Маартен 'т Харт

Полет кроншнепов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Однажды некая дама привела к великому Мультатули своего сына, мечтавшего стать писателем. «На какой факультет ему пойти учиться?» — спросила она совета у классика нидерландской литературы. «На юридический, мефрау, — не задумываясь ответил Мультатули, — ведь тот, кто хочет поймать рыбку, не должен сидеть близко к воде».

Как будто руководствуясь советом великого предшественника, Маартен 'т Харт стал биологом. Он не оставляет своих профессиональных занятий в лаборатории Лейденского университета даже теперь, будучи едва ли не самым популярным и читаемым писателем в Нидерландах. Почти невероятные для маленькой страны тиражи его книг настораживают маститых рецензентов, привыкших с недоверием относиться к такой популярности. Но каждое его новое произведение с равным интересом встречают читательская «элита» и конторские служащие, студенты и домохозяйки, и, вероятно, в силу этого единодушного восприятия в нидерландскоязычной критике сложилось нечто вроде устойчивого термина — «феномен Маартена 'т Харта».

Это определение как бы суммирует ряд своеобразных характеристик, отчетливо, а иногда контрастно выделяющих фигуру 'т Харта в нидерландском литературном процессе. И постоянное совмещение практической научной деятельности с огромной писательской активностью — синтез заведомо продуктивный, чему в истории мировой литературы найдется немало подтверждений, — не самое удивительное в его творческом портрете. В водовороте модернистских течений, захлестывающих западноевропейскую литературу второй половины XX века, Маартен 'т Харт словно бы «уцелел»: искушенного читателя, привыкшего измерять значительность художественного произведения его видимой сложностью, романы и рассказы писателя остановят бесхитростной, задушевной доверительностью и ненавязчивой откровенностью, которая присутствует обыкновенно в беседе старых друзей, встретившихся после долгой разлуки. В своих книгах 'т Харт с завидной легкостью преодолевает грань художественной условности, позволяя читателям любых возрастов отождествить себя с его лирическим героем. «Главная причина моей популярности в том, — говорит Маартен 'т Харт в одном из интервью, — что родом я из рабочей среды, а писатели простого происхождения зачастую не испытывают трудностей в установлении контакта с широкими массами. Достаточно вспомнить хотя бы Диккенса». Вероятно, «простому происхождению» обязан писатель и той огромной работоспособностью, благодаря которой в творческом арсенале 'т Харта, едва достигшего сорока лет, насчитывается семь романов, пять сборников рассказов и множество литературно-критических и музыковедческих статей, научно-популярных эссе и рецензий. Однако же парадокс Маартена 'т Харта, по сути, заключается в том, что в своем творчестве он придерживается довольно строго очерченного круга тем, отчего складывается впечатление, будто автор работает над единой книгой, в которой центральным действующим лицом и объектом почти эмпирического исследования является… он сам, писатель-биолог Маартен 'т Харт.

Откровенный автобиографизм 'т-хартовских произведений не раз ставил критиков в тупик. Словно предупреждая всевозможные домыслы о том, кто же скрывается под маской условного лица, от чьего имени, как правило, ведется повествование, автор в большинстве случаев называет его Маартен, и в каждой новой книге главный герой остается верен одним и тем же духовным, интеллектуальным и человеческим привязанностям. Маартен — это даже не проекция, а точная копия самого писателя, сделавшего узловым, методологически значимым критерием своего творчества «идентичность». «Я могу писать только о том, что знаю сам. Мне никогда не написать о курящем человеке, поскольку я не курю… Я всегда испытываю неудовлетворенность, когда пишу о том, чего не перечувствовал сам», — отвечает 'т Харт на вопрос о степени автобиографизма его романов. И как естественное следствие из данной посылки выводит главный тезис своего творчества: «Идентичность возникает, когда писатель прислушивается к самому себе. Я думаю, именно в этом и состоит единственное назначение писателя: уметь слышать и писать своего главного героя непосредственно с самого себя». Вооруженный подобным «детектором идентичности», тончайшим инструментом, фиксирующим малейшее отклонение художественного образа от жизненной правды, Маартен 'т Харт повествует о двух доподлинно ему известных пластах жизни: о своем детстве и отрочестве в захолустном городишке Мааслёйсе и о своеобразной, обманчиво-холодной, но завораживающей скупой точностью палитры природе Голландии, о ее животном мире — неиссякаемом источнике творчества писателя-биолога.

Постоянная ориентация 'т Харта на эти два тематических центра определяет и жанровую специфику его произведений: рассказы, центральной фигурой которых является писатель-биолог, нередко тяготеют к жанру эссе; воспоминания о юношеских годах в зависимости от масштабности задачи — психологического портрета либо карандашного наброска — реализуются в кропотливо-исследовательских романах или новеллах, отличающихся емкой лаконичностью. Тематическое разграничение творчества 'т Харта, хотя и видимое, что называется, невооруженным глазом, все-таки условно, ибо прозаик равно далек и от натурализма, и от бытописательства. Рассказы, где фигурируют любимые 'т-хартовские рыбки-колюшки (им посвящен не один его научный труд, в том числе и диссертация), сарычи, кроншнепы, ондатры, белые мыши и прочая живность, зачастую ярче и наглядней характеризуют людей, чем те, где непосредственным предметом исследования становятся «изначальные истины человеческого существования», изучение которых Маартен 'т Харт вслед за Фолкнером, своим высочайшим авторитетом, делает краеугольным камнем творчества. И наоборот, природный элемент всегда сопутствует романам- и рассказам-воспоминаниям как полноправный художественный образ 'т-хартовских произведений. Перегласовка и перекличка среды внутренней и среды внешней являются узловым моментом в понимании творчества писателя, его нравственно-философской концепции, корнями уходящей в его жизненный опыт и профессиональные занятия биологией.

Банальна, но справедлива истина, что больше всего об авторе говорят его произведения. В самом деле, о Маартене 'т Харте его книги расскажут подробнее любого биографического очерка. Из романов «Камни для ушастой совы» (1970), «У меня есть соратник» (1973), «Полет кроншнепов» (1978), «Собеседники» (1979), «Принцесса сна» (1980), из сборников рассказов «Веселый народец» (1974), «Мамонт в воскресенье» (1977), «Субботние голубятники» (1981) и других даже нелюбопытный читатель узнает, что Маартен 'т Харт родился голодной военной осенью 1944 года в ортодоксальной кальвинистской семье, проживавшей тогда в городишке Мааслёйсе — том самом «клочке земли величиной с почтовую марку», ставшем впоследствии, по примеру фолкнеровской Йокнапатофы, местом действия многих 'т-хартовских произведений. Долгое время и после войны семейство могильщика Паула 'т Харта едва сводило концы с концами. Правда, из мааслёйских кальвинистов мало кто сетовал на бедность, ведь, по старой голландской поговорке, «кальвинист работает не затем, чтобы разбогатеть, а затем, чтобы заслужить местечко в раю». Реформаты, образующие наиболее фанатичную и радикальную ветвь протестантизма, издавна придерживались крайней аскезы во всем: и в хлебе насущном, и в радостях духовных. В последних они стойко отказывали себе и на памяти Маартена 'т Харта: не ходили ни в кино, ни в театр, ни на музыкальные концерты — словом, никуда, кроме своей реформатской церкви, даже на фоне строгих протестантских храмов поражавшей скудостью или полным отсутствием всякого церковного убранства. Дважды в день «старина Пау» зачитывал детям по двадцать стихов из домашней Библии и — по воспоминаниям старшего сына, будущего писателя, — если глава заканчивалась, скажем, на восемнадцатом стихе, дважды зачитывал последние два. На биологический факультет Лейденского университета Паул 'т Харт отпустил сына Маартена исключительно ради того, чтобы тот «научно» опроверг дарвиновское эволюционное учение.

Студент 'т Харт несколько лет прожил в деревушке под Лейденом у дяди, которого впоследствии не раз выводил в образе художника-самоучки и изобретателя вечного двигателя. Зимой его комнатенка не отапливалась, и температура падала иногда до минус двенадцати градусов, но начинающий биолог с непритязательностью истинного кальвиниста неудобств не замечал, отдавая все свободное время чтению. Читал он запоем и на первых порах без разбора, поскольку на восемнадцатом году жизни сделал «ужасающее открытие, что, оказывается, существует и литература нехристианская, даже более того — антихристианская». Постепенно оформились духовные ориентиры: Ч. Диккенс, Т. Манн, И. С. Тургенев, У. Фолкнер. Несомненное первенство с точки зрения духовного наставничества М. 'т Харт отдает Томасу Манну, разделяя его взгляд на религию как на парализующую разум форму нравственной дискриминации человека. Окончательный разрыв с религией будущий писатель сравнил с освобождением: «Будто болезнь меня оставила. Я стал лучше. Мне думается, серьезно я начал писать именно тогда, стараясь объяснить самому себе, почему не мог оставаться таким, как прежде». Работая над диссертацией о поведении колюшек, Маартен 'т Харт написал два романа — «Камни для ушастой совы» и «У меня есть соратник», с трудом изданные и практически не замеченные ни критикой, ни читателем. Параллельно с ними он начал роман, который вопреки собственному «молниеносному» стилю работы писал семь лет. В 1978 году, после долгих мытарств по издательствам, на прилавках книжных магазинов появился «Полет кроншнепов», буквально в одночасье сделавший имя Маартена 'т Харта известным каждому читающему голландцу. Успех романа, рассказывавшего о молодом человеке из кальвинистской семьи, необычен: за четыре года было распродано более 300 000 экземпляров книги — цифра, повергшая в изумление издательский мир Нидерландов.

Наверное, советскому читателю, для которого атеизм стал само собой разумеющимся явлением, трудно вообразить, сколь цепки бывают путы религиозных традиций и сколь сильна инерция воспитания в кальвинистских семьях, в той среде, что стала объектом пристального изучения Маартена 'т Харта. Любопытен факт, что нидерландские кальвинисты с характерным для всех кальвинистов стремлением к отмежеванию пытались создать, наряду с собственными школами, и собственно-кальвинистскую литературу. Такая попытка, в частности, была предпринята в 30-е годы нашего столетия, когда группа молодых писателей-кальвинистов объединилась вокруг журнала с символическим названием «Пути наверх». Среди них были и неплохие писатели, некоторые имена, как, например, Анне де Фриз, даже остались в истории нидерландской литературы. Но в целом попытка оказалась неудачной, ибо большинство произведений кальвинистских писателей сводилось к нудным моралитэ и слезливому чтиву.

Кальвинистам удалось, однако же, заиметь собственную литературу, но только в 60 — 70-е годы, когда ряд молодых писателей стали писать… против кальвинизма. Именно в это время в нидерландскую литературу буквально ворвались несколько начинающих прозаиков, подобно М. 'т Харту выросших в кальвинистских семьях и сделавших антикальвинизм центральной темой своего творчества. Пожалуй, только из произведений более старшего по возрасту Яна Волкерса и почти ровесников 'т Харта М. Бисхёвела и Я. Сибелинка читающая нидерландская публика узнала о том, сколько истово верующих реформатов прямо-таки средневековой закваски проживает ныне в стране, о том, как силен гнет традиций в кальвинистских общинах и как актуальна в наши дни тема антикальвинизма. О ее актуальности говорит и общественный резонанс, который вызывает каждое новое произведение «экс-кальвинистов», хотя часто они выступают как писатели узко-личной проблематики. Говорят об этом и прямо-таки баснословные для Нидерландов тиражи их книг, позволившие одному из критиков сострить: «Кальвинистов у нас всего лишь шесть процентов населения, но тот, кто посетит книжный магазин, может подумать, что их по меньшей мере все восемь миллионов». Популярность писателей-антикальвинистов ощущается как явление закономерное, и Маартен 'т Харт объясняет причины их успеха следующим образом: «Мне кажется, антикальвинистские писатели сумели уловить то особое, что присуще истинно голландской душе. Они рассказывают о голландской глубинке, о которой в Амстердаме не имеют представления. Они вышли из маленьких городков, где постоянно нужно бороться, чтобы удержаться на плаву, и воспитывались под гнетом вековой жесткой морали. В Амстердаме смотрят на кальвинизм как на элемент фольклора, нечто характерное для глубокой старины. В действительности же многие сотни тысяч людей и поныне сражаются с религией и поэтому узнают себя в книгах экс-кальвинистов».

В этом высказывании Маартен 'т Харт не упоминает еще об одной, вероятно, самой главной причине актуальности собственного творчества и творчества своих единомышленников. «Сражаться с религией» в их понимании — это не только и не столько сражаться с кальвинизмом как наиболее ортодоксальной ветвью протестантизма. Религия для них скорее является средоточием всего антигуманного: догматизма, формализма, ограниченности, невежества, ханжества и лицемерия. Причем, что касается Маартена 'т Харта, он не склонен рассматривать эти негативные стороны человеческой природы как извечно ей присущие. Быть может, благодаря специфике своей первой профессии острый наблюдатель и реалист, в своем творчестве он прочно опирается на современную действительность, в ней находит причины нравственных недугов западного общества. Антитеза «природа — кальвинизм», ставшая контрапунктом 'т-хартовских произведений, глубоко коренится в окружающей писателя жизни: с поразительным чутьем уловил он суть проблемы, одной из самых тревожных в послевоенной истории Западной Европы. Варварское разорение природной среды, беспринципное игнорирование ее законов капиталистическими монополиями превращается и в политическую, и в нравственную проблему, ибо бездушными механизмами «ядерного века» управляют все те же люди, и Маартен 'т Харт, не желая валить с больной головы на здоровую, называет вещи своими именами. Апеллируя к природе, писатель не отворачивается от человека, а, наоборот, всем своим творчеством утверждает его ответственность перед природой. К ответственности он призывает прежде всего современного западного буржуа, зачастую маскирующего неустанную заботу о пресловутом «уровне жизни» демагогической фразой о необходимости защиты окружающей среды. В кальвинизме же, тем более кальвинизме провинциального городка, где все пороки современного общества представлены в концентрированном, неприкрашенном виде, очевиднее и пошлее разрыв между высокопарными разглагольствованиями о долге, умеренности, с одной стороны, и последовательным нарушением всех семи «заповеданных» норм нравственности — с другой. Таковы старейшины из «Полета кроншнепов», пришедшие готовить умирающую мать героя к «встрече с богом», но их пропитые физиономии и рыскающие глаза никак не соответствуют той высокой духовной миссии, которую они собираются исполнить, и при создании их портретов Маартен 'т Харт не стремится сохранять свою обычную деликатную писательскую манеру.

Антитеза «природа — кальвинизм», являющаяся основополагающей для мировоззрения писателя, в контексте всего его творчества может быть дополнена рядом противоположностей, ей синонимичных. Естественность — ханжество, жизнелюбие — догматизм, душевная чуткость — фанатичное следование идее, лишенной какой бы то ни было жизненной ценности, — эти и другие 'т-хартовские антитезы определяют и практически обязательную для писателя «парную» систему построения художественной образности. В его книгах неминуемо сталкиваются приверженцы глуповато-обывательской, не терпящей ничего на нее не похожего морали и раблезианский жизнелюб в рясе, обладающий удивительным проповедническим даром («Племянник Мата Хари»). Сталкиваются невежды-старейшины, считающие себя вправе требовать от ближнего исполнения не соблюдаемых ими самими «божественных предписаний», и отец Маартена, знающий истинную цену каждому заработанному куску хлеба («Визит старейшин»).

Парные, контрастные образы 'т Харта населяют не только мааслёйскую глубинку, тот же принцип «антиподов» использует писатель и в изображении окружающей его «цивилизованной» реальности. И в этом прослеживается четкий взгляд автора на кальвинизм не как на островок фольклора, а как на особого рода нравственную недостаточность, тем более опасную в современном западном «обществе технократов». И не случайно антикальвинистская направленность творчества Маартена 'т Харта смыкается с, условно говоря, экологической. Ведь именно своим формальным, бездуховным отношением к окружающему миру сходны примитивные старейшины, и интеллектуал-режиссер, собирающийся перекрасить для съемок фильма ужасов 10 000 белых крыс («Морская прогулка поневоле»), и репортер, одержимый ультрасовременной идеей «дать интерпретацию действительности» и поэтому самой этой действительностью пренебрегающий («Замок „Мёйдер“»). И уж совсем близкие родственники в своей патологической нетерпимости к чужому успеху — брат Схарлоо, даже разорившийся на мопед, лишь бы скомпрометировать оригинала-пастора («Племянник Мата Хари»), и светский сплетник коллега К. из рассказа «Лошадь в погоне за ястребом».

Антирелигиозный пафос произведений 'т Харта направлен на подслащенное христианскими добродетелями ханжеское здравомыслие, стандартизованное благоразумие среднего буржуа, которое неизбежно отчуждает человека от природы, подлинные чувства заменяет шаблонной цветистой фразой. Критическая мысль писателя, прошедшего сквозь «чистилище кальвинистского детства», не знает оттенков черной краски. Достаточно вспомнить портреты кальвинистских старейшин, их «красные физиономии» со «следами неуемного потребления можжевеловки», чтобы оценить ту меру неукротимой ярости, которая порой заостряет перо Маартена 'т Харта до обличительной сатиры. Однако другой полюс, в 'т-хартовской образной системе призванный служить прибежищем добра и неписаных нравственных истин, пестрит многообразием оттенков, множеством импрессионистских мазков, иногда не складывающихся в целостную картину, а иногда в совокупности производящих впечатление, чуть ли не обратное авторскому замыслу. То, что противостоит кальвинизму, «природа», в терминологии М. 'т Харта, целомудренна и в самой себе заключает идею высшей нравственности, служащей для писателя синонимом добра. Но ближе всего к ней стоят, а следовательно, и руководствуются теми же законами истинной, «природной» морали, персонажи вроде пожилого ребенка, голубятника Йапи или безвредного дядюшки, изобретающего вечный двигатель. Одухотворен сокровенным воспоминанием писателя образ матери — кальвинистской мадонны, изо дня в день покорно тянущей лямку домашней работы и бесцветного существования. С глубинным, почти напевным лиризмом, порой расцвеченным добродушно-лукавым авторским смешком, выписаны образы этих людей, в силу своего «кровного родства» с природой обладающих нравственным иммунитетом ко всякого рода пошлости и грязи, но не способных оказать ни малейшего сопротивления натиску той обывательско-прозаической действительности, которая противна их естеству, но в которую они вовлекаются волею обстоятельств. Словно сознавая свою беззащитность и ранимость, они стремятся куда-то на периферию жизни, к уединению: в сумрачный сарай — изобретатель-дядюшка, на затерянную между небом и землей голубятню — Йапи, редко покидает удаленное от всех проезжих дорог хозяйство мать Маартена. Ведь только так, вдали от «цивилизованного варвара», можно сохранить незапятнанной свою душу, детскую доверчивость и нравственную чистоту. Тем большей нелепостью кажется смерть, тот «страшный выбор», падающий на всех этих людей, по идее ничем не прогневивших, да и неспособных прогневить, искренне ими чтимого «верховного судию», которого именует «палачом» Маартен, несомненное «альтер эго» писателя, в романе «Полет кроншнепов».

Сам Маартен, герой наиболее личного 'т-хартовского произведения, готов кулаками отстаивать свой внутренний мир. Сломить его не так-то просто, он, что называется, сильная личность, более того, в отличие от остальных «природных» образов, осуществляющих контакт с окружающей их природой почти на дологическом, эмпиическом уровне, Маартен — личность незаурядная, обладающая богатым интеллектом и высоким профессионализмом в той сфере, которая стоит как раз на стыке мира современного человека и мира природы, — биологии. Поэтому Маартен, человек науки до мозга костей, способен дать рациональное истолкование своим отношениям с действительностью, подвести «теоретическую базу» под свой отшельнический образ жизни. Дело в том, что биолог Маартен одинок и в противоположность Йапи, дядюшке и даже горячо любимой матери, всегда довольствовавшейся самым малым, свое одиночество сознает и им тяготится. С раннего детства лишенному живых контактов со сверстниками, воспитанному в кальвинистской семье, где обособленность от людей воспринималась как норма, Маартену тяжело дается азбука общения с миром себе подобных. Школа не только не способствует, а, наоборот, усугубляет изолированность легкоранимого подростка, презираемого одноклассниками за его блестящие успехи по всем дисциплинам. Постепенно Маартен, волею обстоятельств оказавшийся в положении парии, начинает платить окружающим той же монетой. Из-за стеклянной перегородки комнаты, предоставленной ему завучем для занятий, он наблюдает жизнь остального класса, «безмозглых болванов», чьи игры, смех, непосредственные ребячьи шалости вызывают у него смешанное чувство зависти и презрения, осознание себя «человеком толпы» и стремление выбиться наверх, «превзойти остальных». Одиночество, первоначально явившееся следствием уродливой социальной среды, с годами понимается им уже как конфликт природного и социального в человеке, конфликт личности и общества — социальной структуры, по мнению молодого биолога, враждебной естественной природе индивида. Таким образом, Маартен, вероятно сам того не сознавая, приходит к отождествлению кальвинистской среды, воспитавшей его духовно «неполноценной» личностью, и общества как такового. Оберегая свою нравственную основу, Маартен вычеркивает себя из коллектива, из семьи, называя их «суррогатами, которые другие принимали за верное средство от одиночества», и целиком открывается навстречу природному миру, отдавая ему без остатка нерастраченное душевное богатство. Как способ самозащиты от человеческого общества, законы которого ему не дано понять, Маартен создает свою «эмпирическую философию» — в известном смысле охранную грамоту внутреннего мира личности. «Я не представляю себе, что такое быть счастливым, — излагает Маартен собственную жизненную концепцию собеседнице. — Для меня очень важно… уметь как можно больше вбирать в себя слухом, зрением и обонянием, чтобы мои органы чувств меня никогда не подводили». В рассуждениях Маартена, ставящего себя по отношению к обществу в позу стороннего наблюдателя, слышатся отзвуки мировоззренческих выкладок самого писателя, сказавшего: «Я умею только наблюдать, и больше ничего. В то, что жизнь можно уничтожить, я не верю: всегда останется пара каких-нибудь насекомых, с которых эволюция начнется заново. Я чувствую себя бессильным изменить ход событий в мире. Я не борец на баррикадах, а только наблюдатель».

Безусловную ущербность жизненной позиции писателя 'т Харта наглядно доказывает его герой, чья «наблюдательная» философия всякий раз выходит ему боком: ничего не получается из попыток Маартена свести себя к некоему растениеподобному созданию, могущему лишь «видеть и слышать». Высокоорганизованная личность, биолог, в силу специфики своей профессии призванный посредничать между миром природы и миром современного человека, Маартен силится забыть, что homo sapiens является не только биологическим, но и социальным существом и, если уж на то пошло, социальность заложена в самой природе человека. И обделенная природа, не желающая принять назад в свое лоно насильственно сконструированного интеллектом «человека-растение», мстит Маартену за непонимание, ускользая от его пяти органов чувств: не даются Маартену отношения с женщиной, к которой он не знает, с какой меркой подойти — то ли биологической, то ли социальной; без всякой надежды на успех, преодолевая желание все бросить, работает Маартен в своей лаборатории над проблемой выращивания целого организма из одной клетки. Видя перед собой лишь перспективу невозможности положительного исхода, он все-таки продолжает опыты, ссылаясь на афоризм знаменитого нидерландского писателя С. Вестдейка: «Человек должен быть микроскопической клеткой, комочком, способным делиться на две половинки», но, вырывая эту фразу из контекста творчества своего предшественника-гуманиста, переиначивает ее на свой лад. Опираясь на собственную личностную структуру, Маартен считает человека самодостаточным организмом, могущим обойтись и без привносимых извне «суррогатов» — любви, дружбы, устроенного быта, поскольку сам он способен творить реальность по своему же усмотрению — будь то воспоминания или то, что 'т Харт в другом произведении называет «дневными снами». Для его героя это чаще всего разговоры с невидимым, выдуманным им самим собеседником, — разговоры, которые в реальной жизни для него, «словоненавистника», абсолютно невозможны. Это также мысли о Марте, об идеале, вознесенном им на немыслимые высоты, и не дай ей бог стать реальной женщиной.

Работа — единственное, что привязывает Маартена к живой действительности, повседневный сизифов труд без надежды на успех — тоже оборачивается фикцией, чем-то вроде дядюшкиных пластмассовых шариков, обреченных на вечное движение. Маартен сам находит ниточку, раскручивающую клубок этого парадокса. «В разговорах с дядей я… стоял на том, что энергия подобного движения пропадает впустую, что оно не имеет ни смысла, ни цели, ни какой-либо практической ценности». То, чем занимается Маартен, практическую ценность безусловно имеет, но для него не это главное в опытах с непокоренной материей. Определяет работу не ее смысл, а соревновательный момент, состязание один на один, «кто кого», а также боязнь — в ней вряд ли признается себе Маартен, — боязнь нарушить когда-нибудь единственную «предметную» связь с миром, который он хочет только «наблюдать».

Маартен работает не для других, поэтому даже не для себя, а так, по инерции. И раз единственная живая связь с миром лишена для него смысла, «пропадает впустую» и вся Маартенова жизнь, бесперспективность которой подтверждает сам писатель многозначным финалом романа. Притча о свече, накрытой сосудом, — вот метафора жизненной трагедии Маартена, ведь Сартрова формула «ад — это другие», по сути главная на шкале ценностей 'т-хартовского героя, так просто опровергается общечеловеческой истиной: «Если я только для себя, то зачем я?»…

Замкнутый круг отчуждения, в котором мечется «несчастное сознание» Маартена, не по силам прорвать ни ему, ни самому писателю, снискавшему в нидерландском литературном мире славу отшельника. Гуманистический пафос романа 'т Харта, естественно, не в том нравственном тупике, куда неизбежно заводит героя его жизненная философия, но в самой постановке проблемы, крайне актуальной для наших дней. Проблемы одиночества человека среди людей, в обществе, признанные добродетели которого, замешенные на кальвинистской морали, содействуют формированию лишь уродливо дисгармоничной личности. И в этой связи сцены Маартеновых драк имеют двоякий смысл: словно одержимый приступами неукротимой ярости, дерется 'т-хартовский герой не только и не столько за свой внутренний мир, сколько против тех, кто его таким сделал. Против той среды кальвинистских старейшин, из которой выходят в жизнь такие же, как он, нравственные калеки. Образ площади, рассеченной надвое черной тенью реформатской колокольни, становится в творчестве Маартена 'т Харта постоянным символом трагедии его героя и трагедии того общества, в котором возможен кальвинизм.

Среди множества 'т-хартовских персонажей особняком стоит один — пусть не самый яркий, но ключевой для раскрытия позитивной философии писателя. Это старый охотник на ондатр из рассказа «Замок „Мёйдер“», рассказа, производящего на первый взгляд впечатление недоговоренности и незавершенности, но по существу наиболее характерного для 'т-хартовского творчества и наиболее четкого с точки зрения авторской идейной позиции. По сравнению с сюжетно обоснованным, психологически развернутым образом героя «Полета кроншнепов» образ охотника представляет собой скорее фрагмент, осколок характера, но характера того же самого, только нашедшего альтернативу в реальной действительности. Та исконная рабочая жилка, природная трудовая нравственность, присущая и Маартену, не пропадает у охотника втуне. Отказавшись от общества людей, охотник выбирает добровольное уединение «в самом дальнем уголке Нидерландов», где находит свое призвание, обретает себя, честно трудясь, однако не себе лишь во благо, ибо самому ему для счастия много ли надо, а во благо людей, даже не живущих с ним по соседству. Его внешне неприметная роль ограничивается ловлей ондатр, подкапывающих плотины. Но если вспомнить, что Нидерланды — страна, лежащая ниже уровня моря, где буквально каждый сантиметр суши отвоеван у водной стихии руками людей, то вроде бы незначительная миссия охотника и ему подобных представится в ином свете. Причем охотник, достигший полного единения с природой, добившийся установления того контакта, к какому стремится 'т-хартовский биолог, всей душой любит ондатр, на которых охотится. Но на то он и «человек разумный», что обязан поддерживать в мире необходимое равновесие, не дать слепой стихии перебороть разумную жизнь. В этой жизни охотник четко знает свое место и поэтому уверен, что в его власти — власти Человека — уберечь ее от катастроф.

Образом старого охотника как бы расставляются более определенные акценты в авторской позиции «всевидящего наблюдателя». Не случайно именно благодаря общению с ним рассказчик приходит к мысли о том, что необходимо уметь наблюдать, уметь видеть, то есть уметь отличить добро от зла, жизнь от смерти. А писатель, имеющий идейную, нравственную основу и умеющий видеть, способен если не «изменить ход событий в мире», то повлиять на образ мыслей людей, эти события вершащих.

В творчестве Маартена 'т Харта пересеклись две острейшие проблемы современности: необходимость охраны среды окружающей, внешней, и необходимость охраны среды внутренней. В сопряжении этих проблем, в невозможности их отдельного рассмотрения и заключена причина творческого успеха Маартена 'т Харта, нидерландского писателя-биолога, основную идею творчества которого можно выразить одной фразой: «В то, что жизнь можно уничтожить, я не верю».

Е. Любарова

ПОЛЕТ КРОНШНЕПОВ

РОМАН

Een vlucht regenwulpen

Roman

(Перевод В. Белоусова)

Десятое воскресенье

Вопрос двадцать седьмой: Что есть провидение Господне?

Ответ: Всемогущая и вездесущая сила Господа нашего, в коей находят опору небо и земля иже тварь всякая, над коими десницей своей вершит Он правление свое, дабы травы и злаки, дождь и засуха, тучные и голодные лета, хлеб и питье, здоровье и недуг, богатство и бедность и все сущее не волею случая даровались нам, но отпускались Его отеческой десницею.

МОЕ ЛЕТО

Сюда я заключил частичку лета. В наполненном жаркими испарениями пространстве слышится ленивое гудение насекомых. Своими быстрыми крылышками они отсчитывают время. Листва за окнами начинает жухнуть, по ночам теперь холодно, и все эти шмели и мухи-журчалки давно бы уже, конечно, погибли. А тут, среди виноградных лоз, пока еще лето, мое лето, мой полноправный трофей, добытый в борьбе с чередованием времен года, доказательство того, что мне все же удалось сдержать неукротимый бег времени. Вместе с моим летом я вновь обрел и мое детство. Я узнаю запахи, которые мне помнятся с тех пор, когда здесь еще разводили виноград. Помидоры стали сажать потом. Ах, этот ни с чем не сравнимый аромат: достаточно вдохнуть его поглубже — и вот я уже снова четырехлетний мальчуган, и мама может войти в любой момент и погладить меня по голове.

Я осторожно, чтобы не помять, срезаю ножницами несколько гроздьев и укладываю их на выложенное синей бумагой дно корзинки. Пусть сегодня вечером гости полакомятся виноградом, но лишь мы с Якобом будем знать, чего мне стоило вырастить этот урожай. Многие годы ушли на то, чтобы возродить культуру на том самом месте, которое ей некогда пришлось уступить помидорам. Да, уж Якоб сумеет по достоинству оценить мой подарок, а Жакелин, наверное, лишь передернет своими бровками. Подумать только: он женится — в течение нескольких лет он был влюблен и неотступно следовал за ней повсюду, и вот теперь они должны вступить рука об руку в здание городской мэрии. Трудно представить себе, что способна сделать женщина с влюбленным мужчиной. Если же влюбляется женщина, не исключено, что история повторится, хотя я и склонен думать, что мужчина способен принести страдания женщине лишь после их соединения, в то время как женщине это удается гораздо раньше. Якоб частенько проводил здесь по нескольку дней, когда между ними возникали размолвки. Тогда мы ранним утром садились в лодку и на веслах отправлялись в заросли тростника, часами сидели и подсчитывали птичьи выводки, он все говорил и говорил о ней, а закончив, начинал снова. Неужели пройдет какое-то время, и здесь появится она поплакать о своей тяжелой доле? Вряд ли.

Я выхожу из виноградной теплицы и направляюсь по выложенной плитками дорожке к дому. Мне трудно сдержать себя, чтобы не обернуться и не бросить взгляд на закрашенные известкой рамы моих двух теплиц. Они стоят, символизируя нашу неистребимую страсть выращивать что-нибудь. В моем роду все были потомственными садоводами и занимались селекцией винограда. Мои родственники выращивали и франкентальский сорт, и аликантский с роскошными гроздьями, за которые платили большие деньги на экспортных аукционах. Но теперь разведение винограда сошло почти что на нет. Мои дядюшки — а они раньше все занимались садоводством — переключились с винограда на помидоры да длинные огурцы, так что и мой отец в конце концов не оставил ни одной виноградной лозы и занялся пасленовыми. Почему же так случилось? Иногда мне кажется, что причиной всему была необходимость регулярно в определенное время года прореживать кисти. А для такой работы годятся только нежные и тонкие пальчики женщин и детей. Без них обойтись просто невозможно. Я занялся виноградной культурой, наверное, в надежде, что в дом когда-нибудь вновь войдет женщина и — кто знает? — может быть, и детские ручонки однажды прикоснутся к нежным побегам.

С ранних лет я презирал занятия моего отца и дядюшек. Мне не хотелось быть садоводом. Я видел себя известным человеком, хотя и не имел четкого представления о том, как им можно стать. Одно я знал точно — чтобы прославиться, надо превзойти остальных, и это мне удавалось. Сперва в начальной школе, позднее — в реальном училище, потом — когда стал студентом. Но, прежде чем я достиг того, к чему стремился, мне пришлось преодолеть упорное сопротивление отца, который считал, что с меня хватит и начальной школы, чтобы заниматься садом-огородом. Тогда в наш дом стали наведываться учителя. Дорога через луга была не из близких, они говорили с моим отцом, но, наталкиваясь на его упрямое нежелание понять их, не выдерживали и уходили ни с чем. Все, кроме нашего завуча. Он был в чине капитана сухопутных войск и раз в год проходил полуторамесячную военную переподготовку. Ежедневно он появлялся перед учениками, облаченный в офицерский мундир. И уроки его проходили тоже по-военному. Входя утром в класс, он командовал: «Смир-но!» — мы все разом выпрямлялись за партами и замирали, положив руки одна на другую. По его знаку мы запевали шестьдесят восьмой псалом «Да восстанет бог». И каждый день он произносил одну и ту же молитву: «Небесный генерал, к Тебе взываем мы в утро этого дня и молим Тебя благословить труды наши. О главнокомандующий Небесной Ратью, ниспошли нам дерзновенного духа для арифметики, письма и чтения во славу Твою. Да воспылает в нас неукротимый огонь веры, подобно пороховому заряду пушки, обращенной против прислужников Сатаны. И упаси нас от войны. Не за заслуги наши, а от милости Твоей. Аминь. Всем сидеть вольно, открыть Библию».

Мы погружались в Ветхий завет, читали из Иисуса Навина или из книги Царств, из Паралипоменон. А потом на уроке отечественной истории он рассказывал нам о Восьмидесятилетней войне, о клубах дыма, окутывавших пушки, о ржанье боевых коней на полях сражений. И вот этот человек разговаривал с моим отцом. Как-то зимой в начале пятого мы шли с ним среди лугов к дому по узкой дорожке. Его величественная фигура, мундир, волнистая, безукоризненно уложенная седеющая грива и громоподобный голос произвели ошеломляющее впечатление на моих родителей. Учителю хватило одного довода, который он подкрепил двумя ссылками на Священное писание. То были притчи о талантах и о свече, накрытой сосудом. Отец сдался. Но поставил все же одно условие: во время летних каникул мне придется работать в саду. Вот так наш завуч разбил в пух и прах, причем его же оружием, Библией, моего богобоязненного отца.

Примерным учеником я был и в реальном. Мне в голову никогда не приходило прогуливать, издеваться над учителями или не выполнить домашнее задание. Я не хотел вот так просто распроститься с моим трудно добытым правом учиться дальше. Останься я на второй год или пожалуйся на меня кто-нибудь из учителей — это доказало бы моему отцу, что нет во мне тех талантов, на которые некогда намекал наш завуч, и в этом случае не видать бы мне школы как своих ушей. Тогда бы мне грозил сад. Но все это осталось позади, как только я получил аттестат. Не закапывать же теперь в огороде свои таланты. А куда дальше? Отец дал согласие на институт, если я пойду на врача или в вагенингенскую Сельскохозяйственную академию. Но душа моя не лежала к прикладным дисциплинам, я хотел стать ученым-биологом. После долгой борьбы он наконец примирился с мыслью о моем дальнейшем биологическом образовании как не с самой лучшей альтернативой искусству врачевания или какой-нибудь сельскохозяйственной специальности.

Так я стал биологом. Сначала нас, первокурсников, знакомили с разными биологическими отделениями. И вот однажды вечером мы оказались в чердачном помещении лаборатории на последнем этаже института, где нам продемонстрировали какой-то тканевый препарат. Лаборантка рассказала, что оранжевые культуры, которые мы видим, выращены из одной-единственной клетки лежкого сорта моркови. Этот примитивный препарат просто потряс меня. Моему воображению рисовалась головокружительная перспектива. По спине пробежал холодок. Те, кому предстояло стать моими однокашниками на ближайшие годы, задавали какие-то вопросы и перебрасывались шуточками, переговаривались и бродили по чердаку. Вид на Hortus[1]за грязными стеклами интересовал их гораздо больше, чем какой-то препарат в пробирке. А я с замиранием сердца смотрел на него. Мне разрешили подержать пробирку, и теперь я рассматривал вблизи это бесформенное нагромождение клеток. Весь сентябрь, пока большинство моих коллег осваивались в новой среде, посещая, как заведено, студенческие клубы и вечера — я, затворник, с ними не ходил, — меня не оставляла мысль о препарате. Я помогал отцу в саду. Мы поднимались в пять утра и, пока в теплицах не становилось совсем душно, собирали томаты. В их желтовато-зеленой окраске мне виделись бледно-оранжевые клетки из пробирки. Я твердо знал — это именно то, что мне нужно и о чем я хотел бы знать больше, хотя еще и не понимал тогда, почему.

Занятия в институте я представлял себе иначе. Каждое утро нам читали здесь лекции по вспомогательным дисциплинам: физике, химии и геологии, — днем мы рисовали срезы плоских червей, морских звезд, пресноводных полипов и инфузорий. Поселился я у своих дяди и тети. Дядя пришел в нашу семью, женившись на моей тете, так что родовыми склонностями к садоводству не обладал. Но это был тоже человек с пунктиком — занимался изобретением вечного двигателя. После ужина он исчезал в сарайчике за домом, порой оттуда доносились его восторженные восклицания, и вот однажды поздним вечером он вбежал в комнату вне себя от радости.

— Есть, есть!

Он не обратил внимания на мою недоверчивую улыбку.

— Пошли.

Мы последовали за ним. В сумрачной глубине сарая виднелось кольцеобразное сооружение, составленное из отполированного до блеска металлического блюдца и плоского поблескивавшего в полутьме кольца того же металла, в которое дядя заключил блюдце. Между блюдцем и краями кольца, отточенными как бритва, образовывался узкий проход, по которому спокойно катились шарики. Их равномерное и постоянное движение покоряло захватывающей простотой и в то же время пугало непостижимой загадочностью, ведь по идее шарики когда-то должны были мало-помалу начать замедлять свой ход. Возле чудо-конструкции валялось несколько неиспользованных шариков. Я поднял один из них — он был легче пуха. Прокатил по ладони. Сила земного притяжения как будто не действовала на него. Я наблюдал за бегущими шариками. Благодаря расположению блюдца и внешнего кольца шарики, прокатываясь по зазору и постоянно опираясь в двух точках на ребра блюдца и кольца, встречали минимальное сопротивление. И тем не менее я не мог до конца поверить, что движение их будет длиться вечно; ведь в первую очередь оттого, что шарики были невероятно легки, обычное сопротивление воздуха неминуемо погасило бы их инерцию.

— Две поверхности, которые являются опорой шариков, обработаны настолько тонко, что трения как такового нет, — объяснял дядя.

Теперь, когда он показывал свое детище посетителям, можно было постоянно слышать это «как такового», что неизменно лишь укрепляло мое скептическое отношение к дядиной затее, хотя шарики без малейшего намека на усталость и все в том же темпе вершили свой бег перед изумленным взором друзей и родственников.

Но главный итог заключался не в самом перпетуум-мобиле, не в том, что была доказана возможность невозможного. Просто теперь мой дядюшка был обречен на бездействие. Цель жизни была достигнута, и он не знал более, чего ему желать и что создавать. Теперь, если не заглядывали посетители и некому было демонстрировать вращающиеся шарики, он садился в гостиной возле окна, опускал руки на колени, но его пальцы не останавливались ни на секунду, как будто составляли часть того движения, в сарае за домом. Мой дядюшка буквально таял на глазах, сморщивался. Он, подобно Симеону, наверное, мог бы сказать: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром. Ибо видели очи мои спасение Твое». Было ли в этом истинное спасение, остается для меня неразрешенным вопросом и до сих пор. Тем не менее шарики продолжали вращаться. Сначала мне представлялось, что происходит это за счет их ничтожного веса — всякий раз, как кто-нибудь открывал дверь нашего сарайчика без окон и некоторое время шарил по стене в поисках выключателя, возникал совершенно незаметный воздушный поток, которого было вполне достаточно, чтобы привести их в движение; потом я предположил, что сама конструкция опорного желоба вызывала движение воздуха, подталкивающее шарики. Но проверить свою гипотезу я не решался, боясь нарушить это эфемерное движение. В разговорах с дядей я все же стоял на том, что энергия подобного движения пропадает впустую, что оно не имеет ни смысла, ни цели, ни какой-либо практической ценности. Дядюшка слушал меня — и словно не слышал; его лицо озарялось блаженной улыбкой человека, который обрел наконец то, что искал всю жизнь, и теперь может спокойно покинуть земную юдоль. Он отошел во время послеобеденного сна. Заснул и уже не проснулся. В тот день у меня не было лабораторных работ. Я никогда не мог представить себе, что смерть способна прийти так тихо и незаметно. Во мне не было ощущения безысходной печали или горестной утраты, просто случилось то, чему суждено было произойти.

Я остался жить у тетушки в просторном доме, шарики в сарае продолжали вращаться, я исправно ходил на занятия, сдавал в срок текущие экзамены, потом — выпускные, почти ни с кем не общался и проводил вечера напролет за чтением философских и теологических трудов, книг по современной физике и радиоастрономии, которые были очень созвучны моей тяге к мистическому. Меня неотступно преследовал страх вновь очутиться в том же мирке, который некогда породил меня. Нельзя сказать, чтобы я стыдился этого окружения, нет, скорее я опасался быть втянутым в удушливую атмосферу тупого, инертного мышления, где под счастьем понимают удовлетворенность достигнутым и отсутствует потребность в переменах, где пределы духовного ограничиваются знанием рыночной конъюнктуры и ссудных процентов на теплицы. Однако обстановка в университете была не намного лучше. Как правило, после одного-единственного научного успеха, по большей части кандидатской диссертации, человек посвящал себя на всю жизнь административно-организационной работе.

Через несколько дней после того, как я сдал выпускные экзамены, скончалась моя тетя. Нарушение кровообращения левого бедра и тромб в сердце. Она умерла, уповая на господа, который в ее воображении представал не генералом, а добрым старцем, у престола которого ей, облаченной в белоснежный подвенечный наряд, предстоит петь псалмы в небесной бесконечности дней. Через несколько месяцев за ней последовал ее упрямый братец, мой отец, а я пока переехал к матери и стал присматривать себе жилье. На отцовской машине я за сорок пять минут добирался отсюда до своей гистологической лаборатории, где готовился к кандидатским экзаменам. Нам остался сад. А теплицы я распродал. Их разобрали и как-то зимним утром увезли. Только две я все же сохранил: в них раньше выращивали виноград; в одну я поместил перпетуум-мобиле, который здесь затих, и никакая сила не способна была привести его в движение. Лишь на короткое время он оживал как нормальная система в этом мире, где безраздельно властвуют два закона термодинамики.

А на кафедре искусственного выращивания тканей я превратился в незаменимого сотрудника. Этот раздел биологии оказался как раз тем, что я искал, — работа вызывала азарт и приятно щекотала нервы. Я не только упражнялся в технике выращивания клеток, чем снискал себе ненависть лаборанток, видевших во мне незваного гостя на принадлежащей только им территории, но я также лихорадочно собирал появлявшиеся в научной периодике статьи по интересующей меня теме. Не успел я сдать кандидатские экзамены, как от рака горла умерла мама. Дышать ей с каждым днем становилось все труднее, это была мучительная, долгая пытка. И во время этой страшной болезни, доставившей маме столько страданий, ко мне на короткое время вернулась утраченная вера в Него, которого я желал возненавидеть. Он представлялся мне палачом, презирающим человека. В этом я мог его понять, но никогда не буду в состоянии принять тот страшный выбор, от которого суждено было умереть моей горячо и нежно любимой матери.

За короткое время меня признали как специалиста. Этому способствовало несколько публикаций. В университете подготовили справку о моей профессиональной незаменимости, так что я не попал в армию и после сдачи кандидатских экзаменов занялся диссертацией. Через три года я защитил эту диссертацию перед ученым советом университета, а спустя еще два года уже возглавлял кафедру искусственного выращивания тканей и читал лекции. Вскоре начали поговаривать о том, что, мол, кафедре необходимо иметь и свою лабораторию. А если есть лаборатория, руководить ею должен профессор. Выбор остановился на мне. Итак, мне тридцать, и я профессор. Поистине головокружительная карьера. Вот и вся моя биография. Я с детства отвергал идею связать мое будущее с разведением и выращиванием, но, как оказалось, сделал все возможное, чтобы в конце концов заняться именно этим делом.

СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ

Шел прием. Я стоял в стороне и смотрел в глубину зала перед собой. Если кто-то заговаривал со мной, я отвечал, но больше из вежливости. Кельнеры беспрестанно подходили ко мне, предлагали чего-нибудь выпить. Почти все, кто ко мне обращался, были одержимы одной идеей — заполучить мою персону для участия в том или ином собрании или заседании. Но официально-любезный тон моих ответов помог мне в конце концов отвадить всех этих неестественно улыбчивых просителей, так что теперь я могу беспрепятственно прогуливаться по просторному залу. Это старинный замок. Его перестроили, и сейчас здесь разместилась гостиница с рестораном. Я бреду сквозь голубую завесу табачного дыма к окнам, откуда можно видеть внутренний дворик в обрамлении старинных пристроек. Там внизу играют ребятишки, резвятся в лучах сентябрьского солнца, до меня доносятся их голоса, это дети приглашенных. С каштанов срываются желтые листья, укрывают ковром тихую мирную площадь. Она невелика и поэтому, слава богу, не вызывает боязни открытого пространства. Посредине зеленеет большой газон, в центре его — солнечные часы, о которые разбиваются лучи солнца. Ну-ка, сколько же здесь детишек? Двенадцать — девочки в белых платьицах и мальчики в синих костюмчиках. Они перебегают от дерева к дереву — такая у них игра. Деревьев ровно десять, поэтому двое ребят все время остаются лишними, правда, одиннадцатый вместо дерева пользуется солнечными часами. Я понял, каждый должен успеть захватить себе дерево. И всякий раз кто-то один остается без дерева. Я никогда не знал такой игры. И, наверное, всегда бы проигрывал. Личики детей сияют. Иногда на них сверху опускаются листья. Но они не замечают и продолжают носиться по этому осеннему ковру, не ведая устали и покоя. Странно, но ничто не причиняет мне большей душевной муки, чем вид резвящихся детей! Я допиваю свой портвейн и отхожу от окна, проталкиваюсь среди гостей, беру новый бокал и направляюсь в другой конец зала. Здесь тоже есть окно. Деревянные переплеты разделяют его поверхность на множество частей. Окно выходит прямо на островок посреди крепостного рва — крохотный, поросший кустарником садик, на котором поселились лысухи. Утки что-то не поделили в воде. Разрезая солнечную дорожку, наискось через ров, хлопая крыльями, проносится стайка камышевок.

Я пью вино частыми глотками, и только сейчас до моего сознания начинает доходить, как много здесь собралось людей. Возникает привычная мысль: а ведь она вполне могла бы быть здесь. Со мной это бывает часто — в поезде, на перроне, в концертном зале или вот как сейчас — на званом вечере. Возможно, Марта где-то близко. Я пристально вглядываюсь в заполненное гостями пространство зала. Может быть, она среди них? Разговаривает с кем-то? Чем больше я пью, тем чаще и чаще среди женских лиц вокруг мне видятся ее черты. Сходство по случайному совпадению проявлялось вдруг то в знакомой складочке под глазами, то в похожем движении рук или цвете волос. Мне всегда достаточно небольшого опьянения, как сейчас, чтобы ощутить слабое подобие того, что зовется счастьем, испытать грустную радость, какой наполняет душу эта тусклая тень настоящего. Надо поскорее уйти отсюда, новобрачных я уже поздравил, виноград вручил. Чего же я медлю? Жакелин на самом деле очень хороша; Якоб как будто счастлив, но выглядит несколько потерянно возле своей великолепной невесты: выпь рядом с пурпурной цаплей. И вот, когда обозначилась пауза в поздравлениях и рукопожатиях, он вдруг оставляет ее и начинает протискиваться сквозь толпу гостей. Подходит ко мне.

— Сегодня по случаю нашей свадьбы мы устраиваем вечеринку. Собираемся в чайной на дюнах рядом с аэродромом. Придешь?

— Слушай, тебе прекрасно известно, — отвечаю я холодно, — что я ни на какие вечеринки не хожу.

— Верно, но я тебе не раз говорил, что, если и дальше так будет продолжаться, ты окончательно превратишься в затворника.

— Это уж моя забота.

— Маартен, ну что это за праздник, если на нем отсутствуют мои лучшие друзья?

— Обещать не буду, — отвечаю я.

— И не надо обещать, просто приходи.

— Якоб, Якоб, — слышится голос Жакелин.

— Мне пора, до вечера.

Новобрачных поздравляет молодая женщина; я могу различить только темные волосы, лица не видно. Но ее фигура, манера держаться мне знакомы. Неужели это случится сейчас? Или я просто выпил лишнего? Надо еще ненадолго остаться, разглядеть ее лицо. Она продолжает разговаривать с невестой и не поворачивается в мою сторону. Но вот она направилась куда-то, теперь я хорошо вижу ее лицо. Нет, это не она, определенно не она. Однако какое поразительное сходство! Стараясь не привлекать к себе внимания, я пробиваюсь поближе к ней. Она стоит у полуоткрытой двери, за которой среди бутылок и закусок суетятся потные люди, занятые обслуживанием гостей. Наконец-то я могу разглядеть ее хорошенько. Действительно сходство потрясающее. Это как раз и выводит меня из равновесия — в лице девушки я нахожу нечто незнакомое мне, и волосы у нее иного, более темного оттенка, чем у Марты. Двенадцать лет я тщетно пытался воскресить в памяти ее облик, долгих двенадцать лет заставлял себя сначала вспоминать лица ее подруг, порой перед моим мысленным взором вдруг мелькал какой-то фрагмент ее лица, рот, глаза, но никогда я не видел его целиком. Иногда она мне снилась. Я просыпался, короткое мгновение видел перед собой ее образ, но стоило мне попытаться удержать его в памяти, как он тотчас распадался на множество осколков. Меня и сейчас не оставляет чувство обескураживающей досады от бессилия вспомнить, как она выглядит. Действительно, лицо этой женщины очень похоже, но только похоже на лицо Марты. В ее взгляде отсутствует то необычное, неуловимо-странное, чем выделяются почти по-азиатски раскосые глаза Марты, недостает ей и характерно приподнятых скул. И волосы у нее другие — более длинные и меньше вьются.

У себя в лаборатории я достаю бутерброд. За стеклом сконструированной мной установки я наблюдаю колонию клеток. Какой долгий путь я прошел, чтобы стать тем, что я есть сейчас. В самом начале я работал с пресноводными полипами, и мне удавалось без особого напряжения из единственной клетки вырастить целый организм. В тот период я не мог еще до конца прочувствовать, зачем я занимаюсь клонированием, почему из одной клетки мне нужно вырастить целый организм, а может быть, и понимал, но как раз поэтому хотел, наверное, доказать самому себе, что это невозможно и никогда не будет возможно, исключая, разумеется, полипы и более высокоразвитые организмы, например каракатицу, но млекопитающее — никогда. Но вот теперь у меня получаются опыты с клеткой гребенчуковой песчанки. И если продолжить их, то, вероятно, я получу положительный результат. Мне известно наверняка, что я буду продолжать свою работу в попытке доказать невозможность положительного исхода, но, как ни странно, после того приема к сотворенному мной идеалу, которого я не хотел бы достигнуть никогда, добавилось нечто новое. Все дело в той самой девушке, которую я видел на приеме. Она походила на ту, другую, но не была ею. И я пришел к заключению, что страдание от близкого сходства куда мучительнее страдания от мысли никогда не увидеть. К чему теперь продолжать? Но ведь это всегда делалось ради того, чтобы доказать невозможность, разве не так? Для чего же я всегда стремился это доказать? Наверное, встретив девушку, я еще питал слабую надежду увидеть ту, другую. Когда же я наконец разберусь в своем собственном сердце?

Если все будет идти как задумано, то скопления клеток, пройдя сложнейшие промежуточные стадии развития, превратятся в настоящих песчанок, которые искрошат, измельчат, превратят в нечитабельную труху все эти протоколы заседаний комиссий, отчеты советов отделений, предложения по структурному переустройству и руководству, опросные листы и доклады. Надо же в конце концов, чтобы мир узнал о моем успехе — что мне удалось вырастить песчанок из одной яйцеклетки. Чего только не понапишут в научных журналах! Тем не менее после той встречи у меня появилось желание отключить установку. Все бессмысленно. Но рука не поднимается уничтожить в один момент то, над чем работал годы.

Чайная в дюнах располагалась далеко от ближайшего жилья. Добираться туда нужно было сначала по извилистой, плохо освещенной дороге, а потом свернуть налево у кафе «Аэродром». Но не успел я доехать до этого поворота, как увидел в сумерках на дороге одинокую девичью фигурку. Я сразу узнал ее. Подъехав поближе, я сбавил скорость и приоткрыл окошко.

Она вздрогнула от неожиданности.

— Вы к Жакелин и Якобу на свадьбу? — обратился я к ней, прежде чем она успела испугаться по-настоящему.

— Да… К ним.

— Позвольте мне подвезти вас, я тоже приглашен, а до чайной еще далеко.

— Но… С удовольствием, конечно.

Я открыл дверцу, и она села в машину. Сейчас, в полумраке, сходство было настолько разительным, что я на мгновение подумал: это она, рядом со мной, я беспредельно счастлив, но, чтобы она не заметила моего волнения, я буду теперь гнать и гнать машину на бешеной скорости, отдав все свое внимание дороге.

— Благодарю вас.

Все как у нее, даже голос, правда более низкий и не такой звонкий. Но окраска та же.

— Вы давно знаете Якоба и Жакелин? — спрашиваю я.

— Жакелин я знаю хорошо, мы в одном семинаре.

— А мы с Якобом с одного курса, я тоже биолог.

— Забавно.

Я не знаю, что должен говорить, и остаток пути мы едем молча. Нас встречает Якоб.

— Как, вы вместе? — удивляется он.

— Я встретил ее по дороге сюда и подвез.

Я даже не знаю ее имени и спотыкаюсь на этом «ее». Якоб понимающе кивает.

— Что, вы еще не знакомы?

— Нет.

Он представляет нас друг другу. Я теряюсь окончательно и тут же забываю ее имя, когда слышу, что у нее та же фамилия, что и у Марты. Возможно, она сестра или кузина Марты, проносится у меня в голове. Ну конечно, ведь у нее были сестренки. Я не могу больше думать ни о чем, но не решаюсь заговорить первым. Мы вдвоем бродим по чайной. Я не знаю здесь никого из приглашенных, она, кажется, тоже, так что нам суждено оставаться вместе.

Подходит женщина и с улыбкой предлагает нам кофе.

— Может быть, сядем?

— Охотно, — соглашаюсь я.

— Где ты сейчас работаешь? Остался в университете?

— Да, занимаюсь тканевыми культурами.

— Тканевыми культурами? Так ты… так вы… — Она смущенно замолкает.

— Ну да, я профессор, ничего тут не поделаешь, только давай будем говорить друг другу «ты».

— Вот дела, к профессору обращаться на «ты».

— Откуда тебе известно обо мне?

— У меня подружка недавно сдавала экзамен по гистологии, она и рассказала мне, что ее спрашивал совсем молодой профессор, и потом…

Она внезапно замолкает и смущенно опускает глаза.

— Так что же она сказала?

— Нет-нет, не спрашивай, я не могу.

— Тогда позволь задать тебе другой вопрос. У тебя есть сестра по имени Марта? Ты очень похожа на одну девушку, с которой я вместе учился в школе.

— Да, у меня есть сестра, на пять лет старше меня, Марта. Она вторая по возрасту среди нас.

— Тогда это та самая Марта, ты очень на нее похожа.

— Я знаю. Мне этим все уши прожужжали.

— Как она?

— Отлично. Двое чудных ребятишек, мальчик и девочка.

— Она когда-то превосходно играла на фортепьяно.

— Да. Она ушла из консерватории, потом некоторое время работала в какой-то конторе, но играет до сих пор хорошо.

— И Гайдна? Когда-то она им очень увлекалась.

— Нет. Сейчас она все время играет Брамса… в общем, довольно часто. Она замечательно играет, я бы никогда не смогла так. Жаль, что она бросила занятия. Захотелось, видите ли, замуж. Дурацкая какая-то причуда — замуж. Я никогда не соглашусь на замужество. Без регистрации — еще туда-сюда. А расписаться — значит добровольно надеть на себя ярмо, мучиться весь век с одним и тем же.

Темп речи у нее выше, чем у сестры. Сама она более бойкая, движения более резкие. Я словно вижу перед собой ее сестру, мелькают ускоренные кадры, и это раздражает меня. Но она превращается в Марту, стоит ей лишь опустить глаза, я жду этих мгновений, и мое раздражение на короткий миг сменяется блаженством. Якоб знает, чтó предложить своим гостям — я пью «Оппенхаймер Шпэтлезе»[2]. Похоже, однако, я уже начинаю выходить из своей нормы. Мне кажется, постепенно исчезает разница между нею и ее сестрой, будто передо мной Марта, и я весь во власти ее блаженного очарования.

— Ведь невозможно на всю жизнь стать счастливым только с одним человеком.

— А это обязательно, — спрашиваю я, — стать счастливым?

— Ну конечно, а как же иначе?

— Я не представляю себе, что такое — быть счастливым. Для меня очень важно, и я уверен в этом, уметь как можно больше вбирать в себя слухом, зрением и обонянием, чтобы мои органы чувств меня никогда не подводили.

— Что ты имеешь в виду?

— Как-то весной этого года я брел по некошеной обочине. Трава стояла высоко. И вот вижу — пестрая варакушка устроилась на длинном стебле осоки. Я мог отчетливо разглядеть ее. Обычно только слышишь, как она заливается где-нибудь, скрытая от глаз. Необычно и странно было видеть, как она поет. Ее клювик широко раскрывался, но звук не был мне слышен. Он оказался исключительно высоким для моего слуха. И в этот самый момент мной овладело чувство глубочайшего разочарования по поводу несовершенства наших органов чувств.

— А я могу услышать, как поет варакушка?

— Ну конечно, только постарайся понять, к чему я все это говорю. Человек постоянно живет в прошлом или будущем, никогда — в настоящем, в сиюминутном. Мгновение должно обрести масштабность, тебе необходимо научиться видеть, что утром тени иные, чем при полуденном солнце, слышать, что осенью насекомые жужжат не так, как весной, ощущать, что вино из бочки имеет другой вкус, чем вино из бутылки.

— Ты будто лекцию читаешь, — с легкой насмешкой замечает она, — вот я понимаю счастье не как ты, я вообще не знаю, что такое — быть счастливым, просто мне кажется, это сродни ощущению, когда бродишь с человеком, от которого без ума, или когда чувствуешь, как встречный ветер развевает твои волосы, или когда слушаешь прекрасную музыку, в особенности если рядом с тобой он, от которого теряешь голову.

Весь вечер проходит в беседе. По временам мы обмениваемся лишь одной-двумя фразами, то вдруг увлекаемся какой-нибудь темой, порой ненадолго расстаемся, но ни с кем из присутствующих мне не говорится дольше двух-трех минут, то же я замечаю и за ней, и как-то естественно, само собой получается, что я подвожу ее до дому и — думаю, не без участия «Оппенхаймера» — предлагаю ей весной поехать со мной и убедиться в том, что голосок варакушки действительно можно услышать.

— С большим удовольствием.

В ее взгляде мне чудится едва уловимый намек на улыбку, хотя уголки рта остаются неподвижными.

— Но до весны еще далеко, — вдохновленный этой улыбкой, продолжаю я.

— А что, варакушки поют только весной? — Теперь уже и в уголках ее рта появляется улыбка, но с оттенком иронии.

— Осень и зиму они проводят в теплых краях.

— Тогда подождем до весны.

— Да, но есть и другие птицы, — вставляю я осторожно, — а потом мы могли бы вместе сходить на концерт. У меня теперь есть машина, и мне не составит труда как-нибудь заехать за тобой.

— Ну что ж, если тебе это удобно, то почему бы и нет.

— Тогда давай договоримся конкретно.

— Что ты предлагаешь?

— На днях я еду на гистологический конгресс в Берн. Может быть, после него, пятнадцатого октября. Будет выступать оркестр «Консертхебау»[3]. Я заеду за тобой, скажем, в половине шестого, поужинаем где-нибудь, потом — в «Консертхебау».

— Боже мой, «Консертхебау», ведь я там еще ни разу не была. Хорошо, тогда до встречи!

Я иду к машине, а она все стоит возле двери дома, где у нее, по-видимому, комната. Когда я открываю дверцу и с удивлением отмечаю про себя, что машу ей на прощание, я словно вижу перед собой оркестрантов из «Консертхебау». Мне бросаются в глаза прежде всего их черные фрачные пары. Но нет, это не фраки, а черные длиннополые сюртуки, какие носят на похоронах. Удивительно, стоит случиться чему-нибудь значительному, как меня начинают преследовать навязчивые идеи, которым предшествует странное, чуждое рационального видение. В четверг, пятнадцатого октября я умру, и нам не суждено больше встретиться. Я так отчетливо представляю себе это, что сразу сбавляю скорость и еду осторожнее, чем обычно, хотя прекрасно понимаю всю вздорность подобной фантазии, неприступным бастионом вздымающейся перед любой мыслью о встрече с девушкой. Ведь если я умру, мне никогда не увидеть ее — умиротворяющая мысль. Выехав за пределы города, я останавливаюсь у придорожного кафе, которое, на мое счастье, еще не закрыто. После двух чашек кофе мне начинает казаться, что я прихожу в себя. Почему это я через две недели должен умереть? Здоровья мне не занимать. Несчастный случай? Можно быть осмотрительнее. В понедельник я еду в Берн. Неужели мне суждено умереть там? В тридцать лет я впервые пригласил девушку, сестру Марты. Возможно, потрясение таким стечением обстоятельств настолько велико, что мое подсознание способно реагировать на это лишь навязчивым «ты скоро умрешь»? Назначать свидание девушке, когда тебе тридцать, выглядит более странно, чем вообще не назначать свидания (никогда и никому), поскольку в последнем случае может сложиться впечатление, что женщины для тебя просто не существуют. А тридцатилетний мужчина, впервые пригласивший девушку, вызывает к себе скорее чувство жалости и сострадания. Откуда в таком случае мои навязчивые идеи? Они посещали меня и раньше и, если речь шла о будущем, почти всегда оказывались верным пророчеством.

Я расплачиваюсь, и вот машина мчит меня в южном направлении. Ни на секунду не оставляет меня назойливая мысль о близкой смерти, напротив, она крепнет с каждой минутой. Если произойдет несчастный случай — я пытаюсь иронизировать, — то мне, наверное, будет отпущен хотя бы краткий миг, жизнь быстро сменяющимися кадрами еще раз промелькнула перед моим взором. Но ведь это я уже пережил сегодня, когда на мгновение замер на садовой дорожке со срезанными виноградными гроздьями в руках! Однако то была лишь частица пройденного пути, где мало или почти вовсе не проявлялось мое личное. Нет, я не умру, это невозможно так просто. Но сколько бы я ни кричал, сидя за рулем своей машины, «неправда, я не умру!», с неотвратимой реальностью я продолжал чувствовать: еще две недели, и меня не станет.

Я заставляю себя думать о другом, о сестре Марты.

— Мне неизвестно даже ее имя! — слышу я вдруг свой собственный голос.

Машина — это единственное средство передвижения, пожалуй, вообще единственное место, где ты, не стесненный никакими рамками, можешь разговаривать сам с собой вслух. Нигде человек не бывает более одинок, чем за рулем своей машины; ты нигде и ты где-то, ты заключен в металлический кокон, и дорога несет тебя — наверное, поэтому человек часто разговаривает в машине сам с собой.

— Не удосужился даже спросить, как ее зовут, — продолжаю я свой одинокий диалог, — не узнал, где она учится, вообще не проявил должного внимания к ее личности, интересовался только сестрой. Бездарнейшим образом навязывал ей свои дурацкие идеи об органах чувств. — Я замолкаю на время, пытаюсь разобраться в том, что здесь наговорил, и теперь уже с уверенностью произношу: — Эгоист ты несчастный.

Я дома. Лежу в постели, но сон никак не идет. Я прислушиваюсь к звукам, долетающим сюда от воды. Только кряканье уток да шелест камыша. Я не могу заснуть, меня преследует все та же мысль о смерти, в голове вертится строчка из какого-то стихотворения, но автора я не могу вспомнить: жизнь наша — сонмище ошибок. Ошибок? Неужели и моя жизнь — ошибка? Но почему? Отчего я стал таким? А может, я был таким всегда? Может, в этом есть вина моей матери или отца?

МАМА

Ее день начинается у старой темно-красной печки с растрескавшимися слюдяными окошечками и огромным зольником. Всякий раз, когда она выдвигает его, на пол просыпается немного пепла. Мама бормочет что-то едва слышно, нет, она не ругается, это ей и в голову не может прийти. Вот она выпрямляется и проходит мимо нас с зольником в руках. Мы — это отец и я — в комнате одни, и нам слышно, как за дверью вдруг начинают грохотать, ударяясь о стенки мусорного бака, непрогоревшие куски угля. Мама возвращается из пристройки, и я слышу ее первые слова. Но отец все-таки опережает ее.

— Сегодня капусту будем окучивать.

— Когда начнем? — Голос у мамы мягкий, неспешный.

— После обеда.

Мама говорит что-то еще и снова опускается перед печкой, засовывает в нее старую газету, сверху кладет несколько чурок. Из тяжелого бидона с керосином бежит прозрачная струйка, заливает дерево, газету, и по ней расплываются темные пятна. Мама подносит к газете горящую спичку, поднимается с полу и идет в пристройку за углем. О маме я уже позабыл, потому что мое внимание приковано теперь к причудливой, неукротимо-алчной игре ярко-рыжих языков пламени: святой дух в сердце печи. Потрескивают дрова. Иногда попадаются и сырые, тогда тонкая струйка дыма закручивается кверху, ее видно за слюдяными окошечками. Сквозь трещины в них, случается, дым выползает наружу. Отец кашляет и ворчит:

— Тяга плохая.

Но вот и первое огорчение — мама сыплет в печь уголь, и пламя, съеживаясь, прячется. Мама присаживается к столу. Отец встает.

— Ладно, мне пора.

Мы остаемся с мамой вдвоем. В комнате темно. На столе мерцает огонек в чайной грелке, вспыхивают языки пламени в печке, мама намазывает бутерброды. По временам она говорит что-то, однако я не стараюсь вникать в смысл ее слов. Может быть, она размышляет сейчас вслух о том, что ей сегодня надо еще работать в огороде, что и я со временем научусь держать в руках окучник. Вот она подносит ко рту кусок хлеба, продолжает говорить тем же ровным, неспешным голосом. Я жую медленно, нарочно затягиваю свой завтрак в ожидании моего тайного чуда. Чтобы оно произошло, мама должна подойти к зеркалу, висящему на печной стенке. Мне видно отражение ее лица, сейчас оно кажется другим. У моей мамы небольшое, правильной формы лицо с темными глазами, всегда чуточку печальными, исполненными покорного смирения, даже когда она улыбается мне в зеркале. И вот этот миг. Мама одну за другой вынимает шпильки, и ее волосы стремительной волной разливаются по спине, скрывая ее всю, целиком, — как это похоже на давешние языки пламени, только те рвались вверх. Мама встряхивает головой, и черная блестящая тяжесть ее волос теперь плавно покрывает все тело. Как она помолодела и похорошела в зеркале! Мама на секунду задерживает взгляд на своем отражении. Она проходит в другой конец комнаты, волосы упруго и широко колышутся по спине, подчиняясь какому-то своему ритму. На плече печной стенки лежит Библия, старая, большого формата книга, на ней — гребень и щетка. Мама вынимает гребень из щетки, и мне всегда невдомек, отчего же она не берет их сразу вместе. Мама держит голову чуть набок, и волосы расправляются, свободно струясь с плеча. Щетка плавно скользит по этой сверкающей глади. Движения мамы неторопливы, растянуты. Она долго расчесывает щеткой, потом гребнем, а я сижу не шелохнувшись, боясь упустить хоть самую малость этого чуда. В полутьме комнаты я могу видеть мою маму, ее длинные волосы, спокойное движение рук. Чай уже остыл. Угли в печке тем временем разгорелись, отчего в комнате стало светлее, а тени сгустились: на фоне ярко-красных бликов на стенах чернеет силуэт мамы. Она еще не кончила расчесываться. Но вот и второе разочарование за это утро: мама подворачивает волосы вверх, скручивает их валиком и закалывает шпильками. Теперь она выглядит намного старше.

— Что же ты не ешь? — поворачивается она ко мне.

Днем мама моет щеткой с мылом крыльцо. Я помогаю ей, поливаю крыльцо из шланга. По узенькой дорожке — это, собственно, оставшийся со старых времен бечевник[4], зажатый между канавой возле дома и рекой, — идет продавец керосина. Он толкает перед собой тележку. Колеса ее приминают высокую траву по обеим сторонам тропки. Черная собачонка привязана между колес тележки. Они останавливаются у дома.

— Нужно чего?

— Да, Барт, литров десять возьму, — откликается мама, — Маартен, принеси-ка бидон.

Я бегу в сарай за домом и волоку оттуда тяжеленный зеленый бидон. Потом забираюсь под тележку погладить собаку. С ней можно разговаривать. Она лижет мне руки и тихонько повизгивает. Хозяин тележки долго о чем-то беседует с мамой, во время разговора они серьезно кивают головами — мне их хорошо видно между деревянными спицами колес. Продавец керосина идет в нашу сторону. Внезапно он хватает мой шланг и направляет его на маму. Струйки воды прячутся в земле между плитами мощеного двора, я вижу еще мою маму, она бежит по тропинке. Мне слышен ее веселый смех, она прикрывает лицо ладонями, а керосинщик не опускает шланг. Через весь дом я мчусь на кухню, чтобы завернуть кран, к которому подсоединен шланг. Мне слышны их голоса. Они смеются. Я выглядываю на улицу — они стоят на тропинке. Странно: почему мама не сердится на него? Вот они прощаются, и мама машет ему вслед. Ее щеки покрыты пунцовыми пятнами. Я вижу блеск в ее обычно грустных глазах. Мама приближается по дорожке к каменному приступку, на котором я ее жду.

— Ты мой спаситель. — Мама гладит меня по голове и прижимает к себе.

— Дурак какой-то, — говорю я.

— Не надо так говорить, он очень несчастный человек, потому что его жена плохо к нему относится.

— А чего же он облил тебя водой?

— Да, вот этого делать нельзя.

Когда мне исполнится шесть лет, я пойду в школу. Но это еще не скоро. Дальше нашего двора я не ходил никуда. Может, маленького меня куда-нибудь и водили, только я не помню. И я никогда не видел других домов, кроме нашего да соседского. Там живет старик, и это очень далеко от нас. Мне не приходилось видеть ни школ, ни церквей. Мама говорила, что это такие большие-большие дома, больше нашего и других, и что стоит церковь обычно на площади. Площадь — это как луг или выгон, но без травы и коров, она вымощена плоскими камнями — так рассказывала мама. И все равно мне трудно представить себе, как выглядит площадь. Если забраться в самую глубину сада, где у нас мусорная куча, то между деревьями можно разглядеть колокольню деревенской церкви. Я часто подолгу смотрю на ее остроконечный шпиль, мне хочется разглядеть ее поближе, но я боюсь деревни, потому что там незнакомые дома и чужие люди. А больше всего меня страшат площади: какие же они, наверное, огромные и пустынные, если на них не растет трава. Так я стою около мусорной кучи в глубине сада, смотрю на колокольню, размышляю, но вдруг мной овладевает неизъяснимый страх, я без оглядки бегу к дому. Беру из сортировальной машины помидор, который забраковали. Потом строю себе домик из тарных ящиков, забираюсь в него и пытаюсь представить себе мальчишек вроде меня, которым еще рано в школу. Что они делают? Строят, как я, домики из ящиков? Нет, вряд ли. Мама говорит, что маленьким еще нельзя таскать такие ящики. А вот мне можно, мама говорит, что я не по годам силен. Сейчас вот разрушу этот дом и снова построю, а потом опять развалю. А дальше? Я один во дворе. Мама возится на кухне, и до меня доносится ее голос: «Пошли, Господь, Твоей мне правды свет».

— Что же ты не играешь? — спрашивает мама.

— Я не знаю, во что играть.

— Построй домик из ящиков.

— Я уже строил.

— Тогда на реку сходи. Где у тебя сачок?

— Я уже ловил рыбу.

— Кроликов покорми.

— Отец положил им салат.

— Да сбегал бы все ж таки на реку, вон ее сколько, рыбы-то.

— А почему здесь нет других ребят, я все один да один.

— Я раньше тоже играла одна.

А я не хочу один.

В саду у нас стоит тележка. Мне не разрешают ее трогать. Отец все время грозит: мол, ноги переломаю, если увижу рядом. А мама не позволяет мне ковыряться в мусорной куче. Я устраиваюсь за кучей у самой канавы и бросаю в воду длинные стебли травы. Кажется, я придумал новую игру. Я поднимаюсь и через весь сад мчусь на кухню к маме.

— Давай поиграем.

— Я — с тобой? — удивляется мама.

— Ну да. Я построю дом, мы будем отец и мать и будем там жить. Ну вот, потом мы поженимся, а я приеду с рынка и скажу: «Здравствуй, жена» — и поцелую тебя, вот. Ну давай поиграем.

— Так у меня же дел в доме по горло, какая там игра.

— А ты будешь работать в моем домике, как по-настоящему.

— Ну ладно. Только недолго. Иди строй свой дом.

Ящики тяжелые, но я стараюсь сложить дом как можно выше.

— Готово! — кричу я маме, когда вся работа закончена.

Я веду маму через двор к домику. Мама у меня высокая, и, когда она входит в дом, стена не закрывает ее целиком. И мама садится на корточки. Все равно виднеется ее голова. Но мама как будто не замечает этого.

— Иду! — кричу я.

— Заходи, — отвечает мама.

— Здравствуй, жена, вот и я. Был на рынке.

— Здравствуй, муж, — отвечает мама, — как дела?

— Ничего не получилось, пришлось все отдать по дешевке: и цветную капусту, и помидоры, и бобы, и салат — все.

— Да что ты!

Я осторожно приближаюсь к ней. Мама наклоняется, обнимает меня и целует в обе щеки.

— Нет, не так, — говорю я нетерпеливо, — я не малыш.

— А как же? — улыбается мама.

Я смотрю ей в глаза. Мне хочется обнять ее и поцеловать, как это делает отец, — быстро и небрежно, но у меня не хватает духу.

— Что с тобой? — спрашивает мама.

Я не отвечаю, вздыхаю глубоко и отступаю на шаг.

— Ну ладно, муж, мне пора — дела ждут.

— Хорошо, — говорю я уже без всякого настроения.

То утро началось как обычно. Я строил из ящиков дом, ловил водяных жуков и мальков линя, кормил кроликов, бродил по саду, не зная, чем бы еще заняться.

— Сегодня мы поедем в деревню, — сказала мама после обеда.

Я с удивлением посмотрел на маму. В деревню? Мои родители собираются в деревню, не часто такое случается. Меня, наверное, отведут к соседу.

— А как же я?

— С нами поедешь.

— Я — в деревню?

— Да.

— А что мы там будем делать?

— Отцу на рынок надо, а мы с тобой — к врачу.

— Зачем к врачу?

— Тебе пора удалять миндалины. Сегодня в газете написали — приедет доктор из города специально удалять миндалины малышам.

Я не знаю, что такое миндалины, но не решаюсь спорить. Наверное, боюсь — а вдруг из-за этого меня не возьмут с собой. Надо же, наконец-то дождался, просто не верится. Но вот мы с мамой садимся в плоскодонку — в ней обычно возят овощи на рынок, — отец идет сбоку по тропке, налегая плечом на длинный шест, который упирается в нос лодки. Мы подплываем к высокому мосту, отец прыгает к нам сверху, и вот нас выносит на широкую водную гладь. Отец с плеском опускает шест в воду, отталкивается и, перебирая по нему руками, проходит от носа к корме, потом с шестом возвращается назад, снова опускает его в воду и идет к рулю. Мне страшно, я держусь за мамину руку, вижу перед собой камышовые островки, а мама показывает на разлетающихся из-под лодки в разные стороны птиц — вон чомга, нырок, а это — лысуха, водяная курочка. Говорить я не могу, только сглатываю все время слюну, смотрю на маму и не вижу ее, потому что глаза подернулись влажной пленкой, я тру их кулачками и слышу, как вода мягко бьется о борт нашей плоскодонки. Я зачарованно смотрю на уходящий под воду шест, от которого разлетаются подсвеченные лучами летнего солнца радужные брызги. Я еще крепче сжимаю мамину руку. Мама смотрит на меня и улыбается. Опять у меня на глазах слезы.

— Что с тобой? — спрашивает мама и гладит меня по голове.

— Красиво все, — отвечаю я шепотом.

— Смотри-ка, наш Маартен расчувствовался. — Это мама обращается к отцу.

Тот бросает на меня беглый взгляд и слегка приподнимает руку.

Мне кажется, я постепенно начинаю погружаться в сон, глаза потихоньку закрываются. Уже не плоскодонка наша плывет, а берега, сама же лодка замерла на месте. Берега скользят туда, где стоит наш дом, они приближают к нам рыночные постройки. Теперь вокруг нас появились и другие лодки. Некоторые из них обгоняют нас. Из маленькой трубы над рубкой отлетает вверх сизоватый дымок, он словно толкает лодку вперед. Мама говорит, что эти лодки издалека и на них стоит мотор, а я не знаю, что это такое. Однако не решаюсь спрашивать ни о чем: мне страшно, и хочется все-все увидеть, и совсем нет времени на вопросы. Мы подплываем под голубой мост. Кругом сразу становится темно, я крепко сжимаю мамину руку. Над самой головой гораздо быстрее бегущего берега мелькает ребристая поверхность бревенчатого перекрытия.

— Не бойся, — успокаивает меня мама.

Сразу за мостом начинается рыночная площадь — огромное пространство между высокими торговыми павильонами. Не в силах что-либо понять, я озираюсь в растерянности — телеги, лошади, невероятное множество людей.

Они сосредоточенно изучают аккуратно уложенные в ящики овощи, переговариваются между собой, показывают пальцами на какие-то штуки, о назначении которых я не имею ни малейшего представления: они висят над площадью, а под большим навесом — невероятных размеров циферблат с быстро вращающейся стрелкой. Я пока еще не научился пользоваться часами, но определенно знаю, это — часы; с одной стороны, меня поражает то, что время на них почему-то бежит так стремительно, а с другой стороны, я понимаю, что здесь иначе просто и не может быть: гомон, толчея, пофыркивание или ржание лошадей, позвякивание подков, а то вдруг — мощная струя мочи и разбегающийся от нее народ.

Отец подхватывает меня под мышки, опускает на землю. Мы с мамой идем куда-то, площадь остается позади, и я с облегчением перевожу дух. Здесь настоящие, выложенные брусчаткой мостовые. По такой улице очень жестко идти, говорю я про себя и начинаю топать башмаками по земле.

— Прекрати, — говорит мама.

И в тот же миг передо мной вырастает остроконечный шпиль той самой церкви, которую раньше я видел только из сада, а теперь — совсем близко.

— Церковь, церковь, церковь, — твержу я, пока мы не подходим к церкви вплотную. Я внимательно изучаю колокольню: огромный циферблат поблескивает на солнце золочеными буквами. Но сколько бы я ни приглядывался к стрелкам в надежде увидеть, что они все-таки движутся, у меня ничего не получается — стрелки неподвижно застыли, к тому же и площадь перед церковью пуста и безлюдна. Мне хочется что-то сказать, но страх сжимает горло. Меня окружает мертвое пространство, без признаков жизни — ни травинки, ни деревца, и негде укрыться от палящего зноя. Солнце заполняет всю площадь, черная тень колокольни рассекает ее надвое, и в этой тени нет часов. Свет здесь кажется намного ярче, а вокруг черной тени как будто сияет ореол, огненная кайма, подчеркивающая контраст. Я прикрываю ладошкой глаза, сжимаю мамину руку и судорожно глотаю слюну. Солнечные лучи вот-вот проглотят меня, я никогда не видел солнце таким безжалостным и немилосердным. Когда мама вступает на площадь, я тяну ее за руку, умоляю идти по краю, а не через площадь.

— Ну что ты заладил, — сердится мама.

— Не надо через площадь.

Но мама не останавливается, и я зажмуриваю глаза, чтобы не видеть пустого пространства вокруг, однако тотчас широко открываю их и весь сжимаюсь от внутреннего напряжения, потому что мы приближаемся к черной тени.

— Мама, — я почти плачу, — не надо через тень, не надо.

Я упираюсь изо всех сил, и маме приходится тянуть меня за руку, ей тяжело.

— Да что же ты там еще выдумал? — улыбается она.

— Там полоска такая из огня, я не хочу туда.

— Какая полоска, какой огонь?

— Вон — около тени.

— Да нет там никакой полоски, — успокаивает мама.

Но все же она сворачивает в сторону, мы идем вдоль этой тени, совсем близко, я хорошо различаю огненную полосу и вздрагиваю, когда вижу, как большая тень вдруг поглощает мою и я оказываюсь внутри огненной черты. К дому доктора нужно идти как раз по теневой стороне, другой дороги нет, но я успокаиваюсь, потому что ничего со мной не происходит, даже когда моя тень целиком скрылась в тени домов. Дверь отворяется внутрь. Мама идет по темному коридору впереди меня, я первое время ничего не вижу и поэтому сразу не могу разобрать, кому принадлежит этот грозный настораживающий рев, который я слышу. Лишь через некоторое время, когда мои глаза наконец привыкли к этому освещению, я вижу, что это дети. На скамьях вдоль стены сидят мамаши с малышами на коленях. В другом конце коридора распахивается дверь, и на пороге появляется женщина, она прижимает к груди девочку. Та орет благим матом. Я вижу ее окровавленное лицо, рот и думаю: она умирает, но в этой мысли есть что-то успокаивающее, а поэтому я не понимаю, отчего другие дети поднимают рев при виде капающей на кафельный пол крови.

— Ты ведь большой мальчик, Маартен, и не станешь плакать, — обращается ко мне мама.

— Не буду. — Я отвечаю насупившись, потому что мне не хочется, чтобы мама сажала меня на колени.

Плакать после того, как мы прошли через площадь и ничего страшного не случилось, я просто не могу. Мне странно видеть этих плачущих детей. Ведь они такие же, как и я, но кажутся намного меньше, и я словно башня возвышаюсь над ними, хотя меня, единственного, и не посадили на колени. Звенит звонок, и женщина, которая в очереди была первой, проходит в кабинет. Ребенок визжит и брыкается. Первое время, как за ними закрылась дверь, нам ничего не слышно, потом раздается истошный вопль, потом плач и еще вопль. Немного погодя мамаша появляется в дверях с девочкой на руках. Ее лицо почти полностью закрыто огромным ватным тампоном, который постепенно становится красным.

— Следующий, — приглашает мужчина в белом халате.

Так уж здесь заведено — или раздается звонок, или выходит мужчина. Я пытаюсь найти закономерность в этом чередовании: быть может, у детей, которых приглашает мужчина, меньше кровотечение, чем у тех, кто идет по звонку. Мы тем временем продвигаемся по скамейке к кабинету, а в наружную дверь входят все новые и новые матери с детьми. Новички, заслышав плач в кори доре, принимаются хныкать или даже реветь во весь голос. Некоторые при этом кричат: «Не хочу, не хочу!»

А вот я не плачу, только крепко-накрепко сжимаю губы и кулачки. Может быть, я и заплачу, когда подойдет наша очередь, если услышу «следующий», но я знаю точно, что этого не произойдет, если нас вызовут звонком. И вот подошла наша очередь, я слышу звонок, подскакиваю и впереди мамы вхожу в кабинет. Не знаю почему, только мне хотелось услышать именно звонок, а не голос мужчины в белом халате. Однако он здесь, и я начинаю постепенно терять свое мужество, когда поднимаю на него глаза.

— Какой большой мальчик, — говорит доктор.

Мама подводит меня к какой-то женщине в шапочке и длинном белом фартуке. Женщина опускается на черный стул и сажает меня к себе на колени. Я пытаюсь сопротивляться, но она крепко держит меня, и я сердито смотрю на маму.

— Потерпи немного, — успокаивает она меня, — будь умником, это быстро пройдет.

В другом конце комнаты полыхает пламя. Доктор держит над огнем какие-то щипцы. Вот они стали темнокрасными. Доктор направляется в мою сторону, но не щипцы в его руках пугают меня, а огромные перчатки, которые делают его руки громадными.

— Открой рот, — произносит он.

Я раскрываю рот как можно шире. На глаза наворачиваются слезы из-за невыносимого жара, идущего от щипцов, но, прежде чем я успеваю закричать, на меня обрушивается чудовищная, отчаянно жестокая боль, она пронизывает насквозь, и из меня помимо моей воли вырывается пронзительный вопль. Я чувствую во рту вкус крови и снова переживаю эту боль, но плакать я не могу, и получается только визг — настолько все произошло внезапно и неожиданно. Заплачь я сейчас, ко мне пришло бы облегчение, но оно не приходит, потому что огненная полоса вокруг башни на площади сливается с кроваво-красным металлом щипцов, и я понимаю, чего боялся там, на площади. У меня нет сил сопротивляться, когда мама берет меня из рук медсестры. Я хочу что-то спросить, но ничего не получается. Мне нужно лишь узнать, почему мама допустила все это. Ведь я же не плакал. Медсестра подходит с большим ватным тампоном, стирает с моего лица кровь; я как будто ждал этого жеста, я плачу.

И вот мы плывем обратно, я лежу сверху на овощных ящиках, обдумываю прошедший день, мой первый выход в мир, а кровь все не останавливается. Крови не так много, и я уже не плачу. После врача я было начинал еще пару раз, но получались лишь глубокие всхлипы без слез. Я все никак не мог понять почему. Мне не приходилось никогда прежде покидать дом, ну разве только когда-то очень-очень давно, я просто не помню. В день моего первого знакомства с миром я вел себя примерно, не заплакал около огненной черты, не плакал на площади, не заплакал и у доктора. А он наказал меня почему-то раскаленными щипцами. Мне ужасно больно. И еще больнее от предательства отца и матери. Как они могли допустить это. Мы плывем в сумерках домой, мама рассказывает мне о том, как полезно удаление миндалин.

— Он держался молодцом и ни разу не заплакал, пока все не кончилось. Ты бы видел эти жуткие щипцы, — хвалит она меня отцу.

Я слушаю маму, и боль потихоньку унимается. Мама не виновата. Это все доктор и та женщина. Мама держит мою руку, она поет о боге в надзвездных высях.

ВЕЧЕРОМ

Я лежу в постели в комнате под самой крышей и не могу заснуть. До меня доносятся звуки снаружи — приглушенный низкий голос выпи, в большой комнате разговаривают родители. Вот они идут по коридору, направляются в пристройку, выходят во двор. Я вылезаю из-под одеяла, подставляю к окну стул, взбираюсь на него и выглядываю наружу. Отец с мамой медленно бредут по саду между рельсами, проложенными для садовой тележки. Отец временами наклоняется к салатным грядкам, выдергивает сорняки. Отсюда видно, как они о чем-то разговаривают. Мама садится в тележку, и отец толкает ее вперед. Вот они засмеялись, это мне слышно. Миновали теплицы, поравнялись с мусорной кучей за домом, и в этот миг в небо величаво взмывает цапля. Она неторопливо взмахивает крыльями, удаляясь в сторону вечерней зари, растворяется в темной синеве небесного купола, превращаясь в едва различимое и почти неподвижное облачко. Отец выбрасывает на мусорную кучу сорванную по дороге зелень, ворошит старые, побуревшие от времени сорняки, потом опускается на землю и подносит к ним спичку. Занимается пламя. Мама стоит между костром и мною. На фоне огня ее фигура вырисовывается странным темным силуэтом. Теперь пламя подобралось к свежей зелени, и дым сразу делается молочно-белым, закручиваясь, он поднимается в вечернее небо. Ветра почти нет, и дым неторопливо стелется над лугами позади отцовского сада, расползается рваными белыми клочьями и тает в багряных сумерках. Отец обнимает маму за талию, так они стоят возле мусорной кучи, неподвижные, безмолвные, притихшие. Но я знаю, что будет дальше. Мама стоит справа от отца. Она прикасается к его левой руке, их пальцы переплетаются. Мама кладет голову отцу на плечо. Тот поворачивается к маме. Они целуются. Потом отец наклоняется к костру, ворошит в нем, отчего дым с новой силой поднимается вверх. Рука об руку они возвращаются к дому. Около первой теплицы отец спотыкается о брошенную на дороге доску. Так ему и надо.

— Сыро уже на дворе, — доносится до меня голос мамы.

Хлопают двери, ворчит отец, какие-то другие звуки, я слезаю со стула на пол и забираюсь под одеяло.

ОТЕЦ

Он сидит в кресле возле печки. Курит свою трубку. Молчит. Время от времени он вынимает трубку изо рта, словно желает что-то сказать, в этом и заключается его способ вести беседу: вынув изо рта трубку, он некоторое время внимательно глядит на тебя, как будто разговаривает. Потом трубка возвращается на свое место в уголке рта, отец смотрит в пространство перед собой, значит, он сказал тебе что-то, но, что именно, догадаться трудно. Лишь изредка, когда он набивает новую трубку, я слышу его голос: «Вот было бы у меня сто тысяч гульденов».

Это все.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Я вел машину на большой скорости. Частые повороты и неровности на дороге требовали предельного внимания, у меня было ощущение, что дорога под колесами машины хочет и никак не может что-то выговорить. Тогда и я заговорил, но обращаясь не к дороге, а к сестре Марты, как будто она сидела рядом и я наконец мог выразить в словах то, на что не решился накануне вечером.

— Знаешь, откуда берутся самые сильные эмоции? Из чувства утраты, тем или иным образом связанного с каким-то звуком, запахом, образом, который возникает в твоей памяти спустя долгие годы. Вот я, как некогда, стою в саду за нашим домом, на дворе воскресный полдень — странно, ведь такое могло быть и в воскресное утро, однако память настойчиво повторяет: воскресный полдень, не иначе, — мне слышится звон колоколов католической и реформатской церквей. Обычно эти звуки просто сюда не долетают. Их слышно, только когда ветер дует в нашу сторону, да к тому же и воздух должен быть особенно прозрачным, без облачности и тумана. И все же для меня даже эти редкие полуденные часы по воскресным дням, когда светило солнце и ветер выбирал то единственное и нужное направление, сливались в один непрерывный ряд детских воспоминаний, как будто в ту пору туманы или своевольный ветер были большой редкостью. Соперничая друг с другом, колокола будили во мне неуемное желание бежать в их сторону, в том перезвоне было что-то необъяснимо-манящее. Но вот прошел я туда впервые по выложенной плиткой дорожке лишь в шесть лет, хотя, оглянувшись назад, я думаю, что или я был все же гораздо старше, или ждал этого события намного дольше, чем год-другой, стоя в дальнем конце сада у мусорной кучи и вслушиваясь в колокольный перезвон, который длился, как тогда казалось, с полудня до самого вечера — а в действительности продолжался не более четверти часа, — это будило во мне ощущение огромной утраты, на фоне которой все мое окружение внезапно начинало приобретать более яркие краски, источать более резкие запахи, чем когда-либо до или после. И еще мне представляется, что до шестилетнего возраста я был в той деревне единственный раз, это когда мне удаляли миндалины, хотя на самом деле родители, конечно, неоднократно брали меня туда с собой и раньше. Но даже из той, пусть единственной, поездки мне вспоминается необычайно красивое закатное солнце, его отблески на воде, мы возвращаемся на лодке домой, и красновато-золотистый воздух, наполненный шорохом камыша, являет собой разительнейший контраст с чудовищной болью у меня в горле; но, не будь этой боли, солнце не открылось бы мне в своем великолепии. Вот это я и имел в виду. Что значит быть счастливым? Окружающий мир никогда не предстанет перед тобой прекраснее, чем в момент тяжелого переживания, боли, недуга, ведь тогда ты не думаешь ни о прошлом, ни о будущем; переживать боль, в особенности физическую, есть всегда состояние сиюминутное, вот почему боль как бы раздвигает границы настоящего. Но боль не должна быть слишком долгой.

Пока я говорил, чересчур громко, несмотря на то что ни рядом со мной, ни позади никого не было, насмешливые, иронические глаза сестры Марты исчезли, потому что при последних словах перед моим мысленным взором возник образ моей мамы. Я представил себе ее нежное, румяное лицо, услышал чистый, неповторимо мягкий голос, снова ощутил знакомую радость, которая постоянно пряталась в ее озабоченном взгляде, но вслед за скорбными днями после похорон отца вдруг обрела свободу, однако, как позднее выяснилось, она была лишь вступлением к последовавшей мучительной боли, после чего все мои теории показались мне бесполезной болтовней. Неужели болезнь обострила ее восприятие окружающего мира? Возможно, но только в последние недели, когда боль неожиданно отступила, мама, исхудавшая, осунувшаяся, шепотом повторяла, что она поправится. Я никогда не забуду, как мама сидела у окна и радовалась, завидев в саду чирикающего суетливого воробья.

За что ей суждено было так умереть? И прежде чем я в который уже раз сделал попытку найти ответ на этот вопрос, я заметил — к несчастью, слишком поздно, — что проскочил на красный свет. Светофор разделял проезжую часть надвое и одновременно предупреждал о ремонтных работах на дороге. Чтобы не столкнуться со встречной машиной, я нажал на тормоз, но при этом задел машину из бокового ряда, которая по всем правилам выезжала на зеленый. Однако не успел я съехать на обочину и остановиться, как водитель той самой машины, которую я чуть-чуть поцарапал, уже стоял на дороге. Это был коренастый мужчина с черным ежиком волос на голове и черными усами. Его маленькие глазки сверкали достаточно свирепо, чтобы разозлить меня. Сохраняя спокойствие, я выбрался из машины на развороченную мостовую.

— У тебя что, зараза, глаз нету? Весь бампер мне помял! Чего молчишь, бродяга лысый? Одной ногой в могиле, а туда же — чужие машины калечить! Ну, чего ты там болтал в одиночку? Перед кем руками размахивал? Лечить надо твой блестящий кумпол, пока всех на дороге не изувечил.

Я смотрю на «искалеченный» бампер — небольшую вмятину сбоку.

— Сколько это будет? — спрашиваю я ровным голосом.

— Полсотни, не меньше.

— Думаю, мы сейчас договоримся, по страховке ведь не сразу получишь. — Я вынимаю из кармана и протягиваю ему две бумажки по двадцать пять гульденов.

Он ошалело смотрит на деньги, на время поток брани затихает, а я, не теряя времени, сажусь в машину и трогаюсь по широкой обочине, проезжаю мимо выстроившихся в цепочку автомашин и водителей, которые высыпали на дорогу поглазеть и теперь, когда я проезжаю мимо них, поочередно постукивают пальцем по лбу. Мне вдруг представляется, что это выстроенные в ряд костяшки домино. Я будто нечаянно толкнул первую, и каждая из них, падая, толкает соседнюю: водители не только многозначительно подносят палец ко лбу, но, как по команде, тут же ныряют в свои машины, словно опрокидывающиеся костяшки домино. Я уже ехал по шоссе, но меня не покидало воспоминание детства — наша гостиная, пасмурный полдень, играть не с кем, и от нечего делать я выстраиваю в кружок фишки домино, потом толкаю одну из них, и вот они, задевая друг друга, с легким дробным стуком падают, а мне чудилось, будто круг движется.

Странно, отчего я боюсь вот таких людей. Но в то же время мне было абсолютно ясно, что боялся я не их, а себя — своей ярости, своей силы; мне ничего не стоит одним ударом свалить человека с ног, возможно, даже и убить — вот почему в подобных случаях я стараюсь не давать воли своим эмоциям. Однако, похоже, когда-нибудь я не сумею совладать с собой, и все потому, что когда-то лишний раз сдержался.

В тот памятный вечер, было уже довольно поздно, я бродил по улицам часа два, гонимый неодолимым желанием повстречать наконец девушку и заговорить с ней, решиться предложить ей пойти со мной. Подобные прогулки я предпринимал часто, особенно когда жил у тетушки и дяди; ко мне часто обращались прохожие, спрашивали дорогу, но ни разу, никогда, не удалось мне повстречать девушку, которая бы захотела… А после того незабываемого вечера я не отваживался заговаривать с девушками. Я уже видел ее в тот вечер. Она шла вдоль канала, в темной воде плыло отражение ее одинокой фигурки, а я брел по другой стороне, стараясь придерживаться заданного ею темпа. Нас разделял канал, и, прежде чем я ступил на мост, она уже исчезла в одном из переулков. Но вот я снова увидел ее вдалеке и подумал: как она похожа на Марту, даже походка такая же спокойная. Я прибавил шагу в надежде догнать ее. Девушка сворачивала в какие-то темные переулки, и, насколько мне удалось рассмотреть, в лице ее было что-то от Марты. Или, может быть, так виделось мне в сумерках? На самом деле у нее впалые щеки, как у Марты, или же их сделала такими темнота? Эта девушка — светлая блондинка, а у Марты волосы русые. Она остановилась под уличным фонарем на пересечении двух улочек. Я приблизился к ней и спросил: «Где же я видел тебя раньше?»

Молчаливый взгляд девушки был полон отвращения. Она даже не удостоила меня ответом. Неожиданно из переулка выскочил коренастый мужчина, вполне возможно тот самый, с которым у меня только что произошел инцидент на дороге.

— Чего ему надо? — выкрикнул мужчина, подбежав к девушке.

— Ничего, — ответила она.

Я побежал по переулку, мужчина настиг меня почти у того места, где начиналась оживленная торговая улица, и ударил кулаком в лицо. Мне показалось, что мою голову резко дернули в сторону. Я не ответил на удар, наверное, потому, что чувствовал за собой вину, но, когда он ударил меня во второй раз, я понял, что это уже слишком, однако не успел ответить, потому что как раз в это время между нами вклинился подоспевший полицейский. Так я впервые заговорил на улице с девушкой, и вот чем это кончилось.

Я размышлял о том случае в переулке и вздрогнул от внезапной мысли: злополучное происшествие есть не что иное, как знак смерти. Тебе осталось четырнадцать, нет, уже тринадцать дней жизни. Я усмехнулся про себя. Глупо придавать значение какой-то навязчивой идее. Ведь было же у меня такое раньше, и нередко. Особенно в ту пору, когда я был верующим. Иуда — отличный мужик. Эта мысль помимо воли посещала меня по тысяче раз на день. Христос и Лазарь были гомосексуалистами. Безобидные и в то же время греховные неотвязные мысли совсем иного порядка, чем одна-единственная назойливая идея, от которой нет сил избавиться. Нет, не мысль о смерти — скорее, странного рода пророчество, к которому, пожалуй, стоило отнестись серьезно, но оно не вызывало печали, как та, другая навязчивая идея. Когда моей мамы не стало, я решил поговорить с коллегой — профессором-терапевтом; я спросил его, почему люди умирают от рака, на что он ответил так: счастливый человек от рака не умирает, рак — удел несчастливых. Очень часто этому заболеванию предшествует нечто страшное — потеря горячо любимого человека, сильнейшее потрясение. Рак совершает те же разрушения в твоем теле, что и гложущая тоска в твоей душе. Мне не хотелось верить этому, аргументация казалась излишне простой, чересчур прямолинейной, выводимой из психосоматических причин, но одновременно с этим его слова рождали во мне мысль, назойливо преследующую меня и не поддающуюся никакому рациональному объяснению. Какое же страшное разочарование, какую великую тоску выпало пережить моей матушке? Смерть отца? Но неужели она так сильно любила его? Вполне возможно, но смерть мужа мама переживала не очень глубоко благодаря твердой уверенности в том, что повстречает его на небесах. Более того, в последние годы жизни отец не особенно баловал маму своим вниманием. Он замкнулся в себе, стал неразговорчив, казалось, я живу в доме среди глухонемых. Нет, надо полагать, причина ее глубокой печали была в другом, и, по-моему, я догадывался, в чем. Она проистекала из непоколебимой веры в творца и тревожной озабоченности моей судьбой. Все чаще и чаще для мамы становился очевидным факт моего безбожия, но независимо от этого мама тяжело переживала мою постоянную уединенность и нежелание заводить друзей, встречаться с девушками. Однако самым серьезным ударом для нее был мой отказ от веры. Разговор на эту тему не возникал никогда, но мама поняла все, потому что я вдруг перестал подпевать ей, когда она по обыкновению тихим голосом затягивала духовные песнопения и псалмы. И тогда мама спрашивала: «Почему ты не поешь со мной, как раньше?», на что я отвечал: «Я уже вырос, чтобы петь псалмы», потому что мне не хотелось признаваться в том, что я их больше не могу петь, только не по причине утраты веры, а просто если бы я начал петь, то споткнулся бы на первой строчке и не смог продолжать, и слезы заставили бы меня умолкнуть. Я не хотел рассказывать все это маме, я не мог, ибо в таком случае мне пришлось бы сознаться в том, что на самом деле я ничего более не вижу в вере, а поэтому чувствую себя изменником, и в первую очередь по отношению к ней, и именно это чувство я испытывал, когда пробовал петь псалмы, потому что невозможно было отделить их от мамы, они были частью ее, без них было немыслимо ее существование. Вот почему я никак не мог избавиться от мысли, что заболела мама именно от этого, причем рак горла у нее случился оттого, что слова псалмов застревали в моем горле.

Я-то, во всяком случае, умру не от рака горла, сокрушенно размышлял я. Тринадцать дней — это не срок для такой болезни. В чем же провинилась мама? Чем заслужила такую жестокую и мучительную кару? Ведь отца Он прибрал в один миг. В тот день я как раз был дома. Отец сидел по обыкновению возле печки и уже дважды в течение вечера заводил свое «Если бы у меня было сто тысяч». Он посасывал кривую трубочку, вот он вынул ее изо рта, но не произнес привычного «Пойду запру на ночь», хотя держал трубку в руке ровно столько времени, сколько потребовалось бы для произнесения этих слов. Поднялся, уже с трубкой во рту, сделал два-три шага в сторону кладовки, упал как подкошенный на пол и умер. А матушка, которая, подобно праведному Еноху, пронесла через всю жизнь веру в Господа, должна была страдать долгие месяцы. Почему? Почему Он не взял ее к себе так, как отца? Ах, лучше бы мне не вспоминать мое прошлое, мою маму. Забыть все. Большей частью мне удавалось забыть многое и думать исключительно о препаратах, но вот однажды за долгие месяцы все срывается, под ногами разверзается бездна, и я слышу голоса, нашептывающие мне о бесцельной и пустой жизни, мне приходится бороться с навязчивыми идеями, овладевающими всем моим существом, и среди них одна главная мысль переполняет меня чувством неодолимой вины, но, хотя я уверен почти наверняка в ее беспочвенности, она порой способна уничтожить скупое ощущение счастья, выпадавшего и на мою долю.

Я нажал на акселератор. Теперь можно ехать и побыстрее, потому что колеса уже шуршали по ровному асфальту автострады. Прибавив скорость, я будто старался убежать от собственных мыслей. Снова мной овладевало странное желание исповедаться невидимой спутнице.

— Встречный ветер развевает волосы — почему тебе в голову взбрела именно такая мысль? Может быть, оттого, что моей голове это уже не грозит?

И вот я словно слышу ее ответ:

— Если ты усматриваешь в этом намек, то это твое дело.

— Ну хорошо, — продолжал я, — а все остальное — это правда? Бродить с человеком, от которого ты без ума. Слушать прекрасную музыку, когда рядом тот, в кого ты влюблен. Мне помнится, ты употребила другое слово, однако суть та же, верно? Но разве тебе не понятно, насколько опасно любить другого человека? Ведь моя любовь — это не что иное, как крест после ее смерти, это отчаянная, бессильная ярость при виде ее страданий, потому что сам я не в состоянии хоть как-то облегчить их. Известно ли тебе, что любить — значит превращать себя в беззащитное, ранимое существо? Известно ли тебе, что Бог, или дьявол, или любой другой сумасшедший, которому взбредет в голову сбить кого-либо на дороге, взять в заложники, лишить жизни или скосить внезапной болезнью, в мгновение ока способен повергнуть тебя в отчаяннейшее состояние. Поэтому никогда, никогда не люби никого. Представь себе на миг, что человек, кого ты любишь всем сердцем, медленно угасает, тает на глазах, что некогда прекрасное лицо сморщивается, роскошные смоляные волосы выпадают, а мягкий голос тускнеет, превращаясь в хриплый шепот, — представь себе это! Да, я еще раз сойду с ума, я превращусь в легкоранимое существо. Вовсе не страшно остаться одному, в крайнем случае жить с кем-то, но в твоих отношениях с этим кем-то не должно быть места для любви. Их можно развивать, но не дальше чем до уровня дружеского взаимопонимания, и оберегать от вырождения в любовь. Знаешь, отчего неприятно и жутко быть одному? Не оттого, что вечером не с кем переброситься словечком, не оттого, что в отпуск едешь один, не оттого, что, просыпаясь по утрам, не видишь возле себя никого, даже не оттого, что рядом постель пустая, подумаешь — проблема, ибо мне всегда смешной казалась вся болтовня о сексуальной необходимости, — одиночество ощущаешь, когда садишься за стол, а рядом никого нет. Чертовски глупое состояние: до странности неуютно сидеть за столом одному, не видеть никого напротив или рядом. Чем это объяснить? Не знаю. Знаю лишь, что испытываю мучительнейшее неудобство, когда вечерами прихожу домой из лаборатории, варю что-нибудь и потом съедаю в одиночку, сидя за кухонным столом, — никак не могу привыкнуть к этому. Раньше мама всегда сидела напротив, вот в чем дело.

Я замолк в ожидании ответа, но его не последовало, потому что в ходе разговора я сам нечаянно разрушил иллюзию ее соседства, затронув некоторые интимные темы. Конечно, я никогда в жизни не позволил бы себе такого в ее реальном присутствии. И все же я уверен, что она еще вернется, если не во время этой поездки, которая, впрочем, подходила к концу, то как-нибудь в другой раз. Ведь сколько придуманных попутчиков сидело рядом со мной, терпеливо внимая этим монологам в пространстве, подобно тому как слушала и будет слушать она, возможно, уже сегодня вечером, если я захочу вернуться, или, во всяком случае, по пути в далекий Берн на немецких и швейцарских дорогах.

В лаборатории я разобрал скопившуюся почту. Ненужные оттиски и статьи можно бросить песчанкам. Подсыпал семечек моей любимице мыши. Она у меня ветеран, сотни ее соплеменниц прошли через мои опыты, а с нею связан первый успех, первая удача в клонировании млекопитающего. Этот зверек ежедневно без устали набегал многие километры в своей мышиной вертушке. Я постоял немного возле нее, наблюдая бессмысленно-бесконечное движение, и направился в инкубационный зал с низким потолком, мертвенным неоновым освещением и безжизненными матовыми стеклами. Не доходя до кувезов, я зацепил ногой электрический шнур и, падая, успел заметить, как дернулся, покачнулся торшер, словно раздумывая, падать ему или не торопиться с этим, как бы и меня приглашая подумать вместе, и еще я успел сообразить, что через мгновение мы вместе свалимся в большую мойку для лабораторной посуды и, поскольку светильник под напряжением, меня неизбежно ударит током. Я попытался изменить траекторию своего падения, похожего на полет; мне удалось упасть не в воду, а рядом с баком, торшер угодил прямо в него, взорвался, и в тыльную поверхность руки ударила колючая, даже немного приятная дробь стеклянных брызг, потом удар (все-таки электрического тока? Или же это был удар о бетонный пол при падении?), и затем на время пропало все. Как долго я был без сознания, точно не скажу, однако, очнувшись, я обнаружил, что и рука, и пальцы в крови, что подтверждало факт моего довольно длительного беспамятства.

— Ну нет, проклятье, я еще жив.

— Что случилось? — услышал я рядом с собой встревоженный голос подоспевшей лаборантки и увидел ее полные страха глаза, прикованные к кровоточащей, поднятой вверх руке.

— Ничего особенного, несчастный случай. Ты же посещала курсы первой помощи?

— Да.

— Тогда, может, сделаешь что-нибудь?

Она умело перевязала мне руку. Лаборантки, как правило, всегда очень ловкие, по большей части это созревшие для замужества милашки. Попадались среди них и некрасивые — те оставались старыми девами и потихоньку закисали в одиночестве.

С забинтованной, все еще трясущейся рукой я сидел некоторое время спустя в своей комнате. Здоровая рука тоже дрожала. Не иначе это было второе знамение конца, второе предупреждение. Я смотрел сквозь грязные стекла на улицу, и мне виделись только вершины деревьев да беспрерывный дождь.

ГАЛКИ

Около полудня небо прояснилось, и по его пастельной голубизне потянулись белые паруса легких облачков. Я уже управился со всеми сегодняшними делами, оставалось одно собрание, на котором мне необходимо было присутствовать, но мощная, кое-где размытая небесная лазурь неудержимо манила отправиться на веслах в камышовые заросли, так что я снял телефонную трубку и здоровой рукой набрал номер секретаря факультетского совета. Чего ради высиживать на каком-то собрании, если мне осталось жить всего тринадцать дней. На земле нет лучшего средства для высушивания ваших жизненных соков, чем присутствие на заседаниях и слушание — поскольку я упорно противился выступать (все-таки у отца я чему-то научился) — убийственно долгой и пространной болтовни на какую-нибудь незначительную тему. И именно собрание более всего примиряло меня с мыслью о смерти. Если это называть жизнью — сидеть вокруг стола, часами болтать и болтать, редко когда доходить до третьего или четвертого пункта повестки дня, — то смерть в таком случае не самое страшное. Мертвому на собрания ходить не надо, размышлял я про себя и чуть было не ляпнул это вслух, когда наконец после двенадцати неторопливо-протяжных гудков (сколько часов нашей жизни мы теряем на их выслушивание!) в секретариате сняли трубку.

— Со мной утром случилось маленькое ЧП, и я не смогу прийти сегодня, — начал я.

— Но это же катастрофа, без тебя просто невозможно, и твое присутствие, так сказать, важнее твоего голоса.

— Меня до сих пор трясет, никак не успокоюсь. Жаль, но я на самом деле не могу.

— Да что ты, брось. Приходи на собрание и трясись себе потихоньку. Но без тебя никак нельзя. Пусть даже рот у тебя заклеен пластырем, все равно ты обязан явиться. Тебе же известно, что одно твое молчание может дать собранию необходимое направление. Они не станут долго трепать языком, когда увидят твое каменное лицо и угрюмый взгляд в пространство. К слову сказать, когда ты бываешь на собраниях, они вполовину короче. Но уж если ты в самом деле не можешь… Что у тебя там стряслось?

— Меня током ударило, я упал, поранился осколками стекла от взорвавшейся лампы, а по дороге сюда была история с машиной.

— На собрании тебе это не грозит.

— Понимаю, но я правда не в состоянии, я не вижу никакой возможности…

— У тебя, я чувствую, действительно серьезные причины. Ну что ж, твое законное право не приходить, а перед председателем я за тебя извинюсь.

Я положил трубку и выглянул в окно. На голых ветках висели дождевые капли, в них отражалось солнце. После разговора с секретарем настроение мое вконец испортилось. Такого рода ненавязчивое психологическое давление отвратительно, оно обезоруживает, именно из-за него меня вечно назначают в состав различных комиссий, вводят в какие-то советы и корпорации. Какой бы тебе в детстве ни представлялась взрослая жизнь, во всяком случае, это не было бесконечное перескакивание с одного заседания на другое, ты никогда не думал, что подобная основательная форма «не-жизни» когда-либо и в такой степени будет способна повлиять на все твое бытие. Я достиг того, о чем мечтал ребенком, — я стал знаменитым, — но что за этим последовало? Профессорская должность, которая без остатка вбирала в себя мое существование и снова отрыгивала его в виде все новых и новых заседаний за круглым столом, в сизом дымном чаду, среди одних и тех же лиц, изо дня в день, и мне не оставалось ничего, кроме мгновений небытия и обращенной внутрь ярости, которая отбирала последние силы.

Теперь я наконец вырвался, и это преисполнило меня радостью великой победы — ну как же, ведь время, которое мне удалось отвоевать у последнего, такого-то по счету заседания, я проведу только так, как сам захочу. Однако этого достаточно, чтобы быть на седьмом небе от счастья. С тех пор как я стал профессором, время приобрело особенную ценность; оно значило для меня теперь, наверно, то же, что милостыня для нищего. Если мне в руки попадала книга, где речь шла о неимущих, достаточно было заменять слово «деньги» на «время», чтобы проникнуть в самую суть происходящего.

Вырванные для себя несколько часов позволили мне сейчас ехать, не отвлекаясь на разговоры с воображаемыми собеседниками; я могу спокойно следить за дорогой, видеть над собой залитое солнцем небо; казалось, что облака на его все еще голубом просторе замерли, потому что ветер подгонял их в мою сторону. Над полоской земли, разделяющей шоссе на две части, всюду парят пустельги — здесь, на этом островке, как будто отведено место под заказник для редких растений и крохотных млекопитающих, а две безжизненные ленты асфальта слева и справа напоминают мне время, которое я должен был сегодня отсиживать на заседании. Охотники в воздухе, похоже, давным-давно привыкли к интенсивному движению; они неподвижно висели вдоль дороги, выслеживая полевок — богатую, как нигде, добычу. Роскошная нетронутость этого бесконечного островка существовала единственно благодаря обрамлению мертвого, никогда не пустующего асфальта и была сопоставима с драгоценным временем, с которым обходятся неосмотрительно. Пернатые хищники, равномерно распределяясь по всей трассе, часто взмахивая крыльями, зависают в воздухе, а на земле вдоль обочин и по берегам придорожных канав застыли дежурные цапли в ожидании обильной поживы, лучше которой не сыщешь нигде.

Мне очень хотелось изучить поведение цапли, проверить мое давнее предположение о том, что она с охоты за лягушками и плотвичками постепенно переключается на ловлю мелких пташек.

Благодаря тому, что мое внимание теперь целиком занято птицами, я почти совсем отвлекся от своих незваных мыслей. Всякий раз, видя, как расхаживают вдоль бровки важные галки, эти облаченные в тускло блестящее черное оперение птицы, как они при каждом шаге горделиво выпячивают грудку, я начинал искать глазами поблизости его или ее пару. И это превратилось тоже в своего рода настойчивое желание, но на сей раз из числа приятных. Я хотел лишний раз убедиться, что галка никогда не бывает одна и при любых обстоятельствах ее сопровождает спутник, ведь среди всех моногамных птиц она занимает, пожалуй, первое место. Всю свою жизнь, даже если им будет отпущено больше двенадцати лет, они остаются верны своему спутнику другого пола, на котором когда-то в пору молодости остановился их выбор. Если случится умереть одному из них, переживший друга отыскивает вдову или вдовца, чтобы провести вместе остаток своих дней. Мне показалось, что сегодня я видел галок гораздо больше, чем когда-либо, словно они опустились на землю возле всех березовых рощиц, разбросанных вдоль шоссе, расселись на каждой тропинке, убегающей в поля, и везде держатся неразлучными парами — в воздухе и на земле. Они будто нарочно слетелись именно к этой дороге, с единственной целью продемонстрировать несостоятельность доводов, к которым я прибегал в попытке доказать необходимость одиночества.

Теперь я своими глазами наблюдал это живое опровержение, каким природа все мудро и просто объясняла, вселяя надежду на случай, который, быть может, одарит тебя, пусть и не на всю жизнь, дружеской привязанностью. Стоило мне об этом подумать, как налетела старая навязчивая мысль: два несчастных случая за один день, не воображай, что тебе удастся обмануть судьбу.

Когда спустя некоторое время я пробирался на веслах в камышовых зарослях и чомги-подростки с приближением моей лодки поспешно ныряли в глубину, мне подумалось: надо составить завещание. Пускай все отойдет Якобу — дом, участок, машина, теплицы. Ведь в его руках ничто не пропадет, он позаботится и о саде; это был единственный человек, которого я считал настоящим другом, он всегда принимал меня таким, каков я есть, именно его присутствие сглаживало острые грани моего холодного одиночества. Я вдыхаю осенние запахи. Застыли в неподвижности вода и воздух, солнечные отблески пробегают по легкой туманной дымке, казавшейся дыханием камыша. Я вдруг почувствовал великое внутреннее озарение, вслед за которым неожиданно возникла иллюзия, будто мне открываются сокровеннейшие таинства земного бытия. Именно сейчас, когда улегся ветер над безукоризненно ровной гладью вод. Далеко на берегу, возле моего дома, остановился почтальон, и я удивился его визиту, потому что дома я, как правило, ничего не получал. Моя лодка скользила по воде теперь в обратном направлении, я меньше, чем когда-либо, ощущал свое одиночество. Я чувствовал бремя изолированности не больше других, оттого что иначе относился к суррогатам, которые остальные принимали за верное средство от одиночества, — к любви, дружбе, устроенному быту. Для меня же единственным неподдельно естественным оставалось чувство внутреннего душевного родства, не нуждавшееся ни в каких словах, оно соединяло меня и маму. Возможно, два человека, прожив долгое время бок о бок, способны воскресить в себе отголоски детской привязанности, пережитой некогда чистой близости, но мне казалось, что неизбежный сексуальный элемент как раз и сводит все на нет, потому что сюда во множестве примешивались детские впечатления от спаривания животных. Из лодки мне видна вымощенная дорожка, прорезающая выгон, на ней я и изучил в основном все, что считал важным. Среди моих детских впечатлений сохранилось и такое: солнечный летний полдень, тени уже начинают расти, два красных от натуги крестьянина тянут корову на случку. Мужчины кричат и стегают упрямое животное.

— У ней, проклятой, давно уже зуд, а она еще чего-то сопротивляется. Всю ночь промычала в стойле, я глаз не сомкнул. Да сейчас ты и сам увидишь.

— А может, у нее все уж прошло?

— Ничего подобного.

Бык несколько раз приближался к корове, вздрагивая всей своей огромной массой. Но корова только строптиво передергивалась, делала несколько шагов вперед, и бык, подчиняясь этому движению, вынужденно ковылял следом или же останавливался, тяжело дыша и выпуская из ноздрей облачка пара.

— Да держи ты ее лучше, балбес.

— Я и держу, только не хочет она, это тебе любой скажет, кто хоть мало-мальски разбирается в таких делах.

— Ничего, захочет. А ты, дубина, делай, что говорят: еще раз, вперед, тварь ты этакая, не собираюсь я ждать еще четыре недели и выслушивать по ночам твой рев, когда всем положено спать.

Так они топчутся на одном месте, двое животных, двое людей. И вновь корова шарахается в сторону, и эхо с лугов откликается на ее безысходно-тоскливый рев. Однако мужикам до этого и дела нет, они привязывают корову к забору и даже спутывают ей задние ноги. Быка подводят в последний раз, и окрестность содрогается от отчаянного, истошного мычания. Я поспешил своей дорогой, не оглядываясь, и, хотя мне было известно, что у людей все происходит так же, я не мог себе представить, что когда-нибудь буду участвовать в подобном, это казалось мне невероятным. Еще хуже было, когда я видел лошадей, которые, размахивая хвостами, как одержимые носились по выгону, лягали друг друга, вставали на дыбы, и, слава богу, не человек — потому что опасно было находиться рядом, — а слепой, дикий инстинкт продолжения рода гнал их друг к другу. Позднее, когда я размышлял о любви, она виделась моему воображению как нечто настолько огромное, что даже потрясшие меня когда-то действия животных, вызвавшие чувство неприязни и омерзения, растворялись в ее величии. Наверное, такое было возможно, если проявить нежность и предупредительность. Однако фильмы, которые я увидел позднее, заставили меня думать иначе. Нет, все это не имело ничего общего с нежеланием, как у животных. Вместо этого меня ошеломила грубая копотливая возня, тисканье, слюнявые смачные поцелуи, проворные, умелые руки, скользящие по голому телу, и это только еще больше усилило мое отвращение. Я решил поделиться с Якобом. Тот назвал меня дураком. Конечно, он был прав, но переделать себя я был не в состоянии. Я решительно отвергал все, что считал гнусным и низким, не достойным моего представления о возвышенной любви, трогательно-волнующей, нежной, нерешительной. Мне повезло, на счастье, увидеть ее иной.

Я причалил возле нашего дома. Этот миг неизменно оказывался самым тяжелым, потому что, как ни странно, во мне постоянно вспыхивал огонек ожидания: лишь только лодка коснется берега, мама, завидев меня, откроет дверь, как было когда-то, хотя и не часто. И я снова и снова переживаю горькое разочарование оттого, что она не вышла на порог. Не выйдет больше никогда. В конверте, ради которого почтальон вынужден был сделать крюк в два километра, оказалось приглашение: «По случаю 50-летия школы настоящим приглашаем Вас принять участие в вечере встречи выпускников и учащихся школы, который состоится 3 октября. Начало в 2 часа». Шариковой ручкой была накарябана приписка: «Из-за ошибки по вине нашего адресного компьютера высылаем приглашение с опозданием. Мы все же надеемся, что в ближайшую субботу Вы сможете прийти».

Листок, который я держал в здоровой руке, дрожал. Вечер встречи! И приглашение пришло лишь сегодня. Это же суббота, за два дня до отъезда в Берн. Откуда такое совпадение? Почему именно сейчас? Неужели мне суждено еще раз увидеть ее, прежде чем истекут отпущенные мне четырнадцать дней? Да, но у нее двое малышей. Как же она оставит их? Что бы там ни было, я пойду. Я совершу ошибку, если не воспользуюсь этой счастливой возможностью встретиться с ней, как бы ни малы были мои шансы, или пусть только увидеть ее издалека. О боже, если бы она смогла прийти, если бы ей только удалось прийти!

БОЯЗНЬ ПЛОЩАДЕЙ

Мы идем через луг — мама впереди, я за ней. Дорожка выложена грубо обтесанными каменными плитками грязновато-белого цвета. Местами дорожку пересекает канава, тогда мы шагаем по двум доскам, положенным рядом. Иногда на этих мостиках с одной стороны даже бывают перильца. Дорожку то там, то здесь перегораживает сетка из колючей проволоки — так отмечают перегоны дренажной протоки; кое-где вместо сетки — просмоленная дощатая загородь с калиткой, подвешенной под углом, и, когда мы проходим, створки захлопываются сами. Весь луг залит щедрым солнцем, и мне кажется, что уже лето. Вдоль воды растет норичник, кое-где уже виднеются первые одуванчики. Куда бы я ни посмотрел, повсюду снуют или перепархивают с места на место чибисы. Высоко над нами с громким резким криком проносятся болотные кулики, порой они опускаются совсем низко. Когда мы проходим мимо коров, животные долго смотрят на нас, иногда делают шаг-другой в нашу сторону, покачивают головами и провожают нас удивленным взглядом, как будто увидели людей впервые.

— Ты не побоялся бы коров, если бы шел один? — спрашивает мама.

— Нет, — говорю я.

— Теперь тебе придется каждый день ходить здесь одному, будь осторожнее — вода кругом, хорошо?

— Ладно.

— Зайти сегодня за тобой в школу?

— Не надо, я знаю дорогу.

— Конечно, ведь наша дорожка ведет прямо на школьный двор. — Мама указывает на красную черепичную крышу школы, хотя идти нам еще порядочно.

До меня долетает шум множества голосов, от которого становится как-то не по себе. Сегодня, первого апреля, я впервые пошел в школу, я радуюсь, но в то же время мне тревожно.

— А там есть большие мальчишки?

— Да, но ты их не бойся, — успокаивает мама, — они тебе ничего не сделают, а если станут приставать, скажи мне. Мы тогда пойдем с тобой к завучу и пожалуемся.

— А какие там учителя?

— Хорошие.

— А много будет сегодня уроков? Я уже научусь сегодня читать?

— Пока нет.

— Жалко.

Дорожка внезапно обрывается. Передо мной школьный двор. Я замираю на месте, внимательно изучаю резвящихся ребятишек. Большинство сломя голову носятся по площадке; другие смирно стоят вдоль стены, согнувшись, а остальные прыгают через них.

— Что это? — спрашиваю я маму.

— Они играют в чехарду.

У многих в руках книккеры[5]. Как зачарованный я смотрю на волшебное, незнакомое мне движение — дети играют в салочки, прыгают через скакалку, катают шарики. Теперь я тоже смогу играть на этой площади вместе со всеми и у меня будут друзья. Вот только мне, как и другим ребятам, пришедшим в первый раз, придется пока делать все, что скажет мама. Мы идем к широким дверям школы через всю площадь, заполненную старшими детьми. Мама нажимает звонок. Нам открывает девочка, и мы входим в помещение, где свет падает сверху — окна такие высокие; здесь неожиданно прохладно, голоса звучат гулко, необычно. Под этими сводами я почувствовал себя крошечным гномом, здесь как в самой высокой теплице. Появляется незнакомый мужчина в красивом светло-коричневом костюме с блестящими золотыми пуговицами, в которых беспечно играют лучики солнца, он здоровается с мамой за руку.

— Какой красивый костюм, — говорю я шепотом.

— Тихо, — одергивает меня мама.

— Тебе нравится? — обращается ко мне мужчина.

— Да, — чуть слышно отвечаю я.

— Учись хорошо, поступишь в реальное училище, а потом станешь военным, будешь носить такой же мундир, как я.

— Мундир, — я произношу в раздумье это слово, — вот это мундир?

— Тебе хотелось бы стать военным?

Я киваю.

— Как тебя зовут?

— Маартен.

— Прекрасно. Маартен Тромп, Маартен ван Россюм[6] — вот были истинные герои. Ну пойдем, я отведу тебя в класс.

Мы идем по коридору за мужчиной в мундире.

— Это завуч, главный учитель, — шепчет мне мама.

Мужчина подводит меня к парте в среднем ряду.

— Вот Маартен, он станет генералом. Присмотритесь к нему, — говорит он громко, обращаясь к учительнице.

Все поворачиваются в мою сторону, и я чувствую себя очень неловко от такого внимания к моей персоне. Я рассматриваю изрезанную крышку парты. Громкие голоса ребят во дворе звонко разлетаются по классу. Раздается звонок. Я смотрю наружу. Площадка перед школой понемногу пустеет и от этого кажется больше. Теперь здесь стало много места для яркого солнечного света, и ко мне возвращается тревожное чувство пугающей неподвижности, во всем — лишь свет и тень.

Учительница рассказывает что-то, но я не слушаю ее, я рассматриваю темные фигуры на площади. Среди них я пытаюсь найти мою маму, и это оказывается задачей не из сложных, сколько бы там ни было народу. Она одиноко идет через всю площадь из тени, отбрасываемой школой, в сторону солнечного света. С ней рядом ее собственная тень. Я вцепился руками в край парты и безотрывно слежу глазами за мамой. Некоторые дети начинают хныкать, но мне нет до них дела, они все равно не знают, о чем мог бы заплакать я. Мама. Она уходит по дорожке — быстрым и уверенным шагом, становится все меньше и меньше, все темнее в окружении света. Над ее головой черными точками — кулики. И я знаю, отчего бы я смог заплакать: оттого что нет с ней рядом никого, кто защитил бы ее от коров, оттого что сейчас она совсем-совсем одна без меня должна идти обратно по дорожке через луг. Мама скрылась за ивовой рощицей. Я глубоко вздыхаю, голова тяжело опускается на сжатые кулаки. С этого мгновения единственное, чего мне хочется, — это уйти домой, мое желание становится еще более настойчивым, когда нас выпускают на перемену, и я отхожу в сторону, не отрывая глаз от дорожки, выложенной плиткой, но никто там не появляется. Ребята со мной не разговаривают, не спрашивают ни о чем. Только когда уже пора идти в класс, завуч, ходивший до этого взад и вперед, вдруг останавливается возле меня.

— Ну как, Маартен, нравится тебе в школе? — И он проводит рукой мне по волосам.

Я не знаю, что ответить, и молча стою перед этим длинным мужчиной. Мне не нравится, что меня он гладит, а других детей нет. Наступает время обеда, и я достаю из сумки бутерброд, который мне дали с собой, потому что идти до дома и обратно получается далековато. Сквозь высокие классные окна мне хорошо видно, как школьный двор мало-помалу пустеет, открываясь немилосердному солнцу, и застывает в неподвижном безмолвии; сюда не опускаются даже птицы, из чего я сразу делаю ошибочный вывод, что птицы не любят площадей. Но проходит время, и двор снова заполняют шумные ребячьи игры.

Проходит месяц за месяцем, я наблюдаю биение пульса нашего школьного двора, всегда оживленного после уроков и замирающего в середине дня, хотя сюда изредка и залетает стайка трогательных воробышков, но около двух часов жизнь обретает свой прежний ритм. Площадку перед школой я изучил до мелочей, мне ничего не стоит рассказать о достоинствах всех подоконников, где обычно сидят мальчишки; я знаю все лунки для книккера, все гладкие каменные плиты, на которых любят кружиться девчонки, все места возле стены, где лучше всего играть в чехарду, а также все выступы, за которые удобно привязывать прыгалки, — все это в моих владениях. Все это я лишь вижу, а поэтому не могу там играть. По утрам, шагая через площадь к школе, я как бы раздваиваюсь: себя я представляю только за классными окнами, откуда весь двор у меня как на ладони, а значит, сейчас по нему иду не я, тогда я — это не я и по двору идет кто-то другой. Мне теперь никогда не избавиться от страха перед открытым пространством, по которому мне надо пройти. На переменах я всегда пробегаю немного по мощеной дорожке, останавливаюсь и смотрю назад, на школьный двор. Я не осмеливаюсь попросить разрешения поиграть с ребятами, впрочем, они и сами не приглашают: они презирают меня за то внимание, какое завуч когда-то проявил ко мне и к моему генеральскому будущему. Все годы, что я ходил в школу, каждая плитка на моей дорожке была маленькой частичкой истории, их у меня всегда оказывалось больше на обратном пути домой, потому что, когда идешь из школы, можно останавливаться. В течение шести лет я, отправляясь из дома в школу, отмечал про себя, насколько одно лето не похоже на другое. Каждое лето и каждая из шести весен приходили со своими цветами и животными. Тот первый год и первая весна, когда начались мои далекие походы в школу, запомнились мне обилием одуванчиков. Потом наступило лето, но еще долго луга сохраняли свой желто-золотой наряд, и все вокруг было во власти царственного покоя. В самом начале осени — каникулы уже кончились — я снова шел в школу, только теперь повсюду носился серовато-белый пух созревших одуванчиков, он запорошил даже воду в каналах. Следующий год стал годом лютиков и великого беспокойства в природе, потому что коровы отказывались от такой пищи, теперь они мычали на своих пастбищах, наверное вспоминая прошлогодние сочные одуванчики. Мне начинает казаться, что и я стал каким-то неспокойным, и учителя в школе — менее терпеливыми, словно им передалось тревожное смятение природы. Когда я пошел в третий класс, помню, уродилось много щавеля, а весь следующий год выдался очень сырым, и на дорожке было полным-полно мокриц. За мокричным годом пришел год мышей-землероек. Разглядеть их невозможно, слышно лишь их резкое попискивание откуда-то из-под чахлых кустиков справа и слева от дорожки.

С каждой из плиток, выстилающих дорожку, у меня связано какое-то погодное воспоминание. Над этими, например, навсегда повисли грозовые тучи, а вот здесь мое сердце замирает от леденящего душу сверкания молний над тростниковыми зарослями. Но самым любимым временем года была для меня ранняя осень с ее неправдоподобно синим небом и ленивой полуденной жарой. Бывало, сенокос начинался еще до каникул, и тогда я видел, как голые по пояс мужчины с вилами поднимают целые копны порыжелой травы высоко в дрожащий воздух, и раскаленные тучи летнего солнца обжигают ее сухие, мертвые стебли. После долгих летних каникул приходит осень, воздух становится мягче, окрашивается в золотисто-жемчужные тона, природа наполнена чарующей грустной тишиной, замирает вода в каналах, редко-редко влажное пространство вокруг разорвется птичьим вскриком, теперь пернатым не до песен, разве что доведется порой услышать реполова или крапивника. В эти осенние дни, когда я прохожу по дорожке, коровы стоят не шевелясь, задрав морды к небу. Зимой дорожку иногда припорашивает снег. В морозные дни я надеваю коньки и добираюсь в школу по какой-нибудь замерзшей протоке. В это время года темнеть начинает около четырех часов, поэтому я добираюсь домой уже в сумерках среди мертвых камышей, и нет на свете ничего радостнее, чем скользить на коньках в морозной мглистой тишине. Тогда мне кажется, будто на земле лишь я один, я вижу облачка пара от моего дыхания, а чирканье коньков по льду — единственный звук во всем мире, все люди исчезли, прекратили свое существование, все, кроме мамы. И даже животные молчат. Когда приходит весна, долго еще остаются воспоминания о тех зимних прогулках; я забываю их, едва услышу в середине мая первых кроншнепов. Они начинают тягу ближе к вечеру, когда мы расходимся из школы. Их бесконечная перекличка манит поскорее уйти домой, подальше от ребят, которые меня ненавидят за нелюдимость. Дома меня ждет мама, и стоит мне только увидеть ее, сидящую у стола, обычно рядом с мерцающим огоньком чайной грелки, как кулачки мои, которые я держал всю дорогу сжатыми в карманах брюк, сами собой разжимаются. Теперь можно улыбаться — ведь мама рядом, она смотрит на меня.

— Как дела в школе, сынок?

— Хорошо. — Не стану же я, в самом деле, рассказывать, какие у меня отношения с другими ребятами.

Иногда мама спрашивает о моих друзьях.

— Ты бы пригласил их как-нибудь к нам.

— Они говорят, что сюда далеко.

Я сижу возле мамы у стола и чувствую, как мало-помалу слабеет напряжение, — вот мама проходит по комнате, наливает мне чаю, она что-то тихонько напевает, ее голос льется ровно и мягко, когда она рассказывает о нашем саде, об отце. Я встаю из-за стола, сейчас я сяду в лодку и поплыву в камыши, поближе к птицам, откуда до меня уже долетает глуховатый, похожий на звук литавр голос выпи: теперь ее будет слышно, пока совсем не стемнеет; а вот запел луговой чекан, громко радуется жизни пересмешник, тростниковые дрозды перекликаются на человеческий манер, пронзительно верещат камышовки, но больше всего я люблю слушать мелодичный посвист кроншнепов, когда волшебные переливы их голосов, свободные от угловатой неловкости, отличающей технику некоторых из их пернатых коллег, плавно растекаются над камышовыми зарослями, как бы заслоняя собой невидимую жизнь, творящую себя среди аиров и росянок.

СОЛНЕЧНЫЙ ТАНЕЦ

По мере того как я становлюсь старше, мне все чаще приходится помогать родителям в саду, теперь уже не только в каникулы, но и когда заканчиваются уроки в школе, после сорокапятиминутной дороги домой. Весной мы вдвоем с мамой занимаемся обработкой виноградных лоз, и, когда отец входит в душную теплицу, мы слышим его голос:

— Хватит с нас этого винограда, больно уж хлопотно с ним, на будущий год уберем.

Он говорит так, очевидно, потому, что его руки слишком грубы для этой нежной работы, и мы с мамой целый день проводим в оранжерее, пока на землю не опускаются голубоватые сумерки. Совместная работа как бы освящает внутреннее единение наших душ, углубляет его, а отец чувствует, что остается в стороне, он лишний в наших разговорах за работой, собственно, это даже и не разговоры, а скорее какие-то отдельные слова в промежутках между пением псалмов вполголоса. Выдаются вечера, когда я уплываю на лодке в речную мглу к камышовым зарослям, здесь в это время уже никого нет. Даже рыболовы разошлись по домам. Может быть, это покажется странным, но здесь я не ощущаю своего одиночества, в то время как на школьном дворе среди играющих ребятишек постоянно чувствую себя в стороне. За все эти годы мне не удалось сблизиться ни с кем из одноклассников, более того, все труднее становится просто говорить с ними, и, удивительно, во мне зреет и крепнет неприязнь к товарищам по школе: в этом и страдание от того, что тебя не принимают, и радость, горькое наслаждение своей исключительностью. На школьном дворе я появляюсь почти в девять часов, потому что живем мы далеко, а по дороге из дому я нередко останавливаюсь, особенно когда вижу птичек, и вообще, вокруг так много удивительных вещей — по этой причине у меня никогда не остается времени поиграть с детьми; с другой стороны, мне, единственному из класса, позволяют оставаться на обед в школе, и хотя, съев свои бутерброды, я, конечно, мог бы выйти во двор, гордость за мое привилегированное положение удерживает меня. А в четыре я обычно спешу домой: зимой солнце садится рано, впрочем, темноты я не боюсь, но мама очень волнуется, если я не возвращаюсь засветло, весной же и летом отец хочет, чтобы, пока не сели за стол, я помогал ему в саду. Выходит, и после уроков я не могу остаться, как это делают другие, и поболтать с ребятами во дворе. Но вот что по-настоящему отталкивает от меня одноклассников, так это легкость, с какой я получаю отличные отметки. Не проходит и дня, чтобы я не замечал их ехидные и презрительные, а порой и полные ненависти взгляды, когда первым сдавал работу по математике, причем без единой помарки, с ходу решал задачки на дроби, писал без ошибок диктанты, без запинок называл все исторические даты и события.

Мне никогда не разорвать замкнутый круг одинокого отчуждения, в котором я нахожусь, да я и не хочу этого. В пятом классе уроки у нас вел господин Кордиа, тот, что носит военный мундир, и мальчишки теперь следили за мной после школы, я видел их на дорожке — поначалу нерешительных, но с каждым разом становившихся все наглее. Они старательно выдерживали дистанцию, которая изо дня в день сокращалась. Уменьшалась и численность этой компании. В конце концов в моем эскорте осталось всего четверо мальчишек, и, если не было дождя, они каждый день шли за мной по пятам. Они что-то кричали мне вслед, размахивали палками, которые выламывали по дороге из кустов бузины, я шел, не оглядываясь, прямиком через белую в тот год от ясколки пустошь, разделенную на участки колючей проволокой, мне не было страшно — они ведь не знали, куда я иду, и не решались сворачивать с дорожки. Однако их преследования стали мне понемногу надоедать; день ото дня их крики становятся громче, все более воинственно размахивают они своими палками. Пусть они дразнят меня «генералом», по старой памяти так называет меня и господин Кордиа. Я не обижаюсь, но очень хочу, чтобы он больше не называл меня так и вообще чтобы не хвалил, когда рядом есть кто-нибудь из моего класса.

— Ты тут единственный, у кого есть голова на плечах, а вы все мешки с соломой, безмозглые болваны.

Стоит ему утром так сказать обо мне, как днем по дороге домой я слышу эти слова от четверки преследователей. Однако я не оборачиваюсь и стараюсь идти как можно спокойнее. Но злость между тем накапливается, хоть я и не подаю вида. И вот как-то летним днем мое терпение лопнуло. Мальчишки решились наконец перешагнуть рубеж — наклонный заборчик с падающей калиткой, — ступить за который до сих пор не отваживались. Я обернулся. Они стояли и перешептывались друг с другом. Внезапно с криками «генерал!» и палками наперевес они бросились в мою сторону, но я стоял как вкопанный. Остановились и они. Нас разделяли всего лишь три дорожные плитки. Почему на их лицах такой восторг? Откуда этот блеск в глазах?

— Бей его, — командует самый длинный из них, тот, что всегда дразнит меня в школе.

Они делают шаг ко мне. Бежать? Ну уж нет. Теперь мы стоим почти вплотную друг к другу, на расстоянии вытянутой руки. Я молча смотрю в их лица, вижу их торжествующие глаза. Длинный неожиданно резко взмахивает палкой. Удар приходится по левой руке. Боли я не чувствую — только неукротимую, лютую злобу. Обеими руками я вцепляюсь в палку и с такой силой дергаю ее на себя, что нападающий, не удержавшись на ногах, падает лицом вниз. Остальные набрасываются на меня, но я от этого только еще больше свирепею. Сжимая отвоеванную палку в трясущихся руках, я со звериным бешенством колочу по головам мальчишек; тут до моего слуха долетает дикий, страшный визг, и не сразу я понимаю, что это я сам ору истошным голосом. На губах выступила пена. Трое дружков удирают во все лопатки, четвертый силится подняться с земли, но я падаю на него всем телом, бью его кулаками по голове, рву его сальные космы, поднимаюсь и волочу за собой. Он безуспешно пытается вырваться, но я тащу его одной рукой — и в этот миг начинаю понимать, почему мама всегда восхищалась моей силой. Мальчишка норовит схватить меня за ногу, но у него ничего не получается. Я подволакиваю его к свежей коровьей лепешке, вдавливаю лицом в самую середину, и с моих губ срываются какие-то бессвязные звуки — обрывки недавней бешеной злобы. Я мертвой хваткой вцепился в эту ненавистную башку и с остервенением заталкиваю ее в зловонный помет. Лицо, волосы его перемазаны бурой жижей, она забивает ему рот, и тут его начинает рвать. Мальчишка судорожно дергается, весь вымазанный коровьим дерьмом и собственной блевотиной. И тут я затихаю, злобы как не бывало. Я помогаю противнику подняться и иду прочь. Добравшись до дороги, я оборачиваюсь один только раз — те трое замерли вдалеке возле заборчика, а их приятель так и остался на лугу: он наклонился вперед, его выворачивает наизнанку, пучками травы он оттирает лицо и загаженную одежду. Надо скорее идти домой, но меня начинает трясти. Что же я наделал? Но вот ребята остаются далеко позади, и я опускаюсь в траву. По щекам неудержимо катятся слезы, беспомощные свидетели жестокого гнева, почти безумия, неподвластного мне.

— Что-то ты поздно сегодня, — встречает меня мама.

— Да, — говорю я коротко, — надо было помочь учителю.

После того случая ребята прекратили свои преследования.

Господин Кордиа остается со мной после уроков. Мы дополнительно занимаемся французским, английским, алгеброй. Проходит полчаса занятий, учитель все это время не может сдержать восхищения по поводу моих стремительных успехов. Он рассказывает мне о своей службе в армии, о переподготовке и о пяти днях войны в 1940 году.

— Это были единственные настоящие денечки в моей жизни. — Твердым шагом он проходит к старенькой печке, засыпает в нее антрацит. Пламя вздымается кверху, бросая отблески на лицо видавшего виды солдата, на его серо-голубые, отливающие стальным блеском глаза, оживленно вспыхивающие, когда он заводит речь о своей армейской службе. — Настоящее товарищество существует лишь в армии.

Ему невдомек, что одно это способно вызвать во мне только неприязнь к армии, что его восторженные рассказы о суровой армейской дружбе заставляют меня думать о четверке дружков с палками. Я протираю классную доску, учитель проверяет тетради и рисует картины моего будущего: вот я закончу реальное училище, поступлю в Королевскую военную академию, но, прежде чем эта мечта осуществится, ему надо еще поговорить с отцом и убедить его, что мне необходимо продолжать образование. Отец соглашается, и господин Кордиа завершает здание моего одиночества.

— Ты попусту тратишь время в классе с этими табачными тюками, приходи в мою комнату, там эти олухи не будут тебе мешать и ты сможешь хорошенько подготовиться к поступлению в реальное училище. Оставайся после уроков, я буду показывать тебе, что и как надо делать, тогда ты сам увидишь свои успехи.

Учитель был совершенно прав. Я успевал сделать многое, работая в его маленькой комнатушке, а когда оставалось свободное время, господин Кордиа давал мне книги по истории с описаниями морских сражений, с рассказами про Витте де Вита[7], сочинения по военному делу и описания кровавых баталий. Но эти книги не увлекали меня, я читал их, только чтобы сделать приятное учителю. Настоящие же книги стоят в шкафу в его комнатке — это книги о птицах и по естествознанию, о Бурхаафе и Левенгуке[8]. Иногда я поднимаю глаза от страницы и вижу перед собой пустой школьный двор. Бывает, я пододвигаю стул к двери, взбираюсь на него и через окошко наверху заглядываю в класс. Отсюда я могу только видеть, как господин Кордиа энергично размахивает руками, или услышать, как смеются ребята. Мне очень хочется узнать, что же происходит в классе, именно в эти минуты я ощущаю свое одиночество особенно остро. Случается, я открываю шкафчики с загадочными приборами, под слоем пыли хранящими свои тайны, постичь которые можно, лишь прочитав книги по естествознанию. Я снимаю с полки магдебургские полушария, рядом стоят стереоскоп, вакуумный насос и электростатическая машина — из нее у меня вылетают такие искры! Но больше всего меня привлекают множество баночек и скляночек с какими-то веществами. Я беру учебник химии и начинаю колдовать с ними, придумывая самые фантастические смеси, тогда в комнатушке вспыхивают причудливые язычки пламени. Свои опыты я люблю ставить рано утром, когда идет урок закона божьего. В моем сознании этот магический огонь навсегда сливается с заунывными звуками псалмов, долетающими из-за стены.

После звонка на перемену я припадаю к щелке между шторами и безотрывно смотрю на бурлящую площадку перед школой. А там происходят любопытные вещи. Если светит солнце, я постоянно вижу маленького второклашку, весело отплясывающего на давно облюбованном им местечке в глубине двора. Но никому нет дела до его солнечного танца. Когда на дворе дождь или же просто пасмурно, он потерянно стоит, прислонившись к стене, и, выгляни сейчас солнце, он начнет снова. Свой танец он сопровождает бурными восклицаниями, расслышать их я не могу, но не исключено, что он просто кривляется и при этом открывает рот в беззвучной гримасе. Белобрысая девчонка изо дня в день упорно отколупывает ногтем кусочки застывшего раствора в кирпичной кладке; я вижу и другую девочку, которая на каждой перемене забивается в самый темный уголок двора и, насколько я могу разглядеть, беспрерывно, пока не кончится перемена, плачет. Услышав звонок к уроку, она проводит рукой по глазам и покорно плетется к широко распахнутым дверям школы. Каждый день все тот же мальчишка пристраивается за спиной одного из дежурных учителей, прогуливающихся по площадке, и строит дурацкие рожи. Он всегда один. Каждый раз я вижу и другого мальчика — он тоже крадется, но не за учителями, а прижимаясь к стенам, и, улучив момент, когда дежурные уж точно не видят его, мочится на камни. Мне противны эти мальчишки и девчонки, их ужимки, ковыряния, гримасы втихаря, мокрые кирпичи. Но я знаю, что и сам такой же, я один из этой толпы, мне просто лучше удается многое скрывать.

КРОНШНЕПЫ

Впервые это произошло на дорожке, выложенной плитками, во второй раз — во дворе реального училища, а в третий — в нашем доме и возле него. Откуда берутся такие зловещие взрывы ярости, после которых надолго остается не только боль в душе, но и страх перед тем, что в будущем все это может просто-напросто кончиться убийством. В последний раз почти так и вышло, и мне до сих пор непонятно, как же они не подали на меня в суд. Может быть, их остановила смерть мамы вскоре после инцидента. Мне пришлось лишь оплатить их больничные счета: за переломанный нос, ссадины на лице и кровоподтеки на ногах — побил я их, как оказалось, крепко. До сих пор все случившееся когда-то настолько живо и ярко воскресает в моей памяти, как будто произошло вчера. Я стою возле нашего дома, по движению камышей на том берегу отсюда хорошо различимы резкие порывы ветра. Каково приходится бедным птицам в такую бурю? Сколько гнезд будет ни за что разрушено стихией? С каждым налетом ветра из камышовых зарослей доносится тревожное кряканье затаившихся там уток. Косой шквальный дождь вперемежку со звонкой дробью града хлещет по крышам теплиц. Потоки воды текут по лицу, заливают за воротник. Но я не иду домой, потому что мне тяжело видеть мучения мамы. Сейчас к нам должны зайти два старейшины: каждый год они посещают нас для наставления и назидания, несмотря на то что в нашем доме теперь почти ежедневно бывает пастор. Несмотря на то что этим двоим прекрасно известно о критическом состоянии мамы. Но пастор убедил ее в необходимости их визита, отказать она была не в силах и вот теперь растерянно, словно не зная, с чего начать, бродит по комнате: наверное, надо бы прибраться в доме к их приходу. Сейчас явятся старейшины, и что-то произойдет, это она знала наверняка. Мама теперь забывала самые привычные вещи, целиком или частично, обыкновенно она могла вспомнить только, с чего следует начать. Рано утром она выдвигает зольник, но не выносит его, как прежде, в боковую пристройку, а продолжает сидеть около печки и мерно раскачивает головой. Я вижу глаза мамы — скорбные и полные отчаяния, мама отводит их в сторону, но ей нужна моя поддержка. Она задвигает ящик с золой в печь, потом с трудом, рывками выдвигает опять. Я подхватываю зольник у мамы из рук, выношу его из комнаты и возвращаюсь обратно. Но даже этого мама понять не в состоянии: она продолжает двигать теперь уже пустой ящик туда и обратно, без остановки. Я осторожно помогаю ей подняться, усаживаю на стул. Мама почти ничего не весит, она легче любого малыша.

— Мама, ящик пустой. — Я вынужден говорить громко, чтобы смысл слов дошел до нее.

Мама поднимается со стула. Без моей помощи она сейчас даже не в силах расчесать свои некогда иссиня-черные волосы. Теперь они приобрели пепельно-седой оттенок и вследствие облучения выпадают целыми прядями. Теперь надо скорее уехать, я не в состоянии более видеть это. Но, как правило, я остаюсь еще на некоторое время, пока не приезжает медсестра из деревни. Маму выписали из больницы только с условием, что к нам будет приходить медсестра. Иначе просто и быть не могло, ни за что на свете я не мог оставить маму чахнуть в больнице, не хотела этого и сама мама, в ту пору она еще была в здравом уме. Теперь каждое утро, садясь в машину, я боролся с подкатывавшим к горлу комком, сжимал кулаки, прежде чем положить руки на руль, и до боли стискивал зубы, стараясь сдержать рвущиеся изнутри рыдания.

Сегодня пожалуют старейшины.

Я устраиваюсь на мостках через протоку и жду их появления. По временам волна окатывает мои ботинки, но я не придаю этому особого значения. Опускаются сумерки, но, несмотря на это, мне видно, как по тропке вдоль протоки, отчаянно борясь с ветром, к нашему дому пробираются два страшилища на велосипедах, в застегнутых пальто с развевающимися полами, и лишь по белым пятнам лиц в них можно найти какое-то сходство с человеческими существами. Они прислоняют велосипеды к нашему забору и пока еще не замечают меня. Когда я огромными шагами направляюсь в их сторону, они в испуге вздрагивают, пятятся немного назад. Эти двое — из богатых крестьян, одеты во все черное, оба значительно старше моей мамы, и вот это как раз бесит меня. Почему им отпущено жить гораздо дольше, чем моей матушке? Их красные физиономии испещрены мелкой сеткой капилляров — это следы неуемного потребления можжевеловки. Черные картузы шелковистого материала прикрывают их квадратные, тяжелые головы. Несомненно, кальвинизм придуман именно для такого типа людей — губы ниточкой, поросячьи глазки, щеки в красных пятнах, — черты лица у них все же человеческие, и в этом-то вся трагедия.

— Ну и погодка, а? — начинает тот, что выглядит старше.

— Не говори, — откликается второй.

— Я хотел бы вам кое-что напомнить, прежде чем мы переступим порог дома, — говорю я. — Вы, конечно, слышали, что моя мать очень серьезно больна.

Оба старейшины кивают головой.

— Да, одно к одному, сначала отец, теперь мать, — сочувствует мне тот, что помоложе. — Но Господь воздаст вам по заслугам.

— А отец-то совсем неожиданно… — подхватывает второй.

— Чего уж там, ведь скоропостижная и безболезненная смерть — благодать божья, — говорю я.

— Нет, — голос старшего звучит строго, — я не согласен с вами, и внезапная смерть не есть благодать Господа нашего. Ваш отец не смог подготовить себя к смерти и ко встрече с Богом Живущим, Владыкой небесного воинства. Ваша матушка должна сейчас подготовиться, и поэтому нам необходимо пройти к ней.

Я молча смотрю на старейшину, тот, собираясь с мыслями для предстоящей беседы, протирает белым носовым платком свой лысый и гладкий череп. Лет через десять и я буду такой же. Мне ничего не стоило бы сейчас двумя-тремя меткими ударами загнать его в воду, но я сдерживаю себя.

Послушайте, моя мать сейчас не в здравом уме, болезнь затронула ее мозг, и она на самом деле в очень тяжелом состоянии. Поэтому лучше будет не заниматься этой подготовкой, все равно она ничего не поймет.

— Доктор говорил нам. Господь подвергает ее суровым испытаниям. Ибо кого любит Господь, того наказывает, помните об этом. От мудрецов и разумных сокрыто сие, детям же малым открыто будет, так неужели мы оставим ее сейчас, когда ее покинул разум?

Я резко поворачиваюсь и иду к дому, распахиваю дверь, в прихожей они снимают свои тяжелые пальто и картузы. На их округлых животах позвякивают золотые цепочки для часов.

Мы проходим в комнату — я впереди, старейшины шаркают сзади. Мне необходимо уловить движение их глаз, когда они увидят маму, седую, высохшую, измученную болезнью.

— Так, сестра, — говорит старший, и лица обоих остаются непроницаемыми, ничто не в состоянии тронуть их, — болеешь, я вижу. Тело бренно, а вот как душа? Ведь это главное.

Я снова пытаюсь сдержаться, но тщетно, поэтому я подхожу к печке и, стараясь произвести побольше шума, с грохотом засыпаю в нее уголь, копаюсь в полупустом ящике.

— Садитесь, — не поворачивая головы, предлагаю я старейшинам.

Они грузно опускаются в кресла, и мне слышно, как скрипят старые пружины, братья потирают руки и пододвигаются ближе к огню, они одновременно закидывают ногу на ногу с едва слышным характерным хрустом суставов.

— Мы начнем с псалма «Твой, Господи, закон блистает совершенством, сердца на правды путь он наставляет».

Старший затягивает громко, он безбожно фальшивит, на слове «закон» вступает второй, мама дрожащим голосом в состоянии произнести лишь несколько слов, она даже не поет, а полушепчет, ее некогда прекрасные глаза наполняются слезами.

— Маартен, я не могу ничего вспомнить. — Голоса ее почти не слышно, и старейшины ничего не замечают.

Они орут на весь дом, их рев перекрывает даже завывания ветра. Последнее слово каждой строки они растягивают, пока хватает воздуха, их лица багровеют, оба так широко разевают рот, что мне виден маленький дрожащий язычок.

— Отчего, сестра, не поешь с нами и вы что же не поете? — обращается младший к нам с мамой.

— Я не могу теперь петь, — шепчет мама.

— В чем же дело?

— Горло.

Старейшины молча сидят на своих местах, большие пальцы четырех рук просунуты за четыре тесьмы подтяжек, по тому, как мерно поднимаются золотые цепи на животах, можно следить за их дыханием.

— Кофе, братья? — шепчет мама.

— С удовольствием, сестра.

— Давай я заварю, — предлагаю я маме.

— Я сама.

Мама проходит через всю комнату, открывает дверь на кухню и поднимает с плиты чайник со свистком. Она растерянно останавливается с чайником в руках, поворачивается направо, налево и наконец ставит его обратно на конфорку. Потом открывает шкафчик, но не тот, из которого обычно достает кофе. Снова закрывает дверцу и возвращается в комнату.

— Маартен. — В ее глазах страх.

— Что случилось?

— Что я?…

— Ты хотела поставить кофе. Садись, я сам управлюсь.

— Да, но…

Я подхожу к маме, обнимаю ее и подвожу к стулу. Она покорно садится.

— «Твой, Господи, закон». — Она произносит одну только строчку, без мелодии. Она плачет. — Я не помню дальше.

Я иду на кухню и закрываю за собой дверь. Там я доверху наливаю чайник, ставлю его на плиту, чиркаю спичкой и подношу ее к конфорке. Вспыхивает пламя. Через боковую дверь я выскакиваю на улицу и, не помня себя, бегу подальше от дома, навстречу буре. Бешеный ливень стегает меня по лицу, я бегу по дорожке и кричу, кричу, но не слышу своего голоса. Сил больше нет, я останавливаюсь, тяжело дыша, я стараюсь сдержаться, но упрямые волны рыданий захлестывают меня и вырываются наружу. Никак нельзя, чтобы эти старейшины видели мои страдания. Я до изнеможения колочу руками по незримому врагу, остервенясь, пинаю деревянный забор, пока боль в ногах не останавливает меня. Я затихаю. Возвращаюсь домой. На кухне я насыпаю в мельницу побольше кофейных зерен: сейчас я заварю им такой крепкий напиток, что у них сердца повылетают из-под ребер. Маме и себе в чашку я наливаю немного кофе, остальное доливаю кипятком, зато им кофе я не жалею. С подносом в руках я появляюсь в комнате и застаю братьев за оживленной беседой. Мама, мертвенно-бледная, как-то съежившись, сидит бочком на стуле, закрыв глаза.

Я первая жертва этих старейшин. Они одним махом разделались с кофе — и глазом не моргнули.

— Что-то вы, брат, в последние месяцы не появляетесь совсем в церкви. Почему?

— Да потому что по воскресеньям я должен сидеть дома с моей бедной матерью.

— А до этого? Когда ваша матушка лежала в больнице?

— Я ездил к ней каждое воскресенье, так что мне было не до церкви.

— Все это уловки да отговорки. Чадо Господне всегда найдет время для посещения святого храма.

— Вы ступили на стезю вашего дедушки, — подхватывает второй старейшина, — он тоже никогда не ходил в церковь. В нем есть что-то от его деда, а, Кейс?

— Да-да, уж старый-то Маартен был закоренелым грешником, он на него похож, ты прав. Позвольте спросить вас, брат, когда вы намерены совершить веропризнание[9]?

— Никогда, — отвечаю я, — это же полнейший вздор. Укажите-ка мне хоть одно место в Библии, где бы упоминалось об этом веропризнании. Это небиблейская традиция, равно как культ Марии у католиков.

— Но вы же не откажетесь, надеюсь, сказать «да» царю царей?

— Если вы покажете мне сначала то место мест, где говорится об этом.

— Разрази меня гром, Кейс, мне не приходилось слышать ничего подобного.

— Точно, надо будет доложить на церковном совете.

И братья увещевают меня, урезонивают по очереди. Как бы между прочим они припоминают геенну огненную и моего дедушку, который, вне всякого сомнения, получил там постоянную прописку. Они говорят долго, и мне одно удовольствие слушать их тары-бары, меня их болтовня не трогает совершенно, она в другом измерении, нереальная. Мама тихо сидит в сторонке, не проявляя никакого интереса к разговору старейшин, она в забытьи, может быть, даже без сознания.

— Истинно показал Господь наш в этот вечер, что мудрецам и разумным недоступно сие, — говорит старший, — юный брат преисполнен учености, но врата Царствия Небесного не отверзнутся перед ним.

— Сестра, — вступает второй старейшина, — сделай милость, обрати к нам свой слух.

— Да что вы, — вздрагивает мама, очнувшись, — нет мне прощения. Грехи мои красные, как пурпур, красные, как пурпур…

— И станут они белыми, белее снега, когда окропит их кровь агнца Божия, — подхватывает тот, что помоложе.

— Нет, нет для меня прощения, грехи мои…

В повторении этих слов есть нечто грозное, но внезапно мама умолкает и выпрямляется всем своим хрупким, почти детским тельцем.

— Детские глазки… Безвинные, совсем безвинные. Неправда, не было первородного греха, все вы лжете. Что вы, старейшины, знаете о Боге? А я грешница, и грехи мои красные, как… как… — Голос мамы замирает, гаснет, она садится, сжимая кулачки.

— В чем ты прегрешила, сестра, откройся нам.

— Не ваше это дело. — Я не в силах сдержать свое возмущение.

— Вся вина моя перед Святым Духом, — отвечает мама.

Оба брата словно онемели. По их лицам видно, что такого поворота они уж никак не ожидали и поэтому не в состоянии сразу собраться и дать подобающий ответ.

— Ступайте с богом. — Мама поднимается со стула, правой рукой она словно нерешительно отталкивает что-то прочь. — Теперь вы знаете, что для меня не может быть прощения.

— Но, сестра, нельзя так. Мы должны отчитаться перед церковным советом об этом посещении. И если мы расскажем там обо всем, что услышали, и вы не покаетесь, быть вам отлученной от Церкви Божией.

— Ну ступайте, ступайте же, — она продолжает еще отмахиваться рукой, — прегрешила я перед Святым Духом, ну что ж из того, а вы идите, прощения нет, мне тем паче… нет… грешна я… ступайте.

— Да, но… вечер положено завершить молитвой.

— Ладно, — соглашается мама, — молитесь, но для меня все равно нет прощения.

— Неслыханное дело, — возмущается старший, — это нельзя оставлять так.

— Я начну, пожалуй, — говорит второй старейшина. — О любовью дарящий и милосердный, исполненный справедливости Господь наш и Вседержитель, к Тебе обращаем мы молитву свою. День миновал, и закончились дела наши. Благодарение Твоей бесконечной любви и состраданию к заблудшим овцам. Твой перст, Господи, указал нам истинный путь — Твоею волею пришли мы сюда, яко орудия в руке Твоей, дабы спасти двух любимых чад и склонить их к послушанию. Молим Тебя, Боже Всесильный, обрати к себе и во службу себе нашего меньшого брата, чье сердце глухо, а душа зачерствела к Твоим законам и уставам, да преклонятся колена его перед Престолом Благодати, и да обретет он веру в Тебя, крепость наша и спасение. Господи наш, Иисусе Христе, яви милость Твою к несчастной сестре, ее призовешь Ты скоро под кущи свои из земной юдоли. Она, Господи, бредет уже долиной скорби и печали, но сердце ее не слышит Твоих законов и наставлений. Грешна она, и быть ей на веки вечные отлученной, и навсегда ей пропасть, если не обратится она на путь истины! И тогда Ты скажешь ей: поди прочь, неверная раба, за врата, во тьму внешнюю, где негасимое пламя, где не гибнет червь, и будет за грехи ее бесконечное страдание, коего Ты дал ей испытать лишь малую толику на земле…

Я сижу, как полагается в этих случаях, сложив руки и прикрыв глаза, и чувствую, как темнота передо мной постепенно багровеет. Я еще владею собой, пока старейшина, обращаясь к богу, расточает угрозы по моему адресу. Однако, когда он все тем же расчетливо выверенным громким голосом начинает терзать маму, меня охватывает дрожь. На слове «толика» я взвиваюсь со своего места, но еще не успеваю поймать взгляд старейшины и обрушить страшный удар на это лицо, как в моем сознании молнией проносится мысль, что во время молитвы его глаза с каким-то отвлеченным любопытством блуждают по комнате. За словом «толика» я разбираю еще два слова, потом — тупой незнакомый звук, я второй раз бью его в лицо, хватаю за отвороты черного пиджака, волоку по комнате.

— Брат мой, брат мой! — кричит старейшина, он шарит рукой по стене и нащупывает возле печки кочергу. Удар приходится мне в плечо. Внезапно все вокруг чернеет. Я уже не отдаю себе отчета в своих действиях, помню лишь, что, вышвыривая их из комнаты, я пинал их ногами, что они сначала отбивались кочергой, потом — руками и ногами, но куда им, старым и слабым, — спотыкаясь и падая, они кое-как доковыляли до входной двери, но остановились, не зная, как открыть, сжались в комок, в страхе прикрывая лицо руками.

— Маартен, — тихо зовет мама.

Ее голос на короткое время отрезвляет меня, этого мгновения достаточно, чтобы старейшины наконец справились с дверью и вырвались в спасительную ночь. Я хватаю с вешалки их пальто и картузы, выбрасываю им вслед. Руки у меня в крови, покрыты ссадинами. Старший остановился неподалеку от дома, подбирает с галечника одежду.

— Ну, держись теперь, — шипит он сквозь зубы.

Ярость с новой силой вспыхивает во мне. Я выскакиваю наружу, мелкие камешки веером разлетаются у меня из-под ног, в слепом угаре я отрываю старейшину от земли, делаю несколько шагов к воде и швыряю его в кипящие пенистые волны.

— Я утоплю тебя! — доносится до меня чей-то голос. Может быть, мой?

Второй старейшина во весь дух улепетывает по дорожке, сначала он даже не садится на свой велосипед, а, держась за руль, мелкой рысью семенит вдоль кромки воды. Потом с неожиданной легкостью вдруг вскакивает в седло и мчится прочь, подгоняемый теперь попутным ветром. Он еще успевает на ходу бросить опасливый взгляд в мою сторону, его лицо искажено страшной гримасой. Только сейчас я понемногу начинаю успокаиваться. Несколько раз я уже слышал захлебывающийся визг второго старейшины. Я возвращаюсь к мостику, под которым он барахтается в воде, помогаю ему выбраться. И вот он на мостках, насквозь мокрый, задыхающийся. Он плетется прочь, без оглядки, едва переставляя ноги. Спотыкается. Ощупывает руками разбитое лицо и сплевывает раз-другой. Я смотрю ему вслед, и до меня постепенно доходит, насколько серьезно все, что произошло. Я прихожу в себя, как всегда после приступа ярости. У меня еще есть немного времени, чтобы отыскать укромное местечко, где можно выплакаться. Я пробираюсь по дорожке навстречу штормовому ветру, и безостановочные потоки ливня смывают первые слезы, приходит облегчение. Оплачены счета, розданы долги. На меня нисходит прозрение, я теперь с полной уверенностью, которой всегда кичатся кальвинисты, знаю, что все христианство — сплошной обман, а жизнь — низкая ложь, что где-то в глубинах вселенной бог безудержно хохочет над моим горем, тот самый бог из десятого воскресенья Господня, который отеческой рукой ниспослал маме тяжелый недуг, эту «малую толику» мук адовых. Таков бог из Гейдельбергского катехизиса, в ненависти своей к людям он изобретает для них рак горла. На что уж подлы люди, а и те не способны уничтожать себе подобных таким оружием, которое избрал бог. И пусть я сейчас плачу — это естественно после недавнего взрыва ярости, — все же душа моя обретает покой, потому что двое из его прислужников получили сегодня хороший урок.

Весь следующий день, субботу, я провожу в своем кабинете. «И суббота будет милой — лишь бы солнышко светило», — любит повторять мама, но солнце нынче светить не желает. Небо переливчато-серое, как бывает в туманную погоду, и, хотя тумана сегодня не видно, воздух пропитан им. Я жду, когда за мной придут. Мне трудно представить себе, что полиция не явится. Работа не идет, в окно мне хорошо виден притихший камыш. Если они приедут, что я должен сделать? Наверное, позвонить медсестре. Но она заранее поставила условием, что по субботам и воскресеньям у нее будет выходной. Может быть, они успокоятся, если я обещаю им никуда не уезжать. Что же их так долго нет? И где эти разделанные под орех старейшины? Серая жемчужность воздуха, кажется, изнемогает в ожидании, весна уже на пороге, она может начаться в любой момент, потому что ее ароматы я чувствую даже в своем кабинете. С пяти до семи в нашем саду не умолкает черный дрозд — словно и не было бури, — а его подружка тем временем ремонтирует гнездо. Куда ни посмотришь — везде суетятся птицы, хлопочут над восстановлением жилья, разрушенного стихией, туда и сюда шныряют стайки скворцов, над свинцовой гладью воды пролетают косяки гусей. Мама чем-то занята в большой комнате, мне слышно, как она тихонько напевает «Предстану я пред Божьим алтарем, пред Господом, Творцом, источником блаженства», ее голос снова вдруг обрел былую чистоту и уверенность, но мне слышится в нем какое-то смутное предвестие; я не могу, я отказываюсь представить себе это. Я спускаюсь вниз, мама все еще поет псалом; к ней вернулась память, и на какой-то миг мне кажется, что болезнь отступает. Этот миг подобен короткой вспышке света в ночном мраке, сразу после которой темнота сгущается еще плотнее. Мама стоит у окна. Она как будто не замечает меня: глаза ее устремлены в далекое серое небо, голос становится все тише, она повторяет один и тот же стих; дойдя до слов «и после краткого страданья блаженством вечным одарит», мама неспешно направляется к своей кровати, которую уже давно перенесли из спальни в гостиную. Она опускается на постель, продолжая петь старинный псалом, умолкает, вновь возвращается к нему, и вот тогда начинает казаться, что слова исполняются глубокого смысла, даже это «страданья», которое, похоже, было вставлено только в угоду благозвучию.

— Мама.

Я беру ее за руку. Мама поворачивается ко мне, видно, что она меня не узнает, хотя и не отнимает свою руку. Глаза ее широко открыты и полны блеска. По временам ее губы начинают шевелиться, но слов не слышно. С удивительной размеренностью тикают стенные часы в массивном корпусе. Над тростниковыми зарослями пролетает большая стая певчих птиц, и небо поэтому внезапно становится темным, но его пасмурная жемчужность и без того уже медленно мрачнеет с приближением вечера. Я смотрю на небо и на маму, я боюсь шелохнуться, и мне кажется, что вот так будет всегда и наступила вечность. Наверное, мне нужно что-то предпринимать: бежать за доктором или за медсестрой, однако я не в силах не то что заставить себя встать, я не могу даже пошевелиться. Все вокруг остановилось. И лишь временами, когда мимо дома пролетают птичьи стаи, я с замиранием сердца вижу их тень, закрывающую от меня небо, под которым все бренно и тленно. Не знаю отчего, но каждый раз, как серое небо за окном внезапно чернеет, мне представляется, что в этот миг отрывается частица жизни моей мамы и что она умрет к вечеру, когда на землю окончательно опустится темнота. Вероятно, я бессознательно стараюсь отсрочить неизбежное до вечера, а возможно, надеюсь, что это произойдет, лишь когда станет совсем темно и будет плохо видно. Мама продолжает дышать, ее слабое дыхание едва ощутимо. Проходит еще некоторое время, мама вдруг в последний раз приподнимается в постели, два судорожных вздоха, и ее голова безжизненно соскальзывает с подушки. В тот же миг над темными камышами проносится стая кроншнепов. Эти птицы настолько редко залетают в наши места, что я почти готов сорваться с места, чтобы получше разглядеть их, но одна мысль сразу же гасит мой порыв: смерть пришла в тот самый момент, когда появилась стая кроншнепов. И в ней я нахожу утешение.

СУББОТА

Подумать только — я, как любила рассказывать мама, родился в пасмурную субботу, и в пасмурную субботу мама умерла; сейчас тоже суббота, и небо затянуто такой же бесконечно серой, ровной и тонкой пеленой облаков. Значит, сегодня со мной должно что-то произойти. Я знаю наверняка, что это чистейшей воды суеверие, но тем не менее при взгляде на небо мне хочется, чтобы оно оставалось таким же серым. Мне кажется, что этот цвет — залог моей непременной встречи с Мартой. Но одного цвета мало; я не должен сегодня заниматься теми делами, выполнять которые по субботам вошло у меня в привычку уже после того, как я в последний раз ее видел. Итак, мне не придется сегодня работать во второй виноградной теплице, которую я благодаря своему сказочно высокому жалованью смог перестроить и так оборудовать, что она превратилась в своего рода личную лабораторию. Эта теплица навсегда связалась в моей памяти со строкой из какого-то романа Вестдейка. «Человек должен быть микроскопической клеткой, — думал он, — комочком, способным делиться на две половинки, тогда не будет никаких проблем». Вестдейк и не подозревал, когда писал эти слова, как близок он к истине и что потребуется каких-нибудь полвека, даже меньше, и человек, искусственно заставляя живую клетку делиться, будет в состоянии выращивать особи, как две капли воды похожие на исходную. Но сегодня я не сделаю ничего, чтобы приблизить этот день. Откуда у меня такое примитивное суеверие? Неужели мое последовательное естественнонаучное образование сделало меня восприимчивым к суеверию даже в большей степени, чем остальных людей? Что бы там ни было, насколько бы смехотворным это ни показалось, но сегодня я уже не могу заставить себя работать в моей лаборатории-теплице, хотя совершенно очевидно, как важна сейчас работа для совершенствования моих опытов с клонированием. Завтра можно наверстать упущенное. А сегодня я просто не вправе лишать себя возможности увидеть ее в последний раз. Поэтому я сажусь в свою лодочку и, как в прежние времена, до школы, гребу к тростниковым зарослям. Даже маршрут я прокладываю по старым, всплывающим в памяти вехам, так что первым на моем пути оказывается Остров Пересмешников, получивший свое название из-за несметного количества гнездовий этих птиц. На острове есть одно укромное местечко, где вызревает высокая сочная трава, где ранними летними вечерами солнце проглядывает между стволами старых ив. Когда удавалось попасть сюда в безветренный день, я всегда останавливался в траве у маленького ручейка, разделявшего остров на две части, и тогда мир представлялся мне повторенным дважды — темнота между стволами и скупые проблески солнца рождали обманчивую иллюзию удвоения вместо обычного отражения, и я думал: вот передо мной два мира, и в том, втором, между мною и Мартой все будет хорошо. За Островом Пересмешников начинается обширная заводь, сплошь устланная живым ковром кувшинок, я направляю лодку туда, где камышовые заросли клином выступают далеко вперед, но не задерживаюсь и гребу дальше, вот где-то здесь, среди камышей, мне дважды посчастливилось наблюдать удода. Приглушенное и таинственное, сквозь облака проглядывает солнце. Впервые в жизни появление солнца вызвало во мне ощущение печали. Я не совсем нормален, думаю я с горечью. За леском я нахожу небольшой затон и привязываю лодку там, подальше от птиц и людей. По счастью, люди заглядывают сюда редко, разве что какой-нибудь рыболов, у которого, как и у меня, есть лицензия на въезд в заповедную зону.

Я иду берегом в сторону дубовой вырубки, мимо одиноких берез. Их белые с сероватым налетом стволы резкими пятнами вспыхивают на фоне темного леса. Вот под этими деревьями тогда все и произошло. Я помню день и час. Был самый разгар лета, каникулы, я забрел в этот лес и нашел поляну, сплошь заросшую крапивой в рост человека. Пришлось выдернуть сначала несколько стеблей, потом я улегся на землю, скрытый от посторонних глаз жгучим зеленым частоколом. Я перешел из четвертого в пятый класс реального училища и, как никогда, стремился уединиться от всего мира, я чувствовал себя тогда несчастнейшим из несчастных, но не мог назвать конкретную причину, хотя, конечно, все было связано с Мартой. Я лежал на земле, изнемогая под невидимой тяжестью. Между стеблями крапивы была видна искрящаяся гладь воды и камыши, мерно и терпеливо раскачивающиеся на ветру. Я заметил, что к моему убежищу приближается лодка под парусом; было так тихо, что я отчетливо различал голоса сидевших в ней молодого человека и девушки. Он был в плавках, она — в бикини. Парусник причалил прямо к лесистому берегу, поэтому обнаружить мою лодку, которую я спрятал в укромной бухточке, было невозможно. Мне хотелось встать и крикнуть им, что здесь мое место, но я лежал, скрытый тенью, не шелохнувшись, и разглядывал загорелую девушку, высокую, с длинными черными волосами. Она первая вышла из лодки и теперь стояла, освещенная солнцем. Я смотрел на нее, не отрываясь, и чувствовал, как меня обдает горячая волна. Следом за ней на берег сошел юноша с длинной веревкой в руках, которой он несколько раз обвил ствол ивы. Теперь они стояли рядом, между мной и солнцем. Глазам было больно от обилия света, так что очень скоро их фигуры превратились в черные силуэты. Вот они сдвинулись с места, сделали несколько шагов, и теперь я мог их хорошо видеть.

— Какое милое местечко, — услышал я голос девушки.

— Да, — как-то неестественно и хрипло ответил ее спутник.

Они стояли довольно далеко друг от друга, смущенные и нерешительные, два неподвижных существа среди подвластных ветру колышущихся растений.

— Можно… может, ты… — На большее у него не хватило духу. Его спутнице достаточно было и этого, ее руки уже потянулись к застежке лифчика, он упал внезапно, но не успел легкий кусочек ткани коснуться желтых лепестков погремка, как девушка обеими руками прикрыла груди. Я все же успел разглядеть их — маленькие и упругие. Она игриво склонила голову к плечу, ее длинные волосы пришли в движение, девушка стояла, медленно покачиваясь. По ее телу пробегали тени. Она повернулась спиной ко мне. Что это у нее — родимые пятнышки? А может быть, темно-коричневые родинки или же просто тени от мелких листьев? Но вот она снова стоит лицом в мою сторону, не подозревая, что в полумраке под кронами деревьев, надежно защищенный от посторонних глаз зарослями крапивы, скрываюсь я. Она медленно опускает руки. У нее красивые маленькие груди, твердые и высокие, я жадно и неотрывно смотрю на это роскошное тело, пока у меня не начинают болеть глаза.

— Ну а теперь… — говорит парень, глотая слюну.

— Нет, сначала ты, — поддразнивает его спутница.

Она выглядит намного спокойнее. Парень одним рывком сдергивает плавки, его я почти не вижу, потому что он стоит как раз против солнца. Между светло-зелеными стеблями крапивы мне видна только часть его загорелых икр. Парень стоит в высокой траве среди ятрышника и дремы. Он делает шаг в ее сторону. Она немедленно отступает, тоже на один шаг.

— Ты хочешь, чтобы и я совсем разделась?

— Да, — произносит он мягким голосом.

Она медленно раздевается дальше. Я не успел ничего разглядеть, потому что их тела в тот же миг сплелись в жадном объятье, хотя ноги оставались на почтительном расстоянии друг от друга. Но с каждым поцелуем этот разрыв становился все короче, они сближались маленькими, незаметными шажками, пока наконец после пятого или шестого поцелуя не соприкоснулись. Его руки бережно, гораздо более осторожно, чем цапля ступает по мелководью, блуждали по телу девушки, а она застыла, сомкнув ладони у него на шее. Они молчали. Теперь при каждом поглаживании пальцы юноши начинали непроизвольно сгибаться, словно он хватал и старался удержать что-то. Руки девушки плавно и неторопливо поднимались вверх, пальцы, запутываясь и переплетаясь, терялись в его волосах. Внезапно объятия ослабели, и влюбленные отпрянули друг от друга. Они стояли и смотрели поверх водной глади каждый в свою сторону, в их позах было что-то от морских чаек, замерших в ожидании с развернутыми черными головками на белоснежных шеях. Их молчаливая разлука длится совсем недолго. Они внезапно срываются с места, устремляясь в объятия друг друга, и, не удержавшись на ногах, падают в высокую траву, расцвеченную желтыми погремками. Из-за зеленого крапивного бруствера я не мог видеть, что происходило между ними. До меня доносилось приглушенное воркование их голосов, в них были печаль и утешение, в них было смирение перед неизбежным, которого они боялись и желали.

— Может быть…

— Нет.

— Но почему?

— Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— А вдруг будет больно.

— Я осторожно.

— А если ребенок…

— Первый раз не бывает детей.

— Правда?

— Ну конечно.

Я слышу ее шумное дыхание. Мое сердце лихорадочно колотится, и я кладу руку на грудь, чтобы унять его бешеный бег, подбираю с земли засохший стебелек, стискиваю его зубами. Теперь я слышу только плеск набегающих волн да тихий шелест камыша. Проходит какое-то время, и они поднимаются с земли. Парень натягивает плавки, девушка надевает купальник, и они вместе направляются к своей яхте.

— Тебе понравилось? — осторожно спрашивает парень.

— Очень, — откликается девушка, — и совсем не больно.

— Правда? — В его голосе слышится облегчение.

— Да.

Они садятся на борт своей лодки и свешивают ноги в воду, лодка чуть кренится под их тяжестью. Еще долго они так сидят, освещенные солнцем, настолько долго, что руки и ноги у меня затекают, я должен пошевелиться: мои движения производят шуму не больше, чем лысуха в кустах. Взявшись за руки, щека к щеке, те двое продолжают сидеть в лодке с убранными парусами. Но вот они наконец отчаливают, и теперь я могу спокойно помассировать ноги; больше всего на свете мне хочется сейчас вот так же вместе с любимой девушкой скользить на лодке к какому-нибудь укромному островку, где, скрытый от мира кронами деревьев, я смог бы показать себя не хуже, чем этот парень. Теперь все, чему невольно научил меня этот день, я смогу гармонично вплести в мое сокровенное влечение к Марте, потому что это было чисто и совсем не так, как у животных. Но что особенно поразило и обрадовало меня, так это чувство печали; теперь я принимал все, и причиной тому послужили не застенчивость или неуверенность, а в первую очередь именно эта всепроникающая печаль, которой сопровождалось каждое их движение.

Я еду на велосипеде по бечевнику. Машину я нарочно оставил дома, потому что она совсем неуместна при нашей возможной встрече. А вот велосипед увеличивал шанс повстречать ее. И раньше, если я подъезжал к школе на велосипеде, мне всегда выпадало счастье видеть ее. Так пусть и сегодня все повторится. Вечер еще не наступил, но что-то тревожное было в этих не ко времени темных, багряного отлива тучах, повисших над озерцами и небольшими каналами, затянутыми сплошным зеленым покрывалом. Отчего вдруг расступилось небо и, разбросав серые одежды, сменило их на этот неестественный багрянец? Более получаса я ехал вдоль воды и внезапно очутился на городской окраине среди современных многоэтажных построек. Вновь и вновь на моем пути попадались молодые родители — мать обычно с младшим, которого она везет в детской коляске, а рядом отец держит за руку второго малыша, тот или беспрестанно хнычет, или норовит подобрать с земли что-нибудь «интересное», он тянет папашу за руку, словно собачонка, которую выгуливают на поводке. Если же нет коляски, в руках обязательно хозяйственная сумка. Хозяйство, магазины — все это так далеко от меня. Хлеб мне по утрам завозит наш булочник. У себя в огороде я сажаю картошку и разные овощи. Да еще есть несколько фруктовых деревьев. Сосед держит коров, так что у меня всегда в достатке и молоко, и сыр, и масло.

Меня потрясает вид этих людей, обремененных заботами о хлебе насущном. К чему вся эта суета, какой несчастный жребий заставляет их каждую субботу таскаться с сумками и колясками по улицам? Хорошо, что сейчас светит тускловатое октябрьское солнышко, а если заморосит дождь или наступят холода? По мере того как я приближаюсь к городскому центру, народу на улицах становится все меньше, а среди людей с покупками все реже встречается молодежь. Родителей с детскими колясками здесь почти нет, их можно увидеть разве что на переходах, где они подолгу стоят в ожидании зеленого света. Центрами продолжения рода человеческого, похоже, стали районы-новостройки, где молодые супружеские пары большей частью подняты высоко над землей.

Перед зданием школы стоят уже десятки машин. Звенит звонок. Люди торопятся через школьный двор к входу. Я прислоняю свой велосипед к засохшему каштану, под которым еще чудом сохранилась подпорка, и тоже прибавляю шагу. Мне хочется поскорее попасть к моему окну, откуда раньше я часто видел, как она приближается к входу. В большом аквариуме, где когда-то держали экзотических рыбок, теперь беспокойно порхают рисовые зяблики, время от времени натыкаясь на прозрачные стенки.

— Маартен, привет.

Кто же это такой? Светло-каштановые волосы, лицо, усыпанное веснушками. Он говорит еще что-то, не обращая внимания на мои рассеянные ответы, а я неотрывно смотрю на поток прибывающих выпускников.

— Тео, Маартен, привет. — К нам присоединяется кто-то третий.

Тео, ах, Тео, ну конечно же! Добрый знак. Ведь с него все и началось. Так как же теперь, придет она или нет? Конечно, нет. Она и раньше никогда не ходила на школьные вечера, а я не пропускал ни одного в надежде ее увидеть. Все свое свободное время она отдавала игре на фортепьяно. Да нет, она не придет. Теперь у нее еще и дети. Зачем же я здесь? Чего ради я должен смотреть на эту доску с дурацким объявлением: «В 5а четвертый урок ведет Янсен», зачем мне наш школьный сторож со своими пронзительными маленькими глазками? И этот третий, кто он, почему я должен с ним разговаривать?

— Ну как, все еще занимаешься биологией? А я вот бросил. Проучился в Делфте три месяца, больше не выдержал. А ты сейчас чего делаешь? Прокисаешь небось в какой-нибудь провинциальной школе среди недоумков? Или еще учишься? И все такой же молчун.

Она не придет, нет. Несчастные зяблики, кажется, вот-вот разобьются о стеклянные стенки аквариума: затворницы-птицы совсем обезумели среди невиданного скопления народа в вестибюле. Кому бы сказать? Неужели никому нет дела до зябликов? Почему розовые кусты вдоль мощеной дороги у школы такие неухоженные? Почему она не появляется? Мне так нужно увидеть ее — Один-единственный раз. Осталось всего двенадцать дней жизни. На часах десять минут третьего. Может быть, лучше уйти? Нет, подожду до полтретьего, когда старые учителя начнут урок для своих бывших учеников. Ведь это она никак не захочет пропустить. И снова какие-то люди здороваются со мной, подумать только, когда-то я знал их. Почему все здороваются со мной, а я никого не узнаю? А вдруг она вот так же прошла мимо и я не заметил ее? Нет, это совершенно исключено. Мне становится понятно, почему я никого вокруг не узнаю: на лицах моих бывших одноклассников время, увы, оставило свой неизгладимый след, и мне потребовалось бы много усилий, чтобы вспомнить их всех. А сейчас я жду только ее. Почему ее нет? Только сейчас я вдруг обнаружил, что до сих пор стою в пальто. Интересно, а раздевалка по-прежнему в самом конце подвала? Я спускаюсь по лестнице, по пути отмечаю про себя, что в столовой тоже полно народу, и в этот миг меня обжигает мысль, что она, верно, здесь и я все это время понапрасну торчал наверху. Со всех ног я мчусь в раздевалку, возвращаюсь обратно и вдруг останавливаюсь возле столовой. Ноги словно врастают в лежащий у входа коврик, набранный из множества черных резиновых колец. Какая сила держит мою руку? Не страх ли, что и здесь ее нет? Или страх перед таким скоплением народа в маленьком пространстве? Сзади подходит пожилой мужчина, и тут я уже не могу не открыть дверь.

Она здесь.

Я замечаю ее сразу, хотя она стоит в темном углу, наполовину скрытая занавеской, среди множества людей. Как же сильно она изменилась! Как время не пощадило ее! Все то же широкоскулое безмятежное лицо, но теперь уже в обрамлении падающих свободными прядями почти совсем прямых волос. Может показаться странным, но вздрогнуть меня заставили не столько происшедшие в ней изменения, сколько то потрясающее внешнее сходство с ней ее сестры, гораздо больше похожей на нее в те далекие годы, чем она сама сейчас могла напоминать свой прежний облик. Но как бы она ни изменилась, передо мной тот же самый профиль и смеется она как раньше: в ее улыбке, светлой и исполненной безмятежной радости, мне видится что-то тоскливое. Я смотрю на нее, и мне кажется, что, будь мы вместе, все мои проблемы, не только мои, но и всего мира, могли бы быть разрешены. Она разговаривает с невысокой женщиной, своей бывшей одноклассницей. Во время беседы она жестикулирует все так же мягко, ее движения размеренны, будто жизнь в ее краях течет несравненно спокойнее, в каком-то полусонном забытьи, и даже время сдерживает свой бег, приноравливаясь к ее ритму. Она поднимает глаза, замечает меня и узнает, я резко отворачиваюсь и, словно незрячий, иду через весь зал, натыкаюсь на столы и чьи-то спины, бесцеремонно расталкиваю людей. Какое странное состояние, думаю я, сегодня у меня — пожалуй, один из счастливейших дней, если не самый счастливый, за последние двенадцать лет, а мне так хочется спрятаться куда-нибудь и заплакать. А вон Йохан Костер, единственный парень из реального, с которым я дружил. Он о чем-то разговаривает со своей женой, раньше она тоже училась в ее классе.

— Маартен, привет. — Йохан очень рад встрече. — Я тут видел одну симпатичную девушку.

— Да-да, я тоже видел.

— Я сначала даже не узнал ее — так она изменилась.

— Она не изменилась.

— Подошла ко мне и говорит: «Привет, Йохан», а я думаю: кто бы это мог быть, так и не узнал. Потом говорю: «Подожди, не называй своего имени, я попытаюсь угадать». Так и не вспомнил, а ей говорю, мол, ты была самая красивая в классе.

Так вот оно что, он разговаривал с ней! Почему мои ногти глубоко врезаются в ладони, почему я сдерживаю рвущийся из меня крик? Откуда это чувство зависти к человеку, который всегда хорошо ко мне относился? Со мной она не стала бы и говорить. С какой стати? Надо подыскать удобное местечко, чтобы оттуда беспрепятственно любоваться ею. На ней черный брючный костюм, как же он ей идет. Да ей идет абсолютно все. Как, она курит? Раньше я этого не замечал. Я не решаюсь смотреть на нее открыто, хотя знаю, какого счастья лишаю себя. Наверное, ей очень не понравится, если я, спрятавшись за шторой, буду вот так стоять и глядеть на нее, но я пришел сюда только ради этого. Но вот она осталась одна. Чего проще сейчас выйти из укрытия и сказать: «Здравствуй, Марта».

Но мне духу не хватает сделать это. Кто-то нечаянно толкает меня в спину, и я делаю несколько шагов в ее сторону.

— Вот кому бы мне тоже хотелось пожать руку. — Она замечает меня сразу, улыбается и быстро идет навстречу.

Впервые в жизни я прикасаюсь к ее руке. Кончики среднего и безымянного пальцев заклеены пластырем. Чтобы не оставалось следов никотина? У нее изящная рука, прохладная и нежная. Меня переполняет ощущение незнакомого счастья, тревожного волнения, и сразу куда-то исчезает каменная напряженность, из-за которой многие чуждаются меня. Я стал таким же, как все.

— Ты уже профессор, — с восхищением говорит она.

— Да, зато у тебя двое детей.

— Двое. А ты еще не женился?

— Пока нет. А ты училась в консерватории?

— Да, но ушла оттуда.

— Фортепьяно — инструмент особый, — продолжаю я, — если учишься на скрипке, то в крайнем случае всегда можно найти место в каком-нибудь оркестре, но пианист должен выбиваться в солисты — а для этого нужны исключительные способности, — иначе тебе светит лишь карьера учителя музыки.

— Дело не в этом, я, возможно, и достигла бы чего-нибудь, но я должна была ежедневно проводить за роялем по нескольку часов, что при моей склонности замыкаться в себе могло кончиться совершенной изоляцией.

Никогда в жизни я не имел возможности говорить с Мартой так долго и так много. А тут могу разговаривать с ней сколько угодно, совершенно запросто, пусть даже о пустяках, тридцать лет моей жизни вдруг обретают цвет и блеск.

— Хорошо, если бы пришли Янни и Тини. Они сейчас живут в Амстердаме, учились там, говорят, неплохо устроились. А знаешь, я ведь никогда не была в Амстердаме. Вот ужас, правда?

Была бы ты моей женой, думаю я, ты побывала бы и в Амстердаме, ты объездила бы весь свет.

— В Амстердаме нет ничего особенного. Вот Лондон — это здорово, красота, там что ни площадь — то сад.

Ей не понять меня, ни за что не понять, ведь она не боится пустых площадей. У нее слегка подведены глаза, и она на голову ниже меня. Странно. Я всегда считал, что мы одного роста. О чем же с ней поговорить еще?

— Пойду посмотрю, может, еще кого увижу, — говорит она.

Оно живет, нетронутое, сохранившее первозданную чистоту, эфемерно-призрачное чувство, не подвластное словесному определению, выразить или, скорее, вызвать которое, да и то лишь поверхностно, можно разве что в музыке, моцартовской арии «Non sò piu» и адажио из Шестой симфонии Брукнера. Изумление и восторг охватывают меня одновременно — вот ведь в чем заключено самое главное, что придает смысл нашему существованию. Эта мысль не покидает меня на протяжении урока биологии, который проводят специально для нас. Все остальное в жизни — не преходящее, а просто лишнее. Погруженный в раздумья, сосредоточенный и счастливый, я думаю о ней, а класс в это время дрожит от хохота, но их шутки меня не интересуют. Следующий урок — родной язык; мы с ней оказываемся в одном классе, все места заняты, и она стоит, прислонившись к стене; мне стоит большого труда удерживать себя, чтобы не смотреть все время в ее сторону. Но я боюсь упустить малейшее движение этого лица, морщинок в уголках рта и вокруг глаз, хочу запечатлеть в памяти ее улыбку, каждый взлет ее бровей, я должен сохранить все, чтобы потом наедине с самим собой раскладывать эту коллекцию грустных воспоминаний. Мне хорошо известно, что я никогда не смогу воспользоваться именно этим сокровищем, потому что до сих пор не умел вызвать в памяти ее лицо, лишь изредка, быть может, она станет являться мне в ночном сновидении или в тот неуловимый миг на грани сна и яви, поэтому чем больше запечатлеется во мне сейчас, тем выше будет шанс, что редкие счастливые мгновения, ускользнув от тщательно скрываемых памятью, а поэтому недоступных воображению воспоминаний, все же обретут когда-то реальные контуры.

Учитель нидерландского вызывает меня.

— Назовите лучшую книгу Симона Вестдейка.

Я понимаю, что сейчас моя очередь отвечать в той же шутливой манере, как здесь заведено.

— «Последний шанс». — Я смотрю прямо в глаза Марты.

Класс хохочет. Совсем не обязательно, чтобы твои ответы были на самом деле остроумны, просто всем сейчас весело, достаточно любого, самого незначительного повода, и смех вспыхивает с новой силой. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, я смотрю на нее, я ничего не могу поделать с собой, она только улыбается, опускает глаза, а в следующее мгновение, откуда ни возьмись, появляется человек и, вклинившись между ею и мной, фотографирует ее группу. Во что бы то ни стало я должен заполучить этот снимок. И негатив тоже. Я закажу тысячу копий, тысячу увеличенных портретов, я развешу их дома, в моем кабинете, в моей теплице. Я уже словно вижу эту фотографию и продолжаю смотреть на Марту, я стараюсь подыскать самые остроумные ответы на вопросы учителя. Мне разрешают сесть, она смотрит в мою сторону, и в ее взгляде, ровном и дружелюбном, нет ни тени укора или неприязни.

Уроки заканчиваются, я брожу по школьным коридорам, но ее нигде нет. Вот столовая. Она там разговаривает с женой Йохана Костера, который сидит рядом. Я подхожу ближе. Йохан отправляется за кофе, его жена отлучается в туалет, и я снова остаюсь наедине с ней.

— У тебя есть пианино? — Я не знаю, о чем бы еще спросить.

— Пока нет. Но скоро должны привезти. Мы понемногу рассчитываемся с долгами.

— А что за инструмент?

— Старый немецкий рояль. Черный, но мы хотим перекрасить его в белый цвет.

— Да, но белый рояль не так-то легко продать?

— Так мы и не продаем, а покупаем, — отвечает она со смехом, — это подержанный инструмент, неужели ты подумал, что нам по средствам новый? А сам ты играешь?

— Нет, я собираю пластинки.

— Конечно, классику?

— Да.

— Классика — это не все, есть и замечательная поп-музыка.

— Что же ты станешь играть на своем немецком рояле?

— Мендельсона, Моцарта, Брамса. У Брамса столько грусти. Ну… знаешь, а у меня при себе фотография детей. Подержи, пожалуйста, сумку, сейчас достану. Вот, полюбуйся.

На снимке маленькие мальчик и девочка. Они совсем не похожи на свою мать. Марта на заднем плане. На фотографии ее просто не узнать, как будто некто взялся нарисовать ее портрет, плохо представляя себе, как она выглядит. Тем временем возвратились Йохан с женой.

— Марта, какие прелестные ребятишки! — Восторгам их нет конца.

— Правда?

— А фотография мужа у тебя есть? Никогда его не видела.

— А Маартен видел, — говорит Йохан. — Правда?

— Да, — бросаю я небрежно.

Я мысленно вижу грузного брюнета, с усиками. С какой легкостью, однако, я вспомнил этого человека, хотя видел его всего один раз. Фотографии мужа у нее по счастливой случайности не оказалось. Она просит меня принести ей кофе и что-нибудь перекусить. Но буфет разобрали почти весь, так что мне достается последний бутерброд с ветчиной.

— Половина — твоя, за то, что ты такой заботливый. Вот разделаюсь с ним и побегу домой, мне бы не хотелось оставлять детей надолго одних.

Теперь я даже могу понаблюдать, как она ест. Временами она поднимает на меня глаза, улыбается светло и мудро. Догадывается ли она, что сейчас творится у меня на душе?

— Что ж, Маартен, до встречи.

— До свидания, Марта.

Как странно и церемонно звучат наши имена, но я знаю, что придет день, когда и это я буду вспоминать с грустной радостью. Второй раз в жизни я пожимаю ей руку и осмеливаюсь взглянуть прямо в глаза. Она внимательно смотрит на меня, в дружелюбно-ироничной улыбке ее глаз я угадываю теперь молчаливое сочувствие.

ВЕСНА

Весна была уже в полном разгаре, и стебли мать-и-мачехи сгибались под тяжестью пушистых венчиков. На некоторых растениях черенки уже надломились, их пышные плюмажи лежали прямо на дорожке — не обойти. Как странно все устроено: цветущее живое растение способствует своей же гибели и тут же закрывается от света белого гигантскими листьями. Стояла весна с непроходящими туманами над водоемами, и солнце скупо прорывалось лишь в тех местах, где плавали гнезда чомги, эта весна источала одуряющие запахи, и я, отойдя уже далеко от жилья, где кончалась бечевая дорожка, останавливался, глубоко втягивая в себя свежий воздух, и неожиданно вздрагивал, застигнутый врасплох ее дурманящими ароматами. В то утро ветер все время дул мне в спину, так что весеннее дыхание я чувствовал до самого школьного двора. Благодаря попутному ветру я пришел в школу намного раньше. Болтаться до уроков на дворе мне не хотелось, и я поднялся прямиком на второй этаж. И тут увидел Тео. Он стоял неподалеку от нашего класса возле окна, выходящего на полупустой школьный двор; от стекла на него падали слабые отраженные лучики, высвечивая лишь веснушки на его лице и рыжие волосы. Что ему здесь надо? Что могло так привлечь его внимание? Я незаметно подошел к нему сбоку и проследил направление его взгляда. Может быть, он ждет кого-то? Его руки, опущенные в карманы брюк, находятся в беспрерывном движении, он переминается с ноги на ногу, не останавливаясь ни на секунду. Из-за угла один за другим появляются ребята на своих велосипедах, они пересекают двор, но не они интересуют его. Мне показалось, что он пристально следит именно за этим углом, и действительно: в тот самый момент, когда из-за угла показались две девочки на велосипедах, Тео оживился. Девочки, подъехав к тому месту, где начинался школьный двор, сразу, как полагается, сошли с велосипедов — чего не сделали почти все остальные — и через всю площадку направились к входу, придерживая их за руль почему-то обеими руками. Впрочем, все девочки водят велосипед именно так.

— Вот она, — громко вырывается у Тео.

— Кто? — интересуюсь я.

— Марта, вон та, видишь, в синем пальто. Мы с ней раньше были в одном классе.

Мимо них, нарушая школьный запрет, проносятся ребята на велосипедах, посреди этого стремительного потока продвижение двух девочек кажется особенно медленным. Я вглядываюсь в девочку в синем пальто. Тот самый ветер, который помог мне сегодня прийти одним из первых, наверное, дул ей как раз в лицо, когда она торопилась в школу, отчего ее щеки покрывал сейчас густой пунцовый румянец, а кудрявые волосы беспорядочно спутались. Покатый спуск ведет в подвал под зданием школы, сверху мне видно, как она, откинувшись немного назад, идет по нему, теперь прямо под собой я могу разглядеть ее кудрявую голову.

— Сейчас она появится здесь, — говорит Тео, — у них первый урок рядом с нами. Она из нашей церкви.

Чего ради он вдруг сказал мне это? Но я промолчал. Так мы и стояли в коридоре. Когда мимо нас проходили ребята, как бы толкая перед собой свои длинные тени, в косых лучах солнца начинали играть обычно невидимые пылинки. Ее тень приблизилась так тихо, что я заметил ее буквально в последний момент и поднял глаза. На ней было красное с белыми крапинками платье, которое мерно колыхалось при каждом шаге. В правой руке она несла большой портфель и, чтобы уравновесить его тяжесть, чуть набок держала голову, которая казалась огромной из-за копны спутанных ветром кудрей. Вблизи она была выше и стройнее. Она как будто не шла, а бесшумно проплывала среди занавесей танцующих пылинок. Яркий румянец еще не сошел с ее лица — его замечаешь первым, — но стоило мне ближе увидеть эти темные глаза, окаймленные черными ресницами, взор, обращенный не наружу, а внутрь себя, как я тут же забыл о цвете ее лица, все вокруг на короткий миг замерло, как на волшебной фотографии, и я не в силах был оторваться от нее. Но я тотчас прихожу в себя, потому что понимаю: все происходит наяву, мой взгляд неотрывно скользит вслед ее бесшумному парящему шагу.

— Хороша девчонка, скажи, а? — слышится мне голос Тео.

— Да, — откликаюсь я.

— Потрясная девчонка.

Весна и она слились для меня воедино. И если природа вдоль дорожки проявляла себя в буйном разнотравье: купырь стремился потеснить подбел, который прятался между домами, мешаясь с редкими кустиками вечнозеленого крестовника, пробивающегося среди плит тротуара, — то она была олицетворением весны на школьном дворе, и я, затаившись у окна на втором этаже, каждый день ждал, когда она появится на своем велосипеде. Теперь я выходил из дому пораньше, чтобы не пропустить это чудесное пунцовое цветение ее лица. Она приближалась по коридору, как правило, одна, изредка в окружении одноклассников, те галдели, громко смеялись, но ее голоса не было слышно в этом беспорядочном гомоне, самое большее, что она позволяла себе, — это сдержанная улыбка, такая же легкая, парящая, как и ее походка. Она появлялась, словно райское видение. Я смотрел на нее и не мог понять, сон это или явь. Но яркое полыхание щек, сопровождавшее ее эфемерный, бесплотный полет, разрушало иллюзию нереальности.

С самого первого дня мне никак не удавалось представить себе, как она выглядит. Это стало настоящей мукой. Любого из одноклассников я без труда мог нарисовать в воображении, даже ту девочку, с которой она всегда ходила вместе. Почему же ее образ ускользал от меня? Но вот прошла ее весна, наступили летние каникулы, разлучившие нас, я с раннего утра, пока в теплицах было еще не так жарко, собирал помидоры, и, вот ведь странность, стоило мне какое-то время не думать о ней, как совершенно неожиданно ее лицо на миг являлось передо мной, особенно когда я смотрел на дозревающие желтовато-зеленые плоды. Почему же это всегда вызывало во мне странное чувство страха и волнения? Почему мне не удавалось запомнить, сохранить в памяти это лицо? Не в силах ничего сделать, я в сердцах тер лоб, пока весь не перемазывался зеленым. Я подолгу сидел, неподвижно уставившись между помидорными кустами в далекие тростниковые заросли. По временам я встряхивал головой, в надежде отогнать от себя навязчивое желание вызвать ее образ в памяти. После работы мы садились завтракать, и я постоянно отмечал про себя, что у моей мамы такая же улыбка, как у нее, но это нисколько не помогало мне.

В четыре часа пополудни, когда заканчивалась работа в саду, я садился в лодку и плыл к камышам, чтобы удостовериться, что кроншнепы еще не улетели, но меня ни на секунду не оставляла мысль о странном бессилии памяти. Я мог представить себе ее походку, с потрясающей четкостью в моем воображении возникал тот моментальный снимок возле нашего класса, но на нем не было ее лица. В то лето я был счастлив, ибо мне казалось, что должно произойти нечто великое, буквально в ближайшие месяцы, и вместе с тем мне чудилась некая мрачная угроза в природе, когда перед самым наступлением вечера появлялись черные вытянутые тени и птицы на время вдруг испуганно умолкали. Я замирал в своей лодке, едва перебирая веслами, опасаясь малейшим движением нарушить оцепенение, в которое впало все живое под лучами солнца.

ОСЕНЬ

Я снова стоял у окна в школьном коридоре, откуда впервые увидел ее. Был сентябрь. Мне хотелось убежать, спрятаться в классе и закрыть лицо руками. Она выехала из-за угла, в точности как раньше, но сейчас на ней был темно-зеленый жакет и коричневая юбка, в которых она казалась еще моложе. Ни расстояние, ни оконное стекло, разделявшее нас, не помешали мне разглядеть знакомый густой румянец, покрывавший ее щеки.

Через месяц учитель родного языка попросил меня возглавить редколлегию школьной стенгазеты, потому что, как он сказал, у меня хорошо получались сочинения, и, прежде чем я успел отказаться, он уже перечислял фамилии тех, кому предстояло работать под моим началом. Она вошла в этот список. Было назначено первое заседание редколлегии. И вот я и еще несколько ребят остались как-то после уроков в опустевшем классе. Сейчас все произойдет, я впервые смогу быть с нею рядом. Это был поистине грандиозный скачок вперед, настолько ошеломляюще невероятный, что я испугался, придет ли она вообще. Когда она вошла и поздоровалась со всеми, лицо ее заливала краска смущения.

Я впервые услышал ее голос, более низкий, чем я предполагал. Она устроилась у окна напротив меня, так что я мог видеть только очертания ее головы в темных кудрях, освещенных осенним солнцем. Она сидела тихо и безмятежно, сложив перед собой руки на крышке стола. Мы читали вслух наши заметки, а она слушала, и, о счастье, кроткая, добрая улыбка неожиданно осветила ее лицо, когда я дошел до какого-то смешного места в своей статейке. Сама она не подготовилась к выступлению и, извинившись перед всеми, сказала, что у нее ничего не получается.

Мы еще долго спорили о достоинствах и недостатках принесенных заметок, она не принимала участия в обсуждении и молчала, полуотвернувшись к окну, отчего продольные морщинки возле носа обозначились еще более резко. На ее лице я вижу застывшее раздражение и не выдерживаю:

— Давайте скорее.

Она удовлетворенно кивает, и я чувствую, как кровь ударяет мне в лицо.

За окном густеют сумерки, когда мы покидаем класс; она идет в свою раздевалку, рядом с ней наш главный редактор. Он галантно помогает ей надеть пальто. Почему же я не догадался это сделать? Она спускается по лестнице в подвал, где стоят велосипеды, и поворачивается к нам. Я вижу ее лицо в полумраке.

— Вообще можно было и раньше закончить, а то затянули до самого вечера.

— Марта, разве я тоже тянул? — Я стоял наверху, на целых десять ступенек выше, и это придало мне храбрости. Мое сердце бешено заколотилось, но не столько оттого, что я отважился спросить ее о чем-то, что имело отношение ко мне, сколько оттого, что услышал звук своего голоса, произнесшего вслух ее имя.

Она приподняла голову, но повернула лицо чуть в сторону от того места, где я стоял, и смотрела как-то мимо меня.

— Ну… — В наступивших сумерках я различал ее неподвижную фигурку в красном пальто, мне было видно, как ее лицо вспыхнуло румянцем. — Как-то…

Внезапно она резко повернулась и исчезла, хлопнув дверьми. Вскоре ее торопливые шаги смешались с гулким эхом.

Утром после третьего урока у нас двадцатиминутная перемена, всем предписывается выйти во двор на свежий воздух, а к нарушителям заведенного порядка применяются суровые меры. Но я обычно прячусь в туалете и пережидаю там, пока помощник директора — я хорошо изучил его тяжелую размеренную поступь — пройдет по всем классным комнатам и коридорам и проверит, не остался ли кто в помещении, тогда я пробираюсь в коридор второго этажа, к окну. Отсюда мне хорошо виден школьный двор, веселящиеся ребята, но меня не тянет к ним. Она всегда ходит с одной и той же девочкой, та выше ее ростом и обычно идет чуть впереди, потому что не может приспособиться к ее неспешному, неуловимо-плавному шагу. Иногда она заливалась смехом, но тут же, смутившись, наклонялась вперед, сжимала маленькие кулачки и закрывала ими лицо. Отсюда, из окна второго этажа, ее фигурка казалась крошечной, но она возвышалась над всеми, была центром, вокруг которого площадь медленно совершала свои круги. А она замирала на месте, я не отрывал от нее глаз, и каждый день площадь вокруг нее проплывала одиннадцать раз.

Только не всегда мне удавалось подолгу стоять на своем наблюдательном посту. Бывало, помощник директора или кто-то из учителей заставали меня у окна, тогда волей-неволей приходилось спускаться во двор. Но там я не знал, чем себя занять, и принимался ходить по кругу, а если делаешь это в одиночку, то уже нельзя прохаживаться не спеша, у одинокого странника всегда есть цель, поэтому он просто вынужден идти быстро. Что я и делал, но в направлении, противоположном общему, с единственным желанием видеть ее. Однако, чтобы видеть ее часто, одной скорости было явно недостаточно, и я принимался выделывать замысловатые виражи по школьному двору, зато теперь я мог проходить мимо нее по три раза за один круг. Тридцать три встречи! Наверное, прибавь я шагу, можно было бы видеть ее еще чаще, но это лишнее, потому что в промежутках у меня остается ровно столько времени, чтобы мало-мальски прийти в себя после неловкого взгляда, брошенного вскользь на ее лицо, по которому, когда она улыбалась, пробегало неожиданно много маленьких морщинок. Но еще более странным, чем это мое наблюдение и редкие случаи, когда она, рассмеявшись, прятала лицо за сжатыми кулачками, было то, что во время прогулки она постоянно держала руки со сплетенными пальцами за спиной. Ни одна из девочек на школьном дворе не делала так.

Теперь, когда из коридора меня выпроваживали на прогулку во двор, ко мне все чаще присоединялся Тео, он шел рядом и на первых порах недоумевал по поводу моих непредсказуемых виражей. Однако очень скоро до него дошел смысл всех этих неожиданных поворотов, и как-то, проходя рядом со мной по школьному двору, он не удержался и сказал:

— Ты влюбился.

Я промолчал. Мне было известно, что рано или поздно это слово будет произнесено, оно не означало ничего, я не вкладывал в него никакого смысла. Но Тео не унимался:

— Влюбился, влюбился.

— Нет.

Он остался позади, а я продолжал выписывать замысловатые кривые по тщательно продуманному маршруту. Что такое «влюбился»? Неужели это и есть то необъяснимое состояние, которое сейчас целиком овладело мной? Я никогда раньше не был влюблен, но мне доводилось видеть, как ведут себя все эти, так сказать, влюбленные. Они из кожи вон лезли, стараясь попасться на глаза своему предмету, искали случая поговорить с девочкой, иногда не прогулке проделывали с нею рядом целый круг, а если им отвечали взаимностью, то это могло продлиться целую перемену, даже несколько дней, а потом все кончалось. Я к этому не стремился, и мне не хотелось привлекать к себе внимание, я пытался быть незаметным. Все, что мне было нужно, — это только видеть ее, иметь возможность находиться рядом. Тео разболтал все мальчишкам из моего класса, и те начали надо мной издеваться.

— Эта куколка с приветом. Ну кто из девчонок у нас ходит руки за спину? У нее не все в порядке, — начал один.

— Воображает много, — подхватил другой.

— Нет, девочка — первый сорт.

— Да брось ты — обычная реформатская курица.

— Зато лакомый кусочек.

Подумать только, как долго им пришлось завидовать моим отметкам, каждый из них долгие годы искал способ отомстить. Теперь наконец такой случай представился, и они не упускали ни малейшей возможности выместить накопившуюся злобу. Я считал ниже своего достоинства хоть как-то отвечать на издевки; словно не замечая их, я молча и угрюмо смотрел прямо перед собой, пока ко мне в перерыве между уроками днем не подошел один из них.

— Ну ты, слабо закадрить девочку? И не рыпайся, нужен ты ей такой, вот так-то!

Я ударил его в плечо — не потому, что его слова разозлили меня, просто чтобы он замолчал. Он, не раздумывая, словно ждал этого случая который уже год, набросился на меня, все сразу же облепили нас со всех сторон.

— Врежь ему, не жалей, — подбадривали его дружки.

Он вцепился в меня, безуспешно стараясь повалить, а я не разозлился еще по-настоящему, и освободиться от его цепких рук мне не составляло особого труда. Но едва я отвернулся, как он подскочил сзади и больно ударил меня по спине. Не помня себя от ярости, я с разворота открытой ладонью ударил его в лицо. Недаром эти руки толкали неподъемную тележку в отцовском саду, грузили пудовые ящики в нашу плоскодонку перед отправкой их на овощной рынок — оказывается, все это было прелюдией к сегодняшней встрече, которая продлилась совсем недолго и завершилась стонами обливающегося кровью мальчишки на свежескошенной траве под замирающий аккомпанемент голосов болельщиков, в глазах которых можно было прочесть явное замешательство.

— Хватит, — услышал я голос одного из мальчишек.

Он стал оттаскивать меня, я не чувствовал в себе сил сопротивляться, и он увел меня подальше от того места. Я крепко стиснул зубы, стараясь сдержать слезы.

— Ты был как бешеный.

— А пускай язык не распускает.

Мы ушли на школьный двор. Теперь здесь мы всегда появлялись вместе. И в столовой. Он посвятил меня в премудрости шахмат. Впервые в жизни у меня появился партнер в игре, я был бесконечно благодарен ему за это и даже не обращал внимания на его по-доброму назойливые старания помочь мне. Однако ему так и не удалось убедить меня сделать первый шаг.

— Подойди к ней и скажи прямо: мол, давай сходим в кино.

— Нет, Йохан, — не соглашался я, — так нельзя.

— Но почему?

— Как так, подойти к человеку, которого совсем не знаешь, и сразу приглашать…

— Давай устраивайся тогда помощником в школьную библиотеку, приходи по вторникам после уроков. Она часто заглядывает за книгами, может быть, ей что-нибудь понадобится, вот и поговоришь с ней. А что же так-то все ходить?

Я чувствовал внутреннее сопротивление и колебался. Она не появлялась больше на заседаниях редколлегии школьной газеты. Из-за меня? Кто может поручиться, что и в библиотеке я не стану задавать такие же глупые вопросы, как тогда, после первого заседания? Но Йохан Костер был настойчив, и я уж было согласился. Перед самыми рождественскими каникулами мы с ним как-то проходили на переменке по коридору. Нам только что выдали табели. Она шла впереди, направляясь к своей раздевалке.

— Как отметки, Марта? — спросил Йохан.

— Хорошие, — ответила она ровным голосом и обернулась.

Она уже поднималась по лестнице, но остановилась, посмотрела на Йохана и приложила палец к щеке, у самой переносицы.

— Ну как же, — сказал я громко и с расстановкой, как только она двинулась дальше.

Она сделала еще два шага и обернулась. Никогда прежде она не смотрела на меня такими огромными глазами. Теперь она стояла на верхней ступеньке, и все вокруг нее перестало существовать. Была только она, вся сотканная из солнечного света, рука замерла на перилах, залитых солнцем, солнце сверкало на ее сером свитере, и лучи его скользили по зеленой ткани брюк. Она едва заметно улыбнулась, беззлобно, скорее недоуменно. По выражению ее глаз я догадался, что она не поняла меня, но и не рассердилась. И снова, как когда-то, мне почудилось вдруг, что время разом остановилось, сохранив мне чарующее видение, которое, несмотря на все, что еще предстоит испытать в жизни, никогда больше не покинет меня. Она уже прошла в раздевалку, накинула свое красное пальто, а я так и стоял, не в силах сдвинуться с места, проклиная себя за громкое «ну как же». Что она может подумать? А что, если и сама она употребит эти неуместные слова? Но я не заметил на ее лице никакого раздражения, значит, для меня еще не все потеряно, и после каникул можно будет поработать в библиотеке.

Все рождественские каникулы я провел в лодке, заплывая далеко в камыши, которые, казалось, совсем оставили надежду, что еще придут настоящие морозы. С раннего утра низко над водой повисает багровое солнце, и тревожная тишина временами неожиданно разрывается от крика чужака, случайно залетевшего в наши края. Порой вдруг зашелестит сухой камыш, покачивая мертвыми стеблями, над ним — бессильное, негреющее солнце. Лодка скользит по подернутой легкой дымкой воде, и одна мысль не покидает меня: неужели так начинается любовь? Я возвращаюсь домой. В саду мне делать нечего, отец и без моей помощи управится со всем. В комнате горит лишь огонек под чайной грелкой, и в полумраке белым пятном высвечивается мамино лицо.

— А как все началось у вас с отцом?

Мама улыбнулась и тотчас суетливо загремела посудой.

— Зачем тебе?

Я услышал, как над нашим домом вдруг с громким карканьем закружились вороны, и замолчал, не решаясь взглянуть маме в глаза, потому что боялся увидеть в них печаль.

— Мы познакомились в церкви, а после службы его родители пригласили моих, жалко, что ты их не застал, к себе на кофе. А в другой раз твой отец и говорит: мол, хочешь покажу тебе сад? Такой он был странный парень, твой отец. Мы ходили по саду, а он все молчал.

Она тихонько засмеялась и, отвернувшись к окну, задумчиво поглядела вдаль.

— Так мы и гуляли все время в его саду. А он все молчал. Поначалу я думала — от любви это у него, просто я не знала, что он никогда не разговаривает. Таким он и остался. Если бы я тогда знала…

Она испуганно замолчала.

— Потом уж я его полюбила, — мама принялась разливать чай в голубые чашки, — думаю, из жалости. Как-то летом, вечером, зашли мы к его родителям. Там еще собрался народ — у его отца был день рождения, кажется. Да, точно. А странный какой, этот его отец-то. Не молчун, нет, он как порох загорался, и у тебя есть что-то от него, но моего побольше, я уж знаю. И еще там был один соседский паренек и моя подружка. Симпатичный паренек, такой чернявенький, веселый, что надо. Шутить тоже был мастак, да… Мы гуляли по саду вчетвером: твой отец и я, соседский парень и моя подружка. Так получилось, что мы забрели в их виноградную оранжерею. Тогда тот парень и говорит, мол, давайте в игру сыграем. А что за игра? Вот слушай, говорит, берешь в зубы виноградину, можно и губами держать, а другой должен откусить вторую половинку. Сделать это трудно, зато весело. Попробуем? Он сорвал одну ягоду. А тут твой отец говорит: хватит, это наш виноград, нечего кисти портить. Тогда сыграем во что-нибудь другое, не унимался парень. Не пойдет так — она моя девчонка, говорит отец. Ах, вот оно что, удивляется парень, это правда? И так зло посмотрел на меня. Я кивнула, Маартен, а он точно взбесился. Подскочил к подружке, обхватил ее за талию, как-то перегнул и стал целовать. Ах, уж и порезвились они в тот вечер! И твой отец тоже обнял меня и повел в другой угол своего виноградника, но даже не пытался ничего делать, все молчал, даже не поцеловал. Вот так это было.

— А ты была влюблена?

— Влюблена? Да я просто жалела его, он только и делал, что молчал, и такой был нескладный. Влюблена? А как это? Может, ты влюбился?

— Да что ты, — возмущаюсь я, — нет, конечно.

— Когда молодой, все кажется прекрасным, но потом…

Она встала зажечь лампу.

— Все это вранье, Маартен, — голос ее прозвучал неожиданно резко, когда она подкручивала фитиль, — нету никакой любви.

БИБЛИОТЕКА

Итак, теперь по вторникам я больше не совершаю лодочных прогулок в заросли тростника и, как только кончаются уроки, прохожу по всем коридорам, к этому времени полупустым, захожу в классы, собираю со столов учебники, получается целая охапка книг. По вторникам после обеда для ее класса дополнительно устраивали еще одно занятие, и нам, то есть Йохану и мне, необходимо было до начала этого урока собрать возвращенные книги. Наступил первый вторник после каникул, и мы с Йоханом оказались в ее классе. Я складывал стопками сложенные на подоконнике книги и старался не смотреть на вторую парту справа около двери. Девчонки сзади меня что-то пели, но я не прислушивался.

— А знаешь, почему они поют? — спросил Йохан.

— Нет.

— Потому что ты здесь околачиваешься.

Тогда я стал прислушиваться к визгливым девчачьим голосам, однако разобрать что-либо было трудно: одна за другой они прыскали со смеху, не в силах сдержаться, немного погодя вновь присоединялись к общему хору, но из-за этого терялись слова. Мне удалось схватить лишь «любимчик» да «любить», руки мои ослабели, книги одна за другой попадали на пол, и только что певшие девчонки разразились безудержным хохотом, гоготом взахлеб. Забыв про книги, я бросился вон из класса, но все же, поравнявшись с Мартой, успел заметить, как она стиснула пальцы, впилась глазами в серую крышку парты и еще ниже наклонила голову, словно пыталась спрятать свой яркий румянец, в котором на сей раз повинен был не ветер.

В тот день она не появилась в библиотеке, да после тех куплетов я и не надеялся на ее приход. Но прошла неделя, и она робко приоткрыла дверь, о чем-то заговорила с Йоханом, мы снова были с нею в одном помещении, и я в упоении томительного счастья, не зная, куда себя деть, слонялся между стеллажами, нарушая порядок, зачем-то переставлял книги на полках. Я не был способен ни на какую работу, где требовалась сосредоточенность, я замечал это не только здесь, среди книг, но и на уроках, потому что одну за другой стал хватать плохие отметки. И какое дело было всем учителям до меня, чего ради они забили тревогу, засуетились и порешили наконец, что им следует вмешаться. Учитель нидерландского как-то под удобным предлогом пригласил ее к себе домой, и потом уже я узнал, что она назвала меня противным мальчишкой (это мне было известно лучше, чем кому-либо, так что ее я мог только поздравить за проницательность), однако не это оскорбило меня, а их бесцеремонность, так что я даже почти не слышал его последних слов.

— Да, у этой девочки есть характер, и она говорит, что думает. Но ты для нее — пустое место. Выброси ее из головы. Жаль, но ничего не поделаешь. Ты бы выдержал с ней неделю, не больше, потому что вы абсолютно разные.

Так они ничего и не поняли. Проще всего им было пройтись по ее адресу: мол, она высокомерная, строптивая, воображает много о себе, глупая, избалованная беспредельно, болезненно рассеянна и забывчива — словом, наговорили мне всякой всячины, лишь бы отвадить от нее. Но их усилия были тщетны, и, что бы мне про нее ни рассказывали, все это не могло помешать блаженному, терзавшему меня и вызывавшему боль чувству, которое овладевало мною, стоило мне лишь увидеть ее, только оно способно было согреть и осветить все вокруг. Похожее я испытывал в детстве, когда изо дня в день не отрываясь смотрел, как мама расчесывает волосы. Она была для меня солнцем среди зарослей тростника, без нее весь мир окутывала серая мгла. Моим вторым «я» всегда было постоянное напряжение, под которым я скрывался от людей, конечно исключая мою маму, но, не будь ее, оно никогда не уступило бы места смятению и меланхолической радости. Почему я должен обязательно встречаться с ней? Ну конечно же, я просто визжал бы от восторга, если бы мне разрешили прогуливаться рядом с нею, разговаривать, но ведь каждое такое разрешение, несомненно, содержало бы в себе и возможность отказа, а право видеть ее и обожать мне никак не хотелось приносить в жертву уверенности получить отказ. Достаточно было одного ее присутствия. Осенью или зимой, случалось, мне по временам ужасно хотелось услышать крик кроншнепа, но я был не в силах воплотить свое желание в реальность. Нечто подобное я переживал по отношению к ней, поэтому сдерживал себя, чтобы не заговорить с нею в библиотеке, и отчаянно работал, стараясь вновь обрести утраченную способность сосредоточиваться в нужный момент. Прошло какое-то время, и я добился этого. Потому что хотел быть достойным ее, более, чем когда-либо, сейчас я должен был получать только отличные отметки. Но злополучная поездка на лодке, когда я, сидя в зарослях крапивы, оказался невольным свидетелем чужих любовных объятий, свела на нет все мои старания. Отчаянное сознание потери овладело мной, и я как одержимый набросился на работу в отцовском саду. Только сейчас я понял, почему он, вечно страдающий головной болью, говаривал порой: «Есть Один-единственный способ избавиться от этой проклятущей боли — колотить себя молотком по пальцу до тех пор, пока новая боль не станет сильнее старой». И я вкалывал до изнеможения, до боли в пояснице с одной лишь целью — унять тупую, гложущую тоску. Но сколько надо было работать, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей о ней. Ни о ком и ни о чем больше я думать не мог. Сидя на веслах, я много раз ловил себя на том, что беседую с ней, которой не было рядом, и всегда рассказываю одно и то же: «Вот уже двенадцать лет я плаваю в этих камышовых зарослях, но ни разу мне не попадались здесь зимородки. Ты и вообразить себе не можешь, я буквально голову теряю от желания увидеть эту сказочную голубую птицу». Я пытался представить себе, как по весне нам удастся подсмотреть брачный танец чомги, забавные прыжки токующих турухтанов, как мы вместе слушаем печальный посвист кроншнепа. Но из всех моих фантазий одна была прекраснее других: вечер, в природе разлита приятная прохлада, мы устроились неподалеку от дома, в прибрежных камышах, ждем, когда станет темнеть, и вот я уже почти явственно слышу наши голоса, плывущие над засыпающей водой, и, как наяву, передо мной поднимаются к небу белые клубы дыма над мусорной кучей в нашем саду. А когда стемнеет совсем, мы войдем в дом, и я покажу ей составленную мною карту тростниковых плавней, каждый день я отмечал на ней свои наблюдения: места расселения кроншнепов, большой выпи и камышевки, миграцию залетных и перелетных птиц. Все это я рисовал в своем воображении, не помышляя о том, что моя мечта может стать реальностью. Как она тогда сказала — «противный мальчишка». Теперь я чаще, чем раньше, смотрелся в мамино зеркало, стоявшее на печной стенке. Перед собой я видел бурую от загара крестьянскую физиономию с серо-голубыми глубоко запавшими глазами, шишковатым лбом, крупным веснушчатым носом. И не раз в зеркальном отражении мне виделась доставшаяся в наследство от отца сутулая спина.

Позднее, когда начался новый учебный год, произошел случай, после которого я еще больше уверился в том, насколько у меня безобразная фигура. Перед нашим уроком физкультуры в спортзале был ее класс, и мы стояли в коридоре, ожидая, пока девочки переоденутся. Они вышли из раздевалки через другую дверь. Я быстро переоделся и натянул черные спортивные трусы.

— Вы там не видели портфель Марты? — заглянула в раздевалку преподавательница физкультуры.

Мы осмотрелись по сторонам.

— Здесь он.

— Вынесите его тогда кто-нибудь.

— Давай, Маартен, неси, — закричали все.

Я отказался, и никто больше не захотел этого делать.

— Никто не хочет? Ну что ж, пускай она стоит и ждет, — рассердилась учительница.

Тем временем все уже переоделись. Раздевалка опустела. Я поднял портфель и осторожно приоткрыл дверь. Она одиноко стояла возле большого окна и смотрела на безлюдный школьный двор, но обернулась на скрип двери.

— Это твой портфель, Марта?

Она направилась в мою сторону. На ней была темно-синяя юбка с вытканными золотыми кольцами. При каждом шаге они приходили в движение, и солнце вспыхивало на золотых нитях.

— Мой. Спасибо.

Она не смотрела на меня. Но в ее глазах я не заметил насмешки или неприязни; напротив, ее взгляд был полон дружеского расположения. Я нерешительно протянул ей портфель, хотя мне так трудно было расставаться с ним, ведь это был ее портфель! И тут я увидел свое отражение в одной из дверей, ведущих в коридор. Я показался себе каким-то неожиданно маленьким, ниже ее ростом, хотя это было не так. Я стоял согнувшись, как будто собирал томаты. Мне даже показалось, что у меня горб. Неестественно бледная кожа, поросшая длинными и черными, как у призрака, волосами резко выделялась на фоне моего кирпичного лица. И, наверное, самое отвратительное — это мои ноги: костлявые, бледной окраски, покрытые такой же черной растительностью. Когда я передавал ей портфель, наши руки едва соприкоснулись. Я поспешил скорее убежать от своего отражения. Там, где ее пальцы прикоснулись к моим, кожу слегка покалывало. Никто в зале не заметил моего отсутствия. Кто-то из ребят занимался на перекладине, остальные сидели на деревянной скамье вдоль стены. В ожидании очереди я внимательно изучал свою грудь, ноги, эту отвратительную черную растительность на белой коже. У большинства ребят из класса были блестящие бронзовые спины, потому что все летние каникулы они провели на побережье или загорали на пляже. А я работал в саду, и отец запрещал мне снимать рубашку, потому что это грешно.

Но еще тяжелее, чем растущую ненависть к собственному телу, я переносил то, что ни с кем не мог поделиться своими переживаниями, связанными с Мартой, я страдал, потому что меня не понимали. Даже Йохан. И во всех этих книгах о Бурхаафе, Кеплере, Паскале, Гауссе, в которых раньше я находил себе утешение, полагая, что там речь шла о людях, в чем-то сходных со мной, хотя, конечно, это были талантливые или очень одаренные личности и сходство проявлялось только в их раннем, с самого детства, одиночестве. — во всех них ни слова не говорилось о тягостной, гложущей тоске, которая определяла теперь все мое бытие, каждый его час, будь то бодрствование или сон. Более, чем когда-либо, я ощущал пустоту вокруг себя; раньше хоть были ребятишки, которые отплясывали солнечный танец, выковыривали застывший раствор из щелей между кирпичами или тайком мочились на школьном дворе, а я, презирая их за это, знал тогда по крайней мере, что я не один такой.

Но благодаря ей я смог познакомиться теперь еще с одним человеком, которому все это тоже было знакомо. Она часто брала в библиотеке книги о музыке, и я всегда их перечитывал после нее, и в те тихие минуты, когда мама разливала чай, я теперь постоянно слушал радио, мама была со мной заодно, и это удавалось мне теперь даже вечерами, несмотря на протесты отца и его ворчание по поводу греховности и мирских соблазнов. Мама рассказала мне, что в детстве она некоторое время жила у своих тетушек, они очень любили музыку, много слушали, с тех пор у нее появилась тяга к музыке, но из-за противодействия моего отца ничего из этого не получилось. Однако сейчас нас было пусть небольшое, но большинство, и поэтому почти каждый вечер в нашей комнате светился зеленый глазок радиоприемника, и чужие звуки заглушали собой голоса дроздов да шелест камыша. Звуки были незнакомые, настолько незнакомые, что поначалу они не трогали меня совершенно, но иногда передачу повторяли, и, случалось, я не мог объяснить охватывавшее меня в тот момент волнение, я просто не знал подходящих слов, лишь повлажневшие глаза выражали мое внутреннее состояние. Но вот что странно — для того, единственного, композитора мне не требовалось повторения, потому что я как-то сразу, когда услышал его впервые, понял: он это тоже испытал. Стоило прозвучать начальным тактам «Неоконченной», а я уже понял это, и продолжение ее только подтвердило мою догадку: вот оно — то, что не передать словом, не постичь разумом, не объять душой, то, что можно лишь смиренно принять. Нечто подобное слышалось мне и в других произведениях Шуберта, но не так четко, как в этой единственной симфонии, где накал чувства достигает своей вершины, а звучание инструментов делает его почти осязаемым. Это был ее мир, и, как рассказал мне Йохан со слов ее одноклассницы, она любила Шуберта. Но вот на одном из школьных концертов, организованном силами учащихся, она играла Гайдна. Я впервые заметил, что и она, оказывается, может нервничать и у нее подрагивают руки. Ее щеки приобрели пунцовую окраску, намного более яркую, чем когда-либо это смог сделать ветер. Она села к роялю. Восьмая соната ля-бемоль мажор Гайдна, тихо объявила она. Ее личность особенно чувствовалась во второй части. Как будто эта величественная, чарующе-спокойная музыка создавалась исключительно с целью описать ее характер.

Сразу же после концерта — уже был поздний вечер — я, не дожидаясь никого, вскочил на велосипед и помчался домой. У первого поворота я разглядел ее фигурку на автобусной остановке. Она тоже была одна. На ней были туфли на высоком каблуке, и я готов был дать голову на отсечение, что надела она их сегодня впервые. На улице было свежо, и она подняла воротник своего синего пальто.

Я сбавил скорость.

— Привет, Маартен, — сказала она громко и радостно, когда увидела меня у остановки.

— Привет, Марта, — ответил я, — ты сегодня так здорово играла, просто великолепно, в особенности вторую часть.

— Правда? Но я там два раза сбилась.

— Я не слышал.

— Вот и хорошо. До свидания.

— До свидания.

Голове стало легко-легко. Встречный ветер трепал волосы, но мне тем не менее казалось, что я лечу. Я встал на педали, наклонил корпус вперед, навстречу ветру, никому теперь не догнать меня, и никакой злой язык не укротит мою ликующую радость. Счастье переполняло меня, мне хотелось петь, и погруженные во тьму окрестности огласились громогласным псалмом, потому что другого я просто не знал.

Тот короткий разговор возымел последствия.

— Маартен, не мог бы ты подыскать для меня что-нибудь о Гайдне? — обратилась она ко мне, когда появилась в библиотеке в следующий вторник.

Между нами возник легкий контакт, проходила неделя за неделей, мы обменивались одной-двумя фразами, и каждый раз я с новой силой испытывал безудержную радость, однако потом не всегда было достаточно встречного ветра, чтобы его силе противопоставить порыв моего счастья, как было в тот вечер.

— Вот посмотришь, — сказал я Йохану в одно из наших дежурств в библиотеке, — сейчас придет Марта и попросит для доклада по литературе что-нибудь о Нейхофе[10].

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, я думаю так, просто иногда у меня бывают предчувствия, и почти всегда они сбываются.

— Ерунда, — недоверчиво сказал он, а я все же стал подбирать книги самого Нейхофа и о нем.

Немного погодя она пришла и по своему обыкновению встала около двери, держа голову чуть набок.

— У меня… мне поручили сделать доклад.

— О ком? — поинтересовался Йохан.

— О Мартинюсе Нейхофе.

Потрясенный Йохан глянул сначала на меня, потом на Марту. Я разложил перед нею на столе несколько книг.

— Вот, здесь все о Нейхофе, я подобрал их специально для тебя.

— Для меня? Но откуда ты знал?…

— Я не знал, просто мне показалось.

— Да, но…

Она подняла на меня глаза, на лбу обозначились морщинки, мне почудилось, что в ее взгляде были одновременно и страх, и гнев. Но я сделал вид, что не заметил ее трепета, спокойно раскрыл перед нею «Историю нидерландской литературы» и указал в оглавлении страницы о Нейхофе. Я нашел это место, и она прочитала несколько фраз, водя при этом пальцем по строчкам. Мне этот жест показался каким-то удивительно простым, домашним. Она забрала все книги и ушла. Я покопался еще в литературе и обнаружил, что у Вестдейка в его эссе «Лица передо мной» большой кусок посвящен Нейхофу; с книжкой в руках я пустился по коридорам на поиски, но она к тому времени уже ушла. Книгу я взял домой, мне хотелось самому прочитать о Нейхофе. Ей поручили сделать доклад об этом поэте, вот и мне хотелось знать о нем все.

Через неделю она снова появилась в библиотеке.

— Завтра мой доклад. У вас нет, случайно, «Лиц передо мной» Вестдейка? Там, кажется, есть что-то о Нейхофе.

— Книга у меня дома, — ответил я растерянно.

— У тебя?

— Да, но, если хочешь, я завезу ее сегодня вечером тебе домой.

— Ты что — это же туда и обратно на велосипеде минимум полтора часа, — усмехнулся Йохан.

— Так я привезу? — Я не терял надежды.

— Да нет, — смутилась она, — нет, не стоит, не надо.

На ее щеках вспыхнул румянец, и она бросилась к двери.

— Нет, — обернулась она уже на пороге, — ни в коем случае.

И она захлопнула дверь.

— Кто тебя тянул за язык? — набросился я на Йохана.

— Да уж, сглупил я, но ведь она напрочь отказалась.

— Ты уверен?

— На все сто.

В библиотеке она с тех пор не появлялась.

ВЫПУСКНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ И ДРУГАЯ ЦЕРКОВЬ

У нас выпускные экзамены прошли на целый месяц раньше, чем в ее классе, но мы с Йоханом решили в июне зайти в школу. Была среда, им в тот день объявляли экзаменационные оценки. Мы подъезжали к школе, над нами нависало серое, скорбное небо.

— Слушай, а зачем мы, собственно говоря, сейчас приехали сюда? — Йохан остановился под моросящим дождем у въезда на школьный двор. — Это же для тебя одно расстройство. Какой в этом смысл? И зачем тебе все это?

Возмущенный его состраданием, я решительно рванулся ко входу, а он тащился сзади, еще пытаясь меня уговорить. Первый, кого мы увидели, был тот самый, с кого все и началось.

— Чего ж ты не пришел, — начал Тео, — мог бы поздравить Марту.

Не успел проговорить, как появилась она в сопровождении матери, старшей сестры и трех младших. Они прошли мимо нас к выходу — целая процессия девочек, девушек и взрослых — все, как одна, похожие на нее, так что впервые я не почувствовал болезненного контраста между нею и другими девочками. Теперь — бежать к моему окну. Рукавом свитера я протираю запотевшее стекло. Вот они, идут через двор, немного торопятся. Дошли до распустившихся розовых кустов, и тут их шаг несколько замедляется. Я вижу их только до талии, и мне кажется, что они плывут над верхушками кустов, их неторопливые шаги скрыты от меня. В Центре шествует мамаша, маленького роста и в зеленой шляпке. Вдруг Марта срывается с места. Что случилось? Ее походка всегда отличалась неторопливой плавностью. Может быть, подошел их автобус? Но почему же тогда за ней не бегут остальные? Неужели она почувствовала, что я слежу за ней? Что же, так и исчезнет она окончательно из моей жизни внезапным вихрем? Она уже далеко оторвалась от матери и сестер, перебежала на другую сторону улицы, промчалась вдоль берега небольшого канала, серого от темно-зеленых водорослей. Вот она исчезла за домами. Еще долго я смотрел вслед ее матери и сестренкам, и их спокойный шаг был единственным свидетелем, что и она где-то там, впереди. Я еще видел перед собой ее лицо — как долго моя память сможет удержать его, эти морщинки возле глаз, ее ангельскую улыбку? — во мне еще жил звук ее голоса, певучий, неторопливый, но вот стекло передо мной вновь затуманивается, и мне остается воспоминание о ней, плывущей над цветущей розовой аллеей.

Все лето я как одержимый работал в отцовском саду. Я все время насвистывал небольшой отрывок из «Неоконченной» Шуберта, я не забыл ее. Тщетными оставались мои попытки воскресить в памяти ее образ. С неимоверной скоростью толкал я перед собой по рельсам тяжеленную вагонетку, и даже отец, заметив это, пытался унять мой пыл; в бешеном темпе я собирал томаты, успевая наполнить две корзины, пока отец едва управлялся с одной. Широко открытыми от изумления глазами смотрел он на то, как я с лихорадочной быстротой резал шпинат и укладывал его в ящики. Вязал в пучки морковь, рвал стручки фасоли, что касается последнего, у меня получалось даже быстрее, чем у мамы, которая, к слову сказать, в свое время нередко одерживала победы в состязаниях на скорость. Мы работали рядом, мама и я, сидя на корточках на влажной земле среди фасолевых кустиков, мама все жаловалась, что из-за бурых улиток на листьях появилось бесчисленное множество дыр. А мне хотелось поделиться с мамой моими переживаниями по поводу Марты, но я все никак не мог начать и давил, давил этих слизняков, пока от них не оставалась лишь темная кашица. И даже камышовые заросли, которые всегда помогали мне обрести душевное равновесие, были не в силах отвлечь меня от мыслей о Марте. Но, несмотря ни на что, лето выдалось щедрое, мне удалось собрать материалов о птицах больше, чем за многие прошедшие годы. Каждый вечер после ужина я садился в лодку и брался за весла, меня не пугал дождь, а однажды случилась жуткая гроза, и отец запретил мне выходить, но я его не послушал. Тогда отец поднялся из-за стола — мы только что поужинали — и загородил собой дверь, но я небрежно отодвинул его в сторону и услышал вслед голос мамы: «Маартен, не надо».

Но даже ей я уже не мог подчиняться. Я отплыл, когда вода стояла еще спокойная, неподвижная. Вечернее небо со всех сторон обложили грозовые тучи. Примолкли птицы. И внезапно один за другим по водной поверхности ударили порывы ветра, в один миг вода поднялась, пенисто забурлила, и теперь мне приходилось грести, удерживая лодку против ветра. Вот, оторвавшись от облаков, небо вспороли первые зигзаги молний. Мне не было страшно. Грозовые разряды следовали один за другим, выхватывая из темноты на короткий миг пришедшие в движение камыши и бурлящую воду. При первых ударах грома я сразу вспомнил маму, которая всегда в этих случаях говорила: «Глас божий».

Последовал сильнейший громовой раскат, я на миг перестал грести, и лодка чуть было не опрокинулась. Что же я раньше не догадался? Ведь я мог видеть ее не только в школе, но и в церкви — Тео, помнится, рассказывал, что они с ней из одного прихода. А Тео был из свободно-реформатской догматической церкви. Если я в воскресенье соберусь съездить в тот город, то обязательно увижу ее, потому что свободно-реформатская церковь там одна, а ее прихожане — народ, аккуратно посещающий все проповеди. Дождь забарабанил по спине, и вмиг на мне не осталось сухой нитки. Между камышей тут и там качаются на волнах чомги, они не прячутся под воду при моем приближении. Я распрямляюсь в лодке, на фоне низкорослой растительности я буду самой высокой точкой. И все-таки молния не поразит меня, потому что мне сейчас известно, как увидеть ее.

Несколько лет назад отец купил замóк, потому что не хотел, чтобы я брал лодку по воскресеньям. Он поставил ее на прикол, заперев причальную цепь на замок. Тогда я вырвал из земли и кол, и блок с кольцом, все вместе. С тех пор, если я отправлялся на лодке, отец только ворчал, посылая мне вдогонку библейские проклятья. Мама же только вздыхала и скрепя сердце примирилась с моими воскресными вылазками. Я рассказал ей, что мне необходимо наблюдать птиц ежедневно, чтобы иметь полное представление об их жизни. Да, но что же они скажут мне на сей раз? Мне придется рассказать им, что я собираюсь поехать в другую церковь, которая находится так далеко, что без велосипеда туда не доберешься. Как они отнесутся к этому? Я сидел за столом, мама расчесывала свои длинные волосы, отец угрюмо пил чай, и тогда я отважился.

— Я хочу послушать, как читает проповедник в другой церкви.

Щетка замерла в волосах, чашка повисла в воздухе, более, чем когда-либо, отцовское лицо сейчас походило на кусок обработанной древесной коры.

— Мать, — пришел в себя отец, — в этого мальчишку вселился дьявол. Не много ли за одну неделю — сначала гроза, теперь — другая церковь.

Он резко опустил чашку на стол и стукнул кулаком по деревянной крышке.

— Сопляк какой, не позволю!

— Ну, угомонись, — пыталась урезонить его мама.

— Вечно ты во всем ему потворствуешь. А зачем? Вот он и делает все по-своему, мерзавец, но у меня это не пройдет, я выбью ему дурь из башки.

— Ну что ты. — Мама все еще пыталась успокоить отца. Но ее слова лишь разжигали его ярость. Изрыгая дикие звуки, он подскочил ко мне, рывком поднял со стула и ударил по спине.

— Ты что, — обернулся я, — опять, как раньше, хочешь дать волю рукам и ногам?

Случалось, в детстве он швырял меня на пол, пинал ногами и при этом орал: «Я изувечу тебя!» Мама обхватывала его сзади, пыталась оттащить, а я истошно визжал: «Больше не буду, никогда больше не буду!»

Как правило, поводом для его яростных вспышек служили мелкие шалости. То я сорву тайком морковку, то без спросу прокачусь на садовой вагонетке, то подергаю рычаги сортировальной установки для томатов. Сейчас же речь шла не о каком-то совершенном проступке, а лишь о намерении. Отец стоял передо мной, прищурив позеленевшие глаза, с дергающейся у виска голубой жилкой. Он замахнулся, чтобы ударить, но я схватил его за руки и заставил подчиниться моей силе. Отец побагровел, тщетно пытаясь высвободиться из железной хватки. Мама обхватила меня за плечи, стараясь разнять нас, и я был вынужден уступить ей. Тяжело дыша, отец стоял передо мною, дважды он сглатывал слюну. Потом повернулся к выходу, зашагал прочь из комнаты и с грохотом захлопнул за собой наружную дверь. Мама, не разжимая кольца своих рук, все еще опасаясь — и не без основания, — что я брошусь вдогонку, выбралась из-за моей спины и приблизила ко мне свое лицо, часть ее длинных черных волос оставалась лежать на моем плече.

— Она из другой церкви? — Мама грустно улыбнулась и вздохнула.

— Кто? — вспыхнул я. — Да откуда тебе…

— Мне ничего не известно, — терпеливо продолжала мама, — мне просто кажется… я не буду говорить с тобой об этом, ведь ты сам не хочешь. А в церковь ту сходи, не беспокойся.

Я уткнулся лицом в мамины волосы. Никогда еще в жизни я не обнимал так мою маму. От ее волос исходил удивительный аромат, мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и мама гладила меня по голове.

— Я тоже была однажды влюблена, — слышится мне мамин голос, — а ты уже настоящий мужчина! Большой, сильный! Сильнее своего отца. Ты ей понравишься.

— Нет, я ей не нравлюсь.

— Я так и подумала, последнее время ты как-то притих и работал без памяти. Ах, как это часто бывает, безответная любовь, как часто! Но, по-моему, только это-то и есть настоящее. Все остальное — игра, а настоящее может почувствовать кто-то один. Другому лестно, что его или ее обожают. Ну а потом женишься или выходишь замуж, потому что ты кому-то нравишься. Но стоит сделать этот шаг, как очень скоро начинаешь замечать, что влюбленность уходит, и довольно быстро, разве что повезет и, может быть, все пойдет не так плохо, тогда по временам к вам будет возвращаться взаимность, иногда даже сильная. Такое бывает порой, когда неожиданно просыпается нежное чувство к дому, к саду, потому что здесь ты живешь и работаешь. Возникает взаимная привязанность. Но все это даже отдаленно не напоминает любовь. Любовь — это когда просто хочется быть рядом с другим, каждый миг.

— Я пойду, — прерываю я маму.

У входа в церковь — крохотная мощеная площадка, способная вместить небольшую группу людей. Прежде чем войти внутрь, прихожане собираются здесь, обсуждают новости, стоя в лучах солнца; на женщинах василькового цвета платья, в руках белые сумочки, мужчины одеты в светло-серые пиджачные пары. У всех веселые лица. Марты среди них нет. Возможно, она уже прошла внутрь незнакомого мне помещения, у дверей которого витает легкий аромат мятных лепешек и одеколона. В прохладной глубине самой церкви этим ароматом напитано все пространство; заняв места на скамьях, люди в ожидании проповеди негромко переговариваются, и звуки их голосов наполняют церковь, сливаются в общий невнятный гул, и этот приглушенный полушепот приобретает минорную окраску, наверное, оттого, что я нигде не вижу Марты. Но мамаша ее здесь, в своей зеленой шляпке, рядом с нею две младшие сестренки, значит, и сама она где-то неподалеку, может быть на улице или же в каком-нибудь укромном уголке церкви, куда я не успел еще заглянуть. И вот когда я уже было направился по центральному проходу к дверям, я вдруг обратил внимание на вторую галерею и поспешил назад, к винтовой лестнице. С трудом переводя дыхание, я поднялся наверх и сразу увидел ее. Она сидела у окна, рядом с нею не было никого, тем не менее я не осмелился приблизиться к ней, нас разделяли две скамьи. Чтобы не смотреть на нее — я боялся, что, случайно обернувшись и встретив неожиданно мой пристальный взгляд, она может насмерть перепугаться, — я принялся рассматривать окна, расположенные с наклоном. Была еще одна причина, по которой я не хотел смотреть в ее сторону: я впервые увидел, что она сделала высокую прическу и выглядела сегодня поэтому как-то непривычно. Оказывается, у нее очень узкое лицо. И неожиданно резко очерченный профиль. А может быть, это всего-навсего обманчивая игра солнечных лучей, проникающих сюда сквозь наклонные окна? Я никак не мог оторвать от нее взгляд, вот и случилось то, чего я так опасался. Она обернулась, увидела меня и вспыхнула. Тотчас она вскочила со своего места и, спотыкаясь, бросилась бежать вдоль скамьи. Я слышал дробный стук ее каблучков по деревянным ступенькам лестницы. Щемящее чувство вины завладело мной: почему она боится меня? В чем причина? Ведь я только хотел видеть ее. До меня еще доносился звук ее шагов, теперь откуда-то издалека, и это действительно были ее торопливые шаги, вот она выбежала из церкви, на время все стихло, потом я с удивлением услышал их вновь, и чувство вины стало понемногу отступать, но тут появилась она, на сей раз в сопровождении какого-то здоровенного усатого брюнета. Не глядя по сторонам, он прошел впереди нее на то самое место, где только что сидела она. Некоторое время я в безмолвном оцепенении смотрел на этого дикого мустанга, а он бесцеремонно уселся вплотную к ней, но, когда она — во время проповеди — положила голову ему на плечо, я понял, что уже долгие годы ненавижу его, эта ненависть показалась мне тем самым чувством, которого недоставало в горьком блаженстве от ее присутствия. Ненависть восполнила недостающую гармонию. Между тем солнце перемещалось, и, когда мы допевали последний псалом, она уже сидела в тени. Но вот наступил черед благодарственной молитвы, она встала вместе со всеми, и снова ее лицо озарили лучи солнца. Я в последний раз взглянул на нее и поторопился уйти, мне нужно было попасть на улицу первым, прежде чем народ потянется к выходу, мне не хотелось снова увидеть страх в ее глазах. Я притаился снаружи в небольшой нише и стал ждать. Первой появилась она, он шел следом, но тут же куда-то исчез. Она накинула на голову коричневую косынку и остановилась поболтать с подружками, как и она аккуратно одетыми и причесанными. Он подогнал мотороллер, и она устроилась на заднем сиденье, по-дамски свесив ноги на одну сторону. Они умчались быстро, но в самом конце улицы она вдруг обернулась. Меня она, к счастью, увидеть не могла, потому что я успел смешаться с толпой выходивших из церкви прихожан. Как только мотороллер исчез за углом, я вскочил на велосипед и бросился вслед за ними. Конечно, догнать их было немыслимо, и я принялся кружить по городу в тщетной надежде случайно повстречать их, но чем дольше я колесил по улицам, тем больше отчаивался, несмотря на то что золотистая дымка сентябрьских солнечных лучей, в особенности за городом, у воды, придавала лугам и деревьям неведомый, сказочный блеск. А что, если сейчас вывернуть руль — и в воду, но облегчения эта мысль не принесла, поскольку мне казалось, что тяжесть в моей груди, похожая на удушье утопающего, не оставит меня и после, когда я утону. Я не переставал удивляться самому себе: тупая боль в груди была так сильна, что меня посетила мысль о самоубийстве, и та же самая боль отогнала эту мысль. Трудно было представить мое удивление, скорее даже изумление, по поводу того, что мне не составляло сейчас ни малейшего труда воскрешать в памяти ее лицо, но только не то, какое я знал школьником, а другое, увиденное мною совсем недавно, и глаза ее с каждым разом все больше расширялись от ужаса. Я отчетливо видел, как она спотыкается, чуть не падает, убегая от меня, она, которая всегда отличалась спокойной и плавной походкой. Я ехал все дальше, не останавливаясь, погруженный в золотистую солнечную дымку, до странности спокойно. Надо мной проплывала вереница облаков, и я все отчетливее ощущал свою вину. Она как-то назвала меня противным мальчишкой, это были понятные слова, но теперь, когда они воплотились в ее бегство, я воспринял их совершенно иначе. Я напугал ее своим появлением, и мой блаженный восторг от ее близости утратил всякий смысл — о каком блаженстве можно говорить, если я внушаю ей такое омерзение, поэтому мне больше нельзя видеть ее здесь. Но тогда где же? Нигде? Неужели я обречен оставить надежду встретить ее и мне отпущено только знать, что она существует, навеки недостижимая, конечно не из-за того типа с мотороллером, ведь он — фигура второстепенная, а по причине, запрятанной во мне самом, той самой причине, которая заставила ее вздрогнуть и споткнуться, и пережить это мне будет неизмеримо труднее, чем выстрадать боль при виде ее головы, склонившейся на чужое плечо.

В ПОИСКАХ ЦЕРКВИ

«В любой момент я могу со всем рассчитаться» — позднее эта мысль о самоубийстве станет привычной, ее всегда удобно иметь под рукой в тяжкую минуту, она возникла, когда я ехал на велосипеде по знакомой с детства прибрежной тропинке, и походила на далекие всполохи зарницы перед близкой грозой. Словно все эти годы я был погружен в глубокий сон и вот пробудился, подобно герою шубертовского «Зимнего пути». Как и его мечтателю, мне не суждено заключить ее в свои объятья, я, так же как и он, принял цветы, которыми мороз разукрасил стекла, за настоящие. Я всегда лелеял мечту о том, что между Мартой и мной однажды нечто произойдет и за этим последует наше сближение. Однако ее испуг и неловкое бегство поколебали эту веру, но и другая вера пошатнулась: после того посещения церкви я еще сильнее прежнего стал сомневаться в Евангелии, ибо в этом благовестии как раз и не нашлось ничего, что удержало бы меня от подобных сомнений. Что тебе проку от спасения во Христе и переселения по смерти в царствие небесное, если она, едва завидев тебя, в ужасе бежит. Живи хоть до скончания века на небесах, но никогда не унять тебе боли от сознания ее недосягаемости. Я понимал, что это примитивная, недостойная и страшная мысль, она представлялась мне так явственно, что, испугавшись, я решил было забыть все, чтобы сохранить веру. Теперь я вечерами напролет просиживал в мансарде дядиного дома, изучал труды по теологии, углублялся в мудреные тонкости догматики. Наш университетский проповедник не только рекомендовал мне, что следует читать, но даже давал с собой разные книги. Коль скоро предметом жарких споров могло быть обоснование разницы между десницей и перстом божиим, как это явствовало из догматических изысканий о провидéнии, то вера, конечно же, покоилась на истине. Но чем больше я читал, тем чаще ловил себя на мысли, что теологи не случайно изощряются в поисках ответа именно на такого рода вопросы и уклоняются от главной проблемы: был ли Иисус на самом деле сыном божиим? В одном из журналов местной церковной общины, который получали дядюшка и тетушка, я наткнулся на объявление, что автор этих известных книжек в зеленом переплете прочитает проповедь в церкви одного из окрестных приходов, и немедленно решил ехать туда. Мне хотелось встретиться с тем человеком и убедиться на месте, в самом ли деле он уклоняется от ответа на этот вопрос.

Итак, в один из весенних мартовских вечеров я отправился в путь, оставив позади замызганные окраинные кварталы университетского города и домишки предместья, за которыми начинался небольшой, отгороженный колючей проволокой проселок, и въехал в другую деревню, растянувшуюся на несколько километров вдоль границы дюн. Уже смеркалось, и я понятия не имел, где находится та церквушка, полагаясь только на то, что дорогу всегда можно спросить у прохожих. Сумерки быстро сгущались, в первую очередь оттого, что деревья вдоль пути становились все гуще и выше. В промежутках между стволами мелькали освещенные окна богатых домов, над каждой из вилл возвышалась антенна — пристроившись на них, черные дрозды насвистывали свои вечерние песни. Они будто перекликались друг с другом меж стволами деревьев, то мелодично, то резко, а порой, вспорхнув дружной стайкой, оглашали окрестности пронзительным разноголосьем, какое можно услышать только весенними вечерами. Здесь громче, в камышах у воды тише, птичий гомон будил во мне воспоминания о родном доме. Эту тягу я впервые сильно почувствовал, когда жил у дяди с тетей. Проходил день за днем, а я с нетерпением ждал наступления субботы и мчался на велосипеде домой, к мерцающему огоньку, который мама зажигала в чайной грелке; я торопился сесть на весла и отправиться в камыши на поиски зимородка. Теперь я понял, какое чувство испытывал к Марте: оно напоминало мою ностальгию, но без всякой надежды увидеть дом.

Езда на велосипеде доставляла мне двойное удовольствие: это движение, с одной стороны, вызывало воспоминания о моих дальних поездках домой, а с другой стороны, наполняло меня радостью свободного и независимого ни от кого полета, вселяло уверенность.

Однако пора уже и о дороге подумать. Наступило то самое затишливое время, когда люди появляются на улице, только чтобы выгулять на ночь свою собаку. Вот пожилая женщина с белой борзой, хмурый господин с фламандским бувье, молодая особа сразу с четырьмя таксами, они веером растягивали поводки каждая в свою сторону. Я проехал мимо: мне никогда не приходилось иметь дела с владельцами собак, и поэтому я им не доверял. В наших камышовых краях их просто не было. Но вот я увидел молодого человека, к счастью без собаки, а когда я подъехал к нему в полумраке тенистой аллеи, то оказалось, что в руках он держал пустую корзинку, и это поначалу смутило меня.

— Вы не скажете, где находится бульвар Блумкамплаан? — собрался я наконец с духом.

— Тут ехать еще порядочно, но найти легко. Сначала все время прямо, у светофора направо, а там первая, нет, вторая улица слева — это и есть Блумкамплаан.

Тем временем подбежала собачка, если, конечно, это микроскопическое существо можно так назвать, хозяин поставил корзинку на землю, и лилипутик забрался в нее. С корзинкой в руках молодой человек перешел на другую сторону улицы, снова спустил ее на тротуар, собачонка выпрыгнула и засеменила к следующему перекрестку, там она остановилась, потявкивая, в ожидании очередного воздушного путешествия. Я двинулся дальше, по дороге мне попадались новые и новые владельцы собак, все без исключения держали своих питомиц на поводке (распоряжение местной полиции?), так что тот молодой человек с корзинной собачкой был, похоже, единственным нарушителем. Очень скоро я добрался до бульвара Блумкамплаан, но никакой церкви там не обнаружил.

— Мефрау, — обратился я наконец к женщине в меховом пальто, с понурой овчаркой, — как мне пройти к церкви Блумкамп?

— Как, разве здесь есть церковь? Понятия не имею. Ты не знаешь, где тут церковь?

К нам приближался мужчина с пустым поводком в руках, и последние слова были обращены к нему.

— Что, церковь? Слыхал, есть тут одна, только, по счастью, не знаю где, все беды на земле происходят по их вине.

Из-за угла появилась собачонка неопределенной породы, она волочила за собой длиннющий поводок и тихонько повизгивала. Когда я взглянул на мужчину и собаку еще раз, уже издалека, я понял, что это один длинный поводок. Потом они исчезли в темноте, а поводок все тянулся за ними.

Бульвару, казалось, не будет конца, мне попадалось все больше любителей животных, но я не отваживался обратиться к ним с вопросом и нажимал на педали в надежде все же найти эту церковь. Неожиданно из темноты передо мной вырос каменный колосс, мимо которого я определенно проезжал уже раза три-четыре и сейчас просто не мог не заметить, потому что окна были празднично освещены. Велосипед я прислонил к ограде; было без четверти восемь. Начало в восемь, так что заходить пока не стоит, решил я про себя, погуляю вокруг. Я не спеша обошел здание один раз и готовился уже совершить второй круг и тут в сгустившихся сумерках увидел идущую навстречу девушку, мне показалось, она была без собаки. Я разглядел белый полиэтиленовый дождевик, черные чулки и прямые темные волосы с длинной полукруглой челкой, прикрывающей лоб. Она ничуть не была похожа на Марту, но при виде ее, не знаю почему, у меня перехватило дыхание, и, лишь поравнявшись с ней, я вдруг все понял и обернулся, чтобы найти подтверждение моей догадке. Я узнал эту спокойную, парящую походку, и на мгновение мне даже почудилось, что именно это всегда завораживало меня и тянуло к Марте. Я, помнится, даже рассказал об этом Йохану, но он лишь посмеялся надо мной. Не в силах отвести взгляд от девушки в черно-белом, я пошел дальше, и в тот же миг девушка тоже обернулась в мою сторону, шаг ее замедлился, словно она заколебалась, но, как ни темно было, я заметил сверкнувший в ее глазах шаловливый, озорной огонек, мое дыхание стало прерывистым, и горло будто перехватило. Я быстро отвел глаза, сделал еще несколько шагов и обернулся снова — она стояла на том же месте почти неподвижно, а ее руки, спрятанные в карманы, шевельнулись, приподнимая с одной стороны полу дождевика: наверное, она хотела помахать мне и почему-то отказалась от своего намерения. Ноги подгибались, я дрожал всем телом, и дыхание с шумом вырывалось из груди, когда я поспешил скрыться за углом, но снова, как минуту назад, она шла мне навстречу той же плавной походкой Марты. Поравнявшись со мной, она наклонила голову чуть-чуть вперед, будто только что пыталась рассмотреть какой-то предмет на земле, и тотчас подняла на меня глаза, смелые и зовущие, манящие к прогулкам тесно прижавшись друг к другу в тихих сумерках, в них было все, о чем втайне мечталось с тех пор, как ты начал ощущать себя, еще не сознавая, что это. Я не осмелился заговорить с ней, прошел мимо и обернулся, на этот раз чуть раньше, чем при первой встрече, в ту же секунду оглянулась и она, дерзко, с вызовом, но в уголках рта пряталась грустная улыбка. Сердце, казалось, выскочило из груди и громким колоколом билось где-то вне меня, ноги не слушались, и все-таки я, не останавливаясь, шел дальше, старательно сдерживая шаг, поминутно оглядываясь назад и встречаясь глазами с нею, потому что она, удаляясь, тоже постоянно оборачивалась в мою сторону, но вот, дойдя до угла, я потерял ее из виду и, насколько позволяли ослабевшие ноги, почти бегом рванулся вперед по треугольному периметру, внутри которого возвышался каменный храм с освещенными окнами. Мы встретились в третий раз, и я хриплым шепотом выдавил из себя «Привет», она ответила таким же полушепотом, только немного врастяжку, я прошел еще несколько шагов, остановился и посмотрел назад, она тоже стояла и смотрела на меня. В эту секунду между нами к подъезду церкви пронеслась черная автомашина, мы оба вздрогнули от неожиданности, и девушка быстро исчезла в темноте, а я, не отдавая себе отчета в том, что делаю, бросился к открытым дверям церкви, откуда наружу изливались потоки яркого света. И лишь когда я уже сидел на скамье и ловил на себе удивленные взгляды собравшихся — по большей части плешивых, с квадратными черепами стариков в очках, — только тогда я понял, что допустил одну из грубейших оплошностей в своей жизни. Нет, это, пожалуй, дошло до меня чуть позднее, когда я, по-прежнему чувствуя себя неуютно под любопытными взглядами, сидел не шелохнувшись, пока не раздались первые звуки псалма и я, повинуясь старой привычке, не затянул вместе со всеми еще не забытый стих: «Настал тот день из дней».

Потом, когда наступила тишина и один из гранитноголовых должен был начать вступление к молитве, мне померещилось, что я слышу ее шаги, как будто она еще не ушла и продолжает кружить за стенами церкви. Немного спустя этот звук превратился в гулкие удары молота, когда тот самый автор книжек в зеленых переплетах, белый как лунь мужчина лет пятидесяти, в очках, начал свою проповедь о «незыблемом оплоте веры» и все посматривал в мою сторону, наверное потому, что я был единственным молодым человеком среди этого исключительно мужского собрания пятидесятилетних прихожан, одетых, как предписывал протокол, в полосатые брюки и черные пиджаки. Когда затих наконец этот вдохновенный гулкий призыв, заставивший еще сильнее пошатнуться мою и без того шаткую веру, для которой единственный момент колебания значил несравненно больше, чем весь этот чудовищный «оплот», у меня оставалась лишь одна слабая надежда, что девушка еще не ушла. Я взглянул на органиста — сейчас мне так хотелось услышать Баха, но он исполнил какую-то торжественную пустышку Генделя, я поспешил покинуть церковь и бросился на поиски. Она исчезла. Я тщетно блуждал в темноте вокруг церкви, пока не погасили все огни, потом в полубезумном состоянии еще долго кружил по близлежащим улицам, проклиная себя, а в конце концов сел на велосипед и уехал. Монотонное движение вернуло мне в какой-то мере способность спокойно рассуждать, и только теперь я по-настоящему почувствовал, что случилось непоправимое; я судорожно пытался удержать ускользающую веру, и моя поездка в ту церковь должна была стать решающей, но теперь мне не оставалось ничего, кроме как судорожно избавляться от веры.

Три недели подряд я каждый вечер ездил на бульвар Блумкамплаан, искал там девушку в черно-белом, однако ни разу счастье не улыбнулось мне. Возможно, я не прекратил бы свои поиски, если бы в один из вечеров на третьей неделе не проколол камеру. На обратном пути я вынужден был вести велосипед за руль, меня застал страшной силы ливень и промочил до нитки. Я простудился и на две недели слег с высокой температурой, а Якоб приносил мне Ницше, который не только стал для меня опорой в стремлении избавиться от веры, но и помог осознанно принять мое одиночество. Оправившись от болезни, я еще несколько раз съездил на Блумкамплаан, правда, тем временем пришло лето, вечера были напоены пряными ароматами, в особенности там, в дюнах, и стали слишком светлыми для таинственной незнакомки в черно-белом. Но с ее исчезновением во мне проснулось безудержное желание повстречать вообще какую-нибудь девушку, и я бродил по улицам в надежде, что моя мечта когда-то осуществится. Однако успехи мои ограничились тем, что мне пару раз заехали по физиономии.

НАКАНУНЕ

Безветренно, воздух полон запахов осени. Дайте мне убежать от времени, отпустите меня в далекое детство, позвольте тихим осенним утром взглянуть на неподвижную воду зеркальных каналов. Когда я останавливаюсь возле мусорной кучи и смотрю на польдеры, я различаю полоски воды между приподнятыми лугами и не вижу ни одной птицы, готовящейся к перелету. Даже пернатые участвуют в этом воскресном отдохновении природы, в таинственном сне с открытыми глазами, а ведь еще вчера они так энергично собирались. Сколько осталось мне вдыхать этот влажный осенний воздух? Почему именно сейчас во мне так сильно желание жить бесконечно? Странно, но эти первые после лета осенние запахи отрывают меня от моего прошлого. Как будто никогда прежде не было ребят, которые играли без меня, как будто я не дожил до сегодняшнего дня без друзей и подруг, как будто все это вообще не важно — подумаешь, маленькие всплески на поверхности, — но под этой незаметной рябью скрывается никому не ведомая, непреклонная выдержка; вырываясь, она поднимается надо всем, стоит лишь в воздухе разлиться первым осенним ароматам, или темными вечерами ранней весной закричать первым дроздам, или выпасть первому, нетронутому снегу, который замечаешь, проснувшись поутру. В этот самый миг падает завеса с тайны, которая называется жизнью, и ты постигаешь ее глубинный смысл, неподвластный словесному описанию.

Сегодня решительно невозможно думать об отъезде. Даже птицы отложили пока свой перелет. Зачем же мне тогда собираться? Зачем вообще уезжать? У меня ведь в запасе всего-навсего несколько дней жизни. Странно, но даже сейчас я никак не могу отогнать ту мысль. День, когда природа замирает и обращается внутрь себя, никак не подходит для раздумий о смерти. Но, может быть, грядущий отъезд рождает в моем воображении химерические фантазии? Наверное, это просто страх расстаться с домом. Не будь внешней необходимости, я бы никогда никуда не ездил. Что еще на свете способно так сильно бередить душу, как день накануне долгой разлуки с домом? Тебе кажется, что больше ты сюда не вернешься, и ты бродишь по дому, выходишь в сад, и тебя преследует одна мысль: мне не суждено возвратиться сюда, я вижу все это в последний раз. Трудно представить себе, но множество людей на земле путешествуют с удовольствием. Интересно, знакомо ли им ощущение отчаянной тоски накануне отъезда? Я должен ехать, чтобы не отстать от новейших тенденций в развитии моей области науки. И вот я без всякой цели брожу по комнатам, выхожу в сад, и каждая мелочь приобретает для меня совершенно особый смысл. Стоит мне завтра проехать первую сотню километров, как эта гнетущая тоска исчезнет, меня затянет стремительное движение вперед по незнакомым дорогам — и только это сознание придает мне силы начать сборы. Знаю я и другое: пройдет первый восторг, и меня вновь потянет домой, как-никак именно эта тяга, если она, конечно, не разрывает душу на части, способна сообщить всему рельефность и цвет, благодаря ей события превращаются в незабываемые воспоминания, ностальгия подобна гармонии в музыке Шуберта. Мне вспоминается, как однажды в Англии, стране для таких людей, как я, этом огромном саду, где даже столичные площади засажены деревьями и цветами, я несколько дней провел у моего коллеги в одном из лондонских пригородов. И уже на четвертый день начался этот злосчастный подсчет: еще шесть дней — и домой. Поначалу считаешь дни, и где-то в в середине срока с тоскливой радостью думаешь: ну вот и половина, теперь до отъезда ровно столько дней, сколько я уже пробыл здесь, однако время идет, а ты принимаешься считать не дни, а часы: осталось семьдесят два часа. И с каждым следующим часом время тянется все медленнее и медленнее, ночью не можешь сомкнуть глаз, жадно прислушиваешься к бою часов на далекой башне, и с каждым их ударом ровно на час укорачивается томительное время ожидания. На память приходят крылатые слова: жизнь коротка, но время вечно.

После одной из таких бессонных ночей с едва различимыми звуками башенных часов я выбрался ранним утром на улицу и мимо серых полусонных домов проселком зашагал к какой-то не то рощице, не то парку, и стоило мне лишь заслышать несметный хор певчих птиц, как мысль о возвращении сама по себе отошла на задний план. Я услышал несказанно прекрасное пение дрозда, и каждый раз, как он готовился начать одно из своих четырех колен, я чуть слышно просвистывал его партию, и дрозд повторял предвосхищенное мною, словно подхватывал мою подсказку. Шесть раз подряд мне удавалось предугадать его следующую мелодию, хотя все дрозды имеют свой музыкальный каскад и узнать их можно только по закономерности его повтора. Это был один из тех редчайших по своей необъяснимости случаев в моей жизни, который обрел материальную реальность лишь как следствие бессонных ночей и гложущей ностальгии.

Минуло еще два дня, и, как всегда бывает, вечером накануне отъезда тоска по дому исчезла (такое же чувство испытываешь, когда внезапно прекращается мучительная головная боль), и я, усталый после заключительного заседания лондонского конгресса, подошел к окну моей комнаты на третьем этаже и долго смотрел на бесчисленные сады и огороды, спрятанные за домами. В каждом я видел родителей и детей, все они по большей части занимались прополкой и собирали в кучу сорняки. С наступлением сумерек тут и там один за другим вспыхнули костры, и к небу потянулись столбы белого дыма, растворяясь в темной синеве безветренного вечера. Ко мне нечаянно вернулось детство, повторенное в множестве дымов над садами, мне вдруг показалось, что у окон своих домов стоят сейчас и другие люди, невольные свидетели чужих воспоминаний, так что я одновременно не просто ощутил свое одиночество, но даже еще сильнее почувствовал отчужденность от всего мира — ни с кем из них я не мог сблизиться, ведь каждый был таким же, как я…

Итак, я собрал все необходимое и положил чемодан и сумку в багажник моей машины. Я успел даже побывать в тростниковых зарослях, как ни странно, мне именно сегодня хотелось увидеть зимородка, на что, однако, в этот особый день в природе нельзя было рассчитывать; я доел оставшийся в доме хлеб, оставив немного на завтрак, сел было даже за доклад, который мне предстоит читать в Берне, но отложил его и вот теперь расположился в комнате, погруженной во тьму, и пытаюсь вспомнить, не забыл ли чего-нибудь. За тканевыми препаратами присмотрят, это главное. Книги в дорогу — ах, все равно читать не буду! — взял, письма Спинозы о химических опытах, автобиографию Джона Стюарта Милля[11], в которой я всегда черпал утешение (он, как и я, рос совсем один). Ну что же, настало время послушать музыку. Она как нельзя лучше подходит к подавленному предотъездному настроению: мне хочется услышать то, что в этот момент созвучно состоянию моей души, я вслушиваюсь в голоса играющих детей в начале «Пиковой дамы», затем ставлю «Зимний путь» Шуберта, финал «Воццека»[12] и, наконец, «Реквием» Верди. Когда отзвучали его последние величавые аккорды и на их фоне, угасая, сопрано дважды повторило «Libera me, Domine»[13], я продолжаю сидеть все так же неподвижно, не в силах подняться и выключить проигрыватель. Я только смотрю на маленькие огоньки усилителя и повторяю беспрерывно «Libera me, Domine, Libera me, Domine», как будто эти слова еще чем-то могли помочь мне, потерявшему веру.

ОЛЯПКА

Местность вокруг становилась все более холмистой, и, обожженные ночными заморозками, красные кроны деревьев подчеркивали ее неровный рельеф.

— Смотри, красный коршун! — вырвалось у меня.

Я сидел за рулем и на сей раз знал почти наверняка, что моим спутником был Якоб. Кому же иначе я мог это сказать? Мы смотрели на одиноко парящую в высоком небе птицу с длинным хвостом, напоминающим двузубую вилку. Я уже довольно долго ехал по Южной Германии и за это время успел во всех подробностях рассказать моему попутчику — а это, несомненно, был Якоб, — как прошла встреча бывших одноклассников, и услышал знакомый низкий голос, не лишенный иронии:

— Подумаешь, дело какое! Пустая болтовня, дежурные фразы. И вообще, язык создан не для обмена информацией: это как у обезьян, когда они выискивают друг у друга блох и, чтоб не было скучно, бессмысленно бормочут что-то нечленораздельное.

Его прямое сравнение человека и животного меня особенно не задело.

— Удивительная вещь, — я говорил это, потому что на самом деле его рядом не было, — но только сейчас я почувствовал, что груз, который давил меня в течение двенадцати лет, исчез; она увидела меня и не испугалась, не побежала, а сама подошла ко мне и сказала: «Вот кому бы мне еще хотелось пожать руку».

— В жизни не слыхал ничего глупее, — не унимается он, — как можно целых двенадцать лет хранить верность девушке, если сам никогда даже не пытался покорить ее сердце, палец о палец не ударил. Знаешь, эта твоя верность — ни больше ни меньше как заградительный ров, оборонительная стенка, за которой ты прячешься от других женщин, поскольку ты любишь свое одиночество, лелеешь его и тебе нужна неприступная стена вокруг твоей крепости.

— Да, однако все не так просто, за этой стеной я прячу свою ранимость. Стоит мне увидеть девушку, похожую на нее, как…

— Брось, это только упрочивает твою верность, может быть, здесь ее ахиллесова пята, но сам по себе этот факт доказывает, что ты остаешься ей верен. И чем сильнее ты страдаешь от ее сходства с другими, тем больше крепишь свою веру в неповторимость той единственной, созданной только для тебя. Это, друг мой, нервы. Вот послушай: ты работаешь, правда, в другой области, но знаешь, конечно, об опытах на детенышах обезьяны, когда их отлучают от матери, держат на искусственном вскармливании и совершенно изолированно от других. Они вырастают практически неспособными вступать в контакт с себе подобными особями, не могут продолжать свой род. Если их все же оставляют при матери, но общаются они только и только с нею, то и из этого в конце концов ничего хорошего не выходит. Игровой инстинкт и питание в равной степени определяют поведение детеныша млекопитающего. Ты — тот же детеныш, выросший в полной изоляции: ни братишки, ни сестренки, ни друзей, совсем один. Отсюда твоя замкнутость, неконтактность — вспомни тех обезьян. Нужду ты превратил в добродетель, сочинил себе романтическую любовь, чтобы прикрыть свою несостоятельность и спрятать от людей, что ты такой же, как они все с их животными потребностями.

Какую радость я испытал сейчас! Мне и раньше случалось слышать от него нечто подобное, когда мы вместе уплывали на лодке. Он как будто бы свято верил в силу своих слов, но на самом деле огонек, который он тщился задуть, разгорался с новой силой. Даже если он и был прав в своих попытках все сводить к извечному животному началу в человеке, его доводы мало-помалу приобретали тривиальный характер, потому что не могли ничего изменить. Но как бы убедительно ни звучали аргументы, эмоции все же одерживали верх. Стоило напомнить ему о том, что у целого ряда животных детеныши всегда растут в одиночестве, как он призывал на помощь антропологию:

— Большинству известных культур совершенно не знакомо понятие «влюбленность».

— Это ни о чем не говорит. Большинству культур на земле не известна вера в Христа, а из этого отнюдь не следует, что веры как таковой нет и быть не может или, наконец, что она лишена смысла.

Мне показалось, что я перескакиваю с одной темы на другую, это напомнило мне маму.

— Если все, что ты говорил о животных потребностях, соответствует истине, то я давно бы уже, наверное, поступил именно так, чего проще: заплатил известную сумму, и самые красивые женщины — твои.

— Ты что, хочешь сказать, что никогда…

И в этот же миг он исчез, его сиденье пустовало, и мне некому было крикнуть: «Смотри, еще один коршун», и никого не было рядом, когда на подъезде к какому-то немецкому городку (к тому времени я уже свернул с шоссе, потому что решил заночевать в маленькой шварцвальдской деревеньке) я случайно обратил внимание не необычную птицу, суетящуюся в водах быстрой речушки, вернее, просто бурного ручья. Я переехал через мост и, отыскав подходящее место, остановил машину. Дверцу я оставил открытой и помчался назад, в надежде застать это существо. Странно, сколько лет проходит, прежде чем посчастливится наконец разыскать птицу, увидеть которую давно мечтал. Как, интересно, Якоб объяснил бы это при помощи своего метода, сопоставляя поведение человека и животного? А может быть, не Якоб, а кто-то другой? Пока еще жив, я просто обязан увидеть эту птицу, думал я, подбегая к речке, но тут же тряхнул головой, отгоняя прочь неуместную мысль, и в ту же секунду я увидел ее, о которой знал только по книгам, — единственная из всех певчих птиц, живущая на воде и стоящая особняком в орнитологической систематике вместе с небольшой группкой ближайших родственников. Оляпка летела низко над водой, похожая на большое шумное насекомое. У самого моста она села на торчащий из воды обломок камня, окруженный белой пеной. Но птица словно не замечает этого и стоит, раскачиваясь на своих удивительно гибких ножках, словно отбивает воде поклоны. Теперь я могу рассмотреть ее: внешне она чем-то напоминает крапивника, только побольше его, и даже голосок похож — резкий и высокий, он звучит особенно привлекательно, если его записать на пленку и затем прослушать на малой скорости. При этом оляпка часто моргает глазками, как будто на маленькой головке вспыхивают крошечные лампочки. Потом она спускается в ручей и спокойно шагает против течения, опустив головку под воду, на поверхности видна лишь часть ее спины. Пройдя так порядочное расстояние, она появляется над водой целиком, перелетает чуть дальше и снова окунает головку в воду, выставляя на всеобщее обозрение смешной торчащий хвостик и тем самым демонстрируя полное пренебрежение к окружающим. Я вернулся к машине. Здесь, в деревне, я и заночую. Мне непременно надо детально ознакомиться с поведением этой птицы, выяснить ее повадки и привычки, ведь хотя бы по тому, как она летает и ходит, можно заключить, что это типичный образчик убежденного и счастливого одиночки. Как ни странно, в природе меня привлекало в первую очередь все, что было созвучно моему мироощущению — пока я ехал сюда, меня постоянно раздражали неразлучные голубиные парочки, которые, подобно ревнивым супругам, ни на секунду не упускали друг друга из виду, и в то же время свободно парящий коршун способен был вызвать во мне восторг. Однако одиночество оляпки казалось еще более органичным и неподдельным: независимая птица, для которой любая стихия — родной дом.

Когда я снова пришел к тому ручью, начинало уже смеркаться: найти комнату было далеко не легким делом. В конце концов я с превеликим трудом все же подыскал место в гостинице. Хозяин упорно говорил со мной только по-английски, хотя я обращался к нему на его родном языке. Что это он, хотел похвастать своими знаниями иностранного языка? В таком случае пускай и он убедится в моих лингвистических способностях. А оляпка, когда я подходил к воде, все так же деловито посвистывая, уверенно вышагивала посреди стремительных бурунчиков. Завидев меня, она моментально исчезла под мостом. Там, наверное, дуплянка. Вполне возможно; и это, пожалуй, единственное, что может спасти оляпку в Европе.

Пока я стоял на мосту и размышлял, до моего слуха донеслись звуки духового оркестра. Так вот почему владелец гостиницы в потоке английских слов обронил то единственное немецкое «Fest»: наверное, не мог сразу вспомнить, как будет по-английски «праздник». Значит, здесь праздник, и отовсюду, должно быть, понаехало много гостей. И действительно, чем ближе я подходил к деревне, тем больше попадалось мне нарядно одетых, оживленных людей. Что же это за праздник? Я задавал себе этот вопрос не из любопытства, нет, просто мне нужно было где-нибудь перекусить, и я искал уголок потише. Однако шумные, многоголосые толпы гуляющих заполонили все ресторанчики и кафе. Было по-вечернему свежо, но, несмотря на это, даже за столиками на террасках не было ни одного свободного места. Голодный и усталый, я брел по улице, наверное центральной, а вокруг меня бурлило праздничное веселье, люди обменивались радостными приветствиями. Сначала робко, но мало-помалу все смелее, я открывал одну за другой двери и всюду слышал:

— Alles belegt[14].

— Alles belegt, Entschuldigung [15].

— Besetzt, Wiedersehn [16].

— Heute abend alles belegt[17].

— Kommen Sie später[18].

Оставалось ждать, когда все эти люди наконец угомонятся, другого выхода не было. И я принялся бродить по темным улочкам и переулкам, пока не оказался невзначай в самой гуще праздника. Музыканты надували щеки, словно не замечали вокруг себя беззаботного, буйного смеха вперемешку с шумом множества голосов, звуки тускло поблескивающих медных инструментов тонули в этом гвалте, и оркестр здесь был слышен, пожалуй, хуже, чем давеча возле речушки. Все ходили дружными компаниями, лишь я гулял сам по себе. И никому не было дела до моей персоны, словно меня и не существовало. Будь то обычный вечер, кто-нибудь из прохожих, возможно, и обратил бы на меня внимание. Однако сейчас (и причиной тому было спиртное — лица мужчин раскраснелись, а женщины рассыпались воркующим бисерным смехом) меня просто не замечали. С тем же успехом я мог там и не появляться. Я превратился, как часто снилось мне в детстве, в прозрачное существо. Я выходил на запруженную людьми площадь, но никто меня не видел, потому что я был из стекла. Этот сон раньше пугал меня, сейчас же, наяву, он вселял в меня радость — что само по себе тоже было страшно — гораздо более сильную, чем, по идее, можно было бы ожидать. Пьяные натыкались на меня и спокойно шли дальше, будто ничего не произошло. Было довольно прохладно, я вдыхал почти по-зимнему колючий воздух и несколько раз даже зябко вздрагивал, но прогулка согревала душу. Чувство голода давало о себе знать, только и оно исподволь приобретало беззаботно-игривую окраску: я — это я, я был бы в большей степени я, если бы на мне не было этой одежды, она, рассуждая строго, не относится к моему «я», лишь скрывает его. Я ощутил прилив неведомой уверенности, я был неуязвим; даже неразлучный спутник, мой навязчивый невидимый соглядатай — подсознание — не в силах теперь внушить мне страх, потому что если я и умру, то не я уйду в небытие, а мир прекратит свое существование. Мое «я» есть непреложно-вечная истина, единственно верная, все окружающее — химера, и существует оно лишь постольку, поскольку я этого хочу, в моей власти уничтожить его в один момент. Вот передо мной дома, люди, но все это другое, чужое, чуждое феномену моего «я», творящему самого себя независимо от окружающего его «не-я». Существует лишь одно противопоставление: «все остальное» и «я».

Более полутора часов я толкался среди людей, которые не замечали моего присутствия, как вдруг увидел пустой столик на одной из террас и решительно занял место. Ко мне никто не подошел; кельнеры сновали туда и сюда, но, казалось, просто не замечали меня. Я в свою очередь не старался привлечь их внимание и продолжал сидеть, не видимый никому. Сколько помню себя, я никогда не был так одинок, как сейчас, и поэтому мной овладело это странное, впрочем, лишенное всякого намека на депрессию состояние, когда человек плачет от радости или смеется от горя, становится творцом собственного неистового счастья или ввергает себя в пучину безысходнейшей печали, иными словами, когда в душе неожиданно перехлестываются самые противоположные настроения. Когда официант наконец подошел ко мне, я не смог произнести ни слова, лишь молча показал в меню какое-то порционное блюдо и бутылку белого вина, но официант понимающе кивнул, точно мы с ним были соучастниками заговора и он заранее знал — слова здесь ни к чему, они способны лишь омрачить эфемерную прозрачность блаженного просветления в моей душе; я был ему благодарен и позднее, когда он появился с заказом и так же безмолвно поставил его передо мной. Я решил начать с вина, мне хотелось, чтобы мое настроение обозначилось более отчетливо и рельефно, ведь действие алкоголя подобно свету, вспыхивающему в темном помещении: он ничего не меняет в расположении вещей, лишь помогает увидеть их порядок. Передо мной мелькали фигуры людей, все более веселых и шумных, а я пытался разглядеть их сквозь наполненный бокал и был беспредельно счастлив, оттого что никто здесь меня не знает, некому заговорить со мной, никто не станет ждать от меня участия в делах, которые любое животное посчитало бы ниже своего достоинства.

ОБЛАКА

Ранним утром следующего дня, снова очутившись у ручья, я увидел старую знакомую: деловито насвистывая, оляпка без устали носилась над пенистой стремниной, а на берегу среди пожелтевших стеблей тростника, пугливо озираясь по сторонам, бродил травник. Заметив меня, он поспешил на своих бледно-зеленых ножках к спасительным зарослям. Тогда я замер на месте, и немного погодя он появился снова, осторожно ступая по крохотным лужицам, видимо оставшимся здесь от разлива. Он то и дело черпал клювиком воду в надежде чем-нибудь разжиться.

— Напрасно, все равно ничего не найдешь, — чуть слышно шепнул я, и он будто разобрал мои слова, потому что сразу же исчез в тростниковых зарослях. В последний раз я взглянул на неутомимую оляпку, потом включил мотор, и машина понесла меня в страну, о которой мне доводилось слышать так много нелестных отзывов.

— Большой постоялый двор.

— Скаредные, жадные до денег люди.

— Страна-копилка.

— Во всех озерах под водой герметические ящики с оружием.

— Вся страна засижена туристами.

Я столько раз слышал это, что в конце концов голоса смешались в один безликий хор, но стоило мне пересечь границу, как все почти немедленно умолкло. Так чем же выделялась эта страна? Что отличало ее от Германии? Я пока еще толком не разобрался, но чувство было такое, как будто я вышел из прокуренной комнатушки и очутился в огромном зале. Чем объяснить впечатление непостижимой шири ландшафта, который так напоминает Шварцвальд? Холмы здесь как будто выше, и все же не в них одних дело; проходит час с небольшим, прежде чем я понемногу начинаю постигать загадку вздымающихся холмов и просторных долин, каких мне раньше не приходилось видеть. Пространство широко и свободно раздвигается, грудь дышит легко, потому что, куда ни глянешь, нигде твой взор не наталкивается на неопрятные сараюшки, огородишки, размеченные прижимистым хозяином на крохотные дольки — носовым платком прикроешь, — все, чем знаменит голландский и в какой-то степени немецкий пейзаж. Посмотри на наши польдеры: тебе просто не повезет, если ты не увидишь на каждом шагу полуразвалившиеся сараи, обветшалые дворовые постройки; жиденький, кособокий лесок, ветряные мельницы с прогнувшимися крыльями, гнилые загородки, растерявшие половину досок. Здесь такого нет. Жителям этого края удается противостоять хаосу и разрушению, и чем дальше я ехал по дорогам Швейцарии, тем больше проникался уважением к ее населению. Но где же знаменитые горы? До самого Берна я не видел ничего, кроме солнечных долин с виноградниками, протянувшимися от холма к холму, место которым как будто было выбрано балериной. Как и рекомендовалось в приглашении, я поставил машину над вокзалом. Найти гараж оказалось нетрудно, однако выбраться оттуда, теперь уже на своих двоих, было куда сложнее. Я проблуждал некоторое время среди машин и наконец увидел, как люди садятся в лифт. Сначала я опустился вниз и попал в вокзальные лабиринты, где окончательно потерял ориентацию, потом на том же лифте, зажатый со всех сторон швейцарцами, говорящими между собой на певучем и непонятном немецком диалекте, вновь поднялся наверх. Кабина остановилась у подножия лестницы, в самом конце которой поблескивала полоска света. Странно, но мне почему-то подумалось, что стоит выйти на свет божий, и все проблемы разом будут разрешены. Я поднялся по лестнице и очутился на вымощенной площадке, за ней начинался небольшой газон, виднелись деревья, а дальше возвышались светло-коричневые здания. Площадка-терраса оказалась довольно просторной, с широкой балюстрадой, которую многие использовали как удобное место для отдыха. Отсюда открывалась панорама города с множеством башенок, обилием зелени, поблескивала стремительная Ааре. Не там ли моя гостиница? А как туда добраться? Далеко-далеко, у самого горизонта, застыли величественные облака. Вот где, должно быть, полная тишина, подумал я, а здесь, на террасе, ветер трепал юбки и раскачивал ветви деревьев. Что-то странное было в этих облаках, солнце огненными брызгами отражалось от их поверхности, и чем дольше я всматривался, тем неподвижнее казались они — будто от веку стояли на этом месте. Я зажмуривал глаза, старался смотреть в другую сторону, но мне не давала покоя потрясающая картина, застывшая на горизонте. Даже у себя дома, когда перед самой грозой я уплывал в тростниковые заросли, мне не доводилось видеть таких облаков. Эти облака были чересчур белыми, чтобы нести в себе грозу, и к тому же странным образом заострялись кверху. Я стоял, опершись обеими руками о балюстраду, и смотрел на далекие облака, солнечные блики на их поверхности, размышлял об опасности, таящейся в остроконечности блестящих шлемов и жутком совершенстве застывшего безмолвия. Рядом со мной остановились юноша и девушка. Девушка поправила на плече сумку и восхищенно произнесла:

— Schön, das Gebirge[19].

Облака, наплывая одно на другое, сливались и росли, как накатывающиеся слезы. Так это были горы! Горы! Я всматривался в далекие зубчатые вершины, которые не вызывали во мне теперь тревожного чувства, и стыдливо удивлялся тому, как же я сам-то не догадался, но ведь я ни разу не видел гор, только на открытках, хотя ничего общего не было между ними и вздымающимися вдоль линии горизонта остроконечными пиками, за которыми притаилась угроза. Я смотрел на горы как завороженный и испытывал чувство неловкости, как в детстве, когда видел перед собой Марту и был не в силах оторвать от нее взгляд. На короткое время мое внимание переключилось на городской пейзаж внизу со множеством башен, но горы неумолимо тянули к себе.

— Мартин!

Я в испуге оглядываюсь. На меня устремлены темные лукавые глаза Адриен Поншар, она родом из французской Швейцарии и занимается проблемами биологии клетки. Мы встречались и раньше на конгрессах, последний раз в Лондоне.

— Адриен! Как дела?

— Хорошо. Ты давно здесь?

— Да нет, только что подошел.

Мы пожимаем друг другу руки. Ветер играет ее черными кудрями, короткая стрижка подчеркивает резкий профиль. Молодой человек у балюстрады на секунду замирает, прищуривает глаза, он явно под впечатлением от красоты женщины, которая намного старше его спутницы с сумкой через плечо, меня переполняет горделивое чувство оттого, что эта женщина рядом со мной.

— Ты когда-нибудь раньше видел горы? — спрашивает она.

— Нет, не приходилось, я сначала подумал, что это облака.

— Ну и как ты их находишь?

— Не знаю, что сказать, это… что-то потрясающее.

— Вот если погода будет как сейчас, мы непременно съездим в горы, там такая красота, особенно когда небо чистое и нет облаков.

Народу у балюстрады становилось все больше. Вокруг нас с Адриен уже толпились десятки туристов, которые поднялись наверх из города и теперь с нами вместе наблюдали, как горы постепенно тонут в сумерках. Они и теперь, когда солнце зашло, были похожи на облака, на дождевые тучи, а мы стояли рядом, ее агатовые глаза безотрывно следили за тем, как иззубренная полоска вдали медленно исчезает.

— Сколько ни смотри, все равно не насмотришься, — говорит она наконец, — а нам, хочешь не хочешь, пора идти.

— Да, но как? Я уже пытался выбраться отсюда.

— Я часто наведываюсь в Берн и знаю его как свои пять пальцев. Пошли. Ты где остановился?

— Для меня забронировали номер в «Мёвенпике».

— Так это напротив вокзала, тебе повезло!

Она взялась за ручку чемодана, и я сразу заметил, как тревожная тень скользнула по ее прекрасному лицу, тогда я подхватил свой чемодан и сумку в одну руку.

— Давай понесу.

— Но у тебя у самого две вещи.

— Они легкие. В этом — только доклад, а тут — электробритва да зубная щетка.

С непринужденным изяществом, словно это был бокал вина, я поднял ее чемодан, а она застыла в немом изумлении, поражаясь той легкости, с какой я нес этот чемодан, оказавшийся на самом деле довольно тяжелым. Придя в себя, она поспешила за мной следом, громкое цоканье ее шпилек по каменным плитам действовало на меня так, будто я выпил шампанского, грудь мою распирало мальчишеское молодечество, тайное ощущение превосходства над остальными, которое упрочилось еще больше, когда мы вошли в лифт и какой-то мрачного вида господин с оторопелой завистью уставился на нас. Как долго тянулось это подземное путешествие! Теперь мой легкий багаж и ее увесистый чемодан уже не казались мне, как вначале, пустяковыми игрушками. Однако под восхищенно-цепкими и ядовитыми взглядами мужской части наших попутчиков — сначала на Адриен, потом на меня — я с деланной легкостью доставил ношу к эскалатору, и, пока мы медленно ползли наверх, я наконец мог поставить ее чемодан на ступеньки.

— А вот и «Мёвенпик».

— Ты сама где остановилась?

— В гостинице у Медвежьей ямы, я думаю взять такси.

— Далеко это отсюда?

— Не так чтобы далеко, но с таким чемоданом мне не добраться.

— Так я тебя после провожу, а пока давай перекусим здесь.

Я с удивлением вслушивался в звук собственного голоса — ведь совсем недавно я приглашал сестру Марты, но теперь мне почти никакого труда не составляет произнесение таких вот невинных слов.

— Идет, я проголодалась с дороги, а чемодан я пока оставлю в твоем номере, ладно?

Я отнес все вещи наверх и, поразительно: возвращаясь назад по устланным красной дорожкой лестницам и коридорам, чувствовал себя на седьмом небе от неожиданного счастья, что ее чемодан стоит теперь в моей комнате. Что это со мной? — размышлял я потом на улице. Отчего я так возбужден и почему прислушиваюсь скорее к постукиванию ее каблучков, чем к звукам ее голоса, почему меня переполняет ликование от взглядов мужчин, которыми они провожают мою спутницу, меня ничуть не раздражало их откровенное внимание к ней. Но прогулка наша длилась недолго.

— Давай зайдем сюда, — предложила Адриен, когда мы поравнялись с гостиницей «Швайцерхоф», — тут неплохо кормят.

— Ну что ж, — согласился я, — целиком полагаюсь на твой вкус.

Мы сидели за столиком напротив друг друга, и мне не хватало дробного постукивания ее каблучков, поэтому разговор сначала не вязался, однако после бокала «Фандана» напряженность мало-помалу сменилась состоянием щедрой душевной откровенности, и я рассказал ей об оляпке и травнике.

— Почему ты не стал орнитологом? — поинтересовалась она. — Тебя, по-моему, ужасно занимают птицы.

— Мне показалось, что биология клетки, и в частности клонирование, очень перспективны. Научившись выращивать тканевые культуры, мы в конечном итоге сможем заниматься моделированием роста раковых образований. Раньше мне всегда представлялось, что овладение закономерностями роста тканей поможет нам в борьбе с раковыми заболеваниями.

Я верил от начала и до конца в то, что говорил, я не лгал, и тем не менее здесь не было ни единого слова правды.

— Ну а сейчас что же, ты разуверился в правильности своего выбора и потерял надежду раскрыть причину или причины возникновения рака?

— Да нет, но я занимаюсь сейчас опытами на тканях под другим углом зрения.

— Что так?

— Видишь ли, к нам на конгрессы сейчас зачастили врачи, которые тоже занимаются проблемами такой взаимосвязи. Пусть они себе и работают над искоренением рака, а для меня этот идеал остался в прошлом.

— Трудно понять. Разве невозможно разделить свои идеалы с другими?

— Для меня — нет, исключено. В моем представлении идеал подобен женщине, верность которой можно сохранить лишь в том случае, если знаешь, что она не позволит себе быть сегодня с одним, а завтра с другим.

— Господи, какие же вы все ненормальные.

— Кто — все?

— Да вы, мужчины.

— Почему же?

— Все вы живете какими-то юношескими представлениями, в мире идеальных понятий, не отрицай, мне часто приходилось это слышать, особенно среди ночи avant ou après l'amour[20]. Твой опыт не подсказывает тебе, что люди готовы раскрыть свою душу именно в эти минуты? Или ты из числа мужчин, которые в подобной ситуации стараются выговориться сами и слушают только себя?

Большой глоток «Фандана» помог мне скрыть внезапное замешательство, к тому же передо мной на столе было такое обилие еды и питья, что я мог спокойно отсидеться за ними, спрятаться от прямого вопроса, но сердце мое наполнилось тоской — скольких мужчин она знала, с какой легкостью и естественностью она говорит о таких вещах, не сомневаясь при этом ни на секунду, что и у меня есть подобный опыт, что и я будто бы не способен слушать другого человека, — это я-то, который не знает, что такое женщина; мне нужно ответить ей, но я не в состоянии.

— У всех молодых людей, наверное, проявляется эта черта, — продолжает она, слава богу не требуя от меня ответа, — я бы сказала, склонность к мечтам об идеальном, вернее, к идеальным амбициям, потому что тщеславие есть оборотная сторона высших стремлений, как ты думаешь?

— Пожалуй, в этом есть свой смысл.

Ну вот, наконец и я что-то сказал, пусть даже банальность, теперь она может взять свой бокал и немного отдохнуть, а мне уж придется подыскать какое-то более солидное продолжение разговора.

— Может быть, я утерял веру в идеал оттого, что достиг очень многого, а возможно, так и должно быть, когда начинают свершаться твои чаяния и надежды и ты вдруг обнаруживаешь, что все идет далеко не так, как ожидал, тогда возникает ощущение пустоты и утраты.

— Едва ли женщина поймет и примет это.

— Отчего же ты стала заниматься биологией клетки?

— Мой старший брат учился на химическом, а отец твердил, это, мол, не женского ума дело. Я решила доказать ему, что мне по плечу такая, да и вообще любая работа и я ничем не хуже, потом выяснилось, что у меня есть склонность к скрупулезному анализу и соображаю я неплохо, более того — даже очень хорошо, вот так из химии я шагнула в биохимию, где требуется исключительно точный подход к предмету. А благодаря биохимии позднее нашла себя в клеточной биологии. Но идеала у меня никогда не было. Хотя, может статься, ты назовешь идеалом мое вечное стремление любой ценой утвердить свое равноправное «я» там, где властвовали мужчины.

— А сейчас?

— Все то же. Мне, например, не по себе, что рядом сидит мужчина, преуспевший больше, чем я.

— Это просто везение.

— Нет, не думаю. В первую очередь все дело во времени, какое человек уделяет своей работе, а вот я — надо же было сообразить! — выскочила замуж, хотела иметь детей, но научная работа и дети — вещи несовместимые, потому что труд исследователя требует стопроцентной отдачи, и мужчина может себе это позволить, даже если в семье есть дети, женщина — нет.

— Но честолюбия тебе тоже было не занимать.

— Верно, но оно было совсем иным, чем у ребят, которых я знала. Они были тщеславными эгоистами, каждый хотел показать себя, и только себя: мол, смотрите, какой я единственный и неповторимый, и ведь в большинстве они оказались неудачниками, и среди них, например, мой бывший муж — он не мог примириться с мыслью, что у меня что-то получается, но я стремилась к славе, я хотела доказать, что женщина — любая женщина вообще — тоже способна сиять на научном небосводе, поэтому мое тщеславие было тщеславием всего пола, а не отдельного индивида. Лучше расскажи о себе — ты женат?

— Нет, не успел. Точнее… та, что мне нравилась, вышла за другого.

Я наблюдал, с какой непринужденной грацией она подносит к губам свой бокал, меня поражало, что жесты и мимику можно воспринимать как струнный квартет Гайдна, и в то же время я понимал, что мое восприятие этого чарующего единства объясняется незримым присутствием Марты. Всего два дня назад я вот так же смотрел на Марту, как сейчас на Адриен, но не потому, что она похожа на Марту, просто она тоже была женщиной, принадлежала к тому же полу, что и Марта, и мое внимание к ней было вызвано не иначе как ее рассуждениями о тщеславии пола. Теперь я мог подчинить себе мысли о ней, ведь чем дальше, тем острее становились чувства и желания, наполнявшие меня тревожным беспокойством, и тут я вспомнил моего приятеля Якоба, услышал его голос: «Ты считаешь, что чувства первичны и проявляются в поведении, однако это не так, поведение вовсе не есть выражение чувства в некий определенный момент, чувство не предшествует, но следует за. Попробуй, если хочешь, посмотри на девушку с вожделением и разыграй, что ты влюблен в нее, и так оно и будет! Поступки не умеют лгать».

— Ну-ну, — проговорила она, неторопливо допив свой бокал. — Значит, еще одна несчастная любовь.

И я, которого всегда поражало, что проще исповедаться совершенно незнакомому человеку, чем ближайшему другу или родным, услышал собственный голос (конечно, это сказал я, потому что хотел слышать ее мнение):

— На днях я повстречал ее сестру и, кажется, даже влюбился в нее.

— Забавно! Погоди, ты еще женишься на ней, как в свое время Моцарт и Дворжак женились на сестрах своих возлюбленных.

Разговор сразу переключился на музыку — она, оказывается, была просто без ума от чересчур эротической (по крайней мере для меня) музыки Моцарта, эта музыка дышала жизнью, была полна ею до краев, она не походила на углубленную, созерцательную музыку Гайдна и, не пытаясь осмысливать жизнь, безраздельно принимала ее, а в особенности эротическое ее начало как главное среди важнейших ее проявлений, — для меня это было непостижимо, ибо шло вразрез с представлением о человеке как о клетке или комочке, способных делиться надвое. Но в то же время это ничуть не мешало нам с полуслова понимать друг друга и в беседе о музыке находить новые и новые темы, что исподволь четко и недвусмысленно обозначило пределы нашего сближения, исключив и сведя на нет все прочие его формы.

Выйдя из «Швайцерхофа», я шел рядом с нею, держа в руках ее чемодан, он казался мне невесомым — пушинка и та была бы, наверное, сейчас тяжелее; и Адриен дважды не могла сдержать восторга по поводу моей незаурядной силы.

Возле ее гостиницы я совсем растерялся, не зная, как быть дальше. Чемодан я поставил в холле, она назвала свою фамилию и услышала в ответ номер комнаты. Наверное, мне пора? Нет, так нельзя, сначала надо попрощаться. А может быть, помочь ей отнести вещи наверх? Но к ней уже устремился служащий отеля, и я только успел крикнуть «пока, Адриен», она мельком взглянула на меня, перед тем как закрылись дверцы лифта, и теперь я следил за нею лишь по вспыхивающим лампочкам сбоку от двери. Вот она миновала второй, третий, четвертый, пятый этаж. На шестом кабина остановилась. Теперь она вышла, впереди несли ее чемодан, ну а дальше я не знал, что она делает — идет ли, остановилась ли уже возле своего номера, и снова перед моим мысленным взором проплыл ее последний взгляд, когда закрывались дверцы лифта, безразличный и невидящий. В этот момент она словно потеряла ко мне всякий интерес. Я еще постоял возле лифта и, когда, обернувшись, заметил нахмуренное лицо хозяина, поспешил удалиться. У меня из головы не шли те несколько слов, которые она небрежно вставила в поток английского, — avant ou après l'amour. Какую боль, оказывается, могут причинить несколько обычных слов! Мне представилось, будто я занозил палец, но боль я почувствовал только теперь, пройдет немного времени, и на этом месте образуется нарыв.

ВРЕМЯ

Я возвращался назад под густым зеленым сводом аллеи Лаубенгенге. В вечерние часы этот город мало чем отличался от других городов. Горели уличные фонари. Проплывали мимо призрачные темные фигуры прохожих. В узких проулках прятались таинственные тени. Но чего-то не хватало. Я шел уже по Юнкернгассе и, оттого что на родине не так часто выходил вечером на улицу, понял, чего тут недоставало. Закусочных, где всегда толпились подростки. Почему мне сейчас вдруг так захотелось увидеть длинноногих, с распущенными волосами девчонок, которые в Нидерландах пасутся буквально во всех закусочных и кафетериях и, вероятно, так же легко доступны, как жареная картошка «фрит»? Почему при виде этих юных особ мне порой казалось, что походи я года три в такие забегаловки, и не страдал бы сейчас от своих комплексов? Нет, вряд ли, просто надо было в свое время почаще назначать свидания разным другим девчонкам, бродить с ними по окрестностям, в сумерках или под весенним солнцем. Теперь это невозможно. Все ушло безвозвратно и навсегда. Рассчитывать уже не на что. Но вместе с тем я гордился, что не поступил так, и точно в одобрение этого передо мной, прямо посередине улицы, неожиданно выросла приземистая башенка с широкой покатой крышей и с циферблатом под ней, больше напоминающим человеческое лицо. Башню я узнал сразу, потому что видел ее изображение в какой-то книге об Эйнштейне. Вот здесь он — фантазировал я, — проезжая мимо в трамвае, однажды представил себе, что если двигаться со скоростью света и при этом смотреть на огромный циферблат, то стрелки останутся неподвижными. Гениальная догадка, по значению своему намного превосходившая открытие Джеймса Уатта, которое тот сделал на кухне своей матери, — открытия всегда были привилегией замкнутых, обращенных в себя, одиноких личностей (к сожалению, члены этой формулы поменять местами нельзя: если ты такой же, как я, то это отнюдь не гарантирует, что тебе дано сделать подобное открытие), людей, способствовавших прогрессу человечества, победивших холеру, тиф и чуму; тех избранников, чьи прозрения воплотились в реальные формы власти над материей и тайнами существования.

Я направился по Крамгассе в сторону Медвежьей ямы, потом свернул направо, чтобы разглядеть вблизи давно уже замеченную башню. Я шел и шел по Мюнстергесхен и внезапно — я к этому не был готов — передо мной распахнулась площадь, совсем небольшая, но пугающе голая и безлюдная, без единой машины. Ни деревца, ни кустика, абсолютная, внушающая ужас пустота, по ту сторону которой перстом божьим взмывала вверх башня. Она застыла точно каменный колосс на границе чужого владения, и я почувствовал, как кровь застучала у меня в висках. Я словно вернулся в детство, на ту самую площадь, которую впервые увидел, когда меня повели удалять миндалины, и которую много позже по дороге на катехизацию видел по вечерам регулярно один раз в неделю. Мне тогда уже исполнилось тринадцать, но каждый раз я, затаив дыхание, останавливался где-нибудь в темном уголке и смотрел, как ребята играют на площади. Была у них одна игра, они называли ее «пряталки». Тот, кому доставалось водить, отворачивался к стене, зажмуривался, даже закрывал лицо руками и считал: «Десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто, сто, сто десять — убегай, а то повесят». Потом он отправлялся на поиски тех, кто спрятался; некоторые оказывались расторопнее, успевали добежать до стены раньше его и «выручиться», как они говорили, после чего ждали, пока водящий отыщет остальных. Иногда я тоже прятался, но, если меня находили, результат всегда был одинаков: «Ты с нами не играешь»; их крики я слышал потом весь вечер, и даже в консисторскую, где нас гоняли по нудным вопросам и ответам Гейдельбергского катехизиса, до моего слуха доносились обычно приглушаемые окнами звонкие голоса ребят на площади, меня неудержимо тянуло туда, к ним. Но я казался им переростком, мое детство было уже далеко позади, однако оно оставило мне неосуществленные желания, манящий звук ребячьих голосов проникал сквозь витражные стекла, а я сидел среди своих ровесников-мальчишек (у девочек катехизация, конечно же, проводилась в другой день), они скучающе-рассеянно смотрели перед собой, совсем не прислушиваясь к нудному, монотонному голосу пастора, впрочем, то, что происходило на улице, интересовало их еще меньше, ведь это был пройденный этап — время игр на площади до самых сумерек для них миновало, отыграли они свое в футбол, и «вертушку», и «пряталки», накричались вдоволь, и голоса их не раз возвращались к ним, потому что, когда площадь пустела, на ней появлялось невидимое эхо.

Я долго еще стоял напротив той башни, немного наискось, почти вплотную к стене какого-то дома, и перед моим мысленным взором проплывали события, участником которых мне стать не довелось. Время от времени торопливо мелькали фигуры одиноких прохожих. Площадь словно приковала меня к месту, но пора было уходить, и вот я уже на Герехтихкайтсгассе — улице Справедливости. Нарекли ее этим именем не иначе как затем, чтобы поддержать в людях веру, будто на земле еще остался такой уголок. С моста Нидеггбрюкке, соединявшего высокие берега реки, поросшие густыми, развесистыми деревьями, сквозь кроны которых то тут, то там проглядывали звездочки огоньков, я видел внизу стремительный темно-зеленый поток. Ночной ветер, сильный только здесь, высоко над Ааре, обдувал мое разгоряченное лицо. Шум бегущей воды рождал чувство сладкой усталости и был единственным живым звуком в замершем городе. Но ощущение мертвой неподвижности Берна прошло, когда я брел по улице Постгассе, мимо ратуши, — одинокие женщины стояли под аркадами, они не заговаривали с мужчинами, те, приоткрыв дверцу машины, первыми обращались к ним, некоторые женщины садились, и машина неслась в направлении района Бруннен.

Я хотел снова ощутить прохладные струи ветра над Ааре и, глядя с моста Корнхаусбрюкке на вереницу автомобилей, подчеркнуто медленно ползущих вверх по извилистым дорожкам среди пышной прибрежной зелени, неожиданно подумал, как просто было бы вот сейчас перелезть через ограду моста и прыгнуть вниз, доверившись живому току вод. Голова моя, правда, уже остыла, но искушение было почти непреодолимым. Миг — и блаженная стремнина оставит о тебе одно лишь воспоминание. Сзади прогромыхал трамвай, совершенно пустой, если не считать вагоновожатого. Я отступил от парапета, повернулся и зашагал к центру города.

С улицы в комнату залетало столько шума, что сон никак не шел. Я отбросил одеяло, раздвинул шторы. Посреди Нойенгассе тарахтел огромный желтый кран. Что это им в голову взбрело работать ночью? Чтобы днем не мешать движению? А как же людям спать? Под моим окном прохаживались две женщины. На другой стороне улицы появились две девушки, молоденькие и длинноволосые. Из Генфергассе выехала черная машина. Затормозила. Пожилой мужчина выбрался из нее, жестом пригласил девушек прокатиться. Одна из девушек — мне только сейчас удалось разглядеть, что она была совсем юная и очень хорошенькая, — согласно кивнула. Тогда из машины вышел другой мужчина, в черной форменной одежде, и распахнул дверцу перед девушкой, почтительно ожидая, пока она договорится с хозяином.

Я снова попытался заснуть. На Нойенгассе теперь колотили металлом о металл. Я опять бросился к окну. Второй девушки уже не было, а те две женщины все ходили взад-вперед по тротуару. Подошел какой-то мужчина, сказал что-то одной из них, на ходу поцеловал ее, и они разошлись, каждый в свою сторону. Неужели она так и ждала все это время одного-единственного беглого поцелуя? Но отчего на душе у меня вдруг стало так отрадно? Может быть, из-за того старика и его шофера в неприметной лакейской ливрее? Они показали мне, что за деньги можно получить все. Женщина внизу бродила теперь в одиночестве. Я перегнулся через подоконник, чтобы лучше разглядеть ее лицо. Она неуверенно ступала на высоких каблуках, скорее ковыляла. Взглянув наверх, она заметила меня, улыбнулась и что-то пробормотала, я ничего не разобрал и, смутившись, захлопнул окно. Почти до рассвета я лежал, ожидая, когда наконец чуткий полусон унесет меня полетом птичьей стаи в заветные камышовые заросли.

ЭСКАЛАТОР

В шесть утра меня разбудило необычное оживление, заполонившее все улочки и переулки вокруг гостиницы. Вокзальные эскалаторы без устали доставляли наверх, в город, новые и новые партии людей, озабоченных, словно боящихся опоздать куда-то. Я было сел за свой доклад, но нескончаемый топот множества ног не давал мне сосредоточиться. Я позавтракал и вышел на улицу, перед заседанием мне хотелось еще раз посмотреть сверху на город. Но, разглядев уже издали огромные толпы спешащих через мост людей, я решил спуститься к воде и скоро легким, бодрым шагом шел вверх по течению Ааре, которая сейчас, в пронизанной солнцем легкой дымке тумана, казалась изумрудно-зеленой. Противоположный берег вздымался сплошной зеленой стеной; до меня донесся голосок малиновки, несколько раз принимался петь крапивник. Прохладный речной ветерок обдувал лицо и лоб, на котором выступили капельки пота — свидетельство беспокойной ночи. Почему за все время, что я здесь, меня ни разу не посетила моя навязчивая идея и я беспечно, ни о чем не думая, иду вдоль стремительно несущихся вод? Лето будто и не собиралось еще уступать осени свои права. В кронах деревьев, более тяжелых и густых, чем у нас, не видно было ни малейшей желтизны, казалось, деревья тут созданы вечно стоять в зеленом наряде. Мне вдруг захотелось остановить этот миг навсегда, слить воедино бегущие волны, щедрую зелень берегов, изумрудные блики солнца, играющие в легком утреннем тумане, — запечатлеть их в себе и оставить людям. Как ни странно, это желание невольно связывалось с мыслью о смерти — оставить, чтобы жить дальше в их памяти. Но никому не почувствовать до конца то, что дано было испытать мне одному, я, и только я, знаю причину неповторимости ощущения происходящего, поскольку лишь в моей жизни были площади, и мир навязчивого подсознания, и девушка по имени Марта. Мгновение — и все уйдет в прошлое; этот живой бурлящий поток, зажатый высокими берегами, никто и никогда уже не увидит его таким, каким он предстал передо мной, ведь и дух мой когда-нибудь оторвется от бренной плоти, и не повторится этот час и эта минута. Мне показалось, что я нашел логическое разрешение моей навязчивой идеи; не умереть мне суждено, просто я обречен на внезапное прозрение, на постижение сути того, что есть смерть. Наверное, это даже страшнее, чем сама смерть: ведь за нею не следует ничего, а за мыслью о ее неизбежности следует целая жизнь с долгим ожиданием конца.

Погруженный в думы, я пристально вглядывался в бегущие передо мной зеленые волны. Внезапно бег их остановился, и я и берега, подхваченные безумной силой оптического обмана, помчались вспять, вихрем сметая на своем пути картины прошлого, пустые площади, длинноволосых девчонок из кафетериев, одетых в кожаные куртки парней на мопедах и мотороллерах, сидящих на багажнике девчонок в развевающихся косынках.

Я вернулся в гостиницу, достал карту города. Оказалось, что комплекс окруженных зеленью светло-коричневых зданий, на который я обратил внимание еще вчера, называется Университет. Времени у меня было достаточно, и, чтобы чем-то занять себя, я направился в универсальный магазин по соседству с гостиницей, мне было стыдно за этот поступок, но ничего не поделаешь. Стоя на эскалаторе, я наблюдал бессмысленную суету продавцов и покупателей, и чем выше поднимался — на каждом этаже мне приходилось сделать несколько шагов, затем повернуться, — тем резче становилось ощущение, что в этом мирке я посторонний, чужой, но именно благодаря своему движению, причем движению наверх, могу позволить себе с презрением смотреть на толпу внизу. Я возвышался над этими людьми, поднимался с этажа на этаж, переходя с одного эскалатора на другой, а народу на них становилось все меньше и меньше, с последнего этажа я спустился вниз на лифте и, поскольку свободного времени было много, повторил свое путешествие еще раз.

Лишь после третьего захода мне наконец удалось избавиться от ощущения, которое возникало у меня на движущемся эскалаторе. Я пошел к вокзалу, разыскал в глубинных лабиринтах лифт и поднялся наверх, в университетский городок, несмотря на то что до начала конгресса было еще далеко. Ориентируясь по стрелкам и указателям, я довольно быстро нашел зал, где первым делом мне бросилась в глаза девушка, курившая трубку. Увидев меня, она улыбнулась, насколько трубка позволяла ей сделать это.

— Grüße[21], - сказала она.

Я что-то пробормотал в ответ и посмотрел в окно на горы, которых, впрочем, было не видно из-за сплошной пелены облаков, затянувших горизонт. У стола президиума стояла Адриен и беседовала с организатором конгресса, профессором Битциусом. Едва завидев меня, он прервал разговор и поспешил в мою сторону, приветственно вскинув руки.

— Как я рад, Мартин.

— Grüße, Эрнст.

Зал затих. Адриен поздоровалась со мной, а Битциус тем временем направился к доске, галстук выбился из-под серого пиджака, и, наверное, даже с дальних рядов можно было заметить, как сияют его карие глаза. Он коротко, по-деловому изложил повестку дня конгресса, потом представил меня. Девушка с трубкой тихонько прикрыла дверь, и я подошел к трибуне. Стоило увидеть перед собою зал, замерший в почтительном ожидании, как мне почудилось, будто я расту, и по тому, как внимательно слушал Эрнст Битциус, я сразу понял, что все пойдет хорошо, зал будет смеяться и я ошеломлю их. Целый час все будут во власти моего выступления, увлекательного и страстного, но ни на йоту не отступающего от строго научной проблематики, и тогда все убедятся, что перед ними муж достойный.

БАНКЕТ

— Нет, — твержу я, — никак не могу с тобой согласиться. Человек — часть природы, как ветер. Когда буря уносит семена какого-нибудь растения за сотни километров, туда, где оно раньше не встречалось, это называют естественным процессом. Но когда человек корчует лес, это уже считается покушением на среду обитания. Чепуха!

— В таком случае, — не унимается она, — все, что совершает человек, естественно: и уничтожение целых видов животных, и опустошение зеленых массивов, и загрязнение водоемов. По-твоему, так должно быть?

— Несомненно, я в этом убежден. Раз человек, следуя своей природе, уничтожает все, он и самого себя уничтожит, подтвердив тем самым, что эксперимент эволюции ошибочен.

— Ты бы не стал так говорить, если б был отцом. Детям всегда желаешь более светлого и радостного будущего, чем себе.

— Именно поэтому лучше вовсе не иметь детей. Потом… мне кажется, человек, у которого есть дети, становится ужасно ранимым.

— Ранимым? В каком смысле?

— Ну, положим, ты горячо любишь какого-то человека, а он умирает, и для тебя это сильнейшее потрясение. Мне представляется, что потеря ребенка способна нанести еще более глубокую рану, чем, например, смерть матери. И чем больше на свете близких тебе людей, тем больше вероятность, что кто-то из них умрет.

— Но ведь дети умирают не так уж часто. И не страх смерти определяет твое отношение к ним, а постоянная тревога, как бы с ними чего не произошло. Долгие годы меня, когда я засыпала, терзали мысли о самых невероятных несчастьях, которые навсегда оставляли моих детей калеками. Почти каждый день. Я жила в состоянии неотвязного животного страха, он вылезал сразу, стоило мне положить голову на подушку. Сейчас ребята подросли, и мне стало чуть спокойнее. Но я не представляю себе, что слепой случай отнимет их у меня, нет, это невозможно. С годами в женщине все больше и больше проявляется мать, и это опасно, жизнь замирает для тебя, теряет свои краски, привлекательность. Und doch! Kinder! Das Einzige![22]

Красное вино, которым нас угощают на прощальном банкете, делает Адриен еще более разговорчивой.

— Единственное, о чем я жалею, — она энергично встряхивает черными кудрями, — это что я была замужем. Быть матерью — прекраснейшее призвание, но только без мужа. И это вполне возможно; начни я сейчас жизнь сначала, так жила бы одна. И детей завела бы от разных мужчин, чтобы уравнять генетический риск.

Она умолкла, на время задумалась и сделала два осторожных глотка.

— Настоящая пытка была. Сплошной ад. Но не хватало мужества признаться себе в этом. Доходило до драки, я царапалась, таскала его за волосы. Слишком ты горячая, говорил он. И ведь мы колотили друг друга! Что ты на это скажешь?

С какой стати она рассказывает мне все это? Чего ради ей всякий раз, как мы собирались на ужин, было делиться со мной воспоминаниями о неудачном браке. Почему? Может быть, потому, что мне из злорадного любопытства неплохо удавалось разыгрывать терпеливого слушателя? Студентка с трубкой — наверное, между нами установилась некая доверительная связь — подходит ко мне с новым бокалом, и я не в силах удержаться от соблазна: смотрю сквозь него на мир. Сейчас этот мир — Адриен, с нею мы каждый вечер садились вместе за стол, и благодаря ее присутствию, хотя она и старше меня больше чем на десять лет, я все это время ловко уклонялся от желания покопаться в своей ностальгии.

— Колотить друг друга — дело хорошее, если не слишком часто и без увечий, — говорю я. — Словесные перепалки или небольшая рукопашная схватка, как у птичек, которые живут строго моногамно.

— Ах, du bist so weise![23] Тебе когда-нибудь приходилось драться с женщиной? Сколько людей с тобой разговаривали, как вот я сейчас, а тебе все будто об стену горох. Одно-два слова — и все встает на свои места. Но все-таки — прости, я, кажется, выпила лишнего — жаль, что тебе не пришлось драться с женщиной.

Она улыбается, шаловливо прикусывая нижнюю губку, и глаза ее за черными ресницами немного сходятся к переносице. Я смотрю на нее и тут же опускаю взгляд, она берет сигарету, но не прикуривает сразу, а теребит ее, играя пальцами, растягивает их наподобие улыбки. От нее исходит магическое сияние, тень от бокала с красным вином падает ей на руки, она опускает его, небрежно прикуривает, и в этот момент я отваживаюсь снова взглянуть ей в глаза, в них все та же улыбка, она и белая полоска зубов, которыми она прикусывает губку, удачно гармонируют друг с другом, я чувствую, как лицо мое заливает краска смущения, поэтому я, в надежде, что это поможет и улыбка исчезнет, слегка прикасаюсь к ее руке в кольцах.

— А вот и я, — слышится громкий голос Эрнста Битциуса. Он стоит рядом и делает вид, будто не заметил, как я поспешно отдернул руку.

— Мне бы хотелось пригласить вас в воскресенье на прогулку в горы, если вы не возражаете. Вы ведь не сразу собираетесь уезжать? А завтра, в субботу, я покажу вам свой институт. С субботы на воскресенье и с воскресенья на понедельник вы можете переночевать у меня. Ну как?

— Я с удовольствием, — говорит Адриен.

— А ты, Мартин?

— Да, — начинаю было я, — тут…

— Also, verabredet! Jawohl[24], все прекрасно. Завтра, Мартин, мы обсудим научные планы и поговорим о твоем великолепном докладе. Нам есть чему поучиться у него, не так ли, фрау Поншар?

— Несомненно. И мне бы хотелось поработать в его лаборатории.

— Да, — на лбу Битциуса появляются маленькие морщинки, — неплохая идея, но… Я бы и сам не прочь, только, к сожалению, никуда я отсюда не вырвусь. — Он по очереди смотрит на Адриен и на меня. — Так в самом деле взял бы? — И он улыбается как ни в чем не бывало.

— Что?

— Ты в самом деле взял бы фрау Поншар к себе на работу? — Он нарочно подчеркивает «на работу».

— Почему бы и нет? — Я стараюсь казаться как можно спокойнее.

Неужели она действительно не отказалась бы от приглашения? Помнится, она несколько раз сама намекала на это, когда мы встречались за ужином в «Швайцерхофе».

Студенты тем временем освободили от стульев середину зала, и длинноволосые музыканты надели свои хомуты — гитары. На зал обрушился оглушительный визг.

— Позвольте вас пригласить, — обращается Битциус к Адриен.

— С удовольствием.

Он тут же берет ее за руку. Редко приходилось мне встречать людей с такой энергией и хваткой, как Битциус. От него веяло покоем, и во всем он был первым, это проявлялось в его решительной осанке и в том, как он смотрел на собеседника своими шоколадными глазами, в которых беспрестанно вспыхивали крохотные золотисто-коричневые искорки. Я вижу, как они спокойно плывут по залу, но благородная грация их движений кажется мне бессмысленным шарканьем по полу, и тут откуда-то из самых сокровенных глубин моего далекого кальвинистского прошлого, не подотчетная сознанию, является мысль: а ведь это действительно грешно. Когда я вижу танцующих, я становлюсь меланхоличным, скорее даже печальным, сумрачным, несчастным. Я безмолвно смотрю на очаровательных юных швейцарок, на девушку с трубкой, мы с нею так и не обменялись ни единым словом за все время конгресса, но мне приятно сознавать, что между нами все же установилась неуловимая связь, незримый контакт обоюдной симпатии. Она тоже танцует; когда наши взгляды встречаются, она улыбается, словно в оправдание своей измены. Сейчас танцуют все, вот ребята-немцы, выпускники этого года, они одержимы идеей достигнуть высот в биологии клетки, и руководит ими не столько любовь к предмету, сколько тщеславие. В перерывах между заседаниями, когда мы выходили выпить чашку кофе или чая, они беспрестанно атаковали меня вопросами. Один даже робко заикнулся, мол, нельзя ли ему некоторое время поработать у меня. Я старше их совсем не намного, но они обращаются ко мне как к мэтру. А теперь вот отплясывают. Если это называется жизнью, то зачем я, господи, существую? Не хочу и не буду смотреть на это, лучше уйти. Я поднимаюсь и иду к выходу, лавируя между парами, но меня догоняют Адриен и Битциус.

— Ты уже уходишь?

— Да, что-то голова разболелась.

— Schade[25], Мартин, — говорит Адриен.

— Завтра в десять у меня в институте, хорошо? — напоминает Битциус.

— Я приду.

Они стояли в дверях, а я уходил в ночной город. Стояли молча, почти касаясь друг друга. Она — худощавая и высокая, почти одного с ним роста. Какая замечательная пара, подумал я растроганно. Так вот, оказывается, что за чувство владело мною в течение всей этой недели, каждый раз, когда я видел Адриен: чувство восхищения, радости, совсем далекое от воспоминаний о Марте, — я был влюблен. Сейчас, обвеваемый ласковым ночным ветерком, я тоже думаю о ней. Неужели она в самом деле хотела бы работать у меня? Или она сказала так, чтоб подразнить Битциуса и заставить его ревновать? Не знаю. Земля влажная, но дождя нет. Прохожие попадаются редко. Вот уже и мост Лоррэнбрюкке, но через него я не пойду. Лучше прогуляюсь берегом Ааре до Корнхаусбрюкке: за время работы конгресса этот мост очень мне полюбился. Каждое утро я проходил под ним по Лангмауэрвег, а сейчас я опять забрался высоко, и эта улица тонет в черном мраке внизу. Возле моста за кустарником высотой в человеческий рост — ярко освещенная терраса фешенебельного ресторана, мне хорошо видно, что происходит внутри: мужчины в смокингах и женщины в роскошных нарядах кружатся в танце. Я уже прошел было мимо, как вдруг со стороны террасы появились мужчина и женщина. На женщине длинное красное платье. Она громко, переливчато смеется. Лицо в неровных красных пятнах, вокруг глаз щедро наложен грим. Женщина вновь издает резкий, пронзительный крик хищной птицы. Боже, зачем тебе было творить подобные существа, отчего ты не избавишь мир от этих пустых созданий, способных своим жутким, разнузданным смехом опошлить и запачкать все, что на земле осталось прекрасного и чистого. Ведь когда-то ты ниспослал потоп на этот рассадник тлена. Сотвори так еще раз, уничтожь все сущее и не оставь никого, даже праведного Ноя с семью его домочадцами. Смех преследует меня и на мосту, с замиранием сердца я вглядываюсь в быстрые воды Ааре где-то далеко-далеко подо мной, и опять приходит успокоительная, умиротворяющая мысль: один прыжок — и со всем будет покончено. Но все тот же смех удерживает меня: рассчитавшись с жизнью, я не в состоянии буду ненавидеть, мне нельзя умирать, хотя бы ради того, чтоб ненавидеть. О, этот леденящий душу смех пьяной бабы. Я закрываю глаза и сжимаю кулаки, потом кладу руки на холодное железо перил, хочу согнуть его. Мне представляется, что это рука хохочущей женщины, но мерный плеск реки внизу охлаждает мой пыл; пальцы разжимаются сами собой.

В центре города царит оживление. Под зелеными сводами Лаубенгенге на всю ее длину растянулась вереница женщин. Мимо неторопливо прогуливаются мужчины. У каждой женщины — своя арка, у каждой арки — своя женщина. Под пятой аркой мне бросается в глаза молодая особа в светлой, с горизонтальными черными полосами шубке. Не удержавшись, я заглядываю в это аляповато накрашенное лицо и невольно вскрикиваю. Да это же Марта! Нет, исключено, конечно, нет, однако сходство так велико и так очевидно, что я, потрясенный, хватаюсь за опору следующей арки, чтобы перевести дыхание. Я чувствую холод камня, и какая-то неведомая сила будто гигантскими клещами сжимает грудь, как совсем недавно я сам сжимал леденящий металл перил на мосту. Из следующего пролета ко мне направляется женщина, но я словно не вижу ее, тогда она, покачивая головой, возвращается на свое прежнее место в центре арки. Я пересекаю улицу, арочными сводами прохожу метров сто назад и останавливаюсь на углу. Девушка еще не ушла; она даже фигурой напоминает Марту. Я медленно приближаюсь к ней, она чуть поворачивается, совсем немного, и мне достаточно этого короткого мгновения, чтобы разглядеть до боли знакомый профиль в обрамлении темных, до плеч волос. Но, благодарение небу, какой-то чужой, сипловатый и низкий голос произносит «nein»[26], при этом голова ее покачивается незнакомым, далеким от изящества движением.

— Wieviel, Fräulein?[27] — лепечу я, обескураженный ее отказом.

— Nein, — хриплым полушепотом отрезает она и отступает в тень арки.

Я делаю несколько шагов вперед. Пожилая, обрюзгшая женщина слышала наш разговор.

— Hundert Franken pro Nacht[28], - вкрадчиво говорит она мне, улыбаясь беззубым ртом.

Я поворачиваю за угол, вполголоса повторяя плавную мелодию ее голоса, и быстро пересекаю площадь Беренплац. Минуя комплекс правительственных зданий, я по каменным ступеням поднимаюсь выше, брусчатый тротуар ведет меня к балюстраде, откуда видна Ааре. Бурное течение, следуя хитроумным извивам реки, не огибает их, а яростно и неудержимо бросается на каждый береговой выступ, зелень у воды, несмотря на позднее время года, источает здесь густой, как нигде, аромат. Почему она с такой решительностью произнесла свое «nein»? Может быть, привыкла, чтобы мужчины обращались к ней только из машин, как мне довелось наблюдать у ее товарок? Я внимательно приглядывался к поведению этих женщин: пожилые и старые заговаривают с каждым прохожим мужчиной, тогда как молоденькие оставляют за собой право еще и выбирать. Надо бы вернуться и подойти к ней снова. Нет, это бессмысленно. А если взять такси? Поедет она со мной? И куда ее везти? К себе в гостиницу? Исключено. Возможно, она знает какое-нибудь место или же придется ехать к ней домой? Hundert Franken pro Nacht — мелодия грешной любви, однако эта ночь будет явно стоить дороже. Почему же «грешная», в этом нет ничего достойного порицания, ведь она так похожа на Марту. Нет, никуда я с ней не поеду, мы будем кататься на лодке в тихих, залитых солнцем камышовых заводях. Я уговорю ее уехать со мной в Голландию. Что за глупости приходят мне в голову!

Пора возвращаться. Я снова бреду по широкой улице, но не в сторону Лаубенгенге — мне не хватает духу, во всяком случае пока. Перед резиденцией правительства разбит сквер с круглым газоном, окаймленным широкой гравийной дорожкой. И по этой дорожке тоже фланируют женщины. Медленно проезжают машины, шурша колесами по гравию, иногда притормаживают. Бесшумно опускается боковое стекло, женщины неторопливо проходят мимо, словно невзначай задерживаются на миг возле открытого окошка, слышатся неразборчивые звуки, иногда дверца распахивается, и машина, с места набирая скорость, разрывает окружающую тишину резким шорохом летящих из-под колес мелких камешков. Чуть дальше — еще один сквер. Здесь женщин нет, только в центре крохотного озерка с прозрачной водой возвышается скульптурная группа — неизвестная богиня со свитой. Hundert Franken pro Nacht — и в этой мелодии контрапунктом слышится другой мотив, как никогда прежде явственно и звонко: тебе осталось всего-навсего шесть дней, а то и меньше, ибо в четверг на следующей неделе тебе уже определенно не быть среди живых, и умрешь ты именно здесь, в Швейцарии, не надейся, что тебе удастся обмануть судьбу, hundert Franken pro Nacht. Я вслушиваюсь в обе темы. Отчего же мне все-таки хочется пожить еще? Наверное — и другого я просто не знаю, — ради тех маленьких радостей, в которых я нахожу себя: ради аромата весенних вечеров, безветренного осеннего утра, переклички дроздов по весне, тростниковых зарослей в лучах летнего солнца, кроншнепов, музыки Шуберта.

Я возвращаюсь. По узенькой улочке снова попадаю на торговую улицу с арками. Издалека видно, что она все еще стоит под тем же фонарем. Мне становится немного жалко ее, ведь она ничего пока не заработала, но мое сострадание к ней — не что иное, как средство против щемящей печали и безумного желания провести эту ночь с ней. Только вряд ли сострадание — верно выбранное оружие, оно лишь болезненно обостряет неотвязную мысль о потрясающем до глубины души сходстве и будит смутные желания. Я прижимаюсь к самому краю тротуара и иду вдоль водосточной канавы. Женщина отступает назад, когда я приближаюсь к ней. Мне хочется увидеть, подробно разглядеть это лицо. Но я прохожу молча. Она смотрит на меня, качает головой, напряженно сжимает губы. Руки ее нервно теребят ремень сумки, переброшенной через плечо. Я поспешно удаляюсь, не глядя по сторонам, пересекаю улицу, внезапно взрывающуюся резкими воплями множества клаксонов. Господи, да задавите же меня. На противоположном тротуаре я останавливаюсь, отсюда мне видно арку и женщину в полосатой шубке. Я стою и медленно покачиваюсь взад и вперед, не в силах одолеть ее притяжение и сдвинуться с места. Мимо проезжает трамвай, на короткое время она исчезает из поля моего зрения, и я торопливо иду прочь, заставляя себя не оборачиваться, и прячусь в ближайшем переулке. Навстречу мне идет девушка, лавирует между оставленными здесь на ночь мопедами. Она подходит к одному из них, снимает замок, останавливается и в раздумье смотрит перед собой, медленно поворачивая голову, пока наши взгляды не встречаются, и в тот же миг я уже знаю, что достаточно мне сейчас хоть что-то сказать, и мы отправимся бродить вдоль Ааре; при мысли об этом глухая боль в груди отпускает. На короткое время я освобождаюсь от настойчивого желания вернуться назад и заговорить с женщиной возле арки.

В переулке появляется молодой человек. Он останавливается неподалеку от того места, где я прислонился к стенке дома. Вокруг темно, горит лишь один фонарь, над городом повисла луна на ущербе. Света не видно ни в одном из окон.

— Grüße, — говорит юноша.

— Grüße, — отзывается девушка.

Я медленно бреду по переулку, выхожу на широкую улицу, которая немного дальше заканчивается автостоянкой, сзади до меня доносится звук шагов юноши и девушки — в унисон. Они проходят мимо меня, к стоянке. Хлопают дверцы машины. Когда они уезжают, мною снова овладевает страх: женщина под аркой — отсюда ее не видно, но я боюсь ее. И ноги несут меня в район правительственных зданий.

Долгие часы я брожу по городу, без всякой цели, не зная, куда приткнуться. Сколько раз я уже прошел одним и тем же маршрутом: правительственные дома, первый, затем второй сквер, по узкой улочке — к аркадам, потом широкая улица и снова правительственный комплекс. Я не в состоянии обдумывать свои действия. Сердце колотится бешено, с перебоями. Я дышу, как загнанный зверь. В голове вертится одно и то же: du bist so weise, Martin… hundert Franken pro Nacht… еще шесть дней. После каждого круга я вижу, что она по-прежнему стоит под своей аркой, я обречен кружить здесь, пока она не ушла, и все равно не заговорю с ней, я прохожу мимо, а она упорно качает головой, но я знаю — так даже лучше. Женщины почти все исчезли. Одни укатили в темных лимузинах, другие, отчаявшись, разошлись по домам. Я видел, как она несколько раз торговалась с подъезжавшими автомобилистами, но переговоры всякий раз заканчивались безрезультатно. И она продолжала ждать. Не понимаю, как можно стоять так долго и почти без движения. Лишь иногда она позволяет себе пройтись от одной опоры своей арки до другой. Возвращаясь к тому месту, я вновь и вновь с радостью вижу ее, но как бы мне хотелось, чтоб она ушла! Я хочу и не могу вернуться в гостиницу. Меня не отпускает этот круг, но в нем есть все же один безгрешный отрезок — рядом с правительственным комплексом, — где еще можно подумать о жизни и смерти, однако я неумолимо должен вершить свой путь дальше, в парк с каменной богиней, на узкую улочку и к арке, где стоит она.

Я у себя в номере, но заснуть никак не могу. Засну ли я вообще когда-нибудь? Только что мне удалось наконец вырваться из моего круга. Едва я вышел из той узкой улочки, как издалека увидел, что возле ее арки притормозила черная машина. Я без оглядки бросился через мостовую. Никто не удивился этому: вокруг почти никого не было. Я подбежал ближе и успел только разглядеть, как она садилась в машину. Совершенно без сил, я остановился на противоположной стороне улицы, ноги подкосились, я еще помню, что инстинктивно пытался ухватиться за стену, не удержался и рухнул на камни. Не думаю, что я долго пролежал на холодном, влажном тротуаре, мое беспамятство длилось короткий миг. Очнувшись, я увидел склонившихся надо мной двух женщин. Было холодно, в вышине сверкали звезды. Женщины помогли мне подняться, теперь я мог разглядеть их: у обеих были старые, безобразные лица, они стояли здесь давно, наверное с самого вечера. Я вздрогнул и услышал голос Якоба: «Единственные бескорыстно добрые женщины на земле — это проститутки, недаром Христос предрек им царствие небесное». Где-то рядом мелькали тени, слышались голоса, и я с благодарностью посмотрел на своих спасительниц. У той, что стояла ближе ко мне, была на редкость отталкивающая внешность. Маленького роста, обрюзгшая, с неопрятными черными волосами, и в довершение всего — огромные каблуки. Мой пристальный взгляд она истолковала по-своему и сделала знак своей товарке. Из-под арки донеслась отрывистая перебранка шипящим полушепотом. Вторая женщина удалилась.

— Wohin?[29] — обратилась ко мне первая.

Я пошел в гостиницу. Резкое цоканье шпилек за спиной неприятно напоминало о ее присутствии. Мы шли молча. У темных дверей какого-то магазина я остановился и повернулся к ней.

— Вы не знаете, как зовут женщину в шубке, я видел ее на другой стороне.

— Херта Франк. Наверное, она.

— Я не знаю, но у нее на шубе черные полоски.

— Херта Франк, это она.

— Hundert Franken pro Nacht? — поинтересовался я.

— Ja, bitte [30].

Я достал из внутреннего кармана пиджака стофранковую бумажку и протянул женщине. Она изумленно уставилась на деньги, ее бледное лицо выделялось серым пятном в сумраке ночи.

— Вот возьмите, — говорю я, — спасибо вам.

— Und nicht?

— Nein.

— Warum nicht?

— Ich bin so müde[31]. — Я говорю это, и вдруг до меня доходит, что я плачу.

Она берет деньги, благодарит; я отворачиваюсь, смахиваю слезы и пытаюсь унять рыдания. Просто идти и ждать, когда пройдет приступ, я не в силах и ускоряю шаг. Наружная дверь заперта, и я коротко звоню один раз. Через некоторое время в вестибюле появился маленький пожилой мужчина и прыгающей походкой засеменил к двери.

— Простите, что так поздно, — смущенно говорю я.

— Мы работаем круглые сутки. — В голосе мужчины слышны горделивые нотки.

Светящиеся стрелки часов в холле показывают двадцать минут четвертого.

ВЕЧЕРНИЙ ЧАС

Если приподняться в постели и высунуть руку в открытое окно, можно достать виноградные кисти с маленькими темными ягодами — ползучие стебли сплошь покрывают наружные стены дома. Не знаю, как Эрнст посмотрит на то, что я без спросу устроил себе такой завтрак, но виноград на редкость вкусный. Едва я прикасаюсь к очередной кисточке, как где-то семь раз ударяют башенные часы, и сразу же в другой стороне тоже слышится семь ударов, однако звук имеет иную окраску. Теперь еще на какой-то башне колокол отбивает семь часов, и в довершение всего мимо, позвякивая колокольчиками, проходит стадо коров. Ну что за прелесть этот виноград! Я шире распахиваю окно. Утренний туман настолько густой, что в десяти шагах от дома ничего не видно. Пойдем ли мы в горы? Вчера та девушка с лукавинкой в глазах, которая все курила трубку, провела меня по институту и рассказывала, какой у нее деспотичный шеф, а ведь она так много делает для него, даже обстирывает.

«Он и работает здесь, и ест, и спит, только на выходные уезжает к себе в Мюнхенбухзее».

«Но ведь он женат?»

«Развелся», — чуть слышно говорит она.

Битциус и Адриен разговаривали поодаль, а мы стояли и каждый по-своему ревновали их. Может быть, он испытывал к Адриен больше чем простой интерес? Шел третий день конгресса, и он спросил меня как бы между прочим:

«Мартин, я смотрю, ты не обошел фрау Поншар своей милостью?»

«Скорее, она меня, ведь мы встречались на конгрессах и раньше, она здесь одинока, я тоже, вот и все».

«Ну конечно же».

Туман подкрадывается все ближе, прячет следы моего вторжения в частную собственность. Но Битциус, по-видимому, еще спит. Мы выходим «um halb»[32]. Это битциусовская находка. Они с Адриен вчера никак не могли договориться ни о времени, ни о маршруте, и тогда Эрнст, предложив встретиться в половине восьмого, девятого или десятого, категорично заявил:

— Итак, мы отправляемся um halb, а это может быть и восьмого, и девятого, и десятого. Einverstanden?[33]

— Да, — согласились мы с Адриен.

Во время завтрака между Эрнстом и Адриен опять происходит небольшая размолвка.

— Я бы хотела полазить по горам, — высказывает свое пожелание Адриен.

— Schön[34], но Мартин ни разу в жизни не совершал восхождения. Какой у тебя размер ноги, Мартин?

— Сорок четвертый.

— Превосходно. Я дам тебе свои ботинки, у меня их двое, наденешь пару лишних носков. Только вот помоги нам разобраться. Видишь ли, есть тройная альтернатива. Первое: программа-макси. То есть мы идем в горы к северу от Бриенцерзее и забираемся на Аугсматтерхорн. Там живет колония горных козлов, если повезет, мы их увидим. Второе: программа-миди. Мы садимся в вагончик и поднимаемся до Шиниге-Платте, это две тысячи метров, погуляем там немного. Место очень красивое. Третье: программа-мини. Мы спускаемся чуть южнее в Лётшенталь — редкая флора, да и сама долина производит величественное впечатление. Фрау Поншар настаивает на программе-макси, мне больше по душе программа-миди. Теперь твое слово, а мы подчинимся, верно, фрау Поншар?

— Да.

— Мне трудно решить, потому что… — начал было я.

— Стоп, Мартин, подожди. Ты когда-нибудь ходил в горы? Нет? Новичку лезть на Аугсматтерхорн — невозможно!

— Тогда, может быть…

— Вот именно, программа-мини: посещение Лётшенталя на предмет изучения полузасохших цветочков; еще можно полюбоваться нежным пушком на плодах или совершить героическую вылазку на Лангтальский глетчер.

— Но фрау Поншар… ей… хотелось…

— Хорошо, предлагаю компромисс: на Шиниге-Платте тоже можно полазить по скалам. Итак, программа-миди.

— В таком случае пойдем на…

— Also[35], решено, программа-миди.

Когда мы ровно в половине девятого выходим из дому, туман сгустился еще больше. Вплоть до озера Тунерзе все затянуло плотной пеленой; воду разглядеть невозможно, поэтому я удивлялся той беспечности, с какой Битциус вел машину по дороге, изобилующей крутыми виражами. Он почти не смотрит вперед и без остановки разговаривает с Адриен, сидящей возле него. Иногда, если они сидят вполоборота, я даже могу разобрать отдельные слова. Эрнсту все время хочется, чтобы и я принял участие в разговоре, порой он берет на себя роль экскурсовода.

— Перед нами замок Тун, на другой стороне — Низен, а вон там — Шпиц.

Все это прекрасные образцы архитектурно-ландшафтного единства, но, к сожалению, невидимые из-за густого тумана. Однако за Туном начинается некоторое просветление, а на подъезде к Интерлакену туман пропадает совсем. В Вильдерсвилле мы выходим из машины, и сразу же предо мной вырастают грозные, покрытые темной зеленью стены-великаны, и дальше, в треугольной седловине горного хребта, — белый блестящий пик. Неуютно и стесненно чувствуешь себя здесь, зажатый со всех сторон каменными исполинами, однако на автостоянке, запруженной машинами, царит людское оживление, ярко светит солнце, и чувство дискомфорта отходит на второй план. А вот и зубчатая железная дорога. Мы занимаем места в первом вагончике миниатюрного поезда, который сейчас забит до отказа, и ждем отправления. Здесь оно тоже um halb. Состав медленно ползет наверх, пешеход, наверное, и то двигался бы быстрее. Тем не менее мы постепенно набираем высоту. Я не успеваю оглянуться, как стоянка остается далеко-далеко внизу и чуть в стороне, как парусники по Тунскому озеру, плывут облака.

— Ну как, Мартин, голова не крутится, дышать не трудно? — слышу я голос Эрнста. — Не страшно на высоте? Пока нет? Ну погоди, вот заберемся мы с тобой в одно местечко, где я не раз был вынужден оставлять людей. Ничего с ними не поделаешь: боятся шаг ступить — ни вперед, ни назад. Так до самой смерти и торчат на кромке скалы. Но я думаю, фрау Поншар согласится мне помочь, и мы снимем тебя. Только не надейся особенно на это. Нет, лучше мы оставим тебя в заоблачной дали. Ученый — на одинокой вершине!

А наш поезд забирается все выше и выше. Необычайно яркое здесь солнце освещает зеленые кроны сосен и серовато-белые скалы. Наш вагончик, подчиняясь неожиданным поворотам, упорно карабкается наверх. Если ненадолго закрыть глаза, а потом снова открыть, то кажется, что и леса подо мной, и игрушечные домики, и светлая зелень, покрытая сероватой поволокой тумана, — все это медленно плывет по кругу. Наискось от меня сидят две старухи, они явно намного старше моей мамы, если бы она еще была жива, я ненавижу их. Иногда они приподнимаются со своих мест, чтобы не упустить ничего из сменяющихся картин, которые природа с беззаботной щедростью открывает перед путешественниками, и новые впечатления исподволь превращают память о первых восторгах открытия иного мира в едва ощутимое радостное чувство. Я не успеваю осмысливать свои эмоции; один ландшафт уступает место другому, превосходящему только что увиденный неповторимым великолепием, когда мы выезжаем из очередного туннеля, земля уходит наискось в сторону и Тунское озеро далеко внизу, кажется, вот-вот потечет куда-то.

— Какое счастье увидеть все это! Да раньше и денег-то не было, чтобы позволить себе такое! — говорит одна из старушек на чистейшем нидерландском.

Но вторая будто не слышит, ее повлажневший взгляд прикован к горам, серебристые слезинки катятся по щекам, и больше я не упрекаю ее, что зажилась она на белом свете.

Змеистыми извивами убегает вниз подъемная трасса с дырчатым рельсом посередине, за который цепляются шестерни. Отсюда я вижу большой отрезок дороги, круто спускающейся к повороту, и мне на удивление совсем не страшно, однако ни на миг меня не оставляет мысль о том, что зубчатое колесо не выдержит перегрузки и весь состав с жуткой скоростью покатится вниз. И все мы исчезнем в бездне. Но такой смерти не надо страшиться, ей, скорее, можно радоваться, хотя бы потому, что мы погибнем сразу. Мучительной и невыносимой казалась мне другая мысль — о медленном угасании и сознании того, что другие-то останутся жить.

Адриен и Эрнст беззаботно переговариваются, а я не в силах вымолвить ни слова. По-зимнему ослепительное солнце будит в моей памяти воспоминания о голубоватом льде, белом снеге и одиноких прогулках на лодке в тростниковые заросли. Свет в горах совсем другой: он беспредельно чист и пронизывает все, как вездесущий бог. Человеческий голос теряет привычную насыщенность и звучит порой на регистр выше. Приглушенный бас Битциуса превращается почти в баритон, альт Адриен становится почти меццо-сопрано. Краем глаза я наблюдаю за ним: неужели и он влюбился? Она с нескрываемым восторгом любуется чередованием сказочных картин, узнает отдельные растения, большей частью это астры, здесь, в горах, у них еще не прошла пора цветения. Когда она не занята разговором, губы ее немного приоткрываются, и лицо принимает по-детски доверчивое выражение.

— Мартин, смотри-ка! — вырывается иногда у Адриен.

Она все время пытается произносить мое имя как Маартен — то, чем Эрнст никогда себя не утруждал, — но из этого получается лишь забавный гибрид Маартена и Мартина. Она редко первой начинает разговор, инициатива по большей части принадлежит Битциусу. Они до сих пор обращаются друг к другу по фамилии, так что у меня перед ним есть некоторое преимущество. Как бы сложилась наша жизнь с Адриен в моем тростниковом царстве? Она, такая живая, склонная к экзальтации, не сможет найти себя среди бекасов и черных крачек.

Наверное, пришлось бы переехать.

Теперь Тунское озеро видно от края до края; жаль только, облака закрывают его значительную часть. Подъезжая к промежуточной станции, наш поезд притормаживает и после свистка, на который горы отвечают эхом, продолжает свой путь. Мы поднимаемся все выше, сосновые леса заметно редеют; выезжая из туннелей, мы не перестаем поражаться новым и новым красотам. Лесной ярус еще не кончился, поезд приближается к следующей станции, и тут я замечаю черных птиц (странные, незнакомые существа, сердце начинает лихорадочно колотиться) и первый клочок снега. Здесь выходит группа юношей и девушек, все с рюкзаками.

— На вершину пойдут, — говорит Эрнст.

Заснеженные вершины поднимаются над нами; созерцая величавую красоту белоснежных склонов, буквально немеешь — они царят над миром, и все остальное словно не существует. Их ледяное молчание вселяет страх, только теперь я начинаю понимать смысл строк псалма, которые так дороги были моей матушке: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя». Мама никогда не видела гор, она никогда их не увидит, и в этом заключена жестокая и беспощадная истина, я чувствую себя предателем, потому что сижу здесь, и с новой силой вспыхивает во мне ненависть к соотечественнице-старухе напротив.

Но скоро все проходит; застывшие, недвижные, грозные великаны по ту сторону долины заставляют меня невольно вспомнить и продолжение сто двадцать первого псалма: «Не даст Он поколебаться ноге твоей, не воздремлет хранящий тебя. Не дремлет и не спит хранящий Израиля». Сознание Его присутствия сейчас настолько потрясает меня, что безверие — на самом деле его, собственно, никогда не было — рассыпается в прах как плод досужей фантазии. Мне кажется, что я вновь постигаю смысл Его вечного молчания, Его неподвижность, Его от веку бдящее око.

Мы выходим из вагончика, узкая дорожка бежит мимо высокогорной гостиницы. Те, кто приехал с нами, растягиваются длинной цепочкой и, отойдя даже на небольшое расстояние, выглядят карликами. Они стараются говорить негромко, но их голоса рассыпаются в хрустальной тишине между скалами на множество отчетливых звуков. Мы долго идем по тропинке, взбираемся на небольшое возвышение. Люди разбредаются в разные стороны, скрываются за холмами на этой безлесной горной равнине, но голоса слышны еще долго, они разносятся по округе, радостные и беззаботные, как голоса детей, заигравшихся допоздна. Как легко здесь дышится! Раньше я вообразить себе не мог, что воздух способен так расширить мироощущение, вселить столько радости. Даже говорится здесь иначе — легко и свободно, а сам процесс произнесения слов, если вспомнить слова поэта, которого я благодаря Марте изучил основательно, — удовольствие. И в том же стихотворении он, кажется, говорит о бесплотном, словно тень, шаге. Здесь, в горах, где тени сгущаются до черноты, этот образ можно представить себе еще более рельефно.

Мы устраиваемся на покатом склоне среди низкорослых кустарников и делаем короткий привал. Битциус показывает мне горные вершины: Юнгфрау, Айгер, Мёнх, Кляйне-Шрекхорн, Гросе-Шрекхорн, Финстераархорн — Дева, Айгер, Монах, Малый Рог Ужаса, Большой Рог Ужаса, Рог Мрачного Орла. Северная стена Айгера резко выделяется на фоне заснеженных склонов. Мы вполголоса говорим об альпинистах, погибших при восхождении на эту гору. Битциус дал мне свой бинокль, и я пытаюсь разглядеть Вайсе-Шпинне — Белого Паука. Теперь, очутившись в горах, я могу понять, почему человек стремится к их покорению: это порыв в вечное, туда, где безраздельно царствует зима. Горы раз и навсегда подчинили себе времена года, остановили бег времени, застыли, молчаливые и неизменные, в гордом оледенелом одиночестве. Эйнштейн, проезжавший в трамвае, мог только предположить, будто движется со скоростью света, альпинист же наяву прикасается к замершему времени.

— Глядя на горы, я вспоминаю, как в детстве пускала у нас в саду мыльные пузыри, — задумчиво говорит Адриен. — Они плыли по воздуху, а я смотрела на них, вот как сейчас на горы. Ах, до чего я любила это занятие, ведь можно было играть совсем-совсем одной.

Битциус еще раз перечисляет названия гор и вспоминает анекдот:

— Девочка должна на уроке назвать горные вершины. «Айгер, Монах», — произносит она и умолкает. Учительница, желая ей помочь, говорит: «Посмотри на меня, сосредоточься — и вспомнишь». «Рог Ужаса», — говорит девочка.

Мы проходим мимо засохшей карлины, и Битциус говорит:

— За отметкой три тысячи метров принято звать друг друга на «ты». Фрау Поншар, что, если мы позволим себе перейти на «ты» после двух тысяч метров, только сначала надо будет вскарабкаться на Обербергхорн — он чуть выше двух тысяч.

— Schön[36], - соглашается Адриен.

— Только давайте прежде перекусим.

Мы отыскиваем местечко на склоне, где можно присесть. Битциус приносит охапку сушняка, находит ямку, должно быть вход в нору, и аккуратно выкладывает в ней костер, сверху на края ямы опускает рашпер, который предусмотрительно захватил из дома, достает из рюкзака фляжку с денатуратом и поливает сверху ветки. По всему склону люди разжигают такие же костры. И вот снова вьется дымок, как часто бывало в моей жизни, он отделяет меня от Эрнста и Адриен, которые остаются по ту сторону костра. И здесь дым тоже поднимается вертикально вверх, бесследно исчезая в тихой вышине неба. Адриен внимательно наблюдает за тем, как Эрнст крупными ломтями пластает мясо, обильно смазывает горчицей, раскладывает на рашпере. Делает он это умело, по-хозяйски, каждое движение настолько уверенно и спокойно, что невольно понимаешь — с таким человеком нигде не пропадешь. Может быть, поэтому приготовленное им мясо кажется нам необычайно вкусным. Потом я вытягиваюсь на земле, прогретой солнцем, и с грустью смотрю на бег облаков, задевающих своими краями горные вершины. Теперь я никогда больше не смогу насладиться прелестью наших тихих камышовых зарослей; то, что я увидел сегодня, ни в какое сравнение не идет с моими прежними впечатлениями, которые оставляют в душе лишь неяркий и однообразный след. И как бы воспоминанием об ушедших днях воздух прорезают стайки зябликов.

— Мартин, — обращается ко мне Эрнст, — сделай милость, разъясни, правильно ли я понял, что ты теперь в состоянии вырастить человека из любой клетки?

Он решился спросить меня об этом только сейчас — горы сближают людей, и я постигаю всю глубину обычая говорить друг другу «ты» после подъема на три тысячи метров.

— Конечно, до этого пока далеко, но полагаю, что у меня все-таки получится.

— Так почему же ты не сказал об этом в докладе? Ведь это потрясающее открытие.

— Мне не хотелось обнародовать то, что еще может и не получиться.

— Ну и что из того? — удивляется Адриен.

— Гораздо больше, чем ты думаешь. — Я говорю беспечно. — Достаточно взять небольшой срез живой ткани, обеспечить ему стабильные условия жизнедеятельности даже после смерти донора, и, если методика верна, со временем удастся извлечь из такой клетки ядро и ввести его в яйцеклетку, предварительно удалив оттуда ядро. Таким образом, станет возможным воскресить из мертвых близкого тебе человека — иными словами, ты сотворишь его копию. Можно будет создать и собственного двойника, конечно, он будет моложе, ему ты передашь свой опыт, поможешь ему — ведь он твой слепок, — и он уже не повторит сделанные тобой когда-то ошибки, тем самым ты победишь смерть, поскольку останется человек, в точности похожий на тебя, продолжающий твою жизнь и после смерти, а из клеточного ядра этого индивида будет создана новая копия — и так без конца. Отпадет нужда в размножении; жизнь обретет уверенность благодаря продолжению в нашем юном «я», причем в большей степени, чем в наших детях; накопленный опыт будет передаваться намного результативнее, потому что существует еще один, а может быть, два или три таких же, как он или она. Отпадет нужда во времени — ведь каждое следующее поколение будет как две капли воды походить на предшествующее, а поскольку новая смена уже не повторит старых ошибок, человечество наконец сможет почувствовать себя счастливым.

— Нет, вы только послушайте, — насмешливо восклицает Эрнст, — перед вами истинный ученый, в наивности своей убежденный, что с его открытием на земле воцарится райская благодать. Да уж за одно то, что ты намерен отнять у людей сладкие любовные утехи, тебя побьют каменьями.

— Любовные утехи? Я допускаю, что кто-то на короткий миг и принимает их за подлинное счастье, но если представить себе, сколько на земле в то же время настоящих, на всю жизнь разочарований…

— Люди не нуждаются в счастье, им больше нравятся горе, страдания и нищета, — продолжает Эрнст.

— Один нидерландский писатель, — я произношу эти слова возвышенным голосом, — сказал однажды, что человек должен быть клеткой, комочком, способным делиться на две половинки, и тогда ничего не случится.

— Знаешь, мне кажется, в твоей теории множественной репродукции есть одно слабое место, — вступает Адриен. — Тебе с самого начала известно, как должен умереть тот или иной двойник.

— В том-то и дело, что нет, — не соглашаюсь я. — Появляется возможность исключать непредсказуемость развития, искусственным путем индивиду сообщается невосприимчивость к болезни, от которой умер его предшественник.

— Хорошо, а если у этого предшественника, положим, рак? Ведь предрасположенность к нему определенно заложена в генетической программе. Тогда, будучи копией такого человека, ты будешь жить в постоянном ожидании неизбежной страшной развязки.

— Кем доказано, что рак передается по наследству? И потом, в скором времени будет найдено средство от этого заболевания, — не сдаюсь я.

— Неужели тебе, Мартин, на самом деле хотелось бы повторить свою жизнь? — говорит Эрнст. — Мне трудно без содрогания представить себе, что некто с моим характером и моими склонностями обречен пройти тот же путь от колыбели до могилы.

— Мне бы тоже не хотелось увидеть свою копию, но вот… — Я замолкаю, оттого что внезапно понимаю ничтожность происходящего перед величием гор. Эрнст гасит костер, завязывает рюкзак.

— А ты никогда не задумывался над тем, какие огромные преимущества сулит твое открытие? Ведь если все будет идти так, как ты предсказываешь, отпадет нужда в мужчинах. — Адриен весело. — Яйцеклетки у нас, а ваш пол без особого ущерба можно просто отменить.

— А мне кажется важным другое достоинство, — вторит ей Эрнст, — когда дорогой тебе человек стареет и превращается в развалину, можно заказать его молоденькую копию. Или же две копии, если мужчин двое и они оба вожделеют одну женщину.

Он поднимается, надевает рюкзак и твердым шагом направляется в сторону Обербергхорна. Вдоль трассы восхождения вырублены ступени и протянут канат. Поднимаемся мы довольно медленно из-за того, что навстречу нам сверху по той же дорожке спускаются туристы, но в конце концов мы выбираемся на площадку. У меня захватывает дух от сказочно неправдоподобной красоты раскрывающегося перед нами ландшафта, неужели такое возможно наяву? Что это там, в глубине, — наверное, Бриенцское озеро, а чуть дальше — Тунское, разгоняющее остатки облаков над своей гладью? Эрнст и Адриен обмениваются рукопожатиями и впервые называют друг друга по имени, я не перестаю восхищаться им: ему не только разом удалось свести на нет мою привилегию по отношению к Адриен, но обращение на «ты» преисполняло их с этой минуты радостью посвящения в старинный обряд и невольно придавало их сближению характер более интимный, чем когда-то существовал между ею и мной. Мне показалось, что совместное пребывание в горах порождает в людях особый вид доверительности; я зачарованно смотрел на Бриенцское озеро, на то, как прогулочный пароходик, разрезая зеркальную гладь озера, оставляет за собой ровный пенный след и дымное облако плывет над трубой, словно боясь оторваться, — и все это время Эрнст и Адриен рассказывали друг другу о своей неудавшейся семейной жизни. Неожиданно сбоку подо мной я снова увидел прогуливающихся черных птиц, тех самых, которые пролетали некоторое время назад, когда мы были еще внизу, сейчас я мог разглядеть, что у них красные лапки.

— Эрнст, кто это?

— Альпийская галка.

Они прерывают на время свою беседу, но тут же возвращаются к ней.

— А вот там что за птица? — не отстаю я.

— Лесная завирушка, — ворчит Эрнст, наклоняясь вниз.

Я беру в руки бинокль: маленькие птички перелетают с одного куста на другой, их видно очень хорошо. Я устраиваюсь на разогретом солнцем камне, свесив ноги над пропастью, правой рукой я держусь за один из расставленных вдоль края обрыва металлических столбиков, между которыми натянут канат. Свободной рукой я сжимаю бинокль. Долго смотрю на птиц, копошащихся в ветвях. Фигуры Эрнста и Адриен рядом со мной кажутся громадными башнями, и я на этом фоне выгляжу, наверное, их ребенком, особенно когда Эрнст сердито прикрикивает на меня:

— Мартин, там опасно сидеть, уйди оттуда.

— Да уж, Мартин, — подхватывает Адриен, — не надо так.

Я сажусь, обхватив столбик ногами. Мне все труднее понимать, о чем они говорят, потому что, увлекаясь, они не замечают, как переходят на швейцарский диалект немецкого. Да в любом случае разобраться в этом диалоге, скорее напоминающем пение горцев, очень сложно. Но в музыкальных интонациях, пронизывающих каждое слово, я улавливаю единый порыв родственных душ. Эрнст энергично жестикулирует, воздевая к небу руки с растопыренными пальцами. Он ни на секунду не останавливается, так что я то и дело на короткое время оказываюсь в его тени, и это назойливое чередование яркого света и тени представляется мне досадным напоминанием и укором в том, что я не принимаю участия в их разговоре и целиком уступил инициативу Эрнсту. Щеки Адриен пылают. Что это — возбуждение или действие разреженного горного воздуха? У Эрнста лицо слишком загорелое, чтобы разглядеть на нем румянец. А разве Адриен не могла использовать меня для контраста, чтобы тем самым привлечь к себе внимание Эрнста? Наверное, она мне нравится, раз я так думаю. Мне доставляло удовольствие общаться с нею на конгрессе, я с кроткой терпеливостью выслушивал монологи о ее замужестве. Но Эрнст — он прирожденный оратор, кроме того, у них так много общего в прошлом. Несомненно, от ее внимания не ускользнуло, что Эрнст неплохо сложен, что, хотя он намного старше меня, сохранил черные кудри и у него нет ни единого признака полысения, он держится прямо, а это лицо, привлекательное и ясное, с легким ироническим выражением, запрятанным в глубине мужественных складок, запоминаешь навсегда. Однако самое незабываемое впечатление остается от проворных золотисто-коричневых искорок, загорающихся в его глазах, когда он говорит с тобой, и, как ни странно, это успокаивает.

Они окончательно перешли на швейцарский диалект, и я не разбираю практически ни слова. Возможно, поэтому мне чудятся самые невероятные вещи, мне представляется, как между людьми, за плечами которых остались две очень похожие жизни, нечаянно вспыхивает альпийская любовь.

Высоко над горами кружат две птицы. Кто это? Alpendohlen[37]? Но почему они такие большие? Странно. Я не решаюсь снова прерывать беседу Эрнста и Адриен. Птицы направляются в нашу сторону. Полет их напоминает вальсирование, они то сближаются, едва не касаясь друг друга, то вновь удаляются, паря в безбрежном голубом просторе, но вот они спускаются ниже к скалам, ни на секунду не прекращая свой страстный танец, а я не могу унять волнение, потому что впервые в жизни вижу пару воронов на воле. Птицы с карканьем опускаются на лужайку. Эрнст внезапно замолкает и заглядывает вниз, откуда до сих пор слышится сердитое ворчание.

— Вóроны, — важно произносит он.

Но птицы взмывают вверх, и мощные крылья уносят их в южном направлении, туда, где белеют горные пики. Проходит совсем немного времени, и они исчезают, но вскоре появляются у вершины Юнгфрау — две черные точки на нетленной белизне снегов.

— Так что ж, пошли? — говорит Эрнст. — Здесь есть еще один спуск.

Вниз ведет деревянная лестница среди каменных глыб, а дальше — зажатая с двух сторон огромными скалами узенькая тропинка, обрывающаяся у глубокой расщелины.

— Начнем отсюда, — предлагает Эрнст, — как ты считаешь, Мартин, можно рискнуть?

Доведись мне попасть сюда одному, я бы, конечно, не отважился, но рядом стоит Адриен, ей так хотелось по-настоящему ощутить себя альпинисткой, что я соглашаюсь, хотя на самом деле спуск в эту щель ничуть меня не прельщает.

— Also, вперед, осторожно, Адриен, покажи, на что ты способна.

— Хорошенькая «труба», самый настоящий couloir[38].

— Труба, говоришь? — Для меня это новое слово.

— Так это здесь называют, — разъясняет Эрнст.

Крутой спуск сплошь покрыт слоем мокрого щебня, он уползает из-под ног, когда я делаю первый осторожный шаг. Обеими руками я цепляюсь за небольшие выступы на вертикально убегающей вверх стене. До меня доносится озабоченный голос Эрнста: он старается подбодрить Адриен, показывает ей наиболее надежные места, куда можно поставить ногу, для верности притаптывает щебень. Эрнст почти не обращает внимания на мои неуклюжие, беспомощные движения, мне делается не по себе, оттого что он забыл о моем существовании и занят одной Адриен, хотя знает, что в горах я новичок и мне никогда не случалось спускаться в «трубу». Только сейчас я действительно начинаю понимать, до чего опасен этот спуск. Мне кажется, что идти еще очень и очень далеко: по мере того как я продвигаюсь вперед, камни под ногами становятся больше и острее. Склон очень крутой, как минимум шестьдесят градусов, определяю я на глаз. Мы медленно сползаем все ниже и ниже. Эрнст идет почти рядом со мной вдоль западной стены, хватаясь за торчащие из скал выступы, Адриен спускается сзади, прижимаясь к той же западной стене, а я двигаюсь вдоль противоположного обрыва, острые камни у меня под ногами задерживают поток камешков, потревоженных нашим вторжением. Вместе со страхом, который я ощущаю с каждым шагом все больше, потому что стены делаются совсем гладкими, без спасительных выступов, во мне разгорается возмущение беспечностью Эрнста, который втравил меня, по сути дела абсолютно неискушенного, в эту опасную авантюру Я оглядываюсь — нет, назад уже не выбраться. Адриен оступилась и делает попытки удержаться на ненадежном, убегающем из-под ног склоне. В ноги мне ударяет град мелких камней. Я на миг замираю, смотрю на нее, она поднимает глаза и улыбается, желая приободрить меня. Эрнст видит это, я весь внутренне напрягаюсь, когда на его лице мелькает недоверчивое выражение. Я все еще зол на него, зол настолько, что в голове рождается грешная мысль подтолкнуть его легонько, как бы невзначай, и поминай как звали; а что, если он сам заманил меня в эту трубу, чтобы… Я резко вздрагиваю. Наверное, слишком резко, потому что щебень в ту же секунду посыпался вниз, увлекая за собой целую лавину мелких камней, я безуспешно пытаюсь устоять на ногах в этом ожившем потоке, судорожно ищу опору, левая рука еще цепляется за крохотный выступ, а правая скользит по гладкой стене в тщетной попытке зацепиться хоть за что-нибудь. Долго висеть на одной руке я не смогу, и надо спокойно продумать, как вести себя в момент падения, а пока хоть как-то удержать свой вес, но слишком уж мал этот выступ. Меня протащило несколько десятков метров, прежде чем я сообразил, что падаю. Страха нет, где-то далеко-далеко под собой я вижу расширяющийся проход, усеянный большими острыми обломками скал, и эта река, врезаясь в зеленую долину, замирает там, разбросав повсюду застывшие каменные брызги. Так вот оно, началось, проносится у меня в голове, но я не знаю, чтó именно, все мое существо охвачено бурным ликованием, победой над страхом: все же это была не навязчивая идея, а точное предчувствие как доказательство моего особого дара. Но предчувствие чего? Скрюченные пальцы еще пытаются зацепиться хоть за какую-нибудь неровность. Но я только ломаю ногти и в кровь раздираю кожу. На миг мне удается затормозить падение, и тут на мою спину, шею и затылок обрушивается настоящий град камней, маленький, хрупкий выступ подламывается. Сил сопротивляться нет. Теперь камнепад волочит меня с еще большей скоростью. Я умираю. Внезапный ужас охватывает все мое существо, безотчетная, неистовая паника. Я знаю, что произойдет в следующую минуту. Меня протащит по этим жутким, огромным обломкам скал, их страшные заостренные края в клочья изрежут мою одежду, искромсают мою беззащитную плоть, потом несущаяся вниз по отвесному руслу неистовая стихия закрутит меня, безжалостно ударяя головой о скалы, и выбросит наконец на зеленую траву истерзанное, а может быть, и бездыханное тело. Вот они — скалы. Окровавленные руки в последней, отчаянной попытке зацепиться и спасти меня скользят по гладкому камню. Скоро я весь превращусь в кровавое месиво. Но голова продолжает лихорадочно работать. Как быстро, почему так быстро? Вот оно предчувствие — это же смерть. Такая? Во мне нет страха, нет тупого удушья, лишь сладкая, глухая боль. Стремительно приближаются островерхие скалы. Обрывистая стена становится шероховатой, но поток отбрасывает меня далеко от нее — здесь его русло расширяется. Я чувствую, как камни раздирают ткань брюк, протаскивают ноги словно по шершавому наждаку. Не хочу умирать, нельзя; последним, отчаянным рывком я заваливаюсь на четверть оборота вбок, к темно-серой стене, и впиваюсь пальцами в неровный выступ. Он не выдерживает моего веса и сразу же обламывается, но этого оказывается достаточно, чтобы сбить бешеный темп падения и получить возможность ухватиться за следующий выступ, более прочный. Мимо меня проносится неукротимая каменная масса, выворачивая мои суставы, с грохотом обрушивая вниз свою теперь уже бессильную ярость. Я превратился в сплошной клубок боли. Камни беспорядочно ударяют по рукам, по голове. Я лежу не в силах пошевелиться. Чтобы встать, мне нужно разжать пальцы и отпустить спасительный камень.

— Мартин, ты ранен? — слышится позади меня голос Адриен.

Голову поднять невозможно. Я лежу, погребенный под слоем затихшего щебня, даже дыхание почти остановилось. Великий покой овладел всем моим существом, неистовое счастье, что я жив. Я потрясен еще и тем, что, находясь на волосок от смерти, не испытал настоящего страха. Наверное, следует приподняться с этого опасного ложа смерти, но как это сделать? А может быть, не стоит двигаться вообще?

— Мартин, Мартин, ты ранен? — Ее заботливый голос теплыми искорками возвращает меня к жизни. Она первая из женщин после мамы, кто принял во мне участие. Вот оно! Звук ее голоса мечется меж стен каменного коридора. Меня радует и это эхо, я не отвечаю, чтобы продлить сладостные мгновения — ты нужен кому-то! Отрываю от земли голову. Взгляд медленно ползет вверх по склону, первым я вижу Битциуса, неестественно изогнувшегося, застывшего в растерянной позе, потом — Адриен. Она замечает мое слабое движение. Забыв обо всем на свете, рискуя сама попасть в камнепад, она со всех ног бросается ко мне, Битциус спускается осторожно.

— Он жив, — вырывается у Адриен.

— А как же иначе. — Я пытаюсь бодриться.

Она приближается ко мне, проходит мимо и останавливается чуть ниже, Битциус следует за ней. Стоя рядом, они берут меня за ноги.

— Отпусти камень, — говорит Эрнст.

Я сползаю немного вниз, самое большее на метр. Ноги упираются в огромный камень, и теперь я могу встать. Эрнст и Адриен легко порхают с камня на камень, я иду медленно, потому что не умею порхать, как они, прижимаюсь к стене, опасливо держусь за многочисленные выступы и поэтому значительно позже добираюсь до ярко-зеленого альпийского луга, сплошь усыпанного белозвездчатыми цветками карлины. Мы опускаемся на траву. Вот здесь я мог бы лежать, истекая кровью. Он дал поколебаться моей ноге, но сейчас Он опустил меня на бархатное лоно сочных лугов. Я стоял у самого входа в долину смертной тени, был миг, когда Он проявил милость ко мне, но Он же не взял к себе мою маму, как когда-то призвал к себе Еноха. Эрнст смертельно бледен, в то время как лицо Адриен пылает, они молчат.

— Просто мне показалось, что так будет быстрее, — я пытаюсь шутить, — терпеть не могу тащиться как улитка.

Они натянуто улыбаются. Адриен берет обе мои руки в свои, грустно и с жалостливой улыбкой смотрит на бесчисленные кровоточащие порезы и ссадины.

— Ты весь изранен.

— Ничего страшного.

— Я просто голову потерял, когда ты сорвался, — говорит Эрнст, — что это ты решил побежать?

— Оставь, Эрнст, не надо об этом, прошу тебя, — умоляет Адриен, — ведь Мартин неопытный альпинист.

— И никогда не будет им, — резко говорит Эрнст.

— Что верно, то верно, — поворачиваюсь я к нему, — никогда больше не сделаю этого.

Эрнст смотрит в сторону, в глазах его застыло злобное выражение. Первоначальный страх сменился мрачным раздражением. Адриен ведет себя совсем по-другому. Она все еще держит мои руки, мне легко и томительно-радостно от ласкового сострадания, которым лучатся ее глаза, ради этих счастливых мгновений я готов еще и еще срываться с горы и падать. Они ведь испугались больше, размышляю я, в момент падения мне не было страшно, как им, но я знаю, что позднее, возможно сегодня вечером, страх наверняка посетит меня, просто его визит отложен на неопределенное время, я не до конца осознал все происшедшее, и тень смерти пока еще висит надо мной.

Я лежу в лучах солнца возле небольшого снежника. Адриен и Эрнст играют в снежки. Несколько раз их снежки долетали до меня, им хотелось, чтобы я принял участие в игре, но мне сейчас не до этого. Я полон ожидания. Чего? Прихода страха? Пока же мной владеет отчаянная радость — я жив, хотя и был на волосок от гибели. Никогда прежде я не видел смерть так близко. У меня странное ощущение в том самом месте, где некогда гнездилась навязчивая идея, я не могу подобрать для него четкое обозначение, может быть, это всего-навсего самообман или же просто реакция на смерть, задевшую меня своим крылом. Оно исполнено высочайшей, почти нереальной патетики, мне кажется, что впредь мое отношение к смерти будет совершенно иным, без атавистического страха, без примитивной враждебности. В момент падения я примирился с мыслью о неизбежности смерти. Навсегда. Эта мысль делала невозможной впредь любую навязчивую фантазию из этой области.

Адриен и Эрнст собираются в путь; я тоже поднимаюсь, но передо мной мелькают черные круги, я смотрю на искрящийся снег, чтобы избавиться от них. Когда я закрываю глаза, на белом — темные пятна, надо немного постоять, сразу я не могу идти.

После несчастного случая между Эрнстом и Адриен возникла еще большая доверительность. Они стряхнули с себя первое оцепенение страха и понемногу воспрянули духом, они повеселели, перебрасываются шутками, а я все ожидаю прихода неминуемого страха, когда неподвластная воле дрожь охватит все мое существо. Откуда эта уверенность? Опять детская игра с тенью. Вот причина моей ненормальной, заоблачной патетики, словно я восстал из тяжкого недуга, словно все телесное вокруг утратило свою твердость и прочность; лишь в одном моя крепость и сила — мне дано жить дальше. Все остальное несущественно, отделено стеклянной перегородкой, я твердо знаю, что Адриен и Эрнст любят друг друга, хотя им самим это пока неизвестно. Несчастный случай со мной сблизил их. Адриен — прелестная женщина, мне бы хотелось быть рядом с нею долго, возможно всегда. Но ее судьба — быть с Эрнстом, ей требуется личность, и жизнь свою она никогда не свяжет с человеком, подобным мне, обреченным вечно балансировать на грани нормального и ненормального, хотя сейчас мне удалось излечиться — надолго ли? — от навязчивой идеи и образ пустынной, выжженной беспощадным полуденным солнцем площади не в силах вызвать во мне прежних пугающих эмоций. Я откажусь от свидания с сестрой Марты, я не вправе заставлять других людей делить груз моих проблем, надо послать ей открытку, как можно скорее, если получится, то из гостиницы у конечной остановки горной дороги. Я должен остаться один. Теперь я еще долго смогу протянуть, не копаясь в себе. Отныне мне с поразительной четкостью стала ясна и оборотная сторона моей изоляции. Все, что когда-то пропустил, я как наяву пережил в своем воображении. Каждый мой шаг обретает сейчас глубочайший смысл, даже детские игры. Я знаю их подлинную ценность, я постигаю величие и красоту любви между мужчиной и женщиной. Постижение жизни ценой отказа от нее. Для Эрнста и Адриен любовь — лишь болезненное воспоминание. Но вместе они, возможно, достигнут большего. Я чувствую, как обретаю внутреннее равновесие, как гармонично вписываюсь в окружающий меня мир. Теперь мне дано больше понять и принять. Я знаю, так будет не всегда. Снова вернутся площади; куда бы меня ни занесло, везде я вспомню их голые пространства, но после того, как моя нога однажды поколебалась, мне уже не пройти еще раз через далекое потрясение детства.

Мы долго идем по Шиниге-Платте. Опускается вечер. Страха все нет, и я не дрожу. Над нами в поисках ночлега среди низкорослых зарослей пролетает стайка зябликов. Птиц много, и я, привлеченный их внезапным появлением, пытаюсь определить, сколько же их. Однако не могу сосредоточиться и замираю, глядя на далекие горы. Чуть поодаль, на покатом травянистом склоне, сидят Адриен и Эрнст. Я один среди кустов. Передо мной возвышается освещенный с запада остроконечный пик Финстераархорна. Вот на его белом треугольнике, обращенном к солнцу, начинают медленно разгораться закатные краски. И другие вершины Альп уже робко окрашиваются в бледно-розовые тона, среди них Финстераархорн единственный, кому заходящее солнце щедро отдает свою силу. Словно большие руки мягко опускают на горы нежное покрывало вечерней зари. Если бы я разбился, то никогда не увидел бы этого. Склоны гор вокруг нас опустели. Я знаю наверняка: сколько мне ни осталось пребывать на этой земле, я никогда теперь не сумею забыть окутанные закатной тишиной вершины Альп. Все замерли, чтобы как можно лучше запечатлеть это красочное зрелище. В природе не слышно ни звука, замолкли птицы, стихли человеческие голоса. Полнейшее безмолвие, лишь горы сияют в прохладной вышине. Мое «я», растворившись в сказочно прекрасной неподвижности заката, парит в его невидимых глазу волнах. На память приходит двадцать третий псалом — так вот в чем его смысл! Наверное, именно это и подразумевалось в словах «Ты приготовил предо мной трапезу»? Нет, не может быть, ведь тот, кто писал эти строки, никогда не переживал моего состояния, и Бах не мог этого видеть, тем не менее «Am Abend, da es kьhle war»[39] передает то же настроение. Ему дано было провидеть единение жизни и смерти в умиротворяющей чистоте вечерних сумерек. Ему удалось постичь, что в смерти избавление и очищение. Потому-то никак не вяжется с этим мысль о воскресении из мертвых, она звучит недостойно и кощунственно. Но в «Страстях по Матфею» нет намека на такое воскресение.

Мы медленно продвигаемся вперед, оставляя по ту сторону долины завораживающее полыхание горных вершин, я еще и еще раз вполголоса напеваю ту строку. В этих словах концентрируется неуловимая чистота заполняющей душу радости, она остается и тогда, когда мы вступаем на равнину перед Обербергхорном, откуда в сумерках даже на большом удалении видна та самая «труба», в которую я сорвался. Узкий проход расширяется книзу, перед самым устьем белым треугольником застыли остроконечные каменные глыбы. Я спокойно прохожу по плоской равнине — а ведь это, в сущности, огромная площадь, но она не внушает мне страха, и Обербергхорн можно представить себе как башню, как перст божий, поднявшийся над площадью, огромный и устрашающий, — до меня приглушенно доносятся голоса Эрнста и Адриен, они идут впереди и кажутся двумя крохотными точками в безбрежном пространстве, все осталось позади: мои страхи, болезненные фантазии, зловещие предзнаменования, которыми я не мог поделиться ни с кем, потому что меня бы не поняли, ведь у каждого свои реальные проблемы, как, например, трудности семейной жизни, нередко приводящие к разводу, однако им незнаком страх площадей, навязчивые идеи, мечта о неосуществимой любви. Мне кажется, ко мне вернулось прежнее представление об этой жизни, пусть не всегда верное, я чувствую ее покалывание в кончиках пальцев, она — сон, желание, нематериальная субстанция, подобная красным одеждам, покрывающим вершины гор, такая же неуловимая, как музыка Шуберта, неосязаемая, но все же более естественная, чем сама реальность.

Алое закатное зарево мало-помалу блекнет. Горы становятся мглисто-серыми. Ночь опускается сразу. Около станции горной дороги слышится карканье воронов, но сейчас, ночью, оно не кажется таким резким. Птицы взлетают откуда-то из-под наших ног и исчезают в направлении Юнгфрау. У нас есть еще полчаса до отхода поезда, и мы идем в ресторан на холме неподалеку от станции. Я покупаю открытку с видом Юнгфрау в лучах солнца и сажусь за столик. Итак, встреча с сестрой Марты не состоится. Позже я, вероятно, буду сожалеть об этом. А сейчас я знаю, что поступаю правильно. Чего только мне не пришлось пережить с того дня, как впервые увидел ее! Какая картина из всего происшедшего за это время рисуется в моей памяти! Страшно подумать! Что же — другой быть просто не могло.

— Пишешь? — к столику подходит Адриен.

— Да.

— Кому же?

— Моей девушке.

Правильно ли я делаю? Но в моей лжи есть расчет.

— Ach so[40], Мартин, а нам-то ничего не рассказал, — с иронией замечает Эрнст.

— Почему, Адриен знает, — отвечаю я.

На горы опустилась ночная мгла.

— Из вас получилась бы прекрасная пара, — вырывается вдруг у меня.

Адриен смущается, а Эрнст громко смеется.

— Ach so[41], Мартин, какие слова, но ведь пока ничего не произошло и не решено, хотя Адриен и я, мы сегодня лучше узнали друг друга и, пожалуй, многое поняли.

— Сегодня утром вы еще не называли друг друга по имени, — говорю я.

— Du bist so weise, Мартин, vielleicht zu weise[42].

Адриен говорит «проницательный», и мне делается больно, как, впрочем, и сам разговор доставляет мне немалую боль. Именно потому, что я проницательный, слишком проницательный, я вел себя как последний дурак: ведь только благодаря моей «проницательности», так сказать, — ее можно назвать и наивной близорукостью — ей удалось привлечь к себе его внимание. Я постепенно возвращаюсь к обычным отношениям, тени исчезают, я ревную. Но я могу просто сделать вид, будто мне все равно, у меня, в конце концов, есть девушка. Иногда я позволяю себе солгать.

— Я неплохо изучил вас, — говорю я, — у вас обоих сходная судьба, это напоминает мне некоторых моих друзей, в прошлом католиков. Вы же — в прошлом женатики и подходите друг другу как нельзя лучше, так что вам обеспечен счастливый брак…

— Ладно, Мартин, какой там брак, — досадливо обрывает меня Эрнст, — давай лучше что-нибудь выпьем.

И тут до нас доносится свисток локомотива. Торопливым шагом мы устремляемся вниз. Горы уже по-ночному черные. Эрнст и Адриен занимают места напротив меня. Что помешало мне вести себя иначе? Почему она влюбилась в Эрнста, а не в меня? Могла ли она вообще влюбиться в меня? Нет, я не создан для того, чтобы в меня влюблялись. Из-за моей проницательности? Чепуха, просто ей нужен был Эрнст, а меня она использовала в качестве приманки. Какая проницательность, Мартин. Да, так принято утешать неудачников.

— Ты завтра едешь? — спрашивает она неожиданно.

— Да.

— А Голландия красивая страна? Ни разу не была там.

— Была красивой, — отвечаю я, — потому что низменности и болота всегда красивы. Но все это уничтожили: понастроили дорог, не посчитавшись с природой, без какой-либо на то нужды обезобразили современными домами польдеры. Лишь кое-где еще случайно можно наткнуться на клочок нетронутой природы. Но такой красоты, как в Шиниге-Платте, у нас невозможно представить.

— А неплохо мы придумали с программой-миди, — говорит Эрнст.

— Если не считать «трубы» на Обербергхорне. — Я говорю это не потому, что так думаю, но с целью сбить с него спесь.

Где-то в глубине поблескивают огоньки Интерлакена, и Адриен говорит, обращаясь ко мне:

— Ты знаешь стихотворение «Осень» Рильке?

Я мотаю головой, и она приглушенным голосом, хотя кругом никого нет, читает по памяти:

Все падают поблекшие листы,

как будто в далях неба — увяданье;

и в этом их паденье — жест прощанья.

И вечерами падает в молчанье

наш шар земной из звездной высоты.

Все падает. Тот лист невдалеке.

Твоя рука. Ты сам. Без исключенья.

Но есть один, он держит все паденье

с безмерной нежностью в своей руке[43].

Сон не идет. Зато пришел страх. По временам я не могу сдержать дробный стук зубов. С меня градом льет пот, будто я только что вышел из воды. Я падаю и падаю в «трубу», вижу это падение, оно повторяется и с других вершин, не только с Обербергхорна, я проваливаюсь в страшные пропасти, и где-то внизу поблескивает Бриенцское озеро. Кошмарные горячечные видения, их невозможно отличить от правды, хотя я знаю, что не сплю, что все это мне кажется, но не могу совладать с громоздящимися фантасмагориями. Вот я, истекающий кровью, лежу, распростертый, на скалах, и снова я обрываюсь вниз, мелькают зеленые склоны гор, подо мной сосны, сейчас они пронзят меня, но нет — это остроконечные скалы, мне суждено упасть на них и погибнуть от голода и жажды. И снова это жуткое падение, я делаю отчаянные попытки прогнать кошмары и вызываю в воображении картины прошлого: тростниковые заросли в солнечных лучах летнего дня, стаю кроншнепов, брачные танцы чомги, — тогда приходит облегчение, но на короткий момент, и в следующий миг я падаю, безудержно лечу в бездну.

Должно же хоть что-то помочь мне избавиться от страшного кошмара. Вот я — ангел, и у меня вырастают крылья. Я уже не падаю, а плавно опускаюсь вниз, озаренный ярким солнцем; приходит сон, и с ним сразу — обрыв, падение, я просыпаюсь, голова гудит, адская боль кончается где-то у самого темени; чтобы отогнать жуткие картины, я как можно шире открываю глаза в кромешной темноте, но стоит мне закрыть их, и все повторяется. Я стремительно падаю, ловлю ртом ускользающий воздух, задыхаюсь в горячих подушках, постельное белье мокрое насквозь, простыни липнут к телу. Я представляю себя висящим под куполом парашюта, забываюсь в тревожном полусне — и срыв, на меня летит Бриенцское озеро. Приходя в себя после мгновенного забытья, я с каждым разом все острее чувствую невыносимую головную боль. Я сажусь в постели, открываю окно моей спальни. На ощупь отыскиваю гроздья винограда и прижимаю их к пылающему лбу. Тотчас боль разливается по всей голове. Я глотаю ягоду за ягодой, живительная прохлада разливается во мне, и веки тяжело опускаются, я забываюсь. На миг. Я падаю, падаю. В мертвенной тишине повисло немилосердное солнце. На меня надвигается громадная пустая площадь, она разобьет меня вдребезги, бежать, бежать от кошмара, я пытаюсь и не могу открыть глаза, видение держит меня — хотя я знаю, что давно не сплю, — с бешеной скоростью несет на каменную твердь. На площади резко обозначились страшные тени, я кричу, но звука не слышно. С неумолимой быстротой площадь летит на меня. Спасенья уже нет, только бы не попасть на одну из этих теней. Я приближаюсь, но тени нет, это живая изгородь, и солнце играет в дождевых каплях на зеленых листьях. Неожиданно по ту сторону я вижу ее лицо в обрамлении черных кудрей, с ярким румянцем от быстрой езды против ветра. Мне хочется окликнуть ее, но голоса нет, хотя я уже не падаю. Я вглядываюсь в ее лицо, но она не смотрит на меня, и, даже если бы ей захотелось это сделать, она не увидела бы меня, потому что я не существую. Она медленно идет вдоль изгороди и улыбается. Ей сейчас хорошо, она полна счастья. Что же радует ее? Вечерняя заря в горах? Нет, ведь сейчас раннее утро, просто я плохо разглядел: блестящие капли на листьях — росинки. Мне показалось, она чуть повернула голову туда, где должен быть я, она не видит меня, хотя я где-то рядом над зеленым кустарником. О эта дивная походка, спокойная, неторопливая! Я вижу ее лицо, во мне разливается блаженная истома. Сердце замирает, оно уже не колотится в бешеном ритме, дыхание возвращается ко мне. Утренний ветерок ласково треплет большие зеленые листья. Черные кудри мягко скользят по лицу от его нежного прикосновения. А она плавно движется вдоль зеленой стены и не уходит, хотя изгородь уже кончается, она не исчезает, я вижу, что там, где ступает ее легкая нога, тают черные тени на площади; меж камней прорастает сочная зелень, трава устилает своим ковром всю площадь, и вот это уже изумрудный луг; медленно возвращается сознание, ее лицо остается, оно рядом. Никогда прежде я не видел его так отчетливо, как сейчас. Уходит напряжение, и нет больше дрожи, нет холодного пота. Я вглядываюсь в нее, все еще не веря глазам, что она рядом. Остановись, мгновенье! Вдалеке колокол ударяет один раз, ему откликается другой, но пока я на миг отвлекаюсь и тщетно пробую определить, который час, видение передо мной теряет очертания и неумолимо растворяется в окружающем мраке. Я бессилен удержать его, но сладостное, ни с чем не сравнимое блаженство разливается в груди, по всему телу, неведомое райское умиротворение, оно уносит прочь и боль в голове, и страшное падение, и есть в нем нечто большее, огромное, неизмеримое привычными словами — то вечное, что было, есть и будет.

РАССКАЗЫ

КОММЕРЦИЯ

(Перевод С. Белокриницкой)

Бесшумно появляется он в комнате, где мы с мамой сидим за столом и завтракаем. Наверное, вошел через кухонную дверь, мы не видели его в окно, потому что шторы еще задернуты.

— Как ты меня напугал, Адриан, — говорит мама.

Я смотрю на дядю. Радужка левого глаза у него черная, так что кажется, будто там один зрачок, а правый глаз — светло-карий с зелеными крапинками. Взглянешь в эти глаза, и, если ты хотел ему возразить, слова застрянут у тебя в горле.

— Ты свободен, у тебя каникулы? — спрашивает он меня.

— Да, — говорю я.

— Придешь сегодня поработать со мной?

— С удовольствием, — говорю я.

— Адриан, у него сегодня первый день каникул, оставь его в покое, — просит мама.

— Он сам хочет, ты же слышала, он с удовольствием поработает со мной.

— Да, но…

— Ладно, договорились, я жду тебя через полчаса, — заключает дядя Адриан.

Спустя двадцать минут я бреду по Дамстраат к дядиному дому. На оконных рамах висят ледяные сосульки, а колодец на дядином дворе замерз, и им нельзя пользоваться. Колодец вырыт посреди двора, между тремя сараями, в которых расположено дядино «дело». На улицу выходят жилой дом и один из сараев. Для этого сарая дядя Адриан заказал стеклянную дверь. Над ней красуется вывеска, на которой черными буквами написано:

МУЗЫКАЛЬНЫЙ САЛОН А. КАПЕЛА

В салоне — отремонтированные и снабженные новыми деревянными корпусами фисгармонии. По другую сторону двора стоят почти впритык друг к другу еще два дощатых сарая, просмоленные до черноты. Кроме того, к одному из них пристроен навес. Этот сарай — мастерская дяди Адриана, в стене — люк, через который дерево от старых, пошедших на слом корпусов фисгармоний отправляют под навес. В другом сарае стоят фисгармонии, у которых дядя еще не заменил корпус. В мастерской дяди Адриана есть еще раскладной бильярд — на случай, если наступят скверные времена, но пока в органной торговле такого не бывало. Бильярдный стол раскладывают только по субботам после обеда, и тогда разыгрываются чемпионаты между дядей Адрианом и его сыновьями.

Насмотревшись на лед в колодце, я захожу в салон. Дядя Адриан еще в доме, у меня есть время заглянуть на чердак. Я взбираюсь по шаткой стремянке. В промозглом сумраке чердака возникает какое-то движение.

— Здравствуйте, летучие мыши! — говорю я, чтобы унять собственный страх.

Осторожно пробираюсь я по темному чердаку. Между балками мечется вспугнутая летучая мышь. Я открываю маленькое слуховое окошко. Становится светло. Я листаю нагроможденные кипами ноты. Они такие пыльные, что на меня нападает неудержимый кашель. Чердак завален кипами старых нот к фисгармониям, которые скупает дядя Адриан. В углу лежат двадцать экземпляров «Псалмов в обработке Й. Ворпа». Справа и слева — обглоданные мышами нотные альбомы для фисгармоний, толстые красные тома с неизбежными отрывками из опер Вагнера. Их я играть не люблю. Как всегда, я роюсь в нотах, вижу, что прибавилось много новых. Подношу один из альбомов к окну — «Битва при Ватерлоо» в обработке для фисгармонии X. Схарпее. И с этой голубой книжицей ухожу с чердака. В музыкальном салоне сажусь за какой-то инструмент. Пьеса начинается с подражания барабанной дроби, но я не успеваю сыграть это, потому что дядя Адриан кричит:

— Ты уже здесь? Пошли.

Он открывает дверь музыкального салона. Показывает на трехколесный велосипед с грузовым прицепом, стоящий во дворе. Я сажусь в прицеп, дыханием согреваю замерзшие руки. Дядя Адриан, толкая велосипед, выводит его на улицу. Садится в седло, и мы катим по направлению к Маасланду. На дворе ясное зимнее утро. Справа от дороги под тонкой ледяной коркой струится вода. Над островком между протоками кружат серые вороны. В бурых шелестящих камышах разгуливают утки. Когда я смотрю на птиц, краешками глаз я словно бы вижу, что камни мостовой бегут по наклону, убегают от меня, хотя на самом деле, когда я смотрю прямо перед собой, они стоят на месте, как им и положено. Я снова и снова испытываю свою способность двигать камни. Наиболее красиво они движутся в том случае, когда я внимательно слежу за полетом серых ворон, кружащих над Випперсмоленом. Но дорога делает поворот, я больше не вижу ворон, и движение камней прекращается. Мы едем мимо высоких мостов и у одного останавливаемся. Дядя Адриан знаком приказывает мне вылезать. Мы вместе толкаем велосипед через мост к беленому домику с плотными тюлевыми гардинами на окнах — в таких домах живут рабочие. Мы идем вдоль воды по посыпанной золой тропинке к черному ходу. Дядя Адриан открывает кухонную дверь и громко кричит:

— Эй, люди!

— Да, да, я здесь, иду, иду, я видела, как вы подъехали, хотела открыть парадную дверь. Мне и невдомек было, что вы войдете с задней.

Всю эту речь, на одной ноте произнесенную резким женским голосом, мы услышали еще до того, как сама женщина появилась в кухне.

— Заходите, — говорит она.

— Мое почтение, — говорит дядя Адриан. — Где он у вас?

— Кто «он»?

— Орган.

— В зале, Капел. Сюда, налево. Погодите, я покажу вам дорогу.

У женщины бесцветные, прямые, как солома, волосы, и ни один волосок не шелохнулся, пока она твердой походкой шагает впереди нас. Она все говорит, говорит:

— Нам надо от него избавиться, нам теперь некуда его поставить. На той неделе мы, видите ли, покупаем новый гардероб, для сына. Он вырос, и ему нужно место, чтоб держать свои манатки.

— И только-то? — спрашивает дядя Адриан, указывая на маленькую фисгармонию в блестящем, с коричневым отливом, корпусе красного дерева; она стоит у окна в гостиной.

— Это хороший орган, Капел, прекрасный орган…

— Ладно. Племянник, сыграй-ка что-нибудь.

Я направляюсь к фисгармонии, лавируя между столиками и стульями; никогда я еще не видел столько мебели сразу. Ее оцепенелая неподвижность почему-то пугает меня, хорошо бы, столы и стулья пошевелились, тогда бы они не нагоняли такого страху. Я поднимаю крышку фисгармонии. На клавишах лежит кусок зеленой материи. Золотыми буквами на ней вышито: «Хвалите Его на псалтири и гуслях. Псалом 150:36». Дядя Адриан, который тем временем в три прыжка очутился рядом со мной, отбрасывает ткань на стул. Одно мгновение ткань шевелится как живое существо, и я с облегчением вздыхаю. Сажусь, пытаюсь накачать мехи.

— Одна педаль не работает, — замечает дядя Адриан.

— Не имеет значения, — говорит женщина, — воздух можно накачать и одной педалью.

— Какая у него футовость? — спрашивает дядя Адриан.

— Футовость? Что это такое? Я говорю про воздух.

— Длина труб какая? Один и три четверти фута? Два и одна восьмая? Три? Нет, наверное, один с четвертью, это маленький орган марки «Хильдебрандт», они большей частью плохого качества и обычно изъедены жучком. Сыграй что-нибудь, племянник.

Я играю. Для начала беру несколько мечтательных аккордов в регистре «vox celeste»[44].

— Как красиво, — говорит женщина. — Отличный звук.

— У «vox celeste» только дискант, — говорит дядя Адриан, — полрегистра, я уже вижу, футовость один и две восьмые.

Неистово нажимая одной ногой на педаль, я испытываю регистры «бурдон», «лесная флейта», «диапазон» и «vox humana»[45] — теперь опробована вся фисгармония. Звук у нее жидкий и гнусавый. Я нажимаю коленями на створки, и от этого он вдобавок становится фальшивым и пронзительным. Так устроены фисгармонии.

— Замечательная музыка, — говорит женщина, — твой племянник умеет играть. А что он играет, простите за любопытство?

— Марш жучков, — говорит дядя Адриан. — Хватит, я уже знаю все, что нужно. Язычки стерты, левая коленная створка работает из рук вон плохо, мехи вконец износились. Воздух гуляет, как ему вздумается.

Я долго держу заключительный аккорд. Музыка недвижна, как и предметы в маленькой комнате. Движение есть только в синих тарелках, стоящих на шкафах: на них падают тени деревьев, которые качаются перед домом.

— Кончай, — говорит дядя Адриан.

Он толкает фисгармонию, она на колесиках и отъезжает от стены, так что можно рассмотреть ее сзади.

— Так я и думал, — вздыхает он. — Жучок.

Он молчит, уставившись на женщину своими разными глазами, она тщетно пытается выдержать его взгляд.

— С этим мне делать нечего, — говорит дядя Адриан. — Орган слишком мал, механизм включения труб до предела изношен, да вдобавок еще жучок. Глянь, племянник, все дерево в дырочках, видишь?

— Вижу, — говорю я.

Женщина молчит, не сводя глаз с фисгармонии. Молчим и мы. Солнце играет в золотых буквах, вышитых на куске материи. Можно прочитать только слово «хвалите». Солнце освещает также обои на том месте, где прежде стояла фисгармония, там они светлее, чем везде, а на полу — немного паутины. Женщина наклоняется и руками сметает паутину; все еще согнувшись, осторожно подходит к фисгармонии, над глазами у нее глубокие морщины. Она выпрямляется.

— Во сколько ты оцениваешь орган, Капел?

— За полсотни я его возьму, — говорит дядя.

— Пятьдесят гульденов? За хороший орган? Он стоил пятьдесят гульденов до войны, а сейчас все подорожало в десять раз.

— Да, с приплатой пятидесяти гульденов я его заберу, — объявляет дядя Адриан без обиняков.

— С приплатой? С какой приплатой?

— Я имею в виду, что, если ты дашь мне полсотни, я утащу отсюда эту рухлядь.

— Ничего не понимаю, Капел. Я еще должна дать тебе пятьдесят гульденов? Но это ведь…

— А как ты думаешь, что мне с ним делать? Когда я привезу эту рухлядь домой, ее надо тут же поставить в отдельный сарай, а то она мне все перезаразит жучком. Брось эту пакость в реку. Поверь мне, она годится только на дрова. Я не найду на нее покупателя. Скажи спасибо, что я согласен увезти ее за полсотни.

— Нет, как же это, ты имеешь в виду, чтобы я тебе дала… нет, не может быть. Наверное, ты сам собираешься дать мне пятьдесят гульденов. Ну хорошо, я продам орган за пятьдесят гульденов. Муж сказал: не меньше сотни, но что делать — нам надо очистить место, и муж не знал про парочку жучков.

— Парочку? Целый полк, целая армия, тысячи этих тварей. Если я погружу твой орган на велосипед, я вообще не доберусь домой: не успею я доехать до здания аукциона, как жучок сожрет мой грузовой прицеп. И я еще должен выложить тебе пятьдесят гульденов? Нет уж, ты приплати мне полсотни за то, что я увезу твой инструмент. Ну хорошо, так и быть, двадцать пять гульденов. Меньше я взять не могу. Я обкрадываю жену и детей. Мне ведь надо платить своим служащим, вот, например, племяннику.

— Двадцать пять гульденов? Ничего не понимаю, Капел, все у тебя шиворот-навыворот. Это ты должен мне заплатить.

— Ладно. Племянник, пошли, мы зря теряем время.

— Нет, нет, останься. От фисгармонии надо избавиться. Ну пожалуйста, Адриан, по знакомству.

— Хорошо, я заберу ее с приплатой в двадцать гульденов, хоть и здорово на этом прогадаю. Два человека тратят целое утро на то, чтобы увезти одну несчастную фисгармонию. Сколько это выйдет в пересчете на заработную плату, а, Труус? А как только приедем домой, ее надо будет срочно натереть мазью от жучка. Тоже денег стоит! И вообще она никуда не годится: механизм включения труб до предела износился, мехи пропускают, педаль не работает — вспомни-ка все это!

— Ну, не знаю, — говорит женщина, — но приплачивать… Отчего бы моему мужу просто не разрубить ее на дрова?

— Правильно. Туда ей и дорога. Достойный способ избавиться от рухляди, которая давно уже из музыкального инструмента превратилась в питомник для жучка. Как пить дать вся твоя мебель заражена. Дай-ка я взгляну на заднюю стенку этого комода.

Дядя Адриан отодвигает от стены высокий комод.

— Ну вот, что я говорил. — Он показывает на несколько дырочек в дереве. — Через год вся твоя мебель превратится в труху. У тебя так много мебели, жучкам здесь живется, как апостолам на небесах. Раздолье. Однако до свиданья. Пошли, племянник.

— Нет, нет, Адриан, бери орган за десятку.

— Тут у меня немного мази от жучка, — говорит дядя Адриан, вытаскивая из кармана маленькую баночку. — Возьми. Мазь безумно дорогая, но хорошая. Уж так и быть, уступлю тебе по знакомству. Намажешь всю мебель, и жучки передохнут. Пойдет? В обмен на твой старый орган?

— Согласна, — говорит женщина.

Мы отодвигаем мебель, освобождая проход к парадной двери. Несем фисгармонию по посыпанной золой дорожке к велосипеду. Теперь я сажусь на багажник. Мы уезжаем. Женщина стоит на дорожке, чуть наклонив голову, оцепенелая и неподвижная, как мебель у нее в доме. Я рад, что движемся мы.

— Хороший инструмент, — говорит дядя Адриан. — С новым корпусом я наверняка продам его за триста гульденов.

— А жучок? — спрашиваю я.

— Как только приедем домой, сразу разломаем корпус и тут же отвезем в котельную.

Втолкнув велосипед во двор, мы видим какого-то человека средних лет. Он разговаривает с тетей Мейнтье, женой дяди Адриана.

— Адриан, к тебе покупатель, — говорит она.

— Очень приятно, — отвечает дядя.

— Моя фамилия Брандс, — говорит покупатель. — Я пришел к вам от имени церковного совета реформатской церкви, выделившейся из объединения. Возможно, Капел, вы знаете о расколе среди реформатов.

— Я читал об этом в газете, — говорит дядя Адриан.

— Короче, — говорит Брандс, — мы будем молиться в церкви Протестантского союза, но там есть только пианино. Нам разрешили поставить туда орган. У вас найдется что-нибудь подходящее?

— В данный момент выбор у меня скудный, — отвечает дядя Адриан. — Есть мелкий товар: один простой двухфутовый, один трехфутовый, а они маловаты для переполненной церкви. Впрочем, возможно, вам подойдет «Миллер», это лучший из лучших американских органов, в превосходном корпусе. Пойдемте.

Мы идем в музыкальный салон. «Миллер» стоит у самого окна.

— Племянник, сыграй-ка нам.

Я играю псалом, менеер Брандс кивает.

— Красивый звук, — говорит он.

— И все же я думаю, инструмент маловат для зала Протестантского союза. А ничего другого нет. Не далее как вчера я продал «Маннборг». Потрясающий орган, звук — с ума сойти, но что поделаешь — его уже не вернуть.

— Адриан, тебя к телефону! — кричит со двора тетя Мейнтье.

— Племянник, покажи менееру Брандсу все регистры, я сейчас приду.

Пока я играю, менеер Брандс беспокойно расхаживает взад-вперед между фисгармониями. Останавливается у окна, смотрит на улицу, снова возвращается во мрак музыкального салона — руки в карманах пальто, седые волосы прилизаны. Вдруг он произносит:

— Пойдет снег.

Сообщение так неожиданно, что я перестаю играть и удивленно гляжу в его строгие глаза за стеклами очков.

— Откуда вы знаете?

— Посмотри на небо: заволакивает. Только что было солнце, а сейчас оно скрылось.

Тяжело дыша, входит дядя Адриан.

— Менеер Брандс, звонили люди, которые вчера купили у меня орган. Тот, про который я вам рассказывал. Говорят, дескать, он все же слишком велик, соседи жалуются, покупатели хотят обменять его на «Миллера». Может быть, этот «Маннборг» вам подойдет? Как вы полагаете? В конце дня он будет здесь. У вас не найдется времени зайти?

— Думаете, он лучше, чем «Миллер»? А цена?

— Наверняка лучше, гораздо лучше, и ненамного дороже, он может стоить… Нет, об этом поговорим в конце дня, когда «Маннборг» будет снова здесь. Сначала вы должны на него посмотреть. Итак, увидимся в конце дня, часов около пяти?

— Хорошо, Капел, пока, увидимся в пять.

Брандс уходит, и дядя Адриан говорит:

— Сейчас перво-наперво разломаем «Хильдебрандта».

Мы сгружаем фисгармонию. Быстро и умело дядя Адриан развинчивает корпус инструмента. Я кладу на велосипед деревянные панели. Механизм включения труб, мехи и коробку с регистрами мы относим на склад.

— А теперь кофе, — говорит дядя Адриан. — Я рад, что ты со мной, племянник. Денек будет трудный. Когда меня звали к телефону, звонила одна женщина с Кроньéстраат, они продают «Маннборг» с двумя мануалами[46], как раз то, что нам нужно для Брандса.

— А разве это не… — спрашиваю я, но дядя перебивает меня:

— Нет, не вчерашний «Маннборг», это я выдумал, просто удачное совпадение. Я знаю Брандса, уже имел с ним дело. Когда у них прошлый раз случился раскол, он тоже приходил за фисгармонией, и тогда тоже в это самое время кто-то предложил мне инструмент. Он пошел со мной и купил фисгармонию у того человека, а я получил за посредничество жалкие гроши. Возможно, этот, с двумя мануалами, напрочь испорчен, и все-таки «Маннборг» есть «Маннборг»… Он уступает только «Эстей». Ничего, кое-где починим, отфанеруем, капельку модернизируем — и готово дело. Может, еще подлакируем, обновим кнопки регистров, подгоним ремни у педалей, и как знать… пошли перекусим, день будет трудный.

После еды мы снова едем по улицам на велосипеде. Мои руки пощипывает холод, я сижу на крыле колеса и держу деревянные обломки, чтобы не рассыпались. Перчаток у меня нет, воздух холодный и сухой, солнце скрылось. Котельная Питерсе недалеко от дядиного салона, руки и ноги у меня не успевают закоченеть, и вот я уже стою возле громадного котла в помещении, где пахнет керосином, моющими средствами и смолой. Грею руки о котел. То и дело заходят женщины с ведрами в руках. Питерсе наполняет ведра, белый пар стоит в помещении, словно бы туман опустился в доме; тепло, но сыро.

— Ты привез дрова? — спрашивает Питерсе у дяди Адриана.

— Да, — кивает дядя.

— Отлично, почти все твои прежние ящики я уже израсходовал. Сложи эти возле керосинового бака. Сколько с меня?

— Гони один даалдер — и забирай весь товар. Дешево и сердито.

— И в самом деле. Отличные дрова. Что бы я делал без тебя?

— А угольные брикеты, кокс, антрацит — одним словом, горючего хватает.

— Это все безумно дорого. Я и так уж еле-еле свожу концы с концами. Теперь в домах делают газовые колонки, а недавно я еще слыхал про стиральные машины, где вода нагревается электричеством. Задушат они меня своими изобретениями, как пить дать задушат. Но такой вот старый орган, он будет гореть как следует. Через три года мне выйдет пенсия по старости, а уж это время я как-нибудь прокручусь. В твоем деле небось то же самое? Все эти нынешние электронные гробы с музыкой…

Пока он держал свою речь, мы выгрузили дрова.

— Общий привет, — говорит дядя Адриан.

Мы уходим. Толкаем велосипед вверх по откосу. Едем мимо гавани. Под серым небом над водой бесцельно кружат чайки. Мы проезжаем через шлагбаумы и больше уже не видим чаек, сворачиваем налево и едем мимо высоких домов для рабочих. Добравшись до Кроньéстраат, ставим велосипед у подъезда, где живут владельцы «Маннборга». На этой улице дома тоже высокие, хотя и двухэтажные.

— Черт побери, вот увидишь, они живут на втором этаже, — говорит дядя Адриан. — Тогда придется тащить «Маннборг» вниз по лестнице, а вдвоем это не так легко. Да, точно, они живут на втором этаже, ну и влипли же мы с тобой!

На наш звонок входная дверь немедленно распахивается, приведенная в движение невидимой рукой с помощью веревки. Мы попадаем в просторный подъезд, переходящий в лестницу.

— Кто там? — кричит невидимая женщина.

— Капел! — отвечает дядя.

Женщина спускается, мы видим толстые ноги, подол синего платья, над ним — грязный фартук, то и другое шириной чуть ли не во всю лестничную клетку. Платье и фартук спускаются толчками. Слева на груди приколота огромная брошка. Потом появляется лицо, голова, обрамленная разноцветными бигуди и повязанная платком, чтобы они держались.

— Идемте наверх, — говорит женщина тихо и хрипло.

Она снова поднимается; она не может повернуться на лестничной клетке и пятится задом, я хочу идти за ней, но дядя Адриан говорит:

— Подожди. Если она упадет, от тебя мокрое место останется. — И шепотом добавляет: — Хорошо, что на ней брошка, а то бы и не отличить, где у нее перед. Ну, поднимайся.

Мы взбираемся по лестнице. Вслед за толстой женщиной входим в темную комнату. За окном видны в промежутках между домами волны Схёра в серых пенных барашках. Плотный мужчина на стуле у окна тоже смотрит на воду. Провожает глазами черный грузовой пароход. В сумраке комнаты мне все же удается разглядеть якоря, вытатуированные на его руках.

— Садитесь, — говорит женщина. — Хотите кофе?

— Не откажусь, — отвечает дядя.

— И тебе тоже кофе? — спрашивает у меня моряк. — Лучше не надо, от кофе станешь рыжим. Вон там, Капел, стоит эта штуковина, она мне от покойного отца досталась. А теперь надо сбыть ее с рук, ожидаем прибавления семейства, на это место самое милое дело поставить люльку. Да мы сроду и не играли. Никогда. Я всю жизнь плавал, не было времени учиться. А теперь меня объявили непригодным для торгового флота, не буду я больше плавать, все. Лежишь по вечерам в постели, слушаешь шум ветра над водой, а горло так и перехватывает… Ну, довольно об этом. Субботними вечерами мой отец играл песни Йоханнеса де Хеера, а мы пели. Жена тоже не играет, пальцы у нее толстоваты, разве что за звонариху она бы сошла… Да, никогда мне больше не плавать. Представляешь, целыми днями сижу у окна и смотрю на воду, я…

— Ладно, — говорит дядя. — Разрешите, мой племянник испробует инструмент.

— Пожалуйста, с нашим удовольствием, конечно, мой мальчик, давай действуй, а мы послушаем.

Фисгармония с двумя мануалами так громкозвучна, что я легко заглушаю неумолкающую речь моряка. Играя, я могу смотреть в окно, на воде теперь множество судов. Я играю «Хочу я быть как Иисус».

Как только я перестаю играть, моряк спрашивает:

— А ты знаешь песню о жестоких штормах? Ее я всегда пел в море. Не видать мне больше моря… «Пусть шторма бушуют жестокие, ночь окутала все кругом…» Сыграй это, нет, погоди, мне нужно на минуточку уединиться.

Он выходит из комнаты, и дядя говорит:

— Роскошный инструмент, скажу я тебе, «суббас»[47] — шестнадцать футов, на верхнем мануале футовость пять и семь восьмых, на нижнем — десять, все в полной исправности, и жучка нет, впрочем, в «Маннборгах» он, как правило, не заводится, потому что дерево высококачественное. Но, племянник, нам надо по возможности сбить цену, так что ты уж постарайся, поиграй побольше про шторма и всякое такое. Ты знаешь еще песни про море и господа бога?

— «Иисус хранит суденышко мое» и «Если ты попал в беду».

— Прекрасно, я тоже их знаю, я буду подпевать, это всегда железно сбивает цену.

И вот, когда моряк возвращается, я играю песни про жестокие шторма и про суда, которые хранит Иисус, про тихие гавани и бушующие волны житейского моря, и поют не только дядя Адриан с моряком, но и жена моряка, которая тем временем принесла кофе. Она поет на удивление торжественно, сложив руки на коленях, я отвожу глаза, смотрю на волны Схёра, по которым скользит ржавый бурый пароход с развевающимися флагами. Играя припев — «Милости господни собирай, считай», — я вижу, как дядя Адриан утирает глаза белым носовым платком. У моряка тоже слезы на глазах.

— Теперь еще про удачу, — говорит он, — это всегда пела моя мать.

— Про какую удачу? — спрашиваю я.

— Удачу, которую ты должен ловить. Как там, жена, не помнишь?

— «Ловите миг удачи, который бог дает», — говорит она.

Они во всю глотку горланят песню. После припева «Ничто не сохраним мы в этом мире» дядя Адриан говорит:

— Этот «Маннборг» вы тоже не сохраните, мы его заберем. Сколько вы за него просите?

— Я понятия не имею о ценах на фисгармонии, — говорит моряк. — Сколько стоит такая штуковина, когда она новая?

— Дешево, — говорит дядя Адриан. — Их теперь все поносят, люди покупают электронные органы, нашей коммерции пришел конец, разве только изредка какой-нибудь любитель… Пожалуй, в новом виде такая фисгармония, «Маннборг» с двумя мануалами, стоила бы примерно от четырехсот до четырехсот пятидесяти гульденов, а может, и меньше. Только новых сейчас не бывает.

— Ну вот, жена, я так и думал, — говорит моряк. — Значит, за этот орган я могу просить двести гульденов.

— За такие деньги мне его не сбыть, — говорит дядя. — Инструмент на любителя, вот в чем дело. Я могу дать сто гульденов.

Моряк пристально смотрит на воду. На ней появляется буксир. Дает три долгих заунывных свистка.

— Это мало, — говорит моряк. — Нам надо купить люльку, коляску и манежик, мы думали получить столько, чтобы нам хватило на все это.

— Что ж ты раньше не сказал, у меня есть для тебя и люлька, и коляска, и манежик, и еще я приплачу тебе пятьдесят гульденов. Все почти новое.

Я с некоторым изумлением гляжу на дядю: его младший ребенок родился восемнадцать лет назад, откуда у него может быть почти новая люлька? Но он не глядит на меня, а женщина говорит:

— Ну вот и хорошо.

— Не болтай, жена, ты ведь не знаешь, в каком состоянии люлька. А вдруг ребенок будет проваливаться? Сто гульденов, Капел, плюс люлька, коляска и манежик.

— По рукам, — торжественно провозглашает дядя.

— Жена, принеси-ка нам по рюмочке обмыть сделку, а потом надо будет спустить эту штуковину вниз. Как нам за это взяться? Пройдет она по лестнице?

— Сейчас измерю, — говорит дядя Адриан.

Он размахивает складным метром вокруг фисгармонии, потом опускает его в лестничный проем и наконец говорит:

— Должна пройти.

Взрослые пьют можжевеловую водку, мне дают лимонаду, моряк рассказывает о дальних плаваниях, женщина, шаркая, ходит по комнате.

— А управимся мы, двое мужчин и мальчик? — спрашивает моряк.

— Есть опасность, что и нет, — говорит дядя. — Не дай бог уроним, вот будет дело! Может, позвать соседей?

— Я схожу за Тинусом, это здесь рядом. В нем силы — как в троих здоровых мужиках.

Моряк уходит и приводит толстого краснолицего человека с маленькими голубыми глазками. Они с моряком берутся за фисгармонию с боков и, несмотря на ее тяжесть, без труда выносят на лестницу.

— Тинус, становись сзади, мы с Капелом и мальчиком пройдем вперед и медленно, ступенька за ступенькой, будем спускать эту штуковину. Нет, давай на попа, нет, не так, осторожно, придерживай левый борт, проклятье, разбили лампу!

С легким звоном вниз по ступенькам сыплются осколки стекла. Дядя говорит моряку:

— Лучше вы с Тинусом оба становитесь сзади, а мы — спереди. Удерживать орган очень тяжело, тут одному не управиться.

— Ты уверен, Капел?

— Да, — говорит дядя, — мне не впервой.

Тинус и моряк становятся сзади, я со страхом смотрю на огромную махину, нависшую над лестницей.

— А вдруг она упадет? — спрашиваю я.

— Не упадет, — шепчет дядя Адриан, — она застрянет, я точно знаю, я ведь измерял. А я тогда быстренько смотаюсь к Йаапу Схаапу, куплю люльку и остальное, и принесу инструмент, и мы немного разломаем корпус, и тогда фисгармония пройдет как миленькая, но она будет повреждена, и тогда я скажу…

— Ну давайте, что ли! — кричит моряк.

— Да мы готовы, спускаем ступенька за ступенькой, осторожно…

Орган спускается на пять ступенек. Дальше лестница делает поворот, мы с большим трудом спускаемся еще на одну ступеньку. И тут фисгармония застывает в наклонном положении, зажатая между подозрительно трещащими деревянными перилами лестницы и белыми оштукатуренными стенами. Над нашими головами Тинус и моряк осторожно раскачивают ее.

— Не идет! — кричит мой дядя.

— Почему?

— Негде ее развернуть.

— Ты же мерил, Капел.

— Я ошибся.

— Дьявол! Она должна пройти! Тинус, подтолкни еще разок.

Они наваливаются на фисгармонию всем своим весом, трещит дерево, ступенька раскалывается, фисгармония с писком пролезает между перилами и стеной и опускается на несколько сантиметров, потом повисает неподвижно.

— Засела накрепко, — кричит дядя, — дальше не пойдет.

— Назад! — кричит моряк.

Тинус и моряк дергают фисгармонию. Со стен осыпается штукатурка.

— Нет, нет, не надо, — говорит женщина.

— Что же теперь? Застряла — ни туда, ни сюда. Что нам теперь делать, Капел?

— Есть три возможности, — говорит дядя. — Мы можем выбить кусок стены и срубить одну ступеньку. Или попробуем снять с фисгармонии часть обшивки. Или оставим ее торчать здесь. По мне, так лучше долбить стену, чем трогать орган. Если он будет поврежден, он, сами понимаете, упадет в цене.

— Иди ты к черту; чем портить стену, лучше уж орган.

— А кто будет за это платить?

Молчание. Потом, впервые за все время, подает голос Тинус:

— Мне надо домой, а я сижу тут как арестант.

— А велик ли будет ущерб, Капел, если тебе придется снять немного дерева с органа? Разве нельзя потом опять его починить?

— Можно, но это стоит денег и в полном порядке орган уже никогда не будет.

Снова над нами воцаряется тишина, потом мы слышим тихие голоса: моряк с женой совещаются, я могу различить, как женщина говорит: «Наверх ее втаскивали на веревках», а муж отвечает, не понижая голоса:

— Что ж ты раньше не сказала? Вот мы и влипли. Как мы теперь избавимся от этой рухляди? Капел, что нам делать?

— Грех пополам, — говорит дядя. — Я дам тебе за фисгармонию пятьдесят гульденов вместо сотни, и еще люльку и все остальное. Мы оба виноваты: я плохо смерил, а твоя жена ничего не сказала про веревки.

— Ладно, Капел, это по-честному. Ну, значит, будем снимать обшивку с органа.

— Как хотите. Я съезжу за инструментом и заодно привезу коляску, манежик и люльку. Я мигом.

Дядя уходит. Я сажусь на порог входной двери. Иногда боязливо оглядываюсь на фисгармонию в лестничном проеме. Но она висит неподвижно, и я слышу непрерывный гул голосов, он то нарастает, то убывает, а то перебранка сменяется внезапной тишиной, и очень часто звучит вопрос: «Твой дядя еще не вернулся?»

— Нет, — тихо отвечаю я.

Соседи останавливаются на улице и смотрят на фисгармонию, парящую в лестничном проеме, поэтому я закрываю входную дверь. Сажусь на ступеньку в полумраке и, то и дело оглядываясь на неподвижную махину, размышляю насчет пения: что-то мне тут непонятно. Почему снижается цена, если поешь про волны и бурю? Почему дядя Адриан так любит, чтобы я ему помогал? Если ребенок играет на фисгармонии, которую я хочу купить, она обходится мне на пару сотен дешевле, говорит он всегда.

С улицы доносятся какие-то звуки. Я открываю дверь, это дядя, он сгружает с велосипеда люльку, манежик и коляску. С инструментом поднимается по лестнице.

— Я вернулся! — кричит он.

И вот уже моряк с Тинусом снова стоят позади фисгармонии и дядя стамеской скалывает часть деревянного корпуса. Он работает молча, и вскоре фисгармония вдруг приходит в движение. Теперь она легко спускается со ступеньки на ступеньку, потом оказывается на улице, и мы вчетвером укладываем ее в грузовой прицеп. Дядя платит моряку пятьдесят гульденов и отдает ему люльку, манежик и коляску. Я в это время стою рядом с Тинусом, соседом.

— Твой отец мерзавец, — тихо говорит он мне.

— Это мой дядя.

— Значит, твой дядя мерзавец.

Мы уезжаем. Когда мы едем мимо гавани, дядя Адриан говорит:

— Две десятки стоил мне весь товар у Йаапа Схаапа: коляска, манежик и люлька.

Когда мы возвращаемся домой, как ни странно, уже темно, мы зажигаем лампу в мастерской и работаем долго и усердно. Дядя Адриан восстанавливает попорченные места, покрывает фисгармонию лаком, а я накладываю новые пластинки на кнопки регистров. Вместе мы меняем ремни на педалях. К приходу менеера Брандса мы заканчиваем работу, а на улице идет снег. В пять часов Брандс является в мастерскую, дядя велит мне играть, и за игрой я смотрю в окно сарая на падающие снежинки. Они сверкают странным блеском в электрическом свете, и это так красиво, что мне трудно сосредоточиться на музыке.

— Роскошный орган, как раз то, что нам нужно. По рукам, — говорит Брандс.

И вот мы снова выезжаем со двора, фисгармония в грузовом прицепе прикрыта брезентом. Мы едем к маленько белой церквушке Протестантского союза, она недалеко от дома дяди Адриана. Мы сгружаем фисгармонию, заносим ее в церковь, а потом стоим в церковном притворе, и дядя Адриан с менеером Брандсом, понизив голос, договариваются о цене. Я не свожу глаз с медленно опускающихся на землю снежных хлопьев. Те, что пролетают мимо уличного фонаря, светятся так красиво! Неужели я вижу это впервые? Ведь наверняка видел уже не раз. Почему же сейчас эта картина нравится мне больше, гораздо больше, чем прежде? Я знаю почему. Тинус сказал: «Твой дядя мерзавец». До сих пор я не задумывался над этим, но уверен, что он прав. Это открытие вызывает новое для меня горестное чувство, но из-за него же снежные хлопья под фонарем кажутся красивее, чем всегда. Я смотрю, я слышу тихие голоса двух человек, один из которых мерзавец, мне вспоминается весь сегодняшний день: как мы ездили за «Хильдебрандтом», какими уловками дядя выманил у женщины фисгармонию, как другая фисгармония застряла в лестничном проеме. Брандс и дядя считают деньги, пересчитывают дважды, менеер Брандс запирает церковь, дядя подходит ко мне.

— Ты хорошо помогал мне сегодня, — говорит он.

Я смотрю на деньги, на сотенные бумажки, и, так как дядя складывает их одну за другой, мне удается их сосчитать. Четырнадцать сотенных бумажек. Дядя замечает, что я смотрю на деньги, и улыбается.

— Вот что такое коммерция, — говорит он. — Один день терпишь сплошной убыток, как будто сам черт подставляет тебе подножку, а в другой раз тебе здорово везет. Но ты очень хорошо помогал мне сегодня.

— Да? — спрашиваю я.

— Да, очень хорошо помогал, спасибо тебе.

И он тщательно прячет все сотенные бумажки, одну за другой.

ПЛЕМЯННИК МАТА ХАРИ

(Перевод С. Белокриницкой)

1

Часто около полуночи мой первый сон нарушало громкое пение, и я, еще в полудреме, прислушивался к голосу, который был мне знаком лучше всякого другого, потому что я слышал его каждое воскресенье по часу два раза в день, хоть и с перерывами на пение псалмов (впрочем, он и тут пел громче всех); а во время проповеди этот голос звучал во всех возможных регистрах, то понижаясь до шепота, то срываясь на крик, то дрожа от слез, то громоподобно сотрясая своды, в нем слышалась то язвительная ирония, то смех, и каждую неделю я снова и снова внимал ему, затаив дыхание от восторга. Обладатель этого голоса возвышался, подобно башне, над лежащей перед ним золотой Библией, прикрытый с флангов десятью заповедями господними и двенадцатью членами символа веры, которые золотыми буквами были начертаны на стене Южной церкви по обе стороны от кафедры проповедника. Мой отец часто повторял, что он, как Савл, «от плеч своих выше всего народа» и голос его подобен органу. Еще до того, как его пригласили пастором в наш приход, он неоднократно проповедовал в Южной церкви. Память о его первом визите к нам молва сохранила на много месяцев. Однажды солнечным летним утром он явился на гоночном велосипеде, а его облачение в пакете из оберточной бумаги было веревочкой привязано к рулю. На нем была расстегнутая спортивная рубашка и шорты, а потом он просто-напросто накинул священническое облачение поверх этого наряда. Появившись в таком виде перед старейшинами церковного совета и благотворителями, он в ту же минуту восстановил их всех против себя, потому что ездить на велосипеде в воскресенье тогда еще считалось грехом для ортодоксального реформата, а уж ездить на гоночном велосипеде так легко одетым — и подавно. Церковный совет, очевидно, даже подумывал, не запретить ли ему доступ к кафедре, но он большими шагами вошел в комнату, где они заседали, в мгновение ока надел свое облачение и, прежде чем они успели хоть что-то возразить, взял слово и уже не отдал его никому. Когда он проповедовал второй раз, на площади перед церковью его дожидалась огромная толпа. Каждому хотелось увидеть, как он подъедет на гоночном велосипеде, одетый в спортивном стиле, и люди не были разочарованы, потому что, несмотря на дождь, он появился в четверть десятого точно в таком же виде, как и в прошлый раз, а когда он прислонил велосипед к церковной стене, в толпе раздались восторженные клики.

Но через два года после того первого памятного воскресенья старейшины и благотворители все же пригласили его к нам пастором, хотя у него и тогда были сильные противники — впрочем, впоследствии они добились-таки его падения, — пригласили только потому, что проповеди его были воистину незабываемы. Ничто не могло сравниться с ними: он описывал преисподнюю так, что прихожане выходили из церкви в ожогах. Когда он говорил о небесах, ты видел людей, окружающих престол господень, а домой возвращался по улицам, мощенным золотом. Я думаю, что если бы я услышал его теперь снова, то в мгновение ока опять обратился бы в христианскую веру. Во всяком случае, мое безбожие не продержалось бы и получаса.

Свое недолгое пребывание в должности нашего пастора он начал с облав в пивных. Каждый вечер, изгнав из пивных пьяных прихожан, он по дороге домой проходил мимо моего окна, во все горло распевая псалом. Таким образом он постоянно будил меня, как и в тот вечер, с описания которого начался этот рассказ. Но в тот вечер он пел еще громче обычного, даже значительно громче, и, кроме того, пел он не псалом. Слов я не мог разобрать; лишь позднее я понял, что именно он пел. Звук заполнял всю тихую, узкую улочку, на которой мы жили. Это иностранный язык, подумал я и прислушался получше, сон как рукой сняло.

— Немецкий, — прошептал я тихо, но гордо: я был очень доволен, что узнал язык.

Leise flehen meine

Lieder durch die Nacht zu dir[48].

Я сел в постели. Пение тише не становилось. Он стоит на месте, подумал я удивленно. Сбросил одеяло, подошел к открытому слуховому окошку, отворил его пошире и перегнулся через край кровельного желоба. Странно, что я не заметил его сразу, но улица была так пустынна в свете полной луны, и на ней было так много теней, что сначала мне пришлось поискать глазами. Потом я увидел его: он прислонился к одному из двух газовых фонарей, освещавших нашу улицу, и даже обхватил рукой столб. Он пел:

Liebchen, komm zu mir[49].

Голова его качалась, он выпустил фонарь и зашатался. Пение вдруг перешло в странные всхлипы, и он во весь рост рухнул на землю, точно из него выпустили воздух. Он подполз обратно к фонарю, поднялся, цепляясь за него, и снова запел. Было странно видеть его таким, и я все еще не понимал, что с ним, а может быть, не хотел признаваться в этом самому себе. Дверь моей мансарды отворилась, отец застыл на пороге.

— Почему ты не спишь? — спросил он. — Что это за…

На мгновение он умолк, прислушиваясь.

— Это… — начал он и снова замолчал.

— Пастор, — сказал я.

Отец поспешил к окну, открыл его еще шире, высунулся, посмотрел на улицу; он смотрел на улицу долго и внимательно. Пастор все еще пел, и меня удивило, что не показывается никто из соседей.

— Он пьян, — прошептал отец.

Он все стоял и смотрел. Пастор закашлялся и умолк, потом медленно соскользнул на землю и застыл, обвившись вокруг столба, его длинные ноги оказались в сточной канаве.

— Что будем делать? — спросил отец.

Не успел он договорить, как на углу показались два велосипедиста. Почти бесшумно они катили по мостовой, которая местами вспыхивала от света их фар. Возможно, они и не увидели бы пастора, но, перед тем как застыть в неподвижности, обвившись вокруг фонарного столба, он громко рыгнул. В тишине улицы этот звук был подобен раскату грома; оба полицейских разом затормозили. Соскочив с велосипедов, они подошли поближе, остановились у фонаря по обе стороны от пастора.

— Надрался, — сказал один полицейский.

— Заберем его, — отозвался другой.

Они поставили велосипеды у молочной лавки через дорогу. Подошли к пастору, подняли его, а он снова запел:

Leise flehen meine Lieder…

— Заткнись, — сказал полицейский.

Ростом оба патрульных были меньше, чем пастор. Они посовещались между собой. Один взял велосипеды и зашагал впереди. За ним второй вел огромного, как башня, пастора. Тот не протестовал, когда его подталкивали, шел послушно и иногда пошатывался.

— Какой ужас, — сказал отец.

Он долго и скорбно глядел в пространство. Потом молча вышел.

— Они даже не знают, что это наш пастор, — успел я сказать ему вслед, но, похоже, он не услышал.

После такой ночи я ожидал, что в последующие дни только и разговору будет что о пьяном пасторе. Но, наверное, никто ничего не видел, а возможно, люди, которые знали, стеснялись это обсуждать. Конечно, может статься, я просто не встречался с теми, которые знали и обсуждали это: с полицейскими, или с завсегдатаями пивной, видевшими, как пастор ушел оттуда мертвецки пьяный, или с другими, кто видел его на улице в таком состоянии. Как бы там ни было, он снова каждый день разъезжал по улицам на своем гоночном велосипеде, во все горло распевая псалмы и этим странным соединением благочестия и легкомыслия располагая к себе сердца прихожан; а потом наступал момент, когда он появлялся на кафедре между золотыми буквами и умел вызвать слезы на глазах у слушателей самыми простыми словами: «Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю».

2

Прошло больше двух недель с той ночи, когда я увидел пастора, обнимающего фонарный столб; как и каждую субботу, ближе к вечеру, я шел по бечевнику вдоль проток, направляясь к озеру Боммеер. Встречный ветер свирепо налетал на меня, желая наградить простудой, но я согревался быстрой ходьбой. Дойдя до конца дороги, я увидел человека на мосту, переброшенном здесь через протоку; за ним начинается ухабистая тропа, которую редкие обитатели этого района метко окрестили Стиральной Доской. Возможно, в эту субботу я и пошел туда специально, чтобы повидаться с человеком, который стоял сейчас на мосту и в котором я еще издали узнал своего двоюродного брата. Накануне вечером мне пришло в голову, что именно он-то и может знать подробности насчет упившегося пастора. И я знал, что в субботу после обеда его почти всегда можно найти на мосту. Он стоял там то ли чтобы плевать в воду, как говорил он сам, то ли чтобы прийти в себя с похмелья. В пятницу вечером он всегда так напивался, что ему приходилось брать такси до Стиральной Доски; впрочем, он часто напивался и в другие вечера. Из всех алкоголиков в нашей семье он был самый закоренелый; богом забытый грешник — вот кто он был.

«Мне надеяться не на что, — часто говаривал он мне, — я согрешил против Святого духа, и потому не мешайте мне получить свое в этой жизни, чтоб было что вспомнить в аду». Как другие с уверенностью причисляют себя к избранникам божиим, так он с уверенностью считал себя пропащим. Никто не мог разубедить его. И по этой причине он наслаждался жизнью земной, то есть напивался.

Я подошел и стал рядом на мосту. Он взглянул на меня, не поздоровавшись, не сказав ни слова. Плюнул в воду, которая быстро унесла плевок.

— Ну и холодище, черт побери! — произнес он наконец. — Сейчас бы в самый раз выпить.

— Зачем же ты здесь стоишь? — спросил я.

— Чтобы замерзнуть, — ответил он. — Тогда мне больше захочется хлебнуть спиртного.

— А я думал, тебе всегда хочется.

— Нет, — сказал он, — теперь уже нет, длинный старается отбить у меня вкус.

— Длинный? — переспросил я удивленно.

— Голиаф, — сказал он, не вдаваясь в подробности.

— Голиаф? — переспросил я еще более удивленно.

— Неужто ты не понимаешь, о ком я, ну этот дылда с железным желудком, сто девятнадцатый псалом[50], чемпион мира по велогонкам и ору, и еще по выпивке. Черт дери, сколько этот тип может выхлебать! Но один разок мы таки уложили его под стол, один разок…

— Ты говоришь о пасторе? — спросил я осторожно.

— А о ком же еще? И это называется пастор!

Он прищурил свои водянистые глаза и провел ладонью по лицу. Несколько раз, тщательно прицелившись, сплюнул в воду; его била дрожь.

— И это называется пастор! Ты точно знаешь, что он пастор? Он ведь ни одной пивнушки не пропускает.

— Врешь, — возмутился я. — Он заходит в пивные, чтобы вытащить оттуда ребят из нашей общины.

— Ну и дурак же ты, — сказал он.

А потом засмеялся, вернее, попробовал засмеяться, но у него ничего не получилось.

— Понимаешь, — терпеливо начал объяснять мой кузен, — так он, конечно, говорит: дескать, я захожу в пивные, чтобы вытащить оттуда нашу молодежь, но на самом деле ему всего лишь нужен предлог, чтобы выпить. Думаешь, нет? Просто чертовски ловкий субъект, сообразил притвориться, будто проводит облавы в пивных во имя Иисуса… Посмотришь, как он будет горевать, если наша молодежь перестанет ходить в пивные, он тут же сменит вероисповедание и возьмется за какую-нибудь другую молодежь. Просто помрешь со смеху.

— Он уже обратил многих ребят, — сказал я сердито. — Я не верю тебе ни на грош.

— Сопляк, сколько тебе лет? Двенадцать?

— Четырнадцать! — опять возмутился я.

— А мне двадцать четыре, я знаю, что почем. Недавно я видел его на Ка… ну, в общем, в одном месте, которое тоже не очень подходит для истинного реформата. Скажешь, он и туда заявился, чтобы хватать грешников за шкирку?

— Куда? — спросил я.

— Придержи язык, не твое дело. Когда этот длинный лоботряс заходит в пивную, чтобы вытащить оттуда своих молодых прихожан, он всегда заказывает себе хорошую порцию чего-нибудь крепкого. Потом подсаживается к твоему столику и заводит про Иисуса, черт бы его побрал.

— Не богохульствуй, — сказал я.

— Что ты мелешь, дурачок!

— Ты не должен богохульствовать, — повторил я строго. — А пастор ведь не может сидеть просто так, он должен хоть немножко быть заодно со всеми.

— Это точно. Начинает давить тебе на психику, пока ты нюни не распустишь. Мол, Иисус не оставит без помощи ни одного грешника и так далее… До тех пор, пока я совсем не протрезвею; а потом что?

— Вот видишь, он обращает тебя, хочет тебя спасти, для него дело совсем не в выпивке.

— Да уж конечно нет, он и выпивает-то всегда стаканчик пахтанья, правда подозрительно прозрачного пахтанья, он выпивает этот стаканчик одним духом, он может опрокинуть их пять, шесть подряд, и ни в одном глазу, я это сколько раз видел! Но однажды мы здорово посадили его в лужу. Ой, парень, вот был праздник так праздник! Он нас до ручки довел, вечер за вечером сидел с нами и все толковал про Иисуса, так что у нас кресты начинали плясать перед глазами, вот мы в конце концов и взбесились и решили ему отплатить. Всемером отправились в пивную «У Мавра» и попросили Катса, хозяина, чтобы, когда придет пастор, он наливал нам обыкновенную воду и только иногда — рюмочку водки, а пастору давал бы как можно больше старого джина. Ну, уселись мы за столик, ждем. Можно биться об заклад, что в десять часов он заявится, и верно, в пять минут одиннадцатого он был тут как тут. Конечно, стукнулся лбом о дверную притолоку. Он, видишь ли, всегда об нее стукается и начинает трясти головой, как свинья, которая поймала крысу. И в заключение долго поет, псалом сто девятнадцатый, все восемьдесят восемь куплетов. Он, конечно, подсел к нам за столик, а мы прикинулись совсем пьяненькими, ну, конечно, мы и правда малость уже набрались. Он завел обычные разговоры: грешники в опасности, горькая чаша, праздность, сатанинское зелье, дьяволова подушка, искушения, святой дух, прошелся по Библии от Книги Бытия до Откровения, а тем временем сам накачивался как пивная бочка, и ни в одном глазу, ни после пятой рюмки, ни после десятой, ни после пятнадцатой. А мы, чертыхаясь про себя, рюмка за рюмкой дуем воду. И все-таки мы стали пьянеть, ведь после четырех рюмок воды мы выпивали рюмку водки, а пили мы с ним наравне. Ему как маслом по сердцу, если ты почувствуешь себя по уши в дерьме, потому что тут уж он загонит тебя в угол — и ты и оглянуться не успеешь, как начнешь то хныкать, то призывать свою бабушку. А в конце концов будешь призывать Иисуса. Когда дело дойдет до этого, он станет молиться вместе с тобой, и тогда ты пропал, пропал со всеми потрохами. Сейчас опять так и пойдет, думал я в тот вечер, он нас всех перепьет, и я уже готов был молитвенно сложить руки, но не смог, так как здорово надрался. И тогда я подошел к Катсу и сказал ему: теперь подавай нам только воду, а ему тащи все вперемешку: виски, можжевеловую, коньяк — все, что у тебя есть. Катс с готовностью нам подыгрывал, для хозяина пивной мало радости, когда пастор каждый вечер является проповедовать и молиться к нему в заведение. Стало быть, мы пьем воду, он — виски и все прочее, сперва он отхлебнул и поглядел как-то странно, мы уж было подумали: ну, пиши пропало, но даже оглянуться не успели, как он вылакал все до дна — и опять за свое: «К Господу воззвал я в скорби моей, и он услышал меня, — еще одно виски, — Господи, будь милостив ко мне, грешному, — югославское пойло под названием «сливовица», одна рюмка которого валит человека с ног, — Иисусе, смилуйся надо мной, — рюмка водки, — Господи, сжалься…» — ну и так далее, и по-прежнему ни в одном глазу. Но вдруг что-то забрезжило, правда, сначала мы ничего не заметили, просто он затянул: «Предваряю рассвет и взываю; на слово Твое уповаю», и мы уже подумали: этого только не хватало; а завели мы его, видно, здорово, потому что пел он очень громко. А потом Кор де Баат начал смеяться, тихонечко, про себя, и я шепотом спросил у него, что он нашел смешного, и Кор ответил: «Он фальшивит». Мне-то слон на ухо наступил. Но тут пастор встал, захлопнул свою Библию и довольно долго возился, пряча книжицу, а ведь обычно он ее прячет и снова выхватывает молниеносно, как ковбой — револьвер из кобуры. Ну и довольны же мы были! Он ушел, что-то лепеча, язык у него заплетался, мы пошли за ним и видели, как его забрали двое полицейских, это была прекраснейшая ночь в моей жизни, точно тебе говорю, право слово, прекраснейшая ночь в моей жизни, потом мы отпраздновали это событие, ох и кутнули же, ты просто не представляешь. Я сроду так не надирался. И что самое замечательное — с того вечера он в пивные не заходил, ну а теперь я промерз до костей, пойду выпью, пока.

Он пошел прочь, а я крикнул ему вслед: «Как тебе не стыдно!», но он даже не оглянулся.

Я постоял на мосту, хлопая в ладоши, чтобы согреться, пока он не исчез за деревьями. Потом побрел обратно по бечевнику, ветер дул мне теперь в спину. Передо мной горел закат, и вода в протоке так сверкала, что больно было смотреть. Я был совсем один на дороге и то и дело вздрагивал, когда из камыша вспархивала спугнутая мною дикая утка и плыла к середине протоки. На другом берегу высились заросли густого камыша, и, прошагав по бечевнику уже минут двадцать, я вдруг услышал оттуда голоса. В сумеречном свете я разглядел, что в камышах спиной ко мне встает мужчина, и быстро спрятался в ивняке, росшем на косогоре по другую сторону тропы. В просветы между ивами я видел, как мужчина поднялся во весь рост, а потом поднялась женщина, казавшаяся маленькой девочкой, такого могучего сложения был ее спутник. Как ни странно, сначала я узнал женщину — наверное, потому, что отец часто говорил о ней. «Она продажная женщина», — сказал он однажды, и я спросил, что это значит, но он не захотел объяснить, сказал только: «Поймешь позже, а пока остерегайся ее, она многих мальчиков совратила, на ней пробы ставить негде». Насчет купли-продажи я к тому времени уже разобрался, а вот выражение «пробы ставить негде» долго оставалось для меня загадкой.

Интересно, купил ли ее этот мужчина, подумал я и лишь тут понял, что это пастор, и чуть не закричал: «Нет, нет!» — и — только бы не видеть — скатился по косогору, перепрыгнул через канаву, пересек выгон и убежал.

3

Никогда не слышал я разговоров о связи пастора с этой женщиной, как и вообще о его связях с женщинами из нашего города. Возможно, в этом вопросе он был осторожен, хотя теперь, задним числом, я с трудом могу в это поверить. В городе строили много планов, как бы женить пастора; все пригодные для вступления в брак женщины были мобилизованы, по воскресеньям на передних скамьях в Южной церкви сидели вдовы вместе с прокисшими старыми девами, а также молодыми девушками, считавшими, что у них больше всего шансов. Не одна помолвка в этот период была расторгнута; не одна влюбленная пара порвала отношения из-за пастора. Когда женщины пели: «Лишь ты наша надежда», они думали не об Иисусе Христе, а о пасторе. С каким удовольствием я бы оживил эту хронику подробным описанием всех интриг, всех хитрых уловок, к которым прибегали женщины, чтобы заманить пастора в свои сети, но я почти ничего не знаю об этом. Он остался холостым, как часто ни повторяли люди за его спиной и ему в глаза: «Хорошо бы вам жениться, господин пастор». Когда это говорилось ему в глаза, он всегда отвечал с коротким смешком: «Какой смысл сейчас жениться, когда второе пришествие господа нашего уже не за горами». Но члены нашей общины не были в этом уверены, наоборот — считали, что второе пришествие может заставить себя ждать, и продолжали приставать к пастору. Они полагали, и, по-видимому, не без оснований, что, женившись, он изменит свой образ жизни. Впрочем, в нынешнем образе жизни пастора их в основном не устраивало лишь то, что он никогда не пользовался парадной дверью своего дома. Он всегда выходил следующим простым способом: отворял окно и выпрыгивал наружу; окно он обычно оставлял открытым и по возвращении, опершись одной рукой на подоконник, перекидывал через него свое длинное тело. Когда он еще только появился у нас, такое его поведение вызвало настоящую сенсацию. Не только члены нашей общины, но и другие реформаты, и католики, и баптисты, и свободные евангелисты, и даже язычники старались лишний раз пройти мимо его дома в надежде своими глазами увидеть то, о чем другие рассказывали с горящим взором или с большим отвращением. Некоторые даже пикетировали его дом либо стояли на углах улицы, где он жил, и терпеливо дожидались, когда он появится. Я сам не раз видел, как он таким образом выходил, я даже попытался ему подражать, но мать успела схватить меня, не дав выпрыгнуть из окна.

Со временем и к этому привыкли. Однако же нельзя было привыкнуть к тому, что он и от своих посетителей требовал, чтобы они таким манером попадали к нему в дом. Когда раздавался звонок в дверь, он открывал окно и кричал: «Войдите!», вслед за тем посетитель должен был подойти к окну и с помощью пастора совершить мгновенный перелет в его комнату, а после короткой беседы его снова просто-напросто выбрасывали на улицу через открытое окно. Если кто сомневается, скажу, что сведения у меня из первых рук; это дважды происходило с моим отцом. Оба раза он после такого приема возвращался домой бледный от возмущения. Отец предполагал, что пастор делает это нарочно, чтобы ему не докучали посетители, и возможно, он был прав: ведь известно, что у пасторов от посетителей отбоя нет. С тех пор отец обсуждал все вопросы с пастором, стоя на улице на безопасном расстоянии от открытого окна, у которого тот сидел. Так поступали и другие члены общины, но только мужчины. Женщины к пастору никогда не ходили, влезать в окно они просто боялись, а обсуждать свои заботы, стоя на улице, им было неприятно. «Мало ли кто может услышать», — говорила моя мать.

«Если пастор женится, всем этим фокусам придет конец», — толковали люди, но он не женился, и можно было предвидеть, что в нашем городке он продержится недолго, хотя, как говаривали некоторые, «когда он проповедовал, ангелы небесные заливались слезами». Несмотря на это, голоса его противников звучали все громче и предпринимались попытки привлечь к этому великану внимание других общин, где место пастора было вакантно. Слушать его приходили комиссии, они, несомненно, писали отзывы, состоявшие из одних превосходных степеней, потом его приглашали прочитать пробную проповедь, и он, навязав нам вместо себя на воскресенье какого-нибудь чудака, уезжал — зимой и летом на своем гоночном велосипеде, с облачением в пакете из оберточной бумаги, болтавшемся на руле. После такого воскресенья та, другая община полностью исцелялась от мысли пригласить этого проповедника на свою вакантную должность, а мы, когда через неделю снова видели, как он поднимается на нашу кафедру, — мы были безумно счастливы. Впрочем, от приглашений, которые он все же иногда получал, он отказывался.

Однако его противники не унимались. В истории его пребывания нашим пастором был этап, когда они распространили слух, будто он — племянник Мата Хари[51]. Но это имя ничего нам не говорило, пришлось пасторовым противникам объяснить, что, дескать, это была богомерзкая танцовщица, они даже сумели наложить арест на ее фотографии. Благодаря этому я впервые в жизни увидел картинку с изображением более или менее обнаженной женщины. Как сейчас помню тот миг, когда я в отсутствие отца вынул коричневую фотокарточку из ящика его письменного стола. Я знал, что у отца есть ее снимок, я слышал, как он говорил об этом матери. То, что я увидел на фотографии, было до ужаса греховно — женщина, одетая лишь в цепочки и неопределенного вида куски ткани на груди и внизу живота. И в то же время картинка показалась мне прекрасной, более того — она зачаровала меня. Но я совершенно не мог себе представить, как повернулся бы язык у нашего пастора называть эту женщину «тетя», будь она еще жива. Нет, это было немыслимо, и так думал весь город, до тех пор пока в христианском еженедельнике «Де Спихел» не появился очерк о Мата Хари. Там было написано, темно-бурым по белому, что настоящее имя Мата Хари было Греет Зелле и происходила она из Леувардена. Все сомнения разом отпали. Ведь наш пастор тоже происходил из Фрисландии, и именно из Леувардена. Мы тщательно изучили статью о Мата Хари; как выяснилось, ее расстреляли, ее судьба была столь же трагичной, сколь и волнующей. То, что наш пастор и эта женщина, возможно, были родней, нисколько его не позорило. Наоборот, прибавляло ему исключительности. Он был святой из дурной семьи. Нет, этой дурной женщине было не по силам запятнать его репутацию.

4

Главная причина того, что он продержался у нас так долго, весьма примечательна. Его противники были пожилые старейшины церковного совета и прочие лица избранного круга, все уже в годах; словом, та группа населения, у которой не бывает мопедов. Когда пастор пробыл у нас уже несколько лет, люди стали замечать, что он частенько поздно вечером уезжает куда-то на своем гоночном велосипеде. Крутя педали как одержимый, он катил в сторону деревни Маасланд, но никто не знал, куда именно. Противники пытались преследовать его на машине, но пастор всегда уходил от погони, сворачивая на бечевник. Там машина не проедет. Выследить его на велосипеде было бы нелегкой задачей даже для профессионального гонщика. Таких попыток никто и не делал: всякому было заранее ясно, что они обречены на провал. Нет, только на скоростном мопеде можно было еще попробовать пуститься за ним в погоню. А мопедов ни у кого не было. По крайней мере их не было у старейшин церковного совета.

Но настал день, когда один из самых фанатичных противников пастора, брат Схарлоо, купил себе мопед. Брат Схарлоо был человек средних лет и уже не раз пытался обрести пасторский сан на основании параграфа восьмого (параграф о природном даре, на основании которого и сам пастор Зелле превратился из рыночного торговца в пастора). Но всякий раз его кандидатуру отклоняли, ибо он неизбежно вступал со своими экзаменаторами в перебранку по поводу отдельных деталей, касающихся примирения с богом, милосердия божьего и избранничества. Кажется, во время одного из экзаменов он стукнул Библией по голове какого-то пастора, который расходился с ним во взглядах на разницу между дланью господней и перстом господним в связи с вопросом о предопределении.

Я почти уверен, что Схарлоо купил мопед единственно для того, чтобы выследить пастора. Но даже и с мопедом ему бы вряд ли это удалось, не окажись я таким отпетым дураком. Ну с какой стати я помог ищейке Схарлоо? Я ведь никогда… Но лучше расскажу обо всем по порядку. В то время, когда Схарлоо приобрел мопед, я был влюблен в одну застенчивую и мечтательную девочку, с которой, пожалуй, и десятка слов не сказал за те три года, что был в нее влюблен. Она не отвергала меня, нет, так далеко наши отношения не заходили, просто я для нее словно бы не существовал, а это было гораздо хуже. Я рассказываю об этом потому, что это может послужить оправданием скверной роли, которую я сыграл в истории с пастором и Схарлоо. В те времена я был решительно не в себе. Каждый вечер я ходил или ездил на велосипеде по бечевнику вдоль проток к озеру Боммеер. Теперь, задним числом, я понимаю, что это были прекраснейшие вечера в моей жизни: мне было о чем грустить и все же я не был несчастен, потому что был влюблен; стоял апрель, я проезжал вдоль проток, а с другой стороны поднимался косогор, поросший крупным белокопытником и пышной зеленью купыря. Часто я доезжал до самого конца бечевника, далеко за Стиральной Доской. Бечевник кончается там, где протоки разделяются. Они расходятся, и дальше пути нет. Итак, однажды вечером я находился в том месте, откуда дальше пути нет. Сквозь легкий туман я смотрел на серп луны. Велосипед я положил в высокую траву у протоки. Я пытался вызвать перед своим мысленным взором лицо любимой, но у меня ничего не получалось. Я услышал странный звук, но решил, что это птица, и продолжал мечтать о девочке, в которую влюблен и по сей день. И тут у меня за спиной раздался голос:

— Что ты здесь делаешь?

От испуга я едва не упал с косогора в воду. Я цеплялся за стебли камыша, но удержаться не мог. Сильная рука схватила меня, потащила вверх, я взглянул на человека, который держал меня, возвышаясь надо мной, как башня.

— Здравствуйте, господин пастор, — сказал я.

— О чем замечтался? — спросил он.

— Ни о чем, — ответил я тихо.

— А-а, я только сейчас тебя узнал, ты готовишься к конфирмации, так-так. — И, продолжая за руку тащить меня вверх, он добавил: — Стало быть, на будущий год я увижу тебя на скамье конфирмантов, да, — и он чуть не вплотную приблизил свое лицо к моему, — на будущий год ты дашь обет Царю Царей и Предводителю небесного воинства, аллилуйя, да святится имя Его в веках. Моли Господа, дабы Он отпустил тебе время для покаяния, ибо час близится и великий день славы Господней не за горами, день, когда Господь возвратится на землю, и солнце померкнет, и луну скроет власяница, и звезды падут на землю.

Я посмотрел на лунный серп. Полосы тумана над камышом напоминали пряди волос, и на мгновение мне показалось, будто луна оделась во власяницу.

— Знамения времени ясны, день близок. Ты часто приходишь сюда?

Переход от проповеди к вопросу застал меня врасплох, но я ответил, не успев подумать:

— Да, каждый вечер, господин пастор.

— Я еще ни разу тебя не видел, впрочем, обычно я бываю здесь позже.

— А я — раньше, господин пастор.

— Тогда понятно, — сказал он, вдруг повернулся и закричал: — Эй!

Звук раскатился над водой; взлетели дикие утки. На другом берегу, во дворе маленькой фермы, которая прилепилась там у самой воды, загорелся огонек, и вскоре оттуда прямо к нам направилась лодка.

— Значит, через год, если доживем и будет на то воля господня?… — спросил он еще раз.

— Да, господин пастор.

— Ну вот и хорошо, — сказал он, — кланяйся родителям и до свиданья.

Пастор поднял велосипед и шагнул в лодку. Он продолжал стоять, широко расставив ноги, и тогда, когда лодчонка скользнула по воде в обратном направлении. Чем дальше она уплывала, тем больше походил пастор на какое-то диковинное растение, что-то вроде цветка, чашечкой которого был велосипед. Я видел, как на противоположном берегу он немного поговорил с человеком, который его перевез. А потом умчался по бечевнику, на той стороне гораздо более широкому, в направлении Влардингена. Он исчез в мгновение ока; никому бы и в голову не пришло, что он переправился здесь на другой берег. Огонек на ферме погас. Мне самому с трудом верилось, что я видел все это. Я взял свой велосипед и уже собирался сесть в седло, как вдруг услышал приближающийся звук мотора. В темноте вспыхнул фонарь, рокот мотора заглушил все другие звуки. Мопед затормозил рядом со мной, это был Схарлоо, он тоже сразу узнал меня, ласково поздоровался и спросил:

— Ты видел пастора?

— Да, — ответил я, — он переправился на ту сторону.

— Переправился? — Схарлоо повторил это слово несколько раз, с нарастающим изумлением в голосе. — Прямо здесь переправился?

Казалось, он сомневается в моей правдивости.

— Да, — ретиво заверил я, — переправился на лодке и уехал на велосипеде вон туда по бечевнику на другой стороне.

— Ага, во Влардинген.

Схарлоо произнес это с таким победоносным видом, что я сразу понял: лучше бы мне держать язык за зубами, но сделанного не воротишь, увы, все уже было сказано. Схарлоо повернул мопед, попрощался, хоть и не глядя больше на меня, и укатил в сторону Мааслёйса.

Я дорого бы дал, чтобы точно знать, как Схарлоо действовал дальше. Отец рассказал мне кое-что, но я не знаю, насколько это верно. Непонятно мне, как получилось, что Схарлоо много раз преследовал пастора, а тот так ничего и не заметил. Но скорее всего, Схарлоо поджидал его в том месте, где бечевник выходит к первым домам Влардингена. И оттуда ехал за ним следом до Роттердама. Он проделывал это много раз, и бывало, что пастор ускользал от него. Но в тех случаях, когда погоня Схарлоо удавалась, результат всегда был одинаков. Пастор доезжал до квартала Катендрехт, ставил где-то свой велосипед, а потом шел вдоль домов и выбирал подходящую женщину.

Схарлоо оповестил нескольких своих сторонников. Они отправились на машинах в Катендрехт, подкараулили там пастора и ехали за ним следом, пока он спокойно не вошел к какой-то проститутке. Дождались его и на месте преступления подвергли допросу. Пастор защищался как лев, он утверждал, что одну за другой возвращает падших женщин на путь истинный, и я не удивлюсь, если так оно и было, хотя в то же время не сомневаюсь, что, прежде чем обратить, он использовал их по прямому назначению. Но даже если бы он только нес проституткам Евангелие, если бы он мог доказать, что не прелюбодействовал с ними, я думаю, его все равно отстранили бы от должности. Итак, пастора Зелле отстранили от должности, он исчез из нашего города, и иногда до нас доходили слухи, что он зарабатывает себе на хлеб, выступая в качестве ярмарочного борца.

ВИЗИТ СТАРЕЙШИН

(Перевод О. Берковой)

Уже собираясь выйти из уборной, я услышал, что в квартиру звонят. Пожаловали, подумал я и в окно уставился на серп месяца, висевший над самыми крышами. Вот туда бы их и отправить к чертовой матери, мелькнула мысль. До сих пор я неизменно уклонялся от этой процедуры: ссылаясь на трудные домашние задания, добивался у отца разрешения отсутствовать во время визита старейшин. А сейчас в школе каникулы, и положение у меня безвыходное. Конечно, я могу попробовать отсидеться тут; скажу, что замок на двери уборной сломался. Но тогда отец мигом выломает дверь. Я дернул за размочаленную веревку, при помощи которой мы уже много лет спускали воду, и побрел в комнату. Еще из коридора я увидел в дверной проем их обоих: широкого, грузно привалившегося к камину брата Вейнхорста, плотника, и маленького — голова его маячила где-то на уровне каминных часов — брата Варнаара, булочника и кондитера.

Отец стоял у окна и говорил:

— Вот, братья, вам загадка: часть тела из трех букв, одна из них «у».

Я остался в коридоре. Пока отец развлекает их пошлыми шуточками, мне к ним присоединяться не обязательно.

Увидев морщины раздумья на челе Варнаара, я вспомнил, что как-то отец сказал о нем: «Когда его выбирали старейшиной, наверное, имели в виду библейский текст: «Блаженны нищие духом, ибо все они там будут». Надо бы как-нибудь собраться и записать папины самодельные библейские тексты, занятная бы получилась Библия — в параллель к существующей.

— Не знаю, брат, — ответил Варнаар.

— Не люблю загадок, — сообщил Вейнхорст, — особенно неприличных.

— Ничего тут хитрого нет, — сказал отец, — это ухо.

Я шмыгнул к стулу у окна.

— Поздоровайся же со старейшинами за руку, — сказала мать.

Я нехотя пожал обоим руки.

— Где остальные дети? — спросил Вейнхорст.

— Младший уже спит, — ответила мать, — а дочка сейчас придет, она к подружке забежала.

— Ну, ждать не будем, — сказал Вейнхорст и поднялся.

Левой рукой он облокотился на каминную доску, а правой, словно фокусник, извлек из внутреннего кармана черного костюма маленькую Библию.

— Предлагаю вам, — промолвил он, — почитать вместе с нами одно место из Писания, из книги Бытия, где Господь говорит нам следующее: «…сыны Арама: Уц, Хул, Гефер и Маш. Арфаксад родил Салу, Сала родил Евера. У Евера родились два сына; имя одному: Фалек, потому что во дни его земля разделена; имя брата его: Иоктан. Иоктан родил Алмодада, Шалефа, Хацармавефа, Иераха, Гадорама, Узала, Диклу, Овала, Авимаила, Шеву, Офира, Хавилу и Иовава. Все эти сыновья Иоктана».

На каждом имени он запинался, некоторые слетали с его губ по кусочкам.

— Так кончается слово божие, — произнес он, закончив чтение, и торжественно заключил: — Надеюсь, кое-что из этих родословий западет вам в душу. А теперь помолитесь со мной.

Он подождал, пока мы все сложим руки, затем комната огласилась его завываниями:

— Всемогущий отче, перед чьим престолом ангелы день-деньской распевают псалмы, молим Тебя, благослови сегодняшний вечер. Мы собрались здесь, чтобы дать друг другу вкусить и испить слова Твоего. Господи, Ты сказал: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я». Господи, так пребудь же с нами ныне, присно и во веки веков, дабы мы могли действовать решительно, не корысти ради, но по воле Иисуса. Аминь.

Я широко раскрыл глаза. Брат Варнаар взял стул и пододвинул к столу. Отец, сидевший во время молитвы, поднялся и стал у камина.

— Сядьте же, брат, — предложил Вейнхорст.

— Если вы тоже сядете, — ответил отец.

— Я постою, — сказал Вейнхорст, — мне так лучше видно всю семью.

— Я тоже с удовольствием постою.

— Брат, прошу вас сесть, я не смогу нормально работать, если вы будете стоять.

— Никогда не видал, чтобы старейшина стоял, приходя в дом, — возразил отец, — но раз вы стоите, я тоже постою.

— Брат, — вздохнул Вейнхорст, — зачем ты прешь против рожна?

— Ни против чего я не пру, я просто стою.

— Слушай, сядь, — вмешалась мать.

— Ни за что, если Вейнхорст не сядет.

Воцарилась тишина. Такой поворот дела во время визита старейшин был для меня неожиданным. Я изумленно воззрился на отца, а он по-прежнему спокойно стоял у камина.

Брат Варнаар беспокойно заерзал на стуле. Вейнхорст сделал шаг по направлению к столу, стал за стулом и положил обе руки на спинку.

— Так лучше? — спросил он.

Отец взял другой стул и стал точно так же, прямо напротив Вейнхорста, положив свои сильные руки на спинку стула. Оба, отец и старейшина, посмотрели друг другу в глаза. Глаза отца постепенно меняли цвет, становясь светло-зелеными. Сердится, подумал я. А Вейнхорст опустил взгляд и на негнущихся ногах принялся ходить вокруг стула. Потом начал медленно приседать, но окончательно плюхнулся на стул, лишь когда отец тоже сел.

— Вашу жену я вижу в церкви каждое воскресенье, но вас, брат, встречаю там не слишком часто.

— Я не церковная крыса, — отрезал отец.

— «Не уклоняйтесь от взаимных встреч наших», — учит апостол, — мягко произнес Варнаар.

— Конечно, но в его бытность, наверное, не так скверно читали проповеди, как нынче. Теперешним священникам грош цена, а единственного хорошего из них — Зелле — они выгнали.

— Брат, не стоит заводить об этом разговор, сами знаете почему, и уж особенно при вашем сыне.

— Он все это знает, — возразил отец.

— Ты проходишь катехизис? — спросил меня Варнаар.

— Да, — угрюмо ответил я.

— Мог бы ты тогда назвать, из каких трех частей состоит Гейдельбергский катехизис?

— Падение, искупление, благодарность.

— Хорошо, — отметил Варнаар, — а что тогда означает «падение»?

— Грех.

— Можно задать вам вопрос, Варнаар? — произнес отец. — За что повесили хлебодара?

— Какого хлебодара? — спросил Варнаар.

— Хлебодара из рассказа об Иосифе в Египте, — сказал отец.

Варнаар медленно повторил вопрос, на лбу у него выступили капельки пота. Потом он сказал:

— Мы пришли к вам не затем, чтобы отвечать на вопросы.

— Разумеется, — отвечал отец с издевкой, — но если к тебе домой приходит старейшина, который не может ответить на такой простой вопрос, представляю себе, как эти старейшины знают Священное писание, а?

Наступило молчание. Часы пробили восемь. Прозвучало восемь бесстрастных ударов грома.

— Пойди-ка свари кофе для братьев, — приказал маме отец, — а я пока задам еще один вопросик брату Вейнхорсту. Кто был отцом сыновей Зеведея?

Брат Вейнхорст поднялся. И снова подошел к камину. Но не успел он положить руку на каминную полку, как отец уже стал с ним рядом.

— В жизни еще не видывал, чтобы старейшины не могли ответить на такой простой вопрос, — произнес отец.

— Брат, — сказал Вейнхорст, медленно шагая обратно к стулу, — тут вам не викторина, это визит старейшин, не забывайте.

— А кто первым начал задавать вопросы?

— Церковный совет поручил нам выяснить путем домашних посещений, как у детей обстоит дело со знанием слова божьего.

— Могли бы сначала прощупать самих старейшин, — сказал отец. — Ладно, я сам отвечу на свои вопросы. Отцом сыновей Зеведея был, конечно, Зеведей, а хлебодара повесили за шею.

Мать принесла кофе и сказала:

— Не обращайте внимания на моего мужа. Он все никак не может примириться с тем, что пастор Зелле ушел. Мне он тоже очень нравился. Ведь как прекрасно говорил!

— Но жизнь его расходилась с его словом.

— Верно, — согласился отец, — однако у большинства старейшин жизнь тоже расходится со словами, и все-таки они приходят к тебе домой с визитом.

— Что ты имеешь в виду? — В голосе Вейнхорста послышалась угроза.

— Да так, — отвечал отец. — Просто знаю я одного старейшину, который из черствого хлеба делает печенье.

— Что ты сказал? — вскочил Варнаар. — Не на меня ли ты намекаешь?

— Не на тебя, Варнаар, сядь и успокойся, — вмешался Вейнхорст. — Я слышал, ты собираешься в университет, — обратился он ко мне.

— Да.

— Биологом хочешь стать, если не ошибаюсь. Верно?

— Да.

— Не в Лейдене ли?

— В Лейдене.

— А разве у нас нет своего университета, основанного уроженцем нашего города? — спросил Вейнхорст.

— Да, — с готовностью подхватил Варнаар. — Свободный университет Амстердама.

— Помолчи-ка, Варнаар, — перебил Вейнхорст. — Я лишь вот что хочу сказать: если мальчик из нашего круга собирается учиться, он должен поступить в Свободный университет. В Лейдене ведь преподают это безбожное учение об эволюции.

— В Амстердаме тоже, — сообщил я. — Там работает профессор Левер. Он написал книгу об эволюции.

— Конечно же, против эволюции? — спросил Вейнхорст.

— Нет, — ответил я, — Левер тоже утверждает, что эволюция существует.

— Это Левер так говорит? Преподаватель Свободного университета? Мы сообщим церковному совету, что и в Свободном университете проповедуется это безбожное учение. Оно исходит от сатаны.

— Да нет же, — возразил я, — от Дарвина.

— И все-таки тебе гораздо лучше пойти учиться в Свободный университет, — сказал Варнаар. — Там ты будешь вместе с юношами и девушками из Нового союза. В Лейдене учатся безбожники, люди, которые забыли Господа и свой долг перед ним, они плюют на Бога и его заповеди. Ты будешь там среди грешников, мытарей и блудниц.

— У тебя были связи? — спросил Вейнхорст.

— У меня нет девушки, — отрезал я.

— Ну, представь-ка себе теперь, познакомишься с девушкой. А она не нашей веры. Что тогда? Или, может быть, ей вовсе грош цена.

— Он пока девушками не интересуется, — вмешалась мать.

Я пожал плечами, а отец вновь счел нужным высказаться:

— Сын мой, всегда помни слова Соломона: «Лучше находиться под сточною трубою, из которой непрестанно каплет, нежели сидеть за столом со сварливою женою».

— Не верится мне, — сказал Вейнхорст. — Я знаю нынешнюю молодежь. Вот приспичит им, и что тогда? Начинают искать в своем кругу, я это всегда говорил. Грех перед Богом — посылать сына в Лейден.

— Вейнхорст, — сказал отец, — он будет там жить у моей сестры, там ему будет гораздо лучше, чем если он станет один снимать комнату в Амстердаме. Шурин — тоже старейшина, будет держать его в ежовых рукавицах.

Вейнхорст и отец молча посмотрели друг другу в глаза. И снова отцовский взгляд блеснул зеленым огнем, а Вейнхорст беспокойно забарабанил пальцами по спинке стула. Нервная гримаса исказила его багровое лицо. Интересно, выпивает ли он, подумал я.

— Как в этой семье обстоит дело с духовной жизнью? — спросил он.

— Полный порядок, — ответил отец.

— Однако, брат, я все реже и реже вижу вас в церкви.

— Вот вернется Зелле, буду ходить чаще, но не раньше.

— А вы знаете, что он сказал сестре Бравенбур — той самой, которую периодически надо класть в больницу святого Йориса, потому что она почти что спятила? Он пришел ее навестить и сказал: «Залезла бы как-нибудь со здоровым парнем под одеяло, и всем твоим проблемам конец». В тот же день ее пришлось отправить к святому Йорису. Ох уж этот Зелле… Ну а как здесь насчет тайного общения с Богом? Каждый ли день читают тут за трапезой слово божие?

— Да, — отвечал отец. — Вот только родословия мы пропускаем.

— Это я понял, — заметил Вейнхорст.

— Когда пойдешь исповедоваться? — спросил меня Варнаар.

— Не знаю.

— Ты и в Лейдене будешь готовиться к конфирмации?

— Да.

— Кто там проповедует для студентов?

— Пастор Ротхёйзен.

— Ротхёйзен? Он ведь у моряков проповедует?

— Уже нет, — сказал я.

— Отличный пастор, — вмешался отец. — Это вам, конечно, не Зелле, тот был экстракласс, но и этот первый сорт.

— Да, — сказала мама.

— Как пить дать, — добавил отец.

— Брат, — произнес Вейнхорст, — я слышал раз, как он проповедует. Он сказал, что медицинские сестры и тому подобное — это, мол, нынешние ангелы. Мне такие слова показались не просто ужасными, а кощунственными. А теперь я бы хотел вернуться к родословиям. Я же прочитал одно из них не просто так. В прошлое воскресенье, брат мой, вы ведь были в церкви, я вас видел.

— И записал в книжечку? — спросил отец.

— Вы слушали проповедь Дюрсемы, не так ли?

— Да, проповедь была оторви да брось.

— Нет, это была прекрасная проповедь, — возразил Вейнхорст, — и вот как раз об этом мне и хотелось бы сейчас поговорить. У вас трое детей, супруга ваша еще молода. Намерены ли вы еще?…

— Насколько я понял, Вейнхорст, ты собираешься рассказать мне о том, что я должен продолжать размножаться? Верно?

— Ну, если угодно, можете назвать так.

— Тогда ты не по адресу, Вейнхорст. Кстати, сколько детей у тебя самого?

— Двенадцать, да двое умерли.

— Значит, ты со своей женой как зверь обращаешься.

— Что ты сказал, брат?

— Как зверь, — повторил отец.

— Ты слыхал, Варнаар?

— Конечно, слыхал.

— Запомни, мы обязаны сообщить об этом церковному совету. Если брат наш не возьмет сейчас же свои слова обратно, мы закроем перед ним врата храма божьего.

Он замолчал и уставился на отца. Когда они сердятся, они говорят друг другу «ты», подумал я. Отец ничего не произнес, только улыбнулся.

— В Писании сказано: плодитесь и размножайтесь, и заповедь эта в силе по сей день. В мире еще много пустых мест, говорил пастор в воскресенье.

— Точно, — согласился отец. — В Антарктиде да в Сибири.

— Вот-вот, брат мой, мы снова начинаем понимать друг друга.

— Там, в Сибири, много леса. Верно?

— Сплошная тайга, — ответил Вейнхорст.

— Значит, для начала там нужен плотник, чтобы самую грубую работу выполнять. Я тут знаю одного, он случайно к тому же старейшина, так что, если у них там еще нет пастора, он и проповедь сможет прочитать. Да и хороший булочник тоже всюду пригодится.

— В Южной Африке тоже нужны белые пасторы, — подал голос Варнаар.

— Помолчи, Варнаар, — сказал Вейнхорст. — Мне сдается, что брат наш в данный момент грешит против заповеди «не произноси ложного свидетельства». Он же дурака валяет, издевается над нами. Брат мой, я предостерегаю тебя, не зря слово господне гласит: «Все эти сыновья Иоктана», это указ божий: родить столько сыновей, сколько их дает Господь, ибо дети суть наследие Божие.

— Верно, а еще там — в Послании к Ефесянам, глава пятая стих восемнадцатый — написано: «…не упивайтесь вином», а ты вот винишком балуешься, — ввернул отец.

И тут произошло то, чего я давно ждал. Брат Вейнхорст разозлился. На руках у него внезапно вздулись синие вены, рот скривился.

— Ты забываешься! — крикнул он отцу, встал и треснул кулаком по столу.

Отец тоже встал и тоже с силой хлопнул ладонью по столу.

— Молчать! — взревел он. — Ты здесь не у себя в мастерской. Надеюсь, ты понял, нечего тут трепать языком, как детей делать. Если ты хоть раз еще заикнешься об этом, вылетишь у меня отсюда пробкой. Не желаю больше слушать, что должен плодиться, понял? Хватит!

— Голубчик, — вмешалась мать, — это же старейшины.

— А хоть бы сами апостолы Петр и Павел, — отвечал отец. — Нас у родителей было много, и я-то знаю, что такое бедность, сам спал маленьким в комоде: ящики на ночь выдвигали, и умещалось там ровно четыре мальчонки, если закладывать их снизу. Ты что же, думаешь, я такого хочу у себя дома? Когда появился десятый, мать сказала: «Лучше я на коленях в Делфт поползу, чем рожу еще одного», — но мой старикан продолжал строгать детишек и еще сынка на свет произвел. А тут эти двое пропойц будут уговаривать меня делать детей. Еще одно слово, и я за себя не ручаюсь.

Мы молчали. Брат Вейнхорст и отец смотрели друг другу в глаза. Я снова увидел, как лицо Вейнхорста судорожно задергалось. Морщина пролегла сверху вниз, физиономия на мгновение как бы разделилась пополам. Зрелище было отвратительное. Затем он обмяк, как-то съежился.

— Нам надо еще поговорить о церковных взносах, — прошептал Варнаар.

— Давай, — пробормотал Вейнхорст, — начинай.

— В церковном совете шла речь о взносах, — сказал Варнаар. — Собираются их повысить с одного до полутора процентов… чего это там, Вейнхорст?

— Годового дохода, — подсказал Вейнхорст.

— Да-да, годового дохода, — радостно закивал Варнаар.

— А на что им эти дополнительные полпроцента? — спросил отец.

— Все дорожает, — пояснил Варнаар.

— Нас это тоже коснулось, — сказала мама. — Я еле-еле концы с концами свожу, гульдена лишнего не остается, скорее наоборот.

— Пусть сперва пощиплют этих чертовых богачей, — вставил отец. — Господу благоугодны вдовьи лепты.

— Мы все должны платить, — возразил Варнаар.

— Да, но что-то больно много денег на ветер уходит, — сказал отец. — Взять, к примеру, новую литургию, она недешево обходится, потом опять же новый перевод Библии стоил кучу денег, и что же там написано: «У детей на зубах оскомина», — «оскомина», ты когда-нибудь слыхал такое? В старом переводе было: «…зубы стали тупыми» — это любому понятно, но «оскомина»?! И за это изволь лишние полпроцента выкладывай. Нынче все пасторы должны в облачении ходить, раньше такого не было. А кто платит? Мы! Вот в псалтири говорится, что и ласточка находит гнездо себе у алтарей ваших, а насчет облачения там речи нет. Ни гроша они от меня больше не получат. Пускай потрошат типов вроде нашего Семь Домов, который за аренду своих халуп шкуру со съемщиков дерет. Сидит этакий скряга по воскресеньям на скамье старейшин, толстосум поганый, вот он-то пускай все и загонит, а денежки раздаст беднякам. Тогда не надо будет ему залезать на крышу этих домиков и смотреть, не пора ли их чинить, хотя чего тут глазеть: когда идет дождь, на жильцах нитки сухой нет. Надеюсь, когда-нибудь он сверзится со своей крыши.

Отец порой не стеснялся в выражениях, особенно когда злился.

— По-моему, нам лучше уйти, Варнаар. Надо будет как-нибудь всерьез поговорить об этой семье в церковном совете, — сказал Вейнхорст.

Он встал. Варнаар положил руку ему на локоть.

— Мы еще не закончили, — сказал он.

— Чуть не забыл, — спохватился Вейнхорст и снова сел. — Я подам вам пример и помолюсь.

С этими словами он сложил руки и закрыл глаза. Когда он начал молиться, я услышал с улицы голос сестренки. Она барабанила кулачком по почтовому ящику. Почему нам не дают ключей? — подумал я. Голос Вейнхорста заглушил стук сестренки.

— О всесущий Господь наш, чей суровый приговор укарал потопом закоснелый в безверии и нераскаявшийся мир и чье беспредельное великодушие спасло и уберегло лишь сохранившего веру Ноя и восемь его ближних. К Твоему лику смиренно обращаем мы взор. Мы, Господи, дети тьмы, но Ты вывел нас к свету, заключил с нами союз и одарил его силой, когда заставил слугу своего, Абрахама Кёйпера, основать Свободный университет. Сделай так, о Боже, чтобы не пренебрегли мы легкомысленно этим даром рук Твоих, но направь нас, каждого по-своему, путями Твоими и приведи нашего юного брата в Твой храм в Амстердаме. Господи, прости нам прегрешения наши и научи нас вновь внимать слову Твоему, — слову, которое учит, что дети — благодать Божия, что благословен тот, кто дает, а не тот, кто получает.

Сестренка позвонила. Голос Вейнхорста чуть дрогнул.

— Господи, просвети разум наш, чтобы могли мы узнать пути Твои и заветы.

Сестренка снова нажала на кнопку. Пусть звонит, подумал я, и молитва Вейнхорста потонула в заливистых трелях. Я уловил еще несколько слов: закоснелые, безбожные, грешные, аминь. Едва он кончил, я побежал к входной двери и впустил сестренку.

— Мы молились, — сообщил я.

— А-а, — протянула сестренка. — Почему?

— Они уже уходят.

— Значит, кончили?

— Похоже.

Из гостиной донеслись громкие голоса. Показался брат Вейнхорст, а за ним, словно собачка на поводке, брат Варнаар. Прошаркали по коридору. Оба разом надели шляпы. Входная дверь была еще открыта: я только что впустил сестренку. Они исчезли, не сказав ни слова, я проводил их взглядом. Варнаар шел за Вейнхорстом. Когда они были почти на углу, Вейнхорст обернулся и что-то рявкнул Варнаару. Но, увы, слов я не разобрал, потому что в этот момент отец крикнул из комнаты:

— Сейчас же закрой дверь! Я хочу проветрить, чтобы от них и духу не осталось!

ЛОШАДЬ В ПОГОНЕ ЗА ЯСТРЕБОМ

(Перевод С. Баженова)

Промчавшись по деревянному мосту, поезд неожиданно сбавил скорость. За речкой, протекавшей вдоль железной дороги, раскинулся небольшой луг, так ярко освещенный, точно солнце направило сюда все свои лучи. На самой середине этого луга, в ослепительном солнечном пятне, неуклюже топталось какое-то животное. Но свет бил прямо в глаза, и я сперва никак не мог разглядеть, что же там происходит. Только когда поезд плавно повернул и солнце оказалось с другой стороны, я увидел, что это лошадь, которая неторопливой рысью бежала за ястребом. Лениво помахивая крыльями и почти не поднимаясь над травой, птица летела медленно, но все-таки не давала себя догнать. Похоже было, что побеги лошадь быстрее, и ястреб легко сможет улететь. Почему же не улетел до сих пор? Лошадь между тем, опустив голову, замешкалась и отстала. Ястреб тотчас сложил крылья и просто побежал по траве между кустами. Нет, все-таки это походило на погоню: лошадь упорно следовала за птицей. Но вот она перешла на прежнюю рысь — птица сразу расправила крылья и неуклюже заторопилась. Уж не был ли ястреб ранен? Но если лошадь хотела догнать его, почему же она не бежала еще быстрее? К чему эти полупреследование и полубегство? Опушка леса уже близко: вот-вот ястреб и лошадь скроются из глаз. Я украдкой покосился на тормозной кран, но, еще раз обернувшись к окну, заметил, что как раз в этот миг лошадь догнала ястреба. Она мотала мордой прямо над птицей, то и дело касаясь ее спины, но делала это так бережно, что о нападении не могло быть и речи. В этот момент лес скрыл их от меня, и я без дальнейших приключений продолжил свою поездку на трехдневный конгресс по поведению животных.

Но позднее в тот же день, когда мы прибыли в немецкий университетский городок, я невольно вновь и вновь вспоминал о ястребе. Здесь собрались специалисты по поведению животных, однако никто из присутствующих не сможет объяснить мне, почему лошадь сначала настойчиво преследовала ястреба, а потом, догнав его, выказала самые миролюбивые намерения. Никого это не заинтересует: беглое, незначительное наблюдение, его нельзя воспроизвести, нельзя проверить экспериментом. Мне не с кем поговорить об этом даже сейчас, на неофициальной встрече участников конгресса, слегка перегрузившихся немецким пивом.

На улице вдруг зашумел дождь. Опоздавшие, вероятно, уже не придут. Кому охота выходить на улицу в такую собачью погоду? Я посмотрел на моего давнишнего сослуживца К. Он, как всегда в подобных случаях, уже обхаживал участников конгресса. Льстиво втираться в любой разговор, поболтать с каждым из присутствующих, всегда читать один и тот же доклад, снабдив его новым, злободневным названием, — вот его метод добиваться известности. К счастью, он так увлекся разговором с другими этологами, что не заметил, как в ресторан вошли еще четверо насквозь промокших гостей. Отважились-таки выбраться из гостиницы в самый дождь. Они подошли ближе — трое мужчин и одна женщина, скорее девочка. На ней даже плаща не было: красный жакет и темная юбка промокли насквозь. Еще более мокрыми были ее темные волосы, они облепили голову и висели спутанными прядями. Она попробовала улыбнуться, но с бровей посыпались последние дождевые капли, и она встряхнула головой. Затем прошла мимо меня, и все четверо сели за один столик. Я видел ее только в профиль. Странное дело: ее лицо ничем особенно не привлекало меня, и все-таки я почему-то не отрываясь смотрел на него. Не потому ли, что, промокнув насквозь, она выглядела так трогательно? Иногда мне казалось, будто я вижу, как она вздрагивает от холода, и я думал: «Шла бы ты обратно в гостиницу, а то еще простудишься здесь на сквозняке». Но она не уходила, волосы ее постепенно высыхали, становились пышнее и все больше закрывали ее профиль. Следить, как ее черты мало-помалу скрываются от меня, было почти так же мучительно, как видеть, что она дрожит. Шло время, и я все больше замечал второе и все меньше — первое; наконец мне стало до того жаль ее, что я решил уйти. Незачем больше оставаться здесь, я давно уже не слушал, о чем говорили за моим столиком, и тем более не вникал в нелепые россказни моего коллеги К., который знает меня уже пятнадцать лет и поэтому присвоил себе право всюду выставлять меня лгуном. Однако я продолжал сидеть в надежде еще раз увидеть лицо девушки — сейчас его обрамляли локоны просохших волос, и, вероятно, оно выглядело совершенно по-другому, — но мне это никак не удавалось, она ни разу не повернула голову в мою сторону и ни разу не переменила места. Пришлось встать из-за стола и медленно пройтись по залу, чтобы взглянуть на нее. Ее лицо почему-то разочаровало меня. Может, потому, что, когда я обходил соседние столики, она наклонилась вперед.

В гостинице я не думал о ней. Всю ночь я боролся с тяжелой периной, которая никак не желала прикрыть мои метр восемьдесят пять так, чтобы хоть что-нибудь не оказалось снаружи. То мерзли ноги, то плечи. В общем, спал я урывками, а один раз в полусне пригрезилось, будто я ласкаю женщину. Я был так счастлив, что почти совсем проснулся. О боже! Это была не женщина, меня буквально задавил мой знакомец К. Я принялся колошматить его как попало, и боксер из меня вышел отличный: мои кулаки пробивали его насквозь. Он не отвечал на мои удары, а только сжимал меня в своих объятиях и пытался удержать за руки. «Негодяй, — кричал я, — отстань от меня!»

Он оборвал мои проклятия, внезапно зажав мне рот. Пытался задушить меня, но я, задыхаясь и отплевываясь, изо всех сил отталкивал его. Неожиданно он обмяк и как мертвый свалился с моей постели. Меня охватил ужас. Я сел, весь в поту, и теперь дрожал от холода. Мой противник лежал на полу возле кровати: бесформенная груда, труп, и нельзя было разглядеть, где у него голова, где ноги. Я потянул за шнурок выключателя. Вспыхнул яркий свет, и я, с лихорадочно бьющимся сердцем, увидел около кровати перину.

В эту ночь я совершенно не выспался. И все же около семи уже сидел за завтраком. Моя гостиница находилась среди холмов в восьми километрах от места проведения конгресса. Где-то должен быть автобус, но где? Остановки я не нашел и восемь километров прошагал пешком. Вначале мой путь лежал через прелестный немецкий городок, затем по не менее красивым небольшим лесам, поэтому было ужасным разочарованием, когда за лесом, как раз там, где указывала полученная мною карта, показались уродливые бетонные строения. Так, значит, мы на целых три дня будем погребены в этих коробках?

Но самое ужасное было не это; когда мы наконец расселись в огромном конференц-зале из белого бетона с металлическими украшениями синего и красного цвета, я нигде не увидел ее. Зачем мне понадобилось ее видеть? Она же не произвела на меня особого впечатления. Я и увидеть-то ее хотел, только чтобы окончательно убедиться, что она действительно не произвела на меня никакого впечатления. Но ничего из моей затеи не вышло, ее не было, она наверняка лежит в постели с простудой, она не придет. Да и зал этот совсем неподходящее место для хрупкой девушки с изящным, точеным профилем и темными локонами. Этот зал под стать лишь мужчинам в строгих костюмах. Уж их-то здесь было предостаточно, причем не только во время первого доклада, но и в перерыве, когда пили кофе. Они мешали мне видеть весь зал, мешали пройти, когда я пробирался в толпе, все еще надеясь встретить ее. Они, эти господа, заговаривали со мной, в основном спрашивали, где находится этолог С. из Лейдена.

— Наконец-то, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Прямо передо мной, между двумя бетонными колоннами, в лучах солнечного света стояла она. Первое, что я заметил, был ярко освещенный пушок на ее верхней губе. Как и у всех других участников конгресса, на груди у нее была белая карточка с указанием фамилии и места работы: Женева. Она подошла ко мне, нерешительно протягивая руку. Я едва поверил своим глазам: она здоровается со мной и даже хочет поговорить!

— Я хотела бы посоветоваться с вами, — сказала она. — Слышала, что вы изучаете крыс и даже наблюдали за ними в естественных условиях.

— Верно, — ответил я.

— Я занимаюсь горными сурками. Это тоже грызуны. И у меня есть кое-какие трудности. Ловля, клеймение, повторный отлов. Не можете ли вы что-нибудь посоветовать?

Она говорила очень медленно, и я было решил, что это ее обычная манера. Но вот какой-то черноволосый господин мимоходом протрещал ей что-то на таком быстром французском языке, что я ни слова не понял. Она ответила тоже по-французски и такой же скороговоркой.

— Vous êtes Française?[52] — спросил я.

— Oui, mais je travaille en ce moment à Genève[53], - сказала она. И по-немецки добавила: — Мне трудно говорить по-немецки. А по-французски вы говорите?

— Плохо, — сказал я. — Что касается меня, то я предпочел бы английский.

— О, прекрасно, мой английский гораздо лучше немецкого.

В это время около столиков, где отпускали кофе, стало посвободней. Краем глаза я заметил это и сказал:

— Я возьму кофе, тебе принести чашечку?

— Да, пожалуйста.

Я направился к раздаче, чувствуя себя необычайно ловким и находчивым: самым блестящим образом мне удалось разрешить проблему перехода на «ты», ведь в английском языке «вы» и «ты» не различаются. Кроме того, ей явно понравилось, что я принесу для нее кофе. Когда я вернулся с чашками, она все еще стояла между колоннами, зажав в одной руке сумочку. Другой рукой она приняла от меня чашку. Осторожно помешивая кофе, молча смотрела на меня, я тоже молча смотрел на нее и заметил, что глаза у нее черные со светло-карими ободками вокруг зрачков. Но долго молчать было рискованно — нами уже овладевало смущение, — и я сказал:

— Никак не ожидал, что увижу тебя сегодня, ты так дрожала вчера вечером, что я подумал: «Завтра она заболеет».

— Шел дождь, и я промокла насквозь, но откуда ты знаешь, что я дрожала, ведь вчера вечером я тебя не видела.

— Ты сидела за столиком немного впереди. Как тебе известно, Эйбль-Эйбесфельдт[54] открыл, что во время еды обычно не смотрят по сторонам, и, раз ты была в моем поле зрения, я обратил внимание, как ты дрожала.

— О, — сказала она.

Резкий звонок, возвестивший начало заседания, прервал наш разговор. Все участники конгресса устремились в зал. Ох уж эти дисциплинированные немцы! Я поплелся следом за ней и, когда звонок замолчал, сказал:

— О сурках мы еще непременно поговорим.

— Да, с удовольствием, — ответила она.

— Когда? В большой перерыв?

— Нет, меня и моих коллег пригласили на «круглый стол» по закономерностям размножения при парном и групповом браках. Ты тоже там будешь?

— Я собирался пойти на другую дискуссию «круглого стола» — по вопросам эволюции поведения животных в ситуации ухаживания.

— А после я пойду к себе в гостиницу. Я немного простужена, потому что…

Она вдруг умолкла и посмотрела на меня смущенно и в то же время вызывающе. Похоже, это был ее ответ на мои недавние слова.

— А что ты делаешь вечером? — спросил я.

— Пока не знаю.

— Где будешь обедать?

— Понятия не имею.

— Тогда, может, пообедаем где-нибудь в городе? И спокойно поговорим о твоих сурках.

— Хорошо.

— Как же мы договоримся?

— В котором часу ты пойдешь обедать?

— Часиков в семь.

— Вот и зайди в это время за мной в «Банхоф».

Само собой разумеется, в первой половине дня я сидел рядом с ней. Из докладов мне больше всего запомнился один — о брачных танцах empididae, мух-толкунчиков. Самки некоторых видов этих насекомых во время спаривания с аппетитом пожирают своих самцов. У целого ряда видов самец предварительно ловит небольшую мушку и преподносит ее самке. Самка начинает есть это подношение, и самец может безнаказанно приблизиться к ней. У других видов самец тоже ловит мушку, но не сразу отдает ее самке, а сперва танцует со своей добычей, привлекая внимание самки. В отдельных случаях самец опутывает пойманную мушку паутиной, получая своеобразный «баллончик» с мушкой в середине. Брачный танец с таким «баллончиком» выглядит гораздо эффектней. Наконец, имеются и такие виды толкунчиков, у которых самец сплетает пустой «баллончик» без всякой начинки. С ним он танцует и его преподносит в дар самке непосредственно перед спариванием.

В большой перерыв я бесцельно шатался по всей территории между университетскими зданиями. Следовало бы сходить на «круглый стол», но надо мной раскинулось такое восхитительно ясное небо, что я никак не мог заставить себя вернуться в закрытое помещение. Нет, уж лучше погулять. Я направился в лес, окружавший здания. Затея оказалась не вполне безобидной: несколько раз я попадал под целый дождь спелых желудей. Порой слышались и выстрелы. Разве здесь можно охотиться? Я частенько поглядывал на голубое небо. Почему эти ослепительно белые облака не двигаются? Из-за этого кажется, будто и время остановилось. Значит, и вечер никогда не настанет! Я все дальше уходил от университетской территории. Через некоторое время я обнаружил, что не имею ни малейшего представления о том, как выбраться отсюда. Наверху прыгали белки, кричал невидимый в вершинах зеленый дятел, фламандская сойка собирала желуди. Как странно: вот я гуляю в лесу, а там, чуть подальше, люди вырубили деревья, понастроили зданий и собрались в них, чтобы обсуждать поведение животных, то самое поведение, которое здесь, в лесу, можно свободно наблюдать в любую минуту. Зачем мне возвращаться? Имеет ли смысл вообще слушать такие доклады? Разве это не то же самое, что читать о поэтах, не зная как следует их произведений! Но я обязан вернуться, мой университет платит мне за то, чтобы я присутствовал на конгрессе, а не за прогулки по лесу. Кстати, сейчас уже осень, и никаких брачных танцев здесь не увидишь, о продолжении рода напоминают только грибы, пышно разросшиеся повсюду и рассыпающие свои споры. Но грибы не устраивают брачных игр. Так что пора возвращаться. Я выбрал, казалось, нужную тропинку, но она никак не желала вывести меня из лесу. За каждым поворотом опять открывались новые повороты, подъемы и спуски, внезапно появлялись новые дорожки и снова пропадали в сухой листве. Я стал взбираться на холм: с высокого места легче сориентироваться. Когда наконец, тяжело дыша, я добрался доверху, то увидел в небольшой долине город с холодными, белыми зданиями, старый замок и множество колоколен. В городе, казалось, не было никакого движения, и я очень забеспокоился — не могло же время на самом деле остановиться. Ты сошел с ума, прошептал я про себя, время не остановилось, и в ту же минуту, к моему величайшему облегчению, заметил идущий поезд. Я пошел по направлению к нему, но, когда вышел на опушку леса, поезд, конечно, уже скрылся из виду. В следующем лесу стоял такой пьянящий запах тления, что я невольно замедлил шаг. Но уже не тревожился, я знал теперь, в каком направлении мне идти, и, только дойдя до крайних домов, вспомнил, что надо-то мне было не в город, а к бетонным коробкам университета. Время было уже позднее, я слишком долго блуждал по лесу. И возвращаться теперь не имело смысла. По длинному пешеходному мосту через реку я вошел в Старый город. В конце моста манила к себе большая вывеска. «Universitätsbuchhandlung»[55]. Я пробыл в магазине до вечера. Для виду купил несколько книг, но большей частью просматривал поэтические сборники. Пролистав с десяток книжек и прочитав массу стихов, я заметил, что все время ищу известные мне стихи немецких поэтов о признаках влюбленности. Зачем это я их перечитываю? Ни к чему хорошему это не приведет, никогда не поможет взять себя в руки, а скорее наоборот.

После шести часов — книжный магазин как раз закрылся — я вернулся обратно по пешеходному мосту и зашагал по знакомой тропинке. Она бежала у самого берега. Легкий свежий ветерок рябил воду. Пройдя немного, я еще раз оглянулся на мост и невольно вздрогнул — белый бетон и решетчатые опоры, уходившие в реку, напомнили мне, как я впервые в жизни увидел гладильную доску. Странно, что другие гладильные доски никогда не напоминали мне о той первой доске, а вот этот мост, совсем на нее не похожий, напомнил. Я как бы снова очутился в комнате нашего старого дома, где несколькими днями раньше родилась моя сестренка и повивальная бабка, тетя Рики, гладила пеленки. Я плакал, потому что мама была нездорова и никто не обращал на меня внимания.

«Заткнись, паршивец!» — прикрикнула тетя Рики. Я заревел еще громче. Она схватила утюг и неожиданно бросила в меня. Он задел меня по плечу, упал на босые ноги, и я завопил от боли. Теперь я невольно пощупал то место, где почти тридцать лет назад появились и долго потом не заживали ожоги от утюга. Настроение мое разом изменилось. Я занервничал и забеспокоился, что-то угнетало меня. Большими шагами я помчался по тропинке, но вскоре опять взял себя в руки и пошел медленней. Но беспокойство не покидало меня, наоборот — все больше усиливалось. И, конечно, бессмысленно было то и дело смотреть на часы, но я не мог не смотреть. Милостивый боже! Стрелки совсем не двигались, они стояли на месте. С ума сойти; я вгляделся внимательней: секундная стрелка ползла по циферблату как улитка.

— Давай, давай! — крикнул я ей и сам испугался своего дикого крика. Потряс левой рукой. — Вперед, стрелка, шевелись! Неужели ждать еще целых полчаса! Чем же, черт возьми, заполнить это время?

И я не нашел ничего лучше, как развернуть купленные книги. Прочел первые строки самого любимого моего произведения. Я так люблю его, что стараюсь покупать все издания, где оно напечатано. Вот эти строки: «Es ist eigentlich eine böse Zeit! Das Lachen ist teuer geworden in der Welt, Stirnrunzeln und Seufzen gar wohlfeil»[56] Как верно подмечено! Не хватает мне еще вздыхать, но и это, пожалуй, не за горами.

Пройдя по тропинке в третий раз, я опять взглянул наверх и на мосту, так напоминавшем гладильную доску, вдруг увидел ее. Почему она здесь? Кого ждет? Не меня, потому что мы договорились встретиться у гостиницы. Впрочем, еще только без четверти семь, время есть. По лестнице я торопливо взбежал на мост. Наверху, за высоким металлическим навесом, я остановился. Сквозь решетку ограждения ее хорошо было видно. Я разозлился. Она же договорилась встретиться со мной! Почему ожидает другого? Но едва я взглянул на нее повнимательней, и вся моя злость улетучилась. Так же как и утром, ее изящная рука сжимала сумочку. На ней был простенький свитер очень приятного зеленого цвета. Черная юбка и блестящие черные сапоги довершали наряд. С большим удовольствием я отметил про себя, что хотя она и была элегантна, но все-таки мимо проходили женщины куда более изысканные и впечатляющие. Она была слишком хрупка, чтобы выглядеть по-настоящему эффектно, и слишком маленького роста, чтобы производить впечатление стройной. Ну нет, в такую женщину, почти девочку, я никогда бы не влюбился. Пусть себе уходит с другим. Однако что же это значит? Я спокойно ждал, чем все это кончится. Время опять сдвинулось с места и пошло как полагается. Вот уже пять минут восьмого. Легкий ветерок играл черными волосами, и мне показалось, я заметил в ее позе признаки нетерпения. Она не отрываясь смотрела в сторону города. Тут все-таки что-то неладно: уже давно семь, а она до сих пор стоит и ждет другого, хотя в семь мы договорились встретиться у ее гостиницы. Если бы я сейчас шел к гостинице из города, как мы договорились, я наверняка увидел бы ее на мосту. Что бы она тогда сделала? И вдруг меня осенило: никого другого она не ждала, а нарочно стояла на мосту, чтобы, подходя к гостинице, я сразу увидел ее. Она целых двадцать минут ждала меня! Непонятная дрожь охватила меня. Чуть не бегом я бросился к ней. Она смотрела в другую сторону. Я слегка коснулся ее плеча, она обернулась, улыбнулась с радостным изумлением, приветственно подняла свободную руку и попробовала скрыть откровенно счастливое выражение лица.

— Что это ты так запыхался? — спросила она.

— Ты так долго ждала, — сказал я.

— Да нет же, не очень долго.

— Очень долго. Я видел тебя, еще когда шел там внизу. — И я показал на тропинку у реки. — Я бежал, — сказал я и осекся.

Черт возьми, почему я так глупо себя веду? Мы пошли по мосту. Отсюда он совсем не походил на гладильную доску. Моя спутница едва поспевала за мной, и мне пришлось замедлить шаг. В городе над двумя колокольнями собора кружил сокол-пустельга. За ним гонялись вороны, я остановился на минутку посмотреть. Она тоже остановилась, но тут кто-то окликнул ее по-французски. Я еще стоял подняв голову, но заметил, что это те французы, с которыми она вчера приехала. Наступил решающий момент. Интересно, что она сделает? Пригласит французов обедать с нами? Это было бы ужасно. Если не пригласит, другое дело, это почти признание. Она не пригласила, только обменялась с ними веселыми шутками, и мы пошли дальше. Я оглянулся назад, почти одновременно оглянулись и французы. То, что они оглянулись, наполнило меня ощущением глубокого счастья, да и все встречи с другими участниками конгресса доставляли мне своеобразную, щекочущую радость. Мы шли мимо небольших ресторанчиков, но все они казались мне недостаточно хорошими, пока до меня не дошло, что мне просто хочется подольше побыть с ней на улице, чтобы встретить как можно больше участников конгресса. Пусть они видят, как мы вместе гуляем и какие у нас хорошие отношения. Стоп, надо кончать, это уже становится смешно.

— Может быть, здесь? — спросил я, указав на красно-коричневое здание кафе.

— Ладно, — ответила она.

Когда мы уселись за столик, оказалось, что мы вроде бы не смеем взглянуть друг на друга. Хорошо еще, у нас была тема для разговора: сурки. Тема оказалась благодарной, потому что моя спутница поразительно много знала об этих забавных обитателях высокогорья. Следуя вкусам этих животных, мы заказали много салата. Однако один вопрос пока не обсуждался: поведение сурков при ухаживании, их брачные игры. Она только сообщила, что, по ее наблюдениям, эти грызуны не образуют постоянных пар.

— Они не знают супружества, — пошутила она.

— А ты? — спросил я.

— Я замужем, — ответила она.

— А я женат.

Мы взглянули друг на друга. Обоим стало неловко, будто нас уличили в каком-то постыдном поступке. Щеки ее порозовели, она отпила глоток вина и сказала:

— How do you like it? To be married?[57]

Я поразился удивительной прямолинейности вопроса. И, пытаясь найти ответ, сперва никак не смог продвинуться дальше невнятного лепета, но постепенно, раз-другой отпив из бокала, пришел к осторожной и во всех отношениях приемлемой формулировке.

— Во всем есть свои плюсы и минусы.

— Конечно, — сказала она. — Это и так каждому известно. А вот как тебе самому нравится быть женатым? Впрочем, не слишком ли много я спрашиваю? У меня сложилось впечатление, что брачные узы заставляют тебя сдерживать свои чувства.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. И знаешь почему? Представь, что сейчас тебе кто-нибудь очень сильно понравился. Но ты не хочешь оскорбить другого человека, с которым уже связал свою жизнь. Поэтому ты не даешь воли новому чувству и без сожаления проходишь мимо.

— Женитьба кое в чем меня, конечно, стесняет — нельзя открывать окна на ночь. Лучше всего мне спится, когда в комнате адский холод, но теперь это для меня несбыточная мечта.

Она немного грустно улыбнулась.

— You are not serious[58].

— Нет, я вполне серьезно. Бывают моменты, когда я действительно жалею, что женился. Нельзя открыть окно, всегда надо рано ложиться спать, нельзя носить грязные носки, нельзя рыгать, нельзя ковырять пальцем в носу, нельзя издавать неприличные звуки.

— Это меня не интересует, — резко перебила она.

Я тут же пожалел о своих словах и сказал:

— Тогда что же ты имеешь в виду? Чем плохо, что я сдерживаю свои чувства, если кого-то полюбил?

— А тем, что если тебя кто-то полюбил и ты его тоже любишь, а сам сдерживаешь свои чувства, то причиняешь ему много горя.

Недовольно пожав плечами, она с каким-то вызовом, неприветливо и даже сердито посмотрела на меня. Когда мы пошли дальше, атмосфера непринужденности, в которой начался вечер, больше не возвращалась. Было уже поздно, и я проводил ее в гостиницу.

— Как ты утром добираешься до конференц-зала? — спросила она.

— Пешком, — ответил я.

— А разве можно дойти пешком?

— Да, и очень удобно, если знаешь дорогу. Завтра утром я опять пойду пешком. Может, пойдем вместе?

— Когда же надо выходить?

— Я выйду в четверть восьмого, а ты — без четверти восемь. От моей гостиницы до тебя полчаса ходьбы, а отсюда до конференц-зала — сорок пять минут.

— Пожалуй, неплохо было бы пройтись.

— Тогда я зайду без четверти восемь.

— Ладно, договорились, — сказала она.

Я пошел к себе. Возле тех двух колоколен я опять взглянул наверх. Сейчас там уже не было ни ворон, ни сокола, только быстро проносились белые облака. Посмотрев немного, я вдруг почувствовал, что со мной что-то случилось: мне показалось, будто колокольни летят, а облака стоят на месте. Очень странное ощущение, порой оно возникает, если долго смотришь на быструю реку: внезапно вода останавливается, а берега начинают двигаться. В лунном свете мне почудилось даже, что время пошло вспять. Вот бы сейчас воспользоваться случаем и исправить ошибки, сделанные когда-то в прошлом. На самом же деле, думая об исправлении прежних ошибок, я не хотел уходить в прошлое дальше того момента, когда наболтал ей про рыгание и неприличные звуки. Ну зачем только я это сделал? Почему не признался откровенно, что, женившись, я и в самом деле вынужден подавлять некоторые привычки и желания, подчас примитивные, но тем не менее упорные. Желание спать при настежь открытых окнах, желание прогуляться поздно вечером или даже ночью. Разумеется, я могу настоять на своем, но тут уж не обойтись без пререканий и всегда приходится доказывать, почему мне это необходимо. Но в таких случаях я меньше всего склонен что-либо доказывать, и вот уже самые обыкновенные желания кажутся мне очень важными, приобретают принципиальное значение. А сейчас, сию минуту, я могу делать что хочу. В любое время дня и ночи я свободен делать что хочу. Но вот странно: когда я бывал стеснен в своих поступках, я страстно мечтал о свободе, а оказавшись один и на свободе, ощущал эту свободу как ценность весьма относительную. Вот и сейчас опять променял свою свободу на обязанность: завтра, ровно без четверти восемь утра, я должен зайти за этой девушкой. Но у меня бывали и другие желания, не столь безобидные, как, например, спать при открытом окне, а именно желание добиться успеха в любви, такого успеха, который не был бы омрачен подспудным чувством вины, а весь заключался бы в изумительном, обостренно счастливом напряжении всех чувств, овеянном легчайшей грустью и охватывающем тебя в момент, когда решающее слово вот-вот будет сказано. Это самое прекрасное, что может встретиться человеку, так почему же изведать его позволяется лишь Один-единственный раз в жизни? Если ты состоишь в браке, твой поступок оскорбит партнера — нелепое положение, с которым трудно примириться: счастье для тебя есть в то же время несчастье для другого. Я шел и подбрасывал ногами сухие листья. Они взлетали передо мной, а я не давал им покоя и все подбрасывал, подбрасывал, пока не дошел до гостиницы. В номере я распахнул окна и с головой спрятался под толстую пуховую перину. Но очень скоро убедился, что из-за уличного шума уснуть можно только при закрытых окнах. Я вылез из постели и закрыл их опять.

Ночь была ужасная. Я спал урывками и видел во сне, как в обществе какой-то незнакомой девушки лечу на воздушном шаре над швейцарскими горами. Внезапно шар лопнул и с ужасающей быстротой начал снижаться. Внизу, в долинах, бегали сурки. Когда мы приземлились, шар упал на нас. Я проснулся и попытался сбросить его с себя — оказалось, это проклятая перина чуть не задушила меня. Только под утро меня охватило что-то вроде дремоты, но и ее скоро нарушил шум дождя за окном. «Этого еще недоставало! — подумал я. — Ни о каких прогулках вдвоем по лесу теперь не может быть и речи». С тяжелым сердцем я отправился после завтрака к ее гостинице. Когда я подошел туда, слабо моросило; судя по тучам, настоящий дождь хлынет позже. Но, несмотря на скверную погоду, она уже стояла на мосту, на том же месте. И опять без зонтика.

— Неподходящая погода для прогулки, — уныло проговорил я.

— Почему? Дождь — это даже приятно.

— Да, но ты ведь промокнешь без зонтика.

— Ничего мне не сделается.

И она пошла вперед — легко, почти вприпрыжку. На душе у меня опять стало светло и радостно. Как-то сама собой возвратилась непринужденная атмосфера, окружавшая нас вчера до обеда. Чтобы не отставать от спутницы, мне приходилось иногда чуть ли не бежать. Хотелось изобразить танцевальные па, и я как бы невзначай пользовался каждой лужицей для очередного балетного скачка. Как и в прошлый раз, в лесу нас осыпал дождь желудей. Но за все время мы не обменялись ни единым словом. Да нам почему-то и не хотелось разговаривать. Я нарушил молчание, только когда дождь разошелся по-настоящему.

— Давай укроемся где-нибудь.

— Пожалуй, — сказала она.

Неподалеку как раз виднелся строящийся дом. Мы зашли в какое-то помещение, видимо будущий гараж, где даже двери еще не было, и стали на пороге, глядя на дождь. Она дрожала от холода. До чего же мне знакома ее манера дрожать!

— Ты простудишься, — сказал я.

— В самом деле, как бы не простудиться.

— Надень мой пиджак, — предложил я, — он с теплой подкладкой, а я не мерзну, я ведь вчера говорил.

Сначала она возражала, но вскоре, по моему настоянию, все же накинула пиджак на плечи.

— А ты правда не мерзнешь? — спросила она.

— Правда, — ответил я. — Я больше всего люблю холод, а еще лучше мороз. Зима, температура ниже нуля — и солнце, полное небо солнца.

— А я нет. Для меня чем теплее, тем лучше. Жаркое лето и воздух, струящийся от зноя. И, как ты говоришь, много солнца. Как ни странно, но в этом наши вкусы сходятся.

— Как ни странно?

— Да, ведь вчера мы обнаружили, что наши мнения ни в чем не совпадают, ты даже не понял меня.

— Я прекрасно тебя понял, не хотелось только говорить об этом, потому что в разговоре вечно возникают всякие сомнения.

— Вот и хорошо, по крайней мере проблемы выходят на свет божий.

— Это общераспространенная ошибка. Проблемы возникают именно в процессе разговора. Взять, к примеру, наши поступки. Думаешь, будто поступил сознательно, сделал то, что хотел. На самом же деле все эти объяснения и мотивы придуманы задним числом, в оправдание уже сделанного, а в обычной жизни человек совершает поступки, не отдавая себе в них отчета, так же инстинктивно, как животные.

— Совершенно не согласна с тобой. Но скажи мне наконец: каково твое мнение о браке?

— Это не эпизод, а более или менее продолжительное состояние человека. Поэтому к удобствам, доставляемым браком, со временем привыкаешь, меньше ценишь их и даже перестаешь замечать. Теневые стороны брака, наоборот, с каждым днем кажутся все более неприятными. По крайней мере так обстоит дело у меня.

— Мне очень досадно, что ты несвободен.

— Ну хорошо, но что это значит — быть свободным? Вот как свободны мои холостые приятели, которые гораздо чаще меня бывают в обществе и поэтому гораздо больше меня связаны в своих поступках?

— Я хочу сказать, что когда прихожу вечером домой и он, не отрываясь от своей работы, спрашивает: «Где ты была?», то я каждый раз чувствую себя страшно неловко. Ведь я обязана делить с ним все, во всем отчитываться — и в то же время о некоторых своих эмоциях рассказать не могу: это обидит его. Например, никогда не смогу рассказать, что встретила молодого человека, который мне очень понравился.

— Как я понимаю, — сказал я, — все твои поступки, эмоции, мысли невероятно стеснены, над ними вечно тяготеет обостренное чувство долга, необходимость скрывать то, рассказ о чем обидит партнера, короче говоря, тебя давит некая сила тяготения, присущая браку.

Я не смог сразу найти английское слово, обозначающее силу тяготения, но, к счастью, вспомнил, как называется книга Симоны Вейль[59], и сказал это название, конечно по-французски. Она засмеялась. Этот случай как бы окончательно узаконил наш богатый и своеобразный английский язык, уснащенный французскими и немецкими словами. Мы всегда ими пользовались, если не могли найти подходящего английского слова, и сразу включали в наш общий словарь.

— Да, да, — сказал я, — сила тяготения, присущая браку, имеет и положительное значение. Под ее влиянием все мало-помалу утрясается, и в конце концов устанавливается относительное равновесие.

Дождь кончился, сменившись промозглой сыростью. Мы опять зашагали лесными тропинками, на ней был мой пиджак, хотя она вначале и не хотела его надевать. Я загребал ногами опавшие листья, но не мог подкинуть их вверх — они липли к земле.

В конференц-зале мне сразу бросилось в глаза множество собак. Некоторые участники конгресса еще вчера привели с собой собак, и вот за ночь псы, казалось, самым непостижимым образом успели размножиться. Один господин явился даже в сопровождении черного как смоль пса ростом чуть ли не с теленка. Перед началом первого доклада хозяин что-то упорно втолковывал своему любимцу. Пес улегся у входа в зал, положив голову на передние лапы, и, пока звучал голос докладчика, я наблюдал за животным. В глазах собаки тускло отсвечивало Недовольство, но открыто оно не проявлялось. Пес пролежал у двери целых полтора часа, до самого перерыва на кофе. Вот уж поистине друзья животных, эти этологи.

После перерыва пес опять улегся на прежнее место. Временами мне казалось, словно это я сам лежу у двери. Он мог бы встать, по горящим глазам было заметно, как ему хотелось встать, и все-таки этого не делал. Собака была верна своему хозяину, эта верность стоила животному больших усилий, а для человека, в сущности, была только забавой. Бедный песик, не позволяй так издеваться над собой, вставай и иди гулять!

За весь день мне так и не удалось сказать ей ни слова. А так хотелось поговорить об этом псе. Ведь он целиком зависел от воли хозяина, и это очень походило на зависимость человека, состоящего в браке. Но поговорить с ней не удавалось. Уж не избегает ли она меня? Я увидел ее во время заседания. В другом конце зала. В перерывах, когда пили кофе, она тоже была далеко от меня и разговаривала с другими. А после полудня я вовсе потерял ее из виду. Бродил по аудиториям, но ее нигде не было; мне встречались разные люди, и у большинства из них в одежде преобладали красный и синий цвета: похоже, участники конгресса невольно подлаживались под отделку стен аудиторий. Иногда я буквально натыкался на собак. В первой половине дня я так и не сумел ее повидать. Чем дальше, тем грустнее становилось на душе. Сам не знаю почему. Ведь я же не был влюблен, что там говорить. Я даже с интересом прослушал доклады о поведении животных в брачный период.

Дневные заседания должны были закончиться двумя дискуссиями «круглого стола», а проводились эти дискуссии в разных местах. Вот только будет ли она участвовать, и в какой именно? В том корпусе, где я сейчас находился, я ее не видел. Вероятно, она где-то еще. Я вышел на улицу. В густом тумане по мокрой тропинке добрался до другого здания. Кроме меня, на улице никого не было. Ни души. Только впереди, у входа, смутно угадывалась какая-то фигурка. Она приближалась, едва различимая под свинцовым небом, шла медленно, точно по принуждению, и казалась такой несчастной. Я сразу узнал ее. Поравнявшись друг с другом, мы поздоровались как случайные знакомые, и я судорожно сжал кулаки. Я не мог не оглянуться: такое безразличие потрясло меня. Одновременно оглянулась и она, и, несмотря на расстояние, я заметил, как по ее щекам разлился теплый румянец. Она опустила глаза, у меня тоже почему-то загорелось лицо; отчего бы это, ведь между домами как раз дул холодный пронизывающий ветер. Больше всего мне хотелось вернуться, догнать ее и пойти рядом, но я не сделал этого, в груди теснилась глухая боль и мешала что-нибудь предпринять. Боль не утихала и потом, когда я в одиночестве бродил по городу и купил винограду и сыру. Виноград ради углеводов и витамина С, сыр — ради белков и жиров. Больше человеку ничего и не надо. Я сидел в своем номере, и свет пасмурного дня уныло отражался в зеркале над умывальником. Чем же я так удручен? Что со мной происходит? Почему во рту у меня вкус свинца, а не винограда с сыром? И что мне теперь делать сегодня вечером? В программе конгресса сегодня был предусмотрен вечер отдыха. Совершенно ясно, что я пойду туда только затем, чтобы увидеть ее. А вдруг она не придет? Тогда я допьяна напьюсь немецким пивом, буду гладить собак, которых там, несомненно, окажется великое множество, а кончится все тем, что я попаду в милость к хозяйке какой-нибудь моськи и, возможно даже, мне разрешат проводить их домой, в гостиницу. После этого я долго буду шататься по улицам и по набережной и в конце концов, с трудом передвигая ноги от усталости, дотащусь до своего номера. А если повезет, то еще и дождь хлынет, и я вымокну до нитки. На следующий день я буду лежать под периной весь в жару от простуды, и никто меня не хватится, никто не спросит обо мне, в том числе и она.

Хотя вечер отдыха начинался в половине девятого и, чтобы не опоздать — мало ли что может случиться, — надо было иметь в запасе минимум полчаса, в восемь часов я все еще сидел у себя в номере. Странное дело, но если мне хочется куда-то пойти, я никак не могу решиться именно потому, что мне сильно этого хочется. Я так боюсь прийти слишком рано и выдать таким образом свое нетерпение, что еще очень долго пребываю в нерешительности, сижу сложа руки, печально размышляю о чем-то или повторяю про себя любимые стихи. Только в половине девятого я поднялся: вечер уже начался, можно спокойно идти, не опасаясь явиться слишком рано. Пока я шел по улице, на душе опять повеселело. Черт возьми, глупости, какая тут влюбленность, я разве что немного увлекся. Это стало мне совершенно ясно, когда, войдя в зал и не увидя ее, я облегченно вздохнул. Люди сидели за столиками, пили вино и пиво и излучали скуку. Я сел рядом с дамой, которая весь день ходила с лайкой, разговорился с ней и заметил, что еще не совсем свободно владею немецким, вероятно потому, что чаще говорю по-английски. Только мне подали второй стакан пива, как вошла она с теми тремя французами. Стоя в дверях, как будто и не замечая меня, она о чем-то беседовала со своими спутниками. Даже не слыша их, я догадался, что речь шла о скуке, царившей на этом вечере. Они явно не думали оставаться и кружили по залу, постепенно приближаясь к выходу. Я поднялся со стула, хотел задержать их. Но не успел — они ушли. Однако немного погодя она вернулась, на этот раз одна, спокойно, почти робко, не заговаривая ни с кем и не взглянув на меня, прошла по залу. Обойдя его кругом, она опять вышла. Я хотел было последовать за нею, но мне помешали дамы, сидевшие по обе стороны от меня со своими собаками. Тем не менее я все-таки встал, чтобы в случае чего попробовать хоть как-то задержать ее. Но все мои старания оказались безуспешными. Впрочем, не совсем: мое беспокойство передалось одной из соседок, она извинилась, взяла свой бокал и пересела за другой столик. Не прошло и минуты, как девушка опять появилась в дверях. Она осмотрелась, но на меня не взглянула. Кого же она искала? Она опять прошла по залу, более уверенно, чем перед этим, но все же с некоторой робостью. Остановилась у нашего столика и спросила:

— Здесь свободно?

— Да, — сказал я.

Она села рядом со мной. На меня сразу нахлынула бурная волна счастья, голова закружилась. Чтобы скрыть свое волнение от случайных любопытных взглядов, я спрятал лицо за бокал с пивом. Она заговорила по-английски, на нашем английском, на условном языке, похожем на тайный язык заговорщиков. Как бы там ни было, это не понравилось нашей соседке, и весь столик перешел в наше распоряжение.

— Сегодня я опять узнала много нового, — сказала она.

— Что же именно? — спросил я.

— Нет такого обряда ухаживания — в истинном смысле этого понятия, — в который, кроме основных компонентов — агрессии и бегства, — входили бы какие-нибудь другие элементы поведения. Такого обряда просто нет. Все, что мы слышали сегодня, сводилось лишь к анализу именно этих основных компонентов поведения животных — преследования и бегства.

— Об этом стоит подумать, но, по-моему, существуют убедительные примеры того, что поведение животных включает не только элементы преследования и бегства.

— Да нет же, так не бывает.

— А у людей? В поведении людей в такой ситуации явно заметны другие элементы, кроме преследования и бегства, верно?

— Вот как? Я что-то никогда этого не замечала.

— Может, все дело в твоем восприятии? Может, ты просто не в состоянии различать элементы поведения. Видишь ситуацию ухаживания только там, где налицо признаки нападения и бегства.

— Не говори так, я и без того сужу обо всем очень субъективно.

— Тогда нечего и твердить, что «я никогда этого не замечала». Кто знает, сколько раз тебе встречались смущенные, робкие юноши, а ты даже не подозревала, что они не прочь поухаживать за тобой.

— Неуместный пример. Но оставим это! Ты слышал доклад о роли запахов для людей и животных во время ухаживания?

— Конечно, напрасно только докладчик не упомянул, что у женщин обоняние тоньше, чем у мужчин.

— Да, запах, по-моему, самое главное. Иногда от мужчин пахнет так противно! Они могут быть очень милы, даже по-настоящему учтивы, но пахнет от них плохо, и тут уж ничего не поделаешь. А знаешь, какой запах самый приятный? Запах свежего пота.

Так мы сидели и спорили битых два часа. И все больше отдалялись друг от друга, в том числе и буквально. Она все дальше отодвигалась от меня по скамейке. В одиннадцать часов к нам подошел мой коллега К. Сидя за соседним столиком, он весь вечер наблюдал за нами. Раз уж на скамье оказалось теперь достаточно свободного места, он улучил момент и самым наглым образом втерся между нами, тут же завладел разговором, начал в менторском тоне разглагольствовать о моем характере и сумел даже, воспользовавшись паузой в собственном монологе, выяснить, что оба они остановились в одной гостинице, и таким образом вопрос о том, кому ее провожать, разрешился сам собой. Когда он, отдав дань моей приветливости и любезности, которые якобы не позволяют мне никогда и никому возражать, намекнул, будто я просто-напросто бессовестный лицемер, я решил, что пора уходить. На такие подлые выдумки только начни отвечать — и рискуешь навлечь на себя подозрение, что не все в них вранье. Хотя и не отвечать тоже плохо — вроде признаешь обвинения, — зато не уронишь своего достоинства. Как же опасны порой люди, знакомые с тобой много лет! Казалось бы, уж им-то незачем болтать лишнее, однако именно они распространяют о тебе одну напраслину за другой. О, если б можно было по приговору суда заставить их до конца дней своих читать «L’Être et le Néant»[60] Сартра! В этой книге он решительно и бесповоротно разделался с людьми такого сорта.

Как бы то ни было, болтовня К. вызвала у меня тяжелую подавленность. И это чувство не смогла развеять даже многочасовая прогулка по пустынным ночным улицам после вечера отдыха. Плюс ко всему еще ее замечания о нигде не отмеченных компонентах поведения животных в ситуации ухаживания и о роли запахов. Великий нидерландский поэт сказал: «Бродя по улицам, грустить не будешь ты». И он был прав, я тоже не грустил, я злился, только злился. Даже мои сны этой ночью под пуховой периной были полны злости, и именно эта злость побудила меня на следующий день, во время перерыва на завтрак, дерзко подойти к ней и спросить, долго ли он еще надоедал ей своими замечаниями о моей персоне.

— Я не поняла, о чем он рассуждал, — сказала она. — Он все время говорил по-немецки.

Она тоже ответила мне если не со злостью, то, во всяком случае, сердито и неохотно. Я не мог пробить эту стену отчужденности, не мог вновь обрести легкий, дружеский, шутливый тон начала нашего знакомства. Но все-таки упрямо оставался около нее, сидел рядом с ней на заседаниях, вместе с ней ходил обедать в университетскую столовую и гулял по сосновому лесу. Попробовал пошутить, что она не в состоянии заметить ухаживания там, где нет агрессии и бегства, но она отказалась отвечать в таком же тоне и только заметила:

— Перестань, пожалуйста, я и так извелась, всю ночь глаз не сомкнула, задавая себе вопрос: а может, я и в самом деле не права? Ты и представить себе не можешь, какую боль причинил мне.

— Но я же не хотел этого! — воскликнул я. — А если чем-то и обидел тебя, то нечаянно.

Она не ответила и села на штабель бревен рядом с целой колонией грибов-поганок. Ее щедро озаряло солнце. Тут было довольно уютно, но для меня места, освещенного солнцем, не нашлось, и я вскоре озяб. Это меня очень удивило, ведь обычно я не мерзну, и я сказал ей:

— Здесь холодновато, лучше бы нам еще побродить по лесу.

— Иди себе, гуляй один. Совсем не обязательно тебе гулять со мной, я останусь здесь.

— Если ты останешься, останусь и я.

— Твое дело.

Солнце переместилось и больше не освещало ее. Она замерзла, стала дрожать и опять превратилась в ту женщину, нет, девочку, какой была в первый вечер. Она встала.

— Я иду пить кофе.

— Я пойду с тобой, — сказал я.

— Совсем не обязательно, я прекрасно выпью кофе и одна.

— Я тоже хочу кофе.

— Ну и пей!

Я пошел с нею рядом. По всему лесу гуляли этологи с собаками. Один из них спустил с поводка двух эскимосских лаек, которые подбежали к нам и стали прыгать вокруг. Было без четверти час. В два заседание возобновится, у меня было еще час с четвертью, чтобы высказаться, чтобы преодолеть эту невыносимую отчужденность. Мне вовсе незачем ей нравиться. Пусть даже она сочтет меня мерзким грубияном, только бы не расстаться вот так… Это было бы слишком ужасно. Сейчас главное — обогнать время. Его осталось так мало, а я уже отстаю. Сегодня конгресс заканчивается. Участники разъедутся по домам, и, вероятно, я никогда больше ее не увижу. Как медленно она пьет кофе! А в кафетерии ни о чем важном не поговоришь, ведь кругом такое множество посторонних. Когда она допила кофе, я сказал:

— Я немного пройдусь, хочу до отъезда еще разок побывать в том лесочке.

— Прекрасно, до свидания.

— Ты не пойдешь со мной?

— Пойду, только если ты хочешь, чтобы я пошла.

— Очень хочу!

Мы зашагали по тропинке и через открытую калитку попали в лес. Опять в небе удивительно ярко сияло солнце, особенно на опушке, куда мы вскоре вышли. Дальше идти не стоило — кончилась зелень, началась безобразная бетонная мостовая. Мы остановились, освещенные солнцем, я опять увидел легкий пушок на ее верхней губе и спросил:

— Ты уезжаешь прямо сегодня вечером?

— Нет, завтра утром.

— Я тоже. Сегодня вечером в соборе с двумя колокольнями состоится концерт. Ты не хочешь пойти со мной?

— У тебя что, нет компании получше?

— Где же найти компанию лучше тебя?

— Ты приглашаешь меня только потому, что у тебя здесь нет знакомых, а идти одному не хочется.

— Неправда, неправда! — горячо воскликнул я. — Я приглашаю тебя потому, что ты мне очень, очень нравишься.

С этими словами, охваченный безотчетным желанием утешить ее (а в чем именно утешить?), я погладил ее по спине и по руке до самых пальцев и слегка пожал их. Не успел я отпустить руку, как она сама крепко сжала ее, взглянула на меня снизу вверх, глаза ее внезапно заблестели, и она сказала:

— Ты мне тоже.

Меня поразила страсть, с какой она завладела моей рукой. Мы услышали звонок: конгресс продолжался. Крепко держась за руки, мы во весь дух побежали обратно. Во время заключительных докладов я, сидя рядом с ней, чувствовал усталость и глубокую печаль, ту печаль, которая неизбежно приходит на смену огромной радости и, хотя противоположна ей, еще долго живет в сердце, как бы безгранично ни был счастлив человек в эти мгновения. Кстати, последний доклад был о лошадях и сопровождался короткометражным фильмом об их поведении. Мы увидели, как лошади гоняются друг за другом, играют, обнюхивают и ласкают друг друга. Я окончательно убедился, что основным элементом в поведении лошади, которую я видел в день приезда, была ласка.

После фильма о лошадях мы пошли через лес в город. Прогулка была длинная, и не потому, что я заблудился, а потому, что уже бывал здесь и знал, как притвориться, будто потерял дорогу. Не представляю, чтобы когда-нибудь мне довелось увидеть более красивые алые листья бука, более красивые грибы, чем в тот день. Когда мы в первый раз поцеловались, я спросил ее:

— Но имеем ли мы право так поступать, ведь мы оба семейные люди?

А она, обнимая меня со всей силой своей страсти, ответила:

— Лучше сжечь свой дом, чем запереться в нем.

МОРСКАЯ ПРОГУЛКА ПОНЕВОЛЕ

(Перевод О. Берковой)

Буксирчик стрелой пронесся в сторону Эймёйдена и мгновенно скрылся с глаз. А меня вдруг охватило сомнение. Что же будет? Мне, как сказал Вальтер, надо присутствовать на киносъемках, в которых будут участвовать zwanzig Ratten[61]. Из этих двадцати я оставил десять, а насчет всего прочего не протестовал. Договорились мы с Вальтером еще две недели назад — тогда невозможно было предусмотреть, что приключится за это время.

Может быть, этот буксирчик, видимый сейчас на горизонте как украшенная плюмажем точка, после съемок вернется. Но почему же парусник, на котором я нахожусь, плывет в противоположном направлении? Это большой, внушительный корабль с надутыми красно-коричневыми парусами — красавец, в самый раз для съемок. Рубки на нем не было, прямо на палубе — открытый компас и штурвал, за которым стоял и спокойно вглядывался в даль молодой человек с усиками. Я подошел к нему и спросил:

— Куда это мы? Что собираемся делать?

— А-а, — сказал он, — ты здесь? Не знал, что ты теперь крысами занимаешься; ты же всегда пишешь статьи против женщин?

— А разве между женщинами и крысами такая уж большая разница?

— Думаю, что да.

— Да нет, ручная крыса — милейшее существо на свете, с дикими же сладу нет, как и с женщинами.

— Ты, я вижу, действительно в этом деле разбираешься! Надеюсь, ты их на корабль не выпустишь?

— Не знаю, как решит Херцог.

— Только бы их не стали выпускать.

— Мы так и будем крейсировать тут у входа в эймёйденскую гавань?

— Нет, а что?

— Мне ведь после съемок надо обратно.

— Обратно? Нет, обратно мы не пойдем.

— А куда же?

— Куда вы — не знаю. Судно нанято для прогулки из Эймёйдена до Хеллевутслёйса. Надеюсь, в восемь будем там. Так оно, верно, и получится при нынешнем ветре.

— Да, но если… Ничего не понимаю, меня пригласили в Эймёйден на съемки нескольких эпизодов с крысами. Привезли на машине, и я понял так, что меня на той же машине через час-другой отвезут обратно.

— Выкинь-ка это лучше из головы.

— Но это же бред какой-то. Зачем мне вообще плыть с ними в Хеллевутслёйс? Сегодня в полчетвертого у меня назначена встреча.

— Я действительно понятия не имею, что будет, мы с Джоном идем на этом судне в Хеллевутслёйс, а вы, может быть, пойдете с нами, а может быть, вас подберут по пути. Спроси у немцев, они все точно знают.

Я повернулся к чернявому коренастому мужчине у поручней и по-немецки спросил, что они собираются делать, но он, оказывается, говорил только по-французски и, когда я повторил свой вопрос по-французски, ответил:

— Не знаю.

Вдоль поручней я двинулся к двум девушкам, которые плыли с нами. Одну из них я уже дважды видел, но не знал, как ее зовут, и мысленно окрестил девушкой с грустным лицом. Казалось, ее лицо начало готовиться к старости заранее. Когда я увидел ее впервые, мне сразу же отчаянно захотелось вызвать улыбку на этом лице с вертикальными линиями на щеках и безмерно грустными карими глазами. Я разговаривал с ней, пил с ней кофе, видел, как она спешит через площадь перед Большой Церковью в Делфте, но ничто никогда не вызывало у нее даже слабого подобия улыбки. Другую девушку я не знал; возможно, она и была в высшей степени привлекательна, но маскировала свою привлекательность очень потертой коричневой кофтой, драными джинсами и блузкой без пуговиц, впрочем без последствий, потому что кофта в ответственном месте была плотно застегнута, Длинные волосы, определенно уже с месяц не мытые, были стянуты растрепанной красноватой тряпицей, подобного же цвета были ее ногти, покрытые облупленным лаком. Туфель она не носила, чулок тем более, ноги были просто грязные.

— Крысы опасны? — спросила она по-немецки, когда я подошел.

— Совершенно безопасны.

Она улыбнулась, другая девушка — нет.

— Что теперь будет? — спросил я.

— Увидим, — сказала девушка с грустным лицом.

— Нам обязательно надо в Хеллевутслёйс?

— Was ist das? Hellevoetsluis?[62]

Больше я не стал расспрашивать, как потому, что не имел в запасе точных немецких слов для того, о чем хотел спросить: какие съемки ведутся, как долго они продлятся, где я смогу сойти, — так и потому, что спокойное скольжение по морю под парусами, которые не издавали ни малейшего шума, будило во мне радостное чувство какой-то беззаботности, смутного предвкушения чего-то. Вдали виднелся туманный берег, и я вообразил, как за этой едва различимой грядой дюн, далеко на берегу, кто-то из кожи лезет, суетится, чтобы вовремя выпустить газеты и журналы. Над коричневыми парусами опрокинулся свод подернутого дымкой голубого неба, и не слышно было ничего, кроме плеска воды о борт корабля. Мои две клетки с пятью крысами в каждой стояли рядом с ящичком, в котором был хлеб и немного фруктов. Крысы вповалку лежали в опилках. Одна потянулась, зевнула и улеглась на солнце. А почему бы и мне не последовать ее примеру? Ничто не предвещало, что съемки начнутся скоро: Вернер Херцог стоял у поручней, четверо мужчин, сидя на люках, дремали на солнышке. Я тоже лег на люк, вытянул ноги, закатал рукава рубашки и положил голову на свернутый парус. Солнце светило как раз между парусами, которые высились надо мной. Я закрыл глаза, почувствовал, как теплое солнце греет мне веки, и подумал: это действительно немножко похоже на счастье. Ну и пусть мне придется плыть с ними в Хеллевутслёйс — я сейчас как раз поглощен одним произведением Джозефа Конрада, а что может в таком случае быть более кстати, чем морская прогулка на паруснике? Ведь, когда Вальтер Закс позвонил мне в первый раз, я был погружен в «The Secret Agent»[63] — правда, не морской рассказ, но все же произведение Конрада.

«Вы специалист по крысам?» — спросил тогда Вальтер. «Немножко», — ответил я.

«У нас здесь в Делфте с этим делом возникли трудности. Вы бы не могли зайти к нам в контору, по телефону это трудно объяснить».

«Послезавтра вечером в полдевятого я должен в Делфте читать лекцию студентам. Вас устроит, если я зайду за час до лекции?»

«Хорошо, наш адрес: Ауде-Делфт, тридцать четыре».

Когда через два дня я толкнул полуоткрытую дверь дома 34 по Ауде-Делфт, то пришел в неподдельный ужас: в длинном коридоре стояли десятки гробов. Я прошел мимо них, увидел комнату с открытой дверью, а внутри такую красивую девушку, что едва смог пролепетать: «Где можно найти Вальтера Закса?»

«Weiß nicht»[64], - угрюмо ответила девушка низким альтом.

Я двинулся дальше вдоль гробов и дошел до места, где за стеклянными стенами коридора виднелись маленькие комнатки. В одной из них я обнаружил девушку с глубокой печалью на лице, какое-то неведомое мне животное в клетке и низкорослого мужчину. Дверь здесь тоже была приоткрыта.

«Я ищу Вальтера Закса», — сказал я.

Девушка кивнула на животное в клетке. Больше всего оно походило на большую летучую мышь: висело вниз головой и осматривало меня маленькими смышлеными глазками. За мной вошли два молодых человека, и один из них воскликнул: «Крысиный король!»

«Ach so»[65], - произнес низкорослый мужчина, стоявший рядом с клеткой.

Он сразу же пододвинул мне стул и начал на хорошем немецком языке рассказывать о своих затруднениях с общиной города Делфта, которая не желает выдать разрешение на то, чтобы выпустить во время съемок десять тысяч ручных крыс, завезенных из Венгрии. Они должны пробежать по переулочку, со всех сторон обнесенному заборами. Это не причинило бы никому никакого вреда, мне-то, надо полагать, понятно; но как втолковать это делфтской общине? Не знаю ли я, как убедить их, что они не правы?

«Чем они обосновывают свой отказ?» — спросил я.

«Проконсультировались у инспектора здравоохранения и получили отрицательный ответ. К тому же говорят, что это недопустимо с точки зрения защиты животных».

«Они, конечно, боятся, что из этих десяти тысяч несколько улизнут», — предположил я.

«Мы позаботимся, чтобы этого случиться не могло».

«Даже при таком большом количестве?»

«Конечно, у нас достаточно людей».

Странно, как спокойно принимаешь порой довольно-таки необычные вещи. Десять тысяч ручных крыс в переулке? А почему бы и нет? Для меня это штука куда более обычная, чем такой вот зверек в клетке, висящий вниз головой меньше чем в метре от меня и хитро поглядывающий.

Все новые люди подходили к столу и на разных языках объясняли мне, как важно провести съемки с десятью тысячами крыс и что все будет сделано для предупреждения их возможного побега (кроме того, крыс стерилизовали). А я все не мог оторвать взгляда от этой на редкость огромной летучей мыши (летучей собаки?) и девушки со скорбным лицом. Я понимал, что все они неправильно толковали слово «стерилизация»: оно значило не то, что крысы больше не способны размножаться, а что они стерильно чисты. Но разубеждать их я не стал, поскольку все равно, стерильны крысы или нет. Если их выпустить в тот переулочек, случится только одно: они все — десять тысяч — улягутся рядышком, ибо ручная крыса — самое пугливое существо на свете и вдобавок боится схватить простуду больше, чем столетняя старуха. Поэтому она стремится как можно скорее найти себе теплое местечко. А где теплее, чем среди плотного скопища тебе подобных? Нет, даже сотни изголодавшихся кошек не смогли бы расшевелить эту кучу. Я выразил свои сомнения относительно исхода съемок. Они не побегут, сказал я, они и ходят-то еле-еле. Шумом воздействовать? Тогда они еще плотней собьются в кучу. Собаками? Тогда они вообще не сдвинутся с места.

Воцарилось молчание. Киногруппе уже не раз приходилось обороняться от журналистов, которым виделось, как эта десятитысячная орда в мгновение ока перебирается через забор, распространяя по всему Делфту чуму и болезнь Вайля.

Да, дикие крысы, без сомнения, именно это и учинили бы, вот разве что чуму бы не разнесли. Попавшей в беду дикой крысе любой забор нипочем, если только он не выше двух метров и не сделан из совершенно гладкого, и притом благородного, металла. Но ручные крысы настолько отличаются от диких, что, собственно говоря, заслуживают совсем другого наименования. Называем же мы волка и собаку по-разному. Среди ручных крыс встречаются безобразники, которые охотно дуют пиво, жрут мыло и забираются к тебе на колени, прижимаясь к твоему теплому телу.

В коридоре ко мне подошел человек, который хоть и был не выше меня ростом, но казался «от плеч своих выше всего народа». Лицом этот человек чем-то бесспорно напоминал Христа, хотя никто не знает, как выглядел Христос. Его представили мне: Вернер Херцог. Он тотчас принялся рассказывать, что крысы для него außerordentlich wichtig[66], и в голосе его зазвучало нечто драматическое, нечто убеждающее в необходимости помочь ему, потому что для него это чуть ли не вопрос жизни и смерти.

Когда позднее мы шли с ним вдоль делфтских каналов — ему хотелось показать мне переулочек, где все должно произойти, — он сказал мне, указывая на деревья, ветви которых тронула молодая зелень: «По техническим причинам я должен сначала снимать эпизоды, которые, согласно сценарию, разыгрываются в конце, но в том-то и загвоздка, что через три недели деревья будут совершенно зеленые. Если я стану снимать сейчас, весна в фильме пойдет вспять».

«Понимаю», — ответил я и хотел было добавить, что мне всегда трудно смотреть фильмы, в которых происходят самые невероятные вещи. На экране по сельской дороге идет мужчина, а на обочинах виднеются бутоны ранних весенних цветов, потом видишь этого человека крупным планом, затем он снова идет по этой же самой дороге, но вдруг оказывается, что все цветы уже распустились. А по тексту ясно, что это все тот же мужчина и тот же самый момент.

Или — в фильме Вуди Аллена — перед нами девушка с длинными светлыми волосами, очевидно дня три не мытыми. Но не проходит и секунды, как девушка сидит с Алленом в машине, а волосы уже чисто вымыты. Подобные штуки происходят в фильмах так часто, что я не могу смотреть на них без раздражения. Я не стал объяснять все это Херцогу, поскольку моего немецкого тут не хватило бы. Однако само по себе то, что он считается с такими деталями, еще больше расположило меня к нему.

В переулочке, образованном церковной стеной и домами, мы шли навстречу низкому солнцу, которое окрашивало все в золотистые тона, и он рассказывал мне, как, по его представлению, должны бежать крысы.

«Но это весьма непросто», — заметил я.

«А вы нам не поможете?» — спросил он в ответ.

«Я-то готов, только, ей-богу, не знаю, как заставить бежать десять тысяч незнакомых крыс. Будь они мои собственные, тогда другое дело. А с десятью тысячами мне вообще никогда не совладать».

«Но вы же так здорово в них разбираетесь, вы наверняка сможете помочь добрым советом».

«Что это за крысы?»

«Белые ручные лабораторные крысы. Для съемок мы покрасим их в черный цвет».

«А как?»

«Понятия не имею. Это Вальтер знает, вроде бы есть прекрасные красители, совершенно безвредные. Вы об этом ничего не слышали?»

«Нет. Да, по-моему, это и не нужно, есть же темные ручные крысы. У меня у самого есть темные — шоколадного цвета и обычные бурые».

«Может быть, вы разрешите воспользоваться ими во время морского путешествия?»

«Сделайте одолжение».

Отчего я не возражал против того, чтобы крыс выкрасили? Отчего согласился с тем, что десять тысяч белых крыс с красными глазками будут покрашены в черный цвет? Но солнце в этот весенний вечер светило так ярко и листва блестела на деревьях так свежо, а в голосе Херцога, кроме самонадеянности, звучали такие меланхолические нотки, что мне ничего не оставалось, как стать на его сторону. Я даже обещал ему написать в газету о проблеме крыс. Лишь поздно вечером, когда я лежал в постели и рассказывал Ханнеке о том, что произошло в Делфте, я почувствовал, что уже не уверен в своей правоте, так как едва мог возразить против ее доводов.

«А что станется с этими десятью тысячами крыс, когда фильм будет готов?»

«Ну, у нас достаточно китайских ресторанов!»

«Не болтай глупостей! Крыс придется прикончить. И за этим киношники снова придут к тебе».

«Они могут продать крыс в зоосады».

«Это крашеных-то? А как они собираются их красить? Кто о них позаботится? Идиотский план. Тебе надо было сразу же сказать: не желаю иметь к этому никакого отношения. Крыс привезут из Венгрии. На чем? Их нужно разместить. Где именно? Кто их будет красить? Как они это сделают? Их нужно будет прогнать через переулок. Кто этим займется?»

«Тебя не было, когда об этом рассказывали».

«И слава богу. Я бы там и минуты не осталась, это же самое настоящее истязание животных — везти, красить, гнать, убивать».

Может быть, она и права, подумал я, но она говорила бы иначе, если бы побеседовала с Херцогом, видела бы ту девушку с грустным лицом и летучую собаку. Совершенно необычная атмосфера и сделала все возможным: гробы, десять тысяч крыс, странное животное — и все это близ каналов и утопающего в золоте переулка. Я вновь окунулся в эту атмосферу, когда через три дня мне позвонили и спросили, не соглашусь ли я выступить по телевидению и рассказать о крысиной проблеме, лучше всего с крысой на плече, чтобы проиллюстрировать, какие это милые животные: делфтская община не желала ни на йоту отступать от своего решения.

И вот я снова поехал в Делфт, теперь уже с парой крыс, и оказался на площади у Большой Церкви.

Херцог приветствовал меня словами: «Sie sind das einzige Plechtanker, das ich noch habe»[67].

На площади шли съемки. Она была заполнена сотнями людей, которые несли те самые гробы из нетесаного дерева, что я раньше видел в коридоре. Однако это не произвело на меня особого впечатления; в сцене чувствовалась какая-то фальшь, вдобавок турецкие горлинки ворковали так громко, что в этом историческом фильме будет присутствовать по крайней мере один неподходящий звук: турецкие горлинки во времена Носферату еще не появились в Западной Европе. Уважения к Херцогу у меня поубавилось, он явно не все продумал. Но я не мог его упрекать. Ничего тут не поделаешь, никуда этих горлинок не денешь. Потом я внезапно увидел карету у церковной паперти, свалившийся с нее багаж, а перед каретой — лежащую лошадь. Странно, в моем представлении лошади никогда не были обычными животными, нет, это скорее были люди, но люди крупнее, благороднее, великодушнее нас. И потому я ужасно испугался, увидев эту неподвижную, словно мертвую, лошадь. Стала бы она ложиться так по своей воле? Этого я не мог вообразить. Может быть, она околела? Нет, с чего бы вдруг? Наверное, ей сделали укол, она пролежит несколько минут, пока идут съемки, и скоро придет в себя. Что тут дурного? По знаку Херцога колоссальная похоронная процессия пришла в движение. Люди, несущие гробы, двинулись к церкви, которую я в первый раз увидел девятилетним мальчиком. Тогда я совсем один поехал на велосипеде из Мааслёйса в Делфт, потому что господин учитель Моллема рассказывал нам о склепе Оранских в Большой Церкви. Но самое сильное впечатление на меня произвел не склеп, а башня, и площадь, и то чувство, что я никогда еще не бывал так далеко от дома. О последнем мне пришлось пожалеть, потому что на обратном пути я заплутался и лишь после многочасовых блужданий на велосипеде с трудом нашел Мааслёйс.

Херцог крикнул: «Изабелла!» Из-за бокового нефа церкви вышла смертельно бледная девушка и стала бродить между гробами, а потом воскликнула: «I know the reason of all this evil»[68].

Тут все замерло, словно по мановению волшебной палочки, и через какую-то минуту люди с гробами снова вернулись на площадь, а Изабелла, после объятия с Херцогом, — в свой боковой неф. И опять люди с гробами двинулись к церкви, и вновь раздался крик «Изабелла!», и все повторилось до слов «I know the reason of all this evil».

Выглядело это крайне нелепо. Уже само повторение действовало угнетающе, хотя по сравнению с первым разом ничего не изменилось. Однако Херцога сцена не удовлетворила, и снова были заняты исходные позиции. Девушка с грустным лицом подняла перед камерой черную дощечку и хлопнула планкой, прикрепленной к ее краю. Казалось, лошадь ждала этого знака, чтобы прийти в себя. Она внезапно забила ногами, подняла голову, фыркнула, и тотчас же к ней подбежали три молодых человека. Один с ходу уселся ей на голову, словно на табурет в баре, другой плюхнулся на спину, а третий всадил в круп иголку шприца. Из толпы зрителей вдруг выступил какой-то тощий мужчина, подошел ко мне и спокойно так заметил: «Если они так с лошадью обращаются, то что же они будут делать с десятью тысячами крыс?» И исчез, точно пророк из библейского рассказа, а лошадь опять распласталась на мостовой, как будто околела. Воркование турецких горлинок почти заглушило слова «I know the reason of all this evil». Носильщики несли гробы так, что было совершенно ясно: они пустые, и это еще уменьшило мое уважение к Херцогу. Все было игрой, кроме горлинок и лошади. А ведь, наверное, можно было бы научить лошадь пролежать минутку неподвижно на мостовой и без укола. Но лошадь снова пришла в себя, и те же молодцы кинулись к изабеловому животному, и все повторилось, будто так и нужно было для съемок. Лишь после шести дублей — после хождений с гробами, в которые следовало наложить хотя бы камней, после блужданий Изабеллы — лошади позволили очухаться, и, когда она неверной походкой поплелась с площади, никто ее не погладил, не похлопал по крупу, не произнес слова ободрения. Увел ее крестьянин, который за хорошие деньги позволил вытворять над ней то, чего никогда бы не дал проделать над собой. Он бы не сказал, как говаривал мой отец: лошадь можно любить больше, чем женщину.

Потом я сам стоял перед камерой с крысой на плече и рассказывал Симону ван Коллему, что выпустить крыс — не проблема. Они никуда не удерут, болезней они не распространяют, только вот не станут быстро бегать. Конечно, диковато использовать крашеных крыс-альбиносов, ведь фильм-то о чуме, а чуму распространяют черные крысы. Но последнее в эфир не пошло, днем позже я выступал на экране телевизора лишь в поддержку планов Херцога — я, который видел, что случилось с лошадью, и тем не менее пообещал Вальтеру за чашкой кофе, что буду участвовать в съемках в Эймёйдене.

Тусклые, мутные глаза лошади снова припомнились мне, когда в конце недели я очутился в сарае на хуторе Лесное близ Делфта и увидел десять тысяч крыс, которые несколькими часами раньше прибыли из Венгрии.

«Простите, пожалуйста, но вы нам сейчас очень нужны, мы за вами заедем», — сказал по телефону девичий голос.

«В чем дело?»

«Прибыли крысы, а мы, право, не знаем, как с ними обращаться. Не могли бы вы приехать и помочь нам? Пожалуйста».

«Как помочь?»

«Насчет клеток, корма, поилок».

«Уж не думаете ли вы, что у меня есть клетки, корм и вода на десять тысяч крыс?»

«Все-таки приезжайте, пожалуйста, и посоветуйте хоть что-нибудь, ведь положение, ей-богу, отчаянное».

Что верно, то верно. Я зашел в сарай и увидел штук двадцать больших деревянных клеток, поставленных пирамидой друг на друга, а в клетках — невероятное количество крыс. Я подумал: не страшно, десять тысяч — это все-таки меньше, чем я воображал, но не успел я подойти к клеткам поближе, как парень, который привез меня из Лейдена, сказал: «Здесь остальные». Я пошел за ним. За непрозрачной пластиковой шторой обнаружилось гораздо более просторная часть сарая, и там, насколько хватал глаз, тоже громоздились пирамиды клеток. Я ошеломленно уставился на все это множество белых крыс, зрелище было незабываемое, особенно меня поразило страшное беспокойство во всех клетках. Я сразу же понял, чтó это беспокойство означает, но не рискнул признаться себе в этом и лишь сказал: «Им надо дать поесть и попить».

«Да, но почти все поилки по дороге разбились».

«А их не кормили?»

«По-моему, нет».

«Как их перевозили?»

«На грузовике, под брезентом, везли три дня».

«А шланг у вас есть?» — спросил я.

«Для чего?» — подозрительно спросил крестьянин, владелец сарая, где помещались крысы.

«Чтобы их полить».

«Полить?»

«Да, они совсем обезумели от жажды, просто с ума сходят. Их надо немедленно напоить, а раз поилок практически не осталось, значит, их надо полить, чтобы они облизали друг друга».

Кроме крестьянина и его жены, в сарае находилось еще их многочисленное потомство. Мальчишки тотчас же направили струю из садового шланга на море крыс. Как только первые капли воды достигли клетки, поведение кишащей массы крыс резко изменилось. Они немедленно принялись слизывать друг с друга воду, но, по сути, толку было мало, ведь, едва шланг направляли на другую клетку, в политой клетке сразу же начиналась прежняя возня, которая отвлекала взгляд от происходящего в других клетках.

«Их тринадцать тысяч, — заметил крестьянин, — так сказал шофер, а договаривались мы, что крыс будет десять тысяч и я получу по полгульдена за штуку, стало быть, мне причитается шесть с половиной тысяч гульденов, иначе я их сегодня же отправлю отсюда».

«Через час сотни уже не будет, — ответил я, — а завтра утром наверняка и тысячи».

Я сам ужаснулся бесстрастности своего тона.

«Как это?»

«Сами загляните в клетки».

«А мне начхать, — сказал крестьянин. — Их тринадцать тысяч, вот и все, и причитается мне шесть с половиной тысяч гульденов, а не пять».

Слова его я расслышал, но они не дошли до моего сознания. Я только подумал: это невозможно, и лишь с изумлением и ужасом смотрел на клетки, в которых, когда на них не попадала струя воды, еще здоровые крысы с почти гуманной поспешностью, появляющейся у них, лишь когда они поедают друг друга, прогрызали бока своим большей частью еще живым товарищам и вытаскивали кишки. Каннибализм в гигантских масштабах — такого мне еще не приходилось видеть. Во сне качество нередко переходит в количество. Когда я влюблен, мне часто снится, будто я стою у подножия храма, а между мной и входом — высокие ступени. На этих ступенях стоят девушки, как две капли воды похожие на ту, в кого я влюблен, и по количеству девушек на лестнице можно заключить, насколько пылко я влюблен. Когда я влюбился в Марейке, я как-то раз увидел на лестнице целую тысячу Марейке. И потому в сарае у меня возникло ощущение, словно я вижу сон, словно вновь переживаю во сне то, что наяву произвело на меня сильное впечатление: клетку с крысами, где пять животных пожирают своего шестого собрата. При этом мне прежде всего бросилась в глаза именно поспешность животных, такая же, какую можно видеть в фильмах о шимпанзе, пожирающих павиана, — поспешность, которая заставила Пита Севенстера, опытного и трезвого этолога, воскликнуть: «Похоже, они чувствуют себя виноватыми и оттого стараются поскорее закончить свое злодейство». Здесь спешили повсюду: в каждой клетке шло великое пожирание, в каждой был десяток мертвых или пожираемых заживо крыс и сотня живых, которые сначала выгрызали внутренности и только потом принимались за мускулы, а в конце концов оставляли лишь кончик хвоста да несколько зубов. И ничем тут не поможешь. Я не мог ничего поделать при страшной нехватке питьевой воды и, хоть это бессилие угнетало, отупляло меня, произнес: «Надо немедленно доставить сюда поилки с водой, а крыс рассадить свободнее, максимум по двадцать штук в клетку, и обязательно покормить».

«Их нужно забрать отсюда, — прошептал парень, который привез меня. — Их выгружали в присутствии полиции. А к тому же здесь чуть ли не десяток детей: еще сегодня вечером вся округа узнает, что сюда привезли крыс, которых нельзя выпускать. Поэтому их надо отсюда забрать, мы их погрузим в фургон для скота, сделаем вид, будто едем в Германию, а сами отвезем их в другое место, Вальтер уже снял другой сарай».

«Но сначала их надо напоить и накормить», — запротестовал я.

«Сначала их надо увезти. У тебя будут большие неприятности с делфтской общиной, если там узнают, что крысы все-таки доставлены».

«А у тебя будут еще большие неприятности с Обществом защиты животных, если там узнают об этих измученных жаждой каннибалах».

«Тем больше оснований забрать их отсюда».

Пока мы с ним перешептывались, я разглядел в стенках клеток множество дырочек, через которые крысята вылезали наружу. Они уже вовсю шныряли по балкам под потолком, испуганно бегали по полу, заняли верстак, и добродушный сонливый кот удивленно таращился на движущиеся белые пятна, ничего не предпринимая.

Бегство крыс подчеркнуло мое бессилие. Ну что еще я мог сделать? И стоило ли что-нибудь делать, если крыс сперва надо было перевезти в другое место? I know the reason of all this evil, подумал я, это же фильм. Фильм о чуме в Европе, действие которого происходит во времена, когда ни одна душа не имела ни малейшего понятия о связи между чумой и черной крысой, и ради этой неведомой тогда связи здесь находились тринадцать тысяч бурых крыс-альбиносов, разделившихся на две группы: на тех, кто пожирали, и тех, кого пожирали.

Когда я вышел из сарая, и посмотрел на спокойные белые облака, и вдохнул весенние запахи, как бы навевавшие нечто благое, происходящее показалось мне нереальным, я словно видел все это во сне. Но тем не менее я чувствовал себя подавленным и был не в состоянии ничего делать, а поэтому только дал парню адреса двух моих студенток, которые раньше работали с крысами. «Может быть, — сказал я, — они не откажутся помочь». Прямо передо мной белый крысенок устремился в спасительные заросли дудника.

Так я освободился от крыс, спихнул ответственность на своих студенток, которые пожертвовали выходными днями на троицу, чтобы с помощью привезенных из Зевенара поилок и клеток положить конец каннибализму.

В одном у Херцога не было недостатка — в деньгах, и они распахивали перед ним множество дверей, которые в противном случае остались бы на запоре, тем более что происходило все на троицу (крысы прибыли в пятницу накануне троицы). Я прямо-таки изумился, как легко оказалось добыть пятьсот клеток и тысячу поилок, ведь клетки страшно дороги. Однако Херцог уплатил за своих — впрочем, дешевых (у нас в Нидерландах ручная стерильная крыса стоит примерно двадцать гульденов) — «восточных» крыс по четыре с половиной марки за штуку, выложил пять тысяч гульденов за суточную аренду крестьянского сарая и такую же сумму отвалил за второй сарай, куда их перевезли в глубочайшей тайне. Все это я услышал от Марги и Иоланды, студенток, которых рекомендовал, потому что они хорошо относились к крысам, были смелы и решительны, когда обстоятельства того требовали. За плату, с их точки зрения на редкость высокую — пятнадцать гульденов в час, — они попытались спасти то, что еще можно было спасти. В общем, к понедельнику из тринадцати тысяч крыс, которых три дня везли по венгерским, немецким и голландским дорогам на открытом грузовике под брезентом, осталось каких-нибудь восемь тысяч. Я допускал, что поначалу Херцог не представлял себе, что значит перевезти из Венгрии десять тысяч крыс, и едва ли думал, что им нужны питье, корм и уход. Но все же он действовал, на мой взгляд, крайне легкомысленно. Кроме того, обратись он ко мне пораньше, я смог бы оказать ему гораздо большую помощь, раздобыв настоящих бурых крыс, хотя никогда бы не взялся достать десять тысяч. Да такое количество было, по-моему, совершенно излишним. При современной съемочной технике сотни крыс за глаза бы хватило, чтобы изобразить огромную массу.

Как бы там, однако, ни было, сейчас я загорал на паруснике, снова дав уговорить себя помочь в съемках эпизодов с крысами. Почему? Потому ли, что договорился с Вальтером и хотел сдержать слово? Неужели верность обещанию так много значит для меня? Может быть, все это из-за девушки с грустным лицом? Или из-за того, что, по словам знатоков кино, Вальтер поставил одиннадцать великолепных фильмов? Или из-за того, что мы с ним бродили вдоль каналов и забрели в утопающий в золоте переулок и я слушал, как он меланхолическим, но настойчивым голосом объясняет, что во время съемок все трудности сценария перерастают в едва одолимые препятствия? Неужели звук этого голоса сумел заставить меня забыть ту лошадь? Или же причина крылась в слове plechtanker? Либо дело было в летучей собаке, которой предстояло сыграть в фильме роль вампира? Я лежал на солнце, морской ветер, словно женская рука, перебирал мои волосы, а надутые паруса отливали более сочным коричневым цветом, чем покрашенные тем временем крысы. Разве драматическая перекраска крыс не была достаточным поводом отказаться от всякого дальнейшего сотрудничества? Иоланда подробно рассказала мне, как все происходило, и я отчетливо представил себе эту картину, потому что сам однажды пробовал перекрасить ярко-красный свитер в черный цвет. Свитер надо было прокипятить в воде, в которой была растворена баночка черной краски. После кипячения свитер стал грязно-коричневым. С крысами поступили примерно так же, с той лишь разницей, что их нельзя держать в кипящей воде. В клетку, сделанную целиком из стекла, залили кипяток с растворенной в нем краской и стали окунать туда первую сотню крыс. Окунали их очень ненадолго, и тем не менее, когда их извлекли из ванны, оказалось, что все они передохли. Тогда раствор охладили, а крыс стали держать в нем еще меньше. Результат был следующий: белая шерсть превратилась в светло-серую — у тех, кто выжил. «Если они так с лошадьми обращаются, то что они будут делать с десятью тысячами крыс?» — вспомнилось мне. Вещие слова. И все-таки я лежу на палубе и греюсь на солнце. Мне сказали, что покрашенных крыс сушили феном. И это при том, что они терпеть не могут ни малейшего дуновения ветерка. А каков был конечный итог покраски? Крысы начали так энергично мыться и чиститься, что через день от краски и следов почти не осталось.

Но теперь здесь присутствую я сам и буду строго следить, чтобы с моими крысами, бурыми от природы и потому гораздо более киногеничными, обращались хорошо. Кроме того, я мог бы в какой-то мере спасти фильм, которому, если в нем снимут светло-серых крыс, грош цена. Хотя Херцог, конечно, может велеть кому-либо из действующих лиц сказать, что крысы на корабле так измучились, что даже поседели.

Да, все это софистика, такими доводами не убедишь Ханнеке в необходимости моей поездки в Эймёйден. Однако теперь, когда я загорал на палубе, мне стало казаться, что ничего этого не было, что я в силу более или менее досадной случайности угодил на парусник, который совершает увеселительную прогулку вдоль неразличимого уже берега. Сквозь ресницы я посмотрел на девушку с грустным лицом, солнце высвечивало на нем не улыбку, а веснушки, смягчавшие ее возраст. С другой девушкой даже солнцу было ничего не поделать. На палубе появился симпатичный загорелый человек и неуверенной походкой приблизился к моим крысам. Он поманил меня, я встал и направился к нему.

— Они опасны? — спросил он по-немецки.

— Да что вы, — сказал я.

— По фильму мне надо взять двоих в руки. Они кусаются?

— Никогда.

Я открыл клетку, вынул самца и показал собеседнику, что держать и гладить крысу легче легкого, и он неуверенно взял зверька в руки. Когда он убедился, что крыса не кусается, его довольно угрюмое лицо слегка смягчилось, он поднял крысу и показал ее другим загорелым мужчинам, стоявшим у поручней. Кто это такие? Кто они все, праздно стоящие у борта? Всего я насчитал четырнадцать человек, включая девушек и меня. Команда состояла только из двух человек. Что делаем мы с Херцогом, я тоже знаю. Но кто эти остальные? Операторы? Актеры?

Я забрал крысу и посадил обратно в клетку. На борту я находился уже целый час, но до сих пор еще никто не счел нужным разъяснить, что нам предстоит и как мне вовремя попасть на берег. Человек, который брал крысу, — наверняка актер — остановился у клеток и принялся что-то тихонько говорить греющимся на солнце крысам, явно пытаясь превозмочь свой страх перед ними. Больше ничего не происходило. Исчезли даже чайки, которые летели за судном от самого Эймёйдена. Долго ли еще будет так продолжаться? Я вспомнил свои прежние морские путешествия — всегда в Англию, — которые, как мне казалось, длились целую вечность, даже когда у меня было с собой чтиво. Ни вода, ни воздух в открытом море не менялись, и от этого возникало чувство, будто ты не двигаешься с места. Здесь же читать мне было нечего, я никак не думал, что эта история так затянется, и все еще отказывался верить, что мне придется плыть в Хеллевутслёйс. Это не лезло ни в какие ворота, да и Вальтер предупредил бы меня.

Внезапно я услышал французскую речь, что-то о катере. Я правильно понял? В шесть вечера из Хук-ван-Холланда прибудет катер с Вальтером на борту? А потом? Я сразу же решил, что этот катер заберет нас, хотя французы ничего об этом не сказали. В шесть! Сейчас десять. Значит, я пробуду на корабле еще восемь часов? А как же моя встреча? Что скажут в лаборатории, если я пропаду на целый день? Черт побери, вот историйка! Я поднялся, стряхнул с себя солнце и внезапно почувствовал голод — явный признак того, что настроение ухудшилось. Я смело направился к ящику с хлебом и фруктами, умял два банана, яблоко и кусок хлеба. Настроение сразу же улучшилось. К тому же припасов в ящичке было так мало, что поездка явно не продлится долго. Содержимого мне как раз хватило на второй завтрак, а четырнадцать душ таким количеством провизии целый день не прокормишь. Стало быть, ко второму завтраку все должно кончиться. Два-то часа я как-нибудь выдержу. Но что же они тянут со съемкой? Море влажно блестело, в воздухе висела светлая дымка, короче говоря, можно было снять роскошные кадры. Но все стояли у поручней и глядели на море, словно ожидая знака с горизонта.

Я вернулся на свое солнечное местечко на брезенте, снова закрыл глаза и услышал голос собственной совести. Чтобы заставить его умолкнуть, я прибегнул к своему испытанному средству от скуки. Когда-то давно под влиянием книги Кёстлера о его пребывании в испанской тюрьме я подумал, что, быть может, меня когда-нибудь тоже упрячут за решетку, я окажусь в камере и мне будет нечего делать, а потому стал учить наизусть стихи. Я смогу читать их себе, если затоскую в камере или если, как я придумал позже, меня возьмут заложником. Что ж, я не в камере, но я своего рода арестант, заложник собственной совести. Поэтому я начал:

Can death be sleep, when life is but a dream

And scenes of bliss pass as a phantom by?

The transient pleasures as a vision seem,

And yet we think the greatest pain's to die.

How strange it is that man on earth should roam,

And lead a life of woe, but not forsake

His rugged path; nor dare he view alone

His future doom which is but to awake[69].

Удивительное дело. Бормочешь тихонько себе под нос стихи, и настроение полностью меняется. Я вдруг начисто позабыл про корабль, все мои мысли были только о безвременно ушедшем из жизни авторе этого стихотворения. Всех произведений его я не помнил и вдруг очень пожалел об этом. У меня было достаточно времени, чтобы продекламировать из этого автора все, что я помнил наизусть. Я видел с ним даже ту леди из Воксхолла, которую он всю жизнь не мог забыть, я побывал под «beechen green and shadows numberless»[70], слышал, как «gathering swallows twitter in the skies»[71]. Затем мне пришлось перейти к другим поэтам, а время текло незаметно, потому что море не менялось и вокруг до самого горизонта не было видно ни других кораблей, ни чаек, не говоря уже о дельфинах и летучих рыбах. У меня было достаточно времени, чтобы проверить, на сколько часов хранится стихов в моей памяти; их хватило на жалких два с половиной часа заключения или заложничества. Я встал. Кроме девушек и рулевого, на палубе больше никого не было. Я спокойно прошел к скудным запасам провизии, взял немножко, чтобы не обделить остальных, и направился на корму. Заглянув в трюм, я увидел следующую картину. У печурки, которая, конечно, не горела, сидел низенький старичок, погруженный в молитву. Я в изумлении уставился на его сложенные руки и услышал, как он бормочет по-немецки с сильным акцентом:

— О господи, смилуйся над его душой теперь, когда мы вверили его морю, надеясь на воскрешение плоти в судный день, когда появишься ты на облаках небесных и пребудешь во всем. — Закончив молитву, он ненадолго открыл глаза, однако меня не увидел и начал снова: — О господи, смилуйся…

Изумление, заставившее меня остановиться, уступило место сознанию, что подсматривать нескромно, и я двинулся дальше, стараясь не шуметь. К чему эта молитва? К чему повторение? Этот человек учит молитву наизусть? Он актер? Но если он учит молитву наизусть, зачем складывать руки и закрывать глаза? С ума можно сойти. Чтобы успокоиться, мне придется взять яблоко из ящика с уже порядком оскудевшим провиантом. Для актера текст явно непривычный, потому-то он его и повторяет; возможно, молиться — тоже дело для него непривычное, вот и приходится репетировать. Испытывая глухое раздражение от разницы между ним, который, очевидно, не знает нужных слов и жестов, и мною, который их хорошо знает, но никогда уже ими не пользуется, я внезапно вспомнил стихотворение, которое еще не читал наизусть. Познакомился я с ним из-за девочки. Когда объявили результаты выпускных экзаменов в моем классе, первой поздравила меня эта девочка. Я все школьные годы встречал ее в коридорах, но ни разу не обменялся с ней ни словом. И вдруг она оказалась передо мной и пожала мне руку, сказав: «Как ты хорошо знаешь нидерландскую литературу, просто завидно. А ты знаешь стихотворение Хана Хукстры «Вечером»?» «Нет, не знаю», — ответил я. «Жаль, — сказала она, — мне бы очень хотелось услышать твое мнение». «Прочитаю, — пообещал я, — и, когда ты в следующем месяце сдашь выпускной экзамен, я тебя поздравлю и скажу, что о нем думаю». Но однажды, незадолго до выпускного экзамена, она поехала на велосипеде в школу и упала в ту самую минуту, когда мимо проезжал грузовик. Единственное утешение, что умерла она мгновенно, и я подумал после этого события, да и сейчас думаю: может ли быть, что она предчувствовала смерть? Почему же тогда она говорила со мной именно об этом стихотворении?

Однажды вечером явился ты на свет,

Жизнь даровавшее тебе покинув лоно,

Что мать отверзла в муках и со стоном —

В преддверии всех радостей и бед.

И вот ты есть. Уж вереница лет

Тобою прожита. Ты жив среди живых

Людей, зверей — созданий всех земных, —

Изведав множество и радостей, и бед.

И вот ты есть. И жизнь течет рекой.

Добро и зло ведут в ней хоровод,

До смерти люди борются за них… И вот

Однажды вечером уйдешь ты в мир иной.

«Изведав множество и радостей, и бед». Неужели все действительно так просто? Значит, этот фильм, ради которого уже погибло шесть тысяч крыс, — беда? Или это всего лишь дань легкомыслию, слабости, неумению предвидеть последствия? Не знаю. Я не имею ничего против киношников, восхищаюсь Херцогом. Но полностью стать на его сторону — нет, об этом не может быть и речи. Где же критерий? Где точка отсчета? Кажется, Херцог знает, что я все больше сомневаюсь в правильности своей первоначальной позиции, — он внезапно появился на палубе и сказал:

— Прекрасно, что вы согласились приехать. Давайте сделаем вот так. Сначала снимем внизу, как ударом топора вскрывают гроб, а в это время на нескольких других гробах должны сидеть крысы. Это осуществимо?

— Да, — ответил я, — это не проблема. Будут сидеть как миленькие.

— Потом снимем, как Йонатан прыгает за борт, и будет очень славно, если крысы смогут пройти по поручням. Это возможно — или они попадают в море?

— Нет, они пойдут — робко и осторожно, если корабль не станет делать резких маневров.

— Schön![72] А потом, если получится, пусть они вылезут из компаса.

— Думаю, получится.

Мы пошли в трюм и целых два часа занимались эпизодом, в котором Йонатан спускается в трюм с топором в руке, подходит к гробу, небрежно хватает двух крыс и бросает их в ящик (в кадр ящик не попадет). Я понял, почему актер так долго разговаривал с крысами и кормил их бананом: всякий раз, прежде чем схватить крысу, он преодолевал себя.

Ничто так не треплет нервы, ничто не действует так угнетающе, как неизбежные, очевидно, дубли на съемках, и я смертельно устал, когда в полчетвертого снова поднялся на палубу. Море по-прежнему приветливо сверкало, и сквозь дымку смутно виднелся берег.

Я опять улегся на брезент, но глаз не закрыл, потому что снимали, как Йонатан прыгает за борт. Когда он вскрывает топором гроб, содержимое настолько пугает его, что он выбегает из трюма и, не колеблясь ни секунды, прыгает через поручни — так написано в сценарии. На всю жизнь мне запомнится, с какой невероятной быстротой увеличивается расстояние между кораблем, который тотчас же ложится в дрейф, и человеком за бортом. Едва Йонатан оказался в воде, съемку прекратили, и Херцог с двумя спасательными жилетами тоже прыгнул за борт. Скоро оба превратились в две крохотные красные точки, качающиеся на воде. В воде они находились ровно двадцать минут (французский звукооператор захронометрировал), и, когда актер вскарабкался на борт, он был смертельно бледен, не то что Херцог, который бодро шагнул на палубу — с одежды его лила вода — и улегся на солнце, чтобы просохнуть, пока актер переодевается в кормовом трюме. Вернувшись на палубу, актер сразу же подошел ко мне и сообщил — минимум раз десять-одиннадцать подряд, — что, когда корабль так быстро исчез, он внезапно подумал: я утону, мне конец, и эта мысль не покинула его даже после того, как Херцог прыгнул следом со спасательными жилетами. «Было жутко холодно, — рассказывал он, — казалось, что если я и не утону, то замерзну насмерть». Испытывая, видимо, потребность объективно удостовериться в том, что было холодно, он попросил измерить температуру моря. Мы зачерпнули ведерко воды, разыскали термометр и намерили семь градусов, что актера не удовлетворило — он думал, вода холоднее. Мне же она показалась очень холодной, хотя лицо у меня горело от солнца. Он говорил, говорил, в его звучном голосе слышались досада и разочарование, хоть он и старался скрыть гнев и горечь. Ему хотелось установить, из-за чего все сорвалось. Остальные ушли в трюм, потом вернулись обратно и улеглись на палубе, и через несколько минут отовсюду доносилось спокойное дыхание спящих людей. Херцог лежал рядом со мной, я хорошо видел его лицо, во сне он слегка похрапывал. Кого видишь спящим, того не возненавидишь, говорит Канетти. Вид спящего человека вызывает симпатию.

Было уже шесть, и я вспомнил о своей несостоявшейся встрече. Надо будет позвонить девушке сегодня же вечером и все объяснить. Сегодня вечером? Да, но это если катер не задержится. А съемки еще не закончены. Я посмотрел на море, разглядел вдалеке долину Мааса, катера, однако, не обнаружил. Мне хотелось на берег, хотелось есть, хотелось домой. Сегодня вечером состоится собрание клуба любителей грампластинок, и я непременно должен туда попасть. С 1968 года мы по традиции собираемся каждые три недели. Один из нас ставит пластинку, а другие должны отгадать, что это такое. Кто не отгадывает, того безжалостно обзывают глухим тупицей или еще похуже, и, поскольку я пишу о музыке, мне тоже частенько доводится слышать: музыкальный критик, а настолько невежествен, что не может распознать симфонию Рубры, произведение миссис Бич или фортепианную пьесу Алкана, просто возмутительно. Да, прекрасные вечера, но похоже, я не поспею. Если б мы хоть возобновили съемки до появления катера, то, кто знает, может быть, сделали бы немало. Парочка крыс на поручнях и в компасе — это много времени не займет. Но Херцог спит, и оператор спит, и обе девушки спят, хотя девушка-неряха, которая еще ничего не сделала, собственно говоря, спать не вправе, подумалось мне. Не спал лишь Йонатан, он сидел огорченный и подавленный, уставясь в пространство, а старый актер обошел штурвал и исчез. Ящичек с хлебом и фруктами был уже пуст, море спокойно, на солнце сверкали белые круглые газгольдеры в долине Мааса, вокруг оживленно сновали суда, но катера и в помине не было. Казалось, наш корабль сам захотел спать, он никак не мог миновать долину Мааса, паруса обвисли. И тут далеко впереди я увидел большой неподвижный четырехмачтовый корабль с зарифленными парусами. Он был словно из прошлого столетия, и, пораженный, я, не долго думая, толкнул Херцога. Тот мгновенно проснулся и, когда я указал на корабль, сразу же все понял, мне и слова не пришлось сказать: можно бесплатно вставить в фильм кое-что помимо сценария. Вмиг все были на ногах, камера — на треноге. Двое подтащили какой-то тюк, завернутый в брезент и перевязанный веревкой, и взвалили его на поручни. Херцог рассказал двум актерам, что они должны, помолившись, бросить тюк в море, и, пока мы приближались к большому неподвижному четырехмачтовому судну, этот эпизод прорепетировали раз двенадцать. Чем дальше, тем больше мне казалось, что в тюке действительно покойник, особенно это впечатление усиливалось тем, что книзу тюк сужался и в нем угадывалась форма головы. Во время молитвы и выбрасывания трупа мои крысы должны были идти по поручням, и это тоже было отрепетировано. Бедные зверьки, суетясь, бегали по широким деревянным поручням. Наконец эпизод отсняли, причем камеру поставили так, чтобы наискосок от молящихся были видны труп на поручнях и четырехмачтовик. Старый актер бормотал молитву до того тихо, что мог бы и не учить ее наизусть. Он шептал смиренно и прочувствованно, а мне казалось, будто я перенесся на шестнадцать лет назад и слушаю своих дядю и тетю, у которых жил в то время. Они тогда впервые в жизни увидели в кино, как читают молитву. Обоих это страшно шокировало. Молитва, настоящая молитва, но разыгранная перед кинокамерой! Это же недопустимо, это худшая форма кощунства. Закрыть глаза и взывать к богу — только не всерьез, а лишь играя, лишь притворяясь! Чудовищно, теперь я вижу это собственными глазами и вполне согласен с дядей и тетей. Однако молитва старого актера уже не казалась мне игрой, возможно потому, что я раньше слышал, как он молится. И тут мне подумалось, что назвать молитву в кино богохульством, в сущности, равнозначно осуждению любой актерской игры. Смехотворная точка зрения, но я склоняюсь к ней прежде всего потому, что катер не пришел, я голоден и, конечно, не попаду вовремя в клуб любителей грампластинок.

Четырехмачтовый корабль исчез из виду, море покрылось барашками, и у меня возникло какое-то весьма неприятное ощущение под ложечкой. Было полдевятого, съемки застопорились, берега не было видно, не говоря уже про Хеллевутслёйс. Джон и его усатый товарищ то и дело определяли местоположение корабля, а Херцог каждые две минуты кричал в микрофон маленькой рации: «Walter, melden Sie sich, bitte»[73], но в ответ неизменно слышалось лишь потрескивание и шорох. Я лежал на палубе, следуя мысленно за брошенным в море тюком, который походил на завернутого в брезент человека, представлял себе, как его выносит на берег, как ребенок находит его и до смерти пугается. Дойдя в мыслях до этого момента, я удивился, почему Херцог так легкомысленно отказался от предложения усатого рулевого вытащить тюк обратно.

Джон и рулевой чертили теперь на морских картах кружки и тыкали острым карандашом в те места, где, по их мнению, мы сейчас могли находиться. С таким же успехом можно было обвести карандашом все Северное море и сказать: мы где-то здесь, внутри этого круга. В голове у меня зазвучала Вторая симфония Калинникова, которую я собирался загадать, но коллеги по клубу были далеко-далеко, и уже совсем стемнело. Нет, стемнело — не то слово, скорее помрачнело. Ни одного судна вокруг, ни намека на сушу, а ветер все крепчал, и качка здорово усилилась. Морской болезни у меня пока не было, отнюдь, я мог продержаться по меньшей мере еще часа два, только бы показалась суша. Серый горизонт приближался медленнее, чем движется часовая стрелка, и девушка с грустным лицом, которая, насколько мне известно, ничегошеньки не ела весь день, стала жертвой качки. Когда она подняла голову, мне почудилось, что теперь-то уж никогда и никому не вызвать на ее лице улыбку.

Джон зарифил паруса, роллс-ройсовский мотор мощностью 210 лошадиных сил послушно загудел, однако было незаметно, чтобы он приближал нас к суше (если мы вообще двигались в этом направлении).

— Какая у нас скорость? — спросил я усатого рулевого.

— Узла три-четыре.

— Где мы?

— Мы сбились с курса. Понятия не имею, где мы болтаемся.

— И идем мы тоже не слишком быстро.

— Нет, ветер дует с берега. Ну да ничего, SOS передать никогда не поздно.

— Надо бы все же выяснить, где мы сейчас.

— Где-то у побережья Зеландии.

— Я думал, в восемь мы будем в Хеллевутслёйсе.

— Так мы и собирались.

— А как же получилось, что мы сбились с курса?

— Сам не понимаю. Суша вдруг исчезла из виду, и мы заблудились.

— Если мы возьмем курс прямо на берег, он скоро покажется?

— Надеюсь.

Я прошел по шкафуту в среднюю часть судна, облокотился на поручни и стал смотреть на воду. Я внимательно следил за движением волн, пробуя угадать, как нас качнет в следующий миг — вверх или вниз, и чаще всего угадывал верно, но если хоть раз ошибался, желудок куда-то проваливался, и возникало отвратительное чувство пустоты. Много лет назад в девятибалльный шторм я вот так же стоял на палубе корабля, шедшего в Харидж, и, неотрывно наблюдая за волнами, избежал морской болезни. Но этот маленький парусник качало гораздо сильнее, килевая качка — вверх-вниз — сопровождалась бортовой и рысканьем. Кроме девушки с грустным лицом, еще три участника французской съемочной группы висели на поручнях, и я заметил, что одну из моих крыс тоже рвет. Я почувствовал себя виноватым, и тут меня пробрал озноб. До чего же холодно! На мне был всего лишь тоненький пиджачок, а под ним одна рубашка. Другие, очевидно, все-таки рассчитывали на холодную погоду, потому что натянули на себя вечером толстые свитера и плотные куртки, даже девушка-неряха облачилась в облезлое меховое пальто. Но я не был готов к вечерней прогулке по морю. Зачем мне стоять под холодным сырым ветром на палубе?

В переднем трюме несколько человек из французской съемочной группы устроились среди гробов на мешках с соломой, и я тоже примостился между двух гробов. Но я не пролежал и пяти минут, как желудок до того настойчиво запротестовал против спертого воздуха в трюме, где было невозможно предугадать движение волн, что я снова помчался на палубу. Там желудок достаточно успокоился, чтобы отсрочить рвоту, но зато я продрог до костей. Минут десять я на палубе выдержал, потом мне снова пришлось согреваться в трюме и снова бежать оттуда из-за подступающей тошноты. Так я и сновал вверх-вниз, будто челнок, время от времени задерживаясь на ведущем в трюм трапе и высунув голову над люком, чтобы видеть волны, а тело хоть немного было защищено от ветра, который крепчал с каждой минутой. Странно было, что горизонт оставался сумрачным, что еще не стемнело. Внезапно раздался голос Херцога, возникло оживление у штурвала — неужели опять будем снимать? Я изумленно уставился на француза-звукооператора, который потащил свою аппаратуру к штурвалу, но по дороге остановился и отдал дань качке. Кинооператор тоже был бледен как смерть, а его ассистент, казалось, прирос к поручням. Тем не менее аппаратура была установлена, и они, как им ни было плохо, начали снимать старого актера за штурвалом, бурное море, движение корабля, и играть никому не приходилось — сценарий стал явью. Мы сбились с курса в открытом море и страдали от морской болезни, нам было скверно, а как раз это и требовалось Херцогу для фильма. Он поманил меня к себе. Нужно запустить крыс в компас. Получилось удачно: одна крыса полезла по центральной трубке вниз, но застряла, и длинный ее хвост остался торчать, словно шило, направленное в небо. Выглядело это почему-то жутко, и именно в этот миг мне стало ясно, что я, неустанно боровшийся против привычного образа крысы, участвую в фильме, который не только утверждает, но и эксплуатирует этот привычный образ. «Носферату» станет фильмом ужасов, в частности, благодаря моим крысам. Я, конечно, знал об этом с самого начала, но всегда думал: это ведь всего-навсего фильм. Теперь я уже не могу так думать, потому что и фильм, и моя роль в нем слились воедино. Этот торчащий вверх хвост сделал мое участие в фильме таким же преступлением, каким была раньше губительная перевозка крыс из Венгрии и покраска. Я обращался с крысами так мягко, что они стали совсем ручными и с ними можно было делать что угодно, а в результате ими будут просто-напросто пугать кинозрителя. Все мои действия, все мои речи насчет дружелюбия крыс, все мои заверения, что их вполне можно выпустить в городе, мое участие в съемках — все это на руку как раз тем, кто хочет представить их в фильме омерзительными созданиями. Когда Херцог снимал крысу, которая в смертельном страхе шла по деревянной планке за штурвалом, краска стыда залила бы мои щеки, если б кровь сейчас могла прихлынуть к моему бледному лицу. Вот так все, что ты делаешь, выворачивают наизнанку, делают с тобой что хотят, эксплуатируют тебя. Есть вещи, ради которых ты, быть может, и не станешь отдавать жизнь, но они близки твоему сердцу, кажутся тебе добром и тем не менее обращаются во зло. Разве тот факт, что шесть тысяч крыс уже сдохли и что каждый день дохнет еще сотни две, нельзя назвать злом? За штурвалом стоял старик актер, ему было на самом деле страшно, даже играть было незачем, и так возникал верный — а потому незабываемый — образ одинокого старика, который наугад ведет свой корабль, не зная точно, где находится. Он не умел держать курс против волн, качка становилась все более зловещей, и я не понимал, почему меня до сих пор не стошнило. Рваная белая рубашка старого актера трепетала на ветру; мерз он, наверное, еще больше меня, но не стучал зубами и не дрожал. Стоял, вперив неподвижный взгляд в компас, из которого то и дело высовывалась мордочка одной из моих крыс. Кроме девушки с грустным лицом, обязанностью которой было держать перед камерой черную дощечку (сейчас девушка перевесилась через поручни), и девушки-неряхи, которая ее утешала (может, она потому и поехала вместе с ней), все были при деле. Двое членов команды пытались зарифить большой парус на фок-мачте, потому что береговой ветер дул в него с такой силой, что мы едва продвигались вперед. Другие были заняты съемками. Все, кроме Йонатана. Где он? Когда они закончили эпизод с компасом и собирались снять что-то еще — достаточно было направить камеру на любого, чтобы снять столько страха, тоски и рвоты, сколько им хотелось, — я пошел искать Йонатана.

Нашел я его в трюме, он лежал на соломе и в страхе сказал:

— Нас заливает, здесь полно воды.

И верно: как только корабль зарывался носом, через какую-то щель, которая обычно находилась над ватерлинией, в трюм хлестала вода. Гробы еще стояли на месте, но было ясно, что они вот-вот поплывут. Я заглянул в испуганные глаза актера и не стал прислушиваться к его проклятиям и ворчанию — не потому, что боялся воды, которая заливала трюм (раз уж он боится, значит, мне можно не бояться), просто мысли мои были заняты другим: может, мы не сбились с курса, может, Херцог нарочно разыграл для своего фильма такую комедию. Но тогда и команда корабля должна быть с ним заодно. А вяжется ли такое допущение с испуганным возгласом усатого рулевого: «SOS передать никогда не поздно»? Однако Джон тоже некоторое время стоял за штурвалом, и Херцог вполне мог его обработать, без ведома его товарища. Я вновь взобрался по узкому трапу на палубу, чтобы успокоить бунтующий желудок, но снаружи царил собачий холод. И все же я смог достаточно долго пробыть на ветру, чтобы спросить усатого рулевого, который все еще возился с парусами, нормально ли, что в трюм поступает вода.

— Ничего страшного, — сказал он. — Всегда можно откачать.

— Вы хоть примерно представляете себе, где мы находимся?

— Нет, мы вконец сбились с курса. Надо как можно скорее подойти к берегу: корабль не рассчитан на плавание в темноте.

— Как это?

— У нас нет навигационных огней.

Уже далеко за полночь до меня дошел смысл этих слов. Было очень темно — хоть глаз выколи. Лишь иногда из-за облаков выглядывал серп месяца и освещал волны, немного улегшиеся к этому времени. Я уже не мог сидеть в помещении, как оттого, что мой желудок не терпел больше ни секунды пребывания в темном трюме, так и оттого, что мне было страшно, действительно страшно — и я хотел глядеть опасности в глаза. Мы ведь не одни плыли по темному морю. Тут и там светились зеленые, красные и белые навигационные огни других кораблей. Мы находились либо недалеко от берега, либо на оживленной трассе Северного моря, все было бы ничего, но в любой момент нас могли протаранить: если бы к нам приблизился большой корабль, мы не смогли бы ни уйти от него, ни уклониться в сторону. Да, оставалось только надеяться, что носовая волна отбросит наш парусник прежде, чем на него налетят. К моему страху примешивался озноб, такой озноб, о котором думаешь: мне теперь всегда будет холодно, даже если я заберусь под шерстяные одеяла или в горячую ванну, все равно не согреюсь. Время от времени я пытался чуточку отойти в трюме, где съемочная группа оккупировала мешки с соломой. Но там стоял такой густой рвотный запах, что от него одного мой желудок начинал бунтовать. А Херцог тем не менее все говорил, говорил, читал в полутьме что-то вроде проповеди Йонатану и дремлющим на соломе людям, которые то и дело садились, потому что их тошнило.

— …И только тогда тебе станет ясно, чего ты стоишь. Идти до конца, чтобы узнать, достаточно ли в тебе храбрости познать себя, определить, что тебе по силам. Вот в чем весь смысл, вот в чем ценность нашего прыжка в море. Дело не в фильме, не в героических поступках, а только в том, чтобы научиться мужеству и узнать, кто ты такой и что ты можешь.

— Да, — сказал Йонатан, — но было слишком холодно для подобных выяснений.

— Mut mußt du haben und nicht feige sein[74], - вдруг прокричал Херцог.

Лампа раскачивалась так, что ее тень призраком блуждала среди подвесных коек и гробов. Я снова выбрался наверх, занял свое место у поручней и уставился в волны. У меня было ощущение, будто я стою на высокой башне, в ногах странно покалывало, и ужасно хотелось прыгнуть в море. Казалось, ноги обрели самостоятельность и дрожат от нетерпения, и необходимо собрать всю волю в кулак, чтобы овладеть собой. Что случится, если я прыгну за борт? Надо всего-навсего взобраться на поручни и сделать один-единственный крохотный прыжок. Как скоро они бы легли в дрейф? Да и стали бы вообще ложиться в дрейф? А как это — утонуть? Что бы я испытывал, когда б корабль стрелой исчез во мраке, а я один-одинешенек остался в море? «То die is different from what any one supposed, and luckier»[75], - говорит Уолт Уитмен. Почему бы не проверить, так это или нет? Ведь, может быть, и не так. Мои мысли снова вернулись к Берту Бирлингу, которого застрелили в поезде. Застрелили хладнокровно. Теперь он знает, что значит умереть, только вот рассказать об этом не может. У меня снова закружилась голова от ненависти к его убийце, и эта ненависть вытеснила желание спрыгнуть. Я направился к рулевому, единственному, кроме меня, голландцу на борту. Мне хотелось немного поговорить с ним, услышать его добродушный голос, чтобы окончательно укротить беспокойное покалывание в ногах.

— Тебе и раньше приходилось плавать вот так, ночью?

— Нет, не приходилось.

— Чертовски холодно.

— Это не самое страшное, вот огней у нас нет.

— Подумать только, а еще сегодня днем мы снимали с пятью здоровенными юпитерами.

— Мать честная, ты ведь дело говоришь, конечно же, у нас есть эти юпитеры.

— А на кой они тебе сейчас?

— Их надо включить, немедленно включить, подержи-ка штурвал, в оба следи, чтобы эта стрелка не двигалась с места. Как же это мы раньше-то не додумались!

И я стал за штурвал. Казалось, руль от стука моих зубов ходит ходуном, потому что корабль начал двигаться как-то неуверенно. Тем не менее я испытал хоть и недолгое, но удивительное, великолепное ощущение. Оно придало мне сил, заставило позабыть о покалывании в ногах и катаклизмах в желудке. Вскоре рулевой вернулся вместе с осветителями, которые извлекли из своего агрегата оглушительный рев, слышный, видимо, далеко в море, а немного погодя мы уже плыли с юпитерами, направленными на зарифленные паруса, словно сказочная, феерически освещенная прогулочная яхта, туда, где сходятся облака и вода. Мне даже почудилось, что стало не так холодно и что мой желудок не так отчаянно стремится к равновесию — даже когда я передал руль рулевому. К сожалению, я довольно быстро привык к освещению и вновь принялся стучать зубами и дрожать, но стояние за штурвалом и свет словно заговорили морскую болезнь, так что через час, когда мы выбрались из невообразимой качки, мне не стало по-настоящему плохо. Правда, вернулось покалывание в ногах, эта дерзость нижней части тела, контрастирующая со страхом в верхней части. Прыгнуть в воду, чтобы избавиться от страха, от все крепнущей убежденности, что я никогда не вернусь домой. Сделать один прыжок, чтобы на деле доказать эту убежденность. Я стал у поручней рядом с агрегатом. Он струил ощутимое тепло. Однако согревало меня больше сознание, что здесь должно быть тепло, чем само тепло. Иногда я смотрел на часы, но не затем, чтобы узнать, который час, а чтобы увидеть, движется ли еще время. Я был настолько уверен, что ничего не изменится и что рассвет никогда не наступит, что даже не первым заметил слабый свет маяка. Он вызвал на борту большое возбуждение. Джон и его усатый товарищ сразу же склонились над картами, француз с секундомером стал засекать время между вспышками. По этим данным удалось установить, что это маяк Флиссингена. Мне он казался иногда той белой точкой, о которой пишет Кьеркегор, — белой точкой, которую можно увидеть в море и которая сообщает: этой ночью господь возьмет твою душу. Глупая мысль, но я не мог от нее избавиться до тех пор, пока маяк не исчез из виду, потому что шли мы бестолково, и вода не стала такой же черной, какой была раньше. Мне теперь уже и на берег не хотелось, предстоящее не печалило меня и не радовало. Такое ощущение, будто в этой поездке сконцентрировалась вся моя прежняя жизнь. Она так весело началась в этом солнечном море, когда я, словно ребенок, не знал, зачем я здесь. Потом я принял участие в киносъемках, и чем дольше они длились, тем меньше я понимал, для чего они нужны. А теперь я чувствовал себя точь-в-точь как в последние годы, и особенно после смерти совершенно неизвестного мне Берта Бирлинга. Предстоящее меня не печалило и не радовало, ждать больше было нечего, надеяться не на что. Плывешь себе по темному морю, не зная ни цели, ни направления, и тем не менее боишься смерти. В тот момент, когда застрелили Бирлинга, я сидел в кафе с Л., тогда еще смутно надеясь на какое-то совместное будущее. Позднее я чувствовал себя глубоко виноватым, что был в кафе именно в тот момент. Но если эта морская прогулка поневоле символизирует мою жизнь, то как истолковать внезапное появление маленького катерка? Казалось, красные и зеленые огни сами по себе приближаются к нам, паря над водой, а возможно, и потому, что катерок двигался очень быстро, но все-таки, хотя он подошел неожиданно, хватило времени предупредить всех в трюме. Мы все разом выстроились у поручней, а катерок подошел к борту. Из каюты вышли Вальтер Закс и совершенно лысый человек в развевающемся плаще.

— Наш вамп, наш вампир! — крикнула девушка-неряха.

В изумлении я наблюдал за этой фигурой на палубе катера, который, по словам Вальтера, искал нас добрых восемь часов. Мне этот человек со своей неестественно лысой головой испортил морское путешествие, которое, словно в рассказе Фрица Хотца, чем дальше, тем больше походило на искупление греха за участие в съемках фильма. Вампир напомнил мне, каким неестественным, каким нарочито отвратительным и жутким обещает стать фильм. К счастью, они снова исчезли, сообщив, что поплывут впереди нас в Хеллевутслёйс. Вскоре остались видны только их бортовые огни, парящие над волнами, точно луна, только пониже. Ветер внезапно стих, вода заблестела глаже и просторнее, но берега пока не было видно. Я спустился в трюм, рухнул сначала на француза, который открыл глаза и лишь приветливо улыбнулся, а затем на мешок с соломой, где даже не стал укладываться поудобнее, ибо мгновенно уснул.

Когда я, услышав крики на палубе, проснулся, оказалось, что спал я рядом с Вернером Херцогом. Он тоже проснулся и повернул ко мне голову в капюшоне тяжелого желтого дождевика. Один его глаз был закрыт капюшоном, а второй смотрел на меня, словно я был персонажем из фильма ужасов. Взгляд этого недоверчивого глаза — самое яркое впечатление от поездки, ну разве что второе по яркости, после того как, выбравшись на палубу, я увидел, что мы находимся в каком-то подобии гавани. Шесть человек пытались оттолкнуться от причальной тумбы, возле которой мы сели на дно, но не успел я присоединиться к ним, как мы вдруг сошли с мели. Причаливание продлилось двадцать минут, потому что нас всякий раз сносило, и еще битый час мы стояли на берегу в ожидании заказанных Вальтером машин, которые, как выяснилось, тоже сбились с пути. Как странно было чувствовать, что берег не качается под ногами.

Маленькие дребезжащие автобусы, которые отвезли нас в Делфт, к счастью, немножко покачивало, и я тихонько бормотал себе под нос: «Mut mußt du haben und nicht feige sein», ибо решил сказать Вальтеру, что отказываюсь участвовать в дальнейших съемках. Завтра в Хеллевутслёйсе будут сниматься новые эпизоды: крысы на сходнях, крысы в гробу, куда кто-то сует ногу. В Делфте нас ждал горячий ужин, и глубокой ночью мы все уселись за стол. Поскольку Вальтер оказался далеко от меня, мне было непросто сказать ему, что я больше не могу. Я что-то съел и спросил, не отвезет ли меня кто-нибудь в Лейден, потому что не хотел больше ни минуты держать Ханнеке в неизвестности. Желающих не нашлось. С большим трудом Вальтер сумел уговорить кого-то поехать в Лейден. И все же, несмотря на все дружелюбие Вальтера, я сказал ему:

— Больше я с вами работать не могу.

Я увидел, как вытянулось его лицо, и мне было так трудно объяснить все по-немецки, что я — как всегда «feige»[76] — поспешил уйти. Примерно через полчаса, когда уже брезжил рассвет, я вошел в спальню и услышал рыдания:

— Я думала, ты утонул, я думала, ты утонул.

Мерцал огарок свечи, которая, должно быть, горела всю ночь. Тут-то я понял, что поступил правильно — в той мере, в какой можно поступить правильно, если человек ты неосмотрительный, импульсивный, хотя, возможно, и надежный, но все же трусливый, и тебе надо против воли совершить морское путешествие, чтобы уразуметь это.

НАТЮРМОРТ

(Перевод Н. Федоровой)

— Надо же, в кои веки отмечаешь медную свадьбу — шутка ли, двенадцать с половиной лет! — а тебе этакую пилюлю преподносят, — сказал отец. Потом он любовно погладил белые обои над сервантом и добавил: — Вот сюда и нацелились его повесить. Они ведь как рассуждают: мол, двенадцать с лишним годков в браке прожили, а стенка над сервантом как была голая, так и осталась, значит, самое милое дело — подарить им картину. И тут, мол, очень на руку, что кое-кто из родни малюет красками, деньжата целее будут! Ну а коли всучат тебе эту штуковину, деваться все одно некуда — вешай на стену. Дареному коню в зубы не смотрят.

— Так разве он не красивых коней рисует? — удивилась мать, явно не вникнув в смысл заключительной фразы.

— Красивых коней? Да мне ли не знать толк в лошадях, ведь я по их милости чуть калекой не остался! Я тебе вот что скажу: он рисует коням лапы, когда любой лошадник знает, что у них ноги, да еще с копытами. А его кони блоху и ту калекой не оставят. Нет уж, его коней я на стену не повешу, ни за что, да только ведь он теперь не лошадей пишет, а натюрморты.

Последнее слово отец произнес с таким отвращением, что мы больше рта раскрыть не посмели. Я услыхал это слово впервые, и в голове у меня гулким эхом отзывалось: натюрморт, натюрморс… Что бы это могло быть? Вроде на «тюрьму» похоже, а вроде и на «морс». Ага, все ясно! Не иначе как дядя Пит сел в тюрьму и пишет там картины, а заодно попивает морс. Однако же это объяснение не вполне меня удовлетворило. И потому я осторожненько спросил:

— А что такое натюрморт?

— Ваза с цветами, — коротко бросил отец.

Я озадаченно обвел взглядом две вазы на камине, три — в задней комнате и еще две — на серванте. В них во всех благоухали цветы. Кладбищенские цветы. Ведь на кладбище что ни день приносили букеты, и отец по просьбе посетителей ставил их возле надгробий в позеленевшие оловянные вазы. Причем нередко получал за это чаевые. А после обеда — особенно зимой и в начале весны, когда смеркалось рано, — отец наведывался к этим букетам, выбирал какие покрасивее и говорил им: «Вам, право же, ни к чему замерзать да вянуть сегодня ночью, верно?»

И он забирал цветы с собой. Ночевали они у нас дома, а утречком опять водворялись в свои оловянные сосуды. Недовольства это не вызывало, потому что ночами могил никто не посещал.

Я отлично понимал, что отец вовсе не жаждет получить в подарок вазу с цветами. Кстати говоря, вообще странновато, что по случаю медной свадьбы родным вздумалось одарить его всего-навсего вазой, хоть и с цветами. И преподнести ее почему-то должен дядя Пит — загадка, да и только! Какая связь между вазой с цветами и картиной?

— А почему дарить цветы должен дядя Пит? — спросил я.

— Так ведь цветы-то ненастоящие, — раздраженно пояснил отец, — малеванные.

— Искусственные? — уточнил я.

— Да нет, ну просто картина, а на ней цветы. Или корзина фруктов.

Упоминание о фруктах вновь все запутало.

— Корзина фруктов? Но при чем тут дядя Пит? У него же нет сада!

— Слушай, тебе сколько лет — девять или пять? Уж больно ты бестолковый! Нам хотят подарить картину, а на ней будет нарисована корзина фруктов, или ваза с цветами, или — ежели Пит вовсе расщедрится — то и другое сразу. Понял теперь?

— А почему это называется «натюрморт»?

— «Натюрморт» означает «мертвая натура», «мертвая природа», так как все, что на нем изображено, уже померло, — сказал отец. — Это ведь додуматься надо — дарить натюрморт мне, когда у меня и без того с утра до ночи одна мертвая натура кругом: на земле надгробия, под землей покойники. Только натюрморта тут, на стенке, и недостает! Ну что бы Питу по старой памяти вечным двигателем заняться? Корпел бы над своим вечным двигателем, и все было бы тихо-мирно! Он бы тогда свою картину нипочем не кончил.

— Но цветы в вазе вовсе не мертвые, — вставил я.

— Ну вот что, милый, если ты сию же минуту не прекратишь, я тебя нещадно выдеру, — пригрозил отец.

Я очень хотел спросить, что это за штука — вечный двигатель. Но счел за благо до поры до времени прикусить язык. Какое-то объяснение худо-бедно содержалось в самих этих словах; вечный двигатель и мертвая натура, то бишь смерть, по всей видимости, связаны между собой. Может, вечный двигатель тоже натюрморт? Правда, потом, вспомнив вазу с цветами и корзину фруктов, я опять зашел в тупик: никак они не вязались ни с мертвой натурой, ни с вечным двигателем. Кусочек города или сельской местности на сервант поставить нельзя, а вазу с цветами — можно, поэтому я не понимал, с какой такой стати вообще вешать над этой вазой еще и натюрморт, на котором, чего доброго, та же ваза и нарисована. Загадка оставалась загадкой, а анонимные осведомители доносили, что натюрморт продвигается успешно — ради него дядя Пит даже вечный двигатель на время забросил, — хотя пока было неясно, что это будет: корзина фруктов или букет. Слово «натюрморт» беспрестанно вертелось у меня в голове еще и потому, что отец то и дело, сжимая кулаки, замирал возле серванта и выкрикивал:

— Не хочу я никаких натюрмортов!

Однажды, когда он опять громогласно высказал белой стене свое отвращение, я вдруг увидал, что ноздри у него затрепетали, а глаза так и вспыхнули зеленым огнем.

— Знаете, что я сделаю? — обратился он к обоям. — Попрошу Грунвелта написать для меня картину. Он ужас как быстро работает, за день в два счета гавань намалюет, ее-то мы тут и повесим, а родичам я скажу: «У меня уже есть картина».

— Стало быть, ты решил повесить сюда гавань? — спросила мать, которая тоже слышала отцовский монолог.

— Да не в этом дело! Но раз Грунвелт за день может намалевать такую заковыристую штуку, как гавань, то кое-что попроще наверняка еще быстрее изобразит. Пускай нарисует мне ферму: большой коровник на сорок буренок да крепкого ольденбургского коня, чтоб выглядывал из стойла, и двуколку, и громадный стог сена — укрытый, нипочем не загорится! И пускай будет воскресенье, когда фермерское семейство аккурат в церковь собирается. Если можно, хорошо бы еще нарисовать зеландскую плуговую лошадку с мощной холкой, только ферма обязательно должна быть молочная… Ну а перед домом — широкая канава, и через нее мосточки перекинуты, чтобы стирать можно было и ополаскивать молочные фляги, потому как это чертовски удобно. И вдобавок, конечно, забор, а рядом с ним — эти самые молочные фляги, порожние, пусть так и рисует…

— Да ведь на картине, поди, не увидишь, пустые они или полные. Под крышками-то.

— Не увидишь? Черта с два, еще как увидишь! Порожние фляги в земле не вязнут, да и стоят зачастую вкривь и вкось, потому что сгружают их как попало, а вот полные опускают наземь осторожно — они ведь тяжелые, да и молоко проливать не годится. Не-ет, такое всегда разглядишь. Вот я и попрошу Грунвелта первым делом нарисовать молочные фляги. Коль у него времени в обрез, можно тем и ограничиться: пустые фляги и на заднем плане — ферма.

— А он согласится?

— Почему бы нет? В случае чего пускай одну флягу нарисует, и так сойдет, ведь, если вдуматься, этакая фляга — самая настоящая душа крестьянского хозяйства, все вокруг нее вертится. По мне, ферму можно вовсе не писать, и стог сена тоже, и канаву заровняем, и плуговую лошадь в стойло определим. Жаль, конечно, двуколку, да и крепкого коня, но, раз время поджимает, хватит с нас парочки красивых молочных фляг.

Отец умолк, с улыбкой глядя в пространство, а глаза его становились все зеленее.

— Схожу-ка я к Грунвелту прямо сейчас, срежу несколько веточек форситии, а может, и каштаны уже распустились, все равно подстригать надо, вот и прихвачу для Грунвелтовой жены.

— Можно я с тобой? — спросил я.

— Отчего же, пойдем.

Немногим позже я уже сидел на багажнике велосипеда, и всю дорогу отец рассуждал про молочные фляги.

— До чего ж красивые, особенно когда хорошо вымыты, стоят себе и сверкают на солнышке — душа радуется!

Через дамбу мы подъехали к кладбищу. Отец отпер калитку возле главного входа. Над дорожкой, что вела к часовне, сияла луна. Отец посмотрел на нее и заметил:

— Полнолуние… Ну-ну, наверняка какой-нибудь ненормальный по кладбищу шастает.

— Как же так? — удивился я. — Калитка-то на запоре.

— Возьмет да и перелезет через забор, на это у них ума хватает.

Я крепко держал отца за руку. В ветвях каштанов у Еврейской могилы послышались какие-то странные звуки.

— Грачи, — сказал отец.

Кругом шелестело и шуршало, но когда мы дошли до часовни, откуда все кладбище открывалось как на ладони, то никого не увидели — ни на дорожках, ни у могил. И тем не менее всюду мнилось чье-то присутствие, не столько живого существа, сколько чего-то безымянного, неизъяснимого.

— Надо завтра маленько покосить траву, — сказал отец, — ишь, как вымахала-то, а после обстричь ее возле этих треклятых надгробий. И какой только мерзавец выдумал надгробные плиты! Попадись он мне, уж я бы его схоронил.

У шлюза рядом с голыми липами затрепетали какие-то белые фигуры. Я невольно стиснул отцовскую руку.

— Ты что? — спросил отец.

— Вон там… — прошептал я.

— Что «там»?

— Белое…

— А-а, это просто туман. Ты ведь не испугался? Сам-то я в жизни ничего не боялся. Даже когда в войну один вонючий моф[77] приставил мне к брюху автомат — и то не боялся. Потому что пугал он меня смертью, ни больше ни меньше, а уж если помрешь, так и бояться перестанешь. Значит, его автомат мог только прикончить страх. Вот и мотай на ус. Никогда ничего не бойся, даже атомной бомбы. Чего она может, бомба-то? Избавит тебя от страха, который сама же и нагнала, вот и все.

Голые ветки раскачивались из стороны в сторону Шелестел и поскрипывал куст рододендрона. Гравий на тропках словно бы постукивал — камешек о камешек. А все же была почти полная тишина, но именно это «почти» вызывало впечатление неимоверного шума, хотя, как и раньше, вокруг не было ни души. И только когда мы дошли до участка, где хоронили по первому разряду отец задумчиво, почти без удивления в голосе заметил:

— Эвон идет родимый.

Я крепко ухватил его и за другую руку, но он высвободился и крикнул громко, на все кладбище:

— Это еще что такое?

Тень, кравшаяся по участку второго разряда, остановилась. В тот же миг сухой тростник у шлюза заскрипел, зашуршал, и оттуда вылетела какая-то немыслимо огромная птица.

— Моя цапля, — сказал отец.

Птица плавно скользнула к тени, которая вновь зашевелилась, отец же вдруг припустил бегом — правда, не в сторону тени, а к сарайчику с инвентарем — и, схватив там мотыгу, прямиком через могилы кинулся за удирающей тенью. Не знаю, сумел бы он ее настичь или нет, если б тень не споткнулась о низенькую ограду подле одного из памятников. Оба — отец и тень — так и замерли, неподвижные в сиянии луны, и я, хоть коленки у меня подгибались, кое-как пробежал метров сто по направлению к ним, поскольку хотел быть рядом с отцом. Но когда стал разбирать, о чем они толкуют решил дожидаться у куста рододендрона.

— Неужто сегодня ночью? — спросил отец.

— Да, — ответила тень, — я точно знаю, потому и хочу дождаться тут, пока она выйдет из могилы. Встречу ее а потом мы вместе отправимся к господу.

— Тогда вот что, — сказал отец, — раз уж вы все равно будете ждать, сделайте доброе дело: подстригите траву вокруг памятников, а я за это не стану вас выгонять. Идет?

— О, конечно, — согласилась тень.

— Пойду принесу вам ножницы. — С этими словами отец в молочном сиянии луны зашагал к сарайчику и, поравнявшись со мной, чуть ли не весело сказал: — Этот дядька думает, что сегодня ночью будет второе пришествие. Два года назад он схоронил жену и хочет теперь встретить ее здесь, когда могила отверзнется. Славный мужик, такому вазы сшибать ни к чему, так что, по мне, пускай остается.

Отец открыл сарайчик, исчез внутри, немного спустя появился опять с секатором, ножницами для травы и лопатой, и мы вместе пошли к тому дядьке, который ждал под сливой. Отец вручил ему ножницы, а лопату прислонил к черной мраморной плите.

— А лопата зачем? — спросил дядька.

— На всякий случай, — пояснил отец. — Вдруг понадобится пособить вашей супруге выбраться из могилы.

— О, большое спасибо! — горячо поблагодарил элегантно одетый дядька, и глаза его наполнились слезами.

— Что вы, что вы! Подстрижете траву — и будет, поливать не надо.

— Не обращайте внимания, — всхлипнул дядька, — у меня глаза на мокром месте, с тех пор как удалили желчный пузырь.

— Ничего… Только стригите хорошенько. Тогда с дороги вас не увидят. А то полиция мигом прицепится.

Мы направились к форситиям. Отец срезал несколько еще не распустившихся веточек, потом положил секатор под деревце и повел меня к выходу. Мы перешли через дорогу и очутились у дома Грунвелта: художник обитал как раз напротив кладбища. Не успели мы позвонить, а мефрау Грунвелт уже отворила дверь.

— Здравствуй, Пау, — сказала она. — Я так и думала, что вы к нам. Ну, раздевайтесь.

Вечер только начинался, поэтому, войдя в комнату и увидев перед Грунвелтом полупустую бутылку вина, я удивился. Может, чей-нибудь день рождения справляют?

Но отец никого не поздравлял, а я считал себя не вправе указывать ему на возможный промах. Скользнув взглядом по безмолвной бутылке на столике, я многозначительно посмотрел на отца, а потом опять на бутылку. Отец перехватил мой взгляд, однако же ничего не сказал. Нет, здесь все-таки явно справляют день рождения. Початая бутылка знаменует праздник.

Мефрау Грунвелт поспешила на кухню, чтобы поставить форситии в воду, а отец немедля принялся изливать душу.

— Они решили подарить мне натюрморт.

— Натюрморт? Зачем?

— У нас медная свадьба.

— А кто это решил осчастливить тебя натюрмортом?

— Родные. А напишет его мой шурин Пит, ну тот, который знай без передыху шурует кистью по холсту, того гляди в вечный двигатель превратится.

— Чем же он нехорош, натюрморт-то?

— Да ты сам подумай! Я и так целыми днями среди натюрмортов торчу.

— Верно, Пау, тяжелая у тебя работенка, — сказала мефрау Грунвелт, входя в комнату с вазой. И тотчас завела с отцом разговор о тех, кто опочил в прошлом месяце, и отец так увлекся, что на время забыл про натюрморт.

А я не забыл. Мне наконец-то представилась возможность побольше разузнать о нем, и я робко начал:

— Все ж таки, менеер Грунвелт, что это за штука такая — натюрморт?

— Да-а, серьезный вопрос. Понимаешь, натюрморт, он точь-в-точь как ты, маленький еще, молоко на губах не обсохло. Раньше ведь большущие картины писали — дома, полные народу, или рынок, или сражение, и всегда на таком полотне находился уголок, где были изображены цветы, или фрукты, или какая-нибудь картинка, или кастрюли. Ну так вот, позднее кто-то додумался, что можно рисовать подобные уголки отдельно. Правда, натюрморт — штука сложная, он обязательно должен о чем-то рассказывать, а для этого мало его создать, надо и смотреть умеючи. Вот представь-ка себе: на картине недочищенная картофелина и рядом ножик. По этой картофелине и по ножику надо исхитриться увидеть, почему их отложили — потому ли, что мать поспешила из кухни, услыхав плач ребенка, или она просто пошла сажать его на горшок. Тебе непонятно, по глазам вижу.

— Не-а, — робко протянул я.

— Давай попробуем еще разок. Гавань в Мааслёйсе знаешь?

— А как же.

— Я ее сто раз рисовал — и в снежную погоду, и с разведенным мостом, и с лоцманским катером, и ранним утром, и поздним вечером, и в солнце, и в дождь, и с пожаром на фабрике, и со снегом на церковной крыше. Собственно говоря, я ничего особенного не делаю, сама по себе гавань уже настолько живописна, что достаточно сесть, и она чуть ли не сама собой возникает на холсте. А в натюрморте перво-наперво надо все привести в систему, по крайней мере так полагают некоторые художники, вот и систематизируют, систематизируют, и все у них на картине резонно, все имеет значение, только результат, что ни говори, выходит безжизненный, просто хитро выложенная мозаика-головоломка. Так что, по сути, систематизировать незачем, надо всего лишь как-нибудь утречком сказать: мама, оставь-ка посуду на столе, я ее напишу! Но то, что будет нарисовано, должно рассказывать целую историю.

После этой тирады Грунвелту стало невмоготу, и он, решив налить себе большую рюмку вина, поднял бутылку. Тут мне в голову и пришла интересная мысль.

— Точно так же, как бутылка вина рассказывает, что, видимо, кто-то справляет день рождения.

Грунвелт озадаченно посмотрел на меня и сказал:

— Нет, мы никакого дня рождения не справляем.

— А у нас дома пьют вино, когда празднуют чей-нибудь день рождения, — объяснил я.

Он поставил бутылку, но из рук не выпустил.

— Какой предмет, по-твоему, самый красивый, ну из тех, что ты знаешь?

Я подумал и сказал:

— Орган в церкви.

— Правильно, — кивнул художник, — только он очень уж большой. Я вот хорошо помню: однажды, когда я был в твоем возрасте, меня привезли в гости к деду. Он пил красное вино, и вдруг — ты ведь знаешь, как это бывает, — бутылка опустела. В доме у них было светло, солнечно, н-да… дедушка и днем любил рюмочку пропустить, притом не обязательно в честь дня рождения, а я смотрел на полосы солнечного света и неожиданно увидел такое, чего до сих пор ни разу не замечал, — я увидел, что бутылка опрокинута вверх дном и солнце искрами дробится в стекле. Гляньте-ка, сказал я, бутылка-то треснула. Ничего подобного, ответил дед, это душа бутылки. Тогда я впервые понял, что предметы могут жить. И опустошаю бутылки, чтобы увидеть их душу, и всегда, глядя на порожнюю бутылку, думаю: эх, нарисовать бы, как солнце наполняет душу бутылки! Вот была бы картина так картина.

— Наконец-то я понял, — сказал отец, видимо услышав заключительные слова, — отчего ты столько пьешь. Между прочим, вспомнил бы Исаию, глава пятая, стих одиннадцатый[78]. И главное дело — не воображай, будто мне нужна этакая картина, с бутылочной душой. Мне требуется кое-что другое; может, нарисуешь быстренько? А я повешу твою работу на стене, и тогда они отстанут от меня с этим шуриновым натюрмортом, будь он неладен!

— Что-то я не пойму, — сказал Грунвелт, — у тебя же дома не одна стена, верно?

— В передней комнате у нас красивая вышивка висит, первый стих из второй главы Послания к Евреям: «Посему мы должны быть особенно внимательны к слышанному, чтобы не отпасть». Ясное дело, слова апостола снимать нельзя, и родичам это известно. В задней комнате слева от камина висит шкафчик, а справа — моя резьба по дереву, я за нее первый приз получил. Выходит, свободное место остается только над сервантом, и я намерен повесить туда ферму.

— Ферму?

— Ну ты ведь знаешь, мне ужасно хотелось стать крестьянином, потому и ферма, но я понимаю, времени в обрез, так, может, ты хоть молочные фляги нарисуешь, а? Пустые молочные фляги воскресным утром — их вот только что, чуть позже обычного, выгрузили из фургона, и они ярко сверкают на солнце, которое поднялось уже довольно высоко, а остальное можно похерить — и саму ферму, и забор, и ольденбургского коня. Несколько молочных фляг, и хорош.

— Ничего не понимаю.

— Да все ты отлично понимаешь, я просто-напросто хочу, чтоб ты изобразил самое красивое и самое важное, что только есть на ферме, то, вокруг чего все хозяйство вертится, — парочку молочных фляг. Впрочем, и одна тоже сойдет.

— Стало быть, ты хочешь натюрморт с молочными флягами.

Грунвелт и отец молча с изумлением уставились друг на друга. И, глядя на них, я как-то вдруг сообразил, что же такое натюрморт.

Немного погодя Грунвелт сказал:

— Попробую, только вряд ли у меня получится.

Через неделю полотно привезли к нам домой. Молочных фляг на картине не было, потому что — так сказал Грунвелт, вешая свое творение над сервантом, — рисовать их «слишком трудно», зато в правом углу красовалась крестьянская усадьба, над которой откуда-то снизу веером расходились косые солнечные лучи — казалось, будто солнце светит на дом из воды, а вода со всех сторон омывала ферму и, по словам моего отца, была «написана так замечательно, что чуть ли не карпов на дне разглядеть можно». А в левом краю картины плыла лодочка, и в ней сидел какой-то сутулый дядька, удил рыбу. Рассматривая его, я всякий раз думал: ведь это же он в ту ночь на кладбище дожидался второго пришествия.

ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР СО ЗМЕЕЙ

(Перевод Н. Федоровой)

Воскресными вечерами казалось, будто неоновый свет безмятежней обычного льется наружу из высоких окон лаборатории. И полускрытая колпаком мощная лампа у окна пятого этажа светила мягче, чем в будни. Только окно Рионны оставалось темным. Окно Рионны воскресными вечерами всегда остается темным, мрачно думал я. И тем не менее уже который месяц являлся воскресными вечерами в лабораторию, надеясь, что однажды в ее окне будет свет — и мы с нею спокойно, без свидетелей поговорим. А благовидный предлог, чтобы уйти воскресным вечером из дома, мне и искать не надо. Разве не моя обязанность проверить, все ли в порядке у моих крыс? Каждый воскресный вечер я обходил свой виварий. Во всех ли кормушках достаточно еды? Есть ли вода в поилках? Может, ночью неожиданно народились крысята — и их матери нужна отдельная клетка?

Я вошел в лабораторию и зашагал в безмятежном неоновом свете вдоль клеток, нудно выговаривая себе, что безмятежный покой всего-навсего иллюзия, вызванная моим воскресно-вечерним настроением. Как вдруг за спиной, у двери, которую я закрыл, стараясь не шуметь, послышался непонятный шорох. Мыши, что ли? Нет, домовые мыши бегают по кафельному полу бесшумно, точно в невидимых чулочках. Я хотел было оглянуться, но именно в эту минуту открыл одну из клеток. Обернись я сейчас, с крышкой в руке, и обитатели клетки, чего доброго, стремглав кинутся на волю. Поэтому сначала я решил водворить крышку на место, задвинув ее в пластиковые пазы; и все время в ушах у меня стоял то ли шуршащий шелест, то ли шелестящий шорох. Звук вполне под стать воскресному вечеру в церкви: уже пропет псалом, пастор вот-вот начнет проповедь, но пока выжидает; и среди тишины тут и там слышен легкий шумок, не от голосов, а от чего-то неизъяснимого — быть может, это ангелы незримо устраиваются на органных трубах, чтоб стенографировать проповедь и отмечать, кто спит во время службы.

Итак, я усердно прилаживал крышку, но, как водится, в самую последнюю секунду одна из крыс умудрилась сунуть лапку в паз, и крышка защемила ее пятипалую ручонку между железом и пластиком — зверек испустил хриплый гортанный вопль, а остальные крысы с испугу мгновенно сели столбиком. Ничего не попишешь, я опять взялся за крышку и потому никак не мог посмотреть, откуда идет шорох. А он не умолкал, оставаясь, правда, на одном месте, я даже сам удивлялся, как это мои уши все так точно регистрируют. Крыса отдернула помятую лапку, быстро и негодующе облизала ее, что не помешало двум другим зверькам сейчас же вцепиться в злополучный паз — пришлось сделать им внушение.

— Ну-ка, лапки прочь! Вы что, хотите, чтоб и вам их на ночь глядя прищемили, как вашей подружке?

Я подул крысам в мордочки, и они, топорща усы, отпрянули. Крышка мигом скользнула на место, не придавив на сей раз ни лапы, ни кончика хвоста.

Но почему-то я и теперь не спешил оглянуться. Тянул время, давая уху возможность объяснить причину этого по меньшей мере зловещего шороха? Если б я услыхал такое позади себя на улице, то сказал бы, что ветер гонит по тротуару сухой листок. Звук был очень похожий. Только тише, вкрадчивее. Или опять все дело в моем воскресно-вечернем, праздничном настроении?

Странно, когда я наконец оглянулся, то все-таки ожидал увидеть не кого-нибудь, а старую домовую мышь, которая уже не в состоянии ходить неслышно. Бойкая живехонькая змея была для меня совершеннейшим сюрпризом. Поначалу мне даже в голову не пришло, что это змея: я вообразил, что на пол бросили кусок красного пожарного шланга. И, лишь осознав, что такого быть не может, заметил раздвоенный и юркий черный язычок. В проходе, ведущем к закрытой двери, между большим ящиком для корма и письменным столом лежала змея. Она шевелилась, но не уползала, не двигаясь с места, выделывала хвостом и задней частью тела нечто вроде танца. Танец-то и служил источником легкого, отнюдь уже не праздничного теперь шелеста. Я воззрился на змею и пролепетал:

— Ты что, спятила? Что тебе здесь нужно?

Повышать голос на это существо рискованно. Лучше оставаться дружелюбным, твердил я себе, поддерживать теплую атмосферу. Все ж таки змея, да еще коралловая. В самый раз для воскресного вечера, подумалось мне, красивая, просто загляденье. По всему телу от головы до кончика хвоста чередуются коричневые, алые и желтые кольца, причем неодинаковые, где поуже, где пошире, а змея от этого только краше кажется — так девичье лицо от легкой неправильности черт мнится поистине нетленно прекрасным.

Я глаз не сводил с рептилии — она уже и хвостом теперь не шевелила — и думал: вот ведь как бывает, никогда бы я не узнал о существовании этой твари, если б незадолго перед тем, как улизнуть на свободу, она не тяпнула за руку нашего служителя. К счастью, тот не растерялся: живо схватил топор — его оставил в террариуме плотник, выполнявший там какой-то мелкий ремонт, — и отрубил укушенный палец. Затем беднягу отправили в больницу, вместе с противоядием, которое хранилось в морозильнике и, чтобы стать пригодным к употреблению, должно было сперва оттаять. В больнице, по словам людей сведущих, для него сделали все возможное, тем не менее еще целых две недели — даже отрубив себе палец! — он боролся со смертью, и никто понять не мог, как ему вообще удалось выздороветь; но применимо ли слово «выздороветь» к человеку, который навек остался инвалидом? А натворила все это змея. С тех пор как она улизнула, ее незримое присутствие держало нас в вечном страхе. Кое-кто даже считал, что, пока эта злодейка не поймана, лабораторию надо закрыть.

И вот сия метровая красотка лежит в проходе между мною и дверью. Я пристально, очень пристально смотрел на нее, с таким чувством, будто иду безлунной ночью по лесу и с превеликим трудом держу себя в узде: так меня и подмывает затянуть песню. Если уж запою, мелькнуло в голове, то не иначе как покаянные псалмы. Любопытно, чем она питалась все это время? Мышами, которые заполонили здание от подвала до чердака и вечером, как только отключался свет, спускались по отопительным трубам вниз? Выходит, она что же, переловила всех мышей и потому открыла охоту на моих крыс? Н-да, если она решила поживиться крысами, подумал я, то выбрала как нельзя более удачный момент. Ведь чуть ли не во всех клетках сидят беременные самочки. Но змее я тихонько сказал:

— У меня сейчас вовсе нет молодняка, одни дряхлые, жесткие самцы, на вкус точь-в-точь старый кожаный ремень.

Едва я это сказал, как тут же и устыдился своей глупой болтовни. Коралловая змея вызывающе пошевелила язычком, я медленно попятился к пустому лабораторному столу у окна, прямо напротив входной двери, вскарабкался на него и прислонился к стенке, как завороженный глядя на змею, укус которой принесет мне верную смерть, если сию же минуту не ввести противоядие, а ведь ему нужно сперва оттаять, лишь тогда оно будет готово к употреблению. Сыворотка сохраняла целебные свойства только в морозильной камере холодильника, значит, в момент укуса воспользоваться ею невозможно — загодя-то не знаешь, что тебя укусят. Яд — это вроде как влюбленность, подумалось мне. Знал бы, что на твоем пути встретится девушка, к которой ты потом месяцами будешь устремлять свои помыслы, так принял бы профилактические меры, заранее достал из морозильника противоядие. Эх, Рионна, думал я, неужели ты не могла найти себе другое поле деятельности?

Какой все-таки яд у коралловой змеи? Нервно-паралитический или тот, что действует на кровь? Вероятно, нервно-паралитический, поскольку иначе укус не был бы таким до жути губительным. Или коралловая змея вносит в рану сразу и нервный, и гемолитический яд? Не знаю, думал я, а ведь следовало бы знать! Когда грозит опасность, необходимо знать о ней хоть что-то. Мне вдруг пришло на ум, что коралловая змея в родстве с австралийским тайпаном, а у тайпана яд и вправду смешанный. Однако ж мои познания тем и исчерпались; я подтянул коленки поближе и сидел на столе этаким медитирующим буддой, неподвижно уставясь на коричневые, желтые и алые полосы, которые временами, когда я зажмуривался, рождали на моей сетчатке пятна дополнительных цветов.

Что делать? Сидеть сложа руки? Змея едва ли пролежит тут весь вечер. Как только она скользнет прочь, немедля рвану к двери, решил я. Но ведь, скользнув прочь, она может устроиться под письменным столом или под ящиком для корма и, попытайся я бежать, сумеет без труда отрезать мне дорогу. Глядишь, и тяпнет еще. Я плотно обернул штанинами щиколотки и натянул поверх носки — надежный способ против крысят, которые с испугу обычно норовят нырнуть в ближайшую штанину, вскарабкаться наверх и устроиться в ложбинке между ног. Только поможет ли такая предосторожность от коралловой змеи? Она с легкостью прокусит мои тонкие брюки, это уж точно, а что до ползания на крысиный манер вверх по штанине, так я даже думать об этом не желал, поскольку разрешаю себе стучать зубами лишь от холода. Подождем, другого выхода нет. Вряд ли это надолго. Я прислушался — кругом звенящая тишина. Так бы и погрозил кулаком четвертому этажу, ведь именно там работают с коралловыми змеями. Совсем одурели, думал я, это ж надо — таких змей развести! Спору нет, исследования — дело хорошее, и работают они замечательно, но господи боже ты мой, скажите на милость, почему для этого непременно требуются коралловые змеи? Неужто нельзя проводить рентгенологические штудии на каких-нибудь более безобидных пресмыкающихся? По-моему, челюсти и жевательные мышцы у всех змей одинаково дружно заглатывают добычу, правда? Но как бы там ни было, а я отлично знал: настоящему фанатику-герпетологу мало просто держать самых опасных змей, он еще будет повсюду таскать их с собой. Если змея не очень крупная, такой псих сажает ее в мешочек, а мешочек спокойненько прячет в карман брюк. Зачем он так поступает? И почему эта опасная аномалия наблюдается исключительно у мужчин? У обыкновенных, заурядных мужчин, которые вечером выпивают стакан пива, а утром — чашку кофе, ночью спят и питаются три раза в день, как мы все, и тем не менее какое-то нервное волоконце у них в мозгу явно разболталось, потому они и одержимы змеями, равно как другие мужчины одержимы шахматами или поездами да трамваями: разбуди их среди ночи, и они без запинки отбарабанят железнодорожное расписание аж до самой Сицилии вкупе с номерами используемой техники. Подобного рода аномалии встречаются исключительно у мужчин — вот одна из немногих премудростей, какие я с годами постиг на собственном опыте. В самом деле, и я тоже не безгрешен. Назовите мне любой номер по кёхелевскому каталогу[79], и я, не задумываясь, скажу, какая композиция под ним зарегистрирована. То же и с каталогом сочинений Баха: я наизусть помню, что какому номеру соответствует. Но разве это поставишь в один ряд со страстью к змеям? Если да, то других мне попрекать не след, я должен набраться терпения и ждать — главное, чтоб змея не поползла в мою сторону! Пока она об этом не помышляет, лежит себе, будто на солнышке нежится, только по временам поднимает голову и глядит на меня. На церковной колокольне часы пробили восемь. Восемь! В моем распоряжении всего-навсего пятнадцать минут. Ровно в четверть девятого круглые часы над дверью лаборатории отключат неоновые лампы. Конечно, можно бы перевести стрелки, тогда свет не погаснет дольше, однако для этого надо еще достать до циферблата. Кой черт велел приделать часы на такой высоте? — кипя от злости, подумал я. А остынув, вспомнил, что сам же и потребовал повесить часы возможно выше: не то мол, всяк, кому не лень, встав на цыпочки, сумеет до них дотянуться. Пожалуй, я смогу передвинуть стрелки, если влезу на ящик для корма. Но как туда добраться? Попробую перепрыгнуть на письменный стол у крайнего слева окна, затем перебегу по полу — расстояние от меня до змеи составит там метров восемь, — заберусь на другой письменный стол, вон тот, где контейнер, а оттуда, вполне возможно, изловчусь перешагнуть на ящик. Я прыгнул на первый письменный стол. И, еще готовясь к прыжку, подумал: стоит мне оступиться или упасть — и конец, а все-таки прыгнул, потому что не хотел сидеть в лаборатории среди кромешной тьмы, да еще в обществе незримой рептилии. Благополучно приземлившись, я обнаружил, что с этого стола змеи не видно, и так разволновался, что чуть ли не дышать перестал, стараясь не пропустить даже самого легкого шороха. Но услыхал я только шумную возню крысят и тихое попискивание самочки, недовольной притязаниями пылкого самца. Wo aber Gefahr ist, wächst das Rettende auch[80], вспомнил я и от себя добавил: коль скоро сам позаботишься о das Rettende. Однако же я лишь с превеликим трудом заставил себя покинуть письменный стол. Мысленно я видел, как змея молнией бросится ко мне, едва я опущу ногу на пол. О, с какой быстротой я очутился у второго стола, стремглав рванул, так, что на бегу ободрал голень о пустой аквариум и буквально врезался животом в выдвижной ящик. На месте выяснилось, что до ящика с кормом отсюда ближе, чем я предполагал, и, не успев толком сообразить, что делаю, я перескочил на ящик и глянул вниз. Вон она, голубушка, лежит-полеживает. Заметила меня сразу, вскинула голову, поднесла хвост к самой пасти и, точно повинуясь наигрышу заклинателя змей, неожиданно устремилась кверху, прямо так, с кафельного пола. Зрелище было настолько увлекательное, что я напрочь забыл и о часах, и о страхе, только следил во все глаза, как струятся вверх желтые, алые и коричневые кольца. Особенно заворожил меня коричневый цвет. Он поблескивал, словно великолепная тисненая кожа, и навевал мне смутное воспоминание о чем-то бесконечно далеком, но что это было, я еще не понимал. Змея все тянулась вверх, пока не поднялась над полом сантиметров на пятьдесят, и тут повернула голову, чтобы получше меня рассмотреть, а я — в мозгу у меня роились сотни кёхелевских номеров, — я тоже повернул голову и встретился с ней глазами. Мне стало страшновато, зубы заплясали, я попробовал усмирить малодушие, сделав рывок к часам, приделанным непомерно высоко, — моя рука лишь мазнула по циферблату. Правда, ненароком я подвинул стрелки в нужную сторону, но добился тем самым лишь краткой отсрочки. И едва не заплатил за это слишком дорого, так как потерял равновесие и зашатался, точно пьяный. А в конце концов растянулся на ящике во весь рост, причем моя голова оказалась в каком-то метре от змеи, которая пыталась подняться еще выше, но, как видно, переоценила собственные возможности и тоже врастяжку шлепнулась на кафель. Я даже немного посочувствовал ей, ведь нам обоим одинаково не повезло, однако ее голова тотчас опять поднялась и зашевелила черным язычком, при виде чего я из последних силенок умудрился пошутить: беззвучно молится перед трапезой. Заключительного «аминь» я дожидаться не стал. Мигом вернулся на второй стол, опять провез голенью по аквариуму, вскочил на первый стол, а затем прыгнул на старое место, откуда было очень удобно наблюдать за змеей, которая держала меня в заложниках. Там, снова приняв позу будды, я прикинул, сколько времени выиграл своей отчаянной акцией. Максимум минут двадцать, подытожил я, закипая от бешенства. Какая нелепость! Это же моя лаборатория, мой виварий, змеям вход сюда заказан, а уж держать меня тут в плену они тем более не вправе. И я бросил в рептилию шариковой ручкой. От удара змея конвульсивно сжалась, но сию же минуту поднялась, завертелась по кругу, как дрессированная, а потом улеглась поперек прохода — хвост у ящика для корма, шея у письменного стола, голова повернута ко мне.

— А ну катись отсюда! — крикнул я.

Она пошевелила кончиком хвоста. Будь это собака, я бы непременно сказал: завиляла.

И тут — бешенство и страх все нарастали, но пока уравновешивали друг друга — я впал в забытье, секунд на тридцать, не больше, и увидел сон. Мое сердце, вынутое из груди, лежало на кафельном полу, а змея, теперь целиком коричневая — я вдруг сообразил, что это за цвет: такого оттенка был кожаный переплет у Библии, которую мне подарили на восемнадцатилетие, — змея грызла мое сердце; в этот миг дверь лаборатории отворилась, послышался смех, и на пороге, устремив сияющий взгляд на змею, возникла Рионна. Прежде чем рептилия доела мое сердце, я уже опять проснулся, весь в холодном поту. Страх уступил место какому-то диковинному спокойствию, бешеная ярость обернулась вдруг холодным расчетом. Что же делать? — вновь спросил я себя. Звать на помощь бессмысленно, с улицы меня не услышат, а в здании никого нет. Но даже если паче чаяния кто-нибудь и пройдет по коридору, мне лучше помалкивать. Ведь, открыв дверь и шагнув в лабораторию, подмога так или иначе окажется меньше чем в двух шагах от одной из ядовитейших на свете змей. Другое дело — позвонить. Но телефон висит слева от двери, над письменным столом. Да и кому звонить-то? Доценту-куратору? Новому служителю? Телефонов их я не знаю, а телефонная книга хранится у швейцара. На долю секунды меня охватило желание спрыгнуть со стола, дойти до двери — всего-то несколько шагов! — по дороге не глядя переступить через змею и принести книгу. Позвоню и сразу вернусь на свой наблюдательный пункт. Я уж хотел было прямо так и сделать — что мне мешает выйти наружу? Как-никак о das Rettende надо позаботиться самому. И тут мне опять представилась змея, грызущая mir am Herzen[81], как поется в песне Шумана «Ich grolle nicht»[82], и я подумал: какой странный сон. А чем он такой странный? Обычный сон, классический, со змеей. Только вот почему змея напомнила мне Библию? Быть может, mir am Herzen грызла не горькая печаль-тоска по Рионне, а вера, от которой я, как мне казалось, уже отрекся? И что заставляет ее над этим смеяться? В коридоре послышались шаги. Ночной сторож отворил дверь и, глядя мне прямо в лицо, сказал:

— Ох, извините, вы, видать, еще работаете…

С этими словами он опять закрыл дверь, а я не то что крикнуть — даже пискнуть не успел. Было слышно, как он идет вниз по бетонной лестнице. Странно, я тут восседаю этаким буддой, сложа руки, а он говорит: работаете. Впрочем, он не первый день с этологами и знает, что от нашего брата всего можно ожидать.

Кругом гулко звенела тишина; змея без движения замерла на полу, вперив в меня настороженный, пристальный взгляд; я невольно поежился. И тут случилось забавное происшествие. Вниз по отопительной трубе, которая уходила в потолок, вдруг заспешила мышка с дюжиной детенышей. Уже на полдороге они всполошились, явно напуганные ярким светом, и я сообразил, что у них вошло в привычку каждый вечер в это самое время — а именно сразу после отключения света — наведываться в мою лабораторию. Вот и сегодня они тоже, как обычно, нагрянули сюда, да только свет еще горел. Я смотрел то на змею, то на мышек. Заметив меня, мышка-мать снова начала карабкаться вверх, на этот раз следом за малышами, которые пока не слишком навострились в лазании и храбро махали хвостиками, стараясь удержать равновесие. Мне было жаль, что мыши уходят. Ведь они могли бы мне помочь — отвлечь змею и даже увести ее за собой. Неожиданно, без всякого предупреждения, свет погас. И мне тотчас же показалось, что шум усилился. Производили его запертые в клетках крысы, а мне чудилось, будто ко мне ползут змеи, да не одна, а штук десять. Я глянул в окно, на улицу, такую светлую теперь. По Кайзерстраат одна-одинешенька торопливо шагала какая-то девушка. Проехал велосипедист; задний фонарь у него не горел. Я перевел взгляд на то место, где, по идее, лежала змея, но глаза еще не привыкли к темноте. Правда, я различал смутный отблеск довольно светлой еще поверхности стола, на котором сидел: никакие змеи по нему пока что не ползли и на мое сердце не покушались. Ох уж этот сон, отчего мне кажется, будто истолкуй я его как следует — и загадка наших с Рионной отношений сразу прояснится?… Ну да как бы там ни было: если змея сюда сунется, я хладнокровно смахну ее на пол.

Интересно, а мышка с мышатами — дерзнет она теперь отправиться вниз? Я от души надеялся на это. Но если она… черт побери, как же я раньше-то не подумал! Я ведь и сам мог выпустить крысенка. По лабораторным и письменным столам мог добраться до клеток и достать первого попавшегося детеныша. Детеныша? Так вот просто отдать детеныша на съедение? Нет, этого я не сделаю. Хотя почему? Одним-то детенышем можно рискнуть.

Мои глаза уже настолько привыкли к темноте, что я вновь различал почти все, даже змею, которая до сих пор преграждала выход. Я перебежал по столам к виварию, быстро открыл большую клетку и, выхватив оттуда крысенка, свободной рукой тут же задвинул крышку, а другую руку — с крысенком — опустил как можно ниже, чтобы зверек сумел спрыгнуть на пол: впрочем, для него это труда не составит. Так и вышло. Принюхиваясь, крысенок засеменил вдоль прилавка, на котором готовили корм, вдоль письменного стола, вдоль стены — к дверям. Затем нырнул под ящик для корма и исчез из моего поля зрения. Сколько времени ему понадобится, чтобы обследовать все стены? А потом? Выбежит он на середину лаборатории или нет? Я вернулся на исходные позиции, откуда так хорошо видел змею, и стал ждать столкновения между крысенком и рептилией, которая не только держала меня в осаде, но и весьма неприятным образом фигурировала в моем сне. Крысенок не появлялся. Я слышал его беготню, но, судя по звуку, он пугливо жался к стенкам. Выпустить еще одного детеныша? Или крысу постарше, поопытнее? А может, лакомую беременную самочку? Они, как правило, очень агрессивны, глядишь, такая и на змею не побоится напасть. Я опять двинулся к клеткам. Вот чертовщина — ужасно хочется домой, пора кончать с этой паршивой тварью. Я отворил клетку и подумал: в начале вечера я еще опасался, как бы они не сбежали, а теперь сам же их выпускаю. Но только хватит с меня полумер, сыт по горло! Одну за другой я вынимал крыс из клетки и отправлял на пол. Всех выпущу, всех — быть не может, чтобы хоть одна из шестидесяти моих питомиц, обследуя помещение, не наткнулась на змею. Первая клетка опустела. Я подтащил к себе вторую, выпустил на волю и ее обитателей. Третья клетка, четвертая — мои руки метались все быстрее, однако зловещего шуршания до сих пор не было слышно. Когда все клетки опустели, я возвратился на старое место. Змея, как и пять минут назад, не двигаясь лежала на полу в скудном свете, который отбрасывал в лабораторию уличный фонарь. Я уже раскаивался, что выпустил крыс. Мне что, пришла охота подставить их под змеиный укус? Нет, отнюдь. Во всем виноват этот дурацкий сон, оправдывался я перед собой. Если б не он, я бы крыс нипочем не выпустил. Зверьки темными пятнами шныряли по полу, вот первая крыса добралась до змеи, обнюхала ее — послышалось легкое шуршание, как от сухого листка. Вторая крыса ткнулась в змеиный хвост, третья перелезла через рептилию — та задвигалась и цапнула ненароком подвернувшуюся молоденькую крысу, которая с громким писком вырвалась и исчезла под ящиком для корма. Теперь змею обнюхивали уже шесть крыс, да что я — семь, десять. Змея опять сделала выпад к одному из зверьков, старичку, — он ловко увернулся от зубов, кинулся вбок, а потом, распластавшись, возвратился на то место, где его чуть было не укусили. Все больше крыс копошилось вокруг рептилии, и внезапно лабораторию наполнил дробный и вместе с тем равномерный звук — крысиная стая чавкала. С недоумением и даже испугом я уставился на своих подопечных, которые облепили змею, похоже вовсе не склонную удирать. Она, правда, нет-нет да и кидалась на осаждающих, но крысы были проворнее. Вдобавок она, видимо, уже израсходовала весь свой яд, когда куснула того, первого крысенка, подумал я.

Спокойно, без спешки крысы пожирали змею. Ешьте, ребята, ешьте, мысленно подбадривал я, ешьте подчистую, тогда мне не придется держать ответ за то, что мои звери слопали дорогую змею, да и еще один выигрыш есть: ведь крысы опровергнут мой сон. Но змея пока шевелилась, хоть ее уже изрядно потрепали. Видел я, правда, не очень много, было темно, а вдобавок крысы сбились в плотный ком, карабкались друг на друга, только бы урвать лакомый кусок. Однако змея была еще жива; лишь когда ее голова вдруг словно надломилась и язычок, который до этой минуты находился в непрерывном движении, замер, я рискнул сесть поудобнее. В коридоре зацокали шаги. Ночной сторож? Нет, быть не может, звук-то как от высоких, тонких каблучков. Женщина распахнула дверь моей лаборатории, нажала на кнопку, которая на несколько минут отсоединяла часы и включала свет. На пороге стояла Рионна. Но она не смеялась. Посмотрела на меня, секундой позже заметила крыс, но змеи не увидела — та была полностью скрыта под кучей копошащихся грызунов. Змея была вкусная, по всему видать: распробовали и мигом сожрали.

— Что они делают? — спросила Рионна.

— Змею едят, — ответил я.

— Змею? Мою змею?

— Твою змею?

— Да, мою, я пришла покормить ее, смотрю, а она удрала. Где я только не искала, пока догадалась, что она, может, заползла сюда в поисках добычи.

— Ты держала тут змею? — недоверчиво спросил я.

— Да, — кивнула она. — Я ее получила на прошлой неделе и так обрадовалась. Мне давно хотелось иметь змею.

— Но зачем тебе понадобилась непременно коралловая змея? Она ведь до ужаса ядовитая.

— Какая еще коралловая! Это был удавчик… А ну, кыш! — Рионна топнула на крыс, зверьки подняли мордочки, но хоть и были ручные, а прерывать пирушку не собирались. — Отгони их!

— Змея-то подохла, — упавшим голосом сказал я.

— Я тебе этого никогда не прощу.

— Так ведь я думал, это ядовитая коралловая змея. Сколько времени просидел тут на столе, шагу ступить не смел.

— Трус! — бросила Рионна.

— Лучше быть трусом, чем инвалидом, как прежний служитель.

— Но ты боялся совершенно зря, это вовсе не коралловая змея.

— Откуда мне было знать? Они похожи как две капли воды. Ярчайший пример мимикрии.

— И даже если б это была коралловая змея, ты все равно не имел права напускать на нее крыс.

— Да я просто хотел, чтоб они отвлекли змею, и я смог выйти отсюда. У меня в мыслях не было отдавать ее на съедение.

— Ты не имел права напускать на нее крысиные полчища.

— Зато я имел право попытаться отвлечь ее, я до смерти боялся укуса, ведь наш прежний служитель…

— Да знаю, знаю, хватит уж. Все равно моя змейка умерла…

— Я куплю тебе другую. Или, может, бедняжка коралловая не сегодня завтра объявится, и ты возьмешь ее себе, она же точь-в-точь как твой удавчик.

— Угу, так я и сделаю, а потом напущу ее на тебя. Какая низость — скормить крысам такую красавицу… Отгони ты их, бога ради…

Я подошел к крысам, сгреб каждой рукой сразу троих и отправил в клетку. Вскоре я переловил всех до одной, даже того детеныша, которого змея укусила первым, — он тихонько сидел под ящиком. Удавчик был настолько обглодан, что едва ли в нем еще теплилась хоть искра жизни. Рионна подняла его с пола и стояла так, держа в руках мертвую рептилию, а я думал: откуда мне было знать, что она не ядовитая. Так что же значил мой сон? Мне снилось, что змея похожа на Библию, а Библия, как оказалось, тоже возвещала ложь. Кончай-ка ты вдаваться в нелепые толкования этого сна и вообще всего, что произошло, подумал я. Но все же не мог отделаться от впечатления, что случившееся и мой сон как-то связаны с теми чувствами, какие я питал к Рионне, а она ко мне — нет. Она еще раз взглянула мне в лицо, буквально испепелив меня яростью, потом отвернулась и выбежала из лаборатории с мертвой змеей в руках, оставив меня наедине с моими крысами и воспоминаниями о сне, в котором змея, точно слово божие, грызла мне сердце, а женщина смотрела и смеялась.

ЗАМОК «МЁЙДЕР»[83]

(Перевод Е. Любаровой)

Когда я в полном одиночестве вышел из вагона на железнодорожную платформу, стоявшую в чистом поле, и глянул на пустынный горизонт, мне показалось, будто я вновь слышу голос отца: «Прежний пастор никогда не готовился к своим проповедям и воскресным утром, перед тем как взойти на кафедру, брал у одного из старейшин сложенный в несколько раз листок белой бумаги. Поднимаясь на кафедру, он разворачивал его. А добравшись доверху, зачитывал трепетавшим прихожанам библейское изречение, произвольно выбранное старейшиной. И экспромтом начинал проповедь. Но однажды листок оказался пустым. «Ничего, — прокатился по церкви его голос. Он сложил бумажку, снова пророкотал «ничего» и уверенно вступил: — Ничего так ничего. Из ничего Бог сотворил мир». И произнес проповедь столь ошеломительную, что все присутствовавшие там до сих пор вспоминают ее со слезами на глазах».

Н-да, подумал я, Бог сотворил мир из ничего, и первое, что Он создал, было здание станции, к которому я направлялся, а над ним Он простер горизонт и свежевспаханными полями укрыл твердь земную и лишь кое-где с бережливостью истинного кальвиниста посадил скудные деревца. И повелел из своего заоблачья, чтобы над всеми праведниками и грешниками всходило солнце, а меня, несчастного, забросил в эту глухомань, чтобы я целый день таскался вслед за неведомым охотником на ондатр. Еще Он позаботился о радиорепортере, который запишет на пленку и позже передаст в эфир все, что мы с охотником сегодня друг другу наговорим.

Этот маленький сутуловатый человечек уже спешил мне навстречу по гулкой безлюдной платформе. Он пожал мне руку и сказал:

— Поезд опоздал на четверть часа.

— Да, — кивнул я, — задержка в пути. Теперь они все время ходят с задержками.

— А знаешь, почему так происходит? — спросил он.

— Нет, — признался я.

— Слишком много народу стало бросаться под поезд, — пояснил он. — Да-да. Один мой бельгийский приятель как-то сказал мне: «Типично нидерландская черта — бросаться под поезд, ведь это бесплатно».

Вспугивая почти неправдоподобную тишину, мы пошли к его машине. И немногим позже уже катили через поля. К моему удивлению, они были исполосованы дорогами. Мы ехали навстречу блеклому горизонту. Где-то за ним лежал городишко, к которому и относилась только что оставленная нами станция. Миновав городишко, мы покатили навстречу следующему горизонту, и репортер сказал:

— Давай заранее договоримся, что будем делать, составим четкий план и по возможности обдумаем детали.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что иначе выйдет полная неразбериха. Вдобавок нам необходимо подготовить для слушателей такой материал, на основании которого они смогут сделать собственные выводы. Следовательно, личность охотника и его труд надо оценивать возможно более трезво и соблюдая определенную дистанцию. Мы обязаны дать простор воображению слушателей.

— Все зависит, по-моему, от того, что за человек этот охотник.

— Вовсе нет, — возразил он, — так рассуждать нельзя. Если так подходить к работе, будешь вечно топтаться на поверхностных, пусть даже забавных, частностях, и все, никакой глубины, а глубина для нас — самое главное. В сущности, мы должны представить интерпретацию действительности.

Я смотрел на горизонт, отступающий все дальше и дальше. И думал: если б я все это знал, наверняка бы отказался от его приглашения.

Неожиданно мы въехали в городок, состоявший, казалось, из одной-единственной церквушки. Репортер поставил машину на церковной площади, и мы отправились в гостиницу, где договорились встретиться с охотником на ондатр. Никогда раньше не слышал я названия этого городка, и, вероятно, поэтому, когда мы пересекали площадь, у меня возникло чувство, будто я ступаю в безвоздушном пространстве, да, собственно, и не могу находиться там, где я есть, ибо городка не существует вовсе. И меня ничуть не удивило, что гостиница была совершенно пуста: откуда бы здесь взяться охотнику? В этот утренний час было даже как-то неловко нарушать безмолвие гостиницы. Напольные часы возле бара молчали. Лишь откуда-то доносилось дребезжание ведер, и, когда внезапно распахнулась одна из дверей, мы увидели залитый водой коридор, в воде отражалось дальнее окно, сквозь которое падал на воду солнечный луч. По воде бежали блики света, и можно было подумать, будто через гостиницу течет речка. Дверь так же внезапно закрылась, и только тут я разглядел над буфетом оленьи головы с ветвистыми рогами, смотревшие мертвыми глазами прямо на меня.

Дверь опять отворилась, и дама со шваброй, чем-то смахивающая на стоячую вешалку, осведомилась:

— Что вам угодно, господа?

— У нас тут встреча с охотником на ондатр, — сказал репортер, — не понимаю, почему его до сих пор нет. Мы договорились на полдевятого, а сейчас уже почти девять. Сюда никто не заходил?

— Нет, еще никого не было.

— Ничего не понимаю. Может, приготовите нам пока два кофе?

— Пожалуйста, — ответила она, продолжая орудовать шваброй.

Мы сели за стол, возле которого только и были поставлены стулья.

— Но я же точно договорился на полдевятого, — нервно пробормотал репортер.

У меня так и вертелось на языке сказать ему, что охотник не иначе как решил с утра пораньше проверить свои капканы, чтобы убрать из них все лишнее. Но репортер заговорил снова:

— Давайте-ка обговорим во всех деталях, как будем работать. Я представляю так: охотник занимается своим делом, а мы его сопровождаем. Ты держишься с ним рядом, а я иду следом за вами и, как только вы заведете стоящий разговор, тихонько подсуну сзади парочку микрофонов. Главное, чтобы вы говорили по существу. Никакой там болтологии или расхожих анекдотов. Необходима дискуссия, чтоб глядеть в самый корень. И хорошо бы побольше драматизма и чтобы разногласия у вас были принципиальные, но сохраняйте дистанцию, не увлекайтесь, иначе все пойдет насмарку.

Дама прекратила драить пол и вскоре прогулочным шагом принесла нам две чашечки кофе. Отхлебнув глоток, я спросил себя, а не отжала ли она попросту в мою чашку половую тряпку, но справедливости ради отметил, что по-своему она права: раз уж кофе и так напиток цвета далеко не самого изысканного, так почему бы не заменять его иногда в быту грязной горячей водой?

Пока я осторожно пил, в дверях показался невысокий пожилой мужчина. На ходу протягивая руку, он направился прямо ко мне. Он не улыбался, но вокруг его глаз обозначилось множество морщинок, дружно устремившихся к седым, коротко остриженным волосам, щетинисто топорщившимся на голове. Он обменялся рукопожатием со мной и с представителем радиовещания и снял пальто. Затем сел напротив меня и без всяких околичностей начал рассказывать об ондатре. Он часто прищуривался, порой тень какой-то тоски пробегала по его лицу. Достав трубку, он неторопливо принялся ее набивать.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — вы проведете со мной целый день и я буду вам рассказывать и показывать, чем занимаюсь. Ну что ж, это можно. Но прежде, чем двинуться в путь, я хотел бы сообщить вам кое-какие необходимые сведения. Видите ли, охотники на ондатр до сих пор числятся на службе у провинциальных властей, поэтому разные провинции выплачивают им и разное жалованье. А из-за этого, само собой, идут всяческие кривотолки. Давно пора решить вопрос об одинаковом жалованье по всей стране, но тут возникает новая сложность. До сих пор охотники относились к министерству транспорта и водного хозяйства, равно как и сами ондатры, хотя как божий день ясно, что гораздо больше вреда ондатра наносит не водному хозяйству, а сельскому. Вот и поди разберись, под крышу какого министерства нас затолкнуть. Да что говорить — с животными насчет этого вечная морока.

— Точно, — согласился я, — например, кóлюшка тоже не относится ни к какому ведомству.

— Вот как? — переспросил он. — А вы откуда знаете?

— Как-то я собрался делать о колюшке фильм и позвонил в фонд кинопродукции при МКО[84], чтобы запросить у них субсидию. «Да-да, — сказали мне, — только колюшка относится к министерству сельского хозяйства и рыболовства. С вашим запросом вы должны обращаться туда». И они дали мне номер, по которому следовало позвонить. Я позвонил, к телефону подошел какой-то мужчина и поинтересовался: «А что это за рыба? Пресноводная или морская?» «Дело в том, — объяснил я, — что во время нереста она уходит в пресную воду, обычно же обитает в море». «Ну, тогда она относится к морскому рыболовству», — сказал мужчина и дал мне другой номер телефона. Я позвонил и снова изложил свою просьбу. «Эта рыба употребляется в пищу?» — спросили меня. «Менеер, — ответил я, — честно говоря, я сомневаюсь, что вы когда-нибудь видели колюшку, иначе знали бы наверняка, что эта рыба в пищу не годится». «А, — сказал он мне, — тогда это не по нашему ведомству». Так вот и существует колюшка сама по себе: она не пресноводная рыба, так как осенью уходит в море, и не морская, потому что ее не едят. Но бог с ней, с колюшкой. Вернемся к нашим ондатрам.

— Да, — сказал охотник, — но кроме этой существует еще одна загвоздка. Охота на ондатр не считается профессией. Охотником может стать каждый. И никаких тебе дипломов. Поэтому так скверно платят, хотя труд тяжелый, требующий немало специальных знаний, а то ведь прогоришь на одном только прилове.

— Прилове? — спросил репортер. — Что это?

— Это когда в твои капканы или силки вместо ондатры попадаются совсем другие животные. Обычные бурые или водяные крысы либо утки.

— Или поганки[85], - добавил я.

— Да, — сказал он, на миг лицо его разгладилось и в глубоко посаженных глазах вспыхнул заинтересованный огонек, — да, это настоящая беда: поганки. Ныряют глубоко и долго могут плыть под водой на большие расстояния. Любят заныривать в водосточные трубы, расположенные под дорогами. Никакое другое животное, кроме разве что ондатры, на такое неспособно. Правда, выдра тоже так умеет; но где ее сейчас найдешь, выдру-то? — Он раскурил трубку и сказал, погружаясь в облако бело-голубого дыма: — У нас тут как-то приключилась история: пять поганок в одной ловушке. — Затянувшись, он продолжил: — Но сейчас, когда капканы стали несравнимо лучше и силки снабжены клапаном, который способна открыть только ондатра, эта сложность тоже отходит в прошлое. И потом, ондатра плывет на ловушку всегда с такой огромной скоростью, что именно на этом можно строить нашу охотничью методу. Впрочем, не пора ли нам в путь?

Он неторопливо поднялся, надел пальто и покинул гостиничный холл прежде, чем репортер успел собрать свою аппаратуру.

— Любопытно, — сказал я, — день обещает быть интересным. Ты уже записал что-нибудь?

— Нет, — ответил он нетерпеливо, — мы же договорились, что записывать будем по дороге.

— А сейчас-то почему нельзя было начать? Разве не заслуживает внимания, что ондатра как бы беспризорная?

— Ах боже мой, ну что здесь такого? Это же голые факты. А какой нам с фактов прок? Нам нужна интерпретация фактов. Поэтому их необходимо подвергать тщательному отбору. Нам никак нельзя записывать с бухты-барахты. Не то мигом погрязнем в самой обычной трепотне.

— Ну уж не знаю, — сказал я, — у меня был когда-то студент, социолог, который пожелал дополнительно заняться этологией, а поэтому должен был наблюдать за поведением колюшки. Когда в первый день он пришел и уселся перед аквариумом, подопытный объект перепугался и спрятался за растение. Студент подождал минут десять, но так как колюшка больше не появлялась, смотался. На другой день он пришел опять, и опять повторилась та же история. Так продолжалось неделю, потому что рыбка перестает бояться, только если ты целый день проторчишь у нее перед носом. На вторую неделю студент мне заявил: «Никак не удается ее пронаблюдать, но, полагаю, ничего страшного в этом нет, ведь самое главное — изложить собственные мысли и точку зрения. Может, понаблюдаете за меня, а я перейду непосредственно к выводам».

— Вот-вот, — обрадовался репортер, — он попал в самое очко. Ну и как ты сделал для него наблюдения?

— Нет.

— Почему? — искренне удивился он.

Но я не стал отвечать, а вышел из гостиницы и присоединился к охотнику, натягивавшему болотные сапоги. Покончив с этим, он извлек из багажника своей машины точно такие же сапоги для меня. Затем я сел на переднее сиденье, а репортер устроился на заднем и, как только машина охотника тронулась с места, неожиданно просунул между нами два микрофона.

— Итак, начали, — сказал он.

— Для этого времени погода очень мягкая, — обратился я к охотнику.

— Да, — ответил он, — прямо как весной. Уже зацвел жасмин.

— Может, еще и солнце проглянет? — предположил я.

— А что, — сказал он, — с утра обещали прояснение, но возможны и ливневые грозы.

Серые микрофоны исчезли, и я услышал за спиной щелчок выключенного магнитофона.

— А теперь посмотрите хорошенько на берега канала, — сказал охотник, — я нарочно поеду медленней. Сейчас сами увидите. Крестьяне вынуждены пахать, отступя на полтора метра от края, иначе трактора сползут под откос, так как вдоль всего берега из канала на пашню прорыты ходы. Ну что, видите?

— Да, — ответил я, разглядывая темные дыры, здесь и там чернеющие над водой. — Если бы вода держалась на одном уровне, их было бы меньше.

— Правильно, — кивнул охотник, — они всегда роют прямо над водой. Когда вода прибывает, начинают рыть выше, уровень понижается, и ходы вместе с ним.

— Неплохо бы придумать такую систему водоотвода, чтобы уровень воды оставался неизменным, тогда бы все их ходы располагались в одной горизонтальной плоскости.

— И каким же образом это осуществить?

— Надо пораскинуть мозгами.

Я вновь услышал резкий щелчок. Между нами, словно две юные заспанные шиншиллы, всунулись мышино-серые микрофоны.

— Продолжайте, — сказал репортер, — это то, что надо.

Я смотрел в нескончаемую глубь горизонта и молчал. — Они всегда начинают с одной стороны, — прервал паузу охотник, — и уже потом распространяются по всему каналу.

— Здесь для них просто божья благодать, — поддержал я. — Нидерланды прямо созданы для ондатры.

— И не говорите, везде сплошная вода, сплошное сельское хозяйство и сплошные предписания, под которые она как раз и не подпадает. И ведь пока она не добралась еще до Южной и Северной Голландии, а там для нее уж и вовсе райские кущи. Вот будет дело, если она и туда заявится…

Охотник замолчал, обгоняя телегу с навозом.

— Что тогда? — спросил я.

— Если это произойдет, — сказал он, — у них там все позатопит. Плотины ни к черту не годятся. Есть, правда, один выход.

— Какой?

— Переселяться жить в списанные баржи, — ответил он.

Микрофоны исчезли; охотник, казалось, только этого и ждал и резко затормозил. Он сразу вылез из машины и, спустившись по откосу, зашагал вдоль канала. Немного погодя он поднял отвороты болотных сапог и ступил в воду. Жестом почти небрежным и обнаруживающим несомненный навык он достал со дна капкан. В него попалась молодая цвета ржавчины ондатра со светло-серым брюшком. Охотник раскрыл капкан, бросил зверька мне под ноги, снова закрыл капкан и установил его на прежнее место. Затем выбрался из воды, взял в руки ондатру и ножом отхватил у нее хвост. Мертвого зверька он перебросил через канал на вспаханное поле, необозримо катившее к светлеющему горизонту.

— Спроси что-нибудь, — зашипел репортер у меня за спиной.

Не хватало только, чтобы я в качестве дарового интервьюера плясал под дудку этого умника, подумал я. И не стал вымучивать никакого вопроса, а спокойно стоял и ждал, пока охотник вылезет из канала. Но он указал мне на маленькое красноватое растение:

— Мать-и-мачеха. Ишь как тянется.

Он выбрался на берег и посмотрел вдаль.

— Жаль, никак не распогодится. При таком свете они меня не скоро углядят.

Мы смотрели в темно-серое небо, к югу наливающееся свинцом.

— Вот и они, — сказал охотник.

На юго-востоке я различил две черные точки, они стремительно приближались и постепенно приняли очертания птиц; резко взмахивая крыльями, птицы подлетели к нам и плавно закружили точно над тем местом, где лежала ондатра.

— Сарычи, — сказал я.

— Да, — кивнул охотник, — эти радуются улову не меньше меня, особенно в это время года, когда ондатры отменно вкусны. Мы делимся по-братски: поймаю за день штук шесть, так каждому из нас — по паре.

Сарычи медленно кружили над мертвым животным, темневшем среди поля пятнышком ржавчины.

— Они сядут, только когда мы уйдем, — сказал охотник, — и не успеешь глазом моргнуть, как они ее обработают. Иногда они следуют за мной весь день и подчищают все, что попадает в мои капканы. Так и напрашивается мысль о переселении душ. Если мне суждено заново родиться на свет божий, то хорошо бы в новой жизни стать сарычом. Никто не питает к нему ни любви, ни ненависти, никто в нем не нуждается. Он не знает печали, и опасность не подстерегает его на каждом шагу, питается он падалью, а поэтому у него нет необходимости никого убивать, чтобы самому выжить. И надо полагать, вскоре они тут вообще будут жить припеваючи. Ондатра отправит Нидерланды под воду — ровно настолько, чтобы и следа не осталось от людей, прибывших некогда на плотах покорять этот край. И тогда здесь станет так, как было вечно. В солоноватой воде дельты будет плодиться и размножаться ондатра, а в небе над нею будет властвовать сарыч, который избавит ее от обязанности хоронить своих мертвецов. И тогда, может быть, вновь появится выдра. Ты знаешь, что нет домашнего животного более преданного, чем выдра? Когда умирает ее хозяин, умирает и она. В средние века бедняки, которым было не по средствам держать собаку, заводили выдру и прекрасно с ней уживались, ибо нет на земле более привязчивого зверя, я сам своими глазами видел это в Америке.

Он замолчал, слегка проведя рукой по глазам, и я услышал шепот репортера:

— Отсюда мне ничего не пригодится.

Он выключил магнитофон, а охотник медленно пошел вперед, тихо бормоча про себя:

— Сами не ведают, как им тут живется. Это тебе не Аляска и не Канада: мороз посреди зимы — жуть берет, а им хоть бы хны — спасаются, мех-то густущий; градусов сорок ниже нуля тогда было, и они собрались все в одной проруби, не давали воде замерзнуть. То ли дело здесь — живут как у Христа за пазухой, здесь земля обетованная и ни тебе выдр, ни беркутов, ни рысей, ни норок.

— А хорек на них не охотится? — спросил я.

— Нет, он не большой любитель мочить лапки.

— А лиса? Она ведь снова добралась до этих мест.

— Добраться-то добралась, только в воду и она не рвется, хотя, конечно, не откажется сцапать молодую неосторожную ондатру. Но дело в том, что ондатра практически не выходит на сушу. Ей достаточно пищи по берегам канала: стоит прорыть от воды ход на поле, как она натыкается на свеклу, или брюкву, или картофель, или что-нибудь еще, так что вполне доберется от Флиссингена до Гронингена, ни разу не покинув своего канала. Подожди, здесь еще капкан.

Охотник спустился в канал, сунул руку в воду и вместе с капканом вытащил на свет божий перепачканную в грязи ондатру, которой тут же отхватил ножом хвост.

— Спроси, зачем он каждый раз отрезает им хвосты, — зашипел репортер.

— А мне и не нужно спрашивать, — ответил я, — могу сам тебе рассказать. Он поступает так, чтобы кто-нибудь другой, найдя мертвую ондатру, не проделал то же самое ради денег. Ведь тому, кто предъявит хвост, полагается определенное вознаграждение. Раньше платили по пять гульденов, а как сейчас — не знаю.

— Как было, так и есть, — сказал охотник, — ни цента не прибавили.

— Значит, по пять гульденов выплачивают уже лет пятнадцать, — подсчитал я. — В шестьдесят третьем году мой отец поймал ондатру на кладбище, где тогда работал, и получил за хвост пять гульденов.

— Ах это в ту жуткую зиму? Скорей всего, ему попался старый самец. Эти старые самцы бродяжничают в одиночку. А может, он просто искал место, где забыться последним сном.

— Странно, что вознаграждение не увеличили, — сказал я.

— Вовсе не так уж и странно, — отозвался охотник, — потому что теперь поймать ондатру раз в пять легче, чем раньше, а с тех пор, как она впервые приплыла сюда по Рейну, жизнь вздорожала во столько же раз.

Он бросил мертвую грязную ондатру на поле. Казалось, прямо из воздуха возникли две темные точки, бесшумно поплывшие в нашу сторону.

— Сейчас даже вспомнить забавно, — вновь заговорил охотник, — но года три назад повадился какой-то юнец таскать мне каждую неделю по десять — четырнадцать хвостов. Ну, соответственно, каждую неделю я платил ему от пятидесяти до семидесяти гульденов. Так продолжалось около года, и, признаться, я недоумевал, почему ни разу не видел этого парня в поле, и понятия не имел, откуда он брал этих ондатр. Но, думаю, бог с ним, мне-то какая разница, деньги платить я так и так обязан, да и платил я ему не из собственного кармана. И вот однажды разговорились мы с коллегой, у него участок был на соседнем канале, и он мне рассказал, что какой-то сопляк каждую неделю носит ему те же десять — четырнадцать хвостов. «У него еще усики такие, как приклеенные?» — спросил я. «Точно», — ответил он. «И прическа, будто в волосах запутались комья глины?» «На сравнения я не мастак, — сказал он, — но по прическе он вылитый Элвис Пресли». «Значит, тот самый и есть, — подытожил я. — Правда, я опять не совсем понимаю: раз уж он похож на этого типа, как бишь его… то чего ж не стоит перед микрофоном и не разевает свою пасть, ведь теперь модно этак деньгу загребать, даже если ничегошеньки не смыслишь в музыке, а голос у тебя такой, что уличный торговец со стыда бы сгорел». Потом мы расспросили других наших коллег и везде услышали одно и то же: всем поставляет хвосты парень лет двадцати от роду. И порешили мы — скажем прямо, не без колебаний, потому что я, например, был против, — дознаться, что здесь к чему. Не прошло и полутора лет — оперативно, а? — как выяснилось, что живет себе в стране Бельгии некий обедневший граф, живет в обширном поместье с прудиками под каждым кустом. В них он и развел ондатр, а кроме того, набил ими свои пустующие конюшни. Только не спрашивай, как он это устроил, я понятия не имею. Каждый божий день граф отлавливал ондатр по своим прудикам, да и у конюшенных выводков резал хвосты (а за хвосты я, понятное дело, тоже платил деньги, поскольку хвост — визитка ондатры), шкурки продавал в меховую промышленность, так как в Бельгии, не то что у нас в Нидерландах, торговля ондатрами разрешена официально; тушки под видом водного кролика загонял в прибрежные ресторанчики, а хвосты по пятьдесят франков за штуку — нашему мальчишке. Поскольку же в Бельгии за хвост никто гроша ломаного не даст, парень и возил хвосты контрабандой через границу, каждую неделю по две мотоциклетные коляски.

Репортер даже не потрудился включить магнитофон, но я спросил:

— А почему у нас запрещена торговля ондатровыми шкурками?

— Потому что в течение года ондатровый мех ценится по-разному. Осенью мех наиболее густой, ведь животные готовятся к зиме. Если бы разрешили торговлю, то со всех точек зрения имело бы смысл охотиться на них только осенью, а на весну и лето оставлять их в покое. В итоге вышло бы, что никакой выгоды от их истребления нет. Чем больше ондатр, тем больше меха. Расчет простой. А теперь давайте-ка проверим здесь.

Он спустился в канал и вытащил из-под зарешеченной дамбы ловушку из металлической сетки. В нее попались две ондатры.

— Целехонькие, только захлебнулись. По мне, вряд ли сыщется на ужин мясо более вкусное, чем ондатровое, оно и питательное, и нежное, и ароматное, прямо как лучшая дичь, оно даже менее сухое и тоньше на вкус, чем мясо годовалого оленя. И меня нисколько не удивляет, что хищники так любят лакомиться ондатрой. Даже не верится, как она только сумела распространиться за пределы Чехословакии, куда ее с Аляски для разведения впервые вывез какой-то принц. Да, впрямь удивительно, что она разводится повсюду, хотя буквально каждый спит и видит, как бы ее слопать. Она должна размножаться фантастическими темпами. По нескольку раз в год, понимаешь?

— Так-то оно так, — сказал я, — но раз ее все равно не истребишь, может, и не стоило начинать?

Я услыхал за спиной щелчок. Перед нами появились все те же серые тупоголовые микрофоны.

— Не думаю, что мне грозит безработица, — ровным голосом ответил старый охотник и спокойно зашагал дальше по берегу канала.

Я двинулся за ним следом, и репортер вынужден был весьма шустро перебирать ногами, держась между охотником и мной и протягивая каждому из нас по микрофону. Я шел и думал: интересно, надолго ли его хватит? Но мы все шли и шли вперед: старый охотник неторопливо, чуть шаркая; следом, будто высматривающая добычу цапля, вышагивал репортер; замыкал шествие я, краешком глаза наблюдая медленное кружение черных точек в небе.

— Можете начинать, — сказал репортер.

Я взглянул на него и подумал: в этой позе, с раскинутыми руками, в черненьких брючках и черненькой куртке он здорово смахивает на ходячее пугало. Как будто один силуэт вышагивает, тень, потерявшая хозяина, и я снова услышал, как он говорит:

— Можете начинать.

— Не гони, — сказал охотник, — у нас еще целая вечность впереди.

Мы молча шли в по-зимнему дремотном безлюдье, миновали один канал, другой, и время от времени охотник показывал мне ходы или следы ондатры или едва проклюнувшиеся из земли ростки мать-и-мачехи. Я дивился про себя, что мы с охотником без слов прекрасно понимали друг друга. Мы шли вдоль каналов, которые то и дело поворачивали, разветвлялись, и черные точки следовали за нами, не нарушая невозмутимой медлительности своего парения.

Репортер остановил магнитофон и сказал:

— Ну что ж, шумов для фона я записал достаточно.

Мы переходили от одного капкана к другому — ни один не пустовал. Подводные ловушки тоже были полны, и я подумал: если ему всегда так везет, то вскоре Нидерланды будут избавлены от ондатры. В одной ловушке сидели три обычные бурые крысы, а в один из капканов попался зверек без хвоста («Не сегодня завтра и хвост притащат за пять гульденов», — сказал охотник). Утро миновало, с неба начал сыпаться тонкий, промозглый дождичек, а мы повернули назад к машине охотника. Возвратившись в гостиницу, которая успела просохнуть от утренней уборки, мы заказали поесть. Затем сидели за столом, накрытым к обеду, и ждали.

Я спросил охотника:

— А почему вы решили выбрать именно эту профессию?

— Это долгая история, — ответил он, — но суть ее сводится к следующему: я перепробовал практически все, чем может заниматься мужчина, и в конце концов уразумел простую истину, что из всех профессий, какими когда-либо овладевал мужчина, наибольшее удовлетворение до сих пор приносит самая древняя, хотя моим оружием являются теперь капканы и ловушки, а не лук со стрелами. Но разница не слишком велика, к тому же я давно понял, что объезжать эти прекрасные каналы выясняя, живут ли в них и поныне ондатры, удобнее всего верхом. Сегодня мне предстояла встреча с вами, и поэтому я воспользовался машиной, но обычно езжу только на лошади, хотя министерство, которому, кстати сказать, я уже не подчиняюсь, находит несколько странным, что меня больше интересует овес, чем бензин. Поначалу я изучал лесоводство в Вагенингене, но не закончил курс, так как представилась возможность поехать в Венесуэлу. Там вместе с неграми я несколько месяцев валил деревья. Каждый день сорок негров и я шли на работу в девственный лес. Они ходили босиком, и ежедневно кто-нибудь из них наступал ногой на крошечную мшисто-зеленую змейку, мгновенно его жалившую. Через две минуты негр выгибался дугой, так, что ноги касались кучерявых волос, мы распрямляли его и подвешивали на палку, двое других негров клали концы палки себе на плечи и уносили его прочь. Я не раз просил хозяина выдать неграм обувь. Но он отвечал: это бессмысленно. Тогда я подкопил денег и разом купил сорок пар ботинок. Вот радости было! На следующий день сорок негров в восьмидесяти ботинках отправились в лес и все вернулись целые и невредимые. Но вечером они уселись резаться в кости — на эти самые ботинки! И играли до тех пор, пока вся обувь не перешла к одному-единственному негру. Назавтра все снова пошли валить лес, и один негр тащил на плече связку из сорока пар ботинок. И в этот день, естественно, снова скрюченный труп. Тогда я послал все к черту и вернулся назад в Нидерланды. Здесь я долго не мог найти работу по душе, подвизался в «Хорека»[86], какое-то время был строителем, брался за все подряд, а больше всего мне понравилось работать лесничим. Но как только до нас добрались ондатры, я немедленно пошел в охотники. И с того дня имею все, о чем даже и не помышлял раньше, здесь, в этом уголке, куда, благодарение богу, не заглядывает ни одна живая душа. У меня есть все, что нужно: лошадь, крыша над головой, полное отсутствие женщин, ведерко овса, табачок, чтоб изредка побаловаться, старенькая плитка, чтобы сварить кофе, и работа по нраву. А чем ты-то занимаешься? Я так понял, что ты работаешь в университете, а еще пишешь, как сказал этот человек с радио.

— Так оно и есть, — ответил я.

— Разок-другой в жизни встречал я писателей. Они всегда этак складно завертывают, почему, мол, занялись писательством. Не могут, видишь ли, не писать, это страсть, потребность, необходимость, а чтобы задурить тебе голову еще больше, говорят: хотим, дескать, силой слова переделать общество. А по мне, вся беда в том, что они родились врунами. Всякий писатель — прирожденный обманщик, а поскольку в нашем обществе, как и во всяком другом, спрос на очковтирателей не очень велик, они свой порок превращают в добродетель… Да, кстати! Раз уж ты писатель, могу подарить тебе прекрасный рассказ об ондатрах. Примерно полгода назад позвонил мне владелец поместья «Хохгелейген». Не могу ли я заехать, ему, дескать, нужен совет, так как в усадьбе, похоже, завелись ондатры. Еду туда, и мы отправляемся по его земельным угодьям, а дорогой он рассказывает про свои цветочные клумбы, с которых уже довольно долгое время исчезают цветы. Сначала он решил, что их срывают дети, но те упорно отказывались признать за собой вину, и тогда он пришел к выводу, что на его георгины и турецкие гвоздики покушается кто-то другой. Но на месте преступления никого не поймал, хотя цветы исчезали каждый день. Наконец он заметил, что чаще всего цветы пропадают в районе самого его большого пруда. Посередине этого пруда — ей-богу, чего только не выдумают от безделья эти богатеи! — он соорудил уменьшенную копию замка «Мёйдер» — с мостом, башнями, бойницами, крепостными стенами, пушками на них и орудийными башенками. Вот в этом-то замке ему и мерещился постоянный шум. Но для настоящего привидения замок казался маловат, да и в рождественские сказки он не очень верил, а поэтому решил, что, скорей всего, под его гостеприимным кровом завелись мыши или крысы, и пригласил обыкновенного крысолова. Однако тот не обнаружил ни детенышей, ни гнезд, и тогда хозяина осенило: в замке «Мёйдер» поселились ондатры. Мы еще и до пруда не дошли, а я уже нашел подтверждение его догадке. По всему пруду вокруг этой каменной услады хозяйских очей пышно разрослись водяные лилии. Но не было заметно ни одного цветка, ни одного бутона. А коли тебе известно, что для ондатры нет лучшей еды натощак, чем бутоны водяных лилий, ты догадаешься и о том, что для меня мигом стало ясно как божий день: в замке обосновались ондатры. Мне, правда, показалось странновато, что их привлекла именно эта достопримечательность. На мой взгляд, замок отнюдь не был для ондатр удобным прибежищем. И я решил, что, наверное, туда вселился старый самец, которого обуяла какая-то блажь, и он обособился от остальных. Мы по возможности обследовали замок. Ты, поди, знаешь, что ондатры большие спецы по части перегнойных пробок. И очень скоро я увидел воочию, что неуловимый нарушитель спокойствия пробками намертво законопатил все двери, забил землей окна и орудийные башенки. Земля вперемешку с травой была даже в стволах маленьких пушек. Я понаставил кругом капканов, не только под мостом, но и рядом со всеми подводными ходами, которые смог обнаружить. Никакого результата. Недавно граф позвонил мне снова и рассказал, что наконец-то ему удалось изловить этого зверя. Однажды он услышал шум, доносящийся из бассейна, который на зиму спускают, и, пойдя на звук, обнаружил на дне бассейна ондатру, метавшуюся в поисках выхода. И представь себе, насколько же люди боятся ондатр: он облил зверька бензином и бросил в бассейн горящую газету. Ужасно!

— В чем же причина такого страха? — спросил я.

— Ондатра — животное достаточно крупное, к тому же она может напасть.

— Вот как, — воскликнул я, — и она действительно нападает?

— Да, если, положим, ты встретишься с ней на поле, она, сохраняя полное спокойствие, пойдет на тебя. Она тебя совершенно не испугается и, если ты не отступишь, попробует тебя укусить. Смерть является к ней в человеческом обличье. Вот так. Сейчас я ненадолго отлучусь, а потом мы сходим на плотину, где вы сами увидите, какой вред приносит ондатра.

Он вышел, а репортер зашептал мне:

— Надо срочно сменить ему пластинку, ведь все это никуда не годится!

— А ты не записал этот прекрасный рассказ про замок «Мёйдер»? — спросил я.

— Вот еще, — раздраженно ответил он, — дурацкие россказни. Сплошная выдумка. Башенки орудийные! Они только на самолетах бывают, а уж никак не на крепостных стенах. Что нам проку от этих басен? Мы должны изложить точку зрения, втянуть слушателя в дискуссию на ондатровую тему, в спор с идеями, которые вы отстаиваете. Нам нужен обмен мнениями; ондатры — лишь вспомогательное средство, цель же разговора в том, чтобы, анализируя данное явление, пересмотреть устройство нашего общества. Необходимо столкнуть две интерпретации окружающей действительности — твою и его, а ондатра должна служить всего-навсего катализатором. Что за радость нам от этой информации? От всех этих фактов? От всех этих идиотских рассказов? Идеи нужны, мнения, обобщения!

— Ты повторяешься, — заметил я.

— Ну и что, — сказал он, — ведь нам нужна передача вроде бы об ондатре, а по существу, о вещах куда более серьезных. Ондатра должна вырасти до мировых масштабов.

— Этакий ондатровый мамонт? — съехидничал я.

— Вот именно! — подхватил репортер. — Больше никаких вопросов, начинай дискутировать, хватит с нас его жизненного опыта, качай из него идеи, иначе мы завязнем в поверхностной болтовне и анекдотах!

Охотник вернулся, мы встали из-за стола, расплатились и вскоре опять катили сквозь свинцово-сумеречный январский полдень. Рядом со мной вынырнул микрофон, но я ничего не спрашивал, молчал, оглядывая берега канала, где сам уже отчетливо различал следы присутствия ондатр. Отныне — я едва не заговорил прямо в микрофон, но вовремя спохватился — я всегда и везде узнаю эти следы, хотя раньше никогда не обращал на них внимания. И я услышал голос, исходящий откуда-то из недр моего сознания: это и есть самое трудное — хорошо видеть. Хорошо видеть по-настоящему умеет только ребенок, неподвластный пока развращающей силе идей. Ведь все мыслительные образы суть что-то вроде прибавочной стоимости, получаемой от чувственных восприятий, стоимости, оплачиваемой разумом, поскольку мозг обязан функционировать. Но главное — это не мозговая деятельность и не порождаемая ею извечно ложная, искаженная, поверхностная философия. Главное — это способность лучше видеть, лучше слышать, лучше обонять и лучше чувствовать, способность очищать мозг от всего лишнего, чем, как пылью, засоряет сознание сам процесс бесплодных раздумий, и заменять этот балласт уникальной, всякий раз особенной восприимчивостью к единственным в своем роде чувственным впечатлениям, ибо за всю твою жизнь ничто не повторится дважды, и поэтому каждый миг самоценен и достоин того, чтобы ты воспринял его своими органами чувств и не успел при этом задуматься.

Мы вышли из машины и зашагали пешком вдоль речки, шли мы не полчаса, не час, а гораздо дольше. Я даже заподозрил охотника в том, что он просто решил испытать нашу выносливость. Несмотря на свой солидный возраст, он неутомимо двигался впереди, а между ним и мной без особого толку семенил репортер, нет-нет да и подсовывая нам свои микрофоны. Время от времени мы с охотником переговаривались, а один раз чуть было не затеяли долгожданную дискуссию, когда охотник как бы вскользь заметил, что ходы ондатр разрушаются только в том случае, если по меньшей мере года два простоят пустыми. Я живо согласился с ним:

— Само собой разумеется. Совершенно не в их интересах, чтобы жилые ходы обваливались. Вот ходы и не рушатся, разве только ондатру изловят и она будет не в состоянии поддерживать свое жилье в порядке.

— Вздор, — сказал охотник, — они роют свои ходы в таком большом количестве, так глубоко и так близко друг от друга, что угроза разрушения существует постоянно.

— Но вы же сами только что сказали, что норы рушатся, лишь если два года простоят пустыми.

— Совершенно верно, но не в том случае, если сверху проедет трактор.

— А тогда они сразу обваливаются?

— Бывает.

— Часто?

— Не знаю, не считал.

Именно в этот миг очнулся репортер и, сунув нам микрофоны, попросил:

— Вы не могли бы повторить все с самого начала?

— Ладно, — согласился охотник, — давайте. Как я уже говорил, опасность разрушения существует постоянно, но еще больше возрастает, если норы стоят пустыми.

— Это не подлежит сомнению, — сказал я, и мы опять зашагали вдоль речки, которой явно было тесно в своих берегах, и она то и дело пыталась растечься по лугу, так что нам нередко приходилось ступать по облакам, опрокинутым в воду, и репортер записывал на магнитофон чавканье наших сапог («Вполне можно дать в начале передачи, — бормотал он, — для атмосферы»), и прямо в воздухе ткался печальный послеполуденный свет января, исходивший, казалось, из самой земли, пока еще не скованной морозным пленом. Похолодало, руки и ноги у меня стали коченеть, но я не обращал на это внимания, потому что в тихие воды, вдоль которых я шел, гляделись плакучие ивы, принимавшие очертания сказочных, загадочно молчаливых существ.

Когда мы наконец добрались до плотины, расположенной выше по течению реки, охотник сказал:

— Нынче летом здесь создалась угроза прорыва. Ондатры так изрыли плотину своими ходами, что, когда река прибывала, просачивалась вода. Местное Управление водными путями сообщения, мостами и плотинами вынуждено было направить сюда специальные тяжелые машины, чтобы они утрамбовали плотину.

Я внимательно слушал его объяснения, а про себя думал: что-то не то. Ходы такие прочные, что не обваливаются. Им даже понадобились тяжелые машины, чтобы утрамбовать плотину. Но я промолчал, не хотелось мне осчастливливать дискуссией репортера, который явно пропустил все мимо ушей, хотя я вполне мог бы втянуть старого охотника в спор.

Мы продолжили свой путь вдоль реки, мимо прибрежных плакучих ив. Я давно уже потерял из виду две темные парящие точки, некоторое время сопровождавшие нас, но на одном из поворотов реки заметил утку-гоголя, плывшую вперед в полном одиночестве, совершенно нехарактерном для этих птиц. Иногда она ныряла с той неподражаемой естественной грацией, которой могла бы позавидовать даже поганка.

Немного погодя мы увидали и двух поганок. На мгновение охотник остановился, указывая на них. Я улыбнулся, когда он сказал:

— Вот и эти.

— Кто? — спросил репортер.

— Поганки, — ответил охотник.

— Что за звери такие? — проявил любознательность репортер.

— Малые чомги. Вот они плывут.

— Где же? — переспросил репортер, и охотник показал ему пальцем на воду. Поганки нырнули, и репортер сказал: — Ничего не вижу.

Мы снова пошли вперед. Плотина выросла перед нами как-то сразу, а за ней мы увидали озеро, окаймленное лугами и кромкой леса. Второй раз за сегодняшний день небо просветлело, но только на миг, ведь сумерки неминуемо ширились и солнце последним усилием вырвалось из облачной пены, чтобы потом вновь утонуть в ней. Когда мы поднялись на плотину, до меня донесся одинокий призывный клич кроншнепа, и неожиданно пятеро их взметнулось ввысь у самой кромки сиреневого леса. Взлетели они не все разом, а друг за другом, словно выдерживая дистанцию. Поэтому, когда первый уже поднялся над верхушками деревьев, последний только раскинул крылья для полета.

— Взгляните, — сказал охотник, — года два назад эта плотина прорвалась, так как ее подрыли ондатры. Это единственная в округе плотина, за состоянием которой не следит провинциальное Управление водными путями сообщения. Но как только здесь случился прорыв, они проявили оперативность и приехали для устранения аварии. Вот для того, чтобы продемонстрировать, каким местом мы в Нидерландах иной раз думаем, я и привел вас сюда, ведь не показать вам все это было бы преступлением. Чтобы предупредить новые попытки ондатр подрыть плотину, они облицевали ее камнем на тридцать сантиметров выше уровня воды и на сорок сантиметров вглубь. Надеюсь, вы сами видите, какой это идиотизм — рано или поздно ондатры снова ее пророют. Но ведь пока до этого дойдет, чиновники, заседающие во всевозможных советах и комиссиях, твердо уверятся, что такой каменный берег есть самое эффективное средство для защиты плотин от ондатр, и начнут повсюду лепить эти каменные берега, даже и после того, как первые ондатры пророют-таки снова здешнюю плотину. Но прежде, чем эта весть доберется до советов и комиссий, ондатры успеют уже раз тридцать принести потомство, а от зеленых камышовых берегов следа не останется.

Он замолчал, мрачно глядя на противоположную сторону озерка, которое беззлобно ломало одну за одной волны о каменную облицовку. Чуть дальше вдоль берега вода стелилась зеркальной гладью и незаметно переходила в луг, откуда тысячи черных лысух настороженно следили за нами. Когда мы спустились по каменному берегу, они дружно развернулись и побежали прочь. Было нечто незабываемое в этом зрелище, в том, как внезапно исчезли все белые клювы, и птицы, покрытые черным оперением, стали ровно и даже достойно удаляться от нас, хотя в этом не было необходимости, поскольку, спустившись к воде, мы остановились, провожая лысух взглядом. И так же внезапно, как пустились прочь, лысухи обернулись к нам своими белыми клювами и замерли на месте. Из сумеречной пелены вновь вынырнуло солнце, лучиком света оно погладило птиц и опять оттолкнуло их в темноту, из которой на краткий миг выхватило и нас.

Репортер встал сзади, ввинтил между нами свои микрофоны и зашептал: «Продолжайте», но старый охотник прижал палец к губам, а потом слегка отвел его от губ, показывая на лысух.

— Смотрите, — сказал он так тихо, что мне даже показалось, будто я оглох. Прежде чем посмотреть на лысух, я скользнул взглядом по воде и увидал зловеще-четкие контуры темных облаков на глади озера, как бы рвущегося по краям. Я долго не мог оторваться от созерцания погруженных в воду тяжелых облаков и поэтому не сразу заметил, что в центре замершей птичьей стаи нарастает волнение: птицы размыкали ряды, пропуская того, кто решительно и неуклонно прокладывал себе дорогу к воде. Он был пока только на полпути к цели, и я мог лишь видеть, как спокойно и даже небрежно лысухи образуют проход, чтобы тотчас сомкнуться вновь. Я глядел во все глаза. Я боялся хоть на мгновение потерять из виду клочок свободного пространства, перемещающегося по стае к озеру. За моей спиной опять что-то зашептал репортер, но движением плеча я отодвинул назойливый микрофон. Расступились последние лысухи, и в темном сумеречном свете я различил продолговатое черное пятно, которое поплыло по водной глади, надвое рассекая отраженные в ней облака. Оно оставляло за собой маленькие холмики волн, которые, наливаясь, откатывались назад к лысухам, и упорно приближалось к той точке, где закатно-красное, полускрытое облаками солнце зацепилось краешком за воду. Темное пятно переплыло через солнце, слегка заморщинив его расходящимися в стороны и быстро гаснущими волнами. Казалось, не животное плывет по поверхности воды, а кто-то другой тащит из-под него кроткое, сонно-серое озеро. Достигнув каменного берега метрах в десяти от нас, зверь замер в нерешительности. Его голова скрылась под водой и вынырнула метров на пять дальше. Там он наконец выбрался на насыпь и, даже не отряхнувшись, невозмутимо заспешил отлогим, замурованным в камень берегом прочь от нас.

— Он проделывает это каждый вечер, — прошептал охотник.

— Громче, пожалуйста, — сказал репортер, — а то ничего не запишется.

— Он бывает здесь каждый вечер, — повторил охотник, повернувшись ко мне, словно давая мне возможность считывать беззвучные слова с его губ. — Приходит всегда в это время, когда улетают кроншнепы и последние скворцы устраиваются на деревьях спать. Думаю, это старый одинокий самец.

— Что он здесь делает? — спросил я как можно тише.

— Не знаю, скорей всего, ищет вдоль берега местечко, где бы вырыть нору для себя одного, ищет именно здесь, где никто ему не помешает, во всяком случае пока.

— А у вас никогда не возникало желания его поймать?

— Нет, рука не поднимается. Он ведь никому уже не причиняет зла, не брюхатит самок, потому что им не нужен такой старый, отживший свое самец.

Его беззвучные губы больше не двигались, он смотрел на большую темную ондатру, которая неторопливо продвигалась к тому месту, где обрывался каменный берег и озерко переходило в канал.

— По всему видать, скоро помрет, — сказал охотник, — вон как спокойно держится, будто до вечности уже рукой подать.

Ондатра медленно удалялась от нас, осторожно перебираясь с камня на камень. Мне было жаль, что зверь успел уйти так далеко и я различал уже только неясное черное пятно, тонувшее в загустевших сумерках.

— Нет, — сказал маленький седой человек, побывавший в Венесуэле, — нет, я не могу и не хочу на него охотиться. Я прихожу сюда каждый вечер, чтобы убедиться в том, что он еще жив, и каждый вечер от души радуюсь, когда его вижу; и тогда я думаю: с этим миром дело обстоит не так уж плохо, если лысухи расступаются перед старым одиноким самцом и если этот самец еще может найти место для ночлега.

СУББОТНИЕ ГОЛУБЯТНИКИ

(Перевод Е. Любаровой)

Напротив нас, в четырех домишках, втиснутых между Рейнестраат и разделочной мясника Бринкмана, жили вдовец, две старые девы и шестеро холостяков. Они неравномерно распределялись по домам, стоявшим за широким парапетом. Сквозь плотные гардины маленького домика возле самой разделочной иногда просматривался быстро мелькавший силуэт Йапи Хюммелмана. Когда он появлялся на улице, мальчики с Йоквег обычно кричали ему вслед: «Нелли! Нелли!», но мне так и не довелось узнать, почему они его дразнили. А в совсем уж крохотном домике ближе к Рейнестраат проживал второй Йапи, невзрачный мужичонка в черной кепке, не упускавший случая выпить. Время от времени он возвращался поддерживаемый под руки сердобольными согражданами, которые помогали ему осилить спуск по лестнице, идущей вдоль центрального канализационного шлюза. Благополучно добравшись донизу, он благодарил милосердных прихожан, не поленившихся оказать ему содействие, и, раскачиваясь из стороны в сторону, вплывал на свою улицу, бормоча под нос какую-то несуразную песенку про семь стёйверов[87] — тогдашнюю стоимость одной рюмки. Я до сих пор ясно вижу, как он, путаясь в собственных ногах, бредет к домику Яннетье Смоор, у которой он, по выражению моего отца, «состоял на довольствии». Зачастую расстояние в тридцать метров он одолевал за полчаса, то есть со скоростью одного метра в минуту, и казалось, он останавливает Время, чтобы в золотистых лучах заходящего солнца, стекавшего вниз по шлюзу, вечно брести неверными шагами за своей длинной тенью к дому, двери которого Яннетье Смоор не торопилась распахивать перед нетрезвым сожителем. Иногда летом она заставляла его простаивать на пороге целый вечер, отчего он, и без того крошечный, еще больше съеживался и грозил окончательно исчезнуть. Случалось также, что Яннетье Смоор, в любое время года облаченная в иссиня-черную юбку, приоткрывавшую для всеобщего обозрения линялый край светло-розовой нижней юбки, одной рукой хватала его за воротник и, словно котенка, волокла с порога прямиком в альков. Само собой разумеется, подобные штучки она могла проделывать лишь с Йапи Фоохтом, который ростом своим столь же уступал ближним, как водочная рюмка — винному бокалу. Что касается, например, ее соседей братьев Боог, то с ними она и помыслить ничего такого не смела. Отец братьев был еще жив и вдовел. Старший сын, всегда звавшийся полным именем Йаап, служил развозчиком молока, а младший, Хендрик, неутомимо искал себе приличную работу и приличную жену, но ни с тем ни с другим ему упорно не везло.

В соседнем с ними доме жила презанятнейшая троица: двое мужчин и женщина. Мужчины, как и братья Боог, были холосты. Одного из них звали Кун, его фамилия осталась для меня неизвестной, другого именовали все тем же редким именем Йапи, а женщина, чьей фамилии я тоже не ведал, откликалась на имя Клази́н. Поскольку дом, который они втроем занимали, раньше был мясным магазином — о чем напоминала входная дверь, украшенная металлической кабаньей головой с разинутой пастью, — сквозь большое окно, служившее прежде витриной, можно было заглянуть вовнутрь, в пустое помещение, где на месте прилавка торчала стойка для велосипедов. На заднем плане за сомкнутыми гардинами даже днем мерцал свет настольной лампы. Каким образом эти трое уживались в дальней комнате, мы и не задумывались. Кун на улицу никогда не выходил, Йапи покидал дом лишь с приближением сумерек, когда его голуби, «подобно нежным разноцветным пятнам, по мягким летним небесам кружили». Только Клазин можно было лицезреть на улице раза два-три за день. Весь ее внешний облик составляли прямые линии и прямоугольники. Ее коренастая фигура напоминала поставленный на попа лоток уличного торговца, голову кубической формы венчала плоская черная шляпка, состоявшая в несомненном родстве с перевернутым подзольником чугунной печки, а на лицо ей как будто бы метнули белесые костяшки глаз, на каждой из которых выпало по одной черной точке. Жесткая прямая линия рта довершала физиономию. Она смотрела до того неприступно, что всякий раз при виде ее я цепенел от страха, даже когда меня скрывали занавески нашей передней комнаты, откуда я шпионил за их «магазином». Однако, становясь старше, я наглел, и вот как-то майским вечером я стоял на крыше шлюза, вооруженный куском кабельной трубки, и сворачивал стрелы из длинных полосок газетной бумаги. Когда же она показалась на углу Дамплейн и навстречу низкому солнцу, слепившему ей глаза, двинулась к дому, я отважился на дерзкий подвиг. Тщательно прицеливаясь, я обстрелял большую черную сумку, висевшую на руле ее велосипеда. Одна из стрел исчезла среди овощей, но Клазин даже бровью не повела и скрылась в доме. Спустя несколько дней, когда она крутилась в своей кухне, я, вдохновленный успехом, рискнул обстрелять ее через разинутую кабанью пасть на входной двери. Через эту самую пасть отлично просматривался длинный коридор, в конце которого, если кухонная дверь стояла открытой, брезжил свет и порой мелькала Клазин, колдовавшая у доисторической плиты. Но мишенью мне служила не Клазинина квадратная фигура, а ее кастрюли и сковородки. Я старался, чтобы стрела, получив необходимое ускорение, описала красивую дугу и влетела в одну из открытых кастрюль. Поразить цель мне удалось лишь единожды, но именно в этот раз Клазин и раскололась, обнаружив, что мое присутствие не прошло для нее незамеченным.

— Мой суп! — вскричала она сдавленным голосом и бросилась вытаскивать из кастрюли стрелу, которая тем временем опять превратилась в длиннющую полоску газетной бумаги.

А потом, вероятно в тот же вечер, она накатала письмо в церковный совет, где сообщала, что в вечерний час некий юный грешник обстрелял ее суп, в связи с чем она и просит принять надлежащие меры. Мой отец получил от церковного совета депешу с просьбой оградить сестру Клазин от повторных обстрелов, в ответ на что он, возвращаясь с работы, заметил, столкнувшись с нею на улице:

— Теперь я понимаю, почему тебя никто замуж не берет. Когда ты такие письма сочиняешь.

Тогда она написала в церковный совет еще одно письмо. К нам домой заявился пастор Олленбовен и потребовал, чтобы отец перед ней извинился, в противном же случае он не будет допущен к святому причастию.

Через день после того, как я подверг обстрелу ее суп, я вышел из дому одновременно с Йапи, появившимся на пороге «магазина». Опираясь на руль велосипеда, он остановился в дверном проеме. Истертыми ремнями к багажнику была прикреплена корзина, из которой доносилось приглушенное воркование.

— А ну-ка поди сюда, — позвал Йапи.

Поскольку я ждал от него в лучшем случае увесистой затрещины (однажды я видел, как он взгрел нашего соседа, пустившего на суп одного из его голубей), то хотел ретироваться. Но путь к бегству был отрезан, ибо дверь за моей спиной захлопнулась, а ключей у меня не было. Так я и стоял, прижавшись к входной двери, а Йапи сам двинулся ко мне со своим велосипедом и воркующими голубями, и я подумал: если только он меня ударит, я пну как следует его корзину с птицами.

Но, не доходя до нашего крыльца, Йапи остановился; предзакатное солнце освещало его фигуру в кожаном пальто, я увидел красноватые глаза на круглом детском лице, плотно охваченном кожаным шлемом. Его красные глаза поблескивали, и он улыбался.

— Обстрелял ты ее, значит.

— Не ее, — храбро уточнил я, — а ее суп.

— Молодец, — прошептал он и быстро оглянулся по сторонам, в глазах его мелькнул страх, — молодец, продолжай в том же духе.

Затем, опершись правой ногой о ступеньку, он сел на велосипед. Голуби в корзине громко заворковали, потому что их сильно качнуло.

С этого вечера мы стали друзьями, насколько вообще могут стать друзьями мужчина неопределенного возраста и мальчишка одиннадцати лет. Часто, завидев из окна передней комнаты, как он со своими голубями выходит из дому, я откладывал книжку и бежал на улицу, чтобы в вечерних сумерках перекинуться с ним парой ничего не значащих фраз.

— Погодка-то голубиная!

— Недурна, было бы и во Франции так же.

— Их туда отвезут?

— Да, ночью, а утром выпустят.

— А не твои голуби были первыми на прошлой неделе?

— Нет, не мои.

— Жалко.

— Да разве дело в этом, важно моральное удовлетворение, хотя и от премии я бы, конечно, не отказался.

— А тебе удалось хоть раз победить?

— Нет, еще ни разу.

— Ни разу?

— Да, наверное, потому что я слишком хорошо отношусь к своим голубям. Плохих нужно без всякой жалости выкидывать. Часто разевают клюв — прочь их. Глаз мутный — сворачивай им шею. Заболеют — пришиби кулаком по голове. Стареют — прямая дорога в суп… Вот тебе и вся премудрость. А я не могу их убивать, я люблю каждого голубя, который у меня есть. Да, малыш, держать голубей — это самое прекрасное на свете; стоит завести голубятню, и у тебя хватит сил вынести все, ты и не представляешь, сколько испытаний обрушится на тебя в жизни.

И он уезжал на своем разболтанном велосипеде под громкое воркование голубей. И даже когда скрывался за углом, еще долго слышался их мелодичный перебор.

Так мы разговаривали друг с другом целый год, но потом случилось нечто, на первый взгляд не имевшее к голубям никакого отношения, но решающим образом повлиявшее на все последующие события. Однажды весенним вечером я стоял на крыше шлюза и изучал пустынную улицу. Внезапно на углу Дамплейн появился черный фургон, который свернул в нашу улицу. Казалось, фургон движется вперед только потому, что кто-то толкает его сзади, и едва этот невидимый кто-то перестал его подталкивать, он прокатился еще несколько метров по инерции и замер, будто по чистой случайности, перед домом Куна, Йапи и Клазин. Шофер вылез из кабины и сгрузил три здоровенных мешка. Он подтащил их к двери с кабаньей головой, позвонил и, когда ему открыли, заволок их в пустой магазин. Я подумал было, что это корм для голубей, но шофер вернулся к машине, выгрузил еще два мешка и один за другим оттащил их к нашему крыльцу. Я спустился с крыши шлюза и уже с порога нашего дома услыхал голос отца:

— И что прикажете делать с этим горохом?

— Перебирать, — ответила мама.

— Что перебирать?

— Плохие горошины отделять от хороших, — пояснила мама. — Я прочла объявление в «Де Схакел»: перебирайте горох для портовой консервной фабрики и заработаете кучу денег, оплачивается каждый килограмм выбранного вами плохого гороха. Вот я и решила: а не взяться ли мне за эту работу, ведь несколько лишних центов нам не помешают.

— Ты что же, прямо здесь, в доме, собираешься перебирать свой горох? — с угрозой в голосе поинтересовался отец.

— Да, — кротко ответила мама.

— Та-ак, — сказал отец, — знай я об этом раньше, то смею уверить, что ни одна горошина не проникла бы за порог моего дома, а эти два мешка — последние, которые ты переберешь, и если привезут еще, я собственноручно снесу их Йапи, пусть скормит своим голубям.

— У Йапи уже есть горох, — вмешался я, — туда они тоже привезли.

— Что за низость, — сказал отец, — заморочить женщинам их куриные мозги, посулив деньги за надомную работу. И каковы жулики, мало того, что нет более гнусной работы, чем перебирание гороха, так они еще придумали платить за плохой горох! Но ведь, если в таком вот целом мешке лежат только лишь три гнилые или сморщенные горошины, можешь обыскаться, все равно больше не найдешь. И учти, стоит тебе просидеть за этим делом хоть один вечер, смело иди покупай очки, да непременно величиной с чайные блюдца.

Но мама уже развязала один мешок, поставила на стол три тарелки, наполнила одну горохом и стала его сортировать. Невероятно быстро она разделила горох на три части. Красивые круглые горошины отправлялись на вторую тарелку, а бурые и сморщенные — на третью. Управлялась она на удивление споро, но все-таки к концу вечера перебрала гороха до обидного мало, глаза у нее покраснели и слезились, а в тарелке с плохим горохом едва покрылось дно. Назавтра вечером она снова расставила перед собой тарелки.

Мне стало ее жалко, и я предложил:

— Давай помогу.

Немедленно мне были вручены три тарелки, и я храбро принялся сортировать, хотя уже через полчаса глаза горели как в огне. Этим же вечером три тарелки получил и отец, около часа он тоже разбирал горох, поминутно повторяя:

— Ну и устрою же я похороны этим сукиным сынам с фабрики. Если бы за этот горох мне платили в миллион раз больше, чем за мою дерьмовую работенку, я все равно бы не стал его перебирать, это моя последняя тарелка.

Когда зажгли верхний свет, он ни с того ни с сего смахнул весь свой горох на пол и заорал:

— Я вам не сортировальная машина!

С заплаканными глазами мать стала собирать раскатившийся по комнате горох, а я тихо выскользнул в коридор, открыл входную дверь и полной грудью вдохнул запах весны. На противоположной стороне улицы распахнулась дверь с кабаньей головой, и на пороге появился Йапи, по своему обыкновению с головы до ног в коричневой коже. Фалды его длинного коричневого пальто мягко покачивались на ветру, чем-то напоминая крылья, коричневый кожаный шлем плотно облегал голову. В мягком сумеречном свете крючковатый нос клювом выступал на лице. Когда он, толкая велосипед, подошел ближе и я услыхал тихое журчание его голубей, он спросил с округлившимися глазами:

— У вас тоже горох?

— Ага. — ответил я.

— Вот и у нас, — вздохнул он. — Клазин заказала три мешка, хотела сама кой-чего заработать, это с ее-то плохими глазами! Да она горох от гальки не отличит, а уж гнилую горошину от здоровой — и подавно. Вот и засадила за работу нас с Куном. Ты со своими голубями ничегошеньки не зарабатываешь, это она мне говорит, вот и принеси хоть раз в жизни пользу. Слава богу, мне удалось смыться. Тебе тоже?

— Ага, потому что отец взял да и смахнул свой горох на пол.

— Я бы то же самое сделал, — кивнул Йапи, — если б не удрал. Горох перебирать — кому это только в голову пришло. Нет, пора мне получать премию, ведь иначе я так и буду всю жизнь сортировать горох. Но вот швырять его на пол я бы все-таки не рискнул. Мы здорово у Клазин под каблуком, впрочем, такова судьба всех мужчин — жены из них веревки вьют. А мы-то ведь даже на ней и не женаты, страшно подумать, что было бы, если б мы на ней женились, наверное, перебирали бы горох и ночью в постели.

— Мой отец вовсе не под каблуком, — заметил я.

— Как же, — возразил он, — твой отец тоже; увы, из нашего брата никто этого не избежал, такие дела… Ладно, пойду отвезу голубей; как ни странно, хоть это пока разрешено. Вот увидишь, скоро у меня из-за этого гороха ни на что не будет времени. Разве что я выиграю соревнования и всучу ей премию, а это побольше тех денег, которые она рассчитывает заработать на этих паршивых горошинах. Ну что, пойдешь со мной отвозить голубей?

— Пойду, — сказал я.

— Сегодня я везу их к бывшей Школе цветоводства на Южном канале, — объяснил он, — там собираются все субботние голубятники, а потом на грузовике птиц отвезут на юг Франции.

— Субботние голубятники? — переспросил я.

— Они самые, неужели ты никогда не слыхал? Существуют два клуба держателей почтовых голубей: обычный, большой клуб, который организует соревнования голубей по воскресеньям, и клуб субботних голубятников, которые не хотят пускать своих голубей в день господень.

— Ну а если такой субботний голубь, — поинтересовался я, — вдруг собьется с пути, то он может вернуться в воскресенье?

— На то воля господня, — сказал Йапи, — ничего не попишешь. К тому же по другим дням пускать их совсем трудно, потому что в будни большинство членов клуба работают.

— А в остальном все одинаково? — спросил я.

— Что одинаково? — не понял он.

— Ну то, как обращаются с голубями субботние и воскресные голубятники?

— Что ты имеешь в виду? Одинаково?… Конечно, это ведь… Хотя постой, ты прав, парень, ты навел меня на одну мысль, да нет, нечего об этом думать… Что же я хотел сказать, ах да, я хотел сказать, что очень хорошо держать голубей.

— Почему? — спросил я.

— Надо же иметь что-то, с чем не страшны разочарования, — сказал он. — Человек обязательно должен кого-то любить всей душой. И в этом смысле голуби — самое лучшее, ведь они живые, знают тебя и любят. Ни рыбки в аквариуме, ни шахматы, ни почтовые марки им в подметки не годятся, потому что и шахматы, и марки не живые, они не могут ответить на твою любовь; нет, если уж выбирать, то голубей. А она со своим горохом хочет лишить меня этого… Но я все равно не откажусь от них, от моих субботних летунов… Видишь ли, женщинам этого не понять, у них не бывает увлечений, которые не приносят практической пользы. Даже искренне восхищаясь чем-то, антиквариатом, например, или персидскими коврами, они видят в них просто вещь, в которую вложены деньги и которая дает доход. Вот поэтому ни одна женщина и не держит почтовых голубей…

— Большинство мужчин тоже не держат почтовых голубей, — заметил я.

— Да, но эти попросту понятия не имеют, что теряют. И тем не менее мужчина способен в любой момент завести голубей, а женщина — никогда. Серьезная разница. — Он приостановился, поправляя съехавшую с багажника корзину, потом сказал: — Когда я поднимаюсь на голубятню, я забываю весь мир, для меня существуют только мои голуби, и я надежно защищен от всех печалей и неприятностей. Подрастешь, обязательно заведи голубей.

— Может, и заведу, — согласился я.

— Заведи, лучше все равно ничего не придумаешь.

Некоторое время мы шли молча. На Санделейнстраат на нас налетели мальчишки-подростки:

— Эй, голубятник! Сейчас мы распустим всех твоих голубков!

— Никогда не обращай на это внимания, — шепнул он мне, — насмешка — признак хороший. Значит, у тебя есть что-то, чему другие завидуют.

Мы добрались до Хукердварсстраат, когда почти совсем стемнело.

— Иди-ка ты домой, — сказал Йапи, — а то поздно уже.

Ровно через неделю, тоже в пятницу вечером, я снова провожал его до Хукердварсстраат. Он нервничал, поминутно оглядывался и едва замечал меня. Спросил только про горох:

— Вы со своим уже разделались?

— Да, — ответил я, — мешок, который мы не перебрали, отец отвез обратно на фабрику. Побаловались, и хватит, сказал он, мамины глаза и мои ему дороже. А веревку на этом мешке он расслабил, так что, когда его там на фабрике подняли, горох рассыпался по всему полу. И еще он сказал этим с фабрики, что, когда они будут лежать у него на кладбище, он нипочем не выполет ни единого сорняка с их могил. А второй мешок мы с мамой днем, когда отца не было дома, быстренько перебрали и сами отвезли на фабрику.

— А наши всё на месте. Я теперь в жизни не съем и ложки горохового супа, ненавижу я этот горох, мы с Куном каждый вечер перебираем по тазу. Когда начнется листопад, думаю, мы одолеем наполовину первый мешок. В общем, пора мне победить, — сказал он, опасливо оглядываясь.

И он действительно победил, на этой же неделе. Но я узнал об этом только в четверг из заметки в «Де Схакел». Вечером в пятницу я снова дожидался его у дома, а потом провожал в вечерних сумерках. Мне почему-то казалось, будто он стал меньше ростом.

— На прошлой неделе ты выиграл премию, — сказал я.

— Да, — пробормотал он со вздохом, — так и должно было случиться, теперь, может, избавимся от этого гороха.

Он молча прошел со мной по Тёйнстраат, по Санделейнстраат, по Хукердварсстраат и не сказал, как обычно, «иди-ка ты домой», а, наоборот, попросил:

— Проводи меня еще немного.

Мы дошли до Южного канала. Воду его рябили мелкие волны, катившиеся на нас. Вдали виднелось здание бывшей Школы цветоводства. Перед ним стоял грузовик.

— Мы рано пришли, — сказал Йапи. — Погуляем чуток.

Вскоре мы подошли к месту, где каменная набережная сменялась узкой, посыпанной шлаком дорожкой. Вдоль нее уже не было никаких домов. Лишь далеко впереди у Випперсмолена виднелись силуэты парня и девушки, которые, взявшись за руки, медленно уходили в сумерки.

— Слава богу, меня это миновало, — сказал Йапи.

— Что? — спросил я.

— Да то, что у этого парня с девушкой. Послушай доброго совета, никогда не женись, не связывайся с девицами ни на час, а то оглянуться не успеешь, как затащат тебя в церковь и мигом обженят. И — пиши пропало, знай поворачивайся, хлопочи о хлебе насущном и о дровах в очаге, а о чем другом и думать не смей. Право, удивительно даже, что в нашем клубе есть женатые мужчины! Впрочем, дело совсем не в этом, мы вот идем с тобой спокойно по бережку, и я хочу спросить: умеешь ли ты хранить тайну?

— Конечно, — ответил я.

— Понимаешь, я не вполне уверен, разумно ли делиться тайной с мальчиком одиннадцати лет…

— Мне двенадцать, — возмутился я.

— Ну хорошо, двенадцать, это меняет дело, и все-таки ты еще очень молод. Но мне необходимо с кем-нибудь поделиться… я… я работаю с вдовцами.

— С вдовцами? — удивился я.

— Да, — кивнул Йапи, — а все из-за того, что клуб субботних голубятников существует отдельно, сам по себе. Его члены не поддерживают никаких отношений с воскресными голубятниками и поэтому не знают, каким образом те заставляют своих голубей быстрей возвращаться домой. Зато я теперь знаю, я заглянул в их брошюры и проспекты, да и в баре тоже не хлопал ушами и кое-что выяснил из разговоров воскресных голубятников. Вообще-то, я знал об этом и раньше, только напрочь забыл, а дело вот в чем: в Бельгии уже лет десять добиваются больших успехов именно со вдовцами. Ничего сложного тут нет, и две недели назад я решил сам попробовать, потому что хотел получить премию и доказать ей, что могу заработать деньги и без ее гороха, но, честно говоря, не уверен, хорошо ли я поступаю. Техника такова: положим, у тебя есть пара голубей, ну и вот, за несколько дней до соревнований ты отсаживаешь самца из клетки, причем так, чтобы он мог видеть свою голубку. А если это условие невыполнимо, даешь ему на нее взглянуть хотя бы перед самым полетом. И тогда он до того рвется домой, к своей голубке, что всех опережает.

— Но ведь они не вдовцы, — сказал я.

— Что? — переспросил он.

— У них же есть голубки, значит, они не…

— Да, конечно, просто их называют так воскресные голубятники, и самочку, которую разлучают с голубем, чтобы заставить и ее лететь быстрее, тоже называют вдовой.

— Ты и этим занимаешься?

— Нет.

— Почему?

— Вдовы не больно-то горят желанием побыстрей вернуться к своим голубям, это тебе не вдовцы. Замечаешь? И у них та же разница: он прикипает к ней плотью и кровью, а она к нему нет. Вдова зачастую отстает где-нибудь по дороге, встретив другого голубя. А иной раз может увлечься и другой голубкой. Тогда она забывает своего голубя, и толку от нее никакого. Такое и с вдовцами случается, они тоже могут увлечься кем-то другим, и тогда прости-прощай премия.

Он тоскливо брел по дорожке вдоль канала.

— А знаешь, что они еще проделывают, эти воскресные голубятники? Прямо перед полетом показывают голубю его голубку и подсаживают к ней другого самца, так что вдовец безумеет от ревности. Нечестивцы они, эти воскресные голубятники… — Он помолчал немного и добавил: — Знаешь, почему я говорю все это? Почему обвиняю других? Потому что сам поступаю дурно и ищу кого-нибудь, кто был бы еще хуже меня, чтоб покрасоваться на его фоне.

Я не понял и спросил:

— Значит, ты выиграл из-за вдовцов…

— Да, — ответил он, — и здорово влип. Тебе всего двенадцать, но парень ты, похоже, толковый. Вот и оставайся таким на всю жизнь, смышленым, простодушным и озорным. Позднее ты неизбежно узнаешь, что есть женщина, если допустишь ее до себя, только ты этого не делай. «Стань же наконец взрослым» — так твердят они; на их взгляд, самое главное в жизни — это стать взрослым, хотя вообще это означает, что ты тупеешь и не смеешь слова пикнуть. А теперь скажи мне откровенно: как по-твоему, можно ли так поступать? Честно ли это?

— Когда остальные будут знать то же, что и ты, тогда будет честно, — сказал я.

— Верно, а кто им мешал это узнать? Заглянули бы, как я, в брошюрки воскресных голубятников, но ведь не заглядывают, поскольку считают, что одни только грешники запускают голубей в день господень.

— Но ведь никто не запрещает вам выяснить, как они работают со своими голубями.

— Не запрещает, — согласился он. — Мне тоже так кажется. Но я-то пользуюсь сейчас сведениями, которые остальным неизвестны. Разве это честно? Нет, нечестно, скажешь ты и будешь прав, потому что ты ребенок, еще не испорченный ни женщиной, ни работой, ни успехом, ты еще ценишь простые и вечные истины. Только ведь, если я проигрываю, тогда… сам знаешь: горох. А он у меня уже в печенках сидит, что угодно отдам, лишь бы от него избавиться, и все-таки мне противно побеждать обманным путем. Не нравится мне это, ох как не нравится…

Однако же он победил и на этот раз, причем выиграл главный приз. А через неделю, уныло бредя со мной по Санделейнстраат, сказал:

— Вот уж не думал, не гадал.

— Ты о чем? — спросил я.

— О том, что возненавижу свое хобби за выигрыши. Но самый ужас в другом — я уже не в силах отказаться от этого. Я просто в отчаянии, сам себя ненавижу, готов отдать всех своих голубей, и в то же время больше всего я хочу побеждать, побеждать, побеждать. Ты понимаешь?

— Да, я бы тоже всегда хотел побеждать.

— Даже таким способом?

— Не знаю.

— Это ужасно. Мне кажется, речь идет уже не о голубях и не о выигрышах, а о чем-то совсем ином, что происходит всегда и повсюду. Ведь все люди норовят обманом достичь желанной цели, одни перенимают у других, как добиться того или иного успеха. Раньше я был уверен, что живу в самом безопасном уголке на свете и что у меня никогда не возникнет потребности в подобных методах, а теперь вот занимаюсь тем же, что и все, стал таким же испорченным, да, не смотри на меня так, это самое подходящее слово: испорченный, хотя дело касается только голубей, которых выпускают не по воскресеньям, а по субботам. Я очень надеялся, что сумею прожить свою жизнь без этого, но теперь как раз это и делаю и буду продолжать в том же духе, потому что вошел во вкус, а еще потому, что я наконец-то одолел ее — опять-таки своими победами, которыми даже деньги зарабатываю. Ох, что за гнусный мир!

— Неправда, — возмущенно возразил я, — мир вовсе не гнусный, просто ты сам делаешь то, чего не должен бы.

— Ты прав, — сказал Йапи, — ты — моя совесть, только ты пока очень молод, так что мы еще посмотрим, сумеешь ли ты пройти по жизни незапятнанным. Я надеялся, что сумею, а сейчас вот потерпел крушение, тону. Но особенно мучает меня то, что на первый взгляд я вроде бы поступаю вполне честно. О чем, собственно, речь? О голубях, которые побеждают в состязании. Ну и что такого, разве тут можно выискать что-нибудь предосудительное? Эх, парень, знать бы мне, как выйти из этого положения…

— Но ведь ты можешь все это бросить и делать, как раньше, или рассказать остальным про вдовцов?

— Нет, рассказать никак нельзя, тогда они поймут, что я уже которую неделю вожу их за нос, хотя сами дурью маются, потому что не желают знать, как работают воскресные голубятники, но ничего не попишешь, так или иначе они этого не знают, стало быть, выход у меня один: забыть про выигрыши. На следующей неделе ставлю точку и опять буду перебирать горох.

Мы дошли до Школы цветоводства. Расставшись с Йапи, я зашагал назад вдоль канала. Я не совсем понимал, почему он так переживает, и хотел поразмыслить над этим, но ничего у меня не выходило, вероятно потому, что мне не довелось еще испытать того, что сейчас испытывал он. Позже разберусь, решил я и узкими улочками неторопливо двинулся к дому.

На следующий день, сразу после ужина, я вышел на улицу. Постоял возле дома, слушая, как поют дрозды на дымовых трубах. Затем медленно побрел к шлюзу и тут услыхал, как меня окликнули, хотя улица казалась совершенно пустынной. Может, позвали из какого-нибудь дома? В замешательстве я повернул обратно, вновь услыхал свое имя и только тогда поднял глаза вверх, к темному вечернему небу. Высоко надо мной, на крыше своего дома, сидел Йапи.

— Их еще нету, — крикнул он, — жду с минуты на минуту.

— Кого? — спросил я, хотя прекрасно знал, что он говорит о голубях. Но ведь надо же что-то сказать.

— Вдовцов, — пояснил он. — Ничего не понимаю: погода хорошая, да и отвезли их не так уж далеко.

— Они что, должны прилететь сегодня вечером?

— Обязательно, — сказал он, — я буду ждать, пока они не вернутся.

— Но они же не летают ночью?

— Еще не ночь, и не забывай: это вдовцы, они рвутся домой во что бы то ни стало.

Я снова зашел в дом.

— С кем это ты разговаривал? — спросил отец. — Я никого не видел, а ты стоял и надрывал глотку как ненормальный.

— С Йапи, — ответил я. — Он сидит на крыше, ждет своих голубей.

— Однако бойкий парень, — заметил отец, — для его-то лет.

Той ночью мне снились голуби, которых научили перебирать горох. Они ходили по столу, где стояли три тарелки, выклевывали с одной тарелки плохие горошины и, не утруждая себя раскладыванием, глотали их, хоть я и кричал: «Остановитесь, ведь платят за плохой горох». Но они не слушали меня, потому что с моих губ не сорвалось ни звука, и знай себе ворковали, словно занимались ухаживаниями, а не перебирали горох. Проснувшись, я все еще слышал воркование голубей; казалось, оно становится громче и сильней по мере того, как я высвобождался из-под власти сновиденья. Я вскочил с кровати, подбежал к окну и выглянул наружу. То, что я увидел, жутко меня напугало, я отпрянул от окна и спустился вниз. В комнате уже сидел отец, в дурном настроении; барабаня пальцами по подлокотнику, он проворчал:

— Ночью опять ударил мороз, а ведь уж май на дворе.

Я потащил его за собой.

— Ну взгляни, взгляни же!

— Что там еще? — недовольно спросил отец, но я уже бежал к окну, подняв руки к лицу, чтобы тотчас закрыть ими глаза, если то, что я увижу, окажется невыносимым. И вдруг, когда я, не в силах отвести взгляда, смотрел на крышу дома напротив, меня осенило: он же просто спит. Мои руки безвольно упали, и я задрожал. Во все глаза глядел я на птиц, которые, резко выделяясь на фоне неба, кружили в прозрачной тугой синеве, и на птиц, которые, опустившись на крышу, расхаживали по ней и вовсю ворковали, стараясь разбудить Йапи, они даже легонько толкали его или одним взмахом крыльев вспархивали ему на плечи и нежно поклевывали в ухо. Но делали они это так осторожно, что не могли добудиться его. Он сидел не двигаясь, коричневый шлем сполз на лоб, голова свесилась на грудь, и по коричневой коже пальто и шлема стелилось что-то белое; я не мог понять, что же это такое, пока не подошел отец и тоже не стал смотреть на всех этих соломенных вдовцов, которые стремились к своим голубкам и просили хозяина впустить их в голубятню.

— Изморозь, — только и сказал отец, и я сразу все понял, понял, что это ночной мороз и туман прикрыли его плечи поблескивающими на солнце кристалликами, белыми жемчужинками, отсвечивающими голубизной. Они уже начали таять, и их склевывал красно-коричневый, вероятно, томимый жаждой голубь.

— Он спит, — сказал я, но не сказал того, что думал на самом деле: он не мог умереть, потому что не совершил ничего ужасного и вовсе не заслуживал смерти, нет, он не мог умереть, сейчас не мог, разве только на следующей неделе, если б пустил своих голубей в полет по-старому, без всяких хитростей, а сейчас он просто спит, он не мог умереть, это было бы слишком жестоко, нет, нет, нет, так нельзя, нельзя. И отец сказал:

— Да, спит. Или нет.

— Или нет? — спросил я.

— Или нет, — сказал отец. — С ним все в порядке. Он получит местечко на пригорке, в секторе Б, прямо под каштанами, там гнездятся лесные голуби, ему будет хорошо лежать там.

— Нет, — сказал я.

— Что — нет?

— Нет, — сказал я и посмотрел на голубей, которые все еще не разбудили его.

И отец сказал:

— Нескольких градусов ночного мороза вполне достаточно.

А я сказал:

— Нет, он не умер.

— Откуда ты знаешь? — спросил отец.

— Потому что голуби садятся ему на плечи. Если бы он умер…

— Нет, — сказал отец, — они не понимают, что значит быть мертвым, они не знают смерти.

Внезапно все голуби поднялись в воздух.

— Вот видишь, — сказал отец.

— Нет, — сказал я, — это Клазинин кот.

Балансируя на внешнем краю кровельного желоба, кот неторопливо приблизился к Йапи. Обнюхал его и жалобно мяукнул. И вдруг, сверкнув на солнце рыжим боком, рванул прочь и помчался уже не по краю, а по самому желобу, так что мы видели только его поднятый трубой хвост.

— Вот видишь, — сказал отец.

— Нет, — сказал я, — животные не знают смерти, эта кошка не знает… ты же сам сказал…

Голуби вновь скользнули на крышу, засуетились вокруг Йапи, беспокойно и громко воркуя, и отец сказал:

— Как бы там ни было, надо им сообщить.

Он вышел из комнаты, а чуть позже я увидел, как он пересек улицу и шагнул за порог мясного магазина, дверь которого даже не была заперта. Я отвернулся, я не хотел видеть, как они станут его будить, я хотел навсегда сохранить в памяти эту картину: покрытый инеем Йапи, уснувший на крыше, и на каждом плече у него по красно-коричневому голубю…

Я пошел на кухню, открыл кран и сунул голову под струю холодной воды, а мама спросила:

— Что, собственно, происходит?

— Ничего, — сказал я, — просто Йапи сидел на крыше и ждал своих голубей, а потом уснул.

Через три дня за ужином отец сообщил:

— Сегодня утром я схоронил Йапи. Когда процессия двинулась, с деревьев разом взлетело множество почтовых голубей. Я думаю, это были его голуби. Пока мы шли к могиле, голуби летели над нами, и черные пальто носильщиков вмиг стали белые-пребелые, потому что голуби…

— Ты все врешь! — закричал я. — Врешь! Этого не может быть! Ты врешь, бессовестно врешь, ты вовсе не хоронил его, потому что он не умер, он просто спал.

— Думаешь, я не расстроился? — сказал отец. — Я тоже любил его, мне просто показалась забавной мысль, что его же собственные голуби, провожая хозяина в последний путь, его же…

Но я не стал слушать, а снова закричал:

— Ты врешь, врешь! Он просто спал, а сейчас лежит больной, дома, в кровати, ты его не хоронил, и не было никаких голубей, потому что их не могло быть, нет, нет, он просто спал, он просто спал… — И я бросил вилку, сжал кулаки и закрыл ими глаза.

Примечания

1

Hortus (лат. — сад) — здесь: ботанический сад при институтах, университетах. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Сорт вина из винограда позднего сбора.

3

«Консертхебау» — один из известнейших концертных залов Амстердама.

4

Бечевник — тропа вдоль береговой полосы водоема, использовавшаяся в старину для тяги бечевой.

5

Книккер — небольшой шарик в детской игре.

6

Маартен Тромп (1598–1653) — крупный военачальник, командующий флотом. Маартен ван Россюм (1478–1555) — военачальник, известен своими жестокими набегами.

7

Витте де Вит (1599–1658) — нидерландский военачальник.

8

Бурхаафе X. (1668–1738) — нидерландский ученый-естествоиспытатель. Левенгук А. (1632–1723) — нидерландский натуралист, один из основоположников научной микроскопии.

9

Здесь: вступить в протестантскую общину.

10

Мартинюс Нейхоф (1894–1953) — известный нидерландский поэт, критик, эссеист.

11

Д. С. Милль (1806–1873) — английский философ.

12

«Воццек» — опера австрийского композитора А. Берга (1885–1935).

13

«Освободи меня, Господи» (лат.).

14

Свободных мест нет (нем.).

15

Извините, свободных мест нет (нем.).

16

У нас занято, всего хорошего (нем.).

17

Сегодня вечером все занято (нем.).

18

Заходите позднее (нем.).

19

Какая красота — эти горы (нем.).

20

До или после любви (франц.).

21

Привет (нем.).

22

И все же! Дети! Мои, родные! (нем.).

23

Здесь: какая проницательность! (нем.).

24

Итак, договорились! Порядок (нем.).

25

Жаль (нем.).

26

Нет (нем.).

27

Сколько, фройляйн? (нем.).

28

Сто франков за ночь (нем.).

29

Куда? (нем.).

30

Да, пожалуйста (нем.).

31

— Почему бы нет?…

— Нет.

— Но почему?

— Я очень устал (нем.).

32

В половине (нем.).

33

Договорились? (нем.).

34

Хорошо (нем.).

35

Итак (нем.).

36

Ладно (нем.).

37

Альпийские галки (нем.).

38

Проход, коридор (франц.).

39

«В прохладный час вечерний» (нем.).

40

Здесь: Вот оно что (нем.).

41

Здесь: Ну (нем.).

42

Здесь: Ты такой проницательный, может быть, даже слишком (нем.).

43

Р. М. Рильке. Осень. — Перевод Т. Сильман.

44

«Голос божественный» (лат.).

45

«Голос человеческий» (лат.).

46

Мануалы — клавиатуры органа, на которых играют руками.

47

Один из регистров органа.

48

Песнь моя летит с мольбою

Тихо в час ночной (нем.).

(Ф. Шуберт. Вечерняя серенада. Слова Л. Рельштаба, перевод Н. Огарева.)

49

Ты приди, друг мой (нем.).

50

Нумерация псалмов в протестантской Библии отличается от православной на единицу. В православной Библии — 118-й.

51

Мата Хари (Маргарета Зелле) (1876–1917) — нидерландская танцовщица, выдававшая себя за яванскую принцессу. Казнена по обвинению в шпионаже.

52

Вы француженка? (франц.).

53

Да, но сейчас я работаю в Женеве (франц.).

54

Эйбль-Эйбесфельдт, Ирениус (род. в 1928 г.) — немецкий ученый-этолог.

55

Университетский книжный магазин (нем.).

56

Жестокие настали времена! Смех сильно вздорожал, печальные лица и вздохи, наоборот, подешевели (нем.).

57

Как тебе нравится быть женатым? (англ.).

58

Ты все шутишь (англ.).

59

Вейль, Симона (1905–1943) — французская писательница и философ. Имеется в виду ее книга «Сила тяготения и прощение».

60

«Бытие и ничто» (франц.).

61

Двадцать крыс (нем.).

62

Что это такое? Хеллевутслёйс? (нем.).

63

«Тайный агент» (англ.).

64

Не знаю (нем.).

65

Вот как (нем.).

66

Чрезвычайно важны (нем.).

67

Вы — моя последняя надежда (нем. — нидерл.).

68

Я знаю причину всего этого зла (англ.).

69

Смерть — это сон? Нет, жизнь есть сон для нас.

Виденьем призрачным проходит счастье.

И мимолетен наслажденья час,

И так безмерна боль о смертном часе!

Как странно странником на свете жить,

Нести свой крест тяжелый от рожденья

И в постоянном, вечном страхе быть

Перед грядущим мигом пробужденья (англ.).

(Джон Китс. О смерти. — Перевод А. Жовтиса.)

70

Буков зеленью в тени бескрайней (англ.).

71

Стаи ласточек щебечут в небесах (англ.).

72

Отлично! (нем.).

73

Вальтер, отзовитесь, пожалуйста (нем.).

74

Отважен будь и смел, не зная страха (нем.).

75

Смерть не похожа на то, как люди себе ее представляют, она не так страшна (англ.).

76

Трусливо (нем.).

77

Презрительное прозвище немецких фашистов.

78

Имеется в виду следующая библейская сентенция: «Горе тем, которые с раннего утра ищут сикеры и до позднего вечера разгорячают себя вином».

79

Тематико-хронологический каталог произведений Моцарта, составленный в 1862 году австрийским музыковедом Л. фон Кёхелем.

80

Но там, где опасность, растет и спасительный шанс (нем.).

81

Мне сердце (нем.).

82

«Я не сержусь» (нем.).

83

В настоящее время дом-музей писателя-гуманиста П. К. Хофта (1581–1647) — поэта, драматурга, историка.

84

Министерство культуры и отдыха.

85

Птицы семейства утиных.

86

Крупная гостинично-ресторанная фирма.

87

Стёйвер — монета достоинством в пять центов.

Content

Маартен 'т Харт
Полет кроншнепов

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПОЛЕТ КРОНШНЕПОВ РОМАН Een vlucht regenwulpen Roman (Перевод В. Белоусова)

МОЕ ЛЕТО

СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ

МАМА

ВЕЧЕРОМ

ОТЕЦ

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

ГАЛКИ

БОЯЗНЬ ПЛОЩАДЕЙ

СОЛНЕЧНЫЙ ТАНЕЦ

КРОНШНЕПЫ

СУББОТА

ВЕСНА

ОСЕНЬ

БИБЛИОТЕКА

ВЫПУСКНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ И ДРУГАЯ ЦЕРКОВЬ

В ПОИСКАХ ЦЕРКВИ

НАКАНУНЕ

ОЛЯПКА

ОБЛАКА

ВРЕМЯ

ЭСКАЛАТОР

БАНКЕТ

ВЕЧЕРНИЙ ЧАС

РАССКАЗЫ

КОММЕРЦИЯ (Перевод С. Белокриницкой)

ПЛЕМЯННИК МАТА ХАРИ (Перевод С. Белокриницкой)

1

2

3

4

ВИЗИТ СТАРЕЙШИН (Перевод О. Берковой)

ЛОШАДЬ В ПОГОНЕ ЗА ЯСТРЕБОМ (Перевод С. Баженова)

МОРСКАЯ ПРОГУЛКА ПОНЕВОЛЕ (Перевод О. Берковой)

НАТЮРМОРТ (Перевод Н. Федоровой)

ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР СО ЗМЕЕЙ (Перевод Н. Федоровой)

ЗАМОК «МЁЙДЕР» (Перевод Е. Любаровой)

СУББОТНИЕ ГОЛУБЯТНИКИ (Перевод Е. Любаровой)

Примечания