Наталья Соловьева

На берегу Тьмы

© Текст. Наталья Соловьева, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

САНЕ И МИШЕ

Предисловие

Каменная усадьба на холме, старинный парк с аллеями и река с интригующим названием Тьма. Впервые я приехала в Берново в 2003 году сразу после учебы во Франции. Я жила в самом центре Парижа на улице Аркад, в бывшей комнатке для прислуги на шестом этаже, гуляла по Тюильри и Елисейским Полям и думать не думала, что однажды приеду в далекую тверскую деревню и полюблю ее всем сердцем. Легкая запущенность и безыскусность русской усадьбы сразу отозвались во мне. Словно я вернулась домой после долгого путешествия и решила остаться навсегда.

Но особенно меня впечатлил дом. В родительской семье не было никаких довоенных, а тем более дореволюционных вещей: я выросла в Беларуси, где после войны ничего этого не осталось. А в Бернове меня встретили сундуки, старинные зеркала, иконы и фотографии нескольких поколений Сандальневых. Семьи, жившей здесь, в большом деревенском доме с высокой мансардой, со старинной лестницей, с пристроенным двором, где, кажется, еще вчера были коровы.

Мне рассказали, что женщины, хозяйничавшие в этом доме до меня, были очень волевыми и сильными. Мне не пришло в голову соперничать с их памятью, пытаться их вытеснить, наоборот, я достала вышитые их руками подушечки и расстелила их скатерти. Мне кажется, что именно приятие, сочувствие этим женщинам, натолкнуло меня на мысль написать книгу о семье, о тех людях, которые были здесь до меня, ударялись макушками о низкие косяки, просыпались от шума дождя по крыше, баюкали детей, пели, праздновали, но и горевали, переживали революцию, ждали писем с фронта, боялись продразверстки и прятались от немцев.

События, которые произошли в Бернове и в этом доме в первой половине ХХ века, захватили мое воображение. Я попыталась скрупулезно, максимально достоверно восстановить их в моей книге: переписывалась с историками, собирала воспоминания, изучала архивы и старые письма. Но несмотря на то, что и помещик Вульф, и управляющий Сандальнев, и безграмотная крестьянка Бочкова существовали на самом деле, личная история Катерины – не более, чем смешение многих семейных притч, услышанных мной во время написания книги и задолго до этого. Однажды эти истории сложились в одну – о простой русской женщине с ее бедами и радостями. Так получилась книга «На берегу Тьмы».

Глава 1

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине…

(1 Кор. 13:4-6)

В полночь на улице раздался невообразимый шум. Грохот и лязг металла сопровождались криками и воплями. Село не спало, но ни одна живая душа не смела выглянуть в окно. Даже собаки от греха подальше были заперты во дворах заботливыми хозяевами.

На тревожном небе показалась бледная луна и на мгновение осветила шествие косматых женщин в белых рубахах.

Во главе процессии худенькая девушка молча несла темную икону святого Власия. В центре нагая старуха с хомутом на дряблой шее тащила соху. Женщины, которые только что заботливой рукой поправляли одеяла на спящих детях, качали зыбки и пели колыбельные, беснуясь, били в сковороды, неистово гремели чугунками и яростно стучали косами.

Одна из женщин, крепкая, грудастая, протяжно затянула: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас…» Как только она пропела в третий раз, другие исступленно заголосили:

«Смерть, выйди вон! Три вдовушки молоды, четыре замужних, девять девок рядовых! Мы запашем, заскородим, помелами заметем, кочергами загребем, топорами изрубим, косами скосим, ножиком зарежем, цепом измолотим. Секи, руби смерть коровью, вот она! Вот она! Сгинь, пропади, черная немочь! Запашу, заколю, зарублю, загребу, засеку, замету! Секи, руби! Здесь смерть! Вот она! Бей ее!»

Женщины, готовые убить каждого, кто попадется на пути, проклинали смерть.

Ярмарочная площадь пестрела красками и гудела. Толпа разряженных крестьян колыхалась, как нескошенное разнотравье от порывов ветра. Весь уезд собрался в Бернове на открытие памятника Александру II.

Упав на колени на давно не видавшую дождей землю, пришлые и приезжие подхватили «со святыми упокой». Бабы уголками цветных платков размазывали по пыльным щекам слезы, а мужики, не смущаясь, сморкались прямо на землю. Дети, не чувствуя еще благоговения и не замечая шиканья взрослых, весело крутились вокруг телег, жевали привезенный с собой хлеб и горланили.

Наконец певчие затянули «Спаси, Господи, люди Твоя», и народ с хоругвями торжественно двинулся к укрытому белым покрывалом памятнику. Хоругви несли трое ветхих стариков, которые на себе испытали крепостное право, а икону Александра Невского – моложавый ветеран, служивший при жизни Александра II во дворце.

Земский начальник, выдержав приличествующую моменту паузу, с гордым видом взрезал веревки – и белое полотно потекло, запузырилось и наконец соскользнуло. Перед народом предстал величественный монумент Александра II в мундире с погонами. Радостный гул прокатился по толпе. Те немногие, кто знал грамоту, могли прочесть на высоком постаменте надпись: «Государь Император Самодержец Всероссийский Александр II Царь – Освободитель». Ниже был выбит гербовый двуглавый орел, а под ним – заключительный абзац из манифеста об освобождении крестьян. Площадь накрыло оглушительным «Ура!!!», и тут же грянуло: «Боже, Царя храни».

Николай и Павел Вольфы наблюдали за торжеством издалека, стоя на пригорке под раскидистыми ветвями сосны.

Их покойный отец Иван Иванович, будучи русским дворянином, происходил из старинного немецкого рода. Однако никто из Вольфов не дослужился до больших чинов, не женился на знатных и не имел богатых поместий. Усадьбу в Курово-Покровском Иван Иванович еще при жизни отделил старшему сыну Павлу, а Берново досталось Николаю.

– А вроде бы и хорош памятник, – прищурившись, сказал младший Вольф. Он до последнего не верил, что торжество, организованное безалаберным комитетом, все-таки состоится.

– Хм, а где заказали? – больше для проформы поинтересовался Павел. Он беспокоился об обеде, который в это время готовила кухарка, – как бы не остыл.

– В Петербурге, на заводе Новицкого. – Член Старицкой уездной земской управы Николай волей-неволей знал все подробности.

– Невероятно! Сами? Крестьяне сами заказали памятник в Петербурге?

– Так ведь пятьдесят лет с отмены крепостного права. Надумали праздновать, а там уж идея с памятниками, как водится, подоспела. Вот и в нашей волости созвали комитет, собирали деньги по дворам. Можешь себе представить.

– И много?

– Сто пятьдесят рублей набрали. Но говорят, что и силой выколачивали. Деньги-то для крестьян немалые.

– Н-да. Дело жизненно важное: памятник! Хлеб с лебедой поедят – не привыкать, – хмыкнул Павел. – А что за материал?

– Цинк, покрытый бронзой.

– Ха, а крестьяне хвастают, что чистая бронза.

– За сто пятьдесят рублей? – покачал головой Николай. – Штампуют чуть ли не сотню за день! Несколько тысяч уже нагромоздили по всей России. Вот и у нас теперь стоит.

– Да лучше бы на что-то полезное потратили, честное слово. Так ведь нет. А они у памятника лбы себе разбивают. Патриоты.

– Дворяне, Паша, им больше не указ. Сами заработали – сами и потратят. Тысяча девятьсот двенадцатый год на дворе! Крестьян теперь не меняют на борзых щенков, не избивают до полусмерти розгами – ты и сам знаешь, до чего порой доходило. За людей не держали. А я воевал бок о бок с такими, что сейчас на площади на коленях стоят, и скажу – многие из них по смелости и отчаянности иных офицеров превосходят. Так что да, патриоты.

Павел некстати вспомнил про домашнюю наливку, которая ожидала его в погребке, и нервно сунул дрожащие руки в карманы:

– Да я разве за крепостное право? Я разве против царя? Меня памятник этот удивляет, честное слово. Размах. Многие последнюю копейку, как ты сам говоришь, отдали.

Николай рассмеялся и обнял брата:

– Это в тебе, Паша, немецкая кровь говорит. А у русских – гулять так гулять, пусть и на последнее.

Довольные праздником крестьяне не разъезжались еще три дня. А в «Епархиальных ведомостях» вышла статья на несколько страниц, чего со Старицким уездом никогда еще не случалось.

Накануне Успения с полей убирали рыжий длинноусый овес, а в воскресенье, как и положено, отдыхали. Лето выдалось грибное, и Федор, расплевавшись и с женой, и с матерью, решил отправиться на дальние Коробинские болота: «Эти бабы! В ногах путаются только!»

Он хорошо знал лес: еще отчим места показывал. С тех пор мешками грибы таскал, а бабы только и успевали солить, сушить и жарить. В хорошие годы возили в Старицу на базар. Там Федор Дуську, будущую жену, и увидел.

Сегодня Федор встал, как всегда, засветло, накинул старый замызганный сартенник[1], обернул ноги суконками[2] – и в лапти, сапоги жалел. Прихватив латаный холщовый мешок, торопливо приник к бутылке, припрятанной в поленнице, и поспешил в лес. Позвал с собой старшую дочь, Катерину. Чужих за грибами обычно не брали, чтобы места не заприметили, а если и случалось идти с кем-то, долго ходили кругами, путали.

Коробинское болото каждый год жадно затягивало беспечный заблудившийся скот, не брезгуя по случаю и людьми. Пожары на гиблой трясине не прекращались ни зимой, ни летом. Но делать нечего: грибные места вокруг Дмитрова давно уже выбрали более поворотливые непьющие соседи.

Катерина, набрав полную корзину белых, присела отдохнуть и вдруг услышала за деревьями лай собаки. Побежала на голос и оторопела: в темной болотной воде барахтался человек. Увяз крепко. Его собака вилась рядом, лаяла, не в силах помочь хозяину. Катерина бросила корзину и наклонила робкую березку, которая росла у самой трясины:

– Давай, миленький, держись!

Но деревце оказалось хилым, молодые ветки обрывались. Человек стал еще больше тонуть – вот уже скрылся в зеленоватой от ряски воде по шею, беспомощно протягивая руки и пытаясь ухватиться за ветки потолще.

Катерина в ужасе закричала:

– Па-а-а-пка-а-а!

Но Федор не отзывался. Катерина осмотрелась и увидела ольху, не слишком хлипкую, подходящую. Попыталась наклонить ее, но не смогла – дерево непокорно пружинило и не давалось: еще, мол, чего удумала! Мокрая собака путалась под ногами, металась, заходилась от лая. Катерина торопливо подпилила дерево у корня острым отцовским ножом, навалилась всем телом на ствол – тот со старческим скрипом подломился и рухнул в болото. Незнакомец, тяжело дыша, уцепился за ветки, но сил карабкаться у него уже не осталось. Катерина снова стала звать отца.

На этот раз Федор услышал. Мужчину он узнал сразу: это же Вольф из Бернова! Подобрался ближе, перескакивая с кочки на кочку, и, держась за ольху, схватил несчастного за руку, рванул изо всех сил и вытащил.

Николай, мокрый, грязный и обессиленный, повалился на пропитанную влагой, уже чующую осень, траву. Собака зашлась лаем, подбежала и стала радостно носиться вокруг хозяина, лизать его лицо и руки. Он улыбнулся и ласково потрепал ее за шею, приговаривая: «Берта, Берта…» Успокоив собаку, отдышавшись, Николай подозвал спасителей:

– Благодарю. От всего сердца. Вы откуда будете?

– Из Дмитрова. Федор Бочков. А это дочка моя старшая, Катерина.

– Вольф, Николай Иванович. – Николай обтер грязную руку о мокрую одежду – поздоровались.

Катерина с удивлением, не в силах скрыть свое любопытство, рассматривала спасенного человека: никогда не встречала помещиков.

– Да признал я вас, барин. Все деревни в округе вашими были – от Бернова до Курово-Покровского.

– Что же, времена теперь другие. Мое да не мое – не так, как у деда прежде.

– Да уж, слыхали – дед-то ваш лихой был, что уж говорить.

Федор осмелел, присел на корточки, достал табачок, скрутил папироску и смачно затянулся:

– Как же вас, ваше высокородие, занесло-то сюда?

– На бекасов и коростелей охотился. Да как-то заплутал.

– И где ж ваши бекасы-то, ваше высокородие?

– А вон. – Николай указал на едва заметную тропинку рядом с трясиной – и правда, там распластался десяток настрелянных бекасов. – Ружье утонуло, жалко, отцовское.

Федор подобрал птицу:

– Ну, держи, ваше высокородие. – Он, громко вздыхая и посматривая на Вольфа, в нерешительности топтался рядом. Хотелось и грибов успеть набрать, и награду какую-нибудь получить.

Наконец Николай сказал:

– Выведите из болота. Тут где-то лошадь у меня…

Федор засеменил по тропинке, показывая дорогу.

Катерина радовалась, что барин пошел с ними: интересно было рассмотреть его и послушать, как он говорил – совсем не так, как деревенские мужики, чудно.

– Так что, ваше высокородие, – сплюнул Федор, – мало вам охоты под Москвином-то? Там болота-то не такие, как здесь, не топкие, птицы много – ходи себе стреляй от души. Не иначе бес попутал?

– Твоя правда, – рассмеялся Николай. – Ночевал у матери в Малинниках. Хотел по округе пострелять, а там пусто. Поехал под Дарьино. Привязал лошадь на опушке, пошел по болоту. Десяток настрелял – и вдруг провалился, начисто увяз. Даже сам не понял, как. Хорошо, собака стала лаять – дочь твоя услышала, спасибо ей.

– Да, свезло вам, барин, – удовлетворенно закряхтел Федор.

– Вот что, близко ли Дмитрово твое?

– Да версты две всего, пожалуй, напрямки-то.

– Ты отведи меня к себе обсушиться, а то как бы мне не слечь, – попросил Николай. – А я тебя отблагодарю.

Когда Николай добрался до Дмитрова, его залихорадило. Лошадь осталась на другом краю трясины, и, чтобы успеть до темноты, пока гнедую не сожрали волки, Федор поспешил обратно в лес.

Дома у Бочковых никого еще не было – набожная бабка Марфа не разрешала уходить с литургии до отпуста[3].

Бочковых в деревне считали слишком гордыми, хоть и жили они небогато: полторы десятины земли, лошадь, корова и две свиньи. Большину[4] держала вдовая бабка Марфа, все в деревне ее звали Бочихой. Рано осиротевшую, ее взяла в дом помещица Ртищева из Торжокского уезда и дала образование. А в тринадцать лет Марфу испортил муж помещицы – такого был горячего темперамента, что не пропускал ни одной юбки как в самом имении, так и в округе. Ни для кого похождения барина не были тайной: девки боялись его как огня. Не знала обо всем, как часто бывает, только сама помещица. Марфа в слезах сразу же прибежала жаловаться, но барыня сначала не поверила, а потом обвинила: «Нечего было хвостом вертеть».

Чтобы избежать пересудов и скрыть беременность, Марфу отправили трудницей[5] в Воскресенский женский монастырь, в Торжок, за тридцать верст. Там она научилась вышивать и шить: торжокские золотошвеи славились на всю Россию. Родила Федора, а через несколько лет вышла замуж в Дмитрове – вдовец Осип приметил ее в монастыре, куда приехал на богомолье. Жили хорошо, родили еще детей, но остались только Антонина и Мотя. Осип рано умер, и семью пришлось поднимать самой. Старуха Ртищева отыскала Марфу уже перед своей смертью, приезжала в Дмитрово, каялась – муж всех девок в округе «перетоптал», а теперь уже умер. Марфа не простила, но деньги все же взяла.

Вот и сейчас Бочковы выживали благодаря бабке. Несмотря на старость и плохое зрение, шила наряды, правда, теперь уже не золотом, как когда-то при монастыре, а обыкновенными нитками. За платья, поддевы, рубахи и полотенца хорошо платили: кто муки притащит, кто – зерна, отрез полотна или сахарную голову, а некоторые и деньгами благодарили. Иногда приезжали из самой Старицы. Если бы Федор деньги не пропивал и в долг не брал, жили бы припеваючи за счет этих заказов – «бабкина доля», как их в семье называли. Все понимали, что в неурожайные годы только благодаря бабке Марфе хлеб с лебедой не ели. Вот и невестка Дуська лишний раз фыркнуть не смела.

Марфа жалела сына. Денег на опохмел всегда давала: «Что ж он, виноват, что доля у него такая выпала?» Федор ее беззаветно любил, почитал и слушался. Как только Дуська против матери что-то говорила – с молчаливого согласия Марфы стегал жену вожжами: «Что ж она буди мать обижать-то?»

Федора называли Барчуком. За глаза, конечно: пьяный злым становился, как сыч, кричал соседям: «Да ты знаешь, кто я такой?» Таскал жену за косы через порог и рогачом по бокам колотил. Дуська причитала: «Ай, ирод проклятый, рогач не сломай! Мать убьет – чем горшки в печь ставить будет?!» Но с возрастом засовестился, да и силы уже не те стали.

По Дмитрову Дуська ходила не Бочихой, а Ляшкой. Родом из переселившихся под Ржев поляков, но православная. Деньги носила при себе, пришпиленные булавкой под цветастым подолом, – боялась, чтобы Федор не прихватил, и не зря: он то на другое дело выпросит и пропьет, то сам прихватит, пока она в бане моется. На следующее утро, трезвый и размякший, обычно падал на колени, плакал навзрыд и крестился: «Прости, Христа ради-то! Только никому не говори, не позорь перед людями-то!» Но и Дуська в долгу не оставалась – вытаскивала у пьяного деньги из сапога, пока спал. Марфа невестку недолюбливала: уж больно на язык была остра и Федором тайком руководила против материной воли. Ну что ж – ночная кукушка дневную всегда перекукует.

Старшего сына Федора и Дуськи Игната убили в Японскую. Еще трое умерли во младенчестве: последний выпал из люльки на пол – закачали дети, одного Дуська «заспала», за что получила от батюшки епитимью: сорок поклонов и сорок раз «Отче наш» на сорок дней, а первая девочка объелась огурцов и запоносила – «Бог дал – Бог взял». Больше Дуська не рожала: «золотник [6] опустился так, что не вправишь». Осталось трое: Катерина, Глаша и Тимофей. Черты склочных и ленивых родителей передались младшим детям Бочковых, Катерина же своим трудолюбием и благоразумием пошла в бабку.

Вернувшись из леса, Катерина без разрешения Марфы принялась по-своему хлопотать по дому: усадила помещика, мигом затопила печь, поставила самовар и начала чистить и жарить грибы, которые успела собрать.

Усталый Николай, сидя на конике[7], попытался стащить чудом уцелевшие охотничьи сапоги. Намокшие, они мертвой хваткой вцепились в голени, словно опасаясь потерять хозяина. Катерина, давно привыкшая разувать пьяного отца, с улыбкой подошла и запросто опустилась перед Николаем на колени:

– Давайте подсоблю.

– Ну подсоби, коли не шутишь, – усмехнулся Николай.

Ее тонкие руки легко обхватили пятку сапога. Изумленный этим неожиданно мягким прикосновением и заботой, Николай не мог отвести взгляд от ровного, загорелого лица Катерины с решительным подбородком, и особенно от ее глаз, голубых, с коричневыми крапинками. Из-под простого платка ее, который Катерина постоянно поправляла, выбивались русые пряди. Длинная, ниже пояса, коса всюду следовала за ней послушным веселым щенком. От этой еще девочки необъяснимым образом исходили такие магическое спокойствие, тепло и домашний уют, что захотелось сейчас же уткнуться головой ей в колени, чтобы по-матерински обняла, рассказать все-все, что гложет, что не дает покоя уже давно, вот уже несколько лет, с самой женитьбы. «Она непременно поймет, именно она – никто другой», – подумал Николай.

Нисколько не смутившись, не замечая взгляда Николая, Катерина ловко стащила один сапог за другим и поставила их сушиться рядом с растопленной печкой. Там же разложила промокший и пропахший тиной китель.

– Ну и смелая же ты – не растерялась, дерево наклонила. Если бы вовремя не подоспела, не сидеть мне здесь.

– Да что теряться? Делай, что надо, – и все.

– Ты одна у Федора? – спросил Николай. Ему захотелось больше узнать о Катерине, о ее жизни здесь.

– Еще Глашка и Тимофей – я старшая. – Катерина легким движением достала рогачом сковороду и, встряхнув, переженила светлолицую картошку со смуглыми грибами и отправила обратно в печь. – Ох, и достанется мне от бабушки, что сама без спроса печь затопила.

– Ничего, тебе отец велел. Да и случай исключительный – спасла меня из болота, а теперь от холода.

– И то правда, замерзли вы. Страшно было? – Катерина участливо стала доливать чай из самовара. Принесла пахучий золотой мед в горшке, прикрытом промасленной бумагой и обвязанном у горловины растрепанной, в узелках, веревкой.

– Да я смерти не боюсь, – признался Николай. – Никогда ничего не боялся, даже когда воевал в Японскую. А сегодня, в болоте, как будто схватил кто-то и тянет вниз. Что же, видимо, судьба моя такая – только и успел так подумать.

– Правда? – И без того большие глаза Катерины от страха стали огромными.

Николай не мог отвести взгляд и любовался ею. Стало вдруг душно, в горле пересохло.

– Вот те крест! – Не сильно набожный Николай истово перекрестился на деревенский манер на иконы в красном углу: ему вдруг захотелось приблизиться к ней, говорить как она. – Грамотная ли ты, Катерина?

Катерина замялась и вернулась обратно к печи:

– Бабушка и папка грамотные, а я – нет.

– Отчего же так?

– Бабушка говорит, нечего – замуж никто не возьмет, коли шибко умная буду, – так и не научила. А в школу нет возможности ходить – надо матери помогать, детей поднимать, – со вздохом ответила Катерина.

– А жених у тебя есть?

Катерина смущенно махнула рукой:

– Что вы! Рано мне, да и бабушка строгая – на вечерины не пускает. Говорит, настоящий жених сам найдется и сватать приедет.

– Да, такую красавицу подавно! Мигом засватают, не сомневайся, – сказал Николай, а сам подумал: «Что же такое со мной? Как околдовала!»

– Как Бог даст. Не мне решать.

– А хотелось ли тебе учиться? Читать? Писать?

– Очень хотела бы, но – как папка и бабушка велят – свою волюшку не сказывай.

Николай следил за тонкой девичьей фигуркой, то и дело мелькавшей у него перед глазами, и думал: «Бедная ты, бедная, покоряешься чужой воле, но иначе ведь тебе и невозможно…»

Зоркая Дуська, вернувшись домой раньше свекрови и детей, сразу заметила, как цепко Николай наблюдал за Катериной: «Ах, будь ты неладен – понравилась моя девка!» Всегда прижимистая и неприветливая, Дуська вдруг засуетилась:

– Неси чарку, Катька. Барину сугреться надобно, или что!

Самогон в доме не держали – Федор, словно обученная борзая, все находил и выпивал. Гнали, пока Федор на делянке работал, и относили к сестре, которая жила через несколько домов, – Мотин муж-эпилептик в рот ни капли не брал. Самогон был необходим в хозяйстве: в праздник водку не нужно было покупать, и с работниками, если семьей не справлялись, можно было расплатиться. Была у Федора с Дуськой будто ловля рыбы «на перетяг»: хитрая баба старалась получше самогон спрятать, а Федор – найти, да так, чтобы не сразу заметили. Как-то раз Дуська настояла мухоморы, чтобы спину себе растирать, – и то выпил, не побоялся.

Катерина послушно принесла запотевшую бутыль и с поклоном поднесла чарку барину:

– Будьте здоровы!

Николай, не отрывая от Катерины взгляда, ухнул полную. Налила еще – снова выпил, повеселел:

– Еще!

– Ой, что вы, хмельной будете! – забеспокоилась Катерина. – Вы закусите – вот грибочки солененькие, а сейчас жареные подоспеют.

– Да я и без того хмельной.

Не замечая его пристального внимания, Катерина вернулась к печи и водрузила на стол глиняное, с щербинками блюдо с картошкой и грибами, щедро сдобрив кушанье густой желтоватой сметаной и укропом. Подала столовый прибор.

– А это откуда у вас? – изумился Николай.

– Бабушка у барыни в молодости жила, вот и прибор сберегла – это подарок ей был. По праздникам так накрываем – она велит.

– Да, непростая ты девушка, Катерина, непростая.

– Что вы, как все, так и я.

– А что, барин, может, баньку истопить-то? – услужливо вмешалась Дуська. – Косточки погреете? Это я мигом, или что?

Николай заерзал: и рад был бы задержаться, побыть подольше с Катериной, но знал, что мать в Малинниках тревожится за него, любимого Николу.

– Нет, не могу. Как только Федор кобылу пригонит, поеду домой.

– Ну то смотрите, как бы не расхвораться вам, барин, – не теряла надежды Дуська.

Катерина, ее грация, плавные движения и спокойная речь не отпускали Николая. Его бросало то в жар, то в холод. Что-то все-таки было особенное в этой девушке. «Что с тобой? Опомнись! Она же совсем девочка! Вспомни про честь, ты – дворянин!» – убеждал себя Николай. Но ничего не получалось: каждый жест, каждая ее черточка намертво впивались в память. Николаю захотелось встать и прикоснуться к ней, обнять за хрупкие плечи, расплести длинную косу и поцеловать. Целовать, целовать так долго, чтобы не хватало дыхания, чтобы саднило губы, не выпускать ее из объятий.

На покосившемся крыльце шумно застучал-затопал Федор, застонала проржавелыми петлями дверь, приветствуя нерадивого хозяина.

– Привел, барин, кобылку-то вашу. Насилу нашел. Далеко ж вы в болото-то забрались!

Николай встал:

– Ну спасибо, Федор, выручил ты меня.

– Чего там, ваше высокородие! Кто друг другу помогает – тот врага одолевает.

Николай подумал, что вот сейчас уйдет, а Катерина останется здесь. И ничего из того, что только что представлял, не случится. «Можно было бы иногда заезжать сюда, но не часто – иначе разговоров не избежать. А потом вечно пьяный муж будет поколачивать ее, она нарожает детей, разбабится и рано состарится, как мать».

«Все, не могу отпустить ее! Будь что будет!» – решился Николай:

– Вот что, Федор, я тут подумал – не хочешь ли ко мне в Берново свою дочку в няньки отправить? Наша старая Никитична померла недавно.

– Это ж которую-то?

– Да вот хоть эту – Катерину. Вижу, что девушка она работящая, сообразительная, за младшими присматривать привыкла.

– Сын-то старший в Японскую погиб, – пожаловался Федор. – Осталось трое.

– Жалованье платить буду – двадцать рублей в месяц. Подумай…

– Не знаю, справимся без нее-то? – Федор задумался: старшая дочь сильно помогала по хозяйству. Но деньги были большие – аж двадцать рублей. Тем более что скоро предстояла зима – из работы оставалось разве что прясть. Марфы дома не было – с сомнением посмотрел на Дуську:

– Ну, как мать скажет.

Дуська только и ждала этого момента, засуетилась, знала: придет бабка Марфа и ни за что внучку не отпустит. Надо было действовать быстрее:

– Справимся, или что! Согласны мы, барин. Дети малые, кормить нечем. Спасибо, барин.

– Когда отправлять-то ее, ваше высокородие? – подхватил с облегчением Федор. Ему нравилось, когда ему говорили, как поступить. Не было Марфы – так и Дуська годилась в советчицы. Если получалось хорошо – никогда не признавал, что это бабы подсказали дельную мысль. А если плохо – было с кого спросить.

– Да сразу после Успения. Я в четверг повозку пришлю, – предложил Николай.

Поднялся, припечатал на стол золотую монету, еще раз оглянулся на Катерину и вышел на крыльцо.

Катерина испугалась, что вот так, неожиданно и бесповоротно, без ее участия, решилась судьба. Бросилась к родителям:

– Ах, мама, папка! Как же я без вас, к чужим людям? Не отдавайте меня! В чем я виновата, папка?

Федор отмахнулся, сгреб монету, пока бабы не отняли, и засеменил провожать барина:

– Бекасы-то, ваше высокородие, а, барин?

– Себе оставьте – пусть дочь сготовит.

Мать обняла Катерину и тихо сказала, когда Федор и Николай уже не могли их слышать:

– Дурка ты, не понимаешь ничо. Поспишь мягко, поешь сладко. Да и денег заработаешь, уму-разуму научишься. Потом спасибо скажешь.

Бабка Марфа вернулась с утренней последней и узнала все новости от Катерины. Дуськи рядом не было – отняв у Федора золотой, сразу же побежала тратить. Ошарашенная бледная бабка села на лавку.

Федор с довольным видом зашел в дом:

– Ты чего, мать?

Марфа кинулась к нему. Подумала: если вернется Дуська – вмешается, только хуже будет. Не теряя времени, запричитала:

– Не отдавай Катерину, сыно-о-о-к, Христом Богом тебя молю-у-у-у! Что ты удума-а-а-л! – И повалилась перед ним на колени, обхватив его ноги цепкими руками.

– Молчи, мать. Я решил, – отмахнулся Федор от матери, как от назойливой мухи.

Катерина, испуганная причитаниями бабки, оторопела.

– Сам знаешь, что бывает, тебе ли не зна-а-ать. Не губи Катьку. Пожалей свою кровиночку-у-у! Это Дуська, змея, тебя надоумила-а-а-а! – продолжала выть Марфа.

– Я большак[8], я сказал. Все! – окончательно вышел из себя Федор, освободился от матери и выскочил на улицу. С утра очень хотелось как следует выпить, думал справиться до прихода баб, чтобы лишний раз не зудели, и успеть протрезвиться, а пока за кобылой ходил – не успел. «Эх, бабы!» – со злостью сплюнул он на дорогу и пошел к соседу, деду Комару, – у того всегда было что выпить.

Бабка Марфа хорошо знала сына: как упрется – спорить было бесполезно, хоть убейся. Особенно, когда трезвый был. Села выть на лавке: «Ох, не сберегла, не сберегла!»

Катерина брала воду из низкого, с замшелой крышкой колодца, как вдруг из-за поворота показался всадник на вороной взмыленной лошади.

– Далеко ли тут до Бернова, девочка?

Катерина смутилась и покраснела. Она была босой, в старом цветном сарафане и в выцветшем материнском платочке. Стало стыдно, что так просто одета, а еще что ее назвали девочкой в шестнадцать лет. Хотела было бежать в избу, но все же совладала с собой:

– Недалеко – пятнадцать верст. Только в Красное вернуться надо.

– А эта деревня как называется, милая?

– Дми́трово, – застенчиво пробормотала Катерина. Что-то в незнакомце взволновало ее, всегда спокойную. Он был молодым, одетым на городской манер. Его вьющиеся волосы, растрепанные от быстрой езды, отливали медью на солнце.

– Дмитрово́ … – протяжно, на чужой, не тверской манер повторил незнакомец. – А зовут тебя как?

– Катерина. Катерина Бочкова.

– Катерина… – медленно повторил мужчина, и в том, как он произнес ее имя, прозвучало что-то особенное, нежное.

– А я Александр. – Всадник наклонился с лошади и подал ей руку. Его серые глаза, показавшиеся вначале холодными и пронзительными, мгновенно смягчились, став серо-голубыми.

Катерина едва-едва, кончиками пальцев, пожала руку Александра. От смущения теребила косу: не знала, что сказать и как вести себя с ним. Такими в ее воображении представлялись царевичи из сказок бабки Марфы, но ведь то были сказки. Или он ей снился?

– А ты проводи-ка меня до развилки, чтобы я дорогой не ошибся.

Оставив полные ведра на мокрой, потемневшей от сырости скамейке, Катерина оторвала листы лопуха с бархатистой мягкой изнанкой и накрыла воду, чтобы мошек и листьев не нападало.

Александр спешился, взял под уздцы лошадь и пошел рядом с Катериной.

– А я к Вольфам еду. В Берново.

– Вы родственник их, барин? – на секунду осмелев, спросила Катерина. Сердце ее забилось чаще: «Как совпало – я ведь тоже скоро буду в Бернове». Но произнести это вслух не решилась.

– Какой же я барин? Я из новгородских купцов. Сейчас из Москвы еду, учусь там – отец за университет большие деньги заплатил.

При этих словах, как показалось Катерине, Александр загрустил и задумался.

– А что – не нравлюсь, раз не барин?

– Что вы! Бог с вами! – смутилась Катерина.

Так дошли до развилки. Александр мял в руках повод.

– Ну, встретимся еще, Катерина, – наконец сказал он. – Уж я точно постараюсь. Жаль мне расставаться с тобой… Но должен к обеду в Берново успеть. Прощай, милая.

Александр, заскрипев стременами, ловко вскочил на лошадь, взмахнул хлыстиком и помчался в сторону Красного, оставляя четкие полукружья на пыльной разгоряченной земле. Катерина провожала Александра взглядом, пока он не скрылся за поворотом. Как и не было его. Отчего-то захотелось плакать, сердце больно защемило. Катерине показалось, будто она прикоснулась к чему-то неведомому, сказочному, недоступному. Но нужно было оставлять мечты и возвращаться к колодцу, помогать бабке, которая уже заждалась воды.

Управившись по хозяйству, Катерина с Глашей сидели на крылечке. Поздний августовский вечер уже обволок холодной росой все кусты в палисаднике, окропил все дорожки у дома и подобрался к крыльцу, тихонько и старательно вышлепывая влажными пятками его скрипучие ступени.

Вдалеке слышалась протяжная песня – дмитровская молодежь пела «на круге»[9]:

«Уродилася я, эх, девушкой красивой, эх, я красива, да бедна, плохо я одета, никто замуж не берет девушку за это…»

Марфа внучек «на круг» не пускала: «Малые еще, знаю я, что там делается!» Как ни просили, как ни уговаривали бабку – ни в какую. Федор в эти дела не лез, а Дуська вмешиваться не смела.

Сестры, обнявшись, задумчиво смотрели на звездопад – надо было успеть загадать желание и три раза «зааминить»: «аминь, аминь, аминь» – тогда оно обязательно должно было сбыться. Катерина вдруг решилась и загадала то, что тревожило ее и в чем она не хотела сама себе признаться: «Пусть посватается жених, такой как Александр». С самой их встречи у колодца он не шел у нее из головы. Сомневалась, не приснились ли ей кудри с медным отливом, приезжал ли он в Дмитрово, говорил ли с ней. Пока задумывала, звезда прытко скатилась по небосклону в невидимую щель и потухла. «Ах, не успела – не сбудется!» И сразу стало стыдно: «В чужие сани не садись – где ты, а где он!»

Катерина заплакала:

– Ох, и страшно мне, Глаша. У чужих людей жить, никто не пожалеет, не приголубит. Как я там совсем одна, без вас?

– Что ты! А здесь тебя много кто жалеет и голубит? Мать вечно как змея шипит – все ей не так. А папка пьяный – не просыхает, – совсем по-взрослому рассуждала четырнадцатилетняя Глаша.

– Ты да бабка еще… Но все равно, свои, хоть и строгие.

– Что ты, ты счастливая – посмотришь, как богатые живут!

– А бабка сказывала, что в усадьбе зеркала большие, от земли до неба – вот такие! – развела руками Катерина. – И отдельная зала, чтобы танцевать. Неужто такое бывает?

– Что ты! Сыта будешь, в теплом да на мягком спать – полати там уж, поди, поширше наших. Работа, вишь ты, непыльная. Вот бы мне так свезло!

Так и разговаривали, пока Марфа домой спать не позвала – завтра рано вставать надо было.

За два дня до Успения бабы с ранней зари «бросали» лен – отделяли вызревшие шепотливые коробочки с льняным семенем от длинных, с зазубринами хмурых стеблей. Стояли последние августовские солнечные дни – надо было торопиться, чтобы управиться до осенних дождей.

Прямо на льнище раскинули препон – кусок серого грубого полотна, на него водрузили большой деревянный гребень, который Федор заранее притащил со двора.

Дуська и Марфа встали по обе стороны гребня и начали по очереди перетаскивать через него стебли, отделяя «колоколки», которые падали на препон.

Семя собирали в холщовые мешки, увозили и сушили в доме, затем обмолачивали и «катили» – отделяли на цепком осеннем ветру от шелухи, а потом берегли до следующей посевной или делали масло, которое, постояв, начинало пахнуть рыбой.

Освобожденные от семян, онемевшие без «колоколок» стебли откладывали в сторону. Катерина и Глаша подхватывали их и связывали жгутами в небольшие грустно-серые снопы, которые составляли в «бабки» по семь штук. Дальше лен надо было просушить на освобожденном от посевов, отдыхающем поле, вымочить в холодной буроватой Тьме, разостлать по росистому лугу, досушить, мять, трепать и чесать в пыльном овине, и наконец можно было прясть в теплой избе – словом, работа предстояла еще долгая.

Бабку Марфу особенно волновало полотно, часть которого должна была пойти на продажу, а остальное – на приданое внучкам. Она морщилась и покрикивала на Дуську, чтобы не портила стебли:

– Не жми так, заломаешь!

– Не заломаю.

– Знаю я – не заломаешь. Насквозь тебя вижу! – закипала бабка Марфа.

– А то и смотри – что мне скрывать-то?

– Думаешь, я не знаю, что ты, хитрая стерва, с Катькой придумавши? – не сдержалась бабка.

– Чаво придумавши? Ничаво не придумавши, – отнекивалась Дуська, заранее решив ни в чем не признаваться.

– А я думаю, под барина ты ее подложить решивши, – сразу перешла в наступление Марфа, благо внучки отошли ставить снопы в «бабку» и не могли услышать.

– Ничаво я не решивши. Глупости выдумывашь! Поработает и вернется.

– А что как приплод будет? – не унималась Марфа.

– Вона Федор твой такой приплод и ничаво – семью прижил, дети ладные, или что, жена – Бога уж не гневи – вона, в церкву почем зря ходишь! – нажала на больное невестка.

– Так ее ж замуж никто потом не возьмет, дурья твоя башка! Вековухой на всю жизнь останется.

– И что? – продолжала огрызаться Дуська, срывая руками «колоколки». – С нами жить будет, помогать. Все равно приданого большого за ней нету, а все ж лишние руки в хозяйстве, пока Тимофей не женится, или что. Глашку-то легче замуж отдать, она сильно носом, как Катька, крутить не будет. А с барина еще, глядишь, и денег возьмем. Помощь немалая!

– Дура ты, дура. Девку свою не жалеешь, – срывающимся голосом начала было причитать Марфа.

– Ты вона живая после того осталася. Федор барину сказал – сам так решил. Я тут что? – отбрехалась Дуська и пошла помогать укладывать снопы.

Марфа от бессилия заплакала. «Силы уж не те. Глаза негожие. Давно б передала большину Дуське, но за девок страшно, не за себя. Никого она жалеть не станет – все у ней расчет. И Феденьку, сыночка, запилит. Одно слово – Ляшка. Эх, надо идти к Моте жить – все ж при дочери лучше будет».

Хоть и умаялись за день на льне, к вечеру Марфа с Катериной отправились домой пораньше – шить свадебный платок и молодкино[10] платье. Бабка взялась за работу, несмотря на пост: за срочность ей обещали сработать пару сапог из козловой кожи. Дело было выгодным, и нужно было закончить до отъезда внучки.

Обычно все свадьбы справлялись на мясоеда, иногда на Красную горку, но вдруг обнаружилось, что соседская Клавка забеременела во время сенокоса от парня из Браткова. Заметили поздно – у многих девок и баб от тяжелой работы и жары летом пропадали месячные. Повезло, что будущий жених не отказался, хоть и поломался немного. Но как тут было упираться? Отец Клавки, сапожник, не только одежду – денег за дочерью давал много, учитывая обстоятельства. Клавка ходила счастливая – парень ей давно уже по сердцу пришелся, веселый был и на гармонике хорошо играл.

Девушки в деревне делились по возрастам на три артели: младшая – с восьми до тринадцати лет, средняя – с тринадцати до семнадцати и старшая – от семнадцати лет до замужества. Замуж обычно выходили из старшей артели, а Клавка принадлежала средней, только через год ее могли сватать. К тому же старшая сестра еще жила у родителей. Только удалось уговорить жениха, как невеста затребовала вышитый узором платок на свадьбу и цветное молодкино платье: «Пусть и брюхатая, а уважение имейте, а то взамуж не пойду – с вами жить останусь». Пытались вразумить, но Клавка разошлась: «Со свету себя сживу – ваш грех будет». Родители не захотели позориться, согласились и пообещали дочери все, о чем она просила. Свадьбу решили играть сразу после Успенского поста.

Катерина уже к тринадцати годам благодаря бабке умела и прясть, и ткать, и шить, и вышивать. Как только внучки стали подрастать, Марфа начала учить швейной премудрости Катерину, а потом и Глашу, хотя у той из-за лени получалось плохо. «Лишнюю копейку заработать всегда пригодится», – рассуждала бабка. Знала по себе, что, имея за собой ремесло, внучки смогут лучше выйти замуж, несмотря на бочковскую бедность. К тому же приданое на свадьбу у них с бабкиной помощью было заготовлено хорошее – полные коробки[11].

Прясть учила так: первый внучкин неумелый клубок бабка Марфа бросала в огонь, а саму девочку отправляла сидеть голыми ягодицами на снегу. Объясняла: надо постараться спрясть нитку потоньше, чтобы быстрее прогорала, – тогда и меньше мерзнуть придется.

За работой бабка рассказывала про свое житье-бытье в усадьбе и в монастыре и учила молитвам. Утром читала молитву вслух и говорила внукам: «Учите, вечером спрошу». Дети весь день повторяли, чтобы не забыть. Так и запоминали. Сама Марфа правило соблюдала, на причастие ходила раз в месяц, а то и чаще, и детей водила. Дуська считала это лишним, но перечить свекрови не смела.

Для себя шили зимой, пока работы в поле не было. Катерина любила это время. Сидели до темноты (Федор денег на керосин жалел), рукодельничали, а бабка рассказывала сказки. Но как только приносили заказ, керосин брали в долг – и Катерина с бабкой корпели с утра до ночи. От усталости болели и чесались глаза, сводило пальцы – становилось не до сказок.

Вот и сейчас зажгли лампу. Пока бабка подворачивала края почти готового платья, Катерина заканчивала вышивать платок. Семья уже уснула, а они с бабкой не ложились, чтобы успеть все закончить до отъезда. Бабка слепла и сама хорошо вышивать уже не могла. Кроме Катерины, об этом никто не знал: Дуська норовила перетянуть на себя большину, да и заказы могли потерять.

Пока Катерина вставляла нитку в иголку для бабки, Марфа учила:

– Ты, девонька, берегись. Барину на глаза не попадайся – божись!

– Вот те крест, бабушка! – Катерина перекрестилась перед иконой Нила Столобенского – вырезанной из дерева черной фигурой святого старца с острова Столобного, и продолжила выводить узор на тонкой белой материи.

– С батраками гулять не ходи. Божись! – продолжала наставлять бабка Марфа.

– Вот те крест, бабушка, – не буду! Ну чего ты тревожишься, какие батраки? Я с дитем буду, в доме.

Заколов иголку, Катерина отложила шитье и нежно обняла бабушку. Старуха расплакалась:

– Ай-яй-яй, голубка ты моя ненаглядная! А моя ж ты девочка-а-а! А на погибель тебя отправляюу-ут!

– Ты успокойся, бабушка, там тоже люди живут. – Катерина стала вытирать слезы бабке Марфе. – Чай, не погибну. И вы всего-то в пятнадцати верстах – я приезжать буду.

Но Марфа не успокаивалась:

– Ох, берегла я тебя, мою красавицу, да не уберегла. Ох, недоброе замыслили, погубить тебя захотели.

Так и шили всю ночь. Бабка Марфа то и дело принималась плакать и еще не раз заставляла Катерину креститься и божиться перед иконами.

Рано утром, еще досветла, приехал кучер Ермолай от Вольфов. Барский мерин протяжно заржал за околицей, радостно здороваясь со своими деревенскими собратьями, еще не пробудившимися в конюшнях.

Семья уже сидела в напряженном ожидании на лавке, только Тимошка мирно спал, доверчиво прижавшись к Катерине. Каждый думал: «А вдруг передумал барин или забыл?», но вслух озвучить опасения боялись. Бабка Марфа, наоборот, молилась, чтобы барин никого не прислал, и громко вздыхала, повторяя: «Господи, Господи…» Еще не завтракали.

Услышав коня, Федор, растерянно оглядев семью, почесал за ухом:

– Ну, с Богом!

Встали. Перекрестившись перед иконами, бабка Марфа, с чувством, больно нажимая внучке на лоб, грудь и плечи, перекрестила Катерину: «Господи, бласлави!»

Вслед за бабкой Катерина тоже начала всхлипывать.

– Ну ладно, буде, что ли. – Дуська ласково обняла дочь и повела на улицу.

Провожая, мать шепотком наставляла Катерину:

– Деньги все передавай, на себя зря не трать – буду Глашку каждый месяц посылать.

Вышли из дома – повсюду стелился зыбкий белесый туман. Запряженная конская голова смутно угадывалась за калиткой.

Катерина прошептала: «Ангел мой, хранитель мой, ты вперед – я за тобой!»

– Хозяйке на глаза поменьше попадайся да не ленись, что ли, – продолжала Дуська. – Что просят – то и делай. Особенно барин. Мы ему по гроб жизни обязаны – взял тебя, дурку, к себе.

– Мам, так мы с папкой его из болота спасли, – тихо прошептала Катерина. – Это он нам в благодарность свою…

– Много ты понимаешь! – Дуська рывком подсадила Катерину.

Повозка тронулась: «Э-э-э-э-х, ну пошла-а-а!» Катерина торопливо закуталась в материнский старенький платок – больше никаких вещей с собой не было. Оглянулась: мать важно стояла у ветхой калитки в белом бабьем платке и протяжно крестила ее. Все остальные сгрудились поодаль: Тимофей и Глаша зевали, отец, махнув рукой, растерянно щурился вслед, а бабка пошла голосить в дом.

На глаза Катерине навернулись слезы. Утренние околицы зябко обернулись шерстяной паутиной. Через зубчатую кромку леса проклевывалось солнце – и вот уже поползли по влажной от росы холодной земле первые тени, загорланили молодые петушки, зазвенели ведрами бабы во дворах, замычали коровы – деревня просыпалась.

Бывавшая только в ближних деревнях на ярмарках, Катерина вдруг с тревогой поймала себя на мысли, что даже рада уехать из дома. Новая жизнь ждала ее совсем рядом, за поворотом. Как там будет? Катерина вдруг вспомнила Николая и подумала: «Барин добрый, авось не обидит». Внезапно ясно полоснули слова Александра: «Ну, встретимся, Катерина. Уж я точно постараюсь».

Гуси, примерившись в острый длинный клин, сиротливой ниточкой наметывали очередную главу своей птичьей жизни – улетали из своих гнезд к новому теплу.

Покосившиеся домики родного Дмитрова, крытые серой, линялой от бесконечных дождей дранкой, скоро скрылись за поворотом. Солнце уже вовсю распоясалось и нагло плясало по загривку чалого мерина, которого подгонял Ермолай, торопясь к завтраку в барской кухне.

Глава 2

Хозяйка Бернова, Анна Вольф, выросла на Пречистенке, в доме, отстроенном после пожара 1812 года. Мать умерла от чахотки через несколько лет после ее рождения. Отец, Иван Петрович Бобров, большой шаркун[12] и дальний родственник Шаховских, повторно так и не женился, но и дочерьми заниматься не стал. Анну и ее сестру Марию воспитали няньки и тетки, в чем не слишком преуспели: девочки росли избалованными, читали любовные романы и очень смутно представляли себе взрослую жизнь.

Анна увлеченно играла на рояле, чередуя гаммы, этюды и ноктюрны Шопена. Учил ее хромой француз с узловатыми, удивительно ловкими пальцами. Он же и представил Анне художника Владимира Левитина. Роман получился стремительным: язык музыки и живописи помогал влюбленным понимать друг друга без слов. Левитин посватался, но Бобров, не раздумывая, отказал: мужчина делом должен заниматься, а не красками по холсту мазать. Обиженный Левитин, не прощаясь, сбежал в Париж, где скоро стал известен: его талант оценили. Анна же осталась в меланхолии, «в си-бемоль миноре».

Отцы Николая и Анны приятельствовали со времен Турецкого похода: сражались в одном полку. Каждую зиму, встречаясь в английском клубе за рюмкой водки, Вольф и Бобров мечтали поженить детей, едва те появились на свет. Так длилось годами, вошло в привычку, но никто не придавал значения этой шутке. И вот однажды, хорошенько поднабравшись, друзья ударили по рукам и «пропили» невесту. На следующий день ни один из них отступаться от слова не захотел, и «детей», стечением обстоятельств не видевшихся с младенчества, снова познакомили. Николай, молодой морской офицер, герой, награжденный орденом Святой Анны IV степени «За храбрость», как раз гостил у родителей в Москве. Выздоравливал после легкого ранения, полученного при Порт-Артуре во время траления рейда на минном катере.

Анна и Николай сразу же понравились друг другу. Николай тут же потерял голову от красавицы с меланхолично-грустными глазами. Он не ухаживал так же замысловато, как Левитин, не разбирался в искусстве, но был прямолинеен, настойчив и надежен. И Анна влюбилась.

Татьяна Васильевна Вольф вышла замуж очень рано – четырнадцати лет (шутили, что невесте в приданое дали кукол). Узнав о выходке мужа, сначала вспылила, но потом рассудила, что любимому сыну уже двадцать пять и пора бы жениться, а Бобровы – родство подходящее, и одобрила невесту.

За год до этого произошла неприятная история, которая и подтолкнула Татьяну Васильевну к решению: Николай влюбился в дочь очень богатого московского купца Евлампия Никитина и собрался жениться. Мать возмутилась: «Чтоб моей невесткой стала какая-то Никитина, да еще Евлампиевна? Век такого не будет, чтобы мы, Вольфы, Архаровы, родственники Муравьевых и Полторацких, с «аршинниками» породнились!» Устроила такой скандал, что больше Николай о женитьбе на Никитиной даже не заикался, но Татьяна Васильевна все равно опасалась, как бы сын снова не взялся за свое и сам не посватался к купчихе. А тут как раз удачно подвернулась Боброва.

Через месяц после сватовства сыграли свадьбу. Иван Иванович и Иван Петрович радовались и утирали друг другу слезы радости. А еще через месяц со старшим Вольфом случилась водяная[13], и он вскоре умер.

Но на этом несчастья семейства не закончились, ведь только после смерти Ивана Ивановича, к общему удивлению, выяснилось, насколько запущены были дела Вольфов. Николай долго разбирался с душеприказчиком и в конце концов, скрепя сердце, продал семейный дом в Москве и заложил усадьбу и землю в Бернове в Государственном Дворянском земельном банке. Это помогло ему расплатиться с долгами и окончательно разделить имущество между наследниками.

Николай переехал с молодой женой в поместье, где провел детство, – в Берново. Праздную жизнь вести не стал, а сразу занялся имением и избрался членом Старицкой уездной земской управы.

И уже совсем скоро чувства влюбленных обернулись разочарованием: всем окружающим, а потом и самим молодоженам стало понятно, что они друг другу не подходили.

Оказалось, что здоровье Анны, до замужества не бывавшей в деревне, совершенно не приспособлено для сельской жизни.

Каждый раз, когда она покидала дом, ей становилось то слишком жарко, то холодно, то кружилась голова, то до волдырей кусали комары и мошки. Выйдя в парк, она жаловалась, что «сыро», и торопилась вернуться. В комнатах не выносила сквозняков, даже летом ей все время казалось, что откуда-то тянет холодом. Фортепиано в усадьбе было совсем расстроенным, и, ввиду финансовых неурядиц, в ближайшее время сложно было рассчитывать на новое. Анна целыми днями оставалась одна, не зная, чем себя занять. Она отчаянно хотела внимания Николая. Но он все время ускользал.

Николай вырос в деревне, любил долгие пешие прогулки, катания на санях и летние купания в холодной Тьме. Он задыхался в душном закупоренном доме и изо всех сил рвался на вольный воздух.

В дальнем конце парка стояла большая резная беседка, построенная еще отцом. Как только заканчивались холодные ночи, Николай перебирался туда, из его кабинета перекочевывали шкаф с книгами, любимый диван и, конечно же, селилась его собака. И Анна к ней ревновала.

Анна видела охлаждение мужа, но ничего не могла поделать и мучилась виной оттого, что не оправдала его ожиданий. Прочитанные романы внушили: отношения с мужем должны быть страстными, но она имела слишком спокойный темперамент. Не знала, какой еще способ изыскать, чтобы муж дольше бывал с ней. Поначалу, из-за частых болезней, хотела, чтобы он сидел у постели и держал ее за руку – она видела в этом проявление нежности и заботы. Николай же торопился в Земство или по усадебным делам, или, смирившись, с тоской глядел в окно в парк. Он жалел Анну, но в то же время злился.

Сестра писала ей:

«Mon Annette aimée[14]!

Ты непременно должна заставить твоего Nicolas завоевать тебя. Только так ты сделаешься дорогой ему, превратишься в завоеванный трофей! Здесь, в Москве, дамы не упускают возможности подразнить своих maris[15]. Таков свет!

Ta soeur et ta copine, Marie[16]».

После таких писем Анна менялась: внезапно становилась холодной и отстраненной – тогда обеспокоенный муж пытался угадать причину. Но, убедившись, что это какая-то очередная выдумка, целовал жену в лоб и поспешно уходил. Перемены в настроении, истерики, раздражительность постепенно становились нормой для той спокойной и сдержанной Анны, которую полюбил Николай.

Он не узнавал ее в этой новой, постоянно недомогающей и нервозной женщине. Мечтал во всю прыть скакать с женой на лошадях по заливным лугам, смеяться в голос, гулять рука об руку по летнему, исходящему пряными запахами полю, ломать жаркий свежеиспеченный хлеб и кормить ее, смеющуюся и беззаботную. А главное – свою, теплую, родную. Теперь он винил себя: жена не по своей воле переехала в деревню и не так представляла свою замужнюю жизнь, не собиралась разлучаться с семьей.

Стало еще хуже, когда Анна забеременела. Ее мутило, она жаловалась и обвиняла: «ты меня не любишь», «ты хочешь моей смерти», «ты не желаешь, чтобы этот ребенок родился», «я тебе нужна только для того, чтобы родить наследника».

Николай молча выносил упреки, лишь изредка советуясь с матерью. Мудрая Татьяна Васильевна отвечала: «Дай ей забаву, и она от тебя отстанет». Так в доме появился рояль – скромный «Мюльбах», а не роскошный «Беккер», к которому Анна привыкла в Москве. Она дрожащими от нетерпения пальцами ударила по клавишам, и с этой минуты уже играла днями напролет, забыв про недомогание.

Татьяна Васильевна, узнав об этом, вздохнула: «Да могли бы и ту твою дуру Евлампиевну на фортепьянах обучить».

Чтобы сделать приятное жене, каждую зиму Николай вывозил Анну с дочерью в Москву. Там они по нескольку месяцев жили в доме Боброва. Анна очень ждала этих поездок, еще в сентябре начинала укладывать чемоданы, ведь только частые письма сестры и игра на рояле стали теперь единственной отрадой. В Москве иногда виделась с Левитиным, который уговаривал уйти от мужа и ехать в Париж. Но Анна, тоскуя по первой влюбленности, по Левитину, по времени, когда все еще для нее было возможно, уже не верила, что можно хоть что-то вернуть.

Этим летом Анна снова ждала ребенка. Как и первая, вторая беременность давалась ей нелегко. И Николай, и Анна, знали, что это еще не родившееся у них дитя – последнее. И вот почему.

После появления дочери Анна долгое время не подпускала к себе мужа: слишком хорошо помнила первую беременность и роды. В своих страданиях она начала винить Николая, постепенно и методично вытеснив его из супружеской спальни в кабинет.

Татьяна Васильевна беспокоилась – нужен мальчик, наследник и продолжатель рода и фамилии: у старшего сына детей не было, и вряд ли они предвиделись.

После смерти мужа Татьяна Васильевна решила ни от кого не зависеть, жить своим домом отдельно от детей и удалилась в свое имение, Малинники, в двенадцати верстах. Но оставила в Бернове свою верную экономку, не доверяя хозяйственным качествам неопытной невестки. «Чтобы в поместье все ладно шло, да и присмотреть за молодыми в случае чего», – уже угадала, почувствовала, что между ними не все гладко.

Экономка, которую за маленький рост и вредный характер звали Клопихой, верой и правдой служила хозяйке – разумеется, Татьяне Васильевне. Всю жизнь Клопиха прожила в усадьбе: сначала была горничной, а потом, когда овдовела, стала экономкой.

Шпионила и подробно доносила, что происходит в доме. Анну презирала: воспитанная в городе, в богатом доме, брезгунья и чистюля, молодая хозяйка попыталась завести в усадьбе свои правила. Прислуга должна была ежедневно вытирать пыль и натирать полы во всем доме; еду на стол подавать только в белых бумажных перчатках, чтобы рукой случайно не коснуться блюда; когда на улице грязно, оставлять свои галоши на крыльце, а далее переобуваться в чистые галоши, идти в них в переднюю, и там уже снимать и их. Из прислуги в усадьбе жили только Клопиха, кухарка Агафья, молодая горничная Кланя и нянька Никитична, поэтому исполнять большинство приказаний неопытной Анны оказалось невозможным. Так, постепенно, незаметно, отменяя приказы хозяйки и заменяя их другими, править домом стала Клопиха.

Экономка верила в приметы, колдовство, леших, русалок и прочую нечисть. Увидит на полу или на земле мокрый след от ведра или лейки – обязательно обойдет, ни за что не наступит, чтобы не заболеть. Черных кошек в усадьбе при ней не было. Зимой рассматривала узоры на морозном окне и толковала по очертаниям – к добру или не к добру. Когда Анна впервые появилась в усадьбе, всю ночь, не смолкая, пели петухи. Клопиха сразу поняла: добра не будет. Так и вышло.

Татьяна Васильевна вызвала Клопиху и, убедившись, что все подозрения о раздельных спальнях верны, подгадав момент, сама явилась к Анне. Впервые она позволила себе упрекнуть невестку и даже допустила некоторый нажим в разговоре, ясно дав понять, что все поездки в Москву отменены до рождения наследника.

Анна упрямилась. Ей не верилось, что угрозы свекрови могут исполниться. Приближалась зима, чемоданы пухли, ожидая скорой поездки. Но вдруг Татьяна Васильевна заболела, оказавшись чуть ли не при смерти. Поездка отложилась. Николай каждый день проводил у постели матери, и та сразу же начинала чувствовать себя лучше: шутила и играла с сыном в карты.

В отчаянии Анна намекнула Николаю: возможно, маменька не так уж и больна, раз играет в карты, и не поехать ли все-таки в Москву? Николай, подогретый заранее подготовленной и вовремя проведенной политикой Татьяны Васильевны, разозлился – и поездка отменилась совсем. Время шло, Анна день за днем отправляла промокшие от слез письма:

«Cher papá![17]

Я здесь совсем одна, брошенная всеми вами! Nicolas и слышать не хочет про Москву с тех пор, как Татьяна Васильевна изволили болеть. Но ты же знаешь, я не могу без Москвы, без той жизни, которая была у меня под твоим крылом. Прошу тебя, papá, умоляю, ради всего святого, позволь мне провести эту зиму у тебя, не допусти, чтобы я осталась здесь, в этой глуши, лишенная всего, что я люблю! Напиши Nicolas, что ты приглашаешь меня, раз он не может ехать, и вышлешь экипаж.

En attente de ta réponse,

Ta fille bien malheureuse, Annette[18]».

Старик Бобров не приехал, но написал гневное письмо в Малинники. В ответ получил копию письма Левитину, в минуту отчаяния написанное Анной и, конечно, вовремя перехваченное Клопихой. Упрек достиг цели. Вскоре Анна получила от отца разгромное наставление и отказ принимать ее, пока семейный конфликт не будет решен положительно.

Продержавшись в осаде полгода, уступила: снова стала ласковой и внимательной к Николаю. Упреки и истерики прекратились. Николай вдруг тоже переменился: такая Анна его не тяготила. Они, как в начале семейной жизни, вместе пили чай, а по вечерам Анна играла на рояле. И самое главное: Николай вернулся в спальню.

Но для Анны мысль о новой беременности казалась физически невыносимой и противной. Она мечтала, чтобы эта пытка поскорее закончилась, и из последних сил играла свою роль. По вечерам становилась неестественно веселой и игривой, пребывала в приподнятом нервозном состоянии: «Nicolas, mon amour![19]» – звала его в спальню. Там Анна обреченно ложилась в постель и терпеливо, беззвучно ждала, пока все закончится.

Потом долго не могла успокоиться, что перешло в постоянные бессонницы. Стала спать до обеда, весь день проводя в одиночестве в отрешенном оцепенении и в подавленном настроении, презирая себя. Маленькая Наташа с ее живостью, громким голоском и постоянным желанием бегать и играть раздражала Анну.

Однажды Наташа без разрешения забежала в комнату к матери:

– Маменька, можно мне посидеть с тобой? – Девочка ласково обвила материнскую пахнущую французскими духами шею худенькими ручками.

Анна почувствовала, что задыхается, ей захотелось освободиться, оттолкнуть ребенка.

– Уведите ее! – крикнула она старой Никитишне. – Не приводите, пока я не позову!

И тут же чувство вины охватило Анну. Она, сама выросшая без матери, прогоняла от себя дочь. «Я плохая, никчемная мать», – подумала она.

– Je suis souffrante, Nathalie[20], – только и смогла сказать она испуганной Наташе.

С тех пор Анна не видела девочку неделями – даже привычка целовать ребенка по утрам прервалась.

Николай не понимал причину очередной перемены в Анне и забеспокоился: не сошла ли она с ума? Но предложения показаться врачу Анна отвергала, а Татьяна Васильевна посоветовала сыну быть внимательнее к жене, уверяя, что вскоре все изменится. Так и вышло. Через два месяца стало известно, что Анна ждет ребенка, и Николая тут же сослали в кабинет.

Эту зиму им предстояло снова остаться в деревне.

Николай по-прежнему терпеливо старался выполнять просьбы жены, спрашивал о самочувствии, но скорее для того, чтобы не раздражать ее и не терпеть потом истерик. Он понял, что его обвели вокруг пальца две, как ему казалось, любящие женщины. Даже для обожающей матери желание иметь наследника и продолжателя фамилии оказалось более важным, чем он сам и его чувства.

Жизнь виделась Николаю конченой, будущее представлялось беспросветным. Он и не думал ни о чем, просто плыл по течению. День прожит, снова день, и так до смерти. Николай чувствовал себя одиноким, думая, что во всем мире нет человека, которому он мог бы без утайки рассказать о своем отчаянном положении, о ловушке, в которой оказался.

Он размышлял: «На этой земле я всего лишь временный житель, механизм. Моя обязанность – принять от предков то, что они нажили, и передать в сохранности потомкам. Чувства не должны иметь никакого значения. Я всего лишь звено в цепи семейной истории».

В свои тридцать с небольшим он представлял себя глубоко несчастным и старым. Казалось, что в жизни все хорошее уже произошло.

В тот миг, когда Николай увидел Катерину, что-то в нем ожило. Он и сам до конца не разобрался в себе, не прислушался, но в ту же секунду, следуя за своим чувством, позвал Катерину за собой, не задумываясь о том, что это может означать для него, а тем более для нее.

Въехав в Берново, повозка свернула налево и поднялась на большой живописный холм. Показалась усадьба Вольфов: двухэтажный добротный дом с мезонином и колоннами, сложенный из белого старицкого известняка и окруженный большим парком. Повозка проехала через изящные кованые ворота и описала круг по шуршащей гравийной дорожке, обсаженной душистыми акациями. Радостно фыркая в предвкушении скорой кормежки, лошади остановились у низкого крыльца, увитого хмелем.

Из окна на втором этаже Николай наблюдал за тем, как приехала Катерина. Она показалась маленькой, растерянной и беззащитной – ни следа от уверенности и спокойствия, которые видел он несколько дней назад. В ожидании встречи Николай не смог уснуть, спуститься тоже не решился: боялся, что кто-нибудь из домашних может заметить его излишнее, необъяснимое волнение. Хотел сначала обвыкнуться с мыслью, что Катерина наконец здесь, рядом.

На крыльце появилась Клопиха. Молча исподлобья осмотрела девушку, раздраженно покачала головой и кивком позвала в дом.

Она повела Катерину к Анне, та безразлично скользнула взглядом и слабо кивнула.

Анна распорядилась, чтобы новую няньку, прежде чем вести к дочери, вымыли и переодели в хозяйское старое домашнее платье – хотела, чтобы в усадьбе был уклад как в городе.

Клопиха приказала кухарке посмотреть, не завшивела ли девка. Катерину она заранее невзлюбила: ширококостную рябую экономкину дочь хозяйка обещала взять к Наташе, но вдруг за завтраком, между яичницей и кофе со сливками, хозяин объявил, что уже нанял другую. Был скандал, хозяйка плакала, топала ногами, что уже дала слово, но Николай не слушал – молча встал и хлопнул дверью.

Агафья отвела Катерину в баню и, перекрестившись и проговорив свое привычное «Кузьма-Демьян, матушка, помоги мне работать!», ухнула несколько ведер горячей воды в заранее приготовленное корыто.

В бане приятно пахло березовыми, вязанными после Троицы, вениками и бархатистой полынью. Солнечный свет, едва-едва пробиваясь в мутное маленькое оконце, падал ровным прямоугольником на темные, надежно впитавшие влагу подвижные половицы. В этом последнем летнем луче золотились и порхали, словно купаясь, пылинки. Катерина стыдливо разделась, обхватила себя руками и поспешно села в воду. Кухарка подала ей мыло и стала поливать из кувшина, напевая:

Волга-реченька глубока,

Прихожу к тебе с тоской,

Мой сердечный друг далеко,

Ты беги к нему волной.

Ты беги, волна, стремися,

К другу весть скорей неси,

Как стрела к нему пустися

И словечко донеси.

Ты скажи, как я страдаю,

Как я мучуся по нем,

Говорю, сама рыдаю,

Слезы катятся ручьем!

Теплая вода мягко струилась по телу в корыто, смешиваясь со своей мыльной предшественницей, утешая Катерину, как бы говоря: и здесь люди живут, не горюй. Катерина вымылась до скрипа и насухо обтерлась льняным полотенцем.

Тут же на старом выцветшем стуле, рядом с платьем, кокетливо лежало белое с завязками по бокам кружевное вышитое нечто. Катерина в недоумении стала осматривать эту странную для нее одежду:

– Мужские портки? Или детские? А как же в туалет по нужде ходить?

В деревнях девки и бабы под юбками ничего не носили.

Агафья засмеялась:

– Дак это ж панталоны! Привыкай в барском доме к барским порядкам!

Наконец повели знакомиться с Наташей. Большая комната, немного сумрачная и пустоватая, содержалась в образцовом порядке. О том, что это детская, можно было догадаться только по кроватке у стены и по идеально расставленным игрушкам в витрине за стеклом. Маленькая светловолосая девочка сидела в центре комнаты на полу и в одиночестве возилась с куклой.

– Здравствуй, Наташенька.

Наташа испуганно встрепенулась и встала: худенькие, как веточки, ручки и ножки, одежда чуть маловата, грустные, но живые любопытные глаза.

– Я твоя няня. Катерина.

– А ты будешь со мной играть?

– Конечно! Во что? Что ты любишь?

– Не знаю… – губки у Наташи задрожали.

– Может, в куклы? Их много у тебя?

– Вот. – Наташа показала на пеструю витрину.

Катерина подошла посмотреть: таких искусно сделанных кукол никогда не видела – с фарфоровыми раскрашенными надменными лицами, белыми изящными ручками, разодетые в платья из расшитой парчи, у многих имелись миниатюрные шляпки с перышками, шелковые расшитые зонтики и даже перчатки. Катерина осторожно открыла витрину и притронулась к волосам одной из кукол – настоящие!

– Только не сломай, а то от маменьки попадет. Лучше не трогай, – прошептала Наташа.

– Какие красивые. А может, я тебе тряпичную сделаю? Ее не сломаешь, можно играть как хочешь.

– Правда? Хочу! А еще во что играть будем?

– В горелки с тобой побегаем!

– А Никитишна не разрешала бегать. Велела тихо сидеть, чтобы маменьке не мешать.

– А мы и не будем мешать – мы в парк пойдем. Согласна?

– И ты у меня правда останешься? Не уйдешь?

– Правда, Наташенька.

По воскресеньям и в двунадесятые праздники Катерина возила Наташу к причастию в берновскую Успенскую церковь – для девочки специально запрягали повозку. Анна часто недомогала по утрам, поэтому их время от времени сопровождал Николай. После литургии обедали вместе: хозяева и Наташа. Катерина следила, чтобы девочка не шалила и не мешала взрослым обедать, что чаще всего происходило в полной тишине, прерываемой звяканьем приборов и переменой блюд.

По будням маленькую барышню кормили в столовой, за час до родителей. Завтрак подавался в восемь утра: сытный мясной бульон с хлебом или гарбер-суп[21]. Чаем и кофе не поили – вместо этого приносили пахнущее коровой молоко, сыворотку, душистый травяной чай или зеленоватый отвар лопуха. После завтрака Катерина вела Наташу поздороваться с матерью, когда та была в настроении (что случалось редко). Анна целовала дочь и спрашивала, не больна ли девочка, если плохая погода – наказывала не гулять, чтобы ребенок не простудился. На этом вмешательство Анны в жизнь и воспитание Наташи заканчивалось.

Обед обычно начинался в двенадцать, полдник – в четыре, а ужин – в восемь часов. Между трапезами перекусы не разрешались: Анна считала, что ребенка необходимо воспитывать, строго соблюдая режим. На обед Агафья готовила Наташе суп-пюре из репы или брюквы, разварную говядину с соусом из пастернака или котлеты из курицы, на десерт – чернослив, варенье или свежие фрукты. Такого обилия Катерина дома не видела.

Ей нравилась новая жизнь в усадьбе. Днем заботилась о Наташе, а по ночам штопала свою одежду, как учила Марфа, и тосковала по родным, особенно по бабке и Глаше. В мыслях часто возникал Александр, чей образ с каждым днем становился все прекрасней. Катерина раз за разом вспоминала их короткий разговор и его обещание: «Бог даст – точно встретимся…» В Бернове его не встретила, да и Агафья про молодого купца из Новгорода ничего не слышала.

Каждый день из окна кабинета Николай наблюдал, как Катерина с Наташей ходили гулять в старый парк, опоясывающий усадьбу. Главной усадьбой Вольфов было Берново, подаренное за верную службу еще Екатериной II. Центральная часть села одним концом упиралась в Успенскую церковь, а другим – в барскую белокаменную усадьбу на вершине холма.

В парке перед господским домом блестел водной гладью круглый английский пруд с дном, выложенным голубой глиной. Летом в тенистой воде у берегов, затянутых ряской, лавируя между стеблями белых кувшинок и медленно кивая плавниками, покачивались ленивые караси. Теперь же осенняя тоска уже неторопливо окутывала парк, роняя на студеную поверхность воды, как на жертвенник, багряные комки лиственных даров.

Липовая аллея, непременная отметина русских парков средней полосы, служила променадом для многих поколений Вольфов и их гостей, но сейчас уже много лет стояла заброшенной.

В глубине парка еще сохранялась насыпанная в дань моде больше века назад горка Парнас, вокруг которой от подножия к вершине улиткой завивалась гравийная дорожка и покоились обломки статуй греческих богов. Здесь остался и звериный холм с полузаваленным гротом, где когда-то держали диких животных хозяевам на потеху.

В конце сентября дни выдались теплыми, но бабье лето уже неумолимо клонилось к закату. Вечера стали зябкими и холодными, хотя по утрам нитяная паутина все еще беззаботно летала в воздухе. Днем солнце грело, но не летним залихватским жаром, а ласковым, бережливым, наполненным предчувствием скорого угасания влажным осенним теплом. Крестьяне на полях торопились дочиста убрать картофель до первых настоящих холодов. Очень скоро на крышах домов завьются первые горьковатые дымки и жизнь замрет в ожидании благословенного снега и возобновления санного пути.

Но пока природа брала свое и одаривала теплом, Наташа и Катерина в легких платьях дни напролет бегали в горелки по старой аллее и качались на веревочных качелях, мелькая икрами над влажной усталой травой.

В последние дни сентября в Курово-Покровском собирались отмечать именины Павла Ивановича Вольфа. Съезжалась родня из ближнего круга: Николай с семьей из Бернова и Татьяна Васильевна из Малинников.

По случаю хорошей погоды решили устроить пикник на берегу Нашиги – речушки, которая вилась рядом с имением, выстроенным Вольфами почти сотню лет назад и отошедшим теперь Павлу. В излучине реки, близ мельницы, образовался глубокий омут, который внезапно переходил в отмель, где река коричневатыми струйками игриво перебирала камушки, словно проверяя, все ли на месте, и запасливо собирала желтый песок у берегов, торопливо гоня жухлые осенние листья куда-то вдаль. Именно здесь находилось излюбленное место для пикников хозяев Курово-Покровского. Кухарка и кучер с раннего утра таскали тяжелые корзины со снедью на поляну, расстилали турецкие ковры, устраивали зонты от солнца и охлаждали в студеной осенней реке вино.

Утром Анна Ивановна снова почувствовала себя неважно, что в глубине души обрадовало Николая: они теперь редко ездили в гости – их попросту не звали. Татьяна Васильевна упрекала его, что приглашать Анну стало наказанием: на пикник не позовешь, все праздники даже летом только в доме: то спину надует, то солнце напечет. К тому же она очень уставала в дороге, даже если ехать всего три версты. Что уж говорить про совместные пешие прогулки, к которым с детства привыкли молодые Вольфы. В конце концов Анна и сама поняла, что в тягость другим и не слишком любима родственниками Николая, поэтому часто отсылала мужа одного.

Повозка покачивалась, переваливаясь с кочки на кочку, как неуклюжая утка, – Николай приказал ехать не спеша, дальней дорогой в десять верст, посмотреть поля под Воропунями.

Ермолай затянул:

Надуты губки для угрозы,

А шепчут нежные слова.

Скажи, откуда эти слезы, –

Ты так не плакала сперва…

Катерина, щурясь от осеннего ласкового солнца, нежно прижимала Наташу, перебирая ее мягкие льняные волосы, а та играла с новой тряпичной куклой. Девочка оттаяла: снова стала непоседливой, говорливой и любопытной – не могла усидеть на месте и двух минут. Ненадолго прильнув к няне, то и дело пересаживалась к отцу, а потом снова забиралась на колени к Катерине.

В укрытой от чужих глаз карете Николай не отрываясь смотрел на Катерину: в платье на городской манер и без платка из щуплой деревенской девчушки она превратилась в видную девушку, а ведь прошел всего месяц с ее приезда. Обнажились тонкие запястья в веснушках; густые каштановые волосы, заплетенные в тугую косу, вздыхали в такт повозке. Откуда-то взялись манеры и даже голос ее изменился: стал более низким, плавным и размеренным. При этом в ней не было заметно ни капли кокетства.

Что-то в нем дрогнуло: «Не моя». Чтобы заглушить эту мысль, Николай торопливо заговорил:

– Скучаешь по дому, Катерина?

– Как не скучать? Скучаю! Вот сестра приходила – жалованье мое забрать. Мать козу купит, одежду на зиму ребятам.

– Что же, пешком приходила? Пятнадцать верст?

– Деньги очень уж нужны.

– Рада, наверное, сестру встретить?

– Рада! Ох, и наплакались мы с ней, душу отвели, – рассмеялась Катерина.

Николай задумался:

– Да, жаль, что ты писать не умеешь, – могла бы письма ей отсылать… Скажи, хорошо ли тебе у нас?

Катерина поправила волосы Наташи, спящей у нее на коленях:

– Хорошо, барин. Чего же плохого? Работа как и не работа совсем: очень я Наташу полюбила, словно всю жизнь так рядом с ней и прожила.

– И она тебя тоже любит – как котенок, жмется к тебе.

Николай задумался: «Дочь действительно как котенок, но не веселый и шаловливый, облизанный заботливой кошкой, а сиротливый, без матери, отчаянно ищущий ласки и тепла. Анна совсем забросила Наташу. И сама мучается, и дочери любви не дает. Надо, надо отпустить ее в Москву, не томить здесь».

– Что же Анна Ивановна, ласкова ли с тобой? – Мысль об Анне обожгла его. Но слова вылетели сами собой. Сейчас он не хотел думать о жене, сравнивать их: Анну, так и не ставшую родной своей дочери, утомившую бесконечными жалобами и изменчивым настроением, и безграмотную крестьянку, отчего-то такую близкую. Ему было хорошо просто вот так ехать, разговаривать с ней. Только бы подольше длилось это мгновение.

– Ну что вы, барин, – прервала его мысли Катерина. – Анна Ивановна меня и не замечает. Да и не до того ей – часто не можется. Да вы и сами знаете. Жалко мне ее – так мучается, бедняжка.

Николай севшим голосом прошептал:

– А меня тебе не жалко? Что скажешь?

Катерина испугалась:

– Не спрашивайте меня, барин. Не мне судить.

– Да ты скажи как есть – не обижусь.

Катерина, подумав, пожала плечами:

– Носит вас где-то, а домой не тянет. Все вы по полям да по лесам разъезжаете. Ищете чего-то, да не находите.

Николай поднял глаза, но тут же отвел их. Как эта девочка его прочитала? Безграмотная, а душу его так легко, совсем не зная его, поняла. Неужели все мысли на поверхности, так очевидны?

– Не серчайте, барин, если что не так сказала.

– Не обижаюсь я на тебя – правду ты говоришь, Катерина. Да только не легче мне от этого. – Николай грустно покачал головой. Говорить больше не хотелось.

Вскоре показалось Курово-Покровское с каменной, из того же белого старицкого известняка, что в Бернове, двухэтажной усадьбой. «Тпру-у-у-у-у!» – кучер остановил лошадей у парадного входа.

Наташа выскочила из повозки, бросилась к бабушке навстречу и затараторила:

– Бабушка, посмотрите, какую куколку мне няня смастерила!

Татьяна Васильевна ласково обняла Наташу и внимательно осмотрела: сегодня внучка казалась веселой и розовощекой – заметно, что о ребенке хорошо заботились. Уж сколько она упрекала старую Никитичну и Анну!

– Моя милая, а я уж соскучиться по тебе успела! – Она поцеловала внучку. Увидев Катерину, ткнула Николая в бок: – Ты погляди-ка! Твой прадед, Царствие ему Небесное, конечно, такую ягодку не преминул бы сорвать!

Николай осуждающе посмотрел на Татьяну Васильевну и промолчал. Младший сын и любимый – только Николаю спускала все шалости, баловала без меры, называя ласково «Никола», но и позволяла себе с ним шутить, не выбирая выражений.

Павел и Фриценька за пятнадцать лет брака детьми так и не обзавелись. Куда только не ездили в паломничество, каким мощам не поклонялись и какому святому не молились. Павел рос циничным, самодовольным и упрямым, вот и женился, не спросив родителей, на немке из Гамбурга, приехавшей навестить дальнюю родню в Москву, – Фредерике фон Баум. Немку пришлось принять и перекрестить в православную. В отместку за непослушание Павел получил не главную усадьбу, в Бернове, как полагалось старшему, а в более скромном Курово-Покровском. Там, инженер по образованию, сконструировал оранжерею, где разводил диковинные фрукты, из которых сам варил варенье. Татьяна Васильевна колко по этому поводу высказывалась: немецкая ель и русский дуб родят только персики да арбузы.

Павел также писал мемуары и изготавливал настойки и водку по особой технологии, соорудив для этого невиданный перегонный аппарат. В последней затее особенно преуспевал, о чем свидетельствовало его неестественно красное в любое время года лицо.

Немка, натура взбалмошная и порывистая, тянулась к искусству. Усадьба по этой причине стояла в запустении – повсюду беспорядочно валялись краски, холсты, начатые картины и растерзанные куклы из папье-маше – все это категорически запрещалось трогать горничным. В дом для забавы брались козлята, цыплята и поросята. Кошек никто не считал. Измазавшись краской, Фриценька ежедневно гоняла на корде взмыленных лошадей.

На обед в честь дня рождения Павла прямо на разостланные на траве белоснежные хрустящие скатерти ставили блюда с икрой, маслянистые пироги, заплаканную ветчину, селедку с розоватым нутром и пупырчатого жареного гуся. Стол для Наташи накрыли отдельно от взрослых, под рыжей сосной, истекающей смолой.

– Ах, говорят, в Черничене ураган случился, – решила поддержать разговор Фриценька, накидывая на плечи кружевную шаль, подаренную Анной (та, уверенная, что все мерзнут, как она, считала своим долгом дарить их каждой родственнице).

– Да, что ни год, то ураганы, – согласился Николай, прислушиваясь, как Катерина играет с Наташей за деревьями.

Павел отрезал большой кусок жирного гуся и пожал плечами:

– Ничего нового.

Аномальные явления – град, ураган, засуха – были одной из излюбленных тем у местных помещиков и обсуждались при каждой встрече.

– Конечно, ураганы – вон крестьяне весь лес свой скоро повырубят, изведут начисто – еще не то будет! – возмутилась Татьяна Васильевна.

– А куда ж им деваться, маман? Земли мало – вон, на пару́ скот пасут, – возразил Павел. Он никогда не упускал случая поспорить с матерью, что, впрочем, было взаимно.

– Конечно, пасут, а потом земля не родит – опять удивляются. И памятник этот поставили, прости Господи… – не удержалась мать. – Прямо перед церковью!

Прошло уже несколько месяцев, а Татьяна Васильевна все никак не могла успокоиться по поводу памятника и каждый раз заводила разговор о крестьянах, вплетая разные подробности о промахах и глупости прислуги.

– Перестаньте, маменька! – попытался успокоить ее Николай.

Татьяна Васильевна раздраженно повела плечом:

– Конечно, нашли что праздновать – пятьдесят лет манифеста! И что, плохо им жилось? А сейчас – голодные, холодные весь год ходют. При папеньке такого не случалось.

– Ну как же не случалось, маменька? – не сдавался Николай. – Еще при прадеде крестьяне ого как бунтовали! Забыла, как вызывали на помощь уланов из Старицы? Как крестьяне писали жалобу и отправляли ходоков к царю? Такие были волнения, что собирали военный суд! А потом бунтовщики получили тысячу ударов шпицрутенами, а еще двоих зачинщиков отправили в Сибирь! Во всех газетах нас прославили.

– Много ты знаешь, – поджав губы и отвернувшись, вздохнула Татьяна Васильевна. – А что прикажешь делать? Не повиновались, на работы не выходили, грубили.

– Потому и не выходили, маменька, что прадед их так загонял, что свои поля у них непаханые стояли.

– Лучше работали бы – и наши поля пахали, да на свои время бы оставалось, – парировала Татьяна Васильевна.

Николай теребил пуговицу на манжете. Как могло бы сложиться между ним и Катериной, если бы они встретились тогда, при крепостном праве? Какой бы она была с ним? А он? Смогли бы они соединиться, забыв про осуждение, про общество? Или наоборот – что, если бы Катерина родилась дворянкой?

– Ха! Главное, что при этом наш прадед успевал гаремом из девок своих крепостных заниматься, – ухмыльнулся Павел и осекся – Фриценька недвусмысленно надула губы.

Татьяна Васильевна заметила, как Николай оборачивается, высматривает Катерину, и, не сдержавшись, едва слышно высказалась:

– Ну конечно, я же говорила!

– Вспомни, дед рассказывал, как крестьян из Соколова в Корневки переселяли? – перебил Николай, не замечая намеков матери. – Как они съели по кому земли, поклялись – и ни в какую, ни с места? Как двоюродный дед наш, Никита Петрович, лично плюх старосте за это надавал? Насилу их перевезли!

– Ну, конечно, что было, то было, – согласилась мать. – Но это к делу не относится. А эти, нынешние, – подписали же: «Царю – Освободителю Александру II от Берновской волости». Неблагодарные. В «Епархиальных ведомостях» целую статью написали – «Знаменательное гражданское торжество в селе Берново Старицкого уезда», тьфу.

– Хм, и правда торжество – памятник установили. Когда такое у нас бывало? Почему бы не написать? – вступился Павел.

– Молчи, либерал! Даже слышать не хочу. И ты не прав, что пошел участвовать в этом фарсе и брата с собой прихватил.

Фриценька, нахмурившись, решила вступиться за мужа:

– Ах, давайте лучше отпразднуем сто лет победы над Наполеоном!

– Это да – давайте поднимем бокалы! – согласилась Татьяна Васильевна. – Тут, конечно, есть что отпраздновать – славная победа.

Торжественно звякнули бокалами, наполненными игристым вином, изготовленным Павлом, и громко прокричали: «Ура! Ура! Ура!»

Развеселившаяся Фриценька неожиданно решила блеснуть эрудицией:

– А вы знаете, что французы русское «ура!» воспринимали как «au rat![22]», оскорбились и стали кричать «au chat![23]»?

Павел одернул жену:

– Что с них взять, с этих лягушатников? Вот и получили – хм… Березину. Сто лет прошло, а они до сих пор в ужасе – говорят: «C’etait un cauchemar, c’etait Beresina!»[24] Никогда им не забыть нашей славной победы!

Но Фриценька уже увлеклась:

– А слыхали, по всем губерниям нашли живых свидетелей войны – аж двадцать пять человек, всем за сто десять лет! А одному так и вовсе сто двадцать два. Я недавно получила газету, где описывались все подробности празднеств.

Все развеселились.

– Ха! Ну как такое может быть? Всему-то ты веришь! – рассмеялся Павел, испортив все планы Фриценьки показать себя в более выгодном свете. Она знала, что Вольфы считали ее недалекой и недостойной Павла, поэтому старалась заранее готовить все темы для разговоров.

– Столько, конечно, не живут – это я тебе говорю, свекровь твоя, – можешь не волноваться, – подмигнула Татьяна Васильевна.

– А как же нашли их? – растерялась Фриценька.

– Приказано найти – вот и нашли, – объяснил Павел. – У нас так дела делаются, столько лет в России живешь, и не знала?

Фриценька пристыженно замолчала. Ей было обидно, что Павел не поддерживает ее, а, наоборот, смеется над ней в присутствии родственников.

Николай поспешил вмешаться, пока Фриценька из-за слов Павла не вздумала расплакаться и сбежать в дом, как уже не раз случалось:

– Говорят, крестный ход шел из самого Смоленска, с чудотворной иконой Смоленской Божией матери.

– Красивая икона – видели ее еще с батюшкой твоим, как Смоленск проезжали. Давно – еще до рождения Николы, – подтвердила Татьяна Васильевна. – Будто свет от нее исходил… Намоленная!

Фриценька с досадой отвернулась и позвонила в колокольчик:

– Манька, чай подавай!

– Прокудин-Горский, пишут, делал фотографии торжеств, – сообщил Павел.

– Это какой же? – поинтересовалась Татьяна Васильевна.

Услышав незнакомую фамилию, она тут же пыталась установить родственные связи, кто кому кем приходится и не знакома ли она, случайно, если не с самим человеком, то хотя бы с его родственником.

– Ах, тот, который цветные фотографии Старицкого монастыря делал, помните? В газетах писали про него. Два года назад приезжал, а до Бернова так и не доехал – уж как приглашали, – в Тверь торопился. Так мне нравятся его фотографии! – всплеснула руками Фриценька.

Речь пошла об искусстве, и она успокоилась, стала разливать чай, который принесла Манька, в изящные чашки из севрского фарфора.

– Да, встречал его в Старице, – подтвердил Николай. – Он же мне, кстати, порекомендовал управляющего в имение.

– Хм… Управляющего? У тебя же староста? – удивился Павел.

– Хочу с новым управляющим с чересполосицей разобраться. А может, и часть земли продам, что невыгодно держать.

Павел усмехнулся:

– Это кому ж ты продашь?

– Де Роберти интересовался – у него крестьяне весь лес порубили.

Гости приступили к десерту: сегодня угощали вареньем нескольких сортов из фруктов из оранжереи, а еще полосатыми яблоками, персиками в бархатной одежке и даже огромной продолговатой дыней, испещренной жилками, как арабской вязью.

Увидев сладкое, прибежала Наташа. Татьяна Васильевна стала ласково обнимать и угощать внучку, дуясь на сына, – не посоветовавшись, принял какое-то глупое решение:

– Вон девка у тебя растет, о ней подумай – разоришься!

– Именно о ней и думаю, маменька. И хватит об этом.

Будущее Наташи и еще не родившегося ребенка представлялось самым важным делом жизни. Но во многом именно встреча с Катериной подтолкнула Николая бросить жалеть себя и свой неудачный брак, оставляя жизнь на произвол судьбы, наблюдая, как скудеет имение и пустеют родные земли, но перейти к решительным действиям, к переменам.

Каждое утро, до ухода по хозяйским делам, Николай проводил с Наташей: сидел с ней за завтраком, веселил ее, изображая разных животных. Это стало их традицией с тех пор, как Николай заметил, насколько холодна Анна с дочерью, и понял, что жена не намерена заниматься ребенком. Маленькая Наташа обожала отца – ждала его прихода, радовалась, бежала целовать.

Катерина привыкла видеть хозяина каждое утро и уже не так боялась, как в первое время. По утрам у них сложился веселый мирок со своими, одними им понятными, милыми шутками и забавами.

Сегодня Наташа особенно плохо ела, капризничала, шалила и играла кашей, но Катерина ласково и терпеливо кормила ее. Николай думал: Анна не допускала подобных проказ в своем присутствии и велела наказывать девочку, если не розгами, то лишением сладкого или еды вовсе. Катерина же совсем не злилась, а даже жалела Наташу, каждый раз серьезно расспрашивая ее о причине капризов, которые, как ни странно, всегда находились.

Николаю стало интересно, как прошло детство Катерины, в чем кроется секрет, что она, крестьянская девушка, настолько близка ему, дворянскому потомку?

– Скажи, тебя в детстве секли за шалости?

Катерина задумалась:

– Мать говорила, что раз высекла меня за что-то, но я так плакала – не могли успокоить. Мать испугалась и больше меня не трогала. А за остальными детьми я сама ходила. Матери некогда было не то что пороть – накормить даже. Все время за работой.

Он усмехнулся. Сложно было представить ее маленькой зареванной девочкой.

– Любишь детей?

– Очень! Они как птички, ангелы безгрешные, «ибо таковых есть Царствие Божие». А вас, барин? Секли?

– О, конечно! Еще как – в каждой комнате в углу розги стояли.

– Да вы шутите! – растерялась Катерина.

– Говорю тебе – да, – подзадоривал Николай.

– Не может быть!

Мимо столовой, толком не проснувшись, брела Анна. Все утро противно мутило, она долго не могла заставить себя встать с постели, но, услышав детский смех, вдруг захотела обнять свою Наташу, приголубить. Анна чувствовала, что виновата перед дочерью: совсем редко ее видит, мало отдает любви и ласки, тяготится. Поддавшись внезапному порыву и заранее гордясь собой, тем, что она, больная, жертвует собой и идет забавлять Наташу, Анна приоткрыла дверь в столовую, ожидая, как обрадуется ей девочка. Но увидела, что дочь беззаботно смеется, счастлива, нянька ее кормит, а Николай, совершенно непохожий на себя, обычно молчаливого и серьезного, корчит смешные рожи.

Она вошла, лишняя и чужая, – и все вдруг виновато смолкли, не обрадовались.

Анна совсем другими глазами рассмотрела Катерину: встретив впервые, увидела лишь невинную и робкую девочку-подростка, сейчас же перед ней предстала взрослая девушка, полная сил и застенчивой красоты.

Анна вошла, величественно села за стол и кивком приказала Катерине выйти. Катерина молча повиновалась, тихо притворив за собой дверь. Столовую наполнила гнетущая тишина. Николай сник и с тоской стал смотреть в окно, мысли его тотчас устремились прочь: утро было бесповоротно испорчено. Наташа закапризничала, но тут же замолчала, осекшись из-за грозного взгляда матери.

Вечером, несколько раз все обдумав, Анна устроила мужу сцену: «Прогони эту девку и возьми другую!» Заламывала руки, кричала и топала ногами.

Внешне невозмутимый Николай отрицал связь с Катериной и, все так же спокойно, выплеснул обвинение, зревшее в нем несколько лет:

– Ты плохая мать и жена, и сама это прекрасно знаешь, терзаешься этим – я вижу.

– Да как ты мо?..

– Ты несчастна, Анна, здесь и со мной – в этом вся причина.

Анна в растерянности села на диван. Николай, не обращая на нее внимания, продолжал:

– Не виню тебя. Как мужчина, морской офицер, проживу остаток жизни без ласковой жены – мне ничего не нужно. Но если ты сама не можешь стать заботливой матерью, то не лишай ребенка любви хотя бы чужих ей людей. Наташа не должна расти отвергнутой, не смея радоваться и играть в родительском доме, в постоянном страхе, что потревожит свою маман, которую и не видит толком. Такая же участь ждет нашего второго ребенка. Я этого не хочу, не потерплю и не позволю!

Анна молчала. «Ах, как он прав! Я отвратительна сама себе. Но как он может со мной так говорить?»

– Вот что я предлагаю, Анна. После родов оставь детей в деревне, а сама отправляйся в Москву к отцу. По причине слабого здоровья и лечения. Всем так и скажем. Я же тем временем найму управляющего, поправлю хозяйство и стану посылать деньги на твое содержание. Хочешь – живи с Левитиным – да, я все знаю, – резким жестом он остановил собравшуюся возразить Анну, – мне все равно, но не у людей на виду, прошу тебя, не допускай публичного позора. А мне дай воспитывать моих детей так, как я хочу, чтобы хоть они стали счастливыми.

Анна все отрицала, плакала, умоляла простить и снова обвиняла. Так длилось несколько дней, но в конце концов мысль разрубить этот гордиев узел способом, предложенным Николаем, показалась ей разумной. Оставалось лишь дождаться родов и убедиться, что отец ее примет в Москве. Что до Левитина, то тот обещал ждать ее вечно.

Предметом постоянных разногласий и споров между супругами была Берта. Ни одна прогулка Николая не обходилась без нее, а тем более охота: собака хорошо причуивала дичь и вставала в стойку – великолепно работала по птице.

В тот год октябрь выдался холодный. Зарядили дожди, напитывая землю туманами. Но Николай никак не мог отказаться от охоты – ноги сами несли из дома. В один из таких дней недосмотрел: разгоряченная бегом собака нырнула в холодную воду за подстреленной уткой, переохладилась, и к ней вернулся старый, видно, недолеченный ревматизм.

Николай надеялся, что обойдется, как всегда, – устроил Берту в своем кабинете, баюкал в одеяле, но болезнь не отступала – собака захромала.

Через неделю Берта перестала есть, уже не вставала и по-прежнему жалобно скулила. Николай в бессилии ходил по кабинету и курил, то и дело нервно щелкая портсигаром. Ни Анна и никто другой из домашних не решались войти в хозяйский кабинет. Наконец Клопиха, давно все хорошо понимавшая, отправила туда Катерину.

За окном шел все тот же бесконечный дождь, пробирающий до костей, шептал гадости о безнадежности положения. Николай вдруг осознал, как устал от себя самого, а любимое существо умирало.

В дверь робко постучали – принеся с собой запах свежего теплого хлеба, вошла Катерина, не глядя на Николая, молча поставила поднос с едой на стол и стала поить собаку теплой водой из ложки. Николай понял, что уже несколько дней не выходил из кабинета и ничего не ел.

Собака стала скулить еще сильнее – Катерина обняла животное и прижала к себе страдающую морду:

– Ну тихо-тихо, скоро все кончится. Потерпи еще немного, милая.

Катерина посмотрела на растерянного Николая.

– Барин…

Николай вынырнул из забытья.

– Что?

Катерина сидела на полу, ласково прижав к себе собаку. Две пары глаз жалобно смотрели на него. Судьбы этих двух существ зависели от него. От его жестокости и решимости.

– Не тяните, пожалейте ее.

Николай все никак не мог решиться. Ведь еще чуть-чуть, и он останется один, без своей верной спутницы, свидетеля его одиночества, которая все понимала и всегда находилась рядом.

Собака завыла. Катерина еще сильнее прижала ее к себе, выжидающе глядя на Николая.

Николай тяжело поднялся, достал лакированный ящик с отцовским револьвером, инкрустированным монограммой IW, и, уверенным движением зарядив оружие, присел на корточки рядом с Катериной. Револьвер внезапно показался ему страшно тяжелым и неудобным, привычный металл сегодня жег ему кожу, пальцы «не ложились». Собака все не умолкала, и Николай погладил ее, поцеловал морду и что-то тихо зашептал в мохнатое ухо. Потом мягко отстранил Катерину, закрыл собаке глаза, избегая ее почти человеческого взгляда, и выстрелил. Вой прекратился. Вдруг стало слышно, как идут часы, как все еще хлещет на улице дождь.

Катерина плакала и продолжала гладить мертвую собаку.

Стон отчаяния наконец вырвался из груди Николая.

– Поплачьте, барин, – ведь отмучилась.

– Да я себя жалею, Катя, а не ее, – пойми ты!

Стены давили на него, тишина сводила с ума.

Катерина тихонько коснулась его плеча. Близость ее теплого тела, такого сейчас ощутимого, раздражала его – он перестал думать о своем горе и невольно потянулся к ней.

Вскочив, он схватил одеяло, в которое кутал собаку, и расстелил на полу. Бережно опустив на него Берту, завернул края и с собакой на руках бросился из кабинета. В коридоре было темно. Катерина с лампой побежала следом.

– Не ходи за мной, – резко бросил ей Николай через плечо.

– Там дождь, барин. Позвольте помочь.

Катерина не отставала.

– Иди домой, не ходи за мной, – снова повторил Николай.

– За лопатой схожу, барин! Я сейчас!

Николай резко остановился и обернулся к ней:

– Да я сам должен, сам! Оставь ты меня наконец. Уйди от меня.

При свете лампы, в гневе, он стал страшен. Усталое лицо за неделю бессонных ночей и недоедания осунулось, тени еще больше заострили его черты, и сам он стал походить на мертвеца. Одеяло приоткрывало ощерившуюся пасть мертвой собаки.

От неожиданности и страха Катерина отшатнулась и заплакала:

– Простите меня, барин. – И, дрожащими руками отдав ему лампу, убежала в темноту.

Николай еще больше разозлился. Не хотел обидеть Катерину, она ни в чем не виновата, думал он, только он сам. Николай чувствовал себя особенно уязвимым, и ему стало невыносимо страшно, потому что там, все еще в парах пороха, оглушенный выстрелом, понял, что не может больше сдерживать себя. Почувствовал, что еще минута в этом проклятом кабинете – и он не выдержит и притянет к себе Катерину, и все случится прямо там, на полу, в крови только что убитой им собаки, рядом с еще теплым телом. Он вышел в дождь, в парк, где с остервенением до самого рассвета копал в мокрой земле непомерно глубокую, человеческую могилу для своей любимой собаки.

Утром, узнав от Клопихи, что собака умерла, Анна с облегчением вздохнула:

– Хорошо, что никого не заразила. Закопайте ее поскорее.

Николай ходил смурной уже две недели, ни с кем не разговаривал и не приходил завтракать с Наташей, не пошел к литургии, не появился и к обеду в воскресенье.

Взволнованная Анна отправила Клопиху к Татьяне Васильевне. Та написала записку и срочно вызвала своего Николу к себе.

Татьяна Васильевна была большой любительницей раскладывать пасьянс. Загадает что-нибудь, а потом сидит, мучается и гневится. Упрямая – пока не сойдется, из-за стола не встанет, хоть бы и пожар. Когда совсем не сходилось, возьмет, да тайком карту переложит: «Ничего, один раз не грех».

Когда сын явился в Малинники, старая вдова задумчиво раскладывала карты. Не встала его встретить, как обычно, не поцеловала.

Николай подошел, приложился к ее руке и сел рядом.

Не глядя на сына, старуха, словно невзначай, поинтересовалась:

– Ну что там с собакой этой, Никола?

– Застрелил, маменька.

– А с девкой что?

– С какой девкой?

– Сам знаешь.

– Не знаю.

– Не крути у меня. Что ты натура чувствительная – то, конечно, не новость, но что по собаке две недели убиваешься – ни в жизнь не поверю, какой бы она ни была. Да ты и не первую за свою жизнь хоронишь.

– Эта первая такая.

Татьяна Васильевна, будто не слыша, продолжала раскладывать пасьянс:

– Девка, конечно, красивая, молодая – спору нет. Но ты жену-то пожалей. И так она малахольная. Совсем с ума сойдет – нехорошо. И наследника твоего, даст Бог, под сердцем носит.

– Да все время про нее думаю – мочи нет, – признался Николай.

– Отошли ты ее от греха подальше, Никола.

– Не могу, хоть какая-то отрада – видеть ее.

– Экономка твоя говорит, ворон давеча в покои залетел – не к добру это.

– Что ж мне, всю жизнь с ней маяться, с нелюбимой?

– А ты как хотел? – Мать с негодованием отложила карты. – Миловаться до старости, конечно? Никогда такого не бывало и ни у кого – пусть сказки-то не рассказывают. Ты думаешь, я с отцом твоим миловалась? Как дети народились – так и забыли друг про друга. Но уважать друг друга – всегда уважали. – Помолчав, добавила, накрыв его руку своей и пристально глядя в глаза: – Не там ты счастье ищешь, Никола. Все думаешь, что женщина придет и счастливым сделает. А оно вот где. – Мать положила ладони на грудь сына, туда, где сердце. – Понял?

Николай задумался: «Права мать: если счастья в тебе самом нет, то никто другой тебе его не даст, а даст, так ты и не заметишь».

– Да она даже не знает ничего, эта девочка, ни о чем не догадывается.

– Что тут догадываться? Даже я, старуха, дома сидючи, обо всем догадалась. Отошли ты ее, пока не случилось какой беды.

– Не трону я ее. Пойду я, маменька.

– Ну иди, сокол мой. И глупости эти, конечно, брось. – Мать тяжело поднялась и обняла Николая, поцеловала в обе щеки и перекрестила.

Николай ехал от матери домой и думал, что жизнь уже кончена, осталась только забота о детях и имении. Зачем тащить в эту бездну и Катерину? «Я хочу лучшего для нее, но сам счастье дать не в состоянии. Кто же я после этого, если воспользуюсь невинностью, возьму, что хочу, но жизнь чужую загублю? Нет, если уж намерения мои чисты, помогу Катерине – научу грамоте. Буду другом, выдам замуж, стану крестным отцом ее детей, черт возьми. Откажусь от своих желаний и тем самым спасу ее».

В тот же вечер, воодушевленный своим порывом, уверенный в своей правоте, Николай распахнул двери детской. Наташа уже крепко спала, розовощекая, накормленная и умытая, утомленная долгими играми и прогулкой по парку.

Катерина при свете керосиновой лампы вышивала платье для девочки. Николай заметил, что девушка встревожена и даже боится его. Родство и единение, возникшие между ними во время детских завтраков, исчезли, появилась скупая, гнетущая неловкость. Николай не знал толком, как себя вести, чтобы поправить положение, и растерянно присел рядом. С Катериной он чувствовал себя другим: не хозяином имения, барином, а просто человеком, который имеет право быть слабым и не скрывать это.

– Ты прости меня. Тогда, с собакой, я неправильно и грубо вел себя с тобой. Я был расстроен, – сбивчиво забормотал Николай, не зная, правильно ли он объясняет, и снова злясь на себя, что нет, не то надо сказать, а что-то другое.

– Это вы меня простите.

– Я благодарен, что осталась со мной. А я обидел за это. Простишь меня?

– Конечно, барин. Да и не в обиде я.

Обоим стало легче – ведь несколько недель они не разговаривали и сильно тяготились этим, не зная, как поправить положение.

– Хочешь, научу тебя читать?

– Зачем мне, барин? Господь с вами!

– Да письма будешь родным писать.

– Глашка и читать не умеет.

– Ничего, ты ее сама научишь. И писать тоже.

– Правда?

– Конечно! Смотри, я тебе и букварь принес. – Николай вытащил свой старый детский букварик.

Катерина недоверчиво взяла книгу, провела пальцами по шероховатой обложке.

– Это мне? Он мой?

– Твой.

– Мне никогда ничего не дарили.

– А я дарю. Владей. Вот смотри – буква Аз. Видишь?

Катерина растерянно повторила:

– Аз.

– Завтра в то же время приду и остальным буквам тебя обучу.

Катерина не решалась спросить. Наедине видеться с барином по вечерам?.. Бабка бы такого не одобрила.

– Барин, а Анна Ивановна не против?

– Не против. До завтра.

Николай лукавил – с женой он про Катерину с тех пор не говорил, но знал: Анна ничего больше не скажет, боясь, что он передумает отпускать ее в заветную Москву. Отношения между ними после того разговора сошли на нет: они едва замечали друг друга, думая каждый о своем, строя каждый свои планы, независимо друг от друга.

Да и в чем его можно упрекнуть? Что обучил крестьянскую девушку читать? Никаких других намерений у него нет.

За несколько недель до Рождества лиственницы у крыльца барского дома укрылись долгожданным снегом. Уже к полудню пруд замерз, а на его поверхности ровным полотном выделялся идеально белый круг, который вместе с тропой вдоль аллеи казался огромной ложкой, заполненной манной крупой.

На следующий день Николай проснулся рано утром, еще засветло, и увидел, что снег с вечера уже не шел, а это значило, что проголодавшийся за день заяц вышел ночью на кормежку, оставляя на чистой белой земле свои пахучие следы – малик, ведущий к логову. Николай решил отправиться по длинной пороше тропить русака: день обещался погожий и светлый.

После смерти Берты Николай не охотился: помнил, чего стоил ему азарт в последний раз. Но старая привычка взяла свое – не смог усидеть на месте, и снова мысль о предстоящей охоте целиком захватила его.

Как его отец и дед, Николай был заядлым гончатником: в юности, когда его впервые взяли на охоту, гон показался особой сладостной музыкой, от которой всколыхивалась мелкой рябью грудь, потели руки и дрожали пальцы. Дед, старый Вольф, тот не только гончих, но еще и особую породу борзых разводил, держал псовую охоту, гремевшую на всю Тверскую губернию: на шестьдесят собак аж двадцать человек прислуги. С тех пор многое изменилось: ни доезжачего[25], ни стремянного[26], ни выжлятников[27], ни псарей[28], ни корытничиих[29] – все канули в Лету, да и борзых в обедневшей усадьбе пришлось извести.

Наспех позавтракав и взяв пару гончих, подаренных Павлом, Николай верхом отправился на поля в сторону Глазунова, на озимь, где обычно жировали зайцы.

Первый снег лежал на полях, наспех укрыв траву и кусты на межах, то тут, то там оголяя пожухлые островки травы и сухие ветки чертополоха и полыни.

Близ деревни, найдя на озими место жировки по множеству перепутанных следов, Николай, опытный охотник, укоротил шаг лошади и легко определил выходной след – по крупным заячьим прыжкам, ведущим в сторону от жировки[30], и стал порскать[31] собак.

Гончие взяли след и ринулись разбирать запутанные «двойками» и «тройками» петли косого. И вот одна из гончих натекла на зверя, подала голос и наконец стронула зайца.

Рыжеватый с проседью, в серых панталонах русак опрометью бросился по полю, оставляя на белой пелене четкие отпечатки своих длинных вспотевших лап. Гонный заяц нарезал большие неровные круги по заснеженному искрящемуся на солнце полю. Вот он скинулся[32] в сторону, но собаки не «скололись», не бросили его – отменные гончие: вязкие, чутьистые, паратые[33], которые быстро выматывают зайца.

Заметив, что зверь начал уставать и переходить на малые круги, Николай приготовился выбирать лаз, чтобы подстроиться под гон и взять зайца метким выстрелом.

И тут зверь снова скинулся – на дорогу, изъезженную дровнями, и увел гончих на новый круг на соседнее поле, отделенное небольшим, покрытым запорошенным репейником оврагом. Гон слышался далеко, во всех переливах, ход зайца определялся четко. Сердце Николая бешено колотилось в азарте: «Вот сейчас я тебя возьму!»

Уверенный в своем трофее охотник решил зайти против ветра, дал шенкеля кобыле и помчался через овраг. Не заметив упавший, присыпанный снегом ствол деревца, лошадь споткнулась, и Николай, уже предвкушавший скорый меткий выстрел, забыв о бдительности, вылетел из седла и больно ударился о мерзлую землю головой.

Ему, опытному охотнику и наезднику, приходилось падать и раньше, но сейчас это случилось особенно неожиданно и нелепо.

Николай лежал, раскинувшись на припорошенном поле, и смотрел в синее, без единого облачка, зимнее, торжественное небо. Не мог пошевелиться. Голова, спина – все тело болело. Где-то вдалеке собаки преследовали русака. Николай лежал и думал, что всего секунду назад мог все отдать, лишь бы взять этого зайца. А теперь ему все равно. Он останется здесь, пока не замерзнет. Дома привыкли к поздним возвращениям, никто не хватится… Интересно, заплачет ли Катерина?

Ее образ стал таким ясным и живым, что Николай сам чуть не заплакал от досады. Судьба все это время находилась рядом с ним, но глупые предрассудки, придуманные препятствия мешали ему стать счастливым. А теперь он умрет и никогда не узнает, каково это – неистово, страстно любить и быть любимым.

К лежащему на земле неподвижному Николаю подошла успокоившаяся лошадь и начала ласково перебирать своими влажными теплыми губами его закоченелые пальцы. Николай уцепился за гриву и, собрав последние силы, сел на землю. Голова шумела, все вокруг плыло, покачивалось и расплывалось. К счастью, кобыла стояла смирно и, слегка подрагивая, ждала хозяина. Еще чуть-чуть, Николай с усилием поставил сапог в стремя, подтянулся и перекинул непослушную правую ногу через седло. Шепнув «домой», лег на лошадь, отпустив бесполезный повод. Кобыла шагом, переходя на рысь, понесла его к усадьбе.

Дома, не сказав никому ни слова, оставив нерасседланное животное прямо у крыльца, Николай одеревеневшими ногами поднялся в кабинет и упал без сознания на диван.

На следующий день, ожидая Катерину на урок, Николай нервно шагал по кабинету из угла в угол. Голова все еще порядком гудела. Он многое передумал за это время.

Хотел закурить, но не стал – и так хорошо. Предвкушение скорой встречи с Катериной будоражило его. Николай наконец почувствовал себя счастливым и радовался, что, оказывается, нужно так мало – отдаться своим чувствам к этой девушке, говорить с ней и думать, думать, бесконечно думать о ней. Николай понял: он имеет право любить и быть любимым, разрешил себе это. Не хотел соблазнять Катерину, пользоваться ею, но решил открыть свои чувства – и будь что будет! Пусть сама решит. Как знать, что для нее благо: быть любимой Николаем, не знать забот или влачить полуголодную жизнь с каким-нибудь неграмотным крестьянином?

На столе в кабинете маленьким зверьком тревожно бился огонек свечи. За плотно зашторенным окном по-волчьи завывал ветер, а в только что затопленном камине трещали березовые поленья.

Катерина с маленькой Наташей, закутанной в теплую беличью шубку, до начала сумерек катались на санках с горки. Девочка визжала от радости и умоляла: «Еще катай, еще!»

Вечером вконец измотанная Катерина укладывала Наташу спать – беспокойная девочка все никак не могла угомониться, требовала рассказать сказку, а потом еще и еще. Катерина протяжно и тихо, думая о своем, запела колыбельную, которую ей в детстве напевала бабка Марфа:

Спи се с Богом,

Со Христом,

Спи со Христом,

Со ангелом,

Спи, дитя, до утра,

До утра, до солнышка…

Катерина быстро выучила буквы и начала одолевать чтение по слогам. Заниматься очень нравилось. Она и не думала, что когда-нибудь освоит грамоту, – все обстоятельства препятствовали этому: ни бабка, ни отец не разрешали ходить в приходскую школу. А тут вдруг тайная мечта оказалась достижимой. «А вдруг, выучившись грамоте, я стану ровней Александру?» Мысль о нем и об их единственной встрече не покидала ее, не блекла среди новых впечатлений жизни в усадьбе. Катерина изо дня в день, просыпаясь и засыпая, думала о таинственном путнике, с которым всего на несколько минут свела судьба. В свою первую ночь в барском доме по научению Глаши она загадала: «на новом месте приснись жених невесте»; и действительно приснился Александр, который о чем-то спорил с Николаем. Может, он однажды вернется, как и обещал?

Николай оказался хорошим и терпеливым учителем. Увидев его сегодня вечером, Катерина заметно обрадовалась: в первый урок робела, но постепенно привыкла и перестала бояться. История с собакой, так поразившая и испугавшая, забылась. Николай хвалил ее – и страх перед ним заменился уважением, благодарностью и даже привязанностью. Катерина ждала этих встреч, досадовала, если приходилось отменять уроки.

К вечеру Катерина устала и разомлела – после целого дня беготни, катания на санках по мягкому скрипучему снегу так приятно было сидеть в тепле в уютном кресле.

Николай поставил бокалы и налил ей и себе вина. Сегодня он выглядел необычно взбудораженным:

– Снегу-то сколько намело, я целый день вчера за зайцами гонялся – продрог весь.

Он пододвинул бокал.

– Что вы, барин, я не пью – меня мать убьет! – испуганно замахала руками Катерина.

– Так уж никогда не пробовала? Невозможно, – удивился Николай. – Да я думал, в деревнях младенцы вместе с молоком матери самогон сосут.

– Вот вам крест – никогда. Мать сказала: кто будет пить – тот, как папка, бедный будет.

– Твой отец – Бог с ним, а ты, можно сказать, уже читать научилась. Решайся же. Выпьем. За тебя!

Катерина засобиралась уходить:

– Пойду я, барин, завтра почитаем.

– Чего же ты испугалась, милая? Никто тебя не заставляет. Останься…

Николай присел рядом на корточки и умоляюще посмотрел ей в глаза.

Вино казалось таким манящим, красиво искрилось в хрустальном бокале, отбрасывавшем пугливые тени на стене. «Всего глоток – что от него будет? Вон папка бутылку самогона выпивает – и ничего, работать идет».

Катерина пригубила немного, потом еще немного. Ее разморило еще больше.

Николай сел рядом, придвинув кресло, и, укрыв своей горячей ладонью кисть Катерины, стал медленно водить ее пальцем по прыгающим строкам в книге, которая, вывернув страницы на обозрение, призывно раскинулась на лакированном столе:

– Бу-ря мгло-ю не-бо к-ро-ет…

К концу стихотворения Николай замешкал. Почувствовал: сейчас! Не в силах больше сдерживаться, он задумчиво полистал книгу и, найдя нужные строки, стал читать, меняя тембр, переходя на едва слышимый шепот:

– И мо-чи не-т, с-ка-за-ть же-ла-ю,

Мо-й ан-ге-л, ка-к я ва-с лю-б-лю!

У Катерины закружилась голова, стало нестерпимо жарко, буквы понеслись бурной полноводной рекой у нее перед глазами. Николай, опьяненный ее близостью и вином, придвинулся еще ближе. Катерина почувствовала его горячее, прерывистое дыхание у себя на шее:

– У тебя, наверное, спина болит – сегодня весь день санки таскала, – чуть слышно прошептал Николай. – Так нельзя. Ах, какая нежная шея, совсем ты на крестьянку не похожа. – Он, едва касаясь, кончиком пальца осторожно провел по выступающему шейному позвонку, под нежным, еще детским робким пушком.

Катерина вздрогнула, обернулась – и в этот миг ее настиг поцелуй Николая.

Сначала удивленная, потом обрадованная, очумелая от нахлынувших на нее чувств, она стала страстно отвечать на его поцелуй. Мысли опрометью проносились в голове: Николай – моя судьба! Он любит меня! Я ведь тоже давно люблю его – как сама не замечала?

Откуда что взялось? Будто не в первый раз эта девочка целовала мужчину, ей уже казалось, что он давно принадлежит ей, а она – ему.

Их пальцы переплелись, и Катерина почувствовала вдруг, как больно ужалило его обручальное кольцо.

– Ой Господи, что же я делаю-то? – Катерина начала вырываться.

Николай не выпускал ее из объятий, продолжая горячо, одержимо целовать ее шею:

– Останься, останься со мной – ничего плохого мы не делаем.

Катерина испугалась, оттолкнула его неожиданно сильно и опрометью выбежала из кабинета. Гулким эхом в голове пульсировал его голос:

– Катерина! Постой!

Слетев на первый этаж по лестнице, задыхаясь, Катерина на цыпочках прокралась на кухню:

– Агафья.

В ответ последовал звериный, неестественный для женщины, храп кухарки.

Катерина снова позвала:

– Агафья.

Наконец под тулупом за печью кто-то завозился. Показалась растрепанная бабья голова:

– Оюшки?

– Домой я иду, Агафья. За Наташей присмотри – вдруг ночью проснется?

– Дак чего случившись-то?

– Ничего – домой мне надо.

– Дак что, помер кто? – не унималась любопытная кухарка, даже спросонья не терявшая бдительности.

– Присмотришь за ребенком или нет? Пора мне. Скажи, отец за мной послал – ехать надо.

– Да ехай, Господь с тобой, – отозвалась Агафья, протяжно зевая и укрывая кожухом крепко спящего рядом с ней Ермолая.

Катерина быстро набросила овечий тулуп, наспех завязала мохнатый платок и сунула ноги в валенки.

Перекрестившись, выбежала на заснеженную дорогу, что вела от имения в село. Над церковью, над самым крестом колокольни, будто свысока осуждая Катерину, злобно щерился месяц.

«Ох, грех-то какой!» – думала Катерина. Слезы лились сами собой, неприятно обжигая холодные щеки.

Ночь стояла морозная, гулкая. Вновь выпавший после обеда снег хрипел под валенками в такт ее колотящемуся сердцу. Катерина пожалела, что забыла в доме рукавицы, – они беззаботно сохли на печке после катания на санках. Замела поземка, крутясь и поднимая полы тулупа. Снег проникал под тонкий подол платья и окутывал холодом озябшие коленки в тонких вязаных чулках. Скоро стало тяжело идти. «Вернуться?» – тревожная мысль запульсировала в висках, во рту пересохло.

Николай на лошади, запряженной в сани, догнал ее, замерзающую, уже на окраине села.

Катерина, увидев его издали, испугалась: «Ой, убьет он меня, грешную!» – и побежала прочь с дороги в сторону леса.

– Садись!

Катерина обернулась, ожидая увидеть злое лицо, но Николай, при свете месяца, оказался спокойным и усталым.

– Да садись, говорю. Ты околеешь здесь – до греха не доводи! Отвезу я тебя в Дмитрово.

Катерина стояла, не в силах пошевелиться. Николай вылез и решительно затащил ее в сани, укрыв теплой шкурой.

– Да ты замерзла совсем! – Он стал с силой растирать ей руки и щеки.

Катерина поразилась, увидев, что он плачет:

– Я давно люблю тебя, с самого первого дня, как увидел. Неужели ты не знала?

Катерина тоже заплакала-запричитала:

– Ах, Николай Иванович, барин, это я виновата – сбила вас с толку… Одна беда от меня. Это я вас попутала! И перед Анной Ивановной как стыдно! Как же мне жить после этого?

Николай нетерпеливо хлестнул вожжами лошадь, направляя сани по еще не заметенной поземкой дороге:

– Ты же знаешь, видишь, что не люблю я ее, не могу любить.

– Что мне с того? Как же я людям в глаза после этого посмотрю? А детям вашим? Ох, грех-то какой.

Катерина залилась слезами.

Николай отпустил вожжи, схватил Катерину за мокрые от слез руки и заговорил горячо, как будто не существовало на свете другой истины:

– Послушай меня: в любви нет ничего противоестественного. Ты же любишь меня – я теперь знаю! Все будет так, как ты хочешь, Катерина. Не захочешь, ничего не будет – я тебя не неволю. Ты свободна поступать как знаешь.

Эти слова взяли ее за живое. «И действительно, что плохого в любви? Он любит меня, а я его! Мы люди Божьи». Но какое-то плохое чувство, ощущение беды вдруг захлестнуло ее. И она, только что мечтавшая снова целовать его, обнимать его шею, все ему простить, даже то, что никогда еще не случалось между ними, взмолилась:

– Отпустите меня, Николай Иванович, Христом Богом молю!

Николай замолчал. Как же возможно отпустить ее, когда счастье прошло так близко? Нет, все же ее воля, ей решать. Если любит – будет моею, и я подожду, сколько бы ни пришлось.

– Хорошо, послушай меня. Скажу дома, что матушка твоя заболела, и я отвез тебя домой на Рождество. Но после Святок приеду за тобой. Захочешь – поедешь со мной, нет – останешься.

Катерина молча кивнула, утирая щеки насквозь промокшим от слез холодным тулупьим рукавом.

– Но-о-о! А ну пошла! – Николай погнал лошадь к Дмитрову.

В деревне, не прощаясь, Катерина соскочила с саней, с тревогой оглянулась на Николая и побежала к избе.

В окнах света не было – Бочковы уже спали. Катерина забарабанила в дверь. Родители испугались – не случилось ли чего. Федор в одном исподнем подкрался к двери:

– Кто?

– Я, папка, впусти!

Катерину впустили в темный, еще окутанный дремотой дом. Глаша, узнав ее, первой кинулась обнимать, Тимофей испуганно притих на печи. Он не видел свою Катьку несколько месяцев, и она показалась незнакомой, взрослой и чужой. Даже голос ее стал другим.

– Чегой-то ты, Катька? – Мать в одной нижней рубахе запалила керосинку.

– Соскучилась я – сил нет! – Катерина заплакала.

Глаша завыла вместе с ней.

– Ох, темнишь ты что-то, Катька! – почуяла Дуська. – Сделала что? Выгнали тебя или что?

– На Рождество хозяин отпустил погостить. Потом обратно заберет.

Катерина решила не пороть правду прямо сейчас, так ей было стыдно.

– А за этот месяц целиком заплатит или вычтет неделю? Или что? – забеспокоилась мать.

– Не зна-а-а-а-ю-ю-ю!

– От же ж грех на нашу голову!

– А бабка где? – спохватилась Катерина.

– У Моти, где ж еще? Глашка не сказала тебе? Или что? Перебралась к ней на Покров.

Катерина не бывала дома с конца августа – когда ее отправили к Вольфам. Все осталось по-старому: сладковатый запах топленой печи перемешивался с ароматом коровьего молока; на столе, накрытый вышитым ручником, угадывался испеченный накануне хлеб. Но сама изба показалась маленькой и незнакомой. В загородке прямо на полу, в ворохе сена, среди черных катышков спали новорожденные козлята. Катерине подумалось, что в доме неприятно и грязно, но тут же стало стыдно за чувство непонятно откуда взявшейся брезгливости, и от этого сердце сжалось еще больше. Слезы брызнули из глаз сами собой.

Катерина сидела на лавке и плакала:

– Барин… меня…

– Что? Побил, что ли-то? – не понимал Федор.

Сметливая Дуська вытолкала Федора из дома:

– Ты это, иди там, того, дров принеси, или что. Вот бестолочь какая, болтается тут!

– Так это… вчера еще наносил-то. И ночь на дворе. – Федор в растерянности топтался в дверях.

– Иди, говорю тебе, мало их! Вон завьюжит сегодня, топить много надо. Ну? – Мать придвинулась к Катерине. – Было у вас чего? Или что? А ты, Глашка, живо спать! Нечего тебе тут.

Глаша нехотя стала укладываться рядом с Тимофеем, в надежде что-нибудь услышать, но мать и Катерина шептались тихо, что не разберешь. «Ладно, завтра сама мне все расскажет!» – проваливаясь в сон, лениво успела подумать Глаша.

– Ой, мама! Стыдно мне как! Не могу! – выла Катерина.

Ее мучил страх из-за того, что произошло в усадьбе, но еще и оттого, что и весь дом, и Дуська ей показались чужими. Все в матери стало будто незнакомым – седые растрепанные волосы, грубые, покрасневшие от работы кряжистые руки. Зачем она рассказывает все это здесь? Поймут ли ее? Защитят ли? На ее ли они стороне?

– Ну, что не можешь? На то он и барин. Не в крепости мы боле, но барин, он завсегда барин. Он много чего может. Будешь умная – в обиде не оставит. Да и от тебя кусок не отвалится!

– Не говори никому, мама, и папке не говори, Христом Богом прошу!

– Не скажу, не скажу. Чего обещал-то тебе?

– Обещал? За что?

– Ну за то, за это самое!

– За что, мам? Ничего не обещал. Что обещать должен? Поцеловал меня. Потом я домой побежала. Ой, стыд-то какой!

– Поцеловал? И все? И ты уж сразу домой? – опешила Дуська.

– А что еще надо, мам?

– Ох-ох-ох! Горе мое горькое! И чего ты приехала-то? Или что? Тоже мне горе: барин поцеловал! Апосля Рожжества возвращайся-ка ты взад, говорю тебе! И не крути – вижу я, что ты задумала. Отказаться! О как!

– Как же ж? Стыдно же!

– Выгонют – взад не возьмут. Вертайся. А там по-старому все, глядишь, и сладится, или что. Да и барин-то какой: красивый, статный! Одно удовольствие.

– Не гони ты меня, мама! Может, стану по-прежнему у вас жить, вам с отцом помогать?

– Молись Николаю Угоднику, чтобы обратно тебя взяли! Дурка ты моя. – Дуська обняла Катерину. – Ну что ж ты хочешь? Как я? Или что? Всю жизнь битая да голодная? Чтоб свекровка проходу не давала, придиралась? За работой не видать ничаво? Вертайся! Можа, другая доля у тебя будет. И бабке – цыц! – не говори – изведешь ее зря.

Утром Катерина, наспех позавтракав, побежала за советом к бабке Марфе. Дуська, Глашка и Тимофей расспрашивали об усадьбе и хозяевах, что едят, как спят, много ли у хозяйки платьев, но Катерина погрузилась в свои мысли и рвалась пооткровенничать с бабкой, как всегда поступала с тех пор, как себя помнила.

Марфа жила теперь у Моти. Проводив Катерину в Берново, бабка от переживаний сильно сдала. Дуська, воспользовавшись моментом, таки перетянула большину.

Прибежав при первой же возможности в Мотин дом, Катерина, увидев бабку, не узнала ее: Марфа сидела на лавке, подперев сухой рукой дряхлый подбородок, и подслеповато щурилась. Совсем недавно крепкая и бойкая, бабка всего за несколько месяцев превратилась в древнюю старуху.

– Тебя ждала, – шепнула Мотя, – сон давеча видела.

Катерина, всхлипывая, бросилась к бабке Марфе и положила ей голову на колени.

– Бабушка, родненькая ты моя!

– Ну полно тебе, полно, Катенька моя любимая. – Было заметно, что бабка с трудом сдерживала слезы, боясь расплескать все накопившиеся в ней переживания за внучку, и изо всех сил старалась оставаться спокойной. – Ну, Федор сказал, что на побывку приехала? Надолго ль? – Марфа стала шарить по столу в поисках чашки, и Катерина поняла, что бабка в ее отсутствие совершенно ослепла.

Катерина не могла сдержать слез. Это все она виновата, оставила ее! Ощущение потери захлестнуло, а вместе с ним и страх показать свои мысли, передать их бабке и тем самым расстроить. Впервые она почувствовала себя по-настоящему взрослой, обязанной сделать выбор в пользу дорогого ей человека, поступившись своими желаниями и не испытывая сожалений.

– После Святок вернуться сказали. – Катерина поспешила успокоить бабку. – Все хорошо, скучала только очень.

– А я вот видишь как. Но все еще в силе – вон и пирожки постненькие с Мотей лепила! А, Моть, скажи? – бодрилась бабка.

– Что да – то да! Тут уж не отнимешь, – ворочая в печи рогачом, согласилась Мотя.

По дороге в родительский дом, проваливаясь в липкий, тугой снег, Катерина решила остаться в деревне, ухаживать за бабкой: «Как я могла думать о своем счастье, вспоминать об Александре, когда в это же самое время милая моя бабушка ослепла?»

Катерина задыхалась от вины перед бабкой, прочно перемешанной со стыдом перед Анной и Николаем. Чувства к Николаю оказались неожиданными, и то, с какой легкостью она откликнулась на поцелуй, пугало. Как быстро поддалась соблазну! Ничего общего со светлыми мечтами об Александре. «И Александра тоже предала! Я плохой человек, дрянь. Пусть Бог накажет меня за это!» – подумала Катерина, и на душе ее потеплело.

Но понемногу страсти улеглись: навещая каждый день бабку Марфу, Катерина поняла, что Мотя хорошо заботится о ней и нисколько не тяготится ее слепотой. Та тоже привыкла к своей немощи и даже где-то радовалась, что не приходится прясть и шить дни напролет, беспрестанно собачась с Дуськой. Жизнь мудро все расставила по своим местам без участия Катерины. Николай и то, что случилось между ними, тоже постепенно сглаживались в памяти, и Катерина начинала сомневаться: было ли это на самом деле?

Дома не сиделось, не спалось, разговоры домашних казались скучными. Даже с Глашей они отдалились. Катерину волновало другое, а что – признаться в этом никому не могла. Огонек, зажженный Николаем, не погас: ей захотелось другой доли. Нет, не с Николаем – Катерина запретила себе думать о нем, глуша воспоминания о поцелуе. Она мечтала научиться читать. Ей казалось, что жизнь изменится, и не знала, что перемены уже свершились и навсегда изменили ее судьбу.

До этой зимы в шестнадцатилетней Катерине никто не видел невесты – ни родители, ни односельчане. Бабка Марфа воспитывала строго, с молитвами, «на круг» и на вечерины, где обычно встречались девушки и парни, не пускала. И видели-то Катерину только лишь в церкви или в поле за работой. Да и худенькая росла, молчаливая, не в пример ядреным крестьянским девкам, которых разбирали в первую очередь, с их разухабистыми грудями, увешанными рядами бус, и сверкающими из-под юбок ладно сбитыми икрами.

Но известие о том, что Бочкова дочка работала у Вольфов и приехала погостить, быстро облетела деревню. Приезд Катерины обрастал новыми подробностями: и что барин на золотой карете привез, и что лисью шубу подарил, и так далее, и так далее. К Бочковым зачастили посетители: то муки у Дуськи занять, то Федора что по хозяйству спросить, а то и прямо говорили: «Зашли Катюху вашу посмотреть». Ею впервые заинтересовались, стали рассматривать и… обомлели. Батюшки! Так старшая-то Бочкова дочка – красавица! Своя, деревенская, и в то же время загадочная какая-то: говорит по-новому, знает, что и когда сказать, держит себя скромно, но с достоинством, к Рождеству избу-то как украсила, вышивает как – мастерица! Вся деревня зашлась гулким шепотом. Сначала заговорили любопытные бабы, потом – завистливые языкатые девки, и вот уже весть добежала до хорохористых парней. Те высматривали Катерину, томились, выжидали ее, щелкая семечки на морозе и стараясь как бы невзначай встретиться с ней по пути к бабке Марфе или от нее, но заговорить не решались. На Рождество братковский храм был полон: пришли даже те, кто редко заглядывал, – посмотреть на старшую Бочкову дочь. Прихожане, увидев ее, единодушно сошлись: красивая девка, но без приданого, отец пьющий, да и что у ней на уме – не понять. Но парни, как один, загорелись: как бы эту ягодку сорвать, да пораньше остальных. Во многих избах Дмитрова и Браткова, где были парни впору жениться, в тот вечер не смолкали разговоры. Однозначного мнения не сложилось: Катерина отпугивала своей непонятностью. Уехав из деревни всего на несколько месяцев, она стала чужой.

Катерина, не привыкшая к постороннему вниманию, мучимая стыдом и занятая мыслями, как свой грех исповедать и искупить, никаких изменений по отношению к себе не заметила. Выходя из дома на улицу, торопилась к бабке и думала о ней, возвращаясь, проходила тот самый колодец, где всегда брала воду, – и воспоминания роились вокруг Александра. В Сочельник говела, в церкви молилась об отпущении грехов и о здравии рабов Божиих Николая, Анны и Наталии, ставила свечку Тихвинской и Нилу Столобенскому с мольбой направить ее и указать, как правильно поступить.

На следующий день, как стемнело, в дом Бочковых постучали. Заранее предупредив Дуську, явились первые сваты. Та их уж поджидала, спозаранку хлопоча у печки, не сказав дочери: даже если Катьке не понравится парень, то «худой жених хорошему дорогу укажет». Дуська безошибочно почуяла общий интерес к Катерине и не хотела прогадать: вдруг кто из зажиточных посватается? Тем более что барин и эти все его поцелуи – дело ненадежное.

Сваты, Малковы, чинно поклонились и сели на «длинную» лавку: Митрий, здоровый, лобастый жених – под матицу, а мать с отцом его – рядом, ближе к двери – «чтобы дело сошлось». Глашка с Тимофеем в ожидании притихли на полатях.

Малковы не из зажиточных, но Митрий, единственный сын, был самолюбивым, наглым и драчливым: чуть что не так – бил жестоко. Связываться с ним боялись даже стражники.

Дуська не торопилась накрыть на стол, чтобы зря не тратиться, – вдруг Катерина заартачится?

Разговор не клеился. Федор растерянно хлопал глазами и то и дело порывался сказать: «Да вот, Катька, дочь-то моя старшая». Что еще говорить, не знал. Дуська то и дело начинала нахваливать дочь: и красавица, и мастерица, и работящая. Но скоро и этот поток иссяк.

Сваты молчали. Митрий исподлобья сверлил Катерину глазами.

Наконец поняв, что дело не ладится, сват Семен Малков, до последнего сомневавшийся, вынимать или нет, выцедил из-за пазухи покрытую волосками овечьего тулупа запотевшую бутыль самогонки. Дуська метнулась за чарками и вынесла немного кислой капусты – закусить.

Тем временем вся деревня уже знала, что к Бочковым приехали сваты. К окнам, горячим дыханием растапливая расписную морозную наледь, прилипли любопытные. Парни, которые только собирались засылать, переживали и пеняли своим, что не поехали сегодня, и ждали весть: пойдет Катька за Митрия или нет. Многие не сомневались, что пойдет: Митрий статный и красивый, многие девушки на него засматривались. Соседские девки на выданье мигом растащили из саней Малковых все сено и солому и стали разносить по своим дворам, «чтобы другим женихам дорогу указать», а к саням сватов привязали веник, «чтобы женихам дорогу разметал».

Наконец уже изрядно подвыпившие и закусившие одной лишь кислой капустой сваты отправили Катерину и Митрия в сени «пошептаться»: если молодые договорятся между собой – значит, дело слажено и можно назначать «сговор».

Катерина сама не своя вышла в холодные сени. От стыда не знала, что и делать. Видела этого парня пару раз, когда он довольно насмешливо и даже зло смотрел на нее. Катерина не ожидала, что кто-либо, а тем более он, может приехать свататься.

– Ну, пойдешь за меня? – Митрий придавил ее к холодной заиндевевшей стене, бесцеремонно прижимаясь к ней всем своим жилистым телом.

От него веяло опасностью, как от дикого зверя, готового прыгнуть и вцепиться в глотку. Катерина испугалась. Что же сказать ему, чтобы поскорее отстал?

– Не пойду.

– Чего? – удивленно отшатнулся жених.

– Не пойду, – уверенно повторила Катерина.

– Как не пойдешь, сука? Опозорить меня хочешь? – все еще не верил Митрий. – Я ни к кому еще не ходил и отказов не принимаю!

– Не пойду.

– С другим, сука, снюхалась? – осклабившись, догадался Митрий.

– Ни за кого замуж не собираюсь и никому не обещала. Не пойду за тебя.

Такого поворота Митрий не ожидал. Знал, что девки на него засматриваются не просто так. Да и солдатская вдовушка, к которой частенько захаживал, не упускала случая приговаривать, заботливо снимая его сапоги и разматывая портянки: «Ну и пригожий ты парень, Митюшка. Кому таков достанешься?»

– Пожалеешь еще, сука! – сквозь зубы процедил жених, с силой стукнув кулачищем в стену, в вершке от головы Катерины.

Зло сплюнув на пол, Митрий ввалился в избу:

– Здесь нам не невеста! – И, не дождавшись родителей, пролетев мимо испуганной Катерины через сени, не взглянув на нее, выбежал во двор.

Малковы потрусили следом.

Зеваки смеялись и свистели вслед:

– Ну что, не обломилась девка, а, Митька?

– Ейный гонор твой перешибет!

А Дуська шепнула:

– Ну, Катька, молодец! Теперича только успевай женишков привечать.

Катерина подумала: лучше умереть, чем такой муж. В совсем недавно покорной девочке незаметно для нее самой зрели решимость и желание новой жизни, которые Катерина только что стала осознавать и за которые она уже сейчас готова была бороться.

На Святки молодежь и дети, ряженые, ходили по Дмитрову Христа славить: голосисто колядовали, величали хозяев, собирая взамен баранки, блины и пироги.

Кто-то пел «Христос рождается, славите!», а кто-то заводил колядные частушки:

Коляда, подай блина, коляда!

Не подадите блина – коляда!

Корову за рога – коляда!

Подадите блина, прочь пойдем – коляда!

В тот же вечер решили гадать. При набожной бабке Марфе не гадали, а теперь, поддавшись общему веселью и подстрекаемые Полькой соседкой, Катерина и Глаша осмелились наконец попробовать. Катерина сперва вяло отнекивалась, помня наставления бабки, но скоро уступила уговорам, сама не меньше сестры мучимая любопытством, каково это – гадать?

За Полей ухаживал свой, из дмитровских, – щуплый, шмыгающий носом, скромный работящий парень Кирюша. Сватов засылать пока рано, но влюбленные между собой уже обо всем договорились. Глаше, как и Поле, только исполнилось пятнадцать, и замуж тоже уже очень хотелось. Об этом открыто не говорили, но любая девушка в деревне втайне мечтала о скором сватовстве.

Сначала, чтобы узнать, откуда приедет жених, подруги вышли за околицу бросать валенки. Встали лицом к ветхому щелястому забору, три раза покружились по скрипучему снегу и с визгом бросили каждая через плечо свой валенок на дорогу.

У Глаши валенок упал ворсистым носком в сторону Бернова и Торжка, у Поли – носом в снег уткнулся, а у Катерины – куда-то на север. Деревень в той стороне соседних нет – одни леса и болота.

Глаша засмеялась:

– Не иначе как замуж за лешего выйдешь или за водяного!

Сердце Катерины екнуло – Николай к ним из тех болот попал. Что за наваждение. Он ведь женат – не бывать такому.

Поля заступилась:

– А мож, из Новгорода кто, а то и из Петербургу! Все правда – вот те крест! Пошли дальше гадать.

Катерина зарделась: конечно, из Новгорода! Как она сама сразу не догадалась? Неужели правда Александр вернется? Исполнит обещание?

Гадание Поли оказалось пророческим: через несколько лет, убитая ревнивым Кирюшей, она отправится в могилу – снег и будет ее суженым. А пока беззаботные подруги вытащили из омета соломы по колоску, чтобы узнать, богатой или бедной будет замужняя жизнь. Колосок Поли оказался пустым, предвестником бедной жизни, Глашин – полный зерна, к богатству, а Катерина вытащила странный колос – наполовину пустой, а наполовину – с зерном.

Полька взялась толковать:

– Значицца, за бедного выйдешь, а потом разбогатеете.

Катерина заволновалась:

– А можно так гадать, чтоб ответы на вопросы получить?

– Можно, чего ж нет? – Полька, в свое время обученная старшими, уже замужними теперь, сестрами, хорошо знала, что к чему.

Пошли гадать в баню. Запалили лучину, по очереди расчесали волосы деревянным гребнем и сняли пояса и платья, оставшись в одном исподнем. Глашка, наученная подружкой, выпросила у матери серебряное обручальное кольцо, которое Федор не осмелился пропить. К кольцу привязали черную нитку, и Полька стала медленно раскачивать его над щербатым стаканом, на три четверти наполненным студеной водой.

Дуськино кольцо, качаясь над водной гладью, то кружилось, то замирало, то стучало о стенки стакана, отвечая на вопросы девушек.

Катерина, условившись, что девушки никому не расскажут, о чем она гадала, задала свой первый вопрос:

– Вернуться мне в усадьбу к Вольфам или нет?

Катерина никак не могла решить, как поступить правильно. Здесь, в родной деревне, она уже стала чужой, и сватовство Митрия подтвердило это. Катерина не хотела больше той доли, которая была уготована ей при рождении: выйти замуж и остаться здесь навсегда. Но и отдаться Николаю невозможно, несмотря на то, что при мысли о нем ее обдавало жаром, голова начинала кружиться.

Кольцо, на секунду замерев над водой, качнулось и стало звонко стукаться о стенки стакана.

– Да, – перевела знающая Полька. – Кольцо говорит «вернуться».

Катерина придвинулась поближе:

– Может, там я встречу моего суженого?

И на этот вопрос кольцо «ответило» утвердительно.

– Выйдет Катька взамуж в этом году? – вмешалась Глаша.

Кольцо снова весело зазвонило об стакан.

– Да! – радостно «перевела» Поля.

Катерина нетерпеливо спросила:

– Будет мне счастливая доля или нет?

Кольцо вдруг замерло на месте. Медленно и мучительно висело оно, покачиваясь, на нитке, отбрасывая зловещую тень на стене.

– Нет. Получается, что нет, – упавшим голосом истолковала Поля.

Девушки растерялись.

– Еще что спросишь?

Катерина, осмелев, спросила:

– Как зовут суженого? Может, Александр?

Кольцо тонким перезвоном отозвалось в стакане. Катерина обрадовалась: «Неужто правда?»

Глашка, которая из обрывков разговоров матери смогла кое о чем догадаться, со смехом задала свой вопрос:

– Катькиного суженого зовут Николай?

И кольцо снова застучало по стакану, подтверждая опасения Катерины:

– Что ж это значит? – растерянно, чуть не плача, спросила она гадалку.

– Значит, и тот и другой, – развела руками подруга.

– Что ты! Брехня какая-то! – отмахнулась Глаша. – Не бери в голову, Катька, пошутила я.

– Спать пойдем, – решила Катерина. Она расстроилась. Замуж за Александра очень хотелось, а вот стать любовницей Николая – грех: мало счастья досталось от такой доли бабке Марфе.

На ночь решили все же напоследок погадать: нужно завязать пояса и сказать: «Суженый, ряженый, приди распояшь меня!» И суженый должен явиться во сне распоясать невесту.

Катерине долго не спалось – чуть ли не до рассвета ворочалась, пытаясь истолковать святочные гадания.

А под утро приснился ей сон. Она стояла на берегу реки, а темная вода завораживала своей силой, манила, пенилась желтоватыми бурунами в излучинах. Сильное течение тащило скользкие черные щупальца коряг, безжизненные пучки прошлогодней травы и мха.

Вдруг Катерина поскользнулась и упала в воду. Течение схватило, обездвижило и повлекло ее, не владеющую больше своим телом, потерявшую волю. Вода, которая с берега казалась буро-черной, превратилась в желто-зеленую, потому что где-то наверху, бесконечно далеко, светилось небо.

Катерина закричала, выпустив остатки воздуха из легких, задергала занемевшими бледно-голубыми ногами, забилась и вынырнула. Ей показалось, что вдоль всего берега стоят женщины. Много женщин. Здесь были и мать, и бабка, и покойница-тетка. Но река неумолимо тянула дальше, снова угрожая утопить.

Катерина стала цепляться за ветки молодого ивняка, растущего вдоль извилистого русла. Острый каменистый берег ранил ее руки, колени, безжалостно отталкивая от себя… И вот ей удалось ухватиться за какой-то старый, торчащий из ила корень, а безразличное течение устремилось дальше. Катерина, сама себя не помня, оказалась на липком глинистом берегу. На своем месте, предназначенном ей по рождению.

Николай вернулся из Дмитрова совершенно больным, три дня метался в горячечном бреду. В память то и дело возвращались слезы Катерины, дробно капающие с подбородка, дрожащие губы, испуганные глаза и это безрассудное бегство прочь, подальше от него, по морозу, на верную погибель, и он винил себя:

– Я потерял ее, безвозвратно потерял – она не вернется.

Но на Рождество Николай встал, как обычно, поехал на литургию, отстоял молебен дома, играл с Наташей, дарил подарки родным, собравшимся в усадьбе на обед, и даже шутил с матерью и смеялся. Но что-то в нем надломилось. Он стал отстраненным, часто глядел прямо перед собой, не видя и не слыша того, что говорят захмелевшие гости, а то вдруг становился преувеличенно веселым и суетливым.

На следующий день Николая вызвали в Старицу в суд свидетелем по громкому делу об убийстве соседа – де Роберти.

Обвинялись лесник Прохор Данилов и горничная Марья Шарыгина. Выяснилось вот что: старик де Роберти много лет развращал своих молодых горничных. Лесник, проходя мимо усадьбы, увидел свою невесту Марью в объятиях старика. Недолго думая, выстрелил из ружья, пробив пулей двойную раму и попав помещику в грудь.

В зал суда вызвали Марью Шарыгину. Ввели невысокую миловидную румяную девушку в сером замызганном, очевидно, за время пребывания в камере, платье. Ее трясло, она плакала и шмыгала покрасневшим носом.

Присяжные с интересом рассматривали ее. В зал набились зеваки, которые ухмылялись и показывали: «Любовница де Роберти – глядите-ка! Вот змея!» Но многие шептались: «Правильно сделала, поделом ему – уж скольких загубил».

Тугой на ухо председатель суда будничным голосом стал читать обвинение:

– Марья Шарыгина, вы обвиняетесь в том, что склонили Прохора Данилова убить помещика Евгения Валентиновича де Роберти, а после того как убийство было совершено, украли у де Роберти деньги в размере ста рублей и сбежали. Признаете ли вы себя виновной?

– Не признаю, – тихо пробормотала обвиняемая.

– Громче говорите! – Председатель с трибуны повернулся к ней правым, слышащим ухом.

– Не признаю! – громко повторила Марья с надрывом в голосе.

– Так-так, – зашел издалека председатель. – В каких отношениях вы состояли с Евгением Валентиновичем де Роберти?

– Работала у него горничной.

– А кем вам приходился Прохор Данилов?

– Прохор-то? Так женихом.

Рядом с Николаем прошептали: «Во баба – и с барином, и с лесником крутила!»

Председатель задал наконец вопрос, который волновал всех присутствующих:

– Вы вступали с де Роберти в интимную связь?

– Чегось? – не поняла Марья.

– Ты была любовницей де Роберти?

Крестьянин, сидевший рядом с Николаем, продолжал комментировать: «Конечно, была. Не конфекты ж с ним ела!»

Марья начала плакать и заламывать руки:

– Он меня ссильничал, еще мне только одиннадцать лет стукнуло!

По залу суда прокатился ропот.

Председатель застучал молоточком, призывая присутствующих к тишине:

– Кому вы говорили об этом?

– Всем говорила. А мне говорили: молчи. Никто не захотел вступиться! – всхлипывала Марья.

– И что же дальше?

– Пять лет назад, когда мне еще пятнадцати не исполнилось, у меня родился от него ребенок. И этот гад увез и отдал его в московский воспитательный дом. И я не знаю до сих пор, где мой мальчик! – завыла Марья.

– Что же ты не пожаловалась в суд, обвиняемая? – насмешливо поинтересовался прокурор.

– Я хотела подать в суд, но мне сказали, что никто мне не поверит.

– Кто сказал? – вмешался председатель Савельев.

– Да вон урядник наш, Иван. – Марья указала на толстого мужика в форме.

– Ась? Что я? Не было такого, – затараторил мужик, озираясь по сторонам.

– Хотела в монастырь уйти, но Прохор мне предложение сделал, – сказала девушка, – а де Роберти не отпускал, проходу мне не давал.

– Данилов его убил?

– Про то мне неизвестно.

– Расскажите, как это было?

– Ввечеру я пришла стелить барину постель, думала, нет его. А он притаился в шкафу, накинулся на меня, стал раздевать. – Губы у нее задрожали. – Тут откуда-то раздался выстрел, и он, ирод окровавленный, упал передо мной. – Девушка жестом показала, как именно ирод окровавленный упал, и торжествующая улыбка на миг коснулась ее губ.

– И что вы сделали после этого? – продолжил допрос председатель.

– Испужалася я. Побежала.

– А деньги зачем у барина украли?

– Деньги прямо там, на столике лежали, – недоуменно пожала плечами Марья. – Я как увидела, что он мертвый лежит, схватила их – думала в Москву бежать, сынка мого искать. А как без денег-то? Да я и безграмотная – где помощи искать?

Рядом зашептали: «Ясно, в Сибирь сошлют – скажут, сообщница».

Далее вызывали свидетелей обвинения.

Агент сыскного отделения рассказал на суде, что валентиновские крестьяне, измученные жалобами своих жен, невест и дочерей на посягательства де Роберти, не скрывают своей радости по поводу смерти хозяина. И даже ранее как будто собирали деньги, чтобы заплатить за убийство де Роберти, но не представлялось подходящего случая.

Николая также допрашивали как свидетеля со стороны обвинения. Ничего дельного он сказать не смог, так как почти не знал убитого – де Роберти де Кастро де ла Серда. Старицкий помещик с французскими и испанскими корнями отличался непростым нравом, слыл эпатажным либералом и тяготился общением с консервативными соседями, часто уезжая во Францию проводить свой досуг в «Мулен Руж».

Ответив на вопросы, Николай, ошарашенный, слегка шатаясь, вышел из зала суда, не дожидаясь приговора. То, что девушку обвинят, не вызывало у него сомнения. Мысли путались. Пытался найти себе оправдание, что его чувства к Катерине – это совсем другое, светлое, возвышенное. Что он не имеет ничего общего с де Роберти. Но чем больше он об этом думал, тем больше не клеилось.

Выезжая из Старицы, вспоминая Марью, решил, что не может так поступать с Катериной. «Это не любовь, а пошлость. Неужели я, дворянин, морской офицер, уподобится этой мрази де Роберти и погублю ее, невинную?»

Так, сам себя не помня, Николай доехал до Дмитрова.

Разрумянившаяся от мороза Катерина несла воду из колодца. Увидев Николая, подошла и тяжело опустила коромысло с ведрами на дорогу. На улице никого больше не было – после обеда деревня отсыпалась от затянувшегося разговения. Долго молчали, не решаясь посмотреть друг на друга. Николай по дороге из суда готовил целую речь для Катерины, но, увидев ее, не смог выдавить ни слова. Наконец словно очнулся, нащупал в кармане серебряный портсигар с монограммой N.W. и порывисто закурил. Жадно затянувшись несколько раз, прокашлявшись, прохрипел севшим ни с того ни с сего голосом:

– Вот что, Катерина. Что было – то прошло. Давай забудем это. Не знаю, что случилось со мной. Так неправильно.

Катерина молчала, все еще не решаясь посмотреть на него. В ее душе росло возмущение: она поймала себя на том, что все это время хотела, чтобы Николай снова клялся ей в любви. Ждала его, чтобы самой отказать, и совсем не ожидала, что он сделает это вместо нее.

Николай продолжил. Наконец он вспомнил, что хотел сказать:

– В сентябре, как ты знаешь, приедет учитель к Наташе. Я вот что решил: если ты согласна, договорюсь, чтобы он взялся тебя учить, чтобы ты усвоила грамоту за год. Ты способная. А потом отправлю тебя в коммерческое училище в Петербург. Что думаешь?

Мысли пронеслись в голове Катерины. Она вспомнила вчерашнее гадание: «В Петербурге или в Новгороде. Может, и правда, судьба моя там – как теперь откажешься? Но как же поступить с Николаем, неужели доля мне такая выпала – прежде стать его любовницей? Стыдно даже думать об этом. Нет, не поеду, если так».

Помолчав, Николай добавил, угадав ее мысли:

– Больше тебя не трону – обещаю.

Катерина смутилась и покраснела – кровь ударила ей в голову, и мгновенно в памяти возник поцелуй, на который она отвечала, забыв про стыд. Катерина посмотрела на губы, которые несколько дней назад целовала, – она все еще помнила их сладковатый вкус, и то, что они оказались на удивление мягкими, а вот и его руки, которые нежно касались ее, – такие тонкие пальцы и в то же время сильные и настойчивые. Сегодня она впервые видит его без обручального кольца. Почему он снял его? Сможет ли она забыть ту ночь? И сможет ли он забыть об этом?

– Правда это, Николай Иванович? Не обманете?

– Не обману – слово даю. Не трону тебя.

– Не знаю я, стыдно мне, – все еще сомневалась Катерина.

– Нечего тебе стыдиться, Катя. Ты ни в чем не виновата. Я сам во всем виноват, не смог совладать с собой, но больше такого не повторится – вот тебе мое слово.

Николай протянул Катерине свою теплую, широкую руку. Девушка все никак не решалась. Николай добавил:

– И Наташа очень тебя ждет, скучает, каждый день спрашивает о тебе. Не расстраивай ее, прошу тебя.

Катерина, смущаясь, в ответ протянула руку. Николай улыбнулся – и Катерина улыбнулась в ответ. Мир был восстановлен.

– Собирайся, я подожду тебя. – Николай все еще не верил, что ему удалось до конца убедить ее, и боялся, что она может передумать и остаться. Он понял, что для счастья не так уж много и надо.

Катерина подхватила ведра:

– Пойду со своими попрощаюсь – я мигом.

Забежав к бабке Марфе и получив ее благословение, Катерина наспех попрощалась с родителями, Глашей и Тимофеем. Дуська, которая совсем недавно боялась, что Катерина не вернется в усадьбу, снова брюзжала – сегодня вечером обещались приехать богатые сваты. Дуське понравилось крутиться в центре внимания всей деревни, зубоскалить перед любопытными бабами: «Вот посмотрим, кому еще моя Катька откажет!»

Катерина поняла, что счастлива вернуться в Берново – здесь теперь ее настоящий, пусть даже временный дом, по которому она очень скучала. И рада, очень рада увидеть маленькую Наташу. Будто все произошедшее с ней – дурной сон, который никогда не повторится и который нужно как можно скорее забыть, шепча три раза для верности: «Куда ночь, туда и сон».

Глава 3

Уроки чтения не возобновились. Николай сдержал слово – больше не заговаривал о том, что произошло. Они не оставались наедине, но по-прежнему виделись во время Наташиных завтраков и воскресных обедов.

В остальном Катерина старалась избегать Николая, не попадаться на глаза, кожей ощущая оставшуюся между ними недосказанность. Воспоминания о произошедшем мучили ее, не давали покоя: сама того не желая, Катерина представляла, как губы Николая снова касаются ее губ, а пальцы нежно скользят по позвоночнику, спускаясь все ниже, мечутся, забираясь куда нельзя. Катерину тянуло к нему, и она замечала, что Николай тоже не забыл случившегося, не смирился: в его взгляде, даже брошенном походя, мельком, читались тоска и отчаяние.

На людях Николай притворялся равнодушным. Но, укрытый от любопытных зрителей в кабинете, жадно наблюдал за Катериной из окна, когда она гуляла с Наташей, по воскресеньям сопровождал ее и дочь на литургию, то и дело заглядывал в детскую – будто бы справиться, как дела у Наташи. Даже эти короткие встречи воодушевляли его, словно снимали груз, накопившийся за все несчастливые годы брака с Анной. Много раз Николай порывался поговорить с Катериной, но всякий раз что-то его останавливало – получалось крайне неловко. Не был уверен, что Катерина любит его. Она что-то определенно чувствовала к нему, но что? Если бы точно знать, что она любит, что это не слабость с ее стороны, не сила его положения. Торопить события не хотел, боясь снова все испортить, и довольствовался тем, что есть. Он надеялся, что Катерина сама подаст знак. И тогда его ничто не остановит, все сделает, чтобы быть с ней.

В феврале Анна Ивановна родила мальчика, маленького Вольфа, наследника, которого крестили Никитой.

Младенцу взяли кормилицу из местных баб – Татьяна Васильевна лично отобрала толстую неповоротливую бабу из малинниковских. Убедившись, что ребенок здоров, жадно сосет крестьянскую грудь и ни в чем более не нуждается, Анна сразу же засобиралась. Николай не препятствовал. Чтобы избежать пересудов о слишком поспешном отъезде, объявили: Анна по причине слабого здоровья уедет лечиться в Москву к Пасхе.

В конце зимы тихо, во сне, умерла бабка Марфа. Опасаясь, чтобы Катерина не стала сильно убиваться и не сбежала из усадьбы, Дуська про похороны бабки умолчала. Проговорилась Глашка, когда уже сорок дней прошло. Катерина тихо рыдала по ночам, боясь разбудить Наташу, днем же приходилось делать вид, что ничего не случилось: плакать и носить черный платок Клопиха запретила.

Пасха 1913 года пришлась на середину апреля. Весна потихоньку начала вступать в свои права: дороги покрылись струйками ручьев, робко начали перекликаться первые птицы, провозглашая грядущие теплые дни.

В Чистый четверг Катерина вскочила до рассвета. Обычно просыпалась в семь часов, по деревенским меркам, очень поздно, потому что в четыре часа утра уже принимались за работу. Пока Наташа спала, Катерина побежала в баню – Агафья уже натаскала колодезной воды и положила оставленное на всю ночь во дворе мыло. Катерина быстренько скинула одежду и залезла в корыто, на дне которого лежала хозяйская серебряная ложка. Агафья ухнула ведро студеной, с льдинками, воды – чтобы год не болеть. Катерина тут же обрезала конец своей косы: если в Чистый четверг постричь волосы – вырастут длинными и густыми.

Охнув, ополоснувшись ледяной водой, Агафья вернулась на кухню и, пробормотав: «Кузьма-Демьян, матушка, помоги мне работать!», поставила припорошенное мукой тесто на куличи, а чтобы не «застудить» его, закрыла дверь. А пока принялась за пряники: они выпекались в виде кудлатых барашков, ногастых зайцев, летящих голубков и петушков с гребнями-коронами.

После завтрака Катерина с Наташей принялись красить яйца. Крашенки уже стояли отдельно, сваренные в душистой луковой кожуре, накопленной за зиму. Катерина взяла цыганскую иглу и стала выцарапывать на бордово-оранжевых яйцах узоры: цветы, голубей, веточки или просто ХВ – получались ажурные драпанки. Потом разрисовывали писанки: с помощью тоненьких кисточек и иголочек выводили замысловатые разноцветные завитушки все тех же куполов с крестами, цветов и голубей. Этим премудростям Катерину научила еще бабка Марфа. Наташа помогала – выводила загогулины своими еще неловкими ручками.

Катерина и Наташа бродили ножницами по яркой цветной бумаге – вырезали лепестки и соединяли их в бутоны. В субботу куличи, пасхи, стол, иконы и весь дом предстояло нарядить самодельными цветами.

На секунду мелькнула вечно недовольная голова Клопихи с торчащими из-под чепца космами: удостоверилась, что все идет как надо. Приготовления к Пасхе велись под неукоснительным надзором экономки: выбиваясь в эти дни из сил, не ложась спать, она требовала полного соблюдения всех традиций – с утра во всех комнатах зажигались свечи, лампады и светильники. Клопиха и Кланя, не зная усталости, с рассвета трясли, мыли и скребли, поскольку к вечеру четверга все должно было быть готово, – нельзя даже пол мести до Пасхи.

После того как комнаты наконец были прибраны, Клопиха зажгла заранее принесенные из леса пахучие ветви можжевельника и стала окуривать ароматным дымком все комнаты барского дома, баню, хлев, амбар, чтобы целебный можжевеловый дым защитил человека и «животинку» от нечисти и болезней.

Как условились, на кухню пришел Николай: каждый год в этот день Клопиха с особой торжественностью готовила «четверговую» соль: хозяевам и прислуге нужно было взять по горсти соли и ссыпать в один общий холщовый мешок. Николай с важным видом, рассчитанным на Клопиху, зачерпнул щепоть соли из одного мешка и пересыпал в другой, который экономка деловито отдала Агафье, чтобы та запекла и отнесла освятить в алтаре. Клопиха верила, что приготовленная таким образом соль (вкупе с остальными, не менее действенными проверенными средствами) сохранит семью и прислугу, а также убережет от несчастий дом, скот и огород.

«Христос воскресе!» – громогласно провозглашал отец Ефрем.

«Воистину воскресе!» – радостно отзывались из толпы. Мужские, женские и детские голоса соединялись в одно целое, переливались, поднимались под купол храма и парили там, уподобляясь сонму ангелов небесных. Общее ликование усиливалось ружейными залпами: охотники в ответ на возгласы палили близ церковного порога в воздух, загадывая, чтобы ружья впредь били без промаха.

Разодетые крестьяне со всей округи – Соколова, Иевлева, Корневков, Воропунь, Москвина, Павловского, Курово-Покровского, Подсосенья и Негодяихи, кто не отправился пешком в паломничество в Старицкий монастырь, собрались в Бернове.

Катерина молилась у Тихвинской, вполголоса подхватывая возгласы отца Ефрема. Сегодня не спала: ночью ходила на всенощную и вернулась только под утро помогать Агафье на кухне. А сейчас снова пришла, но уже на литургию, вместе с Наташей.

На душе царило благостное умиротворение – Катерина любила Пасху. Сегодня церковь казалась ей особенно торжественной, даже свечи горели как-то по-особенному. Ни в какой другой день, подумалось Катерине, лица прихожан не светились таким воодушевлением и единением. Потолкавшись у дверей, на улицу вынесли хоругви – начинался крестный ход. Катерина широко перекрестилась на алтарь, не торопясь поклонилась и вышла вслед за толпой, прижимая к себе Наташу. Здесь, на выщербленных ступенях церкви, стоял Александр. Сначала подумала, что показалось, но нет – это действительно был он: вьющиеся волосы, освещенные мягким апрельским солнцем, знакомо отливали медью.

Катерина оробела. Захотелось подойти, поговорить с ним, но не решилась. Молитва вмиг вылетела из головы, время замерло, ликующие пасхальные возгласы теперь слышались будто издалека. И вдруг Александр заметил ее: широкая улыбка появилась на его лице. Нисколько не смущаясь, пробрался сквозь толпу к Катерине, и они трижды похристосовались – Катерину обожгло ощущение его мягких губ на щеке.

– Здравствуй, Катерина. Я же обещал, что вернусь, – и вернулся.

Слова не шли – она не могла поверить, что Александр действительно здесь, рядом с ней, что это не сон. Наташа с любопытством, не отводя хитрых глаз, не смущаясь, разглядывала нового знакомого.

– Ездил на всенощную в Старицкий монастырь, рано утром выехал – хотел сюда на крестный ход попасть, – сказал Александр, будто они расстались только вчера.

– Я теперь в Бернове у Вольфов няней работаю, – пробормотала Катерина, указывая на Наташу.

– Какое совпадение. Не ожидала меня снова встретить? – заметил Александр ее замешательство.

– Ну почему же.

– Я тоже теперь у Вольфа работаю – новым управляющим.

– То есть как? У Николай Иваныча? – растерялась Катерина.

С одной стороны, это значило, что Александр теперь не уедет, что они смогут видеться. Но с другой стороны, он, как и она, станет работать у Николая. Она теперь будет видеть их вместе, а это почему-то показалось ей очень неловким, даже болезненным.

Крестный ход, а следом и служба закончились. Прихожане из Бернова поспешили в свои избы разговляться, а приезжие расположились прямо на возах с лежалой прошлогодней соломой. Катерина, Наташа и Александр решили подняться на колокольню – вся пасхальная неделя считалась «звонильной», и, к радости Наташи, благословлялось сколько угодно трезвонить в колокола.

У входа их встретил Николай, которого Катерина совсем не ожидала сейчас увидеть, – он не собирался приходить на литургию. Николай поздоровался и похристосовался с Наташей, Александром, которого, как оказалось, он сегодня ждал, и наконец, с Катериной. В первый раз после того случая в кабинете он подошел к ней так близко, что она снова ощутила запах его дорогого одеколона. Его поцелуй, да еще в присутствии Александра, совершенно смутил ее. Словно произошло не невинное христосование, а нечто большее, стыдное, на глазах у Александра. Катерине показалось, что губы Николая, едва коснувшись ее щеки, готовы были скользнуть ниже, к ее губам, на глазах у всех, и что Александр обо всем догадался и теперь презирает ее. Более того, она почувствовала, что ее тело откликнулось, заволновалось от близости Николая. Покраснев, она украдкой взглянула на Александра, но тот оставался невозмутимым и улыбался как ни в чем не бывало.

Николай предложил всем вместе подняться по узкой лестнице под купол и первым подал руку Катерине.

На колокольне захватывало дух от открывавшегося вида: внизу, прямо у храма, тонкой темной лентой извивалась разлившаяся после холодной снежной зимы Тьма, а на холме между еще голых деревьев белела усадьба. Как на ладони виднелись ожившая на Пасху деревня, поля, томившиеся в ожидании сева, и ближние леса, поредевшие за зиму.

Николай и Александр стояли плечом к плечу и разговаривали. Николай с высоты колокольни показывал свои владения. Катерина переводила взгляд с одного мужчины на другого. Николай был старше Александра лет на десять: широкий открытый лоб, отмеченный крестом морщин между бровей, и спокойный взгляд. Александр – высокий, по-мальчишески худой, с тонким гордым носом. «Похож на святого Пантелеймона с иконы», – подумала Катерина и испугалась собственной мысли.

Николай сразу же заметил, как Катерина смотрит на Александра, и что она смутилась, когда он подошел, – будто помешал им. Зависть больно ужалила его: «Когда же она успела влюбиться в него?» – и тут же кольнуло предчувствие, что потерял ее.

Спустившись, Николай с Наташей и Катериной отправились на повозке в усадьбу, а Александр верхом зарысил следом, обмениваясь взглядами с Катериной.

Николай с любопытством и горечью рассматривал Катерину: «Вот она какая, когда влюблена» – на губах играла легкая улыбка, которую она не могла скрыть, щеки пылали румянцем, глаза по-особенному щурились. Катерина не замечала, что Николай наблюдал за ней. Все мысли её рвались к Александру. Катерина радовалась, что он приехал, но вместе с тем тревожилась: а вдруг не понравится ему, когда он узнает ее получше?

Вернувшись из церкви, все без исключения домашние под надзором строгой Клопихи приступили к умыванию: в первый день Пасхи в воду клали серебряные и золотые предметы и обязательно красное яйцо. После этого Клопиха, чтобы уберечь от сглаза, перекрестившись, покатала пасхальное яйцо по рукам и лицу Наташи и Никиты. Она радела, чтобы Пасху праздновали как надо, а то как бы чего не вышло. Николай, с детства привыкший соблюдать традиции, не верил в приметы, но и не возражал, а даже радовался, что дети увидят, а может, даже сохранят воспоминания об этом дне.

Отец Ефрем и другие дьяконы в сопровождении алтарников, тяжело ступая, то и дело смахивая пот, принесли иконы: Воскресение Христово и Николая Угодника. Их вышли встречать во двор усадьбы. Иконы «поднимали» по особым случаям: на Пасху, Илью и на Успение – обносили крестным ходом все дома в Бернове и в других деревнях прихода, начиная с усадьбы Вольфов. Огромные иконы не проходили в дверь иной избы, а несли их пять крепких мужиков одновременно.

Как только отслужили молебен, Николай пригласил разговляться. В Берново приехали Татьяна Васильевна, Павел, Фриценька и помещица Юргенева с дочерью Верой и молодым врачом Сергеевым. Наташу, Катерину и Александра позвали за стол вместе со всеми.

Усаживаясь во главе стола, Николай решил, что сегодня же отошлет управляющего обратно: «Не хочу, не могу потерять Катерину!» Но чем больше он размышлял, слушал Александра, тем больше тот ему нравился. «Нет, это неблагородно, низко. Не имею права вмешиваться. Ничего предложить я не могу, так пусть Катерина сама выберет свою судьбу».

Первое пасхальное яйцо съели, разделив его по числу сидящих за столом. В Страстную пятницу Катерина строго постилась – пила только воду, а в субботу толком и времени на еду не оставалось, поэтому сейчас это яйцо показалось лучшим на свете лакомством.

К праздничному столу Агафья приготовила множество угощений: запекла барашка, окорок, пожарила телятину – все приносилось холодным, горячее и рыбу к пасхальному столу не подавали. Всего заботами Агафьи на столе красовалось сорок восемь различных блюд по числу дней истекшего поста.

Двоюродная сестра Татьяны Васильевны, обедневшая помещица Людмила Александровна Юргенева из Подсосенья, была преувеличенно ласковой, елейной старухой. Из экономии каждый день обедала у разных родственников и соседей. Но как только приходилось гостей у себя принимать, то перед каждой переменой блюд извинялась: «Ох, жаркое сегодня пригорело» или «Ах, грибочки нынче невкусные – закисли» – так постепенно к ней перестали ездить.

Жила вдова Юргенева с дочерью. Вера Юргенева была скромной и приятной девушкой. Без денег и при матери, про которую каждый считал своим долгом рассказывать анекдоты, Вера засиживалась в девках – ей шел двадцать пятый год.

На Пасху Юргеневы привезли к Вольфам молодого врача – Петра Петровича Сергеева. Муж Юргеневой заметил одаренного крестьянского сироту и отправил учиться медицине в Казань. И вот сейчас, получив диплом, Петр Петрович вернулся в Подсосенье.

– Вот, Николай Иваныч, привезла, как обещала, нашего молодого врача, – начала хвастаться старая Юргенева.

Решение отправить сироту в университет принимал ее покойный муж, а она по скаредности противилась, но теперь, когда мужа не стало, с легкостью приписывала лавры меценатства себе.

– Да-да, конечно, помню, Людмила Александровна, – рассеянно отозвался Николай. Сейчас он мог думать только о Катерине и ее вспыхнувшей влюбленности к другому.

– А, этого, который из крестьян, что ли? – встряла Татьяна Васильевна, нисколько не смущаясь тем, что «этот, который из крестьян», сидел за тем же столом.

– Да-да, Петр Петрович – врач. Окончил Казанский университет, – костлявым пальцем указала на молодого человека Юргенева.

– Ах, чудесно, голубчик! Так вот послушай, у моей кухарки на ноге вот такая шишка… – начала было живописать Татьяна Васильевна.

Петр Петрович тут же спас ситуацию:

– Если позволите, сударыня, я приеду к вам на неделе и осмотрю вашу прислугу.

Людмила Александровна продолжила свой монолог, пользуясь ситуацией:

– Вот вы сами давеча говорили, Николай Иваныч, что лекаря в Бернове нет, – дескать, плохо это. Вот и в Малинниках кухарка…

– Дорогая Людмила Александровна, я вам больше скажу: уже справлялся по этому делу в Старицком земстве, – сказал Николай.

– Что вы говорите?

– Да, и мне подтвердили, что найдут кое-какие средства на строительство больницы в Бернове. А часть денег по помещикам в уезде соберем – и построим.

Петр Петрович не мог поверить своему счастью: недавний выпускник, он боялся, что придется возвращаться в город и искать работу. Вера подскочила и стала целовать Николая со словами «милый душка, Николай Иваныч!». Гости зашумели, стали поздравлять Николая.

– А лесу ты где возьмешь, Никола? – осадила общий пыл Татьяна Васильевна.

– В складчину дадим – и я, и Паша, и остальные соседи, да и ты, маменька, не разоришься, поучаствовав.

– Дам-дам, – подтвердил Павел.

– Ну, коли все участвуют, так и я делянку отдам. А ты, Люся?

– Ну какой у меня лес, помилуй? Одна труха.

Все рассмеялись – знали, что Юргенева прибедняется по привычке, а уж леса у нее вокруг Подсосенья найдется.

– Позволь, милый друг, не ты ли чересполосицей собрался заниматься? Когда ж управишься? – не унималась старуха Вольф.

– Ну, во-первых, лес на больницу только зимой валить будем. Вы пока, Петр Петрович, можете принимать пациентов в здании нашего волостного суда – найдем там помещение.

– Премного благодарен, Николай Иванович! – воскликнул Петр Петрович, потирая от волнения руки.

Николай, кивнув ему, продолжил, показывая на Александра:

– Во-вторых, вот мой управляющий, маменька, он и поможет с чересполосицей – Александр Александрович Сандалов.

Сердце у Катерины заколотилось. «Екатерина Федоровна Сандалова – как красиво звучит! Если Бог даст», – поправилась она, удивляясь своей самонадеянности.

– Из каких же ты будешь? – верная свой привычке, начала допрос Татьяна Васильевна.

– Из новгородских купцов, сударыня, – встал из-за стола и поклонился ей Александр. – Выучился в Московском императорском университете.

– Каков аршинник… А что ж ты в торговлю батюшке своему подсоблять не пошел?

– Не люблю торговать – не мое это.

– А в говне копаться твое? – резко заметила помещица.

За столом от неожиданности прыснули. Фриценька покраснела. Но открыто смеяться опасались, боясь навлечь на себя гнев старухи.

– Органические удобрения я считаю лучшими, сударыня, – галантно выкрутился Александр.

– Так, а вот про листья мне расскажи: вот говорят, надо по осени из лесу листья на поля завозить, гноить их в ямах и как удобрение развозить. Слыхал про такое?

– Слыхал, но не советую: удобрения получается очень мало, такой метод не оправдывает затраченных трудов. К тому же вредно для леса: почва обнажается и мерзнет, а семена деревьев сгнивают и не всходят. Нет, не советую.

Татьяна Васильевна с интересом посмотрела на нового управляющего. Он определенно начинал ей нравиться.

– Хорош, хорош, хоть и молод совсем. А чем родитель твой в Новгороде владеет?

– Несколькими домами, десятком лавок, винокурней, пекарней, сыроварней, есть отделение нашего Торгового дома в Москве в доме купеческого общества, что на Солянке.

– Чем же торгуете? – поинтересовалась Фриценька.

– Да всем понемногу: швейными машинами, кожевенным товаром, чугунным литьем, чаем, мукой, водкой, маслом – право, неинтересно даже перечислять, сударыня. А также баржами владеем – занимаемся перевозками по Волге.

Катерина рассматривала Александра: модно, по-московски одет, стрижен на городской манер. Знает, как себя вести, и легко поддерживает беседу с помещицей.

Клопиха принесла пирог и прошипела Катерине на ухо:

– Не разевай роток, не для тебя кусок.

Как бы вторя экономке, Татьяна Васильевна удовлетворенно цокнула языком:

– Ты погляди, Люся, на него. Чем не жених для Верочки, хоть и не из наших?

Людмила Александровна, целиком поглощенная холодной бараньей ножкой, с интересом развернулась к Александру, близоруко щурясь и внимательно оценивая его:

– Да как знать, как знать.

– Мама, ну что вы такое говорите, – застыдилась Вера.

– Как Господу будет угодно, – замял неловкость Александр, чем заслужил благодарный взгляд смущенной Веры.

– Ах, не силой же вы ее отдадите, – засмеялась Фриценька. – Действительно, – осеклась она под уничижающим взглядом Павла, – есть же право женщин выбирать себе…

– Милая моя суфражистка, – вмешался Павел. – Пока, слава Богу, права женщин у нас ограничены – обходимся без истерик и слез в Государственной думе.

Наташа беспокойно ерзала на стуле. Она давно уже наелась и с нетерпением ожидала, когда взрослые закончат свои скучные разговоры и начнут наконец христосоваться. Николай, заметив умоляющий взгляд своей капризной любимицы, объявил начало забав.

Затеяли катанье: на отдельный стол водрузили небольшой желобок, под ним раскинули пухлое одеяльце и уложили крашеное яйцо, деловито обрекая его на скорую погибель. Гости по очереди запускали каждый свое пасхальное яйцо в желобок, и если оно, очутившись на одеяльце, умудрялось не завязнуть и сталкивалось с другим яйцом, то побеждало. Николай и Павел с азартом кричали, махали руками, спорили, словом, тешили гостей.

Потом объявили покатушки – у кого пасхальные яйца дальше укатятся. И тут не обошлось без споров. Гости весело смеялись, подшучивая друг над другом. Татьяна Васильевна искренне обижалась, когда ей не удавалось выиграть яйцо. Юргенева и вовсе отказалась участвовать в играх – предпочла остаться за плотно заставленным тарелками столом и наесться впрок.

Наташа подбежала к бабушке:

– Послушай, какую считалочку мне папа рассказал:

– Quelle heure est-il?

– Il est midi

– Qui te l’a dit?

– La petite souris

– Où donc est-elle?

– Dans la chapelle

– Qu’y fait-elle?

– De la dentelle

– Pour qui?

– Pour les dames de Paris

qui portent des souliers gris![34]

Так, в объедении, праздных разговорах и играх прошел день. Наконец гости разошлись по комнатам – отсыпаться после пасхальных забот, а Катерина отправилась укладывать Наташу.

Стол оставался накрытым еще неделю, Вольфы с удовольствием угощали соседей и родственников, которые заезжали христосоваться. Клопиха все остатки с пасхального стола, особенно кости, сохраняла: часть из них закапывала в землю на поле, чтобы сберечь посевы от града, а часть намеревалась при летней грозе бросить в огонь, чтобы отвести молнию (редко ограничивались только одним верованием, в ход шли и святая вода, и громничные свечи, и веточки вербы). А одно пасхальное яйцо Клопиха всучила Александру со строгим наказом зарыть в поле в начале сева, для богатого урожая.

Май выдался скупым на дожди, и каждое воскресенье Катерина, Александр и Наташа пешком возвращались с воскресной службы в усадьбу. Николай часто бывал в разъездах и не сопровождал их. За это время Катерина и Александр заметно сблизились, и она не так робела, как в самом начале. Во всем, что он говорил, были легкость и простота. Он декламировал стихи, увлеченно рассказывал об учении Толстого. Александр все больше нравился Катерине.

В начале июня погода стояла хорошая, заканчивали сеять яровые, бороновали проклюнувшийся робкий картофель. На днях, в перерыве между полевыми работами, собирались закладывать фундамент новой больницы. Место Николай выбрал хорошее: на высоком берегу Тьмы, близ переправы, недалеко от дороги на Старицу и Торжок.

Во время обеда обсуждали готовый проект сельской больницы, который удалось раздобыть Николаю, и поправки, которые просил внести Петр Петрович, также присутствовавший за обедом.

Александр между делом спросил:

– Кстати, Николай Иванович, можно я покажу Катерине, где будет новая больница?

Николай нахмурился. Явных причин отказать у него не имелось – Агафья могла присмотреть за Наташей, но как же не хотелось отпускать Катерину, давать им с Александром возможность побыть наедине:

– Отличная идея! А мы с Петром Петровичем поедем с вами, – нашелся Николай.

– Позвольте, но ведь сегодня вас ждут в Кожевникове на разбирательство? – возразил Александр.

«Ну что ты будешь делать? И что за малодушие, в конце концов? Нельзя же замуровать ее в четырех стенах. Чему быть – того не миновать!»

– Да… хм… езжайте, конечно. Но Петра Петровича захватите. Петр Петрович, обязательно поезжайте – на месте поправки легче обсудить. «И меньше возможностей для романтических бесед», – добавил про себя Николай.

– Непременно поеду, – отозвался Петр. – Вот и Вера Михайловна обещалась присутствовать, внести, так сказать, свой женский взгляд на прожект.

На том и порешили. Александр и Катерина приехали на место строительства будущей больницы на двуколке. Петр, прискакав верхом, уже вымерял шаги между колышками, снова и снова сверяясь с чертежами.

Катерина подошла к берегу Тьмы. Вид отсюда открывался живописный: поблескивая темными илистыми водами, река стремительно неслась у подножия холма, пенилась на камнях и скрывалась за поворотом. На противоположный берег, прямо в лес, вела шаткая бревенчатая переправа.

Катерина обернулась: на лужайке, где вскоре должна была появиться больница, стояли Александр и Вера и оживленно беседовали. Вера прекрасно выглядела в своей новой летней шляпке, румянец светился на ее лице… Катерина подошла ближе. Вера задавала вопросы по поводу персонала больницы, количества пациентов, хвалила Александра за выгодный заказ камня. Было заметно, что она вовлечена в строительство и разбиралась в нем. Александр любезно отвечал и улыбался Вере той же широкой, мальчишеской улыбкой, какой улыбался Катерине.

«Они станут прекрасной парой», – думала Катерина, спускаясь с пригорка. Александр догнал ее:

– Катя, прости, что покинул тебя, – это неучтиво.

– Ничего, все равно я в этом не понимаю.

– В чем? В неучтивости или в строительстве?

Катерина засмеялась. Александр взял ее под руку и подвел к небольшой мельнице, построенной на излучине реки. Это место называли Наташиным омутом.

– Вот посмотри, говорят, что именно здесь от несчастной любви утопилась дочь мельника Наташа.

– Да? Когда же? – испугалась Катерина.

– Ну что ты? Не читала поэму Пушкина «Русалка»? Говорят, Пушкин услышал здесь местную легенду и записал ее.

– Нет, не читала, – вздохнула Катерина.

Не замечая ее настроения, Александр принялся декламировать наизусть.

– Там есть такие строки:

Вот мельница! Она уж развалилась;

Веселый шум колес ее умолкнул;

Стал жернов – видно, умер и старик.

Дочь бедную оплакал он недолго.

«Какой он умный и начитанный – я не ровня ему. О чем только думала? Вера – вот достойная, умная, красивая девушка. Пора перестать мечтать о глупостях», – подумала Катерина.

– Ну что же, наверное, мне пора.

– Как? Я ведь еще не объяснил ничего, где расположится приемный покой, где операционная, а где будут принимать роды, – растерялся Александр.

– В другой раз. Пойду я.

– Катя, позволь же мне отвезти тебя.

– Не надо, я пешком – тут недалече.

Последующие дни и недели Катерина избегала Александра: не встречалась с ним взглядом во время обедов, не гуляла с Наташей вблизи его флигеля. Она говорила себе: «Что ж, лучше уж сейчас. Не видеть его, не думать о нем. Он со всеми обходительный. А уж со мной точно из жалости. Сама себе придумала глупости, а теперь вон как».

Александр чувствовал перемену и пытался заговорить с Катериной, но она под разными предлогами ускользала.

Николай изучил каждую черточку Катерины и знал наизусть каждый ее взгляд, поэтому заметил раньше других, что она как будто охладела к Александру: «Может, еще не все потеряно?»

На Иванов день после заутрени девки и бабы со всей округи отправились собирать лечебные травы: от кашля, грудных болезней и от живота. Искали буквицу, чернобыльник, зверобой, кашку, матренку, мать-и-мачеху, душицу, полынь и трилистник.

Катерина и Кланя с Ермолаем отправились на повозке на луга близ Малинников и Морицына. Встали затемно, в поисках трав находились по лугу и после обеда решили вздремнуть. Кланя и Ермолай уснули, а Катерина решила искупаться в малинниковском омуте.

В этом месте неглубокая по всему своему течению и холодная даже летом Тьма делала поворот, где образовался глубокий омут. За зиму река заботливо приносила желтый чистый песок и ровненько утрамбовывала его среди коряг и камней. На противоположном берегу омута манили тихо склонившиеся ивы и словно нашептывали «к нам, к нам».

Катерина подошла к берегу и тревожно обернулась: Кланя с Ермолаем уже крепко спали, излишне близко прижавшись друг к другу. Поразмыслив, что сейчас сюда никто не придет (местные бабы полют лен или травы собирают, а до ближайшей деревни две версты), Катерина быстренько скинула с себя платье. Оставшись в одной рубашке, она зябко топталась на берегу. Черная вода призывно манила, но Катерина знала: первые мгновения захочется немедленно выскочить вон из пронзающего холода, и только потом, когда тело привыкнет, кожа станет пугающе белой, не захочется выходить. Помедлив, Катерина нырнула и быстро поплыла, пытаясь согреться.

Внезапно у кромки льняного поля послышались мужские голоса, которые неумолимо приближались к омуту, где плавала Катерина. Что делать? Решив, что еще успеет добежать и одеться, Катерина выскочила из воды.

Как на грех ровно перед ней на поляне стояли Александр и Николай и о чем-то беззаботно шутили: проверив, как полют лен, заехали на омут окунуться и стояли, сняв рубашки, как раз между Катериной и ее платьем, скрытым в высокой траве. Мокрая, чуть раскрасневшаяся от холодной воды, в одной прозрачной рубашке, Катерина обхватила себя руками, не в силах спрятать свое еще не привычное ей женское тело:

– Отвернитесь! – закричала она на растерявшихся мужчин и топнула ножкой.

Николай и Александр смутились и, закашлявшись, отвернулись, дав ей время одеться. Николай едва совладал с собой, чтобы не сделать это немного позже необходимого.

– Ты что здесь? – только и смог спросить Александр.

– Травы собирать пришла, – прошептала красная от стыда Катерина, натягивая на себя платье.

– Подвезти тебя? – быстрее всех опомнился Николай и не смог отказать себе в удовольствии представить рядом с собой в повозке еще мокрую после купания Катерину в обтягивающей намокшей одежде.

– Спасибо, барин, после обеда Ермолка-кучер заберет на подводе, – пробормотала Катерина и, не помня себя, побежала к старой липе, у подножия которой расположились Ермолай с Кланей.

– Красивая девушка, – задумчиво проводил ее глазами Александр.

– А ты только заметил? – усмехнулся Николай.

Александр лукаво улыбнулся и развел руками.

Вечером Катерина с Кланей и Агафьей собирались на гулянья – на берновской площади уже раскладывали костры.

Катерина переживала: «Какая же я дура. Выскочила голая. Стыд-то какой! Ах, что бы бабка сказала? Как я покажусь-то теперь? Александр так глянул, будто кто ударил его. А Николай чуть не сожрал глазами своими».

Агафья торопила ее, и Катерина нехотя стала переодеваться и вдруг нащупала в кармане клочок бумаги. Это был тоненький листок, испещренный мелким почерком с завитушками. От кого это? И что в этой записке? Катерина, едва научившаяся читать только печатными буквами по слогам, не могла разобрать ни слова. Что же делать? Из прислуги грамотная только Клопиха, но ее не спросишь – засмеет, а то и вовсе неправду скажет. Николаю тем более не покажешь – вдруг это послание от Александра? В глубине души Катерина надеялась, что записку написал именно он. Но как она могла оказаться у нее в комнате? И самое главное: что в ней написано?

Катерина расспросила Кланю и Агафью, заходил ли кто в комнату, но те божились, что никого не видели.

Делать нечего – спрятав записку в карман, Катерина отправилась на праздник: было любопытно, придет ли Александр и будет ли с кем прыгать через огонь? А может, ее позовет?

Уже стемнело. На площади, недалеко от церкви, развели «живой огонь» – большой костер, зажженный особым способом, с помощью двух кремней и березовых поленьев. Чучела фигуристой русалки и соломенного коня, на котором русалка должна была отправиться к себе домой через очистительный живой огонь, стояли рядом. Конь, украшенный разноцветными лентами, железными и глиняными колокольчиками, походил на собаку. Ждали, когда огонь раззадорится сильнее, чтобы можно было бросать в него чучела. Девушки на выданье стояли поодаль и пели песни, лукаво поглядывая на разгоряченных парней, расположившихся тут же, неподалеку. После пары, весело хохоча, начали прыгать через объевшийся соломой, чуть успокоившийся костер. Если коснулись земли одновременно – примета счастья, а если споткнулись или упали – к несчастливой семейной жизни. А тому, кто прыгал выше всех, по поверью, суждено было стать богатым.

Катерина приблизилась. У костра, с противоположной стороны, стоял Александр и исподлобья сверлил ее взглядом. Катерина улыбнулась и робко кивнула ему. Но он внезапно шарахнулся в сторону и затерялся в толпе.

«Он, наверное, не хочет и знать меня теперь. Голая, среди бела дня… Надо сказать ему, но что?»

Катерина отправилась искать Александра, но, обойдя всю площадь, так и не нашла его.

Праздник продолжался: вдалеке слышались песни, взвизги и жеманный девичий смех. Отчаявшись найти Александра, Катерина решила вернуться домой и стала пробираться вверх по холму по узкой тропинке к спящей усадьбе.

Внезапно кто-то рывком затащил ее в густой куст колючих акаций, которые обрамляли парк.

– Какая встреча… А я давно тебя поджидаю, невестушка, – просипел Митрий.

Катерина набрала в легкие воздух, чтобы закричать, но Митрий зажал ей рот сильной жилистой рукой и обхватил сзади, обдавая кислым запахом лука и самогонки.

– Ты не кричи, не кричи зря.

Свободной рукой он торопливо начал расстегивать пуговицы на ее платье, но они были такими маленькими, что его грубые пальцы с ними не справлялись. Тогда Митрий резко повернул ее лицом к себе и с треском рванул одежду Катерины. В темноте забелела ее грудь. Катерина заплакала от стыда и бессилия, пытаясь укрыть свою наготу. Мысли стремглав проносились у нее в голове: «Что делать? Как спастись?»

Митрий жадно шарил в ошметках платья, повалил Катерину на траву, зажимая ей рот, и начал стаскивать свои штаны.

– Ух, ты какая… не-е-ежная. Не дала – сам теперь возьму. Да ты не бойся – я быстро тебя…

Договорить он не успел, свалившись от удара по голове. Николай, подхватив Катерину, увидел ее разорванное платье и тут же накинул на нее свой пиджак.

– Узнала, кто это?

Катерина кивнула – говорить она не могла. Дрожала.

– Хорошо, пусть отдохнет – завтра с урядниками найду, не уйдет.

Николай обнял обессилевшую Катерину за плечи и повел домой. В окнах усадьбы свет не горел – все, кроме уже спящих детей и няньки Никиты, гуляли на празднике.

Зайдя на кухню, Николай по-хозяйски легко разжег плиту и поставил греться молоко.

– Удивлена, что я, барин, плиту могу разжечь?

Катерина слабо усмехнулась сквозь слезы, которые продолжали литься.

– О, да ты еще многого обо мне не знаешь.

Когда молоко нагрелось, Николай разбил в него свежее яйцо и взболтал серебряной ложечкой:

– Пей – успокоит нервы.

Катерина отхлебнула глоток.

– Вот так, молодец. Да ты дрожишь!

Николай принес плед и укрыл им Катерину.

– Спасибо вам.

– Ох, Катерина…

– Слава Богу, вы там оказались. Не иначе, ангел-хранитель вас ко мне привел.

– Глупость моя меня к тебе привела. Шел я за тобой, весь вечер тебя из виду не выпускал. А тут кусты эти – не заметил вовремя в темноте…

– Стыд-то какой… – Катерина закрыла лицо руками.

– Почему стыд?

– Сватался за меня зимой, а я ему отказала.

– Это твое право, раз не мил он тебе. Силой никто принуждать не может. Кто он такой?

– Малков Митрий из моей деревни.

– А, слышал про такого – давно по нему тюрьма плачет.

– Что же с ним станет?

– Будет выбирать между армейскими сапогами и тюремной баландой.

– Ах, что люди-то скажут? Теперь мне вовек не отмыться!

А про себя подумала: «Что скажет Александр? Еще подумает, что не невинная я…»

– Да про тебя не узнает никто – я ему рот на замок смогу закрыть, положись на меня. За ним и без тебя много грешков числится.

– Спасибо вам, что так вы со мной.

– Глупости. Не надо благодарить. Я бы за любую заступился, тем более за тебя.

Катерина растерянно поднялась. Ей стало не по себе, что именно Николай спас ее, именно он вытащил ее в грязном разорванном платье. Снова было стыдно перед ним, но в то же время она чувствовала себя в безопасности, знала, что он никому не расскажет, и от этого он стал ей еще ближе. Но не ждет ли благодарности?

– Ты сядь, сядь, не бойся, не стану больше – я тебе слово дал, помню.

– Пойду, не могу я.

Катерина подошла к нему и с чувством сказала:

– Спасибо вам, Николай Иваныч.

Сердце Николая бешено заколотилось. Ему захотелось вмиг нарушить все запреты, обещания себе и ей, схватить ее и больше никуда не отпускать. Но он сдержался: «Что же я за зверь такой? Не лучше этого неотесанного крестьянина».

На Петра и Павла Катерина ждала, что Александр, как это уже у них завелось, подойдет к ней после службы, и они вместе с Наташей пешком отправятся на воскресный обед в усадьбу. Александр, наскоро поздоровавшись, вскочил на коня и понесся в усадьбу один, не сказав ни слова.

Катерина растерялась: совсем недавно он во что бы то ни стало добивался ее внимания, а сейчас и подойти не хочет. Конечно, любой бы на его месте…

Приблизившись к усадьбе, Катерина заметила Александра с Верой у флигеля. Вера хохотала и ласково гладила лошадь.

Клопиха, проходя мимо, прошипела:

– Да, хорошая пара. И как подходят друг другу!

За обедом пытка Катерины продолжалась: Александр делал вид, что не замечает ее, и продолжал любезничать с Верой.

Клопиха блаженствовала.

«Вера красивая, грамотная. Дворянка со своим имением, лесами, полями. Одни достоинства. А я – безграмотная бедная крестьянка. Ничего у меня нет. Не ровня ему. На что только надеялась?» – переживала Катерина.

Александр жил в одноэтажном каменном флигельке, примыкающем с левой стороны к усадьбе. Каждый вечер Агафья носила туда ужин. С дворней на кухне он не сидел – все-таки не ровня им, а управляющий. Утром уезжал засветло, наспех перекусив тем, что оставалось от вчерашней трапезы, и вечерним молоком, а обедал где работа застанет. Весь день проводил в полях, на лесопилке, мельнице, спиртзаводе или на строительстве больницы, а вечером при свете керосинки листал сельскохозяйственные справочники, перечитывал университетские конспекты, подчеркивая важные места красным карандашом. Агафья нахваливала управляющего: в еде непритязателен, всегда «спасибо» говорит, сам посуду на поднос составляет, скромен и деревенских девок не щупает.

Как-то вечером Агафья чистила картошку и порезалась. Закручивая тряпицей кровоточащий палец и стеная, попросила Катерину помочь – отнести ужин управляющему.

Катерина отнекивалась. Она боялась, что Александр, оставшись с ней наедине, скажет все то неприятное, что она сама о себе придумала. Ей казалось, что даже лучше, что он молчал, не объяснялся с ней. Была хоть какая-то надежда, что все забудется и снова станет как прежде. Наконец, пристыженная Агафьей, что «не съест он тебя» и что «а я тебе завсегда помогаю», Катерина в отчаянии схватила поднос и отправилась во флигель.

Из полей все еще доносились песни усталых косарей, устраивающихся на ночлег. В ложбины лугов уже воровато пробирались первые туманы, принося с собой прохладу после жаркого сенокосного дня.

Катерина робко постучала.

– Да? – Александр распахнул дверь, торопливо застегивая непослушные пуговицы на рубашке.

Катерина, глядя в пол, осторожно поставила поднос на стол и собралась уходить.

– Постой…

– Лучше пойду.

– Все же хотел спросить тебя – неужели у меня нет никакой надежды?

– Надежды?

– Я совсем не нравлюсь тебе?

– Почему же? Нравишься.

– Что же ты тогда не пришла? Получила мою записку?

– Получила.

– Почему же тогда не пришла ко мне в десять часов к пруду? А вместо этого пошла на праздник – я встретил тебя там.

Катерина не отвечала.

– Что я не так сделал? В чем ошибся?

– Ни в чем.

– Так что же? Почему?

– Я не умею читать, – сквозь слезы выдавила Катерина и бросилась к двери.

– И только-то? Я не знал! Ты поэтому не пришла? Да? – обрадовался Александр.

Катерина обернулась и робко кивнула.

– Я хотел сказать тебе… я люблю тебя, – это и написал в письме! Я это понял тогда, у речки! А ты?

– Да.

– Правда? Не могу поверить!

– Да!

– Выйдешь за меня?

Катерина замялась.

– Я не могу.

Александр опешил:

– Отчего же? Катя, родная моя?

– Не могу, – Катерина выбежала из флигеля, еле сдерживая рыдания. «Как ему сказать про поцелуй? А что, если не поверит? Как объяснить, почему после всего осталась в усадьбе? Скажу – и что сделает? Поссорится с Николаем? Уедет и потеряет свое место? За что ему такая любовь?»

Утром Александр бросил камешек в окно детской. Катерина выглянула и, накинув на плечи шаль, вышла на крыльцо. Его волосы были взъерошены, под глазами синело.

– Я должен поговорить с тобой, Катя.

– Но вчера…

– Ты действительно любишь меня, как сказала мне?

– Да.

– И не хочешь выйти за меня?

– Прости меня.

Александр не сдавался:

– Может, это потому, что ты не знаешь меня? Или думаешь, что обманываю и не женюсь на тебе, потому что ты крестьянка? Так послушай: когда мне исполнилось пять лет, мать моя умерла, и отец женился на другой. Мачеха нас сразу возненавидела, меня и брата, а отец колотил всех без разбору. Я только и ждал дня, когда уеду оттуда. И еще решил, что не хочу стать как отец. Не хочу быть купцом. Никогда не вернусь туда. Поэтому я здесь. Все построю заново, всю жизнь. И для этого мне нужна ты, понимаешь?

– Я? Именно я?

– Что же не так? Ты засватана?

– Нет, совсем нет!

– Почему же мучаешь меня?

– Прости меня, прости!

– Ты скучаешь по родителям и хочешь вернуться домой?

– Нет, ни за что не хочу возвращаться, я там чужая.

– Тогда выходи за меня. У нас будет своя семья. Ты никогда больше не почувствуешь себя ни чужой, ни одинокой. Я позабочусь о тебе. Ты согласна?

Катерина помолчала.

– Если ты уверен, что готов любить меня до самой смерти и никогда ни в чем не упрекнешь…

– Да!

– Тогда да – согласна.

– Господи, как я счастлив! Я должен всем рассказать! – Александр поцеловал Катерину в лоб и, чуть помедлив, неловко, бережно прикоснулся к ее губам. Катерина потянулась к нему, прильнула. Его губы были мягкими, нежными, по-мальчишески робкими. Катерина затрепетала в ожидании, но Александр еще раз осторожно, невесомо поцеловал ее и отстранился:

– Как я счастлив, одному Богу известно, – прошептал он.

«Да, это правильно – страстно целоваться до свадьбы грешно», – успокоила себя Катерина. Ее неприятно кольнуло воспоминание о горячих поцелуях Николая.

– Постой, а как же Вера? – опомнилась Катерина.

– Вера?

– Я думала, у вас с ней чувства, ты нравишься ей.

– Что ты! Вера и Петр давно влюблены друг в друга, но не могут в этом сознаться, боятся скандала: она дворянка, а он бывший крестьянин, потомок крепостных. Петр Петрович мне друг и доверил свой секрет. Поэтому Вера так ласково со мной разговаривает.

– Я тоже сохраню этот секрет.

– Ты самая чистая, невинная девушка на всем белом свете!

Николай с Александром стали приятелями. Николай мог запросто вечерком зайти во флигель с бутылкой вина. Оба начитанные, хорошо знали Москву и, несмотря на разницу положений, нередко бывали в одних и тех же местах. Общей у них была и любовь к Катерине, но об этом Александр не догадывался. Николаю же это обстоятельство нисколько не мешало дружить с Александром и даже привязаться к нему.

Этим же утром Александр вместе с Николаем поехал объезжать владения.

Поля стояли серо-желтыми от сухого распластанного по ним сена. Бабы, подоткнув исподние юбки, ворошили прелую траву деревянными граблями. Мужики вдалеке косили, время от времени останавливаясь и смачно поплевывая на мозолистые руки. Сладко пахло сухостоем.

– А я на Кате женюсь! – гордо заявил Александр.

– Быстро же ты, – изумился Николай, не заметив, как съезжает с межи в поле. – Поздравляю.

Николай подумал: «Ведь совсем недавно Катерина и Александр обижались друг на друга. Как же они так быстро все сладили? Когда?»

«Господи, за что ему? Ему, а не мне?» – думал Николай, пряча за улыбкой гримасу отчаяния.

– Счастливчик… И когда же свадьба?

– Я бы прямо сейчас! Но сначала письмо отцу написать надо – благословение получить.

– Да, это правильно.

– Вот хочу земли у вас под хутор купить, десятин тридцать. Я все обдумал – в Крестьянском банке ссуду возьму.

Николай усмехнулся:

– Ты и место уж, наверное, присмотрел?

– А то как же! Между Берновом и Павловским, на высоком берегу, где переправа. Продадите?

– Почему ж не продать? Другому бы подумал. А тебе – бери!

«Черт! Вейте, вейте свое гнездо у меня под носом! Так мне и надо! Хотел благородства, чтобы все было правильно, – и вот!»

Пожали друг другу руки.

– Сюрприз для Кати будет!

– Что же, здесь корни пустишь?

– Мне нравится – места в округе особенные!

– Да, это правда.

В тот же день Александр написал письмо отцу в Новгород о том, что хочет жениться на крестьянской девушке и просит благословения. Уехав из дома, он чувствовал себя отделенным от семьи и не видел причин для отказа. Его будущее с Катериной представлялось исключительно счастливым.

Дни летели незаметно: шел покос, начали уборку озимых хлебов. Влюбленные, хоть и кратко, виделись каждый день: Александр привозил букеты полевых цветов, в сумерках гулял с Катериной по парку.

Николай же засел в кабинете. Ни солнце, ни отменная погода, ни хороший урожай его не радовали. Углубился в чтение и приказал приносить еду в кабинет. По ночам мучила бессонница.

Николай завистливо наблюдал за влюбленными из-за портьеры, и темные мысли обуревали его. Невыносимо было видеть чужое счастье. Порывался идти к Катерине, снова объясняться, убеждать ее, говорить, что он любит сильнее Александра. Но это же смешно. Как измеряется любовь? Как доказать, что чьи-то чувства сильнее? Да и какое право он имеет вставать между ними? Александр женится на ней. А он, Николай, мог только сделать ее любовницей, опозорить перед всеми!

После Ильина дня налетели грозы. Небо сверкало, страшный грохот доносился со всех сторон: Илья-пророк на колеснице едет. Идя вечером по коридору на кухню, Катерина встретила Клопиху. Та возвращалась со двора – страшно боялась грозы и выставляла за порог кочергу, чтобы молния не ударила в дом. Клопиха грозно двинулась на Катерину и зашипела:

– А жених-то твой знает, что ты с барином путалась?

Катерина отшатнулась:

– Неправда это!

– Правда, правда, – сладким дребезжащим голосом продолжила экономка. – Мне ли не знать. И мать его, Татьяна Васильевна, меня просила за тобой присматривать, чтобы лишний раз хвостом не крутила.

– Да что ж это?

– Пустили лису в курятник. Так я и знала – беды не миновать! – грозно махала руками Клопиха.

– Не виновата я ни в чем!

– Ты думаешь, так просто Анна Ивановна уехала? Прознала про ваши шашни и не снесла, голубушка, – Клопиха театрально прослезилась. – Мало ты их семью крепкую разрушила – вон в церкву почем зря ходишь, а там говорят: что Господь сочетал, то человек да не разлучает. Блудница – вот ты кто! А теперь на управляющего нашего нацелилась, все тебе неймется!

– Что я сделала? За что меня? – заплакала Катерина.

– Я все ему расскажу, управляющему, уберегу от тебя, змеи поганой.

Катерина опрометью побежала по коридору обратно в комнату. Вслед ей неслись угрозы экономки: «Я все ему расскажу, все! Благодарить меня будет, в ноги кланяться».

Катерина решила, что лучше ей самой открыться Александру, все без утайки ему рассказать. Она пыталась подобрать правильный момент, когда они оставались наедине, но Александр всегда пребывал в приподнятом настроении, мечтал об их будущей жизни, и Катерина никак не решалась начать этот разговор.

На Успение, в престольный праздник, в Бернове устроили ежегодную ярмарку. Несмотря на самый разгар страды, крестьяне, как давно повелось, гуляли три дня. Широкая «ярманка» расплеснулась прямо в центре села, возы выстроились на площади перед церковью вокруг памятника Александру II. Тут и там кружились привезенные по случаю передвижные карусели, гармонисты заливались, не умолкая, заглушая крики назойливых зазывал и коробейников. Берновские крестьяне в праздничной одежде водили хороводы, пели и танцевали. Босые деревенские дети мусолили выклянченные у родителей баранки и подбирали под возами куски бечевки, бумаги и цветные обертки от конфет. Торговали прямо с обозов: табаком и воском, медом и конопляным маслом, кофе и чаем, пивом, вином и квасом, конфетами и пряниками, сахаром и солью, деревянной посудой, шапками и рукавицами, сапогами и кожами. Здесь же трудился сапожник, починявший прохожим старые сапоги. Чуть поодаль сновали приезжие торговцы вперемешку с крестьянами: продавали, придирчиво осматривали и покупали домашний скот: усталых от летних работ жилистых лошадей, бодливых грустных коров и грязных, заросших навозом овец. Здесь божились, плевались, били по рукам и дрались. Тут и там побирались калеки, невесть как добравшиеся в этот не самый ближний кут Тверской губернии.

Александр и Катерина неспешно прогуливались между рядами и ели только что купленные имбирные пряники.

«Пирожки горячие с солью, перцем и собачьим сердцем!» – доносилось откуда-то.

Катерина заметила, как завистливо смотрят им вслед и цокают языком торговки. А что? Теперь они – пара, пусть и сговора пока не было.

Заметив щуплого татарина, торговца чаем и кофе, Александр сказал:

– Надо бы кофе по случаю прикупить? Как раз запас в усадьбе закончился – Клопиха говорила.

Катерине стало приятно, что он интересуется ее мнением, словно они уже женаты и покупают этот кофе для себя.

Узнав, что молодая пара хочет купить целый мешок, торговец расплылся в широкой белозубой улыбке и стал рассыпаться в любезностях:

– Сразу видно, жених и невеста. Ай-ай-ай! Какая красивая пара! – и наклонился, подмигивая, к Катерине: – Подвезло тебе, девица, хозяйственный у тебя жених!

Татарин тонкими смуглыми пальцами зачерпнул из мешка, на котором сидел, пару зерен, всыпал их в небольшую медную мельницу, ловко закрутил ручкой и вытряхнул ароматный коричневый порошок в ладонь Александра.

– Вкусно, а? – довольно захохотал тоненьким голоском торговец.

– Не поспоришь.

Александр дал вдохнуть кофейный аромат Катерине и ласково притронулся ржаво-коричневой пыльцой к ее носу. Катерина засмеялась, вытираясь платком.

– Какой шутник! – застрекотал татарин. – Ну что, берешь?

– Беру, но сперва развяжи мешок.

Торговец, разведя руками, мол, что еще за недоверие, распутал бечевку и раскрыл мешковину. На волю вырвался знакомый пряный аромат. Но Александр на этом не успокоился: сняв пиджак и засучив рукав рубашки, полез рукой на дно мешка.

– Нет, так нельзя! Не пачкай товар! – засуетился и забегал вокруг щуплый татарин, хватаясь за бритую голову.

Не слушая его причитаний, Александр пошарил по дну и сунул торговцу добытые зерна:

– На, теперь мели!

– Чего молоть-то? Такие же – не видишь, что ли? Хоть ты ему скажи, – беспомощно заморгав глазами, торговец уставился на Катерину.

– Правда, такие же, Саша.

Катерине стало жаль маленького торговца.

– Мели, говорю, – не отступал Александр.

Торговец все еще сопротивлялся:

– Так я на вас, проверяющих, весь свой кофий переведу, а он вона сколько стоит!

Но Александр остался невозмутим:

– Мне урядника позвать?

Татарин весь съежился, как от удара, чуть ли не в два раза уменьшившись в размерах:

– Урядника? Зачем урядника? Не нравится товар – не бери. Иди себе с богом.

Александр выхватил у сопротивляющегося торговца мельницу, решительно прокрутил ручкой и вытряхнул на руку грязно-серый порошок и показал Катерине:

– Ты поняла, кого защищала? – И повернулся к торговцу: – Купил германскую машинку и из муки зерна лепишь да красишь? Ну, кто мы тут по-твоему, идиоты деревенские? Думаешь, не слыхали про таких, как ты?

– На то щука в море, чтобы карась не дремал, – попытался отшутиться торговец.

– Собирай свой так называемый товар и проваливай отсюда, покуда я урядника не позвал!

– Дай же торговлю довести – дорого ехать сюда к вам. А я тебе вот хороший мешок даром дам. Клянусь, что настоящий, барин!

– Не барин я тебе! Ты людей обманываешь! Тут ни у кого лишней копейки нет, все потом и кровью добыто. Ты – вор!

Вокруг стали собираться любопытные. Татарин взмолился:

– Не шуми ты так, прости меня, в честь праздника святого прости!

– Что ты про праздник наш знаешь, нехристь? Ты обманул меня, а обмана я никогда не прощаю, запомни! Человек, который меня обманул, – для меня умер!

Торговец с обиженным видом, молча, исподлобья поглядывая на Александра, стал поспешно собирать товар, завязывая и укрывая, утрамбовывая свои многочисленные тюки, припасенные на три дня бойкой торговли.

Александр, не проронив ни слова, с каменным лицом следил за его сборами.

Вскоре, растолкав зевак, татарин запряг, так и не успев напоить, свою лошадь, и, ведя ее под уздцы, не без труда, распихивая прохожих, смог наконец выбраться прочь с ярмарки. Въезжая на пригорок дороги на Торжок, татарин остановил лошадь, спрыгнул с воза и долго грозил пальцем в сторону ярмарки, приговаривая неслышные на непонятном языке проклятья.

Катерина, пораженная, смотрела на Александра. Ее потрясло его хладнокровие, в голове эхом раздавались слова: «Обмана я никогда не прощаю, запомни! Человек, который меня обманул, – для меня умер!»

После обеда Катерина постучалась в кабинет Николая. С трудом решилась на этот шаг: не бывала здесь с зимы, с тех пор, как прервался ее последний урок грамоты. В кабинете все осталось прежним – те же портьеры и кресла, те же книги на полках. И сейчас ей это напомнило былое, их уроки, жар камина: вот здесь, на этом кресле она сидела, когда он поцеловал ее.

Катерина испугалась, что воспоминания снова поглотят ее, и она поддастся соблазнам, поэтому выпалила:

– Я скажу ему.

Николай сразу все понял.

– Да что, что ты ему скажешь?

– Что мы…

– Что я поцеловал тебя? И что? Это случайность. Я за день до того упал с лошади, чуть не погиб.

– Я не знала, – растерялась Катерина.

– Да, это правда: упал, ударился головой, помешался и поцеловал тебя – несчастный случай.

– Но я ведь тоже… целовала…

– Что ты хочешь, Катерина? Зачем пришла?

– Я…

– Скажи! Скажи! Но сперва подумай!

– Я хочу выйти за него, – решительно сказала Катерина.

– Тогда не говори ему.

– Я промолчу – Клопиха донесет, если уже не донесла.

Николай нервно зашагал по кабинету:

– Что? Клопиха? Эта старая шпионка? Ах вот оно что! Ничего она не сделает: знает, что в тот же день я прогоню ее из усадьбы.

– А правда, что Анна Ивановна из-за меня уехала?

– Глупости! Да Анна Ивановна в Москву больше всего на свете хотела, вот и уехала – от меня подальше.

– Но все же так неправильно, – все еще сомневалась Катерина.

Николай подошел к ней и взял за руки. Катерина отшатнулась.

– Милая моя, милая, чистая, невинная девочка, человеку свойственно ошибаться. Перестань мучиться. Это страшный сон. Забудь его. Ступай и будь счастлива.

– А может, и доложил кто ему, вот он со сговором тянет, – чуть слышно прошептала Катерина.

Когда она вышла, Николай по-прежнему сидел на месте и повторял: будь счастлива… Будь счастлива… Хватит ли у меня сил отдать тебя ему? Не разрушить, не разметать все между вами? Самому сказать ему. Он из-за своей гордости тут же оставит ее, уедет. И тогда она точно станет моей… Да что со мной такое? Уехать, что ли, к чертовой матери? Бросить все…

Николай верхом примчался в поле к Александру. Тот следил, как бабы в поле теребили лен, стараясь успеть до дождей.

Николай сразу приступил к делу:

– Что ты со сговором тянешь? Успенский пост закончился, ты про свадьбу давно говорил. Катерина бледная ходит. Бабы за спиной шепчутся – нехорошо.

Александр не привык хитрить, признался:

– Отец прислал письмо: сядет в долговую яму, если не женюсь на дочери Свешникова. Отец не выполнил договор с ним, а денег возместить нет. Тот простит долг, только если породнимся. Та давно за меня замуж хотела. Теперь не успокоится, пока не получит меня. Вот, не знаю, как сказать Катерине.

– Ты же сам от него бежал, не хотел у него работать.

– Отец учебу оплатил – я ему должен. Он старик уже. Да и брата жалко.

– И что же, ты вот так просто откажешься от Катерины? Не поборовшись?

– Как бороться? С кем? С отцом? Это долг мой. Не могу подвести семью, которой всем обязан.

– Неужели нельзя найти другой способ рассчитаться? – недоумевал Николай.

Александр развел руками:

– Другого Свешников не хочет. Знать, судьба моя такая, с нелюбимой жить.

Николай разозлился:

– Судьба, судьба. Обещал – женись, чего бы ни стоило!

– Разорю всю семью. Отец слово свое купеческое дал – в тюрьму сядет. Что с ними со всеми будет? Младшие, сводные, еще дети совсем.

– А с Катериной что станет, ты подумал?

– Она поймет меня и поддержит – я уверен. Катерина знает, что такое честность и благородство. К тому же она свободна – сговора еще не было.

– Ы-ы-ых, не борешься ты! Знала бы Катерина, за кого выйти хочет! Стыдись – недостоин ты ее! – Николай, резко развернув коня, ускакал с поля.

Вечером, уложив Наташу, Катерина принесла ужин во флигель. После того, как они объявили о своей помолвке в усадьбе, Агафья молча ставила поднос с едой и кивала Катерине – мол, уж неси своему сама. Пора стояла жаркая – Александр уходил до рассвета и возвращался домой затемно – ужин во флигеле стал единственной возможностью для них увидеться.

Александр умывался, стесняясь Катерины и не снимая рубахи. Катерина тоже робела. Она страшилась прикасаться к нему. Пока он мылся, она с удивлением и нежностью рассматривала его загорелые, в веснушках уши с круглыми пухлыми мочками, вьющиеся завитушки темно-русых волос на шее, мокрой от воды, и там же белую отметину от рубашки, куда не смогло забраться солнце. Совсем скоро он станет ее мужем. Как это будет? Она сможет прикоснуться к нему, дотронуться до его ямочки на шее, рассмотреть все его родинки, пощекотать его пальцы на ногах. Охваченная мечтаниями, она аккуратно вылила ему остаток теплой воды из кувшина на подставленные руки и подала заранее приготовленное чистое накрахмаленное полотенце.

Александр, умывшись, набросился на еду. В последние дни, после того как он получил от отца письмо со словами «женишься на крестьянской девке – прокляну» вперемешку с просьбами спасти его, Александр не находил себе места. Былая доверчивая нежность между ним и Катериной пропала. Оба это чувствовали.

Катерина первой решилась заговорить:

– Что-то ты сам не свой, Саша, в последнее время.

– Послушай, я вот что хотел сказать тебе, Катя…

Александр замолчал.

– Скажи.

– Вот что я хотел сказать тебе. Нынче на ярмарке я зря так с тем татарином.

– И ты поэтому такой? – с облегчением выдохнула Катерина.

– Какой такой?

– Смурной какой-то.

– Ну да, – неумело соврал Александр, проклиная себя за малодушие.

Но что-то все же не давало ей покоя. «Нет, тут что-то еще»:

– И все?

– Конечно, – опять соврал Александр, мысленно упрекая себя: «Господи, что же я так обманываю ее? Дай мне сил побороть это малодушие!»

– Может, ты письмо от отца получил?

– Понимаешь…

– Скажи уж как есть. Благословляет он нас? – все еще цеплялась за надежду Катерина, уже понимая, что все потеряно.

– Катя.

Александр резко встал, отвернулся от Катерины и заплакал, укрываясь руками:

– Катя, я подвел тебя.

– Саша, что? Что?

– Не могу я на тебе жениться, Катя. Отца в тюрьму сажают – просит меня вызволить.

– Как же ты его вызволишь?

– Жениться мне придется на дочери купца.

– На другой? Как? Ты любишь ее? – обомлела Катерина.

– Что ты! Нет!

– Так как же тогда?

– Ты должна понять меня: отец старик, я всем ему обязан, это мой долг, как же я его подведу? Никто ему руки не подаст. Что же ему после этого, жизнь самовольно кончать? – Руки и губы Александра предательски дрожали, но голос его был решителен.

Катерина почувствовала, что судьба ее предопределена:

– Да, конечно, так правильно. Но ты же говорил, что любишь меня, уговаривал. А теперь оставляешь? Что люди-то скажут? – заплакала Катерина.

– Как же я виноват перед тобой! Простишь ли ты меня? – Александр встал перед ней на колени.

– Простить? Бог простит! Пойду я. – Катерина словно окаменела и на ватных ногах вышла из флигеля. Она хотела кричать от негодования, с трудом сдерживала себя.

Александр рванулся за ней, побежал, крикнул вслед:

– Катя! Что же я наделал? Как же мне быть?

Вечером Николай решил заехать посмотреть на будущую больницу и поразмыслить немного в одиночестве. Ему не давал покоя последний разговор с Александром.

Больницу пока не рубили – лес собирались вывезти только по установившемуся зимнику. Да и не до того было сейчас – страда. Здесь, на левом берегу Тьмы, было хорошо и спокойно. Вдалеке протяжно мычали коровы из деревенского стада, которое, покрикивая, разводили по домам пастушки. Солнце, небрежно осветив верхушки деревьев на правом берегу, протяжно садилось за горизонт.

На берегу, возле мельницы, у самого омута Николай встретил Катерину.

– Что ты здесь?

– На закат посмотреть пришла…

– Да, закаты здесь красивые, – согласился Николай. – Ты нездорова? – Он с тревогой стал всматриваться в лицо Катерины и заметил, что она плакала.

– Здорова, барин, спасибо.

– Бледна, плакала. Что случилось, Катерина?

– Нет, ничего, барин. – Катерина начала всхлипывать.

– Не выношу слез. Никогда не знаю, что делать в таких случаях, утешать или нет. Что случилось, объясни толком?

– Не могу, – зашлась пуще прежнего Катерина.

– Ладно, – согласился Николай. – Ты присядь.

Они сели рядом на берегу прямо на траву, уже слегка прихваченную росой. Солнце все еще катилось по небосклону, завершая жаркий день. Низины уже заволокло белесым туманом.

– Красиво здесь как – душа аж заходится.

– Да, правда, нет мне милее этих мест. Много я их повидал, а лучше не нашел.

– Барин, а про русалочку правду говорят? – тихо спросила Катерина. – Вы верите?

– Про то, что здесь утопилась девушка и стала русалкой? Да вполне могло такое быть, что утопилась, много вас таких, чувствительных, чуть что – топиться, но чтоб русалкой? Чушь.

– А мне кажется, правда.

– Что за глупости? Уж не вздумала ли ты топиться? – насторожился Николай.

Катерина молчала. Николай разозлился:

– Не ожидал я от тебя! Думал, у тебя характер.

– Нету у меня характера!

– Нет, есть! Знаю, что есть! – воскликнул Николай, и тихо, ласково добавил: – Я тебя лучше тебя самой знаю, дура ты бестолковая! Ну, что случилось? Говори, наконец!

– Александр сказал, что женится на другой. Да и кто я такая? Безграмотная крестьянка. А он купец, университет кончил. На что я надеялась?

– И что же теперь, из-за каждого дурака топиться? Пусть женится на этой купчихе!

– Так вы все знали? Знали? – Катерина вскочила. – И радовались моему горю!

– Не радовался я, Катерина.

– Теперь без него мне не жизнь!

Николай тоже вскочил:

– Да таких, как он, знаешь сколько у тебя будет? Только выбирай!

– Не хочу никого другого! Он лучший на всем белом свете!

– Ты не будешь с ним счастлива, поверь мне. Я старше, многое повидал.

Она плакала:

– Вы так говорите, чтобы обидеть. Он благородный. Все ради семьи.

– Говорю так, чтобы спасти тебя. Александр не тот человек. Он не любит тебя, предает. Неужели не видишь этого? Зачем оправдываешь его?

– Что же мне делать, коли я люблю его?

– Если бы я мог – сегодня женился бы на тебе!

Катерина молчала. Страсть к Николаю поселилась в ней с того самого вечера в кабинете, но, как и прежде, пугала ее. Хорошо ли жить страстью? Это плотское, грешное чувство. Совсем другое у нее было к Александру. Он был словно ангел, хороший, нежный. Так красиво говорил и мечтал, рассказывал, как хорошо они будут жить. С ним было хорошо и легко, она чувствовала себя лучше, чище. Только Николай знал, какая она: грешная. Именно такой она быть не хотела.

– Я не люблю вас, – сказала наконец Катерина.

Николай дрожащими руками достал портсигар, зачиркал непослушной спичкой.

– Лучший, говоришь? Ну ладно. Домой иди, поняла?

– Поняла.

– Топиться не вздумай, а то я тебя с того света достану. Женится он на тебе, обещаю. Слышишь?

– Да.

– Обещаю тебе – женится, – повторил Николай – Иди. Только будь счастлива с ним, – прошептал он вслед уходящей Катерине.

После бессонной ночи, хорошенько окутав кабинет табаком, Николай отправился в Старицу к купцу Солодовникову. Тот владел несколькими из целой сотни каменоломен известняка, испещрявших берег Волги, и имел договор с фарфоровыми заводами Кузнецова на поставку опоки. С Солодовниковым Николай приятельствовал – не раз общался с ним как мировой судья и знал как человека делового, но исключительно порядочного и честного. Поэтому тот, не раздумывая, согласился по просьбе Николая поручить старому Сандалову доставку баржами своей опоки на фарфоровые заводы. Сандалов был спасен.

Выехав из Старицы уже после обеда, Николай то и дело подгонял хлыстом лошадь, чтобы попасть в Берново дотемна: оставаться ночевать у матери в Малинниках не хотелось – запилит расспросами и причитаниями. Татьяна Васильевна осталась очень недовольна тем, что Николай отпустил от себя Анну: «Это ты зря, Никола. Жена должна при муже сидеть. А вдруг история какая с Левитиным? Est-ce que tu me comprends?[35] Я старику Боброву не доверяю – упустит ее и глазом не моргнет! А нам всем позор».

Но сейчас Николаю меньше всего хотелось думать об Анне и Левитине. «Да мне все равно!» – ответил он про себя матери. Все его мысли занимали Катерина и Александр.

«Черт его подери!» – возмущался Николай. – Что она в нем нашла? Слизняк мягкотелый! Романтик! А увидела – и с первого раза полюбила. Что в нем особенного? То, что он называет чувством долга? Тьфу на него! Такая женщина раз в жизни встречается. Не понимает он, не понимает. Молодой еще! С другой стороны, жертвует своим счастьем ради благополучия семьи – разве это не достойно уважения? Знает ведь, на что идет? А смог бы я сам проявить такое благородство и пожертвовать личным ради других? Как знать. Но и девушку ведь губит. Обещал, но не женится. Ее же заклюют в деревне! Кто знает – может, действительно руки на себя наложит? Если бы не это – ни за что бы не помогал! Ведь получается, я своими руками ее под венец толкаю. Пусть бы сам нашел выход, если любит. Пусть бы доказал, какой он благородный! Нет – и не попытался даже. Ну что же, Катерина сказала, что не любит меня, значит, нужно, нужно отпустить ее – она сделала свой выбор».

Усталый, изможденный после долгой поездки в Старицу, Николай забарабанил в дверь флигеля.

У Александра на столе лежал раскрытый томик «Капитала» Маркса с испещренными красным карандашом страницами. Николай, заметив книгу, с горечью усмехнулся:

– Не знал, что ты коммунист…

– Да, мне нравится эта идея: общая собственность. От каждого по способностям и каждому по потребностям. Это, черт возьми, справедливо! Коммунизм – как учение Христа, – горячо заговорил Александр, впустив Николая, – не будет ни бедных, ни богатых, никто не будет стремиться к богатству, потому что в этом не будет смысла!

– А, так ты не коммунист, а романтик! Это многое объясняет. Ну что же, слушай: отец твой получит подряд на доставку старицкого известняка на заводы Кузнецова сроком на год. Это должно помочь – пиши письмо.

– Не знаю, что и сказать! Николай Иваныч, как вас благодарить?

Николай с досадой отмахнулся:

– Никак не надо меня благодарить. Женись, ради Бога! И поскорее!

– Да! Женюсь! Конечно, женюсь! – радостно воскликнул Александр.

– Пиши отцу, романтик.

Николай с негодованием выскочил из флигеля. Он чувствовал, что поступил правильно, благородно, но сердце все равно саднило: «Как я мог ее отдать?»

Заканчивался сентябрь. Александр уговорил Катерину простить его. Она поплакала, поупорствовала, но согласилась. Со дня на день ждали письмо от старика Сандалова с благословением. Но оно все задерживалось.

В крестьянских дворах и в усадьбе с утра до ночи слышался стук сечек о корыта – бабы заготавливали на зиму квашеную капусту.

На барской кухне стояло длинное капустное корыто, выдолбленное из цельного дубового бревна. В былые времена десять баб стояли в ряд над ним, но сейчас времена были другими – лишь Агафья, Катерина и Кланя рубили капусту. Готовили ее трех видов: серую из зеленых листьев, полубелую из остальных листьев вилка и белую из сердцевин. Нарубленную душистую капустную стружку месили руками, налегая всем телом, щедро солили, трамбовали в ушата и спускали в подвал кваситься.

Мерный стук сечек о корыто тревожно отдавался в сердце Катерины. Она была счастлива, что объяснение наконец состоялось, но и несчастна одновременно: вдруг отец не благословит и Александр снова откажется от нее? Что скажет Дуська? И как же обрадуется Клопиха! И все в родной деревне, и Митрий в остроге, получив известие от родителей о ее позоре, тоже наверняка посмеются над ней.

Александр по-прежнему с утра до вечера пропадал в полях: крестьяне молотили хлеба и вывозили на остывающие поля навоз.

К Наташе приехал из Москвы учитель Григорий Иванович, и теперь во время уроков Катерина приходила помогать Агафье.

Послышался шум, и на кухню, не вытирая от уличной грязи сапоги, ворвался запыхавшийся Александр:

– Сядь, Катюша.

Агафья и Кланя, переглянулись и, поставив сечки, вышли из кухни.

– Скажи сразу. – Катерина по-прежнему стояла у корыта, не в силах шелохнуться.

– Брат прислал сегодня письмо, что женитьбу отец не благословляет, жену мою не примет и наследства меня лишит. Но и в тюрьму его не посадят.

– Я так и думала. – Катерина села на лавку.

Она давно готовилась к худшему, что никакой заказ не переубедит старика Сандалова благословить брак с крестьянкой. Она заранее смирилась со своей участью. Но Александр добавил:

– Готова выйти замуж без благословения? Я тебя ни на какое наследство не променяю.

– Да! Да!

– Не побоишься пойти за меня против родительской воли?

– С тобой мне ничего не страшно!

Александр продолжал воодушевленно:

– Теперь, когда отец спасен, я ничего ему не должен. Мы заживем просто, своим трудом. У нас появятся дом, земля, дети. Мы ни от кого не примем милости. Мы станем работать, воспитывать наших детей. Знаешь, мне как-то нагадали, что у меня их будет десять! Я стану много работать, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

– Я труда не боюсь.

– Вот и славно!

– Вот еще хотела сказать тебе… Может, мне учиться грамоте, я ведь только по слогам печатными, а так хочется книги читать. Настоящие, – сказала Катерина и тут же испугалась своего впервые озвученного вслух признания.

– Учиться? Катя, зачем? Ты думаешь, что я, выучившись в университете, стал хоть немного счастливее? Конечно, нет! Я узнал мое счастье, лишь встретив тебя! Ты – самое лучшее, что случилось в моей жизни!

– Да, да, ты для меня тоже!

– Тогда даже не думай об этой глупости! Мы будем счастливы вместе, у нас родятся дети. Только в этом счастье – в семье. Неужели ты думаешь, что для тебя этого не будет достаточно?

– Ну конечно, нет. Ты – это все, что мне нужно.

«И действительно, чего мне еще нужно?» – думала позже Катерина. Она радовалась, что выходит замуж за лучшего человека на свете, которого любит, будет просыпаться с ним рядом, прикасаться к нему, готовить для него еду, рожать ему детей – это и есть ее предназначение.

На ручниках, постельном белье и платках Катерина красной гладью выводила «ЕС» (Екатерина Сандалова), мысленно, не без гордости, привыкая к новой фамилии.

Сандалова… Эта фамилия ей нравилась куда больше, чем простая Бочкова. Чудились в ней какие-то завитушки, переливы, замысловатости. Сандалова…

Готовить приданое и дары было приятно – дни проносились быстро. Не дожидаясь больше приезда родственников из Новгорода, в октябре на Покров устроили сговор. В этот день незамужние девушки бежали в церковь ставить свечку: кто раньше поставит – раньше и замуж выйдет. А ее, Катерину, эта участь больше не волновала: в этот день Бочковы ожидали Александра. Детей с утра облили через решето на пороге избы, чтобы зиму не болели, а потом принялись печь пироги. Дуська заранее заготовила бражки и растрезвонила о сговоре на все Дмитрово.

Когда Катерина и Александр обменялись кольцами и образами, ей расплели тугую, заждавшуюся косу, закрыли лицо и надели траурное, «печальное» платье, которое предстояло носить до свадьбы.

Вспоминая сговор, то, как волновался Александр, прося ее руки, Катерина вышивала, любовалась кольцом и думала о своем будущем доме. Еще в конце октября Александр опахал купленную у Николая землю под будущий хутор: целых тридцать десятин раскинулись между Берновом и Павловским на правом берегу Тьмы, на пригорке близ переправы. Как раз напротив больницы, где они провожали в тот день солнце, – вспоминала она последнюю встречу наедине с Николаем. Больше они ни разу не разговаривали – он как будто избегал ее. После сговора до свадьбы Катерина осталась жить у родителей и готовить приданое.

Николай мчался галопом из Старицы, где навещал настоятеля монастыря. Случилось то, что могло навсегда изменить его жизнь. Он получил от Анны письмо, где она призналась, что уходит к Левитину, и просила отпустить ее. Настоятель подтвердил, что прелюбодеяние жены является поводом для развода и что Николай сможет венчаться во второй раз.

Когда Николай проехал Братково, ему вдруг прямо под ноги бросился заяц. «Плохая примета», – подумал Николай. Вспомнилась ему прошлогодняя охота, как он тропил зайца и как устремился к Катерине, боясь потерять ее. Их поцелуй, на который она страстно ответила тогда.

Николай въехал в Дмитрово, влетел в избу Бочковых и, запыхавшись, сел на конке. Отца дома не было – уехал в лес за дровами. Катерина, которая вышивала приданое у окна, испуганно вскочила. Глашка и девушки, помогавшие причитать и готовить дары, замолчали. Вмешалась Дуська и выгнала всех:

– Чего уши греете?

Катерина робела, сидела молча, снова склонившись над вышиванием. Ждала. Сердце занималось от страха: что-то будет? Неспроста он приехал.

Николай, морской офицер в отставке, воспитанный утонченным гувернером-французом, выписанным из Парижа, никогда до этого не пел на людях, уверенный в отсутствии слуха, вдруг вполголоса затянул песню, потому что именно она, где-то подслушанная им, сейчас наиболее точно отражала то, что творилось у него на душе:

Уж как ретиво сердце

Да истомилося во мне.

Доставалась моя любушка

Другому, а не мне.

Иголка замерла в пальцах. Катерина покраснела: «Что ж он мучает меня? Я ведь невеста».

Николай встал и, тяжело дыша, подошел к Катерине, рухнул на колени у ее ног и порывисто взял за руку.

Набравшись решимости, Николай торопливо, сбивчиво заговорил:

– Ты нужна мне, Катерина. Я скажу ему сам, не бойся. Ты ни в чем не виновата – все я. Разведусь – это решено: только что был у игумена – он благословляет на повторный брак. Я свободен. Ты станешь моей женой, мы будем вместе воспитывать детей. Обещаю: я сделаю тебя самой счастливой на свете! Соглашайся! Да?

Катерина затрепетала. Он, барин, стоял перед ней на коленях в бедной убогой избе, умоляя стать его женой, носить дворянскую фамилию Вольф, воспитывать его детей как своих. Он, от чьих прикосновений ее обдавало жаром. В его глазах она видела мольбу, но и напор, влечение, перед которым стало трудно сдерживать себя.

– Мы уедем отсюда. Уедем сегодня же. Никто не подумает о тебе плохого, – продолжал уговаривать Николай, прижимая к себе ее ладони.

– Вы хотите владеть мной, вы не любите меня.

– Нет, нет! Клянусь тебе! Никого дороже у меня нет!

Катерина помолчала, потупившись.

– Прошу вас, не надо!

– Но ты ведь тоже что-то чувствуешь ко мне, я знаю. И теперь, когда я свободен, когда нет никаких препятствий…

Николай сжимал пальцы Катерины. «Это его одеколон, тот самый», – догадалась Катерина, вдыхая знакомый запах. Дурман, морок. Что же мне сказать ему? Какая мука!

Катерина думала: «Александр говорил, что я для него идеал. Вижу, чувствую, что для Николая я плоть, которой он хочет владеть».

Послышалось, как скрипнула калитка, и вот донеслись торопливые шаги в коридоре. Приехал Александр. Катерина вздрогнула и попыталась вырвать пальцы из рук Николая.

Николай больно сжал ее руку:

– Скажи мне! Да? Да?

Катерина встала:

– Оставьте меня. Все решено.

Николай мигом встал и отошел в дальний угол дома, подальше от Катерины.

Сейчас он ему все скажет. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную! Что будет?

Мужчины поздоровались. Николай выглядел подавленным, но кое-как взял себя в руки и выпалил оправдание своего внезапного появления в доме Катерины:

– Вот, Саша, заехал посмотреть, как приготовления к свадьбе идут, не требуется ли чего.

Александр, пребывающий в радостном настроении от приближающейся свадьбы, не заметил напряжения Николая и того, что Катерина покраснела:

– Хорошо, что встретил вас, я как раз хотел пригласить стать моим дружкой на свадьбе. Никого более близкого у меня здесь нет. Вы так много для нас сделали – не откажите и в этот раз.

Катерина онемела. Неужто согласится? Будет у нее на свадьбе после всего? Откажись! Откажись!

Николай замялся.

– Да разве я могу? Никогда не был и не знаю, что и как. Лучше выбрать кого-то более опытного, – он с тоской развел руками, глядя на Катерину.

– Это не важно, я именно вас хочу дружкой! – уговаривал Александр.

Сил сопротивляться у Николая не было. Отказ Катерины ошеломил его.

Николай в глубине души надеялся, что она любит его, и отказывала лишь потому, что он был женат. Николай неестественно, излишне радостно воскликнул:

– Ну что же, тогда конечно! С большим удовольствием!

– А полудружьем позову Петра Петровича, – добавил Александр, – он вам все подскажет, что делать, – свадьбу сыграем самую настоящую крестьянскую – купеческого я ничего более не желаю.

– Понимаю.

Александр поклонился:

– Я… Мы с Катей очень рады – для нас такая честь!

Александр взял за руку Катерину и подвел к Николаю. Катерина снова покраснела: никогда эта мука не кончится! Не отпускает он меня!

Мужчины ударили по рукам.

Николай, уходя, сунул Дуське сто рублей и шепнул:

– Приберите мне Катерину, чтоб все бабы спать не могли от зависти!

Дуська расплылась в улыбке:

– Вы заезжайте, Николай Иваныч!

За неделю до свадьбы Бочковы решились на радостях зарезать поросенка: все-таки управляющий на Катьке женится. Земля как раз подернулась заморозком, выпал ранний снег.

Катерина с детства не любила смотреть, когда свинью закалывали: еще долго после этого не могла есть мясо – воротило. Никак не могла забыть черные кровавые лужи на снегу и тошнотворный запах свежеопаленной щетины. Мать считала это придурью. Но сегодня, к счастью, помогать было нельзя – невесте не полагалось.

Катерина осталась с девушками в избе: вышивать и причитать. В печи уютно грелась вода, чтобы мыть поросенка.

Кольщиком пригласили соседа – Ивана Комаркова, деда хитрого и сметливого. Каждый год, зная, что не заметят, во время пахоты прирезал себе по одной борозде от пашни Бочковых: Федор был бесхозяйственным. Так, незаметно, за много лет Комарковым отошла вся бочковская земля аж до старой яблони.

Дед Комар колол поросят всему Дмитрову: сам хозяин свою скотину не забивал – жалко. Всякий знал: если звать в помощь молодых неопытных кольщиков, то свинью можно напугать, а если быстро не заколоть, придется бегать за ней с ножом по двору, пока не устанет и пока не попадешь ножом куда надо. Свинья, десять пудов весу, – животное опасное, может и покалечить.

Дед Комар действовал уверенно и рассудительно. Пока поросенок, выведенный во двор с надетым на голову ушатом, не успел опомниться и сбежать, Комар, поплевав на руки и наскоро перекрестившись, с силой двинул ему кувалдой промеж глаз, а потом одним незаметным ударом ножа проколол артерию, сразу же под рану подставляя большую кружку, чтобы выпить свежей, исходящей паром, горячей крови. Остальную кровь тут же собрали в ведро на колбасу.

Потом поросенка заботливо уложили на кучу соломы в центре двора и подожгли, а чтобы туша засмолилась равномерно и не сгорела, время от времени переворачивали. Готового подкопченного поросенка, шустро сменившего цвет кожи на черный, бабы стали скоблить ножами и обмывать горячей водой. Мужики деловито взялись разделывать тушу: для еды использовалось все, включая мочевой пузырь.

От сильного запаха паленой щетины кошка в доме будто взбесилась – чуя свежую кровь, она бегала возле двери, мяукала, просовывала лапу в щель под дверью и безуспешно пыталась дотянуться до чего-то, как ей казалось, близкого, но на самом деле происходящего далеко на заднем дворе.

Когда Катерина накинула тулуп и вышла во двор, вся семья уже выбирала внутренности из белого, только что вымытого гладкого тела поросенка.

«Точно жертву приносят», – пронеслось в голове Катерины.

Как раз достали сероватую неровную косу[36] – она оказалась длинной, к долгой зиме.

Снег по центру двора-жертвенника был красным от крови. Особенно насыщенным, черным он казался возле самой туши. А далее от нее отделялись цепочки красных, переходящих в розовое, следов до дома и до бани.

Голова, окаймленная красным воротником, возлежала в сугробе и хитро щурилась. Проходя мимо, дети, наклоняясь, прикладывались к голове и жадно грызли хрящ в том месте, где еще только что находились мохнатые уши. Тут же, в ведре, стояла процеженная через решето кровь, которую слили из горла зарезанного поросенка.

Работали спешно и проворно, перебрасываясь шутками, мелькали ножи, которые разделывали тушу. Ловкие натруженные руки Дуськи метко и уверенно раскладывали парные куски по корытам и мискам: вот это – на жарёнку, то – на колбасу, а это – коптить.

Мать отправила Катерину вынести загодя припрятанную бутыль мутного белесого самогона.

Дед Комар сдобрил солью подкопченное черное свиное ухо и склонился над рюмкой:

– Ох, кости болят, кости выпить хотят!

Дуська отдала Глашке кусок мяса:

– На-ка, поди пожарь да на стол намечи.

Работа на сегодня почти закончилась: мясо и сало должны остыть – сегодня их уже трогать было без пользы.

На следующий день делали колбасу. Это умение, не типичное для тверской деревни, из родных белорусских краев принесла Дуська.

Катерина сидела рядом, до свадьбы готовить было нельзя, а Дуська тупым ножом скоблила на столе длинные скользкие поросячьи кишки, выделяя их коричневато-зеленоватое содержимое в ведро. Поросенка нарочно не кормили до забоя день, а то и несколько, чтобы мясо не пропахло. Сейчас предстояло действовать аккуратно, чтобы не порвать тонкие кишки, иначе приходилось отрезать продырявленный участок, а колбаса потом могла получиться слишком короткой. Затем эти уже готовые, розоватые полупрозрачные ленточки нужно было долго полоскать в корыте в студеной колодезной воде.

Федор принес тонкую лозу, на которую мать неспешно стала натягивать, как чулок, кишки и запихивать начинку – мясо и сало, еще с вечера накрошенные, посоленные и оставленные в сенях, чтоб застыли.

Катерина долго собиралась завести разговор, все выбирала подходящий момент и, когда отец вышел в сени покурить, наконец решилась:

– Мам, а что как счастья мне с ним не будет?

Мать раздраженно покачала головой:

– Да какое счастье твое женское? Замуж выйти, детей нарожать – вот тебе и счастье.

Дуська, и так не слишком любившая разговоры по душам, не хотела продолжать, но Катерина, помявшись, решила спросить о главном, что так тревожило ее в последнее время:

– А муж как же?

– А что муж? Нелегкая доля у меня – сама знаешь, я терпела от мужа, мать моя терпела, и ты терпеть будешь. Бабья долюшка наша такая.

– Александр не такой, как папка, он образованный, – удивилась Катерина.

– Поживешь с мое – увидишь, такой или не такой, – резко оборвала ее Дуська. – Все одинаковые. А мы терпеть должны.

Катерина удивилась: неужели это и есть вековая мудрость, тот секрет, который передается женщинами из поколения в поколение? Не может такого быть! Неужели и она, как все, как ее мать, непременно должна стать несчастливой?

– А что, как не захочу терпеть?

Мать зло махнула рукой:

– Да куды ты денисси? Дети пойдут. Не до рассуждений тебе станет, Катька, – будешь думать, как бы лучче мужа покормить, детей. Чтоб муж сытый и довольный ходил и дети ладные. Ну, и родителей старых своих не забывай, – всхлипнула мать, размягчилась, подобрела. – И сразу тебе говорю, – спохватилась она, – ко мне, чуть что, не приходи – тут и так ртов много! И для семьи срам!

Катерина замолчала. Сестра отца, Антонина, божатка[37], что жила в соседней деревне, однажды отправила детей к бабке Марфе и в тот же вечер зарубила топором своего пившего и бившего ее мужа. А потом сожгла дом и себя вместе с ним. Об этом в семье никогда не говорили, а соседские бабы осуждали – ну что, не могла, как все, потерпеть? Не иначе как помешалась Антонина.

Еще до того случая многие говорили, что Катерина на свою крестную характером похожа. «Глупости, – думала потом Катерина, – я не помешанная. А мужа моего любить стану, и он меня». Жалела тетку – ходила к ней на могилу недалеко от деревенского погоста – отпевать ее батюшка не стал и хоронить со всеми не разрешил. Очень правила соблюдал, хотя сам с прихожанкой своей сожительствовал.

Катерина маялась. Настал главный день ее жизни, день, к которому мать начала готовить еще с детства. Именно сегодня жизнь должна была перемениться – из отцовского дома она навсегда перейдет в дом мужа. Но не только это тревожило Катерину: все станут смотреть, оценивать – красивая невеста или нет, достойная жениху или нет. А она точно знала, что нет – не достойная… Куда там? Безграмотная крестьянка без кола и двора и купец… От волнения тошнота подобралась совсем близко. «А вдруг меня в церкви начнет тошнить? Вся деревня вовек не забудет, да и вся волость. Да еще скажут, что беременная». Мысли кружились, цеплялись одна за другую и не давали заснуть до утра.

Но главное, что мучило: вчера во время исповеди так и не смогла признаться отцу Ефрему в чувствах к Николаю, которые она не могла объяснить и которые ее терзали, и теперь этот невысказанный секрет томил ее душу.

Катерина не спала всю ночь. Еще вчера ее водили в баню, снова причитали. А Александр прислал жениховую шкатулку с белоснежной ажурной, как рыболовецкая сеть, фатой, сверкающими обручальными кольцами, стройными венчальными свечами, набором костяных гребенок, булавками и сладкими до головокружения духами. Рано утром Глаша новыми гребнями причесала волосы невесты. Пришла Мотя, снарядиха, и с причитаниями стала одевать Катерину к венцу.

Катерину нарядили в глазетовое белое платье, заказанное Александром в Старице, в подол воткнули булавки от сглаза, на голову Катерине надели фату, украшенную красными бумажными цветами. Приготовили пушистую беличью шубку, которая должна была оберегать от сглаза, когда невеста поедет в церковь.

Дуська, прослезившись, благословила Катерину и не поскупилась – отдала небольшую ладанку своей матери: носила как оберег со дня своей свадьбы с Федором.

В усадьбе тем временем шли торопливые сборы – готовились ехать за невестой. Александр нервничал и все никак не мог повязать себе шейный платок – пальцы не слушались, ему казалось, что он как-то неподобающе одет, поэтому невпопад спрашивал совета и помощи Николая, а Николай, не спавший всю ночь, молчал, пил кофе и курил одну сигарету за другой, игнорируя все происходящее. Только Петр Петрович оставался рассудительным и собранным – с утра сбегал на кухню и убедился, что свадебный обед готовят как полагается, а сейчас командовал во дворе кучерами и указывал бабам, как украшать подводы. Наконец, помолясь на иконы, троица села в свадебный поезд с традиционно нечетным числом подвод и покатила в Дмитрово.

Приехав в деревню, Николай-дружка и Петр-полудружье отправились выкупать невесту, оставив волнующегося Александра дожидаться у подводы. Как полагалось, ворота оказались заперты. Под веселое улюлюканье ребятишек и под присмотром деревенских зевак началась «торговля».

Николай дурным голосом, притворяясь деревенским мужиком, начинал:

– Мы приехали не за лисицей, не за куницей, а за красной девицей, есть тут у нас девушка сговорена, подарочком одарена.

Ему отвечал Тимофей Бочков:

– Я пустил бы, да выросла у меня среди двора береза – ни пешему пройти, ни конному проехать.

На что Николай, войдя в раж, отвечал:

– Нам твоя береза не помеха, мы приехали не одни: нас приехало семеро саней, по семеро на санях, по двое на запятках, по трое на загрядках.

– Так продолжалось около получаса. Николай, по научению Петра, бойко препирался с Тимофеем, припоминая шутки и прибаутки до тех пор, пока им не сказали: «Просим милости» – и не отперли ворота.

Николай скрепя сердце, понимая, что вот оно, неизбежное, что надо перенести эту боль, прочувствовать ее до конца, и только тогда возможно исцеление, вернулся за Александром и за руку ввел его в бочковский дом. Невеста с подневестницами, Глашей и Полей, стояла за перегородкой у печи.

В белом подвенечном платье Катерина казалась такой трогательной и красивой, какой он никогда ее еще не видел, и Николаю на мгновенье почудилось, что это его она ждет, что это он, а не Александр, женится на ней сегодня. Перед его глазами пронеслась вся их будущая жизнь, которая невозможна, представились дети, которым не суждено родиться.

Николай, рассеянно заплатив девушкам по рублю, дрожащей рукой вывел Катерину к жениху. Совершенно забыл, что нужно делать дальше. Ему со смехом подсказали, и он, как полагается, обвел молодых три раза вокруг обеденного стола.

Федор с Дуськой кое-как благословили жениха и невесту иконами и караваем: Федор так набрался с утра, что Дуське пришлось держать мужа и молиться, чтобы он чего-нибудь не устроил в самый ответственный момент. Счастливых Катерину и Александра вывели во двор и усадили порознь на подводы. Николай, куражась напоказ, балагурил и щедро осыпал свадебный поезд хмелем и рожью, а Петр как заведенный щелкал вокруг кнутом, отгоняя нечистую силу. Наконец отправились в церковь.

Перед венчанием отец Ефрем посадил растерянную Катерину на скамью, строго велев никому к ней не подходить. Она слышала, как у алтаря разговаривают Александр, Николай и отец Ефрем, шутят, но ей вдруг показалось, что сегодня любимая Тихвинская смотрит строго, с осуждением. Знак, дай мне знак! Какая будет моя доля? Помоги мне, спаси меня! Прости мне грехи мои, Матерь Божья! От волнения и от терпкого запаха ладана Катерине стало нехорошо, она заплакала. Слезы полились сами собой, обжигая щеки: ей стало жалко свою никчемную разнесчастную дозамужнюю жизнь, родителей, а прежде всего самою себя. Вспомнился Николай, как он плакал тогда, когда отвозил ее в санях к родителям, его бледное и несчастное лицо, когда он сегодня ее увидел. Ох, что станется со мной теперь? Что меня ждет?

Катерина, так сильно желавшая этой свадьбы, радовавшаяся ей, вдруг обо всем пожалела: что встретила и полюбила Александра и что согласилась выйти за него. Жил бы он счастливый со своей ровней, грамотной, благословленный отцом, а она жизнь ему всю, змея, перекрутила, от родни отбила. Грешница, пусть сама того не желая, влюбила в себя женатого Николая. До этого мгновения ей казалось возможным передумать, все вернуть обратно, а теперь, сидя в подвенечном платье на скамье под иконами, она почувствовала неотвратимость того, что происходит. Захотелось скрыться, убежать, но что люди-то скажут? Мать? Как дальше жить? А с ним что будет, с Александром?

Мысли путались, сомнения обуревали Катерину. Каким он станет для нее мужем? Внезапно откуда-то взялся страх, что он, ее Александр, такой нежный и мечтательный, который на одну минутку приезжал с полей, лишь бы только пожелать ей доброго утра, станет ее бить. Откуда-то взялась дурная мысль: вот Любку муж забил – одна рука вдоль тела висит, нерабочая. А он загулял с бабой из Подсосенья. И вся деревня про это знает.

Катерина не заметила, как Николай и Глаша под руки вывели ее к алтарю и началось венчание. Певчие, специально приглашенные по этому случаю из Старицкого монастыря, запели псалом «… жена твоя, яко лоза, плодовита в странах дому твоего…»

Венчальная корона, надетая Николаем, больно сдавливала голову Катерины. «Как терновый венец. Не на радость я замуж выхожу. Это знак, знак! Не будет мне с ним легко. Не свою корону надеваю, ой, не свою».

Вот постелили белый накрахмаленный рушник. Катерина вспомнила, что люди говорили – кто первый на рушник ступит, тому и хозяином в доме быть. Подождала, пока Александр занесет свою ногу, и только потом наступила сама: не хватало еще, чтобы худое говорили, что управляющий под пятой у бабы своей.

Не понимала ни слова, что говорил отец Ефрем. Покорно, не вдумываясь, повторяла слова молитвы и крестилась.

«…а жена да боится своего мужа…

Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, Слава тебе, Боже!»

Отец Ефрем крепко обвязал рушником руки молодых. Как оковы надел – подумала Катерина. Она смотрела, как волнуются их венчальные свечи, как медленно стекает по ним воск. Молитва не шла. «Как свеча горит – такой и жизнь будет, – говаривала мать, – быстро прогорит – на жизнь недолгую, смерть придет». «Ах, какая же ждет меня? Долгая или короткая? Счастливая или нет?»

Священник начал неспешно обводить молодых вокруг аналоя. Длинное свадебное платье волочилось за Катериной, на каждом круге рискуя уцепиться за аналой и прервать процессию. Николай, не отрывавший взгляда от Катерины, заметил ее волнение, наклонился и незаметно для окружающих распутал шлейф, не дав ему остановить таинство.

Венчание закончилось. Вот и все. Отец Ефрем давал молодым напутствие, говорил что-то хорошее и правильное, про Божью благодать, про ангела, которого Господь дает каждой семье во время венчания. Катерина ощутила облегчение и радость: «Как я могла думать всякие глупости, сомневаться? Вот он, Александр, – теперь муж мой, родной!» Будущая жизнь представилась ей: большая счастливая семья, смеющийся Александр. Безграничное блаженство завладело ею, захотелось кричать: как же все-тки-то хорошо-о-о! Александр улыбался своей доброй, широкой улыбкой, и в жизни Катерины не случалось мгновения прекраснее.

Глаша и Поля заплели Катерине замужние косы, и новобрачные вышли к людям, дожидавшимся на паперти. Собралась толпа: все село и даже окрестные пришли посмотреть, как венчается управляющий. «Какая же, Катька, ты счастливая!» – шепнула Глаша.

Свадебный поезд тронулся в усадьбу. На первых, щедро украшенных разноцветными бумажными цветами, санях сидели Александр и Катерина, правил Александр. Снега к тому времени навалило много, и новоиспеченный муж не гнал лошадей, боясь перевернуться. Но Катерине было неуемно радостно, сердце бешено колотилось в груди – эй, выпустите меня! – она встала в санях в полный рост и что есть силы погнала лошадей в гору, прытко стегнув вожжами:

– Э-э-эх, а ну пошли-и-и-и!

Гости, ехавшие в свадебном поезде позади, смеялись:

– Ну дает, Катька! Лихая жена досталась Александру Александровичу!

Столы во флигеле, перегруженные заплаканной с холода снедью, уже томились в ожидании. Николай предлагал для свадьбы всю усадьбу: гуляй, раз такое дело! Но Александр, посоветовавшись с Катериной, отказался – она не на шутку испугалась и даже расплакалась: только не там, прошу тебя! Посаженые родители – Ермолай и Агафья – встречали молодых рыжим глазурованным караваем и строгими потускневшими иконами, которые достались молодожену от родителей.

У дверей молодым постелили белый холст и налили две хрустальные рюмки водки. Александр и Катерина, как положено, пригубили, вылили остатки за правое плечо и бросили хрусталь под ноги. Рюмка Александра жалобно зазвенела, не разбилась, завертелась волчком у его ног, и тогда он со всей силы придавил ее своим каблуком, крутанул – и она с треском рассыпалась на мелкие кусочки.

«Вот так же он и меня растопчет, как и эту рюмку», – подумалось вдруг Катерине, и она сама испугалась этого непонятно откуда взявшегося предчувствия.

Александр с улыбкой подхватил Катерину и легко перенес через порог. Молодых снова три раза обвели вокруг праздничного стола и усадили во главе.

Агафья затянула жалостливую песню:

Ах, жарко в тереме свечи горят…

Остальные бабы подхватили:

Горят свечи воску ярого;

Ах, жалко плакала свет Хавроньюшка.

Унимал ее родной батюшка,

Уговаривала родна матушка:

Не плачь, не плачь, мое дитятко!

Уж я тебя не в полон даю,

Не в полон даю, не полонить хочу;

Уж я тебя замуж отдаю,

За умного, за разумного,

За белого, за румяного,

Ведь я тебя не одну пущу,

Не одну пущу, поезжан пошлю,

Поезжан пошлю, сваху снаряжу.

Государыня моя матушка!

Я сама знаю, про то ведаю,

По домам гости все разъедутся, И сватьюшки все разойдутся,

Одна я, младешенька, остануся

На чужой дальней на сторонушке,

У чужого отца, матери,

У чужого роду-племени.

Эта песня и все последующие казались такими безотрадными, что Катерина, забыв про радость, только что владевшую ей, плакала, не переставая, – бабы знали свое дело. Она оплакивала и себя, и свою судьбу, и молодость, и красу, и родителей – все то, о чем пелось весь вечер.

Тем временем гости веселились от души: вину, водке, браге не было видно конца. Родственники Катерины удивлялись обилию: щи с мутной жирной поволокой, лоснящийся окорок, словно лакированный молочный медовый поросенок, очевидно, подавившийся яблоком, ароматные куриные потроха. На десерт Агафья расстаралась: соорудила большой яблочный пирог со взбитыми сливками.

Николай весь вечер казался неестественно веселым. Гости остались в восторге – сам барин дружкой их развлекал, байки рассказывал, бражки подливал – такого чуда еще не видали. Наконец он выдохся – притворяться больше не осталось сил.

Николай подозвал Дуську и попросил выслать на минуту Катерину:

– Слово мне сказать ей нужно.

– Нехорошо это, Николай Иваныч, – засомневалась Дуська.

– Ничего, всего лишь слово сказать – и только. Посмотри – все пьяные уже.

И правда, гости частью спали, опустив головы прямо на стол, частью пели задушевные песни, попивая бражку.

Дуська, заметив, что Глашка с подружками куда-то убежала, а Александр горячо спорит с Петром Петровичем, отправила Катерину:

– Иди-тка, Катька, во двор, в амбар – там Глашка тебя дожидается, плохо что-то ей.

Николай ждал Катерину в темноте, вдыхая пыльный запах сена и смолоченного зерна. За стеной, в хлеву, возились сонные поросята. Дверь заскрипела, по стенам пробежали тени, и в амбар вошла Катерина. Николай тронул ее за плечо:

– Не бойся, это я.

– Да отпустите вы меня! – Она выскользнула, вырвав у него из рук край фаты, собираясь убежать.

– Катерина, постой. – Николай протянул ей руку, в которой что-то блестело. – Подарок – прабабкино кольцо. Пригодится тебе однажды.

– Нет, – прижав руки к груди, она еще дальше отступила к двери.

Николай подошел к Катерине вплотную, сжал ее ладони и вложил в них кольцо:

– Возьми – в трудную минуту оно выручит тебя.

Катерина заупрямилась:

– У меня не будет трудных минут!

– Эх, Катя, тебе не миновать с ним горя. Впереди тяжелые времена – я точно знаю. Кольцо спасет твою жизнь. Возьми!

– Подарок дорогой. Я спрошу Сашу.

– Катя, живи своим умом.

– Почему же? Я теперь должна слушаться мужа. – Она попыталась высвободить ладони, но Николай крепко держал их.

Он почувствовал, как нечеловечески устал за сегодняшний день. Капельки холодного пота побежали у него по спине. Николай выдохнул:

– Наступит день, и ты поймешь, что больше не любишь его. Ты прозреешь. Тебе будет страшно и одиноко. Но знай: я всегда буду думать о тебе и разделю твое горе, где бы я ни был. Ты пройдешь тот же путь, что и я: семья, дети, но при этом одиночество, бескрайнее одиночество. Мы встретимся и будем наконец вместе. Я точно это знаю. А пока будь счастлива, пусть этот миг продлится как можно дольше. Я дождусь. – Николай крепче сжал ее пальцы. – Возьми.

Он притянул ее к себе и обнял. Катерина почти не дышала. Ему казалось, что она мистически близка ему. Их секрет, их чувства навеки сроднили его с нею, они никогда отныне не станут чужими, что бы ни произошло в жизни каждого.

– Катерина, – не сдержавшись, прошептал Николай, взяв ее за подбородок. Позже ругал себя, что страстно целовал ее, такую нежную и беззащитную в тот момент, пока не почувствовал слезы щеке.

– Это в последний раз, обещайте!

– Хорошо. Я знаю, – сказал Николай, пытаясь запомнить запах ее волос.

Хлопнув дверью, он вышел.

Александр встретил Катерину на крыльце флигеля. Она грустно улыбнулась ему.

– Где ты была?

– Да так, жарко вдруг стало, – соврала Катерина. Она первый раз солгала ему, в чем тут же упрекнула себя.

Удивляясь сам себе, играя в этой странной пьесе свою последнюю сцену, впереди процессии, сопровождающей молодых на их первую брачную ночь, брел изрядно выпивший Николай и нес икону. Следом семенила Глаша, светилка, указывая молодым путь большой восковой свечой.

Как будто отгоняя нечистую силу, Николай трижды ударил кнутом по постели, приготовленной из мешков с мукой, ржаных снопов и положенных поверх матрасов, с отчаянием взглянул на Катерину и вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь. «Ну вот и все. Закончилось. Мне не в чем себя упрекнуть».

Молодым, которые не имели права есть весь этот день, оставили хлеб и холодную курицу: съедая мясо курицы, новобрачные приобщаются к ее плодовитости.

Оставшись одни, Катерина и Александр набросились на еду. От волнения Катерина подавилась и закашлялась.

– Ты боишься? – догадался Александр.

– Да, – покраснела Катерина.

– Мать тебе ничего не говорила? Или еще кто-нибудь?

– Нет, – еще больше смутилась Катерина.

– Милая моя! В Евангелие написано «муж и жена одна плоть». Все естественно.

Катерина молчала. Кусок не лез ей в горло.

Александр подошел к ней, подал руку и, глядя ей в глаза, стал осторожно снимать ее подвенечное платье.

– Не бойся, – шепнул он.

Катерина, прикрывая наготу руками, заплакала от стыда. Она понимала, что происходит что-то важное, доселе неизвестное, ей стало страшно ошибиться, сделать что-то не так, что не понравится Александру, и разочаровать его.

Он поцеловал ее, сначала осторожно, потом все более настойчиво. Раздел и осторожно положил ее, обнаженную, на постель.

В комнате было холодно – у молодых в первую ночь не топили с расчетом на то, что холод вынудит сблизиться неопытных мужа и жену.

– Я согрею тебя.

Александр, сняв с себя батистовую рубашку, лег рядом с ней и накрыл их обоих пуховым одеялом.

– Ты вся дрожишь.

Стащив под одеялом брюки, он обнял Катерину, прижал к себе и снова стал целовать. Его тело было горячим, но Катерина все еще дрожала. Вдруг Катерина угадала, почувствовала, что Александр улыбнулся ей. Это произошло так неожиданно, что она рассмеялась – страх наконец отпустил ее: «Мой родной! Все теперь будет хорошо».

Она обхватила его плечи и с силой, с отчаянием прижалась к нему. Александр не торопился и был очень нежным. Катерина заплакала: она стала женой и теперь принадлежала Александру. Но ждала, что произойдет что-то необыкновенное: закружится голова, обдаст жаром, как тогда, с Николаем, онемеют ноги, что она забудется. Но ничего этого не случилось.

Глава 4

Утром заснеженная площадь перед берновской церковью пестрела санями, украшенными разноцветными лентами. Кое-как прикрывшись овчинами, в них сидели пока еще тихие, сонные дети. Ждали. Лошади переминались с ноги на ногу и лениво, не ощущая никакого торжества, обыденно жевали сено. Погода стояла морозная и пасмурная – как говорили старые крестьяне, к хорошему урожаю. Литургия закончилась. Нарядные взбудораженные крестьяне в сермягах и кожухах, подпоясанные кушаками, вынесли из церкви хоругви, немного посуетились на паперти и торжественно пошли крестным ходом на «ердань». Катерина и Александр вместе с Наташей под звон колоколов поплелись за притихшей толпой. Чтобы не застудить девочку, Катерина туго перевязала ее крест-накрест пуховым платком так, что оставались видны лишь любопытные глазки. Наташа слышала, как под новыми валенками, подаренными на Рождество Александром, тявкал снег. Ощущение праздника, передалось и ей: захотелось прыгать, танцевать, но шубка, валенки и огромный платок обездвиживали ее, мешали идти. От бессилия Наташа заплакала. Слезы на щеках противно холодили, а попадая на платок и вовсе превращались в маленькие сосульки. Катерина склонилась к ней и вытерла слезы платком, высморкала и улыбнулась: «Мерзнешь, волчий хвост?»

На поверхности застывшей припорошенной снегом Тьмы вырубили полынью в виде креста – иордань. Большой, сверкающий ледяной крест возвышался возле проруби. Изо льда сделали и престол, «царские врата» украсили еловыми ветками.

Несмотря на крепкий мороз, кое-где на перекатах Тьмы вода не замерзла, и слышалось заливистое журчание быстрого ручейка под тонким льдом. На обоих берегах уже горели костры, «чтобы Иисус, который крестился в Иордане, мог погреться у огня». Отец Ефрем отслужил водосвятный молебен, погрузил крест в воду и велел выпустить белых голубей – символ святого духа.

После освящения вокруг «ердани» началась суета. Крестьяне спешили поскорее зачерпнуть воды каждый в свою посудину. Верили: чем раньше, тем вода «святее». Самые смелые и отчаянные парни начали по очереди, подбадривая и насмехаясь друг над другом, скидывать одежду и погружаться в ледяную воду: в этот день простудиться нельзя. Трижды под «Отче наш» ныряли и тут же выбегали и кутались в тулупы с криками: «Ай, хорошо!». Девушки исподтишка посматривали на парней в мокрых нижних портках и торопились умыться в «ерданской» воде «для красы и чтобы личико было розовое».

После праздника старались как можно дольше не стирать: верили, что, когда в воду опускается крест, вся нечистая сила выпрыгивает из воды и сидит потом на берегу, дожидаясь, когда бабы принесут грязное белье, чтобы по нему, как по лестнице, снова спуститься в воду. Поэтому считалось, что чем позже бабы затеют стирку, тем больше нечистой силы сгинет от морозов.

Накануне Катерина с Александром вернулись после великого освящения воды и сели у себя во флигеле за стол как положено – с первой звездой. Постились – приготовили голодную кутью[38].

Обедали теперь вдвоем во флигеле, а не на общей кухне вместе с остальными работниками, как привыкла Катерина. В этом уединении было что-то таинственное, понятное только им. Они часто смеялись, ребячились, подшучивали друг над другом, обсуждали новости, а иногда просто молчали, но и тогда им было хорошо. Катерина и Александр еще не успели насладиться, пресытиться друг другом, между ними не вспыхнуло еще ни одной серьезной ссоры. Влюбленные жили счастливо. Скоромные вечера[39] проходили в ожидании – Катерина знала, что после ужина они торопливо лягут в пока еще холодную, скрипящую крахмальной простыней постель, Александр почитает вслух книгу, а потом станет осторожно, целуя, раздевать. Она наконец почувствовала, и теперь предвкушала эту близость, томилась от нее и знала, что он тоже думает об этом. Ни один жест, взгляд, намек не выдавали, что произойдет между ними дальше. Но эта тайна, чаяние близкого наслаждения, еще больше сближала их.

Катерина с улыбкой вспоминала о гадании в Сочельник – ведь и правда суженый оказался из Новгорода, как раз из той стороны, куда показал валенок. Ну а то, что гадание предсказало, будто счастья ей не будет, – глупости. Доказательство этому? Благодать, которую она постоянно, день за днем, ощущала и которая только множилась в ней.

Только Николай и его болезненный взгляд омрачали ее беззаботную радость. Он смотрел так, что Катерина ощущала себя виноватой. Словно видел на ней отпечатки рук Александра, чувствовал его запах, оставшийся на ней после ночи, и было в этом что-то плохое, порочное, словно она не имела права быть любимой собственным мужем. Катерина стала избегать встреч с Николаем.

Клопиха не упускала возможности уколоть Катерину и сделать ее радость не такой очевидной и раздражающей.

Накануне Богоявления, чтобы «оградиться от посещения бесовского», экономка поставила мелом на всех дверях, оконных рамах и стенах крестики. Только флигель управляющего обошла стороной. Это расстроило Катерину. Несмотря на то, что Катерина заботилась о Наташе, тревожась о ней, как о родной, без устали помогала Агафье на кухне, никогда не сидела без дела по вечерам, занимаясь шитьем и штопкой, Клопиха все равно гневалась. Теперь, когда Катерина вышла замуж, экономка всем видом показывала, что считает ее недостойной Александра, необразованной крестьянкой, которая пользуется своей красотой и доверчивостью мужчин. И, будь ее воля, она, Клопиха, многое рассказала бы Александру, особенно про Катерину и Николая.

Александр, заметив, как печальна Катерина, расспросил ее. Она, как повелось между ними, не утаивая, рассказала про кресты на дверях. Александр со свойственным ему мальчишеским пылом высмеял экономку: снова старуха со своими поверьями. В шутку рассказал Николаю. Но тот в ответ неожиданно рассвирепел, схватил мел и размашисто отметил все двери и окна флигеля огроменными крестами. Катерина обрадовалась: Николай на ее стороне, что бы ни случилось. Жаль только, что Саша не догадался так сделать, – кольнуло ее сердце.

В желании соблюсти традиции Клопиха была не одинока. В Навечерие все село занималось очень важным делом: заготавливали крещенский снег. Бабы сгребали его со стогов и бросали в колодцы, чтобы те не пересыхали в случае летней засухи, добавляли в корм скоту «от всякой хвори», забивали в бочки в банях, чтобы хранить этот растаявший снег весь год и лечиться им. Девки умывались – добавляли себе красы, а старухи собирали снег, чтобы отбеливать холстину. Никто не оставался в стороне.

Во многих домах, чтобы увидеть Крещение Господне, ставили на стол чашу с водой и ждали, когда ровно в полночь вода начнет колыхаться. Верили и божились, что правда: в эту ночь открывалось небо, как врата к Господу, и о чем открытому небу помолишься, то и должно было сбыться.

Вернувшись после крестного хода домой с Великой агиасмой[40], работники во главе с Николаем приступили к праздничной трапезе. Начали с испеченного накануне печенья – крестов, запивая их освященной водой и нахваливая кухарку. Все печенье поначалу было именным – Агафья ножом пометила каждое особым тайным, одной ей известным символом. Как испеклось – такой жизненный крест придется нести в этом году человеку. Если получилось золотисто-румяным, то и год будет удачным и благополучным. А вот если растрескалось – к трудностям, переменам в судьбе. Но если крест вышел горелый или непропеченный – ждали беды, болезней. В этом году вся выпечка, включая крест самой Агафьи, растрескалась и подгорела. Расстроенная кухарка, задумавшись, вышла на улицу и потихоньку, никому ничего не сказав, скормила все неудавшееся печенье курам, чтобы «избыть» горе, хотя на Крещение кур обычно не кормили, чтобы те не копали летом огороды. Бог с ними, с огородами… Такого с ней никогда не случалось, чтобы вся выпечка не удалась. «Видно, – думала Агафья, – тяжелый год предстоит для всех». Что же ждет их? Агафья снова замесила тесто, уже не помечая, – и следила за крестами неотрывно, пока те не вышли румяными и пропеченными. Именно их кухарка и подала на стол.

Николай, пока все сосредоточенно ели, внимательно рассматривал Катерину. В последнее время она избегала его – уже несколько недель не попадалась на глаза. Но как она изменилась! Семейное счастье ли так повлияло? Налилась цветом, движения ее стали более плавными, аккуратными. Взгляд преобразился: стал мягче, на щеках появился румянец. Николай вдруг понял: она беременна. Но сама она еще не знала, что носит под сердцем ребенка. Сашка, этот мальчишка, еще не догадывается об их грядущем семейном счастье! Ну что же – это ожидаемо, они муж и жена. Пока он долгими мучительными ночами один лежал в холодной постели, этот нелепый романтик любил ее, владел ею! И вот оно – свидетельство! Но почему же так скоро, когда не успел еще смириться с тем, что она никогда не будет принадлежать ему, когда все еще думает о ней? Настроение у Николая испортилось. Он увещевал себя, что все так, как должно быть, но хотел, чтобы эта трапеза скорее закончилась и можно было бы спокойно уйти в кабинет и побыть там в одиночестве. Однако каждый год на Крещение он устраивал праздничный обед. Ушел бы сейчас – обидел бы их, не уважил тех, кто много лет работал на него и на его семью, особенно в эти непростые времена, когда помещиков ни в грош не ставили. Николай решил остаться и продолжить беседу как ни в чем не бывало, не теряя лица.

С ними за столом в этот день сидел Иеремий, схимонах из Оптиной – дальний родственник Агафьи. Откусив кусок печенья, Иеремий сказал:

– Говорят, война идет.

– Как война? – всполошились бабы. – Год-то не високосный – тысяча девятьсот четырнадцатый.

– А вот есть у нас в Дивееве одна блаженная, так говорит, что через годок все мужчины зипуны на серые переменят. Разбойнички в Царство Небесное так валом и повалят.

Александр удивился:

– Как понимать-то это? Зипуны? Разбойнички?

– А так, – объяснил схимонах, – убиенные на войне солдаты, хоть и грешники в мирской жизни, прямиком в Царство Небесное попадут.

Учитель Наташи, Григорий Иванович, вышедший в свое время из семинарии, но так и не решившийся стать священником, слыл человеком очень верующим. Услышав слова Иеремия, перекрестился:

– На все Воля Божия!

Николай спокойно заметил:

– Да блаженные так говорят, что и не разберешь, что они хотели сказать. Догадываться надо. Никогда не понимал эту потребность людей стремиться к блаженным, старцам, объездить как можно больше монастырей, как будто это что-то меняет.

– Да-да, я согласен, – подхватил Александр, – я так думаю: делай свое дело, трудись, соблюдай заповеди. Что еще надо? Вся мудрость уже в Евангелии записана. А война, кто же ее знает? Может, будет, а может, и нет.

– Один монах в скиту близ Оптиной видел в крест, – возразил Иеремий, – а под крестом огненный херувим. После на том же восточном небе он увидел ножны и падающий из них с неба меч. Будет война, – твердо заявил Иеремий, – а потом Антихрист через три года появится.

– Господи, помилуй нас грешных, – снова перекрестился Григорий Иванович.

Мужчины молчали. Катерина побледнела: тошнота подобралась совсем близко. Взглянув на нее, Иеремий вытащил из-за пазухи сырое яйцо и дал Катерине:

– На, возьми.

Катерина недоверчиво взяла странный подарок. Монах протянул второе яйцо Александру.

Александр спросил:

– Что ж остальных подарками не жалуешь?

– А им без надобности, – сказал Иеремий и продолжил, грозя пальцем: – Много предвестников в последнее время. На Афоне сказали, что скоро сами стихии изменятся и законы времени поколеблются. День будет за час, неделя за день, и годы будут лететь как месяцы. Наступило время сына погибели, Антихриста.

Катерина почувствовала себя совсем плохо. В висках зашумело, стало не хватать воздуха.

– Агаша, помоги выйти мне, – попросила она шепотом кухарку.

Агафья вывела Катерину на воздух:

– Катька, а ты, часом, не тяжелая?

– Не знаю я.

– Тошнит?

– Да уж неделю как. Может, отравилась.

– Чем это ты отравилась-то? У меня-то? С моей-то стряпни? Не-е-ет. Тяжелая ты, – ухмыльнулась Агафья.

– Правда?

Эта мысль, надежда на то, что у нее родится ребенок, обрадовала Катерину. Она представила, как будет доволен Александр, узнав эту новость.

Агафья стала распоряжаться:

– Так, значицца, положи кусок грубого льняного полотна на соски – чтобы закалялись. На уродцев на ярмарке не смотри, а то ребенок некрасивый народится, – припоминала Агафья, – веревку никакую в руки не бери – чтобы обвития не случилось. И молись, а то с пузом ходить – смерть на вороту носить.

– Ох, страшно-то как ты говоришь!

– Ну, страшно – не страшно, а уж взад не воротишь. Когда мужику своему скажешь? Ох, и рад он будет! Бог даст – мальчик.

– Хоть и девочка. Я все одно рада.

– А вот тебе и яйца, что Иеремий дал! – осенило Агафью. – Ох, сдается мне, что старец он, хоть и не признается!

На следующий день Катерина кормила Наташу завтраком. Еще оставалось время до уроков с Григорием Ивановичем, и непоседливая девочка решила затеять салки. Катерина отказывалась, и Наташа начала канючить:

– Ну Катя, давай побегаем, Катя!

Катерину с утра мутило, но теперь она знала причину своего недомогания, внутренне свыклась с этим состоянием:

– Наташенька, давай лучше вышивать поучу тебя, ты уже большая!

– Нет, – топнула ногой девочка, – давай! Ты, как замуж вышла, стала скучная, все сидишь, не любишь меня больше.

– Что ж ты такое говоришь, – обиделась Катерина, – конечно, люблю. Как раньше. Просто неможется мне сейчас.

Николай не спал всю ночь, думал о Катерине, о ее будущем ребенке. И теперь, наблюдая эту сцену сквозь приоткрытую дверь, вошел в столовую и вмешался:

– Наташа, Катерина теперь замужняя женщина, ей негоже бегать с тобой в салки.

– Но я хочу! – упрямо топнула ножкой девочка.

– Ты уже большая – должна понять.

– Не хочу понимать! Пусть делает то, что я велю!

– Я сейчас накажу тебя, если ты не уймешься, негодная девчонка! – рассердился Николай. – Ступай заниматься!

Девочка выбежала, в гневе швырнув под стол свою серебряную ложечку.

Катерина покорно опустилась на колени и стала шарить под столом. Николай бросился помогать Катерине:

– Негоже беременной женщине по полу ползать.

– Неужто Агафья…

– Да какая Агафья? – устало вздохнул Николай. – Я сам знаю. Изменилась ты – похорошела.

Отыскав ложечку, Катерина поднялась и стала смущенно теребить платье.

– Я рад за тебя… за вас.

– Я тоже, но… теперь ведь все точно будет по-другому?

– Не понимаю, о чем ты.

– Вы не будете боле?..

Николай поспешно прервал ее. Ему хотелось поскорее закончить разговор, который сам так глупо начал. Вдруг испугался откровений с ней, которые могли привести к чему угодно: не хватало еще сейчас объясняться с чужой беременной женой:

– Какой теперь станет твоя жизнь – своего мужа спрашивай. Как ты там говорила? Ах да – ты должна слушаться мужа, делать все, что он говорит, доверять ему.

– Так говорите, будто виноватая я в чем.

– Ничего подобного, Катерина. Да и какое тебе дело, что я говорю? Теперь у тебя другая жизнь, другие заботы. А теперь прошу прощения. – Николай стремительно вышел из столовой, кляня себя за грубость и этот ненужный глупый разговор.

Вечером Александр лег в постель, обнял Катерину и стал привычно целовать в шею, торопливо развязывая ленты на кружевной рубашке. Катерина аккуратно отстранилась:

– Нельзя нам боле, Саша.

– Что случилось?

– Беременная я.

– Как? Правда?

– Правда!

– Катя, милая ты моя! – Александр вскочил с постели, подхватил Катерину на руки и стал кружить по комнате.

– Ну тише, тише.

– Я не могу тише! Я стану отцом! У тебя под сердцем будущий Сандалов! Продолжение моего рода! Как же я рад, Катя!

Вдоволь наговорившись и помечтав о будущем, они лежали обнявшись на кровати. Катерина чувствовала себя счастливой: «Он рад! Как хорошо!» Александр, поглаживая ее живот через рубашку, спросил:

– Так что же, теперь совсем нельзя?

– Нельзя, Саша, – плохо это.

– А когда же можно?

– После родов сорок дней пройдет – и можно.

– Так это же почти целый год!

– Ну что же делать, милый? Грех есть грех.

Александр давно уснул, а Катерина все никак не могла успокоиться и ворочалась с боку на бок: в один момент жизнь переменилась, ведь теперь она ждала ребенка. Одолевали сомнения и страхи: радовалась беременности, но боялась умереть от родов, как бывало иногда в Дмитрове, когда она жила у отца с матерью. Особенно запомнилась смерть одной женщины, не намного старше теперешней Катерины: за нее, высокую, статную и светловолосую, сваталось все неженатое село. Она выбрала себе пару под стать, а когда забеременела, сделалась еще краше – несла свой живот, как царица. Бабы завистливо смотрели ей вслед. Но во время родов умерла, а муж с горя повесился в амбаре. Ребенок родился уродом и бегал теперь неприкаянный по селу. Что на роду написано, то и будет. Но такой судьбы Катерине не хотелось.

Еще одна мысль тревожила ее: вдруг она станет противной Саше? Фигура обабится: вырастет живот, набухнет грудь, разнесет бедра. Станет муж любить ее так, как раньше? Не найдет себе другую, не рожавшую? Выдержит ли так долго?

На Сретение, как раз когда собирались валить лес на больницу, из Старицы пришла весть: жена убитого де Роберти решила оставить Валентиновку и навсегда уехать из Тверской губернии. После случившегося скандала и суда над горничной и лесником вдова безуспешно пыталась продать усадьбу, но никто из суеверия выкупать дом и жить в нем не хотел. Да и ничего особенного это имение собой не представляло, чтобы платить за него такие деньги: обыкновенная одноэтажная деревянная усадьба, окруженная болотами, – одним словом, проклятое место. Недаром эту усадьбу покойный де Роберти унаследовал от матери, урожденной Ермолаевой, а та, выйдя замуж по большой любви за католика де Роберти де Кастро де ла Серда, за неповиновение была проклята отцом и получила в приданое лишь этот кусок непроходимого болота.

Прослышав про Валентиновку, Николай, недолго думая, отправился туда и предложил помещице, не выкупая земли, приобрести у нее само деревянное строение. Дело оказалось выгодным для обеих сторон, и Вольф с вдовой сошлись в цене. Де Роберти была рада сбыть хотя бы усадьбу и уехать, а Николаю перевезти «проклятый» дом и переделать под него проект больницы оказалось намного проще и дешевле, чем начинать новую. Николай не был суеверным. К тому же ему казалось важным, чтобы больница могла заработать уже в этом году: если бы строили сами, как предполагали, пришлось бы ждать следующего года, чтобы новый сруб отстоялся.

Волею судеб Николай позаботился и об Александре. Оказалось, что в лесу под Валентиновкой с прошлой зимы стояли раскатанными под шатры новый, срубленный «в крюк», большой флигель и баня. Николай решил, что это знак.

После Крещения и разговора с Катериной он много думал: где родится и будет жить ребенок? Сможет ли он по-настоящему отпустить Катерину и не волноваться каждый раз, встречаясь с ней? Николай видел, что она, как и он, тяготится их, пусть даже ставшими теперь редкими, встречами. Катерину надо было наконец отпустить, дать ей жить счастливо. «Рядом с тобой она даже смеяться не смеет!» – решил он тогда, не зная, как поступить. Теперь же эта возможность ясно представилась Николаю: Катерина могла въехать в свой дом, рожать и растить дитя в покое, не потревоженная им, и он наконец тоже освободился бы от нее.

Николай договорился о покупке скопом. Александр помчался в Старицу и взял у Крестьянского банка беспроцентную ссуду на пятнадцать лет на покупку земли и строительство, которые нужно было отдавать только через пять лет равными частями. Все сложилось удачно.

По санному пути перевезли все постройки: усадьбу – в Берново, а флигель и баню – на хутор. Как все теперь стали его называть, Сандаловский, или Сандалиха.

Александр бойко распоряжался на обеих стройках разом – чтобы успеть до пахоты и до полнолуния. В строительстве больницы помогал Петр Петрович, а уж у себя приходилось управляться самому.

Для работы на хуторе Александр нанял троих непьющих мужиков. Заново перекатили зернистые валуны, сложенные в ноябре под новый дом. Первый, нижний маточный, венец поставили на ряж[41] и приготовились собирать сруб.

Как тут же предупредили Клопиха с Агафьей, беременной Катерине подходить к строящемуся дому было нельзя – плохая примета. Собственно, этих «нельзя» было много: и выходить из дома после заката, и смотреть, как забивают скот, и одной ходить в лес, и переступать через коромысло, чтобы ребенок не родился горбатым, и через земляные плоды, чтобы не случилось выкидыша, и через острые предметы, чтобы не вызвать тяжелые роды. Но ничего так не хотелось Катерине, как увидеть хутор и новый дом.

Однажды поутру Александр, ничего не сказав, с улыбкой посадил Катерину в сани и завязал ей глаза платком: сюрприз. Поехали. Сани легко скользили по гладкой припорошенной дороге, забирая то вправо, то влево, и вскоре замерли. Сняв платок, Катерина увидела, что они на хуторе: от дороги на Павловское, у раскидистой березы, вправо уходила колея, петляя мимо сложенных в ряд валунов, забредала в лес и сбегала с высокого берега вниз к журчащей Тьме, как раз к переправе, новой больнице, мельнице и Наташиному омуту.

Перед будущим домом вплоть до дороги простиралось поле, пока еще укутанное жухлым, уже предчувствующим весну, снегом, а позади дома, защищая его от северных ветров, стояли могучей стеной мохнатые ели.

– Как ты хорошо все придумал! – сказала Катерина. На глазах выступили слезы. – Дом, наш будущий дом! Я пошью занавески, украшу подзорами кровати.

– Мы обязательно будем счастливы здесь, – ответил, улыбнувшись, Александр. Ему тоже нравился хутор, их будущее родовое гнездо. Здесь они станут трудиться. Здесь будут рождаться, играть, расти их дети. Сандаловы. Им он передаст этот дом и землю в наследство. Александр гордился, что жена одобрила его.

Александр и Катерина, держась за руки, подошли к сложенным под фундамент валунам. Мужики уже ждали их, не решаясь высказываться перед управляющим: еще чего – бабу свою привез, тьфу ты…

Под второй венец, помолясь, молодые хозяева положили серебряные монеты.

– Неужели совсем скоро, Саша, мы переедем в наш дом?

– Мне тоже не верится! Еще год назад мы были чужими друг другу, а сейчас на всем белом свете нет для меня человека ближе и роднее тебя. И как хорошо, что скоро родится ребенок!

Возвращаясь на санях в усадьбу, Катерина тайком поглядывала на Александра и молилась: «Господи, спасибо Тебе за счастье любить его! Нет человека лучше, чище моего Саши! Помоги мне стать ему достойной женой!»

Несколько недель, вплоть до Пасхи, продолжалось строительство. Мужики, нанятые Александром, уважали управляющего: разом навалились и собрали сруб за неделю. Высокую крышу вывели под конек и покрыли светлой, еще не тронутой дождями, дранкой.

Как только завершили крышу, стали, перебрехиваясь топорами, рубить доски, готовить косяки на проемы. Потом начали тесать топорами внутри, строгать, ювелирно выводить рубанками гладкие стены. Весело, задорно пахло свежим смоляным тесом. Дом получался большой и высокий, с просторной открытой террасой, на которой Катерина тут же замечтала поставить стол и самовар.

Между бревнами, чтобы не дуло, конопатили сухим мхом и льняной паклей, а щели потолка сверху промазывали еще и глиной, перемешанной со свежими опилками, поверх застилая мхом, чтобы никакая живность не заводилась. Печи клали из обожженных кирпичей, надевали на них марлевые рубашки, как на младенцев, и промазывали красной, загодя добытой неподалеку, глиной, а уж потом белили известкой. Красота!

Александр и Катерина встретили Пасху в усадьбе, как просил Николай, а на Светлой седмице, собрав нехитрые пожитки, перебрались на хутор Сандаловский.

После Троицы Катерина с Александром, обнявшись, пили мятный чай на террасе. Со вчерашнего дня погода испортилась: неожиданно пришла прохлада, и стало неуютно и зябко.

Жизнь Катерины переменилась: они с Александром одни жили на хуторе в новом большом доме, где все еще приятно пахло свежим деревом, хвоей. Катерине нравилось варить мужу кофе, жарить яичницу по утрам. Она любила вставать пораньше, до рассвета, и, не веря своему счастью, смотреть, как спит Александр. Ей нравилось, что их до сих пор называли «молодыми». И действительно: они не могли надышаться друг на друга.

Допив чай, Александр задорно подмигнул Катерине, пошел домой и вернулся с пледами в руках:

– Пойдем.

Катерина обрадовалась. Это значило, что ее ждал сюрприз. Она привыкла ждать чего-то такого: Александр часто привозил искусно собранные букеты полевых цветов, ягоды или имбирные душистые пряники. Недавно, чтобы рассмешить ее, притащил из леса енота. Александр всерьез собирался приручить животное, но еноту удалось спастись.

Катерина закуталась в теплую вязаную шаль из своего приданого, и они побрели по лесной, со следами телег, дороге в сторону Бернова. Вдруг Александр взял ее под руку и повел влево, в чащу леса. Недалеко от дороги их взглядам открылось небольшое лесное озерцо, скрытое от людских глаз деревьями. У его тенистых берегов, отражаясь в темной воде, качались белые упругие кувшинки.

– Посмотри – вода совсем теплая! – Александр стал раздеваться.

Не поверив, Катерина дотронулась рукой до черной спокойной воды, от которой шел белесый пар. Действительно, вода оказалась теплой.

Александр, обнаженный, стоял на берегу. Катерина невольно залюбовалась гибким, почти мальчишеским телом мужа. Стащив через голову свое широкое беременное платье, Катерина осталась в одной рубашке. Александр с криком: «Охохоооо!» бросился в воду и поплыл. Катерина мерзла на берегу, все еще не решаясь войти в черную пугающую воду.

– А вдруг змеи, Саша?

– Здесь нет змей, здесь никого нет – я проверил уже, глупая.

Катерина осторожно вошла в воду. Было прохладно, а озеро так и манило своим теплом. Александр подплыл к ней и обнял, нежно прижавшись к животу головой, поцеловал грудь, шею и наконец осторожно прикоснулся к ее губам.

Николай ехал на лошади в Павловское. Заслышав крики недалеко от дороги, он решил, что крестьяне бедокурят в лесу, и отправился посмотреть. Раздвинув еловые ветки, он увидел в озере Катерину в прозрачной рубашке и обнаженного Александра. Он хотел тотчас уйти, но не смог сдержаться и остался наблюдать за ними.

В намокшей рубашке, плотно облегавшей набухшую грудь с замерзшими сосками, Катерина показалась ему очень женственной. Совсем не той девочкой, какой он увидел ее почти два года назад. Николай почувствовал, что сердце его, наконец начавшее успокаиваться после отъезда Катерины, вновь тоскливо защемило и запело старую песню: «Не моя».

Александр вышел на берег и, дрожа от холода, не вытираясь сам, поспешил подать руку Катерине. Помог выйти на берег, заботливо снял мокрую рубашку, вытер и укутал в теплый плед. Николай с досадой отметил, какое у Александра подтянутое безупречное тело, натренированное часовыми поездками на лошади, не испорченное уродливыми шрамами былого ранения на войне. Отвернулся и побрел к дороге прочь от влюбленных, завидуя им. «Александр молод и красив, и главное – любит ее, это видно. Хорошо заботится о Катерине. С ним она счастлива. Смог бы я предложить ей то же самое?»

После Иванова дня Александр и Катерина вместе пошли в баню, как это завелось у них с самого начала их супружества. Они так наслаждались друг другом, что не хотели расставаться ни на секунду. Родов ждали только через месяц – Катерина ходила хорошо. Лето не баловало дождями, жара держалась допоздна, поэтому мыться пошли уже в сумерках.

Катерина взяла с собой кусок нового мыла, которое в подарок привез из Старицы Александр, захватила чистые наглаженные полотенца с вышитыми на них инициалами Е.С. и свежее исподнее белье.

В предбаннике приятно пахло новыми березовыми вениками, срезанными до Петра и Павла, пока «Петрок не оторвал листок». «Как же здорово здесь будет зимой!» – представила себе Катерина и стала раздеваться. Стоя было невозможно – мешал живот, поэтому она присела на лаву, покрытую тканой цветной дорожкой, такой же чистой и новой, как сама баня.

Александр принес из колодца воду. Зимой привык бросаться из жара в снег, но сейчас, летом, приходилось обходиться несколькими ведрами ледяной колодезной воды.

Катерина скрипнула новой, еще плохо подогнанной и пахнущей свежей древесиной, дверью в баню. Горячий крестик ожег грудь. Александр уже лежал на полке, накрыв лицо веником и вдыхая аромат свежей березы.

Едва успев налить в ушат горячей воды, Катерина не успела опомниться, как сползла на пол. Перед глазами замельтешило. Превозмогая себя, она на четвереньках доползла до двери, приоткрыла ее и потеряла сознание. «Угорели!» – успела подумать Катерина.

Пока барин гостил у матери в Малинниках, Агафья с Ермолаем решили прокатиться в Сандалиху, проведать молодых, а то и выпить с управляющим, если предложит. Дома хозяев не оказалось. Тогда Агафья подошла к бане и, увидев пробивающийся сквозь щель свет, заметила длинную косу Катерины, перекинутую через порог. Кухарка рывком распахнула дверь настежь – Катерина и Александр неподвижно лежали на полу. Агафья кинулась звать подмогу.

Подоспевший Ермолай помог выволочь угоревших наружу и стал отливать Александра холодной водой из ведра прямо на скамье возле бани, а Агафья занялась Катериной.

Катерина очнулась и, едва открыв глаза, заголосила:

– Он не ворочается!

– Кто?

– Ребенок! Не чую его…

– Да полно тебе, не каждую ж минуту он должен ногами сучить, – успокаивала Агафья.

– Нет, – рыдала Катерина. – Не чую его, – повторяла она снова и снова, показывая на живот, – как оборвалось все внутри. Где Саша? Саша!

– Да жив он, муж твой, вытащили, отлили его – сейчас оклемается.

– Саша, Саша! Ребенок!

Агафья, доверяя бабскому чутью, всполошилась:

– Ермолай, зови Вовиху!

Вовиха была местной ведьмой, заговаривала неспящих детей, лечила грызь[42], снимала порчу. Старуху уважали и боялись одновременно.

Ермолай, оставив приходящего в сознание Александра, поскакал во всю прыть за Вовихой, которая жила в Заречье.

Вскоре колдунья была на месте. Ею оказалась аккуратненькая белесая миловидная старушка с голубыми, почти прозрачными глазами, в беленьком платочке с кружавчиками и вышитыми цветочками по краю.

Ощупав живот Катерины своими птичьими лапками-пальчиками и прочитав «Отче наш», Вовиха вынесла приговор:

– Нет его там больше.

Катерина выла, поглаживая живот.

Александр очнулся, но все еще не понимал, что происходит:

– Кого нет? Где?

Катерина, уже не обращая внимания на Александра, стала со слезами молить старуху:

– Сделай что-нибудь, ты же можешь! Помоги! Верни мне его!

Пошамкав тонкими голубоватыми губками, колдунья равнодушно пожала плечами:

– Ты все равно его потеряешь, рано или поздно.

– Пусть, пусть поздно, но сейчас верни, верни мне его, – выла Катерина.

Вмиг забылись все молитвы и псалмы, которым учила ее Марфа. Она подумала: жизнь ее нерожденного ребенка зависит сейчас от этой старухи.

– Катя, я здесь, я жив, – слабо отозвался Александр, не в силах поднять голову.

– Потом поболе выть-то придется, – все еще сомневалась Вовиха.

– Они хорошо заплатят – это управляющего ребенок, – внесла недостающий довод Агафья.

– Несите икону, какая поближе, – скомандовала ведьма.

Принесли любимую Катеринину Тихвинскую и керосиновую лампу. Катерина при виде образа успокоилась.

Вовиха перекрестилась, затем склонилась над животом Катерины, все еще лежащей на земле, и стала шептать, медленно, будто паучьими лапками, перебирая по животу пальцами, время от времени сплевывая на землю.

Александр следил за ними мутными глазами. Ермолай отошел в сторону и курил.

Вдруг ребенок шевельнулся. Катерина вздрогнула.

– Парень будет. – Вовиха с облегчением хлопнула по колышущемуся от детских толчков животу и вздохнула: – Эх, надо было так оставить. Еще не то тебе через него пережить придется.

Катерина не слушала старуху: ее сын, ее ненаглядный сын, уже любимый ею, жив – все плохое позади.

Когда Ермолай увез Вовиху, Агафья помогла Катерине и Александру зайти в дом.

– Что это за бабушка была, Агафья? – спросил Александр.

– Так то ж Вовиха, ведьма наша берновская.

– Как ведьма? Ты знала, Катя?

Катерина молчала. Она не знала Вовиху: услышала ее голос и доверилась, не задумываясь. Теперь Катерине стало особенно стыдно перед Марфой, которая учила молитвам и никогда бы не допустила, чтобы ведьма даже близко подошла к внучке. Но под руками Вовихи ожил ребенок, было это совпадением или нет, и теперь Катерине стало не важно, кем была Вовиха. Главное, ребенок остался жив. «Грех! Грех!» – мерзко отзывалось у нее в голове. Катерина оправдывала себя, что не ведьма – Бог спас сына.

– Ну а кто ж, по-твоему? Кого надо было звать-то? – взвилась Агафья.

– Врача.

– Ну так и звал бы, – огрызнулась Агафья и стремительно вышла из дома, хлопнув дверью. – Печку топить не умеет, собака! – выругалась про себя Агафья.

Сандаловы остались одни. Катерина чувствовала, что муж с трудом сдерживается. Наконец Александра прорвало:

– Как же ты допустила такое, Катя?

– Она же спасла, – возразила Катерина.

– Ведь это ведьма! Может, она порчу на тебя и на ребенка навела! – Теперь и неизвестно, каким он родится! Может, урод?

– Делай со мной что хочешь.

– Как ты могла?! Нет больше тебе доверия! – крикнул Александр и, громко стукнув кулаком об косяк, вышел из дома.

Катерина плакала и не ложилась спать – это была их первая ссора, и она не знала, что делать, чего ожидать. Вдруг Александр ушел навсегда? Или задумал плохое? Не бежать ли искать его в ночи? Но не решалась: в лесу вокруг хутора бродили дикие животные. Катерину душило чувство несправедливости: почему осудил? Ребенка и их самих чуть не загубила баня, стопленная самим Александром.

К утру Александр вернулся, умылся, привычно фыркая и расплескивая воду, переоделся и, не замечая Катерины, уехал в поле.

Вскоре в пыльном дорожном костюме примчался Николай, порывисто взбежал на крыльцо и громко заколотил в дверь:

– Только что из Малинников. Агафья все рассказала.

Катерина отрешенно пригласила его войти и налила чаю:

– Вы тоже судите меня?

– Тебя? За что?

– За то, что не молилась, а ведьму позвала.

– Да любая мать сделает все, что угодно, ради спасения своего ребенка. Я поступил бы так же.

– Тогда отчего Саша меня судит?

– Не знаю, Катерина. Думаю, винит себя за то, что подвел тебя, что не смог тебе помочь.

– Почему же тогда не говорит со мной? Будто виноватее меня нет никого на белом свете? – заплакала Катерина.

Она плакала и не могла успокоиться.

– Ну тише, тише, это пройдет, забудется, – успокаивал Николай, а про себя думал: «Черт знает, что такое!» – я поговорю с Александром.

– Правда? И он вернется? – встрепенулась Катерина и вытерла слезы.

– И он вернется, – устало сказал Николай.

Эти долгие дни и недели, когда он пытался забыть Катерину, отдалиться, стали тщетными, обратились в прах в одно мгновение. Один ее взгляд – и он готов был бежать по ее зову, выполнять любые желания, даже помогать стать счастливой с другим. Николай корил себя: «Где моя сила? Я военный офицер, ранен в бою, но не могу устоять перед этой женщиной. Я проклят, заколдован – не иначе».

Вышло, как сказал Николай: в тот же день после разговора с ним Александр вернулся и вел себя как ни в чем не бывало, веселился и шутил. Катерина ожидала какого-то объяснения между ними, но так и не дождалась. «Наверное, к лучшему», – успокоилась она.

Николай настоял, чтобы Александр каждый день привозил жену в усадьбу играть с Наташей или помогать Агафье на кухне: оставлять ее одну на хуторе было небезопасно: скоро ожидались роды. Катерина обрадовалась. Посидев в одиночестве на хуторе, заскучала: шить нельзя, одной в лес беременной ходить нельзя – плохая примета, да и опасно. Да и тосковала без Александра, который с утра до ночи уезжал в поля: то сенокос, то прополка, то уборка озимых.

Семнадцатого июля Агафья с Катериной варили варенье из вишен. Сначала предстояла самая неприятная работа: покрывая все вокруг въедливыми брызгами кислого сока, вытащить шпильками косточки.

– Тьфу ты, собака! – то и дело раздражалась кухарка. Она терпеть не могла варить вишневое варенье. То ли дело сливовое: возни мало, косточки большие, а варенье сладкое и ароматное, со шкурками. Но урожай вишни в этом году оказался, как назло, огромным: ни конца, ни краю этим ягодам. – Ты свои банки пометишь и отдельно в подвал поставишь, – наказывала Агафья. – Как народишь младенчика, муж все на хутор свезет.

– Да неудобно как-то: сахар-то не мой, а барский… – отнекивалась Катерина.

– Так ведь и ты барину варенье варить не должна, вот за работу и возьмешь десяток баночек-то.

Провозившись с ягодами все утро, принялись наконец варить. Агафья притащила четыре медные сковороды с длинными деревянными ручками и растопила плиту. Поставила две сковороды, предварительно отмерив в них воды и сахара, еще как мать учила. Или свекровь? Уже не вспомнить… Когда сироп разогрелся, расползся и стал то тут, то там покрываться пузырьками, кухарка добавила по ложке патоки – чтобы варенье не засахаривалось. В кипящее сладкое варево Катерина осторожно засыпала исходящие соком, обмякшие бессердечные ягоды. Вскоре показалась тревожная ароматная пена, сначала нерешительно потопталась у краев, а потом, осмелев, с нарастающим гулом и шипением захватила всю кипящую поверхность «вари». Кухня наполнилась беззаботным летним ароматом. Сковороды задребезжали, и Агафья, ухватив ложкой капельку сиропа, опустила ее в воду – та пошла ко дну.

– Готово! – радостно оживилась Агафья. – Давай следующую партию. – И убрала две сковороды с кипящей «варей» на стол, отдохнуть.

Катерина тем временем поставила на плиту две новые сковороды, с которыми предстояло проделать ту же операцию, и приготовилась отмерять сахар.

В кухню ворвался взъерошенный Ермолай:

– Всеобщая мобилизация! Война с Германией!

Агафья упала на колени:

– Господи помилуй!

– С чего ты взял? – не поверила Катерина.

– Нарочный из Старицы прискакал – указ на площади зачитывал. А чего зачитывать? – сплюнул Ермолай. – Одни старики с детями в Бернове сидять. Мужики с бабами на сенокосе сейчас.

Как назло, Николай и Александр тоже уехали в поле.

– Ты скачи, Ермолка, барина с управляющим найди, им скажи, – попросила Агафья. Когда Ермолай вышел, завыла: – Ох, чуяло мое сердце беду! Ох, останемся мы сиротинками! Ох, правду старцы сказали!

– Что делать-то, Агаша? – тоже начала всхлипывать Катерина.

Вид плачущей Катерины на последних неделях срока привел кухарку в чувство. Еще разродится со страху, не дай Бог. Агафья встала и закрыла чугунными крышками горелки:

– Ты давай успокойся, милая, не про то забота твоя. Про ребятеночка свого думай. А мужики сами разберутся. Вот Николай Иваныч приедет и все нам правильно скажет.

Пришла, утираясь платком, заплаканная Клопиха:

– Ох, беда! Мужиков наших на смерть отправляем!

– Ты чего городишь-то, – вмешалась кухарка, показывая на Катерину, – может, и обойдется как-нибудь. Уж царь-батюшка наш не допустит погибели своих ребятушек-то.

– Ох, мой Васенька! – не унималась Клопиха. – Не пущу!

Григорий Иванович зашел на кухню, отрезал себе ломоть хлеба и сказал:

– А я поручаю себя Царице Небесной. Хочу пострадать за веру святую, за царя-батюшку и родимую мать-землю русскую, за православный наш народ. Пострадать, да и помереть в сражении. Не поминайте лихом, – с этими словами он поклонился и ушел – поехал в Старицу.

Вскоре во дворе заржали лошади: прискакали Николай с Александром. Александр стремительно вбежал на кухню и обнял Катерину:

– Катя, родная, иду отечество защищать! Пора!

Катерина опешила:

– Неужто ты поедешь, не дождавшись родов? А убьют тебя, так и не узнаешь, кто у тебя, сын или дочь?

– Так ведь всеобщая мобилизация, Катя, война, как же можно!

Николай, который пришел после Александра, вмешался, стал успокаивать Катерину:

– Поедем завтра в Старицу – может, и не мобилизуют, – у него после окончания университета отсрочка, к тому же единственный кормилец в семье.

– Как? Сидеть и трусливо штаны протирать, пока другие воюют? – встрепенулся Александр.

– Во-первых, нечего горячку пороть, может, мы немца напугаем, и не будет никакой войны, а во-вторых, у нас сенокос сейчас – об этом тоже надо подумать. Чем лошадей на войне кормить, воздухом? Не будет сена – не будет и победы, кавалерия воевать не сможет. Делай каждый свое дело! И вы все не ревите! – начал выходить из себя Николай. – Что тут? – он подошел к столу, на котором стояла еще горячая сковорода с ароматным вишневым вареньем. – Вот и варите, запасайтесь на зиму!

– Барин, а старцы-то все знали – быть войне-то, – запричитала Агафья.

– Чему быть – того не миновать, – отрезал Николай. – Немца побьем, и все! Не реви, – он подошел к Агафье и обнял ее за плечи.

Катерина, бледная, в оцепенении, сидела на лаве. Слезы куда-то пропали. В один миг ее счастье исчезло. Неужто останется совсем одна? Как выдержать такое горе? Муж уйдет воевать. А что, как ребенок сиротой вырастет, так и не увидит своего отца? Катерина почувствовала, как дитя неистово забилось у нее под сердцем, как будто услышав ее горестные мысли. Катерина стала ласково гладить живот, но резкая боль обхватила поясницу и тут же теплая вода потекла у нее между ног на пол.

– Саша!

Александр бросился успокаивать жену:

– Не бойся, я дождусь, не оставлю тебя.

– Уже, уже началось!

– Как? – испугался Александр. – Что же делать?

Агафья опомнилась первой:

– Ну вот, напужали бедную! Рожает раньше срока! Повитуху нужно! Ермолай! Ехай за ей!

Ермолай, занятый мыслями, мобилизуют его по возрасту или нет, больше всего хотел сейчас выпить, а не мчаться опять через все село:

– За кем ехать?

– Мы с Егоровной договорились. Скорей! Да смотри не говори, что Катька рожает! Скажи, пусть приходит – лошадь обещалась посмотреть. – Агафья стала растирать спину у стонущей Катерины.

– Какую лошадь? – не понял Ермолай.

– Скажи Егоровне, что лошадь нужно посмотреть – она поймет!

– Да что сделается от родов бабе? Хоть корова вырасти у ней в пузе – и та выскочит, – с досадой сплюнул Ермолай и поехал за повитухой.

Николай, хладнокровно воспринявший весть о войне, в первые минуты схваток Катерины тоже растерялся. Сейчас, после слов Ермолая, опомнился, засуетился:

– Черт! И Петр Петрович как раз в Старицу поехал. Давайте-ка ее наверх, в мою спальню.

Катерина, хоть и мучилась от боли, стала противиться:

– Нет, Саша, вези меня домой!

– Куда? Ты еще по дороге, не дай Бог, родишь!

– Неудобно это! – Мысль о том, чтобы рожать в постели Николая, показалась ей противоестественной, дикой.

– Ничего, как барыня рожать будешь, – успокаивала Агафья.

Николай подхватил ее под одну руку, Александр – под вторую, и мужчины повели стонущую Катерину в спальню.

Со словами: «Помогай, Бог, трудиться!» скоро пришла Егоровна. Николай и Александр вышли, оставив Катерину с повитухой и Агафьей.

Катерину переодели в чистую рубаху, распустили волосы и дали выпить крещенской воды. Клопиха помогать в родах не пошла, но, сама мать, сжалившись над страданиями роженицы, зажгла во всем доме перед иконами Сретенские и Пасхальные свечи. Детей приказала увести в дальний конец дома.

– Эх, бабья мука. – Егоровна начала растирать живот и спину Катерины коровьим маслом. Зажгла в изголовье веточку полыни.

Николай с Александром отправились дожидаться в кабинет, но и туда из спальни явственно доносились крики Катерины. Каждый раз лицо Александра искажалось:

– Не могу это слышать. Все я виноват!

Николай спокойно принес водки, налил, заставил Александра выпить и закусить огурцом.

– Бедная Катенька, жена моя, – заплакал Александр.

Николай достал портсигар, закурил и подошел к окну. Боялся, что Александр догадается о его чувствах: он готов был бежать к Катерине, помогать ей, держать за руку.

Катерина кричала. Было слышно, как ее под руки, что-то приговаривая, водили по комнате. «Ты все равно потеряешь его», – зловеще стучали в ее ушах слова ведьмы.

– Господи, возьми меня, меня, грешную, но спаси его! – взмолилась Катерина.

– Отоприте все замки, откройте двери! – распорядилась Клопиха, прибежавшая на крик.

Александр с Николаем бросились открывать все сундуки, шкафы и двери в усадьбе.

Было за полночь. Роды затягивались – ребенок не появлялся. В кабинет пришла измученная Агафья:

– Ехайте к батюшке – пусть Царские врата откроет и молебны прочитает святым Варваре и Катерине.

Александр в забытьи сидел за столом. Николай подхватился:

– Я сам, ты тут оставайся!

Николай понимал: если повитуха попросила открыть Царские врата, да еще посреди ночи, дело плохо – Катерина не могла разродиться.

Пока Николай ездил в церковь, Катерину заставляли ходить вверх-вниз по лестнице, дуть в бутылку, окатили ледяной водой из ушата. Ничего не помогало: схватки затягивались.

Когда Николай вернулся, Катерина все еще не родила. Александр в оцепенении сидел в кресле: страх потерять жену, ее крики за стеной обездвижили его.

– Вот что, барин, – мокрая от пота Агафья вошла в кабинет. – Ты зайди в спальню-то. Есть такое средство. Она тебя напужается и родит – повитуха так велела. А ты, – она кивнула на Александра, – снимай штаны и переодевайся во все женское, Катьке легче рожать будет. – И Агафья бросила в него что-то из своей одежды.

– Правда? – не понимал Александр.

– Егоровна приказала – правда.

Александр стал послушно стаскивать штаны. Николай поплелся за кухаркой в свою спальню. Спальню, куда он надеялся привести Катерину в качестве своей жены. В спальню, где она должна была рожать его детей. И вот она здесь, рожает. А его, Николая, ведут сюда в качестве пугала, чтобы она скорее родила.

Катерина, лежа в кровати, слабо стонала. Силы ее были на исходе. Увидев Николая, она всполошилась:

– Ай, нет! Уведите его! Пусть не смотрит!

– Тужься, тужься! – закричала на нее Егоровна. – Ах, молодец! Вон головка пошла!

– Все, уходи, уходи, барин! – стала выпроваживать его Агафья.

Выходя за дверь, Николай услышал на спиной детский плач.

– Мальчик, здоровенький, – объявила повитуха.

Николай закрыл за собой дверь. Ну вот и все. Сделал свое дело. Она жива. Ребенок здоров. Она теперь мать. Слава Богу за все.

Катерина смутно видела, как ее и младенца окропили святой водой. Потом ребенку перерезали серпом пуповину, перевязали материнским волосом. Повитуха облизала голову ребенка, сплевывая на левую сторону – «чтобы спокойный был». После этого Егоровна с помощью Агафьи стала обмывать его в воде, куда положила соль, куриное яйцо и серебряную монету – от болезней, чтобы был здоровым, белым, чистым и богатым.

Купая, Егоровна приговаривала: «Мыла бабушка не для хитрости, не для мудрости, мыла ради доброго здоровьица, смывала причище, урочище, призорище».

После купания новорожденного завернули в рубаху Александра, «чтобы батя любил». И вот ребенок с усердием сосал грудь. Крепенький – так сильно вцепился в нее. Катерина с удивлением рассматривала сына: крупный, длинненький, не верилось, что он мог помещаться у нее в животе. Она с нежностью провела кончиками пальцев по его еще мокрым волосикам – их оказалось много, они были темными, и там, где пушок уже высох, стал заметен медный отлив. «Похож на отца», – с гордостью подумала Катерина.

Она почти не чувствовала, как Егоровна извлекала послед, приговаривая «кыс-кыс-кыс» и подергивая пуповину.

Агафья позвала Александра и, вручив ему горбушку хлеба с солью и перцем, наказала:

– Чтоб знал, как горько и солоно пришлось Катьке!

Александр, сам себя не помня, все еще пьяный и нелепый, в женской одежде, проглотил хлеб, не поморщившись, и дрожащими неловкими руками взял ребенка на руки:

– Мой сын! Ты – Сандалов! Запомни это!

Катерина засмеялась. Боль ушла. Словно не было всех этих мучительных часов, пока она находилась на краю, на грани жизни и смерти. Наступило облегчение, душа наполнилась тихой радостью.

Пришел Николай и заглянул в спальню:

– Ну, можно и мне на богатыря посмотреть?

Александр торжественно передал ему ребенка:

– Вот. Знакомьтесь – это Александр.

– Александр? Как и ты? – удивился Николай. «Ох, как похож на отца – ничего от Катерины», – кольнуло его.

– Да, у нас в семье старшего сына как отца называют – традиция такая. Вот и я Александр Александрович, и он Александр Александрович.

– Плохая примета, – чуть слышно прошептала Агафья.

Ребенок заплакал, и Николай заторопился передать его матери. Катерина хотела дать ребенку грудь, но смущалась присутствия Николая. Он все понял и, кашлянув, засобирался из комнаты, окликнув Александра:

– Нам пора в Старицу – Ермолай уже запряг.

– Как? Так скоро? – растерялась Катерина.

– Все будет хорошо, не волнуйся, – успокоил ее Николай. – Прощай, Катерина. Если призовут меня сегодня, я матери письмо напишу, как и чем тут распорядиться. Не успел сегодня ночью… А пока с детьми попрощаюсь. Надо еще в Малинники по пути заехать. Жду тебя внизу, – сказал он Александру.

Александр поцеловал Катерину и младенца, повитуха вручила ему что-то теплое, сочащееся, замотанное в тряпку:

– Пока не уехал, закопай-ка послед под молодым деревом и скажи: «Месту гнить, ребенку жить».

Александр схватил сверток и вышел.

– Хорошо хоть, сына увидел, – шепнула ему вслед повитуха.

Катерина заплакала. Ей было страшно, она боялась никогда больше не увидеть мужа. Мысль об этом казалась дикой: неужели можно в один миг все потерять?

– Ну-ка не реви, – спохватилась повитуха. – Молоко пропадет! О чем думаешь? О ребенке думай. Ты теперь – мать. Вот сегодня в баню пойдем живот тебе править, бинтами замотаем – ты у нас еще шесть недель полумертвая, беречь тебя надо.

К вечеру Николай с Александром вернулись. Николай пока оставался в запасе, а Александр записался вольноопределяющимся и 21 июля должен был явиться в уездное присутствие на сборный пункт, а оттуда уже отправиться в учебную команду, а после – на фронт. Петр Петрович тоже записался вольноопределяющимся и в тот же день отбыл из Старицы, как и Григорий Иванович. Павла пока не мобилизовали. Фриценька, провожая его в Старицу, устроила скандал:

– Как? Ты будешь убивать моих соотечественников. Я уйду от тебя, Пауль.

К счастью, тем же вечером Павел вернулся в Курово-Покровское, не убив ни одного немца, и хрупкий мир в семье был восстановлен.

Катерине и Александру предстояло провести вместе два дня. И дни эти оказались нелегкими для обоих. Сандаловы остались во флигеле управляющего, где провели самые лучшие, первые месяцы после свадьбы. Решили, что Катерина пробудет здесь до того времени, когда вернется Александр, ведь жить одной с ребенком на хуторе, тем более во время войны, небезопасно. Никто не знал, что случится дальше, как долго продлится война и придет ли немец в эти края.

Ребенок оказался неспокойным, просыпался и плакал, стоило лишь положить его в люльку. Катерина измучилась: приходилось круглые сутки держать его на руках, качать и кормить грудью – ничего другого не оставалось.

Агафья приходила помочь, вздыхала и говорила, что надо звать Вовиху, но Александр запрещал.

Находясь между сном и явью, в полузабытьи, Катерина чувствовала, как по капле уходит их время. Александр нервничал и судорожно хватался наставлять ее, как ей жить дальше, без него, пока он на войне, но Катерина всякий раз принималась плакать, ребенок просыпался и тоже плакал, и Александру снова и снова приходилось утешать жену, уверять, что война скоро закончится и он вернется, что не может иначе – его долг защищать родину, а значит, и семью.

Катерина видела, что Александр хотел бы напоследок овладеть ею, как прежде, в те недолгие месяцы до беременности. Но она кровоточила и боялась этого. К тому же отец Ефрем предостерегал: нельзя допускать мужчину до сорока дней – грех. Но в то же время как можно было отказать мужу, который уходил на фронт? А вдруг Бог накажет, и его там убьют из-за того, что согрешили? Катерина терзалась в сомнениях. Но не в их силах была что-то изменить: как только Александр принимался обнимать Катерину, как только она пыталась положить ребенка, тот просыпался и оглашал своим густым ревом тишину флигеля.

Решили крестить младенца, пока Александр не уехал. Катерина осталась дома – до сорока дней она считалась нечистой и не могла войти в церковь, пока священник не прочтет над ней разрешительную молитву.

Крестными Александр попросил стать Николая и Агафью. Те не отказали. Но Агафья из церкви вернулась молчаливая и подавленная: во время крещения комочек воска с прядью ребенка, отрезанной отцом Ефремом, не поплыл, как обычно, а утонул, что стало еще одним дурным знаком в судьбе маленького Саши.

Когда Катерина спросила, как прошли крестины, Агафья, отдавая ей младенца, ответила:

– Да как прошло? Хорошо прошло: всю службу, родимый, плакал, у Боженьки для себя лучшей доли просил, – и пошла накрывать праздничный стол.

На следующий день Александр, провожаемый слезами Катерины, благословив ее и Сашу, вышел из дома.

Клопиха, на пороге прощаясь с Александром, сказала:

– Запомни молитву такую:

Щит мне подруга,

Христос мне защита,

Иду я, и везде мне путь

И светлая дорога.

Аминь. Аминь. Аминь.

Агафья приготовила Александру хлеб и соль, которые он должен был взять с собой в дорогу.

Чтобы путь оказался ровным, за порогом постелили белое холщовое полотенце, по которому Александр вышел из дома. Как только он скрылся, Агафья вошла во флигель и, вздыхая и поглядывая на Катерину, повесила полотенце на гвоздь в красный угол. Катерине подумалось, что эта белая ткань с пыльными отпечатками сапог может годами висеть в этом углу, и что она, возможно, никогда больше не увидит мужа, а Саша – отца. Катерина не выдержала и, схватив сына, еле одетая, под крики Агафьи: «Куда ж ты голая! Опомнись!» – побежала во двор. Но повозка уже уехала. Маленький Саша, плохо укутанный, проснулся от раннего утреннего холода у нее на руках и заплакал. Катерина, прижимая его к себе, не обращая внимания на плач, босая, побежала на дорогу: далеко внизу, уже на самом повороте, она увидела маленькую повозку, в которой уезжал на войну муж. Чувство бессилия и безмерной усталости овладело ею: все эти счастливые дни, проведенные с ним, были напрасны. Никакие воспоминания о них, ребенок, надежда, что все еще образуется и он вернется, не могли сейчас совладать с горем и успокоить ее. Весь день Катерина в голос выла на кровати.

Через месяц Николай принес письмо. Был конец августа: все уже говорили о блестящей победе 1-й армии Ренненкампфа под Гумбинненом, но еще не получили вестей о сокрушительном поражении 2-й армии при Танненберге. Пока же радовались и ждали скорой победы над немцами и конца войны.

Николай постучался во флигель. Катерина сидела в кресле и задумчиво смотрела в окно, маленький Саша спал у нее на руках. Время, которое ошалело неслось в те последние дни, когда муж еще был здесь, вдруг замерло. Все дни слились воедино, превратились в липкое желе. Она не помнила, какой сегодня день недели, даже часы в сутках и те сдвинулись – она только кормила и качала Сашу, ожидая, как кто-то придет и сообщит ей о смерти мужа.

– Хорошие новости, Катерина! Пришли письма от Александра, мне и тебе. Свое я уже прочел – он пишет, что все у него хорошо.

Катерина в оцепенении равнодушно пожала плечами:

– Зачем он пишет мне? Он жив – вот и все, что мне нужно знать.

– Ты обижена, но позволь мне все же прочесть?

– Читайте, коли хотите.

– Ну изволь. Итак. – Николай распечатал письмо. – «Милая моя любимая Катя! Как мне не хватает тебя!»

Слышать слова мужа из уст Николая было странно. Он читал, и в какой-то миг стало непонятно, что пишет Александр, а что говорит он, Николай. Слова Александра стали словами Николая и обрели совсем другое значение.

Николай также понимал двусмысленность происходящего, но продолжал читать, стараясь делать это как можно более будничным голосом, выглядеть равнодушным и отстраненным.

– «Я знаю, что мы плохо попрощались с тобой, и ты не понимаешь меня, как мог я при таких обстоятельствах покинуть тебя и Сашу. Но поверь, однажды ты поймешь меня. И он, наш сын, я знаю точно, не осудит меня, когда вырастет и станет взрослым мужчиной. Учеба моя продолжается, но я жду не дождусь, когда можно будет сразиться с нашим врагом. Быть вольнопером[43] мне нравится, тем более, как я объяснял тебе, я смогу сдать экзамен на офицера и тем самым сократить срок службы и скорее вернуться к тебе».

– Он никогда не вернется, – задумчиво прошептала Катерина.

– Что за вздор, скажи на милость? Опять приметы? Сорока на хвосте принесла?

– И это тоже. Яблок столько, что деревья с корнем выворачивает. А грибов нынче… Много грибов – много гробов.

– Мы побеждаем! Слышала? Да он даже на фронт не успеет попасть, муж твой. Поучится, офицером вернется – ты даже не заметишь.

Завозился, зачмокал маленькими губками Саша.

– Извините, барин, мне кормить пора.

– Да, конечно, – сказал Николай и вышел из флигеля.

Пришла новость о поражении и самоубийстве генерала Самсонова. Стало ясно, что на скорую победу рассчитывать не стоило. Каждый день приносили вести о новых смертях и поражениях на фронте. Солдатки не выходили из церкви – отец Ефрем поочередно служил молебны то за здравие, то за упокой. С конца августа ввели сухой закон, но по сельским улицам все равно ходили пьяные: самогонные аппараты работали исправно.

Берновские солдатки, «германки», как их теперь называли, которые никогда прежде не держали денег в руках, полностью зависели от своих мужей, теперь начали получать пособия. Радовались: «Мы теперь воскресли, свет увидели!» Многие из них, получив деньги, стали спускать их на наряды до того, как кто-то из семьи мог прибрать пособие, а некоторые пристрастились играть в карты, где проигрывали все, что не успевали потратить. «Казна» и «орлянка» – первая поганка», – говорила Агафья.

До Катерины то от Клавки, то от Агафьи доходили страшные слухи. Многие крестьяне, особенно солдатки, ждали кто конца света, кто – скорого поражения на войне: «Все равно, бабы, конец! Режьте кур, гусей, покупайте самые лучшие платья – все равно конец!»

Катерина не знала, что и думать. Ощущение катастрофы очень скоро передалось и ей. Каждый день ждала вестей от Александра, но их все не было. Пришло последнее письмо о том, что он определен в 216-й пехотный Осташковский полк на основе 8-го гренадерского Московского полка в составе 54-й дивизии и отправляется в Ригу, а потом в Восточную Пруссию. Но ведь вскоре после того, как письмо было отправлено, наша армия понесла в Восточной Пруссии огромные потери. «Жив ли Александр?» – Катерина прислушивалась к себе, пытаясь почувствовать это, увидеть какой-то знак.

В усадьбу приходили и другие новости. Стало известно, что Петр Петрович Сергеев, едва успев обустроить больницу и оставив ее на старого фельдшера, служил теперь вольноопределяющимся на военно-полевом поезде. Вера Юргенева, не дослушав проклятий матери, поехала в Старицу учиться на сестру милосердия на курсы, организованные Губернским комитетом Всероссийского Земского союза совместно с местным отделением Общества Красного Креста. Очень скоро она отправилась на фронт и, представившись женой, отыскала Петра Петровича. До конца войны они работали на военно-полевом поезде и жили, невенчанные, не скрываясь больше, как муж и жена.

Пришла похоронка на Ваську, сына Клопихи, который в первые дни призыва, пьяный, бахвалясь перед товарищами, не попрощавшись с матерью, записался добровольцем. Бахвальство его и сгубило в первом же бою: побежал под пули – думал, что заговоренный и ничего ему не будет, как всегда. Клопиха голосила три дня, а потом помешалась – никого не узнавала, звала Ваську. Ее забрала к себе дочь, которая вышла замуж и уехала в соседнее Щелкачево.

Анна Ивановна и Левитин к началу войны жили в Париже, не имели возможности пересечь линию фронта, и Николай больше всего переживал о судьбе детей, которых ему предстояло оставить на попечение старухи-матери в Малинниках.

Николай знал уже, что в октябре в следующий призыв его, скорее всего, мобилизуют. С Балтики приходили вести о том, что достроены новые линкоры, о немецких подлодках, создании минных заграждений против них. Кому, как не ему, офицеру, который воевал при Порт-Артуре на минном катере, применять свой опыт на Балтийском море?

Большинство работ на полях к концу сентября закончилось: убрали свекловицу, начали молотить хлеб, скосили отаву, вспахали поля под яровые, вывезли навоз, заложили силосы. Мужики, те, кто не ушел в первые месяцы войны, все еще оставались в деревне и охотно нанимались работать в поле.

В конце сентября Николай позвал к себе Катерину. Оставив Сашу с Агафьей, она с тяжелым сердцем вошла в кабинет:

– Слушаю, Николай Иванович.

– Ты присядь лучше. – Николай указал ей на кресло. То самое, где она сидела раньше, тогда, во время их уроков. Катерина поежилась, отгоняя от себя воспоминания, но села.

– У меня разговор к тебе, Катерина, – продолжал Николай.

– С Сашей что? Письмо? – всполошилась Катерина.

– Нет-нет, никакого письма, я о другом.

– Понимаю, я лишний рот, в тягость всем. Работать толком не работаю.

– Кто сказал тебе это? Кто выдумал?

– Клопиха.

– Клопиха, сама знаешь, – помешалась, не в себе. Что слушать ее?

– Это она еще раньше говорила, до того, как…

– Послушай, ты жена солдата, мать. Но…

– Я сегодня же вернусь на хутор – уже решила.

– Нет, Катерина, я хочу, чтобы ты осталась и управляла усадьбой, пока меня не будет.

– Как не будет? Да как же? Я?

– Ты. Больше некому.

– Шутите вы, Николай Иванович, не иначе!

– Нет, Катерина. Меня в октябре призовут, я точно знаю. Детей матери в Малинники отвезу, а тебе хозяйство оставлю.

– Да я же не знаю ничего, неграмотная я, да и Саша у меня на руках. Оставьте Ермолаю или еще кому из мужиков.

– Не могу. Кого призовут, кто пьет, а кто и нарочно все загубит. Кроме тебя, некому, Катерина. Мать старая уже, а вот Павел поможет тебе – я поговорил с ним.

– Да кто же меня слушать станет, управляющего в юбке?

– Будут слушать. Времена тяжелые грядут. Тем, кто останется, работа понадобится. Главное, чтобы не всех на фронт забрали. А там уж будь как будет.

– Не справлюсь я, подведу вас.

– Прошу тебя. Не могу допустить, чтобы здесь все погибло, понимаешь? Это дом и земля моих предков, моего отца, деда, прадеда. Меня могут убить на этой войне, да и, скорее всего, убьют. Но я хочу уходить и знать, что здесь, дома, все по-прежнему. Что здесь пашут, сеют и жнут, как это было здесь век назад. Что после войны сюда смогут вернуться мои дети, расти здесь, взрослеть, жениться, рожать своих детей. Понимаешь? Только ты можешь справиться. Знаю, страшно, но уверен в тебе – я знаю тебя лучше тебя самой!

– Не говорите так.

– Всегда говорил это, Катерина. И сейчас повторю.

Катерина встала, собираясь уйти. Николай поспешно остановил ее:

– Нет-нет, останься – тебе нечего бояться. Я не забыл, что ты любишь мужа и не нарушишь своей верности. Да и мне это ни к чему – еще тяжелее будет уходить, зная… Впрочем, опять не о том. Соглашайся, прошу тебя.

– Как я могу? На то муж мой согласие должен давать. Как он скажет – так и будет.

– Так ведь он согласен!

– Как так?

– Да вот, смотри – письмо его. Вот он пишет. – И Николай стал зачитывать письмо Александра: – «…На все воля ваша, Николай Иванович. Если вы считаете, что Катя сможет управлять, то пусть управляет. Все лучше, чем пьяный Никифор или вор Лука».

– Правда так написал? Когда?

– Правда. Вот смотри. – Николай протянул ей письмо. – Это он мне еще из Твери на письмо мое ответил. Я все ждал, как события повернутся.

– Вы же знаете, что я не смогу прочесть.

– Тогда поверь мне – это его слова. А насчет грамотности… Ты же помнишь, что мы выучили тогда? Печатные буквы? Слоги?

Катерина замялась.

– Помню.

– Так вот я буду писать тебе по-простому, печатными буквами. И ты мне так же отвечай.

– Хорошо, барин.

Николай улыбнулся:

– Рад, что ты согласилась. Слава Богу.

– Вы ведь не просто так помогаете, да?

– Что ты имеешь в виду?

– Вы хотите, чтоб я в усадьбе оставалась: знаете, что все Сашины деньги ушли на покупку хутора и что на одно пособие нам с сыном не выжить.

– Нет-нет, даже не думал об этом!

– Я не забуду того никогда.

Сердце Катерины сжалось. Она понимала, что, возможно, никогда больше не увидит Николая. Того, кто так много значил в ее жизни, больше, чем она сама хотела. Николай стоял совсем близко – до Катерины доносился запах знакомого одеколона. Она видела, как он взволнован, ждет чего-то. Чего же? Да, конечно, им нужно попрощаться. Но как? Как барин и работница? Это было бы правильно. Но ее непреодолимо тянуло к нему, хотелось, чтобы он обнял, как раньше. Хотелось почувствовать себя защищенной от невзгод, в безопасности. Но в то же время она боялась: не разожжет ли это страсть, которая, как она чувствовала, все еще тлела между ними?

Катерина медленно подошла к Николаю и протянула свою руку. Он в ответ подал свою, но не выдержал и притянул Катерину к себе:

– Девочка ты моя, моя бедная девочка. Я знаю, ты выдержишь, ты все выдержишь.

Наступало время кормления, и Катерина почувствовала, как прибывает молоко, проступает, расползается своими щупальцами под платьем зловещим пятном. Еще немного, и она намочит им его китель. Катерина заплакала – нужно уйти, оторваться от него, но не было сил. Она почувствовала, что готова умереть здесь и сейчас, лишь бы остаться стоять вот так, в объятиях Николая.

– Иди, прошу тебя, уходи, не рви мне душу, – первым опомнился Николай.

– Да, Николай Иванович, – утирая слезы, Катерина побежала к сыну, которого давно нужно было кормить.

Утром 1 октября Николай с Павлом отправились в Старицу. По дороге заехали к матери в Малинники, чтобы оставить там Наташу и Никиту. Настроение у Николая было подавленное, а Павел острил и сыпал шутками – в тридцать восемь лет его не должны были призвать.

Николай мысленно прощался с Берновом, с детьми, которые сонно тряслись с ним в повозке. Как уберечь их от беды? Как вернуться к ним живым?

Татьяна Васильевна встретила их подчеркнуто равнодушно – и сыновья поняли, что мать не хочет показывать свой страх перед ними. Но было заметно, что она не спала всю ночь: выдавали красные, опухшие от слез глаза.

Говорили, как всегда, об урожае, о хозяйственных делах. Про войну не произнесли ни слова. Провожая сыновей, Татьяна Васильевна все же вынесла икону и, всхлипывая, благословила Николая Георгием Победоносцем. Затем подала ему суконный мешочек с золой и кусочек рябиновой коры:

– Храни тебя Господь, Никола! Детей твоих догляжу – не беспокойся. Бейся как волк, как настоящий Вольф, и скорее возвращайся домой. Тяжело мне будет, старухе, без тебя. Один раз насилу дождалась – все глаза просмотрела. И сейчас не подведи.

– Конечно, вернусь, мама, ты же меня знаешь, – ползком приползу в мое Берново.

– А ты проводи его и заезжай ко мне, утешишь мать, – сказала она Павлу.

– Так там самогон у меня стоит как раз…

– И слушать не хочу! Заедешь! – резко оборвала его мать.

Повозка тронулась. Мать пошла за ней в слезах:

– Никола, сынок! Ох, горе мне горюшкооо!

В Старице перед зданием уездного по воинской повинности присутствия разместился призывной пункт. На площади в нетерпении толпилось, нервничало и пахло несколько сотен мужиков разных мастей и возрастов. Многие, пьяненькие после шумных проводов, едва держались на ногах. Кто-то делано зубоскалил, бодрился, но остальные шикали на таких: не мешай!

Председатель присутствия, Сергей Головин, уездный предводитель дворянства, с крыльца зачитывал списки призывников. Слышалось, как он шелестит бумагой, – мужики, затаив дыхание, боялись пропустить свою фамилию.

Дошла очередь до Николая. Как и ожидалось, он оказался в списке призывников. Но вдруг назвали и Павла.

– Как? У меня как раз самогон… И как я скажу Фриценьке? – недоумевал Павел.

Кто-то из мужиков, проходя мимо, сказал Павлу:

– Не грусти, братец, Бог милостив.

Павел все еще не мог прийти в себя:

– Ни с женой, ни с матерью не попрощался, указаний дома не оставил… Как же так?

– Война, Паша. Послужишь отечеству, долг свой выполнишь, не все же варенье варить. Не горюй – пойдешь в штаб, чертежи свои чертить, – утешал, как мог, Николай.

Вскоре призывники хлынули на мощенную белым известняком, только что дочиста выметенную площадь перед Земской управой, в центре которой был сооружен аналой. Со всех сторон голосили бабы: «а на кого ж ты меня покинул», от «уа» до «папка» кричали дети, тревожно зазвонили колокола старицких церквей и Успенского монастыря. Преосвященнейший Арсений, епископ Старицкий, начал служить молебен перед коленопреклоненным молчаливым войском.

Николаю запомнились слова из молитвы святому Георгию Победоносцу:

«Укрепи данною тебе благодатию во бранех православное воинство, разруши силы восстающих врагов, да постыдятся и посрамятся, и дерзость их да сокрушится, и да уведят, яко мы имеем Божественную помощь, и всем, в скорби и обстоянии сущим, многомощное яви свое заступление».

Николай подумал: «Мыслимо ли, может ли проиграть войну народ, который на коленях всем войском молится, у многих, да почти у всех, искренние слезы на лицах?» Молитва эта и молебен в целом произвели на него тягостное впечатление: словно он навсегда прощался с родными и шел на верную смерть. Как будто его только что отпели.

После молебна и окропления войска святой водой Николай подошел приложиться к кресту. И вот уже резво заиграл походный марш – только что призванное разномастное войско в лаптях и картузах во главе с портретом государя императора отправилось на станцию, сопровождаемое воплями баб и плачем детей, которые бежали по обочинам дороги, пытаясь увидеть в толпе родное лицо. Николай обернулся: взбитая дорожная пыль позади провожала новобранцев, словно образуя еще одно несокрушимое войско, песчаное, уходящее в небытие.

Кто-то из солдат затянул частушку:

Мы сидели у печи –

Было воскресенье –

Принесла мать калачи,

Просто объеденье.

* * *

Сотский с волости пришел, –

Говорит – повестка,

Что за притча –

Причитают мать, жена, невестка.

* * *

Мобилизация идет,

В город призывают.

Баба голосом ревет,

Мама причитает.

* * *

Не плачь, моя ты женка,

Что иду я на войну,

Немца убьем и расколотим,

Опять к тебе приду.

На станции уже дожидался состав, готовый тронуться в Тверь, в расположение полка. Там солдаты должны были получить одежду, оружие и сухари и пройти обучение перед отправкой на фронт.

Николай с Павлом вошли в офицерский вагон. Там отовсюду доносились хвастливые разговоры: «Мы возвратим Святую Софию, отвоюем у мусульман Константинополь, освободим славянские народы из-под гнета Австро-Венгрии!» Молоденькие, не воевавшие офицеры рассуждали о будущих победах и Георгиевских крестах. Николай поморщился: война – это не Георгиевские кресты, а совсем другие, могильные.

Духовой оркестр с хором певчих радостно грохнули: «Спаси, Господи, люди твоя» и гимн – и вот уже паровоз запыхтел, приготовился покинуть Старицу.

Павел был растерян. Не мог поверить, что, вместо гостеприимных Малинников с их наливками и заливным, едет теперь в Тверь, а потом и на фронт. Все думал, что это ошибка и, возможно, стоит обратиться куда следует, чтобы приказ отменили. Но не стыдно ли это, не сочтут ли его трусом или, чего хуже, предателем, сочувствующим немцам, ведь жена его – немка?

Николай молчал. Все мысли смешались в его голове. Думал о доме, о судьбе детей, матери и Катерине. Как глупо сложилась жизнь. Ничего не успел. Не успел порадоваться, попробовать на вкус – какая она, эта жизнь? Все время чего-то не хватало. Всего-то и было счастья: в самом начале, когда женился на Анне. А потом все прошло. И любовь, и радость. Как она сказала тогда, Катерина? Неприкаянный какой-то. «Может, и хорошо, что жизнь моя на этом закончится? Умру с честью. Это лучше, чем до старости засматриваться на чужую жену и вздыхать по ней».

Когда поезд тронулся, оркестр заиграл: «Боже, Царя храни!». Со всех вагонов слышалось громогласное, радостное «Ура!!!». Николай приободрился: его прошлое оставалось здесь, в неторопливом и родном Старицком уезде, а будущее, пусть и недолгое, пройдет теперь на фронте, в бою, среди таких же, как он, воинов.

Катерина осталась одна. Ее словно оглушило. Всю ночь кругами ходила по флигелю и мучительно думала: «Что делать? Что мне делать?» Саша требовал молока каждый час, начинал кряхтеть, причмокивать пухлыми губами. Катерина брала его, еще не до конца проснувшегося, на руки и прикладывала к налившейся молоком, томящейся от тяжести груди. Саша жадно присасывался, до боли сжимал истерзанный сосок матери, долго возился с ним и наконец затихал.

Катерина с облегчением укладывала его обратно в люльку и снова начинала бродить босиком по студеному полу флигеля – с вечера забыла протопить: Ермолай, вернувшись из Старицы, рассказал, что Павла тоже призвали. Теперь Катерина осталась совершенно без поддержки, без того, кто подскажет, как и что делать.

Опомнившись от холода, подумала с укором: «Ты теперь не одна». Открыла дверку печи, устроила в центре шалашик из щепы, засунув внутрь немного сухого сена, чтобы лучше горело, и чиркнула спичкой. Вскоре, когда щепа разгорелась, Катерина заложила внутрь несколько березовых поленьев, оставшихся после прошлой топки.

Покормила Сашу и запела, укачивая его. Ей представилось, что она не одна, что бабка Марфа сейчас рядом, что они вместе поют эту старую колыбельную:

О, лельки, лельки, лельки,

Прилетели голубки,

Сели гули на краек –

Не клюнули бы в глазок.

Стали гули ворковать:

«Чем нам Сашеньку питать?

Мы слетаем во Торжок,

Купим милому рожок,

Станем кашку варить,

Молочком его поить».

Саша вздрагивал во сне. Катерина никак не могла справиться с тревогой. Не представляла, с кем сможет оставлять сына. Досмотрит ли его Агафья как надо? Вдруг не успокоит – и он докричится до грыжи? А если жар? Катерина одновременно была измучена постоянными кормлениями, качанием неспящего ребенка, но и чувствовала к сыну огромную, не сравнимую ни с чем, никогда еще не испытанную ею нежность. Эта нежность вперемешку с жалостью переполняли ее сердце. Маленький беззащитный крикливый комочек стал ее частью. Когда Саша спал, Катерина была рада отдохнуть и побыть наедине со своими мыслями, но, когда он спал дольше обычного, начинала скучать, с трудом сдерживая себя от того, чтобы взять его в руки, разбудить и покормить, испытать облегчение в налившейся молоком затвердевшей груди, провести пальцами по его мягким, начавшим линять рыжеватым волосикам. Он уже научился улыбаться, и Катерина ждала эту улыбку, так напоминавшую ей мужа.

Близился рассвет, а Катерина все еще не могла решить, что ей делать дальше. Мысли отказывались приходить в усталую голову, от недосыпа и волнения ее тошнило. Надеяться больше не на кого – только на себя. Сбылось пророчество Николая. Все уже знали, что она теперь управляющая имением, и ждали, что будет. Катерина понимала, что многие, завидовавшие ей, порадуются, когда она ошибется, не справится. Эта мысль подстегнула ее: «Нет, не бывать этому! Как я посмотрю в глаза Николаю?» Что-то переломилось в ней. Что-то неведомое, что она всегда сдерживала в себе, вырвалось наконец наружу.

Утром покормила Сашу, переодела его и приготовила соску: нажевала хлебного мякиша в тряпицу, пропитала своим молоком и сунула ребенку в рот вместо груди. Саша недовольно закряхтел, но Катерина, не дожидаясь, пока он расплачется, скрепя сердце, отнесла сына Агафье. Быстрым шагом, не оглядываясь, она решительно вышла из кухни, отправилась на конюшню и попросила Ермолая вывести ей лошадь:

– Приведи мне кого потише, Ермола.

Тот нехотя пошел на конюшню и вывел мерина, на котором ездил Александр. Ей стало горько от воспоминаний о муже, которого не было с ней рядом в это трудное время. Ей не хватало и Николая, который сказал бы, что делать, подбодрил бы ее. Сдержав слезы, она погладила мерина, а потом уверенно накинула на него узду и заправила удила. Ермолай вынес седло:

– Правда, мужское оно, Анна Ивановна верхом не ездила.

– Ничего, давай накидывай.

Застегнув приструги и показав, как поправлять стремена, Ермолай подсадил Катерину. Катерине стало страшно, захотелось сейчас же спуститься вниз. Закралась мысль: в конце концов, Ермолай может возить ее, а куда-то она дойдет и пешком. Но тут на крыльцо вышла Агафья с Сашей на руках.

– Не страшно тебе, Катерина? Смотри, как мамка ловко-то сидит!

– Не страшно! Чего тут! – весело сказала Катерина и, вцепившись в повод, медленным шагом направила лошадь со двора.

Она подумала: «Как меня примут солдатки, когда я на повозке по селу разъезжать буду?»

– Так она до вечера не доедет, управляющая, – ехидно процедил вслед Ермолай.

– А ты погоди, дай срок – она получче мужа скакать научится. Еще увидишь! – заступилась кухарка.

– Ну, это дудки! – сплюнул он и ушел в конюшню.

Катерина медленно ехала по дороге. Животное шло медленно, не торопясь, чувствуя над собой неуверенного всадника. Вдруг мерин остановился, постоял немного, повел ушами и, не обращая внимания на неловкие шлепки и покрикивания Катерины, отправился обратно в конюшню, к овсу. Катерина, уставшая после бессонной ночи, растерянная и расстроенная, вышла из себя:

– Ах ты, сволочь такая! – Она резко передернула повод, стала стегать мерина хлыстом изо всех сил по морде. Она не могла остановиться. Все хлестала и хлестала животное, пока наконец не почувствовала облегчение: выплеснула всю свою ярость, страх и нерешительность, скопленные за несколько месяцев. – А ну пошел, скотина! Я тебе дам – меня не слушаться! На бойню пойдешь, зараза проклятая!

Мерин испуганно подчинился натиску Катерины, поднялся в рысь и широко поскакал по дороге. Катерина от неожиданности и страха вцепилась в гриву, но вскоре совладала с собой: уверенно взяла повод и стала править. Внутренняя часть бедер у нее болела от ударов об седло, руки занемели и саднили от напряжения.

Изрядно отбив себе зад, Катерина подъехала к зданию почты, где собирались на бабий сход солдатки, дожидаясь вестей от мужей. Не подавая вида, что ей больно спускаться с лошади, разгоряченная, все еще злая на мерина, Катерина ловко соскочила вниз. Острая боль пронзила ее ноги, и она еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Любопытные бабы собрались вокруг.

– Ну и чаво приехала, управляющая? Управлять-то некем тебе таперича! – засмеялся кто-то.

Катерине стало страшно: «Что я им скажу? Все одно будут смеяться». Ей все еще было больно после поездки верхом, к тому же она злилась: на Ермолая за его слова, на Александра за то, что так легко оставил ее и ушел на фронт, не дожидаясь повестки. Она вспомнила Николая, его веру в нее и пересилила себя.

– Правильно говорите, бабы, – согласилась Катерина, – управлять некем и некому: мужики на войне. Да и работать некому. Так что ж делать нам, солдаткам? – Катерина поднялась на ступени почтового крыльца.

– А чаво делать? Наконец жить начали! Не битые ходим!

– Дай, Господи, чтобы война эта подольше прошла! – подхватила из толпы рябая баба, попутно крестясь на церковь.

– Нет, бабы, так мы долго не протянем, – сказала Катерина.

В толпе послышался ропот.

– На пособие можем покупать что захотим, – продолжала Катерина. – Никто нам теперь не указ – мы сами по себе.

– Да, новая жизнь! – радостно крикнула рябая баба.

– Но если так пойдет, чем детей будем кормить? – заключила Катерина.

Воцарилась тишина.

– Это как же ж? – опомнилась рябая баба. – Неужто пособие кто отымет?

– Деньги наши никто не отымет. Но ничего мы за них и не купим. Вон хлеб не молоченный стоит, скоро гнить начнет. Сгниет – ни муки не купим, ни сеять весной не посеем.

– А нам что? То барский гниет! Мы сами себе обмолотим, у кого сколько есть, – отозвался голос в толпе.

– И так везде, бабы: каждая себе обмолотит. А вдруг следующий год неурожай? А купить-то негде будет! И что – голод? Хлеб с лебедой печь?

Бабы молчали.

– Паутины в этом году летящей много было – к неурожаю, – донеслось из толпы.

Катерина продолжала:

– А что мужьям нашим на фронте есть? Вон приезжал из Старицы нарочный – армия хлеб должна солдатам купить. А хлеба нет – гниет в риге. Армия деньги дает хорошие, но работать некому – мужики на войне. Я предлагаю, бабы: приходите на обмолот, хлеб продам и вам за работу заплачу. И у вас деньги – и дети, и мужья сыты.

– Чаво ж не прийти, можно и поработать, – отозвалась рябая. – Пошли, бабы.

– За деньги чаво ж цепом не помахать, – согласилась недавно овдовевшая солдатка. Остальные не двинулись с места и по-прежнему недоверчиво смотрели на Катерину. Бабы, рябая и вдова, нерешительно остановились, ожидая решения остальных солдаток.

– А ты что ж, заместо мужа теперь командовать будешь? – недоверчиво спросила Пелагея, ее муж был старостой деревни до войны, и ее особенно слушались.

– Не, бабы, муж мой грамотный, с образованием. А я – как вы, вместе молотить будем, – начала оправдываться Катерина. Она почувствовала, что их не убедить. Стена недоверия росла между ними.

В это время мимо почты шел хромой мужик из зареченских. Остановился, увидев сход, подбоченился и смачно сплюнул:

– Ну чаво, стоите? Балабоните? Скоро конец придёть вашему бабскому царству! Мужики возвернутся, загонют вас под лавку, где вы все и сидели, шалавы! – и с чувством выполненного долга захромал дальше.

Бабы замолчали. Каждая задумалась о том, что ждет ее после войны, вернется ли ее муж, и если да, то как будет относиться к ней. Все они почувствовали вкус свободы и не хотели, чтобы их положение было таким же, как до войны. Катерина задохнулась от возмущения. Вспомнила, как смотрел Ермолай, когда она взбиралась на коня, как ухмылялся и сплевывал вслед. Как мерин не хотел слушаться. Она почувствовала, что ярость закипает где-то в горле так, что невозможно дышать.

– А ну-ка, бабы, хватайте его! – неожиданно для самой себя закричала Катерина. Слова мужика и то, что бабы не ответили ему, еще больше распалили ее.

Бабы, удивленно переглянувшись между собой, припустили за хромым. Мужик испугался:

– Пустите, дуры! Эй, вы чаво?

Бабы притащили его к почте. Мужик вырывался.

Катерина попыталась увещевать мужика:

– Ах ты! Мы ж не для себя, для детей!

– Суки вы, как одна! – сплюнул мужик, все еще пытаясь освободиться.

Катерина скомандовала:

– Вяжи его, бабы!

Бабы живо связали его своими поясами и лентами – у кого что было.

– Что, дуры мы? Конец царству? Э, нет, все только начинается, – сказала Катерина.

– А ну отпускай, я сказал! А не то… – вызверился хромой.

– И кто ж тебе право такое дал, командовать тут? – вступилась Пелагея.

– А то, что я мужик, а вы, – он снова сплюнул, – бабы!

– А ну сымай с него штаны – посмотрим, какой ты мужик, – скомандовала Пелагея. Одобрительный гул пронесся в толпе.

Мужик всем телом стал извиваться в цепких бабьих руках, взмолился:

– Отпустите, бабоньки! Не со зла я вас! Война проклятая виновата!

Но дело было сделано.

– Ну, и кто тут баба? – Пелагея презрительно показала пальцем на сморщившийся посеревший отросток.

Солдатки засмеялись:

– А разговоров-то было!

– У, я вас! Каждую выловлю! – кричал хромой.

– Выловить-то выловишь, ну а дальше-то что? Отпустите его, пусть идет себе. Но другим передай: кто будет мешать нашему сходу, – с каждого штаны сымем. Ты понял? – сказала Катерина.

– Понял, понял я. – Хромой быстро натянул штаны и заковылял, задыхаясь, прочь.

– Дышит, как на бабе! – понеслось ему вслед.

– Бежит, как настеганный, – смеялись бабы.

– А и бедовая ж ты, Катька! Пойдем мы на тебя работать, – протянула руку Пелагея. Остальные солдатки согласно закивали.

Молотили в восемь цепов. Золотисто-сероватые снопы разостлали в посад: в два ряда, колосьями друг к другу. Катерина встала в начале, напротив статной, с высокой большой грудью Пелагеи. Продвигаясь вперед, восемь женщин одна за другой сначала ритмично били по колосьям одного ряда, а потом, возвращаясь, таким же манером обрабатывали второй ряд. После этого снопы переворачивали и снова проходили по ним тяжелыми цепами.

Работа была тяжелая, мужская. После одного такого прохода у Катерины, за несколько лет отвыкшей от тяжелой физической работы и не так давно родившей, закружилась голова. Ручка цепа в первую же минуту до крови содрала кожу на ее нежных руках, спина вспотела. Силы были на исходе, а впереди предстоял еще целый день. Но она понимала: сдаваться нельзя, все бабы смотрят на нее, оценивают, и от того, как она себя сейчас покажет, зависит многое – примут ли они ее за свою, придут ли снова помогать. Ведь деньги, которые она обещала им, были не главным. Главным было то, что она сама пришла к ним, попросила, и сама на равных с ними работает, что она такая же, как они, солдатка из простых.

Пелагея топором перерубила перевязи на снопах. Развязанные снопы снова стали молотить. Потом граблями разворачивали снопы внутренней частью наружу и снова молотили. Оставшуюся после обмолота солому ворошили граблями, поднимали и на вилах относили в сарай. Колосья, которые остались, сгребали в середину и обмолачивали цепами, выбивая из них скудное, последнее, но от этого не менее драгоценное зерно.

Как только заканчивался обмолот одного посада, бабы приносили новые снопы и начинали снова.

К вечеру Катерина не чувствовала своего тела. В чем была, она, грязная и пыльная, не поужинав, не взглянув на Сашу, легла спать. Она не заметила, как от напряжения у нее начались месячные. В одночасье пропало и молоко. Но впервые за эти несколько месяцев Катерина не просыпалась до утра и спала как убитая. Агафья, видя, как тяжело ей дается работа, сбегала в село и нашла кормилицу для Саши.

Обмолот длился еще месяц. За это время Катерина втянулась в работу: руки у нее огрубели, спину больше не ломило, как раньше. Солдатки, убедившись, что Катерина «своя», приводили новых солдаток, своих подруг, работа пошла быстрее.

В ноябре Катерина смолола зерно и выгодно продала муку армии – рассчиталась со своими работницами. На все работы теперь у нее была помощь – солдатки: они трепали лен, перевозили сено с лугов.

Вскоре пришло письмо от Николая, где он написал, что, как и ожидалось, служит на Балтийском флоте. Он не спрашивал Катерину об усадьбе и о том, как ведутся дела его, интересовался лишь ее здоровьем и маленьким Сашей.

А в начале декабря прилетела весть: Павел, которого отправили в инженерно-технический батальон 2-й армии на Восточный фронт, был убит в ноябре под Лодзью.

Татьяна Васильевна, которая и так корила себя, что не успела попрощаться с сыном, слегла. Не дожив до Рождества несколько дней, умерла.

Катерина, не дожидаясь указаний от Николая, в тот же день забрала Наташу и Никиту обратно в Берново: ближайшая родственница, старуха Юргенева в Подсосенье совсем выжила из ума, а Фриценька, целиком погрузившись в траур по Павлу, в Курово-Покровском детей видеть не желала.

От Александра писем все не было.

Глава 5

Шел 1917 год. Всю зиму, пока не начались работы в поле, шили.

Материал присылала жена тверского губернского предводителя Ироида Ивановна Менделеева, а Катерина вместе с другими солдатками мастерила теплые рубахи и кальсоны для солдат. За работой Катерина беспрестанно думала об Александре: а вдруг именно ему достанется эта рубашка? Писем от него не приходило с начала войны, как, впрочем, и похоронки. Но Катерина верила, что муж жив: если бы с ним случилось что-то плохое, она непременно почувствовала бы это, ведь они – одна плоть.

На Сретение Катерина вернулась из церкви с освященной водой и уселась помогать Агафье лепить из теста жаворонков – к скорому приходу весны. Весну вообще-то никто не ждал, ничего хорошего она не предвещала – снова тяжелая посевная и снова неизвестность. Жаворонков пекли для детей, чтобы порадовать их: не все же одни разговоры про войну и голод. С утра Агафья со своим «Кузьма-Демьян, матушка, помоги мне работать!» замесила тесто на талой воде. Пшеничной муки для жаворонков уже давно не осталось, решили испечь из ржаной.

И вот, дети, Наташа, Никита и Саша, сидели вместе со взрослыми вокруг стола и с серьезным видом помогали лепить угловатые фигурки птичек. В головки вставляли перчинки – получались глазки.

Агафья приговаривала:

Чу-виль, виль, виль, чу-виль, виль, виль, козел да баран на дыбушки стали, мои чувильки достали.

Катерина думала о своем сне. Накануне ей приснилось, что она получила письмо, написанное на черной бумаге белыми чернилами. Она пыталась разобрать, что в нем написано, но острые буквы путались, карабкались одна на другую, и Катерина никак не могла отделить одну от другой. Наконец она прочла слово «здесь» и проснулась. Этот сон мучил, смутное тревожное предчувствие охватило и не отпускало ее.

Агафья пожаловалась:

– Сахара год как не привозили. Продукты аж в десять раз дороже, чем в начале войны. Мыло теперь – девять рублей тридцать копеек!

– И все равно солдатки покупают и на фронт высылают, – сказала Катерина, подумав об Александре.

– Зачем воевать – все равно не победим, – ворчала Агафья. – Бабы говорят, что будет пришествие Антихриста, анчутки беспятого, свержение царств и бедствия народные. А еще говорят, что антихрист Вильгельм завоюет Россию и будет царствовать тридцать три года, после чего случится светопреставление.

Катерина, задумавшись, сказала:

– Ах, Агаша! Что ж ты в праздник! Мать моя всегда на Сретенье говорила: пришли Громницы, снимай рукавицы! Весна скоро.

Катерине вдруг вспомнился Николай, как однажды на первое ее Сретенье здесь, в усадьбе, вернулся из Старицы и привез всем, и ей тоже, расписные пряники и леденцы. Это случилось уже после поцелуя в кабинете, после ее бегства в Дмитрово. Догадалась, что он купил гостинцы всей прислуге только для того, чтобы не выделять ее, и что настоящий подарок предназначался именно ей. Боялась и избегала его, а тот пряник стал будто примирением между ними, посланием от Николая, которое могла понять только она. «Николай… где же он сейчас?» – подумала Катерина.

– Да, Громницы – предвестники весны. Скучаешь? – помолчав, вдруг спросила Агафья.

– По кому это? – Катерина испугалась, что Агафья читает ее мысли.

– По матери своей, – невозмутимо ответила Агафья, вытягивая клювик очередного мучного жаворонка.

– Ах, до того ли мне? – с облегчением сказала Катерина. – Я и сама теперь мать – вон их трое у меня теперь, все как родные. Да и не виделись мы с тех пор, как брата и отца схоронили. Только Глашка на ярмарку приезжала, так и свиделись. Еды им передала, спокойна теперь за них.

Тимофея Бочкова призвали в 1916-м. Убили сразу же, в первом бою. Катерина, как узнала, неделю разговаривать не могла – будто язык отнялся. Хоть и мало виделись с братом за последние годы, а все же не чужой, кровный, росли вместе. Федор так переживал потерю сына, что вусмерть напивался с горя: хоть спиртное и запретили, самогонки из картофельных очисток в деревне хватало. Дуська и уговаривала, и грозила, и била Федора, но отвадить и спасти его не удалось – замерз пьяный в снегу, не дошел до избы.

– Ох, горюшко-горе, – вздохнула Агафья. – А я, пока тебя не было, ужо сходила кур покормила: в Сретенье корми кур овсом – весной и летом будешь с яйцом.

– Да, правда, яйца нам не помешают, – порадовалась Катерина перемене разговора. – Хорошо хоть, не голодаем, все свое есть. Слава Богу за все. А как представлю, как в городах народ бедует, так сердце и занимается. А мы сыты и в тепле.

– Вон и весна будет поздняя – холодно и метет с утра. Как бы люди не померзли. В Твери, говорят, дров не хватает, – рассуждала Агафья.

Наташа подхватила:

Жавороночки,

Прилетите к нам,

Красну вёснушку

Принесите нам.

Жавороночки, прилетите,

Красну вёсну принесите,

Нам зима-то надоела,

И весь хлеб у нас поела,

И дрова все пожгла,

И солому всю пожгла,

Молоко все унесла.

Катерина молчала. Давно думала, не отправить ли пару подвод с дровами в Тверь, в госпиталь.

– А где Ермолай? Надо бы дорожки почистить, как ветер успокоится, – спохватилась Катерина.

– Опять пошел на почту, собака, – газету слушать. Говорят, в Петрограде бастуют из-за дороговизны. И в Твери тож. Вот уж ни одной новой газеты не пропустит. А потом стоит там, и шебуршит, и шебуршит с такими же, как он, балаболами.

Крестьяне, когда-то равнодушные к политике, с начала войны не пропускали ни одной газеты или листовки, появившейся в селе. Новости будоражили Берново.

– Один пошел?

– Почему ж один? С Кланей! Эх, кабы не дети, сказала бы… – потрясла кулаком Агафья.

Вдруг послышался шум в передней – кто-то вошел. По полу дробно застучала палка вперемешку с неровными шагами.

Агафья испугалась:

– Ой, чужой кто-то!

Наташа закричала:

– Папа! Папа! – И бросилась к двери.

И действительно, вошел Николай.

– Ну з-здравствуйте…

– Господи бласлави, хозяин вернулся! – перекрестилась Агафья.

Катерина, не отряхивая мучных рук, опрометью бросилась к Николаю и прижалась к его груди. Николай, радостно улыбаясь, обнимал ее, Наташу, целовал их макушки, щеки.

Катерина, опомнившись, освободилась из его объятий. Сердце сжалось. Ее поразило, как сильно изменился Николай: он стоял в заснеженной шинели, беспомощно опираясь на палку, на лбу выступил пот. Заметно, что даже те немногие шаги от повозки до кухни дались ему с большим трудом. Он сильно похудел, кожа на лице и руках была обветренной и покрасневшей, а губы – потрескавшимися и воспаленными.

– В-вот я и дома, родные мои. Р-рады ли вы мне? Н-не ожидали? – Николай обнимал Наташу и манил оробевшего Никиту: ну иди, иди же ко мне.

Но мальчик, забывший за это время отца, испугался его и жался к Катерине. Катерина в нерешительности отряхивала дрожащие руки от муки, не в силах что-либо сказать. Маленький Саша, почувствовав всеобщее волнение, вцепился в материнскую юбку и начал всхлипывать.

– Папа, папа, а я твою книгу про Робинзона Крузо, что ты мне оставил, всю-всю прочла, – радостно доложила Наташа, – сама.

Привыкшая заниматься только собой и своими забавами, девочка словно не чувствовала, сколько времени прошло с тех пор, как она не видела отца, и не замечала, что с ним что-то не так.

– Ты же умница у меня, – похвалил ее Николай.

– Надо же, как вышло: на Сретенье и встретились. Ай да подгадал, Николай Иваныч! – радовалась Агафья.

– Николай… живой… – смогла наконец сказать Катерина и заплакала.

Тут же раздался рев Саши и Никиты, которые, глядя на плачущую Катерину, решили, что случилось что-то плохое и страшное.

– Папа, папа, и «Остров сокровищ» тоже сама! – попыталась перекричать младших Наташа.

Николай рассмеялся, поставил трость у скамьи и подошел, хромая, к ревущим мальчуганам:

– Это ч-что за сырость вы тут развели на палубе? Отставить!

– Есть отставить, – заулыбался Никита, который любил играть в матроса, представляя себя вместе с отцом на корабле. Катерина поставила портрет Анны и Николая в детской и каждый день напоминала детям молиться о здравии родителей. Маленькие Вольфы и Саша теперь жили в одной комнате: топить отдельно флигель Катерина не могла – нужно было беречь дрова. Там же, у изголовья Сашиной кроватки, стоял портрет Александра. «Папа, папа», – указывая пальчиком, повторял мальчуган.

– А ты-то как п-подрос, крестник, – сказал Николай, гладя по голове кудрявого с медным отливом в волосах Сашу.

Николай, утирая со лба испарину, присел на скамейку. Катерина отметила про себя его нездоровую, проступающую через обветренную кожу, бледность.

– Н-ну к-как вы тут без меня? – спросил он, глядя на Катерину.

– Мы хорошо, только, как от вас вестей не стало, волновались, – сбивчиво ответила она.

– В госпитале был, не мог писать какое-то время.

– Ранен? – прошептала Катерина.

– Немного. Подбили все-таки немцы.

Катерина обессиленно села на лавку, укрыв лицо руками, плечи ее затряслись.

Агафья засобирала детей из кухни:

– Пойдемте, папаше передохнуть надобно.

Николай сел рядом с Катериной и ласково обнял ее за плечи:

– Ну ч-что ты? Зачем плакать? Я же ж-живой.

– От радости. Чего уже только не передумала, пока письма от вас ждала. А сегодня в церкви вдруг подумалось, бес попутал: за здравие свечку ставить или за упокой?

– За з-здравие, спасся я, как видишь. Хромой, п-правда, остался, з-заикаюсь, зато живой! А? – Николай весело подмигнул Катерине. И серьезно добавил: – Н-нет ли вестей от мужа? Ты мне не писала.

Катерина потупила взгляд.

– Катерина? Что?

– Не знаю я. Так и не пишет.

– Я справлялся в военном присутствии – в списках погибших его нет.

– Он вернется. Обязательно.

Николай замолчал. Надежды, что Александр жив, было мало. Но как сказать об этом его жене?

– Что же дальше будет? Скоро война кончится?

– Не знаю. Тяжелые времена ждут нас, Катерина. Но д-долгий это разговор.

– И правда, вы же устали с дороги.

– Пойду в кабинет – там мне привычней будет. Натоплено там?

– Но… я…

– В чем дело?

– Там вещи мои – я живо перенесу. Перешла туда из флигеля, дрова экономим: живем теперь в нескольких комнатах. Не написала – волновать лишний раз не хотела.

– П-понятно. Это ты правильно распорядилась. Как всегда. Я очень благодарен тебе, Катерина. За все.

Он знал, что только благодаря Катерине хозяйство не развалилось и у детей всегда был хлеб. Николай получал письма, написанные аккуратными печатными буквами, в которых Катерина сообщала о детях и о положении усадьбы.

Уже весной 1915 года стало понятно, что засеять столько же, сколько раньше, невозможно. Хоть губернатор в «Тверских губернских ведомостях» и напечатал обращение помогать в посевных работах «семьям лиц, призванных на фронт», солдатки понимали, что рассчитывать могут только на себя и друг на друга. У многих к тому времени армия мобилизовала лошадей; плуги, бороны выходили из строя, а чинить было некому и нечем. В первое военное лето кое-как выстояли. Солдатки работали от зари до зари, но сдюжили. А осенью рабочих рук стало еще меньше: в сентябре из Старицы отправили семьсот человек рыть окопы в Псковскую губернию. Катерина едва не выла от отчаяния: дрова на зиму заготовить не успели – рук и так не хватало, – рассчитывали на осень.

В ту же пору пришла весть о военнопленных, которых сложно стало размещать в Старице. Набравшись мужества и помолясь, Катерина сама отправилась в уезд. Услышав, что она управляющая у Вольфов, ее едва не подняли на смех, но Катерина все-таки убедила дать ей пятьдесят военнопленных для разработки леса на дрова. Поселила пленных в построенной на берегу Тьмы так и не использовавшейся толком больнице. Эти несколько месяцев оказались нелегкими: пятьдесят мужиков, черноволосые венгры и болгары, будоражили село. Солдатки, год не видевшие своих мужей, бросив работу, бежали к больнице «хоть посмотреть». Много шума наделала история вдовой солдатки Фроськи, которая, потеряв мужа в первые дни войны, год не снимавшая по нему траур и больше всех голосившая на панихидах по убитым на войне воинам, вдруг заневестилась и собралась замуж за венгра Аттилу. Даже прошение тверскому губернатору подали, но никто им, конечно, не разрешил – иноверец, да еще пленный, где это видано? Так и стали «сожительствовать незаконно» в доме у Фроськи на окраине Заречья, пока он не вернулся на родину к своей венгерской семье.

Но самым большим потрясением стало бегство Фриценьки из Курово-Покровского. Неожиданно овдовев в начале войны, она сильно горевала по Павлу. В мае 1915-го случился антинемецкий погром в Москве, и очень скоро такие же настроения достигли Тверской губернии. Несмотря на то, что Фриценька Вольф была вдовой офицера, русского дворянина, погибшего на войне, стали поговаривать, что она немецкая шпионка. «Ладно бы по мужу она Вольф, так ведь в девках-то и вовсе фон Баум была!» – не унимались злые языки. Откуда и от кого они узнали эту деталь биографии Фриценьки – Бог весть.

Все работники ушли от нее, крестьяне отказывались наниматься, и потихоньку, все более и более открыто, стали воровать, выпускать пастись коров на ее посевы. Даже Катерина не смогла уговорить берновских идти работать на немку. Однажды Фриценьку, по обыкновению вышедшую фотографировать на пленэр, окружили местные крестьяне и бесцеремонно забрали фотоаппарат. Половину их слов Фриценька не разобрала, но смысл был понятен. После этого случая ее и без того подвижная психика пошатнулась, эксцентричный характер усугубился: крестьяне заговорили, что барыня стала выходить во двор абсолютно голой, помешалась немка.

Среди пленных венгров и болгар случайно оказался единственный немец, 20-летний солдат Роберт, – обычно немцев усиленно охраняли и не отправляли так запросто, практически без охраны, в село. Фриценька, прослышав, что среди рабочих в Бернове появился соотечественник, уговорила Катерину отпустить его к ней на работы: жаловалась, что уже больше года не могла писать письма своей родне, страдала от одиночества и что очень хотела услышать наконец родную речь. Сердобольная Катерина, крестьянка, к которой пришла просить барыня собственной персоной, да еще и расплакалась перед ней, не могла не согласиться отпустить немца в запущенное Курово-Покровское. Но через неделю усадьба оказалась пуста. По виду разоренной, смятой, пропитанной потом (и не только) постели сметливые бабы сделали вывод, что молодой солдат совсем не грядки барыне пахал.

Как удалось двум немцам скрыться в самый разгар войны с Германией, осталось загадкой. Даже в порыве страсти немка оказалась расчетливой. Говорили, что полудурочная, как все думали, 35-летняя вдова и вправду оказалась шпионкой, продала фамильные драгоценности и смогла справить себе и молодому любовнику поддельные паспорта, по которым сбежала с ним в Финляндию. Катерине чудом удалось избежать наказания за побег пленного.

О чем-то Николай уже знал, что-то он понял сейчас из тех нескольких фраз, которые сказала ему Катерина. Николай, думая о трудностях, через которые прошла эта хрупкая, любимая им женщина, молча взял ее руки и поцеловал.

– Пойду передохну. Туда мне, к-калеке, и дорога теперь – лежать. Попроси Петра Петровича ко мне зайти – я не до конца, как видишь, поправился.

– Давайте помогу вам подняться.

Катерина с готовностью подхватилась со скамейки и подала Николаю руку.

– Я с-сам! – оттолкнул ее Николай! – Хоть и хромой теперь, но все еще мужчина. Еще не х-хватало меня под руку, как барышню, водить.

– Может, надо чего?

– Д-детей ко мне почаще пускай – соскучился по ним.

Николай взял трость и стал, хромая, подниматься по лестнице.

Пришла Агафья. Катерина в расстроенных чувствах сидела на скамье.

– Ну что?

– Хворый он совсем. Ты пошли Ермолая, как вернется, за врачом нашим.

– Слава Богу, живой, – перекрестилась Агафья.

– Да, надо бы молебен благодарственный Пантелеймону отслужить, – встрепенулась Катерина. – Пусть-ка Ермолай и к отцу Ефрему заедет, позовет его. Отслужим, дай Бог, благополучно все будет.

– А свечи-то громничные будем делать? – Агафья, перекрестившись, засунула мучных птичек в печь.

– Батюшка на проповеди сегодня говорил, что язычество. Запретил.

– Всю жизнь делали, а тут запретил! Сколько помню – сам священник во время молебна ее зажигал. Громничная свеча ох какую силу имеет! И лечит, и беду отгоняет! Дурак твой отец Ефрем.

– Ну что ты такое говоришь, Агафья?

– А я что? Я не в осуждение, я, Господи прости, в рассуждение. Раньше можно было, а теперь нельзя? Вон хворый у нас таперича в доме. Тем более надо сделать.

– Ты не спорь, Агаша. Сказал – не делать, и не будем. Молебен закажем – он силу имеет.

– Ну и что ж теперь, на Сретенье и деревья не трясти на урожай?

– Вон ветер не унимается, куда еще трясти?

– Надо, надо помочь, чтоб яблок, слив побольше летом было. Всю жизнь трясли. Ты пойдешь или нет?

– Пойду, пойду, Агаша.

Николай лежал в кабинете. Вся мебель, заказанная еще при отце, осталась прежней. Но то тут, то там чувствовалось присутствие женской руки: на диване появились мягкие вышитые подушки, на столе – вазочка с засушенными с лета цветами, в кресле дожидались своей хозяйки небрежно брошенные пяльцы. Катерина… Николай с облегчением откинулся на диване: «Как хорошо, что я наконец дома!»

Вспомнился госпиталь в Ревеле и резкие больничные запахи: спирт и камфара вперемешку с мочой и гноем. Надежда на спасение пополам с болью и человеческими страданиями.

Его отгородили от солдат ширмой из серых застиранных простыней – отдельных палат для офицеров уже не хватало, но это не заботило Николая. Думал о доме, о тех, кто ждал его, об усадьбе, в которой вырос, о запахе сушеных трав и зерна в амбаре, об осенней крепкой антоновке, которая мирно лежала в ящиках, готовая к путешествию в погреб. Представлял, как вернется, как встретят его дети, Катерина. В своих мечтах Николай остался таким же, как раньше: со здоровой ногой. Почему-то чудилось, что и Берта ждала его, живая, верная. И что не было никакого Александра, и что Катерина принадлежала только ему, Николаю. Любимая… И в это же время он не мог забыть тех, кто погиб, кому не повезло, как ему.

Николай подумал о дне, когда его ранило. Эти воспоминания он гнал от себя: боялся, что если подумает о том, что с ним случилось, то начнет жалеть себя. Но здесь, дома, почти во сне, в безопасности, когда все уже закончилось, когда он увидел детей и Катерину, вдохнул запах кухни и родного кабинета, он вспомнил. Скорее наконец разрешил себе вспомнить.

В тот день, 15 октября 1916 года, вышли из Рогокюля засветло – Николай был, как обычно, на «Казанце». Конвой из эсминца «Украйна» и шедших за ним в кильватер транспорта «Хабаровск» и миноносца «Казанец» направлялся в то утро в Ревель через Моодзундский пролив.

Конвой с самого утра плотно закутало туманом. Николаю нездоровилось несколько дней, к тому же не выспался – всю ночь вспоминалось то родное Берново, то Катерина, то дети, то покойная мать. Чтобы взбодриться, он поднял повыше ворот буршлата и вышел на командирский мостик. Там дежурил мичман Шакеев, боевой товарищ еще по Порт-Артуру. Рыжий, усатый верзила, одинокий и наивный, как ребенок. Но жесткий и решительный в бою. За год до войны наконец женился, хотя никто уже давно не верил, что найдется девушка, способная отдать свою судьбу в непрактичные и неловкие руки мичмана Шакеева.

– Погода какая мерзкая сегодня… Радует одно – в тумане, может, и проскочим незаметно, – заговорил Николай.

– Не жар ли у тебя? Вид какой-то неважный, – забеспокоился Шакеев.

– Есть немного.

– Эх, сейчас бы тебе горячего чаю с лимоном.

– Ну, это для нас теперь предмет воспоминаний.

– Если только Колчак нам посылку вдруг с Черного моря пришлет? Чем черт не шутит? – подмигнул Шакеев.

– Скажешь тоже! Александр Васильевич сейчас, может, стоит на мостике, а там тепло, хорошо, пальмы на берегу, и вспоминает тебя, Шакеев, какой ты был дурак! – расхохотался Николай.

Шакеев засмеялся в ответ: Колчак и правда разок назвал его дураком, но совсем беззлобно, удивляясь наивности мичмана.

Усилившийся норд-вест принес с собой дождевые заряды. Волнение нарастало. Миноноска шла медленно, уваливаясь влево, и рулевому постоянно приходилось выправлять курс. Тяжелая балтийская вода заливала бак, с шипением уходя в шпигаты.

Показался остров Вормси. Постояв на мостике, Николай понял, что вконец продрог, и решил вернуться в тепло кают-компании.

Матросы, неспешно переговариваясь, курили неподалеку от кают-компании. Один, высокий, усатый, говорил:

– Устал я воевать. По первости по дому тосковал, а потом привык. А теперь – пусто, ничего на сердце нету: ни домой не хочу, ни смерти не боюсь – устал.

Другой, тоже высокий, с красным обветренным лицом, хриплым голосом отвечал:

– Не знаю, что после войны делать буду. Здесь ты ровно ребенок малый, что скажут, то и выполняй. И думать ни о чем не надо – не твоя забота: что я – то Илья, что Евсей – то все.

– Отставить разговоры, – устало прервал их Николай и двинулся дальше. «Если бы вы знали, как я устал, не меньше вашего, ребята! Но распускаться нельзя ни на минуту», – подумал Николай.

Вернувшись в кают-компанию, налил себе стакан обжигающего чая. Рафинада не выдавали уже несколько месяцев. Эх, сейчас бы медку! Николай вспомнил о Колчаке и лимоне и мысленно улыбнулся: ох, Шакеев, растравил же душу! Несколько офицеров-сослуживцев – беседовали, сидя за столом. Инженер-механик старший лейтенант Розенгрен как всегда шутил, разряжая нервозную обстановку.

Внезапно откуда-то сбоку послышался грохот. Электричество погасло. Корабль содрогнулся, хрустальная люстра взметнулась, ударилась несколько раз об потолок, обсыпав стеклом упавших на пол офицеров. Следом донесся зловещий рев разрывающегося на части металла.

– Торпеда! – закричал кто-то.

Офицеры бросились наружу, но двери кают-компании основательно заклинило.

«Вот и смерть моя пришла», – с горечью подумал Николай.

Матросы, которые только что курили неподалеку от кают-компании, схватили кувалды и стали разбивать двери.

«Спасибо, братушки», – шептал Николай.

Выбравшись наружу, Николай почувствовал облегчение: захлебнуться и остаться погребенным в запертой коробке – ну уж нет, лучше пулю. Но сейчас при нем не было ни пистолета, ни кортика – не полагалось. И вот, по колено в холодной воде, Николай почувствовал, что палуба кренится и неумолимо надвигается прямо на него. Вдалеке на мостике махал руками Шакеев, подавая сигналы на «Украйну». Николай упал, что-то бахнуло несколько раз. «Снаряды», – успел подумать он, и тут же что-то взвизгнуло рядом и больно пронзило его бедро: будто какое-то невидимое чудище вцепилось в него острыми зубами, пытаясь выгрызть и сожрать кусок плоти. Одновременно раздался страшный скрежет. Оглянувшись, Николай увидел, как корма, зияя безобразной черной дырой с оборванными краями, отделившись и поднявшись вертикально, стремительно погружалась в воду. Через секунду и нос корабля, на котором был Николай, стал быстро тонуть.

Холодная вода забралась под одежду, омыла, как покойника, но одновременно обожгла и вернула рассудок. Сердце заколотилось, забилось частой дробью.

«Надо всплыть», – пульсировало в голове, но ботинки, заполненные водой, намокшая тяжелая форма тянули вниз: не сопротивляйся, все закончится, никаких страданий, лишь тишина и вечность… Раненая нога немела. «Я займусь этим позже», – подумал он и стал освобождаться от ботинок, погружаясь все ниже и ниже.

Вспомнил слова матери: «Бейся, как волк, как настоящий Вольф, и скорее возвращайся домой!»

«Бьюсь, мама, бьюсь!» – мысленно ответил он покойнице.

Глотая воду, Николай взмолился: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»

Наконец, уже почти без сознания, он смог вынырнуть на поверхность. Жадно глотая воздух, давясь им, кашляя, осмотрелся.

В черной траурной воде плавали обломки миноносца: деревянные доски, решетки, койки. Оставшийся в живых экипаж из последних сил старался зацепиться за них. Мертвые тела тех, кого стихия вытолкнула на поверхность, качались на волнах рядом с пока еще живыми людьми.

Николай понимал, что сейчас «Украйна» – идеальная мишень для подлодки и что капитан колебался: спасать оставшийся от «Казанца» экипаж или как можно скорее уходить под берег, укрываясь от немецкой подводной лодки. Судя по доносящимся с попутным ветром крикам, среди экипажа «Украйны» была паника.

Николаю удалось зацепиться за пробковый жилет, оказавшийся рядом. Он поискал глазами Шакеева, но его не было. Холодная вода обжигала. Выдернув свой ремень, Николай сделал петлю, надел ее на ногу и перетянул бедро. Сознание мутилось. Он уже не понимал, сколько времени прошло с момента взрыва и крушения «Казанца». На «Украйне» все медлили.

«Ну что ж, замерзнуть и заснуть – не самая худшая смерть». Николаю вспомнилось, как уже замерзал однажды, когда лошадь сбросила во время погони за зайцем. Тогда решил, что будет добиваться Катерины. Катерина… Как далеко она была сейчас… Мысль о ней согрела, он что есть силы заработал ногами, закричал и вдруг почувствовал, как чьи-то руки поднимали его, как кто-то срезал одежду, растирал его окоченевшее тело. Кто-то протянул кружку горячего чая со спиртом. «Спасен!» – было последней мыслью, и он потерял сознание.

В дверь постучали. Николай проснулся – нет, не сон: он по-прежнему был в Бернове, у себя в кабинете. Дома. Он подумал о Шакееве: «Как странно. Друг погиб, а вспоминается почему-то бессмысленный разговор, сахар, лимоны».

В кабинет заглянул Петр Петрович. Николай приподнялся – и они по-дружески обнялись. Во время войны не переписывались, но и не теряли друг друга из виду через близких людей.

– Ну, здравствуйте, с возвращением, Николай Иванович!

– С-спасибо, рад встрече, Петр Петрович!

Николай знал, что в 1916-м Петр Петрович и Вера мужем и женой вернулись в Берново и открыли лазарет для легкораненых: старицкий лазарет в богадельне Вершинского уже не справлялся.

Старуха Юргенева Веру с мужем не приняла – не могла простить дочери, что та вышла замуж за простого, да еще и за Петьку, их безродного неблагодарного выкормыша. Молодым пришлось поселиться прямо в больнице, в одной из палат, которую, впрочем, они неплохо стараниями Веры и Катерины обжили. Петр Петрович внимательно рассматривал Николая, но не решался сразу приступать к врачебному осмотру, как только что умоляла его сделать Катерина.

– Из госпиталя?

– Да, пришлось…

– Балтика?

– Из Ревеля.

Николай достал портсигар с монограммой, показал его Петру Петровичу:

– Вот, каким-то чудом сохранил, а ногу – нет. Закурите?

– Да, с удовольствием.

Петр Петрович затянулся и пододвинул кресло поближе, не в силах больше сражаться с врачебным любопытством:

– Что с ногой?

– Р-ранило осколками в бедро – попала торпеда по п-правому борту, а потом начали взрываться снаряды, вот и зацепило.

– Осколки удалили?

– Нет, оставили на месте. Сказали, артерии, кости не задеты. Х-хромой теперь. Калека.

– Ну, хромой – зато живой. Считайте, легко отделались. Если бы удаляли осколки, все равно бы мышцу пришлось иссекать, да еще могли артерию задеть, что я вам объясняю?

– Да понимаю я все.

– Еще что было, от чего лечили?

– Так, к-контузия, переохлаждение. Только через час достали нас… – Николай отвернулся к окну.

– Что так?

– Остальные м-могли погибнуть, пока спасали. К тому же ветер.

– Большие потери?

– Сорок пять человек, больше половины команды. Друг мой п-погиб. Я даже не видел как… Даже тела его не видел. Не похоронили никого.

Николай, поморщившись от боли, встал и, хромая, подошел к окну. Петр Петрович вздохнул:

– Много наших полегло. Не вернешь.

– Черт побери! И ради чего? Эх, проиграем войну. Сами же, своими руками сделаем все, чтобы проиграть!

– Николай Иванович, что за пораженческие настроения?

– Ох, и наслушался я в г-госпитале этих настроений! Устал народ воевать. Б-братаются на фронте с немцами – ну, это вы слыхали уж, наверное?

Петр Петрович согласно пожал плечами.

– Но самое х-худшее, – продолжал Николай, – что не их, а нас, офицеров, своими врагами считать стали. Пускают с-слухи, что Милюков доказал, что царица и Штюрмер п-предают Россию императору Вильгельму. И что все русские с немецкой фамилией – п-поголовно шпионы. Это я вам как русский дворянин Вольф говорю. Только чудом меня там не пристрелили, только чудом.

– Дай Бог, наладится все, Николай Иванович.

В дверь постучала Катерина.

– Можно? Вы мне объясните, Петр Петрович, что и как…

– Ничего не нужно, – сказал Николай, – я сам.

– Николай Иванович, рук в лазарете не хватает. Сами вы не справитесь, а послать мне вам некого, не обессудьте, – возразил врач.

– Скажите, что нужно, Петр Петрович, я все сделаю. – Катерина послушно встала рядом с врачом, ожидая его указаний.

– Речь, я думаю, восстановится. Это последствие контузии – тут нужен покой. А теперь, Николай Иванович, извольте снять штаны – нужно осмотреть рану, – сказал Петр Петрович.

Николай нерешительно замер, переводя взгляд с Петра Петровича на Катерину.

– Голубушка, вы пока выйдите, – подсказал Петр Петрович.

– Да, конечно, – покрасневшая Катерина выпорхнула за дверь.

– Николай Иванович, не тушуйтесь, давайте-ка как врач с пациентом. – Так-с, давайте-ка посмотрим. – Петр Петрович осмотрел и ощупал рубцы Николая, прощупал застрявшие осколки. – Понятно – одевайтесь. – Голубушка Катерина Федоровна, войдите!

Катерина показалась в дверях кабинета.

– Собственно, никаких перевязок Николаю Ивановичу не требуется. Уход за нашим выздоравливающим будет заключаться в усиленном питании и отдыхе на свежем воздухе. Я ему назначу успокоительное – бром и валериану, чтобы лучше спал. А если будут боли – пришлите Ермолая, назначу морфин.

Катерину переполнила жалость к Николаю. И жалость эта, благодарно отметила она про себя, ничего общего не имела со страстью, которая поглощала ее два года назад.

Николай тем временем внимательно рассматривал Катерину. За это время плечи ее стали шире, потеряли девичью хрупкость и угловатость, грудь налилась, бедра округлились. В ней стало больше женского, материнского. За время войны ее руки покраснели и огрубели от тяжелой работы. И в то же время она стала увереннее в себе, спокойнее. Он не увидел былого смятения в ее глазах. «Неужели все ушло, ничего не чувствует ко мне?» – подумал он почти равнодушно. «Конечно: хромой заика, вот в кого я превратился!»

Николай понял, что чувства к Катерине, которые жили в нем на фронте, основываясь лишь на прошлых воспоминаниях, никуда не делись. Более того, страдания, которые им обоим пришлось претерпеть во время войны, высветили самое главное, упростив, освободив его от мишуры условностей.

На следующее утро Катерина принесла завтрак в спальню Николаю. Со вчерашнего дня здесь было вытоплено, но сквозь уютный аромат печки все еще пробивался затхлый запах сырости, бывающий в давно не топленных домах.

– Говорят, скоро войне конец: Америка предложила выступить посредницей к началу мирных переговоров, – доложила Катерина. – Вчера Ермолай газету слушал – там так написано.

– Хорошо, если т-так, – согласился Николай. – Но как раньше уже все равно не будет.

– Да, многие погибли на войне. Ваш брат, мой… Ах, сколько солдат не вернется домой! – Катерина подумала об Александре. Жив ли он сейчас? В тепле ли? Почему же нет вестей?

– Это т-так, скорблю о них, но я не об этом. В госпитале, в поезде, возвращаясь сюда, слышал, что говорят с-солдаты. Не хотят больше воевать, ненавидят своих офицеров, да что там офицеров – самого ц-царя…

– Солдатки говорят, что будто бы есть предсказание, что война летом закончится, все мужики домой рвутся.

– Эх, Катерина, вернутся они д-домой, да с оружием. И к-конец нам всем настанет. Только и мечтают, я слышал, «как бы у помещичка хлебца поотбить», или вот песню в госпитале услышал: «За горой, за горкой б-баринок гуляет, а я ножик заточил, он того не знает».

– Да как же? – Катерина в ужасе села на край кровати.

– А вот так. И у населения-то все оружие п-позабирали, я слышал.

– Может, у кого и забрали, а как прошлой осенью пришел приказ от Бюнтинга сдать оружие, я ваше все на чердаке спрятала. Не мое оно – не имела права распоряжаться, пока вас нет, – быстро вполголоса проговорила Катерина.

– П-правда? – присвистнул Николай. – Ты нарушила приказ губернатора? Я недооценивал тебя, пожалуй.

– Не мое, – повторила Катерина.

– Р-решено! – прервал ее Николай. – Научу тебя стрелять!

– Что вы, Николай Иванович! Зачем это мне? Не бабье это дело – стрелять. Чего ж это вы удумали?

– Глупая ты! Есть в-возможность – учись! Пригодиться может, – глаза его загорелись, – п-помяни мое слово!

– Война скоро закончится. Или вы думаете, что баб под ружье поставят? Что немец сюда придет, в Берново?

Николай молчал.

– Страшные вещи вы говорите, Николай Иванович. Но ведь вы теперь здесь, не дадите нас в обиду?

– Запомни: каждый из нас сам несет свой крест, мы все одиноки. Хорошо, если кто-то рядом, помогает, но чаще всего мы сами должны с-справляться, должны быть готовы ко всему.

– А семья как же?

– С-семья облегчает жизнь, если повезет. Но ты должна и сама уметь постоять за себя и за них. Поэтому и умение стрелять может пригодиться.

– Хорошо. Я согласна, – серьезно сказала Катерина.

– Ты вот что, принеси мне воды – побриться с-страсть как хочу. И знаешь что – одеколон мой остался?

– Да, я все сберегла, – улыбнулась Катерина.

Через минуту она вернулась со всеми принадлежностями и теплой водой. Николай стал бриться. Катерина стояла и смотрела, как он тщательно взбивает помазком пахучее мыло, как покрывает душистым белым облаком свое обветренное, с отросшей болезненной щетиной лицо, как соскабливает белизну бритвой, опуская ее в сероватую от мыла воду. Точно так же она любила смотреть, как брился Александр. Сколько времени прошло с тех пор… И происходило ли это на самом деле? Как же мало они были женаты! А сейчас уже два с половиной года, как мужа нет. Их мальчик без отца сделал свои первые шаги, без отца сказал первое слово, фотографию называет папой. Сознание Катерины помутилось. На секунду ей показалось, что перед ней сидит Александр. Или нет? Ее муж – Николай? И никакого Александра никогда не было? Она почувствовала, как эта болезнь, наваждение снова возвращаются к ней. Захотелось прикоснуться к Николаю, прижаться к нему, снова ощутить себя в безопасности.

– Мне надо идти, ждут меня, – прошептала упавшим голосом Катерина и опрометью выбежала наружу.

Скоро жизнь их вошла в привычное русло. Катерина приносила еду Николаю, распоряжалась по хозяйству, как прежде. Он много ходил, разрабатывая ногу. Дети часто прибегали в спальню, забирались на кровать и слушали сказки, которые Николай с удовольствием читал им.

Немного окрепнув, Николай решил выполнить свое обещание – научить Катерину стрелять. Никому ничего не сказав, Катерина сама заложила сани. Выехали рано поутру, едва рассвело. Домашние еще спали, отдавшись воле ночного морока. Николай спрятал кофр с ружьем под тулуп: нельзя было, чтобы кто-то увидел, что Катерина ослушалась и не сдала оружие по приказу губернатора. Стояла безветренная морозная погода, но уже чувствовалось, что еще чуть-чуть – и зима сдастся: силы ее были на исходе. Правила Катерина. Боясь растревожить раны Николая, не гнала: лошадь шла мерно, сани легко скользили по накатанному снегу.

– Сама запрягала?

– Не захотела Ермолая просить. Я теперь все сама могу.

– Молодец, Катерина!

– Вы мне говорили тогда – в день свадьбы, жить своим умом.

– Не думал, что запомнишь. Ты изменилась с тех пор.

– Война всех нас изменила.

Въехали в лес под Малинниками недалеко от Морицынского омута, покрытого льдом, и переехали Тьму. Заснеженная дорога петляла, забираясь все дальше в чащу. За одним из поворотов Николай попросил остановиться, откинул шкуры и вылез из саней. Катерина ловко привязала лошадь к дереву и, проваливаясь по колено в рыхлый снег, последовала за Николаем.

Осмотревшись, где удобней стрелять, Николай отстегнул от пояса кобуру и протянул Катерине:

– Это бельгийский пистолет, браунинг.

Катерина скинула рукавицы и осторожно взяла оружие. Холодная сталь пистолета обожгла руки:

– Ой, маленький какой! Как игрушечный! Неужели им можно убить?

– Да, еще как! И весит меньше фунта, шесть патронов, мощнее револьверных! – со знанием дела описывал Николай. Ему всегда нравились охота и любые виды оружия. Даже сейчас, после ранения, он не испытывал к нему отвращения или страха.

– А как стрелять? – Катерине не терпелось попробовать себя в деле.

– Не торопись. Сначала заряжаем: вставляем магазин с патронами. – Николай взял пистолет и легко со щелчком вогнал магазин в рукоятку. – Все, он заряжен – держи, – Николай отдал браунинг Катерине. – Теперь тебе нужно передернуть затвор, вот так, – Николай подошел к Катерине со спины, бережно положил ее ладонь сверху на пистолет, накрыл своей рукой и потянул затвор на себя. Катерина почувствовала на щеке горячее дыхание Николая.

– Теперь целься. Нужно выбрать цель и совместить ее с мушкой. Поняла?

Катерина согласно кивнула. От напряжения не могла говорить.

– Теперь нажимай на спусковой крючок, – скомандовал Николай.

Катерина нажала на спуск. Раздался оглушительный выстрел – от неожиданности Катерина шагнула назад, упершись в грудь стоящего за ней Николая. Ей захотелось повернуться и прижаться к нему всем телом, не сдерживать себя больше, но она нашла в себе силы отступить.

– Испугалась?

– Нет, можно еще?

– Конечно! У тебя еще пять патронов, стреляй.

Катерина теперь уже уверенно вогнала еще пять пуль, пять белых точек в рыжий ствол сосны, стоявшей у извилистого края лесной дороги.

Николай улыбнулся: милая моя!

– Попробуем ружье? – спросил он вслух.

– Очень хочу!

– Ну хорошо. – Николай радовался, что Катерина разделила его страсть к оружию, не испугалась, не заплакала, как могла бы поступить любая другая женщина.

Николай откинул медвежью шкуру и бережно достал из саней кофр, отделанный изнутри мехом, откуда извлек стволы и приклад с колодкой, убранные в байковые чулки. Николай разволновался. Как когда-то в юности, в предвкушении охоты, у него вспотели руки и задрожали пальцы. Уже несколько лет он не держал в руках своего любимого ружья – особого подарка матери на именины – с золотым медальоном на прикладе, где красовалась его монограмма NW. Николай вспомнил свою любимую Берту, как она причуивала дичь, вставала в стойку, и как он хоронил ее. Нежно, не спеша, как с женщины, стянул байковую ткань, которая скрывала приклад из свилеватого, почти черного, ореха, пропитанного маслом, с затыльником из рога и мелкой насечкой на шейке ложи. Полированные стволы иссиня-черного воронения были покрыты сюжетной оборонной гравировкой: разгоряченные охотой собаки несли дичь, в небо взмывали потревоженные утки, живо изображенные резцом умелого мастера.

– Это – тулка[44]. Чтобы зарядить, слева направо большим пальцем руки отводишь рычаг, переламываешь ствол и вставляешь патроны. – Николай ловко проделал это, достал два патрона из кармана, вставил их в стволы и звонким щелчком закрыл ружье.

– Потом взводишь по очереди курки – и все готово к выстрелу. – Николай вскинул ружье и нетерпеливо выстрелил дуплетом. Продрогший лес протяжно ухнул и застонал, эхом передавая звук выстрела с поляны на поляну, с опушки на опушку, и так до тех пор, пока тот окончательно не растворился среди густых вековых елей и сосен.

– Эх, это как музыка для меня! – Николай с сожалением переломил ружье и вытащил еще дымящиеся папковые гильзы. – Оно легкое и прикладистое, тебе будет удобно, попробуй.

Как завороженная Катерина взяла в руки тулку и, повторяя движения Николая, переломила ствол, вставила патроны и взвела курки.

– Молодец, запомнила, – похвалил Николай, – теперь упри приклад в плечо, выбери цель и стреляй. Можешь по очереди – сначала жми на один спусковой крючок, потом на второй.

Катерина послушно выстрелила. Потом еще.

Расстреляв все патроны, они, счастливые и умиротворенные, возвращались в Берново. Говорить не хотелось. Каждый думал о чем-то своем. Лишь подъезжая к усадьбе, Николай сказал:

– Пистолет оставь себе. Спрячь где-нибудь. Патронов к нему я дам.

– Спасибо, Николай Иванович.

– Понравилось тебе?

– Очень!

– Получше припрячь только, и никому, слышишь, никому не говори, что он у тебя есть.

Катерина согласно кивнула. Ей понравилось стрелять, она вдруг ощутила в себе невероятную силу, которую несет оружие. За годы войны, когда мужа не было рядом, она повзрослела и перестала быть наивной, но всегда отделяла для себя то, что бабское, то есть ее, и то, что мужское, к чему она отношения иметь не может. И вот сейчас, с оружием в руках, Катерина прикоснулась к мужскому, к недоступному ей по рождению, и это мужское ей понравилось.

По возвращении они услышали оживленные голоса на кухне. Там ждал Петр Петрович, нервно расхаживая из угла в угол. Агафья, с заплаканными глазами, возилась у печи. Тут же, у края стола, нервно переглядываясь, как преступники, сидели Ермолай и Кланя.

– В Петрограде переворот, революция! – закричал Петр Петрович, увидев Николая.

Николай опешил:

– З-забастовка?

– Революция, Николай Иванович, самая настоящая революция! Царя свергли. Дума распущена. Теперь – Временное правительство!

– А что ж теперь будет? Что за революция такая? – Катерина, стащив платок, не раздеваясь села на скамейку.

Агафья с Кланей выли.

– Революция – это когда был царь, а теперь одним махом раз! – и нет царя. А что дальше – никто не знает, – признался Петр Петрович.

Николай сел за стол.

– Агафья, налей! – скомандовал он.

– Всем налить? – Агафья с сомнением поглядывала на Ермолая с Кланей.

– В-всем налей!

– Так ведь запрещено.

– С-сказал – н-налей, – отрезал Николай.

Агафья метнулась в погреб, откуда принесла пыльную довоенную бутылку водки и небольшую плошку квашеной капусты. Катерина тем временем достала из буфета и поставила на стол рюмки.

– Так, может, войне конец? – с надеждой спросила Катерина. – Муж скоро вернется?

– Откуда это все п-пришло, Петр Петрович? – спросил Николай.

– Железнодорожник из Высокова принес – говорит, у них там отдельная линия связи, так вот пришло послание от какого-то революционера Бубликова.

– От к-кого? Ах, от Бубликова! Ну, если что-то там и есть, то царь введет войска и м-мигом закончит этот переворот, вот что я думаю, – с облегчением сказал Николай.

Петр Петрович нервно замахал руками:

– Из Старицы тоже подтвердили – это не шутка и не слухи. Петроградский гарнизон на стороне Временного правительства, рабочие бастуют. Весь город в красных флагах. Много жертв, беспорядочная стрельба на улицах – убивают офицеров.

Катерина побледнела и зажала рот руками.

– Немыслимо! – сказал Николай. Он знал, предчувствовал, что зреет что-то нехорошее, неотвратимое, но и представить себе не мог, что все может зайти так далеко.

– А кто же возглавляет правительство? – пришел наконец в себя Николай.

– Князь Георгий Львов, – сказал Петр Петрович.

– К-который председатель Земгора?

– Он самый.

– Невероятно!

– В чем же ж революция, если во главе князь? – шепнул Ермолай.

– Как же мы без царя-то, – растерянно хлопала ресницами Кланя.

– Все мы теперь пропадем, как овцы без пастуха, – поддержала ее Агафья, – конец света настает.

Бабы снова завыли.

– Ч-что же с армией? – не обращая на них внимания, спросил Николай.

– Не могу сказать, – развел руками Петр Петрович.

– Я с-сейчас же должен вернуться в Ревель! Надо с-сдержать бунт!

– Николай Иванович! Опомнитесь! – закричала Катерина.

Николай вскочил и, хромая, стремительно заковылял вверх по лестнице, но внезапно споткнулся, оступился и со страшным грохотом скатился вниз.

Все бросились к нему. Николай лежал на полу и стонал. На его фронтовых шароварах проступили пятна крови.

– Раны открылись! Надо срочно оперировать! – определил Петр Петрович.

– Здеся? – растерялась Агафья.

– В операционной, конечно, в лазарете! Не на кухонном же столе? – обиделся врач.

– Ермолай, живо запрягай сани! – скомандовала Катерина и побежала в переднюю за шинелью Николая.

Через несколько минут Петр Петрович и Ермолай под руки вывели Николая и положили его в сани, укрыв сверху шкурой.

– Я с вами! – Катерина решительно набросила на себя тулуп и тоже собралась сесть в сани.

– Катерина Федоровна, – преградил ей дорогу Петр Петрович, – там операционная, Вера будет ассистировать. Вам там нечего делать, поверьте. Еще в обморок упадете от чувств.

Николай тихо стонал в санях.

– А вдруг он умрет, там, без меня?

– Я, между прочим, еще ж-жив и все с-слышу, – отозвался с саней Николай. – Подойди ко мне, – позвал он Катерину.

Катерина склонилась к Николаю, нервно перебирая руками сбившийся на шее платок. Испугалась, что больше никогда не увидит его. Хотела броситься к Николаю, обнять, но понимала, что так нельзя – на виду у всех.

– П-послушай, это всего лишь нога. Пара осколков. Вот, может, Петр Петрович их вытащит – и я к-как новый прыгать буду?

– Страшно мне за вас, – призналась Катерина.

– Отрадно мне это с-слышать, Катя. Ну, и-иди. За детьми присмотри. Я за все спокоен, когда ты здесь.

– Все, едем, немедля! – вмешался Петр Петрович.

– Как же так, Петр Петрович, без благословения, не соборовавшись? – не успокаивалась Катерина.

– Нет на это времени, Катерина, вдруг осколок сдвинется и артерию заденет?

– Скорее, скорее, – прошептала Катерина. – С Богом, Николай Иванович! – закричала она вслед, крестя сани, которые, набирая ход, уже заскользили вниз по холму к лазарету.

Николай очнулся уже в палате, как только действие хлороформа закончилось. Бедро болело, но терпимо. Николай приподнялся на локтях, чтобы посмотреть, не ампутирована ли нога, – и с облегчением отметил, что обе ноги на месте. Кто-то из ходячих раненых, заметив, что Николай очнулся, позвал Петра Петровича. Врач торопливо вошел в палату.

– Операция прошла успешно, все осколки я извлек, – доложил Петр Петрович, закрывая дверь палаты.

– Я буду х-ходить? – нетерпеливо спросил Николай.

– Хромота, к сожалению, останется: мышцу пришлось сильно иссечь, но другого выхода не было – иначе я не мог извлечь осколки.

– П-понимаю, – расстроился Николай. До последнего надеялся, что хромоту можно вылечить. Перспектива остаться калекой на всю жизнь угнетала.

– Будем вести без ушивания, – продолжал Петр Петрович, – необходимы промывания карболовой кислотой и повязки с ихтиоловой мазью и ксероформом.

– С-скоро домой? – перебил его Николай, которого не интересовали подробности лечения. Ему хотелось поскорее оказаться дома, в родных стенах.

– Через пару дней можно вас перевезти, как только состояние раны не будет вызывать сомнений.

– Что там в П-петербурге? Какие новости?

Петр Петрович посмурнел:

– Обрадовать вас нечем: в Твери тоже революция, губернатора убили. Вся власть у Временного правительства.

Ошеломленный Николай привстал на кровати:

– К-как? Бюнтинга? Николая Георгиевича? Я лично знал его! Моя м-мать дружила с его матерью!

Вошла Вера.

– Вера, Вера! Ты знаешь про Бюнтинга? Ты же т-тоже знала его?

– Да, Николай. Такое несчастье, – глаза Веры наполнились слезами. – Его арестовали солдаты, вели по Миллионной, а потом, потом… – Вера заплакала.

Петр Петрович обнял Веру за плечи, прижал к себе:

– Рассказывают, что один из солдат ударил его прикладом по голове, – продолжил он вместо Веры, – губернатор упал, тогда толпа набросилась на него. Его били, терзали, раздели и голого за ноги потащили во дворец.

Вера зажала уши, плечи ее тряслись от рыданий.

– Боже мой! – воскликнул Николай.

– Но он успел исповедаться у преосвященного Арсения, видно, чувствовал близкую кончину, – сказала сквозь слезы Вера.

– К-какое зверство!

– В Твери погромы, повсюду пьяные солдаты, лавки разграблены, есть убитые, – добавил Петр Петрович.

– Что же б-будет? Что делать?

– Никто не знает, что дальше. Крестьяне говорят, что, раз царя нет, будут землю делить, – тихо сказала Вера. – Теперь введены новые порядки: солдат называют на «вы», разрешили курить на улицах.

– К-кто? Кто это разрешил?

– Новый военный и морской министр – Гучков. И мы теперь в лазарете тоже должны… – Петр Петрович выразительно посмотрел на Николая, – ради спокойствия наших близких…

– Да-да, к-конечно, – задумчиво пробормотал Николай.

«Боже мой, – думал Николай, когда Петр Петрович и Вера оставили его одного в палате, – ведь никто и предположить не мог, что может разразиться такая катастрофа! И последствия ее будут огромны, да, огромны! Вероятно, никто даже вообразить себе сейчас не может исхода случившегося! Война будет проиграна – это очевидно. Но что дальше? Нас захватит Германия? Надо придумать, как спасти детей и Катерину».

Через несколько дней Николая в повозке перевезли в усадьбу. Ехать было всего ничего, но мартовский снег на дорогах уже растаял – повсюду царили бездорожье, слякоть и грязь, которые с трудом преодолевал Ермолай, – ему несколько раз приходилось вылезать и, матерясь, толкать повозку руками.

Навещая Николая в лазарете, Катерина вспомнила, как именно здесь впервые увидела кино – для раненых воинов как-то привезли передвижной кинематограф. Фильм «Песнь торжествующей любви». Назвали режиссера – Евгений Бауэр. Катерине вдруг почудилось тогда, что, кроме войны, бесконечных мыслей о муже, о фронте, забот о детях и хозяйстве, существовала какая-то другая жизнь. И жизнь эта могла быть прекрасной, несмотря на то, что происходило вокруг в разрушающемся, распадающемся на куски, мире. Катерина тогда словно впала в счастливое забытье, находясь в ожидании лучшего. Она пребывала в уверенности, что война вот-вот закончится и Александр, живой и невредимый, вернется домой к ней и к подрастающему Саше.

Добравшись наконец до усадьбы, Ермолай довел Николая до спальни. Катерина сейчас же принесла склянку с приготовленным раствором карболовой кислоты и бинты, чтобы промыть раны.

Николай жестом остановил ее:

– Я с-сам все сделаю!

– Ну же, Николай Иванович!

– Оставь все и иди. Не обижайся – г-голова болит.

– Послать за доктором?

– Н-не надо, само пройдет.

– Позвольте же мне. – Катерина разложила бинты и села рядом на кровать.

– Если тебе не п-противно, – Николай отвернулся.

– Мне? Нисколько! Мне даже приятно за вами ухаживать. – Катерина приподняла край одеяла, открыла ногу Николая, сняла повязку, стала обрабатывать раны антисептиком и смазывать их ихтиоловой мазью. – Раны совсем не гноятся. Скоро, наверное, вам можно будет ходить.

– Ты х-хотела сказать, «х-хромать».

– Ну полно вам, Николай Иванович. Петр Петрович говорит, что и на лошади ездить будете, и на охоту ходить. Все наладится – дайте срок.

– Что слышно на селе?

– Говорят, солдаты кое-какие стали возвращаться с войны, – потупила глаза Катерина.

– Ждешь, что и Александр вернется?

– Жду, как не ждать? Что еще мне остается?

– Даст Бог – вернется.

– Каждый день молюсь, чтоб вернулся.

– А если не вернется, Катя?

– Все равно ждать буду, до самой моей смерти! – гневно вспыхнула Катерина и выбежала из комнаты.

«Счастливчик…» – прошептал Николай.

Был конец апреля. После Светлой седмицы холода закончились, уступив место настоящей весне и хорошей солнечной погоде: трава изо всех сил пробивалась сквозь пожухлую прошлогоднюю листву, которую с осени никто не убрал, птицы, как год назад и сто лет назад, очумелые и счастливые, летали туда-сюда, торопясь выстроить свои гнезда. Казалось, что все разговоры про революцию – страшный сон, которому не суждено было сбыться. Жизнь как будто снова шла своим чередом. Николай поправлялся, меньше хромал и почти перестал заикаться. «Может, революция останется в городе и до нас, деревенских, не дойдет», – думала Катерина.

Катерина вешала белье: отжимала натруженными, покрасневшими руками, несколько раз резко встряхивала и наконец вешала на веревку. Вдруг она почувствовала чей-то тяжелый взгляд и обернулась – прислонившись к дереву, на нее исподлобья смотрел Митрий. Красивый, видный, он, зажав винтовку под мышкой, неторопливо скручивал цигарку, тихо насвистывая себе под нос.

– Ну что, ты теперь солдатская вдова? – сказал он вместо приветствия, будто они лучшие друзья и виделись только вчера.

– Я не вдова – жив мой муж! – со злостью вскинулась Катерина.

– Да? А я слыхал, что пропал он и не пишет тебе с начала войны. А может, демобилизовался себе спокойно в своем Новгороде и с другой кралей живет-поживает, добра наживает? – Митрий захохотал и сплюнул на землю.

– Откуда ты взялся здесь? – Катерина не хотела показать, что его слова задели за живое. Нет, не боялась, что Александр в Новгороде, она опасалась, что его нет в живых, поэтому нет вестей. Эта мысль парализовала, не давала дышать, но она не хотела, чтобы этот ненавистный человек заметил ее волнение.

– Политических отпускали, и я вместе с ними. Я тоже политический, – подмигнул Митрий и важно помахал удостоверением.

– Некогда мне тут с тобой. – Катерина вытерла мокрые руки об фартук и засобиралась уходить.

Митрий перегородил ей дорогу и заговорил сбивчиво, вполголоса:

– Баб сколько хочешь, и силою, и ласкою, а настоящей что-то не видать.

– Мне-то что до того? – все еще хотела вывернуться Катерина, но Митрий не отступал.

– Ну приходи ко мне, а? Добром прошу! А не придешь – все равно моя будешь! Погоним мы помещика, хутор твой тоже отымем – сама придешь, просить будешь!

– Век этому не бывать! А ну дай пройти! – Катерина смерила его взглядом.

Митрий на миг оторопел от этой неожиданной жесткости и отступил. Катерина уверенным шагом пошла к усадьбе.

– А вообще я к барину пришел! – с вызовом крикнул ей вслед Митрий.

– Как к барину? – Катерина остановилась и обернулась.

– Я теперь председатель исполкома. Веди к нему! – нагло заявил Митрий.

– Не много ли чести? Жди здесь!

Катерина не спеша пошла к Николаю. Хотелось сбежать от Митрия как можно скорее, опрометью, но она знала, что нельзя показывать свой страх. Он, как зверь, издалека чуял его.

– Сейчас настало наше время! Вся земля будет наша! – кричал ей вдогонку Митрий.

Войдя в усадьбу и закрыв за собой дверь, Катерина осела на пол и заплакала: страх, которому она не дала выхода рядом с Митрием, рвался на волю.

Агафья, услышав рыдания, подскочила к ней:

– Что? Что? Александр?

– Нет, – едва смогла проговорить Катерина, – зови скорей Николай Иваныча – беда!

Агафья побежала за Николаем. Вскоре он пришел, как всегда, спокойный и уверенный.

Катерина прошептала, говорить не могла:

– Митрий Малков, тот самый, теперь председатель, пришел поговорить.

– Сиди здесь и ничего не бойся, – сказал Николай и вышел.

Митрий выжидающе стоял у крыльца, опершись на винтовку.

– Говори что хотел, – сказал ему Николай.

– К нам теперь надо обращаться на «вы», не слыхали?

– А ты что, разве воевал? Не припомню такого! – отрезал Николай. – Говори, зачем пришел! А нет, так и… – Николай собрался уходить.

– Я теперь председатель волостного исполкома. Так вот мы единогласно порешили, что никто ни пахать, ни сеять у помещиков отныне не будет. Хочешь – сам паши, а мы посмотрим и посмеемся. Это первое. Во-вторых, лес рубить и продавать мы тебе запрещаем. А в-третьих, никакой аренды за землю мы тебе платить не будем.

– Все сказал? – Николай жалел, что не взял с собой оружия, – приход Митрия застал его врасплох. Сейчас бы застрелить эту гадину, эх, сколько радости бы это доставило!

– Не все. А будешь сопротивляться – сам знаешь, – Митрий показал на винтовку, – и тебя, и детей твоих…

Николай опешил, но виду не подал. Крестьяне не впервые угрожали помещикам, но завуалированно, исподтишка, и это почти всегда имело последствия для них: от розог до Сибири. Сейчас же Митрий угрожал не только ему, но и детям. И не один Митрий, за ним стояли крестьяне, которые с рождения работали на Вольфов. «Он специально пришел сейчас без крестьян, чтобы показать свою власть надо мной», – догадался Николай. Делать нечего. Развернулся и пошел в усадьбу.

– Давай-давай, барин, недолго тебе ковылять осталось! – крикнул вслед Митрий.

Николай молча поднялся в кабинет, в котором снова в недавнем времени обосновался, – Катерина с Сашей по теплу перебрались во флигель. Голова нестерпимо болела. «Что же делать? Ведь должен существовать какой-то выход?» Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным, даже на тонущем «Казанце», когда кают-компанию заливало водой. Ведь тогда речь шла только о его жизни.

После апрельской оттепели наступил холодный промозглый май: «когда черемуха цветет, всегда холод живет». Из столицы доходили тревожные вести – правительство лихорадило, случился первый апрельский кризис, в Петрограде то и дело вспыхивали вооруженные стычки. Вскоре даже по тверской глубинке пронесся новый лозунг: «Вся власть Советам!». Приезжали делегаты от Керенского, выступали на площади у церкви под памятником Александру II и убеждали крестьян, что у помещиков насильно ничего брать нельзя, что все решится мирным путем. Говорили и про «войну до победного конца». Крестьяне мало разбирались в партийных лозунгах и программах, их интересовало одно: земля и когда наконец можно будет ее взять. Слушали делегатов, кивали и, чувствуя полную безнаказанность, в открытую воровали барский лес, выпускали скот на барские поля. У Николая не было никакой возможности им противодействовать. Привез из Старицы сотню австро-венгерских военнопленных, которые работали из рук вон плохо, но все же удалось отсеяться.

Дети, перекрикиваясь, играли в салки у старой дуплистой липы возле пруда. Заводилой выступала, как всегда, Наташа, девочка-пострел, непоседа.

Катерина с Агафьей мирно щипали пух уток-двухлеток и гусей, погода была безветренная – идеальная для такой работы. Весь двор усыпало, как снегом, белыми клочками пуха – птица уже начала линять.

Перед каждой из женщин стояло по две кадушки с уложенными в них старыми наволочками: туда сортировали пух и перо – будущие мягкие перины, подушки и одеяла.

– Говорят, в Твери голод, – сказала Агафья.

– Я тоже слыхала… Как бы не стало хуже – вон какая весна холодная. Говорят, в Петербурге снег выпал.

Катерина принесла очередного жирного после зимы гуся. Присев на табуретку, уложила его на спину у себя коленях, осторожно зажала его голову под мышкой и, удерживая одной рукой за лапки, свободной рукой стала подщипывать: сперва гладкое упругое перо, а потом мягкий ажурный пух с груди и живота птицы.

Ощипанные гуси важно прохаживались по двору, перемешиваясь с теми, кому еще только предстояла эта унизительная процедура.

Вдруг Агафья ойкнула. Катерина обернулась и увидела у амбара Александра. Постаревшего, с тусклыми поседевшими волосами, с осунувшимся лицом.

Катерина выпустила гуся, который радостно заковылял по двору и загоготал, хлопая крыльями. Хотела встать, но не смогла – ноги не слушались. Александр подошел, молча сел перед ней на колени и взял за руку:

– Я вернулся… – сказал он тихо.

Ошалевшая Агафья подхватилась и стала крестить его:

– Слава тебе Господи, живой!

Александр, не обращая внимания на кружащую вокруг кухарку, не сводил глаз с Катерины:

– Ждала меня?

Катерина расплакалась:

– Ждала, как не ждать? Даже когда писем не стало, все равно верила…

Александр встал и помог Катерине подняться:

– Пойдем, покажи мне Сашу. Какой он сейчас?

– Да вон. – Катерина показала на вихрастого мальчика, который бегал в парке с барскими детьми.

– Как вырос… Не узнает меня, наверное…

– Я фотографию ему показывала, – вытирая слезы, сказала Катерина.

– Вы где живете сейчас?

– Во флигеле, где и жили.

– Пойдем, покажи мне все.

Агафья побежала в усадьбу, рассказать радостную весть хозяину.

Катерина и Александр вошли во флигель.

– Вот, здесь все как раньше…

Она обернулась. Закрыв за собой дверь, Александр все еще стоял в передней, не сводя с нее глаз. Что-то новое, неведомое появилось в его взгляде.

– А хорошо вы тут живете, как я посмотрю.

– Саша, что? – испугалась Катерина.

– Ты боишься меня?

Катерина не знала, что ответить.

– Муж и жена – одна плоть, – сказал Александр и стал расстегивать армейский ремень. Железная пряжка с грохотом упала на пол.

Во флигеле было холодно – и Катерина вспомнила их первую брачную ночь, когда он раздел и осторожно положил ее, обнаженную, на постель, а потом, увидев, что она дрожит, заботливо накрыл пуховым одеялом.

Сейчас же он не поцеловал ее, как прежде. Толкнул на кровать, не раздевая и не раздеваясь сам, и задрал ее юбку. Она закричала от боли. Александр, не обращая внимания на крик, не глядя на жену, вскоре поморщился и встал, отстраненно оправляя на себе форму.

В тот миг, когда Катерина закричала, раздавленная, распотрошенная Александром, в комнату забежал маленький Саша, который пришел в дом искать мать, но она не заметила его.

Мальчик побежал со всех ног в усадьбу и, встретив внизу Николая, закричал:

– Там дядя мамку убивает!

Николай вскинулся, схватил Сашу на руки, затряс:

– Где? Что ты говоришь?

– Дома… – заплакал мальчик.

Николай собрался бежать туда, но путь ему преградила Агафья:

– Да не бьет он ее, Николай Иванович, ну что вы не понимаете?

Николай почувствовал, что краснеет: как мальчишка, черт подери! Агафья смотрела и лукаво улыбалась. Он замешкался, схватил что-то ненужное со стола и заспешил к себе наверх. «Я рад, что он жив. Никогда не желал ему смерти. Но все же зачем он вернулся?» – с досадой думал Николай, поднимаясь по лестнице. Он почувствовал, что то хрупкое равновесие, которого они достигли с Катериной, то доверие, которое установилось между ними, отныне навсегда нарушено. Она снова станет чужой…

Катерина с ужасом смотрела на Александра. Он, изменившийся, неподвижно стоял у окна в парк и молчал. О чем он думал? Во время их близости не проронил ни звука. Катерина не могла поверить, что муж наконец вернулся. Муж, о котором со слезами молилась каждый день в своих утренних и вечерних молитвах, которого ждала больше всего на свете, боясь получить похоронку. И вот он был здесь. Но совсем не тот, каким был раньше. Не отец ее сына. Чужой. С чужим запахом.

– Саша, скажи же что-нибудь?

Александр обернулся. Катерину обожгло его холодным отсутствующим взглядом:

– Надо поздороваться сходить, – бросил он и стремительно вышел из комнаты.

Катерина подумала, что он так и не поцеловал ее с момента приезда. Чего-то еще ей мучительно не хватало. Что же? Что еще было не так? – силилась понять Катерина. Внезапно осенило: его улыбка! Катерина вспомнила мальчишескую улыбку мужа, которую так любила. Скучала по ней, отражение ее теперь видела в их подрастающем сыне. «Он больше не улыбается, – поняла она. – Все теперь изменится».

Николай ждал. Александр пришел в фуражке защитного цвета с выпушками и в походном мундире с золотыми погонами и пуговицами. На левом кармане кителя красовался знак – красный крест с буквой «А» и двуглавым орлом, с числом «1917» вместо короны. Увидев офицерскую форму, Николай поздравил его. Закурили. Спросить хотелось о многом, но как? Ведь давно не виделись…

– Я из Алексеевского училища как раз – там и присвоили. В отпуск.

– Замечательно! Ты ведь о звании мечтал. Но что ж не писал? Катерина извелась вся, каждый день тебя ждала.

– В плену был, а оттуда, как известно, не напишешь… – сказал Александр и отвернулся.

Николай заметил, как сильно дрожат у него руки.

– Прости, не знал. Как же это случилось? Когда?

– Как я писал из Твери, определили меня в двести шестнадцатый пехотный Осташковский полк.

– Да-да, я помню.

– Ну вот в сентябре во время отхода Первой армии меня и взяли в плен под Мазурскими озерами.

– То есть еще в начале войны? Да, что ж… Сочувствую. Где же держали тебя?

– В Ингольштадте. Несколько раз пытался бежать – безуспешно. Но вот в последний раз получилось: охранять поставили одних стариков – всех, кого могли, немцы уже отправили на фронт, – Александр поморщился, – на подмогу своим.

– Терпимо было?

– Кормили плохо, конечно, но выжил. Что еще надо? Потом, после побега, пешком каким-то чудом я и еще несколько солдат добрались до Дании, там пошли в Красный Крест и в консульство – они и помогли добраться: купили билет. И вот через Швецию, Финляндию приехал в Тверь, в военное присутствие. Оттуда прямиком направили в Алексеевское училище на ускоренные курсы – полк-то мой расформирован.

– Подожди. Так ты был в Твери и даже не написал? Почему?

Александр, до этого сдержанный и спокойный, вдруг повернулся к Николаю:

– Не смог я. Два с половиной года просидел в плену, даже повоевать толком не успел – меня сразу взяли. Мечтал родину защищать, вернуться героем, с наградами, а вместо этого что? Сейчас хоть офицером пришел – не стыдно в глаза людям смотреть.

Николай тоже не сдержался. Ему стало обидно за Катерину:

– Но она ждала! Каждый день ждала, плакала. Не знала, жив ты или нет.

– Что теперь об этом говорить? Я вернулся, и это главное, – спокойно развел руками Александр.

– Ну, тебе видней, конечно, – пробормотал Николай. Его поразила жестокость Александра по отношению к Катерине. Гордыня, фанатичное желание прийти героем были для него важнее переживаний жены. Ведь знал, как она любит его. «Этот неблагодарный выскочка никогда ее не оценит!» – злился Николай. – Ну что ж, в усадьбе дел невпроворот, – он решил перевести разговор в более безопасное русло: – Рад, что ты вернулся! Крестьяне отказались работать, представь себе. Пришлось брать из пленных, правда, из них те еще работники, – сказал Николай, и тут же пожалел, – его высказывание о пленных не могло не задеть Александра. – Я не то имел в виду, – попытался оправдаться Николай.

– Не важно, – отрезал Александр. – Я в любом случае не мыслю себя более управляющим.

– Что ж так? – удивился Николай. – Возвращаешься на фронт?

– Пока не знаю. Сейчас отпуск на шесть недель, – уклончиво ответил Александр.

– Говорят о скором наступлении.

– Да, знаю, Брусилов поведет.

– Брусилов – предатель. Предал царя, – не сдержался Николай. – Я слышал, что солдаты бунтуют: дезертируют, не слушаются офицеров, братаются с немцами. Мы проиграем войну, если так продолжится!

– Я за мир во что бы то ни стало, – твердо сказал Александр.

– Так и ты разделяешь эти идеи большевиков? – поразился Николай. – Не могу поверить! Ты же образованный человек!

– Я за мир, – снова повторил Александр. – Мир и справедливость. Закончится война, все будут трудиться. С каждого по способностям, каждому по труду.

– Это будет мир ценой огромных потерь!

– Но мир! Наконец перестанут отправлять на фронт этих молодых крестьянских мальчишек, делая из них пушечное мясо!

– Да что же это такое? Ты понимаешь, что это означает? – Николай вскочил на ноги и, хромая, стал расхаживать по кабинету.

– Это означает, наступает новая эпоха, когда и крестьяне, и рабочие будут жить хорошо, – спокойно заключил Александр. – И главное, они будут живы, а не сгинут на этой проклятой войне.

– А как же, по-твоему, будут жить помещики?

– Своим трудом. Землю все равно уже не удержать, при любом раскладе.

– И ты что же, предлагаешь мне самому сеять, пахать, косить? Неужели я, образованный человек, не могу больше принести никакой пользы?

– Не знаю, – признался Александр. – Возможно, это будет благородно и честно: оставить себе столько земли, сколько необходимо для семьи, и самим обрабатывать ее? – сказал Александр.

Николай подскочил к нему и закричал:

– Ты? Ты меня обвиняешь в недостатке благородства и честности? Ты?

Александр покраснел и поднялся:

– Спасибо вам за все, что вы сделали для моей семьи и для меня лично, Николай Иванович. В любом случае я вам больше не управляющий. Мы с семьей сию же минуту уезжаем в свой дом.

Николай пораженно молчал. Не ожидал такого поворота. Александр, не пожав протянутой Николаем руки, стремительно вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь.

«Именно так. Именно так все и должно было закончиться», – думал с горечью Николай. Несколько раз порывался пойти и вернуть гордеца, в конце концов, извиниться перед ним – нервы, видать, ни к черту. Но, подумав, решил, что так будет лучше для всех.

Катерина не понимала, что произошло, почему они внезапно должны были уехать, даже не попрощавшись? Наверное, Александр из-за чего-то смертельно повздорил с Николаем. Не из-за нее ли? Нет, в это Катерина не верила. Николай никогда бы не допустил такого. Но в Александре она больше не была уверена – не узнавала его. Катерина убеждала пустить ее хотя бы попрощаться с барином, ведь благодаря ему они с Сашей не умерли с голода. Ее страшила мысль, что они вот так уедут, обидев Николая, друга, защитника и покровителя, того, кто так хорошо понимал ее. Мысль о потере взволновала ее. Была ли она виновата перед Александром? Да. В те дни, когда должна была думать только о муже и его возвращении, вспоминала и молилась и о другом тоже, о Николае. Видела, что Николай любит ее, слушала его слова, принимала его внимание, хотя должна была тут же бежать, куда глаза глядят, из уважения к мужу. Но она проявила слабость, забыла про свой долг. И вот теперь уедет и, как знать, – больше не увидит Николая. Что же – заслужила.

Александр молчал. Маленький Саша, не понимая, что происходит, басисто ревел. Александр, не обращая ни на кого внимания, собирал вещи в узлы и носил их во двор. Через час весь небольшой скарб Сандаловых был уложен в нанятую Александром крестьянскую телегу и отправился вместе с хозяевами из Бернова на хутор.

Агафья побежала к Николаю, стала стучать в дверь, но барин отослал кухарку, не пожелав разговаривать.

На следующее утро Николай сам отправил Агафью в Сандалиху осведомиться, не нужно ли чего Катерине. Агафья, вернувшись, доложила, что Александр уже купил у зареченских крестьян двух коров и пару лошадей и что Катерина ходит смурная, но вида при муже не показывает.

Катерина и Александр вставали в два часа ночи и шли косить до спадения июльской росы. Возвратясь, Катерина доила заждавшихся мычащих коров и кормила семью завтраком – в это время как раз просыпался Саша. После короткого отдыха они с мужем снова шли в поле – сушить сено. Вечером, когда солнце не так палило, опять шли косить.

Александр по-прежнему молчал. Спать с ней на кровати отказался, говорил, что задыхается в перинах, – ложился на пол на жесткий набитый соломой тюфяк. Часто, проснувшись ночью, Катерина замечала, что муж не спал: лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Почти перестал есть мясо – однажды, как случайно узнала Катерина, Александр позвал крестьянина зарубить кур, сославшись на занятость, а сам ушел подальше в лес. «Не может видеть кровь», – догадалась Катерина.

Лишь однажды, через месяц после переезда на хутор, Александр вдруг сказал: «Так было надо, пойми». И эта короткая фраза вернула ей надежду: все еще было возможно, Александр старался жить прежней жизнью, что была у них когда-то.

Катерина решила попытаться вернуть того Александра, которого полюбила и за которого вышла замуж. Верила, что муж вдали от нее потерял себя, но все еще может стать прежним.

Ни на что не жаловалась, не приставала с разговорами. Делала вид, что ничего не изменилось, пыталась предугадывать желания Александра и его настроение. Научилась чувствовать, когда ему хочется побыть одному, а когда он не против ее молчаливой компании.

И действительно, порой, особенно играя с Сашей, муж будто снова становился тем беззаботным юношей, которого она впервые увидела в Дмитрове у колодца.

По улицам Бернова, словно отблески пожара, заметались красные флаги: свершилась Октябрьская революция.

В Москву на помощь большевикам из Старицы отправился отряд солдат 5-го саперного полка, а в Бернове тем временем проходили выборы в Учредительное собрание. Берновские крестьяне не знали, за кого голосовать, но солдаты, а в основном дезертиры, агитировали голосовать за № 5 – большевиков, чтобы скорее закончить войну и передать землю крестьянам.

На собрании выступил и Александр. Крестьяне его уважали, особенно теперь, когда он добровольно ушел от Вольфа и жил своим трудом.

Александр вышел вперед и сказал:

– Товарищи! Временное правительство во главе с кадетами и эсерами дискредитировало себя. Они хотели продолжения войны и не собирались отдавать землю крестьянам. Откладывали решение всех вопросов до лучших времен. Но теперь Октябрьская революция свершилась – большевики победили. Во главе партии стоит товарищ Ленин. Вся власть Советам, земля крестьянам, фабрики рабочим – вот его лозунг! Большевики не хотят войны и не допустят крови безвинных крестьян, они за то, чтобы ваши отцы, братья, мужья наконец вернулись домой. Живыми. Не этого ли вы хотите?

Крестьяне, собравшиеся в здании Земства для голосования, зааплодировали: «Правильно говорит! Правильно! Ай да управляющий!»

Один из мужиков выкрикнул, потрясая в воздухе кулаками:

– За деток своих постараемся, братцы! Как помрем, так пусть у них своя земля будет, чтоб хлеб с маслом ели, землю, как и мы, работали!

Митрий, который затаился в толпе, шепнул проходящему мимо Александру:

– А не потому ли ты войну хочешь кончить, что ты сам дезертир? Боишься обратно на фронт?

Александр резко повернулся, чтобы понять, кто сказал это, но Митрия уже и след простыл.

В декабре, через несколько дней после того, как большевики захватили власть в Старице, вооруженные берновские крестьяне во главе с Митрием появились у ворот усадьбы. Николай рассчитывал на переговоры, вышел на крыльцо в надежде образумить людей, договориться, но не сбылось: Ермолай подкрался сзади, предательски наставил винтовку в спину бывшего барина и держал на прицеле, пока все остальные, хохоча, выводили скот и с энтузиазмом грабили амбары. Кланя к тому времени схватила ключи и открывала замки грабителям, указывала, где что ценного лежит. Агафья, чуть живая от страха, тайком, окружным путем прибежала в Сандалиху рассказать, что творится в усадьбе. Александр оседлал коня и помчался в Берново. Дверь оказалась запертой. Постучал.

– Кто?

– Сандалов.

Открыл Николай с ружьем в руке:

– Опоздал ты – твои товарищи большевики все уже растащили. Хотя сходи посмотри – может, еще что-нибудь и осталось… – Николай махнул рукой в сторону амбаров и собирался закрыть дверь.

– Не ожидал я такого, Николай Иванович. Разрешите войти? – Вид у Александра был потерянный.

Он вошел в дом, Николай следом запер дверь на тяжелый засов.

– Ну что ж, теперь знаешь, – устало сказал Николай. – Вот, вынужден сидеть тут сложа руки за запертыми дверями, чтобы детей моих сберечь. Была б моя воля…

– Не знал, что до такого дойдет… Может, если бы я вовремя приехал, мне удалось бы их переубедить?

– Да не послушали бы они тебя, Саша, Господь с тобой. Разум помутился у них. Глаза у всех безумные, помешанные. Знаешь, кто меня на прицеле держал? Ермолай! Мой Ермолай, который мне в детстве лошадок из дерева выстругивал! Его отец у моего отца кучером был. А он на меня винтовку… Эх, налей там, – Николай показал на дверцу буфета, где была припрятана довоенная водка. Александр достал рюмки, плеснул в них из графина и поставил на стол:

– И что же теперь?

– Что теперь? Ты думаешь, я за собственность свою дрожу? Нет, брат. Я свое уже пожил – мне ничего не надо. Мне обидно, что земля, на которой я вырос, этот дом, в котором я знаю каждый закуток, не достанется моим детям. А Ермолаи и Клани разбазарят это все, сгноят и пропьют, потому что они не любят здесь ничего. Они привыкли жить в ненависти, в зависти, считая, что их угнетают. Да они привыкли работать только из-под палки. Ты дай Ермолаю, что он там хочет, – землю, лошадь, дом. Он же пропьет все и прогуляет. Потому как натура у него такая, холопская.

– Что я могу сказать? Мне стыдно, не могу поверить, неужели я так ошибался? Опять! Видно, плен еще не полностью вытравил во мне идеалистические представления о мире, – горько усмехнулся Александр.

Николай продолжал:

– Ты что, думал, они разграбили мои амбары и честно пойдут делить все это по селу? Каждому по потребностям? Э нет. Ты сходи-сходи, посмотри – каждый будет стараться урвать кусок пожирнее. А еще съезди на спиртзавод – его как раз уже, наверное, вскрыли. Ты что, думаешь, там будет? Упьются как свиньи, хоть бы не поубивали друг друга.

– Так, может, – подхватился Александр, – хоть завод удастся спасти? Сейчас же поскачу, остановлю это безобразие!

– Дурак ты, – возразил Николай. – Никого уже не остановить. Более того, я сам им ключи от спиртовых складов отдал.

– Как? Зачем?

– Вот сижу здесь и жду, пока они там все упьются. А через пару часов возьму детей, и побежим, как крысы с корабля… Все решил. У меня нет желания ставить эти эксперименты – на кону жизнь моих детей. Ты оставайся и жди справедливости, если хочешь. А вообще я и тебе советую бежать как можно скорее – потому как хутор твой – тоже лакомый кусок.

– Я все-таки съезжу на завод – хочу сам увидеть. Не могу поверить…

– Не рискуй, – пожал ему руку Николай.

Он уложил пистолет, патроны, бумаги и ценные семейные вещи в небольшой саквояж и собрался будить детей. В дверь снова постучали. На пороге стояла Катерина. Взволнованная, было заметно, что очень торопилась: платок съехал набок, волосы растрепались.

– Здесь опасно, ты знаешь? – спросил он вместо приветствия.

– Агафья все мне рассказала.

– Зачем пришла тогда?

– Попрощаться.

– До того, как меня еще не пристрелили большевистские дружки твоего мужа? – усмехнулся Николай.

– Думаю, ехать вам надо, пока не поздно.

– А я, видишь, и собираюсь. – Николай показал саквояж.

– Куда же?

– Наверное, в Финляндию. А тебе-то что, между прочим?

– Ничего. Буду знать, что вы там.

– Черт подери, Катя! – не выдержал Николай. – Сколько можно? И ты, и я все понимаем. Хватит уже! Бери сына, и поехали со мной!

– Что вы? Я не могу! – испугалась Катерина. – У меня муж. И вот еще ребенок будет, – она показала на свой живот.

– Опять одно и то же, – устало сказал Николай. – Ты любишь меня, я люблю тебя, но не могу всю ночь тебя уговаривать ехать со мной! Я должен вывезти детей из этого ада! Они ни в чем не виноваты! Не заставляй меня выбирать между вами, черт возьми, это неправильно!

Катерина подошла к нему и ласково обняла его за плечи:

– Николай Иванович, не могу по-другому. Как детям своим в глаза смотреть буду? Кто я после этого буду? Знать, судьба моя такая…

– Поехали, Катя, – продолжал уговаривать Николай. – Погибнешь ты тут.

– Не погибну. Буду знать, что вы живы, и не погибну, – улыбнулась Катерина, – я вам лошадь свою и сани привезла – как вы бежать-то собирались? На чем? Эх вы, Николай Иванович!

– Что ж, Катерина. Видно, так нам суждено.

– Даст Бог, свидимся еще, Николай Иванович. Вы торопитесь – скоро светать начнет.

– Спасибо тебе, Катя. Поцелуешь меня на прощанье?

Катерина протянула к нему руки. Они обнялись. Он нащупал губами ее мягкое ухо, потом легко, едва касаясь, скользнул по ее щеке и нашел наконец ее горячие губы. Она сразу же ответила на поцелуй, страстно, уверенно, без метаний и сожалений. Это был настоящий поцелуй, которого он ждал от нее все эти годы.

– Ну что ж, – улыбнулся он, с трудом оторвавшись от нее. – Теперь и умереть не страшно.

– Не умирай, – прошептала она чуть слышно.

Катерина понимала, что больше никогда не увидит его. Словно во сне наблюдала, как он сносит в парадное сонных детей, как осторожно кутает их в шубки и шерстяные платки, надевает на их непослушные ножки валенки, как бережно сажает их в сани. Она несколько раз перецеловала и перекрестила их, сонных, сладко пахнущих своими теплыми постелями.

Николай подбежал, еще раз крепко прижался к ней губами, внимательно посмотрел в глаза:

– Ты точно решила?

– Да.

– Я вернусь за тобой.

И с этими словами он запрыгнул в сани, щелкнул вожжами – и лошадь резво побежала со двора, навсегда унося за собой дорогих Катерине людей.

Катерина растерянно стояла на заснеженной дороге. На востоке всходило огромное кроваво-багряное солнце, как спрут, подбираясь своими палящими лучами все ближе к опустевшей усадьбе, стучась в каждое окно, словно говоря: «Вот оно я, от меня не спрятаться, не убежать, не укрыться! Теперь все – мое!»

В это время на спиртзаводе была давка. Крестьяне в суматохе в исступлении толкали друг друга, каждый норовил зачерпнуть спирт из бака и выпить как можно больше. Вскоре выяснилось, что спирта очень много, и новоявленные большевики выливали его из цистерн прямо на землю и жадно лакали, мокрые, стоя на коленях, как животные. Один мужик стащил с себя рубаху, мочил в спирту и выкручивал ее себе в рот: «Ох, Боженька ножками внутрях прошел!»

Александр, застав эту чудовищную картину, безуспешно попытался растолкать зачинщиков: Митрия и Ермолая, которые к этому моменту уже валялись пьяные в стельку и ничего не соображали. К заводу прибывали все новые и новые, пока еще трезвые, крестьяне: мужчины и женщины с детьми, на подводах, с крынками, лоханями и кадушками.

Александр возвращался в Сандалиху. Его последняя надежда, мечта об идеально справедливом мире большевиков, рухнула. По дороге встретил Катерину, которая брела из Бернова. Катерина рассказала, что отдала лошадь с санями Николаю и его детям. Александр вдруг увидел в своей жене не ту беспомощную девочку, которую оставлял, отправляясь на войну, но смелую женщину, способную на благородные поступки. Из обрывков разговоров он и раньше понимал, что Катерине пришлось очень несладко во время войны, но как-то не придавал этому значения. В его представлении она оставалась дома, сыта и в тепле, и этого хватало для благополучия. Александр провел два с половиной года в плену, что в его глазах затмевало любые другие человеческие страдания. Вернувшись, сам того не подозревая, жалел себя, смаковал свои страдания, гордился ими. Презирал царя, пославшего его на эту бессмысленную войну, лишившего его возможности вернуться героем. Стыдился своего плена, дезертирства. Но одновременно ему нравилось чувствовать себя непонятым, одиноким, заброшенным. Чем глубже Александр погружался в свое отчуждение, тем больше оно ему нравилось. Теперь же Александр вдруг увидел: не только мир вокруг него, но и люди изменились. И в первую очередь собственная жена, о которой думал, что она не способна понять его.

– Я дезертир, Катя, – с трудом произнес Александр и почувствовал облегчение, освобождение от постыдной тайны, которая томила его.

Катерина бросилась ему на шею:

– Миленький ты мой! Я спасу, укрою, никому тебя не отдам!

Александр с силой оттолкнул ее так, что она упала в снег:

– Вот еще чего не хватало мне: бабской жалости! Ты что?

– Да как же ж? И так ты настрадался на войне проклятой – вижу я. Кому ж еще жалеть, как не мне?

Александр сплюнул и зашагал дальше. Он злился на Катерину и раскаивался о своей слабости перед ней.

Сразу после отъезда Николая имение полностью разграбили. Крестьяне на санях тащили в избы изящные кушетки и ломберные столики с резными ножками, сдирали со стен иконостасы. Причудливо украшенные маркетри шкафы, которые не влезали в узкие проемы крестьянских изб, безжалостно рубили на дрова и топили ими печи. Бабы срывали портьеры с расчетом пошить обновы, как у барыни, делили даже нижнее белье, оставшееся от Вольфов. Вскрыли погреба, заботливо наполненные снедью.

Агафья теперь жила на хуторе вместе с Катериной, Александром и маленьким Сашей. Бывая в лавках в Бернове, бедная кухарка то и дело встречала баб, которые бесстыдно нахваливали украденные приготовленные ею запасы:

– Ох, и огурцы у тебя, Агаша! Дашь рецепт?

Волна поджогов имений и убийств помещиков прокатилась по всей губернии. Малинники, принадлежавшие Татьяне Васильевне, оказались разорены и частью сожжены. Старуха Юргенева, наслушавшись ужасов, как расправляются с помещиками, умерла от страха, не дождавшись прихода большевиков в Подсосенье. Что, впрочем, не помешало крестьянам разграбить имение после кончины старухи. Вере стоило больших трудов отпеть и похоронить мать как полагалось – ведь даже старушечью одежду, и ту всю растащили.

Катерина надеялась, что Вера с мужем уедут вслед за Николаем, но этого не произошло. Петр Петрович остался главным и единственным врачом больницы, пациентов которой оказался не в силах оставить на произвол судьбы. А Вера слишком любила своего мужа, чтобы бежать одной.

Стояла душная июньская ночь, когда воздух лениво замирал на месте и не двигался, не приносил долгожданную прохладу даже с наступлением темноты. В Сандалихе легли спать. Агафья после тяжелого дня прикорнула на кухне – оттуда доносился ее усталый храп.

Катерина долго не могла уснуть и ворочалась на жаркой, топкой перине: в преддверии близких родов ее мучили изжога и мысли, как жить дальше.

Землю сандаловского хутора до этой поры пока никто не трогал, хотя крестьяне не терпели хуторов и отрубников и хотели бы вернуть Сандалиху в общину, за что несколько раз высказывались на собраниях. Но пока не решались – боялись и уважали бывшего управляющего. К тому же помнили, как он выступал за большевиков.

Весной с трудом удалось отсеяться. Продотряды изымали хлеб: выделяли двенадцать пудов зерна на едока, а все остальное забирали, оставляя деньги или квитанции, за которые ничего нельзя было купить. Запасы, сделанные прошлым летом и осенью, съели, а нового урожая нужно было ждать. Агафья, изловчившись, научилась варить суп из крапивы и щавеля, чем и спасала семью. Но Катерина знала: в деревне уже голодают, еще немного – и голод доберется и до Сандалихи.

Александр, как теперь повелось, устроился отдельно за перегородкой. По-прежнему говорил, что беспокойно спит и не хочет тревожить, но Катерина знала, что он привык один и что ее близкое присутствие ему в тягость.

Саша сопел возле Катерины. Детское мерное дыхание успокаивало, убаюкивало ее. От жары Сашина голова вспотела, и его волосы, как перышки мокрого воробья, слиплись на лбу. Катерина заботливо погладила его мокрую макушку и машинально поцеловала в лоб – нет ли жара.

Катерина вспомнила Николая. Каждый вечер перед сном молилась о нем. Как-то он там, в далекой стране, на чужбине? Как-то там дети? Хорошо ли устроились? Не голодно ли им?

Катерина понимала, что никогда больше не увидит их, ни детей, ни Николая, но эти воспоминания грели ее, возвращали в довоенное время, когда она была счастлива.

Внезапно послышался тихий, но настойчивый стук в окно. Александр выглянул – у окна стояла запыхавшаяся Глаша. Едва вбежав на крыльцо, выпалила:

– Митрий сегодня хвастался, что идет Сандалова арестовывать – дед Комар сам слыхал.

– Митрий? Как он может меня арестовать? – удивился Александр.

– Так он теперь председатель комбеда. Будет излишки хлеба по деревням у зажиточных забирать. Он, с ним милиционер и красноармейцы.

– Ой, чуяло мое сердце, – перекрестилась Агафья.

Александр взял на руки спящего Сашу и передал его Агафье:

– Идите в лес, обождите там, если арестуют, так только меня одного.

– Кто ж дите с бабой беременной тронет? – возразила Агафья. – Да и не за что арестовывать-то…

– Идите – сказал! – повторил Александр.

– Саша, я без тебя не пойду! – взмолилась Катерина.

– Пойдешь! Тебе рожать вот-вот! Эх, бабы! – Александр силой вытолкал Катерину с Агафьей и Сашей за дверь.

Катерина обняла Глашу:

– Возвращайся скорее домой, беги!

Дверь распахнулась без стука, звякнув железным засовом, – в кожаных, начищенных до блеска сапогах, и в черной, кожаной не по сезону куртке с латунной пятиконечной звездой на груди не спеша, хозяйским шагом, вошел Митрий. За ним ввалились вооруженные винтовками красноармейцы с Ермолаем в милицейской форме во главе.

– Ну, здравствуй, враг народа, – сказал Митрий Александру, попутно обшаривая взглядом дом. – А где ж жена твоя?

– Нет ее, у матери она, – спокойно ответил Александр.

– Понятно. Найдем – это мы умеем. – Красноармейцы, которые пришли с Митрием, рассмеялись.

– Ну так что насчет излишков хлеба ты нам скажешь?

– Нет его у меня. Изъяли уже.

– А слышал ты про декрет, в котором говорится, что имевших излишек хлеба и не заявивших о нем в недельный срок следует считать врагами народа? И что враги народа подлежат революционному суду и тюремному заключению на срок не менее десяти лет, бесплатной реквизиции хлеба и конфискации имущества? Как тебе такой расклад? – осклабился Митрий.

– Слышал про такой декрет, но никакого отношения он ко мне не имеет.

– Как же не имеет? А давай посмотрим, сколько у тебя там чего, – сказал Митрий, попутно роясь в комоде, где лежало нижнее белье Катерины.

Александр рванулся к нему, но Ермолай остановил, направив винтовку.

В это время Кланя ввела сопротивляющуюся Глашу.

– Вон, смотрите, шалаву вам привела. Пыталась убежать.

Худенькая, скромная туповатая Кланя, дочь революции, за это время заматерела, обрезала волосы, стала небрежно курить папиросы одну за другой и носить красную косынку.

– О! – обрадовался Митрий, увидев Глашу. – Так то ж сестра! Похожа. А я и не видел тебя толком – все мимо да мимо езжу, а времени нет. Надо же! Страсть как похожа! – Митрий как будто забыл, зачем пришел.

– Ну, так это, – вмешался Ермолай, – будем шукать-то?

– Пошукать-то пошукаем, а ты пока тут эту кралю-то задержи, – показал на Глашу Митрий.

– Отпусти ее, она тут при чем? – вмешался Александр. – Хочешь меня арестовывать – так арестовывай, а девку отпусти.

– Я к сестре приходила, пойду я, – не теряла надежду уйти по-доброму Глаша.

– Это мы потом решим, что к чему, – отрезал Митрий. – Так говоришь, к сестре приходила? А муж ее говорит, у матери она. Странно как-то получается, а, голуба? – спросил он Глашу.

Красноармейцы, которые прибыли вместе с Митрием, под руководством Ермолая обшарили амбар, залезли на чердак и в подпол – но нашли хлеба всего пуд.

Митрий бесился от ярости:

– Где? Куда перепрятали? И где жена твоя? Где она?

– Жена-то моя здесь при чем? – не понимал Александр.

Катерина с Агафьей стояли в лесу за деревом. Отсюда хорошо просматривалось крыльцо их дома. Увидев, что Агафья устала держать Сашу, Катерина села на землю и устроила спящего ребенка у себя на руках.

– Что там видно, Агаша?

– Бегают туда-сюда, ищут. Ермолай там, собака! И Кланька, блядь эта.

– Ничего они не найдут – нет у нас ничего, – сказала Катерина.

– Вот Глашу вывели.

– Глашу? Как Глашу? – чуть не выронив Сашу, испуганно вскочила Катерина.

Митрий через двор тащил за волосы плачущую упирающуюся девушку к своей лошади. Глаша кричала и пыталась вырваться. Митрий наотмашь ударил ее по лицу и перебросил ее тело, уже бесчувственное, через седло. Красноармейцы курили и посмеивались, подбадривали Митрия:

– Как же ты ее теперь-то будешь?

– Аль и так хорошо?

Митрий недобро зыркнул на приятелей:

– А ты пока жену его подожди, – сказал он Ермолаю, стегнул лошадь и ускакал.

В дверях виднелся силуэт Александра и наведенная на него винтовка Ермолая.

Агафья зажала рот Катерине:

– Молчи, молчи, про детей помни. Авось обойдется.

Катерина хотела бежать за Глашей, но Агафья силой удержала. Катерина беззвучно закричала: ярость переполняла ее.

– Агаша, рожаю, – в ужасе прошептала она.

– Господи помилуй, – шепотом отозвалась Агафья. – Что делать? В дом нельзя – там Ермолай.

– Идем дальше в лес, – решила Катерина.

– Что – с Сашей? – забеспокоилась Агафья. Мальчик крепко спал. Но что делать, если он проснется, пока Катерина будет рожать?

Катерина укутала Сашу в шаль и оставила спать под деревом.

Агафья украдкой пробралась в баню и сгребла ворох белья, сложенного на лавке.

Схватки становились все сильнее и чаще, Катерина то и дело останавливалась, опираясь за ствол ближайшего дерева и с трудом сдерживалась, чтобы не закричать.

Наконец добрели до лесного озера, где Катерина когда-то плавала с Александром.

– Я больше не пройду, – созналась Катерина. – Чую, совсем скоро.

Агафья подстелила на землю простыню, захваченную в бане.

– Давай, милая! Даст Бог, никто не услышит тебя здесь.

Катерина легла на землю. Верхушки деревьев тревожно качались у нее над головой, просвечивая редкие тусклые звезды.

Боль становилась нестерпимой, живот будто разрывался на части:

– Я не смогу, не смогу! – заплакала Катерина.

– Сможешь, сможешь, – успокаивала и гладила ее по животу Агафья, потом, залезла рукой ей под юбку, – ты тужься, тужься, Катька, скорей – головку чую!

– Ай, мама моя родная! – закричала Катерина, изо всех сил закрывая себе рот. И тут же лесная поляна огласилась плачем младенца.

Агафья подхватила его на руки и быстро закутала в простыню.

– Кто хоть? – устало спросила Катерина.

– Малец, – доложила Агафья. – Если ничего в темноте не спутавши. Только вот что с пуповиной делать, не пойму? Перерезать нечем…

– Перегрызу.

– Ты что?

– Ничего. А что же еще делать?

Катерина взяла на руки плачущего младенца и с облегчением сунула ему в рот набухшую от молока грудь. Ребенок жадно присосался, больно прикусив ей сосок. Катерина вскрикнула от неожиданности. Ощупав маленький рот, удивилась: сын родился с зубами. Накормив младенца и дождавшись, пока он уснет, Катерина на ощупь перевязала пуповину лентой, которой были скреплены косы, и, перекрестившись, перегрызла тонкую, покрытую слизью, кожицу.

Начало светать. Катерина с сыном на руках и Агафья осторожно возвращались к дому, прячась за деревьями. Серый, все еще сумрачный свет едва проникал сквозь густую листву. Катерина всматривалась в лицо ребенка – несмотря на чувство опасности, которая была совсем рядом, очень хотелось узнать, какой он, какого цвета у него волосики, какие глазки.

– Катя-а-а-а! – послышался из леса голос Александра.

Катерина отозвалась. Вскоре из леса выбежал взволнованный Александр и раздраженно закричал на женщин:

– Я с ног сбился, пока искал вас. Где вы были?

– У озера, – тихо прошептала Катерина.

И тут он увидел маленький сверток, перепачканный кровью:

– Да как же это? Когда?

– Будет вам, Сан Саныч, вон радость-то какая, – вмешалась Агафья. – С сыночком вас поздравляю.

Александр молча, дрожащими руками, взял сверток у Катерины. Ребенок проснулся и громко закричал, возвещая рассветную тишину о своем рождении, заявляя на нее свои права.

– Саша! – опомнилась Катерина.

И правда, совсем забыла про сына. Ей стало страшно: а вдруг он проснулся и испугался без нее? А вдруг плачет, зовет, а она не слышит? Сердце бешено застучало, заколотилось у нее в груди. Господи Боже мой!

Побежали на поляну, где оставили спящего Сашу. Ребенок по-прежнему крепко спал под деревом, закутанный в шаль, но на его животе виднелось что-то черное. Подошли ближе. Змея. От страха Катерина остолбенела и зажала рот руками, чтобы не закричать.

– Знак, знак, – зашептала Агафья.

Катерина, не медля больше ни секунды, подскочила, сдернула змею с ребенка и бросила ее подальше на поляну.

– Осторожно! – запоздало дернулся Александр.

Змея, изогнувшись, мгновенно скрылась в сумрачной рассветной полутьме.

Катерина, цепляясь дрожащей рукой за дерево, опустилась рядом с Сашей на колени и с силой прижала к себе. Ребенок проснулся, испугался и заплакал.

– Ну тш-ш-ш-ш, тш-ш-ш-ш, – стала успокаивать себя и его Катерина.

– Как можно оставить ребенка на земле, в лесу, где змеи, дикие звери? – с упреком выдавил Александр, сунул новорожденного Агафье и ушел в дом.

Катерина, ни жива ни мертва, смотрела ему вслед: «Он так изменился…»

– Надо имя младенцу придумать, – буркнул Александр, когда все вернулись домой.

– Так это ж, Петра и Павла скоро, – вмешалась Агафья.

– Николаем назовем, – тихо сказала Катерина.

– Пусть будет Николай, – пожав плечами и не взглянув на младенца, согласился Александр.

Агафья с тревогой посмотрела на Катерину и покачала головой.

– Прошу тебя, узнай, что с Глашей, – я места себе не нахожу, – взмолилась Катерина.

– Что уже сделаешь? Теперь закона нет, – сказал Александр, но все же собрался и поехал искать Глашу.

Женщины тем временем стали хлопотать, греть воду, чтобы как следует искупать младенца. Агафья развернула Колю:

– Ну, Катя, посмотри – весь ровненький, беленький, как ангелочек с иконы.

– Слава Богу, – обрадовалась Катерина.

– Нет, мамаша, будь осторожна – в чем-то он тебя обманывает, – задумчиво проговорила Агафья, рассматривая младенца со всех сторон.

– Ах, послед не зарыли, плохо! – всполошилась Катерина. – Как бы звери не утащили! Ты сходи поищи его, – попросила она Агафью. Но та послед так и не нашла, хоть и исходила всю поляну.

Александр вернулся только ночью и привез безрадостные вести: Митрий изнасиловал Глашку, но, поразмыслив, решил не пускать ее по кругу среди товарищей, как у них заведено, а женился на ней. В тот же день, не откладывая, сыграли свадьбу, на которую как раз попал Александр. Не настоящую, с венчанием, а коммунистическую. Много пили и палили в воздух из винтовок. Дуська сначала поплакала, а потом поразмыслила и осталась довольна: зять хоть куда – свой, дмитровский, да еще председатель комбеда: с голоду семья теперь не умрет. Что думает по этому поводу Глаша, узнать не удалось – молодая жена с огромным синяком на все лицо не переставая плакала. Александр хотел забрать ее, но ему не дали – зачем скандал устраивать? «От счастья девка плачет – не видно, что ли?» – выпроводила его Дуська. «Главное, не в пост», – говорила она потом бабам.

Митрий с Александром вел себя приветливо, щедро плеснул самогона, называл родственником, как и не было той страшной ночи.

Всю осень Старицкий уезд продолжало лихорадить. Когда объявили, что власти будут брать 25 копеек с пуда за помол зерна и еще дополнительно 10 копеек в качестве сбора, берновские крестьяне взбунтовались и разогнали волостной совет. Митрия, как и многих в ту пору председателей комбеда, за излишнюю прыткость и ревностное выполнение работы чуть не убили – успел скрыться. Мужики обыскали его дом, нашли много изъятого в усадьбе добра, деньги и зерно. Разграбив награбленное, подожгли двор. Беременная Глашка успела спастись и теперь жила у матери в Дмитрове. Ермолай с Кланей скрылись в соседний Новоторжский уезд. Двадцать красноамейцев, присланных из Старицы, крестьян усмирили: выпороли каждого десятого бунтовщика, а зачинщиков отправили в армию.

Но пришла новая напасть: призывная кампания. В уезде продолжались недовольства: к реквизициям хлеба теперь добавилась мобилизация людей и изъятие лошадей для армии. Появились слухи, что солдаты в армии сильно голодают. Никто при таких условиях мобилизоваться не хотел – призывники в большинстве своем становились дезертирами.

И снова то и дело по уезду стали носиться красноармейцы, усмирявшие бунты. И снова Старица оказалась на осадном положении. Красный террор набирал обороты.

Глава 6

Зима 1920 года была ранняя, как и ожидалось: куры с осени начали линять прежде времени, и на Покров дул северный ветер.

Катерина подоила коров и села за веретено. «Хоть бы год был легкий, не голодный», – думала она и вспоминала икону Хлебной Богоматери, которую видела в братковской церкви. Катерина пряла, повторяла «Богоро́дице Де́во, ра́дуйся, благода́тная Мари́е, Госпо́дь с Тобо́ю… – и прибавляла: – Сохрани, защити детей моих».

Александр и Агафья, громко собачась, резались в карты. Александр недолюбливал барскую кухарку, считал, что она всегда на стороне жены, что, собственно, так и было, но карты их сблизили и примирили. Катерина немного поворчала из-за того, что играют в пост, но Александр раздраженно отмахнулся: не мешай, баба, своим делом занимайся.

Сыновья уже крепко спали. На Покров Катерина родила девочку, которую назвала Глашей: никак не могла простить себе, что не уберегла сестру, не вмешалась, оставила на поругание Митрию. Глаша проснулась, и Катерина принялась качать люльку:

Ой, качи-качи-качи,

В головах-то калачи,

В ручках прянички,

В ножках яблочки,

А за пазушкой медок,

Во всей люльке сахарок.

Забрехала собака. Александр с Агафьей насторожились и отложили карты.

«Неужели опять продразверстка?» – испугалась Катерина. Уж сколько их было! Ведь совсем недавно приходил продотряд, искали зерно, кочергой пробивали стены, но сверх положенной нормы ничего не нашли, плюнули и убрались восвояси – повезло, что только пару кур прихватили.

На домах тех хозяев, кто не выполнил продразверстку, писали сажей «враг советской власти», а осенью их гнали через все село, безжалостно топтали лошадьми, а потом держали в холодном амбаре, избивали нагайками и грозились расстрелять. К тому времени в деревне многим приходилось есть падаль, сено и опилки. Отдавать было нечего. Власти это знали, но все равно сажали должников в тюрьму. Несколько человек там умерло от тифа. Многие бежали в леса, скрывались. Даже Александр, поборник закона и того, чтобы все было правильно, видя в прошлые годы, что продотряды забирают все, до последнего зерна, закопал на отдалении от хутора несколько высоких глиняных кувшинов с зерном – знал, что нормы не хватит, чтобы прокормить семью и отсеяться весной.

На хуторе теперь вместо трех лошадей, шести коров, двадцати овец и пяти свиней, которых купили летом 1917 года, оставалось только две лошади, две коровы да две свиньи – всех тварей по паре. Все лето Катерина, Александр и Агафья работали от зари до зари, чтобы собрать урожай и заготовить сено впрок. Беременная Катерина трудилась наравне с остальными, не жалея себя: потерять еще не родившегося ребенка казалось не таким страшным, как если бы от голода умерли сыновья.

Коля через год после рождения вдруг заболел животом. Лечил Петр Петрович, держал при себе в больнице, кормил неизвестно откуда и какими силами добытым рисовым отваром, но ничего не помогало. Петр Петрович сказал готовиться к худшему и отдал слабенького Колю домой, умирать. Катерина плакала и все время держала сына на руках, качала, обнимала – не могла смириться с тем, что Коля умирает. В это время кто-то угостил Сандаловых куском сала, которое, уже никого не радуя, белело на мрачном пустом столе. «Сюда, на этот стол, скоро положат моего сына», – горестно думала Катерина. Мальчик вдруг потянулся к салу, но Катерина не дала: «Что ты, Коля, нельзя тебе!», но Александр устало махнул: «Дай, все равно умрет». Коля схватил кусочек сала в кулачок и стал жадно сосать. Отрезали еще, дали – и мальчик отжил. Но вследствие болезни и частого недоедания ножки у него были кривыми, а зубы росли гнилые и неровные. Катерина жалела Колю, недостатки которого сильно выделялись в сравнении с красивым Сашей, но утешала себя: не в этом счастье.

Тихо постучали в окно. «Свои», – вздохнула с облегчением Катерина. Не продотряд и не красные за дезертирами – такие в окно не стучат, а сразу в дверь что есть силы колотят.

И действительно – сквозь запотевшее стекло Катерина узнала Глашку.

«Что-то случилось, – думала Катерина, пока с керосиновой лампой в руках шла открывать двери, – наверняка Митрий опять отколошматил!» Глашка, которая жила теперь близко, в Бернове, где Митрий заново отстроил себе дом, уже как-то прибегала к ней, спасаясь от пьяных побоев мужа. Повозившись с крюками и засовами, Катерина наконец отперла тяжелую деревянную дверь. На пороге, припорошенная снегом, стояла заплаканная Глашка. В тусклом мерцающем свете лампы Катерина увидела, что за спиной у сестры, сверля хищными глазами, затаился Митрий со спящей Фросей на руках. Впился масленым взглядом в отяжелевшую грудь Катерины, которую она, опомнившись, тут же поспешила прикрыть платком. При виде Митрия страх обуял Катерину, не могла выдавить ни слова.

– Катька, спрячь нас! – взмолилась Глашка.

– Что ты? От кого?

На шум вышел Александр. Увидев Митрия, хотел оттолкнуть Глашку и захлопнуть дверь, но Катерина не дала.

– Митрушу ищут какие-то по селу, еле ноги унесли, – лепетала Глашка, пока Митрий с вызовом смотрел на Катерину и Александра. В его взгляде не было ни тени страха.

– Пусть сам свои дела решает, – сплюнул с крыльца Александр.

– Бабу с дитем хоть пусти – на сносях она, – буркнул Митрий, – а то мне не с руки с ней бегать. Все через нее сгинем.

– Ай, Катька! Убьют они его! Детей сиротинками оставят! А кто ж их напоит и накормит?! – заголосила Глашка.

Фрося от крика проснулась и заплакала. Митрий стал ласково утешать ее, щекотать: «Доча моя…» Катерина подхватила девочку, прижала к себе и успокоила, всем видом показывая Глаше, что возьмет Фросю, что бы ни решил Александр.

– Сестру пущу, а тебя – нет, сам выпутывайся! – отрубил Александр.

– Про другое и не просил, – вальяжно бросил Митрий и собрался уходить.

Глашка заверещала, повиснув на муже:

– Ах, родненький ты мой! А на кого ж ты нас покидаешь?

– А ну, заткнись! Что ты как по покойнику голосишь?! – Митрий раздраженно стряхнул жену.

Глашка, обливаясь слезами, прошептала, упав на колени перед Александром:

– Жить без него не смогу, удавлюсь, вот те крест!

Катерина дотронулась до рукава мужа, но он стоял не шевелясь и равнодушно курил, глядя вслед уходящему Митрию.

Вдруг со стороны дороги послышалось лошадиное ржание. Глашка растерянно поднялась с колен. Не могла решить, в какую сторону бежать: к дочери или к мужу. Митрий обернулся и стал выжидающе смотреть на Александра. Оба понимали: те, что пришли за Митрием, не будут разбираться в их отношениях, принимал Александр Митрия у себя или нет, и порешат всех скопом.

Александр махнул:

– Возвращайся – черт с тобой!

Когда Митрий с насмешливым видом не спеша подошел, Александр процедил:

– Только на одну ночь. На чердаке посидишь. А завтра чтобы не было и духу!

Митрий злобно усмехнулся:

– Ну, хозяин, никогда не забуду гостеприимство твое!

Катерина унесла спящую девочку в дом:

– Пусть в тепле спит – со своими положу. Кто знает, сколько у меня детей?

Всадники приближались. Залаяла собака. Доносилось, как люди спешились у калитки и, не особо скрываясь, переговаривались, пока привязывали лошадей.

Александр быстро повел беглецов на чердак – тайный узкий лаз со стороны леса, который не был виден из дома. Он специально сделал себе это убежище, чтобы скрываться, если его соберутся мобилизовать в Красную Армию. Пускать сюда Митрия было риском, но другого выхода сейчас не придумал.

Едва Александр успел вернуться в дом через двор, как в переднюю дверь постучали. Агафья, которая слышала разговор на крыльце, вздыхала и бубнила: «У самих детей трое…», «в Дмитрово к матери своей бежал бы, что ль, собака…». Александр пошел открывать дверь.

В дом, грохоча запорошенными сапогами по коридору, вошли четыре красноармейца с винтовками. Огляделись. Следом за ними в проеме появился невысокий коренастый мужчина в красноармейской форме, при погонах и с медалями на шинели:

– Бог в помощь! Барон фон Киш.

– Александр Сандалов, а это жена моя и родственница ее. – Александр показал на женщин.

Красноармейцы тем временем беспардонно шарили по комнатам, заглядывали под кровати. Такое уже случалось, но Катерина все равно еле сдерживалась, чтобы не броситься на них.

– Больше никого?

– Нет, – поспешно ответила Катерина. – Только дети спят. Кто вы такие?

– Ты накрой на стол, хозяйка, накорми путников, – сказал барон, не обращая внимания на вопрос. Он подал какой-то знак, и двое красноармейцев вышли во двор, стали искать там.

– Никого, – доложил один из них, вернувшись.

– Ступайте на караул, – приказал фон Киш, и те двое вышли на крыльцо.

Катерина принесла солений и немного хлеба, испеченного из муки и опилок. Весь прошлый год не было соли – не поставляли в губернию. Не могли заквасить капусту, посолить овощи. К счастью, сейчас соль появилась, но менять ее приходилось на не менее драгоценный хлеб.

– Агафья, иди к себе, – шепнула Катерина.

Агафья села у печи на кухне и стала молиться так громко, что слышалось и в комнате:

– Господи, избави нас от супостатов!

Раскрасневшийся с мороза фон Киш устало плюхнулся на хозяйское место, грохнув револьвером об стол. Двое красноармейцев, прислонив винтовки к стене, развалились по обе стороны от барона: один высокий, рыжий, с длинным вытянутым лицом и квадратной челюстью, а второй маленький, верткий, с черными пронзительными глазами.

– Ну, хозяин, и ты садись, – миролюбиво пригласил фон Киш.

Александр молча присел на лаву. Катерина настороженно встала у печки, скрестив руки на груди.

Фон Киш кивнул рыжему – тот достал из-за пазухи заткнутую газетой бутыль белесого самогона и торжественно водрузил ее на стол, с вызовом поглядывая на Александра: а? Каково? Самогон сейчас не гнали – не хватало ни зерна, ни картошки даже на еду. Верткий молча выудил из-под шинели шмат желтого в крошках махорки сала, завернутый в агитационную листовку.

– Неси чарки, хозяйка, – скомандовал верткий.

Александр коротко кивнул Катерине, она сходила на кухню и принесла рюмки. Рыжий залихватски налил, не уронив ни капли на стол. Выпили молча, не чокаясь. Верткий коротко крякнул, потянулся через фон Киша за бутылкой и налил по новой.

– Это ты, что ли, управляющий? – спросил барон, закусывая самогонку хрустким огурцом.

– Бывший, – буркнул Александр, махом выпив самогон.

– А что не в армии? Дезертир? – подмигнул фон Киш.

Рыжий и верткий довольно загоготали.

– Чесотка была – не взяли.

Катерина знала, что про чесотку Александр врет. Одолжил у Петра Петровича медицинскую энциклопедию, расчесал тело, сверяясь с картинками, и явился на призывной пункт. Петр Петрович, скорее всего, понял, но дал справку о негодности и отправил домой. Больше Александра не призывали.

– Да вы сами дезертиры, – догадалась и вслух сказала Катерина. Она устала бояться всех и вся: и продразверстку, и дезертиров, и бандитов, которые скрывались в лесах.

– Мы идейные, – возмутился фон Киш. – Против большевиков, которые пьют народную кровь, забирают последнее, довели народ до нищеты. А ты что думаешь? Нужна революция народу?

– Я ничего не думаю. Раньше много думал, а теперь перестал, – сказал Александр.

– В стороне хочешь остаться? Чистеньким? Пока другие за тебя кровь проливают? – взъерепенился рыжий.

– Или и вашим, и нашим? Так не бывает! – подхватил верткий.

– У меня семья, дети, мне их прокормить надо. И это все. Я голосовал за большевиков, хотел, чтобы война поскорее закончилась, чтобы была справедливость. Но теперь снова война: брат на брата идет. Продразверстка, а другими словами, грабеж. Те, кто в верхах, все себе забирают – это даже у нас не новость, продком себе в амбар зерно в открытую отгружает.

– Вижу, ты наш человек, – фон Киш с готовностью наклонился вперед и положил руки на стол: натруженные, мозолистые, с выступающими жилами – руки крестьянина, а не офицера. Почувствовав изучающий взгляд Катерины, быстро убрал их под стол.

– Нет, я не ваш, не зеленый. Чем вы лучше? – не стал сдерживаться Александр. – Вы точно так же своих убиваете, грабите продсклады. Ничем не лучше бандитов, которые тут шныряют.

– Саша! – испугалась Катерина. Она знала, что за такие слова мужа могут запросто застрелить.

– А ты, баба, шла бы на кухню, не вмешивалась в мужские разговоры, – заметил верткий, красноречиво глядя на Александра: «Что это у тебя тут баба совсем от рук отбилась».

Не обращая внимания на слова верткого и раздосадованный взгляд мужа, Катерина осталась стоять у печки, не шелохнувшись.

– Ну, может, и есть в твоих словах правда, – спокойно согласился фон Киш, – зато мы идеей живем, мы хотим сделать как лучше, а ты только рассуждаешь у себя в углу, как крыса, – заметив, как покраснел Александр и как вздулась вена у него на лбу, он спокойно продолжил: – Но не за тем пришли. Мы тебя знаем, еще как управляющим по селу на лошади гарцевал. Молодой, но грамотный. Не обижал нас, крестьян.

– Не помню вас, – ответил Александр. – Зачем пришли? Что ищете? Еды, сколько можем, дадим – и уходите подобру-поздорову.

– Митрий Малков нам ох как нужен. Знаешь такого? – спросил фон Киш.

– Знаю. Комбедом был. Все его знают.

– А сейчас заведующий волпродкомом, – подсказал рыжий.

– Верно.

– Так вот где он, не подскажешь?

– Знать не знаю. В деревне ищите.

– Зачем он вам? – спросила Катерина.

– Дело у нас к нему, – недобро усмехнулся фон Киш.

– Так если вы все про всех знаете, – решилась Катерина, – то знаете и то, что жена его – родная сестра мне.

– Потому мы его у тебя и ищем, милая, – сказал фон Киш. – Ни его, ни жены в Бернове нет. Кто-то донес, что ищут его, вот и скрылся.

– И здесь нет – не стали бы прятать. Он сестру мою силой взял, – сказала Катерина.

– Не знал этого.

– Не троньте ее – и так пострадала, – стала просить Катерина.

– Не она одна, – ответил фон Киш. – Жену мою с детьми голодом заморил, когда комбедом ходил, – все отнял, издевался. А сейчас как ни в чем не бывало – снова здорово – в продкомитете… Умерли они, пока я воевал. Да знаешь ты ее – Пелагею мою, – добавил, помолчав, барон.

– Белякова? – удивилась Катерина. – Так ты Фрол? Который старостой Бернова до войны был?

– Не узнал я тебя, – признался Александр. – Другой ты совсем теперь.

– Был Фролом, да нет его больше, теперь барон фон Киш вместо него.

С кухни прибежала Агафья, бросилась к столу, упала на колени:

– Фро-о-ол, миленький, пощади! Ни в чем мы не виноватые! Завсегда ты справедливый был, так и сейчас смилуйся…

– Прошу, сестру мою не трогайте – беременная она, – снова стала просить Катерина.

– Женщин не трогаем, – осклабился рыжий.

– Только по согласию, – заржал верткий.

– Слово даю – не тронем, – пообещал фон Киш. – Баба тут ни при чем.

Засобирались.

– Так точно не знаете? – снова спросил фон Киш, сверля взглядом Катерину.

– От нас ему помощи не будет, – заверил его Александр.

– Ну, так бывайте, но Малкову, если встретите, передайте, что он не жилец! – попрощался фон Киш и жестом показал верткому, чтобы тот оставил самогонку и сало.

Когда дверь за ним и за бандой закрылась, Агафья вскочила и побежала во двор.

Вернувшись, созналась:

– От страха чуть под себя не сотворила! А ведь я его по голосу сразу признала, Фрола-то.

– Ну а что ж тогда сразу не сказала? – раздраженно спросил Александр.

– А то ж не знаю, за каких он, ну его к лешему.

Убедившись, что банда ушла, Александр условленным знаком постучал в потолок.

Вскоре на пороге показался Митрий.

– Ушли.

– Кто хоть?

– Фрол Беляков.

– А, помню его, – задумчиво пробормотал Митрий. – Зачем же я сдался-то?

– А ты сам-то не помнишь, как у жены его и детей последнее отобрал? Что они с голоду умерли? – не выдержал Александр.

– Не помню, – пожал плечами Митрий. – Что, одна она такая была, что ли? Советскую власть не уважала – и вот…

– Ну и мразь же ты, – вскипела Катерина.

– Сейчас же выметайся! Жена твоя может пожить, если захочет, – приказал Александр Митрию. – А если кто узнает, что мы тебя прятали, я тебя раньше фон Киша хоть с того света достану!

Митрий, засвистев веселую мелодию, вышел, грохнув дверью. Утром, пока еще не рассвело, Глашка прибежала за Фросей:

– В Дмитрово к матери поеду.

Дуська к этому времени заневестилась и взяла домой примака, который тоже пил, да еще и крепко колотил ее вдобавок. «Расцвела я на старости лет», – лыбилась счастливая Дуська. И правда, лицо ее частенько было разукрашено синяками причудливых форм и оттенков.

– Мы не гоним. И Фрол сказал, что не тронет тебя, – сказал Александр и добавил, обращаясь к Катерине: – Жалко ее, дуру.

– Нет, пойду я, Митруша сказал, чтобы непременно сегодня ехала.

– Вот, санки возьми – не на руках же нести ребенка, – предложила Катерина. – Давай провожу.

– Нельзя, чтобы люди видели, что у вас ночевала, – мудро рассудила Глашка, но санки взяла и усадила в них дочку. Обнялись. Катерина крепко прижала сестру к себе – сердце ныло от жалости к Глашке. Не знала, что сделать, как помочь ей.

– Ангела-хранителя в дорогу, – попрощалась Катерина, смахивая слезы. Она верила слову Фрола и утешала себя. «Не может он решиться на такое зло и погубить беременную женщину», – думала Катерина, глядя вслед сестре.

В начале 1918 года Николай с детьми через Финляндию добрались до Парижа и остались там. Вот уже несколько лет Николай снимал небольшую квартирку на четвертом этаже в двадцать третьем доме по улице Аркад. На пятом жила шумная семья де Фонтеней, которая занимала целый этаж, а на шестом ютились прислуга и гувернантки, у которых был отдельный, черный вход. На первом этаже жили консьержи, а на втором сдавались комнаты, но без большого успеха – иметь жилье над консьержами считалось неприличным. А кому принадлежала квартира на третьем этаже, Николай не знал – она пустовала. Рядом, в одиннадцатом доме по этой улице, располагался знаменитый бордель Пруста. В который, впрочем, Николай никогда не заглядывал.

В Париже ему удалось устроиться работать рядовым служащим в банк Crédit Lyonnais, куда каждый день ходил пешком по бульвару Капуцинок. Не бог весть какая должность, но Николай мог снимать неплохую квартиру и вести хоть и скромную, но вполне приличную, без излишеств, жизнь.

Частенько шел гулять на площадь Мадлен, где возвышалась величественная церковь, в которой венчался Наполеон. Любил сидеть в маленьком кафе на углу улицы Тронше, между магазинами Эдьяр и Фошон, а потом отправлялся гулять в помпезный сад Тюильри или же в аристократический парк Монсо. Николай пристрастился подолгу бродить по Парижу, пока боль в ноге не давала о себе знать. Тогда он садился в ближайшем кафе, заказывал кофе и рюмку водки, или, если ее не оказывалось, кальвадоса, и шел дальше. Прогулки отвлекали от мыслей о Катерине и о том, что он ничего не делает, чтобы она была рядом.

Наташа и Никита жили у Анны и Левитина, совсем недалеко, в районе Опера́. Левитин в Париже преуспел, устраивал выставки, выгодно продавал картины и мог позволить себе шикарные апартаменты. Забрать детей предложила сама Анна, и на удивление оказалась заботливой матерью. К тому времени она родила от Левитина дочь. Очевидно, последнее материнство от любимого мужчины растопило лед в сердце Анны, и она превратилась в настоящую наседку: наняла учителей, чтобы заполнить пробелы в образовании старших детей, хлопотала об их гардеробе, устраивала для них шумные веселые праздники. Наташа и Никита тянулись к беззаботной счастливой матери – их стал тяготить посуровевший за эти годы Николай.

Русских в Париже было много, и как будто с каждым днем становилось все больше. Так Николаю казалось каждый раз, когда он приходил на воскресную службу в церковь Александра Невского на улицу Дарю. Эмигранты стекались туда, убегая через пока еще открытые границы с Финляндией или через юг России. В этот небольшой храм, зажатый между домами в восьмом округе Парижа, соотечественники Николая приходили помолиться, услышать русскую речь и, конечно, в надежде встретить родственников и друзей, с которыми вследствие революции потеряли связь. Перед церковью висела доска, пестревшая отчаянными объявлениями людей, которые искали друг друга.

Эмигранты с надеждой говорили о том, что революция, вся эта напасть, несомненно, скоро закончится, большевики отступят и в ближайшее время можно будет наконец вернуться домой. Но белые терпели одно поражение за другим. Стало очевидным: красные побеждали и Гражданская война подходила к концу.

Николай понимал, что былого не вернуть. Помнил сумасшедший блеск в глазах матросов, а также холод винтовки, которую наставил на него Ермолай. Эта болезнь проникла в умы и сердца слишком многих, ее невозможно было вот так просто вылечить. «Может, через сто лет, когда нас здесь уже не будет?» – думал Николай.

В этот день на Казанскую, в ноябре 1920 года, Николай, как обычно, пришел на улицу Дарю. В Париже стояла сырая и промозглая погода, то и дело принимался моросить мерзкий мелкий дождь. Хромающей походкой, с тростью, Николай прошел по промокшему насквозь бульвару Осман и на улице Курсель свернул на Дарю. Иногда, если оставалось время, он ненадолго заглядывал в парк Монсо побродить среди пропитанных влагой деревьев, но не сегодня – из-за погоды нога особенно ныла, поэтому он долго шел и чуть не пропустил часы[45]. После литургии в трапезной прихожане обсуждали вести с Украины. Стало известно о массовом голоде, приведшем к людоедству, о чудовищных реках, в которых плыли распухшие от голода тела людей, о несчастных женщинах, которые, чтобы спасти своих детей, отдавали их в приют. Прихожанки в голос плакали. Мужчины, едва сдерживая слезы, выбегали во двор покурить.

Николай думал о Катерине. Новостей из Тверской губернии давно не приходило. Но что можно вообразить себе о судьбе крестьян на скудной урожаями тверской земле, если на плодородной Украине творилось такое? Николай и сам не заметил, как принял решение вернуться на родину за Катериной. Детям он был уже не нужен, а жизнь эмигранта, которую он здесь вел, представлялась ему бессмысленной. Он без труда выправил поддельные документы, узнал, где безопаснее переходить границу, и отправился в Финляндию, чтобы вскоре снова оказаться в Бернове.

Накануне Рождества на хутор заглянула Вера: она каждый год вместе с детьми Сандаловых мастерила красивые игрушки и помогала украшать елку – такая у них завелась традиция. После революции и отъезда Вольфов Катерина с Верой сдружились: обе с трудом привыкали к новой действительности. Вере было трудно и непривычно самой вести хозяйство, экономить каждую горсть зерна и щепотку муки, она не умела печь хлеб с лебедой и с опилками, доить корову – всему этому ее научила Катерина. Катерина тоже радовалась встречам с образованной Верой: ей, постоянно занятой хозяйством и заботами о детях, не хватало душевных разговоров о чем-то отвлеченном, не только об урожае, голоде и продразверстке.

Саша и Коля с нетерпением ждали Веру: часто бывая в Старице, она приносила городские гостинцы, несмотря на голодное время. Вот и сейчас пришла не с пустыми руками – подарила ароматные медовые пряники. Катерина усмехнулась: Саша будет экономить, есть по крошечке, а Коля тут же слопает пряник целиком, а потом будет клянчить у брата.

Сели мастерить елочные игрушки: Вера достала где-то скорлупок грецких орехов – две половинки соединяли вместе клеем и раскрашивали оставшейся с былых времен, чудом уцелевшей золоченой краской. В старые обертки от конфет (сейчас уже никто не мог вспомнить их вкуса, а Коле так и вовсе вспоминать было нечего – не застал), которые хранились по многу лет, заворачивали хлебный мякиш и вешали на елку вместе с бумажными гирляндами, поблекшими снежинками и фонариками, сохранившимися с прошлых праздников.

Закончив наконец наряжать, нетерпеливые ребята стали радостно, с воплями, скакать вокруг пахнущей лесом и морозом елки и забавляться с новыми игрушками, думая лишь о том, как бы незаметно схватить конфетку и съесть хлебный мякиш из нее. Но вот незадача: куда деть обертку? Выбросить нельзя – еще пригодится для следующего года. А спрятать – мать найдет и отругает.

Катерина покормила грудью Глашу и бережно передала девочку Агафье.

Притворив двери, наконец сели пить чай. Настоящего уже давно не найти, поэтому заваривали настои трав и шиповник. Привычку каждый год заготавливать травы на Иванов день передала еще бабка Марфа, а Петр Петрович научил, что шиповник необходим детям, ведь в нем содержится необходимый и неведомый Катерине витамин С.

– А у меня новость! – заговорщицки подмигнула Вера.

У них с Петром Петровичем все еще не было детей, и Катерина подумала, что эта радостная весть связана с будущим ребенком.

– В больнице я как сестра милосердия больше не нужна – война закончилась, медсестер хватает, поэтому Петр Петрович справится и без меня. – Вера замолчала, сделав паузу: – Так вот я без дела не останусь: буду преподавать на ликпункте.

Встретив недоуменный взгляд Катерины, добавила:

– В школе ликвидации неграмотности! Слышала про такие?

– Нет…

Вера мечтательно затянулась, наслаждаясь сигаретой, и стала терпеливо объяснять:

– Видишь ли, с этого года Совнарком образовал Всероссийскую чрезвычайную комиссию по ликвидации безграмотности, чтобы бороться с темнотой.

– То есть для взрослых, что ли?

– Именно! Я об этом и пытаюсь тебе сказать. Чтение, письмо, счет…

– А работать-то когда?

– Днем работать, как работали, а учиться по вечерам, всего семь месяцев, два-три дня в неделю – и человек выходит грамотный и сознательный, – рассмеялась Вера, вдохновленная новой идеей просвещения. – Кому, как не мне, ликвидировать безграмотность в массах?

– Так ты уезжаешь?

– Куда уезжаю?

– В Старицу, в школу эту.

– Да нет же, я об этом и толкую – в Бернове школа будет! Понимаешь?

Катерина задумалась. Николай научил ее читать и писать печатными буквами, еще немного считать – этого оказалось достаточно, чтобы вести дела в усадьбе и писать письма. Со временем Катерина научилась разбирать и написанное от руки, но это не давало возможности читать настоящие, большие книги Александра. Раньше, до войны, муж много читал вслух. Но после того как вернулся с войны и отдалился, перестал. Предпочитал одиночество и тишину. Только детям читал иногда, и то редко, да еще так, чтобы Катерина не слышала, будто нарочно. В свободную минуту, которая изредка выдавалась у него, уходил с книгой в другую комнату, прикрывал дверь и просил не мешать. Когда Катерина, взяв очередную книгу в руки и прочитав название, спрашивала, о чем она, Александр отмахивался: «Все равно не поймешь». «Считает меня темной крестьянской бабой, – с горечью думала Катерина. – А ведь я такая и есть. Так мне и надо – нечего было за образованного из купцов выходить. Я всегда была, да так и осталась недостойной». Мысль о том, что она наконец сможет учиться, как всегда мечтала, что это, как знать, изменит жизнь к лучшему, обожгла Катерину, но в то же время молнией промелькнуло опасение: «Нет, не пустит меня муж. Ему хорошо, когда я такая…»

– Поздравляю тебя, Вера, – вслух сказала Катерина.

– Спасибо, милая моя, но я надеюсь, что ты станешь моей первой ученицей.

– Что ты, Вера, Глашу не на кого оставлять, – стала отказываться Катерина.

– Агафья-то на что? Всего-то два-три вечера, а то и один.

– Александр через лес никогда не позволит ходить. Зима, волки, ты же знаешь, что он никогда не отпускает по вечерам.

– Ну и ничего, значит, будет на санях тебя возить, это же близко! – У Веры на все был готов ответ.

– Что ты! – замахала руками Катерина. – Я и не смогу его просить об этом: все равно откажется, а то еще и рассердится!

– Ну, голубушка, это я беру на себя, уж мне, члену Лиги равноправия женщин, он точно не откажет. А нет – так и Петр Петрович вмешается! – Вера была уверена в своей силе убеждения. Знала, что Александр уважает ее и не захочет отказывать. Ей претила сама мысль, что муж может запрещать жене учиться.

– Господи помилуй, Вера! – взмолилась Катерина. – Не пустит он меня, ни за что не пустит. Зачем лишний раз в гнев вгонять…

Вера решила перестать давить и зайти с другой стороны:

– Понимаешь, ты нужна мне: ведь у всех баб такая же беда – мужья не пускают. Они боятся слово поперек сказать, чтобы битыми не ходить. А тут ликбез. Я все понимаю. Так вот, если ты пойдешь, то и другие за тобой пойдут, особенно солдатки.

Катерина молчала.

– Так я поговорю с Александром Александровичем? Как будто это полностью моя идея? И что я прошу тебя сама?

– Не знаю, милая Вера! Дай время подумать. И с мужем я сама поговорю. – Катерина жалела, что выдала свой страх, и сейчас стыдилась перед подругой.

Вечером вернулся Александр, но Катерина так и не смогла рассказать про школу грамотности и про желание там учиться. Всю ночь не спалось. Катерина вспоминала о своей решительности во время войны, о том, как уговорила солдаток пойти работать в усадьбу, как ездила в Старицу договариваться о пленных солдатах, как сама вела хозяйство. И что же теперь? Как так получилось, что она стала бояться своего мужа? Не решается попросить то, на что имеет право? Что случилось с ней?

В Сочельник как ни в чем не бывало пришла Глашка. Редкая гостья в доме Катерины: Митрий не хотел, чтобы сестры общались, и запрещал Глашке ходить на Сандалиху и принимать Катерину у себя.

– А как же банда?

– Так их обратно в лес загнали – Митруша на следующий день подмогу из Старицы вызвал. Долго еще не сунутся: двух людей убили, жалко, что самого фон Киша не поймали… Ох, насилу у Митруши отпросилась, всего-то на часочек отпустил, так я вот прямо сейчас и обратно.

– И то слава Богу, хоть увиделись. Может, хоть чаю попьешь?

– Не, пойду я. Ох, и ревнивый он у меня, – сиди, говорит, дома, чтоб никуда не ходила, – ухмыльнулась Глашка. – Девка, наверное, опять будет, – поглаживая живот, добавила она. – Пузо, глянь-ка, кругленькое, а не востренькое.

– Это же хорошо, когда девочка…

– Да вот только Митруша мальчика хотел, что, мол, девка, – в чужую семью работница, не в свою.

– Ну, Бог даст, и мальчик появится…

– Да, я бы рожала и рожала, – мечтательно сказала Глашка, – муж особливо тогда жалеет, даже пальцем не трогает, когда на сносях.

– Ох, как же терпишь ты такое, Глаша?

– Ничего ты не понимаешь, Катька. Это твой вон как сыч сидит. Слова доброго не скажет. А Митруша знаешь какой? Как обнимет – душа занимается. А как любить-миловать начинает, ох, ну не описать! Счастливая я, Катька!

– Любишь его?

– Люблю? Да я без него вроде как и неживая. Нет его, так под грудями ноет, жду, как придет.

Катерина промолчала. Надо же, как бывает. Глашка любит мужа. Почувствовала, что завидует сестре, и укорила себя: стыдно.

– Ну, так я вот муки вам принесла чуток, – спохватилась Глашка.

– Конфискованное?

– Не знаю и знать не хочу, – потупила глаза Глашка.

– Не возьму.

– Ну чего ты? Чего? Детям есть что-то ж надо…

– У нас норма припасена – должно хватить, а брать то, что у других силой вырвали, не могу.

– Принципияльная какая! – фыркнула Глашка. – Ну что ж… Бог судья…

Агафья, которая возилась у плиты и по обыкновению слушала все разговоры, возмутилась:

– Я возьму. Ишь ты, гордая. Еле-еле управляемся, хоть бы до весны дотянуть – все выгребли подчистую, антихристы! А на следующий год, по всем приметам, урожая вообще не будет никакого, – с этими словами она вышла на улицу и вернулась с кулем муки, который тут же унесла в кладовку.

Катерина промолчала, хотя по-прежнему стыдилась брать, как она точно знала, награбленное. Агафья говорила правду: давно растягивали норму – три пуда зерна на душу. Подмешивали березовые опилки в хлеб. А ведь нужно было еще как-то отсеяться по весне.

– Ну, так пойду я, а то Митруша хватиться может, а у меня дом открывши, – засобиралась Глашка.

– Погоди, хоть провожу тебя…

Вышли на дорогу. За ними увязалась собака, которая охраняла хутор от чужих: лаяла исправно и на людей, и на лис, которые норовили залезть в курятник.

– А вот в деревне многие собак сничтожили – кормить нечем, – заметила Глашка.

– Я про то слышала. Мы, пока коровы есть, не голодаем. Слава Богу за все.

– Бог даст, а с ним Никола Святитель, – согласилась Глашка. – Я ж что еще сказать-то хотела: у Вовихи была, с малой сглаз сымали. А то ревёть и ревёть, мочи нет терпеть. Так вот Вовиха ангелов-хранителей нашим детям посчитала!

– Это как же?

– А вот как-то по дню рождения, да месяц и год – что-то там прибавляла, хитро так считала – я и не поняла ничего, – созналась Глашка.

– Так она грамотная что ли, Вовиха-то? – Катерине стало обидно, что старая ведьма, не в пример ей, умеет делать сложные расчеты.

– А то как же – четыре класса в церковно-приходской!

– И что насчитала она, про ангелов-хранителей?

– А вот: у Глашеньки твоей один ангел-хранитель, у Коленьки целых два, а у Саши ни одного… Просила передать, чтоб берегла ты его, – как будто рассказывая что-то обыденное, добавила Глашка.

Катерина расстроилась. Она помнила слова Вовихи «ты все равно его потеряешь, рано или поздно…», будто это случилось вчера. Катерина больше всех своих детей переживала за Сашу. Она видела, каким ранимым и каким наивным, честным он растет. Видела, что он своими благородными порывами, прямолинейностью очень похож на Александра, но в то же время в мальчике отсутствовали жесткость и горделивое упрямство, а уже сейчас преобладали доброта, жертвенность. Саша рос очень отзывчивым и жалостливым.

Сердце оцепенело. «Нет ангела-хранителя – некому его сберечь, мое дитя. Он будто сам ангел… Сашенька мой…»

Глашка, заметив, что расстроила Катерину, стала прощаться:

– Ты не думай особливо-то? Зато у Коленьки целых два! Вовиха говорит, такое редко бывает! Ты домой иди, я сама уж тут…

– Дай еще хоть немного провожу?

– А что, тут недалече через мост, – оправдывалась Глашка. – Почто Митрушу зря тревожить?

Катерина поняла, что Глашка самовольно, тайком взяла этот куль у Митрия и не сказала, что идет к сестре. Нежность вперемешку с жалостью всколыхнула Катерину: «Не уберегла я тебя».

– Спасибо тебе, Глаша! – расцеловала сестру на прощание.

– Ну, бывай, – махнула рукой в ответ Глашка и заскрипела по снегу валенками.

Какое-то тревожное предчувствие зашевелилось в душе Катерины. Что случится? С кем? Уж не с Сашей ли? Она медленно, с накинутым на плечи теплым пуховым платком, брела к дому. Хотелось хоть на несколько минут вырваться из постоянной домашней канители. Подумать о чем-то другом, кроме как чем кормить семью. Катерина задумалась: «Неужели я такая же, как Глашка? Живу, как муж скажет. А своих мыслей и желаний никаких у меня не осталось? И вот совсем скоро буду снимать с мужа сапоги?» В мыслях Катерины возник образ Николая. Нет, не такой он видел меня, не такому учил. Я другая, другая! Катерина твердо решила сегодня же поговорить с Александром и рассказать, что решила учиться грамотности.

– Да брешет она все, Вовиха! – успокаивала Катерину Агафья. – Сама знаешь, Бог при крещении любому аньгела-хранителя приставляет. А то, говорит, нету. Быть такого не бывает! Брехня!

Вечером Александр ворвался в дом взбудораженный. Дети уже спали. Не отряхнув веником валенки от снега, не снимая одежды, взволнованно закричал прямо с порога:

– Тиф в деревне! Эпидемия уже в нескольких селах уезда! Был кто у нас?

– Глашка… – испуганно отозвалась Катерина.

Александр нервно мерил шагами комнату, размазывая мокрые снежные следы.

– Так. В деревню не ходить, к себе никого не пускать, поняла?

– Но ведь Рождество же, служба, – растерялась Катерина. Она еще ни разу в жизни не пропускала рождественской службы.

– Тиф, – коротко сказал Александр. – Ты поняла?

– Поняла, – ответила Катерина. Ей было сложно представить, что это значит, и поверить, что беда неожиданно подобралась к ним так близко.

– Агафья где?

– Коров пошла доить.

– Ей тоже из дома ни ногой!

– Так, может, к Петру Петровичу за лекарством сбегать?

– Нет никакого лекарства – совсем, что ли, ничего не понимаешь? Никого не пускать, дома сидеть. Хочешь – молись, вот тебе все лекарство.

Агафья, услышав про тиф, по-бабьи завыла, разбудив детей. Еще помнила эпидемию, которая скосила добрую половину уезда в прошлом веке.

– Ах, деточки мои! Не забрала вас война, так сейчас не убережетесь… – заранее голосила она по своим детям, которые, став взрослыми, разбрелись по всей Тверской губернии, лишь изредка посылая матери весточки о себе.

Катерина думала о судьбе своих детей, о том, что жизнь еще не раскрылась им в полной мере. Стало страшно от мысли, что они, самое драгоценное, что у нее есть, могут умереть. Потом она подумала о себе. Не жалко ли ей умирать? Что было в ее жизни? Была ли радость? Она вспомнила счастье с Александром в первый год после свадьбы. А сейчас все переменилось: сердце замирало, когда она смотрела на детей и когда кормила грудью новорожденную дочь. Но это чувство было совсем другим, не тем шальным, бешеным, которое, как ей казалось, никогда не закончится, а спокойным, с налетом грусти и сожаления. Дети, взрослея, все больше указывали на неумолимое приближение старости, на то, что жизнь клонится к закату, оставляя все меньше надежд на своем пути. Произойдет ли с ней хоть что-то хорошее? Будут ли они с Александром хотя бы жалеть друг друга? Катерина подумала, что жалость – проявление спокойной, тихой любви, отличное от страсти. Ей бы хватило и жалости, хоть какого-то проявления чувств Александра. Все, что угодно, только не безразличие, которое сквозило в нем эти годы. Она умрет от тифа, и никто об этом не узнает, никто не оплачет и даже не вздохнет с сожалением. И Николай тоже не узнает.

Так, в неподвижном страхе и мыслях о возможной скорой смерти, прожили две недели. Никто не приходил на хутор, и они не выбирались ни в Берново, ни в Павловское. Александр издали наблюдал, как каждый день на санях на кладбище возят мертвых и сваливают в общую могилу – значит, эпидемия все еще бушевала в деревне.

Ночью Катерина проснулась от запаха гари. Открыв глаза, увидела, что комнату заволокло черным едким дымом. Вскочила на ноги и закричала:

– Саша! Горим! Агаша!

Александр, кашляя, бросился к детям:

– Разбуди Агафью!

Прижав к лицу платок, Катерина распахнула дверь на кухню – на печи крепко спала Агафья, а за стеной, во дворе, протяжно кричали животные. Свиньи не переставая визжали, словно их прямо сейчас резали. Катерина увидела, что дым попадает сверху, с потолка. «Горит дранка на крыше – скоро рухнет», – догадалась она.

Агафья все не просыпалась. Катерина за волосы стащила ее с печки и услышала, как Александр зовет ее:

– Скорее! Что ты там возишься?

Агафья, кашляя, очнулась. Катерина, обнимая за плечи, притащила ее в комнату. Александр с детьми открыли окно, но стояли в нерешительности и не прыгали.

– Саша, что ты, прыгай!

Под окном качался пьяный Митрий с винтовкой и держал под прицелом Александра с детьми:

– Вы сдохнете все, сдохнете! Сгорите заживо!

– Убью тебя, гада! – заорал Александр.

Катерина догадалась: «Это он через тайный лаз, который мы сами ему и показали, на чердак залез и поджег!»

Александр попытался подтолкнуть к окну Сашу, чтобы тот смог спуститься, но Митрий выстрелил в воздух:

– Стоять, сука! – завопил он, увидев Катерину.

– Детей наших отпусти, не бери грех на душу, – закричала Катерина.

– Гореть тебе в аду и детям твоим! Это ты, ты Глашку и Фроську моих сгубила! И мальчика моего нерожденного! – кричал Митрий, показывая на Катерину, и выстрелил в окно, у которого она стояла.

Катерина вздрогнула: «Глашка! Ах, милая моя…»

– Что говоришь-то такое, Митруша? – попыталась высунуться из окна Агафья.

– Не смей называть меня так! Это только она могла, моя Глашенька! – Митрий заплакал. Слезы, сопли, слюни стекали у него по лицу, собираясь под подбородком в единый ручеек, который замерзал на морозе.

– Иди через кухню во двор, – шепнула Катерина Агафье.

– В чем вина моя? Если и есть в чем – так меня и наказывай! А детей не трожь! Что с Глашей, скажи?

Митрий снова выстрелил в окно.

– Это к тебе, к тебе она ходила, змея ты подколодная! Глашенька моя! – плакал Митрий.

– Кухня горит, только здесь спастись еще можем, – со слезами прошептала, вернувшись, Агафья.

– На! Стреляй в меня! – Александр передал детей Агафье и двинулся к окну.

– Стой где стоишь! – Митрий выстрелил поверх окна.

Катерина схватила Александра за рубашку. Дети плакали и кашляли, наглотавшись дыма.

– Пусть еще раз выстрелит, – прошептала Катерина Александру и Агафье и бросилась к своей кровати. Дым нещадно резал глаза. Она приподняла одну половицу под кроватью и достала из тайника браунинг, который подарил когда-то Николай.

– Стреляй в меня, мужик ты или нет? – кричал Митрию Александр. Но тот медлил.

«Ах ты, сволочь, – думала Катерина, заряжая браунинг, – у тебя последний патрон остался! И пусть никто не говорит, что я безграмотная, считать не умею!» Катерина решительно передернула затвор и двинулась к окну.

– К тебе, к тебе, суке, ходила! Всем моя добренькая Глашенька помочь хотела. Встретила тифозных возле кладбища и умерла! И сама теперь на кладбище, и доченьку, и сыночка моих с собой забрала, – продолжал рыдать Митрий, вытирая сопли рукой. Винтовка в его руках дрожала.

Катерина, прижимая к себе оружие, заплакала: Глаша умерла… Они сейчас тоже погибнут… Что же он, гад, не стреляет? Времени уже не оставалось. У окна, где обычно спала Катерина, вспыхнула занавеска. Языки пламени уже протягивали свои зловещие тонкие ручонки сквозь щели в потолке. «Это я ему нужна, не дети. Поэтому он кухню сперва поджег», – догадалась Катерина.

– Отойдите все от окна и ложитесь на пол! – скомандовала она.

«Скоро рухнет крыша, времени совсем нет», – подумала Катерина.

– Ты поганый пес, не любила она тебя никогда! Силой взял, да Бог ее у тебя за это и забрал! – закричала Катерина.

Митрий выстрелил.

«Последний патрон», – подумала Катерина.

– Выходите! – крикнула она Александру и Агафье, а сама подскочила к окну и выстрелила в Митрия. Пуля прошла мимо. От неожиданности тот попятился. Попробовал выстрелить в ответ, но патроны в винтовке закончились. Он потянулся к подсумку, чтобы перезарядить, Катерина выстрелила в него, но снова промахнулась.

Александр тем временем спустился на улицу. Катерина подала ему Сашу, Глашу и наконец Колю. Было морозно. Александр и дети босыми стояли на снегу.

«Мы замерзнем здесь, никто не поможет. Даже если заметят с пожарной каланчи в Щелкачеве, то добираться им долго», – подумала Катерина.

– Держи, я сейчас. – Она передала браунинг в окно Александру.

– Агафья, подавай матрасы и одеяла. – Катерина стала в суматохе бросать вещи в окно. Сняла со стены икону и тоже бросила на снег. Александр держал Митрия на мушке.

Вдруг матица затрещала и стала крениться вниз.

– Прыгай! – закричала Катерина Агафье и прыгнула в окно.

Оказавшись на снегу, обернулась. Агафья исчезла. Через секунду послышался треск – матица, державшая потолок, упала, увлекая за собой огонь с чердака в комнату.

– Агаша?!

– Катя! А-а-а! Горю! – донесся истошный вопль Агафьи откуда-то из глубины комнаты.

– Агафья! – Александр бросился к окну, потянулся, чтобы заглянуть в комнату, но пламя уже полностью охватило дом.

Митрий, увидев, что Александр больше не держит его на прицеле, побежал в лес.

– Агаша! – истошно кричала Катерина и вырывалась, пока Александр и Саша удерживали ее. Агафья не отзывалась. Огненный венец стоял над домом вместо крыши. Страшно, не своими голосами, как люди, орали животные.

Александр босиком по снегу побежал, сбил камнем замок и открыл двор, на крышу которого уже успело перекинуться пламя. Ошалевшие от страха животные стояли во дворе и не выходили. Александр забежал внутрь и с трудом вывел лошадь, потом вторую. Коровы ни в какую не хотели выходить. В это время на санях приехало четверо мужиков из Заречья, первые, кто увидел пожар. С трудом вытолкали корову, но вернуться за второй и выпустить из загона свиней уже не смогли – занялось сено под крышей, повалил страшный черный дым, и через несколько минут крыша двора жалобно затрещала и рухнула.

Нестерпимый жар шел от дома – Катерина с детьми босые стояли на матрасе в одних ночных рубашках, и им не было холодно. Тошнотворно, невыносимо пахло паленой шерстью и горелой плотью. Катерина с надеждой смотрела на дом и все ждала, что оттуда выйдет Агафья, живая и невредимая…

Вскоре на санях примчались на подмогу еще люди. Кто-то дал тулуп и валенки Катерине. Знакомая солдатка сняла с себя платок, чтобы закутать Глашу. Кто-то протянул одежду Коле, которая оказалась непомерно велика, зато грела.

Спасать стало уже некого и нечего. Дом, целиком охваченный пламенем, быстро догорал, отдавая свое последнее тепло людям, которые его любили.

Один из мужиков подошел к Александру:

– Вот и сгорел ваш футор… Там, эт самое, в Бернове часть дома пустует – хозяева бросили, уехали в город, да не добрались, померли от тифа у родственников под Старицей. Так ты своих туда отправляй – дом-то ничейный.

Александр договорился, что сейчас же Катерину с Глашей и Колей отвезут в этот дом, а сам с Сашей и мужиками отправился в лес догонять лошадей, которых удалось вывести из хлева. Испугавшись огня, лошади, не разбирая дороги, скрылись в чаще. Их необходимо во что бы то ни стало найти, пока на след не напали волки.

Катерина смотрела на все еще затухающее пепелище их дома и вспоминала тот день, когда Александр впервые привез ее на хутор. Как счастливы они были тогда! Она надеялась, что в этом доме они состарятся, здесь вырастут их дети. Но от этих мечтаний оставался лишь пепел, погребая под собой Агафью, подругу, заменившую ей мать.

Дом стоял в самом центре Бернова на площади с памятником Александру II, напротив Успенской церкви и кладбища со старыми барскими и священническими могилами.

Высокий, раскидистый, составленный из двух ладных срубов на первом этаже, с большим мезонином на втором. Крыши дома и двора, примыкавшего к нему, были покрыты посеревшей от дождей и ветров дранкой. Дом казался мрачным, неприветливым. Часть его занимала кожевенная мастерская с отдельным крыльцом, в мезонине располагался архив волостного суда, а в правой части теперь предстояло разместиться Сандаловым.

Катерина с Глашей на руках и с Колей, который испуганно семенил следом, ухватившись за подол материной ночной рубашки, взошла на крыльцо и толкнула массивную деревянную дверь с кольцом. С опаской переступила через порог, дверь со скрипом захлопнулась, лязгнув в напутствие железом. В длинном коридоре было темно – свет поступал лишь через маленькое с разбитым стеклом окошко над дверью. Коля от страха заплакал и еще крепче ухватился за подол. Катерина на ощупь, кончиками пальцев касаясь скользких бревен, отполированных руками точно так же бредущих во тьме бывших жильцов, дошла до двери в правую половину, обитой для тепла паклей и покрытой поверх тканью от старого полосатого когда-то матраса.

Катерина потянула дверь на себя, и в нос ударил запах слежавшейся земли и сырости. В доме, очевидно, давно не топили. Катерина зашла, перекрестилась на четыре угла и осмотрелась. Вот кухня, где ей теперь предстоит вести хозяйство. Огромная, давно не беленная, закопченная печь с прислоненными к ней ухватами, продолговатый, грубо сколоченный деревянный стол с длинными широкими лавами вокруг него. В углу над столом – сиротливый гвоздь, на котором когда-то висела икона.

Катерина, положив спящую Глашу на ворох тряпья, брошенного у входа, затопила печь. Та ответила ей гостеприимной тягой, и огонь быстро разгорелся. «Признала хозяйку», – радостно подумала Катерина и ласково провела рукой – нужно несколько часов, чтобы давно не топленная печь начала отдавать тепло.

Катерина нашла деревянную узорочную солоницу и посыпала по обе стороны порога со словами: «Солюшка, сохрани дом от горюшка, будь дому порогом, а семье – оберегом».

Коля забрался на лавку и стал стучать со столу – проголодался. Но кормить его было нечем.

Катерина прошла в комнату. Свет почти не попадал сюда через окна с мутными стеклами, засиженными мухами. «Надо помыть», – по-хозяйски отметила про себя Катерина. Подоконники и пол были сплошь устелены черными катышками мышиного помета и засохшими мухами. Катерина брезгливо поморщилась – не любила и боялась мышей. Слева от двери ютились железная узкая кровать и небольшая печь – место большухи[46]. В углу, рядом с печью, прикрытые обрывками лоскутков и бумаги, барахтались розовые, новорожденные мышата. Катерина задумалась: что же делать с ними? Выбросить на мороз? Она тут же подумала о своих детях, которые оказались вот так же оставленными на морозе, поежилась и отвернулась.

Затопив вторую печь, Катерина перенесла Глашу на кровать – она, несколько раз чихнув, повозилась и снова заснула, не подозревая, какое испытание выпало на долю ее семьи.

Посередине комнаты возвышался большой круглый резной стол. «Наверное, из усадьбы, – подумала Катерина. – Хорошо, что мебель осталась от бывших хозяев, а то так бы и спали покатом на полу». Все любимые вещи сгорели, включая резную колыбель, в которой выросли двое сыновей. Но Катерина не сожалела о пропавших вышитых с любовью подушечках, стеганных ее рукой одеялах, вязанных крючком подзорах – словно их не существовало. Она радовалась, что муж и дети живы, и, сдерживая слезы, старалась не думать об Агафье, которую им предстояло похоронить. Об Агафье, которая многие годы жила рядом, которая принимала и помогала растить детей. Катерина знала, что сейчас не время горевать, она не имела права поддаться чувствам. Самое важное на сегодня было – накормить семью и сделать так, чтобы они не замерзли.

Сейчас, находясь в этом сыром, неприветливом, загаженном мухами и мышами доме, Катерина почувствовала в себе силу, словно она прежняя, та, которая возникла в ней во время войны, вернулась.

В дальнем углу кухни была дверь, ведущая, как догадалась Катерина по следам навоза возле нее, во двор. Катерина зажгла керосиновую лампу, забытую кем-то на обеденном столе, и толкнула дверь. Она оказалась на возвышении, где хранился хозяйский инвентарь – ступа, ведра, корыта, квашни. Здесь же, в самом конце помоста, пряталась узенькая, обклеенная газетами, дверца в туалет. Катерина спустилась на несколько ступенек на земляной пол и осмотрела двор, разделенный на несколько загонов: для кур, овец, свиней, лошадей и, наконец, для коров; в дальней части двора располагались ворота, чтобы выводить скот, а также окошко, чтобы выбрасывать навоз. Была и еще одна дверь на улицу – выносить инвентарь, – здесь дожидалась весны борона. В этом доме жил грамотный, деловитый хозяин: спасибо тебе, где бы ты ни был…

Закончив осмотр двора, Катерина, исполненная решимости, вернулась в дом, за работу. Александр, который, дай Бог, должен был пригнать оставшийся скот, еще не приехал, а Коля, оставленный всеми, забавлялся тем, что пальчиками давил о стекло просыпающихся зимних мух. К мышатам вернулась их черная хвостатая мать, но, увидев Катерину, юркнула в дыру в стене. Катерина брезгливо подцепила гнездо совком и вынесла мышат во двор и пристроила их в курином гнезде: «Глядишь, не замерзнете здесь – сегодня, даст Бог, придет корова, лошади – согреют вам тут».

В печи уютно трещали дрова. Катерине показалось, что здесь уже не так холодно и противно. Подумала, что, может быть, они еще смогут стать счастливыми в этом доме, как не получилось там, на хуторе?

Агафью, вернее то, что осталось от нее на пепелище, похоронили рядом с тифозными. Отпевал ее отец Ефрем.

«Из-за меня Агаша погибла, я виновата, – корила себя Катерина. – И они тоже, безвинные, из-за меня пострадали», – плакала она над могилой, куда погребли Глашку с дочерью. Ведь если бы Катерина не мечтала о большем, согласилась тогда выйти за Митрия, ничего бы не случилось, все они остались бы в живых.

«Господи, накажи меня, но только не детей моих!» – думала Катерина по дороге домой. Мрачный Александр стремительно шагал с кладбища, молча, нахмурившись, словно убегая, не желая больше оставаться с мертвыми. После потери дома ходил насупленный и ни с кем не разговаривал. Это тяготило Катерину, но она не знала, что сказать, как подступиться к мужу и стоит ли это делать. Горе опустошило ее. Катерина чувствовала усталость и безразличие – не могла больше поддерживать видимость благополучия, притворяться.

На следующий день после похорон Сандаловы отправились к самому зажиточному крестьянину Бернова – Пантелеймону – обменять обручальные кольца и золотые часы, которые достались Александру от отца и уцелели, на сено и зерно. Семья у Пантелеймона была большая, много сыновей, которых он по скупости своей не отделял. За счет этого удавалось держать много земли и справляться с продразверсткой.

С Пантелеймоном отношения не сложились еще со времен, когда Александр был управляющим у Вольфа. Пантелеймон считал себя независимым, на барина ни он, ни его сыновья работать не нанимались, но норовили взять, что плохо лежало: в барский лес как будто ненароком заехать, дичь пострелять, кусок луга скосить, а потом сказать, что бес попутал. Много Александр с ним разговоров имел, и вот теперь от этого хитрого мужика зависело, не погибнут ли Сандаловы с голоду. Александр знал, что Пантелеймон заартачится, поэтому взял с собой Катерину – плакать.

По дороге наконец заговорил:

– Все потерял: дом, землю – теперь ее наверняка растащит община – все, ради чего стоило жить! Все, что имело для меня смысл. А что теперь? Чужой дом, и то даже не весь. Сколько скота погибло!

– И Агафья тоже, – напомнила Катерина. – И нам с этим жить, она погибла из-за нас.

– Она погибла из-за твоей глупости! – вскипел Александр. – И из-за твоей дуры-сестры! И я тоже болван – не надо было прятать этого мерзавца от банды, сразу выдать его – и дело с концом. А я сестру твою пожалел. И чем теперь обернулась моя жалость? Все ты! И-и-ых!

Катерина молчала. Муж был прав, из-за нее потерял мечту – жить своим трудом на своей земле. Что тут скажешь? Но почему-то все равно от этих слов было обидно. Катерина скорбно брела за Александром, в чужих стоптанных валенках не по размеру, накинув надорванный тулуп с чужого плеча.

Вспомнила о кольце, которое ей подарил Николай. Всегда носила его в маленькой ладанке на шее. Сказать Александру? Поверит ли? Ведь справедливо, если после всего муж сбережет золотые часы, которые дороги ему, а она отдаст то последнее, что осталось.

Пришли к Пантелеймону. Тот долго, со смаком, отпирался:

– Ничего нам не надо, никакого золота. Своего хватает.

Потом не выдержал и добавил:

– Вот видишь, как судьба-то повернулась, управляющий. То я к тебе ходил, пощадить просил, а тут и ты ко мне заявился – чуть не на коленях стоишь.

Александр молчал. Катерина видела, что, внешне спокойный, в душе он кипит. И будь его воля, давно бы послал Пантелеймона куда подальше и не позволил бы себя унижать.

– Я слышала, сын твой скоро женится, – вмешалась Катерина, – пригодятся кольца-то. Такого золота сейчас нигде не найдешь. А сена и зерна у тебя навалом. Уступи, Пантелеймон!

Грузный Пантелеймон засопел. Он, конечно, хотел эти кольца, но не подавал виду и не мог упустить возможности поквитаться с Александром.

– Это всего лишь кольца, – сказал Александр, когда Катерина сняла и протянула ему свое обручальное кольцо. – Они ничего не значат.

Катерина поймала себя на чувстве, что обручального кольца ей действительно не жалко. Она вспомнила венчание, как больно впилась ей в голову корона. Не сулила она легкой жизни с Александром. Как и гадание на святки – всю правду ей тогда нагадали. Вспомнила она и глаза Николая, когда тот приехал дружкой «выкупать» ее во время свадьбы. Вспомнились и его слова, когда дарил кольцо: «В жизни каждого из нас бывают трудные минуты, и у тебя они будут. Грядут тяжелые времена для всех нас – я точно знаю. Это кольцо может однажды спасти чью-то жизнь, твою или кого-то близкого тебе».

– Так что ж часы? – Пантелеймон не мог больше скрывать своего нетерпения. От природы скупой, он никогда бы не купил себе такие часы за деньги. А сейчас они ему доставались за бесценок: золотые, швейцарские.

Увидев, как Александр кладет свои часы на прилавок, задержав свою руку, словно прощаясь, Катерина решила отдать кольцо. В тот момент, когда она потянулась за ладанкой, Александр сказал:

– Ну что же, не будет больше золотых часов – отец других взамен не пошлет. С другой стороны, на что я рассчитывал, когда женился на тебе?

Боль прожгла ее и так онемевшее, застывшее от горя сердце. Катерина почувствовала, как оно затрепыхалось: тук-тук, тук-тук. Странно, неужели ей все еще может быть больно? Александр вот так, вскользь, снова напомнил, что она всегда была недостойной. И Катерина отдернула руку от ладанки с кольцом: «Ничего, еще пригодится для чего-то важного, ведь со мной мои дети, я нужна им».

Сделка состоялась. Пантелеймон поартачился немного из-за небольшой царапины на крышке, но все же согласился сегодня же привезти столько сена и зерна, сколько просил Александр.

– И муки мешок прибавлю – погорельцы вы все ж. Господь Бог сказал помогать, делиться, – провожал Пантелеймон, расплываясь в улыбке.

В этот же день Александр отправился в контору совхоза и устроился на работу счетоводом. Совхоз открыли в бывшей усадьбе Вольфов еще в 1918 году. Крестьяне возмущались: только удалось захватить барскую землю, инвентарь и скот, как большевики заставили все вернуть в государство, в совхоз. Еще тогда, как и многих бывших управляющих, Александра звали директором, но он наотрез отказался. Тяжело и унизительно было упрашивать Пантелеймона взять за бесценок вещи, а после этого идти наниматься к большевикам, в которых он разочаровался. Но выбора не оставалось – семью кормить было нечем: кроме тех спрятанных запасов зерна, солений из уцелевшего погреба, лошадей и коровы, у них ничего не осталось, а в совхозе платили продуктами.

Было Сретенье 1921 года. Саша и Коля весело бегали вокруг дома и грызли сосульки, которые отламывали от невысокой крыши двора. Глаша гулила в ветхой люльке, которую отдали добросердечные соседи. Александр работал в совхозной конторе через несколько домов по той же улице.

Катерина с утра сбегала в церковь и, вспоминая Агафью, пекла жаворонков, и по привычке повторяла:

Жавороночки, прилетите,

Красну вёсну принесите.

Всего пять – каждому по птичке. Теперь и она, отправляя лопату в печь, говорила: «Кузьма-Демьян, матушка, помоги мне работать!»

К окну подлетела синица и стала стучать клювом. Катерина подумала: «Ах ты, птичка-синичка, создание Божье. Какую весть мне несешь?» Вспомнилось ей Сретенье 1917 года, когда вернулся с войны Николай. Катерина, поддавшись воспоминаниям о былом, несмотря на праздник, готовилась белить печь: сначала слегка протопила три раза, дала немного остыть. Потом развела в корыте гашеную известь, раствор соли и добавила несколько яичных белков. Из пеньки скрутила кисть и начала белить. Дело спорилось. Печь, подсыхая, получалась белая, нарядная. Катерина любовалась – наконец стала привыкать к дому, наводя свои порядки, а тот благодарно принимал новую хозяйку.

Катерина запела:

В одну темну ненастную ночь

Бежала я лесом дремучим,

Бежала я рощей густой,

Бежала, на небо взглянула

И вспомнила дом свой родной.

Ох, на что мне зеленые рощи,

Для чего мне цвет голубой?

Как вспомню я милого речи,

Обольюся горячей слезой.

Вдруг послышалось, как кто-то взошел на крыльцо, открыл дверь, и из коридора донеслись знакомые шаги. Шаги хромающего человека.

«Нет, так не бывает», – подумала Катерина. В душе смешались радость и страх.

Наконец дверь открылась. На пороге в форме красноармейца стоял Николай.

– Ну вот и я. Снова на Сретенье. Встретились.

Катерина бросилась к нему:

– Да как же? Что же? – слезы мешали ей говорить.

Николай обнял ее. От него непривычно пахло дымом, керосином и дегтем.

– Я за тобой, Катерина. Времени мало. Собирайся.

Катерина отшатнулась:

– Как? Что ты? Я не могу!

Николай торопливо заговорил:

– Я вернулся за тобой. Слышал про все: про голод, про то, что творят красные. Бери детей – поедем. Я не могу без тебя.

Катерина заплакала. Тут, как будто чувствуя свою мать, в комнате закричала Глаша.

Николай снял шапку и устало опустился на стул.

– Ну, знакомь.

– Это Глаша. Я сейчас, покормлю только.

Катерина кинулась к Глаше, торопливо сунула ей грудь. Пока девочка жадно сосала, Катерина думала. О своей трудной жизни с Александром, об их непростых отношениях, о том, что от плохого питания у Коли кривые ноги и плохие зубы. Она смотрела на Глашу и размышляла, какой вырастет ее девочка, если голод продлится? Смогут ли они послать на учебу Сашу? Вспомнила о проданных обручальных кольцах, о своей мечте когда-нибудь учиться. Про Митрия, который гоголем продолжит ходить по селу, безнаказанно сгубив не одну жизнь, и который будет угрожать ей и ее семье. Про озверевшие лица красноармейцев, которые искали у них зерно… За окном послышались звонкие голоса Саши и Коли. Сыновья, прихватив ледянки – лукошки, смазанные снизу навозом и постоявшие на морозе, – шли кататься на горку. Она покормила Глашу и вышла к Николаю.

– Слишком поздно, Николай… Как я объясню детям? Что обменяла их отца на легкую жизнь? Они не простят.

– Они не выживут здесь, – перебил ее Николай. – Оглядись вокруг – как ты живешь.

– А как я буду жить, зная, что мой муж остался здесь один? Он же сгинет! Он ни в чем не виноват. Это же предательство.

Николай схватил Катерину за руки и стал их целовать:

– Одумайся, милая моя!

Катерина почувствовала на руках его слезы:

– Я знаю, что ты многим пожертвовал ради меня, что рисковал. Но я того не стою.

– Ты же погибнешь здесь, и дети твои тоже.

– Значит, такова воля Божия. Не могу я при живом отце тайком детей у него отнимать. А сама я без них не смогу.

– Скажи мне одно, – попросил Николай, – только одно. Ты любишь меня?

– Люблю, – прошептала Катерина.

– Значит, все не зря.

– Уходи же теперь.

Николай жадно прижался к ней губами. Он несколько лет мечтал об этом. Он верил, что сегодня она поедет с ним, что они никогда больше не расстанутся, но не мог забрать ее силой.

В коридоре затопали мелкие шажки, и через секунду вошел румяный после мороза Коля, в валенках, завернутый в старый поношенный засаленный тулупчик. Материнский латаный-перелатаный шерстяной платок на его голове перекрещивался на груди и завязывался сзади на поясе.

– А это кто? – спросил Николай, присаживаясь на колени и рассматривая ребенка.

– Это Николай.

– Хорошее имя…

На крыльце послышались шаги.

– Александр с работы вернулся, он теперь в совхозе работает, – чуть слышно сказала Катерина. Ее сердце бешено забилось, как тогда, когда Николай на коленях делал ей предложение в родительском доме.

– Мне сказали, он уехал в район, – упавшим голосом сказал Николай.

Дверь открылась. Александр, увидев Николая, от неожиданности замер, а потом бросился к нему:

– Радость-то какая! Николай Иванович! Вы почему здесь? Как? Вы же должны быть в Финляндии?

Николай обнялся с Александром:

– Был там. Потом жил в Париже. Вся семья моя там. А теперь приехал за ней. – Он показал на Катерину. – Отпусти ее.

– За ней? За кем?

– За твоей женой и за твоими детьми, – спокойно ответил Николай.

– Ничего не понимаю, – сознался Александр и сел на стул, где только что сидел Николай.

Николай сел напротив:

– Я люблю ее и всегда любил. Здесь жить невозможно – ты сам видишь. Советы заморят вас всех голодом. Я не могу знать об этом и сидеть сложа руки. Ты благородный и честный, помоги же мне спасти ее.

Катерина сняла тулупчик с Коли, вывела сына в соседнюю комнату и закрыла за ним дверь.

Александр молча смотрел на Катерину. Его глаза вдруг стали серыми и пронзительными.

– Так ты тоже любишь его? – спросил он нарочито безразличным тоном.

– Я… – начала говорить Катерина, но вдруг заплакала.

– И давно? – спросил Александр, вытряхивая махорку и скручивая папиросу.

Катерина сбивчиво заговорила:

– Все не так, Саша. Ты не понимаешь.

– Это я ее люблю, а не она меня, – вмешался Николай.

– Давно?! – закричал Александр, не слыша и не слушая его, отбросил махорку, вскочил и схватил Катерину за плечи.

Николай мгновенно освободил Катерину, оттолкнул Александра, подошел к нему вплотную и сказал:

– Запомни: она ни в чем не виновата перед тобой. Всегда была верна тебе. Но и то правда: я любил ее и хотел для себя. И она об этом знала. Знала, но никогда не нарушила клятвы, данной тебе. А теперь послушай: на Украине голод. То же будет и у вас. Отдай их мне, ее и детей, – я их вывезу отсюда, спасу. Забудь про гордыню свою. Подумай о детях.

– И кем же она поедет с тобой? Твоей любовницей? – выкрикнул Александр.

– Нет, не любовницей – женой. Я развелся с Анной. И детей твоих усыновлю и устрою, если отпустишь.

– А ты что скажешь? – Александр снова сел и выжидающе смотрел на Катерину.

– Жена не властна над своим телом, но муж, – ответила Катерина.

– Пошел вон отсюда, – коротко бросил Александр.

– Гордец! Что ж… – Николай толкнул дверь и вышел в коридор. Катерина накинула тулуп и бросилась вслед.

– Я провожу! – крикнула она Александру и сама удивилась своей решимости.

Александр вскочил, хотел бежать за ней, но в комнате заплакала Глаша. «Без детей не уйдет», – злорадно подумал Александр и снова уселся.

Они шли по темному коридору, который сейчас показался ей слишком коротким. Сказать хотелось очень многое, но оба знали, что Александр ждет, слушает их шаги, и что каждая минута, проведенная здесь, обернется против Катерины.

– Ты уверена, что не хочешь уйти прямо сейчас?

– Да.

– Нет ли опасности, что он?..

– Не тронет меня, не бойся. Он не такой.

– Я приду завтра. Не могу уехать без тебя. Не могу прощаться навсегда, любовь моя, – прошептал Николай.

Катерина молча перекрестила его вслед. Знала, что сейчас предстоит нелегкий разговор с мужем.

Александр сидел за столом и курил:

– Так, значит, вот как.

Катерина молчала. Александр мгновенно вскочил и со всей силы наотмашь ударил по лицу:

– Потаскуха.

Маленький Коля, перестав играть, открыл дверь и молча смотрел на родителей.

– Сука! Говори, что было!

Ударом Катерину отбросило к стене, где на большом кованом гвозде висел замызганный тулуп Александра. Падая, Катерина больно оцарапала щеку – тонкой струйкой побежала кровь. Оглушенная, она, охнув, сползла на пол. Больше не плакала. Александр продолжал кричать:

– Я больше никогда не притронусь к тебе, запомни. Ты предала меня. Никогда не прощу за это!

Больно не было. Чувствовала, как теплая липкая кровь стекает на шею и грудь, но ей стало все равно. Подумала: «Пусть я умру, Господи!» И спокойное умиротворение овладело ею. Потом затуманенный взгляд лег на вымытое к празднику окно, где в уголке неунывающий паук сплел новую паутину. «Надо бы снять, – подумала Катерина. – Плохо, когда дома нечисто».

Александр продолжал вышагивать перед ней и оскорблять, когда она, не слыша его, медленно поднялась, взяла веник и стала снимать паутину с окна. Коля неподвижно стоял в дверях, с любопытством наблюдая за родителями. В коридоре, возвращаясь с прогулки, громко затопал Саша, отряхивая снег с валенок:

– Папа, смотри, у мамы кровь!

– Ничего страшного, – ответил Александр.

– Надо звать дядю Петю! – закричал Саша, обняв мать.

Катерина как зачарованная устало села на лавку.

Коля подошел к ней, забрался на колени и стал завороженно размазывать пальчиком кровь по щекам, любуясь причудливым узором.

– Черт-те что! Сделай с этим что-нибудь! – закричал Александр.

Опомнившись, Катерина схватила полотенце, намочила под рукомойником, промыла рану и смыла кровь с Коли. В комнате, не переставая, кричала Глаша – Саша качал сестру и не мог успокоить.

– Есть давай, – потребовал Александр и сел во главу стола.

Катерина, прижимая полотенце к ране, пошла к печи доставать готовый обед. Открыв заслонку, увидела огонь на головнях и подумала про Агафью: «Ах, Агафья, как бы хотела сейчас оказаться на твоем месте! Не хочу больше жить…»

В тот же вечер в дверь постучали. Катерина встрепенулась: неужели вернулся Николай? Но оказалось, что пришла Вера. Катерина почувствовала облегчение, но в то же время и печаль: «Я больше не увижу его…»

– Александр пригласил Веру за стол, но она отказалась и с порога сказала:

– Как раз шла с занятий в школе, дай, думаю, зайду и спрошу тебя: что ты решила?

– Насчет чего? – мрачно спросил Александр.

– Насчет учебы в ликбезе.

– Катерина? Будет учиться в ликбезе? Зачем ей это?

– Да, Вера, решила, что буду, – ответила Катерина.

– Я очень рада! – Вера, не разуваясь, прошла в комнату и крепко обняла Катерину.

– То есть как? Почему у меня не спросили? Что за глупости? Я голодный приду – и ужина на столе нет? И потом, хозяйство, дети, скоро огород… – еле сдерживался при Вере Александр.

– Ничего, все образуется, правда, Катя? – подмигнула Вера.

– Один раз в неделю – ничего страшного не случится, – спокойно ответила Катерина, смело глядя в глаза Александру.

– Александр Александрович, оставьте ваше мещанство. Женщина должна быть образованной и тем самым интересной. Сейчас новые времена! – сказала Вера.

– Ну, раз вы все сами решили, – огрызнулся Александр и отвернулся к окну: «Ничего, это мы еще посмотрим».

– Я, кстати, передам Петру Петровичу, чтобы он завтра же зашел и посмотрел Катину рану – не нравится она мне. – Вера выразительно посмотрела на Александра.

Александр, ничего не сказав, отвел глаза.

– Вы не против, если Катерина проводит меня немного, Александр Александрович? – спросила Вера. – Я бы хотела обсудить с ней занятия.

– Поздно уже, и валенки у нее худые…

– Ничего, мы на пять минут. – Вера схватила Катерину за руку и повлекла за собой.

– Да, конечно, пусть проводит, чего ж не проводить? Это она запросто, – крикнул вслед Александр.

Он насторожился: не ждет ли на улице Николай? Не за этим ли на самом деле приходила Вера? Выглянув в окно, увидел, что женщины стоят у калитки. Может, Вера ей весть принесла? Назначает встречу? «Ну нет, я с тебя глаз не спущу – никуда от меня не денешься!»

Оказавшись на улице, Вера обняла Катерину:

– Ты прости, что я так, напрямую, при Александре Александровиче тебя спросила. Боялась, что иначе ты никогда не решишься заговорить с ним.

– Ничего, – тихо сказала Катерина. – Так даже к лучшему.

– Что же Александр Александрович такой смурной? Все с потерей дома смириться не может? Надо жить дальше, Катя, убеди его…

– Нет, все из-за Николая Ивановича…

– Господи помилуй, есть вести от него? Что же ты молчишь?

– Тише, тише, – испугалась Катерина. – Он что же, не заходил к вам?

– К нам? Он здесь? В Бернове?

– Был сегодня… я думала, что он у вас сейчас – больше ему некуда податься…

Катерина испугалась: «Где же он? Что случилось?» Она прочла тот же страх в глазах Веры и боялась сказать о нем вслух. Дорогу совсем развезло, и Катерина почувствовала, как одновременно с ужасом, который начал овладевать ею, ледяная вода противно затекает в валенки – галош у нее не было.

– Этому есть какое-то объяснение, – наконец нашлась Вера. – Может, пока мы с тобой разговариваем, он уже у нас, сидит себе с Петром да чай попивает? Ты расскажи, как он? Что он?

Катерина успокоилась и рассказала все, что узнала о Николае за короткую встречу.

– Зачем же он вернулся? – удивилась Вера. – Он был в безопасности!

Катерина молчала. Она не знала, как сказать правду, а обманывать Веру ей не хотелось.

– За тобой, да? – сама вдруг сказала Вера.

Катерине стало стыдно, и в то же время она ощутила облегчение, что не надо больше притворяться и обманывать.

– Ты знала?

– Конечно, я всегда знала, – спокойно сказала Вера. – Но мы никогда не говорили об этом.

– Но как же?

– Достаточно видеть, какими глазами он на тебя смотрел, Катя. Это невозможно было скрыть.

– Милая Вера. – Катерина со слезами бросилась в объятия к Вере. – Я не знаю, как мне жить дальше, – Саша никогда не простит меня.

– Извини, что я спрашиваю, но любишь ли ты мужа?

– Я больше не знаю, Вера. Он так изменился… Словно я выходила замуж за совсем другого человека, а с войны вернулся не он… Будто подменили…

– Это Александр, да? – Вера показала на кровоподтек на лице Катерины.

– Да… он никогда не трогал меня, а сейчас… – Катерина заплакала, закрыв лицо руками. – Я любила Николая, и мужа тоже любила. А сейчас не пойму – что было вправду, а что нет… Все так запуталось! Мне с самого начала следовало признаться Саше! Не выходить за него…

– В обстоятельствах, в которых мы живем, Александр не может не понимать, что Николай Иванович поступил как герой. Приехал сюда, рискуя всем ради тебя. Должен уважать его за это. А бить тебя – недопустимо. Александр – цивилизованный, образованный человек! Ты не должна позволять ему так поступать с собой!

– Ах, Вера…

– И что же ты решила? Поедешь?

– Как я могу?

– Ты же любишь его…

– А дети?

– Они поедут с тобой, получат образование. Они поймут. Неужели им лучше видеть, как отец бьет их мать? Подумай!

Катерина пожала плечами:

– Я всего лишь женщина, ни на что не имею права, ничего не могу. У меня ничего нет, я – никто!

Вера с пылом заговорила:

– Быть женщиной – это очень много! Представь, что стоишь на берегу реки. Не можешь уйти, что бы ни случилось. И вот мимо проносятся годы, проходят эпохи. Грохочут войны. Но ты остаешься на месте. Ты незыблема. Понимаешь? Мужья воюют, бегают от красных к белым и обратно, играют в карты, пьют, уходят к другим, а мы, женщины, кормим детей, стираем, шьем, доим коров, работаем в поле – и так изо дня в день. Потому что знаем, что мы – основа всего. Как земля. Мы и есть земля.

Вера прижала к себе Катерину и прошептала: «Поступай, как считаешь нужным».

Когда Катерина простилась с Верой и вернулась домой, Александр сидел за столом и ждал, вне себя от злости.

– Ну что, свиделись?

Катерина, ничего не ответив, ушла в комнату, где уже спали дети. Она думала о себе и Николае. Было ли возможно счастье с ним? Почему так сложилось с Александром? Он ли так изменился за эти годы или всегда был таким, а она не замечала? Сегодняшний день всего лишь расставил по местам то, что давно было между ними. А может, уехать с Николаем? Разве спасение детей – неправильно? И она вдруг представила себя и детей рядом с Николаем, как он целует ее, как они остаются наедине…

Когда Николай вышел из дома Сандаловых, начинало темнеть. Он изменился: гладко побрился и переоделся в форму красноармейца, да и больше трех лет прошло – могут ли узнать? Вряд ли… Но вот хромота, проклятая хромота…

Николай торопливо зашагал в сторону больницы, хотел напоследок увидеться с Верой и Петром Петровичем. Ведь многим обязан им. Они – те немногие, кто еще помнит его мать, брата, детей, его самого…

После, ночью, хотел в последний раз увидеть и попрощаться с усадьбой. Уже знал, что там теперь совхоз. «Советское хозяйство» – как отвратительно это звучит! Насмешка надо мной и всеми поколениями Вольфов, которые выросли на этой земле», – подумал Николай. Он хотел еще раз пройти по парку, где прошло детство. Но это после…

Душа стонала. Он ехал сюда с уверенностью, что Катерина поедет с ним. Не сомневался, особенно после всего, что слышал, как от голода и от террора погибают люди. Думал ли подкупить Катерину? Нет, он не надеялся, что она все бросит ради модных парижских шляпок, но хотел предложить ей и детям спасение от большевиков, от голода. Ведь именно ради этого сам уехал и увез детей после погрома усадьбы в 1917 году и ни разу не пожалел. Николай не знал, как поступить с Александром. В глубине души надеялся, что Катерина по первому зову побежит за ним, оставив мужа, и ему не придется убеждать его. Николай понимал, что, узнав обо всем, Александр воспротивится, но рассчитывал, что его чуткое когда-то сердце, любовь к детям победят гордость, что он тоже захочет спасения своим близким. Но оказалось иначе. Что натворил он, глупец? Своим приездом растоптал устоявшуюся жизнь любимой женщины, опорочил ее в глазах мужа. Чего добился? Николай шел и ненавидел себя. Нет, надо убедить Катерину во что бы то ни стало уехать. По-другому уже нельзя. Не сдаваться. Еще раз поговорить с Александром. Он шел и не замечал, что уже давно вслед за ним чуть поодаль бредет темная фигура.

Николай разнервничался и устал. Чтобы немного прийти в себя и собраться с мыслями, решил закурить. Он думал о том, что не уедет завтра, снова пойдет к Катерине и будет ходить так каждый день, пока она не согласится. План безумный. Но еще большим безумием было вернуться сюда. Так что раз уж он рискнул, то должен идти до конца. Пламя зажженной спички осветило его лицо, и тут же перед ним возникла фигура:

– Дашь прикурить, барин?

Николай присмотрелся – перед ним, ухмыляясь, направив на него револьвер, стоял Ермолай.

– А я все думаю: кто же это так знакомо хромает? А это ты…

Николай промолчал. Понимал, что Ермолай сейчас поднимет шум и что, так или иначе, найдутся крестьяне, которые узнают его, несмотря на красноармейскую форму и сбритые усы. У него с собой документы на чужое имя, но вряд ли это поможет.

– Что ж ты вернулся-то? Эксплуататор. Тут уже нет ничего твоего. Или клад зарытый остался? Да, клад, больше тебе тут делать нечего, – вслух размышлял Ермолай.

– Как это ты еще по земле ходишь? – спросил Николай. Он думал сейчас, как бы выхватить из кобуры револьвер и выстрелить, но Ермолай держал его на мушке, не отрывая глаз.

– А что мне сделается? Я за Советскую власть, за правое дело. Такие, как я, сейчас нужны.

– Такие, как ты, всегда были, есть и уж наверняка будут. Имя тебе – Иуда!

– Так меня уже называли, – осклабился Ермолай, – ты лучше скажи, где клад искать, так я тебя отпущу.

– Пойдем – покажу. В усадьбе, – сказал Николай. Он понимал, что вряд ли сможет сбежать, и хотел в последний раз увидеть родной дом из белого известняка, который каждую ночь снился ему на чужбине, старую липу, поникшую у пруда.

– Так и я думал – нет никакого клада, – зло сплюнул Ермолай. – Всю усадьбу хорошенько обыскали. Я лично обыскивал – тут уж мне поверь. Провести меня хотел, падла!

Ермолай свистнул три раза – вдалеке показалось пятеро всадников.

Когда они подъехали, Ермолай ехидно процедил, показывая дулом на Николая:

– Вот он, правая рука фон Киша.

– Кто? – удивился Николай.

Один из всадников спешился:

– Давай документ!

Пока Николай доставал документы, Ермолай говорил:

– Да он это, он – узнал я его.

Красноармеец прочел:

– Волков Иван Николаевич.

– Я и говорю: Волков – он и есть подельник фон Киша, из его банды.

– Вяжи, – скомандовал один из красноармейцев. Николая обезоружили и связали. Вскоре подкатил еще один красноармеец на санях. Николая бесцеремонно бросили на них и повезли.

– Ну, бывай, барин, – осклабился Ермолай.

Красноармейцы радостно палили в воздух:

– Взяли! Взяли! Скоро всю банду схватим!

Николай, связанный, лежал в санях, пахнущих прелой соломой, и мысленно прощался с родными местами. Вот здесь, на этой дороге, которая ответвлялась на перекрестке, стрелял бекасов, а здесь однажды встретил огромного медведя-шатуна. А сюда его, еще мальчишкой, отец брал на охоту на тетерева. Николай понимал, что больше не вернется. Обернувшись, заметил, что на небольшом отдалении за ними едут еще четыре всадника. «Как всадники Апокалипсиса», – подумал он.

Показалось, что вдалеке, за заснеженными елями, он видит одинокого волка, который при свете луны следует за ним, провожает его. «Ты мой Вольф, мой волк!» – называла его мать. «Ах, мама, побывать бы еще хоть раз на твоей могиле!» – подумал Николай.

Доехали до Красного. Свет месяца зловеще поблескивал на винтовках красноармейцев. Все те же конники, которые задержали Николая, сопровождали сани. Возле Преображенской церкви из красного кирпича, похожей на готический собор, грохнул выстрел. Один из всадников, удивленно вскрикнув, рухнул, сбитый пулей. Николай увидел, как на снегу вокруг убитого расползается чернильная лужа.

– Засада! – закричал кто-то.

Кони заржали и заметались – было непонятно, откуда стреляют. Прогремело еще несколько выстрелов – со стороны старой усадьбы Полторацких. Красноармейцы поспешно укрылись за церковью. Сани оставили здесь же и начали отстреливаться. Примчались те четверо, которые держались всю дорогу чуть поодаль.

– Окружай, – тихо скомандовал один из красноармейцев, по-видимому командир. Трое остались охранять сани, а остальные во главе с командиром поскакали окружать усадьбу слева, с тыльной стороны.

Послышалась стрельба. Вскоре кто-то заорал:

– Взяли, взяли барона!

Со стороны усадьбы, подгоняемый тычками прикладов в спину, спотыкаясь в снегу, шел коренастый мужчина в красноармейской форме с погонами, с медалями на груди.

Командир нетерпеливо гарцевал на наезженной дороге:

– Ну вот и все, фон Киш. Теперь не сбежишь. Что с остальными? – спросил он у своих.

– Убитые.

– Двое остаются охранять трупы – их завтра заберем, а этого связать и в сани, – скомандовал командир. – Узнаешь подельничка?

Фон Киша связали и бросили в сани к Николаю. Николай узнал в нем бывшего старосту Бернова, Фрола Белякова. По удивленному взгляду Николай понял, что Фрол, или фон Киш, как он теперь назывался, тоже узнал его.

– Не мой это! – крикнул фон Киш. – Чего безвинного человека повязали?

Красноармейцы заржали в ответ и принялись на радостях палить, разъезжая вокруг саней и демонстративно целясь в головы арестованных. Разрядив оружие в воздух, наконец снова тронулись в путь.

– Узнал? – тихо спросил фон Киш.

– Да. А ты меня?

– Тоже. Только ты меня не знаешь – так тебе лучше будет, барин. – Эх, как глупо попались, – сокрушался фон Киш. – В темноте не заметили подкрепления, думали, что их всего пятеро, да в санях еще. Поторопились и поплатились за дурость свою. Тьфу!

Документы у Николая были поддельные, и он понимал, что в Старице, если состоится следствие, об этом узнают. «А может, нас там просто расстреляют… – думал Николай. – Прощай, Катерина! И прости меня. Я попытался…»

Прошел целый месяц тягостных ожиданий. Наконец Катерина узнала от Веры, что Николая в тот же вечер по наводке Ермолая взяли как подельника фон Киша, да и самого фон Киша схватили живым в Красном. В Старице фон Киш сбежал, а Николая отправили в Сибирь.

Катерина долго не могла опомниться, время для нее словно остановилось. Все стало безразличным: не хотелось приласкать детей, через силу вставала по утрам. Чаще всего, если выпадала свободная минута, смотрела в окно на дорогу, по которой ушел Николай. Ждала.

Катерина с Александром кое-как разговаривали только на людях и при детях. Вскоре удалось выкупить мезонин, и Александр теперь перебрался туда, изредка появляясь у Катерины, только чтобы поесть. Катерина мужа так и не простила.

Она долго сомневалась, но все же пошла на занятия в школу грамоты и сразу же стала лучшей ученицей. Очень скоро смогла читать по ночам книги, которые давала Вера – Пушкина, Толстого, Тургенева. Целый мир открывался ей, и спустя долгое время Катерина наконец почувствовала, что ее отпускает, что она снова может радоваться даже мелочам. Но каждый вечер перед сном вспоминала людей, которых любила и которых потеряла: бабку Марфу, Федора, Тимофея, Глашку, Фросю, Агафью и Николая. Когда ей становилось тяжело и не хватало сил, она, как молитву, повторяла имена: Марфа, Федор, Тимофей, Глаша, Фрося, Агафья, Николай, Марфа, Федор, Тимофей, Глаша, Фрося, Агафья, Николай… Имена потерянных дорогих людей давали ей силы жить дальше.

Глава 7

В 1937 году Пасха была поздняя, 2 мая. Никто не праздновал, не красил яиц, не пек куличей, но вся деревня откуда-то знала: Пасха пришла. Казалось, что и природу кто-то оповестил: ветер переменился на южный, птицы защебетали будто бы по-другому, стройно и торжественно. Домочадцы шепотом христосовались, а Катерина вполголоса напевала: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…»

На следующий день предстояло обойти корову, которая отелилась накануне Вербного воскресенья. Утром Катерина поспешила в хлев. Прихватила пустую подойницу, прикрепив на дно пахнущий медом зажженный огарок, – так учила бабка Марфа. Никто не должен был видеть ее. Катерина плотно прикрыла за собой дверь, сбитую из добротных толстых досок, заслонила пуком сена оконце и встала напротив покорно жующей коровы. Взяв в руки огарок, начала по памяти читать: «Богородице, Дево, радуйся…». Осторожно, чтобы не испугать животное, Катерина поочередно прижгла шерсть на звездчатом лбу коровы, в обоих мохнатых ушах, на правом боку, на костистом крестце и на левом боку. Слабый дурманящий запах жженой шерсти на мгновение перебил теплый уютный аромат коровы и благоухание сухого сена, смешался с ними и растворился в хлеву. Обойдя корову три раза, Катерина снова прикрепила огарок ко дну подойницы и принялась доить, заботливо обтерев чистой тряпицей бархатное розовое вымя. Кормилица. Корову теперь разрешалось держать только одну, лошадь уже давно сдали в колхоз. И вот звонкие молочные струи окатили и с шипением затушили огонек.

Вернувшись в дом, Катерина аккуратно, стараясь не пролить ни капли, процедила пенистое теплое молоко. Больше недели корову не доила, сегодня Саша встанет, а на столе кувшин, накрытый полотенцем. Катерина улыбнулась. Огарок обсушила передником, снова затеплила и воткнула в пустующий красный угол.

Церковь закрыли еще в конце 20-х: по Бернову шныряла бригада, врывалась в дома и забирала иконы. Навсегда. Катерине чудом удалось схоронить в подполе и тем самым уберечь венчальные и несколько родовых, которые привез в Берново Александр. И теперь, по праздникам, чтобы помолиться на иконы, Катерина тихонько спускалась в подпол, вытаскивала из стены только ей известный щербатый камень и разворачивала сверток. Ну, здравствуйте, родные…

Уже больше десяти лет работала библиотекарем. Помогла Вера: жена уважаемого врача и учительница хлопотала в районе и добилась, чтобы взяли именно ее, Катерину.

Хлопнула дверь. Катерина вздрогнула. Сейчас, в разгар сева, колхозники появлялись редко, и то под вечер.

Вошел мужчина, очень высокий, плечистый, с темными, зачесанными назад волосами. Катерина сразу отметила, что приезжий, городской: синий бостоновый костюм, начищенные новые ботинки. «Наверное, начальство из района», – подумала Катерина. Незнакомец протянул руку:

– Здравствуйте! Сергей Константинович Розенберг, корреспондент «Московского комсомольца». Скажите, у вас есть свежие газеты?

– Здравствуйте. «Правда», «Труд», «Известия». И «Московский комсомолец» тоже. Есть и наши – «Социалистическое льноводство» и «Знамя ударника». Вам какую?

– А вы так себя и не назвали…

– Катерина Федоровна Сандалова. Что вам показать?

– А можно все посмотреть?

Катерина разложила последние газеты на столе в читальном зале, а попросту в одной из комнат избы, которую занимала библиотека.

– Я в командировку к вам. Пишу про вторую стахановскую весну, про сверхранний сев. Вы про это слышали?

– Раньше сеяли на Сидора, а то и позже. А почему раньше теперь сеять надо – не знаю.

– Ну как же – это льноводство на высоком агротехническом уровне. С тем, чтобы удвоить урожай: с одного гектара десять центнеров льноволокна.

– Старики говорили сеять, когда рябина зацветет, кукушка закукует. А в этом году весна поздняя, вон и на Федота метель была… Агрономы в Москве сидят, а природу не обманешь.

– Как интересно вы рассуждаете. Вы из этих мест?

– Да, здешняя я.

– А я из Москвы. Как раз где агрономы сидят. Бывали в Москве?

Катерина смутилась:

– Нет, что вы, никогда…

– Почему? Вы непременно должны поехать. Большой театр, Третьяковская галерея, Красная площадь.

– Да как-то и не думала никогда. Не до того было.

– Вот сейчас и поезжайте.

– Как? Вот так прямо взять и поехать?

– Э… да. Взять отпуск, собрать чемодан.

– У меня и чемодана никакого нет.

– Ну хорошо, не чемодан, а сумку какую-нибудь. Я не знаю.

– И что же я, приеду, и что там буду делать?

– Как что? Гулять, любоваться, зайдете в Третьяковскую галерею, в этом году выставляют Сурикова, Крамского. Знаете, какая Москва красивая? Приезжайте непременно!

– Даже не думала никогда вот так взять и поехать. То нужда, то дети малые.

– А что же сейчас, взрослые дети ваши?

– Взрослые. Саша медицинский в Москве закончил, но я так ни разу и не приезжала к нему туда. Дети меньшие, корова. Муж ездил. А сейчас сын здесь, в Бернове, врачом работает. Не захотел в Москве оставаться, как я его уж просила.

– Зато повезло с врачом деревне.

– Наш предыдущий врач, Петр Петрович Сергеев, очень хороший был. Куда-то уехали с женой отсюда. – Катерина одна знала, что Петр Петрович с Верой уехали в Тверь, сменили фамилии, скрыли происхождение Веры. – Саша на него равняется. Петр Петрович за него в Москву ходатайствовал. Сам к экзаменам готовил, сам в Москву поступать возил. Коля у меня еще есть. Никоша мой… – Катерина на мгновение задумалась. – В армии сейчас. И Глаша. В Ржевском педтехникуме учится.

– А муж чем же занимается?

– В совхозе счетоводом работает. Вы надолго к нам?

– Сам не знаю. Может, на неделю, а может, и дольше. Не знаю. Потом еще куда-нибудь поеду. Я на одном месте не задерживаюсь.

– Так что же, дома не ждет вас никто?

– Нет, никто. Я не женат, и не был никогда.

– Как же так?

– Все как-то не пришлось. Ездил много. Туркменистан, Монголия, Маньчжурия. Ходил в кругосветку на ледоколе «Красин». Вы, может, слышали, как спасали челюскинцев? Вот я там был.

– То есть вы так запросто плыли на ледоколе?

– С другими журналистами, с экипажем. Интереснейшие люди, скажу я вам.

– А вы что же делали?

– Писал.

– Писали?

– Ну да, я же журналист.

– И правда. – Катерина рассмеялась.

Розенберг тоже рассмеялся. Он с удивлением понял, что ему хорошо и легко с этой простой женщиной. Подсчитал, что раз сын уже врач, то Катерине должно быть около сорока. Но на вид она казалась моложе, лет тридцати пяти, не больше. Розенберг был знаком со многими московскими модницами, время от времени случались любовницы, поэтому он не считал себя профаном. Ее длинные не по моде волосы были уложены в незамысловатую прическу. Розенберг отметил, что седина еще не проявила себя. Несмотря на работу на земле, руки у нее были хоть и не изящные, но аккуратные, маленькие. Одета она была просто, не броско, но в то же время со вкусом. Белая с вышивкой зефирная блузка и прямая хлопчатобумажная, расширяющаяся книзу, модного фасона юбка подчеркивали ее стройность. Она отличалась от столичных красоток, пахнущих «Лориган де Коти», с короткими волосами, уложенными волной, и с ярко накрашенными губами. «Сама шьет», – догадался Розенберг, заметив на столе журнал «Работница».

– А знаете, можно я еще зайду к вам, Катерина Федоровна?

– Конечно, сейчас хоть и посевная, библиотека работает, люди заходят. Устраиваем читки газет, журналов. В этом году отмечали столетие со дня смерти Пушкина, четыреста пятьдесят лет со дня рождения Шота Руставели. У нас и книг много новых.

– Каких же?

– «Мать» Горького, «Поднятая целина» Шолохова, «Как закалялась сталь» Островского. Есть и зарубежные: Ромен Роллан, Войнич. А сейчас в нашем районном «Социалистическом льноводстве» печатают отрывки Ярослава Хашека. Да вы уж, наверное, читали…

Розенберг усмехнулся:

– Читал. Вот мы в следующий раз и обсудим. Интересно мне услышать ваше мнение, Катерина Федоровна.

– Ну что же, до свидания.

– До свидания.

Розенберг ушел, и Катерина невольно загрустила. Как бы хотелось хоть на миг стать такой же смелой, повидать мир! Она не желала себе другой доли, но все же представила себя пилотом самолета, бесстрашно пересекающего океан, или за рулем открытого, как на картинке в газете, сверкающего металлом автомобиля. «Ох, нет». – Катерина стряхнула с себя морок и вернулась к работе: нужно было приготовить книги для агитфургона, который отправлялся в поля, к жаждавшим знаний калининским льноводам, вступившим в социалистическое соревнование с узбекскими хлопкоробами.

Вечером Катерина подоила корову и, дожидаясь с работы Сашу, принялась сбивать масло из собранных накануне густых желтоватых сливок. Деревянная маслобойка с пестиком из обрезанной ветки осталась еще от старых хозяев.

Катерина любила домашнюю монотонную работу: можно было спокойно предаться воспоминаниям, вернуться в то время, когда она была счастлива и любима. Катерина задумалась о встрече с Розенбергом, но очень скоро отвлеклась, мысленно планируя посадки на огороде. Земли осталось мало, важно было распорядиться ею с умом.

Вот-вот должно было получиться влажное желтое, как только что вылупившийся цыпленок, масло, а Саши все не было. Катерина привыкла, что сын приходил поздно, часто затемно: ведь он был единственным врачом в селе, к тому же хирургом. «Случилось что?» – стала волноваться Катерина. «Ты все равно его потеряешь… потеряешь… потеряешь» – зловещее предсказание Вовихи не давало покоя.

Но вот скрипнула калитка. Катерина поспешила навстречу:

– Саша?

Саша вбежал в дом и, не в силах скрывать радость, обнял Катерину:

– Мам, я женился.

– Как женился?

– Да вот сегодня в милиции, в ЗАГсе. Смотри – «Азбуку коммунизма» подарили. – Саша положил на стол книжку.

– Что ты говоришь такое, сынок? Не заболел ли?

– Нет, мама. Ей-богу, женился!

– И не сказал, не посоветовался?

– Знал, что поймешь.

– Так на ком же, Саша?

– Я же говорил тебе – Паня. Из Крутцов. Ты забыла, что ли?

– Как забыть? Но ты же с ней только вот недавно познакомился?

– А зачем ждать, если я люблю ее? И никто мне никогда так не нравился, как она.

– Может, ты должен был жениться?

Саша покраснел и нахмурил брови.

– А, ты об этом? Нет, не должен. Она порядочная. Не ожидал я, мама, что ты вот так.

– Ну что ты, Саша, милый мой. Но куда ж ты так поторопился? Присмотрелся бы. С хорошей наживешься, а с плохой намаешься.

– Мама, ну как же ты! Как объяснить тебе? Я увидел ее, и все ясно стало!

– А что за семья у нее?

Саша замялся:

– На что мне семья? Я же не на семье женился, а на ней!

– Ох, сынок, сынок. Говорят же: посмотри на тещу – жена такая же будет.

– Все это глупости, мама. Пережитки. Ты бы видела, какая она хорошенькая!

– Хорошенькая! Они в девках-то все хорошенькие бывают! Откуда только плохие жены берутся?

– Ну почему ты сразу про плохое? Ты даже не видела ее! Я так и знал, что вы с отцом отговаривать меня начнете!

– Что же тут отговаривать, Саша? Уж дело сделано. Но все понять не могу, почему ты как полагается не женился? Познакомил бы. Посватался. Или ты только у нас не спросил, а ее родители знают?

– Не знает никто. Ты первая. Мама… Я уверен, что Паня тебе понравится, уверен!

– Ох, Саша… Как же так… Но что же делать? Приводи.

– Так я мигом!

– Дай хоть стол накрыть. Не готова я совсем.

Катерина задумалась. Карточки на продукты уже отменили, но и купить что-то особенное к праздничному столу было невозможно.

– Только ты, мам… Можешь отца сама предупредить?

– Нет уж, милый мой. На женитьбу смелости хватает, а отцу сказать меня просишь. Давай-ка уж сам!

– Умоляю тебя, мама! Подготовь его. Только ты сможешь.

Катерина посмотрела на Сашу. Не могла на него сердиться. Представила, как гнев Александра в полсчета мог разметать всю Сашину радость, и сжалилась:

– Ну ладно, поговорю. Иди с Богом!

Саша, воодушевленный, убежал, а Катерина опустилась на лавку и задумалась: «Уж не ревнуешь ли ты, Катерина? Не из тех ли ты свекровок, что не хотят свою кровиночку чужой женщине отдавать?» Катерина прислушалась к себе. Представила Сашу, как он обнимает свою молодую жену, нежно целует ее. Но ничего в ней не вздрогнуло, не шелохнулось.

«Боюсь я. Как мать боюсь. Всю жизнь тряслась за него, за Сашу. Каждый день молилась, чтобы жив-здоров был, счастлив. Может, зря я? И жить будут душа в душу? Как бы не порушить чего».

Катерина вышла в темный, еще не прогревшийся с зимы коридор и позвала Александра. Уже много лет не поднималась по скрипучей узкой лестнице в мезонин, где теперь отшельником жил муж. О чем он думал? Что делал там, когда затемно возвращался из совхозной конторы? Катерина не знала, слышала лишь глухие шаги, меряющие эту чужую ей комнату наверху. Александр приходил к Катерине, лишь чтобы поужинать или если нужно было посоветоваться насчет хозяйства. Но и тогда говорили мало, скупо отмеривая каждое слово. Они больше не вспоминали прошлого и не мечтали о будущем.

– Случилось что? – Александр сел на лавку. На носу остались очки, которые он в спешке забыл снять.

– Ты присядь. – Катерина налила чаю.

Узнав о том, что сын женился, никому не сказав, Александр выдавил с досадой:

– Вот дурак.

Было заметно, что он сдерживался, чтобы не сказать большего, не начать кричать, обвинять Катерину.

Катерина вздохнула. Как успокоить мужа? Ведь совсем скоро должен был прийти Саша, привести молодую жену. Нельзя было, чтобы Саша поссорился с отцом, особенно в такой день.

– Полюбил. Что же теперь? Даст Бог, к лучшему.

– Может, сходить отменить все? Сказать, погорячился парень, а теперь передумал?

– Он взрослый уже. Сам так решил, никто не заставлял. Его право, – почти ласково уговаривала Катерина.

– Не пойму тебя. Или тебе все равно? Ты же с ним нянькалась всю жизнь? В рот ему глядела?

– Сам решил. Пусть.

– Эх, всю жизнь теперь жалеть будет.

Катерина смотрела на Александра и думала: «Как он постарел. Как жаль его. Столько лет прошло, забываются обиды. Да что там? Вся наша жизнь забывается. Вот я смотрю и страдаю за него. Как он мучается, как глупо проживает свою жизнь. Ради чего живет? Нет у него смысла. Нет цели. Ничего и никого у него нет. Разве только Глаша. Легкомысленная папина дочка – выйдет замуж и забудет про него. Да фотокарточки актрис, которые он где-то добывает, – Глаша проговорилась. Марина Ладынина, Любовь Орлова, Зоя Федорова, молоденькая Нина Алисова. Чахнет в своем мезонине, как паук, и засматривает их до дыр часами. Слабый, нелепый человек».

Вечером, когда уже стемнело, нагулявшись с друзьями-комсомольцами, Саша привел Паню домой. Катерина и Александр молча томились за наспех накрытым столом.

Паня действительно оказалась хорошенькой, как сказал Саша. Вьющиеся волосы, румяные щеки, широко распахнутые глаза, обрамленные пушистыми ресницами.

Она сразу же спросила:

– Можно я вас папой и мамой называть буду?

– И правда, зачем нам лишние церемонии? – подхватил Саша.

Александр процедил:

– Меня, если можно, по имени-отчеству: Александр Александрович.

Катерина с гордостью выставила на стол «Массандру», которую ей вручили в районе. Александр потянулся было к бутылке, но Саша опередил.

– Папа любит официоз. – Саша подмигнул матери и взялся нетерпеливо высвобождать пробку, но у него не получалось.

Александр вздохнул:

– Дай сюда.

– Буржуазный напиток, не пил никогда, – развел руками Саша.

Паня подняла рюмку с шампанским:

– Я хочу поднять тост за Сашу. Я его очень-очень люблю.

Катерина смутилась. В день своей свадьбы она молчала, боялась сказать что-то не то, переживала, что недостойна будущего мужа. Сомневалась, сможет ли сделать его счастливым. Паня же оказалась совсем не такой. Она точно знала, чего хотела: быть женой Саши. Может, время теперь настало такое? Надо быть смелыми, настойчивыми в своих желаниях? Но чуть погодя, присмотревшись, Катерина подумала, что Паня, может быть, просто непосредственная, наивная девочка? И, возможно, ее напор происходил от открытости, оттого, что она сразу же доверилась Катерине и Александру, как родителям Саши, не допустив мысли, что они могут не принять ее?

Счастливый Саша походил на глупого щенка. Катерина еще никогда не видела его таким беззаботным и в то же время уязвимым. Он, улыбаясь и думая, что никто не замечает, нежно брал Паню за руку под столом, гладил ее полные колени. Саша гордился молодой женой, утопал в своем счастье, в мечтах, что скоро будет обладать ею. Они хорошо смотрелись вместе, статный Саша и яркая, пышущая здоровьем Паня. Подумав так, Катерина спросила:

– Где же ты учиться будешь? Школу закончила, а дальше что?

Паня улыбнулась:

– А дальше я буду Сашиной женой. Мне больше ничего и не нужно.

– Не всем же учеба нужна, – возразил Александр.

– Может, курсы медсестер? В Старице как раз осенью набор. Вот Вера, жена Петра Петровича…

– Ну что вы, мама. Я хочу быть Саше хорошей женой.

– Похвально, – вставил Александр, взглянув на Катерину.

Паня продолжала:

– Вставать рано утром, доить корову. Саша ведь любит парное молоко. Заниматься домом. Работать уж устроюсь куда-нибудь. Может, в ясли нянечкой. Обед, ужин. А потом, и я надеюсь, скоро, дети пойдут. Вы же меня всему научите?

– Научу, – усмехнулась Катерина. – Ах, детки-детки, что же мне с вами делать?

– Ну что делать, мам? Под жилье нам обещали часть дома Петра Петровича отдать. По хозяйству Паня управляться умеет.

– А кто же родители твои? – спросил Александр Паню. – Саша сказал, крутцовские?

– Родители мои пьющие, – тихо ответила Паня.

– Та-ак, – напрягся Александр и строго зыркнул на Сашу. – Так вот оно что…

– Пап, понимаешь, она другая совсем, – подхватился Саша. – Вот увидишь!

– А сестры, братья есть? – вмешалась Катерина.

– Две сестры старшие, незамужние еще.

– Так ведь через сноп не молотят, милая моя. Сначала их замуж надо было отдать, а потом уж и тебя. Не дело это.

Саша вмешался:

– Пережитки старины это все!

– Эх, Сашка! – с досадой махнул Александр.

– Люди знали, что делали, Саша. Хорошо хоть, что не в пост…

Катерина отправилась стелить молодым в бане. Вспомнила свою свадьбу. Николай тогда сказал: «Я всегда буду думать о тебе и разделю твое горе, где бы я ни был. Ты пройдешь тот же путь, что и я: семья, дети, но при этом одиночество, бескрайнее одиночество. Мы встретимся и будем наконец вместе. Я точно это знаю. А пока будь счастлива, пусть этот миг продлится как можно дольше. Я дождусь».

«Ах, где же ты, Николай? Все, что ты сказал, сбылось. Но ты обещал вернуться. Вот я уж и сына женила, а тебя все нет. Жив ли ты?»

За окладом иконы, запрятанной в подполе, лежало кольцо Николая. Даже в самые тяжелые годы Катерина не решилась продать его. Вспомнилось ей сейчас и другое, обручальное кольцо, которое они с Александром обменяли у Пантелеймона на сено, зерно и мешок муки. Александр сказал тогда: «Это всего лишь кольца. Они ничего не значат». А потом добавил, когда пришлось расставаться с часами: «Ну что же, не будет больше золотых часов – отец других взамен не пошлет. С другой стороны, на что я рассчитывал, когда женился на тебе?»

Катерина загрустила: давно это было! Жаль, что обручальных колец больше не носят. Да и золота больше у людей нет – все сдали или выменяли:

Выньте серьги, бросьте кольца:

Вас полюбят комсомольцы.

На Егория, как было заведено, Катерина спускала корову с теленком со двора. В хлеву окропила животину водой, набранной в реке на Крещение. Давно уже не служили водосвятный молебен, не делали иордани. Рано утром бабы молча приходили на реку и набирали каждая себе воды из проруби.

Катерина присела на корточки и обтерла своими волосами нежное коровье вымя с упругими теплыми сосками. Она уже не помнила, кто научил ее. Бабка ли Марфа? Дуська? Агафья? Какая женщина передала ей это знание, которое она, в свою очередь, должна будет рассказать своей дочери?

Выгоняя корову с теленком со двора, она легонько хлестала их по бокам веточкой вербы, срезанной в Вербное воскресенье, и шепотом приговаривала:

Господи, спаси!

Богородица, соблюди!

Микола, прокорми!

А Егорий от зверья лютого

Мою Буренку сохрани!

Катерина вздохнула: «Эх, не приходит больше отец Ефрем, чтобы освятить стадо!» Не было больше торжественности, радости. Бабы выводили коров за околицу и, дождавшись стада, понуро возвращались в избу.

По дороге в библиотеку Катерина думала о Саше, мысленно разговаривала с ним: «Саша, Сашенька. Сыночек мой. Женился, а не посоветовался. Ох, беда моя! Конечно, раз уж ты любишь Паню, так и я постараюсь. Все ради тебя сделаю. Но неспокойно сердце мое. Разные вы с ней. Ты светишься, мечтаешь. Помогать людям хочешь. А Паня? Ты спросил ее, о чем мечтает? Нет. Так и не ответила бы она тебе. Кто-то скажет, что лишнее это – мечтать. Но я думаю иначе. Не может человек одним животом жить. Пусть и время сейчас тяжелое. На то он и человек, а не скотина. Пока молодые да любовь у вас… Но дальше-то как? Жена нужна советчица, поддержка тебе. Не на то жена нужна, чтобы тебе щи варила и стирала. Саша, Саша… Подождал бы, повстречался, посмотрел. Боюсь я за тебя, сынок. Ох как боюсь».

Библиотеку соорудили в бывшем барском парке, на том месте, где когда-то в прохладной тени красовалась беседка Николая. Флигель управляющего и баню до бревнышка, до камешка разобрали сразу после революции – как и не было их. Парк, когда-то задуманный на манер Версаля, давно зарос, цветники стояли запущенными – некому было ухаживать за ними. В усадьбе вместо коммуны устроили теперь берновскую школу, но Катерина старалась не бывать там: слишком много печальных воспоминаний.

Пока никто не пришел, она принялась читать «Работницу», но никак не могла сосредоточиться. Как все изменилось! Какими взрослыми стали дети! А ведь она все еще чувствовала себя молодой и даже привлекательной. Замечала, как на нее смотрят мужчины. В районе, где она бывала по работе, ей часто делали комплименты, приглашали куда-то, но она неизменно отказывалась. Начинать новую жизнь? Поздно уже. Да и не будет уже никого, кто бы мог хоть как-то сравниться с Николаем.

Где-то просигналил автомобиль – и вот появился Розенберг, растрепанный, воодушевленный, благоухающий «Тройным» одеколоном:

– Только что с полей. Сев закончили. Кое-где уже всходы появились. Знаете, я городской, никогда сельским хозяйством не интересовался. А ведь как любопытно! Колхозы соревнуются, звенья, такой подъем!

– Пишется статья ваша?

– Ох, и не знаю даже, – рассмеялся Розенберг. – Скрытный какой народ у вас, непростой!

– Да, правда. Но что же делать? Жизнь такая. Забрали многих.

– Да. Понимаю. Мне рассказали, что на днях попа из Старицы увезли и семью его. Скрывался в городе, а кто-то из бывшего прихода увидел, узнал.

– Да как же?

– Всякое бывает. Да и вы не идеализируйте. Религиозный глист. Как поп – так критикнуть боятся.

– Наш отец Ефрем хороший был, мудрый. Сейчас хоть и старый, в колхозе сторожем работает.

– А я знаю, слышал, что ваши хорошие и мудрые людей убивали. Старые суеверы.

– Не могу поверить. Не может быть!

– А вот слушайте. Много случаев было таких, когда, например, убивали сомнамбул, мнимо умерших: думали, умер человек, принесли отпевать – а он очнулся. Просто в летаргическом сне был.

– И что же?

– А сами попы и убивали, потому что верили – если отпустить, то весь причт умрет. Просто суеверие, понимаете? Так что…

– Вы скажите… – Катерина на мгновение замялась. – Может, вы знаете, куда писать по поводу заключенных?

– Каких именно?

– Вот наш бывший помещик, Николай Вольф. Его арестовали. Дворянин. Вернулся из Парижа по поддельным документам. В 1921 году. Увезли в Старицу, а дальше что – не знаю. Писала в Помполит Пешковой, в ВЧК, в ГПУ, в ОГПУ – но ответ один: нет родства. Может быть, теперь, когда НКВД, правила другие? Может, вы знаете, куда написать?

Розенберг задумался:

– А вам очень надо?

– Очень! Человек он хороший.

– Ну что же, я узнаю адрес, куда писать: в Тверь, наверное. А большего обещать не могу.

– Спасибо. Я вам очень благодарна. Очень. Если бы хотя бы узнать, что с ним.

– Хорошо. Статью допишу в Москве – должен уже сегодня уехать. Вызывают. Тут и пятьдесят лет со дня казни Александра Ульянова. Попросили написать… Я, собственно, к вам попрощаться пришел.

– Ну что же, прощайте.

– Катерина Федоровна, а что, если?..

– Что?

– Да нет, ничего. Прощайте! А адрес я узнаю и напишу вам.

Розенберг уехал, а на следующий день выпал снег. Шел весь день, начисто погубив всходы. Пришлось в срочном порядке пересевать. Об этом, конечно, нигде не написали. Зато скоро вышла статья Розенберга под прозорливым названием «Добьемся решающих сдвигов в льноводстве!».

В середине августа Розенберг, отложив все дела и выпросив отпуск, мчался в Берново. Секретарь райкома выслал за ним в Тверь машину, новенький служебный «ГАЗ-А», с водителем. Недавно арестовали ответственного редактора «Московского комсомольца» Бубекина: вызвали по громкоговорителю на стадионе «Динамо» – и все. Пропал. Розенбергу нужно было отсидеться, пропасть на время. К тому же работать стало тяжело – размяк, думая о Катерине. Даже торжественное открытие канала «Москва – Волга» не отвлекло его: еле смог выдавить из себя глупую статейку.

Возле Богатькова на обочине заглох грузовик. Водитель «ГАЗа» притормозил:

– Чего стоишь?

Пожилой усталый шофер полуторки с черными от мазута руками вытер пот с загорелого морщинистого лба:

– Товарищ, не подкинешь комсомолку до Бернова? Когда починюсь – не знаю.

Розенберг заметил в кабине симпатичную девушку в белой косынке и в ситцевом платье в цветочек. Он выбрался из машины и галантно подал ей руку.

– Прошу.

– Спасибо.

Усадив попутчицу на заднее сиденье, Розенберг обернулся к ней. Ему было интересно повнимательнее рассмотреть деревенскую девушку, чтобы впоследствии использовать ее описание в каком-нибудь из очерков. Пригодится. Кокетливые с прищуром глаза, модная короткая стрижка, волосы, накрученные, наверное, с помощью раскаленного гвоздя.

– Сергей Константинович Розенберг. Можно просто Сергей.

– Глаша.

– Будем знакомы. Вы что же, из Бернова?

– Да. А вы зачем в Берново едете?

– Хочу написать серию статей. Очень уж мне понравилось село ваше. Вы учитесь, Глаша? Работаете?

– В Ржеве учусь в педтехникуме. А сейчас на каникулах в колхозе работаю. А вы прямо из Твери?

– Из Москвы.

– Ах, из Москвы! Мне и папка, и брат столько рассказывали!

– Тогда вы должны непременно поехать! Большой театр, Третьяковская галерея, Красная площадь.

– Да, обязательно поеду! – Глаша внимательно посмотрела на Розенберга.

Глаше представилось, как она под ручку с ним, уже ее Сергеем, одетая в крепдешиновое платье за двести рублей и в молочного цвета туфлях за сто восемьдесят рублей гуляет по Москве. Как они заходят в ресторан. И заказывают там… Но нет, сейчас надо было срочно домой: как назло, у нее только что начались месячные, и она боялась испортить платье.

Они, взметая клубы пыли, с шиком подъехали к большому дому, стоявшему на площади с остатками пьедестала, на который когда-то водрузили бюст Александра II. Навстречу вышел седеющий рыжеватый мужчина:

– Папка! – бросилась к нему Глаша.

– Александр Александрович Сандалов, – представился мужчина.

«Черт, да это же муж Катерины!» – с досадой подумал Розенберг. «Какой неказистый! И эта Глаша, получается, ее дочь? И действительно, на мать похожа. Как я сразу не заметил? Еще матери расскажет. Хотя что рассказывать? Ничего такого, просто разговор». Ему почему-то стало неприятно. Он подумал, что зря приехал, что все это было блажью, пустой затеей.

Катерина увидела Розенберга в окно. Ей стало радостно и страшно одновременно. «Он приехал! Ради меня приехал! Что же я? Да как же?» Катерина не знала, что делать. Выйти поздороваться? Но она боялась, что Александр заметит ее смущение в присутствии Розенберга и все поймет. Хотя что поймет? Ведь ничего нет. И не было. Да и будет ли?

Глаша, забежав в дом, повертелась у зеркала и отправилась в колхозную контору. Катерина подумала, глядя ей вслед: «Какая взрослая стала! Интересно, не вскружила ли голову Сергею Константинычу?»

Александр, дождавшись, когда дочь уйдет, явился к Катерине:

– Там твой еврей приехал.

– О чем ты?

– Журналист этот. Ты думала, что никто не знает, что он к тебе в библиотеку захаживал? Все село гудит.

– Ко мне многие, как ты говоришь, «захаживают». На то в библиотеке и работаю.

– Я не собираюсь устраивать тебе сцен, Катерина. Живи как знаешь, я тебе это давно сказал. Но Глашу, прошу, чтобы я с этим евреем не видел. Глаша – моя дочь. Моя. Она не будет путаться с заезжими гастролерами. Ты поняла?

– Глаша уже взрослая. Сама решит, с кем ей путаться.

– Вот ты как заговорила? Вон сыночек твой любимый сам решил. И что, ты рада? Рада? Женился на этой тетехе. Нет, теперь решать буду я! Если надо – под замок посажу.

– И посади.

– Не понимаю. У меня все выгорело внутри, пустыня. Как ты можешь еще что-то чувствовать? Зачем тебе этот еврей? Зачем?

Катерина, не отвечая мужу, хлопнув дверью, вышла на улицу. Она вдруг вспомнила, что именно сегодня под утро видела странный сон: старый черный с проседью ворон разорял гнездо с жалкими долговязыми воронятами, а она прижалась к дереву, не в силах пошевелиться от страха.

В Бернове Розенберг много писал, часто выезжал в поля на служебном автомобиле, брал интервью. Все двери перед ним были открыты: чувствовалось, что сверху спустили соответствующий приказ. А по вечерам он заглядывал в библиотеку, где листал газеты прошлых лет и беседовал с Катериной. Она все больше привлекала его: «Чем черт не шутит? Увезу в Москву. Она с радостью бросит своего счетовода. Поговаривают, что они давно не живут: по вечерам свет и в мезонине, и внизу, в избе. Да и она о муже мало говорит. Катерина. Удивительная все-таки женщина. От нее так и веет теплом, домом, куда хочется возвращаться. Никогда мне не хотелось своего дома. Мещанство какое-то. Обуза. Капризная женщина, которая ждет тебя, которой ты должен уделять внимание, делить с ней быт, спальню. Которая спорит, дуется, плачет. Но нет, Катерина не такая. А может, даже дети? Ведь она еще молода. Жаль, что нет в живых матери, не с кем посоветоваться».

Сегодня Розенберг наконец закончил статью и провожал Катерину домой. Ему не терпелось обсудить свое сочинение с ней. Чтобы она восхитилась им, чтобы поняла, с кем имеет дело, КТО к ней приехал, бросив все дела. Поначалу разговор не клеился. Розенберг, чтобы заполнить пустоту, очередной раз спросил то, что уже знал:

– Как дети?

Катерина, будто не замечая этого, отвечала:

– Глаша пару дней назад уехала в техникум, Саша с женой перебрался – дали комнату рядом с больницей. А Коля служит.

Наконец стали обсуждать статью. Розенберг взбудораженно цитировал куски текста, которые набросал накануне:

– «Велики победы колхозного строя в нашем социалистическом государстве рабочих и крестьян. Вместе со всем колхозным крестьянством калининские колхозники под руководством большевистской партии уверенно идут к новым успехам социалистического земледелия, культурной, радостной и зажиточной жизни. Убеждаясь в доказанных жизнью преимуществах колхозного строя, вступают в колхозы трудящиеся единоличники, еще остававшиеся вне колхозов. Великая Сталинская Конституция обеспечивает трудящемуся крестьянству полное политическое равноправие, широчайшую демократию». Хорошо? Как? Хорошо?

Катерина рассеянно слушала и думала о Николае. А что, если бы он остался? Смог ли бы принять новую власть? Розенберг уверенно, не сбиваясь, говорил, не сомневался в справедливости и в устройстве страны, в которой он живет.

Не дожидаясь, что ответит Катерина, Розенберг продолжал:

– А вот здесь автор прозорливо пишет про угрозу. Вот послушай, Катя.

Катерина подумала, что давно ее никто так не называл. Катя. Так просто. Ей вдруг стало так легко, словно пружина, уже покрытая от времени ржавчиной, вдруг разжалась. Для детей она была мамой, для односельчан Катериной Федоровной, Александр ее давно никак не называл. А тут Катя. Катя. Она представила, как теплые руки Розенберга обнимают ее. Как она запускает пальцы в его волосы. Сережа. Тут она вспомнила о Николае, и ей стало неловко. Что бы он сказал, увидев ее с мужчиной?

Розенберг продолжал:

– «Успехи социалистической перестройки сельского хозяйства достигнуты партией в жестокой борьбе с троцкистскими, бухаринскими и прочими агентами фашизма. И чем больше и ярче наши победы – тем бешенее злоба со стороны заклятых врагов народа».

Катерина остановилась. Прямо перед ними трое незнакомых мужчин под руки вывели бывшего кулака Пантелеймона из дома и грубо толкнули в телегу. В окне мелькнуло чье-то лицо. На улице, кроме них с Розенбергом, никого не было. Даже собака Пантелеймона не лаяла. Словно вся деревня вымерла, только где-то вдалеке слышался заливистый девичий смех.

Катерина прошептала:

– Неужели арест?

Розенберг раздосадованно обнял Катерину:

– Ну что ты, дурочка? Просто так не забирают…

Розенберг сбросил свой пиджак и заботливо накинул Катерине на плечи:

– Ты послушай, что дальше. «Маскируясь и двурушничая, они берутся за последние средства, за вредительство, за шпионаж, диверсию, чтобы повернуть колхозную деревню назад к капитализму, к кулацкой кабале». Каково?

Катерина больше не слушала.

– Сергей Константинович, по-моему, вы написали замечательную статью. Прощайте.

– Катя… То есть… Катерина Федоровна…

Розенберг хотел еще что-то добавить, но запнулся и в недоумении развел руками.

Катерина молча толкнула калитку, не оборачиваясь быстрым шагом зашла в дом и захлопнула за собой дверь. Оказавшись в пустом темном коридоре, Катерина испугалась. Она почувствовала, как огромный дом вбирает ее в себя, как трясина, не желает отпускать. Опять одна. Теперь навсегда. Устало опустилась на кровать. Часы на стене отмеряли время, которое ей оставалось.

Катерина прошептала, обращаясь к Николаю: «Прости меня…»

Утро туманилось. Моросил дождь. Ночью поднялся ветер, но сейчас стих, успев посбивать с веток яблоки, которые теперь, мокрые, сиротливо валялись на земле. Катерина, не ложившаяся всю ночь, подоила и отправила на пастбище корову. Где-то в груди тоскливо щемило, а в голове стучало: «Одна, одна, одна».

В дверь забарабанил почтальон:

– Катерин Федорна!

Катерина взяла письма. Целых два. Первое от Коли, подписанное его мелким крючковатым почерком. Сын писал редко и мало, чаще всего просил выслать денег. А второе письмо было без адреса. Странно.

Катерина повертела его. Внутри что-то было. Мягкое. Дрожащими руками разодрала безымянный конверт и выхватила обрывок грязной тряпицы с каракулями, нацарапанными углем: «Берново. Сандаловой К. Отправляют на Колыму. 10 лет. Обнимаю. Вера».

Там же была записка: «Просили передать. Не узнавайте, кто».

Катерина обессиленно села на крыльцо. Вера. С тех пор как они с Петром Петровичем сбежали в Тверь, вестей от них не было. Сменили фамилию и скрыли происхождение Веры, где-то кое-как устроились. Позже ей расскажут, что Веру в Твери узнал кто-то из Бернова и донес. Петр Петрович отрекаться не стал, будучи членом семьи изменника родины, и его тоже отправили в лагеря.

Сердце никак не могло уняться. Катерина чувствовала жар. Нечем было дышать. Вера, Верочка.

Пытаясь успокоиться, Катерина стала читать письмо от Коли, но никак не могла сосредоточиться. Не могла понять, что он пишет. Наконец прочла: «Сразу после армии поступаю в Центральную школу ГУГБ НКВД СССР».

Давно пора было идти в библиотеку, но Катерина сидела и не могла сдвинуться с места. Дождь все моросил.

На площади затормозила колхозная полуторка. Из нее, ежась и подбирая юбки, стали неловко вылезать промокшие женщины в фильдекосовых чулках и прюнелевых туфельках с перепонками. В колхоз прислали горожанок помогать копать картофель.

Катерина молилась: «Даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков».

Глава 8

Воскресное утро 22 июня 1941 года выдалось вальяжно-спокойным. Саша и Катерина устроились за столом под старой коричной яблоней и тихо разговаривали. Так у них завелось: Саша заглядывал каждое воскресенье и пил с матерью чай.

Всякий раз при виде медно-золотистых вихров Саши нежность шерстяным платком окутывала Катерину. Конечно, Саша стал взрослым мужчиной, и она не могла больше обнять, когда вздумается, но любовь к сыну, желание заботиться о нем, тревога – все осталось как прежде.

– Мама, не знаю, что делать с Паней, – признался Саша. – Думает только про танцы, подруг. Ничего не читает. Новые наряды ей нужны, и все. Ума не приложу, о чем говорить с ней.

– Вот и говори о нарядах. Сейчас в моде «летучая мышь».

– Мама! – вспыхнул Саша.

– Я предупреждала тебя, Саша, – мягко сказала Катерина. – Она была слишком молодой, когда выходила за тебя, – сразу-то после школы. В таком возрасте сложно разобраться в себе, в своих чувствах. А уж стать опорой, которую ты, судя по всему, ищешь, и подавно.

Катерина учила невестку готовить, шить, приносила книги, которые могли бы заинтересовать молодую жену, но видела – все без толку. Саша воевал на финской и вернулся год назад в чине военврача первого ранга, капитана. Паня ждала его, но учиться не хотела и устроилась продавщицей в магазине. Детей они не нажили.

– Но ведь ты тоже молодой вышла за отца.

– Тогда время такое было, сынок. Мы быстро взрослели. К тому же ты сам видишь, как все у нас вышло…

– Ты никогда не говорила мне, мама, почему…

– Так получилось, и все. О чем тут говорить?

Сын не в первый раз заводил этот разговор, пытался выяснить, почему родители живут как чужие. Но Катерине удавалось выскользнуть. Уклониться от объяснений. Она опасалась настроить сына против Александра.

– Но ты любила отца? – продолжал настаивать Саша.

– Конечно! Я была очень счастлива с ним.

Катерина поддалась воспоминаниям: за одно мгновение пронеслась перед ней свадьба, день, когда Александр впервые признался в любви, их первый поцелуй. Неужели столько лет прошло с тех пор? Все изменилось, дети выросли. От любви к мужу осталась лишь тоска о счастливых днях, которых уже не вернешь.

– А знаешь, я ведь вспомнил тот день.

– Какой?

– Когда к нам приходил Николай Иванович.

– Господи помилуй! – испугалась Катерина.

– Помню, как мы жили в усадьбе, как я маленький играл с младшими Вольфами и как Николай Иванович был добр ко мне. А потом однажды зимой он появился у нас здесь, уже в этом доме. Это же после революции, после пожара было? Недолго пробыл и ушел. Что произошло? Отец ударил тебя, да? Я помню кровь на лице, вот здесь… – Саша показал на небольшой белесый шрам, который остался на щеке Катерины.

– Саша, о чем ты говоришь?

– Я ведь не маленький уже, мама.

– Зачем же мучить меня этими разговорами? – устало спросила Катерина. Она не хотела вспоминать о Николае. Мысли о нем старалась гнать прочь, но они все равно настигали, не давали покоя. И вот теперь сын хотел разворошить былое. То, что принадлежало только ей одной.

– Потому что я хочу разобраться: можно всю жизнь любить одного человека или нет? Или любовь всегда рано или поздно проходит?

– Милый мой, у тебя молодая жена, красавица, любит тебя. Чего же еще ты хочешь?

– Не знаю я, мама. Мучаюсь, а почему – не знаю.

– Сынок… Всегда будет чего-то недоставать. Не пытайся переделать Паню. Ты встретил ее, женился. А хочешь разговоров о судьбах родины – ступай к друзьям, поговори с отцом, наконец.

– Мне кажется, что я больше не люблю ее, мама.

– Ну что ты, Саша!

– Так не порядочнее ли оставить ее, пока у нас еще нет детей? Она еще сможет найти себе хорошего мужа.

– А мне кажется, она счастлива с тобой.

– Ей немного от меня надо. Новая помада – и она довольна.

Звонко грохнула калитка – в сад прибежал взволнованный Коля. Он уже несколько недель гостил в Бернове, приехав в отпуск из Москвы.

– Война с Германией! Только что объявили, – глухо сказал он и сел на стул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Катерина во все глаза смотрела на сыновей. Ей захотелось обнять их, укрыть собой, защитить. Она, еще ничего не зная, уже прощалась с ними.

Не в силах говорить, Александр, тяжело дыша, сел за стол под яблоней и уставился в одну точку. Руки дрожали.

– Неужели опять? – еле проговорил он.

– Папа, тебе плохо? – Саша стал осматривать отца. – Нервы, – заключил Саша, проверив рефлексы.

Разбудили Глашу. Она отсыпалась после ночных гуляний: в субботу были танцы, поэтому вернулась, как всегда, под утро. Глаша после педтехникума работала учительницей младших классов в берновской школе.

Услышав про войну, Глаша обрадовалась:

– Зато теперь вокруг будет много военных. Ах, красивая форма, сапоги!

– Дура! – возмущенно одернул Коля.

Он уже собрался, холодно попрощался со всеми и хотел пешком идти в Высокое, чтобы ближайшим поездом добраться в Москву, где его, как он думал, уже ждала повестка. Но Саша остановил, наспех запряг больничную лошадь и повез брата сам.

Катерина на прощание крепко прижала к себе Колю. Чувство вины захлестнуло ее. Катерина расплакалась. Хотелось попросить у Коли прощения, но она лишь прошептала: «Пиши, пожалуйста, пиши…»

Катерина почувствовала, что с Колей что-то неладно, едва он стал подрастать. Говорить начал поздно, и в основном это были обидные слова. После болезни он рос некрасивым, с кривыми зубами, с ногами колесом, но не это отталкивало: неподвижный взгляд и улыбка были странными и пугали. Когда Коле было шесть лет, он посадил кошку в горящую печь, чтобы «посмотреть, ведь весело будет». Тогда же начал резать лягушек, замысловатыми узорами складывая их трупики вдоль тропинки в палисаднике. Прятался в кустах и часами выжидал, когда кто-нибудь придет: ему нравилось видеть страх. Знать, что его боялись.

Она плакала и махала сыну вслед, пока заунывно скрипевшая телега не свернула на большак в сторону Высокого. Катерина жалела своего недолюбленного, не понятого ею сына и стыдилась, что так и не стала для него хорошей матерью. Ведь даже сейчас не смогла сказать ему ничего хорошего, что бы поддержало его.

Александр, тяжело ступая, молча ушел к себе. Катерина понимала, какой след война оставила в душе мужа. Перед рождением Коли, когда между ними еще теплились остатки душевной близости, Александр признался, что ему без конца снился плен. Помнил каждый день, проведенный у немцев, и самым страшным кошмаром было снова оказаться в плену. Теперь он скрывал свои чувства, но ему уже не нужно было ничего говорить. Годы, когда он не замечал ее, заставили Катерину научиться угадывать мысли и настроение мужа по походке, по тому, как он кашляет у себя наверху, как он ест. Катерина видела, каким страшным испытанием для Александра стала финская война, когда оба сына получили повестки и отправились на фронт. Муж сильно осунулся за то время, пока сыновья воевали. И теперь война снова возвращалась в их жизнь.

Через день Саша получил повестку, но вместе с ней и приказ – оставаться в Бернове и организовать в больнице военный госпиталь.

Глашу вместе с другими молодыми девушками отправили под Ржев рыть окопы. Саша успокаивал: линия фронта далеко, Глаша вернется.

Пришла весточка от Коли: его призвали в 13-й погранотряд НКВД и отправили на фронт.

В деревне ждали новостей, надеялись, что немцев скоро остановят. Все вокруг твердили, убеждая друг друга, а скорее самих себя: «Немца сюда не пустят – Москва близко». В тревожном ожидании закончилось лето и наступила осень. Каждый день приходили повестки: явиться в райвоенкомат в Высокое к 10 часам и прихватить с собой необходимое: ложку, кружку и питание на три дня.

Глаша, осунувшаяся, со сбитыми в кровь руками и стертыми ногами вернулась в конце сентября. Тут же потянулись предвестники войны – печальные цепочки беженцев из Белоруссии и из Ржева, где фашисты стояли на подступах.

В госпитале появились первые раненые. Война стала реальной, она теперь имела свой запах – смрад гнойных ран и нечистот, который незримо пропитывал ужасом воздух в округе. Солдаты стонали в бреду, кричали от боли, умирали от ран. Некоторые – прямо на операционном столе. Саша, закаленный финской, не терял духа. Но раненых становилось все больше. Старики рыли могилы.

Вскоре стали слышны бои, загудела авиация. Советская армия сопротивлялись. И вот пришли наши солдаты. Они отступали.

«Что же вы оставляете нас?» – шептала им вслед Катерина. Она поняла: деревню сдадут.

Единственным человеком, кто с трудом скрывал свою радость, был Митрий. В последние годы ходил по деревням и шкуровал скот: каждого хозяина обязали сдавать шкуры государству. Посадить за поджог хутора и смерть Агафьи его тогда не удалось, но с должности сняли. Он сошелся со старой зазнобой, вдовой, с которой куролесил по молодости, привез ее в Берново, в дом, где жил с женой. Но когда вдова постарела и похужела, отправил обратно в Дмитрово, а вместо нее завел молодую, восемнадцатилетнюю любовницу. Митрий ненавидел советскую власть. Верил, что с приходом немцев заживет припеваючи, а заодно и старые должки врагам своим, коих было немало, припомнит.

Катерина под расписку сдала корову частям Красной армии. Всех лошадей из деревни уже мобилизовали, эвакуировали скот в Костромскую и Ярославскую области. Библиотеку и архивы увезли в Бежецк. Катерина повесила на двери опустевшей библиотеки замок и отправилась на работу в совхоз: немец немцем, а поля стояли неубранными, людей не хватало – землю вскапывали лопатами по норме двенадцать соток на человека, перепахивали и возили урожай на быках. Работать приходилось без отдыха: днем в совхозе, а рано утром и поздно вечером у себя в огороде, успевая ходить в лес за грибами. Как и в 1914 году, народилось много грибов: рано утром, до работы в поле, бабы собирали по лесам опята, рядовки и клюкву. Катерина вспоминала: «Много грибов – много гробов».

«Хорошо, что мать не дожила до этих дней, – думала Катерина. – Куда бежать? Здесь же родное все, здесь дети народились. Я везде буду чужая, а дома и стены помогают». Ей вспомнились слова Веры: «Мы – основа всего. Как земля. Мы и есть земля». Катерина решила: «Нет, не тронусь с места. Останусь здесь».

В середине октября начались бои за Луковниково и Братково. Паника, как заразная болезнь, передавалась от двора к двору. Кричали, что нужно бросать дома и бежать, спасаться от немцев.

На рассвете прибежал Саша – получил приказ о срочной эвакуации госпиталя. Тяжелораненых, тех, кого нельзя было перевозить, приказали оставить в Бернове. Остальных уже погрузили в обозы и спешно начали отправлять в Млевичи.

– Мама, раненых очень много, завтра пришлю за вами машину, а сегодня собирайте вещи, готовьтесь, – сказал Саша и хотел уйти, но Катерина остановила:

– Куда мне ехать? Останусь здесь – Господь не даст погибнуть. А отца и Глашу забирай.

Саша остановился. Катерина видела, как растерян сын, как боится за нее. Страх разрушает, страх опасен. А ведь Саша должен сосредоточиться на своем деле. Катерина ласково заговорила:

– Ничего со мной не случится. Не беспокойся обо мне.

Кто-то позвал с улицы. Саша заторопился:

– И слушать не хочу. Ради меня, мама. Завтра на рассвете придет машина.

С улицы еще раз позвали. Саша бегом поднялся в мезонин попрощаться с отцом и через мгновение вернулся. Катерина ждала его, от бессилия опершись о стену.

– Саша! – Катерина не могла поверить, что вот сейчас он уйдет и она, возможно, больше не увидит его. Здесь же, на этом крыльце, она в последний раз попрощалась с Николаем.

Саша торопился:

– Мама, прошу – поезжай завтра. – Саша крепко обнял мать: – И не бойся за меня.

Катерина долго крестила сына вслед: «Постоянно боюсь за тебя, Саша. Ты еще не родился, а я уже боялась».

На следующий день в Бернове появились немцы. Предрассветную промозглую полумглу прорезал рокот мотоциклов. Низко в небе тройками пролетели самолеты со зловещими крестами. Катерина, услышав шум на улице, поняла: «Не успели». Она со страхом смотрела на дочь и невестку, которые, собрав вещи и ожидая машину из госпиталя, сидели обнявшись на лавке.

Вошел немец с автоматом в руках и спросил на ломаном русском, нет ли советских солдат, обыскал все комнаты, залез на чердак, в подвал и ушел, ничего не сказав. Солдаты, едва заняв деревню, сразу же стали хозяйничать. Жителей, толкая в спину автоматами, выгоняли на улицу, по дворам с улюлюканьем ловили кур, уток, гусей. Посреди деревни, на площади, где раньше стоял бюст Александра II, символ освобождения крестьян, предусмотрительно уничтоженный большевиками, развели костры и стали варить и жарить наспех ощипанную добычу.

Всех жителей заставили перебраться в бани, амбары, сараи. Кто-то к приходу немцев успел вырыть в огороде землянку и схоронился там, не дожидаясь, пока выгонят.

Сандаловы ушли в баню за ручей, оставив дом солдатам вермахта, которые во всех комнатах поставили привезенные с собой железные двухэтажные кровати.

Немецкий штаб разместился в бывшей усадьбе Вольфов, на холме, откуда хорошо просматривалась местность. Старые раскидистые липы в парке, заставшие Пушкина, срубили в первый же день, чтобы не мешали вести огонь, – немцы боялись контрнаступления Красной Армии.

Сразу же выбросили в овраг у Тьмы советских тяжелораненых, а на их место в госпиталь поместили своих. Очень скоро редкие стоны солдат в овраге утихли, живых не осталось.

В подвале усадьбы устроили пересыльный пункт военнопленных из лагеря во Ржеве. Пленных в одних гимнастёрках, босых, гоняли на работы: строить блиндажи, доты, дзоты, расчищать аэродром. Их держали впроголодь, многие превратились в живые скелеты, еле волочили ноги. Женщины стояли вдоль дороги, плакали и пытались накормить, но немцы стреляли в воздух, не разрешали подходить. Женщины все равно совали еду пленным в руки, оставляли съестное на дороге. Кто-то скрепя сердце отправлял детей – немцы их не трогали.

На второй день оккупации Митрий сам явился к немцам и предложил свои услуги. Немцы, услышав его историю, сразу же поняли, что вот он, тот, кто им нужен. В тот же день составили списки всех жителей и срочно созвали сход. Катерина, боясь за Глашу и Паню, заставила их одеться в неприглядную старушечью одежду, в рванье, и повязать платки – от беженцев из Белоруссии знала, что немцы часто издеваются над молодыми девушками, насилуют их и жестоко убивают.

Немцы поигрывали винтовками и посмеивались. Митрий важно вышел вперед и объявил себя старостой и главным начальником над всеми. Катерина, не теряя времени, как только стемнело, огородами пробралась к его избе и тихонько постучалась:

– Проси что хочешь, только пожалей.

Митрий, уже подвыпивший, в хорошем настроении, впустил ее:

– Вот как ты заговорила? Не-ет, ни ты, ни советская власть меня не пожалели, а теперь и мне вас жалеть нечего.

– Девок моих хоть не трогай.

– Ну-у, девок. Девки вон какие – самый цвет! Дорогого стоят!

Катерина схватила Митрия за огрубевшую жилистую руку:

– Заклинаю, не трогай их. А со мной – что хочешь делай.

Митрий грубо оттолкнул ее. Катерина оказалась на давно не метенном полу, среди соломы и шелухи. Митрий угрожающе навис над ней:

– А тебя я помучаю. Все жилы тебе выкручу, сука. Ты у меня страдать будешь, а я понаслаждаюсь. Могу быстро прикончить. Скажу, что ты с партизанами якшаешься, связистка ихняя. – Митрий задумался: – Но какой интерес? Застрелят тебя, и все. Пуф! – и конец. А я боль твою видеть хочу, упиваться ею. Погоди, я тебе покрепче муку придумаю – дай срок.

– Вот перстень старинный, с камнями… – Катерина дрожащей рукой вытащила из-за пазухи и протянула кольцо, которое на свадьбу подарил Николай.

Он сказал тогда: «В жизни каждого из нас бывают трудные минуты, и у тебя они будут. Грядут тяжелые времена для всех нас, я точно знаю. Это кольцо может однажды спасти чью-то жизнь, твою или кого-то близкого тебе». Она не хотела унижаться перед своим врагом, помнила и про сестру, и про Агафью. Понимала, что жалости от Митрия ждать не приходится, но вот дочь и невестка. Ради них одних она сейчас пришла и заговорила с ним.

Митрий подцепил кольцо скрюченным от работы грязным пальцем и с упоением заговорил:

– А девок твоих пока пожалею, коли так. Очень дочка твоя на мою женку-покойницу похожа. Видишь, какой я добрый?

Митрий попробовал кольцо на зуб, удовлетворенно кхэкнул и сунул украшение к керосинке, полюбоваться. Катерина в последний раз увидела, как вспыхнули грани бриллианта, пробежав огоньками по стене, обклеенной морщинистыми обоями.

Катерине хотелось кричать, проклинать Митрия за все, что он сделал, но она сдержалась ради Глаши и Пани. «Бог даст, а с ним Никола Святитель», – подумала она.

В первые же дни Митрий распределил по деревне работу. Мужчин к этому времени почти не осталось, только больные и немощные.

Александр много кашлял, целыми днями сидел в бане и смотрел в одну точку – будто лишился рассудка. Митрий, увидев его, радостно потер руки и ушел, бросив на ходу:

– Этот и сам сдохнет, прямо у тебя на руках.

Катерине, Глаше и Пане досталась стирка. Солдатское белье с копошащимися в нем вшами, со следами пота, грязи, мочи и экскрементов. Женщины каждый день носили с реки воду и кипятили белье на железной печке прямо во дворе. Сюда же таскали и тут же кололи дрова – топить печь. Здесь же стояли корыта и стиральные доски. Полоскали на лавах[47]. Стирали с раннего утра и до начала комендантского часа, до четырех. Чистое, белоснежное белье развешивали во дворе, а по вечерам, до самой ночи, гладили. Руки от ледяной воды очень скоро стали красными и опухли, покрылись экземой, начали слезать ногти. «Слава Богу, живы», – повторяла Катерина.

Начался голод. Митрий лично прошел по всем домам, перерыл сараи и амбары, помогая немцам забрать последние спрятанные припасы. Ели позабытый на время хлеб с опилками, рыли картошку, которая осталась неубранной в земле.

Бабы стали поговаривать, что повар при госпитале каждый день отбирает пять молодых девушек и оставляет одну из них после работы, а потом та несет домой еду и даже шоколад. Очередь дошла и до Пани. Катерина не пускала, побежала, стала умолять Митрия, чтобы самой пойти вместо невестки, но бесполезно: староста во что бы то ни стало хотел подложить жену молодого Сандалова под немца – пусть бы вся деревня узнала о позоре. И Катерине больнее.

Катерина весь день, стирая, ни на секунду не замолкала – шепотом молилась Пресвятой Богородице. Знала, что невестка красивая, видная, ведь именно за красоту полюбил ее Саша. Была уверена, что повар своим похотливым взглядом заметит Паню, и только чудо могло спасти ее. Но чуда не случилось. Вернувшись, Паня молча, отводя глаза, выложила на стол несколько немецких консервов и буханку эрзац-хлеба. Катерина от отчаяния и стыда запричитала, зажимая себе рот опухшими от стирки красными руками. Александр, по-прежнему глядя перед собой в одну точку, блаженно улыбаясь, дрожащими руками вскрыл консервы. С начала оккупации он почти не разговаривал, даже с дочерью. Глаша села рядом и спокойно разломила буханку, протянула ломоть Катерине:

– Ешь, мать. Не то ноги протянешь.

– Правда, мама, поешьте, а то совсем отощали, – поддержала ее Паня, – а ничего тут такого и нету. Многие сами просются.

– Ох, доченька моя, – плакала Катерина, – не уберегла я тебя! Как же я Саше в глаза посмотрю?

– А Саше знать ничего не надо, – резко отрубила Глаша. – Он Пане спасибо должен сказать. Спасла нас от голодной смерти.

Катерина боялась, что немцы заприметят Глашу. Что бывало, беженцы рассказали, не упустив подробностей. Но напрасно: Глаша сама, забросив работу, болтала с молодыми солдатами у крыльца, смеялась над их шутками. Катерина видела жадные взгляды, которыми они провожали дочь.

– Ты допрыгаешься, Глаша.

– Да просто две минутки там постояла. Мне что – трудно улыбнуться? Вон шоколадку зато принесла, – оправдывалась Глаша.

Александр, очнувшись от забытья, жадно набрасывался на шоколад, не оставляя ни кусочка.

– Видишь! Я что – для себя?

– Не надо, милая моя, добром не кончится!

– Мама, мы на передовой, у них за такое расстрел.

– С чего это ты взяла? Вон что беженцы рассказывают – волосы дыбом, страшно пересказывать.

– Клаус сказал, – хохотнула Глаша и выпорхнула из дома.

В начале ноября выпал первый снег, и немцы стали шарить по домам в поисках теплых вещей, подушек, одеял – они страшно мерзли в летнем обмундировании. Поначалу делали портянки из старых газет, но от мороза это не спасало. Кожаные сапоги, подбитые металлическими гвоздями, скользили по снегу, поэтому немцы постоянно падали. Началась гонка за валенками. Солдаты разували деревенских, детей оставляли босиком на снегу. Одеялами утепляли моторы грузовиков, жгли мебель и перегородки в домах. Печи кочегарили до тех пор, пока не загорался дом, – никак не могли согреться. Несколько раз приходилось в спешке носить снег на чердак и обкладывать им раскаленные докрасна трубы. Так немцы сожгли несколько домов в деревне и сами чуть не погибли. Катерина теперь не только стирала, но и, как многие женщины, ходила каждый день топить дом, чтобы ненароком не сгорел.

А снег все шел. К декабрю его навалило выше кузовов грузовиков, которые туда-сюда шныряли по дороге, которую расчищали пленные.

Двадцать пятого декабря немцы праздновали Рождество. Утром солдат подозвал Катерину и на ломаном русском объяснил, что нужна елка. Отказываться никто не смел, поэтому Катерина взяла санки, топор и отправилась в лес.

Когда вернулась, немцев не было видно. Катерина бросила елку на крыльце и побежала в баню согреваться – в лесу она порядком закоченела.

Глашу в бане не нашла. Катерина испугалась, что немцы, не застав ее, могли отправить дочь топить печь или забрать ее на кухню. Кинулась в дом и увидела, что Глаша лежит на кровати, а на ней пыхтит молоденький коротко стриженный солдатик, из тех, что обычно стояли у крыльца с Глашей.

Катерина бросилась к солдату:

– Отпусти ее, скотина!

– Ай, Клаус! – закричала Глаша.

Но немец с силой оттолкнул Катерину, не глядя, и продолжил колыхаться на Глаше. Его голый зад, покрытый чирьями, ритмично елозил вверх-вниз. От удара Катерина отлетела к печи. Раскаленная дверца больно обожгла ей щеку, ту, на которой навсегда остался шрам от гвоздя. Катерина растерялась. Взгляд ее упал на топор, который стоял у печки и которым отсекала щепу для растопки. Немец громко застонал, приговаривая: «Шатци». Это было невыносимо. Недолго думая, Катерина схватила топор и ударила немца по голове. Он замер. Яркая густая кровь полилась из рассеченного черепа. Снизу завопила Глаша и столкнула солдата, уже мертвого, на пол. «Живая», – с облегчением выдохнула Катерина.

– Ты что наделала? – зарыдала Глаша.

Катерина оторопела. Она смотрела на убитого немца и не могла оторвать взгляд. Он вдруг показался ей маленьким и щуплым мальчиком, а не сальным животным, которое она только что видела. «А ведь у него есть мать», – подумала Катерина.

– Они же нас всех теперь расстреляют! – продолжала визжать Глаша. – Они сейчас всю деревню из-за тебя сожгут!

– Я же не могла стоять и смотреть, как он тебя насилует! – Катерина хотела прижать к себе дочь, но та раздраженно вырвалась.

– Я сама! Понимаешь? Сама с ним пошла! Я сама хотела! – с вызовом выкрикнула Глаша.

Катерина не могла поверить:

– Как же так? Он же враг наш? Убивал наших?

– Это ты теперь убийца! Не забудь помолиться своему Богу!

– Я же ради тебя, тебя спасала… Что же делать теперь?

Они побежали в баню. Паня работала на кухне – повар требовал ее к себе каждый день. Местные ребятишки знали это и приходили к ним просить еды. «Вся деревня говорит», – горестно думала Катерина, накормив детей. Бабы сами их посылали, но ни разу косо на Катерину не посмотрели – все понимали.

Александр в забытьи лежал в своем углу, зарывшись в тряпье.

– Пойдем к партизанам, там пересидим! – предложила Глаша. Она бросила тряпки в тазы и сунула один из них Катерине.

– К каким партизанам?

– Ничего-то ты не знаешь! А тот немец, между прочим, меня от повара защищал, любил – Митрий давно вместо Пани отправить хотел.

– Так ты что же – правда любила его?

– Ох, мать! Надоело мне полоскать это вонючее белье, гнуть спину с утра до вечера! А Клаус обещал вывезти меня в Берлин, снять там квартиру, покупать шелковые чулки. А теперь из-за тебя все…

– И ты с ним из-за чулок? – Катерина не знала, что сказать дочери. У нее перед глазами стояла картина с Клаусом и его голым задом в сизых пятнах. Неужели Глаша могла так расчетливо, без любви, отдаться врагу?

Молча пошли на реку. На улице возле пушки стоял пьяный небритый часовой и пугал проходящих мимо винтовкой. В первые дни на него залаяла деревенская собака, и он тут же пристрелил ее. Идти было страшно. Часовой навел на них винтовку, но Глаша улыбнулась и показала на тазы с бельем:

– На речку идем белье полоскать, – сказала она. Часовой загоготал: «Клаус, Клаус» – и отпустил их.

«Клаус – так звали того немца», – вспомнила Катерина.

Они шли через всю деревню до Наташиного омута. К счастью, никто не обращал на них внимания: немцы отмечали Рождество и выбегали на улицу, только чтобы помочиться. У омута Катерина с Глашей перешли по льду реку и взобрались на гору, где когда-то стоял сандаловский хутор. Сейчас там еще лежали валуны от фундамента, скрытые снегом, и скрюченные яблони, которые сажал Александр. Катерина старалась не бывать в этой стороне – слишком тяжелые воспоминания окружали ее там: о счастье, от которого ничего не осталось, об Агафье.

– Куда мы идем?

– Партизаны в заломах под Павловским, вся деревня давно знает и кормит их, мама. И Паня тоже…

Вскоре на дороге послышался рокот подъезжающих мотоциклов. Бежать было бесполезно – на снегу оставались отчетливые предательские следы.

– Скажем, что к родственникам в Павловское идем, – нашлась Глаша. Ненужные тазы они уже спрятали, когда перешли Тьму.

Подъехавшие были настроены серьезно. Глаша улыбалась, показывала на Павловское, но немцы направили на них винтовки:

– Hast du Klaus getötet?[48]

– Я не понимаю, – отвечала Глаша, все еще улыбаясь.

«Они нашли Клауса», – догадалась Катерина.

Немцы высадили из мотоцикла одного солдата с винтовкой и жестами показали Катерине и Глаше идти за ним. Поднималась метель.

Шли молча. Глаша плакала. Когда Катерина попыталась обнять ее, немец больно ткнул винтовкой в спину и закричал: «Найн!»

Идти стало тяжело, колючий ветер задувал снег под платок, в валенки. Руки озябли. Щеки, лоб и нос горели от холода.

Катерина шла и горевала: «Боже мой, убила человека – грех-то какой! Смертный. Последний час настает, порешат меня, а я даже исповедаться не успею, так и умру. Господи, Господи, Господи. И Глашу с собой в могилу затащу. Двойной грех – и мне отвечать. Ни Сашу, ни Колю больше не увижу, не приголублю, не обниму. Как же Саша без меня? Ох, горе! Милый мальчик мой, прости меня. А с Александром теперь что сделают? Ах, беда! Что же я натворила?» Вспомнился Николай, и Катерина с радостью подумала, что скоро увидит его на том свете, смирилась и внутренне притихла. Она стала вспоминать свою жизнь. Захотелось снова пережить то хорошее, что случилось с ней. И хорошего оказалось не так мало. Она словно доставала из шкатулки памяти кусочки счастья, разглядывала, любовалась ими одним за другим и укладывала обратно, чтобы уже никогда больше не достать. Она приготовилась к смерти.

Привели в усадьбу, в немецкий штаб. Катерина, поднимаясь на крыльцо, подумала: «Здесь мои начало и конец, мои аз и ять… Ну что ж, ни о чем не жалею. Только бы дочку спасти».

Повели на второй этаж. Катерина вспомнила, как ее гоняли по этой лестнице, когда не могла родить Сашу, и что с этой лестницы упал Николай, а она его потом выхаживала. Много воспоминаний хранил этот дом.

Их ввели в бывший кабинет Николая. Сейчас здесь стоял привезенный откуда-то незнакомый стол, на котором ждали своего часа немецкие конфеты в ярких обертках, жирная ароматная колбаса, потели бутылки коньяка и вина.

У окна задумчиво курил немецкий офицер. Он обернулся: высокий подтянутый мужчина под пятьдесят, к вискам уже прикоснулось время, которое, впрочем, красило его.

В кабинет привели пожилую переводчицу, учительницу немецкого, которую Катерина хорошо знала. Следом проник довольный, улыбающийся Митрий.

– Помнишь меня? – спросил через переводчицу офицер.

Катерина внимательно посмотрела на него. Но нет, она не понимала, кто перед ней.

– А я узнал тебя – почти не изменилась. Не думал, что ты выжила при советской власти. Я Роберт, – добавил немец по-русски.

Катерина все еще не могла понять, откуда может знать его.

– Фриценька, – подсказал офицер.

И тут Катерина вспомнила молоденького немецкого пленного солдата, которого отправила работать к Фриценьке и с которым та сбежала.

– Да, помню! Она жива?

– Она в Берлине, – ответил офицер через переводчицу. – Так же, как и я, ненавидит Россию. Я здесь, чтобы уничтожить и вашу страну, и все ваши деревни, особенно это Курово-Покровское, где грязные крестьяне издевались над Фредерикой. Мы сожжем все в округе, – сказал он. – Теперь, когда Москва наша, ничто нас не остановит.

– Но за что молодых? Они не знали твою жену, не издевались над ней, – сказала Катерина, показывая на Глашу.

– О! А это другой вопрос, совсем другой! – оживился немец. – Мы нашли мертвого Клауса: без штанов и с топором в голове. Это ты убила его?! – закричал он на Глашу.

– Это я! Я! – взмолилась Катерина. – Меня убей, не трогай ее!

– Ты? Зачем? Ты же знала, что тебя накажут за убитого солдата?

– Они партизанки, – вмешался Митрий. – Помогают партизанскому отряду из Луковникова!

– Он изнасиловал мою дочь, – заплакала Катерина.

– Изнасиловал? Ха-ха! А мне говорили, у них любовь! – сказал офицер, не обращая внимания на слова Митрия, и вопросительно посмотрел на Глашу.

Глаша вскинула глаза и кокетливо обратилась к офицеру:

– Господин офицер, мы с Клаусом любили друг друга, хотели пожениться. Но произошел… несчастный случай. Моя мать помешалась, бросилась на него, а милый Клаус случайно упал на топор. Не наказывайте же ее за это!

– Так что же, ты совсем не виновата?

– Я? Да, конечно, совсем!

Катерина взмолилась:

– Не трогай дочь, накажи меня!

Офицер, помолчав, ответил:

– Я тебя не трону, потому что отпустила меня тогда. Не могу же я убить своего спасителя?

Катерина с облегчением вздохнула. Глаша с торжествующим видом, улыбаясь, смотрела на офицера.

Офицер продолжил:

– Я не трону. Вас обеих завтра расстреляет карательный отряд СС – мы ждем их приезда вечером. Ведь у нас праздник – Рождество.

Глаша зарыдала. Катерина бросилась в ноги офицеру:

– Пощади!

– Бедный Клаус, умереть в Рождество, – задумчиво пробормотал офицер, перешагивая через Катерину. – Увести их! – скомандовал он часовому, стоявшему у двери.

Митрий бросился к офицеру:

– Господин офицер, дайте я сам их расстреляю? Сам!

Но офицер жестом показал – увести. Катерину и Глашу выволокли за волосы и спустили в холодный подвал, где сидели пленные солдаты. Митрий, пока спускались по лестнице, бежал за ними вслед.

– Ты сдохнешь наконец, сука, – зловеще прошептал он, приблизившись к Катерине, обдав ее кислым запахом тушенки и вина, – видно, уже отметил Рождество с немцами.

Сползая по хлипкой прогнившей лестнице в подземелье, Катерина подумала: это ее последняя ночь – утром убьют. Пусть бы пулю в голову, чтобы сразу, наверняка.

Катерина хорошо знала подвал, каждый его закуток, – в молодости не раз бегала сюда за кадушками душистой квашеной капусты, пересыпанной блестящими бусинами клюквы, огурцами цвета августовской листвы, запечатанным белесым жиром вареньем. А до империалистической здесь томилось еще и французское вино в игриво-округлых пыльных бутылках с посеревшими этикетками. Пробовала лишь раз, но до сих пор помнила кисловатый вкус, как неожиданно занемел язык, и все, что произошло тогда и навсегда изменило течение ее жизни. Подвал не казался, как сейчас, пугающим. Наоборот, в полном порядке, расставленные рядочками, как солдаты на параде, на деревянных полках красовались запасы снеди – свидетельство домашнего благополучия. Сейчас же под влажным сводчатым потолком с кирпичной кладкой в полном мраке тошнотворно, удушающе воняло плесенью и мочой.

Спустившись, Катерина, все еще не привыкшая к темноте, почувствовала рядом чье-то движение.

– За что вас, девочки?

– Немца убили, – призналась Катерина и сама удивилась, как просто и обыденно это сказала. Будто прочла в какой-то газете.

– Ты убила, – глухо буркнула Глаша.

– Ох, милые вы мои! – вздохнул, срываясь на кашель, один из пленных.

– Ня трэба было! – послышался еще один голос.

– Что уж теперь… – прошептала Катерина. – Сколько вас здесь, ребята?

– Тридцать осталось.

Катерина присмотрелась – ни кроватей, ни настилов – солдаты вповалку, как беспомощные сиротливые дети, жались друг к другу на каменном полу, чтобы хоть как-то согреться.

– Как же здесь воняет! – застонала Глаша.

– Офицер их сказал, что Москву взяли, – прошептала в темноту Катерина.

Темнота сейчас стала ее союзником, матерью, заслоняя собой страшное, скрывая ужасы подвала. За себя Катерина не боялась. Подумала, что же страшит больше: то, что Глашу убьют, или все-таки, что Москву взяли? Сейчас большое, великое, отодвинулось куда-то далеко, скрылось. Но неужели ее с дочерью смерти, маленькие бессмысленные крупинки, что-то могли дать огромной абстрактной родине? Да и не вспоминала о родине, когда убивала этого немца.

– Брешет! – Кто-то обнял Катерину за плечи: – Не может такого быть. Одна баба, пока мы снег сегодня чистили, шепнула, что ночью приходили разведчики на лошадях, спрашивали, сколько в деревне немцев, и уехали. Сказали, ждать со дня на день. Вот так. А ты говоришь, Москву взяли. Хрен им, а не Москва!

Ночью никто не спал. Ждали: утром хмельные после рождественской ночи немцы будут вершить их судьбу. Катерина и Глаша ютились рядом на каменном полу, подстелив драный овечий кожух и укрывшись тоненьким пальтишком. Катерина не чувствовала холода, но все равно дрожала: нервы.

«Такой ли судьбы хотела для своей дочери? Такой ли уж «моей»? Глаша всегда была непослушной, делала только то, что хотела. Уверенная в себе, не то что я. Может, хоть у Глаши все получилось бы, удалось бы стать счастливой? А она и пожить-то толком не успела».

Один из пленных незаметно придвинулся к Глаше и прошептал дрожащим голосом:

– Дай, а?

– Чево? – не поняла Глаша.

– Ну это… последняя радость в жизни…

– Да что ты несешь? – возмутилась Катерина.

– Ты, баба, не бойся, никто вас не тронет, – отозвался другой пленный. – Ты вон хоть одного немца убила, а среди нас есть и те, кто ни одного.

Катерина молилась про себя: «…Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих…»

Глаша сидела молча, горестно обхватив голову руками. Катерина попыталась обнять, прижать к себе, но дочь оттолкнула:

– Все из-за тебя, ты мне жизнь сгубила.

Под утро, еще затемно, неожиданно послышалась пулеметная стрельба, напоминающая крики тысяч слетевшихся птиц. Где-то на подступах шел бой, приближался, протаптывая перед собой снежные заносы, набирал силу. Слышалось, как дробно загрохотали сапогами по лестнице немцы, засуетились, гортанно перелаиваясь друг с другом. Завизжали, срываясь в истерику, мотоциклы.

– Наши!

В этом коротком слове возродилось все: надежда, гордость, благодарность, единение. Неужели отмучились, братцы?

Кто-то, кашляя, затянул «Священную войну». Несколько солдат, с трудом вскарабкавшись на изможденные плечи друг другу, жадно приникли к продухам в подвале: через них было лучше слышно, что происходило на улице. Но днем силы иссякли: бой стал затихать и удаляться.

– Отступают…

По нужде ходили в дальний угол подвала, где уже притаилось немало экскрементов, подло пропитывавших подвал зловонием. Катерина стыдилась, терпела до последнего, но потом, шаря по кирпичной колючей стене, шла, укутав лицо платком, на усиливающийся смрад, пока понятливые мужчины смущенно кашляли и начинали громче разговаривать.

Невыносимо хотелось пить и есть. Прошло три дня, и о пленных как будто забыли: никто не приходил ни расстреливать, ни вести на работы. Ожидание изнуряло. Язык заменил зернистый брусок, каким точат косы и ножи, желудок превращался в алчного червя, по кусочку поедающего самого себя. Пленные по очереди слизывали скудные капли влаги, проступающие на покрытых плесенью скользких досках и кое-где на стенах. Кому-то из солдат удалось выломать сетку из продуха, пользуясь тем, что немцам не до них, и набрать снега с улицы – сколько смог дотянуться. Так, проглотив по тающему, спешащему в небытие комочку, удалось хоть на время преодолеть жажду.

Глаша ныла:

– Как же хочется есть, не могу больше терпеть.

Катерина зашептала:

– Замолчи, ты всего несколько дней не ела, а эти люди месяцами впроголодь живут. Как тебе не стыдно! – И тут же осеклась, пожалела, что так заговорила с дочерью: «Она же не виновата, ее пожалеть нужно, а не упрекать».

– А тебе не стыдно, что я тут с тобой сижу, а не убивала никого? – огрызнулась Глаша, вторя ее мыслям.

«Спаси, Господи, рабу Твою Глафиру», – молилась Катерина.

«Чем я жила? Заботами, как накормить семью. Страхом, чтобы дети не голодали. Молитвами, чтобы война никого не забрала. А в молодости думала только о любви. Разрывалась между двумя мужчинами, страдала. Потом стало поздно. А что, если бы все сложилось иначе? Любил бы Николай сейчас меня, как прежде? Как тогда? Умирать теперь не страшно. Мне больше не придется никого терять и оплакивать – я умру, когда все еще живы, может быть, и он еще жив…»

Через два дня в ход в полную силу пошла артиллерия, всполохами раскрасили небо «катюши», заскрежетали могучими телами танки. Как живая, земля задрожала. «От Корневков наступают», – определила Катерина. Окна прощально зазвенели разбивающимися стеклами. Грохот снарядов приближался, нарастал с каждым часом, вскоре послышались винтовочные выстрелы. Бой пошел совсем близко – пули со свистом рикошетили от каменных стен усадьбы.

Слышалось, как яростно матерится пулемет с крыши усадьбы, как немцы в суматохе что-то стаскивают по лестнице, роняют, кричат.

– Миленькие, родненькие, держитесь! Спасите нас, – шептала Катерина.

– А ведь немцы-то напоследок и расстрелять могут, чтоб своим не оставлять, – вздохнул кто-то, – или гранату сюда бросить – самое оно.

– Или наши усадьбу сожгут – не знают же, что мы здесь.

– Отставить разговоры! Вы солдаты! Чего нюни распустили? Вон, девчонки наши молчат, а вы…

– Чаму быць – таго не абмiнуць, хлопцы.

Катерина не видела лиц пленных солдат, но ясно представляла каждого, знала историю их семей и о какой жизни после войны они мечтали.

«А как буду жить я, если выберусь отсюда? Может, смерть – благо для меня?»

На третий день после яростного боя пулемет на крыше вдруг стих. Выстрелы приблизились к стенам усадьбы и вскоре стрельба стала удаляться в другую сторону.

– Неужели взяли? – радостно переговаривались пленные.

– А вдруг не найдут нас здесь? – испугалась Глаша.

– Что ты – деревенские знают, где мы, – успокоила Катерина.

И правда, заскрипели засовы – кто-то открывал дверь подвала – пришли мальчишки, которых матери отправили на помощь пленным.

Выбравшись наружу, многие не могли сдержать слез. Обнимались, обнимали мальчишек, Катерину с Глашей. Катерина наконец рассмотрела тех, с кем пришлось сидеть в подвале в кромешной темноте в ожидании смерти.

Появились наши солдаты: привезли полевую кухню и стали кормить бывших пленных горячим. Рассказали, что они из 220-й дивизии 39-й армии генерала Хоруженко, сражались за деревню с 26 по 30 декабря. Солдаты и сами были мокрые и замерзшие – все эти дни мела метель, ветер валил с ног, мороз стоял тридцать градусов, но они пробились. На крыше усадьбы, на чердаке, немцы, отступая, оставили смертника, приковали его к пулемету, поэтому так долго не могли занять деревню.

Немцы полностью сожгли Корневки, угнали в плен жителей Бибикова и Климова, несколько домов в Бернове тоже сгорели – в одном из них фашисты свалили своих убитых и раненых и подожгли, а некоторые дома спалили просто так, напоследок.

Катерина с Глашей, торопясь, что было сил, побежали домой. Спустившись с пригорка, увидели страшную картину: большак исчез – сплошь покрылся глубокими воронками от снарядов. Повсюду лежали убитые – и наши, и немцы, – припорошенные снегом, а метель, не обращая на них внимания, продолжала свое дело. Дома скорбно догорали, накрытые серым дымным маревом с красноватыми проблесками. Катерина с болью в сердце смотрела на свою улицу: не горит ли и ее дом, но из-за метели ничего не было видно. Подойдя ближе, Катерина с облегчением вздохнула, увидев, что дом все-таки цел. Побежали к бане. Александр, услышав, что немцев в деревне больше нет, смог наконец подняться, хотя все еще был очень слаб.

Глаша обнимала Александра:

– Ох, папка! Столько страху натерпелись! И как же я рада, что ты очнулся!

В ту ночь измотанные, продрогшие солдаты расположились кто где, а на следующий день снова двинулись в наступление, освобождать Старицу, оставив спасенных из плена восстанавливаться в госпитале, – многие от голода и обморожений не могли двигаться.

Радостные бабы бегали по деревне и поздравляли друг друга. Одна рассказывала: «Ой, бабоньки, девять человек родила, а так лихо не было!»

К вечеру Паня принесла новость – госпиталь вернулся, и она уже успела повидаться с Сашей.

– Только вы ему не говорите, – попросила Паня, потупив глаза.

– Что ты, дочка, я забыла, и ты сама забудь, будто и не было ничего, – успокоила Катерина. – Надо жить дальше, милая моя!

По замерзшей Тьме побежала в больницу. Рядом стояла полуторка, на которой только что доставили раненых: сквозь дощатое дно промерзшего кузова на снег все еще стекала черная кровь. Катерина стала пробираться к операционной. Все палаты, коридоры были забиты ранеными, многие теснились по двое на узких железных кроватях. Катерина приоткрыла завешенную простыней дверь и увидела, что Александр оперирует. Вид у него был изможденный: очень осунулся, на щеках проклюнулась неровная рыжеватая щетина, хотя он раньше всегда ходил гладко выбритым.

– Сынок! – позвала Катерина.

– Следующего, – скомандовал Саша и выбежал за занавеску к матери, держа окровавленные руки перед собой. Сестры тут же принесли другого раненого и положили на операционный стол.

Саша быстро заговорил:

– Мама! Скоро возьмем Ржев. Мы погнали их, понимаешь? – Глаза Саши горели.

– Так хотела тебя увидеть! Ты скоро придешь к нам? – с надеждой спросила Катерина.

– Не знаю, родная моя, – посмотри, сколько раненых. – Саша, стараясь не запачкать Катерину, наклонился вперед и поцеловал ее в щеку:

– Спасибо тебе за Паню, она говорит, не выжила бы без тебя…

– Сынок, – заплакала Катерина.

Саша ушел, не оглядываясь. Катерина сквозь неплотно закрытую дверь видела, как он сосредоточенно осматривал раненого и начинал операцию.

Гордость за сына охватила ее: спасает людей от смерти. Катерине захотелось снова поговорить с ним, сказать главное. Но что – главное? Что она любит его? Но он и так знает… Что она убила человека? Но как объяснить, чтобы не сказать про Глашу? Что она не выполнила своего обещания и не сберегла Паню? Нельзя.

С мыслями о том, что же главное, Катерина пошла на поле, где еще вчера проходил бой. Раненых уже забрали. Все поле в воронках от снарядов, как пестрое лоскутное одеяло в красную крапинку, простиралось вдаль, полностью покрытое убитыми солдатами. Они лежали на снегу друг возле друга, как снопы. И русские, и немцы. Их занесло снегом. Лица, волосы, ресницы были белыми, словно сделанными из гипса. В первую минуту Катерина усомнилась, что они настоящие. У кого-то не хватало рук, ног, у кого-то не было половины тела. На лицах некоторых убитых застыл покой, казалось, что они уснули и им снятся мама и мирная жизнь, но некоторые навсегда замерли в безмолвном крике: они умирали медленно, корчась от боли, ожидая свою смерть, призывая ее.

Сашу оставили в госпитале в Бернове – было слишком много раненых. Глаша пребывала в возбуждении: всю домашнюю работу забросила, гуляла с подружками по деревне, весело смеялась с солдатами, каждый вечер ходила на танцы.

«Это в ней нервы шалят, – думала Катерина. – Пережить надо, ведь чуть не убили ее».

Сандаловы перебрались обратно в дом, а Паня вернулась в свой вместе с Сашей. Катерина видела, что Пане стало неловко общаться с ними, что они для нее – болезненное напоминание о том, что случилось в оккупации.

Жизнь постепенно налаживалась. Коля прислал записку из Страшевичей, где стоял отряд. Сердце Катерины сжималось: «Увижу ли Колю? Смогу ли все исправить?»

Люди, у которых сгорели дома, жили в банях и в сараях. Осталось много беженцев из Ржева – идти им было некуда. Деревня теснилась, чтобы пустить тех, кому негде было жить. На полях лежали замерзшие лошади – их мясо ходила рубить вся округа. Ели «тошнотики» – находили оставшийся в земле мерзлый картофель, выскребали крахмал, толкли, добавляли немного воды, перемешивали и делали лепешки, которые получались синими и тошнотворными. Иногда удавалось поменять вещи на продукты в деревнях, где не побывали немцы, – в Цапушеве или в Москвине. Так и спасались.

Потянулись долгие дни ожидания. До деревни доносилось, как совсем близко идут бои – уже за Старицей находилась передовая. Соседям приходили похоронки из Ржева, чаще всего с горестной пометкой «пропал без вести».

Александр снова поселился в мезонине, вернулся на работу в совхоз, чинить задетые взрывами коровники, восстанавливать разбомбленные дороги, возить на быках гравий. За Глашей ухаживал молодой капитан, и Катерина радовалась, что ее девочка не ожесточилась, забыла про Клауса.

В школе занятий не возобновили – нечем было топить, да и немцы, замерзая, сожгли всю мебель в усадьбе. Дети теперь приходили на уроки домой к учителям. Глаша занималась с третьим классом. Постоянно голодные дети ходили оборванными, и Катерина, как могла, подкармливала их, латала дырки в старой одежонке. Ни книг, ни тетрадей не осталось, но дети старались, писали палочками на старых газетах. Вскоре совхоз стал выделять зерно для завтраков. Катерина сама молола его и из крупы варила детям суп или кашу. По вечерам читали при «фигасиках» – заливали в гильзу от снаряда керосин, вставляли фитиль из пакли. Спичек не было: огонь высекали кремнем, поднося к нему паклю. Жизнь возвращалась в деревню.

В феврале появился Коля в серой шинели НКВД с зелеными петлицами и с порога гордо заявил:

– Штаб в Страшевичах, а я пока прикомандирован в Берново. Здесь, при сельсовете, будет наш батальон стоять.

– Что же ты делать здесь будешь? Фронт-то вперед ушел? – удивился Александр.

– Нужны такие, как я, – кто хорошо местность знает, леса. Дезертиров ловить. Да и немцы по лесам бродят, от своих отбились. Надо им помочь, – усмехнулся Коля. – И вот еще что. Говорят, что старостой у немцев Митрий Малков ходил. Шкура. Так это?

– Так. Не слышала, чтобы убил кого, но что издевался над бабами – правда, – сказала Катерина. – И что с ним сделают?

Глаза Коли мгновенно стали серыми, пробирающими насквозь:

– А ты что хотела, чтобы сделали?

Катерина молчала.

– Молчишь… Вы думали, я не знаю этих историй? Что он тетку изнасиловал, хутор наш сжег да няньку нашу заодно? Ваш сынок Сашка все выболтал уже давно – вода в жопе не держится.

– Шкура, подонок проклятый. Как только земля носит? Бес он, – согласился Александр.

– Что ж тогда молчите? Вы должны быть первые, кто потребует задавить гада!

– Так что будет ему? – спросила Катерина.

– Ну что… суд, посадят на десять лет.

Катерина вздохнула.

– А ты что думала, НКВД – палачи?

– Нет, но только не найти его теперь. Не знает никто, где он, – уже спрашивали.

– Значит, не у тех спрашивали. – С этими словами Коля вышел из дома.

Катерина не верила, что кому-либо удастся найти Митрия. После того как в бытность комбедов его чуть не порешили местные мужики, сбежал, от фон Киша с легкостью скрылся, и после того как сжег их хутор, тоже долгое время где-то прятался. Никто за все эти годы не смог схватить эту тварь за хвост. Более того, он каждый раз появлялся как ни в чем не бывало, и начинал все сначала, не неся никакого наказания за содеянное. Так и сейчас, отсидится где-нибудь в тихом месте и вернется, а может, и навсегда его след простыл. Так думала Катерина, провожая сына.

Но она, как всегда, недооценивала Колю. На следующую же ночь он взял Митрия. А дело было так: Коля пошептался с берновскими стариками, угостил их табачком, непринужденно поболтал с бабами, не скупясь на трофейное мыло. Конечно, все пострадали от Митрия, всем он задавал непосильную работу, забирал последнее, продавал еду за драгоценности крестьянкам с голодными детьми, а некоторых заставлял ложиться с ним. Никто бы его у себя не укрывал, а с радостью помог бы НКВД найти немецкого приспешника. Но где он, куда мог скрыться, никто не знал. Да только выяснил Коля, что от жадности, чтобы заполучить лишний кусок, Митрий подкладывал молодую любовницу под немецкого повара. Силой заставлял. Пошел молодой Коля, в форме НКВД, пусть и не красивый, но обаятельный, к любовнице Митрия, понравился ей, втерся в доверие и стал сокрушаться: «Как же так, такую красавицу писаную какой-то гнусный тип загубил, испортил навсегда репутацию так, что замуж никто не возьмет, а то и арестуют за сотрудничество с немцами». Любовница расплакалась, разозлилась не на шутку. И ночью, когда Митрий пришел похарчеваться и по любовным делам, закрыла его в нужнике и позвала Колю, благо Коля был недалече – у нее же на перине.

Митрий долго не сознавался, говорил, что помогал партизанам. Но что толку: свидетелей – вся деревня. Нашлись и те, кто подтвердил, что он помогал расстреливать луковниковский партизанский отряд.

Катерина подумала о суде, на который ее позовут как свидетельницу, туда же потащат всех баб, которых Митрий заставил лечь под немецкого повара, и ей стало плохо: ведь обязательно вскроется, что Паня тоже работала на кухне и носила домой еду, а значит, Саша все узнает.

Коля жил у них, спал на своей старой кровати. Катерина решила посоветоваться, как можно избежать подробностей на суде, но тот сам опередил ее, догадался:

– Уж не Панька ли под немцем лежала?

Катерина взмолилась:

– Прошу, Христом Богом заклинаю, не говори Саше.

– Ладно, – равнодушно пожал плечами Николюша, – не скажу. Мало ли что тут у вас было.

Коля рассеянно кивал, будто не слышал Катерину.

– Так как же быть на суде? Ведь кто-то может и сказать со зла, – все еще не знала, как поступить, Катерина.

– Какой суд, мать? Не будет суда – сбежал он, – спокойно сказал Коля.

– Как сбежал? – опешила Катерина. – Что же ты не ищешь гада этого проклятого?

– Ты, мать, не переживай. Он же говорил, что партизанам помогал. Вот я и отправил его к тем самым партизанам.

– Так они же убьют его! Без суда?

– Почему они? Я убью. Но только т-с-с-с!

– Как ты? Что ты говоришь такое? Сыночек, враг он нам, много плохого сделал, но не убивай, не бери грех на душу! Пусть судят его!

Коля, до этого спокойный, вышел из себя и закричал:

– Как же ты не хочешь отомстить за сестру свою, за тетку Агафью, за себя, наконец. Вы же с отцом все потеряли из-за этого гада? Он чуть нас всех заживо не спалил на этом хуторе, черт подери! Да его мало расстрелять – слишком легко, надо, чтоб он страдал, на коленях чтоб полз, о прощении умолял, сапоги мне целовал! Вот как я его прикончу!

– Нельзя, сынок, ну отправь в тюрьму – пусть сидит там!

– Да я с удовольствием его пристрелю, как паршивого пса, мать! За всех нас рассчитаюсь!

На стенания Катерины вышел Александр. Узнав, в чем дело, сказал:

– Правильно, сынок. Врага нужно наказать. Многих людей эта гнида загубила, нужно положить этому конец. Это справедливо. Иди и сделай! Расплатись!

– Что же ты делаешь? Ты же на убийство собственного сына посылаешь? Это же самосуд?

– Уймись, баба, ты уже свое сказала и сделала, – ответил Александр. Они с Колей оделись и молча вышли из дома.

Катерина осталась. Правильно ли было простить Митрия за все, что он сделал? В душе все клокотало. Ярость все еще овладевала ею после стольких лет. Катерина думала раньше, особенно мучаясь бессонными ночами, что, будь у нее тот браунинг, пошла и сама расстреляла бы Митрия. Воображение рисовало картины, как она смело, не таясь, подходит совсем близко и стреляет в упор, как смотрит ему в глаза, пока он падает, умирая, заливая все вокруг своей мерзкой кровью. Мысли о том, что она могла бы убить Митрия, приносили облегчение. О, как часто она мечтала о мести! За всех, кого он погубил. Но сейчас, когда все это стало реальностью, когда можно было запросто собственноручно застрелить его, ей больше не хотелось этого. Было ли ей жаль его? Нет. Но Катерина понимала, что смерть Митрия не принесет никакого облегчения, не заменит ни сестру, ни Агафью. А еще она вспоминала Николая: не так ли он погиб? Не так ли его расстреляли? Подло, безнаказанно?

Катерина вышла на улицу. Неподалеку за деревней, где-то под Павловским, грохнул одиночный выстрел. Она вздрогнула. «Ну вот и все», – подумала Катерина. И сердце ее защемило. Снова вспомнила беременную сестру, ее маленькую дочку, Агафью и Николая. Они были отомщены теперь, ее сын отомстил за них. На душе было тягостно и тревожно. Она думала о том, что мертвые там, где они сейчас, не нуждаются в отмщении. Ей стало страшно за сына. Что ждет его? Какие поступки он уже совершил и что сотворит еще, скрываясь за законом и благими намерениями? Коля по-прежнему пугал ее. Катерина чувствовала, что за его веселостью и балагурством живет непроглядная страшная тьма.

Александр и Коля вернулись взбудораженные и веселые, словно просто гуляли или, например, охотились. С аппетитом набросились на еду и выпили спирт, который притащил Коля.

«Пришли уже поддатые, – догадалась Катерина, – выпили прямо там, сразу. Отпраздновали…»

Катерина за стол не села. Как ни злилась на Митрия, как ни ненавидела его, все-таки не хотела, чтобы его застрелил ее собственный сын. Или это сделал Александр? Она посмотрела на Александра: спокойный, он весело смеялся и шутил с Колей. Будто ничего не произошло.

«Неужели так бывает?» – удивлялась Катерина.

Проснувшись на рассвете, Катерина услышала за окном вкрадчивую капель, будто весна робко постукивала в дверь: «Можно? Я не помешаю?» Катерина поняла: пора. Начал таять снег, а значит, можно было наконец похоронить скованные зимними морозами тела солдат, оставшиеся на полях вокруг Бернова. Она прошла по домам и созвала женщин. Никто не отказал: понимали, что это святое. Солдаты спасли их, а теперь настал черед отдавать долг. Пришлось брать с собой и стариков с детьми, одним женщинам было не справиться: на полях осталось лежать несколько тысяч убитых.

Добравшись по рыхлому снегу до поля, где шли особенно жестокие бои, женщины заплакали. Ужасающая своей нереальностью картина предстала перед ними: мертвые лежали везде: на бескрайних полях, в глубоких оврагах, в посеревших за зиму стогах сена, куда раненые заползали, чтобы замерзнуть, не дождавшись помощи. Немцев было особенно много, в несколько раз больше наших: легко одетые, многие замерзали, не успев ни разу выстрелить.

Мертвых обледенелых солдат грузили на санки и тащили к выдолбленной в промозглой земле братской могиле. Школьники впрягались по восемь человек – так было тяжело. Дети помладше под присмотром бойцов собирали у убитых документы и личные вещи. Иногда удавалось находить кусочки сахара вперемешку с махоркой или сухари – их тут же съедали.

Немцев сваливали в яму, не отметив ни крестом, ни каким-нибудь другим знаком. Всем хотелось забыть, что враг был здесь, на этой земле.

Хоронили, выбиваясь из сил, плача, несколько недель. Каждая думала о своем муже, сыне, брате или отце: «И моего, если не дай Бог, убьют, похоронят по-человечески».

За заботами Катерина не сразу обратила внимание, что дочь изменилась, притихла, стала мыться в бане отдельно, после всех. В доме Глаша ходила, накинув шерстяной платок, который чудом удалось отыскать среди старых вещей после грабежей немцев. И вот как-то Катерина крутилась у печи и случайно задела живот Глаши, которая проходила мимо. Сразу все поняла:

– От кого?

– От Клауса, – спокойно ответила Глаша.

– Так это когда ж? – в ужасе прошептала Катерина.

– Тогда ж, аборт поздно делать – я у бабки одной была.

– Что ты говоришь, грех какой!

– А жизнь мою губить – не грех? Кто меня теперь замуж возьмет?

– Я думала, капитан твой предложит, что бегал за тобой.

– Предложит! – передразнила мать Глаша. – Как узнает, так сам же меня и пристрелит. Отказала я ему.

– Что же делать теперь, доченька? Значит, родишь, мы о вас с ребенком заботиться будем. Поднимем как-нибудь.

– Смотрю на тебя, мать, и удивляюсь. Как будто грамотная, а не понимаешь.

– Что же я понять должна? Ты объясни.

– В город мне надо. В Торжок. Рожу – ребенка в детдом. Вернусь – и никто не узнает, даже папа.

– Да как же так? Своего ребенка – и в детдом? Неужто у тебя сердца нет?

– Мне о себе подумать нужно. А с прицепом, тем более немецким, мне край.

– Глаша, милая, все уладится, все к лучшему!

– Ты всю жизнь с такой философией живешь. И что? К лучшему? Довольна ты жизнью своей?

– Слава Богу за все, – ответила Катерина. – А ты ребенка трогать не смей!

– Помоги мне, мама, – взмолилась Глаша и заплакала. – Что делать, ума не приложу!

– Ну конечно, помогу, – сказала Катерина и обняла Глашу. – Что-нибудь придумаем.

В тот же вечер Катерина пошла к Саше. Только сыну она доверяла так же, как себе. К тому же она была уверена, что он никогда не предаст Глашу.

Саша как раз выходил из госпиталя, направляясь к себе домой:

– Какой срок? – строго спросил он.

– С конца декабря, а может, и раньше – не знаю.

– Ну что же – поздравляю, будешь бабушкой.

– Я-то рада любому ребенку, но что ж с Глашей-то будет? Вся жизнь насмарку, сынок.

– Эх, Глаша, допрыгалась, – с тоской сказал Саша. – Жалко ее, но как же можно с немцем? Я знаешь сколько наших ребят с того света вытащил, а сколько у меня прямо на столе умерли? А она в это время с немцем? – Саша достал папиросы и нервно закурил.

– Саша, ты куришь? – ужаснулась Катерина.

– Согласись, мама, это не самая твоя плохая новость на сегодня.

– Что правда, то правда. Так что же делать будем?

– Ну что же – идея отправить ее в город не лишена смысла. Поедет в Торжок, родит, а мы ребенка заберем. Мы с Паней его усыновим – все равно детей нет у нас, а может, и не будет – черт его знает.

Катерина обрадовалась:

– Правда? Но вдруг Паня не согласится?

– Я поговорю с ней, мама. А ребенок ей во благо – займется делом наконец.

– Ну а ты-то сам как? Ведь это же немец, я ничего не скрыла от тебя.

– Это Глашин сын. Это живое. Я врач – для меня нет разницы с точки зрения физиологии, понимаешь? Будет мой сын, русский.

Катерина шла от Саши и гордилась, какой же он у нее благородный. Боже, спасибо тебе, что дал мне такую отраду: сына, на которого всегда можно положиться, опору и поддержку всей семье.

К Первомаю закончили сеять яровую пшеницу, овес и ячмень. Для посевной бабам пришлось на себе таскать зерно за пять километров из Высокого с железнодорожной станции – своего не хватало. Носили по два мешка сразу: один спереди, другой сзади.

Землю пахали на быках, но их было мало. Чаще приходилось самим по два человека впрягаться в плуг и тащить его. Так пахали по пятьдесят соток в день. Под вечер и руки, и ноги дрожали от напряжения. Ладони были стерты до крови, плечи саднили. Катерина вспоминала, как молотила с солдатками в империалистическую, словно от этого зависела тогда ее жизнь. Так и сейчас.

Глаша собиралась после окончания занятий в школе отправиться в Торжок и там родить – Саша уже договорился с врачом городской больницы и со знакомыми, которые приютят ее у себя.

Первомай праздновали скромно: новости с фронта приходили неутешительные – немцы подбирались к Сталинграду и к предгорьям Кавказа. Катерина, Александр, Глаша и Саша с Паней уже сидели за столом, когда пришел Коля.

Он сел, выпил и сразу же заговорил с Глашей:

– Как же так, сестра?

– Ты о чем?

– Сама знаешь.

– Может, не сейчас? – вмешался Саша, который мгновенно понял, о чем пойдет речь.

– Ты вот капусткой закуси, – предложила Паня.

– А, так вы уже знаете? – ехидно заметил Коля. – И наверняка маменька рассказала? – спросил он, глядя на Катерину.

Александр грохнул ложкой об стол:

– О чем вы все сейчас говорите, черт вас подери?!

– Ничего особенного, так, глупости, – попыталась вмешаться Катерина, сверля глазами Колю.

– Конечно, глупости! Дочь ваша залетела от немца, а так, конечно, глупости, – спокойно сказал Коля и наколол ножом соленый огурец.

– Кто тебя просил? – взвился Саша.

– Это правда? – спросил Александр, глядя на Катерину.

– Правда, – спокойно ответила Катерина.

Глаша, всегда решительная и языкатая, молча сидела за столом, опустив глаза.

– Как такое случилось, дочь? – спросил Александр Глашу.

– Силой взял, – вместо Глаши ответила Катерина.

Александр ошарашенно сидел, глядя перед собой.

– Люди в деревне говорят, что гуляла она с ним, – сказал Коля.

– А ты людям не верь, – закипал Саша.

– Мало ли что люди говорят, – вмешалась Паня.

– Я была там. Все видела. Убила я его, – с трудом проговорила Катерина.

– Как убила? – разом ахнули Александр и Саша.

– Немца того. Топором. Прямо там. – Катерина кивнула на комнату.

Она уже без содрогания заходила туда, перестала вспоминать раз за разом, что пришлось пережить в этой комнате. Катерина смирилась с тем, что на ней теперь смертный грех и придется отвечать. Она ни о чем не жалела. Поступила так, как тогда казалось единственно правильным. Она даже обрадовалась, что Александр наконец узнает. Конечно, он был не в себе, не мог образумить, защитить Глашу, но все же рядом, когда нужно, его не оказалось, – всю оккупацию прожил как маленький несмышленый ребенок, о котором приходилось заботиться, а не как сильный мужчина, на которого можно было положиться.

– Папочка, родненький, так вышло, не виноватая я. – Глаша вскочила из-за стола, с рыданием бросилась к отцу и рухнула перед ним на колени.

– Да как же так? Выблядок, да еще от немца? От врага? Это же пятно на всю жизнь, позор для всех нас, это бесчестие, Глаша! Надо было предпринять какие-то меры! А ты о чем думала? – накинулся он на Катерину.

Катерина молчала.

– Стыд-то какой, Господи! – Александр грохнул рюмкой об стол и разбил ее, порезав руку. Кровь закапала на скатерть. Катерина подскочила, чтобы завязать рану платком, но Александр со злостью оттолкнул ее.

– Глаша поедет в Торжок, родит там, а ребенка возьмем мы с Паней, усыновим, и никто ни о чем не догадается, – сказал Саша, радуясь в душе, что предложил единственно правильный выход.

Коля, оглядев всех, сказал.

– Значит, так. Поздно уже ехать в город. Пока вы тут думали да планировали, уже вся деревня знает и говорит. Так вот: ребенка Глашка нагуляла от Михея. Поняли?

– Как от Михея? – растерялась Катерина. – Деда Михея?

– Ему ж сто лет в обед, кто в такое поверит? – удивилась Глаша.

– Я с Михеем договорился, он всем расскажет, что ты ему дала за ведро зерна – не одна такая была, поверят, – сказал Коля. – Ну и ты, как спросят, не опровергай.

Александр изменился в лице:

– И что ж теперь, с Михеем родниться? И ей за старика замуж выходить?

– Нет, ничего не надо, – успокоил его Коля. – Будут говорить, что от Михея, и все тут. С Михеем я сам уже рассчитался – он больше ни на что не претендует.

– Ну и почем же ты честь девичью у него купил? – с горечью спросила Глаша.

– Тебе почто знать? Наделала тут делов! Спасибо сказала бы, – огрызнулся Коля.

– Спасибо, Коля, – вместо Глаши ответила Катерина.

– То-то, мать хоть понимает! – хмыкнул Коля.

– Ну так все равно срам, – вмешался Саша. – Что не с немцем – хорошо, но так или этак – нагуляла.

– Да, от немца нагуляла, не повезло ей, как некоторым, без последствий остаться, – сказал Коля, глядя на Паню. Паня, не выдержав его взгляд, зарыдала.

Саша побледнел:

– Ты что-то хочешь сказать про мою жену?

– Достаточно уже на сегодня, Коля, – вмешалась Катерина. – Да пьяный он, – стала успокаивать Сашу.

– Нет, пусть скажет, у него всегда в запасе найдется ушат дерьма. Так почему же не сейчас?

– И действительно, почему бы нет? – ехидно заулыбался Коля.

– Коля! Прекрати! – закричала Катерина и испугалась: не помнила, чтобы кричала таким страшным голосом.

Никто не ожидал от нее такого. Коля опешил. Глаша с Паней заплакали. Саша, все еще бледный, встал:

– Я свои семейные вопросы решу сам. И не дам публично рыться в моем белье. Пойдем, Паня, – взял плачущую жену за руку и вывел.

– Ну что, добился? – зло спросила Катерина, глядя на Колю.

– Да. И очень этому рад. А то все ходят чистенькие, прямо святые, гордятся собой: «Я немецкого ребенка усыновлю». Всем улыбаются и всех прощают. А ты свою жену бы простил за то, что она под немцем лежала? То-то! – Коля, победно улыбаясь, вышел из дома.

Глаша выбежала из-за стола, стянув на ходу платок, которым укрывала свой уже большой живот, и, грохнув дверью, бросилась с рыданиями на материнскую кровать.

Катерина и Александр молча оставались сидеть за столом.

– Так что, и про Паню правда? – уже спокойно спросил Александр.

– Да какая разница? – устало сказала Катерина.

– Саша мой сын. И носит мою фамилию. Для меня честь и гордость семьи – не пустые слова!

– Время было страшное. Не помнишь ты. Спасибо Пане, что мы живы, с голоду не померли. Так что не суди ее.

– Ни одной честной бабы вокруг, – со злостью процедил Александр. – Ты, кстати, почитай газету – пишут, что еврея твоего убили.

Катерина дрожащими руками схватила «Комсомольскую правду»: в заметке было указано, что корреспондент Сергей Розенберг героически погиб.

Катерина поймала себя на мысли, что не думала о нем с начала войны. А в мирное время Розенберг несколько раз снился ей, но совсем не таким, каким показался во время последней встречи. Как странно, был человек, жил, работал, и вот не осталось после него никого. Долго ли будут помнить о нем друзья, родные? Останутся ли в памяти его дела, его статьи?

На следующий день Катерина побежала объясниться с Сашей, но застала только заплаканную Паню: Саша ни свет ни заря попросил о переводе и отправился в Старицу, ближе к передовой, черкнув записку:

«Ни в чем не виню. Перевожусь в Старицу, ближе к передовой. Считаю, что так правильно. Сандалов А.»

Катерине вскоре пришло письмо:

«Здравствуй, мама. Пишу тебе одной. Жизнь моя рухнула безвозвратно, а я еще и не жил. Спасибо за все тепло, которое ты дарила мне. Знай, я всегда его чувствовал, чувствую и теперь. Семья наша была непонятная и слишком чудная, но я ее всегда любил, во многом благодаря тебе и твоим стараниям. Твой любящий сын Саша».

Незаметно наступило лето. Из эвакуации вернулось мычащее на все голоса стадо. На лугах и в оврагах пошли лебеда, крапива, лопухи, клевер – и стало легче. Корни лопуха толкли в муку и пекли лепешки, цветки клевера сушили и тоже пекли лепешки, из крапивы варили суп. Дети, забыв про войну, которая все еще была рядом, с веселыми криками купались в воронках от бомб.

В середине лета Катерина с Глашей, прихватив лукошки, отправились в лес за черникой. Глаша уже сильно уставала, но надо было идти – никто не знал, какой будет зима, найдется ли пропитание, поэтому Катерина торопилась насушить как можно больше ягод.

Пошли под Москвино, на болото. Набрали уже по корзине, притомились и сели передохнуть на поляне: Катерина захватила ломоть свежего хлеба с лебедой и крынку вечерашнего[49] голубоватого молока, покрытую испариной. Вдруг на поляну вышли четверо мужчин в замызганной военной форме без петлиц и знаков отличия, в драных ботинках с обмотками. В руках несли две винтовки и две штыковые лопаты.

Размякшая от жары и хождения по лесу, не разглядев толком незнакомцев, Катерина удивилась:

– Что ж это вы так далеко в лес забрались с винтовками, да еще и с лопатами? Лукошко брать надо – вон черники сколько!

Один из мужчин так близко подошел к Катерине, что ее обдало запахом немытого тела и нечистот, и нарочно громко сказал:

– А мы, мамаша, как убьем, так сразу и закапываем.

Остальные трое заржали. Один из них, направив на беременную Глашу винтовку, подошел и выхватил у нее хлеб:

– Не люблю беременных, – сказал он, винтовкой раздвигая полы ее кофточки, рассматривая грудь. – Как будто с матерью своей, а то я бы вставил.

Первый, который разговаривал с Катериной, задумчиво повернул голову и осмотрел Глашу:

– А что, я не брезгливый.

– Больная она, гонорея… – с волнением сказала Катерина.

– Да брешет! – с сомнением отозвался один из стоявших вдалеке на поляне.

– Так иди и проверь, – хохотнул первый.

– Да пошли, связываться еще. А то, не дай Бог, кто услышит, приведет сюда энкавэдэшников.

Как только незнакомцы скрылись, Катерина с Глашей, побросав корзинки и забыв про усталость, бросились в Берново. Катерина тут же побежала в сельский совет, где размещался особый отдел штаба армии НКВД, в котором служил Коля. Расправившись с немцами, которые блуждали по лесам после того, как их погнали, отдел ловил дезертиров. Коля рассказывал, что их в местных лесах находили много, а некоторых привозили из-под Ржева. Сюда же направляли военнопленных, которым удалось вырваться в тыл из немецких лагерей. Хватало и самострелов. Рассуждали так: лучше без ноги, но живой. Многие симулировали перед медкомиссией потерю зрения или слуха, но за это можно было получить десять лет на Колыме.

Их проверяли, а дальше или расстреливали, или отправляли в штрафбат, или реабилитировали. Иногда дезертиров отпускали, если жены спали с командирами и приносили чего-нибудь поесть. Тех, кого приговаривали, сержанты утром везли на телеге за деревню, а возвращались уже одни.

Катерина сразу же постучалась к Коле, но тот допрашивал худенького мальчика лет семнадцати, дезертира:

– Подожди на улице, мать!

Окно допросной было распахнуто из-за жары. Катерина, тяжело дыша, присела на лавочку и услышала, что рассказывал дезертир:

– На всех ребят, кого призвали, через месяц похоронки, – сбивчиво говорил мальчик. – Вот меня призвали, так мать голосила, как по покойнику. Две недели обучали в двадцатом запасном полку – и сразу на Ржев.

– Дальше что? – устало спрашивал Коля.

– Иду я – поле. И сплошь трупы. Идти невозможно, чтобы на кого-то не наступить. Иду и слышу, как кости хрустят.

– Впечатлительный какой! Твой долг – Родину защищать! – рявкнул Коля.

Послышалось, как всхлипывает парень:

– Вижу, брат мой родной мертвый лежит… и я не смог… дальше пойти…

– Трус! – орал Коля. – Да тебя расстрелять! Расстрелять!

Катерина, слышавшая каждое слово, замерла. Знала, что если ворвется сейчас в кабинет и бросится сыну в ноги, то ничем парню не поможет, а Коля еще больше разъярится. Стала думать о Саше, о том, что его тоже могут послать на передовую. Выдержит ли он? Выдержал бы сам Коля, окажись на передовой, не сделал бы самострела?

– Один я у мамки остался, – продолжал плакать парень. Брата моего убили. Мамка с горя помрет.

«…и остави нам долги наша яко же и мы оставляем…» – молилась Катерина.

Коля, наоравшись, наконец смягчился:

– Ладно, в штрафбате искупишь. Увести! – скомандовал солдату, который стоял на посту.

Когда Катерина вошла в кабинет, Коля сидел, развалившись в кресле, оставшемся, очевидно, после немцев. На столе стоял немецкий граммофон.

– Что пришла? – со скукой спросил Коля.

– Мы с Глашей в лесу дезертиров встретили.

– Где и сколько? – тут же оживился Коля.

– Ходили под Москвино, ну знаешь, на наше место…

– Ну-ну.

– Вышли четверо, двое с винтовками, двое с лопатами, в солдатской форме, незнакомые.

– Ну, спасибо, мать, за наводку! Так, глядишь, и медаль скоро дадут. – Коля поднялся из кресла и стал подталкивать мать к двери.

– Хотела спросить тебя, Коля. Вот ты паренька в штрафбат отправил – значит, его опять под Ржев, да еще и без оружия?

– А что ты хотела? Чтобы я его домой к мамке на печку да на машине отвез?

– Его бы обучили как следует сначала, может, он и боя бы не так боялся. Мальчик же совсем. Вот ты бы не испугался?

– Мать, я младший лейтенант Красной Армии! Ты что тут несешь?

– Но ведь ты не воевал на передовой? И любой может испугаться, абсолютно любой! И ты, и Саша.

– Твой сосунок точно может, – отбрил ее Коля.

– За что ты его так ненавидишь? Ведь он никогда тебе ничего плохого не сделал? Ведь из-за тебя поближе к фронту перевелся!

– Да за то, что ты его так любишь! Ты всегда его превозносила: «Мой Саша то, мой Саша сё…» Сил нет терпеть ваши нежности! И отец то же самое: «Саша врач… Саша выше чином, чем ты…»

– Саша очень тяжело достался мне. Я думала, что потеряю его.

– Как и меня, насколько я помню.

– Но Глаша-то что тебе сделала?

– Да она просто блядь, – развел руками Коля. – Я давно знал про немецкого ублюдка: ко мне акушерка сразу прибежала и доложила, что Глашка аборт сделать хочет, а я запретил – хотел, чтобы все знали, что Глашка блядь.

– Как же ты отца не пожалел? – изумилась Катерина.

– А я всегда хотел, чтобы он понял, какая она. Избалованная, продажная. Я и слухи сам по деревне пустил, пока вы в город не успели ее отправить. Думали все шито-крыто у вас. Ан нет! – улыбаясь, Коля потирал руки.

– А меня-то ты за что ненавидишь? За Сашу?

– А помнишь, что ты сделала, когда хутор горел?

– Все помню, но тебе-то всего два года было?

– Ну и что – я себя с самого рождения помню. Вот было лежу в люльке, муха по мне ползает, мешает мне, я хочу отогнать ее, но не могу – руки еще не слушаются. Вот так. А на пожаре ты первым своего любимца, Сашку, спасла, потом Глашку, а меня последнего. Я даже думал, оставишь меня там.

– Что ты говоришь такое? Я даже не думала ни о чем: хватала первого попавшегося и вытаскивала.

– Вот именно! Я долго думал потом об этом. Даже с профессором одним поговорил. Ты бессознательно все это делала, не думала. Как сердце тебе диктовало, так и делала. Вот так и получилось, что я для тебя был последним.

– И за это ты меня все эти годы ненавидишь?

– Да не только. Я помню, как отец тебе вмазал. Кричал «потаскуха» – я тогда еще не понимал ничего. Но потом, когда вырос, понял: ты ему изменила. Ты всех нас предала, всю семью разрушила. Отец всю жизнь отдельно, на втором этаже, без любви и ласки. Ты ему слова доброго никогда не сказала, а он тебе ничего плохого-то и не сделал. Наоборот – добра тебе желал, женился на безграмотной крестьянке без гроша. А мог бы, между прочим, и получше кого подыскать со своим образованием, остался бы в семье, как сыр в масле катался.

– Замолчи! – не выдержав, закричала Катерина. – Сейчас же замолчи! Ты ничего не знаешь и ничего не понял!

Коля с тоской посмотрел в окно:

– Знаешь, мать, надо дезертиров ловить – некогда тут с тобой. Ну, бывай. – Он махнул ей, чтобы вышла.

Катерина в растерянности шла домой. «Как жить-то после этого? Я же родила его, носила под сердцем, воспитывала. А он такой злобой сочится. Где же я недосмотрела? Что сделала не так? Может, он прав? Ведь это же правда, что я Сашу больше всех любила. А Коле меньше всех моей ласки доставалось. Выходит, это я виновата, что он такой?»

На следующий день Коля как ни в чем не бывало пришел к обеду. Словно и не было вчерашнего разговора. Рассказал, что дезертиры, и вчерашний мальчик тоже, ночью сделали подкоп под сруб и сбежали. Беглецов так и не нашли, а охранявшего их солдата за это расстреляли. Александр слушал с интересом. А Катерина старалась не думать, кто именно расстрелял солдата, и что сделают с дезертирами, если их поймают.

– Вот что, здесь я дела свои закончил, переводят в Старицу с повышением, – объявил Коля.

– Что же, поздравляю! Но все же жалко, что уезжаешь от нас, – сказал Александр.

– Чем же ты будешь там заниматься? – спросила Катерина.

– Да тем же, чем и здесь, – дезертиров везде хватает. И трусов тоже, – сказал он и со значением посмотрел на Катерину, как бы намекая: «И сынок твой, трус, тоже в Старице обретается».

– Пожалуйста, найди Сашу, помирись с ним, – попросила Катерина, – нехорошо, война ведь, кто знает…

– Вот еще! С чего бы это? Я с ним не ругался – я правду сказал! – взъерепенился Коля. – Ты зря переживаешь – не пошлют его на передовую. Меня тоже.

– И правда, Коля, помирись, – попросил Александр. – К чему нам эти склоки? Вы же всегда любили друг друга!

На этих словах Коля снова посмотрел на мать. «Никого он не любил», – с горечью поняла Катерина.

– Ничего, вернусь – хорошо заживем, будем белый хлеб с маслом есть и радио слушать! Радио, слышите, проведем, электричество появится. Жизнь другая начнется!

Стояло промозглое сентябрьское утро. За окном шел ливень, от ветра глухо и тревожно стонали ставни. В дверь вдруг постучали.

«Похоронка!» – предчувствие беды охватило Катерину. Раскинув дрожащие руки, она, как слепая, шла по темному коридору, едва касаясь гулких бревенчатых стен, отполированных временем. В дверь настойчиво тарабанили. Стук эхом отзывался в длинном пустом коридоре и докатывался до кухни, где Катерина только что растапливала печь. Молодой солдат смущенно вручил записку:

От военврача Сандалова.

«Дорогие мои мама и папа! Сегодня покидаю Старицу – назначен в госпиталь в соседнем районе. Не знаю, вернусь ли… Мама, милая моя мама, не плачь обо мне.

Ваш любящий сын Саша».

Неожиданно для себя Катерина расплакалась. Поняла: посылают на Ржев. Что-то внутри нее обломилось, как старая ветка под тяжестью яблок. Еще с начала года ждали, что немцев погонят из Ржева, но летели дни, недели, месяцы, а этого не происходило. В августе бои возобновились: как и в январе, мальчишек призывали, а уже через месяц в село начали прилетать похоронки. Из-под Ржева доносилось, как рвутся снаряды, бухает артиллерия, неспособная заглушить голосящих от горя баб во дворах. Выходя на улицу, Катерина думала о том, что каждый взрыв, который она слышит, может стать последним для ее Саши.

Прочитав записку, никому ничего не сказав, она натянула сапоги и выбежала на улицу. Дождь хлестал, и Катерина запоздало спохватилась, что забыла платок. Первым делом рванула на большак, но машин в сторону Старицы не шло: дорогу, и так изуродованную колеей от танков и воронками от снарядов, развезло.

Побежала через лес напрямки: нужно во что бы то ни стало увидеться с Сашей до того, как он уедет. Она ничего не чувствовала и ни о чем не думала – ноги сами несли ее в Старицу.

Катерина скоро выдохлась, устала и пошла шагом. Она уже вымокла до нитки, но останавливаться, отдыхать и сушиться времени не оставалось – предстояло преодолеть еще пятнадцать километров раскисшей лесной дороги. Катерина торопилась и повторяла про себя: только бы попрощаться, благословить Сашу. Она готова все отдать, лишь бы еще раз увидеть любимого сына. Какое-то странное чувство раздирало ее, заставляло торопиться, идти быстрее, бежать к Саше.

Войдя в Старицу, Катерина спросила часового, где госпиталь, но Саши там не оказалось – уже отбыл на станцию. А это еще несколько километров пути. От бессилия она присела, стянула сапоги – ноги оказалось стертыми до крови. Катерина от отчаяния, обняв себя за плечи, раскачивалась из стороны в сторону. Вспомнила: солдат в госпитале сказал, что грузить вагоны начнут только ночью. Утром и днем над Старицей летает вражеская авиация. С трудом поднявшись, Катерина заковыляла в сторону станции.

Когда она, спотыкаясь, подошла к вокзалу, уже стемнело. На путях стояли вагоны, из которых выглядывали совсем молодые солдаты. Некоторые курили на платформе, оживленно перешучиваясь. Откуда-то доносились веселые переливы гармоники. Катерина рванулась к вагонам.

– Нельзя, мать, – молоденький солдат перекрыл ей путь.

– Там мой сын…

– Не положено.

– Христом Богом прошу, пусти, напоследок увидеть хочу, чует мое сердце – убьют его там… – Она впервые вслух сказала то, что тяжким грузом лежало у нее на душе и ради чего она сюда бежала. Она знала, что никогда больше не увидит своего любимого Сашу.

Подошел офицер в шинели с зелеными петлицами:

– Что тут?

– Сын ее там…

– Кто?

– Военврач Сандалов. На Ржев… – умоляюще запричитала Катерина.

– Туда, – офицер показал рукой в сторону поезда, который стоял на втором пути. – Десять минут только, беги с ней, – приказал он солдату.

Катерина заглядывала в каждый вагон-теплушку и с надеждой спрашивала:

– Сандалов… Сандалов Александр?

Солдаты эхом передавали из вагона в вагон: «Сандалов! Сандалов!» Но Саша так и не показался. Тогда она из последних сил закричала:

– Саша! Саша!

Поезд медленно тронулся. Курившие на платформе на ходу заскакивали в вагоны. Катерина бежала изо всех сил, не замечая боли, но поезд все ускорялся. Уезжающие на передовую солдаты с сочувствием смотрели на нее.

– Сынок… – зарыдала Катерина вслед уходящему поезду и упала на землю. В висках застучало пророчество ведьмы Вовихи: «Ты все равно его потеряешь, потеряешь, потеряешь…»

Солдат, потянув ее за дрожащую руку, помог подняться. Опустошенная, она тихо повторяла:

– Слава Богу за все… Слава Богу за все…

Был уже разгар дня, когда Катерина вернулась. Ночь провела недалеко от станции, на крыльце какого-то дома, а утром продолжила путь. Ноги саднили – пока бежала, стерла до крови.

Еще в коридоре услышала, как в комнате истошно кричит младенец. Этот звук невозможно было ни с чем спутать: «Ла, ла, ла!» Катерина вбежала в комнату – на полу, в ящике старого комода, заходился красный от плача новорожденный мальчик, кое-как закутанный в тряпки.

Глаша, отвернувшись и закрыв уши подушкой, лежала на кровати, той, на которой Катерина убила Клауса. У ребенка перехватывало дыхание. Катерина подбежала, схватила и прижала его к себе, и он затих, почувствовав тепло. Катерина села на край кровати:

– Что ты, Глаша?

– Не хочу его видеть, мать.

– Это же дитя твое, что ты делаешь? Живой же – посмотри! – Катерина поднесла его ближе, так, чтобы Глаша увидела.

– Убери!

– Нельзя так, доченька. Покорми его, Христом Богом прошу!

– Пусть подохнет! – заорала Глаша.

– Что ты – грех! Как можно?

– Грех, грех! Всю жизнь ты это твердишь. Это грех, то грех. Сама безгрешная, что ли?

– Нет, Глаша, – тяжело вздохнула Катерина, – и мне за это перед Богом отвечать. Но это мои грехи, никуда мне от них не деться, но ты на душу лишнее не бери. Вот ребенок – пусть не хотела ты его, но так уж Богу угодно. Может, через него тебе спасение? Кто знает? Бери, доченька, а я помогу тебе, сколько сил мне Бог даст.

Глаша со вздохом повернулась, взяла на руки младенца и неумело дала ему грудь:

– Ты смотри – рыжий, – удивилась она. – Что же мне делать с тобой, рыжий?

Ребенок пососал грудь и затих.

– Вот что, Глаша. Один раз скажу тебе. Ты сама легла с тем немцем. Наказание это твое или спасение – никто не знает. Но уж сделала – так отвечай, воспитывай. Ребенок ни в чем не виноват. Господь премудр и знает, что нам во благо.

Глаша стала всхлипывать.

– Одной нести ношу тяжко, – продолжила Катерина. – Но я мать твоя, я помогу.

Глаша послушно закивала:

– Мамочка, что же я тебя не слушалась?

– Ну что ты, милая, – стала утешать Катерина. – Никто мамок своих не слушает. Ты поспи, отдохни пока. Видишь – притих.

На обед пришел Александр. Он уже знал о ребенке, потому что ночью сам бегал за повитухой.

Катерина поднесла младенца Александру:

– Ты смотри – внук твой!

Александр исподлобья, хлебая суп, с удивлением посмотрел на нее:

– Совсем с ума сошла? Это немецкий ублюдок! И нам его теперь кормить!

– Это сын дочери твоей любимой, Саша! О чем ты говоришь?

Александр отвернулся:

– Тьфу! Вылитый немец! Теперь на улицу от стыда не выйти.

Глаша вышла из комнаты:

– Ну и что? Я разве на весь район одна такая? Поговорят и стихнут – не велика беда.

Александр побелел от злости:

– В моем роду испокон веку такого позора не было! Выблядок!

– Ой ли, – огрызнулась Глаша.

– Никогда! А ты… ты… может, и правду говорят, что сама.

Глашка вскинулась:

– Сама! Конечно, сама! Не помнишь, как шоколад тебе носила, чтобы ты с голоду не сдох? Где тебе помнить? И Панька под немцем лежала, чтобы тебя и ее еще кормить, – она показала на Катерину.

Александр побелел и молча подошел к двери:

– Проклинаю, – тихо сказал он и стал подниматься к себе в комнату.

Когда за ним закрылась дверь, Глашка повалилась на пол и заскулила:

– Папочка мой родной, прости, прости!

Катерина хотела обнять дочь, но Глаша оттолкнула:

– Уйди, мать, все из-за тебя! Если бы не ты – не узнал бы никто.

От Саши писем не приходило. Предчувствие беды, которое погнало ее тогда в Старицу, не отпускало Катерину. Каждый день она ждала, что Саша напишет, успокоит ее. Не могла спать – мысли о сыне и о близких боях, где он может погибнуть, не давали успокоиться до рассвета.

В октябре в окно постучала почтальонша и, пряча глаза, вручила письмо. Оно было не от Саши:

«Ваш сын, военврач первого ранга, капитан Сандалов А. А. в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер от ран 18 сентября 1942 года, похоронен в братской могиле д. Дешевки. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии.

Врид. нач. госпиталя № 1145 Фонберг».

Катерина, прочитав похоронку, бросилась к образам, спрятанным в подвале. Перекрестившись, прошептала: «Слава Богу за все…» Ей было невыносимо тяжело сказать это. Распирал гнев, хотелось кричать: «За что? За что мне это? За что ты его забрал? В чем он виноват?», но вместо этого она раз за разом пересиливала себя и шептала: «Слава Богу за все… Слава Богу за все…»

Александр, войдя в дом и увидев плачущую Катерину, выхватил у нее из рук похоронку. Некоторое время он сидел молча. Потом затрясся от плача. Слезы душили его.

– Саша! Сынок! – кричал он. – Как? Как? Катя?

Катерина подошла к нему и обняла:

– Крепись, что же нам остается.

Александр в ответ прижался к ней и продолжал рыдать.

– Мой первенец, мой Саша. Как же жить, Катя?

Так они сидели и плакали, когда пришла Глаша с ребенком на руках.

– Кто?

– Саша, – прошептала Катерина.

На следующий же день Катерина отправилась на лесозаготовки, самые тяжелые работы. Все, что угодно, лишь бы не думать о Саше.

Лес вывозили на быках, которые внезапно падали на землю и лежали – ни в какую не хотели двигаться. Что только не делали: и умоляли, и плакали, и стегали, по-волчьи выли – все напрасно. Так и мучились, а норма – шесть кубометров на двоих. Шли проливные дожди. Обуви, одежды хорошей не было – приходилось все время ходить в мокром по колено в воде. Но Катерина не обращала внимания – шла туда, где тяжелее всего.

Вскоре дожди совершенно разбили дороги, и работы в лесу пришлось прекратить. Катерина вернулась домой. Александр с Глашей по-прежнему не разговаривали. Глаша совсем не справлялась с ребенком: чаще всего он, весь замызганный, лежал в ящике комода и почти не плакал, пока Глаша бегала на танцы: привык. У мальчика так и не было имени.

Катерина подумала: «Плачу о том, кого уже нет, кого уже не вернешь. А вот же тот, кому я нужна. Он же никому, кроме меня, не нужен». Она поняла, что этот брошенный сверток, который отучили плакать, стал ее судьбой.

Катерина достала ребенка из ящика и нежно прижала к себе. Он тут же слабо запищал и задвигал бескровными голубоватыми губами, ища молоко. Вид у него был болезненный и жалкий – младенец явно недоедал.

Катерина подоила корову, разбавила молоко и покормила мальчика. Затих. Она наносила и нагрела в печи воды, искупала и переодела его.

«Как же назвать-то тебя?» – думала с нежностью Катерина. «Иваном? Не помнящим родства? Чтобы была у тебя новая жизнь, чтобы ты никогда не думал и не узнал о своем отце-фашисте».

Глаша отмахнулась:

– Мне все равно, как его зовут. Хорошо, что вернулась и можешь забрать его у меня.

– Неужели у тебя сердце окаменело совсем, Глаша? Ведь это сын твой.

– Будет лучше, мама, если он мне совсем на глаза попадаться не будет.

Ровно через два месяца после похоронки Катерине пришло письмо с незнакомым обратным адресом:

«Здравствуйте, дорогие папочка и мамочка, с приветом к вам и наилучшими пожеланиями пишет незнакомая для вас девушка. Я вам кратко все расскажу. Дорогие мои, вот уже несколько месяцев, как я знакома с вашим сыном Сашей. Конечно, я молода, мне всего 18 лет, но это ничего не значит и не мешает нашей дружбе с Сашей. Зовут меня Лёля, фамилия Крайнова. Живу я в Старице, кончаю школу. Отец мой и братья на фронте, бьют проклятого врага. Мать работает в колхозе. Он мне много про вас рассказывал, показывал фотографии, и теперь мне кажется, что вы мне как родные. Вы, конечно, хотите узнать, как я познакомилась с Сашей. Правда? Ну так я вам сейчас все расскажу. Саша жил у нас на квартире, когда его командировали в госпиталь. У нас был прощальный вечер, мы провожали моего брата в Красную Армию. Во время танцев подошел ко мне военный и пригласил станцевать, после чего весь вечер мы танцевали с ним. Вот с этого-то вечера началось наше с ним знакомство. Мама не знала о нашей дружбе, но, когда узнала, не препятствовала. Мне кажется, что я полюбила его сразу же, как только увидела. И разве можно было его не полюбить? Маме моей он тоже понравился. Она знает, что я пишу вам, и передает большой привет. И кажется, за те несколько месяцев, пока мы были вместе, мы почти не расставались, только тогда, когда Саша уходил в госпиталь. Мы с Сашей строили столько планов, как мы будем жить после войны, как мы будем вам помогать, какие мы все будем счастливые. Мы будем любить друг друга всю жизнь, пока будем живы. А пишу я вам вот почему – вот уже несколько месяцев от Саши нет вестей. Я не верю, что он мог разлюбить меня, и боюсь, как бы с ним чего не случилось. Ведь мы с ним не успели расписаться, поэтому мне не сообщат… Но не хочу думать о плохом, ведь все у нас будет хорошо, правда? И мы обязательно с вами встретимся. Дорогие мои, прошу вас, если Саша погибнет в бою с проклятыми извергами и вы получите известие о его смерти, сообщите мне. На этом кончаю. Пишите ответ, буду ждать. Наша дружба будет с ним продолжаться до тех пор, пока нас не будет в живых. Дружба ничего плохого не принесла нам. Крепко целую.

Ваша Лёля».

Письмо выпало из рук Катерины. «Это какая-то ошибка», – подумала она сначала, но еще раз перечитала адрес – все верно. Что же это? Неужели ее правильный, честный сын не признался этой девочке, что женат? Обманул? А может, Саша наконец, пусть перед смертью, был любим, как сам об этом мечтал? Катерина подняла письмо и с нежностью прижала его к сердцу. Это письмо написала рука девушки, которая все еще любила Сашу, ждала его. Катерине вдруг захотелось увидеть ее, Лёлю. Спросить, каким она запомнила Сашу, какой он был с ней, о чем говорил, про что шутил. Вернуть воспоминания о нем хотя бы на мгновение. Но как же Паня? Ведь это было предательством по отношению к ней. Саша, зная, что его могут убить на фронте, сделал такой выбор. Правильный или нет – не ей судить. Сыну больше всего на свете хотелось быть любимым – и он обрел это счастье хоть ненадолго. А Паня страдать не должна. Она вдова, ей и так слез хватает. И Александру ничего не надо говорить – он осудит Сашу, не поймет его.

После долгих раздумий Катерина решила не отвечать Лёле. Пусть эта девочка, молоденькая, хорошая, скорее забудет Сашу. Пусть не ждет их писем. Не надо ей жить воспоминаниями. А ей, Катерине, в самый раз – кроме них, ничего не осталось.

На Казанскую в 1944-м открыли церковь. Снова над Берновом поплыл забытый колокольный звон с переливами.

Пятнадцать лет назад отца Ефрема успели предупредить, что вот-вот приедет комиссия, увезет все золото и закроет храм, что уже случилось с большинством церквей в районе. Тогда он благословил своих духовных детей, самых смелых, ночью, тайком вынести некоторые иконы из церкви и хранить до лучших времен. Прятали их на чердаках, в банях, амбарах – кто где мог. И вот сейчас вернули.

Катерина обрадовалась, увидев на стене свою любимую Тихвинскую. Кто же хранил ее? Многих икон больше не было, на стенах белели пустые места, где они когда-то висели. Зато росписи уцелели: до войны в церкви организовали курсы кройки и шитья, поэтому зимой топили, вовремя чинили крышу, тем самым сохраняя храм, – нет худа без добра.

Война не давала забывать о себе, присылая похоронки в осиротевшие дома. Но люди почувствовали, что с открытием церкви что-то изменилось. Появилась надежда. Кто-то молится за тех, кто не мог или не умел. Это стало поддержкой. Единением. Многие, не крещенные до войны, тайно крестились.

В первую субботу Катерина пришла в церковь. Давно хотела исповедаться и покаяться, поэтому шла с радостью и надеждой на облегчение, но и со страхом и тяжестью на душе.

Людей было мало – боялись приходить открыто. Служил отец Ефрем, уже совсем старенький и немощный. Он с трудом ходил, голос его был тихий, дребезжал.

– Исповедую Господу Богу моему и тебе, честный отче. Согрешила…

Катерина никак не могла произнести того главного, зачем пришла. Ужас обуял ее, она будто онемела. Руки дрожали. Отец Ефрем сосредоточенно молился и не торопил ее.

Катерина стала молиться: «…даждь ми, Господи, слезы, да плачуся дел моих горько…»

Катерина расплакалась и вместе со слезами выплеснула признание:

– Убила человека…

Отец Ефрем со вздохом перекрестился:

– Кого же ты убила?

Катерина, сбиваясь и плача призналась:

– Немца, от которого у Глаши Ваня наш… Думала, что силой он, схватила топор…

Больше Катерина говорить не могла. От рыданий у нее перехватило дыхание. Она как будто видела перед собой лицо Клауса. Стало казаться, что он был похож на ее Сашу. Словно не Клауса убила тогда, а своего сына. «Бог меня покарал, – подумала Катерина, – забрал у меня Сашу!»

Отец Ефрем накрыл ее голову ветхой епитрахилью и, едва шевеля губами, прочел разрешительную молитву. Все еще плача, Катерина почувствовала облегчение, будто кто-то снял с нее тяжелый груз. Катерина поцеловала старенькое потрепанное Евангелие и крест.

Отец Ефем сказал:

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя. Ты плачь, Катерина, кайся. Грех – это пятно, которое остается на душе. Вот если рубашку кровью измазать, стирай – не стирай, а все равно пятно останется. Так и здесь. Жизнью своей, делами нужно искупать грехи.

– Все так, батюшка.

– Мы не знаем, прощен наш грех или нет, поэтому продолжаем каяться и сожалеть о нем всю жизнь.

Катерина плакала. Ей нечего было сказать.

– Помоги тебе Господь, Катерина. А я за тебя помолюсь.

Уходя, Катерина обернулась. Ей показалось, что два ангела небесных поддерживают отца Ефрема под немощные руки, помогают идти по храму.

Победу в деревне ждали, то и дело с фронта писали, что вот-вот, скоро, но пришла она все равно внезапно.

На улице послышался крик: «Бабоньки, война кончилася!» Все село вывалило на улицу, все обнимались, радовались. Катерина плакала и думала о Саше: «Не дожил мой сыночек до этого дня…» Плакали многие. Не было ни одной избы, где бы никого не убила война. В этот же день устроили гулянье: на площади возле церкви поставили столы, несли, кто что мог. «Победа!» – радостно неслось по деревне.

В деревню вернулись саперы. После сражений на полях и в лесах осталось много снарядов и мин: любопытные дети выискивали их, пытались сами обезвредить и подрывались. Война, окончившись на бумаге, все еще оставляла свой страшный кровавый след в деревне.

Возвращались беременные медсестры: «приносили солдат». На почту доставляли посылки с трофеями: в основном с одеждой и обувью.

Пришла такая посылка, набитая ношеными вещами, и от Коли.

Катерина хотела раздать вещи соседям, но Глаша вмешалась и распорядилась по-своему: что-то продала, а что-то стала носить сама.

Вернули библиотеку. Жизнь в деревне оживилась: организовывались танцы под немецкий трофейный граммофон, показывали звуковое кино. Свет обеспечивал движок, а аппаратуру привозили на полуторке. Перед кинофильмом кто-то обязательно выступал с новостями о мире и по стране.

Мужчины возвращались, но мало: полегли под Ржевом. Молодые вдовы, тоскуя по мужскому плечу, тайно встречались с четырнадцатилетними мальчиками, которые выглядели очень взрослыми.

В 1945-м объявили амнистию, в том числе дезертирам. Многие вернулись домой, но долго не задержались: их и детей открыто называли дезертирами, избивали.

Как-то вечером пришла Паня. Прямо с порога заплакала и выпалила:

– Мама, меня замуж зовут. Не знаю, что и делать.

– Ты садись, – пригласила ее Катерина и, усадив, ласково погладила по плечу, – расскажи сперва: кто? Что?

Паня засмущалась, покраснела, укрыла лицо руками:

– И не знаю, как сказать-то.

– Ну что ты, доченька, не чужие мы с тобой. Кто зовет-то тебя?

– Да вот мужчина тут один, солдат. Бездомным остался – всю деревню его подо Ржевом сожгли, никого родни не осталось. Вот и стал по деревням ходить: кому пилы точит, кому самовары лудит. Делал всякую работу: мужиков-то в деревнях мало.

– Да, женщинам одним тяжело приходится, – согласилась Катерина.

– Вот пришел, поработал у меня, да так и остался, – опустив глаза, проговорила Паня.

– Любишь его?

Паня заплакала:

– Люблю. Вы простите меня!

– За что простить, милая ты моя? Сашеньки нет на свете, горе это огромное, но ты молодая, ты живи еще, радуйся, детей рожай.

– Я думала, что прогоните меня, – призналась Паня.

– Что ты? Счастье-то какое! Ты полюбила! Значит, не окостенело сердечко твое, как у Глаши моей.

– Он знает про немца того, – глухо добавила Паня. – Я сама ему рассказала, боялась, что найдутся добрые люди.

– Принял – значит, любит тебя, значит, не сомневайся, выходи за него.

– Спасибо вам, мама. И еще… Не мучайтесь – знаю я про Лёлю. Видела ее.

– Как? – всплеснула руками Катерина.

– Солдаты из госпиталя. Ездила я в Старицу посмотреть. Говорила с ней.

– Зачем? Зачем ворошить? Ведь не воротишь уже ничего!

– Понять хотела, что в ней Саша нашел. Так и не знаю. Но все прошло, не в обиде я. Пойду.

– Ты уж не забывай меня, заходи, почаще заходи, – попросила ее Катерина. – Тебя увижу – Сашу вспомню.

Катерина долго не ложилась спать. Война перекорежила, поломала столько жизней! Невозможно измерить и осознать! Она тяжким грузом еще будет висеть на тех, кто родится и будет жить после. Но через эту беду нашли свое счастье Паня и бездомный солдат. Значит, нашлась ведь крупица надежды в этом море людского горя? Катерина всю ночь вспоминала Сашу. Она все еще мечтала иногда, что где-нибудь в канцелярии произошла ошибка и что сын еще вернется домой, привычно задорно застучат его шаги по их длинному бревенчатому коридору. Саша, Сашенька… Встретил ведь любовь свою перед смертью! Говорила Вовиха, что потеряю его и что еще больнее будет. Права была. Сейчас намного, во сто крат больнее. Катерина редко спала теперь, урывками. Все думала, думала. Вставала ночью поправить одеяло Ванечке, прислушивалась к его мягкому дыханию и снова возвращалась к своим думам. Горе плотным кольцом сковывало Катерину.

Летом, сразу после объявления победы, Глаша поселилась отдельно – сняла половину дома в Заречье. Сына с собой не взяла, сказала матери:

– С тобой ему лучше будет.

Это Катерина и сама понимала: работать Глаша устроилась на почте, стала много пить, материться, возвращалась под утро. По праздникам пела. Большой любовью у нее пользовались скабрезные частушки: «Ой, спинка болит, серединка болит, только там не болит, где мой милый шевелит!» Катерина не узнавала в этой разухабистой бесстыжей бабенке свою нежную девочку. Папину дочку. В Глаше словно что-то надломилось, и она решила: «Ну и пусть! Живу один раз!»

Очень скоро по деревне поползли слухи: Глаша с подругами устроила притон, который прозвали «Девяткой» из-за числа подруг, там собиравшихся, зазывавших на развлечение мужиков. Однажды Катерина побывала там: безвкусно, аляповато обставленная комната, на стенах немецкие гобелены, на столе, покрытом кружевной скатертью, красовался трофейный фарфор. Одеваться Глаша стала модно, вызывающе, не в пример ровесницам, которые шили тапки из парашютной ткани и в них бегали на танцы.

Мать пробовала увещевать Глашу, но она лишь хохотала в ответ. Катерина попросила Александра поговорить с ней, но он лишь процедил:

– Моя дочь для меня умерла.

Вскоре пришло письмо от Коли: дослужился до майора, и ему дали квартиру в Москве, по знакомству взяли на Лубянку. Катерина долго не решалась ему написать, все еще не уходила боль после их последнего разговора. Не могла не думать о том, что, если бы не Коля, Саша остался бы в берновском госпитале, не стремился бы на передовую и не погиб. Ответил Александр, много жаловался на непонимание семьи, на Глашу, на одиночество, и очень скоро Коля стал звать отца к себе в Москву. Александр, недолго думая, засобирался. Уложил чемодан со своими университетскими книгами, спустился вниз и пришел прощаться с Катериной:

– Еду к Коле жить. Здесь не могу больше.

– Как же ты? А я как?

– Мне тошно здесь. Я здесь все ненавижу. И тебя тоже.

С этими словами Александр вышел из дома и отправился на станцию.

Катерина вышла на крыльцо и смотрела, как он уходил. Столько лет вместе, столько пережили. Оплакали сына. Потери, революция, войны. Может, и не жили душа в душу, но все же детей родили и не были чужими друг другу. И вот сейчас, когда старость была не за горами, муж бросил ее и сбежал как трус. В тяжелое, голодное время оставил с дочерью и внуком. Глаше был нужен строгий отец. Пусть бы отругал ее, даже ремнем бы отходил, ведь именно этого она и добивалась, но только бы не был таким равнодушным. Муж несколькими словами перечеркнул всю жизнь Катерины. Будто все было напрасно.

Через два месяца из Москвы принесли телеграмму, несколько слов о том, что Александр умер от пневмонии и чтобы Катерина готовила похороны.

Через день появилась полуторка с гробом, обитым алой материей. Приехал и Коля. Он сильно изменился с 1942 года, когда Катерина в последний раз видела его: смурной, ни с матерью, ни с Глашей не разговаривал. Вместе с ним была молодая женщина с бегающими карими глазками, которую он представлял соседям как свою жену. «Как странно, – подумала Катерина, – а мы и не догадывались, что Коля женился». Женщина так и осталась безымянной – Катерина не узнала, как ее звали.

Во время похорон Катерина молилась о душе Александра. Они были когда-то счастливы, были. Жизнь прошла. Александра больше нет. Как легко и незаметно можно все потерять! Она вспоминала свадьбу, первую ночь, купание в лесном озере, как муж впервые признался ей в любви. И что же теперь? Он лежал в гробу, такой маленький, неузнаваемый, безобразный. Она не могла отыскать в нем черты мужчины, которого когда-то любила, даже его волосы с медным отливом превратились в ржавую паклю.

Глаша рыдала над гробом:

– Папа, папочка, прости! Папочка, как же я без тебя? Папочка, миленький мой!

Глаша любила отца, и все ее выходки, ее разгульная жизнь были вызовом ему: «Вот, посмотри, на что еще способна твоя дочь!» Глаша ждала, что отец простит и примет ее. Не дождалась. На поминках напилась так, что домой ее отнесли на руках.

Ванюшу на похороны Катерина не пустила – отвела к соседке – ему было уже больше трех лет, а он все еще не разговаривал. Катерина боялась испугать его, жалела.

Уезжая сразу после поминок, Коля молча сунул письмо.

Катерина взяла конверт. Открывать не хотелось. Если бы в нем было что-то хорошее, Коля наверняка сказал бы. Она устала горевать. Ее сердце после смерти Саши онемело. Катерина работала, хлопотала по хозяйству, заботилась о Ванечке и даже смеялась. Но как будто во сне. Ничто ее по-настоящему не радовало и не огорчало. Даже мужа как будто хоронила не она, а кто-то другой.

Уложив Ваню, Катерина зажгла керосинку, аккуратно разрезала конверт и стала читать:

«Милая моя Катя, прости меня. Жизнь наша не сложилась, и виноват в этом только я. Не так я видел мою судьбу, мое предназначение. Хотел справедливости, жить по совести, своим трудом, на своей земле. Но мои идеалы, как ты знаешь, рухнули. Приспосабливаться не мог и не хотел. Так уж получилось, что убеждения оказались важнее всего. Я думал, что все еще успею исправить, что все временно. Но шли годы, я внутренне костенел. Мне понравилось быть одному. Своим равнодушием я хотел наказать тебя, но наказал только себя. Если и была в тебе любовь, я сам разрушил ее. Благодарен, что ты не оставила меня, несмотря на то, что я был жесток к тебе. Ты не выбрала более легкую жизнь, хотя могла бы. Я умираю, и вот к такому итогу жизни пришел: во мне ничего не осталось, даже разочарования.

Я должен покаяться перед тобой. В тот день, когда приходил Николай, я сам выдал его Ермолаю. Больше всего на свете боялся потерять тебя. Ты должна знать: Николай умер в поезде, не доехав до Свердловска.

Надеюсь, когда-нибудь простишь меня.

Александр».

Катерина опустилась на колени и завыла. Отчаяние, ярость переполняли ее. Даже мертвый, Александр продолжал ранить ее. Катерина оплакивала свою жизнь, Николая, Александра и сына. Всех близких, которых она потеряла. Она думала о счастье, которое так и не обрела. Да и нет его, наверное, нигде…

Катерина вдруг услышала знакомые шаги в коридоре. Шаги хромого, любимого ею человека. Николай совсем не изменился.

– Узнала меня?

Он крепко обнял ее, как прежде. И Катерина снова, после долгих лет, почувствовала себя в безопасности.

– Походку твою узнала… Но не могла поверить. Я думала, что нет тебя на свете…

– Как видишь, живой.

– Как же ты спасся?

– Отправили в Свердловск, а там удалось затеряться. Сделал новые документы, устроился писарем. Потом переводчиком. И вот вернулся.

– Что же ты раньше не приехал?

– Я и так много в твоей жизни наломал. Пока Александр был жив – не мог. Не хотел так.

– А как же семья?

– Семьи я больше не создал. Тебя ждал.

– Как же мы теперь будем? Жизнь прошла… Не поздно ли нам? – с сомнением спросила Катерина.

– Нет, не поздно. Все помню, как вчера. Я все так же люблю тебя.

– Я человека убила.

– Знаю одно: значит, так было нужно.

– Да. Но грех все равно на мне…

– Я твоего греха не боюсь. Мне своих хватает. Катерина… любишь ли ты меня, как сказала мне тогда? Я каждый день твои слова вспоминал, только благодаря им выжил.

– Люблю. И никогда не переставала, – призналась Катерина.

– Это и было твоим счастьем – искренне, без остатка любить. Дар безграничной любви редок, многие боятся отдаться ей, потому что она ранит и слишком часто приносит разочарования.

Катерина очнулась уже ночью. В темной комнате тоненько плакал Ваня, забившись за печь и закрыв лицо ручками.

– Что ты, Ваня? Испугался? Ты прости меня! – Катерина подхватила ребенка и прижала к себе. – Мы к доктору поедем, к профессору, ты заговоришь у меня, мой милый, хороший мой.

Катерина вдруг увидела в мальчике маленького Сашу. Она вспомнила, какая нежность охватывала ее всякий раз, когда она смотрела на сына, когда вдыхала особенный запах его волос, его одежды. Все в нем радовало ее: и маленькое родимое пятнышко в виде бегущей лошади на его худенькой спине, и крупные не по возрасту ступни.

Любовь к Ване переполнила ее сердце, вытеснив предательскую жалость к неговорящему мальчику. Он нуждался в ней. И Катерина, как это уже случалось раньше, знала, что сделает все, чтобы помочь. Жизнь, обещавшая сложиться счастливо, обернулась потерями, непроходящей ноющей болью. Ну что же…

Катерина почувствовала, что нужна таким же, как она, одиноким женщинам, которым предстояло поднимать страну после войны. Она больше не жалела себя. Силы возвращались. Катерина представила, что стоит на берегу реки и не может уйти, что бы ни случилось. Мимо проносились годы, проходили эпохи. Грохотали войны. Но она, незыблемая, оставалась на месте. Потому что знала, поняла наконец, что женщины – основа всего. Как земля. Мы и есть земля.

Благодарности

Прежде всего я хотела бы поблагодарить Ольгу Нужину за поддержку в течение создания всего романа, от абсурдной идеи вообще что-либо написать до самого завершения. Ты верила в меня, стала не только моим первым благодарным читателем, но и строгим критиком, моим точным барометром.

Я благодарна всем, кто стойко помогал находить ответы на мои каверзные и неизменно сложные вопросы:

Игорю Кузнецову, единственному историку, который не перестал откликаться на мои звонки и письма.

Валентину Головину, человеку-энциклопедии, за отличные идеи и стимулирующий скептицизм.

Краеведам Александру Шиткову и Александру Волнухину, щедро поделившимся со мной кропотливо собранной информацией по истории Старицкого района. А также Елене Сметанниковой и Тамаре Кочневой, которые эти сведения дополнили.

Юрию Максимову за литературное объяснение, как обращаться с оружием.

Максиму Лукину за помощь в вопросах медицины катастроф.

Владимиру Хореву за рассказы о деревянном зодчестве.

Тимофею Шевякову за исчерпывающую консультацию по Первой Мировой войне.

Александру Сегеню за мастер-классы в Литературном институте, благодаря которым мой роман стал гораздо лучше.

Пете Каменченко за «ловлю блох» и за то, что разрешил использовать свою семейную историю.

Алсу Гузаировой за вдохновляющий пресс-релиз и не только.

Отцу Александру Курнасову за разъяснение исповеди.

Яндекс, с помощью которого я находила нужные сведения, сидя с чашкой чая у себя дома или на даче.

Моей маме за невероятно вкусные пирожки и слезы над страницами романа.

Моему мужу за бесконечные семейные истории и любовь к своему роду и деревне Берново, которые передались и мне.

Моему сыну Мише из-за которого я все это затеяла.

Сноски

1

Легкий кафтан.

2

Лоскуты сукна.

3

Окончания богослужения.

4

Была хозяйкой.

5

Работницей.

6

Матка.

7

Скамье.

8

Хозяин.

9

Молодежные гулянья.

10

Платье замужней, но еще не рожавшей женщины.

11

Сундуки.

12

Человек, у которого внешний лоск и изысканность манер прикрывают внутреннюю пустоту.

13

Водянка.

14

Моя любимая Аннушка.

15

Мужей.

16

Твоя сестра и подруга Мария.

17

Дорогой папа!

18

В ожидании твоего ответа, твоя очень несчастная дочь Анна.

19

Николай, любовь моя!

20

Я больна, Наташа.

21

Сладкий овсяный суп с сухофруктами.

22

На крысу!

23

На кота!

24

Это был кошмар! Это была Березина!

25

Старший псарь.

26

Конюх.

27

Охотник, ответственный за гончих.

28

Надсмотрщик за собаками.

29

Псарь, который кормит собак.

30

Место кормежки.

31

Побуждать их идти по ходовому следу.

32

Прыгнул.

33

Быстрые.

34

– Который час?

– Полдень.

– Кто тебе сказал?

– Мышка.

– Где же она?

– В часовне.

– Что она там делает?

– Кружева.

– Для кого?

– Для парижанок, которые носят серые туфли.

35

Ты меня понимаешь?

36

Поджелудочную железу.

37

Крестная мать.

38

Хлеб и сочиво (обваренные зерна с медом).

39

Когда нет поста.

40

С крещенской освященной водой.

41

Опора.

42

Грыжу.

43

Вольноопределяющимся.

44

Курковое двуствольное ружье Тульского оружейного завода.

45

Церковная служба.

46

Хозяйки.

47

Мосток для полоскания белья.

48

Ты убила Клауса?

49

Вчерашнего вечернего.

Content

Наталья Соловьева
На берегу Тьмы

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Благодарности

Сноски