Вера Колочкова

Летят перелетные птицы

* * *

Неприятное время года – межсезонье. Особенно межсезонье осеннее. Нет, и в самом деле! Если отбросить романтику увядания, все эти «в багрец и золото одетые леса», то что нам остается? Капризы осеннего неба, сию минуту обманчиво голубого, а через час некстати дождем заплакавшего? Смотришь на это небо с утра и не знаешь – то ли брать с собой зонтик, то ли не брать… И одеться как правильно, тоже не знаешь.

Вздохнув, Аня с раздражением дернула вниз молнию, распахнула полы теплой куртки. Жарко. Неправильно она сегодня оделась. Благо, что вызовов на участке немного, да и те в основном классические. Бабушки с гипертонией, старые баловницы, разбавляющие свое одиночество вызовом врача на дом, один мужичок с явно простудной температурой да веселая вдовушка Маня Блинкова, любительница халявного отдыха по временно придуманной нетрудоспособности. Интересно, какие симптомы она сегодня для себя организует?

Да, некогда народу нынче болеть. Народ в огородах копошится, урожай картофельный собирает. Из-за каждого забора дымок от костров стелется – ботву жгут. Это потом с вызовами на участке катастрофа начнется, после страды, а сейчас – нет. Стало быть, и ей можно слегка расслабиться, пройтись по участку, то бишь по длиннющей Новослободской улице просто так, гуляючи, посмотреть, как облетают последние листья с деревьев. Грустное зрелище, конечно. И где тут поэтическое «пышное природы увяданье», в чем, интересно, романтика-то? В лысеющих на глазах кронах, что ли? А может, в овощном натюрморте, выставленном у этих ворот якобы на продажу? Лежат на скамеечке милые оранжевые морковки, полосатый кабачок, желтая тыковка, рядом банка с солеными огурцами примостилась. Зачем, интересно? Кто все это хозяйство покупать станет? Ладно бы еще на трассе, где проезжающих машин много, а здесь, где в каждом огороде своя морковка? Странные, странные у людей развлечения. От скуки, наверное.

Надо же, опять ветер подул, холодный, зараза. Как там у Чехова? Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто…То бишь обратно куртку…

Наклонившись, она принялась копошиться с собачкой пластмассовой молнии, тихо про себя чертыхаясь. Сейчас так просто еще и не застегнется, в последнее время чего-то барахлить начала. Куртка – барахло, и молния на ней – барахло. И зачем только расстегивала? Жарко ей стало, смотрите-ка!

Новый порыв ветра налетел сбоку, принес с собой запахи огородного дыма и надвигающегося дождя. Довольно тоскливая, однако, смесь запахов для романтического осеннего настроения. Может, в пушкинские времена хотя бы ботву на огородах не жгли?

Справившись таки с молнией, она подняла голову, глянула в небо. Точно, свинцом отдает. Сейчас дождь начнется, мелкий, осенний, занудливый. Придорожная пыль под ногами моментально обернется грязной жижицей, и никакого расслабленного гуляния не получится. Будет обычное шмыганье по вызовам, изо дня в день одинаковое. И еще сельский унылый пейзаж будет. С дождем, с грязью, с мокрыми серыми заборами, с брехливыми за ними собаками. Пейзаж типичного для богом забытого Зауралья села Одинцово, гордо именующего себя поселком городского типа.

Нет, вот интересно таки, какой умник нашел в этом селении признаки городского типа? В чем они состоят? В двух десятках серых блочных пятиэтажек на главной улице? В наличии магазина с парикмахерской? Или в том, что магазин гордо переименовался в супермаркет, а парикмахерская – в салон «Модница»? Нет, правда же, смешно! Как ни назовись, а все равно – село. Свернешь с главной улицы хоть направо, хоть налево, и начинается частный сектор. Ухабистые дороги, дома с палисадниками. Те, которые побогаче, выпячиваются надстроенными верхотурами с модным сайдингом, другие жмутся рядом, как бедные родственники.

Да уж, Одинцово, оно и есть Одинцово. Хотя и присутствует в сознании местных аборигенов одна чудаковатая гордость – село-то, мол, наше так же зовется, как город в Московской области! Пусть всего лишь названием, а вроде и провинциальное Зауралье к столице присоседилось! Одно время по селу даже байка ходила, как шустрый парень из местных в Москву на заработки подался, да все никак в приличное место устроиться не мог. Ну, в одной фирме его и спросили – откуда, мол, приехал? Он и брякнул с гордой уверенностью – да всего лишь из Одинцово! Мол, ваш я, местный почти! И взяли парня на работу. Потом, когда вгляделись хорошенько в паспортную страничку, только руками развели. А парень, говорят, до сих пор там работает, даже карьеру сделал…

Ага, вот и дождь пошел. Кто бы сомневался. Зато аккурат по первому адресу прибыла, Новослободская, дом пятьдесят восемь. Здесь у нас гипертоническая бабушка Подкорытова Мария Семеновна проживает. А напротив, по адресу Новослободская, пятьдесят семь, дом ее неразлучной подружки Марии Егоровны Бондаренко. Чтоб в именах не путаться, они просто Семеновной да Егоровной себя кличут. И вызов они делают всегда совместный. Если звонит в регистратуру Семеновна, то непременно и к Егоровне врача требует. На всякий случай, как говорится, до кучи…

У Семеновны дом старенький, почти в землю врос, у Егоровны получше, крепенький, как белый грибочек. И забор у Семеновны покосившийся. Калитка со старой веревочкой, как в сказке – дерни за веревочку, дверка и откроется…

– Мария Семеновна, здравствуйте! Я по вашему вызову пришла, вы дома? – крикнула она в пахнущую березовым веником темень сенцев.

– Дома, милая, дома, куды ж я денусь, с давленьем-то… Давай, проходь в горницу, туточки я… – послышался из-за двери слабенький старушечий голосок.

Так. Где ж тут дверь-то? Опять забыла. Всегда теряешься в этих темных чужих сенцах. Ага, вот здесь, пожалуй. Надо рукой пошарить, ручку нащупать. Еще и под ногой что-то взгромыхнуло, ведро, наверное.

Вошла, и тут же шибанул в нос запах неприкаянного старушечьего одиночества – кухонных тряпиц, капустного варева, сухих травок и еще чего-то специфического, прогнившего, сладко-нафталинового. За печкой, в горенке, шевеление, вздохи. Бабушка Семеновна с трудом села на кровати, оправила на коленях полы засаленного фланелевого халата.

– Здравствуйте, Мария Семеновна. Ну, что у нас тут с вами происходит? Рассказывайте…

– Ой, да чего там рассказывать… – сложила старушка на впалой груди коричневые морщинистые ручки, – сама видишь, лежу вот… Утром хотела была-ко встать, да так голову вскружнуло, что обвернулась вокруг себя и обратно на койку рухнула. А потом еще и сердце клешней прихватило. Ну, думаю, все, сейчас параликом стукнет… Хорошо еще, что эта телефонная штуковина под рукой оказалась, – кивнула она в сторону лежащего на столике дешевенького мобильника, – аккурат я ее вчерась в розетку приткнула, чтоб током пропиталась, стало быть… Если б не эта штуковина, то и лежала бы, пока не околела. Со страху-то я и забыла, какие на ней пумпочки надо нажимать…

– Ну, зачем уж вы так трагически… Вы же знаете, какую таблеточку надо принять. Вон они, таблеточки-то, на столе лежат. С утра принимали, кстати?

– Да принимала, принимала… Таблетку-то я выпью, дело не хитрое, а давленье мне кто померяет? А сердце послушает? Если я старая, так уж и врача домой позвать не могу, что ли?

– Конечно, можете, Мария Семеновна. И правильно сделали, что позвали. Сейчас и давление померяем, и сердце послушаем. Не волнуйтесь. Скажите-ка лучше – картошку на огороде сами вчера копали?

– И-и-и, милая… А кто ж мне ее выкопает, коли не сама? Не в земле же на зиму ее оставлять! У меня ни деток, ни внуков нет, все сама… Это вон к Егоровне понаехала в прошлый выходной целая орава родни да и выкопали в один присест. А я все сама. Вчера цельный день на огороде и прокорячилась, и все в наклон…

– Что ж, понятно…

Действительно, понятно. Перетрудилась бабушка. Систолическое до двухсот двадцати скакануло, да и нижняя граница не лучше. И таблетку наверняка не выпила, вон, блистер-то нетронутый лежит.

– Мария Семеновна, вы точно с утра таблетку принимали?

– Да я, ты думаешь, упомню, что ли… Может, принимала, а может, нет. Ну, хочешь, давай сейчас приму…

– Давайте. А я вам воды принесу, чтоб запить.

– А может, лучше чаю попьем?

– Нет, спасибо, в другой раз.

– А чего у меня с сердцем-то? Послушала, и не говоришь ничего.

– Да в общем, ничего страшного. Аритмия есть, конечно… Но ничего, терпимо.

– Значит, грыза у меня нет?

– Какого… грыза?

– Ну, как это у вас по-умному называется… Когда нам, гипертоникам, совсем худо бывает. И голову болью грызет, и сердце грызет. В прошлом разе, когда Егоровне так же вот поплохело, сказали, грыз у нее…

– Ах, криз… Да нет, ничего, я думаю, все у вас обойдется. Вы полежите денек-другой, с постели не вставайте. И про таблетки тоже ни в коем случае не забывайте, хорошо?

– Ладно, ладно… А от чаю-то зря отказалась. Он у меня вкусный, с травками. И всякие печенья с мармеладами у меня есть, я в воскресенье до магазина сходила.

– В другой раз, Мария Семеновна. Меня больные ждут.

– Ага, ага… Ты вот что, милая… Ты, когда к Егоровне пойдешь, скажи ей, чтоб ко мне попозже заглянула. Скажи ей, что я, мол, вся прямо насквозь занемогши. Скажи, совсем почти померши. А то мы позавчера с ней повздорили маленько…

– И потому вы ей тоже врача на дом вызвали?

– Ну, а как же… Себе вызвала, и ей тоже. А чего зазря эту телефонную штуковину дважды-то теребить? Ты зайди, зайди к Егоровне, с тебя не убудет!

– Конечно, зайду, если вызвали.

– Ага. И сказать не забудь, что я вся насквозь больная!

– Скажу, Мария Семеновна. До свидания. Выздоравливайте.

– Да ладно, иди уж…

Пустое ведро опять громыхнуло под ногами, пока она копошилась в темных сенцах. На улице по-прежнему моросило, и во дворе дома под этой моросью было как-то особенно неуютно. Мокрая жухлая трава, мокрая крыша завалившегося дровяного сарайчика. Лишь несколько астрочек, рассеянных у покосившегося забора палисадника, стойко таращили влажные цветные головки, словно отделяли себя от фона природного и человеческого увядания. Да, жалко, конечно, бабушку Марию Семеновну. А с другой стороны – что делать? С осенью, как и со старостью, не поспоришь…

Железная калитка во двор Марии Егоровны была задраена напрочь, ни веревочки тут не было, ни другого какого приспособления, чтоб открыть с улицы. Пришлось стучать. Сначала костяшками пальцев, потом кулаком, потом и каблуками ботинок наддать.

– Да слышу, слышу, кто там такое хулиганство развел среди бела дня… Иду, не чуете, что ли? – послышался, наконец, недовольный сипловатый голос с другой стороны.

– Мария Егоровна, это я, врач из поликлиники, я по вызову к вам пришла!

Что-то звякнуло с той стороны калитки, и она со скрипом отворилась, явив удивленное мясистое лицо подружки Марии Семеновны.

– Это по какому такому вызову? Ты, милка, поди, попутала чего?

– Да ничего я не попутала! Это ваша соседка, Мария Семеновна, вам вызов врача организовала. А мне что, я обязана, если вызов поступил…

– Ахти, окаянная! Да кто ж ее просил-то? Хоть бы упредила заранее, что ли… Ты уж извини, милка, мне вроде как и без надобности…

– Что значит, без надобности? Хотите, чтобы я ложный вызов оформила? – плеснулось из нее легкое невольное раздражение, отчего полное лицо старухи вдруг поплыло в испуге.

– Ой, а у меня и впрямь, знаешь, голова сегодня будто шаром опухает… Давление, наверное, подскочило. Кажись, магнитную бурю обещали, а?

– Не знаю. Дайте мне в дом пройти, Мария Егоровна. Мне вас осмотреть надо, запись в карточке сделать.

– Да проходи, проходи, конечно… Только я это… Беспорядок у меня, не обессудь…

Двор у Марии Егоровны был – хозяйству Марии Семеновны не чета. Все чистенько, ухожено, дровяная поленница под крышей аккуратная, хоть картину с нее рисуй. Высокое крыльцо под ногами не скрипнуло, добротные двери будто сами собой отворились.

Ступив в орущую телевизором кухню-прихожую, она усмехнулась понимающе, ткнувшись глазами в причину старухиного смятения. На столе, в окружении тарелок с пирогами-соленьями, нагло хозяйничал объемистый пузатый графинчик с темной жидкостью, наполовину опорожненный. Дух от графинчика шел самый что ни на есть крепко алкогольный, даже носоглотку от него перехватило.

– Та-а-а-к, Мария Егоровна… Опять выпиваем, значит? Давление, говорите, подскочило? Голова шаром опухает?

– Так я это… Я же маленько, чисто для душевного удовольствия да для аппетиту. Это ж не просто так, это настойка лекарственная, с калгановым корнем. Хочешь попробовать?

– Нет уж, спасибо… Да вы хоть понимаете, что с вашей гипертонией вообще спиртного ни грамма нельзя? Как вас лечить, если вы такие удовольствия себе позволяете? Хотите, чтобы на фоне алкоголя инсульт случился? Тем более, организм не молодой, сами должны понимать…

– Да понимаю я, милая, все понимаю! А только как не выпить, коли тоска берет? Вчера дочка со внуками приезжала, картошку всю выкопали, а сегодня у меня тоска…

– Да отчего ж тоска-то? Наоборот, помогли вроде…

– Ой, да ну их… У меня опосля их приезда всегда стряс происходит.

– Стряс? Какой стряс?

– Ну, это когда сильная переживательность на нервной почве душу сотрясает… Да как ты не знаешь-то? Грамотная, а умных слов не знаешь!

– А… Вы, наверное, стресс имеете ввиду…

– Да какая разница? Я ж говорю – они табуном набегут в выходные, а я маюсь потом. Как не выпить от маеты-то?

– Ну, и в чем состоит ваша маета?

– Да как тебе объяснить, и сама не знаю… Вроде и хорошо все, и дом вот подправили, и на огороде все культурно стараются обустроить, а только… Понимаешь, будто уже и не хозяйка я здесь. Будто и не мой это дом, а дача их городская. Они и сами между слов проговаривают – все дача да дача. Чем больше под дачу обустраиваются, тем больше я им мешаю. Ждут, когда я совсем копыта откину. Как тут мыслями не замаешься да от тоски не запьешь?

– А по-моему, вы все это себе напридумывали. Знаю я вашу дочь, и внуков ваших знаю, вместе в школе учились. Вполне нормальные ребята.

– Да кто ж спорит, милая? Конечно, нормальные. А только я им больше не нужна, им участок мой нужен. Я ж вижу, как они планы всякие рисуют, новый дом строить хотят. И глаз от охоты горит, и меня пока девать некуда. Ай, да что там говорить… Знаешь, я иногда Семеновне-то завидую. Живет в своей хибаре, и никто на нее не зарится, и смерти невольно не ждет. Когда захочет, тогда и помрет Семеновна-то. Ее воля. А я…

Всхлипнув, старуха сотряслась крупным тяжелым туловом, прикрыла ладонью лицо. Потом, вдруг опомнившись, подняла на нее влажные, размытые хмелем глаза, спросила быстро:

– А чего это тебя вдруг Семеновна вызвала? Поплохело ей, что ль?

– Да. Давление подскочило. Она вчера весь день на огороде провела, картошку копала. Одна, без помощи. Так что неизвестно еще, кто из вас должен кому завидовать. Кстати, она просила вас к ней зайти.

– Ой! Так чего ж это я… Тогда я побегла к ней, что ль?

– Как это – побегла? Дайте я вам хоть давление померяю!

– Да леший с ним, не надо! Ты запиши там в своих бумажках, как у вас полагается, чтобы порядок соблюсти, а я уж побегу, ладно? Жалко мне Семеновну-то, одна совсем…

На улицу они вышли вместе. Переваливаясь с боку на бок, Егоровна заковыляла тяжелой утицей через дорогу, забыв от торопливости попрощаться. Ей же предстоял долгий путь – через переулок на другую улицу, до самого ее конца, к новому адресату. По дождю, по хляби, мимо серых мокрых заборов. С грустными мыслями в обнимку.

Нет, и в самом деле, неужели оно того стоило – семь лет зубрежки, стараний, бессонных ночей, обмороков в анатомичке? А вспомнить хотя бы ту одержимость, которая обуяла и ее, и маму с папой относительно поступления после школы именно в медицинский? Казалось тогда, вся жизнь на этом сошлась. Почему? Что за гордыня местного сельского разлива ими тогда захороводила? Наверное, само по себе слово «врач» поманило – захотелось приобщиться к «высокому». Мы, мол, простые люди, а дочка у нас не абы как, с высшим медицинским образованием жить будет. Как на долгие семь лет впряглись в это сильно платное медицинское, так до сих пор не могут опомниться. Зато шею в гордыне тянут – выучили, мол, не отступились…

Вопрос только – зачем? С какого боку тут приобщение к «высокому» состоялось? Ну, врач, ну, терапевт… И что? Эка невидаль – полдня по вызовам бродить, бабулькам давление мерить, потом еще полдня на приеме сидеть… Нет, зарплата у врача для сельской местности ничего себе, конечно, вполне приемлемая. А только, например, ее одноклассница, парикмахерша Танька Селиванова, в своей «Моднице» гораздо больше зарабатывает! И в тепле весь день обретается, бреет-стрижет себе под музычку, и никакие вялые старушечьи животы ей пальпировать не приходится. И мимо серых заборов изо дня в день ходить – тоже.

Ее вообще в последнее время стала вдруг жуткая оторопь настигать – неужели все это с ней навсегда? Древнее здание поликлиники, неуютный кабинет на первом этаже с наполовину закрашенным белой краской окном, заборы, дворы родного села Одинцово? Пардоньте, поселка городского типа Одинцово, хотя ничего городского в нем нет? Неужели вся жизнь здесь пройдет, и не будет больше ничего?

Ответ для этой оторопи был один – да, именно так, ничего не будет. А что, собственно, еще и быть должно? Все уже вроде как состоялось, и вполне прилично. Диплом, работа, замужество, однокомнатная квартира в серой блочной пятиэтажке, что стоит на той самой единственной «городской» улице. Ну, может, детей еще запланировать… По возрасту вроде давно пора. А только… Не хотелось как-то о детях думать в этом безысходном контексте «уже состоявшегося». Не хотелось, и все! О чем-то другом думать хотелось. О…несостоявшемся, наверное. Какое оно на вкус и вообще что за предмет такой, это несостоявшееся в «уже состоявшемся», она и сама точно не смогла бы определить. И вообще… О каком таком несостоявшемся можно вести речь, будучи коренной жительницей села Одинцово? Простите, поселка городского типа Одинцово?

Она вдруг поймала себя на том, что идет очень быстро. Распалила себя грустными мыслями и чешет по улице, уткнувшись глазами в землю. Замедлила шаг, скинула капюшон, отерла ладонью влажную шею в вороте куртки. Ого, а дождь-то перестал! Наверное, давно уже. Вон, и жиденькое солнце выглянуло, разогнало серые тучи. Интересно, надолго ли?

Подняв голову и подставив ладонь козырьком ко лбу, глянула в небо. В самой вышине, будто навстречу солнцу, красиво плыл косяк диких уток. Показалось даже, как уловило ухо тревожный зовущий крик, и сжалось сердце тоскою… Счастливые вы, глупые птицы! И она бы вот так…улетела. Только – куда? Кто и где ее ждет? Ее место здесь, безысходно и навсегда «состоявшееся». Нет, и впрямь, пора детей заводить, чего уж…

Ворота во двор дома по следующему адресу вызова были распахнуты настежь. Посреди – гора толстых березовых чурбаков и звук топора вкупе с характерным ядреным «кхеканьем», доносящимся откуда-то из глубины двора. Точно, мужичок наяривает, дрова рубит. Крепкий, жилистый, в засаленных брезентовых портках и майке на голое тело. Сейчас маханет топориком, и полешко аккурат ей под ноги полетит…

– Извините! Можно я вас оторву от работы на минутку? – звонко проговорила она, невольно делая шаг назад.

Распрямившись, мужичок уставился на нее удивленно, потом, надрывно кашлянув, потер лапищей лоснящуюся от пота грудь. Хотел что-то сказать, да снова зашелся кашлем, взглядывая на нее в крайнем смущении.

– А вы, наверное, врач, да? – наконец просипел он, тюкнув топорище в оставшуюся половинку чурбака.

– А вы, наверное, больной Кузин, к которому этого врача вызвали? Так надо полагать? До прихода врача решили порезвиться немного?

– Это вы про дрова, что ль? Ну так… Все равно же с ними когда-то управляться надо, с дровами-то… А врача я не просил, это Валька вызвала, жена моя. Говорил ей – не надо, так разве с ней, с настырной, поспоришь… С работы, наверное, в поликлинику позвонила. Простите, неловко вышло, при нашей бедности да такие нежности. Еще и врача на дом… Ну, Валька, ну, зараза…

– Ладно. Идемте в дом, я вас осмотрю. А насчет неловкости… Если уж вам так неловко, могли и сами на прием в поликлинику подойти.

– Я? Сам? Ну да… Я сроду по вашим больницам не таскался, еще чего! Да на мне пахать можно, какие приемы-поликлиники?

– Понятно, понятно… Идемте. Температуру давно мерили?

– Еще чего! У нас и градусника в доме отродясь не было. В нашей семье все мужики, как кони, здоровые. И поликлинику вашу я в гробу видал, честнее слово.

– Хорошо. В гробу так в гробу. Покажите мне, где можно руки помыть.

– Так в кухне… А то в бане еще можно, там вода с вечера теплая осталась. Я вчера от души парился, да не помогло, видать. С утра опять в груди все свистит.

– Нет, я лучше в кухне. Ну, идемте?

Она долго мыла руки холодной водой, успевая с любопытством обозреть незнакомое помещение. Надо сказать, очень приличное помещение для обычного бревенчатого дома. Вообще-то глаз давно к другим кухонькам привык – неказистым, тесным, заставленным немудреными предметами сельского обихода вроде цинковых бидонов да эмалированных тазиков, с линялыми скользкими кленками на столах, с видом из маленького окошка на огородные грядки с луком. А здесь – прямо лепота, как на лубочной картинке. Все кругом чистым деревом обшитое, светлое, праздничное, и кухонный гарнитур такой миленький, видно, что самодельный, но с большим вкусом сделанный. Около раковины – полотенце свежайшее, с красными вышитыми петухами по краю. Молодец, Валька, жена больного Кузина. И за домом следит, и за мужем. И впрямь, чего ему болеть, такому хорошему хозяину?

А со здоровьем у больного Кузина оказалось из рук вон плохо. Температура – тридцать восемь с копейками, дыхание усиленное везикулярное, с явной бронхофонией. А с другой стороны…вроде и шум трения пораженной плевры слегка прослушивается. Еще и артериальное давление вдобавок низкое. Неужели на пневмонию похоже?

– Так… Я вам сейчас рецепт на хорошее жаропонижающее и антибиотики выпишу, пусть жена в аптеке купит. А пока – постельный режим, теплого питья побольше, ну и народные средства, конечно. Травки, ингаляции, растирания. Но главное – про антибиотики не забудьте! Флюорографию давно делали?

– Да я ж вам говорю – сроду по больницам не шастал…

– Хорошо, хорошо. Только завтра надо обязательно анализы сдать и рентгеноскопию сделать. Вот, я вам направление выписала. Надо пневмонию исключить.

– Это что, к вам в поликлинику, что ли, переться?

– Ну да. Если дрова рубить можете, то и до поликлиники, я думаю, дойдете.

– Да никуда я не пойду! Видал я вашу поликлинику, знаете, где?

– Знаю. В гробу. Но идти все равно придется.

– Не пойду!

– Что значит, не пойду? – начала она терять остатки терпения. – Если не пойдете, я вам больничный не выпишу!

– Да и не надо… На хрен он мне сдался, ваш больничный? Я уж два месяца как безработный, по сокращению штатов из нашей ремонтной мастерской выгнали… Двадцать лет оттрубил с благодарностями, и выгнали! Загибается мастерская-то, заказов, говорят, нет. Теперь вот у Вальки на шее сижу, как подлый хмырь какой. Оттого и прихворнул, наверное. На нервной почве. Я уж и по дому всю работу переделал, а дальше как быть, не знаю… Нету у нас в Одинцово работы. Так что не пугайте меня больничным, он мне без надобности…

– Ну, хорошо. Не буду пугать, извините. А только…если совсем разболеетесь, лучше будет вашей Вальке от этого? Поверьте мне, нисколько не лучше… Дайте-ка мне ее телефон, я ей сама позвоню.

– Да ну…

– Диктуйте, я записываю!

Ох, как у нее это строго-отчаянно прозвучало! Прямо с металлом в голосе! Может, потому, что ситуация слишком уж до боли знакомая. Такой знакомой оказалась ситуация, что зашкалила солидарностью к неведомой Вальке, хотя ничего страшного с ее хозяйственным мужичком пока и не произошло… И не дай бог, конечно.

На улице вроде как снова дождь проклюнулся. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто. Настроение – хуже некуда. Еще и больной Кузин со своей женой Валькой тоски нагнали, собственная боль-досада ассоциативно припомнилась. И чувство вины тут же подняло голову, толкается неуютием в подреберье.

Нет, будь оно в самом деле неладно, это ее высшее медицинское образование! Родители из последних сил выпрягались, чтобы семь лет за него платить! Отец, наверное, оттого и боли желудочные терпел, скрывал до последнего. Как же – работу потерять боялся. Вот и добоялся – отрезали половину желудка, на инвалидность отправили. Теперь дома сидит, страдает чувством мужицкой неприспособленности. Как он сам говорит – «камнем повесился на шее у Катеньки», у матери, то есть. Хотя мать всячески его и поддерживает, плещет из себя оптимизмом, «моим домохозяином» называет. Всем подряд хвастает – приду, мол, с работы домой, щи наварены, кругом чистота и порядок… Хвастает, а в газах – тоска и усталость. А иногда и раздражение пунктиром проскакивает. Нет, зачем уж хвастать-то? Оно и без того понятно, что ничего тут хорошего нет…

Кстати, зайти к ним, что ли? Вон родительский дом, почти по пути, только надо крюк небольшой сделать. И пообедать заодно, щец горячих отцовских похлебать…

* * *

– Пап, ты где?

Голос отозвался звонким эхом из глубины дома. Прислушалась. Тишина. Наверное, в огороде копается. Отогнула занавеску на окне – точно, вон его согбенная спина виднеется меж картофельных рядов. Стукнула костяшками пальцев в стекло, призывно махнула рукой. Отец распрямился, держась обеими руками за поясницу, расплылся в улыбке, мелко и часто закивал головой – сейчас, сейчас, иду… И тут же потрусил торопливо меж грядками, отряхивая на ходу руки.

– Чего дверь в дом не запираешь? – проворчала она, встретив его в кухне. – Заходите, люди добрые, берите, что хотите?

– Так от кого нам запираться-то, дочка? Здесь все кругом свои… Обедать будешь? Я разогрею?

– Давай. А что у тебя на обед?

– А все, как обычно. Щи есть, картошка с мясом есть. Могу еще салат из помидоров нарезать.

– Да ну… Из ушей уже твои помидоры лезут. Зачем ты их столько выращиваешь? Вон, две теплицы отгрохал… Зачем?

– Да как это – зачем? Ты что, Анютка? Ты знаешь, сколько я банок нынче закрутил? Загляни в подпол – глаза разбегутся! И нам с матерью на зиму хватит, и вам с Лехой. И огурцов бочковых полно, и капустки квашеной… По морозцу свиней забьем, всю зиму с мясом будем. Так что в магазин можно и не ходить, деньги целее будут. Глядишь, и вам какую обновку в дом справим…

– Нам ничего не надо. У нас все есть.

– Сейчас, может, и есть. А как народите ребеночка, так и понадобится. Когда нас с мамой, наконец, обрадовать собираетесь? А то помру, и внуков не увижу…

– Пап! Хватит уже, а? – с неожиданным для себя раздражением резко повернулась она к нему. – Ну чего каждый раз об одном и том же?

– Не буду, дочка, не буду… Не сердись. Чего ты на меня, старого дурака, обижаешься? Давай лучше обедать будем…

Торопливо ополоснув руки, он засуетился у плиты, бестолково перебирая в руках половник с тарелками. Было в этой суете, кроме радости свидания, и еще что-то, весьма настораживающее. Вон, тарелку со щами к столу понес, а руки дрожат мелким тремором. И цвет лица нехороший, на щеках кирпичом румянец горит. И голос тоже нехороший – виновато-дребезжащий какой-то…

– Пап… Ты опять с утра принял, что ли? Тебе ж нельзя, ты что?

– Да знаю, знаю, что нельзя… Просто мне так легче, дочка. Замучил я вас всех…

– Да чем ты нас замучил-то, господи?

– Ну как, чем… Думаешь, легко у своей бабы на шее сидеть, да? Она вон в полторы смены вкалывает, а я дома сижу, как старый трухлявый пень…

– Ничего себе, пень! А в своем хозяйстве что, работы меньше, что ли?

– Нет, не меньше. Только денег за нее не платят. У мамы вон завтра день рождения, а мне и подарить ей нечего. На какие шиши я тот подарок куплю? У меня пенсия по инвалидности – с гулькин нос…

– Так давай я дам…

– Не, не! – проворно замахал он на нее руками. – Еще чего! Чтобы я у родной доченьки еще и денег клянчил! Не бывать этому!

Лицо у него при этом сделалось такое испуганное, будто его уличили в чем-то совсем уж постыдном. То ли досада, то ли жалость сунулись ей комком в горло, и пришлось быстро склониться над тарелкой, зачерпывая ложкой щи и торопливо отправляя их в рот. Горячие! Так обожгло глотку, что слезы сами невольно из глаз брызнули…

– Осторожно, Анют! – сунулся к ней через стол отец и зачем-то по спине ладонью похлопал, будто она подавилась. – Холодной водички дать? Что ж ты так неосторожно-то…

– Ничего… Ничего, пап… Сама виновата… – просипела она через полуулыбку, махнув рукой.

– А ты сметанки, сметанки добавь! – быстро рванул он к холодильнику, доставая банку с домашней сметаной. Поставил ее перед ней, глянул в глаза искательно: – Со сметанкой не так горячо будет…

И опять ей сделалось неуютно от этой его торопливости, и жалость куда-то ушла, снова уступив место невольному раздражению. Нет, ну чего он так суетится, в самом деле? И преданность эта в глазах… Собачья какая-то.

– Пап… А гостей завтра много будет? Опять полный дом?

– Так наверное… Родню надо позвать, соседей… И с работы люди придут. Ты же знаешь, как маму на производстве уважают!

– Ой, да какое там производство, на птицефабрике! Тем более, она к нему никакого отношения не имеет. Она ж всего лишь ветврач!

– Почему – ветврач? Она, между прочим, начальник лаборатории!

– А… Ну, извините… Это, конечно, меняет дело…

– Анют…? Ты что, не в духе сегодня, да? Неприятности какие на работе?

– Да нет у меня никаких неприятностей! Просто… Погода плохая, дождь идет. Оттого и настроение скверное. Ты извини, пап…

– Да ничего, дочка. Так всегда и бывает – сегодня плохое настроение, а завтра, глядишь, хорошее будет. Завтра праздник у нас, пир на весь мир закатим! Я салатов нарежу, пирогов напеку, вкусного холодца наварю… Леха твой любит холодец, я знаю.

– Пап, ну какой он тебе Леха? Не зови его так! У него нормальное имя есть – Алексей, Алеша…

– Да? – снова вскинул он на нее блеснувшие виноватостью глаза. – Ну ладно, как скажешь… Просто привыклось этак-то, по-свойски. Мы ж его с малолетства знаем, Леху-то. Все Леха да Леха…

– Ладно, пап, пошла я. Спасибо за обед, – сердясь на себя, быстро поднялась она из-за стола.

– Так не поела ж ничего…

– Наелась, спасибо.

– А чай?

– Не хочу. Да и некогда уже. У меня еще два вызова, потом прием в поликлинике. До завтра, пап…

– До завтра, доченька! Да, вот еще что…

– Что, пап?

– Ты маме подарок еще не покупала?

– Нет…

– А ты купи ей, доченька, ботики… Она в магазине вчера себе ботики присмотрела, да денег пожалела, не купила. Они, говорит, одни там такие, с черными пуговками по краю… Да соседская Ирка тебе подскажет, она там продавцом работает! Мама говорит, уж как эта Ирка уговаривала ее ботики купить… Дешево, говорит, всего полторы тыщи! А мама пожалела отдать… Ничего себе, говорит, дешево… Такие деньжищи…

– Да, пап! Да, куплю обязательно! Спасибо, что подсказал… Я пойду, пап…

Она почти бегом выскочила с родительского двора, быстро пошла по улице, подставив лицо мелкой холодной мороси. Кто-то прошел мимо, кивнул головой, и она поздоровалась, улыбнувшись автоматически. Нет, зачем она к отцу заходила? Только еще больше расстроилась. Да еще и с собой толком не справилась, раздражаться начала. Все-таки жалость – плохое чувство. Когда его много, всегда в конечном итоге раздражением оборачивается.

Мерзкое, кстати, состояние организма – раздражение. Будто сверло внутри крутится, наматывает на себя тонкие веточки нервов. «Новопассита» на ночь попить, что ли? Хотя нет, не спасет… От безысходности Одинцовской жизни уж точно не спасет. И что это вдруг нынешней осенью на нее накатило? Ну, Одинцово, ну, жизнь. Да, ожидать от нее больше нечего. Не будет больше ни больших планов, ни радостей. И ладно. Какие уж такие радости… Хорошо маме – она хоть ботикам с кнопочками обрадуется «за полторы тыщи, бешеные деньжищи», и на том спасибо…

В грустной задумчивости она чуть не прошла домик веселой вдовушки Мани Блинковой. Очнулась, когда из-за огородной изгороди вдруг возникло женское лицо в платочке, и любопытный голос окликнул:

– А вы, поди, из поликлиники, в Маньке, поди, идете?

– Да, я к Блинковой по вызову, а что? Ее дома нет?

– Да куда ж она денется, дома сидит, конечно… И не надело вам туда-сюда к этой бесстыжей морде прохаживаться?

Женщина за изгородью явно жаждала интересного для себя разговора, так и распирало ее про Маньку посплетничать! Не дождавшись ее реакции на инсинуацию относительно Манькиной «бесстыжей морды», торопливо, взахлеб, продолжила:

– Она ить, Манька-то, дурит вас по-черному, а вы все ни в одном глазу! Ей-то что, ей лишь бы не работать! Третьего дня опять гулянку с мужиками в доме устроила… И ладно бы, с холостыми какими, так нет же, все норовит женатых с толкового пути сбить! Прямо как медом у ней в дому намазано… Я уж дочке своей наказала – смотри, говорю, за мужиком-то… Сплошные безобразия эта Манька творит, а вам и дела нет!

– Ну, с этим вопросом не ко мне, пожалуйста. Относительно безобразий вам, наверное, к участковому надо.

– Ну да, будет он с ней разбираться, как же… Он и сам у Маньки любимый гость… А вот вы зря, зря ей потакаете!

– Да чем же я ей потакаю?

– А зачем по всякому разу больничный выписываете? Думаете, она и впрямь такая больная, да? Давление, думаете, у нее, да? Гипертония? Да знаю я, как она себе это давление отчебучивает! Сделает по огороду двадцать кругов бегом, потом кофею три стакана жахнет, вот и давление! Я сегодня утром сама видела, как она вокруг огорода наяривала! А вы уж – и рады стараться!

– Ну, хорошо, хорошо, разберемся…

– Вот и пожалуйста, и разберитесь с ней раз и навсегда! На ней, на кобыле, пахать надо, а она только место рабочее занимает… Люди годами без работы сидят, а эта… Да вон, и Лариска из дома напротив тоже мои слова подтвердит… Сейчас я ее кликну…

Ага, только возмущенного женского собрания ей в конце рабочего дня не хватает! Надо быстрее в Манином дворе скрыться, от греха подальше…

Манина «бесстыжая морда», обвязанная по лбу скрученным в жгуток белым платочком, уже выглядывала из приоткрытой двери дома. В глазах – смесь испуга и настороженности, рука картинно прижата к темечку.

– Здравствуйте, Мария Николаевна. Ну, что у нас на сегодня? Рассказывайте… – проходя следом за ней в дом, не удержалась от усталой насмешливости.

– Так голову разломило, прямо искры в глазах… Давление наверняка подскочило… Никакого терпения уже нет!

– А зачем вокруг огорода бегали?

Манин взгляд нырнул сначала вверх, будто пытаясь спастись под жгутом белого платочка, потом вбок, и лишь потом, набрав силы и выпучившись праведным возмущением, ткнулся ей в лицо.

– Я?! Да вы что, Анн Иванна, вы кого слушаете! Они еще и не такого на меня наговорят! Да они только и мечтают, чтобы я сдохла побыстрее, вот была бы радость в жизни… Не люди, а прям злые собаки, ей богу…

– Чего ж она вас так не любят, а, Мария Николаевна?

– Так понятно, чего! Завидуют!

– Чему завидуют?

– А вроде как жизнь моя им поперек горла стоит. Да я и не скрываюсь – легко живу, лишние трудности себе не придумываю… В огороде не надрываюсь, вдовьим платком голову не обматываю. Ну, похоронила я своего мужика, так уж пять лет с тех пор прошло! Не люблю я тоскливой да серой жизни, Анн Иванна… Хоть убей меня, не люблю! Мне чутка повеселее жить охота… А им же надо, чтоб я, как они! А я не хочу. Вот и завидуют.

Ага, вот они, сермяжные отголоски ее безысходного настроения! Выходит, и Маня от той же проблемы страдает… Смешно, однако. Может, и ей какое веселье себе придумать? Смешно…

– Значит, ваше постоянное стремление посидеть на больничном – тоже элемент веселой жизни? Так я понимаю? – спросила, строго сведя губы, чтоб не улыбнуться.

– Ой, да что вы… Да вы померьте, померьте мне давление-то! У меня же самый что ни на есть криз!

Маня с готовностью задрала рукав халата, плюхнула перед ней на стол белую полную руку. Ухватившись за темечко, сморщилась, застонала вполне натурально. Вот и разбери ее, эту Маню… Давление-то и впрямь повышенное… Можно, конечно, посидеть рядом с ней с полчасика, подождать… Если давление родом из огорода, да еще кофейком подстегнутое, то за полчаса полноценного отдыха может и в норму прийти… А с другой стороны – связываться с Маней неохота. Ну, пусть ее! Что она ей тут, морали читать будет? Из-за трехдневного больничного? Пусть у Мани трехдневный праздник безделья-веселья будет, наперекор злым соседкам… Если женщина хоть таким образом умудряется жизни радоваться, пусть ее!

– Ладно, Мария Николаевна… Через три дня придете ко мне на прием, а там посмотрим. Лежите, отдыхайте.

– Ой, спасибо вам! Ой, то есть… Ну да, конечно, буду лежать… Вот сейчас прямо и залягу…

– Всего доброго, выздоравливайте.

Радостный Манин взгляд толкнулся в спину. Казалось, даже веселенькие обои на стенах запрыгали глазками и лапками, провожая ее до прихожей. И во дворе у Мани тоже было – весело. На фоне общего дворового запустения, покосившегося сарайчика да кое-как сложенной поленницы, проглядывали островки беззаботного устройства жизни – скамейка-качалка, осыпанная листьями рябины, костровище, любовно обложенное камнями, в глубине проглядывалось что-то вроде легкомысленной резной беседки с одноногим столом. Тут, надо полагать, и происходят «сплошные безобразия», вызывающие соседскую гневливость. Ну да… Вон, в траве, забытые шампуры веером брошены…

Выйдя со двора, она торопливо прошествовала мимо собравшихся в стайку блюстительниц Маниного морального облика, не удостоив их даже и взглядом. Такая вот искорка солидарности к Маниной концепции жизнеустройства вдруг вспыхнула. Глупо, конечно, ну, да ладно… Теперь еще один вызов, и все на сегодня. И – домой. Мужу щи варить…

* * *

Свалив нашинкованную капусту в кипящий бульон, она накрыла кастрюлю крышкой, привычным движением бросила разделочную доску в раковину. И нож должен был этим путем отправиться, но выскользнул из руки, со звоном свалился на пол. Значит, какой-то мужчина должен ступить на порог, примета такая есть. Только не для нее, наверное. Какой еще мужчина сегодня может порог переступить, кроме родного мужа? Для него, для Лехи, и щи на плите варятся. Эти пресловутые щи, атрибут счастливой семейной жизни. Женское обязательство, подхваченное, как флаг, из собственной семьи – для мужчины-работника должны быть к вечеру сварены щи, хоть тресни от собственной усталости, а должны, и все тут…

Интересно, сколько раз за всю жизнь каждая женщина проделывает вот эту нехитрую манипуляцию – разворачивается от стола к плите, чтобы ссыпать в кипящий бульон капусту с разделочной доски? Кто-нибудь этим унылым подсчетом интересовался? Искал в нем какой-то смысл? Хотя…чего его особо искать-то. Нет здесь вообще никакого смысла. Женская обязанность есть, а смысла по большому счету нет. Потому что все заранее определено и в обыденный жизненный ряд уложено – работа, усталость, дом, щи, крепкий сон. И с утра все сначала – работа, усталость, дом… И так далее, пока из этого ряда по достижении законного пенсионного возраста не выпадет первое и основное звено – работа. Сам ряд, конечно, нарушится, а щи все равно останутся! Горячие непобедимые русские щи с капустой! И с запахом тоже непобедимым, захватывающим в один момент все крохотное пространство однокомнатной квартиры-клетушки.

Вот руки бы оторвать тому архитектору, кто эти клетушки в свое время спроектировал! Чем этот умник руководствовался, интересно? Наверное, тем обстоятельством, что негоже сельскому жителю в хоромах прохлаждаться? А что, действительно… Чего ему еще нужно, этому сельскому жителю, кроме работы, усталости, щей да крепкого сна? Крохотулька-кухонька есть, место для кровати есть, и хватит с него.

Наверное, даже в самом словосочетании – сельский житель – уже слышится что-то уничижительное. Вроде как материал явно человеческий, но второго сорта, хоть и пыжится в последнее время городскими привычками. За продуктами в «супермаркет» ходит, бреется в «салоне красоты» и даже в бильярд играет в «развлекательном центре», то есть в бывшем облезлом клубе. Но разве от красивых названий что-то меняется? Здание поликлиники, к примеру, как было развалюхой, так и осталось. И дороги такие, что осенью без резиновых сапог не пройдешь. А эти бревенчатые домишки на улицах, как оскорбление всему институту частной собственности?

Ах, как она мечтала еще со школьных лет уехать от всего этого подальше! И медицинское образование потому только выбрала, что не предусматривает оно заочной формы обучения. Казалось, надо только поднапрячься посильнее да поступить, а там и откроются дали дальние с городскими культурными перспективами. Потому и Лехины школьные ухаживания напрочь отвергла, хоть и нравился ей этот парень, чего уж греха таить. Он всем девчонкам тогда в школе нравился. Высокий, красивый, ладно скроенный, на артиста Михаила Евдокимова в юности похож. (Как-то увидела в одном журнале его юношескую фотографию, и даже мороз по коже прошел – ну чистый Леха!) Одно только ей в своем школьном ухажере не нравилось – был Леха парнем совсем «Одинцовским». На корню. Дальше перспективы сходить в армию да покрепче обосноваться в родном болоте в его планах и не просматривалось. Так после школы и разбежались, она – в институт, отвергнутый Леха – в армию. Правда, он и оттуда ей письма на родительский адрес писал…

А ей в городе совсем не до Лехиных писем было. Училась трудно, зубрила ночами, еще и санитаркой в больнице умудрялась подрабатывать. Одеться же красиво хотелось! Впечатление на городских парней произвести! Ну, и замуж, конечно… Не то чтобы за первого попавшегося выскочить, а с большим смыслом хотелось к этому вопросу подойти. Как мама любила говорить – с чувством, с толком, с расстановкой. Хотя у мамы, чего уж греха таить, вся эта мудрая композиция, то есть чувство, толк и расстановка именно в адрес Лехи и предназначались… А как же – парень-то свой, Одинцовский!

Но чаяния свои относительно «свойского» Лехи мама, надо отдать ей должное, все же держала при себе. Лишь иногда, в разговоре, обиняком, пыталась Леху прихвалить… А она лишь отмахивалась – да ну, мам, какой Леха! Тогда и впрямь казалось – какой…Ну да, есть такой. Ну, письма из армии пишет. Ну, отслужил, домой вернулся, в гости к родителям захаживает, про нее спрашивает… Да пусть, ей-то что до этого? Столько интересных парней вокруг, своих, институтских! Вот где надо себе мужа присматривать! И желательно с городской пропискою. И со взаимной любовью, конечно же. Потом в приличную больницу после ординатуры попасть… А потом бы и жилплощадь каким-то образом организовалась, городская, благоустроенная. С ванной в кафеле, с нежными пушистыми тапочками в прихожей, с воркованием городского шума в открытую форточку. И никаких цинковых ведер, картофельных грядок и ржавых бочек для сбора дождевой воды! И весенней грязи на улице! И зимних сугробов во дворе, которые надо разгребать неуклюжей деревянной лопатой!

Чем ближе подступал конец учебы, тем сильнее ее заклинивало на «городской» мечте. И не было, наверное, в этом ничего предосудительного – всех поселковых девчонок на ней заклинивает! Бывало, оказавшись по случаю в чужом квартирном благоустройстве, когда, к примеру, кто-то из «городских» на день рождения приглашал, она исподтишка и с удовольствием всматривалась в детали этого благоустройства, подмечая для себя всякие мелочи – как мебель удачно расставлена, как портьеры спускаются красивыми складками, из каких цветов композиция на балконе составлена. В голове только эти красивые слова и вертелись – портьеры, композиция… (Хотя вот мама, к примеру, никогда бы не сказала – портьеры! Обязательно сказала бы – шторы, или того хуже – занавески…) Все это разглядывание волновало ее необычайно, детали чужого быта запоминались, будто сами собой укладывались в копилочку под названием «прекрасное будущее». Свое, собственное, квартирно-благоустроенное. С мужем, с работой, с детьми. С летними наездами к родителям в Одинцово. Просто – на выходные. Просто – в гости…

Как быстро семь лет учебы пробежали, она и опомниться не успела. Нет, были, конечно, варианты и для городского замужества, да только концы с концами как-то не сошлись. То сам «вариант» ей совсем не нравился, то родители другого «варианта» на дыбы встали – не надо нам в невестки поселковую лимиту! Хотела было в хорошей больнице после ординатуры закрепиться, да тоже без прописки не взяли. В институте выдали диплом на руки, и гуляй новоявленный врач-терапевт Анна Приходько, куда глаза глядят! А куда им еще глядеть-то, в какую такую сторону? Кто и где ее ждет? Только в родительском доме и ждут, все глаза проглядели. И в поликлинике Одинцовской – всегда пожалуйста, приняли с распростертыми объятиями. Потом, как выяснилось, и Леха своего часа тоже упорно ждет. (Столько лет, это ж надо!) С одной стороны, конечно, приятно, а с другой…

Она долго его еще за нос водила, вымещала свою неудачу. Нет, вовсе не злое это было «вымещение» – просто игривая веселуха какая-то. Знала уже, что замуж за него пойдет, а все равно за нос водила, испытывая странное удовольствие от глупого кокетства. Но, в конце концов, женщина она или нет?

Конечно же, он ей нравился. Как-никак, первая школьная любовь. А это, между прочим, дорогого стоит. Не зря же в песнях поется, что первая любовь самая искренняя и не забывается никогда? Но покочевряжиться-то надо было немного?

На фоне этого «покочевряжиться» она ему однажды и заявила – пойду, мол, за тебя замуж, если квартира в доме на центральной Одинцовской улице у тебя будет! Не хочу в частном доме с огородом жить! Такие вот мои условия будут, и делай с ними, что хочешь!

Ну, Леха и сделал… Под стоны своих отца с матерью продал наследственный дедов дом-пятистенок, вот эту квартиру в пятиэтажке купил. Перед самой свадьбой аккурат документы оформили, и он внес ее в эту клетушку торжественно на руках, сияя глазами от счастья и выполненного невестиного каприза. И зажила молодая семья в квартирном благоустройстве. Относительном, конечно, как потом выяснилось.

Не та оказалась квартирка-то, явно не из ее городских мечтаний. Все в ней было будто игрушечное, для нормальных людей не приспособленное. Для лилипутов, что ли, строили? Кухня-крохотулечка, комната-клетушка. Санузел до такой степени совмещенный, что и кафельную красоту в нем наводить расхотелось, все равно пародией на комфорт будет смотреться. И вообще… Неуютно она себя чувствовала хоть в маленьком, но все же благоустройстве. Не то, все это было не то! Главного чего-то не хватало. Жила, как на бессолевой диете сидела. Хоть и не голодно, но маетно.

Ага, вот и дверной звонок тренькнул, голодный муж с работы пришел. Открыла ему дверь, отступила на шаг, стала смотреть, как он поворачивается по-медвежьи в крохотной прихожей, освобождаясь от набухшей дождем куртки. Надо бы постирать ему куртку-то, совсем соляркой пропахла.

– Леш… Дай-ка куртку, я ее в машину засуну. К утру, думаю, высохнет.

– Так недавно же вроде стирали…

– Дай, говорю!

– Да ладно, ладно, чего ты… Погоди, права из кармана достану. А то постираешь с правами, как в прошлый раз. Помнишь? Мне в рейс надо, а права в нерабочем состоянии!

– Да помню, помню… И ничего особенного с твоими правами тогда не случилось. Ну, размылись немного, подумаешь…

– Ага. Это ты начальству моему объясни – про немного-то. Хорошо, что теща за меня заступилась, она на нашей птицефабрике свое слово имеет. И вообще… Если б не теща, меня бы и на работу не взяли… Она, родненькая, за меня слово замолвила. Сама знаешь, как у нас тут с работой – десять мужиков на одно место. Легче в твой медицинский поступить, чем в Одинцово на работу устроиться.

– А ты прям так гордишься рабочим местом, будто оно твое главное жизненное достижение!

– А что, может, и главное… Работа есть, жена любимая есть, чего мне еще? Или… Погоди, как там? Надо еще сына родить, дерево посадить да дом построить? Так и это все сделаем! Кстати, о доме, Анют… Мне на эту тему как раз с тобой поговорить надо.

– Что, прямо сейчас? И ужинать не будешь?

– Почему, очень даже буду… Вот за ужином и поговорим. Чую, у тебя щами пахнет…

– Да, все готово уже. Хорошая жена хорошему работящему мужу щей наварила, все глаза проглядела, ожидаючи. Иди, работящий муж, мой руки, за стол садись. Наворачивай свои законные щи.

Он глянул на нее несколько настороженно, уловив в голосе раздраженные нотки. А ей вдруг не по себе стало – чего вдруг ощетинилась? Он же и впрямь – голодный.

– Ань… Ты чего? На работе, что ль, неприятности?

– Дались вам всем эти неприятности… Нет у меня никаких неприятностей. Все нормально, Леш, не обращай внимания. Чего-то я сегодня…взгрустнула немного.

– А… Ну ничего, бывает.

Крепко усевшись за стол, он с аппетитом принялся наворачивать горячие щи, сопровождая каждую отправленную в рот ложку специфическим прихлебывающим звуком. И хлеб не кусал, а будто рвал зубами. Она присела напротив, стала смотреть, как он ест. Нет, вовсе ее не раздражал процесс Лехиного одержимого насыщения. Наоборот, нравился даже – экая красота сермяжной мужицкой породы! А что правилам хорошего тона не обучен… Да уж, простите, не обучен. Здесь все так едят. И представить даже такую картину невозможно, чтобы Леха вдруг начал маленькими кусочками хлеб откусывать да вальяжно ложку с супом ко рту подносить. Природа, мать вашу, против нее не попрешь.

– Там еще курица жареная на сковородке… Будешь?

– Не-а. Мне эта курица уже поперек горла стоит. На птицефабрике в обед курица, дома курица… Скоро кудахтать начнем всем семейством. Ты мне лучше щец еще плесни, а?

– Как скажешь. Щец так щец.

Она поднялась с места, взяла его пустую тарелку, сделала полшага к плите, едва протиснувшись между столом и холодильником. Нет, до чего же кухонькая маленькая, честное слово! Если еще в расчет взять, что они с Лехой люди не мелкие.

– Ань, я чего с тобой поговорить-то хотел… Может, участок под дом возьмем? – осторожно спросил он, принимая из ее рук тарелку.

– Какой участок? И какой дом? Ты о чем Леш, я не поняла?

– Так это… Мне сегодня напарник сказал, что на фабрике участки выделять собираются под частное строительство. Ну, я и подумал… А что, Ань? Пока детей нет, надо строиться! Я уж и с мамой твоей посоветовался, она очень даже одобрила!

– Ты что, совсем рехнулся? Какой участок, какой дом? Где деньги, Зин?

– Ань, да ты что! Тут же, главное дело, стоит только ввязаться, а там уж потихоньку все само собой пойдет! Мы ж оба работаем, и родители мои помогут, если что… Да мы с братьями соберемся – уже и бригада целая! Давай, а?

– Да ну… Ты представляешь, какая сразу возня начнется? Нет, не хочу… Да и не потянем мы.

– Потянем, Анюта, потянем! Ну что мы здесь, в этой коробчонке, всю жизнь задницами толкаться будем? Побаловались, и хватит. А в доме мы сразу два этажа забабахаем… А может, и три! Там все будет, и теплый туалет, и благоустройство всякое! И огород большой!

– Не хочу я никакой огород…

– Ну так и не надо, если не хочешь! Мы же все культурненько можем сделать, цветочки там всякие, кустики, или травкой засеять по-модному. Ну правда, Ань? А квартиру эту продадим, на первое время строительства нам денег хватит.

– А жить где будем?

– Так у моих… Ну, если хочешь, и у твоих можно… Какая разница, Ань?

– Ну да. Что называется, приехали. От чего ушли, к тому и пришли.

– Ну, Ань…

– Отстань, а? Что, этот вопрос прямо сегодня решить надо?

– Да нет… Я просто к тому, что надо вперед думать, на свои ноги вставать… В конце концов, я мужик или кто? Должен я о будущем своей семьи думать?

– Должен, должен… Вот построишь дом, и сразу откроется тебе светлое будущее. Прекрасная жизнь молодой семьи Власовых в отдельно взятом селе Одинцово.

– Ну да… А что в этом смешного?

– А с чего ты взял, что я смеюсь?

– Да я, Ань, иногда вообще не понимаю, когда ты смеешься, а когда серьезно говоришь…

– Ну и хорошо, что не понимаешь. Значит, я женщина-тайна.

– Опять…смеешься?

Он поднял на нее глаза – добрые, немного растерянные, немного грустные. И снова ей стало не по себе – чего к парню привязалась? Наоборот, радоваться надо – такой хороший муж достался. Сейчас, сейчас она соберется с духом и начнет вовсю радоваться. Сейчас…

– Ладно, Леш. Потом к этому разговору вернемся. Иди, включай телевизор, там сегодня футбол обещали. Вон, пиво в холодильнике возьми.

– А ты?

– А я сейчас тут порядок наведу и тоже приду… Иди, Леш.

Встала над раковиной с грязной посудой, задумалась… Нет, чего она и впрямь своим тоскливым настроем бога гневит? Нормальная жизнь, нормальная семья, хорошие отношения… Муж-добытчик на строительство дома нацелился, она, как любящая жена, щей ему наварила, даже пиво к футболу не забыла купить… И главное, не просто так не забыла, а в охотку, из самых лучших побуждений! Откуда, откуда эта тоска вдруг взялась? Ладно бы, противен да постыл он ей был, так ведь нет… Даже возгласы его футбольные, доносящиеся из комнаты, совсем не раздражают…

Ура, наши выиграли. Кто такие были эти «наши», она и не поняла толком. Сидела рядом с Лехой на диванчике, привалившись к его крепкому плечу, дремала зыбко. Семейная идиллия. Красота. Радость – просто неописуемая. Конечно – радость. Должна быть – радость… И вообще, спать пора.

Леха разложил диван во всю ширь, и он занял добрую половину комнаты. Постелил, забрался под одеяло, стал смотреть, как она, распустив волосы и облачившись в ночную сорочку, кладет себе крем на лицо.

– Какая ты у меня красавица, Ань… Аж дух захватывает…

Во как! И нам, Одинцовским девушкам, стало быть, комплименты достались! А что, приятно, черт возьми. Красоты особенной нет, зато у мужа дух захватывает!

Подсунувшись ближе к зеркалу, она даже попыталась разглядеть обещанную «красоту», кокетливо выгнув шею. Ну, и где же она, с такой искренней страстью провозглашенная? А нету ее, простите… Лицо круглое, самое обыкновенное, кожа от крема блестит. Нос, глаза, губы – мелкое все, глазу не за что зацепиться. Мелкое, но вполне гармонично пропорциональное. Лицо как лицо, в общем. Зато волосы хороши! Густые, русые, падают на плечи тяжелыми блестящими прядями. Хотя тоже, в общем, обыкновенные. Заберешь их назад, в хвостик, и не видно никакой красоты.

Отступив на шаг, она собрала на спине сорочку, повернулась к зеркалу боком. Нет, когда располнеть так успела? Вон, и живот уже почти бабский наметился…

– Ложись, Ань… Хватит у зеркала вертеться. Иди ко мне, я соскучился…

– Да ну, Леш. Не надо, устала я. Нет, правда, извини, честное слово, устала… Прямо на ходу засыпаю!

– Так завтра же выходной, отоспишься! Ну, Ань…

– Отстань, я сказала! Выключай свет, спать будем! Нет у меня сегодня настроения, извини…

* * *

С утра опять – дождь. Хоть бы в выходной непогода унялась, что ли! Хорошо бы в такую морось дома остаться, поваляться на диване с книжечкой. Взять любую с полки, открыть наугад… Она любила так читать, чтоб наугад. И чтоб текст уже знакомый был, классический какой-нибудь. Чехов, Пушкин… Читаешь его, сама себя уважаешь. А Леха ходит вокруг на цыпочках, тоже – уважает. Умная, мол, жена, грамотная.

Да, хорошо бы. Но нельзя. У мамы сегодня день рождения. Надо как-то с внешним видом себя прилично обустраивать и отправляться в родительский дом. Но как себя обустроишь, если настроение – хуже некуда? Опять с утра все, все раздражает! Еще тошнее вчерашнего! Холодный сырой воздух, плеснувший из открытой форточки, включенный «просто так» телевизор, безвольно висящая в ванной вниз рукавами постиранная с вечера Лехина рабочая куртка. И сам Леха – безмятежный, полный утренних сил, с удовольствием поглощающий яичницу прямо со сковородки. Нет, неужели так трудно еду на тарелку прилично выложить? Почему прямо со сковородки есть надо?

– Ань… Ты чего, сегодня опять не с той ноги встала? Я вроде всегда яичницу со сковородки ем… Так мне вкуснее кажется. И красивше.

– Леш… Нет такого слова – красивше! Надо говорить – красивее, понял? А кстати, чем это яичница на сковородке красивше… ой, тьфу! Красивее, то есть?

– А с пылу с жару потому что. Весь пыл-жар в сковородке при ней остается. И желтки не растекаются, красота форму держит.

– Ну, ты прямо поэт-раблезианец…

– Кто? Не понял…

Он поднял на нее от сковородки тяжелый настороженный взгляд, хмыкнул, дрогнув уголком губ. И не то чтобы обида или, не приведи господь, угроза исходили из его вопроса и хмыканья, но некоторое неудовольствие явно имело место быть. Неудовольствие к ее вспыхнувшему не к месту раздражению, к явно насмешливой интонации превосходства в голосе. Что ж, надо признать, он прав… Действительно, чего к парню привязалась? Ну, хочется человеку яичницу прямо со сковородки есть, и пусть себе! Он же не лорд английский, в конце концов, а уж информация про всяких там раблезианцев с эпикурейцами ему тем более без надобности. И вообще… Сказала бы спасибо, что в отказе от святого исполнения супружеского долга не попрекнул…

– Леш, а я вчера маме в подарок ботинки купила, полторы тысячи отдала. Ты как, не против? – разрядила она сгустившуюся нехорошую паузу «подлизывающимся» ответом-вопросом.

– Да с чего бы я против-то был? – расплылся он в улыбке явного облегчения. – Купила и купила, и молодец. Сама знаешь, мне для родителей ничего не жалко, ни для твоих, ни для моих. А угодишь ли подарком-то?

– Ну да… Она такие и хотела. Давай, заканчивай с завтраком да собираться будем. Я тебе голубую рубаху поглажу, ты в ней такой красивый…

Вобщем, дальше пошло все рядком да ладком. Нагладились, нарядились, напомадились, в гости отправились. Вышли из дома – соседка баба Дуня вслед им привычно языком цокнула – ох, какая ладная парочка, гусь да гагарочка. Она тоже выдавила из себя привычно-вежливую улыбку – спасибо, баб Дунь… А Леха еще и подмигнул старухе залихватски – да, такие мы и есть, смотрите, любуйтесь! Идем рядом, жизни радуемся. Молодые, здоровые, работой-жильем обеспеченные, чего еще надо для счастья? Может, в глобальном масштабе и маловато будет, а для поселка городского типа Одинцово – даже с лихвой…

В родительском доме уже вовсю собирались гости – родня, соседи, мамины подружки с птицефабрики. Мамин брат дядя Сережа с женой Тамарой – властной, хамовато-ядреной, востроглазой, про которую в родне говорили, что «бодливой корове бог рог не дает». В том смысле, что детей у них так и не народилось. А может, и не в корове с рогами тут было дело, а в дяде Сереже, отслужившем по молодости армейскую службу на подводной лодке. Сестра отца, тетя Клава, тоже притащилась, хоть наверняка и не званая – слишком уж у нее отношения с мамой натянутые были с молодости. Вполне классические, как в той частушке – лучше деверя четыре, чем золовушка одна. Кстати, и деверь был, младший отцов брат Митенька, уже порядочно за здоровье именинницы на грудь хвативший. Вся родня на Митеньку давно уже рукой махнула – пьет, и пусть себе пьет, зато горя никому не приносит. Ни жене, ни детям, по причине полного отсутствия таковых.

На диване в большой комнате, где стол был накрыт, скромно жались друг к дружке мамины сослуживицы. Чем больше жались, тем больше жеманились.

– Здравствуй, здравствуй, Анечка… – поздоровались нестройным хором, бегло-придирчиво оглядели с головы до ног. – Прямо глаз на тебя не нарадуется, все хорошеешь… И при образовании теперь, и при муже, и при квартире… Молодец, что еще скажешь!

Пробегавшая мимо с подносом в руках мама притормозила – захотелось, наверное, пенку свою материнскую снять с этого хвалебного монолога. Стояла рядом, довольная, раскрасневшаяся.

– Ну, ну! Не сглазьте мне девку-то, окаянные! Ишь, раскурлыкались!

– Да ладно тебе, Кать… Если где и поглазим, так она сама себя вылечит! – махнула рукой самая из них смелая, зоотехник Наталья Семеновна. Потом, переменившись в лице, бойко ухватилась за правый бок, проговорила торопливо: – Слышь, Анечка… Что-то у меня в правом боку в последнее время так сильно покалывает! Чего это, а?

– Ой, а у меня, Анечка, вчера целый день меж лопаток болью болело… – тут же сунулась с жалобой Татьяна Ивановна, главный бухгалтер, даже слегка отодвинув от нее рукой Наталью Семеновну. – Это, наверное, с сердцем нелады? Как думаешь?

Ну, началось… Надо отойти от них поскорее, иначе закидают не к месту анамнезом, как дерьмом.

– Мам, я ж тебя еще не поздравила… – коротко мазнув по лицам теток-подруг извиняющейся улыбкой, обняла она за плечи мать, – пойдем-ка, глянем на наш с Лехой подарок…

– О-о-х…Доченька… – восхищенным шепотом, на одном длинном вдохе проговорила мама, доставая из коробки ботинок и поглаживая его по явно претендующему на кожу глянцевому боку, – а я на них все смотрела, смотрела, так и не решилась купить… Такие шикарные ботики, спасибо тебе…

– Ну уж, шикарные… Чего в них шикарного-то? Даже не кожаные…

– Ой, а по мне и такие хороши! При наших-то скромных доходах! Ну, угодила, так угодила… Спасибо тебе, дочь…

Отвернувшись, мать коротко всхлипнула, сунулась носом в горсть, сглотнула трудно и тут же потянулась с поцелуем, смахнув со щеки слезу.

– Ну что ты, мам… Что ты… Давай, расплачься еще!

– Все, доченька, все, не буду… И впрямь, чего это я? Радоваться надо, что такую дочку вырастила! Пойдем к гостям… Вроде все уже собрались, надо за стол приглашать!

Первый «созыв» к столу гости оставили как бы без внимания – по традиции так полагалось. Вроде того – не ради угощения мы сюда пришли, а исключительно из уважения к имениннице. Ждали повторного приглашения, которое, опять же по сложившейся традиции, не замедлило вскоре прозвучать, но уже на более высоких нотах – ну, что же вы, гости дорогие, давайте, давайте, прошу к столу!

И дальше все пошло по неписаному закону Одинцовского гостеприимства. Сначала встал во весь рост с наполненной до краев рюмкой отец, предложил выпить за здоровье жены-именинницы. Чокнулись, выпили, оживились слегка, всплеснулись над столом руки с тарелками, потянулись в сторону салатниц, порезанных на подносах пирогов да грибных-овощных солений. Вот и тарелки уже наполнены, но никто к еде не притрагивается, ждут. Теперь, стало быть, ее черед пришел дочернее слово сказать. Встала, произнесла дежурное – поздравляю, мол, желаю того-сего, всякого-разного. Гости дружно закивали головами, потянулись чокаться, хором потребовали выпить до дна. Выпила, конечно, а что делать?

Рюмка водки неприятно протолкнулась через пищевод, оставив во рту противное сивушное послевкусие. Точно, паленая. Из самых дешевых. Не хватало еще отравиться…

То ли от неприятной мысли, то ли от проявившего возмущение организма кинулось в голову давешнее раздражение, и она вздрогнула всем телом, как от озноба. Склонилась над тарелкой, принялась быстро есть, не разбирая вкуса. Да и чего там было разбирать? Салат оливье, салат «мимоза», грибочек скользкий в сметане, кружок полукопченой подозрительной колбасы. Все одно и тоже, от именинных традиционных щедрот.

Дальше выступали родственники, по старшинству. Потом – подруги мамины с птицефабрики. Застолье постепенно нарастало шумом, женским визгливым смехом, пьяными скабрезными шутками. Сидящая рядом с ней по правую руку тетка Тамара, та самая «бодливая корова, которой бог рог не дает», пребольно ткнув локтем, проговорила требовательно:

– Слышь, Ань…Опять у меня в правом боку заболело, страсть как! С чего бы это, а?

Дался им всем этот правый бок! Провалитесь вы все вместе со своими правыми и левыми боками!

– Так понятно, с чего… – стараясь унять кипящее внутри раздражение, медленно и зло проговорила она, – целую тарелку холодца уплели, сверху его водкой залили, и хотите, чтобы печень от этих радостей вам спасибо сказала?

– А ты что, посчитала, сколько я выпила да съела? – возмущенно икнув, громко обиделась тетка Тамара, зло зыркнув по лицам гостей пьяным глазом. – Тебе жалко, что ли? Жалко, да? – И, обращаясь к матери, насмешливо-сердито продолжила: – Слышала, Катерина, как меня твоя доченька отбрила? Холодца, говорит, много уплела!

– Ну хватит, Том… – махнул рукой в ее сторону со своего места отец, – чего ты опять начинаешь на ровном месте? Без склоки обойтись не можешь, что ли? Вовсе она не хотела тебя обидеть!

– Да как же, не хотела! Выучили доченьку на свою голову, она и зазналась! Да я сроду больше ничего у нее не спрошу! И угощения вашего мне не надо! Да я…

– Клава, запевай! – зычно скомандовал отец, пытаясь придушить на корню поток теткиного возмущения. – Запевай, а мы подхватим!

– А чего запевать-то, Вань? – весело откликнулась с другого конца стола тетя Клава.

– Да чего хочешь!

И тетя Клава запела. Вернее, заголосила с ходу. Она вообще славилась в родне как самая голосистая. Выкрикнула из себя первые слова песни, как лозунги:

Летят перелетные птицы!

В осенней дали голубой!

И впрямь – прозвучало позывом к действию. Дружно вдохнув, гости подхватили хором:

Летят они в дальние страны

А я остаюся с тобой…

О, боже… Кто бы знал, как она не любила этой застольной самодеятельности! С детства терпеть не могла. Нет, посмотрели бы на себя со стороны, как смешны они в этой наивной старательности, пьяном дребезжании голосов, серьезности разомлевших лиц, сдвинутых бровей, похмельной поволоке глаз…

А я остаюся с тобою,

Родная моя сторона…

Вот именно – «остаюся»! Не «остаюсь», а «остаюся»! Наверное, для такого вот застолья и расстарался поэт Михаил Исаковский, потрафил этим простецким «остаюся». А из песни, как известно, слова не выкинешь!

…Не нужен мне берег турецкий,

И Африка мне не нужна!

Да, как же! Не нужен вам берег турецкий вместе с Африкой! Только вас таких, из поселка городского типа Одинцово, в Турции да в Африке и не хватало…А может, это вы им не нужны? Как в том анекдоте – съест-то он съест, да кто ж ему даст?!

Ну, все. Хватит, пожалуй. Надо на улицу выйти, воздуха свежего глотнуть.

Накинув на плечи отцовскую куртку-брезентуху, шмыгнула через сенцы, через веранду-пристройку, вышла во двор, вдохнула полной грудью. Надо же, почти сумерки. И тишина. А дождь, наверное, недавно закончился. Тяжелые редкие капли плюхаются со слива в переполненную до краев бочку. Плюх – и круги по воде. Плюх – еще. Грустная музыка сельской осени. Ветер подул – принес запахи влажной огородной земли, пошумел ветками рябины в палисаднике. За воротами послышался шум проезжающей мимо машины. И снова – тишина. Сырая, тягучая, с вкраплениями доносящейся из дома и еще более несуразной на ее фоне самодеятельности.

А холодно, однако! Надо в дом возвращаться. Хотя и не хочется. Но выбор, к сожалению, не велик. Вернее, его совсем нет, выбора-то.

Войдя в дом, скинула с плеч куртку, долго пристраивала ее на крючок, встав на цыпочки. И невольно стала свидетелем родительской перепалки, плеснувшейся из кухни.

– А я тебе говорила – не пей! Позеленел уже весь, а все равно к рюмке тянешься!

– Да не, Кать… Я ж вроде немного… – послышался в ответ страдальческий голос отца. – Я ж не знал, что опять прихватит! Лекарство-то мое где, Кать?

– Да, теперь про лекарство вспомнил, конечно! А когда рюмку за рюмкой в себя опрокидывал, о лекарстве думал? Русским языком человеку говорят – нельзя, а он все поперек делает! Нельзя, понимаешь?

– Нельзя, все нельзя… А чего мне тогда можно-то, Кать? Лечь да умереть, да? Может, лучше тебе станет? Сижу на твоей шее, надоел, да? – с непривычной злостью в голосе вдруг огрызнулся отец.

– Ага, давай…Обвиняй меня во всех грехах! А кто тебя столько пить заставлял, интересно? Тоже я, что ли?

Она стояла в прихожей, замерев, почти физически ощущая, как вспыхнувшая костерком родительская перепалка оседает внутри серым пеплом безнадеги. Да, вот так и живут. И у них тоже выбора нет – как жить. Только они наверняка об этом не задумываются, о выборе-то. Зачем – задумываться? Все равно ничего не изменишь. Проще слепить из того единственного варианта, что жизнь предложила, видимую глазом привычку и называть ее супружеским счастьем. И совершенно искренне полагать, что это не привычка, а любовь такая. Любовь-неприязнь. Любовь-тайная злоба. Любовь-отчаяние. А все кругом верят, что это и впрямь – любовь! И тосты на днях рождения за нее поднимают. Ну что ж, так и надо, наверное. Когда выбора нет, лучше обозвать черное белым, а горькое сладким. Тоже выход, между прочим.

Стряхнув с себя оцепенение, она шагнула вперед, встала в кухонных дверях, проговорила решительно:

– Пап… Тебе лучше сейчас не принимать никаких таблеток. На фоне алкоголя только хуже будет. Иди приляг лучше.

– Ой, дочка… – поднял он на нее искривленное болью и злобой лицо. – Да ты… Да ты не переживай, что ты… Мне уже полегчало, честное слово! Испугалась, что мы с мамой ругаемся, да? А мы и не ругаемся вовсе, просто…поссорились немного! Правда, Кать?

– Правда, правда! – испуганно замахала на нее руками мама. – Все нормально, Анют! Иди лучше к гостям, они там без присмотра остались! А отцу и впрямь уже лучше! Правда, Вань?

– Ага, ага… Уже лучше. Все хорошо, Анют! Сейчас мама мне травки заварит, и нормально! Иди, не беспокойся…

Именинное веселье, когда она вошла в комнату, плавно перетекало в следующую стадию, почти стихийную. То есть гостей от песен потянуло к пляскам. Уже и музыка, слабенькая, хрипловатая, пыталась вырваться из допотопного кассетного магнитофона – «…все могут короли, все могут короли…»

Плясали почти все, подпевали залихватски. За визгливыми женскими голосами даже гениального пугачевского пения не разобрать было – так, угадывалось направляющей интонацией. За столом остались сидеть лишь Леха с Митенькой, увлеченные разговором. Подошла, прислушалась…

– Да не… Я траншею, конечно, поглубже хочу, и бетона под фундамент до хрена уйдет. Но если побольше подушку сделать, то чуть сэкономить можно! Я, слышь, вот еще что придумал…

Так. Все понятно. Леха, значит, уже вовсю дом строит. Нашел себе благодарного слушателя. А Митенька пьяный совсем, делает вид, что внимает. Смешно морщит губы, хмурит белесые бровки, пытается собрать глаза в кучку.

– Леш… Другого места и времени не нашел, да? – тронула она его за плечо.

Он поднял на нее глаза – страстью разговора горящие. Наивные, честные, искренние. Слепые от недовольства чужого вмешательства. Раздражение бултыхнулось внутри тяжелым комком, и пришлось напрячься всем организмом, чтобы не выпустить его на волю.

– А чего, Ань? Ну, поговорили немного… Митяй вон сколько на халтурах домов поставил, с ним и посоветоваться не грех!

– Ну-ну. Давай, советуйся. Прости, что помешала.

Резко повернувшись, она сообразила на лице кое-какую улыбку, проскочила через пляшущее месиво гостей, толкнулась в комнату, бывшую свою, детскую, торопливо захлопнула за собой дверь. Села на тахту, зажала уши руками. Долго так сидела, пялясь в спасительную темноту, пока не ударил по глазам включенный свет.

– Анечка… Ты чего это? – легла на плечо теплая рука матери. – Ты почему здесь одна, в темноте? Что с тобой?

– Ничего, мам…

– Да ладно! Думаешь, я не вижу, что ли? Ты в последнее время сама не своя ходишь. Случилось чего? Ты расскажи, дочка, излей душу, легче будет. С Лехой у вас нелады, да?

– Нет, мам, все у нас хорошо. Честное слово.

– Так и я думаю – чего плохо-то? Такой парняга тебе достался – живи да радуйся! Не пьет, не курит, здоров, как бык, тебя без ума любит! А может… Не к душе он тебе?

– К душе, мам, к душе. Честное слово – нормально все, не переживай. Просто…это осень такая тяжелая. Все пройдет, мам… Иди, слышишь, тебя зовут?

– А ты?

– И я сейчас приду. Посижу еще немного и приду. Ты лучше за папой последи, пить больше не давай. Нельзя ему…

Гости разошлись ближе к ночи. Только Митенька не смог – свалился спать на тахте в ее комнате. Втроем с мамой, с Лехой убрали-перемыли посуду, отодвинули к стене стол. Домой шли уже по ночным улицам, в кромешной тьме, молча.

– Ань, а Митька-то мне дельные советы дал… – первым нарушил молчание Леха.

– Какие советы?

– Ну, относительно дома-то. Все-таки не идет у меня из головы эта мысль… Может, решимся, Ань?

– Отстань, а? Вон, лучше под ноги смотри!

– Ну, Ань…

– Ой, делай что хочешь… Мне все равно, Леш…

* * *

– Ань! У тебя на сегодня три вызова. Немного, конечно, только…

Глаза Лидочки, молоденькой медсестры из регистратуры, округлились со значением, потом взгляд нырнул куда-то вбок, губки поджались, и она продолжила почти шепотом:

– Только один из вызовов к Анисимовым… К тем самым, представляешь?

– Нет, не представляю. А кто это, Анисимовы?

– Да ты что, Ань! Ну как же! Это же к Варе Анисимовой, той самой! Ну, которая в конкурсе красавиц в области участвовала! Потом она еще за богатого то ли модельера, то ли дизайнера замуж вышла…

– И что?

– Ой, да неужели ты и впрямь эту историю не знаешь? Про нее, про Варю, тогда все газеты писали! Она хотела себе косметическую операцию сделать – то ли убрать там чего-то, то ли наоборот, нарастить, а врачи ей все неправильно сделали, какую-то инфекцию занесли, она две недели в коме была. Говорят, на всю жизнь теперь инвалидом останется. Варин муж потом еще с ними судиться хотел… Ой, да неужели ты ничего про это не слышала?

– Да, кажется, припоминаю что-то… Ее муж – Александр Синельников, да?

– Во-во! Точно! Синельников!

– Лид… А ты уверена, что вызов именно к Варе поступил? Вроде не должно быть… Где Синельников, и где наше Одинцово?

– Ой, так я ж сама его принимала, вызов-то! Вот, смотри… Варвара Анисимова, двадцать два года, улица Чапаева, дом пять… Что я, не знаю, где Варька живет, что ли?

– Ладно, Лид, разберемся. Работай давай, у тебя вон телефон разрывается.

– Да ничего, подождут… Больных много, а я одна. Слушай, Ань… А как думаешь, чего это он, Синельников, вдруг Варю сюда привез? Отделаться, наверное, захотел… Конечно, зачем ему жена-инвалид? Дизайнеры да модельеры, они все такие! А Варька теперь пропадай!

– Возьми трубку, Лида! Очередную жалобу на свою голову ждешь?

– Да ладно, ладно… – нехотя потянулась Лида к трубке. – Кому приспичило, все равно дозвонятся… А ты мне потом расскажешь, Ань, чего там у Анисимовых? Неужели Варьку навсегда к матери привезли?

– Знаешь, Лид… Вообще-то любопытство не порок…

– Но большое свинство, ты хочешь сказать? Ну, может, и свинство, конечно… Только я ж не от злорадства интересуюсь, а от переживания… Когда Варька на этом самом конкурсе победила, все наши девчонки знаешь как ей завидовали? А я вот нисколечки не завидовала, я за нее рада была, честное слово! Думала, хоть одна девчонка из нашего Одинцово красиво в жизни устроилась. А оно вон как вышло… Регистратура, слушаю вас! – моментально придав голосу слишком озабоченную деловитость, бросила она в трубку. И с той же озабоченностью принялась оппонировать недовольству звонившего: – А вы что, меня учить будете, в каком режиме работать? Ну и что – шесть минут трубку не брали? Вы здесь один такой, что ли?

– Лид… – только и смогла протянуть она укоризненно, – ну что ж ты хамишь так, ей богу…

Продолжая прижимать к уху трубку, Лидочка вскинула на нее глаза – ясные, чистые, удивленные. Коротко пожав плечами, моргнула совсем по-детски – не понимаю, мол, о чем ты… Какое такое хамство?

А может, и впрямь, нет его тут, хамства-то. Есть просто узаконенная временем привычная перепалка, почти игра. А как без этого? Все же знают, что в регистратуре сельской поликлиники не звезда отечественной медицины звонки принимает, и потому хамство в данном случае такое…веселенькое немного, сермяжное, ожидаемое. По крайней мере, вполне перетерпеть можно без ущерба для здоровья. Тем более, если учесть, что до их захолустья все эти окультуренные принципы здравоохранения еще не докатились… У них в поликлинике, между прочим, даже и компьютера еще нет! А про всякие там нанотехнологии в медицине они только по телевизору слышат. Хорошо еще, что хоть сама по себе поликлиника есть, по статусу «городского типа» поселку положена. Хоть здесь этот пресловутый «городской тип» сгодился…

Так, с мыслями о бедной своей поликлинике, о Лидочке и ее узаконенном хамстве она и отправилась в путь. Два вызова на улицу Луговую и один – на улицу Чапаева, к той самой Варе Анисимовой. На Чапаева – это совсем недалеко от поликлиники, за угол завернуть и пройти два перекрестка. А вот и дом, с виду неказистый. В палисаднике худая рябинка да неприкаянный по этому времени года сиреневый кусток. Полотнище калитки в воротах распахнуто настежь – врача ждут. Во дворе мужчина стоит к ней спиной, курит. Сразу видно – не Одинцовский. Даже со спины – видно. И не то чтобы спина какая-то особенная, просто энергия чужеродности от него будто волнами исходит, отталкивается от убогой картинки сельского подворья. Полная дисгармония получается, в глаза бьет.

– Здравствуйте. Я из поликлиники, по вызову, – строго произнесла прямо в его спину.

Он вздрогнул, резко обернулся, заметался взглядом в поисках, куда бы приткнуть сигарету. Она стояла, рассматривала его с интересом… Не каждый день известную личность так близко видишь! Да еще такую растерянную…

Да уж, было там на что посмотреть. Очень любопытное лицо… Красивое, но устроенное как-то по-особенному, вперемешку с ухоженностью и симпатичной мужицкой грубоватостью. Наверное, именно про такие лица и говорят – брутальные? Только тут брутальность особенная какая-то, нежная, почти аленделоновская. И прическа тоже немного аленделоновская, будто порывом ветра взлохмаченная. Но в то же время – видно, что продуманная, стильная то есть. Хотя… Лида же говорила, что он как раз родом из этой стильной мужицкой номенклатуры – то ли модельер, то ли дизайнер… По крайней мере, фамилия очень известная, на слуху, – Синельников.

– Да, здравствуйте! – проговорила «известная личность» с трепетной хрипотцой, затаптывая недокуренную сигарету в траву, – Проходите, пожалуйста, мы вас ждем! Извините, но это мать Вари… То есть… Варвары Анисимовой, моей жены… А впрочем, не важно… В общем, это она на срочном вызове настояла. Хотела, чтобы я с вами поговорил до отъезда…

О-о-о… А сколько у тебя испуга в голосе, милый! Свалить, значит, решил, да теща не отпустила? Неужели Лидочка в своих предположениях права оказалась?

– Здравствуйте. Для начала проведите меня к больной.

– Простите… А как вас зовут? Вы ведь участковый врач, да?

– Да. Я участковый врач, Власова Анна Ивановна.

Сказала – и вдруг устыдилась своего простецкого имени. Надо же, никогда не знала, как это звучит – совсем по-деревенски. Он глянул на нее коротко, с пониманием… Почуял, что ли, как она ни с того ни с сего устыдилась?

– Очень приятно, Анна Ивановна. А я – Синельников Александр.

– Да, мне тоже…приятно. Тем более, что я о вас уже наслышана. Вы – личность известная, насколько я понимаю.

– Ну, не будем об этом…

– Да, не будем. Что ж, идемте…

Он быстро закивал головой, улыбнулся, как ей показалось, нарочито страдальчески. Хотя, может, и не нарочито вовсе – чего она это она вдруг? Вон, глаза какие, будто печальной пылью подернутые. И по дорожке к крыльцу виновато потрусил, дверь торопливо открыл, отступил на шаг в сторону, давая ей дорогу. Чуть только каблуками не щелкнул. Привычная вежливость, только и всего. И без всякой нарочитости.

– Татьяна Михайловна! Вы где? – крикнул озабоченно в тишину дома.

– Тс-с-с… Тихо, чего разорался-то… – появилась в дверях полная простоволосая женщина, прошептала, приложив палец к губам: – Варенька только-только уснула…

– Но как же… Вот, врач по вызову пришла, Анна Ивановна… – растерянно прошептал Александр Синельников, галантно направив ладонь в ее сторону.

– Здравствуйте, Анечка… Вы, чай, Екатерине-то Приходько дочкой будете? Знаю, знаю…Ой, чего это я вас Анечкой-то… Совсем уж от горя свихнулась. Анна Ивановна, конечно…

Всхлипнув, женщина согнулась полным станом в полупоклоне да так и осталась стоять в этой неудобной позе, приговаривая с певучим стоном:

– Вот, горе какое у нас… Вареньку мою привезли… Вернее, то, что осталось от нее, от доченьки моей… Ой, горюшко мне…

Резко распрямившись, глянула ей в лицо. Полные щеки ее затряслись, глаза вмиг набухли слезами, и руки вдруг невольно вскинулись так, будто она собралась броситься ей на шею. С шумом набрав в себя воздуху и помотав головой, женщина зажала рот пухлой ладонью, сглотнула с трудом, загоняя слезы обратно.

– Татьяна Михайловна, прошу вас… – тихо встал рядом с ней Александр, провел холеной рукой по плечу, – успокойтесь, пожалуйста. Мы же с вами обо всем договорились, что вы, право. Вареньке у вас лучше будет, мы же вместе так решили… Я буду приезжать каждый выходной… Возьмите себя в руки, Татьяна Михайловна.

– Да в какие руки, господь с тобой, милый… Я ж ее одна растила, без мужа, кровиночку мою, красавицу писаную… Если б знала, что с нею потом эти нелюди сотворят…

– Потом, Татьяна Михайловна, потом со слезами, пожалуйста. Тем более, сейчас придется Варю будить, ее врачу показать надо. Хотя… – быстро обернулся он к ней, обдав досадой сожаления, – очень уж будить жалко, честное слово… Она в последнее время вообще не спит. По крайней мере, последние сутки ни на минуту не заснула. Жалко будить, правда…

– Дайте мне пройти, Татьяна Михайловна, – сделала она решительный шаг вперед, и женщина послушно посторонилась, давая ей дорогу.

Варя лежала в комнате, в углу, на высокой старинной кровати с железными спинками. Похоже, комната в доме была всего одна, выходила двумя окнами на грустный палисадник. Низкий беленый потолок, убогая полированная стенка, диван с двумя креслами, телевизор на тумбочке. И – кровать. Откуда, с каких времен этот железный монстр здесь обосновался? Наверняка и сетка у нее старинная, панцирная, насквозь продавленная. Лучше бы уж на диван ее положили. Надо будет им сказать…

Подойдя, она села на стул возле кровати, всмотрелась в спящее лицо девушки. Нет, она ее и впрямь не помнила. Но ведь наверняка раньше пересекались – в школе хотя бы. Впрочем, для школьного времени шесть лет разницы – многовато, конечно. В том смысле, что девочкам-старшеклассницам все малявки на одно лицо кажутся. Никто ж не предполагает, что из какой-нибудь третьеклашки может впоследствии белая лебедь вылупиться. Теперь вот лежит перед ней эта лебедь, подстреленная.

Лицо у девушки Вари, белой лебеди, было и впрямь очень красивым, несмотря на разлившееся по нему болезненное страдание. Высокая линия лба, брови вразлет, прямой носик, нежный рисунок губ – черты лица, классические для русского типа красоты. И волосы, разметавшиеся по подушке – густые, мягкие, темно-русые у корней, более светлые к низу. В блондинку, наверное, раньше красилась.

Казалось, она совсем не дышит. Если сложить руки на груди – можно за покойницу принять. Лишь горестная складочка на переносице будто жила своей жизнью, источая отчаяние долгой бессонницы. Нет, нельзя ее будить. По всему видно – измучилась девочка. Пусть спит.

Тихо поднявшись со стула, она на цыпочках вышла из комнаты, увлекая застывшую за спиной Татьяну Михайловну. Александр сидел за столом в маленькой кухоньке, ссутулившись, смотрел в окно. Она присела напротив, и он вздрогнул, улыбнулся виновато.

– Я не стала ее будить, пусть спит. История болезни у вас с собой?

– Да, конечно… Вот, пожалуйста… – подвинул он по столу серый конверт. – Все здесь, смотрите.

В конверте была лишь выписка из медицинской карты – безликая типовая форма. В коротких строчках – анамнез, обследование, динамика, лечение, диагноз.

– Хм… А сама медицинская карта где?

– Не знаю… – растерянно пожал плечами Александр. – Мне в больнице только вот это дали…

Ну что ж, придется довольствоваться выпиской. Что у нас тут? Ага, понятно… Больная поступила на стадии развивающегося процесса вирусной инфекции спинного мозга после проведенной липосакции в косметологической клинике… Некроз спинномозговой ткани… Сильная травма периферического нерва… Парез нижних конечностей… Полная плегия, ноль баллов…

Да, плохо дело. И результаты обследования не обнадеживающие. И рентген проведен, и миелография, и томография, и магнитно-ядерный резонанс. Все – плохо. Процесс, стало быть, необратим. Да еще и фон для этого процесса просто отвратительный – хроническая болезнь Аддисона. Черт возьми, да кто ж ей с болезнью Аддисона еще и присоветовал липосакцию делать? Это ж вообще несовместимые вещи…

– В следующий раз, пожалуйста, медицинскую карту привезите. Одной выписки мало. Мне надо всю картину полностью посмотреть.

– Хорошо, привезу. Если отдадут. Варина история на слуху у медиков была, все газеты о ней писали…

– Да. Я об этом уже слышала. Но все равно – постарайтесь привезти. Значит, вы намерены жену здесь оставить?

– Да. Здесь ей лучше будет. Здесь у нее мама, она лучше всякой сиделки уход обеспечит, я думаю.

Татьяна Михайловна, сгорбленно застывшая в проеме двери, вдруг замычала на тонкой ноте, зажав рот ладонью и сдерживая отчаянное рыдание. Александр поморщился, еще сильнее втянул голову в плечи, сцепил красивые ладони в замок. Глянув на нее виновато, проговорил быстро:

– Понимаете… Понимаете, Анна Ивановна, у меня никакого другого выхода нет… У меня работа с утра и до позднего вечера, от меня много людей зависит, я же не могу все бросить! В конце концов, я должен деньги зарабатывать, хотя бы на лекарства… А что сиделка? Сиделка – чужой человек, пришла и ушла… А тут мать все-таки! И я буду приезжать каждый выходной, и на неделе выберусь, как получится! Если вы думаете, что я Варю бросаю, то смею вас уверить…

– Да ничего я не думаю! Это ваши дела, семейные, сами разберетесь. И на учет я вашу жену возьму, себе в актив поставлю.

– А что это значит – в актив?

– Ну…Имеется ввиду активное посещение участковым врачом. То есть я без вызова, сама буду ходить, ее наблюдать.

– Да? Спасибо… Я очень буду вам за это признателен…

– Ну… Это ж не моя личная инициатива, это часть моей работы, за что спасибо-то? Завтра пойду по вызовам и к Варе тоже зайду. И новую карту медицинскую заведу.

– Да, да, спасибо… – мелко затряс он головой, преданно и благодарно глядя ей в глаза, – только вы имейте ввиду, что она молчит все время. Спрашиваешь ее, а она смотрит в глаза и молчит, будто не слышит. Давно уже молчит…

– Ладно, разберемся. Вы извините, но мне пора идти, у меня еще вызовы. А завтра я во второй половине дня приду, часам к трем. До свидания, Александр, всего вам… – она хотела сказать «доброго», но запнулась на этом слове, и не смогла придумать никакого другого, и лишь улыбнулась виновато за почти допущенную, как ей показалось, бестактность. В самом деле, какое «доброе» может быть в его ситуации? Горе «добрым» не бывает.

– Я вас немного провожу, можно? – поднялся он со стула вслед за ней.

– Ну что ж, проводите…

Вышли на улицу, минут пять-десять молча плелись вдоль заборов и палисадников. Подумалось вдруг – надо же, каких только фортелей судьба с людьми не выкидывает! Если б недавно еще кто-нибудь сказал, что она будет идти по улице родного поселка с самим Синельниковым… Причем не просто идти, а с ее милостивого согласия! И наблюдать боковым зрением, как он мучается неловкими потугами завести разговор…

– Анна Ивановна… Вот… Возьмите, пожалуйста, прошу вас… Тут мало, наверное, но я не знаю, сколько нужно в таких случаях…

– Что?!

Она даже и не поняла поначалу, о чем идет речь. Остановилась резко, глянула в его протянутую ладонь с зажатыми меж пальцев тысячными купюрами. Потом отшатнулась, подняла на него полные обиды глаза. Нет, и впрямь, очень уж отчего-то обидно стало, будто она была в этот момент не участковым врачом со скромной зарплатой, а святой праведницей. Нет, вовсе не была она в этих делах праведницей, и брала, конечно, когда давали… А тут вдруг возмущением обнесло, будто в лучшее место души, самое красивое, плюнули!

– Да вы что, Александр? Да как вы могли подумать…

– Простите, простите меня, ради бога, Анна Ивановна! Просто… Вы же сказали, что сами будете ходить, без всякого вызова… Вот я и решил…

– Ну и зря решили. Я же вам объяснила, что жену вашу к себе в актив запишу. Запишу, понимаете? То есть официально оформлю, каждый приход регистрировать буду! А это значит, мне за это заплатят! Понимаете?

– Да. Теперь понимаю. Но все же… Возьмите, прошу вас…

– Нет. Уберите свои деньги, пожалуйста. Здесь хоть и тихая улица, но, я думаю, пусть одна, да найдется кумушка, которая сейчас у окошка торчит, на улицу выглядывает. Потом разговоров не оберешься… Лучше расскажите мне, как это получилось, что ваша жена отправилась на липосакцию с хронической болезнью Аддисона? Там же прямые противопоказания есть!

– Ну, во-первых, я вообще не знал, что она больна… Я же не медик, чтобы за симптомами наблюдать! Как-то и разговоров на эту тему никогда не заводилось… А что это – болезнь Аддисона? Хотя мне врачи пытались объяснить… Это гормональное что-то?

– Да. Это когда надпочечники необходимый организму гормон плохо вырабатывают.

– Но она вообще никогда ни на что не жаловалась! Веселая была, счастливая… Кто ж знал… А во-вторых, меня в то время и дома-то не было, когда Варя эту дурацкую липосакцию задумала! Решила убрать складку на талии, сюрприз к моему приезду сделать… Если б я рядом был, ни за что бы ей не позволил!

– А что, у нее и правда большая складка на талии образовалась?

– Да что вы, какая там складка! Боже мой! Она всегда была худенькой, как тростинка, все время на диетах сидела!

– Ну, вот… На фоне диеты и развилось, наверное, истощение надпочечников. А откуда она вообще взяла, что у нее какая-то там складка на талии образовалась?

– Не знаю. Хотя… О чем я говорю, знаю, конечно… Был, был за мной грех…

Он глянул на нее настороженно, вздохнул так, будто с трудом собрался с силами, потом произнес, как исповеди перед духовником:

– Был, был грех…Не буду сейчас перед вами лукавить. Я ей сам про это складку и намекнул… Так, шутя, в разговоре. Ну, знаете, как это бывает…

– Нет. Не знаю.

Александр хмыкнул, помолчал, и ей вдруг почудилось, как он мельком скользнул взглядом по ее фигуре. Просто чуть повернул голову и провел глазами вниз, вверх… Довольно непредвзято, конечно, это у него получилось, но, черт возьми, неприятно-то как! Вспыхнула, повела плечами, повторила уже более сердито:

– Простите, я не знаю, как это бывает!

– Ну да, конечно… Да вам и незачем это знать. Но и понять меня тоже постарайтесь… Я же в модельном бизнесе работаю, и потому взгляд у меня… Как бы это сказать… Специфический выработался. И Варе я тоже про эту складку ляпнул просто так, не подумав. С языка сорвалось. Вроде того – не должно быть предела совершенству… Я ж не думал, что она это как руководство к действию воспримет!

– Понятно… А в косметологической клинике почему ей в этой дурацкой липосакции не отказали? Они же должны были хоть какое-то маломальское обследование провести, анализы сделать!

– Ну, что вы… В таких клиниках никогда никому не отказывают. Это же деньги, и не малые, что вы! И анализы они сами не делают, просят любые принести. Понимаете – любые! А их что, купить сейчас нельзя, что ли? Вот Варя и купила – с хорошими допустимыми показателями. А они их – в папочку, и пожалуйста – на операцию! Ведь понимают, сволочи, что анализы в большинстве случаев липовые, но страхуются, формально к ним не придерешься… И доказать факт врачебной ошибки невозможно. Я ж к ним ходил, пытался скандал затеять. А они мне в лицо эти анализы тычут! Говорят – сама виновата. Сволочи… Ну скажите, ведь правда, сволочи?

Он коротко сопнул, совсем по-ребячьи, будто захлебнулся возмущением, нервно потеребил обвитый вокруг шеи клетчатый шарфик. Она посмотрела на него искоса, встретила короткий растерянный взгляд-вопрос, пожала плечами, не зная, что ответить. Почему-то сбивала с толку эта яркая клетка на шарфике, будто лишней была на фоне его горестного вопроса. Хотя – при чем тут вообще шарфик-то? Ну, завязал мужик на шее шарфик по-модному, и что с того? Может, он всегда его так завязывает? Он же личность неординарная, привык, наверное, к таким прибамбасам.

– Нет, ну в самом же деле… – уже более настойчиво повторил Александр, делая шаг вперед и нервно заглядывая ей в лицо. – Понятно, что всем хочется денег заработать, но не таким же способом! Когда на кону человеческая жизнь стоит… Я что, не прав?

– Да правы, правы, конечно… – поторопилась она с утверждением.

Показалось, будто он даже вздохнул с некоторым облегчением. Бедный, бедный. Наверное, его ужасное чувство вины мучит. Хотя, по сути, и не виноват ни в чем. Творческие люди – они ж все такие, ужасно впечатлительные. Как дети малые. Или как марсиане, космосом одухотворенные. Пока в облаках витают, все хорошо, а вытащи их из этого облака да заставь заниматься бренными земными делами, тут же и расшибаются, и демонстрируют всем ушибленное место – пожалейте меня, мол, подрастерялся я тут с вами немного…

А ведь и впрямь – жаль его. Даже к горлу что-то подступило…непонятное. Вот же странно! Когда на бедную спящую Варю смотрела, ничего такого к горлу не подступило, а тут… Прямо кощунство, ей богу. Надо затолкать в себя эту жалость подальше, а то он еще обидится!

– Скажите, Александр… – придав голосу профессиональной отстраненности, медленно повернула она к нему голову, – а когда она дискомфорт почувствовала, сразу после операции, или через какое-то время?

– Да я точно не смогу вам сказать… Говорю же – в Милане в это время был! Правда, мне подруга ее рассказывала, как она мучилась. Из клиники выписалась, а боли никак не проходят, с каждым днем только хуже и хуже. Она поначалу думала, что так и надо, что вот-вот все образуется… Терпела и терпела, а потом уже и встать не смогла. Если б догадалась хотя бы «скорую» вызвать! Лежала с температурой три дня.

– А подруга? Вы ж говорите, с ней подруга была! Почему она «скорую» не вызвала?

– Да черт ее разберет… Говорит – Варя ей не разрешила. Не хотелось ей в больницу, боялась, что про липовые анализы там рассказывать придется. Меня ждала… А что – я? Господь Бог, что ли?

Он снова сопнул, снова потеребил свой модный шарфик. Потом резко сдернул его с шеи, раздраженно засунул в карман куртки, продолжил, глядя себе под ноги:

– Я даже и предположить не мог… Звоню ей на мобильный – а она отвечает весело так, живенько – приезжай, мол, скорее, пожалуйста, жду, соскучилась… Я слышу – с голосом что-то не то, будто плавающий голос какой-то, ну, думаю, может, вискаря от скуки накатила…

– А она что, увлекалась?

– Да нет, что вы! Просто она ужасно тосковала, когда я уезжал. Она любила меня. Хотя – чего это я, в прошедшем времени… Ну, в общем… Приехал я, звоню в дверь, а мне не открывают! Я еще, идиот, от возмущения копытом бью – как же так! Открыл своим ключом, кричу – Варя, Варя! Прибежал в спальню, а она лежит около кровати – без сознания… Встала, чтобы мне дверь открыть, и тут же упала. Я испугался, по щекам ее начал бить, а она ползет в моих руках, как неживая. Горячая вся… Пока «скорая» ехала, она так в сознание и не пришла. А потом… Потом вообще все как в дурном сне было… Приехали в больницу, вышел дежурный врач и начал на меня орать! Я итак весь уже неживой от страха, а он – орет! В общем, уже поздно было что-то предпринимать… У нее уже заражение тканей пошло, инфекция до позвоночника добралась. Если б раньше хотя бы на несколько часов!

– А прогноз какой? Что вам врачи сказали при выписке?

– Да то и сказали – не ждите никаких чудес. У нее паралич какой-то безысходный, я забыл, как это называется…

– Полная плегия нижних конечностей, ноль баллов. Так в эпикризе написано.

– Да, да. Именно так они и сказали. Расписали, конечно, как ухаживать, что надо делать, телефоны профессиональных сиделок дали. Нет, я, конечно, мог бы… Но вы меня, пожалуйста, поймите правильно! Мне же тоже…как-то привыкнуть надо… Я подумал, что с матерью ей лучше будет, чем с какими-то там сиделками… А потом я ее заберу, честное слово! Вы не подумайте, что я… Ну, в общем…

– Да ничего я такого не думаю, Александр. Вы вольны поступать так, как считаете нужным. Я всего лишь участковый терапевт, а не корреспондент желтой газеты.

– Да, да, конечно… Извините меня, Анна Ивановна. Я и сам не понимаю, зачем перед вами оправдываюсь. Просто… Просто мне не хочется, чтобы вы во мне бесчувственного мужа-подлеца видели.

– Ой, ладно вам… Какое мне дело, подлец вы или не подлец? Вас что, на чувстве вины зациклило?

– Да, да! – просипел он отчаянно, схватившись рукой за горло, – да, это вы правильно сказали – именно зациклило! Но я же… Я же и правда ни в чем не виноват!

– А вас кто-то прямо в лоб обвиняет? Ну, кроме дежурного врача, который накричал, когда вы Варю в больницу привезли?

– Ну, не то что бы в лоб… Но все время кажется, будто все думают… И вы тоже…

– Я не думаю, Александр. И вам культивировать в себе чувство вины не советую. Лучше переключитесь на другие проблемы, материальные, например. На Варино содержание деньги нужны, а я не думаю, чтобы у ее матери они в избытке водились.

– Анна Ивановна, так ведь и я о том же! Мне очень, очень много работать надо, конечно же! Тем более, у меня с материальной составляющей как таковой сейчас полный провал… А дом – это важная часть моей работы. Ко мне люди ходят, клиенты, заказчики… Я не могу свой дом в больничную палату превратить… Просто безвыходное положение, честное слово! Поймите меня правильно, пожалуйста, умоляю вас!

– Опять оправдываетесь?

– Нет. Уже не оправдываюсь. Просто помощи прошу. Не бросайте Варю, пожалуйста.

– Ну, об этом могли бы и не просить. Я вам уже сказала – поставлю в актив, буду ходить без вызова. Это моя обязанность, в конце концов.

– Да, Анна Ивановна. Спасибо. Извините…

Это последнее «извините» прозвучало слишком отстраненно, так, будто он проговорил его на последнем дыхании. Шел рядом, втянув голову в плечи, смотрел куда-то вдаль. Ей даже неловко стало, будто сама навязалась с этим дурацким провожанием. Остановилась, тронула его за предплечье.

– Александр… Идите домой, пожалуйста. Спасибо, что проводили. Идите домой…

От ее прикосновения он вздрогнул, осмотрелся кругом немного неуверенно. Показалось, даже искорка брезгливого недоумения в глазах промелькнула – как это, мол, я в этом захолустье оказался? Вздохнул, поковырял носком модного ботинка придорожный камушек, снова вздохнул.

– Да. Я пойду, конечно. А что делать, надо же как-то дальше жить…

– Совершенно верно. Надо жить дальше. Надо просто жить и исполнять свои обязанности.

– И нести свой крест?

– Да. Пусть будет так, если хотите.

Он чуть мотнул головой, соглашаясь, улыбнулся жалко. Ей даже показалось – заплачет сейчас. Резко развернувшись, пошел от нее вдоль по улице. А может, и впрямь заплакал, да решил не показывать своих слез?

Она не стала смотреть ему в спину, быстро пошла вперед, лишь на повороте в переулок оглянулась. Кособоко заслонившись от ветра, он стоял, пытаясь прикурить, да, видно, все не получалось никак. Так и застыл – в скукоженной нелепой позе. И клетчатый шарфик из кармана торчит хвостом-насмешкою, полощется на ветру.

О, чертова бабья жалость! Как мало тебе надо, чтобы вскипеть бурной пеною, пройтись по всему организму, схватив горло мертвой железной хваткой! Нет, правда, отчего же так-то? Вместо того чтобы девочку несчастную пожалеть…

* * *

Весь оставшийся день Александр Синельников у нее из головы не шел. Сидела на приеме, слушала жалобы больных, занималась привычной надоедливой писаниной, а перед глазами клетчатый шарфик на ветру полоскался. Дался ей этот шарфик, ей богу!

И вечером, уже дома, тоже из рук все валилось. Лехину рубаху под утюгом сожгла. Совсем новая рубаха была, в красно-белую клеточку. Как начала по этой клеточке утюгом елозить, задумалась, уставилась в омытое дождем оконное стекло… И сожгла. Картошку чистила – шелуха выползает ленточкой из-под ножа, ровная тоненькая, только что не в клеточку. Подумалось об этом, и рука тут же дрогнула, острие ножа скользнуло по фаланге пальца, окрасило кровью белый картофельный бок. С досадой швырнула нож в раковину, подставила палец под проточную воду, крикнула раздраженно в комнату:

– Леша! Ну чего ты сидишь, иди сюда!

– Чего, Ань? – тут же возникло в проеме его встревоженное лицо.

– Чего, чего! Картошку давай почисть, я палец порезала…

– А, так это я мигом! Чего ж ты так неосторожно, Ань?

– Да сама не знаю… Устала, наверное.

Сев за стол и держа палец на уровне глаз, она вдруг спросила ни с того ни сего в Лехину спину, склонившуюся с ножом над раковиной:

– Скажи, Леш… А ты про историю с Варей Анисимовой что-нибудь слышал?

– Это которая красавица, что ли? Конечно, слышал! Все Одинцово в последнее время только о ней и говорит.

– А что говорят?

– Ну, всякое разное говорят…Уехала, мол, девушка в город за счастьем, красоту свою решила подороже продать…

– Что значит – продать? Она, между прочим, на областном конкурсе красавиц законное третье место заняла!

– Ну и что? Понятно же, зачем девки на эти самые конкурсы толпами валят! Чтобы потом продаться подороже!

– Леш, да прекрати пошлости говорить! Ты же мужик, а не старая бабка-сплетница!

– Да ладно тебе, Ань… Я ж не со зла, я-то как раз все правильно понимаю. Сама же спросила – что в Одинцово об этом говорят! А вообще, жалеют люди Варьку-то, сочувствуют, конечно. И врачей на чем свет костерят, которые с ней эти мерзости сотворили. Да что – в Одинцово… Эту историю даже как-то по телевизору обсуждали… Я сам не видел, но было, говорят. И мне мужики на работе газетку со статьей показывали, да я прочитать не успел. А почему ты спросила, Ань?

– Да так… Просто Варю Анисимову сегодня муж к матери привез.

– Помирать, что ли?

– В смысле – помирать?

– Ну, так говорят – плохи у нее дела-то. Нет, что ты мне ни говори, а все же девки нынче совсем ненормальные пошли! И чего им неймется? Это ж надо, чего придумали – жир с себя ножом соскребать!

– Леш… Не говори того, чего не знаешь, а?

– Так а я чего… Почем купил, потом и продаю. Говорят, врачи ей чего-то там вместе с жиром и отрезали, вроде как нерв какой-то. А что, не так? Тебе виднее, ты ж у нас врач…

– Да я не о том, Леш… Ты мне скажи лучше… А если бы со мной, к примеру, что-то подобное случилось?

– В смысле? – резко обернулся он от раковины, вытаращив на нее удивленные голубые глаза.

– Ну… Если бы меня, к примеру, паралич разбил…

– Ань, ты чего несешь-то? Совсем рехнулась? Типун тебе на язык! Чтоб я больше от тебя не слышал этого, поняла? Знаешь, как моя бабка Зинаида всегда говорила? Не приговаривай лихо, и будет тебе тихо! Вот и ты – не приговаривай!

Ух, как строго! Сказал – как отрезал. Вот весь он в этом – «типун тебе на язык», и вся любовь…

– Да я не приговариваю, Леш. Я просто спросить хотела…

– Да понял я, понял, не дурак. Понял, о чем спрашиваешь. Значит, этот городской перец руки умыл, Варьку таки матери таки подкинул… Вот козел, а?

– Нет, Леш, он не козел.

– А я говорю, козел! Как не нужна стала, сразу и с рук сбыл! Это ежу ясно!

– Да что, что тебе ясно, господи… – неожиданно для себя плеснула она холодной яростью. – Ты что, самый умный, чтобы походя чужим людям оценки давать? Да кто ты такой вообще? Знаешь, кто ты? Да ты…

Она вдруг сама испугалась этой плеснувшейся ярости, замолчала на полувдохе, пытаясь унять внутреннюю тяжелую дрожь. И Леха тоже замер над раковиной, окаменел спиной, развернулся к ней медленно. Так медленно, что этого времени хватило, чтобы прийти в себя.

– Ань… Ты чего это? Критические дни на подходе, что ли? Так рановато вроде…

– Да ничего, Леш. Сама не знаю… Прости, не обращай внимания. И впрямь, чего это я такой дурацкий разговор затеяла? Прости…

– Да ладно, бывает… Скажи лучше – картошку жарить или варить будем?

– А ты как хочешь?

– Жарить!

– Ну так и жарь… А я пойду прилягу ненадолго.

– Иди. Я позову, когда готово будет.

– Ага…

Плюхнувшись на диван, она попыталась всмотреться в экран телевизора, где буйствовала популярная скандальная передача «Пусть говорят». О чем они там «пусть говорили», так и не смогла понять. Маргинальные герои «из народа», подпрыгивая на мягких диванах, что-то кричали в публику, элегантный ведущий пытался их «культурно» урезонить, поблескивая модными очками. Смешно. И смотрится бедный ведущий на фоне всего этого безобразия так же неубедительно, как нежный цветок орхидея среди некультурного чертополоха. Такой растерянный, что защитить его хочется. Как давеча Александра Синельникова там, на улице Чапаева. И тоже его жалко немного, ведущего-то. Нет, лучше не смотреть…

Потянувшись за пультом, выключила телевизор, обвела взглядом комнату. Окно, шкаф, полка с книгами, компьютер давно устаревшей модели, журнальный столик. Люстра под потолком дешевенькая. Жилье маргинальных чертополохов…

Вспомнила, как мечтала когда-то о квартирном благоустройстве, усмехнулась. Вот об этом, что ли, она мечтала? О неудобном диване, о телевизоре с передачей «Пусть говорят», о запахе жарящейся с луком картошки? О Лехе с его туповатой убийственной серьезностью?

Нет, все правильно, конечно. Нельзя от судьбы требовать много. Надо ее благодарить за то, что есть. Да и как – требовать? Что у нее есть, чтобы требовать? Красота? Талант? Дворянская родословная? Ведь нет же ничего такого! Только протест неосознанный изнутри и лезет, выплескивается раздражением. Хотя… Вот взять, к примеру, того же ведущего из передачи «Пусть говорят». Если его месяц к стилистам не водить да заставить жить без привычного благоустройства, от его гламурной красоты да орхидейной нежности тоже одни перышки останутся. И дворянской родословной у него наверняка нет. Говорят, он вообще в Москву из какого-то заштатного провинциального городка приехал. Так что, получается, можно поднапрячься да и потребовать от судьбы большего, коли такой случай выпадет? Только правильно поднапрячься надо?

Помнится, девчонки-однокурсницы, сидя вечерами в тесной общежитской комнатушке, так же рассуждали – не надо, мол, ничего бояться, в борьбе за место под солнцем все средства хороши. И конечно же, под этим самым местом, которое солнцем освещено, предполагалось удачное замужество… А как еще бедным девушкам, выбравшим себе низкооплачиваемую медицинскую стезю, обмануть судьбу-маргиналку? Только так – замуж прилично выйти. И тут уж, действительно, все средства хороши. Можно и на собственном уничижении поиграть, если с умом к нему подойти. Да, именно так и рассуждали… Подстегивали друг друга на подвиги.

И кстати, у многих же получалось! Даже у самых убогеньких! Присмотрят себе добычу покрупнее и прилипают к ней намертво. Их в дверь гонят – они в окно лезут. Через слезы, через сопли, через «люблю-не могу» таких себе мужиков отхватили, что обзавидуешься! А у нее все не получалось никак… Не могла через гордыню переступить. А может, Леха ей мешал. Не сам по себе, конечно, но все равно – мешал! Знание о том, что живет где-то в Одинцово Леха Власов со своей преданной любовью, странным образом поднимало ее над зверствующей матримониальной суетливостью. Глупой уверенности придавало. Вроде того – у них, у девчонок, всего лишь низменная борьба, а у нее – самое что ни на есть настоящее в жизни присутствует… А если присутствует, значит, она особенная! Случилось же «настоящее» с Лехой, так почему бы и другому объекту этим «настоящим» не произрасти? Надо просто подождать немного, и обязательно будет «настоящее». Серьезное, достойное и влюбленное без всякого с ее стороны уничижения, и непременно с городской благоустроенной квартирой.

Так, впрочем, и поучилось – дважды ей судьба во время учебы шанс давала. Однако с первым ростком «серьезного, достойного, влюбленного» сразу как-то не задалось. Вроде и начиналось все красиво, а потом душа восстала – не хочу, и все! После первого же поцелуя и восстала. Ну, не насиловать же было себя, в самом деле…

А со вторым шансом… То бишь ростком… Наверное, в тот момент на почве ее судьбы засуха случилась. А жаль. Потому что парень для устройства счастливой семейной (а главное, вполне городской) жизни очень даже подходящий был. Серьезный пятикурсник из строительного, Глебом его звали. Имя-то какое состоятельное – Глеб! И на нее этот Глеб, помнится, тоже смотрел так, будто приценивался к счастливому семейному партнерству…

Однако все его мамаша испортила. Боже, как она тогда трепетно собиралась на смотрины к той мамаше! Оделась, как отличница – белый верх, черный низ, прическу строгую сделала, косметики – совсем чуть-чуть… Из кожи вон лезла, чтобы приятное впечатление произвести. И руки за столом-угощением все время тряслись – не дай бог приборы перепутать да плохие манеры выказать. Откуда им было взяться, манерам-то? Сроду они в своей семье с салфетками на коленях да с подтарельниками под тарелками за стол не садились… Сразу и оконфузилась с этим подтарельником, после супа в него второе блюдо накладывать начала…

А мамаша еще и вопросы прямо в лоб задавать принялась. Не дождалась, когда конфуз утрясется. Вроде и простые вопросы на первый взгляд, но с подтекстом.

– А ваши родители, Анечка, где живут?

– В Одинцово, это два часа на автобусе…

– Да-да, я это уже поняла. Я спрашиваю про условия проживания…

– А-а-а…У них частный дом.

– М-м-м!

Это мамашино «м-м-м» пропелось вполне на первый взгляд оптимистично. Она даже приободрилась чуть, похвалив себя за то, что удачно сделала акцент на слове «частный». Весьма прозвучало значительно.

– А мама ваша, Анечка, где работает?

– Она… На птицефабрике… Она ветлабораторией руководит!

– М-м-м…

На этот раз мычание прозвучало уже так себе, с ноткой задумчивости. Будто мамаша примерялась к ее торопливому «руководит». И впрямь, проговорила его, будто извинением за «птицефабрику» выстрелила.

– А папа? Где ваш папа работает?

– Папа… А папа, он… Он болеет сейчас…

– Да? Ой, как жаль… Ну ничего, не расстраивайтесь, Анечка. Все мы болеем, все выздоравливаем…Ну, а все-таки, где он работает?

– Он… Его на инвалидность перевели…

– М-м-м?

А вот это мамашино «м-м-м» прозвучало уже совсем кисло. Вроде как и приговором даже прозвучало.

– Мам, ну чего ты ей допрос учиняешь? – запоздало хватился Глеб, досадливо стрельнув на мать глазами. – Видишь, она и так не в своей тарелке…

Ох, лучше бы уж не говорил про эту «тарелку»! Как будто лишний раз подчеркнул, что она не из их «городского» круга. Потом, когда пошел ее до общежития провожать, она не удержалась, попрекнула его этим невольным «подчеркиванием». И маминой бестактностью под горячую руку попрекнула. И он тоже в долгу не остался:

– А зачем ты на отцовской инвалидности зациклилась? Ну, сказала бы – там-то и там-то работает… Что, трудно было? У матери вообще предвзятость относительно всяких там инвалидностей… Она считает, что молодой семье никакие заботы о больных родителях мешать не должны…

Ох, как она тогда на него взъярилась! Слово за слово зацепилось, поссорились… Потом, когда первая обида прошла, опомнилась, конечно, да уж поздно было.

Хотя…Наверное, это и был как раз тот случай, когда следовало тоже в окно лезть да сопли-слезы в ход пускать, да по всем правилам завоевания саму себя предлагать и «люблю-не могу» включать. Да, надо было, но опять из нее гордыня полезла, засияла печатью во лбу – я не такая, я девица сильно «порядочная»! Хотя, если честно, какое уж там от этой печати сияние… Так, обыкновенный синий штампик. Никому шибко и не нужный. Кто сейчас эту пресловутую «девичью порядочность» в расчет берет? Смешно, не модно… Вроде и понимала она эту «не модность», и стыдилась даже, а вот, поди ж ты, не смогла, застопорилась на своих деревенских комплексах.

Стыдно сказать, но с этой «порядочностью» она до самого замужества так и не рассталась, Лехе как подарок преподнесла. Он и удивился, и оценил, конечно, но… Ей-то от этого какая радость? Лежать на убогом диване да запахом жареной картошки наслаждаться? А утром опять по Одинцовским улочкам грязь месить?

Вздохнув, она рывком поднялась с дивана, зачем-то подошла к зеркалу, осмотрела себя с головы до ног. Улыбнулась скептически – ну ни фига, как сама себя раззадорила… Мало, значит, судьба дала? Леху тебе не надо стало? А кого тебе надо, милая, с такой заурядной внешностью? Ты ж не модель, чтобы на тебя какой-нибудь Александр Синельников, к примеру, внимание обратил. Не толстая, но и стройности нежной отродясь в тебе не было. Ты всего лишь крепенький гриб-боровик. А еще про таких говорят – кровь с молоком. И веснушки у тебя вон по щекам, по носу рассыпаны, совсем не модельные…

– Ань!

Она вздрогнула, обернулась на Лехин зов испуганно. Видимо, было в ее взгляде еще что-то, кроме испуга – лицо его вытянулось тревожным удивлением. Выйдя из кухонного проема, подошел, будто крадучись:

– Ты чего это, Ань?

– А что я? Перед зеркалом, как видишь, стою, на себя любуюсь…

– Зачем?

– Леш… Не задавай глупых вопросов. Хочу и стою. А что, нельзя?

– Нет, почему… Только… Ты как-то по-другому стоишь…

– Как – по-другому?

Снова обернувшись к зеркалу, она улыбнулась своему отражению, легкомысленно пожала плечами.

– Не знаю я, Ань! Ну, да ладно… Пойдем лучше ужинать. Я тебя зову из кухни, зову…

Сделав еще шаг, он притянул ее к себе, обвил шею руками, уютно ткнулся подбородком в плечо. Счастливая семейная пара смотрела из зеркала. Два гриба-боровичка. Или двойная кровь с молоком.

– Ань… А когда рожать-то будем? Я думаю, пора уже.

– Так ты вроде собрался дом строить…

– Ну и что? Дом и подождать может.

– Да ну, Леш! – будто рассердившись, сбросила она с плеч его руки. – Семь пятниц у тебя на неделе, ей богу! Пойдем лучше ужинать…

* * *

Утро выдалось отчего-то суматошным. И не проспали вроде, встали, как обычно. И все равно – была внутри какая-то суматоха, и руки дрожали торопливостью, и перед зеркалом застыла в нерешительности, оглядев себя, уже одетую, с головы до ног. А что – вроде привычный вид, как всегда! Брюки, синий свитер с высоким горлом, очень удобный, с белой полоской на груди. Отчего-то особенно бросилась в глаза эта полоска – с какой стати она тут придумана? Весь вид портит. Надо же, никогда раньше внимания не обращала… И вообще… Есть ли у нее этот вид? А куртка что, лучше свитера, что ли? Обычная китайская поделка с высокими трендовыми покушениями, а не куртка!

Вспомнилось, как вчера шла в этой куртке по улице рядом с Александром Синельниковым. Ну, шла и шла, и ни одной стыдливой мысли в голове вроде не возникало. А сегодня с утра, поди ж ты, торкнуло…

Рассердившись, она яростно принялась расчесывать волосы, собирая их сзади в обычный толстый узел. Когда только и оставалось, что закрепить его заколкой на затылке, вдруг снова оглядела себя – всю, с головы до ног. Брюки, свитер с белой полоской, зализанные назад волосы… Нет, на это невозможно смотреть. Чудовище деревенское. Оскорбление для нормального мужского глаза.

Рука с заколкой медленно опустилась вниз, и волосы рассыпались по плечам тяжелыми прядями. Между прочим, красивые волосы-то. Такие еще поискать надо, не всякая модель подобным натуральным богатством похвастать может. Может, сегодня их не прятать, пустить на свободу? Подправить малость щипцами, заколоть над ушами, чтобы в глаза не лезли? А пока щипцы греются, можно лицо в порядок привести. Немножко пудры, немножко румян, ресницы подкрасить… Черт, забыла уже, как это делается, руки дрожат…

– Чего это ты вдруг? – услышала за спиной удивленный Лехин голос, отвела в сторону кисточку с тушью, глянула на него возмущенно.

– А ты чего под руку лезешь? Я ж так могу себе в глаз заехать!

– Ну, извини… У вас в поликлинике нынче посиделки какие, что ли? День рождения у кого?

– Нет… А вообще, да… Да, посиделки у нас сегодня. Отойди, ты мне мешаешь.

– Странная ты какая-то стала, Ань… Ей богу, странная.

– Ну да… – усмехнулась она, пошуровав кисточкой в тюбике и снова склонившись к зеркалу, – если женщина решила себя немного в порядок привести, значит, она странная. А если женщина решила не приводить себя порядок, значит, она вполне нормальная. Зато страшная. Возникает вопрос – какая женщина лучше, странная или страшная?

– Да я ж не о том… Я вовсе не к тому, что ты глаза красишь да кудри вьешь… Мне чего – вей себе на здоровье, если тебе нравится. Я не о том…

– А о чем?

– Ну… Ты другая какая-то стала. Будто бы не в себе последнее время. То маешься, то вдруг подпрыгиваешь ни с того ни сего.

– Леш, кончай философствовать, а? Во-первых, тебе не идет, во-вторых, на работу опоздаешь.

– Ой, и впрямь… – испуганно вздернул он голову к висящим на стене часам. – Все, я побежал… Вечером увидимся!

– Ага… Куда ж мы денемся… – тихо произнесла она, выпучивая глаза и старательно водя кисточкой по нижним ресницам. Потом отступила на шаг в сторону, глянула на себя критически. Встряхнула головой, откинула волосы за плечи. Ну, вот, хоть что-то человеческое прорисовалось…

И долой с себя, ради бога, этот дурацкий свитер! И старые серые брюки, вытянутые на коленках! Что ей, надеть больше нечего? Где-то в шкафу белая блузка висит, ни разу не надеванная. И брюки от выходного костюма есть вполне приличные. Будет вполне классически выглядеть – белый верх, черный низ. Только бы гладить не пришлось, времени-то в обрез…

Кинувшись к шкафу, она торопливо сдернула с плечиков блузку, разыскала брюки, путаясь в штанинах, натянула их на себя. Оп-па… Пояс на талии с трудом застегнулся. С таким трудом, что выплыли и повисли с боков две безобразные складки. О, боже… Когда она в последний раз эти брюки надевала? Теперь и не вспомнить… Поправилась, значит. Растолстела. И не почувствовала ни фига… Вот так деревенские тетки и раздаются вширь – сами не замечают, как эта горестная метаморфоза с ними приключается. Повернувшись к зеркалу боком, зарычала от негодования – ну куда в таком виде пойдешь, вон, как пузо над поясом вперед вывалилось! А может, блузку просто сверху надеть, в брюки не заправлять? Нет, некрасиво. А может, джинсы? Хотя нет, джинсы с нарядной блузкой – вообще дурной тон, наверное. А юбку? Но к юбке ботинки не подойдут, смешно будут смотреться…

Стянув с себя брюки и блузку, она с досадой кинула их на диван, снова подпрыгнула к шкафу, с яростью перебрала висящие на плечиках одежки. Уже понимая, что ничего подходящего не найдет. Чем больше понимала, тем больше успокаивалась этой странною безнадегой. Ну, не найдет. И ладно. И хорошо, что не найдет. А зачем, собственно? Для чего она весь этот утренний цирк затеяла? Чтобы не упасть лицом в грязь перед Александром Синельниковым? А не слишком ли глупо все это выглядит, уважаемая Анна Ивановна, участковый врач Одинцовской поликлиники? Где – вы, и где – Александр Синельников, занесенный в эти забытые богом края волею горестного случая? И вообще – при чем тут Александр Синельников…

Отвергнутые старые серые брюки застегнулись легко, с радостной готовностью, даже полунамеком не обнажая ни одной лишней складки на талии, и свитер с белой полоской принял ее в свои привычные объятия, лаская мягким трикотажем. От этой ласки она только взъярилась больше, даже в зеркало на себя глядеть не стала. Да и времени уже не оставалось – на летучку опаздывала. Вернее, уже и опоздала фактически, чего с ней никогда не случалось. А Леха-то правильно подметил – не в себе она последнее время. Как он там смешно выразился? То маешься, то вдруг подпрыгиваешь? Да уж, хорошо она этим утром «подпрыгнула», ничего не скажешь. А главное, откуда прыть-то взялась? Вроде и не предвещало ничего…

– Ань! У тебя сегодня пока четыре вызова! – радостно сообщила ей регистраторша Лидочка, отняв телефонную трубку от уха. – У Коноваловой на участке аж десять, а тебе опять повезло! Интересно, твои меньше болеют, что ли? Или ты лучше их лечишь, чем Тамара Васильевна?

– Лид, пятый вызов мне в актив запиши…

– Давай! Куда и к кому?

– Улица Чапаева, дом пять. Анисимова Варвара Андреевна.

– Ой… Ой! Это что, к Варьке Анисимовой, да? Про которую я тебе в прошлый раз говорила? Так ты была там вчера, да?

– Ну конечно, была… Ты же сама от ее матери вызов принимала.

– И что там? Правду в газетах пишут, что Варька теперь полный инвалид? Ну расскажи, Ань… Интересно же…

– Да что, что тут может быть интересного? Посплетничать захотелось, что ли? Чужое горе посмаковать? Думай, что говоришь, Лида! Как тебе не стыдно!

Моргнув, Лида открыла напомаженный ротик, уставилась на нее в обиженном недоумении. Помолчав, боязливо промямлила:

– Ты чего это, как с цепи сорвалась… И вовсе я не хочу сплетничать! Просто мы с Варькой вместе учились, я на год раньше школу закончила… Да я же тебе рассказывала вчера!

– И что? Это дает тебе право на такое беззастенчивое любопытство?

– Почему беззастенчивое? С чего ты решила, что оно беззастенчивое?

– Да с того и решила, Лид… Посмотри, как у тебя глаза злорадством горят!

Обескураженная Лида восприняла упрек, как руководство к действию. Ротик ее приоткрылся еще больше, ладошка скользнула в карман белого халатика, выудив на свет божий круглое зеркальце.

– Да чего ты говоришь, Ань… Ничем они таким не горят… – скосила она от зеркальца в ее сторону опасливый взгляд. – Скажешь тоже! И вообще… Неправильно ты все говоришь! Наоборот, я Варьке очень даже сочувствую, можно сказать, от всей души! А мы еще с девчонками, дурочки, завидовали, когда она на том конкурсе третье место заняла да в городе устроилась… А оно вон как вышло! И правду говорят – не родись красивой…

– Да. Родиться некрасивой гораздо лучше, конечно же. Особенно в нашем Одинцово. Правда, Лид?

– Я не понимаю… Ты это к чему сейчас, Ань? Это я, что ли, некрасивая? Ну, ты даешь… Обидно даже, честное слово…

– Ладно, Лид, не обижайся. Просто я не люблю, когда вот так любопытничают. Потом еще и разнесешь по всему Одинцову подробности… Знаю я тебя.

– Я – разнесу? Да ты за кого меня держишь, Ань? Какая-то ты странная сегодня, ей богу… То некрасивой обозвала, то сплетницей… На летучке, что ли, влетело?

– Ладно, Лид… Извини. Где у тебя журнал регистрации вызовов? Запиши мне туда Анисимову.

– Да, да, конечно… Слушай! А как ты думаешь, это нормально будет, если мы с девчонками к ней завалимся? Ну, вроде как повидать, посочувствовать… Все-таки в школе вместе учились…

– А вы так сильно дружили?

– Что?

Лидочка хлопнула ресницами, уставилась на нее в недоумении. Казалось, ее до крайней степени озадачил этот простой вопрос. Так и застыла на этом «что», приоткрыв рот клювиком.

– Ну, когда в школе вместе учились, так сильно дружили?

И снова – лишь удивленное молчание в ответ. Потом побежала таки по ее лицу какая-никакая мыслишка, засела странной грустью в глазах. И голосок вдруг зазвучал – тоже с оттенком грусти:

– А знаешь, она вообще в школе ни с кем не дружила… Это мне девчонки рассказывали, которые с ней в одном классе учились… Точно, я сейчас вспомнила! Не дружила она ни с кем! И с ней тоже никто не дружил!

– Почему?

– Ну, она сама по себе такая была… Гордая. Сидела на задней парте и смотрела на всех так, будто вообще здесь случайно оказалась. И вроде не было в ней ничего такого особенного, знаешь! И покрасивее ее девчонки были… Вон, Ленка Петрова, дочка директора птицефабрики! И отличница, и одевалась лучше всех, и то так себя гордо не выставляла. А Варька… Пройдет мимо, слова лишнего не скажет! Прямо принцесса английская! Понимаешь, раздражала она всех… И учителей своей непонятной гордостью тоже раздражала. Однажды историчка на нее прямо танком наехала – с чего это ты, говорит, Анисимова, такое поведение себе позволяешь? Вроде не королевских кровей, откуда в тебе такая надменность? Не в Лондоне, говорит, живешь, а всего лишь в Одинцово! И знаешь, что она ей ответила?

– Что?

– Так я, говорит, именно туда и хочу… То бишь в Лондон, представляешь? А в вашем Одинцово, говорит, я вовсе жить не собираюсь, и не надейтесь… Ни на один день после школы здесь не останусь! А историчка опять к ней с наездом – чем это тебе, мол, наше Одинцово не угодило? А та ей – вот вы здесь и живите, если вам нравится, а я – не буду, чего бы мне это ни стоило! Забуду, говорит, ваше Одинцово, как страшный сон, а вы меня только по телевизору и видеть будете! Все сначала обалдели, конечно, потом ржать начали… А бедную историчку чуть кондратий не хватил… Так как думаешь, Ань, стоит нам с девчонками к ней идти?

– Я думаю, лучше не надо.

– Почему?

– Лид, ну посуди сама… Представь себя на ее месте…

– Тьфу, тьфу на тебя, Ань, ты что говоришь такое! – испуганно замахала руками Лидочка. – Типун тебе на язык, ты что! Да я бы ни в жизнь на всякие там липосакции не согласилась, хоть бы и вся с головы до ног жиром обросла! Даже и представлять не буду, ты что!

– Я вообще-то не липосакцию имела ввиду, Лид… Ну, да ладно. Раз не хочешь ничего такого представлять, то и ходить любопытничать на чужую беду не надо. Поняла?

– Ань… А ты мужа Варькиного видела?

– Видела… И что?

– Какой он, расскажи?

– В смысле – какой?

– Ну…прикольный, наверное?

– Он убитый горем человек, Лида. Не знаю, о какой прикольности тут может идти речь.

– А ростом – высокий? Я его фотку в журнале видела, но там не поймешь… На фотке он классный, конечно… А ты что, прямо вот так с ним, как со мной сейчас, разговаривала? Прямо живьем?

– А как еще?

– Ух ты… Прикольно… Расскажи, Ань! Ну что тебе, жалко, что ли?

– Все, Лид, хватит! Уйми свое любопытство, наконец! Больше заняться нечем, что ли? Смотри, там у окошка уже очередь образовалась!

– Ничего, подождут…

– Лида!

– Ой, да ладно, подумаешь…

Сомкнув губы обиженным розовым бантиком, Лида отвернулась к окошку, гордо повела плечами. Вот так у нас – все просто и в один момент. Был удивленный клювик, теперь нате вам, розовый бантик. Неутоленное любопытство трансформировалось в гордую обиженность. И никаких проблем. Даже завидно, ей богу…

– Не забудь вызов в журнале зарегистрировать! – уходя, проговорила она в ее плотно обтянутую халатиком спину.

Спустившись с крыльца поликлиники, постояла немного, соображая, как ей распорядиться с географией вызовов. Плохая была география, неудобная. Так, один вызов к бабушке Бондаренко Марии Егоровне, давней подружке. Это понятно, значит, и к бабушке Марии Семеновне, что живет напротив, надо зайти. А один вызов вообще на краю поселка… С какого начать-то? С этого, с самого дальнего, что ли?

Она и сама не заметила, как ноги понесли ее к дому Анисимовых, на улицу Чапаева. Хотя «географически» это и не совсем удобно было. Потом придется лишний крюк делать. Но, в конце концов, ей решать, что удобно, а что нет…

Калитка, как и вчера, оказалась распахнута настежь. Наверное, ждут. Конечно, ждут, она же вчера обещала, что придет! Даже и в дверь стучать не стала, рванула на себя, прошла через темные сенцы, ввалилась в узкую кухоньку, столкнувшись нос к носу с Татьяной Михайловной.

– Ой, здрассти… – испуганно прижала ладони к груди женщина, отступая на шаг и взглядывая опухшими от слез красными, как у кролика, глазами. – Ой, да проходите, проходите в горницу, а то мы тут… Извиняйте, конечно, только я за Варей перестелить не успела…

– Ничего страшного. Как Варя, спала ночью?

– Не… Ничегошеньки не спала. Как вы вчера с Сашей ушли со двора, ну, провожаться-то… Так она сразу и проснулась. Я аккурат в кухне была, слышу, кричит, будто плачет – мама, мама! Прибежала, а она по подушке головой катается, мычит, аж губы побелели! Потом спрашивает – уехал, мол? А я ей – нет, нет, что ты! Здесь он, врача проводить пошел… Ну, она успокоилась немного… А ночью так и не уснула, нет. И ладно бы говорила чего, а то лежит, в потолок смотрит и молчит… Саша-то, бедный, все сидел около постели, потом под утро уж закимарил…

Прервав свой горестный шепоток, она всхлипнула, собрала в горсть перекинутое через плечо кухонное полотенце, ткнулась в него носом. Потом, будто опомнившись, с шумом вдохнула в себя воздух, отерла уголком полотенца глаза, проговорила еще раз торопливо:

– Да вы проходите, проходите в горницу! И Саша там сидит…Только я перестелить не успела, не знаю я, как при Саше-то… Поди Вареньке при нем неловко будет…

Она удивленно взглянула на женщину, с трудом соображая, о какой «неловкости» та ей толкует. Потом сделала первый шаг – тоже с трудом. Вдруг напал на нее страх непонятный, навалился разом, перехватил петлей волнения горло, прошелся под брюшиной изморозью. Сглотнув, она подняла руку, отерла пот со лба, встряхнула головой в недоумении – что это с ней? Надо взять в себя в руки. В конце концов, она врач, а не какая-нибудь сочувствующая соседка-обывательница! Отдернув звенящие висюльки пластиковой занавески, вошла…

Утренний свет нехотя, будто брезгливо, сочился в окна комнаты, обволакивая ее пространство горестным неуютием. Сидящий около Вариной кровати Саша поднял на нее глаза, улыбнулся жалко, приветливо. Слишком быстро вскочил со стула, уступая ей место. Как ей показалось, даже с некоторым облегчением. И снова улыбнулся виновато, словно застеснявшись своей торопливости. Она чуть повела головой – все нормально, мол. Я все понимаю, чего ж…

– Здравствуйте, Варя! – слишком громко, слишком бодренько произнесла она, садясь перед кроватью на стул. Так бодренько, что самой противно стало. И уже более спокойно добавила: – Давайте знакомиться, Варя. Я Анна Ивановна, ваш участковый врач. Ваша мама говорит, вы совсем ночью не спали? Что вас беспокоит, Варенька?

Бледное восковое лицо на подушке дрогнуло горестным недоумением, губы сложились в язвительную полуулыбку. Чуть повернув голову, девушка распахнула глаза, плеснула в нее отчаянием. Странное это было отчаяние, будто с примесью надменности. Откуда в ее положении надменность? Разве больной может на врача смотреть – с надменностью? И молчит, будто изучает с любопытством. Втягивает в себя взглядом и молчит.

– Так что, Варенька? – снова ощутив внутри наползающий давешний страх, склонилась она к ней. – Давайте-ка я вас осмотрю…

Привстав, она попыталась откинуть с нее одеяло, но вдруг ощутила, как впились в ладонь холодные цепкие пальцы, как с яростью скинули с одеяла ее руку. Девушка тяжело задышала, замотала коротко головой, напряженно втягивая через дрожащие ноздри воздух. Потом проговорила хрипло, через силу:

– Нет… Не надо… Уйдите…

– Но как же, Варенька… Я врач, я должна…

– Нет, не хочу, не надо!

– Ну хорошо, хорошо… Я не буду. Скажите хотя бы, что вас беспокоит?

Господи, как звучит фальшиво – что беспокоит… Зациклило ее на этом «беспокоит», что ли? И чувство какое-то странное внутри – будто виновата в чем. И голос тоже виноватый, неуверенный. И снова пауза молчаливая тяжелая образовалась, в которой повисло неловкостью это ее «беспокоит»…

– Ну, хорошо, не отвечайте, если не хотите, Варенька. Я настаивать не буду. Я понимаю, конечно…

Нет, опять не то, не то она говорит! Какое там – понимаю? И вообще… Она же всего лишь терапевт, а не психоаналитик, чтобы умело управляться с чужим отчаянием. Не знаешь, с какого боку и подойти. Даже в глаза этой несчастной девушке смотреть невозможно, взгляд сам по себе трусливо ныряет куда-то в сторону. А нырнуть ему особо и некуда – у изголовья кровати Александр застыл в неловкой позе, обхватив себя цепко руками. Замерз, наверное. Замерзнешь тут, рядом с таким яростно-молчаливым отчаянием.

В наступившей маетной тишине услышалось вдруг странное Варино дыхание – короткий вдох, потом длинный-длинный выдох. Снова вдох, снова длинный выдох. Вот подбородок ее вздернулся вверх, затылок утонул в подушке, слабая худенькая рука поднялась, зашарила слепо над головой, поймала на лету руку Александра, потянула к лицу. Он послушно присел на корточки, будто отдавая свою ладонь в полное Варино распоряжение, виновато глянул в ее сторону, чуть пожав плечами.

Пристроив Сашину ладонь себе под щеку, Варя закрыла глаза, сделала длинный вдох и замерла, сдерживая из всех сил дыхание. На выдохе горло слегка дернулось конвульсией, чуть встрепенулись ноздри красивого прямого носика, и две аккуратные слезинки выкатились из уголков глаз, растворились в рассыпанных по подушке волосах.

– Варь… Ну не надо, пожалуйста… Мы же обо всем договорились, Варь… – жалобно просипел Александр. – Я все понимаю, конечно…Я… Я не знаю, что еще сказать, Варь…Мне правда ехать надо…

Нет, это невыносимо просто! Сидеть, смотреть на все это – невыносимо! Тем более, что она еще и не вовремя со своим визитом нагрянула, как выяснилось.

Она резко поднялась со стула, вышла в кухоньку к Татьяне Михайловне. Та глянула на нее коротко, всхлипнула, слепо зашарила рукой по груди, по плечам. Давешнее полотенце, наверное, искала. Не было у нее на плечах никакого полотенца. Обернувшись, сняла его со спинки стула, встряхнула, подержала в руках, рассеянно повесила обратно.

– Вот, уезжать собирается Саша-то… – тяжко вздохнув, показала рукой на стол, где громоздились какие-то неуклюжие свертки. – Собираю ему с собой засолку домашнюю… Тут у меня огурцы, помидоры, опять же грибы маринованные… Нынче много грибов было, я хорошо заготовила… Ой, да сейчас и вам баночку заверну, хотите?

– Нет, нет, не надо, что вы… – испуганно замахала она руками.

– Уж и не знаю, как Варенька переживет, когда его рядом не станет! Изведется с тоски, стало быть…

– Но… Он же, наверное, приезжать будет! Он же обещал!

– Да кто их, мужиков, разберет… Он ведь не простой человек, сами видите. Городской, не нашинский, все у него будто с вывертом. Даже и не поел ни разу, чего я ему сготовила. Моргует, стало быть. И Варенькой моей теперь моргует…

– Да вовсе он не… моргует, что вы!

Она хотела сказать – не пренебрегает, но сам собой соскочил с языка этот дурацкий местный диалект, словно поневоле захотелось потрафить несчастной женщине.

– Ну да, ну да… Не слушайте вы меня, это я так, от горя злобничаю. И в самом деле, не сидеть же ему тут, около нас.

– Понимаете, ему же работать надо! Он действительно человек непростой, это вы правильно сказали. Вы лучше… Денег у него попросите, Татьяна Михайловна. Вам сейчас очень много денег понадобится. И на специальное питание для Вари, и на лекарства, и на памперсы…

– Не буду я ничего просить! Еще чего – просить! Да и какие там памперсы? Что она, малое дитя, что ли?

– Сейчас и для взрослых есть, в аптеке вам все расскажут.

– Да ну… Баловство какое. Что я, за родной дочкой постель не перестелю да не постираю?

– Нет, тут не в вас дело, Татьяна Михайловна. Тут… В сохранении Вариного достоинства дело. Вы уж послушайте, что я вам говорю. Так и вам легче будет, и ей.

– И все равно – не буду у него денег просить! – вдруг резко вскинула она голову, полоснула сквозь слезы горделивым отчаянием.

– Ну, не просите. Я думаю, он и сам догадается.

– О чем я должен догадаться? – тихо прозвучал у них за спинами голос Александра.

Переглянувшись, они посмотрели друг на друга растерянно. Татьяна Михайловна первая отвела взгляд, поджав губы, принялась переставлять с места на место завернутые в газеты банки, сердито сосредоточившись на своем занятии.

– Так о чем я должен сам догадаться? – снова приступил к ней с вопросом Александр.

Было в его вопросе что-то совсем уж трагически безысходное. Она глянула с удивлением, пожала плечами, произнесла неуверенно:

– Так о деньгах… Я думаю, Татьяна Михайловне одной не под силу будет, у нее пенсия маленькая…

– Ах, это…

Ей показалось, он даже вздохнул с облегчением. Нет, неужели и впрямь подумал, что они его постоянного присутствия рядом с Варей требуют? Чтобы жил вот здесь, в этом домике, чтобы и на работу еще устроился? Водителем на птицефабрику, например? Или в парикмахерскую – вместо Таньки Селивановой? Смешной, ей богу…

– Я думаю, об этом и говорить не стоит, – снова торопливо заговорил Александр, – в деньгах у вас недостатка не будет, Татьяна Михайловна. И в деньгах, и в продуктах, и в лекарствах… В общем, все, что надо… Уж в этом обстоятельстве вы можете быть совершенно уверены!

Он красноречиво развел руки в стороны, резким рывком поднял и опустил плечи, добавил с прежней торопливостью:

– Да и я буду приезжать каждый выходной! А может, и чаще! Вы можете полностью и абсолютно мною располагать!

– Ой, да какое уж там – располагать… Хотя и спасибо тебе на добром слове, милок, – повернувшись к нему всем корпусом, склонила женщина седую голову. Тихо всхлипнув, снова принялась искать на груди заветное полотенце, не нашла, махнула безнадежно рукой, проговорила сдавленно: – Вот, я тут собрала тебе с собой кое-чего… Помидоры, огурцы, опята маринованные…

– Ой… Я вас умоляю, Татьяна Михайловна! – испуганно глянул на сгрудившиеся на столе газетные свертки Александр, – не надо ничего, пожалуйста!

– Да отчего ж? Тут все свое, домашнее. Как откроешь потом баночку, так и нас с Варюхой вспомнишь… Возьми, не обижай!

– Нет, но я и впрямь не могу!

– Ну да, ну да… – с явной обидой произнесла Татьяна Михайловна, любовно оглаживая газетные свертки, – оно конечно, где уж нам… Не по нутру, значит, наши гостинцы пришлись…

– Не спорьте с ней, Александр… – подойдя поближе, тихо шепнула она ему на ухо, – что вам, трудно? Видите, как для нее это важно…

– Да как я это возьму? Я же без машины! – так же тихо прошептал он ей на ухо, – я же Варю сюда на «скорой» привез… И я понятия не имею, как отсюда выбираться! Нет, я могу машину вызвать, конечно, но… Не хочу, чтобы кто-то узнал о том, где сейчас Варя находится. Так спокойнее, понимаете? Этим журналюгам только пищу для сплетен дай… А как, в самом деле, отсюда выбраться?

– Да очень даже просто! Дойдете до автостанции, сядете на автобус и поедете. Я вас провожу, мне все равно по пути…

И вовсе не было ей туда «по пути». Наоборот, путь предстоял абсолютно в другую сторону – больные на вызовах ждали. Но черт его знает, отчего вдруг с языка сорвалось это «по пути»! Наверное, из их совместного перешептывания выползло, из образовавшегося на секунду единого пространства. Выползло и обволокло чем-то тревожным, пугающим. Да еще и взглянул он так заговорщицки-благодарно, что она вдруг поперхнулась странным волнением. Но в следующую секунду сама же этого волнения и устыдилась – вот еще, напасть какая! Что она ему тут, модель? Хотя… Ничего тут стыдливого и нет, наверное. Он же не простой человек, он особенный, значит, и харизма у него должна быть особенная, именно такая, чуть волнующая.

– Татьяна Михайловна, вы простите меня, ради бога! Конечно, я с удовольствием заберу все эти… как их… гостинцы! Только у меня и сумки с собой никакой нет… Как я их понесу?

– Ой, так это я мигом… – радостно встрепенулась женщина, выуживая из кухонного стола цветастую матерчатую котомку. – Смотри, какая сумочка удобная, крепкая! Нормально и донесешь!

– Вы думаете? – с ужасом уставился Александр на предложенную «сумочку», потом, будто спохватившись, провел рукой по небритым щекам, понуро склонил голову: – А впрочем, конечно… Спасибо, Татьяна Михайловна, спасибо…

– С Варюшей-то будешь прощаться, или как? – передавая ему котомку в руки, тихо спросила женщина.

– Да мы с ней уже попрощались… Она задремала немного, пусть поспит. Думаю, так лучше будет. А в субботу я приеду. В крайнем случае, в воскресенье. Где моя куртка? Ах, да, вот же она…Ну все, кажется? Ой, чуть не забыл… Вам же деньги нужны…

Он потянулся во внутренний карман куртки, вытащил изящный кожаный кошелек, открыл таким же изящным движением пальцев.

Ей вдруг стало ужасно неловко при этой сцене присутствовать. Проговорив торопливо – завтра, мол, зайду во второй половине дня, – быстро повернулась, шагнула к выходу.

На улице накрапывал дождь. Сырой воздух с удовольствием вливался в легкие, ветер холодил щеки, отбрасывал волосы на лицо. У калитки она остановилась, поджидая Александра, потянула руку к рябине, раскорячившей свои краснолапые руки из палисадника, сорвала горсть ягод, сунула в рот. Терпкая горечь обожгла глотку, холодные капли сорвались с мелких рябиновых листьев, полетели прямо в лицо. И, странное дело, освежили его будто! Улыбнулась, дернула ветку на себя еще раз, втянула голову в плечи… Вроде как схулиганила, что ли? Откуда вдруг такая игривость взялась? Или «прикольность», как выразилась бы сейчас любопытная Лидочка?

Ну да, взялась откуда-то, сама по себе… Довольно странный переход из давешней тягучей тоски к игривому хулиганскому настроению. Может, еще как-нибудь самой с собой похулиганить? Прямо распирает всю… Нехорошо это, конечно. Вроде она не хулиганить, она к несчастной больной Варе Анисимовой сюда утром шла, с целью активного посещения… Нет, и правда, нехорошо. И… стыдно. По крайней мере, должно быть стыдно. Расхулиганилась тут рядом с чужим горем. А может, на нее так харизма творческого человека неадекватно подействовала? Вошла энергией, дух подняла… Уже и осенняя морось не раздражает, и ветер не кажется таким холодным и злым… А что, бывает же!

Александр уже поспешал к ней со двора, неловко неся за ручки огромную цветастую котомку с гостинцами. Она едва сдержала улыбку, глядя, как смешно выглядят на фоне его стильных брюк эти пошлые розочки на фиолетовом фоне. А впрочем, чего это она опять…потешается. У человека горе, а она тут улыбки хулиганские строит. Нехорошо. И бедной жене его ничем не помогла, разве что Татьяне Михайловне про памперсы рассказала… Ничего, завтра Варя без Александра уже успокоится, первая истерика спадет… Со временем уже и привыкнет к своему новому положению. Все привыкают. Плегия нулевой степени – полная безнадега. Надо привыкать. Жалко ее, конечно, а что делать?

– Вы на Варю не обижайтесь, Анна Ивановна, она просто еще осознать не может, что с ней произошло, – с ходу выпалил он, пристраиваясь к ее шагу, – вообще-то она добрая, спокойная девочка, я и сам ее не узнаю. Хотя… О чем тут можно говорить… Горе, конечно.

– Да, горе. Я понимаю.

Они вздохнули в унисон, помолчали. Саша перехватил свою котомку в другую руку, оглянулся воровато, спросил тихо, будто извиняясь:

– Вы не знаете, куда эти гостинцы можно пристроить? Не тащить же их с собой, в самом деле.

– Не знаю, Александр.

– А может, вы возьмете?

– Я? И куда я с ними разбегусь? Мне еще на четыре вызова надо!

– А такси здесь, к примеру, можно найти? Чтоб до города доехать?

– Я думаю, вряд ли… Если только до трассы топать, там попутку ловить… Да ничего, на автобусе вполне нормально доберетесь! А в городе уже и такси поймаете. И гостинцы ваши в целости и сохранности будут.

– Смеетесь?

– Ничуть… А вы правда в следующую субботу приедете, или…просто так сказали?

– Да бог с вами! Конечно, приеду. Я обязан… Неужели я похож на человека, который… Мы с вами еще вчера об этом говорили, насколько я помню.

– Да. Извините.

– Ничего. Это вы меня извините. Навязался я со своей проблемой на вашу голову, Анна Ивановна…

– Зовите меня просто Аней, хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам, Аня.

– Да за что? Я же врач, я обязана.

– Да. Обязаны. Вы обязаны, я обязан. Какое противное слово, согласитесь! Безысходное, неповоротливое… Как тяжкий камень. Как крест. Да, наверное, так оно и есть. Это крест на всю жизнь…

– Ну, у каждого из нас есть свой крест. А у кого нет, значит, он просто так думает, что его нет. А на самом деле…

– Да, вы правы, наверное. Знаете, я никогда не думал, что со мной может что-нибудь подобное случиться. По глупости предполагал, что человеку творческому свобода от каких бы то ни было обязательств гарантирована. Я даже детей не хотел, если честно… Все мои женщины хотели, а я не хотел…

Его неожиданное откровение будто сбило ее с толку. Показалось, даже дышать перестала, словно по шаткому мостику шла и держала в руках что-то нежное, тонкое и очень, казалось, дорогое. И Александр шел рядом, молчал. Надо сказать ему что-то, он же ответа ждет… Только – что сказать?

– А вы с Варей были женаты? – брякнула первое, что пришло в голову.

– Нет. У нас гражданский брак. Я понимаю, что он никаких обязательств не накладывает, но от себя же не убежишь, правда? Нет, нет, я Варю не оставлю, ни за что не оставлю! Конечно, и рядом постоянно не смогу быть, но компромиссное решение всегда можно найти.

– Ну да, конечно…

– А что, разве не так?

– Да все так, Александр…Только сдается мне, что вы сейчас идете и сами себя уговариваете.

– На что – уговариваю?

– На крест. Согласитесь, что выбор всегда есть, правда? Или нести его на себе, или налегке идти. А компромисс, по-моему, в данном случае вообще неприемлем.

– И…что вы предлагаете?

– Да ничего я не предлагаю. В том смысле, что… Если уж вам так свобода нужна, вы имеете на нее полное моральное право. А все эти разговоры об обязательствах, о компромиссах… Не знаю я. По-моему, это больше на лицемерие смахивает.

Господи, почему она это ему говорит? Откуда вдруг такая жестокость взялась? Неужели из того самого недовольства собственной жизнью, из пережитой маеты последних дней? Неужели она и впрямь так думает? Нет, нет… А может, она говорит как раз то, что Александр хочет от нее услышать? Вон как смотрит, будто с тайной удивленной надеждою…

– Не понял… Это вы к чему? Вы мне предлагаете отпустить ситуацию на произвол судьбы, что ли?

Спросил, и тут же глаза в землю опустил. Проговорил тихо, будто сам с собой споря:

– Конечно, доля истины в ваших словах есть… Но все же нет, не согласен я с вами…А как потом жить? Вы думаете, я смогу, да? Если так, то вы глубоко ошибаетесь, Аня. Очень жаль, что вы так плохо обо мне подумали.

– Да бог с вами… Наоборот, я поддержать вас хочу. Чтобы вы чувством вины не мучились. Если что. Потому что свободы с компромиссами не бывает.

– А я все-таки попробую – с компромиссами. А вы мне, как врач, в этом поможете. Ведь вы обязаны, как только что изволили выразиться?

– Да. В отличие от вас, мне творческая свобода без надобности, бог талантами обидел. Поэтому я одними обязательствами обойдусь. Тоже неплохая штука, между прочим. По крайней мере, выбирать не приходится.

Он хмыкнул, вышел на шаг вперед, повернулся, с интересом посмотрел ей в глаза. Налетевший ветер поднял ее волосы, бросил в лицо. Потом так же отбросил назад, плеснув мелкой моросью.

– А знаете, вы занятная… С вами легко говорить. Надо же, и среди участковых врачей попадаются умные женщины.

– Ну, зря вы так о врачах-то! Кстати, мы почти пришли… Вон там, за углом, автостанция.

– Да, хорошо. А вы в следующую субботу придете, Аня? Или у вас активные посещения только по будням происходят?

– Отчего ж не прийти? Приду.

– Спасибо. Мне с вами как-то спокойнее, что ли… Хоть и озадачили вы меня. Спасибо вам еще раз.

– Да пожалуйста. Идите уже, сейчас как раз автобус должен быть.

– Иду…

Она и не поняла поначалу, как появилось в поле зрения что-то совсем постороннее, в их сцену прощания не вписавшееся. Оглянулась – опа! Бабушка Подкорытова Мария Семеновна сбоку стоит, явно к их разговору прислушивается. Оперлась на клюку и стоит, глаза таращит.

– Ишь ты, разгулялась, беседовает! Чего это ты, Анна Ивановна? Там Егоровна от давления помирает, с утра все жданки прождала, а она тута стоит, с кавалером беседовает! Вызов-то получила, аль нет?

Саша хмыкнул, посмотрел на бабушку весело. Потом снова глянул ей прямо в глаза, поднял брови, хохотнул коротко.

– А чего ты смеешься, милок? Я чистую правду говорю! Она, чай, замужем! Стоит, главное, женихается!

Это «женихается» вдруг пробежало меж ними общей веселой неловкостью, и оба усмехнулись в унисон.

– Простите ее, бабушка, она больше не будет… – чуть склонился он в легком поклоне, отступая на шаг. И, обращаясь к ней, произнес весело-церемонно: – До свидания, Анна Ивановна! Успехов на благородном поприще!

– До свидания, Александр…

Развернувшись, он быстро пошел в сторону автостанции, волоча в руке сумку с гостинцами. Бабушка Мария Семеновна строго проводила его в спину глазами, подняла к ней морщинистое лицо.

– Это хто такой, Анна Ивановна? Уж не зять ли Анисимовых, случаем? Я слышала, Варьку-то вчера домой привезли…

– Да, Мария Семеновна, он самый и есть.

– Ахти! Чего ж ты мне сразу-то не сказала? А я его, ишь, как отоварила… Поди обидится теперь. Говорят, он большой человек в городу-то. Ишь, как неловко получилось…

– Ничего, обойдется. Не переживайте. Значит, заболела таки Мария Егоровна, подружка ваша?

– Ага, ага… Ты беги давай, попроведай ее. Как бы совсем на тот свет не отправилась.

– Бегу, Мария Семеновна, бегу…

Она и впрямь чуть не рванула трусцой вдоль по улице. Не из торопливости, просто от радости. Откуда взялась эта вдруг возникшая, граничащая с эйфорией радость, даже и думать не хотелось. Ну, взялась и взялась, и хорошо! И вроде тот же самый набивший оскомину пейзажик вокруг, и дома, и заборы, и серая пыль дождя, и мокрая унылая дворняга трусит навстречу, а прежнего тоскливого раздражения нет как нет. Старенький трактор проехал, обдал запахом солярки, шарахнул из-под колес жидкой грязью – да наплевать, подумаешь! Главное, внутри ощущение комфортного праздника есть, вполне самостоятельного, не зависящего от внешней картинки. Надо же, какой малости иногда не хватает, чтобы сложился долгожданный паззл…

А…какой малости? Что она имела ввиду, интересно, когда подумала об этой малости? Нет, ну не влюбилась же она, в самом деле… Нет, конечно же нет, что за глупости!

Тем не менее, дыхание вдруг пресеклось от испуга. Она даже остановилась, пораженная собственной мыслью-подозрением. Неужели…влюбилась? Да ну… Слишком банально. Даже, можно сказать, противоестественно. Не настолько она глупа и наивна, чтобы вдруг взять да возмечтать о романтических отношениях с Александром Синельниковым. Нет, здесь другое что-то… Наверное, тут не в романтике дело, а просто в неком приобщении к большому, ранее недоступному… В ощущении своей нужности этому большому и недоступному. Да, точно! Вот взяла от этого «большого» и «недоступного» кусочек, впустила в себя, и паззл сложился! И «большое» и «недоступное» тоже, стало быть, отщипнуло от нее кусочек. Отсюда и завязалась цепочка обоюдного смыслового сосуществования… И никакая это не любовь, слава богу. Наверное, это дороже, чем любовь. Уж по крайнее мере, адекватнее.

Успокоив себя таким образом, она вздохнула, натянула поглубже капюшон, потрусила дальше. Вон, слава богу, уже и островерхая крыша дома болящей бабушки Бондаренко Марии Егоровны виднеется. И калитка приоткрыта, барабанить в нее не придется.

– Ну, наконец-то… – недовольно простонала старуха, открывая ей входную дверь. – Помереть можно, пока вас дождешься. Чевой-то мне совсем сегодня никак, доча…Ни петь, ни свистеть… Ну, заходи, что ль!

Запах валокордина сразу шибанул в нос. Слишком густой был запах, неестественный какой-то. Явный свежачок. В тех домах, где валокордин ежедневно и привычно потребляют, совсем другой запах образовывается и особую нотку жилищу дает. Нотку страха перед свершившейся старостью, нотку особенной безнадеги. Из такого жилища всегда почему-то хочется поскорее ноги унести… Будто боишься заразиться чужой старостью. И еще одна неприятная особенность у этого запаха есть – моментально в одежду впитывается. Стираешь ее потом, стираешь… И сейчас она невольно поднесла рукав своей кофты к носу, поморщилась, идя вслед за ковыляющей Марией Егоровной. Нет, странно все-таки… Сколько она к ней ходит, никогда в доме валокордином не пахло!

Остановившись, она повела носом в сторону кухни, еще раз принюхалась… Ну да, так и есть. Чуется, чуется сквозь валокординовую густоту другая нотка, явно сивушная, для повседневности бытия Марии Семеновны вполне характерная…

– Ни петь, ни свистеть, говорите? – чуть усмехаясь, вкрадчиво произнесла она в спину старухи.

– Ага, ага… Утром встала, голову прям напрочь снесло! Я так думаю, магнитная буря сегодня бушует, а? Ты ничего такого не слыхала, доча?

– Нет сегодня никакой магнитной бури, Мария Егоровна. Буря у вас в голове есть. Похмельный синдром называется. Ну сколько можно вам про одно и то же – нельзя в вашем возрасте злоупотреблять! Еще и валокордином везде набрызгали… Целую бутылку извели, наверное! Лучше бы уж внутрь принимали…

– А валокордин, доча, не водка, его много не выпьешь.

– А вам непременно много надо?

– Ну, ты это… Не указывай мне тут. Пришла лечить, значит, лечи.

– А вот не буду я вас лечить, раз пьете! Возьму сейчас и напишу в карточке, что больная была в неадекватном состоянии!

– В каком, в каком состоянии? – удивленно развернулась к ней рыхлым туловом старуха. – Что это еще за слова такие? Матершинные, что ли? Смотри, я ведь и жалобу могу накатать, что ты меня прямо на дому обматерила!

Сказала, и посмотрела настороженно, следя за ее реакцией. А ей вдруг смешно стало. Образовавшаяся внутри радость-эйфория зашевелилась, защекотала легкими перышками, из горла сам по себе вырвался короткий смешок, рассыпался мелким бисером.

– Ишь ты, еще и хихикает над старухой… – ответно разулыбалась Мария Егоровна, поняв, что «наезда» с ее стороны больше не будет. Махнув рукой, добавила для пущего примирения: – Сама-то чего ни с того ни с сего развеселилась? Тоже, поди, тяпнула с утра?

– Ой, да ну вас, Мария Егоровна… – утирая смешливую слезу, присела она стул.

– А что, наверняка тяпнула! Ишь, румянец вовсю щеку, и глаз горит! Обычно квелая ходишь, как озимь после заморозков, а сегодня тебя прямо и не узнать!

– Ладно, Мария Егоровна, угомонитесь… Раздевайтесь до пояса, я вас послушаю. Давайте, давайте… А я пока на кухню схожу, руки помою.

Прежде чем пустить воду, она сунулась к зеркальцу над рукомойником, поймала свое отражение, удивленно подняла брови вверх. А старуха-то права, и впрямь глаз горит! И румянец во всю щеку присутствует! Вот и доказывай теперь старухе, что ни грамма с утра не тяпнула…

* * *

Видимо, хорошего душевного состояния много не бывает. Лелеешь его целый день внутри, лелеешь, а потом – бац! – и звонок…

– Ань! Дочка! Ты где сейчас? – тревожно зазвучал в мобильнике мамин голос.

– Домой с работы иду… А что?

– Анечка, давай скорее к нам! Отцу опять плохо!

– А что такое?

– Да не знаю я… Лежит, за живот держится, зеленый весь! Быстрее, Анечка!

– Да, мам, бегу…

Запыхавшись, влетела в отчий дом, с разбегу столкнулась в дверях с матерью.

– Где он?

– Там, в комнате… Да постой, Ань! Он уснул вроде…

– То есть как, уснул? Ты же сказала, плохо ему!

– Ну да… Я тебе позвонила, потом пошла на кухню травки ему заварить, вернулась в комнату, а он спит… Разбудить, может?

– Да нет, не надо. Пусть спит.

– А вдруг помрет?

– Да ну тебя, мам! Скажи лучше – он опять сегодня к бутылке прикладывался?

– А я знаю? Я ж на работе целый день была! Прихожу, а он тут стонет…Ну, я и давай тебе бегом звонить! Так страшно стало!

– Понятно… – устало опустилась она на кухонный табурет. – А я так бежала, сил нет… Чего ты меня все время пугаешь?

– Ну, извини… Я и сама пугаюсь, Ань. Хочешь, чаю налью? А может, борща?

– А кто борщ варил?

– Отец, кто ж еще!

– Ну, если борщ варил, значит, не помирает. Не переживай, мам.

– Да как не переживать, дочка? Я ж вижу, как он на глазах тает!

– Да он не тает, он спивается потихоньку, мам… А ты этому невольно потворствуешь!

– Как это я потворствую? Сама наливаю, что ли? Думай, что говоришь!

– Нет, не наливаешь, конечно… Но сквозь пальцы на это безобразие смотришь. Ему вообще ни грамма спиртного нельзя! Надо же делать что-то, присматривать за ним как-то!

– Да когда я буду за ним присматривать, если я целый день на работе? Кручусь, как белка в колесе, еще и за мужем присматривай… А за мной кто присмотрит? Ты даже не представляешь, как я устала, дочка… И до пенсии еще семь верст киселя хлебать, и работать за двоих сил уже нет. Видать, доля моя такая. Ты посмотри, посмотри на меня – старуха старухой… А мне ведь и пятидесяти еще нет… Хорошо, хоть тебя выучить успели… Вот загнусь на этой работе, что делать тогда с нами станешь?

Всхлипнув, мать тяжело опустилась на стул, дрожащими пальцами поправила складку старенькой клетчатой юбки, сложила узлом руки, покачалась взад-вперед молча.

Она вдруг почувствовала, как плеснулось в нее волной исходящее от матери горестное уныние, накрыло с головой, жадно съедая поселившуюся внутри веселость. Показалось, даже зашипело внутри что-то, лишь пузырьки пошли колотьем вверх по желудку. И – все. И – пустота. Прежняя пустота, которая вот-вот наполнится раздражением. Господи, как глупо, как безрадостно все устроено в этой жизни! Зачем? За что ей все это, господи?

– Мам… А зачем, а? – спросила вдруг тихо, с нехорошей озлобленностью в голосе.

– Что зачем, дочка? – подняла мать на нее усталые глаза.

– Ну… Подвиг твой жизненный – зачем? Какой в нем смысл? Ты ведь женщина, слабое существо, а получается, за двоих работать должна… Взвалила на себя тяжкий крест и несешь… Зачем? Какой в этом смысл, ты никогда об этом не задумывалась?

– Не понимаю… Это ты про отца, что ли?

– Ну, не то что бы про отца… Я – вообще… Рассуждаю…

– Господи, Анечка… Ты что такое говоришь! Рассуждает она! Да как у тебя язык только поворачивается! Я ж ему жена все-таки! А ты – дочь родная!

– Ну да, ну да… Конечно, жена. Конечно, дочь. Семейный долг, и в горе и в радости, я это все понимаю. А только ты никогда не задумывалась – зачем? Ну, если вообще от понятия долга как такового абстрагироваться?

– Не понимаю я, о чем ты…

Выпрямив спину, мать глядела на нее настороженно, моргала глазами. Потом встрепенулась, вяло махнула рукой, даже попыталась изобразить на лице что-то вроде смиренной улыбки.

– Да ну тебя, Ань… Сама не знаешь, чего говоришь. Это ты оттого, что я тебе пожаловалась, да? Ой, да не обращай на меня внимания! Как живем с отцом, так и живем. И не хуже других, между прочим! А что он выпивает… А кто сейчас не выпивает, Ань? Погоди, вот проснется, я ему устрою кузькину мать…

– Да я не о том, мам… Вот скажи мне – разве ты жила бы вот так, если бы у тебя другой выбор был? Работала бы на двух работах, как лошадь двужильная? Ну, если бы выбор был?

– Да что ты ко мне привязалась с этим выбором! Не понимаю я, Ань, о чем ты толкуешь! Хоть убей, не понимаю!

– А чего тут еще понимать? Вот ты говоришь – судьба, долг, живем не хуже других… И не замечаешь, как сама себе врешь.

– Интересно, и в чем это я вру?

– А когда о судьбе и долге говоришь, тогда и врешь. Просто у тебя выбора нет, мам. Ты изменить ничего не можешь. Свободы действия нет. Ведь ты, по сути, отцу ничем не обязана. Могла бы жить и только на себя работать, да у тебя возможности нет! Не станете же вы разменивать свой дом на два сарая в разных концах поселка!

– Да как это… Как это, я отцу не обязана! Он же муж мне!

– Да никто и ничего никому не обязан! И что с того, что муж? Он, между прочим, очень страдает от этой твоей обязанности… Потому и пьет, наверное. Вот и получается, что всем от обязательств плохо. Тебе – плохо, отцу – плохо. Так что не надо врать…Не проще ли прямо самим себе сказать – мы живем вынужденными долгами, которые сами себе придумали и навязали! Просто свободы выбора у нас нет!

Внутри у нее давно уже выла сирена – останови, остановись! Куда тебя понесло, окаянная, пожалей мать! Посмотри, как она побледнела, как провалились глаза в темное полукружье век! Но то ли стоп-кран внутри не срабатывал, то ли давешня радость-эйфория, уходя, плюнула в душу обидою. Хлипко задохнувшись, сглотнула, махнула рукой, отвернулась к окну, сердито подперла щеку рукой.

В наступившей тишине стало слышно, как тяжело сопит отец в комнате на диване. Мать сидела на стуле, выпрямившись, как изваяние, потом встала, шагнула к выключателю, зажгла свет. Подойдя к столу, оперлась об него кулаками, склонилась к ней корпусом, проговорила в самое ухо:

– Значит, так, доченька… Я ничего не слышала, а ты ничего такого не говорила, поняла? Чего это на тебя нашло вдруг?

– Да ничего на меня не нашло, мам…

– Не пугай меня, Анютка. Я ж вижу, что-то неладное с тобой в последнее время творится. Рассказала бы лучше, посидели бы, обсудили все по бабьи… У тебя с Лешей чего-то не заладилось, что ли?

– Да при чем здесь Леша, мам?

– А при чем здесь мы с отцом? Чего ты на нас вдруг набросилась? Да мы же тридцать лет, как один день… Да мы еще сопливыми были, когда влюбились друг в друга до смерти! С пятнадцати лет, считай, рука об руку, не могли дождаться, когда нам по восемнадцать исполнится, чтоб до загса добежать… А ты – выбор, выбор! Пошла ты к лешему со своим выбором! Куда я без своего Вани, сама подумай? Тридцать лет – душа в душу…

– Ой, уж мне-то не рассказывай – душа в душу! А то я не слышала, как вы собачитесь!

– Да, собачимся! И все равно – любим руг друга! Ты поверни, поверни ко мне лицо-то, в глаза мне посмотри! Тебе ли про нашу любовь не знать? И жили, и горе мыкали, а любить друг дружку никогда не забывали! И тебя вот вырастили, образование дали, замуж за хорошего человека пристроили! И все у тебя для жизни есть! Чего ты вдруг… выкомаривать начала, Анютка? Может, святой водой тебя окропить?

– Ой, мам, хватит…

Подскочив со стула, она опрометью бросилась к двери, накинула на плечи куртку, закрутилась в поисках своей сумки. Куда ж она ее сунула, когда вошла? Ах, да, вот, под вешалкой…

– Ань, да постой! – схватила ее за рукав куртки мать, развернула к себе, глянула в глаза с пугливой тревогою: – Да что с тобой такое, доченька? Подожди, не убегай! Ну, прости меня, может, я и впрямь сболтнула чего не то…

– Пусти, мам. Я пойду. Это ты меня прости…

Высвободившись рывком, она толкнула спиной дверь, кубарем скатилась с крыльца, начала хватать ртом сырой холодный воздух. Выскочив за калитку, почти побежала по улице, с ужасом чувствуя, как бултыхается внутри горячее запоздалое раскаяние. Нет, чего это ее вдруг понесло на такие жестокие разговоры? Да еще с кем? С матерью! Прямо сумасшествие какое-то, шизофрения в чистом виде…

Резко остановившись, отерла тыльной стороной ладони горячий пот со лба, оглянулась. Вернуться, что ли, успокоить ее? Придумать причину какую-нибудь извинительную? Устала, мол, закрутилась, временное помрачение нашло? А может…оно и впрямь, так и есть, насчет временного помрачения? Жила же как-то раньше, и ничего. По крайней мере, вслух так жестоко не философствовала. А тут… Будто черт ей на язык сел.

В кармане куртки заверещал мобильный, и она выхватила его дрожащей рукой, нажала на кнопку включения, даже не разобрав глазами высветившегося в окошке дисплея имени.

– Ань…С тобой все в порядке?

Леха. Голос вкрадчивый, тревожный. Совсем Лехиному голосу такая вкрадчивость не свойственна, звучит неестественно, как нежная скрипка в духовом оркестре. И тон вопроса тоже не его. Никогда он так изысканно не выражался – с тобой все в порядке… Наверное, мама ему только что перезвонила, напугала.

– Со мной все в полном порядке, Леш. Чего ты звонишь? Уже с работы пришел? Если голодный, то перехвати чего-нибудь, я потом ужин приготовлю. Или сам какой-нибудь ужин придумай.

– А… ты где?

– Домой иду. А что?

– Да так, ничего… Устала, небось? Может, я тебя встречу? В магазин зайдем, обновку тебе какую-нибудь купим. Правда, давно тебя обновками не баловали! Для улучшения настроения, а? Я сегодня зарплату получил…

– Нет, Леш. Не надо обновок. Со мной правда все в порядке, не волнуйся. Ты…лучше маме моей позвони, успокой ее. Или нет, не надо! Я лучше сама… Я тут нахамила ей немного… Она сильно обиделась, да, Леш?

– Да как тебе сказать… Нет, в общем. Больше за тебя испугалась. А что случилось-то, Ань?

– Да ничего не случилось, господи! Ладно, все, отбой. Через пятнадцать минут дома буду.

– А может, все-таки в магазин? Платье тебе купим…

– Да отстань ты с платьем, а? И не задавай мне больше сегодня вопросов, ладно? Вообще – никаких! Иначе вообще домой не пойду, понял?

– Да хорошо, хорошо, не сердись… Я ведь как лучше хотел, с обновками-то…

* * *

Леха и впрямь весь вечер был предупредительно молчалив. Вопросов не задавал, пыжился послушной деликатностью, вздрагивал бестолково, когда она вдруг обращалась к нему за какой-нибудь мелочью. Видимо, здорово его мама своим звонком напугала. Да и сама она хороша – нагнала на парня страху своим ультиматумом…

А на нее вдруг страшная слабость напала – ни рукой, ни ногой не шевельнуть. Лежала на диване, отвернувшись к стене, и даже от ужина отказалась, хотя запахи с кухни доносились вполне аппетитные.

– Ань… Я картошку с поджарками сделал, как ты любишь…

Леха присел на край дивана, обхватил ручищей ее ступню. Даже сквозь толстый шерстяной носок она почувствовала, какая горячая у него ладонь. Будто к печке прикоснулась. Вроде и приятно, а с другой стороны – зачем с нежностями лезет… Вытянула ступню, нервно передернулась:

– Не хочу, Леш. Ужинай без меня. Я полежу, голова болит.

– Может, тебе сюда принести?

– Нет. Отстань…

Молчание. Леха тихо вздохнул, грустно так. Подняла от подушки голову – сидит, сложив на коленях отвергнутые горячие ладони, смотрит перед собой удивленно. Интересно, о чем он сейчас думает? Наверняка какие-нибудь тривиальные мыслишки в голове гоняет, вроде того – я к ней со всей душой, а она… Или, например, – что я ей плохого сделал?

– Не обижайся, Леш. Правда, все хорошо. Просто день был до ужаса суматошный. С утра по вызовам ходила, потом на приеме пришлось задержаться, потом еще к родителям бегала… У отца сегодня опять приступ был…

Он глянул на нее искоса, хотел что-то спросить, да промолчал. Ну да, она же сама просила – никаких вопросов… Интересно, как ему мама преподнесла тот ужасный разговор? Наверняка ж обсудила с любимым зятем дочкино «выкомаривание»! Судя по Лехиной неуютной перепуганности, вполне деликатно преподнесла. Вроде того – подожди, перебесится наша Анютка, снова человеком будет…

А может, мама права, и в нее просто бесы вселились? Как она ей в отчаянии крикнула – святой водой тебя окропить, что ли? О, боже, как стыдно-то… И звонить маме, извиняться, тоже стыдно…

– А чаю, Ань? Может, чаю горячего принести? С медом? Ты вон дрожишь вся, заболела, наверное.

– Нет, я не заболела.

– А чего дрожишь тогда? Может, на нервной почве?

Ишь ты, на нервной почве! Вот это уж точно мамино выраженьице, она любит все человеческие неприятности на «нервную почву» сводить. Ну, пусть будет на нервной почве…

– Ага, Леш. На ней самой. Такая нервная стала моя почва, просто спасу от нее нет. Одни сорняки наружу выдает.

– Ну, шутишь, и слава богу… – с готовностью растянул он губы улыбке. – Тогда, значит, я чаю сейчас принесу…

– Нет. Не надо. Я потом, перед сном, стакан горячего молока выпью.

– Ань… А у нас все хорошо, правда?

– Конечно, Леш… У нас все хорошо.

– Слушай, Ань… Ты только не сердись, я вот еще что спросить хотел… А этот, который муж Варьки Анисимовой…

– Что – муж Вари Анисимовой? – вздрогнув, она чуть приподняла голову от подушки, глянула на него удивленно. И замерла, ожидая сути вопроса.

– Он все-таки уехал, да?

– Что ты имеешь в виду? – села она на диване, подобрав под себя ноги.

– Ну… Бросил ее, да?

– А почему ты вдруг спросил, Леш?

– Да так… Сам не знаю.

– Нет уж говори, если начал!

– Да видели тебя с ним сегодня. Около автостанции. Он уехал, да?

– А тебя что больше в этом вопросе беспокоит? Что он жену, как ты говоришь, бросил, или что меня с ним видели? Уж не ревновать ли ты меня вздумал, а, Леш?

Она и сама почуяла, как нехорошо начал взвиваться голос раздражением. Нет, ну зачем он..? Ведь просила же – не задавать сегодня глупых вопросов!

– Да бог с тобой, Ань! Что я, дурак, что ли? – неожиданно резко обернулся он к ней, сверкнул глазами. – Я тебе про Варькино горе толкую, а ты… При чем тут вообще ревность-то?

Вырвавшееся было наружу раздражение, сделав кульбит, застыло неловкостью. Вот так, значит. Ни при чем, значит. Ну, ну…

– Я к тому, Ань, что теперь с Варькой на самом деле будет? Неужели вот так можно – взять и скинуть с рук больную жену, как ненужную рукавицу… Неужели на этого мужика никакой управы нет?

– Какого…мужика? Леш, да ты хоть знаешь, кто он, этот мужик?

– Да кто бы ни был, какая разница?

– Нет уж, есть разница! Он, между прочим, серьезным творческим делом занимается, и время его по минутам и секундам расписано. Он вообще, Леш, из другой категории людей, нам с тобой неведомой… Как с другой планеты… Ну, как тебе еще объяснить…

– Да ладно! Как на красивой девчонке жениться, так с этой планеты, а как помочь в беде, так уж и на другую перелетел! Классно ты рассуждаешь!

– Да они вообще не были женаты, Леш…

– Но жили-то вместе!

– И что с того? Мало ли кто и с кем свою постель делит? Тем более что он – Синельников! Да у него таких Варь, знаешь, сколько за всю жизнь в постели перебывало? А Варя… Кто такая Варя? Просто девочка из села Одинцово, хоть и очень красивая. Да, случилось у девочки горе… Но он-то в этом не виноват! Она сама пошла на риск, никто ее не заставлял… Значит, и отвечать за него сама должна, как ни жестоко это звучит! Это ей не повезло, понимаешь, ей! А вовсе не ему.

– Ань… Ты что? Ты… Неужели и вправду так думаешь?

Спросил, глядя куда-то в пространство комнаты, даже головы к ней не повернул. И голос пророкотал тихо, как набухшая громовыми раскатами туча. Она видела сбоку, как дернулись желваки на его скулах, как нервно сплелись в замок мощные короткопалые ладони. Ого. Вот и натуральный Леха Власов проглянул, во всей красе. Слетела скорлупа искусственно выращенной деликатности, вздыбилась природная «нервная почва», сейчас правду-матку наотмашь резать начнет…

Да, такой вот он, Леха. Для него своя правда и есть та самая правда-матка. Что внутри созреет, то и наружу попрет. Пора как-то из разговора выруливать, однако. Для Лехиного буйного простодушия такие эмоциональные перегрузки вредны.

– Да ладно, Леш… Ну, так я думаю, или не так я думаю… Какая вообще разница, что мы оба об этом думаем? Или, наоборот, не думаем? Реальные обстоятельства от наших думок все равно не изменятся. Чего чужую воду в ступе толочь? Они сами разберутся. Ну, Леш…

Протянула руку, положила ладонь на тяжелое бугристее предплечье, пощекотала слегка. Он медленно повернул голову – взгляд сосредоточенный, кожа на лбу тоже буграми собралась, вот-вот какая-то созревшая мысль выскочит. И хорошо бы – не агрессивная, в сторону «коварного подлеца» Александра Синельникова направленная. Вдруг предложит ради восстановления справедливости бока ему наломать? Хоть и не наломает, конечно, но выдать наружу такую мысль может, с него станется.

– Так это, Ань… Получается, Варьке теперь помочь как-то надо? Если все так, как ты говоришь…

– А как же, Леш? Конечно. Я как врач обязана буду это делать.

– Да не, я не про то! Ну что ты, как врач? Пришла-ушла, давление померила, сердце послушала, таблетки дала… Я не про то, Ань.

– А… про что?

– Ну, к примеру, кресло инвалидное можно ей подогнать… Помнишь, у Сереги Обухова какое хорошее кресло было, когда его в Чечне ранили? Серега-то сейчас ходит уже, так что, я думаю, кресло отдаст, не зажилит. А можно еще, к примеру, компьютер наш Варьке отдать, а сами новый купим… Или наоборот… Нельзя ее сейчас без внимания оставлять, Варьку-то… Ну, чего ты на меня так смотришь? Опять не то говорю, да?

Она и впрямь смотрела на него во все глаза, тихо про себя умиляясь. Даже сглотнула нервно, чувствуя, как умиление бежит дрожью по губам, как выстраиваются брови домиком, как щекочет в носу от избытка этого умиления. И еще – от стыда за свою горделивую над Лехой насмешливость, за злую мысль о вредности эмоциональных перегрузок… Потянувшись, обхватила его шею руками, выдохнула в ухо:

– Господи… Какой же ты у меня добрый, Леш… Большой и добрый. Ты добрый, а я… А я просто дура… Какая же я дура, Леш, если б ты знал…

И заплакала вдруг, почуяв на себе его крепкие руки. Не от умиления заплакала, а от самой себя. Так жалко саму себя стало! Ну в самом деле – отчего ей никак не живется-то? Почему, почему не может она оценить мужнину бесценную доброту до такой окончательной степени, чтобы навсегда ею и удовольствоваться, и жить, как другие живут, не ропща на судьбу и неудачное место рождения? Да неуж так плоха ее судьба по большому женскому счету? Разве бегут от добра, каким бы «простодушным» это добро ни казалось? Откуда взялась вдруг в ней эта птичья душевная неприкаянность, с неизбывной осенней страстью зовущая к перемене мест? Откуда эта тоска, это унылое состояние раздражения от всего того, что ее окружает, хоть будь оно трижды бесценно, добро и великодушно?

Горестные немые вопросы толклись в зажатом спазмами горле, не давая дышать, и она то кашляла надрывно, то рыдала с воем, билась в Лехиных руках, пока он, вусмерть перепуганный, не встряхнул ее хорошенько.

– Ну хватит, Ань… Хватит! Что это с тобой, в самом деле? Правильно мать говорит – будто сглазили… Все, все, успокойся… Давай-ка я тебе постелю, ляжешь пораньше, выспишься… После пустых слез, говорят, бабам всегда лучше спится…

Она даже и не обиделась – ни на «пустоту» слез, ни на «бабу». Наплакавшись, и впрямь заснула, как убитая. И снов никаких не видела, ни плохих, ни хороших. Утром встала, глянула в окно – а дождя-то нет! И небо такое чистое, бирюзовое, почти прозрачное. Может, ее волнами накатывающая тоска – просто реакция организма на межсезонье, и не более того? И нет в ней никакой ужасающей подоплеки? Поплакала, потосковала, родственников заботой о себе озадачила, и можно жить дальше?

Нет, все-таки нехорошо все это… Особенно – про родственников. Мама, наверное, из-за нее всю ночь не спала…

Так и провела утро, плюхаясь виноватым раскаянием. Леха тоже помалкивал, лишь взглядывал чуть настороженно. Уходя, вдруг притянул ее к себе в прихожей, замер на секунду. Но тут же и отодвинул, и застеснялся, и выскочил за дверь, загрохотал ботинками вниз по лестнице. Надо же, какие высокие отношения! Как в кино. Сроду с ним таких нежностей не случалось.

С утра в поликлинике у нее прием был. Народу привалило – только поворачивайся, вздохнуть некогда. Все правильно. Картошку, значит, выкопали, теперь и поболеть можно. А после обеда – опять по вызовам. На сегодня немного – всего два. Вернее, три, если Анисимову посчитать.

Мелькнула, конечно, робкая мыслишка – может, не ходить сегодня к Анисимовым? Мелькнула и сгинула стыдливо – еще чего! Как это – не ходить, если она Александру Синельникову обещала? Нет, надо идти.

А только идти туда было отчего-то боязно. Не хотелось, и все тут! Напало вдруг странное нехорошее волнение, даже голова слегка закружилась. Чем ближе подходила к дому Анисимовых, тем больше душа трусила глупо, необъяснимо. Как будто на воровство шла.

Уже подойдя, остановилась у палисадника, потянула на себя ветку рябины, сорвала ягоду, сунула в рот. Горько. Как вчера. Только вчера дождь был. И странная радость была. А сегодня – один стыд… Странный, горький на вкус. Да отчего, откуда вдруг этот стыд взялся? Что она сюда, и впрямь для злого какого дела заявилась? Нет же, нет. Всего лишь как врач пришла, на активный прием…

Во дворе Татьяна Михайловна развешивала белье. Цветные, блеклые от давнего потребления простыни заполонили все пространство двора, свисали с веревок уныло, роняя в траву редкие капли. Обернулась на стук калитки, обдала хмурым горестным взглядом.

– А, это вы, Анна Ивановна… Хорошо, что вы. А то повадились тут любопытные, все им знать надо, что да как.

– А…кто приходил, Татьяна Михайловна?

– Да соседки, чтоб у них глаза повылазили! Ладно бы еще подружки Варечкины сочувствие проявили, это бы куда ни шло. А эти заразы болтливые… Так и норовят об чужое горе языки почесать! Что за народ, ей богу?

– Так вы не пускайте.

– А как не пустишь? Двери не открывать, что ли? А главное дело, Анн Иванна, настоящего сочувствия ни в ком нет, вот ей богу… Глаза у баб вроде и жалостливые, а злорадство нет-нет, да и проскочит.

– Ну, что вы… Зря вы так, Татьяна Михайловна…

– Да ничуть не зря! Главное дело, когда Варька на том конкурсе третье место заняла, ни одна из них с радостью ко мне не пришла! Одни только шепотки за спиной строили, завистью исходили да беды пророчили. Вот и напророчили, окаянные… А теперь – что… Теперь можно и с жалостью… Ох, горе, горе… И зачем я Вареньку на тот проклятущий конкурс отпустила, где моя головушка-то была? Уж как я не хотела, как ее отговаривала! А она – ни в какую… Все равно, говорит, не стану в Одинцово жить… Прямо как черт окаянный тогда в нее вселился! Поверите, нет?

– Отчего ж не поверить, поверю… – грустно покачала она головой. – Всякая бы девушка на ее месте стремилась отсюда уехать…

– Да уж прямо, всякая! Вы-то, небось, закончили аккуратненько свой институт да к родителям под бочок вернулись! Теперь врач, уважаемый человек… И все у вас по порядочку, как надо. А Варька моя, помню, как затвердила одно и то же – уеду да уеду! Как будто в городе ей медом намазано было!

– А здесь чем лучше, Татьяна Михайловна? Что бы она здесь делала?

– Ну да, ну да… И я вот так же ей тогда поддалась. Чего, думаю, девке с такой красотой около матери пропадать? Живем, сами видели, кое как, домишко старый… Сама я без мужа, без образования всю жизнь прожила, в буфете на автостанции судомойкой работала. Бывало, так этих тарелок намоешься-натаскаешься, что идешь домой, и белый свет не мил… Одна только и радость – Варенька!

– Скажите, Татьяна Михайловна… А потом, после конкурса…Она как хотела устроиться? Ну, в смысле… На учебу, работу планы были?

– Да какие там планы… Этот моднявый ухарь ее сразу на конкурсе и заприметил, и наобещал ей с три короба! И учиться, мол, будешь, и моды показывать, и весь мир, мол, со мною объедешь! А она чего, она уши развесила… Жила у него в дому – не знамо кем… Ни жена, ни хозяйка. Я однажды спросила – кем ты ему хоть считаешься-то? А она говорит – подруга… А я ей – какая такая подруга, он же не девка, чтобы рядом с ним дружбы дружить! Ой, да что там… Разве теперь молодых поймешь…

Вздохнув, Татьяна Михайловна вяло махнула рукой, склонилась над тазом с бельем, придерживая себя за поясницу. Подхватив скрученную в жгут простынь, распрямилась, глянула на нее настороженно, словно решая, продолжать дальше свой грустный монолог или не стоит. Отерев ладонью лоб, все же продолжила:

– Я где-то месяца два назад поехать к ней собралась, посмотреть, что да как. В парикмахерскую сходила, кудрей навила, туфли новые купила, чтоб все честь по чести… А она звонит мне на автостанцию – не надо, мам, говорит, ко мне приезжать! Лучше я сама к тебе приеду, коли ты соскучилась! Вот и приехала… Теперь уж навсегда, стало быть. Сволочь, загубил девку…

– Ну зачем вы так, Татьяна Михайловна… Он-то тут при чем?

– А ни при чем! – резко обернулась к ней женщина, встряхивая простынь и закидывая ее на веревку. – Никто, стало быть, ни при чем! И вы тоже, по всему видать… Походите недельку-другую да перестанете… Раз уж вылечить девку нельзя, так и чего ходить, силы тратить…

И в следующую уже секунду, будто опомнившись, оглянулась, полоснула по лицу виноватым отчаянием:

– Простите… Простите вы меня, Анн Иванна, напала на вас сдуру… Чего с меня взять, не шибко я грамотная. Горе последний умок отшибло…

– Ничего, Татьяна Михайловна. Я понимаю. Я к Варе пройду, если позволите.

– Так отчего ж… Идите, конечно. Там она, в горенке, опять всю ночь глаз не сомкнула… Идите, я только-только свежее все перестелила, ничем на вас и не упахнет…

Она только и поморщилась от этого «не упахнет». Что с того, что не «упахнет»? Разве в этом дело…

Зашла, тихо притворив за собой дверь. Горло снова сдавило давешним волнением, странным, необъяснимым. Отчего-то бестолково сунулась к зеркальцу около рукомойника, заправила за ухо выпавшую прядь волос. И застыла, глядя на свое бледное испуганное отражение. Так, что-то надо еще сделать, привычное какое-то действие… Ах, да, руки помыть! И выйти, наконец, из непонятного ступора, хватит уже. Что это такое, в самом деле? Она здесь – просто врач. Обыкновенный врач-терапевт из поликлиники, пришедший к больному на активный прием. Ни больше, ни меньше.

– Здравствуйте, Варя! – проговорила противно-бодренько, заходя в комнату и садясь на стул возле кровати. – Ну, как у нас дела?

Казалось, девушка ее даже не услышала. Лежала, уставив глаза в потолок, будто высматривала там что-то для себя необходимое. Устало моргнув и чуть сморщив губы в подобии усмешки, вдруг произнесла тихо:

– У нас, говорите? Хм… Как вы странно говорите – у нас…

– Ну…То есть я имела ввиду… Как ты себя чувствуешь?

– Чувствую… Чувствую… хм… Как я… чувствую… Какие слова хорошие, правда? Я – чувствую… Спать очень хочу…

– Да. Твоя мама сказала, что ты опять ночью не спала. Тебя боли беспокоят, да? Где болит, Варя?

– Нигде не болит. Вы скажите ей, пожалуйста, чтоб не ревела все время. Ну чего она ревет и ревет? И днем ревет, и ночью ревет…

– Хорошо. Я скажу. Можно, я тебя осмотрю?

– Нет. Не хочу.

– Давай хотя бы швы посмотрим! Ты же после операции!

– Нет.

– Но почему?!

– Просто не хочу, и все. Чего их смотреть, они давно заросли.

Оторвав от потолка размытый болью взгляд, она повернула к ней голову, поморщилась, устраивая затылок в глубокой выемке подушки. И улыбнулась вдруг, плеснув снисходительной неприязнью.

– Скажите… Чего вам от меня надо вообще? Зачем вы сюда приходите? Я же вам сказала уже – не хо-чу… Еще в прошлый раз сказала…

– Я врач, Варя. Извини, но я по долгу службы обязана. Я прекрасно понимаю твое состояние, но… Все-таки надо как-то пытаться держать себя в руках…

– Ну да. Только в руках и остается. В ногах уже не могу. Неужели вы не понимаете, что…мне вообще ничего не нужно? Я просто умереть хочу, понимаете? Не лечиться, а умереть?

– Не говори так Варя. Нельзя.

– А что, это вы решаете, кому нельзя, а кому можно? Боитесь за картину смертности на своем участке? Или как она там у вас называется?

– Нет. Ничего такого я не боюсь. Я просто помочь тебе хочу.

– Вы? Чем вы мне можете помочь? Неужели пообещаете, что на ноги меня поставите? Не старайтесь, не надо. В той больнице, где меня с того света вытащили, врачи куда как честнее были. И прямо мне сказали – ходить уже не будешь, не надейся. А лежать и в потолок смотреть я и без вас могу. Не ходите ко мне больше, не надо.

– Ну почему же лежать, Варя! Тысячи людей оказываются в твоем положении и, знаешь, приспосабливаются как-то! Садятся в инвалидные кресла, возможности интернета используют, даже работу себе находят… Все это решаемо, если захотеть. Вокруг тебя очень много добрых, отзывчивых людей, да и твой… муж тебя никогда, по-моему, без помощи не оставит…

– А вот про мужа не надо, это уже совсем не ваше дело! Не касайтесь его даже и словом, поняли? Вообще никак не касайтесь! И осуждать его не смейте! Он… Это только наше с ним дело… Я сама его отпущу, когда… Когда решу…

Резко втянув в себя воздух, она сделала попытку сглотнуть, в болезненной судороге дернула кадыком, не справляясь с явным приступом дисфагии. С тихим стоном снова вдохнула-выдохнула, смяв пальцами хлипкую бязь пододеяльника, медленно прикрыла веками глаза. На бледном, без кровиночки, лице тут же обозначились во впадинах глазниц характерные для болезни Аддисона бронзовые тени – надо бы функцию надпочечников проверить… И давление наверняка низкое…

– Варя, я завтра из поликлиники лаборантку пришлю, она у тебя кровь заберет. Надо анализы на гормоны сделать. Ты уж, пожалуйста, не сопротивляйся, хорошо?

Она вдруг резко открыла глаза, вполне осознанно полоснула голубым ярким вглядом-прищуром. Даже плечи чуть приподняла от подушки, с трудом опираясь на локти.

– Нет, нет, не надо анализы! Вы лучше мне снотворного дайте. Нет, правда, я же не сплю совсем! Имею я право…потребовать снотворного? Только… Самого сильного, пожалуйста, какое есть. И…много. Слышите? Очень, очень много…

От этого многозначительного «много», произнесенного чуть пониженным, с интимной хрипотцой голосом у нее словно морозец пробежал по позвоночнику, кольнул холодной иглой меж лопаток. Так, так… Это что же у нас с тобой получается, бедная девочка Варя? Это ты меня, что ли, как участкового врача, приглашаешь к совершению тайной суицидальной задумки? Да отдаешь ли ты себе отчет… Да как ты вообще…

Распрямив спину и скоренько подыскивая слова для мягкой, но достойно возмущенной отповеди, она вдохнула и…

Вдруг дикая мыслишка взвилась в подсознании, пробилась молоточком через праведное возмущение – а может, и впрямь… Взвилась, ударила больно и затихла, пристыженная. Даже холодный пот от этой мыслишки прошиб, выскочив тяжелой испариной на висках. Подняла глаза, глянула на Варю осторожно – не догадалась ли? Ишь как смотрит. Понимающе, в тягостном насмешливом ожидании. Давай, давай, мол, стыди меня. Все равно я догадалась, о чем ты сейчас подумала…

Да нет, вовсе не подумала она ничего такого! Черт его знает, как оно так вышло! Пронеслось, промелькнуло случайно и сгинуло! Человек за свое подсознание не ответчик! Мало ли, какая там химическая реакция в тот момент резвилась…

Подняв дрожащую руку, смахнула испарину со лба, улыбнулась мертвыми от стыда губами, заговорила ровно, тщательно взвешивая каждое слово:

– Ну, с бессонницей надо что-то делать, конечно… Хотя прекрасно можно и без снотворного обойтись. Нельзя тебе снотворного, Варенька. У тебя с почками не все в порядке. Вот анализы сдашь, а там посмотрим, чего можно, а чего нельзя. Договорились?

Варя ничего ей не ответила, лишь продолжала неотрывно смотреть, полосовать острым прищуром, будто пытаясь проникнуть туда, вглубь, где вспыхнула и тут же угасла противная греховная мыслишка.

– Ну, вот и хорошо… – торопливо продолжила она, отводя от этого прищура взгляд, – значит, я лаборантку завтра в первой половине дня пришлю, часам к одиннадцати. А сегодня на ночь горячего молока выпьешь. И пустырника пусть мама тебе заварит. Я ей скажу сейчас…

Поднялась со стула – с презренной торопливостью облегчения, чувствуя, как стекает вниз по спине струйка холодного пота. Ушла, так и не попрощавшись. На вежливое прощание уже сил не хватило. Скорее, скорее на улицу, свежего воздуха глотнуть…

И только потом, коротко перекинувшись парой слов с Татьяной Михайловной и выскочив со двора, втянула в себя воздух по-настоящему, тихо пошла вдоль по улице. Думать, а тем более анализировать свой сумбур в голове не хотелось. Какое там думать и анализировать – быть бы живу после всего в доме Анисимовых с ней случившегося! Нет, какая все-таки сила присутствует в этой девчонке… Даже чужие мысли заставила под свою дудку плясать. Нехорошая эта сила, неправильная, и не пробьешь ее ничем. Вот она – злая сила отчаяния… Цунами, поток мутной воды. И как она про Александра сказала – сама, мол, его отпущу, когда решу… Куда – отпущу? И что значит – решу? А главное, почему она ей, участковому врачу, вдруг такое заявляет? Постороннему совсем человеку? Или…уже не постороннему?

Нет, лучше не думать об этом… И про «много, много снотворного» – не думать. И без того уже понятно, каким образом бедная девочка задумала Александра Синельникова «отпускать». Слово-то какое нашла – отпускать… И что значит – отпускать? На волю, на свободу, что ли? А в чем он перед ней виноват, интересно, чтобы его «отпускать», как подследственного? В том, что «наобещал с три короба»? Да за такими «обещаниями» сколько угодно красивых девчонок в очередь выстроится, только пусть Александр Синельников кликнет…

Вопросы, опять одни вопросы, полная сумятица в голове. Как же она так вляпалась во все это, по самую маковку? И до субботы еще так далеко… Сегодня какой у нас день? Да, сегодня среда. Значит, четверг еще, пятница… Еще два полных дня и плюс маленький хвостик…

* * *

– Ань, завтра суббота… Пойдем завтра к моим, а?

Вздрогнула, обернулась к Лехе от плиты, глянула так удивленно, будто он о чем несусветном спросил. Переметнула из руки в руку половник, пожала плечами.

– К твоим? А зачем к твоим?

– Так мать просила помочь картошку выкопать… Все уж выкопали давно, а они никак не соберутся. А к вечеру баньку истопим, я тебя напарю… Пойдем, а?

– Нет, Леш. Я не пойду.

И отвернулась быстро, не зная, за что схватиться. Не готова оказалась к Лехиному вопросу. Надо было, конечно, заранее с уважительной причиной подсуетиться, да не до того было. Все мысли ушли в тревожное ожидание предстоящей субботы, будь они не ладны, эти мысли! Ходила два дня, как неприкаянная, а в голове все стучало – суббота, суббота! И чего ей далась эта суббота? Будто запнулась на ней. А отчего запнулась, даже и думать боялась. Вернее, не хотела думать. Просто плавала в безволии ожидания, ничего с этим поделать не могла.

– Почему, Ань? – прозвучал за спиной Лехин голос, приправленный вполне справедливо обиженной интонацией.

– Потому. Не пойду, да и все.

Леха озадаченно посопел, потом вдруг выдал свою, совершенно неожиданную причину-интерпретацию ее отказа:

– Ань, да ты зря в прошлый раз на мою мать обиделась… Она ж так просто сказанула, от фонаря…

Не оборачиваясь, она опять пожала плечами, лихорадочно припоминая, чего такого Лехина матушка могла «сказануть» в прошлый раз. А вообще – какая разница? Сказанула, и хорошо. Пусть это и будет причиной – вполне, кстати, удобоваримой. Может она себе, в конце концов, такой стандартный каприз позволить? Обиделась на свекровку, и все дела! Невестка она или кто, в конце концов??

Хотя, если честно, Лехину мамашу, свою законную свекровку, она никогда всерьез не воспринимала. Ну, то есть до степени положенной в этих отношениях обиженности. Да и чего с нее было взять, с той свекровки? Ну, лезла, конечно, со всякими недовольствами и вредностями, так опять же – как без этого? Здесь, в родном Одинцово, все свекровки с невестками живут «по понятиям», другие варианты просто не принимаются. Все по штампу – сначала собачатся, потом мирятся. Потом опять собачатся, потом опять мирятся…

Но у нее-то как раз в этом отношении был более облегченный случай. Потому как Лехина мамаша, хоть и лезла под кожу, а все же выбором сына втайне гордилась. Еще бы – невестка попалась не абы какая, а «шибко культурная»! И не просто культурная, а с высшим медицинским образованием! С одной стороны – надо бы и пособачиться для порядку, показать характер, а с другой – вроде и неловко с врачом-терапевтом собачиться. Если только чуть-чуть, самую малость под кожу залезть, чтобы порядок соблюсти… А в конечном итоге и получалось, что все вредоносные «подкожные» инъекции оставались ею как «шибко культурной» невесткой недооцененными до положенной степени. Грешно сказать, но иногда приходила мысль в голову – надо будет и впрямь как-нибудь губу надуть, порадовать женщину… Вот, кстати, и случай подвернулся.

– Ну, чего молчишь? Все-таки обиделась, да? Ты скажи, Ань, я ее живо на место поставлю! Еще не хватало – мать командовать будет, когда нам детей рожать! Когда понадобится, тогда и родим…

Так. Понятно. Значит, в прошлый раз мамаша о внуках речь заводила. И наверняка не вопросом, а прямым требованием. Да, точно, было что-то такое… Еще и выраженьице было произнесено довольно специфическое, она еще удивилась…

– И никакой ты не будешь этой…как ее…фу, леший, слово забыл…

– Смоковницей, да? Мама сказала, что еще немного, и я стану бесплодной смоковницей?

– Ага, точно… Надо же, придумала мать дурацкое словцо! Смоковница, главное! И где только такое выкопала?

– Да ладно тебе, Леш… Ничего она не выкопала. Действительно, есть такое выражение – «бесплодная смоковница». Это из евангельской легенды… Иисус увидел на дороге смоковницу, подошел поближе, а на ней плодов нет. И сказал – да не будет же впредь от тебя плода вовек! И смоковница тотчас засохла. Отсюда и выражение пошло. Выходит, никакое оно не дурацкое. Просто твоя мама решила меня попугать маленько. Видишь, даже легенду где-то вычитала, чтобы аргумент весомее был. Такие изыскания, наоборот, уважать надо.

– Так значит, ты не обиделась?

– Ну… Как сказать… – спохватилась она запоздало, – не то что бы…

– Тогда пойдем, а? Завтра и погоду хорошую обещают…

– Нет, Леш. У меня по дому много дел накопилось, и вообще… Могу я в свой законный выходной просто одна дома побыть? На диване поваляться, телевизор посмотреть?

– Дался тебе этот телевизор…

– Ну да, а что? Там в субботу как раз интересный сериал начинается!

Фу… Какое противное вранье из нее бодрым потоком хлещет… Невесть чего уже в это вранье вкрутилось, даже и телевизор с интересным сериалом приплела! Как будто Леха не знает, что сроду она никакими сериалами не увлекалась…

Нет, а действительно, почему бы ему прямо не сказать – к Анисимовым, мол, обещала в субботу зайти? Он вовсе бы и не против был, даже наоборот, вполне уважительно бы отнесся…

А все равно – не сказала. Наверное, истинную правду всегда легче за враньем припрятать. Само собой как-то получается. На границе правды и полуправды легкого веселого гопака не спляшешь, уж больно тонкое лезвие…

– Что, так и просидишь дома одна целый день? – не унимался Леха, глядел исподлобья с подозрительным сочувствием. – Ну чего ты тут будешь одна-то, Ань… Какое в том тебе удовольствие, не понимаю?

– А не понимаешь, и не надо! – вдруг взъярилась она, устав от неприятного лживого разговора. – Чего ты ко мне привязался, Леш? Сказала, не пойду, значит, не пойду! Может, я элементарно выспаться хочу?

– Да ладно, чего ты… Спи себе на здоровье. Я ведь как лучше хотел. Чтобы на воздухе целый день, чтобы в баню…

– Прости, Леш. В другой раз в бане попаримся. Прости, я и правда… Не могу…

И отвернулась второпях, чтобы лица не увидел, засуетилась над подгорающими на сковородке котлетами. Аккурат они в самый раз подгорать начали, можно больше с враньем не хлопотать.

И утром, в субботу, опять вранье. Лежала под одеялом, притворялась крепко спящей, пока Леха, собираясь, ходил по квартире на цыпочках. Даже посапывала для пущей убедительности, ждала, когда он из дома уйдет. Ага, дверь хлопнула. Открыла глаза, вздохнула с тоскою. А день-то начинать страшновато, каким он еще выпадет, этот субботний день… Ждала, его, ждала! А зачем, спрашивается? Как говорится – пан или пропал…

Откинув одеяло, села на постели, сердито передернула плечами – что за мысли глупые в голове? Какой там «пан» к чертовой матери? Совсем умом тронулась в ожидании этой субботы! Ничего себе, поползновения! О, господи, стыд какой… Даже кожа на руках пупырышками пошла.

Однако строгий на саму себя окрик почему-то не сработал. Сознание стойко сопротивлялось, на мысль о стыде не поворачивалось. Тормозило сознание изо всех сил, выдавая ответное возмущение – о каком таком стыде речь-то идет? Это не стыд, это жизненные обстоятельства так сложились… Переплелись, сошлись в точке соприкосновения с чужой бедой, а совестливые болезненные импульсы выдали соответствующую реакцию. То бишь как будто бы чувство стыда.

Нет, а если, допустим, объективно на все посмотреть, без совестливых болезненных импульсов? Ну да, Варю жалко, конечно. Ужасно жалко. Но ведь сама по себе жалость не должна чужого чувства определять… Оно само по себе живет, чувство-то. Ему, чувству, вообще все равно, кто в его зрение попадает, юная красавица-модель или другая какая кандидатура. Не юная, не красавица, зато умная. Нет, не умная, а… Как же было сказано тогда, при расставании… Ах, да, занятная! Александр Синельников сказал про нее – занятная! И так посмотрел, прощаясь, так посмотрел…

Господи, бред какой. Фантазии влюбленной восьмиклассницы, отягощенные муками зрелой совести. Кто бы ей неделю назад об этом рассказал… Обругала бы того рассказывающего, на чем свет стоит, а ситуацию бы прямым кощунством назвала. Конечно, настоящее кощунство! Не отходя от постели больной девочки… Стыдно, Анна Ивановна, ой, как стыдно…

Вскочила, будто ожегшись, подбежала к окну, резким движением отдернула штору. И – зажмурилась! Надо же, солнце! Настоящее горячее солнце на чистом, без облачка, голубом небе! Пляшет зайчиками в ночных дождевых лужах, пронзает насквозь ветки тополей с жалкими остатками листьев. Бабка из первого подъезда вышла, уселась на непросохшую еще скамеечку, задрала обалдевшее морщинистое лицо вверх, сидит, улыбается. Соседская собака Найда резвится в дворовых лопухах, вся мокрая от росы. Выскочила, встряхнулась от души, взлаяла от избытка собачьего счастья.

Накатило вдруг – господи, хорошо-то как! И тоже встряхнулась-передернулась, повторяя за Найдой ее собачью повадку. Невольно произведенное телодвижение рассмешило, вывело из состояния ступора, и будто вздохнулось легче. Ладно, чего уж теперь стыдом изводиться… Главное, она скоро его, Александра Синельникова, вновь увидит! А там… А там будь что будет…

На улице и впрямь было тепло до несуразности. Глазу непривычно – деревья почти голые стоят, а солнце шпарит по-летнему. И листья под ногами такие вдруг жалкие, скорчились в невыносимой муке, этой несуразностью опозоренные – на небе солнце, а она уже на земле валяются! Вон, даже в природе все наперекосяк бывает, чего уж о человеческих чувствах толковать…

Может, в парикмахерскую к Таньке Селивановой зайти? То бишь в салон. А что, аккурат по пути парикмахерская-то…

Нет, не стоит. Ну, навертит ей Танька прическу, и заявится она с этой прической к Анисимовым, как дурища на парад с чистой шеей… Нет. Лучше уж так, как в тот день выглядела. Без нарочитости. Обещала прийти в субботу, и вот она, пришла.

Ноги слегка подрагивали в коленках. А когда свернула с переулка на Чапаева, ноги совсем подкосились – у ворот дома Анисимовых шикарная красная машина стоит! Необычная, разлапистая, надменная. Ни у кого из местных таких машин и близко не водится, это уж как пить дать. Приехал, значит…

Прежде чем войти во двор, постояла, передохнула. Сердце в груди зашлось необузданной тахикардией, ну что ты будешь с ним делать? В соседнем дворе голоса послышались, звякнули щеколдой ворота, и порснкула мышью в Анисимовскую калитку, закрыла ее за собой быстро. Нет, надо срочно себя в руки взять! Расслабиться, плечи расправить, выражение лицу придать, случаю подобающее. Случай-то обыкновенный, в общем. Врач к больному на дом пришел, пусть даже и в свой законный выходной день. Просто врач хороший, ответственный…

Хорошо, хоть во дворе никого не оказалось. Вот бы смешно было, если б Александр Синельников оказался вдруг свидетелем ее странного замешательства.

В сенцах столкнулась лоб в лоб с Татьяной Михайловной, поздоровалась громко.

– Тсс… – потащила она ее за рукав обратно на крыльцо, – тише, тише, не голосите вы так… Варенька-то уснула, да хорошо так уснула, крепко, по-настоящему… Опять ночь не спала, видать, ждала его. А как увидала да поговорила чуток, тут же и уснула. Прямо на глазах сморило мою разнесчастную…

– Да. Это плохо, что она ночами не спит. С этим надо что-то делать, Татьяна Михайловна, – произнесла делово, задумчиво. – А вы ей пустырник на ночь заваривали?

– Ой, да что там пустырник… Разве ей пустырник сейчас нужен? Ей любовь да ласка нужна, да чтобы милый был рядом, сидел да глядел на нее… Вот приехал, за руку взял, она и ожила сразу, и глазыньки заблестели. Не поверите, даже румянец на щеках выскочил! Потом смотрю, закрываются глазыньки-то, сморило ее супротив воли… Ох, горе мне, горе…

Коротко всхлипнув, она суетливо отерла щепотью влагу под носом, опустив руку, поелозила этой щепотью по карману фланелевого халата. Вдруг лоб ее сморщился озадаченно, ладонь нырнула в карман, и лицо приняло недоумевающее, почти радостное выражение.

– Ох, да вот же она, зараза… – извлекла она из кармана простенькую заколку-гребенку, – а я ищу ее все утро, ищу… Зять в доме, а мне и волосы убрать некуда, хожу перед ним, как лахудра. И Варенька мне тоже вчера говорит – оденься, мол, мама, поприличнее. У тебя, говорит, где-то спортивный костюм был… А я ей – что ты, доча, какой костюм. Сроду у меня такого баловства не водилось. Да и откуда возьмется-то? Я ж только для нее все припасала, сама на себя уж давно рукой махнула. Растила, копеечку к копеечке собирала, одевала ее, чтоб не хуже других…

Она опять было навострилась поплакать, да передумала, вся обратившись в слух. Там, в доме, скрипнула входная дверь…

– Курить, наверное, пошел, – произнесла почему-то шепотом, слегка наклонившись к ее плечу. – И то – курит и курит, весь двор уже мне прокурил…

Так. Вдохнуть и выдохнуть. Плечи вниз, подбородок вверх. Спокойная приветливая улыбка. Она врач. Она на активный прием пришла. В субботу, как договаривались.

– Здравствуйте, Александр…

Слишком резко вскинул голову, ударился затылком о низкую дверную притолоку. Улыбнулся смущенно, потирая ушибленное место, сделал шаг навстречу.

– Доброе утро, Анна…

И запнулся на полуслове. Глядел виновато, не убирая ладони с затылка.

– Простите, я ваше отчество забыл…

– Да Ивановна она! Анна Ивановна! – высунулась с торопливой подсказкой Татьяна Михайловна. – Что ж ты неосторожно так? Сильно голову-то расшиб?

– Нет, ничего.

– Ага, ага… До свадьбы заживет, значит, – кивнула головой Татьяна Михайловна, проявляя дежурное сочувствие. И тут же спохватилась, зажав рот рукой, пролепетала тоненько, слезливо: – Ой, да что я говорю, дура безмозглая… Какая такая свадьба…

Неловко переступив на месте, пожала плечами, заторопилась в дом, продолжая приговаривать себе под нос что-то виновато-невразумительное.

Александр, невольно повторяя ее движение, так же виновато-невразумительно пожал плечами, оглянулся ей вслед, выудил из кармана пачку «Парламента», пальцем откинул крышку, тряхнул слегка вверх.

Она наблюдала за этими изящными жестами, как привороженная. Вот потянул мягкими губами сигарету из пачки. Вот появилась в другой руке длинная зажигалка, сверкнула на солнце полированным металлическим блеском. Щелк – и вспыхнул невидимый глазу огонек, соединился с концом поднесенной к нему сигареты. Втянул щеки, прикуривая, выдохнул через тонкие ноздри первый трепетный дым. Глянул на нее исподлобья, отступил на шаг, отводя сигарету чуть за спину.

– Никак, знаете ли, бросить курить не могу… Знаю, что надо, а не могу. Да и обстоятельства, как видите, не способствуют…

– Да уж… – медленно покачала она головой. – Плохие у вас обстоятельства, Александр. Скрывать не буду, очень плохие. Историю болезни привезли? Помните, я вас просила?

– Охх… Простите, забыл… Нет, ну как же я забыл, а? Фу, черт…

Сильно, с раздражением, затянулся, даже порычал сердито, постучав костяшками пальцев по лбу.

– Да ладно, не переживайте так. В следующий раз привезете. Просто я хотела посмотреть, сравнить… Я третьего дня к Варе лаборантку посылала, результаты анализов уже есть.

– И…что?

– Да ничего хорошего, в общем. Вы же знаете, у нее болезнь Аддисона.

– Ну да, вы говорили… И врачи в больнице говорили, не я не запомнил, простите… Совсем памяти нет на всякие медицинские названия. А что это, напомните мне еще раз?

– Ну, это такое серьезное нарушение функции надпочечников… Дефицит гормонов в организме. Отсюда и бессонница, и крайняя раздражительность…

– Какая раздражительность? У кого, у Вари – раздражительность?

– Да… А что вас так удивляет?

– Но Варя… И вдруг раздражительна? Нет, но…Надо же, никогда не замечал… И что ваши анализы показали?

– Да ничего хорошего, Александр. Снижение сахара в крови, анемия… В общем, надо определяться с количеством заместительных препаратов. Я потому и просила вас историю болезни привезти.

– Да, да, я понял! В следующий раз привезу обязательно! И все лекарства, какие надо, вы только названия мне запишите, я все куплю!

– Нет, не надо. А впрочем… Хорошо, я вам запишу.

– Спасибо… Спасибо вам, Анна Ивановна.

– Можно просто Аня… Если помните, мы еще в прошлый раз об этом договаривались…

– Да? Ах, ну да… Вполне возможно… Ну что ж, тогда спасибо вам, Аня.

И – все. И – завис диалог в воздухе, как дым от его сигареты. Получается, вроде как обо всем переговорили… А дальше-то что? Надо повернуться и уйти, что ли? Тем более, Варя спит. А может, она целый день проспит…

Да, надо уйти. Но ее будто пригвоздило к месту, ни туда, ни сюда. Будто происходила в организме некая тоскливая химическая реакция, выпадала серым осадком панического нытья – не помнит, не помнит… Другой совсем Александр Синельников приехал, не тот, что шел с ней рядом по дождливой улице на автостанцию, волоча цветастую котомку с гостинцами в руках! Наверное, все силы в пепел этого осадка ушли, и такая вдруг дрожащая слабость в ногах образовалась, хоть на землю садись. Как он сказал – вполне возможно? То есть… вроде как усомнился, что ли? И ее зачем-то с этим «договаривались» не к месту понесло! Получается, сама о себе напомнила…

Да. Похоже, ему никакого дела до нее нет. Стоит, задумался, курит уже вторую сигарету подряд. Да, надо уйти… И невозможно уйти. Полное безволие напало, как паралич.

– Анн Иванна… – прозвучал с крыльца тихий зов Татьяны Михайловны, и она обернулась на него так резво, будто ей спасательный круг кинули. Даже и не поняла поначалу, о чем ей женщина толкует.

– …Вы ж, поди, даже позавтракать толком не успели… Может, не побрезгуете?

– Что, простите?

– Татьяна Михайловна просит вас отобедать с нами, Анечка… – прозвучал за спиной тихий, чуть насмешливый голос Александра Синельникова. – Она с утра пироги пекла, очень старалась, так что уж не отказывайтесь, пожалуйста. Один с картошкой, другой с луком и яйцом. Вкусные, я пробовал.

– Спасибо, конечно… – неловко пожала она плечами, обращаясь исключительно к Татьяне Михайловне. – Только я не…

– …Ну, вот и хорошо! – ощутила она прикосновение его ладони на своей руке, чуть повыше локтя, – пойдемте в дом, Анечка.

– Ой, погодите… – неловко закопошилась на крыльце Татьяна Михайловна, – а может, я вам в огороде стол-то накрою?

– Где? – спросили оба дружным хором, в недоумении переглянувшись.

– Так на огороде, что ж… У меня там закуток навроде беседки оборудован… И навес, и стол, и скамейки, все ладком, все культурненько. Раньше, бывало, мы с Варюхой там и мясо на костре жарили, на длинных таких железяках… А то еще и решетку специальную приспособим… Варюха страсть как любила такую еду, чтоб по-модному. Вычитает где в журнале, и ну давай повторять! Идемте, я покажу!

«Закуток навроде беседки» оказался уютным вполне местечком, упрятанным меж стеной дома и зарослями черной смородины. Стол, накрытый чистой клеенкой, добротные скамеечки со спинками, на широкой самодельной полке – самовар с пузатым чайником наверху.

– Он что, настоящий? – удивленно дотронулся Александр до его медного бока.

– А какой же еще? Это наследство бабкино, к нему и сапог специальный прилагается, чтобы угольки раздувать! Где-то в сарайке брошен сапог-то…

– Посмотрите, Анечка, тут и клеймо есть! – махнул он рукой, приглашая ее полюбопытствовать, – тысяча восемьсот семидесятый год… Надо же, настоящий антиквариат… Занятно, весьма занятно!

Она грустно усмехнулась от этого его «занятно»… Ну да, что ж. Занятно, значит. Хорошее слово. Присев на скамейку, вяло кивнула головой, чувствуя, как химическая реакция в организме снова направилась делать свою тоскливую работу. Самовар – занятный. И она тоже – занятная. Так он про нее сказал в прошлый раз, уезжая, – занятная. Как самовар, стало быть.

– Ну, вы тут сидите пока, я сейчас… – заторопилась Татьяна Михайловна, польщенная интересом к бабкиному наследству, – и пороги принесу, и другое всякое угощение… – Ой! – вдруг встрепенулась она, оглянувшись, – у меня ж еще и наливочка есть! Может, и вишневой наливочкой угоститесь?

И опять они переглянулись, дружно пожав плечами и будто высматривая на лицах один у другого ответ на нехитрый вопрос. Не отводя от ее лица взгляда, Александр произнес тихо, почти заговорщицки:

– А и давайте, и угостимся… Да, Анечка? В огороде, под самоваром… И время пройдет, пока Варенька спит.

– Ага, ага… – быстро закивала головой Татьяна Михайловна, – пока вы тут сидите, я Вареньку в доме покараулю. Как проснется – дам знать. Сейчас я все принесу…

Бутылка с наливкой к восхищению Александра тоже оказалась почти антикварной. Не бутылка, а бутылища темного стекла с длинным горлышком, заткнутым самодельной бумажной пробкой-вертушкой. Взгромоздилась на столе, как реквизит из старого советского кинофильма про сельскую жизнь. Зато стаканы Татьяна Михайловна им принесла хрустальные. Обтерла любовно полотенцем, сторожко поставила на стол. Наверняка из буфета, из годами нетронутой «красоты» достала.

Ухватив бутылищу обеими руками, разлила наливку по стаканам.

– Ну, пробуйте…

Одновременно протянув руки, они подняли стаканы, снова переглянулись в нерешительности – вроде как сказать что-то надо… Да только – что? Не за здоровье же тост поднимать, в самом деле. Слишком уж неловко прозвучит, если за здоровье-то. И без тоста тоже нельзя, не на поминках…

Опять выручила Татьяна Михайловна. Протянув свой стакан, трепетно прикоснулась к ее стакану, произнесла душевно:

– Давай за тебя, что ли, Анн Иванна… Хорошая ты девка, душевная. Вон, и в выходной пришла, без внимания не оставила. Дай тебе бог счастья, и родителям твоим, Екатерине Тимофеевне да Ивану Иванычу…

Чуть пригубив, навострилась заплакать, задрожала рукой, успев заботливо прихватить стакан за донышко.

– Не надо, Татьяна Михайловна…

– Не буду, не буду, это я так, по привычке… Вроде все слезы уж выплакала, ан нет… Ладно, сидите, а я в дом пойду. Кушайте вот тут – пироги, холодец, огурчики соленые… Ухаживай, Саша, за Анн Ивановной-то! И сам тоже поешь. Бобылем теперь живешь, дома поди шаром покати, и не приготовит никто…

Вздохнув, она поднялась со скамьи, быстро скрылась за углом дома, унося с собою свои слезы.

А над ними повисло молчание – тяжелое, неловкое. Было заметно, что и Александру это молчание неприятно. Даже некоторое сожаление на лице написано – чего это я вдруг за этим «огородным» оказался, да еще и с бабой какой-то невразумительной… Достал сигареты, прикурил, пересел на самый конец длинной скамьи, чтоб не дымить ей в лицо. Уставился на куст смородины и сидит, курит. В глазах – убийственно холодная вежливость. Лучше бы уж в лицо курил…

В голове у нее зашумело – наливка не такой уж и безобидной оказалась. Вроде и сделала всего два глотка, а повело по-настоящему. Но зато и отпустило, совсем немного, но отпустило, будто сквозь тяжесть невыносимой паузы поток воздуха пробился. Даже сказать ему слух захотелось – так и не останавливал бы меня тогда, не брал коварно рукой за предплечье! И в тот день тоже… Занятной бы не называл… И вообще! Она здесь не просто баба невразумительная, она здесь врач, между прочим! Тем более, сам просил в субботу прийти!

Вскипевшее внутри возмущение требовало выхода, и не приведи господь, если оно слезами к глазам кинется. Еще чего не хватало, совсем уж ни к селу ни к городу будет. Надо как-то этот выход закрыть, и чем скорее, тем лучше… Воспарить как-то надо, расслабить готовое пролиться слезами разочарование. Ну совсем же, совсем невыносимо он курит, уставившись в куст смородины!

Рука сама потянулась к стакану с наливкой. Сжала его в ладони, хватанула несколько жадных глотков, перевела дух, выпила до самого донышка. Со звоном жахнула стаканом об стол, повернула к Александру Синельникову голову – смотрит! Да еще и с живым насмешливым удивлением! Нормальная человеческая эмоция пробилась, надо же!

– А ловко у вас получается, Анечка! – произнес весело, – очень даже залихватски приложились! Браво, браво.

– А то. Конечно, ловко. Что делать, так организм шепнул – надо расслабиться. Давайте, присоединяйтесь. Вашему организму тоже надо.

– Вы думаете?

– Я не думаю, я знаю. Поверьте мне на слово, я ж медик все-таки. Долгое состояние напряжения опасно для здоровья. Надо по напряжению механикой бить, то есть сильным градусом. Против лома нет приема.

– И часто вы такой лом в ход пускаете?

– Нет. Я вообще не пью. Не люблю. Просто сегодня случай особенный.

– Какой же?

– А вы не задавайте дурацких вопросов, вы лучше присоединяйтесь. Вам тоже надо напряжение снять. Оно у вас зашкаливает, я же вижу.

– Да, напряжение меня в последнее время с головой накрыло, вы правы… Знаете, я иногда даже боюсь, что и не выплыву из него…

– Что, так работы много?

– Да причем здесь моя работа, Анечка! Когда много работы, это, наоборот, хорошо. Творческому человеку рабочее напряжение только в радость. Я в нем плаваю, как рыба в воде, без устали. Даже делиться напряжением ни с кем не хочу, все себе забираю, как старый скупердяй. Похож я на скупердяя, Анечка?

– Не поняла… В каком это смысле?

– Да в том смысле, что партнерства в своем деле не терплю. Все сам должен сделать, из своего собственного нутра вытащить. Все, от начала и до конца, начиная от разработки новой линии до приема мастеров в пошивочный цех. И все прикладные проблемы – тоже моя забота… Очень, например, люблю поиском новых лиц заниматься…

– Это поиском новых моделей, что ли?

Она и сама почувствовала, как грубо прозвучал ее вопрос, будто с нехорошей какой подоплекой. Александр глянул грустно, помолчал, усмехнулся понимающе.

– Ну, это же только неискушенному в модном бизнесе человеку кажется, что поиск новых лиц – сплошное удовольствие… Сидят, мол, на кастингах озабоченные мужики, рассматривают красивых девушек, да? Вы тоже так считаете?

– Нет, Александр, вы меня не так поняли… Я вовсе не хотела…

– Да ладно, Анечка, не извиняйтесь. Я просто хотел сказать, что поиск новых лиц – очень трудозатратное дело, только и всего. Как и весь модельный бизнес, впрочем. Чего мне только стоило при своем модном доме школу юных моделей организовать… И салон красоты, и магазин, и даже свой журнал… Да вы знаете, наверное.

– Да, Александр. Конечно. Ваше имя давно у всех на слуху. Кто ж не знает модный дом Александра Синельникова?

– А однажды я, знаете, талантливого фотографа пытался найти… Даже Макса Конева хотел из Питера к себе переманить. Мучился, мучился, а потом взял и сам решил попробовать… И ведь получилось! То, что мне надо было, то и получилось! Все-таки есть в скупердяйстве какой-то смысл, вы не находите? Вдруг открываются в тебе новые, абсолютно невероятные возможности…

– Но ведь… Это, наверное, очень трудно, когда все сам… Как вы один-то все успеваете?

– Ну, что вы, не надо уж так все буквально воспринимать! Конечно, я не один. За моей спиной целый штат дизайнеров, администраторов и разработчиков свои задачи выполняет. Но эти задачи я им авторитарно определяю, без намека на какую бы то ни было коллегиальность… И не потому, что я им не доверяю, просто по-другому не умею. Так уж я устроен, что делать… Плаваю во всем этом, сплю по три часа. Опасно напрягаюсь, как вы изволили выразиться. Нет, Анечка, такого рода напряжение совсем для организма не опасно, уверяю вас. Я из другого напряжения боюсь не выплыть… Из напряжения горестного обязательства…

Вздохнув, он потянулся к стакану, начал катать в ладонях его рисованные мелкой хрустальной изморозью бока. Она молчала, боясь спросить про то самое напряжение горестного обязательства, из которого он боится не выплыть – слишком уж сакраментально бы этот вопрос прозвучал. И без того ясно, чего спрашивать.

– Иногда мне кажется, что я из него и не выплыву. Знаете, так бывает, наверное… Жизнь несет и несет тебя теплым течением, и потакает тебе во всем – давай, плыви, купайся в свой творческой индивидуальности, сколько хочешь! Ты и плывешь… А потом замечаешь, что ноги в водорослях запутались. И надо остановиться, и нырнуть, чтоб решить эту проблему. Обязательно надо. И ныряешь, а что делать? А поток над головой течет, течет… Уже без тебя, сам по себе…

Он снова замолчал, глянул поверх ее головы куда-то в небо. Смотрел долго, не отрываясь, лишь изредка опуская веки на глаза. Исчез. Тронь его сейчас – и не заметит, наверное. Ну и хорошо, и пусть так сидит. А она будет сидеть напротив и тоже…исчезать. Плавать в удовольствии присутствия рядом. Когда еще выпадет такое удовольствие? И в голове так хорошо шумит, и несет, несет по течению…

Наверное, он и дома, когда остается один, так же вот застывает взглядом. Ныряет в свою проблему, путается в водорослях. Страдает. Мучается. И нет никого рядом, чтобы… Горячую еду приготовить, по самой малости…

Так. Так! Стоп. Куда ж ее понесло в своих грешных фантазиях? Нет, не надо их шевелить. Успокоить еще одним глотком наливки надо. Или… Пусть себе шевелятся, черт с ними? Он же уедет завтра. Уедет, и мучайся потом всю неделю в ожидании следующей субботы…

Наверное, он каким-то образом почуял ее энергию отчаяния – моргнув, слепо зашарил по столу в поисках сигарет, ткнулся ладонью в стакан, опустил взгляд, посмотрел на него удивленно. И будто встрепенулся присутствием, вежливо-извинительно улыбаясь.

– Совсем заболтал вас, Анечка, простите… Давайте я вам еще налью. Вполне приличная вещь эта наливка, вы не находите?

– Да, ничего. Только мне немного, пожалуйста. И так уже голова кругом идет.

– Да это ничего, пусть идет. Если кругом, то хорошо. Значит, обратно вернется.

– Хм… Ну да. Конечно. Скажите, Александр… А как вы с Варей познакомились?

Вопрос выскочил из порядочно захмелевшей головы, как черт из табакерки. И, что самое противное, явственно прозвучал в нем другой смысл, вроде того – как вас на это знакомство угораздило? Зародился, наверное, из его давеча озвученного «напряжения горестного обстоятельства», и прозвучал… Или из ее только что пережитой фантазии прорвался? Хотя по лицу Александра и не заметно, что он какой-то потайной смысл в ее вопросе учуял. Сидит, задумался…

– Я на том конкурсе красоты, где Варя третье место заняла, председателем жюри был. Честно скажу, подтасовал я Варино третье место…

– Что, так понравилась?

– Да нет. Хотя…понравилась, конечно. Но дело не в этом. Понимаете, было в ней что-то такое… Желание сильное, неистребимое, будто от этого конкурса вся ее жизнь зависела. Ну, я не знаю, как это объяснить…

– Зато я знаю. Желание это было продиктовано стремлением отсюда вырваться. Из Одинцово. Из этого домика, из этого огорода, от самовара этого, бабкиного наследства… Здесь такая жизнь, Александр. Дождливая, тоскливая. Весной грязь, зимой сугробы выше головы. Всегда хочется убежать отсюда.

– И вам тоже?

– Ну, не обо мне сейчас речь… Так что дальше было? Заняла она на конкурсе третье место, и…что?

– Не знаю… – едва заметно пожал он плечами. – Наверное, она как-то почувствовала, что именно я в ее успехе решающую роль сыграл… Сама подошла, поблагодарила. Я ей свой номер телефона дал. А потом она мне названивать начала каждый день. И не с большой дамской претензией, а так, пострекочет чего-нибудь в ухо, будто ветерком легким обдаст. Потом мы еще раз встретились… Все обычно, в общем. Все как у всех. Я даже не помню, в какой момент она у меня в доме осталась. Ну, осталась и осталась, и нормально. Меня все устраивало. Знаете, не всякая женщина умеет взять на себя роль быть мужчине удобной и ненавязчивой. Она принимала меня таким, какой есть, никаких претензий не предъявляла. И не хотела от меня ничего сверхъестественного.

– Так уж и ничего?

– Ну да… Вы имеете в виду протежирование, что ли? Нет, никаких у нее поползновений на этот счет не было. Я ей сразу объяснил, что карьеры в модельном бизнесе она не сделает. Потому что у нее особенный тип красоты, чисто русский. Бедра полноваты, лицо правильное, классическое. А в моде сейчас другая красота, с изюминкой, немного фриковатая, что ли…

– Какая, простите?

– Фриковатая. Ну, чтоб изъянчик какой-нибудь был, в глаза бросающийся. Особая нестандартная отметина.

– А у Вари, значит, совсем никакой фриковатости не было?

– Абсолютно! Говорю же вам – классический тип. Спокойная красота, без претензий.

– И…сколько вы так прожили, без претензий?

– Да почти год… Ну, а дальше вы уже знаете. Дальше – горе. Варино горе, мое горе.

– То есть водоросли…

– Что?

– Ну, вы сами так сказали… Будто плыли на свободе и вдруг в водорослях запутались…

– А, да… Да, если хотите. Вот сегодня, например, суббота, и мне кровь из носу надо быть на показе у моей конкурентки, Мариночки Барской… Слышали про такое модное направление – от Барской? Это дизайн трикотажа, очень актуальный сейчас. Вещи-трансформеры, очень стильные, удобные… Хотя нет, вы, наверное, о нем слышали. Так вот. Мне надо там быть просто до зарезу, а я…

– А вы – здесь. В огороде, под навесом.

– Да. А я – здесь. Такие вот дела, Анечка.

Они глянули друг на друга быстро, печально и понимающе, и так же быстро отвели друг от друга глаза. У нее от этого переглядывания холодок пробежал по позвоночнику, пробираясь через хмельную расслабленность.

– Но ведь…Вы не виноваты, что Варя… Что с ней… – тихо произнесла, хрипло кашлянув.

– Конечно, не виноват. Но у меня нет выбора.

– Да как это, выбора нет… Выбор всегда есть, Александр! Это у обыкновенного, рядового человека выбора может не быть, а у вас он просто быть обязан!

– И в чем он, по-вашему?

– А в вашем праве плыть по течению. Ведь вам талант не Варя дала, вам его природа дала. Значит, вы вправе один раз выпутаться из водорослей, а не нырять туда каждый выходной. Выбор всегда есть, Александр! Пусть жестокий, но любой выбор – вещь по сути жестокая. Что, скажете, я не права?

Она и сама не поняла, в какую секунду ее голос взвился до состояния странной напористости. Да и откуда вдруг взялся этот напор, это страстное стремление объяснить, доказать, осчастливить свободою… Неужели оттуда же, из ее грешных пустых фантазий? Или из того, невесть откуда вспыхнувшего к этому человеку чувства, так невзначай ее поразившего? Что это? Святая к нему любовь или большая в конечном итоге подлость?

Александр молчал, смотрел на нее внимательно. И еще, она вдруг это четко увидела, мелькнула в его взгляде некая опасливость, что ли… Или – задумчивость…

Ну почему, почему он молчит? Смотрит и молчит… И жестокие напористые слова, только что произнесенные, зависли под его странным опасливым взглядом, как камни над головой. Над ее – головой…

Медленно согнув в локте руку и продолжая ее отрешенно рассматривать, он выудил из кармана телефон, вяло нажал на какую-то кнопку, положил перед собою на стол. Послышалась нежная короткая мелодия – телефон включился, наверное. И тут же заверещал бодро, и он схватил его, как утопающий хватается за соломинку. Прижал к уху, отвернулся, будто заслонился от нее разговором.

– Нет, Макс, я не в городе… Так, в одном месте. Да ты что? Нет, но я… Ладно, понял…

Повернувшись, глянул на нее с размытой по лицу досадою, весь уйдя вниманием в разговор. Она сидела, ни жива ни мертва, горя огромным желанием провалиться сквозь землю. Вот здесь, на чужом огороде, и провалиться. Вместе со своим святым чувством, будь оно трижды…

– …Макс, ты сейчас по центральной трассе едешь? Может, заберешь меня? Я на повороте буду стоять, где выезд из Одинцово, это поселок такой…Знаешь, да? Ага, хорошо. Машину мою помнишь, да? Ну, вот и отлично. Через пятнадцать минут, отлично…

– Ну вот, Анечка, мне пора… – торопливо поднялся он с места, засовывая телефон в карман и старательно отводя взгляд в сторону. – Пойду, с Татьяной Михайловной попрощаюсь.

Она тоже встала со скамейки, медленно поплелась за ним. Жаль, земля на огороде не разверзлась. А в голове вдруг странная мысль ни с того ни с сего биться начала – как это ему неведомый Макс дозвонился? Здесь же сигнал не берет… Но ведь был звонок, сама слышала… Или показалось, что слышала? Прямо мистика какая-то. А впрочем… Пусть будет мистика. Какая теперь, собственно, разница…

Татьяна Михайловна копошилась во дворе, намывала в бочке с дождевой водой какую-то миску. Так и стояла с этой миской в руке, чуть отставив в сторону, слушала торопливые объяснения Александра.

– Но как же… Ты ж завтра ехать-то хотел! – проговорила досадливо, со слезой. – Сам говорил – на два дня к Варюше приехал!

– Извините, Татьяна Михайловна, но обстоятельства изменились. Надо сейчас ехать.

– Да как ты поедешь-то? – все не унималась она огорчением, – ты ж мою наливку поди пригубил? Поди остановят на дороге, греха не оберешься! Она запашистая, наливка-то, с градусом!

– Ничего. За мной друг приедет, меня с трассы заберет.

– А машину как же?

– Да все хорошо, Татьяна Михайловна, не беспокойтесь… И машину дотащит, ничего не страшного.

– Ну да, ну да, оно тебе лучше знать… А Варя-то как же? Ведь она проснется скоро…

– Ну, объясните ей, что не мог я ждать… Она поймет, Татьяна Михайловна. А деньги я вам в доме оставил. Там, на столе, в синем таком конверте, потом найдете…

Говоря, он все более продвигался к выходу со двора, сжимая в руке автомобильный брелок. Наконец, протянул назад руку, и машина отозвалась коротким радостным писком. Уже выходя, оглянулся, будто вспомнил что. Найдя ее глазами, поклонился, произнес скороговоркой:

– Спасибо вам, Анечка, за помощь, за компанию, за все, за все… И за благие желания тоже… Спасибо вам огромное! И… Простите меня…

Они так и стояли, пока шум отъезжающей машины не стих в ушах. Татьяна Михайловна, хмыкнув, снова повернулась к бочке, окунула в воду свою миску, пробормотала с обидою:

– Ишь, встрепенулся… Сбежал будто…

– Я тоже пойду, Татьяна Михайловна. Извините.

– Так идите, конечно. Вам-то чего передо мной извиняться, Анн Иванна… Идите с богом…

Она не помнила, как шла домой. Помнила только, что очень хотелось плакать. Слезы вонами шли по телу, и больших усилий стоило сдержать их в последний момент в горле. Собиралась с духом, концентрируясь на главной задаче – до дома их донести.

Донесла. Рухнула на диван, укрылась пледом с головой, но поплакала совсем чуть-чуть. Перегорели, наверное, слезы-то. Вместо них сон навалился, тяжкий, тревожный, маетный. Плавала в нем, как в дурмане. А может, это и был – дурман. Крепка оказалась вишневая наливка, ой, крепка. И явно не сладка ягода вишня в ней бал правила, еще что-то было для крепости добавлено, не совсем для организма приемлемое. И уж точно не для сглаживания невыносимого разочарования оно по задумке Татьяны Михайловны туда добавлялось, а для пущего веселья на какой-нибудь легкомысленной посиделке.

Разбудил ее Леха. Открыл своим ключом дверь, прошел в комнату, зажег свет. Пришлось выползать головой из пледа, щуриться, мычать недовольно:

– Зачем включил…

– Так темно уже, Ань… Я и не знал, что ты спишь. Иду, смотрю, в окнах света нет. Я думал, ты к Таньке ушла…

Сев на диване, она запустила руки в торчащие космами волосы, убито потрясла головой.

– Заболела, что ль? Смотри, прямо в одежде улеглась… Говорил тебе – пойдем со мной! Такой день был хороший! Чего завыпендривалась вдруг, сама не знаешь…

Господи, пусть он замолчит. Или исчезнет куда-нибудь. Или хотя бы не шатается туда-сюда по комнате, воздух не сотрясает. Каждое слово, каждый шаг в голове болью-маетой отдается.

– Ты чего молчишь, Ань? И впрямь, что ли, заболела?

– Да. Заболела. Плохо мне, Леш. Голова раскалывается. Ты сядь, пожалуйста, не мелькай перед глазами…

Он послушно плюхнулся в кресло, с удовольствием откинув голову на спинку, глядел на нее оттуда, благодушно улыбаясь.

Какое простое у него лицо. Чисто отмытое, высокими дурными страданиями не порченое. На скулах – неровные красные пятна, следы от парного румянца. Как там, у известного сатирика, было… Иду из бани – рожа красная? У отца, главно, не красная, а у меня красная?

– В баню-то с отцом ходил, Леш? – спросила вдруг ни с того ни сего тоскливым высоким фальцетом.

– А то. Конечно, ходили с батей. Все, как полагается. И попарились, и по рюмахе накатили.

– Ну, уж и по рюмахе?

– Да ладно, Ань… Подумаешь, одну поллитру приговорили, делов-то!

– Да. Действительно. Делов-то. А который час, Леш?

– Так одиннадцатый уже…

– Да? Надо штору задернуть…

Подошла к окну, застыла, сплетя руки под грудью и глядя в сырую темень. Произнесла тихо:

– Дождь на улице…

– Ага, дождь! – радостно подхватил Леха. – С утра хорошая погода была, а к вечеру опять все небо затянуло. Хорошо, успели по погоде всю картоху выкопать… Хорошая картоха-то нынче, Ань, крупная.

– Замечательно, Леш. Поздно уже, давай спать ложиться. Я тебе на раскладушке постелю, ладно?

– Это с чего это вдруг? – обиженно протянул он из своего кресла.

– А с того, что ты пьяный.

– Да с какого перепугу я пьяный вдруг сделался? Ты посмотри, ни в одном глазу!

– Не надо, Леш… Прошу тебя. Пожалуйста…

Он лишь крякнул за ее спиной да пробормотал что-то себе нос, поднимаясь из кресла. Бедный, бедный Леха. Ему-то за что?

Дождь за окном припустил, шуршал по стеклу колючими лапками. Опять – дождь. Вся ее жизнь – дождь.

* * *

Сна не было. Организм вовсю сопротивлялся недоумением – откуда ему взяться-то, если успела в неположенное время выспаться? Вот и лежи теперь, думай свою грустную думу под аккомпанемент здорового Лехиного похрапывания.

Она и думала. Лежала, подложив руки под голову, пялилась в темный потолок, перебирала в памяти подробности прошедшей субботы. И чем больше перебирала, тем больше утопала в осознании собственного ничтожества. Хотя разные это были подробности. Одни – совсем неприятные, другие – наоборот, щекотливые, нежные на ощупь. Например, как он ласково произносил во время разговора ее имя – Анечка… Хотя, наверное, ей показалось, что ласково. Скорее – снисходительно. Да, конечно же, снисходительно, не стоит и обольщаться. Но очень уж тянет обольститься, обмануть себя сладкой пилюлей, иначе можно с ума сойти…

От отчаяния, от бессмысленного разглядывания темного потолка мысли взвивалась вверх, отплясывали хороводом, и голова начинала кружиться, будто и впрямь бежала куда-то вслед за ветерком легкого сумасшествия. И тут же голос рассудка возвращал обратно, звучал едко, насмешливо – эк же тебя, милая, лихо угораздило в больное и безнадежное чувство вляпаться! Что с ним делать-то станешь, серьезная замужняя женщина, уважаемый врач-терапевт? Учти, в серьезную переделку попала. Коготки завязли, и птичке конец.

Да, конец. И как теперь дальше жить с этим сумасшествием? И впрямь, куда его девать, что с ним делать? Не сгребешь его в горсть и не выбросишь. Придется ждать, пока само выболит. Терпеливо ждать, изо дня в день. И в следующую субботу не ходить, приковать себя наручниками к батарее. Да, именно так и надо…

И спать, спать надо. Сон – лучшее лекарство от любой болезни. Человек спит, время идет, организм потихоньку выздоравливает. Спать, спать надо…

Закрывала глаза, медленно считала до ста. Где-то к середине этого счета выплывало из небытия лицо Александра Синельникова с разлитой по нему досадою, и взгляд его выплывал, сторожкий, опасливый. Чего ты так испугался, скажи? Давай, давай еще поговорим… Хотя бы так, в моем полусне…

Так ты меня до конца и понял, Александр. Напора моего испугался. Сильной эмоции. А что она есть, эта эмоция – всего лишь огромное желание сбросить с тебя проклятое чувство вины… А может, правды испугался? Даже спорить не стал, просто сбежал. Именно так и сбегают от правды. Ну да, конечно. Конечно! Творческая натура, тонкая душевная организация, или как там еще о таких, как ты, говорят… В общем, слаб ты на правду оказался, нежный чистоплюй Александр Синельников. И защитить тебя некому. Помочь – некому. И потому – я должна тебе помочь…

Что, что ты головой мотаешь? Удивляешься, почему – я? Да я и сама не знаю… Просто чувствую – должна. Иначе никогда от своей тайной маетной любви не избавлюсь. Заплатить мне за нее надо – грехом… Пусть на мне будет грех, а ты…будешь свободен. Ведь ты очень хочешь на свободу, Александр Синельников?

Словно тугая пощечина прилетела в лицо, вздрогнула, села на постели. Что это было – сон, явь? Спина мокрая, холодная, в горле сухость. Надо встать, воды попить…

Осторожно перешагнув через мирно похрапывающего Леху, на цыпочках прокралась в кухню, припала сухими губами к стакану с водой. Села у окна, стала глядеть темноту. Долго глядела, потом усмехнулась – гляди не гляди, а надо дальше свою думу думать, все равно от нее никуда не денешься.

И мысли послушно поплелись назад, на то самое место, где так опасно споткнулись. Где высветилось это страшное и колючее слово – грех. Странно, почему именно оно в мыслях высветилось, как будто более четких аналогов нет…

Ах, да, понятно, почему высветилось… От бабушки Зинаиды наследство, папиной матери. Сильно верующая была старушка, как сейчас говорят, воцерковленная. Она и заставила ее в детстве строчки из Книги Притчей о грехе выучить. И спрашивала потом все время, и она повторяла старательно зазубренное, как детский стишок на утреннике: «…глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству, лжесвидетель, наговаривающий ложь и сеющий раздор между братьями…»

Да, все так. И про руки, и про сердце, кующее злые замыслы. Но… какие такие замыслы, честное слово? Нет у нее никаких конкретных злых замыслов. Там, где мысли споткнулись, она другое имела ввиду. И сердце ничего, кроме сомнений, не ковало. Сомнений о том, есть ли у нее право предоставления выбора. Да, именно так! Каждый человек должен иметь право выбора. И Варя Анисимова – тоже. А если его нет, значит, кто-то другой должен его предоставить. Обязан даже. А про выбор в этих заученных строчках о грехе ничего нет… И про того, кто может этот выбор дать…

Вот давеча Варя сказала – сама, мол, решу. Когда захочу, тогда и решу. И сама у нее снотворное затребовала. Много – снотворного. Значит, невольно и право свое на выбор отстаивала, так, получается? Значит, предоставление возможности выбора и не злой замысел вовсе? Или все-таки – злой? Или она сама себя в своих грешных мыслях оправдывает?

Сбежал, сбежал Александр, напора ее испугался. Сильной эмоции. А что она есть, эта эмоция – всего лишь огромное желание сбросить с него проклятое чувство вины… На свободу отпустить…

За окном чуть посветлело – и не рассвет еще, только первые его потуги. Четыре часа, самое тяжелое время суток. Именно в это время все тяжкие замыслы в точку окончательного решения приходят. Надо пойти лечь, переждать. А может, снотворного выпить?

Мысль о снотворном дернулась внутри страхом, подняла с места. Казалось, даже в спину толкала, пока она на цыпочках кралась на свой диван. Легла, натянула на голову одеяло, потрогала руками ледяные ступни. Надо согреться поскорее, заснуть…

На излете дремы, перед самым провалом в сон, увиделась вдруг картинка – все то же снотворное. Летят над головой блестящие блистеры, сложились косяком, как перелетные птицы. Близко летят, над самой головой. Даже и буквы можно рассмотреть. А если сильно глаза напрячь, то буквы в знакомые названия препаратов складываются – донормил, имован, феназепам…

* * *

Анна Ивановна, скажи-ка мне, Анисимову ты наблюдаешь? Она вроде с твоего участка?

Сергей Петрович, главврач, чуть оттолкнувшись носком ботинка от пола, поехал креслом назад, перенес тяжесть ноги на каблук, подрулил обратно к столу. Привычка у него такая была, туда-сюда ездить. А сейчас вдобавок еще и очки снимет, начнет их протирать замшелым платком, всегда одним и тем же, в сине-голубую клеточку.

– Да, Сергей Петрович, с моего участка. А что такое?

– Да ничего, собственно. Ты садись, садись, Анна Ивановна… Просто нас тут журналюги по телефону одолели, Анисимовой интересуются. Я уж вчера Степановну на них наслал…

Что ж, понятно. Степановну, это хорошо. Мария Степановна, заместитель по организационно-распорядительным вопросам, была у них широкой спиной во всех смыслах этого слова. Так ловко вопросы организовывала и этими же вопросами распоряжалась, что Сергей Петрович беды не знал. И еще было у Марии Степановны одно замечательное свойство – брать на себя «скользкую», как она выражалась, ответственность. Бывало, обстоятельства всякие складывались, и такие даже, которые к их медицинскому ведомству вроде как особого отношения не имели. Но, как говорится, вопрос задан, и надо на него отвечать! А быстрота реакции относительно принятия любого решения была у Марии Степановны необычайная, которая, впрочем, объяснялась произнесенной уже после скороговоркой – «мне на пенсию скоро, так что гори оно все синим пламенем…» Говорят, таким образом на пенсию она уже добрый десяток лет собиралась, и в синем пламени не одна проблема вместе со скользкой ответственностью сгорела.

– И как наша Мария Степановна с журналистами побеседовала, Сергей Степанович? – спросила осторожно.

– Да как, как… Отчистила их будь здоров. Сказала, что по закону не имеет права конфиденциальную информацию выдавать. А потом еще и добавила от себя – да если б, мол, даже и числилась у нас такая больная, все равно бы я вам, журналюгам, ничего про нее не рассказала! То есть дала понять, что не там ищут, подлюги. Не обломится им с горячим матерьяльчиком.

– Ага… Молодец, Марь Степанна… Спасибо ей, значит…

– А с чего это она молодец? Тут, знаешь, одного «молодца» мало, даже на закуску не хватит. Пусть ей этот… Как его… Ну, который муж Анисимовой, свое «спасибо» на блюдечке с голубой каемочкой принесет. И желательно с пятью звездами. Она армянский пятизвездочный «Арарат» больше всякой буржуйской хрени предпочитает. А он, который муж-то, хоть появляется у несчастной девчонки?

– Да. Конечно. Каждый выходной.

– А как она…вообще?

– Да плохо, Сергей Петрович… У нее ж болезнь Аддисона, я уже назначила замещающие препараты. А так… Обычный, в общем, букет… Гипотония, невроз, бессонница….

На «бессоннице» она споткнулась, покраснела вдруг, низко опустила голову, рассматривая носки выглядывающих из-под брюк ботинок. Наверное, он расценил ее замешательство как-то по-своему, вздохнул, побарабанил пальцами по столу. Потом еще раз вздохнул:

– Ну да, ну да… Сложная ситуация, конечно. И мне тоже девочку жаль. В такой переплет попала. Да уж, не повезло. И что с ней дальше будет? Какой там прогноз на дальнейшие обстоятельства, ты не знаешь?

– Да какой прогноз, Сергей Петрович… У нее плегия ноль баллов…

– Да я знаю, я не то имею ввиду.

– А что?

– Ну, судьбу ее дальнейшую… Этот, который Синельников, как собирается дальше действовать? Не оставлять же ее на попечение матери! Какие у нее тут условия – в неблагоустроенном доме… Муженек-то мог бы и получше условия ей организовать! При его-то возможностях! А то мы его тут перед журналюгами защищаем, а он, смотри-ка! Чего он вообще ее сюда приволок?

– Он очень занятой человек, Сергей Петрович…

– Хм, занятой… Скажешь тоже. А я что – свободный? Или, может, ты у нас шибко свободная? Мы хоть дело нужное делаем, а этот… Раскрутился там с гламуром, с голыми задницами… Подумаешь, великое дело делает! Встретишь его там, у Анисимовых, так и скажи – больше покрывать не станем. Поняла?

– Поняла, Сергей Петрович.

– Ну, то-то. А то, ишь… Сначала наших девок в свои дела завлекает, потом выкидывает, как отработанный материал. А мы – отвечай…

– Он никого не выкидывает, Сергей Петрович. Он вообще не знал, что Варя на косметическую операцию пошла. Да и не жена она ему вовсе.

– Как – не жена? А кто?

– Ну, они просто вместе жили…

– И что это меняет? Если жил с девкой, так и отвечай за нее! А то всякий будет горазд, голову в песок прятать.

– Ничего он никуда не прячет, Сергей Петрович. Это вам рассуждать легко, а ему… Ему сейчас очень трудно, поверьте.

– А чего это ты его защищаешь, интересно? Ишь, перебежчица нашлась. В общем, так ему и передай – мы нашу девку в обиду не дадим. А если уж хочешь мое окончательное мнение знать, то вот что…Большой он дурак, этот твой… Как бишь его…

– Александр Синельников.

– Да хоть Македонский. Все равно – дурак. Зачем он ее вообще сюда привез? Рано или поздно журналюги все равно пронюхают, отоспятся на нем так, что мало не покажется. Последней сволочью выставят. В том смысле, что с рук сбыл да отряхнулся. И не посмотрят – жена, не жена… Я так думаю, ему подобные публикации, как смерть для гламурного бизнеса. Какая ж дамочка захочет у такой сволочи наряды покупать? Так что придет каюк твоему Синельникову, как пить дать…

Она подняла глаза, всем корпусом подалась вперед, собираясь ему как-то возразить, но вместо этого лишь тихо проговорила:

– Я, наверное, пойду, Сергей Петрович… У меня прием через десять минут начнется…

– Иди, Анна Ивановна, иди. Хорошая ты девка, только больно доверчивая. Вот хоть убей, не понимаю, чего вы все над этой гламурной рожей орлицами кружите? Эх, девки, девки… Все вы дуры, как одна… И я тут с вами застрял, в захолустье… Помнится, после ординатуры мне такое местечко предлагали!

Уходя, она хмыкнула потихоньку, так, чтобы Сергей Петрович не слышал. Потому что упоминание про «местечко» давно уже проговаривалось среди сотрудников Одинцовской поликлиники чуть ли не анекдотом. И в самом деле – скоро уж на пенсию пора собираться, а он все свое заветное «местечко» поминает. А если рассудить по справедливости, здесь, в Одинцове, ему самое место и есть. И пообтесался уже для непритязательной поселковой жизни, и говорок соответствующий приобрел. Одни эти «девки» чего стоят…

В одном только Сергей Петрович был прав – относительно пронырливых журналюг. Если эта братия до домика Татьяны Михайловны со своими объективами доберется, да не дай бог, еще и внутрь проникнет… Такой могут фоторепортаж с комментариями отгрохать, что и впрямь, каюк придет модному дому Александра Синельникова… Надо его и впрямь попросить, чтобы Марию Степановну армянским коньяком ублажил. Или…неудобно его просить? Может, самой купить тот коньяк да отдать ей, якобы от него? А что, хорошая идея…

Не хотела она в этот понедельник идти к Анисимовым – просто по пути к очередному вызову оказалось. А может, ноги сами принесли. Прошла переулок, свернула на Чапаева и…сердце обмерло сослепу, потом быстро скакнуло к горлу. У Анисимовского дома машина стоит! Потом пригляделась – нет, не та машина-то… Обыкновенная бортовая «Газель», здесь таких машин много. Интересно, кто это к ним пожаловал? Уж не журналисты ли, часом?

Подойдя, увидела, как из ворот вышел мужик какой-то, за ним – Татьяна Михайловна. Ручки на груди сложила, кланяется, как китайский болванчик.

– Спасибо, спасибо тебе, мил человек… Уж не знаю, как и благодарить…

– Да я-то чего? – неуверенно пожал плечами мужик. – Меня Серега Обухов попросил, я и привез…

Нет, не тянет мужичок на журналиста, слава богу. Тем более, лицо у него оказалось знакомым, очень даже знакомым. А, точно… Это ж больной Кузин с подозрением на пневмонию, помнится, его жена вызов к нему на дом волюнтаристски организовала. Как же, как же…Она пришла по вызову, а он дрова рубит. Неужели это совсем еще недавно было?

– Здравствуйте, Кузин! Как вы себя чувствуете? – спросила так радостно, будто больной Кузин был ей ближайшим родственником. – Почему на рентгеноскопию не пришли? Я, между прочим, вашей жене звонила…

– А-а… Здравствуйте. Так я это… Выздоровел уже. Вот, работу какую-никакую нашел да и выздоровел. Это я от огорчения тогда расхворался-то. А Валька, та конечно… Трещала над ухом с этой вашей, как бишь ее… Дура она, Валька-то, чего с нее взять.

– А здесь какими судьбами?

– Так это… Вчера Серега Обухов попросил меня вот к ним, к Анисимовым, кресло свое инвалидное привезти. Они с мужиками, это, посовещались немного, ну, и решили. Ванька там Прокопов, Серега, Леха Власов… Нашинские все, Одинцовские. Серега теперь на ногах, ни к чему ему кресло-то. Да и я так думаю, ни к чему.

– Да. Я, кажется, в курсе этой акции.

– Ага, и впрямь… Вы же эта, как его… Супруга Лехи-то Власова… И как я сразу не допер? Значит, это от вас все пошло, да?

– Н…Нет… А впрочем, какая разница… Спасибо вам за заботу…

– Так и я говорю – не знаю уж, как и благодарить! – вставила откуда-то сбоку свое слезное Татьяна Михайловна. – Вот ведь, какие у нас люди отзывчивые… И денег ни копейки не взял…

– Ладно, поехал я… – застеснялся вдруг здоровенный мужик Кузин, пятясь к кабине «Газели». – Я ж это, в свой обеденный перерыв подорвался…

– До свидания, Кузин! Не болейте! – махнула она ему вслед, прощаясь.

– И вам не хворать… – донеслось уже из кабины под клекот заведенного мотора.

Стоя рядышком у палисадника, они проводили его машину глазами. Татьяна Михайловна привычным жестом ощупала кухонное полотенце на плече, потянула его к носу. Потом повторили тихо:

– Вот ведь, какие люди отзывчивые… А вы, Анн Иванна, идите к Вареньке-то. Не спит она. Опять проплакала всю ночь.

– Да, иду…

Поначалу ей показалось, что Варя спит. Девушка лежала, утонув головой подушке и сложив руки на груди так, как складывают покойницам. Подойдя, она вгляделась в ее лицо, осторожно присела на стул, и он скрипнул под ней предательски. Варины веки вздрогнули, медленно, будто с усилием, поднялись вверх.

– Прости, я тебя разбудила, Варя?

– Нет… А что там за шум во дворе был?

– А это тебе кресло привезли. Вот подлечим тебя немного, и будешь в кресле по дому передвигаться. И на улицу можно будет…

Она хотела сказать «выйти», но вовремя осеклась, панически подыскивая походящее слово. Однако не успела. Варя повернула к ней бледное лицо, проговорила со злой досадой:

– Да уймитесь вы, наконец! Не надо мне никакого кресла! Я что, просила вас об этом?

– Ну почему же не надо, Варенька… Зря ты так… Тем более, это не моя инициатива, это люди решили тебе помочь…

– Какие люди? Не надо мне никаких людей! Что вы все ко мне лезете? Я сама решу, что мне надо, а чего не надо. Я же вам уже говорила… Скажите лучше, снотворное принесли?

– Нельзя тебе сейчас снотворное, Варь… Для почек вредно. Надо сначала болезнь твою подлечить.

– Это моя болезнь, и мне самой решать, что с ней делать. Говорю же – принесите! Вам что, таблеток жалко? Я требую, в конце концов… Что ж вы меня…мучаете…

Трудно сглотнув, она снова закрыла глаза, замолчала. Лицо ее было почти спокойным, лишь изредка подрагивали крылья точеного красивого носика да сморщились напряженной полоской бледные губы.

Наверное, надо еще что-то ей сказать… Что-нибудь ободряющее. А что сказать-то? Чего ни проговори, все фальшиво прозвучит. Да и что значат для нее слова какой-то участковой врачихи? Ей сейчас другого человека слова нужны… Интересно, хотя бы по телефону он ей звонит или нет? Вроде и самого мобильника нигде не видно… Ах, да, в этом месте поселка мобильник никогда сигнал не ловит. Сама сколько раз на эту проблему натыкалась. Несколько улиц – как проклятые, и Чапаева в том числе.

И тут же память, словно озаботившись проблемой, услужливо преподнесла ей картинку – субботние их с Александром Синельниковым посиделки в огороде, тяжелая пауза, опасливый настороженный взгляд, курлыканье телефона на столе… Почему его телефон принял сигнал? Она еще тогда подумала спьяну – мистика какая-то…

Встряхнув головой, будто сбрасывая наваждение, спросила деловито:

– А таблетки, которые я прописала, ты пьешь, Варенька? То есть…мама дает тебе? Надо обязательно пропить, три раза в день. Гормональный уровень в норму придет, и тебе сразу лучше станет.

Молчит. Никакой реакции. Лишь нервно дрогнули губы да выкатились из уголков закрытых глаз две слезинки, пропали за ушами. Какие у нее ушки красивые – маленькие розовые раковины…

Жалость вдруг захлестнула, накрыла с головой. Так накрыла, что болью пересеклось дыхание, и она с трудом сдержала рвущийся изнутри порыв упасть перед кроватью на колени, обнять, заголосить, затрястись по-бабьи в виноватом рыдании. Девочка, бедная девочка… Понимаю твою безысходность, твои мысли, твои муки, твои страшные желания и решения… И впрямь, что тебе это кресло – кататься туда-сюда по убогой улице Чапаева, ловя на себе любопытные взгляды из чужих окошек? Зачем…

Никуда она не упала, конечно же. Не заголосила, не затряслась по-бабьи. Встала, вышла на ватных ногах, смахивая на ходу выбежавшую слезу.

Во дворе, под навесом, притулилось к дверям сарайчика неказистое инвалидное кресло. Показалось, идет от него странная живая энергия недоумения – извините меня, мол, хозяева, за отвергнутое здесь присутствие. Но как знать, может, и пригожусь еще…

Татьяны Михайловны во дворе не оказалось, где-то по хозяйству суетилась. Побрела вон, прикрыв за собой калитку.

Шла потом по улице, как пьяная. А в голове лишь одно слово суетилось – выбор. Выплывало из непролитых слез, дрожало перед глазами. Да, у каждого должен быть выбор. Всякими могут быть жизненные обстоятельства, но выбор всегда должен быть. Право выбора. Возможность – выбора…

Шедшая навстречу женщина пристально глянула ей в лицо, кольнула из глаз любопытством. Наверное, слишком уж много смятения у нее на лице было. Да и фразы, что в голове крутились так маниакально настойчиво, она, похоже, вслух проговаривала… Нет, надо что-то делать с собой. И с ситуацией. Так нельзя больше, нельзя…

Сегодня – понедельник. До субботы остается вторник, среда, четверг, пятница. Четыре долгих мучительных дня. Надо назначить себе день для решения. Завтра? Нет, назавтра еще сил не достанет. Значит, в среду…

* * *

Десять блистеров с феназепамом, уютно устроившись под желтой аптекарской резинкой, легким комком провалились на дно сумки, и она поспешно защелкнула замок, стараясь отвлечься мыслями на что-нибудь постороннее. Хорошо бы вообще голову отключить, не думать, не трястись внутренней мелкой дрожью.

На улице было сыро, ветрено. Сразу пробрало до костей, и непонятно уже было, отчего она больше трясется, от страха или от холода. Теперь, главное, до улицы Чапаева добрести, не свалиться от ужаса в придорожные лопухи.

А рябина у палисадника совсем почти облетела, сверху голые ветки торчат. Эти голые ветки и видит Варя в окно изо дня в день. И слышит их тоскливое скрежетание по стеклу. Странно, даже телевизора в доме нет… Могла бы и купить Татьяна Михайловна телевизор-то, раз деньги у Александра взяла. И деньги, между прочим, не малые, если соотносить с уровнем Одинцовских копеечных зарплат. Хотя – чего это она вдруг про деньги…

Открыла калитку, ступила во двор. Над трубой баньки дымок вьется – наверное, Татьяна Михайловна очередную постирушку затеяла. Поднялась на крыльцо, с силой дернула на себя дверь. Значит, Варя одна в доме.

Села молча на стул у кровати, даже поздороваться духу не достало. Встретились глазами, долго смотрели друг на друга. Разговаривали. «Ну же, давай!» – слишком уж явно читалось в Вариных глазах. «Не могу, не могу…» – молила ответным взглядом.

Потом наклонилась, поставила сумку на колени, нырнула туда дрожащей рукой, извлекла плотную блестящую стопочку, перевязанную резинкой. Молча положила на прикроватный столик, опустила глаза.

– Спасибо вам…

Тихий Варин шелест прозвучал набатом в ушах, и воздух застрял в груди вязким комком. Вдохнула с хрипом, закашлялась, бросилась вон, тяжело топоча ботинками по крыльцу. Выскочила за калитку, пошла быстро, хватая ртом встречный ветер.

Не было воздуха. Ветра было много, а воздуха – не было. Сломалось что-то внутри, билось, умирало в конвульсиях. Остановилась, как вкопанная, пытаясь унять предсмертную панику… И вдруг очертя голову бросилась назад, уже не владея собой, не понимая, что делает, ведомая из последних сил тем самым, бессознательным, что так бесславно и навсегда умирало в ней в эту секунду.

Ей часто во сне снился такой бег. И сил вроде прикладываешь много, и стараешься, а все никак до цели не добежишь. И время растягивается в мучительные доли секунды – скорее, скорее, иначе опоздаешь… Ну вот же она, рябина… Еще два прыжка, и калитка…

Загремел под ногами тазик с выкрученными жгутами белья – и когда только Татьяна Михайловна его успела во двор вынести? Крыльцо. Сенцы. Комната. Стопочка с феназепамом! На прикроватной тумбочке! Нетронутая! В желтой резинке!

И – воздух. Наконец-то. Наконец-то можно дать глоток жизни тому, внутри умирающему.

Уцепила пальцами блестящую стопочку, с силой сжала в руке. Не взглянув на Варю, бросилась вон, чуть не сшибив с крыльца Татьяну Михайловну.

– Анн Иванна, куда ж вы… – ветром прошелестел в ушах ее удивленный голос.

Не обернулась, выскочила за калитку. Потом долго шла по улице, не разбирая дороги, сворачивала в глухие переулки, ступала ботинками в непролазную грязь. Иногда принималась бежать, уставала, снова переходила на шаг. Перекинутая через плечо за ремень сумка неприятно колотила по бедру, и очень хотелось остановиться, сесть куда-нибудь, перевести дух. Только – как его переведешь, если гонит тебя неведомая сила, если образовалась вдруг в голове нестерпимая ясность, из которой выплывает, как атомный гриб, такой же нестерпимый вопрос – неужели и вправду она это могла сделать? То есть…убить? Вот так, в одночасье, оставить смерть на прикроватной тумбочке? На, бедная девочка, делай выбор с моего молчаливого позволения… А главное, еще и день вполне сознательно для убийства выбрала – среду…

С неба давно сыпался дождь, она не замечала. Куртка набухла сыростью, мокрый воротник неприятно елозил по шее. Остановилась, тяжело дыша. Надо бы верхнюю пуговку расстегнуть… И не смогла. Самое простое вроде бы телодвижение, а будто мешает что-то. Ах, ты…

Из ладони, в которой были зажаты несчастные блистеры, капала кровь. Странно, но отчего-то их всего два осталось. Наверное, так сильно сжимала, что слетела резинка, и выскочили каким-то образом из руки, а эти два остались. Разрез на коже был не глубоким, но, видимо, давним – крови успело натечь порядочно. Вся ладонь в крови. Ладонь убийцы.

Содрогнулась, откинула блистеры в лопухи, тихо завыла в отчаянии. Звук получился жалкий, прерывистый, как щенячий скулеж. Села на корточки, вытерла кровь о мокрую траву. Где-то платок носовой должен быть… А может, и нет у нее носового платка. Какая теперь, впрочем, разница…

Надо таки подняться, альше идти. Сил нет. Страшно. Еще чуть-чуть, и упадет коленями в лопухи. А чего в лопухи-то? – просвистела в голове злобно насмешливая мысль, – давай уж, коли так, на центральную улицу выходи, прилюдно бухайся на колени со своим раскаянием. Аккурат где-нибудь между Танькиным салоном и супермаркетом получится. Самое оживленное место для таких Раскольниковых местного Одинцовского пошиба.

Собственная злобная мысль и отрезвила, и привела в чувство. Встала, огляделась – куда это она забрела? Так, понятно. Вполне знакомый закоулок. Можно сказать, с детства родной. Еще сто метров прошагать, и в огородные зады отчего дома уткнешься. А там дырка в заборе есть…

– Ой, доченька… Ты это откуда? – встретил ее во дворе отец, всплеснул руками. – Да что это с тобой, милая…

– Ничего, пап. Заблудилась маленько.

– Как это – заблудилась? А с рукой что?

– Порезалась.

– А ну, быстро в дом… Господи, да на кого ты похожа, Анютка! Мокрая вся, как цуцик… Раздевайся, раздевайся скорее! Сейчас руку перебинтуем, согреешься, чаю выпьешь…Расскажешь, что с тобой приключилось..

Рассказать? Что – рассказать? Разве об этом… Нет. Не сможет она. Одному только человеку и сможет рассказать. В субботу. Тому самому человеку, который трус, чистоплюй и «рожа гламурная», как выразился давеча добрейший Сергей Петрович. Скорей бы тебя увидеть, человек… Еще среда, четверг, пятница…

От легкого прикосновения к плечу отцовской руки вздрогнула, произнесла невнятно в склоненное к ней лицо:

– Среда, четверг, пятница…

Он отшатнулся испуганно, держа на весу чайник с кипятком, вяло, по-бабьи, махнул рукой:

– Точно, умом тронулась… Мать-то права была… Да что с тобой, Анютка, доченька?

* * *

В субботу Александр Синельников в Одинцово не приехал. Не приехал днем, не приехал вечером.

За субботу она дважды, как сомнамбула, проделала путь от своего дома до улицы Чапаева. Один раз – утром, второй раз – после обеда. Встревоженный подозрениями Леха увязался было за ней, да не решился слишком уж категорически настаивать. А может, и увязался, тайком, исключительно из лучших заботливых побуждений. Она не оглядывалась. Не до того ей было. Чтоб домой не идти, зашла к Таньке Селивановой в парикмахерскую, плюхнулась в пустое кресло у зеркала.

– Ты чего, Аньк? – выстроилась перед ней удивленная Танька. – Что-то случилось, да?

Ох, как не хотелось ни в какой дружеский диалог вступать. Вот так бы сидеть в удобном парикмахерском кресле, закрыв глаза, вдыхать сладкие специфические запахи. Тепло тут у Таньки, уютно… И сама она очень уютная, с добрыми коровьими глазами, с глупой челкой наискосок, явно из модного журнала выхваченной. Опять, наверное, очередное покушение на последний писк. Любит Танька всякие парикмахерские новшества на себе применять, как она сама говорит, это у нее пиар-политика такая. Замануха для Одинцовских девушек. Посмотрят на нее, и тоже последнего писку захотят.

– Ну, чего молчишь? И правда, случилось чего? – снова приступила с вопросом Танька, в упор ее разглядывая.

– А что, по мне заметно?

– Конечно, заметно… В зеркало-то на себя посмотри!

Подняла глаза, долго смотрела на свое отражение, не мигая. Наверное, Танька имеет ввиду изможденную бледность лица да синие круги под глазами? Или еще какую усталую некрасивость? А может, у нее на лбу яркими буквами написано – «Александр Синельников не приехал»? Господи, ерунда какая…

– Таньк… А скажи, у тебя было когда-нибудь такое состояние… Будто ты от тоски и стыда умереть хочешь?

– Хм… Это ты про что, интересно?

– Вообще…Про жизнь…

– И все равно – не поняла… Это в каком смысле, в высоком, что ли? И какую такую жизнь ты имеешь ввиду? Нашу, Одинцовскую?

– Ну да… Каждый день – одно и тоже. Работа, еда, вечерние телезрелища…

– И что в этом плохого, не понимаю? А в городе что, по-другому, что ли? Та же самая работа, еда… Ну, может, зрелища немного разнообразнее… А в принципе – все то же самое!

– Нет, Танька! Совсем не то же самое! Господи, да как вообще можно сравнивать! Ну вот скажи мне… Неужели тебе никогда не хотелось все бросить и уехать куда-нибудь далеко-далеко, где люди совсем по-другому живут?

– Хм… И что я там буду делать? У меня же здесь парикмахерская, такие бабки в дело вбуханы… Правда, не окупаются никак, зараза. Вот, к примеру, сегодня суббота, да? И чего бы в субботу народу в парикмахерскую не пойти? Так нет ведь, ни одна сволочь задницу от дивана не оторвала! Не пойму, они дома стригутся, что ли? Сами по себе, перед зеркалом?

– Нет… Они по субботам в бане моются и сто граммов на грудь принимают… А по воскресеньям – спят до обеда… Потом футбол смотрят, потом в гости к родителям идут…

– Это ты что, про вашу с Лехой жизнь таким загробным голосом вещаешь? И не стыдно тебе, Анька?

– Почему – стыдно? – оттолкнувшись носком ботинка от пола, плавно отъехала она от зеркала.

– А потому! Живешь за своим Лехой, как у Христа за пазухой, не клята, не мята, кругом облюблена! Квартира благоустроенная, родители живые, слава богу… Ой, да мне бы хоть капельку такого счастья перепало, да сроду бы я ни на какие дальние дали не нацеливалась! Нет, ты послушай, послушай, чего ты морду кривишь? Вот смотри… Мужа у меня нет? Нет! Родителей у меня нет? Нет! Квартиры у меня нет? Нет! У меня даже родительского дома нет, продать пришлось, чтобы помещение для парикмахерской выкупить, и голову теперь приклонить некуда! А ты… Рассопливилась тут…

– Прости, Тань. Прости. Просто у меня… Такая у меня тоска, Тань…

– А это от жиру, Аньк! Я вот заметила, все из нашего Одинцово стремятся уехать не от безысходности, а именно от жиру. Вроде как лучшей прекрасной жизни хотят. А только кто и где кого ждет с этой распрекрасной жизнью, скажи? Уедут, скитаются по углам, за абы какую работенку цепляются, зато таращатся здесь с доказательствами… Помнишь Серегу Пряхина с Новослободской? Ну, он еще на три года раньше нас школу закончил?

– Ну, помню… Так он как раз, говорили, в области очень даже хорошо устроился, фирму свою открыл…

– Да кто говорил? Он же сам и говорил… Нет у него никакой фирмы. Вышибалой в кафе работает. Зато на школьный вечер встречи заявился в смокинге! Вроде того – извините, переодеться после деловой встречи не успел… Врут они все, Анька, про свои успехи, кто на поиски этих успехов подался! Не верь никому! Бедный Серега Пряхин поди полгода на этот смокинг в своем кафе вкалывал, а чего кому доказал? Только на смех подняли…

– Да. Смешно ты рассказываешь, Тань. Значит, ты считаешь, моя тоска тоже от жиру взялась? Но я ведь ничего и никому доказывать не собиралась… Ты же знаешь, я в принципе не честолюбива. Просто я наше Одинцово вдруг так возненавидела…

– Так это ничего, это бывает, Ань. И на меня порой что-то подобное накатывает. Слушай… А давай с тобой махнем куда-нибудь на недельку! Давай в Египет, а? Или в Турцию? Паспорта себе выправим и махнем! Леха, я думаю, отпустит, он у тебя покладистый!

– Ты думаешь, нам это поможет?

– А то! Отдохнем, как люди… Только представь себе – сидим мы с тобой на пляжу, в руках коктейли с соломинкой… Да многие наши Одинцовские туда ездят, Аньк! Что мы здесь, рыжие, что ли, уж не можем хоть на неделю к человеческой жизни приобщиться?

– Не знаю… Можем, наверное… Только все это ерунда, Тань.

– Почему – ерунда?

– А потому что потом возвращаться придется. В Одинцово. И после всех этих красот еще больше его ненавидеть. Нет, это не выход…

– А в чем тогда выход?

– Не знаю… Его вообще не существует, наверное.

– Да… Здорово тебя, смотрю, пробрало… А чего случилось-то, Аньк? Дыма без огня не бывает, колись давай!

– Нет, Тань. Это долго рассказывать, да и не смогу… В общем, заплюхалась я. В собственной тоске, в ненависти, в глупых надеждах… Сама себя не узнаю. Да еще и осень эта с дождями…

– А при чем тут осень? Что, прошлой осенью у тебя ненависти к родному месту не возникало?

– Нет. Не помню…

– То-то и оно, что не помнишь. А если не помнишь, значит, и не было ничего. И вообще… Есть у меня такое подозрение, Ань, что причина твоей тоски не в месте и не во времени…Ой, погоди, там песню мою любимую играют!

Резво подскочив со стула, она ринулась к подоконнику, где до сей поры хрипловато и незаметно наигрывала старенькая магнитола, подкрутила рычажок звука до отказа. Тут же влетел в помещение густой, плотный, немного мяукающий женский голос:

Завтра в семь двадцать две я буду в Борисполе

Сидеть в самолете и думать о пилоте, чтобы

Он хорошо взлетел и крайне удачно сел

Где-нибудь в Париже, а там еще немного и Прованс…

– М-м-м, какая песня, Аньк! Правда, классная?

Бордовый горизонт, бордовое Бордо в бокале,

Поверить не могу, что это все уже так близко, ведь

Завтра в семь двадцать две я буду в Борисполе…

Прикрыв глаза, Танька с воодушевлением исполнила в унисон с певицей мечту о Провансе, вздохнула, снова прикрутила рычажок на тихий звук. Отогнув жалюзи, долго глядела на дождливую серую улицу, потом грустно произнесла:

– Надо же, Прованс… Ты не знаешь, Аньк, что это за хрень – Прованс? Город, что ли, такой?

– Нет. Это провинция во Франции.

– Да сама ты – провинция! Это у нас тут – провинция, а у них там вовсе не провинция… Там – Прованс… Хотя… Знаешь, о чем я сейчас вдруг подумала?

– О чем, Тань?

– А представляешь, сидит, к примеру, в этом самом Провансе такая же идиотка, как ты, и своей тоскою страдает… Ненавижу, мол, свой проклятый Прованс, и все тут! И бордовый горизонт этот надоел до смерти, и бордовое Бордо… Нет, вовсе не в месте и не во времени дело, Анька… Ей богу…

– А в чем тогда?

Танька ничего не ответила, все продолжала грустно глядеть в щелочку жалюзи. Потом вздохнула, произнесла тихо:

– Не знаю, не знаю, Анька… Как говорится, знал бы прикуп, жил бы в Сочи… Вон, смотри, Маня Блинкова по улице тащится, и рожа у нее такая счастливая… С утра накатила, и целый день свободна! Может, надо просто уметь быть такой вот…свободной, а, Аньк? И неважно, какими способами? Тупо радоваться месту и времени, какие бог послал? А мы – не умеем…

– Ладно, Тань, пойду я.

– Да погоди! – резво повернулась к ней от окна Танька. – Давай я тебе хоть прическу сделаю, что ли!

– Нет. Не хочу.

– Ну, хоть концы давай подровняю…

– Зачем? Для нашего Прованса и так сойдет…

– Обиделась, да?

– Нет, что ты… Наоборот, спасибо тебе. Поговорила со мной, мое время убила. А то я не знала, как его…прожить. А сейчас мне уже не так страшно. До завтра, до воскресенья, теперь дотяну…

– А что у тебя в воскресенье?

– Да, а что у меня в воскресенье? Сама не знаю…Бордовый горизонт, бордовое Бордо в бокале…

– Ух ты! И «поверить не могу, что это все уже так близко»?

– Да. Еще совсем немного, и Прованс. Пока, Танька. Удачи тебе с клиентурой…

* * *

Александр Синельников не появился в Одинцово и с утра в воскресенье. Увидев ее, входящую в калитку, Татьяна Михайловна поджала губы, едва заметно качнула вверх-вниз головой – то ли поздоровалась, то ли совсем уж не одобрила такой странной настойчивости. Впрочем, она и в субботу так же ее встретила, уже без прежней, чуть подобострастной приветливости. Пробурчала под нос недовольно:

– А чего ж, конечно… Ну, не приехал, и больно надо… Ишь, разбегались тут, делать, что ль, больше нечего… Варюха и без того сама не своя… Идите уж вы, Анн Иванна, не беспокойте ее зазря…

Пришлось молча повернуться и выйти со двора, тихо прикрыв за собой калитку. Странная вдруг в теле образовалась слабость, будто его продувало насквозь ветром. Казалось, подует сильнее, и ее понесет по дороге, как сорванный с дерева чахлый лист. И в голове – такое же странное ощущение слабости, будто сунули туда вместо мозгов комок вязкого теплого пластилина. Вытягивай, лепи из него, что хочешь. Вот, вытянулась, к примеру, такая мысль – ехать надо… И все остальные мысли вокруг нее послушно захороводились, формируя решение, как рукотворное пластилиновое изделие. Да, надо ехать. Другого выхода нет.

И сразу – будто подстегнуло в спину, и резвость в ногах взялась. Встрепенулась, полезла в сумочку, проверяя содержимое кошелька и одновременно воспроизводя в памяти адрес, указанный в Вариной больничной выписке. Его, Александра Синельникова, домашний адрес. Воздвиженский проспект, дом семнадцать, квартира пятьдесят три. Теперь бы еще на рейсовый автобус успеть…

Успела! Примчалась на автостанцию из минуты в минуту, водитель уже со стоянки выруливал. Бросилась наперерез – открой, открой дверь! Плюхнулась в мягкое кресло, тяжелая, распаренная от быстрой ходьбы. Женщина, сидящая рядом, повернула к ней голову, поздоровалась, даже по имени назвала, и пришлось через эту загнанность еще и улыбку на лице строить – да, да, мол, и я вас тоже приветствую. А в лицо женщине не стала глядеть, глаза закрыла. Кто бы там ни был, на дорожный диалог все равно сил не достанет. Тем более, наверняка бы речь на медицинскую тему пошла, где что «покалывает» да куда потом «отдает».

Хотя – и зря, может, диалогом пренебрегла. По крайней мере, отвлеклась бы на два часа дорожного времени. Их же теперь пережить надо, эти бесконечные два часа, перебояться как-то. А с другой стороны – чего уж теперь бояться-то? Мокрому дождь не страшен. Все равно же Александра Синельникова увидеть надо, поговорить… Обязательно надо. Объективная, как говорится, необходимость созрела. Хотя, может, и субъективная скорее…

Вялые пластилиновые мысли спотыкались об это «надо», разбегались нехотя. Зачем – надо? Кому – надо? Что она ему скажет? И тут же снова обратная сила стягивала их в кучку неистового стремления, лепила некий непробиваемый фантом – да неважно, что она ему скажет… Там видно будет. Надо, и все.

Она и сама бы не смогла определить природу этой уверенности-фантома. Да и не уверенность это была, наверное. Наоборот – страшная, болезненная, тревожная, унесшая последние силы неуверенность…

В конце пути она даже вздремнула немного. Организм сам по себе отключился, сработал инстинкт самосохранения. Открыла глаза – за окном уже городские окраины плывут. Засуетилась с пудреницей, с помадой, благо, что все это хозяйство невзначай в сумке оказалось. Хотя и не очень помогло. Круги под глазами такие желто-зеленые – краше в гроб кладут.

Дом номер семнадцать на Воздвиженском проспекте оказался модной элитной свечкой-новостройкой вкусно-желтого кукурузного цвета. Круглое двухступенчатое крыльцо, стеклянная входная дверь. Дернула ее – не открылась. Откуда-то сбоку прозвучал мелодичный женский голос:

– Простите, вы к кому?

– Я… Я к Александру Синельникову…

– Как вас представить?

– Анна Ивановна Власова… – растерянно проговорила она куда-то вверх. И зачем-то добавила: – Я из Одинцово…

– Минуту…

Так. Понятно. Теперь, значит, эта тетка с ласковым голосом прямо к нему в квартиру позвонит и ее…представит. А он… А вдруг он…

Додумать свою испуганную мысль она не успела. В стеклянной дверной сердцевине что-то тренькнуло, и обе половинки разъехались под аккомпанемент прежнего голоса:

– Проходите, пожалуйста. Лифт направо. Вам на шестой этаж. Вас ждут.

– Спасибо! – радостно выдохнула она, ступая в открытый проем.

Ждут! Конечно же, ждут!

Бесстрастное зеркало лифта отразило ее лицо, будто предложило стереть глупое смятенно-радостное выражение. Что она и сделала, заодно успев торопливо пригладить волосы на висках. Выйдя из лифта, услышала за спиной низкий, чуть с хрипотцой голос. Женский голос.

– Сюда, пожалуйста.

Обернулась удивленно…

– Ну, чего вы так на меня смотрите? Это вы к Александру Синельникову пришли?

– Да, я…

Стоящая в приоткрытых дверях квартиры женщина была очень красивой. Тонкое чистое лицо в обрамлении темного «каре», изящная фигурка, спокойное, чуть насмешливое выражение глаз. Живая Одри Хепберн из кинофильма «Римские каникулы». Хотя нет, там она очень уж молоденькая была… Эта, скорее, на Одри Хепберн из «Завтрака у Тиффани» больше походит.

– Да заходите же, если пришли!

– А… Где Александр?

– Он в отъезде. Будет только завтра к вечеру.

Она автоматически сделала несколько шагов в сторону открытой двери, застыла в нерешительности.

– Да заходите, что ж вы оробели так! Давайте знакомиться, меня Юлей зовут. А вас как?

– Анной…

Ступила в прихожую, хотя прихожей в обычном смысле данное помещение трудно было назвать. Скорее, небольшой холл с мягкими светильниками, с рогатиной вешалки в углу.

– Кофе хотите, Анна? Раздевайтесь, куртку вот сюда можно повесить… И не надо снимать обувь, оставьте!

– Но как же… Как же в обуви-то…

Видимо, слишком уж глупо прозвучало ее робкое сопротивление относительно обуви. А что делать, проклятая поведенческая привычка подвела – обувь на пороге снимать. Совсем забыла, что в нормальных домах это дурным тоном считается. От страха, от волнения забыла. Можно сказать, сразу и опозорилась. Встала соляным столбом, уставилась в нерешительности на свои заляпанные одинцовской грязью ботинки. Юля, проследив за ее взглядом, хмыкнула понимающе, пожала плечами, махнула рукой:

– А впрочем, как хотите… Если вам так удобнее, то можете и снять. Проходите в гостиную, располагайтесь, я сейчас…

Ага, в гостиную. Это вот сюда, наверное. Белый диван полукругом, низкий столик, огромное окно в полосках жалюзи, полумрак. Удивленное сознание воспринимало видимый ряд порционно, мысли снова сбились в липкий комок, замерли в ступоре недоумения. Села на край дивана, втянула голову в плечи. Господи, неловко как получилось. Заявилась, значит, а хозяина дома нет. Как эта Юля про него сказала? Завтра приедет, к вечеру? Стало быть, его и в городе нет… Понятно. Нет, ничего не понятно… А что в таком случае здесь эта Юля делает? Кто она ему?

– А вот и кофе!

Вздрогнула, будто выскочила кубарем из неловкости. Что ж, Юля, значит. Улыбка, легкая балетная походка, изящные движения тонких рук. Изящный поднос, изящный кофейник. Чашечки, мудреные печеньица в серебряной вазочке. Очень все красиво, изысканно, как в кино, только по разные стороны экрана. Юля – там, в кадре, а она – восхищенный экранной жизнью зритель. Только вот запах кофе настоящий, ни с чем несравнимый. Такой пряный и острый запах, что зачесалось в носу, и рот моментально наполнился густой слюной. Сглотнула трудно – вот если бы холодной водички вместо кофе испить… Ладно, неловко просить. Может, не принято, вдруг опять опозорится… Пусть будет кофе.

– А я вас, кажется, знаю, Анечка… Вы ведь Варин врач, да?

– Да. Но откуда вы…

– А догадайтесь с трех раз! – разлив по чашкам кофе и плюхаясь в кресло напротив, насмешливо улыбнулась Юля. – Неужели так трудно?

– Вам… Александр про меня рассказывал?

– Ну конечно, кто же еще… А скажите-ка мне, как на духу, Анечка, ведь вы влюбились в него, да?

Кофейная чашка, поднесенная ко рту, спасла ее, наверное, от выплеска смущенных эмоций. Тем более, что и сам кофе оказался на вкус очень горьким. Пока горечь прошлась по языку, по гортани, пока горло содрогнулось глотком, с трудом эту горечь пропихивая, успела немного в себя прийти.

– А почему вы так решили, Юля?

Голос вышел спокойным, даже чуть насмешливым. Однако Юлю, похоже, он вовсе не смутил. Панибратски махнув изящной ладошкой, она проговорила с легким вздохом:

– Да влюбились, влюбились… Он мне сам рассказывал. Настоящее искреннее чувство скрыть невозможно, как ни старайся. Оно вокруг человека особую ауру образует, иногда такую сильную, что тронь, и обжечься можно. Нет, странно, странно все-таки… Почему в него так сильно влюбляются, прямо до исступления? Ей богу, обидно даже!

– Почему же…обидно?

Спросила, и сама же своего вопроса испугалась. Как будто признала обиняком Юлино предположение. Надо было не про обиду спрашивать, а как-нибудь тактично вообще от опасной темы отойти… Но, похоже, Юля ее промаха вовсе не заметила. Сидит, задумалась.

– Почему обидно, говорите? Да потому, милая моя Анечка, что сам Синельников никого и ничего, кроме своей работы, любить не умеет… Он любит только свою работу, свое подлое и красивое дело, будь оно трижды не ладно. Хотя чего это я… Вроде как ругаю его, да? Сама-то я нисколько не лучше…

– В каком смысле – не лучше?

– Да в таком. Мы с ним, знаете ли, оба на своей работе повернуты. Оба живем в одной консервной банке. Да, да, именно так, мы – консервы… Вот говорят, красота спасет мир, слышали, наверное, такое выражение?

– Конечно… Конечно, слышала. И что?

– А вы тоже считаете, что красота спасет мир?

– Не знаю, наверное…

– Да ничего она не спасет, это я вам как большой специалист по красоте говорю! Та красота, которой мы с Сашкой занимаемся, наоборот, все самое лучшее из человека выхолащивает! Искренность, непосредственность, чистоту природных линий… Ведь мы что, по сути, делаем? Мы же из нормальных людей каких-то целлулоидных кукол лепим, и сами же результатами своего труда восхищаемся! А когда видим перед собой живую нетронутую природу, бежим очертя голову. Не нравится нам в человеке его истинный природный рисунок, не чувствуем мы его. Сами не чувствуем и других с толку сбиваем…

– Это вы сейчас от имени всей модной мировой индустрии говорите? – произнесла, как могла, насмешливо. – Каетесь, значит? Неужели я своим нецеллулоидным видом у вас такие сложные эмоции вызвала?

– Да при чем здесь ваш вид, Анечка… Я же не про вид, я же вроде про любовь начала говорить! Вот честное слово, не поверите, смотрю сейчас на вас и завидую…

Замолчав, Юля положила руку на грудь, сидела, отваляясь на спинку кресла, слегка покачивая головой. Было в ее молчании, в позе что-то до крайней степени неестественное, обидно уничижительное. И впрямь, будто искусственным консервантом отдавало.

– Нет, Ань, в самом деле, завидую! Такие в вас страдания сидят, такие эмоции… Это же невооруженным глазом видно! Любовь в чистом виде, натуральный продукт! Нет, никакая придуманная красота наш мир не спасет. Его только любовь спасет. Не достоин Сашка такой любви, честное слово, не достоин…

– А вы, Юля? – решительно подняла она на нее глаза. – Вы ему – кто?

– А вы до сих пор так и не поняли, кто я ему?

– Нет…

– О-о-о… Ну, с вами все ясно, Анечка…

– И все-таки? Кто вы ему?

– А знаете, меня в это «кто» одним понятием и не вставишь…

– А вы попробуйте!

– Да? Ну что ж… Значит, загибаем пальцы. Во-первых, я соучредитель, мы на паях владеем салоном красоты, самым престижным в городе, кстати. Во-вторых – единомышленница. В-третьих – верная подруга, причем эта дружба родилась еще из давних, очень давних близких отношений. И в-четвертых – просто любимая женщина. Можно сказать, почти жена.

– Давно?

– Что – давно?

– Ну… Любимая женщина – давно?

– Давно. Просто мы разошлись на какое-то время… И так уж получилось, что как раз в это время в его жизни Варя образовалась. Никто и не предполагал, что Варин период так…затянется. Мы через какое-то время помирились, и он все собирался с ней поговорить… Жалел ее. Привязался, знаете ли. Все собирался, собирался…

– Значит, Варя ничего про вас не знала?

– Ну почему же, не знала? Как раз и знала. Мы с ним вместе должны были в Милан ехать, он и собирался сразу по приезду с ней поговорить. А я ждать не стала, еще перед поездкой пригласила ее в кафе и все там объяснила. Ну, чтоб ему задачу облегчить… Я надеялась, что она девочка умная, поймет… А она, видите, что наделала! В дурное отчаяние впала, на липосакцию эту потащилась. Бедная глупая девочка… Как будто отсутствие лишней складки на талии ее бы спасло! Что тут скажешь – сама виновата…

– Нет! Нет, вы… Вы меня обманываете сейчас, я вам не верю! Он не мог…

– Чего он не мог? – удивленно распахнула на нее глаза Юля, отрывая затылок от мягкой спинки кресла.

– Он… не мог, и все! Он…переживает, он ездит к ней каждый выходной! Он никогда ее не бросит, слышите? Он не такой… Это все неправда, что вы сейчас говорите…

– О-о-о… Все с вами понятно, Анечка… Какая же прелесть эта ваша непосредственность, ей богу…Нет, совсем вы не оценили предмета своей любви. А относительно этих его поездок в это ваше Удальцово, Варенцово…

– Одинцово!

– Ну да, конечно. Так вот, это просто надо Синельникова знать…

– В каком смысле?

– Ну, он человек такой… Ему всегда важно лицо свеженьким сохранить. Очень важно, знаете ли, какая этикетка на консервной банке приклеена. Если свежая и красивая, значит, предполагается, что и продукт там присутствует вполне съедобный. Вот он и сохраняет – этикетку. Даже не других, для себя. Самообманывается так. Будто самого себя обмануть легче. И вам тоже, я думаю, он много чего о своей безысходной совестливости наплел… Он мастер этакое наворотить вокруг себя, знаете ли. Вы не находите, что все это некоторым образом…чересчур жестоко?

Спросила, будто слегка советуясь. И улыбнулась дружески. От этой улыбки поплыло все перед глазами, зашумело в ушах, и показалось даже, будто кресло с сидящей в нем женщиной, так похожей на Одри Хепберн, вдруг поехало к дальней стене, и потолок пошел колыхаться волнами, и воздух сжался в твердое колючее вещество… Так, наверное, бывает во время землетрясения. Когда рушится твой привычный мир, хоть и наполненный под завязку страданиями. Или нет, не страданиями, а как это она сейчас определила… Любовью в чистом виде, натуральным продуктом…

Захотелось немедленно бежать, как бегут из помещений во время землетрясения. Скорее – на воздух. На ветер. В дождь. В ураган. Пусть даже самый сильный.

Встряхнула головой, глянула на Юлю, как та шевелит губами. Напряглась, ловя конец фразы:

– …Так что не стоит он таких сильных переживаний, поверьте мне…Хлебнул совестливого страдания, вашей влюбленностью его, как перцем, приправил… Такой вот суррогат самоуважения получился. Консервированный. А что делать? Весь он в этом и есть, Сашка Синельников…Вот утрясется этот медицинский скандал с Варей, и больше он у вас в Варенцово не появится…

– В Одинцово.

– Ну да, в Одинцово.

– Вы знаете, Юля, я лучше пойду… – едва поднялась на ватных ногах с дивана. – Где у вас тут…выход…

– Анечка-а-а-а… – понеслось ей в спину насмешливое, сочувствующее. – Ну что же вы так, ей богу… Постойте, я вас до двери провожу…

На улице ни урагана, ни дождя не было. Город жил своей воскресной жизнью, повизгивал автомобильными сиренами, терзал ветром опавшие листья, готовился к наступлению сумерек.

Захотелось тишины, и она свернула в какой-то тихий переулок, оказавшийся проходом к небольшой церковке. Огляделась – куда бы присесть… Ноги совсем не держали.

Напротив церковной ограды обнаружился чистый скверик с полукругом скамеек. Села, уставилась на луковки куполов. Пусть за что-то внешнее, очень надежное глаз зацепится. Изнутри пока зацепиться не за что. Там, внутри, полное происходит землетрясение…

Нельзя думать. Надо тихо сидеть, пережидать. Смотреть на луковки куполов, не отрывая взгляда. Даже шевелиться – нельзя. Шевельнешься, и все внутри начнет ходуном ходить, болью перекатываться. И дышать надо осторожно. Вдох-выдох, вдох-выдох…

Вот закончатся ужасные толчки землетрясения, а там… А что – там? А там полная разруха будет. Но разруха – это уже результат. А пока – надо просто переждать. Через боль, через опустошение, через дикое недоумение. Через отторжение своей же собственной человеческой сути. Презренной – сути.

Из сумки, лежащей на коленях, периодически неслись телефонные позывные – Леха, наверное, потерял. Надо бы ему сообщение отправить. Разговаривать она с ним не сможет, конечно.

С трудом отодрав глаза от куполов церковки, дернула молнию на сумке, достала телефон. «У меня все в порядке, ночую у родителей». Пискнув, сообщение отправилось по месту назначения и…вроде как отпустило немного. Словно и частичку своего землетрясения вместе с ним отправила. И тело ответило легкой судорогой, будто где-то там, внутри, собирались с силами спасительные слезы. А и впрямь – хорошо бы сейчас поплакать.

Совсем уже близкие, казалось бы, слезы спугнул шорох шагов по гравийной дорожке. Подняла голову – точно, женщина какая-то идет… Прямиком к ней идет, будто других скамеек в сквере больше нет!

Тяжело усевшись рядом с ней на скамью, женщина глянула искоса, медленно стянула с головы темный платок, принялась складывать его в аккуратный квадрат. Очень она странно свой платок складывала, будто процедура эта имела к ней, рядом сидящей, прямое отношение. Положила платок в сумку, застегнула молнию, произнесла тихо, опять же будто к ней обращаясь:

– Ну, вот…

Господи, что этой женщине от нее нужно? Шла бы себе…

– Простите меня, что спрашиваю… У вас какое-то горе, да?

Конечно, захотелось огрызнуться. Бросить ей в лицо что-нибудь этакое, навроде – вам-то какое дело? Но вместо этого лишь пожала плечами да произнесла тихо, стараясь вложить в голос побольше вежливого отчуждения:

– Нет. У меня все хорошо. Спасибо.

– Да где уж там – хорошо… Я как вас увидела, когда в церковь шла, сразу почувствовала, что с вами что-то не так. Вышла, а вы все в той же позе сидите. Дай, думаю, подойду… Может, помогу чем человеку.

– Спасибо. Вы ничем помочь мне не сможете.

– Ну, хорошо… А только, знаете… Человеческое потрясение, это такая штука опасная, что не дай бог, если рядом в этот момент никого не окажется… Ну, чтобы хоть какое-то слово сказать…

– Ладно. Будем считать, что вы это слово сказали. Все?

Она резко повернула к ней голову, глянула в лицо. Обыкновенное лицо пожилой женщины, изборожденное вдоль и поперек морщинами. Ничем не примечательное. Вот только глаза…

Что-то было в этих глазах такое, что вмиг прогнало ее злобную вежливость. Будто сама ее величество вселенская мудрость на нее глядела, окруженная бороздками глубоких морщин. Спокойная, нежная мудрость. Где-то она видела уже эти глаза… Вернее, выражение этих глаз…

– Да… У меня…потрясение. Да, вы правы… – произнесла тихо, не узнавая своего голоса.

– Ну, вот и хорошо, что потрясение. Значит, Бог послал. Благодарить надо.

– Что? Почему…благодарить?

– А как же? Бог посылает человеку состояние потрясения, чтобы ему помочь, как говорится, шанс дать. Не все люди достойны потрясения-то. Да не каждому оно и посылается. Вот вы, значит, удостоились. Своего, личного, собственного. Благодарить надо.

– Что вы говорите, я не понимаю…

– А чего тут понимать? Наверное, там, наверху, виднее… Наверное, не той вы дорогой пошли, заплутали где-то маленько. Вот вас и пожалели, растрясли как следует, подкинули душонку вверх, разорвали на кусочки. Чтоб, стало быть, появилась у вас возможность ее по-новому собрать, в новом качестве. Соберете – будете жить, а нет – так и суда нет.

– Это что же… как паззл, что ли?

– Ну, я уж не знаю, как это у вас теперь по-модному называется… Какая, в общем, разница? Тут, главное, особое старание приложить надо. Напрячься, переосмыслить… Немногие способны по-настоящему свою природу переосмыслить. И свою жизнь тоже. Сразу принимаются руки заламывать да кричать – за что, господи? А кричать-то вовсе и не надо. Надо спокойно спросить – для чего…

– А если… Если я не знаю, для чего?

– Значит, время для ответов еще не пришло. Оно придет, вы не сомневайтесь. Только его мимо пропустить нельзя. Сами почувствуете, когда придет. Если живая потребность есть, обязательно почувствуете.

– А если не почувствую?

– Ну что ж, тогда время просто вылечит… Хотя это будет уже другая история.

– Почему – другая?

– Потому что вылеченный временем – как больной с вялотекущим заболеванием. Вроде особо и не беспокоит, а есть. А переработавший потрясение себе во благо – совсем другой человек. По-новому здоровый. Понимаете?

– Ну, допустим… Допустим, что так… А сегодня, сейчас мне как жить?

– Да обычно, как. Жить и жить. Прийти домой, поужинать да спать лечь.

– Трудно…

– Оно понятно, что трудно. А кому легко? Думать надо, перерабатывать в себе, напрягаться. Это большой, очень большой труд. Но все равно – надо… Если жить хотите…

Они замолчали, сидели рядышком в густившихся сумерках, плечом к плечу. Вдруг женщина, будто опомнившись, завозилась тяжело, пытаясь подняться со скамьи:

– Ну ладно, заболталась я с вами, а мне ведь идти пора… Внук дома один, он у меня инвалид… Недавно ему кресло новое купили, до конца не освоил еще. Помочь на первых порах надо.

– Что? Что вы…сказали? Кресло?

– Ну да, кресло…А что такое? Говорю же, инвалид он у меня… Зато парень какой замечательный! Живем с ним, друг в дружке души не чаем. Трудно, конечно, да ничего, живем! Он у меня в заочном институте учится, еще и спортом надумал заниматься… Сейчас такие специальные соревнования есть, забыла, как называются. Ну, что вы на меня так смотрите? Да, и я когда-то через страшное потрясение прошла… И дочку, и зятя а автомобильной катастрофе потеряла. Если бы просто времени доверилась, сейчас бы в психушке свой век доживала, а внук бы мой вслед за родителями отправился, без моей помощи-то.

– И вы тоже за такое потрясение…бога благодарили?

– А как же, милая? Чего толку роптать, если уж случилось? Глупо спрашивать – за что, лучше спросить – зачем…

– И…ответили вам, зачем?

– А как же? То и ответили – живи, мол, и радуйся. Умей радоваться малому, даже самому ничтожному. И внука научи радоваться. Вот мы и живем, и радуемся… Просто от того, что живем! Я раньше и не представляла, сколько в самой обычной жизни присутствует всяческих радостей. Не видела, не ценила… Ну, да ладно. Это мой путь, а ты, милая, своим путем иди. Все у тебя будет хорошо…

Поднявшись со скамейки, женщина развернулась, еще раз глянула ей в лицо. Глаза ее и впрямь будто светились радостью, чистой, как два голубых озерца. Совершенно молодые глаза. И не такие уж они мудрые, как показалось в начале. Просто счастливые.

– Спасибо вам! Спасибо, что поговорили со мной! – уже в спину крикнула ей она. – А как вас зовут, скажите?

– Мария… А вас? – обернулась женщина, еще раз ей улыбнувшись.

– А меня – Анна…

– Счастливо вам, Анна!

– И вам…

Женщина по имени Мария скрылась за плотными кустами сирени, будто растаяла в сумерках. Надо было тоже подниматься со скамьи, ехать на автовокзал. На последний бы автобус не опоздать…

* * *

Никак эта Мария у нее из головы не шла – и когда в автобусе ехала, и когда плелась по темным улицам к родительскому дому. Странная женщина, и разговор с ней получился странный. Такое чувство внутри, будто прикоснулась к чему-то болезненно-философическому. Надо же, благодарность за потрясение… Наверное, все это больше из области изотерики проистекает… Но какой-то определенный смысл в этом есть! Странный, но есть. И тем более было странно, что сроду она не увлекалась подобными штучками, даже наоборот, относилась к ним довольно настороженно, как всякий практикующий и уважающий себя медик. А тут, поди ж ты… Хотя чему, собственно, удивляться? Когда земля из-под ног уходит, руки за все норовят ухватиться. Надо же как-то начинать к прежней тусклой жизни приноравливаться. Надо жить. Пусть раскаявшейся, отчаявшейся, осмеянной, пристыженной, а – жить.

Ничего, время лечит. Или как там эта Мария о времени выразилась? Это, мол, другая история? Ну, пусть будет другая. В ее отчаявшемся состоянии уж не до жиру. Да и поселившуюся внутри холодную пристыженность лучше руками не трогать. Пусть выболит. И отчаяние – не трогать. И раскаяние…

О, нет, с раскаянием как раз надо что-то делать, иначе загрызет. Наверное, надо самой себе какое-то искупление назначить. Только – какое? Для бедной Вари самой близкой подругой стать, добрым ангелом, родной матерью? Кстати, Леха предлагал какой-то вариант с компьютером… Надо будет потом обсудить с ним. Обдумать. Время есть. Времени впереди – навалом…

– Анютка, ты? – послышался на ее стук из-за двери глухой тревожный голос матери.

– Я, мам…

– Ну, слава богу. Мы уж тут с отцом с ума сходим. Леха позвонил, говорит, ты ему сообщение послала, что к нам ночевать придешь. А тебя все нету и нету… Ты где была-то? Бледная какая, с лица совсем спала… На ногах еле стоишь…

– Потом, мам… Я спать очень хочу.

– А поесть? А чаю? Что, и чаю с нами не попьешь?

– Нет, не хочу.

– Вы с Лехой-то поссорились, что ль? Чего у вас происходит? Говорит в телефон, а у самого голос дрожит! Ой, смотри, Анютка, доиграешься мужиком… Такие, как Леха, на дороге не валяются!

– Да знаю я, мам!

– Ишь, знает она… Должна же я тебя, как мать, остеречь… С такими-то вывертами и сама не заметишь, как до крайности дойдешь, потом локти кусать будешь. Мы с отцом уж которую ночь не спим, все об тебе думаем, беспокоимся.

– Мама, хватит! Мне что сейчас, развернуться и домой пойти? Устала я, сил нет, понимаешь? Дай мне спать лечь, в конце концов!

Она и сама удивилась этим вдруг проклюнувшимся, по-детски хныкающим ноткам в голосе. Нет, вовсе не вызвала материнская нотация прежнего злого раздражения. Наоборот, будто и успокаивала даже. В обычную жизнь приглашала, с такой злобой отвергнутую.

– Ну, иди тогда, ложись, что ль… Я тебе чаю в постель принесу. И вкусненького на тарелочке, как ты любишь. Помнишь, когда в детстве болела, все время просила принести в кровать вкусненького на тарелочке?

– Помню, мам…

– Так принести?

– Нет, правда, не надо. Глаза слипаются…

Сон и впрямь кинулся на нее, как зверь на добычу, втянул в свое темное логово. Ей вообще всегда в родительском доме хорошо спалось. Наверное, крестьянская природа брала свое – чем ближе к земле, тем крепче спится. Да и воздух в деревянном доме совсем другой, не то, что в панельной клетушке. Хоть и благоустроенной.

А среди ночи будто кто в плечо подпихнул – вздрогнула, открыла глаза. Подняла голову, глянула в предрассветное мутно-серое окно, и колыхнуло внутри непонятной тоскою… Хотя – отчего ж непонятной-то. Все как раз и понятно. Сейчас еще долго пережитые боль и стыд по ночам будут бал править. К этому попривыкнуть надо. Смириться как-то.

Интересно, который час… Выпростала из-под одеяла руку, нащупала тельце телефона на столике. Ага, четыре всего. Самое тяжелое время суток. Время тоски. Что ж, теперь понятно, кто ее в плечо подпихнул. Стыд, боль, тоска, вместе во сне объединившиеся. А она – что, она от них и не отказывается. Поплакать бы, да снова сон благодатью свалился… Утренний, самый крепкий, с яркой четкой картинкой…

На картинке Варя была. Веселая здоровая девушка Варя Анисимова. Виделась ей будто со стороны, или как с большого экрана в кинотеатре. Идет себе Варя по полю меж ромашек и васильков, русые волосы по ветру плещутся.

Открылось, пронзило вдруг осознанием – какая же она и в самом деле красавица! Надо бы к ней туда, на картинку, попасть как-то, сказать об этом! Напрячься надо, все силы собрать…

И вот оно, поле с ромашками и васильками. И вовсе, как оказалось, не по цветам Варя идет, а меж них, по узкой дороге. Надо ее догнать, да что-то мешает… Большое в руках, громоздкое…

Опустила голову, ужаснулась. Это же кресло инвалидное! И Варя вдруг обернулась, глядит со вниманием на нее, на кресло. Улыбнулась ласково, рукой махнула – не бойся, мол. Подумаешь, кресло. Потом засмеялась вдруг и – поднялась… Воспарила над полем, над узкой дорогой, солнце голову короной озолотило. Красиво, глаз не оторвать. Взмахнула руками как крыльями и исчезла за рощей…

– Ань, Анюточка… – вплыл в картинку ласковый мамин голос, – проснись, тебе на работу пора…

– М-м-м…

Хотела поднять веки, а они вдруг свинцовой тяжестью налились. Плещет под ними солнце, не отпускает из сонной картинки.

– Ну же, доченька! Опоздаешь! Полвосьмого на часах!

С трудом села на постели, не открывая глаз.

– Не могу, мам…

– А что с тобой? Заболела?

– Да… Плохо мне, мам…

Тело и впрямь ломило в температурном ознобе. Казалось, болело в нем все, каждая жилочка. Чуть приоткрыла веки, и зыбкий утренний свет полоснул по глазам, отдаваясь болью в голове. Что ж, обычная реакция организма на стресс. Пресловутая психосоматика, ясен перец.

– Может, из поликлиники на дом вызов сделать?

– Да брось, мам… Это же мой участок, что я, сама себя вызову?

– И что же теперь делать?

– Да ничего. Сейчас позвоню Тамаре, она мой прием на сегодня себе возьмет. А я дома отлежусь.

– А больничный тебе тоже Тамара выпишет?

– Да не надо никакого больничного. Так договоримся. Сегодня она меня выручит, завтра – я ее. Ты иди, мам, на работу опоздаешь…

– Ой, и то! Ладно, побегу я. Отцу накажу, чтобы тебя сильно не беспокоил, не приставал с вопросами. Лехе-то сообщить, что ты приболела?

– Да, скажи ему… А еще скажи, чтоб не звонил, я телефон отключу, спать буду. Сейчас Тамаре позвоню и завалюсь…

Тамарин телефон долго не отвечал. Гудки проходили сверлом через головную боль, и приходилось чуть постанывать, придерживая ладонью затылок. Даже и не поняла, в какую секунду гудки сменились Тамариным сердитым вопросом:

– Ну, что у тебя, Ань? Ты чего там, стонешь, что ли?

– Да, Томочка. Плохо мне. Я на сегодня не работник. Я на сегодня вообще никто.

– Та-а-к… – протянула Тамара, уже предчувствуя недоброе. – И что сие означает?

– Том… Возьми на сегодня моих больных, а? Только на сегодня, Томочка!

– Ничего себе, придумала… Да у тебя же их всегда до фигища! Ну, ладно бы еще прием… А по твоим вызовам тоже я должна сбегать?

– Ну, Том… Ты же знаешь, за мной не пропадет. А когда тебе надо будет, я по первому зову, как Сивка Бурка… Да мне и надо-то один день всего…

– А что с тобой, кстати?

– Да так… Ерунда в общем. Поправимо.

– Странно, странно… Что-то за тобой раньше таких провалов не замечалось. Вроде и мужик у тебя приличный, фингалов под глазами не рисует, и выпивкой ты не балуешься… Ты ж у нас такая правильная вся, как дистиллированная вода! Что же с тобой нынче-то приключилось, интересно? Нормальным человеком стала?

– Ну… Будем считать, что так…

– Ладно, договорились. Лежи, поправляйся. Возьму я твоих больных на сегодня. Но чтобы жалоб на меня потом не писали! Знаю я, как ты своих бабок на участке разбаловала! Все с ними сю да сю, а со мной шибко не забалуешь.

– Спасибо, Том. Не бойся, никто никаких жалоб не будет писать.

– Да, а к Анисимовой твоей зайти, если по пути будет? Она ж у тебя на активном записана?

– Нет. Туда не ходи. Туда я сама. Завтра.

– Ну, все, договорились.

– Пока, Том.

– Пока, Ань…

Все. Можно телефон отключить. Натянуть одеяло на голову, исчезнуть, провалиться…

Тихо скрипнула дверь – отец, наверное, заглянул. Слышно было, как он вздохнул озабоченно. Спать, спать…

Однако настоящего сна больше не получилось. Так, маета какая-то. Проваливалась в дрему, выплывала, снова проваливалась. Ломота из тела ушла, но появилось вдруг странное беспокойство, будто нервная оторопь по организму пробежала. Будто надо бежать куда-то, срочно принимать какое-то важное решение… Куда – бежать, какое – решение? Хватит, напринималась уже решений…

Когда уж совсем невмоготу стало, поднялась с постели, начала бродить по дому в ночной сорочке, чувствуя себя сиротой неприкаянной. Не бродила, а будто плавала. Все движения были странно замедленными, осторожными, как у больной первичным паркинсонизмом. И время текло тоже медленно. Казалось, даче физически ощущается его замедленное движение, перетекает песком сквозь пальцы.

Подошла к зеркалу – отшатнулась. Чудище бледное сомнамбулическое, похожее на больную птицу. Голова нечесаная, глаза тревожные, на висках желтизна выступила. Может, и впрямь умом тронулась?

Отец ей не мешал, деликатничал изо всех сил. Когда по дому бродить начала, во двор вышел. Истязайся, мол, доченька, на здоровье.

Ушел, а горячий обед на столе оставил. Тарелку с дымящимися щами, оладушки со сметаной. Как зашла на кухню, как глянула на эти оладушки, так и перехватило горло жалостью. Бедный отец, и не знает, как правильно угодить… И мать тоже – переживает. Совсем она их извела за последние окаянные дни…

Так, с перехваченным слезами горлом, и бросилась обратно в постель. Поплакала чуток, снова заснула. Открыла глаза – за окном уже сумерки собираются. Встала, причесалась деловито, поверх рубахи халат накинула, вышла к отцу на кухню.

– Ну как ты, Анютка? – поднял он на нее испуганные мутно-голубые глаза. – Оклемалась чуток? Может, съешь чего? Гляжу, щи не стала в обед пробовать, так я курицу зажарил. Смотри, какая аппетитная!

Он приподнял крышку со сковородки, и дух жареной с чесноком курицы обволок, толкнулся позывом в голодный желудок.

– Давай, пап… И правда, аппетитная. В нашем доме, да курица аппетитной не будет… Про нас в этом отношении никогда не кажешь, что сапожник без сапог, правда?

– Ну да… Мама всегда с птицефабрики отборных кур приносит. Самых лучших. А помнишь, как ты, когда маленькая была, маму в неловкое положение поставила?

– Нет. Не помню. Расскажи…

– Ага, ага… Сейчас…

Засуетившись, отец ловко поддел на лопатку поджаристую куриную ножку, заботливо уложил ее на тарелку, поставил перед ней. Подумав секунду, сунулся к холодильнику, бережно извлек посудинку с домашней приправой «хреновиной». Всегда эта «хреновина» у него отменно получалась, смесь тертых помидоров, хрена и чеснока. И дух от нее пошел по всей кухне сильно специфический, даже глаза защипало.

– Пап, опять хрена переложил…

– Да не, дочка! Ты попробуй, как вкусно! Такой хреновины больше никто не делает, это мой… этот…Фу, слово забыл!

– Эксклюзив, что ли?

– Ага. Он самый и есть. Коронное блюдо. Попробуй!

Сел напротив, преданно глянул в глаза.

– Я попробую, пап. А чего ты мне хотел рассказать-то? Ну, как я маму в неловкое положение поставила?

– А, ну да… Было дело… У них на фабрике аккурат праздник был, восьмое марта отмечали, и она тебя с собой взяла. Сейчас, конечно, уж дело давнее, так что признаюсь, чего там… В общем, это я настоял, чтобы она тебя с собой-то взяла. Ревнивый был, жуть… Во всех подряд мужиках соперников углядывал. Вот и подумал – если, мол, баба с ребенком будет, шибко уже и не разгуляется… Ну, да ладно, не об этом рассказ. Пришла она с тобой, по цехам с собой поводила, день-то рабочий был, а потом, значит, собрание торжественное началось. Всех поздравляют, грамоты вручают, слова всякие хорошие говорят… Потом из президиума мамину фамилию выкликнули – Приходько Екатерина! Она и с места встать не успела, как ты вперед ее на сцену кинулась! Подбежала такая, соплюха деловущая, к директору, и громко ему в лицо крикнула – не надо мою маму грамотой награждать! Он опешил – почему, говорит? А ты – и никого не надо грамотой награждать, потому что вы все здесь плохие, курочек убиваете! Им больно, а вы все в ладоши хлопаете, как вам не стыдно! И заревела белугой. В общем, организовали мы тебе тогда с матерью стресс, ничего не скажешь. Молодые были, глупые. А директор потом специально к маме подошел и говорит – надо же, какая у вас добрая девочка, очень впечатлительная натура… Вы, говорит, ее берегите, сильно воспитанием не утомляйте. Ну, мы и берегли вроде… Как считаешь?

– Да, пап, берегли. Вы очень меня берегли. Я знаю, спасибо.

– Да я ж не к тому! – вдруг смутился отец, даже слегка покраснев. – Я же не ради благодарности какой, а просто так, к слову пришлось…

– И я тоже – к слову. А курица и впрямь очень вкусная получилась. Особенно с хреновиной. Смотри, я все уплела!

От сытости она опьянела, как чеховская Каштанка. Ничего удивительного – весь вчерашний день маковой росинки во рту не было, если не считать глотка горького гостевого кофе.

Мысль об этом проклятом глотке испуганно вспыхнула в голове и тут же потухла, прошлась короткой тревожной сиреной по организму. Наверное, и на лице отразилась. Отец чуть приподнялся на стуле, вытянул в страхе лицо.

– Что? Что, дочка?

– Да ничего, пап. Все в порядке. Правда, в порядке…

Помолчали, и стихла, захлебнувшись, тревожная сирена внутри. То ли отцовского суетливого за нее беспокойства испугалась, то ли другого чего. Может, обстановки, а может, чувства защищенности, с детства привычного…Образовалось вместо нее странное состояние средоточия, будто израненная муками душа отлетела, задумалась, глядит на нее сверху. Ах, как хорошо так сидеть… И чтобы отец был рядом. Невесомое состояние покоя, беззаботности…Забытое напрочь состояние. Как мало, и как много… Только пусть он сидит и молчит, не спугнет…

А состояние средоточия нарастало, казалось, еще немного, и лопнет, как мыльный пузырь, и вернется отлетевшая душа, снизойдет откровением… Ну же, еще немного, надо только вдохнуть полной грудью…

Надо же, какой звон в голове. Не громкий, наоборот, приятный, мелодичный даже. И грудь распирает от необъяснимой, невесть откуда взявшейся радости! Какие нежные колокольчики внутри звенят! Вот, стихли… Наверное, это оно и есть, то самое откровение…

А оно на нее и впрямь – снизошло будто. Вдруг накрыла с головой тихая прелесть момента, в котором смешалось все в единый клубок, и осязание с обонянием, и видимая глазу картинка… Бытовое, но непостижимым образом чувственное единение – теплая кухня, сытный запах, запотевшее окно в сиреневых сумерках, букетик оранжевых ноготков на столе, желтый фонарь тыквы на подоконнике, любящие отцовские глаза напротив…

И тут же выплыли из памяти другие глаза. И – голос. «… Время для ответов еще не пришло. Оно придет, не сомневайся. Только его мимо пропустить нельзя. Сама почувствуешь, когда придет…»

Может, оно вот так и должно прийти, время ответов? В тихом всплеске момента, в ощущении вдруг ставшей уютной обыденности?

Звук шагов на крыльце, скрип входной двери – и улетело, растаяло. Да, сытный запах. Да, запотевшее окно в сумерках. Ноготки на столе. Тыква на подоконнике. И – что? Все это было всегда, и будет всегда…

– Мама с работы пришла… – тихо констатировал отец, вставая со стула и направляясь к двери, – устала, наверное…

– Ох, устала! – тут же послышался мамин голос из-за перегородки, отделяющей кухню от входной двери, – прими-ка у меня сумки, Вань…

Они покопошились еще там, в закутке, пошептались немного. Отцовский шепоток лился быстрым, вполне оптимистическим ручейком, и мамин шепоток тоже звучал одобрительно – ага, ага, молодец… Вскоре и сама она вплыла на кухню, глянула с настороженным ожиданием:

– Ну, как ты, Анюточка? Отлежалась за день?

– Да, мам, отлежалась. Все в порядке. Вот, ужинаем тут с папой. Сейчас еще чаю выпью и домой пойду. У меня ж там Леша голодный.

– А ты не торопись домой-то. Его сегодня вторым рейсом в область услали, так что раньше девяти и не жди. Молодец он у тебя, за любые дополнительные рейсы хватается. Зарплату за этот месяц хорошую должен принести.

– Ага. Молодец. А у тебя как дела?

– Да тоже ничего… Завтра проверка из области приедет, весь день сегодня готовились, бумаги перебирали. Все как обычно, в общем…

– Кать…Чего хоть там в мире-то делается? – повернулся от плиты довольный их разговором отец, игриво взмахнул половником, – а то мы с Анюткой даже телевизора не включали! Может, война началась, а мы и не знаем…

– Да типун тебе на язык, Вань! – так же игриво отмахнулась от него мама и глянула на нее, будто приглашая к заданному тону общения. Потом вдруг озаботилась лицом, подняла вверх ладони, приложила ко рту, прошептала сквозь них испуганно: – ой, Анют… Я же тебе не сказала… Всю дорогу, пока домой шла, об этом думала, и забыла…

– Что, мам?

– Ты помнишь Анисимову дочку, которую из города сюда привезли? Ну, она еще на твоем участке теперь числится, на Чапаева?

– Да. Конечно… А что такое?

– Так померла она, говорят…

– Как?! Ты что говоришь, мам? С чего ты… Когда?!

– Да говорят, этой ночью… Мать утром поднялась, думала, она спит, и будить не стала. Бедная, бедная девочка… Куда ты, Ань?

Если б она еще могла сообразить – куда… Металась по дому в поисках одежды, потом вспомнила, что брюки, свитер должны быть в ее комнате, принялась натягивать на себя торопливо. Руки тряслись, голова никак не пролезала в узкий ворот свитера, невидимая рука толкала в спину – скорее, скорее! Куда – скорее, зачем – скорее…

– Ань, да что такое-то! – всплеснула руками мама, встав на ее пути у двери. – Причешись хоть, куда лахудрой пойдешь! Постой, Ань… Да на тебе ж лица нет, господи…

Группка женщин у Анисимовского дома молча расступилась, давая ей дорогу. Влетела во двор и остановилась, будто разом иссякли все силы. Лишь тяжкое со свистом дыхание рвалось из груди да дробью постукивало сердце, загнанное быстрой ходьбой.

Татьяна Михайловна сидела на крыльце, подобрав к себе полные ноги, безучастно смотрела куда-то вниз. Подняла голову, увидела ее перед собой, взвыла тоненько, рвущими душу переливами:

– Померла… померла Варенька-то, красавица моя… Только к обеду я и догадалась, что не спит она вовсе, что глазыньки больше никогда не откроет… Ходила вокруг нее все утро, боялась разбудить, окаянная…

– Татьяна Михайловна, простите меня!

Ее отчаянный слезный вскрик неожиданно привел женщину в чувство. Перестав причитать, она со всхлипом вдохнула в себя воздух, напрягла взгляд в скорбном недоумении. Вяло махнув рукой, произнесла тихо:

– Да бог с вами, Анн Иванна, миленькая… Хотя та врачиха, которая из поликлиники Варенькину смерть устанавливать приходила, все вам дозвониться пыталась… Да разве отсюда куда дозвонишься? У нас тут не берет… Сказала, потом вам позвонит, уж из поликлиники…

– У меня телефон был отключен, Татьяна Михайловна. Я же… Я предположить не могла…

– Да кто ж мог-то, милая? И я вот тоже… Хожу утром, радуюсь, что спит… А эта, которая вместо вас приходила, говорит, мол, от давления Варя померла-то. Будто бы давление очень уж низко упало. Если бы разбудили вовремя, то спасли бы…

Зачем-то обернувшись назад, женщина сделала в ее сторону быстрое движение, притянула за рукав, горячо зашептала в ухо, обдавая запахом валокордина:

– А вечером-то она вдруг веселенькая такая сделалась… Обними меня, говорит, мама покрепче, все теперь хорошо со мной будет, не волнуйся… Ты, говорит, прости меня, что всегда своевольничаю, сама для себя все решаю… Это что же, Анн Иванна, получается? Варенька-то прощалась со мной, а я, дура, и не поняла?

Оттолкнув от себя ее руку, она запрокинула голову назад, закачалась, завыла на одной ноте:

– Варенька, Варенька, доченька… Да на кого ж ты меня, родимая, оставила… Виноватая я перед тобой, Варенька… Ой, виноватая, не уберегла… Без мужа ростила, старалася, как могла, всю себя отдавала, да вне равно не уберегла… Загубили, загубили мою Вареньку, на корню загубили… Да пусть у этого душегубца земля теперь под ногами горит…

Присев рядом на ступеньку, она обняла женщину за плечи, стараясь попасть в такт ее бессмысленных покачиваний. Собравшись с духом, проговорила тихо, с трудом подбирая слова:

– Не вините себя, Татьяна Михайловна, не надо. Ваша Варенька… Она была очень сильным человеком. И любить тоже умела – сильно. Она…даже своим давлением распорядилась по-своему… Сама… А я – не успела… Я ничего не успела… Простите меня, Татьяна Михайловна…

Встав с крыльца, она с трудом сделала несколько деревянных шагов до калитки, таким же деревянным движением захлопнула ее за собой. На улице уже никого не было, припустивший с неба дождь разогнал всех соседскому горю сочувствующих. Натянув на голову капюшон и запахнув на себе полы куртки, побрела вдоль по улице. У развилки остановилась – куда идти-то? Снова к родителям свое неизбывное состояние нести? Нет уж, хватит с них… Лучше домой…

И только войдя в подъезд, вспомнила, что ключи от квартиры остались там, в сумочке, в родительском доме. Прислонившись спиной к двери, постояла, потом съехала вниз, подтянула колени к подбородку.

В такой жалкой позе и застал ее вернувшийся из рейса Леха. Охнув, подхватил подмышки и так сильно с перепугу рванул вверх, что она свалилась ему на грудь безвольным кульком.

– Что? Что с тобой, Ань? Погоди, сейчас дверь открою… Тебе плохо, Ань? Да очнись ты, господи! Может, из поликлиники кого позвать?

– Нет. Не надо, не дергай меня. Мне не плохо, мне страшно, Леш.

– Тебя что, напугал кто-нибудь? Кто? Ты скажи, я…

– Нет. Никто не напугал. Я… Я же человека убила, Леш…

– Не понял… Какого человека?

– Так Варю же… Варю Анисимову…

* * *

– Нет, ну чего ты фигню всякую городишь, Анька, не понимаю?! Как, как ты могла ее убить?

Леха нервно прохаживался по маленькому промежутку меж диваном и журнальным столом, бился об него коленями, тихо, сквозь зубы, матерился. Изредка присаживался на диван, брал из ее рук чашку с чаем, подносил к губам:

– Пей! Пей, пока горячий! Хочешь, еще одно одеяло принесу?

– Нет, не надо…

– Да как, не надо? У тебя же зубы дребезжат в лихорадке! Погоди, я сейчас!

– Не надо, Леш! Не надо одеяла. Я уже согрелась почти… И все равно, Леш, это я, я ее убила…

– Да что же это такое, а? Ты меня слышишь или нет? Перестань, я тебе сказал! Давай, сделай еще глоток…

Чай лился на яркий бирюзовый ситчик пододеяльника, и она вяло размазывала коричневые потеки, упорно повторяя одну и ту же фразу:

– Это я, я убила… Я ей таблетки хотела дать…

Леха снова подскочил с дивана, пробежался по знакомому маршруту, меж диваном и журнальным столом, снова въехал в его угол коленкой. Потом наклонился над ней, проговорил медленно, отделяя слова друг от друга:

– Ань, ты сама-то себя слышишь вообще? Ну, хотела… Ну, была минута слабости… Так ведь не дала же! Самого факта ведь не было!

– Ну и что? Это все равно, Леш… Я их в сумке несла, я их на стол положила…

– А потом забрала! Она не от таблеток твоих умерла, Ань! И ты это прекрасно знаешь! И хватит над уже собой изгаляться!

– Нет… Это я ее убила… Ты не понимаешь…

– О, господи…

Тяжко вздохнув, он выудил из кармана брюк мобильник, ушел с ним на кухню. Вскоре до ее уха донеслось его тревожное, приглушенное:

– …Прямо не знаю, что и делать… Сидит, трындит чушь какую-то, все одно и тоже…Вы идете уже? Ага, хорошо…Только давайте быстрее…

– Ты кому звонишь, Леш? Родителям, что ли? Не надо, зачем…

Голос вышел высоким, пискляво-дрожащим. Леха тут же нарисовался в комнате, склонил к ней озабоченное лицо.

– Ты что-то спросила, Ань?

– Зачем, говорю, родителям-то звонил…

– А в гости позвал! Да они на подходе уже! Пусть, пусть послушают, какую чушь их доченька городит! Может, стыдно тебе станет!

– А мне и без того стыдно, Леш… Если б ты знал, как мне стыдно… Ты же ничего, ничего не знаешь… И не понимаешь…

– Да все я знаю, Ань… И все понимаю, не дурак. И что скучно тебе со мной, тоже давно понял. Ну, если хочешь, возьми и брось меня, только… Не страдай так…

Дернув кадыком, с ходу плюхнулся на диван, будто ноги больше не держали, спрятал лицо в ковшик ладоней. Она медленно опустила и подняла веки, с трудом приспосабливаясь к состоянию изумления, потом вяло закопошилась, пытаясь выползти из одеяла, как бабочка из кокона, потянула к нему руки:

– Да ты чего, Леш… Такую ерунду городишь… Как это я тебя брошу? С ума сошел?

Они бросились друг к другу, обнялись. Лехины плечи под ее руками тряслись крупной дрожью, обрывистый шепоток горячо проникал в ухо:

– Анька, Анька… Люблю я тебя, очень сильно люблю… А ты все бежишь от меня куда-то, и не от меня даже, а просто – бежишь… Остановись, Ань… Знаешь, как моя бабка когда-то говорила? Жить в хорошем да мечтать о хорошем нельзя, это грех большой… Остановись, Анька, одумайся…

Она хотела было ответить, да не смогла. Вместо слов из горла выскочила дикая слезная икота, несколько раз болезненно сотрясла диафрагму и – будто плотину прорвало. Забилась, заколыхалась в Лехиных руках рыбой-белугой, почти физически ощущая, как набухает внутри похожая на гнойный нарыв субстанция из накопленных ранее желаний, раздражения, недовольства жизнью…. Да, нельзя, нельзя мечтать о лучшем, Леха-то прав! Возжелала его для себя, пусть и невольно, на одном только подсознательном уровне, но возжелала же! До какого греха докатилась, девочку пошла убивать…

– Прости… Прости… – только и удалось выдавить из себя сквозь икоту рыданий, – прости меня, Леш…

Он в ответ подозрительно шмыгнул носом и вроде тоже чуть всхлипнул, и она вмиг перестала рыдать, отстранилась, глянула осторожно. Точно, глаза мокрые… Никогда не видела Леху – и вдруг плачущим…

– Ты что, Леш?

– Да ну тебя… – сверкнул он чистыми, будто промытыми до прозрачного фарфорового сияния белками глаз, – всю душу мне наизнанку вывернула за последние дни… Эх, был бы у меня характер покруче, наподдавал бы по заднице, и все дела…

Снова обнялись, прижались друг к другу сильно, до изнеможения. Горячие Лехины губы ткнулись в висок, в щеку, властно скользнули к губам…

От нахально заверещавшего дверного звонка вздрогнули, отскочили друг от друга, как застигнутая врасплох юная парочка.

– Это родители пришли, наверное… – с досадой произнес Леха, поднимаясь с дивана, – ишь, как скоро… Бегом бежали, что ли? Пойду, открою…

Через минуту прихожую заполонили родительские голоса, бубнящее Лехино бормотание, шорох стягиваемой с плеч мокрой одежды. Мама первая влетела в комнату, кинулась к ней заполошно:

– Анюточка, что, что? Господи, глаза-то какие убитые! Убежала от нас, как плетью подстегнутая, не объяснила ничего… Ну, померла больная на твоем участке, горе, конечно, так что же делать, Анюточка? Ты же врач, тебе нельзя…

– Кать, да они, похоже, тут на пару рыдают! Оба два! – подкрался с другого боку отец, сел рядом. – Ты посмотри, посмотри на Леху-то!

– Может, все-таки объясните, ребятки, что меж вами происходит? – жалобно протянула мама, переводя взгляд с одного лица на другое. – Если уж Леха слезу пустил, значит, плохо дело…

– Да у нас уже вроде и все… Как бы уже и разрешилось… – развел в стороны могучие руки Леха.

– Ну да, разрешилось! А чего звонил тогда? Я и вижу, как у вас разрешилось! – вздохнула мама, снова глянув на нее с тревогою. Помолчав, решительно скомандовала: – Так, мужики, идите-ка вы на кухню… Мы тут сами пошепчемся, о своем, о бабьем… Лех, ты только наливать там Ивану не вздумай, гостеньку великому! Чайку попейте, и все!

Когда мужчины послушно утопали на кухню, придвинулась ближе, угнездилась в диванных подушках, решительно притянула ее к себе за шею.

– Ну все, Анютка, хватит себя изводить. Давай, выкладывай, как на духу. Сразу на душе полегчает, когда все выложишь-то.

– Мам, я не могу…

– Нет, можешь! Все, как есть, говори! Не бойся, я пойму, дочка.

– Но это очень…долго рассказывать. И я не знаю – как об этом рассказывать… С чего начать…

– А ты не торопись, нам поспешать некуда.

– Тогда… Тогда я начну с дождя, с осени…

– С дождя?

– Да, с дождя…

Мать удивленно подняла вверх брови, но смолчала. Молчала она и в продолжение всего ее долгого повествования, лишь изредка взглядывая сбоку да задумчиво прикасаясь указательным пальцем то к губам, то к переносице, будто не терпелось ей перебить, возразить… А когда в ее грустном рассказе возникла Юля со своим насмешливым откровением, лишь гневно раздула ноздри, прикрыла глаза да слегка вздернула голову вверх. И снова – палец к переносице, туда, где давно обозначилась глубокая складка, нисколько, впрочем, не подпортившая спелой красоты ее породистого лица…

– …А вечером ты пришла с работы и мне эту горькую новость принесла – Варя умерла… Вот и все, мам… И я теперь не знаю, как мне со всем этим жить…

Вздохнув, мать помолчала еще немного, потом произнесла медленно, раздумчиво, глядя в темное окно:

– Да, дочка… Понимаю я тебя, очень даже понимаю… И я бы тоже эдак-то маялась…

– Ну, тебе и в голову ничего подобного бы не пришло, я думаю.

– А зря ты так думаешь, дочка… И у меня мысли всякие в голове бродили, когда отец занемог да его сразу на первую группу инвалидности определили… Ох, как он меня изводил первое-то время! То злиться начнет, то в ревности ударится, а то вдруг замолчит и лежит целый день, вроде как помирать собирается. Я снаружи-то полное спокойствие соблюдала, терпела изо всех сил, а втайне ой как на него злилась да судьбу кляла… Все думала – за что мне такое, до конца жизни за инвалидом ходить? А потом меня, знаешь, как осенило – да был бы мой Ванечка жив, чего ж я бога-то гневлю! Так вот и живем теперь, душа в душу… Ну, да ладно, не обо мне сейчас речь. Как же тебя-то вдруг обнесло с этой… любовью? Даже не знаю, как эту хреновину и назвать…

– Не знаю, мам. Обнесло вот. Решила, что имею право любимому человеку помочь. Наворотила сама себе бог знает чего! Взлетела в небеса глупой перелетной птицей, решила в лучшее для себя заглянуть… Думала, в любовь заглядываю, а на самом деле чуть грех на душу не взяла…

– Да, дочка. Вот в этом вся соль твоей беды и есть. Нельзя в лучшее заглядывать, надо любить то, что для тебя судьба определила. В этом и есть счастье – никуда не заглядывать. Тех, кто все время заглядывает, искушение, бывает, до самых костей объедает.

– Но без искушения так трудно прожить, мам…

– Конечно, трудно. Кто спорит? Искуситься – всегда легко. А не искуситься – труднее, конечно, зато и счастливее! Надо жить, просто – жить, как бог послал, делать свое дело, по земле ходить… По весне, по лету, по осени. Видеть надо уметь, слышать… Ты знаешь, каждую весну у нас на огороде даже земля по-новому пахнет! Надо только учуять, услышать… Ой-ой… Ты чего, опять, что ль, реветь вздумала?

– Да нет, это я так… – прогундосила она, торопливо сглатывая набежавшие слезы, – просто ты говоришь очень уж вкусно – земля пахнет… Наверное, я слишком толстокожая, если ничего такого не чувствую…

– Ты – толстокожая? Ой, да ерунды-то не говори… Ты у нас девушка добрая, душевная, таких еще днем с огнем поискать. Знаешь, как наши местные бабы тебя нахваливают? Вон, любую спроси! Как в поликлинику идут, только и норовят к тебе на прием попасть! Говорят, лучше, чем ты, докторов и не видели. А уж старухи – те вообще в тебе души не чают…Нет, не наговаривай на себя, дочка!

– Не надо, мам… Никакая я не добрая, если смогла такое вытворить… Как, как я теперь с этим дальше жить стану? Так и буду в душе до конца дней грех носить?

– Нет. Не будешь. Это пройдет, дочка. Перевернется все и на место встанет, и душа со временем еще лучше прежней будет.

– Хм… Как ты говоришь, надо же! Слово в слово, как та женщина, которая со мной рядом на скамейку присела. Я и не знала, что ты у меня такая, мам…

– Какая – такая?

– Очень мудрая.

– Я-то мудрая? Ой, да не смеши! Такую мудрость каждый сам про себя сознает, только чуть позже, с возрастом. А ты у нас маленькая еще, тебе рано… Потом научишься…

Они вздохнули в унисон, сидя голова к голове, помолчали. Вдруг мать живенько встрепенулась, затрясла ее за плечо:

– Ой, Анютка, голова ж я садовая! Я же главную новость забыла тебе сообщить! Сегодня иду с работы, а навстречу мне Настя Захарова, ну, та, которая дачница, у них участок на нашей улице куплен… Ань, продают они участок-то! И дешево продают, главное! Надо брать, Ань!

– Так Леха говорил, что вроде на фабрике у вас выделяют…

– Да ну! Те участки плохие, на выезде, пока добежишь… А этот – рядом с нами! С внуками водиться сподручнее, и вообще… Нормальный дом отгрохаете, детей нарожаете…

– Ага… И дерево посадим…

– Да, и дерево, Ань! И вообще, все будет у вас хорошо…

Мать еще что-то говорила, она уже не слышала. Вдруг зашумело в ушах, потом прошло, и будто полилась сверху тихая музыка… Та самая музыка, похожая на перезвон колокольчиков, уже знакомый аккомпанемент яркого минутного откровения, в который так счастливо вписались простые ощущения, звуки – голоса мужчин с кухни, теплый бок матери, дождь лапками скребет по стеклу… Мягко скребет, вкрадчиво.

Ну, дождь. И ничего. Отойдут осенние дожди, зимние снега лягут. Потом – весна…

Почему она решила, что вся ее жизнь – дождь?

* * *

На следующий день хоронили Варю. Народу собралось много, что, в общем, соответствовало обычаю сельских похорон. Идут на похороны и стар и млад, и родственник, и сосед, и тот, кто покойного лишь понаслышке знает. Траурная процессия медленно проползла через поселок, потом поднялась на взгорок, где в окружении старых берез расположилось кладбище, сбилась плотным кольцом вокруг могилы. У гроба близкие родственники стоят, прощаются. Всех близких родственников – убитая горем Татьяна Михайловна да закаменевший лицом Александр Синельников.

Она стояла в толпе, смотрела в его скорбное красивое лицо, никак не могла отвести взгляда. Впрочем, не только скорбное лицо, но и весь облик Александра Синельникова вполне вписывались в эту горестную картину. Согбенная спина, строгие черные брюки, очень черная, до самой глубокой черной черноты куртка-френч, черные кожаные перчатки. Вот только шарф, дважды обмотанный вокруг шеи, был почему-то в черно-белую клетку. А впрочем… Ему, Александру Синельникову, наверное, виднее, какой шарф для данной ситуации подойдет. Что там у них, у модельеров, важно в одежде соблюсти? Акцент на уместность? Дресс-код? Элемент имиджа?

«…Он просто человек такой…», – услужливо прозвучал в голове Юлин приятный объясняющий голосок, – «Ему всегда важно лицо сохранить…»

Какая-то позади стоящая женщина вздохнула, произнесла сочувственно:

– Глядите, как мужик-то убивается… Лица на нем нет… Знать, любил сильно, коли так убивается. Сейчас редко таких встретишь, чтоб по-настоящему-то любили…

Что ж, молодец Александр Синельников. Правильно лицо сохраняет. Если «лица нет», значит, «лицо есть».

«…Он мастер этакое наворотить вокруг себя, знаете ли…», – снова назойливо застрекотал в ушах Юлин голосок, и она так яростно затрясла головой, выгоняя его из себя, что даже чуть повалилась на стоящего рядом Леху. Он тут же крепко подхватил ее под локоть, глянул в лицо с тревогою – что? И неожиданно громко шмыгнул носом, глотая слезы.

Она уставилась на него во все глаза… А он снова шмыгнул, жалко и виновато вздергивая вверх плечи – извините меня, мол, такого некультурного, – и воровато провел под носом указательным пальцем. Детский такой жест, быстрый, туда-сюда.

От этого его жеста горло веревкой скрутило… И воздух пошел в легкие с трудом, и задрожал там слезной правдой откровения – да вот же оно, настоящее горе, без всякого акцента на уместность и правильную сохранность лица! Вот оно, некультурное горе, сопливое, шмыгающее, суетящееся под носом указательным пальцем. А по-другому – и не умеем. Да, мы такие, дорогая насмешница Юля, и впрямь, стоит нам в этом позавидовать…

Припала к Лехиному плечу, зарыдала так громко, что на нее оглянулись. Печальные знакомые лица, все свои, Одинцовские. Вон стоят бок о бок, поддерживая друг друга, гипертонические старушки Мария Егоровна и Мария Семеновна, вон там, чуть подальше, крепкий мужик Кузин со своей женой Валькой, и Танька Селиванова тоже пришла, и Серега Обухов, что инвалидное кресло отдал, и медсестра из регистратуры Лидочка…

Леха настойчиво совал ей платок в руки, бурчал в ухо что-то свое, жалобно-успокаивающее. Взяла платок, отерла глаза, глянула поверх голов…

Привычная со взгорка открылась картинка, омытая осенним дождем. Вон там, внизу, за картофельным полем, бежит речка Одинцовка, за ней – большая ромашковая поляна, потом – богатый живностью да грибами лес. Помнится, однажды они с отцом пошли по грибы и набрели на поляну, полную подосиновиков. Вся поляна усеяна красными шляпками… А вон там, на подвесном мосту через Одинцовку, у них с Лехой первое свидание состоялось, они тогда только в восьмой класс перешли…

А там, высоко над лесом… Там косяк перелетных птиц летит. Вздохнула, провожая его глазами – летите, птицы, летите. У вас своя дорога. А мое все – здесь. И будет всегда – здесь. Дом, дети, жизнь. Своя. Настоящая. А я остаюся с тобою…

– Ань… – потянул ее вниз за локоток Леха, – очнись, Ань… Вон, все прощаться уже пошли…

Оскальзываясь на глине и соблюдая свою очередь, она подошла к самому краю могилы, бросила ком земли.

Прости, прости меня, Варенька. Если можешь. И – спасибо тебе…

Content

Вера Колочкова
Летят перелетные птицы