АНАТОЛИЙ СОФРОНОВ

ВСЕ ЭТО БЫЛО НА ВОЙНЕ

СТИХИ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Еще вчера такой же густой тихий снег шел за окном в подмосковном бору среди сосен, а в комнате с диска проигрывателя звучала только что написанная Софроновым вместе с композитором Левитиным новая песня о Доне — и вот уже сквозь белизну этого снега едва проступают за окном и правобережные бугры, и левобережный яр с гривой леса вдоль русла обледенелого Дона, и вспыхивающий между вербами «Ах, краснотал мой, краснотал…», который и сам всегда поет под ветром. Надо только прислушаться к нему, как в свое время прислушался поэт.

А еще раньше, в годы своей поэтической юности, услышал Анатолий Софронов в донской степи, «как у дуба старого, над лесной криницею, кони бьют копытами, гривой шелестя…». Как услышал потом в годы своей военной молодости шум Брянского леса…

Знали в начале тридцатых годов на Ростсельмаше, только что вступившем в строй первенце индустриальной пятилетки, молодого, русоголового фрезеровщика, который во время пересмены собирал вокруг себя товарищей и читал им свои стихи. Это теперь вокруг Ростсельмаша вырос большой район Ростова, а тогда двери цеха, в котором раздавался голос молодого поэта, выходили прямо в степь — к древним казачьим курганам. За ними — за станицей Аксайской — сверкала посреди займища лента Дона. Весной донская полая вода, затопив окрестные степь и луга, подковой охватывала Ростов.

С той поры стихи и песни ростсельмашевца Анатолия Софронова давно перешагнули границы Дона. За плечами поэта уже остались и дороги войны, и послевоенные дороги, часто обозначенные в его стихах не только адресами нашей страны, но и адресами других стран. Раздвинулись тематика и сама география его творчества. Но все также на его стихах как бы лежит отблеск донского бессмертника и полынка. Отблеск Дона.

Откуда Дон берет начало,

Где скрыта вечная струя,

Что вниз по руслу величаво

Уходит в дальние края? —

спрашивал поэт и сам же отвечал на этот вопрос в картинах и образах родной донской природы, казачьей народной жизни. Живые краски этой ни с чем не сравнимой природы и жизни скорее всего могли так отпечататься в памяти и в сердце поэта еще тогда, когда он и сам жил в станице Усть-Медведицкой, а потом в городе Новочеркасске среди казаков, как отпечаталась в земле та самая древняя виноградная лоза, слепок с которой поэт увидел вместе с археологами на месте раскопок Саркела. И как земля сберегла этот слепок для потомков, так и влюбленное в Дон сердце ревниво бережет любовь к родной земле для того, чтобы поделиться ею с другими:

По затуманенным низинам

Гуляют цапли на песке,

И черноталовой лозиной

Их ноги кажутся в реке.

Кажется, ничего особенного, все это можно увидеть и где-нибудь в другом месте, но ведь чернотал (и краснотал, давший название другому стихотворению — песне) растет только у Дона, и поэт уверен, что тот, кто хоть раз увидел опушенные им берега, тот никогда уже его не забудет. И разве можно увидеть еще где-нибудь:

У прибережья желтый чакан

Среди клокочущих ключей

Стоит, покрытый нежным лаком

Весенних солнечных лучей.

Однако совсем не безмятежна была жизнь издавна называемых казаками людей на этих окаймленных чаканом, красноталом и черноталом берегах, в серебрящейся полынью и бессмертником степи, изрытой копытами донских коней. Трудная, славная и противоречивая история казачества оживала в стихах поэта.

У того же табунщика лошади выгуливаются на жирном разнотравье лишь для того, чтобы их опять подседлали казаки, отправляясь в новый поход. Вдруг может навеять это одно из лучших стихотворений А, Софронова «Табунщик» и воспоминание о тех днях Михаила Кошевого из «Тихого Дона», когда он вот так же пас в безмолвной степи табун. Но какой же, оказывается, силы взрыв назревал под покровом этого безмолвия, если сразу так неузнаваемо изменилась жизнь и Михаила Кошевого и других казаков, если она взметнулась такой бурной волной и вышла из своих берегов.

Всплески волн, бушевавших на казачьей земле в революционные годы, явственно слышатся в стихах поэта. Он напоминает, что, в сущности, в те годы на две стороны — две непримиримо враждующие силы — раскололась эта донская сторона. Конечно, Шолохов уже рассказал об этом с несравненной силой на страницах «Тихого Дона», но у поэзии свой язык. И разве не тот же «Тихий Дон» стал для поэта источником, напившись из которого, он и сам захотел отправиться в путь по родной степи. Утолившему жажду из такого источника, дано многое совсем по-новому увидеть и открыть для себя в этой с детства знакомой степи. Увидеть и то, как пробирается сквозь заросли терна к изрубленному белоказачьими шашками красному партизану и прикладывает к его ранам медвежье ухо сынишка белого казака… И еще раз задуматься над силой той правды, за которую сражается этот красный партизан. Увидеть и то, с какой яростью рвет со своего чекменя погоны казак, возвращаясь домой с седлом на плече, — и снова навести читателя на горькие размышления о судьбе Григория Мелехова и тысяч других казаков, жестоко обманувшихся и жестоко обманутых генералами и атаманами, белоказачьей верхушкой. Как же после всего этого не потянуться опять на вешенский берег! Стихотворение «В станице Вешенской» было написано А. Софроновым в 1938 году, но из него не выветрилась свежесть первого чувства, оно не потеряло красок:

У берега поджарые быки

Лениво ждут неспешной переправы;

Разлился Дон и скрыл степные травы —

Разливы в этом месте широки.

Настолько широки, что переполнили они и давно уже причаленное к этому берегу сердце. Как бы ни умудрили его со временем зрелость и опыт, все равно с радостной готовностью повинуется оно, отдается во власть несбыточным надеждам:

Хотелось бы немедля угадать:

В бордовой кофте или в кофте синей

Мелькнула за левадою Аксинья,

И сколько лет ей можно ныне дать?

И все же в самом главном не так уже несбыточными оказались надежды, если воочию убеждаешься, что страдания и борьба людей, населяющих этот казачий край, не пропали бесследно. И мятущийся Григорий Мелехов, и тот, чем-то похожий на него, но другой казак, который сорвал со своих плеч белые погоны, и наконец самый зрячий из них — красный партизан — недаром изрыли копытами своих коней и полили кровью родную степь.

Теперь, вспоминая об этом, казаки могут позволить себе и раскупорить бочонок с заветным вином, как тот старик из стихотворения А. Софронова «Бочонок», которому осталось лишь сражаться со своей старухой. С хорошей усмешкой исполнена эта юмореска из нового казачьего быта. И вообще хорошо, когда юмор то и дело вплетается в поэтическую речь. Даже там, где поэт переходит в своих стихах к событиям грозным.

Незадолго до войны он писал о тех пороховых погребах в донской степи, которые давно уже стали винными погребами. Только старое название и сохранилось за ними. Но по неписаному обычаю молодой казак, отправляясь на службу, непременно обязан был принять из этих погребов чарку с вином:

Допить до дна, не проливая,

Почуять порох на губах,

Чтоб сила, хватка боевая

Была в мужающих руках.

С этим казаком поэт встретится потом в дни войны в Донском кавалерийском корпусе генерала Селиванова. И тогда отблеск бессмертника и полынка упадет уже на строчки его фронтовых стихов.

Вообще, где бы поэт ни был, о чем бы ни писал, отныне уже навсегда донской синевой будут окрашены его строчки, той самой, которая обступала его еще и тогда, когда его станок стоял в цехе Ростсельмаша, и еще раньше, когда жил он в древней казачьей станице Усть-Медведицкой и в бывшей донской столице Новочеркасске.

… Там, где все дышало славной и драматичнейшей историей этого легендарного края с его «пороховыми погребами», отбитыми буденовцами у красновцев, и со свинцового цвета бессмертниками, не вянущими «над Доном-рекой», на курганах и братских могилах. С тем особым укладом взбурленной революцией степной жизни, которая врывалась в строку вместе с неповторимым складом и юмором живой казачьей речи, подобной цветной гальке, вымываемой волной на откосы Дона. Сообщая и стихотворной речи поэта этот разговорный склад, непринужденность размеров и ритмов. И с самого начала творческих поисков вводя его в широкие берега той песенности, которая всегда была свойственна этому краю казачества. Недаром же в стремлении к сочетанию разговорности с песенностью выявится и еще одна — драматургическая — струна таланта Анатолия Софронова.

… Я уже не помню, в какое время года летал Анатолий Софронов к партизанам Брянщины, но теперь мне почему-то кажется, что и тогда, когда его сердце внимало шуму Брянского леса, падал вот такой же густой беззвучный снег. Только чуткому сердцу и дано было услышать сквозь этот суровый шум и белую тишину, «как шли тропою партизань!».

Однако и до этого ему уже дано было измерить всю грозную глубину этой тишины, когда он, поэт и военный корреспондент армейской редакции 19-й армии Конева, жил в лесу под Вязьмой в палатках вместе со своими товарищами, писателями с берегов Дона. Анатолий Софронов принадлежит к числу тех советских писателей, которые при первых же раскатах войны, не ожидая повесток из райвоенкоматов, сами являлись на призывные пункты. Из добровольно ушедшей на фронт большой группы ростовских писателей составились редакции нескольких армейских газет. А. Софронов начинал свой фронтовой путь в редакции 19-й армии, оборонявшей дальние подступы к Москве на смоленском направлении. Естественно, что это было главное направление войны, там сразу же развернулись ожесточенные сражения: враг рвался к столице. И в первые же месяцы боев в 19-й армии погибли многие из ростовских товарищей А. Софронова. Был среди них и тот самый Александр Бусыгин, друг Шолохова и Фадеева, чудесный пулеметчик с бронепоезда времен гражданской войны, который и теперь, в минуту опасности, первым бросился к пулемету да так и погиб за его щитком, расстреляв до конца ленту. Это не о нем ли потом вспомнит Софронов: «Мы тихого Дона, родимого Дона, и в жизни и в смерти сыны» — в той своей новой песне, которую, помню, привез он из военного госпиталя в 5-й казачий корпус…

После, приезжая из Москвы на фронт в Донской кавкорпус уже в качестве военного корреспондента «Известий», он еще не раз будет и привозить туда, и увозить оттуда, от казаков, новые песни и стихи.

Помню, как не раз на колхозной ли ферме, только что отбитой у врага и превращенной в командный пункт корпуса, или на степном хуторе, вокруг которого погромыхивал бой, казачьи генералы и офицеры Селиванов, Горшков, Стрепухов, Белошниченко, Григорович, Привалов слушали поэта, читающего им свои новые стихи. Так же, как некогда слушали его товарищи в цехе Ростсельмаша. И помню, как выступающий из освобожденного от врагов селения дальше на запад кавэскадрон уносил с собой только что написанную Анатолием Софроновым песню Донского корпуса:

Над терской степью шли туманы,

В долине Терек рокотал,

Нас вел товарищ Селиванов,

Казачий славный генерал.

Все зримее представляется поэту образ родной страны, терпящей неслыханные страдания и обретающей в страданиях гневную силу:

День был и страшным и трудным,

В зное, в пыли деревенской;

За день сгоревшая Рудня —

Семьдесят верст от Смоленска.

Пламень метался багровый

С крыш на сухие деревья…

Перед закатом корова

С поля вернулась в деревню.

Пахло травою дурманной

Тяжко набухшее вымя…

Было ей дико и странно

Видеть проулки пустыми.

Мы подоили корову —

Трое — гремя котелками,

Трое — в огнище багровом,

Трое — мужскими руками.

Нет, не кажется чужеродным попавшее в эти смоленские строки донское слово «проулок». Все, все связано: прошлое с настоящим, а синева донского впадает в синеву подмосковного неба. И в разлуке любовь к родному краю еще острее. Это она, донская синева, просвечивает и в потемневших от боли глазах России. Не от этой ли, ревниво сохраняемой в памяти синевы, начинается и любовь ко всей большой советской Родине.

Но вот оно и возвращение домой, правда, еще не на Дон, а на Терек и на Кубань. Из госпиталя поэт приезжает туда с удостоверением военного корреспондента «Известий» в дни, когда началось наше зимнее наступление 1942 года. Но Дон еще не освобожден, он еще впереди. В те дни были написаны и строки о всаднике, проезжающем по знакомой и все же неузнаваемой улице («нет ни заборов, ни ворот»), и стихотворение «Казаки за бугром», в котором явственно слышится гром возмездия, нависающего над головами врагов. Из кубанских плавней возвращаются жители в испепеленный хутор, носящий бессмертное имя «Русский». И наконец-то поэт вправе произнести вслух давно уже томившие его слова: «Здравствуй, Дон!»

Из каски, пробитой пулей, выбежал ручей, а на старом винограднике уже появились молодые побеги. Так почему бы теперь влюбленному казаку и не намекнуть подруге, укутывая ее полой своей простреленной бурки:

Если дует, то сквозняк —

След немецкого осколка —

Не могу никак зашить:

То для бурки нет иголки,

То тонка для бурки нить.

Тревожная тень этой крылатой бурки еще долго будет скользить по страницам поэта, драматурга и публициста Софронова. Даже тогда, когда он будет обращаться в своем творчестве к самым, казалось бы, мирным темам и образам. С полей Кубани, Украины, Дона, с заводов и фабрик Урала, Москвы, с боевых кораблей флота, из стен творческих кабинетов и лабораторий он привозит новые стихи и поэмы и приводит с собой на театральные подмостки героев самых разнообразных профессий, ищущих, любящих, счастливых и несчастных, объединенных горячим чувством причастности к творческому созиданию на родной земле, ответственности за судьбу своей социалистической Родины. А из-за рубежа, из своих поездок на разные континенты он привозит стихи и пьесы, посвященные волнующим проблемам современной международной жизни, борьбе за мир.

Невозможно было бы перечислить все те страны, где он побывал после войны по путевкам Комитета солидарности стран Азии и Африки, Советского комитета защиты мира и других общественных организаций как представитель советской культуры и активный участник движения за укрепление дружбы между народами. Легче, пожалуй, назвать те страны, где он еще не был. Можно только подивиться этой мобильности, подвижности в его годы. Но он и сам уже не может без встреч со своими друзьями в Египте, в Индии, в Австралии, на Филиппинах, во многих других странах. Не может без того, чтобы вернуться из новой поездки за рубеж с живым и радостным впечатлением от встречи с новым другом нашей страны. И, конечно, без того, чтобы «привезти» с собой оттуда героев своей новой поэмы или пьесы.

Как бы соревнуясь, поэт Софронов и драматург Софронов попеременно опережают друг друга. Вот, казалось бы, и между пьесами были написаны за эти годы Софроновым циклы его новых лирических стихов, а точнее, между аэродромами, между Москвой и Каиром, Ростовом и Дели, Ташкентом и Нью-Йорком, но на этих-то трассах и крыльях и разворачивается его талант, поднимаясь до больших философских обобщений. И вот уже тревожная и радостная разведка в лирическом цикле «Все начинается с тебя» увенчивается трагедийной «Поэмой прощания», открывающей его читателям страну большой любви. И той самой, которую лирический герой поэмы увозит в своем сердце по маршрутам, меридианам и параллелям, соединяющим друзей в Москве, Каире, Ханое, Рио-де-Жанейро. И той, что неизменно ожидает его возвращения на аэродромах Родины. Неотделимой от его всепоглощающей любви к Родине, созвучной ей и тем еще более прекрасной. В последней, недавно опубликованной «Поэме времени» Анатолий Софронов раздвигает берега этой темы неотторжимости судьбы человека от судьбы народа, обращаясь и к своей молодости, и к недавнему героическому прошлому своей страны с тревожной думой «о времени и о себе».

Но ведь, наряду с поэтом и драматургом, есть еще и талантливый публицист Софронов, автор книг путевых очерков и литературно-критических статей о прозе Михаила Шолохова, о драматургии Николая Погодина, о кинофильме «Война и мир» Сергея Бондарчука. И все это в сочетании с повседневным, многолетним редактированием «Огонька». Воистину: «Лед зеленеет по весне, а мы седеем — и во сне…»

Но коль это так, то да позволит мне читатель и еще раз позвать автора этих слов все туда же, на родной ему берег Дона, теми строчками из дружеского письма, которые когда-то совсем не были предназначены для печати:

Тобой назначенные сроки

Уже прошли, как месяц май,

И я рифмую эти строки,

Чтобы напомнить: приезжай.

У нас сейчас такие грозы,

Что ночью день на берегу,

Поедем в новые совхозы,

Поедем в старые колхозы

И, коль захочешь, на уху.

Казачий корпус помянем

Мы от души среди курганов

И песню ту опять споем

Твою, гвардейскую, о нем,

Что признавал и Селиванов.

Смотри, пройдет июнь короткий,

Как май, к Азову по реке,

Не забывай, что наши сроки

Уже совсем накоротке.

И, так и быть, тебе, как другу,

Но только издали, чтоб знал,

Я покажу одну стряпуху,

Какой ты прежде не видал.

Пусть, правда, и не июнь, а январь теперь за окном, и все заткал собой этот густой снег. Только и слышно сквозь белую немоту, как иногда вдруг зацепит за струны краснотала на придонском яру крыло ветра.

А. Калинин[1].

Хутор Пухляковский.

ВСЕ ЭТО БЫЛО НА ВОЙНЕ

КТО ОПАЛЕН ОГНЕМ ВОИНЫ

Кто опален огнем войны,

Кто разлучен войной с друзьями,

Кто мечен метой седины,

Тот становись в шеренгу с нами.

Хлебнули вдосталь мы свинца,

Не захлебнулись, не упали;

Но поклялись мы — до конца

Стоять на том, на чем стояли.

Мы шли звериною тропой,

В упор нас били дождь и вьюга,

И ты со мной, и я с тобой

Сдружились, поняли друг друга.

А нам уже по тридцать лет,

Давно нас юность миновала,

Но мы хватили столько бед,

Что впору жить опять сначала.

В сырой землянке, под огнем,

Одной шинелью укрываясь,

Мы забывались кратким сном

Дурной бессоннице на зависть,

И если надо — шли вдвоем,

А если надо — расставались;

И вновь сходились вьюжным днем,

И что сошлись — не удивлялись.

И нам казалось, что давно,

Наверно, с детства мы сдружились,

Что жили в городе одном

И что в одной квартире жили.

Одной любили мы душой,

Одну носили месть и злобу.

И дружбой, вечною, большой,

Мы называли это оба.

Все это было на войне,

Где узнают друг друга люди,

В какой угодно стороне

И под огнем любых орудий.

Мы не спали четыре ночи,

Пыль съедала нас до нутра,

Ночь казалась нам дня короче,

Мы не видели серебра,

Что рассыпано в поднебесье…

Только знали мы пыль дорог,

Только знали мы: сколько весит

Сердце каждого, кто залег

За стволами в лесу, за пнями.

Потемнело ли, рассвело —

Только знали мы: сколько с нами

Было, выбыло и пришло.

Мы не спали четыре ночи,

Не смыкали багровых глаз…

А теперь средь болотных кочек

Мы уснули всего на час.

Слышим: в небе летят бомбовозы,

То не наши — мы узнаем.

Слышим: тихо шумят березы —

Это наши, мы здесь уснем…

БЕРЕЗА

Под березою был похоронен комбат.

Мы могилу травою укрыли…

В ствол березы ударил снаряд,

И береза упала к могиле.

И ветвями своими припала к траве,

Серебристой корою в накрапах,

И вершиной своею — к его голове,

Обращенной и в смерти на запад.

Так лежала она, прикрывая собой

Свежий холмик могильной земли,

И ее ни снаряды, ни вихрь огневой

Оторвать от него не могли.

СУХАРЬ

Кольцом нас тесным окружали

Враги, разрывы, дым и гарь.

И вот тогда-то мы достали

Ржаной оставшийся сухарь.

Его с тобой переломили,

Как все делили, — пополам,

Водой болотною запили,

И пальцы вновь легли к куркам.

И, может, он придал нам силы

Среди густых, как ночь, кустов.

И мы с тобою от могилы

Ушли, оставив в ней врагов.

День был и страшным и трудным,

В зное, в пыли деревенской;

За день сгоревшая Рудня —

Семьдесят верст от Смоленска.

Пламень метался багровый

С крыш на сухие деревья…

Перед закатом корова

С поля вернулась в деревню.

Пахло травою дурманной

Тяжко набухшее вымя…

Было ей дико и странно

Видеть проулки пустыми.

Мы подоили корову —

Трое — гремя котелками,

Трое — в огнище багровом,

Трое — мужскими руками.

Упал он к исходу четвертого дня,

Мы в щель его спрятать успели,

Но он простонал: «Поднимите меня

На волю, на землю из щели».

Свистели снаряды и мины кругом,

Дрожали блиндажные сваи…

Лежал он на поле с открытым лицом,

Глаза на закат обращая.

Потом он затих, и разжалась рука,

И тени на щеки упали…

Но небо родное, леса, облака

В глазах его мертвых остались.

ОТКРЫТКА

Только что атаку мы отбили,

Дым еще цеплялся за кусты,

Моему товарищу вручили

Из дому открытку, из Читы.

Все затихли… Стало слышно даже,

Как шумели ивы над рекой…

И тогда раздался по блиндажу

Писк утиный, тонкий и смешной.

И товарищ говорил, читая,

Голосом, глухим от хрипоты:

— Дочка-то, забавница какая!

Утку мне прислала из Читы!

Ну, и все в блиндаже захотели

На открытку с уткой посмотреть,

Даже те, кто дочек не имели,

Но мечтали про себя иметь.

И тогда на миг нам показалось,

Что весна поет над головой —

И ушла суровая усталость,

И растаял дым пороховой.

Нам предстоит еще немало

Ходить дорогами войны,

В лесах, заснеженных, усталых,

Не слышать в полдень тишины.

Детей не видеть в колыбели,

Шинелей серых не снимать,

Не разуваться две недели

И через сутки стоя спать.

Но этот путь уже не страшен —

Мы не умрем, мы будем жить!..

Мы написали кровью нашей

Веленье сердца: победить!

Нам было легче знать, что трус

Был не товарищ, а знакомый,

Что не подвел нас в дружбе вкус,

Что не бывал у нас он дома,

Что с ним не пили мы вина,

Детей при нем не нарекали,

В теплушке жаркой у окна

О прошлых днях не вспоминали.

Он был средь нас, как старый пень

Среди высоких шумных сосен,

Когда в прохладу деревень

Ворвалась памятная осень.

От страха становился кос,

К земле придавленный, горбатый;

Меж сосен липких и берез

Сидел с трофейным автоматом.

Трофейный этот автомат

Он выпросил у лейтенанта,

Когда поймали шесть солдат

Из парашютного десанта.

Он будет, верно, дольше жить,

Чем рук его сухих творенья,

И будет с ним, как тень, ходить

Погибших и живых презренье!

МОРОЗНОЙ НОЧЬЮ

«Командир, командир, впереди селенье,

До него пустяк остался, полверсты.

К немцам мы идем, как привиденья,

Через малорослые кусты».

«Командир, командир, что-то руки стынут,

От мороза пар — как свечка, только не горит…»

«Тише, тише! Слышишь, возле тына

Кто-то по-немецки говорит?»

«Командир, командир, это часовые.

Есть — гранаты к бою! Самая пора…

Ходят, черти, возле штаба, да еще живые,

Только не дожить им до утра!»

«Командир, командир, я иду за вами.

Как гранату я по ним метну —

Им уже не скрыться за домами,

Не уйти в немецкую страну».

«Командир, командир, напиши мамаше,

Напиши в станицу маме письмецо…

В нем скажи, что в час атаки Саша

Никогда не прятал от врага лицо…»

«Командир, командир, вот моя винтовка,

Выпусти патроны в немцев, бей их за меня!

Командир, команди…»

МЫ С ТОБОЮ ИЗ РОСТОВА

Папиросный коробок

С маркой города родного,

Синий ласковый дымок…

Мы с тобою из Ростова.

Из Ростова-на-Дону

Шли мы вместе эшелоном

На священную войну

По полям родным, зеленым.

Прикрывая огонек,

Ночью, темной, фронтовою,

Сколько раз мы у дорог

В соснах прятались с тобою.

Часовые на посту,

Да шумели глухо сосны,

И стремился в темноту

Дым ростовский папиросный.

Сколько было в дыме том

В тишине воспоминаний:

И родимый старый дом,

И по улицам скитанья.

Но когда алел восток,

Уходила тень ночная,

Исчезал в траве дымок,

Черным дымом закрываясь,

Дымом смерти и войны

И священной нашей мести,

За которую сыны

Стали в ряд с отцами вместе.

Новый день и новый бой,

Над гречихой мины свищут…

Так мы шли всегда с тобой,

Мой земляк и мой дружище.

Папиросный коробок

С маркой города родного,

Синий ласковый дымок…

Мы с тобою из Ростова.

ПИСЬМО ЧЕРЕЗ ФРОНТ

Все запомнится, все без остатка:

Самолета полуночный гром,

Среди сосен лесная площадка —

Партизанский аэродром,

И костры на снегу — нет им счета,

И ракеты зеленый огонь,

И последняя дрожь самолета,

И железная чья-то ладонь,

И объятий мужская суровость,

Затаенный дымок папирос,

И какая-то важная новость,

И какой-то случайный вопрос.

Все запомнится, что б ни случилось:

И сожженные столбики верст,

И молчанье над снежной могилой

Среди белых, как свечи, берез.

И прощанье товарищей — ночью,

Предвещающей встречу с врагом,

И на соснах — неведомый почерк

Пулевые отметки свинцом!

Заметенные снегом тропинки,

И на соснах, как шапки, — снега,

И в землянке на стенах картинки

Довоенного «Огонька».

Все запомнится, все без остатка,

Сохранится навеки любовь —

Не на белой от снега площадке,

Мы на площади встретимся вновь.

Мы обнимем друг друга, узнаем,

По глазам прочитаем о тех,

Кто когда-то протаптывал с нами

Сапогами нетронутый снег.

КТО ИДЕТ!

Ночь, Село. Метель метет.

Пост фашистский у колодца.

По-немецки раздается

Хрипло, глухо: «Кто идет?»

Кто идет? Кому тут быть?

Кто покой ночной тревожит?

Кто такой шататься может?

Это можно объяснить!

Но не криком, но не словом —

Пулей, посвистом свинцовым,

Тяжкой русскою гранатой,

Метко пущенной за хатой.

Это можно объяснить!

Но кинжалом и ножом,

Что для ката бережем,

Что для ворога лелеем,

Не скупимся, не жалеем.

Это можно объяснить!

Но не долгими словами,

А железными руками,

Что на горле узком вражьем,

Как петля, что не развяжешь.

Ночь. Село. Огни вдали.

Труп фашистский у колодца.

Крик за криком раздается:

«Кто идет?»

«Мы пришли!»

ПОЛИЦАЙ

Ночью, перебив в селе охрану,

Захватив с пшеницею обоз,

Полицейского поймали партизаны

И ввели в землянку на допрос.

«Отвечай нам, сукин сын, предатель,

На огонь глазами не мерцай…

У гестапо живший на зарплате,

Бывший русский, чертов полицай…

Ты плетьми детишек избивал?»

— «Избивал…»

«Ты девчат в неволю продавал?»

— «Продавал…»

«Партизан в гестапо выдавал?»

— «Выдавал…»

…Жарко, страшно ворогу в землянке.

На столе фонарь «летучья мышь» горит,

У стола, в мерлушковой ушанке,

Полицай затравленный стоит.

Валенки на нем, тулуп овчинный,

Черная — лопаткой — борода…

Он в соку еще, видать, мужчина,

Да податься некуда… Беда!

А вокруг сидят на нарах партизаны,

Сигаретами дымят со всех сторон;

Смотрят, смотрят злобными глазами —

Он не первый, не последний он.

Полицай глазами водит, косит,

Будто в землю хочет спрятать взор…

А над ним уже в молчанье произносит

Командир отряда приговор:

«Имя мы твое когда-то знали,

Да забыли… К черту имя тут!

Как тебя по паспорту б ни звали —

Все равно мерзавцем назовут.

Суд у нас короткий, правый, строгий,

Жалости напрасно ожидать.

Вздернуть бы тебя среди дороги,

Да березку жаль, бандюга… Расстрелять!»

…На поляне, меж снегов глубоких,

Как в волнах, купается луна…

Выстрел. Эхо. Шум шагов далеких.

Тишина…

ВСАДНИК

Через сожженную деревню

Проехать всадник не спешит;

Под снегом черные деревья

Усталый ветер шевелит.

Ступает конь в снегу глубоком…

Нет ни заборов, ни ворот…

Но и без крыш, без стен, без окон

Он переулок узнает.

И пусть, как в поле, топот гулко

Летит в морозный небосвод —

Он серединой переулка

Деревню вкось пересечет…

А что же всадник? Путь короче

Лежит налево, через лес…

Но всякий раз он ехать хочет

Своей тоске наперерез.

И всякий раз — и пусть под снегом

Он хочет видеть те места,

Где он, мальчишкой, в школу бегал

От переулка до моста.

Ступает конь в снегу глубоком…

Нет ни заборов, ни ворот…

Но и без крыш, без стен и окон

Он переулок узнает.

Выходит конь на мост дощатый.

Где вкось повалены столбы…

И вот коню уж нет пощады —

От плети рвется на дыбы.

Идет в намет, прижавши уши,

Струной протянутой, красив…

А всадник скачет, чуть пригнувшись,

От горя губы прикусив.

РЯБИНА

Здесь все в снегу: стволы берез,

Тропинки, бурелом;

Как будто с неба стаи звезд

Мороз смахнул крылом.

И нет пути, дороги нет —

Она заметена.

На соснах снег, на тучах снег,

И все белее льна.

И только между двух дубов,

Среди ветвей пустых,—

Не тронут стужею, багров —

Комок крови затих.

Здесь похоронен партизан,

Убит он был в пургу…

Но там, где кровь лилась из ран,—

Рябина на снегу.

И как ни воет стужа здесь,

Среди берез и звезд,—

Рябине жаркой кровью цвесть,

Не стынущей в мороз.

ЕЛКА

Устала, утихла, упала метель.

Стоит на полянке зеленая ель.

Серебряным блеском холодной луны

Пушистые ели ослеплены.

А с елкою рядом, не веря глазам,

Стоит на снегу молодой партизан.

Один он… И нету в лесу никого.

Четыре гранаты висят у него.

Он елку обходит — и видит на ней

Кристаллы зеленых и синих огней,

Хлопушки, флажки, золотые шары,

В которых, как в зеркале, видны миры,

Паяцы, морковки, цветы, бубенцы,

Лошадки, коровки и леденцы.

Он елку обходит по снегу кругом,

И чудится парню: под крышею дом,

Зажженная печка, и в тенях углы,

И к стенам придвинутые столы.

Он елку обходит — и видит на ней

Зеленые вспышки ракетных огней.

Прощается с елкой, по снегу идет

Туда, где никто его в полночь не ждет.

Стоит на полянке зеленая ель,

Накинув на темные плечи шинель.

ПОДСНЕЖНИК

Над корневищами дубов

Темнеет снег неуловимо;

Густые поросли кустов

Охвачены недвижным дымом.

На соснах с южной стороны

Кора, оттаивая, дышит,

И лишь предчувствием весны

В лесу ковер узорный вышит.

И там, где тоненьким ручьем

Омыт в пути сухой валежник,

На бледном стебле, под лучом,

Уже качается подснежник.

И весь он, весь он голубой,

Необъяснимо чист и светел.

Его касается губой

Бредущий с юга пьяный ветер.

А от него невдалеке,

У входа в душную землянку,

На покосившимся пеньке

Сидит с ребенком партизанка.

Лицом уткнувшийся в платок,

Еще беспомощный, несмелый,

Он темно-розовый сосок

Губами ищет неумело…

И от нее невдалеке,

Чуть видный, невысокий, нежный,

На тонком бледном стебельке

Легко качается подснежник.

А рядом с ним бежит ручей

И на снегу не леденеет;

И мох под тяжестью лучей

На соснах мшистых зеленеет.

ШУМЕЛ СУРОВО БРЯНСКИЙ ЛЕС

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались темные туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли тропою партизаны.

Тропою тайной меж берез

Спешили дебрями густыми,

И каждый за плечами нес

Винтовку с пулями литыми.

В лесах врагам спасенья нет:

Летят советские гранаты,

И командир кричит им вслед:

«Громи захватчиков, ребята!»

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались темные туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли с победой партизаны.

У ЛЕСНОЙ ОПУШКИ

У лесной опушки

Проходили пушки,

Проходили танки,

Шел за взводом взвод;

Проходили мимо

Около дивчины,

Той, что направляла

Их флажком вперед.

Вперед, вперед!

Да на врага, ребята!

Слава русского солдата,

Гей, живет!

«Ах ты, Люба, Люба!

Вишневые губы,

Вишневые губы,

Черные глаза.

Что ж не засмеешься,

Нам не улыбнешься,

Иль тебе не любы

Наши голоса?»

Отвечала Люба,

Вишневые губы:

«Все мне очень любы,

Лучше не найдешь!

Только по дороге

Вас проходит много,

Улыбаться за день

Очень устаешь».

В это время мимо

Ехал парень милый,

Черная кубанка,

Красный башлычок…

Люба обернулась,

Люба улыбнулась,

Щеки заалели,

Как ее флажок.

Вперед, вперед!

Да на врага, ребята!

Слава русского солдата,

Гей, живет!

У каждого из нас в стране родной

Был точный адрес, город, номер дома…

Откуда б ни приехал в час ночной —

Идешь спокойно улицей знакомой.

Ты постучишься в переплет окна,

Тебя родные встретят на пороге

И выпьют чарку доброго вина

За окончание пути-дороги.

Вот так мы жили, дружно и тепло,

Детей растили, на вечерках пели…

И возле дома милого светло

Над нами листья тополей шумели.

У каждого из нас в стране родной

Есть край любимый… Разве позабудешь

Среди курганов ковылек степной

Под солнцем в бледно-розовой полуде,

И дончаков степные косяки,

И ржанье маток у реки студеной,

Левобережья желтые пески,

И чернотал, склонившийся над Доном…

И ты запомнил раннею весной

Гортанный крик, протяжный, журавлиный,

Когда низовкой, темной и седой,

Вода заполоняла луговины.

У каждого из нас в стране родной

Был отчий дом… У скольких он потерян!

И в этом доме в полумгле ночной

Чужие люди открывают двери.

И как ты скажешь, где теперь живешь,

Коль обменяться надо адресами?

Нет, руки на стволе не разожмешь

И в бой пойдешь степями и лесами.

И вновь услышат наши голоса

Дома родные в грохоте орудий!

Мы сохранили наши адреса,

Где б ни были, — мы дома снова будем!

ИСТОРИЯ ПОЛКА

Она началась под Смоленском,

Там первая вышла глава —

Когда на лугах деревенских

Шуршала в пожаре трава.

Мы челюсти молча сжимали,

Когда в полосе фронтовой

Суровые главы писали

Полком в ноябре под Москвой.

Страница ложится к странице,

Предела истории нет,—

История снова стремится

На запад дорогой побед.

И все, кто остались, услышат

Про славный наш воинский труд —

Тогда нас подробно опишут

И номер полка назовут.

МЕЖ СОСНОВЫМИ ЛЕСАМИ

Меж сосновыми лесами

В Белоруссии родной

Ходят, ходят партизаны,

Все из местности одной.

Как смотрели партизаны

За дорогой столбовой…

Эх, да зоркими глазами

Увидали полк чужой.

Едут-едут на машинах —

Что им надобно у нас?

Ах ты, ягода-рябина,

Что ж ты кровью налилась?

Ах ты, ягода-рябина!

Нам они свинец везут…

Не доедут на машинах

И обратно не уйдут.

Партизаны вышли быстро,

Чтоб врагов с пути смести,

И гранатами фашистов

Забросали на пути.

Ах ты, ягода-рябина,

Листья тихо шелестят…

На раскрошенных машинах

Больше немцы не сидят.

Кто лежит с осколком в сердце,

Кто с разбитой головой…

Не ходить им по советской,

По дороге столбовой.

Меж сосновыми лесами

В Белоруссии родной

Ходят, ходят партизаны,

Все из местности одной.

ВПЕРЕД, ПЕХОТА!

По проселочным дорогам —

Все вперед и все вперед —

По ярам и по отрогам

Наша славная идет.

Поперек лежат болота —

Кто в походе их сочтет?

Наша славная пехота

Все пройдет и все возьмет.

Кто рязанский, кто смоленский

Боевая молодежь;

Городской кто, деревенский —

Ты в бою не разберешь.

Взглядом ласковым одаришь,

Будто с детства вместе жил:

— Дорогой ты мой товарищ,

Бой навеки нас сдружил.

Перелески, тропки, стежки —

Нет им счета и числа.

Полем снежная дорожка

В бой с врагами привела.

Застрочили пулеметы,

С флангов двинулись в обход…

Наша славная пехота

Все сомнет и все возьмет.

От суворовской сноровки

Сохранили мы в строю

Штык могучий на винтовке,

Пулю меткую в бою.

И с похода, прямо с марша

В бой решительный идем;

Пусть фашисты знают наших,

Как мы колем, как мы бьем!

Как рязанский, как смоленский,

Как советский наш народ

Лежа, стоя и с коленки

По фашистам метко бьет.

Где повзводно, где поротно,

Где атакой, где в обход —

Наша славная пехота

Все пройдет и все возьмет.

В грозовом тяжелом дыме —

Все вперед и все вперед —

Под знаменами родными

Все пройдет и все возьмет!

ГВАРДЕЙСКОЕ ЗНАМЯ

Это было в декабрьский день под Москвою,

Снег покровом густым на дорогах лежал,

Черный конь комиссара тряс седой головою

И под ветром морозным фыркал и ржал.

Комиссар подносил нам гвардейское знамя,

Он сказал нам короткую жаркую речь:

— Бейте гадов, рубите стальными клинками,

Славу знамени этого надо беречь.

Наши кони стояли подкова к подкове,

Наши кони копытами рыли снега,

Наши шашки горели в ножнах наготове,

Наши руки зудели, чтобы встретить в атаке врага.

Комиссар развернул перед строем багровое знамя.

Мы прочли на шелку золотые слова…

Мы рванулись на запад, и в страхе пред нами

Побежали враги. Нас в бой посылала Москва!

Знаменосцем стал конник Еремин Василий,

Развевалось у стремени знамя огнем.

Под лучами его мы в атаки, как вихорь, носились,

Расправляясь с напавшим на нас вороньем.

Нас оно окрыляло и в бой поднимало…

И когда был в атаке Еремин сражен,

Знамя вмиг подхватил Горобец — боевой запевала

И, как песню, поднял в небосклон.

И мы били врага, рубили стальными клинками,

На снегу настигали, бросали с разлету на лед…

Так веди ж нас, веди, огневое гвардейское знамя,

За тобою одна лишь дорога — вперед!

ПОВТОРИМ ТОСТ

Январь. Покрыта Волга льдом,

Снежок летит на землю плавно…

Давай, товарищ мой, пройдем

От Волги до днепровских плавней.

На берегу, у круч Днепра,

Мы постоим с тобой в молчанье;

Здесь бой гремел еще вчера,

И степь лежала под лучами

Прожекторов; в дыму, в огне,

Вздымались к небу глыбы почвы…

Теперь ты слышишь в стороне

Колесный скрип районной почты.

Далекий путь лежит письму

От Сталинграда к Радомышлю…

Опять снега. Опять зима —

И стынут под ветрами вишни.

И этот путь, что в год прошли,

Письмо проходит в две недели;

Лежат под снегом рубежи

Жестокой огненной купели.

Прошел, прошел великий год,

И за Днепром в степи сегодня

Ты вспомни, друг, приволжский дзот

И вьюжный вечер новогодний.

Среди ветров и зимней тьмы,

Бойцы одной гвардейской части,

Лишь одного желали мы —

Военного друг другу счастья.

И это счастье к нам пришло,

Как свет, как высшая награда;

Свидетелем тому — село,

Что ждет письмо из Сталинграда.

БЕССМЕРТНИК

Спустился на степь предвечерний покой,

Багряное солнце за тучами меркнет…

Растет на кургане над Доном-рекой

Суровый цветок — бессмертник.

Как будто из меди его лепестки,

И стебель свинцового цвета…

Стоит на кургане у самой реки

Цветок, не сгибаемый ветром.

С ним рядом на гребне кургана лежит

Казак молодой, белозубый,

И кровь его темною струйкой бежит

Со лба на холодные губы.

Хотел ухватиться за сизый ковыль

Казак перед самою смертью,

Да все было смято, развеяно в пыль,

Один лишь остался бессмертник.

С ним рядом казак на полоске земли

С разбитым лежит пулеметом;

И он не ушел, и они не ушли —

Полроты фашистской пехоты.

Чтоб смерть мог казак молодой пережить

И в памяти вечной был светел,

Остался бессмертник его сторожить —

Суровой победы свидетель.

Как будто из меди его лепестки,

И стебель свинцового цвета…

Стоит на кургане у самой реки

Цветок, не сгибаемый ветром.

КОНЬ БАНДУРЫ

Бандура шашку уронил,

Она под солнцем засверкала,

С коня казак упал без сил

И снег окрасил кровью алой.

И конь споткнулся на скаку,

Но не упал, остановился…

Он мордой рыжей к казаку,

Тяжелой мордой наклонился.

Губой потрогал, языком

Лизнул, горячим и шершавым…

И над сраженным седоком

Протяжно, жалобно заржал он.

Еще качались стремена,

Еще узда в зубах горела,

Но обнимала тишина

У ног коня большое тело.

И снег иссиня-голубой

Гасил вдали копытный топот…

На запад бурей рвался бой,

К далеким вражеским окопам.

И вновь заржал он в тишине,

Обдал Бандуру жарким паром

И увидал, как в стороне

К нему спешили санитары.

И конь пошел за ними вслед,

Ушами прядая большими…

А люди шли на желтый свет,

По снегу хрусткому спешили.

И в доме том, где красный крест,

Они за дверью темной скрылись…

Шумел, гудел сосновый лес,

Под снегом ветви опустились.

А конь стоял все у окна,

Не понимая, что случилось…

Заиндевели стремена,

Седло снежком запорошило.

А конь все ждал, что выйдет он

И шею рыжую погладит,

Проверит шашку у ножен,

Взмахнет рукой и с лету сядет…

И конь взовьется на дыбки

И прянет по снегу наметом

Туда, где скрылись казаки,

На громкий говор пулеметов.

Он будет слышать топот ног,

И мчаться сизыми снегами,

И видеть, как блестит клинок,

И чуять шпоры под боками.

КАЗАЧЬЯ СЛАВА

Она поднималась — казачья слава —

На лезвиях синих свистящих клинков,

На старых курганах, на дымчатых травах,

На древних былинах ушедших веков.

Она с Ермаком за Урал уходила,

Шатры поднимала в дремучей тайге,

В Сибири дружины к победе водила

И меч закаляла в казачьей руке.

Она победила в Азовском сиденье,

Под флагом Петра побеждала она.

Ей силу давала в суровых сраженьях

Родимого Дона крутая волна.

За Разиным шла, к Пугачеву спешила,

Везде побывала в далеких краях…

Она поднималась у стен Измаила

И шла за Суворовым на стременах.

Казачья слава! Вот кликнул Давыдов

Тебя в партизаны — французов громить…

Ты русскую землю хранила, не выдав,

Ей голову долу не дала склонить.

И вновь зашумели в степях эскадроны,

У тихого Дона — родимой реки;

И с Первою Конной, с Семеном Буденным,

Пошли да поехали в бой казаки.

В боях добывали бессмертную славу

Бойцы-первоконники грозной весной;

Запомнят навек приднепровские травы

Атаки казачьи за Киев родной.

Казачья слава, ты вновь зашумела!

И встали по первому зову страны

За честь, за свободу, за правое дело

Ковыльного Дона лихие сыны.

И вот потянулись степями от Дона,

И вот засверкали под солнцем клинки:

К гвардейским дивизиям шли под знамена

Рубаки донские, орлы-казаки.

Встречал их в дивизиях батько Доватор,

Встречал их в дивизиях грозный Белов,

И было их много, и было богато,

И было их тысячи тысяч клинков!

Казачья слава зарницею алой

Мелькает в далеком военном пути…

Казачья слава, в атаках удалых

До самого синего неба расти!

ПИСЬМО НА ЮГ

В тяжелый час, в суровую годину

Мы пишем вам, товарищи, сейчас —

Кто был у Дона, у Кубани сыном,

Кому дал кровь и взгляд орла Кавказ.

В Дону вода от слез посолонела,

От слез горючих жен и матерей.

В Дону вода до дна порозовела

От крови наших сирот и детей.

Где ты вчера, отец еще не строгий,

Носил впервые сына на руках —

Сегодня сын лежит твой на пороге

С недетской мукой в голубых глазах.

Где ты вчера с отцом своим простился,

Седобородым, мудрым казаком,—

Сегодня пепел черной тенью взвился,

Как траур над расстрелянным отцом.

Враги прошли кубанскими полями,

Где урожай поднялся в полный рост,

К Кавказу рвутся жадными полками,

Туда, где горы высятся до звезд.

Туда, где каждый шорох нам известен,

Где каждый камень дорог и любим,

Где мы с кавказцем пели дружбы песни,

Где мы за чаркой побратались с ним,

Решив делить и счастье и обиды —

Одна у нас ведь, побратимов, мать!

Где поклялись мы и в беде не выдать,

И перед смертью камнем устоять.

Мы тоже горечь отступленья знали

В густых лесах, в пыли родных дорог;

Но мы не раз, не два, не три видали,

Когда враги бежали наутек.

Мы сохранили всей Отчизны сердце,

Москвы не отдали в сраженьях боевых!

Донцы, кубанцы, ставропольцы, терцы,

Вы слышите ль товарищей своих?

Один лишь путь — вперед! Вперед на немцев!

Казнить врагов — казачий наш удел.

Чтобы негде было на Дону им деться,

Чтобы Дон от вражьей крови помутнел.

Чтобы в ярах не скрылись Прикубанья,

Чтоб в каждой балочке могли мы их нагнать,

Чтоб полной мерою за все страданья

Врагам проклятым мы могли воздать.

Назад ни шагу! Казаки, ни шагу!

Пусть каждый верность Родине хранит,

Пусть бой нам даст победы славной брагу,

Пусть вражьей кровью сердце опьянит,

А смерть кому в боях принять придется,

Пусть, не зажмурясь, примет он ее —

Казачий подвиг громом отзовется,

Войдет потом, как песня, в бытие.

МАТЬ

Немало раз, — припомним-ка, ребята,—

Когда, казалось, нас никто не ждет,

Мы темной ночью постучимся в хату,

И нам хозяйка двери отопрет.

И с плеч винтовки мы опустим наземь,

На лавке длинной снимем сапоги,

За молоком хозяйка в погреб слазит

И скажет нам: «Покушайте, сынки…»

И, может, где-то в городе далеком,

Где мать моя хорошая живет,

В глухую полночь, постучавшись в окна,

Такой, как я, в мой дом легко войдет.

И мать моя его, как сына, встретит,

Поможет снять намокшую шинель,

Свечу рукой дрожащею засветит,

Застелет чистой простынью постель.

Когда врага навеки победим мы,

В боях победу трудную возьмем —

Вернется каждый в городок родимый,

В свою семью, в свой светлый милый дом.

И сколько дней ни будет он в дороге,

Но мать свою увидит вновь боец —

Она обнимет сына на пороге

И скажет лишь: «Вернулся наконец!..»

СКАЗ ПРО ДОВАТОРА

Стал в деревне на ночь на постой

Полк казачий. В темноте густой

Слышно, как копытом кони бьют,

Как овес невидимо жуют.

Потому деревня Власино тесна,

Что наполовину сожжена,

Ходят часовые из конца в конец.

На столе мигает бледный каганец.

Тени от огарка бродят по стене,

Говорит на печке кто-то в тишине.

Узнают служаки: это говорит

Из Цимлянской Лыков — вечно он не спит.

Говорит неспешно, с хрипотцой, баском:

— Генерал Доватор лично мне знаком;

Из одной станицы, жили базом в баз,

Мы с ним выпивали, может быть, не раз.

Он не то что кум мой, а кумы моей

Братец двоюродный, из одних кровей…

Кто-то возражает: — Он же не казак…

— Что ты понимаешь? Замолчи, дурак!

Ты на свет явился, а я водку пил,

Ты еще женился — я внучат растил.

Что ты понимаешь? Лучше замолчи.

У него папаха из каракульчи,

И усы, как сабли, по бокам висят,

Коль в глаза посмотрит — ты опустишь взгляд.

Видит все, не спрячешь, нечего скрывать,

Если провинился — лучше все сказать.

Что ты понимаешь — «он же не казак»!

Если не казак он, кто же может так

Делать, как Доватор? Что ж, что генерал,—

Он одною кашей с нами сыт бывал.

…Поступил однажды в полк к нам казачок,

Невысокий ростом, из себя — сморчок;

Невысокий ростом, но широк в плечах,

Показалось, будто с огоньком в очах.

Ну и вышло, значит, в тыл нам уходить,

Оккупантов-злыдней до пупков рубить.

Все, как полагается: прорвались, идем…

И Доватор с нами на коне своем.

Долго мы ходили по чужим тылам,

Ворогов рубили. Но однажды нам

Тоже, брат, досталось, но слегка, ей-ей…

Вот тогда из боя убежал Андрей.

Смотрим — под сосною молодец лежит,

Думали — убитый; нет, живой, дрожит.

Словно лист осины, он тогда дрожал…

Смотрим: промеж нами, значит, генерал.

«Что же, — говорит он, — сука, здесь дрожишь?

Ощенился, что ли, что в кустах лежишь?

Кто ты есть — предатель или трус, казак?

Как же так случилось? Ну, скажи нам, как?»

Говорит Доватор, на него глядит.

А Андрей — ни слова, как бычок, молчит.

Говорит Доватор, смотрит мне в глаза:

«Что теперь с ним делать, подскажи, казак?»

В трудные минуты, между прочим, я

Выручал советом — мы же с ним друзья.

Я сказал, как думал: «Наперед нужны

От березы ветки, опосля штаны

Надо снять с Андрея, всыпать под кустом —

Сам он разберется что к чему потом».

«Нет, — сказал Доватор, — не годится так.

Может, не пропащий он еще казак?

Вот что, — вдруг сказал он, — будешь ты со мной,

Где б я ни был. Понял? Будешь ты связной».

Здесь Андрей впервые посмотрел в глаза.

«Есть», — сказал, помедлив, трудно так сказал.

С той поры он всюду, где Доватор, был,

Ну, а это значит — первый в бой ходил.

Будто подменили, стал совсем другой.

Скольких порубал он сам своей рукой!

А однажды ворог из куста стрелял,

Прямо в генерала, значит, замышлял,

Жив Доватор вышел: заслонил связной —

Ранили Андрейку пулей разрывной.

Грудью генерала парень заслонил

И за это орден, значит, получил.

Что ты понимаешь — «вовсе не казак»!

Кто же может сделать, как Доватор, так?

Из одной станицы, жили базом в баз,

Мы с ним выпивали, может быть, не раз.

Он не то что кум мой, а кумы моей

Братец двоюродный, из одних кровей…

Замолкает Лыков, видит — все молчат.

Ходики на стенке не спеша стучат.

…Часовых сменяют в полночь у окна.

Звезды в окна светят, ночь темным-темна.

ГОРОБЕЦ

Вызывает командир полка

Для беседы к штабу казака.

И приходит тот в крестьянский двор.

— Здравствуй, — говорит ему майор,

Руку жмет гвардейцу командир,—

Фронт тебя за доблесть наградил.

Орден Боевого Знамени к лицу

Казаку-гвардейцу Горобцу.

— Ты кубанец?

— Не кубанец, я — донской,

Из станицы из придонской, из Чирской,—

Отвечает, как положено, казак

И не знает, что еще сказать.

Он стоит, как струнка, затаясь,

И смеется, будто не смеясь.

Просит дать майор ему ответ:

— Что ты можешь делать, а что нет?

— На войне?

— Конечно, на войне,

А в «гражданке» для чего ж ты мне…

И садятся оба на крыльце.

Автомат висит на Горобце.

Подбирает Горобец ножны,

Расправляет синие штаны,

Угощает командира табаком,

Опаляет спичку огоньком.

— Что могу я делать на войне?

Что прикажут командиры мне.

Я в разведки дальние хожу,

На снегу январском не дрожу,

На снегу морозном, как в бою,

«Языков» я в полночь достаю.

Их от смерти даже берегу!..

Что прикажут делать — я могу.

— Ну, а не прикажут? Что тогда?

— Не прикажут? Тоже не беда.

Я привык и к тропкам, и к лесам,

Не прикажут — догадаюсь сам.

…Так сидят и курят на крыльце,

Автомат висит на Горобце,

Вьется тихий синенький дымок,

Снег ложится хлопьями у ног.

— Хорошо, товарищ, — говорит майор,—

Что не можешь — не сказал ты до сих пор…

Видя, что беседе не конец,

Отвечает командиру Горобец:

— Не могу?.. А вот что не могу:

Не могу обиды я прощать врагу…

Не могу — где б ни был я — не петь,

Не могу без пользы умереть.

…Поднимается майор с крыльца,

Взор не сводит нежный с Горобца.

— Ты сегодня в бой опять пойдешь

И деревню Гуково возьмешь.

В помощь я даю тебе троих,

Самых что ни лучших, боевых.

— Так возьмешь? — Глядит в глаза ему.

Отвечает Горобец:

— Возьму!

ТРОЕ

Мы с тобой лозу рубили,

Ой, рубили — пополам…

Мы с тобой одну любили,

Да досталась, брат, не нам.

Не тебе, не мне досталась —

Вышел третий наперед.

Мы опаздывали малость,

А любовь, браток, не ждет.

С той поры мы подружились,

Обожглись мы на одном,

С той поры мы обходили

Хату белую вдвоем.

Обходили за версту

И встречались на мосту.

Мы смотрели: в дождь и в ветер

Там, где тонкий чернотал,

Там Анисью кто-то третий,

Кто-то дерзкий целовал.

Кто-то дерзкий — наш товарищ,

Наш Андрейка Низовой.

Не затронешь, не ударишь:

Наш товарищ — мой и твой.

Мы тогда фасон держали,

Разобиделись навек,

Будто мы его не знали —

Незнакомый человек.

Позабыли об одном:

Ведь нельзя любить втроем.

Мы в степи зеленой мчались

С шашкой острой на весу,

Вдоль и поперек рубали

Красноталую лозу.

На коне червонной масти

Над ковыльною травой

Пролетал — по рубке мастер —

Наш Андрейка Низовой.

Только мы не замечали,

Что он делает, каков…

На привет не отвечали —

Мало ль ездит казаков?

Но война пришла — и в строй

Стали мы и Низовой.

Помнишь, друг мой, как ходили

На разведку мы втроем,

Как с Андрейкой поделились

Мы впервые сухарем,

Как в болоте мы застряли,

Как бродили по лесам,

Как коней мы потеряли,

Как Андрейка нас спасал?!

Позабудешь ты едва ли,

Как в болоте он простыл,

Как его отогревали,

Он в бреду, в ознобе был,

Как укрыла в снежный вихрь

Бурка черная троих.

Вот и все… От злобной пули

Кончил свой Андрейка путь.

В бурку друга завернули,

Будто лег он отдохнуть.

Ничего не позабыли

В час, помеченный бедой,

Мы его похоронили

Под березой молодой.

Нашей кровью, нашей жизнью,

Честным словом молодым

Над могилой поклялись мы:

Сына мы усыновим.

Нашей дружбе — не конец,

Кто останется — отец.

Ты не спишь еще, товарищ?

Вспомнить друга довелось.

Видишь, зарево пожарищ

Над лесами поднялось?

Слышишь, кони перед боем

Рвутся с привязи опять?..

Хорошо нам, друг, с тобою

Под одною буркой спать.

Так поспи, мой друг, немного,

День суровый завтра ждет;

Рано утром на дорогу

Бросим коней мы в намет;

Помним клятву мы свою:

За троих рубать в бою.

КОНТРАТАКА

Высокий берег глинист и обрывист…

Верба на нем да тополь молодой,

Пришельцу иноземному противясь,

Бросаются в пучину головой…

В десятый раз наведены понтоны —

Стальных канатов и креплений нить,

В десятый раз казачьи эскадроны

Готовы в контратаку выходить.

Они землисты, злобны, сухощавы,

От пороха бездымного черны…

У ног их тлеют, не сгорая, травы,

Торча в степи, как зубья бороны.

Встречает степь пришельцев молчаливо,

Верба немеет в горе и тоске.

Бегут фашисты берегом к обрыву,

Следы подковок бросив на песке.

И в тот же час покатою лощиной

Уже несутся с гиком казаки,

Тяжелой, сокрушительной лавиной

Сметая чужеземцев у реки.

И вот река клокочет бурой пеной,

В крови, в телах, вздымая грунт со дна,

И вся она, освободясь от плена,

Понтон срывает, в бешенстве грозна.

Вновь тишина у берега крутого,

Выходит месяц из реки багров.

Затоптаны следы чужих подковок

Подковами казачьих скакунов.

ДУБОК И ГРАЧЕВ

В отделение ефрейтора Дубка

Прибыл с пополненьем новичок…

И спросил ефрейтор новичка:

— Как твоя фамилия?

— Грачев.

— Ты вблизи фашиста не видал?

— Не видал.

— Ты в него с винтовки не стрелял?

— Не стрелял.

— Так, — сказал Дубок, — ложись и спи:

Слышишь, ветер воет во степи?..

Лег Грачев на землю и уснул,

Под себя шинельку подвернул.

Спал Грачев, дремал он или нет,

Только видит: вот уже рассвет,

По-над степью солнца ободок…

Ходит между вербами Дубок.

Говорит Грачеву: — Ну, вставай!.. Подъем.

Нынче в бой за хутор мы пойдем.

Ты свою винтовку осмотри,

Оружейным маслом ты ее протри.

…Час атаки скоро настает,

Отделенье в бой меж вербами идет.

Впереди за речкой — хуторок.

И к нему ведет товарищей Дубок.

Травы под ногами шелестят,

Пули по-змеиному свистят.

Вдруг ефрейтор видит: новичок,

Будто в лихорадке, занемог,

Кланяется пулям на ходу,

Будто жнет на поле лободу.

Свистнет пуля — голову нагнет

И другую пулю вслед за первой ждет.

И тогда бежит к нему Дубок.

— Эй, — кричит он, — не робей, дружок!

Ты к земле былинкою не гнись,

Ты свистящей пули не боись!

Просвистела — черт ее найдет,

Просвистела — значит, не убьет!

Убивает та, что не слыхать,

А ее чего же среди поля ждать?

Може, пролетела где она давно,

Ты ж ее не слышишь все равно.

Ну, давай! — махнул рукой Дубок.

Побежал за ним по травам новичок.

Мины засвистели, лег Дубок,

Рядом с ним за кочкой — новичок.

Встал Дубок — поднялся новичок…

— Бей фашиста, так его, браток!

…Вот и хаты, вот и хуторок.

Посмотрел Дубок: а где же новичок?

Видит: бьет фашиста на возах.

— Ну, давай!.. Давай!.. Входи, браток, в азарт!

Грозный штык, окованный приклад —

Сразу видно: русский бьет солдат!

…Вот и бой закончен в хуторке!

Что там потопили ворогов в реке!

Сколько раз считали — всех не перечтешь.

Те, кто под водою, черта их найдешь.

…Ворог пулей новичка ожег,

Перевязывал Грачева сам Дубок.

Перевязывая, он его спросил:

— Ты до фронта в обученье был?

— Был.

— Как вести себя в бою, ты изучил?

— Изучил.

— А чего же пулям ты поклоны бил?

— Как услышал пули, все забыл.

— А теперь?

— Теперь наоборот…

— Что другому скажешь, коли к нам придет?

— Я скажу:

Ты к земле былинкою не гнись,

Ты свистящей пули не боись!

Просвистела — черт ее найдет,

Просвистела — значит, не убьет!

Убивает та, что не слыхать,

А ее чего же среди поля ждать?

Може, пролетела где она давно,

Ты ж ее не слышишь все равно.

— Правильно, — сказал ему Дубок,—

Ты боец теперь, не новичок.

ЗЕМЛЯ ТВОЯ

О ней ты бредил по ночам,

Страданий не тая;

Она — начало всех начал,

Земля, земля твоя.

Она была тебе дана

Навек, на тыщи лет;

Такая, как она, — одна,

Другой, похожей, — нет.

Когда ты вырос и в очах

Зажегся огонек —

В полдневный зной тебя встречал

Над Доном ковылек.

Он был таким же в страшный зной,

Когда в дыму, в огне

Он увидал нас за рекой,

На левой стороне…

Земля моя, земля твоя —

Равнины да яры,

Ты кровью, честью, клятвою

Нам стала с той поры.

И нет в душе тоски сильней

И горести сильней,

Когда ты думаешь о ней,

Истерзанной, твоей…

И вот опять ты на своем,

На правом берегу,

Стоишь, не тронутый огнем,

На розовом снегу.

Ты снег руками разгребешь,

Один из сыновей,

Губами верными прильнешь

К земле, к земле твоей.

Казачий берег, тихий Дон,

Родимые края,

Степной ковыль, сожженный дом.

Земля, земля твоя!

КАЗАКИ ЗА БУГРОМ

Из леса в поле бешеным карьером

Казачий полк летит на скакунах;

Еще клинки в крови не побагрели,

Но казаки стоят на стременах.

И топот плотный по полю несется,

Как с неба павший перекатный гром,

Из края в край над степью раздается:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

Мелькают в поле красные лампасы,

Шнурки от бурок вьются на груди,

И перерезанная с лету насыпь

Уже шуршит песками позади.

Горит, как дом, немецкий бронепоезд,

Касаясь неба дымным языком;

Гремит в степи, в высоких травах кроясь:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

У переправы на речном изломе —

Железный стон и выкрики солдат;

Дивизион фашистский на пароме,

Звенит струной натянутый канат.

Но где ты, левый, где ты, берег правый,

Канат рассечен, вниз идет паром.

И над рекой встает у переправы:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

Стоит печальный придорожный тополь,

Ведет с дорогой долгий разговор…

Но вот он слышит за холмами топот,

Копытный стук, стремянный перебор.

И он шумит от радости ветвями,

Звенит над степью тихим серебром,

Гудит корой и темными корнями:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром».

Э-гей! Гей-гей! Не скошены, не смяты,

Гремят обвалом грозные полки.

Встают восходы, падают закаты —

В седле, в седле донские казаки.

Поля, поля, широкие долины —

Мы все пройдем, но с седел не сойдем,

Пока не грянем громом под Берлином:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

СТЕПНЫЕ СОЛДАТЫ

Когда к нам ворвалось жестокое горе,—

Дружка своего мы в бою потеряли,—

Сыграли над ним мы последнюю зорю,

Винтовку его мы с земли подобрали.

В шинель боевую его завернули

И в землю сырую его опустили;

Друг другу в глаза сиротливо взглянули,

Над тесной, над темной могилой застыли.

Земля его долго степями носила

И все отдавала ему — не скупилась;

Она ему волю давала и силу —

Теперь неохотно пред ним расступилась.

Стояли над теплой могилой солдаты,

Глаза их под ветром блестели сухие.

Молчали солдаты и верили свято

В великую силу великой России.

Мы верили свято, что рокот тяжелый

К могиле степной издали донесется,

Землей черноземной, по рощам и селам,

Как ветер, как эхо, над ним пронесется.

И друг наш услышит в остывшей могиле

Неумершим слухом степного солдата,

Что клятву ему мы в бою сохранили:

Вернулись туда, где стояли когда-то.

ДИКИЙ ВИНОГРАД

Дикий вьющийся виноград,

Что спускался по стенке к окну,

Стал как будто ты староват —

Неужели и ты был в плену?

Ты как будто совсем одичал

Над разбитым моим окном:

По-старинному не встречал,

Не шумел вырезным листом.

Прошумят над родной землей

Очистительные дожди…

Я вернусь и увижусь с тобой,

Подожди, виноград, подожди.

И опять на заре, по весне,

Когда солнце рассыплет свет,

Ты заглянешь в окно ко мне,

Как заглядывал много лет.

Виктории

Мы ласкаем чужих детей

В полотняных белых рубахах…

Из походной сумки своей

Достаем пожелтевший сахар.

На коленях сидят у нас

И глядят, глядят на медали:

— Где мой папа воюет сейчас?

Вы на фронте его не видали?

В этом возрасте все они

Друг на друга слегка похожи,

И глазенки у них одни,

И родимые пятна на коже.

Сходством редким и я поражен:

Будто здесь, отыскав пропажу,

Кудри белые, словно лен,

Я рукой огрубелою глажу.

Может, где-то в моем краю

Бородатый, небритый дядя

Дочку, ласковую мою,

Так же нежно и бережно гладит.

И она ему в этот час

Говорит и глядит на медали:

— Где мой папа воюет сейчас?

Вы на фронте его не видали?

ЗОЛОТОЙ БЕРЕГ

Поэма

Фронтовою ночью на шинели

Мне приснился берег золотой.

Волны на песке сыром шипели,

Набегал и отходил прибой.

Было рано. Первый луч рассветный

Обронил сиянье на песок,

И на нем остался чуть приметный,

Легкий след босых девичьих ног.

Ни косынки, на песке забытой,

Ни одежды белой вдалеке —

Только берег, да песок открытый,

Да следы девичьи на песке.

Я открыл глаза, и надо мною

Крик гусиный проплывал в ночи,

Да висели сеткою сквозною

Скрещенные в воздухе лучи.

Нимб войны, полночный, неизменный,

Долгий срок венчавший города,

Он от жизни мирной, довоенной

Не оставил в небе ни следа.

Но с тобой мы в сердце всюду носим

Прошлой жизни образ дорогой —

На болотах, среди темных сосен,

На земле и на волне морской.

Сны о мире — это наша жажда,

Снится в полночь темную бойцу,

Как с войны вернется он однажды

И шагнет к знакомому крыльцу.

И увидит ту, что возле моря

Легкий след забыла на песке,—

Нашу жизнь, как девушку без горя,

С полотенцем белым на руке.

Нам она в глаза тогда посмотрит,

Руки обожженные возьмет;

Всем, кто не был дома года по три,

Этот срок в бессмертие зачтет.

I

Вокзал. Перрон. Притушены огни.

Здесь было раньше расставаний много.

Но то был мир. Другие были дни.

Не тот был путь, не та была дорога.

Ну вот и все… Прощай, мой старый дом,

Который в годы юности открыли,

Где были счастливы с тобой вдвоем

И наше счастье поровну делили.

Вокзал. Перрон. Гудки поют во тьме,

Зовут, зовут, протяжные, солдата.

Вечерний ветер что-то шепчет мне

С высокого степного переката.

Он некогда тебя ко мне принес

От васильков, от клевера, полыни,

От первых чистых августовских рос

И сохранил такой тебя поныне.

Горячий пар и грохота поток,

Колесный стук и звяканье тарелок,

Рыдает где-то впереди рожок

Над тусклой сеткой затемненных стрелок.

Меж нами расстоянье велико,

Нас разделяют темные ступени.

Еще ты близко, близко — далеко,

Тебя скрывают на перроне тени.

Свисток. И вот тебя не видно. Нет…

Растаяла ты в полумертвом свете.

На рельсах остается гулкий след,

В окно летит июньский шумный ветер.

Прощай, мой город, ты мне детство дал,

Ты одарил меня богато, щедро,

Меня ты к солнцу, к звездам подымал,

Учил дышать степным горячим ветром.

Любовь моя! Одна ты без огня

Идешь дорогой темною с вокзала.

Как будешь жить, дышать ты без меня,

Когда полжизни мне недосказала!

II

Стоят вокруг сосновые леса,

Высокие, без края, без границы;

Блестит на иглах по утрам роса;

Поют над лесом, заливаясь, птицы.

Косые блики утренних лучей

Горят на листьях желтыми огнями.

И золотят сверкающий ручей,

Что вьется среди леса меж корнями.

Такой здесь мир, такая тишина,

Июльское спокойное томленье,

Что кажется ползущая война

Дурным, но отошедшим сновиденьем.

Запомним мы и ночи те и дни,

Закаты и рассветы без сиянья,

Дневную тьму, полночные огни,

Товарищей, лежащих без дыханья.

Но как-то на рассвете, в тишине,

В короткой передышке после боя

Заговорили тихо мы о дне,

О том далеком, что всегда с собою

Носили в сердце, в мыслях до конца,

До самого последнего дыханья,

Что согревал надеждою бойца,

Что обрывал нежданные рыданья.

Каким он будет, этот светлый день,

И где в пути-дороге нас застанет?

И у каких сгоревших деревень

Он руки нам горячие протянет?

Мечтатели, мы думали о том,

Чего сердцами воинов желали.

В березняке, прохладном и густом,

Мы у ручья студеного лежали.

Один сказал:

— Все сбудется зимой.

Метельным днем, под пенье шалой вьюги

По снегу черному вернемся мы домой,

И встретят нас озябшие подруги.

Мы отогреем их своим теплом,

В углы поставим верное оружие

И будем слушать, слушать за столом,

Как бьется сердце, отходя от стужи.

Другой сказал:

— Он в золоте придет,

Богатый день, красивый, плодородный,

Вином бокалы звонкие нальет

На празднике великом, всенародном.

И нам за все — за кровь и за труды,

За ратный подвиг, совершенный нами,

К ногам положит спелые плоды

И наши каски обовьет цветами.

А самый робкий, самый молодой

Сказал, от дерзкой мысли загораясь:

— Тот день придет за талою водой,

Когда в лесах займется снова завязь.

Когда поля весеннею травой

Ковром широким сплошь зазеленеют,

Когда в лесах под чистой синевой

Березки молодью захмелеют…

Мы не забудем никогда тот час —

Он наши души глубоко затронул —

Когда пришел из штаба к нам приказ:

Занять в лесу сосновом оборону.

Путь на восток закончен был тогда —

Счастливей часа не было на свете!

Рубеж мы тот запомним на года,

На многие года — десятилетья.

III

Из отпуска вернулся мой земляк,

Как будто чем-то был в пути расстроен;

До этого в одной из контратак

Он у себя в полку прослыл героем.

Он ранен был, но полз вперед во мгле,

Меняя нервно диски в автомате,

Потом очнулся ночью на столе

Под полотняной крышей в медсанбате.

Он пролежал на койке сорок дней,

Все звал жену, искал горячим взором.

Поправившись, поехал в отпуск к ней,

В счастливый отпуск в наш далекий город.

Мы незнакомы были до войны,

А здесь сдружились земляки-солдаты,

По-разному в свой город влюблены,

В котором были счастливы когда-то.

Мы знали жен по карточкам, по снам,

Которыми делились мы по-братски.

Мы спали рядом, и в морозы нам

Теплее было в блиндаже солдатском,

Я ждал его из отпуска… Ведь он

Жену мою был навестить обязан;

Все рассказать и передать поклон,

Меня, вернувшись, одарить рассказом,

И вот приехал. Грустен, нелюдим,

Каким-то горем омрачен, расстроен.

Когда бойцы стояли перед ним,

Он сухо поздоровался со строем.

Потом сказал:

— Пойдем, мой друг, пойдем,

Пусть нас не видят в горести другие…

И вот землянка, наш солдатский дом,

Сырые стены, черные, глухие.

Мой друг с шинели молча пыль стряхнул,

Сел на скамью, как будто равнодушный,

Тяжелым взглядом на меня взглянул,

Сказал:

— Теперь, дружище, слушай.

Я, как дурак, везде таскал с собой

Любовь и верность — вот еще забота!

Я с именем ее стремился в бой,

Да слышала б когда моя пехота,

Как их суровый, строгий капитан

В бою кровавом, силы напрягая,

Под взрывами смертельными шептал:

«Ты слышишь ли меня, Галина, Галя?»

Не знала, где я, полгода… Вот срок!

Шесть месяцев… Беда! Скажи на милость!

Как говорят, я не успел подметки сбить сапог,

А у нее любовь уж износилась.

И я ушел. К ней возвращенья нет,

Захлопнул дверь, оставив на пороге

Свою любовь, к которой много лет,

Где б ни был я, тянулись все дороги…

…Он замолчал и продолжать не стал,

Взял папиросу и, вздохнув глубоко,

Сказал потом:

— Жену твою видал.

Все хорошо, полна и краснощека.

Тебя ж я об одном лишь попрошу,

Товарища ты, знаю, не обидишь:

Жене письмо я, может, напишу,

Ты передашь ей, если где увидишь…

Он через месяц был в бою убит,

Когда бежал в атаку по опушке.

Его похоронили у ракит

Над медленной украинской речушкой.

Он умирал в беспамятстве, в бреду,

Но губы воспаленные шептали:

«Галина, Галя, я тебя найду,

Ты слышишь ли меня, Галина, Галя?»

IV

Я никогда так не желал письма,

Не ждал с таким горячим нетерпеньем.

К нам в лес пришла метельная зима,

Землянки нашей заметя ступени.

О, если б можно было только раз

Дать знать в мой город отголоском грома

Что именно не завтра, а сейчас

Письмо мне нужно получить из дома.

Знакомый почерк встретить на письме,

Обратный адрес, улицу, квартиру,

Две комнаты в вечерней полутьме,

В которых помещается полмира.

Когда в лесу в снега и в землю вмерз

И звезды в небе ветры погасили,

То кажется, что мир тайгой зарос

И все тебя покинули, забыли.

…Шипит кора сосны полусырой,

Труба печурки свист пурги доносит.

И вдруг в землянку позднею порой

В снегу, с мороза входит письмоносец.

Как в довоенном мире, достает

Открытки, письма он из сумки старой,

Как Дед Мороз на елке, подает

Он каждому желаемый подарок.

Еще не взяв, я вижу почерк твой

И, адресом обратным зачарован,

Конверт держу… Посланник голубой

Военною цензурой штемпелеван.

И сердце замирает. И висок

Холодный пот нежданно покрывает;

Я жадною рукой наискосок

Конверт нетерпеливо разрываю.

Да, да… Скучает… Милый… Дорогой…

Я снился ей, веселый, загорелый,

Над тихой украинской рекой,

В саду вишневом, от цветенья белом.

Целует, обнимает горячо

И подписи касается губами,

И это — все. А я хочу еще

Следить, следить за милыми словами.

V

Опять мне снился этой ночью сон,

Тебя я видел, но до крика тяжко:

Был берег моря, золотой песок,

На нем лежала почему-то фляжка.

Заржавленная фляжка без чехла —

Откуда здесь она взялась, пустая?

Тебя увидел. Ты навстречу шла,

Как будто бы мое письмо читая.

Я закричал: «Постой, не уходи!»

Но ты взглянула в сторону прибоя

Так изумленно, словно впереди

И не было меня перед тобою.

И ты пошла… И рядом вдруг с тобой

Встал человек, рукой за локоть тронул;

И вместе с ним ты каменной тропой

Взбираться стала по крутому склону.

Я побежал по следу от воды,

Не веря сам: да это ты ли, ты ли?

Но проволоки спутанной ряды

Мне путь к тебе стеной загородили.

Вернулся к морю. Тихое оно,

Как зеркало, лежало под ногами,

И в глубине светло играло дно

Волнистыми, как гребни гор, песками.

Нагнулся я — не видно ничего:

Ни губ моих, ни глаз моих усталых;

Нет отраженья в море моего,

Лишь облаков кочующая стая.

Тут я рукой ударил по воде,

Еще рукой, потом солдатской скаткой.

Но от ударов не было нигде

Кругов на море. Море было гладко.

Тогда я к фляжке бросился бежать,

Ее ногой ударил, ожидая.

Она осталась на песке лежать,

Не шелохнувшись, ржавая, пустая.

И здесь уже заплакал я навзрыд…

И вдруг проснулся на своей лежанке,

Погасла печь, но каганец горит,

И сон, как кошка, ходит по землянке.

VI

Чем дальше мы от мира на войне,

Чем злее веют вихри огневые,

Тем чаще в опаленной стороне

Мы вспоминаем радости былые.

И в памяти храню я, как скупец,

Тебя у моря, солнце на закате,

Косы твоей сияющей венец

Над голубым — в полоску с белым —

платьем.

Выходим к морю… На сыром песке

Свои следы не раз мы оставляли

И белый парус в синем далеке

Своей судьбой и счастьем называли.

Взбираемся с тобою на обрыв,

Сдирая в кровь ладони и колени,

И наверху, глаза на мир раскрыв,

Мы застываем рядом в изумленье.

Скользят под парусами корабли,

Лежит пред нами неземная небыль:

Рекою в море синее вдали

Впадает сверху голубое небо.

Мне не забыть ни полдень, ни прибой

Над светлою чертой береговою,

Ни желто-красный камень под тобой,

Ни чаек взлет над русой головою.

Я был и есть скупец и однолюб,

Безмерно жадный обладатель клада:

Ни глаз других, ни плеч других, ни губ,

Ни слов других, ни голоса не надо…

VII

Пришла весна, хорошая весна,

В снегах легли проталины и тени,

И вот уже солдатам не до сна:

Они идут на юге в наступленье.

Дороги фронтовые развезло,

В кюветах танки, пушки и машины —

Все то, что грохотало нам назло,

Теперь молчит на землях Украины.

Когда-нибудь ученые мужи,

Историки седые и стратеги

На эти боевые рубежи

Весной приедут на простой телеге.

Их привезет колхозный рыжий конь

С дугой крутою над упрямой шеей.

В крови и в масти сохранив огонь,

Он на рысях подкатит их к траншее.

Историки, с блокнотами в руках,

Пойдут к окопам старым без дороги

И вновь услышат, как в былых боях

Ревели пушки на холмах отлогих.

Все это будет! Волею бойца

Вчерашний день — он завтра станет былью.

Как трепетали русские сердца,

Когда границу мы переходили!

Здесь тополя над Прутом стерегут

Места, где бились мы с ожесточеньем,

Теперь пред нами неспокойный Прут

За льдиной льдину тянет по теченью.

А мы все шли: долины и холмы,

Разбитые дороги, перекаты…

И вот однажды увидали мы

Под облаками синие Карпаты.

Все поняли, что снова здесь — бои,

Что снова каждый должен быть отважен,

И ты ли сам или друзья твои,

А может быть, и вместе в землю ляжем.

Остановились ночью за рекой,

По карте именуемой Молдавой,

Почувствовав, что нам подать рукой

До смерти славной и бессмертной славы.

И бой настал. Жестокий бой в лесу

За монастырь, среди дубов стоящий.

Завыли мины глухо на весу,

Как топоры, стучали пули в чаще.

Но лес стоял высокою стеной,

Ощерившийся, нелюдимый, страшный,

И крикнул я:

— Товарищи, за мной!

И мы схватились в битве рукопашной.

Кипел лесной гранатный темный бой.

Штыки мелькали, узкие кинжалы.

От дерева до дерева гурьбой

К монастырю фашисты побежали.

А мы — за ними. Белая стена

Среди деревьев частых замелькала.

Навстречу пуля свистнула. Она

Уж не меня ли в этот миг искала?!

Но вдруг в лесу раздался, загудел

Протяжный звон, высокий, колокольный,

Как будто вырваться он захотел

Из боя вон, туда, где полдень вольный.

И в этот миг, когда моя ладонь

К ограде монастырской прикоснулась,

Горячий вихрь, в глазах слепой огонь,—

Все предо мною в грохоте взметнулось.

И я упал…

VIII

Какая тишина

Стоит над миром! Нет войны и крови.

Чуть шелестит черешня у окна

И сыплет цвет мне белый в изголовье.

Весна со мною рядом, в двух шагах,

Гуляет ветер по земле раздольной,

И только эхом слышится в ушах

Далекий звон, тревожный, колокольный.

Как хорошо лежать! На свете жить,

Дышать весной, хватать губами воздух,

С соседями палатными дружить,

Считать на небе украинском звезды.

Пить по утрам парное молоко,

И песни петь вполголоса со всеми,

И знать, что там, что очень далеко,

За сотни верст, но ждут тебя все время.

Привыкнешь к перевязкам — пустяки,

И ничего, что ночи все бессонней;

И гипс на сгибе раненой руки

Становится все легче, невесомей.

Перебираешь в памяти дружков —

Они теперь давно уже в Карпатах,

Среди ущелий, буков и снегов,

Среди восходов горных и закатов.

Перебираю лица, адреса:

Украинцы, волжане, вологодцы…

Друзей моих родные голоса,

А скольких мне увидеть не придется?!

А вот — письмо… Я помню, капитан

Просил меня перед последним боем:

«…Тебе, возможно, будет отпуск дан,

Возьми, мой друг, письмо мое с собою.

Ты в городе Галину разыщи,

И не от мужа — попросту от воина

Письмо мое последнее вручи,

Пусть прочитает — и живет спокойно…»

Я взял письмо. И вот оно со мной,

А я лежу на госпитальной койке

Под белою больничной простыней,

И сколько дней еще лежать мне, сколько!

И неизвестен день мне тот и час,

Когда с пути далекого, с дороги

Я, в дверь родную тихо постучась,

Замру от ожиданья на пороге.

Опять в палате в полдень тишина,

Как будто мир затих на полуслове;

Чуть шелестит черешня у окна

И сыплет цвет мне белый в изголовье.

Приходит врач. Садится на кровать,

Считает пульс привычною рукою

И говорит:

— Вы можете вставать,

Гулять по саду можете… с сестрою.

Немного отдохнете, милый мой,

Забудете режим, покой постельный

И, может быть, поедете домой, —

Он щурится, — да, в отпуск двухнедельный.

Мне кажется, что это все из сна —

И доктор сам, его седые брови…

Чуть шелестит черешня у окна

И сыплет цвет мне белый в изголовье…

IX

Обратный путь. Дорожной кутерьмы

Калейдоскоп. И шум и крик народа.

Я дома не был ровно три зимы,

Три осени, три долгих, долгих года.

Народ как будто тот же, не другой.

Смешливый, краснощекий и здоровый.

Но вот без ног один, с одной ногой,

А вот слепой, он с посохом дубовым.

Через его лицо наискосок

Проходит шрам, он свеж еще и розов;

Солдат, наверно, молод, но висок

Посеребрен как будто бы морозом.

Он тоже не был дома три зимы,

А постарел на двадцать иль на сорок,

Мне почему-то кажется, что мы

Попутчики в один и тот же город.

И кто же встретит темного его

И как узнают сразу на перроне?

Иль он сойдет, не видя никого,

Но головы от горя не уронит?

Пойдет один, как будто не слепой,

Походкой твердой старого солдата,

Он видел бой, он видел страшный бой,

Он был в бою и головы не прятал,

…А поезд все идет — который день! —

Среди примет утихшего сраженья:

Полусгоревших тихих деревень,

Среди озер, сломавших отраженье.

Еще висят разбитые мосты,

Черны провалы станционных зданий,

Но зеленеют возле них кусты,

Как в день второй начала мирозданья.

Белеют ребра новые арбы,

Лежит куском нарезанная зелень,

И даже телеграфные столбы

Еще желты, еще не посерели.

…Однажды утром, выйдя на перрон,

На станцию, разбитую бомбежкой,

Я увидал слепого близко. Он

Стоял с мешком солдатским на подножке.

Осматривался будто бы вокруг,

Узнать пытаясь все, что раньше было.

И вдруг он вздрогнул, пошатнулся вдруг

От крика женского: «Сережа, милый!..»

К нему бежала женщина в платке,

Ей все дорогу тут же уступали.

Он руки протянул. В его руке

Мы посошок дубовый увидали.

Но он отбросил в сторону его,

Шагнул вперед спокойно для начала,

Как будто знал, что вечно для него

Теперь опорой та, что закричала.

Колеса застучали все быстрей,

Солдат с женой остался на вокзале;

Из тамбуров, из окон, из дверей

Их все глазами долго провожали.

И скоро город мой. Мне не заснуть.

Приеду так же, как уехал, — ночью.

Ужель мне доведется заглянуть

В твои печалью тронутые очи?

Все собрано. Походный мой мешок

Стоит на полке, будто приготовясь,

Мелькают ленты белые дорог,

Стучит на стыках беспокойно поезд.

И вот вокзал. Перрон. И надо мной

Блестят, как прежде, золотые звезды,

Лицом ловлю я ветерок степной,

Глотками пью хмельной, студеный воздух.

Шумит ветвями привокзальный сад,

Вокруг меня дома стоят, как тени…

Я слышу пенье тихое девчат.

И чувствую я аромат сирени.

Налево переулок — это мой,

Знакомый дом, он будет третьим с краю,

И вот стучу, стучу к себе домой,

Прошусь в свой дом, у окон замираю.

Я слышу через дверь ее шаги,—

Не расставался с нею я как будто,—

Ой, сердце, тише, выжить помоги

Вот эту только первую минуту!

Вот скрипнул ключ и вот уже затих,

И дверь раскрыта настежь, нараспашку,

И я тебя держу в руках моих,

Тебя, к кому я шел такой дорогой тяжкой.

X

Мой дом, мой стол, как в тот прощальный час;

Он все такой же, словно в день вчерашний,

Как будто бы с прогулки возвратясь,

Вошел я в дом, в окно не постучавши.

И ты не плачь. Теперь все позади,

Под нашей крышей встретились мы снова,

Мы рядом, вместе. У моей груди

Биенье сердца слышу я родного.

И я хожу, как мальчик, по садам,

Прошедшее по памяти листая.

Я, как пытливый школьник, по складам

Вновь улицы, как в букваре, читаю.

Дома все те же, а знакомых нет;

Бывало, не пройдешь и полквартала,

Тебя заметят и окликнут вслед,

Заговорят… Да, многое бывало!

Я улицами тихими иду,

Пересекаю молча перекрестки,

Здесь шум стоял в сороковом году,

Цементом пахло, мелом и известкой.

Строительства скрипучие леса

Заглядывали в новые квартиры;

Здесь слышались сквозь грохот голоса:

«Помалу — майна, полегоньку — вира».

И этот дом достроен был, одет,

Посажен сад был перед ним зеленый…

Да сколько ж времени прошло! Пять лет,

И вот стою пред ним я почтальоном.

Письмо мне сумку полевую жжет.

Второй этаж. Квартира десять. Галя.

Но адресат известий ведь не ждет —

Известия любые опоздали.

Что я скажу? И надо ль что сказать

«О подвигах, о доблести, о славе»!

Он так сумел, наверно, написать,

Что память горькую навек оставил.

Открыта дверь. Передо мной — она,

Стоит, меня совсем не ожидая…

От неожиданности смущена,

Войти меня в квартиру приглашает.

Письмо читает… В светлое окно

Стучится тополь ветками прямыми.

Вот так же он смотрел не так давно,

Как мир сиял за окнами живыми.

Весь мир лежит в одном большом окне,

Сверкающий, шумящий, нераздельный…

Я слышу голос:

— Расскажите мне,

Меня не вспоминал он в час смертельный?

Я говорю. Пусть знает. Пусть живет

И будет вечно с думами своими.

Я говорю. Железом слово жжет:

— Шептал в бреду он только ваше имя.

До смерти помнил вас, не забывал,

В горячке звал, искал кругом — не вы ли?

Быть может, раньше вами наповал

Он был сражен, как пулею, — навылет.

Не мне судить, пусть судит суд людской

С пристрастием, не по своей охоте…

Но только помните: любви такой

Вы никогда на свете не найдете.

Она сжимает пальцами виски,

В глаза мне смотрит потемневшим взглядом

И голосом, охрипшим от тоски,

Мне говорит:

— Не надо так… Не надо…

Я выхожу из комнаты на свет,

Под клены шелестящие, под ветер;

Не о Галине думаю — о нет! —

О той, что лучше всех на белом свете.

Как коротки и ночи те и дни,

Когда ты глаз бессонных не смежаешь!

Ты голову печально не клони,

Я вновь вернусь, и ты ведь это знаешь.

Опять вокзал. Перрон и суета.

Шипенье пара, крики паровозов;

И где-то за пролетами моста

Закат вечерний золотисто-розов.

Моя любовь, дай руки снова мне,

Смотри в глаза суровые солдата.

Он не погиб, он не сгорел в огне,

Хотя себя от пламени не прятал.

Ты только помни. Помни и скучай.

Считай недели ты страды военной

И дни не от прощания считай —

Считай часы до встречи непременной.

И сколько новых мне пройти дорог,

И сколько старых ляжет между нами,

А все я помнить буду твой платок,

Мелькнувший мне, как парус над волнами.

СОЛДАТСКИЕ СНЫ

Солдатам часто снятся сны:

В них целый мир и жизнь вторая,

В них синим шелком вплетены

Теченья рек степного края.

В них желтой ниткою расшит

Жарой не тронутый подсолнух,

Что чуть листами шевелит

На берегу речушки сонной.

В них все, что видано давно

И навсегда запечатлелось,

Что сохранить нам суждено,

Как песню юности, что пелась

На берегу реки степной

У камышей неторопливых,

Где тонкой светлою стеной

Качались согнутые ивы.

Когда-нибудь настанет ночь,

И мы увидим сны другие:

Хрипенье черных мертвых рощ,

Столбы над степью огневые,

В полях сожженную траву,

Дома, растерзанные в клочья,—

Все то, что видим наяву

Мы третий год и днем и ночью.

Но пусть приснятся эти сны,

Пусть будят ночью бред и стоны

Нас успокоит плеск волны

На берегах речушек сонных.

ТВОЙ ДОМ

Что такое тоска по дому,

Почему я ее храню,

По обжитому, по родному

Цвету, запаху и огню?

Все дороги, дороги, дороги;

Осень, лето, весна, зима;

Полосатые скаты, отроги,

Хаты, пепел, сады, дома…

Снова крыша тебя встречает —

Не твоя ли она, точь-в-точь?

И хозяйка брусничным чаем

Бранных путников поит в ночь.

Лишь закроешь глаза и видишь:

Светит дом твой окном во тьму;

Это то, что вовек не обидишь,

Не предашь, не отдашь никому.

Помнишь? Стершиеся ступени

И поющую желтую дверь,

Занавесок веселые тени…

Как все это живет теперь?

Час придет — ты вернешься к дому,

Как с пожара, еще в дыму,

Ни к какому-нибудь другому —

Обязательно к своему.

Домочадцев своих заторопишь

И навстречу морозному дню

Дров наколешь, и печь растопишь,

И протянешь руки к огню!

ВПЕРЕД!

И лечь бы на землю и в землю уйти,

Ногтями ее разгрести и уснуть бы,

Чтоб только на сутки, на сутки в пути

Во сне успокоить солдатские судьбы.

Как будто бы все безразличья полны,

Лежим мы в степи одичалой —

И снятся нам сны, беспокойные сны,

И все — без конца, без начала.

Над нами гусиный идет перелет;

Трубит над оврагами осень;

И слышим во сне мы, как слово

«Вперед!»

Во сне офицер произносит.

И нет уже сна, и мы видим вокруг

Всю степь, озаренную светом;

Над черной землею, над цепью яруг —

Зеленое знамя ракеты.

— Вперед! — это слово гудит и зовет.

— Вперед! — и мы снова бессонны.

Под ветер, свинец — все вперед и вперед

Идет наше братство в колоннах.

СЛОВО О ДРУЖБЕ

П. Г. Кудрину

Идет война. Гремят войны раскаты,

Последней пули не отлит свинец,

Последней смерти неизвестна дата.

Шинели скатка за плечом солдата —

Мы все в строю, любой из нас боец!

Мы смерть не раз видали на дороге,

Она за нами ходит по пятам,

Из нас она к себе призвала многих,

Но здесь, но здесь споткнется на пороге,

Здесь любят жизнь — пусть смерть идет к чертям!

Морские летчики, вы ныне знамениты,

Сегодня вы в орлиных небесах!

Огнем сражений все по горло сыты.

Все горести от глаз сторонних скрыты,

Лишь седину не скроешь на висках.

Война пройдет, и друг, не постучавши,

Войдет в твой дом под вечер на ночлег,

В минувший день, суровый день вчерашний —

Твой спутник, твой товарищ, однокашник,

Ну, словом, очень близкий человек.

И ты ему, и он тебе напомнит

Геленджика осенние черты,

Далекие невидимые волны,

И песни, уходящие за полночь,

И желтые, и синие цветы.

Суровые, военные, простые,

У капониров на сырой земле…

Закаты над Дообом[2] золотые,

На траверзе Анапы — огневые

Без счета трассы в полуночной мгле.

Друзья, друзья! На новых перепутьях —

Пройдут года — мы встретимся опять,

Обнимемся, друзья мои, пошутим

И по старинке по цигарке скрутим,

Затем начнем о прошлом вспоминать.

И где бы ни были — останется навечно

Высокой дружбы негасимый свет,

Наш честный мир, прекрасный, бесконечный,

Всегда открытый и всегда сердечный,

Незабываемых военных лет.

ХУТОР РУССКИЙ

Есть хутор Русский на Кубани,

Там нет сейчас живых домов,

Там горе плавает в тумане

На гребне вздымленных холмов.

Враги его огнем пытали,

Взрывали толом каждый дом,

Четвертовали и сметали,

Чтоб память выветрить о нем.

Но он стоял, стеною каждой

За землю русскую держась;

Огнем палим и мучим жаждой,

Он не желал пред немцем пасть.

Они его пытали, будто

Вобрал он русские края —

Не сто домов, не Русский хутор,

А вся в нем русская земля.

Он засыпал им пеплом лица,

Горел огнями, но не гас;

Он звал соседние станицы

К себе на помощь в трудный час…

Остался жив… Дома-калеки,

Пустые окна — сквозняком…

Переплывают люди реки,

Бредут из плавней босиком.

С горы идут тропинкой узкой,

Спешат дорогой через лес.

«Куда идете?»

— «В хутор Русский».

«Откуда вы?»

— «Из этих мест».

Рассвет в степи встречает тусклый

Людей, идущих чередой…

«Куда идете?»

— «В хутор Русский».

«К себе домой?»

— «Домой, домой!»

Враги его убить хотели,

Но он, как прежде, будет жить.

Убить и хутор не сумели,

А где же землю им убить!

КАША

В деревянном доме печь горит,

На огне — солдатский котелок.

Каша подымается, бурлит,

Легкий пар струится в потолок.

А вокруг печи, у котелка,

Кашу ждут четыре казака.

Трое суток в наступленье шли,

Кони падали в пути на снег;

Падали, подняться не могли —

Поднимал их молча человек,

Им сухарь последний отдавал,

Сам соленый снег в ночи глотал.

Трое суток… Повстречали дом,

Печь стоит нетронутая в нем.

Вьюшки все открыты. Ветра вой,

Как в степи, над самой головой.

В доме наступила тишина,

В котелок засыпали пшена.

Светят в незакрытое окно

Звезды, чуть мерцая вдалеке…

Набухает в теплоте пшено.

Все теснее каше в котелке.

Говорит казак, прищурив глаз:

«Ложки к бою, каша в самый раз»,

И при тусклом свете угольков

Четверо гвардейцев-казаков

Возле остывающей печи

Ужинают не спеша в ночи.

Вдруг удар — и щепок мелких град:

За стеною шлепнулся снаряд.

Пошатнулся деревянный дом,

Свист осколков где-то за окном,

Щепки вверх, осколки в стену бьют,

Казаки от печки не встают.

Говорит один, кольцом стуча:

«Ох, и каша нынче горяча!»

Говорит другой: «По горло сыт,

Не потерян, значит, аппетит!»

Третий говорит: «Снаряд, как лег,

Думал, что попортит котелок».

А четвертый говорит: «Пошли,

Сбор трубач играет нам вдали».

Котелок к седлу привязан на ходу,

Кони бьют копытами по льду…

ВОЛНОВАХА

Кони в поле — переливом.

Рыжих, карих — не сочтешь;

От гвардейского прорыва,

Черный ворог, не уйдешь.

Пыль над степью вьется прахом,

Топот грозный наземь лег;

Волноваха, Волноваха —

На скрещении дорог.

В поле чистом меж курганов

Стяг армейский замелькал,

Скачет вихрем Селиванов —

Наш казачий генерал.

Генеральская папаха,

Знаки славы на груди…

Волноваха, Волноваха —

Показалась впереди.

От казачьей силы кроясь,

Ворог мчится по садам,

С головы его по пояс

Разрубают пополам.

Над широким конским пахом

Пена клочьями висит…

Волноваха, Волноваха —

Шашка острая свистит!

Бой окончен. Шашки — в ножны.

С седел слезли казаки.

Отдохнуть часочек можно,

Задымились табаки.

Зубы белые, как сахар,

Улыбается казак…

Волноваха, Волноваха,

Мы с тобою — добрый знак!

Возле хаты Селиванов

Молоко из крынки пьет,

Разговор о новых планах

С командирами ведет.

Снова пыль над степью — прахом.

Кони вынеслись — в намет…

Волноваха, Волноваха,

До свиданья — нам вперед!

НА МОГИЛЕ КОЧУБЕЯ

Аркадию Первенцеву

Степная могила повита травой,

Обложена каменной кромкой…

Ты слышишь, Иван Кочубей: над тобой

Стоят боевые потомки.

Багряное знамя витой бахромой

Над прахом твоим наклонилось.

Пусть тело истлело под черной землей,

Но сердце твое сохранилось.

Лежит под землей ставропольской давно,

Но так же порывисто бьется;

Лишь топот услышит — как прежде, оно

Под солнце кубанское рвется.

Чтоб снова увидеть казачьи полки

На бешеном вольном аллюре,

Чтоб снова узнать, как летят казаки,

В атаке подобные буре.

Чтоб снова в сиянии дымной зари,

Как некогда в грохоте сечи,

Увидеть, как жарко горят газыри —

Облитые золотом свечи.

Лежи, Кочубей! Мы к могиле твоей

Пришли на походе полками;

Наш славный водитель, Иван Кочубей,

Ты снова в боях — с казаками!

Ты шашку свою захватить нам позволь,

Чтоб в битвах была она с нами;

По стали булатной исчерчена вдоль

Арабскими письменами.

И где-нибудь там, у дунайских степей,

Остриженный хлопец с Кубани,

Клинок поднимая: «Иван Кочубей!» —

Прошепчет сухими губами.

Ты с нами, Иван Кочубей! Казаки

Твоею исполнены силой!

…Взметается пыль над травою, полки

Идут над степною могилой.

Горят башлыки над полями зарей,

Стучат на дороге копыта;

И сердце, что вечно стучит под землей,

С полками невидимо слито.

МИУС

I

Я взойду на курган,

Оглянусь

Сквозь рассветный туман

На Миус.

В сорок первый я год

Оглянусь —

Снова поле встает

И Миус.

Побываю я в сорок

Втором —

Слышу пороха запах

И гром.

В сорок третий я сердцем

Вернусь —

Снова ветер и снова

Миус.

На колени я встану тогда,

К травам теплым щекою прижмусь,

На года, на года, на года

Верным памяти быть поклянусь:

Этим травам степным и ярам,

Этим желтым крутым берегам,

Этим серым дорогам в пыли,

По которым мы много прошли,

Этим милым могилам родным,

Отобравшим навеки у нас

Тех, кто хлебом делился ржаным

В час отбоя, в молчания час…

На высоком скрипучем

Возу

Память словом певучим

Везу.

Сколько лет мне везти,

Сколько дней

По широкой степи

По моей?

Вот от этой могилы степной

Мир был начат великий, земной.

Я взойду на курган,

Оглянусь

Сквозь рассветный туман

На Миус…

* * *

Здесь было поле боя. Поле славы

Спускалось к обагренным берегам,

Отсюда шел налево и направо

Рубеж, деливший землю пополам.

Здесь выросли над полынком печальным,

Как будто бы терновника кусты,

Ряды звенящей, спутанной, спиральной

Железной проволоки. Желтые цветы

Не отшатнулись от нее, а стали

Подругой ей у смертных берегов,

Хотя она была из той же стали,

Что их рвала на тысячи кусков.

Здесь было поле боя, поле смерти,

За пядь земли безмерная борьба.

Отсюда шла, укрытая в конверте,

Сиротская горючая судьба.

На этой глине, обагренной кровью,

Не в силах все земное позабыть,

Мы замолкали вдруг на полуслове,

Чтоб никогда не видеть, не любить.

Здесь было поле боя, поле жизни

Моих детей на сотни лет вперед.

Здесь было все, чем мы своей Отчизне

Могли служить в тот тяжкий, грозный год.

Здесь были моряки. Они на суше

Пехоте были лучшие дружки;

Из гимнастерок их «морские души»

Мелькали, словно в море гребешки.

Веселые, во всей красе и силе,

С морскою солью в сердце и в крови,

Они с собой, как талисман, носили

Морские бескозырочки свои.

Окопы называли «полубаком»

И несмолкавший над Миусом бой,

Идя отрядом в сотую атаку,

«Авралом» называли меж собой.

Здесь были степняки и были горцы.

С Дуная люди, с Волги, с Иртыша,

Днепровцы и азовцы, черноморцы,

Морская слава, русская душа!

И с ними был, служил в морской пехоте,

Моряк из Ейска, парень молодой,

И в плаванье, в сраженье ли, в походе —

Носил гитару вечно он с собой.

Он звал ее «подружкой семиструнной»

И пел, вплетая в наши голоса:

— Мы в жизни ходим, словно по бурунам,

Крепи, матрос, под ветром паруса!

Не жди, матрос, ты в плаванье покоя,

Не жди от моря сна и тишины;

Сжимай штурвал обветренной рукою,

Взлетай на гребень бешеной волны!

Он был любим, как баловень, друзьями,

И отвечал всем дружбой золотой,

Русоволосый, с синими глазами,

С душой еще мальчишеской, простой.

Миус, Миус, кто знал тебя когда-то?

Ты стал для нас исходом и судьбой,

Полынный, ржавый, скошенный, горбатый,

Поднялся левый берег над тобой.

Над черною кипящею водою,

Прошитою осколками до дна,

Над острою грядой береговою

Вставала ночь весенняя, темна,

Наполненная запахами мяты,

Степных фиалок, молодой травы —

Всем тем, что душит в тишине солдата

И шелестит у самой головы.

Миус, Миус, ты видел, как однажды,

Когда прошел артиллерийский гром,

Моряк с губами серыми от жажды

Склонился возле хаты над ведром.

А рядом с ним стояла и смотрела,

Чему-то улыбаясь своему,

Дивчина с кожей темнозагорелой,

С глазами будто в тающем дыму.

Он разогнулся и сказал: — Спасибо,—

И вытер губы, и отпил опять,

Ему пора уже, но он не в силах

Уйти и даже слова не сказать.

Так он стоял, смотрел, не отрываясь,

Вокруг не замечая ничего:

Он словно в жизни не видал красавиц,

И это первая была его.

Так было суждено и так случилось,

Исполнен был их юности зарок;

Ковыль-трава им в поле поклонилась,

И лег под ноги тихий полынок.

Миус, Миус, всему ты наш свидетель,

Войдешь в свой том тисненый, золотой.

Ты помнишь, как свистел над степью ветер

Над той крутой Сто первой высотой,

Как выл свинец, как резали осколки

Траву и камень, глину и песок,

Как падали средь трав, осенних, колких,

Зажав рукой простреленный висок.

Миус, Миус, ты помнишь, как стоял он,

Моряк русоволосый, молодой,

Уже не с автоматом, а с кинжалом

Над острой, каменистою грядой.

Как за спиною на его гитаре

Подрагивали струны на ходу,

И как упал он, будто кто ударил

Его лицом о желтую гряду.

Но он пополз, на камнях оставляя

Кровавый след, на гребень высоты,

И кровь его, горячая, живая,

Кропила неумершие цветы.

И он дополз, рука его разжалась,

И замер он навеки, молодой,

И бескозырка на камнях осталась

Над той крутой Сто первой высотой.

II

Я взойду на курган,

Оглянусь

Сквозь рассветный туман

На Миус…

Мы едем по степи. Дорога вьется,

Шныряет меж курганов и холмов,

Меж красноватых каменных колодцев,

Среди укрытых вишнями домов.

Скрипят возы с пшеницей золотою,

Быки идут лениво по пыли;

Степным дурманом, травяным настоем

Нас манит поле желтое вдали.

Здесь шла война. Прошла путем великим,

Вновь тишина. Лишь видны кое-где

Обломки пушек вражьих в повилике,

В ромашках белых, в серой лебеде.

Минуем стаю ветряков крылатых,

Они нам машут вслед издалека;

И вот с холма степного переката

Миус мы видим лезвием клинка.

Сюда пришли когда-то запорожцы,

Один из них, что был высок и рус,

Сказал: — Так бачьте, бачьте тико, хлопцы

Здесь ричка вьется, будто бы мий ус.

С тех пор Миусом, говорят, назвали

Степную речку с темною волной,

Лежащую на долгом перевале

Меж Доном и Украиной степной.

На минном поле — вновь бахча и дыни,

Дубовки созревают в духоте,

В чуть горьковатом запахе полыни,

На темном лежа шерстяном листе.

Арбузы зреют. Полосатой кожей

Они напоминают камуфляж…

А вот — остаток дота, он был сложен

На месте том, где ныне встал шалаш.

Командный пункт — КП седого деда,

Живущего на свете сотый год,

Который видел, как пришла победа

Сюда, к Миусу, и пошла вперед.

Здесь мир теперь. Средь этих светлых хаток

Он вновь себе пристанище нашел,

Здесь запах вишен и жерделов[3] сладок,

Как запах улья под жужжаньем пчел.

Стоит жара. К одной из хаток белых

Я подхожу и вижу у ворот

Дивчину с кожей темнозагорелой

И головы знакомый поворот.

Я знал ее… Я здесь бывал когда-то,

Черты я помню милого лица…

Как будто тень матросского бушлата

Лежит ковром широким у крыльца.

Сидит малыш у хаты, как льняная,

Пушистая, в кудряшках, голова;

В глазах его знакомая, стальная,

Но чистая, как море, синева.

Глаза такие я встречал однажды,

Их к этой хате посреди села

Дорожная, настойчивая жажда

Когда-то без ошибки привела.

Мы узнаем друг друга постепенно,

Мы входим в дом, и вдруг передо мной

Как будто бы восставшая из тлена,

Висит гитара с порванной струной.

А над гитарой, лентой обвивая

Помятый гриф, былой певучий строй,

Поникла бескозырка боевая,

Сверкая тускло алою звездой.

Пройдут года… И дни другие сменят,

И, может, как отец, в родном краю

Сын бескозырку старую наденет

На стриженую голову свою.

Отцу он будет по годам ровесник,

Пойдет ему всего двадцатый год.

И матерью переданную песню

Он, как отец, бывало, запоет:

«Не жди, матрос, ты в плаванье покоя,

Не жди от моря сна и тишины;

Сжимай штурвал обветренной рукою,

Взлетай на гребень бешеной волны!»

Он будет петь, высокий, русый, юный.

И будут слушать степи и леса:

«Мы в жизни ходим, словно по бурунам,

Крепи, матрос, под ветром паруса!»

Миус, Миус, рубеж великой славы,

Среди огня цветов и мертвых трав

Ты встал навек, простой и величавый,

Для вечной жизни смертью смерть поправ.

Пусть пред тобой земной простор играет,

Зеленый, голубой и золотой,

Пусть памятник бессмертию сверкает

Над той крутой Сто первой высотой!

НОЧНОЙ МАРШ

Осенний ветер и осенний дождь,

Нет от дождя спасенья никому…

И на ходу ты сразу не поймешь,

Кто режет фарами ночную тьму.

Колесный скрип, и чавканье копыт,

И мокрый хлест вожжей, и свист кнута,

Махорки дым — солдатский быт.

И темнота. И темнота.

И я иду. И я не сплю.

Я слышу гул шагов моих.

Я гул чужих шагов ловлю —

Друзей моих, друзей моих.

Из темноты летит холодный лист,

Он мокрый и пристал к моей щеке —

Воспоминанья мигом пронеслись:

Как некогда, как где-то вдалеке

Упал с березы тонкой на меня,

Прощаясь, желтый лист на грудь;

Как в золоте осеннего огня

Меня ты провожала в дальний путь,

Далекий путь… Под сапогами грязь —

И ноги вязнут в глине и скользят.

Идут, под мокрым ветром наклонясь,

Бойцы, мои друзья, твои друзья.

Но кто-то вдруг вполголоса запел,

И все в рядах за ним по одному

Забыли о дожде, что все шумел

И сыпал капли звонкие во тьму.

И песня закачалась под дождем,

Ее студеный дождь не погасил,

Она казалась синим огоньком,

Что над колонной, над дорогой плыл…

КАРАВАЙ

Из первой муки, по примеру старинному,

Хозяйка в печи каравай испекла.

Был вечер, и пламя свечи стеариновой

Металось над желтой клеенкой стола.

Пока в полутьме грохотала ухватами,

Метелкой сметала с испода золу,

Семья собиралась — шумели за хатою,

Скрипели дверьми и садились к столу.

Хозяйка разрезала пилкой зубчатою

Буханку на равные восемь частей:

Себе, старику да невестке с внучатами,

Две главные доли — для двух сыновей.

Хрустела под лезвием корка пшеничная,

Румяна от жара, вкусна и нова;

Мука удалась, золотая, отличная,

Смололи на совесть ее жернова.

Две доли сыновних остались нетронуты:

Одна — навсегда, а другая — пока

Война не замолкнет далекими фронтами,

Где Висла, где Одер, где Шпрее-река,

Где старший сынок их, четырежды раненный,

Со шрамом на белой казачьей груди,

Идет в наступленье в далекой Германии,

По старой привычке всегда впереди.

И, может быть, в сумке буханка солдатская

Из той же муки да армейских дрожжей

За ужином делится, равная, братская,

Товарищам сына на восемь частей.

И каждый в ней чувствует дали далекие

И шелест пшеницы в просторах степных,

Подруги тоскующей вздохи глубокие

И русые кудри мальчишек своих…

Ребята ведь ждут — несмышленые парубки,

Им все поскорее, немедля давай! —

Вот батька вернется, подымет их на руки

И сядет к столу доедать каравай.

ЖАЖДА

Все меньше оставалось русских рек,

Седее становились брови,

И почернел у Волги белый снег

От нашей и от вражьей крови.

Но, выстояв у Волги, мы вперед пошли

Через пески, заснеженные дали

И жажду истомившейся души

У берегов родимых утоляли.

Некрепкий лед у Дона проломив,

Черпнув воды в солдатский котелочек,

Священное молчанье сохранив,

Стояли под Ростовом зимней ночью.

Но злая жажда нам сушила рты,

Томила души властное желанье…

Донец, Миус! И нет такой черты,

Где б долго длилось грозное стоянье!

Кто помнит, как мы вышли в сентябре

К Днепру, лежал он перед нами,

Поблескивая, словно в серебре,

Между двумя крутыми берегами?

Кто был тогда, кто плыл через него,

На лодке к камышам спешил в потемках —

Тот имя, славу рода своего

Навеки передал своим потомкам.

Вот Днестр и Прут…

Мы движемся вперед.

За нами воды синие Дуная.

За нами Неман. Не окончен счет,

Мы рубежи не все перечисляем.

И жажда сушит, гложет нам сердца,

Святая жажда, грозная расплата,

Вся армия — от маршала и до бойца —

Устремлена к Германии проклятой.

Кто знает час? Но как-то на заре,

Берлин увидев над рекой однажды,

Мы выйдем, выйдем, грозные, на Шпре

И утолим досыта нашу жажду.

ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ

Гудит под ногами

Чужая земля.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

Трещит черепица

Под сотнями ног.

Пылают зарницы

У черных дорог.

Лежат на дорогах

Чужие тела.

И ночь на дорогах

От света бела.

Нам мало осталось —

Мы много прошли.

Мы старую жалость

В огне погребли.

Днепровские травы,

Руины Ельца

И пепел Полтавы

Стучат нам в сердца.

Гудит под ногами

Чужая земля.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

Здесь запахи тленья

Над лесом дрожат —

Здесь вражьих селений

Руины лежат.

Товарищ, ты слышишь,

Как ветер поет,

Как пламя от крыши

Летит в небосвод?!

В лесах возле Гжатска

Дубы шелестят.

В могилах солдатских

Товарищи спят.

На тихом погосте,

Над сонной рекой,

Их белые кости

Стучат под землей.

Кто клятву забудет?

Кто мертвых предаст?

Кто память о людях

Забвенью отдаст?

Гудит под ногами

Чужая земля.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

Святую расплату

И праведный суд

Под небом солдаты,

Как знамя, несут.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

Гудит под ногами

Чужая земля.

ПОЛДЕНЬ

Войны обычно кончаются в полдень,

Пушки замолкнут, рассеется дым,

Солнце, сквозь тучи пробившись, заполнит

Небо и землю огнем золотым.

Нас этот полдень застанет далеко,

Засеребрятся под солнцем виски;

С неба звенящий опустится клекот

И упадет в тишине на пески.

Снова услышим мы шорохи листьев,

Дятла увидим в тени на дубу;

Ветер пройдет над травою по-рысьи,

Волосы русые тронет на лбу.

Мы подойдем к иноземным озерам

И, над прозрачной водой наклонясь,

Радость увидим в немеркнущих взорах,

Сетки морщинок увидим у глаз.

Все это сбудется. Солнце над лесом

Скоро поднимется, станет в зенит.

Воздух наполнен огнем и железом,

Глухо вздыхая, гудит динамит.

Други, товарищи, ратники славы,

Город за городом в битвах падет.

Через пески, через рощи, дубравы

К полдню навстречу, к победе — вперед!

МАРШ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Мелодии победные

Играют трубы медные,

Блестят под солнцем светлые

Кинжальные штыки,

Шумят сады зеленые,

Лучами озаренные,

Идут краснознаменные

Берлинские полки.

От Эльбы и от Одера

Они вернулись бодрые,

Они вернулись гордые

От иноземных рек;

Земли своей хранители,

Солдаты-победители,

Они такое видели,

Что не забыть вовек!

В огне, ночами звездными,

Под ветрами морозными

Они дрались под Познанью,

Под свист фашистских пуль,

Штурмуя вражью сторону,

Они дрались под Торунью,

Сметая силу черную,

Врывались в Шнейдемюль.

Сражались под Остравою,

Под братской Братиславою

И покрывали славою

Знамена и штыки;

Полтавские, варшавские,

Смоленские, одесские,

Орловские и львовские,

Берлинские полки.

Под славными знаменами

Все знают поименно их;

Под красными знаменами

Герои рождены:

Уральские, байкальские,

Московские, ростовские,

Бакинские и минские —

Со всей страны сыны.

Они идут, подтянуты,

Ремнями френчи стянуты,

И на груди брильянтами

Сверкают ордена;

На них глядит любимая,

В огне неопалимая,

В войне непобедимая

Советская страна.

ПЕРЕД ЗНАМЕНЕМ

Перед тем как покинуть казармы на Шпрее,

Где мы стали полком в сорок пятом году,—

Я пройду полигоны, обойду батареи

И к гвардейскому знамени вновь подойду.

Постою перед ним, опущусь на колени

И в молчанье припомню былые пути,

По которым пришлось четырем поколеньям

От Москвы до Берлина пройти.

Вновь припомню декабрьское хмурое утро

И полянку в сосновом лесу под Москвой;

Падал хлопьями снег, все туманом окутав,

Непрозрачной лесной синевой.

Клятву Родине все мы тогда приносили —

Неподкупную клятву от сердца всего,—

Дети, матери нашей — великой России,

Все солдаты — один в одного;

На снегу трепетало гвардейское знамя,

Как огонь на декабрьской пороше, цвело,

А потом поднялось, колыхнулось над нами

И на запад бойцов повело!

…Я стою перед ним. Ветер ленты колышет,

Знаки славы его, что висят у древка;

Стяг гвардейский — и кровью и золотом вышит,

И ему, не померкнув, гореть на века.

И нельзя всех побед рассказать, перечислить,

Были все наяву, повторяются в снах,

Только помню, как ты отражалось на Висле

В обагренных варшавским пожаром волнах.

Помню, в битве вздымая солдатскую славу,

От квартала к кварталу сквозь пламя стремясь,

Трепетало на пепле, на камнях Бреслау,

Над затихшим сраженьем в полуденный час.

Я стою пред тобой, преклонивши колени,

Как когда-то в холодном тумане зимы.

Клятву дали тогда, что тебе не изменим,

От нее никогда не откажемся мы.

Перед тем как уйти за родную границу

И пойти по широкой гражданской тропе,

Я пришел, чтоб тебе до земли поклониться,

Прикоснуться, прощаясь, губами к тебе.

НА ПЕРЕВАЛЕ

ЗДРАВСТВУЙ, ДОН!

От далеких карпатских отрогов,

От широких венгерских долин,

По полям, по лесам, по дорогам

Слышен голос знакомый один.

В этом голосе слово привета,

Слово верной, сыновней любви

Казаков, обошедших полсвета,

Не склонивших знамена свои.

Здравствуй, Дон, наш родной Дон Иваныч,

Ты казачьего войска отец,

Здравствуй, тихий соленый наш Маныч,

Здравствуй, отрок казачий — Донец!

Мы рубились в сраженьях опасных,

Не роняли казачьих клинков,

И мелькали, как пламя, лампасы

Среди улиц чужих, городов.

Мы твою возвеличили славу,

Дон Иваныч, отец наш родной,

За тебя отомстили по праву,

Край наш светлый, широкий, степной.

Мы отмыли водой ключевою

Кровь фашистскую с острых клинков

И готовим в дорогу с собою

Рыжебоких своих дончаков.

…Слышит Дон это слово привета,

И студеной волною журчит,

И от радости, солнца и света

В днища старых баркасов стучит.

Шелестит поутру камышами

В необъятных владеньях своих

Да играет волной с голышами

На песчаных откосах крутых.

А над ним, если выйти на берег

Да на степь золотую взглянуть,

Не узнать, не понять, не поверить —

Колос вышел, поднялся по грудь.

Все пройдя, все узнав, все изведав,

Через смерть, через дым, через кровь

Урожаем счастливой победы

Дон наполнен до самых краев.

Шум работ не смолкает и на ночь

Над широкой казачьей рекой.

Ой ты, Дон, наш родной Дон Иваныч,

Тихий Дон наш, отец дорогой.

ЗОЛА

Лежали запорошенные степи,

Над ними низко плыли облака,

Под снегом стыл холодный серый пепел

У обожженного известняка.

Потом пришла весна. Ручьи запели,

И небо засияло синевой —

И хутор тот, где петь и жить умели,

Открылся взгляду черный, неживой.

К сырой земле, домой вернулись люди,

Туда, где был спален их отчий кров,—

В тряпье пришли бесчисленные судьи,

Жильцы степных оврагов и яров.

Они жилища строили из глины,

Из камня желтого, из тяжких мук,

Не разгибая согнутые спины,

Сдирая в кровь ладони черных рук.

Войной побитые, поля лежали;

Тянулись каждой травкою к теплу,

И для земли своей, для урожая

Сбирали люди горькую золу.

В золе той было жаркое дыханье,

Их дом сгоревший, думы и любовь,

Вечерних зорь степное полыханье,

Все, что кончалось, начинаясь вновь.

Взошла пшеница дружно над землею

Зелеными ростками без числа.

Пропитанная кровью и золою,

Она росла, желанная, росла!

Под первым солнцем росами блистала,

Ловила тень скользящих облаков…

Так серебро золы перерастало

В степное золото хлебов.

БЛИНДАЖ

— Что было в поле? — В поле был блиндаж,

Он сохранился ладный, в три наката.

— А что росло над ним? — Над ним? Фураж.

Трава — по-мирному, густая мята.

— Но ведь война давно уже прошла,

Сражения былые отгремели,

Так почему же в поле у села

Зарыть блиндаж военный не сумели?

— Зарыть блиндаж? А Костя-бригадир —

Он чувствует себя еще солдатом.

Он до сих пор не снял еще мундир,

Хотя погоны старшины он спрятал.

Он так доволен, что нашел блиндаж

На поле, где посеяна озимка.

Он командир, он полеводец наш,

Он до сих пор, как на военном снимке.

— А правду ли в станице говорят,

Что будто к Маше засылал он сватов?

— Ну, в этом уж блиндаж не виноват,

Фураж виновен, мята виновата…

НА СТАРОМ ВИНОГРАДНИКЕ

Ты смотришь, Марфа, как побег зеленый

Перегоняет темную лозу;

Ты видишь виноградник опаленный,

Покинутый в ненастье и грозу.

Ты оправляешь волосы седые

И вспоминаешь, сколько лет тому,

Когда ты ночью в годы молодые

На виноградник бегала к нему?

Потом он мужем стал твоим законным,

Потом война пришла. И чем помочь,

Когда на винограднике зеленом

Ты с ним прощалась, расставаясь в ночь?

И он ушел уже перед рассветом,

А ты стояла, не пролив слезы…

Ты не забудешь расставанье это,

Как первое свиданье у лозы.

И где он был, что стало с ним, не знала,

Не ведала, не плакала… Ждала!

На снег смотрела, на рассвете алый,

На тропку, что от хутора вела.

И не было ни вести, ни привета…

Но вдруг тебе станичник передал,

Что будто бы у Миллерово где-то

Твой муж убит в атаке наповал…

Ты не поверила, ночами ожидала;

И дом, и сад, и двор был полон им;

Одна на винограднике рыдала,

Припав к корням, корявым и сухим.

И год прошел. Недаром был он прожит,

Ты, в смерть еще не веря до конца,

Увидела, что сын растет похожим

И взором и усмешкой на отца.

Пришла весна… И даже из ограды

Росли сережек белые цветы…

И вышел сын с тобой на виноградник,

Где пахли снегом первые листы.

Смотря на виноградник опаленный,

Покинутый в ненастье и грозу,

Ты видишь, Марфа, как побег зеленый

Перегоняет старую лозу.

ВИШНЯ

Среди разбитых кирпичей,

Дрожа изодранной корой,

Сто пятьдесят слепых ночей

Она стояла, как герой,

Как те герои, что кругом

У ног ее лежали в ряд,

Как каждый камень, каждый дом,

Как весь багровый Сталинград.

Война ушла, весна пришла,

И вишня снова расцвела

И отцвела… И вот висят,

Под солнцем ягоды блестят.

Уже не кровь — вишневый цвет,

Уже не дым — вдали рассвет,

Уже не бред — в землянке сон,

Уже не смерть — железа звон.

Искала долго свой очаг

Седая женщина в пыли.

Печаль и гнев в ее очах

Вперед на много дней легли.

Вдруг увидала: средь камней

Стояла вишня в двух шагах,

И догадалась: перед ней

Лежал ее жилища прах,

Но рядом вишня так цвела,

Ветвями так к себе звала,

Что пепел женщина смела,

Шатаясь, к вишне подошла,

Припала к ней…

И с той поры

Здесь зазвенели топоры,

У вишни тонкой, вкруг нее,

Над Волгой — новое жилье.

ОГОНЬ

Не спит мальчишка в хате темной,

Глаза откроет, и в окне

Он видит заревом огромным

Огонь за хатой в стороне.

Он мать зовет, дрожит в испуге:

— Ой, мамо, ворог…

Спрячь меня…

Но мать спокойна: то в округе

Горит пшеничная стерня.

Готовит поле для пшеницы

До снега раннего колхоз,

Сверкают в небе над станицей,

Переливаясь, нити звезд.

Сын плачет, вскрикивает, стонет,

Сжимает влажную ладонь;

Он видит мертвых на затоне

И вновь — огонь, огонь, огонь

Опять горящую станицу

Опять безрукие тела,

И перекошенные лица,

И над телами — шомпола.

Мать, от бессонницы слепая,

Глаза сжимая, как в дыму,

Лишь на рассвете засыпает,

Склоняясь к сыну своему.

И в этот час, когда ровнее

Сын спит, разжав во сне ладонь,

Отец его на батарее

Вдали командует: «Огонь!»

И вверх летят накаты, бревна,

Тела фашистские, бетон…

Но снова слышен голос ровный,

Отец командует: «Огонь!»

Дрожит земля, качая воздух,

Взлетают в небо сталь и бронь,

И снова слышен голос ровный:

«Огонь!»

«Огонь!»

«Огонь!»

«Огонь!»

Весны знакомые приметы

Лежат пред вами в трех шагах;

Игра теней, мельканье света

На обнажившихся холмах.

Грачиный крик на перепутье

У придорожной колеи,

Лозы оттаявшие прутья

И говорливые ручьи.

Высокий звон, неодолимый,—

Средь покоренной тишины,

Летящей с юга по долинам

Казачьей всадницы-весны.

Дымок над кузней синеватый,

Соломы желтая труха;

И в кузне свекор бородатый

Кует у горна лемеха.

Пригреет солнце — у калитки,

Вдыхая запахи земли,

Орденоносцы-инвалиды

Сидят, сложивши костыли.

Они табак неспешно курят,

Неторопливые в словах,

Но отраженье грозной бури

Еще горит у них в глазах.

На площади станичной старой

Непререкаемо с утра,

У деревянного амбара,

Рокочут ровно триера.

И в сапогах, в косынках пестрых,

В солдатских ватниках простых

Стоят казачьи жены, сестры

С утра до ночи возле них.

Пусть от работы поясница

Болит и ноет, в полуночь

Мужская ласка долго снится,

И отогнать ее невмочь.

Потом проснутся и услышат,

Как над просторами земли,

Над самой хатой, по-над крышей

Летят, курлыча, журавли.

Вздохнет и, ватник натянувши,

Казачка выйдет за порог

Далекий шум в ночи послушать,

Во тьме идущий от дорог.

И на какое-то мгновенье

Она услышит вдалеке

Того, кто снился, в поле пенье

И отзвук песни на реке.

НА ПЕРЕВАЛЕ

Горн пропел за окном —

Я вскочил, как бывало,

И потертым ремнем

Затянулся, как встарь.

Песня грянула в дом,

Налетела обвалом,

Заиграла под солнцем,

Как старый янтарь.

Пионерская песня…

То отряд собирался —

Загорались косынки

Лучами в окне…

А недавно

По трубному звуку я мчался

Пригибаясь над холкой,

На рыжем коне.

А недавно

Горели, как алые маки,

Наши шашки под солнцем,

Как наша судьба,

И, бросая нас в пекло

Свистящей атаки,

Пела в небе багряном

Казачья труба.

А теперь —

Я поднялся по пению горна

И стою, одинокий,

У желтых ворот…

Это сын мой,

Мальчишка

Веселый, упорный,

Однолетков своих

Под знамена зовет.

Вот построились дружно

И тронулись с места.

Мне мигнул незаметно

По пути мальчуган.

Барабан пионерский

Заменяет оркестр,

Он гремит неумолчно,

Гремит барабан!

Я стою у ворот,

Взглядом их провожая,

Пыль клубком поднялась,

На ходу взметена…

Начинается жизнь

У мальчишек — большая,

Как когда-то у нас

Начиналась она.

Мы играли в лесах

Пионерские зори;

Алый флаг поднимали

Весной в лагерях;

Мы бродили в горах,

Мы стояли в дозоре,

Мы купались, ныряли

В прозрачных морях.

Юность, юность, куда же

Умчалась ты, скрылась?

И какой же по счету

Нам год миновал,

Сколько весен прошло,

Как же это случилось,

Что взошли мы уже

На крутой перевал?

Но я слышу звучание

Медного горна.

Он сверкает под солнцем,

Как осени лист, —

Это в бурке лохматой,

Простреленной, черной,

Приподнявшись на стремени,

Песню играет горнист.

Так звучи же, труба,

Над землей, золотая,

Словно горн пионерский,

Утрами буди!

Пусть, как прежде,

От песни взлетая,

Сердце воина дрогнет

В солдатской груди.

ВЕСНА НА ЮГЕ

В это время тополя

Шелестят ветвями.

Дышит черная земля

Теплыми парами.

Посмотри на степь. Над ней —

Тонкое дрожанье.

Пахнут стены куреней

Сладкими дрожжами.

На скрещении дорог,

Раздувая ноздри,

Золотистый стригунок

Ржет в весенний воздух.

А потом, задравши хвост,

Мчится что есть силы,

Бьет копытками о мост,

Дробно по настилу.

Домовитые грачи

Вдоль дороги ходят

И пшеничные харчи

В колее находят.

Здесь везли на степь зерно,

Жито золотое,

Жизнью новою оно

Туго налитое.

Разгорается восход

В утреннем тумане.

Песня девичья плывет

На бригадном стане…

Где бы ни был я вдали

От родной округи,

Я тоскую в эти дни

По весне на юге,

По курганам, по степи,

По дорожным вехам,

Что ни пеши не пройти,

Ни верхом проехать,

По горячим табунам

На степном раздолье,

Где пришлось когда-то нам

Воевать за волю!

ДАЙ РУКУ, ТОВАРИЩ ДАЛЕКИЙ

Мы идем с тобой в едином строю,

Цель одна у нас в труде и в бою:

Мир построить на земле навсегда,

Светлый мир людей труда.

Дай руку, товарищ далекий,

Мы рядом с тобою стоим,

Единой судьбой,

Единой борьбой

Союз наш непобедим!

Дай руку, товарищ далекий,

Ведь наш союз непобедим!

Чтобы день наш был, как юность, хорош,

Прочный мир оберегай, молодежь!

Чтоб фашизму никогда не бывать —

Будем на посту стоять!

Чтобы мирный день не скрылся в дыму —

Не дадим войну зажечь никому!

Будем мы на страже мира стоять,

Порох свой сухим держать!

Песню дружбы запевай, громче пой!

Наша сила, наша дружба с тобой!

Дружным строем по земле пройдем

Боевым, прямым путем.

Дай руку, товарищ далекий,

Мы рядом с тобою стоим,

Единой судьбой,

Суровой борьбой

Союз наш непобедим!

Дай руку, товарищ далекий,

Ведь наш союз непобедим!

СЛОВО О РАБОЧЕМ АТОМЕ

Газеты

охвачены

атомной дрожью,

У всех на устах

названье —

Бикини…[4]

И кто собирается в рай

по бездорожью,

А кто и в Сахару

подальше,

в пустыню.

Куда-нибудь в землю уйти,

в катакомбы,

Чтоб утром

от чтения

не было горько…

В газете читаешь:

«Достаточно бомбы

Одной

водородной — и

нету Нью-Йорка!»

Здесь все подсчитали —

до дальнего берега

Пройдет самолет

сравнительно просто.

Что лондонцу

думать

сейчас об Америке.

Когда у него

под подошвами

остров?!

На острове этом,

как будто бы дома,

В соседстве

с волной океанскою,

Расположились

аэродромы

Американские.

Как в лихорадке трясет противной,

В контору идешь,

на свет не глядел бы…

А в это время

гул реактивный

Распарывает

надвое

синее небо.

Как будто бы воздух

в концессию отдан,

Как будто взлетают

с любого пригорка…

Известно и школьнику:

Лондон

Нисколько

не больше Нью-Йорка.

Газеты трещат

и трещат без умолка —

Сотни психических потрясений…

Один,

говорят,

захотел стать

иголкой

И месяц

скрывался

в скошенном сене.

А в это время

зареванные

дети и жены —

Искусаны

от горести

ладони их —

Возле отравленных

и обожженных

Отцов и мужей

склонились

в Японии.

Лежат рыбаки.

Страдания невыносимые,

В железо кроватей

вцепились руками.

Мало

американцам

Хиросимы,

Еще

экспериментируют убийства

в океане!

…Чирикают воробьи на моем подоконнике,

За окнами гостиницы полдень

гулкий;

Чирикают воробьишки

тоненько-тоненько.

И я их

кормлю

французскою булкой.

Они по утрам

ко мне прилетают.

В раскрытое

жадно смотрят окошко

И, видимо,

просто обожают

Чуть суховатую

хлебную крошку.

И вдруг

товарищ сияющий входит

И «Правду» приносит —

родную газету:

Читай,

ликованье сегодня в народе.

Радость

по белому свету!

И вот она, правда,

великая, сущая,

Реальное дело

мирной стратегии:

«В Советском Союзе

электростанция пущена

На атомной энергии!»

И я отправляюсь

к шахтерам Уэльса,

Из уст в уста

сообщаю вскорости

Не слух непроверенный,

не одну из версий,

А первую страницу

удивительной повести.

Газеты, конечно,

правду запрятали,

Шахтеры не знают…

Да, это — обычное.

И вот мы уже

друзья и приятели,

Как будто бы давние,

закадычные.

Сидим,

друг на друга глядим,

улыбаемся,

Как будто соседями

молодость прожили;

Сегодня впервые в Уэльсе

встречаемся,

А друг к другу

меж тем

расположены.

Откуда же это?

И что за причина?

Какие к нам тянут

магниты?

Какая душа

их теплом облучила?

И чем мы для них знамениты?

Мы тем знамениты,

что детям их милым,

Их

дымом закопченным кровлям

Желаем мы жизни счастливой

и мира

И без исключения —

здоровья.

Не заглушить

гуденьем эфира,

Не спрятать

рекламным плакатом —

Пошел,

заработал

для дела мира

Советский, рабочий наш

атом.

И это —

эпохи великой

преддверье,

Когда убивать перестанут.

Поэтому

люди простые

с доверьем

К нам руки

над землями

тянут.

Да здравствует мудрость

первого шага,

Стократ чудесами богат он!

Людей весели,

богатырь-работяга,

Рабочий

советский наш

атом!

ВОТ ПОЧЕМУ Я С ГОЛУБЕМ СТОЮ

Я слышу все,

я вижу род людской

В поту,

в морщинах

под сияньем солнца,

На берегу Италии морской,

Где смотрят слепо

рыбака оконца.

Путей земных, как дней,

не перечесть —

Лежат широты и меридианы…

А я живу и думаю,

что есть

Товарищи мои

во всех

далеких странах.

Письмо приходит —

это Альберт Кан[5]

Мне пишет из-под Сан-Франциско;

Нас разделяет Тихий океан,

Соединяют

сыновья-мальчишки.

Я помню, Брайен,

Кана сын,

зимой

Летел, сияя,

под Москвой на лыжах,

И с ним Алешка,

сын вихрастый мой,—

А кто мне может быть

еще родней и ближе?

Я вспоминаю Токио,

еще одну семью,—

В моих руках

в письме пришедший

снимок:

Жена и дочка в кимоно,

в краю,

Где я впервые

повстречался с ними.

Японию я помню —

страшный гриб

Как будто бы еще

висит над Хиросимой:

Больничная палата, мальчик, как старик,

Страдающий невыносимо…

Вот мир каков!

А должен он цвести

На всех материках

и параллелях,

Чтоб каждый злак

обязан был расти —

Как мы хотим,

как мы ему велели!

И я хочу,

чтоб сын вихрастый мой

Мог

к сверстнику

поехать в Сан-Франциско

И чтоб не пахло на земле

войной

И призрака ее

не видно было

близко.

Пусть встретятся,

еще друзей найдут,—

Планета широка

и превосходна!

Пусть дышат, как орлы,

и пусть живут,

Как людям полагается —

свободно!

И потому я с голубем стою

И обращаюсь через океаны

В одну семью,

затем еще в семью,

В одном краю,

потом в другом краю,

Неся мечту заветную свою

Через моря

и все меридианы!

Вот почему я

с голубем стою!

МИНУТА МОЛЧАНИЯ

Поднимаются все:

черные,

белые,

желтые —

Минута молчания.

Танганьика.

Зной.

Солнце струится материей шелковой,

Обрамленное голубизной.

Африка —

с Юга и Севера,

С Запада и Востока —

вся здесь;

От какао и кофе —

от бананов и клевера

Одна,

звучащая гневом

песнь.

Минута молчания…

Памяти

Тех, кто погиб от веревки

и от свинца!

Черные, белые, желтые —

замерли,

Только слышно —

стучат сердца.

Камерун.

Уганда.

Кения.

Гвинея.

Гана.

Занзибар.

Одни уже бывшие,

другие — владения

Тех,

кто в Африке видел базар,

Где можно было купить

за бесценок

Все — от ореха

до жизни людской!

Не хотят уходить злодеи

со сцены,

За Африку

хватаются

жадной рукой.

Минута молчания…

Века отчаяния!

Но знают все в Танганьике здесь:

На русской земле слова зазвучали

На всю планету:

это есть…

Это будет!

И черные,

белые,

желтые

Стоят отныне

в одном ряду,

Под пулями,

под снарядами,

под осколками

Одну кончая для всех беду.

Еще кандалы по земле волочатся.

Еще кровавые лужи блестят.

Но это кончится!

Кончится!

Кончится!

Черные,

белые,

желтые — в ряд.

Пусть трепещут

те, кто пытается

Остановить истории бег!

Даже самое страшное в жизни

кончается,

Если хочет того —

Человек!

Минута молчания! Нет отчаяния!

Нет молчания!

Жизнь начинается!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

2

Дооб — мыс между Геленджиком и Новороссийском.

3

Жерделы — абрикосы.

4

Атолл Бикини — место, где американцами в 1954 году взорвана водородная бомба.

5

Альберт Кан — американский публицист.

Content

АНАТОЛИЙ СОФРОНОВ
ВСЕ ЭТО БЫЛО НА ВОЙНЕ
СТИХИ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ВСЕ ЭТО БЫЛО НА ВОЙНЕ

КТО ОПАЛЕН ОГНЕМ ВОИНЫ

БЕРЕЗА

СУХАРЬ

ОТКРЫТКА

МОРОЗНОЙ НОЧЬЮ

МЫ С ТОБОЮ ИЗ РОСТОВА

ПИСЬМО ЧЕРЕЗ ФРОНТ

КТО ИДЕТ!

ПОЛИЦАЙ

ВСАДНИК

РЯБИНА

ЕЛКА

ПОДСНЕЖНИК

ШУМЕЛ СУРОВО БРЯНСКИЙ ЛЕС

У ЛЕСНОЙ ОПУШКИ

ИСТОРИЯ ПОЛКА

МЕЖ СОСНОВЫМИ ЛЕСАМИ

ВПЕРЕД, ПЕХОТА!

ГВАРДЕЙСКОЕ ЗНАМЯ

ПОВТОРИМ ТОСТ

БЕССМЕРТНИК

КОНЬ БАНДУРЫ

КАЗАЧЬЯ СЛАВА

ПИСЬМО НА ЮГ

МАТЬ

СКАЗ ПРО ДОВАТОРА

ГОРОБЕЦ

ТРОЕ

КОНТРАТАКА

ДУБОК И ГРАЧЕВ

ЗЕМЛЯ ТВОЯ

КАЗАКИ ЗА БУГРОМ

СТЕПНЫЕ СОЛДАТЫ

ДИКИЙ ВИНОГРАД

ЗОЛОТОЙ БЕРЕГ Поэма

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

СОЛДАТСКИЕ СНЫ

ТВОЙ ДОМ

ВПЕРЕД!

СЛОВО О ДРУЖБЕ

ХУТОР РУССКИЙ

КАША

ВОЛНОВАХА

НА МОГИЛЕ КОЧУБЕЯ

МИУС

I

II

НОЧНОЙ МАРШ

КАРАВАЙ

ЖАЖДА

ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ

ПОЛДЕНЬ

МАРШ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

ПЕРЕД ЗНАМЕНЕМ

НА ПЕРЕВАЛЕ

ЗДРАВСТВУЙ, ДОН!

ЗОЛА

БЛИНДАЖ

НА СТАРОМ ВИНОГРАДНИКЕ

ВИШНЯ

ОГОНЬ

НА ПЕРЕВАЛЕ

ВЕСНА НА ЮГЕ

ДАЙ РУКУ, ТОВАРИЩ ДАЛЕКИЙ

СЛОВО О РАБОЧЕМ АТОМЕ

ВОТ ПОЧЕМУ Я С ГОЛУБЕМ СТОЮ

МИНУТА МОЛЧАНИЯ

Примечания