – Бахти наклонилась и поцеловала его. – Я никогда не встречалась со своим учителем. – Бахти обратилась ко мне, я сделала вид, что отпила.

– Я все видела, – наябедничала Анеля.

– Оно окрашивает зубы. – Я критиковала юновское вино весь вечер.

– Я могу сходить в «Столичный»[56], – снова предложил Юн.

– Поскользнешься еще.

– Знаешь! – На сей раз он поднялся на ноги медленней и, стараясь сохранить достоинство – насколько это возможно в коричневых носках, – вышел в коридор обуваться.

– Юн, она же пошутила, – в один голос сказали Бахти с Ануаром.

– Саша, останься, пожалуйста, – прощебетала Анеля.

Юн вошкался – наверное, ждал моих извинений.

– В кои-то веки Юн перешел от слов к делу: пообещал сходить в магазин и, несмотря на гололед, идет туда, – безжалостно сказала я.

Юн хлопнул дверью.

– Ни разу не смешно. – Анеля побежала догонять его.

– Почему ты с ним всегда так? – Ануар смотрел на меня с осуждением.

– Потому что не решаюсь сказать ему прямым текстом: «Юн, ты мне не нравишься, не приходи больше». – Я составила грязную посуду на поднос. – А он все не хочет понимать намеки.

Ануар опешил и замолк.

– Просто – за что? – спросил он через какое-то время.

– Не знаю, но с ним что-то не так.

– Ладно. – Ануар отказался от дальнейших расспросов. – Надеюсь, вы помиритесь, и все будет ОК.

Бахти взяла Ануара под локоть:

– Кора, ты не обидишься, если мы тоже пойдем? Все равно вчетвером не получится играть.

– Идите. – Я кивнула, немного обиженная, что так долго готовила десерт, а его никто не попробует. – Спасибо, что остался. – Я закрыла за ними дверь и увидела, что Карим пока не собирается уходить. – Они все так легко пугаются.

– Кто рассказал тебе? – спросил Карим. – О Юне. Ты ведь поэтому его не любишь?

Я сделала вид, будто понимаю, о чем он. И я села к нему поближе и слово за слово узнала секрет Юна.

Наверное, я сидела к нему слишком близко.

Я умывалась, злая, что согласилась вчера с ним спать, злая, что я размазня, а он – как ни в чем не бывало. Я подошла к постели, Карим лежал на ней поперек, звездочкой, лицом вниз. Весь блестящий, гладенький, возвышается узкая мясистая попа, идеальное, изумительное тело, идеальная темная кожа, и он так раскидался по кровати – беспечность гадкого ребенка, который наносит обиды и не может их почувствовать. Мне захотелось сделать ему больно. Я села рядом, легко провела рукой по его спине, прицеливаясь. И следующим движением, когда он, расслабленный, ждал, что я буду гладить его, я вонзила ногти в его попу, ободрав ему кожу до крови.

Возмущенный возглас. Он повернулся ко мне – не дожидаясь вопроса, я въехала ему по лицу.

– Какого черта. – Он поймал мои запястья и опрокинул на спину.

Я его пнула по голени – попала по кости, наверное, потому что он сжал рот. Он смотрел на меня с интересом, глаза ясные и чистые после сна, и в лице никакой злости – но только я попыталась высвободиться, чтобы ударить его, как он прижал меня к кровати, больно сжимая мои руки.

– Я люблю тебя. – Он дождался, когда я посмотрю на него, и поцеловал меня в шею.

Я ударила его коленом, не очень понимая, куда попадаю, и он сменил мягкий поцелуй долгим, больным засосом.

Глава 19

Утром тридцатого декабря мне написал Ануар.

Ануар: Кора, Юна сегодня не будет.

Я: Ты хочешь суюншi?[57]

Ануар: Предлагаю позвать вместо него Вову.

Я: Без неудачника за столом как-то не по себе, правда?

Ануар: Он хороший парень.

Я: У которого в пятницу днем нет планов на пятницу вечер.

Ануар: Не будь такой милой в течение дня, на вечер же ничего не останется.

Я видела Вову как-то раз – печальное создание. Кадык, постакне и безответственность. Карим протянул Вове руку поздороваться, но тот вынимал из спортивной сумки тапочки и не заметил.

– Ануар сказал принести сменку, – произнес Вова, так толком ни с кем и не поздоровавшись.

– Сегодня последняя игра перед Новым годом. – Ануар пританцовывал от предвкушения. – Я хочу услышать от вас такое, чтобы сомневаться, встречать ли его с вами.

– Я тогда лучше пойду, – пошутил Вова.

Никто не рассмеялся.

– Там сегодня так красиво, просто Нарния[58]. – Бахти нарушила негостеприимное молчание.

– Только очень холодно, – Вова подул на худые малиновые руки, – аж сопли возникают.

Вова не обратил никакого внимания на мои старания. Он отодвинул высокую белую свечу подальше от себя, молча съел свою порцию утки с красносмородиновым соусом и, шмыгая, уставился в окно: все было покрыто снегом и окрашено в удивительный, мягкий розовый свет.

– Капец там холодно, – пробормотал Вова.

– Может быть, – шепнул мне Ануар, – следовало ценить Юна?

Мы начинали играть сразу – как справедливо отметил папа Бахти, пить имеет смысл на голодный желудок.

– Я жду честной игры от всех и от каждого. – Я торжественно процитировала слова мадам Трюк, которые она как-то сказала перед матчем в квиддич.

– Я никогда не выдавливал прыщи, – начал Ануар.

Все выпили, Вова посмотрел на Ануара с новым уважением.

– А что ты делаешь, когда он прям прет, прям просится? – спросил Вова.

– Я всегда занимался сексом, – серьезно сказал Ануар. – Превентивные меры.

– Примитивные меры, – возразила Анеля.

– Я никогда не ходила в школьный туалет. – И сразу после своих слов Бахти отпила, зная, что она такая наверняка одна.

– Не может быть, – у Вовы округлились глаза, – да не бывает такого.

Бахти пожала плечами.

– Ааа, – улыбнулся Вова. – В смысле по…

– Нет. Вообще нет.

– Спасибо тебе, дорогая, – Анеля разглаживала рукой складки на скатерти, – что помогаешь мне держать диету.

Через несколько кругов мы сделали перерыв, и я с девочками пошла доделывать десерт.

– А что делать, чтобы прыщи прошли? – решился спросить Вова, зайдя на кухню.

– Пройдут, когда родишь, – ответила я.

На мгновение пятнистое лицо Вовы озарилось надеждой.

– Не ешь сладкое, – сжалилась над ним Бахти. – И главное, не пей сладкое.

– Ну капец, – ответил Вова.

Немного потоптавшись возле нас, он вышел, вжав многоугольную голову в покатые плечи.

– Господь Бог зажопил этой стране тестостерона, – сказала я тихо, как произносят проклятье в театре в сторону.

Я раскладывала в широкие бокалы слои десерта, а Бахти с Анелей делали вид, будто помогают мне. Они с восторгом согласились облизать ложки, которыми я накладывала муссы, и выскоблить остатки из мисок (Бахти обрадовалась этому заметнее, чем когда на прошлой неделе Баке дал ей штуку баксов на карманные расходы). На пороге кухни возник лапочка Ануар. Кариму позвонили, он спросил разрешения поговорить в моей комнате, и Ануар небось не хотел оставаться наедине с Вовой, которого сам и привел. Он принял прильнувшую к нему Бахти в ласковое, большое объятие, поцеловал ее макушку, убрал ниточку, прицепившуюся к ее кофте-кенгуру.

Я бросила взгляд на Анелю – она делала вид, будто не замечает нежностей Ануара с Бахти, но, как всегда в эти моменты, лицо у нее одновременно надулось и обвисло, похожего эффекта добиваются гиалуронщицы со стажем. Я сказала им взять по два бокала и идти в зал. Анеля оторвалась от телефона, которым якобы была занята и на который сообщения приходили, только если она писала первой, с ненавистью посмотрела на руку Ануара, лежавшую сильно ниже талии Бахти, и взяла бокалы, держа их только подушечками пальцев. Мне показалось, что подспудно Анеля хотела разбить их – чтобы стекло порезало ей руку, и чтобы кровь испачкала кремовое платье, и чтобы на нее обратили хоть какое-то внимание.

– К десерту будет лимончелло, – я извлекла из бара графин с круглой крышечкой из молочного стекла, – я нашла повара-итальянца, который сам его настаивает.

Все оживились – даже Анеля, – но Вова, о котором Кора успела забыть и который сидел, как несчастная сутулая девочка, в углу, весь скривился.

– Ой не знаю, – сказал он скрипуче, – это типа сладкий самогон получился?

– Нет, не то чтобы, – лаконично ответил ему Карим и разлил лимончелло по стопкам.

– А я слышал, – не унимался Вова, – что это очень крепкий напиток. У меня от крепкого изжога.

– Тогда тебе десерт нельзя. – Я забрала у него бокал и отставила его на подоконник. Вообще, ему и впрямь не стоит употреблять сладкое, но я попыталась немного рассеять свою к нему жадность: – У тебя не будет изжоги, Вова. У тебя будет похмелье, и завтра ты сможешь лечиться, пить рассол и газированную водичку, за пивом кого-нибудь пошлешь. Ты будешь так занят, Вова, что на время забудешь о тленности бытия.

– Похмелье позволяет почувствовать себя очень молодым, – подхватил Ануар. – У тебя перестанут болеть седалищный нерв и левая рука, у тебя будет состояние здоровых людей, которые еще могут позволить себе травить свой организм и портить печень.

– Саша передает всем привет. – Анеля положила телефон на самый край стола, что ужасно меня нервировало, и так убрала волосы за ухо, чтобы они тут же снова упали ей на лицо.

– Он думал приехать? – спросила Бахти.

– У них там с Айей не все гладко. Ну и соответственно, ему надо правильно расставлять приоритеты, отношения – не отношения, друзья – не друзья, – сообщила она с таким важным видом, как если б плохой верстальщик Саша Юн был кинозвездой Китом Харингтоном[59] и знать подробности его личной жизни было кому-то интересно.

За окном возобновился снег, он падал так медленно, что казалось, будто снежинки, наоборот, поднимаются от земли вверх, притягиваясь магнетическим бело-розовым небом. Подрагивало горячее мерцание свечей, блестел яркий напиток, и ледяная смородина, которую я поздно достала из морозильника, от тепла покрылась изумительно красивой изморозью. Карим внимательно смотрел на меня трезвыми темными глазами. Алкоголь спускался из горла прямо к низу живота, я невольно вспомнила, как одним давним летом Карим целовал меня между ног, сидя на дне душевой. Он сидел в глубоком плие, похожий на скульптуры в фонтанах Бернини[60] – анатомически совершенный, каждая твердая, античная мышца очерчена. Мои длинные волосы облепляли грудь, повторяя ее форму, как у русалок, и, достигнув сосков, вода стекала с них на его плечи и ноги. Он больно поцеловал внутреннюю часть моих бедер, коснулся меня внизу мягким плоским языком и поцеловал меня долгим поцелуем, как целовался со мной самой.

– Я никогда не занимался сексом в душе, – сказал Ануар, когда до него дошла очередь.

Мы с Каримом выпили.

– Там же скользко. – Бахти посмотрела на меня озадаченно. – Можно поскользнуться и что-нибудь себе сломать.

Нет, Карим крепко держал мои икры.

– Эта игра себя изживает, – сказала Анеля и поднялась со своего места. – Со своим туалетом и всеми типами помещений, в которых вы занимались или не занимались сексом, вы достигли ее дна.

– В чем вообще смысл, я так и не понял, – подал голос Вова.

– Я поехала. – Анеля вышла в коридор.

Бахти с Ануаром переглянулись веселыми взглядами детей, которые довели-таки классного руководителя, и Ануар попытался остановить Анелю.

– Анелька, это же прикол. – Он вышел за ней. – Темы бывают разные, мы же не будем весь вечер об этой говорить.

– Тема, – возразила ему Анеля, – всегда одна и та же: кто хуже, тот и лучше.

– Мы же не выбираем победителя, – растерялся Ануар.

– Да? – со слезами в голосе переспросила Анеля и хлопнула дверью.

– Кора, верни ее, – сказала Бахти. – Она никого больше не послушает.

– Я думаю, на сегодня все. – Я хотела, чтобы Вова ушел, думая, что все уходят, и мы могли бы поговорить.

Ребята отменили такси, пока Вова был в туалете, он уехал первым, и мы вернулись в зал.

– Ты считаешь, она права? – расстроенно спросила Бахти.

– Нет. – Я понимала, почему уязвлена Анеля, но она могла бы и не выставлять нас в подобном свете перед полузнакомым человеком, не говоря о том, что игра в присутствии Юна ей казалась неизменно интересной. – Я не собираюсь считать себя поверхностной или испорченной только потому, что мне нравится один вечер в неделю обсуждать секс. И если кто-то начинает говорить на другие темы, не только о сексе, это никогда не бывает Анеля.

– Тоже правда, – вздохнул Ануар. – Просто мне не нравится чувствовать себя виноватым перед ней.

– Потому что ты сам считаешь, что виноват? – спросил Карим. – Или потому что она обвинила тебя – ну, предположим, не тебя лично, но тебя в том числе?

– Наверное, второе, – ответил Ануар. – Хотя какая разница, одинаково неприятно и хочется исправить.

– По-моему, она оскорбилась на присутствие Вовы, – сказала Бахти. – Ей показалось, что мы его ей пропихиваем. То есть мы его не пропихивали, но, может, она подумала, что раз Юна нет, мы теперь ей сватаем Вову.

После слов Анели во мне клокотала ярость. Не потому, что она взяла и испортила вечер, ради которого я весь день провела на кухне. Не потому, что сплетник Вова пойдет рассказывать, что случилось, всем нашим общим знакомым, и уж точно не потому, что я боюсь, что Анеля не придет в следующий раз, но потому, что меня это возмутило идейно. Все в моей семье были жуткими ханжами, и видеть проявление ханжества в друзьях – нет, я на это не согласна. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Анеля, не задави ее другие упоминанием акне и секса в душе, сказала бы, что никогда не видела работы Лукаса Кранаха Старшего[61] вживую, и, например, Карим бы выпил, и она спросила бы, какие они, что ты почувствовал? Но на деле Анелю раздирают желания, которым она не находит выхода, и вопросы, на которые она не решается узнавать ответы. Она приходит на эту игру исключительно и только потому, что игра на львиную долю состоит из рассказов о сексе, – а после обвиняет нас в том, что мы говорим о нем?

Мое чувство стыда велико, но мой стыд живет во мне, сберегая от нестоящего, а не идет впереди меня, закрывая мне обзор.

– Она вернется, – сказала Бахти. – Все будет в порядке.

И она действительно вернулась, но больше ничего в порядке не было.

Глава 20

Не раз и не два я спрашивала у Бахти, зачем она продолжает видеться с Баке, когда она думает это прекратить и как, по ее мнению, я должна смотреть в глаза Ануару. Бахти находила временно солидные ответы. Они вертелись вокруг полного отсутствия денег у ее родителей – ее отец лишился работы и уже много месяцев не мог найти другую, потому что никто не хотел нанимать пятидесятилетнего человека с судимостью, – и еще порой мелькали слова о молодости и несерьезности Ануара.

Но я считала, что она не права. Я считала, что в любой момент у нее может все развалиться и она никогда не перестанет сожалеть. Я хотела переубедить ее, но стоило мне завести разговор в этом направлении, как она смывалась и потом пару недель не оставалась со мной наедине.

В какой-то момент я поняла, что убедить ее – усадить ее перед собой, прочитать ей лекцию и заставить все изменить – я не смогу. Никому и ничего не возможно втолковать логически. Можно надавить и заставить – пользуясь властью или авторитетом, близким родством, – но только когда такое, получается принуждение, за которое тебя будут винить до конца своих дней.

Единственный путь, в который я верила и который не казался мне психологическим насилием, – натолкнуть ее на определенную мысль, сказать ей, что я думаю, не прямым текстом. Я перебирала в уме подходящие способы. Мне нужно было что-то не слишком завуалированное, когда бы она совсем не врубилась, но мне не улыбалось и быть рупором правды. Не потому, что это неприятная роль, не потому, что был шанс, что она возненавидит меня, – просто потому, что я проверяла на многих, очень многих людях – увещевания не работают. Одни будут делать вид, что внимательно слушают, но в действительности не прислушаются, и ты только потратишь время и энергию, другие начнут тут же отрицать, третьи сразу попросят не лезть в их жизнь. Самые распространенные варианты – два первых.

В четверг мы с Каримом сходили на фильм, настолько перегруженный стереотипами, что они, как писал Умберто Эко[62], «праздновали воссоединение»[63], и мне требовалось противоядие. Я случайно вспомнила кадр с Анной Маньяни[64] из ленты Росселлини[65] «Рим – открытый город»[66], я видела этот кадр десять лет назад в одном из старых выпусков Вога, посвященном итальянскому кино. Мне понравилось название, и я поставила его.

Фильм давно закончился, а я все смотрела в одну точку, и перед моими глазами Пина – Анна Маньяни – снова и снова падала на асфальт, и снова с плеч главной героини, Марины, фашистка с легким презрением снимала только что дареную в обмен на жизни шубу, как только та выдала падре и бывшего возлюбленного.

Я думаю иногда, за что мы любим горькое? Почему мы называем любимыми произведениями те, которые принесли нам слезы, почему человек, по природе своей стремящийся если не к счастью, то к благополучию, так искренне и сильно любит печальные истории? Не может быть, чтобы только из потребности зрелищ, не может быть, чтобы только чувствовать превосходство своей жизни и успокаиваться. Мне все же кажется, мы хотим быть хорошими и настоящими, и, постоянно чувствуя себя плохими, мы бросаемся к возвышенной горечи, потому что она очищает. Потому что, растеряв подлинную красоту и боясь, что нас больше не составляет то светлое человеческое, с чем мы были рождены, мы хотим заново выучить нерушимые законы, по которым не стыдно будет жить, мы хотим обострить притупленное, забытое чувство справедливости, мы хотим вернуть свою совесть. И потому, что радостное мы считаем наивным, систему координат радостного мы бываем не способны принять на веру. Она оставляет нам сомнения, она оставляет нам наш цинизм. Но нам тяжело его нести. Мы хотим умыть лицо холодной водой; убежденные в своем ничтожестве миллионами, которых мы не заработали, мы с благодарностью принимаем истории, в которых страсти человека разрушительны и созидательны и, значит, могущественны. И когда герой необратимо заблуждается, он все же не видится нам беспомощным, потому что была – была и остается, какую бы концовку нам ни показали, – надежда, что он мог поступить иначе и мир был бы иным.

Я отправила Бахти ссылку на фильм с огромным аудиосообщением, что ей обязательно надо посмотреть его прямо сейчас. Бахти поставит его, думая, что я прислала что-то приятное, а когда увидит аналогию, она скорее всего взбесится. Я думаю, она поймет, что я намекаю не на саму историю, не на предательство, но на ошибку этой красивой Марины, когда ей казалось, что чулки, духи и сигареты сумеют перевесить все остальное.

Если Росселлини не считал потерю мира достаточной причиной терять себя, может, и она отзовет себя с торгов.

– Твой Росселлини – сука, – проорала Бахти в домофон.

Я молча открыла ей дверь.

– Значит, вот так ты ко мне относишься, да? – Бахти примчалась ко мне в чем была, в серых спортивных штанах и майке, едва досмотрела фильм. – То есть, если я шлюха, я сразу стукачка? Я, – в одном глазу Бахти лопнул сосуд, и она выглядела как боксер между раундами, – никогда не была сдавалой!

– Это все? – спросила я. – После «Рима» – это все?

– А ты у нас бескорыстная, да? Ты презрела материальное? Ты бы прощала все Кариму, не будь он богатым?

Все во мне обвалилось от ее реакции.

– Я больше ничем, – я услышала собственный холодный голос, – ничем больше не смогу тебе помочь.

– Потому что мы не так сильно отличаемся! – Бахти еще пыталась спровоцировать меня. – Потому что ты мало чем лучше меня!

– Нет. – Я поджала рот. – Потому что ты непроходимо тупая.

Бахти, в ярости и обиде, так быстро бежала по лестнице вниз, что, сковырнись она, меня судили бы за – непреднамеренное? – убийство.

Каждый день на город бросались короткие яростные дожди, и после, когда садилось солнце, нельзя было оторвать взгляд от небес, от розового света, который покоился на торжественно плывших облаках, от полоски ослепительной сини, простиравшейся над ними. Мы не разговаривали с Бахти весь остаток зимы и весь март, и все это время в моей голове крутились ее слова, что я прощаю Кариму его проступки, потому что он богат. О, я хочу денег, в них есть эта темная притягательность, и когда ты держишь их в руках, есть у тебя и мнимое ощущение власти, и нет, я не стану врать, что не люблю деньги сами по себе, потому что я их люблю, но я люблю их меньше жизни, а больше жизни я люблю красоту, и если за деньги ее можно создать, я все хочу спустить на это. Я из тех, кто разорится при строительстве, но будет испытывать сожаление, что не может потратить еще, а не сожалеть, что потратил.

Мы снова стали встречаться с Каримом – вернее, мы снова занимались любовью. Однажды утром, уже попрощавшись, он прислал мне сообщение: «Я твой, и ты моя». Я должна была бы стать милее и терпеливее по отношению к окружающим, но они все мне ужасно мешали. Они задавали мне вопросы, до которых мне не было никакого дела, вовлекали меня в обсуждение их дурацких жизней, как будто меня это могло волновать. Я хотела целыми днями только давать Кариму, а остальные шли бы лесом. Мне совершенно не хотелось работать, полдня я проигрывала в голове утренний секс и еще полдня маялась, ожидая, когда он наконец освободится и придет ко мне. Мне не нужны были прелюдии, я постоянно хотела его. Иногда он приезжал ко мне в обед, брал меня, наклонив к столу, и потом я мечтала о нем до вечера. Сладко тянуло внизу, зацелованные соски отзывались, когда я их случайно задевала, целыми днями я представляла нас или переписывалась с Каримом, и мы в подробностях придумывали, что мы будем делать в следующий раз. Я ненавидела всех, кто мне звонил и на несколько минут прерывал мои мысли.

Глава 21

Как бы много мы ни приобретали, мы чувствуем утрату всего, что прошло, и все наши новые надежды связаны со старыми чаяниями. И когда вспыхивает мысль, что будет осень, будет теплая прохлада, она придет за бестолковым летом, в этой радости ожидания половина – печаль, неозвученное желание, чтобы не новая осень наступала, а одна из старых.

Я думала, я всегда смогу восстанавливаться. Я думала, когда настанет счастье, не будет ничего легче, чем зажить новой дивной жизнью. Я думала, однажды все мои беды закончатся и я скажу: проблемы делают нас сильнее. До какого-то момента так, возможно, и есть, и, возможно, как редкость они и способны делать из тебя сверхчеловека, но как затяжная кромешность они просто отбирают у тебя все хорошее, и когда ты оказываешься на пороге счастья, твой изношенный ум не дает тебе шагнуть внутрь. Я больше не сомневалась в отношении Карима, но наше чувство, приходя ко мне вспышками радости, волнами нежности, злым собственничеством, не определяло состояние моего ума, радость не была местом пребывания. Но я не сомневалась в нем. Как-то мы сидели с ребятами в «Лангедейке» и говорили о том, как быстро проходит любовь, как неизбежно, но Карим сказал другое. Он сказал, что три года длятся понты и мероприятия – первое свидание, помолвка, свадьба, первая свадьба друзей, куда вы приглашены как пара, годик ребенку, а любовь – если вы действительно любили – пройти не может, она может только увеличиться.

Я так мало рассказываю о Кариме, потому что я привыкла прятать дорогие воспоминания о нем в дальние уголки, беречь их так, чтобы они сохранились неизменными, чтобы я помнила их, а не последнее воспроизведение их, не их заученные повторения. Перебирая их, я лишь провожу по ним быстрым взглядом – вот он говорит мне, что я хорошо пою, хотя пою я плохо, вот в десятом классе я делаю ему нелепую прическу, думая, что он ее расчешет, но потом узнаю случайно, что он ходил с ней еще два дня, пока она не распалась, вот наша первая ночь. За несколько часов до нее, на закате, он впервые летал на параплане, и я выспрашивала все детали, потому что я бы никогда не решилась на это. И он сказал, что было страшно, но было красиво, а я ответила – разве не все по-настоящему красивое – пугающе? Разве тебя не пугает море, разве не страшно пролетать над облаками, разве младенцы не пугают своей абсолютной беспомощностью, разве тебя не пугает отрешенность Симонетты Веспуччи?[67]

Но я плохо знала материю красоты, и я плохо знала материю мести. Я выплачивала долг с процентами за штраф, за ремонт и оборудование ателье, дорогущие коммунальные за ателье и квартиру. Я выплачивала все, что зарабатывала, но однажды – стоял теплый майский день – я подумала о том, что я справлюсь. Во мне вдруг поднялся забытый детский восторг: я буду счастливой и богатой! Еще несколько месяцев, и я выплачу основную часть долга за штраф, проценты снизятся, и я смогу позволить себе арендовать жилье. Если Гастон заедет не в июле, как грозится, если я смогу убедить их отложить хотя бы до осени, у меня будет шанс сохранить все – и свою свободу, и свое ателье.

У меня укоротилась шея. Я столько сидела, согнувшись над машинкой и столом, что у меня пережались все шейно-плечевые мышцы, и болели голова и глаза, и без косметики я стала плохо выглядеть. Но мне нужно было как можно больше заказов, и я пошла на все: я снизила цены, я стала браться за шитье вещей, которые не планировала шить изначально. Я была милой со всеми противными тетками, я согласилась шить Гульже (она как-то плохо понимала идею и заказала реплики Ла Перлы и Ажан Провокатер) и Айе и терпела их болтовню примерку за примеркой (примерка была нужна одна, но они приходили каждый раз, когда хотели, и я их не выгоняла). Я стала работать без выходных, потому что кому-то из клиенток было удобно приезжать в воскресенье утром, а кому-то в будни после семи. Я шутила, что квартира мне и не нужна, учитывая, как мало времени я провожу в ней.

Как-то утром, когда я пыталась выспаться, наконец, я проснулась от того, как кто-то ворочал ключом в моей двери. Я поднялась и плохо координируемым шагом направилась в прихожую.

– А ты все спишь? – спросил Гастон. Не спрашивая разрешения, он и его невеста прошли внутрь.

Я стояла, с грязной головой, с прыщом на щеке, в мятой пижаме, напротив этой блестящей будущей четы: Гастон, в поло от Ральфа Лорена, ремень Эрмес в тон замшевым мокасинам, его девушка с накрученными волосами, на высоких каблуках, Леди Диор на сгибе локтя.

– Ты пока умывайся, – опекающим тоном сказал Гастон, – мы в зале посидим.

– Пошел вон. – Я открыла ему входную дверь.

– Из моего собственного дома? – улыбнулся Гастон.

Невеста переминалась с ноги на ногу, но вынула из своей жесткой сумочки сложенные вдвое копии документов.

– Столько беготни, – сказал Гастон, кивая на договор дарения, – мы трижды были только у нотариуса.

– Ты говорил про июль. – Я старалась звучать с достоинством.

– Так и есть, – кивнул Гастон, обнимая свою швабру за длинную талию, – мы заедем в июле. А до этого надо сделать ремонт – тут же мрачно, как в музее. Мы как раз пришли прикинуть, какие работы потребуются. Мы просчитываем бюджет наперед, не совершаем непродуманных трат.

Когда они ушли – нет, они не торопились, – я позвонила маме впервые с той зимней ссоры.

– Мам, – у меня стоял ком в горле, – как ты могла?

– Знаешь, Кора, – голос мамы звучал чуть тише обычного, – ты перешла всякие границы. Ты меня обвинила в том, что я все деньгами меряю. Не устраивай драму, тебе есть где жить, у тебя есть родной дом и родная мама. Ты выставляешь меня в непонятно каком свете и все никак не хочешь понять: дело не в том, чтобы забрать у тебя игрушку. Дело в том, что у твоего брата появляется своя семья. А семья должна создаваться достойно, единственный сын Ермека Куштаевича не может привести жену в съемное или тесное жилье. А до твоей свадьбы еще далеко, и я надеюсь, ты все же найдешь мужа не без денег – еще и его я тащить не собираюсь.

Мама искренне полагала, что я буду относиться к Гастону как к брату и с радостью не только отдам ему свою квартиру, но еще и все, что в ней. Мне некуда было забрать свою потрясающую мебель, и арендовать какой-то склад тоже было плохим выходом, потому что это стоило слишком дорого. И я решила (с безумным взглядом за запотевшим пенсне) – «Так не доставайся же ты никому!»[68] – хорошо ее отсняла и выставила на продажу в интернете. Моя мебель продавалась быстрее, чем стулья в романе у Ильфа и Петрова. Каждый день ко мне приходили люди, озирались у меня, как в музее, так или иначе выражали восторг либо недоумение (объективно чаще первое) и уносили с собой то гипсовую голову Давида, то бархатный пуфик, то черный лакированный стол – я поставила на все ужасно низкие цены, потому что иначе мне было не распродать половину своей жизни до экспроприации ее Гастоном. Отдавать свои вещи в руки совершенно чужих людей было едва выносимо, и от продажи к продаже мне не становилось легче, но видеть, как этими же самыми вещами пользуется Гастон и его жена, я бы точно не смогла.

Один из покупателей пообещал приехать в промежутке с шести до восьми вечера – он не знал, во сколько сможет освободиться с работы, – и я сидела на стуле, который вот-вот должен был перестать быть моим, и поглаживала его красивую скругленную спинку, когда в дверь позвонили.

В трубке домофона я услышала знакомый женский голос.

– Кора, это я, – сказала Бахти.

Я открыла, сердце у меня застучало быстрее. Может, она только что бросила Баке и приехала ко мне? Может, я обниму ее сейчас и поцелую ее чудесные волосы?

Бахти, хорошенькая, как всегда, с прыгающим высоким хвостиком, зашла и задержалась в моих объятиях.

– Я так скучала по тебе, – сказала она, не размыкая рук. – Я так по тебе скучала.

Она огляделась.

– Где твои вещи?

– Гастон скоро сюда переедет, и я их продаю.

– Господи, какой мудак, – ответила Бахти.

Мы прошли на кухню, я поставила чайник, и Бахти вздохнула. Она вздохнула нервно и горько, и я поняла, что она не смогла принести мне хорошие новости.

– Понимаешь, – сказала она без начала, – я не верю, что Ануар может меня любить и что он меня не бросит. Я хочу в это верить, я больше всего на свете хочу радоваться, что он у меня есть и он меня любит, – но я не могу. Он заслужил всего самого, самого лучшего, никого нет лучше, чем он, но я ему не доверяю. Я каждый божий день боюсь, что сегодня он меня бросит. Мне приходит сообщение – и пока я не открою и не прочитаю его, во мне все холодеет, у меня сердце колотится ненормально, и я успеваю представить, как он пишет, что я ему не подхожу, что-нибудь вроде «Ты же понимаешь, Бахти, что не подходишь мне». И я мысленно соглашаюсь, что не подхожу. А еще временами я боюсь его, Кора. Я произношу какую-нибудь смешную, но резкую шутку, и в следующее мгновение боюсь, что сейчас он мне влепит по лицу и скажет, чтобы я не смела с ним так разговаривать. Я боюсь с ним куда-то ехать, я отказалась уже от миллиона поездок, и потом я сижу и мечтаю об этой несостоявшейся поездке.

Бахти замолчала. Она вгрызалась ногтями одной руки в другую, оставляя глубокие овальные следы.

– Бахти, – мне захотелось взять ее на руки, едва я с ужасом поняла, что она сейчас расскажет, – ты боишься Ануара, потому что тебя когда-то били?

И Бахти кивнула.

– Это не имеет к Ануару никакого отношения, у них вообще ничего общего, вообще ничего, я смотрю на Ануара, и мне стыдно – если бы он только знал, как я о нем думаю, он бы в себя не смог прийти. Я не думаю так о нем на самом деле, я не знаю, как перестать представлять себе, что все пойдет не так. И у них ничего общего, они просто оба молодые и красивые. Тот придурок был тоже высокий и спортивный и тоже из хорошей семьи – я не была знакома с его родителями, но и так понятно. И понимаешь, ладно бы это было недавно и какой-нибудь там посттравматический синдром, но это было так давно, это было несколько лет назад, и после этого у меня была куча парней, и я их никого не боялась. Почему Ануарка мне его напоминает, – Бахти расплакалась, – ну почему именно он?

Бахти плакала, все лицо у нее было красным, и по нему текли непрерывным потоком слезы и сопли. Я дала ей кучу салфеток и села на пол возле нее, прильнув к ее коленкам.

– Кора, я же не хочу, чтобы было так, я же не так совсем хочу. Какой-то козел триста лет назад мне вмазал, это был один вечер, один вечер триста лет назад, а я теперь – а я теперь вот так? Что за бред вообще. – Она остановила рыдания, перевела дух и высморкалась. – Короче, представь себе ситуацию. Мы с этим уродом встречались, наверное, месяц, но он из тех козлов, которые сразу – «моя девушка, познакомьтесь с моей девушкой, родная, тебе привезти апельсинов?». Он знал, что я разведена, ему это до ужаса не нравилось, он то и дело проходился по этому поводу, и я так этого стеснялась, как будто я убила мужа, а не развелась с ним. Но я ему все равно жутко нравилась и он вел всякие серьезные разговоры, всю нашу жизнь распланировал и представлял меня друзьям чуть ли не невестой. Я работала моделью, и мы так и познакомились – он жутко смазливый, его позвали на кастинг, правда, он не прошел, потому что перед камерой начинал дико ржать, а я была в агенстве как раз. В общем, мы встречались уже где-то месяц, была пятница, вечер, он шел на день рождения к другу, а я работала в тот вечер. Я работала хостес, мы рекламировали сигареты – знаешь, когда человек заполняет анкету и ты ему даришь симпатичную зажигалку. И мы с ним столкнулись в баре, я пришла с сигаретами, а они, оказалось, именно так и отмечали. Боже, как он взбеленился. Они сидели на втором этаже, в вип-комнате, то есть когда я подходила, я не ожидала их там встретить – но я в любом случае должна была обойти все столики, и я же не могла знать, какую дебильную реакцию это у него вызовет. Все со мной поздоровались, типа, о, Бахти, ничего себе, он встает из-за стола с таким злым лицом, как будто сейчас лопнет, и вытаскивает меня на улицу, а я была в одном платье и босоножках, там же переодеваешься, а это был апрель, и еще было прохладно. Он мне говорит, мол, есть разговор, я говорю – мне нужно забрать сумку и пальто и вообще предупредить напарника, что я ухожу. Он меня вообще не слушал, просто затолкал в машину и поехал. Мы с ним ехали вверх по Ленина, он ужасно втопил и всех обгонял, мне казалось, мы сейчас точно в кого-нибудь врежемся, и я ему сказала, чтобы он сбавил скорость, что меня укачивает. Он сбавил так резко, я чуть головой об лобовое стекло не ударилась, и в нас сзади едва не въехала машина, и он говорит: «Видишь, надо быть в потоке». Он держал руль одной рукой, поехал еще быстрее, якобы он такой хороший водитель. Я вообще ненавижу все эти триста двадцать пять «Форсажей», на наших козлов они ужасно повлияли. Никакая социальная реклама не поможет, если они смотрят, как те круто ездят, и потом повторяют, потому что мозгов нет. А второй рукой он меня еще и обнимал, якобы придерживает на поворотах, якобы мне так спокойнее будет.

Мы приехали в ущелье – ненавижу это место, где бетонный забор, за которым все в туалет ходят, потому что не судьба, конечно, поставить платные биотуалеты. Мы приезжаем, и он такой: «На выход». Я говорю – ты не видишь, как я одета? Тогда он меня просто выдергивает за запястье из машины, я возмутилась, он меня пнул по голени. – Бахти снова начала плакать, но старалась сразу вытирать слезы. – Я думала, что все, что сейчас он мне просто выскажет свои идиотские претензии, в чем бы они ни состояли, и отвезет назад. Он сказал мне, что я его опозорила перед всеми его друзьями. Что это позор, что его девушка шляется по барам и толкает сигареты. Я ему ответила, что у него не все дома. У него действительно были не все дома, потому что он просто взбеленился и заехал мне в живот – боже, Кора, это ужасно больно, я не знаю, кем надо быть, чтобы бить в живот. Мне показалось, я сейчас умру, я загнулась и как-то сползла. Знаешь, что он делает дальше? Он ко мне наклоняется проверить, в порядке ли я. В порядке ли я, как будто кто-то другой меня ударил, не он, а, видимо, позор, который я ему принесла и который живет своей жизнью. И, главное, говорит: «Бахти, я не маньяк. Я тебя не убью и не искалечу». Я сняла за это время туфлю и заехала ему каблуком по лицу. У него было такое выражение лица оскорбленное, и он говорит: «Это ты зря». Наверное, действительно зря, и если бы я это не сделала, все еще как-то бы обошлось, но он так болезненно воспринял, что ему дали сдачи, да еще и по лицу его ненаглядному. Я не хочу, я знаешь, я и не помню все, как было, потому что было больно и еще больше страшно, когда что-то происходит и ты поверить не можешь, что это и впрямь происходит. Потом он успокоился, я сидела, он присел напротив меня на корточки и говорит: «Ты так меня подвела». Потом он сел в машину, открыл окно и сказал перед отъездом: «У каждого алматинца[69] должен быть рюкзак с фонариком, свистком, термопледом и водой. Он бы тебе сейчас пригодился».

Она истерично рассмеялась.

– Он оставил меня там одну – наверное, я бы запачкала ему салон его драгоценной машины кровью.

Как же она выбралась оттуда – как она вообще оттуда выбралась? Засвистел чайник, я выключила газ, и Бахти – тушь размазалась по всему лицу, и ее черные кусочки плавали у Бахти в глазах – будничным тоном сказала:

– Я всегда буду благодарна Юну, потому что это Юн увез меня оттуда. Юн подрабатывал со мной с этими сигаретами, и он видел, что я куда-то пропала. Он спрашивал у его друзей, куда мы могли уехать, – никто не знал, конечно. Юн ездил по разным местам, пытался звонить ему, пытался через знакомых машину его искать. И потом – знаешь, Юн часто был чутким ко мне – он вспомнил, как мы сидели втроем, я, этот придурок и Юн, и я сказала, что терпеть не могу Алмаарасан и что там все нужно переделать. А они были оба удивлены, потому что все же любят это чертово ущелье. И он приехал, когда тот уже смылся, и отвез меня домой.

– Господи, Бахти, – я налила ей чашку чая, и она его жадно глотнула, – почему домой, почему не в больницу?

– Потому что я отказалась. – Она покачала головой. – Я никуда на него не подала. Помнишь, Юн спрашивал, докуда бы мы мотали, если бы могли что-то исправить? Если бы я могла исправить всего одно событие, я бы послушала Юна и написала на него заявление. И даже если бы я не смогла привлечь его к наказанию, я бы знала: я не трусиха. Я всю жизнь учусь не бояться и с каждым годом боюсь сильнее. Я знаю, это звучит глупо, надо было бы вернуться в тот день, когда мы познакомились, и не знакомиться с ним, но беды всегда будут происходить, от бед не скроешься. Но то, как я не умею с ними справляться, – это гораздо хуже.

Мы молчали, Бахти ела орешки, как милая белочка, но потом она вспомнила еще деталь и раскричалась.

– Забыла сказать – знаешь, что он мне сказал, когда мы выходили из бара? Он мне сказал: что за дишманское платье, ты вообще себя в зеркале видела? А я не видела себя в зеркало! – завопила Бахти. – Мы переодевались в темной подсобке, в которой нет никакого зеркала, и в туалет я не ходила, потому что у меня крепкий мочевой пузырь – был крепкий, пока он не бросил меня в горах, а просто так заходить туда и прихорашиваться у меня не было времени, потому что мы должны были обойти очень много баров за вечер, а это был всего второй. И мне было прохладно, и я уставала на таких высоких каблуках, но мне нравилась эта работа. Он считал, что и ради денег ею позорно заниматься, а мне она нравилась – и деньги нравились, и то, сколько на меня обращали внимания и делали комплиментов, и что благодаря этому заработку я могла соглашаться на другую, бесплатную работу – в журналах никогда не платят за съемки, но это было так круто. И не все становятся Натальей Водяновой[70], и я могла ею не стать, но мне все это подходило, понимаешь? Я бы могла сниматься для упаковки хоть самой дешевой краски для волос, хоть для капроновых носков, хоть для китайских тостеров – и это все было бы здорово и уж точно лучше, чем сидеть в этом проклятом офисе. Каждую ночь я представляю, что приеду туда утром – а там пожарище, и все сгорит дотла, и в следующие месяцы я не смогу найти такую же идиотскую работу и вернусь в модельное агенство – мне теперь три миллиона лет, и я уже не смогу стать настоящей моделью, но есть куча дурацких реклам, в которых я все еще мечтаю сняться. И меня бесит, меня ужасно бесит, что Ануар тоже собственник, что он считает, будто фотографироваться в трусах – это ужасно, на такое по собственному желанию никто не согласится, а мне это всегда было легко и приятно, но я никогда не была ужасной, я никогда не была вульгарной, такой, от которой хочется отвернуться. Он ничего не знает о радостях артистичных людей и не может предположить, что не все хотят того же, что и он, что некоторые все время хотят быть в центре внимания, он себя держит за высшую касту, потому что он чем занимается – я даже не знаю точно, чем он занимается! И если он не хочет, чтобы я была моделью, если он это держит за низкий «неквалифицированный» труд и порицает «зарабатывание на своем теле» – так ему и надо, я буду тихо зарабатывать на этом же самом теле, и он даже не узнает. – Бахти замолчала, зная, что последние произнесенные слова – неправда, что она продолжает встречаться с Баке не из мести и не назло Ануару.

Она отдышалась, высморкалась и вытерла слезы.

– У меня сердце разрывается, когда я изменяю Ануару, и каждый раз я говорю себе: это последний, я поговорю с Баке и брошу его, я могу доверять Ануару, он любит меня. Но я так боюсь, что не любит, что меня нельзя любить, что я недостойна любви. И Баке остается единственным, кто меня не осуждает. Я знаю, – она не дала мне возразить, – он не лучший человек и ему было бы невыгодно меня осуждать, но он действительно не принижает меня. Он считает меня хорошей.

Зазвонил телефон, Бахти кивнула мне, чтобы я не сбрасывала.

– Здравствуйте, Корлан, – я совершенно забыла о покупателе, – все в силе, я могу подъехать за зеркалом?

– Нет. – Я постаралась прозвучать вежливо. – Я прошу прощения, но оно разбилось сегодня.

– А рама? – не сдавался мужчина. – Там же в раме дело.

– И рама сломалась, – ответила я.

Он помолчал немного и сдался.

– Бахти, – я вернулась за стол, – ты будешь очень счастливой. Я не знаю, как долго ты будешь ходить к психологу – но люди избавляются от своих травм, и ты тоже от нее избавишься. Ты сумеешь расстаться с Баке, потому что ты храбрая, чудесная девочка. Ты будешь очень, очень счастливой. А еще, – добавила я, и Бахти рассмеялась, – ты можешь забрать любую мебель и любые предметы, хоть все сразу.

Мы говорили до самой ночи, Бахти рассказывала об их с Ануаром счастливых моментах и о том, что она боится далеко не всегда – она гораздо чаще не боится, чем наоборот. Она решила, что завтра скажет все Баке и расстанется с ним, и завтра скажет Ануару, что была замужем. И целый вечер нам казалось, что так оно и будет.

Глава 22

Самые дорогие мне предметы интерьера и вещи я перенесла в ателье – теперь оно походило на жилище старой француженки: заставленные столики, вешалки с платьями, шкатулки с украшениями, картины одна над другой в пять рядов, стопки книг и журналов на полу. Я успокаивала себя как могла. Ничего страшного, это все равно сейсмоопасный город, и иметь здесь жилье – значит иметь что-то, что может рухнуть в любой момент. У меня были друзья, у меня была работа – правда, в дни переезда, как назло, не поступило ни одного заказа, у меня был Карим. Он предлагал помочь мне деньгами, и я все больше склонялась к тому, чтобы принять эту помощь. Я сомневалась не потому, что считала зазорным принимать деньги от мужчины – нет, вовсе нет, – но потому, что принять их значило попасть в определенную зависимость от него. Но если быть честной, разве не зависела я от него и так?

Мне было почти физически больно смотреть, как живо идет торговля в «Андере», но я взяла в привычку заходить к ним каждый день, а иногда и чаще. Ноги сами несли меня туда сразу после, а порой, хуже того, – до работы, как будто травить себе душу входило в мои ежедневные обязанности. В один из таких дней я приперла туда к самому открытию. Магазин был пока безлюден, но эта картина не могла, пусть и на пару минут, дать мне злорадных иллюзий – я точно знала, что в обед сюда набьется куча женщин, потому что не раз и не два я нарочно приходила в обед, стояла в стороне и смотрела, как они разыскивают гладкий телесный лифчик, красивый лиф перед неожиданно образовавшимся свиданием, бесшовные трусы, пару новых колготок без блеска. Не понимаю, как можно подходить к своему гардеробу настолько бессистемно, совершать покупки так хаотично, чтобы никогда не иметь ничего нужного и всякий раз мчаться в магазин в последний момент?

Я поднималась по лестнице на третий этаж, где находился унылый отдел мужского белья и, по всей видимости, небольшой офис компании – я видела порой, как люди в строгой одежде, с папками, скрываются за непредназначенной для покупателей дверью, как вдруг на лестнице послышались голоса. Выше меня на пару маршей поднимались двое, мужчина и женщина, ее каблуки цокали по кафельному полу, она отчитывалась перед ним в какой-то накладке с продавцами и объясняла ему, что случилось, а он пока ничего не отвечал.

– Сожалею, что вам приходится вникать в столь незначительный инцидент, – сказала девушка.

– В своей компании я должен вникать в незначительные случаи, – ответил знакомый голос, – чтобы они не переросли в нечто большее.

Они шли медленнее меня, и прежде чем они скрылись за той дверью на третьем этаже, я успела увидеть спину мужчины.

Это был Карим.

Я замерла у одного из островов с разложенными на нем купальными плавками, не в силах отвести взгляд от проема, в который только что вошел Карим, и меня подташнивало от добравшегося до горла сердцебиения.

– Добрый день! – Возле меня появилась милая девушка в форменной черной футболке и черных скинни-джинсах. – Вам помочь? Здесь у нас модели для бассейна, а чуть дальше – пляжные варианты.

Я смотрела на консультанта, не зная, что мне сейчас следует сделать. В последнее время все неприятные открытия приходили ко мне целиком, сразу располагаясь там, где только что были совсем другие знания. Они занимали свои места так прочно и быстро, что у меня не бывало времени на обработку новых данных, времени, которое служило бы мне амортизатором. Я больше не могла получить своеобразное удовольствие удивления и возмущения, диссонанса, когда в новое не можешь поверить. Другое устройство вещей вмиг сменяло прежнее, и я даже не успевала прочувствовать этот переход, устроить прощание тому, во что я только что верила.

– Да, – сказала я продавщице после кратковременного ступора, – будьте так добры, передайте это Кариму Оразовичу и скажите, что я поздравляю его с успешным первым кварталом продаж. – Я протянула девушке свою визитку.

– Он сейчас здесь. – Девушка была ужасно милой, из тех новеньких, которые стремятся сделать больше, чем должны. – Карим Оразович бывает здесь как раз по утрам, может, мне сходить к его секретарю и узнать, найдется ли у него минутка?

– Мне неловко просить о встрече без предупреждения. – Я улыбнулась. – Но вы очень добры, спасибо.

– Совсем не за что. – Она вертела мою визитку в руках. – Я прямо сейчас ее передам.

– И поздравления, – напомнила я.

– И поздравления, – кивнула она.

Я вспомнила все. Как он разглядывал белье на мне, когда мы занимались любовью, как предрекал, что я разорюсь, как отмалчивался, когда я жаловалась на шум стройки, как мы всегда говорили обо мне, и он казался мне таким хорошим слушателем, и он никогда не упоминал, чем именно занимается на работе, как он бывал у меня в ателье каждый день и я думала, что он приезжает нарочно ко мне, а он приходил из своего же магазина по соседству, как я рассказывала ему о своих страхах и о зависти, как говорила, что именно неправильно делают байеры и мерчендайзеры этого магазина и что надо поменять – и это очень скоро менялось, потому что я не знала, что даю советы непосредственно владельцу.

Я вернулась в ателье к одному из немногих поступивших мне заказов. Он был почти закончен, и я продлила себе работу, решив сшить в качестве бонуса кружевную маску и еще милый шелковый наглазник для сна. Я думала о том, что еще можно было бы сшить для всего сшитого чехлы, подумала о том, чтобы вышить на чехлах инициалы, и прикидывала, насколько это безумно по шкале от Бернарда Блэка[71] до чувака из «Отверженных», отдавшего Жану Вальжану серебряные подсвечники, когда Карим постучал в дверь. Я не захотела впускать его внутрь, взяла сумку, вышла на улицу и заперла ателье, не оставляя записки, что скоро вернусь, – кому это нужно.

После ночного дождя утро было умытым и солнечным, асфальт уже подсох везде, кроме тени, и в маленьких лужах отражалось небо, а по небу разметались полупрозрачные слоистые облака – такие же, как были бы, не принадлежи магазин, потопивший меня, доселе любимому человеку, не будь все, во что я верила, превращено в издевательство. Мы шли молча, и во мне бурлила обида, а в нем, наверное, стыд, потому что он не выдержал этого стыда и накинулся на меня.

– Ты знаешь, – он остановился передо мной как вкопанный, – как ты действуешь на меня? Ты знаешь, как страшно тебе в чем-то сознаться, ты знаешь, как страшно получить твое осуждение? Я боялся, что ты перестанешь со мной общаться раз и навсегда. У меня был не лучший план, но ты в нем тоже виновата. Ты сделала свой дорогущий ремонт раньше, чем мой отец определился, будет ли в магазине одежда или белье. Контракт с брендом одежды сорвался, франшизу перекупили, а контракт с маркой белья оказался выгодным. Если бы я сказал тебе еще на этапе стройки, ты бы уговаривала меня все поменять – а я видел, что твой бизнес загнется рано или поздно в любом случае. С другой стороны, я надеялся, что ты уже заполучишь своих клиентов до того, как мы откроемся, и я не хотел, чтобы от знания, что тебя ждет, у тебя опускались руки. Ты так убежденно говорила о своих преимуществах, что я надеялся, найдутся те, кто будет ходить к тебе и смотреть с презрением на масс-маркет.

– И когда ты собирался сказать мне? – Я смотрела на него, и мне не хотелось его душить, мне хотелось, чтобы этого никогда не произошло. – Когда я продам ателье и мы перестанем быть конкурентами? Когда наш ребенок пойдет в школу и там спросят, где работает его папа?

– Я склонялся ко второму, – цинично поддержал мою шутку Карим.

Я думала, что разговор будет длинным, что я скажу ему все, и он ответит на все теми или иными оправданиями, – но теперь, когда мое первое и основное любопытство было удовлетворено, когда я знала причину, по которой он решил умолчать, я почувствовала эту безвозвратность отчуждения. Я почувствовала, что ненавижу его.

– Может, ты и боялся быть сволочью передо мной, – я не стала делать вид, что не поняла его глупой причины, – только сволочью нельзя показаться и нельзя быть сволочью перед кем-то отдельно взятым. Человек или сволочь, или нет.

– Я надеялся, – он взял меня за руку, когда я развернулась уходить, – что к тому моменту, когда я скажу тебе, ты будешь любить меня больше, чем любишь свою работу.

– Ну уж нет, – я больно сжала его кисть, – чего я не позволю тебе делать, так это извратить все и остаться в собственной памяти долбаным романтиком. Я знаю, какой у тебя был план. Ты ждал, что я разочаруюсь в своих способностях продавать, увижу, что у меня ничего не получится, а тут ты подоспеешь – богатый и успешный, готовый подставить свое крепкое плечо. И я подумаю – ох, да я же всего лишь глупая девочка, куда мне до настоящего бизнеса!

– Кора, – он вздохнул, пытаясь все отрицать и пытаясь показать нелепость подобной догадки, – Кора, я…

– Ты предатель. – Я смотрела на него, а он был все таким же красивым, таким же безупречным в своем отглаженном костюме, и мы все еще казались невозможно, непростительно прекрасной парой, и он все еще не хотел со мной расставаться, и я все еще могла остаться с ним и выйти за него замуж, и часть меня, допускавшая все, что угодно, еще допускала такую удачную, разумную возможность, но я смотрела на него и ненавидела, так ненавидела, что могла взорваться и превратиться в злой черный пепел, и я крутанулась в своих нелепых тапках и пошла прямо к нему в магазин, потому что это было единственное место на свете, где он не мог ко мне подойти.

Глава 23

Я проснулась поздно вечером. Раньше, чем глаза различили в темноте очертания нелюбимой комнаты, я услышала, как мама говорит по телефону. Тяжелый сон возвращался, тело не слушалось, а я жутко боялась снова провалиться в отвратительные видения, из которых едва вынырнула. В плохие дни между всеми горестями, какие бывали, протягивается одна непрерывная нить, и ты забываешь, что когда-то было и хорошо, и вся твоя жизнь кажется хроникой тоски.

– Мам. – Я позвала ее без надежды, что она услышит.

Я силилась вспомнить, где остался мобильный, но так и не смогла пошевелиться, сон навалился снова, и в нем я делала все ужасные вещи, мысль о которых мелькает в обычной жизни – что проколешь зачесавшийся глаз иглой, когда пришиваешь пуговицу, что столкнешь человека в пропасть, когда он стоит на краю и смотрит вдаль, что протрешь веки ацетоном, подставишь включенный в розетку фен под струю воды. Наконец я закашлялась, очнулась, смогла откинуть одеяло и резким движением спустила ноги на пол.

– Мам. – Я умылась и зашла на кухню.

Мама махнула рукой – подожди.

– Нет, я считаю, лучше всего развести сорбитол в боржоми. Да, приторно, а как ты хотела.

Я еще с трудом различала, что мне снилось в последние два дня, а что было на самом деле, но одно я помнила точно: я сказала маме в пятницу вечером, что я рассталась с Каримом, и мама тяжело вздохнула.

– Надо не просто лежать на боку. – Мама жестом спросила, налить ли мне чай. – Надо лежа на боку слегка раскачиваться, тогда желчь гораздо лучше выйдет.

– Мам, мне поговорить надо. – Мое терпение подходило к концу, голова пульсировала от боли.

– Сейчас, подожди. – Мама продолжила разговор: – Но сначала надо проверить грелку холодной водой, лучше накануне. Да ты что электрическая! Только резиновая, сходи и купи, или хочешь, я тебе свою дам.

Она болтала еще добрых полчаса – я тем временем сходила в душ и переодела пропотевшую за два дня сна одежду.

– Мама. – Я взяла ее за плечи, не зная, что сказать.

Она так и не положила трубку, и я вернулась в свою комнату.

На следующий день они с Ермеком ушли на работу, а я слонялась по квартире. Я вытащила из раковины немытую вилку, обтерла ее о край толстовки и запустила в макароны. В холодильнике я нашла три белесые конфеты, последнюю пол-литровую банку смородины и засохшую гречку со следами мяса. Я посмотрела все выпуски «Что? Где? Когда?», все новые обучающие видео по макияжу и от безысходности поставила передачу Паолы Волковой[72].

«Какую-то абсолютную пустынность улицы, – Паола задыхалась, – ночь, официант, какие-то редкие посетители, какая-то немота, необщение. Кафе – место общения, а это необщение, это пустое кафе»[73].

Позвонила Бахти, я сбросила.

«Он пишет небо как близость Млечного Пути».

Трубку возьми, – написала Бахти.

Я подумала, что больше никогда не смогу разговаривать. Я сняла одежду, выключила свет и забралась под одеяло. Нос забился соплями, хлебные крошки кололи спину.

Это серьезно, – написала Бахти.

Мама вернулась вечером, Ермека еще не было. Я пришла к ней на кухню, но остановилась у порога, ожидая, что она посмотрит на меня и спросит, как мои дела.

– Помоги мне. – Я стояла у двери, надеясь, что она подойдет и обнимет меня. – Пожалуйста, помоги мне.

– Будет тебе уроком, – отмахнулась мама.

– Не деньгами, – я помотала головой, – не квартирой. Но скажи мне, что все будет хорошо, скажи, что я не виновата.

– Я не знаю, чего ты от меня добиваешься, – сказала мама после молчания, в котором, мне казалось, она все же пыталась выдавить из себя что-то хорошее.

И я вышла, и стоило мне отвернуться, как голова у меня стала горячей, и из меня хлынули горячие слезы, и я спускалась по подъезду, задыхаясь от плача. Я ничего не видела перед собой, меня трясло, и я все плакала и не знала, как остановиться.

Назавтра я должна была съездить к бухгалтеру. Их компания снимала офис на верхнем этаже огромного бизнес-центра, я приезжала к ним раз в месяц. Я ждала ее часа три, наверное, потому что она сдавала отчеты в последний момент, и к ней каждую четверть часа прибегали паникующие клиенты, и она их успокаивала и быстро делала какие-то бумаги, а я ждала. Я выплыла из прострации, едва проснулась сегодня утром, чтобы почувствовать одну сплошную злость. Она разливалась во мне целый день, и ни разу за эти часы ей не предоставилась возможность проявиться. Я хотела расхерачить переговорку, в которой ждала, ко всем чертям, но, совершенно не шаря в бумагах, я зависела от бухгалтерских услуг и не позволила себе даже раздраженного щелканья ручкой, и подавляемый гнев, вначале сидевший только в животе, теперь доходил до кончиков пальцев, раздувая их, как долгий полет гипертонику, до болезненной чувствительности. Я осталась последней, мы разобрались с моими цифрами и уже вышли вместе к лифтам, но я захотела в туалет, и мы попрощались на этаже. В отсутствие свидетелей уже можно было что-нибудь порвать, разораться, сломать, но мне этого больше не хотелось – я больше не могла выпустить из себя злость, она впиталась во все мои ткани и сочленения, в само мясо, как впитывается в светлый ковролин раз пролитый жир. Я уже не могла отделить от себя ненависть или обнаружить ее в себе, я сама обратилась в ненависть, беспредметную и тупую. Мне его предательство было горше любого другого не потому, что нас объединяла близость, а потому, что он знал, как я устроена, он знал, как я отреагирую.

За окнами давно стемнело, и лифт в пустом здании, обычно курсирующий между средними этажами, столовкой и первым, быстро поднялся на двадцать четвертый, где я ждала его. Внутри, возле кнопок, стоял рабочий, в рабочем комбинезоне и с каким-то длинным тросом, кольцами повешенным на шею. Я натянула капюшон парки поглубже, кивнула дядьке и вошла. Мужик стоял на шаг впереди меня, лысина складками переходила в загривок. Чуть потная голова, уши покрыты темным пушком. Полный уставший дядька. Порой я заговаривала со случайными соседями, а чаще они заговаривали со мной, но теперь я молчала и смотрела на мужика, почти не моргая, злыми красными глазами. Если я тихо шагну к нему еще ближе, тот не заметит. Я выше его на голову, у меня выгоднее позиция – я придержу его левой рукой, а правой резко потяну кольцо троса на себя, пока мужик, посопротивлявшись пару этажей, не обмякнет от удушья. Я выйду на одном из средних этажей и спущусь на улицу по лестнице, отправив мертвого на последний, двадцать восьмой, надо только нажать кнопку перед выходом. Мне нестерпимо захотелось убить его – так подмывает выкрикнуть правильный ответ, пока отвечающая тупица мается, и близко не подбираясь к очевидной версии.

Мои руки в перчатках, и камера увидит меня со спины, в капюшоне, да и работает ли она в здании, в котором ничего и никогда не работает? Я не зарегистрировалась на входе, мне давно, без записи, дали одну из карточек для входа, которая осталась от кого-то из уволившихся сотрудников и все еще не была возвращена службе безопасности. Меня могут и не найти. Быстро они меня не найдут, а долго искать не станут, и у семьи рабочего не найдется ни денег, ни уверенности, чтобы заставить продолжать расследование. И когда меня накроет страх быть пойманной и вина, я, по крайней мере, отвлекусь от другого сожаления. Мне никогда не вытравить горечь от предательства и потери Карима – но у горечи, при этом удачном раскладе, появится достойный конкурент, раскаяние и ужас от содеянного, и, может, мне будут сниться кошмары, а не Карим. Как только я вернулась к ненадолго покинутой мной мысли о нем, меня накрыло полным, беспросветным разочарованием. Мне еще чудилось, что я успею испугать мужика и сделать ему больно, но я уже понимала, что упустила и время и нужное состояние. Мы уже проехали шестой этаж – поздно решаться. Я вышла в холл, он спускался на парковку. Приятное, ужасное разнообразие бесславно прошло. Больше мне не хотелось убивать: мне снова хотелось исчезнуть.

Ткань была такой тонкой и гладкой, что мне пришлось положить на стол бумагу, чтобы она не сползала при кройке. Только я выдохнула и начала резать, как в дверь настойчиво позвонили. Это была Анеля, в очередной нелепой рубашке с крошечными манжетами и бесформенным воротником, в джинсах, больше похожих на лосины, с некрасивой сумкой – все было новым, Анеля скупала одежду в огромном количестве каждую неделю, но вся она или была дешевой, или выглядела дешево.

– У нас форс-мажор. – Она засунула большие пальцы в карманы джинсов. – Бахти, – важно добавила Анеля.

Она замолкла, рассчитывая, что я буду вытягивать из нее по фразе.

– Рассказывай сразу все. – Я вернулась к выкройке.

– Ситуация такая: Бахти залетела от Баке, и сегодня она едет к врачу. Ануар сегодня с родителями, она думает, успеет восстановиться. Она долго не могла понять, потому что она не могла поверить, что это вообще возможно, и так можно было бы лекарством обойтись, но, кажется, там что-то более сложное – или будет лекарство, я не совсем поняла, она же плакала.

Внезапно Бахти показалась мне чужим, далеким от меня человеком. И все вопросы, которые возникали в голове, приходили сразу с ответами, так что мне нечего было сказать Анеле. Получается, что Бахти все же может иметь детей – это хорошая новость, только узнала она о ней не так, как следовало бы. Получается, что, не боясь залететь, она спала с Баке просто так – об этом мне даже думать не хотелось.

– Едем? – спросила Анеля. – Ей нужна наша поддержка. – Анеля поправила на плече свою дурацкую сумку из кошмарного нефтепродукта.

– А если я ее не поддерживаю?

– Что?

– Если я не поддерживаю ни ее поступки, ни их последствия?

Анеля впала в ступор. Она думала, сейчас мы как Кэрри с Шарлоттой поедем к Миранде, а потом будем все вместе кушать мороженое, как когда они навещали Саманту в больнице?[74]

– Я бы поехала, – соврала я, чтобы ей было что передать Бахти, – но через час ко мне придет клиентка на примерку.

Анеле пришло сообщение.

– Блин, – она убрала волосы с лица, не убирая это свое озадаченное выражение, – мне надо ехать домой, помочь Секеше с уроками на завтра.

Анеля смотрела на меня вопросительно.

– А ты не успеешь… – спросила она.

– Не успею.

Анеля, все еще в шоке от моей жестокости, минуту постояла, не решаясь переспросить еще раз, поняла, что я не шучу, и ушла.

На следующее утро она написала мне, что Баке снял Бахти номер в «Интерконте», на случай, если ей будет плохо, потому что маме Бахти ничего не рассказала. Триста тридцать второй, на третьем этаже направо. Вчера Анеля помогала Секеше до ночи, а сегодня примчалась к Бахти, как только смогла. Бахти чувствует себя нормально, но вчера ей было нехорошо, и сегодня она очень подавлена.

Наверное, когда я решила ее проведать, я надеялась, что мне всегда будет за что ее любить.

Я приехала к ней до работы. Ярко светило солнце, но Бахти закрыла шторы, и в номере было подавляюще темно.

Бахти выглядела серой, как заношенная майка.

– Лучше бы я реально не могла иметь детей. – Она забралась в скомканную постель.

– Нельзя было сказать Ануару, что это его ребенок?

– Ты Баке видела? – Мне показалось, что Бахти сейчас выдернет бра из стенки и запульнет в Анелю.

– Разве по младенцу потом было бы видно, – пробормотала Анеля.

– У Булы все дети похожи на проросший картофель.

– Но ведь это вредно…

– Анеля, заткнись. – С россыпью мелких желтых прыщиков на подбородке Бахти выглядела так жалко, что Анеля даже не обиделась. – От Ануара я не могла залететь, понятно?

Бахти со мной толком не поздоровалась, но я не стала обращать на это внимания. Я не знала, как сформулировать свой вопрос так, чтобы не звучать по-менторски – видимо, этого тона никак было не избежать, но я постаралась прозвучать насколько возможно мило и понимающе:

– И что ты теперь думаешь?

Бахти посмотрела на меня с ненавистью:

– Ты у меня еще спрашиваешь? Ты не позвонила, не приехала, еще бы через месяц написала. Хочешь знать, что я теперь думаю? Я была там одна, меня никто не ждал, никто не отвез, и знаешь, что я поняла? Я сильный человек, я даже не заплакала, сама взяла такси, а ты – подруга называется – приехала на следующий день, когда я справилась сама и помощь мне уже и не нужна.

Я услышала, как спокойно, как у диктора новостей, прозвучал мой голос:

– А почему тебя не забрал Ануар?

До Бахти не сразу дошел весь издевательский смысл моих слов. Но в следующее мгновение, когда она поняла, она прошептала мне какая же ты дрянь и скрылась в туалете.

Как рассказала потом Анеля, она вышла оттуда спустя час, опухшая и икающая, и выгнала Анелю из номера.

Глава 24

Когда-то в детстве Анеля занималась народными танцами, и до сих пор все гастроли балетных артистов она воспринимала очень лично, будто это приехали ее коллеги, с которыми она обязательно должна поздороваться, а иначе неудобно. На фасаде Оперного висела огромная афиша – атмосферный черно-белый снимок, на котором труппа зависла в прыжке над землей, в пальто и шляпах, и их прыжок отражался в реке на переднем плане фотографии. Эти же афиши висели по всему городу, и Анеля ужасно хотела пойти, но не могла придумать с кем – они с Бахти то и дело ссорились, а ее мама, как сказала Анеля, слишком плохо чувствовала себя по вечерам, чтобы идти в театр. У меня на театр не было денег, я сообщила Анеле об этом прямым текстом, и на пару дней она от меня отстала, но потом, обнаружив, что идти ей и вправду не с кем, снова взялась за меня.

– Я могу тебе занять, – сказала Анеля.

После того как я один раз переночевала у нее дома, а ее мама трубила по всем углам, что они меня приютили, я зареклась принимать от Анели какую бы то ни было помощь. Это невыносимо, что все мы в итоге становимся похожи на своих родителей. Зачем мы родились, если не можем предложить миру хотя бы немного больше? На родителей не похожи только дети выдающихся людей.

– Это очень благородно, – я едва ли смогла скрыть сарказм, – но я не смогу вернуть тебе долг в обозримом будущем.

– Ты можешь вернуть позже, это не к спеху, – настаивала Анеля.

Я покачала головой.

Прошло еще дня три, Анеля, наверное, спросила уже всех своих знакомых, не хотят ли они – никто не соблазнился, и тогда она приехала ко мне в ателье, я проводила в нем последние дни. Дышать перед смертью не получалось, я даже шить не могла – просто сидела здесь с утра и до ночи, спала на неудобном бархатном диване, перебирала ткани и фурнитуру, фотографировала разные углы на телефон и не могла поверить, что я действительно всего этого лишаюсь.

Анеля положила передо мной на стол «Рафаэлло» – я не сразу поняла, что это намек на балетную рекламу из девяностых, – и билет, довольная, как Санта-Клаус.

– Я купила нам билеты! – радостно сказала Анеля. – Дешевых уже не осталось, так что будем сидеть в первых рядах партера. Конечно, это неправильно – слышать стук пуант, зато мы сможем хорошо разглядеть костюмы.

– Это очень щедрый подарок, Анеля. – Я не почувствовала ни радости, ни благодарности.

– Да ну брось. – Анеля чмокнула меня в щеку. – Представь, как будет классно.

Выступление было назначено на вечер пятницы, и в час пик к театру с трудом подбирались машины. Мы пришли пешком, заранее – мы договорились встретиться на месте, хотя раньше она бы зашла за мной или я – за ней. Я издалека увидела, как Анеля машет мне с крыльца. За последние месяцы она располнела, и ей это не шло. Конечно, она не стала толстой, но у нее заплыла талия, ноги стали бесформенными, одинаковой ширины что в коленях, что над и под ними. Ни бюста, ни бедер у нее при этом не появилось. Она надела платье с открытыми плечами, накрутила волосы и встала на очень высокие каблуки – вся ее беззащитность, вся юность куда-то пропали.

– Шикарно выглядишь, – сказала мне Анеля, я ответила, что она тоже.

Мы ждали начала на улице, чтобы не сидеть слишком долго.

– Что вчера было, – важно сказала Анеля. – У Саши сейчас, конечно, непростой период.

Я изобразила заинтересованность, и Анеля продолжила:

– Короче, вчера мы с ним договорились увидеться. Он мне сам написал, я в принципе и не планировала, сижу, занимаюсь своими делами, он такой, типа, что делаешь, встретимся через час? Я соответственно согласилась, а я решила вчера – все, Анеля, сегодня тебе надо отдохнуть. Мы с мамой с утра как раз съездили в салон, я подправила брови и сделала маникюр, и когда Саша позвонил, мне оставалось только голову помыть и одеться. Проходит час, потом еще минут пятнадцать – я думаю, ну нормально, я собралась и то быстрее его. Я ему пишу, выходить ли мне, видно, что он прочитал и при этом не отвечает. Я звоню, он два раза до упора не берет, на третий вообще сбрасывает. Потом наконец мне приходит сообщение, я кидаю телефон в сумку и выхожу. Я ему думала сказать, что для встречи с подругой не обязательно клеить ресницы, выхожу, перед домом никого нет. Я открываю сообщение – а это вообще не Юн, это какая-то идиотская спам-рассылка, дарим семь с половиной тысяч на технику, если купите за триста семь. Если честно, я уже начала нервничать, потому что думаю, мало ли что, он за рулем, или вообще как, позвонила ему еще раз. В общем представь, – Анеля сделала паузу для значительности, – он наконец отвечает и говорит: «Слушаю. Говорите». Я в шоке вообще, я разозлилась и наехала на него, что я его жду уже сорок минут, и он мне такой: «Я ужинаю со своей девушкой». Я ему: «Мы договаривались увидеться, если что». Он: «Я занят, и не смей на меня орать». Я была просто в шоке, я ему пишу, типа, спасибо тебе большое за приглашение. Знаешь, мне в тот момент просто убить его хотелось, я была уверена, что вообще с ним больше общаться не буду после такого. Я вот как раз тогда позвонила тебе, ты сказала, что занята, потом позвонила Кариму, он, оказывается, с Ануаркой где-то был, но я не хотела заходить обратно домой. В итоге я поужинала с Бахти и Баке – я тебе говорила, что мы с ней помирились? Я потом расскажу. Она мне посоветовала послать Сашу на три буквы – хорошо, что я ее не послушала. Короче, я довольно скоро пришла домой, посмотрела с Ажекой серию турецкого сериала – такая бредятина, но затягивает, и у меня вообще не было настроения, я собиралась лечь, уже, считай, легла, и тут мне пришло сообщение от Саши. Сейчас я покажу. Читай сразу с ответом.

Анеля протянула мне телефон.

Саша Юн: Анеля, прости меня. Ты не заслужила этого, у меня просто такая ерунда в жизни творится, и я не выдерживаю, срываюсь на самых близких.

Анеля: Саш, да о чем ты говоришь, я не злюсь, просто ты пойми, что я за тебя переживаю и я не хочу, чтобы ты загонял себя в угол. Ты мне очень дорог, и ты мой самый лучший друг, я просто хочу, чтобы ты не считал, будто я тебя не понимаю или что я, как все, хочу вытягивать из тебя энергию сейчас, когда тебе и так плохо, но тебе будет гораздо легче, если ты не будешь все носить в себе и мы вместе будем что-то пытаться решать. Знай, что я тебя очень люблю, ты меня сегодня сильно испугал, я боялась, с тобой что-то случилось, поэтому тоже была на нервах, но я знаю, ты поймешь и не будешь обижаться. Мы же с тобой оба включенные :)

– Американские горки, а не отношения, – сказала Анеля. – Я говорю, мы с Юном…

– Господи, Анеля, – я перебила ее на полуслове, – перестань на него вешаться. Какие отношения, он же просто уже не знает, как тебя отшить.

Анеля замолкла, мы зашли внутрь и заняли свои места.

Зал постепенно наполнялся людьми. Я повернула голову направо – и чуть было не поздоровалась: через два места от меня сидел Баке, значительно похорошевший на воле, в иссиня-черном пиджаке и белой рубашке, со второй, очевидно, женой – привлекательной женщиной лет сорока – и двумя сыновьями-школьниками, они сидели как раз возле меня. Прозвенел третий звонок, свет погас, и сцена оказалась в распоряжении более чем странной труппы танцоров. Мне показалось, что это розыгрыш: музыка играла та, что указали в программке – «Весна священная» Стравинского, но танцоры, тяжелые, с совсем не танцевальными фигурами, в коричневых вельветовых брюках, а потом без них – в нижнем белье в крапинку – двигались самым бессмысленным и отталкивающим образом из всех возможных, и не верилось, что это знаменитая труппа и знаменитый постановщик. Мне было скучно и стыдно за происходящее на сцене, и я то и дело оглядывалась на детей Баке – они сидели прямо, смотрели внимательно и даже не ерзали.

Баке так убедительно делал вид, что не знает нас с Анелей и не замечает, что можно было подумать, будто это его брат-близнец, и вправду нас не знающий. Но удивительно было то, что Баке держал себя, будто это его основные дети.

Объявили антракт, Анеля посмотрела на меня вопросительно.

– Автор – мудак, – ответила я.

Младший сын Баке посмотрел на меня с неодобрением.

Мы решили размять ноги, Анеля делала независимый вид – сама пошла в туалет, потом звонила кому-то, отойдя от меня на другую сторону холла. Я представила себе следующие полтора часа: Анеля с недовольным выражением лица, эти кошмарные люди на сцене – в следующем акте они, не дай боже, снимут с себя еще что-нибудь. Я подошла к Анеле, дождалась пока она, не торопясь, завершит разговор, и попрощалась.

– Анель, прости, – я нахмурилась, – у меня так болит голова.

Анеля фыркнула.

– Я уже даже не обращаю внимания на головную боль, она у меня постоянно.

– Ты останешься?

– Это непростой и новаторский взгляд на Стравинского, – сказала Анеля голосом своей мамы. – Я думаю, не каждый день в Алмате можно такое увидеть. Так что устала не устала, я посмотрю, к чему они в итоге приведут эту историю.

Я кивнула, открыла дверь Оперного и вышла в ночь. Я почувствовала себя такой свободной, будто не остаток вечера лежал передо мной, а лучшая часть моей жизни. Вечер был синим и блестящим, фонтаны взмывали и падали, и теплый летний ветер сообщал чистое, новое счастье.

Я думаю иногда: не оставь я Анелю одну, не скажи я так резко про Юна, совершила бы она все то же самое? Была бы я все так же виновата?

Глава 25

Анеля обещала рассказать мне, как они с Бахти помирились. Если бы я знала тогда, как они поссорились, мне кажется, я бы могла уберечь их. Я не пытаюсь брать на себя много, но ведь это были Бахти и Анеля – такие понятные мне, так внимавшие мне.

Все потом смешалось, и я не скажу наверняка, в какой последовательности я узнала от Бахти части истории, но теперь я могу воспроизвести их хронологически верно. Мне не приходится сомневаться, что Бахти пересказала все в точности, не переделывая, не выставляя себя в более привлекательном свете: когда Бахти врала, она врала по-крупному, не в мелочах. Я не хочу передавать ее рассказ скомканно, в двух словах – я передам его во всех подробностях, так, как если бы я была там и слышала их, потому что я все думаю об их глупой ссоре и еще худшем примирении, и мне кажется, будто я была там и слышала их.

Это началось тогда же, когда Анеля искала компаньонку в театр. Баке дал Бахти денег – меньше, чем она рассчитывала, и, чтобы почувствовать от них хоть какую-то радость, она их спустила. Она пошла в дорогой салон и попросила выкрасить ее в огненно-рыжий цвет, действительно рыжий, как у Эммы Стоун[75]. Парикмахер отказался: Бахти с рыжими волосами будет выглядеть дешево, как если б она красилась морковной «Палетт». Он предложил ей ред вельвет – темный красно-каштановый, уходящий в свекольный.

– Ага, – сказала Анеля, увидев Бахти и услышав теоретическую базу. – Свеколка сильно лучше морковки?

– Я ему отвалила шестьдесят штук. – Бахти с отвращением разглядывала себя во фронтальной камере. – А выгляжу как шмара, которая закрашивает мышиный цвет баклажановым.

– Нет-нет. – Анеля обошла Бахти кругом. – Это не баклажан, это свеколка.

Мимоходом Анеля нечаянно зацепила волосок Бахти заклепкой на сумке и дернула.

Бахти взбесилась.

– Не ори на меня. – Анеля безуспешно пыталась выпутать оторванный от головы Бахти волос из металлической отделки сумки.

– А то что? – Бахти раздраженно смотрела на покатое лицо Анели. – У тебя рак ушей, скоро там пропадет кровоснабжение, и они отомрут? Пока я в салоне была, ты ставила капельницы в уши, а капсулу с лекарством тебе привезли из Гамбурга на военном истребителе?

Анеля презрительно бросила длинный баклажановый волос Бахти, но он приклеился к ее белым брюкам.

– Если ты так хочешь знать, – она смотрела на Бахти сверху вниз, – у меня болит голова не переставая, и мама подозревает – это аневризма, и я должна пойти на МРТ, но мне, блин, страшно. Мне страшно, с кем останется Секеша через несколько лет.

Бахти помолчала.

– Ты права, – пристыдилась она. – Аневризма – это ужасно, она может лопнуть в любую секунду. Аневризма куда эстетичнее других болезней и до последнего никак не проявляется, и голова болит только когда упомянутой голове не достается внимания, и вся семья болеет по той же веской причине.

Оставшиеся тридцать тысяч Бахти сунула маме. Она посмотрела семь серий «Друзей» и вымыла голову лошадиным шампунем с дегтем в надежде, что тот смоет часть краски, но краска честно отрабатывала свои деньги.

Мама вернулась из магазина с жидким кордицепсом – и если б хоть на вечер у нее поднялось настроение от этого сраного, бесполезного БАДа. У Бахти бывало три вида болезней: простуда, понос и герпес, и ни одну из них кордицепс не мог вылечить. Может, он и не был лекарством: никто ведь не умеет читать иероглифы. От кордицепса у Бахти только слегка чесалось нёбо. «Ушла из дома с тридцатью тысячами, – пожаловалась ее мама. – А вернулась, в кармане – двадцать тенге. Даже на автобус не хватило, пришлось пешком пять остановок телепаться».

Бахти поймала отражение своих волос в серванте и ничего не сказала матери о кордицепсе. Она собралась, и за ней заехал водитель Баке. Они поужинали – вернее, Баке только пригубил виски и раскурил сигару, а Бахти, голодная и расстроенная, съела семгу со шпинатом, тыквенное тирамису и запила это лимонадом. Четверть часа спустя, когда Баке лег на нее сверху, ей показалось, она умрет в этом номере от заворота кишок. Минут через десять Баке сполз, включил телевизор и уснул. Во сне он похрапывал и что-то такое делал зубами, будто они все разом выпали и перекатывались туда-сюда.

Бахти мылась, пока одна половина тела не стала малиновой. Всю ночь она сидела на балконе с зажженной лампой и читала, постоянно прерываясь на Пинтерест[76], размышления Стивенса[77] о «великом дворецком».

Утро было свежим, ветер обдувал лицо, и она на мгновение почувствовала себя чистой, как после детской ванны в воскресенье.

– В молодости я был как ты, – Баке вышел на балкон и почесал Бахти за ушком, – никогда не спал.

Баке выпил кофе и быстро, безо всякого интереса, трахнул ее – только потому, она почти не сомневалась, что заметно было: она не хочет.

Бахти задремала уже дома, и снилась ей все та же дрянь: Таир красит ее волосы кордицепсом, в длинной коробке, вместо жидкого БАДа в стеклянной таре, лежат зажженные, искусственно пахнущие вишней сигары Баке.

Бахти позвонила Анеле, когда Анеля перебирала мужские ремни.

– Как дела? – виновато спросила Бахти.

– Все хорошо. – Анелин голос прозвучал нетвердо, будто это она звонила извиняться.

– Ты занята?

– Мы выбираем Саше гардероб, – с гордостью ответила Анеля, как будто работать бесплатным байером было почетно.

– Прикольно. Слушай, я тогда психанула, – зачастила Бахти. – Ты извини меня, пожалуйста, Анелька, реально, ну ты знаешь. Я погнала.

– Все в принципе нормально, – сказала Анеля увереннее. – Я же знаю, что ты так не думаешь.

– Вечером заеду за тобой? – обрадовалась Бахти.

– Я думаю, мы с Сашкой проголодаемся и пойдем куда-нибудь посидим. Я тут с двенадцати дня впахиваю за стилиста.

– Когда освободишься, напиши. Хотя бы покурим, – быстро успокоилась, что она прощена, Бахти.

– Давай, целую, – уже примирительно и мило ответила Анеля.

Понимаете, Бахти не умела просить прощения. Дело было не в словах, которые она произносила – только садист будет требовать извинений в определенной, детальной, унизительной форме, – но Бахти так просила прощения, будто бы это дело решенное. Будто, если она приносила извинения, ее обязаны были извинить, будто ее извинения не могли не принять. Она не просила прощения, она требовала его, потому что она уже успевала сама себя простить. Анеля, должно быть по привычке, сказала Бахти, что все нормально, но у нее оставался осадок – осадок, которого не заметила Бахти, осадок, который я взметнула на балете своими словами о Юне.

У Бахти была короткая, ненадежная память, но идиотский цвет волос каждый день служил ей напоминанием. Спать с Баке, чтобы выкрасить волосы и купить кордицепс. И когда она поняла, что ее настоящее хуже ее страхов, она решилась. Она решила бросить Баке, бросить его легко и быстро, как она бросила первого мужа, когда поняла, что он безнадежен, она хотела сделать это сразу же, но Баке был занят, он мог увидеться только следующим вечером, после балета. Бахти нервничала. Когда-то давно ребята советовали ей комедию, милую комедию из девяностых с Жаном Рено и Жераром Депардье, и чтобы унять волнение, Бахти поставила ее.

К несчастью, фильм начинался с измены любовницы богатого мужчины с Рено: с короткой, никому из нас не запомнившейся сцены, в которой убитую любовницу, в пакете, закапывают темной ночью в лесу.

Что она вообще знала о Баке? Что он родился в глухом ауле, где трескается от сухости земля, что он закончил скромный аграрный институт, что через несколько лет он стал так богат, что мог спускать лишнее в казино? Когда Бахти принимала от него деньги, пути, которыми он получил их, были ей не важны.

И весь вечер она стирала свои вещи, чтобы если – если вдруг, не оставить после себя грязных. Те, что не успела постирать, она выкинула. Она купила маме творожные кольца и «Наполеон». За ней заехал Эрик, водитель Баке, и пока Бахти приближалась к последней встрече с ним, она поняла, что никто из ее окружения не знает даже его имени. Ни имени, ни года рождения, ни одного контакта. Мы с ней не разговаривали, и она написала Анеле. Она отправила ей короткое сообщение.

Если со мной что-то случится. Булат Омарович Сабитов. 19.03.1965. Номер машины – А213 НН [78].

Однако Баке не разозлился. Он сказал, что Ануар слишком маленький и несерьезный, что он скоро разлюбит Бахти и бросит ее, и если Бахти дождется этого момента, назад Баке ее уже не примет. Он сказал, что не заслужил такого отношения. Он сказал Бахти, что даст ей время подумать до понедельника.

И после вежливого разговора, в котором Баке ни разу даже не повысил голос, Бахти не стала препираться и согласилась, чтобы Эрик отвез ее до дома. Она хотела пойти пешком, чтобы почувствовать долгожданную свободу, но ей было неловко. Одна последняя поездка – это не страшно.

Эрик высадил ее у самого дома. У подъезда стоял Ануар, он смотрел на номера медленно отъезжавшей машины.

В отличие от Боты Анеля хорошо знала: один звонок Ануару о Баке – и все, габелла.

Глава 26

Я встретила Ануара в начале осени, я покупала продукты, а он сажал Гульжу в такси. Небо было синим, и птицы пели, как будто никто из нас не жил в густом коричневом смоге.

– Кора! – Ануар окликнул меня, захлопнув за Гульжей дверцу.

Он посмотрел на меня виновато, и я посмотрела на него виновато.

– Вы теперь вместе? – спросила я без надобности.

– Пока смерть не разлучит нас, – ответил Ануар, криво улыбнувшись. – Она ждет девочку, – добавил он после короткого колебания.

– Как же ты… – Я опешила и не договорила.

– Это глупо, Кора, это так издевательски глупо. – Он забрал у меня пакеты, и мы пошли вниз, в направлении моего ателье. Я все еще не закрыла его, оставалась пара недель.

Он молчал, не зная, как рассказать свою стыдную историю, потом, может, вспомнил, что мы рассказывали друг другу подобные истории, потому что он стал говорить просто, не подбирая обтекаемых выражений.

– Я не хотел ее видеть, я был жутко уставший, она приехала ко мне среди ночи без приглашения, ревела, что любит меня и всегда меня любила. Я уснул на ней – короче, ладно, я уснул в ней. И когда утром я вышел и снял презерватив – наверное, давно поздно было.

– Ты не обязан на ней жениться, – мне было плевать на Гульжу, – ты не обязан портить себе всю жизнь только потому, что девятнадцатилетняя стерва, которая берет все, что ей приглянется, вынуждает тебя.

Кажется, это был новый для Ануара взгляд – его шаг стал бодрее. На полпути между торговым центром и ателье находилась школа, там в свое время учились Юн с Каримом, и там теперь учился сын Айи. Было около двух часов дня, школьники уже выбежали на крыльцо и играли, их матери стояли поодаль, и среди них Айя в расписной джинсовой куртке и таких же штанах. Из всей нашей бывшей компании, по иронии, только с ней мы поддерживали связь – она то заказывала что-то, то просто писала или заглядывала.

Нескладный сын Айи играл с красивой девочкой – ее юбка сзади смялась, укоротив и без того малую длину, обнажая сильные балетные ноги.

– Никогда бы не подумала, что мой ребенок будет дружить с дочерью Саши, – сказала Айя, глядя на детей.

– С кем? – резко спросил Ануар, теперь внимательно посмотрев на девочку.

– А, ты не видел Сашину дочь? Вон она, Камила, с моим играет. Ну в принципе неудивительно, что ты ее не знаешь, они же с Сашей не общались никогда. Да и сейчас не общаются, я не заставляю Сашу сюда приходить, он и не видел ее. Честно, я бы на ее матери тоже не женилась. – Айя кивнула в сторону бесформенной девушки, очевидно, матери Камилы. – На чем там жениться?

Ануар, ошарашенный, переводил взгляд с матери на дочь – наверное, первая почувствовала на себе его взгляд, потому что теперь и она заметила нас и кивнула Айе, Айя доброжелательно помахала в ответ.

– Надо подойти, неудобно, – сказала она, и мы послушно пошли к матери девочки. – Эля, познакомься, – Айя представила нас, – это друзья Юна и мои друзья, конечно.

Эля подозвала к себе дочь, и та нехотя повиновалась. Наверное, она не набегалась и теперь не могла стоять на месте спокойно – приподнималась на носочки, как у станка – мгновение вверх, с сопротивлением вниз. До чего же странно: Эля, скучная, как карагач, невнятный Юн – родители самой красивой девочки на свете.

– Мам, я пойду? – Камиле наскучило топтаться на месте.

– Дорогу без меня не переходи. Час пик, – оправдалась перед нами Эля.

Юну обязательно надо увидеть свою ошеломительную дочь: к комплексу непорядочности добавится гигантское, неистребимое сожаление.

– Я давно не видел Юна. – Смущенный Ануар не знал, как еще поддержать разговор.

– Чтоб он сдох, – беззлобно ответила Эля.

Айя рассмеялась, мы с Ануаром попрощались с ними и пошли дальше.

– Ты знала? – спросил Ануар, когда мы отошли на приличное расстояние, чтобы они не услышали нас.

– Не так давно. – Я вспомнила обстоятельства, при которых Карим рассказал мне об этом. – Может, с зимы.

– Ты не поэтому всегда плохо относилась к Юну?

– Он мне просто не нравился. Без причины, причину я потом нашла.

– Я не понимаю, – Ануар обернулся посмотреть на удаляющуюся фигурку Камилы, – как у него вообще может быть такая взрослая дочь?

– Ну, предположим, она появилась у него в старших классах школы.

– Предположим. – Ануар глянул на меня серьезно, чтобы я не тянула. – Что еще можно предположить?

– Мне рассказал Карим, они же учились вместе. Они были школьниками, планировали с Эльвирой романтический вечер, Юн забыл презерватив в других джинсах. Родители Эли запретили ей губить здоровье, а мама Юна пообещала ему машину, если он откажется от идеи жениться – ей казалось, виновата Эля. Она не хотела, чтобы все возможности сына были перекрыты с самого начала из-за молодой семьи.

– Он променял свою дочь на машину? – Ануар остановился как вкопанный.

– Это очень хорошая машина, – ответила я с сарказмом. – Она до сих пор на ходу, уже двенадцать лет.

Мы подошли к ателье, Ануар протянул мне пакеты.

– Я никогда не буду таким, – сказал Ануар скорее себе, чем мне.

Они разминулись с Бахти всего на несколько минут: Бахти пришла почти следом и робко постучала в прозрачную дверь. Она была непривычно одета – строгое платье-футляр, волосы убраны «ракушкой».

– Кора, – со взрослой прической Бахти выглядела еще моложе, будто школьницу в шестидесятые причесали к танцам, – можно мы с тобой поговорим? Мне можно зайти?

В платье до колен ее мальчишеские, с вечными царапинами ноги выглядели нелепо. Я запустила ее внутрь, Бахти чинно села на софу.

– У меня есть сигареты. – Я достала пачку из ящика. – И тут уже можно курить.

– Я бросила, – ответила Бахти. – Знаешь, отчего мне тяжелее всего? – Она выдохнула. – Оттого, что Ануар считает ее лучше меня.

– По-моему, Ануар уже ничего не считает самостоятельно. – В свете последнего знакомства это не было правдой, но я хотела утешить ее. – За него считают родители и невеста.

– Гульжа хорошенькая, – сказала Бахти.

– Она никакая.

– Да нет, она хорошенькая. Но она – не лучше меня. Не какого-то первого сорта.

Я молчала. Я не хотела быть такой отмороженной, но известие о беременности Гульжи будто отняло у меня и голос, и жесты, все внутреннее тепло.

– Гульжа ждет девочку, – сказала я наконец.

– Уже? – Глаза Бахти налились крупными слезами.

– Только поэтому, – объяснила я.

– Да все нормально, – солгала Бахти. – Баке, конечно, был прав: Ануар все равно бы меня бросил. Я сделала правильный выбор, – кивая своим словам, как мантру, произнесла Бахти. – Единственно правильный, и что Баке ни в чем меня не упрекнул и принял – это лишнее доказательство, что он меня любит. Кстати, – Бахти неожиданно рассмеялась, – знаешь, благодаря кому Баке вышел на свободу? Он заплатил маме Анели, она была судьей на его процессе. Она признала его невиновным.

Я сжала ее руку, и Бахти порывисто прильнула ко мне, от нее пахло сладко, как за кулисами танцевального конкурса, – лаком для волос.

– Он никогда меня не бросит, – грустно сказала Бахти.

Я сидела за столом до самого вечера и шила лиф, безо всякой надобности. Я хотела пришить к нему вытянутую льдистую бусинку. Она смотрелась бы как капелька детского пота, как вода, стекающая с мокрых волос, как последняя слеза перед улыбкой, но я взвесила ее в руке – тяжелая. Я продела сквозь нее длинную шелковую ниточку и стала раскачивать в руках, глядя, как она ловит розовое прощание заката. Бусина была сделана из интересного материала: совершенно прозрачная, она пропускала сквозь себя свет и все же не окрашивалась в него. Закат медленно исчезал, и бусинка мне наскучила. Мне следовало встать из-за стола и зажечь верхний свет, сейчас горела только настольная лампа, но я оставалась на месте. Я касалась подушечками пальцев булавок: надавливала слегка, ощущая их острое холодное прикосновение, потом вела безымянным пальцем по длине самой булавки. Я вытаскивала и снова втыкала их. Отказавшись от самой подходящей бусинки, я не потянулась в ящик за остальными. Обычно я бы быстро нашла замену, но теперь я только бессознательно играла с иголками и булавками, проводила острием по внутренней части рук, по коленям, рисовала на коже – почти не больно, так, что оставался только незаметный белый след. Я ни о чем по-настоящему не думала: в голове все звучал и звучал первый куплет одной из песен Ланы Дель Рей, и мне было тоскливо, и я была себе такой чужой, я была себе в тягость. Я понимала теперь культ путешествий – он нужен, чтобы переезжать с места на место, не признаваясь себе в неприкаянности. Они говорят «путешествия», но я бы сказала «красота». Когда черные буйволы мчатся по покрытой зеленой травой земле, вспенивая коричневую пыль, когда тонкие ноги розовых фламинго омывает блестящая вода, когда моржи мигрирую, и полоска заката закрывается синей тучей, когда горбатые гну прыгают со скалы в воду. Мне казалось тут, будто я оказалась в убогих декорациях, в грошовом картонном городе, и я все пыталась превратиться из стороннего наблюдателя в главного героя, но не могла, потому что мне было скучно, потому что само существование голубых ламбрекенов из искусственного атласа казалось мне дном регресса на планете, где сотни белых гусей летят в бело-синем небе.

В дверь позвонили, я резковато встала и уронила одну из новых коробок с иголками. За стеклянной дверью стоял Ануар. Боже, как я, оказывается, хотела его увидеть!

Он шагнул внутрь и посмотрел на единственное освещенное пятно в помещении, на мой стол, на котором лежал один лиф и много острых предметов, они блестели под лампой.

– У меня есть ножницы, но у меня нет ванны, – сказал он конструкцию наподобие тех, что мы учили в четвертом классе на английском: у меня есть ложка, но у меня нет джема, у меня есть джем, но у меня нет ложки.

Я никогда раньше не желала Ануара.

Я не знаю, шел ли Ануар сюда, отдавая себе отчет в причине, по которой он решил прийти, или его гнало одиночество, и теперь он только считал мое желание, но он приблизился ко мне, обнял меня и больно, изо всех сил сжал мою попу. Он прижал меня к себе, будто пытаясь вдавиться в меня. Мы поцеловались глубоким влажным поцелуем. Другой запах, другой вкус, другая, когда я коснулась его щеки, кожа на ощупь, с другой остроты щетиной и неожиданно нежными – у Ануара было узкое, с небольшими высокими скулами лицо – щеками под ней. Я запустила пальцы в его волосы на голове – и они тоже по сравнению с волосами Карима были непривычно мягкими. Он нетерпеливо вытащил мою блузку из брюк, мгновенно, будто она была на липучках, а не на пуговицах, расстегнул ее, стянул с моего плеча лямку лифа и припал к моей груди. У Ануара были небольшие, осторожные губы и маленький язык, лизавший меня, как лижет кисть играющий котенок. Он спустился ниже и расстегнул мои брюки, они упали на пол, и я вышагнула из них. Он стоял передо мной на коленях и гладил мои ноги снизу вверх, от щиколоток к бедрам и снова вниз. Его руки задержались на моих икрах, и он поцеловал меня, сквозь кружево ярко-синего белья, между ног. Я села к нему на пол, и мы вдвоем быстро, будто нас кто-то подгонял, сняли с него все: он полулег, и прежде чем сесть на него сверху, я дала себе несколько мгновений внимательно разглядеть его. Бахти была права, Ануар был еще красивее без одежды, чем в ней. Я перекинула через него ногу и постепенно опустилась на него всем весом. Я двигалась ласково несколько минут, пока нам это не надоело, и тогда он перевернул меня на живот, лег сверху и больше не останавливался. Он драл меня так отчаянно, будто хотел избавиться от всего своего горя, будто хотел вернуть все, что у него отняли.

Я ничего почти не видела и не хотела видеть, я оглушала саму себя: я была в совершенной, абсолютной эйфории, я вышла из тяготящего нас сознания. Я не знаю, задремала ли я, или это рассеялся и распался мой фокус, но я вспомнила, где я, когда Ануар провел булавкой по моей ноге.

– Они разбросаны по всему полу, – сказал он вполголоса.

– Собери, – ответила я своим обычным тоном.

Я приподнялась, прикоснулась губами к его губам и потянулась к одежде.

Когда на следующий день я увидела пропущенный звонок от Ануара, я была почти раздосадована. Я не хотела обсуждать случившееся, я не хотела решать вместе с ним, насколько плох наш поступок, я хотела, чтобы со мной остались вчерашние ощущения, и ничего больше. Но я все же перезвонила. Мне ответила Гульжа – до чего же дурной тон.

– Привет, Кора, – сказала Гульжан, голос ее звучал странно.

– Я хотела поговорить с Ануаром, – ответила я нетерпеливо.

– Это я тебе звонила. – Она звучала призрачно. – Ануар сегодня разбился.

Я молчала, в оцепенении, потом я услышала, как она всхлипывает, и вдруг поняла: она останется одна с ребенком Ануара. Все время, пока она будет носить его под сердцем, будет длиться траур, и когда он появится на свет, его встретят соболезнованиями.

Никогда прежде я не сознавала смерть. Смерть чужих шагала мимо: с чужими прощались, и они становились призраками, и не было смерти, были поминки, и снова поминание, спустя правильное количество дней, и снова поминание, через год, и каждый год. С грустным лицом, с пустым сердцем я смотрела на лучший портрет ушедшего, и далекие, отстраненные мысли плыли в голове. Все думалось: как непонятно нас создали.

Теперь сокрушительное, темное горе протянуло ко мне свои ладони, и я сомкнула их своими. Гульжа плакала и проклинала несчастный случай, а я надеялась, изо всех сил, что так оно и было: что Ануар умер неожиданно и бессмысленно.

Потому что иначе – иначе это я ткнула его пальцем, когда он стоял спиной к обрыву и смотрел на меня добрым доверчивым взглядом. Я рассказала ему о машине Юна, хотя могла не делать этого, я подчеркнула эту подлость, я заставила Ануара провести единственную возможную параллель. Я не имела права говорить Ануару запоздалую правду, потому что я всегда врала ему. Я сказала ему совершенно не то, что думала в действительности: ведь брошенная Юном Эля была маленькой и наивной, но Гульжа – Гульжа хотела получить себе Ануара любой ценой. Я показала ему, на что он будет обречен: быть сволочью, если не женится, быть несчастливым, если женится. И когда он пришел ко мне вечером, я не затеяла с ним хорошего разговора, который был ему нужен, я переспала с ним, как в последний раз, как будто внушала ему: сейчас все можно, потому что все потеряно, давай праздновать конец твоей юности, ты больше никогда не почувствуешь себя таким живым, как сегодня, ты больше не полюбишь, потому что не сумеешь доверять. Узнай свое последнее веселье беспринципности, впереди, до самого конца, будет долг.

День похорон был золотым и тихим. Ни ветра, ни облаков, только листья с мягким вздохом оставляли свои ветви. На вынос опаздывать нельзя, я стояла нервная, ожидая такси, которое наворачивало вокруг моего адреса круги и все никак не подъезжало. Я позвонила и накричала на водителя, ею оказалась женщина средних лет.

– Простите. – Я села наконец. – Просто я тороплюсь на похороны.

Она понимающе кивнула и спросила, кто скончался, и я рассказала ей, что Ануару было двадцать пять, что он ехал на мотоцикле и врезался в «КамАЗ».

– Я всегда считала, что мотоциклы опасные, – сказала женщина. – И такой молодой – моим племянникам на два года больше. Упаси бог, – добавила она, и от ее последних слов во мне всколыхнулась ненависть.

Мы проехали по широкой аллее. С двух сторон от дороги, на равном расстоянии, как куверты на столе, отмеренные дворецким, возвышались парадные тополя, и ни один лист клена у самого входа в дом не ссохся в бронзовое: все они розовели в ласковых теплых лучах.

Бывшие друзья вынуждены были стоять рядом, где им сказали находиться, и никто из них не разговаривал. Никто не разговаривал с Анелей с того дня, как она сообщила Ануару о Баке, даже Юн. Бахти не разговаривала с Каримом с тех пор, как выяснилось, что магазин его. Я подошла, и они поздоровались тихим, нестройным хором.

– У кого-нибудь есть ручка? – спросил Юн. – Мне нужно подписать конверт.

Анеля протянула ему ручку, Юн взял ее быстрым движением, не глядя.

К нам приближался Айдар, а в отдалении подъезжала, на другой машине, Бота. Прошло одиннадцать месяцев с их свадьбы: вчера они развелись.

– Ануар выиграл, – вдруг вспомнила я, и они посмотрели на меня, нахмурившись, как будто я собиралась произнести дурацкую шутку о смерти. – Он выиграл спор.

– Господи, точно, – сказал Юн. – А как же теперь?

– Отдадим родителям, – ответил Карим. – Все ставки у меня. Бахти, тебе вернуть кольцо?

Она помотала головой.

Карим вынул ставки из праздничных конвертов, сложил их в один новый белый, сложил туда же маленькое кольцо Бахти и заклеил его. Он помогал родителям Ануара с организацией – договорился о лучшем месте на кладбище, о скидке в ресторане, возил ранним утром женщин закупать платки, рубашки и сухофрукты.

– Какой замечательный у нашего Ануара был друг. – Крупная смуглая женщина коснулась моей руки, потом кивнула Кариму, и они зашли в дом – он был одним из тех, кто понесет тело Ануара, завернутое в ковер.

Наверное, общительная природа Айи не дала ей стоять среди мрачных, молчаливых друзей Юна: она переходила от одной группы людей к другой, находя, о чем поговорить и чем помочь.

Теперь она повела Айдара – он поздоровался с нами и не знал, куда ему деваться – внутрь дома.

– Ты попрощалась? – тихо спросила я у Бахти. Новая порция беззвучных слез залила ее опухшее лицо, и она кивнула. Вчера я позвонила ей, чтобы договориться, поедем ли мы вместе, – так она узнала о смерти Ануара, потому что никто ей не сказал. Все ребята думали, что извещает Гульжа, но Гульжа не стала звонить Бахти.

– Мне очень ее жаль, – сказал Юн, глядя в сторону Гульжан. – Ей будет трудно.

– Почему она, – отозвалась Бахти. – Почему не я на ее месте, почему он оставил ребенка ей, а не мне?

Машины все прибывали, и из одной вышел Гастон – он был шапочно знаком с Ануаром, но, как и его отец, он всегда выполнял формальности: формальные поздравления, формальные соболезнования. Смерть Ануара вышибла из меня чувства к Гастону, и я смотрела на него равнодушно, но тут Бахти с Анелей одновременно и больно сжали мои кисти с двух сторон. Я посмотрела сначала на Бахти – в ее глазах, превратившихся в щелочки от слез, теперь возник ужас, но Анеля больнее дернула меня за руку, и я повернулась к ней – я не поняла, какого рода смятение выражало ее лицо. Я отошла, с ними обеими, на несколько шагов. Они с одинаковой паникой смотрели на меня, то и дело осторожно поворачиваясь на Гастона.

– Там Бейбит, – сглотнув, сказала Бахти. – Я рассказывала тебе о нем, тот парень, который бросил меня в горах.

Онемевшая, я смотрела на них, и Анеля, будто между ними с Бахти ничего не произошло, сказала нам обеим:

– Парень в сером костюме – это Чингис. Мне он представился Чингисом, – добавила она, потому что она слышала, что Бахти назвала его Бейбитом.

– Это мой сводный брат. – Мы втроем смотрели на Гастона. – Это Бейбит. Это мой сводный брат.

Я едва дождалась конца похорон – точно таких же, как похороны моего дяди, – и, оставив Анелю с Бахти вдвоем, я помчалась к маме.

Я рассказала ей так быстро, как только могла, мама неодобрительно молчала.

– Твои подруги сами виноваты, – сказала она наконец.

– Нет, не сами, – сейчас я ей смогу объяснить, сейчас она поймет, – они ничего не сделали, а если бы и сделали – какое право он имел бы их наказывать, как это вообще можно себе вообразить?

– Значит, так вели себя, – настаивала мама, – значит, дали повод. С хорошей девушкой никто так обращаться не станет, там не будет причины. Если они твои подруги, это не значит, что они заслужили уважение.

– Даже если бы они сделали что-то действительно плохое, он бы не должен был, он бы. – Я начинала кричать, потому что мама не слышала меня. – А если бы он избил меня, – сердце у меня колотилось уже в самом горле, – если бы он это меня обманул?

– Не надо из Бейбита делать монстра. – Мама одернула меня. – Не придумывай, к тебе он как раз всегда хорошо относился, не то что ты к нему.

– Но он и есть – монстр, – я ходила за мамой по пятам, пока она прибирала какие-то вещи, – вы воспитали его таким.

– Очень удобно все списать на родителей, – возмутилась мама. – Может, это твои подруги недостаточно воспитаны? Я, признаюсь, не смогла сделать из своей дочери успешного человека, но я хотя бы могу быть спокойной за тебя.

– А они, получается, – во мне все холодело, – не дочери? С ними так можно?

Но мама ни на мгновение не допустила вину Гастона. В ее глазах он не был виноват, и потому он никогда не будет наказан.

Я не смогла ей этого простить. Я оправдываюсь, я, может, всегда теперь буду оправдываться – если не вслух, то внутренне, но я не хочу бояться ее, не хочу лишиться способности радоваться, не хочу стать одной из тех, кто хоть немного счастлив, лишь когда наказывает, а другого счастья им не дано, не хочу, чтобы сегодня был экзамен, и завтра, и послезавтра, и так до конца моих дней. Я не хочу иссушать свое сердце в обмен на ее присутствие, я не хочу становиться черствой и циничной, чтобы казаться со стороны хорошей и великодушной. Не хочу быть вечной жертвой и не хочу становиться ей равным противником, не хочу превзойти ее и победить.

Гастон был лишь частью мира, который вырастил его, он существовал в тех границах милосердия, которые построил ему его отец, которые строили другие отцы и другие матери. В тех, где девочка пустое место, а мальчику все оправданно. Где девочке нельзя любить, а мальчику любить незачем. Однако его сексуальное воспитание было куда травматичнее моего: если мое основывалось на запрете, то его – на вседозволенности, и разве не был он обречен с самого начала стать чудовищем, если он с самого нежного возраста был отчужден от прекрасного в себе, и ему было отказано в чувствах или в потребности любви, и хотя ему было разрешено грешить, ему было разрешено грешить, а не любить, воплощать себя только низменно, узнавать мир с извращенной, лишенной нежности стороны?

Мы были лишь частью мира, в котором мой снимок был бо́льшим преступлением, чем все преступления Баке, вместе взятые. Потому что, осуждая воров-олигархов на расстоянии, они гордятся личным знакомством с одним из них, они говорят о нем с уважением и придыханием. Они смотрят на него и видят большого человека, к которому надо прислушиваться и которому надо уступать, будто руки его, если бы кровь въедалась, не были бы багровыми и все его имущество не затонуло бы в слезах людей, на которых оно было построено. Они осуждают его не за то, что он подпалил и распродал реликтовый бор китайцам, чтобы те сделали из древних сосен уродливую мебель и перепродали ее нам, не за то, что он помогает шейхам убивать животных из красной книги на экзотических охотах и наживается на варварской необратимости этих убийств, не за то, что он своровал миллионы из казны и вверг тем самым тысячи людей в нищету, и покуда у него искусство жить, у них – искусство выживать, они осуждают и не его вовсе – они осуждают меркантильную девочку, которая согласилась с ним спать.

Баке не боялся нагромождений грехов: он съездил в свой аул, к своей родной иссохшейся земле, и построил там мечеть. Не школу, не больницу, не асфальтированную дорогу, которая связывала бы эту жопу мира с железнодорожной станцией, – мечеть. Это место забыто Богом, и мечеть не напомнит Ему о его существовании.

Бахти считала, что не так уж сильно мы отличаемся, что я не лучше ее, и иногда я думаю – она права. Иногда я думаю, что в нас обеих есть убогое желание топить людей, попавших в наше поле, в той холодной воде, из которой нам самим удалось выплыть, и смотреть, получится ли это у них. Хорошо контролируя многие другие свои качества, ни я, ни она неспособны контролировать свое жестокое любопытство, и если Бахти можно оправдать, потому что она не склонна к самоанализу и вообще ничего не помнит, то я, дальней кромкой своего сознания, замечала, что я делаю. Желание разрушать не было моим врожденным, не появилось оно у меня и в первые два десятка лет жизни. Я противилась этому в маме, и ничего не казалось мне хуже, чем бить, потому что тебя били, но я не заметила, как это проросло во мне, как, стремясь к самым благополучным и счастливым, со здоровой, незамороченной психикой людям, я подспудно желала лишить их этого самого благополучия. Мне было больно и плохо, и мне хотелось, чтобы они оказались на моем месте: почувствуйте, каково мне, я хочу, чтобы вы знали, я хочу, чтобы вы разделили это со мной.

И хотя эта пришлая черта вызывала искренние, неподвластные мне приступы вредительства, они не были желанны, а полученный результат был предсказуемо бессмысленным: я не хотела, чтобы было так. Я никогда этого не хотела.

Я отняла у них многое во имя своей справедливости, а они отняли у меня совершенно все во имя своей. Но порой нам становится легче, когда ужасное действительно случается. Мы перестаем блуждать среди своих страхов, горе становится нам якорем. И когда у меня ничего не осталось, я увидела, что у меня все еще есть я, и что-то большее, чем счастье, захлестнуло меня.

Покидая город, где по вечерам в тумане вкрадчиво плывет запах карамельного барбариса, и отправляясь в другой, совсем другой, чтобы стать лишь одной из многих швей в старинном и дорогом ателье белья на старинной улице, я все так же берегу свое простое желание: предпочитать прекрасное. Худшее в нас исчерпаемо, ты узнаешь это, касаясь тверди дна, но лучшее, расширяясь изнутри вовне, может раз за разом возвращать нам наши надежды.

Если я проиграла богу стыда, если он больше не желает со мной знаться, я не отправлюсь в безысходность, куда он указал мне. Все, кого я любила, приняли это приглашение, и все же я не последую за ними. У меня еще есть выбор: и он будет у меня всегда, всегда, пока я есть у себя. Я еще могу идти за красотой, потому что она сильнее стыда.

Примечания

1

1 тенге приблизительно равен 0,0027 доллара США.

2

Напиток из конского молока.

3

Напиток из верблюжьего молока.

4

Старые названия улиц в центре Алматы.

5

Отсылка к принцессе Лангвидер из сказки «Озма из страны Оз» 1907 г. Л. Фрэнка Баума, которая могла менять головы по желанию из своей коллекции, причем со сменой головы менялась не только внешность, но и характер Лангвидер.

6

Крис Исаак (род. 1956) – американский исполнитель и автор песен, актер. Речь идет о клипе на песню Wicked Game, снятом в начале 90-х на Гавайях с супермоделью Хеленой Кристенсен в главной роли.

7

Анатолий Кашпировский (род. 1939 г.) – советский и российский психотерапевт, занимался гипнозом с целью излечения пациентов. Его деятельность вызывала большие споры и сомнения в научной среде.

8

Жан-Оноре Фрагонар (1732—1806) – французский живописец и гравер.

9

Эдгар Дега (1834—1917) и Анри Матисс (1869—1954) – французские художники, работавшие в совершенно разных, легко узнаваемых стилях. Дега причисляют к импрессионистам, он наиболее известен широкой публике серией работ, изображающих репетиции и выступления балерин (например, «Голубые танцовщицы»). Матисс был лидером фовистов, его картины отличают яркие цвета и эффектные, нарочно упрощенные формы (например, натюрморт «Рыбки»).

10

Андре Моруа (1885—1967) – французский писатель.

11

Серж Генсбур (1928—1991) – французский композитор, поэт, автор и исполнитель песен, кинорежиссер и киносценарист. Генсбур оказал значительное влияние на мировую поп-культуру, во Франции его фигура является культовой по сей день.

12

«Девушка с жемчужной сережкой» – роман американо-британской писательницы Трейси Шевалье 1999 г., вдохновленный одноименной картиной голландского художника Яна Вермеера.

13

Райан Филлипп (род. 1974 г.) – американский актер. Фильм «Жестокие игры» с Филлиппом в главной роли пресыщенного старшеклассника вышел в 1999 г. и был широко популярен среди алматинских подростков в начале 2000-х.

14

«Мадонна» – советское название сервизов немецкой фабрики Оскара Шлегельмильх, выпускавшихся, предположительно, с 1953 г., с использованием репродукций картин Анжелики Кауфман. Анжелика Кауфман (1741—1807) – немецкий художник.

15

Чарльз Макинтош (7 июня 1868—10 декабря 1928) – шотландский архитектор, художник и дизайнер, родоначальник стиля модерн в Шотландии.

16

Вымышленный бренд белья. В случае существования бренда с подобным названием совпадение случайно.

17

«Ночевала тучка золотая» – автобиографическая повесть Анатолия Приставкина 1981 года о депортации народов при Сталине. Название повести – первая строка стихотворения Михаила Лермонтова.

18

Никогда не следует прыгать с карусели (англ.) – строчка из песни In for a penny, in for a pound женской поп-группы «Арабеск» (Arabesque).

19

Строчка из песни Филиппа Киркорова.

20

Строчка из песни «Синяя птица» рок-группы «Машина времени».

21

«Анна Каренина».

22

Миссис Беннетт – персонаж классического романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» 1813 г., мать пятерых дочерей, на начало книги – незамужних и без приданого.

23

Жанатай Шарденов (4 апреля 1927—1992) – знаменитый казахский живописец.

24

Урумчи – городской округ в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР. Популярное шопинг-направление среди казахстанцев.

25

Сокращенное название отеля Intercontinental Almaty.

26

Популярный фильм 2008 г. с Дженнифер Энистон и Оуэном Уилсоном в главных ролях о жизни молодой пары с непослушным лабрадором. Экранизация одноименной книги мемуаров Дж. Грогана.

27

Подразумевается мусульманский обряд имянаречения, когда мулла, прочитав над новорожденным молитвы, трижды шепчет ему его имя. Верующие считают, что в противном случае человек, попав в загробный мир, не будет помнить, как его звали при жизни.

28

Конец всему (сленг геймеров).

29

Имеется в виду антикварный рынок в Лондоне.

30

Роман австралийского писателя Грегори Дэвида Робертса 2003 г. К 2010 г., когда книга впервые вышла в России и спустя некоторое время – в Казахстане, – было продано уже более миллиона копий во всем мире. Книга повествует о приключениях австралийского преступника в Индии.

31

Роман американской писательницы Сьюзан Коллинз 2008 г., первая часть одноименной трилогии, а также одноименная голливудская экранизация 2012 года. По сюжету в антиутопическом будущем правительство устраивает ежегодные показательные игры, в которых подростки должны убивать друг друга, а последний выживший становится победителем.

32

Командная психологическая ролевая игра, созданная Дмитрием Давыдовым в 1986 г.

33

Автор вопроса – Михаил Карпук.

34

Строчка из одноименной песни 1973 года, автор слов – Леонид Дербенев.

35

Фидель Кастро скончался 25 ноября 2016 г., сцена была написана днем ранее, 24 ноября.

36

Американский киноактер (род. 1963). В прессе широко обсуждались его романы с актрисой Вайноной Райдер, супермоделью Кейт Мосс и актрисой и певицей Ванессой Паради.

37

Персонажи-близнецы сказки «Алиса в Зазеркалье» английского писателя Льюиса Кэрролла.

38

В мусульманской традиции на кладбище в день похорон женщины не допускаются.

39

Как бы я хотел, чтобы ты был здесь (англ.) – песня английской рок-группы Pink Floyd 1975 г.

40

Записная книжка, получившая культовый статус благодаря английскому писателю Брюсу Чатвину.

41

…в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься. – Ветхий Завет, Бытие, 3:19.

42

«Финансист» (1912), «Титан» (1914) и «Стоик» (1947) – романы из цикла «Трилогия желания» Теодора Драйзера (1871—1945) о финансовом спекулянте.

43

Британская актриса (род. 1982). В 2008 г. Натали заняла 2-е место среди участниц-знаменитостей на международном женском турнире по покеру PartyPoker.com Women’s World Open II.

44

Главный герой фильма «Лицо со шрамом», наркоторговец.

45

Книга американского писателя Роберта Грина 1998 г., практический гид для широкого круга читателей о том, как получить и удержать ту или иную власть. Мировой бестселлер приобрел огромную популярность в Казахстане с начала 2000-х.

46

Российский исполнитель и продюсер (род. 1983). На 2019 г. у Тимати около 14 миллионов подписчиков в Instagram.

47

В одной из часто цитируемых сцен «Лица со шрамом» Тони Монтана сидит за столом, заваленным кокаином.

48

Пацаки – персонажи культового фильма «Кин-дза-дза!», общность жителей вымышленной планеты Плюк. Пацачки, показанные в ленте, не вызывают у зрителя большой симпатии.

49

Главный мусульманский праздник, окончание поста Рамадан.

50

Строчка из песни «Понты» MC Garelli и Laura, бывшей популярной в Алматы в начале 2000-х.

51

Католический святой, давший три обета: бедности, целомудрия и послушания, основатель нищенствующего ордена францисканцев.

52

Это потрясающе. Я потрясающий (англ.) – слова из песни Amazing Канье Уэста.

53

Канадская топ-модель (род. 5 декабря 1973), много лет представлявшая ювелирный дом Tiffany.

54

Персонажи сказочной повести Александра Волкова 1963 г., деревянные фигуры, оживленные с помощью волшебного порошка.

55

Единое национальное тестирование, аналог выпускных экзаменов в школе.

56

Круглосуточный супермаркет в Алматы.

57

Денежный подарок, который дают за хорошую новость.

58

Сказочная страна из серии «Хроники Нарнии» К. С. Льюиса и экранизации «Хроники Нарнии: Лев, колдунья и волшебный шкаф». По сюжету персонажи попадают из платяного шкафа в заснеженную Нарнию.

59

Английский актер (род. 1986 г.), широкую известность получил благодаря роли Джона Сноу в телесериале «Игра престолов».

60

Джованни Лоренцо Бернини (1598—1680) – итальянский архитектор и скульптор, создатель барокко в скульптуре.

61

Немецкий живописец и график эпохи Возрождения (1472—1553). В поп-культуре часто цитируется его диптих «Адам и Ева», хранящийся в галерее Уффици во Флоренции.

62

Умберто Эко (1932—2016) – итальянский ученый, философ, теоретик культуры, писатель.

63

Отсылка к мнению Умберто Эко о культовом голливудском фильме «Касабланка» как о нагромождении клише и стереотипов (Eco, Umberto, 1994. Signs of Life in the USA: Reading on Popular Culture for Writers. Bedfrord Books) – однако Кора с Каримом смотрели не «Касабланку», а, думаю, «Ла-ла-лэнд».

64

Анна Маньяни (1908—1973) – итальянская актриса, звезда неореализма. Первая итальянская актриса, получившая премию «Оскар» за лучшую женскую роль.

65

Роберто Росселлини (1906—1977) – итальянский кинорежиссер, основатель неореализма.

66

Кинофильм 1945 г. об антифашистском сопротивлении. Главный герой Джорджо Манфреди – один из руководителей сопротивления, Марина – его бывшая девушка, идущая на сотрудничество с фашистами, Пина – беременная невеста друга Джорджо, Франческо, также участник сопротивления. Пину расстреливают, когда она бежит за машиной с арестованным Франческо. Сопротивлению удается освободить Франческо, и вместе с Джорджо они прячутся у Марины, не зная о ее связи с фашистами. Марина выдает Джорджо, получает в подарок шубу, но, увидев убитого пыткой Джорджо, падает в обморок. Шубу с нее снимают, так как больше Марине будет нечего сообщить фашистам, и арестовывают Марину.

67

Модель полотен Сандро Боттичелли, возлюбленная Джулиано Медичи.

68

Цитата из пьесы А. Н. Островского «Бесприданница» (1878). В пьесе, а затем и в экранизации 1984 г. слова произносит отвергнутый Ларисой Карандышев, стреляя в нее из пистолета.

69

Алматы расположен в сейсмоопасной зоне.

70

Супермодель, актриса, филантроп (род. 1982).

71

Главный герой мини-сериала «Книжный магазин Блэка», хозяин не приносящей прибыли книжной лавки.

72

Советский и российский искусствовед (1930—2013).

73

Из телепередачи «Мост над бездной», посвященной Ван Гогу.

74

Героини сериала «Секс в большом городе».

75

Американская актриса (род. 1988). Эмма Стоун – блондинка от природы, однако в фильме «Отличница легкого поведения», принесшем ей известность, и ряде других успешных лент с ее участием ее волосы выкрашены в рыжий цвет.

76

Pinterest – социальная сеть, в которой пользователи могут добавлять на свои тематические «доски» изображения и делиться ими с другими пользователями. Как правило, изображения, загруженные в Pinterest, эстетически привлекательны.

77

Главный герой романа «Остаток дня» 1989 г. Кадзуо Исигуро.

78

Все детали вымышлены, совпадения случайны.

Content

Малика Атей
Я никогда не

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания