Жорж Старков

Анархо

Предисловие

В этом предисловии нет каких-то пояснений по сюжету или персонажам. В нём лишь пара слов о том, почему эта самая книга была написана. Так что, кому неинтересно, может смело пролистать. Тем же, кто любопытствует — советую налить себе стаканчик чего-нибудь, на свой вкус.

Сразу поясню — именно футбольным хулиганом я никогда не был. Не был даже ультрас, в классическом понимании. Зато ими были, да и сейчас остаются, многие мои друзья и знакомцы. Я тоже ходил на матчи и пробивал выезды, тоже дрался и пытался драк избежать. Раздавал и получал, радовался и горевал, гордился и отплёвывался… Мне знаком околофутбольный мир, но я не его постоянный житель. Так, наездами…

Уже не помню, в каком именно году я впервые попал на футбол. Помню лишь, что это было ближе к середине девяностых, когда я шлёпал по этой земле ещё совсем мелким пацаном. Тогда мы с мамой жили в небольшом аккуратном городке под Ростовом. Отцу там квартиру дали, чтобы заманить на работу в местную районную газету. Он честно оттрубил там три года и укатил трудится обратно областной центр. Укатил, а квартира осталась. Тогда так было можно.

Сколько себя помню, родители были в разводе, но отец приезжал каждые выходные. А когда наступали каникулы, забирал меня к бабушке в Ростов, где, собственно и жил.

Днями я бегал с местной пацанвой по улицам, ходил на речку, да на раскинувшееся рядом вертолётное поле, где частенько, но не шибко мастеровито, гонял в футбол. Выходные на каникулах казались однообразными, но вполне себе счастливыми. Рядом отец, бабушка, дядя и вокруг какой-то особенный воздух. Наверное, ничего в нём особенного не было. Разве что, сейчас кажется, что в детстве мир пах вкуснее и интереснее. А может, просто запах бабушкиных пирожков застрял в памяти…

Но одни из таких выходных стали особенными. Отец весело предложил: «Пошли на футбол?» и явно расстроился, когда я заявил, что не имею никакого желания идти и смотреть, как взрослые мужики пинают мяч. Вот, самому попинать — вот, это дело! Вот, это нормально! Хотя, как уже говорил, играл я неважно. К аргументу: «Спартак же приезжает!» моё детское сознание оставалось равнодушным. Я пожимал плечами и повторял: «И чего тут такого?»

Какими уговорами отец заманил меня на стадион — непонятно. Но это тог стоило! Такого количества людей я не видел ещё никогда. Удивлялся… Какие все разные! Молодые и старые. Совсем потрёпанные и выглаженные. Кое-где чирикали дети, мои ровесники и даже младше. Чёрт побери, как же много всех и каждого! И все собрались единым огромным организмом в одном месте!

Помню, как прозвучал клавесином футбольный гимн, как выстроились команды. Жёлто-синяя и красно-белая. А потом началось то, что отпечаталось в памяти ярким абсолютно сюрреалистичным пятном. Люди негодовали и ругались, радовались ничтожно кратким моментам превосходства жёлто-синих и переживали личной трагедией пропущенные голы. А что они кричали о судье… Я напитывался новыми знаниями из области русского языка, а отец поглядывал на меня как-то виновато.

«Ростсельмаш» пропустил от московского «Спартака» три безответных мяча, но это было совсем неважно! Такой мощной и совершенно сумасшедшей энергетики, как на стадионе, я никогда не ощущал. Скорее всего, это можно было сравнить с поездкой на санках с огромной и невероятно крутой горки, куда родители ходить запрещали настрого. Но мы, естественно, ходили. Только вот, на стадионе было в сто, в тысячу раз круче! Потому что, одно и то же чувствуют многие сотни людей, а не только ты! Чувствуют и делятся этим. И ты так же — чувствуешь и делишься.

После, я остервенело упрашивал отца отвести меня на футбол. Не помню, был это следующий домашний матч или нет, но на дворе всё так же стояла тёплая осень, когда мы попали на игру с владикавказской «Аланией».

«Ростсельмаш» пропустил сначала один мяч, потом второй. Меня, как «бывалого» фаната это безумно расстроило… Но какова же была моя радость, когда наша команда сначала сравняла счёт, а потом забила ещё два мяча. Итог — четыре-два! И это при том, что тогда в «Алании» играл Георгий Деметрадзе, которого даже наши местные болельщики провожали с поля аплодисментами, настолько хорош был этот форвард. Столь неадекватное отношение к «врагу» меня тогда порядком взбесило. Впрочем, пятнышко детской обиды на «глупых» взрослых утонуло в искристом счастье — в счастье общей победы такого большого стадиона и, вообще, всего города.

Тогда мне было девять или десять.

Через пару лет мы с мамой вернулись жить в Ростов-на-Дону и на футбол я начал ходить уже с друзьями. Тогда всех, кто был на трибунах, мы считали болельщиками и фанатами. Я для себя очень смешно разделял: те, кто постарше — болельщики, молодёжь с клубными шарфами — фанаты.

Впервые, таким явлением, как околофутбол я столкнулся лет в шестнадцать. Тогда каждый день гулял на главной ростовской пешеходной улице — Пушкинской. «Пушкарь» был самой «неформальной» улицей. Все реально весёлые люди зависали, по большей части, именно на ней. И я зависал. У нас была большая компания просто хороших парней и девчонок — панков, скинов, металлистов, готов, и прочей молодёжной «интеллигенции». Тусовали с нами и фанаты. Мы любили свою юность, полуночные вопли под гитару и всё, что хоть чуть-чуть пахнёт спиртом.

Как-то, мы с товарищем в очередной раз отлучились за новой порцией алкоголя. В тот день наша компания расползлась на мелкие группы и одна из них оккупировала пару-тройку лавочек, на значительном возвышении, прямо у подножия главной областной библиотеки. Видно их было издалека. Возвращаясь обратно, счастливые от тяготы нагружённого в пакеты спиртного, мы ошарашено наблюдали, как на парапет, невероятно проворным человеческим роем, высыпала толпа, буквально за пару десятков секунд раздала серьёзных тумаков всем, кому не посчастливилось находится в ближайшем радиусе от осколка нашей компашки, и почти мгновенно растворилась в темноте позднего вечера.

Когда мы добежали до места происшествия, наш знакомый фэн держался за разбитое в кровь ухо и злобно твердил одно и то же: «Суки! Вот же суки!» Так я впервые увидел, как «кони» (фанаты ЦСКА и других армейских клубов) «дружат» со «свиньями» (фанатами «Ростсельмаша»/«Ростова»).

Второе прикосновение к околофутболу случилось через пару лет. Тогда мы с музыкантами моей группы и ещё одной дружественной панк-команды пошли на открытие нового рок-клуба. Вход был бесплатный, да и интересно было посмотреть незнакомую площадку, где, в перспективе, можно было рубить свои сумасшедшие концерты.

Народу в клуб набилось много. Кто и что играл со сцены уже не помню — пьяный был. Зато отлично помню, как басист дружественной нам группы зацепился с кем-то из фанатов. Началась драка, мы вступились и тут выяснилось, что фанья собралось чуть ли не пол клуба. Вломили нам вполне конкретно. Так мы познакомились с футбольными хулиганами поближе.

Но вскоре, что парадоксально, представители околофутбольного движения стали ходить на наши концерты. Нас даже за глаза называли фанатской группой, хотя никаких футбольных и, тем более, околофутбольных тем в нашей музыке не наблюдалось. И, тем не менее, с публикой мы сдружились, а с некоторыми её представителями так и вовсе стали вполне себе активно приятельствовать.

Мы, и сам того не заметив, начали всё глубже и глубже погружаться в жёсткий, но совершенно уникальный в своей атмосфере, околофутбольный мир. Я стал ходить на матчи уже на фан-сектор, «пробивать выезды». К слову, на выезды мы катались не только за футбольный «Ростов», но и баскетбольный «Локомотив», который чуть позже благополучно переехал на Кубань. «Локо» был довольно щедр и лоялен. Ни в каком фан-клубе состоять было не нужно, а потому на халяву катались по стране и ближнему зарубежью все кому не лень. В том числе, и футбольное фанатьё.

Помню, как на выезде в Питер, пропили все деньги ещё в поезде. Шизили. Проводница вызывала милицию, чуть ли не каждый час. «Локо» выделил целый вагон под фанатов, чему остальной поезд оказался вовсе не рад. Помню, как катили на «басе» в Одесскую область, по дороге затариваясь дешёвым и вкусным украинским пивом, и периодически запивая им русскую водку, которой клуб нам выдал целых два ящика.

Но самый безумный выезд был, когда я уже давно отошёл фанатской темы и вполне себе благостно работал журналистом на телевидении. «Ростов» вышел в финал Кубка страны и мне поручили поехать, проводить выездных фэнов, отравляющихся поддержать команду на игре в Каспийске. Отснять, как автобусы с болельщиками отъезжают от стадиона, записать с ребятами интервью.

Съёмка была вечером, а дневных в тот раз у меня не имелось. А потому, я блаженно просиживал штаны в операторской комнате отдыха и размеренно накачивался пивом. Денег тогда было достаточно и пили мы много. Ничего нас не ограничивало. Ко времени выезда я был уже прилично пьян, но не взять с собой в дорогу ещё и бутылку коньяка казалось мне весьма неосмотрительным. Когда мы приехали на место и начали работу, я уже ели ворочал языком.

Ребята, у которых я брал интервью казались полны оптимизма, веселы и благодушны. «На Стипе (вратарь команды Стипе Плетикоса) большая надежда! Стипе — наш лев!» — говорил спокойный улыбчивый парень, вовсе не обращая внимания на то, что я раскачивался из стороны в сторону, как камыш на ветру. Кто-то предполагал, что забьёт тот-то и тот. Кто-то говорил о конечном счёте.

Когда мы записали интервью, а оператор начал «набивать» видеоряд, я, на волнах захлестнувшей меня ностальгии, уплыл в прошлое. Блаженно и пьяно грустил, вспоминая о том, что раньше тоже «гонял» за «Ростов». Неосторожно сказал: «Завидую вам, пацаны». На что мне заявили: «Так, поехали с нами. В бас впишем, билет дадим…» И это было на полном серьёзе!

Я колебался лишь несколько мгновений. А потом безапелляционно вручил оператору микрофон и бахвальски заявил: «Ну, давай, брат… Я поехал в Дагестан!» На его изумленных глазах, я сел в автобус и действительно уехал.

Тогда мне звонили редакторы выпуска, продюсеры и даже зам директора телекомпании. Последний изумлённо вопрошал: «Какой финал?! Какой Дагестан?! Ты в бреду там?!» На что я хмельно и радостно кричал: «Это ты там в бреду! Финал кубка! Такое бывает раз в жизни!» У меня не было никаких документов, даже редакционное удостоверение на работе осталось. В карманах наличествовала лишь мелочь, пачка сигарет, да полупустая бутылка коньяка. Но, в это же время, я имел всё что нужно.

Всё было как раньше. Малознакомые люди стали понятны. Чувство озорного молодецкого единения казалось почти материально осязаемым. В одном автобусе, почти за тысячу километров от дома, ехали обычные болельщики и неутомимая «ультра», суровые хулиганы и возрастные «кузьмичи». Ехали через Краснодарский край и Адыгею, Карачаево-Черкесию и Кабардино-Балкарию, Чечню и Дагестан. Ехали, чтобы поддержать любимую команду и оставить в своём сердце отпечаток незабываемого футбольного праздника.

Меня угощали виски и водкой, делились домашними бутербродами. Рассказывали о своих выездах, а я о своих. Расспрашивали о моей работе, а мне было совсем неинтересно о ней рассказывать. Пока ехали, я успел не только напиться в «дым», но и впрячься за одного парня, что удивительно, сумев без драки свести конфликт на нет. А потом, примерно через неделю, узнал, что это оказался сын охранника, что дежурил на главной проходной нашей телекомпании.

Мы пили и пели, покупали пиво в Адыгее (или это был Ставропольский край…) и палёную водку в Кабардино-Балкарии, из люка размахивали клубным флагом в Чечне и Краснодарском крае, где нас за это чуть не арестовали. А потом был финальный матч.

События на «Анжи арене» слились в невообразимо яркий фрагмент, сбитый из сотен других, что вспыхивают в памяти, словно сами по себе. Помню отважную игру Баштуша и быстрые ноги Ананидзе. Помню, как Стипе в очередной раз доказал, что он «лев» и как наш сектор скандировал его имя, когда прозвучал финальный свисток. Помню зелень газона и перебранку с местными фанатами. Они что-то кричали и нехитрыми жёстами демонстрировали, что нам не рады. Хотя, это казалось странным. Играли-то мы не с «Анжи», а с «Краснодаром».

Мы выиграли по послематчевым пенальти и увозили из Каспийска Кубок России. Наверное, поэтому в Краснодарском крае нас хотели арестовать или, на худой конец, отобрать клубный флаг. Видимо, попавшиеся нам «серые» тоже болели. Только им досталась горечь, а нам великий праздник и место в истории. Мне досталось! Я был на историческом матче….

Потом, когда вернулся, с удивлением обнаружил, что все на меня обижены. На работе, за то, что вероломно и нагло свалил. Дома, за то, что не предупредил. Лишь матери звякнул, сказал: «Я уезжаю в Дагестан» и выключил телефон. Она уж подумала, что похитили, так как на тот момент я был публичной личностью. Но отец сложил два и два и заявил, что, скорее всего, я отправился на Кубок… Девушка обиделась. Ей я, в радостном забытье, вообще не удосужился позвонить.

Но коллеги со временем оттаяли, родные и близкие почти позабыли о той шалости. Всё это испарилось… Зато сколько осталось, укоренившись немеркнущими картинами в самых светлых закоулках памяти! От той поездки и не только.

Забыл очень многое, но и запомнил тоже… Как закусывал в Мариуполе неспелыми бананами, а потом сильно жалел об этом… Как бродил по Питеру, без копейки в кармане, пытаясь развлечься бесплатными музеями. Как «подрезал» в Краснодарском продуктовом, просто потому, что все так делали и было по приколу. Как не хотел, но дрался, ведь повернуть было проще, но позорнее, чем проиграть. Как смотрел «Фабрику футбола» три раза подряд, потому что «ничего нормального у тебя посмотреть больше нет», как говорил топ-бой одной из фанатских фирм. Как с друзьями утюжил ночную Пушкинскую после домашних игр, стараясь не попадаться на глаза хищным патрулям. Как всё же попадался и бессонно подпирал холодные стены обезьянника. Как пятался не смеяться, когда проводница проверяла билеты, а в отсеке для сумок прятался, решивший ехать с нами фэн Раменского «Сатурна». Много чего всплывает…

Я помню, что было со мной. Но также хорошо помню и те невероятные истории, что рассказывали ультрас, «шарфисты» и хулиганы из разных городов, рассекающие просторы страны за цвета своих клубов. Многое из пережитого и услышанного, в той или иной форме, отражено в этой книге.

«Анархо» — конечно, вымысел. Но вымысел, сотканный из десятков лоскутов, что были частью полотен чьих-то реальных жизней. Жизней, что горели на футболе и около него. Сияли там, где обычный человек видит лишь дикость и жестокость.

Эту книгу я хотел бы посвятить своему замечательному отцу. Тому человеку, который, сам того не ведая, матчем «Ростсельмаш» — «Спартак», приоткрыл для меня дверцу в не самый утончённый, но по-хорошему безумный и честный мир.

Глава 1. Выезд

2010 год

Трибуны жили… Дышали свободно, полной грудью. Дышали одновременно восторгом, искренней радостью, задором, нетерпеливостью, ехидством, хамоватостью, гневом, злобой, жаждой крови и чужого унижения. Они жили так, как было должно в особый день. День, когда дерби заставляет забыть обо всём, что было до неведомого рубежа. Когда пружинистые ноги переступают незримую черту между миром обыденности и новой реальностью, ведомой лишь тем, кто пропитан страстью к футболу и всёго того, что его сопровождает.

До конца встречи оставалось меньше десяти минут, а хозяева поля бесстыдно проигрывали два мяча. Местные болельщики ещё держали подмышкой надежду, но уже морально готовились обреченно поднять руки вверх и дать ей упасть на заплёванный лузгой металл, да позволить хныча уползти под трибуну.

Чернявый коротко стриженный парень взирал на пригорюнившихся «кузьмичей» с ликованием. Даже на расстоянии мог отчетливо увидеть, как в их глазах угасает вера в то, что команда ещё может повернуть вспять ход матча. Чужая горечь, ощущение собственного величия… Лишь соседний, отгороженный прочной решёткой сектор, отдавал иную энергию — горячую, звонкую, заставляющую вибрировать подбрюшье и пускать в кровь всё новые и новые инъекции адреналина.

Меж прутьев швыряли проклятия и угрозы скорой и постыдной расправы. Перекошенные злобой лица пучили глаза, кривились чистой злобой. Казалось, если бы не живая стена угрюмого ОМОНа, две людские волны хлынули бы друг на друга и начали бы рвать глотки прямо через решётку.

Миша Лидс прекрасно понимал, почему в некоторых городах местное активное фаньё так любит перебираться со своей «террасы» поближе к гостевому сектору. Эта близость не ведёт к дружбе и пониманию. Лишь к крови. Вряд ли те, кто выдумал такой ход, мечтал о чём-то кроме подогрева до должной температуры, ту живую энергетическую субстанцию, что витает не над полем, а околофутбола.

И сейчас она накалилась достаточно, чтобы дать иллюзию того, что на языке уже есть солоноватый, чуть отдающий железом вкус. Кровь своя, кровь чужая… Какая разница кто платит, если неповторимые минуты чистого безумия достаются всем. Жаль было лишь того, что в этот день краткие мгновения пройдут мимо и достанутся тем, кто не обременён непреодолимыми обстоятельствами.

Обстоятельство стояло рядом с широко распахнутыми глазами и почти менигая взирало на поле.

— Ну что, Лёня, как тебе? — тряхнул за плечо четырнадцатилетнюю «помеху» веселью, стоящий за спиной бритоголовый фэн. — Лидс, — толкнул он уже насторожившегося чернявого парня, — то, что ты брательника своего на этот выезд взял — самое правильное, что ты делал в своей жизни! Когда ещё такое будет, что мы этих ублюдков, на их же поле, так жёстко без вазелина натянем?! Зрелище уникальное, мать его! Уникальное!

Лидс сдержанно улыбнулся, чуть приобнял младшего брата и, сквозь шум гарцующего победный танец сектора, проорал в самое ухо: «Если будет что на трибуне — стой на месте, на «серых» не прыгай! Понял?» Юноша послушно закивал и снова переключился на созерцание зелёного прямоугольника, где двадцать два спортсмена-миллионера уже доигрывали дополнительное время.

Разочарованные зрители обреченно тянулись к выходам, на всякий случай, оглядываясь, каждый раз, когда ещё не до конца опустевшие трибуны обнадеживающе вздыхали по надуманным поводам. То удар «на удачу», почти с середины поля. То, казалось бы, неплохой прорыв по флангу, но бездарный навес, куда-то за ворота. Отважные гости были упорны и скрупулезны в обороне, сосредоточив у своей штрафной практически всю команду. Лишь в районе центрального круга перетаптывался одинокий, вышедший на замену нападающий, оставшийся там лишь приличия ради.

Но вот, когда судья в очередной раз мельком глянул на секундомер, а хозяева пошли на финальный отчаянный штурм, в слепой надежде на гол престижа, самонадеянный прострел заплутал в ногах обороняющихся, и рослый темнокожий защитник выбил мяч далеко в поле.

Одиноко пытающийся не забраться в офсайд форвард гостевой команды даже не сразу понял, что настал именно его час. Чисто инстинктивно принял мяч, промедлил самую малость и ринулся к чужим воротам. Двое заигравшихся в абордажников на подхвате защитников катастрофически не успевали за шустростью молодых и свежих ног. Вратарь отчаянно бросился на противника, но, за мгновение до того, как плоть врезалась в плоть, мяч мягко пролетел над запоздало вскинутыми вверх руками и «парашютом» приземлился за линией ворот.

Гостевой сектор взорвался. Прыжки десятков фанатов раскачивали трибуну в такт всепоглощающей радости.

— Ты видел это?! Ты видел?! — сверкал восторженными глазами четырнадцатилетний паренёк, пытаясь поймать хмельной от футбольного счастья взгляд брата.

— Нет, Лёня, нет! — сквозь смех отзывался Лидс. — Такого — нет! Три банки! Три! На выезде! Тем, кто в прошлом году в Лигу Чемпионов рвался! Нет, Лёня, такого я ещё не видел…

Протяжный судейский свисток поставил точку в позоре хозяев и триумфе гостей. Местные болельщики всё так же понуро проползали под трибунами прочь со стадиона, из-за решётки, с соседнего фансектора, проклятья сыпались всё интенсивнее, громче и казались на диво изощренными. На «террасу» приезжих фанатов черной змеей вползало все больше «омоновцев-космонавтов». Лишённые же шлемов офицеры обводили толпу цепкими взглядами, выискивая потенциальных зачинщиков бойни, но, на своё же благо, не находили.

— Чего это они? — кивнул на подкрепление Лёня.

— Нормально всё, — похлопал его по плечу Лидс. — Наша охрана. Сейчас эти ублюдки рассосутся, — небрежно махнул он на хозяйский фансектор, — и они нас к автобусу выведут.

— Это всегда так?

— Нет, не всегда. Но, сейчас же не двухтысячный, слава Богу… Мусора уже научились понимать, когда «дубьём» махать, а когда чего-нибудь нужное сделать. Без них нас прямо у стадиона «накроют». Так что, сегодня мусор человеку — друг.

Автобус казался смятой и бесстыдно тесной консервной банкой. Царили духота, жар и вонь разгоряченных тел. Проход меж сидениями был забит наглухо, словно в утренний час пик. Те, кто успел занять места, принимал на колени груз чужих тел. Лишь отъехав от стадиона достаточное расстояние, перегруженный транспорт начал порционно избавляться от пассажиров. Те, кому посчастливилось забить выездные места, в выделенном клубом автобусе, оставался. Те, кто приехал болеть за любимый клуб своим ходом, ретировались и расползались по чужому городу, чтобы после направится в обратный путь своим ходом.

— Нам где-нибудь здесь тормозните! — кричал Лидс водителю, протискиваясь меж утрамбованного околофутбольного люда.

— Да рано ещё! — окрикивал его сзади коренастый широкоплечий парень, с густой аккуратно остриженной и заметно отливающей медью бородой.

Однако, автобус скрипнул тормозами, облегченно распахнул двери. В салон ворвался свежий воздух, манящий чуть влажной и освежающей прохладой.

— Выходить будем или сиськи мять? — скрипел через плечо водитель.

— Лучше, конечно, сиськи, — улыбнулся Лидс в усталое морщинистое и немного обрюзгшее лицо. — Но тут у вас один сплошной силикон! — попытался ткнуть пальцем в не по мужски пухлую грудь, но водитель брезгливо отстранился.

— Вали уже! — раздалось сзади.

— А чем тебе силикон не нравится?

— Да он просто боится серьёзных отношений!

— Пусть не боится! Или сюда, «белочка», я тебя приласкаю! — наперебой раздавались сальные мужские шутки.

— Фу, противные! — Лидс скривил губы уточкой и спрыгнул со ступеньки. — Ладно, хулиганьё, дома увидимся!

— Да, вали уже! — снова зазвучало множественное низкое гоготание.

— Дайте Лидсу под зад, для ускорения!

— Барбер, воспитай, что ли, своего корешка! — посыпалось уже в спину бородатого крепыша, выныривающего из автобуса следом. — А то ему, видите ли, общество наше не нравится!

— А мне тоже не нравится, — хохотнул бородач. — Вам в зоопарке место, а не на стадионе!

— Да, пошёл ты! — посыпались шуточные оскорбления.

— Побрейся, а потом пасть разивай!

— Валите уже! А то «собаку» свою, бомжары, пропустите!

Автобус на прощание фыркнул и медленно покатился дальше, оставив на перекрёстке четверых крепкий парней и ещё совсем юного мальчишку. Лидс снова ощутил себя дома, в кругу своих… Даже тот факт, до настоящего дома было несколько сотен километров, почти не ощущался. Просто, среди этих людей Лидс чувствовал себя настолько защищено и уверенно, что мог прислониться к «родным стенам» хоть на краю света. В свои двадцать три он четко понял одно — самое главное, чтобы рядом были те, на кого можно положиться. Целиком и полностью. Кто не предаст и не оболжёт. Кого не нужно просить о помощи, ведь каждый из них и так прекрасно знает, когда эта самая помощь нужна, а когда стоит оставить в покое, наедине с самим собой.

Он с какой-то неведомой тоской смотрел на младшего брата и ловил себя на мысли, что, несмотря на общую кровь, ему нужно будет очень постараться, чтобы этот тоненький гибкий паренёк стал столь же близок, как трое стоящих рядом фэнов, с волчьими взглядами.

— «Розу» спрячь, — Барбер ткнул пальцем в шарф с яркой символикой клуба, обмотанный вокруг тоненькой шеи подростка.

Лёня непонимающе глянул на старшего брата, тот еле заметно кивнул.

— Спрячь, говорю, — настойчиво повторил бородач. — Или ты хочешь, чтобы нам хари повскрывали раньше времени? Пойдём…

Он махнул рукой в сторону светящейся витрины круглосуточного небольшого супермаркета и подошвы пяти пар легких кроссовок принялись утюжить чуть поблескивающий от влаги асфальт.

Перед компанией раскинулся высокий и длинный стеллаж алкогольного отдела. Ассортимент спиртного разных мастей и финансового эквивалента был не в пример обширнее скромного разнообразия съестного и различного рода мелочевки, вроде шариковых ручек, одноразовой посуды, детских раскрасок и прочего, не особенно интересовавшего компанию.

— Бухла, хоть залейся… — как-то печально резюмировал стройный высокий парень, с чертами лица, претендующими на аристократизм, гладко выбритыми щеками, по-модному взъерошенным каштановым волосом. — Текила, мартини, виски… А колбасы нормальной нет, да хлеб «хоть убейся».

В «основе» фирмы Слава Бэкхем был самым молодым. Но, несмотря на относительно нежный возраст, уже успел накатать больше сорока выездов и зарекомендовать себя, как верный товарищ и отличный боец. Прозвище свое Бэкхем получил благодаря некоторой внешней схожести со знаменитым английским полузащитником. Может, поэтому, а может из-за того, что внешность у парня действительно была под стать подиуму, Лидсу всегда казалось, что Бэкхему место среди напудренных моделей, а не идущих стенка на стенку футбольных хулиганов. Однако, когда волны ярости накатывали друг на друга, а плоть принималась калечить плоть, данное убеждение уже не казалось незыблемым. Делать людям больно и при этом избегать серьёзных травм, Бэкхем умел и умел хорошо. Возможно, так же хорошо, как и сам Лидс.

— Слушай, принцесса, — рослый бритый наголо парень, сунул Бэкхему под нос зелёную фигурную бутылку, — ты по-забугорному шаришь. Скажи, что это за пойло?

— Коньяк, Вова, коньяк…

Лидс в очередной раз про себя усмехнулся потрясающему несоответствию впечатления, которое производит на окружающих бритоголовый здоровяк, его реальному духовному содержанию. Вова Шарик, на первый взгляд, казался совершенно бестактным, туповатым и откровенно приторможенным. Однако, стоило пообщаться с ним всего пару часов, и любому, даже самому непроницательному индивиду, открывался совершенно другой человек. Шарик был прямым, словно адмиралтейский шпиль. Именно поэтому казался груб и даже жесток. Он никогда не считал нужным тщательно подбирать слова, чтобы озвучить ту или иную мысль в более корректной огранке. Его голая правда иногда шокировала даже успевших к ней привыкнуть, но, со временем, всё больше и больше подкупала своей «краснокнижностью». И, что самое любопытное, за безыскусностью кажущейся простоты, таилась удивительная мудрость. Когда все искали сложные ответы на сложные вопросы, Шарик легко и непринужденно раскладывал все по полочкам и озвучивал простые истины, удивительным образом вносившие ясность в, казалось бы, совершенно непонятные хитросплетения.

— Значит так, — подозвал всех к себе Барбер, комично взваливший на плечо палку сервелата и французский багет, — вот мы, — кивнул на экран смартфона, с раскинувшейся на нём сетью улиц малознакомого города. — Рвём за поворот, потом налево, в подворотню. Двор должен быть сквозной. Дальше — вниз на квартал и снова налево, а там разберемся.

— Это вы о чём? — подал голос Лёня, пытаясь заглянуть через широкие плечи старших товарищей.

— Забей… — хмыкнул брат. — Держись меня и всё будет нормально. Только не отставай.

— Не отставать? Что происходит?

— Жрать хочешь, «карлан»? — буркнул ему в самое ухо Шарик.

— Хочу, — непонимающе отозвался подросток.

— Значит, на… — всучил ему в руки консерву. — В карман засунь.

— В карман?

— Он, что у тебя — того? — покрутил пальцем у виска Шарик.

— Лёня, — буркнул старший брат на младшего, — не трахай мозги. Делай, что говорят.

Подросток пожал плечами и сунул банку в карман ветровки.

— Ну, пошли, — скомандовал Барбер и компания вразвалочку двинулась к выходу.

Пятёрка протискивалась по жёлобу свободной кассы мерно, без какого-либо намёка на нервозность. Барбер подмигнул кассирше, Бэкхем послал воздушный поцелуй, Шарик приветливо поздоровался. Казалось, наличие в руках батона колбасы, багета, пары бутылок дорогого спиртного вовсе не смущало парней.

— Молодые люди! — окликнула их изумлённая девица в форменной манишке. — Вы ничего не забыли?! — кивнула она на товарную ленту.

— Точно! Спасибо, — улыбнулся Лидс и взял со стойки мятную жвачку.

— Паша! — крикнула она охраннику, уже и без того преградившего выход.

— Далеко собрались?! — рыкнул обтянутый в чёрную форму молодой мужчина и потянулся за электрошокером.

— Я тебе эту игрушку сейчас в задницу засуну! — навис на ним живыми Альпами Шарик.

— Да, нет! — похлопал его по плечу Бэкхем. — Туда не надо! Лучше пусть даст нам поиграться…

— Да, ну… — скривился Барбер. — Как же «воин» без своего оружия останется? Оставь. Посвящаю тебя в рыцари батона и паштета, — спешно коснулся он сервелатом сначала правого, потом левого плеча оцепеневшего от неслыханной наглости охранника. — А теперь, два шага в сторону! Или к своей королеве, — стрельнул он глазами в сторону кассирши, — вернёшься только на щите.

Фанаты беспрепятственно вышли на свежий воздух в сопровождении обескураженных взглядов немногочисленного персонала круглосуточного мини-маркета и пары бессонных посетителей. Шагали неспешно и вальяжно и, лишь завернув за угол, бросились бежать. Первый квартал — рвущий жилы спринт. Заворот в подворотню, снова спринт и снова поворот. Переход на умеренный бег. Ещё одна смена направления. Переход на быструю ходьбу. Горячее дыхание, невесомые лёгкие, покалывание в ногах, широкие улыбки, распирающий жилы адреналин.

— Ну, отдышался? — похлопывал Лидс Лёню по спине.

Младший брат стоял, чуть сгорбившись, упёршись в собственные колени, тяжело дышал и пытался подавить смех.

— Чего ржёшь?

— Да, просто хорошему мальчику понравилось быть плохим мальчиком! — Барбер легонько стукнул подростка своим «сырокопчёным трофеем».

Лидс в очередной раз убедился — в умении читать людей, Барберу равных нет. По крайней мере, среди знакомых. Наверное, именно поэтому Егору удалось собрать вокруг себя, пусть небольшую, но крепкую и достаточно уважаемую группировку. «Анархо» — так прозвали фирму другие фэны, ещё даже до того, как сам Барбер успел придумать название сколоченной команде. И причиной тому, во многом, стал сам Лидс, одним из первых крепко сдружившийся с будущим лидером, когда тот откололся от своей прошлой фирмы, чуть позже вовсе прекратившей своё существование. Ведь, и у Лидса, и у Барбера, на предплечье были практически идентичные татуировки — знак анархии. Буква «А», окольцованная заглавной «О». Анархия и порядок… Только у Барбера знак был объят пламенем. У Лидса чёрный, с красными тенями.

— Так! — призвал к вниманию Барбер. — Пойдёмте. Тут рядом тихий скверик, там до утра побомжуем. Если бы Лидс не тормознул «кузбаса» раньше, не нужно было бы топать.

— Ну, тогда бы бомжевать на сухую пришлось, — в оправдание потряс бутылкой виски обвиняемый.

— Я думаю, эту проблему мы бы всё равно решили, — усмехнулся Барбер. — Дурное дело, оно нехитрое…

По чуть задубевшим от ночной прохлады рукам ходил кубизм иностранного алкоголя. «Red Label» лился в горячие рты, скользил глубже, порождая искусственное тепло, мягко растекающееся по всему телу. От холода страдал лишь самый младший. Лёне алкоголь не полагался, хотя тот и практически поминутно канючил, аргументируя свое желание стремлением не заболеть. Однако, Лидс лишь цокал языком, не ленился каждый раз скручивать кукиш и совать его братцу под нос.

Батон сервелата, в который поочередно вгрызались молодые острые зубы, закончился на удивление быстро. Хлеб ещё быстрее, оставив напоминанием о себе только крошки на мокром асфальте, птицам на завтрак. Вторую бутылку пришлось закусывать припрятанной в Лёнином кармане банкой красной икры. «Hennesy» и так и не родившиеся мальки лосося, сами по себе были шикарны. Но отсутствие ритуальности, в виде хотя бы худых бутербродов и каких-никаких стаканов, убивало в трапезе любой намёк на гастрономическую эстетику. Дорогой коньяк высасывался прямо из горлышка, икра зачёрпывалась немытыми руками.

— О! — вытащив палец изо рта, кивнул Шарик на вход в скверик. — Гости…

Пять пар внимательных глаз уставились на вальяжно приближающуюся компанию. Было заметно, что молодые люди, которых насчитывалось целых восемь человек, не в самом лучшем расположении духа и, когда первый из них вышел на свет, стало понятно почему. На шее виднелся красно-черный шарф. В этот день — цвета поражения, позора и даже унижения. Разгромный проигрыш на своем поле… Причем, проигрыш сопернику, находящемуся практически на дне турнирной таблицы, в то время, как красно-черные отчаянно борются за место в первой пятёрке, за прописку в еврокубках…

Гости города настороженно, но вовсе не испуганно притихли. В воздухе повисло немое напряжение, практически на физическом плане электризующее пространство.

— Здорова, молодежь! — нарушил молчание полноватый парень, с немного свернутым набок носом, когда пришельцы выстроились чуть изогнутым серпом напротив отдыхающих. — Развлекаемся?

— Здорова, — отозвался Барбер. — Как видишь. Угостишься? — изображая участливую приветливость, кивнул на коньяк.

— Да, там всего полбутылки. Нам на восьмерых — только зубы прополоскать. Может, подкинете на пивко?

— Нет, братан. Самим бы кто подкинул, — развел руками Барбер.

— Да, ну… — хмыкнул низкорослый местный фэн, с затянутыми густой щетиной щеками. — Вижу — прямо бомжуете. «Henessy», «Red Label»…

— А ты в чужой кармашек не заглядывай, — подал голос Лидс.

— Тебя кто-то о чём-то спрашивал? — прогундосил кривоносый. — Сиди и помалкивай, пока ещё сидеть можешь, а не только лежать, сучонок…

— Ладно, ребят, ладно! — умиротворяющее поднял руки Барбер. — Пацаны дело говорят, — хитровато окинул взглядом основу своей фирмы, — людям помогать надо.

Он легко и пружинисто поднялся, полез в карман.

— Темно, хоть глаз коли… — ковыряясь в портмоне, пожаловался он и проскользил под стекающий с уличного фонаря ленивый свет.

На лица местных выползли хищные ухмылки — индикатор того, что садистское естество начинает поглощать чужое унижение, трепеща от тонкого, уловимого далеко не всеми, наслаждения. Взгляды присосались к напоказ уничижающейся фигуре. Барбер словно стал ниже ростом и тщедушнее. Широкие плечи изогнулись бракованным коромыслом, на мощной спине выросла кочка пробивающегося верблюжьего горбика, брови выстроились жалобным домиком, а пальцы, казалось, и впрямь дрожат, от чего не могут щедро извлечь купюры, в обмен на снисходительную пощаду.

Как только внимание всех пришельцев приковал к себе импровизированный театр одного актёра, «Анархо» скинуло прокисшую страхом шкуру добычи, и раскрыло миру истинную сущность хищника. Две бутылки, практически одновременно, врезались в опрометчиво подставленные затылки. Уже через секунду ощерившиеся смертоносным цветком горлышки вгрызлись в замешкавшуюся в секундном ступоре плоть тех, кому не посчастливилось находиться ближе всего.

В это же мгновение жилистые руки Бэкхема обвили шею самого рослого противника. Сомкнулись в живой и почти нерушимый замок, безжалостно передавливая сонную артерию. Барбер же швырнул кошелёк в перекошенное лицо кривоносого, молниеносно посылая вслед пружинистое, но крепкое тело. Колено влетело в солнечное сплетение, кулаки принялись за работу ещё в полёте, но уже через миг нещадно вбивали чужую голову в асфальт.

Спустя всего несколько мгновений сначала схватки, численное преимущество уже было на стороне гостей города. Двое лежали без сознания с инеем мелкого стекла в волосах, двое ревели белугами, пытаясь корявыми пальцами удержать кровь от побега из вспоротых животов. Ещё один валялся с бурым месивом вместо лица, а Бэкхем, на удивление заботливо, укладывал придушенного здоровяка под разлапистый куст. Оставшаяся парочка казалась ошарашенной до полного ступора. Парни успели лишь попытаться помочь своим товарищам, но сразу же отпрыгнули в сторону, увидев окровавленное стекло «розочек».

Местные фанаты стояли и затравленно озирались по сторонам. Было понятно, что в их сердцах противоборствуют, но никак не могут выявить победителя, слишком разные чувства. Страх, обида, унижение, долг перед товарищами… Парням явно хотелось хлёстко «вдарить по тапкам», но привязь оставшейся чести никак не отпускала.

— Что, — поднялся с бездвижного тела Барбер, — драпанёте или не оставите друзей? А, сучата?

— Сначала на «мячике» трахнули вас, а теперь и здесь, — злорадствовал Лидс, протирая бутылочное горлышко рукавом, стараясь уничтожить отпечатки пальцев. — Не надоело булки раздвигать?

— А может, им нравится? — ехидно предположил Бэкхем. — Может они, это… — пытаясь подобрать выражение, щелкал он пальцами. — Садомазохисты, в общем.

— Или просто пидоры, — добавил свои три копейки Шарик. — «Розы» снимайте.

Сломленные фэны уныло протянули черно-красный шарфы.

— Кому нужно? — поинтересовался здоровяк у товарищей.

— Разве что, зад подтереть, — хмыкнул Барбер.

— Хорошо, — кивнул Шарик. — Тогда я один себе в коллекцию, как трофей возьму. А второй, — бросил он шарф под ноги бывшим владельцам, — жгите! Сожжёте — мы уйдем, и можете скорую этим придуркам вызвать, — кивнул он на поверженных оппонентов. — А если нет, самих сейчас рядышком положим!

«Анархо» с четырнадцатилетним прицепом снова рысью петляла по подворотням. Адреналин ещё не до конца выветрился из крови и товарищи то и дело перебрасывались горячими воспоминаниями о деталях личной победы. Лишь Лёня до сих пор находился в шоке от того, что ещё двадцать минут назад творилось на расстоянии вытянутой руки. Стекло разбивалось о головы и резало кожу, крепкие кулаки уродовали лица, руки беспощадным удавом отбирали кислород… И всё цинично, буднично… Словно это была не яростная драка, а обыденное дело, вроде стирки или мытья посуды.

Остаток ночи они провели в уютной беседке закрывшегося на ночь кафе. Бэкхем и Шарик, провалились в сон сразу же, как развалились на скамейке, словно поломанные куклы, свесит головы меж коленей. Лёня, несмотря на обилие впечатлений, тоже уснул, но лишь под самое утро. Барбер, то дремал, то просыпался, выкуривал сигарету и снова кимарил. Лишь же Лидс никак не мог позволить себе расслабиться.

Где-то глубоко внутри обгладывал требуху запоздалый страх. Вопросы, на которые так не хотелось знать ответов, настырно лезли в стыдливо опущенную голову. Что, если бы Лёню задели? Что, если бы ножом или «розеткой»? Что, если бы подростковый череп хрустнул под тяжёлой ступней?

Лидс гнал от себя дурные мысли, но они настойчиво возвращались, назойливо заползая под кожу и сворачиваясь ядовитыми гадами, где-то под сердцем. Это последний выезд, когда он взял на себя такую ответственность. Первый и последний…

Придумать для четырнадцатилетнего парнишки худшую компанию, чем футбольное хулиганьё — крайне сложно. Сомнительная романтика, сомнительное удовольствие, сомнительные идеалы… Это не для всех и не для каждого. Лишь для двинутых, вроде него самого. А брат… Брат добрый, отзывчивый, честный. Мама всегда хотела именно такого сына. Такого, на которого можно было бы возлагать надежды. Не то что на Лидса…

С десяти лет вечно на улице. С тринадцати в бесконечных синяках. С пятнадцати на учёте в детской комнате милиции. С девятнадцати, уже не в детской. Полгода в СИЗО запомнились отчетливо… Словно корявой наколкой врезались в те области мозга, что отвечают за паскудно стойкую память. Каждый день, как кусочек мозаики, составляющей единую картину. В отдельности — ничего не стоит. Лишь всё вместе даёт ощущение той безмерной тупости бытия в следственном изоляторе. Тягучее, пропахшее потом и плесенью время, такое плотное, что можно мять руками. День за днем, день за днём…

Из сна Лидса выдернул наглый подзатыльник.

— Давай уже! Подъём, мать твою! — почти орал Барбер.

— Барбер, ты чего творишь! В глаз дать?! — отмахивался Лидс, пытаясь при этом поднять будто налившиеся свинцом веки.

— Ага, только в поезде, если можно! Вставай, говорю! Опоздаем, на хрен! Нам ещё билеты покупать…

На этот раз удача растянула свои пухленькие губки в дружелюбной улыбке. Ранний автобус оказался вовсе не сонным и бодро скользил по ещё не успевшим пробудиться улицам от остановки к остановке. У касс тоже очередей не наблюдалось и понурая билетёрша, без лишних промедлений, выдала оранжевые билеты в плацкартный вагон.

— Ещё на пиво осталось, — шурша сдачей, похвастался Бэкхем. — Там, вроде бы, ларьки имеются у платформ. Время есть ещё. Сбегаю.

Товарищи лишь пожали плечами. Слава почти вприпрыжку удалился, но уже через пару минут вернулся, чёрный как туча.

— Чего, не хватило? — усмехнулся Шарик.

— Думаю, на тут всем «хватит»… Пойдёмте…

Бэкхем увлёк за собой компанию, притормозил процессию у самого выхода из здания вокзала, призывая аккуратно выглянуть из-за угла. Лидс насмешливо наблюдал, как друзья меняются в лицах. Внутреннее беспокойство проснулось лишь тогда, когда его собственным глазам предстала весьма живописная картина. У входа на платформу, у которой уже стоял их поезд, толпилось человек тридцать. Их просто невозможно было спутать с простыми пассажирами. Слишком у многих белые кроссовки. Слишком частые клетчатые бейсболки. Слишком удобные прочные куртки… Стало предельно ясно — ночной инцидент местные футбольные хулиганы не спустят на тормозах. Да, наверное, и не должны были…

— Твою мать… Проводы нам устроить решили. А другого выхода на платформу нет? — стараясь подавить расправляющий плечи страх, пробурчал Лидс.

— Нет, — покачал головой Барбер. — Это же тебе не Москва.

— Хреново.

— Согласен. Что думаешь?

— Ничего не думаю. Но «прыгать» не вариант. Каждый по разу «накернит» и прощай жестокий мир…

— Понятно, что не вариант.

— А этот куда идёт? — указал Лёня на стоящий на соседнем пути поезд.

— Не сейчас! — отмахнулся от брата Лидс. — Что делать-то будем?

— Ты не гони на пацана! — оборвал его Шарик, похлопав подростка по плечу. — Прав малой. Паровоз в ту же сторону идёт! И, по ходу, раньше нашего.

— Гениально… — подержал здоровяка Бэкхем. — За мной, братва…

— Стой! — придержал его Барбер. — По одному! И, в тот же вагон, что на билетах.

Когда поезд тронулся, Барбер едва удержал Шарика с Бэкхемом, чтобы те не вышли в тамбур и не начали показывать через окошко нервно караулящей их толпе известные жесты. Купилась проводница на байку о том, что дурные туристы перепутали поезда или нет — было неважно. На следующей станции высадили, чтобы спустя пятнадцать минут их подобрал другой поезд, весело стучащий резвыми колесами в нужном направлении.

По приезду, все пятеро долго сидели под подъездом у Лидса, прокручивая в памяти этот, по всем параметрам, удачный выезд. Лёня, по настоятельной рекомендации матери, удалился домой ближе к десяти вечера, остальные остались собирать недовольство приличного люда до глубокой ночи.

Спал Лидс плохо. Урывисто и тревожно. Подсознание словно крутило какую-то криво смонтированную нарезку давно выцветших воспоминаний. Вот он, тогда ещё вместе с живым отцом, идёт по коридорам роддома, стеснительно и с опаской заглядывает в палату. Чуть бледная мать держит на руках нечто крохотное, завернутое, словно мумия. Вот, Лидс хлопает дверью, убегая в неизвестность ночной улицы, но никто не стремится его остановить, ведь в колыбельке лежит тот, кому забота нужна гораздо больше и это, кажется, навсегда. Вот, почти безвольной рукою, бросает три горсти размокшей под дождём земли на дерево отцовского гроба. Вот, семилетний малыш, когда взрослые пьют на фоне траурного обставленного дома, утыкается своей заплаканной мордашкой в плечо и пропитывает солёным плохо выглаженную рубаху. Вот, медными трубами врывается заслушанная энергичная мелодия…

Пальцы сонно и неуверенно тянулись к ползущей по тумбочке чудной гусенице мобильного телефона.

— Да… — на силу разомкнулись слипшиеся губы.

— Лёша упал, — сквозь ватное одеяло сна прорвался подрагивающий материнский голос.

— Ну, пусть встанет и зелёнкой помажется… — почти неразборчиво пробурчал Лидс в трубку.

— Он не встанет, — раздалось гулким набатом. — Миша… Он умер.

Глава 2. А что, если…

Телефон жалобно мигнул и, с прискорбно потухшим экранчиком, уполз обратно в карман. Барбер поднял глаза на сына, что-то активно раскапывающего в песочнице. По спине пробежала постыдная, топочущая ледяными лапками, дрожь. Неужели всё может кончиться вот так? Без предупреждения, без знаков свыше, без каких-либо намёков на незримую Фемиду, карающую согласно настоящим, а не придуманным людьми законам. А что, если всё просто так? Был человек и нет. И больше не будет…

В памяти пронеслись те краткие и, как оказалось, цепкие моменты, когда подросток — братишка Лидса, улыбался, взирал распахнутыми в ожидании взрослых откровений глазами. Эти моменты будут единственными…

Малыш обернулся на отца и очень по-взрослому, даже с вызовом, словно не возился в песке, а вальяжно восседал за барной стойкой, с вызовом кивнул, мол: «Чего надо?» Удовлетворившись лёгкой улыбкой отца, отвернул мордочку и вновь принялся за своё самое главное на свете дело — жизнь. Представить, что этой крохи когда-нибудь может не стать, было решительно невозможно, даже невыносимо, непозволительно… Наверное, так же должен был бы думать и отец Лёни с Лидсом, если бы не покинул этот мир. Хотя, может, и к лучшему. Говорят, пережить своих детей — величайшее горе из всех, что успел выдумать такой немилосердный к своим чадам Господь.

Сигарета прыгнула в губы, по-французски поцеловалась с язычком копеечной зажигалки и сделала первый смоляной горячий выдох. Курить не хотелось вовсе, но чем ещё заняться себя в неловкий и пугающий момент, Барбер не понимал. Пусть даже дым не выветривал тянущую тревогу и не выгонял из груди застывшее тяжёлым камнем нечто, не дающее забыть, что пылающее сердце может биться ради кого-то, а не просто по глупости бессмысленной инерции.

Через двенадцать лет Ване, что сейчас сосредоточенно ковыряется крошечной лопаткой в чуть влажном песке, будет четырнадцать. Вдруг и его может не стать? Или позже, а может и раньше? Как такое возможно? Неужели судьба настолько слепа? Или же у неё свой непостижимый план, по закланию непорочности юных душ на алтарь неведомого кровожадного Бога?

Грубые пальцы жестоко вгрызлись в колючую рыжую бороду, поворошили, чуть дёрнули колючесть «медной» проволоки, поползли по остриженной почти в ноль голове, крепко сжали шею, безвольно повисли, утонув в кармане. Долго гладили телефон, прежде чем вдавить нужные кнопки.

— Да! — раздался на другом конце линии чуть взволнованный голос Бэкхема.

— Привет, — сквозь глубокую затяжку почти прошептал Барбер. — Михин мелкий умер.

— Знаю уже. Что делать будем?

— А что тут сделаешь? — грустно усмехнулся Барбер, в последний раз кратко затянулся и «стрельнул» окурком подальше от детской площадки. — Я чего звоню — не трогайте его сегодня. Пусть с мыслями соберётся. Завтра поговорим. И Вове скажи…

— Да, это понятно. Вот жесть…

— Да уж, жесть. Пока.

— Пока, — попрощался в ответ Бэкхем и первым повестил трубку.

Серая неправильность пластикового прямоугольника нервно вертелась в пальцах. Оборот, ещё оборот и ещё… Барбер уже хотел было сам набрать Шарика, чтобы всё же не полагаться на изменчивую исполнительность Бэкхема, как до слуха донеслось диссонирующее, совсем безтраурное.

Двое парней, наверное чуть младше его самого, бесстыдно громко гогоча, уселись метрах в десяти, шумно, с «чпоком», откупорили пиво. Они смеясь жили своим временем. Наслаждались отведёнными минутами, вовсе не горя желанием делить с кем-то угрюмость задумчивости, неспешную растянутость размышлений, пресность обыденности. Они просто жили…

— Можно потише? — не оборачиваясь, попросил Барбер, листая телефонную книгу.

В ответ долетела недовольная басистая невнятица, уже через пару секунд снова переросшая в молодецкий хмельной смех.

— Потише можно?! — гаркнул Барбер, уже нажав кнопку вызова.

— Ты чего такой серьёзный? — донеслось от расплывшихся в кривых улыбках пришельцев.

Зелёный пластиковый совочек в очередной раз уверенно вгрызся в песок и, преисполнившись, выпрыгнул оттуда, возвещая о своей победе жёлтым сыпучим фонтанчиком. Стенки крохотного котлованчика бессовестно осыпались, но «генподрядчик» старался быть прилежным и раз за разом возвращал примитив детского орудия в ямку. Казалось, ещё чуть-чуть и глубина будет ровно на полную длину совочка. Но тут отец одёрнул, как-то неестественно улыбнулся, бросил коротко: «Ваня, пойдём домой».

Перебирая неуверенными ножками, малыш всё же с глубочайшим сожалением оглянулся на безвременно оставленный «объект». За нещадным бортиком песочницы его было совсем не видно. Зато на детский ясный взгляд попались двое дяденек. Один кручинно держался за голову, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, грозясь упасть со скамейки. Второй полулежал, неестественно развалившись в шушукающейся жужалке и сплёвывал красное и тягучее.

— А чего они? — пролепетал Ваня, задрав вверх крохотную мордашку, уставившись на отца требующим ответов озёрным взглядом.

— Устали, — не оборачиваясь в направлении оттопыренного детского пальчика, пояснил Барбер. — Просто устали…

Тёмный балкон давил своей обшарпанной камерностью, а сигаретный дым снова вползал в лёгкие, пока супруга, под лепет двухгодовалого малыша, меняла миниатюрный непромокаемый комбинезончик на домашнюю, столь же крохотную, лёгкую одежонку. Так было всегда. Пока мать переодевала Ваню после прогулок, тот старался во всех подробностях поделится тем, что было и что будет, если мама вдруг захочет в следующий раз присоединиться. Но она не хотела. Почти никогда.

Сигарета недовольно уткнулась краснеющим рыльцем в чернь старой пепельницы. Последние струйки дыма шумно вырвались из лёгких, взобрались на пролетающие мимо невидимые потоки и, безжалостно теряя кудлатость, устремились в неизведанные дали.

— Ты что, совсем охренел?! — раздалось сзади холодно, даже жестоко.

— Ты о чём? — не оборачивать, вопросил Барбер, со вздохом потянувшись за новой сигаретой.

В последние пару лет задушевность разговоров с женой сводилась к хладности осыпающихся на бесчувственный камень упрёков, колкой ядовитости замечаний, опостылевшей пресности констатаций, из ряда: «Мы не можем себе этого позволить…» Барбер никогда не думал, что Оксана, его кроткая Оксана, его «солнечная девочка», воплотится карикатурностью самых пошлых старых анекдотов про семейную жизнь. Грустных анекдотов. Такие, как показала жизнь, тоже бывают.

— О том! — хрипло, с отчётливой ссутулившейся ненавистью отозвалась жена. — Ты что!? Ты драку там устроил?! На детской площадке! Ну, ты и мразь… При сыне-то. Хочешь, чтобы он таким же уродом, как и ты вырос?! Да, если бы…

— Рот закрой! — сквозь зубы, чуть осипше прошипел Барбер.

Хотя, конечно, было бы неимоверно наивно полагать, что наказ будет воспринят, как нечто большее, чем просто набор звуков. Оксана осыпала его голову чем-то горьким и дурнопахнущим. Кажется, даже проклятиями. И это несмотря на то, что чемоданы были собраны, гостиница оплачена, а загодя купленные билеты лишь ждали вечера, чтобы прыгнуть в равнодушные руки проводницы. Абхазия уже простиралась приморским нетерпением и готова была раскинуть тёплые объятия на целых две недели. И, тем не менее. Тем не менее…

Барбер давно научился пропускать всю скверну мимо ушей. Оставалась лишь она — некогда столь нежная Оксана, с перекошенным в презрительной злобе лицом. Длинные прямые светло-русые волосы раскачивались словно маятник, когда та, выплёвывала очередную струю жгучего, но бессмысленного яда. Раньше, казавшиеся большими и бездонными, серые глаза, то глумливо щурились, то распахивались непозволительно широко, словно истерика и злоба вот-вот выдавит их из орбит. Тонкий, чуть задранный в концу носик то и дело брезгливо морщился, а чуть бледноватые губы вытягивались в тонкую бесчувственную линию — словно рисуя кардиограмму того, что некогда ошибочно называлось любовью.

Всё это уже успело породить унылую привычку — Барбер никогда, возвращаясь домой, сразу не раздевался. Так было удобнее. Ведь, накинуть куртку и нырнуть в обувь — это так скоро. Вот и теперь, преследуемый вязко тянущимися упрёками и оскорблениями, что семенили сзади по бетонным подъездным ступеням, в сознании ютилась столь упрямая мысль — скоро нелюбовь заберёт всю душу, оставив в пустоте лишь иллюзорность фантазий. Иллюзорность того, что даже у тех, кто скрепил свои судьбы глупостью почти детских решений, может что-то получится. Хотя, маленькое чудо, что ещё десять минут назад ковырялось в песочнице, ошибкой вовсе не казалось. И, всё же. Всё же…

* * *

Несколько худосочных пачек небольших листовок, звонко шлёпнув, распластались на столешнице. Белизну шапки каждого листка венчала намеренная наляпистость темноты чернил, стекающаяся в слово «сопротивление». Ниже бежали ровные многоножки строчек помельче. Среди прочих, аккурат посреди листка, выделялась чернеющим жиром цитата: «Если бы люди знали и поняли, как работает банковская система — революция наступила бы раньше завтрашнего дня. Генри Форд».

Тонкие, но цепкие пальцы ослабили хватку на термозажиме, бережно отложили «паяльник» в сторону. Теперь горло пластиковой бездушности небольшого пакета было вовек передавлено и бурая жижа перекатывалась в упаковке, без права на досрочное освобождение. Только по звонку. Только по решению судьи…

— Жалко малого… — уже, в который раз, вздохнул Шарик.

— Жалко, — послушно согласился Бэкхем. — Хорошо, что мы его почти не знали. Было бы вообще тошно. А так, вроде бы как, и не здесь и не с нами…

— Да… Хотя, даже стыдно почему-то.

— Оттого что не жалко?

— Да жалко, конечно, но, отчего-то больше Лидса. Хотя… — Шарик умолк, казалось, в желании как можно точнее сформировать мысль, но так и оставил в воздухе многозначность троеточия.

— Ну, что? — с ухмылкой глянул Бэкхем на верного товарища, обрывая связь тяжёлых размышлений, и чуть подбросил вверх «заготовку». — Тест-драйв?

Шарик равнодушно пожал плечами и пополз в карман угомонить вновь задребезжавший телефон. Бэкхем ухмыльнулся ещё шире и заскользил в ванную. Встал на шаткую табуретку, заглянул сверху за ширму, выставил вперёд руку, мягко разжал пальцы. Пакет обидчивой пощёчиной ударил эмаль, крохотным, но буйным цунами окрасив белое багряным. Мелкие брызги весело стрельнули в кафель и занавеску. Пара долетела до искажённого зловещей благостностью молодого аристократического лица.

— Круто… — прошептал Бэкхем, соскакивая с табурета. — Круто! — повторил уже в голос, возвещая товарища о явном успехе эксперимента.

— Харю утри, — бесцветно откликнулся Шарик, пряча мобильный. — Егор опять звонил.

— Барбер? Чего хотел?

— Ко мне идёт. Пивка попить.

— Опять со своей собачился? — предположил Бэкхем, смотрясь в зеркало и вполне бесхитростно растирая по щеке кровавые капли.

— Не знаю. Наверное, — спокойно признался Шарик.

— Так, ты ему не сказал, что у меня?

— Нет. Зачем ему всё это видеть? — кивнул он на листовки и несколько пакетов, словно тайком выкраденных из центра переливания крови. — Кстати, на фига тебе это надо? Мог бы краску разбадяжить с водой — то же самое было бы.

— Краска — не то. Всё должно быть по-честному! — не отрываясь от созерцания самого себя, пространно пояснил Бэкхем.

— Ага! По-честному… — фыркнул Шарик. — Вот, на меня сегодня на рынке очень по-честному, как на идиота смотрели, когда искал где кровь купить.

— Ну, тебе же по пути было, — не слишком искренне пытался оправдаться Бэкхем.

— По пути, — признался приятель, поднимаясь во весь немалый рост и разминая могучие плечи. — Только в следующий раз сам ходи.

— Замётано, — легко согласился визави. — Может, всё-таки с нами? — коротко кивнул на листовки.

— Нет, Слав. Я не думаю, что мне это нужно.

— А когда со скинами тёрся, нужно было?

— Тогда была хоть какая-то идея, — чуть печально ухмыльнулся Шарик. — Я бы и сейчас тёрся. Да только извелось всё. Достоинство, честь, чистота… Один у азеров работает, другой по вене дерьмо Афганское пускает, третий по беспределу пошёл, а остальные… Не, — уверенно двинул здоровяк увесистой челюстью. — В нашем городе на дерьмо изошёл весь правый движ. Не осталось идеи. Так, херня одна…

— Так, я тебе предлагаю идею! — коротко, но сильно впечатал Бэкхем твердь костяшек в монохромность агиток. — Разве бороться за то, чтобы не быть дойным скотом — плохая идея?

— Я же говорю, — Шарик мягко потрепал за плечо напористого товарища, — я не уверен, что мне это нужно.

— А тут не в нужности дело! — блеснул Бекхем ясностью горящих холодной целеустремлённостью глаз. — Доктор должен лечить! Пожарный тушить! А еврейский мальчик Мойша — играть на скрипочке! Каждый должен делать то, к чему есть талант. Это долг перед миром, если хочешь. Наше ремесло — насилие. Мы ничего больше не умеем. Неужели ты откажешь себе в удовольствии сделать мир лучше?

— Я пойду, — вместо ответа, протянул Шарик распахнутую лапищу, — скоро Барбер притопает.

— Иди, утешай… — грустно улыбнулся Бэкхем и тонкая, но крепкая ладонь утонула объятии железных пальцев. — Но, ты подумай.

— Каждый раз меня агитируешь… — усмехнулся здоровяк, ныряя в кроссовки и накидывая штормовку.

— А ты каждый раз обещаешь подумать.

— Это я из вежливости!

— Вали уже, вежливый… — чуть подтолкнул Бэкхем широкую спину, прежде чем захлопнуть дверь и остаться один на один с чёрно-белым запалом листовок и, старательно запаянной в пакеты, символичностью алой обличительности.

Минутная стрелка едва успела дважды описать полный круг, как «заготовки» выпрыгнули из рюкзака и, словно продрогшие щенки, спрятались за пазухами просторных курток. Листовки уютно улеглись в заднике карманы и трое молодых людей двинулись к безропотно внимающей толпе, облепившей вымощенное мраморной плиткой крыльцо.

— Расходимся врассыпную, — буркнул Бэкхем, расправляя и натягивая на нос сморщившуюся на шее полумаску. Двое кивнули, последовали примеру и разошлись в разные стороны.

Пестрота беззаботности воздушных шаров корпоративного цвета приковывала взгляды ребятни, невесть откуда согнанной на пахнущее безмерной алчностью мероприятие. Длинноногие девицы дарили окружающим мраморные улыбки и услужливо держали бархатную подушечку с цыганщиной позолоченных ножниц. Лощёные и раскормленные лица «тёмных пиджаков», что по очереди лили в микрофон пафос избитой до полусмерти лживой банальности, излучали лучистое удовлетворение.

— Это, юбилейное сотое отделение нашего банка в этом городе, символизирует тот факт, что степень доверия граждан с каждым днём только растёт! — задорно распинался лысеющий мужчина в тёмно синем дорогом костюме. — Это говорит о том, что мы работаем эффективно и качественно! Работаем с городом, — приветливо протянул он руку в сторону мэра, застывшего довольным садовым гномиком, — работаем с горожанами! — распахнутая ладонь поплыла, словно разливая бесплатную благостность полукругом, чтобы досталось всем и каждому в послушно внемлющей толпе. — Мы верим, что вместе, мы сделаем жизнь удобнее, качественнее и сможем добиться процветания всех и каждого! Мы верим…

Вылить весь заготовленный пафос он не успел. Над головой задорно пронеслось нечто, звонко ударившее в нарядность витрины лавки, по продаже столь желанного многими ярма. Свиная кровь хлёсткими струями брызнула в стороны. Потом ещё раз и ещё. Первый женский визг не успел распороть брюхо повседневной занятой обыденности, как в воздух, сразу с трёх окраин любопытствующей и отчасти насильно согнанной толпы, взвились чёрно-белые птицы листовок.

— Вот ваша настоящая суть! — раздался молодой чуть хрипловатый и злой возглас. — Выпить побольше людской крови, сукины дети! На хуй глобализацию! На хуй финансовое рабство! Очнитесь, народ!

Возможно, преисполненный своей собственной правдой, голос звучал бы дольше, но знающая дело цепкость пальцев чуть запоздало сжала ткань крепкой ветровки, потянула на себя. Человек в сером и форменном тащил, пытался вцепиться и второй пятернёй. Но пружинистость молодости почти неуловимо ответила вёртким и быстрым движением. Жадность хватки куснула воздух, а сама «серая туша» ошарашено повалилась наземь, скошенная упругостью резкого удара в подёрнутую жиром челюсть.

— Вот вам! — выпрыгнули из кулаков, бесстыдно устремившиеся в небо, средние пальцы.

Слева и справа уже напирало «серое». Человек шесть. Бэкхем успел облизнуть мелкую растресканность губ, стрельнуть ввысь ещё одним салютом агиток, перед тем как броситься через дорогу, сквозь поток ползущих в почти вечной пробке машин. Он бежал, растворяясь в собственной улыбке, в ласкающем чувстве торжества дерзкой, хоть и столь скоро гибнущей правды. Хотя, сейчас она будет вдыхать полный оторопелого негодования воздух чуть дольше. Ведь теперь хищные пасти телекамер усладятся не пресной бесцветностью официальной церемонии открытия очередного филиала по выдаче незримых поводков. Они вкусят столь приторную желтизну скандала.

Залитые кровью дорогие пиджаки… Непонимающие глаза тех, кто привык дёргать жизнь за загривок и пропихивать упрямый блуд все глубже в глотку … Однозначность монохрома листовок… Сопротивление!

Сопротивление тому, что так ненавязчиво скрючило весь мир на девяносто градусов и устремилось внутрь циничной пошлостью, которую принято называть прогрессивным человечеством. Сопротивление живо! Сопротивление питается огнём поющей молодости, а потому никогда до конца не умрёт. Губы знали это, а потому, сокрытые от случайных взглядов чёрным, смеялись, обнажали плотоядные зубы. Проходные дворы это чувствовали, а потому улыбались в ответ, раскрывая мрачные объятия и сокрывая своей гнетущей тенью ото всех, кому этот день мог показаться безрадостным.

* * *

Приглушённый облаками и чуть подёрнувшийся понуростью свет холодно падал на не в меру большой, для столь скромной компании, кухонный стол. Кому и когда взбрело в голову загромоздить этим, кажущимся в данном антураже исполином, чуть ли не половину пространства — на ум решительно не приходило.

Редкие блюдца со скромной закуской казались потерянными на бескрайних просторах Сибири разрозненными одинокими деревеньками. Вот деревня Грибная, отливает своими маслянистыми шляпками. Вот Колбасино, розовеет болезненно бледным срезом. Вот село Хлебное, стремится выползти за пределы своей окружности и теряет крошки, словно хороня почивших жителей где-то на отшибе. Особняком возвышается над всеми Водкино, поглядывая на приземистых собратьев со своей башни-каланчи.

Но вот Водкино склонилось и чуть оскудело. Один раз, потом ещё. Будто, и впрямь, русская деревня, что с каждым годом разжимает чумазые, но ласковые пальцы, отпуская, кого помоложе — в город, кого постарше — в сыру землю.

— Ну, что? — поднял Барбер небольшую пузатую рюмочку. — Помянем малого… — то ли спросил, то ли просто обозначил и, не чокаясь, влил спиртное в жаркий рот.

Шарик лишь согласно кивнул. Тоже выпил. Он прекрасно понимал, что привело Барбера вовсе не желание выпить за упокой едва знакомого мальчишки, но послушно сохранял тишину. Вразрез с бытующим мнением о себе, Шарик хорошо чувствовал деликатность момента и знал, когда следует промолчать, а когда начинать ковыряться в чужих ранах.

— Ты и сюда повесил? — кивнул Барбер на странного вида карту, что распласталась, словно распятая, на стене над холодильником.

— Там обои отклеились. Закрывает, — небрежно махнул Шарик в сторону интересующего товарища предмета.

— А подклеить?

— Пробовал. Потому и карта висит.

— Что, порвал?

— Порвал, — виновато кивнул Шарик.

— И, всё-таки, сколько тебя знаю, не перестаю удивляться, — начислил гость ещё понемногу в рюмочки, прищурился и откинулся на спинку стула. — Ты, и правда, в это веришь или всё это время стебёшься? — небрежно кивнул он на карту.

Шарик, невидимо улыбнулся, и лишь устало развёл руками. Его мало кто понимал, а он и не стремился растолковывать. Почти каждый, кто видел вывешенные на стенах скромной квартирки карты, обращал на них внимание. От обычных и привычных всем они отличались тем, что материки и океаны изображались не снятой с апельсина и расправленной в правильный прямоугольник коркой, а кругом. Словно глобус смяли каким-то особым образом. В центре гнездился Северный полюс, от которого во все стороны расползались известные всем континенты. И лишь один — Антарктида, представлялся совсем иначе, в виде кольца, опоясывающего весь диск.

— Нет, ты ответь! — не отставал Барбер. — Мы уже не первый год знакомы, но я так до сих пор и не понял — у тебя просто хреновое чувство юмора или ты забавный городской сумасшедший?

— Чего сразу сумасшедший-то? — чуть насупился Шарик, понимая, что, на этот раз, просто отмахнутся от любопытствующей настырности не получится. — Просто я привык всегда верить только своим глазам. Точнее, не верить никому, пока сам не проверю. А если не могу проверить, то почему я должен отвергать одну теорию и слепо верить другой?

— То есть, ты реально допускаешь, что наша земля плоская?

— А почему нет, Егор?

— Блядь, да потому что это ещё до царя Гороха доказали! Ты что, в школу не ходил? Или у вас там в деревне какая-то особая программа для чудиков?

— Ходил, — ничуть не смутился Шарик. — Но, ведь заблуждаться могут все. Каждый день какие-то теории превращаются в пшик. Чем эта хуже? Тем, что нам это усиленно вбивают в головы с самого детства?

— А зачем?! — задорно хлопнул по столешнице Барбер, поднял разволновавшуюся рюмочку и резво опустошил. — Зачем кому-то брехать, да ещё и по такому поводу? Какой смысл?

— Смысл? — загадочно улыбнулся Шарик, выпил, отправил следом маринованный грибок, удовлетворённо откинулся на стену. — А в самом главном! — уверенно продолжил он. — Если земля — лишь планета, которых многие миллиарды во вселенной — то каждый из нас, да и все мы вместе взятые — ничего не стоим. Мы — просто песчинка. От нас ничего не зависит. Даже не от каждого в отдельности, но и от всех сразу. Просто пыль. Ничто. А, значит, и смысла жизни никакого нет. Нет предназначения!

— О, как! — ядовито хохотнул гость. — Ну-ну… А если земля плоская?

— А если плоская — то и космоса нет. А, значит, мы кому-то нужны. Значит, сквозь купол за нами кто-то наблюдает. Кто-то чего-то ждёт. Это даёт смысл познания самих себя и своего предназначения.

— Блин, Вова, это всё дурная корявая философия! Какой на хрен купол?! Какое предназначение?! А как же полёты в космос? Как, фотографии Земли?

— А что полёты? Прогулки пиндосов по Луне сняли в Голливуде, это дураку понятно. Так, кто даст гарантию, что и остальное тоже не подделка? Ты глянь на фотки нашей родимой. Сколько на орбите спутников, по идее? Многие тысячи! Так, и где они все на фотках этих? Самолёты где, которых тоже тысячи постоянно летают? На многих фотографиях облаков вообще нет. Куда они делись? Так что, слабые доказательства…

— Слушай, ты меня убиваешь! — хохотнул Барбер, с набитым колбасой ртом. — А Солнце — яблоко и его прячет в карман северный великан!

— Да, почему? Солнце и есть Солнце. Только, согласно «теории для чудиков», — с укором глянул Шарик на гостя, — не такое большое, как нам говорят. Чуть больше Луны. И оба светила вертятся по экватору, по кругу, а не вокруг. Вот, прикинь — это нормально, что одна планета будет ровно во столько раз больше другой, во сколько раз она отдалена он нас, чтобы они казались нам одинаковыми? Не кажется странным?

— Ты мне кажешься странным! — отмахнутся Барбер, почесал бороду, чуть задумался. — Хорошо, даже если отбросить всё, чему тебя, дурака, учили в школе, скажи — почему корабли скрываются за горизонтом? Может, всё-таки… — он сложил ладонь лодочкой и обрисовал в воздухе дугу. — А?

— А кто тебе сказал, что они скрываются? Посмотри в хорошую оптику — никто ни за какой горизонт не уплывает. Хотя я вовсе не отрицаю, что всё именно так, как учат в школе. Может я, реально, чего-то не понимаю, — загадочно потупил взгляд хозяин квартиры и снова незримо для всех улыбнулся.

— Очень удобная позиция, — усмехнулся гость.

— Ладно, — вяло отмахнутся Шарик, пропуская язвительность мимо ушей, — давай закроем этот «базар». Лучше скажи, как дома дела?

— Дома? — деланно удивился Барбер. — Дома всё нормально. Всё хорошо дома…

Глава 3. Молодёжка

Стянутые эластичными бинтами кулаки выбивали в коже продолговатой упругой груши рельефные кратеры неправильной формы. Каждый звонкий удар словно поджигал коротенький фитиль, через мгновение взрывающий крохотную бомбу, где-то там, в далеких кладовых памяти. Воспоминание вспыхивало небывалыми красками, но уже через миг блекло, покрывалось паутинкой трещин, словно рассохшееся полотно картины.

Левый хук, и вот Миша и Лёша Ларионовы позируют для новогодней фотографии. Лидс старается сделать не по-детски взрослое лицо, младший брат улыбается широко, да так искреннее…

Уход. Правый прямой, и Лидс собирается на очередной матч, а Лёня клянчит взять с собой. Тогда малыш всерьез думал, что для брата главное — матч, а всё остальное… А что это всё?

Джеб в отмах качнувшейся груше — залитые восторгом братские глаза, преисполненные счастьем от первого выезда. Взгляд впитывает действо на зеленом прямоугольнике гостевого поля, душа поглощает энергетику ликующего сектора, сердце чувствует близость родной крови…

Груша вздыхала, то глухо с хрипотцой, то звонко, будто откашливалась. Удары сыпались зло и методично, в одном унылом, но пугающем своей тяжелой поступью, ритме. Лидсу казалось, что если снаряд пробуждает воспоминания, давая на микросекунду вернуться в прошлое, то, может, когда-нибудь он расщедрится и просто повернет время вспять, даровав привилегию прожить минувшие годы заново. Конечно, в это не верилось, даже в порядке бреда. Просто хотелось думать о том, что ещё не все чудеса расшифрованы мозговитыми научными светилами. И пусть не это, но другое чудо обязательно случится. Пусть, с кем-то другим, но непременно… Чтобы хоть кому-то повезло.

Лидса окликнули. Барбер стоял у входа в спортзал и призывно кивал на дверь. Осенний ветерок заставил разгоряченное тело чуть ссутулиться, разрешил пробежаться по взмокшей спине потерявшим страх мурашкам.

— Как ты? — закинув в рот сигарету, уставившись в пространство перед собой, начал Барбер.

— Нормально, — отозвался Лидс, устраиваясь на бетонном парапете и запахиваясь в олимпийку. — С похоронами суета…

— Мы с пацанами решили тебя пару дней не трогать. Но, сам понимаешь, если какая помощь нужна…

— Да, я понимаю, — осёк его Лидс. — Пока ничего не нужно. Разве что, может на самих похоронах. Лишние руки ни хрена не лишние.

— Только скажи. Ты меня, да и пацанов, знаешь. Как мать, как сестра? Держатся?

— Нормально. Они молодцы…

Говорить и том, что мать больше походит на бесплотную тень, нежели на живого человека, вовсе не хотелось. А уж о сестре и подавно. Шестнадцатилетняя Ольга держалась, действительно молодцом. Особенно с учетом того, что для неё это уже вторая потеря за последние пару лет.

Почти сразу после смерти отца, сестра переехала к бабушке в пригород, да там и осела. Тянуть в одиночку двух малолетних матери было невмочь. Когда старушка покинула сухое уставшее тело, казалось, что сестра лишилась самого близкого человека, а возможно, так и было на самом деле. По возвращении пустоту постепенно заполнил именно Лёня. Теперь, когда и его не стало, будто пропал невидимый якорь, удерживающий девушку в родных стенах. До матери, которая, когда стало тяжело, сбросила Олю на старушечьи плечи, не было никакого дела. До старшего брата, не оставившего в её жизни никакого сколь-нибудь ощутимого следа — тем более. Потому, последние пару дней сестра появлялась дома лишь однажды. Приняла душ, выпила стакан кефира и снова испарилась, оставив из свидетельств своего присутствия лишь цветочный шлейф чуть приторных духов.

— Миха, — окликнул задумавшегося Лидса Барбер. — Завтра новичков просматривать будем. Ты как?

— Не знаю. Не до того сейчас. Но, я позвоню…

— Давай-давай. Не кисни, брат… Всякое бывает. Знаешь, некоторые считают, что люди «уходят» в свое время, что от этого никуда не денешься. Судьба…

— Судьба?! — усмехнулся Лидс, злобно сплюнув под ноги. — Да, херня это всё! Держу пари — эти самые люди, верящие в судьбу, когда дорогу переходят, по сторонам поглядывают. Это не судьба, а просто бред какой-то…

— Неизвестно почему? Ну, почему сиганул Лёня?

— Неизвестно. Менты молчат. Мол, чего тут непонятного? Подросток, стройка, шаг из окошка повыше… Таких каждый день в разбитыми бошками находят. Не знаю ничего, Егор. Ничего не знаю…

— Может, из-за девки какой? А может, помог кто?

— Знаешь, что самое хреновое? — некурящий Лидс внезапно вынул из пальцев товарища сигарету и глубоко затянулся, насилу подавил кашель. — То, что я понятия не имею. Я вообще ничего не знаю о нём. Вообще! Хороший я брат, правда?

— Да ладно тебе, — вернул Барбер остаток сигареты, повертел в пальцах, прикурил от огарка новую. — От самобичевания ещё никому лучше не становилось. И малому твоему от этого лучше не будет. Он сейчас в хорошем месте, гораздо более приятном, чем то дерьмо, что нас окружает.

— Ты в это веришь? В рай, ад и прочую дребедень?

— Ну, может не в рай и ад… Но то, что каждый конец это новое начало — да.

— Точно знаешь? — уныло усмехнулся Лидс.

— Нет, не точно, — пожал Барбер плечами. — Зато так проще. Так из жизни не выветриваются остатки смысла.

* * *

Гулкий подъезд плыл под ногами выщербленными по краю ступенями. Длинный ключ скрёбся о замочную скважину, словно не желая нырять в пазы и проворачивать скрипучий давно требующий смазки механизм. Полумрак прихожей усугубляли тёмные, местами отслоившиеся от стены обои. Занавешенные окна, молчащий телевизор, пустые комнаты. Лишь на кухне слышались отголоски присутствия живого человека.

Немолодая женщина с бесцветными глазами нависала над столом, роняя в тарелку, убежавшие от хомута резинки, плохо прокрашенные пряди с пробивающейся срединой. В свои пятьдесят девять Елизавета Аркадьевна Ларионова выглядела ровно на свои годы. Как остающийся в рабочем строю пенсионер, у которого ещё достаточно сил и стремления к только ему ведомому. В строгом образе не сломленного современной системой образования школьного учителя всегда чувствовалась какая-то сила, особый стержень, выплавленный в советском горне. От стройной рослой женщины веяло стойкостью, несмотря на то, что, на самом деле, этой самой стойкости хватало, зачастую, только на заботу о чужих детях.

Но такой она казалась обычно. Сейчас в женщине с потухшим взглядом сложно было угадать осанистую учительницу. Остывшие макароны с переваренной сосиской отсутствующе ворошил вилкой совершенно потерянный и даже, кажется, потерявшийся в ныне бессмысленном пространстве человек.

— Привет, мам… — легко тронул её плечо Лидс и опустился на стул.

— Привет, Миша, — хрипло прошептала она.

— Чего в темноте сидишь?

— А какая разница?

— Да, никакой… — согласился старший сын, стрельнув глазами в бутылку водки. — Выпиваешь?

— Не получается, — пожала мать осунувшимися плечами. — Одной не выходит. Компанию не составишь?

— А надо?

— Надо… — кивнула Елизавета Аркадьевна и пододвинула бутылку сыну.

Тот едва уловимой полуулыбкой поджал губы, отвинтил хрусткую крышку, достал из кухонного шкафа вторую стопку.

— Послезавтра похороны, — уставившись в вечереющее застеколье улицы, поделилась мать. — Ты приходить собираешься?

— Ну, а как ты думаешь?! — хмыкнул сын, разливая по рюмочкам пожененный с водой спирт.

— Да откуда же я знаю… У тебя же вечно дела, вечно выезды эти твои…

Она обняла пальцами тоненькую стеклянную ножку и опрокинула венчающую её чашу в рот, чуть поморщилась. Лидс секунду промедлил и сделал то же самое.

— В милиции экспертизу провели, — снова пододвинув сыну рюмку, обронила мать.

— В полиции, — поправил Лидс, послушно начислив по тридцать грамм снова.

— Да, какая разница… — отмахнулась Елизавета Аркадьевна. — Дибензо… В общем, наркотики нашли.

— Какие ещё наркотики?

— Пойди, спроси… Ты же в этом разбираешься.

— Не говори ерунды, — тихо взъершился Лидс. — В чём я разбираюсь?!

— Ты у нас «подорожник», нет?

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что… — резко влила в себя водку мать. — Ты провел с ним всего сутки. Всего сутки! Урод… — исказилась она в лице, глянув на старшего сына помирающей от бешенства старой самкой. — Я говорила ему, что ты и твои отморозки — просто шваль уличная. Но, нет! Это же брат! Это же просто футбол…

— Ты совсем рехнулась на старости лет! — хлопнул ладонью по столу Лидс, подкосив не ждавшие встряски рюмочки. — Ты думаешь, что ты несешь?! Я никогда…

— Что никогда?! — внезапно потерявшим все, даже незначительные оттенки голосом, еле слышно прохрипела женщина. — Пошёл вон отсюда, ублюдок. Пока я тебя ментам не сдала.

— Как благородно… — только и прошипел Лидс.

— Не хочу грех на душу брать… Лучше уж пусть тебя в подворотне прирежут, как на роду написано. А я… — она осеклась, подняла завалившуюся на бок рюмочку, налила под самый ободок, не кривясь, выпила. — А я не хочу тебя больше видеть… Если моё слово для тебя ещё что-то значит — ты не осквернишь Лёшины похороны свои присутствием.

— Ну, тогда прощай? — оборвав длинную паузу, выдавил из себя Лидс.

— Прощай… — прохрипела мать, уже в спину единственному живому сыну.

Лидс остановился у двери лишь на несколько мгновений. Подушечками пальцев едва слышно прошуршал по грубому дерматину дверной обивки. Облокотился плечом на чуть покосившуюся лудку, положил большой зубастый ключ на сиротливо утроившуюся в уголке тумбочку… Хотелось уйти в свою комнату, залезть в кровать, накрыться одеялом, зажмуриться, досчитать до ста и обратно. Чтобы после открыть глаза и выйти в новый чистый мир, где события последних двух дней развеются в порывах игривого ветра дурным полночным мороком. Жаль было, что ни комнаты, ни кровати, ни одеяла теперь нет. А значит и магии не будет. Негде ей быть. Не на осенних же улицах, которые совсем не верят в сказки. Лишь коряво выписывают на растрескавшемся асфальте одну только суровую правду. Правду о том, что мир сам волен выбирать себе героев и злодеев, зачастую просто наугад, ткнув пальцем в подёрнутое вечерними сумерками небо.

Пустынность заброшенного миниатюрного скверика встретила звенящей прохладой мороси. Капюшон укрывал коротко стриженную голову, но вовсе не защищал от заползающей везде и всюду промозглости. Податливый металл крышки полетел в сторону и губы впились долгим поцелуем в горлышко плоской двухсотграммовой бутылки дешёвого коньяка. Спиртное струилось внутрь пресной влагой, не желающей проталкивать вглубь застрявший в горле ватный ком.

Злость обвивалась объятиями с обидой, горечь пыталась излиться водопадом, но лишь выдавливалась редкими, почти незаметными каплями. Сначала настало брата, теперь ещё и матери…

Лидс никогда не чувствовал себя любимчиком. Даже когда был единственным ребёнком во вполне себе благополучной семье. Когда отец ещё не оставил их, когда всё казалось хорошо. Даже тогда ощущал некую отрешённость. Тянулся к матери, но получал лишь сдержанную похвалу, когда старания приносили успех. И, напротив, удостаивался жгучего осуждения, когда что-то не получалось. Отец казался гораздо мягче. Всегда старался поддержать, помочь, но, всё равно, находясь на расстоянии. На расстоянии, даже когда был близок настолько, что его ровное дыхание оседало живым теплом на тонкой детской коже.

А потому, когда пришло время, улицы показались более любящими. Жестокими, не позволяющими учиться на чужих ошибках, а лишь снисходительно разрешая извлекать уроки из своих. Они раз за разом рвали плоть бесстыдно острыми гранями постамента своей особенной науки. Науки простой и честной… Правдивость в каждом ударе. Мудрость в каждом падении.

Лидс сжал кулаки. Добела. До скрипа фаланг. В последний раз прильнул губами к округлости горлышка и зашвырнул пустую бутылку в руины некогда по-античному прекрасной ротонды. Лёгкие кроссовки уверенно отсчитывали метр за метром. Лидс знал куда идти. Знал где можно найти ответы, на главный вопрос: почему жизнь так безалаберно пустилась под откос?

Свежевыкрашенная подъездная дверь пискнула электроникой магнитного замка и распахнула свой зёв. Ждать пришлось всего пятнадцать минут. Пожилой мужчина с мелкой кудрявой псиной на поводке одарил прошмыгнувшего мимо молодого человека недоверчивым взглядом и, что-то буркнув, удалился в мелкую морось.

Лидс уверенно вдавил кнопку с номером восемь. Именно на этом этаже, если не изменяла память, жил лучший друг покойного брата — Влад Хромов. Лёня проводил с этим полноватым жизнерадостным парнем почти всё свое время, насколько Лидс мог судить, по своим скудным и сбивчивым наблюдениям. В памяти то и дело всплывало: «Я к Владу…», «Мы с Владом…», «Нас с Владом…» Хромов был одноклассником Лёни, из тех с которыми судьба, либо связывает на долгие годы, либо разлучает сразу после выпускного вечера. У Лидса было именно так. Один школьный друг оставался таким до сих пор, остальные двое растворились во взрослой жизни, оставив о себе лишь выгоревшие на солнце воспоминания.

Точно такие же, как и те, в которых Лидс забирал переборщившего с пивом брата от Влада, у которого в тот день родители уехали на чей-то юбилей. Выкопать из кладовых памяти образ Хромовой двери, а тем более номер квартиры, оказалось задачей непосильной. А потому Лидс просто постучал наугад.

— Вам кого? — вопросительно глянул на него усатый мужик, в растянутом трико.

— Мне Влад Хромов нужен. Он здесь живёт?

— Ошибся. Слева квартира, — мужик мотнул головой в сторону серой массивной железной двери и, не прощаясь, захлопнул перед носом Лидса свою собственную.

Лидс несколько секунд стоял, пялясь в шершавость выбеленной стены. Проглотил вновь подкативший к горлу ком, безапелляционно вдавил прорезиненную кнопку звонка. Через несколько мгновений замок щелкнул и перед Лидсом предстала достаточно молодая и привлекательная женщина. Приятную глазу фигуру стягивал плотный махровый халат, равно как и мокрые волосы, однозначно говорящий о том, что женщина прямиком из ванной.

— Мне Влад нужен. Вы его сестра? — без прелюдий выдохнул Лидс.

— Спасибо… — улыбнулась женщина. — Вообще-то, мама. А, вы по какому вопросу?

— Я брат Лёни Ларионова — Миша. Они дружили…

— Да, — часто закивала моложавая мамаша, — дружили. Какая трагедия… Беда какая…

— Так, он дома? — прервал причитания Лидс.

— А, что вы хотели? — насторожилась она.

— Поговорить. А чего вы вопросом на вопрос отвечаете?

— А чего вы хамите?

— Я пока никому не хамлю! Просто…

— Мам! — раздался из глубины квартиры чуть писклявый голос. — Кто пришёл?

— Это Миша, — крикнул в дверь Лидс, — брат Лёши, корешка твоего. Я насчет похорон…

— Чего вы тут устраиваете? — шикнула мамаша. — Ребёнок и так в шоке сутки был, а вы тут с похоронами своими!

— Своими… — скривился брат покойника.

— О, Миша! Привет, — высунулась в просвет меж дверным косяком и женской фигурой пухлая мордашка.

— Привет. Мне поговорить нужно. Отойдём? — кивнул Лидс в сторону лестничного пролёта.

— Да… Хорошо, — пожав плечами, протиснулся подросток, выплыв полноватой тушкой в подъезд.

— Что это ещё такое?! — возмутилась мамаша.

— Мам! — возмутился в ответ Влад.

— Не мамкай! — отсекла все возражения родительница. — Здесь говорите!

— Здесь? — грустно усмехнулся Лидс. — Ну, здесь, так здесь… Скажи-ка, Влад, — чуть навис над подростком футбольный хулиган, отстраняя от матери, заставляя сделать шаг в сторону, подальше от двери, — когда ты в последний раз Лёню видел?

— Да, позавчера… Мы после школы попрощались и разошлись по домам…

— По домам?

— Ну, наверное, он не домой пошёл, — оговорился подросток.

— Менты говорили, что их вызвал ребёнок. Писклявый голос был.

— Да мало ли кто мог вызвать?! — влезла мамаша.

— Если я сейчас запишу твой голосок и ментам поставлю, — не обращая на нее внимания, продолжил Лидс, — они точно не скажут, что это ты?

— Да, это не я! — начал верещать Владик. — Это кто-то другой! Я вообще дома был! Я сразу после школы домой пошёл!

— Точно? — Лидс достал из-за спины руку с телефоном, ткнул под нос подростку.

— Нет! — завизжал подросток. — Не надо!

— Так… Значит ты был с ним! — зашипел Лидс, наседая.

— Я сейчас милицию вызову! — заверещала уже мамаша.

— Вызывай! — Лидс звонко хлопнул ладонью по увесистой двери, так, что та, несмотря на всю мощь и увесистость, завибрировала. — Пусть спросят, почему твой пиздюк сбежал, когда его друг с крыши шагнул и что они до этого делали! Говори, сучонок! — прошипел он уже в испуганное лицо подростка. — Говори, гадёныш! Менты, нашли в крови Лёни наркоту. Ты был с ним?

— Нет!

— Поехали на анализ!

— Нет! — снова заверещал тот. — Мам!

— Что такое? — выглянул в подъезд усатый мужик, подсказавший Лидсу верное направление.

— Следственный комитет! — не глядя, огрызнулся фанат. — Выясняем, какого хрена малолетние торчки болтологию в школе недоучили…

— Господи… — буркнул усач и снова скрылся.

— Или ты сейчас запоёшь, сучёнок, или… — продолжил напирать Лидс.

— Так, всё! — завизжала мамаша. — Я звоню мужу!

— Значит, слушай сюда, — схватил Лидс паренька за грудки и прижал к стене. — Ты ведь знаешь кто я, Лёня же рассказывал? — Влад судорожно затряс головой. — Так вот, слушай внимательно! Если ты сейчас не запоёшь, как соловей, я вышибу душу из твоей жирной тушки. А когда приедет твой папаша, сломаю ему руки и ноги, и заставлю смотреть, как я трахну в рот твою визгливую мамашу. А что будет потом, я придумаю по ходу…

Моложавая мать стояла бледной каменной статуей с зажатым в побелевших пальцах телефоном. Влад трясся у стены затравленным зайцем. Казалось, немая сцена могла продолжаться целую вечность, если бы звонкая пощёчина не вывела подростка из ступора.

— Ладно, ладно! — захныкал тот, прижимаю ладонь к горящей щеке. — Мы покурили… Совсем немного. А потом он начал говорить какой-то бред! А потом просто прыгнул из окна!

— Что курили?

— Не знаю… Спайс, — заливался соплями лучший друг покойника.

— Где взяли? — тормошил его Лидс, но школьник по-бычьи мычал сквозь всхлипы. — Где взяли, спрашиваю, жиртрест мелкий?! — ещё одна пощёчина поспособствовала разговорчивости.

— Возле школы! — взвыл подросток. — Там парень, вроде не из наших, продает в розницу по чуть-чуть…

— Значит так, сучёнок, — вжал его в стену Лидс. — Завтра показываешь этого барыгу. Прямо пальчиком! И не дай Бог тебе дома запрятаться! Слышала меня? — пронзил он мамашу блестящей остротой полубезумного взгляда. — Если твоя жирная личинка завтра мне не покажет, кто школоте наркоту толкает — вы меня ещё вспомните!

* * *

Солнце ещё не успело, как следует облизнуть робким светом землю, а не до конца очнувшуюся ото сна траву уже мяли молодые ноги. Удобные кроссовки, спортивные штаны, лёгкие кофты, эластичные бинты, дешёвые строительные перчатки… Молодняк «Анархо» гнал себя вперёд то и дело подпрыгивая на месте, на ходу переставляя ноги в различные боевые стойки, имитируя уходы от ударов. Кто-то на ходу натягивал поверх кофт просторные копеечные футболки. Кто-то оставил эту процедуру на потом и нёс тряпки в руках.

Миша Лидс, Егор Барбер и Слава Бэкхем шли следом, чуть позади.

— Двое совсем дети, — боднув воздух в направлении пары претендентов, отметил Барбер.

— Выпускники, — согласился Бэкхем. — Но спортсмены. Такие себя проявят. К тому же, я начал гонять, когда помладше был. И в схлёстах светится.

— Да, ты вообще уникум, — хмыкнул Лидс. — Главное, чтобы с малолетками ничего не случилось.

— Да нормально всё будет. Сам отбирал! — заверил Бэкхем и свистнул претендентам. — Эй, орлы! Манишки нацепили и пронумеровались! Или вас оппоненты ждать будут?!

Не успевший облачиться молодняк стал спешно тряски баллончиком с краской, вырисовывать на майках номера и, даже не дожидаясь пока те, как следует, высохнут, натягивать футболки.

Дорожка свернула в рощицу и вскоре вывела к опушке, где так же готовились к смотру ребята дружественной фирмы.

— Здоров, хулиганы! — поприветствовал добровольных оппонентов Барбер.

— Здоров, Егор, — вышел из толпы высокий широкоплечей блондин. — Готовы твои карлики?

— Мои-то готовы. Главное чтобы твои не обосрались.

— Не обосрутся, — заверил лидер чужой фирмы, — я их Лаперамидом накормил. Лидс, — кивнул он Мише.

— Привет, Златан, — откликнулся тот.

— Слышал о твоём горе. Сочувствую, друг.

— Спасибо, друг… Может, начнём? — блондин секунду помялся, скорбно потупив глаза, кивнул и махнул своим, Барбер сделал то же самое.

Молодёжь принялась ещё активнее гнать по собственным жилам горячий гнев. Кулаки коротко резали воздух, глаза нещадно сверлили врагов, желваки бугристо вздувались.

— Так, — призвал внимание Барбер. — На «стоп» — стоим. Без капы в лицо не бьём! Насмерть не добиваем! «Fair play», короче. А теперь, капы в зубы и строиться!

Примерно то же самое продекламировал своим Златан и две пышущие жаром жадного насилия стенки выстроились друг напротив друга в нетерпеливом ожидании утоления дикого голода. Бэкхем достал телефон, включил запись видео. Со стороны противника оператор тоже встал в боевой готовности.

— Понеслась! — махнул рукой Златан и двенадцать пышущих жаром молодых тел бросились друг на друга. Кого-то сбили первым же ударом и принялись втаптывать в землю. Кто сцепился намертво и повалился вместе с противником, пытаясь поймать оппонента в удушающий захват или на болевой приём. Ноги врезались в животы, а кулаки проверяли на прочность черепа.

Лидс знал, что против претендентов на то, чтобы войти в основу «Анархо» бились крепкие бойцы. «Forward fly crew» — одна из самых больших по численности фирм города. И, что главное, численность не влияла на качество. В боевом порядке были только действительно хорошие бойцы. А потому «Форварды» пользовались уважением. С их мнением считался весь объединённый фанатский моб. «Анархо» тоже была в топе, но из-за малочисленности, не имела возможности самостоятельно проводить масштабные акции. А потому, решающего голоса в общеклубной околофутбольной политике не имела.

Барбер, равно как и Златан, внимательно следил за боем. Оба, почти одновременно вскинули руки и громогласно рявкнули: «Стоим!» Один из претендентов «форвардов» буквально втаптывал в землю лицо претендента из «Анархо».

— Ты охренел?! — Барюер швырнул на землю не в меру раздухарившегося бойца и бросился на помощь окровавленному юноше.

— Придурок! — чуть пнул своего же Златан. — Сказал же, не насмерть! Дружеский схлёст! Баран! Как он? — опустился фронтмен дружеской фирмы на корточки у поверженного фаната.

— Да, хрен его! — фыркнул Барбер. — Ты как, браток? — чуть похлопал по залитой кровью щеке молодого фэна.

— Нормально, — слабо простонали развороченные в фарш губы. — Я сейчас встану и этому пидору пасть разорву!

— О! — улыбнулся Златан. — Значит, жить будет!

— Сплюнь! — отмахнулся Барбер. — Чего встали, бараны?! — гаркнул на столпившийся вокруг молодняк. — Воду тащите, бинты, вон, в сумке! Встали и уставились, что на новые ворота!

Под руководством Бэкхема молодёжь принялась приводить товарища в чувства, а Златан, Лидс и Барбер чуть отошли в сторону.

— Хорошие парни, — похвалил оппонентов Златан. — Как минимум трое могут смело в стой встать.

— А я у твоих только двоих насчитал, — уколол Барбер.

— Вообще-то, мы вас вздрючили!

— Технически. Только технически… Если бы мои одного твоего забили бы в хлам — всё было бы иначе.

— Но, ведь, не забили же?

— Пожалели твоих хлюпиков! — усмехнулся Барбер и оглянулся на поляну, где втоптанного в землю уже усадили под дерево и начали обмывать лицо.

— Что на домашний матч? — перевёл Лидс тему в деловое русло.

— Ну, смотрите… — вмиг посерьёзнел Златан. — Поскольку они нас в прошлый раз по-дикому накрыли, то никаких договорённостей не будет. Пошли они, козлы… В общем, их человек сто приедет. Инфу пока никто не слил, но, думаю, «кузбассом» «кузьмичи», да «шарфисты» всякие подтянутся. Вроде, всего один автобус. Хулиганьё своим ходом — на «собаках». Вот и прикинь расклад.

— Человек шестьдесят, значит…

— Значит, — кивнул Златан. — Возле стадиона накрывать — совсем дичь. Думаем пока…

— Ну, мы тоже подумаем, — сказал своё слово Барбер. — Главное, не обосраться. А то, эти твари изобретательные. Помнишь, как в позапрошлом году в переход заманили?

— Помню, — согласия Златан. — Кстати, насчёт изобретательности… Что у вас на последнем выезде стряслось?

— А что стряслось? — удивился Барбер.

— Ну, говорят, накрыли вы местных. Причём, «на говне».

— Это кто тебе такое сказал?

— Ну, люди говорят, — пожал блондин бугристыми плечами.

— «Людей» там не было. А я был! Лидс был. Бэкхем и Шарик были. Так что, пусть свои догадки в задницу себе засунут!

— Ну, я за что купил, за то и продаю, — легко согласился закруглить тему Златан. — Забыли. Просто, те ответить грозятся, соответственно.

— Пусть грозятся… — отмахнутся Барбер. — Ну, что, — потянул он дружески распахнутую ладонь, — спасибо за смотр.

— Спасибо за схлёст, — пожал протянутую руку Златан. — И тебе, Лидс, — обхватил он уже Мишину ладонь, — тоже спасибо. И, ещё раз, мои соболезнования…

В скорости, старенький микроавтобус вместил люд в свое пропахшее бензином и не фильтрованным пивом нутро и зашелестел колёсами в направлении города. Время, когда трудовой народ заполоняет своими авто магистрали, ещё не наступило, а потому видавший виды «Volkswagen» катился вперед, практически не притормаживая.

Молодняк принялся высыпать на свежий воздух и разбредаться по домам, зализывать раны, сразу, как автобус проскочил в город. Сначала двое, практически на въезде. Ещё один, когда проезжали до боли знакомый всем стадион. Остальные сошли в центре.

— Слушай, Вован, — начал Барбер, как только последняя партия претендентов захлопнула за собой дверь, — нам тут кое что перевезти надо. Дай на полдня басик?

— Чего? — возмутился Шарик. — А раньше сказать не мог? А вдруг у меня планы какие? Работа, в конце концов? И вообще…

Шарик был единственным в «Анархо» у кого имелся столь вместительный транспорт. А потому, его услугами пользовались часто. Шарик любил свой «Фольц» и всегда ратовал за то, чтобы фанатьё относилось с уважением к его имуществу. Не мусорило, старалось не пачкать сидения кровью и вообще, чтобы все вели себя, как в гостях. Молодняк, конечно, правилами не брезговал, а вот центровые фирмы чувствовали себя, как раз, словно дома. Каждый раз, когда пол был залит алкоголем, а обивка сидений безнадёжно испачкана, Шарик приступал к чтению нудных и длительных лекций. Микроавтобус был практически единственным фактором, который мог вывести бритоголового здоровяка из душевного равновесия.

— Это же тебе не зажигалка! Что дал прикурить и забрал обратно, — продолжал нудеть Шарик, вертя баранку. — Мне сегодня пиво надо на точки развести. А для этого ещё сидения снять нужно.

— Да, не скули ты! — кривился Барбер. — Там на час-два делов.

— Не дам! — отрезал Шарик.

— Да, не будь ты паскудой! — расплывался разочарованием в голосе Барбер.

— Сказал — не дам, значит — не дам! Я вас знаю! Лучше сам отвезу… А то потом рожки да ножки вернёте, плечами пожмёте, да скажете: «Так получилось»… Что перевозить-то?

— Да обсоса одного покатать нужно… — пространно обозначил задачу Лидс.

— А куда? — решил зачерпнуть подробностей Шарик.

— Да, мы вот вчера с Барбером сидели ночью, думали куда… Ничего лучше лесополосы за рекой не придумали.

— Вам прикопать кого нужно? — буднично, словно речь шла не о человеческой жизни, а о покупке мешка картошки, поинтересовался водитель. — Так, я местечко знаю приличное. Есть пара озер бесхозных. Из старых шахт грунтовка натекла, прилично так. Так там, уже лет пять как, бандосы свои трупики хоронят. Там, главное, на одном озере, что поменьше, уступ есть такой, особый. Если с него, с кирпичом к шее примотанным, тело сбросить — оно на самую глубину уходит.

— А ты откуда всё это знаешь? — не выдержал Барбер.

— Так, это… — поморщил лоб Шарик. — Я же с Краснопольской…

Улица Краснопольская славилась тем, что одним из главных достижений более ли менее законопослушных Краснопольцев считалось съехать с неё куда подальше. Зато те, кто после возвращения из мест заключения так и не смог побороть тюремные привычки, чувствовал себя в своей тарелке. Обветшалые пятиэтажки и покосившиеся двухэтажные бараки не сулили своим обитателям ничего хорошего, в рамках традиционных не маргинальных, по меркам «сводного общества», ценностей.

— Вам компанию составить? — подал голос, до сих пор прижухший сзади Бэкхем.

— Как хочешь, — фыркнул себе под нос Лидс и уставился в окно, за которым чуть раскачиваясь плыли улицы родного города. Такого разного от района к району, но такого одинакового, год от года.

Глава 4. Марк. Баннер. Похороны

Крепкие кисти выкручивали вялые, чуждые изнурительным тренировкам руки. Невысокий парень с тщательно выбритой эспаньолкой сучил заплетающимися ногами, выгнувшись испуганным лебедем. Взгляды вышедших подкурить на площадку школьников скакали со скрытых балаклавами лиц на отражающие утренние солнечные лучи начищенные значки, небрежно притороченные на поясах двух крепких спортивных ребят.

Лидс нарочно подгонял предприимчивого дельца, задирая его вывернутую руку всё выше, безоговорочно повышая скорость бега своего пленника. Дверь микроавтобуса распахнулась и жертву потянули внутрь цепкие руки Бэкхема. Перепуганный парень пытался что-то кричать, но Лидс яростно забил крик обратно в глотку, втаптывая тщедушное тело в проём меж сидениями. «Фольцваген» сорвался с места, зашелестел протекторами покрышек по асфальту и, через лабиринт дворов, вынырнул на проспект, ведущий на западный выезд из города.

— Кто вы такие?! — затравленно скулил пленник.

— А тебя как зовут? — пробасил Барбер сквозь ткань балаклавы.

— Марк, — отозвался тот, ещё плотнее сжавшись меж сидениями.

— Так вот, Марк, — продолжил лидер «Анархо», — сиди, молча, пока тебя не спросят. Иначе тот парень, — кивнул он на Лидса, — забьёт тебя до смерти, прямо в этой машине. Усёк, сучонок?

Марк мелко закивал, прикрыл лицо руками и снова жалобно заскулил. Лидс едва сдерживался, чтобы не броситься и не втоптать гадёныша под сидение. Для этого бы пришлось переломать большую часть костей, но Лидс готов был потрудиться над сложной анатомической задачей.

Барбер снял свой значок, попросил того же от Лидса и спрятал жетоны в спортивную сумку, обернулся к водителю.

— Скоро? — без лишних прелюдий поинтересовался у Шарика.

— Минут тридцать. Может, сорок, — тихонько, чтобы пленник не услышал, шепнул тот.

— Что вы там шепчитесь?! — вновь подал голос Марк. — Куда вы меня везёте?! Кто вы такие?!

Вместо ответа делец почти мгновенно получил от Лидса чёткий отпечаток кроссовка почти во всё, и так помятое, лицо.

— Молодой человек, — вновь обратился Барбер к пленнику швырнув в него чёрную тряпку, — наденьте мешок на голову и извольте заткнуться, пока вас не спросят. Иначе…

Предложение продолжил Лидс, резко рванув Марка на себя и молниеносно проведя целую серию звонких свингов в левое ухо, после чего сам натянул мешок на забитую голову и ударом в челюсть отправил пленника навзничь.

— Кровью мне тут всё не залейте… — пробурчал Шарик и чуть глубже утопил педаль газа, очевидно волнуясь, что делец испустит дух ещё до места назначения, причём сделает это в его машине. Минус к автомобильной карме. Явный минус…

Микроавтобус затормозил буквально в паре десятков сантиметров от обгрызенного временем бетонного блока. Марк вялым мешком вывалился из машины и тут же получил сильный удар в живот. Свернувшемуся в позе эмбриона парню снова выломали руки завернув за спину, стянули промышленным пластиковым хомутом, резко подняли на подкашивающиеся ноги.

— Дальше пешком! Топ-топ! — толкнул его в спину знающий местность Шарик.

Пленник ватно шагал, бессмысленно вертя незрячей головой, спотыкался, падал носом с сухую глину. Его снова поднимали и толкали вперёд. Последний участок пути вели под руку, но попутно подталкивали спину, одёргивали за локоть, вдавливали жестокость пальцев в шею, корректируя направление.

Наконец, когда расстояние от точки «А» в точку «Б» было смерено, Лидс хлёсткой затрещиной остановил незадачливого дельца, подкосил пинком в подколенный сгиб. Шустрость цепких пальцев заструилась по карманам.

— В капюшоне глянь и в носках, — посоветовал Бэкхем, до сих пор не проронивший ни слова. Он брёл замыкающим и практически посекундно озирался по сторонам.

Вскоре на тёплый бетон полуразрушенного здания посыпались мелкие пакетики.

— Ну что, сука, — сдёрнул Лидс с головы пленника мешок и с силой запихнул часть находок Марку в рот, — вкусно?!

Ритмикой бас-бочки последовали несколько коротких глухих ударов в солнечное сплетение. Делец бился на полу выброшенной на берег рыбой, как от сбитого дыхания, так и от «целлофановой каши» во рту. От преждевременной кончины спас Шарик, увесистыми подзатыльниками умудрившись помочь пленнику отплеваться.

— Что вам надо?! Кто вы такие?! — запел Марк старую песню, как только привилегия дышать нехотя вернулась.

— Мы? — взял слово Барбер. — Правоохранительные органы! Охраняем права. Фирштейн?! — гаркнул ему прямо в лицо.

— Какие ещё органы?! Куда вы меня привезли?! Что бы брешете?! Я к ментам пойду!

— Ага! — сквозь зубы процедил Лидс. — Вот с этим? — пнул перемазанные слюной и пакетики.

— А что такого?! Это вообще, если хочешь знать, не наркотики! Нет такого в реестре! Съели?! Мне ничего не будет! А вот вам…

— Пасть свою закрой, мразь!

Лидс ещё не успел договорить, как ступня врезалась в и без того залитый кровью подбородок. На завалившееся тело посыпались размашистые, но быстрые удары. Почки, позвоночник, голова… Всё, что попадалось на пути лёгких светлых кроссовок, получало инъекцию скорой гематомы.

Когда в ноги влилось уже порядком усталости, Лидс подтащил почти бесчувственное тело к краю плиты. Внизу, этажом ниже, ершилась мелкой рябью влага молодого самобытного озера. Потребовалось не меньше пары минут, чтобы вернуть пленника в сознание, чтобы тот понял, для чего его привезли именно в это Богом забытое место.

— Видишь водичку? — отпустил Лидс очередную затрещину липкой от крови голове. — Сейчас пойдёшь купаться. Сейчас ребята кирпичики скотчем свяжут, чтобы тебе удобнее было, и пойдёшь…

— Вы что? — хрипел делец. — За какие-то соли? За спайс? Да ими все кому ни попадя торгуют! Один я, что ли? Вон, даже в ларьке на остановке продают. На рынке продают. Закладки по всему городу раскладывают!

— И что? — легко тронул плечо Лидса Барбер. — Менты никого не трогают? Наркоконтроль?

— Да они всё крышуют! Вы думаете, наркоконтроль борется что ли? Это никому не надо! Это большие деньги! А я, так… Я же не местный. Денег нет, стипендия — разве что, сигарет пару раз купить.

— Так, откуда дурь берёшь?

— Да, на каждом доме написано! В мессенджере пишешь, чего и сколько. На карту кидаешь бабло и минут через сорок забираешь. Они просто на совсем мелкие партии, там, на пару напасов, не заморачиваются…

— А ты берёшь и в розницу школоте толкаешь?!

— Я больше не буду! Правда! — взвыл торговец. — Отпустите, мужики! Мужики…

— Мужики на Севере лес валят! — до белых пальцев сдавил ему горло Лидс.

— Погоди… — одёрнул его Барбер, увлекая за собой. — На два слова… Подумай головой, — продолжил он, когда приятели отдалились достаточно, для того, чтобы до Марка могли донестись лишь обрывки фраз, которые не к чему привязать, — ты можешь убить этого обсоса. Это твоё право. Но, уже завтра его место займёт кто-нибудь другой, а послезавтра ещё чей-нибудь брат, сестра, сын, дочь шагнёт с крыши или просто умом тронется.

— И что ты предлагаешь? Отпустить этого пидора?! Я не для того его сюда вёз! — взвился Лидс.

— Мы везли… — поправил Барбер. — Мы подписались из-за тебя и твоего горя. Но подумай как следует — Лёню с того света не вернёшь. Так стоит ли твоя месть чужих жизней?

— И что ты предлагаешь?

— Пусть расскажет, что да как. Пусть все расклады выложит. К тому же, это чучело может стать самым настоящим пугалом. Никто не захочет вот так же, — мелко кивнул он на расплывшегося кровавыми соплями пленника.

— Никто не будет бояться, если мы не прикончим этого урода!

— Если мы его прикончим, никто не расскажет, что бояться надо! Мы же устроили маскарад, все подумают, что мы из ментовских. Кто там смотрел на то, что это значки из детского набора? Подумают, мелкого барышу слили ментам для статистики, да и всё.

— Я не знаю… — со всей не вышедшей злобой и горем ударил Лидс отсыревшую стену. — А тебе это зачем надо?

— Ну, у меня, так-то, сын растёт… А ты, действительно, просто хотел потешиться, так называемым возмездием? — горько усмехнулся Барбер. — Ты же не мелочный человек, Миша.

— Я вообще мало кому кажусь человеком… — фыркнул Лидс и тяжёлой поступью направился к пленнику. Кивнул Шарику, нехотя изобразил пальцами ножницы, намекая, чтобы тот перерезал пластиковый хомут.

Кистевые кости под ударами кирпича песнью чистой несмазанной боли жамкались под кожей. Громко… Влажно… Лидсу даже чудилось, что эти звуки вполне чётко пробивались сквозь истошный, вскоре потухший вместе с чужим сознанием, вопль. Застилали его, впечатывались в купированное злобой восприятие. Сначала пела левая рука, потом правая… Лидс хорошо знал анатомию. Знал, как делать больно. Терпеливо ждал, когда пленник придёт в себя, а децибелы крика сначала вновь вспорют пространство, а после снизятся до вменяемых. Терпел. Рассматривал искалеченное лицо в деталях. Находил в вязких от крови волосах причудливый орнамент. В искаженном побоями лице безумную задумку прогрессивного абстракционизма.

После схватил жертву за уши, притянул почти вплотную к собственному, сокрытому маской лицу.

— Слушай и запоминай, ублюдок! — шипел вкрадчиво, уставившись прямо в испуганные до безумия глаза. — Если я или мои товарищи ещё раз увидим тебя с дурью — ты труп! И передай всем своим «коллегам», что с ними будет то же самое. И ещё… Если ты сейчас не расскажешь всё-всё-всё о той дряни, что ты задвигаешь школоте… О том, где и по чём берёшь, кто поставляет и откуда… Кто конкретно в нашем районе ваш сраный бизнес крышует и вообще… Не выложишь всё, что только есть за твоей поганой душонкой — ты покойник…

* * *

Светлое пиво мелкими глотками стремилось внутрь, поднимаясь вверх мягкой прохладой, мало-помалу, успокаивающей гудящую голову. Полупустой спортбар располагал к тому, чтобы, в окружении дерева столов и лакированного камня стен, привести то и дело сбивающийся с ритма маховик собственного разума в нормальный темп мысли. Никаких сломанных рук, продавших брату билет на тот свет… Никаких порывов вернуться и добить мерзавца… Никаких сожалений и стенаний о прошлом, настоящем и вероятном будущем… Просто пиво. Просто немые экраны, с трансляцией чемпионата Италии. Просто плечо верного товарища рядом.

Мелкий барыга Марк остался за городом. Вероятно, после, собравшись с силами, поплёлся на трассу и пробовал размахивать переломанными руками, в надежде остановить попутку. Шарик уехал развозить свои пивные кеги. Что ж, работа… Бэкхем опять заверялся к какой-то девице. Молодо, горячо… Так, как и должно быть. Остался лишь Барбер, и то по делу. Остался бы рядом, если бы дел не было — этого Лидс знать не хотел. Достаточно и того, что есть. А думать категорией «если» — занятие бесполезное и даже губительное.

— Во сколько завтра похороны? — нарушил протяжное молчание Барбер, жестом указав заскучавшему официанту повторить пару пива.

— В десять. Но, я, наверное, не пойду, — уставившись в блюдце с фисташками, без выражения пробормотал Лидс.

— Чего так?

— Мать не хочет. Думает — из-за меня всё это.

— С чего это, вдруг?

— Спроси у неё! — фыркнул Лидс.

— Не, я обойдусь, — открестился Барбер. — Ты сегодня так же у меня останешься?

— А можно?

— Да, без проблем. Я своих в Абхазию отправил. Ещё две недели там откисать будут. Так что, пока чувствуй себя как дома. Ну, а потом надо будет что-нибудь придумать.

— Надо, — обречённо кивнул Лидс. — Не знаешь, комнату никто по дешёвке не сдаёт?

— Нет, не знаю. Глянь на досках объявлений в ВУЗах.

— Гляну, как время будет. Ты не боишься домашних самих на море отпускать? — сменил Лидс тему.

— А чего мне бояться? — искренне удивился Барбер.

— Ну, ребёнок маленький, жена молодая…

— За ребёнком моя следит лучше, чем ФСБ за оппозицией. А насчёт молодой… Знаешь, Миша, — как-то по особому, даже с каким-то отблеском тоски взглянул он в пустоту перед собой, — если чему-то суждено быть — оно будет. Мне кажется, нельзя удержать то, что уже расползается на части.

— А у тебя расползается?

— Я не знаю. Вижу, что что-то не так, но не понимаю что именно. Это неуловимое, в воздухе висит, но для понимания невозможное. Так паскудно всё это…

— Что паскудно? — прервал его излияния знакомый бархатный баритон.

Златан без лишних церемоний опустился на свободное место. Рядом, также не обременяя пространство сотрясением описанными в книгах по этикету правилами, уселся чуть полноватый, но оттого выглядящий ещё более значительно, мужчина. Он, молча, протянул руку Барберу, Лидсу, кивнул уже спешащему выставить на стол прошлый заказ официанту. Тот понял всё без слов и мигом метнулся обратно к стойке. Знал, что именно нужно принести и лучше бы сделать это в разумное время. То есть, побыстрее. Ведь Игоря Будду в заведении знали, и злить попусту не хотели.

Будда получил своё прозвище отнюдь не от некоторого внешнего сходства с индийским принцем Сиддхартха Гаутамой, а благодаря взвешенности практически всех решений. Так или иначе, все они играли на руку лидеру самой многочисленной городской группировки футбольных хулиганов. Даже когда казалось, что Будда ведёт себя крайне неразумно, его действия всегда приносили очки в незримую копилку, как личную, так и банды в целом. Во многом из-за качеств своего лидера, «Citizens crew», образовавшаяся на переломе тысячелетий, буквально за четыре года превратилась в очень мощное объединение и стала считаться самой топовой боевой фирмой в городе.

— Что паскудно? Рожа твоя паскудная! — запоздало отшутился Барбер. — Как дела, Игорь?

— Да ничего, нормалёк, — пожал широкими плечами Будда. — Я слышал, сегодня смотр устраивали… — кивнул на Златана. — Своих же бошками сталкивать — не кошерно.

— Нормально, — чуть подтолкнул его крутобокость лидер «Forward fly crew». — Если ребята с мозгами, то всё поймут.

— Ну, это дела ваши, — чуть недовольно скривился Будда. — Я для смотра выписал ребят из области. Нормально так, две недели назад, отработали. Ну, да ладно… Что у вас там, на выезде случилось? — уставился он на Барбера. — Говорят, накрыли вы местных. На говне накрыли…

— Игорь, — тяжело вздохнул лидер «Анархо», хлебнул пива и откинулся на спинку скамейки, — говорить можно всё что угодно.

— Так, это неправда?

— Что «на говне» — правда. Что накрыли — бред собачий. Эти сучата не вкурили, кто мы. Хотели гопануть, в итоге отхватили.

— Да ещё и «розы» сожгли свои, — дополнил Лидс, — позорники, блядь…

— Полезли ввосьмером на четверых, считай, — продолжил Барбер. — Не подрасчитали.

— Красавцы, — театрально похлопал в ладоши Будда. — Только они это по-другому выставляют. Короче, на выезде обещают ответ. Без договорняков, без «fair play». Короче, воевать хотят.

— Да пусть хотят, собаки тупые, — гордо бросил Барбер.

— Да вот, очень неудачно всё получается! — не разделил его уверенности Будда. — В календарь домашний глянь! Там подряд «динамики», «кони», «мясо». Нам только мясные могут передышку дать, мы же с ними нормально ладим. А к остальным готовиться надо. А теперь перед «Динамо» ещё и твои «тупые собаки».

— А что ты хотел? — скривился Лидс. — Чтобы нас там всех положили?! Чтобы мы унижались, репутацию всего моба опускали?!

— Да не ерепенься ты! — отмахнутся Будда. — Щегол… Я говорю как есть, а не обвиняю. Ладно, — зачерпнул он у Лидса немного фисташек и закинул в рот, — это дело третье. Давайте о насущном. Послезавтра гости к нам, как знаете, тоже не из простых. Чего-то шифруются сильно. Почти никакой инфы нет. Знаем, что «дударастов» на басе привезут, человек тридцать. Остальные, скорее всего, своим ходом. Если замолкли, сами знаете, что-то задумали. В общем, нужно определиться, как после «мячика» координироваться будем.

— А может до? — обронил Барбер, впрочем, сразу же поняв, что сморозил глупость.

— Ну и где ты их щемить будешь? Возле касс, как в девяностые? Не… Нужно определиться по маршрутам…

— Всё! — перебил его раздражённый возглас Златана, даже немного напугавший официанта, выставляющего на стол заказ Будды — литровую кружку тёмного пива и тарелочку жареных крылышек. — Проявились наши гости. Они баннер сожгли, суки… — с досадой швырнул на стол телефон с открытой СМС, возвещающей безрадостное и постыдное.

* * *

Массивные колёса тяжёлого чёрного джипа уверенно сминали сухие грязевые «барашки», сплюнутые грунтовой дорогой после последнего дождя. Редкая лесополоса отгораживала раскинувшееся заброшенное поле. Четыре пары глаз старательно высматривали меж деревцами фанатский люд. Наконец, пред взорами предстали мелкие обеспокоенные фигуры и загнанные прямо в посадку машины.

Тормоза видавшего виды, но верного надёжного внедорожника чуть скрипнули и водитель с пассажирами высыпали из авто, вдохнув свежий, относительно городского, воздух, вместе с повисшим в нём привкусом гнева и негодования.

— Что тут у вас? — окликнул Златан люд, суетящийся около четверых изрядно помятых парней.

— Да вот, как видишь, — кивнул на пострадавших один из молодых людей, прибывших на место происшествия ранее. — Накрыли наших художников. Говорят, примерно с десяток рыл налетел. Сразу двумя тачками подъехали.

— А что с баннером?

— А вон наш баннер, — махнул парень в сторону поля, где виднелся клочок выжженной земли. — Хана баннеру…

Лидс вдруг особенно явственно вспомнил как сам, ещё будучи пятнадцатилетним подростком, помогал организованным ультрас делать подобный баннер. Сказать, что сотворить нечто подобное сложно — ничего не сказать. Фанаты собирали деньги, ехали и покупали огромное полотно, распечатывали эскизы на промышленных принтерах, делали трафареты и только после за работу принимались художники. Нужно было найти место, чтобы растянуть ткань. По осени поле недалёко от города — самое то. А когда зима щедро укрывала землю своим покровом, приходилось договариваться со школами, чтобы ночью творить околофутбольное художество в пустующем спортзале. Естественно, не бесплатно…

Во всё это вкладывалось столько стремления и сил, что теперь, глядя на место, где от полотна даже пепла толком не осталось, внутри закипала отравляющая сознание ртуть, стремящаяся вырваться наружу и залить ядом праведности всех, кто так или иначе виновен в содеянном. Однако, внешне это почти никак не проявлялось.

— Суки… — только и фыркнул Лидс.

— Ага, суки… — пробурчал под нос Будда. — Так, что? Теперь с голым сектором будем?

— Получается так… — пожал плечами Златан, рассматривая травмы своих парней.

У первого лицо было исковеркано гематомами. Второму основной товарный вид удалось сохранить практически в неприкосновенности. Зато из головы, сразу в нескольких местах, будто пытались пробиться толстые рога. Двое других тоже сидели с разбитыми лицами, прислонившись к стволам деревьев, но принимали помощь товарищей, акцентированную на повреждённые руки и ноги.

Эти парни не были в основе «Forward fly crew», даже претендентами не были. Просто сочувствующие, ярко болеющие за свою команду ребята. Однако, естественно, оппоненты не вдавались в подобные аспекты. Всыпали, как следует, отчего, казалось, Златану было ещё обиднее.

— Вы как, парни? Всё пучком? — нарочито бодро обратился он к «инвалидам» искусства. Те вяло закивали. Один даже попытался улыбнуться и показать «козу».

— Большой баннер-то был? — подал голос Барбер.

— Семь на пятнадцать, — с сожалением отмахнутся Златан.

— Большой, — в сочувственном уважении поджал Барбер губы.

— Большой.

— А с какой радости? Матч вроде не из самых принципиальных, — удивился Барбер.

— С такой! — огрызнулся Златан. — День рождения у меня, потому что! Вот и хотел клубу подарок сделать. Из своих выдал пацанам, на материалы. Вот, — кивнул он на место, где был ритуально сожжён баннер, — сделал…

— Так, самое обидное, — подал голос один из побитых фанатов, — что мы уже почти всё выкрасили!

— Ну и как? Красиво получилось? — покосился на него Будда.

— А-то! — попытался парень натянуть улыбку на разбитые губы.

— Так! — крякнул Златан. — Идите все на хрен! Игорь, вези обратно… Приехали душу травить…

Будда покривил губы, задумчиво почесал бороду, махнул рукой в сторону темени умершего костра и направился к машине.

* * *

Солнце сияло сосем не скорбно. Щедрая россыпь лучей бликовала на золоте креста, уютно умастившегося на внушительном пузе священника. До ушей Лидса доносилась лишь неразборчивая вязь слов, переплетенных в заупокойной молитве. Сигаретный дым неприятно драл лёгкие, с каждой затяжкой грозил согнуть пополам в приступе удушающего кашля. Некурящему трудно непринуждённо себя травить. Но как по-иному скорбеть, Лидс не знал. Нужно было чувствовать хоть какую-то боль… Так полагалось… Но вместо боли, где-то в подбрюшье, гулял ветер, обивая пределы внутренней пустоты. Не хотелось плакать… Не хотелось вспоминать… Не хотелось думать… Сил и желаний хватало лишь на то, чтобы украдкой выглядывать из-за автобуса.

Уже третьи похороны… Сначала отцовское. Проститься пришло совсем немного люда. Человек двадцать, не больше. По сравнению с толпой на прошлогодних похоронах одного из топ-боев городского околофутбольного движения — жалкая кучка. Потом были похороны бабушки. Её считали доброй и участливой женщиной, а потому проводить её в последний путь пришло много народу. Вести подсчёты не было ни нужды, ни желания. Теперь брат и несчастная дюжина человек у могилы. Мать с сестрой, пара училок из школы, несколько отцовских друзей, какие-то незнакомцы… И ни одного сверстника. Очень странно, крайне горько, слишком паскудно…

Священник закончил свой ритуал, и могильщики встали в готовности. Мать, стоявшая всё время будто в оцепенении, вцепилась в гроб… Или не вцепилась, а просто припала? С расстояния в несколько десятков метров сложно разобрать. Да и нужно ли?

Окурок упал на землю и тихо умер под стоптанной подошвой. Обветренные губы благодарно приняли новую сигарету. Дым — субститут скорби, снова заскользил в лёгкие. Смотреть, как одуревшие от однообразия своего неблагодарного труда могильщики спускают на полтора метра вниз, а потом монотонно забрасывают землёй тело брата, так и не успевшего толком пожить, вовсе не хотелось. Нужно просто курить, вглядываться в пустоту воздуха, а после уйти, так же незаметно, как и пришёл…

— Привет, — оборвал мысли ни о чём девичий чуть хрипловатый голосок.

— Привет, Оль… — не оборачиваясь на голос, отозвался Лидс.

— Сигаретку дашь?

— А ты куришь?

— А ты?

— И я не курю… — согласился Лидс, протянул сестре пачку и зажигалку.

— Чего здесь? — выпустила она тонкую сизую струйку, тут же подхваченную ветром и унёсшуюся вдаль бесформенными нитями.

— Мать… — пожал плечами брат.

— Понятно. Как всегда, виноватого ищет…

— Да, — согласился Лидс, — как всегда.

— Хотя… Знаешь, Миш, а она ведь не так уж и не права…

— Ты тоже считаешь, что это из-за меня он обкурился и с крыши сиганул? — бесцветно, с едва уловимой усмешкой, предположил Лидс.

— Я же не такая дура, — столь же бесцветно усмехнулась Оля. — Просто, ты ему нужен был, а тебя рядом не было никогда.

— Нужен?

— А ты как думал? Он прямо фанател от тебя. Но, ты же никого к себе не подпускаешь! Весь такой сам по себе, на своих движах…

— Мои движи — не самое занимательное занятие. А я — не самый лучший пример для подражания.

— Да, какая разница… — швырнула она едва почившую на треть сигарету в сторону. — Лучше хоть какой-то, чем никакого вовсе. Ну и дерьмовое же у тебя курево…

Оля понюхала пальцы, поморщилась, бросила в рот пару подушечек жевательной резинки.

— Сама как? — последовав примеру сестры, отбросил Лидс огарок, медленно и даже несколько с садистской медлительностью растёр угольки о землю.

— Нормально. Вот, теперь целая своя комната есть.

— Поздравляю, — скривился Лидс.

— Спасибо, — ничуть не смутилась сестра. — Знаешь, а я ведь мечтала о том, чтобы у меня был свой уголок. Вот, как бабуля представилась, да я обратно к вам перебралась, так и мечтала. Никогда не думала, что будет вот так…

— А о чём думала?

— Не знаю… — на секунду задумалась она. — Ни о чём. Зато сейчас, когда мать начала в истерике биться, представила, что было бы, если на месте Лёни оказался ты или я…

— И что?

— Да ничего… — пнула она кусочек дорожной глины. — Мне кажется, наша мамаша постояла бы у могилки, приличия ради, да пошла бы по своим делам. Ни истерик, ни слёз… Ей всегда было на нас насрать. Для неё был только Лёня… Меня к свекрови сплавила. Тебя… Да тебя и сплавлять никуда не нужно было. Просто за собаку почитала…

— Не преувеличивай.

— Да это я ещё приуменьшаю. Ты же не слышишь, что о тебе за глаза мамуля говорит.

— Ладно, малая, — легонько толкнул её в плечо брат. — Пойду я. И ты иди. А то, вон, уже вроде заканчивают… — коротко оглянулся он на погребальное действо. — Хватятся…

— Да, не заметят даже, — грустно улыбнулась сестра. — Бывай, братик…

— Бывай. Созвонимся…

— А как же… Больше не с кем теперь… — бросила она через плечо и угрюмо поплелась обратно к свежей могиле, с новоиспечённым холмиком.

Лидс хлёстко поднял воротник грубой британской ветровки и уверенно зашагал к выходу из лабиринта залаченности крестов и шершавости камней, аскетичности плит и помпезности редких надгробных монументов. Почему-то хотелось закрыться в купе поезда и уехать так далеко, куда только дотянули свои железные щупальца российские железнодорожники. А потом сойти на конечной станции и идти, идти, идти… Идти до тех пор, пока сознание само не поверит в то, что мир замаранного листа где-то позади, а под подошвой чистый холст, на котором можно и нужно писать жизнь заново. И палитра под рукой, и кисти разной фрактуры. И всё-всё-всё, стоит лишь протянуть руку…

Глава 5. Любовь и её подвиды

Тягостное томление… Преисполненное требующим выплеска напряжением тело… Сами собой чуть пританцовывающие ноги… Всего того, что обычно приходит неизменным спутником близости принципиального боя, вовсе не ощущалось. Как правило, сладостный адреналиновый зуд начинал давать о себе знать уже за несколько дней до встречи с ненавистным оппонентом. Теперь же, если крохотный фанатский чёртик где-то там внутри и размахивал цветами своего боевого стяга, то очень и очень глубоко — на самых задворках сознания. Его длинная закатная тень не могла лизнуть даже безразличие подошв, не то, что властно накрыть с головой.

Мысли были слишком далеко от футбола и невыносимо близко к небольшой изрядно заставленной ненужной мебелью квартирке, что сейчас пустовала в паре остановок неспешного автобуса. Барбер не любил собственный пустующий безлюдностью дом. Но, при всё этом, наоборот, часто не переносил его преисполненность такими близкими, но далёкими людьми. Преисполненность той, что вошла в его жизнь по чудесной ясноглазой и улыбчивой ошибке, а ныне ставшей безмерно далёкой, гораздо дальше тёплого солнца Абхазии…

Отчего спокойное дыхание стало вдруг трепетным — Барбер не знал, хоть и пытался найти ответ тысячи и тысячи раз, копаясь корявостью грязных пальцев в вязкости неуслужливо скрытного сознания. Неужели смог полюбить нелюбимую из-за ребёнка? И любовь ли это? Или, может, просто привычка? И может ли привычка стать столь тягостным бременем? Или так бывает лишь тогда, когда в ответ на тепло прикосновений возвращается раздражение и ненависть? Полтора года. Полтора бесконечно долгих года…

Звонок ожидаемо запел Оззи Озборном столь любимую хозяевами квартиры мелодию — «Mama, I am coming home». Точно в срок, почти минута в минуту, несмотря на непривычно ранний час. Десять запорных точек мощной практически сейфовой двери, которую Барбер никогда бы не смог себе позволить, щёлкнули, словно каблуки кремлёвского караула. Позволили ей перепорхнуть через порог. Она казалась легка и даже невесома. Так изящна в своей чуть угловатой тонкости. Так похожа… Только вот волосы… Чёрные, как смоль. Густые и немного жёсткие. Совсем не те, совсем…

— Переехал? — будто невзначай подметила она. — Прошлая квартира была поменьше… Снимаешь?

Он не ответил. Лишь чуть стеснительно и грустно улыбнулся таким похожим глазам, кажется, даже смеющимися как те, настоящие…

— Два часа? — буднично поинтересовалась брюнетка, накидывая лёгкую яркую курточку на массивный крючок вешалки. — И как в прошлый раз?

Барбер молчаливо кивнул, и десяток «дверных постовых» снова щёлкнули, брезгливо выплюнув массивные ригеля в их родимые гнёзда.

Её превращение было почти незримо быстрым, настолько ловко гостья заставила вынырнуть из сумки парик и так натурально устроить его поверх жёсткой черноты. Теперь почти всё идеально. Почти… До такой степени, что в это безумно хотелось поверить.

— Сегодня я снова блондинка, — промурлыкала гостья, медленно расстёгивая пуговицы на почти прозрачной блузке. — Твоя солнечная малышка…

Он звал её именно так. Та нелепая кличка, что небрежно нацарапана на цифровом полотне интернет-витрины проституток всех мастей и расценок, очень скоро вылетела из головы. Ровно в тот миг, когда Барбер понял, что в жизни она ещё больше похожа на ту настоящую… Такая же кожа. Такое же дыхание. Казалось, она даже стонет так, как когда-то, ещё до материнства, стонала Оксана. Его русая, солнечная малышка… Настоящая… Чью кожу сейчас ласкает черноморский солёный ветер.

Ныне в объятиях её тень… Но даже тени хватало, чтобы на два часа попытаться забыть о поросшем ядовитым плющом надгробии того, что сначала казалось почти невероятным. Забыть о гранитных ступенях нелюбви, ведущих всё дальше и дальше вниз, от тепла небесного света в холод глубинного сумрака.

Он был нежен и чувственен. Вдыхал её запах. Касался губами. Ласкал, как самое чистое и совершенное в своей женственности создание. Всеми силами старался истинно уверовать, что в объятиях оригинал, а не арендованная на два часа копия. Потом просто лежал, чуть поглаживая тыльной стороной ладони пугливое к нежданным прикосновениям плечико.

А потом время бессовестно звякнуло бесстрастным будильником. Небольшой веер зелёных купюр чуть шаркая приполз с тумбочки в ровные тонкие пальчики, сложился, изогнулся в полном поклоне и исчез в сумочке. А через несколько минут исчезла и гостья.

— Пока! — беззаботно бросила она, выпархивая из оставленной на время ремонта квартиры. — Ещё увидимся… — то ли игриво вопросила, то ли утвердила гостья, и лёгкие ножки засеменили чечёткой подкованных шпилек.

— Пока… — прошептал Барбер и туго зажмурился, попытавшись ещё раз вбить в сознание, что всё было взаправду. Всё было по-настоящему и похороненная солнечная девочка просто ненадолго воскресла.

* * *

Катышки чуть разваренной гречи весело запрыгивали на аристократическую четырёхзубость мельхиора — наследства от почти не засветившейся на семейных фото бабки. Россыпь крупы неторопливо и, казалось, неохотно уступала место исчерченной морщинками-порезами однотонной простоте тарелки. Каждый раз, когда по окончании трапезы изысканность узорчатого мельхиора устало ложилась на потёртую дешевизну керамики, Бэкхем грустно и почти незримо улыбался. Словно в очередной раз наблюдал, как ностальгическая нарядная незаурядность прошлого встречается с заунывной бесхитростностью настоящего. Какое будущее сулит такое свидание — оставалось постоянной тайной, никак не желающей являть миру своё нутро. И так год за годом…

С самого детства каждое утро перед глазами были одни и те же вилки, те же тарелки. В их облике прошлое так и оставалось прошлым, а настоящее тускнело, истиралось и кое-где мелко откалывалось по краям. Тускнели и родители. Складки на широком отцовском лбу становились всё глубже, брови всё больше буйствовали в своём белеющем росте, с каждым годом всё отчётливее нависая над подвыцветшей, но всё ещё цепкой голубизной глаз. Некогда розовые и полные, неизменно выбритые щёки, втягивались и белели, в отличие от щёк матери. Её лицо, напротив, стремилось к шарообразной форме, равно как и, в общем, фигура невысокой кроткой женщины, ежедневно преодолевающей обязательную усталость пятидесяти шести прожитых лет.

Несмотря на то, что отцу в этом году должно было стукнуть шестьдесят, он казался гораздо бодрее и стремительнее во всем, включая домашние дела и делишки. Стремительность перетекла с отцовской горячей кровью и Бэкхему. А потому, как правило, именно усталая материнская мягкость могла впитать в себя упрямую твердотелость двух самых родных мужчин, не допуская крупных скандалов.

Телевизор бубнил почти беззвучно, лишь изредка останавливая на себе ещё сонные взгляды. Местные новости обыденно пережёвывали любопытное старое с неинтересным новым. На экране, уже в который раз за последние дни, возникла заезженная картинка с обляпанными свиной кровью важными персонами, в окружении весёлой корпоративности воздушных шаров.

— Дебилы… — буркнул отец, зачерпывая стремящуюся на убыль коричневую разваренность крупы.

— Чего сразу дебилы? — как можно бесцветнее обронил Бэкхем, не поднимая глаз с белого круга, рябого от сброшенных гречей «крылышек».

— А чего, умные?

— Ну, может, позиция у людей, — невинно пожал сын плечами.

— Это не позиция, а дебилизм! — напористо и почти грозно выплюнул отец. — Делать нечего. Вот и хулиганят! Банки им не угодили. Ты гляди… Небось, они же и тот ресторан изуродовали, две недели назад… — вспомнил он новостной сюжет о прошлой акции антиглобалистов.

— А чего хорошего-то в банках да бургерах твоих? Может, они чего полезного делают? Людей здоровее, да счастливее?

— Хорошего? — скривился отец, скосившись на молчаливо безучастную супругу. — Ну, например, денег в банке взяли, чтобы тебя, дурака, от армии отмазать.

— А я просил? — взвился, но, сразу же, под мягким взглядом матери, осел Бэкхем. — Может, я хотел пойти.

— Хотел… — хмыкнул отец, отодвигая опустевшую тарелку. — Да, с твоим характером тебе бы там в первую неделю башку отбили!

— Ну, тебе же не отбили… — моментально среагировал сын.

— Ты не хами! — скорее для проформы, напутствовал глава семейства. — Я в другой армии служил! В другой стране. Тоже бывало всякое, но не так, как сейчас…

— Так и я о том же! — попытался уцепиться за ускользающую ниточку Бэкхем. — В государстве не осталось государства. Всё отдано на откуп вот таким вот мразям! — небрежно кивнул на экран, где что-то сосредоточенно бубнил официальный представитель «пострадавшего» банка. — Финансы, ЖКХ, транспорт, еда — это корпоратократией называется. Корпоративный глобализм. В нём нет государства.

— Ага, — отмахнувшись, словно от зудящей навязчивости приставучей мухи, фыркнул отец. — Ты ещё с этими дебилами сходи, краской пообливайся. Активист хренов…

— То кровь, — уточнил Бэкхем, но отец уже отвернулся, уставился в экран и вознамеривался увеличить звук. — Кровь, а не краска… — повторил сын, уже матери, которая привычно улыбалась одними лишь глазами.

Так было всегда. Она с каким-то патологическим умилением наблюдала, как сталкивается похожесть, высекает мелкий задор беззлобных, но праведных искр. Почти никогда не вмешивалась. Лишь позже, когда близкие заканчивали раунд и изнеможденно расходились в разные углы, пыталась мягко растолковать чужие мысли. Как ни странно, это почти всегда получалось. Или просто и отец и сын делали такой вид. Вот и сейчас, Бэкхем улыбнулся в ответ, словно заранее соглашаясь со всем, что может нести чуть шероховатая махровость материнского голоса.

— Ладно, — вроде бы как, отпечатывая троеточие в неоконченной беседе, сообщил Бэкхем, — пойду уже.

— Слышала, московский театр приезжает, — ловко отвела мать линию угасающего разговора в отстранённое русло. — К приезду готовитесь?

— Готовимся, мам. Готовимся… — с неохотой кивал Бэкхем, стараясь как можно быстрее втиснуться в кроссовки, дабы избежать расспроса о подробностях.

— Может, проведешь? А то дорого.

— Конечно, мам. Конечно…

Бэкхем не любил врать. Шёл по утопающим в молодом осеннем золоте улицам и ощущал эту нелюбовь всем трепещущим молодостью нутром. Московский театр… Готовимся… Конечно… Очередная ложь уныло поскуливала где-то в набитом гречей желудке. Поскрёбывала, ворочалась… Но не так, чтобы слишком уж беспокойно. Свыклась с постоянным обиталищем, а Бэкхем свыкся с ней. Не любил, но терпел. Всё как в большинстве российских семей…

Снежный ком безобидной, но неприятной лжи начал скатываться год назад. Случайно проговорился родителям, что получил первую зарплату. Точнее долю, как напарник Барбера, от ремонта одной из квартир. Когда те начали допытываться куда же устроился их сын, он не нашёл ничего лучшего, чем сказать: «В театр». Видя, как родители непонимающе переглядываются, добавил, что, конечно же, не лицедеем, а помощником художника сцены. По сути, выдуманная деятельность мало чем отличалась от реальной. Тот же декор, только там, где живут реальные люди, а не персонажи нафталиновых пьес.

Сейчас Бэкхем понимал, что скажи он правду, никто бы не осудил. Но в тот момент непонятной растерянности, показалось, что отцу-доценту и матери-врачу станет стыдно, что их чадо выросло в обычного шабая. Тогда перед глазами даже встала комичная картинка, как он стоит у рынка с табличкой на груди, с перечислением скромных умений по наведению ремонтного марафета, а родители проходят мимо отводя умные интеллигентные глаза. Конечно, такого не могло быть даже в теории — все заказы находил Барбер, но тогда отчего-то стало стыдно. А теперь было стыдно из-за глупости годовалой давности. Хотя, родителям было приятно. Они не без гордости рассказывали знакомым, что сын работает в театре, иногда даже опуская слово «помощник», оставляя лишь «художник сцены».

С чуть стыдливыми мыслями пролетело и расстояние: четыре относительно тихие улицы, два зудящих водительским нетерпением перекрёстка, небольшой пустынный сквер. Бэкхем уже раздумчиво втянулся в серость подъезда и поднимался по лестнице, как мимо него, бочком, чуть коснувшись крепкой грудью, просочилась девица. Парень на секунду завис, опомнился, крикнул в след: «Оксан, ты?» Ответа не последовало, и он, чуть озадаченно пожав плечами, двинулся дальше.

— Слушай, ты с женой пришёл, что ли? — едва переступив порог массивной стальной двери, вопросил Бэкхем, кивая на скучную серость подъезда.

— Чего? — не понял Барбер, лениво поправляя перекрученные подтяжки рабочего синего комбинезона. — Она с малым уже в Абхазии греется.

— Да? — удивлённо приоткрыл рот Бэкхем. — А там…

Он не закончил. Глупостью коровьих глаз глянул в подъезд, чуть дёрнул плечом, словно сгоняя шкодливого чертёнка, наведшего дурноту миража.

— Ну, что? — Бэкхем, наконец, на силу отогнал от себя пустоту бесплотной раздумчивости. — Сегодня обои дерём и ванную крушим?

— Не крушим, а аккуратненько, стамесочкой… — Барбер назидательно поднял вверх указательный палец, а после изобразил, как этой самой стамесочкой следует подковыривать дорогую плитку. — Я нашёл кому потом наш «лом» загнать. Надо будет только Шарика ангажировать, с его «бобиком»…

* * *

Шарик деловито всматривался в незлобные пасти крошечных вышитых крокодильчиков. Усевшиеся на груди фирмовых поло пресмыкающиеся блаженно щурились и даже, казалось, кокетливо подмигивали. Шарик трепетно погладил одного, умастившегося на почти крахмальной белизне. Другого, вцепившегося лапками в праздничную бордовость.

— Так и будешь с ними в гляделки играть? — хмыкнул Лидс, кивая чуть заострившимся от нетерпеливости подбородком на распластавшиеся на длинном пассажирском сидении шмотки.

— Я любуюсь, — как всегда, откровенно пояснил Шарик. — У меня настоящих «La Coste» никогда не было.

— Ну, теперь будут! Налюбуешься ещё… Меряй давай! — сварливо торопил Лидс.

— Ты что, спешишь?

— Блядь, Вова, — с почти детской непосредственностью заглянул Лидс в спокойные и благостные глаза товарища, — в мире есть гораздо более увлекательные занятия, чем смотреть, как ты майкам глазки строишь! Я тебе больше скажу — любое занятие кажется увлекательнее!

Лидс и впрямь вовсе не спешил. Однако, его искренне раздражала блаженная неторопливость товарища и желание делать сакральные лишь для него одного моменты невыносимо тягучими. В эти мгновения совершенно явственно чувствовалась разность самого чувства жизни. Лицом к лицу вставали стремительность и размеренная неторопливость.

Это даже в драке чувствовалось. Лидс всегда был резок. Мог, то замедлять ритм, то вновь взвинчивать, ломать темп и интенсивность. Шарик же являл собой саму последовательность. Набор оборотов, разгон и удержание напора, до тех пор, пока силы позволяют биться с тем же, одновременно пылким и холодным чувством знания дела. Такая манера давала противникам Шарика преимущество, ведь оппонент казался предсказуем. Но воспользоваться получалось не у многих. Точнее, Лидс не помнил никого, кто бы сумел. Ибо природа наградила Шарика столь щедро, что изъяны тактики казались мелкими помарками на гениальном холсте честного боя.

— Ладно… — сдался под напором нетерпеливого негодования Шарик, стянул уже несколько износившуюся футболку и резво напялил красное поло.

Мелкий рельеф ткани вздымался и оседал вместе с широкой бугристой грудью, а оторочки рукавчиков влюблённо обвивали мясистость округлости бицепсов.

— Ну, как? — с младенческой требовательностью вопросил Шарик, крутанувшись на месте.

— Как бог войны! — небеспафосно заявил Лидс, оттопыривая большой палец. — Ну, и ещё на Первомай — в самый раз, — сразу снизил он градус эпичности.

— А эта? — немедля поинтересовался Шарик, как только бережно выскользнул из красного и нырнул в белое.

— Круто, — искренней бесхитростностью тявкнул Лидс. — Тебе белое идёт.

— Белому человеку белое всегда к лицу… — ухмыльнулся Шарик, тем самым безбашенным детиной, из совсем недавнего радикально правого прошлого. — Ну, беру, конечно… — бесхитростно вложил в ладонь Лидса свёрнутые трубочкой чуть помятые купюры. Тот небрежно распрямил «свиток» из двух бумажек. Одну сунул в карман, другую протянул обратно.

— Тебе за «рубль», — коротко пояснил он.

— Да, ладно тебе… — попытался отстранится Шарик, но Лидс лишь скривился.

— Вова, не трахай мозги! Сказал: «За рубль». Значит, за рубль!

— Ну, спасибо, брат, — накрыл Шарик своими лапищами плечи товарища.

— Кушай, не обляпайся!

— Ну, ладно, — ещё раз приобнял Шарик Лидса. — Я поеду, наверное… — словно отпрашиваясь, даже с какой-то виноватостью в голосе, кивнул здоровяк на микроавтобус.

— На все четыре стороны, — бросил Лидс с деланной безучастностью и, лишь отойдя несколько шагов прочь, словно между прочим, вопросил через плечо. — Горючку назавтра взял?

— Всё хорошо, — уверил Шарик, поглаживая уютно выделяющегося на общем текстильном ландшафте вышитого крокодильчика. — Всё тип-топ…

Зелёный зверёк так и остался на груди. Изношенность старой майки затерялась где-то задних сидениях, постыдной недостойностью серых, смеющихся женской хитрецой, глаз. Они распахнулись, впуская сильное, пахнущее молодостью… Нежные пальцы скользнули под белое, прошлись почти пошлой алостью ноготков по волнующей коже. Губы сладостно приоткрылись.

Он уже успел в них почти влюбится… Хватило всего двух раз, чтобы понять — весь мир может расплыться малозначительной невнятицей, стоит вкусить их мягкость, почувствовать желанную сладость, отдаться безропотному упоению моментам единения.

Ей не нужен был дорогой, хорошо обставленный гостиничный номер. Она не нуждалась в погибающей жизни цветов и мёртвой красоте драгоценных побрякушек. Ей нужен был лишь он — Володя Перевалов. Тот, кто уже давно привык к крепко прицепившемуся прозвищу Шарик. Но для неё он был Володя. А когда страсть накатывала волнами, в такт прибою вырывалось краткое Вова. А когда гребень самой большой волны уже готов был накрыть сладкими судорогами — Вовочка, нетерпеливым и громким шёпотом.

Вот и сейчас, когда округлые белые бёдра ритмично вдавливали Шарика в кожзам сидения, а алость коготков сладко вгрызалась в шею, из губ, что он так любил, снова лилось чуть посвистывающее: «Вовочка…»

Белизна «La Coste» скомкалась и валялась на сидении ненужной дрянью. Даже крокодильчик казался обиженным — обычно резво задранный хвост как-то разосанился…

— Мне пора… — с чуть печальной обыденностью проговорили, столь недавно жарко дышащие, губы. — Подвези в центр, а там я сама.

— Конечно, — мягкой улыбчивостью согласился Шарик. — Подай рубашку, — пронеслось вдогонку ровно такое же, нежно-улыбчивое.

Страстные кусачие коготки легко и изящно подцепили трикотаж. Непринуждённо, воздушно, почти волшебно. Шарику на секунду почудилось, что даже крокодильчик беззубо по-стариковски заулыбался. И не было ему никакого дела до золота обручального кольца, что так вульгарно поблёскивало на почти аристократической белизне женской цепкой ручки.

Глава 6. Это всё?

Провонявшиеся дымом пальцы снова сжимали обёрнутый в бумагу сор, что сейчас по инерции именуется табаком. Губы сухо обхватывали фильтр, коротко затягивались, под осудительные взгляды мамашек, вполглаза поглядывающих за своими спиногрызами, что пищали в квадрате детской площадки. Лидс давно заметил лицемерное просветление тех, кто ещё недавно видел во всех возможных пороках невинное развлечение и, по воле случая, давших этому миру новую жизнь. Казалось, ещё вчера эти же квохчущие девицы возвращались домой под утро, едва стоя на разъезжающихся ногах и своим гоготом будоражили спящий соседский гнев. Теперь они же глядят с осуждением, как куцый дым сигареты якобы летит в сторону их сосунков и, конечно же, приведёт ко всем возможным хворям, о которых без устали предупреждает минздрав.

Лидс поёжился. Несмотря на ласково растекающиеся по земле лучи вовсе не старого осеннего солнца, по коже то и дело пробегал слегка липкий холодок. Словно отгоняя свежие скорбные мысли, возвратные движения незримого веера приняли северный ветер из загоризонтного далёка.

Оля опоздала. Обещала спуститься минут через десять, но показалась из подъезда, забавно переваливаясь с ноги на ногу, только спустя полчаса. Руки оттягивали две спортивные сумки с упругими от натуги лямками. Сестра что-то нашёптывала под свой, обсыпанный уже почти выцветшими конопушками, носик. Её тоненькая миниатюрная фигурка смотрелась со столь габаритной ношей весьма причудливо. Словно это не хрупкое создание тащит громоздкие тюки, а они, чудесным образом паря в воздухе, служат ей костылями, помогая переставлять плохо гнущиеся ноги.

— Это ад какой-то! — грузно свалила она сумки под ноги брату. — Такое ощущение, что там не тряпки, а кирпичи! А ты чего сидел, смотрел?! — толкнула она Лидса. — Не мог на встречу выйти, помочь?! Твой, между прочим, хлам!

— Это твоя расплата за жилплощадь! — отшутился брат, поднял скарб на лавочку. — Как мать?

— Нормально. Вчера нализалась, как скотина…

— Бывает…

— Да пошла она! — фыркнула Оля, опускаясь на скамейку, рядом с братом. — Что за шмот? — кивнула сумки. — На продажу?

— На продажу.

— А откуда?

— Мариуполь.

— Фабрика какая? Дай глянуть… — потянулась сестра к замку, но брат хлёстко стукнул по ладошке.

— Фабрика… «Сэконд».

— «Сэконд»? На фига это через границу тянуть? У нас этого дерьма на каждом шагу!

— Вот-вот… — согласился Лидс. — Именно дерьма. А там есть точки, где нормальный буржуйский шмот.

— Нормальный, это какой?

— Ну, «Fred Perry», «Ben Sherman», «Henry Lloyd», «StoneIsland»…

— Ясно… Ваше, фанатское… У нас пацаны многие по этой теме прутся. Хотят на вас — идиотов, похожими быть…

— Ну, если хотят, пусть покупают. У меня недорого… Не то, что в магазинах. Мало того что, по семь кусков за поло просят, так ещё и фейком барыжат.

— Сестре бы хоть какую тряпочку подарил, хоть когда, — хмыкнула Оля, деловито прищурившись.

— Ладно… — бесцветно пожал Лидс плечами, не спеша расстегнул одну из сумок, чуть порылся и извлёк клетчатую бейсболку. — На, держи… — криво нацепил он на девичью голову подарок. — «Burberry»! Между прочим, не те подделки с рынка, что малолетки на бошки напяливают. Теперь можешь шарф на шею нацепить и на стадион, к остальному пижонью.

— Слушай, — сняла она кепку и принялась осматривать ровненькие швы, водить пальцами по мелкой ребристости фирменной ткани, — а зачем вы это делаете?

— Что делаем? — искренне не понял вопроса Лидс.

— Ну, выслеживаете друг друга после матчей, по лесам стенка на стенку дерётесь… На бокс бы, что ли записались, да выступали. И то толку было бы больше.

— А от бокса есть толк?

— Да, ты понял, о чём я. Просто, мне это непонятно. Или это у вас просто, как клуб садистов?

— Знаешь, — внезапно, даже для самого себя, очень серьёзно глянул на сестру Лидс, — ты ведь ни во что не веришь… Ни в Бога, ни в государство… Даже в светлое будущее не веришь. Я это знаю, ты ведь девочка умная. Светлое будущее оно для других, для тех, кто родился в другое время или в другом месте. Для нас написано вот что, — махнул он в сторону морщащих носы мамашек. — Плодить рабочую силу и пытаться найти в этом особый смысл.

— А ты нашёл какой-то другой?

— Я его придумал. Я и такие же, как я. Нас много. В каждом городе, где есть мало-мальски приличная футбольная команда, живут те, кто придумал себе этот смысл. Я не верю в то, что где-то там на небесах сидит мужик и наблюдает за всеми нами. Смотрит, кто грешен, кто свят. Но любит всех, каким бы подонком кто ни был. И при этом, не наставит тебя на путь истинный, а уже постфактум обречёт на вечные мучения. Справедливо? Я так не думаю. А, значит, мне не по пути с таким Богом. Да и остальных, сколько их там по миру, мне искать как-то не с руки.

Лидс достал сигарету, прикурил, нарочно выпустил дымок в сторону детской площадки. Улыбнулся возмущенно заклокотавшим мамашам.

— Есть ещё один Бог, которого я знаю, — продолжил Лидс. — Нас приучают молиться ему каждый день и час. С девяти утра, до шести вечера. Каждый будний день, в обязательном порядке. Но и потом он не выходит у нас из головы. Мы посвящаем ему жизнь, для того, чтобы обрести мнимую свободу, но всё плотнее обматываем запястья его сраными цепями. Каждый вынужден молиться на деньги, так или иначе… Но в них не обязательно верить. Можно выбрать свою веру, и она будет ни чем не хуже всего того, что нам втирают как истину. В бизнес школе… В церкви… Всё одно и то же.

— А у тебя, значит, вера в футбол? — искренне усмехнулась Оля, вынула сигарету и братских пальцев, глубоко затянулась и вернула обратно.

— Вера в символ, — спокойно проигнорировал Лидс усмешку, увязнув в спонтанном глубокомыслии. — Я верю, что есть за что бороться. Верю в то, что есть враг и есть друзья. Этот мир не дал мне ничего лучшего. Я не хочу быть за или против тех или иных политиков, потому что мне сложно понять, кто из них врёт больше, а кто меньше. Не хочу бороться с системой, потому как не знаю, что предложить взамен. А те, кто говорит, что знает — вполне могут оказаться лжецами. Я хочу видеть в своей жизни простые вещи, в которых не приходится сомневаться. Есть я, есть враг. И враг думает точно так же. И в этом мы единомышленники. А, значит, даже врага можно уважать. Уважать гораздо больше, чем всю эту лживую кодлу, что направо и налево раздаёт путеводители в счастливую жизнь и к царствию небесному. Человеку нужно во что-то верить… На мой взгляд, лучше верить в то, в чём не возникает сомнений.

— Думаешь, Лёша тоже этого хотел? — нежданно вспомнила Оля о покойном.

— Не знаю… Может, ты была права, и мне следовало об этом хотя бы спросить. Как, впрочем, и о многом другом… Ну, ладно, — резко поднялся брат, вновь нацепил сестре на голову бейсболку, обременил тяжестью сумок жилистые руки, — пойду я. Звони, если что…

— И ты звони… — прошептала Оля, уже в удаляющуюся спину единственного оставшегося в живых мужчины её корявой семьи.

Лидс шёл, не оглядываясь, прекрасно понимая, что цепляясь за воспоминания, лишь глубже увязнет в том мороке, что когда-то назывался нормальной жизнью. Не своей, нет… Такой же придуманной. Ведь, если оглянуться на то, что осело в прошлом сухим остатком, ностальгировать казалось совсем не по чем. Так что, лучше не оглядываться, даже на собственные фантазии.

* * *

Небольшую спальню заливал мягкий свет, струящийся через решето колышущейся за окном листвы. Солнечные зайчики время от времени скакали по глазам, заставляя чуть прищуриваться. А потому, Лидсу было трудно понять, заинтересован ли его товарищ, или просто веки берегут нежность сетчатки глаз.

Высыпанное из сумок тряпьё заботливо складывалось и сортировалось по стопочкам, после отправляясь обратно, но уже в строгом соответствии и избранным порядком. Поло — в одну стопочку, рубашки — в другую, ветровки — в третью. «Lambretta», «Burberry», «La Coste» и ещё с десяток брендов-соперников на рынке кэжуал-моды мирно соседствовали, будто понимая, что здесь они вне конкуренции, а просто для того, чтобы позволить обычно у парню из России заработать пару монет.

— А та светлая рубаха «Ben Sherman» — вроде мой размерчик? — интересовался Барбер.

— Не знаю, вроде… — пожимал плечами Лидс, продолжая сортировку. — Ты извини… Как привезли две недели назад, так никак не разберу по-человечески. А сейчас, коль пару минут свободных есть…

— А то поло «Fred Perry»? «XL», вроде? — не унимался Барбер, тыча пальцем, то в одну, то в другую тряпку.

— Егор, чего ты, вокруг да около, бродишь?! Нравится что, так и скажи!

— Рубаха и поло. Шерман с Фредаком… Сколько стоит?

— Рубаха — полторы, поло — штука. Но, для тебя бесплатно. Ты же, всё-таки…

— Не гони пургу! — чуть рыкнул Барбер, достал из кошелька три купюры и без лишних прелюдий засунул Лидсу в задний карман. — Не тебе сейчас в благотворительность играть. Через пару недель мои возвращаются. Сам понимаешь…

— Я съеду, не волнуйся. Только комнатку какую найду…

— Да, по мне — живи хоть сто лет! Но в такой тесноте вчетвером… Да и моя меня сожрёт.

— Да, всё я понимаю! Не парься. Держи, — протянул Лидс аккуратно свёрнутые рубашку и футболку-поло. — Носите, как говорится, с удовольствием и в кипятке не стирайте! А вообще, простирни. Всё-таки, секонд, хоть они и обрабатывают…

— Да, ну! — отмахнулся Барбер, смешно стягивая домашнюю майку с «весёлым Роджером» и облачаясь в новенькое поло. — Я сегодня хочу жопу этим чертям порвать, будучи «на фирме». Мы же модные пацаны?

— Под курткой же майка. Кто о твоей фирме узнает? — усмехнулся Лидс, продолжая методично складывать своё «богатство».

— А я не для кого-то одеваюсь, а для себя. Мне достаточно того, что я знаю!

Уверенный стук в дверь отвлёк от не самого увлекательного занятия. Слава Бэкхем и Вова Шарик явились одновременно, будто сговорившись, хотя, может, так оно и было. За небольшим круглым кухонным столом казалось тесно. Ноги периодически друга задевали, локти отвоёвывали себе пространство на глади местами исполосованной ножом столешницы.

— Короче, — начал Бэкхем, откупорив пиво и сделав долгий глоток, — не соврал «наш клиент». Барыжат прямо из ларька, что на остановке.

— Как проверил? — поправляя воротник обновки, дабы обратить на неё внимание окружающих, интересовался Барбер.

— Как-как… Как в детективах! Проследил. Берут, раскумариваются в ближайшем же подъезде и потом косорылые выходят. Не соврал «пианист».

Лидса едва заметно передёрнуло. Несмотря на то, что он не считал себя человеком излишне чувствительным, но к манере Бэкхема придумывать прозвища, основанные на довольно жутких фактах, привыкнуть никак не мог. Дельца-Марка он окрестил пианистом, сразу после того, как Лидс отбил тому руки. Стоило лишь отъехать от точки возмездия каких-то пару километров и прозвище явилось миру. К слову, Шарик стал Шариком как раз с лёгкого слова Бэкхема. И вовсе не потому, что бритая Вовина голова напоминала снаряд для боулинга. Просто однажды Шарику сильно разбили голову бильярдным шаром. После того случая он стал более задумчивым, а ещё получил своё прозвище.

— Ладно, — Барбер выдохнул, то ли облегчённо, то ли с ноткой какой-то грустной обречённости, — тогда давайте собираться. У нас на всё про всё два часа. Игра вот-вот начнётся. Итого полтора часа, плюс перерыв — пятнадцать минут, плюс выход со стадиона. Короче через два часа уже нужно быть на позиции. Так что, хватит сиськи мять. Погнали!

Модные крепкие куртки скрыли одинаковые тонкие худи с капюшонами. На шее, вместо шарфов, повисли полумаски. В карманы отправились строительные перчатки. Пальцы Барбера и Шарика сжали тёмные двухлитровые бутылки.

Ключ провернулся в замке дважды, и пружинистые ноги поскакали через ступеньки, а после уверенно принялись втаптывать в асфальт городскую пыль. Со стороны компанию можно было принять за кучку молодых алкоголиков, затарившихся пивом и спешащих к ржавой коробке ларька, в надежде, что дешёвая самопальная водка ещё осталась в наличии.

Пятьдесят метров, и чуть вспотевшие от волнения пальцы вползают в норы растянутых перчаток. Сорок, и капюшоны покрывают головы, а маски затягивают лица, до глаз. Тридцать, и компания переходит на полубег. Двадцать, и бутылочные крышки летят на асфальт, а городской воздух ещё явственнее начинает дышать тем, что когда-то было нефтью. Десять, и кто из парней зло бормочет: «Понеслась!»

— Эй! Эй! — принялся Лидс тарабанить, сначала в зарешёченное окошко, а потом и в закрытую для покупателей дверь с тыльной стороны ларька. — Горите! Вы горите! Разве вы не чувствуете?!

— Как горим?! — распахнула дверь женщина средних лет, выкатив испуганные чуть мутные глаза.

— Так… — пространно бросил Лидс, бесцеремонно схватил продавцу за волосы, выдернул из ларька, словно неподатливую пробку из винной бутылки.

Женщина было хотела что-то выкрикнуть, но крик сбила на корню звонкая оплеуха, безоговорочно опрокинувшая торговку наземь.

— Так! — повторил Лидс, вновь схватив продавщицу за волосы и направив её взгляд в сторону ларька.

Барбер с Шариком вовсю поливали внутреннее убранство «продуктовой коробки» бензином, а Бэкхем уже поджигал смоченную горючим тряпку.

— Это всё потому, что ты торгуешь не только тем, что на витрине. Понимаешь о чём я, сука?! — обозначил Лидс последнюю фразу мощной пощёчиной.

— Я просто продавец! — затравленно сжалась торговка, безуспешно пытаясь унять крупную дрожь. — Пожалуйста, не трогайте меня. Я не хозяйка! Мне что говорят, то я и делаю!

— И это единственная причина, почему ты здесь, а не там! — кивнул Лидс на ларёк, внутрь которого уже летел полыхающий запал.

В мгновение ока железная будка превратилась в нечто, напоминающее печку-буржуйку. Бензина было не так много, но пламя объяло, казалось, каждый квадратный сантиметр нехитрого интерьера придорожного ларька.

— Красиво… — вполголоса промолвил Бэкхем, прежде чем четвёрка друзей сорвалась с места и юркой змейкой скрылась в бесконечном лабиринте дворов.

* * *

Они успели. Могли даже не особенно торопиться. Хотя… Нет, не могли. Подвести фирму — грех, гораздо более тяжкий, чем неосторожность в щекотливом деле. Но они успели соблюсти праведность, и околофутбола, и всей остальной жизни, в которой закон писанный, никак не вязался с законом совести тех, кто познал грани бытия, о которых шепчется лишь междустрочье уголовного кодекса.

Работа, которую обязаны делать «люди» в погонах была выполнена «нелюдями» в полумасках. Жёстко, безоговорочно, дерзко… Охваченная огнём железная коробка ещё держала все мысли, когда, петляя по подворотням, фэны скидывали в урны отслужившие своё одинаковые худи, пропахшие бензином перчатки, приметные маски с костлявой челюстью, не обременённой плотью. Когда улики упокоились в мусорном жбане, компания сменила направления на противоположное, в сторону Центра, а потом ещё чуть восточнее, к назначенному месту.

Унылый вечерний трамвай вёз неспешно, крутобоко покачиваясь из стороны в сторону. Не самый быстрый вид транспорта, но такой неприметный. Словно дряхлый старик, каждый день настырно плетущийся на трясущихся ногах в «Союзпечать», чтобы в обмен на несколько монет взять худой номер привычной ежедневки. К нему давно притёрлись, и никто уже и не видит в нём кого-то, способного удивить. Просто антураж. Просто часть этого мира.

Трамвай выплюнул четвёрку молодых людей примерно в километре от точки сбора. Мысли, как по щелчку переключились в режим другой жизни. Жизни вокруг стадиона, принципиальных матчей, заклятых оппонентов.

Шли с оглядкой, чуть вжав головы в плечи, цепляясь взглядом за подозрительность или, напротив, слишком показное легкомыслие чужих взоров. Автоматическая оскаленная затравленность… Включается в день матча. Каждый раз, из тура в тур. Каждую игру, дома ли, на выезде ли, глаза ищут чужих разведчиков — скаутов. Выявить во множестве прохожих вражеского скаута — задача не из простых. А если скаут хороший, то и вовсе почти нереальная.

Ещё совсем недавно Бэкхем был скаутом. И скаутом приличным. Лидс же в последний раз самостоятельно выслеживал оппонентов пять лет назад, но хорошо помнил каково это. Стараться быть неприметным, не глазеть, уметь вычислить настоящих футбольных хулиганов среди множества простых и не очень простых болельщиков — умеренных ультрас. Последнее — самое важное. Накрыть группу рядовых «шарфистов» — бесславная победа, граничащая с позором. Ведь далеко не все фанаты готовы воевать за свою команду. Радикальный околофутбол — это особый клуб. Бьётся тот, кто готов биться и победу лишь над таким соперником можно, без зазрения совести, забросить копилку своей фирмы.

Лидс всё помнил… Как выследил группу приезжих московских хулиганов. Как, уже на выезде в Зауралье, проследил за группой самых топовых местных радикальных ультрас и навёл на них хулиганов «Cityzens». Как его самого вычислили и лишь быстрые юные ноги спасли от того, чтобы эти самые ноги не переломали фэны из Самары… Но сейчас он был по другую сторону этой игры в прятки.

Расширенная ударная группа «Анархо» перетаптывалась в закутке меж гаражных коробок, когда их лидер и основные приближённые показались из-за поворота. Двадцать человек. Полтора десятка крепких парней — боевая основа фирмы. Плюс пяток претендентов, жаждущих проявить себя в деле. По меркам столицы — те такая большая сила. Да и по провинциальным тоже. Однако, при грамотной координации, два десятка отчаянных и борзых могут провернуть настолько дерзкую акцию, о которой будут помнить ещё долго.

Примеров история знала множество. И один из них в вечные страницы вписало «Анархо», два года назад, с чистыми руками одолев оппонентов, количественно превосходящих почти вдвое. Очумелым кратким напором подопечные Барбера загнали врага в канаву для водопроводной трубы, выбраться из которой парням из Сибири было крайне сложно. Любая попытка пресекалась ударами в голову. Это была чистая тактическая победа, слухи о которой разлетелось по всей России.

— Почему на углу не дежурите?! — с ходу рыкнул Барбер в толпу. — Совсем охренели?! А если скаут выглянет из-за угла?! Хотите, чтобы нас тут накрыли!

— Да угомонись ты! — спокойно ответил парень с хипстерской бородкой и кепкой, ровно такой же, какую Лидс утром подарил сестре. — Вот, дозорный, блин…

Он махнул рукой в сторону двухэтажной постройки, что соседствовала с небольшим гаражным комплексом. На крыше неприметно, полулежа, утроившись за отбойником, грыз семечки парень, непринуждённо поглядывающий на происходящее снизу.

— Прикольно, — искренне удивился Барбер. — А как он туда залез?

— Пожарная лестница… — пожал плечами обладатель пижонской бейсболки.

— Надо будет на заметку взять… — пробурчал лидер фирмы себе под нос. — Шлейф, у тебя связь с Буддой?

Худощавый высокий парень послушно протянул Барберу трубку. Брать с собой телефоны на акции было не принято. Сказывалась паранойя, по поводу отслеживая полицией по сим-картам, да и отправлять на покой дорогостоящие аппараты, разбитые чужими ногами, никто раньше времени не хотел. Потому, лишь пара-тройка человек кидали в карманы дешёвые сотовые, с зарегистрированными на «Васю Пупкина» симками.

— Не звонил? — без лишних нежностей поинтересовался Барбер.

— Звонил, — кивнул Шлейф. — Наши «клиенты» сначала по прямой в центр шли. Потом во дворы какие-то свернули. Хрен его знает зачем. Может, обоссаться… Но потом вывернули снова. Неспешно идут, шизят по дороге. Где-то минут через сорок, вроде бы как, должны на точку выйти.

Шлейф был парнем деловым и в целом весьма серьёзным. Начальник отдела в довольно крупной консалтинговой фирме. Дорогая машина. Просторная квартира и дом за городом. Каждые полгода отдых заграницей. Прозвище, прилипшее с лёгкой подачи Бэкхема, совсем не вязалось с образом. В особенности, если знать историю его происхождения. А потому, Лидс, всякий раз, когда слышал слово Шлейф, непроизвольно улыбался. Ведь мысль, что столь представительный в обычной жизни человек мог «пустить голубка» в переполненном фанатами автобусе, просто разрывала шаблон.

— Хорошо, — резюмировал Барбер. — Курим, разминаемся и двигаем…

Конечно, закурили немногие… Лишь сам Барбер, да пара человек, в коих бойцов вскормила улица, а никак не спортзалы. Остальные же, пышущие здоровьем и молодецкой злобой ребята, принялись обматывать кулаки эластичными бинтами, мелко подпрыгивать на месте, помогая волнительному ожиданию перевоплощаться в, пока что лёгкие, инъекции адреналина.

Лидс тоже не курил… Лишь после смерти Лёни немного расклеился. Но сейчас всё это было уже в другой жизни. А в этой, что цветёт в царстве околофутбола, не существовало смерти родного по крови близкого человека… Не существовало отрёкшейся матери… Не было унылого и депрессивного расковыривания старых ран… Был лишь враг. И враг этот уже шёл на битву.

Удобные кроссовки резво зашелестели. Сначала по вкатанной в грунт мелкой щебёнке, потом по затёртому асфальту. Улица, переулок, снова улица, тихая подворотня. Контрольный звонок Будде, с того конца провода конспект отчёта дружественного невидимки-скаута. Всё в силе…

Лидс заметно нервозно переминался с ноги на ногу, злобно выглядывал из-за угла. Время играло против. Если жители уютного маленького закольцованного дворика, испугавшись соседства с двумя дюжинами молодчиков, вызовут ментов — не видать жаркой битвы и славной победы. Не видать ответа за прошлый год…

Тот выезд многим запомнился слишком хорошо. Заказной автобус медленно, с остановками по требованию и без, полз через весь Юг России, почти через весь Кавказ. В салоне было непозволительно душно, а воды непростительно мало. Когда, наконец, въехали в город и вяло подкатили к первому попавшемуся магазинчику, радости не было предела. Сорок человек, среди которых всего-то с десяток представителей реальных ультрас и лишь несколько хулиганов, высыпали из автобуса и на радостях сделали незадачливому придорожному торговцу неплохую кассу. Кажется, даже ничего не украли…

Вскоре престарелый «Мерседес», отправленный на Родине на пенсию, но успешно подрабатывающий в России, зашуршал усталыми покрышками по «финишной прямой». Однако, уже спустя несколько минут, как только за окном листва посадок сменились заброшенностью промзоны, автобус подрезал тонированный выкидыш «АвтоВАЗа», а ещё через мгновение в стёкла полетели камни и бутылки. Местные околофутбольщики появлялись словно из ниоткуда. Вроде бы, только-только за окном была чистая дорога, да чуть покосившийся бетонный забор одного из множества замерших в коме заводов. И вот, спустя какие-то мгновения, полукольцо целой толпы жаждущих крови бородатых парней.

Мало кто из «шарфистов» был готов к бою. Большинство ехало посмотреть игру, да поорать насосавшись пива… На битву вышло чуть меньше половины. Водитель категорически не хотел открывать двери, пока не понял, что его «рабочую лошадку» могут попросту сжечь. В итоге Лидс недосчитался трёх зубов, приобрёл изысканную горбинку на сломанном носу, проверил правдивость анекдота про то, как под гипсом чешутся рёбра… Оказалось — враньё… Никакого гипса он так и не дождался. Тогда с кавказской медициной ознакомилось много земляков… Теперь пришло время познакомить гостей с местной.

Издалека слева проявилось сбивчивое гулкое многоголосье. «Началось…» — пронеслось в голове. Справа тоже послышался лёгкий шелест — шуршали подошвы «Forwards fly crew». Самым поганым казалось именно ожидание… Группировка Златана должна была схлестнуться с оппонентами лоб в лоб, и только потом кулак «Анархо» мог дать себе отмашку и впечататься в бочину вражеской кодле. Ну а «забивать гвозди в крышку гроба» — обязанность людей Будды, что должны были напасть с тыла.

В лобовую — тридцать с лишним человек. С фланга — две дюжины. С тыла — примерно полсотни. Итого больше сотни, против восмидесяти, если у скаута Будды, ведущего гостей, всё в порядке с глазами и математикой. Удобный расклад. Даже, убийственный…

Вот дружина Златана зарядила кричалку… Оппоненты что-то несвязное. Отчётливо слышалась лишь краткая обрывистая нецензурщина. Иногда с акцентом, иногда без… Традиционно с обоих сторон полетело несколько бутылок… Двадцать метров и обе толпы вибрируют, переливаясь волнами чуть подпрыгивающих жадных до насилия людей. Десять метров и первые смельчаки вырываются вперёд, чтобы влететь пружинистыми ногами во вражеский строй и, наконец, начать бой. Десять метров и руки одних остаются чисты, а в других появляются, выпрыгнувшие из-за пазухи или рукавов, обрезки труб и арматуры.

Дружина Златана на первых порах пытается теснить противника, но строй быстро проминается, а упавших нещадно добивают.

— Эти суки «на говне»! — вырывался у Лидса утробный вой.

— Твари! — сплюнув, рыкнул Барбер и, уже с капой во рту, неразборчиво крикнул. — Погнали!

«Анархо» врезалась во вражеский фланг увесистым и крепким кулаком, самой выпирающей костяшкой которого стал переполненный гневом Лидс. Он успел впечатать в толпу одного, повалить второго и попытаться двумя ударами ноги вбить поросшую жёстким чёрным волосом голову в асфальт. А потом мир в первый раз подёрнулся сбивчивой рябью. Поплыл глухим отголоском встречи плоти с металлом. Боковое зрение успело уловить бегущую слева толпу под предводительством Будды. Потом сознание погасло. Буквально на миг. Но этого хватило, чтобы оказаться меж пляшущих ног. Снизу виднелось, как крепкие руки выстреливали вперёд и складывались в замки в попытке уберечь головы от хладнокровного железа.

Никто не побежал. Люди падали… Из размашистых рассечений резво убегала кровь. Снова пытались вставать, снова падали. И Лидс тоже. Упрямо поднимал свинцовое тело, но опадал под ударами. Потом плоть полегчала, стала казаться воздушно-ватной, но земля вновь и вновь тянула, словно не желая отпускать слишком надолго. На четвёртый подъём сил уже не хватило. Мир захлопнул свои створки, когда асфальтовая твердь в третий раз гулко постучала в набитый розовой бездумной кашей котелок. Мир захлопывал створки, и в тягучем чёрном безвременье нёсся один единственный вопрос. Неожиданно лёгкий, и даже пытающийся натянуть на разбитые губы, надменную улыбку: «Это всё?»

Глава 7. Особенности национальной несвободы

Тупо и упрямо давило виски. Суставы тихонько ныли, а мышцы поскуливали и подвывали. Так было всегда, когда разгулявшемуся адреналину не удавалось правильно выйти, раствориться плавно и мерно. Когда пик, вместо плавного спада, сразу сходит на нет. Например, в потной утрамбованности автозака. Барбер хвалил небеса, что эта консервная банка всё-таки вскрылась и лёгкие втянули влажную свежесть улицы. Впрочем, доступность такой роскоши оказалась недолгой.

Голые стены камеры, местами исчерченные пометованиями прошлых «пассажиров», также не давали разогнать по телу ещё не остывшую кровь. Снисходительно позволяли лишь привалиться к себе и протяжно ждать… Три выкрашенные «под подъезд» плоскости с местами вылупившейся из под краски былой белизной, да решётка — слабые магниты для даже для пытливого взгляда. Беседы тоже как-то не вязались. Их робкое сплетение то и дело прерывал злой удар каменной резины о гулкие прутья.

— Не базарить! — злой мачехой рявкал полицейский и грозил дубинкой.

Молодой парень, из «буддистов», пытался что-то возражать. Кажется, даже предлагал проверить поместится ли предмет угроз в полицейскую задницу. Через полчаса после того, как его выволокли за загривок и утащили в лабиринт коридоров, шутливого парня вернули уже молчаливым и зашуганным, едва заметно вздрагивающим от каждой гулкости. Барберу же хватало мудрости помалкивать. Он давным-давно усвоил — в ментовских застенках ты уже не личность, с правами и конституцией подмышкой, а просто кусок мяса, с которым могут сделать всё, что заблагорассудится. Может даже случится так, что кусок этот просто исчезнет, будто и не было вовсе.

В соседней камере кто-то вопил, что ему необходим ингалятор. Сначала раздражённая «дубинка» грозила и ему, но потом, то ли сжалилась, то ли испугалась. Всё же, нелепо задохнувшийся в обезьяннике гражданин звёздочек на погоны точно не прибавит, а может и откусит своим безуспешно хватающим воздух ртом.

Замок недовольно лязгнул, «соседа» увели, впрочем, быстро вернув на место, почти в полном полупьяном удовлетворении. Кажется, по дороге ему даже дали забежать в туалет.

— Ну, как думаешь, — подталкивал под локоть боец из «Forward fly crew», влетевший в голодную утробу автозака одним из первых, — долго ещё «мариновать» будут? Вроде бы как, три часа уже прошло. Должны, по всем понятиям, уже отпустить.

— Да, хрен их знает… — шепнул Барбер, поглядывая, не околачивается ли рядом «гавкающая дубинка». — Это же по закону. Кто их у нас соблюдает.

— А вдруг, заяву кто катанул?

— Да, ну… Когда такое было…

Барбер блеклой унылостью откинулся на замусоленность стены. Он и вправду считал, что хулигану написать заявление на хулигана — не просто моветон, а самое, что ни есть, полнейшее западло. Однако, время неспешно, но неисправимо тянулось, неся в своих тёмных водах лишь неопределённость. Злобная и насмешливая «серость» бродила туда-сюда мимо переплетённых прутьев решётки, иногда поглядывая внутрь камеры и выплёвывая грубость замечаний.

Наконец, в немощной гулкости нежданного коридора мелькнула яркость. Синяя куртка Бэкхема тащилась на понурых плечах своего хозяина. Низкорослый, но коренастый мент нетерпеливо пролязгал замком и легко, но, в то же время, презрительно грубо толкнул фаната через порог. Бэкхем, без вызова, а скорее с сожалением о никчёмной судьбе, проводил его взглядом и устало сполз по стене.

— Ну, чего? — оживился Барбер, а остальные, без одного десять фанатов, навострили уже давно успевшие сбросить румянец уши.

— Да, ничего, — отфыркнулся Бэкхем. — То же, что и всегда, только по десять кругов. Затрахали. «Почему подрались? Как всё было? Кто такой? Кто такие? Не пизди!»

Барбер понимающе кивал. Его допрос был много кратче, но суть имел ту же. Задёрганный полицейский протараторил давно знакомые вопросы за десять минут, объяснительная с невинным бредом исписалась за пять. На Бэкхема отчего-то времени отвели не в пример больше.

— А чего не выпускают? — бросил из дальнего угла кто-то из «буддистов».

— Хрен его… — брезгливо подёрнул щекой Бэкхем. — Сказали: «До выяснения личности могут и на двое суток задержать».

— Да, ну! — гулко зароптал фанатский люд.

— Когда такое было?!

— Без заявы нет предъявы!

— А ну, пасти захлопнули! — злобно прилетело с обратной стороны решётки. — Вот! — небрежно махнул рукой дежурный лейтенантик на заполненность камеры.

По утреннему хмурый капитан прошёлся по фанатам цепким взглядом, опустил в бумаги, снова прошёлся, снова опустил.

— Значит, так… — не без усилий поднял он затянутые хмарью раннего утра глаза. — Вот этого и этого, — кивнул он на Барбера и такого же бритоголового и бородатого фаната из группировки Златана, по прозвищу Репей, — на пальцы. Остальных — гони на хер!

— Понял, — кивнул дежурный. — Лысые! — гаркнул он в камеру. — Сюда подошли, руки вытянули!

Стальные кольца сухо щёлкнули на запястьях, оставив двоих прикованными к неподкупным прутьям.

— Там ещё три «курятника», пойдём, глянешь… — увлёк лейтенант капитана дальше по коридору, уже не обращая никакого внимания на четыре ладони, вывешенные в коридор грязным бельём.

— На тебе что-нибудь есть? — негромко поинтересовался Барбер у такого же прикованного хулигана.

— Да, нет, особо. Так, административка… — вполне буднично отозвался тот. — А на тебе?

— Тоже чисто.

— Ну, значит всё нормально.

— Ага… — досадливо усмехнулся Барбер и чуть дёрнул коротенькую цепь в стороны. — Уже нормально…

Когда усталый УАЗик жалобно скрипнул тормозами во дворе ничем не примечательной многоэтажки, «ночной лейтенантик», стиснув тугую чёрную папку, юрко вынырнул из машины и бодро зашагал куда-то к торцу дома. Водитель же вальяжно развалился в кресле, сладко и неспешно закурил. Уже немолодой чуть тучноватый мужчина, с глубоко въевшимися в уголки глаз смешливыми морщинками, казался дружелюбным, несмотря на отталкивающую серость полицейской униформы.

— Командир, — будто к старому знакомому обратился Барбер, из зарешёченного закутка «багажника». — А, может, угостишь цигаркой честного арестанта?

— Шпана ты, а не честный арестант! — беззлобно хохотнул водитель и протянул сразу две сигареты. Златановский лысый бородач любезно отмахнутся, Барбер же, помятуя о том, что наглость — второе счастье, забрал обе. Прикурил, с благодарственным кивком вернул зажигалку.

— А куда это мы прикатили? — решив, что втираться в доверие нет ни времени, ни особенного желания, напрямик вопросил Барбер.

— В суд, — легко и непринуждённо отозвался водитель. Видать никакой тайны в этом не содержалось.

— В суд?

— В суд, в суд, — не оборачиваясь, закивал он. — Вон там, — махнул рукой на угол многоэтажки, — в полуподвальчике.

— Суд в подвале? — не поверил Барбер.

— Ну, это ж тебе не областной какой… Мировые судьи, как раз для такой шантрапы, как вы.

— И когда заседание? — живо поинтересовался Репей.

— Да, прям сейчас. Только бумаги возьмёт, — кивнул водитель на соседнее пассажирское кресло, — и поедем сдавать вас по адресу.

— Как это так?! — возмутился Репей. — А мы разве не должны хотя бы присутствовать?

— А вы и присутствуете, — обернулся на клетку водитель, деланно серьёзно сдвинув брови. — Как раз сейчас стоите, слушаете, как судья приговор зачитывает, раскаиваетесь в содеянном, и обещаете, что больше так не будете! А, может, и не обещаете. Потом в бумагах глянете.

— Беспредел… — ухнув филином, упал Репей на твёрдую узенькую скамеечку.

— Это не беспредел, сынок, — криво но, даже как-то грустно, по-доброму, улыбнулся водитель. — Это служба такая…

Спецприемник встретил запахом извести и промозглой сырости. Ею пахнуло в самом предбаннике, когда от местных «серых» заправил новых гостей ещё не отделила узкая клетка, отгородившая угол небольшого коридорчика. В ней мучительно неторопливо плавал по застойному воздуху почти час томительного ожидания. За это время мысли о съестном превратились в маниакальные. В последний раз Барбер ел прошлым утром — не гоже идти на дело, а потом ещё и на схлёст, с полным брюхом. Нутро тоскливо и громко подвывало, привлекая внимание. Редкие проходящие мимо вертухаи глумливо поглядывали. Иногда даже делали в воздухе круговые движения, будто показывая малому ребёнку, как нужно работать ложкой. «Ам-ам… — приговаривали они пару раз. — Ам-ам…»

Наконец, руки бессовестно измазали чернью, грубо впрессовали, каждый палец по отдельности и ладони целиком, в форменную бумагу, отняли шнурки и ремень. Так, с уныло сползающими штанами и бесстыдно расхлябанными кроссовками, перед Барбером распахнула свои неприветливые двери первая камера. Отчего-то Репья поместили в соседнюю, вторую.

Сокамерники оказались немногословны. Глухо поздоровались, чуть лениво покосившись на новенького, указали варианты свободных «трёх досточек» для ночлега. Ровно столько полагалось на одного «гостя». Вдоль стен тянулись широкие деревянные нары, то тут, то там, закиданные одеждой и прочим нехитрым скарбом. Под торцевой стеной чернело приземистое, почти заподлицо с полом, «очко», над которым нависал угрюмый краник. «Глотка» здешнего унитаза была наглухо запечатана тряпьём, затянутым в прочный пакет. Очевидно, так обитатели спасались от тошнотворного запаха, что умудрялся просачиваться даже сквозь вакуум самопальной заглушки. Над туалетом, почти под самым потолком, в бетон стены вгрызлось зарешёченное продолговатое окно без стекла. Утренний свет, рассекаемый холодными прутьями, стелился по камере мягко, почти ласково.

— Это хорошее место! — в такт словам мелко кивал беззубый мужичонка, когда Барбер умостился на верхней наре в самом углу, аккурат под окном. — Только срать будут прямо под носом. Но, зато, когда вытяжку включать будут — не так холодно. Чуть дальше от окна — совсем дубняк, — кивнул он нервно трясущийся головой почти под потолок над дверью, в сторону вентиляционной шахты с решётчатым забралом. — На сколько опередили?

— Не уведомили, — не стал скрывать Барбер.

— А за что? — живо интересовался беззубый.

— За драку.

— Бывает, — сочувственно покивал беззубый. — Ты кого, или тебя кто?

— Слишком рано повязали. Мы не успели в этом вопросе разобраться.

— Ха! — почти по детски сверкнул счастливыми глазками беззубый, весело обернувшись на постояльцев. — Юморной парень!

Кажется, он хотел спросить что-то ещё, но дверь неприятно скрипнула, царапнув бетонный пол металлом обшивки. Молодой вертухай бросил всего одно слово: «Завтрак!» и обитатели камеры спешно заторопились на выход. Беззубый мужичок весело засеменил к двери, подтягивая свои сползающие засаленные трико. Бомж, что гнездился на нижней наре в углу под дверью, зашевелился и с каким-то суховатым скрипом сменил форму грязного катышка на нечто напоминающее прямоходящее существо. Седой осанистый мужик в растянутой тельняшке лениво зашаркал резиновыми сланцами. Пара молодых гопников, брезгливо сторонясь иных обитателей камеры, тоже пришла в движение по направлению к выходу.

Барбер было также вознамерился спрыгнуть со своих «трёх досточек», но вертухай остановил жестом, изрядно напоминающим нацистское приветствие.

— Вас это не касается, — сухо пояснил он.

— Совсем не касается? — растерянно уточнил Барбер.

— Заказы на питание оформляются в день поступления. Так что кормёжка только завтра.

— А иначе никак? Очень кушать хочется, — не стал таится Барбер, поскольку желудок уже давно и во весь голос пел свои заунывные песни.

— Сейчас — нет, — уверенно отрезал вертухай. — На ужин посмотрим, что останется.

С этими словами он проводил взглядом последнего состоящего на довольствии «гостя» камеры номер один и безапелляционно захлопнул дверь.

И время потекло. Сначала скоротечно, впитывая в себя детали и оттенки. Вот пришедшие с завтрака арестованные. Беззубый, благодушно и даже благостно младенчески улыбаясь, протягивает пухлую булочку с изюмом. Вот чумазый катышек бомжа мелко подрагивает в своём углу, очевидно погоняемый хлёсткими хвостами вечно сонных грёз. Вот гопников освобождают, ровно по графику, в 11:20 — в то время когда задержали. Вот им на смену приходит молодой вечно почёсывающийся нарик. Вот компания пополняется мужиком средних лет — завсегдатаем здешнего обиталища попаданцев в цепкие лапы серых нарядов.

— Это Витя, — пояснял Барберу, а заодно и всем окружающим, беззубый, тепло и многословно приветствовавший новоприбывшего. — Его жена из квартиры выживает, вот и вызывает ментов по два раза на месяц. Мол, Витёк руки распускает. Всё ждёт не дождётся, когда его в дурку на принудиловку сдать можно будет да квартирку продать.

— Тебе наверное, — хмурился седой и осанистый, — за длинный язык зубы повыбивали?

— Нет. Они сами! — не теряя блаженного благодушия отвечал беззубый. — Только этот вот, — засовывал в розовый рот грязный палец, — выбили. Но не до конца. Пенёк остался…

Когда камеру вывели на прогулку во внутренний дворик, небо распахнуло свою солнечную необъятность, а шумная и вечно разгульная улица как-то по-особому пахнула своей сокрытой от глаз торжественностью. Спецприемник понуро угнездился на самой набережной — одном из любимых мест отдыха горожан, где праздность, беззаботность и маленькие радости ввинчивались в каждый умощённый плиткой квадратный метр. Из-за толстой стены доносился девичий хохот и запах попкорна. Приторный, сладкий, маслянистый…

— Знаешь кафешку, тут рядом, пижонскую, с зелёными такими навесами? — лучился непосредственностью беззубый. — Так, нам там жрать готовят.

— Да, ну? — усмехнулся Барбер. — А, может, сразу кремлёвский повар?

— Точно тебе говорю! — не отступал мужичонка. — У них договор с нашей маленькой тюряжечкой.

— Ты лучше скажи, камеры по отдельности на прогулки выпускают?

— Ага, — бодро кивал беззубый. — Сначала первую хату, потом вторую, потом третью и четвёртую. Так учёт вести проще. Это сейчас заполненности никакой, а когда в одну хату, вместо сорока человек, по сто набивают, а то и по сто пятьдесят, тогда попробуй уследи!

— Ты, я смотрю, знаток, — чуть улыбнулся Барбер, окидывая взглядом нового знакомого.

Тщедушный, какой-то расхлябанный, щеки небриты и впалы, только вот глаза… Глаза лучились совершенно неестественной для этого места теплотой и почти детской наивностью. Похожий взгляд часто был у сынишки — ясный, любящий весь мир и такой глупый…

— А как же! — упирал руки в боки беззубый. — Я тут живу, можно сказать.

— Хулиганишь? — шутливо погрозил Барбер пальцем.

— Да, не, — пожал собеседник худенькими плечами. — Просто больше негде. На хату меня кинули риэлторы. В суде нашем, сам знаешь — если ты простой человек, попробуй докажи, что не верблюд. А так, хоть пожрать можно, да искупаться нормально, хоть разок в неделю.

— А в настоящую тюрьму загреметь не боишься, за постоянные прописки в этот «санаторий»?

— Так, я же ничего не делаю такого! — отмахнулся беззубый. — Это всё нарисовано на бумажке. Мелкие кражи, мелкое хулиганство и прочее. Наш участковый по фамилиям со своего участка проходится, да рисует всякое, чтобы отчётность была. Ну и меня, под некоторую мелочь сюда определяет, под разными фамилиями.

— Так, твою харю тут уже должны наизусть знать. Какие ещё разные фамилии?!

— Да, тут все в курсе. И что мелкие делишки менты рисуют, на тех, кого в глаза не видели. И что разных «клиентов», вроде меня, сюда определяют. Меня-то бесплатно, хотя бы. Многие вообще башляют! Как за гостиницу! — хлопнул он себя по коленям и расхохотался. — А! Как за гостиницу, понял? — не унимался он, заливаясь скрипучим, но искренне радостным смехом.

Время катилось погнутым колесом, налетев на удивительно недурственный ужин — суп, макароны с двумя маленькими сосисками, компот и сладкая булочка. Потом, мерно, с чуть слышным скрипом приглушённых разговоров, укатилось в ночь. Было холодно и неуютно. Вытяжка, протягивала через камеру, казалось, само дыхание севера. За пятнадцать минут низкого гула заблудившихся в системе вентиляции лопастей, камера успевала продрогнуть до заунывного поскуливания. Конечно, на нижних нарах было гораздо теплее. Но там бессовестно хозяйничали клопы и блохи, а потому «первый этаж» предпочитали лишь совсем немощные или бомжи, которых наверх местные «пассажиры» просто не пускали.

А утром колесо тягостно заскрипело, отказываясь двигаться дальше. Огрызалось, упрямилось, словно нарочно давая прочувствовать всю тягучую жуткую сладость момента. Момента, когда вместо завтрака пришлось поперхнуться пылью тесноты УАЗика… Когда коридоры районного УВД растянулись своей молчаливой непонятливостью… Когда Барбер и его почти что двойник-Репей разлучились по разным кабинетам… Когда твёрдый и тяжёлый кулак впервые ухнул в солнечное сплетение, украл из лёгких живительные невесомые кубики и заставил согнуться в неожиданном оцепенении.

Не посчитавший нужным представится следователь бил резко, хлёстко, с явным знанием дела. Костяшки яростно вгрызались, то в живот, то чуть выше, то лупили по почкам. Позже, когда усталость утяжелила руки, он молча усадил скованного наручниками Барбера за стол, сунул под нос какие-то бумаги.

— Подписывай, — спокойно напутствовал он, с тоном строгого отца, что, не отвлекаясь от газеты, советует разбитному отпрыску взяться за ум. — С моих слов записано верно, дата, подпись. На каждом листе.

В глазах плыло. Органы, казалось, работали в разнобой, пытаясь, то организовать забастовку, то выработать пятилетку за три года. Сердце колотилось, лёгкие тягостно и со свистом всасывали воздух, а перед глазами всё плыло и плыло. Плыла неразборчивая вязь чёрного на белом, из которой сознание избирательно выхватывало кричащие отдельности.

С применением физической силы… Грабёж… Имущество… Нападение… Не вяжущиеся друг с другом фразы вспыхивали, словно огненные цветы праздничного салюта. Только вот, где этот праздник? Чей он? В честь чего и какой годовщины? Мысли путались, скакали, очумело распускались и затравленно скукоживались.

— Что это за херня? — только и смог выдавить из себя Барбер.

— Чистосердечное, — буднично и даже с какой-то весёлой искоркой, отозвался следователь.

— В чём?

— А тебе не всё равно?

— Да вы тут совсем охуели?! — неуверенно и неосознанно привстал Барбер на подкашивающихся ногах.

— Давай-давай! — улыбнулся следователь. — Ты ещё пырни меня ручкой! Как думаешь, на сколько приземлишься после этого?

— Я ничего не делал! Там про грабежи какие-то! Что это такое?! — почти взревел Барбер.

— Рот закрой! — прикрикнул в свою очередь следователь. — Не хотим по-человечески, значит… Руки вверх вытянул! — приказал он, вставая из-за стола и нарочито медленно и церемониально доставая «Макаров» из грубой кобуры. — Руки… — повторил он, уже вдавливая ствол в колено арестованного. — А теперь за голову, — продолжил он, когда Барбер подчинился.

Цепь опоясывающих запястья наручников потянула за спину и вниз. Потом щелчок и выгнутые до невозможности руки так и застыли, заставив хозяина выгнуться, словно потягиваясь спросонья. Рукоять пистолета с десяток раз бесстрастным тараном врезалась под грудь, до того как сознание затянуло блаженным чёрным беспамятством.

Осознанность вернулась лишь в камере спецприемника и начала нехотя впитывать время. Ужин, бессонная, полная нервозного тремора ночь, потом утро и снова поездка в УВД. Снова скованные за спиной руки, снова небольшая разминка, парой ударов под дых. Измятая пластиковая бутыль, расправившая морщины от пухлости проточной воды, отпускалась на голову ухающим обухом. Била в висок, раздавала нещадные пощёчины, пыталась размозжить губы. На этот раз на обратной дороге мелкие капельки крови окропили-таки пол казённого УАЗика. И снова ужин, и снова ночь…

Тело сжималось в эмбрион, глаза беспомощно застывали на грубой окрашенности стены, а сокамерники лишь тихонько о чём-то переговаривались, да вздыхали. Даже беззубый прилипала не решался затрагивать струны тягучего времени, что застыли в мёртвом штиле, чтобы позже, под руками следователя заиграть тревожную мелодию тяжкого унижения.

Однако, на следующий день, вместо очередных побоев была лишь комната, гнетущее молчание и женщина, что непонимающе вертела седою головой.

— Да, нет же! — тихонько возмущалась она. — Тот был худой, а эти — прямо кабаны, — кивала она на Барбера с Репьём и четверых статистов, так же лысых, бородатых и, как на подбор, коренастых и упитанных.

— Да, вы присмотритесь получше! — наседал следователь.

— Да, нету его здесь! — стояла на своём женщина.

— Я вас не тороплю. Приглядитесь. Хотите, я их повертеться заставлю?

— Я вам точно говорю, — не сдавалась женщина. — Чего вы меня уговариваете?

— Уговариваю? — сурово сдвинул брови следователь. — Мы тут, понимаете ли, ищем, с ног сбиваемся, потому что кто-то, видите ли, любит по ночам по улицам бродить! И я ещё и уговариваю?!

— Ну, я же не могу оговорить человека! Нет того лысого среди этих… — она на секунду замялась, окидывая всю шеренгу взглядом, — Среди этих лысых, — всё-таки закончила, уже совсем тихонько.

— Съел, сука… — прошептал себе под нос Барбер, только сейчас сумев как следует рассмотреть следователя.

На вид ему было чуть за сорок. Приземистый, чернявый с редкой проседью, чуть полноватый. Морщины глубоко въелись в лоб, а изрядно крючковатый нос нависал над полноватыми губами соколиным клювом.

— Мразь, — беззвучно прошелестел Барбер. — Мразь…

Глава 8. Просто жить

Мелкие капли оседали на замусоленном стекле и резво собирались в капельки побольше, а после весело скатывались вниз причудливыми извилистыми змейками. Наблюдать за ними — одно из немногих развлечений. Ещё одно — слушать сбивчивые рассказы деда — соседа по палате. Судя по всему, старик был либо не в своём уме, либо просто профессиональным врунишкой, страдающим деменцией. Ибо слишком быстро забывал, что и кому рассказывал, и часто вливал в свободные уши противоречащие друг другу истории. Был то подводником, то военным железнодорожником, то вообще собирался лететь в космос вместо Гагарина, да не срослось, естественно, по политическим мотивам. В общем, забавный старикашка, душевный…

И всё же, несмотря на столь занимательную компанию, Лидсу было невыносимо скучно. Больничный унылый быт казался мучительно угнетающим подвижность буйного естества. Ранний подъём, процедуры, отдых, редкие визиты врача… Хотелось в нормальный душ, без примесей хлопьев сыплющейся с потолка побелки. Приличной домашней еды, а не «каши из топора», да паровых котлет из перемолотых в нещадной мясорубке хрящей. Хоть какого-то более замысловатого движения, чем походы в туалет и обратно, да редкие прогулки по больничному двору.

В первые дни было не так скучно… Отбитая почка привносила в существование свой «чёрный юмор», провоцируя непроизвольное мочеиспускание прямо под себя. Катетер нерасторопные врачи сподобились поставить уже тогда, когда в нём не было особой нужды. Хотя чему удивляться? Пациент «бесплатный», да и от покупки «нормальных» лекарств отказывается…

Теперь всё было унылее. И накатывающая мутными волнами тошнота вовсе не добавляла веселья, а лишь вносила неясность в ситуацию: от чего же так хочется блевать — от сотрясения мозга или же от того, что этот самый мозг начинает отмирать от неимоверной скуки?

Редкие визиты сестрёнки разбавляли тягучий кисель ожидания выписки лёгкими нотками цветочной нежности, что оставляли в воздухе её духи. Правда, как только Оля уходила, контраст больничной обыденности с миром за пределами царства медиков, глухо бил деревянной киянкой по голове, повергая в ещё большее уныние.

Вот и сейчас, когда с момента прощания с сестрой прошло всего каких-то десять минут, чуть голубоватая серость здешних стен начинала давить с новой силой.

Телефон, один из тех редких неубиваемых технических раритетов от финнов, что не жалко брать на акцию, радостно завибрировал под подушкой, напрашиваясь на временное освобождение. На экране светилось: «Шарик» — и это не могло не радовать, но в то же время подсаживало в мозг ростки новой грусти. Ведь товарищ уйдёт, а Лидс останется…

— Здорова, Вова! — с напускным весельем, ответил Лидс.

— Здорова! — усмехнулся Шарик. — Или ещё нет?

— Нормально всё. Уже даже блевать не бегаю. Так, штормит иногда, чутка.

— Поздравляю. Спускайся, покурим, постоим…

Трое парней, набросив на головы капюшоны, ёжились на влажной скамейке у входа в травматологическое отделение. Мелкой мороси было далеко до настоящего дождя, но она будто подбадривала осенний холодок кусаться чаще и ловчее, заползать под толстовки и облизывать порывами ветра озябшую плоть.

— Ну, где ты лазишь?! — бурчал Барбер, пожимая ладонь узника эскулапских лабиринтов. — Мы уже тут всё хозяйство себе отморозили.

— А вы на мокром не сидите! — подметил Лидс, кивая на лавочку.

— В ногах правды нет.

— Да её и в заднице нет, — гоготнул больной, опустившись на корточки. — Как дела? На выезд кто гонял?

— Не… — печально покачал головой Бэкхем. — Мы с Егором не выездные были. Точнее, Егор. Я-то мог, да… — он лишь отмахнулся.

— Да? А чего так?

— Да повязали их! — вместо товарища, пояснил Шарик. — Там, когда Будда со своими ударил, очень скоро менты прикатили. Причём, в знатном составе. А потом ещё и ещё. Никого не разнимали. Просто, тех, кто упал, да от общего замеса отбился — в бобики, а потом и в автозак напихивали, суки… Вон, — кивнул он на Барбера с Бэкхемом, — этих тоже загребли. Я Славика пытался отбить, но как-то не сложилось…

— А чего так?

— Того! Нахрапом не получилось. А потом уже не вариант был. Загребли бы — присел надолго. Сейчас, сам знаешь, за махач с мусорами и пятёру впаять могут, на раз.

— А сам-то не гонял?

— Нет. Без вас как-то не в кайф. Да и работа. Хулиганья, вообще, человек пять только поехало. По-моему все от Златана. Кстати, это Златан тебя от «космонавтов» спас, можно сказать.

— Спас?

— Ага… — часто закивал Шарик. — Он тебя в дворик оттащил, да в подъезде положил, когда увидел, что менты урожай собирать начали…

— Ясно. А то я только драку помню, — признался Лидс, — а потом сразу больничку. А вы-то как? — обратился он уже к Барберу с Бэкхемом. — Понравилось в обезьяннике?

— Да мы в обезьяннике только переночевали, — отмахнутся Барбер. — Потом суд и меня ещё с одним хуйлом на десять дней в спецприемник.

— Будду тоже загребли?

— Да. Всего человек сорок, наверное. Но, сам понимаешь, кроме нарушения общественного порядка ничего пришить не могут без заявы. Почти всех так и через сутки отпустили. Правда, троих в СИЗО определили, не из наших. Так что, я легко отделался.

— Повезло.

— Повезло, — согласился Барбер, чуть заметно дернув заросшей шекою. — Тех, кто брыкался сильно — закрыть грозятся. Хотя, само собой, бабло сосут. Так что, всё нормально… Ты-то сам как? Башка зажила?

— Тоже нормально. Только тоска смертная. Уже через пару-тройку дней выписать обещают.

— Хорошо. Ты, это, звони сразу мне. Перетереть кое-что нужно… Вот твоя труба, — протянул он телефон, — в игрульки погоняешь, всё не такая скукота. И ещё, документы возьми, — вытащил из кармана паспорт Лидса, что до сих пор лежал дома у Барбера. — Пусть врачи все бумаги заполнят, как должны были ещё в первый день. А то Златан нормально так зарядил, чтобы тебя — бомжа безбумажного, устроить. Позвони, спасибо хоть скажи.

— Окей, — пожал Лидс плечами.

— Ну, мы пошли, в общем… — подытожил Шарик. — Мне ещё работать, парням тоже. Так что, иди дальше отдыхай…

— Уже наотдыхался, — фыркнул Лидс, пожал протянутые на прощанье крепкие ладони и нехотя поплёлся обратно в утробу больничных кулуаров.

Лифт нёс наверх резво и без остановок, словно хотел, чтобы пациент побыстрее вернулся в отупляющее уныние бледно-голубых стен, с местами облупившейся краской. По коридорам всё так же деловито сновали обряженные в белое и зелёное медики, в палате всё так же распылялся о своей славной придуманной молодости полоумный дед.

Локти упали на подоконник, а висок прильнул к прохладному стеклу. Не хотелось снова обряжаться в «домашне-больничное», заботливо презентованное так и не выявленными благодетелями. Испачканные джинсы и надорванная в двух местах куртка были милее. Хотелось снова натянуть кеды и уйти туда, где свою песнь пела настоящая жизнь, а не грустная вяло текущая борьба за неё. Лишь разум упрямо твердил: «С головой не шутят. Терпи врача-сноба. Пока он топ-бой… Тем более, ты здесь на птичьих правах. Халява… Фас! Хоть и сомнительной ценности».

В больничном дворе, несмотря на настырно сыплющее микрокапли небо, прогуливались люди. По большей части пациенты. Бродили по дорожкам, курили. Но были и обычные горожане. Они выгодно выделялись одеждой не а-ля «чучело». Вообще, больничный парк был местом спокойным и потому желанным для любителей тихих прогулок. Захаживали даже влюблённые парочки. Вот и сейчас подобная расположилась на одной из крайних скамеечек, что тянулись вдоль укрытой каштанами аллейки. Тоненькая девчушка, да парень, в такой же тёмно-синей худи, как у Славы Бэкхема. В девчонке, несмотря на расстояние, также угадывалось что-то знакомое. Девчушка нежно уложила голову на мужское плечо. Парень поглаживал тонкую талию, иногда позволяя руке соскальзывать чуть ниже.

Лидс долго всматривался в затылки… Медленно потянул из кармана телефон, отгоняя шальные догадки. Палец быстро пролистал все фамилии и прозвища на букву «А», нетерпеливо добравшись до «Б». Парень в синем худи убрал руку с девичьей талии, достал телефон.

— Что такое?! — весело отозвался Бэкхем. — Соскучился?

— Да, нет… — задумчиво промямлил Лидс. — В следующий раз, если вдруг зайти решите, притащите чего-нибудь пожрать…

— Предпочтения имеются?

— Нет. На свой вкус.

— Договорились. Это всё?

— Всё… — отчеканил Лидс и нажал отбой.

Парень в синем спрятал телефон, оглянулся по сторонам, что-то сказал подруге и парочка спешно засобиралась в путь.

Лидс спешно прокрутил список контактов ещё ниже, подушечка большого пальца улеглась на слово «Сестра», и с вышки на вышку сотовой связи попрыгал сигнал вызова.

Девчонка внизу принялась рыться в сумочке, не без труда откопала телефон. Протяжно посмотрела в экран и, наконец, решившись, топнула по нему пальчиком и снова спрятала в сумочку. На экране пожамканного жизнью смартфона Лидс увидел лаконичное: «Вызов отклонён».

— Вот, суки… — прошипел сквозь зубы, коротко стукнул ребро подоконника.

Парочка удалялась к выходу из больничного парка, а в голове Лидса уже отчётливо звучал воображаемый диалог, между ним и малолетними «конспираторами», с единственным пространным лейтмотивом: «Какого хрена?»

* * *

На улице дышалось на порядок легче, чем в окружении больничных стен, где пресловутый покой казался утомительнее тяжёлой работы. Восемнадцать дней протяжности до зубовного скрежета однообразной бытности минули. Наконец, минули… Радость была сравнима, разве что с той, давно забытой, когда четыре года назад так же вдохнул, но не осенний, а летний воздух. Свежий, чуть отдающий притоптанной дождём пылью, без запаха немытых тел и гниющей от псориаза плоти…

Да… После СИЗО воздух обретал особый смысл и наполнение, ранее неразличимыми едва уловимыми нотками. Откуда-то пахнуло выпечкой, откуда-то запекающимся мясом, а за запахом женских волос, почти не ощутимым до того момента, хотелось идти квартал за кварталом. Это было счастье. Настоящее, голое, простое и понятное.

После больницы почти так же. Безусловно, сравнивать восемнадцать дней и почти двести, совсем неуместно. Однако, одно Лидс для себя отметил — в следственном изоляторе не так скучно. Отупляюще, уныло, однообразно… Но была постоянная тревога, не дающая окончательно убаюкаться той жилке, что, нет-нет, да и открывала адреналиновый клапан. Хоть ненадолго, хоть на чуть-чуть… В кубизме медицинской невольницы такой роскоши не случалось. А потому Лидс с крайней искренностью радовался, что добровольное заточение окончилось.

Взрослый октябрь не спешил ронять на землю покров шумно шуршащей листвы и, в купе с безветренной сухой и тёплой погодой, создавалось впечатление какого-то престарелого лета. Просто чуть убавившего яркость зелени, сменившего режим на более спокойные тона.

Нахлынувшее благодушие изо всех сил тянуло обратно в нормальную активную жизнь. Желало окунуть в неё с головой, грубо ухватив за ворот рубахи. В своём неспешном шествии Лидс успел связаться с Барбером, договориться о встрече. Позвонить верному поставщику, уже два года как, бессменно снабжающего брендовым «секондом», да сообщить, что снова в деле. Успел выскрести из карманов мелочь, купить в захудалом ларьке жареный пирожок и жадно съесть, с риском снова вернуться в больничные покои, только уже, на этот раз, токсикологического отделения.

Сравнив голубую, ещё не ободранную временем табличку с адресом в СМС-сообщении, Лидс уверено шагнул на порог первого подъезда новенькой многоэтажки. Домофон отозвался быстро и уже через пару мгновений лифтовый механизм тянул кабинку с единственным пассажиром на седьмой этаж. Новая, ещё затянутая плёнкой дверь отворилась, и Лидса встретили дружеские объятия Барбера, наконец-то побрившего голову налысо и оставившего из растительности лишь отливающую медью короткую бороду.

— Раз тебя видеть! — похлопывал Барбер друга по спине. — Добро пожаловать обратно в реальный мир!

— Здорова! — радостно тянул руку Бэкхем и тоже хотел было приобнять товарища, но тот скромно поджал ладонь и вывернулся, отмахнувшись от продолжения телячьих нежностей.

— Работаете? — мимоходом поинтересовался Лидс, минуя коридор, не обезображенный какими-либо обоями или покраской.

— Как видишь, — отозвался Барбер. — Вот, почти всё загрунтовали. Проводку переделали. Завтра-послезавтра уже красить будем.

— И нормально платят?

— Хватает. Что, в бригаду хочешь?

— Пока не знаю.

— Ну, подумай. Через пару недель на другой объект зайдём. Там работы много…

— Слушай, — не дав Барберу закончить, Лидс резко развернулся к Бэкхему, — ты совсем охерел?!

— Чего? — застыл тот в недоумении.

— Чего… — перекривил его Лидс. — Дурака из меня не делай! Ты чего, моей сестре вздумал под юбку своим дубьём лезть, козлина?!

— Чего?! — повторился Славик. — Да кто тебе такое…

— Я вас видел! — не дал Лидс договорить. — Вы же, идиоты, думаете, что где вход в корпус, там и палаты. А они на другом конце здания! Я окно любовался, как вы там на лавочке тискались!

— Да чего ты несёшь?! Совсем с дуба рухнул?!

— Я тебе уже сказал — дурака из меня не делай! Ей, между прочим, шестнадцать! Или присесть захотел, баран тупой?

— Сам ты баран! — наконец вскипел и Бэкхем. — Строишь тут из себя папашу! Где ты был, когда её мать к бабке сплавила? А когда умерла бабка? Где была твоя забота? Или только сейчас, когда брат умер, кровь взыграла?!

— Заткнись!

— Сам заткнись! И вообще, пошёл ты…

Договорить он не успел. Быстрый кулак влетел в челюсть, отбросил чуть в сторону. Второй и третий удар пришлись в воздух. Юркий и пластичный Бэкхем, даже в состоянии лёгкого оглушения смог инстинктивно увернуться и коротко ударить в ответ. В глазах слегка помутнело, в ушах встал пронзительный тонкий шум, впрочем, сходящийся на нет почти так же стремительно, как и ответный выпад, наткнувшийся на нежданное сопротивление.

Барбер умело заломал Лидсу руку и резво, пружинисто, оттолкнул ногой уже идущего в атаку Бэкхема.

— Стоять, я сказал! — гаркнул он, и команда чуть звенящим кратким эхом поскакала по голым стенам. — Совсем охренели?!

— Нет, ну ты видел?! — с помесью гнева и обиды в голосе жаловался Бэкхем, нервно вскидывая руки вверх.

— Я тебе пасть сейчас порву! — рычал Лидс, пытаясь выкрутиться из захвата.

— Задницу себе не порви! — бросил через плечо Бэкхем, удаляясь к выходу из квартиры. — Короче, я пойду пройдусь, пока этот псих тут трется. Козёл сраный… — бросил он на прощанье и хлопнул дверью.

— Дверь, твою мать! — запоздало крикнул в след Барбер. — Новая, блин! Придурок…

— Да мудак он! — плевался Лидс, всё ещё пытаясь выкрутиться.

— А ты?! — оттолкнул его от себя Барбер. — Чего ты бычишь тут? Или харя хорошо зажила? Так я сейчас обновлю тебе шрамы боевые!

— Ты-то чего прыгаешь? — волком глянул на лидера фирмы Лидс.

— А ничего! Мы — одна команда! «Анархо», блин… А ты тут мордобой междусобойный устроил!

— Ты же понял почему…

— Да понял я всё! Ну, и? Ну, встречается он с Олей и дальше что?

— Шестнадцать лет, Егор! Шестнадцать!

— И что? А твоей первой девке сколько было? Пятнадцать, вроде бы, как ты сам говорил?

— Это другое! Я на год был всего старше.

— А какая разница? Думаешь, её отцу или брату было бы приятно, что какая-то шпана их дочери ноги раздвигает? Это ханжество, самое настоящее. Как-то я тебя в этом не замечал.

— Да иди ты, — отмахнулся Лидс, уставившись в стену. — Плохо прошпаклевали…

— Не съезжай с темы! Хочешь лишиться и друга и сестры разом — продолжай вести себя, как мудак. Но послушай доброго совета — пусть сами как-нибудь разберутся. У них, вроде бы, всё серьёзно…

— Так ты знал?! — с почти детской обидой уставился на товарища Лидс. — Ну, ты и мудило…

— Да сам ты мудило. Они уже месяца четыре как шашни водят. А для их возраста — это уже срок!

— Для их возраста… — фыркнул Лидс.

— Короче, — решил Барбер закруглить тему, — думай сам. Но думай головой, а не тем, во что тебе уколы «от бешенства» ставили. А теперь, давай к делу…

Барбер махнул рукой, призывая следовать за ним и направился в соседнюю комнату, где в уголке аккуратно стояла одна из знакомых Лидсу спортивных сумок.

— Тут твои вещи, — кивнул Барбер на худую поклажу. — Твоё личное и пара вещей их тех, что на продажу были.

— Пара?! — оторопел Лидс. — А остальное?

— Вот остальное, — протянул Барбер пухлую трубочку разномастных купюр. — Златан, да и наши ребята подсуетились, кинули инфу, мол, есть зачётный шмот. Ну, и я тоже подсуетился. В общем, распродали мы твои тряпки. Я оставил куртец один, по погоде. Ты же во рванье, вон, — кивнул на криво увязанный булавкой надрыв на куртке Лидса. — Как-то так, в общем… Ребята, да и я тоже, твои расценки знаем. Так что, тут всё по-честному.

— Ну, спасибо, брат… — только и нашёлся Лидс, оторопело разводя руками. — Даже не знаю, что сказать. А я уж думал куда распихивать. Скоро новую партию с Мариуполя припрут.

— Ничего не надо. Тебе деньги сейчас понадобятся. И не только на новый товар. Съезжать тебе от меня надо. Домашние с моря вернулись… В общем, не до гостей сейчас.

— Понял, без проблем.

— Я подыскал кое-что. Есть комнатушка одна, типа гостинки. Как раз недалёко от твоего дома.

— Бывшего… — уныло подметил Лидс.

— Ну, бывшего, — подкатил Егор усталые глаза. — Короче, бабуля там жила. Её дети к себе забрали. Плохая совсем стала. В общем, теперь по дешёвке сдают. Я попросил придержать чуть-чуть. Глянешь?

— Конечно, — легко согласился Лидс. — Не на улице же ночевать.

— Ну и ладно, — удовлетворённо кивнул Барбер, потянулся в карман за трубкой. — Я тебе номер дам. А там сам разберёшься, не маленький…

* * *

Впереди на ступени тяжело ронял ноги уже немолодой, но внешне крепкий мужчина. Первый пролёт, второй, третий… Казалось, если бы это был не трёхэтажный обветшалый барак, а какая-нибудь «свечка», он был бы не против периодических привалов. Шлейф табачного перегара подсказывал причину. В этот момент Лидс снова подумал о том, чтобы больше не прикасаться к сигаретам. Стать слабее — перспектива не из приятных, особенно из-за глупой привычки.

Ключ с чуть слышным скрипом въелся в замочную скважину, с натугой дважды провернул запорный механизм.

— Ну, вот… — казалось, даже чуть стыдливо кивнул мужчина в расстелившееся пространство короткого почти квадратного коридорчика, упирающегося в крохотную кухоньку. Слева виднелась часть жилой комнаты, справа чуть покосившаяся дверь, очевидно в туалет и ванную. — Как-то так, — пожал хозяин плечами, — мама — женщина простая, скромная. Так что, тут без изысков. Холодильник старенький, но рабочий, — похлопал он металлическое брюхо холодильного аппарата, родом из Советских времён. — Телевизор вроде бы тоже работает. Вода, газ, электричество — всё в порядке. Только кран на кухне чуть подтекает. Но там прокладку поменять и всё тип-топ будет. Я на днях приеду — сделаю.

— Да я сам, если что, — уверенно кивнул Лидс.

— Ну, так что? Брать будешь?

— Буду, — поставил новый жилец сумку на одинокую кухонную табуретку. — За два месяца сразу?

— За два, — подтвердил мужчина, довольно принимая худую стопочку измятых купюр. — Только, есть пара просьб. Не шуметь, особенно ночью. А то соседи нервные, могут и ментов вызвать. А нам, как понимаешь, такого счастья не надо. И ещё — если кто будет спрашивать — говори, что родственник дальний. Ну, например внучатый племянник, какой-нибудь. А то налоговая, все дела…

— Да, понял, — заглянул Лидс в пустой холодильник. — Без проблем.

— Ну, тогда до встречи через два месяца? — вполне добродушно улыбнулся мужчина, протягивая ключи.

— До встречи. Маме привет передавайте и пусть выздоравливает, хоть она и не знает меня, — проговорил Лидс уже в спину направившемуся на выход новому знакомцу.

— Да, — мужчина на секунду остановился в проёме, — в её возрасте уже не выздоравливают, просто живут с болячками. А привет передам! — пообещал он и мягко прикрыл за собой дверь.

Лидс окинул взглядом новое обиталище. Из кухонного убранства — сурово вросшая в угол, чуть пожелтевшая глыба холодильника, небольшой стол, с выгоревшей, некогда цветастой клеёнчатой скатертью, одинокий табурет, аккуратная газовая плита-инвалид на четыре конфорки, с провалом чёрного круга, вместо регулятора одной из горелок, заметно свежая металлическая раковина и нависающий над ней небольшой посудный шкафчик.

В комнате всё было ещё проще. Глаз смог зацепиться лишь за узкую кровать, одну пустующую тумбочку, вторую, с небольшим старым пузатым телевизором, да за высокий строгий шкаф, кокетливо приоткрывший одну из створок.

Туалет с ванной оказались совмещёнными и достаточно чистыми. Правда, ванной это можно было назвать с большой натяжкой. Небольшой поддон, уныло повесившая над ним голову лейка душа, да ширма непромокаемой занавески — вот и вся ванная. Впрочем, это обстоятельство Лидса мало затрагивало. Вылёживаться часами в мыльной воде он считал делом изнеженных барышень. Быстрый контрастный душ, без лишних изысков, вроде ароматных гелей и бальзамов — вот то, что необходимо. А остальное — капризы.

Сумка отправилась в шкаф, а, непонятно почему налившееся незваной усталостью тело, на кровать. Старые пружины поскрипывали и неприятно кололи рёбра. Пришлось сварливо поёрзать, чтобы устроиться более ли менее приемлемо. А после, немые стены и перекрытия заговорили. Оказывается, чтобы услышать, нужно просто слушать. Пусть даже, пугливую тишину.

Сверху глухой дробью пронеслись чьи-то непоседливые ножки. Скорее всего, детские. Шажки шустрые, короткие. Вслед поползла усталая и более тяжёлая поступь. Наверное, пострелёнок побежал творить то, чего не следовало, и кто-то из родителей вяло следовал унылым конвоиром. Справа за стеной бубнил бесконечно тревожными новостями телевизор. Слов не разобрать. Лишь отливающий теми или иными интонациями гул. Как ни странно, он показался вовсе не раздражающим, а, напротив, умиротворяющим и даже убаюкивающим.

Веки налились тяжестью, опустились непроницаемой ширмой. Хотелось разобрать вещи, осмотреться повнимательнее, но силы, казалось, куда-то испарились. Странно… Ещё час назад хотелось резво ввинтиться в эту жаждущую бесконечного движения жизнь без остатка. А теперь состояние неведомо откуда нахлынувшего покоя укрыло с головой, заставляя просто бездвижно лежать и неспешно смаковать мысль за мыслью.

Может, так и должно быть, когда снова обретаешь свой угол? Место, где можно спрятаться от всего, что ежесекундно атакует со всех сторон, и просто замереть на миг. Миг, который может продолжаться сколько захочешь. Ровно до того момента, когда горячее сердце снова не прикажет размять затёкшие ноги, спешно намотать на кулаки эластичные бинты и закусить капу. Момента, когда сама жизнь становится чем-то большим, нежели вялый сплав по течению времени.

Но пока сердце бьётся размеренно и вовсе не стремится выпрыгнуть из груди. Удар за ударом, удар за ударом… Так тихо, будто и нет его совсем. И, самое главное, другого не хотелось. Пока не хотелось… Просто жить. Просто мерный сплав по течению.

Глава 9. Рубикон

Идеальная ночь. Прекрасная в своей, созвучной самому внутреннему естеству, вибрации, поглощающей разум слегка давящим на слух придорожным шумом. Совсем не таким, как последнюю неделю, когда под окнами тяжёлые катки впрессовывали горячий асфальт в загодя обгрызенное полотно. Каждую ночь, с полуночи и почти до самого утра… Сейчас всё по-другому.

Микроавтобус Вовы Шарика почти неслышно шелестит резиной протектора по федеральной трассе, несясь наперерез заказному фанатскому басу. Снова выезд, как раз кстати. Встреча с дружественным околофутбольной легионом, товарищеский рукопашный схлёст, а после протяжные и шумные посиделки. А, заодно, хорошее алиби. Автобус тронулся с места ещё за несколько минут до того, как небольшое помещение в жилом многоквартирном доме озарилось весёлым пламенем. Это было прекрасно… Так, как и должно было быть.

Картинки стройным диафильмом снова и снова выстраивались у Лидса в памяти. Прокручивались, чуть услужливо притормаживая, то одним слайдом, то другим. Вот друзья, как и в прошлый раз, вчетвером, нерушимым квадом, идут к месту, несмотря на тьму, скрывая лица полумасками.

Вот Бэкхем отделяется, заворачивает за угол, ныряя во двор, чтобы через минуту скользнуть в нужный подъезд, заблокировать второй выход. Вот оставшаяся троица скользит вдоль тыльной стороны дома, не таясь, встаёт на крыльцо бывшей ветаптеки. Теперь здесь продают совсем не ошейники, средства от паразитов и корма для братьев наших меньших. Машины подъезжают, курьеры берут товар и укатывают в разные концы города, раскладывать яд новой эры по неприметным щелям. Заявления местных жителей во все инстанции, уже год как, служат, в лучшем случае, для заворачивания рыбы. Никто не хочет менять текущий порядок вещей, ведь он всех устраивает… Всем нужны деньги. И вовсе неважно, чем именно фантики федерального банка могут провоняться.

Картинки ускоряют свой бег. Вот Барбер гулко стучит в металлопластиковую укреплённую с внутренней стороны решёткой дверь. Этот «магазин» трудится круглосуточно, но небольшое окошко открывается с ленным запозданием. Заспанные глаза не сразу замечают маски. Но даже когда крепкие пальцы вгрызаются в жёсткие мужские волосы — испуга нет, лишь удивление.

— Вы хоть знаете, под чьей это место крышей?! — успевает вымолвить опоясанный свиной щетиной рот, прежде чем сталь кастета разукрашивает его бордово-алым.

Чернявая голова проталкивается внутрь, и вслед летят, задиристо размахивая огненными хвостами, «коктейли Молотова». Тонкие водочные бутылки с длинным горлышком услужливо разлетаются на куски, сразу после первого и последнего поцелуя с твердью прочной половой плитки. Жидкий огонь растекается столь весело. Вспыхивает в одном месте и озорно плюётся мелкими каплями в стороны, будто в желании поделиться с миром неимоверным счастьем рождения.

После неудачных попыток сбежать через подъезд, слегка поцелованный пламенем продавец распахивает зарешёченную дверь, захлёбываясь кашлем, валится на ступени. Желание жить убивает страх и смятение, но о них нужно напомнить. Молодые ноги тяжёлыми ударами вбивают чернявую голову в землю, ровно до тех пор, пока обтянутое чуть оплавившимся в паре мест спортивным костюмом тело не перестаёт сопротивляться, оставаясь лежать изуродованной куклой. Жуткое и завораживающее зрелище, особенно в отблесках живого первобытного пламени… Эта картинка заставила Лидса злобно улыбнуться. Одними лишь уголками рта, но искренне, протяжно, по-настоящему.

Теперь главным стало догнать общий автобус. Но это лишь дело техники. Не успеют к одной остановке, значит, обгонят по пути к другой. Можно было бы просто подрезать бас на трассе и пересесть, но тогда у водителя непременно возникнут вопросы. А лишние вопросы, тем более, когда речь идёт об алиби, никому не нужны.

— Миша, — отвлёк Барбер, от завораживающего своей кровавой идеальностью калейдоскопа, и кивнул в сторону Бэкхема, сонливо упёршегося лбом в гладь стекла.

Лидс нехотя вытряс из головы осколки так славно сложившейся мозаики, глянул на считающего столбы младшего товарища, плавно перетёк через проход, подсел рядом.

— Слава, ты это… — слова рождались в муках и срывались с губ свинцовыми чушками.

— Это, в смысле: «Прости, я вёл себя, как кретин?» — помог Бэкхем слепить звенья в единую стройную цепь, пусть и не отличающуюся изысканностью вязи.

— Вроде того, — согласился Лидс. — Я не со зла. Ты же знаешь…

— Знаю.

— Я же брат, всё-таки. А ты, да и я, да и все мы — так себе женихи. А она глупая. Малая же ещё…

— Да, она поумнее нас с тобой будет, — хмыкнул Славик. — Давай замнём тему? Всё равно мы не до чего не договоримся. Разрешения просить я у тебя не стану — много чести. Да и Оля в благословении твоём не нуждается. Так что, пустозвон это всё.

— Да… — чуть покривил Лидс губами. — Пустозвон. Мир? — протянул раскрытую, всё ещё немного отдающую бензином ладонь.

— Мир, — равнодушно пожал её Бэкхем. — Если бы война была — пошёл бы я с тобой гадюшник этот жечь? Я бы лучше тебе ноги-руки переломал и дело с концом.

— Пупок бы надорвал! — усмехнулся Лидс, слегка толкнув товарища.

— Это ты бы надорвал, когда бы пятый угол искал.

— Пижон!

— Ханжа!

— Дебилы… — пробурчал под нос Барбер и отвернулся к окну, за которым, чуть присвистывая, летала ночная мгла, лишь изредка и ненадолго пугливо огибающая фары проезжающих навстречу машин.

Вскоре впереди замаячили огни небольшого автовокзальчика. Камерного, по-деревенски скромного. Посреди небольшой площади укоренилось само вокзальное здание. Справа пристроился кубик круглосуточного кафе. Слева же вальяжно раскинулся рыночек, пустующей в ночной час гусеницей прилавков.

«Пивовозка» Шарика сиротливо завернула за закусочную, смиренно погасила фары.

— Точно не пойдёшь? — уже не в первый раз пытал Шарика Бэкхем.

— Да, работа же! — кривился водитель. — Послезавтра в пять утра на склад-базу, а потом кеги да ящики развозить. Какой выезд…

— А то, тачку бы тут оставил, а на обратном пути подобрал.

— Да, ну?! А угонит кто? В такой глуши «ищи-свищи» потом. Да и палево… Я к тетке поеду, переночую. Тут сто километров до неё. А днем домой. Вроде бы как, алиби…

— Ладно, — прервал его Барбер, — пойдём мы. Спасибо, брат. Послезавтра свидимся.

— Удачи! — поочередно пожал всем руки Шарик, перед тем как компания тихо выгрузилась на свежий воздух.

У закусочной несколько ультрас, наряженные клубной атрибутикой, словно новогодние ёлки, тщательно пережёвывали чебуреки, запивая недорогим пивом. Основная же масса клубилась у автобуса. Курила, гоготала, иногда крякала дудками. Троица центровых «Анархо» влилась в общее скопление так же естественно, как малая речушка несёт свои воды безбрежному морю. Особая энергетика выезда вмиг выветрила из головы все сторонние думы. Теперь только дорога, вера в клубные цвета, и ещё полсотни таких же, как и ты сам.

Автобус гундосо просигналил и пассажиры ленивой вереницей потянулись обратно в двухярусное чрево. На втором «этаже», как повелось, устроили себе насест ультрас. В люки удобно высовывать развивающиеся на ветру командные флаги, а окна затягивать баннерами. Первый же этаж был для тех, кто выражал преданность не только и не столько на стадионе, сколько вне его пределов.

Пёстрый верх сильно отличался от сдержанного низа. Никакой атрибутики, за исключением редких клубных шарфов. Никаких дудок и воплей, гораздо меньше спиртного.

— Физкультпривет, хулиганы! — приветствовал присутствующих Барбер, попутно пожимая крепкие ладони, пробираясь в конец салона, откуда радостно, но вяло, махал сонный Златан.

— Тут пара мест есть, — здороваясь, объявил лидер «Forward fly crew». — Так что, кому-то придётся к кому-нибудь примоститься.

— Я к нашим пойду, — махнул Бэкхем в сторону нескольких парней из «Анархо», расположившихся ближе к водителю. — У них, вижу, пивко, да картишки…

— Портки свои не проиграй! — кинул ему вслед Лидс, и устало упал в кресло.

— Чего так долго? — потирая заспанные глаза, начал нудить Златан. — Сказали — на выезде из города подскочите, если не успеете.

— Ну, а подскочили на выезде из области, — пожал Барбер плечами. — Проблема что ли?

— Да, без проблем. А что за задержка-то?

— Да, квартиру заказчику сдавали, — мельком глянул Барбер на, уже было открывшего рот, Лидса. — Долго мозги трахал. Там плохо промазали, сям…

— Лидс, — удивился Златан, — а ты тоже с ними что ли работаешь? Что, со шмотья денежек не хватает?

— Их всегда не хватает, — пространно отозвался Лидс, сложил руки на груди и закрыл глаза.

— Что догнали — хорошо, — доносилось из темноты. — Только я уж подумал, что соскочили с выезда. В общем, я места ваши на «забивоне» пообещал.

— Да, пофиг! — буркнул Барбер. — Тем более, Михе сейчас башку подставлять не желательно. А мне всё равно. Это же так, баловство «договорное».

— Что, соскучился по уличному месилову, да вязалову?

— Ну, тогда интереснее было. А сейчас, цивилизация, мать её… Могу я тебя кое о чём попросить? — резко перевёл Барбер тему. — Если что, мы вместе со всеми в бас загрузились.

— «Если что» — это жена или мусора? — как-то безучастно, сквозь зевок, уточнил Златан.

— И то и другое… — отшутился Барбер. — И что хуже — неизвестно!

Ночь пролетела, словно краткий миг. Лидсу казалось, будто только-только закрыл глаза, только-только сквозь сонную дымку пробивалась негромкая беседа Барбера со Златаном, и вот уже упругий палец пытается заползти под ребро.

— Сдурел?! — спросонья отмахнулся Лидс, на силу разлепив непокорные веки.

— Пошли! — снова больно ткнул в бок Барбер. — Или тут с «шарфистами» прохлаждаться будешь? Пойдём, посмотрим. Тем более, в составе четверо наших.

Утренняя прохлада вползала в лёгкие и, казалось, оставляла на выдохе едва ощутимые нотки хвои и свежей чуть примятой травы. Автобус сонно стоял у съезда в придорожный смешанный лесок. Лиственные деревья соседствовали с разлапистыми соснами, создавая единый, чуть смазанный в текстурных очертаниях, массив. Прямо по хрустальным бусинкам росы, по направлению к посадке, спешили тридцать пар молодых ног. Руки же, прямо по пути, облачались в обмотку эластичных бинтов. Некоторые, не мудрствуя лукаво, вползали в текстильные изгибы строительных перчаток.

Хотелось пить и чего-нибудь перекусить. В животе тоскливо поскуливало. Но всё это могло подождать. Даже не будучи активным участником рукопашной встречи, Лидса начало мало-помалу захлёстывать волнами того самого сладкого наркотика, к которому организм самостоятельно приучает разум. Адреналин вливался в кровь мелкими инъекциями, с каждым шагом наращивая дозу. Ноги сами по себе пружинили, подталкивали тело ввысь, принимали его массу мягко и снова отправляли на пару сантиметров ближе к небу.

— А что он там делает?! — с недоумением кивнул Лидс на Бэкхема, в числе прочих уже обмотавшего кулаки и заблаговременно закусившего капу.

— Да один из златановских ночью так нажрался, что сейчас подыхает лежит, — хохотнул Барбер. — Вот наш Славик и затесался. Завидно?

— Не без того… — признался Лидс, стараясь лавировать меж то и дело стремящихся выколоть глаз веток. — Вон они! — прошептал себе под нос, завидев что-то белое, маячащее метрах в тридцати впереди среди деревьев.

Оппоненты уже ждали. Выстроились в боевой порядок на небольшой опушке, будто изначально предназначенной для такого рода развлечений. Округлая, метров двадцать в диаметре. Словно ринг восточного образца. Всё идеально. Всё так хорошо, что хотелось сорвать дорогую ветровку от «Henry Lloyd» и броситься на противника. Втаптывать чужие лица в траву, крушить хрящи, уходить от ударов и проверять на прочность рёбра. Хотелось идти в бой… Но это не накрытие. Это цивилизованный забивон. Чистые руки, равное количество бойцов, «fair play» — то, что стали называть «Русским стилем». Четная борьба. Уважение к противнику. Контролируемая ярость.

Дыхание участилось, пытаясь угнаться за разгоняющимся пульсом. В глазах чуть помутнело и растерявшие чёткость две волны хлынули друг на друга. Чёрная и белая. Гости, облачённые в смольные одноразовые футболки и хозяева в белоснежных, которые также придётся отправить в мусорные корзины уже через час, а, может, и раньше, перепачканные зеленью травы, разводами размякшей осенней почвы и горячей человеческой крови.

По три ряда расплывчатых фигур с каждой стороны. Центр гостей выпирает пивным животом и вырезается в ряды противника. Фланг чуть растягивается и обнимает радушных хозяев, отправляя всё новые и новые тела навзничь. У «белых» большое фанатское движение. Примерно с десяток фирм объединяют более тысячи ультрас, среди которых около половины — футбольные хулиганы. Но количество не означает качество. Это видно по схватке. В составе гостей случайная выборка «Citizens», «Forward fly crew» и «Анархо». У хозяев — боевая элита всего легиона. Но чего она стоит видно по тому, как быстро белые майки покрываются кровью своих хозяев, сколь скоро теряют товарный вид, оказываясь на земле. Вот что значит плохая селекция. Вот что значит «проходимцы» в одной шеренге с бойцами.

Все заканчивается быстро. Столь ожидаемое поверженными «Стоим!», звучит уже через пару минут после выхода гостей на этот благословенный лесной ринг. И вот уже ярость в глазах сменяется участием, а жаркая злоба духом товарищества. Поврежденным оппонентам помогают подняться на ноги, уважительно аплодируют, в честь молодой и жаркой доблести. Кому то предлагают воды — смыть кровь, кому-то пойти к автобусу, махнуться «розами». Заветное слово истребляет дух вражды. Испепеляет вспыхивающую с первым ударом ненависть. Это и есть русский околофутбольной стиль. Это и есть стирание грани, между кровожадностью победы и упорным благородством поражения.

«Чёрные майки» тянутся в ещё не успевший остудить двигатель автобус и едут на матч уже победителями. На околофутбольном поле разгромный счёт в пользу гостей. Теперь дело за теми, кто защищает цвета команды в прямоугольнике стриженного газона. За теми, кто получает огромные деньги, дабы делать людей на трибунах и у экранов телевизоров чуточку счастливее.

* * *

Гостевой фансектор, то покачивался из стороны в сторону, в такт распевным мелодиям, то мелко подпрыгивал в едином порыве, то перекрикивался с фанатами хозяев поля. Лёгкость и понятность происходящего выветривала из мыслей всё, что только могло отягощать замученную сомнениями душу и изъеденное сожалением сердце. Лишь когда сектор кратко затихал, в сознание ядовитой дрянью вползало тягостное видение. Казалось, стоит чуть скосить голову и вот он — брат, стоит рядом… Всё такой же пышущий жизнью, с искорками восторга в глазах, столь юный и охочий до пылающего ярким красками будущего. Благо, сектор затихал ненадолго. Ведь не молчания же ждали столько времени?!

Два часа унизительного ожидания в автобусе… Гостей футбольного праздника долго мурыжили, пока конвой «космонавтов» не соизволил препроводить приезжих фанатов на трибуну и намертво запереть в загоне живой серо-чёрной изгороди. На трёх обычных «пепсов» один «космонавт». И так несколько раз. Не такая уж и прочная преграда. Тридцать подготовленных и размявшихся в утреннем дружеском договорняке хулиганов легко сомнут провонявшихся ощущением собственной неуязвимости «серых». Но, кому это нужно? С сегодняшними оппонентами все вопросы уже решены. Цивилизованно, по-товарищески, как и полагается не враждующим мобам. Здесь нет врагов. Теперь только футбол и только победа!

Гости пропускают первыми. Голкипер отбивает мяч, словно из пушки посланный хозяйским полузащитником. Но отбивает перед собой, и юркий форвард хозяев оказывается проворнее долговязых защитников. Тридцать пятая минута. Мяч в «сочке». Счёт открыт. Весь стадион ликует. Весь, кроме гостевого сектора. Впрочем, минутному негодованию нестерпимо далеко до уныния.

Ультрас заводят разномастные кричалки. Подхватывают хулиганы. Подхватывают немногочисленные «кузьмичи». В перерыве матча песни из динамиков и никому не нужные объявления пытаются перекричать фанатское многоголосье.

Песнопениям не помеха свисток судьи к началу второго тайма. Их прерывает лишь ответный гол. Чернокожий легионер гостей поля, ласково прозванный фанатами «наш уголёк», прорывается по флангу. Быстроногого, но тщедушного нападающего роняют на уже местами выгрызенный бутсами газон. Рефери назначает штрафной и вот у мяча ветеран команды — тридцатипятилетний белорус. Он слегка медлит, берет разбег и… Ещё до удара, метрах в двадцати впереди, к штрафной спринтует рослый центрфорвард. Уверенно расталкивает всех попадающихся на пути и мяч, проплывший над головами по горбатой параболе, ложится прямиком на грудь, а после и на ударную ногу. Кожаный снаряд пробивает вратарские руки и отчаянно пытается порвать сетку ворот. Гол, достойный учебников. Гол, достойный истории.

Сектор ярко взрывается радостными воплями, а градус поддержки любимой команды взмывает всё выше и выше. Флаги развиваются яростней, хоровое пение громче, хлопки в ладоши чётче и выверенней, словно и не сотни рук одновременно отхлопывают знакомые всем простые ритмы. Барабанщик задаёт темп, всё радостнее и быстрее вбивая колотушку в пластик громоздкой бас-бочки.

Время матча близится к концу. Ничья на выезде с не самым простым соперником — результат вполне достойный. Всё почти идеально — так же неплохо, как и началось… Горящий наркосклад ласкал взгляд чуть меньше суток назад. Потом уверенная победа в неприметной лесопосадке. Теперь его услаждает достаточно выразительная игра и счастливые лица друзей. Энергетика маленького праздника обрывается в один миг.

Корявый, достойный лишь едва научившегося ходить спиногрыза, пас у своей штрафной находит ноги форварда соперников. Примитивный финт оставляет за спиной неповоротливого, словно гиппопотам, защитника и «отлавливающий ворон» вратарь понуро провожает прилетающий мимо мяч. Гостевой сектор в скорбном молчании, остальной стадион в торжестве победного ликования, все сто двадцать секунд до финального свистка.

Довольные трибуны пустеют. Понурые гости, словно скот, под надзором пастухов-ОМОНовцев, отправляются в загон автобуса. Обратная дорога кажется до невозможности тягучей. Вместо песен и беззаботного трёпа, смурные разговоры.

* * *

Родной город встретил мелкой холодной моросью и порывами пронизывающего ветра. Ультрас, со свёрнутыми флагами на плечах, расползались от мерно выплёвывающего пассажиров автобуса. Хулиганы ёжились, втягивая головы в отвороты воротников, скоро прощались и тоже разбредались по домам.

Бэкхем вызвал такси. Барбер поплёлся ждать бессонный троллейбус. А Лидс пешком пытался проутюжить промокшие улицы. Несносно хотелось горячего. Вспоминалась домашняя еда. Мать, хоть и редко, но баловала борщом с клёцками. Всегда готовила такой густой, а сама любила пожиже. Потому, в её тарелке бывал суп, а у Лидса скорее капустная каша. Но, всё же, до чего хотелось именно такого, не идеального, чуть переваренного, привычного…

В небольшой столовой, умостившейся в торце жилой свечки, куцый персонал из кассирши, да потерянной официантки, отсчитывал минуты до того момента, как минутная стрелка подтянется к наивысшей точке, а часовая упрётся в десятку и двери третьесортного заведеньица можно будет закрыть на ключ. Из посетителей наблюдался лишь одинокий мужичишка, посасывающий пиво из хорошо знакомого всем, рождённым в СССР, гранёного стакана.

— Борщ есть? — не заглядывая в укутанное в полиэтиленовый кокон меню, потревожил Лидс утонувшую в страстях «жёлтого журнала» кассиршу.

— Кухня закрыта. Ты бы ещё среди ночи пришёл… — не отвлекаясь от чтива, хмыкнула женщина, отягощённая сидячей работой и, очевидно, как следствие, лишним весом.

— Что, вообще ничего пожрать нету?

— В такое время сюда только водки пожрать приходят, — наконец оторвалась от журнала обладательница комичного кокошника. — Пирожки есть, — сжалилась она, кивнув на поднос с остатками выпечки. — С капустой остались.

— Ну, давайте с капустой тогда. И пиво. Безалкогольное есть?

— Такого не имеем, — почти с гордостью отозвалась буфетчица, выставив перед Лидсом пустую тарелку и кивнув на поднос, мол, самообслуживание.

— Ну, давайте какое есть… — сдался посетитель и, рассчитавшись, отправился за столик у самого окна.

Выпечка крошилась и проталкивалась в горло только хорошим глотком здешнего пресного пива. Розовые языки капусты скрывались непозволительно долго. Трапеза навевала скорбное уныние. Плохая еда, плохое пиво… Она словно ненавязчиво приучала к тому, что пресность жизни вписана в правила. Что это и есть норма. С тоски захотелось закурить. Почувствовать на губах мерзость табачного перегара.

Отложив малосъедобные пирожки, Лидс включил телефон. Почти на два дня аппарат был погружён в глубокий сон, и теперь выходить из него капризно отказывался, до неприличия долго вертя на экране логотип компании-производителя. За время телефонной летаргии позвонить пытались лишь однажды. Одинокая СМС канцелярски кратко гласила о том, что авторство неудачной попытки принадлежит сестре.

— Привет, — отозвалась Оля, после четырёх длинных гудков.

— Привет. Звонила?

— Звонила.

— Что хотела?

— Вы уже приехали?

— Приехали, — признался Лидс.

— Можно я к тебе приду?

— В гости?

— В гости.

— На ночь глядя?

— Очнись! — фыркнула сестра. — Десяти ещё нет.

— Я к одиннадцати дома буду. Приходи, если хочешь.

— Хочу… — почти по-детски, казалось, немного насупившись, пробубнила Оля.

За окном уже давно висела полночная темень и гулкая тишина, то и дело безжалостно рассекаемая рёвом проносящихся автомобилей. Тоненькое тельце лежало рядом, стараясь соблюдать хотя бы минимальную дистанцию, хотя на узкой для двоих кровати это было непросто. Девичье дыхание слышалось мерным, но если прислушаться, можно было услышать редкую сбивчивость. Это казалось столь непривычно и даже пугающе.

Сестра в свои шестнадцать уже успела превратиться из угловатого подростка в нежную в своей чистой красоте девушку, но ещё не успевшую обтереться о нещадную наждачку порочных улиц. Вот только Бэкхем… Мысли о нём с сестре душились в зародыше, как непростительный грех. Но их первый и последний вздох говорил о том, что они есть, а значит, есть и сам грех.

— У тебя всегда тут так? — прошептала Оля, будто боясь разбудить кого-то неведомого, чутко спящего, свернувшегося клубком у ног.

— Как «так»? — еле слышно шевельнул Лидс губами, принимая правила игры.

— Машины носятся.

— Нет. До этого КамАЗы да катки всю ночь дырчали. Видимо, хорошо уложили, если эти придурки гонки тут устраивать решили.

— Почему придурки?

— А, почему нет?

— Ну, у каждого свои увлечения. Ты морды бьёшь. А кто-то по ночам гоняет.

— Я никому спать не мешаю. У нас всё полюбовно.

— И у нас тоже… — умело повернула Оля русло беседы. — Мы со Славой…

— Да, ладно тебе! — щёлкнул её по носу брат. — Это ваше дело. Я уже говорил с ним.

— Я знаю. Просто мне нужно было самой тебе сказать. Хотя бы с опозданием.

— Будем считать, что сказала. Живите, как хотите…

— Слава — хороший парень.

— Я знаю, Оль. Я знаю… Ты для этого пришла?

— А это так важно?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю…

Девушка привстала, слепо повертела головой, нащупала в сложённых на стуле джинсах пачку сигарет, осторожно на цыпочках подошла к окну.

— Опять куришь, — буркнул с кровати Лидс.

— Опять… — кивнула сестра, чиркнула дешёвой зажигалкой. — Мама совсем плохая, — вновь перевела она тему. — Каждый день «на рогах». Я уже не могу слушать, как она по ночам, шарахаясь, бродит с кухни в туалет, с туалета в кухню. Ложится под утро, а потом делает вид, что всё нормально.

— Не работает?

— Отпуск же был. Из-за Лёни ближе сдвинули. Но уже закончился. Теперь «за свой счёт». Всё гуляет…

— Всё горюет! — поправил брат, но в ответ получил лишь презрительный смешок.

— Горюет… Ей горевать всегда нравилось, даже когда не по чем было. Ей же все всегда хреновые казались. Одна она святая, да Лёня — д'Артаньян… Сопьётся она, к чертям. Ночью, как свинья, днём как тень. Не могу больше смотреть. Оттого к тебе пришла…

— Хочешь пожить?

— Не знаю, — пожала девушка худенькими плечами. — Хочу, чтобы всё нормально было. Может, поговоришь с ней?

— Не думаю, что это хорошая идея.

— А других нет. Я словно сквозь неё прохожу. Словно нет меня. Сначала раздражало, теперь пугает…

— Она меня ненавидит. И, как мне, кажется, уже давно…

— Не кажется. Но, всё-таки…

— Хорошо, — покорно согласился Лидс. — Я поговорю. Попытаюсь.

— Спасибо, — чуть слышно шепнула сестра, и умело стрельнула окурком в открытую форточку. — Кстати, в курсе — недалёко от нас бывшую ветаптеку сожгли?

— Нет, — легко соврал Лидс. — И что, сильно сожгли?

— Да, в хлам. А ещё типа какого-то, что там был, убили.

— Убили? — не поверил ушам брат.

— Ну, говорят в скорую вперёд копытами заносили, — даже с какими-то задорным ноткам почирикала Оля, запрыгивая обратно в кровать.

— Жуть… — промямлил Лидс, пытаясь собрать в кучу вмиг расцветшие мыслеобразы.

— Да, по фигу, — легко отмахнулась сестра, стягивая на себя одеяло. — Говорят, оттуда курьеры закладки развозили. Не поделили, наверное, что-то наркобарыги. Вот и полыхнуло.

— Скорее всего… Спи, — пробурчал Лидс и отвернулся к стенке, уже отчётливо понимая, что невидимый рубикон нежданно остался позади и жизнь по «fair play» укоренилась где-то там, где вминаемые в землю черепа казались прочнее, а кровь чудилась лишь маскарадным макияжем. Отныне всё серьёзно. Отныне, коли нежданный пик перевала пройден, путь ведёт лишь вниз.

Глава 10. «Fair play»?

Ветви за окном с прискорбием покачивали ещё не успевшими облысеть головами, а холодный ветер уже брезгливо швырял в стекло ледяное крошево. Некалендарная зима решила заглянуть и поприветствовать город. Ступить на осенний порог, любопытно вытянуть шею в прихожую, дабы как следует осмотреться, где ей предстоит гостить целых три месяца. Казалось, ещё вчера при свете дня можно было разгуливать по залитым тёплым светом улицам в одном лёгком свитерке и ветровке, а уже сегодня приходится соскребать непрошеную наледь с внутренней стороны окна.

Изгрызенный временем истончившийся кухонный нож неохотно поддевал ледышки и с недовольным звоном запускал их на выщербленный под. Сначала Лидс бережно подбирал их и терпеливо нёс в раковину, но потом махнул рукой. Растают, оставят лишь небольшую лужицу, что быстро уйдёт в и так давно разбухшие от влаги доски.

Вместе с отвернувшейся от своих обязанностей осенью, исчезли и деньги. Футболки, поло, рубашки и лёгкие куртки, модных среди околофутбольного движения брендов, уже никто не покупал. А зимних вещей почти не было. Парнишка-поставщик, старательно таскавший через границу с «незалежной» тюки с фирменным британским и итальянским шмотом, считал перевозку громоздких толстых свитеров и курток делом хлопотным и не очень прибыльным. Объём большой, но не соответствующий морже. К тому же, летние шмотки раскупают, как горячие пирожки, чтоб по одной на каждый день недели. А зимняя одёжка носится пару лет, как минимум.

С ремонтом квартир тоже дела шли ни шатко ни валко. Словно с наступлением холодов всех и каждого стало вполне устраивать внутренне убранство жилищ. И даже «стройварианты», казалось, застыли в первозданной бетонной серости, в ожидании тёплых деньков. Были лишь мелкие заказы: переклеить обои в одной комнате, побелить залитый соседями потолок — мелочёвка, да и то редко.

Обычно, человек, зарабатывающий себе на жизнь «сезонным трудом», откладывает на «худые месяцы» и сонным медведем впадает в блаженный отпуск, потихонечку таская купюры из жирной копилки. Однако, как и у подавляющего большинства жителей постсоветского пространства, накопления заканчивались на третьем походе в магазин. Социалистическое прошлое приучило народ к застойной стабильности. С этой привычкой люд оголтело перекатился в новое время, совсем забыв о том, что оно новое. Государство перестало думать за своих подданных, но забыло научить их мыслить самостоятельно. В этой бездумности бывшие пионеры и комсомольцы воспитывали и тех, кто так и не успел примерить, ни красный галстук, ни значок-звёздочку, с профилем бессмертного Ильича.

Очередная льдинка полетела на пол, звонко брякнула, проехалась по доске, оставляя за собой мокрый прямой хвост. Лидс нахмурился, пнул влажную стекляшку под кровать. Со скепсисом глянул на свободное от наледи стекло. Про себя подумал о том, что всё без толку. Ночью упрямая корка снова поползёт со всех щелей, меж рамой и плохо подогнанным стеклом, и через пару дней все придётся начинать сначала.

Дверной замок жалобно скрипнул, крякнул металлическим языком. По ногам потянул холод сквозняка. Оля была похожа на промокшего воробушка — воротник нахохлился искусственным мехом, поросшим худым покрывалом ледяной крошки, голова втянута в плечи, спинка снова сгорблена.

— Не горбься! — не преминул сделать замечание брат.

— Вот пойди и пройдись по этой холодрыге! — уперевшись носочком в пятку, стягивала сестра сапоги. — Я посмотрю, как ты не сгорбишься!

— Сильно холодно?

— А как ты думаешь?! Снег идёт. Зима, блин…

— Как всегда нежданно, — усмехнулся Лидс, взял протянутые сестрой пакеты, водрузил на «шрамированный» на последние недели кухонный стол. Разделочную доску вспоминалось купить лишь тогда, когда лезвие упиралось в терпеливую до издевательств столешницу. — Голодная? — поинтересовался брат, заглядывая в пакет.

— Голодная, — стянула Оля пуховик, встала рядом, прискорбно кивнула на покупки. — Это всё на что хватило денег, — принялась она наскоро выкладывать на стол нехитрые харчи. — Паштета пару банок, хлеб, макароны, крупы, вот, две пачки взяла, бумага туалетная…

— Масло забыла, — незлобно подметил Лидс.

— Ой… — озадачилась сестра, но, впрочем, быстро пришла в своё обычное подростково-агрессивное состояние. — Не пойду на холод этот больше! Хочешь — сам иди! — высыпала она стол сдачу — пару мятых купюр смешного достоинства и россыпь серых и тёмно-жёлтых монеток.

— Ладно… — обречённо пожал брат плечами, вороша пальцем мелочь. — Потом докупим.

За окном злился холодный ветер, время от времени пытаясь распахнуть лишённую защёлки форточку. Комнатная антенна старого телевизора жаловалась на метеохандру, щедро рассыпая по экрану серую рябь, а голос новостного диктора периодически свистел шипящими и всхрапывал, потому вскоре был опущен в ноль. На чуть обкусанной человеческой криворукостью тарелке лежали пара варёных яиц и четыре куска хлеба, щедро намазанных шпротным паштетом. Сверху улеглись тоненькие луковые колечки, обильно припорошенные чёрным перцем.

— Бабушка всегда так делала… — будто невзначай обронила Оля пододвигая поближе к брату тарелку со скромным ужином. — Экономная была. Каждую копейку считала. Потому покупала всё самое дешёвое. А так, — чуть поправила она свисающее с бутерброда колечко, — с луком да перцем, не так уж и погано кажется.

— Совсем не погано, — вгрызался Лидс в бутерброд, проталкивая слова сквозь пережёванные массы. — Всё круто.

— Ну, значит, её наука нам пригодится… — грустно улыбнулась Оля и тоже потянулась за домашним воплощением сверхбюджетного перекуса. — С деньгами совсем швах?

— Совсем, — понуро признался брат. — Есть пара курток на продажу. Но, ты же понимаешь — пока кто-нибудь старую в клочья не разорвёт — новую не купит. Да и не факт, что у меня. Зимние нормальные шмотки и местных «сэкондах» есть. А с ремонтами тоже «алес»…

— Да, мне Слава говорил.

— Слушай, а, может, у него поживёшь? Ну, пока с деньгами туго. У него хоть родители люди нормальные. С голодухи точно не помрёшь.

— К нему? К его родителям? — почти в полный голос рассмеялась сестра. — Миша, ты с дуба упал? Они же его самого за шкирку выкинут, если он «дворняжку» малолетнюю домой притащит.

— Дворняжку?

— Ты их хорошо знаешь? — серьёзно глянула Оля, подперев подбородок острым кулачком.

— Ну, так… — признался Лидс, заталкивая в рот остатки бутерброда и принимаюсь за чистку яйца.

— Так… — усмехнулась сестра, досадливо отобрала яйцо, которое Лидс неумело свежевал, снимая скорлупу вместе огромными кусками белка. — Он же для них «дитятко ненаглядное». Это он с вами рожи таким же вы придуркам чистит, да на трибунах горлопанит. А для них он совсем другой. Думаешь, они знают, что он по уши в грязи, цементе и клею, в чужих домах лоск наводит? Как бы не так! Слава у нас театре трудится, реквизитором, да художником сцены — почти что уважаемым в богемных кругах человеком! А разбитая морда, так это с бокса. Как техниками сцены накомандуется, так идёт на благородные спарринги, в лучших традициях английской аристократии. Так что, не знаешь ты Славика. Совсем не знаешь.

— Умереть не встать… — только и нашёлся Лидс, откинулся на спинку шаткого стула, отрешённо принял обратно спасённое от окончательного поругания яйцо.

— Не встать… — усмехнувшись, кивнула сестра. — А знаешь, кто вы для них? Вот ты, например, в том же театре костюмер. Символично, да? А, вот, Егор, тот что Барбер — тренер по боксу. А Шарик — водитель театральный. Вот так вот. А ты говоришь переехать…

— Так, Бэкхем у нас пай-мальчик! — усмехнулся Лидс, впрочем, беззлобно, вполне дружелюбно, хотя Оля всё равно едва заметно скривилась.

— А, может, и нам такими же нужно было быть? Глядишь, не попали бы в эту задницу. Живём в норе, дома ненормальная алкашка, жрём дрянь всякую…

Она мягко, но вполне презрительно швырнула остаток бутерброда на тарелку. Луковые колечки чуть дрогнули, но удержались на насиженных местах. Лишь чёрная перечная крошка весело и вольно проскакала на своих невидимых ножках по керамической глади, но быстро устала и улеглась в паре сантиметрах от неровно обрезанного хлеба. Из единственной комнаты потянуло запахом улицы и сигарет. Снова курит. Снова волосы будут пахнуть смолянистым дымом. Впрочем, к лучшему. Ведь чувствовать рядом её настоящий запах — запах чистоты, юности, едва приоткрывшей дверь в истинную женственность — было почти невыносимо.

Образы, видения, сны, захлёстывали солёными волнами, что стекают в безбрежный океан. Стекают с тел, выдохшихся от ласк любовников… С Оли и Бэкхема. Сестра, совсем ещё юная, нежная, словно лепестки едва распустившегося ириса, легко касалась губами его кожи, обвивала тонкими ласковыми руками, прижималась бархатным животом, начинала с губ, спускалась ниже, потом снова поднималась, роняя на лицо ивовые пряди, легонько щекочущие. Это не возбуждало, нет… Скорее оседало на губах горечью ханжеской ревности. Очень странной, почти отцовской.

А ещё было страшно, что в голову смогут протиснуться иные картинки, от которых потом будет не укрыться, не спрятаться. Вдруг на месте Бэкхема, на какую долю секунды, захочется представить самого себя? Тогда мир изменится ещё больше и от этого мира бежать уже точно будет некуда.

Несколько ночей Лидс пытался спать на полу, но леденящие сквозняки недвузначно заявили о том, что их территория неприкосновенна, наградив тремя днями высокой температуры и сухим, нещадно дерущим бронхи, кашлем.

О покупке спасительной раскладушки, с такими-то финансами, речи идти не могло. Что уж говорить о полноценной кровати. К тому же, Оля и так допытывалась, отчего брат, ни с того ни с сего, в один момент, без прелюдии разъяснения, решил, что пол ему подходит больше, чем, пусть и не самая большая и удобная, но, не в пример более комфортная, кровать. Ортопедия, да…

До такого близкого дыхания сестры было ещё несколько часов, а мысли уже стали свиваться в ядовитый клубок, отравлять разум вероятностью своего постыдства. Вибрирующий в кармане телефон благостно оборвал выстраивающуюся вязь уже ставших ненавистными образов.

— Да, — не глядя на экран, коротко ответил Лидс.

— Миша, привет, — тёк знакомый голос Барбера по невидимым нитям сотовой связи. — Занят?

— Не особо. А что?

— Разговор есть. Точнее, две новости.

— Хорошая и плохая?

— Обе плохие. Не по телефону. Подходи в гараж, потрещим…

Гараж, о котором шла речь, прочно угнездился в меж двух пятиэтажек, вместе с несколькими своими собратьями, такими же старыми и проржавевшими, но упорно служащими своему делу, даже несмотря на преклонный возраст. Два квартала прямо по улице, потом один вниз и ещё один налево. Не так далеко. Съемщику гаража приходилось идти от своего дома примерно столько же. Однако, цена, которую владелец-пенсионер запрашивал за аренду, была беззубой, как и он сам. А потому, лучшего места, где Шарик мог бы устроить домик для своего кормильца-микроавтобуса — придумать было весьма сложно.

Сразу за скрипучими, чуть покосившимися воротами, отделяющими ветренно непогожую вечернюю хмарь, от чуть затхлого воздуха гаража, встретила плоская забрызганная задница давно знакомого «Фольцвагена». Шарик почти всегда стремился прятать машину под крышу так, чтобы у дальней стены оставалось место, где можно расставить пустые пивные ящики, соорудив импровизированный стол со стульями.

— Жрёте, сидите?! — огибая пузатый корпус микроавтобуса, вместо приветствия прикрикнул Лидс, словно на играющих «во взрослых» пятиклашек, стащивших из родительского серванта сливовую наливку.

— Завидно? — послышался натужный смешок Бэкхема, первого протянувшего руку новоприбывшему.

— Товарищ Бэкхем, — картинно чуть поклонившись и едва не «щёлкнув каблуками», пожал Лидс ладонь. — Тренер по боксу, — поздоровался с Барбером, — театральный водитель, — с Шариком.

— Чего? — практически в один голос выразили «анархисты» лёгкое недоумение. Лишь Бэкхем чуть виновато подзакусил губу, что, впрочем, осталось незамеченным всеми, кроме неотрывно взирающего на него Лидса. — Ничего, — отмахнулся новоприбывший, удовлетворившись реакцией младшего из компании, — дуркую. Пивко попиваете? — с показным недоверием кивнул на бутылки, расставленные на фанере, венчающей решётчатый ящик. — В такую погоду лучше уж что покрепче.

— Нет покрепче, — буркнул Шарик, протягивая бутыль портера, местного производства. — На пивзаводе немного подогнали.

— Так, езжай на ликёро-водочный!

— Не пускают. Боятся, — отшутился Шарик, прихлебнул, чуть пожевал губами — пиво было неприятно тёплым, вязким, но, по большому счёту терпимым.

— Помнишь, как на выезде под занавес матча наши «банку зевнули»? — перебил алкомечтания Барбер. — Конечно, помнишь. А помнишь, как в позапрошлом и прошлом матчах пропускали? Нет? Тоже помнишь! — мелко потряхивая ногой, словно прихваченный судорогой барабанщик, вкрадчиво, но заметно нервозно продолжил лидер фирмы. — Так вот, сливают, суки. Намеренно сливают.

— Может, невезуха? Было уже такое. Помнишь, в две тысячи пятом? — скорее из упорства, вяло, словно варёный овощ, протестовал Лидс.

— Нет, — уверенно замотал головою Барбер, нервозно въедаясь пятернёй в огонь своей, отросшей за последние пару недель бороды. — Тут вскрылся один факт, который говорит о многом. Точнее, об одном — в последних пяти играх, три были слиты. Так не только я думаю.

— И что же за факт такой?

— Родной брат тренера молодёжного состава засветился. Там, в букмекерской кореш Будды трудится. Так вот, он нашептал, что этот хмырь трижды ставил экспрессом всего на один матч. На результат, счёт и на пятнадцатиминутку, в которую наши пропустят решающий гол. И всегда поднимал. Веришь в такую удачу? Или новый пророк у нас нарисовался, как думаешь?

— Первая половина сезона. Рановато для договорняков.

— Три очка — есть три очка. Вначале ли, в конце, в середине. Какая разница?!

— Ну, так-то да… Стопроцентная инфа?

— Насколько я знаю, да.

— И что думаешь?

— Я думаю также, как и Будда со Златаном — надо идти к тренировочной базе и реально так спросить за этот блядский позор.

— Да! — влепил Бэкхем крепкий кулак в, ни в чём неповинную, с тонким всхлипом принявшую удар, ладонь.

— И когда думаете? — продолжил Лидс, снова заставив принять младшего товарища виноватый вид. Насмешливый взгляд тихо, но явственно шептал: «Я всё знаю! Маменькин ты сынок…»

— Ещё не определились. Но, думаю, скорее всего, за день-два до следующего домашнего матча. Будда с ультрой решат и начнут поднимать народ, — неуверенно рапортовал Барбер.

— Резонно.

— Резонно, — скоро согласился бородач. — Это первая новость. Теперь вторая. Помнишь того барыгу-студентика, что у школы ошивался?

— Да, как же забудешь…

— Вышел на работу наш «пианист».

— Да, ну?

— Вот тебе и ну. Решать, конечно, тебе. Ты, так сказать, главная потерпевшая сторона. Но, слово надо держать…

— Пойдём, покурим, — Лидс решительно кивнул в сторону выхода.

Бэкхем с Шариком чуть тревожно переглянулись, но смолчали.

— Слово держать?! — с прорывающейся сквозь натужную сдержанность оголтелостью насел Лидс на Барбера, ещё даже не успевшего прикурить сигарету. — Мы обещали его грохнуть!

— Обещали. И что? — на вид совершенно спокойно, попутно пряча язычок пугливого пламени от влажного ветра, вопросил лидер фирмы.

— А ты в курсе, что тот хрен, который в бывшей аптеке заседал, кони двинул? Мы его грохнули! Я грохнул!

— Повторюсь, — пожал Барбер плечами, — и что?

— А то, что это охренеть, как ненормально!

— Ты всерьёз веришь в то, что жизни всех людей равнозначны? Тебе действительно есть дело этих ублюдков, что толкают фасованное по пол грамма дерьмо таким, как твой брат? Тебе их жаль? А брата не жаль? А других, кто так же шагнёт в окно или сляжет в «дурке»?

— Я не думал, что всё так далеко зайдёт… — чуть попятился Лидс, ёжась от хлёсткой пощёчины воздушного потока, несущего в себе колкие кристаллики льда.

— А ты думал, как будет? Мы запугаем одного, спалим конторки второго и третьего и район сразу чистым станет, будет тихо водочку попивать? Это не те люди и не тот бизнес! Пока каждый на районе, кто занимается этой дрянью не будет дрожать от страха и сраться в штаны — это всё сотрясения воздуха. Такие люди, больше чем остаться на мели, боятся только смерти. Одну мы показали. Видимо, причинно-следственную связь увидели не все.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Не знаю… — вдруг, всерьёз задумался Лидс, примеряя на свою собственную шкуру страх, который смог бы накрепко сковать пламенные порывы товарища. — Ну, например, если поймают. Жена, сын…

— Мне плевать! — неожиданно резко и даже злобно оборвал Барбер. — Жена с голоду не подохнет. А сын, если суждено вырасти подонком, то он, что со мной, что без меня подонком станет. Тут вопрос в другом… Ему здесь расти! — он злобно топнул, и подрасквасившаяся, но не успевшая сковаться морозцем земля, с болотным хлюпаньем выпрыгнула из под ботинка. — Расти на этом самом районе. Денег на квартиру, в местечке попрестижнее, у меня нет. И никогда не будет. Если только в лотерею не выиграю, что крайне маловероятно, ведь я ещё не высморкал последние мозги, чтобы покупать билеты на этот лохотрон. Так что, выбор невелик. Слово, брат, надо держать.

— А за себя? — почти сдался Лидс, спросил лишь с укромной надеждой поделиться своей неуверенностью с товарищем. — За себя не боишься?

— А чего мне бояться?

— Ну, вдруг убьют. Вдруг этот «пианист» теперь с собой волыну таскает?

— Не боюсь. Был бы я видным учёным, светилом науки… Или, например, писателем, с умными книжками, или художником, или другим лекарем душ человеческих… Тогда — да, боялся бы. А, так… Что мир потеряет вместе со мной? Не дожившего до тридцати дурака, что гоняет на выезда? Плюнуть и растереть! Нет… Мир ничего не потеряет. Но если у меня есть шанс сделать что-то хорошее, пусть и через зло, через грех — я не хочу его упускать. Я не хочу немощно смотреть, как мой город под покровительственным нихренанеделаньем мэра, ментов и прочих упырей, превращается в клоаку, скатывается обратно в девяностые. Это не для меня. Это слишком далеко от анархии…

— Всё далеко от анархии, — грустно усмехнулся Лидс, вынул из пальцев товарища почти докуренную сигарету, сделал пару глубоких затяжек, выбросил в небольшое озерцо, что непринуждённо породила непогода, прямо посреди дороги. — Анархия — лишь утопия.

— Всё — лишь утопия, — устало хмыкнул Барбер, — если никому и ничего на хрен не надо…

* * *

Мерный шаг, краткий спринт, заломленные за спину руки и снова, как под беспристрастную копирку, нырок в безразличную утробу старенького микроавтобуса. Снова мерный, но теперь влажный шелест городских дорог, перекатывание через окраинные чуть подразмокшие грязевые наросты, нырки в выбоины и просто продавленные тяжёлыми колёсами впадины.

А ещё, на этот раз, Марк пытался убежать. Он поздно заприметил уверенно смеряющих погонные метры крепких парней, с затянутыми в ткань балаклав лицами. Рванул, поскользнулся, встал, снова рванул. Потом бежал. Метров, эдак, двадцать. Затем повалился пузом в размякшее месиво школьного стадиона, после короткого, но мощного толчка чужой ноги в поясницу. На бегу, он даже пытался кому-то позвонить, но длинные гудки слишком длинные, а бег тренированных ног околофутбольной элиты непозволительно быстр.

Как и в прошлый раз руки оказались скрещены за спиною, стянуты колким, жестоким в своей неподатливости, пластиковым хомутом. Мелкий наркоторговец сидел, вжавшись в поросшую пылевой коркой стенку, молчал, чуть подрагивал. Не сопротивлялся отъёму всего содержимого карманов. Лишь, то вяло покачивал обречённой головой, в такт тряске, то, вдруг, словно просыпался от одному ему ведомых звуков, а потом снова обмирал.

Его ноги ступали по уже печально знакомой тропинке, втоптанных в вязкую глинистую землю мелких осколков кирпича, бетона, шифера и другого строительного мусора. Недостроенное и уже давно обветшалое нечто, встретило заунывно завывающими в кирпичной клетке сквозняками. Марк спотыкался на лестнице, норовил клюнуть серую бетонную твердь, оставив ей воспоминание о себе кровавым поцелуем. Но крепкие руки держали под локоть, крепко, цепко…

Он повалился на хладность пола, почти у импровизированного обрыва вульгарно оттопырившегося перекрытия, нависающего над текучей гладью. Внизу — два этажа и затопленный подвал. Справа — неплохой вид на город. Плюющиеся смолью трубы ТЭЦ, пологие крыши вросших в промзону заводов. Чуть правее — белизна бюджетных новостроек. Слева, за разномастностью лесополосы — приземистый дачный посёлок. Впереди, бурелом балки, оставленной людьми на откуп истинному естеству природы. Сзади, единственная выведенная кирпичная стена и четыре застывших силуэта. Один — повыше и пошире остальных, спокойно разматывает пластиковую бельевую верёвку. Второй — тоже высокий, но худой, нервозно подёргивает руками. Третий — широкоплечий, приземистый, поглядывает сквозь прорези чёрных глазниц по сторонам. Четвёртый — и сказать нечего. Словно усреднённая версия всех прочих. Среднего роста, средней комплекции, стоит, смотрит не мигая…

— Ребят, ну вы чего? — наконец заголосил Марк. — Ну, с кем не бывает?

— Тебя предупреждали, — с натугой вытолкнул из себя Лидс. — Теперь уже поздно…

— Чего поздно?! Чего поздно?! — замельтешил горе-торговец. — Хотите точку забрать?! Так, это не со мной решайте! Я-то тут при чём?!

— Закрой свою вонючую пасть! — Бэкхем с размаху впечатал носок полуспортивного ботинка в голову тщедушного студента. — Пиздец тебе, сука!

Марк что-то скулил и отплёвывался бардовым, тягучим, в то время как молчаливый Шарик деловито пытался скрутить воедино три кирпича, в разной степени надколотых с краёв. Пластик верёвки упрямился и то и дело пытался ослабить хватку. Нехитрая конструкция стремилась рассыпаться, но Шарик старательно подтягивал жгут, делая всё новые и новые обороты.

— Тихо! — гаркнул Барбер, чуть сгорбился, навострился. — Тихо, сказал! — ногой вжал в бетон пленника, что-то невнятно хлюпающе бормочущего. — Слышали? — обратился ко всем сразу. Товарищи непонимающе повели плечами. — Значит, слушайте! А ты, — ещё сильнее вдавил ступню меж барыжьих лопаток, — вообще не дыши!

Ветер звучал пустотой и собственным мокрым шёпотом. Секунду, две, три, а потом послышалось тихое металлическое бряканье, где-то внизу.

— Эй! — змеёй шепнул Лидсу Барбер. — Глянь, что там? — кивнул лестницу.

Лидс сухо сглотнул, поправил маску, осторожно, неслышным шагом подкрался к дверному поёму, вытянул шею и почти мгновенно, по пустынности кирпично-бетонных стен поскакало эхо нежданного хлопка, а в глаза полетело мелкое крошево.

— Твою мать! — пугливой черепашьей головой втянулся обратно на площадку Лид.

— Они здесь! Здесь! — истошно завопил Марк.

— Валим! — уже не таясь, прогремел Барбер.

— Куда?! — растерянно заметался, будто в крохотной, метр на метр, клетке Бэкхем.

— Сюда! — разбежался Лидс, притормозил у пленника, со всей силы впечатал его голову в бетон, вдохнул, резко выдохнул, снова втянул ноздрями воздух и полетел вниз.

Вода, словно стальным прутом ударила ноги, а через неуловимый миг обожгла острым холодом. Тело словно скукожилось, будто бездушность пластика, которую пробует на вкус открытый огонь. Распрямиться, вытянуть руки и ноги, не позволить себе пойти каменной обречённостью ко дну — казалось невыносимо сложно. Вода чудилась нестерпимо вязкой, тяжёлой, словно безвкусный кисель, вываренный из всей горечи и разочарования этого мира. Первый вдох проник в лёгкие раскалённым свинцом. Руки принялись неуклюже бить растревоженную недовольную влагу. Снова хлопок.

— Под водой! — загремел вопль Барбера и тело снова, целиком и полностью, поглотил огненно-морозный кисель.

С каждым взмахом рук, от молодецкой удали будто отщипывали по кусочку. Словно чьи-то чумазые пальцы вгрызались в хлебный мякиш снова и снова, стремясь как можно быстрее оставить от буханки лишь остов ломкой корки. Под водой выстрелы слышались далёким похлопыванием в ладоши. Каждый краткий глоток спасительно воздуха сулил, что это похлопывание превратился в затрещину. Прямо по затылку. Первую и последнюю.

Берег встретил чем-то вялым и липким. Ноги бесстыдно скользили. Тело так и норовило завалиться вперёд, будто весь центр тяжести перелился в навьюченную свинцово-тяжким безумием голову. Краткий взгляд на отделённую озерцом постройку, явил двоих мужчин, уже не стреляющих, а с интересом наблюдающих за коряво ползущими на холм людьми. Вгрызающимися в подло ускользающую из под ног грязь, падающими и снова бегущими, пробуксовывающими, испуганно скатывающимися в местами затопленную балку.

— Туда! — пустыми лёгкими прохрипел Барбер, махнув в сторону посадки, граничащую с балкой. — Вглубь нельзя, — кивнул на бурелом изъеденной оврагами земли, — увязнем.

— Егор! — истошно окликнул его Шарик, срывая с головы маску. — Тут Слава…

Бэкхем лежал, привалившись спиной молодому деревцу, дышал тяжелее остальных, вдавливал ладонь куда-то под рёбра.

— Что такое?! — на подкашивающихся ногах, едва не заваливаясь, подковылял к нему Барбер.

В ответ Бэкхем распахнул кисть, где в грязи и глине прожилками переливалось алое, пугающее.

Лидс упал на одно колено. Сдерживать предательски подгибающиеся ноги не было никаких сил. Перед глазами так явственно понеслись многочисленные забивоны, накрытия, случайные стычки. Казалось, протяни руку и можно втянуться в жаркую драку. Просто выдернуть за промокший насквозь рукав, да строго прикрикнуть: «Стоять до конца!» ЦСКА, Динамо, Спартак, Терек, все вместе взятые… Все фирмы и фракции. Все хулиганы и ультрас. Весь околофутбол, в самой неприглядной его обёртке не заставлял столкнуться с неизбежностью, гнетущей своей оголтелой несправедливостью. С аргументами или без, с выверенной тактикой или без оной, всегда был шанс выйти победителем, пусть даже в благородстве поражения.

И всё это словно теряло вполне осязаемую плоть, оставаясь заброшенным за задворки восприятия немым призраком, перед маленьким кусочком металла и кровавостью грязной распахнутой ладони, что являла миру простой, но, вместе с тем, невообразимый постулат. «Fair play» где-то там, в околофутбольном мире. А здесь нет никакой честной игры, никаких «чистых рук». Есть лишь дух испепеляющего бессилия, озорно витающий над грязной, забытой всеми балкой.

Глава 11. Разные раны

Цепкость дерева старого чуть покосившегося стола… Жесть выстроенных в ряд на подвесной полке квадратных баночек, обсыпанная белым горошком, поверх вульгарности красной краски… Светлые обои с кокетливой и настойчиво повторяющейся фигуркой Мэри Поппинс, улетающей на своём чудо-зонтике… Незначительные детали людоедски цепко впивались, капризно оттягивая на себя внимание, рассеивая, размывая… Лидс то и дело невольно приклеивался взглядом, то к одной мелочи, то к другой.

Вот прозрачность тюля, неумело прикрывающая бесстыдство небольшого окошка, чуть подрагивает, рассекречивая едва заметную щель меж рамой и лудкой. Вот чайная ложка, с мудрёной вязью на приплюснутой к концу ручке, словно хочет поведать истории своей молодости, когда кухонная утварь имела не только практическую, но и эстетическую ценность. Вот уныло покосившийся на бок алоэ, навеки увязший в излизанном временем керамическом горшке, всем своим чахнущим видом говорящий о заунывной тоске по хозяевам. Скорее всего, с самого лета не были…

Эти моменты кажутся ценными, нужными, без них никак… Словно разум сам стремится отодвинуть куда-то за порог сознания распластавшегося на кушетке товарища, чью юность плоти искорёжили несколько граммов слишком быстрого железа.

— Чего ты там застыл?! — уже не в первый раз нервно окликнул Лидса Барбер. — Воды ещё надо! Фирштейн?!

— Фирштейн… — отсутствующе отозвался Лидс, снимая чайник с небольшой плиты, в которую щедро выдыхал свою жизнь небольшой газовый баллон, через чуть изогнутый резиновый хвост. — Тёплая.

— А нам горячая и не нужна… — сквозь на силу чуть разжатые зубы буркнул Барбер, сливая воду в потрёпанную алюминиевую миску, с багровеющими лоскутами какого-то хозяйского тряпья.

Лидс снова провис куда-то ниже общей линии, в калейдоскоп образов, отпечатавшихся в памяти грязными подошвами, бегущими от неизвестности в неизвестность. Заплетающиеся ноги, вязнущие в размякшей земле… Немилостиво хлещущие по лицу ветви… Тяжесть в обвисших мокрыми верёвками руках.

Когда овраги балки и когтистость посадки остались где-то за сгорбленной под ударами мокрого холода спиной, а небольшой посёлок устелил путь чуть присыпанными мелкой щебёнкой улицы, в сердце раскалился стержень того, что принято называть надеждой. Здесь люди! А при людях не пристало убивать. Так не принято. Так не бывает. Хотя, конечно, это был всего лишь самообман. И люд, как только лето ускользало за горизонт, стремился расползтись отсюда по своим муравейникам. И убийства на глазах честной публики уже давно не были чем-то небывалым. Но всё же! Всё же…

Когда окно небольшого неприметного домика всхлипнуло стеклянным коротким звоном, уверенность в том, что горячая жизнь не остановит сегодня свой бег, отвердела, словно глиняный горшок в излизанной жаром пламени печи. Стены спасут, стены помогут, стены укроют от чужих глаз.

— Шить надо… — задумчиво протянул Барбер, нависая над Бэкхемом.

Отмытая от крови плоть уже не казалась столь пугающей своей обречённостью. Чуть продолговатая рана, чуть ниже рёбер, чуть глубже, чем могли бы восхотеть отнюдь не всемогущие Боги удачи простых смертных.

— Кожу порвало, но требуха целая, — продолжал озвучивать свой полевой диагноз Барбер.

— Ты уверен? — непривычно волнительно клокотал в суетном волнении Шарик, то подходя ближе к раненому товарищу, то отдаляясь и поглядывая в окно.

— Уверен, — негромко, но утробно рявкнул Барбер. — Сам посмотри.

— Да, ты думаешь — я чего-то в этом понимаю? Я что, доктор?

— От армии косить не надо было! — фыркнул лидер «Анархо». — Тогда бы и в доктора смог бы поиграть и в медсестру. Короче, шить надо. От перевязки толку не будет.

— А чем шить-то?

— Ну, не знаю. Поищите что-нибудь! Миха! — с раздражением окликнул он застывшего в немом исступлении Лидса. — Ну, что ты встал столбом! Пошукай по углам. Может, иголки с нитками есть. Давай, в темпе! А то зять твой с лишней дыркой как-то ублюдски смотрится…

— Сам ты… — бурчали что-то в ответ бледные губы Бэкхема, где-то вне взгляда, в то время как подёрнутые неведомо от чего нахлынувшей бездумностью глаза выискивали среди хозяйских вещей столь простые, но такие нужные.

— А, может, прижечь? — басил Шарик, потроша ящики небольшого узенького комода. — Знаешь, как в кино — раскалить нож и…

— Член себе прижги! Собака ты бешеная! — выкрикнул из соседней комнаты Бэкхем.

— Ага, — поддержал его Барбер. — Согласен с нашим «больным». Придурок, блин…

Кубизм старого комода выплёвывал своё содержимое, оставляя на затёртом паласе россыпь хозяйственных нужностей. Беспокойные пальцы скользили по немногочисленным полочкам, распахивали скромные баночки, да некогда пёстрые, но ныне поблекшие, шкатулочки.

— Что за хозяева… — шёпотом бурчал Шарик. — Ниток нет, иголок нет… Вот, шило есть! — радостно объявил, но тут же положил обратно в шкаф, уловив неодобрительный взгляд Барбера.

— Тут клей есть… — потряс чуть сморщенным тюбиком Лидс. — Вроде универсальный.

— Давай, — махнул рукой Барбер. — Если кожу клеит, будем Славика, как ботинок латать.

— Вы охренели! — устало взвился Бэкхем. — А как потом отдирать всё это?

— Как-нибудь! Лежи не рыпайся! — Барбер отпустил ему лёгкую затрещину и принял тюбик. — Сейчас чего-нибудь упругое найдём, ткань или ещё что, да обойдёмся на время… А уже дома подумаем…

Лидс впервые пристально вгляделся в рану. Небольшая, продолговатая. Словно кто-то приложил палец, да потом оторвал вместе с кожей. Казалось странным, что крови почти нет. Будто вся она переползла по мокрым тряпкам в алюминиевую миску, маскируя воду под вишнёвую или малиновую настойку.

Бесстыдно хотелось пить. Чего покрепче, да непременно попоганее. Взгляд на секунду уцепился за жёлто-зелёный, как молодая осень, дешёвый одеколон. Но разум в скорости отмёл шальную мысль, переведя внимание на завалявшуюся в ящике, а теперь стыдливо скукожившуюся на ковре, измятую мягкую пачку «Нашей марки».

— Я в сарай, — подхватил Лидс редкость набитых табачной трухой палочек, укрывшихся в морщинистой упаковке. — Посмотрю, может, есть что интересное…

— Не светись только во дворе! — бросил через плечо Барбер, в очередной раз омывая распаханность молодой плоти.

Пыль была тяжела и мясиста. Стремилась с потолка, повесившись на спутавшейся паутине. Чахла на старой тумбочке, насытившись холодной влагой. Гнездилась в трещинках заготовленных, очевидно для шашлыка, дровишек. Замаранным джинсам, казалось, уже нипочём грунтовый пол, принявший обмякшее тело. Хотелось просто сидеть, курить, пытаться растревожить струйками дыма одинокого тонконогого паука, зависшего в невидимости своей сети, аккурат, между покосившимся косяком и уныло привалившейся к стене лопатой.

Холод промокший одежды только сейчас заговорил мелким перестукиванием зубов — словно нещадные триоли, задорно текущие с рук пионера-барабанщика. Словно отряд советской юности, вышагивающий под раскатистую трещотку барабана, распевал чуть отличные мотивы с каждой новой сигаретой. Всего четыре песни. Всего четыре и скомканная пачка приземляется где-то в тёмном пыльном углу…

— Пошли в дом, — послышалось откуда-то из-за пределов мутного раздумчивого вакуума. — Надо шмот просушить, — резонно отметил Барбер, когда отсутствующий взгляд товарища оторвался от пустоты.

— Надо… Давай ещё чуть посидим, — похлопал Лидс по полу рядом с собой. — Тут хорошо.

— Ага, просто замечательно, — фыркнул Барбер, отмахиваясь от пыльной паутины, но, всё же, принимая приглашение.

— Подлатал Славика?

— Подлатал. Вова среди прочего дерьма бинтрезины кусок откопал. Стянули кое-как, склеили.

— Не отлипнет?

— Отлипнет, конечно. Но, надеюсь, хоть до завтра продержится… Там клей знатный. Так, чего ты тут расселся? — как бы невзначай перевёл Барбер тему.

— Нас погнали, как школоту… — снова погружаясь в нечто похожее на узкий полудрём, пробормотал Лидс. — Как сучек пугливых…

— Стволы — серьёзные аргументы, — пожал плечами Барбер.

— Этих тварей нужно наказать. Я никому не позволю обращаться с нами как с дерьмом! Ты со мной? — с вызовом глянул он в глаза лидеру фирмы, до сих пор не маравшей свою репутацию столь позорным бегством.

— Ты очень странным стал, Миша… Сначала уговаривал не лезть в это дерьмо. Теперь просишь нырнуть поглубже. Нам сначала нужно из этой задницы вылезти, а потом уже будем думать…

— Ты со мной?! — отметая все «если» давил настойчивостью Лидс.

— Да с тобой, с тобой! — раздражённо рявкнул Барбер, нервно шлёпнув по крепким пальцам, цепко впившимся в плечо. — Пошли сушиться, а то все тут подохнем от воспаления лёгких…

Одежда вялыми тряпками свисала со спинок расставленных у плиты неуверенных стульев, всё больше и больше обретая молодцеватость, вместе с твердеющей грязевой коркой. Ранняя ночь отпускалась на крохотный посёлок уверенными накатами. Вроде бы только-только небо затягивал сереющий саван, и вот он уже иссиня-чёрный. Минутная стрелка не успевает сделать и одного оборота и тьма уже чувствует себя полноправной хозяйкой.

Холод осеннего мокрого воздуха вальяжно протискивался в разбитое окно и норовил залезть под тонкие одеяла. Шарику с Бэкхемом совсем тяжко — им досталось совсем лёгкое, а потому парочка, набросила на себя ещё и старое хозяйское пальто. Однако, кровать это всё-таки не пол. А потому, Лидс справедливо полагал, что им периодически накрывающий перестук собственных зубов вовсе не мешает отойти в мир ночных грёз. Ближе к земле вольготными гадами струились настырные сквозняки, и даже постеленная на пол старая фуфайка, счастливо найденная в сарае, не собиралась их останавливать. Они словно ползли сквозь вату, усердно перебирая своими бесчисленными лапками, и принимались маршировать но заунывно скулящему позвоночнику.

— Егор, ты спишь? — подтолкнул Лидс Барбера под их козырным верблюжьим одеялом.

— Да уснёшь тут с тобой… — буркнул лидер «Анархо», недовольно перевернулся с боку на спину. — Всё ворочаешься, сопишь…

— Холодно. С щелей тянет. Может, получше окно заткнём?

— Найди чем, да заткни. И так подушку извели…

— Хреново помогает.

— Хреново, — согласился Барбер. — Можешь свою половину одеяла пожертвовать. Там ножницы лежали, — кивнул он куда-то в темноту кухоньки.

— Ага, разбежался.

— Ну, тогда не скули!

— Не скулю. Что делать будем, если не замёрзнем тут на хрен?

— Что-что… — казалось, даже чуть задумался Барбер. — С утра выйдем на трассу, поймаем кого-нибудь, да до города доедем.

— А как же басик Вовчика? Сходить бы посмотреть…

— А если эти козлы там засели? Да и вообще, палево.

— Ничего не палево. Номера левые…

— И на движке? — оборвал Барбер товарища. — Вова стопудово светанулся. Так что, про басик можно забыть.

— Думаешь, менты? — опасливо предположил Лидс.

— А какая разница? Менты, бандосы — одна кодла. Так что, вполне возможно, не только Шарик наш засветился.

— Ты о чём?

— Ну, пальцы-то откатанные в ментуре есть. Твои, в частности. Так что, если это менты, то, скорее всего, они там уже все отпечатки поснимали. Вопрос времени, когда выдёргивать наших начнут. Тебя, меня, остальных пацанов с приводами. Всё печально Миха, всё печально…

— Не нуди, — обидчиво отбрыкнулся Лидс, впрочем, прекрасно понимая, что Барбер нисколько не сгущает и без того вязкие тёмные краски.

Утро ворвалось нахально и бесцеремонно. Ворвалось грязной поступью, оставляя на ошмётках краткого и тревожного сна колючую изморозь, которую не отскребешь занемевшими пальцами, не отогреешь сбивчивым дыханием под одеялом. Казалось, плоть промёрзла до костей, даже не смотря на то, что пугливые синие цветки газовых конфорок цвели всю ночь. Тепло стремилось вверх, а у пола шествовал победным маршем кажущийся почти зимним холод.

Лидсу хотелось сжиматься всё туже и туже в крохотный кулачок, что готов забыться снова, зажмурившись от серой утренней хмари, нагло ввалившуюся в окраплённое морозными брызгами окошко. Думалось, дождь — именно то, чего не хватало, для финальной шлифовки потерянной и расхлябанной разбитости.

— Продрал глаза? — буркнул Барбер откуда-то слева, из комнаты, где ночью «делили ложе» Бэкхем с Шариком.

— Продрал, — отозвался Лидс, пытаясь отчаянно ухватиться за хвост призрака беспамятного сновидения. — Как Слава?

— Нормально, — отозвался самолично Бэкхем. — Валить надо.

— Надо, — согласился Барбер. — Сначала мы с Михой, а потом вы с Вовой. Слышал? — небрежно бросил он уже Лидсу. — Собирайся…

Утренняя хмарь сыпала на головы мелкое хрустальное крошево, под ногами плотоядно чавкало и задорно хлюпало. Хотелось кутаться в собственные руки и как можно глубже втягивать истоптанную мурашками шею в чуть размякшую шершавость воротника. Длинная кишка одной из немногих поселковых улиц всё никак не желала заканчиваться, упираясь в асфальтовую укатанность ведущей в город дороги.

— Я там, на тумбочке, денег оставил хозяевам, — понуро, в унисон погоде выдохнул Барбер, перепрыгивая очередную лужу. — Всё-таки, стекло вынесли… Я это к чему: у тебя монета на тачку найдётся?

— Найдётся, — мелко кивнул Лидс, ещё глубже утопая в совсем не спасительном воротнике. — Куда сейчас?

— В город. Дождёмся наших, — мотнул головой в сторону медленно удаляющегося временного пристанища. — А потом с домашнего медсестре знакомой звякну — пусть приедет, нормально зашьёт Славика. Рана пустяковая, но всё-таки…

— Могло быть хуже.

— Да, могло. В башку, например.

— А чего ты их оставил? — кивнул назад уже Лидс. — Подождали бы, пока соберутся.

— Нас четверо было. Палево. А вдруг эти суки по дорогам пасут?

— Да и так палево. Сразу видно, что по бурелому ломились. Грязные, как черти.

— Да, по такой погоде все грязные, как черти, — отмахнулся Барбер, наконец, выворачивая на трассу. — Ты же никого к себе не таскал? — словно между прочим поинтересовался он.

— В смысле? — не понял Лидс, благодарно принимая подошвами уверенность асфальтовой тверди.

— В смысле, много кто знает, где ты живёшь?

— Да, нет. Ты, Вова со Славой, сестра.

— А мать?

— Мать не знает, — уверенно, но беспокойно отозвался Лидс. — Думаешь, искать будут?

— Всякое может быть. Пока не выясним что это за типы, придётся у тебя перекантоваться. Вова, скорее всего, спалился. Ты, возможно, тоже. Славику тоже дома светится пока не стоит с дыркой в бочине. А мне…

— Чего замолчал? — хмыкнул Лидс, терпеливо дождавшись пока товарищ прикурит помятую сигарету, заботливо укрывая её от дождя непослушными руками.

— Да ничего. Мои пальцы тоже откатывались и не раз. Так что, хрен его знает. Но пока дома тоже не особый вариант сидеть. Знаешь же, как это бывает — приедут, как к свидетелю, а через пять минут мордой в пол и с пакетиком героина на кармане. И попробуй не запой. Да и вообще…

— Что «вообще»?

— Да… Короче, не ждут меня там. Сын, конечно, ручонки тянет. Но в остальном…

— Жена?

— Да, — Барбер шумно выдохнул, глубоко и, казалось, будто в последний раз, затянулся, — жена… Ещё как с моря приехала, как чужая. Хотя, давно уже чужая. Давно мозги высушивала: «У той — то! У этой — это! А у меня детские сопли, кухня, да муж не пойми кто!» Типа, если бы на выезда не гонял, а работал, как ишак, у нас бы всё по-другому было бы.

— А было бы?

— Да откуда я знаю! Я ей сразу сказал, как залетела: «Я такой, какой есть и другим не стану, не хочу становится. Устраивает такой муж, тогда вперёд — фату напяливай и пузо расти…» Но теперь нет никакого меня. Теперь есть «мы», но, почему-то, только когда ей надо. Когда всё плохо — есть я, тот, кто виноват во всем. А когда… Хотя, у нас уже давно ничего хорошего не осталось.

— Совсем ничего?

— А что могло остаться? У неё перед глазами её бляди-подружки, выскочившие замуж за кошельки. У них всё — топ. А я не могу этого дать и, более того, не хочу. Всё это — семья, свадьба… Сейчас, кажется, всё было для кого-то: родителей, знакомых, просто проходимцев, твердивших, что так надо… Для всех, кроме нас самих. И самое страшное знаешь что? — Барбер затянулся, не дождавшись ответа продолжил. — Мне кажется я её не любил тогда. Ну, когда женились. А потом… Мне даже казалось, что это судьба такая. Сама подвела куда надо. Дурак…

— Почему дурак?

— Потому что ничего не бывает просто так! Не бывает никаких подарков судьбы. Для нас — не бывает. И не будет! Рожей не вышли. Или кровью… Или нравом… Или ещё хер знает чем… Как сын родился, я по-другому на неё смотреть стал. Совсем по-другому. И она на меня тоже. Только я на неё, как на человека, а она на меня, словно на дерьма кусок! А я что, изменился? Да, нет… Таким же остался. Даже зарабатывать больше стал. Но, нет… Ей чего-то другого нужно.

— Поговорить не пробовал? Так, чтобы спокойно, по-нормальному.

— Пробовал. Но спокойно не получается. По-нормальному разучились. Уже год как разучились… Стыдно сказать, — досадно покачал головой Барбер, — мы уже несколько месяцев не трахались. Хорошие супруги, а? Я даже шлюху одну нашёл, что похожа, как сестра на неё! Прикинь? Шиза, блядь…

— И чего?

— А ничего!

Барбер со злобой сплюнул, нерешительно пожевал губы, словно раздумывая, стоит ли продолжать или нет. В конце концов, снова сплюнул, как-то обидчиво и почти по-детски шмыгнул носом.

— Прикинь, я её трахаю, а сам жену представляю… — всё же решился Барбер. — Нормально? У всех наоборот. Всё к шлюхам идут, для разнообразия. А я, как последний шизик, раздвигаю ноги продажной бляди и хочу верить, что меня кто-то любит… Ты знаешь, иногда даже получается! Ненадолго…

— Почему не рассказывал?

— А оно тебе надо?

— Ну, не чужие же люди.

— Так, надо или нет?

— Честно — нет.

— Ну, вот и всё.

— И что дальше?

— Дальше? — отчего-то усмехнулся Барбер. — А дальше пополнять задорную статистику. Знаешь, что большинство браков распадаются в первые три года?

— Слышал.

— Ну, вот, в тренде мы, похоже.

— Разводиться хочет?

— Хочет… — Барбер зло швырнул окурок во влагу придорожной зелени. — Вон тачка едет, — боднул воздух, в направлении ползущих в утренней хмари жёлтых глаз далёкой легковушки. — Давай тормозить…

Пожилой водитель вёз молчаливо, с настороженностью поглядывая на пассажиров в треснутое с краю зеркало заднего вида. Озябшие деревья придорожных посадок и молодцеватые столбы электропередач спешно пролетали мимо, словно отмахиваясь от пожухло притаившихся в старенькой, но ещё «бегающей девятке», фанатов.

Когда авто «чихнуло» дверью и, подпрыгнув на небольшой кочке, моргнуло на прощание габаритами, под ногами расстелилась шершавость укатанной в асфальт городской окраины. Она была одновременно родной и, в то же время, неуютной — грязной, вязкой в забытых дворниками улицах. Была, как нос у встречающей после долгой разлуки собаки — вроде бы знакомый и по-доброму привычный, но мокрый, скользкий, после которого хочется как следует вымыть руки. В холодную промозглость это чувство казалось особенно острым.

Забитый хмурым трудовым людом автобус ехал неспешно, мерно — словно и не спешил развести, спешащих отдать восемь часов своей жизни людей, на их персональные рабочие алтари. Переваливался с боку на бок, таща плотно забитое человечиной брюхо. Сопел, распахивая пасти-двери. Постанывал, замедляя свой вялый шаг и так же устало вздыхал, прощаясь с кратким привалом остановки. Когда выплюнул очередную порцию полупереваренных во влажной духоте пассажиров, через дорогу сгорбился мёртво чернеющий остов сожжённого ларька.

— Когда уже уберут? — хмыкнул Лидс, кивнув через плечо на выгоревшее, покорёженное, и зашагал в сторону дома.

— Да… — протянул Барбер, задержавшись на секунду. — Когда горел — красивее был.

Красно-рыжий кубизм трёхэтажного барака встретил будничной утренней суетливостью. Жильцы спешили покинуть тесноту подъездов, недовольно озираясь на проталкивающихся в обратном направлении.

— Пусто, — констатировал Лидс, едва заглянув в свою съемную квартиру. — Оля, похоже, в школу потопала.

— До сих пор с тобой живёт? — интересовался Барбер, скидывая влажность кроссовок.

— Со мной. Куда я её дену?

— Домой не хочет возвращаться?

— Не хочет. Я уже и сам не рад. Ютимся тут, как в консервной банке. Даже кровать вторую поставить толком негде. Да и не за что…

— Печаль, — кивнул Барбер, с интересом окидывая взглядом крохотную квартирку. — Скоро Слава с Вовой подъедут. Может, чего пожрать сварганим? Кишка кишке фигу крутит.

— Да, не вопрос! — с видом излизанного лучами софитов фокусника, распахнул Лидс холодильник, словно волшебный ящик, распиленный только что пополам вместе с улыбчивой помощницей. — Выбирай! — кивнул на пустоту полок, разбавленную парой яиц, одним сморщившимся помидором и склонившей голову набок пригорюнившейся упаковкой майонеза. — Есть ещё макароны.

— Давай уж хоть что-нибудь, бомжара… А я пока докторицу буду уламывать, — полез лидер «Анархо» в карман за, уже больше суток как, спящим телефоном. — Розетка где? Зарядиться надо…

Приехавшие, непривычно угрюмый Шарик и старающийся бодриться Бэкхем, ещё не успели дожевать разваренность макарон, а медсестра уже раскладывала по протёртым спиртом блюдцам холод медицинской стали. Аккуратные тонкие пальчики, тугая рыжая рулька на затылке, подведённые лисичьи глазки… При других обстоятельствах её пылающая красота непременно крепко приковала бы взгляды, но сейчас они понуро упали в пол, виновато прилипли к выщербленности досок.

— Придурки… — всё нашёптывала алость пухлых губок, когда руки старательно сдирали самодельный шов, да обрабатывали рану. — А если бы заражение?

— Да мы одеколоном протёрли. Там был какой-то… — словно нашкодивший детсадовец перед строгой воспитательницей, бубнил Барбер.

— Протёрли… Идиоты… — всё шипела медсестра.

Потом она поила Бэкхема водкой и забалтывала, даже, казалось, немного кокетничая. Потом прогнала всех, кроме пациента, на кухню. А потом, не прощаясь, ушла, оставив на теле Бэкхема шесть аккуратных швов, да чистую повязку. Чем Барбер приманил «докторицу» для Лидса так и осталось загадкой, а Шарика и «больного», кажется, и не интересовало вовсе.

Небо разразилось хлёстким дождём, как раз когда Оля начала скрести потроха старого замка изгрызенным неаккуратными зазубринами ключом. Пьяный, но подлатанный Бэкхем витал в царстве хмельных грёз. Барбер с Шариком тихонько играли в карты. Лидс же отчего-то, как только сестра переступила порог, обнял хрупкие плечики крепко-крепко. Словно вместе с теплом этого тельца к нему должна была перетечь уверенность в том, что всё, что есть печального — пустое. А всё радостное — настоящее, нужное и непреложное в своей обязательной для каждого искренности. Уверенность в том, что любой дождь когда-нибудь заканчивается.

До самой ночи они почти целибатно хранили девственность тишины, курили в крохотную форточку и ждали, когда закончится дождь, что так щедро лил холодные слёзы на морщинистое чело уставшего за день города.

Глава 12. A.C.A.B

Старый парк культуры и отдыха нависал своей мрачной раскидистостью. Точнее той её почти заброшенной частью, куда уже много лет никак не могли доползти железо аттракционов и пестрота пластиковых ларьков. Парк тяжело дышал, покачивая русой, ещё не успевшей облысеть головой, брезгливо хмурился и нехотя впитывал мелкий и такой разный люд. Пружинистый молодой и не очень. Яркий модный и серый, казалось, совсем безвкусный. Сурово поглядывающий по сторонам и полупьяно гудящий. Даже девушек впитывал… Даже женщин.

Это был уже не околофутбол, а нечто более всеобъемлющее. Хулиганы, ультрас и сочувствующие, соседствовали с обычным болельщиком, вневозрастным «кузьмичом» — кухонным философом и диванным экспертом.

Лидс затравленно озирался, поглядывая на часы. Стрелки упорно прилипли к циферблату, показывая без двадцати полдень. А до этого был чай. Крепкий, обжигающий, дерущий и без того горячее горло. Сидели все вместе, облепив крошечный столик, словно бездумные щенята, прильнувшие в единственной миске, и глотали коричневое, почти чёрное. В миниатюрной кухоньке и с сестрой-то вдвоём тесно казалось. Что уж говорить о посиделках, втискиваясь меж широких, пусть и надёжных плеч верных товарищей.

Тогда все молчали, хрустели редкими баранками, да пропихивали хлебное крошево внутрь. Лишь Оля что-то пыталась выведать, но ответы, то от Бэкхема, то от Барбера, выкатывались на клеёнчатость скатерти мужской непонятной скупостью. Шарик и вовсе молчал. Сам Лидс лишь пару раз отделался иссушенной краткостью на сестринские, излишние, на его взгляд, вопросы.

— Гулять или по делам?

— Да.

— Что да? По делам?

— Да.

— Надолго?

— Нет.

С Бэкхемом было сложнее. Барбер долго и по нескольку раз объяснял Славику одно и то же. Пытался втолковать, что со свежими швами ни на какие акции идти не следует. Тем более, есть чем заняться и не выходя из дому. Например, поискать того самого, мелкого барыгу Марка. Благо, Лидс заметил логотип единственного в городе технологического университета на студенческом билете, когда карманы пленника нещадно опустошались. Потому, найти среди тысяч одного — уже не казалось так сложно. Конечно, Барбер имел в виду именно это… Но сейчас перед глазами кисть безмерно пошлого художника набрасывала на холст воображения всё новые и новые мазки.

Несколько кратких взмахов, и юное белое тело нависает над тонкой молодцеватой мускулистостью. Узкая спинка изгибается, откидывая назад лоснящиеся пряди, а нежность губ бесстыдно распахнута, выдыхая сладость негромкого стона. Ещё несколько взмахов, округлость бёдер ускоряет движение. Ритмичное, плавное, горькое, как ком, застрявший в горле и нагло упёршийся, не желающий ни сглатываться, ни пасть на усыпанную листвой землю мерзостью простудной мокроты.

Было стыдно собственной ханжеской ревности. Стыдно настолько, что глаза сами собой сторонились встречных взглядов. Будто чужая проницательность могла прочесть всё и вся в их смущённой глубине. Ревность… А только лишь братская? В этом Лидс не мог признаться даже себе самому. Не хотел. Не имел права.

Люди проходили мимо. Кто-то скоро здоровался и шёл дальше, словно лёгкая скрепка, подползая к массивному магниту своей компании. «Кузьмичи» стояли маленькими стайками. Ультрас и иное мирное фанатьё кучковалось компаниями человек по десять-пятнадцать, иногда сливаясь с хулиганами. Барбер о чём-то переговаривался с Буддой и Златаном, то и дело согласно кивая, поглядывая то в землю, то по сторонам. Шарик и ещё пара «анархистов» тоже о чём-то трепались с ребятами из «Forward fly crew». А стрелки ползли медленно, медленно, медленно…

— Всё! — задорно вырвал Барбер Лидса из заунывных дум. — Сейчас ещё чуть-чуть подождём, как и договаривались, чтобы все, кто хочет подошли и потопаем, — махнул он рукой на северо-запад парка, где располагалась тренировочная база футбольного клуба.

— А кто этих позвал? — кивнул Лидс в сторону небольшой кучки уже немолодых, но по-юному жарко обсуждающих события последнего тура, болельщиков.

— «Шарфистов»? — уточнил Барбер. — Это нормально. Никто не будет предъявлять, что, мол, хулиганьё околофутбольное свою линию гнёт. Это всех касается.

— Ну, касается, так касается, — бесцветно пожал Лидс плечами. — Время ещё есть, так что, я за кофе сбегаю. Замёрз уже тут…

— Сбегай. Деньги-то есть?

— На кофе как-нибудь наскребу, — грустно улыбнулся Лидс и, попутно пожимая приветливо распахнутые ладони знакомых и малознакомых фанатов, двинулся к «цивилизованной» части парка.

Аллея плыла под подошвами, а стягивающиеся к общему движу люди — мимо, мимо, мимо… Всё больше болельщиков. Простых, незатейливых, воюющих за цвета клуба рублём и словом, и попутно заплёвывающих мокрой лузгой знакомые до душевного скрежета трибуны.

Пестрота «цивилизации» полуживого осеннего парка уже маячила впереди, когда взгляд зацепил тёмно-синюю «Хонду». Машина приземисто, будто кошка, подвернувшая под себя передние лапки, улеглась на пешеходной дорожке. В сосредоточенных лицах за лобовым стеклом угадывалось что-то знакомое, но мимолётное, почти неуловимое. Страх подстёгивал память, заставляя без оглядки нестись в совсем недавнее прошлое. Выстрел, спешное шарканье по наготе бетонной лестницы, снова выстрел, потом ещё и ещё и крохотные овалы лиц. Расплывчатые от застилающей глаза колкости холодной влаги, но, будто такие же сосредоточенные. Будто такие же…

Шершавый мясистый и липкий ком на силу проследовал в желудок, кулаки хрустко сжались, по ногам пробежались коротенькие лапки с морозными пятачками. С каждым шагом естественный наркотик разгонял сердце и пленил разум. Сдерживаться казалось невыносимо тяжко. Тяжко постучать в стекло всего одной костянкой, а не со всего размаху врезаться тяжёлой нерушимостью кастета. Просто постучать, просто постучать…

— Чего тебе? — недовольно отозвался водитель, когда Лидс, со всех сил сдерживая пьянящую дурь, с деликатной аккуратностью аккуратно пробарабанил в водительское окно.

— Привет, служивые! — с натужной, но, как ему казалось, более чем натуральной и лёгкой дружелюбностью, поздоровался Лидс.

Водитель с пассажиром на долю секунды пересеклись серьёзными взглядами. Этот трюк Лидс проделывал не раз и не два. Подозрительные типы, с которыми до сих пор приходилось иметь дело, были, как правило, двух мастей — чёрной или красной. Первые, никогда безропотно не глотали столь легкомысленное замечание. Вторые, либо впадали в замешательство, либо без промедления отшучивались. Фальшь Лидс научился различать очень хорошо. И сейчас, в миллисекундном переглядывании, увидел обыденность её прелюдии.

— Не угостите сигареткой? — продолжил Лидс, не давая визави лишней секунды, на размышление.

— Не курим! — чуть заметно дёрнув щекой, заросшей тёмной густой щетиной, гаркнул сухожильный мужчина с пассажирского сидения. Тёмная южная кавказская кожа будто ещё сильнее сгущала краски, коими вырисовывался его недружелюбный вид.

— Да, ладно тебе, — натужно улыбнулся соседу водитель, откинул бардачок, чуть порылся и протянул Лидсу сигарету. — Держи, — улыбнулся он уже фанату и чуть припухлое, истоптанное рыжиной веснушек лицо, явило почти искреннюю противоположность кавказскому товарищу. — Только мы не служивые, — как бы невзначай добавил он.

— Да? — невинно пожал плечами Лидс. — А я думал, подглядываете. Все-таки движ и всё такое…

— А что за движ?

— Ну, как же? Предъявлять команде будем, за слитые матчи.

— И ты тоже?

— Ну, тут все настоящие болельщики! — сознательно избежал он формулировки фанаты, а тем более хулиганы.

— Понятно, — кивнул рыжий. — А что, правда слили?

— Да, к гадалке не ходи! — отмахнулся Лидс, с благодарностью кивнул, зажав в пальцах сигарету. — Ну, счастливо, «не служивые»… — бросил уже через плечо и деланно беззаботно зашагал обратно.

Уже в следующее мгновение показную улыбку и приветливость стёрла с лица каменная и злая озадаченность. Шаг, ещё шаг… Адреналиновый яд всё сильнее отравлял мышцы, жаждущие немедленного напряжения, порыва, сопротивления… Мозг яростно вертел разношёрстность мыслей, превращая отдельные выводы в неудобоваримый фарш, насыщающий бездумный гнев. Но хладные цепи пока держали пульсирующий разум на привязи. «Гнев — есть порождение страха. И лишь воля создаёт из него настоящую силу» — вертелась в голове заученная давным-давно мантра.

Небрежный оклик вяло и шатко развернул тело, словно только-только спрыгнувшее с вёрткой и быстрой карусели. Шаг, ещё шаг, снова к машине. В ушах будто поселилась сбитая пушистость аптечной ваты. Слова доносились глухо и будто с миллисекундным, но, всё же, ощутимым извиняющимся опозданием. Пальцы уже вползли в такие уютные норки холодящего кожу металла. Жестокая уверенность прочной тяжести словно вливала в руку инъекцию бездумного и животного, рвущегося вперёд крушащим кости и рассекающим плоть. Так хотелось дать волю, так хотелось освободиться… Но кулаки до сих пор в карманах, а вместо презрительной и жадной до крови гримасы, губы тянут в стороны фальшивую приветливость.

— Слушай, а ты случайно Владимира Перевалова не знаешь? — снова, вроде бы, между прочим, спрашивал рыжий про единственного, кто крупно наследил — Вову Шарика.

— Ну, есть такой болельщик. Иногда на футболе пересекаемся, — с такой же лживой беззаботностью, как и вопрошающий, отозвался Лидс.

— Так, если сегодня все тут, может, и он тоже?

— Может. Я всем подряд в лица не заглядывал.

— Понятно-понятно… — чуть усмехнулся рыжий и протянул небольшой листок, свёрнутый в четверо. — Ну, увидишь — передай. Только не подглядывай. Это только для него, ну, ещё, может, для самых близких друзей…

Синяя «Хонда» мельчала где-то за спиной, наэлектризованные пальцы мусолили шершавость листка. Цепкий взгляд лишь на мгновение упал на разворот, расставив все точки над «i». Всего несколько слов, впрессованных в бумагу сухим печатным почерком… Несколько слов и номер телефона.

— Вот, — без лишних пояснений бумажка перекочевала в руки Барбера.

— Это ещё что? — настороженно развернул лидер группировки листок.

— Это от тех, кто нас чуть не пристрелил.

— Чего?! — оторопело пробежался лидер «Анархо» по краткому посланию.

— Тачка там-то там-то. Забирайте свой хлам. Есть разговор, — почти дословно воспроизвёл Лидс прочитанное парой минут ранее. — По-моему, всё более чем понятно. Нужно действовать.

— Созвониться?

— Чтобы они нас «приземлили»?

— Думаешь, «акабы»?

Лидса незримо передёрнуло. Отчего-то британская аббревиатура A.C.A.B., обозначающая, ни больше ни меньше, «все копы — ублюдки», коробила. И вовсе не потому, что Лидс испытывал хоть толику любви и понимания к людям в погонах. Просто каждый раз вспоминалось, с каким трепетом эти самые люди обрабатывали фэнов, имевших неосторожность наколоть заветные четыре буквы.

— Думаю, да, — секунду промедлив, уверенно кивнул Лидс. — Но, они, похоже, вообще не понимают, кто есть кто в этом движе. Они, конечно, и так прикидываются дурачками, но всё равно не «втыкают». Не по нашей теме «Аниськины». Это заметно. Вон эти ублюдки, — боднул он воздух в направлении неприметной синей «Хонды».

— Надо всё обмозговать… — вдумчиво потупив взгляд, пробурчал Барбер.

— Тут думать нечего! — холодно отрезал Лидс. — Эти ублюдки крышуют наркобарыг. Эти же ублюдки чуть нас не ухлопали!

— И что ты предлагаешь?! Ты, случаем, умом не тронулся?!

— Ничем я не тронулся. Если мы просрём этот момент — время начнёт работать против нас.

— И что ты предлагаешь? Завалить их? Может, прямо здесь, в парке? А давай всех позовём посмотреть! Это же так забавно, а, главное, законно!

— Не гони пургу! — скривился Лидс. — Короче, Шарику скажи — пусть ко мне на хату валит, срочно! Я погнал… Нужно выпасти этих уродов.

— Куда?! — оторопел Барбер. — У нас вообще-то дело! — зло стрельнул глазами в сторону тренировочной базы, к которой уже начали тянутся вереницы «кузьмичей», которым не терпелось выказать презрение запертым воротам и проглядывающим меж прутьев корпусам.

— Это дело не «жизни и смерти», в отличие от… — Лидс осёкся, на секунду смолк, холодно и злобно, но, в то же время, как-то извиняюще глянул на лидера, пытаясь поймать в ответном взгляде отблеск понимания. — Расскажешь потом… — так и не найдя в глазах товарища желаемого, накинул капюшон и скользнул сквозь живую и такую знакомую околофутбольную толпу.

* * *

Ещё не поздний осенний вечер нависал своей бесстыдной для двадцати часов вязкой смолью, сквозь которую задиристо хлестали по глазам редкие, но колкие холодные капельки. Одна дерзко упала на жертвенный алтарь сигареты и мученически ушла в небытие коротким пшиком, испарившись на табачном угольке. Лидс глубоко затянулся. Снова дым, снова попытка найти успокоение в слишком медленной смерти, о которой столь часто твердил пресловутый минздрав. Вслед за дымом губы поцеловали янтарные уста дешёвого коньяка, что так зазывно и благостно плескался в приплюснутом аквариуме небольшой бутылки. Потом снова дым и снова жидкий янтарь. Потом ещё и ещё…

Хотелось выветрить из головы распирающую неопределённость. Раньше всё было иначе. Были размытые правила и неписанные догмы. Был враг, почти точную копию которого можно было увидеть в собственном отражении — увидеть ополченца с теми же целями. Честь фирмы, честь клубных цветов, репутация… Теперь вся каноничность былой борьбы безобразно размылась, растеклась, словно краска по картине сумасшедшего художника, в порыве гнева обесценив своё детище нещадной яростью растворителя. Теперь в незыблемом некогда уравнении появились новые данные, рушившие всю постулативность борьбы. Это выходило за рамки околофутбола. Слишком сильно, слишком явно…

Двое таксистов ждали по обе стороны парка — в местах возможного выезда синей «Хонды». Один прождал зря. Лидс следовал за иномаркой анонимных оппонентов до самого места, отбрасывающего все былые сомнения. «Южанин» и рыжий въехали в ворота внутреннего двора главного областного управления МВД. Когда почти все наличные были оставлены в кафе через дорогу от управы, наконец, приехали скауты. ВВП и Спайк. Первый получил своё прозвище в виду внешней схожести с самой влиятельной политической фигурой страны последних лет. Такой же невысокий, русый, с небольшими лисьими глазками и любопытным носом. Второй же походил на мультяшную собаку из знаменитого сериала про вечно воюющих кота и мышонка. Скауты что-то увлечённо рассказывали о дневной акции, но все россказни пролетали мимо ушей, словно что-то совсем незначительное и даже пустое. Вообще, всё кроме то и дело распахивающего свой тёмный зёв входа в ГУ казалось недостойным внимания.

Южанин с рыжим вышли порознь. Первый раньше, второй получасом позже. Скауты, со знанием дела, серыми прохожими заскользили вдоль улиц, словно невидимые для оппонентов тени. Нет. Не оппонентов… Врагов. Оппоненты хотят одного и того же. В этот раз скауты вели именно врагов…

Янтарь снова заскользил своим скользким языком во рту, прошёлся по зубам и дёснам, лизнул нёбо и с натугой вполз в горло. Табачная гарь помогла провалиться внутрь. Бутылка уже стремилась бессовестно оголить донышко, но мысли всё никак не хотели улетучиваться. Не желали оставить в невинной чистоте подёрнувшийся алкогольной дымкой разум, хотя бы на остаток этого сумасшедшего дня. Вопросы роились, и главные из них нахально выползали в первые ряды, повторяя сами себя вновь и вновь. Вопросы простые, но так пошло обнажающие бессилие перед вызовами из-за пределов знакомой скорлупы.

Уже есть адреса. Адрес рыжего, адрес южанина. Есть место работы. И что? Вопрос вёл за собой нестройные шеренги новых и новых, ответы на которые в сухом остатке лишь клонировали пресловутое «и что?»

— Чего, в одно рыло точишь? — неуверенно вырвал из тягучей паутины логических цепочек и вьюна надуманных выводов насмешливый голос Бэкхема. Он стоял лишь в шаге, но до сих пор казался невидимкой.

— Да, задумался… — признался Лидс.

— Осталось чего? — покосился Бэкхем на бутылку, пригляделся, недовольно скривился. — Чего высиживаешь? Пошли домой. Там Оля пожрать сварганила.

— А ты чего тут?

— Я-то за солью, да майонезом вышел. А вот ты чего под дождём расселся? Пойдём…

— Слава, — поднял Лидс на младшего товарища выразительный и пронзительно сосредоточенный взгляд, — это мусора тебя подстрелили. Мусора из главка.

— Мне Егор говорил о твоих думках, — улыбчиво отмахнулся Бэкхем.

— Это не думки. Это почти наверняка. Я сам проводил их до мусарни. Потом «Вова» со Спайком до дома вели. Спайк даже, вроде как, невзначай, спросил у местной шпаны, не мусор ли в тот-то подъезде живёт. Всё сходится, Слава.

— И что это меняет?

— По-твоему, ничего?

— По-моему, кровь у всех одинаковая. Что у хулиганов, что у ментов.

— Тут ты прав, конечно… — Лидс глянул на остаток коньяка, вяло встряхнул сосуд, влил последние пару десятков грамм в рот, шумно втянул хладную влажность городской осени. — Только, знаешь, — продолжил, прикуривая новую сигарету, — у «фанья» есть хоть какие-то принципы. А чего ждать от этих сукиных детей?

— Зато их не жалко… — слишком самоуверенно и неожиданно зло усмехнулся Бэкхем.

Лидсу даже показалось, что в глазах младшего товарища блеснула скрывающаяся до этого жажда. Жажда нового противника? Жажда реванша? Жажда преступить новую черту дозволенности?

Чуть заметно передёрнуло. Может, под ворот всё-таки заползла шипучая промозглость, а, может, и вправду стало страшно. Даже не от того, что впереди лишь неизбежность неизвестности. А потому, что неизбежность вызова, которой страшишься сам, кто-то другой готов принять с кривой усмешкой на наглых губах.

Глава 13. Договор

Размеренный гул спортбара легко висел в воздухе, создавая столь живую плотность, насыщенность, ощущение сопричастия… Улыбающийся люд, в кратких промежутках гудящих разговоров, прихлёбывал пиво, пожёвывал сухую рыбку, хрустел сухариками. Кто-то пропускал по рюмочке, меж поцелуев с пузатыми кружками с пышной седой шевелюрой. Шарик же словно утонул в полупустом бокале «светлого». Сидел и не мигая глядел, как один за одним схлопываются белые пузырики. Как пена мало-помалу рассеивается, оставляя о себе напоминание лишь белёсым ободком на прозрачном стеклянном глянце.

— Ну, привет, — чуть грубовато хлопнули его сзади по плечу, обогнули неслышным шагом, без спроса уселись напротив.

В Шарика упёрлись две пары сосредоточенных глаз — одни голубые, вторые почти дочерна карие. Голубоглазый, не по сезону веснушчатый и чуть обрюзгший, звонко щёлкнул ногтем по бокалу, криво улыбнулся.

— Отдыхаешь? — вальяжно откинулся он на спинку чуть жалобно скрипнувшего стула.

— А тут что-то ещё можно делать? — глухо отозвался Шарик, достал из кармана и бросил на стол помятую бумажку с номером и несколькими фразами. — Ваша?

— Наша, — ответил кареглазый кавказец, чуть потёр жёсткую щетину и сжал обрывок в кулаке. — Базар к тебе есть.

— Базарьте, — легко отозвался Шарик, стараясь как можно крепче удерживать цепи, сковывающие клокочущее волнение.

— Ты не умничай, — взял слово рыжий, — а слушай и запоминай. Ты с дружками не в своё дело полез. Совсем не в своё. Сам понимаешь, беспредел не прощается, да и убытки… Грохнуть вас или отправить «отдыхать» — «на раз» можно, — словно в подтверждение своих слов звонко щёлкнул он, такими же как и лицо, пробитыми солнцем, пальцами. — Причём, не на чёрную «зону», а на «красную», где ваши приключения никто не оценит. Где важно будет только то, о чём я попрошу. Но у вас есть шанс заслужить прощение.

— Заслужить?

— Заслужить, отработать — понимай, как знаешь.

— И что нужно делать? — чуть выдавая нервозность, мелко отхлебнул Шарик уже успевшего выдохнуться пива.

— То, что у вас хорошо получается, — грузно навис над столом рыжий. — Вы на районе барыг зашугали. Нужно сделать то же самое, только в другом месте. Есть три точки. Нужно сделать так, чтобы они исчезли. Чтобы дилеры боялись там околачиваться. Думаю, в свете того, что вы наворотили, это будет несложно. За ручку никого водить не будем. И так разберётесь…

— Здесь, здесь и здесь! — кавказец ткнул длинным пальцем в карту на экране смартфона. Район университета, университетских общежитий и район старых хрущёвок неподалёку.

— На всё про всё вам месяц, — снова подал голос веснушчатый. — Если барыги снова вылезут — повторите акцию. Убьёте, как Тагира в аптеке, или просто до смерти запугаете, как того студентика — без разницы, дело ваше. Главное, чтобы на эти точки больше никто даже не думал возвращаться.

Шарик мелко прихлебнул, протяжно вгляделся сначала в голубые, потом в карие глаза, снова прихлебнул.

— Чего притих, лысый? — с нескрываемой презрительностью бросил кавказец. — Обосрался, что ли? Так, пойди, подмойся. А мы пока пивка выпьем. Или лучше водочки? Ты как? — чуть толкнул он под локоть рыжего, но тот, кажется, даже не обратил внимания.

— Очистить точки, чтобы вы туда своих барыг поставили? — как всегда, прямо, но почти шёпотом, уронив взгляд на стол, спросил Шарик.

— А вот это не твоего скудного ума дело! — так же тихо, но вовсе не обречённо, а со злостью и наглой правотою, протянул рыжий.

— А вы… — Шарик несколько секунд пытался подобрать слова, не звучавшие бы наивно, но, по обыкновению, не сумев найти достаточно изящной формы, спросил так, как думал. — А вам не стыдно?

— Стыдно своих детей так воспитывать! — навис над столом уже кавказец. — Стыдно, что вместо того, чтобы в зале борьбой или боксом заниматься, воином становиться, они дрянь всякую курят, колют, жрут и нюхают. Вот, что стыдно! Нормальный человек с головой ходит, а не с жопой на плечах. А ненормальные пусть дохнут. Медленно, как назидание. Так что, мне не стыдно!

— В общем, — рыжий успокаивающе водрузил ладонь на плечо компаньона, — говори со своими корешами. Завтра, максимум послезавтра, я жду звонка и вашего решения. А ещё лучше, не трезвоньте, а действуйте. Номер сохранился? Нет? Отдай ему бумажку, — кивнул он кавказцу, встал и, не прощаясь, направился к выходу.

Казалось, холодные брызги вскипали, омывая горящее лицо. Уши заложило и глухой бубнёж оживлённого бара отсекало не только дерево двери в уборную, но и незримый барьер. Шарик снова и снова пытался остудить полыхающую кожу, зачёрпывая бесцветную влагу, пока на плечо не легла крепкая кисть.

— Это они, Вова… — словно откуда-то издалека, неестественно пробасил голос Лидса. — Мусора из парка.

— Я так и понял, — резко распрямился Шарик, чуть затравленно глядя на криво отражающегося в мокром зеркале товарища.

— Что они хотели?

— Чтобы мы расчистили три точки. Возле университетских общаг, самого универа и домов, где много студентов хаты снимают.

— Суки…

— Я не пойму, Миш… Если это мусора, почему они не могут просто закрыть тех барыг и поставить своих?

— Не знаю. Может, тех тоже кто-то крышует, не хотят отношения портить…

— Они сказали, что им всё равно, как мы это сделаем. Главное, чтобы боялись показываться. Дали месяц. Брат, — развернулся он к Лидсу с чистой искренностью младенца в глазах, — я никогда не думал, что такие мрази бывают.

— Ты просто мало их повидал.

— Сколько раз в обезьяннике сидел…. Сколько раз на матчах… — словно не слыша, продолжал Шарик.

— Эй! — чуть толкнул его в грудь Лидс. — Опомнись! Дуболомы-ОМОНОвцы и придурки, что алкашей да шпану с улиц свозят — это белые и пушистые хомячки, по сравнению с тем зверьём, что по кабинетам в «гражданке» сидит. Эти из таких. Для них мы не просто мясо, а хуже грязи под ногами. Поверь мне, брат. Поверь… У таких ничего нет за душой святого. Да и души нет. Будем думать, Вова, будем думать…

* * *

Створки лифта нехотя расползлись, выпуская из кубической полутьмы тщедушную мужскую фигуру. Она чуть поёжилась, словно в воспоминании об уличном холоде, и потянулась к сумке. Ключи в непослушных пальцах вожделенно тянулись к замочной скважине, но вдруг бунтарски выпорхнули и с жалобным лязгом упали на затёртую плитку. Они ещё не успели забыть тепло хозяйских рук, к тому времени, как эти самые руки, оказались увязаны за спиною безразличным пластиковым хомутом и зло вывернуты.

Барбер с Бэкхемом грубо тащили парня вверх по лестнице, плотно зажимая рот и, при каждом неловком движении, всё сильнее и сильнее склоняли пленника в вынужденном реверансе.

— Заорёшь — перережу тебе горло, падаль! — пригрозил Барбер, поправляя скрывающую лицо балаклаву, когда все трое оказались на чердаке, а Бэкхем, наконец, оторвал беспристрастную ладонь от чужих губ.

— Кто вы такие? — свистящим шёпотом выпалил пленник.

— Старые друзья, — отвесил ему Бэкхем лёгкий подзатыльник. — Что, Марк, не признал? Пальцы, смотрю, подзажили…

Мелкий наркоторговец скукожился ещё больше, всем своим видом давая понять, мол, признал и от того стал ещё чуть несчастнее.

— Слушай сюда и отвечай по существу, — присел Барбер на корточки у собирающего коленями чердачную пыль студентика. — Что за типы за тобой приехали?

— Ребята, ну вы чего? — попытался он чуть отползти назад, но упёрся с неподкупность стены.

— По существу! — повторил Барбер, раскладывая внушительных размеров нож. — Это мусора, верно?

— Да! — заскулил Марк. — Парни… Мужики… Ну, ладно вам…

— Мужики… — перекривил его Бэкхем и снова отвесил лёгкий подзатыльник. — Сказали тебе: «По существу!» Значит, базарь по существу. Кончай скулить, «пианист», и начинай петь!

— Да, мусора! — последовал Марк совету.

— Хорошо, — кивнул Барбер. — Это мы и так знаем. Что за мусора?

— Ребят, да они же меня грохнут! — взмолился студент. — Они же беспредельщики!

— Он их больше чем нас боится, — спокойно резюмировал Бэкхем. — Это, может, и правильно. Только вот, какая штука… — пристально уставился он на пленника из прорезей маски. — Они, может, и не узнают. А вот мы тебя точно грохнем, если не закончишь ссаться, и не выложишь всё, что знаешь. И найдут твой тщедушный трупик, только когда вонь по подъезду пойдёт. Да и то, сначала подумают, что кошка сдохла.

— В общем, — подхватил Барбер, — вариантов у тебя немного. — Начнём сначала. Что за мусора?

— Из главка… — кое-как уняв трясущиеся губы, спустя воистину мхатовскую паузу, подал Марк голос.

— Молодец. Правду говоришь… Из какого отдела.

— Внутренние расследования или что-то вроде того.

— Вот как? А сам откуда знаешь?

— Мне Никель рассказывал.

— Кто есть Никель?

— Поставщик. Они с ним работали. Точнее, крышевали, чтобы никого из дилеров мусора не трогали. Но после этих налётов он хотел захушириться, зассал, короче. А эти, из мусарни, на него давили. Короче, слился он. Где теперь — не знаю. Да и эти, из главка, тоже. Они меня потому и не трогали, чтобы я им стуканул, когда Никель объявится.

— А ещё чтобы нас изловить… — внёс ремарку Бэкхем.

— А что мне было делать?! — воззрился на него Марк влажными глазами. — По этапу пойти или в посадке какой гнить с пулей в башке?!

— А на хрена им этот Никель? — продолжил Барбер допрос. — Других поставщиков нет? Они что, у наркоконтроля справки навести не могут?

— У конкурентов? — даже чуть хохотнул пленник. — Они же территории делят, всё никак не поделят!

— А скажи-ка ты мне вот что — какое отношение отдел внутренних расследований, или как там его, имеет к улице? Они же с такой швалью как ты вообще не пересекаются?

— У них связи, точнее давление есть. Почти на каждого начальника, да и рядового мента, что-то можно нарыть или уже нарыто. Поэтому они только барыши собирают. А райотделы просто глаза на нас закрывают. Если бы это не было выгодно ментам — уже бы давно всех закрыли. Так было всегда. Просто эти, из главка, на себя несколько точек замкнули. Всё что шло от Никеля, считай — под их крышей было. Но потом опасно стало, из-за вас…

— Понятно в целом. Сколько этих уродов всего?

— Двое.

— Брехня! — отпустил Бэкхем подзатыльник поувесистей.

— Да двое, клянусь! Я больше никого не знаю! — почти взмолился Марк.

— Ладно, «пианист»… — сложил Барбер нож, убрал в карман, достал вместо него бытовое лезвие и швырнул пластинку в пыль, возле пленника. — «Наручники» свои сам снимешь… Но учти — если о нашей встрече кто-нибудь узнает… Ну, ты понял…

Ветхая сталинка с пыльным чердаком, покачиваясь, мельчала где-то позади. Подошвы упорно втаптывали в растрескавшийся асфальт холодную влагу и обрывки суетливых мыслей. Бэкхем украдкой поглядывал на старшего товарища. Товарищ же, сдвинув брови, уронил пространный взгляд куда-то под ноги.

— Что думаешь? — наконец отвлёкся Барбер от бессмысленного созерцания.

— Ничего, — зябко пожал Бэкхем плечами.

— Вот и я, ничего…

* * *

Бесцветность водки разливалась в рюмки и надолго застаивалась, не спеша растворить в себе мрачную напряжённость тяжких мыслей. С полупустой литровой бутылкой соседствовала исходящая паром кастрюля и приземистая банка кильки в томатном соусе. Девичья тонкая ручка обречённо дополнила натюрморт початой банкой солёных огурцов и скрылась из поля понурых мужских взглядов.

— Всё, что есть, — опечаленно описала Оля кулинарную картину.

— Я достану денег… — отвлечённо бросил Лидс, словно на секунду выныривая из тягучей пучины.

— На, — без лишних объяснений, протянул Шарик девушке смятую тысячную купюру. — Осталось только на бензин.

— Тачки же больше нет, — угрюмо подметил Барбер.

— Есть. Они её где-то возле моего дома оставили.

— Знают, где живёшь?

— Про него всё знают, — как бы, между прочим, выдохнул Лидс, с извиняющимся видом протягивая сестре две купюры весьма скромного достоинства. — Скоро и про нас всех будут знать.

— Да, это понятно… — подёрнул плечами Бэкхем, порылся в карманах, с прискорбием повертел головой, Оля понимающе кивнула, чуть грустно улыбнулась.

— Я мешать не буду, — заявила она. — Пойду, телек посмотрю.

— Да ты не мешаешь, — поспешил нежно прихватить её за руку Бэкхем.

— Но, и не помогаю. Так что…

Чуть покосившись на брата, скоро поцеловала Бэкхема в висок и, едва слышно прошуршав по бугристому линолеуму, скрылась в комнате.

— Что с тачкой делать будем? — наконец, опрокинув в себя рюмку и забросив в рот кусочек огурца, между делом, поинтересовался Лидс.

— Стрёмно… — кратко высказался Бэкхем.

— Стрёмно, — согласился Барбер. — Но ведь жалко же. Чего её оставлять? Хотели бы сцапать — сцапали бы. Я не думаю, что тут подвох.

— А если подвох? — стоял на своём Бэкхем.

— А если у бабушки был бы хрен, она была бы дедушкой!

— Хватит! — чуть громче, чем следовало, прервал Шарик бессмысленный диспут. — Чего это вы за меня тут решаете? Моя тачка — моё дело.

— Ну, и что же ты думаешь, по своему делу? — язвой откликнулся Бэкхем.

— Оставлять, конечно, стрёмно. Но я знаю мастерскую одну. Так, как раз, Репей работает, с которым ты в спецприемнике отдыхал, — кивнул он Барберу. — Я думаю, мне там мой басик на что-нибудь махнут. Они там тоже какие-то мутки мутят. Номера перебивают, кузова перекрашивают. Подшаманят, очистят, да продадут. А мне и развалюха-какая сгодится. Чтобы свалить отсюда на хрен…

— Свалить?! — почти в один голос, едва не поперхнувшись водкой, ошарашенно уставились на него Барбер с Бэкхемом.

— А у нас есть какие-то другие варианты? Вы же не собираетесь работать на этих подонков? Миша, вот, мне кажется, не собирается. Да, Лидс?

— Боюсь, Вова прав, — с плохо скрываемой обречённостью, согласился Лидс, вяло накладывая пресность «пустых» макарон, поочерёдно в каждую тарелку. — Согласиться на их условия — значит предать самого себя, стать таким же скотом, как и эти твари. Остаётся лишь свалить подальше, да подольше…

— А как же борьба?! — стукнул упругим кулаком по скрипучему столу Бэкхем. — Они — враг! Повернуться к врагу спиной, побежать — опозорить самих себя и цвета клуба!

— Да нет тут никаких цветов клуба! Это уже не околофутбол! Это, мать её, жизнь. Далёкая от стадиона. Далёкая от fair play. Далёкая от всего того, чем мы жили последние годы. И правила тут другие.

— Правила везде одни и те же! Или ты или тебя!

— А ты уверен, что только тебя? — зашипел Лидс, кивая на голубой свет, лениво плывущий из комнаты. — Ты уверен, что не Олю? Не твоих родителей? Не его жену или сына? — мотнул головой в сторону Барбера. — Это бандиты. Они с лёгкостью ухлопают любого из наших родных и близких. Но за ними государство. А потому ни о какой честной игре не может быть и речи.

— Их можно просто убить, — мрачно потупил взгляд Бэкхем. — Это всего лишь люди.

— Это убийцы. А мы — нет. И дело тут даже не в морали, чёрт бы её побрал. Если у нас не получится или же их больше чем двое, тех, кто этой теме — нам пиздец! И, скорее всего, не только нам.

— Я согласен с Мишей, — подал голос Барбер, до этого, молчаливо пожёвывая макароны, следящий за небольшой перепалкой. — Одна осечка и дело в шляпе. Мы хороши в драке, но убивать — это другое.

— На нас и так один труп, — поднял на него Бэкхем неестественно смешливые глаза. — Тот хрен из аптеки. Он же подох. Так, мне не жалко.

— А кому здесь жалко? — Шарик успокаивающе положил тяжёлую руку на плечо товарища. — Жалко не их, жалко нас…

— Значит, решили… — обречённо уронил всё ещё горящий взгляд в пол Бэкхем. — Бежать…

— Отступать, брат, отступать.

— Отступление предполагает нападение, — зло усмехнулся Бэкхем.

— Это предполагает выживание, — спокойно парировал Лидс. — Ни с того света, ни из тюрьмы напасть у тебя не получится.

— Пораженческая позиция… — всё так же усмехался Бэкхем.

— Какая есть… — отвернулся Лидс, кивнув Барберу: пойдём, мол, покурим?

Сизые клубы жадно въедались в холодный воздух, отвоёвывая себе всё новые и новые территории с каждым выдохом. Они, то наступали густыми полчищами, то развеивались почти невидимыми дезертирами-змейками под контрнаступлениями влажных сквозняков. Но, всё равно, верно и медленно, с какой-то угрюмой одержимостью, собирались вновь, заполняя громоздкую подъездную полутьму.

— А, может, он не так уж и неправ? — первым прервал Лидс тягучее молчание.

— Слава? Конечно, прав. По-своему. Для него всё проще. Пан или пропал. Может, это и правильно. Может, мы просто слишком старые, чтобы это понять?

— Старые? — смешливо фыркнул Лидс. — Тебе двадцать пять! Мне ещё двадцати четырёх нет. Нет, брат. Тут другое… Ты за своих боишься. На себя тебе плевать, так же как и Бэкхему.

— Наверное… А ты? За Олю? За маму?

— А я…

Лидс всмотрелся во влажный блеск вылизанных светом тусклого фонаря улиц и стрельнул в форточку кометой окурка. Протянул пропахшие табаком пальцы в просьбе новой порции медленного яда. Чуть кривясь, прикурил.

— Я ещё вчера хотел того же, что и Слава. Думал, грохну эту падаль. Разобью, прямо в том сраном парке. Или позже, у дома. По одному забью в мясо, до смерти. Но потом подумал, а вдруг я на что-то просто не способен? Вдруг, будет та самая осечка? Это же не те, с кем мы привыкли воевать. От этих тварей никогда не знаешь чего ждать. Это, блядь, нелюди. Я видел это изнутри, — продолжил он через неспешную длительную затяжку. — Я видел, как эти суки ломают людей. Как система жрёт даже тех, кто казался стойким и сильным.

— Да… — понимающе кивнул Барбер. — Я испытал это на себе.

— То, что ты испытал — это, так, щекотка… Что на тебя хотели повесить — грабёж? — Барбер кивнул. — Ну и в довесок ещё с десяток похожих эпизодов, насколько я понимаю. Тебя два дня ломали. А, представь себе месяц. А, представь два. Год. Я видел это, даже прочувствовал. Ты же знаешь, мне как Славику было, когда меня загребли. Я тогда навалял, как следует, кому не надо. Следствие было неторопливым, очень неторопливым. И суд тоже. Когда выноси приговор, я уже отсидел в СИЗО без двух дней полгода. Выпустили практически после заседания, лишь бумаги оформили. Сколько отсидел, столько и дали. Совпадение?

— Так себе… — понимающе усмехнулся Барбер.

— Да, так себе… — согласился Лидс. — На меня много чего хотели навесить. Месяца полтора меня обрабатывали. Наверное, обрабатывали и дольше, если бы другого козла отпущение не нашли. Кажется, даже в чём-то там реально виновного.

— Били?

— А тебя?

— Конечно. Сначала просто, потом бутылкой…

— Какая скудная у твоих фантазия, — горько усмехнулся Лидс. — У них много забав. Кто-то любит мышцу размять, но мой был хладнокровной скотиной. Не любил руки особо марать. Электрошокером любил баловаться. А если и бил, то с толком и расстановкой, как говорится. По пяткам, чем-нибудь хлёстким. Обувной ложкой, например. Знаешь, тогда боль, будто спицей через всё тело проходит. А вообще, это не обязательно. Можно просто показать человеку, чего он может лишиться, и выбор станет очевиден.

— Что показать?

— Смерть. Показать, что в любую секунду, по щелчку пальцев, он может лишиться всего этого мира и жизнь начинает играть совсем новыми красками! Жизнь в тюрьме, за чужие преступления, в тот момент может показаться раем. Это работает так же, как боль. Только боль неимоверно хочется прекратить, а жизнь безумно хочется продлить. Хотя бы немного.

— Но, ты же не сломался? Иначе сидел бы сейчас…

— Не сломался. Но в этом нет никакого благородства. Сначала, когда меня «ласточкой» вешали — скулил, но держался. Ну, знаешь, за спиной руки и ноги вместе связывают и подвешивают за них на пару тройку часов. Просто терпел. Ненависть помогала. От боли — лучшая пилюля. А вот когда в «слоника» играли, там уже ненависть сдулась.

— «Слоника»?

— Да. Это когда тебе противогаз на башку надевают да хобот этот чёртов передавливают. Просто, как день. Но, чёрт возьми, действует! Когда задыхаешься, раз за разом, раз за разом, то понимаешь, что готов продать всё на свете за ещё один глоток воздуха. Мать, Родину, свободу… Я бы всё подписал, если бы не один бывалый арестант. Он когда увидел, что меня, как мокрую тряпку после «допросов» в «хату» кидают, посоветовал мне один простой, но действенный способ…

— И что за способ такой?

— Мантра.

— Мантра?! Типа, Хари Кришна и всё такое?

— Не… Проще. Одно слово — «нет». Говорил, повторять про себя его постоянно. Даже не на допросе. А всегда. Когда ешь, когда на толчок ходишь, когда спать ложишься, чтобы даже во сне твердил: «Нет, нет, нет…» И тогда, когда хочется жить так, что готов задарма душу отдать, начинаешь на автомате кричать «нет». Это почти сумасшествие. В голове кричит: «Я всё подпишу!» А язык сам долдонит: «Нет, нет, нет…» А потом уже как-то привыкаешь… Некоторые, кстати, так умом трогались. Свобода в нашей стране стоит дорого. Иногда даже рассудка…

— И, к чему ты это всё рассказываешь?

— К тому, что мы для системы — блохи, которых просто перетрёт чёртова вечная мельница. А система за этих мразей. И поэтому я слишком боюсь проиграть.

— Значит, надо собираться.

— Значит, надо…

— А куда?

— У нас большая страна, — пожал Лидс плечами. — Хоть и не особо приветливая. «Анархо» только жалко.

— А чего жалеть? — с усмешкой вопросил Барбер. — Уйдём только мы, а «Анархо» будет жить.

— Какое без тебя «Анархо»… — устало зашвырнул Лидс уже давно угасший окурок во тьму позднего вечера.

— Мы создавали её вместе, но ты так ничего и не понял… Анархия — это не хаос. Анархия — это порядок без господства. Мы отбирали хороших ребят, понимающих суть… Каждый из них знает, что делать. Так что, «Анархо» будет жить. Или же я просто верил в то, чего никогда не было…

Глава 14. Нора

Когда мрачность и чуть подёрнутая проседью снега грязь окраинных промзон сменилась заброшенным простором полей, всё стало каким-то бесцветным и протяжным. Редкие деревца — вчерашняя поросль, будто не пролетали мимо размазавших слёзы окон, а мерно шествовали. В прискорбии склоняли косматые головы, украдкой заглядывали в тусклые глаза. Строгие столбы не мельтешили своей одинаковостью, а словно отсчитывали мерный ход жизни от нулевой отметки. От золотой середины, что была отчётлива и ярка. Что не давала скатиться в безалаберное детство, но и не позволяла слишком сильно повзрослеть. Не позволяла забыть то, во что верилось так легко и просто, в то время, когда жизнь всеми своими знаками каждую минуту разоблачала лживость прочих идеалов.

Барбер в очередной раз коротко чиркнул колёсиком зажигалки и огненный язычок услужливо лизнул краешек сигареты. Мелкая щёлочка меж скрипучим стеклом и рассохшейся резиной принялась старательно всасывать сизые невесомые нити.

— Задолбал дымить… — буркнул с водительского сидения Шарик.

— Вентиляция, — одними глазами кивнул Барбер на щель и в авто снова повис мерный шелест чуть влажной дороги.

— Долго ещё ехать? — устало потянулась Оля, разминая затёкшую спину.

— Час. Может, полтора… — отозвался Лидс с переднего сидения. — Может, чуть больше.

— Неудобно? — участливо попытался размять девичьи плечики Бэкхем, одновременно ненавязчиво отвоёвывая у Барбера место, чтобы единственной даме было не так тесно.

— Нормально. Устала просто. Да и вообще… — грустно улыбнулась Оля, свернулась калачиком, подобрав под себя ноги, и уткнулась лбом в холод расчерченного водою стекла, укрывшись тёплою и сильною мужской рукой.

Барбер едва заметно, даже для самого себя, улыбнулся. Так редко приходилось видеть, как кто-то из друзей спускает с кончиков пальцев чистую, пусть и немного корявую нежность. Нежность…

Перед глазами снова пронеслось всё то, что сейчас представлялось каким-то нелепым фантомом. Всё будто во сне, да и то в чужом… Бесцветный, с оттенком презрительности взгляд супруги… Вьющийся у ног сын… Холодная, будто выветренная квартира и эта фраза: «Ты принял решение?» Ни расспросов: «Где был все эти дни?» Ни истерик, ни гнева, ни намёка хотя бы на любопытство. Стерильное ничто. Бесчувственное. Пустое. Вакуум. Лишь зарывшиеся в мягкости детских волос пальцы не давали провалится в эту немо ревущую пустоту.

— Так, ты принял решение? — не отрывая холодного взгляда, допытывалось Оксана.

— Какое решение? — вяло пытался увернуться Барбер.

— Егор, не валяй дурака, — в презрительной усмешке кривились женские губки. — Хотя, ты же по-другому не умеешь.

— Я не знаю…

— А чего тут знать? Либо делаем, как цивилизованные люди, либо я всё сделаю сама. Ты же понимаешь, что суд будет на моей стороне.

— Это ещё вилами по воде писано, — бессильно хмурился Барбер, прекрасно понимая, что супруга права. Мать — особый статус. Отец — лишь набор из четырёх ничем не примечательных букв. По крайней мере, в России.

— Значит, на развод подаю сама, я правильно тебя поняла? — не отступала ни на миллиметр Оксана.

— Мне уехать надо. Вам бы тоже не мешало…

— Что?! Уехать? Нам?!

— Это на время. Просто так нужно…

— Ну, ты и скот! — личико будто сморщилось в презрении. Словно все черты медленно сползли с середине лица, сосредоточившись вокруг прямого, чуть вздёрнутого самым кончиком, носа.

— Это просто перестраховка! — едва внятно мямлил Барбер, пока Оксана металась по квартире, судорожно сбрасывая вповалку свои и детские вещи в пузатые чемоданы.

— Ублюдок! Какой же ты ублюдок! — неустанно повторяла она, брезгливо отводя глаза от супруга — без двух минут чужого человека.

Такси увезло двух самых любимых в сторону вокзала, за двадцать минут до того, как старенький «Опель» скрипнул тормозами у подъезда. Зелёный, кое-где проржавевший, ровесник самого Шарика — всё, чем расщедрился отстойник угнанных авто, в обмен на верного и безотказного «Фольца». Но, казалось, возраст вовсе не помеха и старичок-немец резво увозил всё дальше и дальше от города, в котором осталось столько всего… И уличной околофутбольной славы. И надежд на нечто простое и понятное. И чаяний, что всё ещё может, скрипя проржавевшими шестернями, встать на свои затянутые паутиной места.

— На следующем указателе направо, — буркнул слева Бэкхем, для привлечения внимания чуть хлопнув водительский подголовник. — Проедешь посёлок по прямой и налево. Там опять по прямой, потом скажу куда завернуть.

Шарик молчаливо качнул до блеска выбритой головой, угрюмо поправил зеркало заднего вида, снова уставился на пустую дорогу.

Когда мимо проплывали приземистые домики главной поселковой улицы с редкими витринами и вывесками, на стекло упали первые снежинки, словно прочерчивая границу между дождливым городом и деревенской стужей. За первыми уселись вторые, потом третьи. Небо словно волнами штурмовало неуступчивость осени Южного региона, решив начать подбираться к его сердцу с периферии. Сначала осторожно, будто проводя разведку боем. А потом всё увереннее и настойчивей.

Сменившая выщербленный асфальт грунтовка предстала девственно-белой простынёй. Невинность цинично оскверняли колёса старого немецкого седана. Сначала вдоль протяжного, казалось, навеки уснувшего поля, потом искорёженного степными ветрами пролеска. А потом мимо кривобоких карликов-домишек, коих Барбер сумел насчитать всего-то с пару десятков, пока автомобиль, чертыхаясь, прыгал по ухабистости единственной здешней дороги.

— Приехали! — Бэкхем звонко шлёпнул Шарика по затылку, уткнувшись пальцем в запотевшее стекло, за которым, огородившись покосившимся забором, запахнулся в скинувшие краску ставни небольшой домик. Три оконца, низенькое крыльцо, короткая пухлая труба на косой крыше, устеленной поросшим кое-где мхом шифером.

— Вот он, домик, — с едва ощутимыми отзвуками сожаления сообщил Бэкхем, вслед за Олей выходя из машины. — В последний раз лет в десять лет тут был.

— Это бабушкин? — с любопытством приоткрывая символическую калитку, с одиноким запорным крючком, любопытствовала Оля.

— Бабушкин-бабушкин, — отозвался за «хозяина» Лидс. — Давайте вещи из багажника перетянем.

— Да пожрём чего! — дополнил Шарик. — Кишка кишке уже фиги крутит…

Ставни скрипуче кашлянули, и в дом весело ввалилось холодное морозное солнце. В продолговатую кухню-прихожую, с забывшей тепло огненных цветков скромной старой печкой. В квадратный зал, уже с настоящей русской печью, требующей живого огня. А еще, с неизменным обеденным круглым столом и старым, давно угасшим телевизором, что сиротски мостился на небольшой тумбе с отслоившейся по краям тёмной краской. В обе спальни. В одну, что поменьше, с полуторной кроватью, одиноким стулом и крошечным столиком у окна, увенчанным ручной швейной машинкой. И вторую — побольше, с узкой софой, платяным шкафом, прикроватной тумбой и большим громоздким сундуком, опоясанным чуть тронутыми ржавчиной железными полосками.

— Тут я спал, — кивнул Бэкхем на узкую кроватку.

Чуть сощурился, кажется, даже усмехнулся. Осторожно, словно боясь ненароком измять старенький плед, уселся, едва касаясь, провел подушечками пальцев по шершавому, но мягкому ворсу.

— А жрал где? — хмыкнул Шарик, подпевая обуявшему его голоду. — Меня вот этот вопрос интересует!

Бритоголовый детина деликатно, двумя пальчиками, сложёнными в дуло воображаемого пистолета, отодвинул с прохода Олю, и взял на беспристрастную мушку своего товарища.

— Хёнде хох, и жрать пошли! Потом экскурсию проводить будешь…

На стол уверенно встали три банки тушёнки с неизменно счастливыми свиными мордочками, небольшой баллон растрясшегося в дороге разносола и две бутылки водки. Пока Оля с Бэкхемом шелестели пластиковой посудой, хозяйственный Шарик умудрился найти в сарае пару вёдер угля, да чуток кривеньких сухих чурок, для растопки. Свои находки самозабвенно скармливал давно забывшей шар русской печи, что и в двадцать первом веке служила верой и правдой, в стране, что тянет газовые магистрали через пол мира.

— А давно бабушка, ну, того… — попутно подбрасывая гости горючего камня в неохотно разгорающуюся печную утробу, интересовался Шарик.

— Уже лет пять как, — монотонно кромсая железо консервы, холодно отвечал Бэкхем.

— Странно, что уголь не спиздили. У нас в деревне чуть зазевался, а сосед уже с ведёрком из твоего сарая чешет. Не дай Бог всей семьёй куда-нибудь на пару дней свалить. Приедешь — всё, что плохо лежало, уже хорошо лежит. Только в другом месте, за чужим заборчиком.

— Тут люди не такие. Или не совсем такие. Бабу Настю тут любили все. Так что… А может, просто лень было искать.

— Это же какая лень должна быть?! — хохотнул Шарик. — Там в сарае целый угол завален.

— А тут уголь никому не нужен особо. Тут большинство на шахтах работали. Так что, им или паёк или что-то такое выдают. В общем, бесплатно уголь привозят. Немного, но людям хватает.

— Везёт. А у нас копят на зиму. Знаешь, сколько тонна угля стоит? А на зиму, если дом нормальный, большой, тонны три-четыре надо!

— Так, счетовод, — резко перебил Шарика Барбер, — хорош там копошиться. Кто больше всех жрать хотел? Иди уже к столу.

— Стол, это, конечно, хорошо, — прямо об штаны отряхнув подёрнутые угольной пылью руки, потянулся Шарик к наполненному на четверть стаканчику. — Только вот, если печь не растопим — замёрзнем ночью тут все, на хрен. И это, — торжественно поднял ребристость пластика, чуть погоняв по стенкам прозрачность водки, — не поможет! Хоть залейся, а всё равно околеешь!

— Околеешь-околеешь… — Лидс жестом призвал товарища, наконец, усесться со всеми. — Хорош трёпаться. Жуй, давай…

Пластиковая посуда сердито пошаркивала и неуютно поскрипывала, ребристость стаканов распиралась прохладой водки и вновь пустела. Снова и снова. А потом ещё и ещё… И всё это время за окном уверенно наступала самая настоящая зима. Вовсе не та размазанная кислой кашей хлябь, а уверенная и похрустывающая, такая, как в далёком розовощёком от морозца детстве.

Зима отсчитала ровно неделю, с того момента, как избалованные асфальтом подошвы ступили на совсем чуть-чуть припорошенную робким снежком грунтовку. Отсчитала, и уже не стесняясь, бесстыдно укрыла мир своим белым подолом. Кажется, поначалу чуть сомневалась… Но потом утвердилась в своих помыслах. От чего белое стало особенно блестящим, звонко-хрустким.

Барберу казалось, что время застыло. Просто встало, а отщёлкивающие на стене старые часы, да пульсирующее светило — всего лишь бег вокруг чего-то несуществующего и несущественного. День-ночь. День-ночь. Как раскатистые удары огромного сердца. Один-два, вдох… Три-четыре, выдох… Пять-шесть, снова вдох… Семь… Что должно быть на седьмой? Наверное, ничего. Просто вязкая тьма деревенского домика и тягучее ожидание нового дня, один в один похожего на прошлый… Или не прошлый, а нынешний, повторяющийся раз за разом?

— Завтра надо будет в посадку сходить, дерева наломать… — бубнил Шарик где-то в ногах. — А то уголь скоро хер растопим… Не спичками же…

К тому, что Шарик о чём-то бубнит перед тем, как повесить в воздухе свистящее посапывание, изредка перетекающее в раскатистый храп, Барбер уже успел привыкнуть. Впрочем, как и все остальные. Однако, остальные успели застолбить места в спаленках. Бэкхем с Олей — в той, где раньше ночевали старики. Лидс — в гостевой, с узенькой поскрипывающей софой. Барберу же пришлось довольствоваться ночлегом в зале на раскладном диване, на пару с Шариком. И не смотря на то, что лежали валетом, данное обстоятельство ничуть не смущало извечного водителя. Обсуждать бытовые насущности с чужими пятками казалось ему вполне обыденным и продуктивным.

— А ещё надо бы окна заклеить. Сквозит…

— Вова! Заткнись, а?! — уже по обыкновению попытался Лидс добиться тишины и заскрипел старой мебелью, недовольно ворочаясь.

— Так вот, я и говорю… — будто не замечая недовольств, продолжил Шарик. — Надо скотчем, хотя бы, щели залепить. Сквозит, сука. Ты скотч не брал?

— Не брал… — спокойно отозвался Барбер, будто в подтверждение своих слов, проведя ступнёй, в опасной близости от чужого лица.

— Жаль, — вздохнул Шарик. — Надо бы надыбать.

— Завтра мячик… — сменил тему Барбер. — Без нас.

— Ну, по ящику глянем. С «мясом» играем. Никаких забивонов не планируется же… Всё вместе водку жрать будут.

— Может, и забьются, по-товарищески. Будда или Златан. А уже потом водку… Сука…

— Жалеешь?

— О чём?

— О том, что здесь торчим, — уточнил Шарик.

— Да, по фигу… — фыркнул Барбер, сердито повернулся на бок.

— Я же вижу, что не по фигу.

— Ну и что с того? Какая разница? Имеем, что имеем.

— Да заткнитесь вы уже! — почти в полный голос запротестовал Лидс. — Чего вы там разнылись?! Хотите на «мясо» — поехали на «мясо». Посмотрим, как «Спартак» наших инвалидов отымеет, и обратно в это захолустье свалим.

— Ты же сам понимаешь, что стрёмно, — отозвался Барбер.

— Ну, а что тогда скулить? «Без нас, без нас»…

— Мальчики! — взмолилась уже Оля из своей крохотной спаленки. — Ну, хорош, а?! Каждую ночь: «бу-бу-бу, бу-бу-бу…»

— Привыкай! — рявкнул брат и снова заскрипел древесной старостью своей лежанки. — Теперь мы коммуна. Прям, как твой хахаль-коммунист любит.

— Я не коммунист, — сонно промямлил Бэкхем. — Ну, разве что, чуть-чуть…

— О, видали? — громким шёпотом огласил Лидс. — Чуть-чуть… Как самую мягкую подушку и удобную кровать — так он за частную собственность. А как пожрать, так за социальную справедливость топит…

— Да заткнись ты уже! — устало шикнула сестра. — Спать будем, нет?!

— Да, пацаны… — резюмировал Барбер в подушку. — Давайте спать…

Сон, как и каждую здешнюю ночь, накатывал урывистыми образами. Увлекающими, обволакивающими, и резко, даже бесцеремонно бросающими в непроглядный мрак реальности. Казалось, вот они — некрепкие, обвивающие шею сыновьи объятия, его щекотные волосы на губах и в носу. Вот они — гудящие трибуны, покачивающиеся, подпрыгивающие в не терпящем вожделении. Вот она — ускользающая улыбка той, что нежданно стала чем-то неизменным и незаменимым, редким, но таким желанным… Или не её, а той, что так похожа? Так доступна, под шелест измятых замусоленных купюр…

Внезапно Шарик довольно юрко извернулся и вывернул «импровизированного валета» наизнанку, опустив голову на подушку Барбера.

— Скучаешь по домашним? — тихонько шепнул он. — Ну, по жене, по сыну?

— Вова, — чуть отпрянул Барбер, — ты мне тут не утешение, случаем, предложить собрался?

— Да, ну тебя… — отфыркнулся Шарик. — Я же серьёзно спрашиваю!

— Скучаю, конечно.

— И я тоже, — выдохнул Шарик. — Знаешь, у меня ведь тоже есть по кому скучать в городе…

— И по кому же? — уловил Барбер суть, определив для себя, что товарищ не столько интересуется его чувствами, сколько хочет поделиться своими.

— Да, есть там одна дамочка…

— Красивая?

— Красивая. Но тоже сука. Как и твоя…

Барбер немного опешил. Он, конечно, привык к прямолинейности Шарика, но до сих пор личной жизни она ни коим образом не касалась.

— Знаешь, я с каждым днем поминаю всё отчетливее, что совсем не знаю женщин… — успел заговорить Шарик, не успев дать негодованию Барбера сорваться с губ. — Она замужем. Прикинь. Замужем, а трахается со мной. А потом про мужа ещё рассказывает, сука… Говорит, знает, что она на стороне подгуливает. Смеётся… Говорит: «Узнает с кем, голову оторвёт». И смеётся, представляешь? А я же вижу, что ей чего-то не хватает. Внимания, заботы какой-то. Если бы всё было — не гуляла бы, правильно? Я предложил как-то, мол, переезжай ко мне. Будем жить нормально. Не прятаться по норам, как крысы. А она опять смеётся… А я к ней, не поверишь, привязался. Даже рассказывал, то, что никому не говорил.

— Что, например? — Барбер, от необычайной говорливости Шарика, даже подзабыл о клокотавшем минуту назад негодовании.

— Ну, например, про те карты…

— Плоской земли?

— Ага… — невидимо улыбнулся Шарик, но Барберу показалось, что говорит товарищ именно и широкой улыбкой. — Вы всё смеялись, да бесились, а я просто наблюдал за вами. Это просто карты… Я свёрток у мусорника нашёл. Подумал, может подойдёт дыры заклеить? Подошло. Уже потом прочитал, что за карты такие странные. Ну и начал вам втолковывать. Смешно было…

— Издевался, значит?

— Чуть-чуть… Видишь — вам не рассказывал, а ей рассказал…

— И что?

— И то… Ей не нужен человек. Ей кошелёк и член покрепче нужны. Кошелёк у мужа. Член у меня. Она… — Шарик осёкся, исправился. — Они, как паразиты. Мы пытаемся разглядеть женщинах то, что сами выдумали. Не в тех людях смотрим, не в тех… Хотя, это сложно, я знаю. Сейчас мне больше всего хотелось бы лежать рядом с ней, а не с тобой, уж прости. Но, знаешь, она меня не любит. И твоя жена тебя не любит. Поэтому они где-то там, а мы тут, как два обсоса. Потому что, если люди вместе, то вместе всегда. Вон, посмотри на Славика. Мне кажется, он единственный, кто не промахнулся. Пока, не промахнулся… Может, и они со временем станут просто пустыми куклами, а всё что было внутри испарится. Но, пока только им имеет смысл о чём-то жалеть.

— А нам, значит, не о чем?

— Почему же? Есть. Но это бессмысленно и глупо. Я, вот, это понимаю, но тоже жалею.

— Тогда в чём смысл понимания?

— В том, — явил Шарик неожиданное глубокомыслие, — что появляется ощущение необратимости. Это как с мёртвыми. Их жаль, но уже не вернуть. Так и с любовью. Она просто сдохла…

Когда Шарик снова уполз куда-то в ноги, тьма накрыла неожиданно быстро, но вовсе немилостиво. Мнила и пугала знакомыми образами. Жена, сын, живые, мёртвые… Всё будто наяву и, вдруг, снова пред глазами нависающая свинцовая непроглядность, за которой лишь низенький потолок, а дальше безграничное невидимое небо. Снова грезящая прошлым пелена и вновь утопающая в ночи явь. Опять чуть горьковатые скорые иллюзии и вот уже, разрезанная белыми стрелами холодного солнца, приторная реальность крепко хватает корявыми тонкими пальцами.

Снова возня. Снова всё словно вчера. Или позавчера. Или позапозавчера… Шарик бережно укладывает щепу в ещё не успевшую остыть печь, после подбрасывает уголь. Оля шелестит опостылевшим пластиком одноразовой посуды. Лидс кряхтит консервным ножом о неподатливость металла прочных банок. Бэкхем вновь пытается выставить рога комнатной антенны так, чтобы изображение казалось хоть чуть более сносным, нежели противный хаос мелкой ряби.

— Это пиздец… — почти про себя шепнул Барбер, выдыхая первую утреннюю затяжку приторной сизости.

— Чего? — не отрываясь от циничного разделывания жести консервных банок, переспросил Лидс.

— Ничего! — огрызнулся Барбер. — Я скоро сдохну тут со скуки. Забились, как крысы в норе и сидим. Жрём, да спим. Спим, да жрём.

— Предложения?

— На «мячик» хочу. Последний матч дома, перед зимним перерывом. Больше не будет. Потом только выезд, без нас, само собой… И всё, ку-ку!

— Ну, так поехали. Я вообще считаю, что зря мы так кипишуем. Если бы эти уроды хотели — давно бы всех в розыск объявили. А, так…

— А откуда ты знаешь? — отвлёкся Шарик от голодного печного зёва.

— А к тебе это, как раз, не относится! — припечатал Лидс ремарку. — Тебе, так-то, светиться не стоит. Мало ли…

— Так, что? — воодушевился Бэкхем. — На «мячик»?

— Да вы что, совсем больные?! — вмешалась Оля, обессилено уронив руки. — Откуда вы знаете, ищет вас кто или нет? Может, все мы до сих пор живы и не в тюрьме, только потому, что вовремя уехали?

— И что? — брякнул Лидс банкой о стол. — И сколько тут сидеть? Как мы узнаем, ищут нас или нет? Симки мы скинули, никому не звоним, шухеримся… Надо же почву прощупать. Если реально ищут или официально в розыск подали — одно дело. А если всё не так уж и…

— Не как, «не так уж»? Они в Славу стреляли!

— Они в Славу попали, — поправил брат сестру. — А стреляли во всех. Не нуди, короче… Так что, Егор? — вопросительно и, казалось, с полной готовностью принять решение своего лидера, уставился Лидс на Барбера. — Едем?

— Едем, — чуть замешкавшись, кивнул он. — Только, Вова, не обессудь… — похлопал он по плечу Шарика. — Но тебе на стадион, сам понимаешь…

— Ага, — покачал Шарик уже успевшей чуть обрасти головой, — красавцы. Ни в чём себе не отказывайте.

— Да ладно тебе, — приобнял его вмиг повеселевший Бэкхем. — В баре посмотришь каком-нибудь.

— В баре?! — угрюмо вопросил Шарик. — А за руль кто сядет?

— Я сяду! — успокоил его Бэкхем. — Специально пить не буду, чтоб тебе не так обидно было. Посидишь, пивка хряпнешь! А мы после «мячика» сразу за тобой и обратно. Договорились?

— Вот, спасибо! — буркнул Шарик. — Какие вы все добрые! Козлы, блядь…

* * *

Город заползал в лёгкие почти неощутимым, не в пример деревенскому, морозцем. Щекотал шею, покусывал заросшие щетиной щёки, оседал на губах чуть горьковатой младостью жизни. Настоящей, бурной, мягко, но безапелляционно затягивающей в свой водоворот. Хотелось жить. Так хотелось…

Гул лениво всасывающего в себя люд стадиона словно подстёгивал к движению. Неважно куда! Неважно зачем! Лишь бы не сидеть на месте, в забытой Богом и людьми глухомани, скрывающейся средь одичавших за постсоветские годы полей.

Жаркие рукопожатия таких же, как сам и гулкое похлопывание по плечам, словно въедливо нашёптывали, а иногда в голос кричали: «Мы рады, что ты с нами! Мы рады, что ты лишь ненадолго пропал из виду…» Ненадолго…

Это «ненадолго» свербело у Лидса в висках разбуженной из спячки беспокойной пчелой. Или просто он сам, наконец, проснулся? Сколько ещё придётся скрываться в глуши? Сколько дней, недель, месяцев пройдёт до того заветного карт-бланша, когда судьба скромно кивнёт, давая понять, что можно жить дальше?! Жить, а не уныло разменивать свет и мрак, устало перелистывая страницы собственной неписанной повести.

Казалось, в этих вопросах уже было решение. Оно сплеталось не из того, что хочется, а из тех тончайших нитей несогласия с угрюмой данностью. Из вопроса: кто он? Кто такой Михаил Ларионов? Кто такой Лидс? И ответ всплывал нестерпимой однозначностью. Он — это он. Свободный. Живой. Дерзкий. Вовсе не усталая, загнанная в укромную тень глубокой норы, крыса. Нет! Человек должен идти по жизни с прямой спиной и высоко поднятом подбородком. И всегда бить первым. Всегда! Иначе первым ударит кто-то другой. И тогда, не факт, что хватит сил подняться.

Всё это бурлило в голове Лидса, перекликаясь и сливаясь в нечто общее, клокочущее, требующее выхода наружу. Сейчас! Немедленно! И пренепременно навсегда! Живая энергия, протискивающегося сквозь рамки металлодетекторов народа, сеяла искры на сухость давно залежавшегося хвороста.

— Что, как? — нежданно толкнул в бок Будда и расплылся в чуть хитроватой улыбке.

— Что «как»? — отозвался Лидс, крепко пожав распахнутую ладонь, одновременно пытаясь отыскать взглядом Барбера. Тот был чуть в стороне от напористо тянущего на стадион потока и что-то живо вещал ребятам из фирмы. Очевидно, у рядовых парней из «Анархо» накопилось много вопросов.

— Куда пропали? — продолжил Будда, видимо решив разложить на составляющие свой всеобъемлющий вопрос.

— Да, так… — как можно беззаботнее пожал Лидс плечами. Что-либо пояснять или же совсем откровенничать без присутствия лидера не хотелось.

— Ну, так — значит, так, — чуть скривился Будда, попутно поздоровавшись с кем-то их златановских, зарывшегося лицом в высокий воротник. — Я не праздно интересуюсь, — продолжил он, чуть выталкивая из Лидса общего потока. — Тут про вас спрашивали…

Медленно, но нетерпеливо и даже парадоксально бодро ползущая вперёд змея разношёрстного люда осталась по правую руку. Кто-то оглядывался. Кто-то пытался поздороваться. Много знакомых лиц. Слишком много, чтобы что-то уточнять.

— Кто спрашивал? — наконец отозвался Лидс, когда несколько вальяжных, но скорых шагов, расширили зону личного пространства до приемлемой.

— По ходу, мусора, — чуть прищурившись сознался Будда. — У молодняка на «нулевом тайме» выведывали. У моих, у златановских, просто у ультры. Да, и у ваших тоже, насколько я понял. У касс, да в парке тёрся какой-то горбоносый…

— И что спрашивал?

— За корефана твоего, за Шарика интересовался. Мол, такой-то такой-то, будет сегодня? Не видел ли кто? Но, эту чурку даже поросль раскусила. На лице написано: «мусор». Так что, не ссы, — как-то по отечески ухнул по плечу Будда. — Так, а что за проблемы у Вовасика?

— Да, так… — замялся Лидс. — Припарковался неправильно.

— Припарковался, говоришь… — усмехнулся Будда, снова хлопнул по плечу, кивнул в сторону непозволительно узкой рамки металлодетектора. — Ладно, пошли. Вон, младший ваш уже на взводе.

На контроле билетов и досмотре Бэкхем уже о чём-то переругивался с глыболицыми ментами, ярко жестикулировал, картинно выворачивал пустые карманы. Отчего-то это показалось крайне забавным. Губы Лидса сама собой растянула широкая улыбка, а из головы всё смурное и тягостное словно вымело жёсткой щетиной вечной спутницы грустных дворников. Вместо всего того, что неуклюжим свинцом отягощало думы, встала комичная картина, где он сам, точно также выворачивает карманы, звонко посыпая асфальт озорной звонкой мелочью, может быть, даже разрывает на груди молнию, призывая «блюстителей закона» взглянуть на его честное сердце.

Стало смешно и даже чуточку счастливо. Ноги, немного пританцовывая, легко, почти невесомо, понесли к рамке — вратам в нечто отличное от незримо давящего злобой и смурной ершистостью. От всего того, что другие привыкли звать обычной жизнью…

Глава 15. Зелёное

Холодные пенные волны бились о прозрачность приталенного бокала, так же, как неугомонные мячи в сетке хозяйских ворот. Целых два. Сначала на пятнадцатой минуте. Потом на тридцать четвёртой. Хмельные посетители спортбара горячо бранились и заказывали новую выпивку, переключаясь с созерцания безвольности хозяев поля на обсуждение этой самой безвольности.

Среди прочего люда Шарик смотрелся несколько апатично. Подвешенная почти под потолком плазма не могла передать настоящих эмоций. Тех, что захлёстывают на стадионе. Их невозможно описать словами. Человек способен их ощутить, лишь оказавшись там, где в овальном контуре сливается в единое и неделимое страсть и гордость, почти вселенское горе и упрямое беззаботное, едва ли не младенческое счастье. Где зелёный газон, проминаясь под наглыми бутсами, выдыхает нечто неведомое для остальных — тех, кто за границей магического овала, что зовётся стадионом.

Хотя и в его пределах Шарик никогда не отличался взрывной эмоциональностью. Разве что, подпрыгивал, когда свои забивали. А ещё широко улыбался, когда игра была красива и всё у команды ладилось. А так… Так, просто смотрел футбол. Что уж говорить о баре, разделённого со стадионом почти половиной города. Да ещё и при откровенно слабой игре.

Комментаторы что-то невнятно бубнили, не в силах перекричать многоголосый чуть хмельной гул. Команды медленно тянулись в раздевалки. Гости в приподнятом настроении. Хозяева справедливо понурые.

«Ещё бы они лыбились…» — про себя хмыкнул Шарик и уже в который раз уставился в прямоугольничек крохотного экранчика дешёвого телефона. Последние дни аппарат не размыкал сонных электронных век. Лежал препарированный, с распанаханным брюхом, словно безымянный труп в окружении щуплых студентов-медиков. Сердце-батарея — отдельно. Мозг-сим-карта — отдельно. Барбер настаивал, чтобы все не просто выключили, а разобрали свои телефоны. Причём даже те, что были с «левыми» симками. «Паранойя», — посмеивался про себя Шарик. Но просьбу товарища, конечно, выполнил. Зачем упрямиться и заставлять друга волноваться?

Лишь здесь, сидя за уютным скромным столиком, в самом углу небольшого, чуть душного зала, всё в простеньком гаджете встало на свои места, скупо отсвечивая внутренней пустотой. Телефонная книга — девственно чиста. Раздел сообщений тоже. Лишь в исходящих вызовах чернели погасшими пикселями одиннадцать цифр, что знал наизусть. Знал так, как добрый православный знает «Отче наш». Как точные и скрупулёзные научные умы теорему Пифагора. Одиннадцать цифр, так и не сумевшие навести зыбкий невидимый мостик, по которому на носочках проскачут робкие «привет», в одну сторону. И вынужденное, но столь желанное «привет», в обратную. Оба вызова висели в пустоте, без ответа. Ожидаемо, без ответа…

Грубые пальцы вертели трубку в сухом ожидании, пока монохромный прямоугольник не поблек, а потом и вовсе не погас.

— Эй, родной, — махнул Шарик тоненькому бармену, с чернеющими в ушах кольцами «тоннелей». — Начисли триста.

— Чего именно? — охотно и улыбчиво отозвался парень.

— Белой. Недорогой, какой-нибудь. И сока стакан. Яблочного.

— Сделаем! — весело взял под козырёк местный виночерпий и принялся колдовать под стойкой.

Водка и яблоки… Это сочетание глубоко въелось в восприятие самой сути скупой мужской тоски. Въелось крепко. Надолго. Может, даже навсегда. Вгрызлось вместе с запахом тюков с сеном и лёгкой кисловатостью двухдневного пота. Въелось пятнадцать лет назад. В тот самый день, когда не стало бабушки.

Тогда Шарик ещё мало что понимал. Не знал, что больше не будет припорошенной мукой кухни и огромных пузатых кастрюль с пирожками. Не знал, что не станет недовольного ворчания, под стрёкот рассыпающего зерна и пробегающих прямо по ногам пушистых жёлтых комочков-цыплят. Не знал, что не загудит больше безустанно надрывающееся радио, чуть поскрипывающее зыбким сигналом, бывшим, словно фон всей бабушкиной жизни. А, самое главное, больше никогда не будет шершавых, но тёплых рук на детских заплаканных щеках. Не будет простых и чудаковатых вопросов. Не будет покачиваний на худых старушечьих коленках, с чуть сипловатым приговором: «По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам…» Мама пыталась повторить, но у неё плохо получалось. Вроде бы, всё так же, но, одновременно, совсем по-другому…

Но тогда ничего этого ещё не знал и просто, как обычно, ехал в кузове отцовского трактора. По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам… Сено почти ласково покалывало узенькую спину, когда тюки лениво покачивались. То влево-вправо, словно чем-то разочарованные. То вперёд-назад, будто что-то осуждающие… Потом в последний раз кивнули и застыли немыми болванками огородных чучел. Трактор пару раз тихо чихнул и умолк, а отец вяло забрался в кузов и уселся рядом.

Раньше никогда на полпути не останавливался. А сейчас, вдруг, остановился. Достал из кармана большое зелёное яблоко, вложил в детские руки, как-то грустно взъерошил мягкий детский волос. Улыбнулся криво, вымученно. Свернул скрипучую шапку с длинной шеи прозрачной бутыли. Прихлебнул, потом ещё. Потом снова, и шумно вдохнул кислинку округлой зелени, прямо из крохотных ладошек.

Когда молочность зубов вцепилась в упругость недозрелого плода, на язык потекло щёкотное и пощипывающее, с неведомым ранее привкусом. Приторным, волшебным образом смазывающим естественность и знакомость. Водка с отцовских губ, кислая зелень и текущие по впалым щетинистым щекам слёзы, что предстали открытым для всего мира детским глазам, как самая главная зарубка времени счастливой беззаботности и солнечных лет. Отец немо смотрел на скорбно полыхающий оранжевым горизонт. Сын с, непонятно откуда нахлынувшей тоской, наблюдал, как робкие лучи ускользающего солнца пляшут в скупости солоноватого бисера, неуклюже застрявшего в частоколе сельской небритости.

Вот и сейчас, когда поблёскивающие водкой губы целовали края высокого стакана с жидкой тусклостью тени того самого яблока, перед глазами снова вставал печальный рыжий горизонт. А за него неспешно скатывалось давно потерянное прошлое. Мягкое, уютное, почти совсем угасшее, но неизменно напоминающее о своей бытности яркими вспышками, где вместо лиц мягкие в своей предрассветной нежности сполохи. Отдельных черт не разобрать. Лишь общее. Лишь главное. Лишь твёрдое понимание, что это и есть простое и незатейливое счастье. Это и есть… Это и было…

Глоток, ещё глоток… Свисток арбитра уже обозначил начало второй половины встречи, но взгляд так и не устремился в приглушённо-матовую яркость экрана. Застыл на ожившем квадратике, где нежданно высветились краткие строки, прилетевшие с наизусть знакомого одиннадцатизначного цифрового адреса: «Через час. Как придёшь к дому — напиши» — и краткий адрес.

Сердце упорно отсчитывало секунды, а пальцы вновь и вновь выдавливали клавиши громкости, заставляя экранчик выпрыгивать из то и дело норовившей его поглотить сонливости. Минута, две, десять… Почти залпом допитая водка и скорый расчёт с барменом — словно что-то за краем зрения. Незначительное, ненужное… «Она написала» — настырно пульсировало в висках. «Она написала»… Несмотря на фарс жестокой циничности, на браваду холодной расчётливой категоричности… Написала.

Вечерние дороги стелились глянцем талого снега, перекрёстки услужливо и приветливо подмигивали зелёным торопливому такси. Спешить было легко и просто. Лишь небольшая пауза — остановка у круглосуточного супермаркета. Рядом с осанистостью бутыли испанского вина, в корзинку ложатся яблоки. Почти такие же, как в смазанном горьким привкусом детстве.

Отчего-то в этот вечер хотелось именно такого. Словно в память о чём-то почти забытом и на миг воскресшем именно этим нежданно счастливым днём. Шарик знал — он успеет. После матча друзья ещё долго будут трещать с пацанами из фирмы, потом, может, пройдутся пешком по почти уснувшим в позднем вечере улицам. Он успеет. Бармен передаст ключи от машины, да краткую записку на салфетке и друзья просто выпьют по кружке другой, а потом будут бурчать и даже чуть злиться.

«Скоро буду» — чётко и понятно. Зачем делиться своей крохотной радостью? Ведь она и так столь мала, что её и хватит лишь на то, чтобы спешно вдохнуть, а после пытаться вспоминать этот краткий вздох. Вспоминать с осторожной, только самому себе понятной, полуулыбкой. Невидимой другими. Почти для всех тайной.

Сколько было таких встреч… Редкая длилась больше двух часов. Но каждая из них, после скукоживалась до какого-то ничтожно краткого мгновения. Особый вздох. Непривычный жест. Случайное прикосновение, когда совсем не ждёшь. Всё зацикливалось на единственном, до рези в глазах чётком. Остальное словно расплывалось. Размазывалось постельным тоном — холстом, сотканным их впивающихся в плечи ноготков, резких вскриков, стекающего по спине пота, склизкой влажности округлых бёдер… Холст, на котором второстепенность — и есть главенствующая парадоксальность.

Чёрный двор-колодец с трёх сторон нависал сплошной угрюмой старостью четырёх этажей. За спиной же, в просвете арки, мерцал поблёскивающей молодостью иной, ещё не спящий город. Доносилась неприличность не в меру весёлой молодёжи. Долетали раскаты льющейся из автомобильных окон музыки. Кажется, город радовался обычному выходному вечеру, как никогда прежде. Или просто так казалось?

Пакет с алостью вина и зеленью яблок шушукался с холодным но хилым ветром о чём-то своём, а упругие клавиши вбивали заветную краткость: «Я пришёл». «Жди под аркой» — вспыхнуло почти сразу, и влажный холод капризной зимы стал казаться чуть сладковатым. Словно едва-едва насытившаяся каплей гречишного мёда ключевая вода. Обжигающая, но ласкающая чуть уловимым послевкусием, полным почти придуманных полутонов и оттенков.

Приятная прохлада кирпича гладила уже успевший взрастить «щетину» затылок. Дыхание рисовало в воздухе причудливые узоры. Вот, что-то похожее на галеру, где наверняка надрываются загорелые невольничьи плечи. Вот телега, почему-то самоходная, совсем без услужливой в своей трудолюбивости лошади. Вот, что-то отдалённо напоминающее расправившего вольные крылья беркута…

— Браток, — окликнул справа чуть хрипловатый, но довольно высокий мужской голос, — время не подскажешь?

— Конечно, — даже не скосив глаза на незнакомца, потянулся Шарик за телефоном. — Без пятнадцати…

Толчок перебил на полуслове. Куда-то ниже челюсти. Потом второй, но уже словно в полусне. Будто кто-то едва ощутимо ткнул пальцем через подушку. Шарик запнулся. Хотел было повторить время, но белые узоры, что так неспешно уносил с собой лёгкий ветерок, вдруг поплыли вверх, а бугристость кирпичной кладки затараторила безыскусной чечёткой по затылку.

— Я предупреждал, сука! — заползло в ухо сиплым ужом.

Цепкость чужих сухих пальцев вырвала телефон. Чуждость остроносых ботинок принялась быстро и чётко отсчитывать затихающие секунды.

Голове стало легко и ватно, а груди и шее тепло и, кажется, мокро. Взгляд уцепится за перекатывающуюся зелень. Ещё два оборота и яблоко увязнет яркой крутобокостью в серой лужице. Пальцы вяло потянулись вперёд, но тело уже совсем облегчало. Земля показалась пуховой и уютной. А тьма, нависающая мягкими тяжёлыми веками, ласковой и родной. В ней мерк город по ту сторону арки. Растворились редкие, залетающие под каменный покров, снежинки.

Лишь, всё же измаравшаяся с одного боку кислая зелень, непозволительно долго не отпускала. Раз — двойной удар в груди, оседающий гулкой раскатистостью где-то в висках. Два. Три…

* * *

Сорок восемь часов гнетущего созерцания растущего где-то под сердцем ничто. Созерцание того, как разворачивается чернь воронки, что каплю за каплей стравливает в свою ненасытную утробу последние оттенки, оставляя от жизни немой монохром. Унылый. Пресный. Бездумный. Особенно бездумный. Любая мысль тут же обесценивалась, упираясь в извечное: «А что, если бы?»

А что, если бы Шарик пошёл вместе со всеми? А что, если бы вообще никто никуда не поехал? А что, если не было бы неумолимо летящего к земле подростка? Не было бы того горящего ларька и аптеки? Не было бы отбитых пальцев мелкого наркоторговца? А что, если однажды не встретил бы Шарика? Ещё давно, у двоюродного деда в деревне? Что было бы тогда?

Всё это беспокойно роилось в голове, но быстро умирало, натыкаясь на отсутствие самой возможности любого ответа. Есть, как есть. И, возможно, по-другому и быть не могло. Бэкхем давно зарубил себе на носу простой принцип: есть лишь настоящее. Настоящее, которое сейчас. Настоящее, которое было. И настоящее, которое будет. Повлиять можно лишь на грядущее, но как именно — тоже вопрос безответный. Человек не умеет разгадывать свои же загадки. Оружие мира превращается просто в оружие. Благие помыслы становятся сценарием нещадной бойни. Жалость и сострадание порой культивирует очерствение и бездушность.

Бэкхем верил — для каждого есть своя правда. А какова она будет для всего остального мира — вопрос истории. К чему приведёт действие или же, напротив, бездействие — удел грядущих суждений. Настоящее есть только сейчас. Каков будет его плод — во всех деталях не угадает никто. А потому, и гадать не стоит. Стоит лишь постараться нащупать путь, что стелит под ноги загадочность изменчивой судьбы, и попытаться шагать уверенно, как можно реже припадая на измазанные дорожной пылью колени. Шаг. Ещё шаг. Топ-топ…

— Это всё? — протяжно и гнусаво, вякнули полные и чуть потрескавшиеся губы сонной продавщицы.

— Всё, — уверенно буркнул Бэкхем, забирая пестрящую своей разномастностью покупку.

На дно пакета улеглись две бутылки водки и пара овощных консервов. Поверх — несколько пачек сигарет и золотистые спиральки макарон.

— На под расчёт не обижусь, — протянула продавщица, легонько побарабанив ногтем по зелени кассового экранчика.

Бэкхем отсчитал скомканные в кармане купюры, округлив сумму до «мелких чаевых» и, молча, уступил место следующему покупателю. Потасканный рюкзак поглотил пухлость пакета, умостив рядом игрушечный телефончик и коробочку с несколькими брусочками пластилина. На дне весело перекатились в своих упаковках железные шарики, кажется, совсем не смутившись новому соседству.

Небольшой городок, в ста двадцати километрах от родного облцентра, припорошил лицо почти сухой небесной пудрой. Снег казался каким-то искусственным, бездушным. Словно небесам было жаль влаги и вместо застывших слёз оно небрежно стряхивало опостылевшую перхоть. А, может, просто все слёзы уже пролились за последние двое суток?

Глаза снова словно ущипнуло. Отчего-то представился Шарик, такой, какой есть. Рослый, плечистый, лобастый… И в строгом костюме. И лёжа. Так, как будет уже совсем скоро. Вокруг останутся безутешные близкие, скорбными тропами приблудшие из отчей деревни. А, может, наоборот, большой гроб растрясётся по рыхлому бездорожью и найдёт своё пристанище на небольшом сельском кладбище, что, по обыкновению, воздевает к небу навершия чуть покосившихся крестов где-то за околицей.

И вот опять ущипнуло. Ещё раз и ещё. Хотелось моргнуть — стряхнуть с ресниц колкую назойливость. Но было слишком боязно, что секундный взмах век позволит пролиться постыдному и солёному. А потому, нужно немного потерпеть. Совсем чуть-чуть. Совсем…

Вот-вот, и обезумевшие будни останутся позади. Где-то там, где утонуло в пучине неистребимой памяти всё самое лучшее и невосполнимое — само время, когда собственным мирком правила горделивая сила и сильная гордость, нерушимая дружба и дружная нерушимость, общее дело и дельная общность. Анархо…

Фирма, которая дала нечто большее, чем просто выплеск адреналина. Дала свой собственный смысл. Непомерно ценный дар, в мире бессмыслицы и праздности, потребительского империализма, во главе с императором-потребителем. Дала возможность дышать чем-то большим, чем пресный загазованный воздух, медленно умирающего города — дышать чистым кислородом своих собственных правил. Собственных… Такими они останутся навсегда. Хотят того основатели этого великого чуда или же нет.

Мерный шаг заставил проплыть мимо сочную зелень приветливой банковской витрины. «Возьмите кредит и всё у вас будет…» Примерно то же самое, что и всегда. Бэкхем уже заходил сюда утром, приценился, огляделся. Сразу, как приехал в этот городок, на усталом поскрипывающем автобусе. Тогда народу было совсем немного. Охающие бабульки, с зажатым в морщинистых кулачках коммунальными квитанциями, да пара угрюмых мужичков. Сейчас люду за стеклом было не в пример больше. Молодые и не очень, поджарые и обрюзгшие. Кто-то стремился занять денег, кто-то отдать. Жалкое и унылое зрелище, жалкого и унылого времени…

Узенькая лавочка ближайшего дворика встретила витиеватостью и разнообразием уличного фольклора. Две метровые дощечки давали исчерпывающую информацию: кто в данной местности лох, кто мужеложец, а кто шалава. Кто слушает рэп, а кто с этим категорически не согласен. Жидкая прозрачность бутылки искривила замысловатый рисунок женской курчавой головы, припавшей губами к мужскому и крепкому. Собственно, голова могла быть и не женской — кто поймёт замысел современной наскальной живописи? Но об этом Бэкхему думать вовсе не хотелось.

Пробка звонко хрустнула, первые капли коснулись языка, вовсе не обжигая или заливая горечью — показались почти безвкусными. Лишь спустя недозволительно долгие мгновения, откуда-то изнутри донеслось нечто, заставившее подёрнуть плечами. Потом снова и снова, после каждого глотка.

Всё лишнее где-то там, за гранью сознания. В фокусе лишь округлость горлышка, что так легко и бесстыдно целует в губы, да прохладная неподатливость пластилина, столь неохотно впитывающая тепло живых рук. Бутыль опустела почти на две трети, к тому моменту, как три брусочка слились в один большой, ухмыляющийся своей новорождённой монолитностью.

Почти бесчувственные пальцы ещё раз поднесли спирт к губам принялись упрямо впрессовывать блеск металла в нахально твердеющий брусок. Два сиротливых проводка, вырванные из утробы мёртвой стиральной машины, что ждала своих могильщиков у недалёкого мусорника, вгрызлись в неуступчивость подмерзающего пластилина. «Хвосты» прижал детский телефончик, который даже умел проигрывать лёгкие незатейливые песенки. Нажми циферку один — одна песня. Нажми двойку — другая…

Три кольца изоленты уродливо подпоясали конструкцию. Ещё один глоток. Шаг, другой… И вот из-за угла уже виднеется банковская зелень-зазывала. «Возьмите кредит и всё у вас будет…» «Возьму» — злобно, но как-то скорбно улыбнулся сам себе Бэкхем. «Я всё возьму»…

Лоток обмена валют жадно заглотил муляж, а широко распахнутые девичьи глаза, кажется могли читать даже по зарывшимся в воротнике по губам.

— Ты ведь знаешь, что будет, если сработает сигнализация? Всю валюту! Все рубли! Крупные купюры! Быстро и тихо! Иначе… — большой палец погладил кнопку вызова, а утонувшая в капюшоне голова кивнула на муляж, что застыл немым устрашением, в минувшем бронированную перегородку лотке. — Теперь возьми его в руки. Вот так, и не скули… — продолжали вкрадчиво, но чуть размыленно твердить невидимые губы, а облачённая в строительные перчатки рука уже не упиралась в лоток, не давая выплюнуть «взрывчатку» наружу, а размеренно перекладывала купюры в чёрный пакет, меж консервами, макаронами и водкой. — Теперь, надави на боковую кнопку, — стрельнули глаза в игрушечную клавишу игрушечного телефона, — быстро! Молодец, хорошая девочка. Если отпустишь в течение десяти минут — взлетишь на воздух. Засекай.

Неровные ватные шаги отдавали невыносимо раскатистым бонгом. Слух маниакально выискивал отзвуки хоть какой-то паники или хотя бы суеты, но ловил лишь обыденность вопросов и ответов, лёгкого недовольства и сдержанного раздражения. Пять шагов, десять… И вот уже свежий воздух врывается в лёгкие поразительной свободолюбивостью. Негнущиеся ноги будто сами хотят нести вдаль быстрее и быстрее. На то, чтобы сдержаться от клокочущего в своём ликовании бега едва хватает силы духа. Спокойный шаг… Уверенный… Хоть и на непослушных, будто чужих ногах. Метр за метром, метр за метром.

Он обернулся, лишь, когда нагло ввалился в едва успевшее высадить клиента такси. Сквозь заднее стекло разглядел, как там, где-то в ста метрах, из банковского отделения начинает вытекать скорее негодующий, нежели испуганный люд.

— Куда едем? — весело вопросил пожилой водитель, явно довольный тем, что сегодня клиенты словно падают с неба.

— На трассу, — отрешённо, но уверенно отозвался Бэкхем, мысленно прикидывая, за сколько километров до деревенского пристанища нужно будет сойти. — Выруливай, а там покажу…

«Пожалуй, за тридцать» — навязчиво крутилось в голове. И на этот раз гнать прочь суетную навязчивость совсем не хотелось. За тридцать, так за тридцать. Попутка, автобус, или же собственные ноги помогут смерить расстояние. Это несложно. Теперь уже несложно. Совсем не так, как было бы каких-то несколько минут назад.

Глава 16. Третий день

Окраинный паб был тих и почти безмятежен. Впрочем, как и иные заведения подобного толка в ранние послеобеденные часы. В центре — другое дело. Когда наскоро забежит вечно занятый клерк, проглотит бизнес-ланч и понесётся дальше по своим, безусловно, неизмеримо важным делам. Когда забредут моложавые бездельники, с неизменной любовью ко всему крафтовому или же иноземному, вроде красного пива или совершенного не зимнего мохито. Когда мимоходом заскочит и простой люд, выпьет пинту-другую, чуть поежится, глядя в окошко на скрюченно топающий по промозглой улице народ, да закажет третью.

На окраине всё по-другому. Дневной посетитель не самого дешёвого бара — редкость. То ли дело бюджетные наливайки… Там люд роится круглосуточно, заливая вчерашнее похмелье неизменным завтрашним. А потому Барбер, будучи единственным гостем, скучал вместе с барменом — единственным сотрудником заведения в это время суток. Официанток нет, повара тоже. Есть лишь уткнувшийся в экран смартфона виночерпий.

— Повторить, друг? — скорее для проформы, бросил через стойку бармен, даже не глядя на единственный не пустующий столик. Просто, за тридцать с лишним минут, единственная заказанная кружка самого бюджетного пива просто обязана была опустеть.

— Нет, брат… — угрюмо отозвался Барбер, как бы невзначай пересчитывая последние купюры, которых едва бы хватило на две пинты. — Может, кофе? Сколько стоит?

— Да ладно… — отмахнулся бармен, не отрывая взгляда от пестреющего экранчика. — Я и сам хотел навернуть. Так что… — и лишь ещё раз отмахнулся.

— От души, брат… — буркнул Барбер.

Получилось не очень вежливо. Спустя секунду сам себя обругал последними словами. Слишком отвык от нежности. От нежности к себе. От нежности к кому-то. От хоть чего-то, что мягче крепости собственных или же чужих кулаков. Всё слишком резко, слишком порывисто, слишком бедно на детали…

— Угощайся, — неслышным призраком подкрался бармен, поставил небольшую кружечку перед гостем.

— Спасибо, брат, — Барбер попытался как можно мягче поблагодарить и как можно доброжелательней улыбнуться.

Молодой человек в ответ оттопырил большой палец, а потому показалось, что получилось…. Получилось притвориться человеком. Именно притвориться. Ведь, по всем канонам, человек, потерявший одного из лучших друзей, наверняка должен переживать, возможно, даже убиваться горем. А под кожей — ничего… Ни завывающей тоски. Ни посасывающего грудину изнутри уныния. Ни бегущего по спине холодными ножками страха, от того, что кого-то в твоей жизни не стало и теперь мир останется таким навсегда. Чуть более бессмысленным…

Ничего не было. Лишь где-то по околице звенящей пустоты скользила призрачным паровозиком последовательность действий. Вагончик за вагончиком, вагончик за вагончиком…. А потом снова пустота, которую со временем сотрясёт перестук колёс нового поезда. Каким он будет и когда тронется с места — лишь всемогущей судьбе известно. Пока есть лишь то, что есть. Несколько облезлых и чумазых вагонов и пустота гнетущей, но отчего-то вовсе не пугающей неизвестности.

— Давно ждёшь? — басовито раздалось с задворков задумчивости. — Чего на сухую сидишь? — Будда без излишних приветственных реверансов, хлопнул Барбера по плечу, гулко опустился на свободный стул. — Дружище! — окликнул он заметно оживившегося бармена. — «Беленькой» половинку сообрази! Да загрызть чего-нибудь разносольного.

— Я не буду, — попытался остановить его Барбер. — За рулём. Уже и так пива лизнул.

— А я тебе и не предлагаю, — покривил губами Будда. — Дружище! — снова позвал мгновенно погрузившегося в свои алкогольно-закусочные хлопоты бармена. — «Беленькой» — триста!

Парень за стойкой сомкнул пальцы кольцом, мол, «всё о'кей» и снова утопил взгляд куда-то вниз.

— Как сам? — выждав некоторую паузу, чуть поёрзав на стуле, вновь забасил Будда.

— Он тут сидел… — вместо ответа, не поднимая глаз с дышащего ароматным парком кофе, выдавил Барбер. — Смотрел игру, пока мы на трибунах развлекались. Потом почему-то сорвался. И оказался… — он на секунду запнулся, сглотнул предательскую сухость. — И оказался, где оказался.

— Да, беда… — длинно выдохнул Будда. — Отличный парень был. Надёжный, бойкий…

— Добрый, — перебил Барбер, — честный. Знаешь, иногда мне даже казалось, что он какой-то приблажный. Как большой ребёнок. Мы даже с Лидсом шутили: «Шарик — он и есть шарик». Типа, в голове пусто. А потом, как-то незаметно для себя самих, поняли — в этой простоте и есть мудрость. Всё, что сложно — ложно. Или запутано намеренно, чтобы с толку сбить. В простоте правда. И он эту правду видел и нам показать старался. Иногда ломаешь голову над чем-нибудь, а он тебе какую-нибудь прописную истину в лицо швырнёт и начинаешь думать: «А, может, и правда — всё проще, чем кажется?»

— Ну, и как, проще?

— Для меня теперь — да.

— Уверен?

— Не томи, а… — скривился Барбер, устало откинувшись на спинку.

— Ну, смотри, — недовольно покачал головой Будда и неохотно полез за пазуху. — Делов не натвори.

— Сами с усами, — хмыкнул Барбер, принимая чёрный целлофановый свёрток и безстеснительно разворачивая.

— Не под боевые! — с серьёзным видом кивнул Будда на тёмный металл пистолета, вальяжно растянувшегося на широкой ладони собеседника. — Перегородка не выпилена и выпиливать не вздумай! Это на время, а не подарок!

— Да понял я, понял, — пробубнил Барбер с любопытством осматривая почти настоящее оружие. — Как реальный ПМ…

— Это и есть реальный. Только под газ. Первые два патрона — холостые. Хлопнуть можешь, для острастки. Остальные — газовые. Метров до пяти-семи — выхлоп есть. А дальше — пустоцветная хрень. Лучше в воздух пальнуть. Так хоть никто не поймёт, что у тебя хлопушка вместо волыны.

— Ясно, — уверено кивнул Барбер, пряча пистолет во внутренний карман.

— Зачем нужен — не скажешь, конечно же?

— Меньше знаешь — лучше спишь.

— Я и так нормально сплю, — огрызнулся Будда, одновременно кивнув бармену, услужливо выставившему на стол графинчик с водкой, рюмочку и небольшую тарелку с разносолом. — Спасибо, дорогой! — улыбнулся он местному виночерпию и, проводив его взглядом до стойки, с настойчивой серьёзностью уставился на Барбера. — Это из-за Шарика, да?

— Ну, допустим, — не стал отнекиваться Барбер.

— Знаешь, кто его?

— Возможно.

— Серьёзно надумал? По-мокрому?

— Игорь, не задавай тупых вопросов! Ты лучше скажи — с выездом всё в силе, «кузбас» будет?

— Будет. Клуб частично оплачивает. Даже сухпай даёт.

— Водка?

— И консервы!

— Не пропадём, — натужно улыбнулся Барбер. — Этим выездом Златан рулит?

— Да. От него больше всего народу. В целом организация на нём, среди наших. Ну, и на клубном официальном «петухе».

— Нам нужен один кубрик. Поговори с ним, пусть подержит.

— Четыре места? Да, не вопрос. Я думаю, проблем не будет. А, что не сам?

— Я сейчас на засвеченные номера стараюсь не звонить. Симка совсем чистая. Не хочу палить.

— Всё серьёзно?

— Более чем.

— Ясно, — понимающе покивал Будда. — Ну, тогда ни пуха… Сам знаешь — если что…

— На тебя всегда можно рассчитывать, — деланно смешливо продолжил за него Барбер. — Места пробей, не забудь…

* * *

Если время непременно оставляет свой отпечаток на людских лицах, то оно, определённо, где-то, еле слышно, пробегает на воздушных носочках, а где-то глумливо топчется свинцовостью потасканных грязных ботинок. Или это вовсе не время, а обычное человеческое горе. Такое понятное, когда личное. Столь непостижимое другим в своей остроте. А когда какое-то иное…

Лидс вкрадчиво всматривался в эти отпечатки на материнском лице и не мог поверить, что ту, пусть и немолодую, но цветущую в своём скромном счастье женщину с этой потучневшей старухой разделяют не десяток лет, а ничтожные четыре месяца. Некогда аккуратно уложенные волосы свисали спутавшимися прядями. Аскетичная аккуратность домашнего маникюра сменилась неровно обрезанными, местами, надколотыми ногтями. Чистая отутюженность домашних платьев превратилась в обвислость заляпанного жиром халата. И свет не горит…

Раньше, как только свободное солнце пряталось за тучи или сонно потягиваясь начинало клониться за горизонт, всегда загоралось своё комнатное, в полупрозрачной клетке неполного абажура с васильковой росписью на пузатых боках. Теперь же, лёгкий дневной зимний сумрак беспрепятственно расползался по комнатам, и никому не было до него никакого дела.

— Привет, — вместе с набухшим комком насилу выдавил Лидс.

— Привет, — тихо отзывалась мать, едва ли на долю секунды отведя взгляд от серой пустоты окна.

— Я присяду? — кивнул сын на пустеющий стул, по другую сторону стола. Мать со своей стороны бесцветно пожала плечами. — Знаешь, Вову убили… — вырвалось как-то само собой, хотя хотелось говорить совершенно о другом. Даже не говорить, а, скорее, молчать. Просто сидеть и вместе молчать, а потом легонько коснуться припухшей руки, мимоходом пройтись по тёплой ладони, дать пальцам сомкнуться. Но вместо этого, лишь слова о чужом горе…

— Это лобастого вашего? Лысого? — всё так же пресно лилась материнская речь.

— Да.

— За что?

— Не знаю. Наверное, ни за что.

— Так не бывает.

— Думаю, бывает, — Лидс посмел робко дотронуться до материнской ладони, но тут же одёрнул пальцы. Женский взгляд с явным трудом переполз куда-то в область сыновних рук и остановился там штилем потерявшей оттенки безмятежности. — Мне нужно уехать. Возможно, надолго. Оля со мной поедет.

— Ты за моим разрешением пришёл? — Лидсу показалось, что женщина на какое-то мгновение улыбнулась.

— Нет. Просто сказать. Я бы позвал с собой, но я понимаю, что это бессмысленно.

Женщина лишь сухо пожала плечами, тихо прихлебнула давно остывший кофе, вяло провела пальцами по чуть запотевшему окну. На стекле остались три неровные полоски, словно глумливая аллегория на невозвратное прошлое.

— Ну, я пошёл? — чуть раздражённо шевельнул Лидс желваками. В ответ снова молчаливое движение плеч. — Пока, мама…

Обернулся из коридора. Дышал, стараясь как можно тише. Не шевелился, чтобы не скрипнуть погребённой под саван линолеума половицей. Ждал. Один удар беспокойного сердца, второй, третий, и дальше, дальше… Хотелось остановить этот бой, чтобы растянуть время. Дать бледной тени былой сильной и любящей женщины ещё несколько мгновений собраться с силами, сказать в ответ хоть что-то… Но ударов отсчитано непозволительно много. Хотелось упасть на колени и взвыть безутешностью первобытной дикости. Но вместо этого, очередному толчку в груди вторила захлопнувшаяся дверь.

Морозный воздух бросал в глаза мелкое крошево, которое, впрочем, быстро таяло и растекалось по ресницам, ниспадало на щёки. Хотелось курить и не замечать измученный старый универсал, что усердно коптил воздух в нескольких метрах от подъезда. Руки старательно искали сигареты и не находили этой причины хоть немного оттянуть момент, когда подошвы оставят выщербленный бетонный порожек знакомого подъезда и, вероятно, забудут его навсегда.

Вздох, ещё один. Глубокий, чуть сбивчивый, конвульсивный. И вот нетерпеливый бесцеремонный гудок, словно на поводке тянет к машине. К машине, которая ещё не успела забыть запах последнего владельца…

— Чего ты там застыл? — буркнул Барбер, когда Лидс, наконец, умостился на переднем пассажирском сидении.

— Ничего, — отфыркнулся Лидс. — Поехали.

Прилежно припорошенный хладной манной двор неспешно поплыл за запотевшим окном. Сквозь нежданно нахлынувшее безразличие, заунывная тоска попискивала едва слышно, пробиваясь к натужному нерву слабым отголоском того, что ещё каких-то пару минут назад скручивало запястья и наливало свинцом омертвевшие стопы. Но хотелось отогнать даже этот чуть различимый шёпот. Или заглушить.

Бардачок с недовольным скрипом раззявил пасть с единственным зубом-замочком. Нутро явило хаос разноцветных огрызков проводков, каких-то пожёванных ненужностью бумажонок, да скудным веером компакт-дисков.

— Вовкины… — улыбнулся Лидс, доставая растрескавшиеся от времени коробчонки. — Ещё из басика, похоже.

— Да? — краем глаза недоверчиво зыркнул Барбер. — А, может, бывшего хозяина?

— Не, — уверенно замотал головой Лидс. — Такое дерьмо только Шарик, по ходу, слушает.

— Да, почему? Вон, «Green Day» есть.

— Есть. Но альбом паршивый.

— Всем нравится.

— Это потому, что все идиоты. Вот и нравится.

— Да, иди ты, — хмыкнул Барбер и безаппеляционно скормил диск пожилой магнитоле. Та чуть задумалась, пережёвывая поцарапанный носитель и всё же расщедрилась на первые, а затем и последующие ноты.

Лидс устало упёрся пылающим лбом в холод стекла. Стало уютно спокойно. Отчего-то давно заезженная шаблонность стандартных панковских риффов в этот раз не вызвала раздражения. Наверное, именно потому, что всё знакомо, понятно, предсказуемо. Очевидно, так и должно быть на пороге неизвестности. Всё привычное обретает особенный ореол домашней теплой махровости. Старые мотивы, старые ощущения, старые очертания давно изученного мира.

— Ты на три часа договаривался? — беспардонно вырвал Барбер из кокона накатившего спокойствия.

— На три.

— Опаздываем.

— Опаздываем, — легко согласился Лидс. — Ничего. Подождут…

ВВП со Спайком, похоже, вовсе выпали из времени. Стояли у неизменного для практически каждого российского города памятника вождю мирового пролетариата, о чём-то живо трепались, энергично жестикулируя и даже иногда подпрыгивая на месте. А потому, скорее всего, тот факт, что Лидс объявился двадцатью минутами позже намеченного срока их, ни коим образом, не тревожил.

— Здарова, бандиты, — хлопнул Лидс бугристую спину Спайка, вполне уважительно пожал узкую ладонь ВВП. — Как сами?

— Да, нормуль, — почти хором отозвались молодые скауты. — Как сам? Куда пропали? Что с Шариком? Это правда? — принялись наперебой сыпать вопросы.

— Никуда не пропали, нормально всё… — отмахнулся Лидс. — Так, по работе… А с Вовой — увы… — непроизвольно уронил взгляд, но, тут же, поднял, впившись в обеспокоенное глаза младших «Анархистов». — Дело есть. Серьёзное. По вашему профилю. Справитесь — замолвлю словечко. Будете с основой на выездные акции, так сказать, штатными скаутами гонять.

— Да, без проблем, — вальяжно, но очень серьёзно отозвался ВВП, прямо по-президентски, под стать прозвищу.

— Что делать надо? — устремился к конкретике Спайк.

— Помните тех двух мудаков, что вы вели в день акции на клубной базе? — расправил Лидс плечи, возрастая над юрким и приземистым парнем и почти сравниваясь с более габаритным скаутом. Ребята переглянулись, уверенно кивнули. — И, да — об этом должно знать только вы и я. Иначе…

Лидс даже на секунду задумался, подбирая нужное слово. Искал глазами подсказку, где-то в вышине. Словно вот-вот должен был пролететь небольшой шустрый самолётик, как в добрых фильмах, и вписать в небеса пугливой сизой вязью искомый ответ. Однако подсказок, по волшебному случаю, так и не всплыло.

— В общем, — шумно выдохнул он, — иначе нам всем пиздец…

* * *

Продрогшая дорога сменялась лощеностью городского асфальта центральных улиц, продавленной вольностью федеральной трассы и раскатанной ухабистостью межпоселковых переездов. Магнитола послушно гоняла по кругу «американского идиота» от «Green Day». Барберу давно хотелось сменить на что-то другое, но рука как-то не поднималась.

Отчего-то казалось, что эту запись Шарик слушал так же, на репите, и ему бы не понравилось, что кто-то вольничает, сменяя музыку по своему вкусу. Хотя, случаев когда он сам выбирал плейлист, как-то вовсе не вспоминалось. Кто-то обязательно совал под нос свой диск, а вечный водитель лишь едва заметно улыбался, пожимал широкими плечами и никогда не спорил. Наверное, и сейчас не стал бы. Но проверять всё равно не хотелось.

Да и Лидс, судя по всему, прислушался, притих. Сидит, да подглядывает на резво пробегающие мимо столбы, указатели и целые деревеньки. Всё казалось спокойным. Словно прижухшим перед неизбежностью неминуемого шторма. Лишь взбрыки Бэкхема скреблись где-то в подкорке. Взял, собрался, уехал. Ни слова, ни полслова… Оскорбился.

Барбер прекрасно понимал обоих товарищей. Понимал Бэкхема, последние два дня в ярости смеряющего квадратные метры деревенского домика и каждый час разражающегося истерикой, по поводу того, что друзья ничего не делают. Понимал Лидса, который настоял на том, чтобы младший товарищ остался за бортом лодки, что раз и навсегда увезёт по другую сторону границ извечного табу. Увезёт безвозвратно и, вполне возможно, очень скоро даст течь, да пойдёт на самое дно. Глубоко. Вплоть до холодного бетонного пола колонии особого режима. А, может, даже и на несколько футов под землю.

Понимал, а потому просто отпустил ситуацию. Пусть будет то, что хочет Бэкхем, но так, как желает Лидс. А чего жаждет сам? Наверное, того же самого. Ну, может, совсем чуть-чуть большего. Однако, Барбер уже успел уяснить всю внятность простой истины — желаемое никогда не приходит бесплатно. Или приходит, но потом безжалостно вырывает из под сердца неподъёмную моржу — расплату за праздные иллюзии. А потому, звонить жене не хотелось. Слышать очередное подтверждение того, что верование в кособокое и нескладное счастье было столь опрометчиво и наивно. Из ничего ничего и не вырастает. Особенно, если не взращивать. Упорно, кропотливо… А сам по себе из земли пробивается лишь вредный сор. Жаль, понимание сей житейской ботаники приходит, как правило, слишком поздно.

— Останови, — бесцветно бросил Лидс, едва заметно кивнув на небольшой сельский магазинчик. — Тебе что-нибудь взять?

— Денег нет, — развёл руками Барбер.

— Я не спрашивал про деньги.

— Сигарет тогда возьми.

Лидс вернулся через пару минут с бутылкой, весьма палёного вида, водки и двумя пачками сигарет. Одну швырнул Барберу на колени, вторую распечатал, закурил сам. Мелко, неумело…

— Будешь? — скрутив жестяную крышку, протянул спиртное водителю.

— Сдурел? Я же за рулём!

— А-а… — отмахнулся он. — Кому ты в этой глуши нужен. Чтобы гаишники были, должны дороги иметься. А тут, так, одни «направления».

— Ты ещё «направлений» не видел, — уверил Барбер и снова направил автомобиль вперёд.

Лидс угрюмо курил, время от времени прихлёбывая, морщась, передёргивая плечами. По машине полз едкий запах сивушности. Навязчиво щекотал ноздри, чуть похабно царапал горло. Смрад дешёвого спирта напрочь отбил желание выпить немного по приезду. Захотелось просто укрыться тёплым и колючим одеялом и уснуть. Без снов. Одному.

Одному, уже третью ночь подряд. Все неудобства ночёвки валетом с высоким и широким товарищем теперь казались забавными особенностями и ничем большим. Теперь их почти физически не хватало. Тело отказывалось покидать законную половину кровати и переваливаться через невидимую межу. Хотя, теперь было можно, но уже не хотелось. Всегда хочется того, чего нельзя. Или того, чего уже нет и никогда не будет. Сдвинуть на самый край храпящего мужчину… Обнять свою тихую и тёплую женщину… Прожить то же время, но по-другому. Да… Теперь Барбер знал точно — желания никогда не исполняются. По крайней мере, у таких, как он…

Когда ставший привычным низенький домик услышал тихий скрип тормозов, Лидс уже успел выпить почти две трети бутылки и прилично захмелеть. Таким же был и Бэкхем, встретивший почти в дверях. Движения были вялы и неуверенны, однако, в мутных глазах горел всё тот же неумолимый огонь неистребимой юной мстительности.

— Завтра я убью этих блядских тварей! — тихо и злобно заявил он, стоило едва переступить порог. Уточнять, о каких именно тварях шла речь, было не нужно. Всё и так казалось предельно ясным. — Убью, а потом мы уедем… — кивнул он на мрачнеющую в глубоких думах Олю.

Барбер едва успел открыть рот, но напирающий сзади товарищ заставил застрять в горле зародыш грядущих убеждений.

— Послезавтра, — рявкнул Лидс и, чуть подтолкнув плечом Бэкхема, прошёл в комнату. — Послезавтра…

Глава 17. «Вдоль ночных дорог»

Хотелось курить… А ещё идти. Просто шагать, и не важно куда и зачем. Просто беспрерывно скользить в окружающем пространстве, дабы хоть как-то расшевелить гнетущий сумрачный вакуум, вдавливающий в виски неизмеримость праздных мгновений. Ноги сами перетаптывались, приплясывали, снова и снова разминая в однородную кашицу обречённо падающие в зимнюю хлябь окурки. Когда губы нервно прихватили фильтр очередной сигареты, ощутимо пошатнуло, а после пары затяжек даже чуть затошнило.

— Завязывай дымить! — швырнул замечание Барбер, но Лидс лишь ухмыльнулся. Неправдоподобно, криво, вовсе невесело.

— Я уже взрослый мальчик, — с нарочитой хрипотцой отозвался он. — У взрослых мальчиков взрослые придури.

— Ага, — пробурчал Барбер. — Особенно у некурящих…

— Надо же когда-то начинать.

— Твоё дело. Только не скули потом, что блевать тянет!

— Идут! — прервал их краткое переругивание Бэкхем, кивая на ссутулившегося парня, скоро перебегающего через дорогу.

— Один… — констатировал Лидс, живо выглянув из колодца подворотни, что услужливо укрывала от капризного мокрого снега. — А где второй?

Парень просеменил под стенкой и юркнул в арку, едва не врезавшись широким лбом в подёрнутый недельной щетиной подбородок Лидса. Слегка отпрянул, растерялся, увидев в паре шагов ещё и Барбера с Бэкхемом.

— Где второй?! — минуя ненужное на его взгляд приветствие, гаркнул Лидс. — Давай, пой уже! — раздражённо подтолкнул в грудь явно растерявшегося скаута. — При них можно, — добавил, вспомнив, что строго-настрого наказал ВВП со Спайком отчаянно молчать в тряпочку.

— Спайк пасти остался… — наконец, разомкнул ВВП слипшиеся тонкой бледной полосой губы.

— На хрена?

— Тот, второй — тот, что хачик, не дома. Бухает в кабаке.

— А первый?

— Первый дома. По тому же адресу, что и в прошлый раз, в квартале отсюда.

— Ладно, — чуть пожевал губы Лидс, — диктуй одноразовый номер Спайка и газуй домой. Вы же на одноразовых? — с явной угрозой навис он над щуплым скаутом, от чего тот ещё больше ссутулился.

— Да, ясен хрен! — поспешил ВВП открестится от непростительной глупости. — Мы же не совсем идиоты…

— Не совсем… — неуверенно кивнул Лидс. — Хотя, кто вас знает. Диктуй, давай!

Зудящее нетерпение, парадоксально замешанное на густом бульоне из мандража и откровенного страха, гнало вперёд. Желание перейти на бег сдерживало лишь шипение из за спины…

— Нормально иди! — цедил Барбер сквозь зубы. — Нормально, мать твою!

Бэкхем, казалось, вовсе растворился в злом безмолвии. Скользил рядом. Почти в плечо в плечо. Сосредоточенный, тихий, злой, даже чуть страшноватый. В его утончённых, немного женских чертах, под ленивым светом продрогших фонарей, поблескивала какая-то неведомая ранее холодная злоба. Совсем не то, что было на уличных схлёстах или договорных забивонах. Ярость, да… Весёлый гнев и гневное веселье. Кровавый азарт и азартная кровь. Готовность узреть чужую силу и показать свою. Было всё, что и у всех, лишь тщательно сокрытое за плотной ширмой нордической упрямой безмятежности, лишь изредка колышущейся под ветрами адреналинового угара. Сейчас всё совсем по-другому. Лишь злоба, лишь холод, без всякого покрова.

Лидс хотел бы также. Очень хотел, до ломоты в зубах. И признавался в этом самому себе. Хотел вытравить из сердца пугливую неуверенность, из свинцовой головы роящиеся сомнения, из всё ещё рвущихся перейти на бег ног подступающую ленивую ватность. Наверное, потому и гнал себя вперёд, чтобы уже не маячил где-то вдалеке перекрёсток, с поворотом на обратный путь. Чтобы нельзя было вероломно свернуть с выбранной колеи. Невозможно прошмыгнуть мимо колосса нависающей неизбежности, перед шагом на новую ступень освобождения. Освобождения от впрессованных в кости догматов, нерушимых линий разграничения территории добра и зла. Всё сольётся. Всё станет единым. Не будет больше греха, ибо нет греха большего, нежели осознанное убийство. После всё станет мелочным. Всё станет проще…

Чистый подъезд встретил приветливым тёплым светом. Лифт оказался быстр и услужлив, украв лишь пару капель и так сочащейся сквозь пальцы решимости. Восьмой этаж, тяжёлая чёрная дверь без номера. Если скаут что-то перепутал — они просто извинятся и возможно… Но ВВП был точен. Впрочем, как всегда…

— Открывайте немедленно! Паразит такой! — сварливо прикрикивал на дверь Барбер, нещадно вдавливая кнопку звонка, то одним, то другим затянутым тканью печаток пальцем.

— Кто там? Охренели?! — сонно донеслось из-за толщи металла.

— Это вы там охренели! — скрипуче парировал Барбер. — Вы нас заливаете!

— Шурик, ты что ли? — под скрежет втягивающихся ригелей бурчал хозяин квартиры. — А что ты «выкаешь»?

Вместо ответа, в показавшийся узком проёме лоб прилетел холод воронёного металла. Рукоять пистолета оставила след от своего поцелуя почти идеальной кровавой полосой, разделяющей надбровные дуги на левую и правую. Хозяин коротко охнул и, сделав непрочный шаг назад, привалился к стене, медленно потёк вниз.

* * *

Непривычная утончённость дорогого телефона легко подпрыгивала в слишком широком для него кармане. Барбер нервозно поглаживал куртку, словно успокаивая томящийся в неволе гаджет, нежданно и грубо сменивший владельца. Хотя, конечно, просто потели ладони. Или это снежинки бесстыдно липли, да растекались, прячась с естественные ложбинки и грубые трещинки натруженных рук? Барберу хотелось верить, что во всем виноват проклятый снег.

Наверное, даже не хотелось. Наверное, верил. Ведь рядом безмолвно шагал Бэкхем. Тонкий и жилистый, уверенный и холодный, словно извечный железнодорожный гвоздь, что припечатывает к месту направляющие далеко идущего пути. Только вот, далеко ли? Это покажет только время, а пока… Пока следует поставить на поблёскивающие злобным и колючим светом рельсы свою скрипучую дрезину и, постукивая, катить вперёд, пока эти самые рельсы не кончатся.

— Лидс этого рыжего не замочит? — буднично небрежно изрёк Бэкхем, завидев Спайка, зябко помахивающего чуть скрюченной от холода рукой.

— Не знаю, — вполне себе честно признался Барбер. — Обещал же…

— Обещал, — еле заметно кивнул Бэкхем. — Лучше бы я остался. У меня такого резона весомого нет.

— Не лучше. Ты бы его точно грохнул, если бы он пасть раскрыл.

— Может и так. Гляди, бежит, — кивнул Бэкхем на Спайка, трусящего к ним озябшей собакой.

— Здарова! — распахнул скаут холодную ладонь, спешно пожал ещё не успевшие замёрзнуть руки. — Чего так долго? Договаривались же на…

— Договаривались-договаривались… — нервно мотнул головой Барбер в сторону окон дорогого бара, мягко льющих ласковый свет на промозглую ночную улицу. — Клиент на месте?

— Да, куда ему деться? — мелко и потешно перепрыгивал Спайк с одной ноги на другую.

— Хорошо. Иди домой да водки с перцем наверни! И, Спайк… — многозначительно и даже с оттенком неприкрытой угрозы заглянул лидер группировки в глаза скаута. — Если хоть кто-то узнает о сегодняшней акции — пеняй на себя.

— Да, ладно! — спешно затараторил молодой фэн. — Я же всё понимаю. Я же не трепло какое!

— Это очень кстати. Давай, газуй! — хлопнул его Барбер по плечу и, проводив продрогшего и неуклюже перескакивающего лужи и лужицы Спайка, сокрушенно покачал головой. — Блядь, ещё пневмонию подхватит…

— Звони… — прервал его отвлечённость Бэкхем, кивнув на карман, где всю дорогу бултыхался чужой сотовый.

Барбер задумчиво упёрся взглядом в грязную абстракцию снежной подтаявшей кашицы. Она, то расплывалась, словно впитывая в себя всё окружающее пространство, то снова абстрагировалась, горделиво возвращая себе изначальную резкость, стоило, лишь чуть сощурится и сосредоточится. Хотелось играть с ней снова и снова.

— Звони, — уже почти грубо повторил Бэкхем, подпростуженно шмыгнув носом и шумно сплюнув под ноги.

Пальцы неуклюже заползли в перчатку и достали гладь новенького телефона. Неспешно прокрутили обширную незнакомую телефонную книгу, нерешительно остановились на выпытанном имени.

— Экран какой большой… — невольно залюбовался Барбер. — Стоит, наверное…

— Да, давай уже! — почти срываясь на крик подгонял Бэкхем, загодя стиснув в кармане рукоять чужого табельного оружия.

Через пару минут сумрачную тишь рассекли три хлопка, а частое хлюпанье скорых ног небрежно подшило неровные края.

* * *

Взор предательски застилало влагой. Солёная постыдность смачивала ресницы будто нарочно, в тот момент, когда требовалась скупая сухость. За мокрым несоответствием шаблонному образу, Лидс вовсе не замечал, что на этот самый образ единственному соглядатаю совершенно наплевать. Он мычал и брыкался, в праздных попытках разорвать приковавшую к стулу цепкую крепость скотча.

Рот был накрепко заклеен. Руки связаны за спиной. Лодыжки грубо и даже до жестокого туго примотаны к ножкам. Между скотчем и всем, к чему он должен был липнуть, была «прокладка» из старых пакетов. Откуда Бэкхем, предложивший так заморочиться, дабы не оставить следов клея, набрался знаний по криминалистике — было известно лишь Богу и самому Бэкхему.

Газовый пистолет уже давно перестал буравить пленника своим циклопьим взглядом и уныло лежал в кармане.

— Что, сука? — сквозь стекающую по носу стыдливость, всхлипнул Лидс. — Пиздец тебе. Знаешь, если бы не ты и такие же, как ты — я бы никогда, слышишь, никогда бы не стал тем, кто есть! Знаешь, тот чурка из аптеки… Я до сих пор помню его лицо. Как оно вминается, хлюпает, брызжет… И, знаешь, мне его не жалко! И тебя, сука, не жалко! Мне себя жалко! Понимаешь?! Себя!

Лидс вскочил, хотел было наотмашь ударить… Хлёстко, больно, обидно… Но отчего-то лишь безвольно привалился к дорогому зеркальному шкафу, да медленно сполз на корточки.

— Но, я сильный, правда… — небрежно оставил на рукаве неприятно чавкающее в носу. — Я сильный… Я бы тебя и таких как ты — всех бы, вот эти самыми руками… — Лидс добела, через громкий, даже болезненный хруст, сжал извечно сбитые кулаки. — Но, ведь вы ничего не вернёте… Не вернёте брата. Мать не вернёте. Она ведь из-за вас, сучар… — он осёкся. Снова потекло из носу, снова замарал рукав. — Вы даже обменяться не можете. Один раз. Честно. Жизнь на жизнь. Всё это бессмысленно, я знаю. Знаю! Но это ничего не меняет. Сегодня ты, сука, подохнешь, как последняя мразь. Так, как того заслуживаешь! И я тебе секрет открою… Хочешь на ушко скажу?

Лидс медленно, осторожно щёлкая по паркету резиновыми каблучками-капельками совсем новых строительных перчаток, подполз к пленнику на четвёреньках. Медленно воспарил злобной змеёй, почти ласкового, но, что есть мочи крепко, прижал к груди расчерченное мутной прозрачностью скотча лицо.

— Я знаю, ты хочешь… — шептал он, не обращая внимание, на мычание поцелованного солнцем пленника. — Я вижу, у тебя крестик болтается… Так вот, секрет в том, что тебя даже отпевать, мразоту, не будут!

Он резко отстранился от пленника, жадно и ненасытно втягивающего распухшими ноздрями столь желанный воздух. Усмехнулся, откинул крышку небольшого ноутбука, неспешно пощёлкал клавишами.

— «Я больше не могу жить такой мразью», — процитировал Лидс чернеющую на белом фоне нового документа короткую строчку. — Тебе нравится? Пацаны скоро вернутся, но у тебя ещё есть пара-тройка минут, чтобы попробовать намычать мне что-нибудь получше…

* * *

Новорождённое утро не спешило открывать младенческие глаза, а потому бодрый автобус освещал путь своими, не проспавшимися и неумытыми. Самые дисциплинированные, в основном из мирной ультры, да «шарфистов», загрузились на месте официального сбора. Примерно половина — по большей части хулиганы, уплотняли салон, подскакивая по дороге. Шутка ли, добираться до «точки сборки» к пяти утра? Это была обычная практика. Уже ни раз возивший фаньё водитель всё понимал, а потому вовсе не удивился, когда его попросили ехать по центральным улицам и никуда не сворачивать — чтобы всем, кто обещал «подскочить» было проще ориентироваться. Чтобы всё было, как всегда.

Автобус лишь единожды остановился за городом. Дверь распахнулась, фыркнув в морозный воздух весёлым парком, и зябко ёжащаяся тоненькая фигурка вскочила на ступеньку. Колеса чуть промедлили и, еле заметно качнувшись вперёд-назад, продолжили в неблизкий путь.

— О! Что за королева?! — плотоядно гоготали грубые, но весёлые голоса.

— «Сир вру пле» к нам! — безбожно коверкали французскую речь пьяные и добрые.

— Это чья «белка»? — беззлобно негодовали считающие, что «женщинам на корабле не место».

— Моя! — громко отозвался Бэкхем и вяло помахал с галёрки.

Лидс тоже хотел что-то сказать, но промолчал, лишь поднял раскрытую ладонь, уныло пошевелил пальцами. Впрочем, о том, что хотелось что-то сказать — врал сам себе. Говорить ничего не хотелось. Вообще ничего. И никому. Просто молчать, смотреть в непроглядность зимнего утра и пытаться найти вкус в безвкусном и совсем-совсем пресном. Водка вливалась внутрь, словно вода. Даже не простая, а дистиллированная, напрочь мёртвая.

— Как ты? — тонкие остывшие на морозе пальчики легко коснулись подёрнутых привычной коркой костяшек, потом нежно и холодно обняли мизинец с безымянным.

Лидс даже на секунду по-детски обрадовался, что сестра сначала обратилась к нему, а уж потом коротко поцеловала Бэкхема. Но даже эта краткая радость не заставила язык повергнуться. Лишь плечи вздохнули вверх-вниз. А потом зачем-то ещё раз, вверх и снова устало опали.

Она села напротив, рядом с Бэкхемом. Будда придержал хорошие места. Почти в самом конце. Целый кубрик на четыре сидения, где даже столик можно поднимать. Хотя, впрочем, никто его никогда и не опускал. А ещё можно было тихонько покурить. Вообще-то, нельзя. Но водитель, если пассажиры сильно не наглели, как правило, не замечал мелких шалостей. Ну, курят и курят на галёрке, как школьники за гаражами. Что с них взять, с блаженных…

Оля будто знала об этом, а, может, и впрямь знала, например, от Бэкхема. Зажала в тоненьких пальцах тоненькую сигарету, прикурила. Потом вторую и, не спрашивая, протянула брату. По-хозяйски стянула ботинки, поджала под себя ноги, сиротливо свернувшись калачиком, откинулась Бэкхему на плечо. Лидс улыбнулся, затянулся. Снова затянулся, уже без улыбки… Слишком большая роскошь вот так вот улыбаться. Повода, вроде бы, никакого и нет. Да и быть не может. А, вероятно, и не будет больше никогда…

— Ты где сойдёшь? — не смотря в глаза, тихонько спросила Оля, выпустив маленькую серую струйку, быстро поползшую воздушной змейкой над головами, куда-то в верхний угол.

— Я до конца, — на силу разомкнул Лидс сухие губы. — В Москве останусь. Схожу на мячик и…

— Потом за «мясо» гонять будешь, — печально улыбнулся Барбер. — Или за «паровозов».

— А ты? — легонько подтолкнул его Лидс под рёбра. — Ты где-то под Липецком хотел отскочить? Кто там в Липецке? «Металлург»?

— Он самый… — усмехнулся Барбер. — Свезло.

— А кто у тебя там?

— Тётка. Давно хотел съездить, да всё не было времени. Откуда ему взяться?

— Ну, теперь наверстаешь… А вы? — небрежно пнул Лидс Бэкхема в расхлябанно расшнурованный спортивный ботинок. — Парочка, блин… Определились уже?

— Давно, — ответила Оля за парня. — Мы у Донского сойдём.

— Это где?

— Тульская область, — сухо пояснил Бэкхем. — Тоже тётка. На… — протянул он Барберу туго запакованный тёмным целлофаном прямоугольный свёрток.

— Это что? — слегка удивлённо вопросил тот.

— Мелочь… На «такси и мороженое». Потом, когда сойдёшь, открой, — чуть улыбнулся Бэкхем. — И ты тоже возьми, — небрежно, но беззлобно кинул на колени Лидсу такой же свёрток.

— Тульская — это недалеко. Приезжайте, что ли… Спасибо, кстати — помахивая довольно толстым, в два пальца брикетом, пролепетал Лидс. Пролепетал с каким-то, моментально ставшим нестерпимо горьким, осознанием того, что прямо сейчас, прямо в эту самую секунду безвозвратно распадается на куски единое и неделимое. То, что не может существовать врознь. То, что просто умрёт друг без друга.

Автобус ощутимо тряхнуло и раскалённый уголёк, попрощавшись с сигаретой, весело прыгнул прямо в полупустой стакан. Недовольно шикнул, прежде чем угаснуть, почернеть от негодования и пойти ко дну. Лидс чиркнул заботливо протянутой Барбером зажигалкой, глубоко затянулся, выпил полстакана залпом, вместе с угольком-утопленником. Только сейчас, на выдохе, почувствовал, что в воде, по какой-то шутовской нелепости разлитой в водочные бутылки, есть что-то кроме самой воды. Поперхнулся, занюхал замаранным рукавом, снова затянулся. Ещё налил, выпил, занюхал, закурил. Снова, потом ещё…

— А что это вы так скромно? — как-то боязливо показалась над спинками сидений голова Спайка. Эта осторожность и явственные деликатные нотки в голосе, совершенно безобразно сочетались с внушительными габаритами молодого скаута. Лидс даже улыбнулся. — У меня вискарь есть! Будете?

— Ну, отчего же не будем? Будем! — устало, но вполне дружелюбно согласился Барбер и чуть подвинулся.

Спайк же почти истерично замахал руками, всем видом показывая, что может и в проходе постоять. Весело выудил из безразмерного кармана бутылку «Джемесона», начислил всем, даже Оле, не обратив внимания на не совсем довольный взгляд Лидса. Возможно, усталость и тоскливость стёрли весь посыл на лице топ-боя славной, хоть и небольшой фирмы. Вряд ли это было неуважение со стороны Спайка. Скорее, простительная молодёжная непроницательность.

— Ну, за мой первый выезд! — задорно предложил Спайк.

— Как первый? — удивился Бэкхем. — Ты же уже гонял!

— Так, первый, как за основу… Егор, Миш… — слегка растерялся скаут.

— Верно-верно… — отмахнулся Барбер. — Теперь Спайк с основой будет. Вырос из молодёжки. Гляди, какой лоб… — размашисто хлопнул по плечу скаута, да так, что тот ощутимо пошатнулся.

— Ага… — скептически хмыкнул Бэкхем. — Хотя, сейчас-то уже всё равно… — протянул он и тут же снова получил пинок в ботинок.

Отчего-то Лидсу совсем не хотелось, чтобы кто-то о чём-то знал. А потому, категорически настоял на том, чтобы просто испариться. Сказать лишь: «Надеюсь, ещё увидимся, братья…» На всякий случай, чтобы не волновались попусту. И расплавится в жерле чужих городов и городишек…

Спайк, с озорной задорностью, наливал. Потом выискал у кого-то внушительный кусок сыра и немного хлеба. Стало совсем вкусно и даже цивилизованно. Пол автобуса досыпало, другая половина распивала. Извечный дружок Спайка — ВВП, для которого это тоже был первый выезд за основу, дрых, без задних ног. Ибо, сразу после того, как свалил с «задания», нажрался вусмерть и чудом продрал глаза, когда нужно было уже со всех ног бежать на сбор.

Об этом Спайк вещал с упоением и юморком. Про себя же рассказал, что последовал совету — купил перцовки, навернул, без фанатизма, полбутылки и, для верности, попарил ноги с горчицей. А потому, чувствовал себя вовсе не болезно, был весел и бодр. И вообще, казался очень приятным парнем. Отчего его всерьёз не воспринимали раньше — Лидс решительно не понимал. Хотя, догадывался и сам себе усмехался.

Вероятно, они с Барбером так закольцевались на самих себе, да Шарике с Бэкхемом, как на условно более молодом поколении, что просто слепо и глупо отсекли всё вокруг. Словно осенило, влетело стальным скальпелем в сердце, распороло и зашило тугими нитками чёткое понимание: «Анархо» было больше, чем просто четверо и те, что существовали около. Около — и есть «Анархо». Самое настоящее. Оно жило с ними, будет жить и без них.

Едва слышное радио прошептало нежностью популярной мелодии и грубоватый, и даже в чём-то дерзко-надрывный голос завопил: «Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой…» Кто-то из «буддистов» или Златановских. Через какие-то секунды ему начал вторить уже знакомый голос, откуда-то из середины автобуса. Показалась поющая голова. «Анархо»! Пашка Эмо! Так его прозвали за дурацкую чёлку, которую он, впрочем, быстро состриг, но избавиться от не самого приятного прозвища это совсем не помогло. Прилипло, хрен отдерёшь!

С третьей строчки зазвучал ещё один знакомый голос. Его ни с каким другим не спутаешь. Противный, рычаще-булькающий, да, к тому же, чуть посвистывающий — страх и, возможно, смерть логопеда. Илья Мотоцикл — «Анархо». Илюха и так был богатой солянкой всевозможных дефектов речи. А когда отправился в незапланированный полёт с мотоцикла — приобрёл новые, взамен нескольких передних зубов.

На припев проснулся и ВВП. А ещё Саня Шуруповёрт, умудрившийся продырявить себе руку невинным инструментом. И Лёха Капуста, который впервые загремел в ментовку за кражу кочана обычной белой капусты, на котором вознамеривался нарисовать рот и глаза и расстрелять из пневматики. А ещё близнецы Виталик и Валера, которых Шарик при первом знакомстве охарактеризовал как: «Биба и Боба — два долбоёба». Так и осталось. Валера — Биба. Виталя — Боба. Все они — «Анархо».

Автобус, полный сильных, дерзких, молодых и не очень, опытных и едва оперившихся, пробивающих золотой сезон или первый выезд, громогласно пел, мерно скользя «вдоль ночных дорог». Наверное, как раз там, где шла героиня девчачьей песни, полюбившаяся таким разным, но таким одинаковым мужчинам.

Взвыв последние ноты, автобус громко зааплодировал сам себе и, в ещё более благодушном настроении, продолжил наливать, выпивать, перешёптываться и покрикивать, шутить и беседовать на абсолютно «сложных щах». Лидс упал в кресло с широкой улыбкой на растрескавшихся губах и уже с благостностью уставился в окно. В сонном застекольном сумраке плывущих мимо полей вставали столь свежие, ещё не высушившие терпкую яркость акрила, картины. Но, от чего-то, совсем не страшившие, хоть и страшные.

Вот перед Барбером и Бэкхемом бесшумно открывается дверь в чужую квартиру. Вот осторожные пальцы укладывают табельный пистолет обратно в тумбу. Вот друзья недвузначно кивают, мол: «Пора». Вот исходящий мелкой дрожью пленник, не верящий счастью освобождения от пут неподкупного скотча, что-то клятвенно бубнит. Вот рука — рука Лидса, выталкивает мужчину в хищно распахнутую темноту. Вот белое, пробитое рыжей крупой лицо утопает в ней. А Лидс стоит и с детским кровожадным любопытством, почти перевалившись через балконные перила, наблюдает, как тело стремится вниз. Всё ниже, ниже, ниже…

Отчего-то вообразилось, как это видел рыжий. Лицо Лидса всё мельче, неразличимей. Сначала в плохо уловимых чертах, потом вовсе сливается в овальной минималистичности. А потом темнота. Везде и повсюду. Вечная и неизмеримая во всех направлениях. Словно сама вселенная, ещё до появления птиц и гадов, животных и рыб, травы и воды, тверди земной и неба… Первобытная. Чистая в своей идеальной непорочности. Ещё до тех самых: «Да будет свет…»

Без света нет греха. Ведь если света нет — и быть ничего не может, ибо, сначала появился свет. Но, он ещё не появился. Или уже… А, значит, первородное ничто поглотит праведников и грешников, мучеников и мучителей, слабого и сильного, правого и виноватого. Всех одинаково. Уровняет в своей невообразимой и неведанной идеальности. Приравняет к ней. А всё, что ещё не стало её частью, это лишь то, что доживает свой век под мимолётностью света. И отчего-то, в этот самый миг, когда в ушах ещё стоял многоголосый вой последних нот попсовой, но такой стадионной песни, нестерпимо хотелось, чтобы век «Анархо» был неприлично и даже бесстыдно долгим. И не просто был, а ослепительно и глумливо сиял в этой, кажущейся вечной, мимолётности.

Глоссарий

A.C.A.B. (Акаб) — расшифровывается, как «All Cops Are Bastards» (Все копы — ублюдки). Аббревиатура «A.C.A.B.» часто использовалась как тюремная татуировка в Великобритании, откуда и перекочевала международную околофутбольную культуру.

Акция — операция, проводимая группировкой фанатов.

Аниськин — сотрудник правоохранительных органов, специализирующийся на околофутболе.

Банда — фанатская группировка.

Банка — гол.

Баннер — транспарант, размещаемый болельщиками на трибунах.

Бас — (от англ. Bus) автобус.

Белки (Кириешки) — девушки, близкие к фанатскому движению.

Бомжевать — ночевать во время выезда на улице или вокзале.

Бомжи (оскорб.) — фанаты «Зенита», «Металлурга».

Брызгалка — водомёт для разгона толпы.

Выезд — поездка фанатов в другой город, регион или страну на матч своей команды. «Пробить выезд» — означает съездить на выездной матч.

Вычислить — обнаружить фанатов другого клуба.

Вязалово — массовый арест.

Гаштет — предприятие общепита.

Говно/Дерьмо — холодное или иное оружие, применяемое в драках.

Дать по тапкам — убежать.

Договорняк — договорной матч.

Дубьё — резиновая дубинка.

Дударас — «кузьмич» с дудкой.

Забивон — рукопашная схватка между участниками фанатских фирм, с предварительной договоренностью о месте и времени проведения, количестве участников, их физподготовке и т. д.

Загон — фанаты, оцепленные по периметру правоохранительными органами.

Золотой сезон — посещение всех, как домашних, так и гостевых матчей в течении футбольного сезона.

Кэжуал — фанат, одетый согласно casual-моде, без внешних атрибутов болельщика.

Карлик/Карлан — молодой неопытный фанат.

Колхоз — скопление «кузьмичей».

Кони — фанаты ЦСКА и других армейских клубов.

Космонавт — ОМОНовец, облачённый в спецаммуницию.

Кузбас — автобус, выделенный футбольным клубом для выезда болельщиков на гостевой матч.

Кузьмич — как правило, возрастной футбольный болельщик, не участвующий в акциях.

Ласточка — вид пытки, когда задержанному или заключённому связывают за спиной руки и ноги, увязывают вместе, и подвешивают за общий узел к потолку.

Мент/Мусор (оскорб.) — сотрудник правоохранительных органов или фанат «Динамо».

Менoтавр — конные отряды правоохранительных органов.

Моб (англ. mob — толпа) — группировка фанатов.

Мясо/Мясные (оскорб.) — фанаты и игроки «Спартака».

Мячик — футбольный матч.

Накернить — ударить.

Накрытие — внезапная атака недружественной фанатской группировки.

Нулевой тайм — распитие болельщиками алкоголя до матча.

Обезьянник — камера в отделении милиции/полиции.

Оппоненты — фанаты вражеской группировки.

Основа — боевой костяк или основные группировки какого-либо фанатского движения.

Паб (англ. pub) — бар.

Паровозы — фанаты футбольного клуба «Локомотив».

Пердь — удалённый населенный пункт.

Правый — фанат, придерживающийся националистических взглядов.

Приземлить — посадить в тюрьму.

Проводы — нападение на фанатскую группировку во время отправления на выезд.

Роза — шарф с атрибутикой клуба.

Розочка/Розетка — отбитое горлышко бутылки, используемое в качестве колюще-режущего оружия.

Сачок — ворота.

Свиньи (оскорб.) — фанаты «Ростсельмаша»/«Ростова».

Серый — сотрудник правоохранительных органов.

Скаут — разведчик.

Слив — проигрыш команды по предварительному сговору.

Сложные щи — серьёзный вид.

Собака — электричка.

Стрела — встреча фанатов враждующих группировок.

Схлёст — спонтанная или же договорная рукопашная схватка между участниками фанатских группировок.

Терраса — трибуна.

Топ-бой — лидер фанатской группировки.

Ультрас — организованные группы фанатов, ориентированные на поддержку своей футбольной команды. Рукопашные схватки не являются основным приоритетом для большей части этого движения.

Урел — человек, не разбирающийся в принципах фанатского движения.

Файер (англ. fire — огонь) — факел, дымовая шашка.

Фан/Фэн — фанат.

Фирма (англ. firm — фирма, группа) — группировка фанатов.

Хулиганы/Хулс/Хардкоры (англ. hardcore) — боевые группы фанатов, которые непосредственно участвуют в рукопашных схватках.

Цербер — сотрудник правоохранительных органов.

Шарфист — неагрессивный болельщик, использующий клубную атрибутику.

Шиза/Шизить — активная поддержка команды на трибуне или беспредел.

Шмон — обыск.

Content

Жорж Старков
Анархо

Предисловие

Глава 1. Выезд

Глава 2. А что, если…

Глава 3. Молодёжка

Глава 4. Марк. Баннер. Похороны

Глава 5. Любовь и её подвиды

Глава 6. Это всё?

Глава 7. Особенности национальной несвободы

Глава 8. Просто жить

Глава 9. Рубикон

Глава 10. «Fair play»?

Глава 11. Разные раны

Глава 12. A.C.A.B

Глава 13. Договор

Глава 14. Нора

Глава 15. Зелёное

Глава 16. Третий день

Глава 17. «Вдоль ночных дорог»

Глоссарий