Наталия Терентьева

Твоя звезда

Я с небес опустился на землю…

А на целой земле – ни души.

Андрей Шигин

– С праздничком! – Сосед улыбался и явно хотел поговорить.

Он только вышел с собакой, погода с утра была отличная, небо чистое, вернулось лето, как будто и не уходило насовсем еще пару дней назад. Как будто не дул ледяной ветер, не стыла земля под ногами, не сыпались листья, не мерзли уши, не лезла в голову всякая муть о том, что все тленно, все бренно и как-то слишком быстро превращается в прах.

Степа кивнул и побыстрее прошел в подъезд. С каким праздником поздравляет его сосед? Что сегодня может быть? Курбан-байрам? Треть города варит с пяти утра баранину и молится. Движение перекрыто, потому что на тротуарах перед мечетью все не поместились, сели на проезжую часть, и не сгонишь – неудобно, чувства верующих – дело тонкое, особенно – горячо верующих, с кинжалом в руке… Но он-то не мусульманин. Трудно заподозрить спокойного светловолосого Степу Василькова, уроженца маленького среднерусского городка, в том, что он тайный приверженец ислама. Тогда что? С чем можно сегодня поздравлять?

Степа зашел в лифт, пряча за спину пакет с бесстыдно торчащей из него бутылкой, потому что из лифта вышла соседка с другого этажа, симпатичная, быстрая, длинноногая Вера… Не то чтобы она ему нравилась, но… если не врать себе… Да, нравилась – время от времени, особенно когда ходила не одна, а с сыном. Почему так, Степа понять не мог. Но одна Вера была обычная, деловая, сосредоточенная, уставшая или спешащая по делам. Жесткая. Бухгалтерша или юристка. Или менеджер по работе с менеджерами. А рядом с сыном в ней появлялось что-то мягкое, неуловимое, невероятно приятное. Хотелось смотреть на нее и смотреть, ловя легкий аромат волос… или духов… или ванильного печенья, нежного, рассыпчатого, таявшего во рту – в детстве, разумеется. Всё печенье растаяло во рту в детстве, вместе с глупыми мечтами. Степа мечтал быть регулировщиком – чтобы все машины в мире подчинялись только ему, так казалось маленькому Степе. Чтобы быть важнее светофора.

Сейчас Вера вышла как раз с сыном. И с огромным букетом. Желтые, оранжевые, белые цветы… Лилии, розы, хризантемы, обернутые в красную мешковину.

Мальчик, едва достававший Степе до пояса, взглянул на него, вытаращил глаза и громким шепотом сказал матери:

– Я же тебе говорил! Это он!

Понятно. Посмотрел фильм. Это волна, которая будет катиться еще неизвестно сколько. Сначала посмотрели все – так казалось. Все здоровались, или просто смотрели, или оглядывались, или бежали следом и хотели знакомиться. Сто человек за день, двести, триста… Потом это как будто прошло. Пару месяцев было затишье, а потом началось снова, но толчками и урывками. Фильм нашумел и сошел с экранов, так быстро, как сейчас обычно сходят все фильмы. И люди начали смотреть его в Интернете. То один, то другой… Этот мальчик прекрасно знал Степу как соседа – Степа въехал в этот дом год назад, получив гонорар за фильм и взяв еще кредит. Но мальчик, наверное, в каникулы посмотрел фильм. Каникулы, да… Букет… «С праздником!» Первое сентября. Сегодня первое сентября? Счет дням потерян. Нет, Степа так уж не пьет… И бутылку с утра купил случайно, вышел за банкой кофе, а купил армянское гранатовое вино… Зачем купил? Просто так. Приготовит мясо… Вот как раз к празднику. Или не приготовит… День знаний… Все что-то знают, чего не знает он, Степа, поэтому он идет домой, а не на работу. Вот пропустил начало осени, просчитался… Думал, еще неделька лета есть… А к чему считать дни, если все равно идти некуда? Иногда включишь телевизор и поймешь – ага, сегодня суббота. Потому что идет передача «Субботний вечер», на который Степу приглашали – даже два раза. И он сидел, как свадебный генерал. Спрашивать его толком ничего не спрашивали, но людям показывали – это был пик славы фильма и его лично, Степы Василькова.

Степа зашел в лифт, слыша, как мать мальчика сказала тому:

– Застегнись!

Кто бы Степе сказал «Застегнись, причешись, соберись…» Да, главное – соберись. Степа взглянул на себя в небольшое зеркало на стене лифта. Нормально. Выглядит он вполне нормально. Это все оттого, что он не может пить, как обычный русский человек. Сильный, двужильный, простой, который пьет водку стаканами и не падает, тем более не плачет от первого же стакана. Отец прав – есть в нем какие-то чужие гены. Отчего он так вырос? Нет больше среди их родственников такого высокого и крупного человека. У Степы кость неширокая, мослов нет. Он весь как будто из другого мира – где живут люди, средний рост которых около двух метров. И Степа там, в том мире, вполне среднего роста и обыкновенной комплекции.

Замок открылся не сразу. Надо чинить замок. Надо чинить входную дверь – она отчего-то просела, чтобы закрыть, надо приподнять. Новый дом, покосило, наверное… фундамент поплыл… прямо как в его собственной жизни… Надо чинить на кухне окно, оно открывается ветром, если оставить полуприкрытым… Вот опять ночью открылось, упал большой керамический кот, у него отломился хвост… Кота подарили на фестивале – всей съемочной группе дарили кубки и ценные подарки, а ему – разноцветного кота… Надо чинить кота, такой симпатичный глазастый кот… Надо чинить свою жизнь. Но как?

Степа откупорил бутылку. Если пить в день по полстакана сухого вина, то будешь здоровым, как горец-аксакал. А если пить по две бутылки? Армянского крепленого… То будешь веселым, как Степин приятель Боря, который, не выпив, не садится за руль и не выходит на площадку сниматься. Реакция не та – говорит Боря. Боря работает в театре, много снимается, играет мелких жуликов и подонков и очень востребован. Внешность у него никакая, поэтому он может играть кого угодно. А Степа слишком хорош… «Слишком хорош» – сколько же раз он это слышал за свою жизнь!

Когда ему позвонили три года назад и напористая женщина пригласила его на пробы к Мазорову, Степа не поверил своим ушам. До этого он один раз пробовался для рекламы и один раз – на роль неопытного следователя. Не прошел ни туда, ни туда. Из-за роста – все казались маленькими рядом с ним, а также из-за того, что он слишком, неприлично хорош – так объяснила ему ассистентка на рекламе и пригласила на кофе.

– А роль какая? – спросил Степа, хотя, слыша фамилию «Мазоров», можно и не спрашивать. Зовут – и ура. Беги бегом, пока не передумали. Там, где Мазоров, – деньги и слава, мгновенная, на всю страну.

– Нормальная роль, – усмехнулась в трубку пожилая помреж. – Тебе понравится. Ты тридцатый. Двадцать девять уже не подошли.

Степа с детства привык к тому, что серьезно к нему относится мало кто. Когда в пятнадцать лет он за лето вырос на тридцать сантиметров, а за следующую зиму еще на сорок и стал выше всех, выше отца, выше физрука в школе, бывшего волейболиста, тем более выше всех мальчиков в классе, он стал предметом всеобщих насмешек. Потом постепенно многие мальчики в классе подтянулись за ним, кто-то даже обогнал. Рост его оказался в пределах нормы, но смешки не прекратились, хотя к десятому классу оказалось, что Степа не просто высокий, а еще красивый и отлично сложен.

Первой обнаружила это его учительница по английскому. Степа долго не мог понять, почему она то и дело оставляла его после уроков, когда он так хотел есть. Есть он хотел постоянно, еле дожидался перемены. Мать готовила хорошо, и еды в доме всегда было достаточно, но к Степе голод возвращался сразу, как только пролетал обед или завтрак. Степа улыбался и англичанке, которая положила на него глаз, и девочкам, толокшимся рядом, и подсмеивающимся пацанам. Его трудно было обидеть или разозлить.

Когда Степа подрос и стал пытаться анализировать свои отношения с окружающим миром, не всегда гладкие и понятные, он в один момент решил, что у него есть какой-то сломанный ген. Тот, что отвечает за выживание и злость. Потому что с добром идти на тех, кто над тобой смеется или даже пытается унижать и травить, – это абсурд и самоубийство. А что делать, если у него нет обиды и зла? Если он видит, что мальчики, подтрунивающие над ним, прыщавы и плохо сложены, у них короткие ноги, толстые шеи, носы плюшками, уши торчком… Поэтому их раздражает и задевает Степино превосходство. В чем оно? В чем? – пытался понять Степа. Ну нет прыщей, ну волосы слегка вьются, никогда не пачкаются, гладкая, чистая кожа, белые, ровные, плотно стоящие зубы, чуть большеватый рот, словно нарисованный, как будто кто-то сидел и прорисовывал, прорисовывал – и рот, и брови, и ресницы… И что? Что-то было в Степе такое, что заставляло девочек, женщин идти к нему, как будто их позвали. Что? «Ты красивый, – терпеливо объясняла ему мать, когда он стал взрослеть. – Красивый, понимаешь? Ничего хорошего в этом нет. Но ты получился очень красивым. В каком-то смысле это беда».

Степа смотрел на свою мать, на ее тонкое лицо, милое, доброе, усталое, на шею с тремя родинками, на вечные голубые бусики, кивал и… не понимал. Почему «беда»? И что такое «красивый»? Мало ли кто красивый. Директор их школы тоже красивый – высокий, статный, с ровными пышными усами, широкими плечами… А от него взяла и ушла жена. И он после этого словно взбесился. То вдруг вышел на школьном концерте в черной майке с черепом и стал играть на гитаре и очень плохо петь песню собственного сочинения… Песня называлась «Сильнее!». В ней говорилось о том, что если хочешь быть сильным, надо только стать сильней, чем ты был вчера, и тогда завтра ты будешь сильнее, чем сегодня… То попробовал выгнать трех учительниц, как говорили, тех, кто знал его жену и дружил с ней. Учительницы нажаловались на него, и его чуть самого не сместили… То вдруг взял и обрился наголо и стал приходить в школу раньше всех, отжиматься на спортивной площадке. Все шли в школу, а директор отжимался, отжимался… не обращая ни на кого внимания… Школьники делали ставки, спорили, проигрывали, выигрывали – на то, на каком разу отжимания директор охнет, на каком – крякнет, на каком упадет на землю и сколько будет лежать. Или вскочит сразу и побоксирует. Хрясть, хрясть… в воображаемого врага…

Полгода школа была вся перебудоражена. А потом к директору вернулась жена, он отрастил волосы, сбрил усы, быстро растолстел, но всё равно оставался красивым. К нему липли женщины, и как говорили мальчики, любившие сплетничать не меньше девочек, – небезосновательно липли. То одна, то другая молодая учительница якобы задерживалась в его кабинете допоздна. Горел свет допоздна, мелькали за окном, занавешенным плотными жалюзи, тени… Мстил жене за позор и унижение…

Степа в таких сплетнях участия не принимал и верить в них не хотел. Так же как и в свою необыкновенную красоту и те беды, которая она может ему принести.

Степа подошел к окну. Квартиру он купил в кредит, так не хочется об этом думать, вообще не хочется ни о чем думать, особенно о том, что никак не решается. Но вот уже четыре месяца он кредит не выплачивает, потому что денег больше нет. То, что заплатили ему за съемки, давно закончилось, потом он получал какие-то приличные суммы – за три рекламы, одна глупее и стыднее другой. От четвертой, где ему предложили рекламировать шоколад, лежа на спине в одних трусах, а на его животе партнерша по рекламе должна была рисовать растаявшим шоколадом значок знаменитой шоколадной фабрики, он отказался. И как-то после этого предложения иссякли. Мазоров заканчивает свой новый фильм, повсюду его уже бурно рекламируют, а про предыдущий все как будто и забыли.

Деньги, деньги… «Сынок, художник должен быть бедным! А то пузо заслонит тебе жизнь! Зачем тебе столько денег? Вот мы живем, нам хватает – на еду, на книжки, на бензин», – сказал ему отец, когда Степа приезжал навестить родителей прошлым летом. В это лето так и не выбрался… А что он скажет родителям? Что скажет любопытным соседям? Ходить по родному городку знаменитым актером, как два года назад, когда фильм был в прокате? Уже прошлым летом все только и спрашивали: «Ну, где снимаешься? Когда следующий фильм?» Он же их не спрашивал, где они снимаются и как у них дела на работе…

Степа налил полный стакан вина, поставил перед собой. Он всегда завидовал тем ребятам, которые могли легко выпить по полбутылки водки и при этом ровно держаться, не падать, не шататься, не плакать, не лезть на стену. Степа же, выпив, терял внутри точку опоры. Мир шатался вокруг него, всё рассыпалось в голове, собрать в одну кучу мысли и чувства он не мог и страшно расстраивался от этого. Чем больше он пил, тем сильнее было расстройство. Мучительно горькие мысли наваливались на Степу, окутывали его, сердце начинало разрываться от тоски и невыносимой горечи. Потом он засыпал и, проснувшись, помнил, как ему было тошно и пусто. Как жизнь казалась бессмысленной и тусклой. И после этого он долго не пил вообще. В мире театра и кино это очень неудобное свойство. Выпивая, люди обсуждают новые планы. В теплой компании рождаются идеи новых проектов, тот, кто не хочет пить, автоматически становится аутсайдером. Конечно, от Степы никаких новых идей не требовалось, его лицо и фигура – сами по себе богатство. «Абсолютный герой!» – как сказал, по-дружески усмехнувшись, Мазоров, когда Степа первый раз, стесняясь, вошел в комнату, где собрались продюсеры, оператор и сам Мазоров, чтобы со всех сторон разглядеть его, поскольку предыдущие двадцать девять актеров не подошли.

Степа так отчетливо помнил этот момент. День был хороший, солнечный, Степа шел по улице и улыбался – просто так. И люди улыбались ему в ответ. Он не знал, чем закончится встреча, скорей всего ничем. Поверить, что его утвердят на главную роль в новом фильме Мазорова, было невозможно. В театральный, правда, он поступил сразу, перед этим окончив ремесленное училище, единственное, которое было в их городке с населением тридцать тысяч человек, и отслужив в армии.

Поступать Степа ехал без особой надежды, программу подготовил сам, никому ее не показывал. Откуда и когда возникло это желание – стать актером – он и сам не мог себе объяснить. Мать его была учительницей, отец – инженером-технологом на заводе, изготавливающем пиво и квас. Завод был построен еще в советские времена, за последние двадцать лет хозяева его поменялись раз семь. Говорили, что последний хозяин получил их заводик в счет карточного долга. Заводик выживал еле-еле, но отец не уходил с работы и надеялся, что Степа когда-то будет работать на его месте.

Степа же в один прекрасный день взял сумку, бросил в нее свитер и зубную щетку и отправился в Москву, благо что при желании можно было обернуться в тот же день, даже без ночевки. Он решил для себя так: если в первом вузе, куда он придет поступать, ему скажут: «Вы нам совсем не подходите», он повернется и уедет домой, обратно. И никто не узнает, зачем и куда он ездил.

Но все вышло не так. В первом вузе он с утра занял очередь на прослушивание и прошел лишь к вечеру. Из десяти человек, которых прослушивали вместе с ним, фамилию прошедшего на следующий тур назвали только одну: «Васильков». Степу позвали в комнату, где проходило прослушивание, и усталая дама лет пятидесяти пяти спросила его:

– Еще показываться куда-то будешь?

Степа неопределенно пожал плечами и улыбнулся.

– В школе двоечником был? – неожиданно продолжила дама.

– Нет, – удивился Степа. – Почему?

– Ладно. Неважно. Не ходи больше никуда. И программу поменяй. Тебя возьмут. Только не трепись об этом с остальными. Подготовь Блока «Двенадцать», отрывок найди какой-нибудь поярче, и прозу Достоевского, из «Идиота». Там, скажем… сцену Мышкина с Аглаей или лучше монолог о времени…

– Я похож? – удивился Степа.

– Да, ты похож на идиота, и в прямом, и в литературном смысле, – улыбнулась дама. – Каждый представляет Мышкина по-своему. Я – так. Делай, что говорят.

– Хорошо.

– Ну-ка, скажи четко «сестринский».

– Сестринский… – повторил Степа, не понимая, к чему она клонит.

– Понятно, я думала, ослышалась или нет… Ладно. Научим, это исправляется…

Степа, обескураженный, кивнул и ушел, даже не узнав, выйдя из аудитории, фамилию дамы. Не похоже было, что она к нему подкапывается, как англичанка, намерения которой со временем прояснились, и как некоторые другие дамы и девушки, но поверить до конца он ей не решился. «Возьмут…» Мало ли что бывает!

Домой он уже не успевал, позвонил родителям, сказал, что задержится у друга, уехавшего в Москву на заработки. «Ох, сынок…» – только и сказала мать, и не предполагавшая, где сейчас Степа. Он решил до поры до времени ничего не говорить зря родителям. Общежития на первых прослушиваниях не давали, ночевать ему пришлось на вокзале, это было неудобно и неприятно. В три часа его разбудили охранники, потребовали билет и документы. Пару раз к нему подсаживались странные личности, колобродившие по вокзалу всю ночь, предлагали выпить и просили денег. Сна практически не было. Но Степа утром умылся в туалете, почистил зубы, причесал рукой волосы, пожалев, что не взял с собой чистую рубашку и забыл про расческу, и поехал в другое театральное училище. Поверить, что в Щукинское – а вчера было именно оно – его взяли с одного прослушивания, он и утром не мог. Конечно, та дама четко сказала: «Тебя возьмут…», но кто она? Может быть, и никто. Степа ее не знал, в фильмах никаких не видел, на профессора она не очень похожа… Хотя как должен выглядеть профессор, преподающий актерское мастерство, Степа не знал.

Дальше он пошел в Щепкинское, где прослушивание вел известный актер, снимающийся в популярном сериале. Степа начал читать стихи Есенина, которые выучил для поступления, споткнулся под внимательным ироничным взглядом известного актера, и… забыл слова напрочь. Бессонная ночь дала себя знать. В голове гулко перекатывались три последних слова «стихов моих грусть, стихов моих грусть…» Почему-то ныли ухо и зуб с той же стороны, продуло, наверное, ночью.

– Ну и…? – спросил известный актер, постукивая огрызком ярко-оранжевого карандашика по столу. – А дальше что?

– Забыл, что дальше, – честно ответил Степа.

Актер и еще две женщины, слушавшие вместе с ним абитуриентов, засмеялись. Степа смутился. Так часто бывает. Он говорит абсолютно серьезно о важных вещах, а люди смеются, не зло, наоборот, с приязнью и симпатией. Но как себя при этом вести Степе – совершенно непонятно. Смеяться вместе с ними? Глупо. Молчать, насупившись? Еще глупее. Степа почувствовал, как краска стала заливать его щеки. Женщина, сидевшая справа от известного актера, что-то негромко сказала, наклонившись к нему. Тот кивнул, задумчиво рассматривая Степу.

– Откуда такой? – спросил актер. – Не из Москвы?

Степа помотал головой.

– Город большой у тебя? Издалека приехал?

Степа опять помотал головой.

– Неговорящий человек… Ну, это не беда, – усмехнулся актер. – Хуже, когда наоборот, как наш Хомячков был. – Он подмигнул женщинам. – Артистам разговаривать необязательно. Вышел, стоишь, молчишь, уже интересно… Значит, по адресу к нам пришел… Так… ну, давай еще что-нибудь. Проза какая у тебя?

– «Берег» Бондарева.

– Сцена какая?

– Там… размышление…

– Не надо. А басня какая?

– «Волк и Ягненок».

– А тебе кто больше нравится? – неожиданно поинтересовалась вторая женщина. – Волк или ягненок?

Степа растерянно пожал плечами.

Актер что-то негромко сказал, Степа не разобрал, обе преподавательницы кивнули, внимательно его разглядывая, одна даже сменила очки. Актер сказал:

– Да!.. Так, и тем не менее. Договори хоть один текст до конца. А то, может, у тебя памяти совсем нет!.. Ну, давай, смелей!

Степа начал читать басню, актер замахал на него руками.

– Стой! Что за буква «с»? Ты специально так жужжишь или дефект?

– Не знаю… дефект, наверное, – неуверенно ответил Степа.

Члены приемной комиссии переглянулись.

– Ясно. Ладно, иди.

Степа вышел, абсолютно уверенный, что здесь его не пропустили на следующий тур. Задержался случайно, потому что его облепили девочки и стали наперебой спрашивать, что было, они слышали из-за двери обрывки разговоров. Через пятнадцать минут дверь аудитории открылась, и девушка прочитала список из двух человек, прошедших из двух десяток абитуриентов на следующий тур: прошла очень толстая девушка с длинной пшеничной косой и он, Степа.

Ободренный и расстроенный одновременно – как он мог забыть стихотворение, которое так отлично знал? – он поехал еще в Школу-студию МХАТ. Там всё практически повторилось. Стихотворение ему до конца дочитать не дали, попросили произнести фразу, где были одни «с»: «У Сени и Сани в сенях сом с усами». Степа, путаясь, кое-как повторил скороговорку.

– Ужас, – сказал тот, кто сидел в центре. – Но ты нам нравишься. Животное какое можешь показать?

– Зайца, – ответил Степа, чуть подумав.

Комиссия из трех человек и пара студентов, помогавших со списками абитуриентов, захохотали. Степа тоже стал смеяться.

– Ну какой ты заяц? Ты себя в зеркало видел?

Степа кивнул.

– Давно? А то ты нечесаный. Нечесаный… гм… Аполлон, который думает, что он заяц.

И все снова засмеялись.

– Я на вокзале ночевал, – негромко сказал Степа, подождав, пока они отсмеются, и понимая, что выглядит очень плохо. – Я бродячую собаку могу показать.

– Ладно! – махнул на него рукой тот, кто сидел в центре. – Занимался где-нибудь в театральном кружке?

– Нет.

– Это хорошо. Петь умеешь?

Степа кивнул.

– Пой.

Степа подумал и завел русскую народную «Выйду на улицу…» Комиссия замахала на него руками.

– Хватит! – хохоча от души, попросил главный и сказал что-то негромко остальным. Те согласно заулыбались. – Танцуешь?

– Ну да…

– Так же?

– Получше.

– Вот и хорошо. Подойди поближе. Ты куда еще пойдешь?

Степа неуверенно пожал плечами. Как быть в такой ситуации? Врать неприятно, что хотят от него – не совсем понятно. Все ведь абитуриенты ходят с прослушивания на прослушивание, туда-сюда, где больше повезет. Стоя накануне в очереди в Щепкинском, он слушал разговоры и понял, как надо.

– Что? Везде бегаешь? Не бегай. Сюда сдавай документы, мы тебя сразу на третий тур пишем, ясно? Программу только поменяй.

– «Идиота» взять? – спросил Степа.

– Почему «Идиота»? Ну, можно и «Идиота»… Нет, почитай что-нибудь Довлатова. Со смыслом так, остренько… Хорошо?

– Нет. – Степа помотал головой.

– В смысле – «нет»? – удивился главный. – Не знаешь Довлатова?

– Знаю. Он мне не нравится.

Главный отмахнулся:

– Ерунду не говори. Актер – белый лист. Сразу запомни это. Что напишут тебе, то и будешь говорить. И никто твоих «нравится – не нравится» не спросит. Вот станешь народным, тогда будешь всем про свои литературные вкусы и политические убеждения рассказывать. Интервью давать, на митинги ходить, махать красными или белыми флагами. В Думе за большие деньги кемарить и фотографироваться. А пока делай, что говорят.

Степа кивнул, но решил, что сюда он точно не пойдет. Атмосфера здесь не очень. Ведь получается, что ему уже есть из чего выбирать. Оставались еще ВГИК и РАТИ, Театральная академия, которую все девочки (абитуриенты оказались в основном девочками) называют почему-то ГИТИСом. Степа прикинул, что до конца дня он успеет лишь в одно место, пошел в ГИТИС, до которого по центру Москвы легко было дойти пешком. Без навигатора в телефоне Степа запутался бы, на телефоне у него кончились деньги, но за ним увязались две девчушки, которые щебетали всю дорогу, наперебой пытаясь ему понравиться. По дороге они перекусили в кафе, Степа взял себе только чай, но девушки от души угощали его булочками и даже купили ему салат. Степа отбивался до последнего, убеждая девочек, что сыт и на еду смотреть не может, но когда одна из них решила выбросить то, что они, оказывается, купили ему, Степа, чувствуя себя ужасно, быстро всё съел, пообещав себе больше никогда так не делать.

В Театральной академии курс набирала известная пожилая актриса, Степа хорошо помнил старые фильмы с ее участием, их любила мать. Актриса мало изменилась, постарела, но была очень похожа на себя молодую.

– Какой ты… – хмыкнула актриса, с интересом разглядывая Степу. – Из театральной семьи?

– Нет.

– Жаль. А я думала ты… Ну, неважно. Похож просто. Ну, читай.

Степа начал с Есенина, быстро сбился, попытался читать заново.

– Ладно, – остановила его актриса. – Монолог какой-нибудь знаешь?

– Я отрывок из Бондарева готовил…

– Сам готовился? – прищурилась актриса. – Это хорошо.

– Почему? – искренне удивился Степа.

Актриса улыбнулась.

– Хуже нет, когда из кружков приходят. Их сразу видно. Детей жалко, такие умельцы испорченные-перепорченные… «Я и так умею, я и то вам покажу…» А внутри – пустота. Пустые кривляки. Так, ну-ка, отойди подальше. Еще, еще дальше… Вот так, у окна встань, да. Покричи что-нибудь, позови меня.

– А… – растерялся Степа. – Как вас зовут?

– Ты не знаешь, как меня зовут? – усмехнулась актриса.

– Я… я отчества не знаю, – нашелся Степа.

– Григорьевна, – подсказал ему кто-то. – Людмила Григорьевна.

– Да не надо по имени! – отмахнулась та. – Просто кричи, зови, чтобы я к тебе шла, кричи: «Э-э-эй! Сюда, иди сюда!» Можешь на «вы», если тебе проще так. Зови, как будто пожар, наводнение, как будто ты на крыше дома стоишь, а вода подступает, подступает, ну, давай!

Степа стал кричать, а все – смеяться.

– Хорошо, – сказала Людмила Григорьевна. – Всё, не надо больше. Да, дружок… И что нам с тобой делать? Деревянный ты топор. Даром что нигде не занимался. Но уж очень хорош. Ну, не стой там… м-м-м… – Актриса глянула в списки абитуриентов, лежавшие перед ней. – Степа Васильков… иди сюда, Степушка, присядь к столу. Во-он там стульчик себе возьми.

Степа подошел к столу комиссии вместе со стулом, но садиться на него не стал. Актриса подняла иронически брови, улыбнулась.

– Какой же ты… Лет сколько? В армии служил? Нет, наверно?

– Служил.

– В каких войсках?

– В морпехе, – с гордостью ответил Степа. Может, хватит уже смеяться над ним? Не то чтобы обидно, просто непонятно – что такого в нем смешного?

– Ты? В морской пехоте? Что, и отжаться можешь? – улыбалась актриса.

– Пятьдесят семь раз, – похвастался Степа.

– Отжимайся!

Степа в растерянности взглянул на актрису, лег на пол, стал энергично отжиматься.

– Всё-всё, хватит!.. Я пошутила же… Хватит ржать! – остановила она остальных. – Вот какой у нас Степушка молодец! – похвалила она так по-родственному, так по-доброму, что Степа решил: всё, больше никуда он не пойдет. Если здесь возьмут, здесь и будет учиться.

– Степушка, а что же мы с твоим присюсюкиванием будем делать? Пятьдесят семь отжиманий – это хорошо, конечно, а говорить-то мы как будем? С логопедом заниматься обещаешь? Исправишь дефект?

Степа кивнул как можно увереннее.

– Вот и ладно. Лена! – подозвала актриса девушку, отмечавшую что-то в списках. – Пиши: Василькова сразу на творческий экзамен.

– На третий тур? – уточнила девушка.

– Я говорю тебе – на экзамен. Он уже прошел все туры. Вальс танцуешь? – подмигнула ему вдруг актриса.

Степа, не привыкший к таким резким переменам темы, к шуткам, похожим на серьезные вопросы, и наоборот, от растерянности не понял, что она спрашивает. Актриса встала и подошла к нему. Она оказалась довольно высокого роста, с очень хорошей фигурой для ее возраста, стройной, ладной. Людмила Григорьевна протянула ему руку.

– Лена, напой нам вальсок какой-нибудь! – кивнула она всё той же девушке.

Та неожиданно красивым густым голосом запела мелодию. Актриса взяла за плечо и за руку Степу и сама повела его. Степа раз наступил ей на ногу, два, три… Людмила Григорьевна засмеялась и остановилась.

– Да, ладно. Ничего. Пусть другие танцуют. Тебе можно просто так стоять и смотреть. Но я тебе этого не говорила! – Она шутливо щелкнула его по носу.

Степа уловил легкий горьковато-сладкий запах ее духов.

– Всё. На экзамен причешись, нормально оденься… У тебя есть другая одежда? – понизила она голос.

Степа кивнул.

– Точно? – Актриса внимательно смотрела на него.

– Да. Дома. Я не в Москве живу.

– А деньги есть съездить домой?

Степа опять кивнул.

– Нет, послушай, ты, во-первых, давай-ка учись разговаривать, у тебя очень красивый голос. И если я тебя спрашиваю, я ведь что-то имею в виду. Так, как сейчас, приходить на экзамен не нужно. Оденься хорошо, брюки или можно джинсы, если брюк нормальных нет, но чтобы чистенько, отутюжено… Рубашку светлую обязательно, никаких футболок… Тебе не идет бомжеватый стиль, ты – герой, понимаешь?

Она говорила негромко, но все замолчали и слушали ее. Степе было крайне неловко, как будто с ним договариваются о чем-то неположенном, незаконном.

– Да, хорошо, я оденусь… – пробормотал он и поскорее выскочил из аудитории.

Когда он спускался по лестнице, его догнал молодой человек, всё время молча сидевший рядом с актрисой.

– Эй! – небрежно и громко окликнул он Степу. – Телефон свой давай.

Степа удивился, но достал из кармана телефон.

– Деньги всё равно кончились, – сказал он и протянул парню телефон.

– Ну, ты лох… – покачал тот головой. – Короче, Людмила Григорьевна попросила взять твой номер, а ты, лох такой, его не дал. Кому!.. Самой Арефьевой.

Да, точно, Людмила Арефьева, Степа наконец вспомнил ее фамилию.

– Почему не дал? – удивился Степа. – Девятьсот тринадцать, семьсот тридцать три, пятьдесят шесть, пятнадцать… А зачем ей мой номер?

– Вот и я думаю – она без твоего номера отлично проживет. Так что – не забудь, ты номер не дал. Отказался! В грубой форме!

Степа растерянно смотрел парню вслед.

* * *

…На какое-то время сон его ушел. Степа вечером ложился спать, засыпал и просыпался минут через сорок. И лежал в темноте, думал, думал, утыкаясь всё в ту же стену.

Пару дней назад ему позвонила Людмила Григорьевна.

– Степушка, как твои дела? – спросила она спокойно и ласково.

Степа поздоровался, помолчал и нажал отбой. Что он может сказать народной артистке, так любившей его все годы обучения, поставившей на него дипломный спектакль? Искавшей и нашедшей роль, в которой он, Степа, топор топором, даром что самый красивый топор, был хорош и убедителен? Что он ей теперь скажет? Что дела его плохи? Что он в тупике? Что прошло два года с выхода фильма и он никому не нужен – никому вообще? Что всё так запуталось, что лучше бы не было этого его лица, с которого воды не пить, которым он не умеет торговать… Что еще ему говорили про его лицо? Чего только не говорили… Расписываться в своей слабости и рассказывать о неудачах он не будет.

Людмила Григорьевна звонить больше не стала, написала ему в сообщении лишь одно слово: «Зря». Еще минут через пятнадцать она написала: «Я тебя люблю, как сына, ты знаешь. Звони в любое время». И Степа бы позвонил, прямо сейчас. Но что он ей скажет?

На курсе он был героем, как Арефьева и обещала ему. Во всех отрывках играл хорошие, большие роли. В дипломном спектакле – главную роль. Гамлет… Многие всю жизнь мечтают об этой роли. Степе до последнего казалось, что он не справится, не вытянет роль. Или так казалось тем, кто тоже хотел играть Гамлета, а таких ребят было как минимум трое, Степа постоянно слышал смешки, издевки, многие так и не смирились, что Арефьева была к нему неравнодушна. Чего только не приплетали за годы учебы! Начиная с того, что он ее любовник, и заканчивая тем, что на самом-то деле он ее внебрачный сын, которого она много лет скрывала. Никто ничего не видел, и доказать было невозможно, потому что ничего и не было, кроме теплой дружбы и заботы Людмилы Григорьевны, но болтали всё что хотели.

Тот парень, который назвал его «лохом» после прослушивания на поступлении, оказался молодым педагогом. Именно ему пришлось исправлять дефект Степиной дикции, присвистывающий звук «с». Возможно, будь кто другой на этом месте, дефект бы и удалось исправить. Анатолий Сергеевич же, преподаватель техники речи, невзлюбил Степу так, что тот после его занятий физически чувствовал себя плохо. Сколько раз Степа хотел что-то с этим сделать, поговорить серьезно с педагогом, разобраться, всё хотел поделиться с Людмилой Григорьевной, но так и не собрался. Экзамен по сценической речи он сдал, поставили ему твердую четверку за красивый голос и хорошую, четкую дикцию… если не учитывать свистящее «с». Людмила Григорьевна, проболевшая весь четвертый курс, приходившая в академию редко, отвела его в сторону после экзамена и сказала:

– Всё равно этот дефект тебе нужно убирать. Я всё понимаю, Толя тебя закапывал, мне говорили. Ты не жаловался, другие пожаловались за тебя. Но ссориться я с ним не могла, прости меня. Он мальчик блатной, на этом месте не случайно, уже завкафедрой, хотя ему тридцати пяти нет. Ты знаешь – денег у нас никаких, но здесь люди не за деньги работают. Ему прочат повышение – прямо высоко-высоко. Еще удивимся с тобой, куда Толя пролезет. Точнее, куда его протолкнут. Придем завтра с тобой, а перед Толей красную дорожку раскатывают, кланяются в пояс. А он нам с тобой говорит: «Иди-ка ты, Людок, отдыхай. Дыши воздухом в ближайшем Подмосковье, сажай свёклу. И у любимчика твоего белый билет, забирай его с собой». Так что, Степушка… В кино тебя озвучат, вот мне хорошую роль для тебя друзья обещали… А как с театром быть – непонятно. Для комика еще куда ни шло так разговаривать, а для героя…

Степа был рад, что учеба подошла к концу. К своему дефекту речи он серьезно не относился. На четвертом курсе его стали приглашать сниматься – в фоторекламе, в дипломный фильм выпускника ВГИКа, который тут же получил премию на небольшом кинофестивале. Сниматься ему понравилось гораздо больше, чем работать на сцене. На съемочной площадке, где всё можно переделать, сыграть еще раз, а то и ничего не играть – просто смотреть в ту точку, куда попросили, он чувствовал себя гораздо свободнее, чем на сцене.

– Расскажи-ка мне, сынок, чем ты занимаешься, – подступился к нему отец, когда после долгого перерыва Степа приехал к родителям, сдав госэкзамены.

Тогда еще не было Мазорова, не было его знаменитого фильма «Игра», после которого всё должно было прийти к Степе, а произошло всё в точности наоборот… Тогда еще можно было спокойно пройти по улочками своего города.

Когда долго не приезжаешь домой, то поначалу кажется, что всё стало меньше: улицы – у́же, дома – ниже. Потом этот послемосковский эффект проходит.

На улице, где жили родители, оставались еще деревенские дома рядом с обычными четырехэтажками. Два соседних старых дома, в одном из которых когда-то жила девочка Тоня, которая очень нравилась Степе в школе, снесли. Новый хозяин на двух участках выстроил страшненький замок, темно-серый, с ярко-фиолетовыми башенками, узкими высокими окнами. Из такой башенки как глянет на тебя злая волшебница разными глазами – черным и зеленым… И ты поймешь – вот что случилось на самом деле с Тоней… И вовсе она не уехала в Москву за ненадежным столичным счастьем… И вовсе она не загуляла, не изменилась так, что лучше бы ее не встречать, не знать, что стало с милой тонкой девушкой с пепельными волосами и такой светлой улыбкой… Просто ее забрала волшебница и заколдовала. Мать смеялась: «Хорошо, что ты, Степик, вырос. Ты же у меня впечатлительный мальчик, представляю, как бы ты нервничал из-за этого замка в детстве…»

Степа гулял по городу и замечал, что изменилось за тот год, когда он никак не мог приехать к родителям, вырваться, хотя ехать не так уж и долго. Городок их находится в стороне от железной дороги, прямой автобус из Москвы идет в очень неудобное время, долго, колесит по области, и всего раз в день. Поэтому добираться надо на перекладных. В прошлом году Степа первый раз приехал к родителям на своей машине. А в тот раз ехал еще на трех автобусах.

В центре города был старый кремль, который начали было восстанавливать, заменили тротуары вокруг, подновили купола, прорыли ров для новых коммуникаций, да так и бросили, закончились деньги. Приезжающие туристы с опаской обходили ров, фотографировали кремль с лесами, ставили все в Сеть, сделав плохую рекламу их и без того не очень популярному для гостей старинному городку. Может, оно и неплохо, что людей стало в разы меньше, но постепенно обветшали и закрылись не только все производства, но и три из пяти маленьких гостиниц, несколько кафе, лавки с сувенирами.

Степа вышел к небольшому озеру, на берегу которого когда-то поселились те, кто заложил их город. В детстве он с мальчишками проводил на этом озере всё лето, май и сентябрь. Но постепенно выход к воде то здесь, то там закрывали. Частные дома не разрешали строить прямо на берегу, но кто же в то время слушался этого запрета!.. Часть приозерной территории принадлежала местному бандиту Купцу, Витьке Купцову, учившемуся когда-то вместе со Степиным отцом в школе. А соседствовали с ним местные прокурор и начальник полиции, с двух сторон, словно охраняя Купца. Заборы не доходили до воды на полтора метра – закон вроде никто и не нарушает. Можно было, конечно, и с воды подплыть, и по берегу пройти… Но кому придет в голову зайти в гости к Купцу или прокурору. Как-то сунулись было китайские туристы, вовремя унесли ноги от собак и охраны. В Интернете потом долго ходило видео – как бегут китайцы в ярких панамках, под зонтиками, а за ними – вооруженные люди и овчарки. Каким-то чудом никого не покусали, но у экскурсовода были большие проблемы – думать надо головой, соображать, куда водить иностранцев, а куда нет.

В последние десять лет озеро стало грязным, кто-то спускал в него канализацию, и очистные сооружения не помогали. Родители советовали Степе в воду не лезть. Родители вообще много хороших советов Степе давали, только он их не слушал.

– Так чем же ты занимаешься, сынок? – спросил тогда отец, внимательно прочитав Степин диплом и отложив его в сторонку. – Всё прыгаешь да скачешь? А работать когда?

– Так я артист, пап… – растерялся Степа.

– Ну, хорошо. А где работать будешь?

Степа нахмурился. Это вопрос. Пока с их курса в театр взяли одну девочку, и то в такой театр, о котором никто не слышал. На выпускном капустнике главной темой их номеров было, где же они, бедные безработные артисты, будут зарабатывать свою копеечку. Степа тоже участвовал в капустнике, хотя он один из выпускающихся шестнадцати ребят и девчонок уже снимался в рекламе и короткометражке, поэтому на него смотрели косо, впрочем, как обычно. Поводов для этого было предостаточно. В больших двух-трёхдневных пьянках в общежитии, с ночными драками, проститутками, кокаином, которые регулярно происходили по поводу и без, он участия не принимал. Арефьева на самом деле к нему относилась, как к сыну, а некоторые упорно считали, как к фавориту. Девочки почти все пытались как-то с ним сблизиться, но доходили до стадии «лучшая подруга» и дальше упирались в вежливый отказ.

Был даже и влюбленный в Степу педагог, который вел у них два года общеобразовательный предмет. Педагог тоже обхаживал Степу, оставлял его после семинаров на душевные разговоры, приглашал в поездки по Золотому кольцу и в подмосковное шале с баней и, разочаровавшись Степиными отказами, холодностью и неприступностью, поставил ему на экзамене тройку, лишив стипендии на семестр. Но поставил же…

– Ты такой красивый, Степка, – сказала напоследок ему Вера, единственная девушка, с которой он хотел бы жить, просыпаться рядом с ней утром, мечтать о детях, путешествовать.

С ее лба он сдувал легкую светлую челку, Веру можно было взять на руки, не ощущая ее веса – в ней не было веса, один свет, нежность, тонкий сладкий запах земляники. Таких духов нет, невозможно сделать такие духи. Так может пахнуть только нежная, чистая, девичья кожа.

– Красивый. А что мне с твоей красотой делать? С лица воды не пить… – Сказала и ушла.

Степа не стал ее останавливать, потому что Вера уже один раз уходила от него, но вернулась. И теперь он думал, что пройдет неделя, другая, может быть, месяц, и она соскучится, потому что она точно его любила не меньше, чем он ее. Но через месяц Вера, художница по костюмам, окончившая в прошлом году институт, вышла замуж за молодого продюсера, армянина, уже участвовавшего в выпуске нескольких телевизионных сериалов и теперь организовавшего свою собственную продюсерскую компанию.

Для Степы Верино замужество оказалось последней каплей. После этого он стал каждый день покупать вино – деньги на вино и закуску у него еще оставались. И пытался напиваться. Первые дни это было даже весело. Степа включал телевизор, разговаривал с телеведущими, потом подступала горечь, тоска, он оставлял включенным телевизор, а сам засыпал, и ему казалось, что в квартире много народу, кто-то смеется, кто-то громко говорит, спорит… Но дней через семь-восемь организм его сказал: «Хватит!» И весело от вина ему больше не было никогда. Сразу накатывались тоска, ужас, чем больше он пил, тем тоскливее и безвыходнее представлялась ему его жизнь.

Степа пытался менять напитки. Коньяк – не помогал. Пять минут тепло, вот-вот наступает хорошее настроение и… всё. Слезы и тоска. Вино – тем более. Сколько его надо выпить, чтобы упасть в крепкий, долгий сон, из которого так мучительно выбираться на белый свет. Водка – болит от нее желудок. Степа пробовал есть, заедать плотной закуской, но вместо опьянения и забытья его тошнило, и потом долго болела печень. Степа вспомнил, как в общежитии парни делали «ёрш», мешали пиво и водку, это очень быстро действовало. На него тоже быстро подействовало, только в другом смысле. Ему стало так плохо, что неделю пришлось не пить вообще ничего.

– Зачем ты пьешь? – вдруг спросила его сегодня та самая соседка, которая живет с сыном и которую зовут, как и его любимую девушку, Верой.

Степа и внимание обратил на нее первый раз, когда услышал, как консьержка окликнула ее по имени-отчеству. Вера Артемьевна… Плотное, теплое, изящное имя, как шарфы, которыми она оборачивает свою нежную длинную шею…

– Так зачем?

От этого вопроса Степа очень растерялся. Откуда она может знать, что он пьет? Он же пьяный по подъезду не ходит, окурки не собирает, он по-прежнему хорошо одет, из окна песни не орет. Когда пьяный, то просто плачет дома, и всё.

Степа не нашелся что сказать.

– Ведь это ты снимался в «Игре»?

Степа кивнул.

– Да? Непохоже. Там совсем другой человек.

– Меня там в шатена покрасили… – пробормотал Степа.

– Да дело не в шатене…

Соседка с такой жалостью посмотрела на него, что Степе стало не по себе. Это не очень приятное ощущение. Красивая, тонконогая, с высокой грудью, так хорошо говорит, приятное свежее лицо, и смотрит на тебя с жалостью…

– У него уши торчат! – громким шепотом объяснил ей сын, который на секунду оторвался от телефона. – А в фильме не торчат!

Степа улыбнулся.

– Да. В этом дело.

Соседка тоже улыбнулась, но как-то непонятно, тоже как будто с жалостью.

– Ну, если только в этом… А что пьешь-то?

– Разное… – пробормотал Степа, готовый провалиться сквозь землю. И как назло лифт никак не идет…

– Нет! – засмеялась соседка, и Степа даже засмотрелся, какая у нее красивая улыбка. – Я имею в виду – почему пьешь? Прости, конечно, за такой вопрос.

Степа не знал, как к ней обращаться – на вид ей лет как ему… Двадцать семь, двадцать восемь… Но тыкать как-то неловко. А она разговаривает с ним на «ты», но не как с другом, а как разговаривают с собакой или, на худой конец, врач с пациентом… Может быть, она врач и привыкла так общаться?

Степа от неловкости лишь махнул рукой и вышел из подъезда, благо рядом с дверью лифта был и черный ход. Когда дверь уже почти закрылась, Степа обернулся и сказал Вере:

– Это не я.

– Нет? – засмеялась соседка. – А все говорят, что ты.

– Нет, – покачал головой Степа. – Точно не я. Не я снимался. Просто похож.

Соседка продолжала смеяться, переливчато, весело. Степе стало ужасно обидно. Из-за чего она сейчас смеется? Вернуться, спросить? Он помедлил у закрывшейся двери и пошел прочь от подъезда. Если бы вернуться назад… А в какую точку? Он часто теперь об этом думает – куда надо вернуться, чтобы всё пошло по-другому.

Степа шел мимо стройки, начавшейся, как только он заехал в дом. Дом, в котором была его квартира, был построен у сквера. Новостройка так и называлась: «Поместье у сквера». Почему «поместье», Степа понять не мог. Дом торчал как толстый гвоздь посреди района – двадцатисемиэтажный, простой, серо-белый, с одинаковыми квадратными окнами, одним подъездом и двумя входами – парадным и черным, из которого он сейчас убежал от смеха и вопросов соседки Веры. Такое редкое имя. И встречается ему уже второй раз. Зачем? Чтобы он поверил ей, как поверил той Вере… Та – Вера Маратовна. Эта – Вера Артемьевна. Те же самые буквы, перемешаны по-другому. Но ведь они совсем разные, эти женщины. И чем-то очень похожи. Нежностью, светом, загадкой… Только его Вера – крохотная, как Дюймовочка, а эта Вера – высокая, почти с него ростом, когда на каблуках. Почему она смеялась ему вслед?

Женщины часто смеются по совсем непонятным причинам и не смеются, когда на самом деле смешно. Как счастливо смеялась его Вера, как смотрела на него – до самого последнего дня. И ушла, ничего не сказав. Не просто ушла – замуж вышла! Степа видел в Инстаграме ее фотографии с мужем. Счастливое хохочущее лицо, нежные губы, светящиеся от счастья глаза…

Степа помотал головой. Не хочется сейчас думать об этом. Со стороны стройки раздавался страшный грохот. Сквер спилили за два дня и месяц рыли землю, чтобы сделать котлован. Рыли и увозили землю – на их улице стояла вереница грузовиков, которые по капельке увозили почву, чтобы залить на ее место бетон. Котлован получился такой огромный, что можно было подумать – это для не фундамента дома, а для того, чтобы построить подземный дом. Кто-то из соседей объяснил Степе, что дом будет пятидесятиэтажный, и гараж, соответственно, пятиуровневый… А теперь вбивают сваи – сколько нужно вбить их в землю и каких! – чтобы выдержали такую махину… Судя по расположению котлована, новый дом полностью перекроет Степин, и солнца не будет в квартире никогда. Сейчас солнце есть, с двенадцати и до вечера. Можно сидеть и смотреть в окно, наблюдать, как солнце идет по небу, медленно и неумолимо, и ничто и никогда не заставит его повернуть обратно…

Степа брел, особенно не разбирая дороги. Шел и шел. Приблизительно как по жизни. Только вот жизнь его затормозила и заставляет что-то менять, что-то решать, в чем-то разбираться. А он совершенно к этому не готов. Ведь так не должно было быть. Шло-то поначалу все нормально!

Он окончил девять классов, училище, отслужил в армии, сразу поступил в театральный, полгода тыркался туда-сюда, работал в одном небольшом театре, на разовых в другом, денег было мало, но несколько раз выручали реклама и Людмила Григорьевна, которая иногда подкидывала ему халтурку – Степа помогал ее знакомой на открытиях выставок. А потом наступил тот день, которого ждут все актеры. Кто-то дожидается и понимает – он всегда знал, что это придет. А кто-то не дожидается, хотя он всегда знал, что такой день обязательно наступит, когда ему позвонят и скажут – вас на пробы на главную роль, один вы и остались, всех остальных уже посмотрели и забраковали.

Степа вспомнил, как он ехал на пробы к Мазорову. Может быть, это и есть та точка, когда нужно было свернуть, уйти с этого пути вообще? Ведь у него были тогда сомнения. Он все думал, что же именно ему могут предложить, если даже главную роль, то какую? Он уже знал обо всех своих особенностях, из-за которых в театре, что в одном, что в другом, ему было некомфортно. На курсе этого как-то не чувствовалось благодаря Людмиле Григорьевне, которая и не скрывала своего пристрастного отношения к нему, мало того, всегда, смеясь, говорила, что художник по природе своей пристрастен и субъективен, и у некоторых людей творческие ошибки интереснее, чем чьи-то удачи. Степе эта фраза казалась совершенно загадочной, как, впрочем, и многое из того, что говорила Людмила Григорьевна и другие педагоги.

Вдаваться в тонкости профессии, читать что-то он не хотел, как и многие его товарищи. Читали в основном те, кто собирался дальше учиться, становиться режиссерами или продюсерами. А актеру иногда лучше не знать целиком всего о спектакле. Актерская душа и тело – живой инструмент, и есть вещи, которые происходят подсознательно. Чтобы быть органичным, нужно во всем оправдать своего героя, как почти всегда оправдываешь себя в жизни. Начнешь себя ругать и вовремя не остановишься – погибнешь.

Степа хорошо помнил, как он шел тогда по территории знаменитого «Мосфильма», оглядываясь. Нет, никаких известных лиц он не видел. Кругом очень хорошие машины, что-то перестраивают, какие-то корпуса обветшали… Потом он долго плутал по бесконечному корпусу, поднимался по лестницам, шел по переходам, сильно опоздав к назначенному времени. Когда нашел нужную комнату, там уже сидело человек восемь – на черном ободранном диване, на стульях у стены и за столом.

– А! – сказала ассистентка. – Пришел. Так, погоди… Ты же у меня Васильков, правильно? Васильков, Васильков… – Женщина с любопытством его разглядывала. – Да-да-да… Степан, правильно?

Степа кивнул. Лучше помалкивать до поры до времени. Дефект речи могут сразу и не заметить. Одно время он пытался ловко выбирать слова, где нет звука «с», научился быстро переделывать на ходу все предложения. Но иногда это мешало ему общаться с собеседником. Поэтому он просто стал говорить меньше. Переучиться и правильно говорить «с» у него так и не получилось. Он несколько раз дополнительно занимался с преподавателем техники речи, не с Анатолием, с другим, делал упражнения, но то ли мало старался, то ли что-то не срабатывало – механизм запоминания нового никак не включался, и, сколько бы он ни занимался, ни говорил скороговорок, его свистящее «с» так и свистело, спотыкалось на зубах, меняло серьезные сцены, делая их смешными, на радость однокурсникам, которые не устали за четыре года обучения смеяться над Степиным дефектом. Театральные же роли после окончания института у него были такие ничтожные, что дефект его не мешал.

В одном театре он в утреннем детском спектакле играл медведя, который время от времени ходил по сцене и рычал. У него была неожиданная задача – текст на самом деле был написан, но режиссер просил этот текст не говорить совсем. Запомнить, но все слова заменять рыком. Это было очень смешно, дети радовались, партнеры – тоже. Степа уставал от этой роли невыносимо. Казалось бы – отчего тут можно устать? Не шпалы носить, не уголь копать… Все смеются… Но после того, как он полтора часа рычал на сцене, Степа старался как можно больше со всеми разговаривать. Говорил, говорил, просто так, чтобы говорить, словно боялся забыть речь… Ведь так удобно и даже приятно в какой-то момент издавать только страшные нечленораздельные звуки. В голове что-то отключается, ты словно перестаешь быть самим собой. Потом наваливались усталость и тоска, как от вина. Степа прорычал так всю осень и зиму – спектакль играли в каникулы и в выходные, зал был крохотный, поэтому играли часто, – и ушел.

Во втором театре у Степы трудовую книжку не взяли, но зато сразу дали роль в пьесе Чехова. Он ее репетировал три месяца, пытаясь понять, почему же герою всё время так грустно и грустно – любить грустно, есть грустно, писать письмо грустно, гладить собаку грустно… Кажется, понял. Нашел что-то созвучное в своей душе. Режиссер его хвалил. А потом вернулся со съемок в Казахстане другой актер, за два дня ввелся, и Степа сел в зал. Сидел два месяца, слушал, смотрел, запоминал новые мизансцены, пришел на премьеру, на второй спектакль, который мог бы сыграть он по закону театра, который никто никогда не соблюдает – нет в творчестве законов, на то оно и творчество, а не бухгалтерия… И… опять ушел, чтобы не провалиться надолго в глубокую вязкую яму депрессии, где нет света, нет смысла, нет дороги. Сидеть молча, без движения, никому не нужным и не интересным, шесть часов в зале, ничего не делая, было просто невыносимо. Стоять в сторонке на премьере, которую ты не сыграл, – тоже. Режиссер тогда ему сказал, пожимая руку на прощание: «Я тебя понимаю, давай, ищи себя! Попробуй, может, в мимансе что-то выйдет? Ты красивый, пластичный… К глухонемым сходи, у них театр хороший…»

– Кофе будешь? – спросила помреж и подмигнула ему. – Красивый ты… Даже лучше, чем на фото. Я думала, в фоторедакторе себя сделал… – Она заглянула в соседнюю комнату. – Петр Андреич! Пришел Васильков!

– Пусть зайдет! – услышал Степа хорошо знакомый голос, с легкой хрипотцой, с легкой ленцой, с легкой усталостью от всего и вся, которая так привлекательна, так загадочна… Сколько же у него было всякого за сорок лет, если он уже так устал…

Степа молча зашел и улыбнулся.

– Опа! – сказал Мазоров. – Абсолютный герой! Давай еще раз. Кстати, привет.

Степа не понял, что именно «еще раз», и на всякий случай опять улыбнулся.

– Шикарно. Вот так и стой!

Степа в замешательстве провел руками по волосам. К нему подошла женщина и, ни слова не говоря, убрала ему волосы со лба, пребольно зажав их руками.

– Так? – спросила она Мазорова.

Тот скривился:

– Не-а.

Женщина ловко перекинула волосы на одну сторону.

– Так?

– Не-а. Не блондин он. Не вижу блондина.

– Искали же блондина, Петр Андреич…

– Раньше видел, теперь не вижу.

– Покрасим, Петр Андреич.

– Ага… Повернись-ка спиной… Давай-давай! – Мазоров небрежно махнул рукой.

Он разглядывал Степу, и все остальные разглядывали его, а тот не знал, куда деваться от смущения. Конечно, он дипломированный актер, и Гамлета играл в дипломном спектакле, плохо, но играл, и Чехова репетировал, и сорок раз медведя изображал, но зачем же так-то? Как будто он конь, а не человек… И коню бы было обидно…

Степа оглянулся, увидел свободный стул у стены и сел.

– Вот так, значит? – засмеялся Мазоров, и за ним – все остальные. – Характер? Это хорошо. Когда ваш товарищ совсем без хребта… Наш товарищ, – поправился он. – Это не катит. Хотя с характером тоже не катит. Ну, поговори. Давай, давай!..

Степа удивленно взглянул на Мазорова. Не таким он себе его представлял. Мазоров всегда играл таких замечательных людей, душевных, теплых, открытых…

– Расскажи о себе, – кивнул ему Мазоров. – Хочу послушать, как ты говоришь. Ну?

– Я окончил ГИТИС… – начал Степа.

– Что сделал? – захохотал Мазоров.

Степа замолчал.

– А как же ты окончил-то с таким дефектом речи? Ты не придуряешься?

Степа помотал головой, встал и хотел уйти.

– Куда-а-а… Ну-ка, девки, в дверях встаньте и молодца этого мне не выпускайте. Ладно, придумаем. Озвучим. Отжаться можешь? Бегаешь, прыгаешь? Или каскадеров вызывать будем?

– Шестьдесят раз, – сказал Степа.

– Что «шестьдесят»? – не понял Мазоров.

– Отжимаюсь шестьдесят раз, – как можно твёрже повторил Степа.

– Ну, шестьдесят не надо, – ухмыльнулся Мазоров. – Машину водишь?

– У меня нет машины.

– Так и у меня нет машины! – засмеялся режиссер. – Разве это машина? Так, развалюшка какая-то… старьё прошлогоднее… Не водишь, значит?

Степа опять помотал головой.

– Ты правильно делаешь, что помалкиваешь, – кивнул Мазоров. – У кого учился?

– У Арефьевой он учился, – подсказал кто-то.

– Что ж тебя Людмила Григорьевна с таким дефектом выпустила? – покачал головой знаменитый режиссер. – Ну, ладно. Жаль. Тембр у тебя красивый. Если б таким голосом говорил мой герой, я бы не отказался. Ну что, давай мы тебя на всякий случай поснимаем…

Мазоров кивнул помрежу, та – ассистенткам, те тут же сорвались с места, побежали готовить свет.

– А то вдруг снимем тебя, а ты другой какой-нибудь окажешься. Ты работаешь, кстати?

– Нет. Сейчас нет.

– Вот и хорошо. Нам это даже удобно. А как снимешься у меня – если я буду тебя снимать, конечно, – Мазоров подмигнул Степе, – то и все театры за тебя драться будут.

– А… какая роль? – Степа решил всё-таки спросить. Не оказался бы опять какой-нибудь медведь… С нечеловеческим рыком.

Мазоров прищурился:

– А ты какую бы хотел?

Степа понимал, что знаменитый Мазоров – сам актер, и неплохой, о чем он думает на самом деле – не поймешь. О чем думает, что хочет сказать, что имеет в виду… Ничего не поймешь. На всякий случай отвечать тогда Мазорову не стал. Да и не такой он дурачок – понятно же, раз все собрались и смотрят, раз ищут и ищут и найти не могут, двадцать девять претендентов уже забраковали, значит, роль-то немаленькая, важная, скорее всего – положительная. На отрицательного героя его не позовут.

Степа свернул из дворов в парк, шел теперь по широкой аллее, усыпанной листьями, и думал, что, наверное, самая большая загадка живой природы – это наш мозг. Но есть еще бо́льшая загадка – наша душа. Мозг силится понять, что такое он сам, что такое душа, есть ли она вообще, нисколько не сомневаясь, что он-то сам есть… Раньше Степа не любил таких размышлений. А сейчас не может не думать. Почему? Что изменилось в нем? Уперся в стену? Приближаются тридцать лет, первые итоги?

Вот куда он сейчас идет, зачем? Почему раньше вопрос «зачем?» не приходил ему в голову? Откуда вообще приходят вопросы в нашу голову?

В парке, огромном старом парке, на краю которого все плотнее и плотнее встают многоэтажные дома, в одном из которых живет или пытается как-то жить Степа, народу было мало. Степа заметил, что при этом довольно много молодых мужчин, таких же, как Степа, наверное, половина. Все они не работают. Кто-то бегает по парку, кто-то гуляет с девушкой, кто-то с собакой. Может быть, у них выходной? И у Степы тоже выходной, бессрочный. Вчера он опять ездил на «показ» в очередной театр. Ведь Мазоров обещал ему, что театры будут драться… Дерутся, наверное, но по другим каким-то причинам, не за него.

Степа приехал заранее на «показ», чтобы не опоздать. Прошел через служебный вход и брел не спеша по полутемному театру, повторяя по себя монолог. У него есть отличный монолог князя Мышкина, который он учил еще в институте. Сыграть не пришлось, Арефьева зарубила весь отрывок, не поставила на экзамен. «О, я только не умею высказать… – повторял Степа слова, когда-то казавшиеся ему волшебными. – А сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на божью зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят…» Арефьева когда-то остановила его на первом же «О!..» и сказала: «Фуфло!» Людмила Григорьевна припечатывала всегда этим словом, и все знали: если «фуфло», то лучше спрятаться и помолчать.

– Ты не князь Мышкин, – твердо сказала она ему. – Я тебя в эту сторону тянуть не буду.

– Почему? – все-таки спросил Степа. Дослушала хотя бы до середины…

– Почему-почему… – Арефьева подошла к окну, пошире открыла его и закурила. – Потому что ты… идиот, Степа. Понимаешь? В тебе это на самом деле есть, и тебе это не идет.

– Почему? – удивился Степа.

Арефьева покачала головой.

– Как с тобой разговаривать? Потому что у тебя другой типаж, понимаешь? Разные, конечно, Мышкины бывают… Но я не хочу в тебе это вытягивать. Заиграешься. Я до сих пор не могу понять, откуда это у тебя. Ты же в армии служил. И живым-здоровым вернулся. Как тебя не убили? С такими мозгами.

– Нормальные у меня мозги, – обиделся Степа. – А что мне играть?

– Получается, кроме «Идиота», играть нечего?

– Мне князь Мышкин нравится, – тихо сказал Степа.

– Вот, я ж говорю – идиот! Как он может тебе, красавцу, здоровому, великолепному, нравиться, зачем? Что у тебя с той девушкой, кстати? Вера, кажется… Как, всё серьезно?

Степа пожал плечами:

– У меня серьезно, у нее нет.

– А почему? – Арефьева подошла к нему и обняла за плечо. – Почему у тебя серьезно, если тебе такие девушки попадаются? Мой сын уже двух жен бросил с детьми, все мои внуки, трое, а он гуляет себе, знать ничего не хочет, копеечку им дает, да и всё. Не чувствует в себе отца, так мне сказал. Чувствует только сына.

Степа не знал, что на все это сказать, и лишь улыбнулся.

– Улыбка у тебя… – Арефьева погладила его по голове. – Меня тут тетки в деканате подначивают, не любовник ли ты мне?

Степа от неловкости отвернулся.

– Ладно, – усмехнулась Людмила Григорьевна. – Лучше ведь я это скажу, будешь хотя бы в курсе, готов дать отпор… Тебе-то ничего не говорят?

Степа, так же отвернувшись, пробормотал:

– Говорят… Ну, то есть там…

– Хороший ты, Степка. Тяжело тебе будет, – вздохнула Арефьева. – Нет в тебе нормальной доли сволочизма, без которой не проживешь. Так и будут все этим пользоваться.

– Можно мы отрывок из «Идиота» сделаем, покажем? – попросил Степа.

– Нет. Нормальным героем будешь. Если хочешь пострадать, давай Гамлета. Попробуем, а? Переубедим всех, кто считает, что у тебя только мордашка и рост и больше ничего?

– Попробуем, – вздохнул Степа, прекрасно зная, что отступать сейчас нельзя.

Потому, что все всегда уговаривают Людмилу Григорьевну, она не стоит на своем до последнего, слушает аргументы, может поддаться на уговоры. Любой может ее убедить. Любой, кроме него. Он, как обычно, поддался сам. Почему? Нет характера? Есть. Так почему? Степа взглянул на своего худрука. Красавица, даже в неполные шестьдесят – красавица. Статная, с тонким лицом, аристократка. Руки немного подкачали – крупноваты, но пальцы длинные, ровные… Сейчас она сложила из этих длинных крупных пальцев фигу и покачала перед его носом.

– Вот тебе «Идиот», – сказала Арефьева. – Будешь играть то, что я скажу. Я знаю, что тебе нужно. А ты – глупый маленький мальчик. Вырос такой балбес… – Она ласково потрепала его по голове и в результате настояла на своем.

В театре, куда он пришел устраиваться несколько дней назад, работала его сокурсница. Ничего сама толком не сыграла за несколько лет, но договорилась с помрежем о внеочередном показе для Степы.

Главный режиссер, сорокалетний светловолосый татарин, дружески подмигнул ему, протягивая руку:

– Привет! Как дела?

– Хорошо, – ответил Степа, пожав тому руку, улыбаясь и думая, как ему здороваться. Не говорить же в ответ «привет»…

– А я слышал, что хреново у тебя дела, – тоже улыбнулся режиссер, не зло, даже доброжелательно. – Что не берут тебя никуда. Метка Мазорова. Кто у него засветился – всё, капец тому. Да? Что скажешь?

Степа пожал плечами.

– Ладно. – Режиссер поудобнее уселся в невысоком кресле. – Хочешь что-нибудь прочесть? Показать? Что играл в дипломном?

– Гамлета.

– Сильно. Почитаешь?

Степа кивнул и начал читать отрывок из Достоевского. Главный режиссер театра слушал его полминуты, потом прервал:

– Слушай, какой странный перевод Шекспира. Чей?

– Это «Идиот», – объяснил Степа. – Монолог князя Мышкина о счастье.

– Вот я и думаю… А зачем ты мне из «Идиота» читаешь? Я же сказал – читай Гамлета. Кстати, вот что для тебя лично счастье? Давай вообще лучше поговорим.

Степа увидел стул у окна и пошел к нему, чтобы присесть.

– Нет уж, стой. Буду на тебя смотреть. Так что для тебя счастье?

Степа хотел было ответить, как часто на экзаменах по общеобразовательным предметам говорили его однокурсники, когда не знали ответа ни на один вопрос, что он белый лист, но постеснялся. Тем более, что он не белый лист. Стал читать. Прочитал почти всю программу, которую в институте сдавал по шпаргалкам, судорожно написанным девочками за ночь до экзамена. Кое-как тогда сдавал, на тройки. Знал подсознательно, что тройку по зарубежной литературе или истории театра ему всегда поставят. Герой курса, любимчик Арефьевой.

– Люблю таких актеров, – потянулся главный режиссер и взъерошил короткие волосы. – Больше всего таких люблю. С пустой головой. Давай, садись. Рассказывай, где работал, что играл.

– Медведя, – сказал Степа.

– Уже хорошо. Водевиль чеховский, что ли?

– Нет. Русская сказка.

– Ну… Гм… Кусочек покажи.

Степа пожал плечами – ему же хуже. Встал, отошел в дальний угол и со словами «Ах ты, Лиса Патрикеевна, сколько же ты мне раз дорогу перешла!» пошел на режиссера, заменяя, как и в спектаклях, все слова рыком.

В дверь заглянула испуганная помреж:

– Всё хорошо, Ильдар Гайнуттинович?

Режиссер, смеясь, отмахнулся:

– Чайку нам принеси!

Степа остановился.

– Ну, что же ты? Очень убедительно. А еще что-нибудь есть?

– Да, – кивнул Степа и начал сцену из постановки, где он играл чеховского героя.

У Чехова точно такого персонажа не было, драматург составил его из нескольких чеховских героев, мятущихся, томящихся, сомневающихся во всем – в себе, в жизни, в любви, в окружающих.

– Подожди, подожди, – остановил его режиссер. – Ничего не пойму. Ты за двоих, что ли, разговариваешь?

– За троих, – кивнул Степа.

– Так в спектакле у вас было?

– Нет. Ну, партнера же у меня сейчас нет…

– Логично… – хмыкнул режиссер. – А ты оригинал. Ну, а что ты со своим «с» будешь делать?

– Не знаю. Работать.

– А почему раньше не работал?

– Не получается, – честно сказал Степа. – Я так всегда говорю. Я его не слышу. Не слышу, что я неправильно произношу.

– Я-я-сно… – протянул режиссер. – Хорошо. Ну… – Он подал ему руку, и Степа недоумевающе пожал ее. – Приятно было увидеть звезду воочию. Ты как, чувствуешь себя звездой? Зря, что ли, Мазоров метку поставил?

– Уже нет, не чувствую, – ответил Степа.

Хотел добавить, что звёзды, наверно, так не живут – в кредит, одиноко, неприкаянно, но не стал. И слова сразу не нашлись, и ныть как-то неудобно, не милостыню же он пришел просить, просто на работу хотел устроиться, хотя бы на разовые, чтобы играть что-то, репетировать, думать о роли. Чтобы появился в его жизни смысл.

…Степа гулял до рано наступившей темноты, вернулся домой, радуясь, что опять не столкнулся в лифте с Верой, посидел на кухне, не включая свет. Налил себе вина, но пить не стал. Сидел и смотрел, как вспыхивает на высоком доме невдалеке красный сигнальный огонь. Чтобы вертолеты не врезались. Есть люди, летающие на вертолетах. А есть люди, летающие из окна… Вот только вчера ему снилось, как он летит, переступив порог своего окна, – не вниз летит, а вверх, легко, свободно, ощущая силу в теле, зная, как лететь, куда лететь, зачем…

Степа подошел к низкому окну почти во всю стену, открыл его. Чуть-чуть перегнулся вниз. Две тонкие ограничительные жердочки, которые никак не помешают ни коту, захотевшему свободы, ни человеку, потерявшему равновесие в жизни и шагнувшему из жизни, неудавшейся, разбитой, – в никуда. А как чувствует себя человек, который летит вниз и понимает, что спрыгнул зря? Тот, кто за короткие секунды полета вдруг осознает, что ничего нет такого, ради чего стоит прерывать свою жизнь, пока она еще есть, пока тебе не сказали – всё, хватит, нажился, иди! Иди туда, где ничего нет. Иди туда, где никто тебе уже не скажет – ты не нужен. Туда, где нет тоски и боли.

Степа резко закрыл тяжелое окно, провернул до конца ручку, прислонился обеими руками к стеклу, прижался к нему лицом. Почему так? Почему один люди бились за жизнь – не за свою, за чужую, проживали свою короткую жизнь в борьбе – за какие-то эфемерные, неосуществимые идеалы, за свободу родины, за счастье и благополучие других, а теперь эти другие, сытые и здоровые, открывают окно, за которым не рвутся снаряды, за которым гудит, бежит, суетится прекрасный в своей беспечности и благополучии живой город, и размышляют, не спрыгнуть им с семнадцатого этажа, потому что жить совершенно незачем… Потому что жизнь пуста и бессмысленна, потому что нет места на земле, где тебя ждут, где ты нужен, где ты незаменим. Родители… Родители живут душа в душу, много лет, всегда жалеют, что у них нет еще дочери, любят Степу как данность и… И что? Этого мало? Почему ему этого мало? Не проживешь родительской любовью. Тем более не проживешь прошлой славой.

Так быстро закончилась эта слава. Вот только что шел Степа по улице, люди через одного узнавали его, оглядывались, шептались… Сначала это было приятно, потом стало немного раздражать, надоедать. А тут оно и закончилось. Закончились запросы в друзья в Интернете, письма, улыбки… Кто-то помнит фильм, кто-то узнаёт в лицо, не понимая, откуда помнит Степу. И зачем ему была нужна эта слава? Что она ему дала? Ничего. Взнос за квартиру, короткую шумиху вокруг него, несколько статей в дешевых популярных журналах, в которых ловкие журналисты навязчиво задавали не слишком удобные и этичные вопросы, а он, Степа, как последний дурак, отвечал и отвечал… И теперь все знают, как просто и бедно живут его родители, ничего в этом плохого нет, родители – порядочные люди, но – зачем? Все знают, что Степа плохо выговаривает букву «с», знают, что Степа боится дотронуться до лягушки – с детства, в этом тоже ничего нет, но зачем он об этом рассказал?

Знают даже о Вере. Приятная корреспондентка, интеллигентная, вежливая, взрослая, так осторожно спросила его о личной жизни, как будто не собиралась потом об этом писать. А он разнюнился и рассказал. О том, как Вера от него ушла. Ужас, кошмар. И двести тысяч экземпляров журнала разошлись, как обычно, за несколько дней. Другие корреспонденты прочитали и уже досочинили. Получился немного другой Степа, немного другая Вера. И очень стыдная история.

Настоящая Вера написала ему через месяц после выхода журнала: «Ну, ты козел, Степик. И дурак». Больше ничего не написала, Степа тут же ей перезвонил, чтобы объяснить, как всё вышло, но она говорить не захотела, сбросила его звонок. Козел – потому что в пересказанных другими корреспондентами историях его любимая Вера выглядела всё хуже и хуже. А он всё глупее и глупее. И она прочитала одну из таких историй. Теперь-то уже всё равно. Веры рядом нет, его почти все забыли. Но что-то такое стыдное, неудобное, глупое, связанное с его личной историей, помнят. Говорят иногда: «Слушай, а что там у тебя было с этой… как ее… которая…» И смеются.

Что надо сделать, чтобы в его жизнь вернулся хоть какой смысл? Поменять профессию? Которую из двух? Пойти работать в автосервис и забыть о театре? Уехать куда-нибудь в Норильск, где лето бывает один день раз в три года и где, может быть, нужны актеры, даже те, кто нормально не выговоривают фразу, в которой слишком много букв «с»?

Маятно, маятно, тошно… Хорошо женщине. Она может родить ребенка и погрузиться в него, в его тепло, в заботы о нем. Сад, школа… Долго-долго быть занятой. Потом, правда, когда ребенок подрастет, тоже надо решать, что делать. Но женщина может родить троих, четверых детей и постоянно быть занятой. Когда подрастет четвертый, первый уже сам соберется рожать, и у тебя все заботы начнутся сначала.

Степа быстро набрал в поиске: «Взять собаку из питомника». Ребенка он не потянет, да ему и не дадут. А вот собаку… Степа отложил телефон. А если он все-таки выпрыгнет в окно – от одиночества, тоски и бессмысленности? Что тогда будет с собакой? Но ведь всем станет проще… Всем – кому? Матери, которая ждет, чтобы Степа приехал, а он сидит и пьет в своей большой неуютной квартире? Зачем он купил такую дорогую квартиру? О чем думал в тот момент? О Вере и детях, которых она ему родит? А если у него теперь отберут эту квартиру, потому что кредит и проценты ему выплачивать нечем? Сейчас ему нечем даже заплатить квартплату, огромную, нереальную, равную зарплате администратора в театре. А так хорошо было бы сейчас обнять лохматую, теплую голову собаки, умной, понимающей, чтобы та просто сидела рядом и молча сочувствовала. Ему нужно сочувствие? Степа помотал головой. Это точка. Точка, поставленная в конце всей его предыдущей жизни. Вот он сам себе всё и сказал.

Степа набрал домашний номер родителей и тут же сбросил. Зачем? Что он скажет матери? Отец сейчас на работе. Степа скажет, что он не знает, что ему делать, куда идти? Что его опять не приняли в театр, хотя бы на одну роль?

Невероятно, непостижимо, неужели еще у кого-то так бывает? Он, сыгравший главную роль в главном фильме прошлого года, стоял сейчас у окна и размышлял о том, что можно, в принципе, всё закончить прямо сейчас. А ведь начал он думать уже с того, что человек, решивший спрыгнуть, в полете понимает, что совершил ошибку. И мысли не остановились, нет, хотя от окна он отошел. А мысли идут дальше. Причем в том же направлении.

Степа выпил вино, которое стояло перед ним, достал из шкафа другую бутылку, в которой был остаток вина, и залпом допил и его. Слезы подступили сразу же. Вот почему так? Другим хотя бы это помогает. А ему становится только хуже. Тоска чуть притупляется, но слезы текут и текут. Может быть, ему надо было родиться женщиной? Такой красивой и с такими близкими слезами…

…Степа сбривал свои прекрасные пепельные волосы и плакал. Смотрел на себя в зеркало и плакал. Не по волосам, а от обиды. Что-то было такое обидное, такое невозможно унизительное, несправедливое, что именно – он никак не мог понять и вырваться из этой обиды не мог.

Степа открыл глаза и первым делом потрогал волосы. На месте… На голове – на его пустой голове, в которой в последнее время появилось много вопросов, на которые нет ответа. Кто задает ему эти вопросы?

Степа сел на кровати. Где-то в полупустой гардеробной должны быть гантели. С чего-то ведь надо начинать, как-то выползать… Он вздохнул и лег обратно и тут же услышал, как в дверь позвонили. Наверняка ошиблись. Принесли кому-то еду из ресторана на завтрак – обычное дело. А к нему никто не может прийти. Вода у него не течет – ни с потолка, ни на пол. Друзей теперь нет. Вера ушла навсегда, родители живут далеко.

В дверь звонили и звонили. Он услышал быстрые шаги, как будто кто-то бегал по площадке. Потом снова звонок.

Степа кое-как умылся, натянул джинсы и футболку, хлебнул вина из бутылки, почему-то стоящей на раковине в ванной, с трудом дошел до двери. Как будто и не спал, а был в тяжелом забытье… Дверь оказалась не заперта. Степа открыл дверь и пошатнулся, чуть не упал. Сначала ему показалось, что за дверью никого нет. А потом он понял, что за дверью – просто очень маленький человек.

– Пойдете со мной? Пойдете? – Мальчик, который, похоже, давно плакал, говорил, растирая по лицу слезы вместе с соплями.

– Куда пойти? – спросил Степа.

Как же все-таки тягостно жить… Какой темный коридор – глупый дизайн с темно-фиолетовыми стенами и светильниками, утопленными внутрь стен. Как невыносимо пахнет чьей-то готовкой, что может так пахнуть? Вареные почки? Обжаренные с прогорклым жиром и подтухшей рыбой…

Он знает этого мальчика. Знает… Или нет… Степа изо всей силы постучал себя по ушам – это помогает. Очень неприятно, но помогает. Ч-черт… Как-то всё с утра звенит, гудит… лучше бы сесть… или лечь обратно…

– Никого нет! – захлебываясь слезами, пытался объяснить ему мальчик. – У нас там… на площадке… Я хотел… «Скорую»… а там… это… номер не существует… всё время говорят… номер не существует…

Степа постарался собраться, заправил зачем-то футболку в джинсы, подтянул их повыше. Глубоко подышал. Еще раз постучал себя по ушам. Мысли не собирались никак.

– Ты кто? – спросил Степа. – Я тебя знаю. Нет. Не знаю.

Мальчик испуганно посмотрел на него.

– Ты пьяный? – спросил мальчик. И попробовал побежать к лестнице.

– Нет, – как можно четче сказал Степа. – Сейчас утро! Ты что? Это роль такая. Я репетирую. Я же актер. Ты же знаешь, ты же фильм смотрел.

Он вспомнил. Это сын той соседки, красивой, тонконогой, с высокой грудью, которая непонятно почему живет одна, с сыном, но без мужа. Это он знает точно. И у нее прекрасное имя Вера.

– А что случилось? – наконец спросил Степа, когда они, не дождавшись лифта и спустившись по лестнице на два или три этажа ниже, подошли к двери, оказавшейся, как и его дверь недавно, незапертой.

– Я не знаю, – дрожа, сказал мальчик, протягивая руку в сторону комнаты. – Смотрите… не знаю… мы встали, а потом мама…

Степа с опаской, пошатываясь, но стараясь идти ровно, заглянул в комнату.

Вера лежала поперек большой кровати, явно рассчитанной на двоих, и как будто не дышала. Белая-белая, с закрытыми глазами.

Степа оглянулся на мальчика, тот плакал, теперь беззвучно, некрасиво открывая рот, в котором не хватало нескольких зубов. Потом стал приговаривать:

– М-мама… м-мама… Она умерла, да?

Степа помотал головой. Черт. Как всё это некстати… Как он некстати сейчас хлебнул этого вина… Думал, пройдет голова, а в ней, наоборот, всё стало гудеть и переворачиваться. И как-то всё едет и едет перед глазами… Какая-то квартира… Где он? Кто эта женщина? Мертвая женщина… Это съемки, что ли? А где же камера? Камера спрятана, а-а-а… Степа понял, что совсем запутался. Какой хороший актер этот мальчик… Может, это вообще он сам… Стоит маленький Степа у стены и плачет… Так. Стоп. Нет, так дело не пойдет.

– Ванная у тебя где? – спросил Степа и интуитивно пошел туда, где у него самого ванная комната. Квартира такая же, только на другом этаже.

Степа пустил ледяную воду, подставил под нее голову. Вода нещадно заливалась в уши. Мелькнула здравая мысль – заболят уши, как было на съемках, когда ему приходилось в плюс четыре ходить в одной борцовке и улыбаться. Один дубль, три, девять… Он сильно не заболел – заболели только уши и долго, месяца два, стреляли, ныли, щелкали, особенно по ночам. И от этой нормальной мысли, зацепившись за нее, Степа стал выползать из мутного, непроглядного тумана опьянения.

Когда он вышел из ванной, мальчик сидел на полу в большом холле, превращенном в этой квартире в библиотеку, и плакал без слез, подвывая, как маленький щенок. Степа осторожно прошел в комнату и остановился около Веры. Женщина была все так же недвижима. Он со страхом дотронулся до ее руки. Ему показалась, что рука не ледяная. Холодная, но такая, какой бывают руки живого человека. Мягкая, и вот палец, кажется, шевельнулся…

– Ма-ма-ма-ма-ма-ма… – как заведенный повторял теперь мальчик.

– Помолчи, – обернулся к нему Степа. – Она живая… Кажется…

Мальчик мгновенно вскочил, подбежал к матери и стал трясти ее:

– Мама, мама, открой глаза! Открой глаза! Мне страшно!

– Да подожди ты… – Степа отстранил мальчика и наклонился к Вере, потрогал пульс на шее.

Кожа нежная, тонкая… холодная, но под рукой отчетливо ощущалась теплая артерия, в которой пульсировала кровь.

– Что с ней случилось? – спросил он мальчика, который теперь гладил мать по руке.

– Я не знаю. Я играл в наушниках, стал ее звать… А она…

– Телефон давай… – Степа побил себя по щекам, покрутил руками, чтобы разогнать кровь и начать лучше соображать. – Врача надо. «Скорую помощь». Ей капельницу надо сделать. Или… не знаю… укол.

– Нет! – вдруг воскликнул мальчик.

– Что «нет»? – удивился Степа.

– Мама не пьет таблеток…

– А как же вы лечитесь?

– Надо холодную воду. И эту, забыл… трава горькая… крапива, кажется…

– Так, все. Дай мне телефон, я не взял свой.

Мальчик сбегал в другую комнату и принес Степе телефон. Дозвонился он в «Скорую» почти сразу.

– Фамилия? Сколько лет?

Степа переспрашивал все у Вериного сына, тот с трудом, но сказал, что Вере тридцать пять лет и что его фамилия Калганов, а Верина – другая, но какая, он точно не помнит. Потом мальчик сбегал посмотреть на дверь, чтобы убедиться, что номер квартиры двести тринадцатый, а не триста двенадцатый. Минут через пятнадцать приехала «Скорая помощь». Степа вместе с врачом-мужчиной отнес Веру в машину, отдав ее паспорт, который пришлось найти в ящике, покопавшись в ее документах. У Степы мелькнула мысль – можно было бы посмотреть, какого Вера года рождения, правда ли настолько старше Степы, и была ли замужем, но листать страницы ее паспорта ему было неудобно.

Когда Веру положили на выдвижные носилки и задвинули в машину, ее сын опять стал плакать.

– Помолчи, – попросил его Степа. – Она всё слышит, ей еще хуже от этого.

– Слышит? – удивился мальчик, но плакать перестал.

– Да, слышит. Пошли.

Они вернулись к мальчику домой. Степа, с которого уже совсем сошел хмель, остались лишь неприятная тянущая боль в голове и кислый привкус во рту, прошел на кухню. Надо же, как симпатично можно было всё сделать, оказывается. У него кухня стильная, черно-белая, с тусклыми хромированными вставками, холодная и совершенно неуютная, а у Веры всё в теплой золотистой гамме, из дерева, – ящики, стол, стулья. На столе был рассыпан сахар, стояла недопитая чашка с чаем, мисочка с печеньем. На плите – кастрюля с холодным супом. Степа понюхал суп – вроде свежий. Он смахнул в руку сахар, включил плиту.

– Тебе поесть надо!

– Я суп не буду, – заявил мальчик, но не очень уверенно. – Я на завтрак суп не ем.

– Ага! Сейчас только привередничать. Ну, хлеб ешь тогда. У вас хлеб есть?

Мальчик пожал плечами.

– Я готовить вообще не умею, – продолжал Степа, заглядывая в шкаф, где был порядок – банки с крупами, пачки макарон, но хлеба не нашел, – имей в виду. Могу пиццу заказать. Любишь пиццу?

– С грибами только!

– Ладно, рассказывай, кто у тебя еще есть, кому тебя отдать, пока мама в больнице, а? И, кстати, как тебя зовут?

– Гоша.

– Ну, давай тогда, Гоша, пять. – Степа протянул мальчику руку. – А я – Степа.

Он пожал маленькую влажную ручку, чувствуя неожиданную симпатию и жалость к мальчугану.

– Так кто у тебя еще есть?

Мальчик подумал.

– Бабушка.

Степа увидел, что мальчик смотрит на полку под самым потолком, где стояли фотографии.

– Хорошо. Она в Москве? Можно к ней поехать?

Мальчик кивнул.

– Собирайся. Где она?

– На кладбище.

Степа развел руками:

– Ну, ты даешь.

– Мама говорит – она с нами, всё видит и слышит…

Степа растерялся.

– Так, ладно… Мама твоя всё правильно говорит, но к ней же… гм… не отвести тебя… А кто еще есть? Отец? Дед?

Гоша неуверенно пожал плечами.

– Что? Не знаешь? У тебя с матерью фамилии разные. Ты – Калганов. Значит, у тебя есть отец по фамилии Калганов, правильно?

– Он уехал куда-то… – проговорил мальчик.

– Давно?

– Вроде да.

– Ты знаешь его? Видел когда-нибудь?

– Не знаю. Не помню.

– Ладно. А дедушка, еще какие-то родственники есть?

– Тетя Нина есть. Она живет в этой… не помню…

– Вспоминай! В Москве?

– Нет. Кажется… Не знаю… Она на самолете к нам прилетала…

Степа вздохнул.

– И что мне с тобой делать? Ты в какую школу ходишь?

– Меня мама на машине возит.

– Понятно. Собирай свои учебники, всё, что надо, пенал, форму там… Что еще? Щетку зубную… И пойдем ко мне. Маму твою сегодня точно не отпустят.

– А она не умрет? – осторожно спросил мальчик.

– Нет! – как можно увереннее ответил Степа.

Пока они поднимались к нему домой, захватив с собой кастрюлю с разогретым супом, он думал – как хорошо, что последние деньги он не отнес на погашение кредита. Потому что он уже задолжал за квартиру столько, что этот взнос его бы не спас. А так у него, по крайней мере, есть деньги, чтобы купить какие-то нормальные продукты для Гоши – вряд ли он будет есть острое вяленое мясо, которое Степа вчера нашел в холодильнике, и прокисшие соленые огурцы. Как покупал мясо, он помнит смутно, кажется, завернул в какую-то армянскую лавочку, долго разглагольствовал с продавцом, пробовал разные продукты с диковинными, трудно произносимыми названиями, которые тот ему предлагал, купил орехи, которые рассыпал по дороге, и вот это мясо, бастурму, вкусную, ароматную, плохо прожевывающуюся. А огурцы стоят уже больше месяца, давно прокисли, он их помыл, залил водой с солью и поставил обратно. С хлебом и водкой – нормально, можно есть. Еще бы водка помогала и лезла в него…

Мальчик сначала с опаской, потом всё смелее походил по его квартире, рассматривая Степины портреты со съемок, которые стояли на трех пустых широких черных полках в гостиной.

– Ну, как тебе у меня? – спросил Степа, пока не понимая, как общаться с мальчиком.

Он нашел у себя в шкафу упаковку загадочных макарон – тонких квадратных пластин – и положил их вариться, пытаясь вспомнить, откуда они вообще у него взялись.

– Не очень, – ответил Гоша.

– Почему?

– Черное всё. Мне не нравится.

– Мне тоже, – засмеялся Степа. – Поэтому я, наверное, скоро отсюда уеду.

– Почему?

– Потому что квартира не совсем моя. Не выплачена. Понимаешь?

Он это впервые произнес и понял, что ничего страшного в этом нет. Его ночные страхи – как его будут выселять из квартиры – ничто в сравнении с тем, что сейчас может ожидать этого мальчугана, если его мать не спасут, а у него на самом деле нет других родственников.

– От окна отойди, или давай я лучше его закрою, – сказал Степа.

– Вон там мой дедушка живет, – вдруг заявил Гоша, не обращая внимания на его слова и показывая на какой-то дом.

– Дедушка?! Точно?

Мальчик кивнул.

– А ты знаешь номер его телефона?

Гоша помотал головой.

– А номер квартиры?

Мальчик неуверенно кивнул.

– Ну, давай поедим и пойдем к дедушке. Как его звать?

– Дед Матвей.

– Твоя мама – Вера Матвеевна?

– Нет… кажется… Артемьевна. Да! Вера Артемьевна!

– А кто тогда дед Матвей? Папин отец, что ли?

По лицу мальчика Степа понял, что пытать его бесполезно. Но к родственнику сходить нужно.

– Я тебя точно в фильме видел, – заявил Гоша, когда Степа разогрел и налил ему супу. – Только ты там другой.

– Волосы крашеные.

– Нет. Ты там… такой… – Гоша поискал слово, не нашел, попытался показать руками и лицом, какой Степа в фильме. – Ты когда прыгнул там в воздух, я такой: «О-о-о…» – Гоша сделал одновременно испуганное и восхищенное лицо.

– Ясно. – Степа хмыкнул. – А фильм тебе понравился?

Гоша пожал плечами.

– Да.

– А ты вообще понял, о чем фильм?

– Понял!.. Я такой сидел: «Э-э-э…» – Гоша показал, как он сидел, раздавленный и восхищенный.

Вопросы у Степы иссякли. Есть некоторое отличие от собаки, которую Степа собирался брать… С этим мальчиком он чувствовал себя сейчас не лучшим образом. Как с ним разговаривать? Вроде всё понимает, отвечает на некоторые вопросы, но так странно говорит, может, они все так говорят теперь, еще хуже, чем сам Степа… и такой он маленький… Хорошо бы найти его нормальных родственников и отдать им мальчика.

– Поел? Пошли.

Степа видел, что мальчик, наплакавшись, поев, попив чаю (очень кстати нашелся последний пакетик в пустой пачке), разомлел и идти никуда не собирается.

– Идем-идем!

– Можно я у тебя останусь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что потому.

– А зачем тебе столько бутылок? – Гоша рассматривал батарею пустых бутылок, занявших все пространство около большого кухонного окна.

– Беседку строить! – усмехнулся Степа.

Степа видел однажды такую беседку на даче у соседей Людмилы Григорьевны. Она еще смеялась: «Редкий случай, когда тонны выпитого пошли впрок…» Не оставлять же мальчишку у себя в такой запущенной берлоге, где никто не убирался несколько месяцев, а на кухне скопились бутылки, из которых можно выстроить целую беседку? Даром что «умный дом», умом которого Степа не пользуется и свой собственный где-то по углам этого «умника» растерял…

– Почему ты бутылки не сдаешь?

– Пошли! – сказал Степа как можно тверже. – Почему… Потому! Со своей жизнью разобраться не могу, а ты говоришь – бутылки сдавать… Сдам. Давай вставай!

Гоша кивнул, слез со стула, крепко сжимая свой телефон, с которым не расставался, и пошел к двери.

Они прошли с Гошей по двору, усыпанному мокрыми листьями, перешагивая через лужи. Дождя не было уже неделю, но каждый день по двору с утра и ближе к вечеру ездила поливальная машина и зачем-то поливала асфальт, бордюры, желтые и красные листья, упавшие с деревьев.

Мальчик остановился у первого подъезда серой кирпичной пятиэтажки.

– Вот сюда.

– Точно?

– Да.

– Этаж помнишь?

Гоша улыбнулся, первый раз за сегодняшний день. Степа увидел, что у него в нескольких местах растут новые зубы, неровно, налезая друг на друга.

– Да это легко запомнить! Потому что первый этаж!

Кодовый замок не работал, Степа первым зашел в подъезд. Он присвистнул, увидев длинный коридор, заваленный какими-то коробками, старыми велосипедами, мешками, обувью, шинами.

– Никогда не был в таких домах. Это общежитие, что ли? – спросил он просто так, понимая, что Гоша ответить ему не сможет.

Гоша на самом деле ничего не ответил и довольно уверенно пошел по коридору, остановился у двери, выкрашенной синей краской, на которой было написано какое-то иностранное слово, Степа не разобрал. Ему показалось, что слово – немецкое.

– Ну, стучи! – вздохнул Степа. – Звонка здесь, кажется, нет.

Гоша постучал кулачком и крикнул:

– Де-ед! Открывай!

За тонкой дверью послышалось покряхтывание, шарканье, бормотанье, что-то упало, покатилось, и всё стихло. Дверь им не открыли. Степа с Гошей переглянулись.

– Что, всегда так? – спросил Степа, оглядываясь, потому что к ним приближалась женщина огромного размера, в красных растянутых трениках, ярко-красной кепке с английской надписью «кока-кола», в свободной белой футболке, под которой болтались, как перезрелые дыни, две длинные и мощные груди. Женщина ела сочный персик, слизывала с полной волосатой руки текущий сок и очень внимательно смотрела на них, как будто хотела заговорить.

– Здрас-сьте, – сказала толстуха, задев их колышущимся боком и томно улыбаясь.

Впереди открылась еще одна дверь, по коридору наперегонки помчались… трое… четверо… нет, пятеро… Степа помотал головой – сколько их? – на первый взгляд совершенно одинаковых детей, со смуглыми лицами, раскосыми глазами, жесткими черными волосами. Дети были одеты в первое попавшееся: слишком длинные брюки, гармошкой собравшиеся у щиколотки, ветровка на голое тело, на мальчишке с худющими мосластыми ногами – огромные розовые девичьи кроссовки и кислотно-зеленая майка с неприличным жестом на всю длину.

Дети горланили, хохотали, кривлялись, скакали. Толстуха подхватила одного, который хотел пролезть на карачках между ее ногами, легко подняла его за шкирку, раскачала и, дав щелбан, поставила на пол. Мальчишка извернулся и укусил толстуху за палец. Та дала ему в ответ такой подзатыльник, что он упал, завыл, за ним завыли и заорали остальные.

Вовремя приоткрылась синяя дверь, в щелочку показалась круглая лысая голова невысокого пожилого человека, он глянул на Гошу, замершего у стены, и Степа услышал негромкое: «Проходите!»

Степа побыстрее втолкнул Гошу в квартирку и зашел за ним сам, потому что в коридоре началась настоящая драка. Вышел то ли чересчур молодой отец, то ли старший брат кого-то из детей, пошел на толстуху, маша руками и крича на странном языке, в котором был перемешан русский мат и стреляющие, взрывающиеся согласные чужих слов. «Как колючая проволока с ошметками экскрементов», – пронеслась мысль у Степы, удивившая его самого. Мозг наш иногда работает в совершенно автономном режиме…

Дед Матвей – а это был, по всей видимости, именно он – плотно закрыл за Степой и Гошей дверь и еще накинул ржавый крючок. Степа вспомнил, что такой крючок был у них на сарае в огороде, где его бабушка целое лето выращивала овощи, потом солила их, расставляла банки по всем свободным углам и не разрешала трогать до зимы. И Степе казалось – никогда эта зима не наступит. Только зря отовсюду на него смотрят банки с вишневым, сливовым вареньем, и розовое, прозрачное, самое вкусное – из райских яблочек. Сейчас бы поговорить с бабушкой, но – увы. Ни варенья, ни бабушки.

– Ну-с, – неожиданно сдержанно и интеллигентно сказал дед Матвей. – С чем пожаловали, гости дорогие? Что-то мама твоя, Георгий, давненько не заходила. Забыли старика! Ай-яй-яй!..

Степе казалось, что он попал на съемочную площадку, где сейчас начнется съемка фильма по мотивам какой-то известной пьесы. Артисты репетируют, повторяют слова, им пробуют грим, меряют костюмы… И все слова такие знакомые…

– Я – Степан Васильков… гм… – сказал Степа и, чуть поколебавшись, протянул руку старику, чувствуя себя крайне неловко.

Он почти полностью протрезвел и догадывался, что выглядит сейчас не лучшим образом. Перегар, вонища, страшный перегар, он сам не знает, куда от него деваться, волосы наверняка растрепанные – Степа на ходу пытался причесать их рукой и даже не смог расцепить в некоторых местах, так они спутались… Сколько дней он не причесывался? Три… Или больше… Он не пил запоем, нет. Просто как пришел домой после театра, где ему в очередной раз сказали «нет», как сел за стол, налил себе вина, заплакал после второго стакана, так счет дням и потерял. Не в том смысле, что потерял себя. Нет, к счастью или к сожалению, напиваться, как напиваются некоторые – до полной потери себя, когда не помнишь ничего, что происходило в дни запоя, – он не может. Его норма – до первых слез, а потом вино, водка, любое спиртное идет с трудом. Ты и не пьян, и не трезв. Вот как бы умудриться попасть или туда, или сюда. А промежуточное состояние крайне тяжелое.

– Матвей Калганов, – со сдержанной гордостью сказал старик.

Степа присмотрелся. Да не такой уж он и глубокий старик. Лет… семьдесят или меньше. В таком возрасте люди еще сыновей себе на юбилеи заказывают от молодых жен. Как, например, муж Людмилы Григорьевны, точнее, бывший муж. Прожил с ней сорок лет, с двадцати пяти до шестидесяти шести, развелся, женился на двадцатилетней, и она ему родила мальчика. Все друзья очень сомневались в том, что мальчик – его, лишь он не сомневался, говорил, что всю жизнь жил для того, чтобы встретить свою единственную любовь и родить сына, как-то пропуская тот факт, что сын у них с Людмилой Григорьевной есть и уже внуки вовсю бегают.

– Что, Георгий, привел друга? – спросил дед Матвей как ни в чем не бывало.

Гоша сморщил нос, молча состроил деду рожицу, прошел через всю комнату к окну и залез на подоконник. Быстро достал телефон и уткнулся в него.

Матвей посмотрел на Степу.

– Его мать попала в больницу, – объяснил Степа. – Я – сосед.

– Что с ней?

– Я не знаю. Потеряла сознание, увезли на «скорой». Она ведь жена вашего сына?

Матвей пожал плечами.

– Кто теперь кому жена, кто кому сын – не поймешь. Где он, этот сын? Внука вижу – мой внук. А сын… Ну-с, присаживайтесь, вот стул, сейчас освобожу…

Матвей снял со стула стопку старых книг и журналов и придвинул стул к Степе.

Степа сел и огляделся. В комнате стоял небрежно застеленный диван, на котором, очевидно, спит Матвей, другой кровати не было, еще один стул, весь завешенный одеждой – серый растянутый свитер, джинсы, пара рубашек, носки, висящие внизу по перекладине стула, и хороший, слишком хороший для такого места стол – из золотистого благородного дерева, со слегка округлыми ножками. На столе был включен компьютер, на мониторе – открыт текст. Матвей заметил взгляд Степы и любовно погладил стол:

– Мой рабочий станок. – Он провел рукой по книгам, стоящим ровным рядом на полке над столом. – Всё мое.

Степа не понял, кивнул.

– Мои книги, – пояснил Матвей. – Я написал все эти буквы и слова.

– Ваши?.. – Степа прикинул – на полке стояло не меньше тридцати книг.

– Да, мои.

– То есть вы – писатель?

Матвей кивнул:

– Да.

Степа встал и подошел поближе. Как-то неловко. Столько книг у человека. А он и не знает такого писателя… Степа присмотрелся. На корешках книг было написано одно и то же имя «Вера Лялина». Он вопросительно посмотрел на старика. Опять Вера… Что же его преследует это женское имя… При чем тут какая-то Вера, если Матвей говорит, что это его книги?

– Псевдоним, – улыбнулся Матвей. – У меня чересчур резкое имя для такой нежной прозы.

– Можно? – Степа взял одну книгу.

«Васильковые поляны». Он полистал, прочел несколько абзацев. Какая-то личная драма, женский монолог, повествование от первого женского лица…

– Не слышали о такой писательнице? – усмехнулся дед Матвей. – Когда вышла именно эта книга десять лет назад, многие прочили мне общероссийскую славу… Да только где она теперь, общая Россия!.. Там же, где моя слава… Всё порознь, каждый о своем, все пишут, кто умеет и кто не умеет, кто в школе на тройки учился, кто совсем не учился, все пишут. И находят читателя. Премии получают. Сейчас это просто. Заплати – официально, по квитанции, деньги – и ты попадешь со своей книгой в серию – «Лучшая проза», «Золотая проза». Полторы тысячи рублей страница. Что хочешь пиши! Деньги плати – напечатают. Люди этим живут – издательства-однодневки, литературные союзы. Чудеса! Другое время, и я к нему не приспособился, увы. Но пишу. Потому что по-другому не могу. Пробовал не писать. Начинаю сходить с ума – мысли толкутся в голове, толкутся, не замечаю, что разговариваю вслух… Персонажи мои разговаривают.

Степа взял с полки еще одну книгу, на вид совершенно новую.

– Это в магазине продается? Можно купить? Глупый вопрос, то есть…

– Нормальный вопрос. Эту можно, другие уже нельзя. Вышел крохотный тираж, разошелся, как журналы, скоро выходит следующая. Иногда романы переиздаются, иногда нет. У меня в год выходят две-три книги. И я даже получаю за них деньги.

Степа не знал, что еще спросить, сам он книг давно не читал, из вежливости кивнул, листая роман. Положил книжку на стол, заметив, что сзади на обложке – фотография миловидной женщины средних лет.

– А… о чем ваши книги?

– О жизни. Возьмите, молодой человек, если хотите, прочтите. Не пожалеете. Все мои мысли о нашем времени, о душе, об одиночестве, о том, как каждому человеку, в любом возрасте хочется любви, тепла, понимания…

– Я не всякую книгу могу прочесть от начала до конца, – признался Степа.

– Почему?

Степа подумал.

– Отвлекаюсь на собственные мысли, наверное.

– А классику читали?

– Раньше нет. Теперь читаю. Пытаюсь. Купил Чехова.

– Интересно?

– Что-то – да.

– Ну, а современное? Что вы в последнее время пробовали читать?

– Когда к родителям ездил, что-то у мамы брал… Не помню названия… Без сюжета почти… просто разговоры, рассуждения… поток сознания… Не смог…

– Понятно.

Матвей сел на стул у своего рабочего стола, повернулся к Степе и молча улыбался, глядя то на него, то на Гошу, который вообще не обращал ни на кого внимания, увлеченно играя. Степе показалось, что мальчик чем-то похож на деда. Невысокий, крепенький, такая же круглая голова, светлые рыжеватые волосы. У Матвея, правда, волос осталось мало, только на затылке и висках. Но умные, совершенно ясные глаза смотрели на Степу внимательно и цепко.

– Чаю? – спросил Матвей.

Степа оглянулся. Плиты видно не было, у входа узкая дверь – явно в крохотную ванную комнату, которая была выгорожена прямо в комнате.

– Хорошая квартирка у меня, а? – подмигнул Матвей, подключив старый электрический чайник, металлический, со шнуром, в двух местах перемотанным черной изолентой. – Удобная. Всё под рукой, метров мало, убираться легко. Вот тебе чаёк, прямо на столе можно организовать, вот тебе холодильник… – Он открыл дверцу небольшого шкафчика у стола, в нем оказался маленький холодильник, Матвей достал открытую банку сгущенки, из которой торчала столовая ложка, с сомнением покрутил ее в руках и поставил обратно. – Душ, правда, в коридоре, грязно там очень, но я в баню хожу. В комнате только раковина и туалет, всё аккуратно, всё мое. Я вот Гошу в баню приглашал, да Вера не разрешила. Вера – женщина серьезная, успешная, как теперь говорят. Я надеюсь, с ней ничего страшного не случилось?

Степа замялся.

– Надо звонить в больницу. Я ведь не знаю, куда ее увезли. Надо искать, звонить.

– Доработалась наша Вера. За квартиру выплачивала. Я ей говорил: ну, и зачем тебе такая квартира? Куда тебе три комнаты? Столько окон!.. На двух человек-то!.. В каждой комнате по два, а то и по три окна, кухня вообще стеклянная, как аквариум… Вот у меня одно окно – я в него смотрю и зимой, и летом. Вижу, как распускаются почки, прилетают птицы, желтеют и опадают листья, падает снег… А что увидишь в дюжину окон да еще с высокого этажа? Облака из московских ТЭЦ?

– У меня такая же квартира, – заметил Степа.

– И три комнаты?

– Нет, две. По-другому сделано. Но окон столько же.

– А живешь с кем?

– Один, – пожал плечами Степа.

Он уже понял, что Матвей не смотрел, скорее всего, фильм Мазорова. Телевизора в его комнате не было. Как непривычно и хорошо – когда тебя не узнают, не рассматривают, не сообщают, что в фильме ты другой, лучше… голосом другим говоришь, буквы правильно произносишь…

– Почему у вас такой псевдоним? – спросил Степа. – Потому что Вера… – Он кивнул на Гошу.

– Сначала псевдоним появился, а потом уж Вера, мать моего внука, – засмеялся Матвей. – Если ты об этом. Я уже пятнадцать лет – Вера Лялина. А Гоше – семь. Нет, восемь. Георгий! Тебе сколько лет? Георгий!..

– А? – Мальчик поднял глаза от телефона.

– Сколько тебе лет?

Гоша молча стал дальше играть.

– В общем, – улыбнулся писатель, – я раньше был Тимуром Брониным. Детективы писал. Хорошо продавались в девяностые. Потом трупы стали сниться, да и думать я стал о другом, вот, поменял сегмент, как говорят в моем издательстве. Про детективы Бронина тоже не слышал?

– Нет… – Степа покачал головой. – Вы извините, я просто современные книжки как-то не очень…

– Ясно. А сам – кто?

– Я? – Степа подумал. – Автоэлектрик.

Матвей взглянул на руки Степы.

– И что, машины чинишь?

– Сейчас нет.

– А чем зарабатываешь?

– Ничем.

Матвей хмыкнул.

– Прямо как я. А в доме тогда как в Верином живешь? Там квартиры большие, дорогие, для тех, кто умеет что-нибудь продавать.

– В кредит купил. Как раз вот… не знаю, чем дальше платить. Деньги закончились.

– Ясно. Хорошо, когда денег нет, они закончиться не могут, – улыбнулся Матвей. – Вот как у меня.

– Я всегда думал, что писатели хорошо живут… – удивился Степа.

– Кто как, – пожал плечами Матвей. – Вот я квартиру свою старую продал. Эту комнатенку купил. Часть денег сыну дал на его дело, часть потихоньку проживал. Год назад деньги закончились. И сын все деньги профукал, обещал отдать вдвойне – болтал, я не просил отдавать. А теперь как бы снова не пришел – на хлеб просить. Но пока не появляется. Крутится как-то сам.

– Я вам Гошу оставлю… – осторожно сказал Степа.

Матвей молча открыл холодильник.

– Смотри.

Степа тоже молча посмотрел на пустые полки. Сгущенка, полбатона хлеба, тарелка, на которой лежал засохший кусок сыра, и остатки вареных макарон в глубокой тарелке.

– Нечем кормить мне Гошу. Оставишь – конечно, хлеба с макаронами дам. Сегодня. Завтра – не обещаю.

– Как нечем? Но… – растерялся Степа.

– Нечем. До пенсии осталось две недели. У меня триста рублей. За комнатку коммуналку заплатил, электричество, телефон, пару раз в аптеку сходил – всё, пенсия закончилась.

– А… а как же вы живете?

– Крупы варю. Ребенка так нельзя кормить. И жизнь у меня безалаберная. Ему в школу ходить надо, уроки делать. А я сижу, пишу – дня иногда не замечаю. Если соседи орут – до четырех, до пяти утра пишу. Всё равно не уснешь. Соседи у меня беспокойные. По двенадцать человек в таких вот апартаментах, как у меня, живут. Спят вповалку и в очередь.

– А ваши книги продаются в магазинах?

Матвей улыбнулся:

– Конечно.

– Почему же вы деньги за них не получаете?

– Деньги получает тот, кто издает книги и кто их продает. А писать – это дело такое, романтическое, не про деньги… Да и не дело вовсе. Разве это дело? Сегодня пишу – завтра в парке весь день гуляю, на людей смотрю, с кошками бездомными разговариваю…

Степа с сомнением слушал старика.

– В Интернете прочитай про меня, – сказал Матвей. – Вера Лялина – любимый автор многих женщин.

Степа засмеялся.

– Что ты? – слегка нахмурился Матвей.

– А я – любимый актер многих женщин.

Матвей присмотрелся к нему.

– Не знаю тебя.

– Я только в одном фильме играл, но в очень известном.

– Большую роль?

– Главную.

– У него там волосы крашеные! – объявил Гоша, не отрываясь от телефона.

– Слышишь, значит? Сгущенку будешь? Отковыряем сейчас… Там под корочкой еще пара ложечек есть, для внучка моего… Слезай, сынок… – Матвей похлопал Гошу по коленке. – Так ты на самом деле богатый, значит? Раз артист…

– Нет. У меня тоже закончились деньги. Но у меня не триста рублей осталось, чуть больше. Я понял. Хорошо, я вам дам денег на еду. И Гоша пусть у меня живет.

– Мне денег не надо. А за Гошей присмотришь? Ты ведь не каждый день пьешь?

– Нет, не каждый.

– А вообще пьешь почему?

Степа пожал плечами.

– От слабости? – спросил Матвей, очень внимательно рассматривая Степу, так, что тому стало неловко.

Степа отмахнулся:

– Временное.

– Не заметишь, как станет постоянным, – проговорил старик. – Не в моих правилах учить, но…

– А в книжках вы не учите жизни? – удивился Степа.

Матвей, молча покачав головой, достал две чашки и стакан с отколотым краем. Заварил один пакетик чая на всех, положил сгущенки в каждую чашку, отковыряв ее со дна.

– У меня здесь персонажей – видал сколько? По коридору бегом бегают или ноги таскают… В каждой такой комнатке – роман с продолжением, пиши не хочу. Кого тут только нет! Беженцы всех родов и видов.

– В смысле? – не понял Степа.

– Все откуда-то или от кого-то бежали. Кто от войны, кто от родных, кто от неудач, кто за счастьем в Москву, кто от самого себя. Вот я и наблюдаю за ними. И не писать не могу, я уже тебе говорил. Я, кстати, еще недавно сутки-трое работал, так у меня побольше денег было. Гошу даже в детский театр водил, билеты на пятый ряд покупал. Но теперь всё – возраст, погнали. Кому такой сторож нужен!.. И в дворники не берут, там все братья и дяди вот этой чумазой мелкотни, которая сейчас по коридору бегала, работают. Вдесятером наш палисадничек метут. Я когда-то его за полчаса утром убирал.

– Вы работали дворником? – изумился Степан.

– А что тут такого? Поэты всю дорогу истопниками работали, да кем только не работали! Не всем же в Переделкино да в Америке жить.

– Удивительно…

– Да, я пробовал в школе работать, когда моложе был. Но сил и нервов столько уходило – на написание книг совсем ничего не оставалось. А у меня же читатели, они ждут, письма пишут вот мне в Интернете…

Степа слушал с сомнением, поэтому Матвей, ухмыльнувшись, открыл что-то в компьютере, кивнул:

– Хочешь, вот, посмотри! Пишут мне…

– Да нет, ладно, я верю… Просто странно… Неужели вам так хочется писать, что вы добровольно живете вот так… – Степа обвел глазами комнатку.

– Мне нравится, как я живу! – рассердился Матвей. – Я хорошо живу! Сам с собой в ладу. Мне всего хватает. Не нравится – не живи так. И сейчас уходи, всё! Мне работать надо, главу заканчивать. А то я выйду оттуда и иногда войти обратно не могу.

– Откуда? Куда? – не понял Степа.

– А из того мира, – совершенно серьезно ответил Матвей. – Это ведь мир параллельный. Я ничего не придумываю. Это там есть. И я иногда вижу, слышу, иногда зайти туда могу. А иногда – всё. Закрыто – и всё тут. Ничего не вижу, не знаю. Схематически придумать могу, а всё мертвое, потому что придуманное. А вот когда дверца-то открывается – то всё по-живому идет. И отклик тогда другой. Женщины Вере Лялиной пишут, рассказывают о своих судьбах, кто совета просит, кто хочет, чтобы она, то есть я, написала о них…

– И вы пишете? – осторожно спросил Степан, потому что всё больше убеждался, что дед Гоши – человек необычный. «Старик»! Известная писательница Вера Лялина, а не просто старик!

– Иногда. Но это всё не то. Главное всё – там… – Матвей показал куда-то мимо Степы, мимо окна, мимо всего. Лицо у него стало мечтательным. Старик задумчиво покачал головой, как будто оттуда ему что-то сказали.

– Что? – спросил Степа. – Слышите что-то?

– И слышу, и вижу, так что идите, идите… пока дверь не закрылась…

Степа успел заметить, что на сайте, который открыл Матвей, рядом с фамилией «Лялина» стояла фотография достаточно молодой, красивой женщины с тонким лицом, задумчивыми глазами. Женщина длинными изящными пальцами теребила шелковый розовый платок, накинутый на шею, смотрела на тебя внимательно, в уголках рта пряталась улыбка… Степа взял отложенную книгу. Да, та же женщина. Чуть другой ракурс, и лицо – то же, да не то, как будто в зеркале снимали, ну да… родинка на другой стороне, платок чуть светлее…

– Что? Хороша? – усмехнулся Матвей.

– А кто это?

– Это я. Вера Лялина.

– А на самом деле?

– Не знаю, – пожал плечами Матвей. – Нашел где-то фото. Оно одно и есть, на всех книгах. Тут меня попросили дать другую фотографию, порадовать читательниц, а я говорю: «Где ж я вам другое фото возьму?» Так они сами фото перевернули, подсветили по-другому, сейчас ведь все можно сделать в компьютере. Из старика – младенца, если надо. И наоборот. Вот такая теперь фотография на книгах.

– Здо́рово…

Степа опять взял книгу. Да, немного другая женщина, та же красотка, но чуть уставшая. Поплыл овал лица, стал менее четким, собрались морщины у глаз. Даже взгляд стал менее ярким. Женщина как будто постарела лет на пятнадцать, но осталась такая же красивая, и в глазах – та же загадка.

– А как же вы ходите на встречи со зрителями… то есть… с читателями?

– Да никак. Ходила вместо меня одна актриса пару-тройку раз. Глупышка такая… В областном театре когда-то работала, играла совсем мало, потом дома засела с ребенком, никто толком ее и не знал. Я ей тексты для встреч писал, чтобы знала, что говорить, просил, чтобы учила наизусть цитаты великих и мои ответы, но если ее что-то неожиданное спрашивали, такие казусы бывали… Теперь она уехала в Австралию, навсегда, и я даже рад. Потому что проболтаться могла.

– А почему ее фото на книгу не поставили? – поинтересовался Степа. – Это ведь не она?

– Не она. Так сначала я вот это фото нашел, жил с этим несколько лет, а потом уже – похожую актрису! Случайно, кстати. С Гошаном ходили на ёлки, там Снегурочка была. Стояла и молчала, улыбалась – прекрасная, как Царевна Лебедь… И я аж ахнул – так это же просто моя Вера Лялина! Я потом к ней подошел, она всё понять не могла, в чем дело, переспрашивала, не верила, сама схожесть не видела. А книжки мои читала. Но когда ее попробовали сфотографировать – у нее никакой загадки в глазах. А у этой – есть.

Степа заслушался старика. Если он так пишет, как говорит – слово за слово, ведет-ведет тебя куда-то, петелька-крючочек, петелька-крючочек, и ты уже забыл, о чем думал до того, как слушать стал, то понятно, почему его женщины с удовольствием читают.

– И что, все в издательстве знают, что вы мужчина, – и никуда это не просочилось?

– Ну, во-первых, не все… А во-вторых – кому это нужно!.. – вздохнул Матвей. – Ты на тиражи мои посмотри. Даром что в любви и дружбе читательницы признаются. Но прочитают несколько тысяч человек мои книги или не прочитают – ничего на этой земле, к сожалению, не изменится.

– А вы пишете, чтобы изменилось? – негромко спросил Степа.

– В том числе и для этого. Есть такое слово «призвание». Не слышал? Так вот, когда тебя призвали, ты уже по-другому не можешь. Гоша! – окликнул старик внука, который допил чай и, не замечая этого, снова взял пустую чашку. – Что делать с ним?

– У него тоже свой мир, как у вас, – заметил Степа.

– Э-э, нет. У него мир – чужой. И его завлекают в этот мир.

– Кто? – засмеялся Степа. – Американцы? Жидорептилоиды, которые построили себе бункеры на случай Третьей мировой? И сами ее раздувают?

– Ты зря смеешься, какой же ты глупый! Понятно, актер. Да, американцы, которые хотят захватить мир. Практически уже захватили.

– Это у вас с советских времен осталось, наверное. Тогда все врагов вокруг видели, искали американских шпионов.

Матвей прищурился.

– Самое обидное, что таким глупым и неразвитым, как ты, можно вложить в голову всё что угодно.

– Я иногда новости смотрю, – обиделся Степа. – И Толстого читал по программе.

– Толстой тебе про шпионов рассказал?

– Нет. Но…

– Ты глупый. Займись собой, пока не поздно, пока совсем не спился. Знаешь… Оставляй мне Гошу.

– Вам же кормить его нечем!

– Ничего, пусть макароны поест. Потом придумаем что-нибудь. Соседка Нинель накормит – видел толстуху, ходила по коридору? Тоже одна живет, и деньги у нее есть. Свою квартиру сдает, здесь живет, ест с утра до вечера. Говорит: есть перестану, только если взорвусь. Вот, накормит Георгия, женщина ведь! Не даст с голоду погибнуть. Это лучше, чем с таким глупцом он будет жить, пусть даже временно. Глупость заразна! Не верит он, что американцы хотят захватить мир!

Степа не мог понять, отчего так рассвирепел дед Матвей.

– Давай, давай, иди!

– Нет. – Степа постарался сказать это как можно тверже. – Матвей, он пойдет со мной. Вы… пиши́те книги, а я с Гошей справлюсь как-нибудь. На это ума хватит. Гошан, вставай, двигаем к выходу!

Мальчик кивнул, встал, не отрываясь от телефона, и пошел к выходу из комнаты.

– Мне его даже и положить спать некуда, – пробурчал Матвей. – Могу пойти к Вере домой, да без ее разрешения как-то мне это несподручно.

– Там дверь захлопнулась, – неожиданно соврал ему Степа, сам не зная зачем, подчиняясь какой-то непонятной пока, неопределенной мысли. – Когда Веру уносили. Я надеюсь, ее скоро отпустят.

– Верка здоровая баба, вон деньжищ каких заработала, в дом буржуйский поселилась… – пробормотал Матвей. – Сколько миллионов квартиры ваши стоят?

– Много, – кивнул Степа. – Очень много. Мне за съемки прилично заплатили, всё равно не хватило.

– Машина небось у тебя «ламборджини»? – прищурился Гошин дед.

– Да нет, обычная «тойота».

– Мне всё равно! Я четыре года без холодильника жил и – ничего.

– Почему?

– Хотел понять, как раньше люди жили, когда у них ничего не было, а они счастливые были. Не то, что сейчас, с жиру бесятся, то девки голодают добровольно, до костей худеют, то еще хуже – пол себе меняют… Ты, Степан, иди за пацаном, иначе не ровен час он заиграется, уйдет, не разбирая дороги, потом искать его будешь. Однажды так было. Шел от меня домой, я в окно за ним смотрел, провожать не пошел. А что тут – близко, дойдет, думаю. Так он мимо дома протопал и ушел куда-то, с милицией потом возвращали.

Раздался звук сообщения в компьютере. Матвей показал Степе:

– Вот, видишь? – Он ткнул мышкой. – Читай: «Верочка, как ты была права! Сошло с меня это чувство ненужности. Я вчера вечером решила – не буду я больше от него ничего таить, взяла прямо так и сказала…» Видишь?

– Вы их обманываете, – заметил Степа.

– Вовсе нет! – Матвей подбоченился. – Ты не поймешь. Им нужна собеседница и романы мои нужны. Они себя узнают в героинях – в молодых, прекрасных. И хотят слышать мои советы.

– Как вы можете что-то советовать женщинам? – удивился Степа.

– А кто им еще посоветует? Такие же глупые, как они? Их подружки и сестры, безграмотные и самоуверенные, или мамы, родившиеся в другое время?

– Вы тоже родились в другое время…

– Я – писатель. Я живу и там, и здесь. Нигде и везде.

Степа с сомнением взглянул на Матвея. Надо хоть попробовать почитать, что он пишет. Так уверен в своей избранности и исключительности…

Гоша, приостановившийся было с телефоном у двери, тем временем вышел в коридор, не оборачиваясь ни на деда, ни на Степу, не поднимая головы от своей игры.

– Слова – это мысли и чувства. Э, где тебе понять!.. – Матвей махнул на Степу рукой.

Степа ничего отвечать не стал, лишь пожал плечами (с чего Матвей решил, что он совсем неразвитый?), кивнул писателю на прощание и побыстрее пошел за Гошей. Он видел, как маленькие смуглые мальчики подставили тому подножку, Гоша спокойно перешагнул и пошел дальше, всё так же глядя только в телефон.

Степа догнал Гошу, отобрал у него телефон. Мальчик неожиданно закричал, да так, что женщина, которая шла навстречу, неодобрительно покачала головой:

– Бьют детей, а потом удивляются, что у них вырастает! Что посеешь, то потом тебе на голову и…

Степа не стал дальше слушать, в растерянности вернул Гоше телефон.

– Ты чего так орешь?

– Не твое, не бери. Это моя эта… – Гоша телефоном почесал голову, – сейчас… собственность.

– Молодец. Кто научил?

– В школе…

Степа засмеялся.

– Да ладно! Класс у тебя какой?

– Второй.

– Как урок называется?

– Окружающий мир и эта… экономика!

– А при чем тут экономика? – хмыкнул Степа. – Хотя, конечно, в каком-то смысле это и есть окружающий нас с тобой мир… И что вы там делаете?

Гоша подумал.

– Этот… типа… как там… кредит…

– Кредит? На что? На чупа-чупс? Все, будешь меня консультировать. Давай завернем в магазин, купим чего-нибудь, отнесем Матвею и себе тоже на ужин.

– Дед не возьмет, – помотал головой Гоша.

– Почему?

– Мама всегда ему еду носит, а он ругается, выбрасывает даже…

– Зачем?

– Чтобы… – Гоша подумал, – чтобы мама не носила еду.

– Я понял. Тебе уроки надо делать?

– Неа.

– Совсем?

– Ну там… писать букву «ж». И еще это… типа… придумать… свой бизнес.

– Придумал? – хмыкнул Степа.

– Не-а. Димка говорит – надо, чтобы круто было, как у его папы…

– А папа чем занимается?

Степа и не мог предположить, что ему будет так интересно разговаривать с ребенком.

– Мой?

– Нет, Димкин. Ты же про своего ничего не знаешь.

– Знаю, – сказал Гоша. – А мама думает, что я не знаю.

– И что ты знаешь?

– Он нас бросил.

– Необязательно, – пожал плечами Степа. – Может быть, твоя мама его бросила. Или он служит в таком месте, что ему нельзя временно к вам приезжать. Такое тоже бывает. Например, если он на атомной подлодке. Или в космосе. Так что не переживай. Ты почему в таких ботинках?

Степа только сейчас обратил внимание, что Гоша почему-то в разных ботинках. Один синий, другой темно-серый, на толстой рифленой подошве.

– Я не нашел второй ботинок.

– Что, у обеих пар?

– Нет. Просто вот эти… синие… промокают. Мама говорит – не надевай их, сегодня лужи.

– Поэтому ты хотя бы один непромокающий надел, да? – хмыкнул Степа. – Логично. Я бы тоже так сделал.

По дороге домой Степа дозвонился в «скорую», с трудом узнал, куда увезли Веру, пытался позвонить деду Матвею, но тот, наверное, уже сел работать, на звонок не отвечал.

– Ну что, Гошан, придется тебе со мной недельку перекантоваться. Маму твою пока лечить будут. Уроки пошли делать. С экономикой я тебе не помогу, я не по этой части. Могу только подсказать, как профукать кредит. Так что будешь букву «ж» писать.

– Не! Это на потом. У меня каникулы.

– Как каникулы? – удивился Степа. – Осенние? Не рано? Еще ведь октябрь, начало только…

Гоша прожал плечами и снова уткнулся было в телефон.

– Э, нет, убирай телефон. А то ты с ним с ума уже сошел. Ничего не видишь и не слышишь. Сейчас перекусим и спать. А завтра пойдем в театр. Ты был когда-нибудь в театре?

– Не, не хочу, – твердо ответил Гоша. – Мы с мамой ходили, мне не понравилось. Я ушел.

– Ушел?

– Да. Тупо.

– То есть вот это – не тупо? – Степа щелкнул по его телефону. – А театр – тупо?

Гоша кивнул.

– А фильм мой ты досмотрел до конца?

– Да. Там круто. Ты там… – Гоша с восхищением посмотрел на Степу. – Крутой.

– Ясно. А книги – тупые?

– Тупые. Отстой.

– Ты хорошо читаешь, быстро?

Гоша пожал плечами.

– А мама тебе читает?

– Да ну, неохота.

Степа шел рядом с крохотным, по сравнению с ним, человечком и думал: неужели его отделяет от Матвея и даже от его родителей такая же пропасть, как Гошу от него? Он сам в семь лет стихи наизусть шпарил, читал уже два года увлеченно. Потом, правда, любовь к книгам как-то уменьшилась, особенно когда в театральный поступил. Никто вокруг не читал, к зачетам по литературе мучились, краткое содержание друг у друга списывали, кто где нашел получше…

– Как-то ты мне со стороны больше нравился, когда мы в лифте встречались, – заметил Степа.

Гоша взглянул на него.

– И ты мне.

– Смелый. А деваться тебе некуда. Будешь со мной жить пока. Дед Матвей тебя не берет.

– Я один буду дома, – заявил вдруг Гоша. – И тебя не пущу. Ты придурок.

– Ты не боишься, что я возьму тебя и… – Степа показал, как он кулаком делает из Гоши лепешку.

– Не-а, – сказал Гоша и на всякий случай отодвинулся от Степы.

– Хорошо, пожалуйста. Номер мой запиши и звони, если что. Очень ты мне нужен.

В лифте Гоша встал в угол, подальше от Степы, и продолжал играть.

– Тебе выходить! – кивнул ему Степа, когда лифт остановился на его этаже.

Мальчик молча вышел, продолжая играть.

– Ключ твой у меня! – Степа протянул мальчику ключ, увидев в глазах того некоторое сомнение, и решил спуститься к нему через некоторое время. Через… полчаса, например.

Степа приехал на свой этаж, подошел к двери и сначала не понял, что происходит.

На двери была наклейка с плохо читаемыми буквами «Опечатано» и письмо. На письме написано «Заказное»… Как странно, не вручили и в ящик внизу не положили… Думали, наверное, что он дома – сквозь замочную скважину видно, что внутри горит свет. Или вообще ничего не думали – всем всё равно. Не пойдет же такой бесправный и никому не нужный человек добиваться правды? Да и правда явно будет не на его стороне.

Степа быстро открыл конверт и проглядел письмо. Решение суда… Всё решили без него? Хотя он как-то так и думал. Были же предупреждения… Ему звонили, звонили, и всё так не вовремя… Пугали, угрожали… предлагали взять кредит на кредит, что, собственно, он один раз и сделал… Но почему шесть месяцев… Он думал – четыре… Оказывается, он не гасил долг и не платил проценты уже полгода… Или они не так считали, или как-то быстро прошло время… куда-то оно потерялось…Время, его, Степы, время потерялось.

Недолго думая, Степа порвал тонкую полоску бумажки и открыл дверь. То, что он прочитал в приложенном к постановлению письме, было понятно. Он ожидал этого. Квартира его оплачена не полностью, и ее теперь забирают за долги. Главное, чтобы не забрали машину. Машина оплачена, но ведь и она может пойти в счет долга? Разобраться в этом трудно, Степа никогда ничего не докажет, истории он такие слышал и каждый раз ужасался, думая, что лично он бы не выпутался… На юристов денег нет, а сам он не справится, ни одного заявления написать не сможет, а тем более внятно выступить на суде. Да и чем бы он попробовал оправдаться? Глупостью?

Степа прошел на кухню, налил полный стакан вина, поднес было ко рту и остановился. Нет. Так дело не пойдет. Он вылил в раковину вино и из стакана, и из бутылки. Он и так столько времени потерял – в прямом смысле.

А насчет квартиры… Почему он думал, что есть еще два месяца? Он не сильно вникал в условия рассрочки, тем более они были какие-то оригинальные, ему показалось, очень выгодные, но вот это как-то запало в голову – шесть месяцев, в течение которых надо погасить хотя бы часть долга. Нельзя не выплачивать… А еще ведь проценты по второму кредиту, тот ничего толком не покрыл, лишь половину… И больше не дают, он же не платит проценты вовремя. А из чего ему платить? Когда он в долг сам у себя живет. Так что теперь делать? Не ждать же, когда его выведут под руки… Глупость ужасная… То есть получается, что все те деньги, которые он заплатил за квартиру, просто пропали? Как это выяснить? У кого? Надо пойти к какому-нибудь юристу, и жить ведь где-то надо…

Степа увидел, как на телефоне высветилось милое, так хорошо знакомое, до каждой родинки и складочки, лицо Веры. Его Веры, которая ушла от него. Почему она звонит именно сейчас? И почему звонит, а не пишет?

– Василёчек, привет, – ласково, как всегда, пропела Вера. Она ласковая и умеет говорить так, что сердиться на нее совершенно невозможно.

– Привет, – вздохнул Степа.

– Ну-ка включи видеосвязь, ты где сейчас?

– Дома, – сказал Степа и послушно включил видеосвязь.

– Фу, опять пьешь? – Вера наверняка увидела бутылки, которые стояли по всей кухне.

– Нет. Уже нет.

– Хорошо. Тогда… – Вера сделала паузу. – Тогда я сейчас приеду. Не возражаешь? Никого не ждешь?

Степа подумал. Вообще-то он вошел в опечатанную квартиру… Он ведь не знает, когда придут его выселять. И что ему будет за то, что он сорвал эту неприятную бумажку.

– Нет, не жду. Приезжай.

Это глупо. Это не нужно. Вера – чужая жена. Но когда она говорит «приеду», отказать ей невозможно. Степа ее не приглашал. Он просто согласился.

Степа прошел в ванную и глянул на себя в огромное зеркало. Да. Странно еще, что его кто-то узнаёт. Сам он себя не узнаёт.

Он стоял под горячим душем и думал о том, что же теперь делать и куда идти. До того, как Степа купил эту квартиру, он жил в общежитии, потом снимал квартиру вместе с двумя однокурсниками. Это было весело, но жизнь была похожа на сумасшедший дом. Когда шли съемки фильма, в Москве он почти не бывал. Куда ему идти теперь? К кому? Возвращаться к родителям?

Вера приехала быстрее, чем он рассчитывал. Он даже не успел распихать по шкафам валявшиеся по всей квартире вещи. Он думал, не рассказать ли ей о том, что произошло с его квартирой, но когда она вошла – беленькая, румяная, веселая, приятная, как обычно, – Степа передумал. А какой смысл ей рассказывать? Чем она может ему помочь? Вера пришла – это как веселый мультик, в котором ни слова серьезного. Приятно, весело и хорошо, все смеются, говорят глупости и пляшут на солнечной лужайке. А потом начнется обычная жизнь и проблемы, которые нужно будет решать.

– Ты уйдешь от мужа? – на всякий случай спросил Степа, после того как Вера, поцеловав его еще раз, изогнулась, как мягкая, гибкая, быстрая кошечка, и встала.

Нисколько не изменилась – ни фигурой, ни голосом. Так всё знакомо, так всё сразу всколыхнулось… Был момент в их отношениях, когда чуть-чуть, самую малость ему стала надоедать одинаковость их встреч, но надоесть как следует не успела. Вера вовремя вышла замуж. Сейчас он толком не понял, что произошло.

– Я соскучилась по тебе. Ты мой самый-самый любимый… – проворковала Вера и погладила его теплой, гладкой ручкой. – Ты прекрасен, как никогда. Я так люблю просто на тебя смотреть. И не просто… – Она засмеялась. И снова его поцеловала, и снова…

Степа закрыл глаза. А когда открыл, Вера уже быстро одевалась.

– Так, я поеду, – деловито сказала она. – Нет женщины, правильно? – Она мельком огляделась. – Значит, я опять буду твоей женщиной.

– Ты ушла от мужа? – повторил Степа.

– Я что, с ума сошла, Степик? Посмотри, во что я одета, и всё поймешь.

Степа сел на кровати.

– Во что?

– Ладно! Ты всегда такой был. Тебе же всё равно, во что я одета, во что ты одет… Как у тебя дела? – запоздало спросила она и засмеялась: – Уже некогда даже слушать, как у тебя дела. Я надеюсь, всё хорошо?

– Ну да, – кивнул Степа. – В окно пока не прыгнул.

– Не вздумай прыгать в окошко! – Вера погрозила ему пальчиком. – Ты чего? Такие красивые в окно прыгать не должны. А кого женщины любить тогда будут?

Степа пожал плечами.

– Так, ну-ка… – Она подошла к нему, взяла одной рукой за подбородок, другой убрала ему волосы со лба. – Что такое? Степик грустит? Ролей нет?

Степа подумал, что вот самое время все ей рассказать, открыл рот, но Вера поцеловала его и быстро вышла из комнаты.

– Я тебе напишу и еще приеду, поболтаем!

– Ага, – кивнул Степа.

Если иметь в виду, что приезжать ей больше некуда… Но сказать об этом как-то не получилось.

– Скучаю о тебе! – крикнула Вера из прихожей. – Не могу жить без твоей красоты! Вот представляешь? Встаю утром и думаю – как там мой Василёчек? Почти каждое утро думаю! Я рада, что у тебя никого нет. Ведь у тебя никого нет? А? – Вера заглянула в комнату, застегивая пальто.

Степа, сидя на кровати, помотал головой. Надо, наверно, встать, проводить ее. Она даже не заметила оборванную бумажку на двери. И вообще он хотел сказать, что встретил еще одну Веру, тоже прекрасную, но совсем другую, и теперь эта Вера болеет… Но не нашел нужных слов, да и Вера быстро-быстро собиралась. Сходила в сапожках на кухню, попила воды, быстренько его чмокнула, полностью одетая покрутилась перед большим зеркалом, заставила его встать, поцеловать ее на прощание.

Когда Вера уехала, Степа сел обратно на кровать, слушая себя, удивляясь, как же пусто внутри. Кажется, раньше так никогда не бывало. После близости с Верой у него как будто появлялись силы, хотелось срочно что-то делать, куда-то звонить, договариваться о работе, о новых ролях, куда-то ехать…

Он стряхнул несколько светлых волосков с подушки. Наверное, надо встать, одеться и пойти в магазин за вином. Это будет самое лучшее. Степа помотал головой. Вообще-то пить сейчас – это последнее дело. Просто уж очень тошно на душе после Вериного внезапного появления. Если бы он ее не любил… А он ее любил и, может быть, еще любит. Не поймешь. Полчаса назад казалось, что точно любит. Но это было полчаса назад.

Степа попытался собраться с мыслями. Звонить родителям, говорить, как у него всё паршиво, и ехать к ним? Степа представил, как он приедет, сядет на маленькой кухне перед родителями, как будто он учится в пятом классе и прогулял уроки… Мама будет его жалеть, отец – ругать. Наоборот – вряд ли. А дальше что? Отец заставит пойти искать работу. А какую работу можно найти в их городке? Где закрылись почти все предприятия, которых и так-то было раз два и обчёлся… Идти к отцу на полуживой, еле-еле сводящий концы с концами заводик? Проверять старую проводку? Пить с мужиками дешевое вино в перерыв и ждать конца рабочего дня, чтобы можно было напиться как следует?

Степа, размышляя, стал собираться. Ведь не оставлять же здесь свои вещи. Телевизор бы тоже взять, зимнюю куртку… ботинки… ноутбук… В письме написано: «освободить квартиру в течение суток»… Зачем тогда опечатывать было? Чтобы ему стало страшно, он побежал занимать деньги и всё уплатил? Квартиру тогда вернули бы? А как же постановление суда? Как-то это всё несерьезно… Вообще всё в жизни теперь как будто не по-настоящему… С какого момента? Когда это началось?

Степа несколько раз умылся холодной водой, попробовал расчесать спутанные волосы – Вера тоже их расчесывала, она раньше всегда так делала, и это было удивительное чувство… Степа помотал головой – совсем не время пускаться в воспоминания. И ничего в них нет – обман, пустое.

Быстро упаковав почти все вещи – у него ведь почти ничего не накопилось, кроме одежды, и то очень мало, он с сомнением позвонил все-таки своему однокурснику, с которым они когда-то вместе снимали квартиру.

– Тебе надолго? А то я теперь с девушкой живу.

– Хотя бы переночевать.

– Переночевать… У нас одна комната, она же кухня. Снимаем на двоих студию в семнадцать метров. А тебе горит?

Степа подумал.

– Да пока нет.

– Если прижмет, приходи, на пару ночей нормально. Но у нас теснота, имей в виду. И девушка у меня с характером – много курит, сильно душится…

Степа на всякий случай позвонил еще одному приятелю, Боре, с которым он сдружился на съемках у Мазорова, позвонил, просто чтобы убедиться, что тот в крайнем случае тоже не откажет. Но он уже решил, что ни у кого жить временно не будет. Ему только что пришла неожиданная и очень хорошая мысль в голову. Боря, конечно, сказал: «Приезжай, я сейчас теще позвоню, предупрежу, что тебе негде ночевать, она возражать не будет. Наверное». Друг – это друг. Но есть выход гораздо лучше. Ведь у него есть машина, есть деньги, немного, но есть – и на карточке, и тысяч семь бумажками завалялись по карманам и в кошельке. На бензин и еду хватит. Он может сесть и… поехать. Куда? Страна большая. Разберемся на ходу. Мысль, что машину могут отобрать за долги, опять мелькнула – может быть, прямо на дороге и отберут… Но Степа побыстрее отогнал эту мысль. Если решили отобрать, то уже бы это сделали – машина стоит во дворе, всё очень просто – подъехал и увез.

Степа оглядел собранные вещи, получается, у него толком и нет ничего – два объемных чемодана, несколько сумок, телевизор и еще отдельно мешок с ботинками, Вера любила ходить с ним в магазины и заставлять покупать всё новые и новые ботинки. Он закрыл дверь, отчетливо понимая, что дом, который он толком не успел полюбить, покидает сейчас, скорее всего, навсегда. Кое-как приладил сорванную бумажку на место – а кто знает, кто ее сорвал, может быть, соседи? Тем более, что ему сутки на сборы дали… «Странно, – мелькнула у него трезвая мысль, – а что же они не звонили, не предупреждали?» Но он мог и не услышать. Несколько дней совсем как-то выпали из жизни, когда самое дурное настроение у него было, когда казалось, что подошел к той самой черте, за которой – пустота, ничто…

Он зашел в лифт и помедлил, прежде чем нажать на кнопку с цифрой «1». А как же пацан? Степа представил, что тот сидит сейчас один, в пустой квартире, играет в телефон, что-то грызет… Невозможно ведь так его оставить. Сам он ничего не соображает, но Степа-то взрослый, хотя бы по документам. Даже если не все поступки взрослые. Вот Веру сейчас зачем пустил? Что он – зверек какой-то, со смазливой мордашкой, что она вот так влетела, покрутилась с ним и упорхнула, всем довольная? И тем, что есть он, Степа, и тем, что она пристроена и в полном шоколаде… Как это всё неправильно… Степа помотал головой. Двери лифта открылись на первом этаже, Степа выгрузил свои вещи и снова поехал наверх.

Мальчик дверь открыл не сразу, Степа уже подумал, что тот убежал к деду, на всякий случай жал на звонок, не отпуская его.

– Пошли, – сразу сказал Степа, как только дверь приоткрылась.

– Куда? – Гоша стоял в дверях с телефоном, весь измазанный шоколадом.

– Одевайся. К деду.

– Нет.

– Гоша… Мне надо уехать.

– И чо? – воинственно спросил его мальчик и попытался закрыть дверь.

– Ничего. Одевайся, я сказал. Я не могу тебя здесь одного оставить. Я… уезжаю, а у тебя больше никого знакомых нет, правильно?

Гоша закивал, потом замотал головой:

– К деду не пойду!

– Почему?

– Он псих.

– Ну… хорошо… – Степа постарался не раздражаться. Что тягаться на равных с маленьким мальчиком, стоявшим сейчас перед ним, как взъерошенный котенок, только-только научившийся выпускать крохотные коготки? – Ладно. А почему он псих?

– Псих. Я от него убегу. Мама меня отводит, я убегаю.

– А кстати, еще к кому-то мама тебя отводила?

Гоша пожал плечами, подумал.

– Да.

– К кому? Думай! Может быть, в нашем доме? К соседке, да?

– Да.

– На какой этаж?

– Не знаю. Не помню.

– Ладно. У тебя каникулы… вот, давай поедем… гм… на экскурсию. Оденься потеплее, но сначала умойся, ты вымазался весь.

– Ага, – Гоша неожиданно покладисто кивнул. – У меня вот тут болит, – показал он на живот. – И еще вот тут. – Он растянул пальцами рот и показал зубы и язык.

– А ты много шоколада съел?

Гоша неопределенно пожал плечами. Степа заглянул из прихожей в комнату, увидел разодранные пачки чипсов, шоколада, открытую коробку конфет. Когда Степа раньше видел Гошу с Верой, мальчик казался ему таким паинькой… Стоял, хлопал глазами… Как с ним обращаться? Степа никогда не общался так близко с детьми. У кого-то из его ровесников уже есть дети, но Степа не готов, категорически не готов заводить детей. Правда, дети появляются и тогда, когда ты совершенно не готов к этому. Иногда он думал – вот забеременела бы Вера, его Вера, прежняя, ласковая, быстрая… Что бы было? Но Вера не беременела. Степа не спрашивал – почему. Так бывает, наверное. Женщины ведь что-то делают, чтобы не было детей.

Степа подтолкнул зазевавшегося Гошу, тот брыкнулся в ответ. Степа дал ему легкий подзатыльник, мальчишка громко заревел. Степа растерялся.

– Ты чего? Больно?

Гоша продолжал плакать, размазывать слезы, судорожно всхлипывать. Степа совершенно не знал, что сказать, и просто обнял мальчика. Тот сначала оттолкнул Степу, а потом прислонился к нему, даже обнял обеими руками. Степа растерялся еще больше, взял ключи, лежавшие на тумбочке у дверей, покрутил ими.

– Ну вот. Хорош реветь, а? Мы с тобой отправляемся в необычное путешествие. К маме твоей пока всё равно не пустят, я звонил, узнавал. Ей нужен покой и лечение. Так что… Съездим на пару-тройку дней и… вернемся. Другого я пока придумать не могу. Давай бери вещи.

– Какие? – доверчиво спросил Гоша, одновременно стуча ногой по стене.

– Шапку. Не знаю… свитер… Что там у тебя есть… Ботинок второй найди…

Степа остановился у магазина, вышел из машины. Гоша, не обращая на него внимания, продолжал на заднем сиденье играть.

– Эй, ку-ку! – Степа открыл дверцу и натянул Гоше шапку на лицо.

Гоша поправил шапку и опять уткнулся в телефон.

– Ну, нет, слушай, так не пойдет. – Степа попытался взять телефон, но Гоша ловко отодвинулся в другой угол. – Слушай, ты что, вообще, что ли? Вылезай… Нельзя в машине одному… Воды надо купить. И съесть что-то…

С большим трудом вынув мальчика из машины, Степа подтолкнул того в сторону магазина, оставив его телефон в машине.

В магазине Гоша набрал полные руки чипсов и конфет, принес к кассе.

– А твоя мама разрешает тебе всё это есть? – поинтересовался Степа.

– Не-а, – легко ответил Гоша. – Она же в больнице.

– Легко ты успокоился, а ревел-то как, когда я пришел… – заметил Степа. – Ладно, я пробью всё это, конечно, с одним условием, что ты будешь меня слушаться.

– Ага! – улыбнулся довольный Гоша.

Степа вдруг увидел, как мальчик похож на свою мать. Какое это странное чувство. Он этого никогда не знал. Ему нравится эта женщина, точно нравится. А вот это ее сын, так похожий на нее, когда улыбается… У него такой же ровный носик, четко очерченный подбородок и, кажется, такие же глаза. Как удивительно, наверное, если ребенок так похож на тебя самого. Вот были бы у него, к примеру, еще такие же уши, как у Степы, круглые, но слегка оттопыренные…

Степа тряхнул головой. Его о чем-то спросила кассирша.

– У вас недостаточно средств! – повторила она.

– Еще раз попробуйте, не может быть, – ответил Степа. – Денег полно. На чипсы и колбасу с шоколадом нам точно хватит, да, Гошан? – подмигнул он мальчику. – И вас можем угостить.

Степа услышал, как стоявшие сзади две девчушки лет пятнадцати вдруг завозились, захихикали, одна стала спрашивать другую: «Кто? Чо? Не… Не он… Чо – он? Круто…» Степа повернулся к ним, они замолкли. Потом одна смело спросила:

– А… это вы?

– Нет, – пожал плечами Степа.

Последнее время его совершенно не узнавали, может быть, потому что он часто ходил в низко надвинутом на лицо капюшоне. Или еще почему-то. Изменился.

– Нет, вы… – стала кокетничать девчушка. – Класс… – Она тут же повернулась и стала фотографировать себя вместе со Степой. – Молодой человек, – вздохнула кассирша, – не проходит ваша карточка. Вон банкомат, попробуйте снять деньги. Может, там вам больше повезет.

Степа подошел к банкомату, на всякий случай попробовал, но он уже понял, что все деньги, которые оставались у него на карточке, сняты в счет погашения его долга по кредиту. Мало им его квартиры?

– Ну что? – Немолодая кассирша с симпатией смотрела на Степу.

Он отлично знал этот эффект. Женщины проникались к нему материнской, сестринской симпатией, любовью, которая очень быстро, иногда мгновенно переходила в настоящую влюбленность. Часто бывало именно так. Он вызывал у женщин человеческие чувства. Но только не у Веры, не у той, с кем он столько времени встречался. Вера всегда видела в нем мужчину, всегда хотела близости, хотела любить его неутомимо, до изнеможения. Степа помотал головой. Лезут и лезут мысли о ней, потому что тело живет самостоятельной жизнью, телу наплевать, что Степе сейчас нечем его кормить.

– Наличные есть? – негромко спросила его кассирша.

– Есть… – растерянно ответил Степа, краем глаза наблюдая за Гошей. Тот, по всей видимости, нацелился еще на одну шоколадку, огромную, толстую, с широкой подарочной лентой. – На место положи! – велел Степа мальчику. – Денег нет.

– Я ж говорю, ты лох, – четко ответил ему Гоша, быстро разорвал упаковку и надкусил шоколадку.

– Умный мальчик, – засмеялась кассирша. – Фильмы правильные смотрит. Надо как американцы! Бороться за себя! Помните в этом… в американском фильме… ой, забыла… А за это придется заплатить.

К ним уже подошел охранник, нарочито громко говоривший с кем-то по рации.

– Тебя засекли, – кивнул Степа Гоше на охранника. – У меня денег нет. Чем расплачиваться будем? Твоими ушами?

Степа так серьезно это сказал, что две девчушки в один голос пискнули «Ой…», но не убежали, а стали снимать видео и ставить истории.

У Гоши тут же задрожали губы.

– Что ж вы так с сыном-то… – мягко, но укоризненно заметила кассирша. – С детьми так нельзя. Что, вообще денег нет?

– Есть. – Степа протянул ей две купюры по тысяче рублей.

– С вас две сто, – уточнила кассирша. – Или оставляйте что-то, перебьем.

Степа, не долго думая, убрал дорогую колбасу, весь шоколад, чипсы, орешки, из сладостей оставил одну пачку печенья и зефир.

– Я это не ем. – Гоша показал на сыр и помидоры.

– Не балуйте так! – посоветовала кассирша.

– Да это не сын! – ответил наконец ей Степа.

– Да? А похож… Красивый мальчик…

– Куда мне… рано!.. – улыбнулся Степа. Он увидел ее удивленный взгляд и поспешил убрать продукты в пакет.

А что делать, если он не чувствует себя взрослым? Разве он виноват в этом? Ему так трудно заниматься всеми взрослыми делами – документами, бумагами, договорами… Вот заключил он такой неудачный договор кредита. И проценты большие, и рассрочка маленькая. Когда он рассказал об этом по телефону родителям, те страшно взволновались, но было уже поздно. Степа попробовал поговорить в банке, а там только руками развели – подпись-то стоит. Какая разница, хорошо Степа подумал или плохо? Взрослый человек!.. Обратного хода нет. Так какие ему дети!.. И еще чужие. Тем более такие избалованные и неуправляемые.

– Знаешь что, пацан, – строго сказал Степа, когда они вышли из магазина. – Я вообще тебя сейчас к деду Матвею отведу и оставлю у него под дверью…

– Нет! – крикнул Гоша и вознамерился убежать.

– Погоди-ка… – Степа вовремя схватил Гошу за руку и крепко держал. Он увидел, что у его машины стоит человек в форме с погонами и сравнивает номер с записью в планшете. – Так… Вот это уже хуже. Если у нас с тобой еще машину отберут…

Машина стояла очень удобно. Степа угадал момент, когда пристав, а это явно был он, отошел кому-то звонить, быстро втолкнул Гошу в машину, сел сам и рванул с места. Пристав что-то ему кричал, но было поздно.

– Бандиты… – покачал головой Степа. – При чем тут моя машина и деньги на карточке? Всё равно ведь квартиру отобрали… Но как это докажешь? Кому? У них – всё, у меня теперь ничего. Поехали.

– Погоня будет? – аж подпрыгнул на сиденье мальчик.

– Что ты радуешься? – покосился на него Степа. – Тебе, кстати, впереди можно сидеть? Нет, наверное. Черт, я не готов к детям в моей машине, и вообще… Ладно, пристегнись пока. Выедем из города – разберемся. Надеюсь, ДПС нас не остановит. Руки у этих бандитов не такие длинные.

– Что, настоящие бандиты? – уже не так радостно спросил Гоша.

– Ну, а кто они? Взяли квартиру, пусть успокоятся. Они же всё у меня решили забрать, вообще. Кроме меня самого. Только я по-прежнему никому не нужен.

– Ты лох, – прокомментировал Гоша.

От такой наглости мальчика Степа лишь покачал головой.

– Чувства самосохранения у тебя нет. Я сказал – выброшу тебя на дороге, если будешь наглеть. – Он услышал мелодию телефона. Не часто ему теперь звонят. – Да!..

– Степонька, здравствуй, дорогой! – ласково поздоровалась с ним знакомая киношница. – Это Генриетта Львовна, помнишь, я у Мазорова на картине была ассистентом?

– Здрас-сьте… да, Генриетта Львовна…

– Голос хороший. Не пьешь больше?

Степа молча пожал плечами. Она-то откуда знает? Раззвонили друзья-знакомые, значит. Неприятно… Денег он ни у кого не занимал, не дрался, в карты ничего не проигрывал – он вообще не играет. Кому какое дело, что он пьет и сидит без работы?

– Степонька, не молчи.

– Не пью.

– Это хорошо… У меня для тебя такое предложение…

Степа быстро ушел в крайний левый ряд, потому что увидел справа пост ДПС. Лучше побыстрее проехать и не подставляться.

– Шикарное просто предложение, – продолжила Генриетта. – Прямо сейчас подработать хочешь?

– Прямо сейчас? – удивился Степа. Лажа какая-то, ясно. – А что делать надо?

– Да ничего вообще! Пару снимков.

– В каком виде?

Генриетта засмеялась:

– В нормальном виде, не переживай. В одетом. Тут у нас намечено было, да не пришел человечек, со съемок не отпустили. А уже всё готово. Все… гм… – она чуть запнулась, – …остальные приехали. Так я и подумала про тебя. Но надо прямо сейчас ехать.

– А куда? – Степа покосился на Гошу. Тот уже нашел телефон, который Степа убрал от него подальше, и снова играл, не обращая ни на что внимание.

– Ты на машине?

– Да.

– Отлично. Это за городом, по Минскому шоссе. Там… ну, в общем, ничего криминального, деньги отличные. Одевайся покрасивше, и, знаешь, летнее что-нибудь надень… Брейся да приезжай.

Степа взглянул на себя в зеркало. Хорошо, что борода и усы медленно растут, он и не помнит, когда брился в последний раз.

– У меня…гм… трехдневная. И я за рулем.

– А тебе идет?

– Вроде да.

– Ну, давай тогда небритый. Сейчас же модно. А одет как? Домой не заедешь?

– Домой – нет.

Степа мельком оглядел себя. Вроде нормально одет… Не грязно… Одежда у него вся новая, но иногда он забывает ее стирать и гладить. Сейчас в дорогу всё побросал в сумки и переоделся в новый свитер, ни разу не надёванный, и хорошие черные джинсы, зимние, правда, плотные, но так на улице и не лето уже…

– Ладно.

Степа решил, что ввязываться ни во что дурное он не будет, потому что знает себя: ввяжется – не выпутается. Как было в институте, когда узнал, что его собственный друг продавал потихоньку наркотики. Степа узнать-то узнал, а что делать с этим – не понимал. Сдать друга? Увещевать того не удавалось. Пару раз покурил смесь – тошно потом было несколько дней, больше не стал. Да друг и не настаивал, потому что на самом деле был его лучшим другом. Это потом уже пошло-поехало. Тот чуть не сел, открутился и… закрутил что-то по-крупному. Тут уж дорожки их разошлись окончательно. А пока два года жили вместе в комнате, Степа только маялся и места себе не находил.

Степа с сомнением вошел в большую студию, оборудованную в двухэтажном загородном доме. Он оглянулся на Генриетту.

– Иди-иди! – махнула она ему. – Всё хорошо!

В соломенном шезлонге возлежала полураздетая девица в черном раздельном купальнике со стаканом ярко-лимонного напитка в руке и медленно размешивала его длинной полосатой трубочкой. Два парня выстраивали свет. Один из них, увидев Степу, бросил провода и пошел к нему, протягивая руку. Степа с трудом узнал помощника оператора Васю, одного из многих, кто работал на съемках у Мазорова.

– Привет, Вась! Что это всё такое? Клип, что ли? – спросил Степа, оглядываясь в поисках Гоши.

Тот, уже не растерявшись, сел на стул и в кои-то веки не уткнулся в телефон, а разглядывал студию.

– Так вот… – Вася кивнул на девицу, плавно приподнявшуюся и приближающуюся теперь к ним. – Сниматься с ней будешь.

– Степик, Степик, – заторопилась Генриетта, – я тебе всё сейчас объясню. Это просто для Инстаграма, да, Лейла?

Девица кивнула и подошла близко к Степе, откровенно разглядывая его.

– Не похож… – скривила она огромные губы.

– Ну, как не похож, как не похож, если это он сам? Степа, как твоя фамилия, скажи ей?

– Васильков, – пожал плечами Степа.

– Нет. – Девица шутливо оттолкнула Степу, потом потянула обратно за рукав. – Ладно… Красивый… Это не он, конечно… Денег таких не стоит… А грим ему сделаете? Как в фильме…

– Сейчас, сейчас…

– Генриетта Львовна… – Растерянный Степа все-таки отвел женщину в угол студии и постарался говорить потверже: – Что это? Что мне надо делать? Кто режиссер?

– Я – режиссер, Степик. Ничего тебе не надо делать. Это не фильм. И даже не клип. Парочка снимков и… еще прямой эфир в Инстаграме. Минутка там… две… Только ты одет плохо, по-зимнему. У тебя другая одежда есть? – Генриетта, не стесняясь, задрала Степин свитер. – Что там у тебя?

Когда долго не работаешь актером, забываешь, что с тобой могут обращаться как с ребенком, с человеком, лишенных всех прав, с умалишенным. Степа помедлил и всё же скинул с себя свитер. Генриетта с удовольствием погладила его по голому плечу, поправила лямку черной борцовки.

– Какой же ты, Степка, красавец. И вот что ты пьешь? Работы, что ли, нет? А почему ты по подиуму не ходишь? Рост, фигура… Ты же модель.

Степа пожал плечами.

– Не зовут. Да и… стыдно это.

– А пить дома не стыдно? Квартиру хоть купил, говорят, да?

– Отобрали уже квартиру, не смог заплатить, – вздохнул Степа.

– Да ты что!.. – покачала головой киношница. – Так, ну, слушай, что надо делать. Точнее, тебе ничего не надо делать. Сейчас тебе лицо и волосы подправлю…

– Вы сами?

– А что? Я всё умею делать. Зачем мне лишним людям платить? У нас вот видишь – два оператора, с двух точек снимем, один из них звуковик, он же электрик и шофер. И я. Гример, постижер, главный режиссер, главный бухгалтер, продюсер и сама себе ассистент. Всё.

– А какой сценарий?

Генриетта засмеялась:

– Да успокойся! Я ж тебе говорю – для Инстаграма. Девицы хотят ставить фото с известными людьми.

– Фото – в смысле?

– Ну, что ты заводишься? Просто фото. Обнимешь там ее…

– А прямой эфир – о чем?

– Мы поставим видеофон, как будто это всё происходит на Галапагосских островах, у меня есть очень красивое видео. Да всё уже готово, и шумы, и всё, не переживай. Поэтому по старинке и делаем, хотя проще с хромакеем, на зеленом фоне, потом р-раз – и что хочешь вставляй сзади. Хочешь – Багамы, хочешь – космос. Но девушка делает историю в прямом эфире для своих подписчиков, поэтому приходится изворачиваться.

– Она платит? – кивнул Степа на девицу.

– Ну да. Дочка хозяина… – Генриетта одними губами произнесла название огромного сетевого монстра, плодящего дешевые магазины через каждые пятьсот метров. – Одна из пятнадцати или шестнадцати детей от трех браков… – так же тихо добавила она, посмеиваясь. – Но денег навалом.

– Зачем ей я?

– Тихо, ты что! – одернула его Генриетта. – Я же сказала, нет? Михальский должен был приехать… Что-то там у него… А я уже ребят вызвала, они же сорвались! Что я их – подводить буду? Да и сама Лейла уже приехала… Ничего, на тебя уговорила. Тебя еще помнят. Помнят же? Ребята, у нас ведь Степик – звезда?

– Ага, – зевнул второй оператор, которого Степа видел впервые.

Степа обернулся на Гошу. Тот быстро потерял интерес к происходящему и стал играть в телефон.

– Ну… я не знаю… – неуверенно сказал Степа.

– Что ты не знаешь, что ты не знаешь? Мне бы кто столько денег дал за то, чтобы со мной просто сняться, я бы точно знала! Иди, садись! – Генриетта подтолкнула Степу на площадку.

Лейла уже улеглась обратно в шезлонг и, глядя в небольшое зеркало, подмазывала карандашом брови, и без того широкие и темные, нарисованные на гладко выбритом краю лба. Степа засмотрелся – как странно это женщины теперь делают – сбривают брови, чтобы нарисовать их заново… Что-то ему это напоминает, из истории, но историю он учил совсем плохо… Египтяне – да, точно! Сбривали волосы на голове и надевали парики!

Лейла, вытянув вперед поддутую верхнюю губу, размазывала на ней шарик перламутрового блеска.

– Хороша, хороша! – улыбнулась ей Генриетта. – Степ, ну хватит выпендриваться, иди! – прикрикнула она, потому что Степа, сделав шаг к Лейле, опять остановился.

– Я не понимаю… Это только для ее Инстаграма? Или еще для какого-то журнала? И что вы там напишете? Что она моя девушка?

– Ничего я писать не буду! – досадливо отмахнулась Генриетта. – Какой ты зануда, оказывается! Может, тебя поэтому больше не снимают? Тебе какая разница? Тебе слава нужна? Нужна. Деньги нужны? Нужны. Всё. Твоя девушка, не твоя… Ты женился, что ли? Такой щепетильный стал…

– Да я нет… Но…

Степа пытался сообразить, что же ему делать. Увидят родители – это ладно. Он же не в голом виде будет сниматься. Раздеться его не заставят. Увидит Вера – та, которая пришла сегодня и опять ушла, – туда, где она живет не с ним, а с мужем-продюсером, – ну и пусть увидит. Может, не придет больше. Бередить его не будет. А если увидит другая Вера? Та, что болеет и чей сын сидит сейчас в студии рядом с ним?

– Степ, ты мне съемку хочешь сорвать? Что за истерики?!. Ну-ка, давай, иди…

Степа аккуратно освободился от цепких рук Генриетты.

– Я не смогу, наверное, простите, Генриетта Львовна. Я…

– Что? – Генриетта внимательно посмотрела. – Сколько ты хочешь?

Степа пожал плечами.

– Нисколько. Просто я не могу.

– Да брось, Степик… Слушай… Я прибавлю тебе… восемь тысяч, хочешь? Ты меня разоришь, но я прибавлю… Давай так – я прибавляю десять, и всё. Это окончательно.

Степа хотел было сказать, что они про деньги пока так и не успели поговорить, к чему, собственно, Генриетта прибавляет? Но решил не продолжать этот разговор, чтобы она не подумала, что он торгуется. Он лишь молча покачал головой и пошел к выходу из студии, свистнув Гоше. Тот поднял на него глаза, слез со стула и пошел следом, играя в телефон.

– Э, нет!.. – Генриетта неожиданно ловко пробежала к выходу из студии, встала в дверях. – Степ, Степ… – Губы ее стали вздрагивать. – Ты бы хоть спросил, почему я это делаю! У меня мама болеет. Ей восемьдесят восемь. Ее лечить не хотят. Она старая. Оставили умирать. Но она моя мама. И я должна платить за всё, понимаешь? А получаю я сорок тысяч. Когда снимается фильм. А когда не снимается – ничего не получаю. Проедаю то, что получила. Вот придумала себе такой бизнес. Ничего же плохого. – Она понизила голос. – Ну, хочется дурам, чтобы все думали, что у них такие парни, как ты. Что тут плохого?..

– Неужели у нее нет парня?

– Я не знаю, Степа, какая разница! Значит, знаменитого нет. Или она хочет, чтобы парень ее ревновал.

– Тебя, Степка, зарежет ее чеченский друг, а ей новую машину подарит. Так и будет, – негромко засмеялся Вася.

– Степа, я тебя как человека прошу, – твердо сказала Генриетта. – Мальчик, иди посиди на стуле, держи вот… – Она достала из кармана шоколад и протянула Гоше. – Папа твой пока поработает.

Гоша посмотрел на Генриетту, потом на Степу, подергал того за рукав:

– Ты чо, мой папа?

– Иди, – кивнул ему Степа, – потом поговорим. Посиди там молча, подожди меня. Ладно. Я согласен.

– Ребята!.. – Генриетта кивнула операторам. – Давайте быстренько… шур-пур… Степик, задача у тебя такая… Садишься свободно, смеешься, обнимаешь девушку, пьешь коктейль, алкоголя там нет, потом посмотрим, что еще тебе делать…

– Я больше ничего не буду делать. – Степа внимательно посмотрел на Генриетту.

– Так и хорошо! Не делай. Ничего не надо. Мы фоны только менять будем. Снимаем молочный и крупный планы, имей в виду. Фон – просто так, чтобы не акцентировать. И ты как-нибудь переоденься… У тебя больше одежды нет? Ну и ладно… Борцовочку скинешь свою… Да и всё…

– А сколько мне заплатят? – негромко спросил Степа, кляня себя за мягкотелость. Разжалобила его Генриетта. Понятно, если мать болеет…

– Вот ты жадный какой, Степка, а! – засмеялась Генриетта. – Вася, поверни камеру левую, не то берет, не видишь? Угол лезет в кадр. Сколько заплатят… Сколько ты затребуешь у пожилой женщины, на которой дом, собаки, старая мать, дети, внуки… которая всем везде должна, сколько ты с такой женщины несчастной затребуешь? Десять тысяч мало тебе? – резко понизив голос, добавила она.

– Десять вы хотели вообще-то накинуть… – заметил Степа.

– Да? Ну, конечно. Десять накинуть на пять. Пятнашка – окончательная сумма.

– Нет таких цен, – не очень уверенно сказал Степа. Он на самом деле не знал, сколько сейчас может стоить фотосессия со знаменитостью. А главное – не знал, знаменитость ли он до сих пор. Не все же его теперь узнают.

– Товар – деньги – товар, Степик, – хмыкнула Генриетта. – Каков товар, такие деньги. Лейла ведь за тебя не как за Михальского заплатит. Это за него она готова была выложить… А за тебя – не-а. Так что считай мне тебе не из чего платить. Разве что из собственного кармана.

Степа понял, что Генриетту не переговорить. И еще вспомнил, кстати, что у него остались семь тысяч, точнее, шесть, на тысячу они уже купили еды. И машину надо каждые двести километров заправлять. На машине без бензина не поедешь.

– Хорошо. Ладно.

Степа кивнул, взял у Генриетту щетку, причесал волосы, она подпудрила ему лицо, взъерошила волосы, хотела подрисовать тени, но Степа отвел ее руку.

– Нет, я не крашу глаза на съемки.

– И не крась! – усмехнулась Генриетта. – Ну как же ты хорош! Не знаю, почему тебя больше не снимают. Ну и ладно, что ты зануда в жизни. Тетки только на тебя бежали бы смотреть телевизор. Особенно бабушки. У меня самой мама, когда была жива… – Генриетта прикусила язык, быстро взглянула на Степу.

Тот молча посмотрел на нее и пошел на площадку, где сидела Лейла на ядовито-зеленом фоне. Гоша неожиданно встал и подошел к нему.

– Мальчик, иди отсюда, – лениво бросила ему Лейла и с интересом стала вблизи рассматривать Степу. – У тебя разве дети есть? Я сейчас искала в Википедии, написано, что ты не женат и детей нет.

– Нет. – Степа взял за плечи Гошу. – Что ты хотел?

– Ты, чо, мой папа?

– Я тебе потом всё скажу. Посиди. Я работаю.

– Кем?

– Что кем? Артистом. Посмотри, как съемки происходят.

Гоша скривился.

– Это тупо. Я видел по телевизору. Не хочу.

– Молодец, молодец… – Генриетта покопалась в огромном меховом кармане, пришитом на длинный свитер, и достала оттуда еще две конфеты. – Иди поешь, мальчик. Степик, поближе к Лейле сядь, посвободнее, что ты как студент-первокурсник… Приляг у ее ног… Так, снимаем… Вася, тень – не видишь, нос удлиняет ей… И лицо плоское… Мальчики, почему тень, откуда? Что со второй камерой? Там тоже тень… Что со светом у нас? Зонтик подвинь, тени у вас! Правьте, быстро!.. Лейла, зайка, вы не крутитесь, ровненько посидите… Ага, вот теперь крутитесь как хотите… Степик, обними девушку, на ухо что-то шепчи… Так… поменяем мизансцену… Вася, давай двигай экран…

Степа поднял голову и увидел, что теперь на стене за ними – яркий и совершенно живой видеофон. Плещется бирюзовая вода, летают чайки, белоснежная пена набегающей волны…

– Круто… – прокомментировал Гоша.

– Так, Степик… борцовочку, как договорились, скидываешь… Лейла, что вы хотели поменять из одежды, пожалуйста…

– Я не договаривался снимать одежду… – попробовал поспорить Степа.

– Да какая это одежда!.. – замахала на него руками Генриетта. – Что это за одежда? Ерунда какая-то… Тряпочка… Давай-давай… – Она сама подошла к нему и стала задирать борцовку. – Тело-то тело… Рекламировать тебе надо протеиновые батончики… Хочешь, кстати, тут ребята искали фактурного парня, незамыленного… – Генриетта, приговаривая, всё тянула и тянула Степину майку. – Да что ты, как девка, честное слово! Я же не трусы тебя прошу снять… Давай раздевайся! А то ни копейки не получишь…

Степа обернулся на Гошу, во все глаза глядевшего теперь на то, что происходило на площадке. Как потасовка наметилась, тот сразу заинтересовался.

Генриетта, почувствовав Степину неуверенность, продолжила:

– Конечно, что же так людей обманывать? Говорил – буду сниматься, буду, а режиссер ему задание дает – он на попятную. Вот скажу – целуй Лейлу и поцелуешь. Не заплачу иначе. Всё, разговор короткий. – Генриетта еще больше вздыбила свои волосы, рыжеватые, с легкой проседью, когда-то крашенные в перечно-красный, который остался теперь только на концах неровными прядками.

– Странный разговор, – пробормотал Степа, чувствуя себя крайне неловко. – И съемки странные…

Лейла, снимавшая себя и Степу на телефон на новом фоне, который появился за ее спиной – темное небо, море, словно подсвеченное изнутри, мерцающие фонарики огней вдали, – вопросительно посмотрела на него и покривилась.

– Не страннее, чем у других! – ухмыльнулась Генриетта. – Садись теперь слева, колени убери куда-нибудь… Так вот, да. И обнимай Лейлу. Волосы ей поправляй. Красиво, да. Так, со звуком попробуем. Лишних звуков никаких не надо сейчас. Не вякаем, не шуршим. Тишина!

Лейла кивнула и поставила на специально заготовленную подставку айфон.

– Приве-ет, друзья… – заговорила она особым голосом, растягивая гласные. – Во-от… С вами я, Лейла… – Она засмеялась. – А это Степик, мой друг… – Она облокотилась на Степино плечо и погладила его по уху. – Помните Степу? Конечно… Он играл главную роль в блокбастере… Да… Вот так… Мы на Канарах… Привет… Привет… Хорошо… – Лейла стала читала сообщения, которые шли на экране ее айфона, и отвечать на некоторые. – Да, с ним… Кто такой Фаруз? Я его не знаю… Так ему и скажи – больше его не знаю… Степ, тебе вот привет передают… Нет, не познакомлю, он только мой…

Степа увидел краем глаза, как Гоша, сжимая в обеих руках свой телефон, встал и пошел прямо на них. Степа махнул ему рукой, но Гоша, не обращая внимания на знаки, зашел в кадр и потянул Степу за руку.

– Ты всё врешь, – громко сказал Гоша. – Это не море, а видос.

Лейла застыла на полуслове. Потом быстро ткнула пальцем в экран своего айфона, выключив прямой эфир.

– Ты чо? Куда попер? – неожиданно грубо заговорила она. – Это чо? Вы чо все стоите? Чо мне теперь делать? Он весь прямой эфир мне зарубил…

– Удали, да и всё, – сказал негромко ей Вася. – Сколько человек успело присоединиться к эфиру? Нисколько, я думаю.

– Думай молча! – огрызнулась Лейла. – У меня полтора миллиона подписчиков! Уроды… – пробормотала она себе под нос.

– Еще раз сделаем, не переживайте! – улыбнулась одними губами ей Генриетта. – И видео уже сняли в любом случае. И хромакейчик на всякий случай еще снимем, зеленый экран Вася притащит. А там вообще – что хочешь подставим, всё в лучшем виде будет. Мальчик, уйди, тебе сказали.

Гоша неожиданно показал ей язык и крепко взял за ногу Степу.

– Ну-ка, ну-ка… – Генриетта метнулась на площадку за Гошей и попробовала вытолкнуть его.

Он обернулся и укусил ее за руку.

– Ах, ты… Вот гаденыш какой!.. – Генриетта наотмашь ударила Гошу.

Он увернулся, тогда она изо всех сил толкнула его, мальчик пролетел пару метров, споткнулся о высокий осветительный прибор, Вася подхватил софит уже на лету, выругавшись. Генриетта начала ругаться, перемежая мат с тяжелыми, липкими, унизительными словами. Увидев, что Степа встал, резко оборвала сама себя: – Ладно, ребята. Всё, пойдем покурим да и продолжим.

Лейла демонстративно отвернулась и закурила электронную сигарету, не вставая со своего места.

Степа подхватил Гошу, ревущего на полу, приподнял его и вышел из студии.

– А ну, стой! – крикнула Генриетта. – А впрочем, иди!.. Я и из одного кадра могу конфетку сделать. А мы уже много сняли.

– Два фона еще надо бы, Генриетта Львовна, – заметил второй оператор.

– Нормально. Подставим.

– А прямой эфир? – вскинулась Лейла.

Генриетта развела руками.

Степа тем временем встал в дверях, выжидающе глядя на Генриетту. Она взяла пачку сигарет и попробовала выйти мимо него в дверь.

– Чего тебе? – подняла на него глаза Генриетта. – Будешь дальше сниматься?

– Нет.

– Тогда ты лучше уйди. Три свидетеля, как ты оскорблял меня. Унижал и ударил.

– Я вас?

– Да. Вась, ты видел?

Оператор, вздохнув, пожал плечами.

– Деньги заплатите мне, – произнес Степа как можно тверже.

– Какие деньги? – ужаснулась Генриетта. – Ты руку-то убери, я выйти хочу, покурить. Вести себя нормально надо было. А не строить из себя благонравного отца. У меня ребята здесь знаешь какие деньги зарабатывают?

– На чем? – все-таки спросил Степа, понимая, что всё бесполезно.

– Иди отсюда, – устало сказала Генриетта. – И знаешь, Степ, не обижайся. Каждый выживает как может. Зря даже я тебе позвонила. Я просто забыла, какой ты лох.

– Вспомнили теперь? – Степа посмотрел на Генриетту.

– Ага, вспомнила. Иди-иди. И не вздумай трепаться о сегодняшней съемке.

– А то что?

– Увидишь, – усмехнулась Генриетта. – Мне лишняя слава не нужна, в отличие от тебя. Да, Степка, ты не переживай! Поставит девица свои фото себе куда-то, да и всё.

– А видео вы зачем снимали?

– Да так, ни за чем, – пожала плечами Генриетта. – На память.

– Идем… – Гоша тянул за руку Степу.

Тот, вздохнув, пошел. Конечно, не надо сейчас уходить без денег. А как их получишь? Никак. Не драться же с Генриеттой.

– Долго еще? – в сотый раз повторил Гоша и стал с заднего сиденья тыкать пальцем в бок Степы.

– Руки убери, мешаешь.

– Нет, надоело, я устал.

– Тебе писать, что ли, нужно?

– Да!

– До заправки доедем, остановимся, бензина совсем нет, видишь?

Гоша высунул голову с заднего сиденья.

– Ага…

– Вот сиди, наблюдай за стрелкой. Если совсем бензин закончится – кричи.

– Что кричать? – серьезно спросил Гоша.

Степа улыбнулся про себя. Кажется, скоро он научится разговаривать с этим пацаном.

– Ты лох! – проорал Гоша ему в ухо.

– Ну, ты гад какой… – Степа потер ухо и потряс головой. – Барабанная перепонка чуть не лопнула…

– Я тебя ненавижу! Домой хочу.

– Раньше надо было думать, – сказал Степа, поглядывая в зеркало и чувствуя, как против его воли у него поднимается жалость к мальчику. Вот случись что-то с Верой – и что? Кому он будет нужен? Надо бы позвонить в больницу, узнать, как там она. Раз сама не звонит сыну, значит, еще не очень.

– Куда мы едем? Ты меня украл?

– Слушай… – Степа, видя растерянного, взъерошенного ребенка, решил, что самое лучшее сейчас – попытаться его отвлечь. – Ты же во втором классе учишься?

– Ага, – недоверчиво проговорил мальчик.

– А почему вы тогда до сих пор буквы учите?

– У нас некоторые вообще, это… не умеют писать… – нехотя начал объяснять Гоша. – А Берды неправильно пишет, не в ту сторону. И еще там… девчонки… А, еще казахи! Им наши буквы не нравятся! Они английскими пишут. Английские лучше.

– Ну, ясное дело, – кивнул Степа. – А тебе какие нравятся?

– Мне – американские.

– Почему?

Гоша помолчал.

– Ну, что молчишь?

Степа увидел впереди пост дорожной полиции и на всякий случай чуть уменьшил скорость, включил полный свет. Они любят, когда суетишься, завидев их. Так вернее не остановят. И главное – при этом на них не смотреть. Скорость сбросить, свет полный включить, а глазами не сталкиваться. Столкнешься – всё, у того рефлекс, махнет палкой. Раз смотришь, значит, в чем-то виноват.

Постовой проводил его взглядом, но не остановил. Так-то. Степа мельком взглянул на себя в зеркало. Не очень-то он и похож на себя самого… А каков он на самом деле? Тот, что был у Мазорова – на экране, супергерой, сражавшийся с динозаврами и полулюдьми-полуволками? Или тот, который выходил после съемок и страдал от насмешек? Не прижился он в съемочной группе, красивый-то он красивый, а смеялись, как над самым последним уродом. Или же тот, кто ходил по Москве два-три месяца после выхода фильма и не знал куда деваться от поклонниц, которые узнавали, подстерегали, писали, звонили, завалили сообщениями все его страницы в Сети, даже стояли у его дома. Или он такой, какой был сегодня утром, когда стоял у окна и думал… Лучше не вспоминать, о чем он думал. Неужели это было только сегодня?

Степа попытался сосредоточиться на дороге. Машин мало, от Москвы уже прилично отъехали, но по пустой дороге все ездят, как будто их выпустили погулять из сумасшедшего дома и предложили поводить машину, так, чтобы переключиться со своих обычных кошмаров, фобий и навязчивых состояний на приятную и опасную игру, смысла которой они не очень понимают, но играют с большой охотой и азартом.

На заправке Гоша не захотел выходить из машины, Степа стал его вытаскивать, тот долго сопротивлялся.

– Ты сказал, тебе нужно в туалет! – Степа пытался повернуть мальчика к себе лицом.

– Не-а, не пойду… – повторял Гоша, уткнувшись в телефон.

– Слушай, я человек спокойный, конечно…

– Ты алкаш! – смело ответил ему Гоша.

Степа молча вытряхнул мальчика из машины Гоша попробовал поорать, взяв высокую, пронзительную ноту «а-а-а!», но поскольку никто не обращал внимания, даже женщина, вылезавшая из соседней машины, он резко замолчал.

– Молодец. Идем. – Степа, не отпуская Гошиного плеча, пошел с ним в магазинчик на автозаправке. – Тебе туда! – Степа кивнул на дверь туалета.

– Ага, – сказал Гоша.

Степа рассчитался за бензин, обернулся и ахнул – Гоша на его глазах разодрал и быстро надкусил огромную шоколадную плитку дорогого швейцарского шоколада.

– Ну, ты… Опять за свое? У тебя что, болезнь какая-то? Сколько можно в магазинах шоколад жрать? У нас денег осталось – шиш с маслом, а ты… – Степа подошел, замахнулся, хотел дать тому подзатыльник, но Гоша неожиданно заревел – громко и, кажется, по-настоящему. – Ты чего? – растерялся Степа, оглядываясь. – Чего? Я же не дотронулся до тебя.

Гоша продолжал плакать. А Степа вспомнил, как однажды в детстве его мама почему-то не пришла домой. Напряженный отец тихо разговаривал с кем-то по телефону, на все его вопросы отвечал: «Всё хорошо!» Было Степе лет семь-восемь, как раз столько, сколько сейчас Гоше. Всё, что было потом, – забылось. А ту ночь он хорошо запомнил. Он слышал какие-то непонятные, страшные слова, слышал, как отец, не ложась, всё ходил по квартире, пил чай на кухне, выходил курить на лестничную площадку. Степа точно не знает, что ему снилось в ту ночь, а что было на самом деле. Мама потом пришла домой, через несколько дней, бледная, осунувшаяся, молчаливая, он понял, что ей сделали какую-то операцию. И забыл это на много лет, потому что мама всегда с отцом, у них всегда всё в порядке, они вместе, сильно не болеют, его любят… А сейчас он вспомнил ту пустоту, невыносимую, тянущую, свое отчаяние, одиночество, хотя рядом был отец, но он был не с ним, он был в своих мыслях и с мамой. А Степа лежал на кровати у окна, толком не спал, то засыпал, то просыпался, боялся, тосковал, мёрз, плакал, и ночь никак не кончалась.

Степа обнял мальчика, тот вырывался, но Степа крепко его держал.

– Хватит реветь! Всё с твоей мамой будет хорошо. Ешь теперь этот шоколад. – Степа хотел выругаться, но сдержался. Что требовать от пацана, если сам он, Степа, – раздолбай и алкаш. Вот даже дети так говорят. И люди уже почти не узнают его на улице. А ему это надо? Теперь непонятно. Раньше радовало.

– Куда мы едем? – совершенно по-взрослому спросил Гоша в машине.

– Поедем к моим родителям.

– А… – начал было мальчик.

Степа сделал знак Гоше, чтобы тот замолчал, и попробовал дозвониться в больницу. С десятого раза это ему удалось.

– Вера Калганова? – переспросила регистратор. – У нас такой нет.

– То есть? А, да, точно. Я забыл фамилию. Сейчас… Я знал, нашел ее паспорт, я звонил…

– Молодой человек, вы понимаете, что в больницу звоните? Вы что? – ответила ему регистратор. – У меня люди стоят, ждут, и звонки каждую минуту. Вы что хотите? Кого ищете?

Степа растерянно посмотрел на Гошу.

– Не помнишь, как мамина фамилия?

Тот помотал головой.

– Ее утром привезли к вам, мне в «Скорой» сказали, что в вашу больницу. Вера. Имя довольно редкое.

– Да как я по имени искать буду? – рассердилась регистратор.

– Вспоминай быстро, ты совсем глупый, что ли? – Степа толкнул Гошу.

– Не знаю. – Гоша, перемазанный шоколадом, еще заплаканный, быстро заталкивал огромные куски шоколада в рот так отчаянно, что Степа даже схватил его руку с очередным куском.

– Ладно, – вздохнула регистратор. – И почему я добрая такая? Вера, говоришь? По «Скорой»? У нас сегодня всего семь по «Скорой» было… Так… В какое отделение?

– В реанимацию.

– Так. Да, есть Вера. Вера Соколова. Тридцать семь лет. Состояние средней тяжести, стабильно тяжелое.

– А что с ней? Не вешайте трубку.

– Да не вешаю я. Написано – температура нормальная, стабильно тяжелое. Всё. Остальное врач скажет.

Степа посмотрел на Гошу.

– Может, зря мы с тобой уехали? Может, ей надо что-то? А где мне быть? У вас, что ли? Странно это… И тебя не оставишь… И дед у тебя странный такой…

– Он псих! – выкрикнул Гоша.

– Да я в курсе. Ладно, поехали.

Степа выехал на трассу.

– Я есть хочу! – Гоша стал с заднего сиденья теребить Степу. – Мне скучно. У меня телефон садится. Заряди мне телефон.

– Шоколад ешь.

– Не хочу больше… Вот тут болит… – Гоша ткнул себя в живот.

– Разбаловала тебя Вера и заболела поэтому, что ты такой вот… неадекват…

Степа увидел испуганный взгляд Гоши в зеркале.

– Ладно, шучу!.. Успокойся. Еще часа два ехать, а там у моих родителей поедим. Сиди тихо, не мешай мне, тогда быстро доедем.

Через какое-то время Степа взглянул в заднее зеркало – мальчик уснул, сжимая недоеденную плитку шоколада в руке. Через час быстрой езды по практически пустой дороге Степу тоже стало клонить в сон. Чтобы не заснуть, он пытался вспоминать стихи, которые когда-то учил наизусть. Ведь где-то в его голове они есть. Строчка, полстрочки, обрывки строфы без начала и конца. Лермонтов, Пушкин, Некрасов… Мама так всегда любила Некрасова. Маленький, он легко запоминал с ходу несколько строф, мама удивлялась и радовалась.

В голове неожиданно возникли строки – он недавно прочитал где-то в Сети и был потрясен – это же про него. «Я еще постою перед наглухо запертой дверью… Я еще постараюсь, конечно, взлететь хоть разок…» И в конце: «Побреду восвояси – смотреть зачарованно в бездну, в идиотской надежде, что бездна заметит меня…»[1] Степа повторял и повторял эти последние магические слова – «что бездна заметит меня…» Как же зовут поэта? Надо снова найти его и еще что-то почитать, может, в других строках Степа получит ответ на какой-то свой вопрос, самый важный. Как там дед Матвей сказал про «призвание»? А у него актерство – призвание или так, случайно выпавший ему проигрышный билет? Думал, что выиграл, а на самом деле, выходит, пока все только проиграл.

Мама в теплой длинной кофте, накинутой на домашнее платье в мелкий цветочек, которое так хорошо помнил Степа, открыла дверь, не спрашивая, кто пришел, и ахнула.

– Степка! А что же ты не позвонил!.. Я бы приготовила… А я, главное, весь день волнуюсь как-то, всё о тебе думаю… Чувствовала, что ты едешь ко мне, не знала, но чувствовала. Ну-ка… А кто это там такой?

Гоша шагнул из-за двери, молча глядя на Ольгу Петровну. Она же, внимательно рассмотрев мальчика, медленно поднесла руку ко лбу, качая головой, и выдохнула.

– Так, Степка… Ясно… Ну, я что-то в этом роде и предполагала… Ну, ботинки оба снимайте и проходите, не стойте в коридоре. Как же зовут твоего… – Степина мать нерешительно остановилась, посмотрела Степе в глаза, он лишь покачал головой. – Ладно, хорошо… Как зовут тебя? – спросила она мальчика.

– Гоша, – не очень охотно ответил тот, перетаптываясь с ноги на ногу.

– Хорошо, Гоша… – Мать опять цепко взглянула на Степу, потом обняла его, поцеловала. – Что-то ты, сынок, выглядишь усталым… Ты не болеешь? Не звонил нам столько… Я пыталась тебе звонить, телефон то отключен, то не отвечаешь… Что такое с тобой? Это твои вещи или мальчика? – Мать кивнула на большую сумку.

– Мои. Хорошо всё, мам. Вот Гоша очень голодный. Да и я поел бы…

Ольга Петровна отвела Гошу в ванную. Степа услышал, как Гоша что-то спрашивает, а его мать спокойно, как на уроке, убедительно, настойчиво ему повторяет. Хотел бы он сейчас поменяться с Гошей местами. Точнее, возрастом. Чтобы прийти домой, восьмилетним, чтобы мама заставила помыть руки, поесть, обязательно с хлебом, чтобы не нужно было думать о завтрашнем дне, о котором никак толком не думается. Потому что вообще непонятно, куда ему идти, что делать, куда себя девать.

– Степка… – Мама подошла к нему, маленькая рядом с ним, решительная, крепко взяла его за руку. – Ну что ты, сынок? Что? Заросший весь… Взгляд такой… Заблудился?

Степа кивнул.

– А это кто? Сын твой?

Степа помотал головой.

– Нет? Похож так… Точно нет?

Степа неожиданно для самого себя пожал плечами. А вот был бы это его сын, ведь многое по-другому повернулось бы в его жизни. Если бы жить надо было для кого-то… Степа вздохнул. Фантазии всё это. Мать не так поняла его вздох.

– Ну, понятно, что всё непросто, сынок, но я рада, что ты вместе с… – мать остро взглянула на сына, – с Гошей приехал. Расскажешь потом, если захочешь.

Степа снова кивнул.

Мать открыла холодильник, и Степа ахнул.

– Мам… а где продукты?

Мать обернулась.

– Какие продукты, сынок?

– Почему холодильник совсем пустой?

– Так… – чуть замялась мать, – зарплату же отцу третий месяц на заводе не платят! А рабочим уже пятый…

– Как же они живут?

– Вот так… – Мать показала на холодильник, из которого достала кастрюлю с супом и крохотный, аккуратно завернутый кусочек масла. – И даже хуже. Так и нам в школе часы прибавили, а зарплату сократили.

Степа быстро принес из прихожей пакет с продуктами.

– Мам, вот, я забыл отдать…

– Спасибо, Степка! Какие разносолы… – Ольга Петровна покачала головой. – Но у нас всё хорошо, не переживай. Суп вот есть. Хлеб есть, масло есть – что еще надо-то? Так бабушка моя, твоя прабабушка, всегда говорила.

Степа опустил голову. Как-то он не понял в тот раз, когда приезжал, на гребне славы, знаменитый и успешный, на новой машине из салона, – тоже шиканул, неоправданно дорогую машину купил, что у родителей так плохо с деньгами. Лучше бы вместо той квартиры, которой больше нет, он им денег дал. Не пришло даже в голову. Родители ведь еще не старые, оба работают.

– Папа скоро придет?

– Папа? – Мать немного замялась. – Он… сегодня не придет.

– Мам? – Степа внимательно взглянул на мать. – Всё хорошо?

– Да, сынок. – Ольга Петровна устало вздохнула. – Всё хорошо. Просто… Володя работает еще ночным сторожем.

– Сутки-трое?

– Да какой! – Мать махнула рукой. – Пять дней, точнее, ночей в неделю. Говорит – не перейти ли на повахтовый метод? Месяц работаешь без передыху, месяц отдыхаешь. Но для этого надо с работы уйти. Страшно. До пенсии три года все-таки. Мы надеемся, он успеет по-старому выйти, в шестьдесят. Но сторожем он сейчас получает столько же, как начальником смены на заводе. И деньги платят, не задерживают.

– А что сторожит, мам?

– Так клуб какой-то спортивный, что ли… Там в выходные открыто круглосуточно, но отец как раз домой приходит ночевать, высыпается, отдыхает… Вот… послезавтра придет…

– Ясно.

– Ты же, конечно, ненадолго приехал. Дела у тебя? До субботы останешься, нет, наверное?

– Не знаю пока, мам. Может, и останусь.

Что-то такое Степа услышал в голосе матери, какое-то сомнение. Но не понял, к чему оно относится.

Он увидел, как Гоша, похлебав супу, потихоньку достал свой телефон и стал в него тыкать. Потом протянул телефон Степе:

– Зарядить надо, я сказал тебе.

– Заряжай, ты же умный, сам всё знаешь!

– У меня зарядки нет… – растерянно ответил мальчик. – Надо купить.

– Ага, щас. Давай сюда свой телефон!

Степа взял у мальчика телефон и положил в карман. Зарядка у него была точно такая же, он решил, что зарядит, не говоря ничего мальчику, потому что может позвонить его мать.

– Отдохнешь как раз без своего телефончика! А то совсем с ума с ним сошел.

Гоша заныл, но Степа, не обращая на него внимания, стал есть. Суп был вкусный, его мама всегда готовила вкусно, но пустоватый.

– Степка, ну расскажи, где ты теперь работаешь, почему так редко звонишь? Я понимаю: у тебя там в Москве всего хватает… – Мать подперла голову руками и с любовью стала смотреть на Степу.

– Да ничего у меня там в Москве этой, мам!.. Как снялся у Мазорова – всё, как отрезало. И в театр не берут, из-за моего «с». Ну и вообще… Как-то всё… Не прижился я там, наверное. А теперь вот еще и квартиру отобрали.

– Как? Кто? – ужаснулась мать. – Бандиты?

– Да кому я нужен, мам!.. Банк! Слишком дорогую квартиру решил купить. Выплатить за нее не смог.

– Вот и мы с отцом взяли кредит на новую стиральную машину, а тут ему и деньги стали задерживать на работе. Говорят, вообще завод закроют… – начала было рассказывать мать, да осеклась, потому что Степа замер с ложкой в руке.

– На стиральную машину?! А сколько она стоит, мам?

– Так двенадцать же тысяч, сынок! Решили хорошую, чтобы с отжимом… А то тяжело мне уже отжимать белье…

– Мам… – Степа подошел к матери и обнял ее. – Подожди… А почему вы у меня денег не попросили?

– У тебя? Да перестань. Мы молодые еще… у сына просить не хватало…

Степа краем глаза посмотрел на Гошу, который, не доев суп, надкусив и бросив на стол кусок хлеба, встал и куда-то пошел.

– Ты далеко? – поинтересовался Степа.

Гоша, ничего не отвечая, улизнул за дверь.

– Мам, я пойду посмотрю, у него шило в одном месте, – сказал Степа и услышал грохот.

Одним прыжком он выскочил в тесный коридор между двумя комнатами и увидел Гошу, растерянно стоящего перед упавшим и расколовшимся дисковым телефоном, до сих пор жившим у родителей.

– Мам… – Степа виновато оглянулся на мать, вышедшую из комнаты. – Прости… Это такой человек… – Степа дернул Гошу за руку, тот попытался укусить его. – Я тебе укушу сейчас! Выброшу тебя вообще! Пойдешь пешком в Москву!

– Я пойду в полицию, скажу, что ты меня украл! – огрызнулся Гоша, пятясь. – Я просто взял его, а он упал.

– А зачем ты его взял?

– Я еще такого не видел…

– А я такого дебила, как ты, еще не видел никогда, – ответил ему Степа.

Гоша молча подошел к Степе и быстро укусил его за руку.

– Ты что, вообще, что ли? – Степа дал ему подзатыльник.

Гоша завыл и стал бросаться в Степу всем, что было в коридорчике, – книгами, журналами, тетрадками, лежавшими стопкой (наверное, подумал Степа, мать взяла на проверку). Степа дал ему еще один подзатыльник и тут же получил такой же от матери, вовремя подошедшей на шум.

– Приятно тебе? Ты что, Степа? Тебя самого били когда разве?

– Может, били бы – всё бы по-другому в жизни было, – пробормотал Степа.

– Да, конечно! – покачала головой мать. – Что же он у тебя такой неуправляемый? Телефон жалко, конечно, у нас другого нет. Но ничего. У меня мобильный вот есть… – Мать достала из ящика старенький черный «Нокиа». – Денег только положить на него надо. А так он очень хорошо работает.

– У меня есть деньги, мам… – Степа достал из нагрудного кармана тысячу рублей и протянул матери. – Вот, положи.

– Да я сто рублей положу, мне надолго хватит! – засмеялась мама.

– Ты сказал – у тебя шиш с маслом! – прищурился Гоша. – Ты лох.

– Гоша, так нельзя говорить своему… – мать помедлила, – …отцу. Да, Степа? Это ведь мой внук? – негромко спросила она сына.

Степа вздохнул и ничего не ответил. Вот хотел бы он иметь такого сына? Трудно сказать. Чтобы тот кусал его каждый день. Не готов он пока к такому. Никак не готов.

– Нет, мам, – как можно тверже ответил Степа, кляня самого себя за бесхребетность – почему он матери сразу так не сказал? – Это сын моей соседки. Она заболела. И вот я взял его с собой. И всё.

Степа сказал, и ему стало легче. Неожиданно он увидел, как у матери, которая очень редко плачет, намокли глаза.

– Да это я так, сынок, не обращай внимания… Просто я подумала… вот какое, подумала, счастье…

– Счастье? Вот этот… – Степа хотел покрепче выругаться, но при матери не стал. – Вот этот глист – счастье? Да ты посмотри на него!

– Как тебе не стыдно, сынок! – Ольга Петровна обняла ощетинившегося и сжавшегося Гошу. – Ну что ты кусаешься? Ты же не котенок и не щенок, ты же мальчик… Он тебя обижает, да?

– Нет! Отпусти!..

Гоша попытался вырваться, но Ольга Петровна стала гладить его по голове, и мальчик постепенно перестал брыкаться.

– Ну вот. Ну не внук, ладно. Будем с тобой дружить. А у тебя есть другая бабушка?

– У него дед есть, – сказал Степа. – Но он…

– …псих! – договорил Гоша.

– Он писатель и… не очень хочет быть дедушкой. Известный вроде. Как-то его зовут… А, вот! Вера Лялина.

– Дедушку зовут Вера Лялина? – удивилась мать. – Псевдоним? Пишет женские романы, правильно? Я не читала, но видела в библиотеке на полке. Книжечки такие маленькие, но толстенькие – розовые, голубые… Много, кажется, романов.

– Да. Это его дед пишет. Представляешь? Но Гошана взять к себе на пару дней он отказался. Такой вот персонаж… А больше у него никого нет.

– А у нас, знаешь, сынок… – сказала мать, гладя Гошу по голове, – тоже есть такой тут персонаж… Ехать, правда, не близко… Километров сто пятьдесят, но последние пятьдесят километров по проселочной, и там совсем дорога плохая, разбитая, так говорят люди… Но если съездишь – не пожалеешь.

– Он меня украл! – вдруг заявил Гоша, прячась от Степы за спиной Ольги Петровны. – Я хочу домой, к маме!

Степа пожал плечами:

– Я же говорю – дебил. Кому ты нужен, кроме меня?

Степина мать, обнимая мальчика одной рукой, внимательно смотрела на своего сына.

– Мам, ну ты-то что? – не выдержал Степа. – Я же тебе говорю – болеет его мать, в больницу попала. А парень сам ко мне прибежал. Он просто неадекват… У него в голове винегрет какой-то…

– Разве можно так говорить, сынок?

– Я тебе его оставлю, а сам завтра поеду – куда, ты говоришь, надо съездить? А сейчас пойду, хочу по городу пройтись.

– Так темно уже, сынок, осень, рано стало темнеть.

– Но фонари-то в городе остались, мам? – хмыкнул Степа.

– Ну, где-то остались, – вздохнула Ольга Петровна, – а где-то нет. Все уезжают – ни фонарей, ни людей, в центре разве что, у администрации и у кремля.

– Вот и хорошо, пройдусь до кремля, сто лет там не был. Только отдохнуть от него хочу, – Степа кивнул на Гошу. – Побудешь с ним?

– Но мне, Степик… – растерянно объяснила Ольга Петровна, – …на работу скоро надо…

– На работу? – удивился Степа. – Семь часов уже.

– Так у нас педсовет… обычно поздно… две смены в школе… – Ольга Петровна отвела глаза. – Гоша, детка, давай я тебе сейчас варенье достану, у меня баночка на Новый год припасена…

– Вот на Новый год и оставь, мам. Так куда мне поехать нужно?

– Не то чтобы нужно, Степа. Но понимаешь, у нас тут есть один человек, никто его толком не видел, точнее, кто-то видел, даже корреспонденты ездили, но то ли он их не пустил, то ли они его не нашли… Вроде с вертолета его видели… Я думала, тебе интересно будет.

– Снежный человек, что ли? – засмеялся Степа.

– Какой ты красивый все-таки у меня, сынок… – Ольга Петровна погладила сына. – И борода тебе, наверное, пойдет.

– Я побреюсь завтра, мам.

Ольга Петровна кивнула.

– Приезжай почаще, Степонька, пожалуйста… А то мне бывает очень одиноко.

– Ну, отец-то же есть… – пробормотал Степа, чувствуя себя неловко.

Почему он в прошлый раз не заметил, как постарела мать? Степа стал считать, сколько ей может быть лет. То ли пятьдесят четыре, то ли пятьдесят три… Или больше…

– Мам, а ты ведь на пенсию еще не вышла?

– Нет, сынок. – Ольга Петровна любовно погладила сына по щеке, с трудом дотягиваясь. – Мне еще год до пенсии, вроде должна успеть по-старому…

Степа краем глаза увидел, как Гоша, пятясь, пошел в гостиную.

– Сейчас, мам…

Степа вовремя подхватил Гошу, когда он, мгновенно взобравшись на подлокотник дивана, пытался снять с полки фигурку балерины. Степа вспомнил, как сам в детстве смотрел на эту фарфоровую балерину и очень хотел потрогать ее юбку, ажурную, тонкую, чтобы убедиться, что она не настоящая, не сомнется под руками, потрогать тонкие, ровные ножки балеринки, изумительно красивые… На них можно смотреть весь день и не насмотреться… или даже всю жизнь… Через много лет он увидел такие ноги – у соседки, у Гошиной мамы. Вот на кого она похожа! На фарфоровую балерину из его детства, которую не разрешали трогать. Это военный трофей, который мамин дед привез из Берлина. Степа смутно помнил споры вокруг нескольких трофейных вещей, как отец говорил, что это мародерство, а мама очень обижалась, спорила, защищала деда – так Степа понимал это.

– Мам, а еще, помнишь, лев был такой, с чернильницей. Можно я его посмотрю?

– Так Степка… – растерялась мать. – Я… пришлось вот… прости… льва у меня купили… просто совсем денег не было…

– Мам… – Степа подошел ближе к матери и встревоженно стал рассматривать ее лицо. – Что такое? Ты мне ничего не писала, не говорила… Мы же иногда разговариваем…

– Иногда, сынок… – усмехнулась мать. – Осталась только балерина. Ее не продаю. Как память – и о деде, и о твоем детстве. Ты все ходил вокруг этой балерины, помнишь? Я еще думала, что твоя жена будет на нее похожей. Так бывает. Остается неосознанный идеал из детства. А у тебя пока и жены нет. Рано, да, сынок? – Мать погладила Степу по руке. – Всё других учила. Горела на работе. А ты рос да и рос. Хороший мальчик был.

– Мам, так я и сейчас хороший… хотя бы нормальный… – пожал плечами Степа.

– Нормальный, – вздохнула мать. – А что ж тогда – и семьи-то у тебя нет, и вот с Гошей непонятно… – Ольга Петровна кивнула на Гошу, который теперь пытался открыть откидывающуюся крышку комода. – Там заперто, Гоша, не ковыряй. Я сейчас тебе книгу дам интересную. Мне уйти надо, сынок, часа на полтора, потом я приду.

– Всё хорошо, мам?

– Конечно, – кивнула мать.

Она дала Гоше большую книжку с полки. Мальчик недоуменно покрутил книгу туда-сюда и положил на диван.

– Что? Не будешь читать? – усмехнулся Степа.

– Отстой, – четко ответил ему Гоша. – Читают лохи. Дай мой телефон.

– Он разряжен.

– Купи мне зарядку.

– Слушай, а кем работает твоя мама? – спросил Степа.

– Я не знаю, – равнодушно ответил Гоша. – Она в башне работает.

– В какой башне?

– Дай телефон, фотка там.

– Словами объясни.

– Типа… – Гоша махнул неопределенно рукой. – Там… башня… типа… высокая…

– Ясно.

Когда мать ушла на педсовет, Степа стал дозваниваться в больницу. Через полчаса он все-таки узнал, что Веру перевели из реанимации в кардиологию, и решил, что нужно побыстрее потихоньку от Гоши зарядить его телефон. Мать наверняка из обычной палаты сразу будет звонить, беспокоиться.

Степа походил по квартире. После его просторной квартиры дома ему казалось тесно. Что-то беспокоило его, какая-то мысль… Он еще раз огляделся. Как-то странно. Как будто нет вещей отца. Теми, которыми он по идее должен пользоваться каждый день. Или есть, но видно, что до них давно никто не дотрагивался. Помазок в ванной комнате. Всё тот же, он отлично его помнит. Но сухой. В шкафу вещи висят так аккуратно… Зимние вещи. А сейчас – середина осени. Ботинки – летние, но очень старые. А тапочки вроде стоят…

Степа, думая, что это может означать, не заметил, как Гоша потихоньку открыл входную дверь. Услышал только, как дверь хлопнула. Степа в два прыжка догнал мальчишку на лестнице и вернул домой.

– Вот ты баран, а!.. – с досадой хлопнул он Гошу по затылку, а тот опять укусил Степу. – Так и будем кусаться? – покачал головой Степа, растирая руку. – Куда ты бежишь? От кого? Как ты домой без меня доберешься?

– Отпусти меня!..

– Слушай, да ты что, в самом деле! Ты же ко мне сам прибежал, сказал, что маме плохо, разве ты не помнишь?

Гоша с подозрением посмотрел на Степу.

– Что, не помнишь? Перегрелся, да? – И опять что-то, очень похожее на жалость, шевельнулось у Степы в душе. – Слушай, пойдем, я тебе покажу, у нас танк старый стоит… Стоял раньше, по крайней мере…

Гоша довольно равнодушно кивнул.

– Что, неинтересно?

Гоша пожал плечами:

– Не знаю.

– Странный ты какой. То вроде нормальный, то как будто недоразвитый.

– Ты – недоразвитый! – мгновенно отреагировал Гоша.

– Вот, и чувства самосохранения нет. Собственно, как и у меня.

– С-с-с… – передразнил Гоша Степу и тут же получил подзатыльник.

– Одевайся! Пойдем по городу пройдемся. Я бы один пошел, но ты всю квартиру разбомбишь.

Степа шел по улице с Гошей, ловя на себе вопросительные взгляды. Вот соседка из их двора, знает его с детства, махнула рукой, поздоровалась, внимательно взглянула на Гошу. Вот три девчушки лет четырнадцати в свете нескольких ярких фонарей на центральной площади точно узнали в нем героя фильма, стали щебетать, переглядываться, пересмеиваться. Но не подошли, следом не побежали.

– Степа! – Мужчина, выходивший с двумя большими пакетами из магазина с надписью «Пей-веселей», остановил его.

Степа не сразу, но узнал одноклассника. Вадим учился плохо, но одиннадцать классов все-таки окончил. Сейчас раздобрел, размордел, слегка даже полысел…

– Ты где? Как? – Вадим спрашивал так, как будто не знал, что Степа вообще-то хоть на время, но стал известен на всю страну.

– Да я… вот… из Москвы… – пробормотал Степа.

– А! Пойдем выпьем за встречу! Если не спешишь… Садись, – кивнул Вадим на большой коричневый внедорожник, небрежно припаркованный у магазина. – Садись-садись, чо стоять тут!

Степа, пожав плечами, с некоторым сомнением сел в машину, затащив с собой и Гошу.

– Сын? – спросил Вадик.

Степа неопределенно кивнул. Зачем пускаться в ненужные объяснения? Он увидел настороженный взгляд Гоши.

– Ага… Недавно сам с ним познакомился… – сказал Степа. – Не слушается меня пока.

– Не слушается? – Вадик взглянул на Гошу в переднее зеркало. – Так мы его на органы заберем. У нас как раз контора открылась. Всех таких вот пацанов можно сдавать. По пятьдесят евро за каждого. Если худой и сопливый, то дешевле. Сопли ничего сейчас не стоят. Ага, точно! – Вадик коротко хохотнул.

Степа увидел, как сзади в ужасе замер Гоша. Вадик подмигнул Степе:

– У меня двое, в разных местах. Тоже редко вижу, поэтому на капризы времени нет. Чуть что сразу – хоп! – одного сдал на органы, другого сделал. Не получилось – снова сдал. – Вадик сам громко заржал, видимо, это была его обычная шутка.

Степа хмыкнул, а Гоша вжался в кожаную спинку сиденья сзади, а когда они остановились на светофоре, стал отчаянно рваться из машины.

– Не-а, не откроешь, – зевнул Вадик. – Специально замки для таких, как ты, сделали.

– Ладно, Гошан, я тебя не отдам, – обернулся Степа к мальчику. – Не дрейфь. Мы к тебе едем?

– Не… – ухмыльнулся Вадик, – ко мне не стоит… Ресторан есть хороший, туда едем.

– Далеко.

– Да не. Сейчас приедем. У нас там своя точка… А ты чем в Москве занимаешься?

Степа понял, что это тот редкий случай, когда человек не только не смотрел фильм, но и не слышал о нем, не попалась даже реклама.

– Я… ну так… по-разному… учился. Сейчас вот к родителям приехал, давно не видел. А ты сам уезжал из города, что ли? – спросил Степа.

Вадик резко обогнал машину.

– Ага, из страны… на пару лет, помотался по Европе… Денег чуть-чуть сколотил. Женился… – Вадик глянул на Степу. – Ты нет? А я вот… – Он хмыкнул. – Жена у меня…

Степе показалось, что Вадику очень хочется рассказать о своей жене, но он ничего не стал спрашивать.

– Вот сейчас тут кручу сразу два дела. Строить будем, сносим старье… Народ бунтует, не хочет уезжать из своих развалюх. Кому они сдались? Нам дорогу вести и отель строить! Вот так… Если у тебя работы нет, мне люди нужны. Хочу шофера нормального себе взять. Надоело самому! Зря только упахиваться за рулем. Нервы, нервы надо беречь! Жена мне так и говорит: «Ты мне здоровый нужен…» Ты машину водишь?

– Машину? Ну да, вожу… – растерялся Степа.

– Чо, пойдешь ко мне?

Степа от неожиданности засмеялся.

– Шофером?

– А что? Не, ты можешь, конечно, и телохранителем… Зарплата выше… У меня есть парень, но вообще без мозгов. Сам его боюсь. Выгоню тогда его. У тебя как – разряды есть? Служил?

– Служил… – кивнул Степа, думая о том, что, собственно, может помешать ему пойти на работу к бывшему однокласснику его шофером и телохранителем. Слава? Бывшая слава. Диплом о высшем образовании, полученный в одном из лучших театральных вузов страны? А что с ним, с этим дипломом, делать? Если Степу никуда с ним не берут. Призвание, как говорил дед Матвей? А точно у Степы призвание?

– Ну чо, как? Поговорим сейчас… Мне свои люди нужны, надежные. Одноклассник – самое оно.

– Погоди… – сказал Степа, всматриваясь в женщину, стоящую на улице у магазина с какими-то листочками в руках. – Приостанови…

– Что? – Вадик резко остановился.

Машина, ехавшая сзади, не успела за его маневром и чуть не врезалась в бампер.

– Слушай… извини… созвонимся… – Степа, больше ничего не объясняя, быстро протянул руку Вадику, вышел, открыл заднюю дверцу, из которой с большой радостью выскочил Гоша и помчался в другую сторону.

Степа догнал Гошу, встряхнул и шепнул ему на ухо:

– Он тебя запомнил. Если ты со мной, тебя на органы не заберут! Здесь мафия по городу работает, ты не понял еще?

Гоша загнанным зверьком исподлобья посмотрел на Степу и кивнул.

– Всё, идешь со мной и больше не выступаешь.

Степа, не отпуская Гошину руку, подошел сзади к невысокой женщине, раздававшей листовки у магазина. На голове у нее был надет пышный золотистый парик, а на нем – шутовская черная шляпа в больших красных горошинах. Степа аккуратно взял ее за плечо.

– Мам…

Женщина вздрогнула и обернулась:

– Степка… Ты как здесь? Как ты меня нашел?

– Случайно, мам… А ты что здесь делаешь? Что это? Почему ты в таком виде? Ты сказала – педсовет…

Мать отвернулась на секунду, потом повернулась к нему и просто сказала:

– Я ничего плохого не делаю ведь, Степа. Тебе стыдно за меня? – Мать поправила шляпу, немного сбившуюся набок.

– Да нет… Но почему?..

– Возьмите, пожалуйста, заходите к нам в парикмахерскую, у нас скидки! И бар есть! Ирландский кофе! Ароматный, с пенкой! Всего за сорок девять рублей! – Мать протягивала листовки проходящим мимо людям. Кто-то брал, кто-то отрицательно качал головой. Какая-то пожилая женщина, увидев Ольгу Петровну, стала с ходу кричать:

– Ага, зазвала, говорит – кофе у них с пенкой! Третий – бесплатно! А мне волосы все сожгли! Смотри, смотри, куда ты зовешь людей! – Она натолкнулась взглядом на Степу, на секунду в растерянности замерла, потом ахнула: – Ой… Здрас-сьте… Это же… Я ж только вот фильм по телевизору смотрела… Вот правду, что ли, соседка сказала… Это чо, вы чо, из нашего города?

– Из нашего, – улыбнулся Степа. Вот женщины хотя бы его узнают, некоторые.

– Ой… ладно… А то мне волосы-то… эта вот зазвала… стоит… зазыва́ла!.. Себе волосы жги! – Приговаривая, женщина еще потолклась около них и пошла своей дорогой.

– Мам…

– Ну что, сынок, что? – устало вздохнула мать. – Часы мне сократили. Сначала прибавили, так что я взвыла, а потом оставили всего ничего. Новая директор у нас, энергичная, молодая… Чиновница. Ничего слушать не хочет. Что-то крутит, берет новых людей, заборы меняет, лестницы красит, покупает всё время что-то, требует письменных планов на неделю вперед… Каждый урок расписывать надо… А зарплаты теперь не хватает даже на оплату квартиры. Мы ведь трое прописаны, дорого платить.

– А если в школе узнают, что ты… вот здесь…

– Да пусть узнают. Знают уже. Дети некоторые задирались, смеялись. Надоело, перестали. Всё равно на литературе никто не слушает, никому это не нужно. Одна девочка на первой парте всё записывает, в Москву поедет поступать на журфак. А остальные ржут, в телефонах сидят, по классу ходят. А замечание сделаешь – они тебя матом кроют. Руки опускаются. Я уже их не трогаю. На русском дисциплина лучше, всем его сдавать же. Но русского у меня все часы отобрали.

– Почему?

– Молодым надо работать, Степа. Они институты оканчивают, им же надо где-то работать, у них безработица. Не все же с образованием учителя в торговлю идут. Некоторые учатся на учителя и работать хотят учителем, а не менеджером по продажам. Вот девочка хорошая пришла, ее взяли на работу. А мне что делать? Я полы мыла, потихоньку, в ресторане и рядом в игровом клубе, «Ставки на спорт» теперь называется у нас этот клуб. Так там трех узбечек взяли, они теперь с утра до ночи моют, двадцать четыре часа, а я только раз в день, рано утром приходила. А они на мою зарплату втроем работают и довольны, спят посменно. И в клубе чисто стало…

– А ученики, мам? Неужели никто не хочет готовиться к экзаменам?

– Теперь и без подготовки можно поступить. У нас вон филиал московского института – конкурса, считай, никакого. Лишь бы шли. А уж на платное – так вообще можно букв не знать. Были у меня два ученика, сынок, и денег я совсем мало брала. Но ушли – они теперь по Интернету с кем-то занимаются, из МГУ профессор. Дешево, и результаты вроде есть…

– Ясно. А отец знает?

– Отец… ну да… – Мать отвернулась. – Степик, я вот сейчас эту пачку раздам и свободна буду. Приду домой – поговорим.

– Сколько ты получишь за это, мам?

– Сто рублей, сынок, – спокойно ответила мать и выдержала взгляд сына. – Да, сто рублей. И мне не стыдно. Я не ворую и никого не обманываю. Мне нечем больше заработать.

– Дай мне. – Степа взял у матери пачку листовок. – Что там у вас? Стрижки? И кофе?

Мать кивнула.

– Для женщин?

– Для всех. Для женщин еще татуаж бровей дешево. И скидки для пенсионеров.

Степа глянул на Гошу, который неожиданно заинтересованно слушал их разговор. Вот не поймешь совсем детей. То уходят в свой мир и ничего их не трогает, а то вдруг какие-то совершенно взрослые темы заставляют всё забыть и слушать.

– А ты, Степка, выпивать стал, да? – неожиданно спросила его мать.

– Откуда ты знаешь? – удивился Степа.

– Ты прямо как маленький у меня… Всегда такой наивный был… – Мать погладила Степу по руке. – Опухший вон весь приехал. С перегаром… Красоту всю свою пропьешь…

– А говорила «красивый»… – усмехнулся Степа. – Ладно, не пропью, не переживай. У меня вон тормоз теперь такой!.. – Он кивнул на Гошу.

– Да для кого это когда препятствием было! – вздохнула мать. – Ну что, не берут у тебя листовки? Отдавай мне все.

– Нет уж. Господа! Кто хочет дешево и классно постричься, мимо не проходи! – начал Степа хорошо поставленным голосом. – Стрижки классические, прикольные, на хайпе, на щах…

Мать покачала головой:

– Как ты плохо разговаривать стал, Степка. В Москве нормальному языку разучился?

– Да почему, мам? – изумился Степа. – Это современный язык, модный. Народ сейчас пойдет. – Он увидел, как заулыбались две девчушки и свернули к ним.

– Ой, а можно у вас автограф? Это ведь вы? Здесь что, фильм снимается?

– Не, это реклама, скрытой камерой… – прощебетала вторая. – А можно с вами сфоткаться?

– Если в салон красоты пойдешь, – улыбнулся Степа.

Девчушки, не обращая никакого внимания на то, что он говорит, быстренько сфотографивались с ним и убежали.

– Ну что, мерчендайзер, ничего у тебя тоже не получится! – Мать похлопала Степу по щеке и забрала у него листочки рекламы. – Не продавцы мы с тобой, Степка, не менеджеры и не маркетологи.

– Давай я все листовки просто у тебя заберу.

– Нет, так нельзя. Там считают клиентов с листовками. И мне с этого еще дополнительно платят.

– Сколько, мам?

– Не спрашивай! – отмахнулась мать. – На хлеб с маслом хватает.

– Ужас… – Степа вспомнил, сколько он денег потратил за этот год. Дотрачивал съемочные. – Хорошо, давай я вместо тебя постою, а ты иди с Гошей домой.

Степа, не слушая возражений матери, снял с нее парик со шляпой. Надел на себя.

– Предупреди там… – он кивнул на окно парикмахерской, откуда уже выглядывали удивленные лица. – Пострижем, побреем…

– У нас не бреют, Степ… – улыбнулась мать.

– И ладно. Зато красиво звучит. Как будто фильм дореволюционный снимается.

– Тебе бы всё играть!.. – Мать покачала головой.

Степа тут же вспомнил, с каким боем уезжал в Москву, уже когда поступил, к началу учебного года. Он счастлив был, а родители неожиданно стали протестовать. А может, они тогда были правы и то, что ему казалось несбыточной прекрасной мечтой, – просто химеры?

Когда на улице совсем стемнело и Степа окончательно замерз, из парикмахерской вышла женщина, забрала у него остатки листовок и протянула пятьдесят рублей.

– Это всё? – изумился Степа.

Женщина молча взяла у него из рук пятьдесят рублей и ушла, заперев парикмахерскую.

Степа брел домой, вглядываясь в окна. Давно он не гулял вот так по своему городу. Что-то очень изменилось, что-то обветшало прямо на глазах – вроде еще в прошлый раз, когда он приезжал, это здание было не в таком аварийном состоянии, не обвалился еще у него бок, не были заколочены фанерой окна… Или он тогда так был сосредоточен на себе, что ничего вокруг не замечал? А люди живут, продолжают жить в таком доме. Двухэтажный дом сбоку осыпался, часть квартир пустует, а в другой половине – свет в окнах, два окна даже поменяли, аккуратные светлые занавески, цветок… Шесть или семь крупных белых цветков на длинном стебле орхидеи.

На улице уже почти никого не было. И раньше город пустел к вечеру, но не так. Наверно, многие уехали в Москву. А куда еще ехать? Ведь и он сам не остался здесь. А мог, наверное. Но тянула, манила Москва. Степа отлично помнил свое четкое ощущение – вся жизнь только там, в огромной, шумной, сверкающей Москве. Здесь, дома, ничего нет.

Дома Степа налил себе чаю, удивившись, как мирно сидит Гоша перед телевизором и смотрит какую-то вечернюю передачу ни о чем. Люди говорят, говорят, кто умеет говорить хорошо и кто не умеет. Ведущая, симпатичная блондиночка с длинными волосами, путаясь в словах, задавала по ходу разговора вопросы сумбурные, глупенькие, видимо, написано у нее было что-то совсем другое. Она пыталась возвращаться к сценарию, заглядывала в листочек, спрашивала по написанному редактором, но люди уходили в сторону, отвечали что-то свое, и она сбивалась, теряла мысль, это получалось живо и любопытно. Может быть, именно поэтому Гоша и смотрел?

– Мам… – Степа подсел к матери, тоже сидевшей перед телевизором, и обнял ее. Почувствовав под рукой плечо матери – теплое, хрупкое, Степа как-то растерялся. В груди стало горячо, сердце застучало. Он и не думал, что у них так здесь все… Он вообще ни о чем не думал. А мать как будто и не собирается ни плакать, ни жаловаться. Как ему быть? Расспрашивать? – Мам… Я папиных вещей не вижу. Где он?

– На работе, сынок, – ответила мать, не отводя глаз от телевизора.

– У вас всё хорошо?

– Я же сказала – да.

– А где тогда он?

– Дежурит в клубе.

– Можно к нему пойти?

Мать повернулась и посмотрела на Степу. Помолчала и ответила:

– Конечно.

– Скажи адрес.

– Хорошо, скажу. – Мать чуть отодвинулась от Степы и замолчала.

Он снова крепко обнял мать. Тогда та, на секунду сжавшись, вдруг наклонила голову и стала плакать, повернулась к нему и уткнулась в грудь.

Степа окончательно растерялся.

– Мам, мам…

– Степка, ну, ты же глупый такой… Ты же ничего не поймешь… Осуждать будешь… А я не осуждаю… Я Володю люблю… И понимаю… И желаю ему счастья…

– Не понимаю, мам… Что?

– Сынок, Володя, твой отец… – Мать подняла голову и заплаканными глазами посмотрела на Степу.

– Значит, всё неправда? Он не на работе?

– На работе. Только… домой больше не приходит. Точнее, у него другой дом. Но у нас всё хорошо, Степка, ты не думай! Мы друзья с Володей! Мы же столько лет вместе прожили. И я понимаю его как никто.

Мать плакала, но то, что она говорила, было для нее давно продуманным и выстраданным. Может быть, ей раньше просто некому это было сказать, но она для себя все решила – Степа это, по крайней мере, понял. Или не понял – почувствовал.

– Мам… расскажи…

– Что тут рассказывать, Степка! Это же не криминальные новости… Как расскажешь? Всего не расскажешь…

– Ты не всё расскажи.

– Хорошо. Гоша… – Мать тронула за плечо мальчика, который подперся кулачком и стал засыпать на диване. – Давай я тебя спать уложу, пойдем?

– Я сам… – встрепенулся Гоша. – Завтра к маме поедем? Я домой хочу. Мне здесь не нравится.

– Хорошо, хорошо, пойдем…

Степа смотрел, как мать, приговаривая, увела Гошу, и думал, что вот так она уводила его спать, будила, кормила много лет подряд. Мама хочет внука, надо же… Так разволновалась, обрадовалась… А он? Он хочет детей? Нет, конечно. Зачем? И с кем? Не с Верой же. Не с той Верой… А эту он еще не знает. Хороша-то она на вид хороша, но этого же мало. Наверное…

Мать вернулась, неся в гостиную из кухни большую чашку с чаем.

– Я его у себя положила, там удобнее. Разместимся же с тобой как-нибудь? Ляжешь на раскладушку, я на диван.

Степа пожал плечами:

– А надо его так баловать? Поспал бы на кресле.

– Нет у тебя пока отцовских чувств, да, Степка?

– Мам… Это соседский сын.

– Хорошо. Не говори.

– Лучше ты мне расскажи, ты обещала.

Мать вздохнула, провела рукой по его волосам:

– Спрашивай. Я не знаю, с чего начать.

– Почему отец… теперь не дома живет?

– Влюбился.

– Папа?! – хмыкнул Степа.

– А что ты думаешь – только ты можешь влюбиться?

Степа изо всех сил взъерошил волосы.

– Да ну, бред какой-то… Сколько ему лет?..

– Не говори так, сынок, – серьезно попросила мать.

– Он же тебя любит… – неуверенно проговорил Степа.

Мать пожала плечами.

– Не знаю, сынок. Любовь – такая странная субстанция… Просто переходит на другого. И всё. Вот была здесь – и нет. Теперь где-то в другом месте.

– А… кто она?

– Женщина.

– Мам… Ты видела ее? Какая она?

– Какая разница? – Ольга Петровна опустила голову.

– Не понимаю.

– Ведь дело не в ней. А в нем. Ему захотелось… вернуться в молодость.

– Вернулся? – Степа резко хлебнул горячего чаю, обжегся и отставил чашку.

– Да. Помолодел.

– Мам… Ты так это говоришь, как будто ты не жена ему, а сестра.

– Я же люблю его, Степка, и всегда буду любить. И я рада за него.

– Да ну нет! Что за изуверство! Чему ты радуешься? Что за ерунда?! Я пойду и скажу…

– Что ты скажешь? Что ты молодой и имеешь право на любовь, а он – нет?

Степа растерялся.

– Но… как же ты… как же вы…

– Мы – друзья. Для меня практически ничего не изменилось… Если Володе хорошо, то и мне хорошо. Он мне близкий и родной человек по-прежнему. Понимаешь, сынок?

Мать сказала это так беспомощно, что у Степы всё сжалось внутри. Он представил себе, как она вот так сидит, долгими вечерами, перед телевизором, одна. За окном темно – район их освещается плохо… потом идет по пустой квартире, ложится спать, ей не спится, она думает о чем-то своем… Не разобраться… Раньше он и не думал о таком. А теперь что – повзрослел?

– Мам… Для чего ты так говоришь? Чтобы я не пошел ему морду бить?

– Морду? Папе? – Мать горько улыбнулась. – Я говорю правду.

– А давно это у него?.. В смысле… – Степа запнулся.

– Сколько они встречались, я не знаю, а ушел он в начале лета.

– Вы же друзья, что ж он тебе, как другу, не сказал!..

– Не надо меня пинать, Степа. Я виновата в том, что он ушел. Я убеждена, что всегда виновата женщина. Но я, наверное, пропустила тот момент, когда ему стало очень скучно.

– Ты же не клоун, чтобы его развлекать… – неуверенно сказал Степа.

– Так всё сложно, Степа. Не знаю. Раньше всё знала. Других учила. А теперь не знаю. Читаю одни и те же книги, преподаю много лет. А не знаю. Мудрость в книгах та же, да я другая стала. Я теперь другими глазами классику читаю. Вижу, что и наши великие писатели тоже многого не знали. Вопросы себе задавали, а ответов не знали.

– Я пойду к отцу.

– Конечно, пойди. Он рад тебя будет видеть.

– Мам… – Степа повнимательнее присмотрелся к комнате. – А ведь здесь раньше была икона.

– Убрала, – просто сказала мать.

– Почему?

– Так. – Она отвернулась.

– Ты… больше не веришь в Бога?

– Нет. В смысле – верю. Но… Как тебе объяснить, сынок… В какой-то момент я стала так зависима от церкви. Даже не от веры, именно от церкви. Может быть, и это тоже немного раздражало Володю. Но я поняла, когда уже поздно было.

Степа видел: то, что говорит мать, для нее понятно давно. Она не впервые об этом задумывается.

– Ты в себе ищешь вину, мам? Ты ни в чем не виновата.

– Конечно, конечно, сынок… Так никто ни в чем не виноват…

– И как ты теперь – и без него, и без церкви?

– Почему… Я хожу иногда в церковь… Вот был день смерти бабушки… И так… иногда… Вера моя никуда не делась. Поначалу, когда он ушел, я вообще каждый день ходила в церковь. Стала там общаться много с женщинами. Принимала участие в жизни прихода. И, знаешь, мне стало трудней. Не легче. Пока я была там – всё хорошо. Но когда я приходила домой, мне было еще хуже, я чувствовала себя совсем одинокой и беспомощной. И очень… зависимой… Бога дома не было, Бог там оставался, в церкви… А дома была пустота… Не знаю, как объяснить. Может быть, я просто как-то неправильно верю.

– А что ты делаешь по вечерам, мам? – вдруг спросил Степа.

– Ты так изменился, сынок… – Мать погладила его по щеке и поцеловала. – Ты не пей больше, пожалуйста. Ты можешь погибнуть. Ты сильный, конечно, но не настолько.

– Я вообще не сильный, мам, – вздохнул Степа. – Я и сам не знаю, какой я.

– А хотел бы знать?

– Теперь да.

– Уже хорошо.

– Ты не сказала, что делаешь по вечерам, – напомнил Степа.

Мать улыбнулась.

– Все лето молилась. А потом стала понимать, что остальные люди – те, кто не молится с утра до вечера, не проводит в церкви каждый день по несколько часов, те, кто не соблюдает всех церковных устоев и праздников, многие из которых давно потеряли смысл в наше время, они для крестьян хороши были, которые жили на земле, – кажутся мне… ну, убогими, что ли, эти люди. Недоразвитыми. И не мне одной – я видела, как женщины из прихода всеми силами стараются агитировать, просвещать, рассылают сообщения о праздниках, поучают, свысока относятся к людям невоцерковленным, как будто только они обладают каким-то высшим знанием или особыми правами. И поняла, что стала практически такой же. Однажды как будто со стороны себя увидела. Иду, в платке, проповедница, всех «жалею», то есть презираю по сути, и нахожу этому такое лживое слово… Жалею убогих, понимаешь? Тех, которые там, в миру. А мы здесь все святые праведницы, знаем истину, несем свет дикарям. И мне это всё активно не понравилось.

– Мам… – Степа взял мать за руки. – Я вообще не думал… не знал… Как сказать, не знаю. Получается, ни о чем вообще, что ли, не думал. А сейчас, когда сам вдруг затормозил…

– Или тебя затормозили… – улыбнулась мать. – Бог-то есть, неважно, веришь ты в него или нет.

Степа помотал головой.

– Мне это мешает – когда я понимаю, что мною что-то руководит. Что бы я ни делал, всё уже решено или решено по-другому будет – у меня тогда опускаются руки. Поэтому мне лично вера мешает.

– Всё не так… Вера же не в том, что нами руководят и мы бессмысленные игрушки или существа, лишенные воли. Чтобы верить, тоже воля нужна. Особенно если ты веришь по-своему. А это грех вообще-то… Вот я и думаю об этом. И как-то заполняю свою жизнь.

– Не раздавай больше рекламу, хорошо? – попросил Степа.

– Сынок… – Мать погладила его по голове. – Меня это не настолько унижает. Я ведь не милостыню прошу. Больше, чем я была унижена в школе, когда у меня забрали моих детей, мои часы по русскому, мой класс, я не могла быть унижена. А перед этим еще Володя… Обрушился весь мой мир. Ничего, кроме тебя, не осталось. Да и ты у меня непристроенный. Поэтому я так обрадовалась, когда ты приехал с этим мальчиком. Я подумала – вот оно, ради чего стоит жить.

Степа в нерешительности замер. Потом зачем-то сказал, сам себя не понимая:

– Мам… это, в общем… мой сын.

– Да? – Ольга Петровна недоверчиво и обрадованно посмотрела ему в глаза. – А зачем же ты тогда…

– Потому что всё непросто.

– Хорошо. Я очень рада. Правда. – У матери на глазах выступили слезы, она их быстро вытерла. – Прости, пожалуйста. Но я… Степка… – Мать обняла Степу и крепко-крепко к нему прижалась. – Ты еще такой маленький для меня. Я совсем не вижу в тебе взрослого.

– Так его и нет, мам, – вздохнул Степа, – этого взрослого. Я и сам его не вижу.

Мать почему-то больше ничего не стала спрашивать – ни о Вере, ни о Гоше. Степа ждал ее новых вопросов, но она лишь гладила Степу по руке и молчала, словно боялась спросить и услышать что-то другое.

– Мам… – От неловкости Степа встал. – Я сейчас к отцу пойду. Он на вахте, ты говоришь?

– Да, – как-то отстраненно кивнула мать. – Да-да. В клубе должен быть. Он иногда мне оттуда пишет сообщения.

– Тебе? – удивился Степа.

– Я же говорю – мы друзья, – улыбнулась мать. – Я ему как старшая подружка. Или даже… как старшая сестра.

– Отец разве младше тебя?

– Был старше. Теперь чувствует себя младше, наверное. Он мне жалуется на здоровье, там ведь не пожалуешься, зачем ей это, она только раздражается, она еще в том возрасте, когда все проблемы со здоровьем кажутся надуманными или вызванными твоим собственным плохим поведением. У него с пищеварением проблемы, а она его на смех поднимает. Он лекарства свои прячет. А она его дедом в шутку зовет, представляешь? Как ему такое слышать? Папе еще пятьдесят восемь лет… Какой он дед?

– Мам… – Степе было неловко и странно это слышать. – Зачем отцу всё это?

– Степка… – улыбнулась мать. – Тебе вот какие девушки нравятся – молодые или старые?

– Молодые.

– Вот и ему тоже.

– Но он же…

Мать покачала головой.

– Володя еще очень молод душой. Сам как мальчишка. Он только внешне изменился.

– А на заводе что происходит?

– Он сам тебе расскажет. Завод наш закрыть собираются, именно поэтому ничего не платят. Сейчас обанкротят его новые хозяева и перепродадут за ничто. Или как-то по-другому сделают, люди много чего говорят, я плохо разбираюсь, к сожалению.

– А почему же он той… гм… женщине ничего этого не говорит?

– А зачем он будет жаловаться ей на свою несостоятельность? Он, наверное, делает вид, что всё в порядке.

– А кто она, мам?

– Молодая учительница, – снова вздохнула мать.

– Из вашей школы?

– Да. Папа же красивый. Ты на него очень похож. Он приходил к нам на какие-то мероприятия, мы с детьми концерты устраивали. Я думаю, она его там и приглядела. Она квартиру снимает… Вот он к ней ходил, я еще весной поняла, что что-то неладное происходит. А потом, как лето настало – соловьи, речка… – Мать невесело улыбнулась. – Папа же романтик. Учительница вся беленькая, крепкая, не худая, сама веселая, улыбка – богатство, полон рот белых зубов, волосы длинные, ниже попы, она их как распустит – просто лесная нимфа, знаешь, как с картины какой-то. Папа и почувствовал в себе что-то… Помолодел, повеселел… Ходил напевал, насвистывал, хорохорился, по утрам отжиматься стал… Я думала всё: да что такое случилось? Потом поняла… И спросила… А он взял и ответил. И я сказала: «Ну, иди тогда к ней». И он ушел. А сказала бы: «Останься», может, сил бы у него не хватило уйти…

Степа обнял мать.

– Я теперь буду здесь жить, мам. Разберемся.

– Ты не вернешься в Москву?

Степе показалось, что спросила она немного испуганно.

– Не знаю пока. Некуда возвращаться.

– А… Гоша?

Степа ничего не ответил, только руками развел.

– Я пошел к отцу, мам, говори, куда идти.

Степа увидел отца издалека. На совершенно пустой улице тот стоял под фонарем у входа в полуподвальное помещение и курил. Вывеска у спортклуба была невнятная, неярко светились синие буквы, слово Степа не понял, решил – что-то немецкое, много согласных. Ясно, кто знает, тот знает, посторонним совсем необязательно сюда приходить.

Степа не был готов встретить родителей в таком неожиданном качестве. Мать, которая раздает листовки, зазывая в салон-парикмахерскую, отец – охранник в спортивном клубе, который почему-то работает и ночью… Кто спортом в половине первого ночи занимается? Что за спорт такой?

Отец был одет в черную спецовку, военные пятнистые брюки, высокие бежевые ботинки, как у сержанта американской пехоты.

– Пап… – Степа подошел сзади.

Отец обернулся. Да, конечно, надо так любить отца, как всю жизнь его любила мать, чтобы видеть в нем молодого… Отец за этот год как будто постарел на пять лет и стал меньше ростом, почти на голову ниже Степы. Голубые, обычно веселые глаза потеряли блеск, сильно обозначились морщины у рта, на висках, стал подвисать подбородок. Отец был непривычно коротко пострижен, Степе показалось, что оставшиеся на макушке вихры отец слегка подкрашивает.

– А, Степа… – как-то отчужденно сказал отец и протянул ему руку. – Привет… сын… Ты… гм… когда приехал? А я вот… тут… Ты мать уже видел, да?

– Видел. – Степа понял, что совершенно не знает, как начать разговор с отцом о самом важном. А просто так болтать он не собирается. Самое важное, что отец предал мать. Пока Степа шел сюда, он это понял. Но как отцу об этом сказать? – Ты…

– Будешь? – Отец протянул ему сигареты.

Степа пожал плечами:

– Ты забыл? Я не курю…

– Ну да… Это я так… Думал, может, там, в Москве, закурил. Там все курят, – быстро заговорил отец. – Мода была – не курили, да прошла. Опять все закурили…

– Не все, – коротко ответил Степа.

Отец помолчал.

– Что, знаешь уже? – наконец спросил он, глубоко затянувшись в последний раз и выбросив подальше окурок.

Степа кивнул.

– Осуждаешь?

Степа пожал плечами:

– Мать жалко.

– Мне тоже жалко.

– Как ты там… вообще? Зачем? Ушел из дома… Она молодая, ладно. А мама как теперь должна… – Степа с трудом подбирал слова, кляня себя за то, что не умеет говорить выразительно и четко.

– Степ… ты не о том. Меня раздавил капитализм, понимаешь?

Степа ошарашенно посмотрел на отца. Сначала он подумал, что отец шутит. Но тот смотрел на него совершенно серьезно.

– Ты о чем? Я про маму тебе говорю. Какой капитализм?

– Как какой, сынок? Ты вообще ничего не понимаешь? Посмотри на меня! Я – ведущий инженер завода, ночью сторожу клуб, в котором… – Отец понизил голос. – Лучше тебе не знать, что здесь бывает, кто сюда приезжает и зачем.

– А ты здесь зачем? Чтобы эту… – Степа неопределенно качнул головой, – …кормить?

– Не говори так, сынок. Я с Мариной воспрял, понимаешь? Я лежал, придавленный, мать твоя мне примочки ставила. То передачку веселую включит, то пельмешками балует. А мне – жизнь не в жизнь. Пусто, бессмысленно. Зря жил. А с Мариной я понял – нет, еще жизнь продолжается…

– Подожди, – прервал его Степа, – давай сначала. Я не понял. Где ты лежал? Почему примочки? Ты попал в аварию?

Отец ухмыльнулся.

– Да вроде того, сынок. Мы все попали в аварию. Ты вообще не анализируешь, что происходит в стране?

– Я политику не люблю, пап. Давай лучше о вас с мамой поговорим…

– Погоди. Политику нельзя любить или не любить. Она объективно есть – это наша жизнь. То, как мы живем. Или как мы прозябаем. Или как погибаем. Вот у нас когда пошли слухи, что завод закрывается, что то, чем и ради чего мы жили, никому не нужно… Знаешь, кстати, что будет у нас? В части цехов уже потихоньку идет возня какая-то. Оборудование старое вывозят на свалку или на металл тащат. В одной части будет просто склад. Вместо завода – складские помещения. Все чем-то торгуют. Это единственное, чем можно жить, если сможешь пристроиться к остальным торгашам где-то сбоку. А во второй части, новее которая… та-то еще довоенная, а эта в шестидесятых построена… помнишь?

Степа пожал плечами. О чем говорит отец? Зачем? Заговаривает зубы ему, что ли?

– Нет, не помнишь, наверное… – Отец продолжал, как будто не замечая Степиной реакции: – Так вот там, по слухам, собираются строить развлекательный центр, с аквапарком! То есть электромоторы и двигатели никому не нужны, а игровые автоматы и теплая лужа с хлоркой – нужна.

Степа помотал головой.

– Пап, пап… погоди… при чем тут это? Я не хочу о таком говорить. Строили, не строили… склад… лужа… хлорка… Мама тут при чем? Я о ней хотел с тобой поговорить. А это всё… про капитализм какой-то… невозможно понять.

– А что же тут, сынок, невозможного? Ты совсем дурачок у нас, что ли?

– Почему? У меня высшее образование.

– Клоунское у тебя образование, сынок. Голосом даже не своим говоришь в фильме.

– У меня «с» плохое… – пробормотал Степа, чувствуя себя очень неудобно.

Отец стоял перед ним совершенно другой, чужой, как будто посторонний человек, просто похожий на его отца. Для Степы родители всегда были как одно целое. Они и правда раньше всегда были вдвоем. Или ему только так казалось? – Мать говорит, у тебя новая жизнь началась…

– Да, сынок, новая. Так я шел к своему логическому концу. С ярмарки шел, на которой всё потерял, ничего не продал, там меня обокрали, унизили. А теперь вот у меня забрезжило… Заново моя жизнь началась. Снова родился и зажил по-другому.

Степа выразительно хмыкнул и взглянул на вывеску спортклуба.

– Это, что ли, твоя новая жизнь?

– Мы с Мариной собираемся ребенка родить.

– Она беременная? – с трудом произнес это Степа.

– Пока нет. Но… – Отец чуть приосанился. – Всё будет. Обязательно у меня всё еще будет.

– Мать рекламные листовки раздает. У нее денег совсем нет.

Отец кивнул.

– Я знаю, мне говорили. Сама она не жалуется, гордая. И знает, что у меня теперь другие расходы, мы же пока с Мариной квартиру снимаем. Собираемся брать дом в кредит, я уже подыскал в деревне хороший дом, дорого только, кредит большой будет. Но матери я помогу. У меня здесь зарплата стабильная. Да и ты помоги, сынок, даром, что ли, ты крутишься в Москве? Как дела у тебя, кстати?

Степа подумал – не сказать ли отцу, как дела на самом деле, но слова не нашлись.

– Нормально, – проговорил он.

Отец хлопнул его по плечу.

– Молодец. Пойду я, Степа, посмотрю, как там и что. Мне проверять надо.

– Подожди, ты так и не сказал… – остановил отца Степа.

– Что именно не сказал? Да, кстати, а ты снимаешься где-то сейчас? Скоро новый фильм? – быстро спросил отец. – Ты зря нам так редко звонишь. Звонил бы матери, раз такой хороший. Осуждать меня легко. Что ты спросить хотел?

Степа молча пожал плечами. Что он может спросить еще у отца? Счастлив ли он? Вернется ли к матери? Как он мог так поступить? Что теперь всем им делать? Не боится ли он, что это просто ошибка? И что ее невозможно будет исправить? Уверен ли, что мать его примет обратно? Примет, конечно… Вон она как о нем говорила…

Степа молчал, и отец, собравшийся было уходить, достал новую сигарету. Покрутил ее, случайно сломал, выбросил, достал новую.

– Даже вкус табака другой стал, – проговорил он. – Понимаешь?

– Нет.

– Ты весь рыбный, Степка. Ты и в фильме такой. Зря только бабы на тебя заглядывают, толку от тебя нет. У тебя женщина есть в Москве? – Отец подмигнул Степе, но вышло это совершенно ненатурально.

Степа сжал губы. Не хочет и не может он говорить с отцом в таком тоне. Да, он уже стал забывать этот его вечный то насмешливо-презрительный, то грубовато-дружеский тон. С матерью ему всегда легче было говорить, потому что та разговаривает без подковырок, насмешек и шуток, не всегда понятных. Отец еще обижается, если не смеешься. Досмеялись!

– А что, никого нет? – продолжал настаивать отец.

– Ты мать обидел. У тебя, значит, новая жизнь, а у нее – логический конец и листовки?

– Ну, ты мозг!.. Думал-думал – придумал! Связал! Удивительно даже. Для тебя это прорыв, Степ. Никого я не обижал, ты у нее спроси. У нас хорошие отношения.

– Ага, жалуешься ей, где у тебя что болит… – Степа прикусил язык, но было поздно.

– Иди давай! – Отец подтолкнул Степу. – Не твое дело. Сам разбирайся со своими женщинами. А ей передай, что денег ей на карточку положу. Как мне заплатят в этом месяце, так и…

– Да не про деньги я хотел сказать… – Степа махнул рукой и повернулся, пошел прочь.

Пройдя несколько шагов, Степа увидел, что отец, несколько раз глубоко затянувшись и затоптав сигарету, спустился в клуб. Степа помедлил и вернулся.

– Подожди! – крикнул он отцу в спину.

– Чего ты еще хотел? – устало спросил отец. Кажется, у него не сильно поднялось настроение после разговора со Степой, даже наоборот.

– Просто… – Все слова куда-то улетучились.

Степа хотел сказать, что отец с матерью прожили целую жизнь, что он помнит, какие у них были отношения, и для него эти отношения всегда были идеалом семьи, что мысль о родителях грела и не давала ему опускаться… Еще он хотел сказать, что так нельзя поступать, что мать совсем одна, что она не заслужила этого. И что она любит отца и будет любить всегда. Но ничего этого сформулировать Степа не смог.

Он стоял и смотрел на отца. Постаревшего, но молодцеватого, довольно подтянутого, наверное, правда, красивого, раз мать так говорит. Где она, в чем эта красота? В небольших голубых глазах, поблекших, усталых, но иногда еще быстро вспыхивающих веселым огнем? В чем? Надо же, молодая женщина у него… Значит, чем-то он им нравится. Совершенно непонятно чем.

– Что ты смотришь? Я сказал – иди. Приехал, так помоги ей. Не надо меня осуждать. Ты неделями нам не звонил. Последний раз – когда? Ты даже не знал, что у нас теперь вот так всё… Ты занимался собой, правильно? Не надо никого осуждать. Живи свою жизнь.

То, что говорил отец, было как-то несправедливо. Правильно и… неправильно одновременно, и Степа никак не мог найти верных слов, чтобы ему ответить.

Из-за плеча отца выглянула девушка в обтягивающей спортивной форме, с распущенными светлыми волосами, сильно открытой грудью, с пластиковым стаканом в руке.

– Ко мне приехать должны были, как, Саныч, не видел?

– Пока не приехали, – нейтрально ответил отец.

Степе показалось, что отец чуть дольше, чем надо было, засмотрелся на вырез на ее ярко-розовой борцовке, открывающей и плечи, и грудь. В вырезе лежал толстый крестик с крупным гранатом.

– М-м-м… здрас-сьте… – Девушка отпила из высокого стакана, почмокала пухлыми губами. – Вы к нам?

Степа неопределенно качнул головой.

– А… – Девушка вгляделась повнимательнее в Степу. – Нет… Ой… – Она коротко засмеялась. – Вы Васильков, что ли? Точно… Степан Васильков… Вы же из нашего города… Стоять! – Она шутливо погрозила ему пальцем. – Один момент, я айфон возьму! – Она быстро сбегала куда-то и вернулась, ничего не спрашивая, встала рядом со Степой и стала фотографироваться. – Класс. Саныч, скажи мне, когда черный джип приедет. Знаешь, да, кто должен приехать? Тренировка сегодня у него. Сразу ко мне, договорились?

Отец кивнул:

– Да, Виолетта Сергеевна.

Степа не мог понять, почему молодая девушка называет отца «Саныч», а он ее по имени-отчеству.

Когда та ушла, отец перевел глаза на Степу:

– Тренер и подруга хозяина. Шел бы ты отсюда, Степа. Мне странно, как ты такой вот уживаешься в Москве.

– Не ужился, – коротко ответил Степа и ушел.

Не стал протягивать руку отцу, не стал обниматься с ним, хоть ему и показалось, что отец как раз намеревался дружески похлопать его и приобнять, как он всегда делал.

Зачем ему теперь обниматься с отцом? Даже если мать его простила и, как оба говорят, «дружит» с ним. Странная дружба. Отец живет с какой-то молодой Мариной, а дружит с матерью. И у матери хватает сил на такую дружбу.

От непривычных размышлений у Степы заболела голова. Что дальше делать – вообще со всем – теперь непонятно. Он думал, что приедет к родителям, хотя бы здесь будет какая-то стабильность и надежность, как было всегда.

Степа для себя решил – пока отец не вернется домой, он с ним вообще общаться не будет. Будет считать, что тот умер. Ему так проще.

– Поговорил? – спросила мать, внимательно глядя на Степу.

Степа кивнул.

– Зря ты так, Степка… – Мать погладила его. – Поссорились, да? Он мне уже позвонил.

– Позвонил? – Степа удивленно смотрел на мать.

– Конечно. Ты просто не понимаешь… Я не могу его зачеркнуть. Мне так еще больнее.

– А я могу, – упрямо ответил Степа.

Мать беспомощно улыбнулась.

– А и зачеркивай, Степка. Ведь должен кто-то ему отомстить… – Мать села на стул, стоявший в прихожей, и совершенно неожиданно для Степы начала плакать. – Ты прости меня. Я давно не плачу. Я для себя что-то решила… Не знаю, правильное ли это решение. Но иначе я бы вообще… Мы же с ним никогда не разлучались. Столько лет изо дня в день вместе. Я никак не могла привыкнуть к одиночеству и тишине в доме… К тому, что всё время теперь одна. Невыносимо пусто было… Я даже пыталась готовить по привычке поначалу, как обычно. Но ничего не лезло… Готовила и собаке во двор относила. Всё. Прости. Что-то я… – Мать решительно вытерла слезы, крепко обняла Степу, прижалась к нему.

Степа тоже обнял мать. Разве не в этом самая большая ценность жизни? Он объяснить это не может – ни себе, ни другим, но чувствует, что этого никогда нельзя отдавать и ни на что менять. Самое дорогое, что у него есть – это его мать и ее любовь. Никогда раньше он об этом не думал. Когда ее не станет, он останется один на земле, если у него не появятся свои дети. Что, неужели это так просто?

От такой мысли Степа замер. Мать не так поняла это.

– Что, сынок, что? – Она подняла на него исплаканные глаза. – Прости меня.

– Да нет, мама, что ты…

Степа обнимал и гладил по голове мать, жалея, что не может найти никаких слов, чтобы сказать ей о своей любви и теплоте, которая у него в душе. Мать прильнула к нему.

– Мам, давай я сделаю что-то по дому?

– Хорошо, – кивнула мать. – Только завтра утром. Сейчас уже ночь. Давай ложиться. Мальчик, с которым ты приехал, так неспокойно спит… Всё бормочет что-то, по кровати крутится…

Степа посмотрел на мать. «Мальчик, с которым ты приехал…» Ясно. Значит, не поверила. Как бы ни хотела иметь внука, в сказки верить не хочет. Потому что это его мама, та, которую он знает и любит.

– Мам… – Степа сам прижался к ней, на мгновение почувствовав себя маленьким. – Я… в общем…

– Хорошо, всё хорошо, сынок.

– Зачем ты с ним общаешься? – спросил Степа о том, что не давало ему покоя.

Отец показался ему сейчас таким чужим, таким неприятным. Всё плохое, что было в душе по отношению к нему – по крохотным крупицам можно было набрать это плохое за годы, сейчас поднялось и слепилось в плотный увесистый комок. Бросить бы этот комок прямо в него, встряхнуть его как следует. Может быть, и ударить… Степа помотал головой.

– Ну что ты, что… – Мать вздохнула. – Компромисс – это способ выжить. По-иному я бы не выжила. Прирастаешь к человеку, понимаешь? А когда он уходит, уходит вместе с ним часть тебя. Не знаю, как тебе объяснить. Сначала я себе сказала: «Всё, он для тебя умер. Жизнь продолжается, у тебя одна жизнь. Встань и улыбайся!» Знаешь, сейчас часто так советуют, по-американски…

Степа пожал плечами.

– Да я не читаю ничего такого… Не слушаю…

– Вот и не читай. Я попробовала. Это самообман, который в один прекрасный момент тебя взорвет. Тогда я попробовала по-другому. Сказала себе – да, мне очень больно. Очень-очень. Мне не хватает Володи. И я ему сама позвонила. Первый раз он испугался. Стал хамить, даже попытался сказать что-то обидное… Боялся, что я буду звать его обратно, что буду укорять, винить… Я еще раз позвонила. Было так унизительно… Но я позвонила по делу, нужна была его подпись, тут в доме собирали подписи. Так, еще перемолвились парой слов. А потом у него в животе что-то заболело, знакомая врач сказала, что он приходил в поликлинику. Вот я позвонила, предложила сбор трав, у нас тут одна женщина летом делает, все у нее настои и травяные сборы берут. Он тоже насторожился, думал, зазываю… А я просто оставила ему мешочек в условленном месте.

– Где? – с любопытством спросил Степа.

– На кладбище, – легко ответила мать. – У могилы его матери.

Степа потрясенный смотрел на нее.

– Зачем?

– Никакого особого смысла. Ничего другого придумать не смогла. Да еще и подумала, что он там давно не был. Пусть сходит.

– Воспитываешь отца? Всегда так было? – Степа понял, что он ничего в общем-то не знал об их отношениях. Хорошие отношения, не ругаются при нем, да и всё тут.

Мать вздохнула.

– Теперь-то уж не до воспитания… Знаешь, я сначала думала, как мне сделать так, чтобы было легче мне. А потом поняла, что и ему не очень легко, Степа. Как бы он ни хорохорился. Как бы ни чувствовал себя счастливым, по-новому.

Степа досадливо покрутил головой.

– Подожди. – Мать положила руку ему на ладонь. – Я много разных этапов проходила. И мне было сложно ему звонить, и жалко себя, и жалко его. А потом я спросила себя: «Оля, что для тебя главное? Что он тебя бросил? Что тебе одиноко? Что он предал?»

– Конечно! – ответил тут же Степа.

– Не знаю… Я думала, что должна радоваться, ведь ему хорошо сейчас. Так я говорила себе. И это по-христиански. И совершенно невозможно с этим смириться. Это та стадия смирения, которая тебя убивает. Ты смиришься, ляжешь и умрешь. Вот так.

– И что?

– И что… Да, я звоню ему сознательно. Я хочу, чтобы он знал, что нас связывают глубокие многолетние отношения, которые вот так нельзя прервать. Хочу, чтобы он когда-нибудь вернулся.

– Ты простила его за предательство?

– Простила, – легко ответила мать. – Мне легче считать это не предательством, а временным помешательством. Слабостью. Володя всегда был слабее меня, внутренне мягче и слабее. Никто этого, кроме меня, не знал.

Степа вспомнил, как пренебрежительно отец говорил: «Переведу ей деньги»… и нахмурился. Ведь нельзя об этом сказать матери? Пусть она и дальше пребывает в своих заблуждениях? Или надо их разрушить?

– Что? – усмехнулась мать. – Он что-то другое тебе сказал? Ну, так он же не понимает ничего. Ни про себя, ни про меня. – Она помолчала. – Тебе показалось – он счастлив?

Степа подумал.

– Честно? Нет. Но очень хочет счастья.

– Понятно. Поэтому он всю жизнь лотерейные билеты покупал, во все времена.

– Отец?!

– Да. – Мать засмеялась и стала похожей на себя обычную. – Ни разу не выиграл. Однажды на весь аванс на работе купил лотерейных билетов. Так хотел выиграть. Но увы.

– Мам… – Степа обнял мать, маленькую и хрупкую по сравнению с ним. – Я немного поживу у тебя, хорошо?

Мать кивнула.

– А… мальчик?

– Ну… тоже пока… – неуверенно ответил Степа.

– Съезди к деду Семену, помнишь, я говорила тебе – персонаж у нас есть?

– А что там?

– Увидишь. Мне кажется, тебе после твоей Москвы надо немного переключиться. Тут ваш фильм по телевизору два раза показывали… – Мать поправила Степе волосы. – Я оба раза смотрела и не могла поверить, что это ты. Мне кажется, ты хороший актер, сынок. Потому что ты совсем другой там. Голос другой…

– Мам! Так меня же озвучивали, я говорил, кажется…

– Ну да… Всё равно… Ты там такой сильный…

– А на самом деле? – усмехнулся Степа. – Слабый и никчемный?

– Нет, что ты, я не говорила такого.

– Но ведь думала?

– Нет. – Мать покачала головой. – В Москве не пропасть, чего-то добиться, тем более самому, – это уже означает – не слабый.

– Мам… – Степа постарался взглянуть матери в глаза. – Ты на самом деле думаешь, что сняться в главной роли – это чего-то добиться?

– Да, – не очень твердо произнесла мать.

– Из-за внешности меня снимали, мам. И всё.

– Так разве этого мало? – усмехнулась мать. – Куча актеров снималась и снимается только из-за внешности. Знаешь, говорят иногда – ему и делать ничего не надо, стоять перед камерой, да и всё. А ты вон и бегал, и прыгал через ров, плыл в волнах…

– На месте я прыгал, мам. Это все комбинированные съемки. Плыл не я, в горах прыгал не я. Каскадер, на меня со спины похожий. Я таких трюков делать не могу.

– Хорошо… А то у меня сердце даже заболело, когда я поняла, что ты через такую расщелину в горах прыгал. А насчет красоты… Ведь в тебе есть что-то очень хорошее, Степка, и это хорошее как будто прорывается сквозь экран. Я думаю, поэтому тебя и снимают.

– Снимали, мам. И не из-за этого. Никому хорошие не нужны. Смазливые лица, крепкие бицепсы – всё.

– Ты разочаровался в своей профессии, сынок?

Степа пожал плечами.

– Просто я больше никому не нужен, мам.

– Всё еще придет, сынок. Такая это профессия. Десять лет можешь быть никому не нужным, а потом…

– А десять лет эти как прожить, мам?

– Не знаю. Слышала такие истории. Но не представляла, каково это. Иди спать, завтра с утра поговорим.

– Я поеду, куда ты сказала.

– К деду Семену? Давай. Вот, захвати ему тогда… – Мать достала из шкафа пакет с крупой и сахаром.

– Он твой знакомый?

– Нет. – Она улыбнулась. – Ты всё поймешь. Если он пустит тебя, конечно. Он не всех пускает. Вот адрес, держи… До деревни Колочки, там дорога проселочная, потом дорога кончается, но дальше ориентир по вырубке леса у ЛЭП.

– А как же я проеду? – удивился Степа.

– Так машина хорошая у тебя… – неуверенно ответила мать.

– Мне точно надо туда ехать?

– Точно.

– Не скажешь почему?

Мать засмеялась.

– Просто такого больше нигде нет, я так думаю. Уж и телевизионщики к нам два раза приезжали. Да одни не нашли его, а других он вроде не пустил. Хотели с вертолета снять, а там не видно ничего. Квадрокоптер запускали. Тоже ничего не снял. Кого-то пустил, слухи поэтому разные ходят.

– Да что там такое-то, мам?

– Езжай – увидишь. Как раз отвлечешься от наших с отцом страстей. А то вон ты как загорелся. Хотел же завтра идти еще с ним разбираться, да?

Степа в сердцах помотал головой.

– Он для меня теперь никто. Вообще никто.

– Степка, ну что ты как маленький! Жизнь такая сложная… Всё меняется. Рубить так не надо сплеча, пожалуйста. Любой человек может заблудиться.

– Он жизнь новую начал, мам!.. – в сердцах сказал Степа и тут же пожалел об этом, увидев, как быстро опустила глаза мать. – Возможно, ты и права. Выглядит, кстати, он не очень…

– Не утешай меня, сынок. Я надеюсь, что Володя здоров и полон сил. И верю, что он когда-нибудь одумается и вернется. Страсти поутихнут – и вернется. Мне так легче жить – с надеждой. Ведь жизнь – это то, как мы ко всему относимся. Никто не знает – как оно на самом деле. Правда – не снаружи, правда – внутри. Я верю, что отец хороший человек, любит меня, просто дал слабину. Я с этим живу. Понимаешь?

Степа как можно увереннее кивнул.

* * *

Степа выехал из города, дав себе слово, что, вернувшись сегодня вечером, обязательно сходит на озеро, где мальчишкой проводил всё лето. Пусть теперь там вообще всё стало по-другому, но ему нужно было вернуться мысленно в то время, когда ничего еще не было – ни театрального института, ни Мазорова, ни так быстро прошедшей славы и «черной метки». Степе казалось – вот выйдет он на этот берег, постоит у воды, посмотрит на старый монастырь вдали, на гладь озера, на пожелтевшие теперь листья камышей, и к нему придет какое-то решение. Ведь нужно дальше как-то жить, невозможно сидеть дома и ждать приглашения на новый фильм. Можно, конечно, шарашиться по таким вот непонятным халтуркам, как зазвала его Генриетта… Но почему-то эта перспектива совсем не нравилась Степе.

На выезде из города ему махнул постовой. Степа притормозил.

– Нарушаем? – полуутвердительно проговорил полноватый полицейский, лениво помахивая жезлом.

Степа пожал плечами. Московские номера, понятно. Хорошая машина… Хочет к чему-нибудь привязаться, чтобы Степа ему заплатил.

– На летней резине ездим? – кивнул постовой на колеса. – Не положено…

Второй же, лениво подошедший к ним, стал вглядываться в Степу, окинул взглядом машину, опять пристально посмотрел на Степу, разулыбался.

– Так это ж… Можно с вами сфоткаться? – Не дожидаясь Степиного ответа, постовой, взрослый уже человек, с обрюзгшим лицом, большим животом, стал приспосабливаться, приседая, чтобы в камеру телефона попал он сам и Степа.

Степа, вздохнув, вылез из машины, сам приобнял полицейского.

– Так лучше? – спросил он.

Тот, очень довольный, кивнул, пожал Степе руку, сделал несколько снимков, спросил:

– Что… как… что новенького снимаете? Там… вы…

– Да разное… – уклончиво ответил Степа.

– Поменять бы шины! – проговорил первый, но уже по-дружески.

– Да надо конечно! – улыбнулся Степа. – Так рано еще.

– А номер весь в грязи? Не видно ничего.

– Протру сейчас.

– Штраф выписывать? – спросил тот же, отворачиваясь от своего товарища, который изо всех сил вытаращивал глаза, делая тому знаки оставить Степу в покое.

Степа вздохнул и полез в кошелек. Иначе не отстанут. Сейчас окажется, что он по встречке ехал и не остановился на сигнал дорожной полиции. Как-то легкомысленно он поддался на уговоры матери… Куда он едет? Она ведь так и не сказала. Что там Степа такого уж увидит, ради чего надо потратить последние деньги на бензин и штрафы? Степа протянул полицейскому пятьсот рублей.

– Хватит?

Тот, заглядывая к Степе в кошелек, не очень довольно кивнул.

– Я – безработный, – сказал Степа. – И фото со мной стоит денег.

– Ну ты… – стал краснеть и надуваться тот, кто только что с ним фотографировался.

– Но я вхожу в ваше положение. С удовольствием снялся на память.

Полицейские махнули ему: «Уезжай!» – и отошли, пересмеиваясь между собой.

С некоторых пор все люди у Степы делятся на тех, кто его знает, видел фильм, и тех, кто фильм не видел и Степу, соответственно, не знает. Степа постепенно привык к этому искусственному делению мира и как будто даже забыл, что когда-то было по-другому. Как лучше – как сейчас или как было раньше? Трудно сказать.

Он проехал по довольно сносной дороге еще километров сорок и услышал в кармане куртки незнакомый звук телефонного звонка. Черт! Он же забыл оставить дома Гошин телефон, который вчера отобрал у пацана!..

На экране четко высветилось «Мама» и приятное женское лицо, криво сфотографированное. Сам мальчишка снимал, понятно…

– Алё! – Верин голос звучал негромко, но очень настойчиво. – Вы меня слышите? Где мой сын?! Что случилось? Почему вы его увезли? Где вы его держите?

– Вера, подождите, я всё объясню… – Степа притормозил у обочины, чтобы спокойно поговорить.

– Вы знаете, как меня зовут? Что вам надо? Кто вы? Господи… да что же это… Как это могло быть…

– Никто его не держит!.. – попытался встрять Степа.

– Он звонил мне…

– Как же он звонит, если телефон у меня? – удивился Степа.

Вера помолчала.

– Он знает мой номер наизусть, я заставила его выучить. Вы в нашем доме живете?

– Да, живу. То есть жил.

– Я знаю вас?

Степа хмыкнул:

– Я вас точно знаю. Что сказал вам Гоша?

– Что его украли, за выкуп.

– Да что за ерунда! – даже засмеялся Степа. – Вот дает, а, пацан!

– Почему у вас его телефон?

– Потому что я отобрал у него телефон. Всё хорошо, не переживайте так.

– Что вам надо? – выдохнула Вера. – Что? Говорите? Денег? Сколько? Я уже… сообщила в полицию, – не очень уверенно добавила она.

Степа услышал, что голос ее изменился, она немного успокоилась, самую малость. И про деньги спрашивает, как будто сама не в веря в то, что говорит.

– Да ничего мне не надо, какие деньги!.. Гоша сам ко мне пришел за помощью. Вера, вам нужно успокоиться, я знаю, что вы в больнице.

– Сейчас ваше местоположение уже отследила полиция.

– Да я вам сам могу сказать, где я… – опять засмеялся Степа.

– Я рада, что вам так весело.

– Да просто так всё… с ног на голову… Мы же с вами в лифте виделись недавно! Помните? И я видел, когда вы лежали без сознания, и когда вас увозили в больницу. Я сам вызывал «Скорую».

– Да?

– Да.

– А почему же он сказал, что его украли?

Степа пожал плечами, как будто Вера могла его видеть.

– Не молчите! Всё, я вас вспомнила… Вы артист, да? Над нами где-то живете. Васильев…

– Васильков, – поправил Степа.

– Ну да, простите.

Ее голос, теперь более спокойный, так приятно звучал, так соответствовал какой-то волне в Степиной душе.

– У вас приятный голос, – так и сказал он.

– Что? – удивилась Вера. – Да? Не знаю, наверное. Так зачем вы уехали с Гошей?

Степа вкратце рассказал о тех неприятностях, которые произошли у него самого.

– Почему же вы не могли остаться с Гошей у меня в квартире?

– Нет, ну это… странно как-то… прийти к вам и жить…

– А отвозить ребенка за триста километров и оставлять у незнакомых людей – это не странно?

– Я Гошу у своей мамы оставил, она очень хороший человек, учительница, – объяснил Степа. – И я ненадолго уехал, вообще-то. Дед ваш, кстати, его не захотел взять, дед Матвей. Он странный и… совсем бедный, у него есть нечего.

Вера чуть помолчала.

– Хорошо, я поняла. Я… мне надо знать, что с моим сыном всё в порядке.

– Он телефонный аппарат у мамы вчера разбил, – ответил Степа. – И кусается. Всю руку мне искусал. Остальное всё в порядке.

«Надеюсь, он не убежал», – хотел добавить Степа, но не стал. Попрощавшись с Верой и пообещав ей звонить, он попробовал набрать мамин мобильный номер.

– Да, сынок, – почти сразу ответила мать. – Доехал?

– Нет пока. Мам… Где пацан?

– Гоша? Так вот сидит передо мной, рисует.

– Точно? Не сбежал?

– А с чего ему сбегать? – улыбнулась в трубку мать. – Мы сейчас обедать будем.

– Мам, он Вере, своей матери, звонил, сказал, что я его украл. С какого телефона? Ты дала ему свой мобильный?

– Нет, я заклеила обычный городской аппарат изолентой, вроде работает пока. Что Гоше передать?

Степа слышал, что мать по-прежнему улыбается в трубку.

– Передай, что он дебил.

– Нет, сынок, я такого передать не могу. Он очень хороший мальчик и… – мать чуть помедлила, – чем-то напоминает мне тебя в детстве.

– Так не говори, мам, – быстро ответил Степа. – Ладно. Я буду тебе звонить, – сказал он, чувствуя непривычное – то ли легкую ревность, то ли обиду на мать. Как можно увидеть в этом вредном, избалованном мальчишке его? Неужели мать и вправду так одинока, так мечтает о внуке, и это спасло бы ее в нынешнем положении?

Степа ехал, не пользуясь навигатором, вариантов не было – можно было двигаться вперед или развернуться и поехать назад. Если дорога вдруг разветвлялась, то вбок шла совсем плохая, проселочная и вела к какой-то одной деревне. Новое, Старое, Воскресенское, Гольино, Ивановское, Лесное… Посмотришь по карте – таких названий полно в каждом районе.

А Вера, эта новая Вера, очень красивая. И голос у нее приятный и такой глубокий, волнующий… Что она такое хорошее в конце сказала? Что-то о нем… Или нет, сказала только «до свиданья», но не просто «до свиданья», а так, как говорят, когда на самом деле хотят увидеть человека. До того свиданья, когда он сможет наконец рассмотреть ее лицо. Этот приятный изгиб чуть полноватых губ, гладкие шелковые брови, небольшой носик с четко очерченными ноздрями, так что казалось, что она немного сердится и раздувает их, и глаза, самое главное – глаза. Красивые, внимательные, но вот какого они цвета? То ли зелено-серые, то ли светло-карие… Каждый раз, видя ее в подъезде, у лифта, в лифте, Степа начинал рассматривать лицо, которое ему было так симпатично, и отворачивался, потому что ему было неловко. Вера видела его взгляд, отвечала ему вопросительной улыбкой, а он никогда не знал, что ей сказать или о чем спросить.

Степа задумался и чуть не проехал тот поворот, где ему надо было сворачивать с основной трассы. Мать сказала: будет указатель на деревню Колочки. Вряд ли есть другие Колочки в их районе. Он свернул и включил навигатор, чтобы хотя бы видеть местность, по которой он едет. Населенных пунктов вблизи не было. Очень скоро связь стала хуже, а потом и вовсе пропала.

Степа ехал и ехал. Колочки – небольшая старая деревня, раскинувшаяся по обеим сторонам дороги, – давно остались позади. Дорога шла вперед, одна, и теперь даже не было развилок. Дорога становилась все хуже. Но дорога была. А раз есть дорога, она куда-то ведет, по-другому не бывает.

Осень была сухая, поэтому грязи и жижи под колесами не было, а так бы он на своем красивом стильном «паркетнике» не проехал. Зимой и ранней весной этот путь только для вездеходов и, на худой конец, внедорожников. Степа решил – если он в ближайшие двадцать минут ничего интересного не увидит, то повернет обратно.

Вдалеке – ему то ли показалось, то ли на самом деле – над лесом мелькало что-то красное. Прибавить скорость не удавалось, такая плохая здесь была дорога, практически никакая. Но куда-то же она вела! И кто-то когда-то ездил по ней. Степа попытался позвонить матери, но связи уже не было.

Степа опять увидел вдалеке над лесом что-то красное, то мелькающее, то скрывающееся в деревьях. Он не успел разглядеть, что это, потому что на телефоне появился значок слабой связи. Он быстро набрал номер матери.

– Мам… так что все-таки я должен здесь найти? Зачем ты меня послала сюда?

– Так все же ездят…

– Я бы не сказал по состоянию дороги, что здесь часто машины ездят.

– Так застревают же…

– Мам!.. – Степа заглушил мотор. – Ты зачем меня отправила?

– Чтобы ты с отцом больше отношения не выяснял, Степка, – вздохнула мать.

– А завтра я не могу к нему пойти? Или позвонить?

– Я надеялась, что ты на всё немного по-другому посмотришь. И на отца… и вообще… Ты потерянный такой приехал.

– И что, я себя здесь найду? – хмыкнул Степа. – Потерянный… Слово-то какое нашла…

Потерянный… Ну да, наверное. Мать правильно говорит. Он потерялся и найти себя не может. Только теперь нужно понять, когда именно это произошло, что он себя потерял.

– Степка, ты слышишь меня? Ты пакет не взял, который я приготовила… Ты не заблудился?

– Вот скоро и узнаем.

– Может, зря я тебя отправила… – растерянно проговорила мать. – Все ездят… Вроде находят… Или врут…

– Так куда я еду? В монастырь, что ли, какой? Зачем? Я в церковь не хочу.

– Нет. Это не церковь. Я же сказала – дед Семен.

– А кто это? Наш родственник?

– Посмотришь. Ты уже там где-то рядом, наверное…

Степа вздохнул. А люди еще удивляются, что он такой не приспособленный к жизни. Каким воспитали, такой и есть. Ему ведь и раньше казалось, что оба его родителя такие – романтики, совершенно непрактичные. Живут нормально, не голодают, но ничего не собирают, не покупают, не строят. Работают и дружно живут. А вот теперь как-то всё в ином свете выглядит. Работы нет у обоих (разве это работа? стыдоба одна), и дружба закончилась. Что бы там мать ни говорила. Как она может дружить с отцом? Неправда это.

Хорошо, что дорога по-прежнему была одна. Если уж куда-то выведет, то выведет. Вот так бы и в жизни…

А дорога как раз и остановилась. Степа затормозил и вышел из машины. Всё, дальше пути нет. Степа поежился. Стыло сегодня… Да и мысли пошли в неожиданную сторону. Странно всё как это. Как будто он смотрит со стороны фильм про самого себя. Вот сказали ему – езжай туда сами не знаем куда. Он и поехал. Ехал-ехал, дорога то хорошая была, то не очень, а то и просто колдобины. А потом и вовсе закончилась. И он не знает, ни где он, ни куда приехал, ни зачем… Ладно.

Степа повыше застегнул ворот куртки, хорошей, неоправданно дорогой, которую он зачем-то купил на волне всей той славы и суеты. Сейчас бы ему эти деньги пригодились… Но кто ж знал, что его слава окажется такой одноразовой? Степа вообще не знал, что так бывает. Сегодня ты нужен всем, а завтра – в полном смысле никому. Вот даже мать послала его в темный лес, как в детской сказке про Мальчика-с-пальчика, которая когда-то в детстве потрясла его до глубины души. И Степа всё присматривался некоторое время к родителям – не может ли и с ними такое случиться, что они, не в силах его прокормить, пошлют Степу в темный лес, на съедение волкам и людоедам. Потом, чуть позже, он рассказал матери о своих страхах, потому что вообще почти обо всем ей рассказывал. Она очень удивилась, перелистала книжку, сказала: «А я и забыла, о чем эта сказка… Да, это, знаешь, иносказательно… Так бывает… Уходит ребенок в свою жизнь – к людоедам и волкам в человеческом облике… Ведь и ты, Степа, когда-нибудь уйдешь…» Почему именно сейчас он это вспомнил? Потому что приехал сюда? Или потому что приехал, выходит, за помощью к матери из той своей жизни, а матери самой нужна помощь…

Степа, оглянувшись на машину, с некоторой осторожностью вошел в лес. Листья уже на многих деревьях облетели. Но здесь были дубы, на которых листья держатся до снега, и много хвойных, поэтому лес был непроглядный. Под ногами было довольно сухо, но Степа всё равно порадовался, что надел вчера в Москве второпях свои внесезонные ботинки, в которых он проходил всю прошлую зиму.

Совершено непонятно было куда идти, но Степа интуитивно шел в сторону какой-то красной тряпки или метки, которую точно видел над лесом.

В лесу было совершенно тихо, не кричали птицы, только где-то вдалеке изредка стучал дятел. Степа стал считать: шесть, потом еще восемь, потом четыре… Потом сам спохватился: а что он считает-то? Это же не кукушка! Просто мысли почему-то всё время в эту сторону бегут. Как хорошо зверям, которые не знают, что их жизнь конечна. Или это мы так думаем, что они не знают. Возможно, они чувствуют совершенно то же, что и мы. Поэтому иногда на него так грустно смотрит старая собака, которая живет в Москве в соседнем дворе, рядом с ветхой пятиэтажкой, крыша которой видна из Степиного окна. Он всё думал, глядя на псину, такую домашнюю, мирную, как случилось, что она оказалась на улице под старость лет.

– Стоять! – громкий оклик заставил его вздрогнуть.

Степа остановился. Он не видел человека, который кричал, а человек его явно видел. Степа попытался двинуться дальше, но из-за толстого дерева вышел человек с ружьем и направил его на Степу.

– Стоять, говорю!

Перед Степой был высокий, худой, крепкий старик, еще не древний, вполне бодрый. Очень коротко стриженные седые волосы, защитная куртка со множеством карманов, кирзовые сапоги… Лесник? Сюда, вот к этому старику и посылала его мать? Задала ему загадку, как в детстве, когда хотела его отвлечь… Конечно, она же всегда так делала… Степа невольно улыбнулся.

– Эй, ты чего? – Старик, видя Степину улыбку, нахмурился. – Кто такой? Камера где?

– Какая камера? – удивился Степа.

– Приехал зачем? Хватит, надоели со своими расспросами! Всё равно не так пишут. Мозгов нет писать.

– Я вообще не знаю, кто вы, – честно сказал Степа. И, подумав, добавил, хотя сам понимал, что звучит это глуповато: – Меня мама сюда послала.

Старик хмыкнул:

– Мама? Зачем?

Степа пожал плечами.

– Не знаю.

Старик покачал головой, внимательно глядя на Степу.

– И что, снимать не собираешься ничего?

– Нет. Я не журналист.

– А кто ты?

Степа поднял голову и посмотрел на небо, неожиданно засиневшее сквозь деревья. В лесу было стыловато, чистейший холодный воздух. Остро пахло прелыми листьями, хвоей, еще чем-то забытым. Он так давно не гулял в лесу. Сколько лет? Даже не сосчитать.

– Я? – Степа поддел ботинком большой ржавый лист. – Человек.

– Занимаешься чем, человек? Не хитри.

– Да я не хитрю. Я из соседнего города. Учился в Москве. И еще я в кино снимался. Один раз. Всё. А вы – Семен?

– Да. И что, ты не интервью брать приехал?

– Нет.

Старик больше ничего не спрашивал, но ружье опустил, просто разглядывал Степу. Тот тоже молчал. Старик повернулся и словно исчез за деревом. Степа услышал хруст ветки, и всё смолкло. Степа стоял в растерянности.

– Хорошо, – неожиданно сказал Семен, появившись из-за другого дерева, метрах в трех в сторону. – Пошли.

Степа пошел за ним, на всякий случай проверил, есть ли связь. Связь была, но очень слабая. Значит, населенных пунктов на самом деле поблизости нет. Или есть полузаброшенные деревни.

Они шли молча по лесу, тропинки не было, но старик ловко выбирал такие места, что казалось, он видит какую-то свою дорогу. Минут через пять они вышли на большую поляну. С одной стороны, откуда они пришли, был густой лес, с другой поляна граничила с пролеском, и виднелось поле. Вокруг поляны был забор в рост человека из двух рядов: снаружи – ряд толстых бревен, внутри – ряд острых кольев. Семен открыл большой висячий замок на воротах. Заворчав, к воротам подошел огромный бело-черный пес, посмотрел на Степу. Семен кивнул псу, бросил коротко: «Место, Чоп!», тот, не залаяв, вернулся обратно.

Степа, невольно приоткрыв рот, рассматривал надпись – самодельную табличку на заборе – и красный флаг, высоко реявший над домом. На большом куске прокатного листа было аккуратно выведено белой краской: «СССР» и ниже: «Семеновская советская социалистическая республика. Народная собственность. Охраняется».

– Кем? – спросил Степа.

– Что «кем»? – не понял старик.

– Кем охраняется?

– Остальное тебя не удивляет? – хмыкнул Семен.

– Да нет…

– Охраняется законом. У меня здесь свой закон. Ружье, вот еще Чоп… Иди ко мне, иди… – Пес, слыша свое имя, неторопливо подбежал к Семену, подставил ему большую лохматую голову.

Степа оглянулся. Просторный двор, небольшой крепкий дом с крышей, покрытой разными кусками кровли – хозяин строил из того, что было, на крыльце висят на веревке серые толстые носки. Во дворе – большая ржавая бочка, в стороне лежат заготовленные дрова, много аккуратно распиленных и уложенных в высокую поленницу.

– Что смотришь? – прищурился Семен. – У меня здесь всё есть.

– Я понял… А это – шутка? – Степа кивнул в сторону надписи. Семен закрыл ворота и медленно повернулся к нему.

– Шутка, говоришь? Нет. Пойдем, расскажу. Холодно сегодня, топить надо, выгорело всё уже с ночи. Пойдем.

Степа прошел за Семеном в дом, попутно всё осматривая.

– Ботинки скинь, – проговорил Семен, – не в Европе. Уборщиков нет. Если холодно ногам, возьми вон чуни. – Старик кивнул на коротенькие валенки, стоявшие у входа из небольших сеней в комнату.

Семен, сев на корточки, взял кочергу, стал ворошить угли и подкладывать дрова в печь, стоявшую посередине единственной просторной комнаты. В углу комнаты была аккуратно застеленная кровать. У окна – стол с ноутбуком. Посреди комнаты – круглый стол, на котором стояла чашка, были разложены книги и лежала открытая тетрадь.

– Я законы новые не принял, – четко сказал Семен. – Поэтому ушел в лес. Жена со мной не пошла. Не пошла и не пошла. Живет в городе. Говорят, не развелась со мной. Приезжала как-то… Два или три года назад. Не помню точно. Больше не приезжает.

– Вы так давно здесь живете? – изумился Степа.

– Так я дом полтора года строил. Всё же своими руками. И второй этаж есть, – кивнул старик наверх. – Жить только там некому. Думал, может, приедет жена, так будет у нее своя комната. Вид сверху красивый, поле бесконечное… Или еще кто придет… Ты садись, – кивнул Семен на деревянный стул у круглого стола.

– А есть дети у вас? – спросил Степа, осматриваясь.

– Сын есть, еще дочь, есть или была… Не знаю даже, как сказать. Ты садись. Воды вон сначала налей в чайник. Долго ехал небось? Я вообще-то не всех пускаю… – Старик говорил, не ожидая от Степы ответа, привык, видимо, разговаривать сам с собой и с собакой. – Что, нет воды? Оставалась еще канистра в сенях. Потом сходим на родник. Искал воду поблизости, на участке, да не нашел. Колодец вырыл, но он полупустой, вода разве что для полива. Там огород у меня. Так ты с ночевкой?

– Я… не знаю… – растерялся Степа. – У меня там машина…

– Никто ее не возьмет. Здесь же тупик, некому. Кто едет – только ко мне. А теперь уж мало кто ездит, это поначалу все хотели посмотреть, сфотографироваться… Я очень устал от них, думал глубже в лес уходить, бросить дом. Но всё – наигрались. Теперь у меня тихо. Летают иногда вертолеты, но не все по мою душу. Дальше – охотничье хозяйство, так вот они на выходные туда летают. Дорог-то почти нет, трасса в стороне осталась, еще при царе Горохе проложена была. Так что не доехать до меня. А я вот тут сам себе и генеральный секретарь, и президент.

– А разве можно так? – удивился Степа.

– Нельзя. А что, спрашивать у них, у этих, кто наверху? – Семен неопределенно мотнул головой. – Они-то ничего у меня не спрашивают. Страну по кусочкам разодрали… Бересту дай мне, не горит что-то… сыроватые дрова, только что напилил, не просохли еще. Мало заготовил в начале лета. Холодно было, сыро, топил каждый день.

Старик помолчал, терпеливо разламывая и подкладывая бересту. Степа тоже молчал, оглядывая комнату. Чудеса. Человек сам, топором и пилой построил дом и живет в нем. Как будто не было целого века технического прогресса… Степа заметил в углу красное знамя, рядом висело несколько полок с книгами. Книги стояли и лежали везде – на полу, на самодельной этажерке, стопка – на полу у кровати.

– Живу и живу, – продолжил Семен. – Ко мне сначала привязывались, а потом отстали, вот, смотри, что у меня есть… Дали мне… для собственного спокойствия… Если их вдруг кто спросит: «Кто это там такой у вас живет?» А они р-раз и разрешение им предъявят! – Старик довольно ловко, не охая, приподнялся с корточек и взял с полки какую-то бумагу в рамке.

«Разрешено временное проживание в палатках и других самодельных жилищах…» – прочитал Степа.

– Что это? – удивленно поднял он глаза на старика.

– Я бы и без их разрешения жить здесь стал. Или не здесь. Ушел бы еще дальше, где совсем цивилизации нет. Мне среди них места нет. Я не согласен. И я всем так и сказал. Меня не спросили, когда страну ломали. И когда дочь моя в такой разгул в столице пошла, что себя потеряла. Кто она теперь, где, с кем, мы и не знаем с ее матерью. Такие вот дела.

– Она жива? – осторожно спросил Степа.

– Жива, – коротко ответил старик и не стал продолжать. – Давай чаю. Будешь?

Степа кивнул. Если бы здесь была связь, он бы позвонил или написал матери: «Спасибо, мама. Это то, что мне было нужно». Но связи не было, и слова эти пришлось сохранить в душе, чтобы потом не забыть поблагодарить мать. Тоска, которая постоянно наваливалась на него уже несколько месяцев хотя бы раз в день и до конца никогда не уходила, совершенно отошла от него. Степе вдруг показались такими странными его мысли о бессмысленности всего… А ведь он толком еще и не поговорил со стариком. Просто столкнулся с совершенно другим миром, в котором другие законы и другие ценности.

Семен поставил чайник на печь, в которой уже хорошо разгорелись дрова.

– Вы без электричества обходитесь? – спросил Степа.

Старик улыбнулся.

– Не совсем. Мне тут одни люди привезли генератор. А другие – солярку. Я включаю иногда, заряжаю телефон, компьютер… и там… что еще нужно… Связь здесь телефонная слабовата, Интернет ловит плохо, но вон в том углу получше, я себе антенну с усилителем сделал. Если что надо, я хожу в соседний поселок, раз в месяц приблизительно. Натуральным хозяйством не проживешь. Да и государство бандитское мне пенсию как-никак на десять поделило и десятую часть выплачивает. Остальное бедным министрам собирает в котомку, чтобы детям их веселее было за границей гулять.

– А сколько километров до поселка? – спросил Степа, поскольку совершенно не знал, как поддерживать такие разговоры о пенсии, министрах и политике.

– Около шестидесяти. Машина у меня в городе осталась. Жена не водит, машина ржавеет во дворе. А здесь на моей застрянешь, даже летом, смысла нет. Вот, телегу сделал. – Семен показал на двор, где на самом деле стояла хорошая новая телега. – Да лошади пока нет. Лошадки теперь сто́ят как автомобили. Так я, если надо что, до дороги иду, там два раза в день автобус ходит. А то и на попутке доеду. У меня уже тут все свои – и водители автобусов, и милиция местная.

– Полиция… – машинально поправил Степа.

– Это у вас, у тех, кто всё принял, что с вами сделали, – полиция, сынок. А у меня – милиция. Меня не спросили. А я – не согласен. И не буду принимать. И поэтому здесь живу, чтобы они – там!.. – старик потряс кулаком, глядя наверх, – …знали, что есть такой Семен Калашников, который с их режимом не согласен. Не принял его. Остался в Советском Союзе.

Степе показалось, что старик не очень уверенно это говорит. Он с сомнением посмотрел на Семена.

– Что? – спросил тот. – Думаешь, спятил я? Нет. Я всё понимаю. Союза больше нет. Давно уже. Разбили, осколки собрали и выбросили. А у меня тут, считай, – анклав. Советская власть на территории одного, отдельно взятого двора.

– В чем она выражается? – спросил Степа.

– Да ни в чем, – усмехнулся Семен. – В болтовне. Ты ведь так думаешь? И все так думают. Просто закон – он где? Внутри каждого. Вот внутри меня остались правда и закон того времени и того строя. Ты, кстати, как ко всему относишься?

– К чему?

– К прошлому, к настоящему… За кого? За царя? За монархию? За олигархов? Или с новыми красными бегаешь, которые на тех же машинах на митинги подъезжают, что и олигархи?

– Да я… – пожал плечами Степа. – Я вообще ни за кого. Я политику не люблю.

– А ее нельзя любить или не любить. Можно закрыться с головой, спрятаться. Она – вокруг тебя, политика.

– Не знаю… Я ее не ощущаю. Живу и живу.

– Как сорняк ты, значит, живешь!.. – рассердился Семен. – Даже мухи в политике разбираются!

Степан усмехнулся.

– Что ты лыбишься? – продолжал старик. – Муха знает, когда ты убить ее хочешь, а когда просто мимо идешь. И прячется, когда надо. Это и есть политика. Чашки давай, бери себе большую, а моя вот… И стаканы доставай, из шкафчика…

Степа открыл дверцы удивительного шкафчика. Видно было, что он собран из разных частей, одна дверца прикручена проволокой. Степа неожиданно вспомнил, как он пытался обустраивать свою новую квартиру, которую купил после съемок и которую у него теперь отобрали за неуплату кредита. Они ездили с Верой в мебельные салоны, Вера выбирала кровать, со значением посматривая на Степу, мягонько смеясь, наконец выбрала – огромную, с одной стороны закругленную, дорогущую кровать из редкой породы дерева. Степа только сейчас понял, что цена этой кровати – это приблизительно три года материнской зарплаты. Понять он это мог и тогда, но мысли в ту сторону как-то не шли.

Вера купила еще белый кожаный диван с креслами, роскошный стол с восемью стульями, заказала кухню и шкафы. Всё это было нереально дорого, как потом понял Степа, именно туда ушла приличная часть гонорара. Он не понимал, зачем нужно обязательно покупать всё такое дорогое, зачем было выписывать двери в обе его ванные комнаты из Италии, двери ехали три месяца и не влезли в проемы, пришлось расширять проемы, заново красить стены, наносить художественную штукатурку. Но Вера стояла на своем, крепко держа его маленькой ручкой, и в такие моменты Степа переставал хорошо соображать.

Наверное, он любил Веру. Что тогда любовь, если не это? Поэтому, когда Вера, ничего не говоря, ушла от него и вышла замуж, Степа совершенно растерялся. Он как-то не думал о том, что может остаться без нее и что она, оказывается, его не любит. Совместить всё происшедшее в правильную логическую цепочку голова отказывалась. Поэтому Степа тогда и запил. А когда запил, то постепенно потерял всё, что оставалось, – как-то разошлись остатки денег, куда-то пропали друзья. В отличие от многих Степа не мог долго пить не просыхая, так чтобы ни дня ни ночи не было. Но бутылка стала постоянным атрибутом в его доме.

Сейчас Степа с сомнением смотрел, как Семен разливает густо-малиновую настойку по стаканам.

– Я вообще-то за рулем…

– А ты что, возвращаться сегодня захотел? Нет уж, давай выпьем. В кои веки нормальный человек приехал.

– Я – нормальный? – усмехнулся Степа. – Спасибо.

Семен кивнул.

– Нормальный, нормальный… Поговорим хотя бы о жизни. У меня настойка на травах и на калине. Редкого качества, голова потом от нее чистая, ясная.

Степа покачал головой.

– Да у меня проблемы были… с этим делом…

– Вот и расскажи, раз приехал. Ты же не бегаешь у меня по углам, не вынюхиваешь, красное знамя не фотографируешь, не ржешь… Значит, зачем-то за другим приехал. А я тебе о своей жизни расскажу. Хочешь?

Степа кивнул.

– Пишете что-то? – спросил он, показав на открытый ноутбук.

– Сейчас увидишь, – подмигнул Семен. – Будешь у меня сегодня гостем?

– В смысле? – не понял Степа. – Я и так гость.

– Нет, не таким… У меня же раз в день прямой эфир, – сказал Семен как о чем-то само собой разумеющемся. – В семнадцать ноль-ноль. Программа «Наше время. Семеновские новости».

Степа недоверчиво хмыкнул.

– А откуда вы новости узнаете?

– Так не секрет же, – Семен кивнул на компьютер. – Сижу, ищу, разное читаю, думаю… И еще за газетами раз в неделю в район езжу. Всё равно самого главного нигде тебе не скажут. Сначала оформят правду в удобную форму, подрисуют, подкрасят и тебе, дураку, расскажут. Так, как ты должен думать.

– А вы по-другому говорите? Но вам же тоже ненастоящие новости передают…

– Так говорю ж тебе – сижу, крупицы правды выискиваю, анализирую.

– Кем вы раньше работали? – изумился Степа. Ничего себе! Человек сидит в лесу, совершенно один, и думает о том, что происходит в мире. А он, Степа, до вчерашнего дня жил почти в центре Москвы, десять минут на машине до Красной площади, если нет пробок, и ему было совершенно наплевать на то, что происходит вокруг него.

– Сначала инженером работал, а потом стал парторгом на огромном заводе. Был у нас раньше в области завод. Да сплыл. Продали по кусочкам. Теперь муть там какая-то, ни производства, ни жизни вокруг.

– Парторгом – это как? Давно ведь уже ничего нет.

– Как давно? – прищурился Семен. – Так и я давно на свете живу. Тридцати лет еще не прошло, как нет ничего. Для меня – годы пролетели как одна неделя. Десять лет поверить не могли, как-то трепыхались еще, потом десять лет загнивали, пытались сопротивляться, то бастовали, то петиции писали, подписывали, пытались пробиться до самого верха, думали, кто-то нас услышит, мужики наши некоторые верили, что там на верху просто не знают, как у нас дела обстоят, что у них там всё как-то по-другому… А потом сдались, спились. Кто-то помер, кто-то в Москву подался, на заработки, кто-то дома сидит, пьет. А я вот вещи кое-какие взял да и в лес ушел. Решил – раз так, я буду один сопротивление оказывать! Молодых слушаю, есть такие ребята… В голове, правда, у них иногда всё перемешивается… Но есть очень толковые. Книжки себе выписываю… Давай наливай по маленькой, за победу коммунизма в одной отдельно взятой Семеновской республике!

Степа с сомнением разлил наливку.

– Лей, лей, не бойся, она градусов двадцать пять. Ты ж не зашитый?

– Да нет. Просто я…

– Что?

– Плачу, когда пью, – сказал Степа и сам засмеялся.

– Смешной ты. – Семен, внимательно вглядываясь в Степу, взял свой стаканчик. – Давай. За коммунизм! За коммунизм и всплакнуть не грех.

Степа чокнулся с Семеном и глотнул наливку. Приятное тепло разлилось по груди. Семен пододвинул ему миску с солеными огурцами и маленькими патиссонами.

– Ешь, ешь. Это у меня невесты две есть. Подкармливают.

– Невесты? – хмыкнул Степа.

– А что? Не гожусь уже? Ладно, шучу, это я так… Какое там!.. Я же не разводился. Жена у меня есть. А это просто женщины… Одна вдова, на почте, другая – разведенная, медсестра в поликлинике… Я тут ходил как-то, кардиограмму делал… Сердце что-то стучало, подняться утром не мог… Вот и познакомился. Так она всё рвалась ко мне сюда жить… А я – нет. Говорю – не могу так. Женат по закону.

– А жена?

– Жена… – Семен вздохнул. – Не поддерживает меня. Не верит в мое дело. Говорит, сбрендил я. Сын у нас буржуй настоящий. Морду отрастил, вот такие щеки, со спины видать. Шустрит, всё бегает, точнее бегал, а теперь на машине рассекает, ни законов, ни правил никаких не знает и знать не хочет, и деньги к нему сами липнут. Так он дом огромный отстроил, мать к себе взял. Она там у него Бабой Бабарихой живет, жен его шпыняет. Две у него жены. Старая и новая, обе в одном доме живут. С обеими повенчался.

– Так разве можно? – удивился Степан.

– Так он с одной в мусульманской вере, был у него такой завёрт по молодости, в Аллаха верил, очень ему эта вера по душе пришлась. А потом все-таки к нашей вере вернулся, покаялся, выпивать опять же наша вера разрешает, да и вообще человечная, понятная, на подкорке у Андрюхи записанная, видать. А жену эту мусульманскую теперь куда девать? Тем более что Андрюшка влюбчивый, он уже в другую влюбился, в нашу. А она верующая оказалась – ни в какую, только венчаться, и ни-ни, не подпускала его к себе. Он с батюшками посоветовался, все бегал с подарками, те ему сказали – не знаем, у Бога спрашивай. Андрюшка мой куда-то далеко съездил, на Ближний Восток, где Бог, видать, ближе, и приехал с готовым решением: обеих жен оставить. С новой повенчался, дом поделил на три части. Дом-то огромный, как замок. В одной моя Маруся, мать Андрюшкина, барствует, слуг гоняет, в другой – христианская жена, в третьей – мусульманская. А он между ними ходит барином.

– А внуки как?

– Не дают ему пока его боги детей, – сдержанно ответил Семен. – Сердятся, наверное.

– А вы?

– Что я?

– Верите?

– В Бога – да, в попов – нет. У попов хари – как у моего Андрюшки. И все – лучшие его друзья, потому что Андрюшка на церковь денег не жалеет. Грехи свои замаливает. Они ему райскую жизнь обещают – и здесь, на земле, и потом. А он, дурачок, верит.

– Так вы же сами верите! – не понял Степа.

– Я ж тебе говорю – я не в попов верю, а в Бога. При чем тут попы? Они люди, все любят дома красивые, на машинах гоняют, бабы у них гладкие, как положено… Даром что косы длинные и юбки в пол… А столы какие кроют… К Андрюшке-то как святые отцы завалятся, так вся челядь с ног сбивается – пир горой. Что пост, что не пост… Какой смысл фасолью с грибами объедаться? Сто блюд ставят, одно затейливее другого. Что тут от поста? А они пока брюхо и карманы туго не набьют, не уйдут.

– Но вы – верите, – уточнил для себя Степа.

– Я верю, – кивнул Семен. – Хотя вера наша когда-то огнем и мечом принесена была, и старых богов вместе со всей древней историей Руси похоронили. Вот читаю сейчас… – Семен кивнул на полки с книгами. – Не разберешь теперь, кто мы и откуда. Попереписывали все летописи да попрятали. Или посжигали. Как ты думаешь? За сто лет в Российской академии наук из тридцати трех академиков только три русских было.

– А остальные?

– Немцы. Миллер, Байер, Фишер, Шлёцер… и так далее.

– Это когда было? – не понял Степа.

– В восемнадцатом веке!

Степа хотел было сказать, что ему в принципе всё равно, что было в восемнадцатом веке, но постеснялся.

– Но я сам верю, – повторил Семен. – Без веры никак.

– А как же коммунизм и Бог?

– Так это же самая интересная тема! – засмеялся Семен. – Вот как раз вчера передачу вел такую…

– Переда-ачу… – с недоверием повторил Степа.

– А как назвать? Сижу, разглагольствую. Так люди-то слушают! Значит, передача! Передаю им свои мысли. А также страхи и надежды. Сам посмотри… – Семен бодро встал и включил компьютер. – Щас… Так уж время у меня… Эфир… Заболтался с тобой…

Степа глазам своим не поверил. Семен быстро подошел к небольшому зеркалу, висевшему на стене у двери, аккуратно причесал седые волосы, и… запудрился. Степа хмыкнул, Семен, не оборачиваясь, заметил:

– Я ж говорю – глупый ты.

– Вы пока не говорили, – засмеялся Степа. – Но обычно все так говорят.

– Ты у меня гостем будешь, не забыл? Вот народ удивится… Не бывало еще у меня гостей… Не мой формат это, конечно… Но чем черт не шутит! Ты знаменитый, говоришь?

Степа не очень уверенно кивнул.

– Вроде да.

– Не похож на знаменитого, врешь поди. Растерянный уж больно… Ладно, давай садись. Только волосы пригладь. Или ты всегда такой? На фасоне?

– Ага, всегда, – кивнул Степа и на всякий случай тоже заглянул в зеркало.

Зеркало – удивительный предмет. Из него смотрит совсем другой человек. И надо как-то смириться, что вот этот сладкий, с капризно вспухшими губами, нервно подрагивающими ноздрями, длинными ресницами парень – это он. Зачем ему всё это? Как бы Степа хотел увидеть в зеркале сильного, с густыми бровями, мощными скулами, широким подбородком мужчину. Зевса. Или Добрыню Никитича. А он – стройный и изящный Аполлон. Или просто пустышка. Смазливый дурачок. Украшение. Все же так считают. Все не могут быть неправы. Почему говорят – дуракам счастье? Если Степа – дурачок, то где же тогда его счастье?

– Засмотрелся на себя? – хмыкнул Семен. – У тебя как с бабами?

– Никак, – пожал плечами Степа. – Вера от меня ушла.

– Вера – это женщина? Или ты про что?

– Женщина. Любимая женщина. Точнее… была любимая, сейчас уж и не знаю.

Степа с удивлением понял, что с этим почти незнакомым человеком ему легко и просто говорить. Почему?

– Давай-давай, – поторопил его Семен, – присаживайся, а то кто в онлайне смотрит, уже волнуется, я ж никогда не опаздываю.

– Вы блогер? – засмеялся Степа.

– Смешно?

– Нет, но как-то не вяжется…

Семен отмахнулся от него, поставил так ноутбук, чтобы было удобно читать сообщения, сел поудобнее, кивнул, не глядя, Степе, чтобы тот тоже садился рядом, включил связь.

– Добрый день, дорогие друзья, – сказал Семен. – С вами Семен Калашников, гражданин Семеновской советской социалистической республики. Сегодня у нас будет необычный эфир. И несколько другой формат. У меня сегодня гость! Знакомьтесь – Степан, человек из Москвы. Кто-то из вас его наверняка знает, потому что мой гость снимался в популярном фильме. Я-то его не знаю, но судя по тому, как это Степана удивило, таких, как я, – немного. Степан в истории разбирается плохо, поэтому как раз мы с ним и поговорим о том, о чем собирались продолжить разговор сегодня. Двигайся ближе, – кивнул Семен Степе.

Тот, неожиданно чувствуя неловкость (он, снимавшийся у самого Мазорова, стесняется?), подсел к Семену, увидел самого себя на мониторе компьютера, улыбнулся.

– Здравствуйте!

«Ух ты… – почти сразу же написал кто-то. – Васильков?»

Семен усмехнулся:

– Зачем живешь, Степа?

Степе показалось, что он ослышался.

– Что молчишь? Сложный вопрос?

– Зачем я живу? Да… – Степа пожал плечами. – Рассказывать?

– Ты же публичный человек. Посмотри, сколько тебе приветов передают. Все тебя знают. Всем интересно, какая цель в жизни у такого известного человека. Хотят равняться на тебя.

Степа хмыкнул, помедлил секунду и «вышел из кадра». В самодельной студии Семена это сделать было гораздо проще, чем на обычной съемочной площадке. Встал со стула – вот и не берет тебя камера, которая снимает сейчас блогера Семена Калашникова в его деревенской студии.

– Минуту на размышление дадим нашему гостю, – подмигнул своим зрителям Семен, ничуть не растерявшись. – Говорить мы собирались о том, как же быть тем, кто по каким-то причинам оказался выброшенным за борт. Не пил запоем, не прогуливал работу, ничем особенно не болел, но… не вписался. Не ставил себе целью обогащение, а без такой цели в нашей нынешней стране трудно рассчитывать на безбедную жизнь. Итак, какие же вопросы и рассказы прислали мои зрители?

Степа, отошедший в другой угол комнаты, видел, что Семен, говоря без остановки, одновременно поглядывает на комментарии, которые шли на экране. Несколько раз кто-то спросил: «Где же Степан? Куда ушел Степан?» и… всё. Ушел и ушел. Люди писали о своем, задавали разные вопросы, кто-то сочинял длинные сообщения, кто-то просто здоровался с Семеном, как с добрым знакомым.

Как странно… Людям необходимо такое ненастоящее общение. Или это тоже – настоящее? Семен никого из них не знает. А хорошо ли мы знаем своих соседей или коллег, с которыми порой делимся проблемами? Степа тряхнул головой. Не любит он таких размышлений и никогда об этом не думает. Не оттого ли жизнь его как-то… накренилась в последнее время? «Не оттого!» – постарался как можно тверже сказать сам себе Степа. И пускаться в ненужные рассуждения, рассусоливать и ходить кругами вокруг одного и того же он не будет.

Степа стал слушать, как Семен довольно складно рассуждает, отвечает на вопросы – выборочно. Какие-то вопросы своих слушателей он отобрал заранее либо сам их придумал и говорил сейчас о том, что ему было интересно. По количеству реакций на слова Семена было понятно, что слушают его не десять и не двадцать человек – гораздо больше.

«Так что же делать? – уже в который раз бежал по экрану вопрос. – Если правительство менять бессмысленно…»

– Конечно, шило на мыло. Менять надо строй. А без боя никто свои нефтяные вышки, дворцы, заводы, дома и пароходы не отдаст. Поэтому – что? Поэтому нужна революция. А к революции пока никто не готов. Мы находимся от нее так же далеко, как декабристы двести лет назад. Можем выйти, вот я, например, готов выйти на Красную площадь и кричать: «Долой капитализм!» – пока меня не свяжут и не увезут. Но это ни к чему не приведет. Нас в девяносто первом обманули, как дурачков, многие повелись, потому как мечтали о своей лавочке. Ну что, ребята, открыли лавочку? Кто-то открыл. Кто-то и не лавочку, а огромную торговую империю основал. А большинство остались в проигрыше. Старший научный сотрудник в оборонной промышленности сейчас получает в месяц меньше, чем бухгалтер ЖЭКа, поэтому, ребята, скажу я вам, что капитализм – это не самое худшее, что с нами сейчас может приключиться. Старший научный сотрудник, если у него накипело, может взять и уйти с работы, заняться частным извозом или своим огородом. А вот если война начнется, то от Москвы камня на камне не останется, Россию поделят, мы все будем рабами или покойниками, другого варианта у нас нет.

«У нас тоже ракеты…» – написал кто-то Семену.

– Ракеты наши взрываются, до цели не долетев. Деньги свои капиталисты на оборонку не отдают. Зачем им? У них у всех есть острова, где можно отсидеться. Острова эти – далеко-далеко…

«Семен, что же нам всем теперь делать?» – снова побежали вопросы.

Семен пожал плечами:

– Ко мне приезжайте. Собирались, да пока никого не видать. Будем строить социализм в одной, отдельно взятой деревне.

«Ты все врешь, старый козел, – вдруг написал кто-то. – Моего дедушку расстреляли в тридцать седьмом».

– За что расстреляли деда? – спросил Семен.

– За что, что он был священником!

– Не могло быть такого. Выступал против социализма, наверное. Подговаривал народ на проповедях. Звал к реставрации империи, к интервенции. Обычное дело. Его и расстреляли.

«Врешь! Врешь! За веру расстреляли! Я хочу выступить в прямом эфире. Имею право! Как позвонить?»

– Вообще-то у нас так не принято… – довольно доброжелательно хмыкнул Семен. – Степан, – он обернулся к Степе, стоявшему у окна, – ты бы сел обратно. Людям интересно на тебя посмотреть. Не хочешь выступать – не надо. Посиди хотя бы в кадре. Напишите свой номер, Елизавета, – обратился Семен к человеку, обругавшего его «старым козлом» и назвавшемуся «Елизавета Верная». – Я вам перезвоню.

«Ага, конечно! – мгновенно появился ответ на мониторе. – Нет уж, скажи, как позвонить тебе на эфир».

Семен вздохнул:

– У меня номер один, мой личный. Телефон тогда разорвется. И связь у меня плохая. Интернет хороший, а мобильной связи почти нет. Или пишите свой номер, Елизавета Верная, или разговор окончен.

«Значит, нам ждать нечего?» – прочитал Семен вслух еще чей-то вопрос.

– Зачем так категорично? Начнем с того, что мы всегда ждем вторжения инопланетян.

Степа хмыкнул, Семен обернулся на него, показав ему кулак.

– Инопланетяне – это же наша последняя надежда! Зря даже Степан смеется. Это может изменить многое. Например, они могут нас всех уничтожить, оставив флору и фауну нашей планеты. Или только флору. Фауна наша очень беспокойная, имеет свойство объединяться в колонии, в стаи, пожирать друг друга или вовсе – становиться разумными существами. Так что оставят одуванчики, репейник, лопухи, елки да березы. Или вообще – одну лишь воду. Ведь наша планета – это планета Вода на самом деле. Пока еще есть много чистой воды в океанах. Так что здесь можно жить. А возможен и иной сценарий. Инопланетяне, добрые и мудрые, помогут остановить неконтролируемую рождаемость, уничтожат пластик, излечат наши болезни, а главное, пороки, и мы все заживем, как при коммунизме. Не будет ни классов, ни войн…

«Все будут равны? – спросил кто-то. – Я так не хочу! На хрен твой коммунизм!»

– Потому нас и взяли голыми руками в девяносто первом. А вообще, имейте в виду, природа на самом деле не предусматривает равенства. Все разные. Но не путайте, равенство прав – это еще не полное равенство. Так что не переживайте заранее, – усмехнулся Семен.

«А когда это будет?»

Семен покачал головой, взглянул на Степу, который внимательно читал огромное количество комментариев, которые постоянно появлялись на мониторе компьютера.

– Когда!.. – улыбнулся Семен. – Когда прилетят инопланетяне. Или еще вариант – после нового Всемирного потопа, когда придется всё начинать заново. Ведь не останется ничего – ни заводов, ни домов, ни пароходов. Будем всему учиться заново. Попробуем по-другому.

– А может получиться по-другому у человека? – негромко спросил Степа.

– Хороший вопрос! – кивнул Семен. – В обозримой истории не получалось. Возможно, мы созданы так, чтобы подчинять и поедать друг друга, только нам этого не сказали. Мы об этом должны догадаться сами, как и обо всем остальном. Но внутри нас заложена идея равенства, непонятно, откуда она вообще, потому что ничего равного в природе нет, лишь на атомарном уровне. Да и то – мы можем измерить заряд. А о каких-то других свойствах элементарных частиц мы, возможно, и не догадываемся. Не знаем, как измерять, чем, в каких единицах. Это мы думаем, что они равны. А что они думают, мы не знаем. Если на нас с Луны посмотреть, мы тоже одинаковые.

– Всё давно открыто… таблица Менделеева… и атомы… – пробормотал Степа. Чем-то очень Семен его задел. Только вот чем – непонятно.

– Нет… – покачал головой Семен. – Как раз нет. Каждый год физики открывают что-то новое, что часто противоречит известным фактам. И новые элементы, после сто двенадцатого, в таблице ведут себя по-другому, и бозоны общаются на расстоянии. А связать воедино все новые и старые знания пока не получается. Как раз создание Теории Всего – это основная задача сегодняшней физики и философии.

«Семен, не надо про атомы, про пенсию скажи! Про реформу! Что делать-то?»

– Ничего, – покачал головой Семен. – Я ж говорю – приезжайте, здесь будем вместе по-другому жить.

«Никто тебе не разрешит так жить! – написал кто-то. – Я сейчас вызову наряд, пусть тебя увезут! И дом твой опечатать! Или лучше сжечь! Чтобы другим дуракам неповадно было!»

– Это настоящий классовый враг! Грамотный причем! – засмеялся Семен. – Подозреваю, что это подруга или друг Елизаветы Верной. А насчет выхода… Думаю, что только мировое правительство справится со всеми проблемами, которые назрели сейчас на Земле. А пока каждый тянет одеялко на себя, и одеялко наше общее скоро разорвется.

– Мировое правительство… – удивился Степа.

– Конечно, – кивнул Семен. – И полагаю, что некое тайное мировое правительство уже есть. Но оно ведет мир к катастрофе. Или просто не справляется пока со своими функциями. И действует очень страшными методами.

– Какими? – спросил Степа, кляня себя.

Зачем ему все это? У него что, своих личных проблем мало? Зачем ему мировые проблемы? Но почему-то он поддавался на обаяние Семена. Да, этот лесной старик поразил его своим обаянием. Так искренне улыбается, так внимательно смотрит на тебя, как будто ты ему нужен – лично ты, не твоя слава, о которой он и знать-то не знает.

– Например, – спокойно заговорил Семен, – оно пытается остановить рождаемость через распространение неизлечимых болезней или сократить численность населения Земли путем развязывания войн.

«Можно о чем-нибудь светлом?» – прочитал Семен чей-то возникший на мониторе вопрос и тут же ответил:

– Конечно, можно. Давайте помечтаем. Ведь самое светлое, что у нас может быть, – это мечта. Давайте представим: вот в мире победил… не будем называть никаких знакомых и режущих ухо терминов – самый справедливый строй. Всё, больше нет войн, потому что никто не хочет захватить чужое. Все здоровы, люди осваивают космос и глубины океана, борются с болезнями старости и генетическими дефектами… Сажают деревья на месте вырубленных, очищают землю от скопившегося мусора. Занимаются наукой и искусством.

«Если всё хорошо, о чем будут говорить поэты?»

– О любви, – усмехнулся Семен. – Несчастной любви никто не отменял, да, Степан, согласен со мной? Итак, продолжаем мечтать. Продолжительность жизни такова, что смещаются все привычные понятия. Пятьдесят – это не пожилой человек, это самый расцвет молодости.

«Сказками кормишь народ, а мы тут загиба…» – появилось и на полуслове исчезло чье-то возмущенное замечание.

– Связь прервалась, – огорченно покачал головой Семен. – Ладно, сегодня и так очень долго вышло. Ты, Степ, нам связь наладил. Иногда на пару вопросов-ответов хватает. Или с перебоями. Слово скажу – отключусь. А люди ждут, не уходят.

– Чудеса… – Степа сказал это искренне. Так гораздо проще. Неужели с этим человеком можно быть самим собой, не стараться соответствовать каким-то выдуманным правилам, не пытаться произвести впечатление?

– Ладно, давай пока не отходить, вдруг связь появится. Договорить бы с Елизаветой Верной, а то ее разорвет. Или его, не знаем же, кто это на самом деле. Кем только люди не называются. И «Блинчиком», и «Тяпой», и «Крокодилом»…

Семеном посидел еще некоторое время на своем месте, надеясь, что появится связь, но на мониторе был значок слабого сигнала и больше выйти в эфир Семен не смог.

– Вот видишь, какая интересная жизнь. А раньше как было? Выхожу, провожу собрание… Когда всё развалилось, завод стал загибаться, так народ и сам на собрания приходил, никто не звал. Это раньше, когда всё катилось по укатанному, не хотели, отлынивали, а как горелым запахло да по-настоящему загорелось… Эх, мне бы связь хорошую, настоящий бы канал сделал свой… Что смотришь?

– Нет, я так… удивляюсь… – помотал Степа головой. – Другая реальность какая-то…

– Другая реальность, говоришь? А какая она, настоящая реальность, ты знаешь? Сами ее делаем. Прошлое перевираем, о будущем мечтаем, сегодняшнее по-разному оцениваем. Вся реальность – у нас в голове. То и дело попадаем в чужую реальность.

– Вообще-то я таких разговоров не люблю, у меня голова начинает болеть… – пробормотал Степа.

– От мыслей? – засмеялся Семен. – Непривычный вид деятельности, стало быть. Надо просто чаще думать.

– Мне не о чем думать, – честно ответил Степа. – То есть… Все мысли путаются, если я о большом думаю.

– Ты ж не дурачок! – пожал плечами Семен. – Вот сиди и разбирайся со своими мыслями, раскладывай их по полочкам. Глядишь, думать научишься. А что, тебя в театральном институте думать не учили?

– А зачем артисту думать? Мешает только. Ты одно думаешь, а режиссер говорит тебе совсем другое. Ты начинаешь спорить, режиссер заводится. Лучше молчать и слушать, стараться понять, чего хочет режиссер. Вот он как раз и создает реальность, как вы говорите. Лучше не иметь собственного мнения, оно всё равно никому не нужно.

– Очень зависимая профессия, – покачал головой Семен. – И как жить, не имея своего мнения?

– Раньше нормально было, – признался Степа. – Даже приятно. Пришел, тебе все сказали – что и как делать, как текст говорить, куда смотреть, когда улыбаться, что ты должен чувствовать…

– А потом что?

– А потом перестали звать. Да меня, собственно, не так много и звали. И появилось время. И я стал думать. Чем больше думаю, тем хуже становится.

– А о чем думаешь?

– О разном. О том, что я никому не нужен.

– Никому не нужен?

– Да, могу идти на все четыре стороны.

– Не нужен или свободен? Это ведь две стороны одной медали. Если ты можешь всегда идти туда, куда хочешь. Что в этом плохого? С точки зрения вечности?

Степа недоуменно посмотрел на Семена.

– Не понимаю.

– Ладно. А сюда ко мне зачем пришел?

– Не знаю, – ответил Степа. – Мама послала. Чтобы я отвлекся, с вами поговорил.

– Ага, ясно. Так я тебя только загрузить могу. Отвлечь – никак. Что, обедать-ужинать будем? Гречку будешь?

– Я любое буду, – кивнул Степа, чувствуя, как от мыслей о еде неожиданно и мгновенно проснулся острый голод.

– Курицу сможешь зарубить и ощипать?

– Курицу? – ужаснулся Степа. – Зарубить?

– Ты совсем городской, что ли?

– Ну да…

– Ладно, давай поедим то, что есть. Пусть бегает пеструшка… Хотел гостя порадовать. Нечасто у меня такие гости, которых мне хочется накормить, а не расстрелять! Вот, яиц как раз набрал утром, сейчас сварим…

Степа наблюдал, как Степан ловко, но неторопливо готовил еду, достал горячий чугунок из печи, раскладывал тарелки на столе, и думал: а вот сам бы он смог, например, оставить всё и уйти жить сюда? Кстати, «всё» – это что в его случае? Ему есть разве что бросать? Семен ведь зовет своих слушателей приехать в самопровозглашенную Семеновскую социалистическую республику… И его в том числе, Степу. Может быть, ему на самом деле нужно здесь остаться? Хотя бы на время.

– Что задумался? – Семен пододвинул ему полную тарелку гречки. – Ешь.

– Я в Москве в ресторане иногда даже не понимал, что в тарелке, какая еда, – признался Степа. – Ни вкуса, ни названия не знал. Ни на что не похоже.

– Так и жизнь там теперь, как я понимаю, ни на что не похожа. Значит, и еда тоже, – усмехнулся Семен. – Но ты же не о еде задумался.

– Не о еде, – честно сказал Степа. – Я думал, смог ли бы я здесь жить.

– И как? Что надумал?

– Не знаю. Как будто я убежал от мира и решил спрятаться.

– Нет, прятаться здесь не нужно, – категорически покрутил головой Семен. – Надо верить в идею. А так…

– Идею чего?

– Социализма, коммунизма.

Степа хмыкнул:

– Я не могу серьезно на такие темы говорить. Это всё неправда. Всё давно устарело.

Семен вздохнул:

– Что-то я устал сегодня. Я объясню тебе, только попозже. Как-то тяжело дышится, открой дверь, что ли, и окно… Чтобы продуло комнату… Дымом немного тянет… Не чувствуешь?

Степа принюхался.

– Да вроде нет. Мне хорошо, наоборот. У вас очень спокойно. И как-то всё не так мрачно, как обычно.

– Отчего тебе обычно мрачно?

Степа пожал плечами:

– Не знаю, кто я, что я. Никому не нужен и себе не нужен. Не понимаю, зачем живу.

– А! – Семен потер грудь. – Слушай, что-то вот тут давит и давит… Ладно. Не знаешь, кто ты… Удивил! Обычное дело – не понимать, особенно при такой работе, как у тебя. Как же ты можешь понимать, если ты сегодня зайчик, а завтра – король Лир?

– Я не играл Лира.

– Я фигурально выражаюсь. А ты не пробовал что-то другое делать? Ну, там, не знаю… Машины чинить, детей учить…

– Я как раз по первому образованию автоэлектрик, но меня тянет на сцену, – признался Степа. – Не знаю, как объяснить. Хочу играть. Хочу быть кем-то другим… Как это сказать…

– Не старайся! – махнул рукой Семен. – А что ж тогда ноешь: «Кто я, что я?..» Артист ты. Артист самый настоящий. Есть же такие люди – хлебом не корми, дай повыкаблучиваться, причем на людях. Ладно бы в комнате заперся, пел да танцевал, а то надо выйти, поклониться, сорвать аплодисменты… И никто не знает, почему вдруг человек рождается артистом. А что ж ты тогда невостребованный, такой красавец?

Степа вздохнул:

– Из-за дефекта речи, наверное. Плохо говорю.

– А поучиться?

– Нет, не получается.

– Ясно. Ох… что-то… не пойму… – Семен опять потер грудь. – Дай-ка мне вон ту коробку с лекарствами… – Старик показал на шкафчик со стеклянными дверцами. – Не рассыпь, крышка открывается…

Семен не успел договорить, потому что раздался телефонный сигнал, у него в телефоне заиграла простенькая латиноамериканская музыка.

– Да! Здоро́во! Здравия желаю, говорю, Петрович! Что?! – Лицо Семена стало наливаться кровью, он часто задышал. – Да ни за что! Я тебе еще в прошлый раз сказал – ни-за-что! А пусть летит стороной, мне что! Зачем тут летать? Неба мало? – Семен убрал телефон от уха и включил громкую связь. – Послушай, Степан, послушай! Что тут мне выдвигают!.. Я говорю – нет! Никогда этого не сделаю!

– Да я сам приеду и сорву! – раздался из телефона голос.

– А ты попробуй, попробуй!

– Так и попробую!

– Сначала доедь до меня! Ага! На чем ты доедешь?

– На вездеходе! Снимай флаг, говорю! Вот пролетит губернатор, опять вешай что хочешь – хочешь флаги свои, хочешь портянки суши!

– Ах ты, смотри ты… – Семен, приговаривая, всё тер и тер грудь, показывая Степану на флакончик в коробке, которую тот как раз достал из шкафа и поставил на стол. – Сорок капель!.. Да не тебе я говорю! Да, люди у меня! Коммуна целая! Москвичи приехали жить ко мне и светлое будущее строить! Коммунизм, значит! И никто мне не указ, так там им и передай! И красное знамя я снимать из-за него не буду!

– Сергеич… – Голос в трубке звучал устало и теперь даже доброжелательно. – Да пойми ты меня… Мне-то оно не надо, но ты ж знаешь, губернаторша у нас зверь!.. Чуть что – всех поснимает, три шкуры сдерет, засудит, имущество ни зазря конфискует, еще себе прислуживать заставит… В общем, даю тебе час, чтобы снять твое знамя.

– А если нет?

– Сам приеду и сниму, сказал же, – вздохнул тот, кого Семен называл Петровичем. – Мне из-за тебя гореть не нужно. И тебе, кстати, тоже. Придут, бензином обольют, если сопротивляться будешь. Ну, не любит она этого! Все, давай, не дури.

Семен отложил телефон, налил в чашку с лекарством остатки чая и залпом выпил.

– Вот некстати сердце что-то прихватило сегодня…

– Губернатор – женщина? – удивился Степа.

– Да вроде как женщина, а вроде и нет, – усмехнулся, слегка кривясь от боли и растирая грудь, Семен. – Кто ее разберет. Мужа вроде себе взяла, бандита местного средней руки, а сама… средний род. Даром что наряжаться любит. Как заорет – голос грубый, низкий, усы растут, руки огромные, ножищи – во!.. Карикатуры люди в Сети рисуют на нее… А мужа молодого, вон как ты, взяла себе. И пошел как миленький! Денег-то у губернаторши!.. А главное – власти. Бегал бы шестеркой у местной мафии, а теперь ему никто не указ, воротит что хочет. И беспокойный такой. Ладно сидел бы по ресторанам, ел-пил, а то всё время вредит, что-то ломает, сносит, торгово-развлекательные центры строит, знаешь, куда люди уходят, и всё, утонули. Дурашки там все наши местные пропадают. Дорогу по головам ведет к своей собственной фазенде, большое озеро захватил, подъезд платный к нему сделал, чтобы шушера вроде нас с тобой туда не вздумала приезжать… А уж развлекается!.. То гонки на спортивных самолетах устраивает, то артистов себе самых лучших из Москвы и Питера выписывает, те за деньги всё что хочешь терпят… А баба его, губернаторша наша, всё ему позволяет, у нее детей-то – дочь одна, и та ушла, мать всё карьеру строила, дочь профукала, вот он ей и муж, и балованный сынок… Пока из центра ее не снимут, будет тут Салтычихой безобразничать. Флаг ей мой, видишь ли, не понравится! А что ей понравится? Хоругви? Она вон везде по городам выставки про царя велела устраивать. И водить детей, с уроков снимать и водить. Царя очень любит. И церкви. Строит, строит церкви, дома культуры сносит или торгашам отдает, а церкви строит. Так понятное дело – терпеть где? В церкви. Народу деваться некуда со своими бедами, идут плакать в церковь, просить силы неведомые, чтобы их поддержали в их мучениях, помогли дождаться конца… Вот так. А красное знамя нашу Елизавету Сергеевну, матушку-заступницу, может взбесить. Поэтому я должен его снять, когда она полетит на вертолете. Она облёт края любит делать. Понимаешь?

Степа, внимательно слушавший Семена, кивнул.

– И что делать будете?

– Что-что… Бороться!

– А если правда сожгут?

Семен посмотрел в окно.

– Значит, такая моя судьба. Вот сердце болит, видишь. Неспроста ведь. Чувствую, что-то приближается. А лежать, болеть я не хочу. Пока хожу, дрова рублю, сам себе щи варю – буду бороться с упырями этими до конца. Знаю, что победный конец будет уже там, – Семен махнул рукой, – за моей жизнью, где меня не будет, но чтобы он наступил, я здесь должен бороться.

Степа потер лоб.

– Как будто в фильм какой-то попал. Как в детстве я мечтал – оказаться внутри.

– Да, только фильм опасный. И счастливого финала никто не обещал при нашей жизни. Люди серьезные, церемониться не будут.

У Семена снова заиграл телефон.

– Слышь, Сергеич, – раздался по громкой связи тот же голос. – Давай так, я тебе говорю: «Она вылетела», ты снимаешь флаг ровно на час, пока она летит из города, и всё. И потом еще раз тебе позвоню, когда обратно полетит. Я узнал маршрут, из-за тебя специально! Она в Хомякине ночевать собирается, там свадьба у главы района, а завтра обратно, но наверняка другим путем. Так что давай, чтоб всё по-тихому…

– Нет, – сказал Семен твердо.

– Вот ты упертый. Что мне с тобой делать?

– Борись на стороне эксплуататоров, Петрович. Ты ж пошел им служить? Вот и давай. Коррупционный сговор у вас, ясно же.

– Да что ты, в самом деле!.. – Петрович крякнул и замолчал, но не отключился. – Я как лучше хочу, а ты бузу раздуваешь! Что тебе стоит флаг снять?

– Принципы, Петрович. Не поступлюсь.

– А спалят тебя, кто народ учить будет? – негромко спросил Петрович.

– Так народ будет знать, что я за правду сгорел.

– Ну, конечно! В газете напишут – по пьяни сгорел бомж Семен Калашников. И все дела. Не волнуйся, уж губернаторша врагов своих умеет уничтожать.

Семен молча плеснул в чашку, из которой пил лекарство, воды из чайника, сделал большой глоток.

– Я эфир прямой буду вести… – не очень уверенно сказал он. – Если меня подпалят, чтоб люди знали…

– Ночью тебя, дурака упертого, спалят. Давай, всё, час тебе на то, чтобы флаг снять. Пока то да сё. Говорят, вылетает скоро. Все на ушах уже стоят, не знают, куда еще по дороге ее занесет.

Петрович отключил связь, а Семен, растирая грудь, оперся о стол локтями.

– Сотрудник бывший, вместе на заводе работали. Я инженером был, а он помоложе, но тоже – после училища, с квалификацией пришел. Хороший мужик. Потом в органы подался, когда на заводе ерунда всякая началась, работа прекратилась. И начал расти там, да потом как-то остановилось. Остался небольшим начальником. Но совесть вроде не всю потерял, видишь. Так, ну что будем делать? Прилягу-ка я, что-то вообще продохнуть не могу.

– Давайте к врачу, – предложил Степа.

– Да ну, конечно! Говорю тебе: если помирать, помру на посту. Охраняя свои принципы.

– Надо бы в больницу, – с сомнением повторил Степа, глядя, как побледнел Семен.

– Так я не дойду до машины. Я ж знаю, как далеко до нее. Никто не проезжает, и ты встал, где все обычно встают, верно?

– А в больнице нет вертолета?

Семен засмеялся.

– Вертолета? Ну, ты рассмешил. В больнице у нас и рентгена теперь нет, и лабораторию закрыли. Хорошо, если кардиограмму можно снять. А ты говоришь – вертолет!.. Погибаем мы, Степка, как всегда и везде погибали великие империи. У всего на земле есть срок, и у гор даже. Моря-океаны только вечные, да и то относительно, пока жива Земля. А уж империи… Были тысячелетние, конечно, империи, но очень давно. А в обозримом прошлом – несколько веков, и всё. И нашей, наверное, пришел срок. Не вижу выхода. Хотя это не значит, что его нет. Вот придут другие, молодые, повернут оглобли на сто восемьдесят градусов, и понесется еще наша колесница – мимо пропасти. А в пропасть все наши враги упадут, а, как ты считаешь?

– Вы бы легли и немного молча полежали, – попросил Степа.

– А если я помру, продолжишь мое дело?

Степа сделал неопределенный жест.

– Нет, конечно, не продолжишь, – вздохнул Семен. – Какой из тебя борец, из такого красивого! Бабы тебя на войну не пустят. Поэтому я помирать и не могу. Мне уже лучше, лекарство подействовало. Это вообще невралгия, дрова вчера колол весь день, вот и наработал себе сердцебиение…

Степа услышал громкий гул и одновременно звонок телефона.

– Сергеич, будь ты неладен, давай быстрее беги, снимай флаг свой! Вылетела уже! Не уследили! И главное, похоже, правда в твою сторону летит!

Степа быстро выглянул на крыльцо и увидел два приближающихся вертолета.

– Два почему-то… военный и белый…

– Ну да, на военном, на большом, прихлебалы летят, а на белом – сама…

– Может, приспустить флаг на полчаса? – неуверенно предложил Степа. – Просто чтобы мимо пролетели… Разведчики же прячутся на войне…

– Так я не разведчик! Я боец! Нет! – ответил с кровати Семен. – Ты, парень, давай иди к своей машине. А то вдруг стрелять начнут, зачем тебе погибать?

Степа покачал головой:

– Никто среди бела дня в вас стрелять не будет.

– Это ты так думаешь!.. У нас тут теперь такой Массачусетс – мама не горюй! Причем уже давно! – Говоря это, Семен выключил свой телефон. – Так-то лучше, чтобы Петрович зазря не надрывался!

Степа еще раз вышел на крыльцо:

– Пролетели вроде мимо…

Гул вертолетов стал удаляться, а через минуту опять усилился.

– Что такое? – Семен встал с постели и, покряхтывая, тоже вышел на крыльцо. – Возвращаются! Чтоб их разорвало… Ну что, Степан, готовься к бою. Винтовка у меня есть, заряженная боевыми. Решайся: или ты остаешься и становишься участником вооруженного восстания против существующей ныне антинародной власти, или ты идешь домой и рассказываешь людям, что Семен Калашников погиб на боевом посту, защищая идеалы коммунизма.

– Вы не погибли еще и… вообще не погибнете! – не очень твердо сказал Степан.

– Ладно! Что ты сам-то решил?

Степа посмотрел на Семена. Крепкий старик, уверен в своей правоте. А он, Степа, в чем уверен он? Не время сейчас для таких размышлений, конечно, а как их остановишь? Если голова, которая не работала у него почти тридцать лет, вдруг стала включаться в автономном режиме, когда ты сам совершенно не готов ни к каким глубоким размышлениям о жизни. А голова в этот момент думает, анализирует, пытается, точнее, с непривычки это не очень хорошо получается, мучительно, со скрипом…

Степа не нашелся что ответить Семену. А что он может решить? Когда жизнь всё решает за него. Он пока еще ничего в своей жизни сам не решал, получается.

Вертолеты на их глазах покружили над лесом и стали снижаться, довольно близко.

– Куда ж это они решили сесть? – удивился Семен. – Прямо в лес, что ли? Нашли, значит, рассмотрели что-то сверху, какую-то лужайку. Вертолеты у них, у сволочей, такие… Куда хочешь сядут… Так, ну, занимай боевую позицию у окна, дам тебе вторую винтовку. Она, правда, только чтобы попугать. Винтовку из окна, значит, высунешь, а сам спрячешься. Ясно? Главное, чтобы они сразу огнеметами не стали палить…

Степа с сомнением слушал Семена. Огнеметы… Старик серьезно говорит? Откуда у губернаторши огнеметы? Не армия же у нее своя…

– Может, как-то мирно побеседовать?

– Бой до конца! – твердо произнес Семен.

– Если удастся договориться, то еще есть шансы продолжить вашу борьбу.

– Ишь ты какой! – ухмыльнулся Семен. – А если сегодня погибнуть, то все будут знать, что за правое дело и помереть не жалко!

– Сколько людей погибло в свое время за правое дело, кто их теперь помнит!.. – проговорил Степа, сам себе удивляясь. Он ли это говорит? Что-то растормошил в нем Семен, что-то спящее, о существовании чего он и сам не догадывался.

Семен искоса посмотрел на Степу.

– Ты не такой дурак, каким кажешься. Значит, не хочешь погибать?

Степа пожал плечами:

– И не хочу, у меня мать есть, и смысла никакого не вижу. Постреляют нас, как бездомных собак, даже закапывать не будут, сожгут. Бензином обольют дом и сожгут всё разом. Раз всё так серьезно, как вы говорите. И никто никогда ничего не узнает. Да, я считаю, что сначала нужно поговорить.

– Считает он!.. – проворчал Семен. – Ладно, мне погибать не страшно. А тебя жалко. Правда, молодой. Что ты со мной зазря погибнешь тут!

– Я не думаю, что кроме вас кто-то стрелять вообще собирается, – негромко сказал Степа, видя, как у ворот появилась большая группа людей.

Ему показалось, что вдали маячили военные. Ближе к воротам подошли несколько хорошо тренированных парней в одинаковых темно-серых костюмах, несколько людей явно из администрации и одна женщина, значит, сама губернаторша. Семен ее описал, но он не сказал только, что она… красавица. Грубоватая, высокая, огромная, но красавица. В возрасте, с большим плотным телом, красивая, даже шикарная женщина. Семен-то описывал усы и грубые ноги-руки…

– Что смотришь? – прищурился Семен. – Уже сдаваться намылился?

– Никто нас в плен пока не берет, некому сдаваться, – ответил Степа, глядя, как губернаторша что-то сказала тем, кто ее сопровождал. Кто-то из охраны выстрелил вверх.

– Я ж тебе сказал – Массачусетс он и есть, – усмехнулся Семен. – А ты не веришь! Вот так они разговор начинают.

– Ладно, – вздохнул Степа и, не обращая внимания на возражения Семена, вышел во двор на крыльцо, поднял руки – не вверх, как делают, когда сдаются, ведь не сдаваться же он вышел, на самом деле! – а вперед, как делает, скажем, папа римский, когда выходит к своей пастве.

Степа видел, как застыла губернаторша.

– Ну-ка, – махнула она рукой, не оборачиваясь, своим помощникам и прихвостням, – оружие опустить!.. Ты кто?! – крикнула она сочным, низким голосом. – Ты Калашников?! Ты что ж такой красивый, Калашников, а дурак полный?!

Мужчина в красной дутой куртке что-то сказал ей. Губернаторша засмеялась, кивнула и крикнула:

– Ворота открой, чтобы мои ребята не ломились! И хозяина позови!.. – Каждое ее слово разносилось, как будто она говорила в рупор.

Семен уже сам вышел на крыльцо.

– Здесь я!

Степа обернулся к Семену.

– Я открою ворота?

– Еще чего!.. Чтобы они ворвались и тут мне всё потоптали?

– А лучше, если они сломают ворота?

– Я врага сам в свой дом не пущу! – не очень твердо заявил Семен.

– Можно мне с председателем Семеновской республики поговорить?! – крикнула губернаторша. – Отзовись!

– Здесь я!.. Чего орать-то так… – негромко ответил Семен. – Говори! – крикнул он.

– На «ты» меня зовешь? – удивилась губернаторша, которая уже подошла близко к воротам и остановилась за шаг, чтобы видеть Семена и Степу, стоявших на крыльце. – Ну ладно, я человек простой, я всё стерплю. Я людей люблю, сама из народа поднялась. Так что… Давай ворота открывай, я согласна на мирные переговоры с тобой.

Кто-то из ее помощников тоже попытался крикнуть: «Открывай!», губернаторша, не оборачиваясь, махнула ему рукой, чтобы не вмешивался.

– Согласна она!.. – пробурчал Семен. – Всю орду не пущу! – крикнул он. – Одного человека с собой бери и заходи, раз пришла… – Он подтолкнул Степана. – Иди, открой им… А я Чопа уберу…

Степан с некоторым сомнением, но и с любопытством подошел к воротам, отпер их.

– Хм… – весело сказала губернаторша, сразу же проходя во двор и оглядываясь. Длинные темно-русые волосы, распущенные по плечам, раздувались ветром. Губернаторша откинула их назад. – Ничего себе, Калашников, ты развернулся… Молодец… Что ж так надрывается у тебя пес-то? Ты скажи ему: хороший человек пришел, пусть успокоится. Что там у него есть, говорите? – обернулась она к своим сопровождающим, которые в два прыжка оказались рядом с ней. – Разрешение на установление палатки?

– Вообще-то в палатках можно жить и без разрешения в нашей стране, – усмехнулся Семен. – А как в вашей – не знаю. У вас ведь всё теперь по-новому, не по-нашему.

– Ну-ну… – покачала головой губернаторша и перевела глаза на Степу. – Так, ну а ты… Хм… – Она откровенно разглядывала Степу, улыбаясь. – Я поняла. Да. Я знаю тебя. Вас, простите.

Она протянула Степе руку, большую, холеную. Ни колец, ни маникюра у губернаторши не было. Аккуратно постриженные ногти, мягкая, нежная кожа. У самого запястья руку в несколько раз обвивал затейливый золотой браслет, похожий на древние украшения скифских принцесс.

Степа осторожно пожал эту руку, слыша, как неодобрительно крякает где-то сзади Семен.

– Здравствуйте… гм… – проговорил Степа.

– Вы же из наших краев, да-да, я знаю, мне говорили… Наша звезда… – Она всё так же с любопытством смотрела на него. И Степе стало неловко под ее взглядом. Ну что уж так рассматривать его, не конь же, в конце концов. Еще бы по спине похлопала… Степа сам не мог оторвать от нее глаз, потому что образ ее никак не вязался с тем, что рассказывал только что Семен. Где же усы? Где ее грубость? Крупная – да, но скорее изысканная, чем грубая. Или он вообще ничего не понимает в людях…

– Елизавета Сергеевна, вас тут… гм… – Помощник протянул ей телефон. – Супруг ваш… – произнес он чуть тише.

– Давай! – Губернаторша быстро взяла телефон и сказала: – Дюша, я занята, что у тебя? – Послушав полминуты, она довольно резко ответила: – Да, всё, потом! Делай как знаешь. Пока! Так. – Она прошла вперед, к крыльцу. – Ну что, Семен, в дом зовешь? Или тут беседовать будем? Чайком угостишь?

Степа видел, как Семен растерянно отступил назад, всё так же сжимая ружье.

– Что ты, что? На женщину с ружьем?

– Так не женщина вы… – губернатор, – пробормотал Семен.

– А на губернатора с ружьем – это хорошо? – Елизавета Сергеевна засмеялась, и за ней следом захмыкали и стали посмеиваться остальные. – Так, я в дом, ничего здесь не трогайте! – велела она помощникам. – И вообще, территория частная, я как представитель власти здесь побуду, а вот остальные – подождите меня там, за воротами. Давайте-давайте, выдвигайтесь обратно.

– Елизавета Сергеевна… – начал было человек в красной куртке.

– Я – сказала! – четко ответила ему, с улыбкой кивнув, губернаторша и, не оборачиваясь ни на кого, пошла на крыльцо. – Приглашай, Калашников, в дом, ставь чай, будем разговаривать.

Семен, выпрямив спину, зашагал в дом. Степа видел, как помощники, негромко переговариваясь, вышли из двора. Всё происходило так быстро и так неожиданно, что времени на размышление пока у него не было.

– Ну, рассказывай. – Елизавета Сергеевна вошла в комнату и, не дожидаясь приглашения, уселась за стол. – Да у тебя тут уютно! Можно в гости приезжать. А уж летом-то, наверное… Соловьи поют, малина лесная кругом… Да? А что же не зовешь? Отстроился ты хорошо… А хочешь-то чего? Флагами зачем машешь? Красными флагами ваш друг зачем всех пугает? – Губернаторша, плотно поставив локти на стол, подперев тяжеловатый подбородок руками, смотрела, не отрываясь, на Степу. – Скажите мне…

Что-то такое послышалось Степе в голосе губернаторши… Он знает эти обертона, когда женщины, как будто следуя неслышимому зову, тянутся к нему всем своим существом. И потом так обижаются, если не видят в нем ответной радости. Но ведь он же не может отвечать взаимностью всем… Или ему сейчас это кажется? И у губернаторши это обычный прием, просто пристройка? Вполне тебе такая актерская пристройка?

Губернаторша спрашивала, но как будто вовсе и не ждала ответов на свои вопросы – потому что она всё сама знала. И зачем Семену красные флаги, и почему он ушел от людей. И зачем здесь Степа… Она так смотрела, так улыбалась, что казалось – эта женщина знает всё про всех, ей не всё нравится, что происходит, но она больше, шире, выше, она смотрит на всё и всех с такого высока, что может и простить, и казнить, и в одно мгновение всё повернуть с ног на голову… Степа тряхнул головой. Наваждение какое-то… Надо же…

– Что? – засмеялась губернаторша. – Поплыл? Взгляд у меня такой. Колдовской. А ты думал – я просто так здесь на вертолетах летаю? Нет. Это мой предшественник пил-гулял, всё профукал, еле ноги унес с поста. А я – нет. Я надолго собираюсь во власти быть. Потому что я своей области нужна, а всякие прохиндеи – нет. И у меня в области всё должно быть хорошо и мне понятно. Если красный флаг – то я должна быть в курсе, что и почему. Музей – так музей. Чудак живет какой – ну, это мы еще посмотрим, есть ли у него справка от врачей. А, Семен? Как у тебя отношения с докторами?

Семен, не очень понимая, к чему она клонит, хмурился.

– Что? Молчишь? Что ты развел здесь? Какая еще республика? Это что – шутка? Кто тебе автономию давал?

– Сам я себе всё дал, – буркнул Семен.

– А сам – это анархия и экстремизм. У меня в области ни того, ни другого не будет. Табличку «этнографический музей» вешай, и дело с концом.

– А смысл? – Семен, отставивший было ружье, снова за него взялся.

– Ружье поставь, напротив меня садись – разговаривать будем. Ты чего добиваешься? Что, пригнать бульдозеры, снести здесь всё? Завтра здесь ничего не будет.

– Погибну за идею, – проговорил Семен.

– Ну и дурак. А ты не гибни. Ты за идею борись. А мертвый ты никому не нужен. Забудут, как забыли всех. Я правильно говорю, Степан? – Елизавета Сергеевна улыбнулась, показав мелкие белые зубки. – Вы ведь Степан, я вспомнила, как вас зовут. Тебя. Степан. Красивое имя, правильное.

– На «ты» почему сразу со всеми? – недовольно проговорил Семен. – Хозяйка потому что?

Губернаторша засмеялась.

– Потому что я людей своих люблю и со всеми хочу дружить. И еще, Семен. У тебя хорошие друзья. Значит, скорей всего, и сам ты хороший человек. А с хорошим человеком я по-плохому поступать не буду. Я вот целый вертолет людей привезла, на всякий случай, если ты отстреливаться решишь. Но вижу, что всё можно решить мирно.

– Вертолет? Против меня? – недоверчиво хмыкнул Семен.

– А как ты думал? Взяли специальный отряд, чтобы тебя штурмовать, Семен Калашников. Кто тебя знает, может, ты из миномета отстреливаться будешь? Блиндаж тут у тебя, полный оружия, а, как? При задержании были бы ранены три сотрудника внутренних войск, и ты сам мог погибнуть… Но ты оказался вменяемым человеком. Правда? – Не дожидаясь ответа Семена, Елизавета спокойно продолжила: – Значит, мы договорились. Ты – хранитель музея нашей славной истории. Правильно? История у нас сложная. Одни с войной всё расстаться не могут. Другие – с революцией. Я вот, Степа, по крупицам собираю историю царской семьи.

Семен хмыкнул:

– Чё ж ее собирать-то, тонны книг уже написаны!

– А я сама собираю. Скоро выставка будет – самых дорогих и святых реликвий нашего края и вообще России. Вот купила чашку, из которой пила чай дочка императора.

– На какие шиши?! – вскинулся Семен. – На народные деньги? Вы бы лучше поликлинику отремонтировали!.. Вон бабки помирают одна за одной, без лечения.

– Жизнь есть жизнь, – улыбнулась Елизавета Сергеевна. – Все мы когда-нибудь уйдем, Семен. А о прошлом своем нужно знать самое лучшее. Все самые лучшие сказки.

Степа несколько озадаченно следил за их разговором. Не так он себе представлял и губернаторшу, и борьбу с ней. Но она ведь женщина, с ними всё всегда сложно и не так, как ты думаешь…

– Что вот тебе в коммунизме этом, ты мне можешь сказать? Чем тебе там намазано?

Губернаторша, не дожидаясь предложения, взяла чашку, протерла ее край концом своей собственной свободной бледно-голубой блузки, скинула красивый стеганый пиджачок на спинку стула, налила себе чаю из чайника, стоявшего на столе. Разломив сушку, положила кусочек в рот, сделала большой глоток чая. Степа, как завороженный, наблюдал за ней. Небольшой рот, мягкие губы, ямочки на полных белых щеках, лучики легких морщинок около глаз, а глаза улыбаются, словно всё про тебя знают, и то, что они знают, им очень нравится.

– Что? – засмеялась губернаторша. – Красивая? Да. Я знаю. Есть в некоторых женщинах что-то волшебное, правда, Степа? То, что никакими словами не выразишь.

Семен, хмурясь и почесываясь, тоже взял чашку.

– Вот, продолжаю, – сказала губернаторша, с удовольствием прихлебывая и причмокивая. – Чай у тебя, Семен Калашников, вкусный, а в голове – ерунда. Раз ты ничего мне в ответ про коммунизм не говоришь…

– Так слова не вставить!.. – вскинулся было Семен.

– …то я сама тебе скажу, – продолжила как ни в чем не бывало Елизавета Сергеевна. – Коммунизм – это мечта. Знаешь, как мечта о том, чтобы никогда не умирать. А если мы умирать не будем, то нам тогда детей рожать не надо, потому что жить негде будет. А без детей – какая жизнь? Вот у тебя есть дети, Семен?

– В сторону разговор не уводи! – пробурчал Семен.

– Мой разговор течет как речка, по своему руслу, – показала ровненькие зубки губернаторша. – Куда надо, туда и течет. Ты, главное, следи за мыслью, не потеряйся, не заглядись на меня. Вот Степан – сидит, слушает, уже на моей стороне, да, Степа?

Степа помимо своей воли слегка кивнул. Семен зыркнул на него:

– Ну ты…

– В мире никогда не было равенства, – продолжила Елизавета. – Бог деревья не по росту ставил. Не было, нет, и не будет равенства. И искать его не стоит. Вот я – умная, сильная и прекрасная. А соседка моя по дому, где я раньше жила, Зинка, – пьяница и обжора. Я такая крупная, потому что во мне силы и здоровья много. А она толстая, потому что жрет без разбору и без разбору мужиков водит. Работает раздатчицей в столовой. И тоже хочет быть владычицей морской, вот как я. Только мне это по праву досталось – по моему уму и по силе. А ей, если бы вдруг где-то и подфартило, это не положено. Но ей не подфартило, и поэтому она тоже за равенство и коммунизм. Чтобы у меня всё отобрать – дом мой, власть мою, слуг моих и помощников. И самой зажить так, как я. Любить моих мужчин и спать на моей кровати. Вот что для Зинки коммунизм. Она левый кружок на автобазе создала. В нем Зинка и все ее собутыльники и хахали. Собираются за бутылкой дешевой водки и рассуждают о том, как хорошо будет, когда они власть снова захватят в этой бедной стране. А ты говоришь – зачем мне чашки царских дочерей. Затем!..

Семен, слушая ее, неодобрительно качал головой.

– Эк ты загнула, матушка Елизавета Сергеевна… Всё вроде так, а вроде и не так. Логика у тебя какая-то кривая, как будто ты вверх ногами на земле стоишь. При чем тут раздатчица Зинка-то и коммунизм? И как она без мозгов, если кружок могла создать?

– Так коммунизм – это власть рванья и холопья, безмозглого и хамского, – легко засмеялась Елизавета Сергеевна, и милые ямочки тут же появились на ее матовых щеках. – А ты им бредишь, людей с толку сбиваешь, в эфир выходишь. Я слушала твои передачи. Что это? Бунт? Зачем ты нашим людям голову дуришь? Не было никогда на земле равенства. Ты присаживайся, Семен, не стой. Чай себе наливай.

– Это… – Степа захотел высказаться. Не для того, чтобы поспорить с Елизаветой Сергеевной. Но ведь он тоже что-то знал, не совсем же он белый лист! – Когда охотились на мамонта… первобытные люди когда были… Там равенство у них было.

– Ага!.. – продолжала смеяться Елизавета Сергеевна так весело, так светло, как будто разговор шел о чем-то хорошем и приятном для всех. – А как тебе захоронения со слугами, женами и детьми, насильно умерщвленными? Был князь и его смерды, по-старому «сомерды» – те, кто должен был умереть вместе с ним в случае его смерти. Слово такое «смерд» слышал?

– Так… до этого все равны были… еще раньше… – неуверенно сказал Степа, уже коря себя, что стал спорить на равных с губернаторшей. Она явно много книг прочитала в своей жизни, гораздо больше, чем он, Степа.

– Раньше? А раньше на Земле тысячелетиями был матриархат, в наших краях по крайней мере точно. Всё, что из земли выкапывают, всё говорит о том, что верховных богинь было две – и обе женщины, и что людьми и с неба, и на земле руководили только женщины. Мужских образов у нас вообще нигде нет – ни в рисунках, ни в скульптурных изображениях.

– Придете ко мне на эфир? – неожиданно спросил Семен.

– Приду, – весело кивнула губернаторша. – Прилечу на вертолете. Причем в твой день рождения. Чтобы точно в головах людей мой образ слился с образом доброй волшебницы. Знаешь, какую мы передачу сделаем? Я с телевидением приеду! К хранителю музея нашей старины!

– Я не согласен пока называться музейным хранителем…

– А кем ты хочешь называться? Генсеком? Так у людей аллергия на такие названия. Президентом? Это не про коммунизм. Не дури, Семен. Слушайся умную женщину, и всё у тебя в жизни будет.

Семен исподлобья смотрел на губернаторшу, так и не присев, опираясь на край своего самодельного буфета.

– Что ты набычился? Что? – Елизавета Сергеевна протянула к нему руку через стол, как будто хотела потрепать по плечу, если бы дотянулась. – Представляешь, как ахнут все – такой крамольный красный блогер, Семен Калашников, а к нему – бац! – на эфир губернаторша приехала.

– Ну… – буркнул Семен. – Только я сам тему буду определять… разговора…

– Попробуй! – засмеялась Елизавета Сергеевна. – Никто еще из мужчин со мной никогда тему не определял. Многие пробовали, но ни у кого не получилось. Где есть сильная умная женщина, там тема определена априори. Знаешь, что такое априори? – Губернаторша, чуть смягчив голос, перевела глаза на Степу.

Степа неуверенно кивнул.

– Всё! – махнул рукой Семен. – Сдались.

– А то! – засмеялась губернаторша. – Нет такого мужчины, который мне еще не сдался. И причем заметь – я ведь вас не пугаю. Правда? У тебя ведь нет оснований рассказать своим слушателем, что приехала губернаторша, пугала горячим утюгом… А, Семен?

– Нет. Оснований нет, – пробурчал Семен.

– Вот и хорошо. Значит, договорились. Когда у тебя день рождения?

– В декабре.

– Вот, в свой день рождения жди меня на эфир. И пусть будет сюрпризом для слушателей.

– Не все вас знают в России!.. – проговорил Семен.

– Так узнают. Главное, чтобы наши все в области посмотрели. Я уже постараюсь. Рекламу сделаем.

Семен неожиданно встал и направил ружье на губернаторшу.

– Вон! – закричал он, изо всех сил сжимая ружье и наливаясь кровью. – Вон отсюда!..

– Семен, ты что? – удивилась Елизавета Сергеевна, чуть подобрала ноги, которые она до этого вольготно раскинула, развалившись на стуле, но не встала.

– Вон, говорю! Я понял! Я всё понял! Семен Калашников не покупается и не продается! Мне не надо рекламы, ничего не надо! Покиньте территорию!..

– Зря ты так, Семен, – покачала головой губернаторша, положив ногу на ногу и поглаживая стол большой мягкой рукой, словно успокаивая Семена на расстоянии. – Ты сядь, ружье опусти и не кипятись. Ружье свое, говорю, поставь и разрешение на хранение оружия мне показывай.

– Я сам себе выписываю разрешение! – выкрикнул Семен.

– Тот, кто сам себе разрешение на хранение огнестрельного оружия выписывает, у нас находится под особым присмотром, – спокойно ответила губернаторша. – Ты ж не смог наворовать столько, чтобы самому законы устанавливать? Нет. Значит, живи по обычным законам.

– Я… – начал было Семен, снова берясь за ружье, которое он поставил было к стене.

– Так, хватит! – махнула на него рукой Елизавета. – Ты мне надоел. Гена, – она ткнула пальцем в телефон, – давай ребят заводи, сейчас мы здесь все к едрене фене разберем за два часа на дрова, как будто ничего и не было. И в больницу позвони, пусть «Скорую» пришлют, тут человеку плохо.

– Да пропадай ты! – закричал Семен и вскинул ружье.

Степа, который некоторое время назад встал, подскочил к нему и вовремя выхватил у него оружие. Семен, тяжело дыша, полез на Степу, чтобы отобрать у того ружье. Губернаторша, наблюдавшая за этой сценой, покачала головой.

– Ты дурной, Семен. Себе во вред все делаешь. Гена, – она снова взяла телефон, – подожди, стойте, где стояли. «Скорую»? – Она искоса взглянула на Степу, который крепко держал Семена.

Семен молча вырывался, весь багровый, прерывисто, со свистом дыша.

– Нет, Ген, вроде тут полегче стало человеку. – Она отложила телефон, отхлебнула из чашки и встала. – Семен, ты ведь долго так не протянешь. А что люди без тебя будут делать? Вода у тебя тиной отдает, кстати. Лучше бы ты себе новый колодец вырыл. О себе бы позаботился. А кто о тебе позаботится? Жена тебя бросила. Вот только Степа и может тебе помочь. И то я у тебя сейчас его заберу. Да, Степан, вы поедете со мной?

– Куда? – удивился Степа.

– На праздник. Я лечу на праздник. Представляете, как люди там будут счастливы? Прилетела Елизавета Сергеевна, да не одна, а с нашей легендой. Вы же наш знаменитый земляк, звезда. А люди наши больше всего такое любят. Как раз у меня подарка нет. Хотели по дороге лис отстрелять, но привезем вас. Подарок гораздо ценнее, и лисы будут целы. Ну что, Семен, успокоился? Ты давай не дури. Значит, так. Вывеску свою про республику можешь не снимать. Я тебе разрешаю, я добрая.

– Не надо мне ничего разрешать! – буркнул Семен, садясь на кровать.

– Завтра, нет… в понедельник люди тебе привезут табличку «Этнографический музей русской старины и… – она подумала, – …социализма». В отделе культуры тебя зарегистрируем. Нормально. Почему у нас в области не быть такому музею? Телега у тебя во дворе стоит – очень знаково. Ехали-ехали, да не доехали, лошадей по дороге потеряли. Вот, экскурсии будешь водить по своему двору, про прошлое рассказывать. Про репрессии – люди любят такое. А, как? – Губернаторша подмигнула мгновенно вскинувшемуся Семену. – Да ладно, расслабься. Есть без тебя кому на репрессиях хлебушка с маслицем себе зарабатывать. Ты у нас человек идейный, принципиальный, будешь свою линию гнуть. У меня в области и свобода слова, и свобода мнений, и разумная доля плюрализма, и порядок. Только у очень умной женщины так может быть. На одном окошке – кактусы, на другом – орхидеи, в середине – роза, то есть я сама; по углам по разным – иконы да красные флаги. Скрепляем скрепочками разорванное предками. Зашивать сил и времени нет, так мы – хоп! – и скрепили на живульку. Тут тебе и цари, и попы, и коммунисты, и евангелисты седьмого дня, и тайский массаж, кому что ближе. Всех заняла. У меня из области люди в Москву бежать перестали. – Елизавета подмигнула слегка оторопевшему Семену. – Ну что, Семен, так пойдет? На работу тебя беру, директором музея, оклад семнадцать тысяч в месяц, больше, чем у учителя истории. Всё! Рассказывай народу сказки и не болей. – Не слушая никаких возражений и ответа Семена, который начал было отказываться, она пошла, не оборачиваясь, к выходу, бросив на ходу: – Степан, я вас забираю.

Степа, неопределенно кивнув, протянул руку Семену.

– И зачем ты с ней едешь? – Старик неодобрительно поднял глаза на Степу, пожимая ему руку. – Что ты там забыл? На их праздниках?

– Не знаю. Поеду.

У Степы мелькнула мысль, что, возможно, не стоит сейчас оставлять Семена, который полчаса назад не очень хорошо себя чувствовал, но неожиданная возможность куда-то улететь, куда-то далеко, с этой удивительной женщиной, мощной, как природная стихия, показалась ему на мгновение единственным выходом из тупика, куда он всё больше и больше себя загонял. Эта женщина знает всё – про Семена, про него, Степу, про людей из их области, про мужчин, про жизнь – иначе бы она не оказалась на том месте, где она сейчас. И все эти мужчины, которые пришли с ней, ловят каждое ее слово, каждый взгляд. И тут дело не только в том, что она – начальница. К начальникам тоже разное отношение. Она не начальница, она – хозяйка. Хозяйка всего и всех.

Степа вышел за Елизаветой Сергеевной. Как душно все-таки у Семена… На улице от холодного воздуха в голове стало как-то проясняться. Что за наваждение сейчас было? Как от спиртного… Странно. Может, Семен подливает в чай какие-то травяные наливки? Или эта женщина на него так подействовала? Как ураган, сбивший с ног, заставивший лечь и лежать, пока ураган не стихнет…

– Не отставай! – Губернаторша обернулась к нему, подождала, пока он все-таки подойдет к ней, протягивая руку.

Степа взял протянутую ему руку, горячую, большую, и эта рука полностью поглотила его ладонь, тоже не маленькую. Просто эта рука – вела, знала, куда вести, зачем, а Степа так давно сбился с пути…

Степа прошел так несколько шагов, потом высвободил руку, потряс головой, с силой сжав виски. Оглянувшись, он увидел, что Семен вышел на крыльцо и стоит там, молча глядя, как губернаторша уводит Степу.

Степа прошел к колодцу, зачерпнул воды из ведра, умылся. Вода оказалась очень холодная, ледяная. На улице похолодало, или после теплой избы так показалось?

– Что? – усмехнулась губернаторша. – Сдрейфил, красавчик? Нет, я тебя не отпущу. Семен! – неожиданно крикнула она. – Тебе врач не нужен? А то я пришлю!..

– Справлюсь, – негромко ответил Семен, покачав головой.

– Не шути со здоровьем! Пусть приедут, кардиограмму снимут. Я распоряжусь! Жди врачей, не стреляй в них только.

Степа увидел, как засуетились все мужчины, когда губернаторша показалась у ворот. Неподалеку стояли два вертолета – большой военный и поменьше, белый, которые просто чудом приземлились на неровной лужайке. Кто-то уже полез обратно в вертолет, кто-то побежал навстречу. Елизавета Сергеевна дождалась, пока Степа ее догонит.

– Я не поеду, наверное, – сказал Степа как можно тверже. «Наверное» прибавилось как-то само.

– Поедешь, это уже решено, точнее, полетишь, – улыбнулась губернаторша. – Тебе самому это нужно – лететь со мной. Я ведь правильно всё понимаю? Конечно, я всегда всё правильно понимаю.

Как противостоять этому неумолимому потоку – ее слов, ее воли, в который попадаешь, и вырваться из него невозможно? Степа, словно оказавшись в невидимом и сильном поле, шагнул за ней.

– Садись со мной.

Губернаторша быстро провела по его руке от плеча вниз и остановилась на запястье. Взяв его не за ладонь, а за запястье и не отпуская, Елизавета Сергеевна быстро сказала высокому плотному человеку в красной куртке, которого она звала Геной: «Отправляй ребят обратно, всё, отбой!», а сама ловко залезла по лесенке в белый вертолет и усадила Степу с собой, в мягкое удобное кресло, которое изначально явно не было предусмотрено в вертолете. Всего таких кресел было два.

– За друга своего не беспокойся, – сказала она. – Сейчас к нему врачи приедут. Пусть кардиограмму снимут и что там еще надо. Хороший мужик, идейный, крепкий. На таких Россия держится. Зря мне только ерунды всякой про него наговорили.

– Так, Елизавета Сергеевна, это… гм… – вступил было Гена. – Зачем нам в области эти красные флаги?

– А народ? Ген, ты про народ подумай. Некоторым флаги эти нужны. Кто в царей не верит, тот пусть в коммунизм верит.

– Так смута же, Елизавета Сергеевна.

– Да брось ты! Вот если запрещать, будет смута. Прятаться будут. А так… Пусть себе прошлое охраняют, которого больше нет. Да, Степа, согласен со мной?

Степа пожал плечами:

– Я не знаю.

– И правильно. С таким лицом о плохом думать не нужно. Тебе знаешь кого еще сыграть бы… – Елизавета Сергеевна мечтательно улыбнулась, разглядывая Степу. – Сам-то ты кого хочешь сыграть?

– Я… – немного растерялся Степа. – Ну, я бы в военном фильме снялся…

– Хорошо. Да, у нас как раз вот хотели про Первую мировую снимать! Будешь белым офицером.

– Нет, я про Великую Отечественную хотел бы, – признался Степа.

– Да? Ну, ладно. Будет тебе про Отечественную. Ген, как фамилия этого парня, который все ходил, денег клянчил, сценарий там у него какой-то про партизан?

– Елизавета Сергеевна, наденьте… – Гена протянул ей шлем и дал второй Степе. – Поищу человечка, понял.

– Давай. Будем снимать про партизан. А Степа сыграет там главную роль. В конце его убьют, потому что он не захочет поступиться своими принципами. И все женщины будут плакать. Да, Степ?

Степа растерянно кивнул. Что-то происходит, чем он не может управлять. Хорошо это или плохо, он пока не понял. Но так уже бывало в его жизни. Так было с театральным. Так было с Верой, той, его Верой, которая занимала такое большое место в его жизни. Как будто его несут потоки – то хорошие, светлые, чистые, то мутные, ледяные, когда он остается один дома и, глядя со своего высокого этажа на чужой город, ясно чувствует – он не нужен никому. Какой сейчас поток – пока непонятно…

– Степонька… – Мамин голос в трубке звучал растерянно.

– Да, мам… – Степа, застегнувший было плотно шлем, быстро просунул к уху телефон.

– Ты всё время недоступен…

– Связь плохая. Что-то случилось?

– Гоша сбежал… Ты ведь говорил, как в воду смотрел… Скоро стемнеет… Я не знаю, что делать. В полицию звонить?

– А когда он сбежал? Давно?

Губернаторша, внимательно слушавшая разговор, тут же спросила, перекрикивая звук включившегося мотора и наклоняясь близко к Степе:

– Что стряслось? Сын? Брат? Нет? А кто? Щенок, что ли? Кто сбежал?

Степа помотал головой.

– Уже часа два как. Куда мне бежать? – продолжила мать. – Я что-то растерялась, сынок. Походила по дворам, по улицам – не нашла. Звонила твоему отцу, а он трубку не берет. Ты у Семена? Может быть, вернешься, поищешь Гошу? Далеко тебе ехать, конечно…

– Не надо ему звонить, – сказал Степа. – Отцу не надо. Я… – Он замолчал, потому что губернаторша положила ему руку на колено. Не погладила, не сжала колено, просто положила руку, как будто там было ее место, привычное, удобное.

– Решим все проблемы, говори, – кивнула ему Елизавета Сергеевна. – Всё решается.

– Мам, я перезвоню. – Степа нажал «отбой». – Я приехал из Москвы с мальчиком, – начал объяснять он Елизавете, для этого ему пришлось тоже склониться к ее лицу, так что были видны морщинки у губ и глаз, каштановые брови, свои, густые, ровные, небольшая родинка на виске, и чувствовалось ее дыхание. – Так вышло, он мне не родственник. Он остался с моей мамой и убежал.

– Не понимаю… – покачала головой губернаторша. – Гена! – Она подозвала к себе помощника. – Скажи, чтобы подождал несколько минут, не взлетал.

– Ага, – суетливо покивал Гена. – Елизавета Сергеевна, понял!

– Давай еще раз рассказывай.

Степа повторил то, что он только что сказал, и добавил:

– Просто меня попросили присмотреть.

– Ясно, – улыбнулась губернаторша. – А присмотреть кто попросил? Женщина?

Степа помедлил.

– Нет, никто. Я сам так решил.

– Молодец! – Губернаторша слегка провела по Степиной щеке.

Степа заметил, как ее помощники, сидящие по обе стороны вертолета, стараются не пялиться на свою начальницу и на него. И невольно то и дело ловил чей-то любопытный взгляд. Как-то всё это странно… Степа почувствовал себя крайне неловко.

– Давай говори, как зовут мальчика, сколько лет. Фотография есть?

– Нет… Я могу позвонить его матери. – Степа стал искать Верин номер, думая, что если Вера узнает, что ее маленький сын, который неожиданно оказался в другом городе, еще и сбежал на ночь глядя, ей опять станет хуже.

– Сейчас связь будет плохая, – остановила его Елизавета. – Так что не звони, не надо. Разберемся. – Елизавета Сергеевна рукой подозвала мордатого мужчину в черном костюме, поверх которого была надета теплая темно-зеленая куртка. – Алексеич, давай разбирайся. Человека надо найти, ребенка. Степа, опиши мальчика поподробнее.

Тот, кого губернаторша назвала Алексеичем, довольно неприязненно взглянул на Степу, но стал четко задавать вопросы:

– Возраст?

Степа прикинул. Второй класс…

– Восемь.

– Рост?

Степа показал рукой.

– Понятно, сто десять.

– Цвет волос?

– Как у меня.

Губернаторша хмыкнула:

– Всё остальное тоже будет, как у тебя?

– Нет. – Степа постарался выдержать ее взгляд. Интересно, а у других мужчин так же? Эта женщина на всех так действует?

Сидя близко от нее, Степа видел теперь и темные усики, о которых так зло говорил Семен. Да нет… Не особо ее эти усики портят… И не красотой она привлекает, точнее, красота у нее какая-то своя, особая. У каждой женщины своя красота, если она есть, конечно. У губернаторши – есть. Может, красота быть в невероятной внутренней силе? Наверное.

Степа по возможности точно описал внешность Гоши, хорошо, что у того такая запоминающаяся куртка. Вряд ли в их городе много восьмилетних мальчиков в зеленой куртке с яркой сиреневой полосой на спине и груди. Степа хорошо запомнил эту куртку и светло-серую шапку с большим помпоном.

– Не переживай, никуда не денется! – похлопала его по руке губернаторша. – Не Москва!.. Шлем обратно надевай. Сейчас полетим, оглохнешь иначе. Ген! Давай говори, что лететь можно!

Вертолет дрогнул, резко качнувшись, поднялся в воздух. Степа с интересом оглядывался. Вот чудеса. Сидишь в Москве на семнадцатом этаже, видишь всё вокруг и… ничего не видишь. Стоило ему выехать из Москвы – сколько всего уже произошло за два дня!

– Не боишься летать? – прищурилась губернаторша.

– Я? Нет, – удивился Степа.

– Ах, до чего же ты хорош! – засмеялась она. – А улыбка-то, улыбка… Купишь и продашь такой улыбкой… Да, надо тебя снимать, конечно. Постоянно, без перерыва. Ничего, у нас денег много и талантов тоже много. Надо только хороший сценарий найти.

– Так про партизан же… – проговорил Степа.

– Что? Плохо слышно. Громче говори.

Степа не стал повторять, а губернаторша уже обернулась к Алексеичу:

– Ну что? Побежали молодцы по городу? Давай, чтобы через полчаса доложили, что нашли мальчика и привели обратно. Всё. С плохими новостями ко мне не подходи. Я вообще-то отдыхаю. Имею право – раз в месяц, а, Степ, как ты думаешь? Я совсем не отдыхаю. Иногда нет выходных. Ты думаешь, губернатором легко быть? Нет… Иногда просыпаюсь утром, думаю – вот брошу всё, уеду куда-нибудь на остров… На недельку или больше… Только дела не отпускают. И главное – не с кем.

Степа, который вслушивался в то, что говорила и говорила Елизавета Сергеевна, с трудом понимал половину из-за шума мотора. Но конец он услышал, потому что она наклонилась совсем близко к его лицу, так, что ему даже неудобно было смотреть на нее.

– Так у вас же… – начал говорить Степа и продолжать дальше не стал. Неудобно как-то напоминать женщине, что она замужем, если она сама так говорит… «Не с кем…» Может быть, ее муж все время работает?

– Что смотришь? – прищурилась губернаторша, и морщинки веселыми лучиками разбежались от ее темных цепких глаз. – Да, не с кем. Муж мой – балаболка. Всё бегает, бегает, хочет все деньги заработать, точнее, подгрести себе. Ему ж и так все несут – думают, им так легче со мной разговаривать будет. Познакомишься сейчас с ним. Не знаю… – потянулась она, – сколько мужей у меня будет… Этот уже не первый. И точно не последний… – Она лукаво взглянула на Степу. – Не укачивает тебя? Уши не закладывает?

– Нормально. Я в армии служил, – ответил Степа.

Ему не привыкать, что, глядя на него, все думают, что до этой минуты он сидел в прекрасном саду и смотрел на розы. Он смотрел – а они расцветали под его взглядом. Так ему написала одна поклонница в Интернете. Приятно, конечно, что люди так наивно его любят. Но и неприятно одновременно. Не такой уж он и сладкий. Сам он, глядя в зеркало, этой своей сладости вовсе не видит и в себе ее не чувствует.

– Ты хороший мальчик, – констатировала губернаторша с каким-то непонятным удовольствием. – Просто золотой.

Степа, подумав, что ослышался, напрягся. Людмила Григорьевна всегда так называла его «мой золотой мальчик». Как странно…

– А у золотого мальчика, – продолжила, перекрикивая гул вертолета, Елизавета, – всё должно быть хорошо. Согласен, Ген? Что ты двадцать раз обернулся?

– А? – Гена, который только что, наклонив вбок голову, старательно прислушивался к их разговору, дернулся и отвернулся, чтобы повернуться снова, спокойно и внимательно, показывая свою полную готовность служить и быть самым нужным и верным.

– Как ты иногда… – Елизавета Сергеевна цокнула языком, – надоедаешь мне своим любопытством…

– Приземляемся уже, долетели, Елизавета Сергеевна… – Гена привстал и чуть не упал, потому что вертолет сильно дернулся, снижаясь.

Губернаторша сильной рукой придержала Степу, который тоже покачнулся на сиденье.

– Сиди рядом со мной, – проговорила она негромко и еще тише добавила: – И вообще будь рядом.

Что она говорит? Степа вопросительно взглянул на нее. Ему послышалось? Точнее, он ничего не слышал – понимал по губам.

– Что?

Елизавета Сергеевна легко дотронулась до его руки указательным пальцем.

– Ничего. – Она улыбнулась.

Степа исподволь рассматривал ее лицо. Как интересно. То видишь возраст женщины и понимаешь, что она – из совсем другой жизни, что ее молодость прошла тогда, когда Степа за ручку с мамой ходил в детский садик. А то вдруг сквозь это взрослое лицо проглядывает молодая девушка. Совсем ненадолго – во взгляде, в улыбке. И вот ее уже нет. И перед ним – очень взрослая женщина, моложе его матери, но ее поколения.

– Так… – Выйдя на асфальтированную площадку, куда приземлился вертолет, Елизавета Сергеевна первым делом обернулась на Степу, поманила его рукой. – Иди со мной рядом. А то я боюсь, что ты денешься куда-нибудь, как…. – она понизила голос, – как прекрасный сон. Будешь моим сном, а, Степ? Так, стоп… – Елизавета огляделась и махнула Гене, разговаривавшему по телефону. – Иди-ка сюда! – зычно крикнула она.

Гена в два прыжка оказался рядом.

– А что такое? Почему мы не долетели?

– Так это… погода… Елизавета Сергеевна… Обещают ураганный ветер… штормовое предупреждение… Решили вот… На вездеходы пересесть.

– А спросить меня нельзя было? Ладно!.. В следующий раз как-то ставь в известность. Что там с мальчиком? Звони, узнавай!

– Нашли почти сразу, Елизавета Сергеевна! Мальчишка у торговых рядов болтался! Не знают теперь, куда вести. Говорит, что он из Москвы и его украли!

– К маме моей пусть отвезут… – растерянно сказал Степа.

– Как ты это говоришь… Ты правда хороший… Я сразу увидела, что ты хороший, – быстро и негромко проговорила Елизавета Сергеевна. – А что с пацаном-то? Точно его никто не крал?

– Да ну! – отмахнулся Степа. – Кому он нужен – красть его! Одни проблемы с ним! Мать его в больницу попала, он ко мне сам пришел, мы соседи, вот и всё. А я поехал к родителям, его взял с собой, потому что у меня… – Степа осёкся, заметив внимательный взгляд Елизаветы.

Самое простое в жизни – это говорить правду, такая, как она есть. Так и учила всегда Степу мама. Но сказать-то – легко! А потом что с этой правдой делать? И самому, и всем остальным? Что, начинать сейчас объяснять Елизавете Сергеевне всё про свое положение, про то, что у него отняли квартиру, что он перестал выплачивать кредит, что он последние полгода себя потерял и в связи с этим также потерял счет времени, деньгам, а тем более процентам по кредиту. И что, она будет стоять и слушать его? И понимать, что он – полное ничтожество? Правда – проста и сложна одновременно. Этого ему мама не говорила. И вот он прожил на свете двадцать семь лет, твердо усвоив нехитрые и такие хорошие законы. А с ними, оказывается, не так легко жить.

– Ладно, – кивнула губернаторша и крепко сжала Степину руку – всё в том же месте, выше ладони. Такое удивительное ощущение – когда тебя берут за ладонь, то все-таки как будто спрашивают, хочешь ли ты идти вместе? А вот запястье – это другое. Человек категорически тебе дает понять – ты должен идти с ним.

Степа посмотрел на Елизавету Сергеевну.

– Не смотри на меня так! – засмеялась она. – А то я не смогу с людьми разговаривать! Теряю себя как-то…

Степа осторожно высвободил руку.

– Что? – Елизавета Сергеевна нахмурилась. – Что такое?

– Нет, ничего. – Он помотал головой.

Что с ним не так? Ведь он даже и не думал никак смотреть на нее! Что она придумывает? Все женщины что-то придумывают, и уследить за их мыслями невозможно. Он просто посмотрел на нее – безо всякой задней мысли, тем более без такой, от которой взрослая женщина, да еще и облеченная очень большой властью, может потерять голову.

– Волосы, какие же у тебя волосы… – проговорила она и добавила шепотом: – Хочется потрогать их… гм… Так! Всё, Лиза, собрались! Ну что, орлы? – Елизавета обернулась к помощникам, курившим в сторонке и ожидавшим ее сигнала. – Куда мы там едем? На хутор… Как называется… Ген, а? Откуда, кстати, у нас хутор, в толк взять не могу! Средняя полоса России!..

– Разберемся, Елизавета Сергеевна, – мгновенно подскочил Гена, довольный, что хозяйка обратилась именно к нему.

– Я ведь его отлично знаю, Петю, нормальный мужик, адекватный, а что он чудить-то начал? Посмотрим сейчас, что за свадьбу закатил. У нас сейчас в простоте уже никто не женится, неинтересно. Чего только люди не придумывают, да, Ген? – подмигнула Елизавета Сергеевна своему помощнику и сразу снова стала похожа на молодую. – Вот возьми меня, так я свою последнюю – по счету, – быстро добавила она и лукаво взглянула на Степу, – свадьбу отпраздновала на плотах. Да-да! До этого я всё в рестораны ходила с женихами. Нет, это всё не то. А вот когда все сели на плоты да поплыли по озеру, вот самое веселье и началось! Кто-то сразу с глаз исчез, к берегу пристал, решил не рисковать, кто-то с плотов попадал. Мой собственный молодой муж тоже не очень доволен был, а куда ему деться? Сказали – плыви, он и поплыл. Где вот, кстати, он, Гена?

– Так, Елизавета Сергеевна, вы ж сказали: пусть сам едет на машине, не стали его ждать…

– И что? Он должен был раньше меня приехать, что-то я его не вижу.

– Так это… – Гена развел руками, – если надо, вертолет вышлем…

Елизавета отмахнулась и быстро позвонила мужу:

– Ты где? Почему? А что ты там делаешь? Хорошо… Ну нет… – Елизавета взглянула на Степу. – Можешь не спешить… Да… Разбирайся с делами, дела важнее. Я серьезно. Что? Нет, Дюша, ничего не случилось. Все отлично. Я не сержусь, нет. Наоборот, у меня хорошее настроение! – Она засмеялась и нажала отбой.

Степа, невольно наблюдавший всю эту короткую сцену, сделал было шаг в сторону, но Елизавета Сергеевна тут же взяла его за запястье.

– Нет-нет, не отходи от меня… – Она понизила голос. – А то исчезнешь… Что мне тогда делать?

Степа никак не мог понять, где кончаются ее шутки и начинается серьезное.

– Мы на свадьбу едем? – спросил Степа.

Но он же все-таки не игрушка и не собака. Взяли и повезли куда-то… Что с ним случилось? Колдовские чары этой сильной женщины? Или же безволие и привычка плыть по течению? Откуда взялась у него эта привычка? Или он просто такой – по сути, по природе? Но он сам себе такой не нравится.

– Поедешь со мной? – нежнейшим голосом спросила Елизавета Сергеевна.

Степа неуверенно пожал плечами.

– Не знаю.

– А что тебе знать? У тебя сегодня съемки? Нет. Ты должен быть на какой-то работе? Нет, как я понимаю. Подопечного твоего нашли и доставили по адресу, который ты назвал, купили всякой еды и игрушек, я сказала, чтобы денег не жалели. К Семену приехал врач, снял кардиограмму, оставил лекарства, мне только что доложили. С сердцем у него всё в порядке. Невралгия, это не опасно. Так что еще повоюет со мной и со здравым смыслом. Что ты беспокоишься?

– Я не знаю человека, к которому мы едем, – искренне сказал Степа.

– Так и я его не знаю! – засмеялась губернаторша. – Думала – знаю, доверяла даже, оказывается – нет. Он свадьбу на хуторе организовал! Посмотрим, каких он там себе дрессированных медведей нагнал.

– Так это, Елизавета Сергеевна, – тут же встрял Гена, который всё время терся рядом и всё слышал, – и на самом деле Петр Андреевич… это… типа… медведей выписал.

– Из цирка, что ли? – хмыкнула губернаторша. – А потом они говорят, что в районе денег нет! Ладно, разберемся сейчас, что там за медведи. Степа… – Губернаторша подошла к Степе так близко, что ему стало неловко. Как-то не очень это всё… Вокруг люди, все смотрят, ждут, пока она сядет в одну из машин, уже пригнанных для губернаторши и ее свиты.

А губернаторша, ни на кого не обращая внимания, улыбаясь, разглядывала Степино лицо.

– Надо же, бывает ведь в мире такая красота… – Она поправила Степины волосы. – Пошли. И знаешь что… гм… – Она быстро набрала номер. – Дюша, ты можешь не торопиться. Сегодня уже не приезжай. Да тут у меня, знаешь, другая история. Что? В каком смысле – другая история? В прямом, Дюша. Всё. Завтра утром звони, я тебе всё скажу. – Она нажала отбой. – Вот так. Я не привыкла долго размышлять. Поэтому я там, где я есть. Пошли.

Степе было крайне неловко, и он не очень понимал, надо ли ему идти дальше с этой очаровательной, взрослой и непонятной женщиной, рядом с которой находиться было приятно и необычно. Что-то действовало, помимо слов, взглядов, прикосновений – что-то другое, то, чему в человеческом языке нет точных слов. То, что заставляло подчиняться ей, идти за ней, растворяться в ее воле.

Степа услышал звук телефона в кармане. И только в этот момент понял – он сел и улетел, как околдованный, а ведь его машина осталась там, на пути к Семену и к его социалистической республике, затерянной в глухом лесу. Что с ним такое? Наверное, эти полгода зря не прошли, и он стал деградировать. Никто ему этого не говорил. Он сам это сейчас понял. И соседка Вера на него в лифте так смотрела – с жалостью, удивлением и некоторой опаской. Да-да, именно так. И сейчас она звонила ему из больницы.

– Алло, – резко проговорила Вера. – Алло, не могу вам дозвониться! Куда и зачем вы увезли моего сына? Что происходит?

– Вера, подождите… – Степа, наклонив голову, отвернувшись от Елизаветы, отошел в сторону. Он не привык прятаться ни от кого – ему раньше нечего было прятать. Но сейчас что-то подсказывало ему, что лучше будет, если Елизавета не услышит, как он разговаривает со своей московской соседкой. – Всё хорошо. Вы как себя чувствуете?

– Нормально. Почему вы увезли Гошу?

– Потому что… – Степа растерялся. – Ну так я же говорил… Потому что у меня забрали квартиру. Опечатали. И я поехал к своим родителям. А Гоша пришел ко мне. И я взял его с собой. Всё.

– Мне только что звонил Гоша. Он сказал, что вы его били и он убежал. А его поймала полиция и привезла в какой-то чужой дом. Почему его не отправили домой? У ребенка есть дом! Он вполне самостоятельный человек!

Степа помолчал. Странно как-то всё получается, как во сне. Так бывает во сне. Нарушаются какие-то законы жизни, и во сне тебе кажется это нормальным. Точнее, ты не думаешь об этом, а просто существуешь в другой реальности.

– Вы слышите меня?! – нервно прикрикнула Вера.

Надо же, а она всегда казалась ему такой спокойной. В минуты слабости и отчаяния в эти месяцы он не раз вспоминал ее прекрасное невозмутимое лицо и думал – вот была бы рядом с ним такая женщина, всё пошло бы как-то по-другому. А оказывается, она тоже умеет кричать и нервничать.

– Слышу, – ответил Степа. – Всё хорошо.

– Да что хорошо-то? Как я могу сейчас поехать за сыном, когда я сама на капельнице лежу?

– Что-то случилось? – Незаметно подошедшая Елизавета встала рядом с ним.

Степа покачал головой и сделал шаг назад.

– Вера, вы успокойтесь. Гоша у моей мамы. Она очень хороший человек, учительница русского языка и литературы…

– Какая мне разница, кто она! – выкрикнула Вера. – Что мне делать? «Вера»!.. Вы узнали, как меня зовут? Зачем вы увезли ребенка? Он на грани нервного срыва! А у меня… у меня совсем сил нет!.. Что мне делать?!

Степа слышал, как Вера тяжело и прерывисто дышит в трубку.

Странно. Как будто с ним сейчас разговаривает какая-то другая женщина. Наверное, она так переживает из-за сына, а Степа не может найти слова, никак не может…

– Позвоните моей маме… – неуверенно сказал Степа.

– Ну-ка… – Елизавета спокойно, но твердо взяла телефон из рук Степы. – Добрый день, я – Елизавета Стрельцова, губернатор… – Она отвернулась, сделала пару шагов в сторону и стала разговаривать с Верой.

Степа, поначалу хотевший объяснить Елизавете, что так не делают, что это его проблемы, и что Вера не всегда такая, что он вообще не знает, как это всё теперь решать, стоял рядом и слушал. Вера с ней говорила, уже хорошо. Как-то Елизавета быстро во всем разобралась. Степа слышал, что она спокойно говорит: «Гоше так лучше»… Откуда она вообще что-то знает? Запомнила, как зовут мальчика, понимает, что ему лучше, что хуже… Неужели женщины могут так быстро ориентироваться в неожиданной ситуации? Или это просто у Елизаветы так всё хорошо получается, потому что она привыкла командовать и управлять людьми, для нее, наверное, это обычное дело.

– Всё, – улыбнулась Елизавета, отдавая телефон Степе. – Какой ты чудной, оказывается… А что с квартирой-то? Правда отобрали? Расплатиться не смог, что ли?

Степа кивнул. Не хотелось бы сейчас об этом говорить с ней. Как-то уж совсем… Мизерия какая-то… Край… Как будто он беспомощный мальчик, который не может о себе позаботиться. Он же не Гоша!

– Гоша очень странный, – объяснил Степа. – Я таких детей не видел. Зачем-то придумал, что я его украл.

– Насмотрелся ерунды. Мультфильмов, ужастиков всяких… У детей совсем в голове все путается. У нас тут в маленьком городке четырехлетний мальчик в окно упал – сидел дома один, больной, мать на работе, на такой, где больничных по уходу нет и не может быть, хозяин не отпускает, отца, как теперь положено, нет. Мальчик смотрел весь день мультфильмы про чудовищ, инопланетян, сидел-сидел, да и как-то выпал из окна. Убегал от кого-то, наверное… Так что у этого твоего Гоши в голове совсем другой мир, чем ты думаешь. Он что-то придумал про тебя и сам в это поверил. Вряд ли он врет. Он в это верит. Я матери его объяснила. Красивая она? – без перехода спросила Елизавета Сергеевна.

– Да, – пожал плечами Степа.

– Очень?

Степа растерялся. Да, Вера очень красивая, наверное, самая красивая женщина, которую он встречал в жизни, хотя когда учился в Театральной академии, вокруг были одни красотки. Но такой красивой, как Вера, не было. Мраморная кожа, ровные пушистые брови, ясные глаза, вся ее красота тонкая, светлая, спокойная… Сейчас Вера нервная, но ведь она болеет. Когда человек болеет, он немного другой. А так – да. Вера очень красивая. Но как это всё скажешь Елизавете? Степа лишь вздохнул и пожал плечами.

– Ясно, – кивнула Елизавета. – Красивая – это здорово. Красота ни разу не спасала мир, но мужчины на это втайне надеются. Что всем их глупостям вопреки появится некая абсолютная красота и всех нас спасет. От ядерной зимы, от мусора, от вашей глупости и жадности. Ладно, идем. Ген, что за машины, что за цирк? – Елизавета остановилась у двух больших вездеходов. – Мы что, за полярный круг сейчас отправимся? По непроходимой тундре?

– Так там вроде бездорожье… – неуверенно сказал Гена. – Что прислали, то и… – Он развел руками.

– Мне просто интересно, откуда у Пети военные вездеходы? Только что жалоба из Москвы пришла – отправили сверху обратно к нам разбираться. Люди нажаловались в Кремль, что Петя три поликлиники собирается закрывать, один фельдшерский пункт на сто сорок километров оставить. Я решила, что это преувеличение. А теперь думаю – нет. Раз тут такой размах… Ну, ладно, едем. Садись. – Она обернулась на Степу, который, как зачарованный, рассматривал вездеход. – Садись и мне руку давай. Нравится? У тебя какая машина?

– У меня… Моя машина осталась в лесу. Я с вами улетел, – проговорил Степа, сам ужасаясь тому, что он говорит. Может, и правильно, что с ним так всё происходит? Если он пошел как зачарованный за женщиной вдвое старше его, замужней, облеченной властью, и забыл про свою машину, самую лучшую, быструю и красивую машину, которую не надо было покупать. Зачем ему теперь такая дорогая машина? Один налог чего стоит…

– Ничего с ней не будет! Волки разве что вокруг нее побегают. А надо будет – так и отгоним в город. Эвакуатор приедет и заберет. Постоит на спецстоянке. Ничего невозможного нет, – улыбнулась Елизавета. – Хорошая машина?

– Вроде да, – ответил Степа. – Дорогая.

– Ген, разберись с машиной. – Елизавета легко махнула рукой.

– А? – Гена, отвлекшийся на секунду, тут же подскочил.

– Я тебе деньги плачу, чтобы не повторять то, что я сказала. Я с ума сойду, если все приказания буду по сто раз повторять.

– Два раза хотя бы, Елизавета Сергеевна.

– Если ты не слышал, что я сказала, если ты во время своего рабочего дня ворон ловишь, то я возьму другого помощника. У меня очередь стоит на твое место. Ребята все моложе, могут сутками не спать и не есть, ждать приказаний. И четко их выполнять. За такие-то деньги, которые ты у меня получаешь! Шесть учителей замертво падают за твои деньги, простояв на ногах семь уроков и еще отбегав до вечера на дополнительные подработки. Им я столько не плачу, нет денег на всех. А тебе плачу. А ты брюхо растишь.

– Елизавета Сергеевна… – У Гены, ловившего теперь каждое слово губернаторши, от перенапряжения мыслей и чувств выступили капельки пота на побуревшем лице.

– Нет? Не слышал. Всё, уволен.

– Елизавета Сергеевна!.. – Гена замотал изо всей силы головой. – Да черт… У меня Настя рожает…

– У тебя Настя на четвертом месяце, кого она рожает? – Елизавета Сергеевна улыбнулась. – Какие же вы слабые… Это тебе урок. Последний раз прощаю. Отрабатывать паек свой надо, Гена. Разжирел, освинел, посмотри на себя. Спортом займись. Мне стыдно, что у меня такие помощники. Ты меня дискредитируешь своим видом, ты понимаешь? На меня посмотри. Мой вес – от здоровья, а твой – от свинства. Я сегодня в семь утра двенадцать бассейнов по пятьдесят метров кролем проплыла. А ты, Гена, что утром делал? Опохмелялся? Ты мне рожей своей плохую славу делаешь. Даром что во многое успел влезть. А так бы пинка под зад еще вчера дала.

Степа смотрел, как менялось выражение Гениного лица. Вот так бы сыграть… Все ведь со стороны понятно. Где искреннее возмущение, ярость, гнев, ненависть – да, конечно, не с глубокой же любовью к хозяйке Гена всё это слушал, а где маска – покорности уважения, преклонения, даже восхищения, и главное – бесконечного подобострастия, готовности подчиняться беспрекословно. Зачем Елизавета окружает себя такими людьми? Неужели нет нормальных? Наверное, нет. Ей нужны холуи, а холуйская природа именно такая.

Степа вспомнил, как на третьем курсе они ставили несколько актов из «Леса» Островского. Да, правда, как всё похоже. Ему дали роль Несчастливцева, он был рад именно этой роли, где в персонаже человеческое не было заглушено сложными жизненными обстоятельствами. Как же Степе нравились слова его героя: «Несчастлив тот, кто угождать и подличать не умеет!» Он в них тогда особенно не вдумывался, всё и так понятно было.

Сам Степа никогда не подличал и никому не угождал. Что приходило к нему, то и приходило, а искать какие-то левые, мутные дорожки он не пытался. Наверное, так его воспитали в семье, но он об этом не слишком много думал. Счастлив ли он сам, Степа в то время себя не спрашивал и что имел в виду его герой, понимал с трудом. Но интуитивно Степа чувствовал – Несчастливцев ему очень близок, и играл его так, что Арефьева щурилась с удовольствием и лишь повторяла: «Да… Ты, главное, в него не заигрывайся… Ну, ты-то сам не Несчастливцев, не забывай… А так – молодец, хорошо… И объяснять ничего не нужно. Ты правильный артист, Степа, нутром всё понимаешь, не головой. Голова-то нам, художникам, только мешает…»

А его товарищу в другой пьесе дали тоже главную роль – Глумова. Арефьева поначалу хотела, чтобы ее любимый Степа играл в трех актах из разных пьес две главные роли, на контрасте, – Несчастливцева, бродячего актера, и Глумова, молодого проныру-карьериста, бедного, безродного, изо всех сил карабкающегося наверх с помощью личных контактов, но потом худрук сама, по какой-то причине неожиданно передумала. Степа не стал спрашивать – почему, он не был неуёмно жаден до ролей. Есть хорошая роль – и ладно. А товарищ его, репетируя роль, как-то стал меняться.

Пока Степа учился, он слышал миллион баек о том, как некоторые большие артисты, играя или особенно подолгу репетируя какие-то роли в театре, на время становились как будто другими людьми. Ведь не зря же церковь раньше считала актерскую профессию бесовской. Если репетируешь и играешь на совесть, ты на самом деле словно впускаешь в себя какую-то другую душу. Душу, созданную драматургом или писателем и живущую где-то в параллельном мире, где людей нет, а есть души, но они не менее реальны, чем их физические воплощения. Именно так всегда говорила Людмила Григорьевна. Душа героя уже есть, она создана в виде мыслеобраза, говорила она. Вам ничего особенно придумывать самим не надо. Вам надо найти, встретить эту душу, рожденную Толстым, Островским, Тургеневым, Чеховым, Гоголем, Шекспиром или Булгаковым.

И, наверное, с его товарищем так и произошло. Он встретил того Глумова, который родился в фантазиях Островского, и Глумов постепенно прочно поселился в его собственной душе, как будто заменив ее. Кирилл стал по-другому общаться с товарищами, стал постоянно хитрить, неожиданно получил повышенную стипендию при своих тройках по общеобразовательным предметам, то и дело выходил из кабинета Людмилы Григорьевны, которая лишь ухмылялась и качала головой ему вслед. Как-то однажды спросила негромко у Степы: «Дружишь с Кириллом?» Степа пожал плечами: «Да». «Чудные вы, мальчики, – вздохнула тогда Арефьева. – Ну, дружи, конечно, только особенно не откровенничай с ним. Подленький паренек. Ищет везде свою маленькую выгоду. Да хочет такими путями идти… Тебе, Степушка, с ним точно не по дороге».

Степа, как обычно, не особенно вдумывался тогда в такие тонкости. Женщины всегда как-то всё усложняют. В жизни ведь всё гораздо проще! А женщины видят по-другому, как будто у них есть зрение в другом диапазоне. Получается, они видят то, чего не видят мужчины? Даже если и так, это знание – необязательное, лишнее. Как перед экзаменами им вдруг иногда говорили – выучите хорошо один билет, на выбор, внимательно пролистайте несколько пьес, и всё. Остальное, что проходили в семестре, выходит, было лишь так, для общего образования, не для сдачи. Вот и в жизни – женщины вдаются и копаются в чем-то совершенно необязательном, в том, что жизнь на своих регулярных тестах, контрольных и экзаменах не спрашивает.

Степа понял, что имела в виду Арефьева и почему просила его не дружить с Кириллом только через год, на четвертом курсе, когда во время подготовки дипломного спектакля Кирилл всеми правдами и неправдами пытался заполучить роль Гамлета. Для этого он заплел такую интригу, что Степа даже потом, когда уже всё распуталось, толком ее не понял. Всё закончилось не в пользу Кирилла, и Степа все-таки худо-бедно Гамлета сыграл.

Ему несколько раз пересказывали эту сложную историю со всеми подробностями и девочки, и сама Арефьева, но он так до конца всего и не понял. Может быть, потому что не вдумывался. А не вдумывался не по глупости и скудости ума, а потому что ему было крайне неприятно, физически тяжело понять и принять, что человек, с которым они вместе жили два года в одной комнате, делили еду, деньги, столько переговорили, вел против него какую-то нечестную игру. Мог бы просто сказать: «Степа, давай играть в пару, по очереди». И Степа бы, конечно, согласился, ведь так бывает, некоторые роли играются в два состава. Вопрос, конечно, кто бы играл на госэкзамене… Но дипломные спектакли обычно играют по нескольку раз, со зрителями, и до экзамена, и после. А Кирилл и виду не подавал. До бесконечности репетировал свою значимую, но небольшую роль Розенкранца, повторял несколько диалогов с Гильденстерном и постоянно давал советы Степе, иногда довольно странные, но как будто бы от всей души.

Потом уже Степа понял, что советовал Кирилл нарочно, он хотел, чтобы Степа плохо играл и у него отобрали роль. Но даже когда понял, знание это пропустить глубоко в себя, так, чтобы всё прошлое поменяло цвет, чтобы увидеть всё по-другому, он не смог и не очень захотел. Дружить он больше с Кириллом не стал, но и прошлое своё мучительно перечеркнуть не смог.

Так же, собственно, вышло и с Верой, его Верой, нежной, самой верной, самой лучшей девушкой на земле. То время, когда это было правдой – когда Степа верил в это и считал правдой, – ушло в прошлое. И менять то прошлое Степа не собирается. Да, когда-то наступил момент, и Вера ушла, но это было уже в другой жизни, которой тоже больше нет. И эту жизнь Степа совсем не любит вспоминать.

– Что-то ты загрустил у меня, Степонька, – сказала Елизавета так просто, так по-домашнему, что Степа ощутил какое-то забытое приятное тепло внутри. Так, таким теплым, ласковым голосом говорила Вера давно-давно, в той самой давно забытой жизни. Не так много времени прошло, но слишком много изменилось.

– Нет, – качнул головой Степа. – Всё хорошо.

Ведь он не попадет в зависимость от этой женщины? Так всё странно. Если люди думали, что у него могут быть какие-то отношения с Людмилой Григорьевной, годившейся ему в молодые бабушки, то уж насчет намерений Елизаветы у него самого сомнений уже не осталось.

– Что? – Елизавета улыбнулась, раздув ноздри.

«Наверное, в молодости она была очень красивой, – подумал Степа. – Она и сейчас ничего, тем более у нее молодой муж, как насплетничал Семен».

Молодые жены мужчин старят, а молодые мужья жен молодят, это Степа где-то слышал, наверное, когда проходили по истории драматургии творчество Островского, и в его пьесах было много коллизий с неравными браками и отношениями. И их преподавательница любила разбирать отношения. Тогда Степе по юности казалось: ну что уж так копаться! Всё понятно! Вышел – сыграл! Слова-то написаны. А сейчас он начал понимать – всё сложно и совершенно неясно.

Вот зачем его Елизавета взяла с собой? Как дрессированного медведя, очень красивого? Или он ей по-настоящему понравился? Чем? А она – нравится ему? Да. Как она может ему нравиться, когда он любит Веру? А та Вера, которая сейчас в больнице? Ему теперь нравятся обе Веры? Вообще-то он думал, что свою Веру, ту, что предала его, что прибегала к нему только что на пару часиков, он уже разлюбил… Или ему нравятся все три? А бывает, что и больше женщин нравятся… В гареме-то вон сколько женщин бывает… Но Елизавета… Сколько ей лет? Сорок есть? Меньше, больше? Спросить – неловко как-то…

Военный вездеход, в который Елизавета села, недовольно покачивая головой, и усадила с собой и Степу, уже мчался по довольно ровной дороге.

– Петю в прошлом году московские власти неожиданно посетили, в храм прилетели, так и по району поездили. Вот он дороги сделал. Ненадолго хватило, говорят, только что мне жаловались, что провалился старый мост, на котором покрытие делали новое. Но, в общем, пока можно ездить. В других районах у нас ой-ёй-ёй… – говорила Елизавета, внимательно глядя на Степу.

Степа не нашелся что на это сказать. Семена Калашникова бы сюда, он бы поддержал разговор с Елизаветой.

– Как считаешь, почему у нас так всё плохо? Страна была богатая, стала бедная и нищая, а, Степ? Вот мне область досталась, а я не знаю, как все прорехи залатать. Никак. Поэтому церкви реставрирую. Хотя бы красота будет, тем более на церкви люди любят жертвовать. А так – не разгребешь и за год. Я уже второй год, а пока ничего с места не сдвинулось. Всё равно что руками бетонную стенку толщиной в полметра толкать, такое у меня иногда ощущение. К тому же чуть отвернусь – всё уже разворовали. И представляешь – круговая порука, только в плохом смысле. Все друг на друга кивают, друг друга сдают. А концов всё равно не найдешь, слишком многие в доле и замараны. Думала, муж поможет, он с местными мафиями очень дружен, но он как-то всё из дома пока тащит, в смысле из области. А, как думаешь?

– Говорят, вы монархистка, – просто сказал Степа. – За царя.

Елизавета хмыкнула.

– Ну, я вроде сама как бы царица у себя в области. Так что мне самое дело быть за царя. Но вообще это сложный вопрос, Степа. Я когда-то недолго преподавала музыку в училище. А до этого – в садике, пока дочка маленькая была. А потом жизнь вдруг так повернулась, на сто восемьдесят градусов. У меня карьера была как во сне. Из училища попала в управление культуры. И пошло-поехало.

Елизавета глянула на водителя, молодого парня в военной форме, коротко стриженного, сидящего впереди с ровной спиной, ни разу не промолвившего ни слова, не обернувшегося к ним.

– Человек один, – продолжила она, улыбаясь и совсем понизив голос, так, что Степе пришлось наклонить к ней голову, чтобы слышать, и он ощущал ее нежные, слегка горьковатые духи, – на концерте в меня влюбился и начал меня тащить через все головы, чтобы поближе к себе посадить. Чтобы меня почаще видеть. И вообще – чтобы жизнь моя поярче была и послаще. Разводиться он не хотел или не мог, такая у него ситуация была в семье. А я тоже не настаивала, не хотела греха на душу брать, там у него дети были, двое. Побегать – это одно, а семью разбить – совсем другое. Я уже была жизнью битая и уму-разуму наученная. Даже не знаю, почему я тебе всё это говорю. Просто вижу, что ты как будто с другой планеты. На самом деле. Что ты всё понимаешь как есть. Ведь так?

Степа согласно кивнул. А как еще можно понимать? Как говорят, так он и понимает, может, поэтому некоторые считают его дурачком. Только он видит губернаторшу совсем другой, чем ему говорил Семен, как будто тот говорил о другом человеке.

– Ты хороший. А некоторые этого не понимают, – как будто услышав его мысли, проговорила губернаторша. – Думают, что у тебя мало ума. А у тебя просто другой ум. Как у ребенка.

– У меня вообще-то высшее образование, – нахмурился Степа. – Я служил в морпехе, от армии не косил, всякое видел – не телефоны в киоске продавал. И Гамлета играл.

– Понял что-нибудь про Гамлета? – засмеялась Елизавета, опять став похожей на задорную, даже хулиганистую девушку.

Степа заметил: когда она смеется, несмотря на то, что вокруг глаз набегают морщинки, она становится моложе на много лет, как будто строго и повелительно разговаривает взрослая женщина, а шутит и хохочет – юная, которая живет внутри нее.

– А потом, – продолжила она, – его повысили, перевели в Москву. А я в Москву не хотела, что мне там делать? Потеряться в магазинах? Я никогда в Москву не хотела. Я так ему и сказала: «Тебя люблю, а в Москву не поеду, я там другой стану». Он спросил: «Чего тогда ты хочешь?» Я честно сказала: «Я бы с удовольствием стала королевой или хотя бы мэром, если королевой не получится». – Елизавета снова засмеялась. – Вот так мне и достался сначала один городок. Он был больше похож на расползшуюся на километры нищую полуживую деревеньку, с мертвым заводиком и старой больничкой, в которой лечились остальные поселения вокруг, тоже на последнем издыхании. Я там поковырялась с полгодика, а потом уж пошло-поехало! Старый губернатор зарвался, а тот, кто очень хотел его сместить, всё для этого сделал, все компроматы нарыл, да сам стал зарываться еще до назначения на должность. Был абсолютно уверен в своей силе. А ему сказали – сядь и посиди, подумай о своем поведении. Так что отдыхает сейчас пока за решеткой, шлет мне с зоны приветы, чтобы я не расслаблялась. И мне вот – досталась область. А ты говоришь – монархистка. Это всё так, для людей, чтобы они знали, что обо мне говорить. Отвлечь же их надо было как-то от моей личной истории. А так можно разделиться по интересам – кто монархист, тот просто за меня, кто неопределившийся, тот пусть на выставку сходит или в новую церковь, кому что ближе, а кто против царя – знает, за что меня ругать. У меня всё в жизни продумано, Степа. Точнее, почти всё. Есть то, что не продумаешь, оно приходит, тебя не спрашивая…

Елизавета говорила, как будто посмеиваясь над своими собственными словами, поэтому Степа не был уверен, что всё, что она говорила, – правда. Он хотел было спросить, кто же Елизаветин друг, тот, который из учительницы музыки сделал губернатора, но передумал, решил, что это как-то неловко.

– Да, – прервала сама себя Елизавета, держа руку на ладони Степы и глядя в окно, – вот это, конечно, мы все приехали!.. Чувствую, будет весело. Гуляют наши люди как будто в последний раз.

В окно остановившегося вездехода заглядывала морда коня, а за ней – наклонился человек, одетый в форму древнего русского воина.

– То-то еще будет… – пробормотала губернаторша. – Хорошо, что я тебя взяла. А то бы у меня нервы здесь не выдержали, я чувствую… Так, выходим.

Дверь вездехода уже открылась, и сразу две руки с двух сторон протянулись к Елизавете Сергеевне. Она хлопнула по обеим и сказала Степе:

– Иди первым и мне помоги выйти.

Степа спрыгнул и протянул обе руки губернаторше. Она довольно легко слезла, лишь слегка опираясь на Степу и задев его большой грудью.

– Елизавета Сергеевна! – С распростертыми объятиями к ней тут же подскочил мужчина среднего роста, в высокой мягкой шапке, такой, какие рисуют на старых лубочных картинках. Степа сразу вспомнил сцену «Мужик на ярмарке», которую они делали на первом курсе как раз по такой картинке. Из всей старинной одежды достать они тогда смогли только кафтан, выпросили в костюмерной, а шапку он надел девичью, черную вязаную, и вышло очень похоже.

Вся остальная одежда на мужчине была тоже оригинальная и похожа на древнюю. Холщовые штаны, светлая льняная рубаха, темно-серый длинный зипун, подпоясанный шерстяным полосатым поясом. Всё хорошее, добротное, новое, но сшито по моде трехсотлетней давности.

– Петь, а что ты так вырядился-то? – спросила Елизавета. – И людей нарядил.

– Так праздник же, Елизавета Сергеевна! И для вас есть наряды – настоящие, из музея!

– Ты вообще, что ли, умом тронулся? – Елизавета слегка постучала костяшками пальцев по его лбу. – Из какого музея?

– Из крае…вед…ского! – тут же встрял второй мужчина, уже сильно выпивший, в синем камзоле, расшитом серебром, и в мягкой коричневой фетровой шляпе.

– Понятно, – кивнула Елизавета. – Ну, пойдем переодеваться, да? – обернулась она к Степе. – Нам ведь не впервой костюмы чужие мерить? – Она подмигнула ему.

– Вадим Юрьич! Мое почтение! – Подвыпивший мужчина шутливо поклонился Степе.

– Гм! – Подошедший Гена наступил мужчине на ногу и, поскольку тот никак не реагировал, обнял его и отошел, что-то нашептывая. Тот оборачивался, кивал, громко говорил: «А-а-а-а… понял! Ясен перец! Понял…»

Комната, в которую провели Елизавету Сергеевну и Степу, вряд ли была изначально предусмотрена для того, чтобы в ней жили или даже гостили. Два небольших окошка под самым потолком, скошенном на одну сторону, слишком широкая дверь.

– Коровник, что ли, бывший перестроили? – усмехнулась Елизавета. – Оригиналы…

Гостиница «Хутор Олеговичи» находилась в длинном одноэтажном здании. Логотип этот был на многих вещах в комнате, отделанной под боярские палаты. Комната была отремонтирована и меблирована прекрасно, на узких окошках висели роскошные занавески, на подоконниках стояли живые цветы, спускавшиеся по стене пышной зеленой гирляндой, в углу цвела огромными темно-розовыми цветами китайская роза.

– Надо бы еще узнать, что это за Олеговичи тут такие… – пробормотала Елизавета, разглядывая приготовленный для нее наряд, висевший на дверце большого шкафа из светлого дерева с узором. Она взяла платье, шитое золотой нитью, и красивую вишневую душегрею, подбитую нежным палевым мехом. – Слушай, где же они всё это взяли? Платье как будто старинное, а курточка вроде новая… В театре, что ли, местном? Слишком уж богато для театра, вряд ли… Сшито-то как, сшито… и мех – вроде норка стриженая… Может, специально для барыни-боярыни расстарались, то бишь для меня? И подарят потом, чтобы помнила, как люди гулять умеют. Так, а тебе что дали? Размер, конечно, не твой… Не рассчитывали, что мой муж подрастет и похудеет… Что? – подмигнула Елизавета Степе. – Будешь моим мужем, Степа, здесь, на свадьбе?

Степа стоял, держа в руках бархатный серо-голубой камзол, и в растерянности смотрел на Елизавету.

– А? Как тебе такое предложение? – рассмеялась Елизавета. – Ты просто чудесный мальчик, Степа. Даже не представляла себе, что можно так сохраниться в Москве и особенно в твоем мире, где всё прогнило. Одевайся. Или что? Не будем участвовать в балагане? Мы и так хороши с тобой, да? – Елизавета подошла к нему и встала совсем близко. – Какое у тебя лицо… Древняя раса какая-то… Осколки утерянной цивилизации, все погибли, а ты один остался… Всё как будто ненастоящее, красивое необыкновенно… Не бывает такой красоты в жизни… – Она осторожно провела по Степиной скуле. – Смотреть бы на тебя каждый день…

Степа почувствовал, что Елизавета взяла его ладонь в свою. Он замер, не зная, как быть. Конечно, ему эта женщина не противна, скорее даже наоборот… Но… как-то всё странно… У нее есть муж… И она гораздо старше Степы… У него была одна взрослая женщина, когда он служил в армии. И так это всё было неправильно, случайно началось, никак не заканчивалось, хотя она каждый раз говорила: «Всё, уходи и больше не приходи…» А потом сама его звала… Она работала в части, где он служил, в библиотеке, и была похожа на уставшую девушку. Спроси Степу, он бы не сказал, сколько ей лет. Она сама как-то остановила его, когда он уходил с книжкой. Налила чаю, завела в комнатку, обняла… И вообще женщины сами подходят к нему. Единственная женщина, которую Степа выбрал для себя сам, это соседка Вера. Да и то, выбрал – это громко сказано. Может быть, она вовсе и не такая, какой кажется. Вот сейчас, когда она вдруг стала покрикивать в телефон, резко, истерично, Степа уже и не знал, нравится ли Вера ему по-прежнему или не нравится…

– Почему вам можно, а нам нет? – прошептала Елизавета, прислоняясь к нему большой теплой грудью, обволакивая его собой, утягивая, уводя в свой горячий неизведанный мир, куда хочется зайти и раствориться в нем, пропасть на время, перестать думать, ощущая только это теплое, податливое, сильное тело, нежные руки, гладкую кожу, быстрый, сбивчивый шепот, горьковато-сладкий запах духов.

– Пошли, вставай, – обернулась к нему Елизавета, застегивая длинную красную юбку из узорной шерстяной ткани.

Степа задумался – разве она была в этой юбке? Неужели он не заметил? Ему казалось, что она в чем-то черном или синем – то ли брюки, то ли широкая летящая юбка, но не красная…

– Что, засмотрелся? – засмеялась Елизавета. – Думаешь, ты один такой красивый? Я тоже. Просто моя красота спрятана, не столь очевидна, как у тебя.

Степа одним движением поднялся и подошел к Елизавете.

– Зачем я вам? – спросил он.

– Ты вообще с ума сошел? Почему ты меня на «вы» называешь? – У Елизаветы чуть дрогнули губы.

Степе показалось, что она искренне обиделась.

– Тебе… – поправился он, хотя, глядя сейчас на эту женщину, красивую, уверенную, но такую взрослую, ему не верилось, что полчаса назад она полностью была в его власти. Власти… В чем его власть? В его теле? В лице? А как человек он ей интересен? А она ему?

– Что ты так смотришь? – немного смутилась Елизавета и провела ладонью по своему лицу. – Что, старая для тебя, да? – Она чуть усмехнулась.

– Нет… – Степа замотал головой, потому что меньше всего сейчас ему хотелось ее обижать.

– Тогда что? Всё. Я для себя всё решила. Осталось спросить тебя.

Степа вопросительно посмотрел на Елизавету. Она запустила руку в его волосы и так осталась стоять, придерживая его за голову.

– Я хочу, чтобы ты остался со мной.

– В смысле? – удивился Степа.

– Остался. Навсегда или… – Елизавета засмеялась и не стала продолжать.

Степа молчал.

– Я не понимаю твоего молчания. Так не получится, говори! – Елизавета потрепала его по волосам, провела ладонью по щеке и опустила руку.

– Я не знаю, – искренне сказал Степа – обо всем вообще.

– Так и я не знаю! – опять засмеялась Елизавета. – Давай узнавать вместе!

– У вас есть муж. У тебя.

– Нет. Больше нет. Я его разлюбила, и, кстати, еще до того, как тебя встретила. Уже очень пожалела, что прибрала его… – Елизавета прервала сама себя, махнув рукой. – Ерунда!.. В общем, пожалела. Не тот человек. Размордел, стал жрать, пить неостановимо, с девками путаться, врет постоянно, в глаза смотрит и врет. Крутит там сам что-то, жадный до денег, сколько ему ни давай – всё мало, и денег мало, и власти мало. Так что… не в нем дело. Просто таких, как ты, не бывает. И вот – ты стоишь передо мной. Я не буду долго размышлять. С Вадиком я разведусь за полминуты, позавчерашним числом. Я, к сожалению, оформила с ним отношения, он так всё сделал, что мне пришлось. Фотографии выложили в Сеть, мне пришлось сказать: «Да, и что? Это мой муж». Я же лицо официальное, мне из-за Вадика проблем не надо было. И появился он около меня как-то случайно… Быстрый, ловкий такой, наговорил всего, горел, дымился, любил меня до умопомрачения… Что ты удивляешься? Что из моих слов тебя больше всего удивило?

Степа опять помотал головой. Нет, он ничего не понимает. Он будет вместо какого-то Вадика, который проворовался и врет… Что она сейчас ему предлагает? Жениться? Он знает ее меньше суток… Она с ума сошла? Она взрослая женщина… Сошла с ума, да… От чего? Степа вопросительно посмотрел на Елизавету.

– Ну что ты так на меня смотришь, что?.. – всплеснула она руками, отошла от него, потом снова приблизилась, положила голову ему на грудь. – У меня в юности вообще ничего хорошего не было. Вообще. Всё вкривь и вкось. Я красивая очень была, здоровая, ко мне липли мужики с шестнадцати лет, да всё не те. И я всё время ошибалась. Ошибалась и ошибалась. Не то в них видела. Видела в каждом хорошее. А хорошего человека ни одного не было. Уроды и подонки. Слизняки. Как, знаешь, вылезают на солнце погреться твари всякие? Вот так ко мне и ползли. Кто подлее, тот первым дополз… А потом появился… – Она показала наверх. – Сережа. Ты думаешь, я, что, позарилась на титулы – связалась с ним? Нет. Он такие вещи мне говорил, так со мной обращался… как никто, понимаешь? Даром что министром стал. Это недолго было, как в Москву его забрали, всё закончилось. Но зато он мне, считай, королевство подарил. Власть. Я ведь здесь королева с неограниченной властью. Меня ограничивает только мой собственный разум. А люди готовы через все переступать, лишь бы мне угодить.

– Власть? – переспросил Степа.

– Да. Я считаю – это подарок за все мои предыдущие страдания и унижения, за все предательства. Сядь, мой хороший, я тебе расскажу. – Елизавета сама уселась на красный бархатный диванчик, притянула к себе Степу, положила его голову себе на колени. – У меня ребенок вырос, я очень рано родила от полного ничтожества, преподавателя зарубежной филологии в нашем местном педвузе, болтуна, обходительного, изящного. И полного подонка. Он мне предложение сделал, я согласилась, забеременела. Он у меня то и дело ночевал. Мы с ним всё планировали, о будущем мечтали. А потом он вдруг пропал, тридцатого декабря. Я думала, с ним что-то случилось, искала его по больницам и моргам, не спала две ночи, чуть с ума не сошла. А второго января мне позвонила женщина и сказала: «С Новым годом, Лиза! Ты очень хорошая! Будь здорова и счастлива, если сможешь! Только оставь моего мужа в покое!» Вот так как-то и вышло. Он, оказывается, был женат, жена жила в деревне с двумя детьми, поэтому он спокойно ночевал у меня, когда хотел, домой не каждый день возвращался. Я родила ребенка, дочку, красивую, здоровенькую, а он ей фамилию ни в какую не хотел давать. А когда захотел, то я сама отказалась, мне уже это не нужно было, не хотела дочке фамилию его давать, уж больно подлый он человек оказался. Ну и дальше наступили сложные годы… Замуж как-то вышла, а муж лег на мой диван и лежал, как овощ, хотел всё время есть и лежать, пока я его не выгнала через полгода. А, ладно! Говорить не хочу. Так что я женщина жизнью и битая, и приласканная. Не всем так везет, как мне. Некоторых только бьют. А у меня чудеса в жизни были. Но такого, как ты, я никогда вблизи не видела. Вот и ты мне подарок, не хуже моего губернаторства. Хотя губернаторство я уже сама себе заработала, умом и силой. Сережа ведь мне городок маленький подарил, и я правильно стала себя вести, иначе бы губернаторства мне не видать. Я вообще всегда правильно себя веду – по уму и по совести. Я думаю, мне такие подарки жизнь дарит за то, что я никогда никому подлости не делала. А могла. Я вот так рассуждаю. Я и сейчас того филолога не трогаю, а могла бы ему быстренько волчий билет сделать, его бы даже в магазин грузчиком не приняли на работу. Голым и нищим могла бы по миру его пустить – за то, как он мне когда-то душу разорвал и как я с маленькой Катей своей маялась. А я не мщу. И вот – встретила тебя. И Вадику ничего плохого не сделаю. Вот разведусь с ним в понедельник. И выйду за тебя замуж, если ты, конечно, решишься сделать такой шаг. Будешь моей радостью, моим главным украшением… У меня есть золотые кольца и серьги, а мальчика золотого нет. Буду на тебя смотреть и любоваться. Любить тебя, разговаривать с тобой. Ты такой хороший.

– Но я не украшение. – Степа, внимательно слушавший Елизавету, осторожно высвободился из ее мягких тяжелых рук, поднялся и подошел к окну.

– Хорошо, прости, это к слову пришлось.

– Я не знаю… – честно проговорил он. – Я… я ничего не понимаю… Я по-другому всё представлял. Мне сказали, у вас детей нет.

– Ах! – засмеялась Елизавета. – Детей нет, а хвост есть, да? Потому как я дьявол в юбке! Наши люди чего только не скажут! Кто сказал-то?

– Не помню… – пробормотал Степа, чувствуя себя очень неловко. Врать он не умеет, выбирать слова – тоже. Потому-то он и любит молчать. По крайней мере, никого лишний раз не обидишь.

– А и ладно, не важно! Так… – Елизавета накинула душегрею. – Было бы странно, если бы ты согласился сразу. Не так уж я и хороша для тебя, да? Или у тебя кто-то есть?

Степа подумал.

– Нет. Теперь нет. Была девушка, но она… – Он замялся. Стоит ли говорить, что Вера сама от него ушла?

– Перестала быть, – засмеялась Елизавета. – Так и хорошо! А эта женщина, которая тебе звонила? Чьего сына ты привез? С ней что?

Степа помедлил.

– Ничего. Просто она живет в моем подъезде. И… – Он взглянул на Елизавету. – И немного мне нравится.

– Немного? – уточнила та.

– Немного, – кивнул Степа. – Она красивая, тонкая.

– Так, ладно, не будем дальше уточнять. Я тоже красивая. И тонкая в душе. Тело – дело наживное. Тем более с таким телом, как у меня, и веселей, и теплей. Всем причем! Пойдем. – Елизавета легко встала, подошла к Степе, обняла его, крепко прижалась. – Это удивительное чувство, когда я рядом с тобой. Я всегда думала, что где-то есть любовь. И она ко мне однажды придет. А всё, что было, – это всё не то. И каждый раз я понимала – нет, не то, это не может называться любовью. А сейчас, когда я с тобой была, я как будто растворилась и куда-то пропала…

Степа смотрел на ее красивое, правильное лицо с гладкими щеками, мягкими губами, темными внимательными глазами под ровными густыми каштановыми бровями и снова думал: сколько же ей может быть лет? Сорок? Сорок пять? Меньше? Тридцать восемь? Где-то так… Говорит, «вырастила ребенка», «рано родила»… «Рано» – это в каком возрасте? Спросить – неудобно… Степа растерялся. Очень странная ситуация и совершенно непонятно, как поступать. И что ей отвечать. И – как она его сейчас представит? Как друга? Знакомого? Любовника? Ерунда какая-то…

– Что? – засмеялась Елизавета и быстро поцеловала его. – Что? Совсем растерялся? Какой ты смешной… искренний… Мы с тобой еще сыночка родим, да, Степа? И он будет красивым и умным. Всё, давай решать потом, а пока можем мы один день особенно ни о чем не думать, правда?

Степа в нерешительности кивнул. Не такой уж он и валенок, чтобы им управляли, не спрашивая. Просто ситуация уж больно необычная… И два последних денька были такие, что весь Степин мир перевернулся и покачнулся и на место пока не встал. Соседка Вера, ее сын, квартира, которой у него больше нет, родители и их неожиданная размолвка – настоящая, глубокая, потом этот чудной дед Семен и его «социалистическая республика», которую он готов защищать с винтовкой в руках… Только не клоунада ли всё это, ведь ничто в мире не меняется от того, что Семен сидит глубоко в лесу с красным флагом…

И, наконец, Елизавета – женщина, которая сильнее всех вокруг и своей властью подчиняет любого. В чем ее власть? В необычной красоте? Силе воли? Почему все ее слушаются? Потому, что она губернатор. А он почему попадает под ее полную власть? Ему-то что – губернатор она или нет? Ему никакой разницы нет. Что сейчас было? Наваждение какое-то… Степа потер голову. Вот уж думать столько точно невозможно, тем более, когда ни на один вопрос ответа нет.

Елизавета, внимательно наблюдавшая за Степой, опять засмеялась.

– Какое у тебя живое, прекрасное лицо!.. Всё на нем написано. И, главное, то, что написано, мне очень нравится. Мне нравится твоя искренность. Последние пять лет моей жизни все только и смотрят: а что я им дам? Машину, должность, денег… А ты вообще ни о чем таком не думаешь, правда, Степа?

Степа тоже улыбнулся:

– Правда.

– Вот. Поэтому я тебя и выбираю. Надоели они мне все, очень трудно жить среди подхалимов, рвачей и карьеристов. Ни одного живого лица не вижу уже давно.

– А ребенок? – неожиданно для себя спросил Степа.

– Какой ребенок? Катька-то? Катька моя – огонь-девица. Уж и не знаю, в кого она такая. В отце ее – филологе – огня не было. И я в ее возрасте не такая была. Вот, кстати, кто отрицает всю мою власть и богатство. Надо вам с ней познакомиться. Язык вот только у нее – даже не бритва. Острый кинжал. Она в Москве учится. Сейчас приехала на пару дней. А я вот, видишь, взяла и уехала – на свадьбу решила съездить, посмотреть, как люди мои с ума сходят. Надо же знать, что в области происходит. Вот я облёты и делаю. Не будешь наряды надевать? Ну и правильно. Я, пожалуй, в своем пойду. Взяла как раз платье к случаю.

Елизавета быстро скинула вышитую юбку и блузку с широкими, расшитыми по краю рукавами, надела изящное синее шелковое платье чуть ниже колена, мягко подчеркивающее ее крупную фигуру.

– Душегреечку только эту надену, она мне нравится. Предложила, кстати, Катьке поехать вместе со мной, да она меня так отбрила!.. Хорошо, что никто не слышал. Был бы отличный инфоповод для желтых газетенок и Интернета: «Как дочка губернаторши отругала свою мать…»

Кто-то деликатно постучал.

– Елизавета Сергеевна… гм… – В дверь заглянул Гена, переодетый в красный камзол с золотыми пуговицами и огромными навесными петлями.

Елизавета всплеснула руками.

– Слушайте, люди мои, ну вы вообще!.. Завтра вся область будет в Интернете наряды наши обсуждать и считать, сколько народных денег потрачено на это.

– Так свадьба же… – не очень уверенно проговорил Гена, исподволь поглядывая на душегрейку, которую Елизавета накинула на плечи.

– У кого? У тебя свадьба, Ген? Ты кто на этой свадьбе? Посаженный отец? Дружка? Давай-ка нормальную одежду свою надень, а это отдай Петиным помощникам. Сам он где?

– Так у них там сейчас… гм… – Гена разулыбался. – Кулачные бои…

– Петя сам дерется? – прищурилась Елизавета.

– Не, смотрит, там ставки можно делать. Я за вас тоже поставил две тысячи, Елизавета Сергеевна!

Елизавета усмехнулась:

– Спасибо тебе за заботу!..

Она отодвинула Гену, который загораживал проход, крепко взяла за руку Степу и пошла вперед по коридору, где на каждом номере было написано имя какого-нибудь князя или исторического героя из глубокой, летописной, древности… Владимир Красно Солнышко… Всеволод Большое Гнездо… Ярослав Мудрый…

– А у нас на двери что было? – обернулась Елизавета.

– Так, Елизавета Сергеевна… – быстро подсуетился, обогнав их, Гена. – Это же палаты императрицы Елизаветы… Всё по историческим образцам! Никто еще в этом номере не жил. Специально под вас всё делали… Кроватка, зеркало – под ваш рост, со мной советовались хозяева! – похвастался Гена.

– Ага, – кивнула Елизавета, – я поняла. Чтобы я своим прекрасным телом в зеркало поместилась, да? Петю очень волновало… Вот когда народ устанет окончательно – от своей нищеты и нашей жадности – и пойдет на нас с батогами и с зажигательной смесью, мы плакать будем, за границей прятаться, жаловаться всему миру на свой жестокий и грубый народ, который нас самих побьет и все наши богатства несметные отберет.

– Не отберет, Елизавета Сергеевна! – с уверенностью сказал Гена. – Нацгвардию просто надо увеличивать и зарплату им повышать. А еще можно на службу в армию иностранцев брать. Они жалеть никого не будут, им всё равно. Любой бунт легко подавят. Как раз вот сейчас депутаты обсуждали такое предложение… Иностранный легион нацгвардии – залог стабильности в стране!

– Плохо депутаты народ наш знают, – проговорила Елизавета.

Они шли по улице, на которой зажглись фонари и ходили люди с факелами. Факелы горели в высоких стеклянных колбах, отбрасывая длинные странные тени. Впереди слышались крики, и одиночные, и рев толпы.

– Елизавета Сергеевна, позвольте ручку… – Подошедший к ним мужчина в поблескивающем золотом камзоле полушутливо склонился к ее руке.

Степа успел заметить у него огромный, на половину указательного пальца перстень, усыпанный разноцветными камнями.

Елизавета махнула рукой:

– Петь, ну, ты, конечно… Переоделся? Ты ж был попроще одет, в холстинку…

– Так гулять сейчас будем! – улыбнулся тот. – Свадьба ведь бывает раз в жизни, Елизавета Сергеевна!

– Или два, или три. А погулять каждый раз хочется, да, Петь? Ты женишься в третий раз, что ты дурака валяешь?

Степа успел заметить острый и не очень дружелюбный взгляд Пети. Но тот быстро отвел глаза, заискивающе улыбнулся.

– Как скажете, Елизавета Сергеевна. Если скажете остановить праздник – остановим.

– Ты совсем уж не завирайся, Петя, – спокойно ответила ему Елизавета. – Свадьбу играй и приготовь отчет, на какие деньги так разгулялся. И всё. Вот мой муж, знакомься.

– Так мы с Вадимом знакомы… – Петя в свете фонаря разглядел наконец Степу и замялся. – Здравствуйте. – Он протянул Степе руку. – Петр Колесников.

– Счастливый новобрачный! – добавила Елизавета. – И по совместительству глава администрации района. Временно.

– Почему временно? – насторожился Петр.

– А что ты думаешь, ты всю жизнь здесь гулеванить будешь, а у меня народ революционную ситуацию будет организовывать? Не, Петь, мы так не договаривались. Ладно, что тут у вас?

Они уже подошли к месту, откуда раздавались крики. Звуки становились все громче и страшнее.

Елизавета, нахмурившись, прошла по проходу, который тут же образовался, потому что Гена побежал вперед, расталкивая всех со словами: «Давай в сторону, двигайся, говорю! Стрельцова приехала!..»

На огороженной веревками земляной площадке бились одновременно четверо мужчин. Степа присмотрелся. Как-то странно они бьются. Все против всех, что ли?

– Класс… – восхищенно прокомментировал Гена. – Это здесь местные так любят…

– А что за борьба? – ровным голосом спросила Елизавета, внимательно присматриваясь к мужчинам с голыми торсами, в спортивных трусах. На улице к вечеру было довольно холодно. Дамы, приехавшие в гости, стояли в меховых накидках, не все были в старинной одежде, но многие. Мужчины-гости, среди которых трезвых уже не было, криками подбадривали дерущихся.

– Вольная борьба, Елизавета Сергеевна! До последнего человека.

В это время трое окончательно загнали в угол одного и стали его избивать. Елизавета крепко сжала руку Степы. Некоторые женщины завизжали, другие – заулюлюкали. Мужчины орали, размахивая бутылками: «Да-вай, да-вай!»

– Слушайте… – пробормотала Елизавета, оглянувшись вокруг. – Да вы что, с ума сошли?

Четвертый, долго сопротивлявшийся, наконец упал на землю, и трое остальных стали месить и топтать его ногами. Восторгу гостей предела не было. Степа, не понимая, что творится, не веря своим глазами, всматривался в то, что происходит на площадке, всё надеясь, что сейчас все засмеются, перестанут драться, поклонятся, им все похлопают…

– А ну-ка…

Елизавета наконец отпустила Степину руку, оттолкнула Гену, который всё лез и пытался что-то объяснить, подошла к человеку с факелом, выдрала тот у него из рук, стукнула колбой о землю, раз, два, пока та не разбилась, и с пылающим факелом быстро подошла к дерущимся по мгновенно образовавшемуся проходу.

– Елизавета С-сергевна… – подскочил к ней Петр. – Что, что, скажи́те? Что надо сделать?

Елизавета повернулась к нему:

– Прекратить немедленно это изуверство!..

– Так праздник же… – пробормотал Петр, оборачиваясь. – Эй! – махнул он кому-то рукой, показывая на борцов. – Давайте, это… решите там…

Елизавета, секунду помедлив, шагнула к дерущимся с огнем в руках и ткнула факелом прямо в середину. У одного из борцов вспыхнули волосы, он страшно закричал, к нему тут же подскочил человек, который, оказывается, всё это время стоял сбоку, держа наготове ведро с водой, чтобы откачивать того, кому придется совсем худо. Пламя на волосах погасло сразу. Двое других, пнув еще раз лежащего, тоже отошли, матерясь и переговариваясь между собой. Один из них, не разглядев, кто стоял с факелом, шагнул к Елизавете.

– Слышь, ты! Ты чё? Жить надоело?

Он сунулся было к ней с кулаками, попытался сгрести ее лицо, но вовремя подоспевшие охранники оттащили парня, пихая того по дороге для острастки и успокоения.

Петр подошел к Елизавете.

– Так это, Елизавета Сергеевна… люди же у нас любят борьбу… для людей развлечение… Мы, конечно, можем и без этого… – Он попытался по-дружески приобнять губернаторшу.

– Петя… – Елизавета, не отпуская факел, оттолкнула Петра, да так сильно, что мужчина пошатнулся. – Ты свадьбу доигрывай и готовься к переменам в жизни. Мне такие эксцессы в области ни к чему. Услышал меня?

Елизавета поискала глазами Степу, который подошел к лежащему человеку и присел рядом с ним на корточки.

– Ты как? – спросил он, помогая тому сесть.

– Что? – Молодой парень, у которого в кровь было разбито лицо, затек один глаз и не двигалась рука, неправильно вывернутая, с трудом поднял голову. – З-зачем? – с трудом пробормотал он. – М-мне теперь не заплатят…

– Сколько обещали заплатить? – спросила Елизавета, которая подошла и, не выпуская из рук факел, тоже присела к парню.

Тот неуверенно покачал головой.

– Это… черт… – Он сплюнул кровь и попытался приподняться. – Долги у меня…

– Сколько, я спрашиваю?!

– Сказали не говорить… – Парень поморщился от боли.

– Слышь, парень… – Елизавета дотронулась до его руки, неподвижно висящей плетью.

Парень дернулся.

– Ты давай говори, главнее меня сейчас никого нет. До бога высоко, до царя далеко, а я – вот она здесь. Давай, вставай. Можешь встать? Степа, помоги ему. Или носилки нужны?

– Да Елизавета Сергеевна, какие носилки!.. – Петр, крутившийся рядом, попытался всунуться и что-то сказать парню.

– Отойди, Петя, – проговорила Елизавета. – Врача лучше вызови.

– Так это, есть здесь и врачи, и все… Сейчас увезем…

– Ты подожди, сначала мне всё человек расскажет, а потом мы его сами увезем, а то твои молодчики его в лес завезут и закопают, как будто и не было дурака такого на свете, да? Как зовут?

– Елизавета Сергеевна, матушка вы наша! Государыня! – шутливо взмолился Петр. – Я вас еще с невестой, то есть с женой не познакомил…

Люди, умолкнувшие на время и наблюдавшие за этой сценой, опять зашумели, стали смеяться и постепенно расходиться.

– Гена! – кивнула Елизавета. – Ну-ка организуй, чтобы трех остальных молодчиков не отпускали.

– Ага, Елизавета Сергеевна, понял, всё сделаю! Там… гм… – Гена прочистил горло и продолжил громким шепотом: – Это… ваш муж…

– Муж? – Елизавета вздернула брови. – А у меня теперь новый муж, вот, Степан… Как твое отчество? – на ухо спросила она Степу, задев губами его мочку.

– Владимирович… – пробормотал Степа.

– Конечно. Да, как я забыла! Степан Владимирович. А Вадиму скажите, пусть домой летит, к себе, на старую квартиру, в панельку.

– Так ее снесли, мою панельку, Лиза, – раздался сзади голос.

Степа быстро обернулся. Елизавета же, не оглядываясь, сказала, ни мало не заботясь о том, хорошо ли слышит ее Вадим:

– Вадик, ты лучше уезжай отсюда. Нечего тебе здесь делать. Не твой теперь уровень.

Вадим обошел Елизавету, встал прямо перед ней, попытался взять ее за плечи. Та спокойно отвела его руки:

– Ты что это, разучился понимать русскую речь?

– Малышка, ты обиделась на меня? – очень интимно спросил Вадим. – Я знаю за что… Рассказать всем?

– Какой ты подонок, Вадик, жалкий, слабый, – невозмутимо улыбнулась Елизавета. – Зря я даже столько времени с тобой потратила. Попробуй расскажи. Давай. Эй, народ! – Елизавета махнула рукой. – Петя, ну-ка, позови своих гостей, мой бывший муж хочет сейчас подписать себе смертный приговор… Давай, Вадик, расскажи всем, как ты мне…

Вадим, который несколько секунд пристально смотрел на Степу, дернулся, выматерился.

– Васильков!.. А ты что здесь?

– Это теперь мой муж, Вадик, познакомься, – хмыкнула Елизавета.

– Ну ты сволочь, Степа… – сплюнул ему под ноги Вадим. – Ты же неудачник… Она тебя так же, как меня, пнет! Она любит мужиков менять. Ей скучно с одним.

– Мне с тобой скучно, Вадик, – негромко проговорила Елизавета. – Потому что ты ограниченный и слабый. Я в тебе видела что-то другое, а теперь разочаровалась. Если ты прямо сейчас уйдешь, молча притом, и дальше будешь вести себя нормально, то у тебя останется почти весь твой бизнес, который ты устроил себе на мои деньги и за мой счет, уничтожив моими руками всех конкурентов.

– Почти? – прищурился Вадик.

– Почти, – кивнула Елизавета.

– А сколько будет «почти»?

– Сколько надо, Вадик, столько и будет. Сколько я сочту нужным. Потому что ты плесень и ничтожество, но ты случайно побыл моим мужем, и поэтому я голым тебя по миру не пущу. Хотя такой, как ты, вполне может и голым походить. Тебе бы полезно немного покрутиться самому.

Елизавета, говорившая всё это с приятной улыбкой на лице, заметила молодую женщину, которая стояла неподалеку и как будто писала что-то в айфоне, только очень странно держала его при этом, почти вертикально, направив глазок камеры на Елизавету. Елизавета оглянулась на Гену, который стоял в нескольких шагах, не слушая, но ожидая приказаний. Губернаторша кивнула ему на женщину. Гена подошел, молча взял у нее телефон, выронил его из рук и наступил на него. Женщина взвизгнула, полезла с кулаками на Гену, стала ругаться.

Гена пожал плечами.

– Кто же тебе разрешил снимать частную жизнь губернатора?

– Я уже переслала! – выкрикнула женщина.

Елизавета подошла к ней.

– Кому? – спокойно спросила она.

– Кому надо! У нас свободная пресса в стране!

– Свободная? – переспросила Елизавета. – Так иди, пиши о личной жизни президента. Нет? А что такое? А обо мне можно? Свобода у тебя только вякать, ты поняла? Кому переслала, я спрашиваю?

– Она с телевидения, Елизавета Сергеевна, – встрял подошедший Петр. – Ты как сюда попала, Марина? Я же тебя предупреждал и хозяина твоего предупреждал – ваше место на помойке. Вот у нас проблема со свалками – вы их и освещайте. В район везут и везут мусор. А СМИ где в это время? Сплетни собирают? – Он быстро набрал номер. – Я тебя предупреждал, Игорек. Сам виноват. Канал ты свой убил. – Петр выслушал ответ. – Как ты быстро всё понимаешь! Ладно. Я услышал твою просьбу. Постараюсь ее выполнить. Если хоть одно слово прозвучит… Ты меня понял. – Он нажал отбой, обернулся к корреспондентке. – А ты пошла отсюда вон, пока идешь на своих ногах.

Степа в некоторой оторопи наблюдал за всей этой эмоциональной сценой.

– Ну что, Петя, – Елизавета похлопала Петра по плечу, да так, что тот покачнулся. – Накорми. Хочу уехать отсюда, но сначала посмотреть на твою жену и на твой стол. Сколько ты себе позволяешь.

– Елизавета Сергеевна… – улыбнулся изо всей силы Петр. – К столу ждут только вас…

– Пошли, – кивнула Елизавета. – Веди, показывай.

– Вы не беспокойтесь, у нас со всеми гостями уговор – никто ничего не снимает. В приглашениях так и было написано, и люди есть, кто специально следит. Неприятности никому не нужны.

Елизавета пошла вперед, не обернувшись, уверенная, что Степа следует за ней. Степа, поколебавшись, на самом деле пошел вслед за ней, вместе с Петром и еще несколькими мужчинами, маячившими неподалеку, ее и Петиными охранниками и помощниками. Степа видел, что Вадик, отошедший в сторону, говорил уже с кем-то по телефону или делал вид, при этом внимательно наблюдая за ними.

Столы были накрыты на улице и в трех залах ресторана, располагавшихся на первом этаже и в подвальном помещении пристройки к бывшему коровнику.

– А вот и Настенька… – широко улыбнулся Петр.

К ним вышла высокая, худоватая девица, очень молодая, с поддутыми губами, придававшими ее лицу удивленно-недовольное выражение, как будто она все время хотела сказать: «Ну вот… вы чего… опять…», с длинными светлыми волосами, уложенными в затейливую прическу и несколькими накрученными прядями, пущенными по лицу, в пышном белом платье, шитом золотом, в парчовой накидке и высоком красном кокошнике.

Степа увидел, что за столом на первом этаже сидят два священника в нарядных голубых с золотом рясах и несколько женщин в древнерусской одежде.

– Петь, – вздохнула Елизавета, – а что ты вдруг ударился в блажь-то? Почему вдруг маскарад такой?

– Елизавета Сергеевна… гм… поймите, чувства у меня… к родине…

– Так!.. Ладно! – Елизавета махнула рукой. – Меня предупреждали, но я думала – зря только на тебя завистники наговаривают.

– Так вы сами же любите… – обиженно сложил губы Петр. – Наше ведь всё, русское, православное!.. Искали вам эти… реликвии… Икону специально прислали! Вы же церкви восстанавливаете… Думали, как свадьбу провести, решили – в вашем стиле…

– В огороде бузина, в Киеве дядька, Петя, – ответила ему Елизавета. – Степа, не тушуйся. Поедим черной икорки да и полетим обратно.

– Обидите, Елизавета Сергеевна, если улетите, – негромко проговорил Петр. – Останьтесь, прошу.

– Ты, я смотрю, быстро протрезвел на свежем воздухе, – засмеялась Елизавета. – Должность у меня такая, Петя, всех вас обижать. Если вас не обижать, вы все озвереете вконец. Ты денег сколько угрохал на эту свадьбу? У меня в области люди бастуют. У тебя в районе, в частности. А ты медведей привез.

Степа уже несколько секунд разглядывал двух больших живых медведей, стоящих на задних лапах и одетых, как дети: на одном желтая юбочка в крупный черный горох и желтый кокошник, на другом – красные шорты, подвязанные широкой зеленой шелковой лентой, и черная фуражка с ярко-алой розой. Один из медведей довольно крепко держал балалайку лапой, но потом Степа увидел, что балалайка прикручена к лапе, и оба медведя цепью прикованы к большому крюку, торчащему из стены. Степа стал думать, для чего этот крюк изначально предназначался – не для медведей же? Елизавета мягко взяла его под руку и шепнула:

– Ты что такой задумчивый? Мне тоже это всё не очень нравится. Но поесть-то нужно! Ты, наверное, и забыл уже, когда ел? Вон щеки ввалились… – Она легко провела на Степиной щеке.

Степа поймал на себе сразу несколько любопытных взглядов. Это ведь называется «фаворит»? Степа тоже книжки читал и в пьесах исторических играл, слова все знает. И почему люди так на него смотрят, может догадаться.

Столы были заставлены красными и белыми розами так, что весь зал благоухал. Убранство стола напоминало царские и княжеские застолья времен Ивана Грозного. Осетрина, белорыбица, высокими горками – черная икра в глубоких прозрачных хрустальных мисках, в графинах из разноцветного стекла – наливки, настойки. В зал внесли поросенка с букетиком зелени во рту, за ним – жареных перепелов на огромном блюде, которое держали сразу трое, потому что перепела были усажены на специально испеченную для такого случая ветку.

Елизавета ухмылялась, разглядывая зал, священников, медведей, яства, цветы, и было непонятно, нравится ли ей на самом деле то, что она видит, или не очень.

– Ладно, – только и сказала губернаторша. – Куда садиться?

– Так Елизавета Сергеевна, вот, рядом с нами… на главное место…

Зал стал быстро наполняться людьми и шумом. На огромном экране, включившемся на стене, показалось изображение Петра и его невесты, так и стоявшей рядом с ним, с застывшей гримасой на лице: «Ну вот…», Елизаветы, скинувшей душегрею и оставшейся в темно-синем платье без рукавов, маячившего рядом с ней Степы, Гены, у которого в руках оказалась большая, завернутая в светло-коричневую бумагу картина.

– Это тебе, Петя, хотела торжественно вручить, но из-за развлечения кулачного как-то настроение прошло. Поэтому вручаю перед началом застолья, тем более ты пока, считай, трезвый. Разворачивай, – кивнула Елизавета.

– Ох, Елизавета Сергеевна, зачем… – заохал Петр настолько неискренне, что Елизавета хмыкнула.

– Ты бери, бери, разворачивай, Петя. Я, видишь, как знала, когда копию заказывала. Хороший художник копию делал. С успехом может подделками заниматься.

Все вокруг угодливо засмеялись, Елизавета покачала головой:

– Да, пора выпивать, а то я как-то вас всех насквозь сегодня вижу, и то, что я вижу, мне не нравится. Петя, чем у тебя угощают? Наливай. Степа… – обернулась Елизавета, дождалась, пока Степа шагнул к ней, и добавила тише: – Ты, друг мой, не растворись случайно, договорились? А то я спиной чувствую твои сомнения. Вместе пришли, вместе и уйдем, а там уж решим, как нам дальше с тобой быть.

Степа кивнул, а Гена, который уже успел выпить, громко ответил:

– Елизавета Сергеевна! Никуда не денется! Мы его щас к тем вон мишкам при… это… ну, короче…

Степа помотал головой. Что происходит? Куда он попал? Куда вляпался? Иногда, конечно, нужно думать, а не идти так бездумно, как он последние месяцы шел… Куда идет дорожка, туда и топал… А как иначе? Переть по бездорожью? А там – что? А если дорожка не тобой протоптана? А бывают вообще дорожки, протоптанные тобой? Ведь идешь уже по укатанному, протоптанному…

Что-то сложные мысли стали его одолевать. Без мыслей жилось гораздо проще. Может, поэтому и пить начал. Все думают – оттого что его в кино больше не приглашают. А он пьет для того, чтобы с утра до вечера не думать. От мыслей ничего не меняется, только тошно становится. А выпил – вроде и мыслям веселее стало. Мысли повеселятся да и уйдут на время, Степа потом поплачет, тугой комок тоски немного разойдется.

Музыканты, сидевшие на широкой узкой сцене в конце зала, подняли инструменты и стали негромко наигрывать.

– Петь, ты москвичей себе выписал? Я же этого дирижера хорошо знаю. Это Сурков, правильно? Мы на параллельных курсах когда-то учились, лет двести назад. – Елизавета подмигнула Степе. – Когда родители твои еще не познакомились, да, Степ? Ты ведь думаешь, что я в три раза старше тебя? Нет, в полтора где-то. Совсем не страшная разница. Гораздо лучше, чем когда муж в два раза старше, поверь. – Елизавета сама негромко засмеялась своим словам. – Что-то ты меня комплексуешь. Вот Вадику я такого не говорила… Кстати, а почему он до сих пор не уехал?

Вадик стоял около узкого зарешеченного окна с бутылкой в руке и, увидев пристальный взгляд Елизаветы, поспешил тут же уйти в соседний зал.

– Елизавета Сергеевна, – очень по-дружески наклонился к ней Петр, – да пусть его гуляет! Всех врагов сегодня простим, ради такого случая, как моя свадьба.

– Так Вадик мне не враг, просто бывший муж. Ладно! – махнула рукой Елизавета. – Празднуйте! Не буду больше вмешиваться. Что ты картину-то отставил? Я говорю – разверни!

Кто-то из помощников тут же подал подарок Петру, который так и стоял рядом с Елизаветой, держа свободной рукой Настю, свою молодую жену, которая, непрестанно смеясь, отхлебывала шампанское. Петр отдал помощнику свой бокал, а сам стал разворачивать бумагу.

– Ой… – громко сказала Настя.

Огромная картина, размером с эпическое полотно, изображала зал дворца с пятью парадными портретами по стенам. В зале несколько революционных солдат в шинелях и с винтовками изо всей силы тыкали штыками в портреты, на которых были изображены полные мужчины, явно царских кровей, в нарядных костюмах XIX века.

– Петя, это же ты… – протянула Настя.

Петр крякнул, подошедшие гости стали смеяться.

– А чё ж это быдло-то в меня винтовками тыкает? – хмыкнул Петя. – Смешно, конечно, Елизавета Сергеевна, спасибо! Хорошая картина… Копия, говорите?

– Да, Петя, отличная копия картины Ивана Владимирова, известного русского и советского художника.

– Это он Петю нарисовал? – хмурясь, спросила Настя. – Совок ведь давно тю-тю… Петя, ты разве жил при совке? Странно… Ты что, уже такой большой мальчик у меня?.. – Она опять засмеялась.

– И правда странно… – поддакнул кто-то.

– Нет. – Елизавета чуть отошла, чтобы на нее не напирали гости. – Петя, это я заказала, чтобы на крайнем портрете был ты. А дальше – твои заместители, если ты внимательно посмотришь. Чтобы ты знал, что нас всех ждет, если мы и дальше будем вот так все жрать, пить и упиваться своей властью.

– Что-то у вас непраздничное настроение, Елизавета Сергеевна, – пробормотал Петр. – И пунктик просто какой-то… с бунтами… бзык…

– Так до точки дошли, Петя! «Бзык!..» Ко мне писем знаешь сколько приходит? Писем и жалобщиков. Люди идут голодные, холодные, дома у них рушатся, балконы падают, газовые трубы взрываются, обычные текут уже лет тридцать, а работы нет, работать негде, и еще все они больные, лечиться тоже негде и не на что… А я что могу сразу сделать? Если мне такая область досталась… У тебя еще не самый бедный район! И то вон – забастовки.

– Да разогнали уже всех, Елизавета Сергеевна, – с едва скрываемой досадой сказал Петр. – Кого надо – заперли на пару месяцев, пока суть да дело, кому надо – подкинули, чтобы заткнулись… Я людей своих люблю. Давайте, что ли, свадьбу мою праздновать… Вас ведь ждали, не начинали.

– А и то! – махнула рукой Елизавета. – Что мы всё о грустном, правда? Свадьба же бывает пять раз в жизни!.. Сегодня – как раз третий. Картину в кабинете повесь.

– Ага, – кивнул Петр. – Непременно.

Елизавета внимательно посмотрела на него.

– Вы тоже, знаете, не вечная… – негромко проговорил Петр так, чтобы кроме Елизаветы никто не слышал. – Я сейчас просто пьяный, вы меня не слушайте, от всего потом откажусь. Но у меня тоже люди свои есть… и там, – он показал наверх, – и там, – махнул он за свою спину. – А не хотели праздновать, так и приезжать нечего было.

– Ты что, Петя, совсем с ума сошел? – хмыкнула Елизавета. – Ты мне угрожаешь, что сверху меня попрут, а из-за твоей спины подстрелят, что ли? Так?

– Я ж говорю: я пьяный, за себя не отвечаю. Потом извиняться буду, ползать в грязи, ноги целовать вам, а сейчас имею право сказать, что думаю. – Петр вытер лицо рукой и неожиданно гаркнул изо всех сил: – Оркестр! Давай! Заводи! Оркестр, громче давай!

Дирижер тут же взмахнул палочкой, и оркестр, всё это время наигрывавший тихое попурри, заиграл веселую бравурную музыку.

Тамада, который уже несколько раз порывался начать говорить, подождал, пока оркестр сыграет начало, и, поправив желтую бабочку под провисающим подбородком, дунул изо всех сил в рожок, издав резкий звук, перекрывший оркестр. Дирижер обернулся. Петр знаком показал ему, чтобы перестали играть.

– Уважаемые гости, – начал было тамада, маленький, толстенький, смешливый артист, мелькающий в сериалах. Он забрался на стул, чтобы было смешнее и лучше его видно всем, но неожиданно откуда-то раздались страшные крики и рычание.

– Медведь! Медведь сорвался с цепи! – В главный зал выбежал с криком официант.

– Так они же цирковые!.. Ужас какой!.. – заволновались гости, переглядываясь и вставая.

Кто-то из женщин стал заранее визжать. Две дамы в длинных платьях побежали к выходу и обратно, ища, куда спрятаться.

– Так, спокойно! – привстал Петр. – Где дрессировщик?

– Я дрре-ссиро-щик!.. – Пошатывающийся, сильно пьяный Вадик с оборванной цепью в руках вошел в зал. – Дрес-си-ровать сейчас Лизу буду! А то плохо себя ведет, распустилась!.. Без мужа-то!.. А-а, Лизок? Что, сорвалась с цепи, медведица моя? А-а-а? У-у-у!.. – Вадик захохотал, рыча и издавая нечленораздельные звуки.

К Вадику тут же подошли охранники, быстро его скрутили и, несмотря на яростное сопротивление, увели из зала.

Крики теперь раздавались с улицы. Елизавета, глянув на Степу, решительно направилась из зала.

– Что там с медведем? Всё хорошо? Вы что? – На улице, оглядевшись, она бросилась к мужчине, который поднял оружие и собирался выстрелить в медведя, топтавшегося неподалеку от крыльца. – Не смейте стрелять!..

– Так что с ним делать-то, Елизавета Сергеевна! – Подоспевший Гена пошатнулся и чуть не упал на хозяйку. – Ой, пардон… Устал я как-то сегодня… Уже когда свадьба-то начнется…

Елизавета, качая головой, оглянулась:

– А правда, где дрессировщик, ведь с кем-то медведи приехали?

– А я тебе в дрес-сировщики не гожусь? – Откуда ни возьмись между ними протиснулся Вадик, совершенно красный, потный и на вид плохо соображающий. – Нет? Лизок… Ну-ка… – Он так сильно локтем пихнул мужчину с оружием, что тот не удержался на ногах и упал. Вадик подхватил его пистолет, покрутил и отбросил. – Стартовый!..

– Охрана где? – оглянулась Елизавета.

– Лежит, отдыхает твоя охрана, – ухмыльнулся Вадик, покручивая перед носом Елизаветы настоящим пистолетом. – Плохая у тебя охрана, Лиза, я ж тебе еще раньше говорил! Припрет – сама увидишь. Во, приперло!

– Быстро ты протрезвел… – покачала головой Елизавета. – Откуда у тебя оружие?

– Оттуда! Охрана твоя подарила! – Ухмыляясь, Вадим засунул в карман куртки пистолет, подхватил под руку губернаторшу, отвел ее подальше от крыльца, неожиданно взмахнул цепью и ловко перекинул ее через горло Елизаветы. – Давай, лапа моя, говори при людях, что ты мне заводик мой оставляешь! Что дом оставляешь… Я диктофон включил. Говори: «Оставляю тебе, Вадик, дом». И заметь, я тебя оружием не пугаю. Зачем тебе, лапа, такой большой дом?

– А тебе, Вадик, – стараясь рукой оттянуть цепь и говорить при этом спокойно, спросила Елизавета, – зачем заводик?

– Чтобы игровой клуб там сделать, ты же знаешь, лапа… – Вадик лягнул ногой раз, другой подошедшего на помощь Елизавете Гену. – Заводик на века строили. Я там ремонт забабахаю, и через пару месяцев придешь ко мне играть, да, лапа моя? Проиграешь нового хахаля, может, меня вернешь…

– Гена, где охрана? – прохрипела Елизавета.

Несколько человек столпилось вокруг медведя, остальные веселилась в зале под громкую музыку. Оркестр продолжал играть, и Петр не выходил из зала.

– Вадик, убери руки, – с трудом выдохнув, прохрипела Елизавета. – Что за хрень… Гена, сделай что-нибудь…

– Вы кричите, Елизавета Сергеевна! – посоветовал заплетающимся языком Гена. – Громче кричите! Люди! На помощь! – Он, пошатываясь, попытался снова толкнуть Вадика, но тот крепко держал Елизавету.

Степа, стоявший вместе со всеми там, где ловили медведя, стал оглядываться в поисках Елизаветы. Не увидев ее, пошел вокруг дома. Он услышал возбужденный голос Вадика и голос Елизаветы, которая, как ему показалось, откашливалась. Гена сидел на земле, потирая голову. Степа увидел, как Вадик опрокидывает на себя Елизавету, стоявшую к нему спиной и, не успев ничего толком понять, лишь заметив, как странно изменилось ее лицо, одним прыжком метнулся к ним и попытался оттащить Вадика. Тот, не отпуская Елизавету, стал бить ногой Степу.

– Отойди! – рычал Вадик, красный, с вытаращенными от ярости глазами. – Пошел вон, ублюдок, тебя потом достану, сначала ее…

Степа рванул его на себя, Вадику пришлось отпустить Елизавету. Она упала и пыталась отдышаться, схватившись за горло.

– Ну, иди сюда, иди!.. – Вадик отбросил Степу и, поигрывая цепью, сам пошел на него. – Одноклассничек… Чё те надо? Это мое всё, и будет мое, по трупам пойду, мне терять нечего, тебе ничего не отдам!..

– Степа… – Елизавета попыталась подняться, но у нее не хватило сил. – Осторожней!

– Видишь, что тебе умная женщина говорит… Точнее, она глупая женщина, потому что променяла меня на… – Вадик, не договорив, неожиданно размахнулся и изо всей силы огрел цепью Степу.

Степа увернулся, но часть удара пришлась по лицу. На щеке сразу выступила кровь. Степа машинально схватился за щеку, а Вадик пошел в наступление, яростно размахивая цепью и пиная Степу. Степа быстро пришел в себя, оценил ситуацию и бросился Вадику в ноги. Тот от неожиданности покачнулся и упал на Степу, пытаясь мутузить его кулаками. Цепь он выпустил из рук.

Степа, ростом выше крупного Вадика, но в два раза легче его, несколько раз сильно стукнул Вадика, так что тот сложился пополам на земле, отплевываясь и ругаясь на чем свет стоит. Степа несколько раз пнул его для острастки, чтобы тот не вздумал встать и продолжить драку. Вадик попытался достать пистолет, Степа перехватил его, наступив тому на руку. Покрутил пистолет, засунул в карман.

– Отдашь потом начальнику охраны, новому, старого уволю. Ну что, теперь я должница твоя, Степа, – негромко проговорила Елизавета Сергеевна. – Считай, породнились. Ты меня спас. Болит? – Она осторожно прикоснулась к ране на Степиной щеке. – Промыть надо. Крови немного, неглубокая вроде рана.

Степа кивнул. Елизавета посмотрела, как Вадик, скорчившись, тяжело дышит, бормочет ругательства, покачала головой, но ничего не сказала, отступила чуть в сторону, увлекла за собой Степу.

– Ну что, Степушка, – продолжила Елизавета. – Проси, что хочешь. Вот как в сказке.

Степа молча смотрел на Елизавету. Теперь, когда она была с растрепанными волосами, со стершейся помадой, было видно, что ей много лет. Очень много лет. Гораздо больше, чем нужно, чтобы стоять ему рядом с ней вот так, как сейчас, когда ее грудь касалась его груди. Степа чуть отступил в сторону.

– Я не шучу. Проси, что хочешь. И за то, что ты меня спас. И просто. За то, что ты вот такой, как есть.

– Отпустите меня, – проговорил Степа.

– Что? – Елизавета рассмеялась. – Хорошо. Ладно. Когда-нибудь… Я умею слышать. Но просто так я тебя не отпущу. Знаешь… – Она крепко взяла Степу за руку выше локтя. – Давай хотя бы домой ко мне поедем. Я тебя с Катькой познакомлю. Вдруг ты в нее влюбишься? А она в тебя. Будешь мне если не мужем, то самым лучшим в мире зятем.

– Я не лучший, – пробормотал Степа.

– А какой ты? – Елизавета провела рукой по его волосам. – Какой?

– Не знаю. Я ничего больше не знаю… ни о чем.

– А зачем тогда уйти рвешься? Я тебя в постель с собой укладывать не буду. Не переживай. Это так, было что-то… Молодость вернулась. Но спасибо тебе, я Вадику теперь окончательный от ворот поворот дала. И лицо он свое показал. А так бы долго еще думала – нужен мне этот мордатый жеребец или нет? А вообще я молодых мужчин люблю, а старых нет. Имею право. За всех женщин, которые горшки выносят за своими старыми мужьями. А как ты считаешь?

Степа чувствовал себя крайне неловко и не знал, что отвечать.

Тут и Гена подоспел, и Петр с охраной, и охранники Елизаветы, пришедшие в себя, один из них был в разорванной куртке и с огромным вздувшимся синяком на лице, именно его пистолет оказался у Вадика.

Трезвым среди них был только Степа, не успевший толком ничего выпить, и сама Елизавета, лишь отхлебнувшая пару раз шампанское. Молодая жена держалась за Петра, смеясь и подбирая пышное длинное платье и постоянно съезжающий с голых плеч светлый полушубок, расшитый золотыми нитями и разноцветными сверкающими кристаллами.

Елизавета молча взяла Степу под руку, не оглядываясь, направилась к шлагбауму, на большую стоянку у въезда в выгороженную зону «хутора».

– Елизавета Сергеевна! – крикнул Петр. – Куда вы? – Он отцепил от себя молодую жену и побежал за Елизаветой.

– Петя… – устало обернулась к нему Елизавета. – Полицию вызвали уже? Вадика на пару недель запри, чтобы отдохнул, подумал. И чтобы никаких мне удивительных совпадений – что камеры бомжами переполнены или еще что. А я как раз подумаю, что с ним делать – заводить дело или так обойдемся. Уедет потом по-тихому из страны. Мне не нужно, чтобы столько шума вокруг меня было. Но пока пусть всё запишут: как оружие отобрал, как избил моего охранника, со Степой дрался, меня хотел задушить… У Степана вон его драгоценное лицо разодрано. Врача бы надо, чтобы посмотрел, нужно зашивать или нет. Потом решим, что со всем этим делать. Ясно?

– Так ясно же, Елизавета Сергеевна, – стараясь говорить внятно и стоять ровно, не пошатываясь, кивнул Петр. – У меня всё четко… Как положено… сейчас… полиция… органы… Всё будет, всё! Праздник ведь у меня! Может, вернетесь? Икорка, горячее, кабанчик запеченный… пельмешки из лебедя…

– Русские люди, Петя!.. – с досадой проговорила Елизавета. – Ты же русский человек или как? Вон кафтанов всем нашил, жену в кокошник нарядил, а не знаешь, что русские люди лебедей не ели! Запомни.

– А не надо лебедей!.. Мы сейчас их выпустим, пусть летают, да, Настена? – Петр прижал к себе молодую жену. – Пусть летят себе пельмешками…

Настя в объятиях мужа захихикала. Он откашлялся и постарался сказать как можно проникновеннее и серьезнее:

– Останьтесь, Елизавета Сергеевна, нехорошо так уезжать.

– Тут всё у тебя нехорошо, Петя. Но я останусь. Может, что еще интересное увижу. Останемся, Степа?

Степа пожал плечами.

– Хорошо.

– Ты, Петя, – обернулась Елизавета к Петру, – кстати, понимаешь, что всё, что ты тут накрутил, уйдет в Интернет? Сам где мелькнешь – всё, пиши пропало, карьере твоей конец тогда.

– Люди все проверенные! – как можно увереннее заявил Петр.

Елизавета покачала головой.

– Легкомысленно как… Все эти сто человек – проверенные? Никто не снимал на свой телефон? Никто в Инстаграм истории не выкладывал?

– Я уже… – засмеялась Настя. – У меня уже истории…

– Ты что?! – тряхнул ее Петр. – Какие истории? Что ты снимала? А ну… – Он обернулся к охранникам. – Пойти проверить всех…

– Петя… – Елизавета скептически усмехнулась. – Ну что, дружок, профукал ты свое назначение? Толком и не успел побыть – всё! Я с таким артистом-затейником работать не могу. Так что догуливай со своей молодой женой и гостями и думай, куда тебя перевести, сам предложи, мне головную боль облегчи. Уйдешь в отставку. Чем заниматься хочешь?

Петр, цыкнул на молодую жену, которая пыталась что-то сказать в ответ Елизавете.

– Елизавета Сергеевна, если что, я по образованию филолог. Стану вашим референтом, речи вам буду писать. Мне это близко, я же в школе работал, потом в отделе образования. Не гоните совсем.

Елизавета хмыкнула:

– Сориентировался быстро. А то, может, наверх пожалуешься на меня? Ты ж угрожал мне тут намедни…

В зале тем временем уже шло веселье. Заждавшиеся гости ели-пили, оркестр играл, несколько пар очень бодро танцевали.

– Стоп, стоп!.. – замахал руками Петр. – Сейчас тост будем говорить и пить за нашу благодетельницу. Вернулась, согласилась. Троекратное «ура»!

Степа услышал неискренность в тоне Петра и сбоку глянул на Елизавету. Та сразу почувствовала его взгляд.

– Что? – не поняла она.

Степа не знал, как спросить, понимает ли она, как лживо себя ведет Петр – всё время, от начала до конца, и вообще, стоит ли задавать такие вопросы. Неужели она постоянно существует среди подобных людей и нормально себя чувствует?

– Нет, скажи, я ведь вижу, ты хочешь что-то сказать. Уйти хочешь отсюда? Давай уйдем. Улетим. Я вызвала вертолет. Зря дурака валяли – здесь десять вертолетов приземлиться могут. Поле вон ровное. Не нравится тебе всё это?

– Не нравится, – честно ответил Степа.

– Ты удивительный, – улыбнулась Елизавета. – И дело даже не в том, какой ты красивый. Вон у тебя щека вся разодрана, надеюсь, следа не останется.

– На мне всё заживает, как на собаке! – отмахнулся Степа.

– Врача бы… Промыть хотя бы надо рану, – негромко проговорила Елизавета.

К ней тут же подскочил Гена, отодвинув официанта.

– Тебя вовремя не оказалось рядом, кстати, – обернулась она к помощнику. – Вызвали врача?

Гена, суетясь и быстро кивая, тут же стал куда-то звонить.

Елизавета промокнула салфеткой, смоченной в водке, рану на Степиной щеке.

– Да вроде неглубокая. Потерпи. Щиплет?

Два официанта с разных сторон с поклонами стали предлагать на выбор кушанья.

– Ты что будешь? – спросила Елизавета Степу.

Тот с оторопью оглядел стол:

– Мясо, наверное…

– Ягненочек в брусничном кляре, хрустящие ушки поросенка, тушеные сердца лебедей… – быстрой скороговоркой завел официант.

Елизавета легко отмахнулась.

– Икры нам дай черной, белого хлеба с маслом, суп, если есть какой, да, Степ? И водки налей.

Степа кивнул, слегка ошарашенный. Как-то всё навалилось, повлекло его за собой… Неужели совсем недавно он был близок с этой женщиной? Нет, она ему не противна, она старше, ну и что?.. Но это всё так странно… Почему он здесь? Почему его несет этот поток и что это за поток? Это его собственная жизнь? Или он живет какую-то чужую жизнь? А его собственная еще не началась, точнее, замерла на какой-то отметке. А на какой? Когда закончился последний съемочный день у Мазорова или когда он пришел к нему на пробы? Почему у него появляются такие мысли? Раньше он был уверен, что эти съемки были самой его большой удачей. А теперь? Что изменилось теперь? Что вообще он делает сейчас среди этих людей, чужих, странных, разряженных, вливающих и вливающих в себя горячительные напитки, чтобы больше съесть и громче смеяться, чтобы забыть тяжесть бытия?

– Елизавета Сергеевна… – Гена, который маячил за их спинами, склонился к ее уху, но Степа всё слышал, что тот говорил, потому что у пьяного Гены тихо говорить не получалось. – Там Вадим Андреич… то есть… Вадька там… хочет поговорить…

Елизавета обернулась к нему.

– Ты хочешь сказать, что Вадика отпустили и теперь он хочет со мной поговорить?

Гена неуверенно кивнул.

– Разберись, пожалуйста, чтобы он посидел некоторое время в какой-нибудь хорошо запертой комнате дней пятнадцать. Я ведь уже сказала, – спокойно, но с едва уловимым раздражением проговорила Елизавета.

– Вы не мне говорили, Елизавета Сергеевна, вы Петру Олеговичу…

– Ты видишь, какие мелкие людишки!.. – засмеялась Елизавета, обернувшись к Степе.

За столом тем временем произносили тосты; тамада говорил не умолкая; во время его речи оркестр два раза играл туш. Голоса становились всё громче; классическая музыка сменилась на веселую танцевальную; молодая жена Петра вышла на середину зала, стала танцевать одна, ее фотографировали со всех сторон, Петр тоже вышел, пытался ее поймать, она от него убегала, все смеялись, хлопали, наконец он поймал жену, стал целовать под всеобщий одобрительный смех и крики «горько!».

Елизавета сделала себе большой бутерброд с черной икрой и такой же – Степе. Тот не заметил, как на его тарелке появились куски жареного мяса, какие-то диковинные закуски. Он быстро что-то съел, внезапно почувствовав, как сильно проголодался. С сомнением посмотрел на стоявшие перед ним бокалы и рюмки, в которых были налиты различные напитки. Розовое вино, шампанское, в котором весело бежали пузырьки, водка… Официант спрашивал его, он кивал, не задумываясь. А теперь вот задумался – пить ли…

Что с ним потом будет, когда он выпьет? Упадет головой в икру и будет плакать? О том, что у него всё так не заладилось в жизни? А у кого заладилось? У Петра? У Гены? У Вадика? У всех всё так временно, так непостоянно, так шатко… Ведь это понятно… Разве что у Мазорова… Но ему выпало по рождению, бывает же так… Трудно обо всем этом думать, гораздо легче нестись по течению… Степа потер голову и взял бокал.

– Что ты задумался? – Елизавета осторожно провела по его щеке, не касаясь раны. – Болит?

Степа помотал головой, поднес бокал ко рту, помедлил чуть-чуть и поставил его на место.

– «Руси есть веселие пити, не можем без того быти…» – проговорила Елизавета. – Так написано в древней летописи. Князь Владимир, большой любитель женщин и пирушек, когда выбирал подходящую государственную религию, в основном на это напирал, на питие да на веселие. Не подошло нам мусульманство, отрицающее пьянство. А это вот наше, родное… Жизнь так коротка, что никто не сказал, что прожить ее надо в трезвости и постах, правда, Петя? – Елизавета подмигнула Петру, который подошел к ним, крепко держа свою молодую супругу.

– Елизавета Сергеевна, сейчас сюрприз будет, для вас специально готовили…

– Видишь, Степа, как приятно быть самой главной – для меня даже на чужой свадьбе специально сюрприз готовят… – усмехнулась Елизавета. – Пошли, Петя, покажешь, да я полечу.

– Так это, Елизавета Сергеевна… погода нелетная, ветер объявили, и вертолет обратно улетел.

– Как улетел? Что ты говоришь? Куда мог улететь мой собственный вертолет?

– Так это… Там ЧП в городе… Нужно подкрепление…

– Что ты говоришь? – нахмурилась Елизавета. – Так ветер или ЧП? И при чем тут мой вертолет? А ЧП какое, кстати? Что случилось?

– Да не обращайте внимания! Разгоним сейчас! – махнул рукой Петр. – Вам не надо знать!

– Мне нужно знать всё, что происходит в области, Петя.

– Да всё у нас нормально, Елизавета Сергеевна, не хуже, чем у других, смутьянов вот сейчас всех переловим, которые народ баламутят, психопатов… Да и всё! Нарочно сегодня смуту устроили, чтобы свадьбу мне подгадить, знают ведь… Вышли там с лозунгами… Кто за ними пойдет? Никто… Пятнадцать умалишенных…

– А вертолет тогда зачем мой понадобился? Что за дела? Как мой личный вертолет мог улететь?

– Так не ваш он, Елизавета Сергеевна, и там это… на заводе нашем ерунда какая-то… – Петр отпустил свою молодую жену, отодвинул ее себе за спину, сам крепко взял под руку Елизавету, тесня и Степу, стоящего рядом. – Вот возьмите меня к себе заместителем, – быстро и четко заговорил он, – увидите, каких дел мы с вами наворочаем. Я сейчас пьяный, ничего не стесняюсь, прямо вам говорю. Лучше меня нет, вот увидите, во всех отношениях! – Петр крепко обнял Елизавету за талию.

Та сняла его руку.

– Ты хотел показать какой-то сюрприз, Петя?

– Да! Начинайте! – махнул он рукой своим помощникам, теперь пытаясь приобнять Елизавету за плечи.

Все стали выходить на улицу, где уже стало совсем темно и холодно и на самом деле поднялся довольно сильный ветер.

– Это что ж такое!.. – ахнула Елизавета, когда увидела голубой столб света, внезапно поднявшийся в небе вдали.

Из этого столба стали вырастать, словно по волшебству, огромные цветы, на глазах менявшиеся, раскрывавшиеся, переплетающиеся, и вдруг один из них превратился в голову, прекрасное женское лицо. Рот раздвинулся в улыбке, в высоко забранных волосах засверкали разноцветные огоньки, как драгоценности…

– Так это я… – Пришедшая в себя Елизавета засмеялась и захлопала. – Красиво! Но это не мой юбилей. И даже не инаугурация. И я не царица, Петя.

– Царица вы наша государыня, матушка-заступница! – Петр опять обнял Елизавету за талию, она, смеясь, сбросила его руку. – Смотрите дальше…

В небе возникали цветы, силуэты, переливающиеся разными цветами, рассыпающиеся, сливающиеся воедино. Снова появилось огромное лицо Елизаветы, на сей раз в короне.

Елизавета хмыкнула:

– Прекрасная работа, Петя. Дорого заплатил?

– Как вы всё оборачиваете… – цокнул языком Петр. – Это же искусство, оно бесценно!

– А почему я в короне-то у тебя, Петя? Я вообще дальше области не ме́чу пока. Есть кому Россией править без меня.

– А мы вас видим на самой высоте, Елизавета Сергеевна! – вмешалась вдруг молодая жена Петра. – Можно с вашим… другом сфотографироваться?

Степа, неотрывно глядящий на сменяющиеся картины на темном небе, обернулся и ничего не сказал.

– Так он мне и не друг, да, Степ? – подмигнула ему Елизавета Сергеевна. – Он сам по себе звезда. Как кот мой Персик. Красивый и ничей. Захотел – пришел, захотел – ушел, и нет его. Вон как Степа стоит поодаль! Все люди как люди – обнимаются, и своих жен, и чужих обнимают, и ничейных, вот как я… А Степа сам по себе. И ты ничей, и я ничья… – пропела Елизавета, а Петр, угодливо улыбаясь, захлопал ей.

Степа на самом деле отошел в сторону и смотрел на световое шоу, на разряженных гостей, на небо, на Елизавету, вдруг показавшуюся ему такой немолодой, такой полной, такой уставшей… Наверное, это лишь так кажется. Она красивая и сильная, у нее огромная власть… Бескрайняя область в ее распоряжении – сегодня, по крайней мере. Что будет завтра – никто не знает. Раньше говорили: все под богом ходим. Степа в бога не слишком верит. Но ведь что-то руководит всем, что происходит в мире. Планеты вертятся, солнце – живое, жизнь только у него другая, но тоже – жизнь, бурная и яркая… Солнце когда-то родилось и когда-нибудь умрет…

И кто-то всё это придумал, тот разум, чьи решения мы просто не можем понять, как животные, которые понимают несколько слов, понимают отношение, понимают, когда им миску с едой выставляют и когда камнем в них бросают, но анекдот понять не могут и письмо не смогут прочитать, обнюхать разве что, запах знакомый узнать…

Так и мы. Тщимся, тщимся что-то понять в мировом разуме, а не можем. Шуток высшего разума не понимаем и писем его не читаем… Может быть, это всё – одна не очень удачная шутка? Вся жизнь человечества на Земле? В следующий раз Он пошутит по-другому. Он, Оно, Они… Кто всё это создал – так сложно, так трагично для человека, так непонятно…

Степа оглянулся на Елизавету, та приветливо помахала ему рукой. Хозяйка огромной земли… Она успела показать Степе в вертолете свою область на карте России. И что? Как это меняет его судьбу?

Если бы Степа мог пить, как все – пить и веселиться, он бы сейчас выпил, чтобы прогнать сверлящие голову мысли. Какой смысл быть на празднике, если тебя сверлят все те же мысли и еще новые, как будто чем больше он думал вчера, тем больше сложных вопросов появляется у него сегодня… Вопрос без ответа рождает новый вопрос…

Кто он? Зачем живет? Что ему делать со своим красивым лицом, слишком высоким ростом и смешной шепелявостью? Кого и где играть? Попросить Елизавету устроить его в провинциальный театр? Самому устроиться куда-нибудь? В нестоличный-то театр его возьмут? Или тоже нет? Степа вздохнул. А хочет он играть полупустом зале в провинциальном театре? Он в принципе хочет играть каждый день? Где выход? И где смысл всего, что происходит? Понятно, почему люди пьют – чтобы не думать. Ведь все живут не так, все вообще… Самое большое обременение человека на Земле – это его разум. После совести, разумеется.

– Степ, Степ… – Елизавета взяла его за запястье и отвела в сторонку.

Гости кричали, хлопали, смеялись, а световые картины и фейерверки сменяли друг друга. Вырастали города, замки, в воздухе появлялись огромные цветы, превращались в бабочек, снова раскрывались затейливыми лепестками. Вот появились фривольные картинки. Пара обнималась, и всё более и более смело. Гости заулюлюкали. Внезапно всё потухло, и свет в гостинице тоже. Наступила полная темнота. В темноте раздались женские визги, мужчины стали материться. Елизавета, державшая Степу под руку, прошептала:

– Давай, пока свет вырубился, убежим?

– Куда? – спросил Степа, а Елизавета засмеялась:

– Я шучу, Степа. Просто не исчезай, пожалуйста, в темноте. Я надеюсь, что это короткое замыкание, а там кто знает. Петя живет на широкую ногу, может, кто и решил ему свадьбу подпортить.

Через некоторое время заработала дизельная установка, и свет местами включился. Инженеры и художник, устроившие световое шоу, пытались восстановить прерванное представление, но мощности дизелей на это не хватало.

– Как вам наше местное северное сияние, а, Елизавета Сергеевна? – Петя подошел и, несмотря на то, что Елизавета держала за руку Степу, приобнял ее. – Всё для вас, всё для вас.

– Хватит лебезить, Петя, – отмахнулась Елизавета, отодвигая его. – Я, конечно, люблю лесть, мне приятно, когда мне в рот смотрят, но не так откровенно. Надо тоньше всё это делать, Петя, чтобы мне казалось, что ты искренне восхищаешься мной, моей красотой и моими мудрыми решениями. – Елизавета подмигнула Степе.

Петя улыбался и кивал, и по его лицу невозможно было понять, пьян ли он, изображает ли восторг от каждого слова Елизаветы или ему правда сейчас так хорошо, даже несмотря на то, что световое шоу прервалось на середине.

– Световые пушки не работают на всю мощь, Елизавета Сергеевна, пойдемте пока в дом! – Петр, обнимая Елизавету, повлек ее к дому.

– Мне хватило, Петя. Обеспечь мне возвращение домой в течение часа.

– Елизавета Сергеевна… – начал было тот.

– Я – сказала, – отрезала Елизавета, кивнув Степе, стоявшему рядом, и пошла, не оглядываясь, в гостиницу, где были ее вещи.

На пути к городу Елизавета была молчалива. Они сидели в машине порознь – Елизавета уселась сзади, а Степе велела сесть вперед, к водителю. На сей раз им подали большой джип, за рулем которого сидел мужчина средних лет, быстро и цепко взглянувший на Степу и больше никак не проявлявший интереса. Елизавета переговаривалась с кем-то по телефону, Степа слушал невнимательно. Сам он лишь позвонил матери, узнал, что Гоша угомонился, больше не кусается, не бросается, не рвется домой, поужинал и теперь мирно спит.

– Не знаю, сынок, что делать с мальчиком. А ты знал, что он такой… агрессивный?

Степа не стал в очередной раз повторять матери, что, собственно, он вообще ничего не знал до последнего времени – ни о жизни, ни о себе, тем более ничего не знал о мальчике Гоше, живущем с ним в одном подъезде. Почему его разум словно спал так долго? И почему он вдруг проснулся? От неудач? А если бы Степу продолжали снимать в кино, то его разум так бы и спал? Ведь на самом деле Степа жил как во сне, ни о чем большом не задумываясь.

В городе Елизавета встретилась с мэром и главой полиции, удостоверилась, что ЧП улажено, после чего они сразу полетели обратно на вертолете. Елизавета была всё так же отстранена и молчалива. Степа, подумав, сам пересел к ней. Разговаривать там было невозможно, он просто сидел рядом, а когда прилетели и вышли, он сразу спросил:

– Я чем-то вас обидел?

Елизавета неожиданно засмеялась.

– Ты? Да что ты!.. Какой же ты как будто не из нашей жизни, Степа! Я думаю о том, что мне со всем этим делать и делать ли вообще. Или всё, что происходит, это суть нашего времени и вообще нашего национального характера. Люди в большинстве своем в забытьи живут. Семен твой хочет из этого забытья вернуть их в реальность. А я считаю, что так будет только хуже. В забытьи хорошо, а в реальности тяжело. Реальность – это как в мороз оказаться в лесу без спичек и без надежды вернуться в теплый дом или выйти хоть куда из лесу. Понимаешь? Замерзнешь. А забытье – это теплый домик, в котором можно прожить всю жизнь. Главное, чтобы кто-то всё время дровишек приносил под дверь и весело топилась печка. Какая тебе разница – на улице минус двадцать или минус тридцать? У тебя-то тепло!.. Вот так, Степушка. – Елизавета осторожно провела по его щеке. – Заживает вроде… Не больно так?

Степа помотал головой.

– Знаешь, – улыбнулась она, – я за свой недолгий срок губернаторства поняла больше, чем за всю предыдущую жизнь. Да я и не хотела раньше ни о чем таком думать.

– Я тоже… – проговорил Степа.

– Едем ко мне, уже ночь глубокая, а завтра, если захочешь, уедешь.

Степа кивнул. Сейчас он ничего не хотел – только добраться до кровати и уснуть.

…Человек, очень похожий на женщину, но странный, как будто потерявший признаки пола, надвигался на Степу с ножницами, у которых было десять или двенадцать концов, открытых, острых. Степа хотел отодвинуться, но сзади была стена, хотел убрать руки этого человека с таким неприятным, одутловатым лицом – не женщины и не мужчины, существа среднего рода, с пегими перекрашенными недлинными волосами, небольшими мутными глазами… Кто, кто это? Зачем ему Степа?.. Как закричать? Голоса нет, и сил нет оттолкнуть этого человека, эту неизбежность, тяжелую, невыносимую…

Степа проснулся от собственного крика, сел на кровати, пытаясь понять, где он. Он спал один, в комнате с двумя угловыми окнами, большими, до потолка. В углу комнаты кто-то стоял. Степа присмотрелся в темноте, не зная, как включить свет. Нет… Это же просто раскидистый цветок, ростом с человека… Он в доме Елизаветы. Еще рано, поэтому так темно.

Они приехали глубокой ночью, им тут же накрыли стол, Елизавета пила чай из большой кружки с узорами, обхватывая ее обеими руками, белыми, мягкими, улыбалась, а Степу валил сон, он с трудом поддерживал разговор. Он отчего-то устал так, как будто не спал несколько ночей. События последних дней перегрузили мозг, тот требовал, чтобы ему дали перерыв. Неожиданная переоценка вообще всего измучила Степу до невозможности.

Хорошо, пить он больше не будет, тем более что пьянство не приносит ему облегчения, даже забытье потом – тяжелое и мучительное. Но что делать-то дальше? Как жить? Куда идти? С кем? Зачем? Крутиться, как Вадик, набивая брюхо и мордея год от года? Без смысла, без цели, без того главного, что наполняет каждый день? Откуда в нем это? От матери, живущей идеалами русской литературы девятнадцатого века, авторы которой переосмыслили весь интеллектуальный и духовный опыт человечества и словно коллективно, друг за другом, иногда параллельно, вывели некий нравственный закон, простой и ясный, соответствовать которому крайне сложно, а не пытаться соответствовать, коль скоро ты его понял, – нельзя? Хотя нет, отец тоже всегда требовал, чтобы Степа и читал, и думал, и не совершал бессмысленных и бездумных поступков… А сам вот – додумался…

От мыслей об отце сон прошел окончательно. Степа понял, что больше точно не уснет. За окном стало рассветать. Значит, сейчас начало восьмого. Степа подошел к окну.

Большой сад с высокими деревьями, сейчас почти облетевшими. Наверное, здесь очень красиво летом и зимой. Интересно, строила ли Елизавета дом или уже кто-то жил до нее, кто-то считал этот сад своим… Хотел бы Степа так жить? Не в саду, а с Елизаветой. Быть ее мужем, другом – именно так ей хочется, так показалось Степе. Младшим другом, о котором она собирается заботиться… Странно, как всё странно…

Ванная комната, довольно просторная, с окном, оказалась за стеной, узкая дверь вела из комнаты, где Степа спал. Вчера Елизавета кивком показала ему на второй этаж, просто улыбнулась: «В угловой комнате наверху тебе будет лучше всего», ничего больше не говоря, не намекая ни на что. Степа, как бы он ни хотел спать, поймал себя на том, что в эту секунду он почувствовал и облегчение, и некоторую неловкость. Он… должен сейчас что-то сказать? Что-то сделать? Он посмотрел на Елизавету, а она сильно помотала головой, как девочка, смеясь: «Нет-нет, всё забудь, помрачение рассудка было – от твоей красоты! Уходи наверх!» Степа кивнул и молча, в несколько прыжков поднялся наверх, заставив себя обернуться. Елизавета, стоявшая внизу, помахала ему, как будто он взбежал на трап самолета.

Сейчас Степа спустился по лестнице в тихом доме. Где-то раздавался негромкий звук, как будто кто-то что-то делает по кухне. Наверное, встала прислуга. Ведь у Елизаветы наверняка полный дом прислуги.

Степа, накинув куртку, вышел во двор. Дверь оказалась не заперта. Значит, как следует заперты ворота высокого забора. Забор он помнит, рассмотрел, когда въезжали, – кирпичный с чугунными украшениями наверху. Маленькие черные пики, как частокол… Не хватает разве что голов убитых пленников… или бывших мужей, пущенных в расход… Нет-нет, Елизавета вовсе не похожа на Синюю Бороду в женском обличье, хотя вот только что вчера, на Степиных глазах, она не задумываясь решила судьбу Вадика. Р-раз! И Вадик ей больше не муж.

Территория Елизаветиного участка была такая большая, что от крыльца дома забора даже не было видно. Степа оглянулся на дом. Красивый дом, построенный в европейском стиле: окна огромные, на первом этаже в одном месте – до самого пола, светло-зеленое дерево и темные рамы окон, черная крыша, с одной стороны – два этажа, с другой – три. Мрачновато, но красиво. Хотел бы он здесь всегда жить?

Степа усмехнулся. Как будто кто-то сидит внутри него и его же спрашивает – то об одном, то о другом… Причем тот, кто сидит, явно знает правильный ответ, а Степа – нет. Он вообще ничего больше не знает. Знал, пока жизнь не начала ломаться. Или не знал. Просто не думал об этом. Смешно. Он не знал, что ничего не понимает и ничего не знает.

Степа дошел до забора. Не перелезть. Можно гулять по территории, но он решил выйти. Зачем? Чтобы не чувствовать себя пленником. Вернется ли он? Наверное да. Елизавета не заслужила, чтобы он сейчас взял и убежал. Тем более куда он убежит? У него ни денег, ни машины.

Степа подошел к воротам. Ему показалось, что ночью они въезжали через другие ворота, огромные, а эти были совсем небольшие, непарадные. Ворота были заперты. Рядом была дверь, тоже запертая. Он на всякий случай ее подергал.

– Что хотел? – неожиданно раздался голос из динамика на стене.

– Выйти, – кратко ответил Степа, ища камеру. Ведь где-то она есть… Да, вот, крохотный глазок сбоку.

– Карманы покажи! Куртку расстегни!

Степа помедлил. Да-а… А как он думал? Просто так в дом губернаторши не войдешь и тем более просто так не выйдешь. Он расстегнул куртку, показал, что внутри не спрятал что-то ценное, с трудом вывернул карманы.

– Ладно… – Охранник хмыкнул. – Вернешься? Что сказать хозяйке?

– Вернусь, – кивнул Степа.

– Ну, давай…

Ворота распахнулись.

Степа пошел по дороге, огибавшей имение и впереди уходившей в лес. Он вдохнул полной грудью. А он и не знал, что в лесу так хорошо. Сидел на своем семнадцатом этаже, смотрел в окно на большой город и не знал. Смотрел на ворон и галок, чей срок в пять раз короче, чем его, Степин. И на небо, для которого что Степа, что галки с воронами – незначительная погрешность. Ничто.

А здесь, в осеннем лесу, думается как-то по-другому. Степа пошел быстрее – с утра было совсем холодно, на развилке он остановился. Основная дорога дальше уходила в лес, вокруг забора оставалась более узкая дорожка, тоже асфальтированная, по ней могла проехать одна машина. Степа решил обойти кругом всю территорию и… вернуться. Да, конечно, вернуться.

Впереди него прямо на этой дорожке, почти сухой сейчас, сидела девушка в темно-синих джинсах, белой футболке и легкой светло-голубой ветровке, одетая совсем не по погоде. Если бы она сейчас бежала по дороге, было бы понятно – утренняя пробежка. Но она сидела и задумчиво смотрела на Степу.

Степа прошел мимо нее, невольно оглядываясь. Красивая…

– Всё хорошо? – спросил он.

Девушка кивнула. Слегка растерла ногу, встала и… побежала в ту же сторону, куда шел Степа. Тот, недолго думая, побежал за ней. Давно он не бегал по утрам. Было же такое время, пробовал, но бросил, не хватило силы воли. Он догнал девушку и побежал рядом. Хотел как-то пошутить – про бег, про спорт и здоровый образ жизни, но шутка не сложилась. Степа надеялся, что девушка сама что-то спросит, но она, не останавливаясь, взглянула на него и лишь усмехнулась. Так они бежали молча некоторое время, Степа исподволь рассматривал девушку. Что-то очень знакомое в лице. Приятное, невероятно приятное, и… знакомое. Вместе учились? Вроде нет. Вместе снимались? Или она работала в группе? Там же столько людей было…

– Почему вы сидели на земле? – спросил Степа.

Девушка неожиданно фыркнула. Милая улыбка осветила ее лицо. Он хорошо знает эту улыбку. Но не знает девушку. Да что же такое?

– Думала, ногу потянула, неловко наступила, – просто ответила она. – Сейчас нормально всё.

Спросить, что ли, где он ее видел? Глупее не придумаешь…

Степа стал уставать. Они бежали уже довольно долго, девушка дышала совершенно спокойно, как будто шла, а не бежала, а он почувствовал, что не может толком продохнуть.

Степа попытался восстановить дыхание, отвлекся от других мыслей, начал отставать от девушки. Она пару раз обернулась, сначала замедлила было шаг, но потом тряхнула головой и побежала вперед, высокая, стройная, легкая, с темно-каштановыми волосами, собранными в высокий хвост.

Бывают моменты, когда размышлять некогда. Степа вдохнул-выдохнул несколько раз и побежал за ней, как будто его позвали, и выхода другого в тот момент у него не было. Девушка опять лишь улыбнулась, когда Степа ее догнал, ничего не сказала, не удивилась, не рассердилась. Дорога, по которой они бежали, ушла правее, в лес. Девушка повернула резко влево, нырнула под развесистый куст и продолжила бежать у забора, по тропинке. Неожиданно она остановилась. Степа сначала не понял, почему. А потом увидел калитку, которую можно было и не заметить. Въезда для машин здесь не было, только небольшая дверь, такого же цвета, как забор, чтобы не выделяться.

– Ну, всё, – сказала девушка, – я пришла. – Она неожиданно протянула Степе руку. – А то бежим вместе, даже не зная имен! – Она засмеялась, и Степа точно понял, что он давно знает эту девушку. Правда, непонятно откуда. Похожа на кого-то? Да нет… Просто знает. Веселые яркие глаза, хорошая светлая улыбка, быстро вспыхивающая на лице, нежный подбородок, красивый небольшой рот, ровные густые брови, и что-то особое в лице, то, что заставляет смотреть на него бесконечно и… искать ответ. И это никогда не надоест.

– Я… – начал было Степа и остановился.

– Что? – опять засмеялась девушка. Какой знакомый смех… Совсем недавно другая женщина точно так же смеялась. И такие же ямочки появлялись на щеках, и так же смешно и мило морщила нос…

Степа даже помотал головой. Девушка не так поняла его реакцию. Она попыталась отнять руку, которую Степа всё держал в своей.

– Степан, – поспешил сказать Степа.

– Екатерина, – ответила девушка. – Мне пора.

Она достала магнитную карточку и приложила к замку. Степа в нерешительности стоял сзади. И как ему быть? Зайти за ней? Это явно территория губернаторши. Или идти обратно и заходить там, откуда он вышел?

Степа шагнул за девушкой.

– Ты за мной? – ничуть не испугавшись, улыбнулась девушка.

Приятно, когда тебя сразу начинают называть на «ты», он видел, что тоже ей понравился, по крайней мере, она его не испугалась. И, кажется, не знала в лицо. Чудеса, в Москве почти не было таких людей. Здесь тоже фильм показывали, значит, все-таки правда, что в Москве – какая-то особая жизнь, как государство в государстве.

– Я здесь в гостях, – пробормотал Степа. Ведь так? Он всего лишь гость, а не пленник Елизаветы? Она ведь сказала: «держать не буду». И как она его удержит? Разве что своей особой, почти колдовской силой.

– А! – Екатерина чуть нахмурилась. – Ночью с матерью приехал?

Степа взглянул на милое лицо девушки. Вот оно что!.. Ну, он и тугодум, конечно. Хотя когда ему было особенно думать? Он бежал рядом с ней, как будто ему сказали: «Беги», и не мог по-другому. Он никогда ни за кем не бегал. Все приходят к нему сами – и те, кто остается надолго, и те, кто вообще ему не нужен. Но все бегут за ним, чего-то требуют, любят, восхищаются. А она?

– А ты вообще кто? – Катя спрашивала это с улыбкой, но что-то очень сильно изменилось в ее тоне. – Еще много гостей приехало? Ты друг Вадима?

Степа подумал: объяснять, что он одноклассник Вадима, было бы совсем глупо. Он на самом деле – кто? В каком качестве здесь оказался?

– Я случайно познакомился с… – Он помедлил, потом решил все-таки называть Елизавету так же, как ее назвала девушка. – С твоей матерью… Так вышло.

– А! – опять улыбнулась Катя. И уже в этой улыбке было гораздо меньше света и радости. – Ну, ладно. Отдыхай. Ты ведь отдыхать сюда приехал? Хотя… Нет, все-таки скажи. Я, конечно, редко к ней приезжаю…

Степа молчал. И как же он сразу не понял? Кто еще это мог быть? Поэтому и показалась она ему знакомой – потому что она очень похожа на Елизавету, только моложе лет на двадцать, вполовину тоньше и… другая. В чем-то принципиально другая. В чем – пока непонятно.

– Что сказать? – спросил Степа, потому что он не хотел, что бы Катя уходила. Уйдет в этот огромный дом, растворится в нем, и он не будет знать, где ее найти. А потом встанет Елизавета, Степа попрощается с ней и уедет. Он же не собирается здесь оставаться?

– Вон мама. Надо перехватить ее, хоть позавтракать вместе, а то я приехала на три дня, а пока ее толком и не видела. – Катя кивнула на дом.

Степа увидел в высоком окне Елизавету, которая помахала рукой. Ему? Дочери? Им обоим?

– Ты актер, да? – Катя рассматривала лицо Степы. – В кино ты лучше, конечно. Не бреешься почему – ленишься?

– Бритвы нет, ничего нет с собой, – честно ответил Степа. – Всё так закрутилось. Прости.

– Да мне-то что? – пожала плечами Катя и засмеялась. – Ладно, пошли. Сегодня совсем холодно. Скоро зима, никуда не денешься. А ты смешной.

– Смешной? – удивился Степа.

– Ну да. А ты думал, что красивый, да?

Степа хмыкнул и потрогал щеку. Вчерашняя рана с утра немного саднила.

– Что с лицом? Я сразу не заметила, с другой стороны на тебя смотрела. Это ведь твое богатство, да? Лицо?

Степа пожал плечами. Как ей расскажешь?

– Подрался, – односложно ответил он. Насчет богатства он как-то не думал. Разве у него есть какое-то богатство? Лицо… Странное богатство…

Елизавета сидела за большим столом в светлой комнате с окнами до пола.

– Мам, я душ быстро приму и приду. – Катя подошла к матери, поцеловала ее в щеку. – Ты не убежишь? Я тебя так и не видела. Хотела поговорить с тобой.

– О личном? – негромко спросила Елизавета.

– У меня личного мало, мам. Нет, о твоей области. Ты хотя бы знаешь, что здесь происходит?

– Ты живешь в Москве и знаешь больше? – усмехнулась Елизавета. – Познакомились? – Она спокойно перевела взгляд на Степу. – Как щека? Воспалилась? Ну-ка, покажи… – Она жестом подозвала к себе Степу.

Тот подошел, косясь на Катю, которая пока не ушла, стояла, прислонившись к перилам лестницы на второй этаж.

– Наклонись немного. – Елизавета спокойно, как врач, посмотрела на его щеку. – Нет, всё нормально, показалось. Заживает. Здоровый ты, Степа. – Она хмыкнула. – Какой ты смешной, когда борода начинает отрастать… Айвенго можешь играть, вообще какого-нибудь героя древности… Спартака… – Елизавета улыбнулась, глядя, как дочь молча слушает их разговор. – Кать, ты хотела принять душ.

– Да. – Девушка быстро взбежала по лестнице.

Степа, чувствуя себя крайне неловко, сел на стул подальше от Елизаветы. У овального стола стояло не меньше двенадцати стульев.

– Ну и правильно, – хмыкнула Елизавета. – От греха подальше. Тогда сам себя обслуживай за столом. У меня, пока Катька в доме, прислуга вся прячется, не подает, полы не моет. Только готовит. А то у дочки портится настроение. У нас такой уговор – когда она приезжает, в доме слуг как будто и нет. Поскольку она надолго не остается у меня, это не сложно устроить.

– Она верит? – пробормотал Степа.

– Верит, не верит, – усмехнулась Елизавета, – но уж как есть. Она не хочет, чтобы ее кто-то обслуживал. Год вообще домой не приезжала, потом как-то договорились.

– Почему?

Елизавета в ответ лишь улыбнулась.

– Тебе понравилась Катя? – Она намазала хлеб маслом и медом, положила на тарелку и протянула ее через стол Степе.

Тот, чувствуя себя крайне неловко, кивнул.

– А ты ей? Ей никто не нравится. Была какая-то история, без продолжения и развития, и как-то она всё одна. Ей, конечно, лет еще совсем мало, только двадцать три исполнилось… Поэтому максимализм захлестывает.

Степа посчитал в уме. Двадцать три. Значит, самой Елизавете как минимум сорок два. Или больше… Сейчас, в утреннем свете было видно, что та слегка усталая девушка, которая вчера, смеясь, то словно появлялась, то снова пряталась, – это Степины выдумки. На самом деле перед ним сидела взрослая, уверенная в себе женщина, облеченная огромной властью. Можно, конечно, об этом совсем не думать… Можно и вообще ни о чем не думать… Так проще… Но не получается. Больше – не получается.

– Что приуныл? – Елизавета кивнула на большой кофейник. – Наливай себе кофе, бери сливки, ешь что-нибудь. Смелее, ты же мой гость, да, Степ? Ты хорошо спал?

Что-то в ее тоне было… Степа не понял. Что-то другое, новое, необычное. Она вроде как не обижалась на него, не ревновала, никак не вспоминала вчерашнее… Это вообще всё было или показалось? Степа быстро взглянул на Елизавету. Может быть, он выпил, всё в голове перемешалось?

Когда он сидел дома и пил, то иногда не помнил, как выходил из дома и возвращался. Вставал – видел, что на столе появились бутылки, какая-то еда, а как ходил в магазин – помнил смутно или вообще не помнил. Однажды приходила Вера, оставила ему какое-то лекарство, сказала: «Принимай по четыре таблетки три раза в день, всё у тебя пройдет, и желание пить пройдет, и тоска твоя пройдет, жизнь увидишь в новом свете, специально для таких случаев придумали. Только вином их не запивай». Степа лишь рукой махнул. Как таблетки помогут ему вернуть Веру? Или найти работу, нормальную творческую работу? Когда Вера ушла, просто смел их рукой со стола. А через несколько дней, когда подступила невыносимая тоска, Степа поднял с пола коробочку, выпил четыре таблетки, запил водой из-под крана. Посидел-посидел да и допил вино, которое было в бутылке. Что было потом, он помнит смутно. Спал около двух суток, проснулся, продрался из тяжелого забытья, долго продирался, снова проваливаясь в никуда, кое-как пришел в себя, вышел из дома, куда-то поехал, пытался встретиться с Верой, устраивался на работу, встречался с каким-то режиссером, ездил еще куда-то…

Через неделю, однажды проснувшись, он обнаружил, что люстра в центре его большой квартиры-студии валяется на полу разбитой. А рядом стоит отрытая коробка с новой, на ней лежит отвертка. Степа подошел к настежь открытому окну. Может быть, люстра упала от сквозняка? Окна в его квартире распахиваются почти до самого пола. С одной стороны, это здорово – всегда очень светло, окон больше, чем стен, с другой стороны, стен-то – нет! Всюду – огромное небо. Если солнце и небо ясное, то тебя куда-то зовет, ощущение, что есть где-то жизнь, а ты сидишь запертым в стеклянной клетке. А если пасмурно, то наваливается невыразимая смурь вместе с туманом, застилающим дома, и мокрой городской взвесью. За окном – пустота, серый туман.

Что было в те полторы недели, которые, как выяснилось, прошли, Степа не помнил. На столе стояли коробки с открытой и недоеденной едой, валялись бумажки, на которых были записаны телефоны помрежей, ассистентов, названия каких-то компаний, адреса: значит, он кому-то звонил, с кем-то говорил, ни одного человека он не помнит и не знает, ездил ли он куда-то на пробы – тоже не помнит… Потом уже Степа прочитал инструкцию к лекарству, там было написано: по четвертинке раз в день, утром, а в острых случаях – до трех раз в день. Он же сразу выпил четыре… И Вера, оказывается, к нему не приходила. Была в это время далеко-далеко, на теплых островах, писала ему оттуда, посылала свои фотографии. Зачем? Чтобы лишний раз напомнить ему, что у него ничего в жизни не получилось? Откуда тогда взялись эти таблетки?

Степа сходил к врачу в платную поликлинику, тот посоветовал ему съездить куда-нибудь отдохнуть, лучше – в специализированное заведение, где лечат нервы, объяснив Степе, что у него было выпадение памяти, это бывает от передозировки некоторыми лекарствами, и что ему очень повезло, что он вообще проснулся и что у него нормально работают все органы после такого длительного сна – язык не заплетается больше обычного, ноги-руки двигаются, аппетит в норме.

Выйдя из поликлиники, Степа выбросил направление на исследование головного мозга, которое выписал ему врач, и сфотографировал объявление «Приглашаются официанты». Решил – пойдет временно на работу, чтобы не сидеть дома в ожидании приглашения на съемки, набиваться самому – себе во вред, чем больше набиваешься, тем хуже к тебе относятся. Звезды не набиваются, их уговаривают. А бывшая звезда, которая звонит и интересуется, нет ли для него роли…

Степа в тот же день поехал устраиваться в ресторан. Это оказался открытый летний павильон в парке, на набережной, больше похожий на южное кафе. Директор ресторана, взглянув на Степу, только хмыкнул: «Цирк, что ли? Со съемочной группой приехал? Репортаж скрытой камерой снимаете?» «Да почему?.. Я один…». «Ладно, садись, выпьем». Степе так и не удалось объяснить директору, что ему на самом деле нужно где-то работать. Деньги у него тогда еще оставались, он их особенно не считал – были и были. Что считать, если они есть, на жизнь хватает.

– Степа… – Елизавета улыбалась и внимательно смотрела на него. – С тобой всё хорошо?

Степа тряхнул головой.

– Да, прости, задумался. Как-то всё…

– Как? Когда-то нужно это понять, тебе самому.

– Ощущение, что я несусь в потоке, не понимая, куда и зачем, – произнес Степа, сам себе удивляясь. Неужели это он говорит? Неужели то, что его мучает, можно все-таки выразить словами, понятными другим людям? Елизавета вроде внимательно слушает, не смеется, не отмахивается, не говорит: «Да брось! Ерунда какая!..» – Не могу вырваться из него, – продолжил Степа. – Не знаю, как попал в него, не знаю, куда несусь. Вот так как-то…

– Ты просто… – начала Елизавета и замолчала, потому что вернулась Катя.

Девушка переоделась, спустилась в светло-голубых джинсах и белой рубашке. Степа засмотрелся на нее. Вот это да. Что-то удивительное было в этой девушке, от чего отступали темные мысли, а внутри все начинало приятно теплеть и волноваться. И даже не скажешь – что.

Катя села напротив Степы, чуть ближе к матери.

– Расскажи хотя бы, Кать, чем сейчас занимаешься. Всё обещала: приеду, расскажу. Степа, она учится в Москве, денег у меня почти не берет! Представляешь? Дочка губернатора ездит на метро и живет в общежитии в Москве. Не хочет по-другому. Другие дети на спортивных авто гоняют и деньгами родительскими сорят…

– Мам… – Девушка остановила Елизавету. – Не начинай сразу про других «детей», ненавижу эти сравнения, и про деньги – пожалуйста! У меня всё хорошо. Я нашла нестыдный способ зарабатывать своим умом. И еще я не поддаюсь истерии потребления, поэтому мне нужно гораздо меньше денег, чем многим моим ровесницам. От общежития я, кстати, устала. Недавно сняла комнату в Дедовске. Приезжай в гости. Прилетай на белом вертолете с охраной.

Степа со всё возрастающим интересом слушал Катю.

– Ладно! – махнула рукой Елизавета. – Прилечу, если надо будет. Я понимаю, Катя, что это позиция. И уважаю тебя. Ну, а дальше что?

Степа увидел, как за дверью показалась женщина в темно-синем платье и белом фартуке, у нее в руках была небольшая кастрюля. И тут же спряталась.

Елизавета быстро встала, прошла к двери, принесла кастрюльку с кашей, положила Кате, Степе и себе. Катя оглянулась.

– А где ты кашу взяла?

– Сама каша прибежала! – засмеялась Елизавета.

– Мам, мы же договаривались…

– Катя, не будь совсем уже экстремисткой, пожалуйста. Я не могу без помощников, я работаю по двенадцать часов в сутки.

– Много наработала, мам? – Катя отложила ложку.

– Я не буду с тобой ругаться, дочка. – Елизавета, только что севшая, снова встала и подошла к Кате, обняла ее, несмотря на то, что та пыталась уклониться.

Степа с интересом и некоторой неловкостью наблюдал за матерью и дочерью. Он услышал в кармане сигнал телефона.

– Сынок… – Голос матери звучал неожиданно весело, так показалось Степе. – Как твои дела?

– Хорошо, мам.

– Тут вот… Хотела тебе сказать… Я договорилась с Верой, матерью Гоши, что он пока у меня побудет.

Степа встал и подошел к стеклянной стене.

– А как он себя ведет? Не кусается?

– Да пусть даже и кусается, сынок! Куда ему сейчас деваться! Главное, чтобы больше не убегал. А ей нужно некоторое лечение, неделю или чуть больше. Я нашла с Гошей общий язык. Да и мне как-то лучше, не одиноко дома. У него ведь как раз каникулы сейчас. У нас-то нет… Но когда мне в школу надо, я его с собой буду брать, посидит там с завхозом, я договорилась уже, фильмы посмотрит. А уроков у меня теперь совсем немного. Хорошо, Степонька?

Степа растерялся. Мать как будто спрашивала у него разрешения. Неужели она все-таки думает, что он – отец Гоши?

– Хорошо, мама. Спасибо тебе.

– У тебя как? Ты у Семена?

– Я… – Степа замялся. – Да, я нашел его. Ты была права. Но я дальше поехал.

– Всё хорошо у тебя?

– Да.

Степа взглянул на Елизавету. Более чем… Знала бы мать, где он сейчас. Где, почему… А на самом деле – почему? Он сам-то понимает, как здесь оказался? И как сделать так, чтобы жизнь перестала его нести, чтобы он сам выбирал – куда плыть, зачем, с кем?

– Катя, – Елизавета отпила из большой чашки и отставила ее в сторону, – ты же познакомилась со Степой? Я пригласила его в гости, как раз чтобы познакомить с тобой.

Степа взглянул на Елизавету. Удивительные существа все-таки женщины… Как она искренне это говорит! Как будто и не было вчерашнего дня, ее внезапной и такой горячей близости, ее желания снова и снова быть с ним, ее глаз, которые хотели всё абсолютно о нем знать, – так вчера показалось Степе.

– Степа, – твердо глядя ему в глаза и улыбаясь, ответила Елизавета, как будто в ответ на его незаданные вопросы. – Давай представим, что ты только что приехал. А моя дочь – девочка правильная. Чудна́я, конечно, но правильная, видит впереди свет, да, Кать? В отличие, скажем, от меня. Я просто в панике вижу, что всё рушится, ломается. Пытаюсь что-то делать, но не верю, что что-то хорошее будет в нашей стране. Думаю, что скоро она развалится на большие и не очень большие куски. Надеюсь, что сама собой развалится, без страшной кровопролитной войны. Надеюсь, и… не слишком верю в благополучный исход. А дочка моя по-другому на всё смотрит.

– Я иду с тобой параллельно, мам, не пересекаясь. Удивляюсь калейдоскопу лиц вокруг тебя. – Катя обернулась к Степе, который внимательно слушал обеих женщин, не совсем понимая пока, к чему они клонят. – Наблюдаю с интересом, как моя мама церкви новые строит и старые восстанавливает.

– А как ты мне предлагаешь? Плакаты советские «Вперед, к победе коммунизма!» из развалившихся сараев достать? Так никто ничего больше строить не хочет. А люди же должны во что-то верить, к чему-то идти.

– Мам… К чему идут верующие? К жизни после смерти? Всё лучшее – там?

– Катюша… – вздохнула Елизавета. – Отрицать – легче всего. Церковь хотя бы ограничения человеку ставит. Не убий, не кради, не лжесвидетельствуй.

– Не церковь, а религия, это раз. И к тому же никого из убийц и воров, мам, это еще никогда не останавливало. В Страшный суд никто сегодня не верит, не пятнадцатый век, а вот отпущение грехов получить в церкви можно. Все главные воры спешат в церковь – как на зарядку. Греши и кайся, а тебе помогут спать без кошмаров.

– Я говорю об обычных людях, Катюша. И я не знаю, как и чем можно остановить человека, если он не верит ни во что вообще и ничего на свете не боится. И потом – в церквях – наша история.

– Наша история – не только в церквях. Вадик, твой муж, сколько снес исторических зданий в городе? Буча у вас какая тут, ты не знала?

– Еду как раз сейчас на митинг, – вздохнула Елизавета. – Морально готовлюсь, вот хотела с тобой поговорить, зарядиться позитивом, как вы теперь говорите.

– Нет никаких «мы», мам, – отмахнулась Катя. – «Зарядиться позитивом» – это дешевый рекламный лозунг, это ложь. Всё бы было очень просто, если бы нас всех можно было зарядить, как электрический прибор. Мы иногда не знаем, отчего нам весело или грустно. И искусственно этого делать не нужно, я убеждена. Вся лучшая поэзия человечества придумана страдающими поэтами. Не страдаешь – писать не о чем.

– Видишь, какая у меня умница дочка, да, Степ? – подмигнула ему Елизавета, дотягиваясь до Кати и гладя ее по плечу.

Степа слушал Катю как завороженный.

– И откуда ты только такая выросла? Поедешь со мной, Катюша? На митинг, – неожиданно предложила Елизавета. – И ты, Степа, поехали, а?

Степа пожал плечами.

– Почему нет? А что мне там надо будет делать?

– На людей посмотришь. А они – на тебя. – Елизавета хлопнула обеими руками по столу. – Пошли, времени нет. Надо успеть к началу, попытаться в свои руки всё взять. Всё и всех.

– Какая ты, мам!.. – хмыкнула Катя.

– А ты думаешь, почему ты такая? – тоже усмехнулась Елизавета. – Тебе тоже полезно во всем здесь разобраться, а то находишься в плену каких-то химер… Старые церкви, загробная жизнь… Если бы всё так линейно было, Катя! И мы бы управлялись за две ниточки… Ну что? – Елизавета обернулась к Степе. – Весело с нами? Тебе где больше нравится – с такими умными женщинами или вот как вчера, на свадьбе, когда все пьяненькие, столы от икры ломятся, под столами – куски семги и оленины, оркестр самый лучший к вашим услугам…

– Мам, ты так говоришь, как будто ты сама из другой жизни. – Катя прошла в огромную прихожую, накинула темно-серое пальто и большой ярко-синий шарф. – Мне приятно, что ты вещи мои не убираешь, как будто я живу в этом доме.

Елизавета внимательно посмотрела на Катю.

– Да, Катюша, не убираю. А я на самом деле из другой жизни. Когда ты станешь по-настоящему взрослой, ты это поймешь. Я здесь случайно, не знаю, надолго ли, потому что я бы хотела всё это переломить. Но больше никто этого не хочет.

– Зачем тогда тебе такой огромный дом со слугами, мам?

– Катюша, ты просто как ребенок. Если это наладит наши с тобой отношения, я могу переехать в небольшой дом, и всё равно у меня будет повар, садовник, водитель и охрана в количестве четырех человек как минимум, не считая моей личной охраны, которая со мной ездит.

– Почему? – вскинула глаза Катя, и Степа на свету увидел, какого интересного цвета у нее глаза. Бывает такой темный мед, в котором словно задержался и растаял солнечный луч.

– Потому что, Катя, у меня врагов больше, чем друзей. Причем таких врагов, которые не поговорить со мной хотят, а сделать так, чтобы меня сегодня к вечеру не было. Если ты этого не слышала раньше, то услышь сейчас. Всё, выходите к машине, мне нужно пять минут, чтобы подкраситься, и – пошли.

Степа с Катей вышли на улицу и остановились у низкого широкого крыльца.

– Чудно так дом построен… Я здесь третий раз, не видела раньше вон той пристройки… Всё привыкнуть не могу, что у матери теперь такие угодья.

– Мне нравится, красиво, – честно ответил Степа.

– Дом со слугами нравится?

– Нет. Архитектура. И всё вокруг.

Катя хмыкнула, недоверчиво посмотрела на Степу, пытаясь понять, серьезно ли он отвечает.

– Ты с ней давно знаком? – спросила она.

– Со вчерашнего дня.

– Со вчерашнего дня?! Хм… – Катя остро взглянула на Степу. – Мать, конечно, оригиналка… А… – Она хотела что-то спросить, но остановилась. – Странно… А Вадима почему нет?

Степа подумал, что неудобно рассказывать, что Елизавета собирается разводиться – или уже развелась? Она ведь сказала Вадиму: «Я с тобой вчера развелась…» Он опять пожал плечами. Сложно. С женщинами общаться сложно, они говорят по-другому, думают по-другому. Наверное, они на самом деле глупее, чем мужчины, об этом же все знают. Но иногда они как будто начинают говорить на другом языке, только похоже звучащем. Отца, друзей, даже врагов понять очень легко. А женщин – нет. Они постоянно играют, лукавят и не считают это враньем. Что из Елизаветиных слов правда, а что игра – понять просто невозможно.

В машине, огромном кремово-белом внедорожнике, Елизавета села сзади, Катя тоже. Степе пришлось садиться вперед.

– Против чего точно митинг?

Степа, пока Катя не добавила «мам…», сначала и не понял, кто из двух женщин говорит, до того у них были схожи голоса. Он обернулся. Как же они, оказывается, вообще похожи, когда сидят рядом… И в то же время – разные. Подошел бы он сам к Елизавете? Нет, конечно, и не только из-за возраста, хотя если бы ему еще два дня назад сказали, что с ним такое произойдет, он бы не поверил. Если то, что было на свадьбе, на самом деле было. По поведению Елизаветы этого никак не скажешь…

– Вадик что-то успел снести, то, что не надо было, – стала объяснять Елизавета. – Людей в спешном порядке выселили, и квартиры, главное, им всем дали, на улице же не оставили. Но беда в том, что дома те не аварийные были, и один дом – на самом деле исторический, часть сохранилась от начала восемнадцатого века, город же у нас древний, но для жилого дома это просто нереально – то, что он сохранился. А его взяли и снесли. Как Вадик это провернул, не понимаю. Что-то намутил. Договорился как-то с мэром. Но, думаю, это лишь повод. Людей на улицу из-за сноса одного дома, даже очень старого, не вывести.

– Знаешь, сколько средняя зарплата по твоей области, мам? И по городу?

– Это имеет какое-то отношение к экологии, Катя? – улыбнулась Елизавета. – Ты же вроде хотела в эту сторону смотреть, нет? Я отстала от жизни? А вообще, ты хорошо подготовилась.

– Да нет, я только мельком взглянула и ужаснулась. У тебя, конечно, не самая нищая область, но… Есть несколько богатейших семей, которые подмяли под себя всё.

– Как, собственно, и во всей стране, Кать. У нас средних почти нет, мало. Вон таунхаусы и двенадцатиэтажки понастроили на окраине, а покупать некому. Просят теперь, чтобы город выкупил. А у города и денег нет.

– Всё украли, да, мам?

– Да. Так, Вова, – Елизавета сказала шоферу, – притормози-ка здесь, к самой церкви не подъезжай.

Машина Елизаветы остановилась, за ней – вторая, с охраной. У ограды церкви сидело несколько нищих, рядом стоял мужчина средних лет, ничем особенно не примечательной внешности, то ли ругал их, то ли что-то втолковывал. Потом он неожиданно резко схватил табличку, стоявшую у ног одной женщины, потряс ею и выкинул ее за спину.

– Я сказал – такого больше не писать! В другое место тогда садитесь! В центре полно мест, поменяйтесь! Если не знаете, что писать, спросите! – В утренней тишине улицы его слова были слышны очень четко.

– Хорошо знаю этого человека, – негромко проговорила Елизавета.

Она со Степой и Катей подошла ближе, двое охранников следовали сзади. Из черной машины, припаркованной рядом с церковью, тут же выскочили два парня, но, узнав губернаторшу, приостановились, близко подходить не стали.

– У него с Вадиком какие-то общие дела, – объяснила Елизавета, хмурясь. – Может быть, и нищенство, я просто за всем уследить не могла. Олег Кузьмин, здравствуй! – окликнула Елизавета по имени-фамилии мужчину.

Тот резко дернулся. Увидев Елизавету, мгновенно изменился в лице:

– Елизавета Сергеевна, утро доброе! Что же вы так рано… Вот, тут… – Он замялся и резко повернулся к охранникам, жестами отогнал их, чтобы они отошли подальше.

Елизавета подняла с тротуара табличку. «Беженцы из Донецка… голодаем…»

– А что тебе в этих словах не понравилось?

– Так я…

– Говори-говори, я всё слышала. Ты же даже и не скрывался. Вы совсем, что ли, страх потеряли? Средь бела дня…

– Так никого ж нет… – пробормотал Олег Кузьмин. Неровное одутловатое лицо мужчины покраснело.

– А тут я возьми и явись, да? – засмеялась Елизавета. – Люблю наших людей! Удивительное простодушие и наглость! Так что тут неверно? – Она показала ему картонную табличку, на которой аккуратными, но корявыми буквами был выведен текст. – Я не уйду, пока не скажешь. Я же не спрашиваю сейчас, кто деньги от нищенской мафии получает, я интересуюсь, какой сценарий не подошел, что неправильно написано. У меня чисто гуманитарный интерес.

Женщины-«нищенки» тем временем собрали вещи, тихо переговариваясь, и быстро-быстро исчезли, как будто их и не было.

– Политики не надо, – проговорил Олег.

– Кто сценарии пишет?

– Что? Елизавета Сергеевна… Так я просто… Сидят… Дело благое…

– Ваньку не валяй, Олег. Говори здесь, чтобы я не вызвала в другое место тебя вместе с хозяином.

– Хозяина не вызовете, – неожиданно усмехнулся Олег. – Хозяина вам на разговор не отпустят, ему еще семь лет сидеть. Разве что сами к нему поедете.

Елизавета молча подняла брови, долгим взглядом посмотрела на него, но больше ничего не сказала.

– Я тут случайно, – добавил Олег, приободренный ее молчанием. – Меня попросили.

– Кто сценарии пишет?

– Не знаю. Не я. Никто не пишет. Я вот контролирую, чтобы всё в общем русле было, без экстремизма и политики. Милостыня – дело хорошее для людей. – Олег уже пришел в себя, стал говорить более уверенно и спокойно. – Елизавета Сергеевна! Вы же сами эту церковь открыли. Так это… я… – Двигаясь боком, он быстро повернулся, чуть ли не бегом поспешил к машине и быстро уехал.

– Ну-ну… – Елизавета обернулась к Кате и Степе, стоявшим чуть поодаль. – У нас тут такой затейник появился, по всему городу. Чего только не придумывает! У нас же туристы бывают, приезжают из-за нескольких старинных зданий, я их как раз отреставрировала, и наши, и даже иностранцы.

– «Я отреставрировала»! – хмыкнула Катя.

– Да, Кать, я. У нас по-другому не бывает. Всё проходит через меня. Видишь, какая у меня дочь оппозиционерка, Степа? А ты как бы хотела, дочка, чтобы я на сто восемьдесят градусов повернула свою жизнь и сказала: «Я больше не хочу быть губернатором»? Или, как Семен, построила в нашей отдельно взятой области социализм? Или лучше, нет, пошла бы снова в садик музыку преподавать, как двадцать лет назад? Так я там сидела, потому что хотела поближе к тебе быть. А могла пойти в филармонию, у меня были хорошие перспективы.

– Не надо меня упрекать, мама, что ты не стала музыкантом из-за меня, я тебя не просила сидеть со мной. Отдала бы меня в детский сад на пятидневку, и потом в кадетский корпус, а сама бы строила свою музыкальную карьеру.

– Я другую карьеру построила, как видишь, Катя. Случайно пришло, случайно может и уйти, а пока я пытаюсь сделать, что в моих силах. Но против системы я не пойду.

– А про какие сценарии ты говорила? – спросил Степа, с трудом заставляя себя называть Елизавету на «ты», но понимая, что по-другому делать не стоит.

Катя, услышав это, хмыкнула, но промолчала.

– Им пишут сценарии. Наши журналисты насобирали сюжетов про этих «нищих». Во-первых, реальных нищих там нет, они никого не пускают. Нищий – иди на биржу труда или еще лучше – записывайся к губернатору на прием и проси – денег, квартиру, дом отремонтировать, от которого полстены после пожара осталось… А тут стоят у нас какие-то загадочные люди с очень интересными «легендами». С виду вполне приличный человек, похож на старого профессора, стоит с одним словом: «Помогите». Старый клетчатый пиджак, шейный платок, на вопросы не отвечает. Доброжелательная, аккуратно одетая девушка держит табличку: «Ищу маму, пропала, езжу по соседним областям, помогите, нужны деньги на билеты». Молодой человек сидит с табличкой: «Оперный певец, лишился работы, на нервной почве потерял голос. Нужны деньги на лечение». И так далее, всё так интеллигентно, небанально, непривычно. Никто этих людей не знает, живут они не у нас, откуда-то приехали, куда-то уезжают, меняя место и сценарии.

– Не от хорошей жизни люди становятся попрошайками, мам, даже если это их работа, и они не сами это придумывают, а кто-то их нанимает, – проговорила Катя.

– Да, конечно! Я согласна! Так мне как раз прислали ролик какой-то журналистки, там именно такая мысль, и его должны были показать по местному телевидению, но, как я понимаю, каким-то загадочным образом этот ролик растворился, нигде его теперь нет. В Ютьюбе недоступен, то ли она не захотела его ставить, то ли еще что…

– Еще что, мам, – сказала Катя.

Елизавета посмотрела на дочь.

– Ты в курсе?

– Мам, я этот «ролик», как ты выражаешься, снимала.

– Ты? Ты снимала про наших нищих? Подожди… Ничего не понимаю… А фамилия там разве твоя?

– Бабушкина. Просто неудобно было снимать фильм о твоей области в качестве твоей дочери.

– Смешно. Кать, а при чем тут вообще ты? Ты же… Ладно, потом. Володя! Паркуй машину подальше, уже люди собрались, не хочу подъезжать прямо на митинг. Пешком приду.

– Как у тебя всё… мам… – задумчиво и вовсе не зло, а скорее, с интересом проговорила Катя. – А я… Я решила снять документальный фильм о твоей области, о нашей области, вообще-то это моя малая родина, это так теперь называется, в частности, о нищей мафии.

– Ты же не журналистка, Катя! И не кинорежиссер, насколько я знаю.

– Мам, чтобы снять фильм, достаточно иметь идею в голове, желание и камеру, хорошего грамотного оператора, а потом смонтировать то, что сняла. Пользоваться монтажной программой только ленивый не научится. Вот и всё.

– А когда же ты это делала? Ты у меня год не была.

– Я приезжала летом, мам. Просто…

– Ты приезжала и – не пришла? – Елизавета, которая в этот момент выходила из машины, на секунду замерла.

– Нет, почему… Я приехала, тебя не дождалась, поговорила с твоим… – Катя хмыкнула, – мужем. Мне хватило. Я ушла, сняла номер в гостинице. Не хотела оставаться в доме, где есть такое существо.

Степа, всё время молчавший, сказал:

– Понятно.

Елизавета от неожиданности засмеялась:

– Тебе понятно? Ну, тогда… Всё, дети… – Она быстро взглянула на Степу, и он уловил что-то очень сложное во взгляде – и какой-то вопрос, и обиду или разочарование, и насмешку, и в то же время снисхождение. – Не ходите за мной, я одна пойду. Вы тоже, – махнула она охранникам, – в сторонке постойте, не маячьте рядом!

– Елизавета Сергеевна… – начал было один, – не положено…

– Нет.

– А если бросят чем-то?

– Бросят – значит, такая моя судьба. От своего кирпича не уйдешь.

– Моя мама всегда говорит: «Береженого бог бережет», – пробормотал Степа, растерявшись от всей просто нереальной ситуации.

Митинг в десять утра, в городе, где он никогда не был и не собирался быть, Елизавета, ее дочка, так на нее похожая и в то же время другая, может быть, оттого, что вполовину моложе, обе такие яркие, наполненные чем-то очень интересным, обе теплые, улыбчивые, непредсказуемые, рядом с ними хорошо и немного тревожно…

– Я обязательно познакомлюсь с твоей мамой, Степа, уверена, нам будет о чем с ней поговорить, – обернулась к нему Елизавета. – Всё. Пошла.

Охранники, потоптавшись несколько секунд, все-таки двинулись за ней поодаль. Катя взглянула на Степу.

– Давай тоже ближе к маме подойдем, только с другой стороны. Мне кажется, она напрасно так рискует. Мама – женщина, конечно, рисковая…

– Да, – искренне ответил Степа.

Катя остро взглянула на него, но ничего не спросила.

Степа ощущал себя очень странно. Так с ним бывает иногда во сне – надо играть роль, он уже вышел на площадку, на него направляют свет и камеры, а он не знает слов, не знает, что ему делать, и спросить нельзя. Рядом с этими женщинами жизнь идет как-то по-другому.

Народу на митинге сначала было немного, но люди всё время подходили. Степа смотрел на лица людей – молодые, пожилые, средних лет, много женщин. А он, если его спроси, сказал бы, что на митинги ходят в основном мужчины. Он стал вслушиваться в то, что говорят. Елизавета пока не выходила к микрофону, спокойно стояла недалеко от сцены, и многие, наверное, и не поняли, что приехала губернаторша.

Люди говорили о своей полной нищете, о бесправности перед властями любого уровня, о несоблюдении законов, кто-то начинал рассказывать подробно о своей жизни, но его быстро останавливали. После того, как мужчина рассказал, как его за два дня выселили из квартиры, без документов на расселение и снос, Елизавета тряхнула головой и энергично подошла к микрофону. Раздался гул, потом кто-то из глубины толпы крикнул: «Долой власть!» – но его особенно не поддержали, а все, наоборот, притихли.

– Я приглашаю на сцену того, кто организовал этот митинг, – спокойно сказала Елизавета.

– Стихийно собрались! – выкрикнул какой-то мужчина.

– Ладно, а пафос какой у стихии?

Кто-то в толпе засмеялся.

– Долой нынешнюю власть! Долой! – нестройно крикнули несколько голосов.

– Хорошо, – мирно кивнула Елизавета. – Тогда я приглашаю на сцену того, кто знает, что делать на следующий день после того, как нынешнюю власть сбросят. Власть – не меня лично, ведь я надеюсь, вы понимаете, что я – не самый худший и не самый коррумпированный губернатор. Вадима Хрумкова, кстати, больше никто не увидит. Снос исторических зданий, считайте, остановлен. Так как? Кто выйдет на сцену и изложит план действий – не по разрушению, а по созиданию?

– Сначала разрушить надо! – опять раздался чей-то голос, Степа не понял, тот же мужчина кричал или уже кто-то другой.

– «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» – негромко и очень чисто пропела в микрофон Елизавета.

Кто-то в толпе снова засмеялся.

– Разрушить – мало. Если у вас нет плана, как и что вы собираетесь строить – до того, как вы кинули первый камень в окно…

– Да никто тебя не тронет! – встрял явно тот же человек.

Его одобрительно поддержали.

Елизавета примирительно подняла руку:

– Не то время, чтобы на помещиков с камнями и батогами ходить. И я не помещица, и вы свободны.

– Разговор не уводи в сторону! По делу говори!

Елизавета вгляделась.

– Может, выйдете, поговорим в открытую? Нет? Тогда скажу я. Пока я руковожу областью, я обещаю, что у нас не будет нищих – чего бы мне это ни стоило. Настоящих нищих, я имею в виду – бездомных, голодных, а не ряженых. Все вопросы с образованием, здравоохранением, занятостью будут решаться в первую очередь и в пределах того, что позволяет нам наша система.

– Болтовня! В Швеции такая же система, а бедных нет! И врачей хватает! – громко ответил ей мужчина, не выходя из толпы.

– Да! Вот именно! – поддержали его несколько голосов.

– Приятно иметь дело с образованными людьми! – улыбнулась Елизавета. – Но пока мы не в Швеции, нам придется решать всё по-своему. У нас другой народ, другая национальная психология, другая история.

Из толпы ей стали отвечать, Елизавета приглашала самых активных на сцену, но так никто и не вышел. Ее охранники тем временем подтянулись, стали по бокам сцены. Люди сзади стали расходиться. Кто-то в середине время от времени махал советским флагом.

Женщина средних лет с грудным ребенком на руках стремительно поднялась на сцену, подошла к микрофону, Елизавета уступила той место. Женщина начала было говорить о тяготах своей жизни, расплакалась. Елизавета обняла ее, стала увещевать, обещая, что больше так тяжело ей не будет. Ей на каждую реплику отвечали криками из толпы, но на сцену так никто больше не вышел.

– Даже странно, что никто не выходит на сцену, – проговорила Катя. – Ведь кто-то людей собрал…

– Задержали их на подходе… – неожиданно ответила ей какая-то женщина. – Вон стоят, разбираются. Сейчас повяжут, если документов с собой нет, да и всё.

– Понятно…

Степа стал всматриваться и увидел, как поодаль люди в полицейской форме разговаривают с тремя молодыми мужчинами, на вид его ровесниками. Иная реальность, как будто он попал на самом деле в какое-то иное время, что ли… Он тряхнул головой. Елизавета тем временем стала говорить о том, что она собирается сделать в области в ближайшее время, просила задавать конкретные вопросы.

– Вы каждый о себе спрашивайте, мне так легче будет отвечать, – улыбаясь, говорила Елизавета. – За всех не говорите. У каждого – своя беда.

– Умная у меня мама, – проговорила Катя, качая головой. – Разделяй и властвуй…

Степа кивнул.

– Ты тоже умная.

– Ты как с матерью познакомился? – Катя спросила это совершенно спокойно, но настойчиво.

– Случайно.

– Не хочешь говорить?

– Правда случайно. Она летела на свадьбу и… – Степа замялся. Как это все рассказать? Дед Семен, его собственный СССР, вертолет, он, Степа, который встал и пошел за Елизаветой, особо не раздумывая…

Девушка явно хотела спросить еще что-то, но пока больше ничего не сказала. Степа постоял немного и отошел в сторону, туда, где было меньше народу. Никто сегодня, ни один человек не обернулся на него, не подбежал фотографироваться, знакомиться, спрашивать, он ли это или не он. Всем было не до него. У них – своя жизнь, с проблемами, часто трудно разрешимыми, а он как будто из другого мира. Только мира этого нет – есть пустота и в ней он, Степа, растерянный и потерявшийся.

Одно он отчетливо понял – он застрял в каких-то мифах о самом себе, в той жизни, которой не было, но которую он сам себе придумал. Или она придумалась как-то, независимо от его осознанного желания. Он придумал жизнь и пытался ее жить. А на самом деле всё совсем не так, как ему еще совсем недавно казалось. И фильм Мазорова никому больше не нужен. Полгода была шумиха, везде – по телевидению, в Интернете, в прессе… Ведь Степа даже не знает, была ли такая же шумиха в настоящей жизни. Потому что он в эту жизнь не попадал – он находился в выдуманном пространстве – выдуманном тщеславными, корыстными, часто очень недалекими и бесчестными людьми. А потом шумиха прошла – перекатилась на что-то другое, шуметь стали в другом месте. И средний, искусственный, неживой фильм Мазорова забыли быстрее, чем сняли. Сами изготовители помчались дальше, зарабатывать новые деньги, новую славу, и, главное, фильм забыли люди. А ему-то казалось – он участвует в чем-то значимом, грандиозном.

Казалось – это то искусство с большой буквы, о котором всегда говорила его худрук – что ради такого искусства можно и в холодной воде весь день сниматься, и здоровьем рисковать, и ночей не досыпать – в семь утра сидеть уже на гриме… Ради того, чтобы люди в зале плакали и смеялись, а потом, выйдя из кинотеатра или выключив дома телевизор, думали и обсуждали – самое важное, то, без чего человек теряет себя, перестает быть человеком. Такова цель искусства. И Степе тогда казалось, что он принимает участие в священнодействии.

– О чем думаешь? Так насупился… – Катя подошла к нему, взяла его за локоть.

– Ты стала бы пересматривать «Игру»? – спросил Степа.

– Нет.

– Почему?

– Это поделка, Степ, однодневка, на которой кто-то заработал огромные деньги. Ни в одной душе этот фильм ничего не перевернул, никто не будет его пересматривать, но твоей вины никакой в этом нет. Если люди и помнят, то тебя. Правда. Пойдем поближе, мама там сцепилась с активистами, но мне кажется, у нее получится вырулить и всех успокоить. У нее оказался такой талант, кто бы мог подумать!..

Степа взглянул на Катю. Вот они чем похожи с Елизаветой – не лицом и не фигурой – это тоже есть, но это не главное. С первой секунды вчера Елизавета разговаривала с ним как с человеком, которого она хорошо и близко знает, и не оставляла ему никакой возможности вести себя как-то по-другому. Точно так же и Катя. Спрашивая, долго ли он знает ее мать, она как будто подразумевает, что они-то знакомы очень давно, может быть, всю жизнь. Поэтому все эти вопросы естественны и предполагают честный и прямой ответ. Да, и еще. С этими прекрасными женщинами невозможно уйти от ответа, невозможно притвориться, сыграть. Они обе как будто видят его насквозь. Видят его глубоко спрятанное нутро, то, которое Степа сам не всегда понимает.

Катя смотрела на него прямо, и он невольно залюбовался ее чистым и правильным лицом. А если бы она была некрасива, он бы точно так же поддавался ее обаянию? Или красота – это часть обаяния? Главная часть, путающая, сбивающая с толку. А может, наоборот – девушка так хороша из-за того внутреннего света, который в ней есть?

– А ты сам не хочешь ничего людям сказать?

– Я? – удивился Степа.

– Ну да. Как представитель творческой интеллигенции, москвич.

– Я не москвич, – просто ответил Степа. – Я там не прижился.

– Ну, значит, как местный, который уехал в Москву, там не прижился и приехал обратно, – засмеялась Катя. – Всё равно. Ты из другого мира, людям интересно. Они хоть и не для этого сюда собрались, но всё равно. Ты ведь что-то думаешь обо всей ситуации в стране, в мире?

Степа помотал головой. Все вопросы без ответа. Нет, ни на один вопрос он ответа не знает. Всё надо начинать сначала. Всё, что было раньше, – мимо. Либо – пройденный этап. Теперь, когда он увидел другую жизнь, он туда уже не вернется. И из той своей прошлой незадавшейся жизни говорить что-то людям, которые от отчаяния вышли на площадь, чтобы добиться – неизвестно от кого – какой-то правды, он не может.

– Что? Пойдешь? Выступишь?

– Нет. Я не знаю. Ничего не знаю вообще.

Катя усмехнулась, не зло, с пониманием.

– Ладно!..

Степа хотел еще что-то сказать, но услышал сигнал телефона в кармане, увидел, кто звонит, и отошел в сторону. Вера… Его Вера. В неожиданный момент она позвонила. Когда он чуть было не сказал сам себе, что рядом с этой удивительной девушкой мир кажется другим.

– Степка! Ты где? Я приезжала, на двери какая-то бумажка сорвана… Как будто было опечатано… Я позвонила соседям в дверь, они ничего не знают… Говорят, ты пил…

– Привет, – сказал Степа. Непонятно, как теперь разговаривать с Верой.

– Степик… Жалко, что тебя не было… Я скучаю… Приехала к тебе тогда, потом вся извелась – так с тобой хорошо… Хочу быть с тобой почаще…

– А муж? – спросил Степа.

– Степка, ну прекрати! – засмеялась Вера. – Что ты меня смущаешь! Муж – это муж! При чем тут муж? Я по тебе скучаю! С Арменчиком у меня всё хорошо. И слушай, я тут с таким трудом уговорила его… Сказала, что у меня с тобой ничего не было, что мы просто друзья, ну, знаешь, как бывает… Он сначала не верил, а потом поверил… Я умею его уговаривать… – Вера коротко хихикнула.

Степа вздохнул. Зачем он всё это слушает? Но это же Вера – его Вера… Она давно уже не его…

– Вера… я…

– Подожди! – прервала его Вера. – Я роль для тебя нашла. Сейчас тебе будет звонить женщина, имей в виду, там условия классные, денег куча, снимает какой-то внук, я забыла чей, или правнук, ну, в общем, какого-то режиссера. Арменчик говорит, что правнук ничего сам не может, еле ВГИК окончил, но денег ему нашли под фамилию, и будут там нормальные люди – и операторы – супер, и сценаристы. Снимет как-нибудь! Роль большая, денег куча, хорошие продюсеры, фильм точно раскрутят, так что не думай, соглашайся! Не отказывайся!

– Хорошо, – немного удивился Степа. – Почему я должен отказаться? Спасибо. Здорово. А когда позвонят?

– Да вот прямо сегодня и позвонят. Там практически всё уже у них утрамбовано, Арменчик так сказал, он один из четырех продюсеров. Нет только второго главного героя, ну, то есть теперь есть – ты. Они почему-то про тебя не подумали. Ты же нигде не светишься, никуда не ходишь, как-то выпал из поля зрения. Кто-то вообще думал, что ты уехал в Голливуд…

– Да, – кивнул Степа, как будто Вера могла его видеть. – Почти в Голливуд.

– Почти? – хмыкнула Вера. – Куда? В Индию, что ли? В Болливуд?

– Да нет…

– А ты где?

– К родителям поехал…

– Не изменяешь мне?

Степа промолчал. Как ответить? Он никогда не обманывал Веру, он вообще старается никого не обманывать. Но сейчас – как сказать? Разве он может ей изменить, если она теперь чужая жена? Какая-то странная правда получается…

– Степик, Степик, всё, не могу больше говорить, – заторопилась Вера. – Целую! До скорого! Умираю хочу тебя видеть! Зря даже я к тебе приехала – всё теперь, не отвяжешься от меня! – Вера, смеясь, несколько раз почмокала в трубку и сама отключилась.

Степа, с силой выдохнув воздух, покрутил в руках телефон. Кто бы мог подумать, что эта милая девушка, похожая на только-только выросшего ребенка, с густыми пшеничными бровками, тугой чистой кожей, чуть неровными белыми зубками, наезжающими друг на друга, очаровательной улыбкой, так просто крутит мужчинами, так легко и весело изменяет мужу… Степа видел, как Катя обернулась на него, ища его глазами, но на телефоне высветился незнакомый номер.

– Степан?

По равнодушно-напористому голосу женщины с первого слова можно было догадаться – киношный ассистент. Они всегда так разговаривают, уверенные, что артисты в любой момент подхватятся и побегут к ним на пробы. Возможно, со звездами они говорят по-другому, но Степа – не настоящая звезда, несмотря на свою известность.

– Да, я.

– Смотрите… Есть роль для вас. Армен Геворкович велел вам синопсис прислать. Напишите мне свой электронный адрес, я что-то его не нашла в базе.

– У меня нет адреса… – растерянно сказал Степа. – То есть я его не помню… В телефоне почты нет, и я сейчас не дома.

Ассистент выругалась.

– Что вы все как… Артисты!.. Как не с этой планеты… Ты ведь пьешь? – без перехода спросила она.

– Уже нет, – честно ответил Степа.

– Лицо мне сфотографируй и пошли.

– Что?

– Говорю, селфи прямо сейчас сделай и пошли. Хочу посмотреть, до чего допился.

– Да я не так уж пил, чтобы измениться… – пробормотал Степа. – Хорошо, пожалуйста… – Он потыкал пальцем, включил режим видеозвонка. – Вот так можно разговаривать.

– Зубы покажи! – хмыкнула ассистент. – А то вы после запоев без зубов приходите, оставляете их на пьянках, бутылки зубами, что ли, открываете, не знаю… И еще требуете за счет кинокомпании срочно зубы себе вставлять. Сейчас вон только виниры заказывали диве одной, которую взяли не глядя, а она пришла на съемки красивая и беззубая… Сиськи свои выложила, а ни одной согласной больше не выговаривает. Так, не вижу зубы твои, улыбайся, ну-ка… Ладно, вроде с зубами нормально. И вообще так ты ничего, молодец, держишься, а говорят – сильно пил… А ты где? Снимаешься, что ли? Народу столько вокруг…

– Это митинг, – ответил Степа.

– Против правительства? – быстро спросила ассистент. – Ты что там делаешь?

– Я так, зритель.

– А, ну ладно! А то у нас продюсер не любит, чтобы артисты светились в каких-то политических передачах и скандалах. Наболтаете по глупости, потом трудно людям объяснять, которые деньги дают, что у артиста мозгов нет, он говорит, просто чтобы язык разминать и воздух сотрясать. Так, ладно, это к тебе не относится.

– Можно прочитать сценарий?

– Пожалуйста, говори, куда послать. И зачем вообще тебе его читать? Какая тебе разница? Синопсис я могу прислать, там полторы страницы. Сейчас в сообщении скину. А деньги хорошие, точно. Сумму назвать не имею права, приедешь – скажут, но очень много денег.

– Я хочу целиком прочитать, – сказал Степа. – Или расскажите, какая у меня роль.

– Конечно, давай я тебе расскажу. Ты радуйся, кстати, тебя утвердили сразу же. Я сейчас скажу, что ты не в запое и вполне так себе выглядишь…

– Расскажите, – повторил Степа.

– Хорошо, редактор сейчас тебе перезвонит. Мое дело посмотреть, что у тебя с лицом, и переговорить с тобой.

К нему подошла Катя и вопросительно взглянула:

– Всё в порядке?

Степа улыбнулся и пожал плечами. Когда девушка, похожая на светлого ангела, который попал в такую ситуацию, что ему пришлось временно снять крылья, надеть джинсы и бороться с несправедливостью мира каким-то другим путем, более земным и внятным, ангела, который стал беззащитным, потому что не может взять и улететь из этого неправильного мира к себе, в свою прекрасную даль, где нет войн и нищеты, болезней и предательства, когда такая девушка спрашивает, всё ли у тебя в порядке, как ответить? Пока она не подошла и не спросила, может быть, и не было в порядке. Но от этого взгляда и улыбки что-то словно проворачивается внутри и встает на место.

– Степа, привет! – Редактор, которая перезвонила сразу же, разговаривала, одновременно куря, слышно было в трубке, как она затянулась. – Ты слушаешь меня? Я Евгения, я работаю только на успех, мне сказали, ты хочешь узнать, о чем такой дорогой фильм. Вообще-то я бы на твоем месте таких вопросов не задавала. Деньги огромные. Лучше спроси, сколько заплатят.

– Я же не знаю пока, за что заплатят, – проговорил Степа.

Катя осталась стоять рядом, но слушала, как Елизавета спорит с каким-то мужчиной, который всё же вышел на сцену и разговаривал, постоянно обращаясь к стоящим перед ним людям: «Я правильно говорю? Я всё правильно говорю?»

– За что!.. – хмыкнула редактор. – История – супер! Мелодрама с элементами комедии, триллера, фэнтези, в общем всего, что пипл любит. Так, чтобы набить рот попкорном и забыть, как жевать.

– Можете коротко рассказать?

– А ты что, читать не умеешь? Я хотела выслать тебе синопсис. Ну, хорошо. Мне так даже проще. Заодно всё объясню. Короче, есть главный герой, это не ты. Очень богатый, живет не в России. Вообще всё действие происходит на далеком острове, где всегда лето. Это красиво. У него есть жена, не старая еще, и трое детей. Живут, как в раю, – это мечта всех теток, жить на острове, где ничего делать не надо. А у него есть девушка. Девушка беременная, решает рожать, но он не хочет, у него хорошая семья. А она уперлась – хочу рожать. Это понравится всем молодым, которые хотят увести состоятельного человека и родить ему сына. Понимаешь, надо же рассчитывать на аудиторию!.. Что я тебе объясняю… Короче, этот дядя, ее любовник, находит одну таинственную старушку, которая берется всё исправить. Это неожиданно и смешно. И эта старушка посылает к девушке своего садовника. А садовник – это ты. Ты ее должен укусить, чтобы она стала вампиром.

– Что? – Степа подумал, что ослышался.

– Это ж модно! Все уже десять лет смотрят «Сумерки», сколько ни пытались наши снять серьезно про вампиров, не получается, а у нас получится. А с тобой в главной роли это будет еще и смешно. Будешь говорить своим голосом, уже решено. Очень красивый вампир, который букву «с» не произносит, сюсюкает. Полная ржака.

– А дальше что?

– А-а-а-а, интересно, правда? Вот и мне нравится!.. Ни на что не похоже! Рейтинги будут! Первое место в тренде! Народ у нас тупой, деградировал, ему только такое надо. Так, слушай. А дальше всё просто – значит, у вас много секса, за это хорошо заплатят, не переживай, и снимем красиво, это все любят. Во время секса ты ее кусаешь, она становится вампиром, кусает своего любовника, главного героя, он кусает жену, она – своего любовника, охранника, и всех троих детей. Одна девочка вырывается и пытается убежать, но с острова никак не убежишь, она живет теперь как бродяжка, и ее найти не могут. Постепенно все на острове перекусали друг друга и стали вампирами, кроме этой пятилетней малышки, она осталась обычной. У нее есть кошечка, белая, очень трогательно. И вот – слушай, слушай, финал – это самый прикол! Девочка сидит на пустынном пляже, у океана, рядом кошечка на песке. Девочка рисует пальцем на песке ангела. А тут подходишь сзади ты, садишься с ней рядом. Просто сидите!.. Океан, два красивых человека – девочка, как ангелок. И ты со своей неземной мордой. Ты прости, Степ, это твой козырь. И вот сидите, музыка, композитор у нас итальянский, самый лучший, и ты наклоняешься и кусаешь ее за шею. А кошка поворачивается – и глаза у нее красные! Кошка-то тоже вампиром была! Только не кошка ее укусила, а ты! Финал – на унос! Все рыдать будут!

Степа, отойдя в сторону, где не было людей, молча слушал. В сквере, который начинался от края площади, было уже много полностью облетевших деревьев. Желтые листья задержались на высоких березах, когда-то посаженных ровными рядами. От каждого порыва ветра листья летели и летели, создавая непрерывный золотистый вихрь.

– Ну, так, ладно, ты в Москве? Приходи через час.

– Я не в Москве.

– Значит, садись в самолет, в машину, в поезд – куда надо – и чтобы к вечеру был. Всё, нам сегодня договор с тобой подписывать. Тебя утвердили.

– Как могли утвердить без моего согласия?

– А ты говорящий! – усмехнулась редактор. – А ведь про тебя все говорят, что нет. Ладно, сорри, всё, Степ, ты согласен, ни один дурак не откажется от таких денег. Я тебе не имею права озвучивать, но я бы за такие деньги до Кремля ползла бы голой по асфальту.

– А где вы живете? – спросил Степа.

– Что? – не поняла редактор.

– Откуда надо ползти?

– Из Бирюлёва, Степ! Это в переносном смысле, не надо всё так буквально понимать. Ой, артисты… Зачем вам мозги?

– Я не буду играть это, – сказал Степа, слушая себя как будто со стороны.

– Что? Не понимаю, что говоришь.

– Я не буду играть эту роль.

– Ты не услышал, что ли, сколько заплатят? Ты за смену будешь получать столько, сколько у меня зарплата за год. Ты понял меня?

– Понял. За это можно проползти голой по асфальту от Кремля до Бирюлёва.

Редактор стала смеяться.

– Слушай, ты классный. Какое у тебя смешное «з-с»!.. Это же будет просто прикол! Супер, супер!

– Я не буду сниматься, – повторил Степа.

– Ерунды не говори!

– Это муть. Я не буду играть в таком фильме.

– Ты дебил, Степа? Все говорят, что ты самый красивый дебил из всех дебилов нашей страны. А у нас страна дебилов, поэтому конкурентов у тебя много. Но физиономии такой больше ни у кого нет, поэтому тебе предлагают за нее деньги. За такие деньги маму родную можно продать, а он, видишь ли, ломается!..

Степа выключил телефон. Наверно, он поступил правильно. Невозможно так жить. Сниматься в фильмах-однодневках, жить этой мутной славой, бояться ее потерять, ждать очередного приглашения… Что ему предлагают играть? Они на самом деле думают, что ему всё равно и за деньги он будет играть любое? Но ведь так многие поступают…

– Что? – Катя взглянула на него.

– Отказался сниматься в фильме, – ответил Степа. – За большие деньги.

– Молодец! – засмеялась Катя. – А почему?

Степа пожал плечами.

– Муть, бред. И роль уродская. Зачем?

– Не нравится роль?

– Не нравится. Но не только в этом дело. – Степа взглянул на Катю. Сможет ли он найти правильные слова, чтобы объяснить ей? Вот и ассистент сейчас сказала, что он самый красивый дебил в стране. – У меня, правда, заработка никакого нет. Но это ничего не меняет.

Катя с интересом и симпатией смотрела на Степу.

– Какой ты… интересный… Слушай… У меня есть две хорошие идеи, два проекта… Без денег пока, к сожалению… Но я как раз хотела найти себе помощников, товарищей, не знаю. Мы с подругой всё это придумывали, но она очень некстати вышла замуж, и муж не хочет, чтобы она таким занималась, подруга порыпалась и сдалась, семья важнее. И я теперь делаю всё сама, а это нереально. Меня ни на что не хватает. Ну и вообще – один человек такое не можешь вытянуть.

– А что надо делать? Что ты сама делаешь?

– Я учусь на историческом в магистратуре, раньше думала – пойду в аспирантуру, но вряд ли. Поняла, что хочу громко говорить, а не диссертацию писать.

– Громко говорить? – не понял Степа.

– Высказываться, – засмеявшись, пояснила Катя. – Мы с подругой написали сценарий, собирались ездить по стране, снимать погибающие, пустеющие города, поселки, мы успели съездить в три города, но это только начало, для фильма это ничто. Я – ведущая, сама хожу по всем развалинам, подруга меня снимала. А мне не нравится мое лицо.

– Почему? – изумился Степа. – Хорошее лицо.

– Правда? – засмеялась Катя. – Ладно. Но я хочу, чтобы было другое лицо. Или еще одно. Я думала о пожилом человеке, из другой эпохи, но это было бы очень грустно. А мне хочется, чтобы мы говорили о плохом, но искали выход, чтобы было позитивно. Сейчас покажу тебе кусочек того, что мы сняли… – Катя стала искать в телефоне видео, но подняла голову, потому что у сцены раздался какой-то шум. – Подожди… Что там такое? Пойдем-ка! Там, кажется, кто-то собирается скинуть маму со сцены. А охранники, как обычно, на перекуре…

На сцене разгоралась ссора. Полный молодой человек в мятом светло-голубом пиджаке, ярком клетчатом шарфе, накинутом поверх пиджака, надвигался на Елизавету с микрофоном, скандируя без остановки: «До-лой! До-лой! До-лой!» Второй мужчина, тоже очень молодой, стройный, высокий, с другой стороны сцены, как будто не обращая внимание на то, что происходит, пытался громко говорить, обращаясь к жителям:

– Пока вы сами не поймете, что так жить нельзя, что наш город вымирает, что всё, что делается – это напоказ, а на самом деле молодые люди уезжают в Москву, растворяются там, ничего не находя, просто существуя, ничего не производя, учась несуществующим профессиям, работая никем, перепродавая китайские товары, теряя себя…

– Интересно говорит, пойдем поближе, – проговорила Катя. – И маму надо как-то оградить от того психа… Где же охрана? Хотя я думаю, этот нарочно отвлекает внимание, не хочет, чтобы слушали того, кто так здорово говорит… Подожди… Я же его знаю! Это учитель! Надо же… Он у нас в одиннадцатом классе историю преподавал, только что пришел, после университета… Это Алексей Горин, Алексей Юрьевич, точно! И я видела его в Сети, он ведет интернет-передачи, я еще думала: как же его до сих пор из школы не поперли?

Елизавета отодвинула полного молодого человека, подошедшего совсем близко к ней, и с силой выдернула из его рук микрофон, в который тот так толком ничего не сказал. Мужчина не ожидал такого и микрофон выпустил. Подоспевшие охранники вскочили на сцену и стали его оттаскивать. В толпе стали кричать: «Произвол!» Елизавета покачала головой и велела охранниками оставить того в покое. Полный молодой человек отряхнулся, быстро подошел к краю сцены, крикнул еще раз «Долой!» и сам сбежал со сцены. Елизавета подошла поближе к Горину.

– Чем-то на тебя похож… – проговорила Катя. – Не такой расписной красавец, как ты, конечно. Так повзрослел! Когда пришел к нам преподавать, я была в одиннадцатом классе, так мы целый месяц не учились. Девочки с ума сходили, все в него влюбились, красились, наряжались на уроки. Но он пришел уже женатый… Что мама делает? – Катя приподнялась на носочки. – Давай проберемся вперед…

Елизавета, подойдя к Горину, стала хлопать ему, держа свой микрофон под мышкой. Алексей от неожиданности перестал говорить.

– Говорите, продолжайте, – широко улыбнулась Елизавета. – Вы абсолютно верно всё говорите, Алексей… Юрьевич! Я правильно называю вас?

Тот кивнул. Елизавета сказала в микрофон, который она отобрала у полного молодого человека:

– Пользуясь случаем, приглашаю Алексея Горина на работу в администрацию.

– Я учитель, – быстро ответил Алексей.

– Учитель и политический блогер, ведь так? – улыбнулась Елизавета. – И радеете за простых людей. Они пришли вас слушать. Вы же один из инициаторов митинга?

Алексей, чуть прищурившись, кивнул.

– Смелее, Алексей Юрьевич, митинг санкционирован, проблем у нас и в городе, и в районе, и во всей области много, коррупция, незаконный снос домов…

– Муж ваш сносит! – крикнул кто-то из толпы.

– Бывший муж, – уточнила Елизавета. – А у меня в команде не хватает как раз таких людей, которые приходят во власть не за тем, чтобы как можно больше наворовать, а тех, кто на самом деле что-то хочет сделать для людей. Мне, правда, вчера самой намекнули, что я не вечная и что если я буду продолжать в том же духе, то со мной разберутся, но я буду продолжать в том же духе, надеясь на поддержку народа. Давайте договоримся так: все ваши требования, просьбы, недовольство, проблемы вы изложите по пунктам…

– Книга наберется, многотомник, Елизавета Сергеевна, – усмехнулся Горин.

– Значит, принесете мне многотомник, Алексей, – спокойно кивнула Елизавета.

– Не получится! Не купишь! – опять крикнул тот же голос.

– Вас – того, кто сейчас отвечает мне, – тоже приглашаю к сотрудничеству, – сказала Елизавета. – Хотя вы так и не решились показаться.

– Есть проблемы, которые не решаются при капитализме, которые вы зовете «рыночными отношениями», стесняетесь называть вещи своими именами, – проговорил, чуть краснея, Алексей. Видно было, что он волнуется.

– Я – не стесняюсь, но вы же образованный человек, учитель, и вы понимаете, что теория – это не догма. И то, что казалось невозможным сто пятьдесят лет назад, когда создавалась теория, сейчас видится по-другому.

Алексей энергично покачал головой.

– Приходите, поговорим, – опять улыбнулась Елизавета.

– Народу не разговоры из пустого в порожнее нужны, а действия! – ответил Горин.

– Да! Правильно говорит! У нас воды горячей с августа нет! – крикнула какая-то женщина.

– А у нас крыша течет! Нас переселили в аварийный дом, а наш был нормальный! – раздались еще голоса.

– Мне зарплаты хватает только коммуналку оплатить!

– В институте взятки за экзамены берут! В школе ничему не учат!

– К хирургу не попасть! Один кардиолог в городе непьющий, ему восемьдесят три! В больнице ни мест, ни лекарств!

– Педагоги – нищенствуют! – вразнобой кричали люди.

Елизавета спокойно слушала их, не прерывая, не отвечая. Потом сказала, обращаясь подчеркнуто к одному Горину:

– Алексей, если вы будете призывать к свержению существующего строя, я подчеркиваю – к свержению, не к постепенному изменению к лучшему…

– Как можно изменить к лучшему то, что недра и богатства земли, заводы, построенные при народной власти, земельные угодья принадлежат единицам, а миллионы прозябают, потому что у них теперь ничего нет? – прервал ее Алексей. – Вы, Елизавета Сергеевна, знаете такой способ?

– Я знаю способ сделать так, чтобы в моей области не было нищих, бездомных и обездоленных. Пока я жива и пока я на этом месте, я буду с утра до вечера заниматься только этим…

– Никто тебе не верит!.. – крикнул тот же голос из толпы.

– Хорошо, – кивнула Елизавета. – Правильно делаете, что не верите власти, пока плохо живете. Поддерживайте меня, говорите о том, что плохо, не сидите со своими проблемами, помогайте их решать… Я договорю, Алексей. Если вы будете открыто призывать к свержению строя, вы окажетесь так или иначе изолированным – на время или навсегда – от… – Елизавета подыскала слова, – …тех людей, о которых вы так заботитесь. Я ведь четко выражаюсь? И не я вас изолирую. Давайте так. Вы приходите в понедельник ко мне…

– В понедельник у меня семь уроков и два дополнительных в школе, – сдержанно сказал Горин.

– Значит, приходите после девяти уроков ко мне, я всегда на работе до позднего вечера. Приходите без записи на прием в семь, я буду вас ждать.

Елизавета сошла со сцены, за ней сбежали три охранника, которые некоторое время назад пробрались на сцену и по краям.

– Что думаешь? – Катя посмотрела на Степу. – Вот она моя мама, я ее люблю. И я не знаю, правду ли она говорит.

– Я думаю, что правду, – просто ответил Степа. – И я… не знаю, как сказать… Я не знал, что есть такая жизнь.

– Какая?

– Вот такая, как здесь. Я не думал о чужих проблемах, думал только о себе, о ролях… Как-то там, в Москве, всё казалось по-другому…

– Думаю, дело не в Москве, – улыбнулась Катя. – Я тоже живу в Москве, пока учебу не окончила.

– А потом?

– Потом не знаю. Для того, что я делаю, совсем не обязательно жить в Москве. Как, в принципе, необязательно всем жить в Москве, страна огромная, а люди на самом деле едут и едут из родных мест, городов и поселков в Москву. Мам! Мы здесь! – Катя махнула рукой Елизавете, которая стояла у автомобиля, окруженная охранниками, не пускавшими к ней людей. – Так странно видеть маму в таком качестве. Я до сих пор, если честно, не привыкну, что это всё не шутка, что она руководит всей областью. Мама – хороший музыкант. Из-за меня не сложилась ее музыкальная судьба. И вот так всё повернулось…

Елизавета цепко посмотрела на подошедших к ней вдвоем Катю и Степу.

– Ну что, Степ, я же говорила тебе!.. – Она подмигнула Степе, не очень весело улыбаясь.

– Что говорила? – спросила Катя.

Елизавета только махнула рукой и села в машину. Уже оттуда спросила:

– Вы едете?

Катя посмотрела на Степу. Тот в нерешительности кивнул. А куда ему сейчас деться? Поехал за Елизаветой как во сне. Вообще жил последние месяцы как во сне. Месяцы или даже годы. И дело не в пьянке. Не такой уж он и пьяница. Дело в другом. Иногда так бывает. Словно спишь годами, не анализируя, не понимая, не думая, идешь себе и идешь. А потом, столкнувшись с неприятностями, волей-неволей начинаешь думать. И начав, остановиться уже не можешь.

Катя уселась сзади с матерью, Степе пришлось сесть вперед. Елизавета взяла дочь за руку.

– Мам, – Катя чуть отодвинулась от Елизаветы, но руку отнимать не стала, – зачем ты людям обещаешь то, что не сможешь выполнить? Тебе самой ничего не принадлежит. А те, кому всё принадлежит, ни куска своего не отдадут.

– У людей должна быть надежда, Катюша. Без надежды жить невозможно.

– Но ты же их обманываешь.

– Нет. Надежда – это тоже часть реальности. Ты просто пока не понимаешь. Реальность – это не только то, что вокруг, но и то, что у нас в голове. Все мировые религии это, по сути, иллюзорный мир.

– Ты предлагаешь жить в иллюзиях? – усмехнулась Катя.

– Нет, Катюша, я предлагаю жить в надеждах, это разные вещи. Часть надежд может даже осуществиться. Горин, кстати, передергивает, хотя и очень умный парень. Уперся – пока у нас капитализм, ничего вообще не будет. Вон в Швеции на самом деле как хорошо люди живут! Мне просто с тем человеком не хотелось соглашаться, уж больно глупо он выступал.

– Мы не в Швеции, мам, ты же сама сказала. И как в Швеции у нас никогда не будет. Там, кстати, самый большой процент самоубийств в Европе. Плохо живут на юге Европы, а вешаются на севере. Почему?

– Потому что жизнь гораздо сложнее, Катюша, чем она кажется в двадцать пять лет, – улыбнулась Елизавета.

– Мне двадцать три года пока, мам.

– Тем более.

– Ты не знаешь, сколько мне лет?

– Я округляю, не бесись. Себе до тридцати пяти, тебе вот так…

Степа, повернувшись назад на переднем сиденье, смотрел на мать и дочь. Да, похожи. Но чем-то очень важном – совсем разные. Сейчас ему было немного стыдно, и трудно было понять, что случилось с ним вчера, как, почему его повлекло к Елизавете… Или не повлекло, просто она так захотела, а он поддался на ее удивительное обаяние, в обеих этих женщинах – что-то бесконечно манящее, неуловимое, какая-то женская загадочная сила, которой не поддаться не возможно. Это ведь было вчера? Как будто прошел месяц или больше, столько событий произошло, столько мыслей, новых, непривычных, появилось в его голове.

– Что, Степа, делать дальше думаешь? – совершенно буднично спросила его Елизавета, как будто о чем-то простом.

Степа растерялся. Это самый сложный вопрос, который можно было ему задать. Если человек учился четыре года, получил диплом, вроде бы начал работать, сниматься, встретил девушку, купил квартиру, а потом всё вдруг у него в жизни затормозило, забуксовало и полетело, в конце концов, в тартарары – всё быстрее и быстрее, одно за другим, неостановимо, и не осталось ничего, и всё надо начинать с начала – вообще всё… Как он может сказать, что он думает делать? Начинать жизнь с начала.

– Степа будет лицом моего проекта – документального фильма, – сказала Катя. – Люди ему поверят. Мне тоже верят, конечно, но у Степы такой вид…

Женщины стали смеяться, и это было совершенно необидно, Степа тоже засмеялся. А что тут плохого, если ему люди верят? Он это и так знает. Он и не пытается никогда никого обманывать – у него не получится, даже если он и захочет.

– О чем твой фильм, Катюша? – поинтересовалась Елизавета, отсмеявшись. – Расскажи, а то как-то, знаешь, странно – я знаю о тебе меньше, чем незнакомые люди.

– Про умирающие города, мам.

– Катюша, ты уверена, что людям нужна такая правда? – вздохнула Елизавета.

– Мам, ну нельзя же спрятаться и ждать, пока мы все умрем!

– А мы и не умрем, Катюша. Просто ты предлагаешь с утра до вечера говорить о том, как все плохо. В любые времена можно говорить о том, что все плохо.

– Я считаю, что в жизни много несправедливого, мам, и пытаюсь это исправить. Социальное неравенство…

– Несправедливость и неравенство, – мягко остановила ее Елизавета, – главный закон жизни вообще, Катюша. Равенства нет в природе, равенства нет среди животных, равенства нет среди людей. Вот Степа красивый и добрый. А Вадик – мордастый и злой. А учились в одном классе. И судьбы у них разные. Степа – киноартист, сидит без денег на переднем сиденье автомобиля губернаторши… Сидит Степа и не знает, куда ему ехать. Куда везут, туда и едет. А Вадик всё знает, хотя мозгов у него мало, а совести нет совсем. Вот какая сложная задача со многими неизвестными и переменными. А ты говоришь – равенство.

– Мам, ты упрощаешь.

– Я к шутке свожу, Катюша, иначе можно завыть от тоски и выть до того, как смерть придет.

– Тебе-то что выть, мам, ты губернатор… – сдержанно ответила Катя.

Елизавета хмыкнула:

– Не оставляешь за мной права думать о том, как плохо живут люди?

Катя пожала плечами:

– Я тебе, мам, как человеку верю. А как губернатору – нет. Не обижайся.

– А ты, Степа? – улыбнулась Елизавета и тронула Степу за плечо, хоть он и так смотрел на них вполоборота. – Ты мне веришь?

Степа кивнул, потом подумал и сказал:

– Я не знаю. Если задуматься – не знаю. А так – верю.

– Прекрасный ответ! – засмеялась губернаторша. – Так и надо. Люди идут за тем, кому верят, не думая. И в любви, и в политике.

– Мам… как ты всё умеешь перевернуть… – Катя покачала головой, еще отодвинувшись от нее. – Я теперь понимаю, почему тебя на это место поставили. Кроме всего прочего.

Машина тем временем заехала во двор губернаторского дома.

– Я всё жду, – продолжала Катя, – что кто-то из моих однокурсников выложит в Сеть то, как на самом деле живет моя мать.

– Ты по-прежнему никому не говоришь, что я губернатор? – хмыкнула Елизавета и подмигнула Степе. – Видишь, как у нас всё непросто…

– Хорошо, мама, – серьезно ответила ей Катя, – что фамилия у нас такая обычная, к счастью, Стрельцовых – полная страна. Не бежать же мне было, не рассказывать в учебной части и вообще всем – смотрите, вот моя мама…

– А что ты пишешь в личном деле, кстати? – спросила Елизавета, смеясь.

– Мама – музработник в садике. Кто это будет проверять?

– Видишь, Степа, как это плохо, когда дети стесняются своих родителей, – улыбнулась Елизавета, вылезая из машины.

Охранник открыл ей дверь и протянул руку, она шутливо хлопнула того по руке. – Сама прекрасно выйду, спасибо! Рано еще меня из машины вытаскивать, боков таких не наела. Молодая и легкая, да, Степ? – Она опять подмигнула Степе.

Степа кивнул. Крайняя неловкость, которую он почувствовал некоторое время назад, поняв, что ему очень сильно нравится Катя, не покидала его. Степа никогда не был влюбчивым, скорее, наоборот. Все девушки, которые ему нравились, появлялись в его жизни постепенно и оставались там надолго. И было-то их – всего ничего. Вот как Вера, которая снова звонит… Степа достал телефон и отошел подальше в сторону.

– Степик, что такое? – Вера говорила с ним так, как будто они никогда не расставались и она оставалась ему самым близким человеком на земле – ведь именно так он думал, когда жил только Верой, забывал звонить родителям, не приезжал к ним больше года. – Мне сейчас сказал Армен, что ты отказался сниматься. Ты, Степик, – четко произнесла Вера каждое слово, – отказался сниматься? У Армена? Ты с ума сошел? Там такие деньги, что мы с тобой можем поехать на Бали, на Мадагаскар – куда угодно. Я уже всё придумала, как это сделать. Возьмем двух моих подружек, он отпустит нас на недельку, и мы с тобой…

– Зачем? – спросил Степа, сам удивляясь тому, что он говорит.

– Что «зачем»? – не поняла Вера.

– Зачем нам ехать на Бали?

– Ты пьяный? А-а-а-а… Ты пьяный! Ничего не соображаешь… Так, слушай, радость моя, ты прекращай пить, собирай голову в кучу, руки в ноги и дуй на Белорусскую. Я тебе адрес сейчас еще раз скину, куда ехать. Деньги есть на такси? Если нет, я переведу. От таких предложений не отказываются, Степа. Я так старалась ради тебя. Роль шикарная.

– А сценарий – дерьмо? – спросил Степа.

– Степка, да ты что?.. – засмеялась Вера.

Степа, услышав ее знакомый переливчатый смех, на секунду замялся. Он правильно всё делает? Ведь это Вера, его Вера, с которой ему хорошо всегда… Вера, которая его предала, сама бросила, но сама и вернулась… А роль – это всего лишь роль… Работа… Не нравится… Мало ли кому какая работа не нравится… И плохой фильм – ну и что… сыграл – забыл… Кто потом вспомнит… А он не будет побираться, выкупит квартиру или заплатит за новую, снимать будет, как многие… Матери поможет…

– Я… не знаю… – пробормотал Степа.

– Вот, молодец, слышу, что собираешься с мыслями. Степик, Степик, – быстро и горячо зашептала Вера, – я просто с ума схожу без тебя, не представляешь, Арменчик – он хороший, но это всё не то… Степик, так хочу тебя… Слышишь меня? Ты же мне не изменяешь, правда? Ждешь меня? Я знаю… Я так стараюсь ради тебя… Так тебя люблю…

Степа замер. Давно ему Вера не говорила такого. Приходить – приходила, но не говорила. И перед тем, как уйти, уже давно в любви не признавалась. А слово же имеет огромную силу.

– Любишь? – переспросил он.

– Да, люблю, конечно, глупый ты какой! Разве ты ничего не понял? Я же к тебе приходила только что… Ну что ты, что? У тебя кто-то есть?

Степа обернулся и посмотрел на двух женщин, которые, зайдя на большую террасу сбоку от высокого крыльца, стояли и разговаривали, глядя на него. Ведь не о нем они сейчас разговаривают? Елизавета пила горячий чай из большой белой чашки, Степа видел пар. Катя смеялась, значит, они больше не ссорятся. Как ответить Вере? Есть ли у него Елизавета? Есть ли у него Катя? Есть ли вообще всё это? Что происходит с ним в последние дни?

– Что ты молчишь? Степка!.. Не важно. Давай приезжай, всё забудем, всё начнем сначала.

– Ты хочешь, чтобы я снимался в этом фильме? – спросил Степа.

– Да, конечно! Что ты глупые вопросы задаешь?

– Почему?

– Почему – что? Степа!.. Деньги какие!.. И еще: если тебя сейчас забудут, потом вообще никуда не позовут, ты же знаешь эти законы!.. Был человек – нет человека! На звезду делают ставки. А на бывшую звезду – нет! Как тебя потом продавать? Пока ты еще – товар, хороший, качественный! И надо этим пользоваться! А потом ты будешь просроченным товаром. Что ты-то философствуешь? Вопросы он задает…Ты вообще где?

– У родителей, я говорил тебе…

– Ну, всё, хорошо, с родителями пообщался и давай дуй обратно.

Степа ждал, что Вера спросит, как они, но она только прошептала:

– Так, всё, не могу говорить, целую, люблю!..

Что в этом слове – «люблю»? Огромный другой мир, которого у него больше нет. Мир, в котором есть тепло и доверие, мир, который был у него раньше. А такого, как сейчас предлагает Вера, ему не надо. Даже если это и кажется со стороны легким помешательством. Степа огляделся. Надо, наверное, уходить. А здесь он что делает? Выбирает между губернаторшей и ее дочерью. Так вроде выбрал. Ему нравится Катя. Но мало ли кто кому нравится… Когда исчезло или разломалось всё, во что ты верил, на чем строилась твоя жизнь, как начинать всё заново? С чего? Где найти опору?

– Степа! – Катя помахала ему рукой.

Степа поймал ее взгляд. Что-то в нем было такое, что заставило Степу, уже вышедшего из двора, остановиться и пойти к ней. Если нет опоры внутри тебя, ищи ее в другом человеке, хотя бы временно… Или это и есть слабость? Степа снова остановился. Столько нового – впечатлений, эмоций и, главное, мыслей, обрушившихся на него в эти дни… Как это всё переварить? За что одно зацепиться, чтобы выйти из того тумана бессмысленности и отчаяния, в котором он был несколько месяцев?

– Ты что? Куда собрался? Сбегаешь из маминого дворца? – Катя сама подошла к нему, вопросительно взглянула в глаза.

Ведь это то, что подсознательно каждый ждет и надеется найти. Взгляд, который говорит больше слов. Взгляд человека, которому нужен и интересен ты сам, со всеми твоими проблемами, нерешенными вопросами, сложными ситуациями, слабостями, человека, который готов разделить с тобой тяготы и радости… А если у тебя сегодня одни сомнения и тяготы? Можно ли их навешивать на другого?

– Так, прогуляться хотел… Мысли покоя не дают…

– Хорошо, давай вместе прогуляемся.

Они двинулись по обочине дороги, идущей мимо огромного участка Елизаветы.

– Знаешь, – Катя взглянула сбоку на Степу, – когда я смотрела фильм Мазорова, я в какой-то момент даже перестала следить за сюжетом. Думала о том, что такое красота. Ты ведь не знаешь о том, какой обладаешь силой. Ее можно растерять. Но твоя красота – не только лицо. У тебя что-то такое есть внутри… очень ценное. А сейчас я чувствую в тебе какой-то надлом. Но то, что временно нет ролей, – это еще не повод ломаться, Степ, уверяю тебе. Когда тебе столько дано, ты просто не имеешь права плохо распорядиться этим своим богатством. Понимаешь? Рождается человек, которому от рождения дано больше, чем другим.

– Что мне дано? – пожал плечами Степа. – Человек как человек. Смазливый и глупый.

– Да уж, конечно! – засмеялась Катя. – Нет. Свой талант нужно знать и правильно… – Она чуть замялась.

– Продавать? – вздохнул Степа.

– Я не мыслю такими категориями, хоть это и очень несовременно. Нет, не продавать. Правильно распоряжаться им. Ты не имеешь права разбрасываться собой. Если люди, замирая, смотрят просто, как ты идешь, понимаешь? Как идешь, как смотришь, как улыбаешься… Мы не знаем, что это такое, почему, откуда… Это одна из тайн нашего мира. Почему так действует красота. Особенно если у человека внутри что-то есть. А у тебя – есть.

Степа пожал плечами:

– Мозгов мало.

– Хорошо, что ты сам это понимаешь, – засмеялась Катя.

Навстречу им шла семья с двумя детьми, лет пяти и восьми. Девочка постарше плакала, мать ей что-то выговаривала. Увидев Степу, девочка замедлила шаг, стала оглядываться, потом остановилась и подбежала к нему. Она хотела что-то сказать, но не знала, что. Просто стояла и смотрела на Степу, одновременно хмурясь, улыбаясь, вытирая мокрые глаза. Слезы катиться у нее перестали.

– Я ж тебе говорю, – негромко проговорила Катя.

Девочка осторожно потрогала Степину руку, как будто желая убедиться, что он настоящий. Степа присел перед ней на корточки.

– Это ты? – спросила девочка.

– Это я, – совершенно серьезно ответил Степа. – Как тебя звать?

Родители, обернувшись, стали звать девочку.

– Алёна, а ну-ка догоняй! Ты что там? – закричала мать.

– Алёна, – улыбнулся Степа, – хочешь, вместе сфотографируемся? У тебя же есть телефон?

Девочка молча протянула ему телефон, и он сделал совместную фотографию.

– Только веди себя хорошо, а то фотография исчезнет, – добавила, улыбаясь, Катя. – У меня так было однажды. Я со Степой сфотографировалась, а потом очень плохо себя вела и – всё, нет фото. А Степа со мной больше сниматься не хочет.

– Ага… – Ошарашенная, девочка убежала к родителям.

– А что ты делала? – заинтересованно спросил Степа. – Как себя вела?

Катя засмеялась.

– Себя попусту растрачивала. Не знала, что встречу тебя.

– Ты меня встретила? – искренне спросил Степа.

– А ты считаешь, еще нет?

– А… в каком смысле «встретила»?

Катя только улыбнулась. Степа смотрел на девушку, пытаясь понять, о чем она думает. Как она хороша и как рядом с ней спокойно. Не в том смысле, что хочется сесть и сидеть, а в том, что хочется взять ее за руку и идти вперед. И впереди есть дорога и свет. Если она рядом. Степа помотал головой. Странно. Это точно его мысли? Или он потихоньку сходит с ума?

– Ты что? – улыбнулась Катя. – У меня есть одна идея… Мне всегда хотелось снять такой фильм, и казалось это нереальным. А теперь я так не думаю. Есть мама и ее деньги, это звучит ужасно, но это же данность. Можно вообще у нее ничего не брать, как я обычно и делаю. Но на фильм я, пожалуй, возьму. У меня давно есть идея снять фильм о человеке, чей талант – доброта, совершенно бесполезное и невостребованное качество в мире, где правят алчность и корысть. Но с точки зрения вечности, ты понимаешь, это безусловная ценность, выше ее ничего нет. Бескорыстная доброта, в которой растворяются зло и пороки, которая над всем. Ты ведь будешь сниматься? Люди есть. Есть прекрасный оператор, есть профессиональный сценарист, который поможет мне со сценарием, выправит, если что, если я завралась…

– У тебя уже есть сценарий? – удивился Степа.

– И не один. Я давно пишу. И снимаю документальные короткометражки. Но художественный фильм – это совсем другое. Попробуем? Много денег не будет, сразу тебе скажу. Не про деньги затея.

– Я понимаю… – пробормотал Степа. Меньше всего он думал, что Катя как-то связана с художественным кино. – Ты же говорила про заброшенные города…

– Одно другого не исключает.

– Ты разве режиссер?

Катя улыбнулась.

– Когда сниму что-то стоящее, стану режиссером. Ты не задумывался, почему снимается столько мусора?

– Не знаю.

– Потому что вовсе не у всех, кто снимает фильмы, есть что сказать. А режиссер – это человек, который хочет и сможет сказать людям что-то очень важное. Можно снимать свалки или смешные до слез комедии, а говорить при этом про вечные ценности. А можно тужиться, ставить русскую классику и не сказать десятой части того, что было вложено в романы великими.

– Мне кажется, у тебя точно есть что сказать, – проговорил Степа.

– Еще бы! – хмыкнула Катя. – Просто мне для этого сценария был нужен совершенно необыкновенный актер. И мне мой замысел казался нереальным без такого человека. Вот он, стоит передо мной. Весь разорванный жизнью, неуверенный в себе и… совершенно прекрасный. Пока еще прекрасный. Парочка лет в таком раздрызге – и он тебя ничего не останется, понимаешь?

Степа неуверенно кивнул.

– Потрясающе! – Катя покачала головой, приложив руки к лицу. – Я больше не спрашиваю тебя, как ты оказался у мамы, я видела ее взгляд… Ладно, я потом тебя спрошу.

– Не спрашивай… не надо.

– Ладно. Давай так. Ты потерялся по жизни. Я тебя нашла. Если ты мне веришь, пошли вместе. – Катя протянула ему руку.

– Ты сейчас всё это серьезно говоришь?

– Более чем. Ты мне нравишься. Я вижу, как тебе плохо. Я знаю, что нам делать вместе.

– Но так не бывает… – растерялся Степа. – Как-то всё… как будто не по-настоящему.

– Бывает по-разному, Степа.

Степа осторожно взял Катину руку. Как-то это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– А если из фильма ничего не получится?

– С чего бы ему не получиться? – засмеялась Катя. – Когда есть ты. Будем создавать новую реальность, ту, которая пока есть только в моей голове. И люди благодаря тебе, поверят, что такое может быть. Понимаешь?

– А о чем будет фильм?

– Это комедия.

– Комедия?! Я не смешной.

– Ты смешной. И… – Катя замялась, подбирая слово, – хороший. И фильм будет смешной. О том, как добрый и прекрасный человек никак не может найти свое место в жизни именно из-за своей доброты. Когда человек смеется, он очень легко воспринимает заложенные в фильм мысли, если они есть, конечно. А у нас – есть. Заодно жизнь нашу всю покажем, всю ее изнанку, неправильности, несправедливости. Весь маразм и бессмысленную суету, которым будет противостоять наш идеальный герой со своей добротой и красотой.

Степа неуверенно пожал плечами.

– Смешной… Ты про мое «с», что ли? Это дефект речи… – Степа проговорил: – «Шла Саша по шоссе и сосала сушку…»

Катя засмеялась.

– Посмотрим, может, так и оставим и озвучивать тебя не будем. Всё, пошли к маме разговаривать о финансах. Хотя… – Катя остановилась, Степа тоже. – А давай попробуем сделать народный проект? Ты ведь популярный?

– Был…

– Ерунду не говори!.. У меня есть отличная идея…

Катя начала говорить, а Степа слушал ее, смотрел на чистое, правильное, такое хорошее лицо девушки, и ему снова показалось, что он знает ее много лет. Есть правильная красота, от которой становится скучно. А у нее такое лицо, на которое хочется смотреть и смотреть, всё время открывая для себя что-то новое. Степа стал слушать внимательнее. С виду и не скажешь сначала, что она такая умная и глубокая. Неужели ее на самом деле волнуют глобальные вопросы? Неужели есть такие женщины? Степа пока подобных не встречал.

Катя взглянула на него.

– Слушаешь?

– Да, конечно.

– Согласен?

Степа, улыбнувшись, кивнул. Даже если половина из того, что она говорит, – просто идеальная сказка. Даже если всё не будет так гладко и красиво, наверняка ведь не будет. Но это – цель, к которой можно идти, ради которой нужно жить, а не тухнуть в одиночестве, скребясь с кредитами на пустоту и со своим отчаянием.

– Я сегодня хочу уехать, с мамой всё равно не получится пообщаться нормально. Тем более, что ей нравишься ты. А мне это не нравится. – Катя засмеялась.

Степа кивнул.

– Давай все-таки я поговорю с ней насчет фильма, – продолжила Катя. – Посмотрим, что она скажет.

Катя легко взяла под руку Степу, и они так вошли в дом.

Елизавета, сидевшая за столом с сигаретой, быстро ее потушила.

– Мама!.. – Катя всплеснула руками. – Ты же столько лет не курила!..

– Закурила. – Елизавета, улыбаясь, смотрела на Степу. – Всё, прощай любовь, завяли помидоры?

Катя отпустила Степину руку.

– Ясно, я так и думала.

– Ничего ты не думала!.. – махнула рукой Елизавета. – То есть думала не то. Я про Вадика. Я мужа прогнала, Катя, и не о чем не жалею. А тебе понравился Степа, да? Так бери его.

Степа нахмурился. Все-таки он живой человек, зачем же так? Елизавета засмеялась.

– Мам, мне надо ехать, я хотела с тобой поговорить насчет одного проекта. Мне нужны деньги на фильм.

– Главную роль будет играть Степа? – ухмыльнулась Елизавета. – Ну ты, дочка, конечно… В общем, дочь своей матери. Да. Не зря же ты учишься и здесь, и там. Мастерская документального кино… Мне уже нашли, раз ты никак не соберешься рассказать. Молодец, дочка. Все успеваешь. Я уверена, что ты снимешь отличный фильм. Твой документальный фильм о женщине из аула должен получить премию на фестивале.

– Откуда ты знаешь? – нахмурилась Катя.

– Я не знаю, я надеюсь, – засмеялась Елизавета.

Катя растерянно добавила:

– Подожди, ты же еще сегодня утром ничего не знала о фильме…

– У меня было время. Я свое время даром не теряю, да и ты тоже, правда?

– А премия…

– Кать, – ласково прервала ее Елизавета, – мы в разных странах с тобой живем? Или в одной и той же? Могу я хоть чем-то помочь своему единственному ребенку?

– Помоги, – кивнула Катя. – Оплати работу операторов и съемочной группы нового фильма. Лишних людей я брать не буду, постараюсь всё по минимуму.

– Видишь, как хорошо, когда мать – губернатор… – потянулась Елизавета, улыбаясь. – А ты меня презираешь. Хочешь – учись, хочешь – фильмы снимай…

– Мам… – Катя с досадой отвернулась.

– Это к вопросу о несправедливости и неравенстве, Кать, – усмехнулась Елизавета. – Иногда мы находимся по одну сторону несправедливости, иногда – по другую. Когда-то я мечтала тебя повезти в Крым на целый месяц, это казалось несбыточной мечтой – когда ты была маленькой, я молодой, а жизнь впереди – долгой и трудной. Сейчас жизнь трудна по-другому, у меня куча слуг, если надо, они меня будут даже одевать, но в любой момент меня могут просто физически устранить. В моих руках огромная власть, а моя дочь живет в иллюзиях и идеальных мирах. И это, собственно, совсем не плохо.

Катя молча подошла к Елизавете и обняла ее.

– Я дура, мам. Прости меня.

– Ты хорошая девочка, Катя, и я рада, что ты именно такая. Иногда мне хочется вернуться в то время, когда тебе было пять лет, и у меня не было ни денег, ни морщин, ни власти, ни врагов, но это невозможно. Мы – там, где мы есть. А фильм твой будет про любовь? – спросила Елизавета без перехода, внимательно глядя то на дочь, то на Степу, который чувствовал себя крайне неловко.

– Про разное, мам, и про любовь тоже. И мне… надо сегодня ехать, к сожалению.

– Главное, чтобы любовь была не на одну ночь, – усмехнулась Елизавета. – Хорошо, уезжайте. Степа, ведь ты с Катей поедешь?

– Я просто поеду, – ответил Степа, удивляясь своим словам. – У Кати буду сниматься, если она так решит.

Елизавета потянулась.

– Ладно… Я подумаю, Катюха. Пока не знаю. У меня своих денег нет.

– Мам… – Катя нахмурилась. – Как у тебя нет денег? А зарплата? У тебя же огромная зарплата.

– И расходы огромные. А я не ворую.

– Зато вокруг тебя все воруют, – усмехнулась Катя.

– Не в мою же пользу, Кать.

– И взятки тебе не приносят…

– Приносят, некоторые. Вот Вадик, например, натурой платил. – Елизавета засмеялась, но больше никто не засмеялся. – Ладно, я вижу, что вы очень серьезные молодые люди и на такие темы шутить не собираетесь. Покажи мне сценарий, а я найду денег.

– Не думаю, мам, что твои знакомые толстосумы дадут денег на мой сценарий.

– Ты призываешь к свержению существующей власти?

– Да нет, конечно, – отмахнулась Катя. – Просто я хочу снять комедию о том, как мы живем. Но не глупую комедию, а умную и острую.

– Хорошо, – легко кивнула Елизавета. – В конце концов, у меня одна дочь, и она талантливее и прекраснее меня. Я должна ей помогать. Пусть у нее будет всё то, чего не случилось у меня.

– Мам…

Елизавета жестом подозвала Катю и обняла ее.

– Иногда мы сами создаем такие сложные ситуации, Кать, что оказываемся раздавлены ими. А выход очень простой – сказать себе правду, которую крайне трудно перенести в первый момент.

– Ты о чем говоришь, мам?

Елизавета поцеловала Катю и отодвинула ее от себя.

– О жизни, Кать. И о своих ошибках. Если бы я не делала ошибок, тебя бы на свете не было. Как с этим быть?.. Да, конечно, я дам денег, и деньги, конечно, у меня есть. Я не буду ревновать тебя к Степе, я тебе помогу. Уф… – Елизавета выдохнула и засмеялась. – Хорошо, что у нас с тобой такие легкие и светлые характеры, правда, Кать? Поэтому, в частности, нас любят мужчины. А вовсе не за красоту. Как полагаешь, Степа?

Степа, совсем растерявшись оттого, что сейчас услышал, кивнул.

– Не справиться вам без Василис Прекрасных и Премудрых, да, Степа? – смеясь, продолжила Елизавета. – Не случайно в русских сказках всем горемычным героям помогала умная и красивая женщина.

– Мы не в сказке… – пробормотал Степа.

– Это как посмотреть! – Елизавета подмигнула Кате. – Вот шел-шел ты по своей дорожке, петлял, кружил, спотыкался, падал, а потом – хоп! – и встретил меня. Я думала… Да неважно, что я думала. Ты дальше пошел и встретил Катюху. Она своими прекрасными глазами на тебя посмотрела, и ты за ней побежал. Беги за ней, Степа, Катюха плохого не насоветует, я тебе точно говорю. Даром что моя дочь. Чем тебе не сказка? На вертолете тебя увезли, другой мир показали – с медведями и ряжеными, в драке ты победил злого дракона, спас прекрасную царицу, царица тебя забрала в свой дворец, а тут и царевна у окошка сидит, тебя ждет, чтобы ты ее поцеловал…

Елизавета говорила так, что непонятно было – шутит она или говорит серьезно. Степа на всякий случай кивнул. Потом помотал головой. Хоть какое-то решение он должен принять сам? Потому что если начал думать, остановиться уже невозможно. Как будто он сидел в запертой комнате и даже не знал, что есть что-то, кроме четырех стен. А потом случайно открылась дверь, и он вышел наружу. И мир, с которым он столкнулся, оказался совсем не таким, как ему казалось со своего дивана. Это началось не вчера, конечно, раньше. Просто осознание приходило толчками.

– Сомневаешься? – усмехнулась Елизавета. – Правильно делаешь.

Катя молча слушала их разговор, и было непонятно по ее спокойному лицу, как она относится к словам матери.

– Я пойду. – Степа подошел к Елизавете, протянул ей руку.

Та, слегка недоумевая, пожала ему руку.

– Чудишь? Куда ты пойдешь?

– За машиной.

– А ты знаешь, сколько километров до нее? И как идти?

– Я посмотрел маршрут. Да, знаю, далеко. Но я дойду. Ходили же люди раньше. За день дойду.

– Упадешь.

– Упаду – встану.

Елизавета, прищурясь, смотрела на Степана.

– Звони, если что. Если помощь нужна будет.

– Позвоню, когда дойду. Спасибо тебе. – Степа хотел обнять Елизавету на прощание, но она сидела с прямой спиной, непроницаемой улыбкой и не двинулась ему навстречу. Тогда он, немного растерявшись, снова протянул ей руку. Елизавета, усмехнувшись, пожала ему руку, несколько секунд не отпуская, потом, резко высвободив свою ладонь, скрестила руки на груди.

– Иди, Степ, увидимся еще. Не теряй себя больше. Потеряешь – не найдешь.

Степа, кивнув, посмотрел на Катю. Та стояла рядом с матерью, прекрасная, непонятная, спокойная, и ни слова не говорила.

Степа вышел на дорогу. Постепенно распогодилось. Было холодно, но неожиданно солнечно. Хороший день, чтобы начинать новую жизнь. Или она уже давно началась, просто он не заметил? Степа посчитал, что если хватит сил, он должен к вечеру дойти до своей машины, часть пути преодолев на автобусе, который ходит два раза в день. Темнеет в семь, до темноты нужно успеть.

– Степа!..

Степан оглянулся. Меньше всего сейчас он ожидал увидеть Катю. Когда он уходил, она как-то так смотрела ему вслед… Значит, он не понял этого взгляда. Катя догнала его. На спине у нее был небольшой светлый рюкзак, густые каштановые волосы собраны в низкий свободный пучок у шеи, прическа эта ей очень шла.

– Далеко. Не дойдешь.

– Я дойду, – засмеялась Катя. – Не сомневайся.

– Хорошо. – Степа взял у нее рюкзак, оказавшийся довольно тяжелым.

Они шли молча. В свежем холодном воздухе пахло хвоей, прелыми листьями и еще чем-то невыразимо прекрасным. Степе отчего-то было так хорошо, что хотелось петь. Он взял Катю за руку, та взглянула на него, но ничего не сказала и руку не отняла. Впереди по стволу высокой сосны спустилась белка, рыже-серая, уже начавшая менять цвет к зиме, и, не обращая на них внимания, стала что-то грызть, сидя на толстом, сильно выпирающем из земли корне.

– Если бы мы были приспособлены к жизни на Земле вот хотя бы как белки, – улыбнулась Катя, фотографируя на телефон маленького зверька, – линяли бы, или густой шерстью обрастали бы к зиме, или впадали бы в спячку…

Степа снова покрепче взял Катю за руку, когда та убрала в карман телефон. Рядом с этой девушкой возникало удивительное чувство, пожалуй, Степа еще его не знал. Было легко, и хотелось сделать что-то такое, чтобы она улыбнулась и посмотрела на него с одобрением.

– Мама – хороший человек, – сказала Катя. – Которого я совсем не знаю.

– Не знаешь? – удивился Степа.

– Я знаю маму, а человека – нет. Она слишком сложная. Я тоже. Я всегда думала, что мне трудно будет встретить близкого человека. Такого, с которым мне было бы лучше, чем одной. Сейчас мне кажется, что… – Катя не стала дальше говорить. – Ты посмотрел, как нам идти и ехать?

– Часть по совсем плохой дороге, даже отметка стоит на карте. Дождя нет, дойдем.

– Да. – Катя улыбнулась. – Знаешь, мама, по большому счету, права. У нас ведь где-то внутри, очень глубоко, есть надежда, что, несмотря на то, что мы свои разбитые дороги до сих пор заделываем киркой и битым кирпичом, дороги эти ведут в лучшую жизнь. Или именно благодаря этому.

Степа молча кивнул, не выпуская Катиной руки. Что, получается, если бы у него не отобрали квартиру, он бы точно не поехал сейчас к матери, да еще и с Гошей, и мать не послала бы его к деду Семену, и Елизавета не забрала бы его на вертолете на чужую свадьбу, и он бы никогда не встретил Катю? И шел бы дальше, уверенный, что это и есть его дорога? Неужели всё настолько случайно в нашей жизни? Или наоборот, мы идем проложенными путями, часто сами не понимая, отчего вдруг иногда резко сворачиваем в сторону, или же нас что-то или кто-то сворачивает? И в жизни появляются смысл и надежда, и снова хочется жить, и кажется, что вчера ты видел отражение, а не настоящую жизнь, а настоящая – вот она, когда рядом женщина, ради которой хочется быть сильным, хочется добиваться и преодолевать, выбирая, решая, борясь с мутным течением, в котором можно потерять себя навсегда.

От собственных мыслей Степе даже стало жарко. Что, так бывает? Можно жить с женщиной несколько лет, веря, что любишь, и ни о чем таком не думать. Любить ее и любить. А можно просто держать за руку девушку, с которой познакомился вчера, и ощущать, что это и есть самое главное в твоей жизни.

– Я научусь нормально говорить, – неожиданно для самого себя сказал Степа. – Я знаю упражнения, делал как-то. А потом бросил. Ленился.

– Хорошо, – улыбнулась Катя. – Ты мило коверкаешь «с», но лучше не коверкать.

– Подожди… так вот – как раз… – Степа свернул с дороги, сорвал с дерева несколько желудей, очистил их от шляпок, быстро запихнул в рот. – Так буду разговаривать по полчаса в день, и язык встанет на место…

Катя стала хохотать.

– Подожди, давай сначала. Давай это снимем. Это потрясающе! Такая оригинальная заставка у нас будет… Красивый юный бог, слегка косноязычный, учится говорить, натолкав полный рот лесных орехов. Давай-давай, не ленись, еще раз, и всё!.. Чуть левее встань и рви снова орехи!

Степа обернулся.

– Как ты сказала про кирку, про надежду?

Катя хмыкнула:

– Про то, что мы наши дороги чёрт-те чем заделываем, а они всё равно ведут в лучшую жизнь? Или благодаря этому? Ну да, мне самой очень нравится эта мысль. И нравится мысль, что надежда – это часть нашей жизни, такая же реальная, как дождь, как дверь нашего дома. Надежда наполняет тебя самого светом. Поэтому без нее невозможно жить. Вот сейчас я придумала и буду надеяться, что мы с тобой снимем самый лучший в мире фильм, который немного изменит жизнь многих людей, заставит их оглянуться вокруг, понять, что они не одни, что мы все думаем об одном, что так жить дальше невозможно, но им станет не плохо от этих мыслей, а наоборот, станет легче жить, потому что мы должны вселить в них надежду.

Степа внимательно слушал Катю. Кажется, это называется идеализмом. Можно быть идеалисткой, если твоя мать – губернаторша. А это, кажется, называется цинизмом…

– Что ты хмуришься? – засмеялась Катя.

– Слишком много стал думать за последние дни… – тоже улыбнулся Степа, с облегчением вздохнув. Как же легко и хорошо с этой девушкой!

– С кем поведешься, от того и наберешься, Степ! То ли еще будет!

– Расскажи мне сюжет фильма, который ты хочешь снимать.

– Идею или сюжет?

Степа подумал.

– И то, и то.

Катя начала рассказывать:

– Я хочу, чтобы история была через судьбу двух человек, мужчины и женщины, которые долго идут друг к другу. И чтобы история в целом была не любовная…

Степа внимательно слушал, больше всего ему сейчас хотелось обнять Катю, но он из всех сил пытался не отвлекаться. Придется соответствовать ее интеллекту, хотя бы стараться. От своих собственных мыслей Степа хмыкнул. Катя не так поняла его реакцию.

– Тебе не нравится?

Степа замотал головой.

– Да нет, просто я… – Он остановился. Если сейчас поцеловать Катю, она рассердится? Ведь, кажется, она настроена совсем не романтично.

– Что? – Девушка стояла напротив него, спокойная, прекрасная, глядя на него внимательно и, как показалось Степе, с каким-то вопросом.

Степа осторожно обнял ее за плечи.

– А! – засмеялась Катя – не обидно, весело. – А я как раз думаю: чем заканчивать. Вот так и закончим. Умная девушка будет разливаться соловьем, точнее, соловьихой, а мой прекрасный герой, не долго думая, станет ее целовать. И будет солнечная, яркая точка. Все зрители будут счастливы – и умные, и все остальные.

Степа чуть отступил от девушки, опустив руки. Она смеется над ним? Он всё не так понял? Зачем тогда идет с ним?

Катя дружески похлопала Степу по плечу.

– Ты – просто идеальный актер, Степ, идеальный герой. У тебя все твои чувства пишутся на прекрасном лице, и ты прекрасен в любом своем качестве. Не красотой, чем-то еще. Не понимаю, почему тебя не снимают. Наверное, не время таких героев. Но я попробую. Если ты согласен, конечно.

Степа кивнул.

– Мама так смотрела на тебя… У тебя что-то с ней было? – легко спросила Катя, так внимательно глядя на него, что Степа не смог отвести глаза. И ответить «да» тоже не смог, лишь кивнул. – Понятно…

– Она на тебя похожа… – пробормотал Степа.

– То есть ты думал, что встретил меня, а оказалось – мою мать, да? – засмеялась Катя. – Ладно, я не ревную, просто надо знать. Без знания часто легче живется, но мне ходить по миру вслепую не нравится. И с тобой общаться вслепую, закрыв глаза, я тоже не хочу. Понимаешь, о чем я?

Степа не очень уверенно кивнул:

– Кажется, да.

Некоторое время они шли молча. Степа поглядывал на Катю, думая, стоит ли спрашивать ее о том, есть ли у нее в Москве кто-то, с кем она – другая. Мягкая, нежная, ласковая… Или она вообще никогда не бывает мягкой? Только кажется, что внутри нее много любви и нежности, а на самом деле она жесткая, решительная, холодная… Вместо этого он спросил:

– Это ведь другой сценарий? Не тот, где тебе нужен… – Степа сам хмыкнул, – …идеальный герой?

– Нет. Другой. Мне очень много хочется сделать, Степа, если честно. Я не успеваю записывать свои идеи.

– А эту историю ты сама придумала?

– Не совсем. Мне тут попалась на глаза одна книга… Я устала от бурной жизни в общежитии, сняла квартиру в Подмосковье, там оказалось много старых книг, мне хозяин сказал: хочешь – выбрось всё, что мешает, хочешь – сдай на переработку. Я убирала книги в мешок, чтобы отвезти их, и просто так открыла одну книгу, мне название понравилось – «Сосед», неброское и ёмкое. Обложечка дешевенькая, писательницу я не знаю, и, знаешь, ахнула – села, зачиталась. Слог отличный, история потрясающая, все жестко, без соплей, и в то же время по-человечески. И психологично, и тонко, умно о том, что происходит у нас в стране. И как это меняет жизнь человека. И иронично, даже смешно, что удивительно для женщины.

– А как фамилия автора? – спросил Степа, понимая, что он толком не знает ни хороших, ни плохих современных писателей.

– Будешь смеяться? – хмыкнула Катя.

– Почему?

– Да потому что имя-фамилия, как нарочно, из розовых соплей! Вера Лялина.

Степа от неожиданности засмеялся.

– Ну вот, я же говорила!.. Смейся, смейся!..

– Просто это не женщина.

– Ну да. Не женский взгляд, я согласна.

– Вера Лялина – мужчина, – объяснил Степа.

– Что?! В каком смысле? – нахмурилась Катя.

– В обычном.

– Откуда ты знаешь?

– Это Матвей Калганов, дедушка Гоши, пацана, который сейчас у моей мамы… временно…

– Подожди, ничего не понимаю!

Степа, рассказал ей всю историю с того момента, как Гоша пришел к нему за помощью, и до того, как он попал к деду Семену.

– Только это вообще-то тайна… то, что он не Вера Лялина… то есть, наоборот, что он – Вера Лялина.

– Поздно ты спохватился! – усмехнулась Катя. – Ладно, мы же не будем выдавать старика, правда? Я не журналистка, ты – тем более. А как ты думаешь, он согласится, если я сценарий напишу? В фильме ведь многое придется по-другому сделать.

– Он чудной… – неуверенно пожал плечами Степа.

– А кто не чудной из художников? Вот я – нормальная?

– Ты – красивая.

– Правильный ответ, Степа, мужской. И платье у меня красивое, да?

– Ты в джинсах…

– Ладно, это я так… О мужском взгляде. Даже самый милый и хороший мужчина относится к женщине как к предмету.

– Нет!

– Нет? – прищурилась Катя. – Хорошо. Я тебе напомню как-нибудь твои слова. А насчет Веры Лялиной… Вот видишь как бывает. Всё сходится в одной точке. Как будто мы шли-шли и нашли друг друга, да?

Степа внимательно взглянул на Катю, пытаясь понять, что она имеет в виду. Ведь когда он хотел ее обнять, она отстранилась, хотя до этого шла с ним за руку. Он ей приятен? Непонятно. Но она говорит, что они нашли друг друга.

– Ты имеешь в виду…

– Я имею в виду, что иногда так получается, что мы оказываемся в нужном месте в нужное время. У каждого человека так бывает, иногда только раз в жизни. И это удивительно. Иногда человек потом всю жизнь жалеет, что упустил шанс. Или радуется, если понял – вот оно, тот самый момент. И, ничего не боясь, меняет свою судьбу.

Степа услышал звонок телефона в кармане.

– Да, мама…

– Степик!..

По маминому встревоженному и осторожному голосу Степа понял, что опять что-то случилось с Гошей.

– Убежал? – спросил Степа.

– Кто? А, Гоша… Нет, вот он сидит передо мной… Степа, я хотела тебе сразу сказать, чтобы ты тоже… Но только ты правильно отнесись…

Степа не понял, замолчала мать или прервалась связь. Он остановился. Катя, вопросительно взглянув на него, тоже встала рядом с ним, потом чуть отошла в сторону.

– Мам? Алло, мам? Ты здесь?

– Я здесь, Степик… Я слова подбираю…

Степе показалось, что мать улыбается в трубку.

– Мам, говори, пожалуйста.

– Степка, папа вернулся…

А вот теперь точно мама собралась плакать или уже плакала – от радости, а Степа этого сразу не понял.

– Вернулся? Так он же только что говорил… И ты пустила?!

– Степка, вот поэтому я и слова подбирала. Конечно, пустила! Я же всё для этого сделала, чтобы ему было куда возвращаться и чтобы он вернулся в тот же день, когда поймет, что ему дома лучше.

– Мам, ну ты конечно… – Степа с досадой помотал головой. – И всё сразу ему простила, да? Там ему стало хуже и он приполз к тебе? Что, живот схватило?

– Степка… – Голос матери звучал ласково, но твердо. – Я больше всего на свете люблю тебя. А потом твоего папу. Ты – моя жизнь. А папа – часть моей жизни, часть меня самой, понимаешь?

– Нет.

– Степа…

Степа видел, что Катя, стоя поодаль, слушала их разговор. Пусть слушает, почему нет?

– То есть ты хочешь, чтобы после всего я нормально с ним общался, пришел домой, сказал: «Здравствуй, папа!..» Так, что ли?

– Можешь не здороваться, – улыбнулась мать. – Только не ругайся с ним, пожалуйста, ему и так нелегко.

– Он сейчас что делает?

– К врачу пошел, он на самом деле неважно себя чувствует.

– А, я так и понял!..

– Степик, придется тебе отца простить. Ради меня. Я счастлива, что он опять со мной, что он – дома, потому что здесь его дом. А там был всего лишь… мираж. Я так себе сказала. Он что-то увидел. И в один прекрасный день этого не стало. Потому что настоящее – здесь. Я боялась, что не доживу до этого дня. Но вот – дожила. И я ему нужна.

– Клизмы ему ставить? За лекарствами бегать?

– Я прошу тебя, Степа, угомонись. А даже если и так? Человеку, с которым я прожила всю жизнь, нужна моя помощь. Как я могу поступить? Встать в позу? Так, подожди секунду… Гоша! Не крути, это открывается по-другому… Очень любознательный мальчик. В отца стал плеваться, Володя просто растерялся…

– Ну, хотя бы Гошан как-то выступил, – хмыкнул Степа. – Вместо меня.

– Что ты сам как маленький!.. Я вижу теперь, что он не твой сын, совсем другая природа, но всё равно – замечательный ребенок, особенно если с ним заниматься. И мать его прекрасная женщина, мы уже нашли с ней общий язык.

Степа взглянул на Катю, фотографирующую небо, неожиданно яркое среди сосновых веток.

– Я познакомлю тебя с другой девушкой, мам.

– Хорошо, – спокойно ответила мать. – Когда?

– Наверное, сегодня, не знаю. Если она согласится. Я пока ничего точно не знаю.

– Но в голосе твоем появилась какая-то определенность, – сказала мать. – Я рада. Тебе надо еще у нас пожить. Не спеши возвращаться в Москву, хорошо?

– Я приеду сегодня, мам, – ответил Степа, любуясь Катей.

Это другое чувство. Верой хотелось обладать, постоянно, пока есть силы, а Катей хочется любоваться, следить за каждым ее движением, растворяться в ее красоте. Интересно, остальным мужчинам она тоже кажется совершенной? Или это только его, личный Степин взгляд? И он нашел свою собственную половину, ту самую, которой ему не хватало для полноты и гармонии? Или это вообще всё романтический бред, никак не соотносящийся с реальной жизнью? А реальная жизнь – это кредиты, постоянная гонка за успехом, зависть и – обман, постоянный обман, везде, во всем? Где она, настоящая жизнь – год назад, когда у него еще все было, или теперь, когда он все потерял и неожиданно легко и хорошо себя чувствует, особенно рядом с этой необычной девушкой?

– Что? – Катя подошла к нему и встала совсем близко.

Так близко, что Степа видел, как загибаются кончики ее ресниц, длинных, выгоревших на концах. Степа осторожно провел рукой по ее собранным волосам, оказавшимися мягкими и очень приятными на ощупь.

– Ты похожа на мой идеал, – сказал Степа, сам удивляясь тому, что он говорит.

– Ух ты!.. – засмеялась Катя.

– Я несу какой-то бред…

– Тогда помолчи. – Катя молча смотрела на него снизу вверх, уверенно и спокойно, слишком спокойно. Высокая, она всё равно была намного ниже Степы.

Степа чуть наклонился, собираясь с духом, чтобы поцеловать ее, но не стал. Вблизи были видны маленькие несовершенства – родинки, небольшой шрамик около брови, чуть выдающийся вперед зуб сбоку, придающий улыбке особый шарм, светлый, едва заметный пушок на непроколотых мочках и над верхней губой.

– Изучаешь? – хмыкнула Катя.

Она всё понимает. Наверное, это здорово. Катя слегка хлопнула его ладонью по плечу.

– Пошли. У нас еще будет время изучить друг друга.

– Точно? – спросил Степа.

Катя пожала плечами.

– Что может быть в этой жизни точного, Степ? Точно придет зима, а за ней – весна, для тех, кто дождется. Мы-то наверняка дождемся. У нас зимой будет много дел.

Степа на всякий случай кивнул. В голове крутились строки стихотворения, которое он читал на госэкзамене по сценической речи. «Растворилось в небе всё, что было прежде, А со мной осталась ты одна. И впервые стало ясно мне, невежде, Что у неба просто не бывает дна…» Наверное, если он прочтет эти строки Кате, она не будет смеяться, как смеялась когда-то Вера, – в той, другой жизни, к которой возврата нет. Просто эти строки были для другой женщины.

– Как хорошо, что я приехала к маме, – проговорила Катя. – Знаешь, села и поехала, как будто меня кто-то позвал. Сама удивлялась, мама не звала… А? Как думаешь, Степ? Что это было? – Катя, улыбалась, поглядывая на него сбоку.

Степа молча развел руками.

– Вот и я думаю. Мы столько не знаем о мире, о себе… И не должны знать, наверное. Иначе всё испортим. А жизнь прекрасна как раз своей непознаваемостью. До конца мы никогда не можем быть уверены, что понимаем всё. И это прекрасно. Вот я, к примеру, не понимаю, почему иду с тобой.

Мимо них на большой скорости проехал грязный темно-синий внедорожник. На его сильно запыленном заднем стекле было написано пальцем «Да!». Катя засмеялась, показывая Степе надпись:

– Если одним словом выразить настроение сегодняшнего утра…

Степа внимательно посмотрел на девушку.

– Вот и думай теперь, Степ, что я сказала!..

Катя продолжала смеяться, от свежести и холодного воздуха у нее проступил румянец, в глазах был тот свет, которого так не хватало Степе в последнее время. Катя сорвала горсть темно-красной рябины.

– Уже сладкая… Первые холода. Хочешь? – Она протянула ему ягоду.

Степа с трудом разжевал сладко-горькую мякоть, проглотил.

– Не нравится? А я так люблю рябину после первых заморозков. Мы с мамой в детстве собирали и ели, мама говорила, что это полезно для здоровья и настроения. Съешь несколько горсточек таких ягод и легче будет пережить зиму. Степа… Мне очень сложно будет преодолеть этот момент… насчет моей мамы и тебя… лучше бы я не знала правды.

– Так вышло… – начал оправдываться Степа.

– Подожди, – прервала его Катя. – Но я постараюсь преодолеть. Потому что понимаю маму.

– Что ты имеешь в виду?

Катя улыбнулась и ничего не сказала.

В лесу была такая тишина, что слышно было, как тихо скрипят, качаясь, ветви высоких сосен и елей. Солнце едва проступало в дымке светло-серых облаков, затягивавших синеву неба. Только что небо было чистое-чистое, и вот уже побледнело, откуда-то взялась плотная пелена, подуло холодом. Катя повыше застегнула куртку.

– У меня такое удивительное ощущение… Как будто сегодня первый день какой-то новой жизни. Может быть, я всё это сама придумала. Но ведь всё, что у нас есть, мы придумываем и делаем сами, согласен?

Степа кивнул. Он бы сейчас кивнул, даже если бы Катя говорила на иностранном языке. И не потому, что ему было всё равно. Кивнул бы, потому что он был согласен. Идти с ней, слушать ее, стараться понять, что она говорит, о чем думает. Если эта прекрасная девушка верит, что Степа на самом деле чего-то стоит, разве это может быть иначе? Рядом с ней легко дышится, легко думается о будущем, и дело не в том, что она предложила ему работу, сказав, что именно его, Степы, ей не хватает. В ее словах, идеях, планах есть смысл, есть то, ради чего стоит заниматься его профессией. Так говорила с ним его худрук, и таких слов, искренних и простых, Степа давно не слышал.

– Мне иногда кажется, что я в полном вакууме, говорю на языке, который никто не понимает, – сказала Катя. – Вокруг меня люди живут другим, думают совсем по-другому. Даже мама. Поэтому я к ней перестала приезжать, когда она взлетела на такую высоту, с которой земли не видно. И так мне удивительно было встретить тебя рядом с ней – ты как будто персонаж индийского кино.

– Почему?! – засмеялся Степа.

– Потому! Даром что блондин! – тоже засмеялась Катя. – Но ты… Не обидишься? Ты наивный и открытый. И я понимаю, почему тебя так скрутило в твоем ненастоящем мире.

Степа молча кивнул. Что он должен сделать, чтобы она никуда не исчезла, не растворилась, чтобы он не открыл глаза и не понял, что всё это сон, невероятный, похожий на реальность, но сон? Потому что в жизни так не бывает. Жизнь дарит такие подарки только в обмен на что-то. Может быть, он уже заплатил? Одиночеством, отчаянием, пустотой, бессмысленностью серой пелены бесконечных дней, в которых не было ни света, ни смысла? И Катя – подарок, который судьба ему дает, смилостившись наконец над ним? И этот драгоценный подарок надо не потерять. А как? Человек, который едва не потерял себя, в силах ли он удержать другого?

Степа глубоко вдохнул холодный лесной воздух. Сколько они шли, машин больше не было. Дорога уходила вперед, чуть петляя. Сквозь высокие деревья впереди проглядывало неяркое солнце. Катя осторожно сама взяла Степу за руку.

– Пока не очень верится, да, Степа?

Степа понял, о чем она говорит. Как будто услышала его мысли.

Катя молча улыбнулась, крепче сжав Степину руку.

Степе хотелось петь, взять Катю на руки, сделать что-то такое, чтобы она всегда улыбалась, была рядом, чтобы она любила его. Острое, ни с чем не сравнимое ощущение счастья – полного, окончательного, того, что обычно желают и чего никогда не бывает, – захватило его.

– Что? – Катя смотрела на него, ожидая ответа, но так, словно хорошо сама знала этот ответ.

Иногда наступает момент, когда твоей свободе – настоящей свободе – приходит конец. И начинается новая жизнь, с другими законами, другой правдой, полная, сложная, настоящая.

Степа кивнул и решительно обнял Катю за плечо. Идти так было не очень удобно, но она руку его не снимала. А Степа сжимал ее плечо, ощущая невероятный прилив сил. Какое-то новое чувство, определить которое он пока не мог, охватывало его вновь и вновь. Наверное, это было просто желание жить, которое он давно потерял. Жить, просыпаться каждое утро с сознанием, что ты нужен, что все не зря, поворачивать голову и видеть рядом с собой эту самую прекрасную, умную, увлеченную девушку, знать, что в том, что ты делаешь, есть смысл и правда.

1 сентября 2017 г. – 25 октября 2019 г.

Москва

1

Из стихотворения Андрея Шигина.

Content

Наталия Терентьева
Твоя звезда

1