Д. Д. Кузиманза

Балкон во вчера и завтра

(Фантастическая мелодрама)

Самые невероятные чудеса могут произойти, если выйти на балкон многоэтажного дома! Не верите? Я тоже не верила, но однажды…

Дело было летом, а я шла к депрессии.

Дочка Алёнка отправлена к бабушке с дедушкой. Пятый по счёту её папа смущённо, но попрощался со мной письмом: «Извини… я всегда буду вспоминать… давай останемся друзьями». Таких писем у меня теперь пять. От «давай-друзей».

Кто теперь ему не друзьяка, а нежная подруга? Кто эта пташка на ветвях его души, как говорит мама Сёмы?

Сидит эта пташка, а точнее, выдра средиземноморская в уютном гнёздышке с идеально плоским и суперъярким телевизором и мягкой мебелью, обитой психоделическим плюшем, и… вдруг возникаю я.

И злорадно улыбаюсь.

В прихожей гнезда меня встречает церберша в виде мамочки нежной выдры. Старуха? Нет, не будем клеветать на ухоженную даму хорошо сделанной наружности. У неё персикового цвета лицо и пышный бюст, она запросто отбивает у таких скромниц, как я, нынешних мачо. Ах, эти мачо, воспитанные на завтраках из пакетов! На завтраках, заваренных горячим пастеризованным молоком, от которого нормальный телёнок шарахнулся бы, как от ящика с мышьяком…

Да, о чём это я?

Мамаша-церберша поправляет причёску и выхватывает из-за пазухи парабеллум[1], что означает всего лишь подготовку к главным сражениям.

Я не ждала такого фортеля, но всё же не даю ей времени направить «пушку» на меня. Удар, захват, залом руки. Оружие летит через две комнаты, за ним в том же направлении следует парик. Разорванная блузка открывает атлетический торс а ля Терминатор…

Гм, меня не туда занесло, это же мамочка выдры, а не папаша!

Итак, разорванная блузка открывает обширные перспективы осенних прелестей церберши, которые уже доступны не только воображению. На шум из смежной комнаты появляется атлетический торс в майке… Опять? Странно, у «давай-друга» не было бодибилдинговой мускулатуры. Может, я перепутала квартиры? Или это и есть папаша? Зачем мне папаша?

Делаю усилие воображения, и из смежной комнаты появляется известный мне мужчина. Но и он мне без надобности, я не утаскивать его пришла, а разобраться с выдрой.

И у меня свой козырь!

— Представляю вам детектива Марлоу[2], господа хорошие, — говорю я защитникам и полузащитникам.

Увы! Детектив пожирает взглядом осенние плоды мамочки и — вот те на! — забывает, зачем я его наняла. Дорогуша Марлоу, ты всегда был джентльменом, что ж так-то? Раз ты предал свои идеалы, то я сбиваю тебя лучшим апперкотом в моей жизни (чуть не назвав его антрекотом).

Неизвестный мне мачо скребёт свой загривок, чешет пузо, чихает, сморкается и рявкает что-то непотребное, а известный мне мужчина, наконец, бормочет: «А, так это ты?», но я обливаю их презрением, и дальше они только булькают.

Так, что тут у нас?

Марлоу в отключке. Мачо и «давай-друг» пускают пузыри. А вот церберша очень занята: то сюсюкает над мачо и вытирает его полотенцем, то прикладывает лёд к синякам Марлоу, мимоходом пробуя выцарапать мне глаза.

Когда она в очередной раз идёт в кухню за льдом, я прорываюсь из прихожей в гнёздышко. А там нежная выдра на умопомрачительном канапе томно пялится в суперплоский и сверхъяркий «ящик». Приходится заорать:

— Руки вверх!

Деликатное создание реагирует весьма своеобразно. Выдра вскакивает, перевернув при этом кресло, столик и два-три шкафа, вытаскивает кольт времён «Все на Запад!» и пару раз пуляет в моем направлении. А потом выволакивает из-за шкафа пулемёт «Максим». Не хочет отдавать известного мне мужчину, а он мне и даром, в общем-то, не нужен.

Милая картинка.

Кратковременное развлечение.

А потом…

Я вздохнула и окинула взглядом свою комнату с привядшей фуксией и пачкой писем и счетов на журнальном столике. Что делать в ясный июльский день, когда все на дачах или в отпусках, и у меня тоже отпуск?

Гулять? А если я встречу его с той лупоглазой захватчицей? Я ж могу сорваться и поцарапать выдру даже с кольтом. А так как рядом не будет Марлоу, то и апперкот достанется ей.

Смотреть зомби-ящик? И вспоминать, как мы его смотрели вместе с тогда ещё не облитым презрением «давай-другом»? Нет уж, спасибо! Приберу лучше на балконе. Когда я работаю, то почему-то не думаю ни о чём, кроме работы. Конечно, настоящие стервы при сердечных драмах нарочно занимаются ноготками и мордашкой… но буду оригинальной, не такой как все.

Я повязала голову косынкой, надела старые шорты и рубашку, вынесла на балкон ведро с водой и щётки-тряпки.

Дом у нас старый, балконы стали аварийными, явно собирались рухнуть, и мы на них не выходили. Но недавно нижние два этажа купила какая-то фирма. Она сделала косметический ремонт фасада и укрепила все шесть балконов на нём, а мой был как раз фасадным. Решётку заменили на чудесную чугунную, кованную, с одной стороны на ней прикрепили забавного льва, а с другой — симпатичного единорога. Ремонтные работы закончились уже неделю назад, но именно тогда я получила письмо с «давай останемся друзьями», и мне было не до балкона.

А вот теперь, после хотя бы мысленного налёта на гнёздышко разлучницы можно и полюбоваться: какая же красивая решётка! Я присела возле чугунного льва: маленький, но выглядит, словно живой. Кажется, все волоски на гриве можно пересчитать, а глаза на повёрнутой ко мне мордочке смотрят, да-да, смотрят! И как грозно!

Я улыбнулась и шутливо щёлкнула льва по макушке, щёлкать его в нос мне показалось невежливым…

В тот же миг в глазах у меня потемнело!

Мелькнула мысль: «Солнечный удар». Ещё мысль: «Я одна, и никто мне не поможет…»

* * *

Потом кто-то подчёркнуто вежливым тоном спросил:

— Милостивая сударыня, вы в Аркадию или дальше?

Я открыла глаза и оказалась на коне среди всадников и повозок. И всё-таки не упала с дамского седла от изумления и испуга, как любая другая на моём месте. Дело в том, что третий папа Алёнки выступал на соревнованиях по конкуру: такие конные соревнования. Я несколько десятков раз посещала с ним ипподром и научилась держаться верхом, даже без седла и даже в дамском седле. Ну, и этот третий папа был настоящий лошадник, после полугода жизни с ним я вполне могла написать небольшое пособие «Лошадь: как на ней ездить и каким образом за ней ухаживать».

Так что я ничуть не пошатнулась в седле, а тоже вежливым тоном, но маловнятно ответила:

— А… о… бз-з-з-зум… так.

Потому что не хотелось мне ни в Аркадию, ни дальше, только назад, на родной балкон.

Такому ответу меня научила мама Сёмы, её же — прабабушка, которая училась в аристократической гимназии ещё при царях. Если с гимназистками здоровалось начальство — директор или попечитель округа — они должны были не только присесть в реверансе, но и что-то сказать. Что-то безусловно вежливое и безобидное. Вот поколения гимназисток и выработали такую форму ответа: понимай, как знаешь, тем более, что начальству, как правило, было на их ответ наплевать.

Так вот, я ответила, а потом уже рассмотрела того, кто со мной заговорил. Вопрос мне задал седой толстощёкий мужчина в сером бархатном костюме и коричневой шляпе с красным пером. Её он держал в руке и ехал рядом со мной на длинноухой коренастой лошадке, которая явно была не лошадкой, а типичным мулом. На мой ответ толстощёкий почему-то испуганно округлил глаза:

— О, простите, я нарушил ваши размышления.

Он тут же ускорился, обогнал меня, только тогда надел шляпу и затерялся среди повозок. Остальные люди, одетые кто беднее, кто богаче, на меня внимания не обращали. Так что я могла немного прийти в себя и вот именно — поразмышлять.

Во-первых, сразу же себя осмотрела. Почему? А все были одеты по-старинному: кафтаны, камзолы, кожаные колеты, юбки до пят, штаны до колен с чулками или штаны длинные с полосатыми чулками, перчатки до локтей с раструбами, шляпы, украшенные красивыми и не очень перьями, башмаки с пряжками, сапоги и ботфорты, ну, то есть, очень высокие сапоги, голенища которых обычно отворачиваются ниже колена. Второй папа Алёнки работал в театре реквизитором, когда-то и меня устроил туда подрабатывать костюмершей. Так что я знала, как все эти части одежды называются и каким образом их носить. Видно было, что путешественники различаются по богатству или общественному положению, но едут вместе из соображений безопасности. Бархат, атлас, тафта, кружева, золотая и серебряная вышивка, тонкое полотно и банальная саржа, мягкая дорогая кожа и грубое сукно были в ассортименте.

Но я-то вышла на балкон в совсем неподходящем для этой компании наряде. В шортиках, а все дамы были в длинных юбках! Так что я с ужасом опустила глаза и… Ох ты!

Не знаю, как уж это произошло, но я оказалась одетой для здешнего мира. Бедновато, но вполне прилично и как раз по погоде — кажется, была весна, на деревьях вокруг дороги нежно зеленели молодые листочки, дул лёгкий, но прохладный ветерок. На мне было буренькое платье, синий кафтан, перчатки из кожи не самой тонкой, но всё же приличной. Из-под подола платья выглядывали носки тёмных башмачков, на голове (я ощупала) шляпа с широкими полями, каким-то там пером и даже с вуалью. А на правой перчатке — пряжка или брошь или что-то вроде этого: тёмно-бронзовый лев. Кажется, все волоски на гриве можно пересчитать. Глаза на повёрнутой ко мне мордочке смотрят, да-да, смотрят! И как грозно!

Теперь я его щёлкать по макушке не стала. Что-то мне говорило, что нынешнее моё местоположение организовал именно он. Поэтому я осторожно и даже испуганно погладила его по спине.

Ничего не произошло. Совершенно.

Вот когда я испугалась до дурноты! Доигралась? Тут я сразу решилась и осмелела, ещё бы! Дрожащими пальцами довольно сильно щёлкнула льва по макушке.

В тот же миг в глазах потемнело.

Мелькнула мысль: «Сейчас как попаду!». Ещё мысль: «И никто мне не поможет».

Открыла я глаза на родном балконе. Носом к носу с чугунным львом.

Всё так же сидя на корточках, попятилась от него. Тихо стукнуло и перевернулось ведро с водой. Снизу донёсся возмущённый мужской голос. Я не стала выяснять, кого облила. Вода чистая, так что нечего возмущаться, сойдёт за душ. Хотя балкон-то пыльный…

Ладно! Бросила все тряпки-щётки-ведро, влетела в квартиру, закрыла дверь на балкон, зачем-то придвинула к ней журнальный столик и кресло. Забралась с ногами на диван, непонятно почему укуталась с головой в плед. Включила пультом телеящик.

Всё-ё-ё! Дебильное ток-шоу извращается на экране — хо-ро-шо!

И тут позвонил Сёма. Долго нёс всякую чушь о жизни и прочей философии. Я терпела. Золотой мой! После этой пугающей презентации в старинном мире я готова была расцеловать кого угодно и общаться на любые темы!

Вообще-то он хороший парень, хотя и был четвёртым папой Алёнки. Но его любимой маменьке категорически не нравились его женщины. Поэтому и нас с ним она разогнала. Потом неожиданно вышла замуж, уехала за тридевять земель и потеряла интерес к личной жизни сына. А он так и живёт один.

В процессе нашего с ним разговора кто-то позвонил теперь уже в дверь. Я на цыпочках вышла в прихожую и опасливо посмотрела в дверной глазок. Сёма! Открыла дверь. Оказывается по телефону он, как говорится, прощупывал почву. Явился с полуторалитровой «соской» пива и связкой маленьких лещей.

Мы сидели, говорили «за жизнь». Я постепенно отошла от перепуга. Ну ясно же, что на балконе мне просто почудилось! Слишком я переживала в последнее время, слишком нервничала плюс жара — и вот результат.

Забудем…

Когда стемнело, и Сёма перешёл к активным действиям, я сказала, что хочу спать, а у него есть своя квартира и постелька. Он смущённо посмотрел на меня и сказал:

— Я могу спать и на диване.

Не знаю, что на меня нашло, но я достала из шкафа простыни и подушку и положила их на диване во второй комнате:

— Спокойной ночи!

Он ворочался, я слышала, но заснул очень быстро. Даже тихонечко похрапывал.

Многие скажут: ну, ты даёшь… вернее, наоборот. Ведь Сёма же — вот! Любит, ясное дело! Пиво с лещами принёс! И душевный человек!

Оно-то всё так…

Но я отдала бы лещей, пиво и Сёму в придачу за возможность вот сейчас, подробно, со смаком обсудить мои странные видения… если они были видениями. А во всём мире… ладно, не будем обижать мир… среди всех моих знакомых я не знала ни единого и ни единой, который или которая выслушали бы мой рассказ так, как нужно. Ну, хотя бы не пожимая плечами. Хотя бы вежливо не кивая, хотя на лице было бы ясно написано, как в титрах к фильму: «Перегрелась, дурочка, ещё и болтает о своих глюках».

Что я видела, то видела. Но Сёма тоже смотрел бы вежливо.

И я не спала. Вертелась с боку на бок. Наконец встала, накинула халат и вышла на балкон. Решётка призрачно блестела в лунном свете. Лев маняще смотрел на меня. Но я не сводила глаз со вставшего на дыбы единорога.

Не знаю, что меня заставило. Любопытство? Я осторожно коснулась спины чугунного зверя.

Ничего не произошло.

Я обернулась и посмотрела на льва. Значит, действует только он?

Стоп, я же льва щёлкала!

Я тихонько щёлкнула единорога по макушке.

Ничего!

Да-а, разочарование.

Третий раз я щёлкнула его уже сердито и довольно сильно.

Сработало!

Темнота в первый момент теперь не испугала, а заинтриговала. Но открыв глаза, я обалдела больше, чем первый раз.

* * *

В салоне автобуса было почти пусто, ничего особенного, может, час пик уже прошёл. Поэтому я тут же заметила, что автобус двигался бесшумно. Да и странный он был, почти полностью прозрачный. Кто-то позади разговаривал по телефону. Остальные сидели с меланхолически-равнодушными лицами. Для всех это была одна из тех беззаботных утренних минут, когда хочется дремать с открытыми глазами.

Только я ошеломлённо пялилась вокруг, ничего не понимая. Настроилась уже на старину. И что это, вообще, за город и транспорт? Куда я попала?

Пассажиры были одеты ещё необычнее, чем старинные путешественники. Как в фантастических фильмах. Я осмотрела себя: на мне было платье расцветки индюшиной шейки, по нему лениво плавали очаровательные глазки, моргали и подмигивали, я даже вздрогнула. На запястье красовался широкий серебристый браслет с единорогом. Что было у меня с причёской и вообще на голове, я не знала: как-то неловко было её ощупывать на глазах пассажиров.

Автобус, величественно плывущий — на воздушной подушке? — протискивался в потоке таких же, как он, перемещался узкими улицами старой части города. Я решила, что старой, потому что вокруг были дома, похожие на мой, но вдали маячили здания невообразимого вида, опять же, как из фантастических фильмов. Машин размером меньше автобуса было очень мало.

Внезапно наше транспортное средство взлетело на уровень пятого-шестого этажа. У меня ёкнуло сердце, но остальные пассажиры не обратили на это никакого внимания, и я опять стала оглядываться.

В этом мире было лето, как и в нашем, но не ночь, а утро. Солнце светило ярко, зелень деревьев ещё не стала серой от пыли. Вокруг царила преувеличенно упрощённая архитектура. Не давала пищи воображению, а глазам удовольствия. Но чем дальше мы ехали, тем чаще среди монотонной массы стен мелькали причудливые, разноцветные, а иногда уродливые формы новых домов. Вокруг нас в том же направлении двигались такие же большие и разноцветные машины, как внизу.

В поле моего зрения неожиданно ворвался странный предмет, заслоняя вид и сбивая с мысли. Небольшой, словно умышленно настроенный на громкий рокот, летучий экипаж поравнялся с нашим.

— Глайдер с охотниками возвращается из катакомб, — тихо сказал кто-то за моей спиной.

Это меня заинтересовало. Настоящий папа Алёнки любил охоту. Научил меня стрелять и потрошить дичь. Не скажу, чтобы мне нравилось, но я это умела.

Принялась рассматривать охотничий глайдер. Открытый, переполненный людьми. Несколько взглядов — и я поняла: на широких скамейках лениво развалились не обычные охотники.

— Возвращаются с четвёртого, а может, и пятого уровня, — сказал ещё кто-то из пассажиров автобуса.

— Думаешь?

— Да. Видишь нашивки успеха? И разрешённые правилами, действующие копии огнестрельного оружия, а не обычные иглолучевики.

Похоже они говорят об охоте не в подземельях, а в какой-то местности — Катакомбах?

Я присмотрелась к глайдеру. Все охотники были приблизительно ровесники — лет по восемнадцать-двадцать. Уверенные в себе, с недобрыми взглядами. Тускло-бронзовые комбинезоны с блестящими кругами на рукавах чуть повыше локтя — нашивками успеха? В подставках поблёскивали тёмным металлом и пластиком эти самые «действующие копии». Мушкеты, пищали, трёхлинейки, автоматическое оружие, обрезы. Настоящий папа Алёнки постоянно мне об оружии рассказывал. Но тут какой-то не охотничий набор. И где, спрашивается, дичь? Глайдер, как и наш автобус, прозрачный, но дичи или каких-нибудь мешков-ящиков с ней не заметно.

— А кто там в четвёртом уровне? — спросил детский голос.

— Убийцы без отягчающих, — ответил взрослый голос. — Ну и другие всякие… такие.

Значит, охотники. Усталые охотники. У некоторых головы мерно покачивались в такт поворотам и торможениям-ускорениям. Другие, всё ещё возбуждённые, обсуждали охоту и рассказывали друг другу что-то. Что? Хитрости ночного скрадывания и особенности стрельбы по разумным целям? Мне стало жутковато.

На миг мои глаза встретились с пристальным взглядом юного охотника. Длинноволосый парень, слишком молодой для разрешения на охоту (но всё можно устроить даже в этом мире или тут другие правила?), криво усмехнулся и толкнул локтём дремлющего рядом на скамье приятеля, что-то говоря ему. Тот даже не поднял головы, отмахнувшись слабым движением руки. Я медленно повела глазами по глайдеру.

— Судя по регистрационному номеру, машина принадлежит кому-то важному, — сказал кто-то из беседующих за моей спиной. — Получить разрешение передвигаться личным транспортом да с охотниками по старому центру города? Невероятно!

Меня охватило неприятное чувство, хорошее настроение улетучилось. Значит, в этом мире нормальнейшая вещь на свете — группка таких вот охотников? Но я никак не могла согласиться с тем, что стрелять в людей, пусть бесправных преступников, — это охота.

— Один из коллег сына по работе «загремел» в Катакомбы, аж на четвёртый уровень, — негромко рассказывал голос за моей спиной. — Вроде бы обычный дядечка, разговаривали с ним даже как-то о спорте и политике. И вдруг что-то его с ума свело, перемкнуло: притащил на работу дробовик. Как-то пронёс его мимо охранников, поехал на верхний этаж и вдребезги разнёс кабинет шефа по информации. К счастью, жертв не было. Но никто ничего не понимал: такой он всегда спокойный и вежливый. Сын потом видел мешки с обломками и мусором, которые спускали грузовым лифтом.

— А дядечка?

— Через два дня его «слили» в Катакомбы, показывали в новостях. Жалко человека, может, нервы сдали?

Автобус затормозил у остановки, высадил разговорчивых стариков с маленьким мальчиком. Я торопливо щёлкнула по единорогу на браслете.

Балкон. Квартира. Сёма похрапывает.

Иду к кровати, сворачиваюсь на ней калачиком и проваливаюсь в сон.

* * *

Утром я проснулась поздно и с тяжёлой головой. На тумбочке возле кровати увидела листок бумаги: «Спасибо. Извини, если что не так. Семён».

Я лениво бродила по квартире, чистила зубы, жарила яичницу на завтрак — и всё время думала-гадала: что же со мной было? Чудилось? Снилось? Нервы ни к чёрту? Воображение разыгралось? А саму, как магнитом, тянуло на балкон. Но страшновато было туда даже дверь открыть. Вот дожилась!

Чтобы доказать себе, что я не дурочка-трусиха, пришлось сделать усилие и перешагнуть порожек из квартиры. Ничего не произошло — балкон как балкон. Лев и единорог на месте.

Нет, не удержусь!

Я протянула руку и щёлкнула льва. И снова оказалась верхом на лошади в караване людей и повозок. Но это был уже другой караван, не вчерашний. Даже лошадь моя была другая: не молодая пегая, а старая и толстая гнедая кобыла. А вот одежда и всё снаряжение то же самое, вплоть до двух дорожных сумок, притороченных к седлу. Ну, и куда мы едем?

А, вспомнила, в Аркадию! Но кто я в этом мире?

Тут опять вспомнила, что в прошлый раз единственный человек, который разговаривал со мной здесь, делал это очень вежливо. Значит, я здесь что-то значу? Я — важная особа несмотря на то, что и одежда моя, и лошадь красотой не блещут?

Не успела я додуматься до чего-нибудь ещё, как раздались лихие гики-крики, и на караван напали разбойники. Сделали они это очень оперативно — громко закричали из зарослей вокруг дороги:

— Руки за голову! Оружие не трогать! Из-за одного непокорного перестреляем всех!

Кое-кто из моих спутников даже зубами заскрипел от ярости. Но разбойники дали одновременный залп в воздух, чтобы показать, что их много, и путешественники смирились. Тем более, что из зарослей закричали:

— Заберём не всё, на жизнь оставим! И жизнь оставим, и насильничать не будем! Только без фокусов, господа хорошие!

Потом часть разбойников выскочила на дорогу, и начался, как говорится, грабёж среди бела дня. Мне тоже приказали сойти с лошади. Затем усатый здоровяк с золотым зубом в улыбке приглашающим жестом указал мне на ближайшие кусты. Наверное у меня был очень испуганный вид, потому что усач поклонился и сказал:

— Не бойтесь, милостивая сударыня, ничего плохого мы вам не сделаем. Просто посмотрим, не зашиты ли в вашем корсете драгоценности.

Я не знала, есть ли на мне корсет, совсем его не чувствовала. Но раздеваться перед чужаками мне было, конечно, легче, чем здешним женщинам. Они же не ходили в шортах по городу и в купальнике на пляже, поэтому буквально падали в обморок от стыда. Да и не собиралась я раздеваться, вполне могла щёлкнуть льва на перчатке и вернуться домой. Хотя… это вызовет подозрения, и если я опять захочу сюда попасть…

Делать выбор мне не пришлось. Усач жестом остановил меня и вдруг начал присматриваться к сбруе моей лошади и к сумке. Я проследила за его взглядом и поняла, что разглядывает он гербы, точнее один герб, изображениями которого были щедро украшены мои вещи.

— Ну и дела, — сказал усач. — Это же герб Шеров! Но насколько я знаю, из них оставались на нашем благословенном свете только многоуважаемая сестра покойного Августа Шера, два его сына и супруга. Так вы, милостивая сударыня, госпожа Шер? Ну и дела!

Говорил этот человек не как разбойник. Может, он был человеком образованным или знатным и воспитанным, но почему-то подавшимся в разбойники? Усач обернулся к своим сообщникам, сказал: «Не трогайте её, я сейчас», — и скрылся в зарослях. Я решила, что он пошёл доложить обо мне главарю шайки.

Теперь я знала, за кого меня принимают: то ли за сестру, то ли за жену дворянина Августа Шера. Но это меня совсем не обрадовало. Ну, хорошо, усач признал во мне госпожу Шер по гербу. А если я встречу людей, которые её лично знают? Которые знают обеих дам? Не очень-то приятно оказаться в роли самозванки! Да что далеко ходить за неприятностями: хотя Август Шер умер, но остаются два сына, а я очень сомневаюсь, что они кинутся ко мне на шею, радостно крича: «Вот и мамочка приехала!» или «Дорогая тётя!»

Ну, ладно, не буду дрожать заранее. Как говорят: «Смелый умирает один раз, а трус — тысячу».

Тем временем усач вернулся и что-то тихо сказал остальным разбойникам. Меня и мою лошадь отвели в сторону от других, на обочину дороги. Через несколько минут ко мне присоединился юноша в богатой одежде и со шпагой на поясе.

— Нам с вами повезло, — тихо сказал он. — Я тоже удивлён, что имя моего отца вызвало уважительное отношение этих грабителей. Впрочем, кое-кто из них, как мне кажется, благородной крови. Что делает с людьми жизнь!

После этого философского вывода он замолчал, уселся под деревом, надвинул на лицо шляпу и заснул. Я же стала прогуливаться вдоль дороги, путаясь в длинных юбках и ожидая, когда разбойники ограбят наших спутников, и мы сможем продолжать путь. Сначала от нечего делать я рассматривала окружающую растительность и с удивлением убедилась, что деревья выглядят, как деревья, кусты, как кусты, а трава не отличается от той травы, которую я видела в своём мире. Я даже узнала липы, дубы и орешник, в траве заметила вполне обычный мухомор.

Но потом мне пришло в голову, что знание или незнание местной растительности не так важно, как выяснение, кто же такая госпожа Шер? Или две госпожи. Когда-нибудь мы приедем в Аркадию, но где они живут в этой Аркадии? Или не в Аркадии?

Слова усача о драгоценностях в корсете натолкнули меня на мысль, не спрятано ли что-нибудь у меня в одежде. Я тихонько зашла за куст орешника и стала изучать кафтан, платье и прочее. В кафтане оказался карман, в нём нашлись горсть монет, какой-то стеклянный пузырёк с розоватыми кристаллами, два надушенных носовых платка с вышитым гербом Шеров и серебряные часы-луковица. Но вот под платьем обнаружилась нижняя юбка и в ней два кармана, застёгнутых на стеклянные пуговицы. Там и лежали бумаги госпожи Шер, урождённой Франсуазы де Нис, супркги господина Августа Шера. Я наскоро их просмотрела.

Особенно мне помогли письма. Из них я узнала, где в городе Аркадия, столице королевства Богемии, есть дом Шеров. Там же, в Аркадии, живёт банкир, на которого выданы заёмные письма. В разных местах Богемии живут дальние родственники Франсуазы. А ещё я узнала, как зовут сестру Шера, его сыновей, его слуг, и что госпожа Шер после смерти мужа четыре года назад уехала за море. И ещё множество сведений. До дорожных сумок у меня руки не дошли, да и неразумно было открывать их перед всеми, не зная, что в них находится. Пока решила всю дорогу повторять и запоминать то, что узнала. Знания — сила. Теперь меня могла выдать внешность. Узнать бы, как выглядит Франсуаза, можно было бы загримироваться. За четыре года человек может серьёзно измениться.

А пока я переложила все вещи из кафтана в карманы нижней юбки: там они будут в большей сохранности: если на дорогах здесь такие шустрые разбойники, то в Аркадии могут быть ловкие воры-карманники.

* * *

Довольно быстро всех, кроме нас с юношей-философом, ограбили, и караван опять отправился в путь. Оказалось — об этом с досадой и сожалением непрерывно говорили наши спутники — до Аркадии было не больше двух часов пути. Обидно, конечно, попасть в такую неприятность, можно сказать, на пороге столицы. Но делать нечего, и скоро мы выехали из леса на дорогу среди полей и лугов, потом пересекли по мосту широкую реку Дунай.

Ещё название «Богемия» заставило меня призадуматься, но Дунай просто изумил… ладно, Дунай так Дунай. В полумиле от Дуная, на речке… Сене и была расположена столица Аркадия. Я решила ничему не удивляться, даже если как-нибудь наткнусь на Париж или, например, Бразилию.

Пока я раздумывала над этим, караван наш рассеялся, все разъехались, кто куда. Вот те на, а мне куда? Столица оказалась тихой и малолюдной, я еле нашла нескольких прохожих, чтобы они указали мне дорогу к дому Шеров. Он располагался в районе, где большинство зданий занимали люди не благородные (на домах не видно было гербов), но довольно богатые. Поэтому трёхэтажное, но облезлое обиталище Шеров, в котором большая часть окон были забита досками, казалось замарашкой-нищим по сравнению с домами слева и справа от него. Если бы они не подпирали беднягу, как друзья пьяницу, домишко давно бы упал. Зато и на ставнях, и на дверях его высокомерно истлевал герб Шеров.

Я проехала мимо, остановилась на два дома дальше, спрыгнула с лошади и стала думать, что делать. С одной стороны, глупо лезть, как говорится, в пасть льву. Ведь сестра и сыновья Шера, а также слуги сразу меня разоблачат. С другой стороны, если я остановлюсь в гостинице, а кто-то об этом узнает, то возникнет вопрос: почему милостивая госпожа Шер не спешит домой обнять своих милых крошек? Тогда разоблачение тоже неминуемо.

И вообще, наигралась — и хватит. Сейчас выберусь из города, чтоб меня никто не видел во время исчезновения, щёлкну по льву и…

— Мама?

Я обернулась. Передо мной стоял худенький белокурый мальчик лет семи в бедной одежде, потрёпанных башмаках, но с гербом Шеров на пряжке выцветшей шляпы. Он водил пальцем по гербу, вытисненному на моей дорожной сумке, и при этом не отрываясь смотрел на меня.

— Андре? — наугад ответила я. Если бы я ошиблась, то в запасе был ещё Анри.

— Мама! — он просиял, кинулся мне на шею и повис на ней, будто обезьянка. — Мама, как хорошо, что вы приехали! У нас отнимают дом, а денег не хватает даже на еду.

Если кто-то думает, что я была растрогана или на глазах моих выступили слёзы жалости и всё такое прочее, то ничего подобного. Ведь я была в чужом мире, в чужой роли. Любой встречный мог ткнуть в меня пальцем и спросить: «А по какому праву вы, голубушка, присвоили чужое имя?» Это меня отвлекало от всех прочих эмоций и переживаний. И мальчик был чужой, и таких проблем, как у него, — хотя я ему сочувствовала — в нашем мире у детей тоже хватало.

Но его слова вызвали у меня целый поток здравых мыслей.

Я вдруг отчётливо поняла, что госпожа Шер, вдова уважаемого даже разбойниками Августа Шера, существует. Возможно ей принадлежит артефакт-лев. Наверняка ей принадлежат все вещи, которые я получила, попав сюда. Возможно, если бы госпожа Шер оказалась здесь и сейчас, то она решила бы проблему с домом, достала бы денег на еду и вообще повернула бы жизнь своих сыновей и домочадцев к лучшему. Хотя бы попыталась это сделать. Где она и почему отсутствует — не моё дело. Но я-то здесь. Я добровольно приняла её роль, когда приехала к этому дому и ответила её сыну. Пусть в шутку, из любопытства, играючи! Но что если я тоже смогу помочь? У меня монеты. У меня заёмные письма, а они, кажется, имеют отношение к деньгам.

И я решилась.

Ладно, ещё часок побуду здесь и подсоблю «родственникам». А при опасности быстро щёлкну по льву на перчатке. Придётся постоянно носить её с собой. Но, насколько я помнила из рассказов моего мужа-реквизитора, в старину благородные господа перчаток почти не снимали и даже ели в них.

Последняя мысль напомнила мне, что за дорогу я проголодалась, а, как сказал Андре, «денег не хватает даже на еду». Я спросила:

— И что вы с Анри сегодня ели? Что вам готовили?

— Так Анри же уехал и пропал без вести, — вполголоса ответил Андре. — А готовим то я, то Морис, больше у нас слуг теперь нет. — Он рассказывал медленно и тихо, совсем не так как тараторят ребятишки его возраста.

Будь на его месте Алёнка или её приятель из нашего двора Мишка, то, даже если бы они пытались говорить еле слышно, их услышали бы во всех домах вокруг. Я всегда думала, что в таком возрасте дети не умеют понижать голос. Некоторые стараются, но быстро забывают обо всём, кроме желания быстро выпалить слова вперемешку с чувствами и впечатлениями. И не удивительно, у детей жизненная энергия так и бьёт ключом.

А вот Андре совсем не нужно было заставлять себя быть спокойнее, живости в нём было не больше чем в картофельном ростке из подвала.

— Сегодня у нас был суп с капустой, но мы его уже съели. Есть полмешка чечевицы, Морис её недавно варил. Он говорит, что с ней получаются вкусные пирожки, но у нас нет муки. Только чечевица, — он вздохнул и добавил: — Даже соль кончилась.

— Угу, — сказала я в ответ.

А что ещё можно было сказать? Бедный мальчик! Но сообщение, что Анри пропал, меня успокоило. Сынок Анри, если мог сам уехать, — подросток или даже взрослый, он сразу бы меня разоблачил! А этот Андре, когда его мама четыре года назад уехала, был совсем маленький и помнит её плохо. Правда, была ещё сестра…

— А тётя где?

— Тётя умерла.

— Вот как? — Я с трудом изобразила на лице печаль. Жаль тётю, но как говорится, баба с ваза — кобыле легче.

Ладно, займёмся сначала едой. Я отвернулась, достала из кармана нижней юбки половину наличных денег и подала Андре. Он так обрадовался, что даже запрыгал на месте, потом весело сказал: «Я быстро, мама!» и убежал со всех ног, оставив меня посреди улицы.

Я посмотрела на дом Шеров. Какой он узкий, словно на каждом из трёх этажей только по одной комнате! Но сейчас не это неважно, меня отвлекают всякие мелочи! Луше подумаю, как попасть в дом. Конечно, можно дождаться возвращения Андре и войти вместе с ним. Но там находится слуга Морис. Если он знает Франсуазу, если он поймёт, что я самозванка, то пусть это случиться не на глазах маленького Шера. Не хочется его расстраивать, это ещё успеется, когда я исчезну. А без Андре мне проще договориться со слугой, дать ему денег, чтобы молчал. В конце концов, какая ему разница, кто улучшит их жизнь?

И я решилась. Слегка приподняв подол юбки, чтобы не споткнуться, я подвела лошадь к дверям и решительно постучала. Подождала. Никто не отозвался и не открыл. Я постучала ещё раз. Никакой, как говорится, реакции.

Можно было, конечно, затарабанить. Изо всех сил. Кулаками или каблуками. Но я боялась поднимать лишний шум из-за соседей, чтобы они меня не увидели. Ты смотри, какая у самозванцев трудная и проблемная жизнь? А ведь многие из них в цари-короли рвались. Идиоты! Сидеть на троне и дрожать из-за того, что кто угодно может подойти и сказать: «Эй, а ты чего на чужое место забрался?»!

Так что стучала я негромко, как говорит Сёмина мама, деликатненько. Но настойчиво. Хотя у меня уже возникла уверенность, что этот самый Морис — горький пьяница. Напился, как свинья, и дрыхнет без задних ног. И деньги хозяйские пропил именно он, потому что не могла же госпожа Шер уехать надолго и бросить своих ребят без денег. Ничего, мерзавец быстро отсюда вылетит!

Я раскипятилась, как электрочайник, так что когда в двери приоткрылось маленькое окошечко на уровне моей головы, и там в полумраке кто-то забормотал что-то невнятное, я прижалась к окошечку лицом и свирепо рявкнула:

— Открывай, паразит, хозяйка приехала!

За дверью опять пробормотали, заскрежетал замок, дверь медленно и с тяжким скрипом распахнулась. И я увидела Мориса.

Как мне стало стыдно — не передать словами! И очень страшно за судьбу сыновей госпожи Шер. Дела у них совсем плохи, раз слугой в доме остался такой искалеченный седой инвалид, которого я даже рассмотреть не могла хорошо — глядеть на него страшно было.

Пока я краснела за своё хамство, Морис, ни чуточки не обидевшись, пытался мне кланяться. При этом он что-то бормотал своим изувеченным и почти беззубым ртом, но понять его было очень трудно. Кажется, он радовался, что я приехала. Это несчастное существо никому не могло угрожать, даже мне. И я напрямик спросила его:

— Давно здесь служишь?

Я говорила ему «ты» безо всяких церемоний: ещё по пути в Аркадию заметила, что со слугами и простыми бедняками принято обращаться грубо. Грубить Морису я не хотела, но расспросить его было нужно.

Насколько я поняла, он ответил «полгода». Прекрасно, он тоже не мог меня вывести на чистую воду! Хотела его о чём-нибудь ещё спросить, но тут на улице послышались голоса. Нужно было срочно прятаться в доме, и я тихо спросила:

— Куда девать лошадь?

Он сказал «в конюшню» и начал странно дёргать рукой. Прежде чем я испугалась, что у старика начался припадок, кто-то за моей спиной сказал низким голосом:

— Ты меня звал, дядюшка Морис?

Это какая-то соседка? Я попалась!

Но страх явно улучшил мою сообразительность. Я нащупала вуаль на шляпе, рывком натянула её на лицо (давно нужно было это сделать) и глянула на подошедшую.

Мне кланялась невысокая крепкая девушка. Она хоть и не казалось бедной, но принадлежала к простому сословию, потому что не носила шляпы и герба, поэтому меня её поклоны не удивили. А я была благородная госпожа, это понимали все сразу по изображениям герба на сбруе моей лошади и дорожных сумках. Ни слуга, ни девушка не удивились моей вуали и тому, что я спрятала лицо. Я припомнила, что среди встреченных мною на улицах женщин многие были в масках и вуалях. Как удачно, что здесь такая мода, и какая я несообразительная балда!

Морис опять дёрнул в сторону девушки рукой и забормотал, но можно было разобрать только «ворота» и «иди». Девица тем не менее понимающе кивнула, опять поклонилась мне и уверенно повела лошадь куда-то вправо по улице. Будь мы в моём мире, я бы удивилась и напомнила Морису и девушке о дорожных сумках. Но в чужом мире удивляться следовало осторожно, лишнего не болтать. И я вошла в дом следом за Морисом.

Он закрыл дверь на ключ, не стал задвигать большой засов и шустро поковылял куда-то вглубь дома. Дом оказался узким только по фасаду, передо мной в полумраке открылась анфилада комнат. Задрав юбки почти до колен, я побежала за Морисом. Нелепо будет госпоже Шер заблудиться в собственном жилище! Теперь я уже знала, что слуга не глух. И не так уж и беспомощен. Наверное, когда я стучала в дверь, то Морис находился где-то далеко. Да и если у Андре есть свой ключ, то слуга не особенно прислушивался.

А дом был велик. И загадочен. Но… нравился мне всё сильнее и сильнее.

Ещё на пороге я потянула носом. Тут — средневековье всё-таки — должно страшно вонять. Ничуть! В доме пахло немного затхлостью, нежилью, но больше какими-то цветами и почему-то сеном. Когда мои глаза привыкли к полумраку, то я увидела, что кое-где на стенах висят пучки свежих или засохших листьев и трав. Местные освежители воздуха?

Мы пересекли несколько пыльных и заброшенных комнат и вышли… во двор, огороженный высокой, в два моих роста, стеной из плит буроватого песчаника.

Точнее, это был сад-огород с несколькими дорожками из камней. Возле стены — колодец с навесом и крышкой. Два невысоких старых дерева, похожих на яблони. Несколько кустов винограда с лозами на покосившихся деревянных решётках. Десяток грядок — лук, салат и какая-то рассада. Видно было, что за всем старательно ухаживали. Ну, и правильно! Тут росла еда. А вот прибирать ненужные им комнаты инвалид и маленький мальчик, конечно, не хотели.

Раздался громкий стук. Оглянувшись на него, я заметила в стене ворота. Даже не ворота, а что-то вроде большой калитки, закрытой на засов. Морис через маленькое окошечко в стене проверил, кто стучит, потом открыл калитку и принял из рук девушки поводья моей лошади. Хорошо, что я не стала удивляться тогда, на улице, а то выдала бы себя с головой!

Из дома во двор выбежал Андре и помог мне снять с лошади сумки. При этом он радостно перечислял всё, что купил: ветчина, сливочное масло, кукурузное масло, соль, хлеб, молоко, варенье, маслины, мука, пряности… То ли продукты здесь были недороги, то ли монеты оказались большой стоимости. Извилистым и темноватым, но чистым коридором он привёл меня в комнату, которая выглядела тоже часто прибираемой. Здесь он и жил. А Морис обитал рядом, в кухне, которая по сравнению с остальными комнатами блистала чистотой. Когда я заглянула в неё, то Андре спросил:

— Мама, вы хотите умыться?

Я вздрогнула и, чтобы скрыть это, закивала головой. Совсем забыла, что Андре — «мой сын»! Он тут же указал в угол кухни, где на маленьком столике стоял деревянный таз, а рядом на полу бочечка с водой. На полке несколько керамических чашек с жидким мылом. Такие вот удобства.

Наконец-то и с облегчением я сняла шляпу и умылась. Андре сливал мне на руки воду из кружки, а я осторожно расспрашивала его. Ко своей огромной радости мне удалось узнать, что Август Шер и его мальчики перебрались в дом к его сестре и вообще в Аркадию два года назад. До этого они жили в городке Буффало миль за сто отсюда. Замечательно! Теперь я могла заблуждаться в этом доме сколько угодно, не знать расположение комнат и особенности обстановки. Вряд ли госпожа Шер часто бывала здесь при здешних способах путешествовать. И я смело могу ходить по улицам. А на случай встречи с знакомыми благородной госпожи имеется вуаль или раздобуду маску.

Пока я приводила себя в порядок, появился Морис и захлопотал возле стола с принесенными мальчиком продуктами, стал разжигать печь и доставать с полок кастрюльки и сковородки. Я не знала, можно ли мне занятся готовкой, делала бы это госпожа Шер? Но Морису помощники оказались не нужны: его изуродованные руки двигались не совсем так, как у других людей, но ловко чистили овощи, нарезали, наливали, насыпали, помешивали.

* * *

Скоро все уже ели (мы с Андре за столом, а Морис на подоконнике) вкусную луковую похлёбку, кукурузные лепёшки с ветчиной и запивали всё это молоком с вареньем. А к ужину Морис собрался испечь пирожки с чечевицей. Я подумала, что если задержусь здесь, то буду ждать их с удовольствием: слуга оказался хорошим поваром. А я ещё, невежа, заочно ругала его! Малышу Андре очень повезло, что этот замечательный человек не ушёл вместе с другими слугами.

Андре и Морис явно соскучились по нормальной пище, да и, как видно, здорово изголодались и ели за двоих, так что жутковато было смотреть. После еды их, конечно, разморило, и они заснули: Андре в своей комнате на деревянной кровати, а Морис на матрасике в углу кухни.

Я же вышла в сад, села на скамейку под яблоней и стала думать, что делать дальше. Оставаться здесь не могла, конечно, но нельзя же просто исчезнуть! Нужно помочь беднягам. Осмотрю содержимое «своих» сумок, погляжу, в корсете ли я, и не зашито ли в нём что-нибудь: слова усача-разбойника не шли у меня из головы. Наверное, нужно сходить в банк (или что тут есть вместо него) и разобраться с заёмными письмами. Короче говоря, нужно оставить Андре и Морису на жизнь все средства, которые на мне и при мне. Затем…

И тут в калитку постучали.

Я так задумалась, что услышав стук, чуть было не подошла к ней и не спросила: «Кто там?» Но вовремя вспомнила, в каком я мире. Поэтому решила поступить так, как Морис: сначала посмотреть в окошечко, а потом… И тут сообразила, что шляпа с вуалью осталась в доме. Но ведь стучать мог человек, хорошо знающий госпожу Шер! А если стану закрывать лицо руками, не будет ли это выглядеть подозрительно? К счастью, я вспомнила о нижней юбке и носовых платках в её кармане. Заслонюсь платком, как будто уличные запахи непереносимы для моего благородного носика.

Сказано — сделано. Прикрывая платком нижнюю часть лица, я отворила окошко в стене и спросила:

— Кто там?

На меня смотрел молодой человек лет двадцати. Загорелое, с резкими чертами, круглое лицо. Тревога в карих глазах. Но парень изо всех сил старался выглядеть спокойным.

— Кто вы, благородная сударыня? — спросил он очень — как часто выражалась мама Сёмы — любезно-куртуазно. Эта его любезность и тревожные глаза меня обезоружили, вызвали доверие.

— Франсуаза Шер, — сказала я, поправляя платок, чтобы не съехал с носа.

В тот же миг парень буквально впился взглядом (тоже из лексикона Сёминой мамы, смотри-ка, на расстоянии я вспоминаю её часто и без особой обиды) в моё лицо… нет, не в лицо, в платок.

— Да, я вижу герб, — сказал парень. — Если вы меня обманываете, то пусть вас судит Провидение.

Мне стало не по себе. Не из-за Провидения. Обычно я не люблю врать. Но этому человеку, который не знает госпожу Шер — иначе он не на герб смотрел бы, а на видимые части её лица! — требовалась помощь. Он не выглядел трусом, но чего-то опасался.

И я твёрдо сказала:

— Пусть судит. Кто вы и что вам нужно?

Он помедлил, как бы подбирая слова, и ответил:

— Я хочу спрятать в вашем доме раненого человека. Но это может поссорить вас с очень важными господами.

— С королём? — спросила я, ожидая удивлённого восклицания, что в Баварии правит королева. Я ехала несколько часов, в доме этом провела пару часов… и не додумалась выяснить!

— Нет, — ответил парень. — Ни нашему юному королю, ни его высокочтимой матушке, ни нашему… гм-м… первому министру вы ничего неприятного не сделаете. Наоборот. Но… — он замялся.

Так-так… что-то вспомнилось из разговоров по пути в Аркадию. «Этот Мэллой хоть и первый министр, но слишком много власти себе забрал». Шепотком, тихонько говорили. Значит, первый министр Мэллой — дядя авторитетный. И хотя взволнованный парень может быть даже разбойником, но я ведь всегда могу щёлкнуть по льву и удрать в свой мир.

— Хорошо, — сказала я, — заходите.

— Я сейчас принесу Бонифация, — торопливо ответил он и скрылся с глаз.

Ах да, говорил о раненом. Интересно, чем его можно лечить в этом доме, где моются над тазиком из кружечки? Но умрёт хотя бы на постели, а не на улице. Я отодвинула засов калитки, осторожно выглянула наружу и увидела, как взволнованный парень, худощавый и невысокий, несёт другого человека — грузного и, похоже, высокого, похоже, что без сознания. А сильный парнишка, однако!

Я закрыла калитку, парень уложил Бонифация на скамейку и опять посмотрел на меня.

— Аптечка есть и недавно заправлена, — сказал малопонятно, — но нас ищут.

— Давайте отнесём его в дом, — ответила я, с изумлением рассматривая Бонифация.

«Вот дела! — подумала. — Мир вроде средневековый, а на голове раненого что-то вроде бактерицидного пластыря прилеплено!»

Мы принесли Бонифация в комнату Андре.

— Эй, проснись и вставай!

Конечно, в доме было много помещений, но не могла же я положить несчастного Бонифация в пыльной комнате на кровать, покрытую паутиной?

Андре проснулся, протёр глаза, посмотрел на раненого и уступил ему место. Молча, без обычных у мальчишек в таком возрасте вопросов. Пощурился на нас сонными глазами, забрался с ногами в большое кресло возле окна и опять уснул. Честное слово, он нравился мне всё больше и больше!

— Спасибо, что пустили нас, — сказал парень. — А то я даже не мог применять аптечку. Сразу кто-то заинтересовался бы. Я ведь его облил вином и выдавал за пьяного.

Да, воняло от Бонифация сильно. И не только вином.

Парень торопливо достал овальную коробочку размером с ладонь и начал прикладывать её к запястью Бонифация, к голове, к другим частям его тела. Коробочка жужжала и попискивала.

А я обалдела.

Здешний мир вдруг показался мне очень и очень сложным. И когда парень сказал: «Ну, порядок. Пусть теперь спит», я взяла его за руку, увела подальше в нежилые комнаты и потребовала:

— А ну, рассказывайте! — Хотя и он, и раненый были одеты, как люди простого звания, «тыкать» ему у меня не получалось.

Парень хлопнул себя по лбу:

— Ах, идиот! Простите меня, но я переживал за Бонифация. Меня прислали к вам с письмами. И я забыл представиться. Меня зовут Крис Дюпон. — Говоря всё это, он вытащил нож, подпорол подкладку своей куртки и достал два конверта. Имени-адреса получателя и сведений об отправителе на них не было.

— Вот это письмо вам от господина Анри Шера. А это от господина виконта Питта его опекуну графу Стенли.

— Стенли? — переспросила я. — Но причём здесь я?

— Граф Стенли исчез два месяца назад. Виконта, когда он ехал в армию, даже не впустили в его замок, там объявился какой-то наследник. Я попытался подобраться к другу господина графа, капитану придворной гвардии Кастельмору, но обнаружил, что за ним шпионят. Может, вы придумаете, каким способом передать ему письмо от виконта?

— Подумаю, — ошарашено ответила я и стала читать письмо от ещё одного «своего сына», написанное чётким и крупным почерком.

«Здравствуй, дражайшая матушка! Если ты читаешь это письмо, то значит умница Дюпон проехал-таки через полстраны. Пишет тебе твой пасынок, помнишь его? До меня дошли слухи, что ты возвращаешься из заморских путешествий».

Так, приехали. Значит, Анри Шер — не родной сын Франсуазы Шер? Ох, боюсь, что это — взрослый дядя, который хорошо её знает (они на «ты») и быстро выведет меня — как говорит мама Сёмы — на чистую воду. Если приедет, конечно. Что же ещё пишет «пасынок»?

«Как видишь, я не пропал, а жив и здоров. Более того, я встретился с твоими братьями. Но если у одного из них, благодаря тебе, всё в порядке, то у второго папаша-граф куда-то сгинул уже два месяца назад. Кто-то играет роль рыжей мамы твоего братца, но, как ты понимаешь, это чепуха. Постарайся передать письмо братишки капитану Кастельмору или викарию Фоксу. Можешь рассчитывать на помощь леди Эджертон, она знает и Рея, и Августа. Не вздумай обращаться к герцогине Капри — она уже втянула Августа в неприятности. И последнее. Скоро в Аркадию приедет Симона Ашель и привезёт маленькую Керри Фэрфакс. Девочкой пусть займётся леди Эджертон, а о Симоне не беспокойся, у неё в Аркадии родные. Целую. Твой названный брат и пасынок Анри. P.S. Дюпон знает содержание письма в общих чертах».

Так-так, похоже у Анри Шера высший бал по шифровке. Хотя… он же писал письмо не мне, а госпоже Шер. Она поняла бы. А что делать мне? Я всё больше и больше втягиваюсь в местные разборки, не пора ли щёлкнуть по льву?

Но, посмотрев на Криса Дюпона, я подумала, что сама назвалась госпожой Шер, точнее, сама влезла в этот мир и сама приехала в Аркадию и в этот дом. Ну, так значит, и друзей-знакомых этой благородной дамы придётся выручать мне. До вечера, когда могут позвонить мои родители, вернуться на балкон всегда успею. Передам письмо виконта капитану придворной гвардии или викарию, и пусть они дальше распутывают всё это дело.

Можно было, конечно, дать поручение Морису или Андре. Первый вон какой умница, а мальчишка — не по годам шустрый, моя Алёнка столько продуктов никогда бы не купила и не принесла. Но Дюпон попросил именно меня передать письмо. Может, думает, что капитан Кастельмор слуге или мальчишке не поверит? Интересно, Анри в своём письме говорит о капитане и Фоксе так, как будто я их знаю. То есть, это госпожа Шер знает. А я-то — откуда? Но — сама влезла в эту историю, так что нечего теперь…

— Хорошо. Я отнесу письмо капитану. Но где его искать?

— В гостинице «Тур». Это недалеко отсюда на пересечении улиц Ювелиров и Болотной. Капитан живёт на самом верхнем этаже, комната налево.

Выслушав Дюпона, я разбудила Мориса, напрямик объяснила, что Крис и Бонифаций будут прятаться в нашем доме, привела себя в порядок, надела шляпу, опустила вуаль и отправилась на пересечение улиц Болотной и Ювелиров. Пошла я пешком. Если собираешься передать письмо человеку, за которым шпионят, то неразумно подъезжать к его дому на бросающейся в глаза толстой кобыле.

По пути я заметила, что благородные дамы почти не ходят в одиночку, чаще всего со слугами. Вот только Криса ищут, а Морис очень заметен. Ладно, как-нибудь… Гостиница оказалась близко. Но, к сожалению, как только я начинала спешить, тотчас путалась в юбках. Не привлекать же внимание к себе? Поэтому плелась, как черепаха. Зато издалека определила гостиницу: на воротах была огромная вывеска с изображением жарящейся на вертеле туши животного, надо полагать, тура. Выглядело это не очень изысканно, зато заманчиво для проголодавшихся клиентов.

И тут я призадумалась. Если за капитаном следят, то как же мне проникнуть в гостиницу и подняться на третий этаж? Как узнать, в какой он комнате?

Мне повезло. Не успела я дотащиться до ворот, как из них вышел молоденький слуга и позвал: «Господин Кастельмор!» Оставалось проследить, к кому он подойдёт. Капитан и слуга перебросились несколькими фразами, затем капитан задумчиво посмотрел на небо, проверил, свободно ли вынимается из ножен шпага, поправил два пистолета в кобурах на поясе, заложил руки за спину и неторопливо направился вдоль по Болотной улице.

Я поспешила следом за ним. Можно было позвать его и передать письмо. Но что если шпионы «важных господ» сейчас же схватят меня? И так схватят, что я не смогу щёлкнуть по льву! Поэтому я плелась за, к счастью, медленно шагающим капитаном и тоже делала вид, что гуляю и рассматриваю облака.

К сожалению, как только мы прошли три квартала, походка капитана вдруг изменилась, стала быстрой, я бы сказала, целеустремлённой. Он свернул с Болотной улицы, прошагал ещё пять или шесть переулков (я буквально измучилась, торопясь и стараясь не наступать на подолы юбок) и вошёл в четырёхэтажный дом в ряду других таких же, но с вывеской «Резная ложка». Только я подумала, что это ресторан или таверна, как туда подъехала карета, и слуги начали вынимать из неё своих хозяев и их багаж. Тоже гостиница?

Но суета помогла мне, вместе со всеми я вошла в ворота, в дверь и успела заметить Кастельмора, который неторопливо поднимался по лестнице. Не успел он скрыться, а я уже ковыляла по крутым ступенькам. Дверь в одну из комнат была распахнута. Мне сюда? Я переступила порог и…

— О, моя дорогая, — прозвучал у меня над ухом приятный баритон, затем капитан запер дверь на ключ, крепко обнял меня и поцеловал сквозь вуаль. Это было… восхитительно! Я с удовольствием вернула ему поцелуй. И только тут до меня дошло, почему Кастельмор так странно себя вёл по пути сюда, и зачем он здесь. Он ждал не шпионов первого министра. Я рассмеялась. Капитан разгладил усы и спросил:

— Что случилось? Я выгляжу смешным?

— Нет-нет, это я выгляжу. Но я — не она, — ответила я, не в силах удержаться от хихиканья. — То есть, я — не она. Я пришла по другому вопросу.

— По другому вопросу? Да, верно, вы — не она! Кто вы?

— Я? Я… этот, как его… курьер. Вам письмо от виконта Питта. Вернее, не вам, а графу Стенли. Но граф два месяца как исчез, поэтому читайте вы.

Кастельмор, хмурясь, смотрел на меня.

— Честное слово, не вру, — сказала я и объяснила ему, как письмо попало ко мне.

— Дюпон, — он покивал головой. — А Бонифаций ранен… Откуда он вообще взялся в Аркадии?

— Не знаю. Дюпон ничего не рассказывал мне, он хотел, чтобы я передала вам письмо.

— Ах да, письмо…

Капитан вскрыл конверт, прочитал послание. Всё больше мрачнея, сжёг его в камине и растёр пепел.

— Рыжая матушка, — сквозь зубы побормотал он. — Но это же невозможно! Хотя…

Тут он вспомнил обо мне и тихо сказал:

— Скажите мне, где вы живёте, и немедленно уходите. Это письмо опаснее бутылки яда.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, как в дверь постучали.

— О, ч-чёрт, — прошептал Кастельмор. — Это она!

У него был такой расстроенный вид, что я прошептала ему в ухо:

— Ничего страшного. Я спрячусь вот тут за спинкой кровати. А вы впустите её и сразу обнимайте-целуйте, чтобы она ничего не видела. А я уйду.

И всё бы отлично получилось. Его настоящая дама вошла, он ее обнял, и я хотела из-за кровати на цыпочках выбраться за дверь. Но за дверью, где-то на лестнице раздался звериный рёв.

Я тут же представила себе дикого зверя — тигра или льва, — попятилась и залезла под стол со скатертью, свисающей до пола. Юбки ничуть не помешали, я о них просто забыла. Я бы залезла и под кровать, но там было ужасно пыльно. А вот любимая дама капитана, наоборот, кинулась к двери и быстро заперла её на ключ.

— Это он. Это муж! — пробормотала она.

Си-ту-а-а-ация!

Муж продолжал реветь и грохотал в дверь. Я различала только отдельные человеческие слова: «откройте», «поединок» и повторяющееся «убью мерзавку». «И убьёт, — подумала я. — Это не человек, а носорог какой-то». В ответ на мои мысли муж стал ломать дверь, а дама, словно кошка, шмыгнула под кровать. Как будто, выломав дверь, муж не разнесёт в щепки всю мебель. Тем более, что дама под кроватью тут же начала чихать от пыли, и найти её было раз плюнуть.

В панике я начала щёлкать по льву на перчатке… и похолодела, потому что в глазах у меня не темнело, и я никуда не переносилась. Зато услышала еле слышный голос: «Ваш счёт пуст. В соединении отказано».

Поразительно, как чтение некоторых сказок и просмотр некоторых фильмов запудривает мозги. Ведь я же нормальный и взрослый человек, но почему-то поверила, что эта штука — магический артефакт! А в ней было не больше магии, чем в аптечке Криса Дюпона. Мне неизвестно, как они действуют? А разве я знаю, как работает, например, телевизор.

Что же теперь делать? Если муж убьёт Кастельмора — а точно убьёт, это слон какой-то бешеный, а не муж — то кто спасёт от важных господ всю нашу компанию в доме Шеров и, главное, меня? Этот конкретный страх усилил мою сообразительность, более того, он здорово добавил мне куражу. Путаясь в юбках, я выбралась из-под стола, увернулась от рук Кастельмора, подскочила к двери, повернула ключ в замке и с криком: «Какого чёрта надо?!» — распахнула дверь. Вернее, я начала было кричать, но рука Кастельмора зажала мне рот.

Мы с бешеным мужем уставились друг на друга, стоя нос к носу: я и невысокий, щупленький человечек, одетый в зелёный бархат. Лицо его покраснело от гнева, глаза дико сверкали, но увидев меня, он чуть не задохнулся от изумления.

— Сударыня… — только и выдавил он из себя.

— Апчхи-апчхи-апчхи! — донеслось из-под кровати.

Будь муж в зелёном поспокойнее, он бы понял, что его всё же обманывают. Но он был так ошарашен и растерян, что изысканно поклонился мне и ринулся вниз по лестнице. Неверная жена, вся в пыли и пухе, выцарапалась из-под кровати.

— Это не мой, — чихая и отплёвываясь, прошипела она. — А где его жена, если не эта мерзавка? В шкафу?

И она отвесила бы смущённому Кастельмору оплеуху, но он ловко, как настоящий воин, увернулся. Тогда бедная женщина кое-как отряхнулась, пронеслась мимо меня, словно фурия — я шарахнулась в сторону — и поскакала вниз по лестнице, за чужим мужем и к выходу из гостиницы. Подумав так, я беззаботно рассмеялась.

И только Кастельмор спас меня…

Он вполне мог отпрыгнуть за шкаф. Но он кинулся ко мне и швырнул за кровать. И упал рядом. Звон в ушах от падения слился с звуком уже второго выстрела. Первый был, когда я еще летела за кровать.

Потом стрелки затопали вниз по лестнице.

— Теперь я верю и вам, и письму, — сказал Кастельмор. — Они стояли на площадке выше.

— Их послал муж? — спросила я, в очередной раз выползая из-за мебели.

— Её муж убил бы меня, но в тёмном переулке, а не так открыто и нагло. Нет, эти два наёмника пришли по пятам за мной, или за вами, или за нами, но не от него.

Меня начало трясти. Я опять щёлкнула по льву и опять ничего не произошло, но теперь даже и сообщений никаких не было. Да, проблемы этого мира стали моими!

— Тогд-да я ухож-жу, — сказала я.

— Согласен, уходить нужно. Но эти молодчики будут ждать нас на улице. Не у порога, конечно, а где-нибудь за углом.

Мне приспичило заплакать. Зарыдать в два ручья. Но не думаю, чтобы Кастельмор стал меня утешать. Поэтому я решила воздержаться — какой смысл?

— А если послать кого-нибудь за охраной? — спросила я.

— Они не пропустят никого. Поймите, они решились напасть днём и в гостинице — значит, им срочно нужно уничтожить или меня, или вас, или нас.

— Но почему они не напали, когда мы шли сюда?

Кастельмор приподнял брови:

— А верно, почему?

Он вдруг кинулся к шкафу и попытался отодвинуть его. Это почти не удалось, но и в образовавшуюся щель хорошо была видна полуоткрытая дверь в соседнюю комнату.

— Вот и разгадка, — сказал он. — Нас подслушали. Значит, они следят за мной очень внимательно и боятся непонятных им встреч.

Вот так. Опасность была буквально в двух шагах, просто удивительно, что эти бандиты не подстрелили нас таким образом. Наверное, они решили, что нам все равно не спастись или что мы ещё не всё рассказали. Я торопливо вытерла слёзы вуалью.

— Не ревите, — поморщился Кастельмор. — Мерзацы думают, что мы в мышеловке? Но я никогда не прихожу на свидание в незнакомое мне место. Пошли!

Он выскочил из комнаты и стал подниматься по лестнице, прыгая через две ступеньки. А я за ним, подхватив подолы юбок до колен. На четвёртом этаже обычная лестница кончалась, но была приставная к двери в стене.

— Это каморка служанки и чулан. Заберётесь?

— Конечно! — но пришлось бросить подолы и взяться руками за перекладины, так что я запуталась таки в юбках и, если бы не Кастельмор, упала бы на первый этаж. Капитан втащил меня наверх, завёл в чулан и открыл дверцу стоящего там шкафа.

— Вот это да! — сказала я, потому что это был не шкаф, а путь на чердак. — Мы пойдём по крышам?

— Зачем же? По чердакам. А, подождите.

Он вернулся и принёс из каморки какой-то свёрток.

— Пошли!

Почти бегом мы отправились в путь по чердакам, которые переходили один в другой, словно кошмарный лабиринт балок, стропил и потайных дверей, за которые я то и дело цеплялась одеждой. А когда я останавливалась и отцеплялась, Кастельмор подгонял меня. Скоро мне стало казаться, что мы уже давно вышли за пределы Аркадии и идём по какому-то анекдотическому туннелю среди лесов и лугов. Но выглядывая в окошки, я видела крыши, крыши и крыши.

На утомительный путь к спасению от убийц я не обижалась и не досадовала. Если бы была Франсуазой Шер, то пела бы от восторга, что негодяи-киллеры будут глупо ожидать, а потом безнадёжно выслеживать нас. Но я госпожой Шер только звалась. И с ужасом думала, что мои родители могут в любой момент позвонить мне, чтобы рассказать, как отдыхает Алёнка. А я не отвечу. Раз, второй, третий. Сегодня, завтра, послезавтра…

— Сейчас мы выйдем на улицу. Переоденьтесь!

Мы стояли перед очередной потайной дверью. Кастельмор подал мне свёрток, который всё это время нёс.

— Мерзавец видел вас только сквозь вуаль, — продолжал он, — да я ещё закрыл часть вашего лица ладонью. Он почти не слышал вашего голоса. Но по одежде вас узнают.

Я догадалась, что он говорил о человечке в зелёном, рыкавшем в гостинице, как носорог.

— Разве это был не муж?!

— Давайте предполагать самый плохой вариант: он сообщник убийц.

Я сняла лохмотья, в которые превратила верхнюю юбку и кафтан госпожи Шер, и надела залатанное платье и потрепанный чепчик. Переодеваясь, обнаружила на себе что-то вроде корсета, но очень свободного. Ладно, буду надеяться, что если что-то и спрятано, то в нём, а не в верхней одежде.

— Перчатки, — сказал Кастельмор.

Ах, как не хотелось мне прятать их в карман нижней юбки!

— Не забывайте, если кто-то их увидит — это может стоить вам жизни, — предупредил Кастельмор. — Лучше спрячьте их здесь.

— Не увидит, — ответила я, а сама подумала: «Хоть бы эта штука опять заработала. Интересно, как пополнять счёт?»

— Что это вы надумали?

Я недоумённо посмотрела на Кастельмора, а потом на свёрток у себя в руках. Кафтан и платье я свернула, закатав в них шляпу и собиралась всё это отнести в дом Шеров. Больше всего я переживала за шляпу: обязательно помнётся!

— Вы рехнулись? В этой одежде вас видели убийцы.

— Да, но… — я замолчала.

Не могла же я сказать, что это чужие вещи. И, самое главное: а вдруг в них спрятано ещё что-то важное? Хороша я буду, если явится госпожа Шер и спросит, куда я подевала какие-нибудь драгоценности!

Я вспомнила, где прятал письма Крис, и спросила капитана:

— У вас есть нож?

Он молча подал мне небольшой кинжал. Я безжалостно распорола подкладку кафтана, потрясла его, и оттуда выпала узкая матерчатая лента, похожая на пояс для платья, но более тяжёлая. Я не знала, что в ней, но не стала выяснять это при Кастельморе: хозяйка тайника должна знать, что в нём. То же самое я проделала с юбкой, и тяжёлый подол оказался буквально нафарширован монетами, завёрнутыми в тряпочки — наверное, чтобы не звенели. Не обнаружив ничего в шляпе, всё это богатство я спрятала в карманы нижней юбки, только несколько монет положила в карман служанкиного платья. А свёрток с одеждой, оглядевшись, отнесла в самый тёмный угол чердака и затолкала за груду поломанных бочонков.

— Мы можем, наконец, идти? — насмешливо спросил Кастельмор.

Я поправила чепец, разгладила платье и сказала:

— Идёмте.

Но за дверью была не улица, а длинный, узкий коридор с несколькими некрашеными дверями.

— Это гостиница, и это комнаты слуг, — сказал Кастельмор. — Сейчас они внизу, но мало ли что придёт им в голову? Чёрная лестница — там!

Мы побежали по коридору в указанном направлении. От волнения и усталости сердце моё стучало громче моих шагов. Спустившись по лестнице на этаж ниже, Кастельмор остановился и замер, прислушиваясь. Я тоже. Но к стуку сердца добавился и противный шум в ушах: ко мне мог подъехать бульдозер, и я бы его не услышала.

Кастельмор показал жестом, что можно идти. Мы тихо двинулись дальше. Чёрный ход был открыт. Здесь дом отделяла от улицы только лёгкая рама с сеткой от мух, и я увидела, что солнце уже почти село. Кастельмор осторожно выглянул наружу. Я посмотрела через его плечо. От двери начиналась мощённая камнями дорожка. Она вела к невысокой дыре в живой изгороди.

— Будьте осторожны, — сказал Кастельмор. — Идите нормальным шагом, ни в коем случае не бегите. За изгородью не выпрямляйтесь, чтобы вас не было видно.

Всё удалось. По крайней мере никто не кричал, что заметил нас. За изгородью было что-то вроде лужайки перед парком. Пригнувшись, мы пробежали вправо, пока изгородь не свернула и не подошла вплотную к деревьям. Здесь дорожка кончилась, и началась песчаная тропа, которая извивалась среди лип, клёнов и дубов. Пару сотен метров мы по ней бежали: Кастельмор, за ним я. Затем тропинка раздвоилась: одна дорожка свернула направо, как сказал Кастельмор: «К оврагу и реке», другая — налево, по его же словам, к дороге.

— Идите по ней, — сказал он. — Дорога переходит в улицу и выведет вас к старому рынку.

Или он хотел сказать, к Старому рынку?

— А вы?

— А я через овраг и мост. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Ни во что не вмешивайтесь. Не пытайтесь разыскать меня. Если всё обойдётся, я сам вас найду.

Через просвет в изгороди я следила, как Кастельмор уверенно шагает по своей тропе, скрываясь в полумраке. Не то чтобы я не верила ему. Но кто я для Кастельмора, чтобы он меня спасал? А вот виконт, граф и те двое, что прячутся в доме Шеров, явно его друзья, и он попытается их спасти. А заодно и нас: меня, Андре и Мориса…

Я вздрогнула. Не от мыслей. Из-за ближайших кустов выглянули две головы. Они тоже смотрели вслед Кастельмору. Ещё убийцы? Или простые шпионы? Дрожа от волнения и страха, я достала перчатку со львом. Надежда на неё слабая, но совсем ничего не делать я не могла — вдруг спасусь?

«Стойте, капитан! — хотелось крикнуть мне. — За вами следят!» Но он приказал ни во что не вмешиваться. Я и не вмешалась, он скрылся в парке, а два человека пошли за ним. Сжимая в руках перчатку, словно спасательный круг, я проводила их взглядом.

И в этот момент перчатка зажужжала. Я чуть не уронила её. Потом поняла, что жужжал лев. Пожужжал десяток секунд и замолчал. Что это значит?

В который раз, хотя безнадёжно, хотела щёлкнуть по артефакту.

Но не сделала этого.

Мне вдруг пришло в голову, что я могу перенестись домой, на балкон. Ну, то есть, артефакт (или не артефакт, мне всё равно) опять заработает.

Да, я избавлюсь от здешних неприятностей, буду далеко и от друзей Шеров, и от их недоброжелателей. Но раз есть два таких артефакта… единорог на балконе — второй… то их может быть и десяток, и тысяча? Что я знаю? Ну, удеру я отсюда. А завтра или через месяц — да хоть через год, хорошего мало — ко мне на балкон прибудет госпожа Шер и спросит, по какому праву я сначала вмешалась в интригу, впустила в её дом подозрительных людей, а потом сбежала, прихватив одежду, деньги и документы? И ей будет плевать, что я не знаю, куда девается одежда, когда я перемещаюсь?!

А Андре, Морис или Крис станут меня разыскивать, попадут в ещё большие неприятности, так что потом на балконе появится капитан Кастельмор со своими пистолетами и шпагой, чтобы расправиться со мной, как с презренной шпионкой.

Такие предположения кого угодно заставили бы призадуматься…

Нет, нужно вернуться в дом Шеров и сказать Крису и компании, чтобы сидели тихо, как мыши под веником. Оставлю им деньги и вещи госпожи Шер. И тогда уже буду пытаться воздействовать на артефакт.

Но думать мудрые думы было некогда: быстро наступала темнота, а мне ещё нужно было пройти по этому парку до улицы. Ведь мне ещё неизвестно, какие личности бродят здесь по улицам в темноте!

Со всех ног я припустила по дорожке налево. Старалась идти шагом, чтобы не привлекать внимания, но всё время ускорялась и ускорялась: для быстрого хождения и бега жалкая юбчонка служанки была в самый раз. Стало совсем темно, а впереди светились огни, и притягивали меня, как лампа бабочку. Там был город, там были разные люди, а не только шпионы и убийцы «важных особ». Другое дело, что я, скорее всего, забрела очень далеко от дома Шеров.

Парковая дорожка перешла в тёмный переулок, и вдруг я выскочила из тёмноты на освещённую улицу возле строения, похожего на беседку. Внутри сидели и покуривали несколько человек в одинаковых синих костюмах, а рядом на земле стояли странные конструкции, похожие на маленькие закрытые телефонные кабинки, к которым спереди и сзади были приделаны ручки, как у носилок. Они мне что-то напомнили, что-то, что сейчас важно. И я остановилась.

— Чего пялишься, цыганочка? — спросил меня один из сидящих в беседке, а остальные усмехнулись.

Но тут к ним подошёл пожилой человек в бархатной одежде и берете, и они тут же перестали смеяться. Пожилой мотнул головой и сказал:

— Портшез! К Мосту Цветочниц!

Двое парней из беседки подбежали к одной из кабинок, распахнули дверцу, клиент сел на сидение внутри, дверца за ним закрылась, и портшез быстро унесли.

Портшезы? Я не знала, как оно называлось, но в театре, где работал второй папа Алёнки, именно в таких штуках выносили принцессу и короля в каком-то спектакле.

— Портшез! — важно сказала я. — К Фонтану Королевы!

Это был один из ориентиров, по которым я находила дом Шеров. Фонтан был метрах в двухстах от дома, но я не хотела, чтобы носильщики знали, что мне нужен именно этот дом.

Двое парней из беседки подошли ко мне, и один из них спросил:

— А деньги?

Я вытащила из кармана монету.

— За это только до Моста Цветочниц.

Достала ещё одну монету. Передо мной открыли дверцу портшеза.

Поехали!

Путешествие к Фонтану королевы оказалось довольно долгим. Можно было и подремать, ведь я устала, ноги гудели, глаза слипались. Но как только я их закрывала, сразу же в уши мне словно кто-то кричал: «Берегись! Ты ещё тут! Берегись!» Даже обдумать я ничего не могла, так меня мучил страх: капитана могли схватить, а он мог рассказать обо мне и моём маскараде.

Так что когда я вышла из портшеза возле Фонтана королевы, то у меня было самое заячье настроение. Только когда носильщики ушли, я ускорила шаг, решилась подойти к дому Шеров. Скачками мчалась по улице, которую больше освещали окна домов, чем редкие фонари.

Морис отпер дверь и впустил меня сразу, как будто стоял за дверями и подсматривал в окошко. Наверное, так и было: прихожая освещена, Крис и Андре здесь же. Я огляделась. В углу, под портретом очень довольного собой белокурого типа лет пятидесяти с пшеничного цвета усами и веснушчатой девушки с рыжеватыми кудряшками — портрет привлёк моё внимание заносчивым видом усача и милой улыбкой девушки — я увидела пыльный столик, подошла к нему и выложила всё содержимое карманов нижней юбки.

— Спрячьте бумаги, — сказала я. — Деньгами пользуйтесь.

— А письмо? — жадно спросил Крис.

— Всё сделано. Капитан приказал сидеть тихо и ничего не делать. Он знает адрес и, когда будет нужно, вас найдёт. В общем, все вы будьте осторожны, дело по его словам опасное. А теперь мне нужно уйти.

Они с тревогой смотрели на меня, но не спросили ни о чём. А то пришлось бы врать.

Я поцеловала Андре (я же госпожа Шер!), торопливо попрощалась с Морисом и Крисом и покинула этот дом. В мыслях смеялась над собой: вот сейчас щёлкну по льву и ничего не произойдёт. Придётся возвращаться: не бродить же по ночным улицам.

Но я оказалась на балконе. Одетая в рубашку и джинсы. В квартире надрывался мобильный телефон.

* * *

Несколько секунд я вообще ничего не соображала. Только с горечью посоветовала себе в будущем быть осторожнее с экспериментами, укрощать любопытство и не трогать неизвестные предметы. А тамошнему миру вообще и артефактам, друзьям и врагам Шеров, в частности, пожелала провалиться в тартарары.

Телефон не умолкал.

А я даже забыла, куда обычно его кладу. Словно во сне вошла в комнату, по звуку отыскала его и ответила маме:

— Да, я слушаю…

— Ты что, заснула? Я звоню, звоню!

Её слова подсказали мне ответ, иначе не знаю, что бы я принялась мямлить.

— Да, я заснула на балконе. В кресле.

— Смотри, комары покусают, опять расчешешься до крови.

— Да, — сказала я, — да… — не могла сообразить, что ещё спросить. — А где Алёна?

— Бегает, с ребятами играет. Я её звала с тобой поговорить, но не хочет, занята, — ответила мама со смешком.

— Ладно, пусть играет.

Мы ещё поболтали. Потом я отложила телефон. Побродила по квартире. Села на диван и подпёрла голову ладонями.

Что это было?

Не разговор с мамой, а все мои приключения: дорога в Аркадию и разбойники, дом Шеров и его обитатели, Крис Дюпон и Бонифаций, Кастельмор и чужая неверная жена, свирепый коротышка-муж и убийцы, лабиринт чердаков и шпионы в парке. Что это было: сон, галлюцинации?

Если всё мне каким-то образом почудилось, то почему я так хорошо помню и происходившее, и внешность людей? Даже крепенькую девушку, которая привела коня к воротам двора Шеров и которую я видела всего несколько минут, помню отчётливо. Помню истеричную даму в гостинице, хотя тогда мне тем более некогда было изучать её. Поразительно, но и лицо усача-разбойника, как живое, стоит у меня перед глазами! А характерные движения шпионящих за Кастельмором в полумраке парка до сих пор не могу вспомнить без дрожи. Андре, Мориса, Криса, даже портрет в прихожей дома Шеров помню. Я помню даже травяной дух этого дома и ночные запахи Аркадии.

Кого, как это ни странно, не запомнила — капитана Кастельмора! Вспоминаются только его звучный баритон и крепкие поцелуи. Да ещё, когда он прижал меня к себе, и я почувствовала запах вина, дорогой кожи и странного одеколона.

Но если все эти приключения произошли на самом деле, то почему я опять в своей одежде? А может быть, как рассказывают и пишут, это переселение душ, и я каким-то хитрым способом попадаю в тело госпожи Шер?

Я даже вскочила с дивана.

Ну конечно же! Я ведь ни разу в том мире не смотрелась в зеркало! В карманах госпожи Шер их не было, в доме Шеров, точнее, в прихожей, кухне и комнате Андре их не оказалось, а в гостинице мне было не до зеркал. В этом разгадка!

Мне стало жутко: чужое тело, надо же? Хотя ни за что не догадалась бы, ведь оно подчинялось мне без проблем.

А то, что артефакт — что там переносит меня из мира в мир? — иногда отказывает в соединении, так, наверное, в нём просто заканчивается магия. И он должен какое-то время подзаряжаться от магических источников. Они, как я где-то читала, разбросаны по всему миру.

Одно непонятно: кто и зачем прицепил артефакты госпожи Шер к решётке моего балкона.

И я опять начала бродить по квартире.

Бродила, не думая о том, что устала от приключений, особенно, от пробежки по чердакам. Забыв, что собиралась — когда? сто лет назад? в другую эпоху? — прибрать на балконе. Что последний раз я ела ещё днём, в Аркадии, а там уже поздний вечер или даже ночь.

Ночь…

Тут у меня словно глаза открылись. Там ночь, а здесь? За балконной дверью светило солнце, чирикали птички, слышен был шум проезжающих по улице машин.

Из Аркадии я вернулась в волнении и растерянности. Потом меня ошарашил телефон, который я не соображала, где искать. На разговор с мамой ушли остатки моих душевных сил, если ещё оставались после Аркадии. На диване я сидела в полном изнеможении. И всё это время мне было совершенно всё равно, какое здесь, у нас, время суток.

Я посмотрела на часы, на шкафу: десять сорок. Утро?! Утро…

Схватила телефон, на экране чётко светилось: 10:42.

Утро! Значит, мама, когда говорила: «Ты что, заснула?» — имела в виду: «Ты что, не слышишь?» Она думала, что я уже поднялась, ведь обычно встаю рано, привычка такая. А когда я ответила: «Да, я заснула в кресле», она решила, видно, что мне почему-то захотелось утром поспать на балконе. Отпуск, почему же не поспать, когда хочу?

Ладно, говорила с мамой минут десять. Бродила по квартире столько же. Думала, наверное, с четверть часа, если не дольше. Значит, вернулась в девять утра или около того.

А щёлкнула по льву часов в десять. Через полчаса, не больше, на караван напали разбойники. Грабили они часа полтора, потому что я успела рассмотреть содержимое карманов, прочитать несколько писем да ещё изучить бумаги госпожи Шер. Ещё два часа мы ехали в Аркадию, не меньше часа я искала дом Шеров…

Я старательно вспоминала временные промежутки, из которых слагалось моё пребывание в том мире. Даже если я ошиблась на два-три часа, всё равно с момента, как я туда попала, до момента, как я вышла из дома Шеров на ночную улицу, чтобы вернуться на родной балкон, прошло десять-одиннадцать часов. То есть, я должна была вернуться поздним вечером. Ну, пусть в полночь. Но не на следующее утро!

Я прикидывала и так и эдак, но скоро бросила зряшное занятие. Исчезло и исчезло время. Может быть, это плата за пользование артефактом. Почему нет? Да и устала я, сил нет разбираться ещё и с пропавшим временем.

Отмахнулась от всех загадок, улеглась на диван и заснула крепко, без снов.

Разбудил меня — солнце уже садилось за дома — телефон. Я мысленно пожелала этому пытошному орудию связи исчезнуть из квартиры на пару часов. Почему не выключила? Теперь же отключаться было неловко.

— Лапуся, мы через часок придём в гости, — напористо сказала Зиночка Корина, моя сотрудница с прежнего места работы и, с тех пор и по её мнению, лучшая подруга.

— С каких это пор ты называешь себя «мы»? — спросила я с нехорошим предчувствием.

— Ха-ха-ха, — с готовностью поддержала Зиночка мою унылую шутку. — Мы тут решили: чем бродить по всяким кафе, лучше посидеть за нормальным домашним столом. Будем мы с Пашей и его друг. Приготовь голубцы, салатик с ветчиной и сырные бутерброды. Напитки, фрукты и сладкое мы гарантируем. Жди через час.

Мои опасения оправдались. Раз Зиночке важно, что будет на столе, значит это очередная её попытка осчастливить ближнего, в данном случае, меня. И я увижу ещё одного, может быть, смущённого, может, нагловатого «друга Паши», которых Зиночка с редкостными упрямством и регулярностью отыскивает и приводит ко мне. Несколько раз и в шутку, и всерьёз я советовала ей наняться свахой по договору или открыть своё брачное бюро. Не то чтобы у неё были особые таланты: нет, Зиночка, наоборот, отличалась редкостной бестактностью и толстокожестью, а может, я чего-то не понимаю, а это и есть главные качества прирождённой свахи? Как бы то ни было, но Зиночкина жизнь — и драгоценные, отнятые у семьи часы, и редкие моменты отдыха и личной жизни, и нередкие возможности карьерного роста — приносится в жертву устройству чужих судеб.

А может, это её хобби или даже цель в жизни? Девиз известного киношного работника МУРа: «Вор должен сидеть в тюрьме». Главный девиз Зиночкиной деятельности: «Женщина должна быть при муже, а мужчина — при жене».

По опыту я знала, что отвертеться-отбояриться в таком случае фантастично. Но и устраивать угощение по Зиночкиному приказу я не собиралась. Это в первые два раза мне было совестно перед чужим человеком, и я бежала в магазин и тратила последние деньги, а потом искала, у кого бы занять до зарплаты или сидела на макаронах и каше. Теперь я поумнела… ох, поумнела!.. и относилась к Зиночкиной бесцеремонности без особого волнения.

Поэтому заглянула в наличные запасы. Не густо. Точнее, запасы были, но я не собиралась тратить индюшачью тушёнку, хорошие рыбные консервы, связку вяленой тарани и маслины на Зиночкино хобби. И картошку с прочими овощами чистить не собиралась. Здесь не ресторан.

Так что стол получился спартанский. Бутерброды со шпротами, бутерброды с паштетом. Овощной салат из двух свежих помидоров, трёх солёных огурцов, которые не дожили до мусорного ведра, трёх ложек сладкой кукурузы и ещё нескольких остатков из консервных банок. В последний момент я вспомнила о своём аппетите и пожертвовала большую пачку пельменей: всё равно они уже неделю скучали в холодильнике. Но и слушая Зиночку, и сердясь на её бесцеремонность, и готовя угощение, и накрывая на стол… Не могла я не выходить на балкон и не смотреть на артефакты. Настороженно. С опаской. С любопытством.

Два ключа в другие миры!

Зиночка с «друзьями» возникла за дверями как всегда пунктуально. И как обычно у Паши от запаха жареных под карри пельменей хищно шевельнулся кончик носа. Он с приветливой улыбкой протиснулся через прихожую в комнату, не отрывая глаз от стола с едой. Зато Зиночка мило-деловито представила мне лысоватого дядечку с массивными золотыми часами на мохнатом и мускулистом запястье.

— Корней, — сказала Зиночка.

— Очень приятно, — сказал лысоватый и вежливо улыбнулся.

— Здравствуйте, проходите, — сказала я, хотя этот претендент почему-то сразу вызвал у меня стойкую антипатию. Странно… вид у него дружелюбный, на лице улыбка, ведёт себя в меру вежливо, в меру скромно, а у меня всё же какое-то нехорошее предчувствие. Или я ещё не отошла от Богемии?

Паша, как всегда при подобных посещениях, уже расхаживал по комнате, в ожидании посадки за накрытый стол осматривая три эстампа и две куклы-марионетки на стенах и притворяясь, что при виде еды у него не шевелится кончик носа, не топорщатся усы и не блестят глаза. Каждый раз, глядя на него, я думала: «Чем они там питаются с Зиночкой, что у него текут слюнки от банальных бутербродов?»

А Зиночка хлопотливо доставала то, что обещала принести, и не слишком довольно изучала моё угощение.

Реакции же Корнея я отгадать не могла. Осмотрел ли он прихожую, видимую часть кухни, первую комнату и дверь в другую? Понравился ли ему накрытый стол? Понравилась ли ему я сама? Вроде бы и смотрел он на меня, казалось бы, и должен был осматриваться вокруг, но ничего, кроме того, что он умеренно вежлив и доброжелателен, а также хорошо сложен и накачан, я заметить не сумела.

Может быть, потому что голова у меня была полна мыслями об Аркадии и тамошних моих знакомых и незнакомых?

Гости выставили на стол сухое вино из запасов Зиночкиного отца, неизвестную мне водку и бутылки минеральной воды, а на журнальном столике пока оставили торт и две коробки с клубникой и черешнями. Зиночка опять критически оглядела стол, но перед всеми сделала вид, что ей всё нравится.

Выпили за встречу и знакомство. Паша уже успел натаскать себе бутербродов. С энтузиазмом поедая один из них, быстро наполнял тарелку салатом. Корней равнодушно взял один бутерброд, откусил кусок и стал жевать. Брови его приподнялись, как будто он удивился, потом заработал челюстями энергичнее, проглотил и посмотрел на меня с интересом.

— Хорошая погода, не правда ли? — сказал он.

Бесхитростный Паша смотрел на него с укором, но выдавил из себя улыбку и настойчиво сказал:

— Вкусно, правда? Попробуй салат!

— Да-да, Корней, салат, как и всё здесь, замечательный, — Зиночка взяла салатницу и стала ухаживать за гостем.

Я поняла, что закусок хватит всего на несколько минут, и пошла в кухню за пельменями.

«Ну что себе Зина думает? — раздражённо думала я. — Что у меня общего с этим типом? Да и не до него сейчас…»

Я принесла блюдо с пельменями, потом два соусника с приправой, но забыла поставить на стол зелень, вообще забыла о ней, хотя помыла и… И куда её дела? Непорядок, хотя если и не найду… перебьются. А-а, наверное на балконе! Да-да, когда я только накрывала стол и несла тарелку с зеленью к столу, меня в очередной раз, как стрелку компаса к магниту, отклонило к балкону.

Тарелка с зеленью стояла на табурете возле решётки. Маленький лев смотрел на меня. Смотрел насмешливо.

«Попалась! — как будто говорил он. — Сиди, улыбайся через силу! Сейчас они слопают пельмени и будут лопать торт. У Паши глаза станут блестящими и глупыми, он потребует гитару — а это, между прочим, единственный личный подарок Сёминой мамы, довольно неплохой инструмент, она плохих подарков никогда и никому не делала — и начнёт бренчать какую-нибудь песенку из сериала. А ты будешь сидеть и хвалить его. Корней тоже будет хвалить и с аппетитом поедать клубнику. Зиночка примется за черешню, очень она её любит. А у тебя будут чесаться руки, так захочется пульнуть ей черешневой косточкой в глаз!»

Клянусь, он именно так и сказал, этот изящный артефакт.

А второй — единорог — смотрел мне в спину, я лопатками чувствовала его взгляд. Не ехидный, сочувственный. Мол, не выгонять же. «Вежливость есть вежливость. Но скучать и томиться из вежливости ещё неприятнее, чем по принуждению, не правда ли?»

Сочувствие мне было ещё больнее, чем ехидство, так что к единорогу я не повернулась.

«Вот что, голубчик, — прошептала я льву, — ты можешь ехидничать сколько угодно, потому что ты прав. И пульнуть хочется, да, уже сейчас! А как подумаю, что выйдем все вместе на улицу… потом с этим Корнеем будем бродить вдвоём… и он начнёт, как все они, бесцеремонно меня расспрашивать… Почему бы ему не задать все свои вопросы любой проходящей мимо женщине?»

Лев подмигнул. Я знала, на что он намекает.

«Нельзя. Невежливо. Раз уж я согласилась их принять…»

«А ты согласилась? — подмигнул лев. — Когда? Что-то не заметил».

Я показала ему язык и щёлкнула по макушке.

* * *

Представляю, как обалдели мои гости.

Хозяйка выходит на балкон и бесследно исчезает — это вам не фунт изюма!

Балкон-то высоко, до земли далеко. И архитектура старомодная: на соседние балконы и в рядом расположенные окна разве что циркачка решится перелезть. Зиночка наверняка позеленела от досады, ха-ха! Ну ничего, это ей наука. А вот мужчинам будет всё по барабану: они долопают торт с фруктами, допьют водку с минералкой и будут счастливы. В смысле — одинокую женщину всегда можно найти, а хороший обед — проблематично.

Но это всё было у меня не на уровне слов, а так, образы.

В тот момент о гостях я не думала, накатили другие волнения. Куда я попаду? В смысле, в лес с разбойниками, в переулки Аркадии, полные убийц, или в какое-то новое, но не менее опасное место? На мне ведь была та же одежда, которую сняла и спрятала в груде бочонков на чердаке, только она была целой и невредимой, вот это да! Теперь меня легко узнает любой шпион «важных особ». Щёлкнуть по льву, чтобы удрать, конечно, раз плюнуть, но…

Повезло, оказалась я рядом со знакомой мне стоянкой портшезов. Завесившись вуалью и чувствуя себя, как одинокая пешка перед вражеским ферзём, я требовательно сказала:

— Портшез! Магазин «Дамские восторги»! — Хорошо, что в прошлый раз по пути к дому Шеров, а точнее, к Фонтану королевы, я не всё время дремала и думала, а потому запомнила яркую вывеску и витрины с отрезами материи, башмачками, украшениями и прочими атрибутами женского счастья.

Меня почтительно усадили в кресло переносной кабинки, и мы двинулись в сторону дома Шеров. Всю дорогу я решала задачу: как подойти к дому Шеров, чтобы меня заметило как можно меньшее число людей? Конечно, если что, так могу удрать из Аркадии и вообще этого мира… ну, а мои здешние знакомые, они же пострадают! Кастельмор ведь говорил, что сейчас очень опасное положение!

В конце концов я решила подобраться к дому со стороны двора, переулками. Как это сделать, не очень понимала, но решила попробовать. Для этого, выйдя из портшеза возле магазина, я тут же свернула в переулочек, идущий вроде бы в нужную сторону.

Там очень кстати мне вспомнился спектакль в театре, где работал Алёнкин папа-реквизитор. В нём главный герой, чтобы изменить внешность, выворачивал одежду наизнанку. Я огляделась, не смотрит ли кто. Вокруг были глухие стены без единого окошка или двери. Путаясь в завязках и застёжках, я стащила с себя шляпу, кафтан и платье и, вывернув их, надела снова. Ну и дела! Изнанка у всех этих вещей оказалась не только другого цвета — что не очень удивляло — но и выглядела аккуратно, без грубых швов и прочего. А отделка и фасон даже оказались немного другими. Ну, то есть, выглядела изнанка не как изнанка, а как самая что ни есть лицевая сторона. В шляпе даже обнаружилась другая вуаль. Вот это да!

Правда, если вспомнить мои недавние здесь приключения, то ничего странного, если такие хитрости здесь в ходу.

Изменившись, стала я бродить по переулкам, искать дом Шеров.

Намучилась.

Дом-то я видела и помнила только с фасада. А задние стены домов и заборы здесь, оказывается, походили один на другой, как близнецы. Можно подумать, что в этом мире тоже процветало промышленное строительство, и только фасады украшали архитектурными излишествами!

И как будто мало мне было проблем, оказалось что здешние переулки аккуратно вымощены желтоватым камнем, похожим на песчаник. Мои каблуки звучно и громко стучали по булыжникам, как пара кастаньет в испанском танце. Эхо от глухих стен отдавалось такое, что я то и дело оборачивалась и смотрела: кто это топает за мной по пятам?

Хорошо ещё что здешние жители обожали всё украшать своими гербами, при условии, конечно, что гербы эти у них были. Поэтому я шла извилистыми переулками и тупо всматривалась в стены, ворота и калитки: что там на них изображено?

Кроме гербов и каких-то малопонятных и непонятных рисунков изредка попадались самые обычные кресты, нарисованные наискось чем-то вроде белого мела. Сначала я не обратила на них внимания. Но потом эти кресты напомнили мне что-то занятное: то ли в сказках, то ли в спектаклях или фильмах, но крестами помечали жилища врагов, а может быть, дорогу к ним. Я была в чужом мире, и не моё это было дело, но чувствовала себя чуточку шаловливо и совершенно неуязвимо-безнаказанно. Щёлк по льву! — и привет, Аркадия. Поэтому достала платок и стала вытирать очередные кресты, тихонько хихикая, как малолетний озорник. Такая забава меня очень развлекала, пока через некоторое время я не услышала, что эхо от цоканья каблуков изменилось, удвоилось, нет! — утроилось, как будто у меня добавилось ещё четыре ноги. Сначала я приняла это за особенность акустики очередного переулочка. Ничуть не бывало! И в следующем переулке многочисленное цоканье продолжалось. Когда же я остановилась, то оно не только не утихло, а наоборот стало приближаться.

Кто-то шёл следом за мной! Кажется, два человека.

Хорошо, если мирные жители. А если нет? А если меня выследили? А если не выследили, но какие-нибудь бандиты? Вокруг глухие стены без окон-дверей: кричи не кричи…

«На мягких лапках», — почему вспомнилось это выражение Сёминой мамы? Ах да!

Я стащила башмаки и в одних чулках припустила бегом, вертя головой то в одну, то в другую сторону, так что в глазах замелькали красные искорки. Ну же, ну же, где он, где?

Цоканье чужих каблуков стало отставать, но не прекращалось: преследователи или нет, они всё ещё висели у меня на хвосте.

Ну же, ну же, где он, где этот проклятый дом Шеров, где эта калитка-ворота в стене?!

От волнения и непрерывного верчения головой ноги начали заплетаться, меня швыряло от одной стены к другой, словно я выпила всё, что принесли мои гости в том, моём мире. Щёлкнуть по льву и вернуться за стол к принудительным гостям? Ну уж нет! До такого позора я себя не допущу!

Где же, где герб и калитка?

Вот… вот он… вот она… а я без ключей.

Ватными от волнения кулаками я застучала в калитку, но испуганно отдёрнула от неё руки — а вдруг услышат те, идущие за мной? И тут же увидела железную цепь, торчавшую изо рта бронзового мифического чудища, прикреплённого рядом с калиткой. Звонок это или нет, но попробую.

Задёргала изо всех сил. Раздалось мелодичное бреньканье. Хоть бы они выглядывали меня, хоть бы следили за дверями!

Калитку распахнул Андре. Милый мальчик ожидал меня!

— Беги в дом, — шепнула я, а сама задвинула засов и прислушалась.

Цоканье каблуков стало громким, потом я услышала мрачный голос:

— Ну, и где эти кресты?

Я затаила дыхание.

— Не вижу, сержант. Может, он имел в виду, что тут всё равно некуда сворачивать, и так понятно, — предположил второй человек.

— Ну, может быть, — сказал первый. — Но всё же, я был бы спокойнее, если б знал, что мы не зря тащимся по этим задворкам! Ведь кого-то к дракону привести нужно?

— Это да, дракон — он такой, — согласился собеседник.

Потом голоса стали удаляться, а я глубоко вздохнула. Чуть не задохлась: мне казалось, что эти люди — стража? просто военные? — могли услышать даже моё дыхание. Надо же, чуть не влипла в какие-то государственные разборки! А ведь Кастельмор меня предупреждал: ни во что не вмешиваться. Вот попала бы к дракону… Неужели здесь есть драконы?! Кошмар!

Слишком я осмелела с этим артефактом, вот что. Один раз он меня уже подвёл, значит, подведёт и другой, и третий. Ладно, постараюсь вести себя правильно, а то драконы…

Я поёжилась. Нет, не нужно о плохом! Когда случится, тогда и буду переживать. А пока надо бы сориентироваться во времени, что ли? Если в своём мире я потеряла половину суток, то почему здесь не могла пропадать неизвестно где — с точки зрения обитателей дома Шеров и Кастельмора — целую неделю. Надо будет как-то аккуратненько выспросить. А который сейчас час узнаю по часам… хотя их я оставила на столике в прихожей. На всякий случай проверила карманы нижней юбки. Они были почти пустыми: десяток монет, платок и часы. Я взяла часы-луковицу в руки, открыла крышечку. Ну и дела! Одинокая стрелка указывала на пространство между тремя и четырьмя часами. А где вторая?

— Половина четвёртого, — пробормотала я и вдруг отчётливо поняла, почему это так называется. Действительно, кончик стрелки делил расстояние между цифрами на две половинки. А если бы он указывал на четвертушку, то было бы четверть четвёртого. Надо же, как просто, но до сих пор я как-то об этом не задумывалась.

Хотела уже закрыть часы, но обратила внимание на картинку на внутренней стороне крышечки. Теперь в этом мире я тщательно изучала всё, чтобы не попасть впросак, поэтому присмотрелась к изображению.

Картинка потускнела-потемнела, как и серебро часов, но всё-таки было видно, что это портрет молодой женщины с рыжеватыми кудрями и приятной улыбкой. Мне показалось, что я её где-то видела. Где и когда? В этом мире всё непросто, нужно быть настороже!

Поворачивая часы и так и эдак, чтобы получше разглядеть лицо женщины, я вдруг заметила, что под портретом то ли выцарапаны, то ли выгравированы какие-то буквы. Присмотрелась. Обалдела. Растерялась.

«Моей супруге Франсуазе. Август Шер».

Я подошла к скамейке под яблоней и села. Не потому, что у меня подкашивались ноги, до этого ещё не дошло. Но я хотела обдумать положение, в котором оказалась.

Теперь вспомнила, где видела лицо Франсуазы Шер: на портрете в прихожей этого дома. Там она была изображена наверняка с мужем, хотя это и не факт. Андре и Морис её никогда не видели и даже не знают, кто там изображён на портрете — вот это факт. Крис Дюпон и Кастельмор тоже не знакомы с Шерами, только реагируют на их герб. Но это не повод успокаиваться. Если бы мы с ней были хоть чуть-чуть похожи, одной масти, что ли, другое дело. Мало ли как человек может измениться во время долгих странствий? Но чтобы вот так, ни с того, ни с сего из блондинки стать брюнеткой… Ладно, можно притвориться, что покрасила волосы. А цвет глаз? Наверняка они у неё голубые или серые, но никак не карие! Ох, попадусь я ещё хуже, чем с меловыми крестами…

Но ведь бумаги! Бумаги в карманах относились к госпоже Шер!

Я призадумалась. Нет, не факт, что к госпоже Шер. В смысле: не все бумаги принадлежат ей. Есть и такие, где её имя не упоминается. И письма такие есть. Я просто по инерции решила, что раз одни бумаги её, то и другие — тоже.

Что же получается: какая-то женщина носила при себе вещи Франсуазы Шер? Почему? Ограбила её? Получила вещи на хранение? Последнее вернее, хотя тоже не факт.

Но мне-то что делать? А если сейчас, сию минуту в дверь постучит госпожа Шер и потребует ответа, зачем я втёрлась в доверие к разным людям под её именем?

Хм, а я что, лыком шита, как говорила Сёмина мама? Могу ведь сказать ей: «Не помните что ли, как отдали на хранение свои вещи?» Если же она скажет, что вещи отдавала другой женщине, так и тут выкручусь: «Той, другой, сейчас небезопасно всё это таскать при себе, и вообще, скажите спасибо, а не вопросы задавайте!»

Обдумав, таким образом, все способы выкрутиться из неприятностей, я вошла в дом и кое-как отыскала комнату Андре. Мальчик и Морис были где-то в другом месте, может в кухне, а Крис стоял возле кровати и поправлял подушки, на которые облокотился полусидящий Бонифаций. Таинственная аптечка хорошо знала медицину. Раненый выглядел уже не таким несчастным и погибающим, как вчера, и когда я вошла, снимая на ходу шляпу, даже приветствовал меня еле заметной улыбкой и тихими словами:

— Спасибо, леди Эджертон.

Не успела я переварить это ошеломляющее заявление и дипломатично отреагировать на него, как на пороге появился Андре и сказал:

— Монах просит милостыню, а я на все деньги купил продуктов.

Обрадовалась я этому монаху невероятно! Он давал мне короткую, но всё же передышку и возможность сообразить, почему Бонифаций принял меня за какую-то леди, и что мне ему отвечать? Я опять надела шляпу, опустила вуаль и вышла в прихожую.

Монах стоял в углу: сгорбленный, в грязной рясе с большим капюшоном, надвинутом на лицо. Уж не знаю, почему это Андре так смело впустил его и оставил одного в прихожей? Но всё стало ясно, когда Андре сказал:

— Это не монах, а господин капитан гвардейцев.

Кастельмор открыл лицо, изящно поклонился мне, потом жестом попросил Андре уйти.

— Что? — шёпотом спросила я. — Как?

Сообразила: нужно ответить на его поклон. Сделать реверанс, как это делали в каком-то фильме? Или достаточно кивнуть? Но Кастельмора не возмутило, что я стою перед ним железобетонным столбом: прямая и невежливая.

— Всё в порядке! — сказал он и сбросил рясу на пол. На нём оказался жемчужного цвета наряд с серебряными галунами, разноцветным, переливающимся шитьём и блестящими бантами; даже сапожки из светлой замши украшены нарядными пряжками, даже на берете из вишнёвого бархата сверкала массивная брошь. Но шпага и пистолеты, пусть не те, что я видела прошлый раз, пусть украшенные, были при нём. Не желал он ходить без оружия.

— Это была предосторожность на случай, если вы, услышав моё имя, захотите сбежать, — продолжал ослепительный господин капитан гвардейцев, пнув ногой тряпьё на полу. — Хотя я не знаю, зачем бы вы стали убегать. Но ещё меньше я понимаю, зачем вы вводили меня в заблуждение. Зачем?

Я молчала, не решаясь произнести хотя бы слово.

— Послушайте, — он смотрел на меня очень серьёзно, но поразительно добрым взглядом, — возможно вам казалось, что в неприятных обстоятельствах иностранке грозила бы куда большая опасность, чем уроженке нашего королевства. Однако сейчас — я клянусь вам на этой золочённой шпаге, которая, тем не менее, побывала во многих сражениях! — всё уладилась. Двух негодяев поймали, ещё трое сбежали и, так как они очень низкого звания, то не посмеют носа высунуть, а тем более вредить вам. Поэтому не будем хитрить друг с другом.

Я молчала. Понимала одно: Кастельмор, как и Бонифаций, знает, что я — не госпожа Шер.

Капитан вдруг заулыбался прямо-таки до ушей:

— Послушайте, леди Эджертон, ваш кузен разослал описания вашей и вашего супруга внешности во все прибрежные города и селения. По-моему, теперь в королевстве вас узнает каждая собака, ведь у нас здесь мало таких жгучих брюнеток, как вы. Вы могли замазать гримом родинку, — он почти коснулся пальцем моего подбородка, — но изменить цвет глаз, кожи и волос не так-то легко…

Кастельмор с очередным изящным поклоном вручил мне прямоугольник плотной бумаги приблизительно тридцать сантиметров на сорок. Это было что-то вроде афишки «Разыскивается», которая описывала двух супругов Эджертон, которые в жуткий шторм, спасаясь от врагов, решили преодолеть пролив, отделяющий здешнее королевство от соседнего за проливом. Насчёт лорда я ничего сказать не могла, но леди судя по этой бумажке выглядела так, что если бы кто-то в королевстве собрался разыскивать меня, то изменять описание не пришлось бы. Конечно, черты её лица и фигура могли быть другими, но «лицо сердечком, карие глаза, смуглая кожа, почти чёрные волосы» — это обо мне, да. Родинки у меня не было, но, как правильно сказал Кастельмор, с помощью грима можно сделать всё: или скрыть родинку, или нарисовать её. И тридцать лет леди не слишком далеки от моих двадцати шести. А вот изображённый тут же герб Эджертонов — впечатляюще-злобный дракон чёрного цвета, но с красными крыльями, держащий в зубах белую розу — я постаралась запомнить. И название их родного королевства — Пиктландия. Родинка может исчезнуть, но что леди забыла собственный герб и откуда она родом, такому не поверят.

— Ваши земляки говорят, — продолжал Кастельмор, — что такого мошенника и честолюбца, как ваш кузен, ещё поискать нужно. Все они были уверены: его забота о малоизвестных родственниках из глуши очень подозрительна. Хотя победителя драконов лорда Эджертона не так-то просто убить, но всякое бывает. Кое-кто намекал, что исчезновение ваше и мужа делает кузена Медоуза лордом. И хотя лордство Эджертонов, как мне сказали, совсем недавнее, но титул всегда открывает многие двери.

Наверное настоящая леди рассердилась бы на последнюю фразу о недавнем лордстве. Я же молчала, пытаясь придумать уклончивый ответ, который можно будет объяснить по-другому, если меня через какое-то время примут за какую-нибудь ещё женщину. Но ничего толкового в голову не приходило, кроме вопроса: каких-таких драконов побеждал пропавший лорд? А ведь мне, то есть, мне, как жене этого лорда, именно такой вопрос задавать было подозрительно!

И в этот тягостный момент постучали.

Я опять обрадовалась помехе в разговоре, но теперь более сдержанно: мало ли что сообщит мне обо мне новый пришелец? Честно говоря, даже не отвечала бы на стук, потому что была сыта сюрпризами по горло. Но Кастельмор вопросительно смотрел на меня, и я живенько-уверенно кивнула ему — а что мне оставалось делать?

Он повернул в замке ключ, открыл дверь, и мы увидели не одного, а целых трёх пришельцев: невысокого заносчивого юношу, высокую девушку с хитрыми глазищами и малышку лет трёх-четырёх с безголовой куклой в руках. Несколько секунд они молчали, щурясь на полумрак прихожей после залитой солнечным светом улицы.

А потом юноша изящно опустился передо мной на одно колено и поцеловал подол моего платья со словами:

— О, леди Эджертон, как я рад, что вижу мою спасительницу в здравии!

* * *

События повторялись с неумолимой иронией.

Опять меня «узнали», и я кое-что «о себе» узнала. Но теперь мне приходилось играть роль почти неизвестной леди из глуши. К счастью, не только я мало что знала о леди, но и другие тоже. Хоть бы родная глушь Эджертонов была подальше, и никакой тамошний житель не мог приехать в Аркадию!

Я приветливо улыбнулась, пробормотала «да-да» и решила молчать или отделываться междометиями так долго, как будет возможно, не вызывая подозрений. Пусть все эти люди поговорят между собой, а я послушаю, что это за леди Арабелла такая. И о её муже хотелось бы узнать подробнее.

Люди заговорили. Да так, что я только успевала запоминать и соображать!

Прежде всего юноша выпрямился, переводя взгляд с меня на Кастельмора. Девушка, наоборот, присела в реверансе, поцеловала малышку, сказала «до свидания» и зашагала прочь по улице, ведя в поводу небольшого мула. После этого подал голос Кастельмор, который воскликнул: «Виконт Питт! Август! Как я рад, что у тебя всё в порядке! Заходите же, заходите!» и приподнял свой нарядный берет.

— Я тоже очень рад вас видеть, господин Кастельмор, — сказал юноша и вдруг помрачнел — Но граф Стенли пропал. Добрались ли Дюпон и Оливье с письмами?

— Дюпон здесь, — ответил Кастельмор, — а насчёт Оливье… — он посмотрел на меня.

— Здесь ещё и Бонифаций, — напомнила я. — Но Оливье нет. Дюпон мне ничего о нём не говорил.

Тут мне пришло в голову, что Бонифаций вполне может носить славную фамилию Оливье. Я испугалась, но тут же сообразила: откуда леди из глуши Пиктландии может знать каких-то простых аркадийцев? Другое дело, что я до сих пор не знала названия королевства, в котором пережила уже столько приключений! Ну, ничего, может в разговоре кто-нибудь назовёт. Или на улицах где-нибудь написано. Или… Или мне его называли… Такое простое название… Вот глупость же!

Пока я страдала, капитан и виконт никак не отреагировали на имя раненого, Оливье оказался кем-то другим.

— Ничего, — сказал Кастельмор, — мы всё узнаем, когда вернутся солдаты, которых я послал за графом Стенли и господином Норбертом.

— О! — виконт Питт так обрадовался, что у него перехватило дыхания. — Вы знаете, где они?

— Знаю. Их держали в заточении те, кто их похитил.

— Похитил? Они были похищены? Кем? Кто эти негодяи?! — виконт так рассердился, что стало хорошо видно: ему не больше пятнадцати, самое большее, шестнадцати лет.

— Наши с друзьями старые знакомые, — уклонился от прямого ответа Кастельмор. — Не столько негодяи, сколько доверчивые глупцы. Они пойманы и заключены в королевский тюремный замок. Чтобы неповадно было! И, надо прямо сказать, что неоценимую помощь оказала нам леди Арабелла, — стянув с головы берет, капитан церемонно поклонился мне. То же сделал и виконт.

Но «Арабелла» оробела. Нужно начать отвечать на поклоны, раз я благородная леди? И я кое-как изобразила что-то похожее на реверанс девушки, появившейся вместе с виконтом. Не все же леди изящны, может я такая… неуклюжая.

Оказалось, что действительно — изящество не обязательно, потому что виконт встревожено сказал:

— Ах, не нужно! Ваша нога! — и объяснил Кастельмору. — В прошлую нашу встречу леди Арабелла была ранена в ногу. Стрелял какой-то мерзкий бродяга.

Я несколько раз кивнула головой, подтверждая:

— Да-да, моя нога нехорошо срослась. Поэтому не болит, но плохо сгибается.

Это было единственное объяснение, которому поверил бы Кастельмор, видевший, как я скакала по лестницам и чердакам.

— Вы попали под обстрел? — удивился капитан. — Где же?

— Сразу у границы, в Бомбее.

Даже если бы виконт Питт назвал Антарктиду, я бы не удивилась. Уже начала привыкать к странной смеси здешних имён и названий.

Кастельмор молча, но озабоченно покивал головой. Если бы речь шла о виконте, я бы тоже промолчала, но стреляли в леди, которую я изображала. Что если, сменив одно имя на другое, я попала из огня в полымя? Уже раскрыла рот, когда меня сильно дёрнули за рукав.

— Я хочу помыть руки, — сказала маленькая девочка, о которой я совсем забыла.

Странная тяга к чистоте у ребёнка! Хотя с дороги и ей, и юноше надо бы не только помыться, но и поесть, отдохнуть.

— Морис, — позвала я.

Но пока слуга доковылял до прихожей, виконт Питт усмехнулся и сказал:

— Так уж принцессу научили.

Принцессу? Я стиснула зубы. Из глуши леди Арабелла, но своих принцесс знать должна. Или не должна? Лучше тупо молчать.

— На самом деле она хочет на горшок, — объяснил между тем виконт.

Честно говоря, того хотелось и мне. Но в этом мире «на горшок» я устраивалась один раз в лесу за кустом, пока караван грабили, здесь же, в Аркадии — в парке, когда убедилась, что шпионы ушли. Поэтому я с энтузиазмом двинулась за Морисом. Не доходя до комнаты Андре и кухни, он свернул в маленький коридорчик, открыл облезлую дверь и сказал:

— Вот. Ах да… — с этими словами он сильно дунул куда-то в стену. Вспыхнул свет, Морис хмыкнул и поковылял вон. А я осталась стоять с приоткрытым ртом.

Передо мной была комната, которую в моём мире кратко называют «санузел». Узорчатый кафель. Два зеркала. В одном углу душевая кабинка, в другом — зелёненький унитаз-компакт, в третьем — зелёная же ванна. Между ними два шкафчика. Несколько чистейших льняных и махровых полотенец. Туалетная бумага. Запах шампуня или мыла.

И белоснежная дверь ещё в одну комнату.

Я не обрадовалась. Я испугалась. Здешний мир повернулся ко мне ещё одним из своих лиц. А может, это одно и то же лицо?

Но принцесса не дала мне долго раздумывать и осматриваться.

— Подержите моё платье, — сказала она. — Спасибо. Пока можете быть свободны.

— Да, ваше высочество, — невольно сказала я и открыла белоснежную дверь.

Там была такая же комната. Из неё был выход в коридорчик.

Ничего не понимаю!

А надо ли понимать?

Большинство людей пользуется благами цивилизации, не задумываясь об этом. Какая мне разница, откуда и какими путями вода, свет, газ попадают в мою квартиру? Я буду волноваться, если вода в кране исчезнет или станет ужасной на вкус.

Так и здесь.

Магия или какие-то реальные технологии — неважно. Принято здесь так — вот и всё. Такие правила. Так полагается.

Мы уже пришли в комнату Андре, где Морис уже накрывал скорый обед для принцессы и виконта, а я всё уговаривала себя. Но мне не дали долго раздумывать. Виконт Питт и Кастельмор уже решили, что принцессу сегодня пиктландской королевской семье представлять не нужно: девочка устала с дороги. Зато мне и тот, и другой очень советовали тут же ехать в Лазурный дворец, где устроились высокородные пиктландцы. Особенно настаивал на этом Кастельмор.

— Дело не в ваших короле и королеве, а в наших королеве и первом министре, которым они вас отрекомендуют. Только получив покровительство её величества королевы Марии, а точнее, его превосходительства первого министра Мэллоя, вы сможете считать себя в безопасности. Мэллой, знаете ли, не тот человек, который позволяет обижать своих покровительствуемых.

— Но моя одежда не слишком подходит… — пробормотала я и тут же прикусила язык. Вот балда! Я же не знаю, что в «моих» дорожных сумках. А вдруг там нарядное платье.

Но Кастельмор покачал головой.

— И не думайте наряжаться! Их величества живут очень скромно, если не сказать бедно. Посетить их в нарядной одежде, особенно вам, их подданной — верх неприличия!

Так что через пару десятков минут я уже сидела на своей толстой коняге, которая трусила за сильным и резвым коньком Кастельмора.

До Лазурного дворца оказалось рукой подать. Увидев его, я так и не поняла, почему он так называется, но мне было не до таких мелочей. Я ведь должна была представляться королю и королеве. А как это делается?

Но Кастельмор успокоил меня:

— Сейчас их величества гуляют в парке, и вы сможете подойти к ним запросто и без всяких церемоний: так у них принято. Я пойду впереди и предупрежу их о вашей ноге.

«Какой ноге?» — чуть не спросила я, уже открыла рот и вовремя изменила вопрос:

— А мне нужно кланяться? И как это делать? Вы ж поймите, я совсем не бывала в обществе.

— Ага, — рассмеялся он, — а в детстве бегали по берегу моря и ловили рыбу. Пиктландские сельские дворяне — странные люди.

— И что тут такого? — удивилась я. — Здоровое детство.

Он пожал плечами, передал наших лошадей подошедшему слуге и свернул куда-то в аллею, так и не объяснив, что же мне полагается делать при встрече с королями.

Затем всё произошло очень быстро.

Перед нами вдруг оказалось несколько мужчин и женщин.

Кастельмор, почтительно кланяясь, сказал:

— Ваше величество, здесь ваша верная подданная. Но она ещё не выздоровела от пулевого ранения в ногу.

Сухощавый седой мужчина приветливо улыбнулся.

Высокая и прямая, как палка, молодая женщина небрежно мотнула головой.

Остальные равнодушно смотрели на меня.

— Как вас зовут, милочка? — спросила королева.

— Ваша верная подданная леди Эджертон, — я решила повторить слова Кастельмора, он-то понимал в этикете и приличиях.

Королева опять мотнула головой, словно лошадь, отгоняющая мух, и подтолкнула вперёд толстенького, краснолицего блондинчика, сказав ему уже в спину:

— Как видите, камергер Медоуз, ваши розыски успешны, поздоровайтесь же с вашей кузиной!

Блондинчик сделал несколько шагов. Он не сводил с меня глаз. Лицо его было неподвижным. Но он перепугался. Смотрел на меня с ужасом и растерянностью.

«Такого мошенника и честолюбца поискать нужно. Все уверены: его забота очень подозрительна», — вспомнились мне слова Кастельмора.

Чем же моё появление могло так испугать подобного человека, что это стало понятно по его лицу? Если он так усиленно разыскивал леди Арабеллу, то почему так явно не ожидал её увидеть?

— Здравствуйте, милая сестрица, — принуждённым тоном сказал кузен Медоуз. — Я рад вам. Вы очень страдаете от раны?

Не рад он был, ни капелюшечки не рад!

Другое дело, что этот описавший свою родственницу в розыскных афишках, перепуганный кузен явно никогда не видел леди Эджертон.

И был уверен, что никогда не увидит.

Как ни испуган был кузен Медоуз, как не растерян, но здешнее пиктландское общество ничего не заметило — он же стоял к ним спиной. Королева и король мило улыбнулись на его слова и пошли было дальше, как вдруг кто-то из придворных издал громкое «гхкхмрхр!» Я начала было искать глазами источник звука, только остальные — и Кастельмор в том числе — тут же стали оглядываться. Потом пиктландцы зашушукались, а Кастельмор тоже шепнул мне:

— Вот он, справа, кланяйтесь, как получится и пониже!

В твёрдой уверенности, что на прогулку вышел здешний король, я приготовилась изобразить очередной корявый крендель, оправдывая его ногой.

Но нет! Невероятно! Ноги мои сами подогнулись, я бы упала на колени, только мысль «Все знают, что я ранена в ногу, и она не гнётся» удержала меня от такой глупости.

Какой красавец! Немного за двадцать, роскошные рыжие волосы, ярко-синие глаза, каштановая короткая бородка, крепкая и стройная фигура, уверенная походка, наряд ослепляет блеском драгоценностей…

— Кто это? — пискнула я Кастельмору.

— Мэллой, — прошипел он. — Кланяйтесь…

Я стала изображать настоящий, как мне казалось, реверанс, наступила на подол и, как мешок с картошкой, хлопнулась прямо под ноги красавцу. Тут же приподнялась, взглянула в его сердитое лицо и, опять зацепившись за что-то каблуком, рухнула на аллею.

В следующий момент меня довольно бесцеремонно подняли в воздух.

Я приготовилась стерпеть, что неуклюжую иностранку бесцеремонно швырнут в кусты, абы не мешала прохождению важных персон. Ничуть не бывало! Перед моим лицом мелькнула каштановая бородка, насмешливый бас сказал: «Сударыня, осторожнее!», меня поставили на ноги, и «моя» королева хоть и церемонно, но заискивающе пробормотала:

— Леди Эджертон только что прибыла из Пиктландии.

— Почему бы вам не представить почтенную леди на сегодняшнем ужине в Рыцарском зале? — очень низко кланяясь ей и мне, заявил Мэллой не столько почтительно, столько утвердительно.

Потом, не дожидаясь ответа царственной особы, красавец отправился по своим делам.

— Через два часа у часовни святого Антония, — чопорно сказала мне дама из свиты пиктландских величеств, и вся кампания двинулась дальше. Король улыбался. Королева ещё больше напоминала бамбуковый шест. Пиктландцы размахивали шляпами и что-то говорили. Две-три дамы пронзили меня злыми взглядами.

Но меня больше смутили слова Кастельмора:

— На кой чёрт он вам сдался?

— Кто? О чём вы?

— О Мэллое. Вы не первая, кто падает ему под ноги. Да, он богат и на вершине власти. Но уверяю вас, вам из этого мало что достанется.

Сейчас, когда первый министр скрылся с глаз, и его красота перестала действовать так неумолимо, я вспомнила выражение его лица, его заносчивый голос и важную походку. И поверила Кастельмору. Но всё-таки — как красив этот Мэллой!

Кастельмор смотрел на меня с насмешливой улыбкой, словно читая мои мысли.

— А кто меня с простреленной ногой потащил сюда? — проворчала я. — Когда мы удирали от убийц, то я даже не помнила об этой негнущейся ноге. Жить захочешь — не то сделаешь! Но сюда…

— Ладно, — сказал Кастельмор, — я виноват. Потащил и не предупредил. Но вы тоже не вчера родились! Даже если прибыли из захолустья.

— Вы о том, что я ему понравилась?

— Вы ему очень понравились. Он даже разозлился на себя за это. А последняя дама, которая ему так нравилась, умерла месяц назад в страшных мучениях. Он знает, кто виновник, но из политических соображений не может отомстить.

— Да? — пробормотала я. — Тогда пусть этот красавец меня простит, но я очень больна и на ужин не пойду.

— Это вам так кажется, — сказал Кастельмор, глядя на меня теперь уже с сочувствием. — Если после официального приглашения вы не придёте, то это приравнивается к оскорблению её величества королевы Марии. Со всеми вытекающими последствиями.

Мне захотелось стукнуть Мэллоя или хотя бы капитана по башке. Но проще было бесследно исчезнуть.

— Где тут у вас туалет? — спросила я. — Мне нужно… э-э-э… поправить платье.

Он не удивился. Наверное решил, что со мной из-за испуга приключилась медвежья болезнь, как это называет Сёмина мама. Кивнул в сторону зарослей роз, и в просвете я увидела беленький домик с силуэтами дамы и господина на дверях. Я кинулась туда, вбежала в дверь с дамой и щёлкнула по льву.

— Сколько можно повторять? — спросил мужской голос. — Почему ты не сдала лошадь?

— Что? — переспросила я.

— У меня больше нет денег, — продолжал голос. Разве что дней через десять. Нет, понимаешь? Прости, но нет.

— А?

Голос замолк, на свой балкон я не вернулась.

Очевидно это было что-то вроде голосового сообщения.

Лошадь? Я подумала о своей толстой кобыле. Значит, за неё нужно было платить? Типа аренды или проката?

Впервые за время своих приключений с артефактами я подумала, что пользуюсь не только лошадью, но и чужими вещами. А что если и за них нужно платить? Хорошо что неизвестный мужчина прислал сообщение, а не стал говорить непосредственно. Он бы сразу сообразил, что артефакт в руках у самозванки, и тогда провела бы я в этой Аркадии всю оставшуюся жизнь.

Но и без того — паршиво.

Вот засада, вот нелепость! Сидеть здесь целых десять дней, когда ко мне пристаёт здешний первый министр, а его возлюбленные помирают в страшных мучениях! И Медоуз этот подозрительный! И вообще — доигралась.

Я воспользовалась беленьким домиком — мало ли какие проблемы впереди? — вышла и сказала Кастельмору:

— Простите, но буду пытаться бежать. Умирать в мучениях — это не ко мне.

— Тш-ш-ш, — он до боли сжал мне руку и вывел из аллеи на открытую лужайку.

— Говорите тихо, вы что, обезумели? — сказал он. — Вам не позволят бежать. Я уверен, что Мэллой уже послал людей следить за вами.

— Он что — ненормальный? — спросила я. — Он что не понимает, что меня могут убить?

— Понимает. Но ведь убьют вас, а не его.

— Вот негодяй! Это…

— Тише, тише, какая вы горячая, — перебил меня Кастельмор. — За оскорбление можно загреметь в тюремный замок, не забыли?

— А вы мне не поможете? Я умею быть благодарной! — я посмотрела на него как можно более многозначительно. Как мужчина он меня ни капельки не волновал, но положение было отчаянным.

Кастельмор покачал головой, он выглядел смущённым и растерянным:

— Я присягал королеве и первому министру. Сочувствую вам, но у меня есть родные и друзья.

Тут уж я рассвирепела. Как мышь, которую загнали в угол.

— Если бы не я, то ваши друзья пошли бы к чёртовой бабушке, нет?! — спросила его прямо. — И родные, может быть?

Он прищурился, нахмурился, думал несколько минут, а я с надеждой смотрела на него, испугавшись своей вспышки. Он мог просто-напросто обидеться на мою справедливую, но грубость.

Не обиделся, кивнул и сказал, растягивая слова:

— Да, вы правы. Но что я могу?

— Помогите мне спрятаться от его шпионов. А потом сообщите, что я погибла. Разбойники утащили и убили, дракон сожрал. Мало ли что?

Кастельмор вдруг оживился, глаза засверкали, лицо стало озорным:

— Дракон? Это мысль. Их несколько раз видели в окрестностях.

— Во-о-от, — обрадовалась я. — Почему дракону не сожрать беглую пиктландку?

— О чё-ёрт! — шёпотом воскликнул капитан. — Пиктляндок он как раз и не жрёт!

Не-ет, здешние жители просто доводили до слёз своей простотой! Капитан гвардии называется!

— Ну, как будто сожрал, — втолковывала я ему. — Зарежем барашка или свинку, набросаем костей и кусков мяса. Кто догадается?

— Удивятся, что он съел пиктландку, — упирался он.

— Пусть удивятся. Что, дракон не может ошибиться? Сначала съел, а потом распробовал, но уже поздно было.

Совершенно дурацкий шёл между нами разговор, но деваться мне было некуда. И вот тут Кастельмор меня убил наповал:

— Мэллой обязательно позовёт мага. А маг… Вы ж понимаете?

Ага, как же, понимала я. Целыми днями прогуливалась под ручку с магами и вела с ними магические беседы.

Но очевидно мне полагалось понимать, что дракон — не выход.

— Послушайте, — заныла я, — вы единственный можете мне помочь. Конечно, бестактно напоминать, но когда с графом Стенли и… и со всеми остальными была беда, я не стала отбрыкиваться, что это опасно и всё такое прочее. Я ведь спрятала Дюпона и Бонифация, потом пошла к вам. А Дюпон предупреждал меня, что это очень опасно.

— Вы просто разрываете мне душу своими словами, — со вздохом произнёс Кастельмор. — Вы правы, я веду себя слишком осторожно. Что ж, я скажу Мэллою, что вы моя любовница, и дело с концом!

— А он не будет вам мстить и всё такое? — меня это волновало потому, что пока защиту и поддержку я находила только в Кастельморе.

— Нет. Ему это невыгодно. Я один из немногих, кому он доверяет. Недолюбливает, но знает, что я не предам его в крупных делах. А мелочи вроде вас его не обижают.

Не очень-то приятно было слышать, что я — мелочь, но я изобразила нежнейшую улыбку и кинулась ему на шею с поцелуем. Кастельмор похлопал меня ниже спины и отстранил.

— Не требую награды, мы квиты, — усмехнулся он.

Моё сердце его слова уж точно не разбили, хотя это, кажется, первый случай в жизни, когда мужчина отказался целовать меня.

— Поедемте лучше к вам домой и спокойно обсудим проблемы с виконтом, — сказал он.

Ко мне домой! Его слова напомнили мне, что теперь у меня нет дома, я бездомная иностранка леди Эджертон. Но может быть мне позволят пока пожить в доме Шеров? Нужно попросить Кастельмора и виконта Питта не говорить Андре и прочим, что я леди Эджертон. Или виконт уже разболтал это?

Всю дорогу я молча волновалась, а Кастельмор изредка поглядывал на меня, и мне казалось, что его моя печальная ситуация очень развлекает. А в доме Шеров нас нетерпеливо ожидали, Андре открыл дверь после первого же стука. Рядом стоял виконт.

— Ну что, мамочка, вы видели их величеств? — с любопытством спросил он.

Значит, виконт промолчал. И приятно, и… непонятно.

— Ну что? — спросил Андре.

— Нам нужно поговорить. Втроём. Я, мамочка и виконт, — ответил Кастельмор.

— Пойдёмте во двор, — предложила я. — Здесь везде такая пыль.

— Нет, во дворе не хотелось бы, — возразил он.

— Там, направо от выхода во двор, есть чистая комната, — сказал Андре. — Мы там сушим постиранное в дождь.

В «сушилке» действительно было не так грязно, и стояло два застеклённых шкафа с посудой и несколько чистых стульев. Кастельмор, словно это он был хозяином дома, жестом предложил нам сесть. Потом взял свой стул, поставил его вплотную к нам, сел на него лицом к спинке и строго спросил:

— Послушайте, ребятки, что это вы затеяли? Хотите кузена Медоуза вывести на чистую воду за убийство бедняжки леди? А ну, говорите всю правду!

Я молчала. Я просто не понимала, о чём он толкует и какую правду ещё требует. Уже, кажется, всё из меня вытряс кроме того, кто я и откуда на самом деле.

Но юный виконт Питт печально покивал головой и сказал:

— Мне очень неловко, что пришлось вам лгать. Да, мы хотели раскрыть все козни мерзавца. После того, как убийца леди Арабеллы рассказал нам, кто его нанял, мы подумали, что госпожа Франсуаза немножко похожа на неё и может сыграть её роль.

Я медленно встала, подошла к шкафчику с посудой, достала из него стопку тарелок и с наслаждением грохнула их об пол. Звук получился замечательно громоподобный, но тем дело и ограничилось. Похоже тарелки были сделаны из небьющегося материала, так что всего лишь разлетелись по комнате. Тогда мне захотелось зареветь, но я же была не я, а госпожа Франсуаза Шер!

Поэтому я вернулась на своё место и как можно спокойнее сказала:

— Прошу извинить. Виконт, пожалуйста, продолжайте.

* * *

Хорошо, что рядом был виконт Питт, и мне не пришлось хлопать глазами или пытаться вымучивать какую-нибудь очередное враньё. Виконт охотно рассказывал обо всём, что интересовало Кастельмора, я же могла только кивать головой, когда Питт переводил на меня взгляд, или время от времени бормотать «ну да, ну да».

А рассказывал он поразительные вещи.

Оказывается, Эджертоны вместе с ещё несколькими пиктландцами бежали в Алеманию с намерением потом как-то перебраться ко двору своих изгнанных государей в Богемию (да, вот где я нахожусь, вспомнила, в Богемии). Для этого они переплывали пролив на небольшом кораблике (я мысленно поклялась обязательно выяснить, что же там, в Пиктландии происходит, почему оттуда бегут?). Дело было в сумерки да ещё в тумане, и кораблик налетел на обломки какого-то корабля. Несколько человек, бывшие на палубе, и муж леди Эджертон в их числе, упали за борт. Ни одного спасти не удалось.

В городе Лассе на границе с Богемией Арабелла Эджертон познакомилась с виконтом Питтом, причём познакомилась довольно своеобразно. По какой-то причине — мне показалось, что виконт специально умолчал, по какой, — местные жители приняли его за моританского шпиона, схватили и хотели повесить на первом попавшемся дереве.

Несмотря на своё горе и неопределённое положение в Алемании леди Эджертон вступилась за незнакомого юношу, который показался ей слишком простодушным для роли шпиона. Но вмешательство неизвестной особы только разозлило толпу. Леди попала в «сообщницы» Питту.

И неизвестно, чем кончилось бы дело для обоих, если бы не Франсуаза Шер.

Сначала она просто наблюдала за происходящим, но потом приняла единственно правильное решение: кинулась за городской стражей. Стражники уговорили людей отвести схваченных в ратушу: пусть разберутся власти. В ратуше всё выяснилась. Виконта Питта и леди Арабеллу отпустили. Больше всего их невиновности — о странности жизни — радовались те, кто ещё недавно хотел их повесить.

В благодарность за помощь Питт пообещал мужественной леди, что попросит капитана гвардейцев Кастельмора, друга своего опекуна графа Стенли, похлопотать о позволении леди жить в Богемии, а ещё лучше — в самой её столице Аркадии. Ведь, как рассказала леди, двоюродный брат её мужа Медоуз непонятно за что терпеть их не может, поэтому помогать ей, хотя она осталась одна и в несчастье, отказался в сухом и презрительном письме, которое прислал в ответ на несколько умоляющих её писем.

Франсуаза Шер, как и Питт, назавтра собирались в дорогу: он — на границу с Богемией и дальше в Аркадию, она — куда-то вглубь Алемании. Утром они заехали в гостиницу, где остановилась леди Арабелла, чтобы попрощаться, как договорились с ней накануне. К их удивлению им сообщили, что леди уехала совсем недавно и в сопровождении какого-то господина, в его двуколке. А ведь опять же накануне госпожа Шер убеждала её не выходить из гостиницы без сопровождения знакомых, хотя бы тех же пиктландцев или гостиничной прислуги, чтобы не попасть опять в неприятности.

Расспросив слугу, они выяснили, что благородный господин по выговору был жителем Алемании, но не местным. Это очень обеспокоило госпожу Шер, хотя она не очень понимала, зачем кто-то стал бы мошенничать с почти нищей леди. Может, она ему понравилась, и он пригласил её покататься? Но тогда почему она не подождала виконта Питта и госпожу Шер? Ведь они условились о времени!

Всё больше волнуясь, они расспросили слугу, как выглядели господин, повозка и лошадь, и поехали по, что называется, горячим следам двуколки, расспрашивая всех встречных и поперечных.

Но они ни за что не заметили бы повозку и лошадь. Слишком хитро они были спрятаны в лесу. Помог курьёзный, как выразился виконт Питт, случай… сама я подумала, что это не курьёз, а настоящая жуть.

Дело в том, что над дорогой вдруг снизился дракон с магом на спине. Что уж собирались они делать, неизвестно, но, заметив их раньше, чем люди, лошади стали фыркать и порываться к галопу. Всадники немедленно спрятались от возможной опасности в лес и спешились. А лошадка двуколки, тоже напуганная приближением дракона, заржала что есть мочи. Может быть, почуяв людей, она искала у них защиты.

Подойдя к месту, где, так сказать, была «припаркована» двуколка, Питт и госпожа Шер убедились, что и повозка, и лошадь похожи на те, что они искали. Но где же седоки? Вдруг послышался треск веток где-то неподалёку. Виконт выхватил шпагу, госпожа Шер достала пистолеты. Настороженные, они пошли на звуки и увидели, как мужчина режет ветки и забрасывает ими женское тело.

Короче говоря, убийца был скручен, связан и после допроса с приставленным к голове пистолетом, сознался, что нанял его толстый, краснолицый и белокурый пиктландец по имени Медоуз, который для этого приехал из Богемии. Откуда он это знает? А оттуда, что всегда разузнаёт побольше о своих нанимателях, чтобы не оказаться нанятым каким-нибудь моританцем или бандюгой, от которого не отвертишься. Такой предусмотрительный душегуб попался!

Он оказался ещё более хитроумным, чем они думали. Пока относили женское тело в двуколку, убийца сумел разрезать верёвку на руках и сбежать. Но гнаться за ним по лесу желания у них не было.

Труп бедняжки леди они отвезли назад в городок и доставили в ратушу, как жертву неизвестного убийцы. Позвали слуг из гостиницы, те подтвердили: да, женщину увёз в этой повозке такой-то и такой-то господин. Но слова убийцы о том, кто нанял его, Питт и госпожа Шер решили скрыть. Вряд ли бургомистр городка в Алемании стал бы вести розыск и следствие в Богемии. А вот Медоуза, когда тот окольными путями узнает, что леди убита и всё шито-крыто, охватит приятное ощущение безнаказанности, он станет неосторожнее. И вот тогда-то госпожа Шер и появится перед ним под видом леди Арабеллы, потому что немного похожа на неё и так как Медоуз никогда лично не встречался с леди даже в Алемании из опасений навлечь на себя подозрение в убийстве.

Но прошло несколько месяцев прежде чем им удалось выполнить задуманное. Только теперь я поняла, почему Питт послал Криса Дюпона к леди Эджертон и госпоже Шер. Ведь он не знал, в какой личине госпожа Шер будет на тот момент. Потому и встретившись со мной при свидетелях он назвал меня леди Арабеллой. И понятно же почему просил меня ехать к пиктландским величествам без маленькой принцессы! Он думал, что я его понимаю, что я помню о нашем плане.

А я-то, я…

Ну, и влипла же ты «госпожа Шер»!

Тем временем виконт завершил рассказ и попросил у нас прощения: ему нужно нас оставить, так как он срочно должен вручить несколько посланий, ведь ехал, как курьер.

— А принцесса? — спросила я. — Её высочество пока останется здесь?

Несколько мгновений Питт смотрел на меня с видом полнейшего недоумения.

— Высочество, — наконец проговорил он. — Простите, но я не понимаю… Ах, принцесса.

И рассмеялся, как мальчишка, которым, в общем-то, и был.

— Я прозвал Керри принцессой, — объяснил смущённо. — Она такая важная и симпатичная. Её родители были знатного происхождения, но не принцы и не герцоги. Однако представить Керри их пиктландским величествам всё-таки нужно.

— Ладно-ладно, — проворчал Кастельмор. — Поезжайте себе, друг мой, а я подумаю, как расхлебать кашу, которую вы заварили. Ох, и наивны вы, как я посмотрю!

Я тоже считала, что план Питта и Франсуазы Шер неважный. Особенно меня смущало, что мы обманули короля и королеву, пусть они и в изгнании. Не говоря уже о всемогущем первом министре Богемии. Поэтому я очень поддерживала Кастельмора в его мнении, что Питт должен молчать о знакомстве с леди Эджертон и госпожой Шер, и больше никому не рассказывать о том, что произошло в Алемании. Я так и сказала, когда мы провожали виконта до входной двери. Кастельмор пожал плечами:

— Поразительно, как вы поумнели, сударыня. Почему так поздно?

Я хотела ответить, что испугалась, и открыла уже рот, но ничего из сказанного собой не услышала. Мой голос заглушил мощный стук в дверь. Казалось вот-вот она упадёт внутрь прямо на нас.

— Это кто же такое себе позволяет! — зычно крикнул Кастельмор, перекрывая шум, и выглянул в окошечко. — Ба! Кого я вижу!

Он распахнул дверь, и я увидела мужчину в атласном фиолетовом костюме, такого же цвета причудливой шляпе и башмаках, который приветливо щурился на нас.

— Заходите же, заходите! — в один голос заговорили капитан и виконт, и вновьприбывший переступил порог.

Его мускулистое и приземистое тело двигалось немного неуклюже. Жёсткие, чёрные, курчавые волосы — делали его похожим на негра. Кожа, словно сожженная до черноты кварцевой лампой, только усиливала это впечатление. Замечательные тёмные глаза, искрящихся умом, затеняли почти женские длинные ресницы. И только его пухлый алый рот, капризный и безвольный, немного портил общий грубоватый его облик.

«Граф Стенли?» — подумала я.

— Ну, дружище, вы как всегда кстати, — смеясь, сказал Кастельмор. — У нас тут завязывается замечательная интрига. Нет, путаю — целых две интриги!

— Очень рад, — слащаво улыбнулся «дружище». — Хотя я уже немного в курсе ваших похождений. А вы, госпожа Шер, становитесь знаменитой в Аркадии.

Виконт Питт ушёл. Кастельмор представил мне своего «фиолетового» друга, как викария Фокса, и тут же повёл его в сушильную комнату, явно становящуюся нашим штабом. Я плелась за ними и удивлялась тому, до чего непринуждённо распоряжается капитан в чужом доме! Но если вспомнить, насколько хозяева дома теперь зависят от капитана… Интересно, что означает «викарий»? В театре, где работал второй папа Алёнки, шёл спектакль, в котором викарием называли священника. Значит, этот «фиолетовый» типус — священник? Вот беда, никого не спросишь.

Я остановилась. А почему это — «не спросишь»? Франсуаза Шер была, насколько я помню из письма её пасынка, в заморских страна и провела там много лет. За это время человек имя своё может забыть, а не то что слово «викарий».

И вообще, я женщина? Женщина. А женщины — это даже дети маленькие знают — всегда глупы. Даже когда имеют докторские степени и управляют транснациональными фирмами. Баба — дура. Длинные волосы — короткий ум. Можно быть дурой из дур и править государством. Примеры? Не будем из всяких опасений трогать современность. Мало ли… Ну… вы понимаете…

Давайте вспомним давнюю историю. Святоша Ментенон, Помпадурша и актрисочка Нелл Гвинн, как их называли недалёкие пасквилянты. Подумаешь, престарелой, но отбить короля у красавиц-фавориток и женить на себе! Подумаешь, стать из простой девчонки маркизой, с которой советуются министры! Подумаешь, сделать всё, чтобы иностранные шпионки не управляли оболтусом-королём!

Они могли притворяться?

Значит, и я смело могу быть профессиональной дурой и спрашивать о самых очевидных в этом мире вещах. Ведь у меня крохотный умишко, я интересуюсь только тряпками и мужчинами, так? Так!

Я тут же развернулась и отправилась в комнату к Андре, чтобы расспросить маленького простодушного богемца.

Но не удалось. Ведь там была ещё и Керри.

Андре и Керри играли. Из деревянных кубиков и разных вещичек они построили кукольный замок и поселили в нём королеву — Керрину куклу. Кто-то — Морис, Андре или Питт — починили эту бедняжку и приделали ей фарфоровую голову явно от какого-то разбитого амурчика или ангелочка, приклеив к ней волосы из жёлтых ниток и корону из медного кольца. Королева сидела на башне, тараща голубые глазки, во дворе замка устроился металлический дракон, очень похожий на щёлкалку для орехов, а под стенами замка верхом на пушистой игрушечной собачке (наверное, потому что игрушечный конь на полозках, стоявший в углу, был слишком велик) гарцевал рыцарь в серебристых доспехах, украшенных гербом с изображением репейника и кенгуру. Рыцарь действительно гарцевал, ему в этом помогала рука Андре.

Когда я вошла, дети мельком взглянули на меня, но игра им была интереснее.

— О, прекрасная королева, я не побоюсь ничего и освобожу вас, — сказал Андре важным и гордым тоном, который я не ожидала услышать у такого мальчугашки.

— Смелый рыцарь, вы удостоитесь моей самой горячей благодарности, — воскликнула Керри точь в точь как актриса на сцене театра в пьесе из рыцарских времён. — Я расскажу моему императору-батюшке о ваших подвигах, и он выдаст меня за вас замуж, а в приданное вы получите половину империи.

— Ах, прекрасная королева, я буду счастлив оказать вам услугу и уничтожить этого страшного дракона! — ответил Андре.

У меня от изумления открылся рот. Эти двое малышей заткнули бы за пояс (как говорит Сёмина мама) любых взрослых из моего мира. Многие дяди и тёти из моего родного города даже слов таких не знали, а тем более, не смогли бы их произносить!

Потом я заметила в комнате ещё одного зрителя: в углу на табурете сидел Морис и наблюдал за спектаклем с горящими от восторга глазами.

— Смелый рыцарь, будьте осторожны, — провозгласила между тем Керри. — Страшное чудовище умеет жечь огнём и душить дымом.

И так далее, и в таком же духе.

После разговоров рыцарь перешёл к действиям и долго бился с драконом: он колол его копьём, рубил его, летя в воздухе и держась за драконью лапу, мечом и, наконец, наслал на него чары с помощью волшебного кольца, которое королева привязала к стреле, выпущенной ею из лука.

Закончилось всё бегством побеждённого дракона (защитники окружающей среды могли спать спокойно, во время спектакля ни одно животное не погибло) и появлением бронзового подсвечника, который изображал батюшку-императора. Он поженил рыцаря и дочку и сказал, что теперь они будут править империей, а он уходит на пенсию.

Занавес.

Я даже захлопала от восторга и не удивилась, когда ко мне присоединились Морис и Кастельмор с Фоксом (когда они успели войти?).

— Ну вот ещё! Не дают спокойно играть! Пошли в сад! — со смехом сказал Андре, взял Керри за руку, и они выбежали из комнаты.

— Какие замечательные ребятишки! — сказал викарий Фокс, улыбаясь не слащаво, а по-людски. — Кастельмор, расскажите о них Мэллою, пусть он определит их к королеве Марии.

— И правда, — кивнул капитан, — они развлекут её, а сами будут на полном обеспечении.

Мне это не понравилось.

— Зачем ребят шутами делать? — возразила я.

— Почему шутами? — удивился Фокс. — Королеву воспитывают в строгости и не балуют. Они будут с ней на равных, а через десять лет, когда она будет править сама, станут её самыми доверенными придворными.

Я прикусила язык. Вот оно что: королева Богемии — маленькая девочка! Тогда пусть ребят пристроят — не возражаю. Я не собираюсь здесь оставаться, через десять дней сбегу, а малышам нужны опека и воспитание.

— Сказала, не подумав, — вежливо улыбнулась я и обратилась к Кастельмору. — Пожалуйста, если вы только захотите!

— Я не против, — сказал он. — И Мэллой не будет против. Кто-то же должен с королевой играть? Не всё же придворные дамы?

Прекрасно, детки пристроены и, как говорила Сёмина мама, за их будущность можно быть спокойными. Теперь мне бы самой продержаться, пока неизвестный приятель Франсуазы Шер не пополнит счёт артефакта. Или пока я не выясню, как этот счёт пополняют. Спросить Кастельмора или Фокса я не решалась: а вдруг они догадаются, что я не госпожа Шер?

Кастельмор и Фокс пошли в сушилку, а я решила, в конце концов, открыть дорожные сумки госпожи Шер. Только вот где они? Спросила Мориса, тот ответил, что в следующей за комнатой Андре комнате, которую он прибрал и приготовил для меня. Морис отправился на кухню, а я — в свою комнату. Но оказалось, что просто так до неё не дойти.

Не успела я выйти в коридор, как услышала звонкий голосок, весело напевающий что-то. Керри или Андре? На их голоса голосок не походил. В дом забрался ещё один ребёнок? Наверное, я слышала уже не только голосок, но и ритмичное притопывание. Выглянула в коридор… и не завизжала только потому, что на несколько секунд горло у меня свело, и голос пропал. А когда появился, я уже начала себя уговаривать, что здесь ведь совсем другой мир, и другие обитатели. Ну, подумаешь, коричневый ботинок пританцовывает и напевает сам по себе. Милый ботиночек, не крыса какая-нибудь!

— Привет, — сказала я.

Ботинок захихикал и упрыгал куда-то в заброшенные комнаты. Ну, конечно, дом столько лет был почти заброшен, что угодно могло завестись, а не только оживленная обувь!

Я всё-таки пошла в кухню и спросила Мориса, знает ли он об этом. Он ответил, что это ботинок кого-то из прежних хозяев, может быть, тётки Андре, а бегать по дому и петь он начал несколько месяцев назад. Говорил об этом слуга таким тоном, словно ожившая обувь для Богемии — самое обычное дело. Меня же упоминание о тётке не очень обрадовало. Просто поющий и бегающий ботинок — это забавно, а вот тётка-привидение, шляющаяся по дому в одном ботинке, — это уже… Дело не в том, что я боялась привидений, хотя да, боялась. Но и того боялась, что именно это привидение перестанет петь, начнёт говорить и сообщит всем, что я никакая не госпожа Шер.

Потом я сообразила, что, судя по размеру ботинка и по тому, что её старший племянник уже взрослый, тётка была не молодой особой, а здоровенной пожилой женщиной. А значит, вряд ли она пела бы и плясала, как маленький ребёнок. Буду считать, что ботинок бегает сам по себе, безо всякого привидения. Ну, такое домашнее здесь животное. Я дала себе слово не визжать, если ботинок появится снова. Не ударю лицом в грязь перед богемцами!

Вот с такими приключениями добралась я до своей комнаты и дорожных сумок госпожи Шер. Даже если бы со мной заговорил шкаф или сумки побежали мне навстречу — не удивилась бы. Но сумки не брали пример с коричневого ботинка и стояли в углу. Набиты были, как оказалось, одеждой, и когда я её примерила, то поняла, что госпожа Шер ниже меня почти на голову, но полнее. Ушить платья можно было. Но вот юбки здесь принято носить немного выше щиколотки, а не чуть-чуть ниже колена. Да и талия оказывалась уж слишком завышенной. Самое же главное, теперь любой мог понять, что вещи эти не мои.

Ладно, пусть за несколько лет пути госпожа Шер могла подрасти. Каприз природы так сказать. Но зачем ей таскать с собой две сумки почти новых, но не походящих по размеру платьев? Положу платья в шкаф, меньше будут бросаться в глаза…

Я замерла на месте с охапкой одежды. Впервые за несколько часов мне пришла в голову мысль, которая должна была появиться там во время рассказа виконта Питта: если виконт знал настоящую Франсуазу Шер, если видел её не мельком, а вместе с ней искал леди Арабеллу, а потом с ней же доставил покойную в ратушу, то как он мог принять меня за неё? Ведь он, судя по всему, мальчик простодушный, хорошо притворяться не умеет ещё. Он искренне уверен, что я — Франсуаза Шер!

А ведь я уже убедилась, что неверны мои мысли о переселении в тело госпожи Шер. Я ведь нашла её портрет на крышечке часов-луковицы. И на портрете с мужем то же лицо. Что тогда — виконт её никогда не видел? Или она не открывала при нём лицо и прятала волосы? Но рост, но голос! Трудно поверить, что он не заметил, насколько госпожа Шер «подросла». И вряд ли голос госпожи Шер так уж похож на мой. И…

Да глупости все эти мои рассуждения, вот что! Главное, на чём был построен план госпожи Шер и виконта, это её и леди Арабеллы сходство. Но как веснушчатую блондинку можно принять за жгучую брюнетку?

Если только… если только та женщина, которая представилась виконту и леди Арабелле, как госпожа Шер, не была такой жгучей брюнеткой!

Мне стало жутко. В какую ещё интригу я вляпалась?

Швырнула одежду на пол, достала из кармана часы, сунула их в угол шкафа и затолкала в шкаф все наряды из сумок. И, стоя посреди комнаты, приказала себе: «Срочно иди подальше от дома Шеров и у прохожих выясняй, как пополняется счёт артефакта!»

Из этого мира нужно было срочно удирать.

Но, как говорится, человек предполагает, а… а у других людей тоже планы.

Я не успела удрать из дома Шеров, потому что по пути к выходу меня перехватил Кастельмор.

— Куда вы? — с подозрением спросил он. — Разве не помните, что приглашены на ужин к королеве Пиктландии и вас ждут у часовни святого Антония?

— Но должна же я купить себе более нарядное платье? — ответила я вопросом на вопрос.

— У беглой пиктландки не может быть нарядных платьев — вы забыли?

— Хорошо, не нарядное. Новое. Ненадёванное. Можно?

— Так пошлите за портным, — предложил Кастельмор.

— Кого? Мориса? На нём и так держится весь дом, — это был мой последний козырь, позволяющий уйти отсюда. Но капитан только пожал плечами:

— Пусть Морис пошлёт кого-нибудь к портному. Любой мальчишка хочет заработать монетку за услугу. Мы же с Фоксом хотим поговорить с вами, прежде чем вы направитесь на королевский ужин.

Карта моя была бита, тут ещё и Морис как раз ковылял коридором. Кастельмор повторил ему свои слова, слуга тотчас пошёл выполнять приказания. А я, что называется, под конвоем пошла в сушилку. У меня были недобрые предчувствия. Сейчас мне скажут, что я самозванка по всем статьям: и не леди Арабелла, и не госпожа Шер.

Но попасть в сушилку сегодня мне было не судьба. Во входную дверь опять громко и уверенно постучали. Очередной друг Кастельмора?

Пришёл банкир. Он так представился, почтительно кланяясь и поглядывая на Кастельмора искоса:

— Прошу нижайшего прощения, но я получил сообщение, что наша уважаемая клиентка, почтенная госпожа Шер прибыла в Аркадию. Конечно, столь благородная дама может посетить мою скромную банкирскую контору, когда ей будет угодно. Но я решил сам предложить свои услуги. Я — человек простой.

Поразительно, как быстро стрекотал этот худощавый, невысокий человечек, чуть ли не каждое слово сопровождая изящными жестами и забавными гримасами. По простой одежде и поведению он действительно казался обычным бедняком. Но банкир-бедняк? Не встречала.

— Ладно, ладно, господин Медицейский, мы поверили, что ваше рвение бескорыстно, — ухмыльнулся Кастельмор, пропуская человечка в прихожую.

— Вам бы всё шутить над скромным человеком, господин капитан — с лёгким укором сказал банкир. — Но госпожа Шер убедится… — он вдруг демонстративно уставился на что-то над столиком в углу. Он смотрел на портрет Августа Шера с его женой! Подошёл поближе, вздохнул. — Ах, ведь именно господин Август, благодетель, помог мне когда-то перебраться в Аркадию из Буффало. Как жаль, что его преследовали семейные несчастья! Вы не поверите, но я плакал в три ручья, когда барышня Шер, такая милая и юная, столь быстро покинула наш мир.

Можно было аплодировать сообразительности Медицейского. Отличная слезодавилка! Но я от его слов обалдела.

Он что-то ещё говорил об отъезде старшего сына, то есть, Анри Шера и о смерти сестры хозяина дома, почтенной тётушки. Рассуждал о том, что благородный господин Август не озлобился на весь мир после всех этих потерь.

Ох, и артист! Медицейского, по-моему, охотно взяли бы в любой телесериал.

В общем, он много чего говорил, меня же ошеломили его слова о барышне Шер. Значит, кроме пасынка у госпожи Шер была и падчерица? Очень похожая на отца мастью. А лицом — на мать? Такое возможно? Возможно! А почему господин Шер женился оба раза на Франсуазах? Да мало ли? Мало ли Франсуаз в Богемии?

Не было сил больше терпеть проклятую неопределённость. И без того десять дней здесь будут явно нелёгкими.

— Подождите минутку, — сказала я.

Аллюром участника соревнований по спортивной ходьбе я прошагала по коридору, ворвалась в свою комнату и выкопала из-под груды одежды часы-луковицу. Потом вернулась в прихожую и протянула их банкиру Медицейскому. Он привычно открыл крышечку, посмотрел на портрет. Почтительно-скорбно покивал головой:

— Да-да, вылитая мать и так же рано ушла из жизни.

На крышечке часов-луковицы была изображена не вторая жена Шера, а первая, какое облегчение!

Я так осмелела, что изобразила на лице благородно-печальное выражение, не хуже, чем Медицейский, подняла вуаль и сказала:

— Но всё же Андре со мной, и Анри скоро вернётся.

Увидев моё лицо, банкир не стал восклицать: «Ах, это вы, госпожа Шер? Как давно я вас не встречал!» Он смотрел на меня вежливо, но равнодушно. Как на жену своего покойного благодетеля, которую никогда не видел, но о которой слышал от него или ещё от кого-то. И явно не собирался проходить в дом дальше прихожей, потому что произнёс:

— Почтенная дама может посетить мою скромную контору, когда ей будет угодно. Я же позволил себе напомнить о своей ничтожной персоне только затем, чтобы передать вам письма. Корреспонденция требует быстрой доставки.

С этими словами Медицейский достал из большого кармана своего серого кафтанчика пять конвертов, подал мне, ещё несколько раз поклонился и отправился по своим делам. Выходя из дома, он резко махнул рукой. Немедленно за ним следом поспешили два дюжих молодца-качка. В скромность и простоту банкира я верить перестала… если хоть минуту в неё верила.

— Ну и комедиант, — пробормотал Кастельмор. — Пойдёмте же, сударыня, время не терпит!

Время, может, и не терпело, зато викарий Фокс терпеливо дожидался нас. Он даже задремал, сидя на одном стуле и положив ноги на другой. Но тут же открыл глаза, выпрямился, вскочил. Вопросительно посмотрел на каждого из нас, поправил шляпу. Я, кстати, перестала удивляться, что здешние мужчины, входя в дом, головные уборы не снимают, но при виде дамы вскакивают на ноги. Капитан и викарий подождали, пока я сяду, но затем принялись бесцеремонно расспрашивать о подробностях гибели Арабеллы Эджертон.

Подумаешь!

Поведение банкира убедило меня, что я всё-таки хозяйка дома Шеров и почтенная богемка. Поэтому я старательно и в разных вариациях повторяла рассказ виконта Питта. Даже его словами. Не собьёте меня, дорогуши!

Куда больше волновало меня ложное представление на королевской прогулке. Но Кастельмор и Фокс только посмеялись над моими страхами.

— Их величества обрадуются, что из их свиты уберут преступника.

— Такая интрига их развлечёт.

— Особенно им понравится, что Медоуза теперь станет содержать Богемия.

— Как это? — не поняла я.

— За решёткой.

Я очень обрадовалась, что не принадлежу к свите этих скучающих величеств!

Тут наш разговор прервал Морис. Пришёл портной, сообщил он. Оба моих гостя тут же заторопили меня: до встречи возле часовни имени не помню кого оставалось всего ничего. Я охотно подчинилась и пошла в свою комнату. Хотела во время примерки прочитать принесенные Медицейским письма.

В отличие от банкира портной и его юная помощница были одеты очень нарядно и богато. Может быть, так они рекламировали свои товары? Вместо каких-нибудь журналов мод, они принесли несколько платьев, нижних юбок, рубашек и корсетов. С помощью юной портнихи я их примерила и удивилась тому, что они мне почти впору.

— Почтенная госпожа только чуточку пополнела и подросла за эти несколько лет, — довольно улыбаясь, сказал портной.

Я похолодела: этот дядюшка знаком со второй женой Шера? Он что, тоже из Буффало? Ну и благодетель был «мой муж», так и жди новых «знакомых»! К счастью, портной больше интересовался сложением своих клиенток, чем их лицами, никакого удивления, что «госпожа Шер» не такая, как прежде, лицом, он не высказал.

Я успокоилась, и пока портные подгоняли одно из платьев по моей фигуре, занялась письмами. Два из них были из Алемании с сообщениями о том, что «кредит погашен, и остаток переведен в контору Медицейского». Третье написал «мой пасынок». Кажется это письмо просто дублировало первое, на всякий случай.

Но вот остальные два… Они содержали буквально несколько слов и приглашали почтенную госпожу Шер посетить некую Маргариту, сестру «мамушки Риетты». Я насторожилась. Зачем вспоминать о мамушке Риетте? Потому что я её знаю? Это что же, весь Буффало переселился в Аркадию?

Не успела я начать волноваться, как Морис заглянул в комнату и сказал, что королевский курьер передал для меня письмо, вот оно. Я разорвала конверт и прочитала сухое сообщение: из-за недомогания королевы ужин, а значит, и моё участие в нём отменяются.

Ур-р-ра! Я чуть не запрыгала на одной ножке. Коронованная девчонка объелась зелёными яблоками, разбила нос, простудила горло холодной газировкой — в общем, произошло что-то, отменяющее мою встречу с великосветским обществом. Ур-р-ра!

Тут Кастельмор спросил из-за двери, скоро ли я буду готова. Я еле изобразила в голосе грусть, сообщая ему новость.

— Опять? — с какой-то странной яростью отозвался он.

Я чуть было не спросила: «А чем она больна?» Но прикусила язык: вдруг о королевской болезни известно всему здешнему миру, и даже пропадавшая неизвестно где Франсуаза должна быть в курсе?

— Вы уж простите, но я должен быть там, — сказал Кастельмор.

— Да-да, конечно, о чём речь, — пробормотала я. Наконец-то избавлюсь от его опеки и появления его друзей и знакомых в моём доме! Уж слишком он занят моими проблемами, даже странно. Что, королевские гвардейцы прекрасно обходятся без своего капитана? Хотя, может, и обходятся. Есть же у него заместитель или помощник.

Кастельмор и Фокс тут же ушли. Откланялись и портные, получив от Мориса плату. Наконец-то меня оставили в покое. Я решила искупаться, надеть новые вещи. Потом перекусить.

Выглянула из комнаты. Ага, никого поблизости нет. Только где-то напевает песенку бродячий ботинок. Никто не удивится, если я сделаю что-то не так. Осторожно зашла в тёмный санузел. Дунула в стену. Никакой реакции. Ещё раз дунула. Свет не зажигался, только где-то в углу послышалось не то шуршание, не то хлопанье крыльев. Я дунула третий раз. Что-то мягко опустилось мне на руку.

Я попятилась в коридор, на свет. В этот раз завизжала!

Приковылял Морис, посмотрел на эту паршивую летучую мышь. Она не шевелилась, я её то ли оглушила, то ли убила, когда стряхнула на пол.

— Сейчас достану аптечку, — сказал Морис. — Как этот вампир сюда попал? Они же возле Катакомб летают.

Катакомбы? Где-то я это название слышала.

Слуга зажёг свет, достал из шкафчика такую же, как у Криса Дюпона, аптечку. Приложил к моей руке. Аптечка зажужжала. Только тогда я заметила укус на тыльной стороне ладони. Летучая мышь-вампир?! Кошмар! А я даже ничего не почувствовала. Она хоть и маленькая, чуть больше обычной мышки, но что если налетит стая? Не заметишь, как всю кровь высосут.

— И много их тут? — спросила я Мориса.

— Ни разу не видел в Аркадии, только возле Катакомб.

Ну понятно, уж такое моё везение: единственный на всю Аркадию вампир укусил именно меня. И пока Морис привычно спользовался аптечкой, а рядом никого не было, я решила спросить у него о возможности пополнения счёта артефакта. Он задумался, почёсывая щеку.

— Нет, — сказал, наконец. — Не слышал о таком.

— Но что такое артефакт, представляешь?

Морис задумался опять. Потом покачал на ладони аптечку, словно взвешивая маленькую коробочку.

— Да вот это он и есть. Или вот это, — кивнул в сторону санузла.

— Целая комната? То есть, там их даже две.

— Ну да, ну да, две. Только не простые комнаты. Весь дом как дом, а эти — артефакты.

— Откуда же они взялись? — спросила я, боясь, что слуга начнёт удивляться и переспрашивать: что, госпожа не знает такой ерунды?

Но ничего такого не произошло. Морис опять задумался, почесал затылок.

— Не знаю. Но как ружья делают, я тоже не знаю, хотя и воевал. То ружья, а это артефакты — разница.

— Да, конечно, — сказала я, чтобы что-то сказать. — Артефакты… Послушай, но как они попали в этот дом.

— Прежняя хозяйка, сестра хозяина купила. Маленький хозяин Анри рассказывал, что совсем дёшево достались.

Как не была я расстроена тем, что застряла в Аркадии, но мысль, что в магазинах сантехники покупают артефакты, меня чуть не рассмешила. Хотя… а почему нет? Такая себе бытовая магия с удобствами! Не то, что на здешней кухне, где в печь кладут дрова, а чтобы умыться, воду сливают из кружки.

— Ну ладно, вот человек купил аптечку, и что потом? То, чем она лечит, ведь тратится. А если совсем исчезнет?

Морис пожал плечами:

— Всяко бывает. Об этом договариваются при покупке.

Так-так, значит, у них здесь так же торгуют услугами, как и в моём мире. Только услугами магическими.

— Понятно. А есть ли артефакты для перемещения из одного места в другое?

Теперь слуга задумался надолго. Я ожидала с волнением и надеждой. Раз думает, что ответить, значит, есть, что отвечать. Но результат раздумий Мориса меня разочаровал.

— Драконы, что ли? — сказал он.

— Нет, — начала я объяснять, — драконы слишком большие. Но ведь есть же небольшие предметы, вроде аптечки? Щёлкнул по такому и перенёсся!

— Не слышал, — ответил Морис. — Вот о драконах — слышал.

Так-так, опять драконы. Кастельмор говорил о драконах, кого-то жрущих, кого-то нет. Те люди, от которых я еле удрала босиком по переулкам, собирались того, за кем гнались, отвести к дракону. После этого было странно узнать, что драконы используются здесь и как и средство перемещения. Хотя… да, Питт же рассказывал, как они с Франсуазой Шер прятались в лесу от дракона с магом на спине. Я сама это пересказывала Кастельмору и Фоксу.

Но представить дракона артефактом?! Трудновато, он же живой.

— Ладно, Морис, включи мне свет, душ и можешь идти, — сказала я. — Ты уверен, что не появится ещё один вампир?

— От света они прячутся, — успокоил меня слуга.

Так что купалась и переодевалась я довольно спокойно, если не считать частых взглядов, которые бросала то в углы, то на потолок. А после замечательного обеда меня совсем разморило, захотелось спать. Но я помнила два письма с приглашением в гости к сестре… как её там? ага, Маргарите, сестре «мамушки Риетты». Кто это? Ох, до чего хотелось отдохнуть, а не наносить визиты.

Но если сестрица Маргарита — это что-то вроде второго братца Медоуза, то лучше об опасности узнать пораньше. Я уселась в своей комнате и стала, как говорит мама Сёмы, раскидывать мозгами. Придётся опять идти одной, чтобы не было свидетелей, если Маргарита скажет: «А вы кто?» Даже лучше не идти пешком, а попросить Мориса нанять портшез.

Последняя мысль заставила меня вспомнить о деньгах. Третий раз оказавшись здесь, я обнаружила в карманах несколько монет и часы. Странно даже, что и это обнаружила, ведь, исчезая отсюда, я отдала все деньги и вещи, припрятанные в карманах нижней юбки, Морису и Андре. Там было много монет и носовые платки, и письма, и бумаги, какие-то ещё мелочи, тяжёлый, набитый чем-то матерчатый пояс. Да-да, я выложила всё на столик в прихожей.

Ладно, предположим, что так принято, ведь третий раз я появилась здесь в том же наряде, что предыдущие два раза, хотя последний раз он остался на каком-то чердаке. И платье горничной исчезло. Не нужно ли за него платить, как за лошадь? Тьфу ты, я и лошадь ещё не вернула… не знаю, кому, а за неё тоже денежки снимают.

Но что если расспросить банкира Медицейского? Он-то должен об оплатах, счетах и кредитах знать всё. Ну, а потом посещу неизвестную Маргариту.

Ох, как хочется отдохнуть! Ну, ничего, не своими ножками топать, в портшезе.

Когда я прочитала Морису адреса конторы Медицейского и Маргариты, он сказал, что второй находится на пути к первому. Ладно, заеду к сестре «мамушки Риетты», попрошу носильщиков меня подождать, лучше об опасности узнать пораньше. Но по пути меня опять охватили сомнения. Нужно ли идти к неизвестной женщине? Или всё-таки сначала проконсультироваться с Медицейским? Что если он знает эту Маргариту? Я думала и так, и эдак…

— Вот здесь, — вдруг сказал главный носильщик. — Тот четырёхэтажный.

Маргарита жила на четвёртом этаже старого дома, который выглядел куда приличнее облезлого дома Шеров. Я смотрела на дом и чувствовала всё большую неуверенность, по мере того, как мы к нему приближались.

— Нет, не нужно, — сказала я носильщикам. — В контору!

Мы миновали дом, как вдруг я заметила среди немногочисленных прохожих знакомого. Не сразу поняла, что это виконт Питт: он был одет немного по-другому и стоял рядом с незнакомым человеком лет сорока пяти, очень гордым и даже заносчивым на вид: поглядывал на окружающих, как министр Мэллой. Но с Питтом он разговаривал очень дружелюбно, судя по жестам, они прощались. Затем незнакомец вошёл в какой-то дом, а Питт зашагал дальше по улице. Я не очень хотела сталкиваться с ним, пока не разберусь со своими проблемами. Пусть уйдёт подальше. Поэтому я сказала носильщикам:

— Остановитесь. Да, здесь!

В тот же миг я увидела, что не только я слежу за Питтом. Его недавний собеседник приоткрыл дверь, в которую только что вошёл, и тоже смотрел ему вслед. Когда Питт свернул за угол, человек быстро вернулся по улице назад и вошёл в дом, где жила Маргарита.

— Вон, видишь того человека в сером? Проследи, на какой этаж он поднялся? — сказала я старшему из носильщиков.

Он невозмутимо выполнил моё приказание и, вернувшись, сказал:

— Четвёртый этаж, квартира одиннадцать.

Это был адрес Маргариты. Я насторожилась. Может быть, это ловушка? Незнакомец явно обманул Питта.

— Вот деньги, — сказала я, — но вы меня подождите и получите ещё.

Они не возражали, самым странным поведением удивить этих парней, как видно, было невозможно.

Я вошла в дом, поднялась по лестнице на четвёртый этаж, остановилась в сомнении перед дверью. Вдруг она распахнулась. Очень деловитая и торопящаяся куда-то девушка впустила меня в крохотную полутёмную прихожую и ушла. В соседней комнате слышался сердитый мужской голос. Я уже хотела как-то сообщить о своём присутствии, но вспомнила где-то слышанное: «Подслушивая, можно узнать много интересного». Сняв туфли, я на цыпочках подкралась к приоткрытой двери в следующую комнату.

На кушетке лицом ко мне, укутанная пледом лежала пожилая, седая женщина. Рядом на стуле, спиной ко мне, сидел тот самый человек в сером, передвинув шпагу назад, чтобы она ему не мешала.

— Не повышайте на меня голос, — сказала женщина. — Вы пришли ко мне, я здесь хозяйка! Да, я Маргарита Риетта. Что из того?

А я, рассмотрев её лицо, испытала смешанное со стыдом облегчение: Маргарита была слепа, глаза её были белы и неподвижны. Даже если она когда-то видела госпожу Шер, то доказать ничего не могла. Но что же она от той хотела?

— Мне известно, что вы интересовались мной, — сказал человек в сером. — Пытались расспрашивать обо мне моих родственников.

— А разве расспрашивать — преступление?

— Зачем вам это?

— Я хотела узнать, тот ли вы граф, о котором я кое-что знаю.

— Вы угрожаете?

Маргарита слабо улыбнулась:

— А вы боитесь угроз слепой и почти мёртвой старухи? Ай-ай, мне говорили о вас другие, граф Стенли…

Это же опекун Питта, мелькнуло у меня в голове. Друг Кастельмора.

— Что вам нужно? — настаивал граф.

— Я уже ответила.

— Вы узнали, что я — это я. И что же?

— Вы мало похожи на негодяя, я разочарована.

Граф сделал неопределённый жест, как бы недоумевая:

— Но почему вы считаете меня негодяем? Разве я сделал вам что-либо плохое?

— Ваша жена убила мою сестру, — каким-то мечтательным тоном ответила Маргарита. — Но если бы не вы, она никогда бы этого не сделала. А я знаю о вас столько, что моя сестра и моя несчастная жизнь отомщены тем, что вы теперь знаете, что я знаю. А ведь из-за вас я десять лет скиталась по улицам или чужим углам.

— Но я никогда не слышал о вас! Вы меня с кем-то путаете. У меня никогда не было жены!

— Вам бы очень этого хотелось, не правда ли? — с иронией спросила Маргарита. — Не бойтесь, никто о вашем браке с Бельфлёр не узнает. И можете продолжаться кичиться своей благородной кровью.

Граф Стенли поднялся и несколько раз прошёл по комнате. Я обмерла, но он был в таком волнении, что смотрел только на Маргариту.

— Откуда вы знаете о Бельфлёр?

— Я слышала своими ушами, как она хвасталась, что станет графиней, что вы женитесь на ней. А подробности мне рассказала моя сестра. Я тогда ещё предупредила её, чтобы не вмешивалась в эти интриги. Я была права. Так что свидетелей больше нет. Кроме меня и её дочери. Но если она за столько лет никак не проявила своих чувств к вам, то можете спать спокойно, — Маргарита усмехнулась.

— Вы всё-таки угрожаете, — вздохнул граф.

— Разве? Скорее предупреждаю.

— Что ваша племянница отомстит за вашу сестру?

Маргарита коротко рассмеялась:

— Вы меня не поняли. У моей сестры не было детей. Я говорю о вашей дочери.

— Какая чушь! И вы думаете, я поверю?

— Мне нет дела до вашей семейки, — слабо махнула рукой Маргарита. — Вспомните: это вы пришли ко мне и стали задавать вопросы.

Граф опять заходил по комнате. Видно было, что он умеет владеть собой, но слова Маргариты явно допекли его до живого. Наконец он опять сел на стул и уже мягче сказал:

— Вы правы, это я пришёл. Но вы уже рассказали мне столько, что вполне можете рассказать и всё. Как она выглядит?

— Вы спрашиваете об этом слепую, — рассмеялась Маргарита. — Послушал бы кто-нибудь наш разговор, так смеялся бы до слёз.

— Как она выглядит?!

— Ну, хорошо, хорошо, не кричите так… — опять повела рукой Маргарита. — Ваша Дениза — вылитая Бельфлёр, такая же смуглая, как цыганочка. Но у неё ваши глаза и такая же маленькая родинка на подбородке. Вы довольны? Говорят, что если дочь похожа на отца, то это к счастью. К счастью дочери. Наверное, поэтому Бельфлёр не замёрзла в сугробах, и Дениза смогла появиться на свет. Счастливый ребёнок, вам не кажется?

Я подслушивала и всё больше понимала, что зря теряю здесь время. Маргарита и граф Стенли говорили о делах графа Стенли. Какое мне до них дело, со своими бы разобраться. Я стала думать, как бы уйти из квартиры. Но граф то и дело вскакивал и ходил по комнате. Говорила же в основном Маргарита и говорила тихо. Он мог меня заметить. Она могла услышать мои движения, ведь слепые очень чутки.

Но если бы я не зашуршала платьем и ничего не зацепила подолом, даже если бы дошла до двери на лестницу, то, открывая её, наделала бы шуму. Не помнила, скрипела эта дверь или нет, когда деловитая девушка открывала и закрывала её, впуская меня. Даже если нет, прихожая слишком маленькая, в соседней комнате всё будет слышно.

И всё-таки я решилась уйти, уже отступила на несколько шагов, уже хотела повернуться лицом к двери…

«Смуглая, как цыганочка. Маленькая родинка на подбородке» — от этих слов Маргариты я замерла на месте! Опять? И снова и опять?

Половину всех монет, которые я вытряхнула из «моей» одежды, я отдала бы сейчас за точный портрет Франсуазы Шер-второй. Лучше, конечно, в полный рост — на случай, если у неё есть ещё какие-нибудь особенности. Но пока хватило бы точного изображения «моего» лица. Если у «меня» родинки никогда не было, то я могу быть спокойна: Маргарита описывала или леди Арабеллу, или другую похожую на неё даму. Тогда её письма означают лишь желание узнать больше о бедной леди. Дочь она была графа или нет — меня не волнует.

А если у Франсуазы Шер-второй есть родинка?! Тогда что же, «я» — дочь графа Стенли? И попаду в очередную историю? А сама об этой истории не имею представления!

Делать нечего. Когда граф Стенли прервал долгое молчание и заговорил, я под звуки его голоса опять подобралась поближе к комнате — к счастью, он больше по ней не расхаживал, а сидел на стуле в напряжённой позе.

— Мне говорили, что Бельфлёр покончила с собой, — мрачным голосом сказал граф. — Я даже был на её могиле.

— Сестра мне рассказывала об этом, — Маргарита больше не улыбалась. Наверное, почувствовала, что ему не до смеха, что она довела его до крайности.

— Кто это придумал? Зачем?

— Ваша жена, конечно. Думаю, ей пришло это в голову, когда она бродила от дома к дому в мороз и снег. Никто не решался впустить её. Все со страхом кивали в сторону замка. Только тогда она поняла, как вас боятся, и какую опасную авантюру она затеяла. Она решила, что если не замёрзнет, то вы прикажете убить её.

— Послушайте, сударыня, я бы не сделал этого, даю слово. Я выгнал её в гневе, да. Но мне и в голову не приходило, что она останется без пристанища. Ведь при ней были деньги. А на ней масса драгоценностей.

Маргарита молчала.

— Скажите откровенно: это Бельфлёр подослала вас расспрашивать? Она в очередной раз не смогла меня погубить, еле унесла ноги. Но теперь пытается узнать, что же мне о ней известно. Так?

— Да что это вы придумали? — в голосе Маргариты звучало искреннее изумление. — Разве вы не знаете, что о вас расспрашивала не я, а девушка, моя воспитанница. Неужели ваша жена обратилась бы к больной, да ещё к такой, у которой убила сестру?

— Она могла вас запугать, — но чувствовалось, что граф сам не верит тому, что говорит.

— Меня? Вы шутите, сударь? Если бы вы сейчас убили меня, я только благодарила бы вас. Меня уже никто и ничто не волнует на этом свете, — произнесла Маргарита тоном, от которого мне стало жутко.

— Я верю и не верю вам, — сказал граф, вздыхая. — Вы говорите, что слепы от рождения. Но у вас правильная речь, как у грамотного и начитанного человека!

Маргарита еле заметно кивнула:

— А-а, вот вы о чём? Мои мать и сестра любили читать романы. Если я была рядом, то они по доброте читали их вслух. Теперь же мне читает воспитанница: романы, газеты. Вы удовлетворены моим объяснением?

— А где моя дочь, вы знаете? — спросил граф.

— Нет, и не желаю узнавать. Она разыскала меня, когда я бродила нищей. Она давала мне денег три года подряд, не признаваясь, кто она. Но я подозревала, я узнала её по голосу. И несколько раз она оговаривалась и называла меня Совушка, как моя сестра. Однажды и я оговорилась и призналась, что узнала её. Тогда она оставила для меня у банкира Медицейского деньги, но просила не искать её и забыть о её существовании.

Я насторожилась. Банкир Медицейский? Хотя судя по тому, что его знает даже Кастельмор, этот банкир — личность известная.

— Вот как, сударыня? Она просила, но вы рассказали мне. Недовольны оставленной вам суммой?

— Я уже сказала: меня никто и ничто уже не интересует. Кроме того, вы ведь не собираетесь причинять ей вред?

— Нет, конечно. Зачем?

— Честное слово?

— Я даю честное слово только особам королевской крови! — заносчиво ответил граф, вскочив на ноги.

Я решила, что он собирается уйти. Нужно бежать! Начала поворачиваться к двери. И тут же чуть ли не носом уткнулась в нишу: мои глаза уже привыкли к полумраку, так что я увидела там два плаща и зонт. Я отступила туда и прикрылась плащами, пока возбуждённый граф громко говорил:

— Но я выполняю свои обещания. Если вы посылали расспрашивать обо мне, то должны знать это. Ни вам, ни дочери Бельфлёр опасность с моей стороны не грозит, пока вы обе не угрожаете мне. Прощайте!

Маргарита не ответила, и граф стремительно покинул квартиру, так что плащи в нише колыхнулись, словно от ветра.

Я тихонько перевела дыхание. Уф-ф-ф, ушёл. Подожду немножко, пока он уйдёт подальше, и уберусь отсюда. А Маргарита если и услышит что-то, то не сможет побежать за мной и…

В комнате что-то со звоном упало, потом послышался испуганный голос Маргариты:

— Вот беда…

Я вышла из ниши.

Бедная женщина откинулась на подушки, рука её свесилась с кровати, недалеко на полу валялся разбитый пузырёк из тёмного стекла. Чего мне было боятся? Наоборот, нужно было оказать бедняжке всяческую помощь. Надо же, какой разговор ей пришлось перенести?!

И я вошла в комнату.

— Наконец-то, где ты ходишь… — прошептала она синеющими губами. — Дай мне тридцать капель… Что ты стоишь? На столе…

Я чуть было не брякнула: «Где аптечка?» Но может у Маргариты не было денег на аптечку, и она обходилась традиционной медициной? Наверное в пузырьке было какое-то сердечное лекарство.

Я быстро подошла к столу в противоположном углу комнаты, где выстроился целый полк тёмных пузырьков и шеренга стаканов с водой. Но рукава моего платья явно не были предназначены для оказания скорой помощи: потянувшись к одному из пузырьков я зацепила какие-то книжки и свалила их на пол. Ладно, потом приберу. Накапала в стакан из пузырька тридцать капель. Резко и горько запахло лекарством.

Маргарита жадно выпила лекарство, лежала неподвижно, как будто задремала. Потом тихо сказала:

— Этот граф чуть не доконал меня. В ушах так и звенело.

Я торопливо вернулась к столу, стала подбирать книги. Среди них валялась полированная дощечка одинакового с ними размера. Я подняла её, случайно перевернула…

На меня взглянула очень красивая жгучая брюнетка лет двадцати в нарядном платье с кружевами, перьями и драгоценностями. Шляпы на ней не было, пышные волосы украшены большими изумрудами, золотой сеткой и ажурными перьями. Сказочное зрелище! Редкостно красивая женщина, хотя на вид ей было не больше семнадцати лет! Чуть иронически и надменно улыбаясь, она держала за руку уже знакомого мне Августа Шера. Как бы парный портрет его портрету с дочкой. Но знаменитый богемец проигрывал красавице по всем статьям, хотя смотрел самодовольно. По нижней кромке портрета было каллиграфически выведено: «Август Шер и госпожа Франсуаза Шер».

Так вот она какая!

— Не помогает… — услышала я голос Маргариты. — Где ты? Не копайся… иди… Пошли кого-нибудь за лекарем… И возвращайся…

Мне стало ясно, что она принимает меня за свою воспитанницу. Но не ждать же ту, если женщине так плохо? Я схватила портрет, сунула под мышку и пошла к двери.

Вот как, Маргарита просто-напросто солгала графу Стенли. Она знала о Денизе, то есть, о Франсуазе Шер-второй. Собиралась ли она показать графу портрет, и потому он лежал на столе, прикрытый книгами? Почему передумала? Всё её знание и тайна происхождения госпожи Шер были мне менее опасны, чем этот портрет! Именно он доказывает, что я — самозванка. Не будет портрета — никто не узнает, что я — не она.

Уже почти на улице я столкнулась с девушкой, которая впустила меня в квартиру Маргариты. Это был самый лучший вариант решения проблемы!

— Маргарите очень плохо, — я вытащила из кармана монеты. — Она просила послать кого-нибудь за докто… за лекарем. Потом идите к ней.

Девушка заахала, стала стучать в одну из дверей на первом этаже. А я, прижимая к себе портрет супругов Шер, неторопливо пошла прочь от дома. Через несколько домов меня догнали носильщики портшеза.

— Нам идти за вами, почтенная госпожа?

Надо же, от всех переживаний я начисто забыла о портшезе! А он был сейчас кстати — никто ни меня не заметит, ни портрет. И всё прекрасно, но куда портрет деть? Уничтожить? Где? И я ведь, между прочим, направляюсь к банкиру Медицейскому. А там могу портрет уронить или некстати положить на стол. Вот будет кошмар, ведь Шер — благодетель банкира, а портрет подписан!

И так просто его не изрежешь, не порвёшь: не холст — доска толщиной в палец. Зачем этим Шерам вздумалось увековечивать себя на деревяшке? Была бы обычная картина…

— Эй, стоп! — сказала я носильщикам. — Несите меня домой!

Они безо всякого удивления повернули портшез. Замечательно невозмутимые ребята!

Я сидела и рассуждала. Сжечь? Даже если я вернусь домой, то где развести огонь? В кухне — Морис, во дворе — дети. А может быть просто соскрести краску? Ножом, кинжалом… да чем угодно? Это мысль! Да, соскрести, и дело с концом!

Довольная, я положила портрет на колени изображением вниз и откинулась в кресле. Портшез мягко покачивался, я успокаивалась после приключения, глаза мои начали слипаться. Что-то даже начало сниться.

«Соскрести?» — как будто сказал мне тихий голос Маргариты. Вздрогнув, я открыла глаза, сердце взволнованно стучало. Взяла портрет в руки и посмотрела на него. Франсуаза Шер глядела мне в лицо: женщина, одежду которой я затолкала в шкаф, деньги которой тратила, сына которой обманула, друг которой был уверен, что артефакт при ней, и пополнял её счёт, портрет которой я хотела уничтожить.

А ведь никто сюда меня на верёвке или в кандалах не тащил. Уже третий раз я пользуюсь артефактом Франсуазы. Мне было скучно, неинтересно в своём мире, и я заявилась сюда. Развлекаться…

Франсуаза Шер глядела на меня. Высокомерно и с укором. «Ну ты и дрянь!» — говорил её взгляд.

Я оказалась в её одежде, на лошади, взятой ею напрокат, с её деньгами и бумагами — ладно. И что я сделала? Обманула сына Франсуазы, дурачила знакомых ей и даже чужих людей. Создала для неё неприятную ситуацию при королевских дворах. А сейчас и вообще пытаюсь уничтожить всякую память об этой женщине, хотя сама жду не дождусь момента, когда отсюда удеру.

Мне стало жутко. А если потом, когда-то, через какое-то время она или её друзья прибудут в мой мир и в отместку уничтожат всякое упоминание обо мне? И я буду тыкаться туда-сюда, доказывать что-то, но мне будут отвечать: «Вы не похожи!» или «Где ваши документы?» или «А кто вы вообще такая?»

Нет, уничтожать портрет нельзя. Спрячу куда-нибудь. Сама же буду носить маску или вуаль. Кто недавно встречался с госпожой Шер? Никто.

Никто?

Что-то вспомнилось. Какой-то червячок сомнения — как любит говорить Сёмина мама — зашевелился. Встречались с ней. Встречались. Но вот кто?

Виконт Питт!

Как же я забыла о «замечательном» плане госпожи Шер и виконта против негодяя Медоуза? Питт видел госпожу Шер совсем рядом, они много разговаривали, он даже видел одновременно и её, и леди Арабеллу. Но даже если она ни разу не подняла вуаль, трудно поверить, что он не заметил разницы между нею и мной. Хотя… прошло несколько месяцев… может быть, у паренька плохая память на людей. Ошибся и ошибся — мне же лучше.

Портшез остановился. Задумавшись, я вышла из него.

Что это? Ярко освещённая пустая комната. За моей спиной утихал топот ног носильщиков. Передо мной изящный лакей, указывал вход в роскошную гостиную. Кружева, фарфор, золото, драгоценное дерево, бесценные ковры. Прихожая?! Гостиная?! Не видела в доме Шеров таких. Высокие, под уходящий вверх потолок шкафы. Огромные кресла и диваны. Занавешенные плотно окна. Тёмные панели на стенах. Мерцание золота на переплётах книг. Разных оттенков зелёного и золотистого скульптуры и вазы.

— Входите.

Голос вежливый и бесстрастный. Знакомый. Слышала его, когда посещала пиктландских величеств.

Лакей закрыл за мной дверь.

— Проходите же! — теперь стало понятно, откуда доносится голос.

Хозяин не за столом. За столами такие обычно не обитают. Голова почти под потолком.

Вот, значит, как ноги прирастают к земле от страха? Я не сводила с него глаз. Он открыл рот, я шарахнулась назад, споткнулась о что-то, плюхнулась на диван.

— Наконец-то мне удалось вас изъять, — сказал огромный, аметистового цвета дракон и превратился в первого министра Мэллоя. Такого, каким я его помнила, а не великана. И на том спасибо! Хотя… Голова у меня шла кругом. Огромный дракон — это не танцующий ботиночек или маленький вампирчик. Да ещё был вторым по важности человеком в Богемии.

— Поднимите вуаль, хочу видеть ваше лицо.

Я подчинилась. Руки дрожали. Два раза вуаль съезжала назад на лицо. Мэллой следил за мной странным взглядом: раздражённо и с интересом одновременно. Так же смотрел на меня временами и Кастельмор. А Кастельмор — доверенный человек этого министра. Мне стало немного спокойнее.

— Вы откуда взялись? — строго спросил Мэллой. — Как только я изъял одну, сразу появляется другая. И опять под видом этой бедной Шер!

Я молчала. Ничего не могла сообразить. Не понимала, о чём меня спрашивает этот человек-дракон.

— Молчите? Ну, конечно, сказать вам нечего. Когда вихляли по той аллее, я не сразу понял, откуда вы взялись. Сначала подумал, как эти благородные идиоты, что вы совершенно невоспитанная и неуклюжая особа. Но нет! Ни одна женщина не позволит себе такую походку, такие нелепые жесты и гримасы. Вы действительно решили, что я пригласил вас во дворец, как гостью, хотя вы не можете ни ступить, ни поклониться по-людски? Всего лишь хотел развлечь королеву и придворных таким нелепым существом, как вы. Но я вовремя вспомнил, на кого вы похожи и внешностью, и эти вашими манерами.

Он подошёл ко мне. Его аметистового цвета бархатный костюм был густо покрыт золотой, сверкающей вышивкой. При каждом его движении, словно разноцветная роса, переливались драгоценные камни на манжетах, бантах, пряжках, эфесе шпаги. Красив он был божественно, но меня тряс озноб страха перед ним. Мэллой взял из моих рук портрет.

— Эге! Вы разыскали портрет госпожи Шер? Решили узнать, как нужно выглядеть? Считали, что этого будет достаточно? Ну, точь в точь, как ваша землячка. И не делайте жалобное лицо. Я и так слишком добр к народу Катакомб. Убирайтесь!

Я поднялась. Ноги были, словно чужие.

— Вы куда? Я сказал: убирайтесь!

У меня не было сил спросить: куда убираться? Он пожал плечами:

— Вы так испуганы? Или притворяетесь? Где он у вас? А, на перчатке, — Мэллой коснулся пальцем льва. — Ну, конечно, как всегда с пустым счётом. Это уже становится традицией. У меня горячее желание скормить вас дракону, но к сожалению оно невыполнимо. Зато я могу отправить вас пешком в Катакомбы. Доказывайте вампирам и своим землякам, что вы — своя, если вас прежде не заедят или прикончат.

Тут уж я вспомнила. Ох, как вспомнила! Сразу поняла, о чём он.

Моё путешествие с помощью артефакта-единорога. Фантастический город. Глайдер с охотниками. Взгляды этих парней. Рассказ пассажира. В Катакомбах охотятся на людей!

Теперь я боялась вполне конкретным страхом. Мэллой не знает, что Катакомбы только связывают два мира и служат для одного из миров местом жуткой охоты. Он думает, что в Катакомбах обитает воинственный народ, и я тоже оттуда. Но он знает, что люди из Катакомб могут появляться и исчезать с помощью артефактов.

— Я не умею пополнять счёт, — призналась я.

— Я умею. Но есть ли у вас деньги?

— Да. Вот этого хватит?

— Хватит, но деньги не ваши, а госпожи Шер, — насмешливо сказал Мэллой. — Вы даже купили на них себе новый наряд.

— Но кроме этого, я всё имущество и деньги отдала Андре и Морису. Можете спросить их, — у меня зуб на зуб не попадал под его взглядом. — И я… я помогла господину капитану, спросите его.

— Я знаю, что Кастельмор у вас в долгу. И скажите спасибо, что он за вас просил. Если бы не это, я бы действительно отправил вас пешком!

Мэллой сдёрнул с моей руки перчатку со львом и ушёл куда-то в угол комнаты. Когда через пару минут вернулся, то лев тихонько и знакомо жужжал.

— Вот, держите. И убирайтесь немедленно!

Я протянула руку за перчаткой, но он задержал её на несколько мгновений и вполне добродушно проговорил:

— А когда научитесь вести себя, как дама, и прикопите деньжат, милости прошу в мой дворец. Воспитывать же вас сейчас, поверьте мне, некогда.

До последнего мгновения боясь, что он передумает, я щёлкнула по льву…

Балкон, балкон мой родненький!

Сумерки уже, окна домов светятся, комары летают. Как говорила Сёмина мама, а может, и не она: именины сердца!

* * *

В моей квартире свет не горел. Зиночка, а тем более остальные не стали бы столько дожидаться меня.

Интересно, что они подумали? Что я упала с балкона? Но внизу всё, как на ладони видно. Они посмотрели вниз, не обнаружили моё тело и что? Наверное, всё же решили, что я ухитрилась перелезть на соседний балкон. Или вообще ушла неизвестным ходом.

О! Телефон!

— Опять заснула? — спросила мама. — Ох, эти мне засыпания! Дочка твоя захотела с мамочкой поговорить, а маму где-то носит. Почему телефон не берёшь с собой?

— Разрядился, но я не заметила, — соврала я. — Где там доча?

— Теперь она мультик смотрит, ей не до тебя. Пока, пойду смотреть сериал.

Сериал…

Вот у меня был сериал, да! Но аметистовый дракон в последней серии — это перебор. И что означает желание Мэллоя скормить меня дракону? Что он тоже хотел бы меня сожрать, раз бывает в образе дракона? Хороши шуточки, если это шуточки!

От переживаний у меня разыгрался зверский аппетит. Заварила чай и стала запивать им торт, который гости не доели. От изумления не доели, наверное. Я не могла усидеть на месте, ходила по квартире, вышла на балкон, никак не могла нарадоваться, что я тут, тут, тут! Смотрела на первые звёзды, на машины внизу. Мой мир, мой! Вдруг почувствовала движение справа, шумное дыхание. Чуть не захлебнувшись чаем, повернулась. Нет, это не были ни Кастельмор, ни Мэллой, а всего лишь тот жених — как там его? — которого привела на обед Зиночка.

Он смотрел на меня, но сквозь меня, лицо его разгорячилось, глаза в свете соседских окон сверкали, ноздри широкого носа словно принюхивались к опасности, тело напряглось, как перед прыжком. Потом он медленно улыбнулся, оскалив красивые, белые зубы. Взглянул на меня.

— Вот так-так!

Взглянул по очереди на артефакты. Торопливо пошарил по карманам, достал какой-то инструмент и быстрыми щелчками его отсоединил от решётки единорога. Пока я пыталась что-то выговорить, то же самое было проделано и с львом. Артефакты с инструментом отправились в его карманы, а он сделал мне прощальный жест рукой и направился к выходу из квартиры.

Я уронила чашку, кинулось вдогонку, схватила наглеца за руку:

— Что вы делаете? А ну от…

Он швырнул меня так, что я пролетела через прихожую и докатилась почти до балкона. Пока приходила в себя, пока добиралась до входной двери, внизу хлопнула дверь подъезда. Я поплелась на балкон и увидела, как грабитель удаляется вправо по улице.

Ещё дрожащими руками схватила телефон.

— Зиночка, я…

— Ты что себе позволяешь? Куда ты пропала? Мы как идиоты сидели час и ждали тебя!

— Зина, я хотела…

— Ну ладно я. Ладно мы. Но посторонний человек что подумал и…

— Он меня ограбил, этот твой человек!

Наступила пауза. Я словно видела округлившийся Зиночкин ротик.

— Кто ограбил? Что ты тако…

— Тот тип, которого ты привела, и ограбил! Да ещё толкнул так, что я чуть шею не свернула. Где он живёт?

Зиночка молчала.

— Где он живёт? — повторила я.

— Я не знаю, — призналась она.

— А кто знает? Ты где его откопала?

— Они у нас холодильное оборудование проверяли.

— Из какой фирмы? Где он работает?

Опять молчание. Я заподозрила недоброе. Зиночка на многое способна, но всё-таки не полную глупость сотворить?

— Да говори же!

— Он не из этой фирмы. К кому-то, кажется, пришёл, в курилке разговорились, и я подумала… — Зиночка запнулась.

У меня не было слов. Потом я всё-таки выдавила из себя:

— То есть, ты берёшь абсолютно незнакомого типа с улицы, тащишь его ко мне, а потом оставляешь одного в квартире?!

— Мне нужно было забрать Мусеньку, а он сказал, что подождёт, так как беспокоится за тебя. Я же не знала…

— А что ты о нём вообще знаешь? Как его зовут?

— Я же тебе говорила… или он говорил… когда мы пришли…

— Какое-то имя называлось, — согласилась я. — Только не помню какое. Я почти с ним не общалась, всё кормила вас. Но у себя там в курилке вы о чём-то же разговаривали с ним?

— Я рассказывала о тебе. Он такой солидный. И вообще, не нужно было исчезать, сама виновата.

Частая Зиночкина тактика: что-то натворить, а потом свалить на другого. Но сейчас мне было не до шуток. В руках у негодяя были не какие-нибудь банкноты или кольца, а могучие вещи. Судя по всему артефакт с единорогом он испытал. Как догадался, что нужно делать? Я же догадалась? Вот и он тоже. Но скорее всего он заметил, каким образом я исчезла.

— Ну вот что, Зина, — мрачно сказала я. — он меня ограбил и избил. Или ты узнаёшь, откуда и кто этот мерзавец, или я заявляю в милицию. И тогда вы трое будете под подозрением.

Она попыталась устроить истерику, но я повторила:

— Визжать бесполезно. Или — или.

И прервала разговор.

А сама подумала: «Ну, хорошо, заявление. И что я напишу? Что пропали две фигурки с балконной решётки? Ладно, можно что-то выдумать. И синяки у меня на бедре и руке запротоколировать. Раз ты, сволочь, так себя ведёшь, так и я…»

Села на диван и расплакалась.

* * *

Я долго хлюпала носом. Сказались многочасовые напряжение и страх в «том мире». А потом ещё встреча с мерзавцем Корнеем. О, вот и имечко его вспомнилось. Мерзавец, мерзавец! Тем более что всё больше и больше я понимала, какая безнадёга — моё заявление в милицию.

Ну, напишу. Ну, даже найдут его. Ну, даже пришьют ему, как говорится, дело. И что? Кто-то всерьёз будет искать две маленькие фигурки? Тем более что они затеряются среди тех ценных вещей, которые мне придётся к ним в заявлении добавить.

Неожиданная мысль заставила меня вскочить. А если Корней действительно ещё что-то украл? Карманы у него на штанах большущие, штаны широкие, утащить можно сколько хочешь.

Ноутбук, подарок Сёмы, Корней, конечно, не унёс. Но остальные немногочисленные ценности и деньги я проверила. Они оказались на своих местах.

Похоже, Корней всё-таки заметил, как я щёлкнула по льву и, когда Зиночка с мужем ушли, проделал то же самое с единорогом. А после путешествия его интересовали только артефакты. Но тогда ещё хуже, потому что как объяснить кому угодно, кроме Корнея, почему мне так необходимо вернуть их? Получается — мои слова против его слов. Синяки? Ладно, пришьют ему хулиганство. Да и не пришьют, когда узнают, как он попал в мою квартиру. Скажут: «Что ж вы первых встречных приглашаете? Зиночка привела? Ну, а вы спросить не могли, где Зиночка откопала вашего гостя?»

И даже поплакаться не перед кем.

Мама? Ну что — мама? Скажет: «Я же говорила! Вот у нас через улицу Вася, сын тёти Маруси. Очень положительный парень. И хозяйство у них». И всё.

Отец? Только плечами пожмёт и скажет: «Заяви в милицию». И без него знаю.

Какой-нибудь подруге рассказать? Их у меня десяток, если не больше, мы с удовольствием болтаем, когда встречаемся или звоним друг другу. «Вот гад! — скажут они. — Вот дура эта Зина!» Перемоют им кости. И всё. Интересно, смогла бы хоть одна из них решиться отомстить за меня этому Корнею? Придумать пусть дурацкий пусть, опасный, но всё же план, как вывести его на чистую воду? Что-то мало верится.

Сёма? Ох, Сёма… Он хороший, добрый, он начнёт меня успокаивать, а потом сопровождать меня во всех моих хождениях с заявлениями, но…

То-то и оно! Никому из них я не могу рассказать всей правды! А врать? Ну, вызовут этого Корнея, ну, глянет он на меня: «Разве не знаете, как бывает? Приревновал, стукнул пару раз». Если я буду врать, так чего ж и Корнею не соврать? Он только посмеётся надо мной!

Вдруг я сообразила, что уже некоторое время что-то мешает мне хныкать и рассуждать. Телефон, вот что. Только его и не хватало.

Номер был незнакомый. Что если это Корней звонит с угрозами? Мне стало жутко. Ладно, даже если Корней, то я в квартире, двери заперты, даже окна и балкон могу закрыть.

— Здравствуйте, Саша, — сказал приятный женский голос. — Как поживаете?

— Спасибо, хорошо, — ответила я, пытаясь понять, кто это. Раз «Саша», значит, она знакомая, но не со стороны родителей, те зовут меня Шурой.

— Очень рада, что хорошо. А где Сёма?

Как же я не узнала этот немного тягучий грудной голос? Вот так-так! Сёмина мама нарисовалась.

— Не знаю, где Сёма.

— Но вы его недавно видели?

Так ей и скажи, когда я его видела, если с тех пор столько всего произошло. Он приходил… вчера? позавчера? Вот вопрос…

— Вчера вечером, — не очень уверенно ответила я. — Но я не знаю, где он.

— Что-то случилось?

— А что с ним могло случиться?

— Я не о Сёме, — сказала она. — Что-то с вами произошло. Неприятности?

«А вот это не твоё дело», — подумала я и ответила:

— Нет, почему вы так думаете?

— Вы шмыгаете носом, и у вас хриплый голос, — объяснила она. — А в такую погоду редко простуживаются. Вы поссорились?

— С кем?

— С Сёмой.

У неё просто бзик на почве сына. У меня даже слёзы высохли от раздражения.

— Не ссорилась я ни с каким Сёмой! Э-э-э, извините, я не хотела… то есть, я хотела сказать… я… я занята.

— Это неправда, если вы и заняты, Саша, то плачем, — сообщила она чётко и деловито, как диктор сообщает погоду. — А я знаю, что плачете вы редко и не по пустякам. Так что же случилось?

— Ничего…

Мне вдруг стало даже смешно. Вот же всего несколько минут назад я сидела и ныла, что в своём несчастье одна одинёшенька, что не с кем поговорить, что некому от души пожаловаться, не у кого попросить толкового совета. Но когда, как по заказу, появляется именно такая деловитая, бедовая женщина, которая мне нужна, я начинаю крутить-юлить, словно дурочка. Да, эта женщина обожает совать нос в чужие дела и выяснять о людях, как она сама это называет, всю подноготную. Но ведь мне это и нужно!

— Меня обокрали, — ответила я.

Несколько секунд она молчала, потом сказала: «Подождите» и заговорила с кем-то рядом с собой. Затем коротко бросила в трубку:

— Мы сейчас приедем.

Приедет? С Сёмой? Только его тут не хватало! Да нет же, Сёму она искала. Тогда кто с ней? Муж?

Оказался муж.

— Мой супруг Ференц Надь, — представила она его.

Этот Ференц напомнил мне Кастельмора. Не особо высокий или мускулистый, но чувствуется в нём скрытая сила, уверенность в себе, подтянутость, как бывает у военных. И не красавец писаный, но очень даже располагает к себе, умеет держаться с людьми, вызывать симпатию.

Мы поздоровались, и Ференц тут же заинтересовался телевизором, как будто в «ящике» могли показывать что-то стоящее. Но он отыскал какой-то фильм и стал его смотреть: похоже, выполнял указания супруги. Чтобы ему веселее было переносить это, я принесла с кухни остатки злосчастного пиршества: немного черешни, кусок торта и минералку. Он с заметным акцентом сказал, что я его балую, и улыбнулся.

— Вот и прекрасно, — сказала супруга Ференца и Сёмина мама. — А мы поговорим там.

Там — это в соседней комнате. Но ещё на пороге я решила её предупредить:

— Сильвия Викторовна, тут очень странная история.

— Если бы я думала, что история простая, я бы сюда не потащилась через весь город, — отрезала она. — И называй меня Вия.

— Хорошо, Вия Викторовна.

— Просто Вия, безо всяких отчеств, — возразила она. — Так звали известную артистку.

Артистку я не помнила, а вот гоголевского Вия мне её имя напомнило. Но может и к лучшему? Ведь Корней этот — настоящий чертяка. Кто же лучше нечистой силы с таким справится?

Мы сели, но, начав рассказ, я невольно встала и заходила по комнате. Не очень хотелось, чтобы эта женщина смотрела мне в лицо. Да и не сиделось мне на месте.

Я рассказала, как Зиночка привела ко мне Корнея, как мы сели за стол вчетвером, а потом я решила удрать и удрала. Когда же вернулась, то увидела, что Корней забирает мои вещи, кинулась отнимать, он меня отшвырнул и ушёл. Так как-то… Об артефактах и переносах из мира в мир я, конечно, умолчала.

— Очень интересно, — сказала Вия в своей обычной неторопливой манере, мне всегда странной казалась эта медленная тягучая речь у такой энергичной женщины. — И что же он украл? Вон ноутбук на полке. И что-то мне говорит, что все твои три кольца, один браслет и янтарные бусы лежат на месте. Он взял деньги? И из-за этого ты себе места не находишь?

Вот так. Никакого следователя не нужно с Сёминой мамой. Я почувствовала, что краснею, и опустила глаза под её взглядом.

— Ты умеешь врать, — одобрительным тоном сообщила она. — Немного практики не хватает, но вообще-то неплохо получается. Но эту сказочку можешь приберечь для других, только продумай сумму денег, которую украли. А мне объясни, что же произошло на самом деле?

И я решилась. Взяла и рассказала всё. С самого начала, с тех минут, когда вышла убирать балкон и засмотрелась на маленького льва, а потом шутливо щёлкнула его по лбу. Рассказала, как два раза ехала в Аркадию (с перерывом на попадание в фантастический город с Катакомбами), а потом два раза удирала оттуда. Как решительно вошла в очень загадочный дом Шеров, и как влипла в интригу, из которой только благодаря Кастельмору выбралась целой. Рассказала, как думала, что я попадаю в тело госпожи Шер, но постепенно поняла, что я — это и там я сама собственной персоной. Как после слов виконта Пита стала считать, что меня путают с леди Арабеллой, но Кастельмор и Питт меня в этом разубедили. Рассказала о знакомстве с пиктландскими величествами и первым министром королевства Богемия. О поющем ботинке и вампирах. О разговоре графа Стенли и Маргариты. О выговоре мне со стороны дракона-министра Мэллоя. И о том, как появился на балконе негодяй и забрал артефакты.

— Да, я волнуюсь, — пыталась я объяснить Вие, — потому что не знаю, что будет делать в тех мирах Корней.

Она пожала плечами:

— Судя по всему, то же, что и ты — развлекаться. Ведь если отбросить все эти твои сказки о помощи Шерам, то ты просто-напросто развлекалась.

— Я же отдала им всё!

— Потому что знала уже, что сюда вещи из того мира не попадают. А если бы попадали? Думаю, тогда ты проверила бы, что зашито в поясе, который носила под платьем.

— Я не воровка. Как вы можете…

Вия тихонько засмеялась:

— Ну, вот ты и немного успокоилась, да?

— Так вы нарочно?

— Нарочно. Но учти, что ты не испытала настоящего соблазна. Если бы сюда можно было что-то забирать, о-о-о… тебе пришлось бы пережить не одно сомнение! И если бы с фаворитками первого министра всё не было так печально… Неужели ты не соблазнилась бы ролью одной из первых дам Богемии?

Я смотрела на неё, не веря своим глазам, и слушала, растерявшись до немоты. Эта всегда деловитая, трезвомыслящая и хитрая женщина говорила сейчас так, как будто для неё и Богемия, и мои тамошние приключения были реальностью. Наконец я сумела выговорить:

— Вы поверили, Вия! Вы действительно верите! А я боялась, что вам покажется, будто я накурилась какой-то дряни или свихнулась.

— Я, знаешь ли, давно отвыкла всё списывать на безумие и наркоту. И, представь себе, так жить куда интересней.

— Спасибо! Честное слово, вы не представляете, как вы меня поддержали. Так ужасно, когда никому, ну, совершенно никому нельзя рассказать…

— Да-да, — перебила она меня. — Только сейчас не время для чувствительных сцен. Ты права, что волнуешься. Но не права в объяснениях, почему должна это делать.

— Не права? А из-за чего же я, по-вашему, должна волноваться?

Теперь Вия прошлась по комнате, вертя в руках какой-то брелок. Когда-то она курила, потом бросила, но с тех пор часто крутила что-либо в руках, чтобы они не тянулись к сигаретам.

— Как ты считаешь, откуда на решётке взялись лев и единорог? — ещё медленнее, чем обычно, протянула она.

— Украшения, — пожала я плечами.

— Да-а-а? Пошли посмотрим.

Мы вышли на балкон. Вия спросила, где были на решётке лев и единорог. Я показала. Она внимательно осмотрела эти места. Изучила всю решётку. Перегнувшись через перила, посмотрела на соседние балконы. Я проследила за её взглядом: нет, не было у соседей никаких украшений на балконных решётках.

— А кто ставил эти решётки?

Я объяснила.

— Вот что я тебе скажу, — сказала Вия, в конце концов. — Мы уйдём, а ты закройся хорошенько и ложись спать. И пока я завтра тебе не позвоню или сама не приду, ничего не делай, даже из квартиры не выходи. И, главное, не вздумай разговаривать с Корнеем или впускать его, чего доброго, в квартиру. Даже если он пообещает отдать эти фигурки. Даже если пообещает золотые горы. Даже если скажет, что говорил со мной, Сёмой, твоими родителями. Даже если будет угрожать тебе. Не говори с ним, ты поняла. Ни через дверь, ни по телефону. Есть люди, которые могут убедить других в чём угодно. Он, похоже, из их числа.

* * *

Когда Вия и Ференц ушли, я заперлась на все замки, засовы и щеколды, которые имелись в квартире, и уныло растянулась на диване.

Хотя не люблю это делать, но пришлось себе сказать, что во время прихода Зиночки с компанией я поступила, как дура. Круглая или не круглая — не важно. Важнее то, что незнакомый человек с явно криминальными наклонностями получил в свои руки вещи, которые позволят ему влиять на два мира. Неважно, что он не сможет туда и оттуда таскать, например, оружие или ценности. И без того он сможет навредить, если он такой хитрый и бедовый, как был в Зиночкиной курилке и здесь, у меня.

Но Вия что-то сообразила, она явно о чём-то догадалась или знает, в какую сторону идти искать, чувствует, где «горячо». Уже хорошо, потому что мне ничего умного в голову не приходило.

Тогда я стала вспоминать о приключениях в Богемии, потому что тут особый ум не требовался. Рассуждать можно было разве что о том, кто и когда занял место госпожи Шер. Мэллой был уверен: я из Катакомб. Он говорил, что я не умею себя вести. Он, якобы, сразу меня вычислил по нелепым жестам и походке. Кастельмор — тоже? Да, капитан что-то подозревал — очень уж странно на меня поглядывал. А Фокс? Ну, викарию о своих подозрениях мог сказать Кастельмор, он ведь явно хотел подключить меня к какой-то интриге. Интрига же затевалась во дворце маленькой королевы Марии, потому что когда она заболела, Кастельмор на время потерял ко мне интерес и оставил в покое.

Но остальные… В смысле — почему моё поведение и манеры ни у кого не вызывали удивления или даже простого интереса? Виконт Питт, например, не считал меня странной. Ладно, женщина, что притворялась госпожой Шер до меня, вела себя, как я, у неё были похожие манеры. Но почему простодушный виконт ни разу не посмотрел на меня так, словно я делаю что-то нелепо или неправильно? Опять же, Морис, Дюпон, Андре… да прохожие на улице обязательно как-то отреагировали бы, если бы я «вихлялась», как выразился Мэллой, если бы не могла ступить по-людски, опять же по его словам. И мне кажется, что и по пути в Аркадию, и в Аркадии люди ходили и двигались не как-то там по-особенному.

Только в королевском парке все выступали, словно павлины, и раскланивались то и дело, да, в том обществе я выглядела не очень, особенно если вспомнить моё дурацкое падение под ноги Мэллою. Может, поэтому министр и решил, что я невежа, невежда и недотёпа, три в одном флаконе? Ведь на улицах Аркадии никто на меня пальцами не показывал и вслед не оборачивался. И с чего Мэллой решил, что дама из глуши должна уметь то же, что придворные дамы?

Ну хорошо, он увидел, что я не умею вести себя по-придворному. И что? Сразу же сообразил, что я самозванка? Даже если какая-то особа уже пыталась…

Я вдруг почувствовала, что в голове мелькнула какая-то мысль, но уловила только её хвостик. Что-то о Мэллое и самозванке. Что-то важное, ответ сразу на несколько ответов. Нет, даже не одна мысль, а несколько. Связанных между собой. Нет, не поймала я их.

Тогда повторю сначала — что я там вспоминала, о чём думала?

Мэллой сказал, что я не умею себя вести, и по внешности, походке и манерам моим он сообразил, что я самозванка. Не сразу, но сообразил. Сообразил? А вот это уже враньё! Как же я не поняла, что он мне лгал?!

Ещё раз повторюсь: ни у кого по пути в столицу Богемии и в самой столице я особого удивления не вызывала. Самое близкое моё окружение тоже не смотрело подозрительно (только Кастельмор). Пиктландские величества со своими придворными посчитали меня благородной леди безо всяких сомнений. Некоторые придворные пиктландки даже позавидовали мне, когда Мэллой пригласил меня на королевский ужин, но никаких насмешек я не заметила. Меня представили ему, как леди Эджертон, пиктландскую даму. Я на голову выше хозяйки артефакта, а она меня намного полнее. При Мэллое я молчала, так что заметить что-то не пиктландское в моей речи он не мог.

И всё-таки при нашей второй и последней встрече министр сразу заявил мне, что я самозванка, что это видно невооружённым взглядом. Он изо всех сил пытался меня в этом убедить. Зачем? Почему? Но главное — как он всё-таки узнал, что я не из его мира? Ведь узнал же, раз меня принесли к нему во дворец!

Ладно, что толку ломать голову, раз я больше не собираюсь в Богемию.

Поэтому я постаралась не думать о том мире и стала соображать, чем заняться. Но не просто заняться, а занять голову так, чтобы не думать обо всём случившемся и о том, что может ещё произойти. Посмотреть телевизор? Вряд ли там показывают хоть одну настолько увлекательную передачу, как моя реальность. Поиграть? Не очень я это дело люблю, а какой-нибудь простенький пасьянс не поможет. Почитать? Книжки уже читаны-перечитаны, да и настроения нет. Стоп, стоп, я покупала какой-то роман недавно. Ещё до расставания с пятым папой Алёнки. Какой-то не то юмористический, не то женский детектив. Куда же я эту книжку дела? Вряд ли в шкаф к другим поставила, наверное, отложила отдельно, а потом не до чтения было, еле сил на телевизор хватало.

Я огляделась и обнаружила книжку на тумбочке возле окна. Надо же, неделю я на неё смотрела, может быть, даже пыль с неё вытирала! Вот до чего любовные переживания доводят… правда, они исчезли без следа. Просто удивительно, каким пресным казался мне теперь человек, из-за которого я неделю плакала по несколько часов в день. Да и сейчас бы продолжала реветь, если б не артефакты. Оказывается, правда: всё относительно, всё познаётся в сравнении!

Но прежде чем взять книжку, я тут же опять о ней забыла.

Не удивительно. Ведь рядом с ней лежал брелок, который Вия вертела недавно в руках. Это я хорошо помнила: уходя, она положила брелок на тумбочку. А для этого вернулась от двери, значит, и взяла она его с тумбочки. Иначе зачем было идти через всю комнату?

Но откуда здесь это вещь, такую я точно не покупала, но похожие видела…

Меня словно током ударила, я схватила предмет и стала внимательно рассматривать. Он напоминал маленького дракона. Внешне казался сделанным из чугуна, но намного легче. Из пластмассы или металлопластика? Какая разница. Он был изготовлен в той же манере и такого же размера и формы, как похищенные Корнеем лев и единорог. Только теперь до меня дошло, что каждая из фигурок вписана в прямоугольник с закруглёнными углами размером с мобильный телефон. И толщиной каждый артефакт тоже с обычный мобильник.

«Каждый артефакт» — потому что я была уверена: дракон им является. В голове мелькнула мысль: «Лев переносит в Богемию, единорог в фантастический город, а дракон — не в Катакомбы ли?»

А потом мысль вторая: но как дракон попал на подоконник?

И третья мысль: попал так же, как два предыдущих артефакта попали на решётку балкона.

Вот тут уж мои мозги заработали в правильном направлении. Я выскочила на балкон и посмотрела на те места решётки, где были лев и единорог до их варварского похищения. Оказалось, что прикреплены они были обычной проволокой. Корней просто перекусил её пассатижами и снял артефакты.

Хотя мы с Вией уже это делали, я стала разглядывать балкон соседей справа. Пусть фигурки маленькие, а уже почти темно, но не рассмотреть их невозможно, хоть бы одну, ближайшую. Затем я исследовала взглядом балкон, находящийся справа. Ничего подобного на мои «украшения».

А балконы внизу и вверху?

Внизу мало что было видно, но балконы вверху, слева и справа освещались уличным фонарём, как прожектором. И никаких фигурок на решётке я не обнаружила.

Тогда что же получается: фигурки оказались только у меня, точнее, в моей квартире? Но почему именно здесь? Что тут особенного? И что после осмотра поняла Вия? Где она собиралась искать разгадку?

Я вернулась с балкона, походила по кухне, гостиной, спальне, санузлу, коридорчику — квартира, как квартира, не ремонтировавшаяся много лет предыдущим хозяином, а у нас с пятым папой Алёнки денег на ремонт не хватило, потом и сам папа ушёл. Ну и что, за это в качестве бонуса артефакты полагаются?

Думай, думай! Ведь Сильвия, то есть, Вия сразу начала что-то соображать и подозревать.

Я рассмотрела дракона внимательнее, крутила так и сяк. И вдруг заметила на торце его еле заметные, полустёршиеся буквы. Ну-ка, ну-ка?

«Селена Т.»

И что это мне даёт? Кто это? Я в который раз вышла на балкон и посмотрела на решётку. Решётка… Что — решётка? Ах да, решётка! Хлопнула себя по лбу:

— Мне же оставляли!

Вернулась в квартиру и быстро перелистала новый роман, потом потрясла им над подоконником. Из книги выпал кусочек картона с золотистой окантовкой. За ним второй — попроще. Я рассмотрела их. Первый был рекламным календариком фирмы «Решётки и кованые украшения». А второй — визиткой — «Саморин Александр Иванович, кузнец».

Зачем мне кузнец? Мне нужна фирма, которая ставила балконные решётки. Но в том-то и дело, что фирма сейчас наверняка закрыта… я позвонила по указанному номеру… да, закрыта на ночь. Тогда попробую спросить кузнеца, хотя вряд ли он в курсе.

Александр Иванович ответил сразу, приветливо заговорил о балконных решётках и сказал, что занимается и другими коваными вещами. Очень осторожно я подвела разговор к фигуркам льва и единорога. Он вдруг рассмеялся и с явным смущением сказал:

— Вам не понравилось? Я не то чтобы пошутил… Вы были такая грустная, я решил вас развеселить. Фигурки-то забавные. Не сердитесь?

— Что вы, я совсем не сержусь! Мне интересно, вы их сами делаете?

— Нет, они же не чугунные, а вроде бы из какого-то металлопластика. Я их нашёл. Сейчас подумаю, где… Да, мы на обед устраивались в скверике возле вашего дома. Там они и лежали, под скамейкой. Я первый подошёл, их заметил и забрал. Только там ещё дракончик был.

Я уточнила, на какой скамейке он обедал, в какой день нашёл фигурки, и вежливо распрощалась с кузнецом…

Как я дождалась утра, знаю только я. Большая надежда у меня была на Вию. Не хотелось, очень не хотелось самой искать.

Но звонок Вии разочаровал: она ещё ничего о Корнее не выяснила, так что мне лучше сидеть дома и не высовываться. Есть у меня продукты? Я сказала, что есть, и она попрощалась.

А я призадумалась. «Селена Т». Высунуться? Скверик совсем рядом, вот он, наискосок от нас, рукой подать. Вряд ли Корней сидит там в кустах и сторожит меня. Он вряд ли вообще меня сторожит. Наверняка использует артефакты на всю катушку. Или застрял в одном из двух миров. Высунусь, туда и назад. Знаю ведь, где мне нужные сведения получить, точнее, у кого.

Я наскоро оделась, сбежала по лестнице, быстрым шагом вышла из подъезда и скоро уже была в сквере, но не возле скамейки, а дальше по аллее, где стоял киоск с пивом, сладостями и мороженым. Торговала там худенькая и крашеная синькой тётя Валюша. Как сладкоежка, я часто возле неё останавливалась. Иногда мы даже разговаривали, когда я в сквере гуляла с Алёнкой. Так что теперь она не удивилась вопросу:

— А что, тётя Валюша, здесь десять дней назад никакого несчастного случая не было?

— Был, а что? — ответила она. Это у неё такая манера разговаривать. — По такой жаре всё может случится.

— Девушке плохо стало?

— Девушке. А что?

— Да меня тут спрашивали, а я и не в курсе. Но вы ведь всё знаете, — сказала я, чтобы польстить ей.

— Знаю, — с удовольствием сказала она. — Во-о-он там на скамейке девушке плохо стало, она на землю упала. Солнечный удар, вроде! Вера подметала и заметила. Вид у девушки приличный, а мы-то уже долго живём и знаем, как оно в жизни бывает. Вот мы «скорую» и вызвали. Девушку увезли, но больше я ничего не знаю. А что, кто-то её разыскивал?

— Вроде разыскивал. А девушка — такая полная, невысокая брюнетка, да?

— Точно. В синем платье длинном и в такой же шляпке. Представляешь, в такую жару в длинном!

Я сказала, что представляю, немножко ещё поговорила о другом, чтобы отвлечь её от моих расспросов, и поспешила домой.

Остальное уже было делом техники, то есть, телефонного обзванивания.

Через час такси высадило меня возле ворот больницы номер шесть в Заречном районе. Была суббота, так что во дворе оказалось немноголюдно. Я нашла второй корпус, потом палату сто десять и заглянула в неё. Бабуся лет под сто в красном халате с оборками кокетливо надевала шляпку, явно собираясь на прогулку. В дальнем углу кто-то лежал на кровати лицом к стене. Остальные две кровати были так аккуратно заправлены, как будто давно пустовали.

Бабуся посмотрев на меня, сказала:

— Милочка, это к тебе, — взяла под мышку несколько газет и вышла из палаты.

«Милочка» даже не пошевелилась. Лежала неподвижно. Но если бабуся её позвала, значит, не спала. Тогда почему не оборачивается? Не интересуется, кто посетитель? Ей точно известно, что здесь её никто навещать не будет?

— Селена, — позвала я и подошла ближе. — Здравствуйте, Селена.

Она медленно повернулась ко мне лицом. Выглядела измученной и очень больной. Смотрела настороженно. Удивлялась, что я знаю её имя? Что кто-то в этом мире его знает?

— Лев, единорог и дракон, — сказала я. — Вот, — и протянула ей дракончика.

Невозможно описать, какая радость, какой восторг отразились на её лице! Она схватила артефакт, провела быстро и странно по нему пальцами. Он зажужжал.

— Постой, Селена! Дело в том, что… — начала было я объяснять.

Но Селена не желала ни минуты дольше находиться в нашем мире, не стала меня слушать.

— Спасибо, очень благодарна, — сказала она, перебивая мои слова, и щёлкнула по дракону.

А чего я ожидала? Что расскажет мне всё и об артефактах, и о себе? Нашла дуру! Она, конечно же, унеслась в свой мир. Тут, у нас, натерпелась. Нет здесь, к сожалению, чудесных аптечек.

В тот же миг у меня потемнело в глазах, я перепугалась, что отправлюсь куда-то вместе с ней. Но когда пришла в себя, то всё так же стояла возле кровати. Возле пустой кровати. Но не в пустой палате.

Рядом, злой, как лев, единорог и дракон вместе взятые, бормотал Корней:

— Ну, дура… Круглая идиотка… Если бы я знал… Я ж не знал, что он у тебя… Я ж думал, ты знаешь, что он у неё…

Конечно, замечательно, что я вернула Селене хотя бы дракончика и тем помогла вернуться домой. Она ничего не пожелала мне рассказать, но и я бы на её месте поспешила удрать из неприветливого чужого мира. Тем более что, как оказалось, Корней шёл за мной по пятам, надеясь забрать последний артефакт.

Всё это промелькнуло у меня в голове, а негодяй продолжал разоряться хриплым шёпотом:

— Если бы я только знал! Он всё время был у тебя! Или ты подобрала его в парке? Или забрала у той ларёшницы? Нет, не выходит, я внимательно за тобой следил, очень внимательно!

Ох, Вия, подумалось мне, ты как в воду глядела, сказав мне: «Не высовывайся». Но как же тут не высунешься, когда Селене нужно было помочь? Своя рубашка ближе к телу? Моя хата с краю? Полезные поговорки, но есть и другие. Например: относись к другим так, как хочешь, чтобы они относились к тебе. Только вот применимы ли эти слова к Корнею? Что там он ещё говорит?

— Сейчас пойдёшь со мной и всё мне расскажешь! Всё, поняла?

«Никуда я с тобой не пойду, гад ползучий», — очень хотелось сказать мне. Но не сказалось. Поразительно сколько слов остаются не высказанными вслух, целые тома получатся, если такие слова записать! Но всё-таки вокруг было, так сказать, общественное место, каждую минуту могли войти пациенты-посетители или врачи-медсёстры. И рядом в палатах кто-то находился, я слышала голоса. Так что грубить Корнею не стала, но ответила резко:

— Никуда я с незнакомым не пойду!

— А мы знакомы! — заржал он. — У меня свидетели есть, что знакомы.

— Эти свидетели знают, что вы меня обокрали!

— Эй, — нахмурился он, — потише на поворотах. Что я крал?

— Льва и единорога.

— Хе, игрушки-побрякушки? А ты сама их откуда взяла? Откуда? То-то и оно!

— Это украшения с моего балкона.

— Ой, не надо «ля-ля»! Кто их там видел?

— Тот, кто их к решётке прикреплял, так что кражу доказать легко, — ляпнула я и тут же пожалела об этом: ну причём здесь добрейший кузнец?

Корней насторожился, глаза его заблестели, губы расползлись в широкой ухмылке:

— Так ты знаешь, кто эти штучки делает?

— Ничего он не делает. Он их нашёл, понятно? — я изо всех сил старалась отвести от кузнеца неприятности. — Хозяйке артефактов стало плохо в сквере. Её забрала «скорая». Артефакты остались лежать под скамейкой. Их там и нашли рабочие, которые устанавливали решётки, понятно?

— Понятно, — опять нахмурился он. — Логично. Только, — он хохотнул, — какие-такие артефакты? Хотя такие дуры, как ты, по-другому не назовут.

«Сам ты дурак, — подумала я. — Я понимаю, что это какие-то средства связи плюс транспортировки. Но я не знаю, как эти штуки называют те, кто их делает или пользуется ими. Само название ещё ничего не значит. Поговорку «Стою на носу, смотрю на косу» слышал? То-то!»

Но опять вслух ничего не сказала, да Корней не дал бы мне и слова вставить. Он опять заговорил о том, что я пойду с ним. И что если не пойду, то он меня потащит. И что не нужно надеяться, что кто-то здесь за меня заступится. Я понимала, что медперсонал и больные особо меня защищать не будут, им своих проблем хватает. Но всё-таки не верила, что Корней на глазах у всех потащит меня за собой, словно козу на верёвке, как говорит Вия.

Только у него было больше наглости и подлости, чем у всех известных мне мужчин вместе взятых.

Корней схватил меня за плечи и вытолкнул из палаты, я попыталась вырваться и закричала. Тут же появились любопытные, кто-то даже возмутился: «Ты чего к девушке пристал, а ну пусти её!» Но Корней изобразил на лице расстроенное выражение и сказал:

— Мне кажется, она украла мой бумажник. Тут он лежал — в заднем кармане.

Оказалось, что внушить людям любую нелепость проще простого! Меня тут же окружили, и кто-то сказал:

— Обыщите её.

Сумочки со мной не было, поэтому я не совсем поняла: раздевать меня собираются, что ли? Хотела убежать, но вот тут-то меня и схватили три человека сразу! До раздевания, правда, дело не дошло: бумажник обнаружился в кармане моей куртки. Корней, этот гад и мерзавец, взял его, открыл и демонстративно вынул оттуда удостоверение с фотографией. На фотографии был он, ну, значит, и бумажник его. Как же он мне его так незаметно подсунул?

А вокруг нас галдели:

— Милицию нужно вызвать!

— Да-да, милицию!

Но Корнею, конечно, не милиция была нужна, а только я. Поэтому он пожал плечами:

— Да кто сюда из-за такой мелочи приедет? Нет, я её сам в отделение доставлю. От меня не сбежит. А вам спасибо за помощь в поимке!

Всё это он произнёс с милой улыбкой, как ему, гаду, скулы не свело? И выволок меня из больницы за руку и на глазах у всех. Я молча вырывалась, хотя была уверена: если попытаюсь убежать, за мной кинутся и другие, не только Корней. Поэтому я дёргалась вполсилы, притворялась, что слабее, чем в самом деле. Но едва мы отошли от корпуса, как только впереди показались ворота, как я кинулась прочь от Корнея. Он не ожидал этого, выпустил мою руку. Но опомнился, в два прыжка догнал и загородил мне дорогу.

— Нет-нет, — цыпа моя, — сказал тихо и злобно, — и не мечтай. Я сейчас…

— Девушка, у вас проблемы?

Мы с Корнеем обернулись: я с надеждой на хоть какую-то помощь, он — с раздражением.

— У неё проблема в воровстве, — затянул Корней всё ту же песню. — Я веду её в милицию. Она укра…

— Ничего она не крала, — перебил его мой доброжелатель. — Я наблюдал за вами в окно. Я знаю, кто положил ей бумажник в карман. Идёте в милицию? Прекрасно! Я тоже и буду свидетелем.

Корней смерил неожиданного противника взглядом и явно не вдохновился продолжать перепалку. Ещё бы! Перед нами стоял человек может и не слишком высокий, бицепсы-трицепсы на нём не выпирали, как у чемпиона, но, как говорит Вия, что-то в нём было. Может, уверенность взгляда. Может, разворот плеч и неподвижность лица. Может… Не до разглядывания тогда мне было, но я поняла, что если Корней будет пытаться меня тащить за собой, то дорого заплатит за это. Он явно тоже это понял. Злобно буркнул что-то, обошёл незнакомца по дуге и скрылся с наших глаз. Но наверняка где-то притаился.

— Мне кажется, он будет следить за вами, — озвучил мои опасения незнакомец. — Вам лучше вызвать такси.

Он был прав на все сто, но я не была уверена, что, выходя из такси возле дома, не увижу Корнея. Незнакомец кивнул, словно прочитал мои мысли:

— Вы боитесь, что он вас догонит. Мне проводить вас?

Я тут же насторожилась. Помочь кому-то, кого на его глазах подставили и оклеветали, — это для нормального человека нормально. А вот простирать свою любезность, как выражается Вия, слишком далеко… Что это: искренний порыв или хитрый расчёт? Что если и мой спаситель метит на мой балкон, не зная, что артефактов там больше нет? Или… он просто решил воспользоваться моим чувством благодарности?

Я тут же решила одним махом убить двух зайцев: получить защиту от Корнея и проверить незнакомца. Поэтому сказала:

— Хорошо, поехали!

Он тут же вызвал такси, но сказал:

— Платить за поездку будете вы.

Ну и молодец! Сразу успокоил меня! Почему-то я была уверена, что охотник за артефакттами заплатил бы сам.

Пока мы ждали такси, незнакомец говорил о жаре, речке и о том, что в такую жару даже пиво плохо пьётся. Умница! Люблю, когда незнакомый мужчина говорит о нейтральных вещах. Ведь часто как бывает: не успеешь с кем-то переброситься парой слов, а тебе уже начинают устраивать настоящий допрос и единственное, о чём не спрашивают, так это о том, в каких шкафу и ящике ты держишь деньги. Оставляют это до повторного допроса?

А мой незнакомец… только незнакомец ли? Мне стало казаться, что я где-то его уже видела. Но где? Нет, вряд ли… не помню такого… хотя именно такой тип мужчин мне симпатичен… не мужчина моей мечты, но…

Я представилась, чтобы в ответ он назвал себя. Отрекомендовался он как-то старомодно, полностью: Коршенов Вителлий Георгиевич, стеклодув. Надо же какое экзотическое имя! И специальность красивая. Наверняка не бутылки со стаканами делает. Ну, то есть, может и их, но красивые, причудливые.

В этот момент подъехало наше такси. А за сто метров от нас появилась ещё одна машина: Корней вызвал? Нда-а, если он, то охоту устроил нешуточную. Во всяком случае, та, вторая машина, ехала за нами.

Вителлий её тоже видел, поэтому проводил меня до подъезда. Подумал, и проводил до дверей квартиры. Пока мы шли, я гадала, какого типа у него интерес. Если к балкону, то это одно. А если ко мне? К какой он категории относится? К тем, кто сразу же начинает озираться в поисках пищи и пива? Хозяйка угощения им тоже нужна, но во вторую очередь. Или к тем, кто немедленно ищет взглядом подходящую горизонтальную и мягкую поверхность? Как будто зашли не в гости, а в дом с соответствующими услугами. А есть ещё хозяйственные, у которых руки горят что-то наладить и починить. Таких к столу не дозовёшься, пока они себе и хозяйке не докажут, что в доме полезны и необходимы.

Но Вителлию не судьба была пройти проверку. Когда я попыталась открыть дверь, то не смогла этого сделать. Несколько секунд я тыкала ключом, пока не поняла, что замок какой-то не такой, как прежде.

— Вы недавно меняли замок? — спросил Вителлий.

— Нет, — удивилась я. — Да что же это такое?

Словно в ответ на моё недоумение дверь приоткрылась на длину цепочки, и появилось толстощёкое лицо, увенчанное сверху чем-то вроде пёстрого тюрбана. Я подумала, что где-то эту женщину видела.

— Привет, — сказала она. — Хозяину квартира понадобилась.

И просунула на площадку пластиковый пакет.

— Это твои документы. А всё остальное в присутствии хозяина.

— Что — всё остальное? — переспросила я.

— Личные вещи, — коротко ответила она.

Начиная понимать, что произошло, я машинально огляделась: на площадке ниже маячил Корней и недоумённо пялился на меня. Рядом со мной стоял Вителлий с таким видом, как будто ничего особенного не происходило. Но я-то просто-напросто и совершенно официально оказалась без крыши над головой. А также заметила что вышеозначенный Вителлий до капелюшечки похож на обожаемого мною детектива Марлоу… правда, моложе лет эдак на двадцать и, как говорится, со всеми вытекающими последствиями.

Но это уже другая история.

© Copyright: Кузиманза Д Д, 2013, свидетельство о публикации № 213051001881

Примечания

1

Парабеллум — пистолет, название переводится как «готовься к войне» (лат.).

2

Марлоу — частный сыщик из американских детективов.

Content

Д. Д. Кузиманза
Балкон во вчера и завтра

Примечания