Хезер Моррис

Дорога из Освенцима

Heather Morris

Cilka’s journey

Copyright © Heather Morris, 2019

© И. В. Иванченко, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Моим внукам Генри, Натану, Джеку, Рейчел и Эштону.

Никогда не забывайте об отваге, любви, надежде, подаренных нам теми, кто выжил, и теми, кому не довелось выжить.

Этот роман о Сесилии (Силке) Кляйн основан на рассказе не только Лале Соколова, татуировщика из Освенцима, который знал ее по Освенциму-Биркенау, но и других людей, знакомых с Силкой, а также на моем собственном расследовании. И хотя в книге сплетаются воедино судьбы женщин, уцелевших после Холокоста и сосланных в советские лагеря системы ГУЛАГ в конце Второй мировой войны, это художественное произведение, а потому в нем не излагаются во всей полноте факты жизни Силки. Кроме того, в романе действуют разные персонажи. На создание одних меня вдохновили реальные люди, а другие – плод моего воображения. В нашей истории существует масса фактографических материалов, документирующих эту страшную эпоху, и я поддержу любого читателя, заинтересованного в его поиске.

Дополнительная информация о Сесилии Кляйн и ее семье, а также о ГУЛАГе приводится в конце данной книги. Надеюсь, что после ее опубликования появятся новые подробности о жизни Силки и знавших ее людях.

Хезер Моррис,

октябрь 2019 года

Глава 1

Концлагерь Освенцим,

27 января 1945 года

Восемнадцатилетняя Силка непонимающе смотрит на возвышающегося над ней солдата из армейской части, которая вошла в лагерь. Он что-то говорит по-русски, потом по-немецки:

– Ты свободна. Du bist frei.

До нее не сразу доходят его слова. Единственные русские, которых она до этого видела в лагере, – военнопленные, истощенные, голодающие.

Неужели такое возможно и свобода действительно существует? Неужели этот кошмар закончился?

Не дождавшись ответа, солдат, нагнувшись, кладет руки ей на плечи, и Силка вздрагивает.

– Прости, я не хотел тебя напугать, – произносит солдат на плохом немецком и быстро убирает руки, потом догадывается, что она его не понимает, и медленно повторяет: – Ты свободна. Ты в безопасности. Мы – Советская армия, и мы пришли сюда помочь тебе.

– Я понимаю, – шепчет Силка, плотнее запахивая на хрупкой фигурке пальто.

– Понимаешь русский? – (Силка кивает, ведь она выросла там, где говорили на русинском языке, одном из восточнославянских.) – Как тебя зовут? – ласково спрашивает он.

Силка смотрит солдату в глаза и отвечает ясным голосом:

– Я Сесилия Кляйн, но друзья называют меня Силка.

– Красивое имя, – говорит он.

Так странно смотреть на такого здорового мужчину, не являющегося одним из ее тюремщиков. Эти ясные глаза, полные щеки, светлые волосы, выбивающиеся из-под фуражки.

– Силка Кляйн, откуда ты родом?

Воспоминания о прежней жизни потускнели, затуманились. В какой-то момент ей стало чересчур мучительно вспоминать о жизни с родными в Бардеёве.

– Я из Чехословакии, – отвечает она прерывающимся голосом.

Концлагерь Освенцим-Биркенау,

февраль 1945 года

Силка сидит в блоке, пододвинувшись как можно ближе к единственной печке. Она понимает, что успела привлечь к себе внимание. Других физически крепких женщин, в том числе ее подруг, эсэсовцы принудительно выдворили из лагеря уже несколько недель назад. Оставшиеся узницы – ходячие скелеты, больные или совсем дети. И есть еще Силка. Оставшихся должны были расстрелять, но, торопясь убраться вон, нацисты бросили их на произвол судьбы.

С солдатами пришли, как слышала Силка, представители контрразведки, хотя она не понимает, что это значит, чтобы решить задачи, которые не входят в обязанности армии. Эта организация призвана поддерживать закон и порядок, в особенности когда речь заходит о любых угрозах для Советского государства. Как сказал ей один солдат, они опрашивают каждого узника с целью определения его статуса во время заключения в лагере: не сотрудничал ли он или она с нацистами, не работал ли на них. Отступающая германская армия считается врагом Советского Союза, и любой, имеющий к ним отношение, по умолчанию является врагом Советского Союза.

В блок входит солдат:

– Пойдем со мной!

Он указывает на Силку, хватает ее за правую руку и заставляет встать.

На протяжении нескольких недель она видит, как других девушек уводят на допрос, и это вошло в распорядок их блока. Настает очередь Силки. Ей всего восемнадцать лет, и она лишь надеется, что они поймут: у нее не было выбора, и, чтобы выжить, пришлось подчиниться. Не было выбора, помимо смерти. Она лишь надеется, что вскоре сможет вернуться домой в Чехословакию и жить дальше.

Силку приводят в здание, где размещается штаб Советской армии. Силка робко улыбается четверым мужчинам, сидящим в комнате напротив нее. Они здесь, чтобы наказать ее жестоких тюремщиков, а не ее. Настали хорошие времена, не будет больше потерь. Но ее улыбка остается без ответа. Она замечает, что их форма немного отличается от формы военных, оставшихся снаружи. На плечах у них погоны с синим кантом, лежащие на столе перед ними фуражки того же цвета с красной полосой.

Один из них в конце концов улыбается ей и ласково произносит:

– Скажи, пожалуйста, как тебя зовут?

– Сесилия Кляйн.

– Откуда ты родом, Сесилия? Страна и город.

– Я из Бардеёва в Чехословакии.

– Дата твоего рождения?

– Семнадцатое марта тысяча девятьсот двадцать шестого года.

– Сколько времени ты пробыла здесь?

– Меня привезли сюда двадцать третьего апреля тысяча девятьсот сорок второго года, мне только что исполнилось шестнадцать.

Офицер молча изучает ее:

– Много времени прошло.

– Здесь – это целая вечность.

– И что ты делала здесь с апреля тысяча девятьсот сорок второго?

– Старалась выжить.

– Да, но как ты это делала? – Он наклоняет голову, глядя на нее. – Ты не похожа на голодающую.

Силка не отвечает, теребя руками кончики волос, которые она подрезала несколько недель назад, когда ее подруг отправили из лагеря.

– Ты работала?

– Я работала, чтобы остаться в живых.

Мужчины обмениваются взглядами. Один из них берет листок бумаги, делая вид, что читает, а потом говорит:

– У нас рапорт на тебя, Сесилия Кляйн. В нем говорится, что ты сохранила себе жизнь, занимаясь проституцией с врагом.

Силка молчит, с трудом сглатывает, переводит взгляд с одного мужчины на другого, пытаясь понять смысл их слов, угадать, что они ожидают услышать в ответ.

– Это простой вопрос, – произносит другой. – Ты спала с нацистами?

– Они – мои враги. Я была их узницей.

– Но ты спала с нацистами? Нам сказали, что да.

– Как и многие другие здесь, мне приходилось делать то, что велели мои тюремщики.

Встает первый офицер и, не глядя на нее, говорит:

– Сесилия Кляйн, мы отправим тебя в Краков, где определится твоя судьба.

– Нет! Вы не можете так со мной поступить! – восклицает Силка, которая не может поверить в происходящее. – Я здесь узница.

Один из мужчин, до сих пор молчавший, спокойно спрашивает:

– Ты говоришь по-немецки?

– Да, немного. Я здесь уже три года.

– И нам сказали, ты говоришь и на других языках, хотя сама из Чехословакии.

Силка не возражает, хмурясь и не понимая смысла сказанного. Она изучала иностранные языки в школе, другим научилась здесь.

Офицеры переглядываются.

– Владение иностранными языками заставляет заподозрить тебя в том, что ты шпионка, продающая кому-то информацию. Это будет расследовано в Кракове.

– Можешь ожидать длительного срока каторжных работ, – произносит первый офицер.

Силка реагирует не сразу, а потом ее хватает за руку солдат, который привел ее в комнату, и выволакивает за дверь, а она пронзительно кричит:

– Меня заставили, меня насиловали! Нет! Пожалуйста!

Но офицеры не обращают на это внимания. Они занимаются следующим заключенным.

Тюрьма Монтелюпих, Краков,

июль 1945 года

Силка, скорчившись, сидит в углу сырой вонючей камеры, пытаясь ухватить нить уходящего времени. Дни, недели, месяцы.

Она не разговаривает с женщинами вокруг нее. Любую, пойманную надзирателями за разговорами, выводят за дверь, и потом она возвращается с синяками и в разорванной одежде. Молчи, не высовывайся, говорит она себе, пока не поймешь, что происходит и что следует говорить или делать. Она оторвала от платья клочок ткани и замотала себе нос и рот, пытаясь заглушить вонь от человеческих экскрементов, сырости и гниения.

В один из дней Силку выводят из камеры. Ей, обессилевшей от голода и постоянной настороженности, все кажется нематериальным, как во сне: фигуры надзирателей, стены, пол. В коридоре она становится в колонну заключенных, медленно двигающихся к двери. Ей удается на миг прислониться к теплой сухой стене. В коридорах есть отопление для надзирателей, а в камерах нет. И хотя погода снаружи должна быть теплой, стены тюрьмы, похоже, удерживают ночную прохладу в течение следующего дня.

Наконец Силка входит в комнату, где за столом сидит офицер, лицо которого освещено зеленоватым светом единственной лампы. Офицеры, стоящие у двери, делают ей знак подойти к столу.

Офицер смотрит на листок бумаги:

– Сесилия Кляйн?

Она оглядывается по сторонам. Она одна в комнате с тремя дородными мужчинами.

– Да.

Он вновь опускает взгляд на бумагу:

– Тебя обвиняют в том, что ты работала проституткой на врагов, а также в шпионской деятельности. Ты приговорена к пятнадцати годам каторжного труда. – Он подписывает листок. – Подпиши здесь, что согласна.

Силка поняла все, что сказал офицер. Он говорил по-немецки, а не по-русски. Значит, это шутка? – думает она. Она чувствует на себе глаза мужчин, стоящих у двери. Она знает, что должна что-то сделать. Похоже, у нее нет выбора.

Сидящий за столом офицер переворачивает лист бумаги и указывает на пунктирную линию. Буквы над линией напечатаны кириллицей. И вновь, как не раз случалось в ее молодой жизни, она стоит перед выбором: пойти по узкой дорожке, лежащей перед ней, или принять смерть.

Офицер протягивает ей перо, а затем бросает скучающий взгляд на дверь в ожидании следующего. Он всего лишь выполняет свою работу.

Трясущейся рукой Силка подписывает листок.

Ее выводят из тюрьмы и заталкивают в грузовик, и тут она понимает: зима прошла, весны как не бывало и на дворе лето. Солнечное тепло как бальзам для ее промерзшего, но все еще живого тела, однако от этого сияния больно глазам. Силка не успевает еще привыкнуть к яркому свету, как грузовик резко останавливается. Перед ней возникает красный вагон поезда для перевозки скота.

Глава 2

Поезд в Воркутинский лагерь, Сибирь, в 160 километрах к северу от Северного полярного круга,

июль 1945 года

Пол закрытого железнодорожного вагона устлан соломой, и каждая узница пытается выкроить себе местечко, чтобы сесть. Голосят пожилые женщины, плачут младенцы. Звуки женского страдания. Силка надеялась, что ей не придется больше их слышать. Поезд часами простаивает на станциях, и горячее солнце превращает теплушку в печь. Ведро воды, принесенное на всех, вскоре иссякает. Младенцы заходятся в крике, старухи раскачиваются из стороны в сторону, словно в трансе. Силка прижалась к стенке, с жадностью вдыхая струйки воздуха, просачивающиеся сквозь крошечные трещины. К ней сбоку прислонилась какая-то женщина, с силой навалившись на ее колени. Силка не отталкивает женщину. Не имеет смысла бороться за место, которого нет.

Наступает ночь. Состав рывком трогается с места, и локомотив натужно силится увезти подальше от Кракова неведомое число вагонов, лишая Силку надежды вернуться домой.

Итак, сидя тогда в том блоке в другом месте и ожидая решения своей участи, она на миг позволила себе понадеяться. Как она только посмела?! Ей предначертано быть наказанной. Может быть, она это заслужила. Но под стук вагонных колес она дает себе клятву, что никогда и ни за что не попадет снова в такое место, как блок 25.

Должны найтись другие способы остаться в живых, помимо того, когда оказываешься свидетелем стольких смертей.

Узнает ли она когда-нибудь о том, удалось ли спастись ее подругам, вывезенным из лагеря? Они должны были спастись. Ей невыносимо думать о другом исходе.

Под перестук колес дети засыпают, но вскоре тишину нарушает вопль молодой матери, держащей на руках исхудавшего ребенка. Ребенок умер.

Силка удивляется: что же совершили другие женщины, чтобы попасть сюда? Они тоже еврейки? Как она поняла из разговоров, большинство женщин в тюрьме не были еврейками. Куда же их везут? Как ни странно, Силке удается заснуть.

От резкого торможения поезда женщин разметало по теплушке. Кто-то ударяется головой, кто-то ногой, слышны крики боли. Силка удерживается на месте, схватившись за женщину, которая ночью прислонялась к ней.

– Приехали, – говорит кто-то.

Но куда приехали?

Силка слышит, как опять с лязгом открываются двери первых вагонов, но никто не выходит. Потом раздвигаются двери их вагона. И снова в глаза Силки бьет яркий солнечный свет.

Снаружи стоят двое мужчин. Один протягивает женщинам ведро воды. Второй швыряет внутрь несколько буханок хлеба, после чего задвигает двери. Их снова окутывает полумрак. Начинается потасовка за кусок хлеба. Слишком знакомая Силке сцена. Вопли все усиливаются, пока наконец не встает пожилая женщина, подняв руки и ничего не говоря. Даже в полумраке ее внушительная поза заставляет всех замолчать.

– Будем делиться, – произносит она властным голосом. – Сколько у нас буханок?

Поднимаются пять рук, по числу буханок хлеба, которые надо разделить на всех.

– Отдайте одну детям, а остальные поделим. Если кому-нибудь не достанется, в следующий раз они получат хлеб первыми. Согласны?

Женщины начинают отламывать от буханки по маленькому кусочку, передавая хлеб матерям. Силка остается без хлеба. Она расстроена. Она считает, что неразумно давать еду детям, если их отправят в место, аналогичное тому, где она была. Это будет понапрасну. Она понимает, что мысль эта ужасная.

Состав несколько часов стоит на месте. Женщины и грудные дети снова затихают.

Тишина вдруг нарушается криками какой-то девочки. Женщины рядом с ней пытаются успокоить ее, выяснить, что случилось. Она рыдает, подняв окровавленную руку. Силка видит это в мерцающем свете, проникающем сквозь щели в стене теплушки.

– Я умираю.

Находящаяся рядом женщина смотрит вниз на кровь, которой запятнано платье девочки.

– У нее месячные, – говорит она. – С ней все хорошо, она не умирает.

Однако девочка продолжает рыдать.

Сидящая рядом с Силкой девушка, чуть моложе ее и в таком же летнем платье, поднимается с пола со словами:

– Как тебя зовут?

– Ана, – хнычет девочка.

– Ана, я Йося. Мы позаботимся о тебе, – говорит она, окидывая взглядом теплушку. – Правда?

Женщины одобрительно бормочут.

Одна из них обхватывает ладонями лицо девочки и придвигается к ней:

– У тебя раньше не было месячных кровотечений?

Девочка отрицательно качает головой. Взрослая женщина прижимает ее к груди, стараясь успокоить. Силку охватывает странный приступ тоски.

– Ты не умираешь, ты становишься женщиной.

Некоторые женщины отрывают лоскуты от подолов своих платьев и передают их женщине, взявшей на себя заботу о девочке.

Поезд рывком трогается с места, и Йося падает на пол, захихикав. Силка не может удержаться и тоже прыскает. Они переглядываются. Йося немного похожа на ее подругу Гиту. Темные брови и ресницы, маленький красивый рот.

Проходит много часов, и состав снова останавливается. Узницам дают воду и хлеб. На этой остановке молодой матери приходится отдать солдатам своего мертвого младенца. Охранники удерживают ее от попыток выбраться из теплушки и остаться с мертвым ребенком. Дверь вагона с грохотом задвигается, и женщина умолкает. Ее устраивают в углу вагона, где она может оплакать свое горе.

Силка видит, что Йося внимательно наблюдает за происходящим, прикрыв губы ладонью.

– Ты Йося, да? – спрашивает Силка девушку, которая в самом начале сидела, прислонившись к ней.

Она спрашивает по-польски, поскольку слышала, как та говорит на этом языке.

– Да. – Йося медленно пробирается среди тел, пока не утыкается в колени Силки.

– Я Силка.

Их разговор, похоже, поощряет к общению других женщин. Силка слышит, как соседки знакомятся друг с другом, и вскоре в теплушке начинают шушукаться. Определяют, кто на каком языке говорит, и женщины одной национальности пересаживаются ближе друг к другу. Они рассказывают свои истории. Одну женщину осудили за то, что она якобы помогала нацистам, разрешая им покупать хлеб в ее пекарне в Польше. Другую арестовали за то, что она переводила немецкие пропагандистские листовки. Еще одну схватили нацисты, а русские, застав их вместе, обвинили ее в шпионаже на немцев. Как ни странно, рассказы женщин о том, как они попали в этот переплет, сопровождаются не только слезами, но и смехом. Некоторые женщины уверяют, что поезд идет в исправительно-трудовой лагерь, но куда именно, они не знают.

Йося рассказывает Силке, что она из Кракова и что ей шестнадцать лет. Силка открывает рот, собираясь рассказать о себе, но тут сидящая рядом женщина громким голосом объявляет:

– Я знаю, почему она здесь.

– Оставь ее в покое, – вмешивается властная женщина постарше, предложившая делить хлеб.

– Но я видела, как она зимой ходила в шубе, а мы умирали от холода.

Силка хранит молчание. По шее у нее ползут мурашки. Она поднимает голову и в упор смотрит на обидчицу. Этот взгляд женщина не может выдержать. Силка смутно помнит ее. Не была ли она тоже старожилом в Биркенау? Разве у нее не было теплой и удобной работы в административном здании?

– А ты, которая хочет обвинить ее, – говорит женщина постарше, – почему ты сейчас в этом роскошном вагоне едешь с нами в летний отпуск?

– Я ничего не сделала, – раздается робкий ответ.

– Мы все ничего не сделали, – защищая свою новую подругу, решительно произносит Йося.

Отвернувшись от женщины, Силка сжимает губы.

Она чувствует на себе ласковый ободряющий взгляд Йоси.

Силка отвечает ей слабой улыбкой, а потом отворачивается к стене и закрывает глаза, пытаясь изгнать из памяти внезапно нахлынувшее воспоминание о Шварцхубере, старшем офицере из Биркенау, как он, возвышаясь над ней в той комнатенке, расстегивает ремень, а за стеной слышатся рыдания женщин.

* * *

На следующей остановке Силка получает свою порцию хлеба. Она инстинктивно съедает половину, а остальное засовывает за корсаж платья. И оглядывается по сторонам, испугавшись, что кто-то попытается отобрать у нее хлеб. Потом, закрыв глаза, отворачивается к стене.

Ей все-таки удается уснуть.

Очнувшись ото сна, она пугается, увидев прямо перед собой Йосю. Йося протягивает руку к коротко остриженным волосам Силки и дотрагивается до них. Силка старается подавить в себе желание оттолкнуть девушку.

– Мне нравятся твои волосы, – произносит печальный усталый голос.

Расслабившись, Силка дотрагивается до неровно остриженных волос юной девушки.

– Мне твои тоже нравятся.

В тюрьме Силку обрили и обработали голову от вшей. Для нее это знакомая процедура, поскольку она часто наблюдала ее в другом месте, но для Йоси это, вероятно, что-то новое.

Стремясь сменить тему разговора, Силка спрашивает:

– Ты здесь не одна?

– Я с бабушкой.

Силка следует за взглядом Йоси, замечает бодрую пожилую женщину, которая продолжает обнимать девочку Ану, и внимательно рассматривает обеих. Они кивают друг другу.

– Тебе, наверное, хочется пересесть ближе к бабушке, – говорит Силка.

Там, куда они едут, пожилая женщина может и не выдержать долго.

– Да, надо. Она, наверное, боится.

– Ты права. Я тоже боюсь, – отвечает Силка.

– Правда? А по виду не скажешь.

– О-о, боюсь! Если захочешь еще поговорить, я буду здесь.

Йося, пробираясь к своей бабушке, осторожно обходит других женщин. Силка наблюдает за ней при вспышках света, проникающего сквозь деревянную обшивку. Видя, как женщины пододвигаются, освобождая место ее новой подруге, Силка чуть улыбается.

* * *

– Мне кажется, прошло девять дней. Я считала. Сколько еще ехать? – бормочет Йося, ни к кому в особенности не обращаясь.

В теплушке теперь больше места. Силка сосчитала, сколько человек умерло от болезней, голода или ран, полученных на допросах. Во время стоянок их тела убирают из вагона. Одиннадцать взрослых, четыре грудных ребенка. Время от времени в теплушку кидают фрукты и корки хлеба, и Силка видит, как матери размягчают их во рту, чтобы дать детям.

Теперь Йося лежит, свернувшись калачиком, рядом с Силкой и положив ей голову на колени. Сон Йоси беспокоен. Силка догадывается, какие образы проносятся в сознании девушки. Несколько дней назад умерла ее бабушка. Эта женщина казалась такой сильной и бодрой, но потом начала кашлять, все сильнее и сильнее. Ее била дрожь, и она отказывалась от своей порции хлеба. А потом кашель прекратился.

Силка смотрела на Йосю, молча стоящую у дверей теплушки, когда тело ее бабушки грубо пихнули вниз ожидающим конвоирам. Силка ощутила сильную боль, от которой согнулась пополам, и у нее перехватило дыхание. Но она не издала ни звука, не проронила ни слезинки.

Освенцим, 1942 год

В жаркий летний день сотни девушек ведут из Освенцима в Биркенау. Четыре километра. Медленный мучительный переход для многих, у кого плохая обувь, и еще хуже для тех, у кого вовсе нет обуви. Пройдя под большой кирпичной аркой, они оказываются на стройплощадке по сооружению бараков. Работающие там мужчины прерывают работу, в ужасе глядя на вновь прибывших. Силка и ее сестра Магда пробыли в Освенциме около трех месяцев, работая вместе с другими словацкими девушками.

С главной дороги, идущей через лагерь, они сворачивают на отгороженную забором территорию, где стоят несколько законченных зданий, а другие еще только строятся. Заключенных останавливают, и они стоят под палящим солнцем, как им кажется, не один час.

Сзади слышится какой-то шум. Силка оглядывается на ворота в женский лагерь и видит старшего офицера, который со своей свитой подходит к ним. Большинство девушек стоят с опущенными головами. Но не Силка. Она хочет увидеть человека, обеспечивающего защиту от группы безоружных беззащитных девушек.

– Оберштурмфюрер Шварцхубер, – обращаясь к старшему офицеру, говорит конвоир, – будете сегодня наблюдать за отбором?

– Да.

Старший офицер Шварцхубер идет вдоль шеренги девушек и женщин. Проходя мимо Силки и Магды, он чуть задерживается. Дойдя до края шеренги, он возвращается назад. На этот раз он видит опущенные вниз лица. Время от времени он приподнимает стеком лицо девушки за подбородок.

Шварцхубер подходит ближе и останавливается рядом с Силкой, Магда стоит за ней. Он поднимает стек. Силка опережает его и вздергивает подбородок, глядя прямо на него. Если она привлечет его внимание, то он проигнорирует ее сестру. Он поднимает ее левую руку, пытаясь разглядеть на коже потускневшие цифры. Силка слышит за собой прерывистое дыхание Магды. Шварцхубер отпускает ее руку и возвращается в начало шеренги. Силка замечает, что он разговаривает со стоящим рядом офицером СС.

* * *

Их снова сортируют. Налево, направо. Сердце громко стучит, тело в страхе сжимается. Силку и Магду отобрали, позволив прожить еще день. Теперь они выстроились в очередь в ожидании болезненной процедуры – обновить татуировки с номерами, чтобы остались надолго. Они стоят рядом, но не касаются друг друга, хотя отчаянно нуждаются в поддержке. Ожидая, они шепотом подбадривают друг друга.

Силка подсчитывает, сколько девушек стоят перед ней. Пять. Скоро наступит ее очередь, а потом очередь Магды. И снова она протянет кому-то свою левую руку, чтобы он наколол ей на кожу расплывчатые синие цифры. Впервые ей накололи номер в Освенциме три месяца назад, теперь снова после отбора для нового лагеря, Освенцим-2: Биркенау. Она начинает дрожать. На дворе лето, припекает солнце. Силка боится предстоящей боли. В первый раз она закричала от боли. В этот раз Силка говорит себе, что будет молчать. Хотя ей всего шестнадцать, она не станет больше вести себя по-детски.

Из-за спин стоящих впереди девушек Силка наблюдает за татуировщиком. Он заглядывает в глаза девушки, руку которой в тот момент держит, подносит к губам палец, как бы говоря: ш-ш-ш. И улыбается девушке. Когда девушка отходит, он опускает глаза в землю, потом вновь поднимает взгляд и смотрит, как она идет дальше. Потом берет руку следующей девушки и не видит, что предыдущая девушка оборачивается, чтобы взглянуть на него.

Четыре. Три. Два. Один. Теперь очередь Силки. Она бросает быстрый ободряющий взгляд на Магду, потом делает шаг вперед. Силка стоит перед татуировщиком, прижимая левую руку к боку. Он осторожно приподнимает ее руку. Удивляясь самой себе, она не сопротивляется – почти интуитивно, – и он заглядывает ей в глаза, выражающие гнев и отвращение в ожидании очередного надругательства.

– Мне жаль, так жаль, – ласково шепчет он. – Пожалуйста, дай мне руку.

Проходит несколько мгновений. Он не делает попыток прикоснуться к ней. Она поднимает руку и протягивает ему.

– Спасибо, – шепотом произносит он. – Я сделаю быстро.

Из ее руки капает кровь, хотя и не так много, как в прошлый раз.

– Поаккуратнее с моей сестрой, – шепчет Силка, потом отходит как можно медленнее, чтобы Магда успела догнать ее.

Силка с любопытством озирается по сторонам в поисках девушки, которая стояла перед ней. Потом оглядывается на татуировщика. Тот занят своей работой. Силка замечает, что девушка, стоявшая на пять номеров раньше ее, сейчас находится у блока 29. Она подходит к ней и другим девушкам, ожидающим, когда их впустят в так называемый дом. Силка рассматривает ту девушку. Даже несмотря на бритую голову и мешковатое платье, скрывающее фигуру, она красива. В ее больших темных глазах не заметно отчаяния, которое Силка видит у многих. Ей хочется познакомиться с этой девушкой, на которую пялился татуировщик. Вскоре, морщась от боли, к ней подходит Магда. Временно они оказались вне поля зрения охранников, и Силка сжимает руку сестры.

В тот вечер, когда девушки устраиваются на нарах и начинают осторожно выспрашивать друг друга: «Откуда ты родом?», Силка узнает, что ту девушку зовут Гита. Она родом из деревни в Словакии, недалеко от городка Бардеёв, где жили Силка и Магда. Гита знакомит Силку и Магду со своими подругами Даной и Иванкой.

На следующий день после переклички девушек отправляют в рабочую зону. Силку отводят в сторону и не посылают, как других, работать в «Канаде», где они сортируют одежду, украшения и ценные вещи, привезенные в Освенцим заключенными, бóльшую часть из которых подготавливают для отправки в Германию. Вместо этого ей велено явиться к административному корпусу, где она будет работать.

Глава 3

Воркутинский лагерь, Сибирь

Окружающая температура падает. Это не происходит внезапно, – скорее, постепенное понижение по ночам, когда Силка и ее товарки жмутся друг к другу. Все они в летней одежде. Силка не знает, какой сейчас месяц, хотя догадывается, что август или сентябрь. И она не знает, куда они едут, хотя на каждой остановке конвой говорит по-русски.

Один день перетекает в другой. По теплушке расползаются болезни. Мучительный кашель высасывает из женщин остатки энергии. Разговоры звучат реже и становятся короче. На последних нескольких стоянках мужчины проникаются жалостью к живому грузу, раздеваются и стаскивают с себя кальсоны, отдавая их женщинам. Силка и Йося натянули на свои покрытые гусиной кожей ноги свободное исподнее, еще хранящее тепло, и робко поблагодарили конвоиров.

Проходит три дня после последней стоянки, и вот состав с лязгом останавливается, тяжелые двери раздвигаются. Перед ними лежит обширная пустынная местность – голая земля и кое-где желто-зеленая трава.

На этот раз их встречает не один-два конвойных. Вдоль состава стоят десятки мужчин в форме, с винтовками на изготовку.

– На выход! – рявкают они. – Выходите!

Пока женщины пытаются встать, причем многие падают, не в силах удержаться на ногах, крики продолжаются.

Впервые за несколько недель Силка и Йося вместе с другими выходят наружу. Они поддерживают двух пожилых женщин, которые идут с трудом. Женщинам не надо говорить, что делать дальше. Они встают в цепочку, одна за другой. В отдалении на широкой плоской равнине виднеются какие-то грубые строения. Очередной лагерь, думает Силка, окруженный пустотой. Однако небо здесь иное – невероятно высокое, серо-голубое. Женщины с трудом тащатся в сторону отдаленных строений. Силка пытается сосчитать число вагонов, которые извергают из себя мужчин, женщин и детей, людей разных возрастов, в разном состоянии нездоровья и уныния. Некоторые ехали в этом поезде с самого начала, других подсаживали на стоянках долгого пути.

Для Силки время останавливается, когда она вспоминает построение перед маршем в другом месте. Та цепочка вела к существованию с неизвестной конечной датой. На этот раз конечная дата известна, если только Силка доживет до нее. Пятнадцать лет. Станет ли каторга более терпимой, если знаешь срок окончания? Стоит ли верить в конечную дату?

Вскоре Силка оказывается перед крупной женщиной, одетой в плотную форму цвета хаки. Одежда Силки слишком легкая для этого климата. Вероятно, они уехали далеко на север. Девушка едва чувствует руки и ноги.

– Имя, фамилия? – рявкает женщина, просматривая лист бумаги на планшете.

– Сесилия Кляйн.

Ее имя отмечают галочкой, и Силка заходит, стоя в очереди, в большой бетонный бункер. Она сразу же смотрит на потолок, пытаясь разглядеть зловещие признаки душа. Будет это вода или газ? Не заметив ничего угрожающего, она испытывает такое облегчение, что хватается за Йосю, чтобы не упасть.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Йося.

– Да-да, все хорошо. Я подумала, может быть, нас отведут в душ.

– Мне бы хотелось в душ. Вот что нам надо.

Силка выдавливает из себя улыбку. Ей кажется, нет никакого смысла объяснять свои страхи. Замечая смущение на некоторых лицах, она вдруг понимает, что кое-кто уже прошел через нечто подобное. Только выжившие в другом месте или побывавшие в иных лагерях знают то, что может быть для них припасено.

Помещение заполняется народом, и входят несколько мужчин-конвойных.

– Раздевайтесь! Сейчас же!

Женщины непонимающе оглядываются по сторонам. Эти слова шепотом передаются друг другу на разных языках, и некоторые женщины начинают раздеваться.

Силка шепотом говорит Йосе:

– Тебе придется раздеться.

– Нет, Силка, не могу, здесь же мужчины.

Похоже, Йосе в тюрьме брили только голову и не делали всю процедуру. Силка знает, что им сбреют все волосы на теле.

– Послушай. Придется делать, что говорят.

Силка начинает расстегивать пуговицы на платье Йоси, и та в смущении отталкивает ее руку, поглядывая на других раздевающихся женщин. Голые женщины прикрывают руками лобок и груди. Йося начинает медленно раздеваться.

– Поторопись, – говорит Силка. – Просто оставь здесь одежду.

Силка бросает взгляд на мужчин, стоящих перед дверями и выкрикивающих приказания. Ее тошнит от их ухмылок. Она опускает глаза на груду одежды у своих ног. Она знает, что больше ее не увидит.

Мужчины перед дверями расступаются, давая пройти четырем охранникам, каждый из которых втаскивает длинный шланг. Сильная струя ледяной воды сбивает женщин с ног, бросает друг на друга, и они с криками и визгом падают на пол, сцепившись в единый клубок. Сильно пахнет хлоркой, и визг сменяется кашлем и удушьем.

Силка ударяется о потрескавшуюся плиточную стену и, соскальзывая на пол, расцарапывает себе руку. Она наблюдает, как конвойные с садизмом целятся в пожилых слабых женщин, пытающихся устоять на ногах. Но, сопротивляясь, они все же падают. Силка сворачивается на полу калачиком и остается там, пока шланги не отключают и гогочущие конвойные не уходят.

* * *

Женщины поднимаются с пола и плетутся к двери. Некоторые хватают промокшую одежду, пытаясь прикрыться. На выходе им раздают тонкие серые полотенца, которыми они обертываются. Идя босиком по твердой холодной земле, женщины подходят к ближайшему бетонному зданию, такому же, как то, из которого они вышли.

Заметив впереди Йосю, Силка спешит догнать ее.

– Теперь нам выдадут новую одежду? – спрашивает Йося.

Силка смотрит на вытянутое несчастное лицо Йоси. Впереди их ждут вещи похуже, думает она. Может быть, хоть на минуту ей удастся подбодрить подругу.

– Надеюсь, поскольку серый не мой цвет, – говорит Силка и радуется, когда Йося хихикает.

Женщин грубо выстраивают в четыре шеренги. Те, кто ожидает своей очереди, чтобы войти, слышат доносящиеся изнутри вопли протеста. Несколько испуганных этим женщин выбегают из шеренги. Они становятся мишенями для конвойных. Никто не убит, и женщины бегом возвращаются в шеренги. Предмет для развлечения.

Силка чувствует, как рядом с ней дрожит Йося.

Вместе с Йосей она входит в помещение и видит, что происходит там с женщинами. Четверо мужчин стоят позади четырех стульев, а рядом с ними несколько плотных крупных женщин, одетых в форму цвета хаки.

Она видит, как стоящая перед ней женщина подходит к стулу, и ее заставляют сесть. Волосы женщины грубо собираются в пучок и быстро отрезаются большими ножницами. Не моргнув глазом, мужчина меняет ножницы на бритву и начинает скоблить голову женщины. По ее лицу и шее стекают струйки крови. Одну из женщин рывком поднимают на ноги, поворачивают и ставят одной ногой на стул. Йося и Силка в ужасе смотрят, как этот мужчина, без тени эмоций, сбривает волосы у нее на лобке. Подняв голову, он дает понять, что закончил. Охранница выталкивает женщину прочь, сделав Йосе знак подойти.

Силка проворно переходит в соседнюю шеренгу, чтобы настала ее очередь бриться. По крайней мере, пока длится это унижение, она может быть рядом с Йосей, ведь она уже проходила через это раньше. Они вместе подходят к стульям. Садятся без команды. Силка по мере возможности смотрит на Йосю, пытаясь утешить ее без слов. При виде слез, невольно струящихся по щекам Йоси, у Силки заходится сердце. Она понимает, что Йося впервые подверглась столь бесчеловечному обращению.

После бритья головы Йося не спешит подняться, и охранница бьет ее по лицу тыльной стороной ладони. Силка ставит свою ногу на стул, сверля взглядом мужчину перед собой. Тот отвечает на ее сердитый взгляд беззубой ухмылкой, и Силка понимает, что допустила оплошность.

Силка и Йося уходят, прикрывшись лишь серыми полотенцами. По внутренней стороне бедра Силки стекает кровь – наказание за дерзость. У Йоси начинается рвота. Она извергает из себя лишь желчь и водянистую жидкость.

Они идут по длинному коридору вслед за другими женщинами.

– Что дальше? – рыдает Йося.

– Не знаю. Что бы ни было, не спорь, не сопротивляйся. Старайся быть невидимой и делать то, что тебе говорят.

– Это твой совет? Принять, что бы это ни было, принять? – Она повышает голос, гнев приходит на смену стыду.

– Йося, я прошла через это, доверься мне, – со вздохом говорит Силка.

Но в то же время ее радует отвага Йоси и попытка сопротивляться. В подобном месте ей это пригодится.

– Это имеет отношение к цифрам у тебя на руке? – спрашивает Йося.

Силка смотрит на свою левую руку, которой она придерживает полотенце. Татуировка открыта всем взорам.

– Да, но никогда больше не спрашивай меня об этом.

– Хорошо, – говорит Йося. – Я тебе верю. По крайней мере, никто впереди нас не кричит, значит не может быть совсем плохо, да?

– Будем надеяться, дадут что-нибудь теплое из одежды. Я окоченела. Не чувствую ног. – Силка пытается говорить легким тоном.

Подойдя к помещению в конце коридора, они видят кипы лежащих у входа серых полотенец. И снова у двери стоят охранницы с непроницаемыми лицами. Из комнаты доносятся мужские голоса.

– Ты моя, – слышит Силка обращение конвойного к одной женщине, стоящей в очереди как раз перед ними.

За ней идет пожилая женщина. Подходит очередь Силки и Йоси.

– Шевелись, старая кошелка! – орет охранник на женщину.

У Силки сильно бьется сердце. Что происходит?

– Эй, Борис, чего ты ждешь?

– Я пойму, когда увижу ее.

Женщина, стоящая перед Силкой, поворачивается к молодым девушкам с выражением жалости на лице и шепчет:

– Эти ублюдки выбирают себе тех, с кем хотят трахаться. – Она оглядывает Силку и Йосю с головы до ног. – У вас не будет проблем.

– Что значит – нас выбирают? – спрашивает Йося.

Силка сокрушенно качает головой. Неужели это случится снова?

Повернувшись к Йосе, она смотрит ей в глаза:

– Послушай, Йося, если тебя выберет один из мужчин, иди с ним.

– Зачем? Что ему нужно?

– Ему нужно твое тело.

Она надеется, что сумеет позже объяснить Йосе, что он может завладеть только ее телом, но не ее рассудком, сердцем и душой.

– Нет-нет! Я ни разу не была с парнем. Силка, пожалуйста, не уговаривай меня. Я скорее умру.

– Нет, не умрешь. Ты должна жить. Мы должны жить. Ты меня слышишь? Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Я ничего такого не сделала, я не должна быть здесь.

– Я уверена, большинство из нас не должны быть здесь, но все же мы здесь. Если тебя выберут и ты будешь принадлежать одному мужчине, то другие оставят тебя в покое. Теперь ты меня понимаешь?

У Йоси смущенное напряженное лицо.

– Да-да… наверное. О-о, Силка, это с тобой уже случалось, да?

– Подними голову, не показывай страха.

– Минуту назад ты советовала мне стать невидимкой.

– Это было тогда, а теперь другое. Все может быстро измениться.

Силка поднимает глаза на мужчин.

Административный корпус Биркенау,

1942 год

Силка сидит рядом с Гитой, обе старательно работают, время от времени встречаясь взглядами, чуть улыбаясь друг другу. При отборе Силку направили на эту работу, а не в «Канаду». И она рада, что Гита тоже сейчас здесь работает. Но она надеется, что как-то сумеет перетащить и Магду в тепло. У Гиты коротко остриженные волосы, а вот Силке почему-то разрешили не стричь волосы. Они закрывают ей шею и уши.

Она не замечает, как к ним подходят два эсэсовца, без предупреждения хватают ее за плечо и рывком поднимают со стула. Пока ее уводят прочь, она с мольбой оглядывается на Гиту. Каждый раз, когда их разлучают, может оказаться последним. Она видит, как к Гите подходит женщина в форме и бьет девушку по голове.

Силку выводят наружу и ведут к женскому лагерю, но она пытается сопротивляться. В лагере тихо. Все женщины на работе. Они минуют женские бараки и подходят к такому же строению, но окруженному кирпичной стеной. Силка чувствует, как к горлу подступает тошнота. Она слышала, что здесь убивают женщин.

– Нет… пожалуйста… – просит она. – Что происходит?

На грунтовой дороге у здания стоит сверкающий автомобиль. Конвойные открывают ворота и входят во внутренний двор. Один из них стучит в дверь левого здания. Когда дверь открывается, ее толкают внутрь и захлопывают за ней дверь. Силка распростерта на земляном полу, а перед ней между рядами пустых деревянных нар стоит человек, которого она помнит по процедуре отбора, старший офицер Шварцхубер.

Это внушительный мужчина, который редко появляется в лагере. Он постукивает стеком по высокому голенищу кожаного сапога. С невозмутимым видом он уставился в пространство над головой Силки. Силка пятится к двери, хватается за ручку. В тот же миг стек рассекает воздух и ударяет Силку по руке. Она вскрикивает от боли и сползает на пол.

Шварцхубер подходит к ней и поднимает стек. У него раздуваются ноздри, он тяжело дышит и в упор смотрит на нее.

– Это будет твой новый дом, – говорит он. – Встань! – (Она поднимается на ноги.) – Иди за мной.

Он приводит ее за перегородку, где расположена маленькая комната с отдельной койкой из дранки и матрасом на ней.

– Ты ведь знаешь, что в каждом блоке есть старший? – спрашивает он.

– Да, – отвечает она.

– Ну вот, ты будешь старшей в блоке двадцать пять.

У Силки перехватывает дыхание, у нее нет слов. Как может она – как может кто угодно – быть старшим этого блока? Ведь в нем женщины проводят последние часы перед отправкой в газовую камеру. Увидит ли она еще Магду, Гиту? Это самый страшный момент ее жизни.

– Тебе очень повезло, – говорит Шварцхубер.

Сняв фуражку, он швыряет ее через комнату. Другой рукой продолжает постукивать по ноге стеком. Силка вздрагивает от каждого удара, ожидая, что ее побьют. Стеком он приподнимает на ней рубашку. Ох, думает Силка. Вот в чем дело. Трясущимися руками она расстегивает две верхние пуговицы. Затем Шварцхубер засовывает стек ей под подбородок и заставляет подняться. Взгляд у него застывший. Душа у этого человека уже умерла, осталось лишь тело с его грубыми запросами.

Он вытягивает вперед обе руки, и она понимает этот жест как приказ «раздень меня». Она делает шаг вперед и принимается расстегивать многочисленные пуговицы на его френче. Ударом стека по спине он поторапливает ее. Шварцхуберу приходится выпустить из рук стек, чтобы она сняла с него френч. Взяв у нее френч, он швыряет его вслед за фуражкой. Потом снимает исподнюю рубашку. Силка принимается расстегивать его ремень и пуговицы. Опустившись на колени, она по очереди стаскивает с него сапоги.

Стаскивая второй сапог, Силка теряет равновесие и тяжело валится на койку, к которой он ее подтолкнул. Затем он садится на нее верхом. Силка в ужасе пытается прикрыться, когда он распахивает на ней рубашку. Ощущая на своем лице тыльную сторону его ладони, она закрывает глаза и подчиняется неизбежному.

* * *

– Они блатные, – шепчет охранница с зажатой в зубах папиросой.

Ее голос возвращает Силку к реальности.

– Что?

– Мужики, которым вас будут показывать. Они блатные, старшие среди заключенных, имеющие в лагере более высокое положение.

– А-а, не солдаты?

– Нет, зэки вроде вас, пробывшие здесь уже долго и выполняющие квалифицированную работу вместе с начальством. Но они из криминальной среды. У них собственная управляющая структура.

Силка понимает. Иерархия между старым и новым.

Она входит в помещение, Йося за ней. Обе нагие и дрожащие. Силка замирает перед двумя рядами мужчин, между которыми ей надо пройти. На нее смотрят десятки глаз.

Первый с края мужчина в шеренге справа от нее делает шаг вперед, и она встречается с ним взглядом, дерзко разглядывая его и решив, что он главный. Не намного выше ее, коренастый, явно не голодающий. Она прикидывает, что ему около тридцати. Она рассматривает его лицо, не обращая внимания на язык его тела. Его выдает лицо. Грустные глаза. Почему-то она его не боится.

– Наконец-то! – кричит кто-то из мужчин.

– Чертовски вовремя, Борис!

Борис протягивает руку Силке. Она не берет руку, но подходит ближе к нему. Обернувшись, жестом подбадривает Йосю.

– Иди сюда, малышка, – произносит другой мужчина.

Силка смотрит на мужчину, пожирающего глазами Йосю. Грубый верзила и с горбом. Он то и дело высовывает язык, приоткрывая потемневшие сломанные зубы. В нем чувствуется больше дикой энергии, чем в Борисе.

Йосю выбрали.

Силка смотрит на человека, которого называли Борисом.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Силка.

– Пойди возьми себе одежду. Я найду тебя, когда понадобишься.

Силка идет дальше вдоль шеренги мужчин. Все улыбаются ей, некоторые отпускают замечания по поводу ее кожи, ее тела. Она догоняет Йосю, и они вновь оказываются на улице, а потом их отводят в другой бетонный бункер.

Наконец им раздают одежду. Рубашка, у которой недостает пуговиц, штаны из ужасно грубой ткани, толстый ватник и шапка. Все серого цвета. Сапоги до колена, на несколько размеров больше. Это хорошо, поскольку для защиты от холода можно замотать ступни всяким тряпьем.

Одевшись, они выходят из бункера. Силка прикрывает глаза от яркого солнечного света. Она рассматривает лагерь, напоминающий небольшой город. Есть бараки для ночного сна, но они не стоят ровными рядами, как это было в Биркенау. Они отличаются размерами и формой. За ограждением она видит небольшой холм с возвышающейся над ним конструкцией, похожей на кран. По периметру ограждения там и сям стоят сторожевые вышки, но совсем не такие угрожающие, какие были в том лагере. Силка внимательно рассматривает верх забора и не обнаруживает изоляторов, которые указывали бы на то, что он под током. Разглядывая поверх забора пустынную бесплодную местность, простирающуюся до самого горизонта, она понимает, что забор под током не нужен. Там выжить невозможно.

Пока они тащатся в сторону зданий, где им предстоит жить, даже не зная, кто их ведет, к ним бочком пристраивается какая-то женщина с широким обветренным лицом. Солнце как будто светит, но пронизывающий ветер обжигает открытые участки тела. Их завезли так далеко на север, что, хотя сейчас конец лета, на земле лежит снег. На женщине несколько слоев теплой одежды, крепкие сапоги, а шапка плотно завязана под подбородком. Она искоса посматривает на Силку и Йосю:

– Ну не везунчики ли вы! Я слышала, обзавелись мужиками для защиты.

Силка опускает голову, не желая поддерживать с ней разговор, и не замечает выставленную перед ней ногу. Споткнувшись, она падает плашмя, не успев вытащить руки из карманов.

Йося наклоняется, чтобы помочь ей подняться, но ее толкают в спину, и она тоже падает. Девушки лежат рядом на сырой, промерзшей земле.

– Вам с вашими мордашками все равно за мной не угнаться. А теперь пошевеливайтесь!

Силка поднимается первой. Йося продолжает лежать на земле, но в конце концов, уцепившись за руку Силки, встает.

Силка отваживается осмотреться по сторонам. Невозможно разглядеть знакомых из их вагона среди сотен женщин, одинаково одетых, с бритыми головами и лицами, спрятанными в поднятые воротники ватников.

Они входят в барак, и их пересчитывает эта грубая женщина. Силка думала, что она охранница, но она не в форме, к тому же Силка замечает номер, нашитый на ее ватник и шапку. Наверное, что-то вроде старшей по бараку, думает Силка.

В помещении вдоль одной стены стоят топчаны, посередине чуть теплая печь. Женщины, вошедшие первыми, подбегают к печке, толкаясь и протягивая к ней руки.

– Я ваш бригадир, и вы у меня в подчинении, – говорит старшая. – Меня зовут Антонина Карповна. Ан-то-ни-на Кар-пов-на, – указывая на себя, медленно повторяет она, чтобы все ее поняли. – Повезло вам, зэчки. Надеюсь, вы понимаете, что у вас один из лучших бараков в лагере.

Силка думает, что она, пожалуй, права. Никаких нар. Настоящие матрасы. У каждой одеяло.

– Оставлю вас на время, пока вы устраиваетесь, – говорит старшая с кривой ухмылкой и выходит из барака.

– Что такое зэчка? – шепотом спрашивает Йося.

– Не знаю, но вряд ли это хорошее слово. – Силка пожимает плечами. – Наверное, означает «заключенный» или что-то в этом роде.

Силка оглядывается по сторонам. Ни один из топчанов пока не занят. Женщины сгрудились у печки. Схватив Йосю за руку, Силка тащит ее к дальнему концу барака.

– Давай сначала выберем себе топчаны. Садись на этом. – Силка занимает крайний топчан, подталкивая Йосю к соседнему.

Обе они изучают то, на чем сидят. Тонкое серое одеяло поверх желтоватой простыни, постеленной на матрас, набитый опилками.

Их поспешность в выборе места для сна не остается незамеченной другими женщинами. Расталкивая друг друга, они устремляются к топчанам, на которых будут спать этой ночью и столько еще ночей, сколько уготовано каждой.

Становится очевидным, что топчанов хватит на всех. Женщины снимают шапки и кладут в изголовье, туда, где должна лежать подушка, если таковая найдется.

Силка бросает взгляд на место за их топчанами.

На нее смотрят два пустых ведра. Уборная. Она вздыхает. Сколько бы она ни прожила в этом бараке, эти ведра будут напоминать о ее стремлении завладеть лучшими, по ее мнению, местами для сна. Она думала, что получит немного личного пространства: стена с одной стороны и Йося с другой. Хорошее положение, комфорт всегда таит в себе подвох. Ей следовало бы об этом знать.

Устроив себе место, Силка подталкивает Йосю локтем, и они подходят к печке погреть руки. Силка чувствует, что она уже успела нажить себе врагов.

Крупная, грубая с виду женщина неопределенного возраста вдруг пихает Йосю в спину. Девушка падает вперед, ударившись лицом о твердый деревянный пол. Нос у нее разбит в кровь.

Силка помогает Йосе встать и краем рубашки девушки зажимает ей нос, останавливая кровь.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает чей-то голос.

– Поберегись, сука, а не то получишь! – Драчливая баба замахивается на спросившую девушку.

Женщины наблюдают за перепалкой.

Силка хочет защитить Йосю, но ей еще нужно разобраться, как здесь все устроено, и что это за женщины, и получится ли поладить с ними.

– Все нормально, – произносит Йося, обращаясь к защитившей ее молодой худощавой женщине со светлой кожей и голубыми глазами. – Спасибо.

– Ты в порядке? – спрашивает молодая женщина по-польски с русским акцентом; она то и дело притрагивается к своей бритой голове.

– Все будет хорошо, – отвечает за нее Силка.

Девушка с тревогой разглядывает лицо Йоси:

– Меня зовут Наталья.

Йося и Силка тоже представляются.

– Ты русская? – спрашивает Йося.

– Да, но моя семья жила в Польше. Несколько десятилетий. А теперь это посчитали преступлением. – Она на миг опускает голову. – А ты?

Лицо Йоси сморщивается.

– Они хотели знать, где мои братья. И не поверили, когда я сказала, что не знаю.

Силка пытается успокоить Йосю.

– Мне жаль, – произносит Наталья. – Наверное, не стоит сейчас об этом говорить.

– И вообще никогда, – лежа на постели и отвернувшись от всех, заявляет драчунья. – Это все вариации на одну и ту же душещипательную тему. Совершили мы что-то или нет, нас заклеймили как врагов государства и пригнали сюда, чтобы исправить с помощью труда.

Она так и не поворачивается к ним. Вздыхает.

В печке потрескивает огонь.

– А что теперь? – спрашивает кто-то.

Никто не готов предложить ответ. Некоторые женщины устраиваются на постелях и предаются своим мыслям.

Силка берет Йосю за руку и подводит к топчану. Отвернув одеяло, она заставляет девушку снять сапоги и лечь. Кровь из носа у той больше не идет. Силка возвращается к печке. Наталья осторожно кладет уголь из ведра в огненно-красное жерло печки, придерживая дверцу краем своего ватника.

Силка смотрит на груду угля.

– На ночь не хватит, – говорит она то ли себе, то ли Наталье.

– Я попрошу еще, – шепчет Наталья.

У нее розовые щеки, изящные руки и ноги, но на вид она сильная. По выражению ее глаз Силка понимает, что эта женщина настроена оптимистически, но знает, что такой настрой может очень быстро пропасть.

– Лучше просто подождать и посмотреть, что они сделают. Ничего не проси, чтобы не нарваться на тумаки.

– Они наверняка не дадут нам замерзнуть, – уперев руки в бока, громко говорит Наталья, и несколько женщин, приподнявшись на постелях, прислушиваются к их разговору.

Улучив момент, Силка разглядывает повернутые к ним лица. Она может точно угадать возраст каждой. Похоже, они с Йосей одни из самых молодых. Она вспоминает собственные слова, сказанные совсем недавно: «Не высовывайся, постарайся быть невидимой».

– Ну и?… – раздается из передней части барака голос драчуньи.

Взгляды всех устремляются на Силку.

– Я знаю не больше вашего, просто предполагаю. Но я считаю, стоит спокойно отнестись к тому, что мы сегодня больше не получим угля.

– Разумно, – откликается женщина, а потом снова ложится и отворачивается.

Силка медленно возвращается в конец барака к своему топчану. Небольшое понижение температуры от центра помещения к краю заставляет Силку снова пожалеть о том, что она предпочла личное пространство теплу. Прежде чем лечь, она смотрит на Йосю, которая уже спит.

Солнце все продолжает светить. Силка не имеет представления, который сейчас час. Она смотрит, как Наталья подходит к остывающей печке и бросает пригоршню угля в топку. Забавно, как люди выбирают себе роли.

В какой-то момент, пока по-прежнему светло или опять светло, Силка засыпает.

Она резко просыпается от громкого металлического лязга, доносящегося снаружи. Дверь барака открывается, и входит бригадирша Антонина Карповна.

– Вставайте и выходите на улицу, зэчки.

Она крутит головой, не вынимая рук из карманов ватника.

Силке известен распорядок. Надо вставать, но она не двигается, надеясь, что первыми выйдут женщины из передней части барака. Она знает, что самое безопасное место – где-то посередине. Она помогает подняться на ноги совершенно сонной Йосе и застилает топчаны одеялами.

Продвигаясь вперед, она ведет за собой Йосю, и они выходят из барака.

Они видят других людей, выходящих из бараков.

Где они были, когда привезли нас? Женщины из барака Силки стоят, сбившись в кучу, но, увидев шагающие рядом стройные ряды женщин, выстраиваются в колонну по двое.

Потом вслед за бригадиршей они шлепают по густой грязи к большому зданию. Грубая ткань новой одежды натирает Силке кожу. Комары жалят ее в неприкрытую шею.

Она замечает на себе взгляды, как печальные, так и угрожающие. Она их понимает. Еще один барак с заключенными, больше голодных ртов, больше претендентов на лучшую работу. Именно для вновь прибывших наступает трудное время адаптации и нахождения своего места в сложившемся порядке подчинения, а потом они перестанут быть новенькими. Она стала старожилом другого места. Она и другие выжившие девушки из Словакии. Она видела все это. Им удалось выжить. Она раздумывает о том, сможет ли, особо не выделяясь, добиться для себя и Йоси более выгодного положения. Или, возможно, она оказалась здесь из-за подобных мыслей. Возможно, именно каторги она и заслуживает.

Они входят в грязное здание, наблюдая принятую церемонию построения, принимая то, что дают, и находя себе место на скамье. Глаза не поднимать, не высовываться.

Силке в руку суют оловянную кружку. Она косится на Йосю. У той распух нос, появляется синяк. Силка идет дальше, ей в кружку плюхают половник чего-то вроде супа с маленькими белыми кусочками непонятно чего, дают кусок черствого хлеба. Руки Йоси дрожат, и она проливает половину своей порции и роняет хлеб. Суп и хлеб оказываются на полу. Йося медленно наклоняется и поднимает хлеб. Силку одолевает ужасное желание наорать на нее. До чего же ценны эти скудные порции!

Мест за столами для всех не хватает. Многие женщины стоят у стен, дожидаясь, когда освободится место. Некоторые едят стоя, изголодавшись и не обращая внимания на манеры.

Одна женщина из барака Силки замечает свободное место и спешит занять его, но тут получает удар от женщины, сидящей слева от освободившегося места, кружка летит на пол, и ее содержимое выплескивается на пол и на сидящих рядом.

– Дождись своей очереди, новичок! Ты еще не заработала права сидеть рядом с нами.

Новеньким демонстрируют сложившийся порядок подчинения – смотрите и учитесь. Совсем как в Биркенау, с толпами вновь прибывших. Она, и Гита, и другие словацкие девушки выжили из тысяч, потеряв всех своих подруг и родных. А новые заключенные не понимали, не могли понять, что им пришлось вынести душой и телом, что они сделали для того, чтобы выжить.

– Ешь суп с хлебом или оставь хлеб на потом, – говорит Силка Йосе. – Иногда лучше припасти его, как мы делали в поезде, ведь мы не знаем, как часто и сколько нам будут давать есть.

Глядя на осунувшиеся лица некоторых женщин, Силка понимает, что еда не будет питательной и частой.

Девушки медленно прихлебывают коричневую похлебку. По крайней мере, она горячая, но совсем жидкая. Йося замечает, что женщины за столами сидят с ложками, выуживая из супа что-то похожее на картофель или рыбу.

– Нам не дали ложки.

– Думаю, нам придется раздобыть их самостоятельно, – говорит Силка, разглядывая побитые ложки в руках у некоторых старожилов, – при удобном случае.

Вскоре Силка и другие вновь прибывшие собираются вокруг своей бригадирши. Антонина Карповна строит женщин и ведет их обратно в барак.

Когда в помещение входит последняя женщина, Антонина наблюдает за тем, как они направляются к своим топчанам или к печке погреться.

– В будущем, когда я войду в помещение, вы немедленно должны встать в ногах своего топчана. Я понятно говорю?

Женщины вскакивают с постелей или бегут к ним, и все встают по стойке смирно в изножье.

– Вы должны стоять ко мне лицом. Я отдаю приказание только один раз и хочу видеть ваши глаза и знать, что вы все поняли. Кто понимает то, что я сейчас говорю?

Робко поднялось несколько рук, включая и руку Силки. Остальные, похоже, просто копировали то, что делали другие.

– Тогда пусть те, кто понимает, поскорее научат остальных.

Помолчав, она наблюдает за тем, как женщины поглядывают на стоящих рядом с ними, а некоторые передают другим сказанные слова в основном на славянских языках.

– Таковы правила, по которым вы будете здесь жить. Мы определили, когда и как вы будете работать, принимать пищу и сколько часов спать. Свет выключается в девять часов вечера, хотя летом вы не заметите наступления ночи. В ваши обязанности входит мытье пола в бараке, пополнение запаса угля на следующий день, уборка снега у входа в барак, починка необходимой одежды. Я не допущу, чтобы ваше жилище выглядело как свинарник. Я хочу, чтобы можно было есть прямо с пола. Вы меня слышите? Вас разбудит сигнал побудки, который не даст вам уснуть. Двое из вас выносят туалетные ведра. Меня не волнует кто, просто это должно быть сделано. А до тех пор никто не пойдет на завтрак. – (Женщины не говорят ни слова, только кивают.) – Если вы не сделаете что-нибудь из перечисленного, но особенно если не будете выполнять свою рабочую норму – подведете мою бригаду, – вас отправят в карцер. – Она фыркает. – Карцер – это одиночная камера в лагпункте. Это сырой, покрытый плесенью каменный мешок, где можно стоять, сидеть или лежать только скрючившись. Печки там нет, и через открытое зарешеченное окно внутрь попадает снег. Повезет, если вам дадут туалетное ведро, поскольку в полу там уже проделана дыра. Вы будете получать треть от нормального рациона и кусок черного черствого хлеба. Понятно?

Женщины снова кивают. По спине Силки бежит холодок.

Из мешка, перекинутого через плечо, Антонина достает лоскутки ткани, а из кармана – измятую бумажку.

– Я буду вызывать вас по фамилии, а вы подходите за своим номером. Я дам вам по два номера. Один пришьете на шапку, другой – на одежду. Вы не имеете права появляться на улице без номера, который должен быть на виду.

Женщин вызывают по фамилии и выдают по два лоскутка с номерами, грубо написанными краской.

Еще один номер. Силка бессознательно потирает левую руку. Под одеждой спрятано удостоверение ее личности из другого места. Сколько раз можно унизить, уничтожить одного человека? Когда выкликают ее имя, она берет лоскут, изучая свое новое удостоверение: 1-B494. Йося показывает Силке свой номер: 1-B490.

– Сегодня же вечером вы должны пришить номера. Хочу видеть их всех утром. – Она замолкает, пока одни переводят ее слова для других, замечает смущенные взгляды. – Ожидаю увидеть интересное шитье, это многое о вас расскажет, – фыркает она.

Раздается смелый высокий голосок:

– А что у нас будет вместо иголки и нитки?

Бригадир достает из своего мешка маленький лоскут с воткнутыми в него двумя иголками. Похоже, эти иглы сделаны из проволоки и заострены на конце. Антонина передает иглы ближайшей женщине:

– Итак, займитесь этим. Я приду утром. Завтра вы идете на работу. Подъем в шесть часов.

– Простите, – говорит Наталья, – где можно взять уголь?

– Сами раздобудете.

Когда за ней закрывается дверь, женщины собираются вокруг печки. Силка рада, что никого не побили за их вопросы.

– Если мы выйдем на улицу, то сможем увидеть, где люди достают уголь, и тогда узнаем, куда идти, – предлагает Йося.

– Лучше отдохните, – советует драчунья Лена, ложась на топчан. – Это может быть наш последний выходной.

– Я пойду с тобой, – говорит Силка.

– Я тоже, – подхватывает Наталья. – Остальные начинайте шить.

– Да, начальник, – холодно произносит Лена.

Йося кладет оставшиеся несколько кусков угля у печки и берет пустое ведро.

Все трое с опаской выходят из барака и оглядываются по сторонам. Опускаются сумерки, и двор освещается прожекторами. Они видят заключенных, там и сям шныряющих между строениями. К соседнему бараку быстро направляется группа молодых женщин с ведрами, до краев наполненными углем.

– Сюда, – говорит Силка.

Наталья подходит к женщинам:

– Скажите, пожалуйста, где вы брали уголь?

– Сами найдете, – звучит в ответ.

Наталья закатывает глаза.

– Они пришли отсюда, – указывая на какое-то строение, говорит Йося. – Зайдем сзади и поглядим.

Они возвращаются в барак, по очереди неся тяжелое ведро. Наталья собирается поставить ведро на пол, но ручка выскальзывает из ее слабых рук, и уголь рассыпается по полу. Она с виноватым видом смотрит на подруг.

– Ничего, я уберу, – вызывается помочь Йося.

Две женщины проворно пришивают номера к шапкам и ватникам.

– Где вы взяли нитки? – опередив Силку, спрашивает Наталья.

– Вытащили из простыней, – запинаясь, говорит пожилая женщина на каком-то славянском языке, близком к словацкому, а потом повторяет на русском.

Возможно, она самая старая в их бараке. В ее отрывистых словах чувствуется прожитая в тяжелом труде жизнь. Ее зовут Ольгой.

Силка оглядывается по сторонам и видит, как другие женщины осторожно вытягивают нитки из края своих простыней.

– Поторопись! Ольга, что ты так долго возишься с иглой? – склонившись над пожилой женщиной, спрашивает Лена.

– Стараюсь сделать хорошо. Если сразу сделаешь хорошо, потом не придется переделывать.

– Отдай сейчас же иголку, глупая сука! Здесь не то место, чтобы хвастаться своими успехами в вышивании. – Лена в нетерпении протягивает руку.

– Я почти закончила, – спокойно отвечает Ольга.

Силка восхищается тем, как эта женщина обращается со вспыльчивой Леной, но понимает также причину раздражения Лены, когда все идет не так, как запланировано. Вероятно, это первый лагерь Лены. Ольга быстро заканчивает шитье, откусывает конец нити и передает иглу дальше:

– На, держи, tuk krava.

Силка глотает усмешку. Говоря сладким голосом, Ольга только что обозвала Лену толстой коровой на словацком. Женщина подмигивает Силке:

– Мой отец был словаком.

Нахмурившись, Лена хватает иголку.

Силка сидит на своей постели, глядя, как Йося безуспешно возится с лоскутками с номерами. Похоже, та в считаные минуты может переходить из жизнерадостного состояние в подавленное.

– Давай сюда, – говорит Силка, поскольку у Йоси такой несчастный вид. – Не все сразу. Ладно?

Йося кивает.

Силка принимается вытягивать нитки из своей простыни. Когда ей передают иголку, она быстро пришивает номера на свою одежду и одежду Йоси.

Каждый раз, протыкая ткань иглой, она ощущает боль от иглы, протыкающей ее левую руку. Другой номер. Другое место. Лицо ее искажается гримасой.

Потерять все. Выдержать то, что выдержала она, и быть за это наказанной. Неожиданно игла кажется ей тяжелой, как кирпич. Как она сможет продолжать? Как сможет работать на нового врага? Жить и видеть, как женщины вокруг нее страшно устают, голодают, угасают, умирают. Но она – она будет жить. Она не знает, почему всегда была в этом уверена, почему чувствует в себе силы жить дальше – снова браться за иглу, тяжелую, как кирпич, продолжать шить, продолжать делать то, что должна, – но эти силы в ней есть. Ею овладевает злость, гнев. А игла вновь кажется легкой. Легкой и проворной. Значит, вот этот жар помогает ей не сдаваться. Но он и ее проклятие. Он заставляет Силку выделяться, быть особенной. Ей следует скрывать его, контролировать, направлять.

Чтобы выжить.

Глава 4

Женщин, прибывших накануне в Воркутинский лагерь, в шесть часов утра будит устрашающий лязг молота по металлу. Антонина была права. Этот сигнал побудки проспать невозможно. Ночью женщины по очереди подбрасывали уголь в горящую печку. Хотя солнце даже ночью не уходит за горизонт, но, возвращаясь вечером со скудного ужина, они заметили на земле изморозь. Все они спали в одежде, выданной накануне.

Дверь открывается, и в барак врывается дуновение холодного ветра. Антонина Карповна держит дверь открытой, глядя, как женщины спешат к изножью топчанов и поворачивают головы к ней. Она одобрительно кивает.

Потом она идет по бараку, разглядывая только что пришитые номера на ватниках женщин. Остановившись около Лены, она рявкает:

– Переделай сегодня же! Никогда не видела такой халтуры. – Вернувшись к двери, она обращается к двум ближайшим девушкам: – Возьмите ведра, и я покажу вам, куда их вылить. Завтра пусть одна из вас возьмет с собой другую зэчку и покажет ей, куда идти, и так далее, понятно?

Девушки бегут в конец барака к туалетным ведрам, стоящим прямо напротив топчана Силки.

Пока Антонина с двумя девушками отсутствует, остальные женщины продолжают стоять, ни одна не решается отойти. Когда девушки возвращаются с бледными лицами, Антонина велит всем идти на завтрак и вернуться к семи часам на перекличку.

На улице две девушки, выносившие ведра, наклоняются и, пытаясь оттереть от рук вонь, принимаются тереть руки о припорошенную снегом землю.

Если сейчас конец лета, думает Силка, шагая вместе с Йоси к столовой, а земля уже покрыта снегом и воздух просто ледяной, значит ни одна из них не будет готова к тому, что их ждет. Работа на воздухе будет невыносимой.

На завтрак дают густую безвкусную кашу. Йося не забывает припрятать в рукав драгоценный кусок хлеба. Как и накануне, за столами нет свободных мест. На этот раз новенькие знают, что делать, и прислоняются к стене.

Очевидно, что эту кашу невозможно прихлебывать через край. Женщины оглядываются по сторонам. Некоторые вместо ложки пользуются двумя пальцами. Пока сойдет и так.

* * *

Перекличка. Знакомая Силке вещь. Она лишь надеется, что для двадцати человек все пройдет быстро. И что никто не пропал ночью. Она вспоминает одну ночь, когда все стояли на холоде – всю ночь, – пока не нашли заключенную. Болели колени, лодыжки. И это была даже не худшая ночь в другом месте. Совсем не худшая. Антонина Карповна начинает выкликать фамилии. Фамилии. Я не номер. И все же у меня есть номер. Силка смотрит на свою левую руку и на номер, украшающий теперь ее потрепанный ватник. У меня есть имя. Когда ее вызывают, она громко отвечает:

– Есть.

Им велено построиться в колонну по пять человек.

Мимо них колоннами проходят группы женщин, все под началом бригадира. С другого конца лагеря выходят мужчины. Силка вместе с женщинами из ее барака вливаются в общий строй, шагающий к воротам. Еще по прибытии Силка заметила, что в лагерь ведут только одни эти ворота. Лагерь огорожен простым забором с колючей проволокой. Группы мужчин и женщин плотным строем идут вперед.

Подойдя к воротам, люди замедляют шаг и останавливаются. Силка впервые наблюдает за ежедневным ритуалом выхода на работу. Когда подходит очередь Антонины, та показывает охраннику список имен, затем жестом подзывает к себе первую пятерку женщин. Охранник проходит вдоль шеренги, пересчитывает женщин, грубо досматривает их, потом подталкивает вперед, после чего проделывает то же самое с остальными. Он кивает Антонине, которая велит женщинам идти за остальными. Они бредут по железнодорожному пути, время от времени спотыкаясь о шпалы, но все же думая, что легче идти по шпалам, чем шлепать по вязкой грязи и расходовать энергию, которая им понадобится для работы.

Вдоль рядов женщин и мужчин взад-вперед ходят конвойные. Колонна направляется к большой шахте, очертания которой маячат впереди. Она похожа на черную гору с расщелиной, ведущей в ад. Рядом с небольшими ветхими строениями высятся груды угля. В верхней части проема шахты можно различить колесо, с помощью которого уголь поднимается из глубины шахты. Подойдя ближе, женщины замечают открытые вагонетки, движущиеся по рельсам.

У шахты передние ряды заключенных отделяются, направляясь на уже знакомые рабочие места. Антонина поручает новеньких конвойному, присоединяя к ним несколько женщин из других бараков, также входящих в их бригаду.

Прохаживаясь среди женщин, конвойный отводит некоторых в сторону, выделяя их в группу.

– Эй, Алексей, – зовет он, – иди забери эту компанию. По виду они могут махать киркой.

Подходит другой конвойный, сделав знак, чтобы за ним шли пятнадцать женщин. Силка, Йося и Наталья остаются на месте. Конвойный оглядывает их:

– Как бы ни пыжились, чертову кирку вам не одолеть.

Он подводит их к груде угля как раз в тот момент, когда из ковша машины наверх груды сыплется уголь, обдавая их пылью и мелкими острыми кусочками угля.

– Пусть каждая возьмет ведро, и начинайте заполнять его. Полное ведро несите к одной из вагонеток и сгружайте туда, – говорит конвойный, указывая на вагонетки, стоящие на рельсах.

Люди уже за работой, и снова им нужно копировать действия других.

Женщины берут ведра и начинают заполнять их кусками угля.

– Пошевеливайтесь, а не то наживете себе неприятности, – говорит одна женщина. – Смотрите на меня.

Эта женщина берет пустое ведро и, как совком, зачерпывает им уголь, наполнив ведро наполовину. Поставив его на землю, она руками наполняет ведро доверху. Женщины пытаются копировать ее, но с переменным успехом. Все они наполняют ведра, а потом пытаются приподнять. Ни у одной не получается – ведра слишком тяжелые.

– Отсыпьте часть и оставьте столько, сколько сможете унести. Со временем приспособитесь, – советуют им.

Силка и Йося в состоянии поднять лишь наполовину заполненные ведра, и это не проходит незамеченным конвойным, стоящим у вагонетки. Одно дело – нести ведро, другое – приподнять и опрокинуть его.

Надзирающий за ними конвойный смотрит на полупустые ведра:

– Ваша компашка останется без перерыва. Раз уж вы такие хилые сучки, так пошевеливайтесь-ка.

В отдельные моменты Силка видит, как Антонина, посовещавшись с конвойными, записывает что-то в небольшой тетрадке. Видимо, оценивает производительность своей бригады.

* * *

Работа настолько изнурительная, что Силка, Йося и Наталья начинают стонать и тяжело дышать. Они с завистью наблюдают за другими женщинами, которым разрешено опустить орудия труда и отдохнуть десять минут. У Силки горят плечи, шея и спина. Несколько часов спустя вновь звучит колокол. Ведра, кирки и другие орудия брошены на землю. Мужчины и женщины бредут к железнодорожным путям, присоединяясь к своим бригадам. Это люди, с которыми они живут в одном бараке. Они останавливаются в ожидании своего бригадира, который дает сигнал идти.

Получив разрешение, они молча бредут по шпалам и останавливаются у ворот лагеря. Антонина Карповна вручает свой листок старшему охраннику, который пересчитывает женщин при входе. Они идут за Антониной в свой барак, шаркая ногами от усталости. В печке осталось несколько тлеющих углей. Наталья бросает в печку уголь. Силка поражается тому, что у этой женщины нашлись силы смотреть на уголь, а тем более поднять ведро с ним. Все они падают на свои постели и натягивают одеяла на головы. Никто не произносит ни слова.

То, что называется здесь ужином, никак не восстанавливает затраченную энергию. Вернувшись в барак, многие снова ложатся, но некоторые слоняются у печки.

– Куда ты смотришь?

Лежащая на постели Силка узнает голос. Лена.

– Ну уж не на твою противную физиономию, – слышит она ответ Натальи.

Силка приподнимается на локте посмотреть, куда заведет перебранка.

– Если не отвяжешься от моего лица, я тебя уничтожу, сука!

– Оставь меня в покое, хамка! Оставь всех нас в покое, – вставая с постели, огрызается дерзкая Наталья.

– Наталья, сядь. Она тебя не стоит, – вмешивается Ольга.

Лена что-то злобно шипит.

Силка от изнеможения почти ничего не чувствует. Но она понимает, чем вызван этот гнев. Когда из-за страха смерти гнев не может быть направлен на притеснителей, он находит другой объект. Силке интересно, сколько Лене лет и что с ней случилось. Может быть, дело в том, что с ней раньше ничего не происходило. В отличие от Силки, побывавшей в другом месте. Может быть, у Лены была и любовь, и еда, и комфорт, и одежда – все, что только можно пожелать. Когда все это неожиданно отнимают… Что ж, никто не знает, как отреагирует человек.

Она должна запретить себе вспоминать. Завтра… Завтра будет повторением сегодня, и следующий день, и следующая неделя, и для Силки следующие пятнадцать лет.

Ее охватывает отчаяние.

Освенцим-Биркенау, 1943 год

Завернувшись в теплое длинное пальто, Силка стоит на снегу рядом с блоком 25. Как она и опасалась, в этом блоке находятся женщины, коротающие на земле свои последние дни, часто настолько больные, что не могут двигаться, с потухшими глазами. Теперь это мир Силки, и она существует в нем для того, чтобы остаться в живых. К ней подходят одетые, как она, капо, за ними следом тащатся женщины, истощенные, бесплотные, как привидения, фигуры, многие поддерживают друг друга. Каждая капо говорит женщинам, что Силка – старшая в их блоке, им следует слушаться ее. Им велят ждать снаружи на холоде эсэсовца, который сделает перекличку.

Силка чувствует себя безжизненной, как снег. Она смотрит затуманенными глазами на костлявые согбенные тела, не испытывая никаких эмоций. Это началось, когда Шварцхубер привел ее в ту комнатушку в бараке 25 и стал регулярно ее навещать. Она обнаружила, что может превратиться просто в совокупность конечностей, костей, мышц и кожи. Она такого не выбирала. Просто так случилось. Это немного похоже на то, когда в детстве сильно расцарапаешь колено и, хотя видишь кровь, не сразу чувствуешь боль.

Силка стоит, ни слова не говоря, ожидая, когда ей скажут, что все женщины из блока 25 сегодня на месте. Завтра или, может быть, послезавтра, если нацисты решат, что у них есть дела поинтереснее, всех этих женщин отправят в газовую камеру – небольшой белый домик. И всех их убьют.

Подходит старший офицер СС, ведя за собой последнюю группу из десяти женщин. Он машет стеком, время от времени ударяя ничего не подозревающих женщин. Сквозь застывший взгляд Силки что-то прорывается, и она спешит им навстречу.

– Шевелитесь, ленивые сучки! – выкрикивает она. – Все на месте, – говорит она эсэсовцу и, заметив, что он вот-вот опустит стек на голову ближайшей девушки, встает прямо перед ним, а потом толкает девушку, и та падает лицом в снег. – Вставай и догоняй своих! – кричит она.

Офицер наблюдает за этим, кивает Силке и уходит. Он не видит, как Силка наклоняется и, подхватив девушку под мышки, помогает ей встать на ноги.

– Быстрее догоняй своих, – более мягко произносит, но потом видит, что офицер обернулся, и кричит: – Заходите в барак! Я здесь стою на холоде, потому что вы такие неповоротливые и ленивые. Пошли, пошли! – Повернувшись к офицеру, она одаривает его широкой улыбкой.

Вслед за женщинами Силка входит в барак и закрывает за собой дверь.

Женщины кое-как разместились: кто сидит, кто лежит, хотя места очень мало. Иногда они выходят во двор, сбившись в кучу, словно животные. Они обращают к ней изможденные лица с выражением ужаса и беспомощности. Ей хочется объяснить им, что, если она будет на них кричать, эсэсовцы не войдут.

Но слова застревают в горле.

Ей шестнадцать. Вероятно, самая молодая из находящихся в помещении. И она переживет их всех.

Она видит одну женщину с запекшейся раной на щеке. Чувства, обуревавшие ее минуту назад, исчезли. Она невозмутима и холодна, как снег, как стена. Женщины принимаются причитать, плакать, колотить ладонями в стены, молиться и выкрикивать имена любимых потерянных существ. Силка отворачивается от них, идет в свою комнату в передней части барака и ложится.

* * *

Дни долгие и мучительно трудные. Силке приходится расходовать резервы физической выносливости, о которых она не подозревала. Силка и Йося испытывают разные способы распределения хлебного пайка на день для экономии своей энергии. По ночам женщины часто разговаривают о еде. Затрагивая темы семьи и дома, они говорят и об общем питании. Квашеная капуста и грибы, творог, сосиски, пироги, свежие фрукты. Силке приходится рыться в памяти, чтобы вспомнить хоть что-то, и она немного завидует женщинам, которые хорошо помнят эти вещи.

Не похоже, чтобы кто-нибудь из них был готов подробно рассказывать о своем аресте, о недавних событиях, о том, где сейчас их родные. Или, возможно, они пока не решили, могут ли доверять друг другу, хотя вслух и высказывают тревогу о своих пропавших родных. К примеру, Маргарита, молодая русская женщина с круглым лицом и ямочками на щеках, вызывающая симпатию у Силки, без конца говорит о своем муже. Йося думает о братьях, а Ольга, хотя и знает, где ее дети, беспокоится, что не будет получать от них вестей, не узнает, все ли у них хорошо. Силка вспоминает обо всех, кого потеряла, но не в силах даже заговорить об этом.

Однажды вечером Ольга говорит Силке:

– Кляйн… это вполне распространенная еврейская фамилия, да?

– Думаю, да, – кивает Силка и встает. – Пойду принесу угля.

* * *

Как-то, после недели пребывания в лагере, женщины возвращаются с работы. Тут Лена заявляет, что завтра Наталья должна выносить туалетные ведра, второй день подряд. Идет первый сильный снег, и Лена, говоря это, плотнее кутается в ватник.

– Я вынесу, – предлагает Йося. – Моя очередь была давно.

– Я здесь за старшего, а потому буду говорить, что кому делать. – Лена встает.

– Нет, ты не старшая, – возражает Йося. – Никто не назначал тебя старшей. Мы делим обязанности среди всех.

Силка удивлена, что Лена не продолжает спор. Она лишь прищуривает глаза и откидывается назад.

Женщины сгрудились вокруг печки, наслаждаясь теплом, обволакивающим ноющие мышцы. Все ждут, когда раздастся резкий лязг металла, призывающий на ужин.

Вдруг кто-то сильно толкает Йосю в спину.

Она инстинктивно выбрасывает вперед руку, чтобы за что-то уцепиться, и попадает ладонью на дымоход. Ее вопль эхом разносится по бараку.

Йося отдергивает руку и начинает изо всех сил трясти ею. В голове Силки проносится тысяча мыслей: образы больных и раненых женщин и то, что с ними бывает. Нет, только не Йося! Силка хватает девушку за плечи и, вытолкнув из барака, опускает ее обожженную руку в снег, местами покрывающий землю. Сначала Йося сдерживается, сжав зубы, но потом громко плачет.

– Тише! – произносит Силка немного резче, чем хотела.

Через несколько минут она вытаскивает руку из снега и рассматривает рану. Ладонь и четыре пальца правой руки Йоси сильно покраснели, не пострадал лишь большой палец.

Силка снова засовывает руку Йоси в снег и поворачивает к себе лицо девушки. Оно белое как снег.

– Побудь здесь, я сейчас вернусь.

Силка врывается в барак и, замерев, впивается взглядом в женщин, собравшихся у печки.

– Как она там?

Жалостливый вопрос остается без ответа.

– Кто это сделал? Кто ее толкнул?

В тот момент Силка успела заметить только, как кто-то вытолкнул Йосю из кучки женщин. Но у нее есть свои подозрения.

Большинство женщин отводят глаза, но Силка замечает взгляд Натальи, устремленный на преступницу.

Силка подходит к Лене, уютно устроившейся на своем топчане.

– Да я легко переломлю тебя пополам! – рычит Елена.

Силка понимает разницу между пустой угрозой, когда демонстрируют силу от беспомощности, и истинным намерением навредить другим.

– Многие пострашнее тебя пытались меня сломать, – произносит Силка.

– А я боролась с мужиками в десять раз больше тебя, – парирует Лена.

Стоящие вокруг них женщины отходят назад, освобождая место для потасовки, которая, по их мнению, сейчас начнется.

– Вставай! – требует Силка, но Лена продолжает дерзко пялиться на нее; в Силке бушует пламя. – Еще раз повторяю: вставай!

Две женщины несколько мгновений смотрят друг на друга в упор, потом Лена встает, немного надув губы, как ребенок.

– Лена, сейчас я отверну твое одеяло и, если на простыне нет вшей, оторву край. И ты не будешь пытаться мне помешать. Поняла?

Лена фыркает, но медленно кивает. Другие женщины подходят ближе и, поняв, что перевес на стороне Силки, встают за ее спиной.

Поглядывая на Лену, Силка отворачивает одеяло. Взяв простыню за низ, она разрывает край зубами, а потом отрывает полосу ткани.

– Спасибо, Лена. Можешь заправить постель. – Силка поворачивается к двери.

Там стоит Антонина Карповна, опершись рукой на дверной косяк и не давая Силке выйти.

– Похоже, у меня будут с тобой проблемы? – спрашивает она.

– Нет, – по-русски отвечает Силка.

Антонина убирает руку. Силка выходит во двор, где на снегу сидит Йося, дрожа от холода и боли. Солнце опускается за горизонт. Силка смахивает снег с обожженной руки, а потом забинтовывает ее лоскутом от простыни. Помогая Йосе подняться, она обнимает ее и ведет в барак. Непривычное для Силки чувство: быть так близко к кому-то. Последний человек, к которому она добровольно прикасалась, была Гита. Собравшиеся вокруг печки женщины расступаются, освобождая теплое место для девушек.

Звучит призыв на ужин. Йося отказывается встать с постели. Ее беспомощность вызывает у Силки досаду и гнев. Силка уже готова оставить подругу в бараке, но потом ей приходит на ум, что намного хуже будет, если Йося не поест, не восстановит силы.

– Йося, пойдем, – говорит она, помогая девушке встать.

В столовой Силка протягивает Йосе кружку с супом. Та берет кружку в левую руку. Когда ей швыряют кусок черствого хлеба, Йося не в состоянии взять его. Хлеб падает на пол.

Охранник наблюдает за Силкой, стоящей следующей в очереди, чтобы узнать, что она сделает. Если она поможет подруге, то ее могут наказать. Если не поможет, пострадает Йося. Йося наклоняется, крепко держа кружку и умоляющими глазами глядя на Силку. Не сводя глаз с подруги, Силка зажимает в зубах свой кусок хлеба – молчаливая подсказка. Йося осторожно ставит кружку на пол, поднимает кусок хлеба и зажимает его в зубах, а потом берет свою кружку и идет дальше.

Они находят место, где можно встать у стены, подальше от глаз охранника, и Силка вынимает изо рта Йоси кусок хлеба и помогает ей засунуть его в рукав ватника.

* * *

В бараке женщины, смягчившись, спрашивают Йосю про ее руку. Она храбро отвечает, что все будет хорошо. Силка довольна. Еда явно улучшила настроение Йоси.

Сидя на постели, Силка смотрит, как на оконном стекле снаружи тает снег и по стеклу, словно слезы, стекает вода. Она просит Йосю показать ей обожженную руку и осторожно разматывает самодельную повязку, последний слой которой пристал к воспаленной коже. Чтобы не закричать от боли, Йося прикрывает рот левой рукой.

– На вид стало лучше, – говорит Силка, пытаясь успокоить Йосю словами, в которые сама не верит.

Просто она знает, как важно не сдаваться.

Подходит Наталья, садится рядом с Силкой и рассматривает рану:

– Завтра спрошу Антонину, есть ли здесь больница или санчасть. Если есть, там смогут наложить подходящую мазь.

Силка знает: на любого, кто пытается отлынивать от работы, здесь посмотрят косо. Но если не вылечить Йосе руку, все может быть гораздо хуже.

– Спасибо, Наталья, – говорит Силка.

Все они ложатся на свои топчаны. Их окутывает ночь, но светает все-таки рано, и Силка резко просыпается с сильно бьющимся сердцем, но потом опять засыпает в этой звенящей тишине.

* * *

Утром приходит Антонина, которая выглядит усталой. Она без слов делает им знак поторопиться. Наталья собирается поговорить с ней о Йосе, но Силка качает головой. Пока они идут, Силка шепчет:

– Пусть она сначала позавтракает, а не то пропустит все мимо ушей.

Силка чувствует настроение Антонины. Она научилась читать по лицам тюремщиков, конвойных – тех, кто облечен властью над другими.

Когда после переклички все идут в столовую, Наталья переглядывается с Силкой. Силка и Йося получили свою кашу, и обе припрятали хлеб в рукав. Лицо Антонины тоже немного порозовело. Силка кивает Наталье.

– Извините, Антонина Карповна, – начинает Наталья.

Силка слышит, как используют в русском имя и отчество.

Бригадирша поворачивается к Наталье.

– Наверное, вы заметили, когда зашли к нам вчера вечером, что Йося повредила правую руку. Есть ли здесь санчасть, куда она могла бы пойти?

– Как это случилось? – спрашивает Антонина.

Наталье, похоже, не хочется выдавать виновного. Несмотря на всю мерзость этого поступка, женщины не хотят, чтобы Лену посадили в карцер. Это может закончиться голоданием, болезнью, сумасшествием. Да, Силка злится на Лену, особенно за ее трусость, толчок в спину, но считает, что той надо дать еще один шанс.

Видимо, Йося тоже так считает.

– Я споткнулась около печки, – говорит Йося, – и выставила руку, чтобы не упасть.

Антонина жестом подзывает Йосю к себе.

Йося подходит к бригадирше, вытянув вперед забинтованную руку.

– Откуда мне знать, что ты просто не пытаешься отлынивать от работы?

Йося понимает ее. Она начинает разматывать бинт и, дойдя до последнего слоя, обнажающего воспаленную руку, не может удержаться от слез – так ей больно.

Силка делает шаг вперед, поближе к Йосе, чтобы показать той, что она рядом, и успокоить ее. Антонина внимательно присматривается к девушкам.

– Не так-то много вам достается, зэчки, а? – Она смотрит на Силку. – Отведи ее в барак. Скоро я вернусь.

Силка напугана. Встревожена. Но она делает то, что ей велено. Они спешат обратно в барак, и Силка бросает взгляд на остальных женщин, бредущих на работу. Идет сильный снег, окутывая их, и они исчезают из виду. Что же она наделала?

Накинув одеяла на дрожащие тела, Силка и Йося жмутся к печке. Силка отчаянно надеется, что они акклиматизируются. Это ведь пока даже не зима. Их раздумья прерывает ледяной порыв ветра. В дверном проеме стоит Антонина.

Силка подталкивает Йосю, и они быстро подходят к двери и идут вслед за Антониной. Однако Силка не забывает плотно затворить за собой дверь.

Девушка часто видит Антонину с другой бригадиршей, с которой они живут в одном бараке, и Силка предполагает, что обе они отвечают за женщин-заключенных. Или, возможно, другая женщина – помощница Антонины. Так или иначе, вероятно, помощница следит за бригадой на объекте, а Антонина взяла на себя эту текущую обязанность.

Хотя путь до больницы недолгий, но из-за снежной бури они идут медленно, мучительно, увязая в снегу. Силка пытается оценить масштабы лагеря, подсчитывая количество бараков, сходных с их жильем. Другие здания побольше стоят немного в стороне. Это, должно быть, административные корпуса или склады, но ничто не указывает на их назначение. Здание санчасти, на которое показывает Антонина, также не имеет никаких отличительных знаков.

У входа стоит охранник. Антонина, у которой лицо замотано шарфом, вынуждена снять шарф и кричать ему прямо в лицо. Силка недоумевает: что мог совершить этот человек, чтобы его так наказали? Положение у него не лучше, чем у заключенного, хотя, вероятно, у него и жилье получше, и еды он получает больше. С явной неохотой охранник открывает дверь и бесцеремонно заталкивает женщин внутрь. Очевидно, ему дана инструкция не дать снегу залететь в помещение.

Девушек сразу обволакивает тепло, и они разматывают шарфы. Йося управляется одной здоровой рукой.

– Ждите здесь, – говорит Антонина.

Они стоят в дверном проеме, оглядывая помещение, в которое только что вошли.

Это что-то вроде приемной. Заключенные – мужчины и женщины – сидят на нескольких стульях, но большинство, скорчившись, сидят на полу со страдальческим выражением на лицах. Некоторые лежат, свернувшись калачиком. Непонятно, то ли спят, то ли в беспамятстве, то ли умерли. Кое-кто тихо постанывает. Эти удручающие звуки хорошо знакомы Силке. Она отворачивается от них и поднимает глаза на портрет Сталина, висящий на стене.

Антонина разговаривает с внушительного вида женщиной, сидящей за стойкой в передней части помещения, потом, кивнув головой, поворачивается к Силке и Йосе:

– Когда вызовут, у тебя номер пятьсот девять. – Она медленно повторяет номер по-русски.

Не говоря больше ни слова, Антонина подходит к двери и открывает ее. За дверью – пелена свежего снега, который попадает в коридор и быстро тает, образуя на полу лужицу.

Силка берет Йосю за руку и ведет ее к небольшому свободному пространству у стены, где они могут сесть. Едва они соскальзывают на пол, как Силка замечает на себе испуганные взгляды, оценивающие новичков. Неужели здесь тоже существует иерархия? Силка выдерживает взгляды этих людей. Они первыми отводят глаза.

* * *

Силка слышит их номер, сопровождаемый криком.

Она очнулась от дремоты.

– Зову в последний раз! – кричит внушительная женщина.

Стряхивая с себя сон, Силка видит, что Йося спит, положив голову на ее вытянутые ноги.

– Сейчас! Мы идем! – как можно громче произносит Силка, встряхивает Йосю, и, встав на ноги, они спешат к стойке, за которой хмурится та женщина.

Женщина сует Йосе планшет с листом бумаги и шагает к двери, ведущей в заднюю часть здания. Силка и Йося идут за ней.

Открыв дверь, женщина ведет их мимо коек, стоящих по обеим сторонам палаты. Силка осматривается. Белые простыни. Одеяла серые, но, возможно, толще, чем у них в бараке. Под головами лежащих здесь мужчин и женщин есть подушки.

Минуя палату, они входят в лечебное отделение, отгороженное от остальной части помещения. В ноздри ударяет запах дезинфицирующих средств.

Йосю подталкивают к стулу, стоящему рядом со столом, уставленным склянками, бинтами и инструментами.

Женщина указывает на планшет в руках Йоси и протягивает Силке ручку. Силка понимает, что им надо его заполнить. Женщина поворачивается и уходит.

– Я не смогу это сделать, – шепчет Йося. – Я пишу правой рукой.

– Давай я, – предлагает Силка.

Она берет планшет, отодвигает какие-то инструменты на столе в сторону и кладет планшет.

А потом она видит, что слова там написаны кириллицей. Буквы напоминают туннели и ворота, некоторые со странными завитушками. Силка уже давно не читала на русском. Писать будет довольно трудно.

– Ну, ладно, – говорит она. – Первым пунктом всегда идет фамилия. Йося, какая у тебя фамилия?

– Котецка, Йосефина Котецка.

Силка медленно записывает фамилию, стараясь изо всех сил, в надежде, что врачи смогут прочесть.

– Посмотрим. Наверное, это дата рождения?

– Двадцать пятое ноября тысяча девятьсот тридцатого.

– А здесь надо указать адрес проживания.

– У меня больше нет адреса. Моего отца арестовали после того, как он пропустил один рабочий день. Он работал в лесном хозяйстве и пошел разыскивать моих братьев, которые пропали три дня назад. Потом арестовали мою мать. Мы с бабушкой ужасно перепугались, когда остались в доме совсем одни. А потом они пришли и арестовали нас тоже. – У Йоси несчастный вид. – Никто из моих родных там больше не живет.

– Понимаю, Йося. – Силка кладет руку на плечо Йоси.

Силке было столько же лет, когда забрали всю ее семью.

– Меня посадили в тюрьму, – плачет Йося. – Меня били, Силка. Меня били и хотели знать, где мои братья. Я говорила им, что не знаю, но мне не поверили.

Силка кивает, чтобы показать, что слушает. Странно, думает она, как и когда прошлое пытается открыть себя. Но только не для нее. Она ни за что не сможет найти слова.

– Потом однажды меня с бабушкой посадили в грузовик и привезли на железнодорожную станцию, и вот тогда мы с тобой встретились.

– Прости, что я напомнила тебе об этом, Йося. Давай… – Она опускает взгляд на анкету.

– Нет, все в порядке, – говорит Йося и смотрит на Силку. – Ты расскажешь мне, почему ты здесь? Я знаю только, что ты из Словакии. И еще та женщина в поезде сказала, что была где-то с тобой вместе… Твоих родных тоже арестовали?

– Расскажу как-нибудь в другой раз, – отвечает Силка, и внутри ее все сжимается.

– А когда мы попали сюда, ты знала, как себя вести. – Йося в недоумении хмурит брови.

Оставляя ее слова без внимания, Силка делает вид, что изучает анкету.

Силка и Йося чувствуют кого-то у себя за спиной. Повернувшись, они видят высокую и стройную привлекательную женщину в белом халате, со стетоскопом на шее. На затылке у нее уложены светлые золотистые косы, а когда она улыбается, в уголках голубых глаз собираются морщинки.

Взглянув на лица девушек, она сразу обращается к ним по-польски; этот язык они обе понимают.

– Могу я чем-нибудь вам помочь?

Такого акцента, как у нее, Силка ни у кого не слышала.

Йося собирается встать.

– Нет-нет, сиди на месте. Полагаю, ты и есть больная. – (Йося кивает.) – А ты?

– Я ее подруга. Меня попросили остаться с ней.

– У вас заминка с анкетой?

– Мы уже почти закончили, – отвечает Силка, но потом, не удержавшись, спрашивает: – Как вы узнали, на каком языке с нами говорить?

– Я давно работаю врачом в лагерях и научилась хорошо угадывать. – Врач тепло и доверительно улыбается; первое открытое лицо, увиденное Силкой со дня приезда. – Дай посмотрю, – говорит она, забирая планшет у Силки. – Отлично! – (Силка краснеет.) – Надо заполнить до конца. Я прочитаю вопросы.

– На русском?

– Ты говоришь по-русски?

– Могу говорить, но с письмом сложнее.

– Ладно, в этом случае надо закончить на русском. Чем быстрее его освоишь, тем проще тебе будет здесь. Какие другие языки ты знаешь?

– Словацкий, чешский, польский, венгерский и немецкий.

– Ты меня удивила, – наклонив голову, спокойно произносит врач. – Следующий вопрос анкеты. Какова цель твоего обращения в санчасть? – спрашивает она по-русски.

Силка принимается что-то писать.

Доктор заглядывает ей через плечо:

– Гм… похоже. Почему бы тебе не спросить больную и не записать ее ответы?

Силка начинает паниковать. Ей кажется, врач играет с ней в какую-то игру. Почему она всегда выделяется из общего числа, хотя старается этого не делать? Она спрашивает Йосю по-русски. Йося в недоумении смотрит на подругу.

Силка пытается написать кириллицей «обожженная рука».

– Неплохо, – замечает доктор. – Пока хватит. Я позабочусь об остальном. Мне надо осмотреть больную.

Йося протягивает ей руку. Врач ставит рядом стул и начинает осторожно разбинтовывать руку.

– Кто забинтовал тебе руку?

– Силка.

Доктор поворачивается к Силке:

– Значит, ты Силка?

– Сначала я заставила ее подержать руку в снегу, потом оторвала от простыни лоскут и забинтовала, как могла.

– Хорошо сделала, Силка. Теперь посмотрим на рану.

Сняв бинт, врач поворачивает к себе ладонь Йоси и внимательно рассматривает:

– Пошевели пальцами. – (Йося пытается пошевелить пальцами, но ей больно и мешает припухлость.) – Тебе повезло, что с тобой был человек, знающий, что надо сразу приложить к ожогу холод. Это спасло тебя от более серьезного повреждения. И без того у тебя первая степень ожога пятидесяти процентов ладони и восьмидесяти процентов поверхности четырех пальцев. Большой палец вроде бы в порядке. – Она заглядывает в лицо Йоси. – Тебе понадобятся ежедневные перевязки в течение двух недель, и никакой работы на улице или в помещении. – Врач поворачивается к Силке. – Передай мне тот тюбик… на котором написано «Мазь от ожогов».

Силка протягивает ей тюбик с мазью, сняв крышечку.

Доктор осторожно наносит мазь на руку Йоси.

– Теперь посмотри на полке за твоей спиной и найди большой бинт.

Силка выполняет эту просьбу, передав врачу нужную вещь.

Врач ловко забинтовывает руку Йоси, потом зубами разрывает конец бинта на две части и надежно закрепляет повязку.

– А теперь подай мне со стола тот блокнот и ручку. Мне надо написать записку.

Силка смотрит, как доктор пишет, складывает записку и отдает Йосе:

– Я написала здесь то, что сказала. Ты освобождаешься от работы на объекте и в помещении и должна приходить сюда каждый день на перевязку в течение двух недель. Потом посмотрим, как заживет ожог… Вот что, Силка, я довольна, что ты помогла подруге, и пишешь ты совсем неплохо. – Она разглядывает Силку. – У тебя есть способности к языкам. Понимаешь, у нас в санчасти не хватает персонала для обслуживания нового контингента. Ты бы хотела здесь работать?

Силка осознает все преимущества этого. В лагере существует плохая работа – на улице, тяжелый физический труд – и хорошая работа. В другом месте «хорошая» работа подразумевала больше еды и тепла, но в случае с Силкой это означало также и то, что ее постоянно использовали. Кроме того, ей пришлось стать свидетелем самых ужасных вещей в лагере, когда ее поставили старшей над обитателями блока 25. И об этом она продолжает сожалеть. Но ей надо было выживать. Она обменивала еду на сигареты и теплую одежду. Все это в то время, когда женщины входили в тот блок и выходили из него, отправляясь на смерть. Входили и выходили – непрерывно.

Она в недоумении, думая, почему она всегда выделяется из всех. Она бросает взгляд на Йосю, чувствуя, что если скажет «да», то предаст подругу. Предаст всех женщин из своего барака.

– Конечно хотела бы, – отвечает за нее Йося.

Силка смотрит на нее. Йося одобрительно кивает.

– Я…

Если Силка откажется, посадят ли ее в карцер? По крайней мере, может быть, на такой работе она сможет добыть больше еды для нуждающихся или обменять ее на сигареты, сапоги, теплую одежду для других.

У доктора сконфуженный вид. Силка думает, никто на ее месте не отказался бы.

– Боюсь, не смогу, – говорит Силка.

– Прошу прощения? – удивляется доктор. – Мы все должны работать.

– Я с радостью поработаю на шахте, – отвечает Силка, чувствуя, каким безжизненным звучит ее голос.

Когда-то она думала, что заслуживает большего или лучшего, но теперь знает: за все приходится платить бóльшую цену.

– Что ж, – говорит доктор, – давай тогда следующие две недели, когда Йося будет приходить на лечение, ты станешь помогать мне, а потом уже решишь.

Йося вопросительно смотрит на Силку, поощряя ее.

Силка медленно кивает:

– Да, спасибо вам, доктор. А как же Йося?

– Давай подумаем о Йосе через две недели. Уверена, мы сможем найти ей подходящую работу. А пока я напишу тебе записку для вашего бригадира. Тебе следует приходить сюда каждый день вместе с Йосей. После перевязки она будет возвращаться в барак, а ты останешься и будешь работать.

Доктор пишет что-то на втором листке из блокнота, отрывает его и вручает Силке:

– Теперь вы обе идите в свой барак и отдохните.

– Извините, – спрашивает Силка, – но как к вам обращаться?

– Я доктор Калдани, Елена Георгиевна. Можете обращаться ко мне по фамилии или имени-отчеству.

– Спасибо вам, Елена Георгиевна, – хором отзываются девушки.

Они возвращаются следом за ней через больничную палату. От стонов и криков пациентов волоски на шее у Силки встают дыбом.

Она будет делать то, что ей велено.

Пройдя через приемную, они выходят на двор, в холод и вьюгу, и бредут к своему бараку.

Глава 5

– Я знаю, что ты замерзла, – говорит Силка. – Но мне кажется, нам надо экономить уголь, пока остальные не придут с работы. Я добавлю немного, чтобы печь не погасла.

Неужели, думает Силка, она чувствует себя виноватой, потому что в следующие две недели они с Йосей будут весь день в тепле?

Силка подталкивает Йосю к топчану, велит ей поплотнее закутаться в одеяло. Подбросив в печь немного угля, Силка ложится и внимательно рассматривает лицо Йоси. Черты девушки искажены холодом, страхом, болью и смущением.

– Подвинься. – Силка встает со своего топчана и ложится рядом с Йосей, чтобы согреть ее.

Через несколько мгновений они засыпают.

Девушки просыпаются от дуновения ледяного ветра и стонов входящих в барак женщин. Женщины толкаются, чтобы подойти ближе к печке, снимают мокрые сапоги и шевелят озябшими пальцами ног.

– Посмотрите-ка, они весь день провели в постели, – говорит Лена.

Все женщины, лица которых испачканы сажей, смотрят в их сторону. Силка ощущает их гнев, усталость и зависть.

К ним подходит Наталья:

– Ну, как ее рука?

Силка приподнимается и вытаскивает из-под одеяла руку Йоси.

– Врач сказала, что ей две недели надо делать перевязку.

– Это значит, ей не надо работать? – раздается из кучки женщин у печки голос жилистой Ханны, новенькой, которая прилепилась к Лене.

– Конечно, – отвечает Силка. – Она не может даже нормально питаться. Как, по-вашему, она будет работать?

– Ну, по крайней мере, у тебя-то нет оправдания, – возражает Ханна. – Вернешься завтра сюда с ведром угля, не подарок ли это для тебя?

– Я так устала, – говорит Лена, – что хочу уснуть и больше не просыпаться.

Силка ничего не успевает сказать, потому что открывается дверь и входит Антонина.

Все глаза поворачиваются к двери. В следующий момент женщины подбегают к своим топчанам. Йося с трудом встает и занимает свое место.

Антонина проходит мимо женщин к Йосе и Силке. Все взгляды следуют за ней.

– Ну что?

– Извините, Антонина Карповна, можно мне достать записки из-под подушки? – спрашивает Силка.

Бригадир кивает.

Силка достает записки и протягивает их бригадиру. Сначала Антонина читает записку с описанием состояния Йоси, где указано, что ей нужна ежедневная перевязка и что она временно освобождается от работы. Закончив чтение, Антонина косится на руку Йоси и кивает. Потом читает вторую записку, смотрит на Силку и читает снова.

– Тебе досталось тепленькое местечко. Мои поздравления. – Она отдает записки Силке, на ее широком лице написано недоумение. – Все на выход, строиться.

Женщины выходят на улицу, строятся в колонну по двое и идут за Антониной на ужин. Снег прекратился, но успел покрыть землю толстым слоем. Женщины с трудом пробираются по нему. Силка идет, опустив голову и надвинув шапку на лоб. Но Лена и Ханна догоняют ее.

– Признавайся, что написано в той записке, – шипит Лена сквозь шарф.

Силка не отвечает.

– Нам интересно, Силка… – более приветливым тоном произносит Наталья.

– Ну, я не соглашалась, – говорит Силка, – но у них не хватает работников в санчасти, и мне предложили там работать.

– Ну, везет тебе, сука! – задыхаясь от злобы, произносит Лена.

Ханна сердито смотрит на Силку.

– Она сказала «нет», – вмешивается Йося, – но доктор заставляет ее попробовать.

– Почему ты не согласилась? – спрашивает Наталья.

– Наверное, испугалась шприцев, – пытается шутить Силка, чтобы снять напряжение.

Ольга, наблюдающая издали, хихикает.

– Она не хотела оказаться в более выгодном положении, – объясняет Йося. – Честно, я слышала, как она пыталась отказаться.

– Это безумие! – бросает Наталья. – Любая согласилась бы.

Они почти дошли до столовой.

Силка чувствует, что до всех женщин понемногу доходит, что теперь у нее будет доступ к более хорошей еде, теплу, лекарствам. И снова Силка случайно оказывается в более привилегированном положении, хотя и не просила об этом.

– Я постараюсь припрятывать бинты Йоси, – говорит она, – когда их будут менять на новые, чтобы вы смогли заматывать ступни и головы, когда идете на работу.

– Да уж, постарайся, – говорит Лена.

В столовой женщины выстраиваются в очередь за водянистым супом и черствым хлебом. Силка замечает, что Лена продолжает смотреть на нее, перешептываясь с Ханной.

– Все будет в порядке, – говорит Йося Силке, – может, мы все найдем хорошую работу.

Она смотрит куда-то вдаль, без сомнения представляя себе более радужное будущее. Силка довольна, что может поддержать оптимизм подруги. Это сделает ее сильной.

* * *

В девять часов вечера свет повсюду выключают, и женщины уже в своих постелях.

Барак снаружи освещается лучом прожектора, метет метель. Дверь открывается. Некоторые женщины поднимают головы, чтобы увидеть, в чем дело. В барак вваливаются парни и мужчины, молодые и старые. Женщины визжат, прячутся под одеялами. Если ты не видишь меня, а я не вижу тебя, значит меня здесь нет.

– Мы подумали, что дадим вам время освоиться, – говорит мужчина, в котором Силка узнает Бориса, того, кто ее выбрал. – Но сейчас чертовски холодно, и нам надо разогреться. Где ты? Где моя красотуля? Я весь день ждал, чтобы потрахаться. Давай покажись, и мы начнем.

Он направляется в ее сторону, стягивая по пути одеяла со всех женщин.

– Я здесь, – откликается Силка.

– Что ты делаешь? – выкрикивает Йося. – Силка, что происходит? Я боюсь.

Борис останавливается над Силкой, улыбаясь ей.

– Силка! – истошно кричит Йося.

– Заткнись, сука, или я сам тебя заткну! – велит Борис.

– Все в порядке, Йося, все в порядке, – отвечает Силка, хотя ее всю трясет.

– Эй, Вадим, тут твоя рядом с моей, – говорит Борис. – Иди займись ею.

Йося с воплями пытается выбраться из постели.

Борис грубо толкает ее назад и держит, пока не подходит Вадим.

Потом, спотыкаясь, Борис подходит к топчану Силки, садится и принимается стаскивать сапоги. От него разит водкой. Йося тихо рыдает, и от этого у Силки разрывается сердце. Она кладет ладонь на грудь Бориса.

– Если ты позволишь мне поговорить с ней, я попробую ее успокоить, – без выражения произносит она.

Почти все женщины в бараке с воплями отбиваются, но их грубо, с помощью тумаков, принуждают лечь. Силка чувствует себя ответственной за Йосю. Она была свидетельницей того, как выбрали ее подругу. И она должна сделать хоть что-нибудь, чтобы защитить ее.

Борис равнодушно пожимает плечами, тем самым разрешая Силке попробовать успокоить Йосю. Вадим между тем зажимает рукой рот Йоси и срывает с нее одежду.

– Погоди минутку, – твердо говорит ему Силка, и он с удивлением останавливается. – Йося, послушай меня, послушай. – Силка наклоняется близко к девушке и шепчет: – Мне жаль… но мы с тобой ничего не можем сделать, чтобы это остановить. Если и есть такой способ, я пока его не придумала.

Она медленно прищуривает глаза. Если ни о чем не думать, то чувство времени искажается. Просто руки и ноги, больше ничего.

– Силка, нет, мы не можем позволить им…

– Если бы могла, я бы убила их, – шепчет Силка, потом обращается к Вадиму: – Прошу тебя, у нее повреждена рука. Осторожно. – Она вновь поворачивается к Йосе. – Йося, я здесь. – Хотя понимает, что на самом деле нет. – Мне так жаль… – Силка смотрит на Бориса. – Она совсем ребенок, неужели он не может оставить ее в покое?

– Не я ее выбрал. Как бы то ни было, Вадим любит молоденьких. Как и я. Ты ведь ненамного старше ее, да?

– Да.

Силка начинает расстегивать рубашку. Она знает, что делать. Визг женщин и крики мужчин, вознамерившихся совершить то, за чем пришли, заглушают все прочие звуки. Силке приходит мысль, что, может быть, этот шум привлечет конвойных, избавителей. Никто не приходит. Вероятно, они заняты тем же самым.

Пока Борис шарит по ее телу грубыми руками, Силка посматривает на Йосю. В мерцающем свете от печки она видит повернутое к ней лицо Йоси – в ее глазах непомерный страх. Силка протягивает к ней руку, и Йося кладет на нее свою плотно забинтованную ладонь. Йося тихо рыдает, и, глядя друг другу в глаза, девушки переживают это жуткое испытание.

Надевая брюки и сапоги, Борис шепчет Силке:

– Никто другой тебя не тронет. И я могу договориться, что с твоей подружкой будет только Вадим.

– Так договорись.

– Пошли, парни! если кому-то не удалось до сих пор никого трахнуть, то сегодня уже не получится. Пошли отсюда, и пусть дамы хорошенько выспятся! – кричит Борис через все помещение.

Ругань неудачливых мужчин мешается со смехом и шуточками победителей, а когда мужчины уходят, не смолкают рыдания поруганных, неутешных женщин. Никто ничего не говорит. В воздухе висит тяжелый дух немытых, подвыпивших мужчин.

* * *

Оглушительный лязг металла возвещает наступление нового дня, и женщины медленно встают. Опустив головы, они не смотрят друг на друга. Не разговаривают. Силка бросает быстрый взгляд на Йосю. На одной щеке у нее и вокруг глаза кровоподтек – следы грубого обращения Вадима. Силка собирается что-то сказать, спросить о ее самочувствии, рассмотреть поближе ушибы, но Йося поворачивается к ней спиной. Все понятно без слов.

Завтрак в столовой проходит в молчании. Старожилки бросают на новеньких быстрые взгляды, отмечая про себя следы насилия и зная об их причине. Они вспоминают пережитый стыд, испытывая благодарность к свежим телам, благодаря которым они будут меньше подвергаться насилию.

Женщины уходят на работу, а Силка с Йосей остаются в бараке. Им велено не уходить, пока не придет Антонина, чтобы отвести их в санчасть. Йося ложится, свернувшись калачиком и зарывшись лицом в подушку.

По мере того как печь остывает, оконное стекло начинает замерзать изнутри. К счастью, им недолго придется пробыть одним. Силка не в силах вынести напряжение между ними.

Когда они входят в приемную санчасти, Антонина подводит их к стойке регистратора.

– Эта вот будет здесь работать, – указывая на Силку, говорит она, и Силка понимает суть ее слов. – Другая должна остаться здесь до конца дня. Я не стану возвращаться за одной.

Женщина за стойкой читает врученные ей листки.

– Пойдемте со мной, – подзывает она девушек.

Они проходят за ней через палату в лечебное отделение. Йося садится на стул, Силка встает у нее за спиной.

С десяток коек заняты, как и стулья, на которых сидят больные. Некоторые пациенты стонут от боли. В основном это мужчины, но есть и несколько женщин. Силка заставляет себя рассмотреть этих людей, попытаться понять, какие у них раны или чем они могут быть больны. У многих это очевидно: заметные раны, из которых сквозь тряпки, заменяющие повязку или жгут, сочится кровь. Она чувствует, как на нее нисходит холодная, как снег, пустота.

– А-а, вот и вы.

Силка и Йося видят идущую к ним Елену Георгиевну. Йося быстро поднимает глаза, а потом вновь опускает.

– Как ты сегодня? Болит рука?

Йося пожимает плечами.

Доктор переводит взгляд с Йоси на Силку, которая отворачивается. Елена Георгиевна осторожно приподнимает лицо Йоси за подбородок, заставляя ее взглянуть на себя. Припухлость на лице девушки увеличилась после пребывания на холодном воздухе. Доктор прикасается пальцами к ушибу. Йося морщится.

– Можешь сказать, что произошло?

Йося опускает голову, и врач убирает руку.

– Это она виновата! – со злостью произносит Йося. – Она заставила меня это сделать, заставила подчиниться. Называет меня своей подругой, а сама ничего не сделала, чтобы помочь мне, просто позволила им…

– Вчера вечером к нам приходили мужчины, – шепчет Силка.

– О-о, понятно, – вздыхает Елена. – Йося, у тебя есть другие ушибы? – (Йося качает головой.) – А у тебя, Силка?

– Нет.

– Конечно нет, она просто позволила ему взять себя, не сопротивлялась, не говорила «нет».

Врач встает:

– Побудьте здесь. Хочу попытаться найти помещение, где я смогу осмотреть вас обеих.

Силка и Йося молча ждут. Силка размышляет об этой докторше. Назначают ли людей на такую работу в лагерях? Или они сами выбирают ее? Невозможно представить никого, кто захотел бы здесь быть. Елена возвращается и отводит их в ближайшую комнату. Находившийся там человек возражает, говоря, что он старший офицер и с ним нельзя обращаться как с зэком.

Койка застелена мятой простыней и одеялом бывшего обитателя и пахнет немытым мужским телом, алкоголем и папиросами. Елена усаживает обеих девушек на койку.

– Это страшное место… – говорит докторша.

– Я знаю, – шепчет Силка и поворачивается к Йосе. – Йося, прости, я должна была тебя предупредить, рассказать, чего ожидать, помочь тебе понять…

– Ты просто лежала там. Ты… смотрела на меня. Силка, как ты могла?

Силка по-прежнему почти ничего не испытывает, но замечает, как бы со стороны, что начинает дрожать крупной дрожью, и ее колени подскакивают вверх-вниз на краю койки. Она сжимает колени руками.

– Я уверена, у нее не было выбора, – говорит Елена.

– Она должна была попытаться, подруга попыталась бы. – Голос Йоси слабеет и затихает.

Люди всегда ждут от Силки чего-то такого, чего она не в состоянии сделать. Но труднее всего слышать упреки от человека, с которым она сблизилась.

– Просто я надеялась, что это произойдет не так скоро. Я знала, что случится, но не знала когда и надеялась, что ничего не будет.

Ей искренне жаль подругу, но она не знает, что еще должна была сделать.

Докторша, похоже, чувствует напряжение.

– Пока я хочу осмотреть Йосю, сделать ей перевязку, а потом, Силка, ты сможешь приступить к работе здесь, у нас.

Силка соскальзывает с койки:

– Мне подождать за дверью?

Елена переводит взгляд на Йосю.

– Можешь остаться, – отвечает та с холодком в голосе.

Пока Йосю осматривают, Силка отводит взгляд в сторону и, сцепив руки, пытается унять дрожь.

Бардеёв, Чехословакия, 1940 год

В благоухающий весенний день Силка вместе с сестрой Магдой гуляют по улице их родного города Бардеёва. Магда улыбается двоим мальчикам, идущим навстречу. Она на два года старше Силки, и Силка восхищается походкой сестры, ее тонкими запястьями, на одном из которых поблескивают на солнце часы, восхищается тем, как легонько покачиваются бедра Магды.

– Ты нравишься им обоим, – говорит Силка. – Какой из них нравится тебе больше?

– Они всего лишь мальчишки, – отвечает Магда.

Парни встают перед Силкой и Магдой, принуждая девушек либо остановиться, либо обойти их. Магда останавливается, и Силка следует ее примеру.

– Привет, Ласло, Йордан, – говорит Магда.

– А кто эта миленькая крошка с тобой? – спрашивает Ласло, оглядывая Силку с головы до ног.

– Это моя сестра, моя младшая сестра. Перестань глазеть на нее! – возмущается Магда.

– Любой парень или мужчина захочет поглазеть на нее, – усмехается Ласло.

У Силки от смущения подводит живот. Она опускает глаза в землю.

– Давай, Силка, пойдем. – Магда хватает Силку за руку и тащит ее прочь.

– Эй, Силка, сбеги от сестры и приходи ко мне! – выкрикивает Ласло.

Магда сжимает руку Силки повыше локтя.

– Ой! Перестань, отпусти меня. В чем дело? – спрашивает Силка, стряхивая руку сестры.

– Силка, тебе всего четырнадцать! – напускается на нее Магда.

– Я знаю, сколько мне лет, – дерзко произносит она. – Он очень симпатичный. Ты его хорошо знаешь?

Магда останавливается, приближает свое лицо к лицу Силки.

– Не глупи, Силка. Ты еще ребенок. Он… ну, не совсем мужчина, но и не мальчик тоже. Надо быть осмотрительной.

Силка складывает руки на груди:

– Значит, мне нельзя даже разговаривать с мальчиками. Ты это хочешь сказать?

– Нет, я не это хочу сказать. Однажды ты вырастешь, вот тогда узнаешь…

– Что узнаю? Что ты знаешь о мальчиках? Никогда не видела тебя наедине с мальчиком.

Магда отворачивается, ее красивое лицо омрачается. Силка впервые замечает тени под глазами Магды и выражение страха на ее лице.

– Магда, с тобой все хорошо?

– Пошли, скорей сделаем покупки и вернемся домой до комендантского часа.

– Нет, почему нельзя еще погулять? Не хочу подчиняться такому глупому правилу! Мы не сделали ничего плохого.

– Силка, ты бываешь таким ребенком. Неужели хочешь, чтобы у папы были неприятности, потому что не желаешь делать, как велено? Это так похоже на тебя! Ты всегда хочешь, чтобы все вышло по-твоему. На этот раз, сестричка, делай, как я говорю, и мы вернемся домой до комендантского часа.

– А если не вернемся? Что они нам сделают?

Силка замирает на тротуаре в теплом душистом воздухе. Что может с ними случиться в такой ласковый весенний день?

– Немцы! Не хочешь ты этого понять.

– Насколько хуже может все быть?

– Ох, Силка, хоть раз послушай меня, когда я говорю, что надо сделать так, как просит папа.

* * *

Силка и Йося идут вслед за врачом Еленой Георгиевной в конец лечебного отделения, где их знакомят с двумя медсестрами. Обе русские. Раиса Федоровна и Любовь Лукьяновна. Им дали задание научить Силку заполнять медицинские карты больных, делать в них пометки и подбирать лекарства. Раиса высокая и поразительно бледная, с пухлыми губами. Любовь ниже ростом, с миндалевидными глазами и высокими скулами. У обеих длинные темные волосы, и это говорит о том, что они не заключенные. Силка опять задумывается о том, сами они захотели работать здесь или их назначили. У Силки и Йоси волосы пока короткие, немного вьющиеся во влажном воздухе. Раиса и Любовь говорят на нескольких языках, и Силке сказали, что они две недели будут ее главными надзирательницами. Йосе велели сидеть в углу помещения, ожидая окончания рабочего дня.

Силку представляют двум врачам-мужчинам, говорят им, что ее научат по ходу дела записывать результаты их осмотра пациентов. Силка замечает обращенные на себя восхищенные взгляды. Она съеживается. Неужели это место такое же угрожающее, как барак 29? Время покажет.

Йося сидит на полу позади большой стойки, за которой стоят четыре стула для персонала. Одна из женщин предлагает ей стул, но она отказывается и вскоре засыпает, свернувшись калачиком. Усталость. Травмы. Шок. Комбинация всех трех.

Силка обучается быстро. Она осваивает то, как следует выбирать нужные сведения для каждого пациента и заносить их в карточку. Потом ее приводят в небольшую комнату в задней части отделения и показывают лекарства, которые ей придется отбирать, записывая их названия. Ее оставляют там для изучения названий, их написания и полезных свойств.

Когда за Силкой на аптечный склад приходит Раиса, чтобы отвести ее на обеденный перерыв, Силка просит Раису проверить, как она усвоила полученную информацию. Раиса хвалит ее, особенно за произношение.

Входит другая медсестра, сердито спрашивая о том, что они здесь делают. Не дожидаясь объяснения, она велит им выйти из помещения.

Силка еще не вполне уяснила себе иерархию, но понимает: здесь, как и везде, ей придется узнать, кому можно доверять, а кого надо избегать.

Силка садится за стойку, и ей передают жестяную тарелку со сладкой булочкой, картофелиной и крошечной горкой сушеных зеленых бобов.

– Это мне? – спрашивает она.

– Да, ешь, – говорит Раиса. – Нам можно есть то, что не съели пациенты. То, что остается. Многие из них такие больные, что не могут есть.

– Разве им не нужна еда, чтобы поправиться?

– Некоторые не поправятся, и мы не можем их принуждать. Если мы отправим еду обратно на кухню, жадные свиньи съедят ее или продадут. – Раиса в отвращении сжимает губы в тонкую линию.

Желудок Силки вдруг скручивается. Не впервые ей доводится есть пищу умершего человека.

– Можно я поделюсь с подругой?

– Если хочешь, – пожимает плечами Раиса.

Силка берет тарелку, садится рядом с лежащей у стены Йосей и осторожно трясет девушку, чтобы разбудить ее. Йося не сразу понимает, где находится.

– Вот, поешь немного.

– Не хочу твою еду. Ничего от тебя не хочу.

Йося вновь ложится и закрывает глаза.

Силка разламывает булочку пополам и кладет одну половинку на пол перед Йосей.

Входит Люба, другая медсестра, и устраивается рядом с Силкой.

– Хорошо, что у нас есть еще одна помощница.

– О-о… не знаю, много ли пока от меня толку.

– У тебя все получится. Раиса сказала, ты быстро обучаешься и уже произносишь названия лекарств лучше ее.

– Мне легко даются языки.

– Отлично! Когда начнешь писать собственные отчеты, орфография должна быть безупречной. В основном это не так уж важно, но время от времени у нас бывают проверки, и, если обнаружат ошибки в орфографии, у всех нас будут неприятности.

– Не хочу, чтобы у вас были неприятности. Можно я буду показывать вам то, что напишу, перед тем как положить в папку?

– Конечно. Именно это я и предлагаю. Мы с Раисой будем обучать и проверять тебя. Мне кажется, ты нравишься Елене Георгиевне, так что все будет хорошо. – Люба бросает взгляд на настенные часы. – Пора возвращаться к работе.

Силка смотрит на Йосю и на недоеденный кусок булочки. Хорошо, думает она, что Йося не хочет примириться со своей ситуацией. Это проявление силы. Но все же Силка чувствует укол обиды.

* * *

Вернувшись в барак раньше остальных, Силка и Йося застают там полный разгром. Со всех топчанов сорваны простыни и одеяла, а некоторые топчаны перевернуты или стоят на боку. Жалкие принадлежности женщин в беспорядке валяются на полу барака.

Йося, Силка и Антонина стоят в проеме двери, обозревая этот погром.

– Гм… Похоже, здесь побывала Клавдия Арсеньевна, – говорит Антонина.

– Можно нам прибраться? – войдя в барак, тихо спрашивает Силка.

– Можете застелить свои постели.

Антонина стоит, уперев руки в бока, и Силка замечает, какая она сильная, хотя и не очень рослая. Под одеждой обрисовываются выпуклые мышцы рук, бедер, груди.

– А как же остальные? Может быть, нам заняться уборкой, пока мы ждем вашего возвращения?

– Думаю, лучше, если они сами увидят и приберутся.

– Но почему? И зачем она это сделала?

– Клавдия Арсеньевна – старшая надзирательница при этом бараке и большой бригаде. Она ищет вещи, которых у вас не должно быть.

– У нас все отобрали. Как у нас может быть что-то запрещенное? – спрашивает Йося.

– Она это знает, но таким образом предупреждает вас. А может быть, дело в том, что она узнала про твою работу, Силка. Теперь у тебя есть доступ к вещам, которых нет у других. Если она найдет что-то, что ей не понравится, тебя могут в качестве наказания отправить в карцер.

Антонина поворачивается и выходит из барака, оставляя открытой дверь, через которую задувает ледяной воздух. Йося закрывает дверь. Но что Клавдия намерена найти? – думает Силка. Им как будто разрешено иметь какие-то личные вещи. Правила здесь меняются изо дня в день. И хотя у этого лагеря другое назначение – заставить их работать на Советский Союз, а не убивать за то, что они евреи, – в этих условиях, при постоянной угрозе насилия и карцера, Силка понимает, что попала из одного жестокого, бесчеловечного места в другое.

Она подходит к печке и пытается оживить ее, понемногу подкладывая из ведра на угасающие угли небольшие порции угольной золы. Что же им делать с разгромленной комнатой?

– Думаю, она была права, – говорит Силка Йосе. – Надо оставить все, как есть, а потом передадим им слова Антонины.

Йося игнорирует ее и подходит к своему топчану, пытаясь одной рукой расправить постель.

– Давай помогу, – предлагает Силка.

– Не нужна мне твоя помощь.

– Отлично! – резко произносит Силка и отворачивается.

Но в конце концов она снова поворачивается к Йосе, которая зарылась в одеяло спиной к ней.

* * *

День переходит в вечер. Силка продолжает топить печь, когда открывается дверь и вваливаются женщины. Единственная лампочка отбрасывает зловещие тени на царящий вокруг разгром, и поначалу женщины не могут разглядеть, что творится в их бараке. Постепенно, когда каждая подходит к своей постели, это становится очевидным. Некоторые набрасываются на стоящую у печки Силку.

– Какого хрена вы наделали?! – возмущается Лена.

До Силки доходит, что ее с Йосей собираются во всем обвинить.

– Нет-нет, это не мы! – Она подавляет в себе желание накричать на женщин. – Видите, мой топчан в таком же виде. Мы пришли и увидели все это.

– Тогда кто же это сделал? – спрашивает Ханна.

– Это была надзирательница. Ее зовут Клавдия Арсеньевна. Нам сказала о ней Антонина.

– А зачем?

Силка быстро объясняет.

У Ханны очень бледный вид.

– О нет!

– В чем дело? – интересуется Лена.

Ханна в поисках чего-то ворошит простыню, одеяло и матрас.

Лена вдруг сильно бьет ее ладонью:

– Это всего лишь сухарь, Ханна!

Ханна громко всхлипывает:

– Я припрятала его для тебя.

Другие женщины отворачиваются. Они заняты приведением в порядок своих постелей, ожиданием гонга на ужин.

* * *

После обеда они возвращаются в барак, явно оттягивая время отхода ко сну. Некоторые занялись какой-то скучной рутинной работой. В более ярком свете столовой Силке удалось разглядеть на лицах некоторых женщин синяки с прошлой ночи. Она заметила, что одна из женщин держится за поврежденное запястье.

Йося по-прежнему избегает Силку, предпочитая разговаривать с Натальей. Их ссора очевидна для женщин, но никто ничего не говорит.

– Думаешь, они снова придут? – шепотом спрашивает Ольга.

Скрюченными от усталости и холода руками она возится с лоскутком ткани, распарывая стежки, а потом пришивая лоскут к ватнику. Она будет заниматься этим, пока не придет время лечь спать.

Никто не осмеливается ответить на вопрос Ольги.

Когда лампочку выключают, то свет прожектора снаружи бросает рассеянные тени, пляшущие по бараку, а падающий снег играет в лучах. Женщины медленно укладываются в постели. Они уяснили, что должны, насколько это возможно, хорошо выспаться перед сменой, которую им предстоит вынести завтра.

Глава 6

Две недели лечения руки Йоси прошли быстро. С помощью Елены Георгиевны руку удалось вылечить, и теперь Йосе предстоит вернуться к обычной работе. Холода продолжают усиливаться, и светлые часы суток укорачиваются. Женщины из барака 29 лучше узнали друг друга или, по крайней мере, привыкают друг к другу. Завязываются дружеские отношения, разрушаются и вновь завязываются. Случаются и ссоры. Йося держится отчужденно, и Силка смиряется с этим. Она понимает: работа в санчасти может надолго отдалить ее от соседок по бараку. Однако она считает, что должна взяться за эту работу, чтобы выжить. Реакция окружающих ее женщин – это нечто такое, с чем следует примириться. Некоторые, вроде Ольги и Маргариты, чувствуют к ней благодарность и говорят, что рассчитывают на дополнительную еду, бинты и лоскуты ткани, которые помогут лучше сохранить тепло. Пока лишь Лена держится враждебно. И хотя она кричала и шипела на Силку, но не посмела тронуть ее. Мужчины продолжают приходить по ночам. Женщин насилуют, унижают, травмируют. Творятся и другие несправедливости. Двоих отправили в карцер за проступки, включая и Ханну, приспешницу Лены, которая всего лишь как-то не так посмотрела на надзирательницу Клавдию Арсеньевну. Когда несчастная через несколько дней вернулась, то не могла даже разговаривать.

* * *

Доктор Елена Георгиевна наносит мазь на руку Йоси и кладет ее девушке на колени. Йося опускает глаза в пол.

– Прости, Йося, но с рукой все в порядке. Нет смысла продолжать бинтовать ее, поскольку можно этим только навредить. Рука теперь должна дышать.

Йося обводит комнату взглядом. Ее глаза останавливаются на Силке, которая стоит рядом с доктором.

Елена замечает этот взгляд:

– Мне жаль, Йося. Я бы дала тебе работу, если бы могла, но нам разрешают ограниченное число заключенных.

Она искренне расстроена. За прошедшие две недели Силка убедилась в том, что Елена Георгиевна – хороший человек, который старается всем помочь, но ей приходится принимать трудные решения. Например, ей нельзя проявлять перед другими врачами излишнее сочувствие к пациентам из числа заключенных, поскольку это может быть расценено как сочувствие контрреволюционерам, шпионам, преступникам. В случае с Силкой Елена инструктирует ее в работе. Раиса и Люба тоже. Но Силка замечает, что они часто тихо беседуют с ней, чтобы не услышали другие.

Силка видела на отделении медсестер и санитарок из заключенных, и с ними в основном разговаривают вежливо, профессионально и откровенно.

– Если что-нибудь изменится, обещаю попросить Антонину Карповну привести тебя ко мне.

– Елена Георгиевна, пожалуйста, – просит Силка, – а ей никак нельзя остаться?

– Силка, нам следует быть очень осторожными, – оглядываясь по сторонам, говорит Елена. – Администрация не жалует сачков – людей, стремящихся увильнуть от своей работы.

Силка смотрит на Йосю:

– Прости.

Йося фыркает:

– Перестанете вы наконец извиняться за то, что теперь я могу пользоваться рукой? Это просто смешно. Мы должны радоваться. Радоваться.

По ее лицу текут слезы. Удивленная тоном Йоси, подходит Люба:

– У тебя все хорошо? – (Йося показывает Любе свою руку.) – Вижу. Хорошо зажила.

Йося негромко смеется:

– Да, Люба, рука хорошо зажила, и теперь мне надо радоваться, что я могу пользоваться обеими руками. – Она встает, плотно запахивается в ватник и поворачивается к двери. – Я готова.

Силка открывает ей дверь, и в это время в помещение врывается высокий мужчина с бумагой в руке и случайно задевает ее плечо.

– Извините, – виновато оглядываясь на Силку, произносит он и спешит дальше.

Силка успевает заметить темно-карие глаза на бледном тонком лице. Она не привыкла к изъявлению вежливости от мужчин и не отвечает, но на миг задерживается на нем взглядом. Мужчина подходит к какому-то столу. На нем одежда заключенного. Подойдя вместе с Йосей к двери, Силка еще раз оборачивается вслед мужчине.

* * *

В тот вечер, увидев, что правая рука Йоси не забинтована, женщины реагируют по-разному. Одни довольны. Другие проявляют безразличие. Некоторые рады, что еще кто-то поможет им грузить уголь из забоя в вагонетки, доставляющие его к ожидающему транспорту.

В темноте. Под снегом.

За обедом Йося с преувеличенной важностью держит хлеб в одной руке, а кружку с похлебкой в другой. В бараке она предлагает принести угля и, схватив ведро, идет к двери. Ее останавливает Наталья и советует несколько дней подождать. Женщины боятся, что она просыплет ценное топливо.

Когда в ту ночь в барак вторгаются мужчины, Вадим замечает, что рука у Йоси не забинтована. Он спрашивает ее об этом. Нежно гладит руку. Целует ее. Силка отмечает такое проявление нежности. Эти мужланы иногда обращаются с ними ласково, чтобы смягчить впечатление от своей грубости, чтобы женщины открылись им. Но это всего лишь уловка, проявление эгоизма.

Глава 7

На следующее утро Силка понуро бредет в санчасть под лучами прожектора, разгоняющего тьму. Она снова поблагодарит Елену Георгиевну за возможность работать здесь, но все же она должна вернуться на шахту или стройку – к столь же тяжелой работе, которую вынуждены выполнять ее соседки по бараку.

Она смотрела, как утром Йося уходила из лагеря бок о бок с Натальей. Девушки сблизились. Силку мучает ревность. Вчерашнее потепление в их отношениях с Йосей, когда та показала Силке разбинтованную руку, вселило в нее надежду, что они могут вновь сблизиться.

На самом деле работа в санчасти весьма напряженная и даже изматывающая, несмотря на преимущество нахождения в помещении. Силке приходится не только общаться на русском, осваивать кириллицу, учиться понимать установившуюся этику, взаимоотношения и иерархию в коллективе, но и, самое главное, контролировать свои непредсказуемые телесные и психологические реакции в отношении больных и умирающих. Она надеялась, ей удается скрывать свои эмоции, и на днях Раиса обмолвилась, насколько ее удивляет, что Силка не испытывает тошноту от отвращения. Что она без всякой дрожи видит кровь, кости и выделения человеческого тела. Силка узнала, что Раисе, которую прислали сюда после окончания училища, понадобилось несколько месяцев, чтобы привыкнуть к виду людей с разными заболеваниями, ранениями и дистрофией. Силке очень не понравилось смешанное выражение ужаса и восхищения на лице Раисы. Пожав плечами, она отвернулась и без выражения произнесла:

– Наверное, просто некоторые так устроены.

Но эта работа отвлекает ее от тревог. Всегда решаешь новую задачу, узнаешь что-то новое. Если она продолжит здесь работать, это будет даже походить на жизнь, поможет отключиться от воспоминаний о прошлом и от ужаса нынешней ситуации.

Когда Силка входит, Елены на месте нет, и Люба с Раисой, понимая настроение Силки, сговариваются занять ее делом, чтобы не думала о Йосе. Силка благодарна им за участие.

– Пойдем со мной. – Люба жестом подзывает Силку к койке, у которой стоит врач.

Она уже видела этого врача на отделении, его представили ей как Юрия Петровича.

Пациент без сознания. Рана хорошо заметна – повязка на его голове пропитана кровью. Силка молча стоит за спиной врача и медсестры, ожидая, когда начнется осмотр.

Медсестра откидывает одеяло с ног пациента и в одну из его бледных неподвижных стоп втыкает иглу; на простыню брызжет кровь. У мужчины отсутствует рефлекторная реакция. Врач поворачивается к Силке и, в обход Любы, протягивает ей планшет. Люба ободряюще кивает и встает рядом с Силкой.

– Стопа не реагирует на иглу.

Силка записывает, посмотрев сначала на настенные часы в дальнем конце палаты, чтобы отметить точное время наблюдения. Люба шепотом подсказывает ей. Силка – вся внимание.

Кровоточащую ступню закрывают одеялом, и врач резким движением приоткрывает правый глаз пациента.

– Зрачки неподвижные и расширенные, – записывает Силка.

– Пульс слабый, прерывистый.

Она снова записывает.

Повернувшись к Силке, Юрий Петрович тихо спрашивает:

– Ты умеешь измерять пульс на шее?

– Да, – уверенно отвечает Силка.

– Хорошо, хорошо, покажи мне.

Силка отодвигает одеяло с лица мужчины, невольно копируя то, что увидела. Потом надавливает двумя пальцами на его шею под челюстью, нащупав слабый пульс.

– Проверяй его каждые пятнадцать минут. Когда пульс пропадет, констатируй смерть и позови санитара. Не забудь записать время смерти.

– Да, Юрий Петрович, поняла.

Он поворачивается к Любе:

– Она быстро все схватывает и может нам понадобиться. Нам присылают недостаточно медсестер, которые следили бы за пациентами, находящимися при смерти и долго занимающими койки. Обязательно проверь, чтобы она записала время.

Кивнув Силке и Любе, врач уходит в другую часть палаты.

– Мне нужно проверить одного больного, – говорит Люба. – Ты справишься.

Силка смотрит на часы, прикидывая, когда пройдет пятнадцать минут с момента ее записи «пульс слабый, прерывистый». Она продолжает стоять у койки, когда к ней подходит Елена и спрашивает, что она делает. Силка объясняет, и Елена ободряюще улыбается:

– Необязательно ждать у койки. Можешь пойти заняться другими вещами. Просто время от времени возвращайся и не волнуйся, если прошло не ровно пятнадцать минут, ладно?

– О-о, спасибо… Я… я подумала, что должна оставаться здесь, пока он не умрет.

– Ты действительно не боишься смерти, да?

Силка опускает голову, в памяти мелькают видения множества истощенных тел. Эти ужасные последние звуки. Запах.

– Да, я достаточно навидалась, – срывается у нее с языка.

– Очень жаль. – После паузы Елена спрашивает: – И сколько же тебе лет?

– Девятнадцать.

Елена хмурится:

– Как-нибудь, когда будешь в настроении, можешь рассказать мне об этом. – Не дожидаясь ответа Силки, Елена уходит.

В третий раз подойдя к умирающему пациенту, заключенному, с которым произошел несчастный случай во время работы на объекте, Силка записывает время и слова «пульса нет». На миг задержавшись, она заставляет себя взглянуть на лицо человека, которого только что признала мертвым. Потом, пролистывая блокнот, она находит его имя.

Наклонившись и прикрыв его лицо, она шепчет:

– Иван Деточкин, алав хашалом.

Упокойся с миром. Она уже давно не произносила этих слов.

Освенцим-Биркенау, лето 1943 года

– Что он тебе сказал? Мы хотим узнать каждое слово. Смотрел ли он на тебя, когда говорил? Расскажи, Гита, мы хотим услышать.

Силка сидит на траве у стены барака 25 с подругами Гитой и Даной. Магда отдыхает в бараке. Ранний летний воскресный вечер, безветренно, и до них не долетает пепел из ближайшего крематория. Силке, как старшей по бараку, разрешена некоторая свобода перемещения, а Лале – единственный мужчина-заключенный, которого они видели в женском лагере. Он появился в то утро. Девушки понимали, как уменьшить риск для своих друзей: окружить Гиту и Лале, чтобы они могли пошушукаться наедине. Силке удалось уловить обрывки их разговора, и сейчас ей хочется знать подробности.

– Он спрашивал меня о моих родных, – отвечает Гита.

– И что ты сказала? – задает вопрос Силка.

– Я не хотела о них говорить. Думаю, он понял. Поэтому он рассказал мне о своих.

– И?… У него есть братья и сестры? – интересуется Дана.

– У него есть старший брат Макс…

– Мне нравится это имя. Макс… – жеманным девчоночьим голоском произносит Силка.

– Извини, Силка, но Макс женат, и у него уже два мальчугана, – говорит Гита.

– Ой, ладно, не важно. Что еще он сказал?

– У него есть сестра. Ее зовут Голди, она портниха. А еще он очень любит маму и сестру. Это хорошо, правда?

– Да, хорошо, Гита. Ты хочешь любить человека, который по-доброму относится к другим женщинам в своей жизни, – произносит Дана, рассудительная не по годам.

– Кто сказал что-то про любовь? – вскидывается Гита.

– Гита любит Лале… – нараспев произносит Силка, и на какой-то миг солнечный свет и их дружба отодвигают окружающий их ужас.

– Перестаньте, вы обе, – улыбаясь, просит Гита.

Разомлев от солнечного тепла и уносясь в мечтах куда-то далеко, три молодые женщины с закрытыми глазами лежат на траве.

* * *

В тот вечер, надевая ватник и собираясь выйти из тепла санчасти на леденящий холод, Силка замечает Елену:

– Елена Георгиевна, не уделите мне несколько минут…

– Силка! Я тебя искала. Да, конечно. – Опередив Силку, Елена продолжает: – Мои коллеги поражены. Они спрашивали, есть ли у тебя опыт работы медсестрой.

– Нет, я говорила вам, что никогда не работала медсестрой.

– Я им так и сказала. Мы тут подумали, а не захочешь ли ты учиться на медсестру.

Все происходит так быстро.

– Я… Как это возможно? Я здесь заключенная.

– Лучший способ выучиться на медсестру – начать работать. Я буду твоей наставницей. Уверена, другие медсестры помогут и будут рады дополнительной паре рук. Что скажешь?

– Не знаю… Елена Георгиевна, я не знаю, мое ли здесь место.

Елена кладет руку на плечо Силки, и та старается не вздрагивать от такого интимного прикосновения.

– Конечно, я мало знаю о тебе, Силка, но у тебя хорошо получается, и нам понадобится твоя помощь. Подумаешь на эту тему?

Доктор тепло, по-сестрински, улыбается. Силка проглатывает ком в горле. Ей трудно это слышать. Ее переполняет чувство вины. Она думает о своих соседках по бараку, когда они входят с улицы, жмутся к печке, со стонами разматывая с озябших ног промокшие портянки. Но она вспоминает также и о лице Ольги, когда подает ей настоящий чай, только что вскипяченный на печке. Это ужасное решение, и она не понимает, почему опять оказалась на особом положении.

– Можно спросить, Елена Георгиевна, как вы попали сюда?

– Ты хочешь сказать: почему меня назначили на это место в Воркуте? – (Силка медленно кивает.) – Можешь не верить, Силка, но я сама вызвалась работать здесь. – Она понижает голос. – Моя семья всегда верила во… всеобщее благо. – Она кивает на небо; о религии говорить запрещено, но Силка понимает, о чем идет речь. – Мои родители посвятили свою жизнь помощи людям. По сути дела, мой отец погиб, помогая людям на пожаре. Я пытаюсь быть достойной их, продолжая их миссию.

– Это очень благородно с вашей стороны, – произносит потрясенная Силка.

– Хотя, – наморщив брови, добавляет Елена, – должна признаться, я верила в широком смысле в цели Советского Союза: Родина зовет, и все такое. Но быть здесь – это совсем другое.

Силка замечает, что доктор, повернувшись, смотрит на людей, лежащих у них за спиной.

– Пожалуй, лучше помолчу. – Она вновь растягивает губы в улыбке.

– Спасибо, Елена Георгиевна, что рассказали мне. Надеюсь, женщины из моего барака тоже смогут найти работу получше. И скоро.

– Понимаю. Я тоже надеюсь, – говорит Елена. – До завтра. – Елена, собираясь уйти, убирает руку с плеча Силки, но Силка по-прежнему смотрит на нее. – Что-то еще, Силка?

– Йося… Могла бы она выполнять мою канцелярскую работу?

С минуту Елена раздумывает:

– Не сейчас. Возможно, если ты будешь работать медсестрой полный рабочий день, мы переведем сюда Йосю. Но сможет ли она научиться?…

– Я буду ее учить. Она справится.

Это риск, думает Силка. Если Йося не сумеет справляться с заданиями, осваивать язык так же быстро, как Силка, то будут ли ее наказывать? Наказание – это даже хуже, чем возвращение к труду на шахте.

– Посмотрим, – говорит Елена и уходит.

Глава 8

Долгие темные дни и ночи. Температура опускается до каких-то немыслимых отметок. Силка продолжает работать в санчасти, не избавившись полностью от чувства вины и пытаясь смягчить его тем, что тайком приносит еду женщинам из барака. Хлеб, овощи, маргарин. Настоящий чай. Хватает всем на каждый вечер, если только не нагрянет с очередным рейдом Клавдия Арсеньевна. Антонина Карповна каждый вечер получает свою бóльшую порцию.

В течение следующих нескольких месяцев Силка, как губка, впитывает все, что ей показывают и рассказывают в санчасти. Она так наловчилась делать уколы, что пациенты просят прислать ее. Частенько они подолгу ждут, пока она не освободится и не займется ими. Силка сама удивляется тому, как ей удается свести боль пациентов к минимуму. Но по мере того, как отделение заполняется несчастными обмороженными пациентами, ей приходится напоминать себе, что ее возможности не безграничны. И все же зачастую Силка как бы отключается и продолжает работать как автомат. Елена замечает это, веля ей делать перерывы, но, если бы могла, Силка оставалась бы в санчасти двадцать четыре часа в сутки.

Каждый вечер она возвращается в барак с противоречивыми чувствами. С одной стороны, ей не хочется покидать «своих» пациентов, с другой – хочется увидеть Йосю и других женщин, убедиться, что они одолели очередной день на шахте, когда они таскают, собирают, складывают уголь со слезящимися от ледяного ветра глазами, с замотанными в тряпье лицами. Она уходит раньше женщин и возвращается позже, так что ей не приходится праздно сидеть, пока они заматывают лица шарфами, надевают на себя все, что можно, а вечером с трудом снимают промокшую одежду.

И есть еще частые ночные визиты мужчин. Их всегда слишком много, и у других женщин почти нет «выходных». Приходящие мужчины часто сменяются. Защищенный статус Силки и Йоси как «лагерных жен» Бориса и Вадима ограждает их от посягательств других, но не от криков соседок по бараку. Однажды вечером Йося пожаловалась Силке на то, что Вадим не появляется. Видимо, ревнуя, что он предпочитает ей других женщин. Силке тяжело это слышать. Ей не хочется учить Йосю, как себя вести, ведь она знает, что подобное насилие может подействовать на женщину или девушку непредсказуемым образом. Но она говорит Йосе, что на ее месте испытала бы облегчение, раз его нет.

После пятидневного отсутствия в бараке появляются Борис с Вадимом. Йося вскакивает, кричит на Вадима, обвиняя его в неверности. Вадим бьет ее наотмашь по лицу, а потом валит на постель. Силка в шоке. Совсем, что ли, Йося обалдела? Она не хочет, чтобы Йосю убили. Силка сама хочет ударить Вадима, у нее внутри все кипит, но вместо этого она позже просто предостерегает Йосю. Ей кажется это неправильным, но она не знает, что делать. Следующие несколько дней Йося избегает Силку, за ее спиной рассказывая другим о легкой жизни Силки в санчасти. Их отношения вновь обостряются. Как-то вечером Лена громко советует Йосе повзрослеть. Все они пользуются дополнительной едой, которую Силка тайком приносит им из санчасти, – ту не съеденную пациентами еду, которую Силка научилась ловко прятать в одежде.

И действительно, каждый вечер, войдя в барак, Силка опустошает карманы, быстро сама разделяет еду на равные порции, не доверяя это никому другому. Потом отворачивается, когда женщины бросаются вперед и хватают еду. Если Антонины нет, Силка засовывает ее порцию в карман, поскольку очень жестоко оставлять искушение на виду у голодающих людей.

Она отворачивается. Тяжело видеть, как хватают куски костлявые грязные пальцы. Раздвигаются потрескавшиеся губы в болячках. Закрываются испещренные прожилками веки, пока женщины медленно смакуют и жуют пищу.

Силка чуть улыбается Лене, выступившей в ее защиту. Хотя слова Йоси слышать очень обидно. Да, Силке на удивление везет. Но она вынесла такие страдания. Если бы они узнали, где она пробыла все эти годы, когда у них еще было изобилие еды, и питья, и тепла. Когда у них еще были семьи и домашний очаг.

Лена до сих пор остается для Силки загадочной личностью. Злобная, часто безразличная, она способна грубо обругать любого, и в то же время, если Лену застигнуть врасплох, проявляет сочувствие. Это ее способ выживания, часто думает Силка. У всех эти способы разные.

Подруга Лены Ханна, которая наконец заговорила после отсидки в карцере, остается враждебной. Эти две женщины сблизились, потому что, как выяснила Силка, они вместе сражались в Сопротивлении – в польской Армии крайовой. Сражались как против нацистов, так и против Советов. Силку пугает их отвага. И от этого у нее совсем пропадает желание рассказывать о своем прошлом.

* * *

На следующий день Йося приносит Силке два маленьких весенних цветка, которые она сорвала на обратном пути с шахты. Блестящие лиловые лепестки и черная с красным сердцевина. Нежный цветок окружают тонкие зеленые отростки. Силка видела, как эти цветки пробиваются сквозь корку льда у санчасти – признак наступающей весны. В ней, как и во всех, просыпается надежда на передышку от постоянного холода, жгучего ветра и снега, надежда на то, что жизнь станет для них чуть легче.

Силка старается не придавать слишком большого значения этому жесту Йоси. По правде говоря, впервые за время пребывания здесь она чувствует щекотание в горле, словно вот-вот заплачет. Она сглатывает. Цветы она ставит в чашку с отбитыми краями – теперь гордость каждой женщины в бараке. Они научились тащить все, что плохо лежит: кружки из столовой, маленький столик со сломанной ножкой, выброшенный из офицерского барака, старый чайник, в котором теперь постоянно кипятят воду на печке. Поскольку Антонине достается ее доля еды, приносимой Силкой из санчасти, она смотрит на подобные «излишества» сквозь пальцы. Похоже, эти предметы не относятся к контрабанде, которую ищет Клавдия. Барак приобретает более уютный вид. Ольга, вышивальщица, сумевшая придержать иглы после их первого вечера, учит своему мастерству некоторых женщин. Нити, вытянутые из края простыней, превратились в красивые салфеточки, развешанные по стенам барака. Силка продолжает собирать выброшенные бинты, кипятит их и отдает группе вышивальщиц. Несколько шарфов, которыми женщины укутывают головы и лица, украшены вышивкой.

Перед ежемесячным посещением бани женщины отдают свои шарфы с самодельной вышивкой и всю остальную одежду на санитарную обработку, а сами тем временем быстро намыливаются брусками мыла и споласкиваются из чана с блаженно горячей водой. После того первого раза им больше не бреют область лобка и разрешают отращивать волосы, если только нет заражения вшами. Большинство женщин во время бани коротко стригут себе волосы. Силка отращивает свои волосы чуть длиннее. Одежда возвращается к ним теплой и плотно развешенной на шесте, и женщины поскорее хватают свои вещи, пока их бесцеремонно не сбросили на пол. Иногда более сильные женщины расталкивают других, завладевая новым шарфом или более теплым ватником, и тогда шарфы с вышивкой уходят за пределы их бригады.

* * *

Весна чудесная, но слишком короткая. По мере повышения дневной температуры снег, покрывающий землю почти со времени приезда Силки, быстро тает. Теперь яркое солнце отражается от ближайших холмов.

С наступлением лета темное время суток сокращается, пока ночь не исчезает совсем. Отпадает потребность в прожекторах на территории, если только нет плотной облачности. Некоторые обитательницы барака родом с юга Европы панически реагируют на это явление. Оно кажется им противоречащим природе. И теперь, когда в барак приходят мужчины, женщины хорошо видят их. Некоторые, не в силах удержаться, обзывают их уродливыми свиньями и получают за это взбучку.

Многие не могут уснуть, тщетно пытаются сомкнуть веки при ярком, как днем, свете. Разгораются страсти, и мирная жизнь барака нарушается словесными перепалками и потасовками.

Когда однажды врач Елена ловит Силку на том, что та клюет носом, она спрашивает девушку, как та справляется с белыми ночами.

– Что-что? – переспрашивает Силка.

– Белые ночи. Некоторое время у нас будет светить солнце двадцать четыре часа в сутки. Все приспосабливаются по-разному.

– Не могу заснуть, а когда засыпаю, сплю короткими урывками.

– А другие в твоем бараке?

– Некоторые нормально, но большинство нет. Ссоры возникают буквально на пустом месте. Как вы к этому приспосабливаетесь?

Хотя, думает Силка, в помещении для персонала, где спит Елена, должны быть подходящие занавески.

– Первое лето будет для тебя самым трудным. И для многих тоже. Некоторые никак не могут адаптироваться и мучаются каждый год, другие просто сходят с ума. Они не могут приспособиться к недостатку сна, изменению ритма организма. И с их головой что-то происходит.

Она слишком легко об этом говорит, думает Силка.

– Может ли это случиться со мной?

– С тобой все будет хорошо, Силка. – (Силка пока не привыкла к устойчивой вере Елены в нее.) – Тебе надо сделать повязку на глаза и постепенно заставлять тело расслабиться. Скажи другим женщинам, чтобы сделали то же самое, – советует врач. – Наверняка в бельевой санчасти сможешь найти старые ненужные одеяла. Во время перерыва возьми ножницы и нарежь лоскуты для ваших женщин. Тебе стоит им предложить.

Силке не надо говорить дважды. В бельевой она экспериментирует с одеялами и другими найденными там материалами, пытаясь сделать более или менее удобные повязки на глаза. Чтобы не вызывали зуд и не слишком пахли. Двадцать вырезанных полосок рассованы по ее карманам. Невероятна сама по себе работа с ножницами. В бараке женщины иногда разрезают материал, проводя по нему зажженной спичкой.

Вечером того воскресенья, когда они работали только полдня, Силка раздает повязки на глаза, и женщины укладываются спать в бараке, освещенном дневным светом. Снаружи раздаются голоса. Женщины ждут, что придут мужчины, но дверь остается закрытой. Голоса не смолкают. Некоторые женщины встают и осторожно высовывают головы за дверь. Лена открывает дверь, и голоса становятся громче.

– Что происходит? – спрашивает Силка.

– Люди просто гуляют и разговаривают. Компания собралась!

Все женщины вскакивают и бросаются к дверям и окнам. Каждой хочется взглянуть. Потом все же отваживаются выйти во двор.

– Что происходит? – интересуется Лена у группы женщин, проходящих мимо и оживленно болтающих.

– Ничего. А что такое?

– Почему вы на улице посреди ночи?

– Сейчас не середина ночи, и мы на улице, потому что нам можно. Это ваше первое лето, – догадывается одна из женщин.

– Да, – отвечает Лена. – Ну, большинство из нас приехали как раз в конце прошлого лета.

– Если у вас есть силы, можете тоже побыть на воздухе в свое удовольствие, пока никто не стоит над вами, заставляя работать.

– Я не думала, что это разрешается.

– Чепуха! Зимой все сидим в бараке, потому что холодно и темно. Будь у меня книга, я бы почитала на улице, так почему бы не отдохнуть? Долго это не продлится.

Женщины уходят.

– Я думала… – с запинкой произносит Йося.

– Наверное, это еще одно, о чем нам не сказала наша любимая Антонина Карповна, – замечает Лена. – Пошли, прогуляемся и обследуем нашу тюрьму.

Впервые за долгое время Силка видит улыбки на лицах некоторых женщин. Несмотря на изнуренность после рабочей недели, они выходят на улицу, держась под руку. Силка предполагает, что такое будет происходить только по воскресеньям, когда полдня отдыха дает им какую-то передышку. Заключенные вглядываются в небо, в темнеющие на горизонте горы угля. Они вдыхают свежий воздух – их враг зимой, когда он обжигает глотку и легкие. Впервые они видят, как в центральной части, где женский и мужской лагерь граничат друг с другом, мужчины гурьбой ходят по кругу, не представляя угрозы для женщин. Некоторые отвечают на их улыбки девчачьим хихиканьем. Их обуревает ощущение свободы.

– Пойдем, Силка. Надо их разыскать! – взволнованно вскрикивает Йося.

– Кого разыскать?

Силка удивлена, что первым на ум ей приходит тот мужчина, которого она тогда встретила в санчасти, – кареглазый вежливый мужчина, извинившийся, что случайно задел ее. Они не разговаривали, хотя он пару раз кивал ей.

– Вадима и Бориса. Давай найдем их и прогуляемся вместе. Ведь здорово будет, если мы просто погуляем с ними, узнаем их поближе, а не только…

– Не хочу я искать Бориса. Почему бы нам просто не побыть вместе? Они не нужны нам, Йося.

Силка посочувствовала бы наивности Йоси, ее потребности считать подобные отношения настоящей связью, но Силку это сильно тревожит.

– Но я хочу видеть Вадима. Ты идешь или я пойду одна? – в нетерпении произносит Йося.

– Меня они не интересуют, – холодно отвечает Силка.

– Что ж, раз ты так считаешь… – Йося с возмущенным видом уходит.

Силка смотрит ей вслед, а потом идет дальше одна.

Силка противится такой свободе – для нее это внове. Она не спускает глаз с ограды лагеря с ее сторожевыми вышками, выискивая охранников, которые могли бы открыть стрельбу по заключенным. В другом месте узники постоянно чувствовали себя под прицелом. Она пока не знает всех местных правил. Она одной из первых возвращается в безопасный, как ей кажется, барак 29 и терпеливо ждет возвращения всех, особенно Йоси. Силка, конечно, жалеет, что оставила ее одну. Перед сном она проверяет, все ли на месте. Потом надевает на глаза повязку. Женщины, устраиваясь на ночь, продолжают радостно щебетать. Видимо, это небольшое послабление принесло им минуты удовлетворения.

* * *

В течение восьми недель солнце не покидает небосклона. Силка учится расслабляться и каждый воскресный вечер гуляет по лагерю вместе с другими женщинами из их барака. Они обследуют окружающую обстановку. Чтобы защититься от комаров и мошкары, они закрывают все тело и обматывают лица шарфами. Силка продолжает уговаривать Йосю, чтобы не искала Вадима и не встречалась с ним, что он не ее будущее.

Однажды вечером рядом с Силкой оказывается Ханна, которая оттесняет ее от Йоси, крепко взяв за локоть. Силка чувствует запах ее несвежей одежды, сальных волос.

– Чего тебе надо? – спрашивает Силка.

– Знаешь, на войне люди вроде нас с Леной сопротивлялись всякой подавляющей силе – нацистам, Советам…

– Я знаю. Вы героини.

– А в то же время некоторые просто ложились под них, даже получая выгоду от этого спаривания, пока другие вокруг них умирали.

Ханна еще сильнее стискивает руку Силки. Силке становится нехорошо. Ханна продолжает идти, принуждая Силку переставлять ноги.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – без выражения произносит Силка.

– Я не собираюсь выдавать источник, но ты скрыла от нас эту гадкую маленькую тайну.

Силка сглатывает, ощущая страх и злость. Должно быть, это та женщина из поезда, тоже побывавшая в другом месте.

– Значит, та женщина говорила правду? Похоже, ей не терпелось рассказать кому-то. Видно было, что долго она не протянет.

– Мне нечего тебе сказать.

Силка думает о той женщине, которая, как и она, выжила в другом месте только для того, чтобы оказаться здесь, и хуже того, может никогда отсюда не выйти.

– Значит, это правда. Ты обыкновенная шлюха, которая спит со всякими подонками, чтобы получить желаемое. Ну и ну.

– Тебе не удастся рассердить меня, Ханна. Даже не пытайся, – говорит Силка, глядя женщине прямо в глаза.

– Спорю, ты не захочешь, чтобы узнали твои подруги. Хочешь, чтобы я не выдала твой секрет?

– А не пошла бы ты на хрен! Мне плевать на то, что ты сделаешь или скажешь.

Силка блефует, чтобы ее тайна не слишком интриговала Ханну. Но она понимает, что Ханна, вероятно, чувствует ее дрожь.

– Я могу сохранить это в тайне за цену…

– Как часто в наш барак приходят мужчины и насилуют тебя, Ханна?

Ханна не отвечает, нахмурив брови, тяжело дышит.

– Не слышу твоего ответа. – Силка повышает голос. – Один мужчина, несколько… Сколько разных мужчин насиловали тебя, пока ты здесь?

– Вот так это здесь происходит.

– Да, так это здесь происходит. И так же происходило со мной там. Меня прятали, чтобы офицеров нельзя было уличить в осквернении себя. Знаешь, каково это? Для тебя, твоих родных и друзей, всей нации – когда с тобой обращаются как с животным, которое отправят на бойню? – (Ханна отворачивается, ее лицо бесстрастно.) – А та женщина, утверждающая, что все обо мне знает, сообщила, почему она сама оказалась здесь? – спрашивает Силка.

– Да, я вытянула это из нее. Русские сказали, что не любят тех, кто доносит на других, когда об этом не просят, поэтому тоже послали ее сюда. Похоже, под конец вы все ослабли и стали набрасываться друг на друга.

– Никто не вправе нас судить, – стиснув зубы, произносит Силка. – Ты не знаешь, каково это было. У нас имелось лишь два выбора: один – выжить и второй – умереть.

Ханна тихо посмеивается. От возмущения у Силки двоится в глазах. Пора бы ей к этому привыкнуть. Люди придумывают собственную шкалу добра и зла, решая, куда тебя поместить.

– Но это ведь не все, да? – спрашивает Ханна, и Силка с недоумением смотрит на нее. – Ты и в самом деле хочешь, чтобы я рассказала другим – Йосе, Наталье, Ольге, Лене – о твоей роли в бараке смертниц?

Силка пытается не показать виду.

– Я так и думала, – говорит Ханна. – Скоро я скажу, что мне от тебя нужно, и ты мне это дашь.

И Ханна отходит от нее.

Силка смотрит на женщин, стоящих кружком в редкую минуту отдыха. Йося поворачивается и улыбается Силке. И та в ответ выдавливает из себя улыбку. Ей не хочется возвращаться мыслями в другое место, ей хочется жить сегодняшним днем, наилучшим образом проживая его вместе с новыми подругами. Она не хочет, чтобы Ханна все испортила. У Силки скручиваются внутренности.

* * *

Совсем скоро, проснувшись однажды утром, женщины видят иней на траве. Тягучий влажный воздух раздражает глотку. Силка здесь уже целый год. Летние косынки убираются, из-под матрасов извлекаются шапки и тяжелые ватники, пролежавшие там последние два месяца.

Похоже, Ханна еще не определила цену за молчание, но часто напоминает Силке взглядом или жестом о том, что ей известно. Силка уговаривает себя не поддаваться страху, что женщины узнают о ней.

Переход от осени к зиме происходит стремительно. Осенние дожди увлажняют землю и портят настроение. Вечерние прогулки по лагерю прекращаются, и женщинам снова приходится приспосабливаться к своей тесной компании.

Дождь переходит в снег с дождем, а снег с дождем – в снег. Постоянно темно.

Барак как будто уменьшился, чтобы не выпустить тайну, известную Ханне.

Глава 9

День, когда строят планы. День, когда думают о будущем. Большинство людей, но не Силка.

1 января 1947 года.

Сегодня впервые она записывает в карточке пациента:

Пациент идет на поправку, завтра ожидается выписка.

Она слышит слова, произнесенные врачом, записывает их, старается улыбаться при взгляде на мужчину, лежащего на койке перед ней. В глазах его слезы.

– Пожалуйста, еще немного. Можно я останусь еще ненадолго? Еще два, три дня. Я пока слаб.

Врач смотрит на больного без всякого сочувствия, потом поворачивается к Силке:

– Как думаешь, Силка? Разрешим мы этому чертову симулянту занимать койку, которой дожидается какой-нибудь хворый зэк? Или завтра же дадим ему коленкой под зад?

Силка научилась этой игре с ее участием, в которую любят играть некоторые врачи. Словно она – человек, решающий, оставить ли пациента еще на сутки в теплой больничной койке со здоровой пищей. Она также узнала, какие врачи могут согласиться на ее предложение оставить пациента еще на сутки, а какие сделают прямо противоположное.

Этот врач часто соглашается со словами Силки. Она расчетливо дарит дни больным и немощным, чего не могла делать в прежней жизни. Хотя во всех таких местах один человек выигрывает за счет другого. Комфорт одного человека, еда одного человека. Справедливости нет.

– Сегодня первый день Нового года. Может быть, в честь этого… – она бросает взгляд на карточку у себя в руках, – Георгий Ярославович получит от нас дополнительный день. Исправить в карточке день выписки на послезавтра?

– Исправь.

Врач уходит.

Силка бросает взгляд на плакат, висящий на стене. Улыбающийся рабочий на залитом солнцем поле. Освобождение через честный труд.

Она исправляет запись в карточке.

– Спасибо вам, Силка Кляйн, спасибо, спасибо. Вы ангел, ниспосланный с небес.

Силка подмигивает ему. На этот раз ее улыбка искренняя.

– Все хорошо, Георгий Ярославович, вы знаете, что я о вас позабочусь.

Подойдя к стойке, чтобы оставить карточку Георгия и взять другую, Силка видит Елену, которая все это время наблюдала за ней.

– Силка, у меня для тебя хорошая новость.

Силка снова улыбается. Но она боится спросить. Она ждет.

– Я разговаривала с главврачом и убедила его, что ты приобрела квалификацию медсестры.

– Правда? Это замечательно, большое вам спасибо! – восклицает Силка, хотя она и озадачена: ее положение теперь разительно отличается от положения ее соседок по бараку, но ей все же хочется сделать еще больше; за спиной Елены, за замерзшим окном царит непроглядная тьма. – Не знаю, что еще сказать.

– Ты не должна меня благодарить. Ты хорошо потрудилась и заработала право получить за это признание.

В глубине души Силке неспокойно. Она ощущает что-то вроде стыда. Относилась бы к ней Елена по-другому, если бы знала все о прошлом Силки?

– Я вас не подведу, – говорит Силка.

– Знаю, что не подведешь. И, Силка, еще одно. – Елена передает ей записку. – Отдай эту записку сегодня Антонине Карповне. Это моя просьба отпустить Йосю, чтобы с завтрашнего дня она начала работать здесь помощником в канцелярии. Йося возьмет на себя некоторые из твоих прежних обязанностей, чтобы у тебя освободилось время для работы медсестрой.

Взяв записку дрожащей рукой, Силка отворачивается, чтобы успокоиться. Наконец-то! С тех пор как работает в больнице, она ждала этого. Засунув записку в карман больничного фартука, она благодарно кивает Елене и, взяв другую карточку, решительно направляется к следующему пациенту.

Впервые за долгое время Силка приходит в барак раньше остальных женщин. Шмыгая замерзшим носом, она расхаживает по небольшому помещению в ожидании Йоси и Антонины, чтобы поделиться с ними новостями. Однако она взволнована не той новостью, что ее назначили медсестрой, а той, что Йося будет работать не на шахте, а в уюте и тепле санчасти. Она понимает, что ею движет эгоизм – ей хочется быть ближе к Йосе. Чтобы присматривать за ней.

Женщины входят в барак испуганные и взвинченные. Первая мысль Силки о Ханне, о том, что та знает или думает, что знает. Рассказала ли Ханна женщинам и намерены ли они наброситься на Силку? Но потом до нее доходит, что дело совершенно в другом. Одна из женщин рыдает и стонет одновременно. Пока она сгибается пополам от боли, ее поддерживают с двух сторон две женщины. Во всеобщей суматохе раздаются советы, к которым никто не прислушивается, и никто не берет на себя управление ситуацией.

Силка хватает за руку Лену, отталкивает ее в сторону. Теперь она видит, кто стонет. Это Наталья, светлые волосы которой, пропитанные потом и сажей, прилипли ко лбу.

– Что происходит? Что случилось?

Вслед за женщинами входит Антонина. Положив Наталью на топчан, женщины отступают, чтобы бригадир могла ее увидеть.

– Какой срок? – спрашивает Антонина.

Наталья от страха и боли трясет головой:

– Не знаю.

Ее шея по-прежнему обмотана шарфом. Она хватается за шею руками в перчатках.

– Недели или месяцы?

– Месяцы – пять или шесть, не знаю! Помогите, прошу вас, помогите!

– Что с ней случилось? – снова спрашивает Силка у Лены.

– У нее кровотечение, и она беременна. Мы думаем, она рожает.

Антонина поднимает глаза и видит, что Силка отходит в сторону.

– Иди сюда, – говорит она. – Ты работаешь в больнице. Займись ею. Остальные будьте готовы пойти на ужин.

Силка открывает рот, чтобы возразить, но не говорит ничего. Она понятия не имеет, как принимать роды, но хочет остаться рядом с Натальей.

– Извините, Антонина Карповна, можно со мной останутся Йося и Лена? У меня для вас записка от врача Елены Георгиевны.

Силка разворачивает записку и вкладывает ее в руку Антонины Карповны, с которой та не успела снять перчатку. Антонина читает записку и, отыскав глазами Йосю, без выражения произносит:

– Что ж, еще одна из вас выиграла приз, мои поздравления. – Потом переводит взгляд на Силку. – Эти двое могут с тобой остаться. Я пришлю сюда полотенца и простыни. Остальные уходите отсюда.

Она вновь заматывает шарфом пол-лица, видны только глаза.

Пока женщины не ушли в столовую, Силка спрашивает:

– Кто-нибудь из вас рожал или помогал при родах?

Бригадирша оглядывает женщин, вновь опускает с лица шарф.

– Ну?

– Я помогала при отеле коров, но никогда при родах, – обыденным тоном произносит Маргарита.

– Можешь тоже остаться.

Их внимание переключается на вопли Натальи. Милая, красивая Наталья, думает Силка. Йося опускается рядом с ней на колени, отводит с ее лица влажные белокурые волосы.

– Кровотечение сильное? – спрашивает Силка.

– Было сильное, когда во время смены я пошла в уборную. Помоги мне, пожалуйста, Силка, спаси моего ребенка.

Она хочет ребенка, отмечает про себя Силка. В глубине души Силка понимает, что, случись такое с ней, она, возможно, тоже стала бы цепляться за жизнь. Но с Силкой этого не случится. Она думает, что вряд ли сможет забеременеть.

Наталья умоляюще смотрит на Силку:

– Ты знаешь, что нужно делать?

Силка сохраняет на лице бесстрастное выражение.

– Мы сделаем все, что в наших силах, Наталья. Нам надо раздеть тебя, чтобы посмотреть, как у тебя дела, ладно?

У двери сгрудились пятнадцать женщин, замотанные до бровей, спешащие уйти, чтобы не быть свидетелями трагедии. Силка, Йося, Лена и Маргарита изо всех сил стараются помочь Наталье.

Какой-то конвойный приносит два полотенца и две простыни. Встреченный криками Натальи, он без слов бросает тряпки в барак.

Пока обитательницы барака ужинают, Наталья производит на свет младенца мужского пола. Он не издает ни звука и не шевелится. Взяв одно из полотенец, Силка заворачивает в него тельце ребенка и кладет на руки Наталье. Четыре женщины стоят над ней, пока она не засыпает в слезах, первую и единственную ночь прижимая к груди сына. Йося всю ночь простаивает у постели Натальи.

На следующее утро Антонина велит Елене и Маргарите остаться с Натальей. Силке с Йосей придется забрать ребенка и идти на работу в санчасть. У Йоси несчастный вид.

– Мы позаботимся о Наталье, Йося, – говорит Елена.

Силка с тяжелым сердцем берет мертвого ребенка из рук матери.

* * *

В санчасти Йося схватывает все медленно. Силка ловит себя на том, что тратит больше времени на объяснения и делает работу за Йосю в ущерб своим сестринским обязанностям. Но Силка с упорством продолжает, и Елена старается не замечать, что Йося не всегда понимает, какую информацию от врача следует заносить в карточку пациента, а какая является только комментарием и не требует записи. Йося теперь хорошо говорит по-русски, но ей с трудом дается письменный русский, с именами и названиями лекарств тоже проблемы. Она стесняется медперсонала, предпочитая искать помощи у Силки, чем просить, чтобы ей повторили указание.

Силка же прекрасно справляется с любой задачей. Она стала экспертом по взятию крови на анализ. То, как она накладывает швы, вызывает восхищение у более опытных коллег, хотя, возможно, недотягивает до стандартов Ольги и других вышивальщиц. Она без всяких усилий сочетает заботу об эмоциональных потребностях пациентов с удовлетворением их практических потребностей.

Теперь Йося благодарна Силке и относится к ней с большей теплотой, перешептываясь с ней в те ночи, когда не приходят Борис с Вадимом. Йося взволнована и потрясена.

– Как я научусь? Как все освою?

Иногда у Силки не хватает энергии убедить подругу, хотя она желает ей добра. Просто Силка понимает, что все может еще больше усложниться, что им следует принимать каждый момент таким, как он есть.

Однажды, вернувшись с работы, они не застают Наталью. Антонина Карповна отказывается отвечать на их вопросы, и Силка понимает, что это плохо. Обычно они знают, когда женщину отправляют в карцер, потому что это предупреждение остальным. Силке никак не избавиться от образов женщин, которые в другом месте прыгали на ограждение под током, предпочитая быструю смерть аду на земле, то есть в лагере или газовой камере, которая, как они знали, ожидала всех. На Силку накатывает безразличие, холодное и ровное, как снег, покрывающий землю, и ей просто хочется лечь. Но она знает, как много значила для Йоси Наталья. Силка садится рядом с подругой и, молча взяв ее за руку, ждет, пока та не уснет.

Зима кажется бесконечной, поглощающей все и вся в своем ледяном мраке, но недели становятся месяцами. Времена года резко сменяют один другой, и вновь сквозь тающий снег и лед пробиваются крошечные цветы. Свет в бараке выключен, и солнце высоко стоит в небе.

Наступило второе лето с белыми ночами.

Помимо исчезновения Натальи, в бараке есть и другие изменения. Две женщины из барака затеяли драку. Когда конвойный попытался разнять их, его тоже ударили. Женщин отправили в карцер, и они не вернулись. Их место заняли три молодые украинские девушки, которые спят на их топчанах. Остаются Ольга, Лена, Маргарита и Ханна.

Стены барака украшены рукоделием женщин. Если какая-нибудь салфетка портится от сырости, ее быстро заменяют другой. Кружева украшают воротники женских ватников, их платья, края карманов, шапки и шарфы. Это робкий протест личности, демонстрация женственности, то есть того, что они не просто ломовые лошади, ежедневно выполняющие физическую работу.

* * *

Силке удалось несколько месяцев кряду избегать общения с Ханной наедине, но однажды вечером, когда все возвращаются с ужина в барак, Силка замедляет шаг, говоря Йосе, что скоро придет.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Йося, нахмурившись при виде Ханны, стоящей рядом с Силкой.

– Да, конечно, – принужденно улыбаясь, отвечает Силка.

Йося пожимает плечами и идет вперед, оставляя Силку наедине с Ханной.

Силка делает глубоко вдох.

К ее удивлению, вид у Ханны не угрожающий, а уязвимый. Она облизывает сухие губы, тревожно оглядываясь по сторонам.

– В санчасти… – неуверенно начинает она, – у вас есть болеутоляющие лекарства, да?

– Да, но они ограниченны. Мы используем их только в случае крайней необходимости.

– Знаешь, ты должна мне достать немного, – говорит Ханна, ее глаза сверкают безумным блеском.

– Их очень мало… – возражает Силка.

– Ты же знаешь, чем это тебе грозит, – раздраженно произносит Ханна, сильно, до боли, надавливая рукой на плечо Силки. – Если не будешь регулярно приносить мне это, я расскажу всем здесь… – она кивает в сторону барака, – что ты не только трахалась с нацистами, но и стояла в меховом пальто, как ангел смерти, и смотрела, ничего не делая, как у тебя на глазах убивают тысячи таких же, как ты.

Несмотря на мягкую погоду, Силка леденеет. Она начинает дрожать. Она хочет объяснить Ханне: «Мне было шестнадцать! Это был не мой выбор. Просто я хотела выжить». Но слова не приходят. И она знает, какими пустыми и безрассудными прозвучат эти слова для ее соседок по бараку. И что они не смогут находиться рядом с ней. И что она покажется им прóклятой, дурной. Силка не хочет красть для Ханны наркотики, жизненно необходимые пациентам. Но она не может также потерять своих подруг – единственное утешение. А что, если врач Елена тоже узнает о бараке смертниц? А Раиса и Люба? Она может потерять их, как и свое положение. Она лишится возможности приносить своим напарницам дополнительную еду, которая придает им силы для их изнурительной работы. Все рухнет.

По лицу Ханны видно, что она разгадала мысли Силки.

– Попробую что-нибудь сделать, – смирившись, без выражения произносит Силка.

Она уже собирается вернуться в барак, лечь и попытаться не думать об этой дилемме и вызванных ей проблемах, но тут слышит, как кто-то зовет ее по имени:

– Силка, Силка!

Это Борис. Она поворачивается, когда к ней подскакивает коренастый румяный русский. Как она сможет сейчас с ним общаться? Их отношения постепенно меняются. Он часто говорит Силке, что любит ее. Из страха она заставляет себя отвечать ему тем же, но это неправда. Много раз, приходя к ней, он хочет лишь, чтобы его обняли, приласкали. Он рассказывает ей о том, что в детстве никогда не знал любви и утешения заботливых родителей. Ей жалко его. Неужели, думает она, ее чувства к мужчинам должны состоять только из страха и жалости? В ее детстве было много любви и внимания, родители всегда интересовались тем, что она говорит, понимали свою упрямую, своенравную дочь. В глубине души у нее сохранились остатки этого чувства семьи, принадлежности к семье, и лучше их не трогать. Ее отец был хорошим человеком. Должно быть, существуют другие мужчины вроде ее отца. Как Лале, парень Гиты. Любовь может преодолеть ужасные испытания. Может быть, просто не в ее случае.

Она снова вспоминает курьера, которого встретила в санчасти. Его добрые темные глаза. Но можно ли доверять кажущейся доброте? Она даже не знает, как его зовут. И лучше, чтобы не знала.

– Погуляй со мной, – твердо говорит Борис.

Силка не знает, что случится, если она откажется. Поэтому она идет. Он приводит ее в ту часть лагеря, которую женщины обычно избегают. Здесь полно мужчин, всегда спорящих, всегда дерущихся.

Борис говорит ей, что хочет познакомить ее со своими друзьями. Он хочет похвастаться ею. Впервые после прибытия в Воркуту Силка по-настоящему напугана. Она знает, что Борис – влиятельный блатной, однако скабрезные замечания мужчин, пытающихся схватить ее, когда она проходит мимо, вызывают у нее страх, что Борис не сможет защитить ее. Один парень на глазах у товарищей безудержно занимается сексом с молодой женщиной. Мужчины подначивают Бориса доказать свою мужественность и проделать то же самое с Силкой, и она в страхе отрывается от него и убегает. Догнав девушку, Борис уверяет ее, что никогда не совершит ничего подобного. Он искренне извиняется перед ней, что подтверждает подозрения Силки. Он любит ее. Но как может он любить ее, если ничего о ней не знает? Он знает Силку только физически – ее тело, лицо, волосы.

Они отходят от группы мужчин, и вслед им несутся вопли той девицы.

Силка умоляет Бориса отпустить ее в барак. Ей хочется побыть одной. Силку охватывает оцепенение. Стараясь не показывать страха, она уверяет его, что дело тут не в нем – просто ей нужно побыть одной.

Свернувшись калачиком на постели лицом к стене, она никак не может заснуть даже с повязкой на глазах. В ее воображении возникают нелепые, странные образы. Эсэсовец с винтовкой, украшенной кружевом; Гита и Йося сидят около груды измельченного угля, ищут в траве цветки клевера с четырьмя листочками, смеются и перешептываются, а Силка издали смотрит на них; доктор Елена уводит мать Силки от грузовика, на который грудой наваливают тела других женщин, еле живых и обреченных на смерть; Борис в форме офицера СС протягивает к ней руки, предлагая увядшие цветы. Она тихо рыдает от нахлынувшего вдруг чувства безысходности и тоски по людям, которых уже никогда не будет в ее жизни.

Освенцим-Биркенау, 1944 год

Силка выходит из барака 25. За воротами внутреннего двора стоит грузовик, на котором обитательниц ее барака повезут на смерть. Рядом с грузовиком прохаживаются четверо эсэсовцев. Женщины медленно бредут за ворота, идут мертвые женщины. Силка проталкивается мимо них и подходит к двоим эсэсовцам, стоящим ближе:

– Ночью две умерли. Хотите, чтобы я погрузила их тела на повозку для трупов?

Один из них кивает.

Силка останавливает четырех женщин.

– Вернитесь в барак и заберите тех двух, которые облапошили газовую камеру, – строго говорит она.

Четыре женщины возвращаются в барак. Силка входит вслед за ними и прикрывает за собой дверь.

– Ну-ка, дайте помогу, – говорит она; женщины смотрят на нее в недоумении, приняв это за шутку; Силка хмурится. – Не скажи я что-то первая, они загнали бы вас в барак прикладами винтовок.

Женщины понимающе кивают. Одна из умерших женщин лежит на верхних нарах. Силка поднимается к ней и осторожно опускает ее на руки двух ожидающих женщин. Тело почти невесомо. Спустившись вниз, Силка помогает положить тело им на руки, потом поправляет жалкую одежду женщины, чтобы у нее в смерти был более достойный вид.

Двух умерших женщин выносят из барака, и Силка смотрит на отъезжающий грузовик. До нее доносится писк и шум возни голодных крыс. Через минуту она войдет в барак и наденет чистые нейлоновые чулки, обмененные на хлеб. Если он придет с визитом, она должна быть опрятно одета. И она хочет попросить его об услуге для подруги Гиты в отношении парня, которого та любит. Слово «любит» кажется Силке странным. Оно крутится у нее в голове, не вызывая никаких эмоций. Но если Гита способна испытывать это чувство, Силка сделает все, чтобы сберечь его. Перед тем как войти в барак, она бросает взгляд в сторону газовых камер и крематория. Вначале, когда она оказалась в этом аду на земле, то всегда возносила молитву. Но сейчас слова застревают в горле.

* * *

Лежа в постели, Силка пытается отогнать воспоминания, призывая сон.

Ей осталось тринадцать лет.

Глава 10

Кричит маленький ребенок. Когда дверь в отделение распахивается и вбегает женщина с маленькой девочкой на руках, пациенты и персонал поворачиваются в ее сторону. Лицо и платье девочки окровавлены, левая рука свисает под невообразимым углом. За ней идут двое охранников, громко зовя врача.

Силка смотрит, как Елена подбегает к хорошо одетой женщине. На ней теплое пальто и шапка. Она не заключенная. Обняв женщину за плечи, Елена ведет ее в дальний конец отделения. Проходя мимо Силки, она зовет ее:

– Пойдем со мной.

Силка замыкает процессию, ребенок продолжает кричать. В процедурном кабинете Елена бережно берет ребенка на руки, потом кладет девочку на койку, и та как-то обмякает. Ее крики переходят в хныканье.

– Помогите, помогите ей! – умоляет мать девочки.

– Как ее зовут? – спокойно спрашивает Елена.

– Катя.

– А вас как зовут?

– Я Мария Даниловна, ее мать.

– Это жена и дочь коменданта лагеря Алексея Демьяновича Кухтикова, – сообщает один из охранников. – Офицерский госпиталь заполнен под завязку из-за реконструкции отделения, поэтому мы доставили их прямо сюда.

Кивнув, Елена спрашивает мать:

– Что случилось?

– Она полезла за старшим братом на крышу и упала оттуда.

Елена поворачивается к Силке:

– Принеси влажные салфетки и помоги смыть кровь, чтобы были видны повреждения.

На стуле рядом с раковиной лежит небольшая стопка полотенец. Силка смачивает два из них. Нет времени греть воду, сойдет и холодная. Передавая одно полотенце Елене, Силка вместе с ней вытирает кровь с лица девочки. Влажное холодное полотенце, похоже, приводит девочку в чувство, и крики возобновляются.

– Пожалуйста, помогите моей малышке, прошу вас! – рыдает Мария.

– Мы помогаем, – мягко произносит Елена. – Надо отмыть кровь, чтобы увидеть, где у нее повреждения. Осторожней с рукой, Силка, – она сломана, и мы наложим шину.

Силка бросает взгляд на руку девочки, свисающую с койки, и отодвигается в сторону, чтобы не задеть. Наклонившись, она разговаривает с Катей тихим, успокаивающим голосом, говорит, что не сделает ей больно, а просто умоет ей лицо. Теперь Катино хныканье сопровождается дрожью, сотрясающей ее маленькое тело.

– Принеси одеяло, побыстрее! И укрой ее. Надо, чтобы она была в тепле.

Силка берет одеяло и, сложив пополам, осторожно укрывает Катю, опять что-то нашептывая ей.

– Я вижу рану с одной стороны головы. Это глубокий порез. Силка, продолжай смывать кровь с лица. Я принесу материалы и медикаменты.

Елена закрывает краем полотенца правую часть головы Кати и ее правый глаз.

Мария встает перед Еленой:

– Вам нельзя оставлять ее, вы врач. Пошлите медсестру.

У Силки сильно бьется сердце. Сегодня ей придется пойти на аптечный склад, где хранятся все медикаменты и медицинские материалы для санчасти, хотя она сама страшится того, что задумала.

– Она не знает, что выбрать. Я скоро вернусь. А пока Катя и вы, Мария Даниловна, остаетесь в хороших руках. – Елена выходит из кабинета.

– Наверное, вы хотите подержать ее за руку, – предлагает Силка Марии, которая, кивнув, берет здоровую руку Кати.

Силка смачивает чистое полотенце.

Когда Елена возвращается, Силка разговаривает с Катей:

– Катя, меня зовут Силка Кляйн. Мы с доктором Калдани позаботимся о тебе. Поняла? – (Девочка в ответ что-то бормочет.) – Умница. А теперь, Катя, скажи мне, где у тебя болит. Мы знаем, что у тебя болит голова и болит рука, но болит ли где-нибудь еще?

– Нога… нога, – лепечет Катя.

– Умница. А еще где?

– Голова болит. Мама, мамочка!

– Я здесь, малышка моя, я здесь. Ты такая храбрая малютка, ты скоро поправишься.

Елена ставит принесенный поднос на прикроватную тумбочку. Потом осторожно приподнимает одеяло, чтобы взглянуть на ноги Кати. На ногах толстые чулки, и ран не видно.

– Силка, помоги снять с нее чулки, чтобы мы осмотрели ноги.

Похоже, Катя не чувствует особой боли, когда Елена и Силка снимают с нее ботинки и чулки. Елена осматривает ноги девочки. На правой видна небольшая припухлость с синяком вокруг колена. Елена осторожно двигает коленом. Катя не реагирует.

– Думаю, ничего серьезного. Вернемся к голове.

– А как же рука? – спрашивает Силка.

– Дойдет очередь и до руки. Ты все делаешь правильно, Силка. Спасибо, что спросила ее о других травмах. Часто маленькие дети не отвечают на вопросы. Приходится самой искать травмы. Простите, Мария Даниловна, сколько лет Кате?

– Почти четыре.

– Прелестный возраст, – тихо говорит Елена скорее себе, чем Марии.

Елена убирает полотенце с головы Кати. Кровь больше не течет из зияющей раны, но рваные края выглядят неприятно. Врач слышит судорожный вздох Марии.

Елена смачивает бинт с тампоном антисептиком и осторожно накладывает на рану. Силка продолжает смывать кровь с волос Кати.

– У тебя красивые волосы, Катя. Очень подходят к твоему хорошенькому личику.

– Продолжай разговаривать с ней, Силка. Мария Даниловна, вот что нам предстоит сделать. Я не смогу заняться травмами Кати без анестезии. Я сделаю ей укол, чтобы она уснула, осмотрю более детально, а потом мы перевезем Катю в операционную, чтобы зашить рану на голове и заняться ее рукой. Рука сломана между локтем и запястьем, и перед наложением гипсовой повязки нам придется вправить ее. Понимаете?

– Да. Вы уверены, что Катю нужно усыпить? Что, если она не проснется? Я слышала, что иногда врачи усыпляют людей, и они не просыпаются.

– Ей необходимо быть под наркозом, Мария Даниловна. Вы должны мне доверять.

– Откуда вы? Где проходили обучение? – спрашивает Мария у Елены, и Силка чувствует беспокойство под ее напускной храбростью.

– Я из Грузии и обучалась там.

– Я тоже из Грузии. У них там хорошие больницы.

– После мы еще побеседуем, но сейчас я должна заняться Катей, – говорит Елена и тихо добавляет: – Вы сами скажете ей про укол и про то, что она уснет, или сказать мне?

Мария поворачивается к Силке:

– Пусть она скажет, у нее вроде получается успокаивать Катю.

Хотя Силка слышала этот диалог, но просит Елену еще раз повторить, что надо сказать Кате. Ей не хочется что-то перепутать и напугать девочку. Рассказывая Кате, что сейчас сделает врач, Силка гладит девочку по лицу. Когда Елена вводит анестезию, Катя даже не вздрагивает, и они смотрят, как у Кати трепещут веки и закрываются глаза.

Убедившись, что Катя в глубоком сне, Елена отодвигает одеяло и принимается разрезать на девочке одежду, которая слой за слоем падает на пол. На девочке остаются только майка и трусы. Силка замечает в кабинете двоих охранников.

– Выйдите! – твердо говорит им Силка.

Они без лишнего слова уходят. Им не приходится повторять дважды.

Когда дверь за ними закрывается, по отделению разносятся крики.

– Где она, где моя малышка Катя?

– Мой муж, – шепчет Мария.

Силка наблюдает, как выражение облегчения, появившееся на лице женщины при звуках голоса мужа, сменяется чем-то вроде страха. Мария отходит от койки.

Дверь распахивается, и в кабинет врывается комендант лагеря Алексей Демьянович Кухтиков. Следом за ним протискивается главврач, громко приговаривая:

– Алексей Демьянович, Алексей Демьянович, я за все отвечаю.

Комендант подходит к койке, видит травмированное, окровавленное тело дочери. Переводит взгляд на жену:

– Маша, что случилось?

– Алеша…

Елена приходит Марии на помощь:

– Она играла, Алексей Демьянович, и упала. На вид это хуже, чем есть на самом деле. Я усыпила ее, чтобы заняться травмами. Уверяю вас, она поправится.

Комендант слушает, не прерывая Елену, но главврач вмешивается:

– Алексей Демьянович, я здесь главный. Простите, я не знал, что у нас ваша дочь. – Повернувшись к Елене, он кричит: – Никто не доложил мне, что у нас здесь дочь коменданта. Теперь я сам займусь ею.

Мария осторожно подходит к мужу:

– Эти два ангела заботятся о нашей маленькой девочке. Пусть закончат то, что начали.

Алексей смотрит на жену:

– А с тобой все хорошо?

– Извините, Алексей Демьянович, – вмешивается главврач, – я здесь самый опытный врач, и мой долг позаботиться о вашей дочери.

Не глядя на него, комендант отвечает:

– Если моя жена говорит, что доверяет этим двум женщинам лечение Кати, то пусть продолжают, и спасибо им за это. – Он поворачивается к Елене. – Вы, наверное, врач.

– Да, Алексей Демьянович, я Елена Георгиевна, или доктор Калдани.

– А вы медсестра? – обращается он к Силке.

– Она даже не медсестра, она… – вмешивается главврач.

– Медсестра на стажировке, Алексей Демьянович, и очень способная, – говорит Елена.

Комендант робко дотрагивается до спутанных окровавленных волос Кати, потом наклоняется и нежно целует ее в щеку:

– Я возвращаюсь к себе в кабинет и оставляю ее на вашем попечении. Пусть мне доложат, когда вы закончите, и я организую ее перевозку в другое место, она здесь не останется. – Он поворачивается к Марии. – Побудь с ней, дорогая.

– Я и не собиралась уходить.

Силка и Мария идут следом за Еленой, которая толкает перед собой Катину койку на колесиках в операционную. Силка еще не бывала в этой части больницы. Дверь в конце отделения всегда представлялась ей запретной территорией. Короткий коридор ведет в две небольшие прихожие, откуда попадаешь в более просторную комнату с большой лампой под потолком. Силка слышала о таких комнатах в Освенциме. Ее охватывает дрожь, учащается дыхание.

– Все в порядке, Силка, – произносит Елена, – здесь мы проводим операции. Входи, мне понадобится твоя помощь.

Пока Елена накладывает швы и забинтовывает голову Кати, обрабатывает руку девочки и накладывает гипс, осматривает синяки, проявившиеся на ногах девочки и других частях ее маленького тела и не требующие лечения, Силка с Марией стоят поблизости. Услышав, как с хрустом встают на место кости в руке девочки, Мария утыкается лицом в плечо Силки. Силка судорожно вздыхает, потом обнимает свободной рукой удрученную мать.

В послеоперационной палате Силка стоит рядом со стулом, на котором сидит Мария, приклонив голову на подушку рядом с дочерью. Когда Катя с плачем просыпается, мама успокаивает ее, а Силка убегает за Еленой.

После быстрого осмотра Елена заключает, что Катя хорошо перенесла медицинские процедуры. Силка замечает на себе недоуменный взгляд Кати, словно девочка не узнает ее.

– Привет, Катя, я Силка.

Катя узнает ее голос и чуть заметно улыбается.

– Это два ангела, которые лечили тебя, – говорит Мария дочери.

Катя продолжает смотреть на Силку одним глазом, другой частично закрыт широкой повязкой, охватывающей ее голову. Силка смущена вниманием девочки. Теперь, после окончания операции, она более остро ощущает уязвимость маленького ребенка и то, как плохо все могло закончиться.

– Снаружи ждет машина, чтобы отвезти девочку домой, – говорит стоящий в дверях охранник.

Силка рада, что не слышит работающий на холостом ходу мотор грузовика – звуки из ее ночных кошмаров, звуки, которые она слышала из своей каморки в бараке 25, – грузовика для перевозки трупов, ожидающего пассажиров. Охранник отходит в сторону, когда входят двое мужчин с носилками. Елена приподнимает Катю, носилки помещают на койку, и Елена опускает на них Катю, осторожно придерживая ее сломанную руку. Хрупкое тело девочки укутывают грудой одеял.

Мужчины поднимают носилки, направляясь к двери, а Мария оборачивается к Силке:

– Если я могу что-то для вас сделать, обращайтесь. Я говорю серьезно.

– Спасибо, – отвечает Силка. Моя свобода. Она знает, эту просьбу выполнить невозможно. – Спасибо, что позволили ухаживать за Катей.

– Никому, кроме вас и Елены Георгиевны, не позволила бы ухаживать за моими детьми или собой. – Она улыбается.

Силка улыбается ей в ответ.

– До свидания, – говорит Мария.

Силка рассматривает элегантную женщину, в обществе которой провела последние несколько часов. Ее платье украшено кружевным воротником, с шеи свисает серебряный медальон на цепочке. Платье стянуто на тонкой талии ярким ремнем, на туфлях блестящие пряжки. Уже много лет Силка не встречала нарядно одетую женщину. В памяти возникает образ ее хорошо одетой матери, и хочется, чтобы это воспоминание длилось долго. Но на смену ему приходят мысли о матери в самом конце – невыносимые мысли.

Только перед окончанием смены Силка находит предлог пойти на аптечный склад. Она берет одну упаковку таблеток и засовывает ее в подшитый к юбке карман, куда обычно кладет еду для своих товарок. Всего одна упаковка, думает она. Она не сможет смириться с потерей этого относительного мира – своего положения, своих друзей.

Выйдя на улицу после смены, Силка бросает взгляд в сторону административного здания. Она замечает того вежливого мужчину с карими глазами. Он идет по траве, освещаемой прожектором. Подносит к губам сигарету, на миг останавливается, прикрывает глаза и затягивается. Несмотря на несколько слоев одежды, шарф и шапку, поношенные сапоги, в нем угадывается изящество – в том, как он затягивается, поднося ко рту руку в перчатке, как выпускает дым. Силка чувствует, как у нее внутри что-то переворачивается.

Но она не замедляет шага.

Глава 11

Имя: Степан Адамович Скляр.

Число: 14 сентября 1947 года. Время смерти: 10:44.

Закрыв одеялом голову Степана, Силка возвращается к стойке регистратуры и принимается не спеша листать карточку Степана. Ее внимание привлекает пара недавних записей, и она читает дальше.

Украинский заключенный поступил за три дня до этого с болью в брюшной полости. При осмотре ничего не выявлено. Наблюдать и ждать. Возраст 37 лет.

Силка ищет план лечения. Такового нет. Обследования отсутствуют. Боль время от времени ослабевает.

Рядом за стойкой сидит врач. Силка протягивает ему карточку:

– Глеб Витальевич, я отметила время смерти этого пациента.

– Спасибо, оставьте карту здесь. – Он указывает на стопку карточек.

– Если захотите подписать, я сразу зарегистрирую.

Врач берет у нее карточку и бегло просматривает, потом наскоро пишет что-то на первой странице и возвращает карту Силке.

– Спасибо, я ее зарегистрирую.

Стоя к врачу спиной, Силка читает запись. Неразборчивая подпись врача под ее заметками. Потом слова: «Причина смерти: не установлена».

Силка смотрит на врача, отмечая про себя, что он делает такие скудные записи, не читает предыдущих заметок и что стопка карточек перед ним успела сократиться до трех или четырех.

Кипя от гнева, Силка замечает подходящую к ней Елену только тогда, когда та останавливается прямо перед ней, загораживая ей дорогу:

– Что-то не так, Силка?

Несколько мгновений Силка обдумывает ответ:

– Почему вы делаете все, чтобы спасти одних людей, а других – нет? Как вы решаете, кому жить, а кому умирать?

Елена хмурит брови:

– Мы стараемся спасти всех.

– Вы – да, но не всякий врач в санчасти.

Елена берет у Силки карточку, читает последние записи.

– Гм… понимаю, что ты имеешь в виду. Возможно, обследования были сделаны, но результаты не записаны.

– Возможно, но я так не думаю.

Елена внимательно смотрит на Силку:

– Будь осторожна, Силка. Администрации нужны здоровые работники, так что слова о том, что кто-то умышленно препятствует выздоровлению больных, которые обязаны еще послужить матушке-России, можно считать весьма серьезным обвинением.

Силка излишне резким движением забирает у врача карточку.

В небольшой архивной комнате, заполненной коробками, Силка ставит карточку Степана в открытую коробку. Вынув последние две карточки, она бегло просматривает записи. Причины смерти обоих пациентов представляются вескими ее неподготовленному уму. Она оставит свои мысли при себе и последует совету Елены не любопытствовать. В конце концов, она сама не все делает правильно для пациентов. Хотя она старается изо всех сил, но время от времени опускает себе в карман ту упаковку таблеток.

* * *

– Ты верующая? – как-то спрашивает Елена Силку, стоя рядом с пациентом, лежащим без сознания в углу палаты и только что осмотренным Глебом Витальевичем.

За окном темно, идет снег.

– Нет, – поспешно отвечает Силка, хотя это не полный ответ. – А что?

– Ну… – тихо произносит Елена; насколько Силка знает, в Советском Союзе не принято говорить о религии, любой религии. – Сейчас такое время, когда некоторые религии празднуют… и я не знаю, значит ли это что-то для тебя.

– Нет, не для меня. – Силка опускает взгляд на пациента.

Говорить об этом – значит говорить о многих других вещах. Говорить об истреблении ее народа. О том, как трудно обрести веру, которая прежде у нее была.

– А для вас? – задает вопрос Силка.

– Знаешь, в Грузии это было время, когда мы собирались всей семьей за столом, слушали музыку… – Силка впервые видит Елену по-настоящему печальной, задумчивой, а ведь она всегда прямолинейная и практичная. – Ты не… христианка?

– Нет, не христианка.

– Могу я спросить, какая у тебя религия? – (Силка медлит слишком долго.) – Не беспокойся. Отвечать не обязательно. Просто помни, что, если когда-нибудь захочешь поговорить о том, откуда ты родом… я не стану тебя судить.

Силка улыбается ей:

– Когда-то давно моя семья тоже праздновала… примерно в это же время года. С обильным угощением, огнями, благословениями и песнями… – Она оглядывается по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь услышит. – Трудно теперь вспомнить.

Интуитивно Силка по-прежнему часто обращается к молитве. Ее религия связана с детством, родными, традициями и домашним уютом. С другим временем. Это частичка ее существа. В то же время ее вера была поставлена под сомнение. Стало очень трудно продолжать верить, когда оказывается, что хорошие поступки не вознаграждаются, а за плохие люди не несут наказания, когда оказывается, что события происходят случайно, а жизнь – это хаос.

– Понимаю, – тепло произносит Елена.

– Интересно, зажег ли кто-то сегодня свечку в память об этом бедняге, – говорит Силка, желая отвлечь от себя внимание.

– Будем надеяться, что да. За всех этих несчастных. Но ты не слышала, что я это сказала.

Кивнув, Силка делает шаг в сторону от койки, а потом поворачивается к Елене:

– Если я когда-нибудь заговорю о своем прошлом, то только с вами.

Она сама удивлена, что сказала это. Слишком рискованно и слишком трудно. И если Елена, больше других сочувствующая Силке, воспримет все правильно, но скажет кому-нибудь еще, что тогда будет? Даже больные не захотят общаться с ней. С человеком, видевшим столько смертей.

– Когда будешь готова, приходи ко мне, – предлагает Елена.

В отделении на короткий миг воцаряется тишина, что случается редко. Силка стоит у окна, глядя, как с темно-синего неба сыплется мелкий снег. Закрыв глаза, она представляет себе своих родных, сидящих вокруг стола. Ее любимый папа произносит благословения, горят свечи на ханукальном подсвечнике, все счастливы, что собрались вместе. Она чувствует аромат латкес – жаренных в масле картофельных оладий, – которыми все будут угощаться в течение следующих восьми дней. Силка припоминает свою радость, когда ей, маленькой девочке, разрешили зажечь первую свечу. Как она докучала отцу, чтобы ей разрешили зажечь первую свечу. Как не могла принять объяснения, что в доме это делает мужчина. Потом воспоминание о том разе, когда он уступил, говоря, что она смелая и решительная, как мальчик, и, если это будет их семейным секретом, пусть зажжет первую свечу. Затем она вспоминает, когда это было. Тот последний раз, когда она сидела с близкими на празднике Ханука.

– Ханука самеах, – шепчет она про себя. – Радостного праздника Ханука моим близким: мамочке, папочке, Магде.

Бардеёв, Чехословакия, 1942 год

– С днем рождения, Силка. Положи новое пальто, которое подарили тебе на день рождения мама и папа. Оно может тебе пригодиться, – шепчет Магда, когда сестры упаковывают свои небольшие чемоданы.

– Куда мы едем?

– В Попрад. Там мы должны сесть на поезд до Братиславы.

– А мама и папа?

– Они отвезут нас на вокзал, а потом встретят, когда мы вернемся домой. Мы должны быть храбрыми, сестренка, и спасти маму и папу, работая на немцев.

– Я всегда храбрая, – решительно произносит Силка.

– Да, конечно, но завтра, когда мы попрощаемся, тебе надо быть особенно храброй. Мы останемся одни, и… и тебе придется заботиться обо мне. – Магда подмигивает младшей сестре.

Силка продолжает укладывать в чемодан свои лучшие платья.

Она постарается, чтобы родные гордились ею.

* * *

Силка так давно держала это в себе. Не понимая, в чем дело: в темноте, в тишине или в открытом лице Елены, – она бросается в ближайшую бельевую. Закрывает дверь и с сильно бьющимся сердцем падает на пол, зарываясь лицом в грязное постельное белье, чтобы никто не услышал ее рыданий.

Время идет, и наконец Силка с трудом поднимается на ноги. Потом поправляет одежду, проводит пальцами под глазами, проверяя, не слишком ли глаза опухли от слез. Надо возвращаться к работе.

Собравшись с духом, она открывает дверь. Выйдя из кладовки, она слышит:

– А-а, вот ты где. Я тебя искал.

Силка распрямляет плечи. К ней широкими шагами направляется врач, которого она презирает за его отношение к пациентам, за полное отсутствие сострадания: Глеб Витальевич. Она часто задумывалась над тем, можно ли сравнить выживаемость его пациентов с другими врачами. Она знает: он оказался бы на последнем месте.

– Зафиксируй время смерти пациента с койки девять. Я на время уйду. Подпишу завтра.

Она смотрит, как он уходит. Я все знаю про тебя, думает она, мысленно швыряя ему в спину кинжал.

На койке 9 у окна лежит без сознания какой-то несчастный. Силка наклоняется к нему и выверенным движением щупает пульс на шее. Она поражена, нащупав внятный пульс здорового человека… Приподняв верхнее веко правого глаза, она отмечает суженный зрачок и успевает заметить трепетание. Оглядевшись по сторонам, она видит, что Елена и две медсестры сейчас заняты. В архивной комнате видна спина Йоси.

В ногах койки лежит карточка мужчины. Силка собирается взять ее, но, поколебавшись, отодвигает одеяло с ног больного. Потом проводит ногтем по его правой ступне. Ступня дергается. Силка читает карточку.

Единственная строчка. Имя: Исаак Иванович Кузнецов. 24 декабря 1947 года. Обнаружен без сознания в постели. Реакции отсутствуют, доставлен в санчасть. Не подлежит лечению.

Исаак. Еврейское имя. Силка старается унять тревогу. Нет! Нет! Не сегодня, не этот человек! Если можно сделать что-то для его спасения, она не будет сидеть и ждать, пока он умрет.

На аптечном складе Силка находит лекарство, которое применяют для приведения в чувство человека без сознания. Неприятно пахнущая жидкость, запах которой, как часто думала Силка, может разбудить и мертвого. Она осторожно похлопывает мужчину по лицу, называя по имени. С его губ слетает слабый стон. Силка подносит к его носу марлю, смоченную в нашатыре. На миг зажимает ему ноздри, а потом отпускает их. Ноздри мужчины распахиваются, и он вдыхает. Наступает немедленная реакция: открываются глаза, он ловит ртом воздух и кашляет. Силка аккуратно поворачивает его на бок, нашептывая ему успокаивающие слова. Он переводит на нее взгляд.

В этот момент к ней подходит Йося, чтобы предложить свою помощь.

– Елена Георгиевна на месте? – спрашивает Силка.

Йося с озабоченным выражением на лице протягивает к Силке руку:

– Силка, у тебя все хорошо?

Силка уже забыла о слезах в бельевой, хотя чувствует себя опустошенной.

– Да, Йося. Просто хочу помочь этому человеку.

Йося оглядывается по сторонам:

– Пойду разыщу ее.

Силка рада, что они с Йосей снова сблизились. Долго после исчезновения Натальи Йося была тихой, подавленной и замкнутой. Но постепенно она вошла во вкус, придумывая вместе с Силкой, как проносить еду из санчасти в барак, особенно в зимнее время. Им здорово везло с едой, и по временам Силке приходилось напоминать себе об осторожности. Женщины в основном оставляют после себя только крошки. Но если бы в неподходящее время пришла старшая надзирательница Клавдия Арсеньевна, для Силки и Йоси это могло закончиться карцером или даже хуже. Не говоря уже о Ханне, чьи таблетки перекладываются из кармана в карман, а затем, как думает Силка, зашиваются на ночь, к примеру, в матрас.

Через минуту Йося возвращается с Еленой.

Силка объясняет, что она должна была понаблюдать за пациентом и отметить время его смерти, но ее встревожило то, что врачи не пытались поставить ему диагноз. Обследовав его, она обнаружила у него четкий пульс и нормальные рефлексы. Она дала ему подышать нашатыря, и он пришел в сознание.

Елена внимательно слушает, потом читает единственную запись в карточке.

Стиснув зубы, она вздыхает:

– Ты вмешиваешься не в свое дело, Силка. Глебу Витальевичу это не понравится.

– Но…

– Полагаю, ты все сделала правильно, и я взгляну на пациента. Но не могу гарантировать, что это останется без последствий для тебя. Помнишь, что я говорила? Вы обе можете идти. Пора заканчивать работу. Увидимся завтра.

– У вас не будет неприятностей, да? – спрашивает Силка у Елены.

– Не будет. Постараюсь обставить все так, будто он сам пришел в себя, – говорит она.

Силка опускает взгляд на смущенного мужчину, лежащего на койке.

– Вы поправитесь, Исаак. Я приду завтра.

Силка с Йосей надевают ватники, шарфы и шапки.

* * *

В эту ночь Силка спит плохо. Почему спасение человека оказывается проблемой? Почему в жизни она часто сталкивается со смертью других людей или вынуждена принимать эти смерти? Почему она не в силах этого изменить, сколько бы ни пыталась? Есть ли смысл в ее привязанности к другим людям? К Йосе? К Елене? Они всегда в опасности.

* * *

Когда на следующее утро Силка приходит в санчасть, ее встречают Глеб Витальевич и дюжий блатной бандитского вида.

– Пусть убирается отсюда! – кричит Глеб Витальевич при виде Силки.

Блатной подходит к ней:

– Она назойливая бестолковая зэчка, от которой нет никакого проку. Она больше сгодится на шахте.

Елена и другие медики, не вмешиваясь, наблюдают за этой перепалкой. Силка умоляюще смотрит на Елену. Та качает головой, давая понять, что ничем не может помочь. Йося стоит вплотную у Силки за спиной, поддерживая ее.

Бандит хватает Силку за плечо и тащит к двери.

– Все будет нормально! – кричит Силка Йосе.

– Она уходит, – заявляет Глеб Витальевич, – а вы все приступайте к работе.

Силка бросает взгляд на койку 9 и видит, что Исаак сел. Она мимолетно улыбается ему, и ее выводят из санчасти. Блатной провожает ее до барака.

Глава 12

На следующее утро на перекличке Йося переводит взгляд с Силки на Антонину Карповну, пока Клавдия Арсеньевна резко выкрикивает их имена. Они стоят по щиколотку в снегу. Силка отвечает взглядом на вопрос в глазах Йоси. Та вновь поворачивается к Антонине, и отсвет от прожектора бросает на ее щеку узорчатую тень. Силка понимает: Йося хочет узнать, скажет ли Силка Антонине, что ее переводят на другую работу. Когда Йося выходит из барака и направляется в санчасть, Силка идет за ней следом.

– Что ты делаешь, Силка? Тебе нельзя возвращаться! – в тревоге восклицает Йося.

Вчера вечером Силка не объяснила товаркам, почему вернулась с работы рано, она притворилась больной.

– Я подумала, вчера у тебя не хватило духа сказать женщинам. Я не знала, что ты попытаешься вернуться, – говорит Йося.

– Я хочу постоять за себя, – заявляет Силка. – Я не сделала ничего дурного и заслуживаю того, чтобы меня оставили на этой работе.

Она удивляется себе самой и вдруг понимает что-то очень важное. Она больше не станет считать смерть, которой так много вокруг, чем-то неизбежным.

– Тебя отправят в карцер! Прошу тебя, Силка, вернись! Не делай этого.

– Йося, со мной все будет в порядке. Просто мне нужна твоя помощь.

– Я не могу. Не хочу возвращаться на шахту, я там умру. Пожалуйста, Силка!

– Сделай для меня одну вещь. Я подожду на улице. Иди и разыщи Елену Георгиевну. Попроси ее выйти и поговорить со мной. Вот и все. Я не пойду с тобой в санчасть. Никто, кроме врача, не узнает, что я здесь.

– Что, если ее там нет? Или она занята?

– Я немного подожду и, если она не выйдет, вернусь в барак и придумаю что-нибудь еще.

У Силки сложились довольно хорошие отношения с Антониной Карповной, которую она снабжает больничной едой, как и соседок по бараку, так что есть шанс, что она избежит наказания. До тех пор, пока Антонина ублажает надзирательницу Клавдию Арсеньевну.

Силка пропускает Йосю на несколько шагов вперед. Йося входит в санчасть, а Силка прислоняется к стене дома, в кои-то веки довольная, что ее окутывает снежная поземка, делая почти невидимой. Она наблюдает за дверью.

Дверь наконец открывается, и, не замечая ее, наружу выходят двое мужчин. Силка ждет. Она наблюдает. Время идет.

Дверь остается закрытой.

Вернувшись в барак, Силка бросается на топчан, молотя кулаками по тонкому матрасу, громко проклиная весь свет, проклиная себя за глупость, из-за которой потеряла безопасную работу, помогавшую подкармливать соседок по бараку. Она засыпает, уткнувшись лицом в подушку, обессиленная и опустошенная.

Сильная затрещина по затылку возвращает Силку к действительности.

Над ней стоит Клавдия Арсеньевна, занеся руку для очередного удара.

– Что ты здесь делаешь? Поднимайся! – истошно кричит она.

Силка уползает в конец топчана, с трудом встает на ноги и, опустив голову, не сводит глаз с ног, отбивающих на деревянном полу угрожающую дробь.

– Я спрашиваю: что ты здесь делаешь в середине рабочего дня? Отвечай, зэчка!

– Я… я работаю в санчасти, но сегодня я там не нужна, – бормочет Силка, пытаясь выгадать время для объяснения своего отстранения от работы.

– Значит, ты решила, что можешь весь день проваляться в постели? В уюте теплого барака, пока все остальные работают на шахте?

По сути дела, печь почти погасла, и в бараке не намного теплее, чем за дверью. Силка так и не сняла ватник и шапку.

– Нет, просто я не знала, что делать, когда ушла утром из санчасти, поэтому вернулась сюда, вот и все.

– Ну, тогда я найду тебе работу.

– Да, Клавдия Арсеньевна.

Клавдия стаскивает с топчана Силки одеяло и матрас и бросает их на середину комнаты.

– Твоя очередь.

– Простите, что я должна делать?

– Сложи все матрасы и одеяла в кучу. Потом попробуй объяснить подругам, когда они вернутся, как ты испоганила их уютное жилище. Ты это сделаешь и получишь по заслугам. Давай приступай.

В середине помещения быстро оказывается постель Йоси. Потом следующая и следующая, пока весь пол барака не устилается матрасами и одеялами. Клавдия, явно получая удовольствие от этой сцены, сидит рядом с печкой.

Сняв постель с последнего топчана, Силка смотрит на Клавдию, ожидая дальнейших инструкций.

Клавдия проходит в заднюю часть барака к топчану Силки и принимается пинать каркас, выискивая что-то недозволенное. Письмо или что-нибудь еще – то, что заключенные тайком пронесли в барак.

Рядом с топчаном Силки Клавдия поднимает простыню, снятую, очевидно, с топчана Йоси, и изучает что-то, похожее на лоскут другой ткани, вшитый в простыню.

– Что это? – подзывает она Силку.

Поспешив к надсмотрщице, Силка рассматривает простыню с пришитым к ней лоскутком ткани, на котором кириллицей написаны названия лекарств.

– Кто здесь спит? – указывая на топчан Йоси, допытывается Клавдия.

Силка не отвечает.

Клавдия сверлит ее взглядом:

– Ты посидишь в этом бардаке до возвращения заключенных, а потом я приду. Не забудь сказать им, что все это твоих рук дело, – говорит она, широко взмахивая рукой. – Ты справилась с работой лучше меня, – с ухмылкой добавляет она. – Хочу, чтобы к моему приходу все выглядело бы так, как сейчас, поэтому не пытайся прибраться. Скажи Антонине Карповне, чтобы дождалась меня.

Наказанная за собственную глупость, Силка сворачивается калачиком на топчане.

* * *

Порыв ледяного ветра предупреждает Силку о появлении женщин. Вслед за ними появляется и Йося. Они медленно входят, переступая через разбросанные постельные принадлежности, с отвращением качая головами при виде очередного посягательства на их жилище.

– Антонина Карповна! – зовет Силка бригадиршу, которая уже собирается уходить. – Пожалуйста, Антонина Карповна, Клавдия Арсеньевна просила вас дождаться ее возвращения.

– Можно нам заправить постели? – спрашивает одна из женщин.

– Нет. И я должна кое-что вам сказать.

Женщины умолкают, обратив взоры на Силку.

– Это сделала не надзирательница, это сделала я.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает Лена.

– Потому что ее, наверное, заставила Клавдия, – бросается Йося на защиту Силки.

– Это правда? – спрашивает Лена.

– И все же это сделала я, – отвечает Силка.

Она скашивает глаза на раскрасневшуюся Ханну, которая ощупывает края своего матраса и, похоже, находит пилюли нетронутыми.

Антонина подходит к Силке:

– Что стряслось? Почему тебя не было на работе?

– Ну… – начинает Силка, стараясь не выдать дрожь в голосе.

Ее спасает то, что дверь открывается и входит Клавдия, весьма внушительная в своей форме. Она оглядывается по сторонам со злобной ухмылкой на лице.

– Приберитесь здесь, ленивые суки! – А затем обращается к Антонине: – Пойдем со мной.

Обе женщины направляются в дальний конец барака, где Йося укладывает свой матрас и одеяло на топчан. Они останавливаются рядом с ней, и Йося прекращает свое занятие. Тут же стоит и Силка.

– Это твой топчан? – спрашивает Клавдия у Йоси.

– Да, Клавдия Арсеньевна.

Клавдия срывает простыню с матраса и переворачивает ее. Теперь виден лоскуток пришитой ткани с надписями. Показывая его Антонине, она спрашивает:

– Что это такое?

Антонина смотрит на простыню с надписями, которую ей бросили.

– Я не знаю. Я не…

– Прости, Йося, но ты взяла не свою простыню. Это моя, – поспешно произносит Силка, и все глаза обращаются на Силку, которая берет простыню из рук Клавдии. – Это названия препаратов, которыми пользуются в больнице. Я написала их, чтобы попрактиковаться в орфографии. Я не хочу делать ошибки в карточках пациентов.

– Силка, нет, – возражает Йося.

– Все в порядке, Йося. Жаль, ты взяла мою простыню. Пожалуйста, Клавдия Арсеньевна, это моя простыня, и вина моя.

Клавдия поворачивается к Антонине:

– Ты отвечаешь за происходящее в этом бараке. Что можешь сказать в свое оправдание? Когда ты в последний раз все проверяла?

– Я сделала это только сегодня утром, когда вернулась из больницы, – вместо Антонины отвечает Силка. – Перед вашим приходом. Антонина Карповна, наверное, не знала об этом. Она проверяла наши постели только вчера.

– Это так? – глядя на Антонину, спрашивает Клавдия.

– Я не видела этого раньше. – Антонина с участием глядит на Силку.

– Силка, нет… – хнычет Йося.

– Все хорошо, Йося. Застилай постель. Со мной все будет в порядке.

Силку хватают за руку и выводят из барака.

* * *

Силка лежит, подогнув под себя ноги, на каменном полу крошечной камеры. На ней только белье. Она трясется так сильно, что ее бедро и плечо покрываются синяками. Прямо перед ней сырая стена, воняющая плесенью. Зарешеченное окошко на уровне ее плеч не застеклено.

Потеряв представление о времени, она заставляет себя уснуть, призывает пустоту. Но вскоре с криками просыпается от кошмаров, мечется по камере, ударяясь о холодный твердый пол и стены. Дрожь ее усиливается, все тело расцвечивается синяками.

Иногда чья-то рука бросает ей кусок черствого черного хлеба, иногда подает миску жидкого супа, почти воды.

В углу стоит вонючая параша, ее выносят редко.

Очнувшись от кошмаров, Силка с готовностью призывает пустоту. Но пустота задерживается ненадолго. Здесь царит тишина, а голову как будто стягивает железный обруч. Голод, жажда, боль, холод.

Она постоянно видит свою мать, рука которой выскальзывает из руки Силки, повозка с трупами уезжает.

Лица других женщин. Бритые головы, впалые щеки. У каждой было свое имя. У каждой был номер.

Бесплотные фигуры потрескивают, горят. Тишину нарушает плач женщин. Или, может быть, это плачет она. Она больше не знает.

В какой-то момент входит мужчина. Расплывчатое лицо. Глеб Витальевич. Силка очень слаба и не протестует, когда он берет ее руку, нащупывая пульс.

– Четкий. Пусть остается, – говорит врач.

Нет! Из ее груди вырывается дикий разгневанный вопль. Она с криками бьется на полу. Он закрывает дверь. Силка царапает ногтями заплесневелые стены, продолжая пронзительно кричать.

Может быть, к этому все и шло. Но пройти через все это и закончить здесь? Нет! Какая-то ее часть приказывает себе вернуться к холодности, отстраненности. Не поддавайся безумию!

Она выживет, она это знает. Она сможет все пережить.

Громкий лязг открываемой двери.

– Вставай, выходи, – говорит кто-то с расплывчатым лицом.

Не в силах подняться на ноги, она выползает из карцера через открытую дверь.

Ее ослепляет яркий свет заходящего солнца, отраженный от снега, и она не видит человека, выкрикивающего ругательства, но узнает голос. Клавдия Арсеньевна бьет ее ногой в бок. Силка сворачивается клубком, но ее тут же хватают за волосы и ставят на ноги. Она все время спотыкается, но ее дотаскивают тем же манером до барака, как раз когда женщины возвращаются со смены.

Женщины из барака 29 смотрят на изможденное, избитое тело лежащей на полу Силки, а Клавдия подначивает их, чтобы помогли несчастной, приготовившись ударить любую, осмелившуюся на это. Силка ползет через барак к своему топчану в дальнем конце и с трудом забирается на него. Матрас кажется ей невероятно мягким.

– Любая, у кого найдут запрещенные вещи, отправится в карцер на двойной срок, – заявляет Клавдия на выходе, сердито глядя на проходящую мимо Антонину.

Антонина закрывает дверь и спешит к Силке. Йося уже заключила подругу в объятия и рыдает, раскачиваясь вместе с ней и шепча:

– Прости меня, прости.

Силка каждой косточкой тела чувствует свою кожу, ткань одеяла, другие тела, топчан.

Женщины собираются вокруг нее, им интересно знать, что расскажет Силка. Она не первая, кто побывал в карцере, но первая, наказанная за чужую оплошность.

– Есть у кого-нибудь еда для нее? – спрашивает Антонина. – Лена, поставь чайник на печку и завари чай. – Она поворачивается к Силке. – Можешь сесть? Дай-ка помогу тебе.

Лена ставит чайник на печку.

Силка не возражает, когда Антонина помогает ей сесть, и прислоняется спиной к стене. Йося протягивает ей большой ломоть хлеба. Все благодарны Антонине за то, что она ничего не имеет против еды в бараке, поскольку и ей достается приличная порция принесенной из санчасти еды, которую она часто обменивает на вещи для Клавдии. В лагерном сообществе суровые правила. Привилегия охранников и бригадиров в том, что они могут по желанию изменять правила или принуждать заключенных к их выполнению, в зависимости от получаемой выгоды.

Силка отщипывает кусочек хлеба, и скоро в руке у нее оказывается кружка крепкого чая.

– Как думаешь, сможешь пойти в столовую? – интересуется Антонина.

– Нет, все нормально. Хочу просто поспать.

– Скажу Йосе, чтобы принесла тебе чего-нибудь. Остальные – марш на обед.

– Можно мне с ней остаться? – спрашивает Йося.

– Тебе надо пойти в столовую, поесть и принести для Силки чего-нибудь горячего.

Женщины двигаются к двери, напяливая на себя теплую одежду. Ханна идет последней. Стоя у двери, она оглядывается на Силку:

– Я знаю, что ты сделала.

– Ничего ты не знаешь, – без выражения произносит Силка.

– Нет, я имею в виду – для Йоси. – Ханна вздыхает. – Но не думай, что развяжешься со мной. – (Силка не отвечает.) – Пока ты была там, я могла им все рассказать. – (Силка отворачивается, старается не слышать этот голос.) – Ты вернулась бы, и все стали бы тебя презирать. Ты помогаешь людям и ожидаешь, что получишь отсрочку за совершенное зло. – Ханна умолкает. – Тебе повезло. Я нашла другой источник… того, что мне нужно. На время. Но ты будешь продолжать делать то, что я скажу. А иначе все узнают твою историю. – Она закрывает за собой дверь.

* * *

На следующее утро Силка с трудом выбирается из постели, и поначалу ноги подгибаются под ней. Йося возвращается из столовой с завтраком для нее. Антонина велит ей не ходить на перекличку, она отметит Силку как присутствующую.

Пока женщины готовятся выйти на работу, Силка, с трудом доковыляв до двери, останавливается, не зная, куда ей идти.

– Йося, возьми ее с собой в санчасть. По-моему, ей надо показаться врачу, – говорит Антонина.

Силка смотрит на Йосю. Она не хочет говорить об этом Антонине, но ей кажется, что уволивший ее врач Глеб Витальевич как-то связан с надзирательницей Клавдией Арсеньевной. Что он мог сказать той, что Силка будет в бараке, чтобы еще больше навредить ей.

Рискованно было бы пойти в санчасть, поскольку в прошлый раз Йося не смогла сообщить Елене, что на улице ее ждет Силка. Но Силке нельзя оставаться в бараке из страха опять быть обвиненной в увиливании от работы. Но идти на шахту она не в состоянии – слишком слаба. Ей придется пойти в санчасть в надежде, что они с Йосей привлекут внимание Елены, а не Глеба.

* * *

На этот раз Йося оставляет Силку в приемной, а сама идет в отделение. Силка низко надвинула шапку на брови. Вскоре к ней подбегают медики и помогают сесть на стул.

– Приведи Елену, – говорит Раиса одному из них.

– Я здесь. – Елена проталкивается к Силке.

– Здравствуйте, – с принужденной улыбкой произносит Силка.

– Пойдем со мной. – Елена помогает ей подняться. – Глеб Витальевич еще не пришел.

Они входят в отделение, а оттуда сворачивают в аптечный склад. Посадив Силку на единственный стул, Елена бегло осматривает ее лицо и руки, ласково гладит по грязному лицу:

– Мы помоем тебя, и я осмотрю тебя более внимательно. Как ты себя чувствуешь?

– Я какая-то скованная и измученная. Болят кости и мышцы, о существовании которых я раньше не догадывалась. Но сейчас все в порядке. Я выжила.

Тем не менее, помня об украденных ей лекарствах, Силка чувствует себя неуютно в этом помещении.

– Силка, мне так жаль, что это случилось. – В глазах Елены Силка замечает сожаление. – Он несет опасность нам всем, но мне хотелось бы…

– Это не важно, – говорит Силка.

– Что же нам с тобой делать? – со вздохом спрашивает Елена.

– А вы не можете принять меня обратно на работу? Вы же знаете, что я поступила правильно.

– То, что я это знаю, не имеет значения, и я не могу взять тебя сюда. – У Елены страдальческий вид.

– А где еще я могла бы работать? Я хочу помогать людям. А для шахты у меня пока нет сил.

Елена отворачивается, обдумывая что-то. Силка ждет.

– У меня есть коллега, работающий в родильном отделении рядом с нами. Не знаю, нужен ли им кто-то, и я не хочу тебя обнадеживать…

Родильное отделение, в таком месте? Конечно, оно должно здесь быть, думает Силка. Но что происходит с детьми после? Наверное, пока лучше об этом не думать.

– Я пойду куда угодно, где могу быть полезной.

– Я спрошу его, – говорит Елена. – У тебя есть опыт по принятию родов?

Силка вспоминает тот вечер, когда держала на руках недоношенного мертворожденного сына Натальи. Какой беспомощной она себя чувствовала!

– Ну, я помогла здесь при рождении одного ребенка.

– Ах да, помню. Ты принесла нам его тело. Не могу ничего обещать, но спрошу.

– Спасибо, спасибо. Я вас не подведу.

– Я не могу оставить тебя здесь сегодня. Тебе придется рискнуть и вернуться в барак. Записки может быть недостаточно, но я попрошу курьера предупредить соответствующие стороны. К тому же он может отвести тебя назад. Подожди здесь.

Чувствуя головокружение, Силка прислоняется головой к стеллажу. Ей надо получить эту работу. Она думает о том, как благодарна Елене за то, что та всегда пытается помочь.

Открывается дверь, и входит Елена в сопровождении курьера. Силка поднимает глаза, и на нее накатывает новая волна головокружения. Это тот мужчина с карими глазами. Пока Елена инструктирует его, он чуть улыбается. Смотрит на Елену, кивает и берет Силку за руку чуть повыше локтя. Он помогает ей встать со стула и открывает дверь.

За дверью санчасти, пока они идут под легким снегом в сторону бараков, он продолжает крепко держать ее за руку, но не подходит вплотную. Откуда он родом? Почему оказался здесь? Зачем ей вообще это знать?

– Вас зовут Силка Кляйн? – спрашивает он.

– Да, – отвечает она, скользя взглядом по его лицу.

Он смотрит вперед, снег запорошил его лицо, его ресницы. Она узнает этот акцент.

– Вы чех, – говорит она.

– Да. – Остановившись, он смотрит на нее сверху вниз.

– Как вас зовут? – Она переходит на чешский, и он издает довольный смешок, его глаза загораются.

– Александр Петрик.

Пока они стоят, он на миг отпускает ее руку, чтобы зажечь сигарету. Затягиваясь, он прикрывает глаза, и Силка рассматривает его лицо: темные брови, губы, волевой подбородок над шарфом. Потом он открывает глаза, и она быстро отводит взгляд.

Он снова берет ее за руку, и она подвигается к нему чуть ближе.

Они подходят к бараку, и, хотя она измучена и хочет лечь, Силке кажется, что они пришли слишком быстро.

Александр открывает перед ней дверь, и она входит. Он остается снаружи.

– Пойду отнесу сообщения, – говорит он. – И… надеюсь снова с вами увидеться, Силка Кляйн.

Слова опять застревают на языке у Силки. Она кивает, и он закрывает дверь.

* * *

На следующее утро Силка идет в санчасть вместе с Йосей. Йося входит в дверь, из которой тут же выходит Елена и берет Силку за руку:

– Пойдем со мной.

Опустив головы, они медленно продираются сквозь пургу. Заряды снега обжигают нежную кожу Силки там, где она не закрыта. За главным зданием больницы едва можно различить строения поменьше. Елена направляется к одному из них, и они входят внутрь.

Их поджидает мужчина в белом халате со стетоскопом на шее.

– Силка, это доктор Лабадзе, Петр Давидович. Мы вместе с ним учились в Грузии. Он проявил любезность и согласился испытать тебя. Спасибо, Петр Давидович. Силка все быстро схватывает, и пациенты любят ее.

– Раз вы рекомендуете ее, Елена Георгиевна, значит она на самом деле хороший работник. Я не сомневаюсь.

Силка ничего не говорит, опасаясь, что если откроет рот, то скажет что-нибудь не то.

– Береги себя, Силка, и делай то, что скажут, – многозначительно говорит Елена. – Никакой самодеятельности.

Незаметно подмигнув Силке, Елена оставляет ее с Петром.

– Снимай ватник, можешь повесить его на крючок на стене, и пойдем со мной.

Ближайшая дверь открывается в небольшую палату. Силка слышит крики рожающих женщин и только потом видит их.

У каждой стены палаты стоит по шесть коек. Семь из них заняты, на одной мать с новорожденным. Тонкий плач младенца состязается с криками боли женщин.

Между женщинами быстро, с толком двигаются две медсестры. У трех рожениц согнуты колени, они вот-вот родят.

– Добро пожаловать в наше царство, – произносит врач. – В некоторые дни у нас бывает по одной или две роженицы, а иногда они лежат на всех койках и даже на полу. Предсказать невозможно.

– Все эти женщины – заключенные? – спрашивает Силка.

– Да, – отвечает врач.

– Сколько медсестер у вас работает каждый день?

– Две, а вместе с тобой будет три, но одна из вас, вероятно, пойдет в ночную смену. – (Силку наполняет чувство облегчения и благодарности; для нее явно было оставлено место.) – Не знаю, почему младенцы любят рождаться ночью, но так часто бывает. Ты раньше принимала роды?

– Только одни, в нашем бараке родился мертвый ребенок.

– Не страшно, приноровишься, – кивает врач. – Право, работы не так уж много – просто вовремя подхватить ребенка, – говорит он с намеком на юмор. – Женщины должны делать это сами. Мне надо, чтобы ты сумела распознать проблемы – голова слишком большая, роды протекают не так, как следует, – и сообщить об этом мне или одному из врачей.

– Сколько у вас работает врачей?

– Всего два. Один – в дневную смену, другой – в ночную. Мы меняемся. Пойдем взглянем на пациентку с койки два.

У женщины, лежащей на койке 2, расставлены согнутые в коленях ноги. Лицо покрыто пóтом и слезами, она негромко стонет.

– Хорошо справляешься, почти вылез. – Врач смотрит на ноги женщины. – Осталось недолго.

Силка наклоняется над женщиной:

– Привет, я Силка Кляйн. – Поскольку у нее нет отчества, которое у русских используется в обращении друг с другом, то, знакомясь с кем-то, Силка часто называет как свое имя, так и фамилию. – Как вас зовут?

– А-а-а… – стонет она. – Нииина Романо…ва.

– У вас были раньше дети, Нина Романова?

– Три. Три мальчика.

– Доктор, доктор! Скорее сюда! – раздается крик с другого конца отделения.

– Почему бы тебе не остаться здесь и не помочь Нине Романовой? Она знает, что делает. Позови меня, когда родится ребенок. – И с этими словами врач быстро направляется к медсестре, которая его звала.

Силка смотрит туда и видит, что та держит вверх тормашками младенца, не подающего признаков жизни. Врач берет младенца и быстро хлопает его по попке, а потом засовывает палец в глотку ребенка. Ребенок захлебывается в кашле, а затем палата оглашается громким криком.

– Замечательно! – произносит Петр. – Еще один гражданин для нашего славного государства.

Силка не может понять, говорит он это для красного словца или искренне.

Она снова обращает свое внимание на Нину. Вытирает лицо женщины уголком простыни. Бесполезно. Оглянувшись по сторонам, Силка замечает раковину у дальней стены и рядом небольшую стопку полотенец. Она поспешно смачивает полотенце и осторожно протирает лицо Нины, отводя со лба ее влажные спутанные волосы.

– Вылезает, вылезает! – истошно вопит Нина.

Силка отваживается подойти к краю койки и как зачарованная смотрит на показавшуюся головку младенца.

– Доктор… Петр Давидович! – громко зовет она.

– Силка, дай знать, когда ребенок вылезет. У меня тут хлопот по горло.

– Вытаскивай! – пронзительно кричит Нина.

Силка смотрит на свои слабые худые руки и на ребенка, у которого уже вылезли одна ручка и одно плечо. Она закатывает рукава и берется одной рукой за маленькую ручку, а другой придерживает головку ребенка. Чувствуя, как Нина тужится, Силка осторожно тянет к себе скользкого младенца. Один мощный толчок полностью выталкивает ребенка, и он лежит в руках Силки между ног матери в луже крови и околоплодной жидкости.

– Вышел, вышел! – кричит Силка.

С другого конца палаты раздается спокойный, обнадеживающий голос доктора:

– Подними его и шлепни! Надо заставить ребенка закричать, убедиться в том, что он дышит.

Силка поднимает ребенка, и он начинает кричать без посторонней помощи.

– Отлично! Вот что мы хотим слышать! – кричит через палату врач. – Через минуту приду к вам. Заверни ребенка и дай Нине.

– Кто родился? – умоляюще спрашивает Нина.

Силка смотрит на младенца, потом переводит взгляд на врача, наблюдающего за ней.

– Можешь сказать ей.

Силка заворачивает ребенка в полотенце, припасенное для этой цели. Вручая ребенка Нине, Силка говорит ей:

– Это маленькая девочка, чудесная маленькая девочка.

Нина рыдает, когда ей на руки кладут дочку. Силка смотрит, с трудом сдерживая слезы и кусая губы, – ее переполняют чувства. Рассмотрев лицо ребенка, Нина достает грудь и сует ребенку сосок. Поначалу младенец отворачивается, но потом хватает сосок, и Силка восхищается тем, как упорно работают маленькие челюсти.

Рядом с ней появляется врач:

– Отлично сделано! Если бы у Нины это был первый ребенок, она не знала бы, что его надо как можно скорее прикладывать к груди. В таком случае тебе пришлось бы помочь ей. Понимаешь?

– Да.

– Пойди и принеси полотенца. С Ниной мы еще не закончили. Надо, чтобы вышла плацента, и то, что ребенок сосет, ускорит это.

– Многому придется научиться, – бормочет Силка, возвращаясь со стопкой полотенец.

Когда Нина избавляется от плаценты, врач убирает ее в стоящий под койкой таз.

– Вымой роженицу, – говорит он напоследок.

Подходит одна из медсестер и демонстрирует Силке процедуру ухода за родившей матерью. Она говорит Силке, что вместе со второй медсестрой справится с другими пациентками и что Силка должна побыть с Ниной и ребенком, чтобы понаблюдать за их состоянием.

Силка помогает Нине сесть в постели и осматривает ребенка с головы до ног. Они разговаривают об именах, и Нина спрашивает совета у Силки.

На ум Силке сразу приходит одно имя.

– А как насчет Гизелы – сокращенно Гита?

Новорожденную Гиту передают Силке на руки, и девушка наслаждается ее миниатюрностью, ее запахом. Силка собирается отдать ребенка матери, но, оказывается, Нина крепко спит. Измучилась.

– Возьми стул и сядь с ней, – предлагает медсестра Татьяна Филипповна, и Силка, у которой по-прежнему болит все тело, очень благодарна ей. – Нам не часто выпадает случай понянчиться с младенцами, поскольку матери сильно привязаны к ним. Ну, те, которые их хотели. Многие рады, что мы забираем детей и они их больше не увидят.

Мысль об этом разбивает Силке сердце, но в то же время она в состоянии понять тех матерей, которые отказываются от ребенка. Подумать страшно, какой будет жизнь ребенка или матери, пытающейся защитить его, в подобном месте!

– Нину через некоторое время переведут в детский барак, – продолжает Татьяна.

Сидя у койки Нины, Силка качает маленькую Гиту, наблюдая за работой двух других медсестер и врача. Неизменно спокойные, они ходят от пациентки к пациентке, успокаивая и подбадривая их.

Когда за Ниной и ребенком приходит охранница, Силка расстраивается. Она помогает Нине надеть ватник, засовывает под ватник ребенка, доводит ослабленную мать до двери. Нина уходит.

Подумать только – никогда прежде Силка не держала на руках здорового новорожденного ребенка.

Она даже не смеет надеяться, что с нее снято проклятие. Что она помогает появлению новой жизни, а не наблюдает за умирающими.

– А теперь вымой все и подготовь койку для следующей роженицы, – говорит Татьяна. – Пошли. Я покажу тебе, где ведра и вода. Не могу обеспечить всех чистым бельем, но поищем что-нибудь подходящее.

– У вас разве нет санитарок? – спрашивает Силка.

Обычно она не увиливает от работы, но сейчас у нее почти не осталось сил.

– Есть, это ты, – смеется Татьяна. – Ты санитарка. Или думаешь, эту работу должен выполнять доктор?

– Конечно нет, – с улыбкой произносит Силка, желая показать, что она рада любой работе.

Она стиснет зубы и будет благодарна.

Силка убирается после Нины и двух других женщин. Татьяна и ее коллега Светлана Романовна заняты другими роженицами, и тогда Силка, чтобы показать свою лояльность, убирает за ними тоже, черпая энергию из скрытых резервов. Каждую пациентку таинственным образом отправляют вместе с новорожденным в соседний барак.

* * *

– Кто у нас тут?

В палату входят две новые медсестры.

Силка поднимает глаза от швабры:

– Здравствуйте, я Силка Кляйн. Сегодня я начала здесь работать.

– Санитаркой, я вижу? Как раз нам это нужно, – говорит одна.

– Ну нет. Я медсестра… – Она пытается ровно дышать. – Просто я помогаю с уборкой Татьяне Филипповне.

– Эй, Татьяна, нашла себе здесь рабыню.

– Исчезни, жалкое подобие медсестры! – отвечает Татьяна.

Силка пытается понять: эта перепалка в шутку или всерьез. На ее вопрос отвечает грубый жест в сторону Татьяны – большой палец, просунутый между согнутыми указательным и средним, фига.

– Ну что, рабыня, на следующей неделе мы выходим в дневную смену. Посмотрим, хорошая ли ты санитарка. – Две женщины уходят к регистрационной стойке. Сдвинув стулья, они болтают и хихикают. Силке не надо объяснять, что они разговаривают о ней – их взгляды и окрики «Принимайся за работу» вполне красноречивы. Этот удивительный радостный день, похоже, предвещает туманное будущее.

Татьяна улучает момент, чтобы подбодрить ее:

– Слушай, ты заключенная. Мы нет, мы квалифицированный персонал и должны работать в дневную и ночную смену. Мне жаль, но каждую вторую неделю тебе придется работать с этими дурёхами. Не позволяй им слишком тобой командовать, тебя взяли как медсестру.

– Спасибо. Буду с нетерпением ждать каждой второй недели.

– Наша смена закончилась, – говорит Татьяна. – Давай надевай ватник и иди. Увидимся завтра.

– Вечером.

Испытывая смешанные чувства, но вздохнув с облегчением, Силка закутывается в ватник и выходит на студеный воздух. В кармане у нее записка от Петра, сообщающая Антонине о ее новом назначении.

* * *

В тот вечер Силка рассказывает Йосе, Ольге, Лене и всем, кому это интересно, о своей новой работе в родильном отделении. Хотя Ханна лежит на топчане, отвернувшись к стене, Силка знает, что она слушает. Силка развлекает женщин приукрашенными историями о рождении крошки Гиты, которая выскочила из чрева матери и приземлилась бы на пол, не подхвати ее Силка. Теперь она объявляет себя экспертом по всем вопросам, относящимся к деторождению, и рассказывает о поддержке со стороны медсестер и очаровательного внимательного врача. Она не упоминает двух медсестер из ночной смены, с которыми ей предстоит работать на следующей неделе.

Силка отмахивается от вопросов о том, куда деваются молодые матери и разрешается ли им оставлять при себе детей и на какое время. Она пока этого не знает. И очень хочет узнать.

Лена слышала, что младенцев отбирают у матерей и заставляют их вернуться на работу.

– Скоро я это выясню, – обещает Силка.

Силке дают ту же еду, что и другим медсестрам, и вдвое больше хлеба по сравнению с обычным пайком, поэтому она может делиться едой со своими товарками. Она радуется, что может быть хоть чем-то полезной, а иначе ее одолевало бы чувство вины из-за того, что получила другую работу в помещении.

Силка также благодарна за то, что очень занята на работе и ей некогда думать об Александре Петрике, чехе, работающем курьером. Потому что ничего хорошего из этого не вышло бы.

Силка ложится на топчан, и рядом с ней устраивается Йося.

– Силка, прости меня за ту простыню, – рыдает Йося. – За то, что тебя бросили в карцер.

– Пожалуйста, Йося, не надо все время это повторять. Все закончилось. Разве мы не можем снова стать друзьями?

– Ты моя самая дорогая подруга, – говорит Йося.

– Ну, дорогая подруга, вылезай из моей постели и дай мне немного поспать.

Освенцим-Биркенау, 1942 год

Силка не отрываясь следит за мухой, сидящей на холодной бетонной стене ее каморки в блоке 25. Сегодня он к ней не пришел.

Женщины и девушки, пошатываясь, входят в барак, отыскивая место, где можно в последний раз преклонить голову. Вздохнув, Силка встает, открывает дверь и смотрит, как мимо нее проходят бесплотные духи.

К Силке оборачивается женщина, которой помогают войти в барак две другие, – густые каштановые с проседью завитки, темные круги под глазами, впалые щеки. Силка не сразу узнает ее.

– Мама! – пронзительно кричит она.

Силка бросается к троице, вцепляется в женщину посередине.

– Дитя мое, моя чудная девочка! – плачет женщина.

Другие женщины – пустые глаза, смятенное состояние – не обращают на эту встречу особого внимания.

Силка отводит мать в свою комнатку и усаживает на койку. Они долго сидят так, держась за руки и не говоря ни слова.

От звяканья кружек и криков Силка приходит в себя. Прибыл вечерний паек. Осторожно снимая руки с плеч матери, Силка идет встречать конвойных, которые несут кружки водянистого кофе и крошечные пайки черствого хлеба.

Она говорит женщинам, чтобы взяли еды. По опыту она знает, что подойдут лишь те, у кого остались силы. Другим уже ничто не поможет.

Вернувшись в каморку, Силка кладет паек матери на пол, а сама пытается посадить ее так, чтобы мать опиралась спиной о стену. Ничего не получается, и тогда Силка прикладывает к губам матери кусочек хлеба, упрашивая ее открыть рот. Мать отворачивает голову:

– Съешь сама, милая. Тебе это нужно больше, чем мне.

– Нет, мама, я могу достать еще, – возражает Силка. – Прошу тебя, надо восстановить силы, надо поесть.

– Твои волосы… – говорит мать.

Волосы Силки на месте – заправлены за уши, падают на плечи. Мать проводит пальцами по волосам дочери, как делала это в ее детстве.

Силка подносит еду ко рту матери, которая открывает рот и позволяет Силке покормить себя. Приподнявшись, она пьет вонючее пойло, которое Силка держит у ее рта.

Потом она укладывает мать на постель:

– Я сейчас вернусь, останься здесь, полежи.

– Куда ты идешь? Не оставляй меня.

– Пожалуйста, мамочка, я ненадолго, мне нужно кое-кого найти…

– Никто нам не поможет, прошу тебя, останься со мной. У нас так мало времени.

– Вот почему я должна повидаться с одним человеком, и у нас будет больше времени. Я не позволю им забрать тебя. – Силка подходит к двери.

– Силка, нет! – Голос неожиданно твердый.

Силка возвращается и садится на койку, обхватывая руками голову матери:

– Есть человек, который может нам помочь, может перевести тебя в другой барак, где тебе будет лучше, и мы сможем часто видеться. Пожалуйста, мамочка, позволь мне пойти и поговорить с ним.

– Нет, дорогая доченька. Побудь со мной здесь и сейчас. В этом месте все неопределенно. Давай проведем этот вечер вдвоем. Я знаю, что ждет меня утром. Я не боюсь.

– Я не могу позволить им забрать тебя, мама. Ты и Магда – все, что у меня есть.

– Моя дорогая Магда! Она жива?

– Да, мамочка.

– О-о… спасибо Хашем! [1] Вы должны хорошо друг о друге заботиться.

– А как же ты, мамочка? Я должна позаботиться о тебе.

Мать Силки пытается высвободиться из объятий дочери:

– Взгляни на меня, взгляни. Я больна, я умираю. Тебе не под силу это остановить.

Силка гладит лицо матери, целует ее бритую голову. Их слезы мешаются и падают на постель.

– А папа? Мамочка, он был с тобой?

– О-о, милая моя, нас разлучили. Он был в плохом состоянии…

Силку захлестывает огромная волна печали и безысходности.

– Нет, нет, мамочка!

– Полежи здесь со мной, – ласково говорит ее мать, – а утром поцелуешь меня на прощание. Я буду смотреть на тебя с небес.

– Не могу. Я не могу тебя отпустить, – рыдает Силка.

– Ты должна, не ты это решаешь.

– Обними меня. Обними меня, мамочка.

Мать Силки крепко прижимает к себе дочь. Двое становятся одним целым.

– Однажды, если Хашем пожелает, – гладя лицо Силки, говорит мать, – ты узнаешь любовь к ребенку. Узнаешь, что я чувствую к тебе.

Силка зарывается лицом в шею матери:

– Я люблю тебя, мамочка!

* * *

Солнце только что встало, когда Силку с матерью и всех обитателей барака 25 будят крики эсэсовцев и собачий лай.

– Выходите, выходите, все выходите!

Силка, наклонив голову к плечу матери, вместе с ней медленно выходит из каморки. Они идут вслед за женщинами к ожидающим грузовикам.

На тех, кто мешкает или не желает сделать последние несколько шагов к грузовикам, нацелены стеки офицеров. Силка останавливается. Стоящий поблизости конвойный нацеливает стек на ее мать.

– Не смей! – шипит Силка.

Стек опускается, и мать Силки делает несколько последних шагов. Силка крепко держит мать за руку:

– Мама, нет, не садись в грузовик!

Конвойные смотрят, как мать Силки высвобождается из объятий дочери, целует ее в обе щеки, в губы и гладит по волосам. В последний раз. Потом женщина хватается за руки, протянутые из грузовика, чтобы затащить ее. Силка все еще ощущает на лице губы матери. Грузовик отъезжает, а она опускается на землю. Конвойный протягивает Силке руку, но она отмахивается от него. Грузовик уже далеко.

Глава 13

– Ты – как тебя там?

Приклеив на лицо улыбку, Силка поворачивается на голос. Она не станет отвечать, пусть медсестра помучается.

– Иди сюда.

Силка подходит к койке, у которой стоит медсестра. Все койки заняты. Если и есть такой день, когда Силка может быть полезной, то это сегодня. Силка улыбается молодой матери с ребенком на руках, которому лишь несколько часов от роду.

– Нам нужна эта койка, и никто не отвел ее в соседний барак. Ты должна отвести их туда.

– Пойду возьму ватник, – отвечает Силка.

Сейчас весна, но на дворе мороз.

– На это нет времени, просто уведи их отсюда.

– Но где…

Новоиспеченная мать дергает Силку за юбку:

– Все нормально, я знаю, куда идти. Я бывала там раньше.

Она уже одета, ее ребенок завернут в одеяло. Силка помогает ей надеть ватник и засовывает под него ребенка. Женщина ищет глазами медсестру, но ее нигде не видно. Схватив со своей койки одеяло, она делает знак Силке закутаться в него. И Силка заворачивается в одеяло, а женщина идет к задней двери.

Строение, к которому они направляются, находится всего в пятидесяти-шестидесяти метрах. Сапоги женщин скрипят по заиндевевшей траве. Из-за закрытой двери до них доносится детский плач, лепет и крики. Войдя внутрь, Силка видит какой-то хаос. К стене тесно придвинуты несколько детских кроваток, повсюду разбросаны маленькие матрасы, скорее напоминающие коврики. Три женщины приставлены примерно к двадцати младенцам и детям, начинающим ходить.

– Нам нужно отметиться здесь, а потом пройти через ту дверь в спальню, где я буду спать, – говорит молодая мать.

– А у нас снова полный дом, – подходя к ним, говорит одна из нянечек. – Ну, здравствуй, Анна Анатольевна. Вернулась.

– Я скучала по вашему милому личику – вот что я скажу. Ну а вы, Ирина Игоревна, по-прежнему завтракаете маленькими детками?

– Ой, Аня, конечно, но почему ты снова здесь?

Силка замечает этот переход на уменьшительные имена, понимая, что женщины хорошо знают друг друга.

– Меня заприметил один из этих мерзких скотов, и вот видите, у меня родился еще один ребенок. За этим будете хорошенько ухаживать, иначе позову его папашу-скота разбираться с вами.

– Угу, уже слышали это раньше. Кто у тебя на этот раз?

– Еще одна девчонка. Очередная жертва за общее дело.

– А ты придумала ей имя?

– С предыдущей вы хорошо потрудились, так что сами придумайте имя. Пусть оно будет сильным. Ей понадобится быть сильной, чтобы выжить в этом доме ужасов.

Оглядываясь по сторонам, Силка пытается вникнуть в суть происходящего. Две нянечки стоят, усадив младенцев на бедро и укачивая их. Похоже, они не замечают детского плача и того, что дети постарше дерутся из-за потрепанного одеяла. У некоторых детей нет подгузников, и в комнате чувствуется запах мочи и фекалий.

Новоиспеченная мать пытается передать новорожденную нянечкам.

– Пока сама позаботься о ней, – говорит Ирина Игоревна. – Она тебя не укусит, а может быть, и укусит, когда поймет, какая у нее мать. – Она поворачивается к Силке и спрашивает: – Кто ты?

– Я одна из медсестер. Меня попросили привести сюда мамочку с ребенком.

– Тогда ладно. Эта мамочка знает, что делать. Можешь идти к себе.

Силка не может просто так уйти.

– Простите, – говорит она. – Сколько у вас здесь детей?

– Наш предел – двадцать, в соседней палате для матерей всего двадцать коек.

– Сколько времени у вас остаются дети? Некоторые уже не груднички.

– Новенькая, а? Ну, принцесса, вот как все устроено. Когда Аня родит еще одного внебрачного ребенка, ее оставят здесь до тех пор, пока ребенку не исполнится двух лет, потом отправят в общий барак, где ее снова обрюхатят, и все начинается сначала.

– Значит, ей не нужно работать? Просто жить здесь и ухаживать за ребенком?

– Ты видишь здесь других матерей? Видишь? Нет. Аня будет жить в соседнем помещении и сама ухаживать за своим ребенком четыре недели, потом каждое утро будет приносить его сюда и уходить на работу, как все прочие.

– И вы трое присматриваете за детьми весь день?

– Такая умная, да? Сама додумалась?

– Простите, я не хотела вас обидеть. – Силка боится, что ее неправильно поняли, и добавляет: – Просто я понятия не имела, как здесь все устроено. – (Лицо женщины немного смягчается.) – А тут есть еще бараки?

– Если уж тебе надо знать, основную часть новорожденных отправляют вместе с матерями в большое отделение в Речлаг, неподалеку отсюда, – объясняет Ирина Игоревна. – А ты очень любопытная.

– Можно мне осмотреть ваше отделение?

– Давай сама. У меня дела, я не могу болтать с тобой целый день. Аня, уходи отсюда.

– Спасибо, – говорит Силке новоиспеченная мать. – Еще увидимся.

– Анна Анатольевна, – неуверенно произносит Силка. – Я думаю… Йосефина… Йося – красивое имя.

Женщина пожимает плечами:

– Отлично, как пожелаешь. Возьму маленькую Йосю и пойду прилягу.

К Силке подполз грудничок, зацепился за ее ногу и, подняв голову, смотрит на нее. Силка наклоняется и берет его на руки. Он пытается засунуть маленькие пальчики ей в рот, глаза и ноздри. Она смеется и щекочет его по животу. Он не реагирует, по-прежнему пытается засунуть палец ей в нос.

Держа мальчика на бедре, Силка обходит комнату, рассматривая других детей. Она останавливается у младенца, который лежит на полу на одеяле, уставившись в потолок. Чтобы привлечь его внимание, Силка вертит головой. Лишь слабый поворот его головы указывает на то, что он видит Силку. Положив мальчика на пол, она дотрагивается до младенца. Он горячий на ощупь в плохо отапливаемой комнате. Она поднимает его ручку. Ребенок не делает попытки держать руку, и она ударяется о пол.

Силка зовет медсестру:

– Простите, этот ребенок болен, с ним что-то не так.

Одна из нянечек неспешно подходит к нему:

– Угу, он уже пару дней такой.

– Его осматривал врач?

– Врачи сюда не заходят, радость моя. Эти крошки либо выживают, либо нет. Этот, вероятно, не выживет.

Силка вновь смотрит на крошечное тельце, большую голову и впалые щеки, выпирающие ребра.

С нее довольно.

– Спасибо, – говорит она, ни к кому не обращаясь, и уходит.

* * *

Когда Силка возвращается в родильное отделение, ее встречает Петр:

– Здравствуй! Где ты была?

– По соседству – в детском бараке. Я ходила туда с Анной Анатольевной и ее ребенком.

Силка больше ничего не объясняет, она хочет освободиться от недавно увиденных картин, заняться уборкой.

– И что ты думаешь о детском бараке?

– Вы когда-нибудь там бываете? – выпаливает она.

– Нет, моя работа здесь, я принимаю роды. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что некоторые из этих младенцев, которых вы приняли целыми и невредимыми, лежат на полу больные и умирают.

– И ты знаешь, что они умирают?

– Я сама это видела. Персонал там – не знаю, как вы их называете, но они не медсестры – не уделяет детям должного внимания. Они сказали мне, что выживают только сильные, но дети могут быть просто больными. Они выжили бы, если бы получали уход и лечение.

– Хорошо-хорошо, Силка, успокойся. Поговорим об этом в другой раз.

– Когда?

– Когда будем не так заняты.

– Завтра?

– Когда будем не так заняты, – повторяет Петр. – А теперь пора приниматься за работу.

* * *

Проходит несколько недель. Начинает таять снег, дни становятся длиннее. Петр как будто избегает Силку. Она борется с собой. Она усвоила урок о невмешательстве в медицинские дела, поэтому не упоминает о соседнем здании с заброшенными детьми. Но все это мучает ее. Сознание того, что можно что-то сделать. Однажды ей пришлось примириться с похожими обстоятельствами. Как примириться сейчас?

Как-то она работает вместе с Татьяной, и роженица только одна. Входит Петр и осматривает женщину. Он наблюдает, как Силка прибирается у регистрационной стойки, аккуратно складывает карточки пациенток, просматривает записи. Это можно делать только при отсутствии текущей работы. Пододвинув стул, врач говорит Силке:

– Давай побеседуем о младенцах из детского барака, согласна?

– Я… Мне не следовало ничего говорить, это не мое дело. – Силка стискивает зубы.

– Верно. – На его лице с кустистыми бровями и пышными усами написано какое-то загадочное выражение. – Знаешь, я разговаривал о тебе с Еленой Георгиевной. Она все время про тебя спрашивает.

– Правда? Как там она?

У Силки щемит в груди. Она не признается себе в том, что скучает по кому-то и чему-то, пока само тело не напомнит об этом.

– Хорошо. Очень занята. Я передал ей твои слова о грудничках.

– Что она сказала?

– Она рассмеялась и сказала, что это похоже на Силку – пытаться все исправить.

– Просто, ну… вы отлично заботитесь о матерях, стараясь, чтобы у них были здоровые дети, потом их отправляют туда, где до них никому нет дела.

– Уверен, о детях заботятся матери.

– Да, конечно, но они весь день работают и возвращаются только вечером. Разве они могут позвать врача к ребенку?

– Это очень хороший вопрос. Что ж, государство тоже о них заботится или должно заботиться. Эти дети – наши будущие работники.

Силка думает, что в лагере на этот счет есть много противоречий. К примеру, когда у работника снижается производительность труда, он получает меньше еды, или в случае наказания. Всегда найдется еще больше людей, которых арестуют, и они заменят умерших.

– А что, если мы, воспользовавшись сегодняшним затишьем, пойдем с тобой в детский барак и я взгляну на любого ребенка, который, по твоему мнению, нуждается во врачебном осмотре, – предлагает Петр.

– Пойду возьму ватник.

Петр со смехом берет свое пальто и выходит наружу вслед за Силкой.

Улыбка исчезает с лица Петра в тот же миг, как он входит в детский барак. Три медсестры сидят вместе, прихлебывая горячий чай. Груднички и дети постарше лежат на полу, некоторые ползают кругами, как в летаргическом сне. Врач смотрит, не веря своим глазам.

– Ты вернулась, – не сразу разобравшись, что Силка не одна, подает голос Ирина Игоревна.

Женщина ставит свою кружку и спешит к Силке и Петру.

– Это Петр Давидович, врач родильного отделения, – говорит Силка. – Он пришел посмотреть на детей, выяснить, нуждается ли кто-нибудь в медицинской помощи.

Вытирая о платье грязные руки, женщина протягивает одну врачу:

– Ирина Игоревна. я здесь старшая.

Петр не берет ее руку.

– Рад, что вы назвали себя. Хочу взглянуть на некоторых младенцев. Покажите мне график их режима кормления.

– Ну, у нас нет графика. Просто мы кормим их, когда можем, и тем, что у нас есть. Еды всегда не хватает, и мы кормим самых сильных. Они шумят больше всех, – хихикает она.

Петр подходит к ближайшему ребенку, лежащему без движения на одеяле. Он одет в просторный тонкий комбинезон, глаза запали. Ребенок не реагирует, когда врач берет его на руки. Петр подносит ребенка к столу, вокруг которого сидели три женщины, отодвигает их кружки в сторону, осторожно кладет ребенка на стол и начинает осматривать его. Силка стоит рядом.

– Какой возраст этого младенца? – (Женщины обмениваются взглядами, не желая говорить.) – Ирина Игоревна, я спрашиваю: сколько ему месяцев?

– Не знаю, мы просто присматриваем за ними днем, когда их матери работают. Их слишком много, чтобы знать всех, а нас только трое, – говорит она, махнув рукой в сторону других.

– Этот ребенок голодает. Когда вы кормили его в последний раз?

– Мы собирались дать ему что-нибудь пару часов назад, но вряд ли он стал бы есть, – отвечает Ирина.

– Силка, положи его в кроватку.

Силка берет малыша и осторожно кладет его в кроватку. Петр подходит к следующему ребенку и тоже осматривает его. Он больше не задает вопросов нянечкам. Силке передают и этого ребенка.

После быстрого осмотра всех больных детей семь из них уложены рядком в две кроватки.

– Вы двое, – говорит Петр двум нянечкам, – оденьтесь, заверните каждая по два ребенка и пойдемте со мной. Силка, можешь взять еще двоих, пожалуйста?

Он берет оставшегося ребенка, засовывает себе под пальто и выходит из барака вместе с Силкой и двумя нянечками.

Вернувшись в родильное отделение, врач устраивает троих детей на одной койке, четырех на другой. Взмахом руки он отпускает нянечек, которые поспешно ретируются.

К койкам подходят Татьяна и Светлана и рассматривают детей.

– О господи, что с ними стряслось?! – причитает Светлана.

– Кто-нибудь знает, где бы нам достать молока? – спрашивает Петр.

– Я выясню это. Присмотрите за ними, а я скоро вернусь, – говорит Татьяна и, хватая свое пальто, выходит на двор.

– Светлана, попробуй найти врача Елену Георгиевну и попроси ее прийти сюда.

– А мне что делать? – спрашивает Силка.

– Ну, я бы сказал, ты сделала уже достаточно, – с усмешкой произносит он. – Возьми карточки и запиши то, что я тебе скажу, о каждом из этих бедняжек. Мы не знаем их имен, так что будешь называть их: ребенок первый, ребенок второй и так далее.

Когда Силка с картами и ручкой проходит мимо единственной роженицы в отделении, женщина негромко окликает ее:

– Что там происходит?

– Все хорошо, просто там больные дети. Не волнуйтесь, мы собираемся позаботиться о них.

Петр заворачивает первого осмотренного ребенка.

– Ребенок номер один, – говорит он. – Мальчик. Сильное истощение, повышенная температура, инфицированные укусы клопов, возможно, глухота. Возраст: от четырех до шести месяцев, трудно сказать.

Силка быстро записывает комментарии под строкой «Ребенок № 1». Толстым карандашом она осторожно наносит на лоб младенца цифру 1, отгоняя от себя воспоминания о собственной постоянной метке.

Они слышат, как открывается дверь, и звучит голос:

– Ох, Силка, что ты еще натворила?

Светлана вернулась с Еленой. Почти сразу вслед за ними вбегает Татьяна, неся коробку с детскими бутылочками, наполовину наполненными молоком кормящих матерей.

Петр посвящает Елену в свои проблемы. Она немедленно берет на руки ребенка и раздевает его для осмотра.

– Пусть это будет номер три. Силка, у меня сейчас номер два, – сообщает Петр.

Татьяна со Светланой занялись нагреванием бутылочек, погрузив их в тазик с горячей водой. Елена предупреждает их, чтобы не давали грудничкам сразу много молока. Чтобы дети выздоровели, их надо кормить понемногу и часто. Новоиспеченная мать, чей ребенок крепко спит, предлагает свою помощь в кормлении, и у нее на руках оказывается чужой ребенок.

Когда заканчивается рабочий день, в отделении появляются семь обеспокоенных матерей, которые ищут своих детей. С ними разговаривают Петр и Елена, уверяя матерей, что не винят их в том, что их дети оказались в таком состоянии. Им велят остаться на ночь в отделении, еду им принесут, и их научат, как кормить детей каждый час – небольшими порциями.

Появляются медсестры на ночную смену. Татьяна отсылает их прочь, говоря, что останется на ночь. Силка просит разрешения тоже остаться.

* * *

В течение следующих нескольких недель руководство детским бараком претерпевает изменения. Прежний штат заменяют сиделками, выбранными Петром и Татьяной. Введена система записи состояния каждого ребенка. Петр вменяет Силке в обязанность посещение барака раз в неделю для выяснения того, нуждается ли кто-нибудь из детей в медицинской помощи. Вопреки уверенности Петра в том, что эти дети важны для системы как будущие работники, Силка думает, что расходы на них могут считаться излишними. Она подозревает, что все они, медики, из-за этого рискуют понести наказание, но знает, что будет бороться за жизнь этих младенцев.

Однажды поздно вечером, когда они лежат в постели и солнце еще стоит высоко в небе, Силка спрашивает у Йоси:

– Думаешь, это мое призвание?

– Что ты имеешь в виду? – переспрашивает Йося.

Силке трудно высказать свои потаенные мысли. Она тревожится, как бы еще что-нибудь не открылось, не выплеснулось из нее. Йося выжидающе смотрит на нее.

– Может быть, мне и не суждено самой стать матерью, но я смогу помогать тем, кому суждено?

Йося разражается слезами:

– О-о, Силка, кажется, я беременна.

Глава 14

Разбуженная храпом, Силка встает, стягивает с Йоси одеяло и осторожно ощупывает ее вспухшее тело, укрытое грудами одежды. Потом снова натягивает одеяло под подбородок подруги.

– Когда ты заподозрила? – спрашивает Силка.

– Не знаю, может, месяц назад. Немудрено потерять счет времени в этом Богом забытом месте.

– Йося, я почувствовала толчки ребенка. У тебя уже большой срок. Почему ты не сказала раньше?

Тело Йоси сотрясается от рыданий, она вцепилась зубами в одеяло.

– Я боюсь, Силка, боюсь. Не кричи на меня.

– Ш-ш-ш, потише. Это не я кричу.

– Что со мной будет? – Силка замечает, что Йося бросает взгляд на топчан, на котором раньше спала Наталья. – Ты должна мне помочь, Силка.

– Ты родишь ребенка, и я помогу тебе. Завтра надо будет сказать Антонине. Наверняка тебе рискованно работать среди больных людей.

– А другие женщины?

– Они поймут. Не волнуйся, мы все поможем тебе. – Силка старается придать своему взгляду теплоту и оптимизм. – Ты станешь мамочкой!

– А как же Вадим? Ему надо говорить? По-твоему, что он скажет?

– Странно, что он не догадался, – говорит Силка. – Наверняка он почувствовал, что ты растолстела в талии.

– Он просто сказал мне, что я поправилась. Такой глупый парень! Ему бы и в голову не пришло.

– Угу, ты, пожалуй, права, но надо ему сказать. В следующий раз, как он придет.

– Что, если он…

– Просто скажи ему. Будем волноваться из-за его реакции, когда увидим ее. Ты ведь понимаешь, они не собираются отпустить вас обоих, чтобы вы жили где-то как счастливая семья, так ведь?

– Могли бы.

– Не отпустят.

* * *

На следующее утро после переклички Силка подходит с Йосей к Антонине:

– У нее будет ребенок.

– Неужели? Интересно, как это случилось? – с отвращением говорит Антонина.

Силка предпочитает проигнорировать это замечание. Йося стоит с опущенной головой. Пристыженная, униженная.

– Я думаю, месяцев пять, – сообщает Силка бригадирше.

– Я сама посмотрю. Расстегни ватник.

Йося распахивает ватник, дрожа от ветра и страха публичного унижения. Грубые руки сильно надавливают на явный живот беременной. Ощупывают бока, пройдясь сверху донизу.

Йося вскрикивает от боли:

– Перестаньте, мне больно!

– Просто проверяю, что ты не натолкала туда тряпок. Была бы не первой.

Силка отводит руку бригадирши в сторону:

– Хватит! Довольны?

– А ты отправляйся на работу. Что касается этой потаскушки, то она тоже пусть идет. Не вижу причины не заниматься ее непыльной работой. Придется сказать об этом Клавдии Арсеньевне. Она будет недовольна.

Силка и Йося спешат к санчасти.

– Я не возражаю против работы. Мне это не трудно и отвлекает днем, но по вечерам…

* * *

В тот вечер Йося оказывается в центре внимания всех женщин в бараке. Они щупают ее живот, чтобы почувствовать ребенка. Некоторые счастливицы получают толчок за свои усилия.

– Ты носишь ребенка, прямо как я своих мальчишек, – улыбаясь сквозь слезы, говорит Ольга.

Кто-то вспоминает Наталью, единственную беременную из их барака, и ее трагический конец.

Ольга замечает, как влияют на Йосю разговоры про Наталью, и быстро меняет тему. Она предлагает всем принять участие в шитье одежды для ребенка Йоси. Ее немедленно назначают модельером. Женщины прикидывают, какие простыни можно использовать для этого. Вышивальщицы радуются возможности создать что-то значимое для новой жизни.

Ханна сидит в задних рядах, с неприязнью наблюдая за всей этой суетой.

– Зачем вы тратите столько энергии, – говорит она, – чтобы только обманывать себя?

– Ханна, – резко обрывает ее Ольга, – найти слабую надежду во тьме не значит обманывать себя.

Ханна качает головой:

– Как и красивую шубку, да, Силка?

Женщины смотрят на Силку. Лицо ее горит, в горле комок. Она не знает, что ответить – объяснять или возражать. Силка нервно откашливается.

– Ханна права, – говорит Йося, кладя на постель лоскут простыни. – Глупо забывать, где мы находимся.

– Я так не считаю, – возражает Ольга, решительно выдергивая из ткани нитку. – По-моему, это помогает выжить.

* * *

Проходит чуть больше недели, и появляется Вадим. Он принимается щупать и лапать Йосю, но она останавливает его:

– Мне надо тебе кое-что сказать.

– Не хочу сейчас с тобой разговаривать.

– У меня будет от тебя ребенок! – выпаливает она.

Чтобы услышать этот разговор, Силка отворачивается от Бориса.

– В чем дело? – спрашивает Борис.

– Ничего, ш-ш-ш.

– Что ты сказала?! – рычит Вадим.

– У меня будет ребенок, твой ребенок.

– Я думал, ты просто поправилась.

– Нет.

– Не хочу никакого долбаного ребенка. О чем ты думаешь, черт подери! Родить ребенка?

– Это ты со мной сделал. Я ничего такого не просила.

– Откуда мне знать, что он мой?

Йося с воплями отталкивает его:

– Потому что ты сделал меня своей собственностью, помнишь? Никому другому не разрешается дотрагиваться до меня, не помнишь? Убирайся отсюда, уходи, уходи!

Крики Йоси переходят в плач.

Вадим неуклюже слезает с топчана и прыгает вокруг в поисках разбросанной одежды. Ссора выводит из равновесия всех находящихся в бараке мужчин, которые поспешно одеваются и потихоньку уходят.

– Я никогда так не говорил бы с тобой, – замечает Борис, отводя прядь волос Силки с ее глаз. – На самом деле я был бы счастлив, если бы ты родила мне ребенка.

Этого не произойдет, Борис, думает она, но говорит только, что ему пора уходить. В другом месте у нее надолго прекратились месячные, как у многих женщин оттуда, и теперь приходят нерегулярно. Плохое питание, стресс – она не знает, в чем дело. Возможно, этого уже не исправить.

– Хорошо, я уйду, но буду думать о тебе.

В темноте женщины пробираются к топчану Йоси, подбадривая ее и обнимая. С несколько извращенным чувством юмора, появившимся у них за последние несколько лет, женщины рассказывают, чего не хватает приходящим к ним мужчинам и могут ли они зачать ребенка. Йося посреди рыданий неожиданно для себя начинает смеяться. Силка чувствует, как в ней просыпается любовь к этим женщинам с впалыми щеками и щербатыми ртами – чувство, появляющееся лишь в краткие моменты. То, что она испытывала к сестре. К Гите. Она скрывает это чувство в глубине души, где ничто не сможет навредить ему.

* * *

В течение следующих нескольких недель настроение Йоси непредсказуемо меняется. По утрам она просыпается, идет вместе со всеми на завтрак и перекличку, с радостью отправляется на работу, где врачи и медсестры будут справляться о ее самочувствии. В конце дня она от усталости еле говорит, ложится в постель и часто не идет на ужин. Поначалу она была в восторге от крошечных распашонок, сшитых для нее женщинами, а теперь едва смотрит на них.

Силка и Лена деликатно выспрашивают Йосю, думая, что перепады ее настроения вызваны приближающимися родами. Но на самом деле Йосю волнует Вадим. Как она в будущем скажет ребенку об отце? Женщины как могут утешают Йосю, обещают всегда быть рядом с ней, хотя прекрасно понимают, что это обещание трудно будет выполнить. Всего лишь слова поддержки, которые помогут ей справиться с трудностями.

За месяц с небольшим до ожидаемых родов Йоси Силка в испуге просыпается среди ночи от звука хлопающей на ветру двери барака. Она бросает взгляд на постель Йоси. Та пуста. Много ночей подряд Силка смотрела на спящую подругу, на ее тревожное даже во сне лицо, на растущий живот, выпирающий под одеялом.

Испугавшись, Силка хлопает ладонью по топчану, чтобы удостовериться в отсутствии Йоси, и руками нащупывает что-то мягкое, похожее на одежду. На улице значительно ниже нуля. Силка садится, хватает ватник и еще кое-что из одежды.

Силка находит свои сапоги и бесшумно идет мимо ряда топчанов к постели Лены, будит ее и велит быстро одеться. Хорошенько закутав лица и руки, женщины выходят из барака.

На дворе жгучий холод. Идет легкий снег. Несмотря на теплую одежду, ледяной ветер пронизывает до костей. Ближайший прожектор отбрасывает на снег их движущиеся призрачные тени. Женщины замечают на снегу отпечатки босых ног, идущие от барака. Они идут по следу, скрипя подошвами сапог.

Йосю находят за столовой. Раздетая, без сознания, она свернулась калачиком у лагерной ограды. У Силки перехватывает дыхание – нет! И потом над ней снова смыкается пустота.

– Что нам с ней делать? Наверное, она умерла, – шепчет Лена.

Силка наклоняется и укутывает Йосю в ватник, который принесла с собой.

– Нам надо отнести ее в барак и согреть ее. Ах, Йося, что ты наделала! – плачет Силка.

Она приподнимает девушку за плечи, Лена берет за ноги. Вместе они, спотыкаясь, тащат Йосю в барак.

Им не удается без шума открыть и закрыть дверь, и вскоре все женщины просыпаются, желая знать, что происходит. Лена рассказывает о происшествии и призывает их на помощь. Силка на время теряет дар речи. Женщины окружают Йосю, помогая кто чем может. Две женщины растирают ступни девушки, две другие – ее руки. Силка прижимается ухом к животу Йоси, попросив всех не шуметь, и прислушивается.

Ту-дум, раздается четко и громко.

– Она еще жива, и ребенок жив, – говорит Силка.

Лена качает головой:

– Еще несколько минут там, на снегу… Силка, как здорово, что ты заметила ее отсутствие!

– Ну же, давайте скорее ее согреем, – просит Силка.

Она берет кружку горячей воды, приоткрывает рот Йоси и вливает немного. Девушку укутывают одеялами. Она начинает стонать. Лена легонько хлопает ее по лицу.

– Однажды я видела, как человека без сознания хлопали по лицу, – объясняет она.

В темноте им не видно, открыла ли Йося глаза. Силка чувствует, что подруга приходит в себя, и тихо заговаривает с ней. Прикоснувшись к лицу Йоси, она чувствует слезы.

– Все хорошо, Йося, ты с нами. – Силке не так-то просто говорить ровным голосом.

В ней еще кипит гнев, она чувствует себя такой беспомощной, и у нее немного кружится голова. Она видела слишком много нагих тел, лежащих на снегу. У тех несчастных не было выбора. Но у Йоси он есть. Может быть, Силка не помогла подруге понять это.

– Йося, у тебя все будет хорошо. Мы не допустим, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Хор ободряющих голосов заставляет Йосю заплакать еще сильнее.

– Простите меня, – задыхаясь от слез, лепечет она. – Простите. Я не могу это сделать.

– Нет, можешь, – с нажимом произносит Силка. – Можешь. И должна.

– Ты можешь, Йося, – произносит Лена, и другие женщины повторяют эти слова, протягивая к ней руки.

– Теперь у нее все будет нормально, – говорит Силка. – Заберите свои одеяла и поспите немного. Я останусь с ней на ночь.

Она ляжет рядом с подругой, несмотря на головокружение; она позаботится о ней. Она обнимет Йосю. Она заставит ее понять, что это не конец.

– Спасибо вам всем, – благодарит Силка. – Нам надо держаться вместе. Мы – это все, что у нас есть.

Многие женщины, прежде чем вернуться в свои постели и, если удастся, хотя бы немного поспать, по очереди обнимают Йосю и Силку. Внешне Силка не отвечает на проявления их любви, но в глубине души чувствует благодарность.

Силка пододвигает Йосю и ложится к ней на топчан. Обняв рукой большой живот Йоси и прижавшись к ней, Силка что-то тихо бормочет. Вскоре Йося засыпает. Но к Силке сон так и не приходит, и она не спит, когда в темноте раздаются лязгающие звуки, объявляющие побудку.

После переклички Силка рассказывает Антонине, что у Йоси начались боли и что, по мнению Силки, ее нужно отправить в родильное отделение в ожидании родов. Антонина всем своим видом показывает, что ей до смерти надоели просьбы Силки, но ничего не говорит, и Силка делает вывод, что ей разрешено взять с собой подругу. Чтобы избежать нежелательных последствий, придется принести вечером бригадирше чая или хлеба.

Петр осматривает Йосю:

– С ребенком все хорошо. У него четкий сердечный ритм, но он еще не готов родиться.

Йося, которая не произнесла за утро ни слова и пришла в родильное отделение с Силкой, держащей ее под руку, говорит врачу, что хочет лишь, чтобы ребенок родился. Петр чувствует, что девушка что-то недоговаривает, и велит ей ложиться на койку и отдыхать.

Силка благодарна врачам. У Йоси нет признаков обморожения, потому что ее быстро нашли, но она дрожала всю ночь и теперь нуждается в отдыхе и тепле. Петр отводит Силку в сторону, спрашивая о том, что происходит с Йосей. Силка смотрит в доброе лицо врача и думает, что может рискнуть и рассказать ему о случившемся прошедшей ночью, подчеркивая, что Йося не сачок, что ей на самом деле нехорошо.

* * *

Йося спит весь день. Когда приходит время им с Силкой возвращаться в барак, Петр обещает, что будет присматривать за Йосей, поскольку ребенок может родиться в любое время. Он вручает Силке записку для Антонины, в которой говорится, что, пока ребенок не родился, Йося должна каждый день приходить в больницу на осмотр. Силка засовывает в карман записку вместе с хлебом, припасенным от своего обеда. В животе у нее урчит. Она сама сегодня не наелась, и от усталости голод еще усиливается, но надо ублажать бригадиршу.

На протяжении следующих трех недель Йося отсыпается, а когда не спит, помогает в родильном отделении. Она держит за руку рожающих молодых женщин – таких же, как она. Силка видит, что пребывание в этом отделении помогает Йосе, как помогло и ей. Йосю все еще пугает предстоящее событие, но она говорит Силке, что справится с этим, и начинает предвкушать будущую встречу со своим ребенком: как она возьмет его на руки с тем же чувством, какое наблюдала на лицах многих исхудавших, измученных женщин, впервые увидевших свое дитя. Силка начинает понемногу улыбаться, осознавая, насколько напряжены мышцы ее шеи и плеч, но не от холода, а от тревоги за Йосю, которая может не справиться со всем этим. Сама Силка не понимает, каким образом она всегда находила выход, не понимает, откуда у нее это берется. Она никогда не хотела умереть, несмотря на все ужасы.

Роды у Йоси начинаются в первый день Хануки. Роды долгие и мучительные. Силка, Петр и Татьяна помогают ей, стараются подбодрить ее. В голове у Силки витают благословения и песни этого светлого праздника, их утешительные и радостные слова. В маленьком ограниченном пространстве, где появляется новая жизнь, вспоминать их не так мучительно.

Силке разрешают остаться с Йосей до конца ее смены. Когда часы бьют полночь, Йося производит на свет крошечную красивую девочку, громким криком заявляющую о своем рождении.

Когда мать и дитя вымыли и в отделении воцарилась тишина, Силка спрашивает:

– Ты придумала для нее имя?

– Да, – глядя подруге в глаза, отвечает Йося. – Хочу назвать ее Натия Силка. Не возражаешь, если второе имя будет в твою честь? – Йося передает ребенка Силке.

– Здравствуй, маленькая Натия, – произносит Силка. – Я горжусь, что у тебя со мной одно имя. – В голове Силки роится множество мыслей: каким опасным и непредсказуемым может оказаться путь этого крошечного существа. – Натия, сегодня начинается история твоей жизни. Надеюсь, ты сможешь выбрать собственный путь с помощью твоей мамы и всех, кто полюбит тебя. Где-то там есть мир лучше этого. Я видела его. Я помню его.

Силка поднимает глаза на Йосю, осознавая, что ребенок позволил ей высказать подруге нечто такое, чего она не может сказать прямо. Она возвращает девочку матери и наклоняется, целуя их обеих.

* * *

На следующее утро Петр внимательно осматривает Натию и заявляет, что она самая здоровая и прелестная новорожденная из тех, что он видел, а видел он их немало. Йося сияет.

К вечеру Силка отводит Йосю с Натией в соседний барак и устраивает их там. На следующие два года это будет их дом. Никто не говорит о том, что может случиться к концу этого срока. Силка слышала от медсестер, что детей в два года отправляют в сиротские приюты, но она не сообщает об этом Йосе. Скоро та сама узнает. Два года – большой срок для подобного места, и Силка настроена найти способ не разлучать их.

В тот вечер Силка посвящает других женщин из барака во все подробности родов Йоси. Многих расстраивает ее отсутствие. Через несколько дней на ее топчане будет спать другая женщина. Маленькие распашонки, с любовью сшитые ими, через Силку отправлены Йосе. Женщины обещают, что будут продолжать шить одежду для малышки Натии, с удовольствием украшая вышивкой и кружевом вещички для маленькой девочки.

В отсутствие Йоси Силка позволяет себе подумать об Александре, курьере. Вызывая в памяти его лицо, она спрашивает себя, удастся ли поговорить с ним опять, втайне надеясь, что это произойдет.

* * *

На следующий день, вернувшись после работы в барак, Силка и другие женщины обнаруживают, что на топчане Йоси кто-то спит. Вздрогнув, новенькая просыпается и, сев на постели, смотрит на женщин, которые пристально ее изучают.

– Я Анастасия Орлова, – произносит она ясным звучным голосом.

Лена подходит к ней и оглядывает с головы до ног. Синяки на лице новенькой говорят о том, что ее били, и не раз. Старые – лилово-синие, недавние – все еще черные. Правый глаз распух и частично закрыт.

– Сколько тебе лет? – спрашивает Лена.

– Шестнадцать.

Женщины обступают топчан, чтобы лучше разглядеть новенькую. Девушка высоко держит голову, отказываясь скрывать свои травмы, лицо и прямая спина выражают неповиновение.

Ольга мягко толкает ее на постель:

– Что с тобой стряслось?

– Ты имеешь в виду, из-за чего я попала сюда или то, что случилось недавно?

– То и другое, – говорит Ольга.

– Нас поймали, когда мы крали хлеб из пекарни.

– Нас? Сколько вас было?

Анастасия выдавливает из себя улыбку:

– Шестеро. Это было здорово!

– Что было здорово? – спрашивает Лена.

– Хватать хлеб, только что вынутый из печи, прямо под носом у этого скота, который его пек.

– Почему вы крали? – задает очередной вопрос Лена.

Обычно политзаключенных и воров не сажали вместе, однако, похоже, правила в Воркуте несколько смягчились. Главное, что есть свободная койка, предполагает Силка.

– Потому что, хотя и считается, что в великом Советском Союзе все получают поровну, дети иногда голодают. Почему еще?

– Значит, ты и твои друзья…

– Да, у нас была компашка подростков. Один или двое отвлекают продавца, пока другие проникают внутрь и берут еду. Однажды мы украли икру, но ребятам она не понравилась. Мне тоже.

– Ха! – разочарованно восклицает Ханна. – Чего бы я не дала…

– А твои синяки, откуда они у тебя? – спрашивает Лена.

– Я могла бы сказать, что упала с лестницы.

– Могла бы, – соглашается Лена. – Ты ведешь себя так, будто мы тебя допрашиваем.

– Шпионы есть повсюду, – заявляет Анастасия. – Ну да, простите, я только что из тюрьмы, где пытали меня и Михаила. Нас двоих только и поймали. Милиции известно, что нас было больше, и они хотели знать имена. Я не собиралась их выдавать.

– Отсюда и синяки, – замечает Лена.

– Да, – соглашается Анастасия. – Но не вам говорить об этом. У вас у всех такой видок, будто вы целый год не видели куска хлеба. И уж тем более овощей.

Силка видит, как Лена наклоняется к Анастасии намеренно близко и обдает ее дыханием истощенного человека с гнилыми зубами.

– Хочешь верь, хочешь не верь, радость моя, но мы еще счастливчики.

Раздается сигнал на ужин.

– Идти можешь? – спрашивает Ольга.

– Да, только медленно.

Ольга помогает Анастасии подняться, застегивает на ней пальто, запахивает воротник на шее. Анастасия натягивает шапку. Потом они вслед за другими идут в столовую.

Шестнадцать, думает Силка. Еще одной непокорной молодой девушке предстоит попасть в жернова страданий. Но Елена права. Ужасы их жизни чуть менее страшные, чем у женщин из соседнего барака. Сам барак, дополнительный паек и лоскутки ткани, чайник, в котором можно кипятить воду! Трудно будет научить Анастасию принимать все это, в особенности после первого для нее визита мужчин.

Глава 15

– Она мне улыбнулась! – Силка возбужденно рассказывает женщинам из барака о посещении своей тезки. – Она гукала, смотрела на меня и улыбалась.

У меня просто сердце разрывалось.

– Она набирает вес, она здорова? – интересуется Лена.

– Да, да. По-моему, она стала любимицей персонала, но хочется быть уверенной, что они не отдают ей обед другого грудничка.

Силка всматривается в худые лица женщин, в их потрескавшиеся губы, темные круги под глазами. В их выпирающие ключицы. Она рада, что может дать им какое-то временное облегчение, что-то теплое, о чем можно вспоминать долгими тяжелыми днями, работая посреди снегов.

– Ты-то все знаешь об этом, Силка. Как отбирать чужой обед, – роняет Ханна.

У Силки замирает сердце.

– Заткнись, Ханна! – обрывает ее Лена. – Кто больше любой другой делится с тобой обедом?

– Ну, она может себе это позволить.

– Что ж, теперь ты тоже можешь, когда твой «муж» нашел тебе работу в столовой.

– Я буду съедать весь свой обед, потому что сражалась в Сопротивлении с этими ублюдками и с нацистами тоже. В отличие от некоторых здесь. – Она многозначительно смотрит на Силку.

– Ханна, попридержи свой поганый язык! – восклицает Лена. – Нападаешь на единственную еврейку здесь. Можно подумать, ты заодно с немцами, против которых сражалась.

У Ханны возмущенный вид. Сердце Силки учащенно бьется. Ее обволакивает безразличие.

– Она… – Ханна указывает на Силку, собираясь сказать что-то еще, потом неуверенно улыбается. – Я могла бы рассказать вам о всяких штуках, с помощью которых она сохраняла свою жалкую жизнь.

– Никакая жизнь не жалкая, – возражает Лена.

Силке совсем нехорошо.

– Расскажи, как дела у Йоси? – желая снять напряжение, спрашивает Ольга, пальцы которой снуют вверх-вниз, вышивая очередную распашонку.

К Силке возвращается дар речи.

– Какое-то время я ее не видела – с тех пор как ее отправили на работу, когда Натии исполнилось четыре недели. Мне говорят, у нее все хорошо. Она работает в административном здании и сама кормит ребенка, и молока, видимо, много.

– Наверное, поэтому маленькая Натия толстеет.

– Я не говорила, что она толстая. Просто пухленькая. – Силка пытается улыбнуться.

– Пожалуйста, передай ей привет от нас. Может быть, кто-нибудь из медсестер передаст, – говорит Ольга.

– Передам, – уверяет их Силка. – Йося знает, как вы все ее любите. – Она бросает на Ханну многозначительный взгляд. – Но как бы то ни было, я попрошу персонал передать ваш привет.

– Что будет, когда… – шепчет Лена.

– Не думай об этом, – просит Силка. – Два года впереди – долгий путь.

На самом деле Силке невероятно трудно представить себе, что у Йоси заберут ребенка. Ей слишком хорошо знакома боль, когда мать с дочерью насильно разлучают. Она слишком много знает о разрушенных семьях, о бесчеловечности и убийствах. Силка не может позволить себе думать о том, что может случиться с Йосей и Натией или что может произойти с Йосей, если у нее заберут Натию.

– Думаешь, сможем мы как-нибудь повидать ее и ребенка, ну хотя бы на минутку? – спрашивает Ольга.

– Может быть, летом, – предполагает Лена.

– Это мысль. Когда будет тепло и мы сможем гулять по воскресеньям. Мне нравится эта идея – с радостью ожидать чего-то, – произносит Ольга.

– Ничего у вас не получится, – фыркает Ханна.

Перспектива увидеть ребенка возвращает улыбки на лица женщин. Мечтательные взгляды говорят Силке, что они воочию представляют себе, как берут ребенка на руки. Силка знает, что некоторых дома ждут дети, включая и Ольгу. Ольга не часто говорит об этом, но, получая редкие письма, она иногда дает почитать подругам, что вытворяют двое ее мальчишек, живущих у тети. После получения письма она часто молчит по несколько дней. На ее лице отражается масса эмоций. Вероятно, она представляет себе каждую мелочь, которую сестра описала в письме.

* * *

С приходом белых ночей, когда луна и звезды не видны на небе, в лагере разражается эпидемия брюшного тифа. Жилой барак, ближайший к санчасти, освобождают от заключенных и организуют там новое отделение. Инфекционное отделение.

В умывальную, где Силка отмывается после очередных родов, заходит Петр. Она прежде не видела его в этом помещении и сразу сжимается в ожидании новостей, которые ей не хочется слышать. Он прислоняется к двери и смотрит на нее.

– Говорите же, – отрывисто произносит она.

– Мы…

– Кто – мы? – прерывает его она.

– Прости, некоторые из других врачей, с которыми ты работала здесь и в общем отделении.

– Продолжайте.

– Мы знаем, ты побывала в другой тюрьме, другом лагере и, возможно, там была эпидемия брюшного тифа.

Его глаза опущены в землю.

– Вы хотите, чтобы я подтвердила или отрицала это? – спрашивает она, напуганная и обессиленная.

– Так был?

– Брюшной тиф? Да.

Освенцим-Биркенау, зима 1943 года

С тех пор как умерла ее мать, Силка проводит меньше времени в главном лагере, страшась увидеть женщин, которых скоро отправят на смерть. Тех, кого переведут к ней в барак, и она будет принуждать себя не испытывать к ним сострадания. Но мать просила ее позаботиться о Магде. И Силка этого очень хочет.

Но ее сильная добрая сестра так же уязвима, как и остальные.

К тому же и другие женщины, помимо подруг, начали избегать Силку. Те, кто посмелее, плюют ей вслед, обзывая бранными словами. К ней липнет смерть. Как и эсэсовцы.

Однажды воскресным днем она заставляет себя выйти из барака, чтобы проведать Магду. Силка и Гита садятся рядом с бараком, где живут Гита с Магдой, подальше от двери. Силке никак не заставить себя войти в барак, поскольку Гита рассказала ей, что Магда лежит весь день и что ее это беспокоит. Силка смотрит, как Гита ворошит свежую траву в поисках неуловимого клевера с четырьмя листиками. Такие цветки здесь как валюта, с их помощью можно получить дополнительный паек или избежать побоев.

Гита тихо рассказывает о последнем прощальном моменте с Лале. Когда она вышла из здания администрации и медленно направилась к своему бараку, он пошел рядом с ней. Они не разговаривали, лишь обменялись украдкой взглядом, заменившим тысячу слов.

Тишина нарушена истеричным криком. Крик исходит из барака и усиливается, когда девушка выбегает во двор. Силка и Гита поднимают глаза, обе они узнают девушку, вскакивают на ноги и бегут за ней вслед. Она бежит к границе женского лагеря, в опасную зону.

– Дана, Дана! – пронзительно зовут обе.

Догнав, они хватают ее за руки, и Дана с рыданием падает на землю.

– Нет, Силка, нет…

У Силки обрывается сердце.

– В чем дело, Дана? Что такое?

– Что случилось? – спрашивает Гита.

Дана медленно поднимает к Силке полные сострадания, покрасневшие глаза.

– Она была так слаба, это был брюшной тиф… Она скрывала это, чтобы тебе не пришлось… И потом все произошло так быстро.

– Нет, Дана, прошу тебя, только не Магда! – Силка вцепляется в руку Даны.

Умоляю, только не моя сестра!

Дана медленно кивает:

– Мне так жаль, Силка.

Силка ощущает во всем теле пронизывающую боль, отдающую в голову. Она наклоняется, и ее рвет. Она чувствует, как ее обнимает подруга и помогает подняться. Рядом с ней тихо плачет Гита.

– Силка, – говорит Дана глухим от слез голосом, – она сказала мне сегодня утром, как сильно тебя любит. Какая ты отважная. И что она знает: ты намерена выбраться отсюда.

Силка позволяет Дане и Гите обнять себя, как она сама обнимала их, когда они лишились своих родных. Вот что они делят на всех – неизмеримые потери.

– Я должна ее видеть, – произносит Силка.

Подруги вместе с ней заходят в блок и помогают сесть на нары напротив тела Магды. Силке хочется плакать и кричать, но из ее горла вырывается какой-то сдавленный вопль. А потом этот вопль снова уходит внутрь. Рыдания прекращаются. Она дрожит и смотрит куда-то остановившимся взглядом, но ощущает только пустоту. И так она сидит долго, а подруги сидят рядом с ней. Потом Силка встает и закрывает глаза сестры. Она по очереди стискивает руки подруг и выходит из блока.

* * *

– Ты заразилась этой болезнью? Были у тебя симптомы?

– Нет и нет, – отвечает Силка, находясь в состоянии оцепенения.

– Это означает, что у тебя, вероятно, есть к этой болезни иммунитет, то есть ты можешь контактировать с больными и не иметь симптомов или заболеть. Понимаешь?

– Да, понимаю. Зачем вам это знать?

Он шаркает ногами:

– Нам нужны медсестры для работы в инфекционном отделении, переполненном тифозными больными, нам нужны медсестры вроде тебя, которые могут работать и не заразятся.

– Это все? – спрашивает она со странным смешанным чувством страха и облегчения.

У него удивленный вид.

– Что, по-твоему, мы стали бы с тобой делать?

– Не знаю… Заражать меня инфекцией, чтобы посмотреть, что со мной будет.

Петр не в силах скрыть потрясения. Не находя слов, он отводит взгляд.

– Я пойду, – торопливо говорит она. – Поработаю в новом отделении, в моем отделении часто почти не бывает работы. Если вам понадобится кто-то на мое место, прошу вас… в моем бараке много способных женщин.

Он кивает, но на самом деле не слушает.

– Полагаю, Елена Георгиевна была права относительно того, откуда ты.

– Я из Чехословакии.

Он вздыхает, понимая, что ответ не полный.

– Подумать, что мы будем экспериментировать на тебе или на ком-то другом… и то, как ты это сказала…

– Не важно, – запаниковав, говорит Силка. – Я не имела в виду ничего такого. Когда вы хотите, чтобы я начала?

– Завтра было бы хорошо. Я сообщу им, что ты придешь.

Силка заканчивает уборку и несется в соседний детский барак. Натия катается по полу, пытаясь схватить тряпичную куклу. Личико малышки освещается улыбкой, когда она слышит, как Силка зовет ее по имени. Силка кружит Натию в воздухе и, крепко обняв, расхаживает по помещению, нашептывая ласковые слова и обещая вернуться как можно скорее.

Она надеется, что, если произнести эти слова, они сбудутся.

* * *

На входе в инфекционное отделение Силке вручают белый хирургический халат, защитную маску и толстые резиновые перчатки. Пока ей завязывают на спине халат, она оглядывает отделение, пытаясь оценить обстановку. На каждой койке лежит один пациент, на некоторых – по два, другие лежат на полу без матраса, накрытые лишь несвежей простыней или одеялом. Силка старается дышать ровно.

Медсестра, помогавшая ей с халатом, представляется как Соня Донатовна.

– Похоже, скучать нам здесь не придется, – говорит Силка. – Расскажите, что мне надо делать.

– Очень рада, что ты теперь у нас, Силка. Пойдем со мной, мы делаем обход. Позже познакомлю тебя с персоналом.

– А нельзя добавить коек? Больные не должны лежать на полу.

– На пол мы кладем тех, кто безнадежен. Пол вымыть легче, чем матрас. Скоро освоишься.

У Силки внутри что-то переворачивается. Тела на полу, на земле, без надежды пережить следующий день. Значит, оно опять вернулось. Ее проклятие.

Силка наблюдает, как две медсестры осторожно снимают мужчину с койки и кладут поблизости на пол. Она слышит, как одна из них говорит:

– Ставим его на почасовой контроль до наступления смерти.

Худое дрожащее тело закрывается одеялом, карточка с последней записью кладется ему в ноги. Силка вздыхает, испытывая знакомое ощущение, когда она не чувствует собственного тела, словно оно леденеет.

Она подходит за Соней к койке, на которой мечется в бреду женщина. Соня окунает в тазик с водой салфетку и пытается положить ее на лицо женщины, но беспокойно двигающиеся руки больной ударяют ее по руке и в грудь.

– Помоги мне охладить больную. Возьми ее за одну руку и крепко держи.

Силка хватает женщину за руку и прижимает к матрасу своим весом. Соня держит другую, а свободной рукой пытается положить на лицо и голову больной влажную салфетку. В какой-то степени ей это удается.

– Она поступила только вчера. Она молода и очень быстро перешла в стадию бреда. Если мы сумеем охладить ее и сбить температуру, у нее есть шанс выжить.

– А нельзя просто принести снега или льда и приложить к коже?

– Можно, это один из способов охлаждения, но чересчур быстрый, и он может разрушить организм. Нет, думаю, нам надо делать это быстро, но не так резко.

– Простите, я не знала.

– Ничего, твое предложение интересное, но неправильное. Никто не ждет, что, едва придя сюда, ты знаешь, что делать, если только не работала здесь раньше.

Она не работала здесь, но достаточно насмотрелась на конечную стадию брюшного тифа. И последствия.

– Меня перевели сюда из родильного отделения. Это отвечает на ваш вопрос?

– Определенно никто не ждет от тебя познаний в лечении брюшного тифа, – смеется Соня. – Точно так же, приди ко мне роженица, и я не призналась бы, что работаю медсестрой. Это так страшно – тревожиться за двоих.

Холодная салфетка оказывает свое действие. Женщина успокаивается, стихают непроизвольные движения, вызванные жаром. Такой же была Магда в свои последние часы? Теперь Силка считает, что Гита отвлекала тогда ее внимание клевером с четырьмя листочками, оберегая от этих жутких картин.

– Думаю, ты сама справишься с этой больной. Продолжай смачивать полотенце и прикладывать к лицу и голове, рукам и ногам. Ты смываешь пот, и это поможет охладить ее. Я хочу взглянуть на другого больного. Позови, если понадобится помощь.

Когда Соня уходит, Силка смачивает полотенце в тазу, заметив, что вода, по сути дела, очень холодная – видны даже мелкие кусочки льда. Она принимается обтирать женщину, тихо с ней разговаривая. Когда Силка ухаживает за пациентом, голос у нее звучит естественно, независимо от того, что она чувствует или не чувствует. Тихим голосом, почти шепотом, она рассказывает историю за гранью боли. Может быть, она делает это и для себя.

Через некоторое время женщина покрывается гусиной кожей. Теперь она дрожит от холода, пытаясь свернуться калачиком. Силка интуитивно поднимает с пола одеяло и плотно укутывает больную. Оглядывается по сторонам в поисках Сони.

– Соня Донатовна, она теперь дрожит от холода. Я укутала ее в одеяло. Что мне делать дальше?

– Оставь ее и найди другого больного, нуждающегося в охлаждении.

– Где взять еще полотенец?

– А чем тебя не устраивает то, что есть?

– Устраивает, просто… я уже им пользовалась.

– Силка, мы не можем позволить себе роскошь менять полотенца для каждого больного, – с виноватым видом произносит Соня. – Воспользуйся тем же полотенцем. Если понадобится вода, налей в раковине в конце палаты.

К концу смены Силки шестеро умерли и четырнадцать вновь поступили. В двух случаях в отделение пришли врачи в защитной одежде и масках, сделали обход и побеседовали с дежурными медсестрами. Силке становится ясно, что отделение обслуживается только медсестрами. Врачи не занимаются оказанием медицинской помощи. Они приходят для получения статистики о количестве поступивших и выбывших пациентов, живых или умерших.

Каждый вечер Силка возвращается в барак совершенно измученная. Ее дни заняты охлаждением и согреванием пациентов с высокой температурой; перемещением мужчин и женщин с койки на пол, если считается, что они не выживут; помощью при выносе умерших за дверь, где их оставляют, чтобы забрали другие работники. У нее появляются синяки от ударов, ненамеренно нанесенных в бреду больными, за которыми она ухаживает.

Она узнаёт об этой болезни все необходимое – например, как распознать различные стадии и когда могут появиться внутреннее кровотечение и респираторный дистресс, вероятнее всего приводящие к смерти. Никто не может объяснить ей, почему у некоторых пациентов все тело покрывается неприятной красной сыпью, а у других нет или почему этот симптом не обязательно указывает на летальный исход.

По мере того как распускаются первые весенние цветы и тает снег, количество заболевших, поступающих в отделение каждый день, постепенно уменьшается. Силка и другие медсестры начинают находить удовольствие в уходе за несколькими пациентами каждая, уделяя им то внимание, которого были лишены прежние.

Однажды в отделении появляется Елена. Силка страшно рада видеть знакомое лицо врача.

– Как твои дела? – с теплотой спрашивает Елена.

Из уложенных в косы волос выбиваются пряди и обрамляют ее лицо своеобразным ореолом.

– Устала, очень устала и очень рада видеть вас.

– Ты и другие медсестры проделали огромную работу. Вы спасли многие жизни и утешали других в их последние моменты.

Силке хотелось бы верить в эти слова, но у нее остается ощущение, что она сделала недостаточно, что надо делать больше.

– Я… Мы сделали все, что могли. Хорошо, если было бы больше лекарств.

– Да, я знаю, здесь всегда не хватает лекарств. Нам снова и снова приходится принимать трудные решения: кому дать лекарства, а кому нет.

– Понимаю, – говорит Силка, вновь испытывая чувство вины из-за украденных таблеток.

– Итак, девочка моя, вопрос в том… чем ты хочешь теперь заниматься?

– Вы хотите сказать, у меня есть выбор?

– Да, есть. Петр готов взять тебя в родильное отделение уже завтра. Однако твоей подруге Ольге эта работа тоже нравится. – Силка понимает, о чем говорит Елена: если она вернется, то Ольга потеряет выгодную работу в лагере. – И я подумала: может, ты захочешь вернуться и работать в общем отделении вместе со мной?

– Но…

– Глеба Витальевича нет. Несколько недель назад его перевели в другое место. Администрация наконец обратила внимание на цифры смертности и решила, что в интересах повышения производительности труда лучше его перевести. – Елена улыбается.

– Куда? – спрашивает Силка.

– Не знаю, и меня это не волнует. Просто я рада, что его больше здесь нет. Это значит, что ты можешь вернуться в мое отделение. Конечно, если хочешь.

– Мне действительно нравится работать с Петром Давидовичем и помогать рождаться детям. – (Елена кивает, полагая, что получила ответ.) – Тем не менее я хотела бы вернуться и работать с вами и другими врачами, где я смогу принести больше пользы, если это возможно.

Елена обнимает ее. Силка сдержанно отвечает, положив одну руку на спину Елене, потом отодвигается.

– Конечно возможно, – говорит Елена. – Именно этого я и хочу. Ты действительно принесешь здесь больше пользы. Правда, Петр Давидович очень рассердится на меня за то, что переманиваю тебя.

– Он хороший врач. Передайте ему, пожалуйста, как высоко я ценю то, что он сделал для меня, чему научил.

– Передам. Теперь иди к себе в барак, и я хочу тебя видеть через два дня, – говорит она, доставая из кармана ручку и листок бумаги, чтобы написать записку. – Отдохни немного. Ты, должно быть, совсем измучилась от работы за последние несколько месяцев.

– Да, конечно. Спасибо вам.

Силка смотрит на свет дня, думая о наступающем коротком лете.

– Елена Георгиевна?

– Да?

– Знаете, Йося родила девочку.

– Да, я слышала и знаю, что мама и ребенок здоровы.

– Мне бы хотелось повидать маленькую Натию. Не опасно навестить ее, учитывая, что я работала в инфекционном отделении?

– Я бы не ходила к ней следующие две недели – это инкубационный период тифа. Может быть, даже три недели для верности.

– Могу подождать еще три недели, но ни дня больше.

Глава 16

– Такое ощущение, что ты и не уходила. С возвращением! – приветствует Раиса Силку в общем отделении.

– Вовремя ты появилась! – кричит Люба из дальнего конца палаты. – Снимай ватник и помоги нам.

– С тех пор как я ушла, вы так и не удосужились прибраться в палате? Клянусь, это грязное полотенце лежало здесь больше года назад! – откликается Силка.

– Неужели столько времени прошло? – удивляется Раиса.

– Да, порядочно, – отвечает Силка.

Их внимание отвлекают крики мужчины, которым занимается Люба.

– Все в порядке? – спрашивает Силка.

– Давай, у нас для тебя много дел, – говорит Раиса. – Вчера в одном забое произошел взрыв, погибло довольно много людей, и к нам поступили тяжелораненые. Нескольких прооперировали, а двоим пришлось ампутировать конечности.

– Просто скажите, где я нужна.

– Иди помогать Любе. У того бедного парня сильные ожоги, и она пытается сделать ему перевязку. Мы дали ему обезболивающее, но на него почти не подействовало.

Силка подходит к Любе, пытаясь улыбнуться мужчине, лежащему на койке. Руки и верхняя часть тела у него перебинтованы, лицо изуродовано тепловым ожогом. Он всхлипывает, но слез нет.

– Скажи, что я должна делать, – просит она Любу.

– Силка, это Якуб. Нам надо поменять повязки у тебя на руках, так, Якуб? Мы не хотим, чтобы ты подцепил инфекцию.

– Привет, Якуб. Это польское имя, да? – (Якуб кивает, несмотря на боль.) – Люба, можно я поговорю с Якубом по-польски?

– Может, попробуешь поменять повязку на его руке, пока вы будете вспоминать старые времена.

– Я родом из Чехословакии, твоего ближайшего соседа, но я… знакома с Польшей. Хотела было спросить тебя о том, что ты здесь делаешь, но давай отложим этот разговор на следующий раз.

Силка осторожно разбинтовывает левую руку Якуба, тараторя как давнишняя приятельница. Сняв бинт, она видит рану. Люба протягивает ей свежий бинт, смоченный в растворе, от которого бинт становится липким.

– Как получилось, что рука обожжена у него сильнее кисти? – спрашивает Силка. – Это странно.

– На Якубе загорелась одежда, и ожоги, полученные сквозь одежду, более сильные, потому что одежда горела дольше, пока ее не сняли с него.

– Понятно. Что ж, Якуб, можно дать тебе совет? В будущем ходи на работу раздетым.

Силка осознает, что ее замечание отдает дурным тоном, и начинает извиняться. Но она чувствует, что Якуб сжимает ее руку, и опускает на него глаза. Он пытается улыбнуться, даже рассмеяться, он оценил ее шутку.

Люба оглядывает их:

– Извини ее, Якуб. Силка до этого принимала роды. Она привыкла, что у нее голые пациенты. По сути дела, не будь здесь так холодно, я уверена, она разгуливала бы нагишом.

– Люба! – негодующе восклицает Силка.

Люба от души смеется:

– Я закончила с твоей перевязкой, Якуб, так что оставляю вас обоих. Силка, если что-то понадобится, зови.

– Ты очень помогла, Люба. Пожалуй, мы с Якубом теперь справимся сами, да, Якуб?

Силка быстро заканчивает перевязку другой руки парня, говоря ему, что скоро придет проверить, как у него дела. Потом она подходит к Раисе и быстро включается в ритм ухода за пострадавшими, которых ей передает Раиса. Это кажется таким естественным, думает она. Силка знает, как бывает наоборот: когда навязанная тебе роль кажется неестественной и ты всей душой противишься этому.

Во время перерыва Раиса, Люба и Силка прихлебывают горячий жидкий чай и едят хлеб с чем-то вроде колбасы. К ним присоединяется Елена, но отказывается от чая. Хорошо известно, что у себя в ординаторской врачи пьют настоящий чай.

– Как дела у нашей девочки? – спрашивает Елена у Раисы и Любы.

– Как будто она и не уходила! Спасибо, что уговорили ее вернуться к нам, – отвечает Раиса.

– Она меня не уговаривала, – отзывается Силка. – Здорово вернуться и помогать вам, пусть даже вы заявляете больным, что я собираюсь разгуливать здесь нагишом.

– Кто сказал такое про тебя?

– Это была просто шутка, – поспешно вставляет Силка. – Мы пытались отвлечь парня с тяжелыми ожогами, пока меняли ему повязки.

– Ну, если это действует… – с улыбкой произносит Елена.

– Чем еще я могу помочь? – спрашивает Силка.

– На самом деле, Силка, я подумала, не захочешь ли ты ассистировать мне завтра на операции. Это единственная сфера, в которой ты еще не работала. Я буду заниматься относительно простой процедурой, и, наверное, это поможет тебе в обучении.

– Прекрасная мысль! – восклицает Люба. – Думаю, она к этому готова. Что скажешь, Силка?

– Не знаю даже, что сказать. Спасибо вам. Что я должна делать?

– Просто приходи на работу завтра, как обычно. Я тебя встречу, и займемся делом.

Силка смотрит, как Елена уходит. Елена внушает Силке благоговение как прекрасный врач, к тому же девушку подкупает желание Елены поделиться своими знаниями с кем-то не имеющим специального образования.

– Поразительно, что Елена Георгиевна приехала сюда по собственному желанию, – говорит Силка медсестрам.

– Да, бóльшую часть врачей прислали сюда в основном потому, что они что-то напортачили в своей больнице или восстановили против себя какую-то шишку в родном городе. Или, как у нас, это первое назначение после медицинского училища. Елена Георгиевна искренне стремится работать там, где сможет принести больше всего пользы, – объясняет Раиса.

– Неловко спрашивать, но родные живут с ней?

– Нет, она живет с другими врачами-женщинами в общежитии, хотя я слышала о ее дружеских отношениях с одним из врачей. Их видели вместе вечером в городе, – шепчет Люба.

Город Воркута, расположенный за пределами лагеря, был полностью построен заключенными.

– Правда… – «Снова любовь, – думает Силка, – даже в подобном месте». – А вам известно, кто он? Какой врач?

– Я знаю лишь, что это врач из родильного отделения.

– Петр… Она и Петр Давидович?

– Ты его знаешь? – спрашивает Раиса.

– Конечно знает, – вмешивается Люба. – Как раз там она и работала. Ты видела их вместе?

– Нет. Ну, только один раз, когда она привела меня знакомиться с ним в мой первый день, но это объясняет, почему он был готов взять меня, когда меня турнули отсюда. Это замечательно! – восхищается Силка. – Он такой же, как она, очень хороший врач и добрый человек.

– Он симпатичный? – подняв брови, спрашивает Люба.

Силка на миг задумывается.

Он привлекательный, густые усы и смеющиеся глаза.

– Да. Они идеально подходят друг другу.

Но поневоле Силка начинает думать, что Петр не самый красивый мужчина из тех, кого она видела в Воркуте. Теперь, вернувшись в санчасть, она задумывается о том, увидит ли вновь курьера Александра.

– Пожалуй, пора приниматься за работу, – говорит Раиса. – Чувствую, рядом с вами обеими становится жарко.

Да, Силке надо заняться работой. Она не позволит себе слишком долго думать о несбыточном.

* * *

Перспектива оказаться в операционной приводит Силку в возбужденное состояние. В ту ночь ей не удается уснуть. В голове вихрем кружатся мысли, когда она переживает все, что видела и делала в тот день.

На следующее утро небо затянуто тучами, но Силка с удовольствием идет в санчасть по траве с невзрачными цветочками. Ее ждет Елена, и они вместе направляются в операционный блок. Там стоит ассистентка с халатом, перчатками и маской. Силка протягивает руки к халату.

– Сначала нужно тщательно вымыть руки. – Елена подводит Силку к раковине. – У тебя надето что-нибудь под рубашкой?

– Только комбинация.

– Хорошо, сними рубашку. Рукава не должны тебе мешать. – (Силка медлит.) – Все в порядке, Силка, здесь только женщины.

Силка медленно расстегивает рубашку. Ассистентка забирает рубашку, протягивает Силке кусок мыла и открывает кран, а сама идет в операционную. Елена стоит рядом с Силкой, намыливает руки до локтей и трет их. Силка повторяет ее действия.

Глядя на бегущую из крана воду и смывая с рук мыло, Силка вздрагивает, когда Елена осторожно поворачивает левую руку Силки и вглядывается в расплывчатые сине-зеленые цифры на ее внутренней стороне.

Елена собирается что-то сказать, но закрывает рот.

Силка, тяжело дыша, смотрит на бегущую воду, а потом, подняв голову, в упор глядит на Елену:

– Вы знаете, откуда это у меня?

– Да, я догадывалась, что ты там была, но я… не хотела этому верить. – (Силка чувствует одновременно жар и озноб.) – Наверное, ты была такой молодой. – Она отпускает руку Силки.

– Шестнадцать.

– Можно спросить… а твоя семья?

Силка качает головой, отводя глаза, и закрывает кран. Она хочет прекратить этот разговор.

– Ох, Силка! – вздыхает Елена, и на ее лице написано сочувствие.

Конечно, думает Силка, все уже знают, что это было за другое место. Но не знают о ее роли там.

– Доктор, скажите мне только одно, – твердо произносит Силка, не глядя на Елену.

– Да?

– Их наказали?

Елена отвечает не сразу:

– Да, Силка. Комендантов, конвойных, врачей. Прошли суды. Их преступления обнародованы перед всем светом. Они получили тюремные сроки или казнены за то, что совершили.

Силка кивает, стиснув зубы. Она готова закричать или заплакать. Слишком много всего накопилось у нее в душе. Слишком долго все длилось.

– Не знаю даже, что сказать, Силка, но мне так жаль, что тебе пришлось пройти через этот невообразимый ужас и в конце концов оказаться здесь. Какой бы ни была причина… – Елена умолкает. – Что ж, тебе было всего лишь шестнадцать.

Силка кивает. В глазах закипают слезы. Она судорожно глотает, чтобы не заплакать, потом откашливается и делает глубокий вдох. Хотя бы сердце так сильно не колотилось.

– Нас ожидает пациент, – наконец говорит Силка.

– Да, – откликается Елена; вытерев руки, они направляются в операционную, где их ждет ассистентка с перчатками и халатами. – Силка, если ты захочешь с кем-нибудь поговорить…

– Спасибо, – обрывает врача Силка; ей даже не представить себе ситуацию, когда она смогла бы облечь в слова эти воспоминания, эти образы; она вновь откашливается. – Я очень благодарна вам, Елена Георгиевна.

– Просто помни, что я здесь, – кивает Елена.

На пороге операционной Силка старается выкинуть этот разговор из головы. Ей предстоит важная работа, и она не хочет отвлекаться. Ассистентка помогает Силке надеть халат и перчатки, завязывает маску у нее под подбородком, а затем открывает дверь в небольшую комнату.

На столе лежит пациент, у стола сидит анестезиолог и держит резиновую маску над носом и ртом пациента.

– Он отключился, – равнодушным голосом комментирует врач, а потом упирается взглядом в точку на дальней стене.

Силка идет за Еленой и встает рядом с ней.

– Встань с другой стороны, там тебе будет лучше видно и помогать будет легче.

Силка делает то, что ей велели, держа руки перед собой и боясь до чего-нибудь дотронуться.

– Хорошо, начинаем. Видишь инструменты на столе рядом с собой? Ну, я буду произносить название нужного мне инструмента, потом указывать на него, чтобы ты знала, что это такое. Скоро со всем освоишься.

Ассистентка прошла вслед за ними в помещение и теперь стаскивает с мужчины простыню, обнажая его тело.

– Мне необходимо проникнуть к нему в желудок и удалить проглоченный предмет, который нельзя было глотать. К сожалению, некоторые люди идут на крайние меры, чтобы не работать на воздухе, включая проглатывание предметов, которые могут их убить.

– Вы шутите, – говорит Силка.

– Нет, не шучу. Некоторые скорее предпочитают попасть в больницу, пусть ненадолго, и дать себе разрезать живот, чем работать.

– Откуда вы узнали, что он проглотил что-то?

– Его доставили сюда с сильной болью. Мы не могли понять, что с ним случилось, и он наконец признался, что проглотил какой-то предмет.

– Он сказал, что` проглотил?

– Нелепость какая-то! Он не хотел говорить. Сказал, что нам надо поискать и тогда узнаем. – Елена криво улыбается.

Здесь другой мир, думает Силка. Очень похоже на тюрьму, на что указывают такие отчаянные действия, но в другом месте никто не хотел привлекать к себе внимания. Во время отбора человек не хотел попадаться на глаза врачу. С ними вообще никто не хотел иметь дела.

– Силка, подай мне скальпель. – Елена указывает на инструмент на подносе; Силка берет его и кладет в протянутую руку. – Шлепни им по моей ладони, чтобы я почувствовала. Эти перчатки такие толстые, и я могу не понять, что держу инструмент. Только лезвие должно быть направлено в твою сторону, а я возьмусь за ручку.

Силка завороженно смотрит, как Елена быстро и умело вскрывает брюшную полость мужчины. Из разреза тонкой струйкой сочится кровь.

– Возьми несколько тампонов и стирай ими кровь, она скоро остановится.

Силка проворно стирает кровь, чтобы Елена могла видеть то, что делает.

Она передает врачу нужные инструменты, слушает разъяснения Елены, и наконец Елена поднимает руку над животом мужчины. В руке у нее зажата металлическая ложка.

– Интересно, как обходится без ложки ее владелец, – с юмором замечает она. – Посмотрим, остались ли повреждения в его желудке.

Елена всматривается в разрез. Силка наклоняется ниже, чтобы тоже все рассмотреть, и женщины стукаются лбами.

– Извините меня, не надо было…

– Все в порядке, хорошо, что ты проявляешь интерес. Так скорее научишься. – Елена на время умолкает, изучая раскрытую брюшную полость. – Повреждений как будто нет, так что пора его зашивать.

* * *

Когда прооперированного увозят на каталке из операционной, Силка идет вслед за Еленой в умывальную. Их ожидает ассистентка. Она развязывает им халаты, снимает маски и перчатки и отдает Силке ее рубашку. Интересно, неужели и она заключенная?

– Как обычно, ты и здесь все быстро схватываешь. Буду рада, если станешь моей ассистенткой. По сути дела, тебе стоит чаще заниматься такой практикой, чтобы ты приобрела опыт и уверенность. Что скажешь?

Поначалу Силка насторожена. Она надеется, что Елена предлагает это не потому, что знает ее историю, не потому, что жалеет ее.

Эта работа трудная, но стоящая усилий. И Силка полагает, что справится с ней.

– Да, пожалуйста.

– Сходи в отделение и сообщи новость Раисе и Любе. Уверена, на оставшуюся часть дня им не помешает лишняя пара рук.

– Спасибо, – произносит Силка.

Ее переполняют эмоции. Чувство пустоты отступает, и Силка поспешно выходит из комнаты.

На миг остановившись в коридоре, чтобы собраться с духом, она входит в палату.

Ее приветствует хор голосов:

– Ну, как все прошло?

– Хорошо, очень хорошо. – Она вглядывается в открытые лица. А что, если они тоже знают? – Чем мне сейчас заняться? – быстро спрашивает она. – Остается еще полдня работы.

– Можешь просмотреть карточки больных и принести лекарства для раздачи, – предлагает Раиса.

Силка с головой погружается в работу, радуясь, что можно отбросить все ненужные мысли.

Глава 17

Записав фамилии пятерых пациентов и названия необходимых им лекарств, Силка отправляется на аптечный склад. Подойдя к двери, она слышит внутри голоса, один из них громкий. Она осторожно открывает дверь. В середине комнаты стоит Юрий Петрович, добрый врач, знакомый Силке по предыдущей работе в санчасти, с приставленным к горлу ножом. Нож держит огромный мужик, вероятно способный победить в схватке медведя. Верзила поворачивается к Силке.

– Какого хрена тебе нужно?! – вопит он, и она буквально немеет. – Войди сюда и закрой дверь!

Силка делает, как ей велено. Она опирается спиной на закрытую дверь и старается держаться от верзилы как можно дальше.

– Подойди сюда и встань рядом с доктором. Давай, а не то я его прирежу!

Сделав три шага, Силка встает рядом с врачом, который смотрит на нее умоляющими глазами.

– Что тебе нужно? – храбрясь, спрашивает она.

– Заткнись! Ты не вовремя сюда пришла, теперь мне придется разбираться с вами обоими.

Силка гневно смотрит на него. Она знает немало об ожесточенных людях и чувствует отчаяние в этом человеке. Его угрозы – средство достижения цели.

– Что тебе нужно?

– Я сказал: заткнись! Тут я говорю.

– Делай, как он велит, – упрашивает врач.

– Дельный совет, – роняет верзила. – Мы все уйдем отсюда в счастье, если ты послушаешься доброго доктора и сделаешь, как я велю. – Он сильнее прижимает нож к подбородку врача; появляется струйка крови, и верзила ухмыляется беззубой улыбкой. – Теперь дай мне долбаные наркотики – те, что я получил в прошлый раз.

Силка не верит своим ушам. Она переводит взгляд с мужчины на врача.

– Ладно-ладно, только опусти нож, – говорит Юрий Петрович.

Мужчина переводит взгляд с врача на Силку. В долю секунды нож оказывается у горла Силки.

– На случай, если ты вздумала сделать ноги, – ухмыляется он.

Врач берет с полки несколько баночек с таблетками. Свободной рукой мужчина оттопыривает большой карман, вшитый в бушлат, и врач запихивает баночки туда.

– Давай еще, у меня с той стороны есть другой карман.

Врач засовывает наркотики и в этот карман:

– Это все; если я дам тебе еще, то не хватит пациентам.

– Плевать мне на пациентов! Когда будет следующая поставка?

– Не знаю.

– Неправильный ответ.

Мужчина прижимает нож к горлу Силки, и она судорожно вздыхает.

– Не трогай ее! Через две недели, не раньше чем через две недели.

– Значит, увидимся через две недели.

Он отпускает Силку, но держит нож лезвием вверх. Оглядывает Силку с головы до ног:

– И может быть, с тобой тоже увижусь, ты ничего себе.

– Тебе надо поскорее выбираться отсюда, пока меня не начали искать, – храбро говорит Силка.

– Угу, ты права. – Верзила тычет ножом во врача. – Он знает порядок. Не выходите отсюда, пока не убедитесь в том, что я ушел из здания.

Силка с врачом наблюдают, как этот верзила спокойно подходит к двери, засовывая нож в карман бушлата, открывает дверь, а потом неслышно закрывает ее за собой.

Силка поворачивается к врачу:

– Кто он такой? Надо найти охрану, хоть кого-нибудь, и остановить его.

Ее подмывает сказать: «Как вы можете отдавать ему лекарства?» Но разве она вправе спрашивать об этом, если сама там и сям воровала таблетки, чтобы обезопасить себя?

– Не спеши, Силка. – (Силка ждет, когда врач успокоится.) – Он один из блатных, очень влиятельная персона в лагере, у него много сильных друзей. Несколько месяцев назад, когда я возвращался вечером с работы, они приперли меня к стене и угрожали убить, если я не буду регулярно снабжать их наркотиками.

Наверное, отсюда Ханна теперь получает свои наркотики. Через эту сеть.

– Почему вы не…

– …Сказал кому-то? Кому? Кто, по-твоему, управляет этим местом? Не охранники, их меньше. Ты должна была бы это знать. Управляют блатные. Пока такая система работает, потасовки и убийства сведены к минимуму. Никто не собирается оспаривать их лидерство.

Силка чувствует себя глупой. Она здесь уже так долго, но до сих пор не поняла степени влияния блатных на управление лагерем. Но, пожалуй, думает она, это незнание отчасти выгодно в подобном месте. Все зависит от того, где ты находишься и что можешь услышать, разузнать. Лучше уж быть подальше от власти, не знать чересчур много.

У нее не укладывается в голове, как может отразиться на больных такая большая недостача лекарств.

– Я не верю, что они просто входят сюда и требуют, чтобы вы выложили то, что им нужно.

– Боюсь, так оно и есть, – со вздохом отвечает Юрий Петрович, прислонившись к скамье; краска медленно возвращается на его лицо. – Они точно так же поступали с моим предшественником, и я для них следующий, кого можно запугивать. И они убьют меня, я в этом не сомневаюсь.

– Тогда я скажу…

– Нет, не скажешь. Ты ничего не скажешь, понятно? Ни слова. Или это будут твои последние слова. Они знают, что я ничего не скажу, и, если с тем подонком, который только что был здесь, что-нибудь случится, они поймут, что это ты, и будут поджидать тебя.

Пока Силке нечего сказать, ей нужно подумать об этом.

– Обещай, что ничего не скажешь…

– Вот ты где! – В дверях появляется Раиса. – А я удивлялась, почему ты так долго. – Она бросает взгляд на побледневшего врача. – Я не помешала?

– Нет-нет, – хором отвечают Силка с врачом.

– Извини, Раиса, мне не следовало отвлекать Силку от работы. Просто она мне помогала.

– Силка, тебе нужно прямо сейчас принести лекарства пациентам. Они просят.

Силка смотрит на скомканный листок бумаги у себя в кулаке. Она и забыла про него. Разгладив листок, она пытается прочесть названия. Потом быстро находит препараты и поспешно выходит из помещения, оставляя Раису, которая недоверчиво смотрит на врача.

Пока Силка дает лекарство пациенту, Раиса подходит к ней, шепча:

– Ты в порядке? Он к тебе не приставал?

– Что? Нет-нет, ничего подобного. Все хорошо.

– Ладно, но ты скажешь мне, если что не так? Я должна знать.

– Не волнуйся, скажу.

Раиса отходит, и Силка бросает ей вслед:

– Раиса, ты не видела, как из нашего отделения минут пять назад выходил огромный безобразный мужик?

– Я только и вижу каждый день выходящих отсюда огромных безобразных мужиков. Это был какой-то определенный человек?

– Нет-нет. Спасибо за заботу.

В конце смены Силка выходит во двор и смотрит в небо. Оно ясное, голубое, ярко светит солнце. Возвращаются белые ночи.

– Эй, ты! – слышит она грубый голос.

Силка оборачивается. За ее спиной стоят шесть или семь здоровых мужиков. Они одновременно делают шаг в ее сторону.

– Приятного вечера, – произносит один из них.

– Спасибо, – с вызовом откликается она.

– Увидимся завтра в то же время, – говорит парень.

От группы отделяется безобразный верзила, который несколько часов назад держал нож у ее горла. Он достает из кармана нож и перекидывает его из одной руки в другую.

Силка медленно уходит, не оглядываясь назад.

Глава 18

– Ты обещала, Силка, пожалуйста, сходим туда, – однажды воскресным вечером упрашивает ее Лена, пока они прогуливаются по лагерю, пользуясь возможностью насладиться ослепительным зрелищем солнечного света, пробивающегося сквозь облака.

– Я знаю, – отвечает Силка.

Она очень хочет повидаться с Йосей, но пока не придумала, как ей быть со слежкой блатных. Могут ли они угрожать близким ей людям? К этому времени она, однако, выяснила, что они появляются лишь, когда она уходит с работы. Она ни разу не видела их после возвращения в барак 29.

– Завтра схожу в детский барак и передам Йосе, что пора тебе увидеть Натию.

Хотя Ольга работает в родильном отделении, она еще не сталкивалась с Йосей, видела только маленькую Натию, когда отводила в детский барак мать с младенцем. Вероятно, Йося заканчивает работу в административном здании позже Ольги.

– Прости, что докучаю тебе, – говорит Лена. – В последнее время ты чем-то обеспокоена, и, знаешь, мы все тревожимся за тебя… Может быть, тебе станет лучше, когда увидишь Йосю и Натию.

После вечерней смены Силка сразу ложится спать, практически не вступая в беседу с другими женщинами, чтобы не подвергать кого-нибудь опасности. Правда, ее волнуют не только блатные. Ее волнует также мысль о том, что некоторые из них могут знать, как знают и врачи, о происходившем в другом месте. И они знают, что она еврейка, что никогда не рассказывает о своем аресте. Этот страх растревожил образы прошлого. На нее опять накатывает безразличие, делая ее невосприимчивой.

– Ты говорила с женщинами обо мне?

– Мы обсуждаем каждого, конечно за спиной. – Лена улыбается. – Тебя что-то тревожит. Если не хочешь, можешь не говорить, но мы должны быть в состоянии помочь. Как знать, что с нами будет.

– Ты очень добра, Лена, но у меня все хорошо. – Силка старается не говорить резко. – Обещаю завтра договориться с Йосей. Я тоже хочу увидеть их обеих.

К ним подходят еще несколько женщин из барака 29, и Лена взволнованно сообщает им, что Йося с Натией придут к ним в следующее воскресенье. Силка поправляет ее. Она передаст просьбу Йосе, но не знает, когда они увидятся. Йося явно не разгуливает по лагерю по воскресеньям в белые ночи то ли ради того, чтобы не подвергать опасности себя и ребенка со стороны Вадима и незнакомых людей, то ли потому, что следует своим особым правилам. Этого Силка не знает. Но пока женщинам довольно и того, что посещение Йоси и Натии в принципе возможно.

Рядом с Силкой шагает Анастасия.

– Расскажи еще о Йосе. Что в ней такого особенного?

Сквозь облака пробивается солнце, бросая тени на юное лицо Анастасии.

– Никто не говорил, что она особенная.

– Взгляни на них, смотри, как они рады просто слышать ее имя.

Силка задумывается.

– Попав сюда, мы вместе прошли через многое. Йося была самой юной из нас, и, наверное, мы немного опекали ее. Потом она забеременела. Ей было очень тяжело, и мы помогали ей справиться с этим. Вот и все. Теперь тебе понятно, почему они так хотят увидеть Йосю с ребенком. Для них ее ребенок почти как свой. Они шьют для малышки одежду. у некоторых дома остались дети, поэтому они страшно хотят подержать на руках маленькую Натию.

– Понятно, – кивает Анастасия. – Я тоже хочу познакомиться с ней.

Некоторое время они идут молча.

– Тот мужчина, который приходит к тебе иногда, – говорит Анастасия, – ты его любишь?

Силка ошарашена вопросом.

– Что?

– Ты любишь его?

– Зачем ты задаешь такой вопрос? Разве можно любить мужчину, который насилует тебя?

– У вас другое.

– В каком смысле?

– Я слышала, как этот парень разговаривал с тобой. Он влюблен в тебя. Я просто стала думать, любишь ли ты его тоже. Не похоже, чтобы ты говорила ему те же слова.

Силка придвигается к Анастасии и твердо произносит:

– Ты не будешь снова меня об этом спрашивать. Это не твое дело. Ты молодая, и тебе многое предстоит узнать о лагере и своем месте здесь. Ясно?

Анастасия поражена.

– Не надо на меня сердиться. Я ведь просто спросила.

– Я не сержусь. – Силка понимает, что ведет себя так, как вела себя раньше; прорываясь сквозь внешнее безразличие, в ней поднимается возмущение. – Хочу, чтобы ты в отношении меня не переходила границ. Я все сделаю, чтобы помочь тебе, но не вмешивайся в мои дела.

– Прости меня, ладно? Я жалею, что сказала это. Просто я подумала, если ты его тоже любишь, это было бы здорово, – говорит Анастасия.

Вопросы Анастасии смущают Силку. Она знает, что Борис относится к ней не так, как она к нему. Она всегда считала их отношения не более чем сделкой, в которой она отдает ему свое тело, утешает его. Любовь! Она любит женщин из своего барака, любит врача Елену, Раису и Любу. Она относится к ним с теплотой, сделает для них что угодно. Она пытается связать подобные эмоции с Борисом и не может. Исчезни он завтра, будет ли она скучать по нему? Нет, отвечает она себе. Если он попросит ее сделать что-то такое, что доставит ей неприятности? Ответ тот же. От чего он в состоянии ее защитить, так это от группового изнасилования. Она знает, что это такое – быть собственностью влиятельного мужчины, который обеспечивает девушке защиту. Впрочем, в этом деле выбирать ей не приходилось. Нет, она не может думать о любви.

– Эй ты, медсестра!

Силка смотрит вправо, откуда доносится голос, но она не вполне уверена, что обращаются к ней.

– Гуляешь в свое удовольствие?

Силка замирает. Она интуитивно отталкивает Анастасию, желая оградить ее от опасности, для нее самой неизбежной. Бандит, державший тогда нож у ее горла, всего метрах в двух от нее, в окружении своих дружков. Все они ухмыляются, некоторые плотоядно пялятся на девушек. Бандит достает из кармана нож, размахивая им перед Силкой.

– Я возвращаюсь в барак, – отрывисто говорит она Анастасии. – Пойди разыщи остальных, и встретимся там.

– Но…

– Иди, Анастасия, не задавай вопросов.

Анастасия медленно уходит к другим женщинам. Их барак находится под юрисдикцией Бориса и блатных, охраняющих своих женщин, поэтому Силка думает, что там они будут в безопасности.

– Что вам надо? – спрашивает она в надежде, что они переключат внимание на нее, а другие женщины смогут уйти.

– Просто увидели тебя и решили поздороваться, – ухмыляется верзила.

Силка задает им еще какие-то вопросы, но не для того, чтобы подразнить, а пытаясь отвлечь их. Она замечает стоящего чуть поодаль Вадима, наблюдающего за ней.

– Я не помешаю вашим… делам, – говорит она.

Повернувшись к ним спиной, она уходит, чувствуя, как волосы встают дыбом у нее на загривке. Как легко мог бы тот бандит вонзить нож ей в спину.

Рухнув на свою постель в бараке, Силка смотрит на соседний топчан, где спит Анастасия, девочка, совсем недавно оказавшаяся в опасности из-за Силки, девочка, спросившая Силку о любви. Совсем девчонка, всего шестнадцать. В таком возрасте Силка попала в другое место. Не потому ли Силка так огорчилась? Была ли она такой же наивной в возрасте Анастасии? Верила ли в любовь? Да, верила.

Освенцим-Биркенау, 1944 год

Силка смотрит, как мимо нее идут гуськом сотни обнаженных женщин. На земле лежит толстый слой снега, и снег продолжает сыпать с неба, кружась под ветром. Она натягивает шапку на глаза, закрывает нос и рот воротником пальто. Женщины идут мимо нее неизвестно куда, одно ясно: их ожидает смерть. Она остолбенела и не может пошевелиться. Как будто она должна стать свидетелем этого ужаса. Она сможет пережить этот ад на земле и стать тем человеком, который расскажет всякому, кто захочет услышать.

По обе стороны от женщин вышагивают эсэсовцы. Другие заключенные, отворачиваясь, спешат пройти. Постичь эту картину невозможно, сплошная мука.

Мимо Силки проходит последний конвойный, и она видит коменданта Освенцима Антона Таубе, который на ходу постукивает себя стеком по бедру. Он старший офицер над Шварцхубером. Силка узнает его. Он замечает ее. И прежде чем она успевает повернуться и убежать, он хватает ее за руку, принуждая идти рядом с ним. Силка не осмеливается говорить или вырваться. Из всех старших офицеров Таубе больше всех ненавидят и боятся, больше даже, чем Шварцхубера. Таубе уже бывал у нее в комнатушке. И дал ей понять, что придет к ней, когда ему заблагорассудится.

Они выходят из ворот Биркенау и оказываются на огороженном участке в стороне от дороги, отделяющем Освенцим от Биркенау.

Пихая и подталкивая, конвойные заставляют встать женщин в шеренгу, плечо к плечу. Несчастные замерзают, трясутся и рыдают. Силка стоит рядом с Таубе, опустив глаза в землю.

– Пойдем со мной, – говорит ей Таубе.

Они останавливаются перед первой женщиной. Концом стека Таубе приподнимает ей грудь. Когда он отпускает стек, грудь обвисает. Идущему перед ним конвойному он делает знак подвинуть женщину на шаг назад. Силка видит, что две следующие женщины, груди которых тоже обвисли, оказываются в заднем ряду. Четвертая женщина, груди которой не обвисли, остается в шеренге.

Он выбирает для женщин жизнь или смерть в зависимости от того, упругие у них груди или нет.

Силка сыта всем этим по горло. Она ковыляет рядом с Таубе, не поднимая глаз, отказываясь замечать, оставили следующую женщину в шеренге или отодвинули на шаг назад.

Отвернувшись, она извергает из себя фонтан рвоты, забрызгивая девственно-белый снег смесью утреннего кофе с хлебом.

Таубе хохочет.

Словно слепая, Силка позволяет конвойному схватить себя за руку и уволочь в барак.

* * *

– Можешь сделать перерыв, – говорит Раиса Силке на следующий день. – Положи ноги повыше и съешь что-нибудь. Осталось полно еды, у некоторых больных совсем нет аппетита.

– Можно мне ненадолго сходить в детский барак? Хочу повидать малышку Натию и оставить записку для Йоси.

Раиса задумывается.

– Только недолго.

* * *

Силка рассчитала время посещения так, чтобы избежать блатных. Войдя, она встает около двери, наблюдая, как Натия, встав на четвереньки, пытается ползти, а потом плюхается вниз, словно ее придавило большой ладонью. Силка машет рукой медсестрам, указывая на Натию. Они кивают, тем самым одобряя ее приход.

Сидя на полу в нескольких футах от малышки, Силка подманивает ее к себе. С заметным усилием девчушка балансирует на руках и коленях, а потом медленно перемещает сначала руку, потом противоположную ногу. И визжит от восторга, что получилось. Силка поощряет ее ползти дальше. Вперед движется вторая рука, девочка качается, потом вперед движется нога, раз – два – три гигантских скачка для крошки, которую затем Силка подхватывает на руки, так сильно прижимая к себе, что девочка визжит и вырывается.

– Ну, теперь ее не остановишь. Посмотри, что ты натворила! Придется бегать вдогонку еще за одной, – говорит медсестра, которую зовут Белла Арменовна, как узнала Силка.

Силка не знает, сердится Белла всерьез или просто подшучивает над ней, и пускается в извинения:

– Рано или поздно, это все равно случилось бы. Я рада, что вы увидели, как она начала ползать. Ведь она под вашим присмотром.

– Это было очень занятно, да?

– Мы не скажем об этом Йосе, и не сомневаюсь, когда она принесет малышку утром, то сообщит нам, как она впервые поползла накануне вечером.

– Это будет здорово, – говорит Силка. – Хотела спросить, не могли бы вы передать кое-что Йосе от меня?

– Если увижу ее, то, конечно, передам.

– Скажите ей, что подруги хотели бы видеть ее и малышку и не могла бы она прийти в воскресенье после того, как выключат свет?

– В это время года не важно, если выключат свет, но я понимаю, о чем ты. Где вы думаете встретиться?

Силка не хочет, чтобы Йося уходила далеко от комфорта и безопасности. Если они соберутся группой и Силка спрячется в середине, женщинам из барака ничто не будет угрожать.

– Мы встретимся между родильным отделением и детским бараком.

* * *

Анастасия отступает назад, когда женщины, с которыми она делит жилье, с криками толкаются, чтобы дотронуться до Йоси и приникшего к ней маленького ребенка. Для Натии это чересчур. Судя по всему, она напугана таким проявлением внимания со стороны незнакомых людей. Йося поворачивается к женщинам спиной и нежно качает Натию, пытаясь успокоить ее.

– Лучше всего по одному или вдвоем, – вновь с улыбкой поворачиваясь к ним, говорит Йося. – Она пока не знает вас, но я хочу, чтобы узнала. Хочу, чтобы она узнала людей, благодаря которым живет.

Вперед проталкивается Лена:

– Я первая. можно подержать ее?

Йося легко притрагивается к лицу Лены, уверенная, что Натия видит этот жест, а потом медленно передает дочь Лене. Та держит ребенка на вытянутых руках, не зная, что с ним делать. Почувствовав, что Натия, не отрывая взгляда от лица матери, расслабилась, Лена прижимает ребенка к груди. И пока Натия видит свою маму, она позволяет каждой женщине подержать и покачать себя.

Силка держится в стороне, наслаждаясь редкой очаровательной сценкой, происходящей у нее на глазах. Она не может припомнить, когда в последний раз эти женщины улыбались щербатыми ртами, смеялись и плакали одновременно. Она восхищается тем, что в таком месте, как лагерь, любой светлый момент способен отвлечь их от непрекращающегося изнурительного кошмара, от напоминания о долгих предстоящих годах. И такие моменты бесценны. Право, жаль, что Ханна не пошла с ними. Предпочитает отлеживаться на своем топчане.

Решив, что все, кроме стеснительной Анастасии, успели подержать Натию, Силка проталкивается вперед. Заметив ее, Натия немедленно протягивает к ней ручонки. Остальные женщины добродушно ворчат и жалуются. Силка подходит к Анастасии. На руках у Силки ребенок даже не вспоминает о матери.

Силка знакомит Натию с Анастасией. Малышка озадаченно смотрит на девушку, поскольку та не пытается потрогать ее, протягивает руку и хватает Анастасию за пряди отросших волос, выбившихся из-под шарфа. Обе хихикают. Анастасия отвергает предложение подержать девочку – она вполне счастлива, просто глядя на нее.

К ним подходят остальные женщины, и Йося говорит им, что они разбаловали Натию и девочка, вероятно, будет плохо спать ночью. Натию неохотно возвращают матери. Все прощаются, пообещав встретиться через неделю на том же месте.

Женщины медленно бредут к бараку, разговаривая о прошедшем вечере. Вышивальщицы обсуждают размер следующей рубашки, которую они сошьют для Натии. Все сходятся на том, что она самый красивый ребенок из тех, что они видели. Для них Натия – как луч солнца, пробивающийся сквозь темные тучи. Ни одна не вспоминает о неопределенном будущем Натии и Йоси или о суровых условиях, в которых Натия появилась на свет. Ни одна из них не хочет заводить этот разговор.

* * *

Они видятся с Йосей и Натией во второй и в третий раз. В третий раз, улучив момент, когда они с Йосей оказались в стороне от остальных, Силка спрашивает ее, не попадался ли ей на работе в административном здании мужчина по имени Александр.

– Чех? – уточняет Йося.

– Да, он работает курьером. Или, по крайней мере, работал, – отвечает Силка.

– Да, мы нечасто встречаемся с ним по работе, но иногда я вижу его. Он очень дружелюбный, – говорит Йося. – А это здесь редкость.

– Верно, – соглашается Силка. – Наверное, поэтому я его и запомнила.

Йося пристально разглядывает Силку:

– Могу попытаться заговорить с ним о тебе…

– О-о, нет… – отвечает Силка. – Просто я хотела узнать, здесь ли он еще. Давно его не видела.

Йося кивает, похоже, хочет сказать что-то еще, но отворачивается и зовет малышку Натию, которая тянется к ней.

Четвертый запланированный визит не состоялся, поскольку рано наступила осень. Резко понизилась температура, дождь и мокрый снег загнали под крышу всех, кроме самых безрассудных и тех, кому пришлось работать. Блатные перестали надоедать Силке каждый день. Возможно, решили, что она все уяснила, или терроризируют кого-то другого. Но тем не менее запасы лекарств убывают, и тот врач кажется постоянно напуганным. Силку изводит тревога. Ненастье окутывает ее тьмой и холодом.

Глава 19

Изо дня в день жизнь Силки не меняется, меняются только пациенты на больничных койках. На нее опускается мрак еще одной зимы в пятидесяти милях от Северного полярного круга.

Ей совсем не хочется вставать с постели в темноте. Часто она пропускает завтраки в столовой. Перестала участвовать в вечерних разговорах и больше не садится вместе со всеми у печки, чтобы, прихлебывая горячий чай, слушать истории и жалобы женщин, которые отправляются на работу в различные части лагеря с разными условиями в плане тепла, еды и физических нагрузок. Большинство обитательниц барака в состоянии помочь другим, так что этот груз снят с плеч Силки, ведь теперь не она одна может приносить дополнительные пайки или материалы. Однако Силка вряд ли согласна быть менее полезной, чем была.

Ее убежищем становится постель, и она лежит, повернувшись лицом к стене.

В отделении Раиса и Люба замечают эту перемену, высказываются и спрашивают, не случилось ли чего. Могут ли они чем-нибудь ей помочь? С вымученной полуулыбкой Силка отвечает, что у нее все в порядке, ничего не случилось. Она не может по-другому ответить на их вопросы. Силка не в состоянии сформулировать для себя, а тем более для других, свои чувства.

Впервые за много лет она позволила, чтобы на нее обрушилась чудовищность того, что она видела, слышала и совершила или не совершила. Того, что она теперь многого лишена и о чем не смеет даже мечтать. Это как лавина: никакими силами ее не сдержать. Она не понимает, каким образом сдерживалась раньше, но подозревает: эта лавина обрушилась, потому что она призналась Елене, что выжила в другом месте. И еще Силка не перестает думать о Йосе. С каждым проходящим днем Йося приближается к моменту, когда ее разлучат с дочерью.

Силка думала, что спасалась от этого чувства отчаяния, когда использовала свое положение для улучшения ситуации многих больных и обиженных. Теперь она знает, что это чувство все равно настигнет ее. Ее одолевает тоска. Зачем жить дальше?

– Принеси дневные препараты, – пытаясь вывести Силку из состояния меланхолии, говорит однажды Раиса.

Не отвечая, Силка бредет на аптечный склад и закрывает за собой дверь. Не в силах сориентироваться, она долго смотрит на полки, заполненные лекарствами. Потом берет бутылочку с таблетками. Название, написанное кириллицей, расплывается у нее перед глазами. Если принять их все, то ее накроет пустота. Она высыпает содержимое себе на ладонь.

Перекатывает таблетки на ладони.

Потом запихивает их обратно в бутылочку и, дрожа, просыпает несколько на пол. Силка опускается на колени и принимается подбирать их. Открывается дверь, и Силка испуганно оборачивается.

– Силка, я тебя искала, – просунув голову в дверь, говорит Елена. – Ты что-то уронила?

– Да, – не поднимая глаз, отвечает Силка. – Сейчас выйду.

Справившись с дрожью, Силка приносит лекарства Раисе, а потом находит Елену. Докторша несколько мгновений пристально разглядывает Силку, словно пытаясь разгадать, что же недавно происходило в ее голове: танец со смертью, забвение, освобождение от мучительных потерь, чувство вины и стыда, а затем шаг назад от бездны.

– Ты готова принять новый вызов? – спрашивает Елена у Силки.

– Не совсем, – отвечает Силка.

– А я думаю, готова, – медленно произносит Елена, не спуская с Силки внимательного взгляда. – По крайней мере, можешь попробовать. Если не понравится, что ж, всегда сможешь отказаться.

– Вы открываете новое отделение?

– Нет, не отделение. Нам нужна медсестра на «скорой помощи». Что скажешь?

– Я видела, кого привозит «скорая помощь». Как я смогу им помочь? Мне надо, чтобы вы, и Раиса, и Люба говорили, что делать.

– Нет, не надо. Больше не надо, Силка. Полагаю, ты можешь очень пригодиться на месте происшествия. Им нужен человек, способный быстро соображать на ходу, способный сделать все необходимое, чтобы доставить сюда пострадавшего, а потом приходит наша очередь. Не хочешь хотя бы попробовать?

Что я потеряю? – думает Силка.

– Да, согласна.

– Не забывай, Силка, я здесь. В любое время, когда захочешь поговорить.

Силка чуть покачивается на ногах. Иногда она действительно прокручивает эти слова в голове. Но сможет ли она озвучить их?

– Мне пора возвращаться на работу.

– А в конце рабочего дня? – настаивает Елена. – Если пропустишь ужин, я договорюсь, чтобы тебя накормили.

Силка боится вспоминать, боится дать волю чувствам. Но она еще не пробовала поговорить с кем-нибудь обо всем. Она ощущает проблеск надежды, как будто запускается механизм выживания. Может быть, стоит попробовать. Она чуть заметно кивает.

– Не здесь. Не хочу, чтобы кто-нибудь из наших видел, как мы разговариваем.

– Я найду для нас отдельную комнату.

Пока они разговаривали, привезли раненого. Повязки на его голой груди пропитаны кровью. Он тихо стонет. Силка научилась распознавать эти глухие мучительные звуки, издаваемые в полубессознательном состоянии больными, не способными кричать от боли. Она рада, что отвлечется от своих мыслей.

– Помощь нужна? – обращается она к мужчинам, грубо переносящим пострадавшего с носилок на койку.

– Он вряд ли долго протянет, – отзывается один из санитаров.

Силка подходит к койке, захватив карточку больного, лежащую у него в ногах. Читает краткую запись. Множественные колотые раны груди и живота, большая потеря крови. Активного лечения нет.

Чья-то рука хватает ее за фартук. Мужчина нарочно с силой тянет ее к изголовью койки. Глаза умоляют, из окровавленного рта вырываются тихие всхлипы.

– Помоги, – еле слышно шепчет он.

Силка берет его за руку и смотрит на раненого. Не сразу она узнает его. Это тот бандит, который угрожал ей в аптечном складе, а потом преследовал ее.

– Это ты, – шепчет он.

– Да, я.

– Наркотики…

Силка видит на его лице выражение раскаяния.

– Я знаю, это сделал с тобой лагерь, – говорит Силка.

Мужчина с трудом кивает и сжимает ее руку.

Силка держит руку мужчины в своих руках до того момента, когда рука бессильно повисает. Силка опускает эту руку на койку и закрывает ему глаза. Она не знает, что именно он совершил в жизни или в лагере, но теперь он не причинит никому вреда. И она решает подумать о нем и помолиться за него.

Открыв карточку, она записывает время смерти.

Потом относит карточку на стойку медсестры и спрашивает Раису о том, что случилось с этим человеком, смерть которого она только что зафиксировала.

– Он проиграл в драке. Блатные из криминальной группировки всегда хотят быть здесь хозяевами положения, и вот чем это заканчивается.

* * *

В конце смены Силка бегло оглядывает палату, но не видит Елену. Взяв ватник, она идет к выходу, стараясь не признаваться себе, что будет только рада, если разговор не состоится. Однако в приемной ее ждет Елена, которая делает знак Силке идти за ней в комнатушку, смежную с палатой.

В комнате из мебели только стол и два стула. Елена ставит стулья напротив друг друга.

Она ждет, когда Силка начнет. Силка не спеша складывает ватник и кладет его на пол рядом с собой.

Подняв голову, она смотрит Елене прямо в глаза:

– Мне было всего шестнадцать, когда я попала в то место. Но я быстро повзрослела. – (Елена молчит.) – Нам сказали, что им нужны люди для работы на них. – (Елена кивает.) – Немцы, нацисты. Несколько дней я ехала стоя в теплушке для перевозки скота, мочилась, не сходя с места. Со всех сторон меня сдавливали людские тела.

– И тебя привезли в лагерь, называемый Освенцим.

– Да, – тихо отвечает Силка. – И мою сестру тоже.

– Сколько времени вы там пробыли?

– Три года.

– Но это…

– Долгий срок для такого места, да. Три года я жила в аду – в бездне. Хотя здесь я нахожусь столько же.

– Расскажи мне о цифрах у тебя на руке.

– Это было наше предисловие к Освенциму. У меня отобрали сумочку с моими принадлежностями. Отобрали одежду. Отобрали мою юность, мою личность, а потом отобрали имя и присвоили номер.

– Как… как ты?…

– Выжила? – Силку начинает трясти. – В месте, созданном для одной цели – уничтожить нас? Не знаю, смогу ли рассказать вам. – Она обхватывает себя руками.

– Силка, ничего страшного. Ты не должна рассказывать мне, если не хочешь.

– Спасибо, Елена Георгиевна, – говорит Силка, а потом заставляет себя спросить кое-что. – Вы знаете, почему я здесь?

– Нет, не знаю. Я не знаю ни об одном, почему он или она здесь, и не имею желания спрашивать. Прости, если я кажусь тебе трусливой.

Силка откашливается:

– Я здесь, потому что спала с врагами или меня в этом обвиняли. В том, что я спала с врагом. Работала с врагом. У меня сна не было. Он – они – приходили ко мне в постель и иногда засыпали после того, как…

– Насиловали тебя?

– Это изнасилование, если девушка не сопротивляется, не говорит «нет»?

– Ты хотела, чтобы они занимались с тобой сексом?

– Нет! Нет! Конечно нет.

– Тогда изнасилование. Полагаю, эти мужчины обладали властью и могли распоряжаться тобой?

Силка смеется. Встает и начинает ходить по комнате.

– Это были старшие офицеры.

– О-о, понятно. Это происходило в Освенциме?

– Да и нет. Был еще один лагерь неподалеку от Освенцима, его часть. Назывался Биркенау.

– И… три года?

– Два с половиной. Да… И я ни разу не сказала «нет», ни разу не сопротивлялась.

– Как можно было сопротивляться мужчине? Наверняка они были больше и сильнее тебя.

– Не то слово. Один из них – я даже не доходила ему до подбородка, и там были, там были…

– Что было?

– Газовые камеры, куда отправляли всех. Люди входили туда живыми, а потом из трубы крематория вылетал пепел. Я видела их каждый день, каждый день. Меня ждало такое же будущее, если бы я не…

– Значит, ты говоришь, что два с половиной года тебя насиловали командные чины лагеря, в котором ты была заключенной, и за это тебя сослали сюда?

Силка садится на стул и, наклонившись вперед, смотрит Елене прямо в глаза:

– Я сдалась.

Елена качает головой.

Есть кое-что еще, думает Силка. Сможет ли она говорить об этом? Рассказать Елене все? Силка уже чувствует себя измотанной.

Елена берет Силку за руки:

– Впервые увидев тебя, я почувствовала в тебе какую-то силу, способность к самопознанию, которую редко встретишь у людей. А теперь, услышав то немногое о твоем пребывании там, я могу лишь сказать, что ты очень храбрая. Я ничего не могу сделать, чтобы вызволить тебя отсюда, но я могу позаботиться о тебе, оберегать тебя. Ты показала, какой ты борец. Господи, как тебе это удалось?!

– Просто я хочу жить. Мне необходимо ощущать боль, с которой я просыпаюсь каждое утро, зная, что я жива, а мои родные – нет. Эта боль – мое наказание за выживание, и мне надо чувствовать ее, жить ею.

– Силка, не знаю, что еще сказать тебе, помимо «живи». Просыпайся каждое утро и дыши. Здесь ты делаешь много важного, а если станешь работать в «скорой помощи», то поможешь сохранить жизнь многим людям. Я искренне верю, что на этой работе ты преуспеешь.

– Хорошо, я займусь этим. Я буду храброй благодаря вам. Вы самая отважная из всех нас. Я не говорила этого раньше, но так я думаю. Такая отважная! Работаете здесь, хотя и не должны.

– Не обязательно это говорить. Да, я сама выбрала это место. Я врач и всегда хотела помогать людям, а здесь – да, здесь многие люди нуждаются в моей помощи. Но мы пришли сюда поговорить не обо мне.

Силка улыбается Елене:

– Что ж, я очень ценю это, Елена Георгиевна, спасибо вам.

Силка встает, думая о том, как бы поскорее лечь в постель и повернуться лицом к стене.

Елена тоже встает, и Силка смотрит на нее, исполненная благодарности за то, что не чувствует жалости к себе.

– Тогда увидимся завтра, Силка.

– До завтра.

Выйдя во двор, Силка бросает взгляд в сторону административного здания. Сегодня он там. Александр. Стоит в снегу под светом прожектора. Подносит к губам сигарету, закрывает глаза. Поводит плечами, чтобы согреться. Она уходит, но в памяти отпечатывается его яркий образ.

Глава 20

Весь следующий день Силка рассеянная и немного нервная. Путает имена пациентов, мешкает с раздачей лекарств. Она постоянно обращает взгляд на дверь, ожидая появления человека, который объявит о том, что «скорая помощь» сейчас выезжает.

Этого не происходит, и Силка возвращается в барак разочарованной. Предполагалось, что сегодня меланхолия отступит от нее, ведь она избавилась от части бремени воспоминаний и обрела надежду сосредоточиться на чем-то новом. Она жаждет немедленного разрешения проблемы, которую даже не может сформулировать.

В довершение всего Ханна опять приперла ее к стене, говоря, что у нее иссяк запас и что Силка должна добыть ей наркотики. Так что, скорее всего, все это время Ханну снабжал тот бандит из блатных, который умер. И, несмотря на свой разговор с Еленой, оглядываясь на женщин в бараке, Силка думает, что не сможет перенести тот момент, когда на их лицах отразится ужас, жалость, страх и, возможно, даже ненависть.

* * *

На следующее утро она заставляет себя сосредоточиться, чтобы заняться текущей работой. Когда поступает вызов «скорой помощи», Силка пропускает его.

– Силка, тебя зовут! – кричит ей Раиса.

Силка смотрит на Раису, потом на дверь и видит ожидающего человека.

Схватив ватник, шапку, шарф и перчатки, Силка выходит вслед за ним в метель и вечный мрак полярной зимы.

– Поторопитесь! Пока вы напяливаете на себя всю эту одежду, люди там умирают! – нетерпеливо газуя двигателем, кричит водитель.

Мужчина, который вывел Силку на улицу, открывает заднюю дверь модифицированного грузовика и делает ей знак забираться внутрь. «Скорая» резко отъезжает, хотя еще не закрыта дверь, и Силка падает. Сидящий на переднем сиденье пассажир с улыбкой оборачивается, а Силка выпрямляется и садится на пол у борта, приготовившись к сумасшедшей езде.

– Не видел тебя раньше. Как тебя зовут?

Упираясь ладонями в пол и расставив ноги для опоры, Силка критически оглядывает парня. В добродушной улыбке обнажаются большие редкие и кривые зубы. Он жилистый и смуглый, густые брови нависают над яркими глазами.

– Я Силка. Это мой первый выезд.

– Эй, Павел, это ее имя, не фамилия, – говорит неприветливый водитель; он полнее и шире Павла. – Судя по ее виду, это, возможно, будет и ее последний. Взгляни, какая она маленькая.

– Тут ты, может быть, ошибаешься, Кирилл Григорьевич, – возражает Павел.

Мужчины гогочут. Когда они подъезжают к закрытым воротам, освещенным прожекторами лагеря, Кирилл опускает окно. Высунув голову из машины, он кричит часовому:

– Открывай грёбаные ворота, болван! Не видишь, что мы спешим?

Едва ворота открываются, как «скорая» проносится через них, а вслед летит поток ругани.

Врубая передачу, Кирилл поднимает окно и отряхивает снег с шапки.

– Простите, – громко произносит Силка, чтобы быть услышанной сквозь рев двигателя.

– Узнай, чего она хочет, – говорит Кирилл.

Павел перегибается через сиденье и смотрит на Силку.

– Павел… Да? Что вы можете сказать о том месте, куда мы едем? Что там случилось?

– Да, я Павел Сергеевич. Приедем на место, тогда и узнаем.

– Но вы наверняка знаете, больше ли там одного пострадавшего?

Кирилл опять гогочет, под грубым бушлатом сотрясаются его широкие плечи. Они заключенные, думает она. Блатные с хорошей работой, гоняющие на машине туда-сюда с перерывами на перекур.

– Что можно знать наверняка, милая, так это то, что, когда обрушивается часть шахты, пострадавших бывает больше одного.

– Значит, вы знаете, что случилось. Почему нельзя было просто сказать?

– Ну и ну! Что мы тут имеем, Павел? Медсестру с гонором. Послушай, принцесса, просто делай, что положено, когда приедем на место, а мы их перевезем.

Сидя в задней части машины «скорой помощи», Силка оглядывается по сторонам. Сбоку лежат двое носилок, по полу скользят два контейнера. Один останавливается у ноги Силки.

Силка приподнимает крышку контейнера, чтобы посмотреть, что внутри. Со звоном бьются друг о друга инструменты. Пачки бинтов, бутылки с лекарствами. Силка берет по очереди каждую, определяя, с чем ей придется работать. Подтащив к себе второй контейнер, она находит оборудование для капельницы и две бутылки солевого раствора.

Дорога вся в ухабах. Машина объезжает валуны, иногда ударяясь о глыбы снега, наваленные по обочинам и освещаемые фарами.

– Пора действовать, детка! Мы приехали.

«Скорая помощь» резко тормозит, и Силку швыряет на спинку переднего сиденья.

Она еще не успевает подняться, как задние двери распахиваются. Люди тянутся к носилкам. Ей протягивают руку и помогают спуститься. Силка замечает номера, нашитые на бушлаты мужчин.

Улучив момент, она быстро оглядывается по сторонам. Поначалу в темноте не видно ничего, кроме мокрого снега. Потом она начинает различать фигуры мужчин, бесцельно бродящих вокруг. Некоторые из них пронзительно выкрикивают команды. Силка, Павел и Кирилл пробираются к пролому в шахте, в сторону сооружения с лестницей и колесом наверху. К ним подходит охранник:

– Верхняя штольня продолжает обрушаться, и мы не знаем, насколько опасно спускаться вниз.

Колесо над ними со скрипом останавливается, когда заполненная черными от сажи людьми клеть подъемника доходит до верха. Люди высыпают оттуда.

– Внизу еще остаются раненые, – говорит один из них, держа шапку в руке.

– Нам надо пойти и забрать их! – выкрикивает Силка.

– Кто это? – спрашивает Павла надзиратель.

– Это медсестра, которую послали с нами, – отвечает Павел.

– Совсем девчонка, – оглядывая Силку с головы до ног, говорит надзиратель.

Силка закатывает глаза:

– Дайте мне пойти и посмотреть, чем можно помочь.

– Ты не слышала меня, девочка? Штольня продолжает обрушаться. Хочешь умереть?

– Нет.

Силка вздергивает подбородок и направляется к уже пустой клети подъемника, оглядываясь на мужчин.

– Если хочешь, спускайся, но я с тобой не пойду, – заявляет надзиратель.

– Я не могу спуститься одна. Ведь я не знаю, как управлять этой штукой и где сойти.

– Я пойду с тобой, – неуверенно произносит Павел.

– Я доставлю вас на нужный уровень, – говорит шахтер с шапкой в руке.

У него стучат зубы. От холода или от шока? – думает Силка.

Замотав шарфом рот и нос, Силка заходит в клеть. За ней следом идет Павел, захватив с собой контейнеры с лекарством и инструментами. Шахтер прочищает горло, затем толкает рычаг, и клеть, дернувшись, начинает медленно опускаться в пыльный сумрак. Силка держит лампу, которую принес ей Павел.

Они опускаются все ниже и ниже. Силка старается сдержать сильное сердцебиение.

Подъемник останавливается у входа в штольню. Силка откашливается, а потом открывает щеколду и отодвигает дверь клети.

– Надо немного пройти вперед, – говорит шахтер, давая понять, что останется на месте. – Придерживайтесь левой стороны.

Силка и Павел так и делают.

– Мы пришли к вам на помощь! – громко кричит она; в легкие попадает угольная пыль, и Силка кашляет. – Откликнитесь, чтобы мы поняли, где вы находитесь.

– Здесь, здесь, – в конце концов слышит она слабый испуганный голос, доносящийся откуда-то спереди.

– Сейчас приду, держитесь. Говорите.

– Я здесь. Идите сюда.

В свете лампы Силка видит машущую ей руку. Оглядевшись вокруг, она видит еще троих, лежащих неподвижно. Она спешит к человеку, который ее позвал.

– Я Силка Кляйн. – Опустившись на колени, она осторожно кладет руку ему на плечо. – Не можете встать?

– Мои ноги, я не могу ими пошевелить.

Силка осматривает мужчину. Нижние части его ног придавлены большим обломком. Она осторожно опускает его голову и проверяет пульс на шее. К ним подходит Павел и открывает контейнер.

– Как вас зовут? – спрашивает Силка у раненого мужчины.

– Михаил Александрович.

– Ваши ноги придавило валуном, но я думаю, мы можем его сдвинуть, поскольку он не такой уж большой. У вас на голове рана, я вам ее перевяжу. Михаил Александрович, я пойду взгляну на других людей. Вы знаете, сколько вас здесь было, когда началось обрушение?

– Четверо. Остальные ушли на перерыв. Мы загружали последнюю вагонетку.

– Я вижу троих, – говорит Силка, покачивая лампой.

– Я никуда не денусь, – произносит Михаил. – Осмотри других. Я звал их по имени, но ни один не откликнулся.

Силка осторожно ступает по обломкам, покрывающим дно штольни. Дойдя до первого мужчины, она щупает его пульс – пульс есть. Приподняв веко, она освещает лампой его глаз – реакция есть. Посветив на его тело, она видит, что он не придавлен, но находится без сознания.

– Павел Сергеевич, вернитесь наверх и уговорите того шахтера прийти и помочь нам. Сначала заберите этого раненого. Он без сознания, но его можно транспортировать.

– Скоро приду, – слышит она слова Павла, направляющегося к подъемнику.

Силка находит второго мужчину. Она сразу понимает, что он придавлен упавшими камнями. Пульс у него не прощупывается.

Силка подносит лампу к лицу третьего мужчины, и тот стонет.

– Меня зовут Силка Кляйн, я помогу вам. Скажите, где у вас болит? – (Человек снова стонет.) – Не волнуйтесь. Я попытаюсь найти ваши повреждения.

Она быстро обнаруживает сложный перелом руки, вывернутой неестественным образом. Его бок придавлен большим камнем. Силка осторожно надавливает на грудь мужчины, потом прощупывает живот. Он кричит от боли. С трудом она расстегивает его бушлат, чтобы посмотреть, потом вытаскивает рубашку и майку из штанов, и это вызывает у него жуткую боль. Силка видит у него под ребрами повреждение раздавливанием.

Слышится хруст шагов в штольне – это возвращаются Павел с шахтером, каждый несет носилки. Она пробирается к мужчине, лежащему без сознания.

– Кладите его на носилки и уносите отсюда, – говорит она. – И здесь еще один, которого надо вынести, но очень осторожно. Он тяжело ранен и мучается от боли. Выносите их обоих, а я займусь вторым в «скорой».

Пока Павел с шахтером занимаются ранеными, Силка возвращается к первому мужчине, с которым разговаривала и который придавлен камнями.

– Мне жаль. Один из ваших товарищей умер.

– А другие?

– Они живы, и мы выносим их отсюда. Теперь надо подумать, как сдвинуть этот камень с ваших ног. – Она стоит, беспомощно оглядываясь в сумраке.

– Не уходи, пожалуйста.

– Я никуда не ухожу. Сама я не могу его сдвинуть, он слишком тяжелый, и я не хочу катить его. Думаю, камень надо приподнять, чтобы он не наделал беды. Побудьте здесь, Михаил Александрович, я принесу обезболивающее. – Она находит контейнер с лекарствами, оставленный Павлом в штольне, и достает обезболивающее, потом возвращается к Михаилу. – Михаил Александрович, я собираюсь сделать вам обезболивающий укол. А потом, когда вернутся мужчины, мы аккуратно снимем камень с ваших ног и положим вас на носилки. У шахты ожидает «скорая помощь», и мы отвезем вас в санчасть.

Морщась от боли, Михаил поднимает руку и гладит Силку по щеке. Она ободряюще улыбается ему. Потом достает из контейнера ножницы и, разрезав бушлат и рубашку, обнажает предплечье. Она медленно вводит ему лекарство, наблюдая, как он расслабляется, когда боль немного отпускает.

Силка в ожидании сидит в сумрачном тихом туннеле, то и дело кашляя. Наконец возвращаются Павел с шахтером.

– Хорошо, – говорит она. – Крепко ухватитесь за края валуна и осторожно приподнимите. Не катите его и не уроните на раненого.

Сдерживая дыхание, она поднимает лампу выше. Чуть покачиваясь, мужчины приподнимают валун и отбрасывают в сторону. Они тяжело дышат от напряжения. Силка смотрит на ноги Михаила: сквозь кожу правой голени торчит кость.

Павел с шахтером укладывают Михаила на носилки, и все вместе спешат по длинному туннелю к подъемнику, который доставляет их на поверхность. Покойника уберут, когда будет более безопасно.

Михаила вместе с двумя другими ранеными помещают в заднюю часть машины, и для Силки там места уже нет.

Кирилл плотоядно пялится на нее:

– Тебе придется поехать спереди, вместе с нами. Залезай.

Зажатой между Кириллом и Павлом, Силке приходится то и дело отталкивать большую волосатую руку Кирилла, которой тот пытается шарить по бедру девушки. Она вздрагивает от криков раненых, раздающихся, когда машина прыгает на ухабах. Водителю, похоже, наплевать на несчастных. Силка успокаивает их, повторяя, что они уже почти приехали в санчасть, где врачи и медсестры позаботятся о них.

Для Силки этот путь кажется бесконечным.

Глава 21

Силка протягивает руку и открывает пассажирскую дверь раньше Павла. Он буквально вываливается из кабины, вслед за ним Силка. Подходят два санитара и открывают задние двери.

– Этого выносите первым, – указывает она на Михаила. – Потом вернитесь с носилками и заберите вот того. – Она указывает на мужчину, без сознания лежащего на полу.

– Дай руку! – кричит Павел Кириллу, вытаскивая из машины другие носилки.

Силка бежит за первым пострадавшим и, войдя в отделение, расстегивает и сбрасывает ватник. Появляются Елена, другой врач и несколько медсестер.

– У этого, Михаила Александровича, небольшая рана головы, обе ноги раздавлены большим камнем.

– Мне казалось, ты говорила, это был маленький камень, – сквозь стиснутые зубы шепчет Михаил.

– Я беру его, – произносит Елена.

Ей помогают две медсестры.

– Сюда, кладите его на эту койку! – кричит другой врач Павлу и Кириллу.

– Сейчас принесут еще одного. Он без сознания, но пульс четкий. Очевидно, травма головы.

– Спасибо, Силка, мы поняли, – говорит Елена.

Вносят раненого без сознания и укладывают на койку. Кирилл немедленно исчезает, а Павел подходит к Силке:

– Ты сделала большое дело. Это бестолковая и опасная работа.

– Спасибо, ты тоже. Но меня здорово разозлил Кирилл, только отвлекал от пострадавших.

– Кирилл считает, что рожден руководить.

– Скверный шофер, скверный характер.

– Лучше научись ладить с ним, или он усложнит тебе жизнь.

Вот опять, думает Силка. Но она не в силах сдержать смех. Кириллу далеко до того жуткого типа.

У Павла озадаченный вид.

– Скажем так, я видела и похуже, – отвечает Силка.

Она видит, как медики пытаются помочь троим раненым, пострадавшим во время работы, выполняемой с нарушением правил техники безопасности. Она слишком часто видела подобные травмы. Заключенные здесь нужны для выполнения нормы выработки, как заменяемая рабочая сила одноразового использования.

– Но спасибо, что предупредил, Павел. Буду держаться от него подальше.

– Силка, можешь мне здесь помочь?

Павел смотрит, как Силка подходит к Михаилу, обрабатывает и перебинтовывает рану у него на голове, а Елена продолжает осмотр нижней части его ног. Время от времени поглядывая на докторшу, Силка замечает ее озабоченность.

Елена негромко говорит медсестре:

– Найди мне операционную, нам надо сейчас же отправить его туда.

– Что происходит? Это серьезно? – задыхаясь, спрашивает Михаил и хватает Силку за руку повыше локтя.

В панике он силится поднять голову, чтобы увидеть свои ноги.

– Мне жаль, – мягко произносит Елена. – Мы не сможем спасти вашу правую ногу, но с левой ногой все не так серьезно, и мы сможем спасти ее.

– Что вы хотите сказать – спасти одну, а вторую – нет? Что это значит?

– Да, нам придется ампутировать вашу правую ногу ниже колена, поскольку она слишком сильно травмирована.

– Нет! Нет! Вы не отрежете мою ногу! Я вам не позволю.

– Если этого не сделать, вы умрете. – Елена старается говорить ровным голосом. – Нога отмерла. В ее нижней части нет кровотока. Если ее не ампутировать, она отравит вас и вы умрете. Понимаете?

– Но как я… Силка Кляйн, не позволяй им отрезать мою ногу, пожалуйста! – умоляет Михаил.

Силка берет его руку, стряхнув ее с плеча, и придвигается к нему ближе:

– Михаил, если врач говорит, что придется ампутировать ногу, значит так оно и есть. Мы поможем вам справиться с этим, поможем выздороветь. Жаль, я не смогла ничего больше сделать.

– Нога была расплющена от удара, Силка, ты ничего и не смогла бы сделать, – говорит Елена. – Я пойду подготовлюсь. А ты, Силка, подготовь пациента, увидимся в операционной.

В тот вечер Силка не идет в столовую на ужин. Страшно измотанная, она валится на постель и моментально засыпает.

* * *

Вокруг нее со смехом вальсируют мужчины и женщины в белых халатах. У некоторых в руках ампутированные конечности, которые они бросают друг другу. Между ними с протянутыми руками рассеянно бродят маленькие дети в бело-синих пижамах. Что им нужно? Еда, внимание, любовь?

Открывается дверь, в нее льется солнечный свет. Входит мужчина, его окружает радужный ореол. На нем костюм безупречной белизны, врачебный халат распахнут, на шее стетоскоп. Он простирает вперед руки. Взрослые почтительно наклоняют головы, дети с восторгом бегут к нему.

– Папа, папа! – кричат они.

Силка просыпается от ночного кошмара, но воспоминания, вызвавшие его, не менее ужасны.

Освенцим-Биркенау, 1943 год

– Папа, папа! – кричат они.

Мальчики и девочки бегут к мужчине, вышедшему из автомобиля. Он тепло улыбается, протягивая им пригоршни конфет. Для детей он любимый папа. Некоторые называют его дядей.

Силка слышала эти истории. Каждый взрослый в Освенциме-Биркенау слышал истории о том, что происходит с детьми, которые уезжают отсюда в его автомобиле.

Силка смотрит издали, изучая худощавого, безупречно одетого и причесанного мужчину. Темно-зеленый китель без единой морщинки частично прикрывает белый халат, говорящий о его звании врача. У него чисто выбритое лицо, широкая улыбка обнажает сверкающие белые зубы, глаза блестят. Фуражка офицера СС надета немного набекрень.

Ангел Смерти – вот как его называют. Дважды, перед тем как ее послали в барак 25 и она оказалась под защитой, пришлось ей пройти перед ним с другими девушками. Она украдкой бросала на него взгляды, когда он, насвистывая что-то, взмахивал рукой вправо или влево. Оба раза она избежала отбраковки.

Дети цепляются за него.

– Возьмите меня! Возьмите меня! – визжат они.

Он выбирает четырех девочек, вручает им конфеты, и они залезают в автомобиль вместе с ним. Остальные дети возвращаются к своим играм. Силка опускает голову в молчаливой молитве о четырех душах, которые скоро улетят на небо.

* * *

Сидя на постели, Силка дрожит и плачет, на ее лице отражается ужас ночного кошмара.

Все женщины в бараке смотрят на нее. Некоторые, лежа на своих топчанах, другие – стоя вокруг печки.

– С тобой все нормально? – с тревогой спрашивает Ольга.

Силка переводит взгляд с одной на другую, всматривается в лица, лишь частично видимые в лунном свете. Сделав над собой усилие, она спускает ноги с края топчана.

– Да, все в порядке, просто дурной сон.

– Все это место как дурной сон, – говорит Лена.

Женщины добры к ней. Не в первый раз они просыпаются от ее криков. Анастасия сказала Силке, что иногда та хнычет, а иногда шипит, словно сердится на кого-то.

Силка бредет к печке и тянет руки к теплу, а Лена обнимает ее за плечи. Силка мельком смотрит на Ханну, но не может понять, спит та или наблюдает за ней. Она одна знает, о чем кошмары Силки. Но скорее всего, Ханна блаженно спит, достав свое добро из кармана Силки, когда женщины вернулись со смены.

Силка вся извелась. Она скучает по Йосе и Натии. Всю зиму они не могли увидеться. Наверное, Натия очень выросла, может быть, уже делает первые шаги.

– Тебе надо почаще вспоминать счастливые времена, и пусть они тебе приснятся, – говорит Ольга. – Я так и делаю. Каждый вечер перед сном я вспоминаю свое детство, прошедшее на берегу моря в Сочи. Это была счастливая пора.

Закрывая глаза во второй раз за этот вечер, Силка решает, что постарается вспомнить счастливую пору своей жизни. И не потому, что в ее жизни недоставало счастья, как раз наоборот: до того момента, как их погрузили в теплушку, ее жизнь была безмятежно счастливой, и, возможно, по этой причине воспоминания для нее слишком мучительны. Но она попытается вновь.

Бардеёв, Чехословакия, 1941 год

– Подвинься, папа, сегодня у меня день рождения, я хочу сесть за руль.

День прохладный, но солнечный. Весенний день, полный обещаний. Силка надела шляпу и шарфик, а на макушку водрузила отцовские очки для вождения, полная решимости доехать хотя бы до конца улицы. Папа опустил мягкий верх своей гордости и радости – двухдверного «родстера» с сиденьями из коричневой кожи и гудком, слышным за мили.

– Ты не умеешь водить машину, не глупи, Силка, – отвечает отец.

– Умею. Честно, умею. Мама, скажи ему, что я умею водить машину.

– Пусть попробует, – с нежностью произносит мама.

– А теперь глупишь ты. Ты всегда портишь ребенка, – говорит отец, хотя все знают, что он души не чает в дочери, в обеих девочках.

– Я не ребенок! – протестует Силка.

– Ты мое дитя, и так будет всегда.

– Мне пятнадцать, теперь я взрослая, – хвастает Силка. – Смотрите, вот дядя Моше с фотоаппаратом. Иди сюда, дядя! Хочу, чтобы ты снял меня за рулем.

Дядя Моше поочередно целует Силку, маму и сестру в каждую щеку. Отцу пожимает руку и похлопывает его по плечу.

– Ты позволишь ей сесть за руль? – спрашивает дядя Моше.

– Тебе когда-нибудь удавалось переупрямить ее? Никому не удавалось. Силка хочет править миром, и, возможно, так и будет. Установи фотоаппарат.

Встав на цыпочки, Силка обвивает шею отца руками:

– Спасибо, папочка! Теперь залезайте все в машину.

Пока дядя Моше устанавливает фотоаппарат на штатив, Силка рассаживает родных в автомобиле так, как ей хочется. Отцу разрешено сидеть на переднем сиденье рядом с ней, мать и сестра садятся сзади. Уверенно положив обе руки на руль, Силка позирует.

Щелчок, вспышка – и фотоаппарат запечатлевает этот момент.

– Где ключ зажигания? Сейчас я вас прокачу.

– Давай заключим сделку, – говорит отец Силке. – Обещаю давать тебе уроки вождения, но не сегодня. Сегодня у тебя день рождения, и мы прекрасно его проведем, а потом у нас будет праздничный обед. А пока поменяемся местами.

Силка нехотя признает поражение – одно из немногих в своей короткой жизни – и, надув губы, пересаживается на пассажирское место.

Они едут по родному городу Бардеёв, и ее шарф полощется на ветру…

В Воркуте Силка в конце концов засыпает.

Глава 22

– Он справился.

Эти слова встречают Силку на входе в отделение.

– Михаил Александрович? Где он?

– Койка один. Мы подумали, тебе захочется, чтобы он лежал как можно ближе к сестринскому посту. Ты сможешь вести свои записи и наблюдать за ним.

– Пойду поздороваюсь.

Михаил спит. Силка несколько секунд смотрит на него, скользя взглядом по койке к нижней ее части, где, как она знает, у него под одеялом только одна нога. Она присутствовала при ампутации его правой ноги. Сейчас она дотрагивается до его лба с повязкой из свежего бинта. Автоматически Силка берет его карточку, чтобы узнать, как у него прошла ночь. Ничего тревожного.

Силка возвращается к сестринской стойке, где Раиса рассказывает о других пациентах, после чего медсестры распределяют между собой обязанности: мытье, перевязки, назначение лекарств. В отделении появились две новые женщины, которые ночью подрались, нанеся друг другу опасные травмы. Раиса и Силка согласились позаботиться о каждой по отдельности, чтобы не попасть под горячую руку.

Силка только начала заниматься пациентом, как услышала громко произнесенные слова:

– Выезд «скорой».

– Иди! Я займусь твоим пациентом, – говорит Люба.

Во дворе ждет машина «скорой».

– Хочешь ехать впереди? – спрашивает Павел.

– Да, – отвечает Силка, берясь за дверь машины. – После тебя. Пусть сегодня Кирилл Григорьевич поиграет с твоей ногой.

Павел неохотно забирается в машину, пододвинувшись к Кириллу.

– Какого черта ты делаешь?! – возмущается Кирилл.

Потом Силка тоже залезает в кабину и захлопывает дверь:

– Поехали!

«Скорая» отъезжает под скрежет коробки передач.

– Если уж нам предстоит вместе работать, может, попытаемся поладить? – перегнувшись через Павла и глядя на Кирилла, говорит Силка.

Он молча переключает передачу.

– Известно, куда мы сегодня едем? – интересуется Силка.

– Рухнул кран, и крановщику не выбраться, – отвечает Павел.

– Только один пострадавший?

– Думаю, да, но наверняка не знаю. Иногда мы приезжали на похожее происшествие, и оказывалось, что эта чертова хреновина рухнула и придавила еще десяток других людей, – отвечает Павел.

– Кто его спасает?

– Это зависит от обстоятельств, – бросает Кирилл.

– От каких?

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты задаешь слишком много вопросов, черт побери?!

– Многие люди, пожалуй, почти каждый.

Грузовик подпрыгивает на камне, и Силка морщится от боли, ударившись плечом о дверь машины.

– Значит, заткнуться ты не собираешься?

– Не собираюсь, Кирилл Григорьевич, так что вам лучше к этому привыкнуть. Можете ответить на мой вопрос? Или пусть Павел ответит?

– Ну… – начинает объяснять Павел.

– Молчи уж, я сам отвечу Силке Кляйн, которая все хочет знать. Это зависит от того, насколько опасно спасение. Если оно связано с риском, то надзиратели заставляют заключенных сделать это. Если нет, то охранники сами захотят быть героями.

– Спасибо, – говорит Силка. – Значит, как только приедем на место, узнаем, насколько это опасно. Я знаю, вы не любите разговаривать со мной, Кирилл Григорьевич, но, если я буду знать хоть что-то, это поможет.

– Угу, но, даже если ты все знаешь, все равно придется ехать.

– Я не говорила, что все знаю, – фыркает Силка. – Просто хочу понять, с чем буду иметь дело.

На месте аварии становится понятно, что они ничего не могут поделать. Время от времени появляются старшие охранники и надзиратели, покрикивая на заключенных, пытающихся разобрать груду металла, бывшую когда-то стрелой крана, а теперь завалившую кабину крановщика. В этой спасательной операции славы не добьешься.

В течение следующих двух часов Силка, Павел и Кирилл стоят на морозе, притопывая ногами, похлопывая руками, то и дело возвращаясь в машину, чтобы спрятаться от ветра. Несколько раз Силка забирается на искореженный металлический остов рухнувшего крана и, изогнувшись, наполовину пролезает в кабину, пытаясь определить, жив ли крановщик. Каждый раз она замечает, что у него слабеет пульс, кровь из раны на голове уже не хлещет, а бинт, которым она обмотала ему голову, пропитан кровью.

После последней вылазки Силка садится в машину, сказав Кириллу, что можно возвращаться в больницу. На обратном пути Силка замечает первые цветы, пробивающиеся сквозь снег из земли. Их треплет ветер, но все же стебельки, выросшие из промерзшей земли, распрямляются. Силка отбыла почти треть своего срока. Невыносимо думать о том, сколько еще осталось. Вместо этого, глядя на цветы, она мечтает о свете и тепле, которые скоро вернутся, а с ними придет время вновь увидеться с Йосей и Натией.

* * *

Когда Силка возвращается в отделение, ей говорят, что Михаил проснулся и спрашивает о ней.

– Как вы себя чувствуете? – Она ободряюще ему улыбается.

– Ее нет, моей ноги? Но я ее по-прежнему чувствую. Болит.

– Я дам вам обезболивающее, но… Да, Михаил Александрович, врачу пришлось ампутировать вашу правую ногу, но ей удалось починить левую ногу, и со временем вы поправитесь.

– И я смогу ходить, но как? Как, Силка Кляйн? Как я смогу жить с одной ногой?

– Мне сказали, вам могут сделать хороший протез голени, и вы научитесь ходить.

– Правда? Вы верите, что кто-то собирается тратить деньги на протез для заключенного? – Он сердится и говорит на повышенных тонах.

– Я не хочу вам лгать, Михаил Александрович. Не знаю, дадут вам другую работу или отправят домой, но на шахте работать вы не сможете.

– По-вашему, это должно меня обрадовать? То, что теперь меня могут отправить в Москву, где у меня нет ни дома, ни семьи – одноногого инвалида, чтобы побираться на улицах?

– Не знаю, Михаил Александрович. Сейчас я дам вам болеутоляющее, – повторяет Силка.

Она отворачивается, не желая, чтобы Михаил заметил, как их разговор расстроил ее. Елена, наблюдавшая за ней, идет за ней на аптечный склад и закрывает за собой дверь:

– Силка, у тебя все хорошо?

– Да, все в порядке.

– Нет, неправда, – мягко произносит Елена. – Но это нормально. Ты же знаешь, как здесь вещи могут меняться в плохую сторону, ты сталкивалась с этим и раньше.

– Да, но…

– Я неправильно сделала, что назначила тебя в «скорую»?

Силка отрывает взгляд от бутылочки с лекарством, которую держит в руке, и поднимает лицо к Елене:

– Нет, нет, вовсе нет. Дело не в этом.

– Тогда в чем же?

– Вы знаете, сколько я должна здесь оставаться?

– Мне не сообщают подобную информацию.

– Пятнадцать лет. Пятнадцать лет. Это невероятно долго. А потом, после этого… Я даже не помню, какой бывает жизнь за пределами этого лагеря.

– Даже не знаю, что сказать.

– Скажите мне, что я уеду отсюда, – умоляюще просит она Елену. – Что у меня появится шанс жить жизнью других молодых женщин. – Что у меня будут подруги, не исчезающие из моей жизни. Что я смогу встретить свою любовь. Что у меня может родиться свой ребенок. – Вы можете мне это обещать?

– Что я могу обещать, – спокойно произносит Елена, – так это то, что сделаю все возможное, чтобы это сбылось.

Силка с благодарностью кивает и продолжает искать на полке другую бутылочку с лекарством.

– Обещай, что поговоришь со мной, если тебе станет еще хуже, чем сейчас, – просит Елена.

– Знаете, мой отец часто повторял, что я самый сильный человек из тех, кого он знал, – все так же не глядя на докторшу, говорит Силка.

– Это ко многому обязывает.

– Да, верно. Но мне всегда хотелось оправдать ожидания отца, не разочаровать его, оставаться сильной, несмотря ни на что. Я даже не знаю, жив ли он еще. – Она пожимает плечами. – Маловероятно.

– И проклятие, и благословение от отца. Когда мой отец умер, я была совсем маленькой. Многое бы я отдала, чтобы у меня были воспоминания, как у тебя.

– Мне жаль.

– Тебя ждет пациент. Пойдем, я взгляну на него, пока ты даешь ему лекарство.

– Что теперь с ним станет, когда у него только одна нога?

– Мы стабилизируем его, потом перевезем в больницу более крупного города, где он пройдет реабилитацию, и, возможно, ему поставят протез.

– А потом?

– По мнению государства, он по-прежнему контрреволюционер, Силка, – опустив взгляд, говорит Елена. – Вряд ли я смогу чем-то помочь.

Силка берет лекарство, снова пытаясь заглушить тревогу, грусть и боль.

Глава 23

Возвращаются белые ночи.

Воскресными вечерами женщины снова наслаждаются прогулками по лагерю, стараясь хотя бы на пару часов вкусить немного свободы. Они знают, куда идти, где более безопасно и где можно избежать встречи с компаниями бродящих по лагерю мужчин, норовящих пристать.

Появление Йоси и Натии подчас делает эти вечера невероятно счастливыми, потому что Натия с радостью демонстрирует, что научилась ходить. Женщин развлекают попытки девочки говорить. Они играют с ее пышными волосами, спорят о том, кого она любит больше.

Теперь в самые теплые вечера женщины ведут Йосю с Натией в барак, а потом провожают обратно. Им хочется дольше побыть вместе вдали от докучливых глаз и дать Натии побегать. Они по очереди укладывают малышку в свои постели, обнимая ее как родную дочь. Они целуют девочку, играют с ее крошечными ручками и учат произносить свои имена.

Йося разрешает Натии общаться, кивая и улыбаясь ей, если девочка ждет одобрения. Йося сидит с Силкой на ее постели, и Силка обнимает Йосю, прижимается лицом к ее волосам, а Йося сжимает руку Силки. Они не говорят вслух о своих страхах, о том, что надвигается, как они знают.

* * *

В это лето свет меркнет быстро. Некоторые женщины перестают выходить на прогулку. Одним теплым вечером – возможно, это последний вздох лета – женщины приводят в барак Йосю с Натией, уютно устроившейся у нее на руках. Анастасия, привязавшаяся к малышке, протягивает к ней руки.

– Настя, побудешь с ней немного? – спрашивает Йося, ласково называя девушку уменьшительным именем. – Мне надо поговорить с Силкой.

Силка берет ватник и идет вслед за Йосей на улицу.

Они не уходят далеко, так как вокруг бродит порядочно народа, к тому же поднимается ветер. Зайдя за барак, они прижимаются к стене.

– Силка, что мне делать?

Наконец-то они заговорили об этом, думает Силка. Был еще один краткий разговор прошлым летом. Тогда Йося сообщила, что одна мать, у которой несколько детей, сказала ей, что детей после двух лет отправляют в приюты, и что та женщина была совершенно раздавлена. Застывшее лицо, не смотрит на ребенка.

Силка отводит взгляд. У нее нет ответа.

– Помоги мне, пожалуйста, Силка. Я не могу позволить, чтобы они забрали ее. Она мое дитя.

Силка обвивает руками Йосю, и та плачет у нее на плече.

– Я не могу ничего обещать, но попробую. Поговорю с Еленой Георгиевной. Сделаю все, что в моих силах, обещаю.

– Спасибо. Я знаю, ты можешь помочь, ты всегда помогаешь. – Йося высвобождается из объятий и глядит на Силку таким открытым, проникновенным взглядом, что той делается не по себе; Йося по-прежнему выглядит юной, совсем девочка. – Пожалуйста, не дай им забрать мою малышку.

Силка опять притягивает ее к себе, долго не выпускает из объятий. Пожалуйста, не дай им забрать тебя.

– Пойдем, – говорит она. – Тебе надо отнести Натию в детский барак. Ветер усилился, и ты же не хочешь, чтобы она заболела.

* * *

На следующий день Силка обращается за помощью к Елене. Та полна сочувствия, но считает, что не в ее власти воздействовать на начальство. Обе женщины знают, что едва ли смогут помочь Йосе и Натии остаться вместе, после того как девочке исполнится два и Йосе придется вернуться в барак без дочери.

Йося умрет, думает Силка. Она не переживет этого удара. Силке надо найти какой-то выход.

– «Скорая» выезжает.

– Иду.

Передав карточку больного Любе и схватив ватник, Силка выбегает из отделения.

Павел стоит у пассажирской двери, прикусив крупными передними зубами нижнюю губу. Увидев, что Силка бежит к ним, он залезает в кабину. Ничего не изменилось после их второго выезда, так что Павел должен сидеть посередине.

– Сегодня у нас что-то другое, Силка, – начинает Кирилл.

– Ух ты, Кирилл заговорил первым, – смеется Силка.

– Нет, правда, – говорит Павел, – этот случай серьезный.

– Разве все они не серьезные? С каких пор мы решаем, что один несчастный случай серьезнее другого, пока еще не приехали на место?

– Это не просто несчастный случай, – произносит Павел. – Мы едем домой к коменданту лагеря Алексею Демьяновичу. Один из его детей заболел, и мы должны отвезти его в больницу.

– Ребенок? Мальчик? Известно, сколько ему лет?

– Не знаю, мальчик ли это, но точно один из детей коменданта.

Впервые после приезда в Воркуту Силка едет по улице за пределами лагеря и шахты. По дороге, построенной заключенными. Она смотрит на дома, где живут семьи. По улице спешат женщины с маленькими детьми, увешанные сумками. Иногда попадаются автомобили. Она видела машину всего несколько раз, когда в лагерь приезжало высокое начальство.

Им машет охранник, делая знак остановиться.

Они выходят из машины. Силка бежит впереди с охранником, а Павел с Кириллом достают контейнеры из кузова. Открывается входная дверь, и охранник ведет Силку по дому в спальню, где на кровати мечется и кричит девочка. На краю кровати сидит ее мать, пытаясь положить на лоб девочки мокрое полотенце и разговаривая с ней тихим, успокаивающим голосом. Силка узнает женщину.

– Извините, можно я осмотрю ее? – Силка снимает ватник и бросает его на пол.

Жена коменданта Мария встает и поворачивается к Силке:

– Здравствуйте, вы?…

– Силка Кляйн. Еще раз здравствуйте. что на этот раз случилось с Катей?

– Силка Кляйн, да. Прошу вас, помогите! Ей так больно!

Силка подходит к кровати и наклоняется, пытаясь осмотреть девочку, которая продолжает метаться.

– Расскажите, в чем дело, – обращается она к матери.

– Вечером накануне она отказалась от ужина и пожаловалась на боль в животе. Мой муж дал ей что-то успокоительное…

– Вы знаете, что он ей дал?

– Нет, не знаю. Она не пришла к завтраку. Я пошла к ней, и она сказала, что у нее опять болит живот и она хочет спать. Я ушла, но вскоре вернулась и застала ее в таком состоянии. Она не хочет ничего говорить. Скажите, что с ней случилось? Вы должны ей помочь!

Мария выразительно жестикулирует, и на ее руке звенит браслет.

– Позвольте мне осмотреть ее. – Силка пытается удержать Катины беспокойные руки. – Катя, это Силка, я пришла тебе помочь, – ласково произносит она. – Постарайся лежать спокойно и покажи мне, где у тебя болит. Хорошая девочка. Я хочу осмотреть твой животик. – Силка оглядывается на дверь, около которой стоят и смотрят на них охранник, Павел и Кирилл. – Вы все, выйдите и закройте дверь. Когда понадобитесь, я вас позову. – Она поворачивается к Кате, слыша, как закрывается дверь. – Так-то лучше, дай я осмотрю твой живот. Все хорошо, Катя, ты храбрая девочка. Я знаю это, мы и раньше встречались, когда ты упала с крыши и сломала руку.

Катя немного успокаивается, позволив Силке приподнять ночную рубашку и осмотреть живот. Силка замечает, что живот вздутый.

– Катя, я хочу осторожно прощупать твой животик. Скажи, когда я дотронусь до самого больного места.

Начиная с подреберья, Силка медленно продвигается вниз, перемещая пальцы на несколько сантиметров зараз. При прощупывании нижней части живота Катя вскрикивает.

– Что это, что с ней происходит? – беспокоится Мария.

Комнату окутывает насыщенный аромат ее духов, отчего у Силки щекочет в носу.

– Простите, я не совсем уверена. Надо отвезти ее на «скорой» в санчасть, врачи поставят диагноз и назначат лечение. Я сделаю ей обезболивающий укол, а потом мы отнесем ее в «скорую».

Силка чувствует, как ее колени утопают в мягком ворсистом ковре. Как хорошо было бы полежать здесь, в этой кровати, обложенной подушками! И чтобы о ней заботилась любящая мать.

– Я послала человека сообщить мужу. Он скоро приедет. Может быть, стоит подождать и отвезти Катю на его машине.

– Чем скорее мы доставим девочку в санчасть, тем лучше, если вы не против. Я поеду с Катей в задней части машины и позабочусь о ней.

– Хорошо. Я доверяла вам раньше, доверюсь и сейчас. И мне хотелось бы, чтобы Катей снова занялась Елена Георгиевна.

– Павел! – зовет Силка.

Дверь открывается. На пороге стоят Павел и Кирилл.

– Принесите мне лекарства.

Кирилл быстро уходит, возвращается с аптечкой, которую ставит на пол, и снимает с нее крышку.

Силка проворно находит нужное лекарство, наполняет шприц и осторожно делает Кате укол, потом держит девочку за руку, пока та не успокаивается.

– Скорее принесите носилки и заберите контейнеры.

Мужчины возвращаются с носилками, которые кладут на кровать, и Силка с Марией приподнимают Катю и осторожно опускают на них, а потом укутывают ее одеялами.

– Поехали, – говорит Силка Павлу и Кириллу, затем, повернувшись к Марии, спрашивает: – Хотите поехать с нами на «скорой» или охранник привезет вас на машине?

– Хочу поехать с вами.

– Вам надо сесть спереди. Мы с Катей будем сзади.

Охранник подает Марии пальто. По пути из комнаты Силка хватает свой ватник, и женщины идут к «скорой» вслед за Павлом и Кириллом.

Силка первой забирается в кузов и помогает Павлу подвинуть к ней носилки. Кирилл заводит машину, закрывает задние дверцы. Павел запрыгивает на переднее сиденье, охранник держит дверь для Марии, помогая ей сесть рядом с Павлом.

Они едут в санчасть в молчании, машину заполняет аромат духов Марии.

Елене сообщили о том, что сейчас привезут дочь коменданта. Она ждет их.

Быстро осмотрев больную, Елена говорит Марии, что Катю немедленно надо отправлять в операционную. Врач считает, что у Кати аппендицит, но узнает наверняка, когда прооперирует ее. Если все пойдет хорошо, Катя встанет на ноги через две недели.

– Можно мне пойти с вами? – спрашивает Мария.

– Нет, пожалуй, нет, Мария Даниловна. Я оставлю здесь с вами Силку, она расскажет вам, что мы делаем.

– Нет, я подожду здесь мужа, а ей лучше быть рядом с врачом.

– Пойдем, Силка, мыть руки. – Затем Елена обращается к стоящим поблизости санитарам: – Отвезите больную в операционную, пожалуйста. Встретимся там.

Елена отходит, а Силка быстро говорит Марии:

– С ней все будет хорошо. Постараемся, чтобы вы с дочкой поскорее были вместе.

Выходя из помещения, Силка слышит рокочущий голос коменданта. Воспользовавшись моментом, она видит, как он обнимает жену, которая хриплым от волнения голосом рассказывает ему о случившемся. Мужчина, женщина, ребенок и счастье заботиться друг о друге.

* * *

Елена говорит Силке, что та может привести Марию с комендантом к Кате, которая еще не вышла из наркоза и которой удалили аппендикс. Силка стоит в углу палаты, пока Елена рассказывает о ходе операции, периоде восстановления и предлагает остаться с девочкой на ночь.

Мария благодарит ее, но просит, чтобы Силке разрешили остаться на ночь вместе с ней, Марией. Она не уйдет. Комендант хочет, чтобы дочь отвезли домой, но потом соглашается оставить дочь на ночь в операционной, где нет заключенных. Для Силки и Марии в операционную приносят стулья. Сегодня операций больше не будет.

Глава 24

Катя просыпается несколько раз за ночь. Силка наблюдает за ней и назначает повторные инъекции болеутоляющего. Мария успокаивает дочь, обещая, что она скоро будет дома.

После очередного укола Силка садится на стул, чувствуя, что Мария пристально смотрит на нее.

– Все в порядке? – спрашивает она жену коменданта, который держит ее в заключении.

– Не знаю, как благодарить тебя за доброту и заботу. Не могу спокойно смотреть на вас с Катей. Не знаю, почему ты здесь, не хочу этого знать, но позволь мне переговорить с мужем, попросить его помочь тебе.

Силка в смущении прячет глаза:

– Вы это серьезно?

– Да, мы многим тебе обязаны. Если бы это зависело от меня, ты и дня бы здесь больше не пробыла. Алексей Демьянович по-особому относится к Кате. Никому не говори, особенно нашим сыновьям, но у него и в самом деле есть любимица, и это девочка, лежащая здесь на койке.

Силка встает и подходит к Кате, смотрит на нее: светловолосая, хорошенькая, скоро она из ребенка превратится в девушку. Силка убирает с ее лица непокорную прядь волос.

– У меня никогда не было детей, – произносит Силка, чувствуя себя уверенно в теплой тихой комнате. – Но я сама дочь. Я знаю, что такое любовь матери и отца.

– Однажды и у тебя будут дети, ты так молода.

– Может быть.

Не стоит говорить Марии, этой благополучной женщине, окруженной любовью, что Силка не считает это возможным для себя. Будь это возможно, оно уже случилось бы. Что-то в ее организме разладилось.

– Позволь мне помочь тебе освободиться отсюда, и это может произойти быстро. Для моего мужа это всего лишь временный пост. Вскоре нас могут вернуть в Москву. Возможно, это единственный шанс, когда я смогу тебе помочь.

Силка снова садится, немного поворачивая стул, чтобы быть лицом к Марии.

– Можно мне воспользоваться вашим предложением, чтобы помочь кому-то другому?

– Зачем тебе это? – спрашивает явно озадаченная Мария.

– Потому что здесь, в лагере, есть одна мать, и она очень мне дорога. Ее маленькой девочке Натии через несколько недель исполнится два года. Как только ей исполнится два, девочку заберут в приют, и Йося никогда больше не увидит дочку. Если вы сможете что-нибудь сделать, чтобы не дать этому случиться, я буду вам бесконечно благодарна. Очень, очень благодарна.

Обуреваемая чувствами, Мария отводит взгляд. Посмотрев на дочь, она прижимает ладонь к ее животу. Наверняка она знает о том, что происходит в лагере, думает Силка. Может быть, она просто никогда не разрешала себе думать, каково там заключенным-женщинам, как они страдают.

Мария кивает, потом берет Силку за руки:

– Назови ее имя. Если у меня получится помочь, Натию не разлучат с матерью.

– Йосефина Котецка, – отвечает Силка.

Дверь в операционную открывается, и входит Алексей Демьянович в сопровождении охранников. Он смотрит на женщин. Силка вскакивает на ноги.

– Спасибо, что заботитесь о моей дочери и жене.

От тяжелого стука сапог по деревянному полу Катя просыпается. Увидев отца, она зовет его:

– Папа, папа!

Подмигнув жене, Алексей садится на Катину койку, утешает ее.

Появляется Елена и осматривает Катю.

Все в комнате улыбаются. Силка оказывается в центре счастливого семейного события, не зная, как реагировать. Пока Катю усаживают в кресло-каталку, чтобы отвезти домой в отцовской машине, Мария надолго привлекает к себе Силку, шепча, что позаботится о Натии и ее маме.

Когда все уходят, Силка закрывает за ними дверь и садится на койку.

– Материнская любовь, – шепчет она.

Глава 25

Елена встречает Силку у входной двери:

– Пойдем со мной. – (Силка идет за ней.) – Не снимай ватник.

– Куда мы идем?

– Просто идем со мной.

Елена быстро идет от санчасти к расположенному рядом административному зданию – трехэтажной кирпичной постройке, стоящей по соседству с двумя такими же другими. Они огибают здание и подходят к неприметному заднему входу. Стоящий снаружи охранник, ничего не спрашивая, открывает перед ними дверь. Они входят в небольшую приемную. Силка оглядывается по сторонам, желая убедиться, что ей ничего не угрожает. Она даже подходит ближе к Елене, которой привыкла во всем доверять. А потом она замечает его. Из-за стола поднимается Александр. Она уже давно не видела его вблизи. Он худощавый, как все заключенные, но собранный и спокойный. Волосы причесаны, кожа чистая, карие глаза смотрят тепло и открыто.

– Подожди здесь минутку, – говорит Елена Силке и кивает Александру, а потом уходит по коридору и скрывается за какой-то дверью.

– Все будет хорошо, Силка, – тихо произносит Александр, явно заметив ее растерянность и показывая, что помнит ее.

Он улыбается, в уголках его глаз собираются морщинки. Сердце Силки сильно бьется.

Йося несколько раз упоминала о нем, и Силка с благодарностью узнает, что с ним все в порядке. Йося также рассказывает ей, что он пишет стихи на обрывках бумаги, а потом рвет их на мелкие кусочки.

Силка подходит к столу, и ей удается заговорить.

– Надеюсь, Александр, – откликается она.

Опустив глаза, она действительно замечает на обрывке бумаги какие-то строчки, написанные порывистой рукой. Потом, помимо своей воли, переводит взгляд на его губы:

– Я…

Силка слышит, как хлопает дверь, и поднимает глаза. Йося! К ней бежит подруга, она в смятении.

– Силка, что происходит?

Вслед за Йосей в приемную входит Елена.

– Не знаю, – отвечает Силка, у которой по-прежнему сильно колотится сердце. – Елена Георгиевна, что случилось?

– Не знаю. Просто подождите минутку. Меня попросили привести вас сюда.

В комнату входит Мария Даниловна с Натией на руках.

Йося вскрикивает, подбегает к дочери и пытается забрать ее из рук хорошо одетой незнакомки. Мария передает ей Натию. Маленькая девочка явно счастлива и спокойна.

– Такая красивая малышка, Йосефина, – говорит Мария. – Пойдем.

Выйдя в коридор, она зовет их с собой. Силка бросает взгляд на Александра, который кивает ей, а потом садится за стол. Они входят в комнату с унылыми серыми стенами. Мария закрывает дверь и поворачивается к Силке:

– Я выполнила свое обещание.

– Что происходит? – в ужасе спрашивает Йося, прижимая к себе Натию.

Силка гладит по лицу Натию, потом Йосю:

– Йося, это Мария Даниловна, жена коменданта Алексея Демьяновича. Тебе нечего бояться. Она тебе поможет.

– Как поможет?

– Йосефина, я предложила помощь Силке Кляйн, после того как она спасла жизнь моей дочери – и не один раз, а дважды…

– Ну, дело не только во мне…

– Силка, я рассказываю, как это было! Она дважды спасла жизнь моей дочери. Я спросила у нее, чем я могу ей помочь в благодарность за ее участие. Она ничего не просила для себя, а рассказала о тебе и спросила, могу ли я помочь тебе и твоей дочке.

– Не понимаю, вы предложили помощь ей, а вместо этого помогаете мне?

– Да, на улице ждет машина. Вас с Натией отвезут на железнодорожную станцию, и вы поедете на поезде в Москву. В Москве вас встретит моя подруга Степанида Фабиановна и отвезет к себе домой. Надеюсь, ты воспользуешься возможностью пожить у нее и заработаешь небольшое денежное содержание, выполняя дела по хозяйству и помогая ей.

В порыве чувств рыдающая Йося с Натией на руках опускается на пол. Силка наклоняется к ней, обнимая их обеих. Глядя на них, Елена и Мария смахивают с глаз слезы. Натия вырывается из объятий мамы и обвивает ручонками шею Силки. Силка подхватывает малышку на руки, прижимает ее к себе. Она вновь и вновь покрывает ее лицо поцелуями, но в конце концов малышка отталкивает ее, вызывая у Силки и Йоси смех сквозь слезы. Медленно они поднимаются на ноги.

– Мама! – пищит Натия, и Йося берет ее на руки.

Мария тепло улыбается, вытирая слезы:

– Оставлю вас, чтобы вы смогли нормально попрощаться. Передавай большой привет Степаниде Фабиановне. Скажи ей, что я скоро напишу.

Мария Даниловна открывает дверь, а Силка, сама себе удивляясь, догоняет ее и обвивает руками, но, спохватившись, тут же отступает назад:

– Как мне вас благодарить?

– Ты уже поблагодарила. Береги себя, Силка. Время от времени я буду справляться о тебе. – Кивнув им на прощание, она уходит.

Дверь снова открывается. Это охранник.

– Пора ехать. Машина подождет, но поезд ждать не будет. – Он держит небольшую сумку. – Жена коменданта попросила меня передать вам это. Одежда для девочки. Положу в машину.

Они возвращаются в приемную. Йося быстро подбегает к Александру:

– Прощайте, Александр!

– Удачи тебе, Йося, – говорит он, пожимая ей руки и дотрагиваясь до ребенка.

Пока Йося подходит к остальным, Александр и Силка обмениваются взглядами. Силка отворачивается, обнимает Йосю и Натию, и они вместе выходят на улицу.

Дойдя до машины, Йося смотрит то на Елену, то на Силку:

– Я не хочу уезжать. Не хочу расставаться с вами.

Силка смеется. Давно она не слышала таких прекрасных и абсурдных слов. Продолжая улыбаться, она пытается сдержать слезы:

– Залезай в машину. Езжай. Разыщи своих братьев. Пусть у тебя будет счастливая жизнь. За меня, за всех нас. И постарайся, чтобы у малышки тоже была счастливая жизнь. Я всегда буду о тебе думать, и это будут только хорошие мысли.

Одно последнее объятие, Натия стиснута между ними.

Дверь машины захлопывается. Не в силах пошевелиться, Елена и Силка смотрят, как машина отъезжает.

– Из всего того, что я здесь видела, я запомню именно этот момент, за него я буду цепляться, когда меня вот-вот готов будет накрыть мрак этого места. Не знаю, как коменданту и его жене все удалось. Наверняка кто-то наверху обязан ему какой-то услугой. А теперь за работу! Другие души нуждаются в спасении, – шепчет Елена.

На миг сквозь плотные облака пробивается солнце. Силка чувствует ужасную слабость.

– Шалом алейхем, – чуть слышно шепчет она Йосе. Мир вам.

* * *

В тот вечер Силка рассказывает женщинам об отъезде Йоси и Натии, не придавая особого значения своей роли в их освобождении. Льются слезы. Вновь оживают воспоминания. Счастье с грустью пополам.

Как часто бывает в последнее время, они заводят разговор о своей жизни до Воркуты.

Причины, по которой каждая оказалась здесь, столь же различны, как и сами личности. Лену обвиняли не только в принадлежности к польской Армии крайовой, но и в шпионской деятельности. Вдруг она заговаривает с ними по-английски, и женщины смотрят на нее с благоговением.

– Разумеется, я это знала, – хвастливо заявляет Ханна.

Пять лет они живут вместе с человеком, говорящим по-английски. Некоторые просят ее немного поучить их. Тайный акт неповиновения.

Других женщин из Польши также обвиняли в том или ином содействии врагу. Ни одна не упоминает проституцию. Ольга вновь рассказывает историю о том, как якобы нарушила закон, изготавливая одежду для жены состоятельного генерала. Когда ее муж вступил в конфликт со Сталиным и был расстрелян, Ольгу арестовали и сослали на каторгу.

Маргарита начинает рыдать:

– Я каждый день понемногу умираю, не зная, что случилось с моим мужем.

– Его арестовали вместе с тобой, да? – спрашивает Ольга, словно пытаясь разгадать загадку.

– Нас арестовали вместе, но отправили в разные тюрьмы. С тех пор я его не видела. Не знаю, жив ли он, но сердце подсказывает мне, что умер.

– Что он совершил? – спрашивает Анастасия, которая еще не слышала этой истории.

– Он влюбился в меня.

– И все? Нет, должно быть что-то еще.

– Он из Праги, чех. Я называю его своим мужем, но в этом-то и проблема. Мы попытались пожениться. Я сама из Москвы, и нам не разрешается выходить замуж за иностранцев.

В течение всего разговора у Силки сильно колотится сердце. Она пробыла здесь уже пять лет, и женщины знают, что она еврейка из Словакии, но ничего не знают про ее арест. Йосе удалось кое-что выведать у Силки, хотя та никогда не пускалась в подробности. Силка рассказала подруге о своих друзьях Гите и Лале, вслух беспокоилась по поводу того, где они сейчас, находятся ли в безопасности. Она рассказала Йосе и о том, что ее мать и сестра умерли, но не вдавалась в детали. Ей стыдно, что она не сказала подруге всего. Но если бы Йося отвернулась от нее, Силка была бы в очередной раз сломлена.

Барак погружается в молчаливое раздумье.

– Пора снова прислушаться к моему совету, – говорит Ольга. – Счастливые воспоминания. Постарайтесь заполнить ими голову и сердце.

Бардеёв, Чехословакия, 1939 год

– Силка, Магда, идите скорее сюда! – зовет мама.

Магда откладывает книгу и спешит на кухню.

– Силка, иди сюда, – говорит она.

– Через минуту, дайте закончить главу, – ворчит Силка.

– Это что-то замечательное! Силка, иди же, – снова зовет мама.

– Ой, ладно, иду.

Держа книгу открытой на странице, которую читала, Силка входит на кухню. Мать сидит за столом и читает письмо. Потом машет письмом перед девочками.

– Что там такое? – спрашивает Магда.

Силка продолжает стоять в дверях в ожидании новости, делая вид, что читает.

– Силка, положи книгу! – строго произносит мать. – Садись сюда.

Она кладет на стол открытую книгу корешком вверх и садится рядом с Магдой напротив матери.

– Ну и что? – спрашивает Силка.

– Тетя Хелена выходит замуж.

– О-о! Это чудесная новость, мама! – восклицает Магда. – Я люблю всех твоих сестер, но особенно тетю Хелену. Я так рада за нее.

– Какое отношение это имеет к нам? – небрежно спрашивает Силка.

– Что ж, мои красавицы, она хочет, чтобы вы были подружками невесты, присутствовали на свадьбе. Разве это не чудесно?

– Ты хочешь сказать, мы наденем красивые платья и в волосах у нас будут цветы? – задает вопрос восхищенная Магда.

– Да, вы наденете самые красивые платья, и я уверена, тетя Хелена захочет, чтобы вы украсили волосы цветами. Что скажешь, Силка? Хочешь быть подружкой невесты, на которую все смотрят и говорят, какая она красивая?

Пытаясь скрыть восторг, Силка переводит взгляд с матери на сестру. Но ей не удается ничего скрыть. Вскочив на ноги и опрокинув стул, она кружится по кухне, держась за подол домашнего платья.

– Я буду принцессой с цветами в волосах. Может мое платье быть красным? Мне бы очень хотелось красное платье.

– Это решит тетя Хелена, но вы всегда можете попросить ее. Она может согласиться, но вам придется надеть платья одного цвета.

– Я хочу сказать папе. – Силка бросается из кухни на поиски отца. – Папа, папа, тетя Хелена выходит замуж! Она влюбилась.

Однажды, думает Силка, придет и мой черед.

Глава 26

Зима 1950/51 года особенно суровая. Санчасть переполнена пациентами с тяжелыми обморожениями и другими повреждениями вследствие погодных условий. Привычными становятся ампутации нижних конечностей, выживших немедленно отправляют в неизвестном направлении, освобождаются койки. Пневмония уносит много жизней. Легкие, ослабленные постоянным вдыханием угольной пыли, не справляются с инфекциями, распространяющимися по лагерю. Больных пеллагрой, почти полутрупы с отслаивающейся кожей, укладывают на одеяла у входа, чтобы, когда они испустят последний вздох, сразу увезти на грузовике.

Число травм катастрофически растет, поскольку замерзшие пальцы не в состоянии удержать инструменты. Увеличивается также и число повреждений раздавливанием, ведь ослабленные заключенные медленно реагируют на угрозу от тяжелого оборудования и падающих камней.

Опрашивая пострадавших, врачи проверяют любое подозрение на членовредительство. Почти все умоляют, чтобы их оставили в санчасти или, по крайней мере, освободили от наружных работ. Некоторые из ранений, нанесенных человеком самому себе, – это ужасные увечья, худшее из того, что видела Силка.

Машины «скорой помощи» не успевают перевозить больных и раненых, поэтому многих привозят в кузове грузовиков или переносят другие заключенные.

Суровая погода, отъезд Йоси в сочетании с отсутствием надежды вновь погружают Силку во мрак. Она отказывается от перерывов при работе на «скорой помощи», едет за пострадавшими, привозит их и немедленно отправляется за следующими, неустанно ухаживая за больными, ранеными и умирающими. Теперь она редко бывает на отделении.

Мастера на шахтах ценят отвагу Силки, ведь она никогда не отказывается идти в опасные места. Они говорят, что миниатюрность в сочетании с опытом делают ее самым подходящим человеком для поиска в шахте жертв катастроф. Опять это слово «отвага». Силка по-прежнему считает, что должна его заработать.

– «Скорая» выезжает.

– Иду.

Кирилл, Павел и Силка мчатся на машине к шахте.

– Не спрашиваешь, что у нас сегодня, Силка? – задает вопрос Кирилл.

– Разве это имеет значение?

– Не с той ноги встала? – парирует Кирилл.

– Оставь ее, Кирилл, – защищает Павел Силку.

– Ладно. Это взрыв, так что будут ожоги и сломанные кости, – говорит Кирилл.

Ни Павел, ни Силка не отвечают.

Кирилл пожимает плечами:

– Молчите? Ну и ладно.

* * *

На шахте царит хаос. Как обычно, собралась толпа зевак из заключенных, которые в попытке согреться переступают с ноги на ногу.

Двигатель еще не выключен, а Силка уже выскакивает из машины.

– Силка, это здесь.

Она подходит к группе конвойных. Появляется надзиратель.

– Силка, рад тебя видеть. Тут у нас жуткие дела. Мы закладывали взрывчатку в центральный штрек для прохода, и один взрыв произошел не вовремя. У нас там около шести заключенных и примерно столько же конвойных. К нам приехал взрывник, чтобы закладывать динамит. Он здесь важная персона. Черт, беда, если с ним что-то случилось!

Силка направляется к входу в шахту.

– Павел, – зовет она, – принеси контейнер. Давай поторопись!

За Силкой бежит надзиратель:

– Силка, туда пока нельзя. Еще не объявили об отмене угрозы.

Все это она уже слышала раньше.

– И кто объявит об отмене угрозы, если все стоят здесь? – Не получив ответа на свой вопрос, Силка поворачивается к Павлу. – Я не могу заставить тебя пойти со мной, но мне бы этого хотелось.

– Силка, ты слышала, что сказал надзиратель. На нас могут обрушиться стены.

– Там люди. Надо попытаться.

– Чтобы нас убило? Вряд ли это разумно.

– Хорошо, я пойду одна. Дай мне контейнер.

Павел протягивает ей контейнер, но потом опять прижимает к себе:

– Наверное, я пожалею об этом?

– Возможно, – чуть улыбнувшись, произносит она.

– Определенно, – говорит надзиратель. – Послушайте, я не могу остановить вас, но советую не ходить.

– Давай, Павел, пошли.

– Вот, возьмите большую лампу, – предлагает надзиратель.

Силка с Павлом спускаются в клети, и свет от лампы едва пробивает поднимающуюся и кружащуюся вокруг них угольную пыль. Потом, выйдя во тьму, они несколько минут медленно продвигаются вперед, а затем начинают звать.

– Кто-нибудь слышит меня? – кричит Силка. – Если слышите, отзовитесь, чтобы мы вас нашли. Есть тут кто-нибудь?

Ничего. Двигаясь дальше, они подходят ближе к месту взрыва, чувствуя под ногами настоящую полосу препятствий из камней и валунов. Проход сужается.

Павел оступается, зацепившись за камень с острыми краями, и вскрикивает скорее из страха упасть, чем от боли.

– Ты в порядке?

От стен отскакивает цепочка произнесенных им ругательств. Эхо замирает, и они слышат крик:

– Мы здесь. Тут, рядом.

– Говорите, мы идем к вам! – выкрикивает Павел, и они с Силкой спешат на голос.

При свете двух фонарей они видят несколько человек, зовущих их и машущих руками. Они подходят, и Павел спрашивает, кто здесь старший. Конвойный, сидящий рядом с мужчиной без сознания, называет себя.

– Скажите, кто здесь есть и что вы знаете об остальных, – просит Силка.

Их здесь шестеро: трое конвойных, двое заключенных и взрывник, лежащий без сознания. Взрывом с них сорвало каски, в тот же момент погасли фонари, и они даже не видят, какие у них травмы.

Силка спрашивает, может ли кто-нибудь из них встать и выйти самостоятельно. Двое говорят, что, пожалуй, смогут, хотя сильно травмированы. Один сообщает о сломанной руке: кость прорвала рубашку и ватник.

При свете фонаря Силка и Павел быстро осматривают мужчин. Взрывотехник дышит прерывисто, у него ранение головы. Силка просит Павла осмотреть другого мужчину, лежащего без сознания. Через секунду Павел докладывает, что мужчина мертв. Это один из конвойных.

Силка сосредоточивается на осмотре взрывника. Помимо раны на голове, у него, похоже, ушиблена грудь и сломано несколько ребер. С помощью дееспособных мужчин Силка укладывает его на спину. После чего вводит ему обезболивающее и наспех забинтовывает голову.

– А что с остальными? – спрашивает она у конвойного. – Нам сказали, вас здесь внизу около двенадцати человек.

Конвойный просит ее посветить фонарем вперед. В свете фонаря они видят, что проход завален обломками породы от взрывов.

– Они по ту сторону завала, – объясняет он.

– Вы пытались их звать? Вдруг кто-нибудь ответил бы?

– Пустая трата времени. Они шли примерно в ста метрах впереди нас с динамитом, когда прозвучал взрыв. Они должны были принять на себя всю силу первого взрыва, потом прогремели еще два. У них не было ни единого шанса.

– Ладно, расскажете все, когда мы выберемся отсюда. А пока посмотрим, кто в состоянии помочь вынести отсюда тяжелораненых. Мне нужен хотя бы один, который поможет Павлу донести взрывника.

– Я могу помочь, – говорит конвойный.

– Я могу, – хрипит и кашляет один из заключенных.

– Спасибо. – Силка поворачивается к другому заключенному. – Можете помочь ему? – Она кивает в сторону раненого. – У него тяжелый перелом руки.

– Я возьму его, – отвечает заключенный.

Силка поднимает вверх фонарь, чтобы осветить проход в тоннеле. Шаркая ногами и морщась от боли, мужчины бредут по тоннелю. Идущий за ней Павел, крепко обхватив грудь мужчины без сознания, несет его вместе с помощником. Силка, взяв контейнер с медикаментами, идет вслед за рабочими по длинному, вызывающему клаустрофобию тоннелю, который выходит к открытой двери клети подъемника.

Она оглядывается назад. Сквозь кружащуюся в свете фонаря угольную пыль она видит, как тяжело Павлу нести раненого. Потом она слышит грохот. Нет! Изрыгая клубы пыли, во все стороны разлетаются обломки сдвинутой породы. Силка слышит крики Павла.

Пронзительные вопли, и рычаг подъемника щелкает, дверь клети захлопывается. Силка кашляет и кашляет, в ушах у нее звенит. Она падает, ударившись головой о твердую обшивку клети, и, пока клеть поднимается, ее тело вибрирует.

* * *

– Силка, Силка, сожми мне руку.

В ускользающее сознание Силки проникает ласковый голос Елены.

«Рука, нащупай руку, сожми ее», – говорит она себе. Небольшое усилие, которое понадобилось для выполнения этой команды, посылает в ее тело волны боли, и она снова впадает в беспамятство.

* * *

Силка приходит в себя от чьего-то плача. Не открывая глаз, она прислушивается к знакомым звукам отделения: врачи и медсестры за работой, пациенты, взывающие о помощи, стонущие от боли. Ей тоже хочется звать на помощь и стонать от боли.

– Ты очнулась, Силка? – слышит она шепот Раисы, чувствует на щеке ее дыхание, – должно быть, медсестра наклонилась над ней. – Пора просыпаться. Давай открывай глаза.

Силка медленно открывает глаза. Очертания всех предметов размыты.

– Я не вижу, – шепчет она.

– У тебя может быть размытое зрение, так что не паникуй, Силка. Ты поправишься. Видишь мою руку?

Что-то мелькает перед Силкой, какое-то движение. Может быть, рука. Силка несколько раз моргает, и каждый раз зрение у нее немного проясняется, теперь она может различить пальцы: да, это кисть руки.

– Я вижу ее, вижу твою руку, – слабым голосом бормочет она.

– Умница. Теперь просто послушай, и я расскажу, что с тобой произошло, а потом ты расскажешь, как себя чувствуешь. Ладно?

– Да.

– У тебя большая рана на затылке, и мы наложили двадцать швов. Не могу поверить, что ты выбралась оттуда, когда вся штольня обрушивалась. Из чего ты сделана?

– Из более прочного материала, чем вы думали.

– Нам пришлось остричь тебе часть волос, но они отрастут. У тебя обязательно будет болеть голова, и мы не хотим, чтобы ты говорила, будто должна что-нибудь делать.

Силка открывает рот, пытаясь что-то сказать. Павел. Она вспоминает последние мгновения в шахте. Сильно огорчившись, она мямлит его имя.

– Не волнуйся, Силка, – говорит Раиса.

– Павел…

– Мне жаль, Силка. Он не выжил.

И в этом моя вина. Это я заставила его пойти.

Она закрывает глаза.

Я проклята. Все вокруг меня умирают или пропадают. Рядом со мной быть небезопасно.

– Силка, у тебя в верхней части спины ссадины и синяки – там, куда упал обломок. Вероятно, когда это случилось, ты стояла наклонившись. Ничего страшного нет, это быстро пройдет.

У нее сбивается дыхание. Не так важно, что случилось с ней.

– А как другие люди?

– Ах, Силка. Только ты можешь беспокоиться о других больше, чем о себе. Благодаря тебе рабочие, вышедшие раньше тебя, в основном в порядке.

Силка радуется, что погибли не все. Но Павел… Ей не следовало быть такой безрассудной.

– А теперь, – говорит Раиса, – я расскажу тебе, как мы будем тебя лечить. Обещай, что будешь выполнять все наши предписания. Не потерплю твоего вмешательства, даже если ты считаешь, что знаешь больше всех нас, взятых вместе. – (Силка не отвечает.) – Я сказала, обещай мне.

– Обещаю, – мямлит она.

– Что обещаешь?

– Выполнять все, что мне скажут, не вмешиваться и не считать, что могу вылечиться сама.

– Я все слышала, – произносит Елена, незаметно подошедшая к ним. – Как наша пациентка?

– Я…

– Я сама скажу, ты только что согласилась молчать, – говорит Раиса.

– Я не обещала, что буду молчать.

– Я получила ответ на свой вопрос. Силка, как ты себя чувствуешь? Где у тебя болит?

– Нигде не болит.

Елена фыркает:

– Я хочу, чтобы ты оставалась в постели еще сутки. Старайся много не двигаться. Пусть организм восстановится, в особенности голова. Полагаю, у тебя сильное сотрясение мозга, и только покой тебе поможет.

– Спасибо, – выдавливает из себя Силка.

– Отдыхай. Я передам женщинам из твоего барака, что ты получила травму, но скоро поправишься. Я знаю, какие теплые у тебя отношения с этими женщинами. Полагаю, они беспокоятся.

Особенно Ханна, думает Силка. Последней бутылочки, которую передала ей Силка, еще на какое-то время хватит.

Мысли Силки возвращаются к Павлу, и по ее щеке сбегает слеза.

* * *

На следующий день Силка, открыв глаза, видит склонившегося над собой незнакомого мужчину. Она даже не успевает ничего сказать, как он хватает ее руку и целует:

– Спасибо, что спасли мне жизнь! Вы ангел! Я смотрел, как вы спите, и ждал, когда проснетесь, чтобы поблагодарить вас.

Она узнает в нем взрывника из шахты.

Рядом с ним появляется Люба:

– Давайте-ка возвращайтесь на свою койку. Я же говорила вам, что к ней нельзя. Силке нужен покой.

– Но…

– Люба, все в порядке, разреши ему на минутку остаться, – хрипит Силка.

– Еще раз спасибо.

– Как вы себя чувствуете? В последний раз, когда я вас видела, вы выглядели неважно.

– Да, мне говорили. Но сейчас мне намного лучше, завтра возвращаюсь к себе домой.

Силка смущенно улыбается:

– Приятно было повидаться. Берегите себя.

Мужчина возвращается на свою койку, а перед Силкой вновь появляется Люба:

– Я слышала, твои решительные действия и команды спасли его и других рабочих. Он говорит об этом не переставая.

– Но, Люба, я потащила за собой Павла, и вот он мертв.

– Тебе нужна была помощь, и он сам сделал выбор.

– Он пошел, потому что я ему нравилась. Теперь я понимаю.

– Ну, значит, он был бы рад, что ты спаслась.

– Можно мне ее увидеть? – За спиной Любы, которая отступает в сторону, появляется Кирилл. – Как ты себя чувствуешь? – с искренним участием спрашивает он.

– Мне так жаль, Кирилл. Так жаль, – произносит Силка, готовая расплакаться.

– То, что случилось с Павлом, не твоя вина.

– Но он стал помогать, потому что я попросила.

– Он помог бы тебе, даже если бы ты не попросила. Наверное, теперь будешь просить меня.

– Вряд ли я захочу делать это снова – выезжать с вами без Павла.

– Не говори так. Конечно ты вернешься, просто надо поправиться.

– Наверное, я не смогу больше рисковать жизнями других людей, – вздыхает Силка.

– Силка Кляйн, обычно ты не говоришь людям, что делать. Они рискуют своими жизнями, потому что ты не просишь. Вот почему они хотят тебе помочь. Разве не понимаешь?

Силка смотрит на Кирилла другими глазами. Его обычная бравада, даже презрение к ней исчезли.

Он чуть касается ее руки своей волосатой лапой:

– Поправляйся, я загляну через пару дней. И, Силка, Павел не был единственным, кому ты нравишься.

Силка не успевает ничего ответить, и Кирилл уходит.

* * *

Силка не сдержала обещания. В следующие десять дней ее выздоровления на нее ворчат и кричат с угрозами привязать к койке. Она развивает наибольшую активность по вечерам, когда персонал уже выдохся. Несколько раз она пытается сделать искусственное дыхание больным, у которых проблемы с дыханием. Но в основном она обходит пациентов, успокаивая их.

Ее раны заживают, головные боли ослабевают, с ее головы снимают швы. Она скрывает от персонала постоянную боль в спине, не желая продлить пребывание в санчасти, и просит Елену отпустить ее обратно в барак. Ей не следует занимать одну из ценных коек.

– Скоро отпущу, – говорит Елена.

* * *

Несколько дней спустя, когда Силка вместе с бригадой медиков выходит из операционной – первая операция Силки после выздоровления – и лагерь уже давно закрыт на ночь, их встречают несколько старших лагерных офицеров. Офицеры справляются о взрывнике и с облегчением узнают о том, что тот идет на поправку и через пару дней сможет приступить к своим обязанностям. Силка пытается улизнуть от разговора, оставаясь в задних рядах. Она уже идет к выходу, когда ее окликает один из офицеров:

– Медсестра, останьтесь, пожалуйста.

Силка замирает на месте. Она не понимает, что сделала не так, но из разговора с комендантом лагеря ничего хорошего выйти не может. Когда врач заканчивает свой отчет, комендант подходит к Силке. Высокий, стройный, фуражка надета чуть набекрень. Он напоминает ей человека, которого она когда-то знала, который использовал ее. Силка начинает дрожать, когда ее захлестывают воспоминания, от которых она все время пытается спрятаться.

– Вы та медсестра, которая спустилась в шахту и спасла раненых рабочих?

Силка не в состоянии отвечать. Он повторяет вопрос.

– Да, – с запинкой произносит она. – Я спускалась в шахту, но рабочих спасли врачи.

– Я слышал другое. Ваша отвага спасла многих людей. Я хочу, чтобы вы знали, как мы благодарны.

– Спасибо, я лишь выполняла свою работу.

– Как вас зовут?

– Силка Кляйн.

– Вы числитесь здесь медсестрой?

Прежде чем Силка успевает ответить, вмешивается Елена:

– Силку обучали у нас многие квалифицированные врачи и опытные медсестры. Она достигла больших успехов, и мы очень рады, что она работает у нас.

Комендант выслушивает это объяснение:

– Тем не менее вы здесь заключенная.

– Да, – опустив голову, бормочет Силка.

– Вы живете в бараке для медсестер?

– Я живу в бараке двадцать девять.

Комендант поворачивается к врачу:

– Она может поселиться в бараке для медсестер.

С этими словами он уходит, и его свита следует за ним.

Силка, дрожа, сползает вниз по стене, о которую опиралась.

Елена помогает ей подняться:

– Наверное, ты совсем вымоталась. Столько времени на ногах. Сейчас найдем тебе свободную койку, чтобы ты поспала здесь еще одну ночь. Не хочу, чтобы ты возвращалась в барак, а завтра поговорим о твоем переезде.

Силка позволяет увести себя.

Глава 27

Силка просыпается в отделении и видит за окном ясное голубое небо. Разгорается утренняя заря, и этот свет заставляет ее еще упорнее думать о женщинах из своего барака.

Когда входит Елена, Силка говорит ей:

– Я так благодарна за предложение переселиться в барак для медсестер, но я решила, что хочу остаться на старом месте. – (Елена в изумлении смотрит на нее.) – Если можно, я хотела бы жить со своими подругами.

– Где может быть небезопасно…

Силка знает, что Елена в курсе того, что происходит в лагере по вечерам. Она видела травмы. Силка понимает, почему ее решение кажется непостижимым.

– С подругами, – повторяет она.

Ольга, Лена, Маргарита, Анастасия. И, со страхом думает она, если Ханна рассказала им, то я должна принять и это.

– Я не жду, что вы поймете.

Елена тяжело вздыхает:

– Это твое решение, и я его уважаю. Если передумаешь…

– Вы первая узнаете.

Ей надо вернуться, потому что женщины из их барака стали ее семьей. Да, они не всегда соглашаются друг с другом. Между ними происходит немало ссор, иногда даже драк, но в больших трудных семьях такое случается. Силка вспоминает, как они спорили, толкались и пихались с сестрой, когда росли. Однако дух товарищества и совместных дел перевешивал конфликт. Так и в лагере. Женщины приходили и уходили, но оставался костяк барака, неотъемлемой частью которого была суровая Антонина Карповна.

* * *

В бараке Силку встречают грустные взгляды женщин. Они знают, думает она. Она могла бы сразу уйти, но заставляет себя остаться, посмотреть им в глаза.

– Ох, Силка, – произносит Маргарита, – Ольги больше нет.

– В каком смысле – нет? – судорожно вздохнув, спрашивает Силка.

– Утром, когда мы выходили на работу, за ней пришли. У нее закончился срок.

– Но я не успела с ней попрощаться, – говорит Силка.

Она не уверена, что сумеет примириться с очередной потерей.

– Ольга просила передавать тебе привет. Порадуйся за нее, Силка. Теперь она может вернуться к детям.

В барак входит Анастасия:

– Силка! Тебе сказали?

– Да, – отвечает Силка. – Я буду скучать по ней.

Анастасия обнимает Силку:

– Мы скучали без тебя.

* * *

В тот вечер в бараке непривычно тихо. Пустой топчан Ольги служит постоянным напоминанием о том, что она уехала, а они остались.

После отбоя приходят несколько мужчин, включая Бориса. Он подавлен. Силка молча лежит рядом с ним.

– Ты не хочешь поговорить о нас? – наконец спрашивает он.

– Не понимаю, при чем тут «мы».

– Ты и я – то, что мы значим друг для друга. Ты никогда не говоришь мне о своих чувствах.

– А чего бы ты хотел? Тебе нужно лишь мое тело.

Борис приподнимается на локте, пытаясь в темноте разглядеть лицо Силки, уловить выражение ее лица, заглянуть в глаза.

– А если бы я сказал, что люблю тебя?

Несколько мгновений Силка не отвечает. Он ждет.

– Приятно это слышать.

– Я и правда думал об этом, когда ты лежала в больнице. А что ты чувствуешь ко мне?

Ничего. Я просто терпела тебя. И не в первый раз она мысленно представляет себе открытое, привлекательное лицо Александра. Но не стоит дразнить себя подобным образом.

– Борис, ты очень приятный мужчина. В лагере нет никого другого, с кем я легла бы, – говорит она, разглядывая в полумраке его красноватый нос и влажные губы, потом переводит глаза на потолок.

– Но ты любишь меня?

– Я не знаю, что такое любовь. Если бы я позволила себе в кого-нибудь влюбиться, мне хотелось бы верить, что у нас есть будущее. А его нет.

Но Силка все-таки знает, что она в состоянии сильно привязаться к человеку, как рассказывают об этом люди. Но в таком месте, как лагерь, уж слишком мучительно привязаться к кому-нибудь.

– Почему ты так уверена? У нас может быть общее будущее. Ведь мы не проведем здесь остаток жизни.

Лучше уж ничего не чувствовать, думает она.

– Видишь там пустой топчан?

Борис всматривается в темноту:

– Нет.

– Ну, там есть пустой топчан. На нем спала Ольга с самого дня нашего приезда сюда.

– Да… – в недоумении произносит Борис.

– Знаешь, почему она попала сюда? – Силка повышает голос, и из темноты слышится: «заткнись!»

– Откуда мне знать, почему она была здесь, если я даже не знаю, за что сослали тебя?

– Она русская, но влюбилась в мужчину из Праги и хотела выйти за него замуж. Это противоречит вашим законам. Их арестовали, она попала сюда, не имея представления о том, что с ним случилось. Но она подозревает, что он мертв.

– Какое отношение это имеет к нам?

– Я из Чехословакии, а ты русский.

– Все может измениться, – жалобно произносит он.

– Да, может, но пока это наша реальность.

Ища утешения, Борис прижимается к Силке. Его страсть улетучилась. Силка терпит его.

* * *

Привязанность Бориса и его насилие над Силкой остаются неизменными, раненые и больные тоже никуда не деваются. Женщины из барака 29 продолжают поддерживать и утешать друг друга в трудных ситуациях, продолжают делиться съестными припасами. Из старой команды остались Маргарита, Анастасия, Лена и Ханна, однако Силка не чувствует к ним такой привязанности, как к Йосе. Ханна при любой возможности напоминает Силке, что может разрушить мир в бараке, разоблачить ее. И Силка по-прежнему не в состоянии посмотреть правде в глаза. Силка по-прежнему очень привязана к врачу Елене, пусть это выражается не словами, а взглядами и жестами, которыми они обмениваются у койки пациента или проходя по отделению. Хотя она и не признается себе в этом, но продолжает высматривать Александра – мужчину с папиросой у здания администрации, на миг прикрывшего от удовольствия глаза. Под снегом, дождем или в редких солнечных лучах его лицо обращено к свету. Когда она видит его, сердце ее подпрыгивает в груди, но она проходит мимо с мыслью о том, что нельзя поддаваться этому искушению.

По мере того как одно время года сменяет другое, мрак приходит на смену свету, белые ночи – долгим темным зимам, все это остается неизменным. Ночные кошмары продолжают часто будить Силку: истощенные тела, насвистывающие доктора, черные начищенные сапоги коменданта. Она цепляется за хорошие воспоминания, но они ускользают от нее все дальше. Силка мысленно воображает себе жизнь Йоси и Натии, Лале и Гиты. Их жизнь представляется ей надежной и уютной, она видит их в объятиях друг друга. Она запасается терпением.

Глава 28

Воркутинский лагерь, Сибирь,

июнь 1953 года

Очередное лето с белыми ночами. Первым нескольким воскресным вечерним прогулкам после полярной ночи недостает энтузиазма и радости прошлых лет. Это их восьмое лето, украдено восемь лет их жизни.

В лагере витает дух беспокойства. Ближе к середине лета Силка слышит в отделении разговор о забастовке. Мужчины в одном подразделении лагеря отказываются работать. В тот вечер она рассказывает подругам о том, что услышала.

Этот слух приводит обитательниц барака в необычайное возбуждение. В швейной мастерской, где благодаря урокам Ольги теперь работает Лена, ничего не слышали. Ее и Силку упрашивают разузнать все, что возможно.

На следующий день Силка расспрашивает Раису. Раиса шепотом рассказывает ей, что другие рабочие устроили забастовку.

Выезжая в тот день на «скорой» – наряду с работой в отделении Силка по временам занята на выездах, хотя и не так часто, – она видит несколько десятков мужчин, сидящих на земле у здания администрации.

Кирилл притормаживает, чтобы поглазеть на необычное зрелище: праздно сидящих во время рабочего дня мужчин. Рядом стоят несколько конвойных.

– Это что-то новенькое, – комментирует санитар Федор, который теперь работает в паре с Силкой.

– Разве не слышал? – спрашивает Силка. – Они устроили забастовку, отказываются работать.

– Может, стоит к ним присоединиться? сейчас разверну машину, – говорит Кирилл.

– Езжай дальше, у тебя не такая уж тяжелая работа, – откликается Силка.

– Мне нравится, когда ты ворчишь, Силка Кляйн. Удивительно, что ты не одна из зачинщиц этой забастовки.

– Как плохо ты меня знаешь, Кирилл.

– О-о, я знаю тебя довольно хорошо.

– Простите, но нас тут трое, – подает голос Федор.

* * *

В отделении персонал сплетничает о нарастающей забастовке, гадая о том, как с ней справятся власти. Варианты разрешения конфликта представляются ограниченными и, вероятно, приведут к увеличению нагрузки на санчасть. Никто не знает, есть у бастующих определенная цель или же на старых заключенных, людей, наделенных энергией протестовать против несправедливого обращения, влияет группа новых заключенных.

В тот вечер Лена рассказывает известные ей новости. Бастующие хотят улучшения условий жизни. Женщины оглядывают свой барак, превращенный ими в довольно уютное жилище. На столе стоит старый кувшин с несколькими цветками, на стенах висят вышитые салфетки, и у каждой из них есть топчан, что можно считать роскошью.

– А еще что? – спрашивает кто-то.

– Они хотят, чтобы с ограждения вокруг лагеря сняли колючую проволоку и чтобы с нашей одежды спороли нашитые номера. Они говорят, это унизительно.

Услышав о последнем требовании, Силка принимается тереть правой рукой левый рукав ватника, думая о номере, навечно въевшемся в ее кожу.

– О-о, и надо, чтобы нам разрешили раз в месяц писать письма родным.

– Что-то еще? – спрашивает Маргарита.

– Я слышала о требованиях для политических заключенных, – вмешивается Анастасия, – но не придала этому значения.

– Почему? Это касается и нас, – замечает Маргарита.

– Не все из нас политические заключенные, – возражает Анастасия.

– Все мы – жертвы несправедливого, жестокого диктатора, – произносит Лена.

– Лена, не говори так. Даже здесь, – сердито шепчет Маргарита.

– Она вправе говорить то, что хочет, – заносчиво заявляет Ханна.

– Меня не интересует политика. Я ни разу не голосовала, не участвовала в маршах протеста, – говорит Анастасия. – Я украла хлеб, чтобы накормить других.

– Давайте прекратим этот разговор, – просит Маргарита. – Это добром не кончится.

Силка кивает:

– Давайте не будем говорить или делать ничего такого, что еще больше усложнило бы нашу жизнь здесь.

– Именно так ты предпочитаешь делать все дела. Верно, Силка? Просто лечь и принять неизбежное, – замечает Ханна.

Лена бросает на Ханну сердитый взгляд.

– Все нормально, Лена, – говорит Силка. – Человек злится от своей беспомощности.

Ханна рывком вскакивает с топчана и, плюнув Силке под ноги, стремительно бросается из барака. Лена сжимает кулаки, собираясь пойти за ней.

– Не надо, – просит Силка. – Пусть уходит.

* * *

В следующие несколько дней волнения усиливаются. Число бастующих заключенных доходит до нескольких тысяч. Вызовы «скорой помощи» на шахту прекращаются, поскольку заключенные не выходят на работу. Машинное оборудование останавливается. На территории лагеря сидят тысячи заключенных, и ни один из них не собирается бежать. Просто пассивная мирная сидячая забастовка.

Санитар излагает перед Силкой, Раисой и Любой свою версию речи, произнесенной одним из лидеров забастовки:

– Сегодня не имеет значения ни наша национальность, ни то, откуда мы. Наша судьба решена. Очень скоро, братья, мы узнаем, когда сможем вернуться к нашим семьям.

Раиса и Люба, выслушав это, поспешно уходят, боясь, как бы их не вовлекли.

– Что еще он сказал? – загоревшись, спрашивает Силка.

Пусть у нее нет семьи, к которой она могла бы поехать, но она может разыскать Йосю, Гиту. Смеет ли она надеяться?

– Мало что. Он просил всех присоединиться к сидячей забастовке, но вести себя тихо, чтобы не дать этим мерзавцам повода напасть на нас.

– На нас? Ты сидел вместе с ними?

У санитара виноватый вид.

– Недолго. Я с ними заодно, поддерживаю их, но ценю свою работу здесь.

– Тем лучше для тебя, – говорит Силка.

Слухи множатся. Силка впитывает всю информацию. Каждый вечер она делится новостями с подругами. Лена тоже. Со времени смерти Сталина в марте текущего года образуются тайные группы, упрочиваются связи между лагерями, распространяется план массовой забастовки в системе ГУЛАГа по всей Сибири. Как им сообщили, месяцем раньше произошли забастовки в Восточном Берлине, и это убедило организаторов в Воркуте предпринять что-то для улучшения бытовых и трудовых условий заключенных. Во время подобных разговоров Ханна ведет себя на удивление тихо.

Работающие с Силкой врачи обсуждают мирный характер забастовки, радуясь, что удалось избежать кровопролития. Пока.

* * *

– Они атаковали тюрьму! – с таким криком в отделение однажды утром вбегает санитар.

Вокруг него собирается персонал. Его сведения скудны. Сотни мужчин атаковали зону с заключенными строгого режима, освободив многих из них. Вновь освобожденные узники примкнули к остальным, и сидячая забастовка возобновилась.

Пять дней спустя конвойные начинают оттеснять заключенных. Силке советуют не выходить из санчасти. Узники воздвигли баррикады, и возникает опасение, что конвойные и власти лагеря намечают ответный удар.

Силка волнуется за друзей, надеясь, что они в безопасности. И она боится за Александра.

На следующий день выход из тупика найден.

– Приготовьтесь к поступлению раненых, – предупреждает Елена персонал.

По лагерю гулко разносятся винтовочные выстрелы. Буквально через несколько минут заключенные начинают приносить в больницу раненых мужчин и даже женщин. В отделении повсюду кровь. Одному из врачей удается упорядочить первоначальный хаос, действуя как в военной операции. Ни один не проходит через приемный покой отделения без осмотра персоналом. Силка работает без устали.

Раненые продолжают прибывать. Многие умирают по дороге в больницу, и их быстро уносят. Пациентов с угрожающими жизни ранениями немедленно отправляют на лечение, остальные ждут в приемной за дверью отделения.

Кто-то в приступе паники угрозами и запугиванием пытается заставить Силку, как и других медработников, заняться в первую очередь его товарищем. Поскольку никто не может обеспечить их безопасность, им приходится самим беспокоиться о себе, иногда ища поддержку у заключенных.

Освещение снаружи не меняется, и поэтому Силка не знает, когда день переходит в ночь, а ночь – в день.

– Сделайте перерыв, съешьте чего-нибудь и попейте, – говорит запятнанная кровью Елена Силке и Раисе, перевязывающим тяжелораненого мужчину.

– Слишком много дел, – отвечает Раиса.

– Сделайте перерыв, потом отпустите меня с Любой, – требует Елена, и Силка впервые слышит, как она повышает голос. – Только так мы выдержим. Надо заботиться о себе.

Силка с Раисой берут с собой по чашке чая с куском хлеба и возвращаются в отделение. Они сидят рядом с легкоранеными, ожидающими своей очереди на лечение. Никто не разговаривает. Силка дремлет.

Вскоре она в испуге просыпается. В отделение врываются несколько человек в военной форме, за ними бегут конвойные.

– Кто здесь главный? – рычит один из них.

К ним подходит Елена:

– Я.

– Я хочу знать фамилию каждого находящегося здесь зэка. Дайте мне список.

– Простите, но у меня нет списка. Мы были слишком заняты спасением их жизней и не спрашивали фамилии.

Елену наотмашь бьют по лицу, и она падает на пол.

– Я вернусь через час, и мне нужны фамилии каждого.

Когда военные выходят из отделения, Силка подползает к Елене:

– Вам плохо? Мерзавец, как он посмел вас ударить! – Она помогает Елене встать.

– Я этого не ожидала, – с бодрой улыбкой отвечает Елена.

– Чем я могу помочь?

– Силка, возьми бумагу и карандаш и запиши, пожалуйста, фамилии.

– А что, если люди без сознания?

– Тогда выдумай их.

Воркутинское восстание подавлено. Две недели бескровного противостояния закончились десятками смертей, сотнями ранений.

Пока Силка выясняет фамилии заключенных, находящихся в сознании, и выдумывает фамилии для тех, кто не пришел еще в сознание, ее обуревают противоречивые чувства. Тихо разговаривая с мужчинами, способными отвечать на ее вопросы, она черпает силу из их неповиновения властям и желания сопротивляться. Многие из них гордятся ранами, полученными в борьбе за справедливую, по их мнению, цель – улучшение условий труда и быта.

Глядя на тяжелораненых – многие из них, как она знает, не выживут, – Силка сокрушается об их неудавшемся сопротивлении, горюет о гибели Павла, горюет об отъезде Йоси и Ольги. Она лишь надеется, что подруги в безопасном месте. Надеется, что усилиями врачей и медсестер будут спасены хотя бы некоторые раненые, чья жизнь висит на волоске. Надеется, что однажды следующее восстание закончится успехом и все они смогут вернуться домой.

Силка доходит до самых дальних коек и опускается на стул, увидев знакомое лицо:

– Ханна!

Ханна смотрит на Силку из-под полуприкрытых век.

Стоящий рядом врач бросает на нее сочувственный взгляд:

– Пулевые ранения, Силка.

– Помоги мне, Силка, – хрипит Ханна.

Крови много, но Силке удается рассмотреть раны на предплечье Ханны и ее груди.

– Сейчас вернусь, – говорит она и бежит на аптечный склад.

Силка возвращается с резиновым жгутом и бинтами. Она приподнимает окровавленную руку Ханны, отчего та вскрикивает, и затягивает жгут на руке, потом накладывает плотную повязку на грудь Ханны и сдавливает повязку рукой. Силка не знает, когда именно Ханна была ранена, но понимает, почему врач мог перейти к пациенту с лучшим шансом на выживание.

Силка убирает волосы со лба Ханны, покрытого холодным потом.

Женщины смотрят друг другу в глаза. Вопреки всему в этот момент Силка ловит себя на мысли, что желает Ханне выжить. Она понимает, почему та загрубела в лагере, почему пристрастилась к наркотикам. Теперь, когда Ханна лежит перед ней, она видит лишь ее отвагу, ее человечность.

– Ханна…

Ханна с трудом переводит дыхание, обнажив окровавленные зубы:

– Я не могла стоять в стороне, Силка, не могла допустить, чтобы мужикам досталось все удовольствие.

– Ты такая сильная, Ханна.

Вся палата наполнена стонами и криками.

Ханна тяжело, прерывисто дышит. Вытянув неповрежденную руку, она хватается за фартук Силки.

– Силка, – захлебываясь кровью, произносит Ханна, – ты тоже сильная.

Глаза Силки наполняются слезами. Она сплетает свои пальцы с пальцами Ханны, продолжая другой рукой надавливать на рану на ее груди, тщетно пытаясь остановить кровотечение.

Ханна в ответ сжимает руку Силки.

– Ты просто постарайся… – хватая ртом воздух, говорит Ханна, – не дай им сломать тебя. – Последние слова она яростно выталкивает из себя. – Прошу тебя… попрощайся за меня с Ле-ной.

– Ханна… – всхлипывает Силка, по ее щекам льются слезы. – Ты нам нужна.

– Мне не страшно, – произносит Ханна и закрывает глаза.

Силка сидит рядом с Ханной, дыхание которой все слабеет, а потом и вовсе пропадает. Она оплакивает потерю такого сильного и целостного человека. Пусть Ханна и недолюбливала Силку или была не в состоянии понять, каково это – побывать в другом месте. Но Силка уважала ее. Люди, столкнувшиеся с войной, пленом или угнетением, реагируют по-разному. Они могут попытаться предугадать свое поведение в подобных обстоятельствах. Но на самом деле они этого не знают.

Немного успокоившись, Силка смывает с рук кровь, берет список фамилий и завершает свое задание.

Затем она передает список Елене:

– Надеюсь, это вам подойдет.

Ей не терпится вернуться в барак и поделиться новостями.

– Ах, надежда – это то слово, которым нам стоит почаще здесь пользоваться, – откликается Елена, потом поднимает глаза на Силку и хмурится. – Силка, у тебя все хорошо?

Силка кивает. Слишком много надо объяснять.

– Просто я должна вернуться к себе в барак.

– Можешь идти, – говорит Елена.

* * *

Жизнь в лагере и санчасти постепенно возвращается в привычную колею. Несмотря на белые ночи, никто не рискует гулять по вечерам из-за возросшего количества охранников, выставленных по периметру ограждения. Заключенные чувствуют, что охранники могут быть на взводе.

В бараке 29 оплакивают Ханну. Хотя она всегда умудрялась разными способами раздражать своих соседок по бараку, ею восхищались, в особенности теперь, когда женщины понимают, как много она сделала для всех них. Лена воспринимает случившееся болезненнее остальных, укоряя себя за то, что не знала про ее планы, не была рядом с подругой.

Силка узнаёт, что заключенных, выживших после восстания, не настигло последующее наказание. Они возвращаются в свои бараки, к своей работе, их жизнь налаживается. Поговаривают, что некоторые заключенные отпарывают со своей одежды лоскуты с номерами. Их оставляют в покое, никто не пытается заставить их пришить номера обратно.

Однажды, входя в санчасть, Силка бросает взгляд в дальний конец двора и с радостью замечает знакомую высокую и статную фигуру Александра, который, прикрыв глаза, выпускает дым в морозный воздух.

Она принимается за работу, и этот образ, как пища, поддерживает ее на протяжении многих дней.

Глава 29

Снова наступает полярная ночь.

На дворе завывает снежная буря, и лишь один мужчина отваживается войти в барак 29. Борис. Он в смятении. Он узнал, что через несколько дней его освободят, и пытается задействовать свои связи, чтобы Силку освободили тоже и они смогли начать совместную жизнь.

Борис рассказывает ей о своих планах – как они приедут к нему домой, – рассказывает о своих родных, и о том, как он найдет работу для себя и для Силки, и о том, что хочет жить с ней одной семьей. Силка молчит, ей тошно. Ей надо подумать о чем-то другом.

Пока он прижимается к ней, она гладит его по бритой голове.

Он говорит, что любит ее.

Силка мысленно переносится в другое место, в другое время.

Освенцим-Биркенау, 1944 год

– Ты знаешь, что нравишься мне, верно?

– Да, герр Шварцхубер, – робко отвечает Силка.

– Если бы я мог, то сделал бы что-нибудь со своими чувствами к тебе. Ты ведь это понимаешь, да?

– Да, герр.

– Не называй меня «герр» здесь, в постели. Называй по имени.

– Иоганн.

– В твоих устах это звучит так мило. Я ведь нравлюсь тебе, да?

Силка придает своему голосу ласковое выражение. Он не видит слез, которые она смахивает с глаз, произнося величайшую ложь в своей жизни. Ложь, позволяющую ей остаться в живых.

– Конечно, Иоганн.

Силка осторожно запускает пальцы ему в волосы. Он мурлычет, как котенок, прижимаясь к ее груди.

– Иоганн?

– Да, крошка моя.

– За то время, что мы вместе, я ведь никогда ни о чем тебя не просила, верно?

– Гм… Пожалуй, не просила, а что?

– Могу я попросить тебя об одной вещи?

– Наверное. Да, если я могу тебе это дать. Что ты хочешь?

– Это не для меня.

– А для кого?

– Для моей подруги Гиты. Она любит одного человека, как я люблю тебя, и хорошо было бы, если бы ему вернули его прежнюю работу, которую он хорошо выполнял.

– Что за работа?

– Татуировщик. Он был татуировщиком.

– Гм… Я о нем слышал. Ты знаешь, где он сейчас?

– Знаю.

– Тогда почему бы нам не навестить его завтра?

– Спасибо, Иоганн. Большое спасибо.

Силка откашливается и глотает слезы. В этом месте от них нет никакого толка.

* * *

Чувствуя, как Борис гладит ее по лицу, ласкает шею, Силка заставляет себя придать голосу то самое выражение.

– О-о, Борис, не знаю даже, что и сказать. Я очень хорошо к тебе отношусь, ты занимал важное место в моей жизни здесь.

– Но ты любишь меня, Силка?

Она откашливается:

– Конечно. Ты мой спаситель.

Она удивляется его неспособности улавливать интонации ее голоса, язык тела, которые не лгут. Она не верит в чудеса, в любовь.

– Я должен забрать тебя с собой. Я хочу, чтобы ты была со мной. Невыносимо думать, как кто-то из этих скотов будет тебя лапать. Они говорят, что выстраиваются в очередь, чтобы завладеть тобой, как только я уеду.

Эти слова пронзают Силку, словно удар кинжала, и она хватается за грудь. Борис объясняет ее горестный стон грустью, с которой она воспринимает его отъезд. Обнимая Силку, он нашептывает ей слова любви, обещая, что будет заботиться о ней.

* * *

На следующее утро в столовой Силка, Лена и Анастасия сидят вместе над мисками с жидкой кашей.

– Вчера вечером я все слышала, – говорит Анастасия Силке.

– Анастасия, не забивай себе этим голову, – просит Силка; ей надо самой решить эту проблему.

– Что слышала? – спрашивает Лена.

– Бориса отпускают, – отвечает Анастасия.

На миг Лена перестает есть.

– Силка, тебе надо перебраться в барак для медсестер.

– Разберемся. Я не могу бросить всех вас.

– Силка, не глупи! – стукнув подругу ложкой, восклицает Лена. – У всех нас есть мужья или защитники, – добавляет она, незаметно махнув рукой Антонине, стоящей в дальнем углу столовой. – Тебя сожрут живьем. Даже Антонина и твоя любимая докторша не спасут тебя.

У Анастасии дрожат губы.

– Силка, я буду так скучать по тебе, но Лена права. Мы постараемся встречаться с тобой в белые ночи, как с Йосей, помнишь?

Силка смотрит в миску с кашей. Размышляет.

* * *

После переклички Силка с трудом пробирается в санчасть по глубокому снегу и разыскивает врача Елену.

– Мы можем поговорить?

– Конечно, Силка.

– Вы можете перевести меня прямо сегодня в барак для медсестер? Я не могу больше ночевать в своем бараке, – с ходу заявляет она.

– Тебя обидели? – спрашивает Елена.

– Пока нет, но могут, если я останусь на прежнем месте. Пожалуйста, помогите мне!

Силка очень переживает из-за расставания с подругами, но все они в настоящее время под защитой, это правда. Ее пребывание в бараке 29 ничего не изменит. К тому же они не нуждаются в ее дополнительном пайке, поскольку большинство из них получили более выгодную работу.

– Успокойся. Конечно, мы тебе поможем. Сегодня после смены пойдешь с Любой в общежитие медсестер, – говорит Елена. – Хочешь рассказать, что случилось? Я думала, женщины, с которыми ты живешь, хорошо к тебе относятся.

– Так и есть. Дело не в них, а в Борисе.

– Это тот козел, который насилует тебя?

– Да. Вчера вечером он сказал, что его освобождают и что другие мужики уже выстраиваются в очередь ко мне.

– Довольно, Силка. Никто тебя не тронет. Пока я в силах помочь, никто тебя не обидит.

Глава 30

Силка живет теперь в другом помещении, где у нее есть койка, небольшая тумбочка, свежее постельное белье, и все это облегчает ее повседневную жизнь. Но вот душ совершенно выбивает ее из колеи, и она, рыдая и сжавшись в комок, стоит под теплой водой, пока оттуда ее не извлекает Раиса – успокаивает, вытирает, одевает и укладывает в постель.

Каждый вечер Силка возвращается в барак, где теперь живет с двенадцатью другими медсестрами. Увидев незаправленную койку, Силка тут же заправляет ее. Подметает пол, иногда несколько раз в день, вытирает пыль с памятных вещиц и фотографий, аккуратно расставленных на тумбочках. Занимая себя подобным образом, Силка пытается справиться с тоской по подругам, оставшимся в бараке 29, и в то же время завоевать симпатии своих новых компаньонок.

Она находится в Воркуте уже восемь лет. Одиннадцать лет прошло с тех пор, как она невинным ребенком уехала из родного дома в Бардеёве и оказалась в Освенциме.

Часто она обращает свои мысли к отцу, дорогому папочке. Зная, что мать и сестра умерли, она скорбит по ним, вспоминает их. Но ее мучает сознание того, что ей неизвестно, жив ее отец или нет. Почему не могу я осознать потерю отца, оплакать его смерть? Почему не могу возрадоваться, зная, что он жив и ждет моего возвращения домой? Ни одно из этих чувств не владеет ею. Лишь неизвестность.

Неделю спустя после переезда во время перерыва рядом с Силкой садится Елена. Докторша рассказывает Силке о женщине, которой пару дней назад обрабатывала ожог руки. Когда она спросила пострадавшую о случившемся, та ответила, что обожглась нарочно. Пациентка назвала себя Леной и попросила передать кое-что Силке.

К ним в барак пришел Борис, который разыскивал Силку, чтобы забрать ее с собой. Когда Лена сказала ему, что Силка, ожидая худшего, вернулась в санчасть и не будет жить в бараке, Борис ужасно рассвирепел и разломал ее пустой топчан. Лена передавала Силке, что в ту ночь ее деревянный топчан согревал их. Своим посланием Лена хотела предупредить Силку, чтобы та держалась подальше от барака 29. За Силкой туда приходили другие мужчины, дурные мужчины…

Силка в ужасе от того, что пришлось сделать с собой Лене, чтобы предупредить ее.

– Они говорили что-то еще? С женщинами все нормально?

– Да, – отвечает Елена. – Она просила не волноваться, у них все хорошо.

– Я действительно в безопасности? Они не смогут меня здесь найти? – спрашивает Силка.

– В безопасности. Ни один из этих типов не отважится подойти к жилищу персонала. За все годы, проведенные здесь, я не видела, чтобы кто-нибудь причинял нам беспокойство. У нас свои охранники.

До Силки начинает доходить: даже в белые ночи она не сможет встретиться с подругами. Она в безопасности. Они тоже в относительной безопасности. Но она снова разлучена с близкими людьми. Неужели в жизни Силки не будет больше длительной привязанности?

Правда, нельзя сказать, что ее подруги знали о ней все.

– Можно узнать, как поживает Петр Давидович? – спрашивает Силка, думая о том, что хотя бы кто-то имеет здесь длительную привязанность.

Она не станет тешить себя фантазией о высоком кареглазом Александре.

– О-о, он замечательный, он… – Елена на миг умолкает. – Что ты знаешь обо мне и Петре Давидовиче?

– Только то, что знают все остальные: что вы встречаетесь. И мы так рады за вас!

– Все знают?

– Конечно знают, – смеется Силка. – О чем нам здесь еще сплетничать?

– Перерыв закончен. Давай-ка принимайся за работу.

* * *

Этой зимой, выезжая на «скорой», Силка замечает, что количество заключенных, работающих на шахтах, как будто сокращается. Федор говорит, что за последние несколько недель было освобождено порядочно заключенных, а новых прибыло не так много. Они размышляют над тем, что бы это могло значить и могут ли освободить их тоже. Они слышали о досрочно освобожденных заключенных. Силка не разрешает себе думать об этом и надеяться.

Тем временем наступает весна, дни становятся длиннее. Силка замечает, что цветов больше, чем обычно. Высовывая свои головки из-под снега и льда, они колышутся на ветру. Силка занята обычными делами, время проходит быстро, и, несмотря на глубоко запрятанную боль от потерь и тоску по подругам, свежее дуновение весны дарит ей относительный покой. Есть еще ее тайная страсть. Эта мука – такая же неотъемлемая часть ее повседневной жизни, как суровая погода, черствый хлеб и крик: «„Скорая“ выезжает!»

Однажды они останавливаются у строений, в которых размещаются склады продуктов и белья. Их встречают и проводят в помещение, в котором Силка раньше не бывала, но ясно, что это швейная мастерская. Тесно поставленные длинные столы со швейными машинами, на которых работают женщины.

Силка оглядывается по сторонам и видит, как кто-то машет ей, Кириллу и Федору.

– Сюда.

Силка идет вперед, но вздрагивает, когда кто-то легонько стучит ее по плечу.

– Привет, незнакомка, – говорит сияющая Лена.

– Лена! – Женщины обнимаются; Лена не успевает отвечать на вопросы Силки, которые сыплются один за другим. – Как там Анастасия? Как Маргарита?

– Успокойся, дай взглянуть на тебя.

– Но…

– У Анастасии все хорошо, у Маргариты тоже. Все очень скучают по тебе, но мы понимаем, что ты будешь в безопасности только вдали от нас. Хорошо выглядишь.

– Мне так вас не хватает! Жаль, что…

– Силка, у нас здесь больной, осмотри его.

Силка замечает, что Федор с Кириллом наклонились над мужчиной, который, лежа на полу, стонет и хватается за грудь.

– Что с ним случилось? – спрашивает Силка и подходит к ним, не отпуская руку Лены, стремясь побыть с ней как можно дольше.

– Боль в груди, – отвечает Федор.

Силка опускается на корточки, Лена вместе с ней, и задает больному обычные вопросы. Его ответы говорят ей о том, что она сама может лишь как можно быстрее доставить его в санчасть.

– Несите его в машину, – говорит она мужчинам.

В последний раз обнявшись с Леной, Силка идет вслед за мужчинами, несущими носилки, и залезает в «скорую». Еще раз бросив взгляд на подругу, она обращает все внимание на пациента. Силка вновь задает ему вопросы, ответы на которые понадобятся врачам по приезде в санчасть.

Возвращаясь в тот вечер в свою комнату, она собирает охапку цветов. Расставленные по горшкам, кувшинам и кружкам, они встречают других медсестер, вернувшихся со смены.

* * *

Наступили белые ночи. Силка с медсестрами по вечерам гуляют во дворе. Время от времени Силка подумывает о том, чтобы рискнуть и пойти на территорию основного лагеря и повидаться с подругами, побродить между бараками, посмеяться вместе, что случается лишь в это время года. И сможет ли она, в конце концов, найти слова? При мысли об этом что-то внутри ее сжимается. Она знает, что некоторые мужчины и парни узнáют ее, что это небезопасно, поэтому не решается пойти. В последнее время ей не попадается Александр, – возможно, у них не совпадают смены, – но все же она часто поглядывает на административное здание – так, на всякий случай.

Она почти рада возвращению сильных ветров, низкому солнцу над горизонтом, когда искушение больше не угрожает ей. Но, как возмездие, наступает зима. Благодаря уступкам, отвоеванным в роковой прошлогодней забастовке ценой десятков жизней, работа на много дней замирает, потому что заключенных не заставляют работать на сильном морозе, при крайне низких температурах, и в постоянном мраке. Длительное время заключенные не покидают бараки. Вся территория лагеря занесена высокими сугробами, и даже до столовой дойти невозможно. Дорога между лагерем и шахтой завалена снегом, и поэтому возникают большие трудности в отправке угля, необходимого стране, на грузовиках или по железной дороге.

Заключенные тщетно пытаются убрать снег у бараков и расчистить тропу к столовой. Это удается немногим, но большинство даже не пытается, ведь свежий снег выпадает быстрее, чем люди успевают убрать старый.

Но между зданием, где живет медицинский и сестринский персонал, и санчастью тропинки расчищаются.

Травмы, с которыми теперь сталкиваются Силка и другие медики, часто являются следствием жестоких драк, когда скучающие мужчины и женщины, много дней подряд вынужденные находиться в помещении, выплескивают накопившуюся энергию в виде физического насилия. В некоторых случаях побои настолько серьезны, что жертвы не выживают. Заключенные набрасываются друг на друга, как звери в клетке, лишенные смысла существования. Ростки оптимизма, не успев толком расцвести в душе Силки, засыхают и вянут. Люди всегда вот так обращаются друг с другом, думает она.

Ухудшение и без того плохих санитарных условий, когда люди зачастую отказываются выходить на улицу для отправления основных функций организма, приводит к заболеваниям и, как следствие, переполнению отделения. Врачи часто сетуют на то, что понапрасну тратят время на лечение пациентов, которые скоро вернутся с теми же симптомами, с теми же хворями. А потом погода немного улучшается, температура воздуха повышается на несколько градусов, что позволяет заключенным вернуться в забой.

* * *

– Выезд «скорой»! – кричит Федор.

– Иду, – откликается Силка, хватая ватник и новый мягкий шарф, который недавно подарила ей Раиса. – Куда едем? – спрашивает Силка, когда машина поворачивает от центральных ворот.

– Недалеко, с той стороны административного здания, – отвечает Кирилл.

– Очередной сердечный приступ? Какой-то начальник развлекался с тем, с кем не следовало? – шутит Силка.

Федор и Кирилл ошарашенно пялятся на нее.

Вокруг больного, загораживая им обзор, стоят несколько человек. Подойдя к ним ближе, Силка замечает лежащий неподалеку деревянный брусок, покрытый кровью.

– Отойдите в сторону! – кричит Кирилл.

Люди расступаются, и Силка видит неподвижно лежащего на земле мужчину, истекающего кровью. Белый снег вокруг него окрашивается в отвратительный красный цвет. Федор с Кириллом подходят к мужчине, а Силка замирает на месте, уставившись на запятнанный кровью снег.

Освенцим-Биркенау, 1944 год

Силка просыпается от громкого хлопанья двери блока 25. До конца не очнувшись ото сна и силясь вспомнить, где она находится, Силка оглядывает комнатушку. Выбравшись из койки, она берет пальто, служившее ей дополнительным одеялом, надевает его, потом засовывает ноги в сапоги, стоящие рядом с койкой, и натягивает толстые перчатки.

Открыв дверь из каморки в большое помещение, в котором десятки женщин провели свою последнюю ночь, Силка пронзительно кричит:

– Выходим, мы выходим! – Проходя между двумя рядами нар, она громким голосом велит женщинам: – Поднимайтесь, поднимайтесь и убирайтесь отсюда!

Пытаясь разбудить, она расталкивает женщин, в то же время сочувственно глядя на них. Чтобы ее услышали эсэсовцы, Силка то и дело покрикивает на несчастных, а в промежутках шепчет молитвы, удрученно просит у них прощения. Но так, чтобы не расплакаться. Не глядя им в глаза. Она больше не в силах этого делать. Женщины из блока 25 знают об ожидающей их судьбе. Ни одна не разговаривает и не сопротивляется. В зловещей тишине выстраиваются они посередине барака.

Едва Силка открывает дверь, как ее ослепляет солнечный свет, отраженный от рыхлого снега, которым засыпан весь двор. Она слышит гудение заведенного грузовика, ожидающего за оградой.

Женщины сгрудились позади нее, надзирательницы барака смерти.

– Выходите! – кричит она. – Давайте шевелитесь, ленивые коровы!

Силка держит дверь открытой, пока женщины одна за другой выходят из барака и плетутся между двумя рядами эсэсовцев, ведущих их к грузовику. Последняя в цепочке женщина тащится с трудом, отстав от идущей впереди. Силка видит, как один офицер СС поднимает стек и направляется к женщине. Силка первой подбегает к ней и, прикрикнув на нее, подхватывает женщину под мышки и едва ли не тащит к грузовику. Эсэсовец убирает стек. Силка продолжает покрикивать, пока с ее помощью женщина не залезает в грузовик. Наконец грузовик отъезжает. Эсэсовцы уходят прочь.

Силка стоит на месте, глядя на удаляющийся грузовик. Она совершенно опустошена, во рту привкус желчи. Она замечает какую-то заключенную, только когда та близко подходит к ней.

– Убийца, – сдавленным голосом произносит женщина.

– Что ты сказала?

– Ты слышала, подлая сука! На твоих руках не меньше крови, чем на их, – указывая на уезжающий грузовик, дрожащим голосом говорит она.

Женщина отходит и, обернувшись, с ненавистью смотрит на Силку.

Силка переводит взгляд с женщины на грузовик, огибающий здание и пропадающий из виду, а потом на свои руки.

Она зубами стягивает перчатки, швыряет их на землю и падает рядом с ними. Опустив руки в снег и зачерпывая его пригоршнями, она яростно, отчаянно трет каждую руку, и по ее лицу катятся слезы.

– Силка, Силка! – зовет испуганный голос.

К ней подбегают подруги Гита и Дана. Наклонившись, они пытаются поднять ее, но она отталкивает их.

– Силка, что с тобой случилось? – жалобно спрашивает Дана.

– Помогите мне смыть эту кровь, избавиться от нее.

– Силка, перестань…

Силка поднимает кисти, покрасневшие теперь от холода и яростного натирания снегом.

– Мне никак не отмыть их, – причитает она.

Дана по очереди вытирает своим ватником руки Силки, чтобы высушить и согреть их, а потом натягивает на них сброшенные перчатки.

– Силка, ты с нами. Все в порядке.

Гита помогает ей встать на ноги:

– Пошли, мы отведем тебя в барак.

– Кровь, разве вы не видите кровь?

– Пойдем в помещение, пока ты не замерзла, – говорит Гита.

* * *

– Силка, с тобой все в порядке? Нам нужна твоя помощь, – прерывает ее воспоминания обеспокоенный Кирилл.

– Вся эта кровь, – уставившись на снег, произносит она.

– Силка…

Федор осторожно дотрагивается до ее плеча. Она вздрагивает. Потом к ней возвращаются звуки, свет и окружающая картина. Проглотив ком в горле, она глубоко вдыхает.

Затем концентрирует внимание на лежащем у ее ног в беспамятстве человеке. Хотя его лицо испачкано кровью, ей кажется, она его знает.

Нет, нет, только не он! Пожалуйста!

– Принеси носилки, Кирилл. Я не могу разглядеть его травмы, – с усилием произносит она. – Отнесете его в машину, и там я осмотрю его.

Мужчину кладут на носилки, и по пути в «скорую» Силка идет рядом. К ней подходит какой-то заключенный.

– Он поправится?

– Пока не знаю. Как его зовут?

– Петрик. Александр Петрик, – отвечает заключенный и отходит в сторону.

Глава 31

– Наблюдай за больным с койки тринадцать и запиши время смерти, – говорит Силке Юрий Петрович на следующее утро, начиная обход отделения; ему и в голову не приходит, что Силка всю ночь дежурила у койки 13. – Удивительно, но он еще жив. Я предполагал, что он умрет ночью.

– Хорошо, – стараясь не выдать своих чувств, отвечает Силка.

В конце концов, она почти совсем не знает Александра, перемолвилась с ним парой слов.

По пути к койке 13 Силка вновь просматривает карточку Александра. Подойдя, она опускает взгляд на его неподвижную фигуру. Лицо Александра сильно распухло. Она видит, что у него сломаны нос и левая скула, осторожно приподнимает ему левое веко, замечая зрачок-точечку и влажный глаз. Странно прикасаться к нему после всех этих лет и в таких обстоятельствах.

– Ой, Александр, чем ты заслужил такие побои?

Силка отворачивает одеяло и осматривает его грудь и живот. Весь живот покрыт темно-фиолетовыми синяками. Она осторожно ощупывает его ребра. Ни одно как будто не сломано. Потом осматривает ноги. Многочисленные синяки и сильно распухшее, вывернутое левое колено. Явных переломов костей нет.

– Почему пострадавший с койки тринадцать не получает интенсивного лечения? – спрашивает Силка у Любы. – Я вижу синяки и припухлости, и у него разбито лицо, но переломы главных костей отсутствуют.

– Точно не знаю, – отвечает Люба. – Но… – она понижает голос, – я слышала, его поймали на переправке из лагеря текстовых материалов. Считают, что он занимается этим уже давно.

– Кто это сказал?

– Рано утром сюда приходил один офицер, спрашивал о нем. И ушел, когда ему сказали, что пациент не выживет.

Силка припоминает, что видела какие-то записи на краях листов бумаги на его столе в административном корпусе. Неужели врач поручил ей этого пациента, поскольку знал, что она не даст ему так просто умереть, в то время как служебная записка предписывала администрации не предпринимать дальнейших шагов?

– Я собираюсь немного очистить ему лицо и попытаюсь определить, есть ли у него на голове рана.

– Он твой больной, – говорит Люба. – Просто будь осторожна.

Силка занимается другими своими пациентами, а потом возвращается к Александру. Она старается не слишком явно проявлять заботу о нем. Смывая с его лица засохшую кровь и вынимая из кожи головы деревянные щепки, она тихо разговаривает с ним. Потом обмывает ему грудь, внимательно осматривая повреждения. Она выпрямляет его вывернутую левую ногу и вроде бы ощущает дрожь сопротивления – рефлекс на боль, который возник бы у человека в сознании.

Силка выходит на улицу с тазиком и набивает его свежевыпавшим весенним снегом. Подстелив полотенце под ногу больного, она обкладывает колено снегом и завязывает другим полотенцем. Она отслеживает все основные показатели состояния организма Александра, и они убеждают ее в том, что он продолжает бороться за жизнь.

В течение всего дня она наблюдает за Александром, заменяя растаявший снег свежим. Она замечает, что опухоль вокруг колена немного спала.

В тот вечер Силка передает дежурство ночной медсестре. Та, заглянув в карточку Александра, спрашивает Силку, что она делала. Данный пациент не подлежит интенсивной терапии. Силка говорит медсестре, что занималась лишь базовым сестринским уходом, не лечила и не делала ничего такого, что идет вразрез с тем, чему ее учили.

– Только не рассчитывай, что я буду делать то же самое, – заявляет медсестра.

– Я и не рассчитываю, – отвечает Силка, понимая, что должна быть осторожной.

Оказывается, ей трудно уйти из больницы. На следующее утро она придет как можно раньше.

Александр остается без сознания еще четыре дня. Днем Силка обмывает его, разговаривает с ним, прикладывает снег к поврежденному левому колену, проверяет рефлексы. Рефлексов нет. По ночам он обделен вниманием.

– Сколько еще ты намерена возиться с пациентом с койки тринадцать? – спрашивает Силку Елена на пятый день.

– Пока он не очнется или не умрет, – отвечает Силка.

– Мы не ожидали, что он протянет так долго. У тебя есть какой-то секрет?

– Никакого секрета, я просто обмываю его и разговариваю с ним. Припухлость лица и головы у него проходит. Теперь видно, какие у него тонкие черты лица. – Зная, что с Еленой можно быть откровенной, Силка добавляет: – Знаете, я встречала его раньше. В нем есть что-то такое…

– Силка, сколько раз мы говорили тебе, что нельзя привязываться к своим пациентам? – бранится Елена.

– Просто я хочу дать ему шанс выжить. Разве не этим мы должны здесь заниматься?

– Только если есть надежда. Ты это знаешь. Наверняка тебе не припомнить всех пациентов, которые тебе нравились, но которые умерли.

– Сколько бы их ни было, не хочу, чтобы прибавился еще один, – возражает Силка чуть более сердито, чем хотела.

– Ладно. Дай знать, если захочешь, чтобы я осмотрела его, или если что-то у него изменится.

Силка возвращается к койке 13:

– Ну, Александр, ты меня подводишь. Хочу, чтобы ты сделал одно из двух. Очнись или… Нет! Только одно – очнись! Я хочу снова услышать твой голос.

– «Скорая», на выезд!

После выезда Силка возвращается с происшествия с двумя пострадавшими. В грязи занесло грузовик, и он перевернулся. Оставшуюся часть дня она очень занята. Из отделения она уходит измотанная. В состоянии Александра ничего не изменилось.

На следующее утро во время обычного ритуала умывания его лица Александр вдруг тихо говорит ей:

– Я думал, вы отказались от меня.

Силка подскакивает, ловя ртом воздух:

– Елена Георгиевна!

Елена моментально оказывается рядом:

– Что случилось?

– Он очнулся, он говорил со мной.

Елена склоняется над Александром. Чиркнув спичкой, она машет ею перед его глазами. Он несколько раз моргает. Единственный человек, у кого Силка видела такие же темно-карие, почти черные глаза, была ее подруга Гита. Перед Силкой мелькает лицо Гиты.

Силка наклоняется к Александру, всматриваясь в его глаза.

– Я рада, что вы пришли в себя, – говорит она.

– Силка… По-моему, мы встречались раньше.

Елена с полуулыбкой смотрит на Силку:

– Силка, ты продолжишь уход за этим пациентом? Мне кажется, ты знаешь, что надо делать.

– Спасибо, Елена Георгиевна. Если понадобится, я вас позову.

– У вас красивый голос, Силка. Мне понравились наши беседы.

– Какие беседы? – игриво спрашивает Силка. – Говорила только я.

– А я отвечал. Разве вы не читали мои мысли?

Силка краснеет:

– Я даже не помню, что вам говорила.

– Хотите, я напомню?

– Нет, не хочу. Теперь лежите тихо и дайте мне осмотреть ваши травмы.

В течение следующих шести дней раны Александра затягиваются, а ушибы постепенно залечиваются. И только когда он пытается встать и пройти по палате, становится очевидной степень повреждения его колена. Сгибание и разгибание сустава причиняют ему сильную боль.

В свободную минуту Силка помогает Александру подняться и поддерживает его, когда он, обхватив ее рукой за талию, делает несколько медленных, мучительных шагов.

Проходят две недели, а Александр все еще в отделении.

Проведя бóльшую часть дня на месте аварии в шахте и ассистируя затем на операции, Силка возвращается к Александру лишь в конце смены.

– Можете остаться и поговорить со мной? – спрашивает он, когда она собирается пожелать ему спокойной ночи.

– Пожалуй, могу ненадолго остаться.

Силка берет стул, ставит его в изголовье койки и, поправив подушки у больного под головой, садится рядом. Они разговаривают, негромко пересмеиваясь.

– Силка, – обращается к ней медсестра.

– Да?

– Пациент нуждается в отдыхе, да и ты тоже. Пора уходить.

– Извините. Я ухожу.

– Увидимся завтра, Силка. Сладких снов.

На следующее утро Силка просит Елену поговорить с ней наедине.

– Пойдем на аптечный склад, – предлагает Елена.

Елена закрывает за ними дверь и прислоняется к косяку.

– Я по поводу выездов на «скорой»… – робко произносит Силка.

– А в чем дело?

– Просто я подумала, нельзя ли мне сделать перерыв и поработать какое-то время на отделении.

– Рано или поздно он уйдет отсюда, Силка.

– Конечно уйдет. С каждым днем ему становится лучше, я это знаю.

– Ты хочешь перестать работать на «скорой», пока его не выпишут?

– Дело не в том, что Александр лечится здесь.

– Понятно. Дело в том, что ты больше не хочешь рисковать жизнью. Пожалуй, я понимаю.

– Мне кажется, я достаточно долго занималась этим.

– Боюсь, ты брала на себя больше рисков, подчас необдуманных, чем кто-либо другой. Считай, что больше не работаешь на «скорой».

– Может быть, еще один разок, чтобы попрощаться с Федором и Кириллом. Я здорово привязалась к ним.

– Как сестра?

– Конечно.

– А Александр? Тебе он не безразличен, правда? – (Силка не отвечает.) – Все нормально, никто не запрещает тебе испытывать что-то к мужчине. Я рада, что ты думаешь о будущем.

– Как я могу думать о будущем, находясь здесь?

– Можешь и, я полагаю, думаешь. Возвращайся к работе. Еще один выезд на «скорой». – Выходя с аптечного склада, Елена обнимает Силку и шепчет: – Я так рада за тебя!

* * *

Последнего для Силки выезда «скорой» не приходится долго ждать. В тот день она едет с Федором и Кириллом на очередную аварию на шахте. На этот раз она соблюдает осторожность и просит надзирателя проверить безопасность штольни. Двоих мужчин, заваленных обломками, реанимировать не удается, их должны отвезти в морг на грузовике.

На обратном пути в санчасть Силка сообщает Федору и Кириллу, что больше не может составлять им компанию. Теперь на «скорой» будут работать другие медсестры.

Кирилл молчит, а Федор по доброте своей говорит Силке, какое удовольствие доставляло ему быть в ее компании и наблюдать за ее работой.

По возвращении в больницу Федор по-братски тепло обнимает Силку и целует ее в щеку. Силка поворачивается к Кириллу, ожидая от него того же самого. Тот стоит, отвернувшись от нее и глядя в землю.

– Кирилл, жаль, если ты не одобряешь мое решение уйти из «скорой». Скажешь что-нибудь?

– Что мне сказать, чтобы заставить тебя передумать?

– Не стоит ничего говорить, это то, что мне нужно.

– А как же я? Ты подумала о том, что нужно мне?

– Кирилл, о чем ты говоришь? Какое отношение имеет к тебе мой уход из «скорой»?

– Очевидно, никакого! – с плохо скрываемым гневом произносит он. – До встречи, Силка Кляйн.

– Кирилл, погоди! Разве мы не можем остаться друзьями? Кирилл, прошу тебя, не уходи так!

Не оглядываясь, Кирилл уходит, оставляя Силку в недоумении. Что он такое сказал? И чего не сказал?

Глава 32

– Еще два дня. Боюсь, это все, на что вы можете рассчитывать, – сообщает Елена Александру и Силке.

– Спасибо вам! Постараемся использовать их наилучшим образом. Правда, Силка?

Силка краснеет.

– Мне надо работать, – с запинкой произносит она и убегает прочь.

– Она вернется, – говорит Елена Александру, подмигивая.

У сестринского поста Силка замечает Кирилла:

– Кирилл, привет! Рада тебя видеть.

– Что здесь происходит? – раздраженно спрашивает он.

Озадаченная Силка смотрит туда, куда указывает Кирилл, в сторону Александра.

– Что ты имеешь в виду?

Неужели Кирилл знает, кто напал на Александра? – недоумевает Силка. Если так, то может ли он сообщить тому, кто избил Александра, что тот жив? Нет, Кирилл – друг Силки. Он этого не сделал бы.

– Ты и он, что происходит?

А-а, думает Силка. Это совсем из другой оперы.

– Пожалуй, тебе лучше сейчас уйти, Кирилл, у меня полно работы.

* * *

В конце своей смены Силка берет стул, ставший свидетелем растущей ее с Александром дружбы, и садится рядом с его койкой.

Он негромко рассказывал о своем прошлом, об аресте. В свое время он занимался переводом для советских руководителей, но сливал информацию участникам сопротивления. Его схватили и жестоко пытали: заставляли по многу дней сидеть на табурете голодного, окоченевшего, грязного. Он не выдал ничьих имен.

В голове он сочинял стихи. Его приговорили к каторжным работам в другом лагере. Когда его перевели в административный корпус, он не смог удержаться и стал записывать некоторые стихи. Иногда он прятал строчки стихотворения в каком-нибудь пропагандистском тексте. И тогда он понял, что может поступать таким же образом с информацией. При отправке из лагеря проверяют любой текстовый материал, и Александр опасается, что какой-нибудь смышленый офицер контрразведки догадается об этом.

– Вот такие дела. Но в моих стихах никогда не было радости, – говорит он Силке. – Теперь я встретил тебя, и радость будет. Предвкушаю, как я разделю эту радость с тобой.

Силка смотрит ему прямо в глаза. Она верит, что тоже сможет поделиться с ним счастьем.

– Хочу сказать тебе кое-что еще, – серьезно произносит Александр, и Силка пристально смотрит на него, ждет продолжения. – Я полюбил тебя.

Силка встает, опрокинув стул. Эти несколько слов такие значимые, такие безмерные.

– Силка, останься, пожалуйста, и поговори со мной.

– Прости, Александр. Мне надо подумать. Я пойду.

– Силка, останься, не уходи, – просит Александр.

– Прости, я должна. – Она заставляет себя вновь взглянуть на него. – Увидимся утром.

– Ты подумаешь о том, что я сказал?

Силка молчит, заглядывая вглубь его темно-карих глаз.

– Не смогу думать ни о чем другом.

* * *

Силка стучит в дверь комнаты Раисы в общежитии медсестер. Медсестры живут по два-три человека в каждой комнате, а медсестры из заключенных – в общей спальне в бараке.

– Входи, – сонным голосом произносит Раиса.

Силка открывает дверь и остается стоять в проеме, согнувшись пополам.

– Ты в порядке?

– Мне нездоровится. Наверное, мне не стоит идти в отделение.

– Хочешь, осмотрю тебя? – спрашивает Раиса, свешивая ноги с кровати.

– Нет, просто я хочу спать.

– Иди ляг. Я встану и заступлю на твою смену. Уверена, другие девочки подменят тебя.

– Можешь передать Елене Георгиевне, что, по-моему, мне лучше не приходить дня два-три? Не хочу заражать пациентов какой-нибудь инфекцией.

– Да, пожалуй, ты права. Иди спать, и я попрошу кого-нибудь через пару часов принести тебе поесть и взглянуть на тебя.

Силка закрывает за собой дверь и идет к себе.

Освенцим-Биркенау, 1944 год

Шаги по бараку, а затем стук в дверь пугают Силку. Она остается лежать на койке. Стук повторяется.

– Войдите, – произносит она чуть слышным шепотом.

Дверь медленно открывается, и в нее просовывается голова.

– Лале! Что ты тут делаешь? Тебе сюда нельзя! – восклицает Силка.

– Можно войти?

– Конечно входи. Закрой дверь, быстро!

Лале входит, закрывает дверь и, прислонившись к ней, смотрит на Силку, которая уселась на койке и тоже смотрит на него.

– Мне надо было повидать тебя. Хотел лично поблагодарить тебя, а не через Гиту.

– Это опасно, Лале. Ты не должен здесь находиться. В любой момент может появиться кто-нибудь из них.

– Ладно уж, рискну. Ты рисковала гораздо больше, когда попросила, чтобы мне вернули мою работу. Мне надо было прийти.

Силка вздыхает:

– Я рада, что получилось. У меня сердце разрывалось, когда я видела, как Гита удручена, не зная, жив ли ты, а потом узнав, где ты работаешь.

– Не говори ничего больше. Невыносимо слушать о том, чего она натерпелась. Я попал в беду из-за собственной глупости. Интересно, я когда-нибудь поумнею? – Он качает головой.

– Ты ведь знаешь, она тебя любит.

Лале снова поднимает голову:

– Она никогда мне этого не говорила. Не могу выразить, как важно мне это слышать.

– Да, любит.

– Силка, если я могу что-нибудь для тебя сделать… здесь и сейчас, дай мне знать.

– Спасибо, Лале, но я сама могу о себе позаботиться… – Она замечает, как у него кривится лицо, словно он пытается найти нужные слова.

– То, что ты делаешь, Силка, – это единственная для тебя форма сопротивления – остаться в живых. Ты самый отважный человек из тех, кого я встречал. Надеюсь, ты это знаешь.

– Не надо было этого говорить, – охваченная стыдом, произносит она.

– Нет, надо. Еще раз спасибо тебе, – отвечает он.

Силка кивает. Лале выходит из каморки, выходит из блока 25.

Глава 33

– Силка, Силка, проснись!

Елена осторожно трясет Силку, пытаясь разбудить ее от тяжелого сна без сновидений. Силка как будто не понимает, где она, и натягивает одеяло до подбородка, пытаясь спрятаться от угрозы, которая ей мерещится.

– Силка, это я, Елена. Все хорошо, я просто хочу, чтобы ты проснулась, мне надо с тобой поговорить.

Наконец Силка узнает ее голос и стряхивает с себя остатки сна:

– Елена Георгиевна, который час? Что случилось?

Силка пододвигается, чтобы Елена могла сесть на койку рядом с ней.

– Сейчас раннее утро, но мне надо с тобой поговорить. С Александром кое-что случилось. – (Силка пристально смотрит на Елену, но не произносит ни слова.) – Ночью кто-то проник в отделение и избил его. Мы не знаем, как это случилось, но недавно его обнаружили без сознания.

– Как? Как это могло случиться? – Окончательно проснувшись, Силка садится на постели. – Где были медсестры, персонал? Как могли кого-то избить в санчасти?

– Не кипятись, у меня нет всех ответов. На дежурстве была только одна медсестра, и ночь выдалась для нее весьма напряженной. В какой-то момент она отлучилась, и тогда, наверное, кто-то вошел.

– А другие пациенты что-то видели? Что они говорят?

– Мы пытаемся выяснить, как это произошло. Та медсестра позвала меня, и я захотела сразу сообщить тебе. Александра отвезли в операционную на осмотр. Одевайся и пойдем со мной.

В медицинских халатах и масках Силка с Еленой входят в операционную и подходят к столу, на котором лежит избитый Александр. Рядом с ним стоит Раиса. Она смотрит на Силку с грустью и сочувствием. Силка осторожно прикасается к плечу Александра. Ей невыносимо видеть, как он уязвим. Елена обнимает Силку за плечи.

– Что ты можешь нам рассказать, Раиса? – спрашивает Елена.

– Вероятно, их было двое. Я бы сказала, один из них держал что-то, может быть подушку, на голове, а другой избивал его деревянным бруском, судя по щепкам, которые я нахожу.

– И никто ничего не слышал? А пациент на соседней койке? – негодует Силка.

– У меня нет ответа на этот вопрос, Силка. Нам предстоит опросить свидетелей, но понадобится и план… – Раиса поглядывает на Елену.

– Очевидно, кто-то хочет его смерти, и невозможно узнать, то ли это кто-то… – Елена понижает голос, – из зэков, или же он связан с начальством.

– Вы думаете, это тот же человек, что и раньше?

– Если они обнаружили, что Александр еще жив, то вполне возможно.

– Но как они могли бы… – Силка осекается; ей кажется, она знает ответ, и от этого ей не по себе.

– Прямо сейчас нам надо помочь Александру, – говорит Раиса. – А позже мы сможем ответить на эти вопросы.

– Какие у него повреждения? – снова спрашивает Елена.

– Когда его нашли, он был без сознания. Его били по голове, но полагаю, он потерял сознание из-за того, что его душили. К счастью, переломов костей нет. – Потом Раиса добавляет: – Мне так жаль, Силка! Почему бы тебе сейчас не уйти. Мы тебя позовем, когда закончим.

– Я не уйду, – сердито возражает Силка.

– Хорошо, – отвечает Раиса.

Елена отодвигает Силку на шаг от операционного стола.

– Надо придумать, как нам защитить его, – говорит Силка.

* * *

Несколько часов спустя Силка сопровождает Александра из операционной в дальний конец палаты, где его койка отгорожена ширмой. Для Силки приносят стул, и она заявляет, что будет его сиделкой. Ни Елена, ни Раиса с ней не спорят. Ей приносят еду, к которой она едва прикасается, поглощая лишь горячий чай.

Елена регулярно подходит к ним. К концу дня Елена рассказывает Силке, что поговорила с мужчиной, лежащим на соседней койке с Александром, и выяснила кое-что еще.

Когда этот мужчина проснулся от звуков побоев, те двое стали ему угрожать, чтобы молчал, и разок двинули по зубам. Ему велели ничего не говорить медсестре после их ухода в случае, если Александр еще будет жив. Сосед Александра был напуган и очень огорчен. Вероятно, они выжидали в приемной – там, где ночью нет персонала. Возможно, они подкупили охранников у здания или угрожали им. Елена не хочет спрашивать их, опасаясь, что это привлечет внимание к тому факту, что Александр все еще жив.

Затем Елена тихо излагает план, который они начали обсуждать накануне вечером:

– Мы отметили в его карточке, что он умер, и завели другую карточку на имя недавно умершего мужчины, изменив записи и написав, что пациент излечился. Так что, согласно больничной картотеке, Александр умер от травм, полученных в результате избиения. Мы пока оставим ширму у его койки и осуществим следующий шаг. Мы сказали пациенту с соседней койки, что Александр заразен и к нему нельзя приближаться.

– Спасибо вам, – лихорадочно соображая, говорит Силка. – Мы выиграем какое-то время, но что дальше?

– Силка, это лучшее, что мы пока можем сделать.

Когда Елена уходит, Силка прислоняет голову к подушке рядом с головой Александра.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Силка видит, что на нее смотрит Александр. Несколько мгновений они не сводят глаз друг с друга, без слов передавая друг другу свои чувства. К ним подходит Раиса:

– Вижу, вы оба проснулись. Ну, кого осмотреть первым?

– Его, конечно, – улыбается Силка.

Раиса пытается рассказать Александру о его травмах и о том, как его будут лечить. Силка не может сдержаться и постоянно вмешивается с изъявлениями восторга по поводу его выздоровления. Александр ничего не говорит, только благодарно кивает, но его чуть встревоженный вид вторит истинным мыслям Силки.

* * *

Дни идут, и Александр медленно выздоравливает за ширмой. Его синяки поблекли, но движения все еще вызывают боль. Сталкиваясь иногда в приемной с Кириллом, Силка старается вести себя дружелюбно и непринужденно, вежливо отклоняет его ухаживания, не желая привлекать лишнего внимания к отгороженной ширмой койке. Она подозревает, что именно он либо напал на Александра, либо сообщил первому нападавшему, что жертва все еще жива, однако у нее нет доказательств.

Александр с радостью терпит боль, когда, обняв Силку за плечи, встает с койки и делает несколько шагов. Им говорят, что здесь Силка не лучший помощник и, при их разнице в росте, скорее помеха. Но они игнорируют это замечание, как и некоторые другие. Каждый вечер Силка валится на стул и, положив голову к нему на подушку, крепко засыпает. Со времени нападения на Александра она почти не отходит от него.

Число пациентов санчасти начинает уменьшаться, и до персонала доходят сведения о том, что число заключенных ГУЛАГа значительно сокращается. По указу первого секретаря Хрущева, сменившего Сталина, заключенные освобождаются досрочно. Хрущев поворачивается к Западу. Позорные факты о системе ГУЛАГа, запятнавшие его империю, выходят наружу, и для продолжения сотрудничества с некоммунистическими странами приходится идти на уступки.

Теперь Александр в состоянии передвигаться самостоятельно, и ширма, привлекающая внимание, вызывает вопросы у пациентов и персонала на предмет того, насколько опасна скрытая за ней «инфекция». Женщинам необходимо обдумать следующий шаг.

– Силка, можно тебя на минуту? – обращается к ней как-то утром Елена.

– Я сейчас вернусь, – говорит Силка Александру.

Елена приводит Силку на аптечный склад.

– В этой комнате никогда ничего хорошего не происходит. В чем дело? – с тревогой спрашивает Силка.

– Ты мне доверяешь? – задает вопрос Елена.

– Больше, чем кому бы то ни было, не считая моих родных.

– Тогда я хочу, чтобы ты сейчас доверилась мне. Александра выписывают через два дня…

– Нет, это невозможно! Вы обещали, – плачет Силка.

– Выслушай меня. Он не вернется к заключенным, поскольку кто-нибудь обязательно заметит, что он не тот, за кого себя выдает. Его поместят в барак поблизости от лагеря, где он будет в безопасности. Хочу, чтобы ты верила, что я делаю все, от меня зависящее.

Силка не находит слов. Хорошо придумано. Он будет в безопасности. Но ее опять разлучают с родным человеком.

Она пытается улыбнуться:

– Вы так добры, Елена Георгиевна. Я вам очень благодарна. Он тоже будет благодарен.

У Елены встревоженный вид, Силка никогда не видела ее такой. Она обычно выдержанная, практичная и позитивная.

– Силка, есть кое-что еще. – (У Силки замирает сердце.) – Я отправила запрос на переезд в Сочи, где выстроена новая больница.

Елена протягивает руку к Силке, но та отодвигается. Она не знает, что сказать. После всех лет, добровольно проведенных в этом кошмарном месте, Елена заслуживает лучшего. Но как Силка обойдется без нее?

– Силка?

Силка не смеет взглянуть на нее. Она сдерживается. У нее никогда не было выбора. То, чему суждено было случиться, случается с ней. Как бы она этого ни хотела, ей никак не обрести привязанность. Она одна. Совершенно одна в этом мире.

– Силка, поверь, я делаю для вас обоих все, что могу.

Силка загоняет свои чувства внутрь, поднимает глаза на Елену:

– Спасибо вам, Елена Георгиевна, за все.

Елена встречается с ней взглядом.

Это похоже на прощание.

* * *

Женщины из барака 29 – это все, что у нее осталось. Силка то и дело вспоминает о Лале из Биркенау, как он говорил ей, что она смелая. Как другие люди говорили ей то же самое. И как Александр приоткрыл в ней что-то такое, что пробуждает в ней желание жить, а не просто оставаться в живых.

И она знает, что должна совершить еще один смелый поступок.

Она разговаривает с блатными, охраняющими барак для медсестер, делится с ними своими запасами еды, и они соглашаются проводить ее в тот вечер – в воскресенье – к бараку 29. Ей надо поговорить со своими женщинами.

Пока они идут через лагерь, она видит, как на нее издали пялятся мужчины, но не подходят близко. Она входит в барак, а охранники ждут снаружи.

– Силка! – Маргарита бросается к ней и обнимает. – Что ты здесь делаешь? Это опасно.

Силку трясет.

– Мне надо с вами поговорить.

Она оглядывается по сторонам. Здесь пара новых лиц, но в основном все знакомые женщины, включая давнишних подруг Лену и Маргариту.

– Садитесь, пожалуйста, – говорит она.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Лена.

– Да, – начинает Силка. – Ну, я встретила человека, и я неравнодушна к нему, но я даже не думала, что смогу испытывать чувства к мужчине после всего, что выстрадала. – (Женщины вежливо молчат, а Лена подбадривает Силку взглядом.) – Все вы рассказывали о своем прошлом, делились своими секретами, а я боялась. Но мне следовало ответить взаимностью. Я перед вами в долгу. – Она глубоко вдыхает. – Я была в Освенциме, – продолжает Силка. Маргарита сидит прямо, будто аршин проглотила. – В концентрационном лагере. – Силка сглатывает. – Я выжила, потому что у меня было в лагере привилегированное положение – в женском лагере Биркенау. Типа того, как у Антонины. Но…

– Продолжай, Силка, – кивает Лена, но все остальные молчат.

– У меня была в бараке своя комнатка. В том бараке, куда помещали… – она подыскивает слова, – больных и умирающих женщин, прежде чем отправить их на смерть в газовые камеры. – (Женщины в ужасе прикрывают рты ладонями.) – Эсэсовцы поместили меня туда, в тот блок, потому что там не оставалось свидетелей.

Тишина. Полная тишина.

Силка вновь проглатывает комок в горле, ощущая легкое головокружение.

Анастасия громко плачет.

– Мне хорошо знакомы эти звуки, Анастасия, – говорит Силка. – Бывало, я сердилась – сама не знаю почему. Но все они были такими беспомощными. Я не могла плакать. У меня не было слез. И поэтому у меня не хватало сил рассказать вам обо всем. У меня была постель, была еда. А они, почти раздетые, умирали.

– Сколько… сколько времени ты там пробыла? – спрашивает Лена.

– Три года.

Маргарита садится рядом с Силкой и протягивает к ней руку:

– Ни одна из нас не знает, как поступила бы. Эти подонки убили твоих родных?

– Я сама отвела маму к фургону смертников.

Маргарита сжимает руку Силки:

– Эти воспоминания слишком тяжелы для тебя, это чувствуется по голосу. И ты вся дрожишь. Лена, налей ей чая.

Лена вскакивает и идет к печке.

Остальные женщины молчат. Но Силка совершенно оцепенела и не в состоянии думать о том, как были приняты ее слова. На нее наваливается жуткая усталость.

Прошло совсем мало времени, но произнесенные слова, словно тяжелые камни, давят на нее.

Лена, вернувшись с чашкой чая, спрашивает:

– Ханна знала, да?

Силка кивает.

– Не такая уж это для нас неожиданность, Силка, – говорит Маргарита, – ведь многие догадывались, что ты там была. Ты еврейка и не рассказываешь о своем аресте.

Силка вновь начинает дрожать.

– Правда?

– Да, и то, что ты время от времени рассказывала.

– О-о…

– Ты пережила это, Силка, – говорит Лена. – И здесь ты тоже выживешь.

Анастасия, самая молодая из них, так и не отнимает руку ото рта, молча заливаясь слезами. Но ни одна из женщин не отреагировала так, как мысленно представлялось Силке и чего она всегда боялась. Они по-прежнему рядом с ней.

Значит, она сможет рассказать об этом и Александру. Может быть, узнав ее ближе, он будет все так же любить ее.

– Пожалуй, я пойду, – говорит Силка.

Лена встает вместе с Силкой:

– Приходи еще, если сможешь.

Силка позволяет Лене обнять себя. И Маргарите. Анастасия все еще не может прийти в себя.

Оцепеневшая и дрожащая Силка выходит в вечернюю тьму.

* * *

– С добрым утром, – собираясь пойти на отделение, приветствует Силка регистраторшу.

У нее остается один день с Александром. Она пока не представляет, как будет прощаться с ним. Осмелится ли она пообещать, что через много лет попытается разыскать его на свободе? Или же ей следует просто принять свою судьбу, свое проклятие?

Но вопреки тому, что она теряет его, теряет Елену и что уже потеряла дорогих ей людей, Александр разжег в ней пламя.

Но не пламя гнева, а чего-то похожего на надежду.

Ибо она никак не предполагала, что после всего, пережитого ею, сможет полюбить. Она думала, случись такое, это будет чудом. И вот оно, чудо.

– Силка, – зовет ее регистраторша, и Силка возвращается.

– Меня попросили передать, чтобы ты подошла в главный административный корпус. Тебя хотят там видеть.

Силка отдергивает руку от двери в отделение:

– Сейчас?

Там находится Александр. Она могла бы для начала поздороваться с ним. Нет, она разберется с этим, а потом проведет с ним день перед его выпиской. День, когда она сможет все ему сказать, а потом больше об этом не заговаривать.

* * *

Войдя в административный корпус, Силка видит несколько других заключенных – все они мужчины, которые стоят, тихо переговариваясь друг с другом.

– Меня просили явиться сюда, – обращается она к секретарше за стойкой неожиданно для себя уверенным тоном.

– Имя и фамилия.

– Сесилия Кляйн.

– Номер.

– 1-В494.

Секретарша перебирает лежащие на стойке конверты. Взяв один, она смотрит на номер на нем: 1-В494.

– Вот, здесь небольшая сумма денег и записка для охранника на воротах, когда будешь выходить. – (Силка не берет предложенный конверт.) – Бери и выметайся отсюда! – выпаливает секретарша.

– Куда меня отправляют?

– Сначала в Москву, потом вышлют на родину, – отвечает секретарша.

На родину?

– Мне идти на вокзал?

– Да. А теперь уходи. Следующий!

Под потолком мигает лампочка. Очередная бумажка. Очередной момент, когда за нее решают, как ей жить.

– Но я не могу просто так уйти. Есть люди, которых мне надо повидать.

Александр. Освободят ли его? Освободят под именем умершего человека. Как она его отыщет?

Грудь у Силки разрывается от душевной муки.

Елена, Раиса, Люба, Лена, Анастасия и Маргарита… Ей бы только увидеться с ними… Попрощаться бы!

Рядом стоит Клавдия Арсеньевна, наблюдающая за освобождением заключенных. После переезда в барак для медсестер Силка редко видит ее. Сейчас надзирательница делает шаг вперед:

– Тебе повезло, Силка Кляйн, но не испытывай мое терпение. Немедленно отправляйся к воротам и никуда не заходи! Или я устрою так, что конвойный отведет тебя в карцер, если ты это предпочитаешь.

Силка, дрожа, берет конверт. Все стоящие за ней мужчины примолкли.

– Следующий, – говорит секретарша.

* * *

Силка вручает записку охраннику у ворот, который, едва взглянув на нее, кивает, разрешая Силке пройти. Она медленно идет прочь, оглядываясь по сторонам и ожидая, что сейчас кто-нибудь остановит ее, сказав, что все это ошибка. Несколько конвойных, попавшихся ей на пути, не обращают на нее внимания.

Она идет дальше по единственной дороге. Совсем одна.

Небо заволакивают тяжелые тучи. Силка молит Бога, чтобы сегодня не пошел снег.

В отдалении видны небольшие строения. Жилые дома, думает она. Силка идет дальше. Она переполнена грустью, но в то же время ошеломлена непривычной свободой. Эта расстилающаяся перед ней дорога. Один шаг, другой. Что люди делают со всем этим?

Проходя по улице с жилыми домами и редкими магазинами, она заглядывает в окна. Женщины и дети, занятые уборкой, игрой, готовкой, едой, с подозрением смотрят на нее. Она вдыхает аппетитные запахи жаркого и свежеиспеченного хлеба.

Силка слышит знакомый шум поезда, который, прячась за домами, медленно подъезжает к станции. Она спешит к нему. Но когда она подходит к железнодорожным путям, поезд пропадает из виду. Рельсы приводят ее к небольшой станции. Силка подходит к зданию. Какой-то мужчина как раз запирает дверь конторы.

– Прошу прощения?

Мужчина застывает, держась за ключ, торчащий в двери, и смотрит на Силку:

– Что вам нужно?

– Куда ушел тот поезд?

– Конечный пункт – Москва.

– Вы, случайно, не видели среди освобожденных заключенных мужчину… высокого, со следами синяков на лице?

Мужчина перебивает ее:

– Поезд был переполнен, и людей было много. Простите, мне не вспомнить.

Силка открывает конверт, засунутый в карман ватника, и достает все деньги.

– Можно купить билет на следующий поезд, пожалуйста?

Йося с Натией сейчас в Москве. Если все поезда идут до Москвы, то она будет искать их в Москве, и Александра тоже. Если бы только вспомнить фамилию подруги Марии Даниловны. Найти ее будет очень трудно. Но Силка попытается. Непременно.

– Пока нельзя, и все, что вам нужно, – это документ об освобождении и ордер на перевозку.

– Когда придет поезд?

– Завтра, приходите завтра.

Силка совершенно расстроена, обессилена и подавлена.

– Где мне остановиться? – едва не плача, спрашивает она.

– Послушайте, я не могу вам помочь. Просто вам надо делать то же, что делают такие, как вы: найти теплый угол для ночевки и вернуться сюда завтра.

– Можно остаться где-то здесь?

– Нет, но берегитесь милиции, они дежурят днем и ночью, следя за бывшими зэками, поскольку некоторые из них в ожидании поезда грабят магазины и жилища.

Силка просто раздавлена. Повернувшись, она бредет обратно в город.

* * *

Тем заключенным, которые тоже освобождены, начальник станции велел вернуться на следующий день. Они бродят по улицам. Иногда завязываются драки, проливается кровь. Силка не предлагает свою помощь, предпочитая оставаться в стороне.

Она все еще не может поверить, что свободна. Может быть, мир – это просто огромная тюрьма, где у нее нет ни семьи, ни друзей, ни дома. У нее есть – был – Александр. Неужели она проведет жизнь, размышляя о нем подобно тому, как она размышляет об отце, о Гите, о Йосе? Каким образом ей удастся найти Йосю в таком огромном городе, как Москва? Она, по крайней мере, знает, что с Еленой все будет хорошо. Но Силке не пришлось попрощаться с ней, обнять ее, должным образом поблагодарить. Ее раздирают противоречивые чувства. Ночь Силка проводит позади какой-то лавки, свернувшись калачиком на пороге, чтобы укрыться от ледяного ветра.

* * *

Сначала она слышит возбужденные крики десятков людей и только потом шум поезда. Когда до Силки доходит, что ночь перешла в день, туман у нее в голове проясняется. К станции подъезжает транспорт, который вывезет ее из Воркуты.

Силка смешивается с толпой, бегущей в одно и то же место. Поезд пригнал ее к станции и теперь стоит в ожидании с работающим локомотивом. Силку толкают, пинают и несколько раз сбивают с ног. Поднимаясь, она продолжает движение. Очередь к дверям вагонов большая. Начальник станции, выйдя из конторы, подходит к веренице ожидающих пассажиров и проверяет документы. Никаких билетов им не дают. Силка вынимает из кармана документ и протягивает ему.

Начальник станции берет у нее бумагу.

– Спасибо, – говорит она.

Пожав ей руку, он улыбается и ободряюще кивает:

– Удачи тебе в жизни, малышка. Давай забирайся в вагон.

Силка бросается к открытой двери вагона. Она уже собирается подняться на ступеньки, но ее грубо отталкивают двое мужчин, пожелавших залезть раньше ее. Похоже, вагон уже переполнен. Она цепляется руками за поручни, отчаянно пытаясь добраться до двери. Раздается свисток паровоза, предупреждающий об отправлении. Перед дверью вагона давка и крики, и вдруг со ступенек скатывается какой-то мужчина и падает на землю, распластавшись рядом с ней.

– Вы в порядке? – спрашивает она, отпустив поручень и наклонившись к нему.

Вокруг них люди продолжают давиться и отпихивать друг друга. Он поднимает глаза: из-под шапки выглядывают удивленные карие глаза Александра.

– Силка!

Она подхватывает его под мышки, чтобы помочь подняться. Сердце бешено колотится у нее в груди.

– О-о, Александр! Ты в порядке? – повторяет она сдавленным от слез голосом.

Вставая, он морщится. Поток людей у них за спиной редеет. Она продолжает поддерживать его.

Паровоз опять свистит. Она смотрит на дверь вагона. В толпе открылся просвет.

– Пошли! – говорит она.

Взявшись за руки, они вместе влезают на ступени. Нога Александра отрывается от платформы как раз в тот момент, когда поезд трогается.

В вагоне Александр обнимает Силку.

Она открыто рыдает, уткнувшись ему в грудь.

– Не могу в это поверить, – говорит она, заглядывая в его ласковые, добрые глаза.

– А я могу, – отзывается он.

Он гладит Силку по волосам, вытирает слезы с ее щек. В его глазах она видит все, пережитое им. В этих глазах отражается свет ее глаз и все то, что пережила она.

– Настало время жить, Силка, – говорит он. – Без страха и с чудом любви.

– Это стихотворение? – улыбаясь сквозь слезы, спрашивает Силка.

– Это лишь его начало.

Эпилог

Кошице, Чехословакия,

январь 1961 года

На двери кафе звякает колокольчик, и в зал входит эффектная загорелая женщина; у нее лицо сердечком, большие карие глаза и накрашенные губы.

Встав из-за стола, ее приветствует другая женщина с вьющимися волосами и гибкой фигурой, одетая в платье с ярким цветочным рисунком.

Гита идет навстречу Силке, и женщины, не видевшиеся почти двадцать лет, обнимаются. Обе они сильно изменились с тех пор – у той и другой свежий, здоровый вид. Этот момент целиком захватывает их. В следующее мгновение они чуть отодвигаются друг от друга. Силка смотрит на блестящие вьющиеся каштановые волосы Гиты, ее пухлые щеки, сияющие глаза.

– Гита! Ты выглядишь потрясающе!

– Силка, ты такая красивая! Красивее, чем раньше.

Они долго молча смотрят друг на друга, дотрагиваются до волос, улыбаются. Из их глаз струятся слезы.

Смогут ли они говорить о другом месте? О том времени?

К ним подходит официантка, и они догадываются, что у них тот еще видок: хватаются друг за друга, плачут и смеются одновременно. Подруги садятся за стол и заказывают кофе с пирожными, продолжая переглядываться и радуясь этим каждодневным чудесам, ставшим доступными, потому что они выжили. Эти простые удовольствия имеют для них иной вкус, чем для других посетителей кафе.

Сначала Силка спрашивает про Лале, с радостью слушая рассказ о том, как они с Гитой после войны нашли друг друга в Братиславе, через какие испытания прошли после этого и как перебрались в Австралию. И лишь говоря о том, что они долгое время безуспешно пытались завести ребенка, Гита перестает улыбаться. Рассказывая об этом, она рефлекторно дотрагивается под столом до своего живота.

– У нас с Александром тоже не получилось, – говорит Силка, сжимая руку подруги.

Потом, как бы отматывая пленку назад, Гита спрашивает Силку, понизив голос и придвинувшись к ней, хочет ли она поговорить о ГУЛАГе.

– Именно там я встретила Александра, – произносит Силка, – и подружилась с другими людьми.

Так трудно рассказать словами о безжалостном, пронизывающем холоде, постоянном потоке больных, раненых и умерших заключенных, о насилии, которому она опять подверглась, об унижении и муке оттого, что оказалась там в заключении после другого места.

– Силка, не понимаю, как ты это выдержала, – удивляется Гита. – После всего того, что нам пришлось перенести.

Силка не стесняется бегущих по щекам слез. Она никогда никому об этом не рассказывает. Никто, кроме Александра, не знает, что она была в Освенциме, да еще, пожалуй, единственного соседа-еврея, которого ребенком прятали во время Холокоста. Немногие знают, что она была в Сибири. Она изо всех сил старалась оставить прошлое позади, начать новую жизнь.

– Я знаю, что люди, пришедшие после нас в Биркенау, просто не понимали, каково это – пробыть там так долго. – Гита не отпускает руку Силки. – Тебе было шестнадцать, и ты потеряла все.

– Мы были поставлены перед трудным выбором, – говорит Силка.

Через окна кафе светит солнце. Прошлое видится сквозь приглушенную серую дымку. Оно гнетет и никак не может исчезнуть навсегда. Образы и запахи остались у них под кожей. Каждый момент утрат.

Но женщины поворачивают лица к солнцу.

Гита возвращается к рассказу о Лале, об их деловых начинаниях, об австралийском Голд-Косте, где они сейчас отдыхают. Она кладет в рот кусочек пирожного и прикрывает от удовольствия глаза – точно так же, как до сих пор делает Александр, когда курит или ест. И Силка поддерживает разговор о настоящем, о жизни.

Они поднимают бокалы со словами:

– Ле-хаим! За жизнь!

Комментарии Хезер Моррис

– Я рассказывал вам о Силке?

– Нет, Лале, не рассказывали. Кто такая Силка?

– Она была самым смелым человеком из тех, кого я знал. Не просто смелой девушкой, а смелым человеком.

– И?…

– Она спасла мне жизнь. Она была очаровательной малюткой, и она спасла мне жизнь.

Краткий разговор, несколько оброненных им однажды слов, когда я разговаривала с Лале о его пребывании в Освенциме-Биркенау в качестве татуировщика.

В беседах с Лале я много раз возвращалась к Силке. Я держала его за руку, когда он объяснял мне, как она спасла ему жизнь и что сделала, чтобы спасти его. Вспоминая, он приходил в сильное смятение, и я была просто потрясена. Этой девушке было шестнадцать лет. Всего шестнадцать! Образ Силки меня завораживал, я пыталась постичь, откуда у столь юного существа взялись силы, чтобы выживать в той ситуации. Почему ей пришлось понести столь суровое наказание за то, что она выбрала жизнь?

Я прослушала магнитофонную запись рассказа Гиты о Холокосте, где она говорит о Силке, не называя ее по имени, о той роли, какую Силка играла в лагере, включая блок 25. Гита чувствовала, что подругу осудили несправедливо. «Я знала девушку, бывшую старшей по бараку. Сейчас она живет в Кошице. Многие говорили, она, мол, такая-сякая, но ей просто приходилось делать то, что велели эсэсовцы. Если Менгеле говорил ей, что какой-то женщине надлежит отправляться в блок двадцать пять, она забирала ее, понимаете? Ей приходилось подстраиваться под других. Но тот, кто там не был, не в состоянии этого понять. И тот, кто не прошел через этот ад. Вот люди и говорят: тот был плохой, а тот хороший. Но я так скажу: спасаешь одного, а другой должен пострадать. Из блока двадцать пять никого невозможно было вызволить». Гита рассказала и том, как навещала Силку в Кошице, и Лале рассказал мне о том же.

Я вела поиски свидетельств других выживших, которые знали Силку. Я их нашла. Успокоили ли они меня? Нет, не успокоили. Я находила противоречивые комментарии, например: чтобы выжить, она делала дурные вещи; узнав, что я из одного с ней города, она давала мне дополнительный паек; она истошно кричала на приговоренных женщин; когда я думала, что умру от голода, она тайком приносила мне еду.

Передо мной разворачивалась история очень молодой женщины, которая, пытаясь выжить в лагере смерти, покорялась сексуальным домогательствам не одного, а двоих старших офицеров СС. История мужества, сопереживания, дружбы; история, как у Лале, когда человек делал все, чтобы выжить. Только последствием для Силки явилось заключение еще на десять лет в одном из самых холодных мест на земле – в Воркутинском лагере за Северным полярным кругом в Сибири.

После публикации романа «Татуировщик из Освенцима» на меня со всего света обрушился поток имейлов и писем. Бóльшая часть корреспондентов спрашивали: «Что произошло с Силкой?»

При поддержке своих редакторов и издателей я начала расследование, которое помогло мне раскрыть историю, вдохновившую на написание этого романа.

В Москве я наняла специалиста, который помог выяснить подробности жизни в Воркутинском лагере, где Силка провела десять лет.

Я съездила в Кошице и по приглашению владельцев квартиры, где Силка с мужем прожили пятьдесят лет, некоторое время провела в четырех стенах, которые Силка называла своим домом. Владелец говорил мне, что после ухода Силки в течение многих месяцев чувствовал ее присутствие в этой квартире.

Я сидела и беседовала с ее соседями господином и госпожой Сэмюэли, обоим было за девяносто. Они вспоминали разные истории о том, как на протяжении многих десятилетий жили по соседству с Силкой и ее мужем.

Я встретилась также с другим соседом по фамилии Кляйн. Он сказал, что они с Силкой были единственными евреями в доме. Они, бывало, негромко переговаривались в дни важных еврейских праздников. Оба надеялись, что смогут однажды посетить Израиль. Но ни один из них там не побывал.

На городском кладбище я посетила могилы Силки и ее мужа и, отдавая дань уважения, положила цветы и зажгла свечу.

С переводчиками и одним из моих издателей я съездила в Сабинов, городок в часе езды на север от Кошице, где нам показали свидетельства о рождении Силки и ее сестер. Подробности смотрите в помещенной ниже «Дополнительной информации».

Нам показали свидетельство о браке ее родителей, и мы узнали имена ее бабушек и дедушек.

В Бардеёве, где жила Силка с семьей и откуда их вывезли во время войны, мы прочли отчеты из школы, которую посещали Силка с сестрами. У всех отмечены отличные успехи в учебе и примерное поведение. Силка блистала по математике и в спорте.

Я бродила по улочкам старого города. Стояла у дома, в котором когда-то жила Силка, проводила рукой по остаткам городской стены, сотни лет защищавшей жителей от вторжения врага, но не сумевшей защитить Силку от требования подчиниться нацистам. Такое красивое место, мирное место – в 2019-м.

Меня утешает сознание того, что Силка провела почти пять десятилетий с любимым мужчиной, и, судя по мнению друзей и соседей, жизнь ее была счастливой. Госпожа Сэмюэли рассказывала мне, что в компании подруг Силка часто говорила о своей любви к мужу. Бывало, другие женщины, не питавшие столь пылкой любви к мужьям, поддразнивали ее.

Когда я писала об изнасиловании женщин – да, у меня нет других слов для этого – в Освенциме-Биркенау, я практически не нашла снятых на пленку свидетельств. Но потом я обнаружила записанные совсем недавно интервью на эту тему с выжившими узницами. Женщины-журналисты обнажили глубочайший стыд, с которым много лет жили эти несчастные, скрывая факты насилия над собой. Журналистки ни разу не задали им вопрос: «Вы подвергались сексуальному насилию со стороны нацистов?» Это наш стыд, а не их. Они десятилетиями жили с этой правдой, с осознанием произошедшего с ними, запрятанным на дне души.

Ныне пришло время, чтобы эти преступления – насилие и сексуальное надругательство – получили адекватную оценку. Зачастую они отрицались, поскольку не являлись официальной нацистской политикой. Я обнаружила упоминание о Шварцхубере как о циничном распутнике (у заключенной-врача), а в одном из свидетельских показаний прочитала: «Ходили слухи, что она (Силка) принимала унтершарфюрера СС Таубе». В то время как умирали миллионы еврейских мужчин, женщин и детей, многие оставались в живых, неся бремя своих страданий, не смея от стыда рассказать о них своим близким, своим возлюбленным. Отрицать – это означает спрятать голову в песок. Сексуальное насилие – давно установившееся орудие войны и угнетения. Почему должны были нацисты, один из самых порочных режимов, известных миру, отказаться от этой особой формы зверства?

Для меня было честью три года подряд общаться с Лале Соколовым и услышать его историю из первых уст. С Силкой подобная роскошь оказалась невозможной. Вознамерившись рассказать ее историю, почтить ее память, я нашла способ связать факты и сообщения о ее пребывании как в Освенциме-Биркенау, так и Воркутинском лагере со свидетельствами очевидцев, в особенности женщин. Для соединения вымышленных и фактических элементов потребовалось написать роман. Я создавала персонажей на базе сведений, полученных из печатных материалов, описывающих жизнь в таких лагерях. В результате получилось смешение образов, вдохновленных реальными людьми, с полностью вымышленными персонажами. В отрывках, рассказывающих об Освенциме-Биркенау, больше персонажей, списанных с реальных фигур, поскольку я узнала о них от Лале.

История никогда не отрывает своих тайн легко. Более пятнадцати лет я исследовала удивительные судьбы обыкновенных людей, оказавшихся в самых невообразимых обстоятельствах. Это путешествие переносило меня из пригородов Мельбурна в Австралии на улицы Израиля. Из маленьких городков на холмах Словакии – к железнодорожным путям Освенцима-Биркенау и находящимся там строениям. Я разговаривала с людьми, бывшими свидетелями этих страшных дней. Я беседовала с их близкими и друзьями. Я видела подробные записи Яд ва-Шема и Фонда «Холокост», а также рукописные документы из гражданских архивов, относящиеся к XIX веку. Все они рисуют некую картину, но иногда эта картина нечеткая, с размытыми деталями. При работе с историей главная задача состоит в отыскании сути того, что было правдой, и в понимании духа живших тогда людей.

За несколько дней до выхода в свет романа «Дорога из Освенцима» открылись новые факты относительно родителей Силки. Факты не имели отношения к ее пребыванию в нацистском или советском лагере, но они по-новому осветили эту замечательную женщину, а также моменты ее биографии. Это напомнило мне о том, что роман «Дорога из Освенцима» далек от завершения, хотя вы держите в руках эту книгу.

Истории, подобные истории жизни Силки, заслуживают того, чтобы их рассказывали, и я почитаю за честь донести ее до вас. Она была просто девочкой, ставшей женщиной, самым отважным человеком из тех, кого довелось знать Лале Соколову.

Дополнительная информация

Сесилия (Силка) Кляйн родилась в Сабинове, Восточная Словакия, 17 марта 1926 года. Ее мать Фани Кляйнова, урожденная Блечова, родилась 10 мая 1903 года, отец Миклаус Кляйн родился 13 января 1895-го. Силка была младшей из трех дочерей Миклауса. Ольга родилась у Миклауса и Сесилии Блечовой 28 декабря 1921 года. Оказывается, Сесилия Блечова, которая родилась 19 сентября 1897 года, умерла 26 марта 1922-го, и Миклаус женился на ее сестре Фани Блечовой 1 ноября 1923-го. У Миклауса и Фани было две дочери, Магдалена (Магда), родившаяся 23 августа 1924 года, и Сесилия (Силка). Фани растила Ольгу как родную дочь. Силка была названа в честь своей тети, а Ольга приходилась ей и Магде кузиной. В художественном повествовании у Силки только одна сестра Магда.

При регистрации рождения каждой дочери Миклаус имел статус «нон-домициль», означающий, что он был венгром. Чехословакия была образована в конце Первой мировой войны, когда распалась Австро-Венгерская империя и Восточная Словакия оказалась на границе этого нового государства с Венгрией. Миклаус Кляйн родился в городке Сиксо на севере Венгрии, в 100 милях к югу от Сабинова. При жизни Миклауса никогда не считали жителем Чехословакии.

В какое-то время до 1931 года семья переехала в Бардеёв, где девочки посещали местную школу. Известно, что семья жила на улице Класторска и на улице Галюзова. Род занятий Миклауса, указанный в свидетельствах о рождении дочерей, сильно варьируется: продавец, лавочник, служащий промышленного предприятия и под конец – шофер. Похоже, он работал в Бардеёве у господина Рознера, возможно, его шофером.

Когда началась Вторая мировая война, Германия аннексировала территорию, в настоящее время принадлежащую Чешской республике. Венгрия выступила союзником Германии, а нынешняя Словакия капитулировала. В то время как люди тогда официально считали себя чехословаками, страна была поделена на две части, и Венгрия контролировала территорию на юго-востоке. Это означало, что судьба евреев в Чехословакии зависела от того, в какой части страны они жили. Евреи из Венгрии отправлялись в лагеря в 1944-м.

По свидетельству выживших, люди из этой области часто называли себя словаками, поэтому в повествовании я использовала названия Чехословакия или Словакия/словак в зависимости от официального или личностного контекста. Подобным же образом население из чешской области может идентифицировать себя как чехов. Словацкий и чешский – это отдельные языки, но весьма похожие друг на друга. Оба относятся к группе западнославянских языков и тесно связаны с польским. Посетив дом Силки в Бардеёве, я узнала, что она понимала и русский благодаря русинскому языку.

В 1942-м нацисты начали организовывать облавы на евреев на территории Словакии. Всем евреям в Бардеёве было предписано ехать в Попрад, где их сажали в вагоны для перевозки скота и отправляли в Освенцим. Миклаус и три его дочери попали в Освенцим 23 апреля 1942-го, и Силке присвоили номер узника 5907. Не существует записи о том, что Фани Кляйнову отправили в Освенцим, но из показаний свидетелей и самого Лале Соколова следует, что Силка видела, как ее мать сажают в фургон смертников в Биркенау. На самом деле все они, скорее всего, покинули Бардеёв в один и тот же день и ждали транспорта в Попраде. Род занятий Силки при ее поступлении в Освенцим отмечен как «портниха», старших сестер как «домохозяйка». В романе я представила дело так, что дочери прибыли раньше родителей, как это происходило в большинстве случаев, когда каждой еврейской семье предписывалось отправлять на работу молодых трудоспособных людей в возрасте шестнадцати лет и старше.

Все члены семьи, за исключением Силки и ее матери, упомянуты в архиве Яд ва-Шем как убитые во время Холокоста. Мы не знаем, когда были убиты Миклаус, Фани, Магда и Ольга, но нам точно известно, что в Освенциме выжила только Силка. В одном из архивов я обнаружила запись о том, что Силка была убита в Освенциме, но точно так же было с Лале Соколовым, однако мы знаем, что оба выжили и вернулись в Чехословакию.

В конце войны русские освободили Освенцим-Биркенау, и, похоже, в то время Силка была отправлена в тюрьму Монтелюпих в Кракове, возможно, после прохождения процедуры фильтрации/допроса со стороны НКВД (эта часть в романе упрощена), когда ей дали срок за сотрудничество с врагами, как я понимаю, из-за ее роли в блоке 25 и отметили, что она спала с врагами. Так понял это Лале.

Оттуда Силка совершила свое долгое и трудное путешествие в Воркуту, за полярный круг. Определенные аспекты ее жизни там я взяла из отчета: ее работа в санчасти, опека со стороны женщины-врача, выезды на «скорой помощи». Образы Алексея Кухтикова и его жены отчасти списаны с реальных людей. Кухтиков был комендантом обоих воркутинских лагерей, Воркутлага и Речлага, и в его время была введена в строй детская больница, построенная, разумеется, заключенными.

После освобождения Силка, полагаю, была отправлена в одну из пражских тюрем, Панкрац или Рузине, после чего вернулась наконец на родину. В ее свидетельстве о рождении есть запись от 1959 года о предоставлении ей чехословацкого гражданства. И тогда Силка смогла начать жизнь с любимым мужчиной, с которым познакомилась в ГУЛАГе. Александр – полностью вымышленный персонаж. Чтобы защитить частную жизнь его потомков, я не стала называть настоящего имени мужчины, которого она встретила в Воркуте и за которого впоследствии вышла замуж. Силка и ее муж поселились в Кошице, где Силка прожила вплоть до своей смерти 24 июля 2004 года. Детей у них не было, но знавшие их люди, с которыми я встречалась, рассказывали об их большой любви друг к другу.

Хезер Моррис,

октябрь 2019 года

Благодарности

Лале Соколов, вы рассказали мне свою красивую историю и поделились тем, что знали о Силке Кляйн. Шлю вам сердечную благодарность за то, что вдохновили меня к написанию романа «Дорога из Освенцима».

Анжела Мейер, во время посещения Кромпахи, родного города Лале, вы сидели вместе со мной в рассветные часы на подоконнике, решая мировые проблемы и потягивая сливовицу. Вы поддержали меня в моем намерении написать историю Силки. Вы сопровождали меня на каждом шагу пути по созданию этой истории в качестве подруги и редактора. Вы замечательная, забавная, вы преданы литературе. От всего сердца благодарю вас!

Кейт Паркин, генеральный директор «Adult Trade Publishing, Bonnier Books UK», сколько авторов могут назвать своего издателя другом? Я могу. Ваше руководство, мудрость и поддержка в прошлом, настоящем и будущем всегда со мной. Огромное вам спасибо.

Маргарет Стед (Мейврик), моя попутчица, директор издательства «Zaffre, Bonnier Books UK». Какой талант, какой человек в моей команде!

Рут Логан, глава отдела по авторским правам из «Bonnier Books UK», спасибо за то, что помогли истории Силки добраться до всех уголков планеты. И вашей помощницей в этом была удивительная Илария Тараскони.

Дженни Ротуэлл, помощник редактора из «Zaffre, Bonnier Books UK», ваш наметанный в создании высококачественного контента глаз заметно улучшает мою писанину. Я у вас в долгу.

Франческа Рассел, директор по рекламе из «Zaffre», и Клэр Келли, менеджер по рекламе из «Zaffre», благодарю вас за то, что не давали мне скучать, с энтузиазмом продвигая публикацию моей книги.

Хочу поблагодарить и других сотрудников «Zaffre» за их превосходную работу по всем направлениям, но особенно Ника Стерна, Стивена Демью и его команду, а также Нико Пойлблана и его коллег. Всем огромное спасибо! Сливовица за мной.

В издательстве «St Martin’s Press» из Соединенных Штатов работают многие замечательные люди, участвовавшие в разработке сюжета и подготовке книги к печати. Хочу упомянуть здесь некоторых из них, а развернутые благодарности представлены в американском издании.

С широкой улыбкой и распростертыми объятиями меня встретила у лифта в Нью-Йорке директор и издатель «St Martin’s Press» Салли Ричардсон. Спасибо вам! Спасибо. Эта благодарность вскоре коснется также изумительного издателя Дженнифер Эндерлин. И снова искреннее спасибо. Остальные члены команды, пожалуйста, примите мою благодарность, ваши имена и роли будут упомянуты в американском издании.

Бенни Агиус (Телма), генеральный директор «Echo Publishing», вы сияющий маяк, не дающий мне сбиться с пути. Человек, с которым я могу смеяться, с кем могу делиться тревогами. Спасибо, что вы были там.

Спасибо вам, Ленка Пустай. Вы увлеченно изучали о Силке все, что только можно. Ваши время, усилия и упорство, потраченные на поиски информации о ней, дали прекрасный результат.

Анна Пустай, спасибо вам. Вы вдохновили меня на путешествие в Кромпахи. Вы приняли историю Лале и точно так же привязались к истории Силки. Вы замечательная женщина!

Жители Кошице, знавшие Силку, приглашали меня к себе домой, рассказывали о Силке и ее муже. Господин и госпожа Сэмюэли, Валерия Фекетова, Михаил Кляйн, спасибо вам.

Мои друзья из Кромпахи, к которым я так привязалась, которые во многих отношениях помогли мне с романом «Дорога из Освенцима», – это мэр города Ивета Русинова, Дариус Дубинак, Станислав Барбус и улыбчивый водитель, в целости и сохранности доставлявший меня во многие пункты сельской местности, Петер Лацко – благодарю вас.

Благодарю замечательного исследователя Светлану Червонную из Москвы за ее потрясающее расследование жизни в ГУЛАГе.

Друзья и родные, вы поддерживали меня, пока я писала «Дорогу из Освенцима», и я так рада, что вы есть в моей жизни. Я всех вас горячо люблю. Это Иэн Уильямсон, Пегги Ши, Брюс Уильямсон, Стюарт Уильямсон, Кэти Фон-Ёнеда, Памела Уоллас, Денни Ёнеда, Глория Уинстон, Иэн Уинстон. Я безмерно благодарна за поддержку своему старшему брату Джону Уильямсону, который, к несчастью, умер до выхода книги в свет, но который намного превосходит меня как писатель.

Самые важные для меня люди, но которым иногда не хватает моего внимания, поскольку я посвящаю много времени исследованию, писательству и путешествиям: мои дети и внуки. Арен и Бронвин, Джаред и Ребекка, Адзур-Ди и Эван, а также прекрасные дети Генри, Натан, Джек, Рейчел и Эштон, для которых я просто бабушка. Вы моя жизнь, мой мир.

Алит и Алан Таунсенд, спасибо, что помогли мне устроиться с комфортом в Крайстчерче в Новой Зеландии, где я писала «Дорогу из Освенцима». Мы возвращаемся издалека.

И от всей души я благодарю мужчину моей жизни, который со мной уже сорок шесть лет. Стив, похоже, в последнее время ты упускаешь основную часть этого моего бредового путешествия. Спасибо тебе за твою любовь, понимание, безоговорочную поддержку, и да, я знаю: ты мой самый большой фанат.

Примечания

1

С иврита это слово переводится как «имя», но это, строго говоря, эвфемизм, используемый вместо имени-эпитета «Адонай», которое евреи традиционно избегают «произносить всуе».

Content

Хезер Моррис
Дорога из Освенцима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Комментарии Хезер Моррис

Дополнительная информация

Благодарности

Примечания